Диана Гэблдон
«Иди скажи пчёлам, что меня нет»
(«GO TELL THE BEES THAT I AM GONE»)
Посвящается Дагу,
Моей путеводной звезде
Перевод: Юлия Коровина, Елена Карпухина, Елена Буртан, Наталья Ромодина, Юлия
Селина, Ксения Спиридонова, Елена Криворотова, Екатерина Пискарёва, Анастасия Сикунда,
Наталья Шлензина.
Редакторы и корректоры: Юлия Коровина, Елена Карпухина, Елена Буртан, Наталья
Ромодина.
Художник-иллюстратор: Евгения Лебедева.

ПРОЛОГ
Ты знаешь: грядёт нечто. Произойдёт нечто предопределённое, ужасное и
катастрофическое. Ты предвидишь, что будет, и гонишь мрачные образы прочь. Но они
медленно, неумолимо возвращаются, вновь и вновь будоражат твой разум.
Ты пытаешься подготовиться. Или думаешь, что готовишься, хотя в душе знаешь правду:
ничто не поможет тебе уклониться, приспособиться или смягчить удар. Надвигается
неизбежное, и ты перед ним беззащитен.
Ты обо всём этом знаешь.
Но почему-то всегда надеешься, что это случится не сегодня.
Часть первая
Пчелиный рой в львином трупе
[Библия, Книга Судей 14:8 – прим. перев.]
ГЛАВА 1
МАККЕНЗИ – ЗДЕСЬ
Колония Северная Каролина, Фрейзерс-Ридж,
17 июня 1779 года
НЕСМОТРЯ НА КАМЕНЬ под правой ягодицей, двигаться не хотелось. У меня под
пальцами мягко и упорно стучало сердечко: крохотные толчки, несущие жизнь. А между ними
– паузы, – целая вечность. Моя связь с бескрайним ночным небом и поднимающимся пламенем.
– Подвинь задницу, Сассенах, – сказали мне на ухо. – Нос чешется, а ты уселась мне на
руку.
Джейми дёрнул подо мной пальцами, и я пересела лицом к нему, прижимая к себе
трёхлетнюю Мэнди, разомлевшую во сне.
Он улыбнулся мне поверх взъерошенной головы Джема и почесал нос. Похоже, уже
перевалило за полночь, но пламя горело ярко, отблески огня мягко светились в глазах Джейми,
вспыхивали искрами в его щетине, в рыжих волосах внука и в тёмных складках поношенного
пледа, укутавшего их обоих.
По другую сторону костра тихо рассмеялась Брианна – так посреди ночи смеются взрослые
рядом со спящими детьми.

Полуприкрыв глаза, она опустила голову на плечо Роджеру. Совершенно измученная, с
грязными спутанными волосами. Её лицо в бликах пламени выглядело осунувшимся... но
счастливым.
– Что тебя так рассмешило, a nighean [дочка (гэльск.) – прим. пер.]? – перекладывая внука
поудобнее, поинтересовался Джейми.
Джем изо всех сил боролся со сном, но, похоже, проигрывал схватку. Он зевнул во весь рот
и тряхнул головой, моргая, как удивлённая сова.
– Что смешного? – вслед за дедом повторил мальчик; последнее слово замерло у него на
губах, а взгляд осоловел.
Его мать мило, по девичьи захихикала, и я почувствовала, что Джейми улыбается.
– Я просто спросила у папы, помнит ли он то Собрание, много лет назад. Тогда выкликали
все кланы, и их представители выходили к большому костру; я дала папе горящую ветку,
велела ему выйти вперёд и сказать, что Маккензи здесь!
– А-а. – Джем моргнул раз, потом другой, посмотрел на полыхающий огонь и слегка
нахмурил маленькие рыжие брови. – А теперь мы где?
– Дома, – твёрдо сказал Роджер.
Встретившись глазами со мной, он перевёл взгляд на Джейми.
– Насовсем.
Наконец-то мы с Джейми облегчённо вздохнули – впервые с того момента, когда днём на
поляне неожиданно появились четыре фигуры, и мы полетели вниз по склону им навстречу.
Помню взрыв радости: от волнения мы ничего не могли сказать, а только обнимались. Радость
умножилась, когда на шум из дома вышла Эми Хиггинс, а за ней – Бобби с Орри и маленьким
Робом и Эйдан, который завопил при виде Джема и с налёту сбил его с ног.
Джо Бёрдсли был в лесу неподалёку. Заслышав шум, он пришёл посмотреть, в чём дело...
Казалось, не прошло и нескольких минут, как поляну заполонили люди. Ещё и солнце не зашло,
а шесть семей уже узнали о новостях. Остальные, без сомнения, услышат о них завтра.
Как принято в Хайленде, горцы мгновенно проявили чудеса гостеприимства: девушки и
женщины побежали к себе в хижины и принесли всё, что пекли или варили на ужин; мужчины
собрали дрова и, по распоряжению Джейми, стащили их на вершину холма, где виднелся
фундамент Нового Дома. Вместе с друзьями мы на широкую ногу отпраздновали возвращение
членов нашей семьи домой.
Путешественников засыпали сотнями вопросов: где были? как добрались? что видели?
Никто не спросил, счастливы ли Маккензи вернуться, – в этом не сомневался ни один человек.
Ни Джейми, ни я вопросов не задавали. Впереди у нас много времени – ещё успеем. А
теперь, в кругу семьи, Роджер ответил на единственный действительно важный вопрос.
Но почему он так сказал... Я почувствовала, как у меня на затылке зашевелились волосы.
– «Довольно для каждого дня своей заботы» [Евангелие от Матфея 6:34 – прим. пер.], –
пробормотала я в чёрные кудряшки Мэнди и поцеловала её крохотное ушко – ничего не
слышащее во сне ушко.
И снова, в который уже раз, я забралась пальцами под её грязную после путешествия, но
очень хорошо сшитую одежду и нащупала между рёбрами тонюсенький шрам. След от
скальпеля хирурга, два года назад спасшего жизнь малышки там, куда мне никогда не попасть.
Её храброе сердечко мирно стучало у меня под рукой, и я сморгнула слёзы. Не в первый раз
за сегодня, и уж точно не в последний.
– Я же был прав? – Я поняла, что Джейми задал мне вопрос, причём дважды.
– Прав в чём?
– В том, что нам надо больше места, – терпеливо повторил он и, повернувшись, указал на
невидимый прямоугольник каменного фундамента – единственную на сегодняшний день
осязаемую примету Нового Дома.
На поляне внизу, где когда-то стоял прежний Большой Дом, из-под травы ещё
проглядывало едва заметное пятно. Возможно, к тому времени, когда Новый Дом будет
достроен, от Большого останутся лишь воспоминания.

Брианна зевнула – широко, словно лев, откинула спутанную гриву волос за спину и сонно
моргнула, глядя во тьму ночи.
– Наверное, этой зимой нам придётся спать в погребе, – сказала она и рассмеялась.
– Ах ты, Фома неверующий! – Джейми нисколько не обиделся. – Лес уже свалили,
распилили и ошкурили. Мы возведём стены, настелем полы и прорубим окна задолго до снега.
Только стёкла, скорее всего, вставить не успеем, – честно добавил он. – Но это может и до
весны подождать.
– Мм… – Брианна опять моргнула и потрясла головой, а потом приподнялась, чтобы
оглядеться. – А камень под очаг у тебя есть?
– Есть. Прекрасный кусочек змеевика. Такой зелёный камень, знаешь?
– Конечно, знаю. А кусок железа, чтобы положить под камень?
Джейми удивился.
– Пока нет. Но к тому времени, как мы будем благословлять очаг, я что-нибудь найду.
– В таком случае...
Она уселась прямо и достала из складок плаща большую холщовую сумку, на вид тяжёлую
и плотно набитую. Порывшись в ней, Брианна вытащила какой-то предмет, блеснувший
чёрным в пламени костра.
– Па, возьми вот это, – она протянула предмет Джейми.
Тот бросил на него взгляд, улыбнулся и передал мне.
– Да, подойдёт, – сказал он. – Ты принесла это для очага?
«Это» оказалось металлическим зубилом, шести дюймов длиной, гладким, чёрным,
тяжёлым, с надписью «Craftsman» [торговая марка – прим. перев.] посредине.
– Ну да... Для очага, – улыбаясь отцу, ответила Бри.
Она положила руку на ногу Роджера.
– Сначала я думала, что мы сами когда-нибудь сможем построить себе дом. Но...
Она повернулась и посмотрела на холодный чистый небосклон, где над лежащим в темноте
Риджем сияла Большая Медведица.
– До зимы мы можем не успеть. А поскольку мы теперь свалились на вашу голову...
Она посмотрела из-под ресниц на отца, но тот лишь фыркнул в ответ.
– Не говори ерунды, дочка. Наш дом – ваш дом. И ты это прекрасно знаешь. – Он поднял
бровь. – И чем больше рук на стройке, тем лучше. Хочешь посмотреть, каким будет дом?
Не дожидаясь ответа, Джейми раскутал Джема из пледа, опустил мальчика на землю рядом
со мной и встал. Затем вытащил из костра горящую ветку и кивнул в сторону невидимого
отсюда прямоугольного фундамента.
Бри клонило в сон, но желание посмотреть победило. Улыбнувшись мне, она добродушно
покачала головой, накинула плащ на плечи и встала.
– Идёшь с нами? – обернулась она к Роджеру.
Тот улыбнулся и махнул рукой.
– Сейчас я слишком устал, дорогая. Посмотрю утром.
Легонько коснувшись плеча мужа, Бри пошла вслед за отцом, который нёс факел.
Споткнувшись о камень в траве, она что-то пробормотала. Краем своего плаща я укрыла Джема
– внук даже не пошевелился.
Мы с Роджером молчали, вслушиваясь в удаляющиеся голоса Джейми и Брианны.
Окружённые звуками костра и ночи, мы какое-то время так и сидели, углубившись в свои
мысли.
«Почему они рискнули пройти сквозь камни?.. Отчего выбрали опасности этого времени и
этого места?.. Что произошло там, в их времени?..»
Роджер поймал мой взгляд и, поняв, о чём я думаю, вздохнул.
– Да, было паршиво – хуже не придумаешь... – тихо сказал он. – Но всё равно... Мы могли
бы вернуться в своё время, чтобы со всем разобраться. Я хотел вернуться. Но мы боялись, что
там не будет такого человека, на которого Мэнди смогла бы настроиться.

– Мэнди? – Я посмотрела на крепкое обмякшее во сне тельце. – Что значит «настроиться»?
И что значит – «вернуться»? Нет, прости… погоди... – Я подняла руку. – Ничего мне сейчас не
объясняй. Ты вымотался, а у нас впереди полно времени. – Я прокашлялась. – Главное – вы
здесь.
И, несмотря на усталость, Роджер по-настоящему искренне улыбнулся, как будто и не было
изнурительных миль, и пропасти лет, и всего ужасного, что осталось позади.
– Да, – произнёс он. – Это главное.
Мы снова замолчали, и Роджер вдруг клюнул носом. Я подумала, что он засыпает, и уже
собралась подняться на ноги, чтобы всех уложить, но он опять поднял голову.
– Вот что ещё...
– Да?
– Не встречался ли вам человек... по имени Уильям Баккли Маккензи? Или Бак Маккензи?
– Имя знако-омое, – протянула я. – Кто это?
Роджер потёр лицо, а потом медленно опустил руку на горло, на белый шрам, оставленный
верёвкой.
– Ну... Во-первых, это тот, из-за кого меня повесили. А во-вторых, – он мой дед в пятом
колене. Однако, когда он подвёл меня под виселицу, ни он, ни я не знали о нашем родстве, –
почти извиняющимся тоном добавил Роджер.
– Иисус твою... Прошу прощения. Ты всё ещё священник?
Роджер улыбнулся, несмотря на усталость, которая прорезала на его лице глубокие
морщины.
– От себя не уйдёшь, – ответил он. – Но если бы ты сказала: «Иисус твою Рузвельт
Христос», – я бы не возражал. Вполне соответствует ситуации.
И в нескольких словах он рассказал мне, как Бак Маккензи очутился в Шотландии в 1980
году и тут же отправился вместе с Роджером в прошлое на поиски Джема.
– История на этом не кончается, – заверил он меня. – Но пока мы точно знаем одно: Бак
остался в Шотландии. В 1739 году... С... э-э... со своей матерью.
– С Гейлис?! – невольно воскликнула я.
Мэнди заворочалась и тихонько захныкала. Я торопливо погладила её по спинке и уложила
поудобнее.
– Ты с ней встречался?
– Да. Ну-у... Женщина она интересная.
На земле рядом с Роджером стояла недопитая кружка с пивом. От неё шёл запах дрожжей и
горького хмеля. Роджер взял её и, казалось, задумался: то ли выпить, то ли вылить пиво себе на
голову. Но в конце концов отхлебнул и поставил обратно.
– Я... мы... хотели, чтобы он пошёл с нами. Конечно, это было рискованно, но нам удалось
найти достаточно драгоценных камней, и мне казалось, что у нас всё получится… У всех. И...
Его жена здесь. – Роджер слабо махнул куда-то в сторону дальнего леса. – То есть в Америке.
Сейчас.
– Я… что-то такое припоминаю из твоей родословной. Правда, жизненный опыт отучил
меня всецело доверять написанному на бумаге.
Роджер кивнул, глотнул ещё пива и с трудом откашлялся. От усталости он говорил
хриплым, надтреснутым голосом.
– Судя по всему, ты его простил за... – Я легко коснулась собственного горла.
Я видела след от верёвки и небольшой шрам, оставшийся после экстренной трахеотомии,
которую сама сделала с помощью перочинного ножа и янтарного мундштука от трубки.
– Я его полюбил, – просто сказал Роджер.
Сквозь пелену усталости и чёрную щетину проступила слабая улыбка.
– Часто ли выпадает возможность полюбить того, кто передал тебе свою кровь, кто дал тебе
шанс появиться на свет, – даже не зная, кем ты будешь, да и родишься ли ты вообще?
– Что ж, такая возможность появляется, когда у тебя рождаются дети. – Я ласково
положила руку на голову Джема, тёплую, с мягкими, хоть и грязными волосами.

Джем с Мэнди пахли как щенята, – сладким, густым животным запахом, но таким
невинным.
– Да, – тихо согласился Роджер. – Так и есть.
Зашуршала трава, позади нас раздались голоса: возвращались наши инженеры. Они
увлечённо обсуждали обустройство водопровода и туалета в доме.
– Ну, может, и так, – с сомнением заметил Джейми. – Но не знаю, получится ли достать всё
необходимое до холодов. Правда, я уже начал рыть яму для новой уборной. Так мы
продержимся какое-то время. А уж весной...
Что ответила Брианна, я не слышала. Потом они вошли в круг света, отбрасываемого
костром, – такие похожие друг на друга; отблески пламени мерцали на длинноносых лицах и
рыжих волосах. Зашевелившись, Роджер подобрал под себя ноги, чтобы встать, а я осторожно
поднялась с Мэнди, обмякшей, как её тряпичная Эсмеральда.
– Дом чудесный, мама.
Бри крепко прижалась сильным упругим телом, обнимая меня вместе с Мэнди. Через миг
дочь наклонилась и поцеловала меня в лоб.
– Я люблю тебя, – мягко и хрипло произнесла она.
– Я тоже люблю тебя, милая. – В горле стоял комок.
Я коснулась лица дочери – утомлённого, но сияющего.
Брианна разомкнула объятия и, взяв у меня Мэнди, с привычной лёгкостью пристроила её у
себя на плече.
– Пойдём-ка, приятель, – она легонько толкнула Джема кончиком башмака. – Пора спать.
Мальчик что-то сонно пробормотал, приподнял голову, потом снова уронил её и крепко
заснул.
– Dinna fash [не беспокойся (гэльск.). – прим. перев.], – Роджер махнул Джейми, – я его
возьму.
Наклонившись, Роджер взял Джема на руки и со стоном поднялся.
– Вы тоже уйдёте спать? – спросил он. – Я уложу Джема и могу вернуться последить за
костром.
Джейми покачал головой и обнял меня одной рукой.
– Нет, не беспокойся. Мы тут ещё немножко посидим, пока огонь не догорит.
Маккензи, под аккомпанемент звякающей сумки Брианны, неуклюже, словно коровы, стали
медленно спускаться с холма. В темноте светился крохотный огонёк в домике Хиггинсов, где
им предстояло провести ночь. Наверное, Эми зажгла лампу и откинула шкуру, закрывавшую
окно.
Джейми так не выпустил зубило из рук. Он смотрел вслед уходящей дочери, потом поднял
и поцеловал инструмент, как когда-то целовал передо мной рукоять кинжала. Я поняла, что и
дочери он принёс торжественную клятву.
Джейми положил зубило в спорран и обнял меня сзади, прижавшись к моей спине. Он
опустил подбородок мне на макушку, и мы вместе наблюдали за уходящими, пока те не
скрылись из виду.
– О чём задумалась, Сассенах? – тихо спросил Джейми. – Я видел твои глаза: что-то они
затуманились.
Я прижалась к нему, ощущая его тепло и чувствуя себя защищённой.
– О детях, – призналась я неохотно. – Они... Конечно, замечательно, что они здесь. Мы
были уверены, что больше никогда их не увидим, и вдруг...
Я сглотнула. Меня охватила головокружительная радость: я могу снова неожиданно
ощутить себя частью того целого, что называется семьёй.
– Мы сможем увидеть, как растут Джем и Мэнди... Бри и Роджер снова будут рядом.
– Да, – по голосу было слышно, что он улыбается. – Но?
Потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и облечь их в слова.
– Роджер сказал: случилось что-то плохое. В их времени. Ты же понимаешь: должно было
произойти нечто действительно чудовищное, чтобы они сюда вернулись.

– Да, – посерьёзнел Джейми. – Брианна говорила о том же самом. Но знаешь, a nighean
[девочка (гэльск.) – прим. перев.], они ведь уже и раньше жили в нынешнем времени. То есть
они точно знают, каково это и что их ждёт.
Он имел в виду грядущую войну. Я стиснула руки Джейми, который обнимал меня за
талию.
– Не думаю, что они всё осознаю́т до конца, – тихо ответила я, глядя вниз, на широкую
долину, где исчезли в темноте наши дети. – Это невозможно понять, если не побывал там.
На войне.
– Да, – согласился Джейми.
Мы так и стояли обнявшись, его рука лежала у меня на боку, в том месте, где остался шрам
от мушкетной пули, ранившей меня при Монмуте.
– Да, – повторил он после долгого молчания. – Я знаю, о чём ты, Сассенах. Я думал, у меня
сердце разорвётся, когда увидел Брианну и понял, что это и в самом деле она, с детьми... Но
хотя я и обрадовался... Ты же знаешь, я скучал по ним отчаянно. Однако утешался мыслью, что
они в безопасности. А теперь...
Он замолчал, и я почувствовала, как спокойно и ровно бьётся его сердце. Джейми глубоко
вздохнул. Огонь неожиданно вспыхнул: в полене взорвался смоляной сгусток, и полетели
искры, исчезнувшие в ночи. Разгоравшаяся война коротко напомнила о себе.
– Я посмотрел на них и вдруг почувствовал...
– Ужас, – крепко прижимаясь к нему, прошептала я. – Беспредельный ужас.
– Да, – произнёс он. – Именно так.
МЫ НЕМНОГО ПОСТОЯЛИ, глядя в темноту, пока не вернулась радость. Внизу, на
дальнем конце поляны, всё ещё слабо светилось окно домика Хиггинсов.
– Вдевятером в таком домишке, – заметила я.
Глубоко вдохнув холодный, пахнущий хвоей ночной воздух, я представила себе влажную
горячую духоту комнаты, где спали девять человек, занимая каждый свободный дюйм
горизонтального пространства, а вдобавок на огне кипели котёл и чайник.
Ярко засветилось второе окно.
– Из них четверо – наши, – Джейми тихо рассмеялся.
Кто-то подбросил дров в очаг, и над трубой заплясали искры.
– Надеюсь, дом не сгорит дотла.
– Не сгорит, – ответил Джейми и, развернув меня лицом к себе, прошептал. – Я хочу тебя, a
nighean. А ты меня? Наверное, мы ещё долго не сможем побыть с тобой наедине.
Я открыла рот, чтобы сказать: «Конечно же!», – но вместо этого широко зевнула.
Я быстро прикрыла рот ладонью, а потом опустила руку и извинилась:
– Прости, милый. Я не нарочно.
Джейми почти беззвучно рассмеялся. Покачав головой, он расправил скомканный плед, на
котором я до этого сидела, встал на колени и протянул мне руку.
– Сассенах, ложись рядом и полюбуйся звёздами. Если за пять минут ты не уснёшь, я тебя
раздену и возьму нагую в лунном свете.
– А если усну?
Я сбросила башмаки и взяла мужа за руку.
– Тогда я одежду с тебя снимать не стану.
Костер горел слабо, но ровно. Я чувствовала, как тёплое дыхание огня касается моего лица
и шевелит волосы на висках. Частые яркие звёзды рассыпались по небу, словно бриллианты,
которые какой-то небесный грабитель растерял во время налёта. Я поделилась своим
наблюдением с Джейми, тот в ответ лишь пренебрежительно по-шотландски фыркнул, но
потом лёг рядом и, взглянув на звёздное небо, вздохнул от удовольствия.
– Да, они красивые. Видишь, вон там Кассиопея?
Я посмотрела в ту сторону неба, куда он показал подбородком, и помотала головой.

– В созвездиях я ничего не понимаю. Могу найти Большую Медведицу. Обычно могу
разыскать Пояс Ориона. Но будь я проклята, если сейчас их вижу. И где-то вон там Плеяды,
правильно?
– Плеяды – часть созвездия Тельца. Они вон там, рядом с небесным охотником Орионом. –
Джейми вытянул руку. – А там – созвездие Жирафа.
– Не валяй дурака. Созвездия Жирафа нет, иначе я бы о нём слышала.
– Ну, сейчас его не видно, но такое созвездие существует. Ты только подумай: что более
невероятно – такое название или то, что случилось сегодня?
– Да уж, – тихо ответила я. – Невероятнее и быть не может.
Он обнял меня одной рукой, и, повернувшись, я прижалась щекой к его груди. Мы молча
всматривались в звёзды, слушая, как ветер шумит в кронах деревьев и как медленно стучат
наши сердца.
Казалось, прошло много времени. Потом Джейми пошевелился и вздохнул.
– Мне кажется, я не видел таких звёзд с той самой ночи, когда мы зачали Фейт.
Я удивлённо подняла голову. Даже наедине с Джейми мы редко вспоминали Фейт, хотя и
знали о чувствах друг друга. Наша мертворождённая дочь покоилась у нас в сердцах.
– Ты знаешь, когда мы её зачали? Я – нет.
Он медленно провёл рукой вниз по моей спине. На пояснице его пальцы остановились, и он
начал массировать её круговыми движениями. Будь я кошкой, я бы тихонечко помахала
хвостом у него перед носом.
– Конечно, может, я и ошибаюсь, но я всегда считал, что это случилось в ту ночь в
аббатстве, когда я пришёл к тебе в постель. В дальнем конце коридора было большое окно. И,
когда я ковылял к тебе, я увидел в том окне звёзды. Мне показалось, это знак: препятствий
больше нет.
На миг я мысленно вернулась в аббатство Святой Анны. Тогда Джейми почти удалось
свести себя в могилу. Я редко вспоминала то ужасное время. Дни, полные страха и
растерянности, перетекали один в другой, сменяясь ночами, беспросветными от тоски и
безысходности. Но всё же когда я оглядывалась назад, то видела ряд ярких образов. Они
всплывали перед глазами, словно заглавные изукрашенные буквы на странице древней
латинской книги.
Лицо отца Ансельма, бледное в свете свечей; его тёплый, полный сострадания взгляд;
потом – растущее восхищение чудом, когда он внимал моей исповеди. Лёгкие, словно крылья
колибри, руки аббата, когда он соборовал умирающего племянника, касаясь его лба, глаз и губ
святым елеем. Сумрачная тишина часовни, где я молилась о даровании жизни Джейми и где
услышала ответ на свою молитву.
И среди моих воспоминаний была ночь, когда я проснулась и обнаружила Джейми: нагой и
замёрзший, он стоял у моей кровати, словно бледный призрак. Муж так ослаб, что едва мог
ходить, но вновь был полон жизни и упрямой решимости, которая больше его не покинет.
– Значит, ты помнишь Фейт?
Вспоминая, я положила руку себе на живот. Джейми никогда не видел нашу дочь.
Единственное, что он успел, – ощутить толчки, когда она порой пинала меня изнутри.
Он легко поцеловал меня в лоб, а потом взглянул мне в глаза.
– Ты же знаешь, что помню.
– Знаю. Просто мне хотелось, чтобы ты побольше об этом рассказал.
– Я и собирался.
Джейми приподнялся на локте, и придвинул меня к себе, чтобы мы смогли укрыться одним
пледом.
– А это ты тоже помнишь? Как ты поделился со мной пледом в ту ночь, когда мы
познакомились? – спросила я, натягивая на себя край ткани, которую он на меня набросил.
– Чтобы ты не замёрзла? Помню. – Он поцеловал меня в затылок. – А в аббатстве замерзал
я. Я пытался ходить и совершенно выбился из сил, а ты не давала мне есть. Чуть не уморила
меня и…

– Ты же знаешь, что это неправда! Ты...
– Стал бы я тебе врать, Сассенах?
– А то нет, чтоб тебя! Ты постоянно врёшь. Но я не об этом. Ты окоченел и проголодался,
но вместо того, чтобы попросить у брата Пола одеяло и миску чего-нибудь согревающего, ты
вдруг решил пройтись голышом по тёмному каменному коридору и забраться ко мне в постель.
– Есть кое-что важнее еды, Сассенах. – Джейми крепко ухватил меня за задницу. – Тогда
главное было выяснить: смогу я с тобой переспать или нет. Я решил: если у меня ничего не
получится, выйду на улицу, в снег, и больше не вернусь.
– Ну конечно. Подождать ещё пару недель и восстановить силы тебе в голову не пришло.
– Я был совершенно уверен, что, опираясь о стену, дойду. Остальное сделаю лёжа. Так
зачем ждать? – парировал Джейми, между делом поглаживая мою задницу. – Ты же помнишь,
как это было...
– Всё равно что заниматься любовью с куском льда.
Так оно и было. Но сердце моё тогда сжималось от нежности и снова наполняло меня
надеждой, которую я считала навеки утраченной.
– Хотя после ты чуточку оттаял.
Cначала самую малость. Я, как ребёнка, прижала Джейми к груди, пытаясь изо всех сил
согреть своим теплом. Я стянула с себя рубашку, чтобы наши тела соприкасались как можно
теснее. Мне вспомнился жёсткий крутой изгиб его тазовой кости, бугорки его позвонков, а на
них – свежие выпуклые шрамы.
– Тогда от тебя остались лишь кожа да кости.
Повернувшись, я притянула Джейми к себе и тесно к нему прижалась, чтобы холод
прошлого отступил перед теплом настоящего. Джейми был тёплым. И живым. Очень живым.
– Я помню, ты закинула на меня ногу, чтобы я не свалился с кровати.
Джейми нежно погладил меня по бедру. За спиной мужа горел костёр, отбрасывая блики
пламени на его волосы. Я не видела лица Джейми, но по голосу поняла, что он улыбается.
– Кровать была маленькой.
Это была узкая монастырская койка, не слишком подходящая даже для человека среднего
роста. Джейми очень исхудал, но всё равно занимал много места.
– Я хотел повернуть тебя на спину, Сассенах, но боялся, что мы оба упадём на пол и... Я
сомневался, что у меня что-то получится, если я буду сверху.
Тогда он дрожал от холода и слабости. Но, возможно, и от страха. Я только сейчас я это
поняла.
Я подняла его руку, застывшую у меня на бедре, и, поднеся к губам, поцеловала костяшки
пальцев. Холодные от вечернего воздуха пальцы сжали мою тёплую ладонь.
– У тебя получилось, – прошептала я и перекатилась на спину, увлекая его за собой.
– С трудом, – пробормотал он, прокладывая путь через одеяло, плед и две рубашки. – О,
Господи, Сассенах... – испустил он долгий вздох, а вслед за Джейми – и я.
Он начал двигаться. Потихоньку.
– Знаешь, что я чувствовал, – прошептал он. – Тогда. Я думал, что больше никогда не смогу
овладеть тобой, а потом...
Хоть и с трудом, но тогда он справился.
– Я думал... Я сделаю это, даже если это будет последним, что я сделаю в своей жизни...
– Да ты едва тогда и не умер, чёрт возьми, – прошептала я в ответ, положив руки на его
твёрдый округлый зад. – С минуту, пока ты не начал двигаться, я и в самом деле думала, что ты
отдал Богу душу.
– Мне казалось, что я умираю, – усмехнулся Джейми. – О, Боже, Клэр… – На миг
прервавшись, он опустился на меня и прижался лбом к моему лбу.
Точно так же, как и той ночью. Джейми был заледеневшим и неистовым от отчаяния. А я
чувствовала, что вдыхаю жизнь в его мягкий открытый рот, едва уловимо пахнущий элем и
яйцом – единственной пищей, которую мог удержать его желудок.

– Я хотел... – прошептал Джейми. – Хотел тебя. Я должен был тебя взять. Но когда я в тебя
вошёл, то мне захотелось...
Джейми глубоко вздохнул и проник в меня глубже.
– Я думал, что умру. Прямо там и тогда. И я желал этого. Я хотел уйти из жизни, пока был в
тебе.
Голос его изменился. Джейми говорил так же тихо, но отстранённо, как будто не со мной. Я
знала, что он где-то далеко, опять в том холодном каменном мраке, охваченный смятением,
страхом и всепоглощающим желанием.
– Я хотел излиться в тебя, пусть даже это будет в последний раз. Но когда начал
изливаться, то понял: весь я не умру, частица меня останется с тобой навсегда – именно сейчас
я дарю тебе ребёнка.
Пока Джейми говорил, он вернулся из прошлого в настоящее. Он был во мне. Я крепко
обнимала его, большого, надёжного и сильного. А потом, когда он кончил, – дрожащего и
беззащитного. Я чувствовала, как из моих глаз текут тёплые слезы и, остывая, скользят к
волосам.
Чуть позже Джейми пошевелился и перекатился на бок. Свою большую руку с моего
живота он так и не убрал.
– У меня ведь получилось? – Лёгкая улыбка озарила его лицо.
– Получилось, – ответила я, укрывая нас пледом.
Догорал костёр, светили вечные звёзды, а я лежала бок о бок с мужем – утолённая и
наполненная им.
ГЛАВА 2
ДЕНЬ КАК ГОЛУБОЕ ВИНО
НАКАНУНЕ РОДЖЕР ТАК УСТАЛ, что спал как убитый, хотя постелью семейству
Маккензи послужил ворох грязного белья, скопившегося у Хиггинсов за неделю. Поверх него
Эми Хиггинс расстелила два потрёпанных стёганых одеяла, которые она расторопно вытащила
из своей сумки с лоскутами. Укрылись Маккензи лишь своей верхней одеждой, однако в
постели было тепло: с одной стороны Роджера согревал тлеющий очаг, а с другой – жар,
исходящий от уютно примостившихся к нему детей и жены. И Роджер почти мгновенно
провалился в сон, – словно в колодец упал, – успев лишь от всего сердца произнести короткую
благодарственную молитву: «Нам всё удалось. Спасибо!»
Проснулся он затемно. Пахло сгоревшими дровами и только что использованным ночным
горшком. Спина озябла: засыпал Роджер лицом к Бри и детям, а ночью перевернулся. В паре
футов от себя он видел теперь багровые прожилки в кучке серого пепла и неяркое сияние
тлеющих углей. Роджер завёл руку за спину – Брианна исчезла. Чуть подальше темнела
бесформенная груда: «Ага, Джем и Мэнди». Да и остальные обитатели хижины ещё не
проснулись: в спёртом воздухе слышалось их тяжёлое дыхание.
– Бри? – приподнявшись на локте, прошептал Роджер.
Жена стояла рядом: густая тень прислонилась задом к стене. Балансируя на одной ноге,
Брианна натягивала чулок. Надев его, она присела на корточки рядом с Роджером и легко
коснулась пальцами его лица.
– Мы с Па идём на охоту, – придвинувшись, прошептала Бри. – Если у тебя на сегодня есть
планы, то за детьми присмотрит мама.
– Ладно. Откуда у тебя...
Роджер провёл рукой по бедру жены: на ней была охотничья рубашка из плотной ткани и
просторные бриджи, все в заплатках, – он ладонью ощутил грубые швы.
– Это папины, – сказала Брианна и поцеловала мужа.
По её волосам пробежал отблеск огня.
– Спи. До рассвета не меньше часа.

Роджер смотрел, как легко жена с высокими ботинками в руке перешагивает через спящих
на полу людей. Затем дверь открылась, впустив струю холодного воздуха, змейкой
проскользнувшую по комнате, и беззвучно закрылась. Бобби Хиггинс что-то невнятно
пробормотал сквозь сон, а один из мальчишек вдруг сел, чистым голоском удивлённо спросил:
«Что?» – тут же плюхнулся на своё одеяло и сразу уснул.
Уютная духота мгновенно поглотила свежий воздух, и все в хижине вновь погрузились в
сон. Все, кроме Роджера. Он лежал на спине, одновременно ощущая и покой, и облегчение, и
радостное волнение, и трепет.
Им действительно всё удалось.
Всем им. Роджер, словно одержимый, снова и снова пересчитывал своё семейство. Все
четверо здесь, целые и невредимые.
Отрывочные воспоминания и ощущения крутились в его сознании; он не пытался
остановить их поток или уловить в нём что-то, кроме разрозненных образов. Тяжесть
маленького золотого слитка в потной ладони, спазм в животе, когда Роджер уронил золото и
оно заскользило по накренившейся палубе. Тёплый пар от овсянки, в которую плеснули виски:
ничто не согреет лучше в морозное шотландское утро. Брианна, которая осторожно прыгает
вниз по лестнице на одной ноге, поджав другую, перевязанную. И тут же всплывшая в голове
детская песенка: «У моей дамы есть хромой ручной журавль» [американская детская песенкачистоговорка «My Dame Hath a Lame, Tame Crane» – прим. перев.].
Едкий запах немытых волос Бака, когда они обнимались на краю причала, и последний
взмах рукой на прощанье. Холод, бесконечные дни и ночи по пути в Чарльзтаун в качающемся
трюме «Констанции», где они вчетвером ютились в углу за корабельным грузом, – оглушённые
ударами волн по корпусу, слишком измотанные морской болезнью, чтобы чувствовать голод.
Они так устали, что перестали бояться, лишь оцепенело смотрели, как поднимается вода в
трюме, – дюйм за дюймом, – обдавая их брызгами при каждом тошнотворном крене корабля.
Роджер с Брианной старались поделиться каждой жалкой крупицей тепла, лишь бы дети
остались живы.
Роджер перевёл дыхание, которое неосознанно сдерживал, положил руки на крепкий
деревянный пол по обе стороны постели, закрыл глаза и отпустил воспоминания.
«Ни к чему оглядываться. Решение принято. Теперь мы здесь. В безопасности.
И что же дальше?»
Когда-то он довольно долго жил в этой самой хижине. Теперь, наверное, нужно строить
новый дом. Вчера ночью Джейми сказал, что большой участок земли, который губернатор
выделил Роджеру, по-прежнему принадлежит ему и зарегистрирован на его имя.
В душе затеплилось предвкушение. Впереди весь день – с чего начать?
Громкий шёпот раздался над самым ухом, забрызгав его слюнями.
– Папочка, какать хочу.
С улыбкой откинув плащи и рубашки, Роджер сел на постели. Мэнди нетерпеливо
переминалась с ноги на ногу, словно маленькая чёрная птичка, хорошо видная в полумраке.
– Сейчас, солнышко, – прошептал Роджер и взял дочь за тёплую влажную ладошку. – Я
отведу тебя в уборную. Смотри не наступи на кого-нибудь.
В УБОРНЫХ МЭНДИ уже бывала, так что здешняя её не отпугнула. Но как только Роджер
открыл дверь, с притолоки вдруг свалился огромный паук и завис в дюйме от его лица. Паук
раскачивался на паутинке, словно грузик на нитке. Мэнди с Роджером вскрикнули. Вернее,
Мэнди взвизгнула, а Роджер лишь всхрипнул – хотя и весьма мужественно.
Ещё не совсем рассвело. Паук казался чёрным шариком с уймой ножек, и от этого было
ещё страшнее. Испугавшись криков людей, он поспешил по паутинке вверх и спрятался в
невидимом снизу укромном уголке, где обычно и сидел.
– Не пойду туда! – Мэнди попятилась и прижалась к ногам отца.
Роджер дочку прекрасно понимал. Однако гораздо опаснее вести её в темноте куда-нибудь
в кустики, где можно наткнуться на новых пауков ещё большего размера… или на змей, или на

летучих мышей… Или же на хищников, которые охотятся в полумраке… на пум, к примеру…
Вчера вечером Эйдан Маккалум развлекал гостей историей, как нос к носу столкнулся с пумой
по пути в уборную. В эту самую уборную.
– Всё хорошо, солнышко. – Роджер наклонился и взял дочь на руки. – Паук сбежал. Он сам
нас боится. Он больше не покажется.
– Я бою-юсь!
– Знаю, котёнок. Не бойся. Он точно не вернётся. А если вернётся, я его убью.
– Из южья? – с надеждой спросила Мэнди.
– Да, – твёрдо пообещал Роджер.
Прижав дочь к груди, он нырнул под дверную притолоку. И слишком поздно вспомнил, как
Клэр рассказывала об огромной гремучей змее, которую однажды обнаружила на сиденье в
уборной.
Тогда всё закончилось благополучно, как и сейчас. Ну, если не считать того, что Роджер
чуть не уронил дочь прямо в дырку, когда она оторвала от отца ручонки, чтобы подтереться
сухой кукурузной кочерыжкой.
Несмотря на утренний холодок, Роджер чуть вспотел. Вернувшись в хижину, он
обнаружил, что Хиггинсы и Джем с Жерменом уже встали.
Узнав, что Брианна отправилась на охоту, Эми Хиггинс слегка удивилась. Но когда Роджер
пояснил, что Бри ушла с отцом, Эми понимающе кивнула. Роджер про себя улыбнулся: было
отрадно видеть, что, несмотря на долгое отсутствие, Самого по-прежнему считают хозяином
Риджа. Вчера Клэр сказала, что они вернулись из странствий всего месяц назад.
– Много новых поселенцев появилось после нашего отъезда?
– Тьма-тьмущая. – Бобби, с миской каши в руке, уселся на скамейку рядом с гостем. – Не
меньше двадцати семей. – Он радушно придвинул к Роджеру горшочек с мёдом. – Мёду и
молока, преподобный?
Поскольку Бобби был англичанином, то за завтраком ему дозволялись подобные вольности.
Суровые же шотландцы сдабривали свою овсянку лишь щепоткой соли.
– О, простите. Я не спросил: вы по-прежнему священник?
Вчера вечером Клэр уже задавала зятю этот вопрос, но он снова застал Роджера врасплох.
– Да. Да, – ответил он, потянувшись к кувшину с молоком.
И вопрос, и ответ на него заставили сердце биться чаще.
Священником-то Роджер был, просто сомневался, можно ли считать его сан официальным.
В прошлом он крестил, женил и отпевал жителей Риджа. Больше года проповедовал и делал
всё, что полагается пресвитерианскому священнику. Тогда все относились к нему как к
преподобному, и сейчас вряд ли будет иначе. Однако официально в духовный сан Роджера не
посвятили. Все обряды он пройти не успел.
– Навещу-ка я новых жителей, – небрежно обронил Роджер. – Среди них есть католики?
Или люди другой веры? Или тебе это неизвестно?
Вопрос был риторический: все в Ридже знали, кто и во что верует, и беззастенчиво
обсуждали других, пусть иногда и за их спиной.
Устало бухнув на стол рядом с миской Роджера жестяную кружку с кофе из цикория, Эми
со вздохом облегчения уселась за свою солёную овсянку.
– Католиков – пятнадцать семей, – сказала Эми. – Ещё двенадцать – пресвитерианцы и три
семейства – «методисты голубого света». Слыхали про таких? Лучше вам их остерегаться,
проповедник. Хм... Ах, да, в придачу есть ещё пара семей англикан… Орри!
Эми вовремя подскочила к шестилетнему Орри, который втихаря, дрожащими от
напряжения ручонками, поднимал над головой полный ночной горшок, явно намереваясь
опрокинуть его на Джема. Тот, скрестив ноги, сидел у очага и, сонно моргая, рассматривал
ботинок в своей руке.
Испугавшись окрика матери, Орри выронил горшок, лишь немного забрызгав Джема. Зато
вонючая жижа попала прямо в разожжённый с утра огонь. Орри ринулся к двери, мать

бросилась за ним, по пути схватив метлу. С улицы донеслись разъярённые крики на гэльском и
пронзительные вопли струсившего мальчишки, постепенно затихшие вдали.
Джем, который терпеть не мог вставать рано, поглядел на плюющийся очаг, сморщил нос и
поднялся. Чуть поколебавшись, он неспешно подошёл к столу и, зевая, уселся рядом с отцом.
Все молчали. Вдруг в очаге рассыпалось прогоревшее полено, и из месива вылетел сноп
искр, – будто поставил в истории точку.
Роджер прочистил горло.
– От мужчины, рождённого женщиной, одни проблемы. Это так же неизбежно, как то, что
искры устремляются вверх. [Отсылка к Библии, Иов 5:7 «Но человек рождается на страдание,
как искры – чтобы устремляться вверх». – прим. перев.]
Отвлёкшись от созерцания очага, Бобби медленно повернул голову и поглядел на Роджера.
Глаза Бобби покраснели от дыма, а старое клеймо в виде буквы «М» на щеке белело в тусклом
свете хижины. [Буквой М клеймили убийц – murderer. – прим. перев.]
– Хорошо сказано, пастырь, – произнёс он. – Добро пожаловать домой!
ДНИ, ПОДОБНЫЕ ЭТОМУ, КЛЭР называла «днями голубого вина». Казалось, небо
опустилось на землю и пропитало собой весь воздух – каждый вдох буквально опьянял. Под
ногами шуршали прошлогодние каштановые и дубовые листья, их острый запах смешивался с
ароматом сосновой хвои над головой. Держа ружья в руках, они с отцом взбирались на гору, и
Брианна Фрейзер Маккензи ощущала единение со всем миром.
Джейми придержал ветку тсуги, и Бри, пригнувшись, проскользнула под ней вслед за
отцом.
– Feur-milis, – Джейми указал на широкий луг, открывшийся перед ними. – Гэльский ещё
немного помнишь, дочка?
– Ты что-то сказал про траву, – ответила Бри, торопливо роясь в закоулках памяти. – А вот
второго слова я не знаю.
– «Сладкотравье». Так мы называем этот лужок. Хорошее пастбище, только большей части
скота сюда не взобраться: слишком высоко. Да и на несколько дней оставлять здесь стадо без
присмотра не хочется. Тут ведь и пумы, и медведи водятся.
Трава на лугу колыхалась волнами, серебристо-зелёные метёлки на миллионах стеблей
ловили утреннее солнце. Тут и там порхали жёлтые и белые бабочки, а на дальнем конце
поляны внезапно раздался треск: какое-то крупное копытное животное, ломанувшись в кусты,
оставило за собой качающиеся ветви.
– Похоже, нас уже опередили. – Брианна кивком указала туда, где исчез зверь.
Приподняв бровь, она хотела было спросить, не следует ли им его догнать, но передумала:
раз уж отец с места не двинулся, наверняка у него есть на то веская причина.
– Ага, – ответил Па и, повернув направо, пошёл по опушке, окаймлявшей луг. – Но олени
кормятся иначе, чем коровы или овцы. По крайней мере, если подножного корма вдоволь. Это
был старый самец, – оглянувшись, небрежно добавил Джейми. – Ни к чему убивать такого
сейчас: летом полно мяса и получше.
Бри от удивления подняла брови, но промолчала и зашагала вслед за отцом. Оглянувшись,
он улыбнулся дочери.
– Летом всегда так: где один, там, скорее всего, и другие. Самки с оленятами начинают
собираться в маленькие стада. До гона ещё далеко, но матёрым самцам всегда невтерпёж. Этот
отлично знает, где найти себе олениху. – Джейми кивнул в сторону исчезнувшего рогача.
Вспомнив пару непристойных высказываний матери о мужчинах и о влиянии тестостерона,
Бри подавила ухмылку. Однако Джейми её заметил и бросил на дочь весёлый и чуть
смущённый взгляд: отец понял, о чём она думает. И от этого мгновенного взаимопонимания
сердце Брианны сладко сжалось.
– Ну, да. Твоя мать права насчёт мужчин, – пожал плечами Джейми. – Не забывай об этом,
a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.], – посерьёзнев, добавил он.
Развернувшись, он подставил лицо ветру.

– Олени рядом с лугом, но с подветренной стороны. Близко к ним не подойти, – разве что
забраться повыше и спуститься с дальнего склона хребта. А может, сначала заглянем в гости к
Йену Младшему? – Джейми приподнял подбородок, указывая на другую сторону луга, к западу
от них. – Ты не против?
– Я? Да ты что! – При упоминании кузена Брианну охватила радость. – Вчера, когда мы
сидели у костра, кто-то сказал, что Йен женился. Интересно, на ком?
Бри просто распирало от любопытства. Лет десять тому назад Йен попросил Бри выйти за
него. И, хотя он решился на это от отчаяния, а его предложение показалось к тому же
совершенно нелепым, Бри поняла, что Йен совсем не против разделить с ней постель. Позже, в
более зрелом возрасте, когда Бри вышла замуж, а Йен развёлся со своей женой-индианкой, они
без слов почувствовали, что физически привлекательны друг для друга, но, даже не
сговариваясь, выкинули крамольные мысли из головы.
С тех пор они сохраняли тёплые дружеские чувства, и Бри надеялась, что эта незнакомка –
жена Йена – ей понравится.
Джейми рассмеялся:
– Она тебе понравится, дочка. Её зовут Рейчел Хантер, и она – квакер.
Бри тут же представила себе «серую мышку», потупившую глазки, но отец, заметив
недоверчивый взгляд дочери, покачал головой.
– Она совсем не такая, как ты вообразила. Рейчел говорит то, что думает. Йен от неё без
ума. И она его очень любит.
– Так это ж замечательно!
Бри ничуть не покривила душой, однако отец приподнял бровь и бросил на дочь
насмешливый взгляд, но ничего не добавил. Джейми развернулся и повёл Бри сквозь
колышущиеся волны душистых трав.
ХИЖИНА ЙЕНА была очаровательной. Она мало чем отличалась от других горных
построек, известных Брианне, но выглядела сказочно-нереально. Хижина приютилась в
осиновой роще, и солнечные лучи, играя в трепещущей листве, распадались такой причудливой
россыпью света и тени, что, казалось, стоит отвести взгляд – и домишко исчезнет среди
деревьев.
Четыре козы и два козлёнка подняли головы над изгородью загона и, приветствуя гостей,
дружески заблеяли, но хозяева не вышли посмотреть, кто к ним пожаловал.
– Куда-то ушли, – заметил Джейми и, прищурившись, взглянул на дом. – Может, записку
оставили?
И правда: на двери виднелся клочок бумаги, пришпиленный длинным шипом боярышника.
Одна непонятная строчка. Вглядевшись в буквы, Бри сообразила, что фраза написана на
гэльском.
– А что, жена Йена Младшего – шотландка?
Брианна нахмурилась, пытаясь разобрать слова. Ей удалось понять (она надеялась, что не
ошиблась!) только два – «Маккри» и «коза».
– Нет. Это почерк Дженни. – Вытащив очки, Джейми пробежал записку глазами. – Она
пишет, что они с Рейчел пошли к Маккри стегать одеяла, и просит Йена, если тот вернётся
домой первым, подоить коз и поставить половину молока створаживаться на сыр.
Словно услышав, что разговор зашёл о них, козы громким блеянием отозвались из загона.
– Похоже, Йена тоже ещё нет дома, – заметила Брианна. – Как думаешь, их уже пора доить?
По-моему, я даже помню, как это делается.
Представив себе, как дочь управляется с козами, отец заулыбался, но покачал головой.
– Нет, всего несколько часов назад Дженни выдоила их подчистую – они спокойно
подождут до вечера.
До этого момента Брианна даже не задумывалась, кто такая Дженни, считая, что речь идёт
о девочке-служанке. Однако, услышав, каким тоном отец произнёс это имя, растерянно
моргнула.

– Дженни? Твоя сестра Дженни? – недоверчиво переспросила дочь. – Так она здесь?
Джейми слегка удивился.
– Да, здесь. Прости, дочка, мне и в голову не пришло, что ты можешь об этом не знать.
Она… Погоди… – Выставив вперёд ладонь, он пристально посмотрел на Брианну. – Письма.
Мы писали… Ну, в основном, конечно, Клэр… но…
– Они до нас дошли.
У Брианны перехватило дыхание. Точно так же, как в тот день, когда Роджер привёз ту
самую деревянную шкатулку. На крышке было выжжено полное имя Джемми. Внутри
Маккензи обнаружили письма. Она вспомнила, с каким глубоким облегчением и радостью
пополам с грустью она вскрыла первое письмо и прочла: «Мы живы…»
Эти же чувства охватили Бри и теперь. Неожиданно для себя она заплакала, и всё вокруг
задрожало и расплылось, будто и хижина, и они с отцом могли вот-вот исчезнуть, раствориться
в мерцающем свете осинника. Бри негромко всхлипнула, и отец обнял её, крепко прижав к себе.
– Мы не надеялись снова вас увидеть. – Его голос дрогнул. – Никогда, a leannan [милая,
(гэльск.) – прим. перев.]. Я боялся… – шептал он ей в волосы. – Так боялся, что вы не смогли
благополучно добраться… Что все вы погибли… Потерялись в… Там. И мы никогда об этом не
узнаем.
– Мы никак не могли вам сообщить. – Она подняла голову с отцовского плеча и тыльной
стороной ладони вытерла нос. – Зато это удалось вам. В тех письмах… Мы узнали, что вы
живы… Я хочу сказать…
Она внезапно замолчала и, смахнув с ресниц остатки слёз, увидела, что Джейми
отвернулся, сам едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать.
– Но нас уже не было в живых… – негромко сказал он. – Когда вы читали те письма… К
тому времени мы умерли.
– Нет, вы были живы! – стискивая руку отца, с горячностью возразила она. – Я не стала
читать все письма сразу. Я открывала их по одному, и, пока оставались нераспечатанные
письма... для нас вы были живы.
– Теперь это не имеет значения, дочка, – наконец еле слышно произнёс Джейми.
Он поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев. Его лёгкое дыхание теплом
коснулось её кожи.
– Вы здесь. И мы. А всё остальное неважно.
У ДЖЕЙМИ БЫЛА ХОРОШАЯ винтовка, а Брианна шла с отцовским охотничьим ружьём.
Однако она не хотела стрелять в птиц или размениваться на другую мелкую дичь, пока был
шанс загнать оленя. На крутом подъёме Бри запыхалась, и, несмотря на прохладу, из-под волос
у неё потекли ручейки пота. Отец, как всегда, карабкался словно горный козёл, не выказывая ни
малейшей усталости, но – к досаде Бри – заметил, с каким трудом идёт она, и взмахом руки
указал на небольшой уступ в стороне.
– Торопиться некуда, a nighean, – улыбнулся он дочери. – Здесь вода, можно попить.
Он с явной робостью коснулся раскрасневшейся щеки дочери и тотчас отдёрнул руку.
– Прости, девочка, – улыбнулся он. – Никак не могу привыкнуть, что ты действительно
здесь.
– Я тоже, – тихо сказала она и, сглотнув, коснулась его тёплого, чисто выбритого лица с
такими же, как у неё, тёмно-голубыми раскосыми глазами.
– Ох, – выдохнул Джейми и ласково привлёк дочь к себе.
Она крепко обняла отца, и какое-то время они стояли молча, слушая крики воронов,
кружащих над головой, и журчание воды по камням.
– Trobhad agus òl, a nighean, – произнёс он по-гэльски.
«Иди попей, дочка». Джейми отпустил её с той же нежностью, с какой до этого обнимал, и
развернул лицом к крохотному ручейку, стекавшему по расщелине между двух скал.
Вода оказалась ледяной, с привкусом гранита и слабым смолистым ароматом сосновой
хвои.

Утолив жажду, Брианна стала плескать воду на свои пылающие щёки и вдруг
почувствовала резкое движение отца. Бросив на него взгляд, она тут же застыла. Джейми стоял
не шевелясь, глазами и подбородком указывая на склон над ними.
И тогда она увидела и услышала, как медленно падают комочки грязи, с негромким
шорохом рассыпаясь на уступе у её ног. И вновь тишина, нарушаемая лишь криками воронов.
«Птицы кричат громче, будто подлетели ближе. Они точно что-то видят», – подумала Брианна.
Птицы действительно подлетели ближе. Один ворон неожиданно спикировал, пронёсшись
почти рядом с её головой, а второй наверху закаркал.
Внезапно со скальной площадки над ними раздался выстрел, и Брианна, едва устояв на
ногах, невольно ухватилась за деревце, торчавшее из утёса. Как раз вовремя: наверху
послышались глухой удар и шум скольжения. Почти в тот же миг мимо, в потоке грязи и
камешков, пролетело что-то громадное, обдав Бри волной хриплого дыхания и запахом крови,
отскочило от уступа рядом с ней и с треском приземлилось в кустах внизу.
– Святой Михаил, защити нас, – сказал отец по-гэльски и перекрестился.
Он попытался рассмотреть, что находится в колышущихся зарослях внизу.
– Господи Иисусе, что бы это ни было, оно ещё живое.
А потом посмотрел вверх.
– Weh! – с чувством произнёс мужской голос наверху.
Слово Брианна не поняла, но узнала голос и страшно обрадовалась.
– Йен! – громко позвала она.
Наверху всё затихло, только крики воронов становились тревожнее и тревожнее.
– Святой Михаил, защити нас, – произнёс изумлённый голос на гэльском, и через
мгновение её двоюродный брат Йен спрыгнул к ним на узкий уступ, без особого труда
сохранив равновесие.
– Это ты! – воскликнула она. – О, Йен!
– A charaid! [Дружище! (гэльск.), – прим. перев.] – Он схватил её и крепко обнял, смеясь и
не веря своим глазам. – Господи, это ты!
Йен на миг отстранился, чтобы хорошенько рассмотреть сестру и убедиться, что это
действительно она, снова засмеялся от радости, крепко поцеловал и вновь обнял. От него пахло
оленьей кожей, овсянкой, порохом, и Брианна почувствовала, как прямо у её груди бьётся его
сердце.
Послышался шорох, и, когда они с братом отстранились друг от друга, Бри обнаружила,
что отец уже спрыгнул с уступа и спускается по каменистой осыпи к зарослям, куда упал олень
(наверняка это был олень).
Джейми не сразу нырнул в кустарник, а на миг задержался на его краю: кусты продолжали
колыхаться, но движения раненого оленя становились всё слабее. Па вытащил дирк и,
пробормотав что-то по-гэльски, начал осторожно пробираться сквозь заросли.
– Там внизу сплошной шиповник, – сказал Йен, всматриваясь через её плечо. – Но, думаю,
дядя успеет вовремя перерезать горло оленю. – A Dhia [Боже (гэльск.) – прим. перев.], я
выстрелил неудачно, и боялся, что… Но какого дьяв… То есть ты-то как здесь оказалась?!
Чуть отступив назад, Йен окинул сестру взглядом. Уголок его рта слегка приподнялся,
когда он заметил её брюки и кожаные походные ботинки. Но, как только брат увидел её
расстроенное лицо, улыбка померкла, и он с тревогой спросил:
– А где твой муж? А дети?
– Они здесь, – успокоила она брата. – Роджер, скорее всего, уже взялся за молоток и что-то
там сколачивает. Джем ему помогает, а Мэнди путается у них под ногами. А вернулись мы
потому…
Этот чудесный яркий день и радость от воссоединения позволили ей на время забыть
недавнее прошлое. Но, как только возникла необходимость объяснить причину их возвращения,
вся чудовищность произошедшего вновь навалилась на неё тяжким грузом.
– Dinna fash [Не беспокойся (гэльск.), – прим. перев.], сестрёнка, – поспешно сказал Йен,
увидев её лицо. – Это подождёт. Знаешь, в четверти мили отсюда целая стая индеек.

Расхаживают туда-сюда, такие важные, будто танцуют «Обдери иву» на вечеринке. Как
думаешь, ты стрелять не разучилась? В индейку попадёшь?
– Ха! Думаю, попаду.
Когда Брианна пила воду из ручья, то прислонила охотничье ружьё к скале; падая, олень
его зацепил, и оно свалилось. Подняв ружьё, Брианна его осмотрела и снова поставила на место
сбившийся набок кремень. Кусты внизу перестали дёргаться, и сквозь шум ветра Бри услышала,
как отец читает охотничью молитву.
– Может, лучше помочь Па с оленем?
– Да это всего лишь годовалый телок, дядя с ним справится – и глазом не успеешь
моргнуть.
Высунувшись из-за уступа, Йен крикнул вниз:
– Мы с Бри пойдём пострелять индеек, a mathair-bràithair! [дядя, дословно – брат матери,
(гэльск.) – прим. перев.]
Внизу повисла мёртвая тишина. Затем послышалось громкое шуршание, треск ветвей, и из
кустов шиповника вдруг появилась всклокоченная голова Джейми. Коса у него расплелась,
волосы спутались, а лицо сильно раскраснелось и в нескольких местах кровоточило, так же как
его руки. Он был явно раздражён.
– Йен… Мак Йен… мак Йен!.. – довольно громко, заглушая шум леса, отчеканил Джейми.
– [Mac Ian… mac Ian… (гэльск.) – сын Йена, рождённого Йеном, – прим. перев.]
– Мы вернёмся и поможем отнести мясо! – пообещал Йен.
Он весело помахал дяде, схватил охотничье ружьё и, заметив взгляд Брианны, вздёрнул
подбородок. Она посмотрела вниз, но отец исчез, и только шиповник над ним возмущённо
раскачивался.
Брианна поняла, что напрочь отвыкла от жизни в дикой природе: скала показалась ей
неприступной, но Йен карабкался вверх легко, словно бабуин, и после секундного колебания
Бри полезла следом. Цепляясь за те же опоры, которые использовал брат, она взбиралась
гораздо медленнее и то и дело поскальзывалась на мелких камешках, летящих сверху.
Она поднялась на вершину и остановилась, чтобы вытряхнуть ботинки. Сердце едва не
выскакивало из груди – ощущение не из приятных.
– Йен мак Йен мак Йен? – переспросила она. – Это то же самое, как если я рассержусь на
Джема и назову его «Джеремайя Александр Йен Фрейзер Маккензи»?
– Что-то вроде этого, – пожал Йен плечами. – Йен, сын Йена, рождённого Йеном. Чтобы
подчеркнуть, что ты позоришь своих предков, понимаешь?
На нём была грязная и потрёпанная миткалевая рубашка с оторванными рукавами. На
изгибе голого загорелого плеча брата Бри заметила большой белый шрам в форме
четырёхконечной звезды.
– Откуда это у тебя? – Брианна кивком указала на шрам.
Покосившись на плечо, Йен махнул рукой и, развернувшись, направился через небольшой
хребет.
– Да пустяки, – сказал он. – Абенаки, сволочь такая, попал в меня при Монмуте стрелой.
Через несколько дней её вырезал Денни. Дензел Хантер, – добавил Йен, заметив
непонимающий взгляд сестры. – Это брат Рейчел. Он доктор, как и твоя мама.
– Рейчел! – воскликнула Бри. – Твоя жена?
Лицо Йена расплылось в широчайшей улыбке.
– Да, – просто ответил он. – Taing do Dhia, – и взглянул на неё: поняла ли она, что он
сказал?
– Я помню: это значит «слава тебе, Господи», – заверила его Брианна. – Я не только это
помню. Пока мы добирались из Шотландии, Роджер постоянно заставлял нас говорить погэльски. Па мне сказал, что Рейчел квакерша? – уточнила она и, широко шагая по камням,
начала переходить ручеёк.
– Да, квакерша.

Йен не отрывал глаз от камней, но Бри показалось, что радости и гордости в голосе Йена
поубавилось. Однако она не стала заострять на этом внимание: если между супругами и есть
какие-то разногласия, она понятия не имеет, как их разрешить. Учитывая всё то, что она знает о
брате, и то, как мало ей известно о квакерах, Брианна решила, что сейчас не время для
вопросов,
Йен же думал иначе.
– Так вы приехали Шотландии? – оглянувшись на сестру, спросил он. – Когда?
Внезапно Йен изменился в лице: он понял, насколько неоднозначно прозвучало «когда?», и
махнул рукой, извиняясь и закрывая тему.
– Мы выехали из Эдинбурга в марте, – выбрала Бри самый простой вариант ответа. –
Остальное расскажу позже.
Йен кивнул, и какое-то время они шли молча, – иногда рядом, иногда Йен впереди: он вёл
оленьими тропами или срезал путь, обходя густые заросли кустарников. Бри была рада идти
позади: так она могла смотреть на брата, не смущая пристальным вниманием.
Он изменился – и неудивительно. Такой же высокий и очень гибкий, он заматерел и
возмужал, длинные мышцы рук чётко вырисовывались под кожей. Каштановые волосы
потемнели. В косу, перевязанную кожаной тесёмкой, были вплетены новые индюшачьи перья.
«Интересно, это на удачу?» – подумала Брианна. Йен подобрал лук и колчан, оставленные им
на вершине скалы, и теперь колчан легко покачивался у него за спиной.
«Но сложенный хорошо человек выражен не только в лице, – позабавившись, подумала
она. – Он выражен в членах, суставах своих, изящно выражен в бёдрах, запястьях… В походке
своей, в осанке, в гибкости стана, колен, — его не скрывает одежда». [Уолт Уитмен, «О теле
электрическом я пою», пер. М. Зенкевича – прим. перев.] Стихотворение всегда напоминало ей о
Роджере, но сейчас эти слова описывали и Йена, и её отца, как бы эти трое ни различались.
Йен и Брианна поднялись выше. Лес расступился, ветер усилился и посвежел. Йен
остановился и, едва шевельнув пальцами, поманил её к себе.
– Слышишь их? – прошептал он ей на ухо.
От азартного предчувствия у Бри на позвоночнике приподнялись волоски: она услышала!
Негромкие хриплые звуки, похожие на собачий лай. А потом прерывистое мурчание, нечто
среднее между мурлыканьем большого кота и жужжанием моторчика.
– Сними-ка лучше чулки и обмажь грязью ноги, – прошептал Йен, указывая на её
шерстяные чулки. – А ещё лицо и руки.
Брианна кивнула, прислонила ружьё к дереву и расчистила от сухих листьев клочок земли,
достаточно влажной, чтобы обмазать кожу. Йену такая маскировка не понадобилась: его тело
было почти одного цвета с кожаными штанами. Пока она возилась с грязью, Йен бесшумно
двинулся прочь, и, когда Бри подняла глаза, брат уже исчез из виду.
Послышалась серия звуков, будто раскачивается дверь на ржавых петлях, и вдруг Брианна
увидела, что Йен неподвижно стоит где-то в пятидесяти футах от неё за амбровым деревом.
Казалось, лес на мгновение замер: негромкое поскрипывание затихло, шелест листьев
умолк. Потом раздалось сердитое кулдыканье, и Брианна, стараясь как можно медленнее
поворачивать голову, увидела индюка. Он высунул из травы бледно-голубую голову и
внимательно смотрел по сторонам, выглядывая соперника и встряхивая ярко-красной бородкой.
Брианна вскинула глаза на Йена. Тот сложил ладони чашечкой у рта, но не шевельнулся и
не издал ни звука. Она затаила дыхание и опять посмотрела на индюка, который снова громко
закулдыкал. В отдалении ему начал вторить другой самец. Индюк, за которым наблюдала Бри,
оглянулся, поднял голову, тоже заболботал, послушал одно мгновение и нырнул обратно в
траву. Брианна взглянула на Йена; заметив её движение, он слегка покачал головой.
Бри медленно досчитала до шестнадцати, и Йен опять закулдыкал. Из травы выскочил
индюк с налитыми кровью глазами; распушив перья на груди и развернув веером хвост, он
побежал большими шагами через клочок открытой, засыпанной листьями земли. Затем на миг
остановился, словно позволяя лесу полюбоваться своим величием, и с важным видом стал
медленно расхаживать взад-вперёд, издавая резкие агрессивные крики.

Не шевелясь, Брианна переводила взгляд то на напыщенного индюка, то на Йена. Двигаясь
синхронно с птицей, Йен медленно стянул лук с плеча, застыл, взял стрелу в руку, снова замер
и, наконец, наложил стрелу на тетиву, когда индюк стал разворачиваться в последний раз.
Вернее, этот раз должен был стать для него последним. Йен натянул лук и, выпуская
стрелу, изумлённо и явно по-человечески завопил: с дерева на него свалилось что-то большое и
тёмное. Не успей Йен отшатнуться, индюшка приземлилась бы ему прямо на голову. Брианна
увидела, как самка, распушив в страхе перья и вытянув шею, бежит через полянку к столь же
ошеломлённому самцу, который словно сдулся от потрясения.
Брианна машинально схватила ружьё, прицелилась и выстрелила. Она промазала, и обе
птицы исчезли в папоротнике, издавая звуки, похожие на удары молоточка по деревянному
бруску.
Эхо выстрела и все крики замолкли, и снова стал слышен шелест листьев. Бри посмотрела
на брата, тот уставился на свой лук, потом – на стрелу, нелепо торчавшую между двумя
камнями на другом краю поляны. Йен поглядел на Брианну, и оба расхохотались.
– Ну, ладно, – философски сказал он. – Мы поплатились за то, что оставили дядю Джейми
одного в шиповнике.
БРИАННА ПРОЧИСТИЛА шомполом ружейный ствол и забила туда новый патрон с
крупной дробью и пыж из пакли. Забила со всей силой – чтобы унять дрожь в руке.
– Прости, что промахнулась, – извинилась она.
– Да ты чего?! – удивился Йен. – Когда охотишься, считай, тебе повезло, если попадёшь в
цель хоть раз из десяти. Ты прекрасно это знаешь. Да и я дал маху.
– Лишь потому, что тебе на голову свалилась индейка, – засмеялась Брианна. – Стрела
сломалась?
– Ага. – Йен показал ей сломанное древко, которое извлёк из камней. – Хотя наконечник
ещё пригодится.
Сняв острый железный наконечник, Йен положил его в свой спорран, отбросил древко и
встал.
– Тут нам больше ничего не светит, но... В чём дело, сестрёнка?
Брианна попыталась засунуть шомпол в шомпольную трубку, но не попала, и тот вылетел
из руки.
Бри пошла его подбирать и, переводя всё в шутку, спросила:
– Как это называется, когда ты настолько переволновался, что промазал в оленя?
Охотничья горячка? Вот и мы погорячились, когда целились в индеек.
– И то правда, – улыбнулся Йен, не отводя глаз от рук Брианны. – Когда ты стреляла в
последний раз, сестра?
– Не так давно, – отрезала она: Бри не ожидала, что былые чувства нахлынут вновь. – С
полгода назад.
– И на кого тогда охотилась? – наклонив голову набок, поинтересовался Йен.
Взглянув на него, Брианна решила не тянуть с объяснениями; она аккуратно вставила
шомпол на место и посмотрела брату в глаза.
– На бандитов. Они устроили засаду в моём доме. Хотели убить меня и забрать детей, –
сказала Брианна.
Хотя она выложила всё как есть, без прикрас, слова прозвучали до смешного выспренно,
как в какой-нибудь мелодраме.
Йен взметнул густые брови.
– Так ты в них попала? – столь заинтересованно спросил он, что, несмотря на плохие
воспоминания, Бри рассмеялась: таким тоном он мог бы полюбопытствовать, удалось ли ей
выудить крупную рыбу.
– Увы, нет. Я прострелила им шину на грузовике. И ещё попала в окно в собственном доме.
А вот в них – нет. Зато, – наигранно-небрежно добавила Брианна, – ни меня, ни детей они не
схватили.

Вдруг у неё подкосились колени, и она осторожно села на ствол упавшего дерева.
Йен деловито кивнул, словно не услышал ничего из ряда вон выходящего. Будь на его
месте любой другой, Брианна сильно удивилась бы такой реакции.
– Поэтому вы и вернулись?
Йен невольно огляделся, будто проверяя, не затаился ли в лесу враг. И Бри вдруг
задумалась: «Каково это – жить с Йеном, никогда не зная, с кем именно ты сейчас говоришь – с
шотландцем или с могавком?» Теперь ей действительно захотелось побольше узнать о Рейчел.
– Главным образом из-за этого, – ответила Брианна.
Уловив в её голосе резкие нотки, Йен пристально поглядел на сестру. Снова кивнув, он
спросил:
– Собираешься вернуться и убить их?
Брат говорил совершенно серьёзно, и Брианна с трудом подавила ярость, которая обожгла
её при мысли о Робе Кэмероне и его грёбаных сообщниках. Сейчас её руки дрожали не от
страха и не от оживших воспоминаний. В ней снова вспыхнула та же самая непреодолимая
жажда убивать, которая овладела ею, когда она нажала на спусковой крючок.
– Хотелось бы, – коротко ответила она. – Но не получится. То есть это физически
невозможно. – Бри отмахнулась. – Я всё объясню позже, ладно? Мы ещё даже с родителями об
этом не говорили. Мы добрались до Риджа только вчера вечером.
И, будто усталость от затяжных изнурительных подъёмов на горные перевалы снова
навалилась на Бри, она вдруг широко зевнула.
Глядя на то, как сестра моргает и трясёт головой, Йен расхохотался.
– Па сказал, что у тебя есть ребёнок. Это правда? – спросила Брианна, решительно меняя
тему разговора.
Йен снова расплылся в широкой улыбке.
– Да. – Его лицо засияло такой радостью, что Бри тоже улыбнулась. – Сынишка. Ему пока
не дали настоящего имени, но мы зовём его Огги.
Услышав имя, Брианна ещё больше повеселела, и Йен пояснил:
– В честь Оглторпа. Мы были в Саванне, когда узнали, что у нас будет ребёнок. Мне не
терпится его тебе показать! [Джеймс Оглторп – основатель Саванны. Но слово «огги»
ассоциируется у Брианны с популярной спортивной кричалкой 1960-70 годов. – прим. перев.]
– А мне не терпится его увидеть! – отозвалась Брианна, хотя связь между Саванной и
Оглторпом от неё ускользнула. – Не пора ли нам...
Вдали послышался шум, и Бри умолкла. Йен тут же вскочил на ноги, озираясь по сторонам.
– Это Па? – спросила Бри.
– Похоже на то.
Йен подал сестре руку и рывком поднял её на ноги, заодно успев подобрать свой лук.
– Давай за мной!
Она схватила перезаряженное ружьё и помчалась, не обращая внимания на кусты, камни,
ветви деревьев, ручьи и другие преграды. Йен стремительно, словно змея, скользил по лесу;
Бри же неслась за ним напролом, продираясь сквозь ветки и смахивая рукавом пот, заливавший
глаза.
Дважды Йен внезапно останавливался и хватал за руку сестру, когда та к нему подлетала.
На какое-то время они застывали, пытаясь унять бешено колотящиеся сердца, выровнять
дыхание и хоть что-то расслышать за шумом леса.
Когда они остановились в первый раз, то прислушивались несколько мучительно долгих
минут, пока за свистом ветра не уловили пронзительный крик, перешедший в хриплое рычание.
– Кабан? – хватая ртом воздух, спросила Брианна.
Она знала, что матёрые дикие свиньи могут быть очень опасны.
Йен сглотнул и покачал головой:
– Медведь.
Набрав полную грудь воздуха, Йен схватил Брианну за руку, и они снова бросились вперёд.
Остановившись во второй раз, чтобы сориентироваться, они не услышали ни звука.

– Дядя Джейми! – едва отдышавшись, во всё горло позвал Йен.
Никто не откликнулся, и Брианна изо всей мочи заорала: «Па-а-а!» Но среди необъятных
гор её голос прозвучал до обидного слабо и беспомощно. Йен с Брианной ждали ответа,
кричали, снова прислушивались... Крикнув в последний раз и так и не дождавшись отклика, они
опять припустились бегом. Йен повёл Бри назад – к убитому оленю в зарослях шиповника.
Чуть не падая с ног и ловя ртами воздух, они остановились на возвышенности над
лощиной. Брианна схватила Йена за руку.
– Гляди вон там, внизу!
Кусты тряслись. Но не как во время агонии раненого оленя. Они колыхались от
прерывистых движений какого-то существа, явно большего, чем Джейми Фрейзер. Со своего
места Брианна отчётливо различала порыкивание, смачный хруст рвущихся сухожилий и
ломающихся костей... и чавканье.
– О Боже, – пробормотал Йен себе под нос, но Брианна услышала, и от ужаса у неё
потемнело в глазах и сжалось сердце.
Несмотря на это, она поглубже вдохнула и завопила: «Па-а-а-а!»
– Ага, явились наконец! – раздался откуда-то снизу сварливый низкий голос с шотландским
акцентом. – Надеюсь, дочка, ты добыла индейку, потому что оленины сегодня в котелок
положить не удастся.
Брианна бросилась на землю и свесила голову с края скалы. При виде отца, стоящего в
десяти футах ниже, на том самом узком уступе, к которому он приводил её ранее, голова у Бри
закружилась от облегчения. Джейми увидел дочь, и его нахмуренный лоб разгладился.
– Всё хорошо, дочка? – спросил он.
– Да, – сказала она. – Только индейки на ужин тоже не будет. Что с тобой стряслось?
Джейми был растрёпан и исцарапан, руки и лицо – в пятнах и струйках засохшей крови, а
на рукаве зияла большая дыра. Голень правой, босой ноги была сильно испачкана кровью. Он
посмотрел вниз со своего уступа и снова сердито нахмурился.
– Dia gam chuideachadh [«Помоги нам, Господи» (гэльск.) – прим. перев.], – сказал он,
дёрнув подбородком в сторону колышущихся внизу кустов. – Не успел я освежевать
подстреленного Йеном оленя, как этот толстый волосатый дьявол вылез из кустов и отобрал его
у меня.
– Cachd! [Вот чёрт (гэльск.) – прим. перев.] – выругался Йен.
Он сидел на корточках рядом с Брианной, вглядываясь в заросли шиповника. Она на
мгновение отвела взгляд от отца и краем глаза уловила среди кустов чёрную громаду, деловито
пожирающую добычу. Зверь оторвал кусок оленины – кусты хрустнули и задрожали, и Бри
заметила, как среди листьев трясётся окоченевшая нога с копытом.
Даже мельком увидев медведя, Бри ощутила такой всплеск адреналина, что всё её тело
напряглось, а в ушах зазвенело. Ладони вспотели, по спине потёк пот. Крепко сжав ружьё,
Брианна принялась делать глубокие вдохи.
Придя в себя, она услышала, как Йен спрашивает Джейми, что случилось с его ногой.
– Я пнул его в морду, – недобро покосившись на кусты, коротко пояснил тот. – Медведь
оскорбился и попытался откусить мне ногу, но достался ему только башмак.
Бри ощутила, как Йен затрясся от сдерживаемого смеха, но ему хватило ума не засмеяться
вслух.
– Тебе помочь забраться сюда, дядя?
– Нет, – раздражённо ответил Джейми. – Я жду, когда этот mac na galladh [сукин сын
(гэльск.), прим перев.] уйдёт. У него моя винтовка.
Йен ахнул, должным образом оценив важность этого факта. Винтовка была отличной. Отец
говорил Брианне, что эта длинностволка из Пенсильвании. Очевидно, он готов был ждать,
сколько потребуется. «Пожалуй, Па даже медведя переупрямит», – слегка посмеиваясь про
себя, подумала она.
– Отправляйтесь по своим делам. – Джейми задрал голову и посмотрел на дочь и
племянника. – Похоже, я тут застрял надолго.

– Давай я в него выстрелю. – Бри прикинула расстояние. – Убить я его дробью не убью, но
хотя бы отпугну.
Характерно по-шотландски крякнув, отец яростно махнул рукой: он явно запрещал ей даже
пытаться.
– Не смей и пробовать! – сказал он. – Ты лишь разозлишь медведя. И если мне удалось
спуститься по тому склону, то этот зверюга запросто по нему вскарабкается. А теперь
проваливайте, а то, пока я с вами говорю, у меня уже шею свело.
Бри искоса взглянула на Йена, и тот едва заметно кивнул: ему тоже не хотелось оставлять
разутого Джейми одного на скале, да ещё не более чем в двадцати футах от голодного медведя.
– Мы составим вам с медведем компанию, – объявил Йен.
Джейми и возразить не успел, как Йен, схватившись за крепкую сосенку, спрыгнул к дяде и
мягко приземлился на пальцы ног, обутых в мокасины.
Брианна наклонилась и бросила охотничье ружьё прямо в руки отцу, а затем последовала
примеру Йена, но нашла более безопасный, хоть и не такой быстрый, способ спуститься.
– И как же ты не справился с медведем, дядя Джейми? У тебя ведь был дирк! – поддразнил
Йен. – Ты ж знаменитый «Убийца медведей», а индейцы-тускарора просто так прозвища не
дают!
К Джейми вернулась его невозмутимость, и Бри с удовольствием наблюдала за тем, как
отец одарил племянника жалостливым взглядом:
– Ты случайно не слышал поговорку: чем старше человек, тем мудрее?
– Слышал, – озадаченно ответил Йен.
– Что ж, если с возрастом не поумнеешь, то и до старости не доживёшь. – Джейми
прислонил ружьё к утёсу. – А мне в моём возрасте хватает ума, чтобы не отнимать у медведя
оленью тушу с одним лишь дирком в руках. У нас есть что-нибудь пожевать, дочка?
Бри почти позабыла о том, что на плече у неё висит небольшая сумка, но тотчас сняла её и,
порывшись внутри, извлекла свёрток с лепёшками и сыром, которые дала ей Эми Хиггинс.
– Сядь-ка. – Бри передала свёрток отцу. – Давай я посмотрю твою ногу.
– Да ничего страшного, – ответил Джейми, но спорить не стал: то ли слишком
проголодался, то ли настолько привык к малоприятным медицинским процедурам Клэр, что
безропотно сел и вытянул раненую ногу.
Действительно, ничего страшного – могло быть и хуже, хотя на икре зияла глубокая рана от
клыка да пара длинных царапин рядом. «Видимо, они появились, когда Па выдернул ногу из
пасти медведя», – подумала Бри, и ей стало дурно. Она вытащила большой носовой платок
(ничего другого с собой не было), намочила его ледяной водой из ручья, стекавшего по склону
утёса, и, как сумела, промыла рану.
«А от медвежьего укуса можно заразиться столбняком?» – размышляла Бри, промывая и
промакивая рану. Перед тем как уйти в прошлое, Брианна сделала детям прививки от всего на
свете, в том числе и от столбняка, хотя... Сколько лет действует прививка от столбняка? Лет
десять? Около того.
Кровь из раны от укуса всё ещё сочилась, но не хлестала. Бри выжала платок и крепко, хотя
и не слишком туго, перевязала отцу лодыжку.
– Tapadh leat, a gràidh [Спасибо, дорогая (гэльск.). – прим. перев.], – улыбнувшись,
поблагодарил Джейми. – И мама твоя не сделала бы лучше. Вот, держи. – Он протянул ей пару
лепёшек и сыр.
Пристроившись между отцом и Йеном, Бри прислонилась спиной к утёсу, и они
продолжили непринуждённо болтать. К своему удивлению, она действительно проголодалась.
Но ещё больше Брианна поразилась тому, что её совсем не беспокоило близкое соседство
огромного плотоядного животного, которое может запросто убить всех троих.
– Медведи ленивые, – пояснил Йен, заметив, куда смотрит сестра. – Если он... Это ведь
самец, дядя?.. – Раз уж там у него прекрасная оленина, то зачем ему утруждаться и лезть сюда,
наверх, ради костлявой закуски, которой хватит на один зуб? И, кстати... – слегка
наклонившись вперёд, обратился Йен к Джейми, – твою обувку он тоже съел?

– Я решил не задерживаться – как-то не до башмака было, – ответил Джейми.
Подкрепившись, он, похоже, немного успокоился.
– Но очень надеюсь, что обувка уцелела. В конце концов, зачем тебе кусок старой кожи,
когда перед носом свежайшая, ещё дымящаяся груда требухи? Медведи не дураки.
Кивнув, Йен снова прислонился к утёсу и потёрся плечами о нагретый солнцем камень.
– Ну так что же, сестрёнка, – обратился он к Бри. – Ты обещала рассказать, почему вы
вернулись домой. – И раз уж мы сейчас никуда не торопимся...
Он кивнул вниз – туда, где теперь раздавался размеренный треск разрываемой плоти и
громкое чавканье.
В животе у Брианны вдруг похолодело, и, видя, как изменилось лицо дочери, Джейми
похлопал её по колену.
– Мы тебя не торопим, a leannan [милая (гэльск.) – прим. перев.]. Времени полно. Если
хочешь, расскажешь сразу всем, когда рядом будет Роджер Мак.
Бри на миг заколебалась: она столько раз проигрывала в голове, как поведает обо всём
своим родителям, представляла себе, как они с Роджером по очереди рассказывают о том, как и
что случилось... Но под пристальным взглядом отца она вдруг поняла, что в присутствии мужа
не сможет открыть всех подробностей происшедшего с ней. Ведь когда она нашла Роджера в
прошлом, то не стала посвящать его во все чудовищные детали. Даже краткий рассказ разозлил
его не на шутку.
– Нет, – протянула она. – Лучше я расскажу сейчас. По крайней мере, о том, что случилось
со мной.
Бросив в рот последние крошки хлеба, она запила их пригоршней холодной воды и начала.
«Да, мама и правда знает мужчин», – подумала Бри, заметив, что Йен сжал лежавшую на
колене ладонь в кулак, и услышав невольный рык отца, когда она рассказала о том, как в
Лаллиброхе Роб Кэмерон загнал её в угол кабинета. Брианна не стала повторять хамские угрозы
и приказы мерзавца и решила не вдаваться в подробности: ни к чему отцу и брату знать, что,
сняв по требованию Роба джинсы, она ударила подонка тяжёлой джинсовой тканью по лицу,
после чего схватила и повалила ублюдка на пол. Зато Джейми с Йеном удовлетворённо
хмыкнули, услышав, что Бри разбила деревянную шкатулку с письмами о голову сукина сына
Кэмерона.
– А откуда взялась эта шкатулка? – перебивая сама себя, спросила Бри. – Роджер поехал в
дом своего приёмного отца и обнаружил её в гараже... – Видя, что Джейми не понял, Бри
пояснила. – Гараж – это место, где стоит машина... Как бы объяснить... Это что-то вроде сарая
для хранения вещей. Но нам всегда было любопытно, как вам удалось её нам передать?
– А, ты о той шкатулке? – Джейми чуть расслабился. – Ещё до того, как вы ушли, Роджер
Мак рассказывал мне, что его отец был священником и долгие годы прожил в Инвернессе, в
принадлежащем церкви особняке. Мы приобрели три шкатулки (ты только вообрази, какого
труда нам стоило трижды переписать все письма!), а потом я запечатал шкатулки и отправил их
на хранение в три разных эдинбургских банка. Мы приложили инструкции: в таком-то году
каждую шкатулку необходимо переслать в Инвернесс, на адрес преподобного Уэйкфилда. Мы
надеялись, что хотя бы одна из посылок дойдёт до адресата. На каждой из шкатулок я вырезал
полное имя Джемми. Я решил: вы сразу поймёте, что это не просто так. А вот посторонние не
догадаются. Но давай уже рассказывай дальше! Значит, ты саданула этого Кэмерона
шкатулкой, а потом?..
– Совсем я его не вырубила, но мне удалось выбежать в коридор, и я помчалась к вешалке...
Напольной, не такой, как у твоих родителей, – сказала Брианна Йену и тут же вспомнила, о чём
говорилось в последнем письме. – О, Господи! Твой отец, Йен... Мне так жаль!
– Ну… Да... – Йен опустил глаза.
Бри схватила его за предплечье, и Йен слегка пожал её ладонь своей большой рукой.
– Dinna fash, a nighean [Не переживай, милая (гэльск.). – прим. перев.] Порой мне кажется,
что отец рядом. Да и дядя Джейми привёз из Шотландии мою маму... О, Боже, – вдруг умолк
Йен, и глаза его округлились. – Она же не знает, что вы здесь!

– Скоро узнает, – раздражённо отозвался Джейми. – Расскажешь ты наконец, что, чёрт
побери, случилось с этим засранцем Кэмероном?
– Жаль, маловато он огрёб, – мрачно произнесла Бри и закончила рассказ, ничего не утаив
ни про сообщников Кэмерона, ни про «перестрелку в коррале О-Кей». [Перестрелка в коррале
О-Кей – одна из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. Произошла в три
часа пополудни 26 октября 1881 года в городе Тумстоун на Аризонской территории. Благодаря
американской печати, телевидению и кинематографу впоследствии стала самой известной
перестрелкой в мировой истории. Так или иначе она обыгрывается в нескольких десятках
телевизионных и художественных фильмов и многочисленных документальных телепередачах.
Выражение превратилось в идиому – прим. перев.]
– Так что мы с Джемом и Мэнди уехали в Калифорнию – на западное побережье Америки.
Надо было решить, что делать дальше. И, в конце концов, я поняла, что выбора у меня нет:
нужно попытаться найти Роджера. До меня дошло его письмо, в котором он сообщил, что
находится в Шотландии и в каком именно году. Так мы его и отыскали, и... – она широко
обвела рукой окрестности. – И вот мы здесь.
Джейми шумно втянул носом воздух, но ничего не сказал. Йен тоже промолчал, хотя
коротко кивнул, как будто теперь ему всё стало ясно. В окружении родных Брианна ощущала
себя на удивление спокойно: ей стало легче оттого, что она поделилась с ними своими
страхами. Бри давным-давно не чувствовала себя такой защищённой.
– Всё, он уходит, – внезапно сказал Йен.
Проследив за направлением его взгляда, Брианна увидела, как кусты шиповника вдруг
сильно закачались и раздвинулись. Оттуда появился громадный медведь, который медленно,
вразвалочку поковылял прочь. Поднявшись, Йен подал Брианне руку.
Она встала, потянулась и, расслабившись, слегка покачнулась. У неё на душе стало так
легко, что Бри едва расслышала слова отца, поднявшегося следом за ней.
– Ты что-то сказал? – повернулась к нему Брианна.
– Да. Я думаю, на этом история не закончится.
– Не закончится? – с неуверенной улыбкой спросила она. – Считаешь, будет продолжение?
Джейми по-шотландски выразительно фыркнул, будто одновременно извинялся и от чегото предостерегал.
– Я про этого Роберта Кэмерона, – пояснил Па. – Ты сказала, что он, скорее всего, прочёл
наши письма?
По позвоночнику Бри поползла ледяная капелька страха.
– Да.
И тут же ощущение безопасности и покоя испарилось.
– Значит, ему известно и о золоте якобитов, которое мы спрятали рядом с виски, и о том,
где мы находимся. А раз знает он, то знают и его дружки. И если сам он не способен проходить
сквозь камни, наверняка найдётся тот, кто сумеет. – Синие глаза отца смотрели прямо на
Брианну. – Рано или поздно, но за золотом кто-то придёт.
ГЛАВА 3
ПО-ДЕРЕВЕНСКИ ПРОСТО И ОЧЕНЬ РОМАНТИЧНО
К ТОМУ МОМЕНТУ, КАК взошло солнце, Джейми уже и след простыл. Я на миг
приоткрыла глаза, когда муж дотронулся губами до моего лба, прошептал, что уходит на охоту
с Брианной, потом поцеловал меня в губы и исчез в зябкой темноте. Окончательно я проснулась
два часа спустя в тёплом гнёздышке из старых, подаренных Кромби и Линдсеями, одеял,
которые служили нам постелью. Одетая в одну сорочку, я села, поджав под себя скрещённые
ноги. И, пальцами вычесывая из волос листья и травинки, наслаждалась редкой возможностью
– пробуждаться медленно, а не рывком, как обычно, когда меня, словно ядро из пушки,
выталкивали в реальность.

У меня захватило дух от мысли, что, как только дом станет пригодным для жилья и в нём
поселятся Маккензи вместе с Жерменом – сыном Фергюса и Марсали – и сиротой Фанни, о
которой нам доверили заботиться после трагической смерти её сестры, каждое утро снова будет
напоминать массовый вылет летучих мышей из Карлсбадской пещеры, который я однажды
видела в документальном фильме из цикла «Дисней о природе». Пока же мир вокруг сверкал
радужными красками и был наполнен покоем.
Ярко-красная божья коровка выпала из моих волос и свалилась на сорочку, оборвав мои
размышления. Я вскочила и стряхнула жучка в высокую траву у Большого Бревна, а потом,
зайдя по надобности в кусты, вернулась с пучком свежей горной мяты. Воды в ведре оставалось
всего на чашку чая. Я положила мяту на ровно обструганную поверхность огромного ствола
упавшего тополя, – Джейми специально обтесал его с одного края, чтобы получился рабочий
стол и место для приготовления пищи. Затем я пошла разводить огонь в кольце почерневших
камней и ставить чайник.
Ниже по склону, на дальнем краю поляны, из трубы дома Хиггинсов поднималась тонкая
спираль дыма, словно змея из корзины заклинателя: их потухший очаг тоже кто-то разжёг.
Кто же первым сегодня пожалует ко мне в гости? Возможно, Жермен: сегодня он заночевал
у Хиггинсов вместе с Джемми, но так же, как и я, не был ранней пташкой. Фанни – довольно
далеко, у вдовы Дональдсон с её огромным выводком: девочка придёт попозже.
«Скорее всего, это будет Роджер, – подумала я, и сердце радостно встрепенулось. – Роджер
с детьми».
Языки пламени лизали жестяной чайник; я подняла крышку и бросила в воду добрую
пригоршню листьев мяты, предварительно встряхнув стебли, чтобы избавиться от залётных
гостей. Остаток мяты я перевязала нитью и подвесила среди других трав, свисающих со
стропил моей импровизированной хирургической. Пока что она представляла собой четыре
столба, накрытых решёткой, которую выстлали лапами тсуги для защиты от солнца и непогоды.
У меня было два табурета – один для меня, другой для пациента – и небольшой, грубо
сколоченный стол, чтобы держать под рукой все необходимые инструменты.
Джейми соорудил рядом c хирургической укромный закуток под парусиновым навесом,
чтобы в случае необходимости проводить осмотр пациента без посторонних глаз. Там же мы
хранили продукты питания и медикаменты в бочках, кувшинах и ящиках, недоступных для
енотов.
Здесь, в-кишащем-насекомыми-месте, открытом-всем-ветрам, с-грязными-лодыжками, спериодически-возникающим-ощущением голодного-взгляда-какой-то-твари, которая-ждёт-недождётся-попробовать-меня-на-зуб, – было по-деревенски просто и очень романтично.
Несмотря ни на что…
Нетерпеливым взглядом я окинула новый фундамент.
В доме будет два прекрасных очага из плитняка. Один был уже наполовину сложен.
Прочный, как монолит, он стоял посреди деревянных каркасов того, что вскоре (я надеялась)
должно стать нашей кухней и столовой. Джейми заверил меня, что не пройдёт и нескольких
недель, как он возведёт стены большой комнаты и временно натянет парусину вместо крыши.
Тогда мы снова сможем спать и готовить в помещении. Что касается остальной части дома…
Это будет зависеть от того, насколько далеко зашли грандиозные планы Джейми и
Брианны. Я смутно припомнила, как прошлой ночью они обсуждали сумасбродные идеи насчёт
бетона, а также водопровода и туалета в доме. Я очень надеялась, что они не начнут воплощать
их в жизнь, – по крайней мере, до тех пор, пока у нас не будет крыши над головой и пола под
ногами. С другой стороны…
Внизу на тропинке послышались голоса: они возвестили, что пришли те, кого я ждала. Я
улыбнулась.
С другой стороны… У нас появились ещё две пары опытных и умелых рук, которые
помогут со строительством.
Показалась рыжая взлохмаченная голова Джема. Увидев меня, внук расплылся в широкой
улыбке.

– Бабуля! – выкрикнул он, размахивая слегка помятой кукурузной лепёшкой. – Мы
принесли тебе завтрак!
ЗАВТРАК, ПО МОИМ НЫНЕШНИМ меркам, был обильным: две свежие кукурузные
лепёшки, жареные рубленые котлетки, завёрнутые в листья лопуха, варёное, ещё не остывшее
яйцо и на донышке банки с четверть дюйма прошлогоднего черничного джема, который варила
Эми.
– Миссис Хиггинс велела вернуть пустую банку, – сообщил Джемми, передавая её.
Краешком глаза он смотрел на банку, другим же косился на Большое Бревно, которое вчера
ночью не заметил в темноте.
– Ух ты! Это что за дерево?
– Тополь.
Откусив кусочек котлеты, я зажмурилась от наслаждения.
Большое Бревно, примерно шестидесяти футов длиной [18,3 метра – приблизительно
высота 6-этажного дома – прим. перев.], было куда длиннее, пока Джейми не спилил
верхушку дерева, которую затем использовал для строительства и на дрова.
– Твой дедушка говорит, что тополь, до того как упал, был, пожалуй, более ста футов
высотой [30,5 метра – прим. перев.].
Мэнди пыталась взобраться на бревно; Джем привычным движением подсадил её и
наклонился над длинным стволом, чтобы окинуть его взглядом. Ствол был в основном гладкий
и беловатый, но местами покрыт остатками коры и редкими островками поганок и мха.
– Он свалился в грозу?
– Да. В макушку ударила молния, но я не знаю, сразу ли дерево рухнуло. Оно могло
засохнуть из-за молнии, а следующая сильная буря его повалила. Когда мы вернулись в Ридж,
тополь уже лежал. Мэнди, осторожнее там!
Девочка встала на ноги и потихоньку пошла по бревну, раскинув руки в стороны, словно
гимнастка, идущая по канату. Ствол в этом месте был добрых пяти футов в диаметре [1,5
метра – прим. перев.], достаточно широкий сверху, но если бы Мэнди упала, то сильно
ушиблась бы.
– Иди-ка сюда, солнышко. – Роджер, который до этого с интересом рассматривал будущий
дом, подошёл и снял дочь с бревна. – Почему бы вам с Джемом не собрать для бабушки дров?
Ты же помнишь, какие дрова подходят для костра?
– Да, конечно, – снисходительно ответил Джем. – Я покажу ей.
– Я сама знаю! – Мэнди сердито взглянула на брата.
– Остерегайся змей, – предупредил Джемми.
Мэнди сразу оживилась и перестала злиться.
– Хочу посмотреть на змею!
– Джем... – начал было Роджер, но сын закатил глаза.
– Я знаю, пап. Если найду маленькую, то разрешу Мэнди до неё дотронуться, но только
если у змеи не будет погремка или белого рта [имеются в виду гремучая змея и щитомордник –
прим. перев.].
– О Господи, – пробормотал Роджер, глядя, как дети, взявшись за руки, уходят.
Я проглотила остатки лепёшки, слизнула сладкий джем с уголка рта и сочувственно
посмотрела на зятя.
– Не бойся: когда вы жили в Ридже раньше, здесь никто не умер, – напомнила я ему.
Роджер хотел было что-то сказать, но передумал. И до меня дошло: тогда ведь чуть не
умерла Мэнди. Значит, что бы ни заставило их вернуться сейчас…
– Всё нормально, – твёрдо ответил Роджер, заметив тревогу на моём лице.
Он слегка улыбнулся и, взяв меня за локоть, отвёл под навес хирургической.
– Всё в порядке. – Зять прочистил горло и повторил чуть громче. – Мы в порядке. Мы все
здесь, живые и здоровые. А остальное пока не важно.

– Ладно, – согласилась я, хотя его слова меня не слишком успокоили. – Вопросов я задавать
не буду.
Он рассмеялся, и в игре света и тени его измождённое лицо снова показалось молодым.
– Мы всё расскажем, – заверил меня Роджер. – Но в основном это история Бри, и вы
должны услышать обо всём от неё. Интересно, на кого они с Джейми охотятся?
– Вполне возможно, друг на друга, – улыбнулась я. – Садись.
Я коснулась его руки, приглашая сесть на высокий табурет.
– Друг на друга? – Роджер уселся поудобнее, подобрав под себя ноги.
– Когда кого-то очень давно не видел, иногда трудно найти слова и сложно понять, как
разговаривать друг с другом, – особенно если этот человек тебе дорог. Должно пройти время,
чтобы снова почувствовать себя непринуждённо. А этого гораздо легче добиться, если
занимаешься совместным делом. Позволишь осмотреть твоё горло?
– Ты до сих пор чувствуешь неловкость, когда со мной говоришь? – беспечно
поинтересовался Роджер.
– Ничего подобного, – заверила я. – У врачей никогда не возникает проблем в общении с
пациентами. Ты начинаешь с того, что просишь их раздеться, и это растапливает лёд. К тому
моменту, когда ты заканчиваешь тыкать в них пальцами и заглядывать во все дырки, разговор
обычно оживляется, даже если люди до конца не расслабились.
Хоть Роджер и рассмеялся, он бессознательно вцепился в ворот рубашки, прикрывая горло.
– По правде говоря, – стараясь не улыбаться, сказал он, – мы пришли только за бесплатной
няней. За последние четыре месяца мы не отходили от детей ни на шаг.
Роджер снова засмеялся и, поперхнувшись, слегка закашлялся.
Я накрыла его кисть своей ладонью и улыбнулась. В ответ он усмехнулся, – хотя и не так
уверенно, как раньше, – отнял руку, быстро расстегнул рубашку, обнажил шею и с трудом
прочистил горло.
– Не волнуйся, твой голос звучит намного лучше, чем раньше.
Что удивительно, так оно и было. Его голос всё ещё прерывался, был скрипучим и
хриплым, но говорил Роджер с гораздо меньшим усилием, и совсем не казалось, что ему от
этого больно.
Роджер приподнял подбородок. Осторожно протянув руку, я обхватила пальцами его шею
как раз под челюстью. Он недавно побрился: кожа у него была прохладной и слегка влажной, я
уловила запах мыла для бритья с ароматом ягод можжевельника. Того самого, что я
приготовила для Джейми. Должно быть, он принёс мыло зятю рано утром. То, как почти
торжественно Роджер подставил мне своё горло, очень меня тронуло. А надежда в его глазах –
ещё больше. Надежда, которую он пытался скрыть.
– Я встретил доктора, – хрипло начал он. – В Шотландии. Его звали Гектор Макьюэн. Он
был... одним из нас.
Мои пальцы застыли, а сердце замерло.
– То есть путешественником во времени?
Он кивнул.
– Я должен тебе о нём рассказать. О том, что он сделал. Но об этом можно и потом.
– Что он сделал... – повторила я. – Сделал с тобой?
– Ага. Хотя сначала доктор проделал это с Баком...
Я хотела спросить, что же случилось с Баком, но Роджер вдруг пристально посмотрел мне в
глаза.
– Ты когда-нибудь видела голубое свечение? Ну, когда прикасалась к человеку, чтобы его
вылечить? – поинтересовался зять.
По рукам и шее у меня побежали мурашки, и мне пришлось убрать пальцы с горла
Роджера, потому что они дрожали.
– У меня самой никогда такого не было, – осторожно заметила я. – Но однажды я это
видела.

Перед глазами снова всплыла яркая картина: полумрак, я лежу в кровати в Обители
Ангелов и умираю от родильной горячки после преждевременных родов. Мэтр Реймон
возлагает на меня ладони, и я вижу, как кости моей руки сквозь плоть просвечивают голубым.
Я поскорее отбросила это видение и поняла, что Роджер сжимает мои пальцы.
– Я не хотел тебя напугать.
– Я не испугалась, – ответила я, всего чуть-чуть покривив душой. – Просто поражена. Я не
думала об этом уже много лет.
– Зато я испугался до чёртиков, – отпуская мою руку, разоткровенничался он. – После того
как Макьюэн совершил непостижимое с сердцем Бака, я и заговорить-то с доктором не
решался, хотя знал, что придётся. Я пошёл за ним по тропинке… И прикоснулся к нему…
чтобы остановить… и он замер. А потом повернулся и положил мне ладонь вот сюда. – Роджер
сам невольно поднял руку и положил себе на грудь. – И сказал мне то же, что и Баку: «Cognosco
te».
Увидев, что я не понимаю, Роджер пояснил:
– Это значит «Узнаю тебя». По-латыни.
– Он понял, кто ты, всего лишь дотронувшись до тебя?
У меня возникло престранное ощущение: по плечам и рукам снова побежали мурашки. Не
то чтобы от страха... скорее от благоговения.
– Да. А вот я не догадался, кто он такой, – поспешно добавил Роджер. – В тот момент я не
почувствовал ничего необычного, но чуть раньше, когда я внимательно наблюдал, как доктор
держит руку на груди Бака… У моего предка было что-то вроде сердечного приступа, после
того, как мы прошли сквозь камни...
– Он очутился в прошлом вместе с тобой, Бри и...
Теперь настал черёд Роджера беспомощно развести руками.
– Нет, мы с Баком перешли… раньше. В общем, Баку стало плохо, и люди, приютившие
его, послали за доктором – за этим самым Гектором Макьюэном. И тогда тот положил ладонь
Баку на грудь и побарабанил по ней пальцами, и я увидел… Я правда это видел, Клэр: слабое
голубое свечение пробилось сквозь его пальцы и растеклось по руке.
– Иисус твою Рузвельт Христос...
Роджер рассмеялся.
– Да уж, точно. Хотя никто, кроме меня, этого не видел, – добавил он, и улыбка сползла с
его лица.
Я представила себе, как это делал доктор, и медленно потёрла ладони.
– А Бак... Я так понимаю, он выжил? Раз ты спросил, видели ли мы его.
Услышав это, Роджер изменился в лице, а глаза затуманились.
– Да, выжил. Тогда. Но после того, как я нашёл Бри и детей, мы... расстались… Это...
– …Долгая история, – закончила я за него. – Может, подождём, пока Джейми с Брианной не
вернутся с охоты? А что до этого доктора Макьюэна… Он объяснял тебе… что это за голубое
свечение?
Странно было говорить о таких непостижимых вещах, и всё же я смогла себе это
представить. Мои ладони слегка покалывало, и я невольно на них взглянула. Нет, всё такие же
розовые.
Роджер покачал головой.
– Да почти нет. По крайней мере, не на словах. Но... он положил руку мне на горло. –
Роджер коснулся неровного шрама, оставленного верёвкой палача. – И.. что-то изменилось, –
тихо закончил он.
ГЛАВА 4
ЖЕНЩИНЫ СО ВСЕМ РАЗБЕРУТСЯ
– МОЖЕТ, ЗАГЛЯНЕМ КО МНЕ, сестрёнка? – с несвойственной ему застенчивостью
спросил Йен. – Вдруг Рейчел уже вернулась. Я... я бы хотел, чтобы вы познакомились.

– С удовольствием, – улыбнулась Бри.
Она говорила от чистого сердца. Приподняв бровь, Брианна вопросительно взглянула на
отца, и тот, соглашаясь, кивнул.
– Неплохо бы хоть ненадолго передохнуть, а то уже притомила меня эта ноша. – Джейми
вытер рукавом вспотевшее лицо. – А если ты, Йен, ещё и коз подоишь, как просила твоя мама
сегодня утром, то от кружки молока я точно не откажусь.
Жарило немилосердно. Пристроив на плечи крепкую жердь, Джейми с Йеном тащили
объёмистый тюк – пригодные в пищу остатки оленя, завёрнутые в почти неповреждённую
шкуру.
В хижине Мюрреев, расположенной в осиновой роще, кто-то был: дверь открыта, на
крыльце, в тени трепещущей листвы, – маленькая прялка, а рядом с ней, на стуле, – корзина с
плоским дном, заполненная комками коричневой и серой шерсти. «Должно быть, промыта и
вычесана, – подумала Брианна. – А где же пряха?» В доме пели женщины. По-гэльски. Голоса
то и дело прерывались, и звучал заливистый смех. Одна женщина затягивала, чисто и
выразительно, затем повторяла строчку, следом присоединялась другая певунья, но,
споткнувшись на каком-нибудь слове, прыскала смехом.
Заслышав пение, Джейми улыбнулся.
– Дженни учит малышку Рейчел гэльскому языку, – зачем-то пояснил он. – Клади сюда,
Йен. – Джейми кивнул на тенёк под стволом свалившегося дерева. – Если мы занесём мух в
дом, женщины с нами разберутся.
В доме их услышали: пение прекратилось, и из открытой двери высунулась чья-то голова.
– Йен!
Высокая, темноволосая, очень хорошенькая девушка выскочила из дома, слетела по
крыльцу и жарко обняла Йена. Тот тут же прижал её к груди.
– Твои кузены вернулись! Ты знаешь?
– Знаю. – Йен поцеловал её в губы. – Иди поздоровайся с моей сестрой Брианной, mo
ghràidh... [любимая (гэльск.) – прим. перев.] И с дядей Джейми. Он тоже тут, – оборачиваясь,
добавил Йен.
При виде такого откровенного проявления любви молодых Мюрреев Бри растроганно
улыбнулась. Она посмотрела на отца – он тоже был тронут, и его лицо осветилось улыбкой,
которая стала ещё шире, когда Па перевёл взгляд на открытую дверь хижины. На пороге, держа
на руках полуголого младенца в тряпичном подгузнике, появилась невысокая худенькая
женщина.
– Кто... – начала она, но, заметив Брианну, застыла на полуслове. – Пресвятая Дева, спаси и
сохрани нас, – негромко промолвила она.
Женщина просияла улыбкой, и её глаза – голубые и слегка раскосые, как у Джейми, –
наполнились теплом.
– К нам пожаловали великаны. Говорят, девочка, твой муж даже повыше тебя будет. А ещё
говорят, что и детки у вас рослые, – небось, растут как грибы после дождя?
– Как поганки, – рассмеялась Бри и наклонилась, чтобы обнять свою махонькую тётю.
От Дженни пахло козами, свежевымытой шерстью, овсянкой и поджаренным дрожжевым
хлебом... А от волос и одежды исходил слабый, давно забытый аромат... «Мыло, – вспомнила
Бри. – С мёдом, лавандой и какой-то травой, что растёт только в Хайленде. У неё даже
английского названия нет. Дженни делала такое мыло в Лаллиброхе».
– Я так рада тебя видеть. – Брианна почувствовала, что на глаза наворачиваются слёзы.
Запах мыла остро напомнил о Лаллиброхе, каким она впервые его увидела. А за призрачной
картинкой уже поднималась другая, более отчётливая – образ Лаллиброха, ставшего ей родным
домом.
Пытаясь сдержать подступившие слёзы, она выпрямилась. На её лице застыла робкая
улыбка. Но стоило Брианне вспомнить про дядю Йена, как улыбка растаяла.
– Тётя, мне так жаль... что дядя Йен... – И снова Бри захлестнуло горькой волной сожаления
о невозвратной потере.

И неважно, что Брианна знала Йена Мюррея-старшего всего несколько лет, что видела его
лишь однажды, а на протяжении большей части её жизни он был давно мёртв, – его смерть
остро ранила Брианну, будто он ушёл из жизни только вчера.
Дженни опустила взгляд, не переставая нежно похлопывать ребёнка по спинке. Тёмнорусый пушок на голове малыша придавал ему сходство с цыплёнком цесарки.
– Ну, что ж поделаешь, – тихо произнесла Дженни. – Но мой Йен всегда со мной. Я смотрю
на лицо внука и вижу в нём своего Йена. Как две капли воды.
Ловко повернув ребёнка, она примостила его на бедре, и малыш уставился на Брианну
большими круглыми глазами. Такими же тёплыми, светло-карими, как у её двоюродного брата
Йена, – и у его отца.
– Ну надо же... – зачарованно пробормотала Бри, и на душе сразу потеплело.
Брианна осторожно поднесла руку к мальчику и протянула ему свой палец.
– И как же тебя зовут?.. Огги?
Дженни и Рейчел рассмеялись: первая – искренне развеселившись, а другая – сокрушённо.
– Боюсь, нам пока не удалось подобрать для него подходящее имя, – сказала Рейчел, нежно
поглаживая сына по плечику.
Повернувшись на её голос, Огги потянулся к матери и стал медленно выползать из рук
Дженни, словно ленивец за сладким фруктом.
Рейчел взяла сына и ласково коснулась его щеки. Малыш всё так же неторопливо повернул
голову и начал посасывать палец матери.
– Йен говорит, что могавки нарекают своё дитя подходящим именем только тогда, когда
ребёнок немного подрастёт, а до тех пор зовут младенческим прозвищем.
Услышав эти слова, Дженни взметнула свои выразительные чёрные брови.
– Ты хочешь сказать, что мальчонку так и будут называть Огги до тех пор, пока... Так
сколько же ещё?
– Нет, конечно, – поспешила успокоить её Рейчел. – Уверена, что придумаю что-нибудь «до
тех пор, пока».
Рейчел улыбнулась свекрови, которая закатила глаза и снова обратилась к Брианне.
– Я рада, что у тебя, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.], не было таких проблем с
собственными детьми. Джейми нам писал, что их зовут Джеремайя и Аманда. Я ведь не
ошиблась?
Брианна кашлянула, она старательно избегала взгляда Рейчел.
– Э-э... Джеремайя Александр Йен Маккензи, – ответила она. – И Аманда Клэр Хоуп
Маккензи.
Дженни одобрительно закивала: то ли ей действительно понравились имена, то ли она
восхитилась их количеством.
– Дженни! – На крыльце появился отец Бри: потный, растрёпанный, в перепачканной
кровью рубашке. – Йен никак не может найти пиво.
– А мы его выпили. – Дженни даже головы не повернула в сторону брата.
– Поня-ятно...
И Джейми снова скрылся в доме: видимо, надеялся найти хоть что-то, чем можно утолить
жажду. На крыльце остались влажные следы, слегка окрашенные кровью.
Дженни пристально посмотрела на них, а потом на Брианну.
– Что с ним стряслось? – спросила она.
Бри пожала плечами.
– Медведь...
– А-а!
Какое-то время она переваривала услышанное, а потом тряхнула головой.
– Думаю, пиво ему не помешает.
И Дженни, оставив Брианну и Рейчел, исчезла в доме вслед за мужчинами.
– Мне кажется, я никогда раньше не общалась с квакерами, – сказала Брианна после
немного неловкой паузы. – Кстати, «квакер» – подходящее слово? Не хотелось бы...

– Мы говорим: «Друг», – снова улыбнулась Рейчел. – Но в слове «квакер» нет ничего
оскорбительного. Уверена, хоть раз в жизни тебе довелось повстречать кого-то из нас. И, если
Друг в разговоре не использовал «простую речь», ты могла и не понять, кто перед тобой. В
основном, ни у кого из нас нет полосок, пятен или других отметок, по которым ты могла бы
отличить Друга от прочих людей.
– В основном?
– Ну, разумеется, я не могу увидеть, что там у меня на спине, но уверена, будь там чтонибудь примечательное, Йен бы мне сказал...
Брианна рассмеялась. Голова слегка кружилась от голода, а ещё от внутреннего облегчения
и простой, безыскусной радости, которую Бри за последние сутки испытала уже не раз: она
вновь обрела свою семью. И, ко всеобщему удовольствию, семью значительно разросшуюся
– Я действительно рада с тобой познакомиться, – сказала она Рейчел. – Даже представить
себе не могла, кто бы отважился выйти за Йена. Прости, если это звучит странно...
– Да нет, я понимаю, что ты хочешь сказать, – заверила её Рейчел. – Я тоже не могла себе
представить, что выйду замуж за такого человека, как он. И тем не менее, каждое утро он
просыпается в моей постели. Говорят же, что пути Господни неисповедимы... Пойдём в дом, –
добавила она, поудобнее укладывая Огги. – Я знаю, где у нас вино.

ГЛАВА 5
РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПОДЪЯЗЫЧНОЙ КОСТИ
– ВСЁ НАЧИНАЕТСЯ in medias res [с главного, в разгар событий (лат.) – прим. перев.] и
заканчивается там же, если повезёт. – Роджер сглотнул, и я пальцами почувствовала движение
его гортани.
В том месте на шее, куда я положила руку, кожа была прохладной и гладкой, а прямо под
челюстью костяшки моих пальцев покалывала пробивающаяся щетина.
– Так сказал доктор Макьюэн? – с любопытством спросила я. – Интересно, что он имел в
виду?
Зять сидел с закрытыми глазами. Во время осмотра люди обычно их закрывают, будто
защищая личное пространство. Но, услышав мой вопрос, Роджер открыл глаза, притягательные,
ярко-зелёные в лучах утреннего солнца.
– Я его об этом спрашивал. В его представлении ничто в мире по-настоящему не имеет
начала и конца. Например, люди склонны считать, что жизнь человека начинается после
рождения, но это не совсем так: можно увидеть, что ребёнок шевелится ещё в матке, а дети,
родившиеся раньше положенного срока, живы во всех смыслах, даже если их организм
нежизнеспособен, а век их недолог.
Теперь уже я закрыла глаза, но не потому, что пристальный взгляд Роджера меня смущал, а
чтобы сосредоточиться на том, как вибрирует его гортань, когда он говорит. Я передвинула
руку чуть ниже по шее зятя.
– Доктор Макьюэн прав, – говорила я, а сама представляла себе внутреннее строение горла.
– Дети рождаются, так сказать, уже полностью готовые к жизни в нашем мире. Все процессы в
их организме, кроме дыхания, запускаются задолго до рождения. Но в словах доктора чудится
какая-то загадка.
– Согласен. – Роджер снова сглотнул, и я почувствовала его тёплое дыхание на обнажённом
предплечье. – Я пристал к нему с вопросами, поскольку он явно говорил о том, как лечит
больных. Во всяком случае, пытался объяснить. Ты же не можешь описать, как именно
исцеляешь людей?
Не открывая глаз, я улыбнулась.
– Могу попробовать. Но в корне неверно считать, что я их исцеляю. Вернее будет, что люди
выздоравливают сами. А я... просто им помогаю.

Роджер попытался хохотнуть, и его горло дважды как-то по-особенному дёрнулось. Мне
показалось, что под большим пальцем я почувствовала впадинку, – там, где хрящ был частично
разрушен верёвкой... Для сравнения я обхватила другой рукой свою шею.
– Собственно говоря, он, – в смысле, доктор Макьюэн, – сказал то же самое. Но он и правда
исцелял людей. Я видел это собственными глазами.
Я опустила руки и открыла глаза.
Роджер вкратце рассказал мне о своих отношениях с Уильямом Баккли: о том, как Бак
«помог» Роджеру попасть на виселицу при Аламансе, как он появился в Инвернессе в 1980
году, как искал с моим зятем Джема, когда Роб Кэмерон, бывший коллега Брианны, похитил
мальчика.
– Именно тогда он стал... больше, чем другом. – Роджер опустил глаза и прочистил горло. –
Мы вместе отправились на поиски Джема. Конечно, в том времени его не оказалось, но мы
нашли другого Джеремайю. Моего отца. – На последнем слове голос Роджера дрогнул и
надломился.
Я попыталась было взять его за руку, но Роджер отмахнулся, снова прочищая горло.
– Всё в порядке. Я... я расскажу об этом... позже. – Роджер сглотнул, немного распрямил
спину и снова посмотрел мне в глаза. – Но Бак – мы с Брианной так его называли… Так вот…
Когда мы с Баком отправились на поиски Джема и прошли сквозь камни, нам обоим... далось
это тяжело. Кажется, ты говорила, что с каждым последующим переходом становится всё
сложнее и сложнее?
– Я бы сказала, что для некоторых и один раз может стать фатальным, – заметила я,
внутренне содрогнувшись при воспоминании о той пустоте и хаосе, в котором, казалось, не
было ничего, кроме шума: только этот шум да слабые проблески мыслей – единственное, что не
даёт телу распасться между вдохами.
– Ну да, становится тяжелее. Что с вами случилось?
– Со мной почти ничего. Я ненадолго потерял сознание. Когда очнулся, я задыхался: мне
отчаянно не хватало воздуха. Я сильно вспотел и не мог понять, где нахожусь. Некоторое время
мне было трудно удержать равновесие, меня пошатывало. А вот Бак...
Роджер нахмурился. По его глазам я видела, что сейчас он вспоминает зелёную вершину
холма Крейг-на-Дун, то, как пришёл в себя и ощутил капли дождя на лице. Со мной такое было
трижды. Волоски у меня на шее медленно приподнялись.
– Похоже, у Бака тогда прихватило сердце. Он чувствовал боль в груди и в левой руке и
дышал с трудом. По его словам, грудь ему словно чем-то придавило, и он не мог подняться. Я
принёс воды, и через некоторое время ему стало получше. Во всяком случае, Бак смог идти и
решительно отказался остановиться и отдохнуть.
Затем они расстались: Бак направился в Инвернесс, а Роджер – в Лаллиброх, и...
– Лаллиброх! – на этот раз я схватила зятя за руку. – Ты там был?
– Да. – Роджер улыбнулся и накрыл ладонью мою руку. – Я познакомился с Брайаном
Фрейзером.
– Ты... но... Как это с Брайаном? – пытаясь осознать сказанное, я тряхнула головой.
«Как такое могло быть? Это же немыслимо!»
– Действительно, немыслимо, – усмехнулся Роджер, поняв по моему лицу, о чём я думаю. –
Мы... попали не туда... то есть не в то время, куда направлялись. Мы оказались в 1739 году.
Я уставилась на него, а он только беспомощно пожал плечами.
– Расскажешь потом, – твёрдо прервала я и снова принялась ощупывать горло Роджера.
«In medias res». Что же Макьюэн имел в виду?
Издалека от ручья доносились детские вопли, а с большого сухого дерева на дальнем краю
поляны раздался высокий пронзительный крик ястреба. Краем глаза я увидела птицу на
мёртвой ветке: крупный тёмный силуэт, вытянутый, как торпеда. Я начала слышать (или мне
так казалось), как течёт кровь в сосудах на шее Роджера, – слабый звук, отличный от пульса. А
то, что я явно услышала его кончиками пальцев, меня почему-то не удивило.

– Расскажи мне ещё что-нибудь, – предложила я, не только чтобы перестать слышать этот
звук, но и чтобы Роджер расслабил гортань. – Всё равно о чём.
Он похмыкал и из-за этого закашлялся. Тогда я убрала руку, чтобы он смог повернуть
голову.
– Прошу прощения, – извинился Роджер. – Бобби Хиггинс рассказал, что Ридж растёт и
расширяется. Я слышал, здесь появилось много новых семей?
– Да, как грибов после дождя, – заметила я, возвращая руку ему на горло. – Когда мы
вернулись из Саванны, куда нас ненадолго занесло ветром войны, здесь уже поселились
двадцать новых семей, а после нас приехали ещё три.
Роджер, слегка нахмурившись, кивнул и искоса посмотрел на меня своими зелёными
глазами.
– Полагаю, среди новых поселенцев священника нет?
– Нет, – тотчас отозвалась я. – Именно этим ты… То есть ты снова хочешь быть…
– Да. – Роджер взглянул на меня слегка смущённо. – Но я ещё не прошёл обряд
рукоположения, и мне придётся как-нибудь утрясти этот вопрос. Когда мы с Бри решили
вернуться, то много обсуждали, чем займёмся. Здесь. И... – Роджер пожал плечами, не снимая
ладони с колен. – Думаю, с этой работой я справлюсь.
– Ты же и раньше был здесь священником, – сказала я, не сводя глаз с его лица. – Тебе и в
самом деле нужно официально пройти этот обряд, чтобы исполнять обязанности
священнослужителя?
Роджер ответил не раздумывая: он уже всё взвесил.
– Да, – сказал он. – Я не думаю, что поступал неправильно... когда я... проводил обряды
похорон, свадеб или крещения. Кому-то нужно было это делать, а в тот момент лучшего
варианта не существовало. Но мне бы хотелось, чтобы всё было как следует.
На губах Роджера заиграла лёгкая улыбка.
– Это такая же разница, как быть помолвленным и быть женатым. Дать обещание или
клятву. Даже если ты знаешь, что не нарушишь своего обещания, всё равно хочешь... – он
старался подобрать слова, – хочешь чувствовать, что клятва твоя непреложна. Она не позволит
тебе отступить.
Клятва. Я несколько раз давала клятву. И Роджер был прав: все они, даже те, которые я
нарушила, были значимыми и весомыми. И некоторые из них действительно помогли и
помогают мне не отступить с моего пути.
– Разница и правда есть, – подтвердила я.
– Знаешь, а ты оказалась права, – чуть удивлённо произнёс Роджер и улыбнулся. – С
врачом легко разговаривать, особенно с тем, который держит тебя за горло. Хочешь
попробовать метод Макьюэна?
Смутившись, я распрямила спину и нерешительно пошевелила пальцами.
– Это не повредит, – сказала я, надеясь, что окажусь права. – Понимаешь... – с сомнением
добавила я и почувствовала, как под моими пальцами у Роджера дёрнулся кадык.
– Понимаю, – хрипло ответил он. – Я ничего особо и не жду. Получится – отлично. А если
нет, хуже не будет.
Я кивнула и начала осторожно кончиками пальцев ощупывать шею Роджера. От
трахеотомии, которую я сделала, чтобы спасти ему жизнь, остался шрамик – меньше дюйма
длиной – в нижней части горла. Я провела по нему большим пальцем и нащупала здоровые
кольцевидные хрящи сверху и снизу от шрама. От моего лёгкого прикосновения Роджер
внезапно вздрогнул, его шея покрылась гусиной кожей, и он хохотнул.
– Мурашки по спине побежали, – сказал он.
– Скорее, они маршируют по твоему горлу, – улыбнулась я в ответ. – Расскажи мне ещё раз,
что говорил доктор Макьюэн. Всё, что ты помнишь.
Я не убирала руку и почувствовала, как дёргался кадык зятя, когда он основательно
прочищал горло.

– Он ощупал мне горло… Почти как ты сейчас, – с улыбкой добавил Роджер. – И спросил,
знаю ли я, что такое подъязычная кость. Доктор сказал, – рука зятя непроизвольно потянулась к
шее, но повисла в воздухе, – что у меня она располагается примерно на дюйм выше, чем
обычно, и, если бы она находилась там, где у всех, я бы погиб.
– Надо же, – удивилась я и, поместив большой палец прямо под челюстью, попросила. –
Сглотни, пожалуйста.
Роджер сглотнул. Я положила руку себе на горло и тоже сглотнула для сравнения.
– Чёрт подери! – выругалась я. – Сравнивать мне особо не с чем, и, конечно, могут быть
различия у мужчин и женщин, но, вероятнее всего, он прав. Возможно, ты неандерталец.
– Чего? – уставился на меня Роджер.
– Шутка, – успокоила я его. – Дело в том, что неандертальцев и современных людей и
отличает среди другого прочего подъязычная кость. Большинство учёных считает, что у
неандертальцев её вообще не было, и поэтому они не могли разговаривать. Но мой дядя Лэм
говорил, что она нужна скорее для членораздельной речи, – добавила я, заметив непонимающий
взгляд Роджера. – К этой кости крепится язык. Дядя полагал, что неандертальцы не были
немыми, просто подъязычная кость у них располагалась по-другому.
– Невероятно интересно, – вежливо произнёс Роджер.
Я тоже прочистила горло и снова обхватила его шею.
– Да. А после того как доктор Макьюэн рассказал о твоей подъязычной кости, что он ещё
сделал? Как именно он тебя касался?
Роджер немного откинул голову, передвинул мою руку примерно на дюйм ниже и
аккуратно расставил мои пальцы.
– Примерно так, – сказал он, и я поняла, что теперь моя рука накрывала или, по крайней
мере, касалась всех главных структурных элементов горла – от гортани до подъязычной кости.
– А потом?
Я напряжённо прислушивалась, но не к голосу Роджера, а к тому, как откликается его тело.
Десятки раз я ощупывала его горло, особенно когда он восстанавливался после повешения, но с
тех пор много воды утекло – я не осматривала зятя уже несколько лет, вплоть до сегодняшнего
дня. Я чувствовала крепкие мышцы его шеи, напрягшиеся под кожей, ощущала его пульс –
сильный, ровный и слегка учащённый, – и поняла, насколько важно для него, сможет ли он
полностью исцелиться. И на меня вдруг нахлынула неуверенность. Я понятия не имела о том,
как именно действовал Гектор Макьюэн или что, по мнению Роджера, он сделал. А ещё меньше
понимала, как должна действовать я.
«Я знаю, какой должна быть здоровая гортань, и при пальпации чувствую, какая она у тебя.
И... я кладу пальцы тебе на горло и представляю себе, что твоя гортань здорова», – так отвечал
Макьюэн на расспросы Роджера. Мне стало интересно, знаю ли я, какова на ощупь нормальная
гортань.
– Я почувствовал тепло.
Глаза Роджера снова были закрыты, он пытался сосредоточиться на моих прикосновениях.
Гладкая выпуклость гортани у основания моей ладони слегка вздрагивала, когда Роджер глотал.
– Ничего сверхъестественного, – продолжил он. – Такое ощущение, будто ты заходишь в
комнату, где горит огонь.
– А сейчас, когда я тебя касаюсь, ты чувствуешь тепло?
По идее, должен бы: кожа у него была прохладной.
– Да, – ответил Роджер, не открывая глаз. – Но снаружи. А когда доктор Макьюэн... делал
то, что делал, я ощущал тепло изнутри.
Пытаясь сосредоточиться, мой зять нахмурил тёмные брови.
– Я... чувствовал это... вот здесь, – он передвинул мой большой палец чуть правее середины
горла, прямо под подъязычную кость. – А ещё... вот тут.
Роджер открыл глаза и приложил два пальца к шее над ключицей в паре дюймов левее
яремной ямки.
– Надо же! – удивился он. – Я об этом и забыл.

– А здесь доктор Макьюэн тоже тебя касался?
Я переместила пальцы пониже, и мои чувства обострились, как частенько бывало, когда я
целиком погружалась в исследование тела пациента. Роджер тоже это ощутил и с озадаченным
видом посмотрел мне прямо в глаза.
– Что?.. – начал он, но, прежде чем кто-либо из нас успел вымолвить слово, с поляны ниже
по склону раздался громкий вопль.
Тотчас после этого послышались сразу несколько детских голосов, ещё вопли, а затем – рёв
разъярённой Мэнди, который ни с чем не спутаешь:
– Пьяхой, пьяхой, пьяхой! Ты пьяхой, иди к ЧЁЙТУ!
Роджер вскочил.
– Аманда, – закричал он. – Иди сюда сейчас же!
Выглянув из-за его плеча, я увидела Аманду с перекошенным от гнева лицом. Она
старалась схватить свою куклу Эсмеральду, которой Жермен, держа за руку, размахивал прямо
над головой девочки. Одновременно он пытался увернуться от пинков Мэнди.
Жермен озадаченно посмотрел вверх, а Аманда, улучив момент, изо всех сил пнула его по
голени. У неё на ногах были крепкие полусапожки, и звук удара был ясно слышен. Жермен тут
же взвыл от боли. Ужаснувшись, Джемми выхватил Эсмеральду, сунул её в руки Аманде,
виновато оглянулся и ринулся к лесу, следом ковылял Жермен.
– Джеремайя! – взревел Роджер. – Стой!
Джем остолбенел, а Жермен с диким треском скрылся в кустах.
Я наблюдала за мальчиками, но, услышав слабый хрип, резко обернулась к Роджеру. Тот
побледнел и держался за горло обеими руками. Я схватила его за руку.
– Ты в порядке?
– Я... не знаю, – срывающимся шёпотом произнёс Роджер и вымученно мне улыбнулся. –
Кажется, я что-то повредил.
– Папочка… – раздался рядом со мной тихий голосок.
Театрально хлюпая носом, Аманда размазывала слёзы и сопли по всему лицу.
– Ты на меня сейдишься, папочка?
Роджер глубоко вдохнул, откашлялся и, шагнув к дочери, присел, чтобы взять её на руки.
– Нет, солнышко, – мягко сказал он.
Голос его звучал почти нормально, и напряжение, сковывавшее меня изнутри, начало
ослабевать.
– Я не сержусь. Но нельзя посылать людей к чёрту. Пойдём умоемся.
Держа малышку на руках, Роджер встал и направился к моему рабочему столу, на котором
стояли тазик и кувшин.
– Давай я её умою, – я потянулась за Мэнди. – Ты, наверное, хочешь пойти... э-э-э...
поговорить с Джемом?
– Ммфм, – произнёс Роджер и передал мне внучку.
Мэнди, любительница обнимашек, тут же с жаром обхватила меня за шею и обвила ногами
вокруг талии.
– А мою куклу мы тоже умоем? – спросила она. – Пьяхие мальчишки её испачкали!
Вполуха я слушала нежные слова, которые Мэнди говорила Эсмеральде, и как она ругала
брата и Жермена, но моё внимание было приковано к тому, что происходит на поляне внизу.
Я слышала высокий голос Джема, который оправдывался, и строгий, гораздо более низкий
голос Роджера, но слов разобрать не могла. Тем не менее Роджер говорил не хрипя и не
кашляя... Хороший знак.
А то, что ему удалось рявкнуть на детей, было ещё лучше. Роджер и раньше на них
прикрикивал – без этого не обойтись, особенно когда дети познают мир вокруг себя. Но голос у
него всегда при этом срывался, и потом приходилось долго откашливаться и прочищать горло.
Макьюэн сказал, что ему удалось лишь слегка поправить состояние Роджера и выздоровление
потребует времени.
Интересно, помогла ли я зятю хоть чем-то?

Я критически оглядела свою ладонь, но она выглядела как обычно: пятна от ежевики,
которую я собирала, на среднем пальце – заживающий порез от бумаги, на большом пальце –
лопнувший волдырь (он появился после того, как я без прихватки стащила с очага чугунную
сковородку с беконом, который начал подгорать). Определённо, ни единого намёка на голубое
свечение.
– Что это, бабуля? – облокотившись о стол, Аманда разглядывала мою ладонь.
– Ты о чём? Про чёрное пятно? Думаю, что это чернила. Вчера я записывала истории
болезни в свой журнал. У Кирсти Уилсон сыпь.
Сначала я подумала, что эта сыпь от сумаха ядовитого, но она держалась подозрительно
долго... Хотя жара не было... Может, это крапивница? Или какой-то атипичный псориаз?
– Нет, вот это. – Мэнди ткнула мокрым пухлым пальчиком в основание ладони. – Тут
буква!
Внучка наклонила голову, чтобы рассмотреть поближе, и её чёрные кудри пощекотали мне
руку.
– Буква «Джей»! – с победным видом заявила Мэнди. – «Джей» – это Джемми! Ненавижу
Джемми! – хмурясь, добавила она.
– Ну... – я совсем растерялась.
Это была буква «J». Со временем она превратилась в тонюсенький белый шрам, который
можно было разглядеть, только если свет падал под правильным углом. Эту букву Джейми
вырезал у меня на ладони, когда мы расставались перед Каллоденским сражением. Я его
оставила, уверенная, что он умрёт, и устремилась сквозь камни, чтобы спасти его нерождённого
ребёнка, которого он не успел узнать. Нашего ребёнка. Что случилось бы, если бы я этого не
сделала?
Я взглянула на Мэнди, на её светло-карие глаза и чёрные кудри. Само совершенство, как
раннее наливное яблочко. Издалека было слышно, как Джем хихикает вместе с отцом. Это
счастье стоило нам с Джейми двадцати лет разлуки. Годы сердечных мук, наполненные болью
и опасностью. Но оно того стоило.
– Это первая буква дедушкиного имени. «Джей» – значит Джейми, – сказала я.
Прижимая к груди мокрую Эсмеральду, Аманда кивнула, – казалось, такое объяснение её
полностью удовлетворило. Я прикоснулась к её румяной щёчке и на секунду представила себе,
будто мои пальцы испускают голубой свет. Хотя ничего подобного не было.
– Мэнди, какого цвета у меня волосы? – внезапно спросила я.
«Когда твои волосы побелеют, ты обретёшь полную силу». Так много лет назад сказала
мне старуха-знахарка по имени Найявенне из племени тускарора. Она говорила и другие вещи,
которые до сих пор не дают мне покоя.
С минуту Мэнди внимательно меня разглядывала, а затем ответила:
– Пегие.
– Что? Боже, где ты слышала такое слово?
– От дяди Джо. Он говорит, что такого цвета Бэджей.
– Кто такой Бэджер?
– Собачка тёти Гейл.
– Хм, – произнесла я. – Значит, я ещё не в полной силе. Так, красавица, пойдём-ка повесим
сушиться Эсмеральду.
ГЛАВА 6
ОХОТНИК СПУСТИЛСЯ С ХОЛМОВ, ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ
[Неточная цитата из «Реквиема» Роберта Льюиса Стивенсона – прим. перев.]
БЛИЖЕ К ВЕЧЕРУ ВЕРНУЛИСЬ Джейми с Брианной и не с пустыми руками: они
принесли две пары белок, четырнадцать голубей и большущий холщовый тюк, окровавленный

и изодранный. В нём оказались бренные останки: судя по всему, кого-то убили с особой
жестокостью.
– Это на ужин? – спросила я, осторожно тыкая пальцем в раздробленную кость, торчащую
из массы шерсти и склизкой плоти.
От неё пахло сырым мясом и железом – и чем-то ещё таким знакомым… Едва уловимой
тухлинкой. Однако разложение только началось.
– Да, если тебе удастся из этого что-нибудь приготовить, Сассенах.
Джейми подошёл и, слегка нахмурившись, уставился на кровавое месиво.
– Я разделаю мясо, но сначала я бы выпил виски.
Глядя на его заляпанные кровью рубашку и штаны, я поначалу не обратила внимания на
окровавленную тряпицу вокруг его ноги, но теперь заметила, что Джейми хромает. Приподняв
бровь, я подошла к большой корзине, которую каждое утро таскала наверх, к строящемуся
дому. Я приносила в ней еду, кое-какие инструменты и аптечку первой помощи.
– Судя по ошмёткам, это... был олень? Ты что, разорвал его на части голыми руками?
– Это не Па. Это медведь, – с совершенно серьёзным видом сообщила Бри.
Они с отцом обменялись заговорщическими взглядами, и Джейми протяжно хмыкнул.
– Медведь. Понятно. – Глубоко вздохнув, я указала на рубашку Джейми. – И сколько здесь
твоей крови?
– Немного, – невозмутимо ответил он, садясь на Большое Бревно. – А где мой виски?
Я быстро оглядела Брианну, но она, похоже, не пострадала. Перепачканная, с серозелёными потёками птичьего помёта на рубашке, но невредимая. Её лицо сияло в солнечных
лучах, она светилась счастьем, и я улыбнулась.
– Вон там, – я кивнула в сторону большой ели на другом конце поляны, – висит жестяная
фляжка с виски. Будь добра, принеси её отцу, а я пока погляжу, что осталось от его ноги.
– Конечно. А где Мэнди с Джемом?
– Недавно я видела их у ручья. Они играли с Эйданом и его братьями. Не волнуйся, –
добавила я, увидев, как Бри вдруг прикусила нижнюю губу. – Там очень мелко, и Фанни
обещала присмотреть за Мэнди, пока будет собирать пиявок. На Фанни можно положиться.
– Угу.
Мои слова Бри не успокоили, – но всё же было видно, что она борется со своим
материнским инстинктом, который велит ей немедленно сгрести Мэнди в охапку и вытащить из
ручья.
– Я помню, что познакомилась с Фанни вчера, но не уверена, что её запомнила. Где она
живёт?
– С нами, – как само собой разумеющееся, ответил Джейми. – Ой!!
– Ну-ка, сиди смирно, – приказала я, раздвигая двумя пальцами края раны от укуса у него
на ноге, чтобы залить туда солевой раствор. – Ты же не хочешь умереть от столбняка?
– А если я скажу, что хочу, Сассенах? Что тогда будешь делать?
– То же самое, что и сейчас. Мне плевать, хочешь ты умереть или нет: я тебе не позволю.
– Тогда зачем спрашиваешь?
Откинувшись назад, он оперся на ладони, вытянул обе ноги и посмотрел на Бри.
– Фанни – сирота. Твой брат взял её под свою защиту.
Бри до того растерялась, что мне захотелось рассмеяться.
– Мой брат. Вилли? – неуверенно спросила она.
– Ну, если твоя мама ничего от меня не скрывает, Вилли – твой единственный брат, –
заверил Джейми дочь. – Конечно, Уильям. Господи, Сассенах, ты хуже медведя!
Джейми закрыл глаза. Скорее всего, ему не хотелось видеть то, что я делала с его ногой. (В
этот момент я как раз расширила ланцетом рану и вычищала её. Укус на икре, хоть и не
опасный сам по себе, был, однако, довольно глубоким, и я не просто так упомянула о риске
заразиться столбняком.) Но, возможно, Джейми всего лишь хотел дать дочери время прийти в
себя.
Наклонив голову набок, Брианна посмотрела на отца.

– Зна-ачит... – протянула она. – Вилли знает, что он твой сын?
Не открывая глаз, Джейми поморщился.
– Знает.
– И, разумеется, он от этого не в восторге?
Хотя Бри говорила и смотрела с сочувствием и пониманием, на губах у неё играла ухмылка.
– Скорее всего, нет.
– Пока нет. Дай ему время, – пробормотала я, смывая кровь с длинной голени Джейми.
Тот фыркнул. Бри – тоже, только тоном повыше, и отправилась за виски. Услышав, что она
ушла, Джейми открыл глаза.
– Долго ты ещё будешь возиться, Сассенах?
Я заметила, что руки у него слегка трясутся. Судя по всему, и на ладони он опирался, чтобы
скрыть: дрожит он от изнеможения.
– Больно больше не будет, – пообещала я.
Поднимаясь, я оперлась на бревно рядом с рукой Джейми и заодно легонько коснулась его
пальцев.
– Сейчас я наложу повязку, а ты потом задери ногу повыше и немного полежи.
– Только не усни, Па. – На Джейми упала тень: Брианна нагнулась и передала отцу фляжку
с виски. – Йен сказал, что придёт к нам на ужин с матерью и с Рейчел.
Наклонившись ещё ниже, Бри поцеловала отца в лоб.
– И не переживай из-за Вилли, – сказала она. – Он во всём разберётся.
– Ну да. Надеюсь, это произойдёт раньше, чем я помру.
Джейми криво ухмыльнулся, давая понять, что шутит, и поднял фляжку, салютуя в
безмолвном тосте.
НЕСМОТРЯ НА ПРОТЕСТЫ Джейми, я заставила его переместиться в тенёк моей
хирургической и уложила под навесом, сунув ему под голову свёрнутый фартук.
– После завтрака ты хоть что-нибудь ел? – спросила я, приподнимая его раненую ногу и
подкладывая под неё полено, которое я вынула из кучи древесных обрезков.
– Ел. Эми Хиггинс дала Брианне с собой лепёшек с сыром, так что мы перекусили, пока
ждали, когда медведь уберётся, – терпеливо пояснил он. – Думаешь, я стал бы молчать, что
умираю с голоду?
– А… ну да, – чувствуя себя идиоткой, отозвалась я. – Ты бы точно уже пожаловался.
Просто... – я убрала прядь волос с его лба. – Просто мне хотелось тебя как-то утешить, и
единственное, что пришло на ум, – это покормить.
Джейми рассмеялся. Потянувшись и выгнув спину, он поудобнее улёгся на примятой траве.
– Мысль хорошая, Сассенах. Хотя, наверное, я мог бы ещё кой-чего предложить, чтобы
меня утешить... ну, после того, как чуток отдохну. Кроме того, Брианна сказала, что Йен с
семейством придут на ужин.
Повернув голову, Джейми бросил взгляд в сторону далёкой горы, где солнце медленно
опускалось сквозь пухлые облачка, окрашивая их мягкие пузики нежным золотом.
Любуясь этой красотой, мы тихонько вздохнули. Повернувшись ко мне, Джейми взял меня
за руку.
– Лучше посиди со мной, Сассенах, и скажи, что мне это не снится. Она и правда здесь? И
она, и дети, и Роджер Мак?
Я стиснула его руку, и во мне забурлила та же радость, что и в его глазах.
– Это не сон. Они тут и действительно с нами.
Я даже засмеялась от счастья при виде Брианны, которая, спустившись вниз, как раз
направлялась к деревьям, окаймлявшим ручей, и звала детей. Вечерний ветерок развевал её
распущенные длинные волосы, казавшиеся в тени тёмно-каштановыми.
– Но я понимаю, о чём ты. Утром ко мне приходил Роджер, и я попросила, чтобы он
позволил мне осмотреть его горло. Знаешь, я почувствовала себя Фомой неверующим. Так

странно было видеть Роджера прямо перед собой. И в то же время – ничего странного, как
будто всё так и должно быть.
Большим пальцем я легонько потёрла тыльную сторону ладони Джейми, ощущая твёрдые
костяшки и лёгкую шероховатость шрама, который тянулся от того места, где когда-то был
безымянный палец.
– И у меня до сих пор такое же чувство, Сассенах, – хрипловато произнёс Джейми и сжал
мою ладонь. – Иногда я просыпаюсь рано утром, вижу тебя рядом, и мне не верится, что ты
настоящая. Пока я тебя не коснусь... Или пока ты не пукнешь.
Я выдернула руку. Джейми перекатился и сел, удобно опираясь локтями о колени.
– Ну и что там с горлом у Роджера Мака? – не обращая внимания на мой сердитый взгляд,
спросил Джейми. – Как думаешь, голос к нему когда-нибудь вернётся?
– Не знаю, – ответила я. – Честно, не знаю. Хочешь расскажу, что Роджер говорил мне о
человеке по имени Гектор Макьюэн...
Джейми слушал очень внимательно, отвлекаясь лишь для того, чтобы отмахнуться от
налетающей мошкары.
– А ты сама хоть раз его видела, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.]? – спросил он,
когда я завершила рассказ. – Тот голубой свет, о котором он говорил?
Я невольно вздрогнула – и совсем не потому, что на улице похолодало. Я мысленно
заглянула в забытое прошлое. Вернее, в прошлое, которое пыталась стереть из памяти.
– Я... что ж, да, – сглотнув, ответила я. – Но тогда я считала, что у меня галлюцинации. И
что, вполне вероятно, мне всё просто привиделось. Я была почти уверена, что умираю, а
близость смерти может исказить восприятие реальности.
– Это точно, – сдержанно отозвался Джейми. – Но это не значит, что не существует того,
что ты увидела в таком состоянии.
Он задумчиво вгляделся в моё лицо.
– Можешь не рассказывать, – коснувшись моего плеча, тихо продолжил он. – Не воскрешай
воспоминаний, пока они лежат под спудом.
– Ты прав, – согласилась я, может быть, слишком поспешно.
Я прокашлялась и, сосредоточившись, не дала эмоциям и воспоминаниям взять над собой
верх.
– Я не стану. Просто тогда у меня было серьёзное воспаление, и... и мэтр Реймон... – Не
глядя на Джейми, я почувствовала, как он встрепенулся, услышав это имя. – Он пришёл и
исцелил меня. Понятия не имею, как он это сделал, да и была я тогда практически в бреду. Но я
видела... – и перед глазами снова возник тот свет, и я медленно потёрла предплечье. – Она была
голубой… Вот эта кость под моей кожей на руке светилась голубым. Но не так ярко, как вон
там... – Я показала на вечернее васильковое небо над горой выше облаков. – Это был очень
нежный, бледно-голубой свет. Но он... не то чтобы «сиял» – не совсем подходящее слово.
Знаешь… он был живым и… трепетным.
Тот свет действительно был живым. И я тогда почувствовала, как голубое свечение исходит
от моих костей и омывает меня изнутри. Я ощущала, как, словно звёздочки, в моём организме
взрываются и погибают микробы. И от того забытого ощущения волоски на шее и руках
приподнялись, и меня охватило странное чувство, будто я наполняюсь здоровьем,
растекающимся во мне, словно тёплый мёд.
Из блаженного состояния меня вырвал громкий рёв, раздавшийся из леса выше по склону, и
Джейми, улыбнувшись, обернулся.
– Ага, вот и малыш Огги. Он вопит, как рысь на охоте.
Я встала, отряхивая траву с юбки.
– Мне кажется, он самый голосистый из всех детей, кого я знаю.
И, будто крик Огги послужил сигналом, из лощины снизу донеслись гиканье и
улюлюканье: из-за деревьев у ручья гурьбой высыпали дети. За ними, умиротворённо склонив
друг к другу головы, медленно шли Бри с Роджером. Судя по всему, они увлечённо беседовали.
– Мне явно понадобится дом побольше, – задумчиво произнёс Джейми.

Однако развить эту свежую мысль он не успел: на тропе, ведущей вниз с восточного склона
Риджа, появились Мюрреи. Рейчел несла Огги, который что есть мочи вопил у неё над ухом.
Шедший следом Йен тащил большую, покрытую тряпицей корзину.
– А где твои дети? – спросила Рейчел.
Улыбаясь, Джейми встал и кивком указал на поляну внизу.
– Вон они, смотри, a nighean.
Джем, Мэнди и Жермен, распростившись с приятелями, шагали за Бри и Роджером и в
шутку толкали друг друга.
– Ух ты, – едва слышно отозвалась Рейчел, и её светло-карие глаза потеплели. – О, Джейми,
твоя дочь так похожа на тебя, и твой внук тоже – вылитый ты!
– А я что говорил! – Йен улыбнулся жене, и та, накрыв ладонью его руку, крепко её
стиснула.
– А уж как твоя мама... – Рейчел покачала головой: она не могла подобрать слова, чтобы
хоть приблизительно описать то, что почувствует Дженни.
– Ну, в обморок она вряд ли упадёт, – сказал Джейми, осторожно вставая на ноги. –
Племянницу она уже видела. Правда, внуков – пока нет. Кстати, а где Дженни?
Джейми посмотрел на ведущую вверх тропинку, словно надеялся, что сестра в тот же миг
материализуется прямо из воздуха.
– Сегодня она ночует у Макнилов. – Рейчел уложила Огги на траву, где он стал с
удовольствием размахивать ручками и ножками. – Пока мы стегали одеяла, она очень
сдружилась с Кристиной Макнил. Муж Кристины уехал в Солсбери, а их дом стоит на отшибе,
и ей страшно оставаться на ночь одной.
Я кивнула: Кристина была очень молоденькой, она совсем недавно вышла замуж за дважды
овдовевшего Ричарда Макнила и переехала сюда из Кэмпбелтона, что рядом с Кросс-Криком.
Так что ночь в горах представлялась ей кромешной тьмой, полной всяких невиданных существ.
– Дженни – добрая душа, – заметила я.
Йен весело фыркнул.
– Не стану спорить, что мама добрая, – сказал он. – Но готов поклясться, что к мистрис
Макнилл она пошла не только по доброте душевной.
Йен кивнул в сторону Огги: малыш хныкал, и с его нижней губёнки свисала длинная
ниточка слюны.
– Мальчонка три ночи подряд мучается коликами, а хижина у нас крохотная. Ставлю три
против одного, что матушка уже упала на кровать миссис Макнил и спит как убитая.
– Она полночи ходила с малышом по комнате, – извиняющимся тоном пояснила мне
Рейчел. – Я предлагала её сменить, но Дженни лишь отмахивалась: «Вот ещё глупости! А
бабушка на что?»
Рейчел, присев на корточки, взяла Огги на руки, пока тот не завыл, будто сирена воздушной
тревоги.
– Что скажешь о Мармадьюке, Клэр?
– В смысле... А-а! Ты об имени для Огги?
Я попыталась как можно быстрее принять серьёзный вид, но Рейчел всё прочитала на моём
лице и расхохоталась.
– Дженни отреагировала так же. Но знаешь, – добавила она, выбирая конец своей тёмной
косы из цепких пальчиков сына. – Мармадьюк Стивенсон был одним из бостонских мучеников
– весьма почитаемым квакером. Достойное имя для нашего сына. [Бостонские мученики –
данное в традициях квакеров обозначение трёх английских членов общества Друзей:
Мармадьюка Стивенсона, Уильяма Робинсона и Мэри Дайер, а также Уильяма Леддра родом с
Барбадоса. В январе 1659 года правительство колонии Массачусетс приговорило их к
повешению за религиозные убеждения. Их публично казнили в 1660 и 1661 годах. – прим. перев.]
– Зато будь уверена: если назовёшь ребёнка Мармадьюком, его никто и ни с кем никогда не
спутает, – как можно тактичней сказал Джейми. – А ещё ему с малых лет придётся научиться
драться. Но если ты хочешь, чтобы он стал квакером...

– Вот именно, – обращаясь к жене, поддакнул Йен. – И Фиэр-зе-Лордом [Страхом
Господним (англ.) – прим. перев.] мы его тоже звать не станем, любимая. Разве что
Фортитьюдом [Стойкость, мужество (англ.) – прим. перев.]. Замечательное мужское имя.
Тихонько хмыкнув, Рейчел посмотрел на своего отпрыска.
– А как тебе Уиздом [Мудрость (англ.) – прим. перев.]? Уиздом Мюррей? Или Уиздом Йен
Мюррей?
Йен рассмеялся.
– Ну да, а представь, если парнишка окажется дурачком? Нечего загодя проблемы
накликать.
Наклонив голову и прищурившись, Джейми задумчиво посмотрел на Огги, потом на Йена с
Рейчел и покачал головой.
– С такими-то родителями? Вряд ли он будет дурачком. А кстати... Почему бы не дать
мальчику имя твоего отца, Рейчел? Как его звали?
– Мордехай, – ответила она. – Можно, но тогда уж пусть это будет не первое, а второе или
третье имя.
Я взглянула на огонь – красновато-прозрачное марево, колышущееся на свету.
– Йен, подкинь, пожалуйста, в костёр дров. Я хочу запечь в золе голубей, а потом....
Хмммм...
Оглянувшись, я пересчитала тех, кто поднимался сюда с подножия холма. Младшие
Хиггинсы отправились на ужин к себе домой, так что за столом с нами будет... Я быстро
загибала пальцы – семеро взрослых и четверо детей. «Так, с полудня у меня в котле варится
чечевица с травами и голяшкой. Бри освежевала белок, которых принесла с охоты, так что
порублю-ка я их и добавлю в котелок. А потом...»
– Мы кое-что принесли к ужину, Клэр. – Рейчел кивком показала на корзинку на своей
руке. – Нет, Огги, нельзя тянуть маму за волосы. Я ведь могу испугаться да и уронить тебя в
костёр. Вот будет досада!
Я рассмеялась: так мог угрожать только квакер. Но Огги послушался: почти полностью
выпустил из ручонки мамину косу, засунул в рот свой кулачок и задумчиво уставился на меня.
– Иди-ка ко мне, юный Оглторп, – потянулась я к нему. – Пойдём знакомиться с
двоюродными братом и сестрой.
НОГА У ДЖЕЙМИ БОЛЕЛА НЕ СИЛЬНО, но рана всё-таки давала о себе знать, так что
Джейми был рад дать своим костям отдохнуть. Усевшись на большой пень возле «полевого»
медицинского кабинета Клэр, он стал наблюдать за тем, как всё его семейство готовит ужин.
Брианна, по-прежнему в охотничьей одежде, которую он ей одолжил, разделывала остатки
оленьей туши. Джейми с гордостью смотрел, как двигаются сильные плечи дочери, как
уверенно она орудует ножом. «От кого ей передались эти способности? От меня или от Клэр?
Ведь это не только твёрдая рука или простой навык... Это ещё и твёрдость духа, – одобрительно
думал он. – Осознание того, что работа должна быть сделана и нечего тут задаваться лишними
вопросами».
Джейми взглянул на вспотевшего Роджера: сняв рубашку, тот колол дрова. «Да, сомнений у
парня хоть отбавляй и, скорее всего, он от них никогда не избавится». Но Джейми ощутил, что
в Роджере появилась какая-то новая непоколебимость. Что ж, она ему понадобится.
Клэр сказала, что зять намерен и дальше оставаться священником. Это хорошо: людям
нужен человек, который будет заботиться об их душах. А Роджеру явно необходимо достойное
дело. По словам Клэр, Роджер много об этом думал и принял решение.
А вот Брианна... Чем она будет здесь заниматься? Несколько лет назад, когда они жили в
Ридже, она некоторое время преподавала в маленькой местной школе. Джейми понимал, что ей
не слишком это нравилось и вряд ли она горит желанием заниматься этим и дальше. Взметнув
руки, Бри потянулась прямо к небесам. «Боже, какая же она большая и сильная», – подумал
Джейми.

«У неё могут родиться ещё дети». Эта мысль почти напугала Джейми: он совсем не хотел
рисковать дочерью. К тому же она нужна Джему и Мэнди. И тем не менее... В сердце зажглась
крохотная неувядающая надежда, и Джейми улыбнулся, глядя на ребятишек, тащивших дрова.
Дети бросили их на землю и унеслись прочь, чтобы возобновить игру, – уж во что бы они там
ни играли. Наверное, в прятки... Появилась малышка Френсис. Она принесла охапку хвороста и
букетик цветов.
Чепчик куда-то подевался, и её тёмные кудри рассыпались по плечу пышной копной.
Разрумянившись от ходьбы, она улыбалась. И видеть это Джейми было отрадно.
Вдруг он почувствовал, как что-то защекотало ему ногу, прерывая его размышления.
Джейми обнаружил, что на его согнутое колено уселось зелёное насекомое, похожее на
лопатку.
Он осторожно протянул к нему руку, но жучок не испугался, не улетел и не попытался в
отместку забраться ему в нос или ухо, как это обычно делают насекомые. И, когда Джейми
коснулся его спинки, жучок лишь чуть раздражённо повёл усиками. Но, как только человек
решил его погладить, букашка, будто кузнечик, неожиданно соскочила с колена и приземлилась
на край медицинского сундучка Клэр. Там жучок замер, словно решил как следует осмотреться.
– Я бы на твоём месте тут не задерживался, – по-гэльски посоветовал Джейми букашке. –
Иначе превратишься в укрепляющее средство или тебя сотрут в порошок.
Невозможно было понять, вняла ли букашка его совету, но казалось, она сперва задумалась,
затем, сделав ещё один невероятный прыжок, исчезла.
Фанни принесла какое-то растение, и Клэр с любопытством рассматривала его листочки со
всех сторон и объясняла, для чего оно может пригодиться. Робко улыбаясь, Фанни буквально
сияла: она была довольна, что нашла полезную травку.
Когда Вилли привёл девочку к ним, бедняжка, была очень напуганной – да и не
удивительно. Сейчас при взгляде на Фанни у Джейми потеплело на сердце, хотя в затаённом
уголке, где жила память о её сестре Джейн, по-прежнему царил холод.
Джейми произнёс краткую молитву за упокой души Джейн и, чуть помедлив, помолился за
Вилли. Всякий раз, когда он вспоминал эту девушку, в голове возникала картина: одинокая и
всеми покинутая, она лежит в темноте ночи, и единственная свечка освещает её мёртвое
бледное лицо. Джейн наложила на себя руки, и церковь считает, что она навеки проклята. Но
Джейми всё равно упрямо молился за спасение её души. Никто не мог ему запретить.
«Dinna fash, a leannan [Не переживай, милая (гэльск.) – прим. перев.], – с нежностью
обратился он к ней. – В память о тебе я позабочусь о Френсис. И, может быть, однажды мы
встретимся с тобой на небесах. А за сестру не бойся».
Джейми надеялся, что ради него кто-то позаботится и об Уильяме. Какими бы
чудовищными ни были воспоминания о той ночи, Джейми бережно хранил их, потому что
именно к нему обратился Уильям за помощью. И Джейми очень этим дорожил. Он помнил, как
дождливой ночью, полной опасности, они вдвоём с сыном пытались выполнить невыполнимое,
как они вместе стояли при свете догорающей свечи, в отчаянии понимая, что пришли слишком
поздно. Вспоминать об этом было ужасно, но забывать он не хотел.
«Mammaidh [Мамочка (гэльск.) – прим. перев.], – вдруг обратился он к матери. – Присмотри
за моим славным, храбрым мальчиком. Пожалуйста!»
ГЛАВА 7
ЖИВОЙ ИЛИ МЁРТВЫЙ
УИЛЬЯМ, ДЕВЯТЫЙ ГРАФ Элсмир, виконт Ашнесс, барон Дервент, стоял опершись на
дуб и подсчитывал свои активы. В настоящий момент они состояли из неплохой лошади
(предыдущий владелец каракового красавца с белым носом сообщил, что коня зовут
Бартоломью), холщового мешка (с удручающе небольшим количеством еды и половиной
бутылки несвежего пива), а также вполне приличного ножа и мушкета. Ружьём, в крайнем

случае, можно было бы ударить кого-нибудь по голове, поскольку при попытке выстрелить из
него Уильяму, несомненно, снесло бы пол-лица или оторвало бы руку. А вероятнее всего, и то,
и другое.
Ещё у него было три фунта, семь шиллингов, двухпенсовик, горстка мелких монет и
кусочков металла, которые, возможно, тоже когда-то были монетами. Деньги стали удачным
бонусом к знакомству с отрядом американского ополчения. Молодой человек искал встречи с
ополченцами и наткнулся на них в придорожной таверне. По их словам, во время битвы при
Монмуте они сражались на стороне Континентальной армии, а за шесть месяцев до того
находились в лагере Миддлбрук вместе с генералом Вашингтоном. Именно там Бенджамина,
кузена Уильяма, видели живым в последний раз.
А жив ли Бенджамин сейчас, оставалось только гадать. Однако Уильям исходил из
предположения, что кузен жив, и был решительно настроен действовать как минимум до того
момента, как обнаружит доказательства обратного (если он вообще их найдёт).
Встреча с ополченцами из Нью-Джерси не привнесла ясности, но привела к тому, что
вокруг Уильяма собралось много желающих перекинуться в карты. Причем азарт игроков и
желание повышать ставки возрастали по мере того, как убывали ночь за окном и спиртное в
бутылках.
Уильям лелеял надежду, что нынче вечером он сможет найти ночлег, а выигранные деньги
обеспечат ему ужин и постель. Однако сейчас более вероятным казалось, что они станут
причиной его смерти. Из собственного опыта он знал: чем лучше вечером, тем хуже утром.
Похоже, американцы были вполне согласны с этой мыслью. Но, проснувшись, они не столько
мучились от тошноты, сколько их распирало желание подраться. Игроки тотчас обвинили
Уильяма в шулерстве, и он поспешил унести из таверны ноги.
Слегка раздвинув поникшую крону белого дуба, молодой человек осторожно высунулся
наружу. Дорога шла примерно в фарлонге [устар. британская и американская единица
измерения расстояния, ~ 200 м – прим. перев.] от его укрытия. Сейчас там, слава Богу, никого
не было, хотя, по всей видимости, раскисший просёлок редко пустовал. К тому же всё говорило
о том, что совсем недавно по дороге проехали всадники, превратив её в грязное месиво со
следами копыт.
К счастью, Уильям вовремя заслышал погоню, успел увести Барта с дороги и спрятать его в
густых зарослях подлеска и вьющихся растений. Потом незаметно вернулся к просёлку – как
раз вовремя, чтобы увидеть преследователей – нескольких человек из тех, кто ему проиграл
накануне. Молодчики не совсем ещё протрезвели, из их бессвязных выкриков стало понятно:
они полны решимости вернуть себе деньги. Преследователи проехали мимо.
Уильям перевёл взгляд наверх. По солнечным лучам, которые, пробиваясь сквозь листву,
окрашивались в зеленоватый оттенок, Вилли понял, что сейчас около девяти утра. Тем хуже.
Возвращаться в таверну, где наверняка околачивались остальные ополченцы, было неразумно.
И одному Богу известно, как далеко может оказаться ближайшая деревушка. Молодой человек
перенёс вес на другую ногу и вздохнул: ему вовсе не улыбалось торчать под деревом, которое,
как неожиданно подумалось Уильяму, по своей форме и размеру идеально подходило для
виселицы. Но, похоже, придётся здесь пережидать до заката. Или до тех пор, пока
преследователи не устанут и не повернут обратно. Кто знает, что случится раньше.
И тут он услышал лошадей. На этот раз всадников было меньше. Всего трое, и двигались
они медленно.
«Cloaca obscaena». [От латинского «грязный канал для нечистот». Фразу можно
перевести как «Вот дерьмо вонючее!» – прим. перев.] Слова отчётливо прозвучали у него в
голове, хотя вслух он их произносить не стал: одним из всадников был тот самый джентльмен,
у которого он два дня назад купил Барта, а остальные – из отряда ополченцев.
И так же отчётливо он вспомнил правую переднюю подкову Барта с большой треугольной
выщербиной.

Уильям не стал дожидаться, сможет ли бывший владелец различить след Барта в топкой
дорожной грязи. Пригнувшись, молодой человек обошёл дуб и, проклиная треск ломающихся
веток, начал торопливо пробираться через кустарник.
Барт, которого он оставил пастись, задрал морду и навострил уши, возбуждённо раздувая
ноздри.
– Нет! – в отчаянье прошептал Уильям. – Не...
Лошадь громко заржала.
Отвязав Барта, Уильям взлетел в седло. Одной рукой он подобрал поводья, а второй
потянулся за мушкетом.
– Но-о! – крикнул он и ударил Барта каблуками.
Всадник проломился сквозь завесу кустов и в вихре листьев выскочил на дорогу,
разбрызгивая грязь.
Трое преследователей остановились на обочине. Один из них, присев на корточки, изучал
мешанину следов, оставленных в грязи. Обернувшись на шум, они уставились на Уильяма,
который кричал им что-то нечленораздельное. Потрясая мушкетом, молодой человек резко
повернул налево и, прильнув к шее коня, рванул в сторону таверны.
Вслед беглецу понеслись проклятья, но преследователи уже остались далеко позади. «Есть
шанс удрать!»
Ладно, допустим, у него получится... А что дальше? Это неважно. Он всё равно не мог
сейчас действовать по-другому. Его вовсе не прельщала перспектива оказаться в ловушке
между двумя группами враждебно настроенных всадников.
Но Барт споткнулся. Поскользнулся в грязи и упал. Уильям перелетел через голову лошади
и шлёпнулся на спину. От удара у молодого человека перехватило дух и выбило мушкет из
руки.
Голова кружилась, и всё вокруг расплылось в тумане, в котором двигались неясные
фигуры. Не успел он толком вдохнуть, как на него навалились преследователи. Двое из них
подняли Уильяма, и он повис между ними. Кровь ревела у него в ушах, он беспомощно трясся
от ярости и страха и глотал воздух, разевая рот, словно золотая рыбка.
Они не стали тратить время на угрозы. Бывший хозяин Барта ударил Уильяма кулаком в
лицо, а двое других выпустили его из рук, и он опять свалился в грязь. Мерзавцы обшарили его
карманы и вынули у него из-за пояса нож. Молодой человек слышал, как Барт фыркает и
переступает с ноги на ногу, пока один из нападающих пытается стащить с него седло.
– Эй! А ну брось! – выпрямляясь, закричал хозяин Барта. – Это, лопни твои глаза, моя
лошадь и моё седло.
– Ну уж нет! – решительно ответил кто-то. – Ты бы этого гадёныша без нас не поймал!
Седло моё.
– Да брось, Лоуэлл! Отдай ему лошадь, а мы деньги поделим!
Видимо, третьему пришлось подкрепить свои слова ремнём: послышался смачный шлепок
и затем гневный возглас Лоуэлла. Внезапно Уильям снова смог дышать, и тёмная пелена перед
глазами рассеялась. Прерывисто, с трудом втягивая воздух, он перекатился на живот и встал на
четвереньки.
Один из мужчин взглянул на него, но, похоже, решил, что поверженный противник угрозы
не представляет. «Наверное, и правда, какая из меня угроза...» – отстранённо подумал Уильям.
Но он был не из тех, кто легко сдаётся. Даже просто уползти прочь, как побитая собака,
казалось немыслимым.
Его мушкет отлетел в густую цветущую траву. Уильям стёр кровь с глаза, поднял ружьё и
огрел бывшего владельца Барта по затылку. Тот уже садился в седло и, падая, запутался ногой в
стремени. Лошадь испугалась и с негодующим ржанием попятилась. Грабители, до этого
увлечённо делившие пожитки Уильяма, вскочили и испуганно обернулись.
Один отпрянул назад, а второй ринулся вперёд и ухватился за ствол мушкета. Несколько
секунд они с Уильямом пыхтели от натуги, силясь вырвать оружие друг у друга из рук, но тут
до них донеслись крики и топот скачущих во весь опор лошадей.

Отвлёкшись, Уильям оглянулся и увидел, что к ним на полном скаку несётся ещё одна
ватага вчерашних игроков. Он выпустил мушкет и нырнул в траву у обочины.
Ему могла бы улыбнуться удача, если бы не Барт: конь, напуганный атакой, с
бесчувственным телом бывшего хозяина, который застрял ногой в стремени, бросился в ту же
сторону, что и Уильям, да ещё и одновременно с ним. Столкновение с девятью сотнями фунтов
паникующей лошадятины отшвырнуло молодого человека обратно на дорогу, где он
приземлился, теперь уже лицом вниз. Земля вокруг него дрожала, и Уильяму не оставалось
ничего другого, кроме как прикрыть голову и молиться.
И понеслось… Фонтаны брызг, вопли, пинки и глухие удары. Дрались позади него и прямо
над ним, чья-то нога саданула Уильяму по ребру, кто-то пнул его в левую ягодицу... В ушах
звенело, мысли путались. «С чего бы им драться?» – отстранённо подумал он.
А потом началась стрельба.
Положение у него было – хуже некуда. Он всё ещё лежал на дороге, прикрывая руками
голову. Вокруг встревоженно кричали и сыпали проклятьями, в его сторону неслись ещё какието лошади, и вдобавок над его вышеупомянутой многострадальной головой раскатисто
грохотал шквальный мушкетный огонь.
«Шквальный огонь? – удивился Уильям. – Да, чёрт побери, он самый!» Молодой человек
перекатился и сел, в изумлении уставившись на невесть откуда взявшуюся роту британской
пехоты. Часть солдат со знанием дела окружала тех, кто пытался сбежать с поля боя, остальные,
также со знанием дела, перезаряжали свои мушкеты. Два офицера, не покидая сёдел, с
неподдельным интересом наблюдали за ходом боя.
Уильям протёр глаза от грязи и пристально посмотрел на офицеров. Убедившись, что ни с
одним из них он не знаком, молодой человек слегка расслабился. Он не был ранен, но
столкновение с Бартом оглушило его и добавило синяков. Уильям просто сидел на дороге и
дышал, предоставляя мозгу возможность воссоединиться с телом.
Сама потасовка уже утихла. Солдаты окружили бóльшую часть тех, с кем он вчера резался
в карты, и, подталкивая штыками, согнали игроков в кучку, а молоденький корнет споро
связывал им руки за спиной.
– Эй, ты! – раздался голос позади Уильяма, и его грубо ткнули ботинком в рёбра. –
Вставай.
Повернув голову, Уильям увидел, что к нему обращается рядовой, весьма самоуверенный
мужчина, заметно старше него. Неожиданно молодой человек осознал, что солдаты могли
подумать, будто он сам был активным участником недавней потасовки, а не её жертвой.
Уильям кое-как встал на ноги и посмотрел на солдата сверху вниз. Будучи заметно ниже
ростом, пехотинец залился краской и попятился.
– А ну, руки за спину!
– Нет! – отрезал Уильям и, развернувшись, шагнул к конным офицерам.
Рядовой в замешательстве бросился к нему и схватил за руку.
– Уберите руки, – сказал Уильям.
И, поскольку солдат проигнорировал эту вежливую просьбу, он оттолкнул рядового, и тот
пошатнулся.
– А, ну, стой! Чёрт тебя побери! Стрелять буду!
Уильям обернулся и обнаружил ещё одного рядового. Лицо его пылало, и по нему стекал
пот. Солдат навёл на него мушкет. Заряженный и взведённый. И это был мушкет Уильяма. У
молодого человека пересохло во рту.
– Не… не стреляй, – выдавил Уильям. – Это ружьё, оно не...
Первый солдат за его спиной сделал шаг и изо всех сил врезал Вилли кулаком по почке.
Внутренности у него сжались, будто его пырнули в живот, и мир вокруг поблёк. Колени
подломились, но он не упал плашмя, а свернулся, будто опавший лист.
– Этого, – сквозь белый туман в гудящую голову прорвался голос, судя по произношению,
образованного англичанина. – Этого, и вон того, высокого... Поднимите-ка его...

Чьи-то руки схватили Уильяма за плечи и рывком поставили на ноги. Он едва мог дышать,
но что-то сдавленно прохрипел. Сквозь грязь и слёзы, застившие глаза, он разглядел, что один
из офицеров, сидящий верхом, не спускает с него холодного, безжалостного взгляда.
– Да, – сказал офицер. – Этого тоже повесить.
УИЛЬЯМ КРИТИЧЕСКИ ОСМОТРЕЛ свой носовой платок. Немного же от него осталось:
этим платком ему попытались связать запястья, и, избавляясь от пут, молодой человек порвал
ткань в клочья. Но за неимением лучшего… Вилли очень осторожно высморкался. Ещё
кровит... Он аккуратно промокнул нос. Уильям сидел в одной из комнат таверны под охраной
двух бдительных часовых. Со стороны лестницы послышались шаги. Кто-то к ним поднимался.
– Что он там говорит? Кто он такой? – раздался раздражённый голос снаружи.
Кто-то ответил, но слова потонули в грохоте: дверь проскрежетала о неровный пол. Уильям
поднялся на ноги и встал во весь рост, оказавшись лицом к лицу с офицером – драгунским
майором, который перешагнул порог. Майор резко остановился, а за ним – и двое шедших
следом мужчин.
– Он говорит, что он грёбаный девятый граф Элсмир, – угрожающе прохрипел Уильям,
буравя майора единственным открывающимся глазом.
– Ну, в принципе, так оно и есть, – спокойно, с лёгкими нотками веселья произнёс
знакомый голос.
В комнату вошёл ещё один человек, и Уильям моргнул при виде стройного темноволосого
мужчины в форме пехотного капитана.
– Действительно, это капитан лорд Элсмир, собственной персоной. Привет, Уильям.
– Я подал в отставку, – бесстрастно сказал Уильям. – Привет, Дэнис.
– Но от титула-то не отказался. – Дэнис Рэндалл оглядел лорда Элсмира с головы до ног, но
воздержался от комментариев.
– В отставку подали? – Майор, моложавый, упитанный мужчина, которому явно были
тесноваты бриджи, одарил Уильяма недобрым взглядом. – Полагаю, для того чтобы
переметнуться на сторону мятежников и сражаться в их рядах?
Чтобы не ляпнуть в гневе чего-нибудь опрометчивого, Уильяму пришлось глубоко
вдохнуть. Дважды.
– Нет, – неприязненно ответил он.
– Да нет, конечно же! – мягко осадил Дэнис майора и повернулся к Уильяму. – Ты же ехал
в компании с американскими ополченцами, просто чтобы?..
– Да не ехал я с ними в одной компании! – К счастью, Уильяму удалось сдержаться и не
добавить: «гнида ты самоуверенная». – Этих джентльменов я встретил в таверне вчера вечером
и выиграл у них в карты приличную сумму. Утром я отправился дальше по своим делам, а эти
господа последовали за мной с явным намерением силой отобрать проигранные деньги.
– С явным намерением? – скептически повторил майор. – А каким образом вы распознали
это намерение?.. Сэр? – Последнее слово он добавил с видимой неохотой.
– Смею предположить: тот факт, что графа сначала преследовали, а потом избили до
полусмерти, весьма недвусмысленно говорит об их намерениях, – сказал Дэнис. – Присядь,
Элсмир, у тебя кровь течёт. Им удалось забрать деньги?
Капитан вытащил из рукава белоснежный носовой платок внушительных размеров и
протянул его Уильяму.
– Да, вместе с остальным содержимым моих карманов. И я не знаю, что сталось с моей
лошадью. – Уильям промокнул платком разбитую губу.
Несмотря на распухший нос, он почувствовал запах одеколона Рэндалла, исходящий от
ткани. Настоящей «Кёльнской воды», пахнущей сандалом и Италией. Лорд Джон время от
времени пользовался таким же парфюмом, и этот запах чуть успокоил Уильяма.
– То есть вы утверждаете, что ничего не знаете о людях, вместе с которыми мы вас
обнаружили? – вступил в разговор ещё один офицер, лейтенант, примерно одного возраста с
Уильямом.

Парень был нетерпелив, как терьер. Майор посмотрел на него неодобрительно, давая
понять, что сам в состоянии справиться с допросом пленника. Однако лейтенант его взгляда не
заметил.
– Но если вы играли с ними в карты, то не могли не узнать о них какую-нибудь
информацию?
– Я знаю имена некоторых из них. – Уильям внезапно почувствовал сильную усталость. – И
всё.
На самом деле, это было далеко не всё, но ему совершенно не хотелось рассказывать, что
он узнал об этих людях. Например, что Эббот – кузнец и у него есть очень умная собака. Когда
он работает в кузне, пёс по просьбе хозяина приносит мелкие инструменты или хворост для
горна. Джастин Мартинó недавно женился и спит и видит, как бы ему поскорей вернуться в
постель к жёнушке. Жена Джефри Гарднера варит лучшее в деревне пиво, а дочь, которой всего
двенадцать, почти ничем не уступает в этом матери... Гарднер был одним из тех несчастных,
кого майор приказал повесить. Уильям сглотнул: в горле пересохло от пыли и невысказанных
слов.
Сам Уильям избежал петли только благодаря своему умению виртуозно ругаться на
латыни. Это несколько обескуражило майора, и Вилли, воспользовавшись паузой, успел
выкрикнуть своё имя и назвать свой бывший полк и высокопоставленных офицеров, готовых за
него поручиться. Начиная с генерала Клинтона. («Господи, где же Клинтон сейчас?»)
Дэнис Рэндалл что-то вполголоса втолковывал майору – тот всё ещё выглядел
недовольным, но уже не рассерженно клокотал, а лишь раздражённо булькал. Недоверчиво
щурясь, лейтенант не сводил с Уильяма глаз. Офицер будто ожидал, что пленник вот-вот
вскочит со скамьи и бросится бежать, а потому лейтенант бессознательно трогал то патронную
сумку, то кобуру пистолета, явно воображая, какая замечательная возможность пристрелить
Уильяма представится, когда тот будет прорываться к двери. Но Уильям продолжал спокойно
сидеть. Неожиданно он широко зевнул и заморгал: на него, словно приливная волна, накатила
усталость.
В данный момент ему было совершенно безразлично, что будет дальше. Он зачарованно
смотрел на следы крови, которые его израненные пальцы оставили на видавшей виды
столешнице, и не обращал внимания на то, что говорилось рядом, пока его помятое кулаком
ухо не уловило два слова: «тайный агент».
Он закрыл глаза. «Нет… только не это». Но помимо воли снова начал прислушиваться к
спору.
Разговор перешёл на повышенные тона, мужчины то говорили одновременно, то
перебивали друг друга. Но теперь Вилли понял, что Дэнис пытается убедить майора в том, что
он, Уильям, участвует в секретной операции и собирает среди ополченцев информацию,
которая поможет… похитить Джорджа Вашингтона?!
Услышав это, майор, похоже, изумился не меньше, чем Уильям. Повернувшись к пленнику
спиной, майор понизил голос, придвинулся к Дэнису и свистящим шёпотом начал задавать
вопросы. Дэнис, чёрт бы его побрал, и бровью не повёл, а тоже что-то зашептал в ответ. «И где
же может сейчас находиться этот долбаный Джордж Вашингтон? Не меньше чем в двухстах
милях отсюда!» Если не считать битвы при Монмуте, то всё, что Уильям знал о передвижениях
Вашингтона, относилось к тому периоду, когда генерал просиживал штаны в горах НьюДжерси. И, кстати, именно там в последний раз видели Бенджамина.
С улицы донёсся какой-то шум. На самом деле, он и до этого не смолкал: постоянно
слышался неясный гул, куда вклинивались отрывистые приказы, топот людей, которых
собирают вместе, возмущённые крики... Шум обрёл ритм, по которому Уильям распознал, что
отбывает отряд. Громкая команда. Распускают строй? Уходит толпа людей, но это не солдаты: в
шарканье шагов и бормотании, которые заглушались разговором Дэниса и майора Как-БишьЕго-Там, ничего похожего на строй не угадывалось. Было невозможно понять, что там
происходит, но, судя по звукам, это точно не казнь. На казни Уильям присутствовал три года
назад: тогда американского капитана по фамилии Хейл повесили за... шпионаж. Это слово

холодным свинцом провалилось в желудок. Уильям сегодня не завтракал, но вдруг
почувствовал во рту привкус желчи.
«Ну, спасибо тебе, Дэнис Рэндалл…» – подумал он и сглотнул.
Когда-то он считал Дэниса другом. Однако три года назад решил, что заблуждался на его
счёт. Дэнис тогда внезапно исчез, непонятно зачем оставив Уильяма в заваленном снегом
Квебеке. И всё же Уильям не ожидал, что его станут в открытую использовать. Вот только для
чего?
Похоже, Дэнис добился своего. Майор повернулся и, прищурившись, смерил Уильяма
оценивающим взглядом, затем тряхнул головой, развернулся и вышел. Лейтенант проследовал
за ним с явной неохотой.
И, пока шаги на лестнице не затихли, Дэнис стоял неподвижно. Потом глубоко вздохнул,
оправил мундир, подошёл к Уильяму и сел напротив.
– Это же таверна? – до того как Дэнис успел заговорить, спросил Уильям.
– Да, – поднял бровь собеседник.
– Тогда, прежде чем ты расскажешь мне, в какую хренотень ты меня только что втравил,
раздобудь мне что-нибудь выпить.
ПИВО БЫЛО ОТЛИЧНЫМ, и, вспомнив Джеффри Гарднера, Уильям ощутил угрызения
совести, но он всё равно ничего не смог бы для него сделать. Молодого человека мучила жажда,
и он осушил кружку, не обращая внимания на то, что разбитую губу саднило от алкоголя. Он
понемногу начинал приходить в себя. Дэнис приложился к своему пиву с не меньшим
удовольствием. Уильям, наконец, обратил внимание на толстый слой пыли, покрывавший
широкие манжеты капитана, и на его несвежую рубашку. Похоже, он уже не один день в
дороге. Уильям задумался: возможно ли, чтобы столь своевременное появление Дэниса было
случайностью? А если нет, то почему он здесь? И как он здесь оказался?
Дэнис допил пиво и поставил кружку на стол. Наслаждаясь моментом и напитком, капитан
чуть приоткрыл рот и прикрыл глаза. Потом он вздохнул, выпрямился, открыл глаза,
встряхнулся и перешёл к делу.
– Иезекиль Ричардсон, – начал он. – Когда вы виделись в последний раз?
Такого поворота Уильям совсем не ожидал. Осторожно вытерев рукавом рот, он
выразительно выгнул бровь и показал пустую кружку ожидавшей служанке. Девушка взяла обе
кружки и ушла с ними вниз.
– Ты имеешь в виду, разговаривали? – переспросил Уильям. – За неделю, может, за две до
Монмута... Наверное, с год назад. Но говорить с ним у меня не было никакого желания. А что?
Упоминание о Ричардсоне разозлило. Этот человек отправил его в болото Грейт Дисмал,
рассчитывая, что мятежники из Дисмал-Сити похитят или убьют его. «Это тебе Дэнис
рассказал», – напомнил себе Уильям. Так или иначе, он чуть не погиб в этом болоте, и
упоминание о капитане Ричардсоне вывело его из себя.
– Он переметнулся к континенталам, – без обиняков ответил Дэнис. – Я подозревал, что он
американский агент, и уверился в этом окончательно, когда он отправил тебя прямиком в
трясину Грейт Дисмал. Но у меня не было доказательств. А без них обвинять офицера в
шпионаже – дело опасное.
– А сейчас у тебя есть доказательства?
Дэнис пронзил его взглядом.
– Он оставил службу и, позволю заметить, даже не стал утруждать себя формальным
рапортом об отставке. А зимой появился в Саванне и утверждал, что он майор
Континентальной армии. Полагаю, это можно считать достаточно убедительным
доказательством?
– Даже если это так, то что? Едý в этом заведении подают? Я не завтракал.
Дэнис посмотрел на него пристально, затем молча встал и спустился вниз, вероятно –
чтобы раздобыть еды. На самом деле, от этих откровений у Уильяма голова шла кругом, и ему
требовалось несколько минут, чтобы всё обдумать.

Отец был немного знаком с Ричардсоном – вот так и вышло, что Уильям стал браться за
небольшие поручения капитана, связанные с разведкой. Дядя Хэл, как и большинство
армейских, считал разведку неподходящим занятием для джентльмена. Папá, однако, не
возражал. Он же познакомил Уильяма с Дэнисом Рэндаллом, который в то время называл себя
Рэндаллом-Айзексом. Вместе с ним они несколько месяцев провели в Квебеке, занимаясь
непонятно чем, но в один прекрасный день Дэнис исчез, сославшись на какую-то секретную
миссию, и оставил Уильяма одного с проводником-индейцем. Дэнис, безусловно, был... Только
сейчас, впервые за всё время, у Вилли возникла стойкая убеждённость, что Дэнис – шпион, и
тут же ему пришло в голову, что папá тоже мог быть шпионом... Чтобы избавиться от этой
мысли, Уильям надавил основанием ладони на висок, но это не помогло.
Зима. Саванна. Британская армия заняла город в конце декабря, и вскоре после этого
Уильям тоже туда приехал. Он отлично это помнил, и на то имелась веская причина. Джейн.
Горло сдавило.
Снизу послышались голоса и шаги Дэниса, поднимавшегося по лестнице. Уильям
дотронулся до своего носа. Казалось, что он стал вдвое больше обычного. До носа было больно
дотронуться, но кровоточить он перестал. Вошёл Дэнис и ободряюще улыбнулся.
– Едỳ сейчас принесут! И пиво. Или тебе хочется чего-нибудь покрепче? – Внимательно
посмотрев на Уильяма, Дэнис понял, что это не помешает, и развернулся к выходу. – Схожу за
бренди.
– Это подождёт. Что связывает моего отца с Иезекилем Ричардсоном? Если вообще что-то
связывает, – с места в карьер начал Уильям.
Дэнис на миг замер, но тут же подошёл к столу и медленно сел. Он неотрывно глядел на
Уильяма, и по глазам было заметно, что он обдумывает ответ. Обдумывает и просчитывает.
Казалось, Уильям видит, как в мозгу капитана проносятся мысли, однако не мог сказать, какие
именно.
Глубоко вздохнув, Дэнис положил ладони на стол, будто собираясь с силами.
– А с чего ты взял, что у него какие-то дела с лордом Джоном?
– Он… то есть лорд Джон… знает этого парня. Именно Ричардсон подкинул моему отцу
идею, что мне стоит... не пропускать мимо ушей информацию, достойную внимания.
– Ясно. – Голос Дэниса звучал напряжённо. – Ну, в общем, если они когда-то и
приятельствовали, то могу с уверенностью заявить, что всё это в прошлом. Говорят, Ричардсон
угрожал твоему отцу. Хотя, очевидно, решил повременить и не приводить угрозы в исполнение.
Пока, – тактично закончил он.
– И что за угрозы?
Гнев и тревога охватили Уильяма, горячая волна поднялась по позвоночнику, кровь
прилила к разбитому лицу, вызвав саднящую боль.
– Уверен, все обвинения совершенно огульные, – начал Дэнис.
Уильям привстал.
– Да чёрт побери! Давай уже выкладывай, а не то я тебе, гнида, нос оторву!
Уильям потянулся, норовя ухватить собеседника за нос распухшими костяшками пальцев.
Дэнис вскочил, отталкивая противно скрипнувшую скамью.
– Понимаю, что ты сейчас в неадекватном состоянии, Элсмир. – Дэнис взглянул на
Уильяма так, как люди смотрят на готового броситься пса. – Но...
Уильям угрожающе рыкнул.
Дэнис невольно сделал шаг назад.
– Ладно, слушай! – рявкнул он. – Ричардсон грозился всем рассказать, что лорд Джон –
содомит.
Моргнув, Вилли застыл столбом, он даже не сразу понял, что произнёс Дэнис.
Когда же смысл сказанного до Уильяма дошёл, ответить помешала служанка. Уставшая
полненькая девушка, косящая на один глаз, принесла большой поднос с едой и напитками.
Запахи жареного мяса, тушёных овощей и свежего хлеба показались слишком резкими для
обонятельных рецепторов его разбитого носа. Но желудок Уильяма требовательно сжался.

Однако это не отвлекло его от сути услышанного. Уильям встал, кивком отпустил девушку и,
плотно закрыв дверь комнаты, повернулся к Дэнису.
– Что?! Кем он его назвал? Это же… – Уильям широко махнул рукой, подразумевая полную
абсурдность подобного заявления. – Господи ты Боже мой! Он же был женат!
– Это я знаю. На... э-э... весёлой вдове, оказавшейся женой шотландца, генерала
мятежников. Это же всё случилось совсем недавно?
Уголок рта Дэниса Рэндалла скривился в усмешке, и Уильям разозлился.
– Да я не об этом! – Он чуть не кричал. – Да он и не... Я имею в виду, этот чёртов
шотландец не погиб, там вышла какая-то ошибка... Многие годы отец был женат на моей
матери. Я говорю о леди из Озёрного края, моей приёмной матери.
Уильям всё ещё злился. Шумно выдохнув, он сел.
– Ричардсон не сможет шантажировать нас подобными лживыми слухами.
Вытянув губы, Дэнис медленно выдохнул.
– Уильям, – примирительно сказал он, – сплетни погубили, пожалуй, больше людей, чем
мушкетные пули.
– Вздор.
С лёгкой улыбкой Дэнис пожал плечами, признавая, что он несколько преувеличил.
– Возможно, это слишком громко сказано, но подумай вот о чём. Мы оцениваем слова
человека, исходя из того, что он собой представляет. Если бы майор Олбрайт не поверил мне на
слово, сейчас ты был бы мёртв. – Дэнис ткнул в Уильяма своим длинным пальцем с аккуратно
обрезанным ногтем. – А что было бы, если бы ему до этого сказали, будто я шулер и совладелец
известного борделя? Думаешь, он бы поверил моим речам о твоей порядочности?
Уильям всё ещё сомневался, но признавал, что Дэнис не так уж и не прав.
– Что-то вроде: «кто тащит деньги – похищает тлен»? [У. Шекспир «Отелло», акт III, сцена
3, пер. Б. Пастернака – прим. перев.]
Улыбка Дэниса стала шире, и он подхватил цитату.
– «...Иное — незапятнанное имя. Кто нас его лишает, предаёт нас нищете, не сделавшись
богаче». Да, что-то в этом роде. Поразмысли, какой ущерб может нанести слух вроде того, что
задумал распустить Зики Ричардсон. Кстати, хватит смотреть на меня волком, и съешь уже чтонибудь.
Уильям невольно задумался. Кровь из носа течь перестала, но в глотке отдавало железом.
Вилли прочистил горло и как можно куртуазнее сплюнул в обрывки своего носового платка.
Платок Дэниса, которым было удобнее стирать кровь, он решил поберечь.
– Ладно, я понял, о чём ты, – хрипло сказал он.
– Несколько лет назад одного из друзей твоего отца, некого майора Бейтса, осудили и
приговорили к повешенью за содомию, – сказал Дэнис. – Лорд Джон решил прийти на его казнь
и даже повис на ногах майора, чтобы ускорить смерть висельника. Хотя вряд ли он рассказывал
тебе эту историю.
Уильям отрицательно качнул головой. Потрясённый до глубины души, он не нашёлся, что
сказать.
– Знаешь, бывает, что душа умирает, а тело продолжает жить. Человек, которого обвиняют
в подобном преступлении, может запросто распрощаться с той жизнью, которую он привык
вести. Даже если его не арестуют, не будут судить и не признают виновным, – негромко,
будничным тоном сказал Дэнис и, подав Уильяму ложку, поставил перед ним оловянную
тарелку.
К тыкве, тушённой с кукурузой, добавили несколько ломтиков жареной свинины и
положили пару кусков кукурузного хлеба. В придачу капитан щедро плеснул бренди в стакан.
– Ешь, – настойчиво повторил Дэнис. – А потом, – он посмотрел на потрёпанного Уильяма,
– во имя всего святого, расскажи, чем ты всё это время занимался. И начни с того, почему подал
в отставку.
– Не твоё дело, – осадил его Уильям. – А что касается того, чем я занимаюсь...

Его так и подмывало сказать Дэнису, чтобы тот не совал нос, куда не просят, но Уильям
понимал: Дэнис может стать источником полезных сведений. В конце концов, работа
разведчика как раз и заключалась в добывании информации.
– Если уж тебе так хочется знать, я пытаюсь напасть на след своего кузена Бенджамина
Грея. Капитана Бенджамина Грея, – уточнил он. – Из Тридцать четвёртого пехотного. Не
знаешь его случайно?
Дэнис моргнул, и его лицо превратилось в ничего не выражающую маску. Уильям
почувствовал, как внутри у него что-то ёкнуло, – так бывает, когда рыба хватает наживку.
– Я его встречал, – осторожно проговорил Рэндалл. – Ты сказал: «след»? Твой кузен что...
пропал?
– Можно сказать и так. Он попал в плен при Брендивайне, и его держали в лагере для
военнопленных в Миддлбруке. В горах Уотчунг. Мой дядя получил официальное письмо из
канцелярии сэра Генри Клинтона. В нём сообщалось, что американцы в короткой записке
выразили сожаление в связи с кончиной капитана Бенджамина Грея, умершего от лихорадки.
– А-а… – Дэнис чуть расслабился, но глаза его оставались настороженными. – Мои
соболезнования. Хочешь сказать, что ищешь, где похоронен твой кузен? Чтобы, гм... доставить
его тело семье... к месту последнего упокоения?..
– Была у меня такая мысль, – ответил Уильям. – И я действительно нашёл его могилу.
Только Бенджамина в ней не было.
Внезапно в голове Уильяма пронеслись обрывки воспоминаний о той ночи в горах Уотчунг,
и волоски на предплечьях встали дыбом. Налипшая на ноги мокрая холодная глина; дождь,
вымочивший его до нитки; волдыри на ладонях и запах смерти, вырвавшийся из-под земли,
когда лопата внезапно наткнулась на кость. Уильям отвернулся: ему хотелось отделаться от
воспоминаний. И чтобы Дэнис не увидел его лица.
– Но в могиле лежал не Бен...
– Господь всемогущий!
Машинально потянувшись к своему стакану, Дэнис обнаружил, что он пуст. Тряхнув
головой, словно пытаясь прогнать какое-то видение, он взял бутылку с бренди.
– А ты точно уверен? То есть… сколько времени прошло?..
– Ну, какое-то время он там пролежал. – Чтобы отогнать воспоминание о запахе и
прикосновении к мертвецу, Уильям сделал большой глоток обжигающего бренди. – Но всё же
недостаточно долго, чтобы скрыть тот факт, что у покойника не было ушей, – добавил он.
Дэниса явно потрясло услышанное, и это доставило Уильяму мрачное удовлетворение.
– Именно так, – продолжил Уильям. – Вор. И нет, телá не перепутали: могила была
помечена именем «Грей». А в записях о захоронении заключённых значилось полное имя
Бенджамина.
Дэнис превратился в слух, черты его лица, обычно мягкие, заострились. Будучи на
двенадцать лет старше Уильяма, сейчас он выглядел взрослее своих тридцати трёх.
– То есть ты думаешь, что это сделали намеренно. Ну, конечно, – взбудораженный Дэнис
перебивал сам себя. – Естественно. Но кто и зачем? – И, не дождавшись ответа, продолжил. –
Если твоего кузена убили и пытались это скрыть, то почему бы просто не похоронить его в
общей могиле, будто умершего от горячки? И тогда не было бы надобности подменять тело.
Значит, ты предполагаешь, что он жив? Думаю, это разумно.
Уильям облегчённо вздохнул.
– Я тоже так считаю, – сказал он. – Получается, есть два варианта: Бен инсценировал свою
смерть и изловчился подменить тело. Это позволило ему исчезнуть так, чтобы не было погони.
Или же подмену совершил кто-то другой, а Бена похитили. Я понимаю, зачем делать первое,
но, чёрт меня побери, кому может понадобиться второе? Хотя, в общем-то, это всё и не важно.
Если он жив, я смогу его найти. И найду! Что бы с ним ни произошло, семья должна знать.
«Действительно. Именно это и есть самое важное», – подумал Уильям. Но он был
достаточно честен сам с собой, чтобы признать: с исчезновением Бена у него появилась новая

цель в жизни. Это позволило выбраться из той трясины вины и скорби, в которую он
погрузился после смерти Джейн.
День клонился к вечеру. Дэнис потёр рукой лицо, на его подбородке пробивалась тёмная
щетина.
– В голове у меня вертятся слова «иголка» и «стог сена», – заметил капитан. – Но в
принципе, да, если твой кузен жив, его можно найти.
– Даже не сомневаюсь, – уверенно сказал Уильям. – У меня есть список.
Он дотронулся до нагрудного кармана. Лежавший там квадратик бумаги успокаивающе
хрустнул – список на месте.
– Здесь имена тех ополченцев из двух рот, которых во время вспышки лихорадки отряжали
копать могилы в лагере Миддлбрук.
– А-а, так вот почему тебя нашли в их компании…
– Да. К сожалению, ополченцы служат в армии недолго, а потом разбредаются обратно по
своим фермам. Одна рота была из Северной Каролины, вторая – из Вирджинии. Но те, с кем я
общался прошлой ночью, были не... – Внезапно кое-что вспомнив, Уильям запнулся. – Те, с кем
я общался прошлой ночью... Майор Олбрайт действительно собирается кого-то из них
повесить?
Дэнис пожал плечами.
– Сложно сказать: я не очень хорошо его знаю. Возможно, он просто хотел произвести
впечатление, чтобы запугать и разогнать остальных по домам. Но тех троих он забрал с собой в
лагерь. Если к тому времени, как они доберутся до места, майор успеет остыть, скорее всего, их
высекут и отпустят. Ведь если он повесит гражданских без веской на то причины, ему не
удастся это скрыть: у него слишком много подчинённых. Подобная слава – не совсем то, чего
жаждет человек, рассчитывающий на повышение. Во всяком случае, если он здравомыслящий.
Правда, Олбрайт такого впечатления не производит, – задумчиво добавил капитан.
– Понятно. И, кстати, насчёт здравомыслия. Чёрт побери, что за бред ты нёс по поводу
моих планов похитить Джорджа Вашингтона?
Рэндалл только рассмеялся, и Уильям почувствовал, что у него горят уши.
– Ну, не лично твоих, – заверил он Уильяма. – Это просто военная хитрость. Сработало же!
Мне нужно было придумать какое-нибудь объяснение твоему эксцентричному виду. Сказать,
что ты разведчик, – единственная правдоподобная версия, которая пришла мне в голову.
Уильям хмыкнул и осторожно попробовал суккоташ – тушённую в сливочном масле смесь
нарезанной кубиками тыквы и свежелущёной кукурузы. Пошло на ура, и он принялся уплетать
с возрастающим аппетитом, не обращая внимания на то, что жевать было неудобно. Дэнис тоже
ел и с усмешкой наблюдал за Уильямом, но вопросами его не тревожил.
Когда тарелки опустели, повисла умиротворяющая тишина. В ней не было дружелюбия, но
и враждебности не чувствовалось.
Дэнис взял бутылку с бренди и встряхнул её. Тихий плеск убедил его, что выпито не всё, и
Дэнис, разлив остаток по стаканам, протянул один из них Уильяму.
– Давай договоримся, – сказал он. – Если услышишь что-нибудь об Иезекиле Ричардсоне,
то сообщишь мне. Если же я узнаю что-нибудь о твоём кузене Бенджамине, то пошлю тебе
весточку.
Уильям помедлил, но затем решительно коснулся стакана Рэндалла своим.
– Согласен.
Дэнис осушил стакан и поставил его на стол.
– Информацию для меня шли в Нью-Йорк на имя капитана Блейкни. Он в армии Клинтона.
А если я что-нибудь узнаю?..
Уильям поморщился, но особого выбора у него не было.
– Присылай моему отцу. Он с дядей в Саванне, в гарнизоне, вместе с Прево.
Кивнув, Дэнис отодвинул скамью и поднялся.
– Отлично. Лошадь твоя у таверны, там же твой нож и мушкет. Могу я спросить, куда ты
направляешься?

– В Вирджинию.
Пока Уильям не произнёс этого слова вслух, он не знал наверняка, куда поедет, но теперь
сомнений не оставалось. В Вирджинию. В имение Маунт Джосайя.
Порывшись в кармане, Дэнис улыбнулся и выложил на стол две гинеи и горсть мелких
монет.
– До Вирджинии далеко. Считай это ссудой. Отдашь при случае.
ГЛАВА 8
ВИЗИТЫ ОФИЦИАЛЬНЫЕ И НЕ ОЧЕНЬ
Фрейзерс-Ридж
К СЕРЕДИНЕ ДНЯ Я УСПЕЛА сделать многое: приготовила кое-какие лекарства, занялась
сломанным пальцем на ноге (хозяин с остервенением пнул мула), у троих обработала ожоги от
ядовитого плюща, а ещё был пациент, которого укусил енот. Нет, не бешеный: охотник сбил
зверька с дерева, решил, что тот мёртвый, и пошёл его подобрать, однако только тут понял, как
глубоко ошибался. Енот взбесился, но, к счастью, инфекция здесь была ни при чём.
А Джейми за то же время успел сделать гораздо больше. Целый день к нашему будущему
дому ручейком стекались дружелюбно настроенные любопытные соседи. Женщины
задерживались поболтать со мной о Маккензи, а мужчины с Джейми медленно обходили
строительную площадку и на прощанье обещали прийти как-нибудь на денёк подсобить со
стройкой.
– Если завтра мы с Роджером Маком и Йеном сможем подтащить брёвна, то послезавтра
придут Синклеры и помогут мне с балками пола. В среду мы положим камень в основание
очага и благословим его. В пятницу мы с Шоном Макхью и с парой его парней настелем пол, а
на следующий день приступим к срубу. Том Маклауд обещал поработать со мной полдня, а
Джо, сын Хирама Кромби, сказал, что они с братом тоже могут помочь.
Джейми улыбнулся.
– Если виски хватит, Сассенах, то через пару недель у нас будет крыша над головой.
Засомневавшись, я перевела взгляд с каменного фундамента на небо, усеянное облачками.
– Крыша?
– Ну ладно, не совсем крыша, скорее – кусок парусины, – признавая, что поторопился,
сказал он. – На первое время.
Джейми встал и, потянувшись, слегка поморщился.
– Почему бы тебе не присесть? – глядя на его ногу, предложила я.
Он заметно прихрамывал, а нога казалась сшитой из ярких багрово-красных лоскутков,
разделённых чёрными стежками – следами моей реставрационной работы.
– Эми оставила нам целый кувшин пива.
– Давай чуток попозже, – согласился Джейми. – Чем это ты занимаешься, Сассенах?
– Собираюсь сделать мазь с ягодами падуба для Лиззи Бёрдсли, а потом – воду от колик для
её новорождённого малыша. Не знаешь, ему уже дали имя?
– Губерт.
– Как?!
– Губерт, – улыбаясь, повторил Джейми. – По крайней мере, так мне позавчера сказал
Кеззи. Он объяснил, что это в честь покойного брата Моники.
– А!
Джозеф Вемисс, отец Лиззи, во второй раз женился на даме не первой молодости, немке по
имени Моника. Своих детей у неё не было, но она стала настоящей бабушкой подрастающим
отпрыскам Бёрдсли.
– Может, они будут называть его Берти. Для краткости.
– А что, хины у тебя не осталось, Сассенах?

Джейми подбородком указал на раскрытый медицинский сундучок, который я поставила на
землю рядом с ним.
– Ты же из неё делаешь укрепляющее средство для Лиззи?
– Обычно да, – ответила я, удивившись, что он это помнит. – Но хина закончилась три
недели назад. И, по-моему, никто, кого можно было бы попросить её привезти, не собирается в
Уилмингтон или Нью-Берн.
– А ты сказала об этом Роджеру Маку?
– Нет. А ему с какой стати? – озадаченно спросила я.
Джейми прислонился спиной к краеугольному камню [первый камень, который кладут в
основание строения, принимает на себя основную тяжесть и определяет расположение
здания – прим. перев.], и на его лице появилось то терпеливо-снисходительное выражение,
которое должно показать собеседнику, что тот не слишком сообразителен.
Я фыркнула и кинула в него ягодой падуба. Джейми поймал её и критически осмотрел:
– Она съедобная?
– Эми говорит, что цветы падуба по нраву пчёлам, – с сомнением ответила я, насыпая в
ступку большую горсть тёмно-пурпурных плодов. – Но, вероятно, не зря эти ягоды называют
желчными.
– А-а. – Джейми бросился в меня ягодой, и я увернулась. – Ты сама говорила мне, Сассенах:
Роджер Мак вчера признался, что собирается опять стать священником. Так вот, – терпеливо
продолжил он, заметив, что я никак не пойму, к чему он клонит, – что бы ты в первую очередь
сделала на его месте?
Я выложила из горшочка в ступку большой комок бледно-жёлтого медвежьего жира и
подумала, не добавить ли туда отвара ивовой коры. Одновременно я размышляла, как ответить
на вопрос Джейми.
– А-а, – передразнила я мужа и наставила на него пестик. – Я бы обошла своих бывших, так
сказать, прихожан и известила их, что «Мэкки-Нож вернулся в город». [Персонаж
«Трёхгрошовой оперы» Бертольда Брехта и композитора Курта Вайля, популярный в Америке
в конце 1950-х – начале 1960-х (благодаря Луи Армстронгу и др.); в данном случае – аллюзия на
то, что Клэр – хирург – прим. перев.]
Джейми обеспокоенно на меня посмотрел и потряс головой, словно хотел избавиться от
того, что навоображал себе, услышав про Мэкки-Ножа.
– Даже не сомневаюсь. А заодно познакомилась бы с теми, кто приехал в Ридж, пока тебя
не было.
– И через пару дней все в Ридже, – и, возможно, каждый второй добрый прихожанин в
Салеме, – узнали бы новости.
Джейми добродушно кивнул.
– Точно. И всем бы стало известно, что тебе нужна хина. Скорее всего, не прошло бы и
месяца, как ты бы её получила.
– Тебе нужна хина, Grand-mère? [бабушка (фр.) – прим. перев.]
Жермен вынырнул у меня из-за спины. Он вышел из чащи леса с ведром воды в одной руке,
а другой – прижимал к себе охапку хвороста. На шее у него висело что-то похожее на мёртвую
змею.
– Да, – подтвердила я. – А это у тебя...
Но мальчишка уже и думать обо мне позабыл: его внимание было приковано к
искромсанной ноге деда.
– Ничего себе! – бросив дрова на землю, воскликнул он. – Можно посмотреть, Grand-père
[дедушка (фр.) – прим. перев.]?
Джейми снисходительно махнул рукой, мол, «не стесняйся», и Жермен, округлив глаза,
наклонился к ноге деда.
– Мэнди сказала, что медведь откусил тебе ногу, – внук робко протянул указательный
палец ко шву из стежков. – Но я ей не поверил. Сильно болит? – спросил он, взглянув в лицо
Джейми.

– Да ничего страшного, – отмахнулся тот. – Справлюсь. Мне ещё сегодня уборную копать.
А что за змею ты поймал?
Жермен с готовностью снял дохлую змею с шеи и вручил её Джейми, чего тот явно не
ожидал. Тем не менее дед осторожно её взял. Улыбнувшись, я опустила взгляд на ступку:
Джейми боялся змей, но, мужественно скрыв свой страх, он поднял пресмыкающееся за хвост.
Оказалось, что это большой, почти три фута длиной, маисовый полоз с оранжевыми и жёлтыми
чешуйками. Яркий, словно вспышка молнии.
– Это ты его убил, Жермен? – перестав толочь пестиком, нахмурилась я.
Я много раз объясняла детям, что нельзя убивать неядовитых змей – ведь те приносят
пользу, поедая мышей и крыс. Однако большинство взрослых в Ридже рассуждали иначе:
хорошая змея – это мёртвая змея. И переубеждать их, вступая в словесные баталии, было
бесполезно.
– Нет, бабушка, – заверил меня внук. – Она заползла в твой огород, и Фанни уже
собиралась ударить её тяпкой, но я её остановил. А потом твой котик прошмыгнул сквозь
изгородь, прыгнул да и сломал змее... – Жермен нахмурился. – Не знаю, что именно – спину
или шею… Как это можно определить? Но она мертвее мёртвых, это точно. Я тут подумал, не
снять ли с неё кожу, – он оглянулся на огород, – да не сделать ли для Фанни поясок?
– Отличная мысль, – одобрила я.
«Интересно, придётся ли по душе эта идея самой Фанни?»
– Как думаешь, может, купить для него пряжку у лудильщика? – спросил Жермен, забирая
у Джейми змею и вешая её себе на шею. – Для пояска. У меня есть два пенса и несколько
маленьких фиолетовых камешков на обмен.
– У какого лудильщика? – Я перестала растирать мазь в ступке и уставилась на внука.
– Джо Бёрдсли сказал, что два дня тому назад в Салеме он встретил лудильщика, и Джо
считает, что на этой неделе тот доберётся и до наших мест, – объяснил Жермен. – А ещё Джо
сказал, что у лудильщика есть целый мешок simples [целебные травы (фр.) – прим. перев.],
поэтому я подумал, что если тебе что-нибудь понадобится, бабушка...
Я бросила алчный взгляд на аптечку: мои запасы истощились. Прошедшая посевная не
обошлась без многочисленных травм от мотыг и топоров, людей кусали животные и насекомые,
была даже вспышка пищевых отравлений. А среди Макнилов разразилась странная эпидемия
респираторного заболевания, сопровождавшаяся небольшим жаром, кашлем и синюшными
пятнами на туловище.
– Хм-м, – задумалась я и похлопала себя по карманам, пытаясь понять, что у меня есть на
продажу или на обмен, если до этого дойдёт дело...
– У нас осталась пара бутылок бузинного вина, – выпрямляясь, сказал Джейми. – Можешь
взять, Сассенах. А ещё есть отличная оленья шкура и полбочонка живицы.
– Нет, живица мне понадобится, – рассеянно ответила я. – Ну, знаешь, от круглых червейнематод.
Джейми с Жерменом переглянулись, удивляясь моей беспардонности.
– От круглых червей-нематод… – повторил Джейми, а Жермен тряхнул головой.
Однако не успела я просветить их насчёт глистов-нематод, как со стороны ручья нас
окликнули, и появились Дункан Лесли с двумя сыновьями, один из которых нёс под мышкой
большой окорок.
Джейми поднялся, чтобы их поприветствовать. Гости мне вежливо кивнули, но, судя по
всему, вряд ли ожидали, что я оставлю свою работу и поболтаю с ними.
– На прошлой неделе я подстрелил здоровенного кабана, – сказал Дункан и махнул
державшему окорок сыну, чтобы тот вышел вперёд. – Вот я и подумал, что нам мяса пока
хватает, а вам как раз пригодится: ведь у вас дети вернулись.
– Очень тебе признателен, Дункан, – поблагодарил Джейми. – Если вы не против поесть
под открытым небом, то приходите к нам на обед, ну, скажем… завтра? – повернувшись,
спросил он у меня, но я покачала головой.

– Послезавтра, – предложила я. – Завтра я должна быть у Бёрдсли, так что вряд ли вернусь
рано. Ничего, кроме сандвичей, приготовить не успею.
«И то при условии, что Эми испекла достаточно хлеба и готова им поделиться», – добавила
я про себя.
– Конечно-конечно, – закивал Дункан. – Моя жена будет рада с вами повидаться, миссус.
Что ж, Джейми, – кивком он указал на фундамент, – я гляжу, ты затеял прекрасный большой
дом... С двумя очагами, да? А где будет кухня?
Джейми на миг обернулся и выразительно на меня поглядел, мол, «а что я тебе говорил?»
И, лишь чуточку прихрамывая, повёл всех Лесли осматривать стройплощадку.
Жермен положил змею на мой столик.
– Приглядишь за ней, бабуля? – попросил он и поспешил присоединиться к мужчинам.
ДОЙДЯ ДО КОНЦА ТРОПЫ, Брианна остановилась и вытерла пот с лица и шеи. Домик
перед ними был аккуратным и ухоженным – очень ухоженным. Дорожку, ведущую к порогу,
обрамлял бордюр из побелённых камней, а в небольшие ячейки окна в домике вставлено стекло
– настоящие стёкла! Они были начищены до зеркального блеска, так что в них отражались Бри
с Роджером – крошечные цветные пятна на фоне колышущегося зелёного леса.
– Кому это понадобилось – белить камни? – спросила Бри, машинально переходя на шёпот,
будто в домике могли услышать.
– Вряд ли тому, кому больше нечем заняться, – вполголоса произнёс Роджер. – Так что это
либо неудавшийся ландшафтный дизайнер, либо невротик с неистребимой потребностью
контролировать всё и вся.
– Уверена, во все времена найдутся те, кто помешан на контроле, – согласилась Бри,
отряхивая юбку от пыли и налипших листьев. – Взять, к примеру, тех, кто придумал лабиринты
елизаветинской эпохи… Что там Эми говорила? Кто тут живёт? Вроде их фамилия Каннингем?
– Да. «Остерегайтесь этих людей, проповедник», – повторил Роджер слова Эми. – «Они
методисты. Голубого света».
Расправив плечи, он ступил на дорожку, что вела меж побелёнными камнями.
– Голубого света? – переспросила Брианна, торопливо поправляя широкополую
соломенную шляпу, которую надела поверх благопристойного чепца.
«Упаси Господь, чтобы жена проповедника оскандалилась перед истинно верующими…»
Не успел Роджер ступить на крыльцо, как дверь распахнулась и показался невысокий,
небритый человек с косматыми седыми бровями. Одет аккуратно, в домотканые, орехового
цвета бриджи и жилет, а его льняная рубашка, слегка пожелтевшая от времени, недавно
выглажена. Судя по его лицу, приходу гостей он не особо обрадовался.
– Доброго вам дня, сэр, – поклонился Роджер, а Бри уважительно присела в книксене. –
Меня зовут Роджер Маккензи, а это моя жена Брианна. Мы совсем недавно приехали в Ридж
и...
– Наслышан.
Хозяин дома смерил их пронизывающим взглядом, но, очевидно, проверку они выдержали,
потому что мужчина отступил назад, жестом приглашая их войти.
– Капитан Чарльз Каннингем, офицер военно-морского флота Его Величества. В отставке.
Входите.
Брианна почувствовала, как Роджер глубоко вздохнул, и улыбнулась капитану Каннингему.
Тот моргнул и бросил взгляд на Роджера, будто спрашивая, одобряет ли он такую
фривольность.
– Благодарю вас, капитан, – как можно приветливей произнесла Брианна и вслед за
Роджером шагнула через порог. – У вас просто замечательный дом... такой красивый!
– Я... что же... – смешался капитан.
Прежде чем он нашёлся с ответом, перед очагом материализовалась тёмная фигура. Теперь
уже Брианна удивлённо моргнула.

– Так вы проповедник? – не удостоив Бри ни единым взглядом, обратилась к Роджеру
женщина.
Да, определённо, это была женщина – почти такая же высокая, как Брианна, и одетая во всё
чёрное, за исключением накрахмаленного белоснежного чепца с удлинёнными отворотами,
придающего ей очень строгий вид. Пожилая, хотя возраст определить сложно. Глядя на худое
костлявое лицо, пронзительно-острые глаза, Брианна сразу вспомнила о волчице, вскормившей
грудью Ромула с Ремом.
– Я священник, – ответил Роджер и отвесил низкий поклон. – К вашим услугам, мадам.
– Ммфм. И какой же вы церкви, сэр? – потребовала ответа женщина.
– Я пресвитерианец, мэм, – сказал Роджер, – но...
– А вы? – женщина резко повернулась к Бри, пригвоздив её острым взглядом синих глаз. –
Вы с мужем одной веры?
– Я римско-католического исповедания, – как можно более кротко сказала Брианна.
Не в первый – и явно не в последний раз – им будут задавать этот вопрос, и они с Роджером
давно договорились, как на него отвечать.
– Как и мой отец, Джейми Фрейзер.
Обычно этот ответ застигал интересующегося врасплох и давал Роджеру достаточно
времени, чтобы взять ситуацию под контроль. Арендаторы-некатолики с почтением относились
к Джейми Фрейзеру (и неважно, из личного уважения или просто потому, что живут на его
земле). При упоминании его имени они, как правило, старались говорить вежливо, независимо
от того, что они вообще думают о католиках.
Женщина – миссис Каннингем? – фыркнула и так оглядела Брианну с головы до ног, будто
повидала на своём веку немало беспутных особ, а Брианна была несоизмеримо хуже их.
– Пфу! – высказала она своё мнение. – Папизм! Только этого в нашем доме не хватало!
– Матушка, – шагнул к ней капитан. – Думаю, мы...
– Мэм, – Роджер сделал шаг вперёд, загораживая собой Бри и принимая на себя взгляд
василиска. – Уверяю вас, мы пришли не для того, чтобы соблазнять вас перейти в иную веру
или насильно окрестить. Я...
– Как вы сказали? Пресвитерианец? – теперь ледяной обвиняющий взгляд впился в
Роджера. – Да ещё и священник? И как же это получилось, что вы не в состоянии держать свою
жену в узде и направить её на путь истинный? Какой же из вас священник, если вы не только
позволяете своей жене быть адептом Папы Римского, но и допускаете, чтобы она болталась тут
повсюду, сея среди соседей семена скверны и раздора?
– Мама! – перебил её капитан Каннингем.
Женщина даже бровью не повела, лишь повернула к сыну суровое лицо.
– Ты сам знаешь, что это правда, – заявила она сыну. – Эта девица, – она кивком указала на
Брианну, – утверждает, что её отец – Джейми Фрейзер. То есть... – тут она устремила взгляд на
Бри, – ваша мать – Клэр Фрейзер, да?
Бри набрала в грудь побольше воздуха: домик был аккуратный, вылизанный до блеска, но
довольно маленький, и казалось, что запасы кислорода в нём уменьшались с каждой секундой.
– Да, – невозмутимо произнесла она. – И мама просила засвидетельствовать вам своё
почтение и передать, что если кто-либо из вашей семьи вдруг заболеет или поранится, то она с
радостью придёт и окажет помощь. Она целительница, и...
– Пфу! – снова произнесла миссис Каннингем. – Да уж, уверена, придёт! Но только вряд ли
ей удастся сюда зайти, а уж тем более – нас лечить! Уж будь уверена, девочка. Как только я
услышала об этой женщине, тут же посадила рядом с дверью ромашку и падуб. Ни одной
ведьме не удастся переступить порог нашего дома! Смею тебя заверить!
Бри почувствовала, как Роджер взял её за руку, и бросила на него холодный взгляд
исподлобья: «Кто-кто, а эта женщина меня из себя не выведет!» Губы мужа еле заметно
дрогнули, он отпустил её руку и повернулся, – но не к миссис Каннингем, а к её сыну.
– Как я уже говорил, – вежливо продолжил он, – я пришёл не для того, чтобы обращать вас
в иную веру. Я уважаю тех, кто искренне верует. Но мне любопытно... Один из ваших соседей,

капитан, говоря о вас и вашей семье, упомянул «Голубой свет». Не могли бы вы пояснить, что
это означает?
– О-о! – слегка воодушевился капитан.
Судя по голосу, он втайне надеялся, что уж по этому-то поводу его матушке возразить
будет нечего.
– Ну, раз уж вы спросили, сэр... Такими словами называют капитанов военных кораблей,
которые содействуют тому, чтобы у них на судне проповедовалось Слово Божие. Поэтому нас,
проповедующих капитанов, именуют «спасительными голубыми маяками». [Религиозно
настроенные морские офицеры считали себя «голубыми огнями» (то есть видимыми
сигналами маяка во время бедствия), их миссия состояла в том, чтобы сиять; их намерение
состояло в том, чтобы влиять; их целью, заявленной или подразумеваемой, было обращение в
веру – прим. пер.]
Хоть речь капитана была преисполнена скромности, он гордо поднял голову и вздёрнул
подбородок. Его глаза – такие же, как и у его матери, разве что чуть светлее, – глядели
настороженно: он явно пытался понять, как Роджер воспримет его слова?
Роджер улыбнулся.
– То есть вы ещё и богослов, сэр?
Капитан слегка приосанился.
– Пожалуй, это будет слишком громко сказано, но несколько вещиц я написал. Ничего
особенного, так, всего лишь мои размышления на религиозную тему...
– Они опубликованы, сэр? Я бы с большим удовольствием почитал. Мне интересно узнать
о ваших взглядах.
– Что ж... всего пару-тройку... совсем небольших... ничего выдающегося, уверяю вас... Их
опубликовало издательство «Белл и Коксхэм» в Эдинбурге. К сожалению, этих экземпляров у
меня здесь нет. – Капитан окинул взглядом небольшой грубо сколоченный стол в углу, на
котором находились стопка бумаги и письменные приборы: чернильница, ёмкость с песком и
стаканчик с перьями. – Но прямо сейчас я работаю над более объёмным произведением.
– Пишете книгу?
Роджер казался искренне заинтересованным («Возможно, ему и правда любопытно», –
подумала Бри), но миссис Каннингем явно начинала терять терпение от всех этих слащавых
любезностей и, намереваясь пресечь разговор в зародыше, прежде чем Роджер успеет склонить
капитана к богохульству или к чему-нибудь похуже, обратилась к сыну:
– Факт остаётся фактом, капитан: тёща этого джентльмена известна по всей округе как
ведьма. И, вероятнее всего, жена у него той же породы. Пусть убираются. И нечего тут
изображать из себя невесть что.
Роджер развернулся лицом к хозяйке дома и выпрямился во весь рост, голова его почти
коснулась потолочной балки.
– Миссис Каннингем, – по-прежнему вежливо, но со стальными нотками в голосе сказал
Роджер. – Прошу вас не забывать о том, что я служитель Божий. Вера моей жены – и её
родителей – столь же добродетельна и высоконравственна, как у каждого доброго христианина.
И, если хотите, я готов в этом поклясться, возложив руку на вашу Библию. – Он кивком указал
на маленькую книжную полку над письменным столом, на которой в ряду небольших книжек
Библия занимала почётное место.
– Ммфм, – произнёс капитан и покосился на мать. – Я как раз собирался уходить, сэр: надо
забрать с поля двух помощников. Это лейтенанты, они служили на корабле под моим началом
и, когда я вышел в отставку, решили отправиться вместе со мной и обосноваться на берегу.
Может, вы составите мне компанию? А я провожу вас с женой до дороги.
– Благодарю вас, капитан, – ухватилась Бри за возможность вставить словечко.
В глубоком реверансе она присела перед капитаном, а затем, из последних сил сохраняя
достоинство, – и перед миссис Каннингем.
– Не забывайте, пожалуйста, что моя мама придёт к вам на помощь по первому зову в
случае... острой необходимости.

Казалось, миссис Каннингем сейчас лопнет от негодования.
– Смеешь угрожать мне, девочка?
– Я?! Нет!
Отвернувшись от Брианны, миссис Каннингем гневно воззрилась на сына.
– Видишь, капитан, что по твоей милости творится под твоей собственной крышей? Эта
девица хочет навести на нас порчу!
– Мы собирались нанести ещё несколько визитов, – поспешил вмешался Роджер. –
Разрешите благословить ваш дом короткой молитвой, сэр?
– Что... – Капитан взглянул на мать, затем решительно расправил плечи и вскинул
подбородок. – Конечно, сэр. Мы будем очень вам признательны.
Брианна увидела, как миссис Каннингем снова изогнула губы, чтобы сказать «Пфу!», но
Роджер её опередил: наклонил голову и приподнял руки в благословляющем жесте.
– Да благословит Господь сей дом,
И каждый камень, и бревно, и доску в нём,
И пищу, и питьё, и всякое одеяние,
И всем живущим здесь дарует здравие.
– Доброго дня вам, сэр... и вам, мадам, – торопливо добавил он, и, поклонившись, схватил
за руку Брианну.
Она не успела ничего сказать («Тем лучше», – промелькнуло у неё в голове), лишь
улыбнулась прямо в глаза василиску и кивнула на прощанье. Пятясь, они с Роджером
отступили к двери и вышли на улицу.
Выйдя на тропу, Бри осторожно оглянулась.
– Итак, мы теперь знаем, что означает «Голубой свет», – заметила она. – Как сказала бы
мама... Иисус твою Рузвельт Христос!
– В точку, – рассмеялся Роджер.
– Что за молитву ты произнёс? – спросила Бри. – Ту, что читают на Хогманай? Слова
знакомые, но я не уверена...
– Да... А ещё добавил из благословения дома. Ты ведь слышала, как твой отец её
произносил, только по-гэльски. Каннингемы образованные и, судя по акценту, из Лоуленда
[Равнинная Шотландия – прим. перев.]. Вздумай я прочесть молитву по-гэльски, миссис К.
точно бы решила, что я накладываю на них проклятье.
– А ты действительно не произносил заклинание? – шутливо спросила Бри, но Роджер
удивлённо повернул к ней голову.
– Ну... Можно и так сказать, – медленно произнёс он, но тут же улыбнулся. – Зачастую
хайлендские молитвы и заклинания сложно отличить друг от друга. Но, думаю, раз уж ты
обращаешься к Богу, то, скорее всего, это молитва, а не колдовство.
Брианна снова оглянулась: ей казалось, что миссис Каннингем, прожигая взглядом дыру в
двери, наблюдает за их отступлением.
– А пресвитерианцы верят в экзорцизм? – спросила Бри.
– Нет, мы в такое не верим, – ответил Роджер, но тоже невольно оглянулся. – Однако мой
отец, ну, в смысле преподобный, говорил мне как-то, что когда навещаешь прихожан, то перед
уходом всегда нужно благословить хозяев и их дом. – Роджер придержал упругую дубовую
ветку, чтобы Брианна могла под неё поднырнуть. – А ещё он тогда добавил, что такая молитва
встанет на пути всякого зла, которое может прицепиться к тебе по дороге домой. Но, по-моему,
он шутил.
Я ПРОБИРАЛАСЬ ПО БЕРЕГУ ручья, собирая по пути пиявок, водяной кресс и всё, что
попадалось под руку съедобного или пригодного в хозяйстве. И тут я услышала, что по дороге
едет повозка.
Решив, что в наши края пожаловал тот самый лудильщик, о котором Жермену говорил Джо
Бёрдсли, я торопливо опустила задранные юбки, сунула ноги в обувку и поспешила к дороге.
Но вместо грохота колёс оттуда вдруг донеслась отборная брань.

На дороге стоял весьма крупный мужчина, на чём свет стоит материвший своих мулов,
повозку и колесо, на котором из-за удара о камень треснул железный обод. Ругался он не столь
изобретательно, как Джейми, зато гораздо громче.
– Вам чем-то помочь, сэр? – спросила я, улучив момент, когда мужчина умолк, чтобы
перевести дух.
Незнакомец резко обернулся и ошеломлённо спросил:
– А вы, чёрт возьми, откуда взялись?!
Я махнула рукой в сторону деревьев у себя за спиной и снова поинтересовалась:
– Вам нужна помощь?
Теперь, когда я подошла ближе, стало ясно, что мужчина не лудильщик. Повозку,
запряжённую двумя огромными мулами, нагрузили под завязку, но ни железных сковородок, ни
лент для волос я там не заметила. В кузове лежало с полдюжины мушкетов, а также небольшой
арсенал холодного оружия: шпаги и палаши, боевые серпы и дубинки. Там также стояли
несколько бочонков, в которых могла быть солёная рыба или солонина. А в одном, судя по
маркировке и слабому запаху древесного угля с примесью серы и мочи, несомненно, был порох.
Внутри у меня всё сжалось.
– Это Фрейзерс-Ридж? – потребовал ответа приезжий, обводя взглядом лесную чащу.
Мы находились чуть ниже поляны, где стояла хижина Хиггинсов, и вокруг не было
никаких следов жилья, кроме полузаросшей колеи.
– Да, – ответила я, ведь смысла врать не было. – Вы приехали по делу?
Он резко перевёл на меня взгляд и впился в меня глазами, словно впервые увидел.
– Вас это не касается, – не так чтобы совсем грубо ответил он. – Я ищу Джейми Фрейзера.
– Я миссис Фрейзер, – скрестив руки на груди, представилась я. – Всё, что касается мужа,
касается и меня.
Он вспыхнул и насупился, будто решил, что я пудрю ему мозги. Но я не смутилась и тоже
вперила в него взгляд. Через мгновение он зашёлся каким-то странным лающим смехом и
расслабился.
– Так вы сходите за ним, или мне самому идти его искать?
– Что мне сказать, когда он спросит, кому он понадобился? – не двигаясь с места,
поинтересовалась я.
– Бенджамин Кливленд, – раздувшись от собственной значимости, представился
незнакомец. – Он поймёт, кто я.
ДЖЕЙМИ ПОЛОЖИЛ последний кирпич в ряду и убрал излишки раствора. Он был
доволен проделанной работой, но мысль о том, что завтра придётся лезть на приставную
лестницу, чтобы класть дымоход дальше, вызывала некоторое беспокойство: ведь выше он с
земли не дотянется. Плечи ломило, и Джейми невольно потянулся и вздохнул, предчувствуя,
что вот-вот заноют и колени.
«Ну ладно, может, моя красавица-дочурка что-нибудь присоветует». Брианна ещё тогда, в
самый первый вечер, кое-что предложила. Джейми вспомнил, как водил дочку по всей
стройплощадке, как они спотыкались о камни и верёвки и хохотали, будто пьяные, когда в
темноте сталкивались плечами и хватали друг друга за локти, чтобы сохранить равновесие. От
каждого мимолётного соприкосновения внутри поднималась тёплая волна.
«Я могу сделать подвижную раму со шкивом, – вот что сказала Бри, положив руку на
наполовину готовый дымоход. – И тогда у нас всё получится: можно поднимать ведро с
кирпичами, до которого ты дотянешься с лестницы».
– У нас, – тихо сказал он и украдкой улыбнулся.
Затем смущённо оглянулся: как бы его не услышали люди, которые подтаскивают брёвна!
Но они как раз положили на землю последнее и устроили перерыв, чтобы перекусить: Эми
Хиггинс с Фанни принесли пиво. Решив к ним присоединиться, Джейми бросил мастерок в
ведро с водой. Однако не успел он дойти до края фундамента, как глаз уловил какое-то

движение в начале просёлка, и в следующее мгновение в поле зрения появилась Клэр, – она
казалась совсем крошкой рядом с шагавшим с ней огромным мужчиной.
– A Naoimh Micheal Àirdaingeal, dìon sinn anns an àm a’ chatha [Святой Архангел Михаил,
защити нас (гэльск.) – прим. перев.] – пробормотал Джейми.
Он не знал мужчину, но помимо внушительных размеров было в незнакомце что-то такое,
отчего волосы на затылке зашевелились.
Джейми взглянул на семерых помощников, которые сегодня пришли поработать на
стройке: трое бывших узников Ардсмуира, Бобби Хиггинс и ещё трое новых арендаторов,
которых Джейми пока не слишком хорошо знал. И посмотрел на Фанни: она принесла обед.
Никто из взрослых не замечал мужчину, который шёл по поляне. А вот Фанни – увидела и,
нахмурившись, бросила быстрый взгляд на Джейми. Тот ободряюще ей кивнул, и девочка
успокоилась, хотя то и дело посматривала вниз на склон, успевая откликаться на просьбы
обедающих.
Джейми перешагнул через фундамент. Ему бы очень хотелось встретить незнакомца в
собственном доме, ощущая поддержку своих людей. Но гораздо сильнее было желание
защитить Клэр, встать между ней и тем человеком.
Клэр любезно улыбалась незнакомцу, который что-то говорил, однако на её лице явственно
читалась настороженность. Потом Клэр подняла взгляд и, увидев идущего навстречу мужа,
прямо-таки просияла от облегчения. Джейми почувствовал, как в ответ сердце забилось
сильнее. Он направился к ним с доброжелательным видом, хоть и не улыбался.
– Генерал Фрейзер?
Мужчина с откровенным любопытством оглядел его с головы до ног. Да, теперь понятно,
почему Клэр так всполошилась.
– Больше не генерал, – всё ещё приветливо ответил Джейми и протянул руку. – Джейми
Фрейзер. К вашим услугам, сэр.
– К вашим услугам, сэр. Бенджамин Кливленд.
Потная рука, значительно крупнее, чем у Джейми, обхватила его ладонь и крепко сжала.
Таким образом незнакомец явно хотел показать, что запросто мог бы покалечить, если бы
только пожелал.
Не отвечая на откровенный вызов, Джейми опустил руку и улыбнулся. «Ну-ну, ублюдок,
давай попробуй!»
– Мне знакомо ваше имя, сэр, – сказал Джейми. – Наслышан о вас.
Краем глаза Джейми заметил, как Клэр удивлённо приподняла брови.
– Мистер Кливленд – знаменитый истребитель индейцев, a nighean [девочка (гэльск.) –
прим, перев.], – не отводя взгляда от незваного гостя, пояснил Джейми. – Он утверждает, что
убил изрядное число чероки и кри.
– Добавьте сюда и каунавага. Хотя счёт я не веду. – Кливленд хохотнул так, что стало
понятно: он помнит каждого убитого им человека и наслаждается своими воспоминаниями. –
Полагаю, вы относитесь к индейцам чуток дружелюбнее?
– В деревнях чероки у меня есть друзья.
Не все друзья Джейми из тех деревень были индейцами, но Кливленду незачем знать про
Скотчи Кэмерона.
– Великолепно! – красное лицо Кливленда побагровело сильнее. – Именно на это я и
надеялся.
Наклонив голову набок, Джейми не слишком любезно хмыкнул.
Очевидно, Клэр по голосу мужа догадалась, о чём тот на самом деле думает: кашлянув, она
встала рядом с ним и коснулась его руки.
– У мистера Кливленда сломалась повозка. Примерно в миле отсюда... У колеса лопнул
обод. Может, взглянешь, что там?
Джейми улыбнулся ей в ответ. «Ничего не может утаить. Всё видно насквозь. Что тебе
бутылка с джином!»

– Конечно, – согласился он и, повернувшись к Кливленду, добавил. – Надеюсь, из-за
сломанного колеса ваш груз не пострадал. Хотя если у вас было что-нибудь хрупкое, то,
возможно...
– Нет, – небрежно бросил Кливленд. – Там только несколько ружей и немного пороха. Чего
им сделается?
Он осклабился, обнажив ряд крепких, здоровых зубов, хотя между двумя из них застрял
кусочек влажного тёмно-коричневого табака.
– Кстати о ружьях, – продолжил он. – О них я и хотел с вами потолковать. Помимо всего
прочего. Но давайте сначала займёмся тем, что предлагает ваша милейшая супруга.
Кливленд отвесил Клэр почтительный поклон, затем повернулся и, взяв Джейми за руку,
потянул его к дороге.
Тот молча высвободил руку и обратился к Клэр:
– Сассенах, будь добра, отправь к нам Бобби и Аарона. Пусть захватят какой-нибудь
инструмент. И, может быть, немного пива, если оно ещё осталось.
Кливленд дождался, пока Джейми договорит, и сразу же, не оглядываясь, направился к
дороге. Фрейзер шёл следом, не сводя глаз с широкой спины и кряжистых ног. На очень
потёртом кожаном поясе когда-то явно носили патронташ и пороховой рожок. Сейчас же на
нём висел большой нож в столь же потёртых ножнах, украшенных индейским орнаментом из
разноцветных игл дикобраза.
У Кливленда было преимущество лет в двадцать, и весил он по меньшей мере фунтов на
сто больше. Зато был на пару дюймов ниже. Скорее всего, в любой компании он всегда
оказывался самым крупным мужчиной. Так что вряд ли ему приходило в голову задумываться,
нравится он окружающим или нет.
ПОВОЗКА СТОЯЛА в ложбине, утонувшей в тёмно-зелёной тени, там, где дорога
пролегала между двумя холмами, покрытыми густой порослью бальзамической пихты, тсуги и
сосны. Джейми почувствовал, как прохлада, словно рукой, коснулась его лица, и глубоко
вдохнул чистый запах смолы и кипарисовых ягод.
Он обрадовался, увидев, что само колесо не повреждено: железный обод соскочил, но
деревянные части не пострадали. Возможно, удастся отправить этого человека, – вместе с его
оружием (Джейми бросил взгляд на содержимое повозки), – туда, куда он ехал, прежде чем
законы гостеприимства потребуют, чтобы Фрейзеры предоставили ему ужин и ночлег.
– Я так понимаю, вы меня искали, – поднимая взгляд от колеса, напрямик сказал Джейми.
По пути они едва обменялись парой вежливых фраз. Но теперь, когда Джейми увидел
ружья, которые Кливленд даже не пытался скрыть, пора было переходить к делу.
Кливленд кивнул и снял шляпу. Он бесцеремонно разглядывал Джейми, явно оценивая его.
Ткань охотничьей рубашки Кливленда натянулась на выпуклом, упругом животе: казалось, тот
набит плотным жиром, защищающим жизненно важные органы мужчины.
– Искал. За последние пару лет я много чего о вас слышал. Причём, самого разного.
– Кто до сплетен охоч, тот и о себе ничего путного не услышит, – произнёс Джейми погэльски.
– Что-что? – удивился Кливленд. – Это по-каковски? Что за язык? Точно не французский: я
его частенько слышал.
– Гэльский, – пожав плечом, пояснил Джейми и повторил пословицу по-английски.
Кливленд улыбнулся.
– Пожалуй, вы правы, мистер Фрейзер.
Наклонившись, он поднял тяжёлый железный обод, как будто тот был сделан из пуха
одуванчика, и стал задумчиво вертеть его в руках.
– Люди много судачат о том, как именно вы распрощались с армией.
Джейми вдруг ощутил, как по шее поднимается жар.
– Я сам отказался от должности, мистер Кливленд. После битвы при Монмуте. Незадолго
до этого меня временно назначили полевым генералом, и я взял на себя командование

несколькими независимыми ротами ополченцев. Сразу после сражения их распустили по
домам. Так что в моих услугах больше не нуждались.
– А я слышал, что вы, не сказав никому ни слова, покинули поле боя и оставили там
половину своих людей, чтобы ухаживать за своей захворавшей женой. – Кустистые брови
Кливленда вопросительно приподнялись. – Хотя теперь, когда я увидел её своими глазами, как
мужчина я вполне вас понимаю.
Джейми развернулся и, глядя поверх телеги с мушкетами и порохом, сверкнул глазами.
– Я не собираюсь перед вами оправдываться, сэр. Если у вас есть ко мне какое-то дело,
выкладывайте. Мне ещё нужник копать.
Чуть склонив голову, Кливленд примирительно поднял руку ладонью наружу.
– У меня и в мыслях не было вас оскорбить, мистер Фрейзер. Я лишь хотел узнать, не
планируете ли вы вернуться в армию? В каком бы то ни было качестве?
– Нет, – отрезал Джейми. – А что?
– Потому что, если нет, – Кливленд пристально посмотрел на него, явно что-то прикидывая
в уме, – вам может быть интересно узнать, что многие из ваших соседей-вигов, что живут за
горами, – он дёрнул подбородком куда-то в сторону округа Теннесси, – собирают свои отряды
ополчений, чтобы защитить семьи и собственность. Ведь они тоже землевладельцы, и им есть
что терять. Я подумал: а вдруг и у вас такие планы имеются?
Джейми почувствовал, как неприязнь к Кливленду ослабевает, невольно сменяясь
любопытством.
– А если и так, что с того? – спросил он.
Кливленд пожал плечами.
– Было бы неплохо поддерживать связь с другими группами. Никто не знает, куда нагрянут
британцы, но, когда они появятся, – а они однозначно появятся, попомните моё слово, мистер
Фрейзер, – я, например, хотел бы узнать об этом вовремя, чтобы успеть принять меры.
Джейми заглянул в повозку: мушкеты, которые там лежали, были по большей части
старыми, с рассохшимися, потрескавшимися прикладами и поцарапанными стволами, но он
заметил и несколько армейских ружей в более хорошем состоянии – британских «Смуглых
Бесс». «Интересно, он их купил, продаёт или украл?»
– Принять меры, – осторожно повторил Джейми. – И кто же эти люди, о которых вы
говорите?
– О, они и в самом деле есть, – сказал Кливленд, уловив в вопросе Джейми сомнение. –
Джон Севир. Айзек Шелби. Уильям Кэмпбелл и Фредерик Хэмбрайт. И ещё многие другие
землевладельцы подумывают к нам присоединиться. Уж будьте уверены.
Джейми молча кивнул.
– Я ещё кое-что о вас слышал, мистер Фрейзер, – Кливленд с нарочитой небрежностью взял
из повозки мушкет и проверил кремень. – А вы правда были индейским агентом?
– Был.
– И, говорят, отличным агентом, – Кливленд гаденько улыбнулся и как бы в шутку сказал. –
Болтают, что в деревнях чероки бегает немало рыжеголовых ребятишек. Хех!
Джейми почувствовал, будто ему вмазали прикладом по лицу. Неужели действительно
ходят такие слухи? Или просто Кливленд надеется этой дурацкой выходкой втянуть его во чтото сомнительное?
– Хорошего вам дня, сэр, – сухо попрощался Фрейзер. – Мои люди с минуты на минуту
придут с инструментами и починят колесо.
Джейми начал подниматься по тропе к дому, но Кливленд, который, несмотря на свои
размеры, двигался на удивление быстро, тотчас его догнал.
– Любому ополчению нужно оружие, – сказал Кливленд. – Это же само собой разумеется?
Увидев, что Джейми не расположен отвечать на риторические вопросы, он попробовал
зайти с другой стороны.

– У индейцев оружие есть, – сказал он. – Британское правительство каждый год присылает
чероки приличный запас дроби и пороха для охоты. Когда вы служили агентом, британцы тоже
их снабжали?
– Всего хорошего, мистер Кливленд. – Джейми прибавил шаг, каждое движение отдавалось
болью в раненой ноге.
Кливленд схватил его за руку и рывком остановил.
– О ружьях мы можем поговорить позже, – сказал он. – Остался ещё один, последний
вопрос.
– Уберите руку.
Джейми произнёс слова таким тоном, что Кливленд руку отпустил, однако не отступил.
– Я про человека по имени Каннингем, – глядя прямо в глаза Джейми, сказал он. – Это
бывший капитан военного корабля. Он тори и лоялист.
У Джейми внутри похолодело. Капитан Каннингем и правда был лоялистом – как и десяток
других его арендаторов.
– Ненавижу тори, – серьёзно сказал Кливленд и покачал головой, но его глаза из-под
шляпы горели мрачным огнём. – Я у себя парочку повесил. А на других нагнал страху, они
испугались и ушли.
Он прочистил горло и сплюнул. Комок желтоватой мокроты приземлился рядом с ногой
Джейми.
– Так вот. Этот самый Каннингем пишет письма. И статьи для газет. И, если кое-кто
заинтересован, чтобы капитан оставался в добром здравии, пусть лучше его предупредит. Вы
согласны?
КОГДА ДЖЕЙМИ вернулся к дому, Роджер и Йен разговаривали с Клэр, а крики
играющих детей эхом отдавались среди деревьев у ручья. Уже развели костёр, и из котла, в
котором что-то готовилось, поднимался приятный аромат. Болтовня этого Кливленда вывела
Джейми из себя, и он чуть не забыл, что сегодня на ужин должна прийти Дженни.
«И, если кое-кто заинтересован, чтобы капитан оставался в добром здравии, пусть лучше
его предупредит. Вы согласны?»
На самом деле, совет неплохой. Но настроение от этого ни капли не улучшилось. Джейми
не любил, когда ему угрожали или относились к нему свысока. Но вот уж чего он терпеть не
мог, так это когда на него давил человек, превосходящий его размерами. А ещё ему не
понравились новости, которые принёс Кливленд, хотя его вряд ли можно было в этом винить.
Джейми так и тянуло поддаться спокойствию домашнего уюта, манящего присоединиться к
семье, выпить холодного пива, которое Фанни вытащила из колодца, сесть и дать отдых
ноющей ноге. Но из-за разговора с Кливлендом у него в груди всё кипело, и Джейми не хотел
ни с кем ничего обсуждать, пока сам во всём не разберётся.
Джейми помахал Клэр и направился к тому месту, где воткнутая в землю лопата
поджидала, когда же он наконец продолжит копать уборную. Физический труд поможет
успокоиться и навести порядок в мыслях. Во всяком случае, Джейми на это надеялся.
РОДЖЕР УВИДЕЛ, КАК тесть бесшумно исчез в тени за наполовину сложенным
дымоходом, и решил, что тот пошёл отлить. Но, когда он не вернулся спустя несколько минут,
Роджер прервал разговор (обсуждались бесчисленные варианты подходящего имени для
маленького Оглторпа) и пошёл за Фрейзером в сгущающиеся сумерки.
Джейми стоял на краю большой прямоугольной ямы и, очевидно, размышлял, насколько
глубоко нужно копать.
– Новая уборная? – кивком указывая на яму, спросил зять.
Подняв глаза, Джейми ему улыбнулся, и у Роджера на душе потеплело, и не только от
улыбки.
– Да. Я собирался сделать обычную, ну, с одной дыркой.
Джейми махнул рукой в сторону ямы. Заходящее солнце золотило ему кожу и волосы.

– Но поскольку нас теперь на четыре человека больше, а может, и ещё кто-то появится, то и
уборную, наверное, надо увеличить? Раз ты сказал, что вы остаётесь с нами.
Он искоса взглянул на Роджера и снова улыбнулся.
– К тому же и у Клэр всё время люди. Вот на прошлой неделе приходил один из сыновей
Кромби лечиться от свистухи [острое расстройство пищеварения – прим. перев.]. Он кряхтел и
стонал в уборной Бобби Хиггинса так долго, что всей семье пришлось рысцой бегать в лес. Да и
Эми, надо сказать, совсем не понравилось отмывать потом уборную.
Роджер кивнул.
– Так ты хочешь сделать её на несколько мест? Или построить две?
– В том-то и вопрос.
Казалось, Джейми обрадовался, что Роджер так быстро ухватил суть дела.
– Смотри: в большинстве семейных домов в нужнике могут поместиться сразу двое. У
Макхью уборная с тремя дырками – красота! Да и сам нужник – загляденье. Шон Макхью –
человек практичный, и руки у него откуда надо растут, что весьма кстати, когда у тебя семеро
ребятишек. Но дело в том... – Тесть слегка нахмурился и обернулся посмотреть на костёр,
невидимый сейчас за тёмной массой дымохода. – Женщины, понимаешь?
– Ты имеешь в виду Клэр с Брианной? – сразу догадался Роджер. – Да, у них свои понятия о
приватности. А что если на дверь изнутри поставить щеколдочку?
– Да, была у меня такая мысль, – отмахнулся Джейми. – Проблема больше в том, что они
думают об этих... о микробах.
Он старательно выговорил это слово и быстро взглянул из-под бровей на Роджера, будто
проверяя, правильно ли он его произнёс, или словно не был уверен, что это слово вообще
существует.
– О… Что-то я упустил это из виду. Хочешь сказать, что после пациентов могут остаться...
– И Роджер сам махнул рукой в сторону ямы.
– Да. Ты бы видел, как Клэр настаивала на том, чтобы после ухода парня Кромби обдать
уборную Эми кипятком с щелочным мылом и залить внутрь скипидар.
Вспомнив, Джейми поёжился и втянул голову в плечи.
– Если она будет так делать каждый раз, когда нашей уборной попользуется больной, мы
все тоже рассядемся по лесу.
И они с Роджером рассмеялись.
– Ну тогда делай две уборных, – сказал Роджер. – С двумя дырками для семьи и отдельный
нужник для посетителей. Вернее, для хирургической. – Скажем, что это для удобства. Не
хочется выглядеть напыщенным индюком, который не пускает гостей в свою уборную.
– Да-а, это уж совсем не годится.
Джейми затрясся от сдерживаемого смеха, потом замер, глядя вниз и всё ещё слегка
улыбаясь. Густые ароматы сырой, только что вскопанной земли и свежеспиленного дерева
поднимались вокруг них, смешиваясь с запахом костра, и Роджер будто наяву увидел, как из
дыма вырастает дом.
Но тут Джейми отвлёкся от своих мыслей и повернул голову к Роджеру.
– Мне тебя недоставало, Роджер Мак, – сказал он.
РОДЖЕР ОТКРЫЛ РОТ, чтобы ответить, но у него так перехватило горло, словно он
проглотил булыжник, и он только приглушённо промычал.
Джейми с улыбкой коснулся его руки, приглашая подойти к большому камню, рядом с
которым, как предположил Роджер, будет фасад дома. К камню были привязаны две верёвки,
натянутые под прямым углом друг к другу: они намечали контуры двух стен. Это будет
просторное жилище, пожалуй даже больше первого Большого Дома.
– Давай-ка пройдёмся вдоль фундамента?
Роджер кивнул и направился за тестем к большому камню. Он удивился, увидев выбитое на
нём слово «ФРЕЙЗЕР», а под ним – цифры «1779».

– Это мой краеугольный камень, – сказал Джейми. – Я подумал: если дому уготовано опять
сгореть дотла, по крайней мере, люди будут знать, что мы здесь жили. Я прав?
– А… мм, – удалось выдавить Роджеру.
Он хорошенько прокашлялся, и наконец ему хватило воздуха, чтобы произнести несколько
слов.
– Лаллиброх… т-твой Па… – Роджер поднял руку, будто указывая на перемычку над
дверью. – Он выбил… дату.
Джейми просиял.
– Да, – подтвердил он. – Значит, дом сохранился?
– В последний раз... когда я его видел… Он стоял на том же месте. – Эмоции отпустили, и
Роджер смог говорить свободнее. – Хотя… если подумать…
Роджер замолчал, вспоминая, когда он в последний раз видел Лаллиброх.
– А я всё время спрашивал себя, сохранился он или нет, – задумчиво сказал Джейми.
Повернувшись спиной к зятю, он повёл его вдоль будущей стены дома. От костра
доносился запах жареного мяса.
– Брианна рассказала мне, что к ней заявились бандиты. – Джейми оглянулся на Роджера. –
Знаю, ты к тому времени уже ушёл на поиски Джема.
– Да.
А Бри покинула Лаллиброх не по своей воле: её вынудили уйти из дома – из их дома – и
оставить его в руках воров и похитителей детей. Роджеру показалось, что булыжник из глотки
провалился в грудную клетку. «Не время сейчас себя изводить», – подумал Роджер, задвигая
куда подальше воображаемые картины того, как мерзавцы стреляют в его жену и детей. На
потом.
– Но знаешь, – Роджер догнал Джейми. – В последний раз я был в Лаллиброхе… немного
раньше.
Джейми остановился, приподняв бровь, и Роджер прокашлялся. Именно за этим он и
вернулся сейчас к строящемуся дому: лучшего времени всё рассказать и не придумаешь.
– Когда я отправился на поиски Джема, то решил начать с Лаллиброха. Джем знал это
место, оно было его домом. Я подумал: если ему как-то удалось сбежать от Кэмерона, то,
возможно, он пошёл туда.
Задержав на миг взгляд на Роджере, Джейми глубоко вдохнул и кивнул:
– Дочка сказала… ты попал в 1739 год?
– Тебе тогда было лет восемнадцать. Ты учился в университете, в Париже. Твоя семья
очень тобой гордилась, – негромко добавил Роджер.
Джейми резко отвернулся и застыл. Роджер услышал, как он задержал дыхание.
– Дженни, – сказал тесть. – Ты встретил Дженни. Тогда.
– Да. Ей было, наверное, лет двадцать. Тогда.
Для Роджера с тех пор и года не прошло. А сколько Дженни сейчас? Шестьдесят?
– Я подумал… что нужно, пожалуй, поговорить с тобой, прежде чем я снова увижусь с ней.
– Чтобы она от ужаса не грохнулась в обморок?
– Что-то вроде того.
Джейми снова повернулся к Роджеру. Тот заметил, что тесть потрясён, а на губах дрожит
улыбка. Роджер почувствовал, что сейчас ощущает Джейми: как он растерян, сбит с толку и не
знает, верить всему этому или нет. Фрейзер помотал головой, как бык, пытающийся отогнать
муху.
«Я понимаю всё, что ты испытываешь, приятель... абсолютно всё», – подумал Роджер.
– Очень... предусмотрительно с твоей стороны. – Сглотнув, Джейми поднял взгляд.
И тут до него в полной мере дошёл смысл сказанного. Сквозь смятение прорвалась другая
мысль, и взрыв эмоций захлестнул его с новой силой.
– Мой отец. Ты сказал... моя семья. Он... – Джейми осёкся.
– Я его видел.

Голоса, доносящиеся от далёкого костра, слились в ровный гул. Там работали женщины:
слышались лязг, плеск и скрежет, едва различимые разговоры, которые прерывались краткими
взрывами смеха и иногда резким окликом, призывавшим к порядку ребёнка-шалопая. Роджер
коснулся руки Джейми и наклонил голову в сторону тропинки, что вела к кладовой над
родником и к огороду.
– Давай пойдём куда-нибудь и посидим, – предложил он. – Я бы всё рассказал тебе до того,
как придёт твоя сестра.
«Чтобы ты мог переварить это без свидетелей».
Джейми глубоко вздохнул, на миг сжал губы, затем кивнул и, повернувшись, направился
мимо большого квадратного краеугольного камня. «Как же он похож на те клановые камни,
которые я видел на поле Каллодена, – внезапно подумал Роджер. – Большие, серые,
отбрасывающие длинные тени в вечернем свете, и на каждом из них высечено имя на вечную
память потомкам: Макгилливрей, Кэмерон, Макдональд… Фрейзер».
РОДЖЕР СТОЯЛ РЯДОМ С ДЖЕЙМИ на высоком мшистом берегу и послушно
восхищался новой, сложенной на скорую руку холодной кладовой на другой стороне
стремнины.
– Маловата, конечно, – кивком указав на домик, поскромничал Джейми. – Но мне некогда
было сооружать что-то посолидней. – Надо строить кладовую побольше – хорошо бы успеть до
весны, а то эту затопят летние дожди.
Сейчас кладовая представляла собой всего лишь скалистый выступ, со всех сторон
обнесённый стенками из необработанного камня. В основании каждой стены оставили
отверстия для стока. Между стенами, на пару футов выше прозрачной коричневатой воды,
закрепили деревянный настил. В данный момент на нём стояли три ведра с молоком, накрытых
плотными тряпицами, чтобы внутрь не пробрались мухи и не упали лягушки, и лежал сыр.
– Я привёз его из Салема. – Джейми кивнул в сторону покрытого воском полукруга
моравского сыра, размером с голову Роджера. – Дженни и сама делает отличный сыр, но она
ещё не нашла хорошую сычужную закваску.
Под настилом, наполовину в воде, скромными рядками выстроились глиняные горшки. По
словам Джейми, в них хранились масло, сливки, сметана и пахта. Всё здесь дышало покоем…
Ветерок нёс от воды прохладу, ручей оживлённо болтал сам с собой. На берегу, позади
угловатой каменной кладовой, густо разросшиеся ивы полоскали в потоке тонкие ветви.
– Смотри, словно девушки волосы моют, правда? – показал на деревья Роджер.
Джейми слегка улыбнулся, но думал он явно не о поэтических красотах.
– Пошли туда! – Джейми повернул прочь от ручья и раздвинул ветки молодого красного
дуба.
Вслед за тестем Роджер забрался по небольшому склону на скальную площадку, где в
трещинах укоренились два-три цепких молодых деревца. На краю уступа было достаточно
места, чтобы удобно усесться. Роджер обнаружил, что отсюда видно противоположный берег,
крошечную кладовую над ручьём, а также добрую часть тропы, ведущей вверх от дома.
– Кто бы ни шёл, мы его увидим.
Усевшись, Джейми скрестил ноги и прислонился спиной к одному из молодых деревьев.
– Ну что ж. Ты хотел мне о чём-то рассказать.
– Ну да.
Роджер устроился в теньке на самом краю площадки. Он снял ботинки и чулки и стал
болтать ногами в прохладном ветерке, надеясь, что сердце станет биться потише. Пора было
начинать. И он заговорил.
– Я уже сказал тебе, что искать Джема я отправился в Лаллиброх. Разумеется, его там не
оказалось. Но Брайан, твой отец...
– Я знаю, как его зовут, – сухо перебил Джейми.
– Ты когда-нибудь обращался к нему по имени? – вдруг поинтересовался Роджер.

– Нет, – удивился Джейми. – А что, в вашем времени принято обращаться к отцам по
имени?
– Нет. Просто... Зря я это сказал... – отмахнулся Роджер. – Это уже другая история: она
связана со мной, а не с тобой.
Джейми посмотрел на тускнеющее небо.
– До ужина далеко, – заметил он. – Времени хватит на обе.
– Расскажу в другой раз, – Роджер пожал плечами. – Но... В общем, я искал Джема, а
вместо него нашёл своего отца. Его тоже звали Джеремайя – или попросту Джерри.
Джейми пробормотал что-то по-гэльски и перекрестился.
– Да уж, – коротко согласился Роджер. – Но давай об этом в следующий раз. Просто, когда
я нашёл отца, ему было всего двадцать два. А мне – столько, сколько сейчас. Я сам годился ему
в отцы. Так что я и называл его, и думал о нём как о Джерри. И одновременно знал, что он
мой... ну-у... Я не успел ему сказать, кто я: время поджимало.
Роджер почувствовал, как горло снова сдавило, и с силой прокашлялся.
– Вот так. А перед этим я встретил в Лаллиброхе твоего отца. Когда он открыл дверь и
назвал своё имя, я чуть не упал от неожиданности.
Вспомнив тот момент, Роджер печально улыбнулся.
– Он был примерно моего возраста, может, на пару лет старше. Мы представились... как это
делают мужчины при знакомстве: «Мистер Маккензи. Мистер Фрейзер».
Джейми коротко кивнул, с любопытством глядя на Роджера.
– А потом появилась твоя сестра, они радушно меня приняли и накормили. Я рассказал
твоему отцу... Ну, конечно, не всю историю, а что я ищу своего маленького сына, которого
похитили.
Брайан приютил Роджера на ночь, а утром повёз по всем близлежащим фермам,
расспрашивая о Джеме и Робе Кэмероне, но никто ничего не знал. На следующий день Брайан
предложил поехать верхом в Форт-Уильям, чтобы навести справки в гарнизоне.
Роджер не отрывал глаз от клочка мха у своего колена. Округлые зелёные моховые
подушечки на камнях напоминали кочешки молодой брокколи. Роджер чувствовал, как
внимательно слушает Джейми. Тот сидел неподвижно, но при упоминании Форт-Уильяма едва
заметно напрягся. «А может, это мне стало не по себе...» Словно в поисках опоры, Роджер
вцепился пальцами в холодный влажный мох.
– Комендантом был офицер по фамилии Банкомб. Твой отец о нём отозвался: «Приличный
малый для сассенаха». И Банкомб оправдал свою репутацию. Брайан привёз с собой две
бутылки виски. Хорошего, – добавил Роджер, взглянув на Джейми.
Тесть слегка улыбнулся в ответ.
– Мы выпили с Банкомбом, и тот пообещал, что его солдаты тоже попытаются что-нибудь
разузнать. Это вселило в меня... надежду. Как будто у меня и вправду появились шансы найти
Джема.
Роджер замолчал: он пытался найти слова, чтобы передать, чтό он тогда чувствовал. Но в
конце концов Джейми и сам знал Брайана.
– Надежда появилась не столько из-за любезного обещания Банкомба, сколько из-за
Брайана Ду. – Роджер в упор посмотрел на Джейми. – Он был добрым... очень добрым, но не
это главное...
Роджер словно наяву увидел Брайана, верхом поднимавшегося впереди него на холм, его
берет и широкие плечи, потемневшие от дождя, прямую и крепкую спину.
– Рядом с ним казалось, что... Мне казалось… если этот человек меня поддерживает,
значит, всё будет хорошо.
– Все рядом с ним чувствовали то же самое, – не поднимая глаз, негромко произнёс
Джейми.
Роджер молча кивнул. Низко наклонив рыжевато-каштановую голову, Джейми упёрся
взглядом в колени. Потом Роджер заметил, как Джейми чуть обернулся и качнул головой, будто

отвечая на прикосновение. С благоговейным трепетом Роджер понял, что рядом кто-то есть, и у
него на затылке зашевелились волосы.
«Вот оно», – подумал он, удивляясь и вместе с тем совсем не удивляясь.
Ему и раньше доводилось такое видеть, или скорее чувствовать, но подобное должно было
повториться несколько раз, прежде чем Роджер в полной мере осознал этот феномен: когда
ныне живущий говорит о мёртвом, которого любит, тем самым он вызывает его дух. Роджер
ощущал присутствие Брайана Ду здесь, у горного ручья, так же ясно, как в тот хмурый день в
Хайленде.
Коротко кивнув стоявшему рядом с ними призраку, Роджер мысленно попросил у него
прощения и продолжил рассказ.
Роджер поведал об Уильяме Баккли Маккензи, по чьей вине он однажды чуть не лишился
жизни; как Бак потом старался загладить свою вину, помогая искать Джема, и о том, как они
встретили Дугала Маккензи, собиравшего ренту на землях клана.
– Господи Иисусе, – вымолвил Джейми, но Роджер заметил, что он не перекрестился, а
лишь слегка ухмыльнулся уголком рта. – А Дугал знал... что этот парень, Бак, – его сын? –
спросил тесть.
– Нет, – сухо ответил Роджер. – Ведь Бак к тому времени даже не родился. А вот Бак знал,
что Дугал – его отец, и встреча его потрясла.
И, кстати, не только его.
– Представляю себе, – пробормотал Джейми.
В глазах засветилась искорка веселья, и Роджер не в первый раз восхитился удивительной
способностью горцев Хайленда пересекать границу между мирами живых и мёртвых. Джейми
был вынужден убить своего дядю, но потом, гораздо позже, примирился с ним: Роджер как-то
слышал, как Джейми взывал к Дугалу, прося его о помощи в бою, – и знал, что тесть эту
помощь получил.
Дугал помог и Роджеру с Баком: одолжил им лошадей, чтобы они смогли продолжить путь.
Но, как и сказал Роджер, теперь не время говорить о том, как он искал своего сына и своего
отца. Пора вернуть долг другому отцу и другому сыну. Призраку Брайана Ду – и Джейми.
– Я расскажу тебе, чем кончилась моя история, попозже. Давай вернёмся к тому, как мы
снова оказались в Лаллиброхе. Брайан прислал весточку, что нашёл некую вещицу, которая
может иметь отношение к моим поискам. Эту штуку, чем-то похожую на брелок, он получил от
командира гарнизона в Форт-Уильяме. Вещица выглядела необычно, и на ней значилось имя
Маккензи, поэтому и командир, и Брайан решили, что я должен её увидеть.
В груди у Роджера что-то сжалось, – как и в тот момент, когда он впервые увидел диски из
прессованного картона: один красный, другой зелёный, на обоих отпечатано имя Дж. У.
Маккензи и ряд загадочных цифр. Это были идентификационные жетоны лётчика Королевских
ВВС – доказательство того, что они с Баком попали совсем в другую эпоху и отыскали следы
совершенно другого Джеремайи.
– Видишь ли, нам нужно было понять, откуда эти жетоны взялись. Так что мы снова
поехали в Форт-Уильям. И... – Роджеру пришлось замолчать и вдохнуть поглубже, чтобы
суметь завершить предложение. – Выяснилось, что капитан Банкомб уехал, а новым
командиром гарнизона назначили капитана Рэндалла.
И следа веселья не осталось на лице Джейми. Оно стало непроницаемым.
– Ага, – Роджер кашлянул. – Того сàмого.
Новый командир вёл себя обходительно и дружелюбно.
– Он стремился помочь, – сказал Роджер. – Это было... – Он задумался в поисках нужного
слова, но, так и не найдя подходящего, беспомощно развёл руками. – …Уму непостижимо. Ведь
я… Я знал… что он с тобой...
– Сделал?
Джейми смотрел Роджеру прямо в глаза, однако понять, что чувствует тесть, было
совершенно невозможно.
– Что он с тобой сделает. Клэр рассказала мне... нам. Когда она...

Ни один мускул не дрогнул на лице у Джейми, но он побледнел как полотно, и Роджер
поспешил закончить.
– Я хочу сказать: Клэр считала, что ты уже мёртв, иначе она бы наверняка не...
– Значит, она вам всё рассказала.
«Вот дерьмо!»
– Ну... только... э-э... в общих чертах. – Роджер умолк.
«Если ты будешь скрывать правду, из тебя никогда не выйдет хорошего священника», –
однажды сказал ему Бак. И был прав. Роджер перевёл дыхание.
– Да. Рассказала всё, – просто признался он, и внутри у него всё оборвалось.
Джейми молча поднялся и зашёл в кусты. Его вырвало.
«О, Господи! Господи ты Боже мой! О чём я только думал!»
Роджеру показалось, будто он затаил дыхание на целый час и теперь впервые глотнул
воздуха, а затем вдохнул ещё. Задолго до этого разговора он много размышлял: что он скажет
Джейми, как всё объяснит и повинится, как попросит прощения. Роджер должен был это
сделать, если они с Бри собираются здесь жить. Но ему даже и в голову не приходило:
оказывается, Джейми понятия не имеет, что интимные подробности его личной Гефсимании
известны Роджеру и… – о Господи, и Бри тоже! И что зять с дочерью знали о них уже долгие
годы. [Гефсимания – селение близ Иерусалима, в Гефсиманском саду Иисус Христос провёл в
молитвах ночь перед предательством и арестом. В переносном смысле это слово означает
место особо мучительных физических и духовных страданий – прим. перев.]
«Чёрт-чёрт-чёрт!.. Вот же проклятье!..»
Джейми в кустах отплёвывался и с трудом пытался отдышаться. Сжав кулаки, Роджер
сидел и не сводил глаз с ярко-красной, в чёрных пятнышках, божьей коровки, которая
опустилась ему на колено: она ползала туда-сюда, тыкаясь любопытными усиками в серые
домотканые бриджи. Наконец послышался шелест кустов: Джейми вернулся и сел, снова
прижавшись спиной к деревцу. Роджер открыл было рот, но Джейми резко рубанул рукой
воздух.
– Молчи, – сказал он.
Его рубашка была влажна от пота, а ворот – как жёваный. Воздух заполонили вечерние
насекомые: застрекотали сверчки, а над головами кружились тучи мошек. Над ухом зудел
комар, но Роджер даже рукѝ не поднял, чтобы его прихлопнуть.
Вздохнув, Джейми вперил в Роджера взгляд.
– Ну, давай, – приказал он. – Рассказывай дальше.
Кивнув, Роджер посмотрел Джейми прямо в глаза и продолжил.
– Я знал о Рэндалле и о том, что он за человек, – не стал вилять он. – И о том, что случится
позже. Не только с тобой, но и с твоей сестрой. И с твоим отцом.
На этот раз Джейми медленно перекрестился и что-то прошептал по-гэльски. Слов Роджер
не разобрал, но переспрашивать не стал.
– Тогда я рассказал Баку… Но только о порке, а не о...
Пальцы искалеченной руки Джейми дрогнули, будто он снова собрался рубануть рукой
воздух.
– А ещё – о твоём отце и о том, что с ним потом произошло.
Роджер снова ощутил холодный ужас, как при том разговоре с Баком. Его тогда свербила
мысль: если он не остановит Джека Рэндалла, то не пройдёт и года, как Чёрный Брайан Фрейзер
умрёт от апоплексического удара, который его настигнет, когда он увидит, как капитан Рэндалл
забивает до смерти (как думал тогда Брайан) его сына. После этого Джейми будет объявлен вне
закона, и ему, израненному телом и душой, придётся скрываться, день за днём испытывая
чувство вины за смерть отца, за то, что бросил на произвол судьбы и свой дом, и арендаторов, и
осиротевшую и опозоренную сестру. И Дженни, эта прелестная юная девушка, лишится защиты
брата и будет вынуждена справляться со всем в одиночку.
Джейми слушал, не шелохнувшись. А вот Роджеру казалось, что слова, будто стрелы,
вонзаются в его собственную плоть. «Дженни. Господи, как я ей в глаза посмотрю?»

Роджер глубоко вдохнул. Он почти добрался до главного.
– Бак хотел убить его… Рэндалла. Сразу, на месте, без всяких колебаний.
– Тогда он и правда сын Дугала, – едва слышно усмехнулся Джейми, хотя голос его чуть
дрожал.
– Никаких сомнений и быть не может, – заверил его Роджер. – Видел бы ты этих двоих
рядом!
– Хотелось бы.
Роджер потёр лицо и тряхнул головой.
– Суть в том, что... мы действительно могли остановить Рэндалла. То есть убить его. Мы
были вооружены. Я уже посещал его, вместе с твоим отцом. Рэндалл не стал бы меня опасаться,
так что мы с Баком могли прийти к нему и прикончить его прямо в кабинете. Или можно было
проследить за капитаном до его квартиры и расправиться с ним там. Нам бы легко удалось
убраться незамеченными.
При слове «отец» Джейми вздрогнул, как от боли. Однако теперь он сидел тихо, лицо
застыло как каменное маска, и лишь глаза выдавали всю бурю эмоций.
– Я не мог позволить Баку убить Рэндалла, – глядя в эти глаза, выпалил Роджер. – Я знал,
что будет… Обо всём знал! И позволил этому произойти. С твоей семьёй. И с тобой.
Джейми опустил взгляд, но ничего не сказал. Роджер почувствовал, как снизу, от ручья,
поднимается свежий воздух и холодная тень деревьев касается его пылающего лица.
Наконец Джейми шевельнулся, кивнул раз, затем другой, словно пытаясь положить конец
сомнениям.
– А если бы ты его убил? – тихо произнёс он. – Если бы я не был объявлен вне закона и мне
не пришлось скрываться, то я не оказался бы возле холма Крейг-на-Дун, отчаянно нуждаясь в
лекаре, в тот день, когда... – Он поднял бровь.
Роджер молча кивнул.
– Из-за Брианны? – негромко спросил Джейми.
Он произнёс имя по-гэльски – и словно прохладным ветерком дохнуло.
– Появилась бы на свет она? И твои дети? И даже ты, если уж на то пошло?
– Думаю... мы... мы всё равно могли бы появиться на свет, – сглотнув, сказал Роджер. – Но
при других обстоятельствах. Хотя признаю: я испугался, что этого не произойдёт. Но я не...
Роджер осёкся. Джейми знал, что зять не пытается оправдаться.
– Да, понимаю. – Джейми поднялся, и вокруг него разлетелось облачко мошек, словно в
вечернем свете сыпанули золотой пылью. – Dinna fash [не переживай (шотл.) – прим. перев.]. Я
не дам Дженни тебя убить. Идём, а то от ужина одни угли останутся.
Роджеру показалось, будто у него выбили почву из-под ног. Он ждал чего угодно, но
только не того, что Джейми настолько спокойно воспримет его рассказ.
– Ты... не... – нерешительно начал он.
– Нет.
Взяв Роджера за руку, Джейми помог ему подняться, и они оказались лицом к лицу. Лёгкий
вечерний ветер шелестел в листве деревьев.
– Знаешь, когда я скрывался после Каллодена, – спокойно заговорил Джейми, наклонив
голову в сторону ручья, – я много размышлял. Вслушивался в голоса, что чудились мне под
открытым небом в шёпоте ветра… И часто оглядывался в прошлое: всё обдумывал, что сделал
и чего не сделал, прикидывал, как бы всё вышло, поступи я иначе. Если бы мы не попытались
остановить Чарльза Стюарта... то всё сложилось бы по-другому. Пусть не для Хайленда, но, по
крайней мере, для нас. Возможно, мне бы не пришлось отсылать Клэр в будущее. А если бы я
не отправился в Булонский лес на дуэль с Джеком Рэндаллом, может, сейчас у меня было бы
две дочери?
Джейми покачал головой, морщины на его лице обозначились резче, а вокруг глаз залегли
тени.

– Никто над своей жизнью не властен, – продолжил он. – Отчасти твоя судьба всегда
находится в чьих-то чужих руках. И тебе остаётся лишь надеяться, что в большинстве случаев –
это Божьи руки. – Коснувшись плеча Роджера, он кивнул в сторону тропы. – Идём. Нам пора.
Роджер шагал за Джейми. На душе полегчало, но всякий раз, когда он смотрел на грязную
рубашку, прикрывавшую спину Джейми, то видел под грубой тканью старые шрамы.
– И кстати, – обернулся Джейми, когда они ступили на тропу. – Пожалуй, тебе не стоит
выкладывать Дженни всё, что ты сейчас мне рассказал. Во всяком случае, не сразу и не в лоб.
Пусть она сперва к тебе попривыкнет.
ДЖЕЙМИ ВЗЯЛ у Фанни и Мэнди прутики для растопки и показал, как их правильно
укладывать, чтобы развести костёр. Огонь горел весь день, но слабый: на нём только воду
кипятили да Клэр тушила мясо с овощами – кусочки жареного опоссума с молодым
картофелем, морковью, горохом, лесными грибами и луком. Он огляделся, чтобы
удостовериться, что Клэр занимается чем-то другим, и заговорщически подмигнул девчонкам.
– Давайте-ка сунем туда носы! – прошептал он, и они захихикали, прижимаясь к его плечам
с двух сторон.
Взяв подхват для котелков, Джейми вытянул руку и медленно поднял крышку, из-под
которой вырвалось облачко влажного пара. Пахнуло мясом, вином и луком. Девочки
принюхивались изо всех сил, и Джейми тоже втянул носом упоительный аромат, проникший до
самой глотки. В животе у него заурчало, и девчонки снова захихикали, виновато оглядываясь
по сторонам.
– Что это ты там делаешь, Па?
Обернувшись, Джейми увидел, что над ним возвышается дочь и она весьма недовольна.
– Поосторожней, Мэнди! Твоя Эсмеральда того и гляди в костёр свалится!
– Всего лишь обучаю маленьких девочек стряпать, – беззаботно сказал Джейми и, вручив
Брианне подхват, отвесил шутливый поклон и ушёл.
А девичий смех прекрасной музыкой звучал у него в ушах.
Темнело, да и ужин скоро будет готов. Пора идти встречать Дженни. Он всё время
поглядывал, не появилась ли сестра, потому что хотел отвести её в сторонку и немного
подготовить, прежде чем она увидится с Роджером Маком.
«И что же я ей скажу? – думал он. – Ну, например: “А не помнишь ли ты человека, который
сорок лет назад приходил в Лаллиброх в поисках своего сына? Нет? Так он здесь... Вот
только...”»
Может, Дженни и вспомнит. Она была молоденькой, а Роджер Мак – недурён собой. К
тому же, по словам зятя, Па потратил немало времени, помогая ему в поисках, так что,
возможно…
И вдруг Джейми понял, что думает об отце так обыденно, словно тот до сих пор жив. У
него возникло ощущение, будто, спускаясь по лестнице, он промахнулся мимо последней
ступеньки и еле удержался на ногах.
– А? – До него дошло, что Клэр задала вопрос и ждёт ответа. – Прости, Сассенах, я
задумался. Что ты сказала?
Приподняв бровь, она улыбнулась и протянула ему бутылку.
– Я попросила тебя открыть вот это.
Клэр вручила Джейми бутылку прошлогоднего мускатного вина, которую Джимми
Робертсон дал ей в благодарность за то, что она вылечила сломанную руку его младшему сыну.
Джейми взял бутылку и стал критически её осматривать. Пробка плотно сидела в
горлышке, но высохла и крошилась: судя по всему, Клэр пыталась её вытащить, и бóльшая
часть, отломившись, рассыпалась у неё в руке.
– Думаешь, это можно пить?
– Нет, – согласилась Клэр, – но когда подобный довод мешал шотландцу что-нибудь
выпить?

– Да и ни одного знакомого мне англичанина это тоже не останавливало. Вероятно,
француз оказался бы разборчивее.
Джейми посмотрел бутылку коричневого стекла на свет, чтобы увидеть, сколько внутри
вина, затем вытащил дирк и со звонким стуком отсёк горлышко. Стекло разбилось чисто, хоть и
под углом, и Джейми протянул бутылку Клэр.
– По крайней мере, не отдаёт пробкой.
– Вот и хорошо. Я... Это Огги? Или рысь?
– Кричит, как рысь, у которой пучит брюхо, так что, скорее всего, это Огги.
Клэр рассмеялась, и Джейми моментально почувствовал себя счастливым. Он отхлебнул
вина, поморщился и отдал бутылку жене.
– Кого ты собираешься этим угощать?
– Никого. – Клэр осторожно принюхалась. – Хочу замочить в нём на ночь очень жёсткий на
вид кусок лосятины с остатками дикого лука, а затем сварю мясо с фасолью и рисом…
Интересно, как они в конце концов назовут мальчонку? И когда?
– А к чему торопиться? Ведь его всё равно ни с каким другим ребёнком в Ридже не
спутаешь, правда?
Это уж точно. У сынишки Рейчел были самые крепкие лёгкие и громкий голос, которые
только доводилось слышать Джейми. И карапуз частенько использовал их в полную силу. Судя
по всему, в данный момент ребёнка совсем ничего не беспокоило, а ревел он в своё
удовольствие.
– Пойду-ка их встречу, – сказал Джейми. – Хочу поговорить с Дженни до того, как она
увидит Роджера Мака.
На лице Клэр мелькнуло непонимание, она быстро обернулась туда, где возле деревьев
стояли и что-то увлечённо обсуждали Брианна и Роджер Мак. «Неужели он рассказывает ей о
нашем с ним разговоре?» – подумал Джейми, ощущая, как в животе вновь возникает пустота,
будто падаешь с лестницы.
– Святый Боже! – воскликнула Клэр, и её глаза зажглись таким же неподдельным
интересом, как в тот раз, когда она увидела в анальном отверстии лудильщика бородавки,
похожие на растущие прямо из его задницы мясистые соцветия цветной капусты. – Я об этом и
не подумала!
– Ну, в обморок Дженни вряд ли упадёт, не из того она теста, – заверил Джейми. – Но на
всякий случай налей заранее чего-нибудь покрепче.
ОДНАКО, КОГДА ОН ВСТРЕТИЛ Йена с Рейчел, сестры с ними не оказалось: Рейчел
сказала, что Дженни завернула к Мораг Маколей, чтобы позаимствовать у неё немного
уксусной матки, но обещала не задерживаться. «Вот и хорошо», – подумал Джейми.
Поблагодарив Рейчел, он ладонью потрепал Огги по макушке, – мальчишка как всегда
заливисто расхохотался, – и стал подниматься по тропе, чувствуя себя немного увереннее.
Дженни сидела на пне возле тропы. Он увидел её, когда она вытряхивала из туфли
камешек. Заслышав его шаги, сестра подняла взгляд, бросила туфлю, тут же вскочила и
кинулась в объятия брата.
– Джейми, a chuisle! [родной (гэльск.) – прим. перев.] У тебя такая славная дочка! Я так за
тебя рада – вот-вот лопну от счастья!
Она перестала сдавливать его рёбра и посмотрела на него полными слёз глазами. Джейми
ощутил, что и его глаза обожгло горячей влагой, хотя не мог удержаться от смеха: ведь её
радость была сродни его собственной.
– Да, и я. – Он смахнул слёзы рукавом и поправил ей чепец. – Сколько лет прошло с тех
пор, как ты впервые встретила Брианну? Она рассказывала, как отправилась в Лаллиброх,
чтобы найти нас с Клэр. И познакомилась с тобой, и с Йеном, и со всей твоей семьёй. А ещё с
Лири, – вспомнив, добавил он.
Услышав это имя, Дженни перекрестилась и тоже рассмеялась.

– Матерь Божья! Ну и лицо было у Лири, когда она увидела твою дочь! А когда Лири
попыталась забрать мамино жемчужное ожерелье, твоя Брианна тут же поставила её на место и
заткнула ей рот!
– Да что ты!
«Жаль, я этого не видел и не слышал», – подумал Джейми, но выкинул эту мысль из
головы, потому что вспомнил, зачем искал Дженни.
– Муж Брианны… – сказал он сестре в макушку, когда та наклонилась, чтобы надеть
туфлю. – Роджер Маккензи…
– Ну да, и что он за человек? Судя по твоим письмам, он тебе очень нравился.
– Да и сейчас нравится, – заверил её Джейми. – Просто... Ты помнишь, как мы с Клэр
приезжали в Шотландию, чтобы похоронить генерала Саймона в Балнейне?
– Вряд ли я это забуду, – помрачнела она.
Да, такое не забывается. Ведь тогда долго и мучительно умирал Йен. Ужасное время для
всей семьи, но, безусловно, хуже всех было Дженни. Даже на мгновение Джейми не хотелось
напоминать сестре о тех днях, но он не мог придумать, с чего ещё начать.
– Наверняка ты помнишь, что Клэр рассказала тебе всю правду о том… откуда она пришла.
Всё ещё во власти воспоминаний, Дженни посмотрела на брата невидящим взглядом, затем
моргнула и нахмурилась.
– Ну да... – насторожилась она. – Несла какую-то дребедень насчёт фей и каменных кругов.
– Точно. А теперь... попробуй вспомнить ещё более давние времена, когда я был в Париже,
незадолго до смерти отца.
– Я могу, – зыркнула она на брата. – Только не хочу. Что ты меня изводишь? Да ещё
именно этим?
Он примиряюще поднял руку, призывая сестру помолчать и дослушать.
– Однажды в Лаллиброх пришёл человек, который искал своего похищенного сына.
Темноволосый мужчина по имени Роджер Маккензи, из Лохалша, как он представился.
Помнишь?
Солнце садилось, но было ещё достаточно светло, и Джейми увидел, как кровь отхлынула
от лица Дженни. С трудом сглотнув, она кивнула.
– Его сынишку звали Джеремайя, – произнесла Дженни. – Я запомнила, потому что
командир гарнизона прислал Па одну вещицу. – Губы у неё сжались, и Джейми понял, что
сестра подумала о Джеке Рэндалле. – И, когда темноволосый мужчина вернулся, Па отдал ему
эту штуковину. А потом я услышала, как мистер Маккензи говорил своему другу, что,
возможно, вещица эта принадлежит его собственному отцу, которого звали Джеремайя, как и…
Джемми. У его сына полное имя – тоже Джеремайя, а они называли его Джемми… – Дженни
смолкла и уставилась на него круглыми, как трехпенсовики, глазами. – Хочешь сказать, что
твой внук – это тот самый Джемми, а темноволосый мужчина – твой зять?..
– Да, – выдохнул Джейми.
Дженни снова села. Очень медленно.
Джейми дал ей время прийти в себя: он слишком хорошо помнил, какой вихрь недоверия,
недоумения и страха поднялся в нём, когда Клэр, избитая и истерично рыдавшая, наконец,
открыла ему, кто она такая и откуда пришла. Случилось это после того, как он спас её от суда
над ведьмами в Крэйнсмуире.
Он также отчётливо помнил, что тогда ей сказал: «Лучше бы ты оказалась просто ведьмой».
Улыбнувшись своим мыслям, он присел перед сестрой на корточки.
– Как я тебя понимаю, – посочувствовал он. – Но на самом деле это… как если бы они
приехали, например, из... Испании. Или, скажем, из Тимбукту.
Дженни обожгла его взглядом и фыркнула, но её стиснутые на коленях руки расслабились.
– В общем, и Роджер Мак, и Брианна побывали в Лаллиброхе… тогда. Ты познакомилась с
Брианной, когда она пришла, чтобы нас отыскать. Но с Роджером Маком ты встретилась
намного раньше – когда он хотел найти своего сына. Спустя какое-то время Брианна вместе с

детьми снова вернулась в прошлое, разыскивая в Лаллиброхе Роджера. Тогда ваши с ней пути
не пересеклись, но она видела Па.
Джейми помолчал. Дженни внезапно изменилась в лице и села прямо.
– Она виделась с Па? Но он уже умер... – Она осеклась, явно пытаясь сопоставить события.
– Она его встретила. – Джейми проглотил комок в горле. – И Роджер Мак тоже провёл
некоторое время с нашим отцом, когда они искали Джема. Зять мне кое-что рассказал о папе...
Понимаешь ли... Для Роджера и Бри всё это произошло совсем недавно. Они видели нашего Па
всего несколько месяцев назад, – тихо сказал Джейми и, взяв сестру за руку, крепко её сжал. –
Когда Роджер Мак рассказывал мне об их встрече с папой, мне показалось... будто Па стоит
рядом со мной.
Тихонько всхлипнув, Дженни выдохнула и стиснула руку брата в своих ладошках. У неё на
глаза снова навернулись слёзы, но она их сморгнула, шмыгая носом. Рассказ её не напугал.
– Может, будет проще, если ты станешь думать об этом как о чуде, – сказал Джейми,
пытаясь помочь сестре. – Ну ведь... Это же и правда чудо.
Окинув брата взглядом, Дженни достала носовой платок и высморкалась.
– Fag mi, – сказала она по-гэльски. «Хватит меня уговаривать, как маленькую».
– Идём. – Джейми встал и рывком поставил сестру на ноги. – Я познакомлю тебя с
племянником. Ещё раз.
СНАЧАЛА РОДЖЕР УВИДЕЛ ДЖЕЙМИ: от тёмного дымохода отделилось в сумраке
чёрное пятно, а за ним – ещё одна тень, настолько призрачная, что на какое-то мгновение
Роджер засомневался, что там вообще кто-то есть. Он даже не понял, как сам оказался в круге
света от костра. Они встретились на границе тьмы и света. В глазах Дженни отражалось
мерцающее пламя, ярко полыхавшее позади Роджера. А перед ним с сияющим лицом стояла
прекрасная девушка, с которой он когда-то познакомился.
– Мисс Фрейзер, – негромко сказал Роджер и обхватил ладонями её руку, тонкую и
твёрдую, словно птичья лапка. – Очень рад встрече.
Дженни хохотнула, и вокруг её глаз собрались морщинки.
– Когда мы виделись в последний раз, – начала она, – я думала, что вы поцелуете мне руку.
Мне этого хотелось. Но вы не поцеловали.
Он видел, как учащённо бьётся жилка у неё на шее, но рука Дженни не дрожала. Роджер
поднёс её к губам и поцеловал. С непритворной нежностью.
– Я подумал, что ваш отец этого не одобрит, – улыбнулся Роджер.
Дженни испуганно вздрогнула, и рука её невольно сжалась.
– Так это правда, – прошептала она, глядя на него во все глаза. – Ты видел Па, говорил с
ним... всего несколько месяцев назад? Ты говоришь совсем не так, как если бы... А будто он для
тебя всё ещё жив.
В голосе Дженни сквозило удивление.
Джейми еле слышно гортанно хмыкнул и, выйдя из тени, коснулся руки сестры.
– И для Брианны тоже, – тихо произнёс он и кивком указал на дочь, сидевшую возле костра
с Огги на руках.
Брианна болтала с другими детьми, и её длинные рыжие волосы развевались в тёплом
воздухе, поднимающемся от огня. Водя пухлой ручкой ребёнка, она изображала повелительные
жесты и говорила за него глубоким, потешным голосом. Все дети хихикали.
– Она тоже видела Па, хотя не перемолвилась с ним ни словом. Она встретила его на
кладбище в Лаллиброхе. Бри сказала, что Па пришёл на могилу к маме и принёс ей веточки
падуба и тиса, перевязанные красной ниткой.
– Mammaidh [мамочка (гэльск.) – прим. перев.].
В горле у Дженни что-то щёлкнуло, и голос оборвался. Роджер внезапно увидел слёзы на её
глазах. И, когда Джейми притянул её к себе, Роджер отпустил её руку. Брат с сестрой обнялись,
спрятав лица друг у друга на плече: их переполняла любовь.

Роджер, не отрываясь, смотрел на них, когда почувствовал, что к нему подошла Клэр и
молча взяла его за руку. Она тоже наблюдала за Джейми и Дженни. Лицо Клэр сияло
умиротворением: она видела близких глазами сердца.
ГЛАВА 9
«РЕБЯТАМ О ЗВЕРЯТАХ»
ПОТРЕБОВАЛОСЬ НЕ ДВЕ НЕДЕЛИ, а целый месяц, – уже начал наливаться дикий
виноград, – прежде чем у нас появилась крыша. Джейми, Роджер и Бри, со всеми
предосторожностями и под громкое хихиканье стоявших внизу, торжественно прикрепили
огромный кусок парусины над каркасом будущей кухни Нового Дома. Заляпанные белые куски
порванного грота, которые мы сшили в одно полотнище, добыл Фергюс, весьма кстати
оказавшийся в гавани Уилмингтона. Там как раз встал на переоснастку шлюп Королевского
флота. [Грот – название паруса, шлюп – военный трёхмачтовый парусный корабль второй
половины XVIII – начала XIX в., предназначался для разведывательной, дозорной, посыльной и
экспедиционной служб. Водоизмещение до 900 т, вооружение до 28 орудий – прим. перев.]
Теперь у нас была крыша над головой. Своя собственная.
Задрав голову, я долго-долго стояла под ней и просто улыбалась.
Люди сновали туда-сюда. Они заносили в дом вещи из пристройки и из-под навеса у
Большого Бревна, что-то тащили снизу из хижины Хиггинсов, из кладовой над ручьём, из
огорода. И мне почему-то вдруг вспомнилось, как разбивали лагерь в экспедициях, в которые
меня брал дядя Лэм: та же суета и беспорядочно сваленные вещи, то же приподнятое
настроение, радостное предвкушение, облегчение и счастье.
Джейми принёс хлебный шкаф и опустил его на новенькие сосновые доски – осторожно,
чтобы не поцарапать половицы или не оставить на них вмятины.
– Зря стараюсь, – улыбнулся он мне. – Через неделю пол будет выглядеть так, словно по
нему стадо свиней прошлось. Что улыбаешься? Перспектива развеселила?
– Перспектива – нет. А вот ты – да.
Рассмеявшись, Джейми подошёл и обнял меня. Мы оба посмотрели вверх.
Парус сверкал искрящейся белизной, и утреннее солнце ослепительно сияло из-под его
краёв. Раздувшись на ветру, ткань зашуршала, и многочисленные пятна от морской воды, грязи
и, возможно, рыбьей или человеческой крови, легли на пол тенями. Они мерцали у наших ног,
словно на мелководье, в котором зарождается новая жизнь.
– Гляди, – прошептал мне на ухо Джейми и подбородком ткнул меня в щёку, чтобы я
повернула голову.
На противоположном конце кухни стояла Фанни. Она будто растворилась в белоснежном
сиянии и не замечала Адсо, который тёрся об её лодыжки, выпрашивая еду. Девочка улыбалась.
В ЧЕРНОЗЁМЕ С ВКРАПЛЕНИЯМИ слюды Джейми вырыл ямку – неглубокую канавку
около десяти дюймов длиной. Здесь будет топка очага.
Накануне Джейми вместе с Роджером и Йеном, пыхтя, отдуваясь и матерясь на разных
языках (по-гэльски, по-английски, по-французски и по-могавкски), приволокли от Зелёного
родника большущую плиту змеевика. Ей предстояло лечь в основание очага, а пока её
прислонили к дымоходу, где она дожидалась своего часа.
С нижней стороны к каменной плите пристала грязь с мелкими корешками, и я увидела, как
из углубления вылез паучок. Он отважился пробежать пару дюймов, а затем в замешательстве
застыл.
Сев на корточки, Джейми протянул руку к Бри, которая держала наготове чёрное зубило.
– Погоди, – попросила я Джейми.
Он недоумённо взметнул бровь, но кивнул, и дети столпились вокруг меня, любопытствуя,
в чём дело. Я попыталась подсунуть край фартука под паука, осторожно, чтобы тот не

испугался. Но он быстро взбежал по камню, спрыгнул наудачу с верхушки и оказался на
рубашке Джейми, который прикрыл его ладонью, сложенной чашечкой. Не меняя выражения
лица, он тихонько встал, подошёл к каркасу наружной стены кухни, убрал руку, взялся за подол
рубашки и энергично потряс им между стойками.
– Thalla le Dia! – по-гэльски произнёс Джем.
– Что? – спросила Фанни, которая, открыв рот, наблюдала за всем происходящим.
– «Ступай с Богом», – рассудительно пояснил Джем. – Что ещё можно сказать пауку?
– И то правда, – отозвался дед.
Похлопав внука по плечу, Джейми опустился на колени перед открытым очагом и протянул
руку к дочери. К моему удивлению, Брианна поцеловала зубило, словно оно было распятьем, и
почтительно опустила его в отцовскую ладонь.
Джейми тоже поднёс к губам и поцеловал зубило, как не раз делал это со своим дирком,
затем бережно уложил инструмент в канавку и левой рукой насыпал сверху земли. Он снова
уселся на пятки и медленно обвёл взглядом всех, кто стоял рядом. Собралась только семья: мы
с Джейми, Брианна с Роджером, Джемом и Мэнди, Жермен, Фанни, Йен с Рейчел и Дженни со
спящим Огги на руках.
– Да благословит Господь наш дом, – начал Джейми.
И всех, приют нашедших в нём.
Благослови, Господь, моих любимых,
Везде, где ночь их ни застигнет.
И в ночь, которая грядёт,
И всякую другую ночь.
И в день сегодняшний,
И в день любой.
И пусть свидетелем Любви Господней
Сие священное железо будет,
Да защитит оно наш дом.
Охваченные торжественностью момента, все молчали. Но тишина продлилась не дольше
пяти секунд.
– А тепей давайте есть! – ясным голоском предложила Мэнди.
Все рассмеялись, но, внезапно посерьёзнев, Джейми коснулся внучкиной щеки.
– Конечно, m’annsachd [моё благословение (гэльск.) – прим. перев.]. Только сначала нужно
установить камень в основание очага. Отойди-ка немного в сторонку, чтобы тебя не задело.
Брианна сгребла Мэнди в охапку и, отодвигая её подальше, махнула остальной ребятне,
чтобы они тоже отошли. Те неохотно послушались. Размяв плечи и руки, мужчины
наклонились и по сигналу Джейми ухватили камень.
Мужчины кряхтели, и, подражая взрослым, Джем с Жермном громко и восторженно им
вторили:
– Арррррргх!
Проснувшийся Огги в ужасе округлил ротик, и Дженни мигом сунула в него большой
палец. Малыш тут же принялся сосать, во все глаза наблюдая за происходящим.
Пыхтя, стеная и подсказывая друг другу, куда заносить, мужчины передвигали каменюгу.
Все вскрикнули, когда змеевик вдруг выскользнул у них из рук и чуть не упал, но его вовремя
подхватили – зрители засмеялись и принялись оживлённо болтать. Наконец, резко выдохнув в
последний раз, мужчины с трудом перевернули камень и плашмя опустили на предназначенное
ему место.
Тяжело дыша, Джейми согнулся и оперся руками о колени. По шее у него стекал пот, лицо
побагровело от натуги. Затем он медленно выпрямился и посмотрел на меня.
– Надеюсь, Сассенах, тебе нравится этот дом, – глотнув побольше воздуха, сказал он, –
потому что другого я тебе уже не построю.

Ненадолго все разбрелись кто куда, а потом снова собрались у нового очага, чтобы
завершить обряд благословения. К моему удивлению, Джейми подозвал Роджера и Йена (они
тоже удивились), поставил их по обе стороны от себя напротив очага и продолжил ритуал.
– Да благословенна, Господи, будет луна над моей головой,
Да благословенна, Господи, будет земля у меня под ногой,
Да благословенны будут мои жена и дети,
И благослови, Господи, меня самого, берегущего свою семью.
Да благословенны будут мои жена и дети,
И благослови, Господи, меня самого, берегущего свою семью.
Благослови, Господи, всё, на чём покоится мой взор.
Благослови, Господи, всё, на чём зиждется моя надежда,
Благослови, Господи, мои намерения и помыслы.
Благослови всё это, Господь Животворящий.
Благослови, Господи, мои намерения и помыслы.
Благослови всё это, Господь Животворящий.
Благословенна будет любимая, делящая со мною ложе.
Благословенно будет творение моих рук.
Благослови, Господи, ведь Ты – моя Крепость и Защита.
Благословен будет Ангел, хранящий мой покой.
Благослови, Господи, ведь Ты – моя Крепость и Защита.
Благословен будет Ангел, хранящий мой покой.
Кивнув нам, Джейми подозвал нас к себе, и мы подошли.
Да благословит Господь наш дом.
И всех, приют нашедших в нём.
Благослови, Господь, моих любимых,
Везде, где ночь их ни застигнет.
И в ночь, которая грядёт,
И всякую другую ночь.
И в день сегодняшний,
И в день любой.
Джейми велел каждому из нас взять по полешку, поднести к очагу и передать Брианне. Та
сложила их шалашиком и насыпала под него несколько пригоршней щепок.
Глубоко вздохнув, я взяла пучок соломы, который мне протянула дочь, сунула его в горшок
с углями из моей хирургической, затем встала коленями на новый зелёный камень и разожгла
огонь.
МЫ ПОУЖИНАЛИ НА новой веранде, потому что стол и скамьи для кухни ещё не были
готовы. Мы, правда, обошлись без горячего, но, чтобы придать трапезе торжественности, с утра
пораньше я поставила тесто для печенья с патокой и убрала его до поры до времени. Сейчас все
заходили в дом и расстилали свои разномастные тюфяки (всем членам семьи придётся спать на
них, поскольку только мы с Джейми успели обзавестись кроватью). А пока всё семейство в
предвкушении десерта расселось вокруг нового очага и наблюдало за тем, как я кидаю печенье
на железную сковороду на ножках [особая шотландская посудина – прим. перев.], а затем
засовываю холодный чёрный круг в пылающий жар выложенной кирпичом ниши. Джейми
специально пристроил её сбоку от огромного очага – для выпечки на скорую руку.
– Когда? Когда? Ну когда же, бабуля?
Мэнди позади меня привстала на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть.
Повернувшись, я взяла внучку на руки и подняла – так она сможет увидеть и сковороду, и

печенье. Огонь, который мы разожгли в очаге утром, поддерживался весь день, и нагретые
кирпичи излучали тепло, которое будут отдавать всю ночь.
– Видишь шарики из теста? А чувствуешь, какие горячие кирпичи? Не суй туда руку,
хорошо? Зато от жара шарики расплывутся, станут плоскими и золотистыми. И тогда печенье
готово. Минут через десять, – добавила я, опуская Мэнди на пол. – Но печь новая, так что
лучше за ним приглядывать.
– Здоява-здоява-здоява! – радостно запрыгала Мэнди и кинулась в объятья Брианны. –
Мама, почитай мне сказку, пока печеньки готовятся!
Приподняв брови, Бри посмотрела на Роджера, который улыбнулся и пожал плечами.
– Почему бы и нет? – сказал он и, подойдя к сваленным в кучу вещам, начал в них рыться.
– У вас есть детская книжка?! – спросил Джейми у дочери. – Потрясающе. Где вы её взяли?
– Интересно, а сейчас издают книжки для таких маленьких детей, как Мэнди? – спросила я,
глядя на внучку.
Бри похвасталась, что малышка уже умеет читать, но в типографиях XVIII века я ни разу не
видела книг, которые могли бы заинтересовать трёхлетнего ребёнка или хотя бы были
доступными его пониманию.
– Ну, кое-что было и в те времена, – ответил Роджер, вытаскивая из кучи у стены
матерчатую сумку Брианны. – Ну, то есть... сейчас… И сейчас есть книги, предназначенные для
детей. Но навскидку я вспомню лишь несколько: это «Церковные гимны для детского досуга»,
«История малышки Гуди Два Башмачка» и «Описание трёхсот животных».
– И о каких животных речь? – заинтересовался Джейми.
– Понятия не имею, – признался Роджер. – Ни одной из этих книг я сам не видел, только
названия читал в каком-то перечне.
– А ты хоть раз печатал детские книжки? В Эдинбурге? – спросила я у Джейми.
Тот отрицательно помотал головой.
– Понятно. А что ты читал, когда в школу ходил?
– Ребёнком? Библию, – будто это само собой разумеется, ответил он. – И «Альманах»,
после того, как выучил буквы. А потом мы даже кое-что по-латыни читали.
– А я хочу мою книжку! – заявила Мэнди. – Папа, достань. Пожалуйста, – добавила она,
увидев, что мама собирается сделать замечание.
Бри закрыла рот и улыбнулась. Заглянув в сумку, Роджер достал книжку. Увидев яркооранжевую обложку, я аж зажмурилась.
– Ты чего? – спросил Джейми и наклонился, чтобы получше её разглядеть.
Он перевёл на меня удивлённый взгляд, но я лишь пожала плечами. Скоро сам всё поймёт.
– Мамочка, ну читай же!
Мэнди примостилась у Брианны под боком и сунула ей в руки книгу.
– Окей, – Бри открыла книжку. – «– А нравятся тебе, друг мой, зелёные яйца с ветчиной? –
Мне не по вкусу, Сэм-Это-Я, ни яйца зелёные, ни ветчина!» [«Green Eggs and Ham» – книга
Доктора Сьюза для начинающих читать по-английски. В ней и правда всего 50 слов, в которые
уместилась история о том, как некто Сэм ужасно настойчиво предлагает попробовать
зелёную яичницу с ветчиной: в коробке, в темноте, на дереве, с мышью, с лисицей, с козой, под
дождём и на поезде. Книга учит не бояться пробовать новое, даже если нам кажется, что мы
это не любим. – прим. перев.]
– Чего-чего? – недоумённо спросила Фанни и, придвинувшись ближе, заглянула через
плечо Брианне.
Жермен тут же последовал её примеру.
– А это что такое?! – спросил он, поражённый до глубины души.
– «Сэм-Это-Я!», – сердито пояснила Мэнди и ткнула пальчиком в страницу. – Видишь, тут
написано?
– О, оui [да (фр.) – прим. перев.]. Тогда как зовут другого? «А-Ты-Кто-Такой»?

Фанни, Роджер и Джемми расхохотались, а Мэнди разозлилась и вскипела. Мне
подумалось: хоть у малышки и не рыжие волосы, но фрейзеровского темперамента ей
досталось с избытком.
– Замолчите! Замолчите! – завопила она и, вскочив на ноги, бросилась к Жермену: она явно
собиралась выпустить ему кишки голыми руками.
– Тпрууу! – Роджер ловко перехватил дочку и поднял её. – Успокойся, солнышко, он не
хотел…
Я могла бы ему объяснить… Но, раз уж он сам, годами деля кров с несколькими
Фрейзерами разных мастей, до сих пор не понял, то сейчас ему втолковывать бесполезно: самое
последнее, что стоит говорить человеку, который вне себя от ярости, – это «успокойся». Всё
равно что стаканом воды заливать горящее на плите масло.
– Хотел! – взревела Мэнди, что есть мочи вырываясь из хватки отца. – Ненавижу его! Он
всё испойтил, всё пьяпа-ало! Пусти! И тебя я ненавижу!
Она неистово дрыгала ногами в опасной близости от отцовского паха, и Роджер
инстинктивно отодвинул дочь от себя подальше.
Джейми протянул руку и, обхватив Мэнди за талию, обнял малышку, – его большая ладонь
легла ей на затылок.
– Чшшш, а leannan [любимая, дорогая, крошка (гэльск.) – прим. перев.].
И Мэнди умолкла. Раскрасневшаяся, вся в слезах, она пыхтела, будто паровозик, но кричать
и бороться перестала.
– Давай ненадолго выйдем на улицу? – предложил Джейми и, обернувшись, пригрозил всем
собравшимся. – И не смейте трогать её книжку, пока нас нет. Понятно?
В знак согласия все что-то пробормотали, и, когда Джейми с Мэнди на руках вышел в ночь,
в доме воцарилась тишина.
– Печенье!
Учуяв сильный запах выпечки, которая того и гляди подгорит, я метнулась к очагу,
выхватила сковороду и быстренько ссыпала печенюшки на Большую Тарелку – наше
единственное керамическое блюдо. На нём умещалось всё, что угодно, – даже маленькая
индейка.
– Печенье не сгорело? – подбежал посмотреть Джем.
Казалось, его совсем не заботило, как там его сестра.
– Нет, – заверила я его. – Зарумянилось по краям, но не сгорело.
Фанни тоже подошла посмотреть, но переживала она совсем не из-за еды.
– Неужели мистер Фрейзер выпорет Мэнди? – встревоженно прошептала она.
– Нет, – ответил Жермен. – Она слишком маленькая.
– И ничего она не маленькая, – возразил Джем, настороженно взглянув на мать.
Бри вспыхнула, хотя и не так сильно, как Мэнди.
Вся ребятня столпилась вокруг меня – то ли из любопытства, то ли из чувства
самосохранения. Я вопросительно взглянула на Роджера, который уселся рядом с Брианной.
Повернувшись к ним спиной, чтобы супруги могли спокойно пошептаться, я поручила Фанни и
Джему принести большой кувшин молока, который сейчас висел в колодце. Оставалось
надеяться, что ни одной местной лягушке не пришло в голову пробраться под утяжелённую
камнями тряпицу, которой я прикрыла горлышко кувшина.
– Прости, бабуля, – негромко проговорил Жермен, подойдя поближе. – Я правда не хотел
устраивать трам-тарарам.
– Знаю, дорогой. Все это понимают. Ну, все, кроме Мэнди. Но дедушка ей всё объяснит.
– Уф.
Жермен тут же расслабился, поскольку свято верил, что дедушка может успокоить кого
угодно, будь то необъезженный жеребец или бешеный ёж.
– Принеси-ка кружки, – велела я. – Скоро все соберутся.

После обеда оловянные кружки сполоснули и, перевернув вверх дном, оставили сохнуть на
крыльце. Жермен поспешил за ними, стараясь не глядеть на Бри, поскольку думал, что она на
него сердится.
Однако я видела, что она скорее расстроена. «Ничего удивительного», – мысленно
посочувствовала я. Она изо всех сил оберегала Джема и Мэнди и старалась, чтобы они были
счастливы. Сначала – во время долгого и полного мучительной неизвестности отсутствия
Роджера, затем – когда она вместе с детьми отправилась его искать. Потом, уже всем вместе, им
пришлось выдержать ещё один переход сквозь камни и долгую дорогу сюда, в Ридж… У
любого бы нервишки сдали. К счастью, Роджер был хорошим мужем и инстинктивно понимал,
как успокоить жену. Обняв Бри, которая положила голову ему на плечо, он тихонько шептал ей
что-то утешительное. Слов я не слышала, но его голос звучал ободряюще, с любовью, и хмурые
морщинки на лице дочери разгладились.
Сквозь открытую дверь кухни до меня доносились и другие негромкие голоса. Судя по
всему, Джейми и Мэнди показывали друг другу на звёзды, которые им нравятся. Раскладывая
на блюде печенье, я улыбнулась. «Наверное, он и правда способен утихомирить бешеного
ёжика».
Джейми и сам хорошо умел чувствовать ситуацию: он подождал, когда, слетаясь на аромат
тёплого печенья, все снова соберутся в доме, и с внучкой на руках вошёл внутрь. Не говоря ни
слова, он поставил Мэнди на пол рядом с другими детьми.
– Тридцать четыре? – окинул он взглядом блюдо. – И одно специально для Огги, да?
– Да. Как ты так быстро считаешь?
– Да ничего сложного, Сассенах. – Наклонившись над тарелкой, он закрыл глаза и с
удовольствием вдохнул аромат. – Легче, чем считать овец или коз. Ведь у печений нет ног.
– Ног? – озадаченно переспросила Фанни.
– Ага, – открыв глаза, улыбнулся Джейми. – Чтобы узнать, сколько у тебя коз, надо
посчитать ноги и разделить число на четыре.
Все взрослые притворно застонали, а Жермен и Джем, которые умели делить, захихикали.
– Какая-то… – начала было Фанни, но, нахмурившись, умолкла.
– Все к столу, – пригласила я. – Джем, пожалуйста, налей молоко. – Ну-ка, мистер
Всезнайка, и по сколько же печенюшек получит каждый?
– По три! – хором воскликнули мальчишки.
Мэнди не согласилась: она считала, что по пять, но её легко удалось уговорить. И все с
радостью наслаждались сливочным вкусом холодного молока и сладостью ароматного
рассыпчатого печенья.
– Итак, – Джейми аккуратно смахнул с рубашки в ладонь крошки и слизнул их. – Итак, –
повторил он, – Аманда сказала, что знает все буквы и умеет их складывать. Может, тогда
почитаешь нам, а leannan?
– Да!
Быстренько вытерев липкие руки и личико, она снова оказалась в объятьях матери. Только
теперь ярко-оранжевая книжка лежала на коленях у Мэнди. Открыв первую страницу, она
обвела слушателей грозным взглядом.
– Всем тихо, – приказала она. – Я читаю.
КАК ТОЛЬКО ПЕЧЕНЬЕ ПОДОБРАЛИ до крошки, а книжку Мэнди прочитали вслух
несколько раз, Йен с семьёй отправились в свою хижину, поскольку единственной комнатой с
готовыми стенами была моя хирургическая. Именно туда детвора и потащила по
недостроенному коридору свои тюфяки. Все были взволнованы, предвкушая, как будут спать в
собственном доме.
Я пошла с ними, чтобы развести огонь в жаровне, так как второй камин ещё не был
закончен. Я занавесила окно и дверной проём старыми одеялами, чтобы внутрь не смогли
забраться летучие мыши, комары, лисы или любопытные грызуны.

– В общем, если сюда забредут енот или опоссум, – наставляла я детей, – не пытайтесь их
выгнать сами. Лучше разбудите папу или дедушку. Или маму, – добавила я, потому что Бри
тоже легко управится с пронырой-енотом.
Я послала детворе воздушный поцелуй и вернулась на кухню.
Запах патоки почти выветрился, но в воздухе ощущалась сладость, сдобренная теперь
ароматом виски. Приветствуя меня, Брианна, которая сидела на деревянном ящике с индиго,
подняла оловянную стопку со спиртным.
– Ты как раз вовремя, – сказала Бри.
– Для чего?
Джейми протянул мне полную стопку с виски и чокнулся со мной.
– Slàinte, – сказал он. – За новый очаг.
– Для вручения подарков, – как будто извиняясь, сказала Бри. – Я очень долго обдумывала,
что привезти: ведь я не была уверена, получится ли у меня вообще отыскать вас... Всех вас, –
добавила она, бросив на Роджера серьёзный взгляд. – И я хотела принести вам то, что
переживёт путешествие, даже если подпортится или попадёт не в те руки.
Мы с Джейми озадаченно переглянулись, но дочь уже рылась в своей холщовой сумке.
Наконец, она вытащила объёмистую синюю книгу и вручила её мне. В глазах Бри плясали
лукавые огоньки.
– Что?.. – начала было я, но мгновенно, – только дотронувшись, – поняла, чтó это, и
взвизгнув от восторга, выдохнула: – Бри-и-и! О! О!
Джейми расплылся в улыбке, но он всё ещё недоумевал. Я показала ему обложку, затем
прижала книгу к груди, пока он не успел её отобрать.
– О, Бри! – снова заговорила я. – Спасибо! Чудесней и быть не может!
Глаза дочери сияли: она даже разрумянилась, радуясь моему восторгу.
– Я знала, что тебе понравится.
– Не то слово!
– Дай хоть взглянуть, mo nighean donn [моя темноволосая (гэльск.) – прим. перев.], –
Джейми осторожно протянул руку к книге.
Мне очень не хотелось её отдавать, но я себя переборола.
– «The Merck Manual». Тринадцатое издание, – прочитал Джейми название и удивлённо
поднял брови. – Этот Мерк, похоже, популярный автор... Или он никак не избавится от
чёртовой кучи ошибок.
– Это... медицинский справочник, – пояснила я, начиная приходить в себя, хотя внутри у
меня всё трепетало. – «The Merck Manual. Руководство по медицине. Диагностика и лечение».
Это своего рода сборник... обобщённый свод медицинских знаний на данный момент.
– А-а.
Джейми с любопытством поглядел на книгу и открыл её, хотя я понимала, что он не до
конца осознаёт всей её ценности и важности.
– «Чтобы предотвратить распространение E. histolytica [Entamoeba histolytica (лат.), амёба
дизентерийная – прим. перев.], важно не допускать попадания человеческих фекалий в рот», –
прочитал он и поднял глаза. – Ага, – глядя на моё восторженное лицо, тихо произнёс он и
улыбнулся. – Так вот какое открытие сделают люди... в будущем. Разные способы лечения, о
которых ты пока не знаешь. Хотя, полагаю, ты всё-таки в курсе, что дерьмо лучше не есть...
Я кивнула, и, аккуратно закрыв книгу, Джейми отдал её мне. Я снова прижала её к груди, и
от предвкушения меня просто распирало: «Надо же! Тринадцатое издание! Из 1977 года!»
Роджер кашлянул, и, когда Бри обратила на него внимание, он кивком указал на её сумку.
– А вот это… – Бри улыбнулась Джейми, – для тебя, Па. – Она вытащила маленькую
толстую книжку в бумажном переплёте и протянула её отцу. – И это тебе... – передала она
вторую книжку, а за ней – и третью. – И вот эта – тоже тебе.
– Их нужно читать подряд, – хрипло пояснил Роджер. – В смысле, тут рассказана одна
история, просто она напечатана в трёх томах.
– Вот как?

Джейми осторожно перевернул одну из книжек, словно боясь, что она рассыплется у него в
руках.
– А что, переплёт клеёный?
– Ага, – улыбнулся Роджер. – Это называется «карманное издание». Они дешёвые и лёгкие.
Джейми взвесил книжку в руке и кивнул, но его вниманием уже завладела задняя обложка.
– Фродо Бэггинс, – вслух прочитал Джейми и поднял озадаченный взгляд. – Он валлиец?
– Не совсем так. Брианна подумала, что книга будет близка тебе по духу, – сказал Роджер, и
его улыбка стала шире, когда он посмотрел на жену. – И, мне кажется, она права.
– Ммфм.
Джейми сложил томики в стопку и, задумчиво поглядев на липкие отпечатки, которые
оставила Мэнди на своей кружке, запрятал книжки на верхнюю полку моего шкафчика с
лекарственными травами.
– Большое тебе спасибо. Уверен, они мне понравятся. – Он поцеловал Брианну и кивком
указал на её сумку. – А что ты принесла для себя, дочка?
– Ну... в основном, всякие маленькие инструменты, – ответила она. – Большая часть из них
есть уже и сейчас, но в ХХ веке они качеством получше. Или такие вещи, что здесь достать
очень трудно и дорого.
– И что, ни одной книги? – улыбнулся Джейми. – Ты единственная в семье не любишь
читать?
От радостного возбуждения Бри уже разрумянилась, но тут совсем залилась краской.
– Ну... что ж... И себе я тоже кое-что захватила.
Взглянув на меня, она прочистила горло и засунула руку в почти опустевшую сумку.
Увидев томик в твёрдом переплёте и пластиковой суперобложке, я охнула, и Джейми
посмотрел на меня. В руках у Бри была книга «Душа мятежника. Шотландские корни
Американской революции», написанная профессором Франклином Вулвертоном Рэндаллом.
Беспокойно хмурясь, Брианна смотрела на Джейми, а услышав мой возглас, повернулась ко
мне.
– Я её ещё не читала, – сказала дочь. – Но вы… вы оба, – добавила она, переводя взгляд с
меня на отца, – можете прочесть её когда угодно. Если захотите.
Мы с Джейми встретились взглядами, на миг он приподнял брови и отвёл глаза.
БРИАННА И РОДЖЕР собрали липкие чашки, миску, в которой я замешивала тесто, ложку
и кувшин из-под молока и вынесли всё на улицу ополоснуть. Я же уселась рядом с мужем на
большой мешок сушёных бобов, чтобы несколько минут понаслаждаться своим «Руководством
Мерка». Джейми опасливо рассматривал со всех сторон книгу Фрэнка, словно та может
взорваться, но, заметив, с какой любовью я поглаживаю своё новое сокровище в синей
шагреневой обложке, отложил книгу в сторону и улыбнулся.
– Собираешься прочитать свой справочник от корки до корки, словно Библию? – спросил
он. – Или будешь ждать, пока к тебе не придёт кто-нибудь весь в синих пятнах, и тогда
заглянешь в нужную статью?
– Одно другому не мешает, – заверила я его, взвешивая в руке тяжёлый том. – Тут могут
найтись новые способы лечения тех болезней, которые я смогу распознать. Но, вне всякого
сомнения, в книжке описываются такие недуги, с которыми я не только никогда не встречалась,
но и слыхом не слыхивала.
– Можно я ещё разок взгляну? – Джейми протянул руку, и я аккуратно вложила в неё книгу.
Джейми открыл первую попавшуюся страницу и прочёл:
– «Трипаносомоз»... [Сонная болезнь, или африканский трипаносомоз, − заболевание людей
и животных, вызываемое паразитическим простейшим вида Trypanosoma brucei, переносчиком
которого является муха цеце. – прим. перев.] – Он удивлённо выгнул брови. – Ты сможешь
вылечить трипаносомоз, Сассенах?

– Ну-у, нет, – призналась я. – Однако... Если вдруг когда-нибудь мне попадётся больной
трипаносомозом, я, по крайней мере, буду знать, что это за недуг. И это поможет мне не
назначать пациенту неэффективного и опасного лечения.
– Ну да. И даст ему время написать завещание и позвать священника. – Джейми закрыл
книгу и отдал её мне.
– Мм, – протянула я.
Мне даже думать не хотелось, что я могу столкнуться (да как пить дать столкнусь!) со
смертельной болезнью, которую не в силах вылечить.
– А как тебе твои книжки? Не терпится почитать? – Я кивком показала на стопку толстых
томиков в бумажных переплётах, и лицо у Джейми просияло.
Он взял первую часть – «Братство кольца» – и неторопливо полистал, затем вернулся к
началу и хрипло прочёл:
– «Немного о хоббитах. Речь в этой книге идёт большей частью о хоббитах, и
любознательный читатель найдёт на её страницах многое об их характере и кое-что об
истории».
– Это всего лишь пролог, – пояснила я. – Если хочешь, можно его пропустить.
Улыбаясь и не отрывая глаз от страницы, Джейми покачал головой.
– Если автор посчитал нужным изложить его на бумаге, значит, это важно. Я не пропущу
ни единого слова!
Когда я увидела, с каким благоговением Джейми обращается с книгой, как бережно
переворачивает страницы указательным пальцем, меня пронзила жалость. Для человека,
который многие годы почти – или вовсе – не имел доступа к печатному слову, довольствуясь
лишь воспоминаниями о когда-то прочитанном, книга – любая книга, вне зависимости от её
содержания, – была драгоценностью. Ведь пересказ книжных историй не раз помогал ему и его
товарищам отвлечься от отчаянных обстоятельств.
– А ты их читала, Сассенах? – спросил он, взглянув на меня.
– Нет. Но я читала «Хоббита» этого же писателя. Бри тогда училась в шестом классе… Ей
было двенадцать, – пояснила я. – Мы с ней вместе читали.
– Ага, то есть непристойными эти книжки не назовёшь?
– Что? Нет. Вовсе нет, – рассмеялась я. – А с чего ты так решил?
– Да так, ни с чего. Но ведь не всегда сразу поймёшь по обложке. Кстати, я никогда не
видел, чтобы на ней было столько написано! – С явной неохотой Джейми закрыл томик. –
Просто мне пришло в голову: мы же можем читать эти книги по вечерам. Например, по очереди
будем вслух читать по одной главе. Джем с Жерменом уже достаточно взрослые – они
справятся. Между прочим, не знаешь, а Френсис умеет читать?
– Умеет. Я точно знаю: она мне говорила. Её сестра научила. – Я встала и, подойдя к
Джейми, прислонилась к его плечу, чтобы полюбоваться «Братством кольца». – Прекрасная
идея.
Когда мы с Джейми только поженились и несколько месяцев жили в Лаллиброхе, то часто
проводили досуг вместе с Дженни и Йеном – коротали счастливые часы, сидя по вечерам у
камина. И, пока кто-нибудь из нас читал вслух, остальные штопали одежду, вязали чулки или
латали требующую починки мебель. И сейчас в моём сердце радужным сиянием зажглись
картинки: как мы будем теперь проводить такие же вечера в нашем собственном доме с нашей
собственной семьёй.
Джейми удовлетворённо хмыкнул по-шотландски и положил томик рядом с книгой в
твёрдом переплёте, которую Бри принесла для себя. Книга Фрэнка. Моё размякшее сердце
слегка сжалось: мне было и отрадно, и грустно оттого, что Брианна взяла её сюда, в свою новую
жизнь, чтобы хранить Фрэнка в памяти.
Увидев, что я не отрываю взгляда от книги, Джейми снова хмыкнул – на этот раз чуть
вопросительно.
– Будешь её читать? – кивком указала я на «Душу мятежника».
– Не уверен, – посмотрев на книгу, признался Джейми. – А ты её читала, Сассенах?

– Нет.
Я почувствовала лёгкий укол совести. В то время, которое я называла нашим первым
браком, – ну, ещё до войны, – когда мы с Фрэнком только поженились, я читала все написанные
им статьи, эссе и книги. Но когда мы снова начали жить вместе, – уже после моего возвращения
из прошлого, – я не могла заставить себя прочитать ни единой его строчки. Я мельком
заглянула лишь в одну из его работ, – посвящённую последствиям битвы при Каллодене, –
когда пыталась узнать хоть что-нибудь о судьбе людей из Лаллиброха.
– Эту опубликовали уже после того, как я... вернулась к тебе, – пояснила я, и у меня
перехватило горло. – Это последняя книга Фрэнка. Я её даже не видела.
Мне вдруг стало интересно, почему Бри выбрала именно эту книгу. Из-за того, что на
фотографии с обложки Фрэнк выглядел так, как при последней встрече с дочерью? Или её
больше заинтересовало название?
Уловив тон моего голоса, Джейми пристально на меня посмотрел, но ничего не сказал и
взял детскую книжку Мэнди про зелёные яйца с ветчиной, чтобы снова её перелистать. Джем
тоже принёс с собой особенно дорогую ему книжку – «Юным американцам о науке». Но он
захватил её в постель: скорее всего, читал её Жермену и Фанни при свете огня от жаровни. И
мне оставалось только надеяться, что в книжке не было пошаговых инструкций по созданию
требушета [средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов
– прим. перев.].
ГЛАВА 10
«ПЕТРУШКА, ШАЛФЕЙ, РОЗМАРИН И ТИМЬЯН»
[Строчка-припев из старинной английской баллады «Scarborough Fair» («Ярмарка в
Скарсборо»), главный герой которой просит возлюбленную исполнять самые невыполнимые
задания. В ХХ веке приобрела особую популярность, благодаря рок-альбому с одноимённым
названием, созданным дуэтом Simon and Garfunkel. – прим. перев. ]
И ЛИШЬ НЕДЕЛЮ спустя мы узнали остальное.
Фанни с Жерменом отправились к Йену помогать Дженни вычёсывать коз. Джемми
заниматься этим не мог: накануне он вывихнул большой палец. Быть сторонним наблюдателем
он никогда не любил и поэтому решил остаться дома и сыграть с Джейми в шахматы.
Роджер подбирал на слух «Ярмарку в Скарборо» на примитивных аппалачских цимбалах,
которые смастерил сам, и незатейливая мелодия вплеталась в житейские разговоры и
неторопливую повседневную суету на кухне. Мы с Бри уже замесили на завтра тесто и
поставили его подниматься, замариновали в травах и уксусе олений окорок, но к тому времени,
когда мы принялись обсуждать, стоит ли мыть пол, или достаточно его только подмести, в
комнате стало тихо. Шахматная партия закончилась (героическим усилием Джейми умудрился
проиграть), цимбалы умолкли, а Мэнди и Джемми уснули, развалившись по углам скамьи-ларя,
словно пара мешков с сушёными бобами.
Не сговариваясь, четверо взрослых собрались за столом и прихватили четыре кружки и
бутылку приличного красного вина – благодарность Майкла Линдсея за то, что я зашила пару
длинных ран на боку его лошади, на которую напал медведь.
– Как красиво звучат твои цимбалы, Роджер Мак. – Джейми кружкой указал на инструмент:
зять предусмотрительно убрал его на шкафчик с лекарственными травами.
Роджер удивлённо поднял брови:
– Ты... различаешь мелодию? То есть… ты понял, что это песня?
– Нет. А это была песня? – в свою очередь удивился Джейми. – Просто твой инструмент
очень приятно звучит – будто колокольчики звенят.
– Это песня... из нашего времени, – чуть поколебавшись, пояснила Брианна и покосилась на
детей.

– Ничего страшного, – успокоил жену Роджер. – Такую песню могли бы написать когда
угодно – в любую эпоху, начиная со Средневековья.
– Ладно. Но надо быть поосторожнее. – Бри неуверенно мне улыбнулась. – Не хотелось бы,
чтобы Мэнди запела в церкви «Twist and Shout» [песня из репертуара группы The Beatles –
прим. перев.].
– Да, в нашей церкви, пожалуй, не стóит, – согласился Роджер, – хотя, безусловно, уже
сейчас существуют церкви, в которых... гм... во время богослужения прихожане энергично
пританцовывают. Вот там эта песня прозвучала бы более-менее уместно. …Интересно, есть ли
где поблизости хоть одна церковь, практикующая прикосновения к змеям? – внезапно
полюбопытствовал он. – Я просто не знаю, когда этот религиозный обряд появился.
– Обряд со змеями?.. Прямо в церкви?.. – засомневался Джейми. – На кой чёрт это делать?
– Вспомни хотя бы стихи 17-18 в шестнадцатой главе Евангелия от Марка, – сказал Роджер.
– «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем Моим будут изгонять бесов;
будут говорить новыми языками; будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не
повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы». И прямо в церкви прихожане
берут гремучих змей и водяных щитомордников. Голыми руками, – объяснил Роджер. – И
делают они это, – или будут делать, – чтобы доказать свою веру.
– Господи помилуй, – перекрестился Джейми.
– Вот именно, – кивнул Роджер. – Библия плохому и опасному не научит, – сказал он Бри, –
но, пожалуй, не стоит привлекать внимание посторонних к тому, чего пока нет и что появится
позже.
Когда Роджер цитировал строчки из Библии, я невольно взглянула на свои руки, но,
услышав его предостережение, тут же подняла глаза. Джейми растерянно молчал.
Снова посмотрев на детей, Бри глубоко вздохнула.
– Мы не хотим, чтобы дети всё забыли, – тихо произнесла она. – Были… есть… вернее,
будут… люди и всякие вещи из... нашего времени… которые они любили. И мы не знаем,
смогут ли Джем и Мэнди со временем... когда-нибудь... вернуться туда. Но нам нужно быть
поосторожнее, когда в своём кругу мы предаёмся воспоминаниям о нашем времени, надо быть
аккуратнее со словами. Не забывайте об этом. – Бри сглотнула, и мышцы на её длинной шее
слегка дёрнулись. – Вряд ли люди сильно удивятся, вздумай Мэнди рассказать о туалетах.
Особенно если я такой построю, – на губах у Бри мелькнула улыбка. – Но есть и много чего
другого.
– Да уж, – тихо сказал Джейми. – Пожалуй.
Он опустил руку мне на бедро, и я накрыла её ладонью: мы смотрели на Брианну с
Роджером и видели перед собой изгнанников, поневоле скрывающих невыразимую печаль и
мужественно решивших не жить воспоминаниями, которые навсегда останутся в глубине
сердца, как бы глубоко их ни похоронили. Сколько раз мы читали подобное на лицах
окружающих! Я – перед самым концом Второй мировой войны, а Джейми – месяцы, годы после
Каллодена.
Повисло долгое молчание. Наконец Джейми прочистил горло.
– Почему вы вернулись, я знаю, – сказал он. – Но кàк вы это сделали?
Деловитость, с которой был задан вопрос, не дала нам погрузиться в уныние. Бри с
Роджером переглянулись, потом посмотрели на нас.
– А вино осталось? – спросил Роджер.
МЫ ВНОВЬ НАПОЛНИЛИ кружки, и Бри начала.
– Мы понятия не имели, возможно ли перемещаться сразу и во времени, и в пространстве, –
пояснила она. – Мы не знаем ни одного человека, кому бы это удалось, а экспериментировать
на себе было не лучшей идеей.
– Да уж конечно, – едва слышно произнесла я.

Как правило, мне удавалось не вспоминать, каково это – войти… туда... Но я всё прекрасно
помнила. Словно сидишь в малюсенькой лодке посреди бескрайнего моря и видишь, как в воде
прямо под тобой проплывает огромная чёрная тень.
– Так что первую часть проблемы решить было достаточно просто, – сказал Роджер и
поморщился: судя по тени, пробежавшей по его лицу, «просто» – понятие относительное. – Нам
в любом случае пришлось бы переместиться из Шотландии в Америку. Кроме того, нужно было
продумать, где легче пройти сквозь каменный круг: возле Инвернесса или на Окракоке.
– Проходя сквозь камни на Окракоке, люди погибли, – тихо сказала Бри, положив ладонь на
руку Роджера. – Об этом тебе говорил Вендиго Доннер, так ведь, мама?
– Да, говорил.
Горло сдавило: в памяти всплыли события, которые приятными не назовёшь – ни те, что
связаны с Доннером, ни те, что произошли на Окракоке с дочерью. Бри сильно побледнела: об
этом острове у неё тоже остались ужасные воспоминания, именно там её держал в плену
Стивен Боннет.
– И даже с теми, кто при переходе выжил, происходило... э-э... нечто аномальное, –
подхватил рассказ Роджер и посмотрел на меня. – Зуб Выдры… Ну, Роберт Спрингер. Он
рассчитывал, что вся его группа должна уйти в прошлое в... в какой век? В середину
шестнадцатого или ещё раньше? Во всяком случае, в очень далёкое прошлое. Сам Спрингер
переместился во времени дальше всех, но всё же не настолько далеко, как собирался. Тем не
менее факт остаётся фактом: не для всех членов группы переход закончился одинаково.
– Да, хотя они выполняли необходимые движения и произносили заклинание. Нам кажется,
это случилось из-за того, что они проходили по одному, – вставила Бри. – Мы же – шли вместе,
– она указала на спящих детей, – держась друг за друга. Может, разница именно в этом.
– Мы и раньше проходили сквозь камни на Окракоке вместе, – добавил Роджер. – Тогда
нам это удалось, – и мы надеялись, что у нас снова получится.
– То есть всё свелось к кораблям? – Напряжённо слушая, Джейми сидел и слегка
постукивал пальцами по бедру, но теперь выпрямился. – Перед вами возник вопрос: насколько
сильно отличаются корабли, построенные в 1739 и в 1775 годах, так?
– Вот именно, – подчеркнула Брианна. – Корабли стали больше и быстроходнее, но
погода… непредсказуема, и если попадёшь в ураган или столкнёшься с айсбергом, то какая
разница, – она кивнула мне, – где ты – в лодке или на «Титанике».
– Точно. Разницы никакой, – согласился Джейми.
Я рассмеялась, ведь когда-то о «Титанике» ему вкратце рассказала я.
– Вы так говорите, будто доска в форелевом пруду ничуть не хуже «Куин Мэри». Но это же
действительно большой корабль, – сказала я.
– Что ж, не спорю. Хотя, на «Куин Мэри» еда наверняка повкуснее, – предположил
Джейми, не обращая внимания на мои поддразнивания. – А с твоими иголками во лбу я бы
выбрал судно, где получше кормят. Так вы узнали, насколько сильно изменилась погода за
сорок лет? – обратился он уже к Бри.
Та покачала головой.
– Мы переживали не из-за ветров да штормов: дело не в самой погоде как таковой…
Климат, конечно, мог измениться, но узнать об этом у нас не было никакой возможности. Речь
шла о политическом климате – и в нём мы разбирались.
– Война, – пояснил Роджер, правильно истолковав мой непонимающий взгляд. – Британцы
тогда – то есть, сейчас – то и дело устраивают торговые блокады и не моргнув глазом
захватывают американские корабли. Что если бы мы выбрали не тот корабль, а его бы в конце
концов потопили или захватили?.. Или же меня заставили бы вступить в Британский флот, и
Бри с детьми пришлось бы самой решать, проходить сквозь камни одним или, оставшись на
Ямайке либо где-то ещё, пытаться меня найти?
– Звучит разумно, – признал Джейми. – Значит, вы сели на корабль в 1739 году. Ну и как вы
добрались?
– Ужасно!

– Чудовищно! – одновременно выпалили Бри и Роджер.
Затем они переглянулись и рассмеялись, но смех их прозвучал нервно, словно у выживших,
которые ещё не до конца уверены, что всё страшное позади.
На бриге «Кермана» Маккензи отправились из Инвернесса в Эдинбург, а там купили места
на небольшом торговом судне «Констанс», которое отходило в Чарльз-Таун.
– На судне не было ни одной каюты, – сказал Роджер. – Нам выделили крошечный уголок в
трюме, между бочонками с водой и штабелями сундуков, набитых тканями: льном, муслином,
шерстью и шёлком. Ну и запашок там стоял! Представьте себе: смесь отбеливающей глины,
клейстера, красителей и мочи! Но могло быть и хуже. В другом конце трюма людям вообще
пришлось втиснуться между ящиками с солёной рыбой и бочонками с джином. Сложно было
разобрать в темноте, но, похоже, из-за испарений, они большую часть пути провели в
коматозном состоянии.
– Может, оно и к лучшему, – с горечью произнесла Брианна. – Пока мы пересекали океан,
на нас обрушились четыре шторма – не один, не два, не три, а целых четыре! Мы были
уверены, что в любой момент либо пойдём ко дну, либо нас придавит грузом… На нас живого
места не осталось – на всех, кроме Мэнди: почти всю поездку я не спускала её с рук. Мы вместе
завернулись в плащ, чтобы хоть как-то согреться.
Всего лишь слушая рассказ детей, Джейми слегка позеленел… Признаться, и у меня внутри
ёкнуло.
– Чем вы питались? – спросила я, надеясь отвлечься и вернуть разговор в более спокойное
русло.
– Холодной овсянкой, – пожал плечами Роджер. – В основном. И ещё нам давали бекон.
Тоже холодный. И репу. Много репы.
– Сырую репу?! – спросила я.
– Да брось возмущаться! – запротестовала Бри. – На вкус она почти как яблоко, только не
сладкая. К тому же я запаслась яблоками и изюмом, а ещё морковью и прихватила по горшку
варёного шпината и солёных огурцов. Кроме того, нам выдали бочонок солёной рыбы...
– О, Боже мой, – с чувством произнёс Роджер. – Я съел всего одну рыбину, но думал, что
умру от жажды…
– Тебя никто не предупредил, что её надо сначала вымочить? – ухмыльнулся Джейми.
– Плюс ко всему у нас имелся сыр, – добавила Бри, но было ясно, что она никого не
переубедила.
– Кстати, сыр был не так уж плох, особенно если запивать его джином… Вы когда-нибудь
видели сырного клеща?
– А его вообще можно увидеть? – заинтересовался Джейми. – Я не раз бывал в трюме и
даже руки у себя под носом не мог разглядеть.
– Да уж, – согласился Роджер. – Разумеется, огонь в трюме зажигать было нельзя, поэтому
светло было, лишь когда открывалась крышка люка. Что моряки и делали всякий раз, как
стояла хорошая погода, – добавил он, пытаясь быть объективным.
– Так это и к лучшему, – сказал Джейми. – А если ты к тому же голоден, то сырных клещей
даже не заметишь. А сырой репой можно брюхо набить...
Бри весело хмыкнула. Мне же было не до веселья: Джейми поддразнивал, но не шутил. Я
понимала, что в нём ожили воспоминания о долгих годах после Каллодена, когда люди в
Хайленде практически умирали от голода. Да и несколько лет в Ардсмуире были не лучше.
– Сколько времени вы провели в море? – спросила я.
– Семь недель, четыре дня и тринадцать с половиной часов, – ответила Брианна. – Слава
Богу, поездка была не такой уж и долгой.
– И то правда, – согласился Роджер. – Однако недалеко от побережья на нас обрушился
последний шторм, поэтому пришлось сойти на берег в Саванне. Вряд ли мне удалось бы
уговорить своё семейство, – он небрежно махнул рукой в сторону жены и детей, – сесть на
другой корабль, но потом мы узнали, что до Окракока посуху – пятьсот миль… В общем, мы
нашли другое судно – рыболовецкое.

– Слава Богу, в этот раз мы спали на палубе! – с жаром воскликнула Бри.
– Значит, вы наконец добрались до камней, – сказал Джейми. – И что потом?
– Мы едва там не погибли, – тихо произнёс Роджер.
Он взглянул на детей, спящих на скамейке. Мэнди растянулась ничком, обмякшая, словно
её тряпичная Эсмеральда.
– Нам помогла пройти Мэнди… И ты, – с лёгкой улыбкой добавил он, поднимая глаза на
Джейми.
– Я?
– Ты написал книгу, – глядя на отца, тихо сказала Бри. – «Дедушкины сказки». И вы
додумались положить экземпляр в шкатулку с письмами.
Джейми вдруг смутился и опустил глаза в пол.
– Вы... её читали? – спросил он и кашлянул.
– Да. – Голос Роджера звучал мягко. – Перечитывали снова и снова.
– И снова, – добавила Бри, глаза её потеплели от воспоминаний. – Мэнди может
пересказать свои любимые истории слово в слово.
– Ну надо же... – Джейми потёр нос. – И какое отношение это имеет к...
– Это она тебя нашла, – объяснил Роджер. – Когда мы проходили сквозь камни, то
старались изо всех сил думать о тебе, о Клэр, о Ридже и... и обо всём, что могли вспомнить.
Наверное, было слишком много всего… слишком много разного.
– Я даже словами передать не могу, что было, – сказала Бри, и я ни капли в этом не
сомневалась: на её лице читался ужас пережитого. – Мы... никак не могли выбраться. Мы
шагнули в бездну, и нас будто... разрывало, Па, – пыталась она объяснить. – Но так медленно,
что ты буквально... ощущаешь, как разваливаешься на части. Когда мы раньше проходили
сквозь камни… всё было похоже, но заканчивалось довольно быстро. На этот же раз… мы
словно завязли.
Слушая Брианну, я тоже вспомнила, каково это, и внутри всё содрогнулось, будто меня
сбросили со скалы в пропасть. Бри побледнела, но, сглотнув, продолжила.
– Я… мы… Разговаривать там по-настоящему невозможно, но ты вроде как осознаёшь, кто
рядом с тобой и за кого ты держишься. Но Мэнди… и Джем… они немного… они в некотором
роде сильнее, чем мы с Роджером. И я… мы… вдруг услышали, как Мэнди крикнула:
«Дедушка! Голубые пикси!» И мы все сразу вспомнили… одну и ту же картинку на странице и
зацепились за неё – примерно так это можно описать.
Роджер улыбнулся и продолжил рассказ.
– Мы все сосредоточились на тебе и той самой сказке, где изображён голубой пикси. И... в
следующий миг мы оказались на земле, почти буквально распавшиеся на кусочки, но… живые.
В нужном времени. И все вместе.
У Джейми из горла вырвался нечленораздельный звук – такого ни от одного шотландца я
прежде никогда не слышала. И тут я увидела, что проснулся Джем: он не шевелился, но глаза
открыл. Потом он медленно сел и наклонился вперёд, упёршись локтями в колени.
– Всё хорошо, дедушка, – сказал он хриплым ото сна голосом. – Не реви. Это ты привёл нас
сюда в целости и сохранности.
Часть вторая
К востоку от Пекоса законов нет [Поговорка. Пекос – река в США, приток Рио-Гранде,
протекает по территории штатов Нью-Мексико и Техас – прим. перев.]
ГЛАВА 11
УДАР МОЛНИИ

РОДЖЕР ШАГНУЛ на поляну и остановился так внезапно, что Бри чуть в него не
врезалась и удержалась на ногах только потому, что схватила его за плечо.
– Чёрт побери, – тихо произнесла она, уставившись на лежавшие перед ними развалины.
– Это ещё... мягко сказано.
Конечно, все, начиная с Джейми и заканчивая пятилетним Родни Бёрдсли, уже сообщили
Роджеру, что год назад, пока Джейми и Клэр здесь не было, в постройку, служившую в Ридже
церковью, школой и масонской ложей, ударила молния и дом сгорел. Однако зрелище всё равно
стало для Роджера настоящим шоком.
Брёвна дверного косяка сильно обгорели, но всё ещё стояли, словно чёрные и хрупкие
привратники, зазывавшие в обугленную пустоту.
– Большую часть головешек растащили. – Брианна глубоко вздохнула, подошла к пустой
двери и огляделась. – Например, чтобы закоптить мясо или изготовить порох. Интересно, а серу
сейчас трудно раздобыть?
Роджер взглянул на жену, не зная, сказала она это серьёзно или говорит, лишь бы не
молчать, потому что её тоже ошеломил вид разрушенной церкви – его первой и единственной
церкви. Единственного места, где он был, пусть и на очень короткое время, настоящим
пастором. В груди всё сжалось, горло перехватило, но он тут же взял себя в руки и откашлялся.
– Ты собираешься делать порох? После того, что случилось из-за спичек?
Бри взглянула на него с прищуром, но теперь он понял, что она намеренно сглаживает
ситуацию.
– Ты же знаешь, что я не виновата. А порох я сделать могу. Я же знаю его формулу, а
селитру можно раздобыть в старых уборных.
– Ну давай, если тебе нравится раскапывать древние уборные. – Роджер невольно
улыбнулся. – А твоих знаний хватит, чтобы не подорваться на порохе, пока ты будешь его
делать?
– Нет, но я знаю, у кого спросить, – с довольным видом сказала она. – У Мэри Паттон.
Хотела Брианна того или нет, но и правда разговор отвлёк их от тяжёлых мыслей.
Ощущение, что ему дали под дых, у Роджера прошло, и, хотя тоска по ушедшему ещё не
утихла, он смог отодвинуть эмоции в сторону, чтобы разобраться с ними позже.
– А что это за Мэри, и где она живёт? – пошутил он.
– Пороховая мастерица… Не знаю, как правильно назвать её профессию. Но у Мэри с
мужем есть пороховая мельница на рукаве реки Ватоги – поэтому он так и называется –
Пороховым Рукавом. Это милях в сорока отсюда, – как бы между прочим сообщила Брианна,
присев на корточки и подбирая почерневший кусок древесного угля. – Туда ведёт просёлок, а
местами даже неплохая дорога. Собираюсь съездить к Паттонам на следующей неделе.
– Зачем это? – насторожился Роджер. – И зачем тебе этот уголь?
– Рисовать, – ответила она и сунула уголь в сумку – Что касается миссис Паттон… Ты же
знаешь: нам понадобится порох.
Теперь Бри не шутила.
– Ты имеешь в виду – много пороха, – задумчиво произнёс Роджер. – Не только для охоты.
Он не знал, сколько пороха в запасе у Джейми: ведь стрелок из Роджера был никакой и с
ружьём он не охотился.
– Именно это я и имею в виду. – Бри повернула голову, и Роджер увидел, как она сглотнула
и её длинная бледная шея при этом дрогнула. – Я кое-что узнала из папиной книги. Из «Души
мятежника».
– О Господи! – воскликнул Роджер, и то неприятное чувство, которое он подавил при виде
своей бывшей церкви, вернулось с удвоенной силой. – И?
– Ты слышал о британском офицере по имени Патрик Фергюсон?
– Нет. Прямо сейчас и расскажешь?
– Может, и расскажу. Он изобрёл первую весьма эффективную казнозарядную винтовку. И
очень скоро – в следующем году – он спровоцирует сражение, – Бри обвела рукой окрестности,
– в нашей округе. И оно закончится в местечке под названием Кингс-Маунтин.

Роджер порылся в памяти, но места с таким названием не обнаружил.
– Где это?
– Где-то на границе Северной и Южной Каролины. Около сотни миль отсюда… –
Прищурившись, Брианна посмотрела на солнце, чтобы определить направление, и ткнула
длинным, почерневшим от угля пальцем в сторону рощицы молодых белых дубков. – Вон там.
– Ты знаешь, что для американца сотня лет – большой срок, а для англичанина сотня миль –
долгий путь? – спросил Роджер. – Не все здешние жители англичане, но и американцами они
пока не стали. И для них это – расстояние. Неужели ты имеешь в виду, что нам почему-то
придётся отправиться в Кингс-Маунтин?
К его облегчению, Бри покачала головой.
– Нет. Говоря, что Патрик Фергюсон спровоцирует сражение, я хотела сказать… что
заварушка начнётся здесь... в глубинке.
Брианна вытащила из кармана грязный носовой платок и рассеянно стёрла с пальцев пятна
от угля.
– Он создаст ополчение из лоялистов, – тихо добавила она. – Из числа наших соседей. Нам
не удастся отсидеться в стороне. Даже здесь.
Роджер это знал. Они оба знали. Не раз обсуждали, прежде чем решили добраться до её
родителей, чтобы укрыться здесь. Но с самого начала они понимали, насколько ненадёжно это
убежище и что война затронет всех и вся.
– Я знаю, – Роджер обнял жену за талию.
Они немного постояли, прислушиваясь к шуму леса. На деревьях неподалёку два самцапересмешника затеяли свою собственную войну, распевая во всю мощь маленьких лужёных
глоток. Несмотря на обугленные руины, на поляне веяло глубоким покоем. Из пепла, ярко
выделяясь на чёрном фоне, поднялись зелёные побеги и кустики. Если не вмешиваться, лес
терпеливо залечит шрам – вернёт себе землю и будет существовать, словно здесь ничего не
произошло, словно маленькой церкви никогда и не было.
– Ты помнишь первую проповедь, которую тут читал? – негромко спросила Брианна.
Взгляд Бри был прикован к пожарищу.
– Да. – Роджер слегка улыбнулся. – Во время проповеди какой-то мальчишка выпустил
змею, а Джейми её схватил и спрятал, прежде чем поднялся переполох. Пожалуй, один из
самых замечательных поступков, что он когда-либо ради меня совершил.
Брианна засмеялась, и Роджер почувствовал сквозь одежду, как слегка задрожало от смеха
её тёплое тело.
– Представляю себе его лицо. Бедный Па: он так боится змей.
– И неудивительно, – пожал плечами Роджер. – Змея его чуть не убила.
Он почувствовал, как его тоже начинает сотрясать дрожь: он вспомнил о той бесконечной
ночи в тёмном лесу, когда слушал наставления Джейми, что и как делать, если Маккензи
придётся встать во главе всего Риджа. Тогда оба они считали, что Джейми при смерти.
– Он не раз мог погибнуть, – посерьёзнела Брианна. – И когда-нибудь… – Её голос
сорвался.
Роджер обнял жену за плечо и нежно его помассировал.
– И когда-нибудь для каждого наступит последний день, mo ghràidh [любовь моя (гэльск.) –
прим. перев.]. В противном случае люди не считали бы, что им нужен священник. Что же до
твоего отца... Сдаётся мне, пока твоя мама здесь, с ним всё будет в порядке. Что бы ни
случилось.
Бри глубоко вздохнула и расслабилось.
– Думаю, это касается их обоих. Если мои родители здесь, всё будет хорошо.
«Для тебя это именно так, – подумал Роджер. – Да и для меня, честно говоря, лучше, если
они рядом. Надеюсь, и наши дети будут чувствовать то же самое по отношению к нам».
– Да, твои родители – основные социальные институты Фрейзерс-Риджа, – с иронией
произнёс он. – Мама – скорая помощь, а отец – полиция.
Слова мужа рассмешили Бри, она с улыбкой к нему повернулась и обняла.

– А ты – церковь, – добавила она. – Я тобой горжусь.
Отпустив его, Брианна развернулась к развалинам и взмахом руки указала на призрачную
дверь.
– Что ж, если мама и Па могут восставать из пепла, то и мы сможем. Построим новую
церковь здесь или в другом месте? Я хочу сказать, люди суеверны и мнительны. Неизвестно,
как они отнесутся к восстановлению храма, уничтоженного молнией.
Роджер пожал плечами, однако от того, что жена его поддерживает, на душе стало тепло.
– Но ведь считается, что молния обычно не попадает дважды в одно и то же место. Значит,
здесь безопаснее всего. Нам пора: нас ждёт Лиззи со своим семейством.
– Хочешь сказать, со своим зверинцем? – сказала Бри, поддёрнув юбки, чтобы было
удобнее идти в хижину Бёрдсли. – Лиззи, Джо и Кеззи, и… Хотя мама и говорила, но я забыла,
сколько у них сейчас детей.
– Я тоже не помню, – признался Роджер. – Вот доберёмся – пересчитаем.
И только после того как за ними сомкнулся лес, а впереди протянулась тропа, ему пришёл в
голову вопрос. Роджер понимал, что во время худшего в их жизни путешествия Брианну
занимали только проблемы повседневного выживания, однако он был уверен, что её планы на
жизнь не ограничиваются стиркой одежды и охотой на индеек.
– Как думаешь, чем бы ты могла заниматься? Здесь.
Он шёл за ней; Бри на миг оглянулась, и солнце пламенем коснулось её волос.
– Я-то? – переспросила она. – Возможно, стала бы оружейником. – Бри улыбалась, но
взгляд её оставался серьёзным. – Оружейник нам понадобится.
ГЛАВА 12
СТАРЫЕ ПРИЯТЕЛИ
Плантация Маунт-Джосайя, Королевская колония Вирджиния.
УИЛЬЯМ УЛОВИЛ ЗАПАХ ДЫМА – не печного и не от лесного пожара, – повеяло
пеплом, приправленным ароматами угля, жира и... рыбы. Вряд ли источник запаха находился в
ветхом доме: дымоход рухнул и увлёк за собой часть крыши, и красноватые листья какого-то
вьющегося растения уже укутали, словно саваном, обломки камня и черепицы.
Сквозь рассохшиеся доски террасы проросли топольки. Лес начал незаметно отвоёвывать
принадлежащее ему по праву. Но не в его обычаях коптить своё зверьё. Имение явно не
пустовало.
Спешившись и привязав Барта к деревцу, Уильям засыпал порох в пистолет и пошёл к
дому. Возможно, это индейцы-охотники. Они частенько коптят свою добычу, прежде чем
отправиться в обратный путь. К охотникам у него претензий нет. Но если кто-то решил
самовольно поселиться в доме в отсутствие хозяев… Им стоило подумать дважды, потому что
это место принадлежит Уильяму.
Там и на самом деле были индейцы. Или, по крайней мере, один. В тени огромного бука
спиной к Уильяму сидел на корточках полуголый мужчина и присматривал за костром, который
был разведён в неглубокой яме и прикрыт влажной рогожей. Аромат свежесрубленных стволов
гикори смешивался с густыми запахами крови, свежего мяса, дыма и резким запахом вялящейся
рыбы. А возле другого, обычного костра виднелась небольшая решётка на стойках, с
разделанной форелью. В животе у Уильяма заурчало.
Молодой индеец, мускулистый и крупный, ловко разделывал тушу кабанчика, лежащую на
мешковине около костровой ямы.
– Привет! – крикнул Уильям.
Охотник оглянулся, моргая от дыма и отгоняя от его лица. Индеец медленно поднялся, не
выпуская из руки нож. В голосе Уильяма не слышалось враждебности – не стал угрожать и
незнакомец. Впрочем, человек оказался очень даже знакомым. Когда индеец вышел из тени

дерева и солнечные лучи коснулись его волос, Уильям, к своему неописуемому изумлению, его
узнал.
Судя по всему, молодой человек изумился не меньше.
– Лейтенант? – не веря своим глазам, спросил охотник.
Окинув Вилли взглядом с головы до ног, индеец отметил, что тот в гражданском. Большие
тёмные глаза молодого человека остановились на лице Уильяма.
– Лейтенант… лорд Элсмир?
– Да, когда-то меня так называли. А вы же мистер Циннамон?
Произнося это имя, он не смог сдержать улыбку. [Циннамон (лат.) – корица. – прим. перев.]
Волосы молодого человека были сейчас не длиннее дюйма, однако их характерный
насыщенный рыжевато-коричневый цвет и сверхкучерявость он смог бы скрыть, только
побрившись налысо. Именно цвету волос сирота, выросший в приюте французских
миссионеров, был обязан своей фамилией.
– Верно. Я – Джон Циннамон. К вашим услугам… сэр.
Хотя слово «сэр» прозвучало почти вопросительно, бывший следопыт с достоинством
поклонился.
– Уильям Рэнсом. К вашим услугам, сэр. – Уильям улыбнулся и протянул руку.
Джон Циннамон был на пару дюймов ниже его и на пару дюймов шире. За прошедшие пару
лет следопыт возмужал. Он крепко пожал руку Уильяму.
– Надеюсь, вы простите моё любопытство, мистер Циннамон, но какого чёрта вы здесь
делаете? – отпуская его руку, спросил Уильям.
В последний раз он видел Джона Циннамона три года назад в Квебеке. Тогда Уильям
провёл бóльшую часть долгой холодной зимы в обществе индейца-полукровки, который был
примерно одного с ним возраста. Они вместе охотились и ставили ловушки на зверя.
Уильяму на минуту пришла в голову абсурдная мысль, что мистер Циннамон искал тут
именно его. Но англичанин был уверен, что при индейце он Маунт-Джосайю не упоминал. Да
даже если и упомянул, следопыт вряд ли стал бы искать его на плантации: Уильям не приезжал
сюда с шестнадцати лет.
– Э-э-э... – К удивлению Уильяма, широкие скулы Циннамона залил румянец. – Я… э… я…
ну, я тут остановился по пути на юг.
Скаут покраснел ещё гуще.
Уильям выгнул бровь. Вирджиния действительно расположена южнее Квебека, а
приличная часть континента лежит к югу от Вирджинии, но Маунт-Джосайя находится в
стороне от всех дорог на юг. Чтобы попасть на плантацию, Уильям погрузился вместе с
лошадью на баржу и поплыл вверх по течению до Порогов. Так называется протяжённый
участок реки Джеймс, изобилующий водопадами и порогами, где земля словно вздыбливается,
и плыть по реке дальше невозможно. Объезжая Пороги по суше, молодой человек встретил
всего троих путников, и все они направлялись в другие края.
И вдруг широкие плечи Циннамона расслабились, а взгляд перестал быть настороженным.
– На самом деле, я заглянул сюда повидаться с другом, – сказал Циннамон и кивнул в
сторону дома.
Уильям резко обернулся и увидел ещё одного индейца, который пробирался сквозь заросли
малины и ежевики, заполонившие бывшую лужайку для игры в крокет.
– Маноке! – сорвалось с губ Уильяма. – Маноке! – крикнул он во весь голос, и мужчина
поднял голову.
Лицо старого индейца осветилось радостью. Уильям ощутил, как его тоже накрыло волной
счастья, которая омыла его сердце, будто чистым весенним дождём.
Индеец оставался по-прежнему стройным и гибким, хотя морщин на лице прибавилось.
Обняв его, Уильям почувствовал, что от волос Маноке, всё таких же густых и жёстких, пахнет
дымом. Изменился лишь их цвет: появились седые пряди того же мягкого оттенка, что и дым.
Уильям без труда их разглядел, когда Маноке прижался щекой к его плечу.
– Что ты сказал? – спросил Уильям, разжимая объятья.

– Я сказал: «Господи, мальчик, как же ты вырос!» – усмехнулся Маноке. – Есть хочешь?
МАНОКЕ БЫЛ ДРУГОМ лорда Джона, и тот не называл его иначе. Индеец приходил и
уходил, когда ему вздумается и, как правило, без предупреждения, хотя бо́льшую часть
времени проводил в Маунт-Джосайе. Он не был ни слугой, ни батраком, но когда здесь жил, то
готовил и мыл посуду. А ещё держал кур… Кстати, тут и сейчас есть куры. Уильям слышал, как
они кудахчут и копошатся, устраиваясь на ночлег в кронах деревьев возле разваливающегося
дома. А ещё Маноке помогал потрошить и разделывать дичь.
После того как Уильям позаботился о Барте, он присоединился к индейцам. Мужчины
ужинали на полуразрушенной террасе и наслаждались мягким вечерним воздухом, одним
глазом приглядывая за вялящейся рыбой, чтобы её не стащили еноты, лисы или другие
голодные нахлебники.
– Ты́ кабанчика добыл? – спросил Уильям Циннамона, кивком указав на костёр в яме,
прикрытый рогожей.
– Oui [да (фр.) – прим. перев.]. Вон там. – Циннамон махнул большой рукой в сторону
севера. – В двух часах ходьбы отсюда. Там небольшое стадо – всего несколько свиней.
Уильям кивнул и спросил:
– У тебя есть лошадь?
Хоть кабанчик был и невелик, фунтов шестьдесят весом [приблизительно 27 кг. – прим.
перев.], но тащить на себе пару часов такую тяжесть нелегко – особенно если Циннамон не
знал, сколько ему придётся идти (а, судя по всему, он не знал). Он уже сказал Уильяму, что
никогда раньше не бывал в имении Маунт-Джосайя.
Циннамон, не переставая жевать, кивнул и подбородком указал туда, где находились
хозяйственные постройки и обветшалая сушильня для табака. Уильяму стало интересно, давно
ли Маноке вернулся в имение: оно выглядело так, словно несколько лет пустовало... Но ведь
куры откуда-то взялись...
Кудахтанье и отрывистые вскрики птиц на деревьях внезапно напомнили о Рейчел Хантер,
и в следующий миг Уильяму почудились запахи дождя, мокрых цыплят – и вымокшей девушки.
«...одну из них мой брат называет Великой вавилонской блудницей. Ни одна курица умом
не блещет, но эта – прямо какая-то извращенка.
– Извращенка?!
Рейчел фыркнула и наклонилась, чтобы открыть сундук с бельём. Она явно поняла, что
Вилли подумал о других значениях этого слова и по отношению к курице счёл их забавными.
– Эта поганка сидит на сосне, на высоте двадцати футов, да в самый ливень с грозой.
Извращенка. – Рейчел достала льняное полотенце и начала вытирать им волосы.
Внезапно шум дождя усилился: загрохотал град, словно в ставни швыряли гравий.
– Хм-м-ф, – Рейчел с мрачным видом посмотрела на окно. – Надеюсь, град её собьёт. А
когда она будет лежать без сознания на земле, первая же пробегающая мимо лиса её слопает. И
поделом ей! – Рейчел снова принялась сушить волосы. – Невелика потеря. Буду счастлива, если
больше никогда не увижу этих кур».
Уильям отчётливо помнил аромат влажных волос Рейчел, как и сами волосы – тёмные,
рассыпавшиеся прядями по спине. Намокшая поношенная сорочка стала местами почти
прозрачной, и из-под неё смутно просвечивала бледная нежная кожа.
– Что? То есть... Прошу прощения, ты что-то сказал?
Маноке задал Уильяму какой-то вопрос, и аромат дождя растаял, уступив место запахам
дыма от горящего гикори, жареной кукурузной муки и рыбы.
Маноке бросил на Вилли насмешливый взгляд, но терпеливо повторил:
– Я спросил, ты здесь останешься? Если да, то надо бы починить дымоход.
Уильям оглянулся: за краем террасы едва виднелась полуразвалившаяся труба, увитая
виноградной лозой.
– Не знаю, – пожал он плечами.

Маноке кивнул и вернулся к беседе с Циннамоном, они оба говорили по-французски.
Уильям был не в силах разобрать слова: его внезапно охватила безмерная, всепоглощающая
усталость.
Так стоит ли ему тут остаться? Не сейчас, но, может, позже, когда он выполнит свою
миссию и найдёт либо кузена Бена, либо железные доказательства его смерти. Может, тогда
Вилли сюда и вернётся. Он и сам не понимал, зачем сейчас сюда приехал... Просто имение
было единственным местом, где он мог спокойно поразмышлять, никому ничего не объясняя.
Его приёмная мать, которую он всегда называл просто матушкой Изобель, завещала имение
ему. «Интересно, – вдруг подумал Уильям, – а сама-то она хоть раз здесь бывала?»
По дороге к имению он нашёл ещё нескольких ополченцев из Вирджинии, которые
находились в лагере Миддлбрук, как раз когда Бен был там пленником. Большинство из них
никогда не слышали о капитане Бенджамине Грее, а тем немногим, кто его знал, было лишь
известно, что он умер.
Но он ведь мог и остаться в живых. Уильям упрямо в это верил. А если Бен и скончался, то
явно не от лихорадки или оспы, как сообщили в письме американцы.
Вилли собирался выяснить, что случилось с кузеном. Как только он докопается до правды...
Что ж, надо ещё многое обдумать. Нужно собраться с мыслями. Разложить всё по полочкам,
решить, что делать. Первоочередная задача, – конечно, Бен. Но после придётся взять себя в
руки и действовать, чтобы всё исправить.
– Исправить, – пробормотал он. – Гори всё синим пламенем!
Ничего уже не исправить.
Рейчел вышла замуж за грёбаного Йена Мюррея, который теперь не пойми кто – то ли
могавк, то ли шотландский горец, а к тому же (да не сыпьте соль на рану!) ещё и кузен
Уильяма. Этого не исправишь.
Джейн... Уильям изо всех сил старался не вспоминать, какой увидел девушку в последний
раз. Этого тоже ни исправить, ни стереть из памяти нельзя. Джейн словно превратилась в
острый камешек в глубинах его сердца, который иногда громко напоминает о себе.
И никак не изменить тот факт, что настоящий отец Уильяма – Джеймс Фрейзер. Факт,
разящий, будто тысяча шипов. Столкнувшись лицом к лицу с Фрейзером, проведя с ним адскую
ночь в тщетной надежде спасти Джейн... Как после всего этого можно отрицать правду? Вилли
был зачат предателем-якобитом, шотландским преступником... проклятым – чёрт подери! –
конюхом. Но… Шотландец тогда сказал ему: «Ты вправе рассчитывать на мою помощь в
любом рискованном деле, если сочтёшь, что оно того стоит».
И ведь Фрейзер помог – как и обещал. Не ставя условий и не задавая вопросов. Помог не
только с Джейн, но и с её младшей сестрой Френсис.
Когда они хоронили Джейн, Уильям едва мог и слово вымолвить. Сейчас его охватила та
же самая душевная боль, и Вилли, держа в руке недоеденный кусок рыбы, повесил голову.
Тогда Уильям буквально навязал Френсис шотландцу и ушёл. И только теперь впервые
задался вопросом, почему он поступил именно так. Ведь на печальных, скромных похоронах
присутствовал и лорд Джон, который стал ему истинным отцом… Разумеется, можно было
преспокойно передать Фанни на попечение лорда Джона. Но почему-то он этого не сделал.
Такая мысль даже не пришла ему в голову.
«Нет. Нет, я не жалею». Слова шотландца эхом пронеслись в голове Вилли. Вспомнив, как
его щеки на миг коснулась большая тёплая ладонь Фрейзера, Уильям тут же подавился рыбьей
косточкой, которую не заметил, и закашлялся.
Маноке взглянул на него, но Вилли отмахнулся, и индеец снова заговорил с Джоном
Циннамоном, только теперь по-алгонкински. Уильям же поднялся и, безостановочно кашляя,
пошёл за дом к колодцу.
Вода была сладкой и холодной. Немного усилий – и Уильям избавился от кости, напился,
затем облил голову водой. Он смыл грязь с лица и почувствовал, как на него постепенно
нисходит покой. Не умиротворение и даже не смирение, а осознание того, что если прямо
сейчас исправить ничего нельзя... то, вероятно, это и не нужно. Ему исполнился двадцать один

год, он достиг совершеннолетия, но поместьем Элсмир по-прежнему управляют доверенные
лица и юристы, так что ответственность за арендаторов и фермы несёт кто-то другой. До тех
пор, пока он не вернётся в Англию, чтобы заявить о своих правах и приступить к обязанностям.
Если он вернётся. Или... Или что?
Сумерки уже сгустились – он любил это время суток. Здесь, в Маунт-Джосайе, в свете
умирающего дня лес готовился ко сну: нагретый воздух поднимался, избавляя от бремени
дневной жары, пролетал прохладным ветерком, словно незримый призрак, сквозь шепчущиеся
листья и своими прикосновениями дарил покой разгорячённой коже Уильяма.
Смахивая с лица влагу, Вилли решил, что останется здесь. Ненадолго. Ни о чём не думать и
не бороться с собой. Просто взять паузу. Может, всё само собой уляжется по полочкам?
Уильям неторопливо вернулся на террасу и обнаружил, что Маноке и Циннамон как-то
странно на него смотрят.
– Вы чего? – спросил Вилли и на всякий случай провёл рукой по макушке. – У меня что,
репей в волосах?
– Да, – ответил Маноке. – Но речь не об этом. Наш общий друг хочет тебе кое-что сказать.
Уильям удивлённо посмотрел на Циннамона, и ему показалось, что парень покраснел, но
было слишком темно, чтобы разглядеть румянец. Молодой человек втянул голову в плечи, он
выглядел одновременно и смущённым, и воинственным.
– Давай, – подбодрил индейца Маноке. – Рано или поздно тебе придётся ему сказать.
Сейчас – самое подходящее время.
– Сказать о чём?
Уильям уселся, скрестив ноги, и посмотрел сидящему Циннамону прямо в глаза. Парень
плотно сжал губы, но взгляда не отвёл.
– Я уже говорил... – выпалил он. – Ну, раньше... Зачем я сюда приехал. Так вот, я подумал,
а вдруг... Ну, может быть... Это единственное место, которое я знаю, откуда можно начать
поиски.
– Какие поиски? – оторопел Уильям.
– Я ищу лорда Джона Грея. – Циннамон сглотнул, и кадык на его широком горле дёрнулся.
– Своего отца.
МАНОКЕ ОХОТИЛСЯ РЕДКО, но был отличным рыбаком. Он научил Уильяма делать
ловушку-морду для рыбы, забрасывать леску и даже ловить сома без снастей: смело засовывать
пальцы в мутную воду, в ямки возле берега, где жила рыба, а затем, когда та вцеплялась в руку,
разом вытаскивать рыбину.
Сейчас Уильям ощущал себя, будто снова ловил сома: по позвоночнику пробежали
мурашки, а голову словно окатило холодной, мутной водой, и она теперь медленно стекала по
его лицу. И покалывало пальцы, будто в ожидании внезапной железной хватки невидимых
челюстей.
– Твоего отца, – еле ворочая языком, произнёс он.
– Да, – подтвердил Джон Циннамон.
Он сидел, не поднимая головы и не отрывая взгляда от кукурузной лепёшки, которую
жевал.
Чувствуя себя так, словно его огрели пыльным мешком из-за угла, Уильям посмотрел на
Маноке. Пожилой индеец кивнул: он был счастлив, хотя и выглядел серьёзным.
– Вот как, – вежливо произнёс Уильям, хотя желудок сжался в пушечное ядро. –
Поздравляю тебя.
Несколько минут все молчали: слова Циннамона произвели эффект разорвавшейся бомбы,
– казалось, сам Циннамон потрясён не менее Уильяма.
– Лорд Джон... – замечательный человек, – сказал Уильям, чувствуя, что правила приличия
требуют от него чего-то большего, чем несколько формальных слов.

Кивнув, Циннамон пробормотал что-то нечленораздельное, затем схватил маленькую
жареную форель и от волнения целиком запихнул её в рот. Он принялся громко жевать, то и
дело слегка покашливая.
Неразговорчивый по натуре, Маноке и сейчас молчал. Он спокойно ел жареную рыбу и
кукурузные лепёшки, не обращая никакого внимания на двух своих сотрапезников, которых
терзали душевные бури.
Уильяму было невмоготу смотреть на Циннамона, но помимо воли он всё время украдкой
бросал взгляды на индейца и тут же отводил глаза.
Циннамон, довольно красивый мужчина, явно был полукровкой. И цвет волос мог
достаться парню только от родителя-европейца. Но тугие, буйные кудри не имели ничего
общего с густой светлой шевелюрой лорда Джона.
Циннамон вдруг поднялся с растрескавшихся досок террасы, на которой они сидели за
ужином в сгущающихся сумерках.
– Ты куда, mon ami? [дружок (фр.) – прим. перев.] – удивился Маноке.
– Пойду посмотрю, что там с костром. – Циннамон мотнул головой в сторону коптильни
под большим дубом.
Рогожа, покрывавшая яму с углями, почти высохла, начала обугливаться и дымиться –
мгновение спустя вонь донеслась до носа Уильяма.
Во время зимовки в Квебеке, когда они охотились, Циннамон говорил Уильяму, что его
мать – наполовину француженка. Интересно, часто ли встречаются кудрявые волосы у
французов?
Под деревом стояли ведро и большой глиняный кувшин для воды – серый, с двумя белыми
полосками и множеством сколов. Уильям вспомнил, как лорд Джон купил его у торговца на
реке, когда они впервые приехали в Маунт-Джосайю. Циннамон налил в ладонь воды и
разбрызгал её по рогоже. Она тут же перестала дымиться и снова стала потихоньку парить. И
струйки дыма от горевшего внизу огня просачивались из-под её закреплённых краёв.
Циннамон присел на корточки и подбросил несколько веток в огонь под стойкой с рыбой,
которая сушилась рядом с коптильней, потом поднялся и посмотрел на террасу. В полумраке
его лицо казалось почти белым. Опустив взгляд, Уильям стал крошить пальцами кусочек
лепёшки и почувствовал, как к щекам прилила горячая кровь, будто его поймали за чем-то
постыдным.
Глаза... Возможно, разрез глаз чем-то и напоминал папá... Уильям замер, не в силах
закончить мысль, в которой слово «папá» сочеталось с... этим…
Сын. Сын лорда Джона. И всякий раз эта мысль воспринималась как удар под дых. Как,
чёрт побери, вообще такое возможно?! Однако факт налицо.
Маноке никогда не лгал. И был не из тех, кого легко одурачить. Он никогда не сделал бы
ничего, что могло бы навредить лорду Джону. Уильям в этом даже не сомневался. Если Маноке
сказал, что Циннамон не врёт... значит, так оно и есть. Но всё равно… тут наверняка какая-то
ошибка.
ХОТЯ УИЛЬЯМ И ОЧЕНЬ ОБРАДОВАЛСЯ Маноке, его присутствие помешало
романтическим планам Вилли. Он мечтал целыми днями бродить по плантации наедине со
своими мыслями. Но откровения Джона Циннамона вообще зарубили на корню все надежды на
то, что здесь он обретёт желанный покой. Куда бы он теперь ни забрёл, ему не убежать от
факта: «Вот этот здоровенный, крепкий индеец и есть настоящий сын папá. А я – нет».
Хотя Уильям и не состоял в кровном родстве с Джоном Греем, ни один из них никогда не
считал этого важным. До сих пор.
И всё же если лорд Джон провёл одну ночь с индианкой или – о Господи! – у него была
постоянная любовница-индианка в Квебеке, – это касалось только его. Циннамон сказал, что
его мать умерла, когда он был младенцем. И лорд Джон счёл бы делом чести позаботиться о
мальчике.
И что же сделает папá, когда пред ним предстанет этот... этот... плод его блудливых чресел?

«Нет, это уже слишком». Уильям встал и пошёл прочь.
Ему нужно было отлить и хоть немного побыть одному, чтобы обрести душевное
равновесие. Но успокоиться не получалось, и Вилли всё шёл и шёл сквозь сгущавшуюся тьму.
Было всё равно, куда идти. От костра он направился в поля, что простирались позади дома.
Раньше, много лет назад, плантация Маунт-Джосайя могла похвастаться всего двадцатью
акрами табака. А сейчас земля обрабатывается?
К удивлению Уильяма, оказалось, что да. Было ещё слишком рано собирать урожай, однако
ночь пропиталась густым смолистым ароматом необработанного табака. Запах его успокоил, и
Вилли поплёлся через поле к чёрному силуэту табачной сушильни. А её по-прежнему
используют?
Да. Названная сушильней из вежливости, она была чуть побольше сарайчика, но
просторной и хорошо проветриваемой в глубине: там развешивались стебли, с которых потом
обламывали листья. Сейчас с балок свисало всего несколько стеблей, едва видимых на фоне
тусклого света звёзд, просачивающегося сквозь широкие щели в досках. При появлении
Уильяма сухие, сложенные в стопки листья с одной стороны широкого ферментационного
помоста зашевелились и зашуршали, словно сарай заметил молодого человека. Эта странная
игра воображения его не встревожила, и Уильям безотчётно кивнул темноте, будто здороваясь.
Он на что-то наткнулся, – и оно с глухим стуком отлетело в сторону. Пустая бочка.
Двигаясь на ощупь, он насчитал ещё более двух десятков. Они ждали, когда их заполнят.
Несколько старых и несколько новых, судя по запаху свежей древесины, острый аромат
которой смешивался с благоуханием сарая.
На плантации кто-то работал – и это явно был не Маноке. Индеец любил время от времени
выкурить трубочку, но Уильям ни разу не видел, чтобы он выращивал табак или собирал
урожай. К тому же свежим табаком от старого индейца никогда не пахло: невозможно
прикоснуться к зелёным росткам без того, чтобы к рукам не прилип чёрный смолистый сок. А
все, кто работал в поле, пропитывались ядрёным запахом зрелого табака, от которого даже у
взрослого человека кружилась голова.
Когда Уильям жил здесь с лордом Джоном, – имя мгновенно отозвалось болью, но он её
проигнорировал, – отец нанимал сезонных рабочих из соседнего поместья выше по реке,
большого имения под названием Бобуайт [куропатка виргинская (англ.) – прим. перев.].
Приходившие батраки легко справлялись со скромным урожаем с плантации Маунт-Джосайя в
дополнение к огромным полям Бобуайта. Возможно, эта договорённость оставалась в силе?
Мысль о том, что жизнь на плантации – пусть даже призрачная – всё ещё теплится,
Уильяма немного приободрила. А то, увидев разрушенный дом, он уж было решил, что имение
совсем заброшено.
Вспомнив о доме, Уильям оглянулся. Сквозь пустые проёмы окон фасада проникал
мерцающий свет костра, создавая иллюзию, что там по-прежнему кто-то живёт. Вздохнув, он
потащился обратно.
Покоя он не обрёл. Уильям пытался не думать о том, чей он сын, о своём титуле и
ответственности перед арендаторами, о том, какой будет оставшаяся часть его треклятой жизни,
а теперь ещё и о чёртовом сыне лорда грёбаного Джона, и потому, словно утопающий за
соломинку, ухватился за нерешённую загадку с исчезновением Бена.
Кто-то положил безухого незнакомца в могилу и поставил сверху камень с надписью
«Бенджамин Грей», и, кто бы это ни был, ему почти наверняка известно, что случилось с Беном.
По последним подсчётам, Уильям поговорил с двадцатью тремя ополченцами, которые были в
горах Уотчунг вместе с Вашингтоном в то же время, когда Бен предположительно погиб.
Четверо из них слышали о Бене и о том, что он умер, но никто из них не видел ни тела, ни
могилы. И Уильям готов был поклясться, что никто из них не лгал.
Ещё один факт. Генерал Клинтон получил письмо с известием о смерти Бена и поручил
адъютанту передать его дяде Хэлу. Письмо написал какой-то офицер Континентальной армии.
Но кто именно?
– И почему я не попросил показать это письмо, чёрт меня побери?! – пробормотал Вилли.

«Да потому, что ты был слишком поглощён собой и маялся из-за своей уязвлённой
гордости», – ответил он сам себе.
Значит, теперь логично сделать вот что: выяснить имя американского офицера,
написавшего письмо, а затем... найти самого офицера, – если за это время он не погиб, не попал
в плен и не умер от сифилиса.
Следующий шаг закономерно вытекал из предыдущего: дядя Хэл наверняка сохранил
письмо, – а у дяди (и у папà...) имеются армейские связи, которые помогут им выяснить
местонахождение любого американского военного.
Тогда придётся отправиться в Саванну, и остаётся только надеяться, что город попрежнему под контролем британской армии. И что отец и дядя Хэл продолжают служить в
упомянутой армии.
КОГДА УИЛЬЯМ ВЕРНУЛСЯ, Маноке и Циннамон курили на террасе. Табачный дым
смешивался с поднимающимся над землёй туманом – сладким, прохладным и пахнущим
растениями.
Очевидно, пока Вилли не было, они что-то обсуждали, потому что, как только он сел,
Маноке вынул изо рта трубку и спросил:
– Ты знаешь, где он сейчас? Наш англичанин?
«Вот уж воистину: нàш англичанин», – подумал Уильям и покосился на Циннамона.
Опустив голову, тот сосредоточенно набивал трубку, но Уильяму показалось, что широкие
плечи индейца слегка напряглись.
– Нет, – сказал Уильям, но честность заставила его добавить. – Когда я видел его в
последний раз, он был с армией в Саванне. Это в Джорджии.
Маноке кивнул, но, судя по лицу, он слыхом не слыхивал, что это за Джорджия и где она
находится. Куда бы ни заводили Маноке его личные пути-дороги, на юге он точно не бывал.
– Далеко дотуда? – с деланым безразличием поинтересовался Циннамон.
– Миль четыреста, наверное, – предположил Уильям.
Ему потребовалось почти два месяца, чтобы добраться из Саванны в Вирджинию, однако
ехал он не торопясь, расспрашивая по пути о Бене. Честно говоря, Уильям боялся себе
признаться, что его бессознательно тянет к единственному месту, где он всегда чувствовал себя
как дома и был счастлив, после того как покинул Хелуотер – свой дом в Озёрном крае в
Англии.
Если бы Уильям ничего не добавил к своим словам, то, скорее всего, Циннамон отправился
бы в Джорджию, а Вилли остался бы здесь искать вожделенный покой. Он вытер лицо рукавом
– его одежда пропахла копчёным мясом, рыбой и табаком. Похоже, Маунт-Джосайя ещё какоето время будет сопровождать его в путешествии.
Он мог бы передать с Циннамоном письмо дяде Хэлу с просьбой навести справки об
американском офицере, который сообщил о смерти Бена. А сам остался бы в поместье и делал
то, за чем пришёл, – сидел бы и размышлял.
И позволил бы, чтобы этот Циннамон свалился на папà как снег на голову? Но Уильяму
хватило честности признать: меньше всего он переживал из-за того, что лорд Джон попадёт в
неловкое положение или что Циннамону будет не по себе. В нём говорило любопытство и... да,
просто ревность. Если лорду Джону предстоит встретиться со своим родным сыном, ставшим
взрослым мужчиной, то он, Уильям, хотел бы при этом присутствовать.
– Ты же знаешь, армия постоянно перемещается, – наконец сказал он, и Маноке ему
улыбнулся.
Не сводя глаз с расшитого бисером кисета на своём колене, Циннамон негромко хмыкнул и
кивнул.
– Отвезти тебя к нему? – спросил Уильям чуть громче, чем намеревался. – К лорду Джону?
Циннамон удивлённо поднял голову и вперил в Уильяма долгий, непроницаемый взгляд.
– Отвези, – наконец тихо ответил он, затем снова наклонил голову и ещё тише добавил. –
Спасибо тебе.

«Да какого чёрта! Можно же думать и по дороге», – решил Уильям и взял предложенную
Маноке трубку.
ГЛАВА 13
«ТО, ЧТО ПЛОХО ДЛЯ РОЯ, ПЛОХО И ДЛЯ ПЧЕЛЫ»
[Марк Аврелий – прим. перев.]
Фрейзерс-Ридж, Северная Каролина
ХОТЯ НА ПЕРВОМ ЭТАЖЕ теперь появились наружные стены, внутренних ещё не было –
на их месте пока высились только деревянные стойки. Мы оживлённо сновали сквозь будущие
перегородки между комнатами: довольно приятно ощущать отсутствие преград на своём пути.
В моей хирургической на месте двух широких окон и двери зияли проёмы, но комната уже
обзавелась стенами (пусть ещё и не оштукатуренными), длинным рабочим столом с парой
полок над ним – для моих бутылочек и инструментов – и высоким широким столом, на котором
я буду обследовать больных и проводить операции. Я своими руками старательно отшлифовала
столешницу, дабы мои будущие пациенты не занозили задницы. Появился и высокий табурет,
на котором я смогу сидеть во время приёма.
Джейми с Роджером уже принялись за потолок, тем не менее над головой у нас пока были
лишь балки, прикрытые от непогоды буроватыми и грязно-серыми кусками выцветшей
парусины – бренными останками ветхих военных палаток, которые удалось раздобыть в
пакгаузе Кросс-Крика.
Джейми пообещал мне, что в течение недели возведёт второй этаж, а значит, в моём
кабинете появится потолок. Пока же в стратегически важных точках – местах протечек – я
расставила большой тазик, помятый жестяной ночной горшок и пустую жаровню. Накануне лил
дождь, и я подняла глаза: хотела удостовериться, что на влажной парусине нет провисших
участков с водой, а потом достала из сумки, сшитой из вощёной ткани, свой журнал с
историями болезней.
– Фто... что это у вас? – спросила Фанни.
Я усадила девочку за работу – снимать шуршащую, словно бумага, шелуху с луковиц,
лежавших в громадной корзине. Шелуху я потом замочу, чтобы получить жёлтую краску.
Вытянув шею и старательно отведя подальше пахнущие луком пальцы, Фанни пыталась
рассмотреть, что у меня в руке.
– Это мой журнал, – пояснила я, довольная, что он такой увесистый. – В него я заношу
имена людей, которые обращаются ко мне за медицинской помощью, описываю состояние
каждого больного, а затем отмечаю, что именно я сделала или назначила и помогло это или нет.
Фанни поглядела на толстую тетрадь с уважением и интересом.
– И больные всегда поднимаются?
– Нет, – призналась я. – К сожалению, не всегда. Однако выздоравливают очень многие. «Я
врач, а не эскалатор», – процитировала я доктора Леонарда Маккоя и рассмеялась, совсем
забыв, что говорю не с Брианной. [Доктор Леонард Маккой по прозвищу Боунз – персонаж
научно-фантастического телевизионного сериала «Звёздный путь: Оригинальный сериал»,
мультипликационного сериала «Звёздный путь: Анимационные серии» и полнометражных
фильмов. «Коронные фразы» доктора Маккоя: «Он мёртв, Джим!» и «Я врач, а не
<ситуативный персонаж>!» – прим. перев.]
Фанни с серьёзным видом кивнула: очевидно, она старалась запомнить эту информацию.
Я кашлянула.
– Так любил повторять мой... э-э... друг, доктор Маккой. По-моему, он хотел сказать вот
что: человек может обладать огромным опытом и знаниями, однако не всё в человеческих
силах. И всё же каждый должен заниматься тем, в чём силён.
Не отрывая заинтересованного взгляда от журнала, Фанни опять кивнула.

– А можно мне... почитать? – застенчиво спросила она и торопливо добавила. – Всего
страничку или две.
Я немного поколебалась, но затем положила журнал на стол, открыла его и пролистала до
пометки о лечении малярии у Лиззи Вемисс. У меня тогда не осталось коры хинного дерева, и я
использовала мазь с падубом. Фанни слышала, как я рассказывала об этом Джейми, а о
периодически повторяющейся лихорадке у Лиззи знали все обитатели Риджа.
– Почитай. Но только до этой отметки.
Из банки с перьями я достала тонкое чёрное воронье перо и вложила его в журнал ближе к
корешку на странице, посвящённой Лиззи.
– Врач обязан хранить в тайне все сведения о пациентах, – объяснила я. – О наших соседях
тебе читать не следует. А вот на первых страницах – записи о людях, которых я лечила в других
местах и – в основном – давным-давно.
– Увер-р-ряю, я дальше не загляну, – произнесла Фанни.
Раскатистое «р» будто подчеркнуло, что она непременно сдержит слово, и я улыбнулась. Я
знала эту девочку всего несколько месяцев, но ни разу не заметила, чтобы она лгала, – Фанни
всегда говорила правду.
– Верю, – сказала я. – Ты...
Не успела я договорить, как снаружи раздался отдалённый окрик:
– Приветствую, миссус Фрейзер!
Я бросила взгляд в окно и, прищурившись, получше всмотрелась. На хорошо протоптанной
тропе, ведущей от ручья к дому, я увидела высокого, худого, неуклюжего человека и
моментально его узнала…
– Джон Куинси!
Я сунула журнал в руки удивлённой Фанни и поспешила из дома навстречу гостю.
– Мистер Майерс!
Я чуть было его не обняла, но тут же отпрянула: Джон Куинси нёс большую, видавшую
виды соломенную корзину, и вплотную к нему кружил – вернее, сплошь его покрывал – рой
пчёл. Они жужжали настолько громко, что слова Майерса я едва разбирала. Он понял, что я его
не слышу, и вежливо наклонился, так что пчёлы оказались чуть ли у меня не под носом, –
весьма неприятное ощущение.
– Принёс вам пчёлок, миссус! – перекрикивая неумолчный гул своих пассажиров, сообщил
Джон Куинси.
– Вижу! – крикнула я в ответ. – Как мило!
Покрытые волосками полосатые тельца, натыкаясь друг на друга, колыхались
коричневатым ковром на его поношенном домотканом сюртуке, а в бороде у Джона Куинси
виднелись крупинки и полоски жёлтой пыльцы. Прибавилось седины в бороде, она стала
длиннее и растрёпаннее, чем двенадцать лет назад, когда я впервые встретила Майерса на
улицах Уилмингтона.
Бри и Рейчел с Огги, услышав шум, вышли из кухни. Они зачарованно уставились на
Майерса.
– Это моя дочь! – крикнула я, показывая на Брианну.
Я встала на цыпочки, надеясь дотянуться до уха Майерса: останься он в одних чулках без
обуви, всё равно был бы добрых шести футов семи дюймов росту – даже выше Брианны.
– А Рейчел Мюррей – жена Йена-младшего!
– Так Йен-младший женился? – Всегда душевная, несмотря на нехватку половины зубов,
улыбка Майерса от искренней радости стала ещё шире. – А это, наверно, его малыш? Очень
приятно, мэм, очень приятно!
Он протянул длинную руку Рейчел. При виде колышущейся массы пчёл та побледнела, но
сглотнула и подошла достаточно близко, чтобы пожать протянутую ладонь. При этом Рейчел
постаралась как можно сильнее загородить собою Огги, которого держала на другой руке.
Поспешно шагнув к Рейчел, я забрала у неё ребёнка, и она перевела дух.

Как и я. От жужжания пчёл у меня подёргивалась кожа, словно наружу рвались
воспоминания о звуках, исходивших от стоячих камней.
– Приятно с тобой познакомиться, друг Майерс! – громко сказала Рейчел. – Йен очень
тепло о тебе отзывается!
– Очень признателен ему за добрые слова, миссус.
Майерс приветливо пожал ей руку и повернулся к Бри. Опасливо поглядывая на пчёл, та
первой протянула гостю руку.
– Очень приятно познакомиться, мистер Майерс, – прокричала она.
– Ой, давайте без церемоний, мэм! Зовите меня Джоном Куинси.
– Хорошо, Джон Куинси. А я Брианна Фрейзер Маккензи.
Дочь улыбнулась ему, затем, слегка кивнув, указала на его жужжащий жилет.
– Разрешите принять ваших пчёл... э-э... как дорогих гостей? И вас тоже.
– Пивко ведь у вас найдётся?
Майерс опустил корзину, и я увидела, что это перевёрнутый вверх дном, заляпанный и
обтёрханный соломенный улей с сотами, сочащимися мёдом. На них тоже кишмя кишели
пчёлы, – что ж, ничего удивительного!
– Ну... да... – переглянулась я с Бри. – Конечно. Э-э... Отнесите пчёл вон туда, поближе к
стройке. Мы... подыщем им место, – сказала я, настороженно наблюдая за роем.
Пчёлы не проявляли никакой враждебности: я видела, как несколько штук сели на плечи и
волосы Бри. Она тоже их заметила и слегка напряглась, но не попыталась прихлопнуть. Одна
пчела лениво пролетела мимо носа Огги; он проследил за ней, скосив глазки, и попробовал
поймать, но, к счастью, ухватил в кулак только прядь моих волос.
Дети, тараща глаза, столпились на тропе выше по склону, но Джем с Мэнди спустились к
матери. Мэнди уцепилась за ногу Брианны, а Джем, заворожённый роем, подошёл вплотную к
Майерсу.
– А разве пчёлы пьют пиво? – спросил Джем у их хозяина.
– Ещё как пьют, сынок! – Майерс, окружённый облаком пчёл, лучезарно улыбнулся Джему.
– Пчёлы – умнейшие насекомые на свете.
– Так и есть, – подтвердила я, выпутывая пухлые пальчики Огги из своих волос и глубоко
вдыхая пропитанный мёдом воздух. – Джем, пойди поищи дедушку, ладно?
В КОНЦЕ КОНЦОВ Я САМА НАШЛА Джейми. Я увидела его сквозь деревья: он
спускался, держа четырёх кроликов, пойманных в силки.
– Очень кстати, – обрадовалась я и, привстав на цыпочки, поцеловала мужа.
От него пахло свежей дичью и влажной хвоей.
– У нас к ужину гость, и поскольку это Джон Куинси...
Лицо Джейми просияло.
– Майерс? – он протянул мне сумку с кроликами. – А ты уже поинтересовалась, как там его
яички?
– Да мне и спрашивать не пришлось. Он сам рассказал. Судя по всему, яичко по-прежнему
там, куда я его поместила. И Майерс заверил, что оно успешно функционирует. Помимо
прочего, он принёс нам пчелиный рой.
– Да неужели? И как же он донёс пчёл?
– На себе, – пожала я плечами.
– Да ладно! А что он ещё принёс?
– Письма. Майерс сказал, что одно для тебя.
Джейми шага не замедлил, только повернул голову и взглянул на меня. На его лице я
уловила тень какой-то внутренней борьбы.
– От кого?
– Не знаю. Майерс был занят по горло: снимал с себя пчёл. А Джем не смог тебя найти, вот
я и пошла тебя искать.

Я чуть не добавила: «Возможно, это письмо от лорда Джона», но, к счастью, вовремя
прикусила язык. Многие годы долгожданные письма укрепляли узы давней дружбы между
Джоном Греем и Джейми. С некоторых пор они хоть и продолжали кое-как общаться, однако
друзьями больше не были. Даже припёртая к стенке, я категорически отрицала бы свою вину,
хотя и знала: рассорились они из-за меня.
Я не сводила глаз с тропинки: не хотела, чтобы Джейми по моему лицу догадался, о чём я
думаю, и сделал неприятные выводы. Однако мысли умел читать не он один, и временами я
поглядывала на мужа. Я почти не сомневалась: как только я произнесла «письмо», ему, так же,
как и мне, сразу же пришло на ум имя лорда Джона.
– Я ополоснусь в ручье, Сассенах, и приду, – легко коснувшись моей спины, сказал
Джейми. – Принести кресс-салата на ужин?
– Да, пожалуйста.
Поднявшись на цыпочки, я поцеловала Джейми.
Спустя минуту показался дом, и в этот момент я заметила Брианну, поднимавшуюся по
склону от хижины Хиггинсов. Дочь несла несколько ковриг. Я тут же выбросила из головы все
мысли о Джейми и Джоне Грее.
– Мам, давай я их разделаю. – Брианна кивком указала на сумку с кроликами. – Мистер
Майерс говорит, что солнце уже заходит, поэтому тебе надо пойти благословить своих новых
пчёл до того, как они уснут.
– Что? – удивилась я.
Время от времени я держала пчёл, но никогда не совершала с ними никаких обрядов.
– А он случайно не сказал, какого именно благословения ждут пчёлы?
– Мне – нет, – улыбнулась Бри и взяла у меня из руки запятнанную кровью сумку. – Но
мистер Майерс наверняка знает. Он сказал, что будет ждать тебя в огороде.
ДЛЯ ЗАЩИТЫ ОТ ОЛЕНЕЙ огород был обнесён частоколом и походил на маленькую,
окружённую пиками бурую крепость. Но от всех напастей забор не ограждал, и я всегда с
осторожностью открывала калитку. Однажды я застигла на месте преступления трёх огромных
енотов, которые пировали среди растерзанных ростков кукурузы. В другой раз незваным гостем
оказался огромный орёл: усевшись на бочку с водой, он подставил расправленные крылья
утреннему солнцу. Когда я резко распахнула калитку, перепуганный орёл вскрикнул почти так
же громко, как и я, и пронёсся мимо моей головы, как пушечное ядро. А ещё...
Вспомнив свой старый садик и пчелиные ульи, опрокинутые сбежавшим убийцей, я
содрогнулась, словно от удара. Аромат мёда из сломанных сот смешался тогда с запахом
раздавленных листьев и густым, сладковатым, будто в мясной лавке, душком пролитой крови.
Однако на сей раз единственным чужаком за изгородью был Джон Куинси Майерс. Он
стоял среди репы и зарослей вьющейся фасоли с красными цветками, похожий на высокое и
оборванное пугало, и казался неотъемлемой частью огорода.
– А вот и вы, миссус Фрейзер! – широко улыбнулся он. – Как сказано в Святом Писании:
блажен тот, кто приходит вовремя.
– Так и сказано? – недоверчиво спросила я.
Я также сильно сомневалась, что в Библии есть какое-то упоминание о пчёлах. Возможно,
Джон Куинси взял благословение из Псалмов или чего-то в этом роде.
– Э-э... Брианна сказала, что мне надо... благословить пчёл?
– Какая красавица ваша дочь! – восхищённо покачал головой Майерс. – Редко я видел
женщин такого роста, и ни одну не назвал бы красивой. Хоть все они были с огоньком. Как её
угораздило выйти за проповедника? Вряд ли стоит ждать, что мужчина, у которого голова
забита молитвами, сможет вести себя с женой как полагается. Я хочу сказать: не мешает ли это
плотским утехам, как вы, наверное...
– Вернёмся к пчёлам! – повысила я голос. – Вы знаете, что я должна им говорить?
– Будьте уверены!

Вспомнив, ради чего мы здесь, Майерс повернулся к западному краю огорода: на доску,
лежащую на шатком табурете, он успел водрузить многострадальный соломенный улей. К
моему удивлению, Джон Куинси полез в свой битком набитый заплечный мешок и достал
четыре неглубокие чаши из белого глазурованного фаянса, который называют «кремовым
фарфором». К моему удивлению, это действительно придало предстоящему обряду сходство с
официальной церемонией.
– От муравьёв, – протягивая мне чаши, пояснил Майерс. – Кто только сейчас не держит
пчёл! И чероки, и крики, и чокто. Наверняка, и индейцы из других племён, названия которых я
не знаю. Но чаши и улей я достал у моравских братьев в Салеме. У них свои хитрости при
разведении пчёл.
Я представила себе, как Джон Куинси Майерс, накрытый жужжащим покрывалом из пчёл,
разгуливает по улицам Салема, и улыбнулась.
– Постойте, – перебила я. – Неужели вы принесли этих пчёл из Салема? Быть того не
может!
– С чего вы взяли, что оттуда? Нет, конечно, – Майерс слегка удивился. – Я их нашёл в
дупле примерно в миле от вашего дома. Я услышал, что вы с Джейми вернулись в Ридж, и
решил принести вам рой. Вот, понимаешь, и высматривал по дороге пчёл.
– Как любезно с вашей стороны! Пчёлы будут очень кстати, – совершенно искренне
заверила я его.
Так-то оно так, но в глубине души я немного встревожилась: мне не давал покоя один
вопрос. Джон Куинси был сам себе хозяин, и, раз уж мы вспомнили о Библии, то Майерса
запросто можно было бы назвать «братом сов» [отсылка к Библии: Книга Иова 30:29 «Я стал
братом шакалам и другом страусам/совам». – прим. перев.]. Он бродил по горам, и если кто и
знал, куда он ходил и зачем, то мне об этом не сообщили.
Однако Джон Куинси упомянул, что пришёл во Фрейзерс-Ридж не случайно: он узнал, что
мы с Джейми уже здесь. Разумеется, он принёс нам письма... Но почта в глубинке работала
весьма своеобразно: письма передавались из рук в руки. Знакомый или любой посторонний
человек нёс их до тех пор, пока ему было по пути, а затем передавал их кому-нибудь другому,
чтобы уже тот доставил корреспонденцию адресату. Но ведь Джон Куинси прибыл сюда
именно для того, чтобы доставить нам письма, значит, было в этих письмах что-то важное.
Однако мне было недосуг тревожиться из-за того, почему Майерс здесь появился: он уже
завершал своё краткое повествование об ирландских и шотландских пчеловодах и переходил к
сути дела.
– Я знаю несколько благословений для ульев, – сообщил он. – Вот только немецкое мне
совсем не нравится… От него аж с души воротит.
– Почему? И что же там говорится? – заинтригованно спросила я.
Силясь припомнить, Майерс сдвинул кустистые седые брови.
– Ну, так к пчёлам обращаться нельзя. Оно звучит... Постойте... Дайте-ка вспомнить...
Майерс прикрыл глаза и вздёрнул подбородок.
– Господи, вылетел на волю рой!
Спешите, твари Божии, сюда, домой.
В мире Господнем, под защитой Божьей,
Все возвращайтесь в здравии хорошем.
Садитесь, пчёлки, садитесь, –
Велит вам Святая Мария.
Не прохлаждайтесь, в лес не летайте
И ускользать от меня не пытайтесь.
Сидите и замрите,
Улетать не смейте,
Да и Божью волю исполняйте, – закончил Майерс.
Он открыл глаза и покачал головой.

– Разве это не переходит все границы? Как можно приказывать сидеть спокойно одной
пчеле, не говоря уже сразу о тысячах? С какой стати, я спрашиваю, пчёлы должны мириться с
таким грубым обращением?!
– Ну, и такой вариант, должно быть, работает, – возразила я. – Джейми не раз привозил мёд
из Салема. Хотя, может, всё дело в том, что это немецкие пчёлы. Вы знаете что-нибудь... более
учтивое?
В сомнении Майерс выпятил губы, и я мельком увидела пару изъеденных жёлтых клыков.
«А сможет ли он жевать мясо?» – задумалась я и решила слегка изменить меню ужина. Лучше
мелко нарезать кроличье мясо с луком и добавить в омлет.
– Кажется, одно я помню… По крайней мере, бо́льшую часть.
И Майерс затараторил:
– «О Господи, Творец всех созданий, Ты благословляешь семя, чтобы мы получили от этого
выгоду...» Правильно ли говорить «выгоду»? Думаю, да... Ведь мы извлекаем для себя пользу.
«При заступничестве...» Дальше перечисляется несметное полчище святых, но чёрт меня
побери, если я припомню хоть кого-нибудь, кроме Иоанна Крестителя... Ну, а кому ещё знать о
мёде, как не ему?.. Я про того Иоанна, кто питался саранчой и носил медвежью шкуру... Хотя
зачем кому-то так тепло одеваться на Святой Земле, где, как я слышал, очень жарко? Понятия
не имею. Во всяком случае...
Майерс снова закрыл глаза и почти неосознанно протянул руку к улью, окутанному
облаком медленно кружащихся пчёл.
– «При заступничестве тех, кто, возможно, захочет заступиться, снизойди милостиво к
нашим молитвам. Осени этих пчёл своим милосердием: благослови и освяти их, дабы могли
они...» В общем, – Майерс открыл глаза и наморщил лоб, – тут сказано «приносить множество
плодов», хотя любой дурак знает, что вы ждёте от пчёл в избытке мёду. Итак... – Свет
заходящего солнца слепил Джона Куинси, поэтому он прикрыл морщинистые веки и закончил.
– «Ради красоты и украшения Твоего священного храма и для наших скромных нужд».
Он опустил руку и повернулся ко мне.
– Суть я изложил. Короче говоря, вы можете благословлять своих пчёл, как вам
заблагорассудится. Но есть кое-что ещё. Единственное, что важно (да вы уже поняли,
наверное), – вам надо постоянно с ними разговаривать.
– О чём-то конкретном? – настороженно спросила я, потирая от волнения пальцы и пытаясь
припомнить, беседовала ли я хоть раз со своими пчёлами раньше.
Скорее всего, да, но вряд ли это можно назвать беседой. Как и большинство садоводов,
оказавшись среди сорняков и овощей, я обычно бормотала себе под нос, проклинала жуков и
кроликов и увещевала растения. Бог знает что я могла наговорить заодно и пчёлам...
– Пчёлы – существа общительные, – пояснил Майерс и аккуратно сдул одну из них с
тыльной стороны ладони. – И они любопытные, да оно и понятно. Ведь пчёлы снуют туда-сюда
и вместе с пыльцой собирают новости. Так что рассказывайте им, что происходит: кто приехал
в гости, у кого родился ребёнок, появился ли в посёлке новичок или решил уехать старожил.
Или о том, что кто-то умер. Понимаете, если кто-то уедет или умрёт, – смахнув пчелу у меня с
плеча, объяснял Майерс, – а вы пчёлам об этом не сообщите, они обидятся, и весь рой тогда
улетит.
У меня мелькнула мысль, что Джон Куинси Майерс сам очень напоминает хлопотливую
пчелу: ведь он тоже собирает новости. Интересно, не обижается ли он, если от него утаивают
пикантные слухи? На самом деле, я сомневалась, чтобы хоть кому-нибудь могло прийти такое в
голову: была в Майерсе какая-то доброта, вызывавшая доверие, поэтому многие рассказывали
ему свои секреты, которые он хранил.
– Ну что ж.
Солнце быстро клонилось к закату. Влажный аромат растений усилился. Яркие лучи света,
проникавшие между жердями изгороди, прорезали шелестящие тени в огороде.
– Думаю, самое время приступать.

Познакомившись с разномастными образчиками, которые привёл в пример Джон Куинси, я
уверилась, что смогу составить своё собственное благословение. Мы наполнили водой четыре
чаши и поставили их под ножки табурета, чтобы муравьи, привлечённые запахом мёда, не
забрались в улей. Несколько этих прожорливых насекомых уже ползли вверх по деревянным
ножкам, и я смахнула их подолом юбки – так я впервые защитила своих новых питомцев.
Когда я выпрямилась, Джон Куинси улыбнулся и кивнул мне, а я – ему. Осторожно
протянув руку сквозь завесу пчёл, кружащих у летка, я дотронулась до гладкой соломы
плетёного улья. Мне показалось, будто я кожей ощущаю неуловимый для уха сильный и
ровный гул, но, скорее всего, это была просто игра воображения.
– Господи, – начала я и пожалела, что не знаю имени святого, покровителя пчёл: ведь
наверняка должен быть хоть один такой. – Пусть на новом месте эти пчёлы чувствуют себя как
дома. Помоги защитить их и заботиться о них, и пусть для них всегда найдутся цветы. Э-э... И
даруй им спокойный отдых в конце каждого дня. Аминь.
– Просто отлично, миссус Клэр! – голос у Джона Куинси был похож на гудение роя: такой
же низкий и тёплый.
Закрыв и тщательно заперев за собой калитку, мы спустились вниз. Майерс ловко обогнул
яму, которую Джейми выкопал для новой уборной.
– Кстати, о новостях, – как бы между прочим напомнила я Майерсу, – вы сказали, что
принесли письма. Если одно для Джейми, то для кого остальные?
– Ну, одно для мальчика, – ответил он. – Я имею в виду Жермена, сына мистера Фергюса
Фрейзера. И ещё одно для какой-то Френсис Покок. У вас здесь есть кто-нибудь с таким
именем?
Мы прошли сквозь тень высокой трубы, затем вдоль восточной стены дома. Быстро
темнело, и, когда мы зашли на кухню, в очаге полыхнул огонь, осветив семью, которая меня
ждала. ДОМА.
ГЛАВА 14
MON CHER PETIT AMI
[«Мой миленький дружок» (франц.) – прим. перев.]
КОЛИЧЕСТВО ПИЩИ, НЕОБХОДИМОЙ для того, чтобы накормить за раз восьмерых,
меня уже давно не удивляло. Но, увидев, с какой скоростью в желудках двадцати двух человек
исчезают дымящиеся горы перепелов, кроликов, форели, ветчины, бобов, суккоташа, лука,
картофеля и кресс-салата, я снова ощутила тревогу: как мы переживём зиму? [Суккоташ –
блюдо американской кухни, рагу из молодой кукурузы, фасоли и других бобовых с добавлением
овощей – прим. перев.]
Слава Богу, лето пока в самом разгаре, и если повезёт, то и осень выдастся погожей... но всё
равно у нас в запасе самое большее – три или четыре месяца. Домашнего скота у нас почти не
было – кроме лошадей, мула Кларенса да пары коз, дающих молоко, из которого можно также
сделать сыр.
Джейми и Бри довольно часто охотились, и в данный момент в коптильне висел приличный
запас оленины и кабанятины. Но, даже если мы всем семейством примемся охотиться, ставить
силки и рыбачить, провианта нам всё равно не хватит. И поэтому нужно будет выменять что-то
на мясо (ах, да, и на сливочное масло!) ещё до того, как ляжет снег. И кому-то надо съездить в
Салем или Кросс-Крик и привезти побольше овсяной крупы, риса, бобов, сушёной кукурузы,
муки, соли и сахара… А я тем временем не покладая рук буду сажать, собирать, заготавливать и
консервировать. Чтобы уберечь нас от цинги, необходимо заполнить погреб грудами репы,
моркови и картофеля. Нужно подвесить для просушки чеснок и лук и высушить яблоки, грибы
и виноград. Помидоры – если до них не доберутся треклятые гусеницы бражников – придётся
вялить на солнце или заливать маслом... Господи, а ведь ещё подсолнечник! Нельзя пропустить

ни дня, когда он созреет: мне понадобятся все семечки до единого, чтобы выжать масло и
обеспечить нас протеином... А ещё лекарственные травы…
Брианна объявила, что ужин готов, и, прекратив составлять в уме список необходимых
запасов, я плюхнулась за стол рядом с Джейми. До меня вдруг дошло, насколько я
проголодалась и как сильно устала. Как же хорошо, что можно отдохнуть и поесть!
Послушать новости Джона Куинси к нам на ужин собрались все Хиггинсы, а также Йен,
Рейчел и Дженни с малышом – народу набилось битком. И наша кухня загудела, будто улей. К
счастью, Рейчел принесла к столу полную корзину еды, да и Эми Хиггинс пришла не с пустыми
руками: помимо хлеба, она испекла два громаднейших пирога с индейкой и голубями.
Дразнящий запах пищи отвлёк всех от разговоров, все притихли, и через пару мгновений за
столом раздавались лишь приглушённые просьбы передать кукурузный соус, ещё кусок пирога
или тушёного кролика с овощами. Кухня творила свою обычную повседневную магию –
питала, придавала сил и успокаивала.
По мере того как люди наедались, приглушённый разговор постепенно возобновлялся, но
общим пока не стал. Наконец, глубоко и сыто вздохнув, Джон Куинси отодвинул свою пустую
оловянную тарелку и благожелательно оглядел стол.
– Миссус Фрейзер, миссус Маккензи, миссус Мюррей, миссус Хиггинс... Сегодня вы
постарались на славу. С прошлого Рождества я столько за один присест не ел.
– Всегда рады, – заверила я его. – Кстати, и я с прошлого Рождества не видела, чтобы ктонибудь столько ел.
Мне показалось, что позади меня кто-то негромко хихикнул, но я решила сделать вид, что
ничего не слышу.
– Пока в нашем доме есть хоть корочка хлеба, мы всегда будем рады с вами поделиться,
дружище, – сказал ему Джейми. – Надеюсь, выпить вы тоже не откажетесь? – добавил он,
доставая из-под скамейки полную бутылку (без сомнения, какое-то спиртное).
– Не откажусь, мистер Фрейзер. – Джон Куинси слегка рыгнул и благодушно улыбнулся
Джейми. – Как же отказать такому гостеприимному хозяину?!
Так, десять взрослых. Я быстро прикинула, из чего можно выпить, и, поднявшись,
поставила на поднос четыре чайные чашки, два роговых стаканчика, три оловянные кружки и
один винный бокал – и всё это гордо водрузила перед Джейми.
А в это время Джон Куинси открыл, так сказать, бал и вытащил из недр своего
потрёпанного жилета несколько писем. Он задумчиво сощурился и через стол протянул одно
Джейми.
– Это вам, – кивнул он, – а это для капитана Каннингема… Не знаю, кто это, но в адресе
указан Фрейзерс-Ридж. Кто-то из ваших арендаторов?
– Да. Я ему передам. – Джейми взял оба письма.
– Сердечно благодарю. А это для мисс Френсис Покок. – Майерс слегка помахал
последним письмом, оглядываясь в поисках получателя.
– Фанни! – крикнула Мэнди. – Фанни, тебе письмо!
Раскрасневшись от возбуждения, Мэнди стояла на скамейке рядом с Роджером, который
придерживал дочку за талию. Перешёптываясь от любопытства, все стали смотреть по
сторонам в поисках Фанни.
Девочка сидела в углу на бочонке с солёной рыбой. Смущённо оглядевшись, она медленно
поднялась и, когда Джейми её поманил, неохотно подошла к столу.
– Так вы и есть мисс Френсис! Вы только посмотрите на эту прелестную девушку. – Джон
Куинси с трудом оторвался от скамейки, отвесил низкий, учтивый поклон и вложил письмо в
ладонь растерявшейся девочки.
Фанни обеими руками прижала его к груди. В её огромных глазах застыл испуг, как у
лошади, готовой сорваться с места.
– Тебе что, никогда не писали писем, Фанни? – с любопытством спросил Джем. – Открой и
узнай, от кого оно!

Фанни уставилась на Джема, а затем в поисках поддержки повернулась ко мне. Я отложила
в сторону масло и подозвала её к себе. Она подошла и очень осторожно положила на стол
письмо, словно боясь, что оно рассыплется.
Всего лишь листок грубой бумаги, сложенный втрое и запечатанный серовато-жёлтой
кляксой чего-то похожего на свечной воск. Жир от печати пропитал бумагу, и сквозь
прозрачное пятно чернели несколько слов. Я бережно перевернула письмо.
– Да, совершенно точно: оно адресовано тебе, – заверила я Фанни. – «Джеймсу Фрейзеру,
Фрейзерс-Ридж, Королевская колония Северная Каролина, для передачи мисс Френсис Покок».
– Бабуля, открой же его! – Мэнди прыгала на скамейке, пытаясь разглядеть, что там.
– Нет, это письмо для Фанни, – возразила я. – Лишь она может его открыть. И она не
обязана никому его показывать, если только сама не захочет.
С самым серьёзным видом Фанни обратилась к Джону Куинси:
– Кто попросил вас передать мне письмо, сэр? Оно из Филадельфии?
При этих словах она слегка побледнела. Пожав плечом, Майерс покачал головой.
– Наверняка не скажу, откуда письмо, моя дорогая, но вряд ли из Филадельфии. В прошлом
месяце я по случаю оказался в Нью-Берне, там мне его и вручил один человек. Не тот, кто
писал письмо, – его передали с оказией, как это обычно и делается.
Напряжённые плечики Фанни расслабились, и она с облечением выдохнула.
– Понятно. Спасибо, сэр, что принесли его мне.
Судя по всему, Фанни не впервые в жизни видела письма, потому что девочка деловито
просунула большой палец под печать, но не сломала её, а отлепила и положила рядом с
развернувшейся бумагой. Девочка стояла вплотную к листку и не отрывала от него взгляда, но
я без труда могла прочесть письмо поверх её плеча. Фанни медленно и чётко читала вслух, водя
пальцем по строчкам.
«Мисс Френсис Покок
от Уильяма Рэнсома.
Дорогая Френсис,
Пишу, чтобы справиться о твоём здоровье и благополучии. Надеюсь, ты счастлива и
начинаешь привыкать к своему новому дому.
Пожалуйста, передай мою искреннюю благодарность мистеру и миссис Фрейзер за их
доброту и великодушие.
У меня всё в порядке, хотя в данный момент я очень занят. Напишу тебе снова, как только
представится возможность отправить с кем-нибудь письмо.
Твой скромный и самый покорный слуга,
Уильям Рэнсом».
– Уиль-юм, – прошептала Фанни и коснулась пальцем написанного имени.
Её лицо мгновенно изменилось: оно засветилось почти благоговейным счастьем.
Джейми рядом со мной шевельнулся, и я взглянула на него. Отблески огня плясали в его
глазах, которые сияли тем же теплом, что и у Фанни.
ФАННИ УМЧАЛАСЬ СО СВОИМ ПИСЬМОМ, а я наклонилась к Джону Куинси и под
нарастающий гул голосов озадаченно уточнила:
– Вы вроде говорили, что принесли письмо и для Жермена.
Джон Куинси кивнул.
– Так и есть, мэм. Я уже его вручил – встретил мальчишку, когда он шёл из уборной. –
Оглядев комнату, Майерс пожал плечами. – Наверно, он захотел прочесть письмо в тишине, –
по-моему, оно от его матери.
Мы с Джейми обменялись встревоженными взглядами. В начале весны Фергюс прислал
письмо, заверив, что с его семьей всё в порядке. Марсали чувствовала себя хорошо, – ну,
насколько хорошо может чувствовать себя женщина на восьмом месяце беременности. А позже
он прислал список самых разных предметов, которые отправит на наше имя на север, в КроссКрик. В обоих случаях Фергюс передавал краткие, но тёплые пожелания Жермену. Первое

письмо прочитала внуку я, второе послание – Джейми, и оба раза Жермен лишь с каменным
лицом кивнул, но промолчал.
На сладкое мы подали ломтики принесённого Эми хлеба с яблочным повидлом, которое
Сара Чизхолм дала мне в благодарность за то, что я приняла роды у её младшей дочери. Но и к
десерту Жермен не появился, так что я забеспокоилась всерьёз. Конечно, он мог поужинать и
заночевать у друзей: частенько он так и делал, в одиночку или с Джемми. Но, уходя в гости,
Жермен должен был кого-нибудь предупредить – и обычно отпрашивался.
Кроме того… Непонятно, с чего он предпочёл исчезнуть, когда к нам приехал гость. Мы
радушно встречали любого приезжего – не говоря уже о таком колоритном персонаже, как
Джон Куинси, само появление которого обещало не только новости, но и занимательные
истории. Я знала, что мистер Майерс останется у нас на несколько дней и, чтобы его
послушать, по вечерам к нам будут приходить соседи. Но сегодня его обществом наслаждались
только мы.
Сейчас Мэнди свернулась калачиком на коленях у Майерса и с удивлением его
разглядывала – хотя, скорее всего, девочку больше интересовала его густая и широкая борода с
проседью, а не то, что он говорил. А рассказывал он о том, что случилось в прошлом месяце в
Кросс-Крике: как банальный адюльтер привёл к дуэли на пистолетах посреди Хей-стрит. Оба
участника даже не задели друг друга, зато один попал в городскую бочку с водой, а другой – в
лошадь, запряжённую в двуколку. Животное пострадало не сильно, но от испуга лошадь
сорвалась с места и понеслась. Всё бы ничего, да в двуколке сидела жена судьи Олдердайса,
ожидая, пока слуга заберёт для неё посылку.
– Бедная леди не расшиблась? – спросила Бри, изо всех сил стараясь не расхохотаться.
– Нет, мэм, – заверил Джон Куинси. – Рассвирепела как чёрт и устроила всем по самое не
балуй. Когда наконец удалось остановить двуколку и достать оттуда миссус, она потопала
прямо к адвокату Форбсу и заставила его сей же момент составить иск против человека,
подстрелившего её лошадь.
При упоминании Нила Форбса, который когда-то похитил Брианну и продал Стивену
Боннету, дочь мигом посерьёзнела, но Роджер накрыл её руку своей и сжал. Бри на мгновение
прикусила щёку, но тут же повернулась к мужу и, кивнув, расслабилась.
– И она даже не позаботилась о лошади? – с явным неодобрением спросил Джемми.
– О ней позаботился Джим-Боб Хупер, слуга миссус Олдердайс, – успокоил его Майерс. –
Он и правил двуколкой. Немного мази да торба с овсом мигом поставили бедную животинку на
ноги, и та тут же повеселела.
Джейми и Джем как один удовлетворённо кивнули.
Все вновь принялись обсуждать причину дуэли, но мне было не до того. Фанни незаметно
вернулась и теперь сидела на краю кухонной скамейки, улыбаясь сама себе и слушая Джона
Куинси. Проходя мимо неё, я наклонилась и шёпотом спросила:
– Не знаешь, где Жермен?
Она моргнула, словно вырвавшись из-под чар Джона Куинси, но с готовностью ответила:
– По-моему, он наверху. Сказал, что хочет побыть один.
ЖЕРМЕН И ПРАВДА оказался наверху, на втором этаже. Подняв колени и уткнувшись
лицом в скрещённые руки, он сидел на полу нашей будущей спальни – тёмное пятно на фоне
белого постельного белья.
Всем своим видом он воплощал неподдельное горе и отчаянно, хоть и безмолвно, умолял,
чтобы у него спросили, что случилось, и утешили. Что ж, как говорит Дженни, – а бабушка на
что?
Я осторожно пробиралась по краю пола, для равновесия цепляясь вспотевшими ладонями
за деревянные стойки, и благодарила Бога за то, что не льёт дождь и не бушует ураган. Ночь
сегодня выдалась звёздной и спокойной, едва слышался лишь шёпот сосен, да звенели ночные
насекомые.
Я осторожно опустилась на пол рядом с внуком.

– Эй, – позвала я. – Что случилось, солнышко?
– Я... – начал он, но умолк, оглянулся назад и придвинулся ко мне поближе. – Я получил
письмо, – прошептал он, прижимая руку к груди. – Его принёс мистер Майерс, оно было для
меня.
«Да уж. Как и Фанни, он явно впервые получил письмо, адресованное лично ему. Тут
любой разволнуется», – подумала я и спросила:
– И от кого оно?
Жермен сглотнул.
– От мамы. – ответил он. – Оно... Я узнал её почерк.
– И до сих пор не распечатал? – удивилась я.
Жермен покачал головой и прижал руку к груди, словно опасаясь, что письмо неожиданно
выпрыгнет из-за пазухи.
– Жермен, – тихо начала я и погладила его по спине, ощущая острые лопатки под
фланелевой рубашкой. – Мама тебя любит. Не нужно боять...
– Нет, не любит! – выкрикнул он и свернулся калачиком, пытаясь скрыть, как ему больно. –
Не любит! Как она может?.. Ведь я… я убил Анри-Кристиана. Да она теперь... Она даже
взглянуть на меня не захочет!
Я обняла внука и притянула к себе. Жермен давно уже не был маленьким мальчиком, но я
прижала его голову к своему плечу и слегка покачивала его, словно малыша. Я тихо шептала
ему в макушку всякие утешительные слова, а он плакал и время от времени, не в силах
сдержаться, громко всхлипывал.
Что ему сказать? Ребёнку бесполезно говорить, что он неправ, – с детьми никогда не
срабатывает простое отрицание, даже если правда очевидна. Но, честно говоря, я сама
сомневалась в том, что Марсали его не винит.
– Ты не убивал Анри-Кристиана, – мне с трудом удавалось говорить спокойно. – Я всё
видела своими глазами, Жермен.
Я и правда там была, и переживать всё заново мне совсем не хотелось. Но стоило лишь
произнести имя Анри-Кристиана, и события того дня мгновенно ожили в памяти у нас обоих,
словно происходили наяву: резко пахнет дымом, грохочут взрывающиеся бочки с чернилами и
краской; гудящее пламя охватывает чердак; высоко над булыжниками раскачивается верёвка,
Жермен вцепляется в неё и тянется к своему младшему брату…
И всё напрасно. Я не могла сдержать собственных слёз и, крепко обняв Жермена,
прижалась лицом к его волосам, пахнущим невинным мальчишкой.
– Это было ужасно, – прошептала я. – Просто чудовищно. Но это был несчастный случай,
Жермен. Ты сделал всё, чтобы его спасти. Ты и сам это знаешь.
– Да, – выдавил он, – но я не смог! У меня не получилось, бабушка!
– Я знаю, – снова и снова шептала я, укачивая его. – Я знаю.
И постепенно ужас и горе сменились печалью. Мы плакали и шмыгали носами, внуку я
дала платок, а собственный нос вытерла фартуком.
– Дай мне письмо, Жермен, – прочистив горло, сказала я и оперлась спиной о кровать. – Я
не знаю, что там написано, но прочесть его ты должен. Чему быть – того не миновать.
– Я не могу его прочитать, – он тихонько и жалко хохотнул. – Здесь темно.
– Схожу в хирургическую за свечкой.
Я поднялась с трудом: от сидения на полу ноги затекли, и я пошатнулась.
– Там на столе есть вода. Попей и приляг на кровать. Я сейчас вернусь.
Я спускалась вниз в том мрачном и смиренном состоянии духа, в которое погружаешься,
когда ничего больше поделать нельзя. А потом снова поднялась на второй этаж, уже со свечой.
В её сиянии грубые доски лестницы казались шелковистыми, а ступеньки у меня под ногами
окутывала тень.
Правда такова: конечно же, Марсали не винила Жермена за гибель Анри-Кристиана,
однако, скорее всего, в словах внука была доля истины. Каждый раз, когда мать на него
смотрела, её душа буквально разрывалась от воспоминаний о том несчастье. Вот почему мы без

лишних слов забрали Жермена с собой в Ридж. Мы надеялись, что, если он и его семья немного
побудут врозь, им будет чуть легче залечить сердечные раны.
И теперь Жермен, наверное, решил: мать пишет, что больше не желает его видеть. Никогда.
– Бедняги. Как же их жалко!.. – прошептала я, имея в виду и Жермена, и Анри-Кристиана, и
Марсали.
Я была совершенно уверена, – ну, почти уверена, – что она ничего подобного не написала,
но я чувствовала, как боится Жермен.
Обхватив колени, он сидел на краю кровати и смотрел на меня огромными, тёмными от
тоски и сомнений глазами. Взяв лежавшее рядом с ним письмо, я села и открыла его. Я
предложила внуку самому прочитать письмо, но он покачал головой.
– Ладно, – согласилась я и, кашлянув, начала читать. – «Mon cher petit ami...» [Мой
миленький дружок (фр.) – прим. перев.]
Я осеклась – как от неожиданности, так и потому, что Жермен вдруг напрягся.
– Ох, – еле слышно произнёс он. – Ох.
Я тоже охнула, и моё сжавшееся сердце расслабилось. Я вдруг вспомнила, что именно так –
«Mon cher petit ami» – называла своего сына Марсали, когда Жермен был совсем маленьким,
ещё до рождения дочек.
Значит, страхи напрасны.
– Что там, бабуля? Читай скорее!
Жермену вдруг захотелось самому увидеть, что там написано, и он крепко прижался ко
мне.
– Сам почитаешь? – улыбнулась я и протянула ему письмо, но он яростно замотал головой,
и его светлые волосы взметнулись.
– Нет, ты, – хрипло сказал он. – Пожалуйста, читай ты, бабуля.
– «Mon cher petit ami,
Мы только что нашли новое жильё, но без тебя оно никогда не станет нашим домом.
Твои сёстры страшно по тебе скучают. Они шлют тебе свои локоны (вдруг ты сам не
догадаешься, что это за странные клочки?). Девочки захотели напомнить, как выглядят их
волосы: у Джоани – светло-каштановые, а у Фелисите – тёмные. Жёлтые прядки – кошачья
шерсть. И папà тоже ждёт не дождётся, когда ты приедешь и снова станешь ему помогать. Он
запрещает девочкам разносить по тавернам газеты и листовки, как бы сильно твоим сёстрам
того ни хотелось!
А ещё у тебя появились два младших братика, которые...»
– Два?! – Жермен выхватил у меня страницу и поднёс её как можно ближе к свече, стараясь
при этом не поджечь листок. – Там написано два?
– Да! – Услышав это, я разволновалась почти так же, как и внук, и мы вместе склонились
над страницей. – Читай дальше!
Жермен слегка выпрямился, сглотнул и продолжил читать:
– «Можешь себе представить, как мы удивились! Честно говоря, я всё время даже думать
боялась, каким окажется ребёнок. Конечно, мне хотелось, чтобы он был как две капли воды
похож на Анри-Кристиана: нам бы тогда казалось, что он к нам вернулся. Хотя я знала, что это
невозможно. Я ужасно переживала, что у нас может снова родиться карлик… Вероятно,
бабушка говорила тебе, что такие люди редко бывают здоровыми. Когда Анри-Кристиан был
совсем маленьким, он несколько раз чуть не умер. Давным-давно твой папà рассказывал мне о
своих знакомых детях-карликах из Парижа и о том, что большинство из них прожили совсем
недолго.
Но новорождённый – это всегда подарок и чудо, и ты никогда не предугадаешь, кто именно
к тебе придёт и каким будет. Когда ты родился, я была так тобой очарована, что сидела у
колыбели и смотрела, как ты спишь. Сидела, пока не догорала свеча. Я не могла её погасить и
позволить ночи тебя скрыть.
Когда родились двойняшки, мы сперва хотели назвать одного из них Анри, а другого
Кристианом, но девочки были против. Они в один голос заявили, что другого такого Анри-

Кристиана нет и не будет, и больше никто не должен носить его имя. И мы с папà с ними
согласились».
Жермен тоже согласно закивал.
– «Так что теперь одного из твоих братьев зовут Александр, а другого – Шарль-Клэр...»
– Как? – недоверчиво переспросила я. – Шарль-Клэр?
– «...в честь дедушки и бабушки», – прочитал Жермен и, подняв глаза, улыбнулся во весь
рот.
– Читай дальше, – подтолкнула я его локтем.
Жермен кивнул и вернулся к письму, водя пальцем по словам, чтобы найти, где
остановился.
– «Так что… – продолжил он, и его голос внезапно дрогнул, затем вновь окреп. – Так что, –
повторил он, – прошу тебя, mon cher fils [мой любимый сынок (фр.) – прим. перев.], возвращайся
домой. Я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты был здесь, с нами, и тогда наше новое жилище
опять станет настоящим домом.
Любящая тебя...»
Жермен плотно сжал губы, и в его глазах, устремлённых на бумагу, заблестели слёзы.
– «Мама», – прошептал он и прижал письмо к груди.
ПОТРЕБОВАЛСЯ ЕЩЁ как минимум час, прежде чем детей (включая Жермена) уложили
спать. Я снова оказалась в нашей открытой всем ветрам спальне без стен – на этот раз с
Джейми. Одетый в одну рубашку, он стоял на самом краю и глядел в распростёртую внизу
ночь. Я высвободилась из корсета и с облегчением вздохнула, когда прохладный ветерок
скользнул ко мне под сорочку.
– У тебя в ушах не звенит, Сассенах? – Джейми повернулся ко мне и улыбнулся. –
Давненько я не слышал столько разговоров в такой небольшой комнате.
– М-хм. – Я подошла и обняла его за талию, чувствуя, как улетучивается тяжесть дня и
вечера. – Здесь наверху так тихо. Слышишь, как стрекочут сверчки в кустах жимолости вокруг
уборной?
Джейми тяжко выдохнул и положил подбородок мне на макушку, слегка на меня опираясь.
– Только не говори мне про уборные. Взять хотя бы ту, что для твоей хирургической. Она
готова лишь наполовину. И если у нас постоянно будет столько гостей, как сегодня вечером, то
не пройдёт и месяца, как мне придётся копать новую уборную для своих.
– Уверена: если бы ты попросил, Роджер не отказался бы её выкопать. И ты это знаешь, –
заметила я. – Ты просто ему не позволяешь.
– Ммфмм. Он сделает не так, как надо.
– Неужели рыть уборные – это прямо такое уж искусство? – поддразнила я.
Уж если в чём-то Джейми и был перфекционистом, – а, по правде говоря, он был
перфекционистом почти во всём (особенно в том, что касалось инструментов или оружия), –
так это рытьё приличной уборной.
– Это же вроде Вольтер сказал, что совершенное – враг хорошего?
– «Le mieux est le mortel ennemi du bien», – процитировал Джейми. – «Лучшее –
смертельный враг хорошего». Однако я уверен, что Вольтер ни разу в жизни не рыл уборную.
Что он в этом понимает? – Выпрямившись, Джейми медленно, с наслаждением потянулся. –
Боже, как же я хочу лечь!
– И что тебе мешает?
– Хочу насладиться предвкушением, прежде чем улягусь. Кроме того, я проголодался. У
нас тут есть что-нибудь пожевать?
– Если никто из детей не нашёл мои припасы, то да.
Наклонившись, я порылась под кроватью и вытащила корзинку, которую припрятала днём
как раз на такой случай.
– Сыр и кусок яблочного пирога подойдут?
Джейми с благодарностью, очень по-шотландски, хмыкнул и, довольный, принялся есть.

– Жермен получил от Марсали письмо. – Я села рядом с Джейми, и в матрасе зашуршала
кукурузная шелуха. – Джон Куинси тебе сказал?
– Мне Жермен сказал, – улыбнулся он. – Когда я выходил, чтобы позвать детей домой, он
как раз был у колодца и рассказывал Джему и Фанни о своих новорождённых братишках, и у
него от восторга аж волосёнки встопорщились. Он сказал, что теперь вряд ли уснёт – так ему не
терпится увидеть свою семью, поэтому я дал ему бумагу с чернилами, чтобы он написал маме
ответ. Фанни помогает ему с правописанием.
Он стряхнул с рубахи крошки.
– Как думаешь, кто научил её писать? Вряд ли в борделе этот навык расценивается как
полезный.
– Кто-то же должен вести бухгалтерию и сочинять учтивые письма, чтобы шантажировать
клиентов. Скорее всего, этим занимается хозяйка борделя. Что касается Фанни, она никогда мне
не рассказывала, кто обучил её грамоте, но, думаю, это её сестра.
При упоминании о недавнем прошлом Фанни моё сердце слегка сжалось. Девочка редко
говорила о своей сестре и о том, что с ней произошло.
– Наверное, – лицо Джейми омрачилось.
Джейн Покок арестовали и приговорили к повешению за убийство клиента-садиста,
который заплатил за девственность её младшей сестры. Джейн покончила с собой в ночь перед
казнью – всего за несколько часов до того, как Джейми с Уильямом пришли её спасти.
Сжав на миг губы, он покачал головой.
– Ну что ж. Разумеется, нужно как можно скорее отправить Жермена домой. Хотя, боюсь,
Френсис будет по нему скучать.
Я наклонилась было, чтобы подобрать нашу разбросанную верхнюю одежду, но тут же
выпрямилась.
– Считаешь, нам следует послать с ним Фанни? Чтобы она какое-то время пожила у
Фергюса и Марсали? Она бы помогла с детьми.
Не донеся ломтик сыра до рта, Джейми замер, потом покачал головой.
– Нет. Фергюсу и так семерых кормить. Да и девчушке, как мне кажется, здесь хорошо. Она
привыкла к нам. И я бы не хотел, чтобы она думала, будто мы хотим от неё избавиться, или
снова почувствовала себя бездомной, понимаешь? Кроме того… – Джейми замялся, затем как
бы между прочим добавил. – Уильям доверил её мне. Он хотел, чтобы именно я о ней
заботился.
– И ты надеешься, что он когда-нибудь сюда приедет её навестить, – мягко добавила я.
– Да, – осипшим вдруг голосом произнёс он. – Представь себе: он к нам приедет, а её здесь
нет, что тогда? – Отведя взгляд, Джейми откусил сыра и стал медленно жевать.
Похлопав его по руке, я встала и начала складывать нашу разбросанную одежду, чтобы её
не сдуло внезапным порывом ветра, но при этом она не сильно бы помялась. Чтобы прижать
одежду, на верх стопки я вместе со своими ботинками положила спорран Джейми и увидела
выглядывающий из него край сложенной бумаги.
– О… Майерс обмолвился, что он и тебе принёс письмо, – сказала я. – Это оно?
– Да.
Джейми напрягся, словно не хотел, чтобы я прикасалась к письму, и я отдёрнула руку.
Однако он отложил кусок сыра, который ел, и подбородком указал на листок.
– Можешь прочитать, Сассенах. Если хочешь.
– Плохие новости? – нерешительно спросила я.
После бури эмоций, вызванной письмом Марсали, я не хотела нарушать покой летней ночи
тем, что могло подождать до утра.
– Да не то чтобы очень. Это от Джошуа Гринхау – ты его помнишь? По Монмуту?
– Помню, – и мне тут же стало не по себе.
Во время сражения при Монмуте в меня попала пуля, как раз когда я зашивала рану на лбу
капрала Гринхау. Последним, что я увидела перед тем, как упасть, были его потрясённое лицо и
нить с иголкой, нелепо свисающие с его окровавленного лба. И я совсем не преувеличиваю,

говоря, что всё последовавшее за этим стало самым страшным испытанием для моего тела:
страдая от невыносимой боли и истекая кровью, я лежала на земле, а вокруг меня вращался мир
– и небо, и листья… А посыльный от генерала Ли заставлял Джейми бросить меня в грязи и
вернуться в бой.
Я взглянула на письмо, но, даже будь у меня под рукой очки, в такой темноте я вряд ли
смогла бы его прочесть.
– И что пишет Гринхау?
– Да так, в основном о том, где он и чем занимается – а сейчас у него дел не так уж много:
просиживает штаны в Филадельфии. Хотя есть там, – он кивнул на письмо, – кое-что об
Арнольде. Джошуа сообщает, что генерал женился на Пегги Шиппен… – ты же её помнишь? –
и в данный момент он находится под трибуналом за спекуляцию. Я имею в виду Арнольда, а не
мистера Гринхау.
– И чем он спекулировал? – складывая письмо, спросила я.
Я прекрасно помнила Пегги – восемнадцатилетнюю красавицу, знающую себе цену. Она
кокетничала с тридцативосьмилетним генералом, приманивая его, словно форель на наживку.
– Я понимаю, почему он на ней женился, но ей-то с какой стати выходить за него замуж?
Бенедикт Арнольд обладал немалым обаянием и животным магнетизмом, но одна нога у
него была короче другой, и к тому же, насколько мне известно, – он не имел ни собственности,
ни денег.
Джейми посмотрел на меня, как на дитя неразумное.
– Во-первых, он военный губернатор Филадельфии, а в её семье – все тори. Ты помнишь,
что Сыны Свободы сотворили с её кузеном?.. Может, Пегги предпочла позаботиться о том,
чтобы мерзавцы не вернулись и не сожгли дом её отца вместе со всем семейством.
– Пожалуй, ты прав. – От ночного ветерка, забравшегося под влажную рубашку, мне стало
холодно, и я поёжилась. – Подай мне шаль, пожалуйста.
– Что же до спекуляций Арнольда, – добавил Джейми, накидывая шаль мне на плечи, – это
может быть что угодно. За подходящую цену можно весь город продать.
Я кивнула, глядя в ночь, окутавшую нас бархатной мантией. На мгновение тьма озарилась
снопом искр, вылетевших из трубы на другой стороне дома, но, не успев коснуться земли, они
растворились во мраке.
– Я не могу остановить Бенедикта Арнольда, – тихо произнесла я. – Я не смогла бы ему
помешать, даже если бы прямо сейчас он стоял передо мной. Так ведь?
Я повернула голову к Джейми, безмолвно прося его успокоить и утешить меня.
– Так, – ласково произнёс он и взял меня за руку.
Его рука была большой и сильной, но такой же холодной, как и моя.
– Иди ляг со мной, Сассенах. Я тебя согрею, и мы будем смотреть, как заходит луна.
НЕМНОГО ПОГОДЯ, мы лежали в прохладе ночи, обнажённые, в сплетении рук и ног,
опьянённые теплом друг друга. На западе садилась луна – серебряный осколок, который не
затмевал яркого сияния звёзд. Пахло елью, дубом и кипарисом, а над головами шелестела и
похрустывала светлая парусина. Случайным порывом ветра принесло светлячка, он
приземлился на подушку рядом с моей головой и на мгновение замер, отдыхая от своих забот.
Его брюшко пульсировало холодным зелёным светом.
– Oidche mhath, a charaidh [спокойной ночи, дружок (гэльск.), – прим. перев.], – сказал ему
Джейми.
Насекомое дружелюбно повело усиками и взлетело. Кружась, светлячок направился вниз, к
своим сотоварищам, мерцавшим вдали на земле.
– Было бы здорово, если бы мы смогли оставить нашу спальню такой, как сейчас, –
мечтательно произнесла я, наблюдая, как внизу гаснет в темноте фонарик светлячка. – Так
чудесно быть частью ночи…
– Только если нет дождя. – Джейми указал подбородком на наш парусиновый потолок. –
Но не беспокойся: я возведу прочную крышу ещё до снега.

– Будем надеяться, – рассмеялась я. – Ты помнишь наш первый домик? И как протекла
крыша, когда подтаял снег? Ты упёрся как баран и полез её чинить прямо в метель…
совершенно голый.
– И по чьей вине? – беззлобно поинтересовался он. – Ты же не разрешила мне чинить в
рубашке. Что мне ещё оставалось?
– Ну, конечно, а чего ещё от тебя можно было ждать? Иначе ты и поступить не мог. – Я
перевернулась на бок и поцеловала его. – От тебя пахнет яблочным пирогом. Там ещё чтонибудь осталось?
– Нет, но я спущусь вниз и принесу тебе кусочек.
Я остановила его, взяв за руку.
– Не надо. На самом деле, я не хочу есть. Давай просто полежим. А?
– Ммфм.
Джейми повернулся ко мне, потом резко перекатился в изножье кровати и сел у меня
между бёдрами.
– Что ты делаешь? – спросила я, в то время как он пристраивался поудобнее.
– По-моему, это очевидно, Сассенах.
– Но ты только что съел яблочный пирог!
– Я не насытился.
– Я… не совсем об этом…
Джейми медленно поглаживал большими пальцами верхнюю часть моих бёдер, а от его
тёплого дыхания волоски на моем теле зашевелились самым волнующим образом.
– Если ты о крошках, то не переживай, Сассенах: я их выберу, как закончу. Ты говорила,
так делают бабуины? Или они так блох ищут?
– У меня... нет... блох.
На более остроумный ответ меня не хватило, но Джейми рассмеялся, расправил плечи и
занялся делом.
– Мне нравится, когда ты кричишь, Сассенах, – прошептал он немного позже, переводя
дыхание.
– Но внизу дети! – прошипела я, зарывшись пальцами ему в волосы.
– Что ж, тогда постарайся кричать, как рысь...
СПУСТЯ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ я спросила:
– А до Филадельфии далеко?
Джейми ответил не сразу. Задумавшись, он нежно помассировал одной рукой мои ягодицы
и наконец произнёс:
– Знаешь, что однажды мне сказал Роджер Мак? Для англичанина сто миль – долгий путь, а
для американца сто лет – долгий срок.
Я слегка повернула голову и искоса на него посмотрела. Лицо его было спокойным, глаза
устремлены в небо, но я понимала, о чём он говорит.
– И как долго? – тихо спросила я и положила руку ему на грудь, чтобы почувствовать, как
медленно и сильно бьётся его сердце, и напитаться уверенностью.
От Джейми пахло нашим соитием, и у меня по позвоночнику отзвуком пробежала дрожь
недавнего оргазма.
– Как думаешь, сколько у нас времени?
– Немного, Сассенах, – мягко сказал он. – Сегодня до войны может быть так же далеко, как
до Луны. Но уже завтра она может оказаться у нас на пороге.
Волоски на груди у Джейми встали дыбом – то ли от холодного воздуха, то ли от того, о
чём мы говорили. Он поцеловал мою руку и сел.
– Ты когда-нибудь слышала о человеке по имени Фрэнсис Марион, Сассенах? – очень
спокойно спросил Джейми.
Я потянулась было за своей сорочкой, но на полпути застыла и взглянула на мужа. Он
сидел ко мне спиной, и я видела сетку тонких серебряных шрамов.

– Может, и слышала.
Я критически рассматривала подол сорочки: немного грязноват, но можно поносить ещё
денёк. Я натянула её через голову и взялась за чулки.
– Фрэнсис Марион… Известный как Болотный Лис?
Всплыли смутные воспоминания о диснеевском сериале с таким названием, и имя
персонажа было вроде бы Марион…
– Так его ещё не прозвали, – обернувшись, сказал Джейми. – Что ты о нём знаешь?
– Очень мало, и только из телевизионного шоу. Хотя Бри, вероятно, даже сможет
вспомнить и спеть песню из заставки… Ну-у, это музыка, которая звучит в начале каждого... ээ, представления.
– То есть одна и та же мелодия каждый раз? – Джейми заинтересованно выгнул бровь.
– Да. Фрэнсис Марион… Я помню, как в одной из серий его схватил британский
красномундирник и привязал к дереву, так что он, вероятно, был... – я осеклась. – Вернее, есть.
Сейчас.
И меня накрыло одновременно ужасом и благоговением – странное сочетание эмоций,
которое возникало всякий раз, когда я сталкивалась с одним из Них. Сначала с Бенедиктом
Арнольдом, а теперь…
– Фрэнсис Марион... Хочешь сказать, он живёт сейчас?
– Так утверждает Брианна. Но она почти ничего о нём не помнит.
– А почему он так тебя заинтересовал?
– Ну… – Джейми расслабился, словно снова обрёл под ногами почву. – Ты когда-нибудь
слышала о партизанских отрядах, Сассенах?
– Ты имеешь в виду какую-нибудь политическую группу фанатиков? Про такую слышала.
Но вряд ли ты говоришь о ней.
– Ты о партиях вроде вигов и тори? Нет, я не об этом. – Джейми взял кувшин с вином,
налил в чашку и протянул мне. – Партизанский отряд очень похож на группу наёмников, только
партизаны, как правило, воюют не за деньги. Что-то наподобие частного ополчения, но гораздо
менее организованного.
Во время кампании в Монмуте я видела немало отрядов ополченцев, и потому
расхохоталась.
– Вижу, к чему ты клонишь. Чем же в таком случае занимается партизанский отряд?
Джейми налил вина себе и, подняв чашку, кратко отсалютовал.
– Наверное, бродят повсюду, задирают лоялистов, убивают освобождённых рабов и вообще
– они настоящая заноза в заднице британской армии.
Я моргнула. Неудивительно, что в 1950-е годы Уолт Дисней решил некоторые моменты из
истории Болотного Лиса опустить.
– Убивают освобождённых рабов? Но почему?
– Британцы обычно освобождают рабов, которые соглашаются вступить в их армию. Так
утверждает Роджер Мак. Очевидно, мистер Марион сделал исключение из этого правила. Или
ещё сделает? – Джейми нахмурился. – Сдаётся мне, убивать он пока не начал. По крайней мере,
ни о чём подобном я не слышал.
Я глотнула вина. Мускатное, прохладное и сладкое – как раз то, что нужно в ночь, полную
теней, затаившихся во мраке.
– И где мистер Болотный Лис партизанит?
– Где-то в Южной Каролине. Подробностей я не запомнил: меня захватила сама идея,
понимаешь?
– Идея создать партизанский отряд?
Я как раз натягивала чулки, когда муж заговорил об отряде, и от его рассуждений мне стало
не по себе. И сейчас в голову пришла абсурдная мысль: а что если снять чулки? Вдруг это
поможет уйти от опасной темы? Хотя вряд ли: этого разговора не избежать.
Пальцами правой руки Джейми медленно отбивал по бедру какой-то ритм, беззвучно вторя
ходу своих мыслей.

– Да, – наконец сказал он и сжал пальцы в кулак. – Именно это мне предлагал Бенджамин
Кливленд… Помнишь того большого и толстого ублюдка из-за гор, который пытался мне
угрожать?.. Предлагал не напрямую, но вполне недвусмысленно.
Джейми серьёзно на меня посмотрел – в тусклом мерцании ночи его глаза показались
тёмными.
– В Континентальной армии я больше сражаться не стану. Хватит с меня армий, –
продолжил он. – Отвоевался. Да и, если уж на то пошло, вряд ли генерал Вашингтон примет
меня обратно, – грустно улыбнулся Джейми.
– Из того, что рассказывал мне Джуда Биксби, от должности ты отказался окончательно и
бесповоротно. Жаль, что я это пропустила. – Я улыбнулась не менее печально.
Я не видела, как Джейми писал прошение об отставке на спине посыльного, который
принёс приказ командования. В это время я лежала на земле у ног мужа и истекала кровью.
Джуда, один из молодых лейтенантов Джейми, при этом присутствовал. Он сказал мне, что муж
написал свой лаконичный рапорт грязью, буквально пропитанной моей кровью.
– Ну да, – сухо произнёс он. – Не знаю, что об этом подумал Вашингтон, но, по крайней
мере, он не прислал солдат, чтобы меня арестовать и повесить за дезертирство.
– Полагаю, ему было не до тебя.
Я стала одной из последних раненных в битве при Монмуте и долгое время была слишком
слаба, чтобы интересоваться ходом войны. Но долго оставаться в стороне было невозможно.
Когда британцы вторглись в Саванну и оккупировали город, мы как раз находились там.
Саванна сейчас по-прежнему под властью британцев – насколько мне известно. А новости, как
и вода с гор, стекаются в портовые города, в которых печатаются газеты, куда поставляются
товары и действует совершенно новая почтовая служба. Но к нам в горы новости добираются
медленно и с трудом.
– Правильно ли я понимаю, что ты и в самом деле планируешь создать свой собственный
партизанский отряд? – стараясь говорить непринуждённо, спросила я.
– Ну-у, – тем же тоном ответил он, – я подумал, почему бы и нет? Причём, заметь, не для
того, чтобы грабить и убивать… Давненько я не участвовал в набегах… – с явной ностальгией
добавил он. – Отряд нужен, чтобы защитить Ридж. Кроме того… Что ж, пока война не
закончится… небольшая банда очень даже пригодится. Ну, мало ли что…
Последнее было добавлено таким небрежным тоном, что я мигом выпрямилась и
пристально на него посмотрела.
– Банда? Ты хочешь организовать банду?
Джейми удивил мой вопрос.
– Да. А ты что, не слыхала этого слова раньше, Сассенах?
– Слышала, – в надежде успокоиться я отхлебнула вина. – Но не думала, что это слово
известно тебе.
– Ну, разумеется, мне оно известно, – приподняв бровь, он поглядел на меня. – Это же
шотландское слово.
– Шотландское?
– Да. По-шотландски «банда» – это всего лишь люди, с которыми ты дружишь и ходишь в
поход, Сассенах. Slàinte.
Джейми взял у меня чашку, поднял её в коротком приветствии и осушил.
ГЛАВА 15
ЧТО ЗА СТАРАЯ ВЕДЬМА?
[Строчка песни из кинофильма 1939г. «Великий чародей из страны Оз» – прим. перев.]
МЭНДИ И Я СТОЯЛИ по разные стороны стола (Мэнди залезла на скамейку) и не
отрывали взгляда от маленькой жёлтой миски.
– Долго ещё, бабушка?

– Десять минут, – ответила я и посмотрела на серебряные, украшенные филигранью
карманные часы с перезвоном, которые одолжила у Дженни. – Прошло всего две. Садись.
Оттого, что мы смотрим, – быстрее не будет.
– Неть, будет.
Она заявила это так спокойно и уверенно, что я невольно улыбнулась. Заметив мою
усмешку, она вскинула голову и сказала:
– Джемми велел следить во все глаза, а то убежит.
Сообразив, что отвлеклась, внучка вытянула шею и сурово посмотрела на дрожжи, будто
запрещая им перебираться через край миски и уползать.
– Солнышко, мне кажется, он не дрожжи имел в виду. Может, он говорил о кроликах?
Но я и сама не могла заставить себя отвернуться. Я принюхалась. Мэнди тоже усердно
втянула воздух носом.
– Уверена: дрожжи хорошие, – сказала я. – Запах такой... дрожжевой.
– Дрооожжжевой. – Согласно кивнув, девочка прыснула.
– Если бы они не были активными... то есть живыми... – объяснила я. – Они бы пахли
плохо.
По-хорошему, стоило бы подождать полных десять минут, чтобы показать внучке пену,
которую образуют активные дрожжи, когда смешиваешь их с тёплой сладкой водой, но в душе
я была уверена, что дрожжи отличные, и на этот счёт не беспокоилась. Конечно, из
кальцинированной соды тоже можно сделать разрыхлитель для печенья, но тут пришлось бы
повозиться.
– Часть дрожжей мы положим в молоко, – я зачерпнула большую ложку закваски из
глиняного горшочка и переложила в другой, чистый. – Чтобы сохранить до следующего раза.
В дверном проёме показалась голова Джейми.
– Я заберу у тебя малышку на минутку, Сассенах?
– Хорошо, – немедленно отозвалась я, успев перехватив руку девочки в дюйме от полного –
и открытого – мешка с мукой, стоявшего на столе. – Золотце, дедушке нужна твоя помощь.
– Ладно, – вежливо согласилась она, и не успела я её остановить, как Мэнди запихнула в
рот одно из печений с изюмом, которые мы испекли раньше. – Заффемм, деда?
– Хочу, чтобы ты кое на чём с минуту посидела.
Длинным прямым носом Джейми втянул в себя запах масла и изюма, а рукой потянулся к
подносу.
– Хорошо, – покорно сказала я. – Одно. Но, ради Бога, съешь его здесь. Если мальчишки
увидят тебя с печеньем, то налетят сюда как стая саранчи.
– Ффто ффарча?
– Мэнди! Ты что, ещё одно печенье жуёшь?!
Мэнди выпучила глаза и героическим усилием проглотила почти всё, что запихнула себе в
рот.
– Нет, – ответила она, и изо рта у неё посыпались крошки.
Своё печенье Джейми прожевал и проглотил более аккуратно.
– Вкусно, Сассенах, – он кивнул на поднос. – Когда-нибудь из тебя выйдет приличная
кухарка.
Он ухмыльнулся, взял Мэнди за руку и направился к двери.
Поскольку банки для печенья у меня не было, я задумалась: а не сделать ли мне её самой?
Наверняка, как только Брианна восстановит свою печь для обжига, она мне поможет. А пока я
сгребла только что испечённое печенье в маленький котелок и прикрыла большой тарелкой,
потом взяла два больших речных камня, которые мы использовали в очень холодную погоду
как грелки для постелей, и придавила ими тарелку. Детей это не остановит, но насекомые и,
может быть, грабители-еноты до печенья не доберутся. Стены кухни уже возвели, но
большинство окон не было застеклено.
Пару секунд я разглядывала котелок, раздумывая, что ещё может угрожать печенью, а
потом потащила его по коридору в хирургическую и заперла в шкафу, где хранились

очищенный спирт, бутылки с солевым раствором и другие предметы, которые не представляют
для окружающих большого интереса. Я услышала, как на террасе перед моим кабинетом
разговаривают Джейми и Мэнди, и пошла к двери, чтобы узнать, что они там замышляют.
Стоя на коленях, Джейми обстругивал деревяшку, которая, очевидно, должна была
превратиться в стульчак для Мэнди.
– Ну-ка примерь. – Джейми перекатился на пятки. – То есть сядь сюда.
Мэнди хихикнула, но села.
– Зачем это, деда?
– Помнишь, как на прошлой неделе к тебе в комнату забралась маленькая мышка?
– Да. Ты поймал её рукой. Она тебя укусила, деда? – с сочувствием спросила она.
– Нет, a leannan [дорогая, милая (гэльск) – прим. перев.], она забралась в рукав,
прошмыгнула вверх и выскочила из-под ворота. Потом спрыгнула на пол, пробежала в нашу
комнату и спряталась под выходными туфлями твоей бабули. Забыла, что ли?
Вспоминая, Мэнди нахмурила лобик.
– Нет. Ты заквичал.
– Так вот. К нам то и дело будут забегать другие мышки и разные зверушки. Если их чтото испугает на улице, они могут забраться в уборную и там спрятаться. Для тебя, – он показал
на неё пальцем, – они не опасны. Но страху нагнать могут. Я не хочу, чтобы ты перепугалась и,
не удержавшись, провалилась в дыру.
– И-и-и-йих! – хихикнула Мэнди.
– И нечего смеяться, – улыбнулся Джейми. – Как-то твой дядя Уильям упал в уборную, и
ему там совсем не понравилось.
– Кто такой дядя Вилям?
– Брат твоей мамы. Ты его ещё не видела.
Девочка задумчиво сдвинула чёрные бровки.
Джейми бросил на меня взгляд и чуть повёл плечом.
– Что толку скрывать, что у неё есть дядя, – обратился он ко мне. – Вполне вероятно, мы с
ним увидимся. И весьма скоро.
– Ты в этом уверен? – засомневалась я.
Хотя никакого открытого конфликта между Джейми с Уильямом во время их последней
встречи не возникло, однако ничто не указывало на то, что Уильям смирился с тем, при каких
обстоятельствах он появился на свет.
– Да, – Джейми не отрывал глаз от отверстия, которое вырезал. – Он приедет проведать
Френсис.
У меня за спиной кто-то тихонько вздохнул, и, обернувшись, я увидела Фанни. Она пришла
с огорода с полной корзинкой зелени. Прелестное личико девочки побледнело, а распахнутые
глаза были устремлены на Джейми.
– Он... Вы думаете... он приедет? – спросила она. – Сюда? Повидаться со мной?
Голос у неё взлетел и на последнем слове чуть дрогнул.
Оглянувшись, Джейми посмотрел на неё и кивнул.
– Я бы приехал, Френсис, – просто сказал он. – Думаю, и он тоже.
Я ВЕРНУЛАСЬ НА КУХНЮ, чтобы проверить дрожжи. И вправду, на поверхности воды
появилась грязноватая пена. Если верить часам, прошло одиннадцать минут. Но, перебрав
продукты, которые нужны для печенья, я обнаружила, что какой-то злодей съел из горшка всё
масло и у нас нет никакого жира. В доме, кроме меня, никого не было. Джейми с Мэнди попрежнему болтали на террасе. Я успею сходить в кладовую над ручьём, набрать сливок и
взбить ещё масла, пока тесто для печенья будет подниматься.
Я медленно возвращалась из кладовой. Руки оттягивали два ведра молока с толстым слоем
сливок. И тут я увидела, как к нашему дому приближается женщина. Высокая, в чёрном платье,
она решительно шагала, придерживая рукой широкополую соломенную шляпу, чтобы её не
унесло ветром.

Джейми куда-то ушёл. Возможно, – за инструментом, а Мэнди по-прежнему сидела на
террасе на своём новом стульчаке и что-то напевала Эсмеральде. Внучка не обратила внимания
на гостью, которая оказалась не так молода, как я подумала, глядя на её прямую спину и лёгкую
походку. Подойдя ближе, я рассмотрела и морщины на её лице, и седые волосы на висках,
выбивавшиеся из-под чепца под шляпой.
Остановившись перед Мэнди, она требовательно спросила:
– Где твой отец, дитя?
– Не знаю, – ответила девочка и подняла куклу. – А это Эсмеральда.
– Мне надо поговорить с твоим отцом.
– Ладно, – любезно согласилась девочка и продолжила петь. – «Ферра Джака, Ферра Джака,
дорми вууу…» [искаж. франц. Frère Jacques, Frère Jacques, Dormez vous? «Братец Яков,
братец Яков, ты спишь?» – известная французская песенка – прим. перев.]
– Замолчи! – резко потребовала женщина. – Посмотри на меня.
– Зачем?
– Ты очень дерзкий ребёнок, и твоему отцу стоит тебя выпороть.
Мэнди покраснела и поднялась, встав ножками прямо на своё новое сидение.
– Уходи! – крикнула она. – Я тебя в унитаз шмою! – Она махнула рукой в воздухе, будто
дёргая за ручку смывного бачка. – Пшшш!
– Что за проклятие ты бормочешь, нечестивое дитя? – Женщина побагровела.
Я стояла как заворожённая и вдруг поняла, что пора вмешаться, не то ситуация станет
хуже. Я поставила вёдра на траву, но было поздно.
– Я брошу тебя в унитаз и шмою как какашку! – выкрикнула Мэнди и топнула ножкой.
Быстрая, как змея, рука женщины влепила Мэнди пощёчину.
На долю секунды воцарилось потрясённое молчание, а потом разом произошло несколько
событий: бросившись к крыльцу, я споткнулась об одно из вёдер и растянулась на тропинке в
луже молока, Мэнди завопила так, что, наверное, её было слышно на просёлочной дороге, а из
двери, подобно королю демонов в какой-то пантомиме, вылетел Джейми.
Я ещё не успела подняться с колен, как он схватил Мэнди одной рукой, спрыгнул с террасы
и оказался с женщиной нос к носу.
– Немедленно покиньте мой дом, – произнёс он так спокойно, что стало ясно: в противном
случае незнакомке грозит немедленная смерть.
Нужно отдать даме должное: она не отшатнулась, а сорвала с головы широкополую чёрную
шляпу, чтобы та не мешала испепелить Джейми взглядом.
– Девчонка грубо со мной говорила, сэр! Я такого не потерплю! Очевидно, никто должным
образом её не воспитывал. Неудивительно, что она у вас такая.
Гостья презрительно оглядела Джейми с ног до головы. Мэнди перестала кричать, но
продолжала всхлипывать, зарывшись в рубашку на груди Джейми.
– Ну, если уж говорить о воспитанности… – негромко вставила я, выжимая мокрый фартук.
– Кажется, мы не имеем чести быть знакомыми. Я ведь не ошибаюсь? – вытерев ладонь о юбку,
я протянула руку. – Меня зовут Клэр Фрейзер.
Возмущённое лицо женщины застыло. Не проронив ни слова, она начала медленно от меня
пятиться. Джейми не сдвинулся с места. Он только успокаивающе похлопывал Мэнди по
спинке и смотрел так же, как гостья, – твёрдо и сурово.
Незнакомка добралась до тропинки, остановилась и, глядя на Джейми, вздёрнула
подбородок.
– Вы все… – произнесла она ровным голосом и обвела шляпой меня, Джейми, Мэнди и
весь наш дом, – непременно будете гореть в аду.
И с этими словами она швырнула небольшой свёрток на террасу, повернулась к нам спиной
и унеслась прочь как птица-горевестник.
– КТО ЭТО БЫЛ, ДЬЯВОЛ её возьми? – поинтересовался Джейми.

– Злющая ведьма, – тут же ответила Мэнди, оттопырив нижнюю губу как можно дальше. –
Ненавижу её!
Лицо девочки по-прежнему пылало.
– Вполне возможно, – согласилась я и, нагнувшись, с опаской подобрала свёрток.
Упакованный в промасленный шёлк, он был обвязан странным шнуром со множеством
узелков, непонятно для чего затянутых. Я осторожно принюхалась.
Даже сквозь тяжёлый запах ткани так остро пахнуло хинином, что я почувствовала его вкус
на нёбе.
– Иисус твою Рузвельт Христос! – я изумлённо посмотрела на Джейми. – Она принесла мне
кору хинного дерева.
– Ну я же говорил: если рассказать Роджеру Маку или Брианне о том, чего тебе нужно, то,
скорее всего, ты это получишь. И сдаётся мне… – продолжил он, глядя в ту сторону, куда ушла
незваная гостья, – …к нам приходила миссис Каннингем.
ГЛАВА 16
НЕБЕСНАЯ ГОНЧАЯ
[Так называется стихотворение, написанное в 1893 г. Фрэнсисом Томпсоном, – прим.
перев.]
Две недели спустя
Я ПОГРУЗИЛАСЬ В ГЛУБОКИЙ СОН без сновидений, и вдруг что-то выдернуло меня на
поверхность, словно бьющую хвостом, трепещущую рыбу из воды.
– У-уф…
Я не могла вспомнить, кто я и где нахожусь. Потеряла дар речи. Звук, разбудивший меня,
раздался вновь, и каждый волосок на теле встал дыбом.
– Иисус твою Рузвельт Христос!
Поток слов и чувств накрыл меня с головой, и я раскинула руки, пытаясь нащупать
спасительный якорь.
Простыни, матрас, кровать. Я лежу на постели. А Джейми исчез. Место рядом со мной
пустовало. Я моргнула, словно сова, и завертела головой в поисках мужа. Омываемый лунным
светом, обнажённый Джейми стоял у незастеклённого окна. Он стиснул кулаки и напружинился
так, что под кожей стал виден каждый мускул.
– Джейми!
Он не обернулся и, казалось, не слышал ни моего голоса, ни топота и возгласов
взволнованных домочадцев, которых тоже разбудил вой снаружи. Я услышала, как Мэнди от
страха громко заревела, а родители наперебой пытались её успокоить.
Я выбралась из постели и с опаской подошла к Джейми, хотя на самом деле мне хотелось
зарыться под одеяло и натянуть подушку на голову. Этот вой… Поверх плеча мужа я
всмотрелась в поляну перед домом, но в ярком лунном свете всё выглядело как обычно.
Возможно, вой доносился из леса, но деревья и гора тонули в кромешной тьме.
– Джейми, – уже спокойнее сказала я и крепко ухватила его за предплечье. – Как думаешь,
что это? Волки? Точнее – волк?
Я надеялась, что выло только одно существо, кем бы оно ни было.
От прикосновения Джейми вздрогнул, обернулся, посмотрел на меня и яростно замотал
головой, словно пытаясь стрясти… что-то.
– Я… – начал он хриплым со сна голосом, а потом просто положил руки мне на плечи и
притянул к себе. – Я решил, мне это снится.
Я почувствовала, что Джейми слегка дрожит, и обняла его как можно крепче. Зловещие
кельтские слова «банши» и «таннаск» закружились у меня в голове, зашелестели в ушах.
Поверье гласит: банши воет на крыше к покойнику в доме. Ну… по крайней мере, на нашей
крыше призрака не было, поскольку её не успели настелить. [В кельтском фольклоре банши –

это женщина-призрак, явление или крик (стоны) которой предвещает смерть. Таннаск – духподселенец. – прим. перев.]
– И часто твои сны такие громогласные? – спросила я и при новом завывании вздрогнула.
Кожа Джейми была прохладной, но не ледяной, значит, из постели он выбрался недавно.
– Бывает, – он тихо, словно задыхаясь, хохотнул и отпустил меня.
По коридору затопали маленькие ножки, и я поспешила снова броситься в объятия Джейми,
потому что дверь распахнулась, и ворвался Джем, а за ним – Фанни.
– Дедушка! Там около дома волк! Он съест наших поросят!
Фанни, с круглыми от ужаса глазами, ахнула и прижала ладонь ко рту. Не от страха за
поросят, которых ждёт неминуемая гибель, – девочка поняла, что Джейми голый. Я прикрывала
его, как могла, растянув в стороны полы своей ночной рубашки, но она была такой маленькой, а
Джейми – таким большим.
– Иди-ка спать, милая, – как можно спокойнее сказала я. – Если это волк, то мистер
Фрейзер с ним разберётся.
– Moran taing [большое спасибо (гэльск.) – прим. перев.], Сассенах, – уголком рта шепнул
Джейми. – Джем, брось мне мой плед!
Джем, который не раз видел деда обнажённым, невозмутимо снял плед с крючка у двери.
– Можно я помогу убить волка? – с надеждой спросил он. – Я могу его застрелить. Папа
говорит, что я стреляю лучше его.
– Это не волк, – отрезал Джейми, оборачивая выцветший тартан вокруг пояса. – Сходите-ка
оба к Мэнди и передайте ей, что всё в порядке. Пока мы тут все не оглохли.
Вой стал громче, а истерические вопли Мэнди – ещё пронзительнее. Судя по лицу Фанни,
её так и подмывало тоже заголосить.
В дверях появилась Бри – что тебе Архангел Михаил, – в развевающемся белом халате, с
всклокоченной гривой волос и с палашом Роджера в руке. При виде Брианны Фанни тихонько
пискнула.
– И что ты собралась им делать, дочка? – кивком указав на оружие, осведомился Джейми,
собираясь натянуть рубашку через голову. – Вряд ли палашом ты уничтожишь призрака.
Выпучив глаза, Фанни переводила взгляд с Бри на Джейми, потом с глухим стуком
плюхнулась на пол и уткнулась головой в колени.
Джем тоже вытаращил глаза.
– Призрака, – бесцветным голосом вымолвил он. – Волка-призрака?
Я с беспокойством взглянула на окно. Джемми был уже довольно большим мальчиком, и
ему наверняка доводилось слышать об оборотнях... Уцепившись за слово, моё воображение
услужливо нарисовало чересчур натуралистичную картинку, и тут же недолгую тишину
прорезал особенно тоскливый и рвущий душу вой.
– Говорю же вам: это не волк, – в голосе Джейми слышались и раздражение, и…
смирение?.. – Это собака.
– Ролло? – в ужасе воскликнул Джемми. – Он вернулся?
Фанни вскинула голову и уставилась перед собой широко раскрытыми глазами. Бри
невольно вскрикнула, и я – тоже невольно – снова схватила Джейми за руку.
– Господи ты Боже мой, – довольно спокойно (если учитывать обстоятельства) сказал он и
освободился от моей хватки. – Это вряд ли.
Но я успела почувствовать, как при этой мысли жёсткие волоски на его руке встали дыбом.
Да и я покрылась гусиной кожей.
– Оставайтесь здесь, – приказал Джейми и повернулся к двери.
Без зазрения совести я бросила Брианну один на один с детскими истериками, а сама пошла
вслед за мужем. Никто из нас не удосужился зажечь свечу, и на лестнице мы погрузились в
холодный мрак, словно оказались в настоящем колодце. К счастью, вой здесь звучал
приглушённо и не так действовал на нервы.
– Ты уверен, что это собака? – спросила я в спину Джейми.
– Да, – ничуть не сомневаясь, ответил он.

Но я услышала, как он сглотнул, и от неясной тревоги у меня по позвоночнику пробежала
дрожь. Спустившись с лестницы, Джейми свернул налево и зашёл на кухню.
Когда меня окутало благодатным теплом большой комнаты, я с облегчением выдохнула.
Угли в очаге слабо мерцали, их тусклый свет выхватывал из темноты массивные округлые бока
котла и чайника, на буфете слегка поблёскивала оловянная посуда – всё на своих местах, и на
душе стало спокойнее. Дверь была заперта на засов. Однако на улице снова послышались
завывания. Вой теперь доносился отчётливее, он то усиливался, то затихал, и от него у меня
сбилось дыхание. Ручаться я не могла, но мне показалось, что он приблизился и стал громче.
Несмотря на уютную атмосферу на кухне, волосы у меня на голове зашевелились от ужаса.
В жар углей Джейми сунул пук прутьев, затем вытащил и начал осторожно дуть на
растрёпанный конец факела, пока тлеющие ветки не занялись пламенем. Когда огонь
разгорелся, морщины на лбу у Джейми разгладились, и он мне слегка улыбнулся.
– Dinna fash, a nighean, – подбодрил он меня. – Это всего лишь собака. Поверь.
Хотя в голосе мужа опять послышалась неуверенность, я ему улыбнулась, но, подходя к
двери, всё же молча прихватила по пути каменную скалку. Джейми снял тяжёлый засов и убрал
его в сторону, затем решительно поднял щеколду и распахнул дверь. Ворвавшаяся в дом
холодная сырость горной ночи раздула мою ночную рубашку и напомнила, что не помешало бы
накинуть плащ. Но времени на это не было, и я храбро шагнула вслед за Джейми на заднее
крыльцо.
Хотя снаружи вой звучал громче, вдруг он показался не таким надрывным: завывания стали
походить на крик совы. Я оглядела склон за домом, но в слабом свете факела ничего не
увидела. Я стояла на виду у зверя, однако уверенности во мне прибавилось. Возможно, Джейми
в чём-то и сомневался, но он не считал, что этот таинственный пёс опасен: иначе не позволил
бы мне находиться здесь, рядом с собой.
Муж глубоко вздохнул, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул. Вой прекратился.
– Ну, иди сюда! – прикрикнул Джейми и свистнул ещё раз, потише.
Лес безмолвствовал, и пару минут ничего не происходило. Потом что-то шевельнулось. От
буйных зарослей томатов вокруг уборной отделилось пятно и медленно приблизилось к нам. Я
услышала топот на лестнице и приглушённые голоса, но всё моё внимание было приковано к
собаке.
Это и правда был пёс: я поймала взгляд золотистых глаз, светящихся в темноте. Затем
собака подошла достаточно близко, и я разглядела неуклюжую походку, длинные ноги,
изящный изгиб позвоночника и хвост.
– Гончая? – спросила я.
– Да.
Джейми отдал мне факел, присел на корточки и протянул руку. Собака – так называемая
крапчато-голубая енотовая гончая, с густой россыпью иссиня-чёрных пятен по всему телу –
подошла к нему с низко опущенной головой и словно чуть-чуть припала на передних лапах к
земле.
– Всё в порядке, a nighean, – хрипло сказал Джейми собаке.
– Ты её знаешь?
– Да.
В его голосе послышалось сожаление. Однако он погладил собаку по голове, и она,
неуверенно виляя хвостом, подошла вплотную.
– Бедняжка, она умирает с голоду, – сказала я.
Даже при свете факелов было видно, что у собаки торчат рёбра, а живот – втянутый, словно
перехвачен шнурком от кошелька.
– У нас найдётся мясо, Сассенах?
– Что-что, а это у нас есть.
Остальные домочадцы переговаривались на кухне, но, услышав наши голоса на улице,
замолчали. Того и гляди они выйдут наружу.
– Джейми, – я положила руку на его обнажённую спину. – Где ты раньше видел эту собаку?

Я почувствовала, как он сглотнул.
– На могиле её хозяина. Она там выла, – тихо сказал Джейми. – Там я её и оставил. Не
говори об этом детям, ладно?
ПРИ ВИДЕ МНОЖЕСТВА ЛЮДЕЙ, высыпавших на заднее крыльцо, собака явно
растерялась и отскочила, словно собираясь снова шмыгнуть в кусты. Но она не могла устоять
перед запахом еды и продолжала ходить кругами, виновато виляя длинным пружинистым
хвостом.
В конце концов Джейми удалось всех утихомирить и загнать на кухню. Я же осталась,
замерев позади мужа с факелом. Маленькими кусочками кукурузного хлеба, пропитанного
смальцем, Джейми стал подманивать собаку. Охотно потянувшись за едой, она покорно
склонила голову. Когда Джейми осторожно протянул руку, чтобы почесать собаку за ушами,
она подалась к нему, и хвост у неё заходил ещё быстрее.
– Вот хорошая девочка, – пробормотал Джейми и дал ей ещё кусочек.
Хотя собака изголодалась, она не выхватила хлеб из руки, а взяла аккуратно.
– Она тебя не боится, – тихо заметила я.
Я не хотела расспрашивать мужа и никогда бы не стала. Но это не означало, что вопросов у
меня не было.
– Да, – так же негромко согласился он. – Не боится. Она видела только, как я его хоронил.
– Ты не встревожился... из-за собаки? Вернее, из-за того, что она сюда пришла?
Я видела, что от воя Джейми стало не по себе – да и кто бы сохранил безмятежность?! Но
сейчас я не могла понять, что происходит у него в душе: в мерцающем свете факела лицо мужа
казалось невозмутимым.
– Нет, – отрезал он и оглянулся: хотел убедиться, что дети его не слышат. – Я
забеспокоился, когда её увидел... Но... – Его испачканная жиром ладонь на миг замерла на
жёсткой шерсти животного. – Думаю, она пришла ко мне неспроста – во отпущение греха.
ЗАЙДЯ В ДОМ, СОБАКА стала есть хоть и жадно, но до странности осторожно: она
откусывала хлеб и мясо, едва двигая челюстью. «Что-то с ней не то», – подумала я и
пригляделась получше. В восторге дети по очереди подсовывали собаке кусочки еды, чтобы она
брала с рук, но я заметила, что Джейми, наблюдая за ней, слегка нахмурился.
– По-моему, у неё что-то не так с пастью, – через миг сказал он. – Может, посмотрим?
– Ой, пожалуйста, дайте ей доесть, мистер Фрейзер, – серьёзно глядя на Джейми, попросила
Фанни. – Она такая голодная!
– Да уж, – подтвердил он.
Джейми присел на корточки рядом с детьми. Он ласково провёл рукой по костлявой спине
собаки, и та слегка шевельнула хвостом, но всё её внимание было сосредоточено на еде.
– Интересно, почему она так оголодала?
– Почему? – повторила я, посмотрела на Джейми и ответила, тщательно подбирая слова. –
Возможно, потому, что потеряла хозяина.
– Да, но это же гончая. Она может охотиться сама: сейчас лето, и еды полно. Жив её хозяин
или нет, это здесь ни при чём.
Сгорая от любопытства, я опустилась на колени и присмотрелась. Джейми был прав:
маленькие кусочки она глотала, – просто глотала, почти не пережёвывая. Возможно, она
привыкла есть именно так, или все собаки так и поглощают небольшие куски, но... что-то меня
настораживало. Не то чтобы животное вздрагивало от боли, но…
– Ты прав, – согласилась я. – Пусть доест, и я её осмотрю.
Гончая подчистила последние крошки, жадно принюхалась, – хотя к этому времени живот
у неё заметно раздулся, – потом полакала воды, бросила взгляд на собравшуюся компанию,
ткнулась носом в ногу Джейми и легла возле него.
– Bi sàmhach, a choin... [Спокойно, псинка (гэльск.) – прим. перев.] – он провёл рукой по её
длинной спине.

Она легонько вильнула хвостом и, испустив глубокий вздох, словно растеклась по
половицам.
– Ну, ладно, – всё так же мягко сказал Джейми. – Покажи-ка мне свою пасть, mo nighean
gorm [моя голубая девочка (гэльск.) – прим. перев.],
Собака удивилась, когда он перевернул её на бок, но сопротивляться не стала.
– Она ведь голубая, да? – зачарованно спросила Фанни.
Она подползла поближе и осторожно протянула руку, но до собаки не дотронулась.
– Да, эту породу называют голубой гончей. У таких собак шерсть цвета матрасного тика.
Дай ей понюхать твои пальцы, девочка, чтобы она с тобой познакомилась. Только не делай
резких движений. Хотя она вроде бы дружелюбная сука.
Услышав последнее слово, Фанни моргнула и посмотрела на Джейми.
– А у тебя никогда не было собаки, Фанни? – заметив выразительный взгляд девочки,
спросила Бри.
– Нет, – неуверенно ответила Фанни. – То есть… Я помню одну собаку. Я тогда была
совсем маленькой. Это был... пёсик... Я помню, как его гладила. – Девочка коснулась спины
гончей, и та шевельнула хвостом. – Это было на корабле. В хорошую погоду я сидела под
большим парусом, и он приходил и фидел... сидел... со мной и позволял его гладить.
Бри переглянулась с Роджером, который устроился на скамье-ларе с полусонной Амандой
на руках.
– На корабле, – деланно-небрежным тоном повторила моя дочь. – Значит, ты приплыла на
корабле? Перед тем, как попала в Филадельфию?
Фанни просто кивнула: всё её внимание было приковано к собаке. Девочка наблюдала, как
я провожу пальцем по внутренней стороне чёрной губы, отодвигая её от зубов. Насколько я
разглядела в свете очага, дёсны были в порядке – не кровоточили. Может, бледноваты? Или
нет? У собак часто бывают паразиты, их наличие может вызывать бледность дёсен из-за
внутренней кровопотери, но о паразитарных инфекциях во рту я никогда не слышала…
Джем сел на пол рядом с нами и привычным жестом почесал собаку за ушами.
– Вот так, Фанни, – сказал он. – Собаки любят, когда им чешут за ушами.
Гончая блаженно вздохнула и, немного расслабившись, позволила мне открыть ей пасть.
Зубы были хорошие, очень чистые...
– Интересно, почему люди говорят: «чист, как зуб гончей»? [Это выражение
соответствует русской поговорке «чист/невинен, как младенец/ягнёнок». – прим. перев.] –
спросила я.
Я ощупала углы нижней челюсти, височно-нижнечелюстные суставы (явно болезненных
участков не было) и лимфоузлы на шее, которые не были увеличенными. Однако на нижней
челюсти я обнаружила припухлость, и, когда к ней прикоснулась, собака вздрогнула и
заскулила.
– Зубы у неё чистые, но разве у гончих зубы чище, чем у других собак?
– Всё может быть. – Наклонившись вперёд, Джейми заглянул гончей в пасть. – Это молодая
сучка. Ей около года, не больше. Вообще-то, у охотничьих псов, которые едят свою добычу,
зубы обычно чистые – потому что собаки гложут кости.
– Вот как.
Я слушала его вполуха. Повернув голову гончей чуть ближе к очагу, я заметила у неё в
пасти что-то тёмное.
– Джейми, посвети сюда чем-нибудь, возьми свечу. Похоже, у неё что-то застряло между
зубами.
– А ты была с родителями, Фанни? – тихо спросил Роджер: его голос едва слышался за
потрескиванием пламени. – На корабле?
На миг рука девочки замерла на собачьей голове, но потом Фанни снова принялась
почёсывать собаку, уже медленнее.
– Кавется, да, – неуверенно ответила она.

Джейми посмотрел на Фанни, и пламя свечи, которую он держал, дрогнуло, но тут же
выпрямилось.
– Да, вот он!
Между нижними премолярами собаки торчал маленький осколок кости. Очевидно, острый:
десна была порезана, распухла и вокруг места повреждения выглядела рыхлой. Я легонько
надавила. Собака заскулила и попыталась выдернуть голову.
– Джемми, сбегай в хирургическую и принеси аптечку первой помощи – знаешь, как она
выглядит?
– Конечно, бабушка!
Внук вскочил и не мешкая скрылся в темноте прихожей.
– С ней всё будет в порядке, мифуф... миссис Фрейзер? – Фанни с тревогой наклонилась
вперёд, стараясь разглядеть, что с собакой.
– Думаю, да.
Я попробовала сдвинуть костяной обломок ногтем большого пальца. Собаке это не
понравилось, но она не зарычала и не попыталась укусить.
– У неё между зубами застряла косточка, от этого челюсть и болит. Но если под зубом
нарыва нет... Джейми, можешь её пока отпустить. Мне не вытащить осколок, пока Джем не
принесёт щипцы.
Освободившись, собака вскочила, энергично встряхнулась, а затем рванула с места и
помчалась по коридору вслед за Джемом. Фанни встала на колени, но на ноги подняться не
успела: гончая проворно вернулась, громыхая лапами по деревянным половицам. Глядя на нас,
она возбуждённо залаяла, забегала кругами по комнате, наконец, прыгнула на Фанни, повалила
на пол, затем встала над девочкой, учащённо дыша, высунула язык и радостно завиляла
хвостом.
– Отойди! – Фанни захихикала, выползая из-под собаки. – Ах ты, дурафка!
Я улыбнулась и, взглянув на Джейми, увидела, что он тоже улыбается. Фанни частенько
смеялась в компании мальчишек, но без них – редко.
– Держи, бабушка!
Джем быстро положил аптечку мне на колени, затем опустился на пол и начал боксировать
с собакой, имитируя удары по морде то слева, то справа. Гончая весело пыхтела и тявкала,
пытаясь схватить Джема за руки.
– Она тебя тяпнет, Джем, – предупредил Джейми, хотя игра внука с собакой его
позабавила. – Она проворней тебя.
Джейми оказался прав, и собака действительно прикусила мальчика, хотя и не сильно.
Джем взвизгнул, потом захихикал.
– Дурафка, – сказал он. – Так её и назовём?
– Нет, – тоже захихикала Фанни. – Это дурацкая кличка.
– Если вы не перестанете её тормошить, бедная собака так и не дождётся, чтобы ей
вылечили пасть, – строго сказала я, потому что Брианна с Джейми тоже смеялись.
А Роджер только улыбался: ему не хотелось разбудить Мэнди, которая крепко спала у него
на плече.
Бри быстро уняла начавшийся было галдёж: подойдя к буфету, она достала половину
большого пирога с сушёными яблоками, разделила на всех, включая собаку, которая с
удовольствием слопала полученную корку.
– Ну ладно.
Я проглотила последний пахнущий корицей, рассыпчатый кусочек, стряхнула с пальцев
крошки – собака быстро подобрала их с пола – и выложила маленькие щипцы для удаления
костных осколков, самый маленький крючок, лоскут кисеи и, чуть поразмыслив, бутылку
медовой воды – самого мягкого антибактериального средства, которое у меня было.
– Приступим.
Как только мы зафиксировали собаку на боку (это было нелегко: она извивалась ужом, но
Джем бросился сверху и прижал ей зад, а Джейми придавил ей одной рукой плечо, а другой –

шею), потребовалось не более пары минут, чтобы извлечь обломок кости. Фанни осторожно,
стараясь не капнуть воском на меня или на собаку, держала свечу.
– Готово!
Под всеобщие аплодисменты я подняла вверх щипцы с зажатым в них осколком, а потом
бросила его в огонь.
– А теперь надо очистить ранку...
Я крепко прижала кисею к десне. Собака слегка заскулила, но не сопротивлялась. Из
повреждённой десны вытекла пара капель крови и нечто похожее на следы гноя: при свете
свечи разобрать было трудно, но я поднесла ткань к носу и не уловила никакого гнилостного
зловония. К собачьему дыханию примешивались запахи мясных обрезков и яблочного пирога,
но никакого заметного душка инфекции не ощущалось.
Как только костный обломок был извлечён, интерес к моей деятельности угас, и разговор
вернулся к собачьим кличкам. Лулу, Сассафрас, Джинни, Монстро (это предложила Бри, я с ней
переглянулась и улыбнулась, как наяву представив себе зубастого кита из Диснейленда),
«Seasaidh» [Шейзи – премудрая (гэльск.) – прим. перев.]...
В споре о кличках Джейми участия не принимал, но он – впервые – ласково погладил
собаку по голове. «Неужели он знает, как её зовут?» – удивилась я. Я хорошенько промыла
десну медовой водой – собака лакала и глотала её, даже лёжа, – но всё моё внимание было
приковано к Джейми.
«Я оставил её на могиле хозяина. Она там выла».
По моему телу пробежала не дрожь, а какой-то очень слабый трепет, и я почувствовала, как
волоски, вставшие дыбом у меня на предплечьях, зашевелились в тёплом дыхании огня. Я даже
не сомневалась: хозяина собаки в могилу свёл Джейми, и невольной причиной этого стала я.
Теперь на лицо Джейми, казавшееся спокойным, падала тень, и невозможно было понять, о
чём он думает. Его рука ласково поглаживала пятнистую шерсть гончей. «Отпущение греха», –
сказал он.
– А как звали твою собаку, Фанни? – спросил Джем у меня за спиной. – Ту, что была у тебя
на корабле.
– Сссспотти, – она с усилием произнесла «с».
Всего несколько месяцев минуло с тех пор, как я, подрезав ей уздечку языка, помогла
избавиться от косноязычия. Однако некоторые звуки до сих пор давались Фанни с трудом.
– У него было белое пятно, – сказала она. – На носу. [Спотти – от англ. слова spot, пятно.
– прим. перев.]
– Эту тоже можно назвать Спотти, – великодушно предложил Джем. – Если хочешь. У неё
полно пятен. Много пятен, полно пятен – кто-то тут неаккуратен, – захихикал Джем над
рифмой.
– Ну вот, теперь ты – дурафка, – рассмеялась Фанни.
– Может, не стоит спешить с выбором клички, Джем? – вмешался Роджер. – А то вдруг
дедушка не захочет её у нас оставить?
Очевидно, эта мысль даже не приходила детям в голову, и они ужаснулись.
– Пожалуйста, ну, пожалуйста, мистер Фрейзер! – стала упрашивать Фанни. – Я буду её
кормить, обещаю!
– А я буду вытаскивать у неё клещей из шерсти, дедушка! – вставил Джемми. –
Пожалуйста, ну, пожалуйста, давай оставим её у нас!
Джейми встретился со мной взглядом, и уголок его рта слегка приподнялся. По-моему, он
не столько веселился, сколько был готов покориться воле небес.
– Собака пришла ко мне за помощью, – сказал он. – Я не могу её прогнать.
– Тогда, может, сам придумаешь ей кличку, Па? – предложила Бри, утихомиривая
ликующих Джема и Фанни (у них прямо камень с души свалился!). – Как бы ты её назвал?
– Блубелл, – не раздумывая, ответил Джейми, и я удивилась. – Отличная шотландская
кличка, и она ей подходит, так ведь? [Bluebell – Колокольчик, в знач. цветок – прим. перев.]

– Бву... Булубелл. – Фанни погладила собаку по спине, и гончая вяло махнула длинным
хвостом с острым кончиком. – А можно называть её Блуи? Для краткости?
Джейми рассмеялся и медленно поднялся во весь рост. Он так долго простоял на коленях,
что те захрустели.
– Называй её как хочешь, девочка. Лишь бы она откликалась. Но сейчас ей нужно поспать,
да и мне тоже.
Задобрив новоиспечённую Блубелл оставшимися корочками пирога, дети увели её с собой,
и взрослые тоже начали устраиваться на ночлег. Когда Бри забрала Мэнди у Роджера, а я
опустилась на колени, чтобы снова затушить наспех разожжённый огонь, на мгновение
воцарилась тишина, и с лестничной площадки донеслись голоса Джема и Фанни.
– А куда делся твой пёс – Спотти?
Даже издали я хорошо расслышала вопрос Джема. Как и ответ Фанни. И я увидела, как
Джейми резко повернул голову в сторону открытой двери.
– Злые люди бросили его в море, – сказала Фанни. – Можно сегодня Блуи поспит со мной?
А с тобой – завтра.
ГЛАВА 17
ЧТЕНИЕ ПРИ СВЕЧАХ
КАРКАС ВТОРОГО ЭТАЖА был готов. Пройдёт ещё немного времени, и его полностью
обнесут стенами и поставят крышу, но тогда их с Клэр ночи в прохладе под открытым небом
будут сочтены. Джейми почувствовал лёгкий укол сожаления, который тут же сменился
уютным видением того, как через три месяца они станут спать на перине перед тёплым очагом,
закрывшись ставнями от завывающего ветра и сыплющего снега.
Джейми медленно опустился в большое кресло у камина, почти наслаждаясь болью в
расслабленных суставах: и колени, и разум предвкушали скорый блаженный отдых. Домочадцы
спали, а Клэр пошла принимать роды на дно долины. Джейми скучал по жене, но это щемящее
чувство было приятным, как ощущение в позвоночнике, когда потягиваешься. Домой Клэр
вернётся, скорее всего, завтра. А сейчас он грел ноги перед жарким огнём, держа в руке стакан
мягкого красного вина и с книгами под боком. Он вынул из кармана очки, раскрыл их и
нацепил на нос.
Вся домашняя библиотека – две скромные стопки на столе – лежала рядом с его стаканом.
Маленькая, сильно потрёпанная Библия в зелёной матерчатой обложке. Джейми осторожно
коснулся книги, как делал каждый раз, когда её видел. Библия была его старинным спутником –
другом, который пережил с ним тяготы и невзгоды. Экземпляр без обложки «Счастливая
куртизанка, или Роксана» [Другое название «Удачливая возлюбленная, или История жизни и
разнообразных приключений леди Роксаны» – роман Даниэля Дефо – прим. перев.]. Лучше
унести роман наверх в спальню: Джем до него пока не добрался, но парень определённо читает
довольно бегло и, открыв книгу, сразу поймёт, о чём там речь.
Неплохой экземпляр «Одиссеи» в переводе мистера Поупа, – может, прочитать оттуда
отрывок вместе с Джемом? Наверняка ему понравятся истории о кораблях и монстрах. А заодно
удастся впихнуть в парня немного латыни. «Джозеф Эндрюс»… [«История приключений
Джозефа Эндрюса и его друга Абрахама Адамса», роман английского писателя Генри
Филдинга – прим. перев.] Пустая трата бумаги. Надо бы обменять её на что-нибудь у Хью
Гранта, который любит всякие глупости. «Манон Леско» на французском, в отличном
сафьяновом переплёте. [«История кавалера де Грие и Манон Леско» – один из первых в
истории литературы психологических романов Антуана Франсуа Прево, более известного как
аббат Прево́, – прим. перев.] Джейми на мгновение нахмурился: он так и не открыл книгу. Её
прислал Джон Грей ещё до того, как…
Джейми раздражённо хмыкнул и, поддавшись импульсу, достал лежавшую в самом низу
большую ярко-оранжевую книжку Мэнди – «Зелёные яйца с ветчиной». Цвет, название и

забавная зверушка на обложке вызвали у него улыбку, а всего несколько минут с «Сэмом-ЭтоЯ» – а всего несколько минут с «Сэмом-Это-Я» улучшили ему настроение.
Заслышав шаги на лестнице, Джейми выпрямился, но это оказалась всего лишь Блубелл.
Приветливо виляя хвостом, собака приблизилась к нему и обнюхала: а вдруг удастся чемнибудь поживиться? А затем демонстративно подошла к задней двери.
– Ну, иди-иди, a nighean [девочка (гэльск). – прим. перев.], – сказал он, открывая дверь
собаке. – Посмотри-ка, нет ли там пум.
Махнув хвостом, гончая исчезла в ночи, а Джейми на мгновение застыл, глядя наружу и
прислушиваясь к темноте.
Стояла тишина, лишь деревья переговаривались между собой. Джейми вышел на улицу,
остановился и поднял глаза на звёзды. Остаток раздражения, вызванного «Манон Леско»,
растворился, а душа наполнилась умиротворением. Он глубоко вдохнул свежий сосновый
воздух и медленно выдохнул.
– Ладно, так и быть, прощаю тебя, чёртов маленький засранец, – сказал он Джону Грею и
ощутил на сердце облегчение, которого бессознательно так жаждал.
Треск в кустах возле уборной возвестил, что собака возвращается. Джейми придержал
дверь, дожидаясь, пока Блуи по дороге всё не обнюхает. Проходя мимо него, собака коротко
вильнула хвостом и мягко взбежала по лестнице.
Обретя душевное равновесие, Джейми прошёл под звёздами к можжевельнику, росшему у
колодца, – попить воды и сорвать веточку. Ему нравился запах можжевеловых ягод: Клэр
говорила, что их используют для придания аромата джину. Джин ему не нравился, но запах был
восхитительный.
Зайдя в дом, Джейми запер дверь на засов, пошуровал кочергой в очаге и вернулся к
книгам. Можжевеловая веточка благоухала свежестью – самое то, что нужно под вино. Джейми
взял одну из маленьких толстых книжек о хоббитах, которые принесла ему Бри. Шрифт был
слишком мелким, вёрстка – плотной, и даже в очках читать было трудно. Джейми почувствовал
усталость и, отложив томик, пробежал глазами по корешкам книг, чтобы выбрать новую.
Не «Манон». «Манон» он пока читать не готов. Хотя Джейми простил Джона искренне, но
– скрепя сердце. Он отлично понимал, что к вопросу о прощении ему придётся вернуться ещё
несколько раз, прежде чем он снова сможет заговорить с Джоном Греем.
Несомненно, именно мысль о неохотном прощении и заставила его взять в руки книгу,
которую Брианна принесла для себя, – книгу Фрэнка Рэндалла. «Душу мятежника».
– Мффм, – фыркнул Джейми и, вытащив её из стопки, повертел в руках.
Книга производила необычное впечатление: довольно большая и тяжёлая, в добротном
переплёте, однако фон на бумажной обложке был весьма своеобразным – в розово-зелёную
клетку. А на этом фоне – квадрат бледно-зелёного цвета, на котором очень точно изображены
корзинчатая рукоять шотландского палаша и кусочек клинка. А ниже – подзаголовок
«Шотландские корни Американской революции». Странное впечатление возникало оттого, что
книга была обёрнута прозрачным листом – нет, не бумагой, а каким-то скользким на ощупь
материалом. Когда Джейми спросил, что это, Брианна ответила: «Пластик». Джейми знал такое
слово, но в другом значении. [Джейми знакомо слово plastic в значении – пластичный, гибкий,
поддающийся лепке – прим. перев.] Он перевернул книгу, чтобы посмотреть фотографию на
обороте: к фотоснимкам он уже почти привык, но всё равно немного отодвинулся, увидев
человека, который вот так в упор на него смотрит.
Он крепко прижал большой палец к носу Фрэнка Рэндалла, затем убрал. Потом понаклонял
книгу из стороны в сторону, поиграв отражением пламени на пластиковой обложке. На ней
осталось бледное пятно от пальца, практически незаметное, если смотреть прямо на него.
Внезапно устыдившись своей ребячливости, Джейми стёр рукавом рубашки отпечаток
пальца и положил книгу на колено. Изображённый на фотографии мужчина спокойно смотрел
на него сквозь очки в тёмной оправе.
Видеть лицо автора Джейми было неприятно и тревожно. Но не только по личным
причинам. Ему не давали покоя рассказы Клэр, Бри и Роджера Мака о том, что должно

произойти, но успокаивало то, что его семья здесь, рядом с ним. Большинству людей обычно
удаётся пережить самые ужасные исторические события. Тем не менее, Джейми прекрасно
знал: никто из его семьи никогда не станет ему лгать, но они часто недоговаривают и смягчают
факты. Другое дело – Фрэнк Рэндалл: он историк, и его отчёт о том, что случится в ближайшие
несколько лет, будет…
Ну, что именно написал Рэндалл, Джейми не знал. Возможно, нечто пугающее. Или что-то
удручающее. Может быть, обнадёживающее… местами.
Фрэнк Рэндалл не улыбался, но выглядел довольно приветливо. Его лицо прорезали
глубокие морщины. Оно и понятно: человек прошёл войну.
– Не говоря уже о том, что был женат на Клэр, – произнёс Джейми вслух и сам удивился
звуку своего голоса.
Он взял стакан, отхлебнул, подержал вино во рту, проглотил и перевернул книгу.
– Ну, насчёт тебя, англичанин, не знаю: прощу я тебя или нет, – пробормотал он, открывая
книгу и вдыхая чистейший аромат можжевельника. – И простишь ли ты меня… Но давай
поглядим, что ты мне расскажешь.
НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Джейми проснулся в постели один, вздохнул, потянулся и встал.
Он думал, что ему приснятся события, описанные в книге Рэндалла, но нет. Он видел довольно
приятный сон о кораблях Ахиллеса, и Джейми захотелось пересказать его Клэр. Он стряхнул с
себя остатки сонливости и пошёл умываться, перечисляя в уме то, что ему пригрезилось, чтобы
не забыть. Если повезёт, жена будет дома ещё до ужина.
– Мистер Фрейзер! - вежливо постучавшись в дверь, позвала Френсис. – Ваша дочь
говорит, что завтрак готов.
– Да? – Никаких аппетитных запахов до него не доносилось, но «готов» – понятие
относительное. – Я иду, девочка. Taing. [Taing (гэльск.) – Спасибо – прим. перев.]
— Tang? [Гэльское Taing созвучно английскому Tang, что можно перевести как острый
запах, вонь; и «говори громко» – прим. перев.] – ошарашенно спросила она.
Улыбнувшись, Джейми натянул через голову чистую рубашку и открыл дверь. Там стояла
Френсис, нежная, словно нивяник, но с прямым стеблем, и Джейми ей кивнул. [Вид
многолетних травянистых растений рода Нивяник семейства Астровые, или Сложноцветные,
похож на ромашку – прим. перев.]
– Taing, – как можно отчётливей произнёс он. – По-гэльски это означает «спасибо».
– Вы уверены? – слегка нахмурилась она.
– Да, – подтвердил он. – Moran taing означает «большое спасибо», если ты хочешь сильнее
выразить благодарность.
У Фанни порозовели щёки.
– Извините, я не хотела сказать, фто... вы не правы. Конечно, нет. Просто Жермен сказал
мне, что «спасибо» – это tabag leet. Это неправильно? Может, он просто надо мной подшутил?
Но мне кажется, он не стал бы.
– Tapadh leat, – сдерживая смех, произнёс Джейми. – Нет, это тоже правильно. Просто
moran taing… это выражение, которое мы используем в повседневной речи. А Tapadh leat
подходит для более официальных случаев. Например, если кто-то спас тебе жизнь или заплатил
за тебя долги. А если тебе передадут за столом хлеб, ты поблагодаришь: Taing, понимаешь?
– Ага, – машинально ответила она, а когда Джейми ей улыбнулся, покраснела ещё сильнее.
Тем не менее, Фанни улыбнулась в ответ, и Джейми пошёл вслед за ней вниз по лестнице,
думая о том, как по-особому она очаровательна: сдержанна, но совсем не застенчива. «Да и как
можно остаться застенчивой, если тебя воспитывают для того, чтобы ты стала шлюхой?»
Теперь он чувствовал запах овсянки – слегка пригоревшей. Джейми сморщил нос, придал
лицу шутливо стоическое выражение и прошёл на кухню, бросив взгляд на недостроенные
стены своего кабинета и едва намеченную гостиную. Можно будет днём с часок поработать над
кабинетом, если он вовремя вернётся из…

– Madainn mhath [доброе утро (гэльск.) – прим. перев.], – поздоровался Джейми,
останавливаясь на открытом пространстве, где, – возможно, уже на следующей неделе –
появится дверь, и приветствуя собравшихся домочадцев.
– Дедуля! – Мэнди слезла со скамейки, чуть не опрокинув кувшин с молоком своей миской
с овсянкой.
Не успев присесть за стол, Брианна бросилась вперёд и как раз вовремя поймала молочник.
Джейми подхватил Мэнди и, улыбаясь Джему, Фанни, Жермену и Брианне, поднял внучку
на руки.
– Мама сожгла кашу, – сообщил Джем. – Но с мёдом особо и не заметишь – есть можно.
– Пойдёт, – сказал он, усаживаясь и пристраивая Мэнди к себе на колени. – Этот мёд… Он
же не от тех пчёл, которых подарили Клэр? Тем ведь ещё обжиться надо.
– Да, – ответила Брианна, придвигая к отцу миску, а потом – кувшин с молоком и горшочек
с мёдом.
Дочь и сама раскраснелась, – несомненно, от жара очага.
– Это часть платы, которую мама получила от Гектора Макдональда за то, что полечила
ему сломанную ногу. Извини за кашу. Я думала, что успею сбегать в коптильню и вернуться,
прежде чем овсянку снова нужно будет помешать. – Она кивнула в сторону очага, где на
большой сковородке на ножках только начинали потрескивать ломтики бекона.
– А муж-то твой где, дочка? – спросил Джейми, тактично пропустив мимо ушей её
извинения, и накапал себе в кашу мёда.
– На рассвете за ним пришёл один из детей Маккиннона. – Увидев, как отец нахмурился,
недовольный тем, что не услышал посетителя, Брианна тут же добавила. – Ты так устал. И
неудивительно. Не волнуйся, – быстро сказала она, – на самом деле, ничего страшного не
случилось. Старая бабушка Маккиннон в третий раз за месяц надумала с утра помирать и
послала за священником. Ой, бекон!
Бри вскочила, но Фанни уже переворачивала шипящие ломтики, и от аппетитного запаха
желудок Джейми сжался в предвкушении.
– Спасибо, Фанни. – Бри снова села и взялась за ложку.
– Мистер Фрейзер! – позвала Фанни, отгоняя дым от лица.
– Что, девочка?
– А как по-гэльски сказать «пожалуйста»?
ГЛАВА 18
ОТДАЛЁННЫЕ РАСКАТЫ ГРОМА
Я НАШЛА В РУЧЬЕ НЕГЛУБОКОЕ место с галечным дном и, стараясь не дышать,
поспешно скинула на берегу фартук и платье. Кроме поражённых гангреной конечностей и
разложившихся трупов, нет ничего, что смердело бы мерзопакостнее свиного дерьма. Ничего!
Всё ещё сдерживая дыхание, я скомкала перепачканную одежду и бросила рыхлый шар на
мелководье. Затем сняла ботинки, схватила пару больших камней и тоже вошла в ручей. Платье
уже начало разворачиваться, мятая выцветшая ткань цвета индиго расправлялась, – казалось,
над галькой заскользила тень плывущего ската манта. Я кинула камень на платье и, разгладив
босой ногой холщовый фартук, придавила грузом и его.
Притопив на время дерьмовый катаклизм, я забрела поглубже, встала по икры в холодной
журчащей воде и с наслаждением втянула чистый воздух.
На самом деле я не специализируюсь на домашней скотине, – если только не причислять к
ней Джейми и детей, – но, если уж прижмёт, каждый из нас становится ветеринаром. Я
навещала молодого Элмо Кэрнса, чтобы проверить, как у него срастается сломанная рука, и в
этот момент его тоже молодая и к тому же глубоко беременная свинья решила опороситься.
Рожала она в первый раз, и у неё начались осложнения. Трудно было этого не заметить: свинья,

чьи огромные бока нерегулярно вздымались, развалилась у ног Элмо, поскольку была, по его
словам, «любимым питомцем».
Из-за сломанной руки родовспомогатель из Элмо был никакой, поэтому всё необходимое
сделала я. Результат нас порадовал: стопроцентная выживаемость, восемь здоровых поросят в
помёте, шесть из которых – самки. Элмо заверил меня, что одну из них отдаст мне, «если
свинья не сожрёт всех». И вот теперь мне пришлось возвращаться домой с побочными
продуктами опороса на одежде и теле. И это было невыносимо.
День выдался жарким, в воздухе повисла давящая тишина – предвестник грозы, и было так
приятно стоять в холодной воде и чувствовать, как прохладный воздух проникает сквозь
нижнее белье. Я решила, что будет ещё приятнее, если снять пропитанный потом корсет.
Стягивая его через голову, я вдруг услышала за спиной громкое покашливание.
– Иисус твою Рузвельт Христос! – я сдёрнула корсет и развернулась. – Кто вы, чёрт возьми,
такие?
На берегу стояли двое: судя по их совсем не подходящей для путешествий одежде, –
джентльмены. Конечно, не мне в моём положении корчить из себя знатока стиля, но к
шёлковым чулкам незнакомцев пристали ости лисохвоста, в пряжки ботинок забилась грязь, на
тонком сукне виднелись пятна сосновой смолы, а у одного из мужчин был сильно порван
сюртук, и сквозь прореху просвечивала жёлтая шёлковая подкладка.
Незнакомцы, разинув рты, оглядели меня с (растрёпанной) головы до (босых) ног и
задержали взгляды на грудях, которые были видны во всей своей красе: их облепил влажный
муслин сорочки, а от прохладного речного воздуха напряглись соски. Вот уж у кого был
поистине неподобающий вид…
Я осторожно оттянула муслин от кожи и отпустила ткань, не сводя пристального взгляда с
таращащихся мужчин.
Тот, что с прорехой в сюртуке, пришёл в себя первым и кивнул мне. В его глазах читалось
сдержанное любопытство.
– Меня зовут мистер Адам Грейнджер, а это, – он кивнул в сторону спутника помоложе, –
мой племянник, мистер Никодимус Партленд. Не могли бы вы, добрая женщина, подсказать,
как добраться до дома капитана Каннингема?
– Разумеется. – Меня так и подмывало немедленно привести в порядок волосы, но порыву я
не поддалась. – Он живёт в той стороне, – я указала на северо-восток, – но это милях в трёх
отсюда. Боюсь, как бы вас не застигла гроза.
Они бы точно попали под ливень. От усиливающегося ветра листья ив вдоль ручья
затрепетали, а на западе стали сгущаться тёмно-серые тучи. В горах надвигающуюся грозу
можно увидеть издалека, но на сей раз тучи приближались стремительно.
Движимая отчасти требованиями законов гостеприимства, а в большей степени –
любопытством, я подхватила мокрую одежду и выбралась на берег.
– Вам лучше спуститься по склону в дом, – сказала я мистеру Грейнджеру, отжимая свою
одежду и складывая её в корсет. – Он совсем рядом, и вы сможете переждать там грозу. Как
только дождь закончится, кто-нибудь из мальчиков проводит вас до хижины капитана
Каннингема: она довольно далеко.
Переглянувшись, мужчины посмотрели на темнеющее небо, затем кивнули и
приготовились следовать за мной. Мне не понравилось, как мистер Партленд разглядывал мои
груди, и не хотелось, чтобы он всю дорогу пялился на мою задницу, поэтому я решительно
указала на тропу, предлагая им идти впереди, сунула мокрые ноги в ботинки и, роняя капли
воды, направилась к дому.
По моим прикидкам, мистеру Грейнджеру было лет пятьдесят, а Партленду поменьше –
около тридцати пяти. Оба поджарые, а Никодимус Партленд к тому же рослый и стройный.
Глаза у него как будто разбегались, и взгляд скользил мимо, даже когда был направлен прямо
на собеседника. Партленд то и дело оборачивался, будто хотел убедиться, что я никуда не
исчезла.

Мы добрались до дома минут за двадцать, но в воздухе уже запахло озоном, и я слышала,
как вдалеке рокотал гром.
– Добро пожаловать в Новый дом, джентльмены! – я кивнула в сторону входной двери.
На пороге появился Джейми с Адсо. Кот выпрыгнул у мужа из рук и промчался мимо меня,
а вдогонку за Адсо, радостно лая, выскочила Блубелл. Но, увидев незнакомцев, она резко
остановилась, шерсть у неё вздыбилась, и собака злобно на них залаяла.
Джейми спустился с крыльца и схватил Блубелл за загривок.
– Хватит, угомонись, девочка! – Джейми слегка встряхнул и отпустил собаку. – Прошу
прощения, джентльмены.
Мистер Партленд отпрянул, когда Блубелл попыталась на них наброситься, и поднёс руку к
карману: судя по всему, у него там лежал небольшой пистолет. Партленд не сводил глаз с
гончей, даже когда на зов Джейми вышла Фанни и, ласково приговаривая, увела её в дом.
А вот мистеру Грейнджеру было явно не до собак. Он уставился на Джейми. Заметив это,
тот с лёгким поклоном протянул руку.
– Джеймс Фрейзер, к вашим услугам, сэр.
– Я... то есть... – мистер Грейнджер тряхнул головой и пожал Джейми руку. – Мистер Адам
Грейнджер, сэр. А вы... вы случайно не генерал Фрейзер?
– Был им когда-то, – коротко ответил Джейми и повернулся к Партленду. – А вы кто
будете, сэр?
Партленд теперь тоже внимательно рассматривал Джейми, будто лошадь, которую
собрался купить.
– Никодимус Партленд, ваш покорнейший слуга, сэр, – с улыбкой сказал Партленд, но
таким тоном, что стало яснее ясного: последнее, чего следует от него ожидать, – это
послушание.
И уважения тоже скорее всего не дождёшься.
– Ваша, м-м... – только сейчас вспомнив о моем присутствии, мистер Грейнджер
повернулся ко мне, – женщина предложила нам укрыться здесь от грозы. Но если мы доставим
вам неудобства...
– Вовсе нет. – Губы Джейми слегка дрогнули, когда он меня оглядел. – Позвольте вам
представить мою жену, сэр... Миссис генерал Фрейзер.
В ДВЕРЯХ ПОКАЗАЛАСЬ ФАННИ: она подошла узнать, на кого там лаяла Блубелл.
Следом за девочкой появилась Брианна. Джейми представил всех друг другу, пригласил гостей
в дом и, приподняв бровь, посмотрел на Бри. Та с готовностью кивнула.
– Моя дочь о вас позаботится, джентльмены. А я к вам присоединюсь чуть позже.
Джейми выждал, пока они не скрылись в доме, и повернулся ко мне.
– Какого чёрта ты вытворяешь, Сассенах? – прошипел он.
– Я принимала роды у свиньи, – коротко ответила я.
В доказательство я вручила ему свёрток с мокрой одеждой, до сих пор благоухавшей
свиным помётом, – эту вонь ни с чем не перепутать.
– Господи, – Джейми вытянул руку и как можно дальше отставил от себя свёрток. –
Френсис, девочка, забери это у меня! Замочи в чём-нибудь, пожалуйста. Или лучше сжечь? –
повернулся он ко мне.
– Замочи одежду в холодной воде с жидким мылом и уксусом, – попросила я. – Потом мы
её прокипятим. И, Фанни, спасибо тебе.
Девочка кивнула и, сморщив нос, взяла свёрток.
– Кто эти люди? – Джейми указал подбородком на дверь, за которой скрылись Партленд с
Грейнджером. – И как, чёрт побери, ты оказалась в их компании? Да ещё в одной сорочке?
– Я мылась в ручье, и вдруг откуда ни возьмись появились они, – довольно раздражённо
ответила я. – Я их туда не приглашала.
– Ну, понятно, понятно. – Джейми перевёл дыхание и начал успокаиваться. – Мне просто
не понравилось, как на тебя смотрел тот, что помоложе.

– Мне тоже. Что же до того, кто они... – начала я, но меня перебила Фанни.
В сопровождении Блубелл она направлялась к чану для белья на заднем дворе, однако,
услышав меня, обернулась.
– Молодой – это офицер, – в подтверждение своих слов Фанни кивнула. – Они уверены, что
могут делать всё, чего захотят.
В замешательстве я смотрела вслед девочке, пока та не исчезла из виду.
– Они не похожи на военных, – я пожала плечами. – А тот, что постарше, назвал меня
«доброй женщиной». Наверное, они решили, что я твоя «скивви». [Skivvy (англ.) – 1) служанка,
прислуга, 2) мужское нижнее бельё, но в XVIII веке у этого слова было только значение
«исподнее» – прим. перев.]
– Моя что? – Джейми сначала удивился, а затем оскорбился.
– Да это просто означает служанку, – успокоила я мужа, догадавшись, что он истолковал
слово «скивви» в духе восемнадцатого века. – Кроме того, они сказали, что ищут капитана
Каннингема. И, поскольку собирался дождь...
Он должен был вот-вот пролиться. Ветер шевелил траву, листья, хвою и ветки; весь лес
дышал, а тучи – огромные, чёрные, грозные, мерцающие молниями, – затянули больше чем
полнеба.
Вышла Брианна с полотенцем в руке и протянула его мне.
– Я отвела посетителей в твой кабинет, Па, – сказала она. – Правильно?
– Отлично, – одобрил он.
– Подожди, Бри, – выбираясь из полотенца, сказала я. – Не могли бы вы с Фанни
спуститься в погреб и принести немного овощей и, может… Даже не знаю... чего-нибудь
сладкого: варенья, изюма… Кем бы они ни были, нам придется их накормить.
– Конечно, – согласилась дочь. – А ты не знаешь, кто они такие?
– Фанни говорит, что тот, который помоложе – офицер, – сказал Джейми. – А там
разберёмся. Иди в дом, Сассенах, – обняв меня за плечи, он повёл меня к двери. – Тебе нужно
обсохнуть...
– И одеться, – добавила я.
– И это тоже.
ПОГРЕБ ДЛЯ ХРАНЕНИЯ ОВОЩЕЙ находился недалеко от коптильни, но к нему
пришлось идти через большую поляну, где не было ни строений, ни деревьев.
Беспрепятственно подгоняя Бри с Фанни, ветер раздувал их юбки и сорвал с девочки чепец.
Брианна схватила клочок муслина, проносившийся мимо. Её распущенные волосы
развевались вокруг лица, и у Фанни тоже. Полуослеплённые, они переглянулись и рассмеялись.
Посыпались первые капли дождя, и Бри с Фанни, задыхаясь, с визгом понеслись укрыться в
погребе, выкопанном в склоне холма.
Грубую деревянную дверь, обрамлённую с обеих сторон каменной кладкой, заклинило, но
Бри мощным рывком распахнула её и ввалилась внутрь, а Фанни – за ней. Их забрызгало
дождём, но ливень, припустивший снаружи, был уже не страшен.
– Держи. – Всё ещё задыхаясь, Брианна отдала девочке чепец. – Хотя от дождя он вряд ли
спасёт.
Фанни потрясла головой, чихнула, хихикнула и снова чихнула.
– А где ваш? – спросила она, шмыгая носом и заправляя под чепчик растрёпанные ветром
кудри.
– Я не в восторге от чепцов, – объяснила Бри и улыбнулась, когда Фанни недоумённо
моргнула. – Но могу надеть, когда готовлю или занимаюсь чем-то таким, от чего во все стороны
брызги летят. Иногда я хожу на охоту в широкополой шляпе, но обычно просто завязываю
волосы сзади.
– Вот как, – сказала Фанни и неуверенно предположила. – Мовэт... может, потому и миссис
Фрейзер... то есть ваша мама... их тоже не носит?

– Ну, с мамой всё немного по-другому, – Бри прочесала пальцами свои длинные рыжие
волосы, чтобы их распутать. – Это часть её войны с... – Брианна на миг задумалась, насколько
можно быть откровенной с Фанни, но ведь, если та стала членом их семьи, она рано или поздно
об этом узнает. – С людьми, которые считают, что имеют право указывать, как ей поступать.
Фанни вытаращила глаза.
– А разве ей нельзя указывать?
– Хотела бы я посмотреть на того, кто попробует, – отрезала Бри и, скрутив волосы в
небрежный узел, развернулась, чтобы обозреть содержимое погреба.
Она с облегчением вздохнула и приободрилась, как только увидела, что ровные полки на
добрых три четверти заполнены картофелем, репой, яблоками, бататом и ярко-зелёными
яйцеобразными плодами медленно дозревающих папай. У дальней стены стояли два больших
пузатых джутовых мешка, набитых, скорее всего, какими-то орехами (хотя местные орехи
наверняка ещё не созрели? Вероятно, родители их на что-то выменяли...), и в погребе витал
сладковатый аромат вялящегося мускатного винограда, гроздьями свисающего с низкого
потолка и превращающегося в изюм.
– Мама потрудилась на славу! – сказала Брианна, машинально переворачивая картофелины
на полке и выбирая дюжину, чтобы взять с собой. – Думаю, ты тоже, – улыбнувшись девочке,
добавила Бри. – Наверняка ты помогла ей всё это собрать.
Фанни скромно опустила глаза, но слегка зарделась.
– Я накопала репы и немного картошки, – сказала она. – В том месте, что называют Старым
садом, много чего росло. Под сорняками.
– В Старом саду, – повторила Бри. – Ну, разумеется.
Мурашки, высыпавшие вовсе не из-за холода в погребе, поползли у неё вверх по шее, и
кожу на голове стянуло от озноба. Бри слышала о смерти Мальвы Кристи в саду. И о смерти её
не успевшего родиться ребёнка. Вот уж воистину – среди сорняков.
Брианна искоса взглянула на Фанни. Та выкручивала луковицу из связки и не выказала
никакого волнения при упоминании сада. «Вероятно, никто не рассказал ей – пока – о том, что
там произошло и почему сад зарос сорняками», – подумала Бри.
– Может, возьмём ещё картошки? – спросила Фанни, бросая две крутобокие жёлтые
луковицы в корзину. – И яблок для оладий? Если дождь не уймётся, эти люди останутся на
ночь. А у нас нет яиц на завтрак.
– Отличная мысль!
Хозяйственность и предусмотрительность Фанни весьма впечатлили Бри. Однако
замечание девочки напомнило ей о загадочных незваных гостях.
– Ты сказала Па, что один из мужчин – офицер. С чего ты это взяла?
«И откуда Па знал, что ты это сразу поймёшь?» – про себя добавила Брианна.
Довольно долго Фанни отрешённо смотрела на Бри. Затем, очевидно, приняла какое-то
решение: она вдруг кивнула, словно самой себе.
– Навидалась я таких, – просто сказала она. – Более чем достаточно. В борделе.
– В...
Брианна чуть не выронила папайю, которую достала с верхней полки. Мать рассказала ей о
прошлом Фанни, но Бри не ожидала, что девочка сама об этом заговорит.
– В борделе, – отрывисто повторила Фанни.
Бри повернулась и посмотрела на неё: девочка побледнела, но взгляд из-под чепца казался
невозмутимым.
– В Филадельфии, – добавила Фанни.
– Ясно.
Брианна надеялась, что её собственный голос её не выдал и взгляд остался таким же
невозмутимым, как у Фанни. Бри старалась говорить спокойно, хотя внутри всё вопило от
ужаса: «Господи, ей всего одиннадцать или двенадцать!»
– Неужели... э-э… Па... нашёл тебя там?

Глаза у девочки внезапно наполнились слезами. Поспешно отвернувшись, она стала
копошиться с яблоками на полке.
– Нет, – сдавленным голосом ответила Фанни. – Моя... моя сестра... она... мы... мы с ней
оттуда сбевали.
– А твоя сестра, – осторожно начала Бри. – Где...
– Она умерла.
– Ох, Фанни!
Брианна выронила папайю, даже этого не заметив. Она сгребла Фанни в охапку и крепконакрепко прижала к себе, будто могла хоть как-то заглушить безутешное горе, сочившееся
наружу, стереть его с лица земли. Девочка безмолвно дрожала.
– Ох, Фанни, – тихо повторила Бри и погладила её по спине, ощущая под пальцами хрупкие
косточки: точно так же она утешала бы Джема или Мэнди.
Это длилось недолго, Фанни быстро взяла себя в руки. Бри почувствовала, как девочка
замерла, тело её напряглось, и, сделав шаг назад, она высвободилась из объятий.
– Всё в порядке, – Фанни быстро заморгала, пытаясь сдержать новые слёзы. – Всё в
порядке. Она... Теперь ей ничего не грозит. – Девочка глубоко вздохнула и выпрямилась. –
После... после того как это случилось, Уильям передал меня мистеру Фрейзеру. О! – осенило её,
и она неуверенно посмотрела на Бри. – Вы... знаете об Уильяме?
Сначала Бри никак не могла взять в толк: какой ещё Уильям? Но вдруг до неё дошло, и она
ошеломлённо посмотрела на Фанни.
– Уильям?.. Ты имеешь в виду... сына... мистера Фрейзера... сына Па?
Как только Бри произнесла эти слова, она словно наяву увидела высокого молодого
человека, с которым разговаривала на набережной в Уилмингтоне. У него были чуть раскосые,
будто у кота, глаза и длинный нос, совсем как у неё. Только Уильям был смуглее.
– Да, – всё ещё немного настороженно подтвердила Фанни. – Думаю... Получается, он ваш
брат?
– Да, по отцу. – Брианна никак не могла прийти в себя от изумления и наклонилась, чтобы
поднять упавшую папайю. – Ты сказала, что он доверил тебя заботам Па?
– Да.
Фанни снова набрала воздуха и потянулась за последним яблоком. Выпрямившись, она
посмотрела Бри прямо в глаза.
– Вы не против?
– Нет, – тихо ответила Бри и ласково коснулась нежной щеки девочки. – Что ты, Фанни!
Ничуть.
ДЖЕЙМИ СРАЗУ ПОНЯЛ, что гость помладше – действительно военный. А вот тот, что
старше, – нет. И, хотя Партленд старался выказывать Грейнджеру всяческое уважение, у
Фрейзера сложилось впечатление, что молодой человек имеет какую-то власть над своим
старшим – и более богатым – спутником. «Или, по крайней мере, он так считает», – подумал
Джейми, вежливо улыбаясь и наливая посетителям вино в своем кабинете. Партленд ему не
очень нравился, и он склонялся к мысли, что эта неприязнь взаимна, хотя и не знал почему.
Пока не знал.
– Вы ведь останетесь до утра, мистер Грейнджер? – бросив настороженный взгляд на
потолок, спросил Джейми. – Ночь на пороге, и, судя по всему, гроза принесёт обложной дождь.
Ни к чему вам бродить по мокрому лесу в кромешной темноте да на холоде.
Дождь припустил с новой силой, и Джейми почувствовал гордость как человек, который
сам возвёл прочную крышу, но где-то в глубине души затаился страх, что крыша может
оказаться не настолько прочной, как он надеялся.
– Мы останемся, генерал, – ответил Партленд. – И мы с дядей благодарим вас за доброту и
гостеприимство.
Он приподнял кружку в знак приветствия.

Казалось, Грейнджер был неприятно поражён тем, что племянник столь беспардонно
пренебрёг его правами старшего и принял решение за него, но затем мужчины переглянулись и,
вероятно, поняли друг друга без слов, потому что Грейнджер расслабился и в свою очередь
пробормотал слова благодарности.
– Рад вам, джентльмены, – сказал Джейми, усаживаясь за письменный стол с кружкой в
руке.
Чуть раньше ему пришлось принести из кухни табуретку для Партленда, поскольку для
посетителей в кабинете стоял лишь один стул с плетёным сиденьем. Зато теперь в комнате
можно было спокойно уединиться: Джейми успел возвести стену, отделившую кабинет от
кухни, где Клэр – уже прилично одетая – стучала деревянным молотком, очевидно отбивая
неподатливый кусок жёсткой оленины и превращая его в нечто съедобное.
– Я всё же настаиваю: называйте меня мистером Фрейзером, – добавил Джейми и
улыбнулся, чтобы гости не приняли его слова за упрёк. – Я подал в отставку после Монмута и в
настоящее время не имею никакого отношения к Континентальной армии.
– Неужели? – Грейнджер немного приподнялся и поправил сюртук, чтобы скрыть прореху.
– Какая скромность с вашей стороны, сэр! Как правило, всякий, кто занимал когда-то важный
военный пост, потом всю жизнь цепляется за своё звание.
Партленд сохранял полное спокойствие, но казалось, что за невозмутимостью он
старательно прячет злорадную ухмылку. Джейми почувствовал раздражение, но тут же его
подавил.
– Могу лишь сказать, сэр, что многие офицеры, прекрасно проявившие себя за долгие годы
безупречной службы, достойны того, чтобы сохранить своё звание и после выхода в отставку.
Наверняка это относится и к вашему другу капитану Каннингему. Не так ли?
– Ну... да. – Грейнджер слегка смутился. – Прошу прощения, мистер Фрейзер, я не хотел
вас обидеть. Разумеется, вы вправе сами решать, как к вам обращаться.
– Никаких обид, сэр. Значит, вы уже давно знакомы с капитаном?
– Да, сэр, – немного расслабился Грейнджер. – Несколько лет назад капитан оказал мне
неоценимую услугу – у берегов Мартиники спас от французских корсаров один из моих
кораблей. Я нанёс капитану визит, чтобы выразить благодарность, и в ходе беседы обнаружил,
что по многим вопросам наши взгляды совпадают. Мы подружились и постоянно обменивались
письмами в течение... Бог мой, с тех пор уже прошло не меньше двадцати лет!
– А! Так, значит, вы торговец?
Это объясняло жёлтую шёлковую подкладку сюртука, который, вероятно, стоил столько
же, сколько гардероб всех домочадцев Джейми вместе взятых.
– Да. В основном я торгую ромом. Но, к сожалению, из-за нынешней войны возникли
немалые трудности.
Уклончивым хмыканьем Джейми вежливо выразил сожаление и намекнул, что не хочет
обсуждать политику. Мистер Грейнджер, казалось, был готов не углубляться в эту тему, в
отличие от Партленда: подавшись вперёд, тот поставил кружку на стол.
– Надеюсь, вы простите мою дерзость... мистер Фрейзер. – Он улыбнулся, не обнажая
зубов. – Всему виной лишь моё любопытство, не более. Могу я поинтересоваться, по какой
причине вы покинули армию Вашингтона?
Джейми так и подмывало рявкнуть: «Не можете!», – но он тоже хотел побольше разузнать о
Партленде и поэтому спокойно ответил:
– Вашингтон назначил меня на должность в экстренном порядке, сэр: генерал Генри Тейлор
скончался накануне битвы, и Вашингтону срочно требовался опытный человек, способный
командовать ополчением генерала Тейлора. Однако большинство этих ополченцев обязаны
были отслужить лишь три месяца, и срок их службы истёк вскоре после сражения при
Монмуте. Необходимость в моих услугах отпала.
– А!
Партленд вопросительно смотрел на Джейми, решая, стоит ли произносить то, что вертится
на языке. Молодой человек всё же заговорил, и Джейми с удивлением обнаружил, что всё это

время мысленно заполнял своего рода анкету, в которой теперь поставил галочку напротив
слова «наглец». Прямо под выражением «скользкий как угорь».
– Но ведь Континентальной армии наверняка мог бы ещё пригодиться такой опытный
военный, как вы. Насколько я слышал, континенталы прочёсывают европейские армии в
поисках офицеров, причём на опыт или репутацию даже не смотрят.
Джейми снова хмыкнул по-шотландски, только чуть громче. Грейнджер тоже хмыкнул,
правда, на английский манер, но Партленд даже ухом не повёл.
– До меня дошли кое-какие слухи. Наверняка это просто злобные сплетни… – Партленд
пренебрежительно махнул рукой, – О том, что вы покинули поле боя прежде, чем вас
освободили от должности. И что эти... непредвиденные осложнения? каким-то образом привели
к вашей отставке.
– В данном случае сплетни несколько более обоснованны, чем обычно, – спокойно ответил
Джейми. – Во время сражения моя жена была тяжело ранена (она хирург и оказывала помощь
пострадавшим), и я подал в отставку, чтобы спасти ей жизнь.
«И больше ты от меня ничего не услышишь, a gobaire» [gobaire – проныра, назойливый
человек (гэльск.) – прим. перев.].
Грейнджер снова откашлялся и укоризненно посмотрел на племянника, который, взяв свою
кружку, с равнодушным видом откинулся на спинку стула, однако продолжал косить взглядом
в сторону Джейми. Сквозь неотделанную стену доносились приглушённые, размеренные удары
молотка Клэр, звучавшие чуть медленнее, чем у Джейми стучало сердце, которое заметно
ускорило бег.
Глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, он поднял бутылку с вином и взвесил её в руке:
выпили не больше половины – до ужина должно хватить.
– Не могли бы вы рассказать о торговле ромом, сэр? – наполняя кружку Грейнджера,
спросил Джейми. – Когда-то я жил в Париже и занимался там в основном вином, но иногда
имел дело и с небольшими партиями более крепких спиртных напитков. Правда, с тех пор
прошло тридцать пять лет... Полагаю, в этой сфере кое-что изменилось.
Атмосфера в кабинете разрядилась, прекратились и удары молотка. Беседа перешла на
общие темы и стала дружелюбной. Крыша не протекала. Потягивая вино, Джейми на миг
расслабился. Он обязательно поговорит с Бобби и Роджером Маком о капитане Каннингеме.
Завтра.
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, СРАЗУ после полудня, на пороге дома появился Бобби Хиггинс.
Для визита он надел чистые рубашку и бриджи, хороший жилет, повязал отделанный кружевом
шейный платок, и Джейми насторожился. Такой безукоризненный внешний вид означал, что
Бобби из-за чего-то беспокоится и надеется при помощи заплетённых в косу волос и
накрахмаленной ткани смягчить ярость богов.
– Эми сказала, что миссис Гудвин ей передала, что ваша сестра сказала, что вы хотели со
мной поговорить, сэр, – кивая в такт словам, выпалил Бобби.
Он не сводил глаз с Джейми, пытаясь угадать, для чего его вызвали.
– Да всё в порядке, Бобби. – Джейми отступил в сторону и, махнув рукой, пригласил его в
дом. – Я только хотел спросить, что ты знаешь о Каннингеме. Вчера по дороге к капитану к нам
заглянула одна примечательная парочка.
– А! Плохие дядьки, – заметно расслабился Бобби.
– Чего?
– Так их назвала малышка Мэнди, – Бобби поднял ладонь на уровень бедра, примерно на
высоте головы Мэнди. – Она сказала, что они похожи на плохих дядек, и хотела, чтобы я пошёл
и застрелил их.
Джейми улыбнулся: он не слишком удивился, хотя проницательность внучки оценил по
достоинству.
– А что ты сам о них думаешь, Бобби?
Тот покачал головой.

– Я их не видел. Детишки играли у кладовой над ручьём и заметили, как мимо прошли два
незнакомца. Когда дети вернулись домой, то рассказали мне про чужаков. Я стал вслух
размышлять, кто бы это мог быть, и Жермен сказал, что они ищут капитана Каннингема. Я так
понимаю, те самые двое к вам и зашли.
– Видимо, да. Выпьешь со мной эля, Бобби?
Эль, приготовленный Фанни с Брианной, оказался отвратительным на вкус, зато очень
крепким. Джейми и Бобби безропотно пили его и обсуждали арендаторов, а также проблемы, с
которыми сталкивался Бобби.
– Пожалуй, Бобби, пора собирать роту ополченцев, – как бы между прочим сказал Джейми.
К его удивлению, Бобби с самым серьёзным видом кивнул.
– Прошу прощения, сэр, но, похоже, уже давно пора.
– Вот как, – насторожился Джейми. – А с чего ты это решил?
– Два дня назад ко мне заходил Джосайя Бёрдсли. Он сказал, что в лесу между Риджем и
Блоуинг-Роком видел целый отряд. Вооружённых людей. И Джосайя уверен, что среди них был
по крайней мере один красномундирник. – Отхлебнув пива и вытерев рот, Бобби добавил. – Я
не в первый раз слышу о таких отрядах, но вот именно этот подобрался к нам ближе, чем какойлибо другой.
– Ага, – вполголоса согласился Джейми.
Он вспомнил, что сказал Брианне, когда она поведала ему о Робе Кэмероне, и волоски в
нижней части позвоночника встали дыбом. «Кто-нибудь придёт». Джейми сомневался, что эти
люди имеют отношение к бандитам, которые пытались убить его дочь в её собственном доме в
её собственное время, но, как бы там ни было, угрозу сейчас мог представлять кто угодно.
– Тогда чем скорее, тем лучше. Составь список, ладно, Бобби? У кого какое оружие в
Ридже – будь то мушкет или коса. Подойдёт даже нож для свежевания.
В КОНЦЕ КОНЦОВ, всё о капитане Каннингеме рассказала именно Рейчел. Джейми
собирался помочь Роджеру Маку и Ричарду Макнилу установить стропила в новой церкви и
зашёл к Йену, чтобы узнать, не пойдёт ли племянник с ним. Вчетвером они смогли бы к закату
возвести полкрыши: здание было небольшим.
Однако Джейми обнаружил, что дома только Рейчел. Она мирно сбивала масло на террасе
своей хижины, и над ней, словно облако прозрачных бабочек, порхали тени трепещущих
осиновых листьев.
– Знаешь, Джейми, а Йен ушёл на охоту с одним из Бёрдсли, – не сбавляя темпа, с улыбкой
сообщила Рейчел. – Твоя сестра отправилась навестить Эгги Макэлрой и взяла с собой Огги.
Думаю, неспроста. На примере внука она хочет показать самой младшей дочери Эгги, какой
ужас её ждёт. Возможно, это поможет удержать девушку от брака с первым встречным,
который попросит её руки.
– Ты имеешь в виду Катрину? – спросил Джейми, мысленно представив себе, где на карте
Риджа находится дом Макэлроев. – Ей ведь не больше четырнадцати, верно?
– Тринадцать, но, по-моему, она уже созрела. И долго ждать не будет. Девушка не
слишком-то умна, – покачав головой, Рейчел перевела дух и продолжила. – Хотя, честно
говоря, ею движут не только похоть или желание новизны, но и страх, – добавила Рейчел,
слегка задыхаясь, хотя её плечи продолжали равномерно двигаться. – Катрина – младшенькая в
семье и... боится, что если не сбежит... до того, как родители начнут трястись от дряхлости, то
её вынудят... остаться незамужней, чтобы о них заботиться.
Джейми на миг задумался: «Гордон Макэлрой на пять лет меня моложе, а Эгги – лет сорок
пять. Интересно, замечу ли я за собой, что уже трясусь от старости?»
– А ты хорошо разбираешься в людях, девочка, – улыбнулся Джейми.
– Да, – улыбнулась в ответ Рейчел. – Правда, что касается Катрины, то тут я не могу
похвастаться особой проницательностью... поскольку она сама мне всё рассказала.

Рейчел трудилась уже довольно долго, и, хотя день выдался нежарким, края её косынки,
прикрывавшей шею и грудь, потемнели от пота, а кожа – обычно цвета сливок с ложкой кофе –
порозовела.
Повинуясь внезапному порыву, Джейми поднялся на террасу, взялся за ручку маслобойки,
оттеснил Рейчел в сторону и продолжил непрерывно взбалтывать.
– Сядь, девочка, – предложил Джейми. – Отдохни немного и скажи, знаешь ли ты чтонибудь о капитане Каннингеме.
– Чересчур высок ты для этой маслобойки, – заметила Рейчел, но тем не менее села на край
террасы, вытянула ноги и со вздохом облегчения поводила плечами.
– Масло скоро выделится, – сказал Джейми. – Верно?
С тех пор как он сам сбивал масло, прошло много времени… Лет... пятьдесят? Эта мысль
кольнула его, и он стал работать чуть проворнее.
– Да. – Рейчел повернула голову и наморщила лоб. – Но только если будешь сбивать
медленнее.
– Понял.
Джейми послушно сбавил темп и стал работать с той же скоростью, что и Рейчел,
наслаждаясь тем, как мягко и ритмично плещется туда-сюда в бочонке густая жидкость. – А ты
уже видела капитана?
– Да, – слегка удивилась его вопросу Рейчел. – Несколько недель назад, вскоре после того
как они приехали, я познакомилась с его матерью. Она собирала в лесу окопник. Мы немного
поговорили, и я помогла ей донести корзины до дома. Её сын был так добр, что предложил мне
чаю.
Рейчел выгнула бровь: осознаёт ли Джейми всю важность столь незначительного факта? Он
понял намёк.
– Не думаю, что за последние пять лет кому-нибудь здесь, в глубинке, довелось хотя бы
увидеть настоящий чай.
– Ты прав, – задумчиво согласилась Рейчел. – Капитан сказал, что среди бывших
сослуживцев у него есть друзья и они так любезны, что время от времени присылают ему
коробочку чая и другие деликатесы.
– Ты сказала: «Вскоре после того, как они приехали». А когда они приехали?
– В конце апреля. По словам Бобби Хиггинса, капитан ему сказал: «Подобно Одиссею, я
отправился с веслом на плече в далёкие края, где никто не знает, что за предмет я несу. Я нашёл
такое место. И хотел бы, если можно, тут остаться».
Джейми не удержался от улыбки.
– А Бобби знает, кто такой Одиссей?
– Он не знал, но я вкратце пересказала ему историю Одиссея и объяснила, что капитан
говорил метафорически. По-моему, он заставил Бобби сильно понервничать, – дипломатично
высказалась Рейчел о реакции Хиггинса. – Но веской причины отказывать капитану не
нашлось. К тому же Каннингем заплатил за аренду за пять лет вперёд. Наличными.
В присутствии любого представителя государственной власти Бобби начинал нервничать:
ведь в ходе перестрелки в Бостоне, где он служил солдатом, погиб один из горожан, и за это
Хиггинсу выжгли на лице клеймо убийцы.
– Похоже, люди рассказывают тебе много всякой всячины, Рейчел, – подметил Джейми.
Она подняла на него карие глаза, сиявшие на открытом лице, и кивнула.
– А я слушаю, – просто сказала она.
Рейчел знала множество мелочей, касающихся Каннингемов. До их дома было не более
полутора миль, и она, набрав ягод, грибов или трав, порой заходила к ним, чтобы поделиться
излишками. Однако всё, что стало ей известно, казалось тривиальным, если только не считать
одного момента: Каннингем признался Рейчел, что очень хочет проповедовать.
– Проповедовать? – от неожиданности Джейми чуть не перестал сбивать, но тяжёлый ход
ручки напомнил ему, что масло почти готово, и он продолжил взбалтывать жидкость. –
Каннингем сказал, откуда у него такое желание? И как планирует это делать?

– Когда он служил капитаном на флоте, то, вероятно, уже читал проповеди. Думаю, по
воскресеньям, своей команде. Судя по всему, это доставляло ему удовольствие, и поэтому он
решил после выхода в отставку стать мирским проповедником [тот, кто читает проповедь, но
не посвящён в сан церковной организацией. – прим. перев.]. Он понятия не имеет, как это
осуществить, но мать его заверила, что Бог управит.
Новость о желании капитана проповедовать удивила Джейми, но в какой-то мере и
успокоила. Вместе с тем он напомнил себе: в армии полно проповедников, которые постоянно
грозят непокорным адским пламенем, а наличие миссионерского призвания вовсе не означает,
что у человека не может быть ещё каких-то убеждений, касающихся других сфер жизни.
Маловероятно, что отставной капитан британского флота станет выступать за независимость
американских колоний. И Джейми не думал, что малышка Френсис ошиблась в оценке мистера
Партленда.
– Ты знаешь, что Роджер с Брианной заходили к Каннингемам и в награду за хлопоты им
указали на дверь? – спросил Джейми. – Слушай, по-моему, масло готово.
Поднявшись, Рейчел заправила тёмные волосы под чепец и подошла посмотреть. Она
взялась за ручку маслобойки, пару раз ею подвигала и кивнула.
– Да. Брианна мне рассказывала. Думаю, что Роджеру следует поговорить с другом
Каннингемом, когда рядом не будет его матери, – тактично добавила она.
– Что ж, пожалуй.
Джейми снял крышку с маслобойки, и они с Рейчел, заглянув внутрь, увидели хлопья и
комочки бледно-золотистого масла, плавающие в пене.
ГЛАВА 19
ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО
ДЕНЬ ВЫДАЛСЯ ЧУДЕСНЫМ, и мне, хоть и не без труда, удалось убедить Джейми, что
конец света не наступит, даже если он сегодня не навесит дверь на кухне. Отложив дела на
потом, мы взяли небольшие подарки для Огги, Рейчел и Дженни, прихватили детей и
направились через лес к хижине Йена.
– А давай побьёмся об заклад, Сассенах, что они наконец-то определились с именем для
своего малыша?
– На что спорим? – включилась я в игру. – И потом: ты ставишь на то, что они уже
придумали имя или ещё нет?
– Ставлю пять против двух, что нет. А на кону... – Джейми оглянулся, и, убедившись, что
наши спутники достаточно далеко и вряд ли расслышат его слова, понизил голос. – Твои
штанишки.
Мои «штанишки» были на самом деле нижней половиной фланелевой пижамы, которую я
собиралась сшить, помня, что зима не за горами.
– И что, скажи на милость, ты будешь с ними делать?
– Я их сожгу.
– Тогда никаких пари. К тому же, и мне кажется, что имя малышу до сих пор не выбрали.
Последние варианты, которые я слышала, были Седрах, Гилберт и что-то на могавкском,
близкое по смыслу к «пердит, как козёл».
– Дай угадаю. Последний вариант предложила Дженни?
– Уж ей ли не знать коз!
Блубелл с энтузиазмом обнюхивала густой слой шуршащих листьев. Её хвост ходил из
стороны в сторону, как метроном.
– Интересно, удастся ли обучить такую собаку охотиться за какой-то конкретной дичью? –
поинтересовалась я. – Вообще-то я знаю, что Блубелл – енотовая гончая, но прямо сейчас она
ищет явно не енотов.

– Хоть она и не совсем енотовая гончая, енота она точно не упустит. А какая именно
добыча тебя интересует, Сассенах? – улыбнулся Джейми. – Трюфели?
– За трюфелями нужно ходить со свиньёй, верно? Кстати, о свиньях… Джемми! Жермен!
Смотрите: вдруг появятся кабаны! И глаз не спускайте с Мэнди!
Мальчишки сидели на корточках у сосны, они отдирали от ствола кусочки коры, похожие
на фрагменты пазла, но, заслышав мой голос, рассеянно огляделись.
– Где Мэнди? – крикнула я.
– Вон там, наверху! – прокричал в ответ Жермен, махнув в сторону склона. – С Фанни.
– Смотри, Жермен, посмотри сюда! Я нашёл тысяченожку! Здоровенную!
Жермен, услышав Джема, мгновенно потерял интерес к девчонкам и, присев рядом с ним
на корточки, стал отгребать в сторону сухие листья.
– Как думаешь, может, стоит сходить посмотреть? – спросила я. – Тысяченожки не
ядовиты, но большие сороконожки могут больно укусить. [У тысяченожки количество ног
колеблется от 280 до 750 в зависимости от конкретного вида, а у сороконожек их около 30. –
прим. перев.].
– Парень умеет считать, – заверил меня Джейми. – Если он говорит, что у неё тысяча ног,
значит, так оно и есть, даже если он и ошибся на пару ножек.
Он коротко свистнул, и гончая, мгновенно насторожившись, подняла голову.
– Ищи Френсис, a nighean [девочка (гэльск.), – прим. перев.]. Вперёд!
Джейми махнул рукой в сторону каменистого склона. Собака радостно гавкнула и
понеслась вверх, взметая в нетерпеливом беге жёлтые листья.
– Думаешь, она... – с сомнением начала я, но тут же до нас донеслись голоса девочек, и
задорный, приветственный лай Блуи. – Ого! Значит, она действительно знает, кто такая
Френсис.
– Конечно, знает. Она уже ко всем привыкла, но Френсис любит больше всех. – Джейми
едва заметно улыбнулся
И правда, Фанни обожала собаку и часами с ней возилась: вычёсывала шерсть, вытаскивала
клещей из ушей. А когда девочка, удобно пристроившись у огня, читала книгу, Блубелл уютно
похрапывала у неё в ногах.
– Почему ты всегда зовёшь её Френсис? – с любопытством спросила я. – Для всех
остальные она – просто Фанни. Она и сама так себя называет, если уж на то пошло.
– Фанни – это блядское имя, – коротко ответил Джейми, однако, увидев моё изумление,
несколько смягчился. – Ну, я знаю, что есть и вполне достойные женщины с таким именем. Но
Роджер Мак утверждает, что и в ваше время продолжают издавать роман Клеланда. [Джон
Клеланд (1709–1789) – английский писатель, наиболее известный скандальной для своего
времени книгой «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех», который был опубликован в 1748
году и с тех пор неоднократно переиздавался. В 1963 г. роман был переиздан по вновь
собранному тексту, т.к. подлинная рукопись была утеряна. – прим. перев.]
– Клеланд... А, ты имеешь в виду «Фанни Хилл» Джона Клеланда?
Я невольно заговорила громче, удивляясь не столько тому, что знаменитые
порнографические «Мемуары женщины для утех» популярны и спустя 250 лет, – в конце
концов, некоторые вещи никогда не устаревают, – сколько оттого, что мой муж обсуждал эту
книгу с Роджером.
– И он сказал, что так... Что это слово грубое. Так называют... женские половые органы, –
нахмурившись, добавил он.
– Ну да, – согласилась я, – Это у англичан. Американцы этим словом называют задницу. Но
ведь сейчас у слова «фанни» нет такого значения?
– Нет, – неохотно признался он. – И тем не менее... Лорд Джон как-то сказал, что в
приличном обществе вместо слова «шлюха» принято говорить «Фанни Лейкок». [Игра слов:
Лейкок – Laycock, где lay означает «совокупляться», а cock – «пенис, петушок», – прим. перев.]
– Джейми нахмурился. – Я тогда ещё удивился: сестра Френсис представлялась как Джейн
Элеанор Покок. Я подумал: может, это не настоящая её фамилия, а скорее, э-э...

– Nom de guerre? [псевдоним (франц.) – прим. перев.] – сухо подсказала я. – Я бы не
удивилась. А у «по» есть сейчас значение «ночной горшок»?
– Pot de chamber? [ночной горшок (франц.) – прим. перев.] – с удивлением спросил он. –
Конечно.
– Ну, конечно, – пробормотала я. – Ладно, не это главное… Если Покок не была её
настоящей фамилией, то знает ли Фанни… то есть Френсис… свою настоящую? Как думаешь?
Джейми покачал головой, он выглядел немного обеспокоенным.
– Даже не хочу её спрашивать. Она ведь больше и словом не обмолвилась о том, что
случилось с её родителями?
– Со мной – нет. По-моему, расскажи она кому-нибудь свою историю, нам бы обязательно
всё передали – тебе или мне.
– Думаешь, она забыла?
– Наверное, просто не хочет вспоминать, – а это не одно и то же.
Джейми кивнул, и некоторое время мы молча шли под медленным дождём опадающих
листьев, вместе с которыми на лес опускалось умиротворение. Лишь изредка сквозь шелест
каштанов я слышала детские голоса, похожие на перекликание птиц вдалеке.
– Кроме того, – сказал Джейми, – Уильям назвал её Френсис. Когда поручил мне о ней
заботиться.
МЫ ШЛИ НЕ СПЕША, останавливаясь, как только на глаза попадалось что-нибудь
съедобное, лекарственное или занимательное, – то есть практически на каждом шагу.
– Ого! – Я направилась к кроваво-красному пятну у подножия дерева. – Ты только взгляни!
– Похоже на кусок свежей оленьей печёнки, – сказал Джейми, заглядывая мне за плечо. –
Но кровью не пахнет, так что, полагаю, это одна из тех штуковин, которые ты называешь
трутовиками?
– Ты угадал. Fistulina hepatica, [Печёночница обыкновенная. Печёночный гриб – грибтрутовик. Хороший съедобный гриб с нежным вкусом, и сильным кисловатым привкусом из-за
большого содержания витамина С. – прим. перев.], – я достала нож. – Ну-ка, подержи
корзинку.
Слегка закатив глаза, Джейми забрал у меня корзинку и терпеливо ждал, пока я срезала
мясистые куски с дерева: под опавшими листьями пряталось целое грибное гнездо,
напоминавшее листья кувшинок, только малинового цвета. Я не стала срезать те, что поменьше,
– пусть себе растут! И без того удалось набрать, по крайней мере, пару фунтов мясистой
печёночницы. Отломив небольшой кусочек, я протянула его Джейми, остальные же грибы
переложила в корзине влажной листвой.
– Откусишь с одной стороны – подрастёшь, с другой – уменьшишься! – улыбнулась я.
– Чего?
– Так говорила Гусеница в книге про Алису в стране Чудес... Я потом тебе расскажу.
Говорят, по вкусу печёночница напоминает сырую говядину.
– Гусеница… – пробормотал себе под нос Джейми.
Он взял кусочек и, придирчиво изучая, повертел его из стороны в сторону: хотел убедиться,
что у гриба нет коварно спрятавшихся ножек. Затем сунул его в рот и, полуприкрыв глаза,
принялся сосредоточенно жевать. Потом проглотил, и я немного расслабилась.
– По вкусу как очень старая, долго выдержанная говядина, – признал он. – Но согласен,
есть можно.
– Высокая оценка для сырого гриба, – обрадовалась я. – Мне бы немного анчоусов, я бы
приготовила соус тартар. К печёночнице – самое оно.
– Анчоусы, – задумчиво произнёс Джейми. – Сто лет не ел анчоусов, – вспоминая, он
облизнул нижнюю губу. – Попробую их раздобыть, когда поеду в Уилмингтон.
Я с удивлением посмотрела на мужа.
– А ты что, собираешься в Уилмингтон?

– Да, подумываю, – рассеянно сказал он. – Хочешь съездить со мной, Сассенах? Я думал,
ты будешь занята заготовками.
– Ммм...
Действительно, нужно использовать каждую свободную минуту, чтобы найти, собрать,
поймать, засолить, закоптить, – одним словом, заготовить всё пригодное в пищу (а ведь ещё
одновременно приходится заниматься снадобьями – измельчать травы, готовить настойки и
отвары)… Но, с другой стороны, нам также требуется пополнить запасы иголок, булавок,
сахара, – да, мне необходимо побольше сахара, чтобы законсервировать фрукты. А ещё не
забыть про нитки… Кроме того, нужна куча всякой всячины вроде скобяных изделий и
лекарств, которых я не могу найти или приготовить сама, – например, эфир.
Так что от этой поездки меня даже цепями не удержишь. Джейми тоже это знал, – я видела,
как уголок его рта дрогнул в понимающей улыбке.
Пока я решала, как принять его предложение, – то ли просто великодушно согласиться
поехать вместе с ним, то ли от радости ткнуть его локтем в рёбра, – из-за деревьев донеслись
потусторонние звуки, смахивающие на йодль. Блубелл с лаем ринулась вниз по склону, а вслед
за гончей с гвалтом помчались и четверо детей. [Йодль от нем. Jodeln – особая манера пения
без слов, с характерным быстрым чередованием грудных и фальцетных звуков – прим. перев.]
– Что ты там говорила о енотах, Сассенах?
Джейми, прищурившись, смотрел на расположенное вдалеке дерево, под которым
остановилась гончая. Упершись передними лапами в ствол и подняв морду, она пронзительно, с
подвыванием лаяла на кого-то затаившегося в кроне.
К моему немалому удивлению, на сосне прятался жирный серый енот. Он распушился и
казался огромным, и к тому же был чрезвычайно раздражён, поскольку его разбудили до
наступления сумерек. Енот расположился в неровном углублении, как раз в том месте, где
молния расщепила дерево. Зверь воинственно поглядывал вниз и рычал. Наверное, рычал:
пронзительный лай собаки и неистовые крики детей заглушали всё вокруг.
Джейми быстро всех утихомирил – всех, кроме собаки, – и уставился на енота. В муже
проснулся здоровый охотничий азарт. Такой же азарт охватил и Джема. Жермен и Фанни, не
отрывая от енота широко раскрытых глаз, придвинулись друг к дружке, а Мэнди уцепилась за
мою ногу.
– Не хочу, чтобы он меня укусил! – сказала она, крепко обхватив меня за бедро. – Не
разрешай ему кусать меня, дедуля!
– Ни за что не позволю, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.]. Не бойся. – Не упуская
из вида сидящего на дереве енота, Джейми снял с плеча винтовку и потянулся к висящей на
поясе пороховнице.
– Можно мне, деда? Пожалуйста, можно я его застрелю? – сгорая от желания заполучить
ружьё, Джем нетерпеливо потирал ладонями по штанинам.
Джейми с улыбкой посмотрел на него, потом – или мне только показалось? – на Жермена.
– А может, пусть лучше Френсис попробует? – сказал Джейми, протягивая винтовку
ошеломлённой девочке.
К моему удивлению, она не отшатнулась в ужасе. Щёки её вспыхнули румянцем, и,
поколебавшись с минуту, Фанни храбро шагнула вперёд.
– Покажите, как стрелять, – голос у девочки перехватило от волнения.
Взгляд её метался между ружьём и енотом, будто она боялась, что кто-то из них – или же
оба сразу – исчезнут.
Обычно Джейми заранее заряжал винтовку, но порох на полку не сыпал. Он присел на одно
колено, положил ружьё себе на бедро, протянул Фанни наполовину снаряженный патрон и
показал, куда сыпать порох. Мальчишки ревниво наблюдали за происходящим. Два «мистеравсезнайки», Джем и Жермен, время от времени влезали с бесценными замечаниями, вроде:
«Это ударник, Фанни» или «Прижми приклад к плечу, а не то при выстреле тебе разобьёт
лицо». Джейми с Фанни не обращали никакого внимания на эти полезные советы, а я, отведя
Мэнди на безопасное расстояние, присела на замшелый пенёк и усадила внучку себе на колени.

Блубелл и енот не прекращали свой вокальный поединок, лес звенел от заливистого лая и
пронзительного злобного верещания. Мэнди театрально прижала ладони к ушам, но потом
убрала их и спросила, умею ли я стрелять из ружья.
– Да, – не вдаваясь в подробности, ответила я.
В принципе, я знала, как это делается, и мне даже несколько раз в жизни довелось из него
пальнуть. Но любая стрельба вгоняла меня в дрожь, особенно после того, как я была ранена в
битве при Монмуте и на собственной шкуре прочувствовала, каково это. Будь у меня выбор, я
бы предпочла иметь дело с клинком.
– Мама умеет стрелять из чего угодно. – Мэнди неодобрительно нахмурилась, глядя, как,
увлечённая предстоящим, но испуганная, Фанни, неуверенной рукой прижимает ружьё к
своему плечу.
Джейми, стоявший позади Фанни, наклонился, помогая девочке удержать оружие: чтобы
ствол не дрожал, он накрыл ладонью её руку и направил прицел. Муж что-то говорил, но слова
его тонули в непрекращающемся шуме.
– Идите к бабушке, – чуть повысив голос, велел он мальчишкам.
Джейми не отрывал глаз от енота: шерсть у него поднялась дыбом, и зверёк увеличился
вдвое. Не обращая ни малейшего внимания на остальных, енот сосредоточился на Блубелл –
именно на неё выливался поток его оскорбительного визга. Джем и Жермен перечить деду не
стали: хотя и с явной неохотой, но всё же подошли к нам с Мэнди и встали рядом. Я надеялась,
что на таком расстоянии им ничто не угрожает, однако меня так и подмывало заставить внуков
отойти ещё подальше.
Звук выстрела прозвучал как резкий хлопок – бах! – и Мэнди вскрикнула. Я сдержалась, но
один Бог знает, чего мне это стоило! Блуи опустилась на все лапы и схватила енота, сбитого
выстрелом. Трудно сказать, был ли зверь уже мёртвым, но гончая тряхнула его сильным,
ломающим шею движением и, отшвырнув окровавленную тушку на землю, звонко,
торжествующе завыла: «У-у-у!»
С воплями подбежав к Фанни, мальчишки возбуждённо похлопали её по спине. Фанни,
потрясённая своим метким выстрелом, даже рот открыла. Сквозь чёрный пороховой дым
виднелось её бледное лицо. Явно не веря своим глазам, девочка переводила взгляд с ружья на
мёртвого зверя.
– Молодчина, Френсис. – Джейми нежно погладил девочку по голове и взял ружьё из её
дрожащих рук. – Давай-ка парни освежуют енота?
– Я... Повалуста, – начала она и тут же поправилась. – Да. Пожалуйста.
Девочка посмотрела на меня, но вместо того, чтобы подойти и сесть рядом, пошатываясь,
шагнула к Блуи и повалилась перед ней на колени прямо в листья.
– Хорошая собака. – Фанни обняла Блубелл, которая радостно лизнула её в лицо.
Джейми наклонился, но, прежде чем поднять окровавленную тушку, внимательно
посмотрел на гончую. Блуи не возражала, лишь глухо тявкнула.
Шум охоты, – а получилась настоящая охота, – затих, и в лесу воцарилось странное
безмолвие, казалось, даже ветер присмирел и перестал дуть. Горячка азарта всё также бурлила в
мальчишках, хотя они уже приступили к увлекательному делу: начали потрошить енота и
снимать с него шкуру, не преминув настоять, чтобы Фанни подошла и полюбовалась их
мастерством. Как только гвалт улёгся, Мэнди тоже присоединилась к их компании, и при
каждом новом разрезе, когда открывался ещё один кусочек внутреннего строения животного, с
энтузиазмом спрашивала: «А что это?.. А это что?»
Положив винтовку у ног, Джейми сел рядом со мной, расслабился и благодушно наблюдал
за детьми. Я же никак не могла успокоиться. Ружейный выстрел эхом отдавался глубоко в
костях, меня одновременно и удивляло, и пугало это ощущение.
Я отвела взгляд и, глубоко вдохнув, попыталась переключиться с резкого запаха свежей
крови на более приятный аромат леса и мускусное благоухание грибов. Вспомнив о
печёночнице, я тут же взглянула на свою корзинку, где сквозь слои влажных листьев

просвечивала красным Fistulina hepatica – точь-в-точь ошмётки растерзанной плоти. Тошнота
подкатила к горлу, и я встала.
– Сассенах? – раздался позади меня испуганный голос Джейми. – С тобой всё в порядке?
Чтобы не упасть, я припала к осине, ухватилась за белый как бумага ствол дерева и изо всех
сил постаралась отгородиться от раздававшегося в нескольких ярдах треска рассекаемой плоти.
– Я в порядке, – выдавила я онемевшими губами.
На мгновение я закрыла глаза. Открыв их, я увидела, как из трещины в осиновом стволе
вытекает струйка загустевающего сока – тёмно-красного, как подсохшая кровь... Я опустила
руки и тяжело осела в листья.
– Сассенах, – низкий голос мужа звучал настойчиво, но тихо: Джейми не хотел напугать
детей.
Я тяжело сглотнула раз, другой, затем подняла взгляд на мужа.
– Со мной всё в порядке, – повторила я. – Немного голова закружилась, только и всего.
– Ты белей этого дерева, a nighean. Вот, возьми-ка... – Джейми полез в свой спорран и
достал маленькую фляжку.
Виски. Я с благодарностью хлебнула янтарного напитка. Наполнив рот, он избавил от
привкуса крови.
Дети кричали и смеялись. Я обернулась, чтобы посмотреть на них, и увидела, как
взбудораженная Блуи с упоением катается на выброшенных потрохах и белые пятна на её
шкуре превратились в грязно-коричневые. Я наклонилась, и меня вырвало – виски вперемешку
с желчью обожгли носоглотку.
– A Dhia [О, Боже (гэльск.) – прим. перев.], – пробормотал Джейми, вытирая мне лицо
своим носовым платком. – Ты что, тоже наелась каких-то грибов, милая? Ты случайно не
отравилась?
Отмахнувшись от предложенного платка, я задышала глубже.
– Нет. Поверь, со мной всё хорошо... – Я снова сглотнула. – Дай мне... – Я потянулась за
фляжкой, и муж сунул её мне в руку.
– Пей маленькими глотками, – посоветовал он.
Поднявшись, Джейми направился к детям и быстро навёл порядок: мясо и шкуру сложили в
мою корзину, а останки застреленного енота спрятали за деревом, под листьями, чтобы я не
видела. Детям было велено отправиться к протекавшему вдалеке ручью –вымыться и отмыть
собаку.
– Бабушка немного устала от прогулки, mo leannan [дорогие (гэльск.) – прим. перев.], –
Джейми бросил на меня быстрый взгляд. – Мы чуть-чуть отдохнём, подождём вас здесь.
Аманда, слушайся Френсис и не отходи от неё, хорошо? А вы, парни, смотрите в оба: скакать
по лесу, перемазавшись кровью, – не лучшая идея. Если вдруг увидите кабанов, помогите
девочкам забраться на дерево и поднимайте крик. И… Захвати-ка это с собой, – Джейми взял
винтовку и передал её Джему. – На всякий случай.
А Жермену он отдал пороховницу. Внуки немного угомонились, хотя всё так же хихикали
и препирались на ходу. Пока дети спускались по склону туда, где слышалось журчание воды,
Джейми провожал их взглядом.
– Теперь рассказывай. – Он сел рядом и выжидающе посмотрел на меня.
– Послушай, со мной всё хорошо.
Физически я и правда чувствовала себя неплохо, хотя внутри меня по-прежнему трясло.
– Так я тебе и поверил, – грубовато сказал муж, но дальше тему развивать не стал.
Джейми придвинулся ко мне поближе, упёрся локтями в колени: внешне спокойный, но
готовый к любому повороту событий.
– Je suis prest [Я готов (фр.) – прим. перев.], – я попыталась улыбнуться, хотя лицо моё
покрывала холодная испарина. – Думаю, вряд ли у тебя в спорране найдётся соль?
– Разумеется, найдётся. – Он удивился, но тотчас достал свёрнутый из бумаги кулёчек. –
Тебя послушать, так, выходит, и хорошо, что ты бледная как поганка.
– Не исключено. – Я макнула пальцем в соль и положила несколько крупинок на язык.

К моему удивлению, это помогло: противный вкус во рту исчез. Я осторожно сделала
глоток виски и почувствовал себя значительно лучше.
– Понятия не имею, почему я спросила про соль, – сказала я, возвращая ему кулёчек. –
Считается, что это верное средство от призраков, да?
Джейми взглянул на меня, и его губ коснулась еле заметная улыбка.
– Так и есть, – сказал он. – И какой же призрак не даёт тебе покоя, Сассенах?
Я могла бы с лёгкостью отмахнуться от вопроса, просто его проигнорировать. Но
совершенно неожиданно поняла, что больше не могу и не хочу молчать.
– Почему эта собака не выводит тебя из равновесия? – напрямик спросила я.
На миг лицо Джейми стало непроницаемым, он отвёл взгляд в сторону, раздумывая над
ответом. Потом пару раз моргнул, вздохнул и повернулся ко мне с видом человека,
отважившегося на неприятный, но необходимый шаг.
– Мне было не по себе, – признался он. – Когда той ночью я услышал вой, то подумал... Ну,
наверное, ты догадываешься, о чём я подумал.
– Что... возможно, она пришла не одна, а вместе с хозяином? Что... может быть, именно он
пустил её по твоему следу?
Я практически шептала, но Джейми услышал меня и нехотя кивнул.
– Да, – так же негромко сказал он, и я увидела, как он сглотнул и его горло дёрнулось. – Я
подумал, что мог привести кое-кого прямиком в дом...
Я тоже сглотнула. Но я должна была сказать то, что думала.
– Ты и привёл.
Джейми встретился со мной взглядом, и его синие глаза потемнели – в тени каштанов они
казались пронизывающе-чёрными. Он стиснул губы и молчал не меньше минуты.
– Собака пришла одна, – вымолвил он наконец. – Она пришла ко мне в поисках крова,
еды... Кроме того, дети как-то сразу к ней привязались, да и она к ним... – Джейми отвёл взгляд,
будто смутился. – Я и подумал: а вдруг она послана мне? В знак того, что я прощён? И, может
быть, если я возьму её, то... – Он неловко махнул искалеченной рукой.
– То и делу конец? Заживёшь как ни в чём не бывало?
Джейми глубоко вздохнул, на мгновение сжал кулаки, но тотчас их расслабил.
– Нет. Что сделано то сделано, и прощение ничего не меняет. Тебе это известно не хуже,
чем мне. – Он повернул голову и с любопытством на меня посмотрел. – Я же не ошибаюсь?
Мы сидели рядом, в нескольких дюймах друг от друга, но между нашими сердцами
пролегла пропасть шириной в мили. Джейми долго молчал. А у меня в ушах отдавался каждый
удар сердца…
– Послушай, – наконец сказал он.
– Я слушаю.
Муж искоса взглянул на меня, и тень улыбки тронула его губы. Он протянул мне широкую,
перепачканную смолой ладонь.
– Давай выкладывай, а я подержу твои руки в своих.
– Зачем? – спросила я, но без колебаний вложила свои руки в его и почувствовала, как он
крепко их стиснул.
Пальцы его были ледяными, и я увидела, как на голом предплечье (он закатал рукава, когда
помогал Фанни управиться с ружьём) от холода вздыбились волосинки.
– Твоя боль рвёт мне сердце, – тихо произнёс он. –Ты же знаешь.
– Да, – так же тихо ответила я. – И ты знаешь, что мне тоже больно, когда больно тебе. Но...
– Я опять сглотнула и прикусила губу. – Это... кажется...
– Клэр, – глядя на меня в упор, перебил Джейми. – Тебе легче оттого, что он мёртв?
– Пожалуй... да, – безрадостно сказала я. – И меня тяготит такое чувство, оно какое-то
неправильное. То есть, я хочу сказать... – Я изо всех сил пыталась найти подходящие слова,
чтобы ясно выразить накопившееся на душе. – С одной стороны, то, что он со мной сделал, не
смертельно. Да, омерзительно, но о физических страданиях речь не идёт: он не пытался
причинить боль или убить меня. Он просто...

– Хочешь сказать, что, встреть ты Харли Бобла в фактории у Бёрдсли, – снова перебил меня
Джейми, – то не стала бы возражать, если бы я хладнокровно его убил? – в голосе мужа звучала
неприкрытая ирония.
– Попадись он мне на глаза, я бы сама, не раздумывая, его пристрелила. – Я глубоко, шумно
выдохнула. – Но это совсем другое дело. Есть что-то такое... что тот человек... Кстати, ты
знаешь его имя?
– Да, а тебе знать незачем. Так что не спрашивай, – сухо сказал он.
Я окинула мужа прищуренным взглядом – в ответ он тоже сощурил глаза – и выдернула
руку из его ладони.
– Совсем другое дело, – упрямо повторила я. – Если бы я сама застрелила Бобла, тогда бы
тебе не пришлось этого делать. И я бы не изводилась от чувства, что ты… взял грех на душу и
будешь этим мучиться.
На мгновение его лицо утратило всякое выражение, затем взгляд снова стал жёстким.
– Ты думаешь, я буду мучиться оттого, что убил насильника?
Я снова взяла его за руку.
– Я прекрасно знаю, что это так, – негромко сказала я и, опустив взгляд на крепкую,
покрытую шрамами руку, которую держала в своей, добавила. – Твоя боль рвёт мне сердце,
Джейми.
Он накрыл своими пальцами мои и стиснул их. И долго сидел, склонив голову. Затем
поднял мою руку и нежно её поцеловал.
– Не переживай, mo chridhe [моё сердце (гэльск.) – прим. перев.], – сказал он. – Dinna fash
[Не беспокойся (шотл.) – прим. перев.]. Тут есть кое-что ещё. Не имеющее к тебе никакого
отношения.
– Ты о чём? – удивилась я.
Джейми легонько сжал мою руку, отпустил её, и, чуть отстранившись, посмотрел на меня.
– Я не мог оставить его в живых, – просто сказал он. – И неважно, принуждал он тебя или
нет. Ты была там, когда Йен спросил, что с ними делать. Я тогда ответил: «Убейте их всех». Ты
ведь слышала мой приказ?
– Да.
У меня внезапно перехватило горло, грудь будто сдавило железным обручем, во рту
появился привкус свернувшейся крови, и от страха, что я вот-вот задохнусь, потемнело в
голове. Воспоминания о той ночи холодным туманом просочились в моё тело.
– Мною могла тогда руководить ярость… Тогда я действительно был в бешеной ярости, –
но я бы сделал то же самое и на холодную голову. – Джейми коснулся моего лица, убирая
выбившийся локон. – Разве ты не понимаешь? Те люди были бандитами, если не хуже.
Позволить хоть одному из них выжить – всё равно что оставить корень ядовитого растения в
земле: оно снова прорастёт.
Джейми умел находить выразительные образы. Но столь же яркой картинкой всплыло и
воспоминание о том, как спустя долгое время после происшествия я встретила того большого
увальня, бесцельно слонявшегося между убогими свинарниками в торговых рядах Бёрдсли. Он
мало чем походил на того человека, который вышел из темноты и навалился на меня всей
тяжестью своего тела…
– Но он казался таким... безвредным, совсем никудышным… – Я беспомощно развела
руками. – Трудно представить, что такой человек... соберёт банду.
Внезапно, не в силах больше сидеть, Джейми вскочил на ноги и беспокойно зашагал передо
мной взад-вперёд.
– Неужели ты не понимаешь, Сассенах? Даже если сам он и был безвредным болваном, он
не жил отшельником и не сидел на одном месте. Ты же видела, как он общался с людьми? Там,
у Бёрдсли?
– Да-а, – медленно сказала я, – но...
Джейми остановился и с высоты своего роста свирепо на меня взглянул.

– А что если однажды он бы начал болтать о том, как ездил с Ходжепайлом и Браунами?
Или о том, чем они занимались? Что если бы как-нибудь он напился да и начал бы хвастать,
как... – Джейми замолчал и сделал глубокий вдох. – О том, что он с тобой сделал...
Я сидела ни жива ни мертва, и чувствовала себя так, будто проглотила что-то холодное,
склизкое, ещё подрагивающее. Джейми, сжав губы, не отрывал от меня взгляда.
– Прости, Сассенах, – тихо произнёс он. – Но я говорю как есть. Я должен был положить
этому конец. Ради тебя. Ради себя. Но больше всего потому... Потому что, если бы стало
известно, что тогда произошло...
– Об этом было известно всей округе, – произнесла я помертвевшими губами. – Да и сейчас
знают все. Никто из тех, кто спас меня той ночью... Никто даже не сомневался в том, что меня
изнасиловали. И неважно, знали ли они, кто был насильником… насильниками. А если знали
они, то знали и их жёны. Никто никогда не сказал мне об этом и слова, и никогда не скажет. Но
люди всё знают, и невозможно заставить их забыть.
– А если бы люди знали, что такое произошло, – спокойно повторил Джейми, – и что хоть
один из тех, кто принимал в этом участие, избежал наказания... Тогда любой, кто живёт под
моей защитой, почувствовал бы себя брошенным на произвол судьбы. И был бы совершенно
прав.
Джейми шумно выдохнул через нос и отвернулся.
– Помнишь того человека... Того, кто называл себя Вендиго?
– Господи...
По плечам и рукам сыпануло мурашками. Я совсем забыла. Нет, не о путешественнике во
времени по имени Вендиго Доннер, а о том, что связывало его с тем человеком, о котором мы
говорили.
Доннер тоже входил в банду Ходжепайла. Ему удалось скрыться в темноте, когда Джейми
со своими людьми спасли меня. Вендиго знал, что у нас есть драгоценные камни, и надеялся их
заполучить. Несколько месяцев спустя он вместе с сообщниками вернулся в Ридж. Он пришёл
грабить и убивать. Именно его нападение послужило – пусть и косвенно – причиной огромного
пожара, в котором сгорел дотла стоявший на поляне Большой Дом. И пепел Доннера,
смешавшись с руинами нашей мирной жизни, до сих пор оставался на пепелище.
Джейми был прав. Доннер сбежал и потом вернулся, чтобы нас убить. Оставить на свободе
изнасиловавшего меня хмыря означало бы, что он может сделать это снова. При этой мысли
меня затошнило. Мне почти удалось выкинуть из головы большую часть того, что тогда
произошло: врачуя телесные раны, я решительно подавляла любое воспоминание, заставляя
себя похоронить прошлое. Но случившееся не исчезло – оно так и осталось внутри меня, будто
дьявольская призма, которая при каждом повороте высвечивала события тех дней в новом
суровом ракурсе. Теперь я поняла, что Джейми всегда видел то, чего я видеть не могла или не
хотела.
А сейчас я будто прозрела и осознала произошедшее. Я напряглась всем телом и заставила
себя спокойно спросить:
– А что если ещё кто-то из них остался в живых?
Джейми покачал головой, не отрицая, но допуская такую возможность.
– Это не имеет значения, Сассенах. Если и были другие, кому удалось скрыться...
большинству из них хватило бы ума удариться в бега и затаиться. Но и это неважно: в любой
момент может появиться другая банда. Порядок вещей не изменить, так ведь?
– Ты так считаешь?
Я подумала, что он прав… Сто раз прав, если рассуждать о войнах, правительствах, и
человеческой глупости в целом. Я просто не хотела верить, что эта горькая правда относится и
к тому месту, где мы живём. Ведь это наш дом.
Джейми кивнул, он не отводил от меня сочувственного взгляда.
– Помнишь Стражу? В Шотландии?
– Да.

Речь шла о патрулях Стражи, которых в Хайленде было много. Организованные банды,
вымогавшие деньги за предоставленную защиту. Впрочем, иногда они действительно эту
защиту обеспечивали. Но если не получали свои деньги – «чёрную ренту», – то могли сжечь
дом или урожай. Или сделать кое-что похуже.
Я вспомнила хижину, которую обнаружили Джейми и Роджер: обгоревший остов, хозяева
повешены на дереве перед домом, а на пожарище – маленькая девочка. Она так сильно
обгорела, что шансов выжить у неё совсем не оставалось. Мы так и не узнали, чьих рук это
дело.
Джейми с лёгкостью читал мои мысли: они отражались на моём лице. «Будто на неоновой
вывеске, – рассердилась я. – Ничего от него не скрыть!» Очевидно, свою последнюю мысль я
тоже скрыть не сумела, потому что муж посмотрел на меня и улыбнулся.
– Законы сейчас не действуют, Сассенах, – сказал он. – Так всегда бывает, когда нет
официальных властей.
В этом заявлении не было ни страха, ни гнева – простая констатация факта.
– Здесь, в горах, никогда и не было никаких властей. Ты тут единственная власть и порядок.
Джейми рассмеялся, но в моих словах было столько же правды, как и в его.
– Ну, я же не один отправился тебя спасать? Той ночью.
– Да, – медленно сказала я. – Не один.
Все крепкие мужчины в Ридже откликнулись на его призыв о помощи и пришли с Джейми.
И, будь мы в Шотландии, за ним, как за предводителем клана, не колеблясь, последовали бы на
войну его сородичи.
– Ты хочешь сказать, – я сделала глубокий вдох, – что именно из них ты и собираешься
создать свой отряд?
Джейми задумчиво кивнул.
– На некоторых я очень рассчитываю, – медленно произнёс он и взглянул на меня. –
Многое изменилось, a nighean. Среди тех, кто был со мной в ту ночь, есть тори и лоялисты, они
остались верными Королю и ко мне не примкнут. А есть те, кто знает меня сыздавна, их мало
волнует тот факт, что я был генералом повстанцев. А ещё есть много новых арендаторов,
которые меня вообще не знают.
– Я почти уверена, что звание «генерал повстанцев» приклеилось к тебе намертво, – сказала
я.
– Да уж, – невесело улыбнулся он. – Если только не переметнусь в другой лагерь. Ну ладно,
хватит об этом.
Джейми встал и, помогая мне подняться, протянул руку. Зашуршав листьями, я тоже
встала.
– Я много лет живу с клеймом предателя, Сассенах, но не хотелось бы предать и тех, и
этих. Надеюсь, у меня получится.
Крики и лай Блуи доносились сверху с тропы: дети добрались до дома Йена. Мы
поспешили за ними и больше не говорили ни о бандах, ни о государственной измене, ни о
толстых хмырях, прячущихся в темноте.
ГЛАВА 20
«СПОРИМ, ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ЭТА ПЕСНЯ О ТЕБЕ...»
[Строчка из песни Дженет Джексон «Son of a Gun (I Betcha Think This Song Is About You)»
– «Сын пистолета (Спорим, ты считаешь, что эта песня о тебе)» – прим. перев.]
НИКТО НЕ ЗАХОДИЛ в этот сад. Мы в семье окрестили его Старым. А вот жители Риджа
называли его (хотя при мне и нечасто) Садом Ведьмина отродья. Я точно не знала, кого именно
имели в виду под «ведьминым отродьем» – Мальву Кристи или её сына. Оба они умерли в саду,
у меня на руках. Я нашла их в луже крови. Мальве было не больше девятнадцати.
Для меня же он так и остался Садом Мальвы, хотя я никогда не произносила этого вслух.

Поначалу, приходя туда, я постоянно испытывала чувство утраты и невероятную печаль, но
всё равно изредка бывала там. Чтобы почтить память. Или помолиться. Честно говоря, если бы
кто-то из закоснелых пресвитериан Риджа увидел, как я вслух разговариваю с мёртвыми или с
Богом, они бы прочно уверились, что назвали сад правильно, только ошиблись с именем
ведьмы.
Однако лес обладает собственной неспешной магией, и сад, исцеляясь под травами и
мхами, вновь неторопливо превращался в дебри. Там, где когда-то алела кровь, зацвела
багряная монарда, и на месте скорби воцарился покой.
Несмотря на постепенные изменения, кое-что от прежнего сада ещё осталось, и в нём
нежданно-негаданно появлялись маленькие сокровища: в одном уголке упрямо разрастался лук,
сквозь сорняки пробивалась густая поросль окопника и щавеля, и, к моему неописуемому
восторгу, из семян, долго пролежавших в земле, вылезло несколько мощных кустиков арахиса.
Я обнаружила их пару недель назад, когда листья только начинали желтеть. Я выкопала
арахис, подвесила кустики сушиться в хирургической, затем очистила сухие плоды от грязи и
корешков и обжарила прямо в кожуре. Запах, наполнивший дом, напомнил о цирке и бейсболе.
Высыпая остывшие орехи в тазик для шелушения, я решила, что сегодня на ужин у нас
будут бутерброды с арахисовым маслом и джемом.
НА ТЕРРАСЕ ДУЛ лёгкий ветерок, и я с удовольствием ощущала, как он остужает мне
лицо, разгорячённое солнцем и жаром очага. А ещё я радовалась тому, что хоть ненадолго
осталась одна: Бри с Роджером ушли навестить арендаторов – переселенцев из Терсо, которых я
продолжала называть рыбаками. Суровая кучка твердолобых пресвитериан с подозрением
относилась к католику Джейми, и с ещё большим недоверием – ко мне. Ведь я не только
католичка, но и колдунья. И такое сочетание немало их беспокоило. А вот Роджеру они
симпатизировали, хотя и сдержанно, и приязнь была взаимной. Зять сказал, что понимает этих
людей.
Дети уже выполнили поручения по дому и разбежались: до меня то и дело доносились их
голоса, смех и крики в лесу за домом, но чем они там занимались – одному Богу известно.
Радовало, что вся эта возня происходит не тут, возле меня.
Джейми наслаждался уединением в своём кабинете. Когда я с большим тазом арахиса
проходила мимо, муж был полностью поглощён «Зелёной яичницей с ветчиной»: откинувшись
на спинку стула и нацепив на нос очки, он погрузился в чтение.
Вспомнив про Джейми, я улыбнулась и вытащила ленту из волос, чтобы прохладный
ветерок остудил голову.
Во время пожара в Большом доме мы потеряли почти все книги, но теперь начали заново
пополнять нашу крошечную библиотеку. Книги, которые привезла Брианна, её почти удвоили.
Помимо подаренных дочкой книг (всякий раз при мысли о моём ненаглядном справочнике
Мерка у меня всё внутри трепетало), у нас имелась маленькая зелёная библия Джейми,
грамматика латинского языка, полное собрание «Приключений Робинзона Крузо» (без
обложки, но с замечательными иллюстрациями, которые почти все сохранились) и книга
Джонатана Свифта «Путешествия в некоторые отдалённые страны мира в четырёх частях:
сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей». А
ещё какой-то случайно затесавшийся роман на французском или английском языке.
Кожура арахиса трескалась легко, но сухая, тонкая как бумага, шелуха, покрывавшая
ядрышки, прилипала к пальцам. Я вытирала их об юбку, которая теперь выглядела так, будто на
ней сидела стая бледно-коричневых мотыльков. Я подумала: а вдруг Бри, отправившаяся
вместе с Роджером к арендаторам, возьмёт у кого-нибудь на время интересную книгу? Хирам
Кромби, возглавлявший общину переселенцев из Терсо, много читал, хотя его вкусы
ограничивались сборниками проповедей и историческими жизнеописаниями, романы же он
считал растлевающими. Тем не менее, я сама видела у него экземпляр «Энеиды».
Джейми отправил письмо в Эдинбург своему другу Эндрю Беллу, печатнику и издателю, и
попросил прислать целую подборку книг, включая экземпляр «Дедушкиных сказок», которые

сам написал, и мою скромную книжицу о приготовлении лекарственных средств на дому.
Заказанные книги предполагалось оплатить теми деньгами, которые печатник должен был
выручить за два года продаж наших с Джейми книг. Интересно, когда они придут? Если
придут. Насколько я знала, Саванна по-прежнему находится в руках британских войск, но
Чарльз-Таун остаётся американским. Если мистер Белл поторопится, есть надежда, что книги
прибудут с последним кораблём перед зимними штормами.
За спиной послышались шаги, прервавшие мои размышления о литературе. Обернувшись, я
увидела Джейми. Босой и взъерошенный, он засовывал очки в спорран.
– Понравилась книга? – улыбнувшись, спросила я.
– Ага. – Сев рядом, он взял из таза арахис, раздавил кожуру и высыпал ядрышки в рот. –
Брианна говорит, доктор Зойс написал много книг. Ты их все прочла, Сассенах?
Джейми произнёс фамилию доктора Сьюза на немецкий лад, и я рассмеялась.
– Да, и по многу раз. У Бри были все его книги, ну, по крайней мере, те, что тогда были
опубликованы. Полагаю, они с Роджером купили Джему и Мэнди и другие, если доктор Сьюз –
так произносят его имя американцы – написал что-то ещё. Я не знаю, долго ли он прожил...
Проживёт, – исправилась я. – В 1968 году он был в добром здравии.
Джейми задумчиво кивнул.
– Хотелось бы мне почитать другие его книги, – с некоторым сожалением промолвил он. –
Может, Брианна помнит какие-то стихи наизусть.
– Спроси у Джема, – предложила я. – Бри говорит, что он читает сестре вслух с тех пор,
когда она была ещё совсем маленькой, и память у него отличная.
Я рассмеялась, вспомнив иллюстрации из книг Сьюза.
– Попроси Бри нарисовать по памяти слона Хортона или Ертеля-Тертеля, короля черепах.
– Ертель-Тертель? – искры веселья заплясали в глазах Джейми. – Но такого имени не
существует!
– Верно, зато получилось в рифму. – Я разломала очередной арахис и бросила кусочки
кожуры на траву.
– Мертель тоже подходит, – отметил Джейми.
– Да, но Ертель – мальчик. Ни одна черепаха-девочка такого бы не натворила.
Джейми явно был заинтригован: его рука замерла в тазу с арахисом.
– И что же он натворил?
– Заставил всех черепах острова Сана-ма-Сане сложиться в пирамиду и объявил себя
владыкой всего, что он увидел, сидя на её вершине. Это аллегория высокомерия и гордыни. Не
то чтобы женщины не способны на подобные чувства. Скорее, поступки, которые они
совершают, проиллюстрировать не так легко.
Джейми взял горсть арахиса и, кивнув, рассеянно раздавил кожуру.
– Правда? А какая же аллегория заключена в «Зелёной яичнице с ветчиной»? – спросил он.
– Думаю, что здесь задача – научить детей не привередничать в еде, – неуверенно ответила
я. – Или не бояться пробовать новую пи... Ты что делаешь?
Джейми кинул горсть арахиса вместе с кусочками кожуры обратно в таз.
– Помогаю тебе, – заявил муж, взяв ещё горсть. – Если раскалывать стручки по одному,
Сассенах, ты провозишься целый день.
Он раздавил новую горсть и бросил всё вместе в таз.
– Но мы будем выбирать кожуру до...
– Мы просто провеем арахис, – перебил меня Джейми, повернув голову и указывая
подбородком в ту сторону, где виднелись склоны далекой горы Рон. – Гляди, как ветер
колышет кроны деревьев. Надвигается буря.
Джейми был прав: над вершиной собирались тучи, осинники на склоне, казалось, мерцали,
когда усиливающийся ветер трепал их бледную листву, а сосны колыхались тёмно-зелёными
волнами. Я кивнула и взяла несколько стручков арахиса, чтобы раздавить их между ладонями.
– Фрэнк… – вдруг произнёс Джейми, и я застыла от неожиданности. – Ну, раз уж мы
заговорили о книгах...

– Что? – переспросила я, недоумевая, действительно ли он произнёс имя Фрэнка.
Нет, я не ослышалась. От тревоги у меня заныло внутри.
– Хочу, чтобы ты мне кое-что о нём рассказала. – Муж не отрывал взгляда от таза с
арахисом, но я чувствовала, что спросил он не просто так.
– Что? – снова произнесла я, но уже более спокойно.
Неотрывно глядя ему в лицо, я медленно стряхнула с юбки шелуху, но Джейми попрежнему не поднимал глаз, он на миг сжал губы, раздавливая очередную горсть арахиса.
– Его изображение на книге… фотография. Скажи, сколько ему лет на этом портрете?
Я удивилась, но стала вспоминать.
– Дай-ка подумать... Он погиб в шестьдесят...
Получается, он был моложе, чем я сейчас. Я невольно прикусила губу, а Джейми бросил на
меня испытующий взгляд. Я опустила глаза и смахнула с себя оставшуюся шелуху.
– Значит, пятьдесят девять. Помню, он снялся специально для этой книги, потому что до
этого использовал одну и ту же фотографию, по меньшей мере, для шести предыдущих книг.
Фрэнк тогда ещё пошутил, что не хочет, чтобы люди, которые встретят его в первый раз,
смотрели мимо него, рассчитывая увидеть человека вполовину моложе.
Вспоминая, я слегка улыбнулась, но, взглянув на Джейми, насторожилась.
– А почему ты спрашиваешь?
– Временами… мне было любопытно, как он выглядит. – Джейми опустил глаза и
потянулся к тазу, стремясь не показать, как на самом деле его волнует то, о чём он говорит. –
Когда за него молился.
– Ты за него молился?
Я даже не пыталась скрыть удивление, прозвучавшее в моем голосе, и Джейми посмотрел
на меня, а затем снова отвёл глаза.
– Да. Я... Ну, мне тогда только молиться и оставалось. Никому и ничем я больше помочь не
мог. – В его голосе чувствовалась горечь.
Джейми сам это заметил и прочистил горло.
– «Благослови тебя Бог, чёртов англичанин!» – говорил я. Знаешь, ночью, когда я думал о
тебе и ребёнке… – На мгновение Джейми поджал губы, а затем расслабился. – Кроме того, мне
было интересно, как выглядит наш ребёнок.
Протянув руку, я обхватила запястье мужа, крупное и широкое: кожа была прохладной от
ветра. Джейми перестал шелушить арахис, и я нежно сжала ему руку. Потом он выдохнул, и
плечи у него расслабились.
– Фрэнк выглядит так, как ты его себе и представлял? – с любопытством спросила я, убрав
руку с запястья Джейми, и он взял новую горсть стручков.
– Нет. Ты никогда не рассказывала мне, как он выглядит...
«У меня были на то причины, чёрт подери! И, насколько я помню, ты никогда этим не
интересовался. С чего вдруг теперь-то?»
Джейми пожал плечами и усмехнулся.
– Я предпочитал думать, что он лысеющий пузатый коротышка.
Джейми взглянул на меня и опять пожал плечами, на губах у него снова заиграла усмешка.
– Тем не менее, я считал, что он умён: дурака бы ты не полюбила. И с очками я угадал, хотя
мне казалось, что они должны быть в золотой оправе, а не в чёрной. Она роговая или тёмная
черепаховая?
У меня вырвался удивлённый смешок. И всё же натянутость никуда не делась.
– Пластмассовая. И ты верно подметил: он был не дурак.
Отнюдь. Внезапно по плечам у меня пробежали мурашки.
– Он был честным, порядочным человеком?
Слышались лишь тихий хруст да стук арахиса и кусочков кожуры по оловянному тазу. В
воздухе запахло приближающимся дождём и насыщенной маслянистой сладостью арахиса.
– Почти во всём, – медленно произнесла я, наблюдая за Джейми: сосредоточившись на
работе, тот склонился над тазом. – У него имелись тайны. Но и у меня ведь тоже.

«Ты сказал однажды, что в любви может быть место для тайн». Но сейчас между нами есть
место только для правды.
Джейми коротко хмыкнул в шотландской манере, и на сей раз я не смогла разобрать, что
именно он хотел этим сказать. Бросив последнюю горсть арахиса с раздавленной кожурой в таз,
он взглянул мне прямо в глаза.
– Как ты считаешь, ему можно верить?
Небо, даже затянутое тучами, всё равно оставалось светлым, и на его фоне темнел силуэт
Джейми со свободно развевающимися прядями волос. Я вздрогнула, желудок сжался: я была
абсолютно уверена, что за спиной у меня кто-то стоит, как бы нелепо это ни звучало.
– В каком смысле? – раздражённо спросила я. – Ты же поверил ему, так ведь? Доверил ему
нас – меня и Брианну.
– Тогда у меня не было выбора. А сейчас есть.
Джейми выпрямился и потёр руки, отряхивая с ладоней последние кусочки арахисовой
шелухи, которые тут же унёс усиливающийся ветер.
Я глубоко вдохнула, чтобы голос не дрожал, и стряхнула остатки шелухи с корсажа.
– Сейчас есть? Тебя волнует, можно ли доверять тому, что Фрэнк написал в своей книге?
– Да.
– Он был историком, – твёрдо сказала я, едва удерживаясь от соблазна оглянуться. – Он бы
не стал искажать информацию – не смог бы её исказить – так же, как и Роджер не может
изменить написанное в Библии. Точно так же, как и ты не можешь мне умышленно соврать.
– Кому как не тебе знать, что собой представляет история, – прямо сказал Джейми и встал;
колени у него хрустнули. – А что касается лжи, Сассенах… лгут все, пусть и не часто. Мне уж
точно приходилось.
– Мне ты не врал, – ответила я.
Мои слова прозвучали как утверждение, а не вопрос, и Джейми на это ничего не сказал.
– Принеси-ка миску, – попросил он.
Взяв таз, он двинулся во двор, порыв ветра пузырём раздул его рубашку на спине. За
вершинами гор клубились тучи, а в воздухе остро пахло дождём. Скоро хлынет.
Охваченная странным чувством, я постояла, а затем повернулась. Открытый дверной проём
зиял пустотой, парусиновую занавесь отнесло в сторону. Свистевший вокруг меня ветер
шевелил юбки, и я слышала, как он гуляет в прихожей и в комнатах, звенит стеклянными
баночками в моей хирургической и шелестит страницами в кабинете Джейми.
По пути на кухню я увидела книгу Фрэнка, лежавшую на письменном столе Джейми, и,
невольно оглянувшись, – хотя я была одна, – внезапно решила войти в кабинет.
Доктор Франклин В. Рэндалл. «Душа мятежника. Шотландские корни Американской
революции».
Джейми оставил книгу открытой, положив обложкой кверху. Он никогда не обращался так
с книгами, а использовал в качестве закладки что было под рукой – листья, птичьи перья, ленту
для волос... Однажды я открыла книгу, которую он читал, и нашла там засохшую ящерицу; на
неё, видимо, кто-то наступил. Но, заботясь о переплёте, Джейми всегда закрывал книгу.
С задней обложки спокойно и невозмутимо на меня смотрел Фрэнк. Сквозь прозрачный
пластик я осторожно коснулась его лица. На меня нахлынули отболевшая печаль, сожаление
и… (к чему сейчас врать самой себе – тайн от себя у меня нет) облегчение. К прошлому
возврата нет.
Странно, но, когда я вошла в дом, ощущение, что кто-то стоит у меня за спиной, исчезло.
Я подняла книгу, чтобы её закрыть, и заглянула внутрь. Вверху страницы я прочла
заголовок: «Глава 16. Партизанские отряды».
Я взяла большую миску из кремового фарфора, которую Джейми привёз мне из Салема, и
понесла её мужу. На книгу, – теперь правильно закрытую, – я больше не взглянула, но знала,
что она лежит у Джейми на столе.
Джейми уже начал провеивать арахис: он брал горсть из таза и пересыпал из руки в руку,
ветер уносил кусочки кожуры и шелуху, а более тяжёлые ядрышки с тихим звоном сыпались в

миску. Ветер был довольно сильным; совсем скоро он усилится настолько, что будет уносить и
ядрышки. Я села на землю возле миски и начала выбирать остатки кожуры, которые упали туда
с провеянным арахисом.
– То есть ты прочёл книгу? – спросила я через минуту, и Джейми, не глядя на меня, кивнул.
– Ну и как впечатление?
Он снова по-шотландски хмыкнул, бросил последнюю порцию арахиса в миску и сел на
траву рядом со мной.
– У меня такое чувство, что этот ублюдок написал её для меня, – без лишних церемоний
заявил муж.
– Для тебя? – ошеломлённо спросила я.
– Да, он говорит со мной. – Джейми неуверенно повёл плечом. – Между строк. По крайней
мере, мне так кажется. Думаю... Возможно, я просто схожу с ума. Это вероятней всего. Но...
– Говорит с тобой, как будто... э-э-э... Тебе кажется, что текст написан лично для тебя? –
осторожно поинтересовалась я. – Стоит ли удивляться, что у тебя появилось такое ощущение?
Если учесть время и место, где мы находимся.
Джейми вздохнул и передёрнул плечами, будто рубашка ему тесновата, но дело было не в
этом. Ветер надувал её сзади, как парус... Я давно не видела у мужа такого жеста –
беспокойство поднялось во мне и сдавило грудь.
– Он... Там... – Джейми покачал головой, подбирая слова. – Он говорит со мной, – упрямо
повторил муж. – Он знает, кто я – КТО Я, – с нажимом произнёс Джейми и поднял на меня
потемневшие синие глаза. – Ему известно, что я – тот самый шотландец, который увёл у него
жену, и он обращается прямо ко мне. Я ощущаю его присутствие, как будто он стоит рядом и
шепчет мне на ухо.
Я вздрогнула, а Джейми удивлённо моргнул.
– Звучит... жутковато, – откликнулась я.
У меня по щекам сыпануло холодом.
Джейми усмехнулся уголком рта, но перестал перебирать арахис и взял меня за руку. Я
чуть успокоилась.
– Ну, это немного обескураживает, Сассенах. Но я не возражаю против того, что он ко мне
обращается… Я имею в виду, у него, конечно, есть право говорить мне всё, что он хочет. Но
только... зачем?
– Ну-у… – медленно протянула я. – Думаю… возможно... ради нас?
Я кивнула в сторону протекавшей неподалёку речушки, где Джем, Жермен, Мэнди и Фанни
то и дело взвизгивали, – судя по всему, ловили пиявок. Губы у меня пересохли, и я их быстро
облизала.
– То есть мы ведь думаем, что Фрэнк всё узнал? О том, что ты не погиб. Возможно, он
также выяснил или догадался, что Бри будет тебя искать и придёт сюда. Может, он... и меня
нашёл... В смысле, в исторических хрониках.
Произнеся это вслух, я почувствовала, как меня замутило. Я представила себе, что Фрэнк,
пока я ещё была с ним, раскопал в омуте разрозненных исторических документов некие факты
и обо мне – Бог знает какие – и решил, чёрт его побери, ничего мне не говорить, а выяснить
больше.
– Он же не упоминает меня? В своей книге? – Я едва выдавила из себя вопрос,
прозвучавший не громче, чем шорох ветра.
Холодная капля упала мне на щёку, а следом четыре крупных тёмных пятна тут же
появились на фартуке.
– Нет, – ответил Джейми, поднимаясь на ноги и протягивая мне руку. – Пойдём в дом, a
nighean, дождь начинается.
Мы едва успели занести таз и миску с арахисом. Буквально следом за нами прибежали
Жермен, Джемми, Фанни, Мэнди, Эйдан Маккаллум и Уг Макленнан. Забрызганные дождём
дети принесли с огорода мокрые овощи.

Потом всё закрутилось: пока я перемалывала арахис, поднялось тесто, и я поставила печь
хлеб, помыла молодую репу, в миску с холодной водой положила зелень, чтобы она не увяла,
узловатую мелкую морковь раздала детям, которые ели её, как конфеты, затем нарезала свежий
хлеб и сделала бутерброды, одновременно запекая сладкий картофель в золе и делая тёплую
подливу с беконом для отварных овощей, – так что мы с Джейми больше о книге Фрэнка не
говорили. А если кто и стоял у меня за спиной, то он проявил чуткость и отошёл подальше.
УЖИН УЖЕ ЗАКОНЧИЛСЯ, а дождь всё шёл. Получив заверения от мальчишек, что
старшие Маккаллумы и Макленнаны знают о том, где их дети, и не будут беспокоиться,
Джейми принёс сверху тюфяки, и ребятня улеглась на них влажной тёплой кучей перед очагом.
Джейми разжёг в нашей спальне камин, и запахи сухой еловой щепы и дров из гикори
перебили стойкий смолистый аромат новых брёвен. Муж лежал в кровати в ночной рубашке, от
него приятно пахло тёплыми животными, холодным сеном, арахисовым маслом. Он лениво
листал мой справочник Мерка, который я оставила на столике у кровати.
– Гадаешь по книге? – спросила я, усевшись рядом с ним и распуская завязанные в узел
волосы. – Обычно люди используют для этого Библию, но, полагаю, Мерк тоже подойдёт.
– Даже и в мыслях не было, – с улыбкой ответил Джейми, закрыл книгу и протянул её мне.
– А почему бы и нет? Ты первая.
– Хорошо.
Я взвесила книгу в руках, наслаждаясь её тяжестью и кончиками пальцев ощущая
зернистую шагреневую обложку. Я закрыла глаза, открыла книгу в случайном месте и провела
пальцем вниз по странице.
– И что тут у нас?
Джейми снял очки и заглянул через моё плечо.
– «Симптоматика данного состояния многообразна и не явно выражена; прежде чем
поставить диагноз, требуется провести всесторонние наблюдения и повторные обследования»,
– прочитал он отмеченное предложение и взглянул на меня. – Это о том, как обстоят дела?
Прямо в точку сказано. Согласна?
– Да.
Я закрыла справочник и непонятно почему успокоилась. Джейми тихо фыркнул, но взял у
меня книгу и положил её обратно на столик.
– Само собой, всесторонние наблюдения провести можно, – сухо произнёс он. – Что
касается повторных обследований... – Он погрузился в раздумье. – Что ж, пожалуй. Обещать не
могу. Надо над этим поразмыслить.
– Давай, – согласилась я.
«С чего он вдруг этим так заинтересовался?» Я слегка занервничала. Я понятия не имела,
как можно проверить предположение Джейми, что книга написана именно для него… Хотя,
пожалуй, знала. Я сглотнула.
– Ты... хочешь, чтобы я её прочитала? – спросила я. – Книгу Фрэнка?
При мысли, что мне придётся прочитать «Душу мятежника», последнюю книгу Фрэнка,
меня охватило чувство, которое я без всяких обследований диагностировала бы как «полный
ужас». И это даже не учитывая слова Джейми, что Фрэнк писал книгу будто специально для
него.
Муж удивлённо на меня посмотрел.
– Ты? Нет.
Внезапно снизу раздались смешки и негромкие вскрики. Джейми по-шотландски зарычал,
встал и обулся. Приподняв бровь, он взглянул на меня, вышел в коридор и, громко топая,
двинулся к лестнице. Не успел он пройти четыре ступеньки, как шум внизу прекратился.
Джейми весело фыркнул и быстро спустился вниз. Из кухни донёсся его голос и послушный
хор детей, но я могла разобрать только отдельные слова. Уже через минуту, взлетев по
лестнице, муж вернулся.

– А младшего сына Макленнанов на самом деле зовут Уг? – с любопытством спросила я,
когда он присел, чтобы разуться.
– Да, Угх, – ответил Джейми, произнося в конце гортанный звук, но мне всё равно
слышалось «Уг». – Я думаю, по-английски оно звучит как «Хью». Держи, Сассенах.
И он протянул мне кухонное льняное полотенце, в которое был завёрнут восхитительно
ароматный бутерброд из свежеиспечённого хлеба с арахисовым маслом и ежевичным джемом.
– Ты не съела свою долю за ужином, – улыбнулся Джейми. – Ты всё время суетилась:
нужно было накормить столько ртов! Я припас для тебя бутерброд, положил его на шкаф с
травами и только сейчас о нём вспомнил.
– О-о... – Я прикрыла глаза и блаженно вдохнула запах. – Ах, Джейми! Это чудесно!
Он довольно хмыкнул, налил мне в чашку воды и сел на кровать. Обхватив колени, он
наблюдал, как я ем, а я наслаждалась сладостью каждого кусочка, разжёвывая крошки арахиса,
ежевичные косточки и попадавшиеся в хлебе зёрна. Последний же кусочек я проглотила со
вздохом: бутерброд был восхитительным, но как жаль, что он закончился!
– А я рассказывала, что, отправляясь к тебе сквозь камни, взяла с собой сэндвич с
арахисовым маслом и вареньем?
– Нет. А почему именно такой?
Действительно, почему?
– Ну... Думаю, он напоминал мне о Брианне. Я часто делала ей сэндвичи с арахисовым
маслом на обед, когда она училась в школе. У неё была специальная коробка для еды с
нарисованным на ней Зорро и маленьким термосом внутри.
Брови Джейми поползли вверх:
– Зорро? Лис на испанском?
Я отмахнулась:
– Я тебе потом о нём расскажу. Тебе бы понравился этот герой. Однако коробку для обеда я
с собой брать не стала, а завернула бутерброд в… э-э-э... в пластик.
Джейми не перестал удивляться:
– Такой же, из какого сделаны очки мистера Рэндалла?
– Нет-нет, – я снова махнула рукой, пытаясь придумать, как описать пищевую плёнку. – Он
больше похож на прозрачную обложку на его книге. Это тоже пластик, но более мягкий.
Напоминает очень тонкий прозрачный носовой платок.
Я вспомнила тот день, и на меня нахлынула ностальгия.
– Это было, когда я добралась до Эдинбурга в поисках печатника А. Малкольма. У меня
кружилась голова, в основном от страха, поэтому я села, развернула бутерброд и съела его.
Тогда я подумала, что больше никогда в жизни не попробую бутерброд с арахисовым маслом.
Когда я его доела, то выбросила пластиковую обёртку: хранить её не было смысла.
Сейчас я будто наяву видела, как эта лёгкая прозрачная плёнка сминается и
разворачивается, взлетает вверх и несётся по булыжной мостовой, теряясь в чужом для себя
времени.
– Я чувствовала себя, словно та плёнка, – сказала я и прочистила горло. – В смысле,
потерянной. Тогда ещё у меня мелькнула мысль: а вдруг кто-то найдёт этот пластик? Что люди
подумают? Но, скорее всего, он вызвал бы лишь минутное любопытство.
– Наверное, да, – пробормотал Джейми, потянувшись ко мне, чтобы вытереть полотенцем
каплю джема с моих губ и поцеловать. – Но потом ты нашла меня и, надеюсь, больше не
чувствовала себя потерянной?
– Не чувствовала и не чувствую.
Я положила голову Джейми на плечо, и он поцеловал меня в лоб.
– Дети улеглись, Сассенах. Пойдём в постель?
Я легла в кровать, и мы медленно любили друг друга при свете догорающих поленьев под
свист ветра и шум дождя, доносившиеся снаружи.

Позже, когда я, положив руку на круглую ягодицу Джейми, уже засыпала, мне вдруг
вспомнилось лицо Фрэнка с фотографии: знакомые светло-карие глаза за стёклами очков в
чёрной оправе. Серьёзные, умные, всё знающие... Честные.
ГЛАВА 21
ПОДЖИГАЯ ФИТИЛЬ
ВНАЧАЛЕ ОНИ УЧУЯЛИ смрад. Брианна ощутила, как нос у неё дёрнулся: в ноздри
ударила вонь мочи и серы. Тончайший слой угольной пыли покрывал всё вокруг. Джейми,
сидевший рядом с дочерью на ко́злах с вожжами в руке, кашлянул.
– Мама говорит, что он оказывает лечебное воздействие. По крайней мере, одно время так
считали.
– Ты про порох?
Джейми мельком взглянул на дочь, но тут их взорам открылись живописно разбросанные
постройки у излучины реки, и всё внимание Джейми переключилось на них.
– Угу. «Щепотка пороха, завёрнутого в тряпицу и зажатого во рту так, чтобы он касался
больного зуба, мгновенно облегчает зубную боль». Николас Калпепер, 1647 год.
Джейми хмыкнул.
– Кстати, это может и сработать. Пока будешь решать: блевать тебе или кашлять, – так и
думать забудешь про зубы.
У реки – на безопасном расстоянии от построек, как отметила Брианна, – курили трубки
двое мужчин. Услышав грохот повозки, они повернулись и уставились на Джейми с дочерью.
Один наклонил голову набок, будто что-то прикидывая, но, очевидно, решил, что с чужаками
поговорить стоит. Он вытряхнул в воду остатки табака из глиняной трубки с длинным чубуком,
заткнул её за пояс и зашагал к дороге. За ним двинулся его приятель.
– Эй, вы там! – крикнул первый, махая рукой.
Джейми остановил лошадей и помахал в ответ.
– Доброго вам дня, сэр. Я Джейми Фрейзер, а это моя дочь – миссис Маккензи. Мы хотим
купить пороха.
– Да уж понятно, – довольно сухо сказал мужчина. – По другой причине сюда и не ездят.
«Ирландец», – улыбнувшись ему, подумала Брианна.
– Вот уж не скажи, Джон. – Его товарищ, коренастый мужчина лет тридцати, дружески
ткнул его локтем в рёбра и широко улыбнулся Брианне. – Некоторые из нас приходят выпить
твоего вина и покурить твоего табаку.
– Джон Паттон, сэр, – не обращая внимания на приятеля, представился ирландец.
Он протянул Джейми руку и, пожав её, пригласил подъехать к каменному зданию,
стоявшему ближе всего к воде.
– Меньше шансов, что взорвётся, – хохотнул другой мужчина, назвавшийся Айзеком
Шелби.
Брианна заметила, что Джон Паттон шутку не оценил и не рассмеялся.
Каменное здание оказалось мельницей. Сквозь стены доносился несмолкаемый глухой
грохот, который заглушался плеском воды под мельничным колесом. И пахло здесь совсем подругому – влажным камнем и водорослями. А ещё чувствовался слабый запашок, напомнивший
Бри о залитых водой кострах и дожде на пепелище в лесу. Странно, но отчего-то внизу живота
у неё ёкнуло.
Отец соскочил с козел и принялся распрягать лошадей. Он посмотрел на Брианну и, качнув
головой, указал на один из ветхих сараев на берегу выше по течению. Там стояли трое и,
очевидно, о чём-то спорили. Среди них была женщина, которая скрестила руки на груди и
опустила голову, но не в знак подчинения, а явно еле сдерживаясь, чтобы не боднуть
собеседника в нос. Не оставалось никаких сомнений, кто здесь Хозяйка.

Брианна кивнула отцу и направилась к сараю, но по внезапно наступившей тишине за
спиной догадалась, что либо мистер Паттон, либо мистер Шелби, либо оба разом пялятся на её
задницу. Вряд ли им удалось бы много рассмотреть: Бри надела охотничью рубашку,
доходившую почти до колен, но сам факт, что под ней бриджи…
Она вдруг услышала, как Шелби кашлянул, и поняла, что он только что поймал на себе
взгляд её отца.
– Джейми Фрейзер. – Шелби старался говорить непринуждённо. – Я знаю многих
Фрейзеров. Вы случайно не из окрестностей Ноличаки? [Река Ноличаки, 185 км длиной,
протекает через западную часть Северной Каролины и Восточный Теннесси – прим. перев.]
– Нет, наше поселение недалеко от Линии договора в округе Роуэн, – ответил Джейми. –
Это место называется Фрейзерс-Ридж.
– А! Так я про вас слышал, сэр! – сразу оживился Шелби. – О встрече с вами мне рассказал
Бенджамин Кливленд. Он...
Дальше Бри уже не расслышала. Стоявшая возле сарая троица, заметив её, пришла в
замешательство, но мрачный взгляд женщины почти сразу же переменился, и её глаза
заискрились весельем.
– Добрый день, миссус, – сказала она, бесцеремонно разглядывая охотничью одежду
Брианны.
На незнакомке был сильно поношенный, перепачканный холщовый фартук весь в дырочках
с чёрными краями, – очевидно, от искр. Тёмно-коричневая юбка и заправленная под неё
мужская рубашка с длинным рукавом были сшиты из грубой домотканой материи, но довольно
чистые.
– Чем могу вам помочь?
– Я Брианна Маккензи, – назвалась Бри, раздумывая, стоит ли протянуть руку для
рукопожатия.
Миссис Паттон, – а это наверняка была она, – руки протягивать не стала, так что Брианна
ограничилась дружеским кивком.
– Мы с отцом, э-э... хотим купить немного пороха. Вы случайно не миссис Паттон? –
добавила она, так как женщина даже не подумала представиться.
Упомянутая леди оглянулась, затем медленно, словно кого-то выискивая, осмотрелась по
сторонам. Один из молодых людей, с которыми она спорила, хихикнул, но тут же оборвал свой
смех, когда на него упал взгляд миссис Паттон.
– А кем же ещё мне быть? – вполне доброжелательно произнесла она. – Какой сорт пороха
вам нужен и сколько?
Вопрос застал Брианну врасплох. Она совершенно не разбиралась в сортах пороха и
понятия не имела, как они называются. Единственное, что она хотела узнать, так это как
изготовить порох в большом количестве и какие меры безопасности надо при этом соблюсти.
– Порох для охоты. – Брианна предпочла не умничать. – И, пожалуй, что-нибудь... чем
можно взрывать пни?
Мэри Паттон прищурилась, а затем рассмеялась. Двое молодых людей тоже загоготали.
– Пни?
– Ну, если насыпать сверху пороха и поджечь, то, думаю, пень точно загорится, –
улыбнулся Брианне парень постарше.
Услышав слово «сверху», она спохватилась и раздражённо хлопнула себя ладонью по лбу.
– Чёрт возьми! – сказала она. – Конечно, заряд требуется поместить в оболочку. Значит...
нам нужно что-то вроде гранаты.
Судя по выражению угловатого, почти квадратного лица миссис Паттон, та сильно
удивилась, но тут же насторожилась и призадумалась.
– Гранаты, говорите? – Она оглядела Брианну с гораздо бо́льшим интересом.
Затем взгляд миссис Паттон переместился дальше, за спину Бри, и глаза у женщины
зажглись: она о чём-то догадалась.
– Это ваш отец? Вон там?

– Да.
Миссис Паттон так впилась в кого-то взглядом, что и Бри оглянулась. Её отец успел
подвести лошадей к реке, чтобы их напоить. Сейчас он стоял на берегу, усыпанном галькой, и
разговаривал с мистером Шелби. Джейми снял шляпу – он хотел ополоснуть лицо, – и солнце
заискрилось в его волосах. Они по-прежнему оставались насыщенно-рыжими, хотя в них и
появились серебряные прядки.
– Это Рыжий Джейми Фрейзер? – миссис Паттон буравила Брианну взглядом. – Тот самый,
кого на родине называли Рыжим Джейми?
– Думаю… вы не ошиблись. – Бри была поражена до глубины души. – Откуда вам известно
это имя?
– Хм. – Миссис Паттон, не сводя глаз с Джейми, удовлетворённо кивнула. – Во время
восстания якобитов старшие братья моего папы... двое из них... сражались по разные стороны.
Одного из них выслали в Вест-Индию, но другой брат его разыскал, выкупил его контракт, и
они вдвоём поселились здесь. На нашей с Джоном земле. А вот эти, – она с укоризной
посмотрела на двух молодых парней, отошедших на почтительное расстояние, – их сыновья.
– Так у вас настоящий семейный бизнес? – Бри кивком указала на мельницы и сараи и
только сейчас заметила, что в кленовой роще, примерно в четверти мили от них, виднеется ещё
несколько кучно стоящих хижин и довольно большой дом.
– Точно, – теперь уже дружелюбно подтвердила миссис Паттон. – Один из моих дядюшек
часто рассказывал о вашем папе: дядя сражался с ним при Престонпансе и Фолкирке. В память
о той войне он сохранил пару вещичек. И среди них – плакат с портретом Рыжего Джейми
Фрейзера: его тогда разыскивали и обещали вознаграждение. Красивый мужчина, даже на
листовке. Корона предлагала за его голову пятьсот фунтов! Интересно, сколько бы он стоил
теперь? – Миссис Паттон рассмеялась и, снова посмотрев на Джейми, задержала на нём взгляд.
Бри предпочла принять это за шутку, и в ответ натянуто улыбнулась. На всякий случай она
сочла нужным пояснить, что после восстания её отец был помилован, а затем решительно
перевела разговор на порох.
По-видимому, миссис Паттон решила, что теперь они с Бри на дружеской ноге, и охотно
показала гостье два сарая, где мололи порох, мимоходом обратив её внимание на небрежно
сколоченные стены.
– Когда что-то взрывается, крыша просто слетает, а стены выпадают наружу. Потом сарай
можно запросто восстановить.
– То есть это мельничные сараи? Но ведь мельница – вон там?
Бри кивком указала на каменное здание, – совершенно очевидно, мельницу: её водяное
колесо мирно вращалось в золотистом вечереющем воздухе.
– Ага. Сначала измельчают уголь, потом селитру. Знаете, что это такое?
– Знаю.
– Ну вот, а ещё серу. Это делается с водой, ясно? В ней растворяют селитру, и всё вместе
перемалывают. Пока смесь влажная, она, стал-быть, не загорится.
– Ну да.
Миссис Паттон кивнула, радуясь, что Бри такая понятливая.
– Вот так, значит, получают чёрный порох, но с ним ещё работать да работать: в нём же
полно кусочков угля, дерева, мелких камешков, крысиного помёта и всякой другой дряни. И
нужно сформировать из пороха лепёшки, а потом их высушить. Мы храним их в другом сарае, а
затем, –по мере, так сказать, надобности, – измельчаем. Мы это делаем вон там, в том сарае,
подальше от остальных. Ведь если во время работы случайно высечь искру, то порох, чёрт
возьми, взорвётся. А если в воздухе висит облако пороховой пыли, то от искры, – упаси
Господи! – можно вспыхнуть что твой факел.
Брианну такая перспектива, казалось, ничуть не встревожила.
– Затем порох зернят, то есть просеивают, чтобы разделить на зёрна разных размеров.
Мелкозернистый подходит для пистолетов и ружей – как раз то, что нужно для охоты. Ну, чаще
всего. Крупнозернистые сорта предназначены для пушек, гранат, бомб и тому подобного.

– Понятно.
На словах производство пороха было делом несложным, но, судя по фартуку миссис
Паттон и подпалинам на некоторых досках в сарае, – довольно опасным. Скорее всего, Бри
смогла бы изготовить изрядное количество пороха сама – если иного выхода не будет, – но
заниматься этим в больших масштабах ей вдруг расхотелось.
– Ладно. И почём порох для охоты?
– Значит, для охоты?
Бледно-голубые глаза миссис Паттон впились в Брианну, потом женщина перевела взгляд
на мистера Шелби и Джейми, всё ещё беседовавших у реки. «Почему она смотрит на Па? –
удивилась Бри. – Считает, что мне нужно его разрешение?»
– Ну, моя цена – доллар за фунт. Я продаю за звонкую монету и не торгуюсь.
– Вот как, – сухо сказала Бри.
Она сунула руку в кошель на поясе и достала одну из тонких золотых пластинок, которые
вшила в подол, когда отправилась вместе с детьми искать Роджера. И уже, наверное, в
тысячный раз Брианна привычно произнесла про себя благодарственную молитву за то, что они
его нашли.
– Это не совсем монеты, но, может, звон золота вас тоже устроит? – Брианна протянула
пластинку миссис Паттон.
Рыжеватые брови женщины взлетели до чепца. Она осторожно взяла золото, взвесила его в
руке и пристально посмотрела на гостью. К восторгу Брианны, миссис Паттон действительно
попробовала его на зуб, затем критически осмотрела крошечную вмятинку на металле. На
крохотном слитке была маркировка, но Бри сомневалась, что миссис Паттон поймёт что-то,
кроме «14K» да «1oz», и, очевидно, была права. [14K (14 карат) – это проба золота,
соответствует 583 пробе. 1 oz. – 1 унция эквивалентна 28.349523125 граммам. – прим. перев.]
– По рукам! – сказала хозяйка пороха. – Сколько нужно?
ТЩАТЕЛЬНО ВЗВЕСИВ порох и золото, они сошлись на том, что одна пластинка равна
двадцати долларам. Брианна пожала руку миссис Паттон, которую этот жест, казалось, удивил,
но не шокировал, и, подхватив два десятифунтовых бочонка, направилась к своей повозке.
Следом за Бри шли парни, каждый из которых нёс столько же пороха.
Её отец всё ещё разговаривал с мистером Шелби, но, услышав шаги, обернулся. Брови
Джейми поползли едва ли не на затылок.
– Сколько...
Он осёкся, сжав губы, взял у дочери бочонки и погрузил их в повозку, где уже лежали
мешки с рисом, бобами, овсом и солью, которые они выменяли на мельнице Вулама.
Затем Джейми потянулся было к споррану, но один из кузенов мотнул головой.
– Она уже заплатила, – кивком указал он на Бри, развернулся и пошёл обратно к
мельничному сараю.
За ним двинулся и второй парень, который оглянулся и тут же поспешил догнать своего
кузена. Поравнявшись с ним, он что-то тихо ему сказал, и тогда первый тоже обернулся, а затем
покачал головой.
Джейми не проронил ни слова, пока они не выехали на дорогу, ведущую во ФрейзерсРидж.
– Чем ты заплатила, дочка? – мягко спросил он. – Ты, часом, не принесла с собой немного
денег, когда... пришла сюда?
– Лишь несколько монет, – всё, что смогла достать без особых усилий и больших затрат...
Джейми одобрительно кивнул, но тут же застыл, когда Брианна вытащила из своего
кошелька золотую пластинку, которую лишь с натяжкой можно было назвать слитком.
– А ещё я приобрела тридцать таких пластинок, зашила их в нашу одежду и спрятала в
каблуки своих ботинок.
Джейми буркнул что-то по-гэльски. Слов Брианна не поняла, но по лицу отца было ясно,
что он недоволен.

– Что не так? – выпалила она. – Золото всегда и везде в цене.
Джейми резко втянул воздух через нос, и дополнительного кислорода, видимо, хватило,
чтобы отец смог взять себя в руки: челюсть у него расслабилась, а кровь немного отлила от
побагровевшего лица.
– Да, верно.
Пальцы на правой руке Джейми пару раз дёрнулись, но, когда он чуть натянул поводья,
подёргивание прекратилось.
– В этом-то вся и беда, девочка, – не отрывая глаз от дороги, сказал Джейми. – Золото
всегда и везде в цене. Поэтому все за ним охотятся. И опять же именно поэтому лучше
помалкивать, что оно у тебя есть. А тем более, не показывать, сколько его у тебя. – Приподняв
бровь, Джейми на секунду повернул к Брианне голову. – Вообще-то я думал… Ну, исходя из
того, что ты рассказала мне о Робе Кэмероне… Я думал, что ты научена горьким опытом.
От мягких увещаний отца Брианна залилась краской от груди до макушки и сжала в кулаке
кусочек золота. Она чувствовала себя идиоткой, но при этом обвинения казались
несправедливыми.
– Ну, и как же ты собираешься тратить золото? – мрачно осведомилась она.
– А я и не собираюсь, – заявил Джейми. – Стараюсь вообще не притрагиваться к тайнику.
Во-первых, я не чувствую, что имею на него право, и беру его только в случае крайней
необходимости, чтобы защитить семью или арендаторов. Но даже тогда я не обмениваю золото
напрямую.
Джейми оглянулся, и Брианна невольно тоже. Они уже оставили мельницу Паттонов далеко
позади, и хорошо проторённая дорога была пуста.
– Если уж приходится запускать руку в тайник, – а, похоже, мне всё-таки придётся это
сделать, поскольку надо вооружить ополченцев, – я сбиваю со слитка куски, расщепляю их на
более мелкие, вываливаю в грязи и вытираю, – с виду их не отличишь от мелких самородков.
Затем отправляю с ними Бобби Хиггинса, Тома Маклауда и иногда ещё пару человек, кому я
готов вверить жизнь своих домочадцев. Каждого посылаю с маленьким мешочком. Обязательно
в разное время и в разные места. Очень редко в одно и то же место дважды. И они понемногу
меняют золото на наличные: покупают что-нибудь и получают сдачу монетой, иногда продают
один-два «самородка» ювелиру, могут немного обменять у банкира... А потом возвращаются ко
мне с деньгами. И я их трачу. Осторожно.
От слов «вверить жизнь своих домочадцев» у Брианны внутри всё упало, словно она
проглотила тяжеленный самородок. Теперь до неё дошло, какому риску она только что
подвергла Джема, Мэнди, Роджера и всех остальных обитателей Нового дома.
– Да не волнуйся ты так! – подбодрил её отец, увидев, как она встревожилась. – Думаю, всё
обойдётся.
Джейми мягко улыбнулся дочери и слегка сжал её колено. Лошади бежали теперь гораздо
быстрее, и Бри поняла, что отец пытается, пока не стемнело, отъехать как можно дальше от
Порохового Рукава.
– Ты... – Слова, заглушённые грохотом повозки, застряли у неё в горле, и Брианна начала
снова. – Как думаешь, те люди, – она указала себе за спину, – за нами не погонятся?
Джейми покачал головой и наклонился вперёд, сосредоточенно следя за дорогой.
– Вряд ли. Паттоны наверняка считают, что заиметь постоянных клиентов гораздо
выгоднее, чем нас ограбить. Но готов держать пари, что один из молодых непременно чтонибудь сболтнёт о красавице в мужской одежде с кошельком золота на поясе. И тут уж как
повезёт. Вдруг они поделятся новостью с теми, кто вдруг решит заявиться к нам с визитом...
Будем молиться, чтобы ничего из этого не произошло.
– Да.
Ужас и гнев немного отпустили, и голова у Брианны слегка закружилась. Затем она
вспомнила кое о чём ещё, и ей будто кулаком под дых врезали.
– Что с тобой?! – переполошился Джейми, услышав, как Брианна простонала, словно её
действительно ударили.

Он стал натягивать вожжи, замедляя бег лошадей, а Бри в отчаянии взмахнула руками и
покачала головой.
– Я... просто… они знают, кто́ ты. Миссис Паттон тебя узнала.
– Кто́ я? Я сам им сказал, кто я.
Джейми попридержал лошадей, чтобы грохот колёс не мешал ему слушать дочь.
– Она знает, что ты Рыжий Джейми, – выпалила Брианна.
– А, ты об этом… – Джейми явно удивился, но не встревожился и даже немного
развеселился. – Как, чёрт возьми, она узнала? Женщина моложе тебя: она ещё не родилась,
когда меня в последний раз так назвали.
Брианна рассказала отцу о дядюшках миссис Паттон и о листовке.
– Очевидно, ты до сих пор выглядишь так, будто способен на проступки, за которые твой
портрет снова попадёт на плакаты о розыске, – попыталась сострить Бри.
– Ммфм.
Джейми перевёл лошадей на шаг, повозка перестала трястись и грохотать, и Брианна
успокоилась. Она украдкой взглянула на отца. Похоже, Па больше не сердится и даже не
расстроен. Просто задумался и, кажется, о чём-то взгрустнул.
– Видишь ли, – сказал он наконец, – ничего хорошего, если своими делами ты создал себе
репутацию безумца, который убивает без раздумий и жалости. Но, если посмотреть с другой
стороны, иметь такую репутацию порой не так уж и плохо.
Джейми прищёлкнул языком, и лошади постепенно перешли на рысь, а потом побежали
ещё быстрее, но отец, казалось, больше не торопился. Внутреннее напряжение в нём ослабло.
Брианна искоса за ним наблюдала. У неё будто камень с души свалился: Па не тревожится из-за
того, что в нём опознали Рыжего Джейми. А ещё она обрадовалась, что этот факт явно заставил
его меньше беспокоиться из-за золота.
Они продолжили ехать, не обмолвившись больше ни словом, и, несмотря на молчание, в
обществе друг друга снова стали чувствовать себя непринуждённее. Но когда они остановились
на привал сразу после восхода луны, то поели, не разводя костра. Брианна спала чутко, часто
просыпалась и каждый раз видела рядом с собой отца, – в чёрной тени дерева, с винтовкой в
правой руке и заряженным пистолетом в левой.

ГЛАВА 22
ПРАХ, ПРАХ...
Я ШЛА ВСЛЕД ЗА РОДЖЕРОМ СКВОЗЬ тополиную рощу. Кроны огромных деревьев так
высоко вознеслись над тропой, по которой мы шагали, что казалось, будто мы очутились в
тихой церкви, где стропила облюбовали не летучие мыши, а щебечущие птицы. «Очень
символично, – подумала я, – как раз под стать нашей миссии».
Правда, я должна буду выступить не столько в роли дипломата, сколько шпиона – рыцаря
плаща и кинжала. Я сунула руку в прорезь в юбке и в третий раз проверила карман: на дне
лежали три больших шишковатых корня имбиря, а сверху – несколько пакетиков сушёных трав,
которых здесь не найдёшь.
Моя задача (если, конечно, Роджер успеет представить нас друг другу, прежде чем меня с
ним вышвырнут) состоит в том, чтобы втянуть миссис Каннингем в продолжительную беседу.
Сначала надо бы рассыпаться в благодарностях за хинную кору (и сдержанно извиниться за
дерзость Мэнди), а затем вручить – один за другим – ответные подарки и подробно объяснить,
где произрастают эти травы, для чего они используются и как из них готовить различные
снадобья.

За это время Роджер должен выманить капитана Каннингема из дома (ведь настоящие
мужчины вряд ли захотят слушать, как две травницы обмениваются мнениями о том, из чего
приготовить клизму, способную избавить даже от самых стойких запоров). Дальше всё будет
зависеть только от Роджера. Исполненный решимости, расправив плечи, он шагал впереди.
Мы вышли из тополёвника и стали вновь подниматься по камням, поросшим елями и
тсугами, которые благоухали на солнце и пропитывали воздух густым смолистым духом.
– Запах Рождества, – Роджер с улыбкой обернулся и придержал передо мной большую
ветку. – Надо будет устроить праздник в кругу семьи. Ведь Джем и Мэнди к этому привыкли и
помнят, как мы его отмечали.
А вот для шотландцев Рождество было просто религиозным праздником – веселились они
на Хогманай.
– Было бы чудесно, – слегка взгрустнув, мечтательно сказала я.
Насколько я помню, в дни своего детства я встречала Рождество в основном в
нехристианских странах. Главным развлечением были рождественские хлопушки из Англии,
рождественский пудинг в жестяной банке и однажды даже рождественский вертеп,
украшенный гирляндами из верблюжьих колокольчиков. Деву Марию, Иосифа, Младенца
Иисуса, поклоняющихся царей-волхвов, пастухов и ангелов, – всех их смастерили из каких-то
местных стручков и нарядили в крошечные одежды.
Я обожала каждый год устраивать для Брианны настоящий рождественский праздник: ведь
я готовила его и для себя. Я с радостью хлопотала, занимаясь тем, о чём лишь читала или
слышала, но чего никогда не делала и не видела. Фрэнк, единственный из нас, кто понастоящему отмечал традиционное британское Рождество, был истинным экспертом по части
меню, подарочной упаковки, пения рождественских гимнов и других тайных знаний. Начиная с
украшения ёлки и до того момента, как её разбирали после Нового года, дом наполнялся
восхитительными секретами, в нём царили мир и покой. Вот бы устроить такое и в нашем
новом доме, со всеми вместе…
– Только запомни, – вовремя вернувшись к действительности, я нырнула под низко
нависшие лапы голубой ели. – Будешь говорить с капитаном Каннингемом – не вздумай
упоминать Санта-Клауса.
– Я добавлю его в список запретных тем, – серьёзно заверил меня Роджер.
– А что в твоем списке идёт под первым номером?
– Обычно я не упоминаю о тебе, – не стал юлить зять. – Но в нынешних обстоятельствах
просто разрываюсь: то ли избегать разговора о семействе Бёрдсли, то ли помалкивать о виски
Джейми. Рано или поздно Каннингемы наверняка проведают и о том, и о другом, – если им об
этом уже не донесли, – но ни к чему им узнавать обо всём от меня.
– Спорим, о Бёрдсли они уже наслышаны, – сказала я. – Ведь миссис Каннингем принесла
мне хинную кору. Кто-то должен был ей сообщить, что мне нужна хина и, очень вероятно, –
зачем. Вряд ли этот человек удержался и не рассказал ей вдобавок о Лиззи и двух её мужьях.
– Ты права. – Роджер взглянул на меня с улыбкой, затаившейся в уголке рта. – А ты
случайно не знаешь… То есть...
– Хотел спросить, не развлекаются ли братцы со своей женой все вместе? – Я рассмеялась.
– Бог знает, но в их доме трое маленьких детей, и по крайней мере двое из них до сих пор спят в
одной постели с родителями. И, судя по всему, очень крепко спят, – задумчиво добавила я. – Но
у них там так тесно – не повернёшься...
– Было бы желание, а способ найдётся, – заверил меня Роджер. – Можно и на улице: погода
пока стоит отличная.
Тропа стала пошире, и какое-то время мы шли рядом.
– Во всяком случае, можно только диву даваться: после всего того, что старая леди
наговорила нам с Брианной о ведьмах, она сделала такой широкий жест! Но...
– Тем не менее, она заверила всех нас, включая меня и Мэнди, что нам прямая дорога в ад.
Роджер расхохотался.
– Ты видела, как Мэнди передразнивает миссис Каннингем?

– Нет, но уже не терпится посмотреть. Нам ещё далеко?
– Почти дошли. Я прилично выгляжу? – Роджер смахнул кленовые листья с жилета.
Собираясь нанести визит, зять оделся тщательно: в хорошие бриджи, чистую рубашку и
жилет со скромными деревянными пуговицами, которые Бри спешно пришила вместо прежних
– щегольских бронзовых. Кроме того, Брианна заплела мужу волосы, а Джейми, у которого
было гораздо больше опыта в подобных делах, аккуратно подвернул косу и широкой чёрной
репсовой лентой из собственных запасов крепко закрепил кончик косы на затылке. [Коса«баранка» – причёска моряков. – прим. перев.] «Ступай с Богом, a charaid [друг (гэльск.) – прим.
перев.]», – с ухмылкой сказал он Роджеру.
Вот уж воистину Бог нам в помощь!..
– Прекрасно, – заверила я Роджера.
– Тогда вперёд!
Я ещё ни разу не забиралась так далеко – аж до хижины Каннингемов. Её построили
недавно на самой южной оконечности Фрейзерс-Риджа. Мы шли больше часа, стряхивая с себя
листья, которые мягким зелёным дождём сыпались с деревьев вместе с мошками, осами и
пауками. День выдался очень тёплым, и я уже начала жалеть, что не захватила с собой какойнибудь освежающий напиток, но тут Роджер остановился прямо перед поляной.
Брианна рассказывала мне о побелённых камнях и сверкающих стеклянных окнах. За
домом был разбит большой огород, где росли и травы, но миссис Каннингем явно не успела
соорудить изгородь, которая помешала бы оленям и кроликам портить посевы. Заметив
вытоптанную землю, сломанные стебли и короткую обглоданную ботву репы, я огорчилась. Но
в потравах был и несомненный плюс: подарки, лежащие в моем кармане, могли стать гораздо
желаннее.
Я сняла шляпу и торопливо привела волосы в божеский вид, – насколько это вообще было
возможно, учитывая, что четыре мили я шла по жаре.
Не успела я надеть шляпу, как дверь распахнулась.
Увидев нас, капитан Каннингем невольно вздрогнул. Если он кого-то и ждал, то точно не
нас. Я повторила про себя слова благодарности, которые подготовила для миссис Каннингем, и
сердце у меня забилось чуть быстрее.
– Добрый день, капитан! – улыбнулся Роджер. – Я пришёл со своей тёщей, миссис Фрейзер.
Она хотела бы навестить миссис Каннингем.
Капитан перевёл взгляд на меня, и рот у него приоткрылся. Каннингем не умел прятать
свои мысли и чувства, и было понятно: он пытается увязать всё, что его мать обо мне говорила,
с тем, что он увидел собственными глазами, – а уж я постаралась придать себе как можно более
респектабельный вид.
– Я... она... – промямлил капитан.
Державший меня под руку Роджер торопливо потянул меня к дому и завёл дружеский
разговор о погоде, но Каннингем явно думал о чём-то своём.
– Я хотел сказать... Добрый день, мэм.
Почти дойдя до двери, я остановилась перед капитаном, присела в реверансе, и хозяин
порывисто кивнул.
– Увы, матушки нет дома, – настороженно глядя на меня, сказал он. – Весьма сожалею.
– Так она ушла в гости? – поинтересовалась я. – Как жаль! Я хотела поблагодарить её за
подарок. И кое-что для неё принесла...
Я искоса посмотрела на Роджера, спрашивая взглядом: «И что будем делать?»
– Нет, она просто пошла за травами к ручью. – Капитан неопределённо махнул рукой в
сторону леса. – Она...
– В таком случае, – поспешно вставила я, – я просто пойду и попробую её найти. Роджер,
почему бы вам с капитаном не пообщаться, пока я буду её искать?
Прежде чем Каннингем успел что-либо возразить, я приподняла юбки, аккуратно
перешагнула через бордюр из белых камней и направилась в лес, бросив Роджера на произвол
судьбы.

– Э-Э… ВХОДИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, – сдался Каннингем, однако держался он с
достоинством, широко распахнул дверь и пригласил Роджера в дом.
– Благодарю вас, сэр.
В домике царил тот же порядок, что и во время первого визита Маккензи, но сегодня пахло
по-другому. Роджер мог бы поклясться, что в воздухе витает соблазнительный лёгкий аромат
кофе. «Боже мой, точно кофе!..»
– Прошу, садитесь, мистер Маккензи.
Капитану удалось взять себя в руки, хотя он и продолжал искоса поглядывать на Роджера.
Тот заранее придумал пару фраз, чтобы завязать общий разговор, но они должны были всего
лишь отвлечь миссис Каннингем и помочь Клэр присоединиться к беседе. Лучше прямо сейчас
обсудить с капитаном главное, пока ни одна из женщин не вернулась…
– Недавно у меня был интересный разговор с моей родственницей Рейчел Мюррей, – начал
Роджер.
Каннингем, нагнувшийся, чтобы снять с очага подогревавшийся кофейник, подскочил как
ужаленный и едва не стукнулся головой о каминную полку. Он обернулся.
– Что?!
– Я о миссис Йен Мюррей, – пояснил Роджер. – Вы ведь знаете молодую квакершу?
Высокую, темноволосую, очень хорошенькую? У неё ещё ребёнок такой… громкоголосый.
Капитан вспыхнул и напрягся.
– Я понял, о ком вы, – довольно холодно произнёс он. – Однако я крайне удивлён, что она
пересказала наш разговор вам.
Каннингем слегка выделил голосом «вам», но Роджер и бровью не повёл.
– Она не пересказывала, – вежливо возразил он. – Она лишь упомянула, что вы говорили о
том, что, по её мнению, я должен знать. Она посоветовала мне сходить к вам и побеседовать об
этом.
Он взмахнул рукой, как бы показывая: «И вот я здесь».
– Она сказала: когда вы служили во флоте, то по воскресеньям читали проповеди своим
подчинённым и обнаружили, что это... «доставляет вам радость». Рейчел употребила именно
такие слова. Вам правда это нравилось?
Кровь немного отлила от лица Каннингема. Он нехотя кивнул.
– Не понимаю, сэр, какое вам до этого дело, но действительно, когда приходило время
богослужения, а капеллана на борту не было, то проповеди читал я.
– В таком случае, сэр, у меня к вам предложение. Может быть, сядем и потолкуем?
Любопытство взяло верх: Каннингем кивком указал на большой стул со спинкой в виде
колеса со спицами, стоявший по одну сторону камина, а сам сел на другой, поменьше, который
стоял напротив.
– Как вам известно, – Роджер подался вперёд, – я пресвитерианин, и священником меня
называют из вежливости. То есть я ещё не посвящён в сан, хотя прошёл необходимое обучение
и сдал все экзамены. Надеюсь, меня рукоположат в ближайшее время. Вы также наверняка
знаете, что мой тесть, моя жена, тёща, да, собственно говоря, и дети – католики.
– Знаю. – Каннингем настолько освоился с Роджером, что решился выказать неодобрение. –
Неужели это не противоречит вашим убеждениям? Как вы с этим миритесь?
– Вот так и смиряюсь. Изо дня в день, – пожав плечами, уклончиво ответил Роджер. – Всё
дело в том, что у меня хорошие отношения с тестем. Когда он построил школу, то предложил
мне читать в ней воскресные проповеди. В то время – более трёх лет назад – у нас была
небольшая масонская ложа, и мистер Фрейзер разрешил также и ей использовать для своих
нужд здание школы. По вечерам.
Пока Роджер не заговорил о масонах, он не сводил серьёзного взгляда с лица Каннингема,
но сейчас опустил глаза и уставился на тлеющие угли: хотел дать капитану время принять
решение – если, конечно, тому было что решать.

Вероятно, Роджер не ошибся. Прежние беспокойство и неодобрение Каннингема растаяли,
как лёд по весне, – медленно, но верно. Капитан ничего не говорил, но теперь его молчание
воспринималось иначе: он испытующе смотрел на Роджера.
А тому терять было нечего…
– «Мы встретились на равнине», – тихо произнёс Роджер.
Каннингем шумно вдохнул и слегка кивнул.
– «И мы расстались на площади», – так же негромко ответил он.
[Официальное приветствие масонов непонятно непосвящённым, но благодаря игре слов
оно приобретает более глубокий смысл. Исходя из геометрической символики масонов, его
можно перевести как: «Мы встретились на плоскости/на одном уровне. – И мы расстались в
квадрате». Если же исходить из морально-этических принципов масонов, то пароль/отзыв
прозвучат как: «Мы встретились как равные. – И мы расстались, ни разу не покривив душой».
– прим. перев.]
Атмосфера в комнате изменилась.
– Позвольте предложить вам кофе.
Поднявшись, Каннингем достал чашки из буфета, выглядевшего так, будто его вырвали из
привычной обстановки лондонского дома и насильно перенесли сюда, и протянул одну
Роджеру.
Это был настоящий кофе. Свежемолотый. На миг Роджер в экстазе закрыл глаза и
вспомнил: Рейчел говорила, что её угощали чаем. Очевидно, капитан сохранил связи среди
моряков. Может, ими и были те два таинственных посетителя? Всего лишь контрабандистами?
Пару минут Роджер с капитаном потягивали ароматный напиток, храня дружеское
молчание. Роджер допил потрясающе вкусный кофе и сказал:
– К несчастью, год назад молния ударила в школу и та сгорела дотла.
– Я слышал об этом от миссис Мюррей.
Капитан осушил чашку, поставил её на стол, посмотрел на Роджера и, вопросительно
приподняв бровь, кивком указал на кофейник.
– Не откажусь. – Роджер протянул чашку. – Уверен: если бы Джейми Фрейзер жил тогда в
Ридже, он бы школу восстановил, однако из-за... э-э... превратностей войны... он и его семья не
смогли вернуться сразу. Но, полагаю, вы об этом уже знаете.
– Да. Когда я просил разрешения здесь поселиться, меня поставил об этом в известность
Роберт Хиггинс. – Тень неодобрения вновь омрачила лицо Каннингема. – Вероятно, мистер
Фрейзер – джентльмен с необычайно гибкими принципами. Подумать только: назначить своим
управляющим человека, осуждённого за убийство!
– Ну, меня Джейми Фрейзер вообще считает еретиком, и тем не менее с этим мирится. Это
вы тоже называете «гибкими принципами»?
Роджер улыбнулся капитану, будто предостерегая: «Полегче! Пусть мы и братья-масоны,
но границы переходить не стоит…» А Каннингем, услышав слово «еретик», поперхнулся кофе.
Роджер кашлянул, давая Каннингему время прочистить горло.
– А теперь давайте вернёмся к моему предложению. Мистер Фрейзер хочет восстановить
школу на прежнем месте и не против, чтобы её использовали как раньше. Он также готов
предоставить необработанную древесину для нового здания. Хотя, как вам наверняка известно,
он сейчас строит свой собственный дом и не сможет найти лишние время или деньги, чтобы
возвести школу до конца этого года.
Роджер перешёл к главному:
– Итак, я хотел бы предложить, сэр: давайте объединим наши – мои, ваши и мистера
Фрейзера – ресурсы, дабы как можно скорее заново отстроить здание. И, как только оно станет
пригодным для использования, предлагаю вам читать там воскресные проповеди по очереди со
мной.
Каннингем застыл с чашкой в руке, но внешняя корка холодности и сдержанности растаяла.
Судя по глазам капитана, мысли у него метались, словно мелкая рыбёшка, – так быстро, что и
не поймать.

Роджер поставил недопитую чашку и поднялся.
– Не хотите ли туда со мной прогуляться?
РУЧЕЙ Я НАШЛА ЛЕГКО. Колодца возле дома не было, поэтому Каннингемам, очевидно,
приходилось носить воду откуда-то ещё, а значит... Да, в заросли кизила вела тропа, и вскоре до
моих ушей донеслось журчание ручья.
Найти миссис Каннингем будет немного сложнее. Интересно, она пошла вверх по течению
или вниз? Я мысленно подбросила монетку и повернула вниз. Угадала! Ручей здесь плавно
изгибался, и на топком пятачке на этом берегу виднелось множество следов – или, вернее,
отпечатки ног одного или двух человек, которые часто сюда приходили. Ряд круглых
углублений и смазанная грязь выдавали, куда ставилось ведро.
В последнее время шли дожди, и ручей вздулся так, что густые заросли на другом берегу
оказались прямо у воды. Вряд ли миссис Каннингем пыталась перейти на ту сторону именно
здесь: хотя в русле и были камни, по которым можно перебраться, большинство из них
скрылось под водой. Медленно, превратившись в слух, я пошла вдоль ручья. Я вовсе не
надеялась, что, собирая травы, миссис Каннингем начнёт распевать псалмы. Однако так или
иначе она выдаст своё присутствие, и птицы рядом либо закричат, либо замолкнут.
Собственно говоря, найти её мне помог зимородок: женщина привлекла его внимание, и её
присутствие его явно возмутило. Я пошла на голос птицы – протяжные щебечущие крики – и
разглядела длинноклювый шарик ржавого, белого и серовато-голубого цветов. Он оседлал
длинную, колышущуюся на ветру ветку над небольшой заводью, образованной водоворотом. А
потом я увидела миссис Каннингем. В заводи. Голую.
К счастью, она меня не заметила, и я, поспешно сорвав с себя шляпу, присела на корточки
за кустом цефалантуса.
Увидев ещё и меня, зимородок вообще впал в истерику. Когда он пронзительно закричал,
его яркое тельце раздулось от негодования, но миссис Каннингем даже ухом не повела. Она
мылась расслабленно, неторопливо, полуприкрыв глаза от удовольствия, её длинные волосы,
седые и мокрые, струились по спине. Капли пота побежали у меня по позвоночнику, а одна –
капнула с подбородка. Я вытерла её тыльной стороной ладони и позавидовала миссис
Каннингем.
На миг у меня возникло нелепое желание раздеться и присоединиться к женщине, но я тут
же его подавила. Мне следовало бы уйти не мешкая, но я медлила.
Отчасти – из свойственного всем любопытства, которое заставляет людей наблюдать за
себе подобными, когда те смеются, сердятся, раздеваются догола или занимаются сексом. А
кроме того – из чистой страсти к зрелищам. Иногда между учёным и вуайеристом проходит
довольно тонкая грань, и я сознавала, что иду по лезвию бритвы, но миссис Каннингем,
бесспорно, представляла собой загадку.
Она была по-прежнему статной, широкие плечи гордо расправлены, и, хотя кожа на руках и
груди одрябла, тело оставалось сильным и мускулистым. Кожа на животе обвисла, и отчётливо
виднелись следы многочисленных родов. Значит, капитан был у неё не единственным
ребёнком.
Миссис Каннингем закрыла глаза от наслаждения, – если бы не выражение неприступности
на её лице, она была бы интересной женщиной. Не красавица, с глубокими морщинами –
следами прожитых лет, нелёгких испытаний и гнева, – но в её чертах не появилось никакой
асимметрии, свойственной старости, лицо оставалось очень привлекательным. Мне стало
интересно, сколько ей лет. Капитану на вид около сорока пяти, но я понятия не имела, старший
он ребёнок или младший. Значит, ей где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью?
Она отжала спутанные волосы и заправила их за уши. На другой стороне водоёма лежало
полузатопленное бревно. Миссис Каннингем осторожно прислонилась к нему спиной, снова
закрыла глаза и опустила руку в воду между ног. Я моргнула, – я и так увидела много лишнего!
– затем пригнулась и на полусогнутых ногах как можно тише стала выбираться. Юбки я
подобрала, а шляпу зажала в руке.

Зацепившись каблуком за выступающий корень, я чуть не упала, но сумела удержать
равновесие, хотя уронила шляпу и выпустила юбки. О бедро ударился тяжёлый карман и
напомнил мне, что я собиралась преподнести подарки.
Но не могла же я торчать тут и ждать, пока миссис Каннингем закончит свои дела, выйдет
из воды и оденется. Лучше вернусь в хижину, скажу капитану, что не нашла его мать, оставлю
имбирь и травы и попрошу передать ей мою благодарность.
Приводя в порядок платье, я поняла, что оставила очень заметные следы на влажной глине.
Ругаясь себе под нос, я опять пробралась под кусты, за которыми пряталась, сгребла руками
палые листья, ветки и гальку и поспешно раскидала их поверх выдававших меня следов. Чтобы
очистить ладони, я растёрла между ними горсть влажных листьев и пальцами почувствовала
камешек.
Я его отбросила, но в воздухе камешек ярко сверкнул, и я поспешила его поднять.
Это оказался необработанный изумруд – длинный прямоугольный кристалл мутно-зелёного
цвета, заключённый в грубую породу.
Несколько секунд я смотрела на него и осторожно потирала большим пальцем.
– Как знать, когда ты пригодишься? – пробормотала я и сунула изумруд в сумку.
– СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ помещалось в прежнем здании? – спросил капитан, кивком указывая
на хрупкий чёрный остов двери.
– Если стоя, то около тридцати. Начнём с того, что и скамеек-то у нас не было. На собрания
ложи каждый из братьев приносил из дома табуретку, а зачастую и бутылку.
Роджер улыбнулся, в памяти всплыла картинка: как Джейми пустил по кругу одну из
первых бутылок виски собственного изготовления. Тесть тогда внимательно следил за
пьющими: вдруг кто-нибудь из них упадёт или внезапно умрёт!
– Кстати, – сказал Роджер. – Я кое о чём вспомнил. Вы должны знать, что мистер Фрейзер –
один из наших братьев. На самом деле он досточтимый мастер. Именно он основал здесь ложу.
Искренне потрясённый, Каннингем выронил кусочек угля.
– Масон?! Но ведь католикам не дозволяется давать масонские клятвы. Папа это
запрещает...
Упомянув о запрете, Каннингем слегка скривил губы.
– Мистер Фрейзер стал масоном, когда находился в тюрьме в Шотландии, после восстания
якобитов. И, как он сам бы вам сказал, «Папа не сидел в Ардсмуире, а я сидел».
До сих пор Роджер, общаясь с капитаном, всегда говорил на хорошем английском, как
истинный оксфордский профессор, но теперь он позволил себе процитировать Джейми с
шотландским акцентом и позабавился, увидев, что Каннингем прищурился. Однако Роджер не
мог сказать, что было тому виной: то ли акцент, то ли чудовищность поступков Джейми.
– Возможно, это также иллюстрирует... гибкость... принципов мистера Фрейзера, – сухо
заметил капитан. – А позвольте спросить, есть ли у него принципы, от которых он не
отступает?
– Думаю, Джейми Фрейзер – мудрый человек. Он знает, как важно быть гибким в такие
времена, как сейчас, – не теряя самообладания, возразил Роджер. – Если бы он не умел
лавировать, то в пожарах войн давно превратился бы в прах – как и люди, которые от него
зависят.
– И вы один из них?
Хотя в словах капитана враждебности не было, но неприязнь явно проступала.
– Да, я один из них.
Роджер втянул носом воздух, но запах озона от молнии и вонь гари давным-давно
улетучились: немного усилий – и на поляне снова воцарятся мир и покой.
– Что касается того, – продолжил Роджер, – есть ли у Джейми Фрейзера принципы, от
которых он не отступает... Да, они есть. И да поможет Бог всякому, кто встанет между
мистером Фрейзером и тем, что, по его мнению, дóлжно сделать. Как вы думаете, может,
здание расширить? Сейчас в Ридже гораздо больше семей.

Каннингем кивнул. Он не отрывал взгляда от тыльной стороны ладони, где углём записал
длину и ширину дома, которые они замерили шагами.
– Вы знаете, сколько их? И вам известны их религиозные предпочтения? Мистер Хиггинс
сказал, что мистер Фрейзер никому не запрещает здесь селиться, – лишь бы люди были
надёжными и не чурались работы. И всё-таки, похоже, подавляющее большинство арендаторов
– шотландцы.
Каннингем выделил голосом конец фразы, и Роджер кивнул.
– Так и есть. Сначала во Фрейзерс-Ридж перебрались несколько шотландцев – соратники
мистера Фрейзера по восстанию и родственники его знакомых из предгорий. Там много
выходцев из Шотландии, – пояснил Роджер. – Большинство первых поселенцев, – естественно,
католики, но среди них было и несколько протестантов, в основном – пресвитериане из церкви
Шотландии. Большая группа иммигрировала позже из Терсо, и все они пресвитериане. –
«Упёртые пресвитериане», – язвительно добавил про себя Роджер. – Я сам только недавно
вернулся в Ридж. Мне сказали, что у нас поселилось ещё и несколько методистских семей. Вы
не возражаете, сэр, если я спрошу: а что привело сюда вас?
Каннингем коротко хмыкнул, но явно не от нерешительности – он просто обдумывал ответ.
– Как и многие другие, я приехал сюда, потому что здесь живут мои знакомые. В Северной
Каролине обосновались двое моих моряков, а также лейтенант Феррелл. Я служил с ним
достаточно долго: при мне он трижды покупал офицерский патент и продвигался по службе.
После тяжёлого ранения ему пришлось уйти в отставку. Ему назначили пенсию от военноморского флота. Жена Феррелла тоже к нему приехала. [Для продвижения по службе
необходимо было приобретать патент на очередное офицерское звание. – прим. перев.]
Роджер задумался, будет ли – и как – выплачиваться пенсия этому человеку и впредь, но, к
счастью, в данный момент его эта проблема не касалась.
– Таким образом, – Каннингем с иронией посмотрел Роджеру прямо в глаза, – у меня будет
по меньшей мере шесть прихожан из моего духовного братства.
Роджер любезно улыбнулся, но правды утаивать не стал: жизнь во Фрейзерс-Ридже
настолько бедна на развлечения, что всякого, кто готов выступить перед публикой, ждёт
аншлаг. Он заверил Каннингема, что у того, несомненно, будет полный зал.
– Развлечение, – довольно мрачно произнёс Каннингем. – Вот как. – Он кашлянул. – Могу я
узнать, мистер Маккензи, почему вы мне предложили этим заняться? Думаю, вы вполне
способны развлечь любое количество людей, причём в одиночку.
«Потому что Джейми хочет знать, являешься ли ты лоялистом, и если да, то насколько
далеко готов зайти. Если мне удастся заманить тебя открыто проповедовать и говорить с
людьми, то Джейми, вероятно, поймёт, что ты собой представляешь».
Роджер и не думал лгать Каннингему, но не лучше ли предложить тому другую
правдоподобную версию?
– Как я уже сказал, больше половины поселенцев здесь – католики. За неимением лучшего
они придут послушать меня. И мне кажется, что с тем же успехом они могли бы послушать и
вас. А если учесть, что члены моей собственной семьи принадлежат к разным конфессиям… –
Роджер самокритично пожал плечом, – думаю, людям было бы неплохо услышать разные точки
зрения.
– Действительно неплохо, – негромко произнёс за спиной Роджера весёлый голос. – В том
числе и глас Христа, который говорит в их собственных сердцах.
От неожиданности Каннингем снова уронил уголь.
– Миссис Мюррей, – он поклонился. – Ваш слуга, мэм!
Всякий раз, когда взгляд Роджера падал на Рейчел Мюррей, на сердце у него становилось
легко, а увидев её здесь и сейчас, он захотел рассмеяться от радости.
– Привет, Рейчел, – поздоровался он. – Где твой малыш?
– С Брианной и Дженни, – сказала она. – Аманда пытается научить его выговаривать слово
«какашки». Судя по всему, она имеет в виду экскременты.
– Ну, со словом «экскременты» она вряд ли быстро преуспеет.

– Совершенно верно. – Рейчел улыбнулась Роджеру, затем Каннингему. – Брианна сказала,
что вы с капитаном будете здесь обсуждать вопросы, касающиеся нового молитвенного дома.
Поэтому я решила к вам присоединиться.
На Рейчел было светло-серое ситцевое платье и прикрывающая шею и грудь синяя
косынка. От этого сочетания цветов глаза молодой женщины приобрели таинственный тёмнозелёный оттенок.
Каннингем, похоже, растерялся, однако повёл себя учтиво. А Роджер удивлённо спросил:
– То есть ты тоже хочешь использовать церковь? Для... э-э... собраний?
– Разумеется.
– Подождите... Вы имеете в виду собрание квакеров? – Капитан нахмурился. – И сколько
же квакеров сейчас в Ридже?
– Насколько мне известно, только я одна, – сказала Рейчел. – Хотя, наверное, я могла бы
причислить к Друзьям и Огги. Значит, нас двое. Но Друзья считают, что кворум для собраний
не обязателен. И ни один Друг не выступит против присутствия гостей на обычном собрании.
Дженни и Йен (это мой муж и его мать, капитан) наверняка ко мне присоединятся. Клэр
говорит, что они с Джейми тоже придут. Конечно, Роджер, я приглашаю и вас с Брианной. И
тебя тоже, друг Каннингем, вместе с твоей матерью.
Рейчел одарила капитана одной из своих улыбок, и в ответ он невольно тоже улыбнулся,
затем, слегка смутившись, кашлянул и сильно покраснел. Роджер решил, что у Каннингема вотвот будет экуменическая передозировка, и вмешался. [Согласно экуменизму, христиане,
принадлежащие к разным конфессиям, должны работать вместе, чтобы развивать более
тесные отношения между своими церквями и способствовать христианскому единству. –
прим. перев.]
– Когда бы ты хотела проводить собрания, Рейчел?
– В первый день. Вы все называете этот день недели воскресеньем [воскресенье на
английском – Sunday – прим. перев.], – объяснила она Каннингему. – Мы не используем
языческие названия. Время суток значения не имеет. Мы не хотим причинять вам неудобства и
мешать договоренностям, к которым вы пришли.
– Языческое? – ошеломлённо воскликнул Каннингем. – Вы считаете, что воскресенье –
языческое слово?!
– Ну, конечно, – рассудительно сказала Рейчел. – Sunday означает «день солнца» и
происходит от названия одноимённого древнеримского праздничного дня dies solis, который в
английском превратился в Sunnendaeg. Признаю, – слегка усмехнулась она Роджеру, – это
звучит не так по-язычески, как «вторник», который назван в честь скандинавского бога.
[Английское название Tuesday происходит от имени скандинавского бога войны Тиу,
аналогичного римскому Марсу и греческому Аресу. – прим. перев.] Но тем не менее... – Рейчел
махнула рукой и повернулась, чтобы уйти. – Дайте мне знать, в какое время каждый из вас
собирается читать проповеди, и в соответствии с этим я запланирую свои собрания. Кстати, –
оглянувшись, добавила она. – Строить мы, естественно, поможем.
Рейчел скрылась за дубами, а мужчины молча смотрели ей вслед.
Взяв ещё кусочек угля, Каннингем стал рассеянно растирать его между большим и
указательным пальцами. Это напомнило Роджеру, как они с Брианной однажды в пепельную
среду ходили на службу в церковь Святой Марии в Инвернессе. Священник с блюдечком пепла
(Бри сказала Роджеру, что это пепел сожжённых пальмовых ветвей, оставшихся с
прошлогоднего Пальмового воскресенья [соответствует Вербному воскресенью у
православных – прим. перев.]) проводил большим пальцем по чёрному пятну, а затем быстро
чертил крест на лбу у каждого из прихожан и шептал: «Помни, человек, что ты прах и в прах ты
обратишься».
Маккензи тогда тоже подошёл к священнику. Роджер живо вспомнил и странное ощущение
от зернистого пепла, и непостижимую смесь чувств, которые его накрыли. Тревоги и принятия.
Что-то вроде этого Роджер испытывал и теперь.

ГЛАВА 23
ЛОВЛЯ ФОРЕЛИ В АМЕРИКЕ. ЧАСТЬ 2
Несколько дней спустя
ЖЁЛТО-ЗЕЛЁНАЯ, КАК падающий лист, муха по дуге опустилась на водную гладь
посреди расходящихся кругов от всплывающей форели. Пару секунд наживка оставалась на
поверхности, а потом с лёгким всплеском исчезла в прожорливой рыбьей пасти. Роджер подсёк
концом удилища, чтобы рыба надёжно села на крючок, но мог бы и не стараться: сегодня
голодная форель клевала на всё подряд, а пойманная рыбина так глубоко заглотила наживку,
что Роджеру не потребовалось особого умения, чтобы её вытащить, – только грубая физическая
сила.
Отсвечивая серебром в лучах заходящего солнца, форель билась и трепыхалась – боролась
за жизнь. Сквозь натянутую леску ощущалась яростная и свирепая жизненная энергия, которая
была больше и сильнее самой рыбины, и душа Роджера запела от радости.
– Кто научил тебя так закидывать удочку, Роджер Мак? – Тесть подхватил всё ещё
трепыхающуюся форель и уверенным движением стукнул её о камень. – Сразу видно руку
мастера.
Роджер скромно отмахнулся, но чуть покраснел, ведь Джейми никогда не расточал пустых
похвал.
– Отец, – сказал он.
– Вот как? – удивился Джейми, и Роджер поспешил пояснить.
– То есть преподобный. На самом деле, он приходился мне двоюродным дедом… Он меня
усыновил.
– И всё равно он твой отец, – улыбнулся Джейми.
Он бросил взгляд на дальний конец заводи, где Жермен и Джемми препирались, пытаясь
выяснить, кто поймал самую большую рыбину. Наловили они прилично, но не догадались с
самого начала складывать свой улов по отдельности и теперь не могли определить, где чья
добыча.
– Ты ведь не думаешь, что я люблю мальчишек по-разному? Что люблю Джемми больше,
потому что он мой кровный внук, а Жермен – нет?
– Конечно, не думаю.
Роджер и сам расплылся в улыбке, взглянув на мальчишек. Старше Джема на год с
небольшим, Жермен был примерно одинакового с ним роста, но невысоким и худощавым, как и
его родители. А Джем унаследовал длинные руки и ноги и широкие плечи от деда. «И от меня
тоже», – подумал Роджер и приосанился. Багровые лучи заходящего солнца окрасили головы
рыбачков рыжим – и даже белокурая шевелюра Жермена будто полыхала огнём.
– Кстати, а где Фанни? Она бы мигом их помирила.
Двенадцатилетняя Френсис иногда выглядела гораздо моложе своих лет, но довольно часто
создавалось странное впечатление, что она намного старше. Когда Джем появился в Ридже, она
отнеслась к нему весьма настороженно, опасаясь, что Джем отнимет её единственного и самого
верного друга. Но Джемми был искренним и добродушным парнишкой, а Жермен прекрасно
разбирался в людях, – в сто раз лучше, чем можно ожидать от обычного бывшего карманника
одиннадцати лет. И вскоре неразлучную троицу повсюду видели вместе: то они, хихикая,
шмыгали в заросли, направляясь по каким-то таинственным делам, то появлялись откуда ни
возьмись – слишком поздно, чтобы помочь взбивать масло, но как раз вовремя, чтобы получить
кружку свежей пахты.
– Моя сестра учит Френсис вычёсывать козий пух.
– Да?
– Хочу смешать его со штукатуркой для стен.
– А-а, понятно.

Роджер кивнул, продевая кукан через тёмно-красную жаберную щель рыбины. [Кука́н
(англ. Fish Stringer) – приспособление для сохранения и переноса выловленной рыбы. Он
представляет собой прочный шнур с проволочной петлёй на конце. Пойманную (крупную) рыбу,
осторожно сняв с крючка, сажают на кукан – прим. перев.]
Низкие лучи закатного солнца просвечивали сквозь деревья; смеркалось, но форель ещё
клевала: по воде то и дело расходились сверкающие круги, и слышался плеск всплывающей
рыбы. Роджер на миг сжал удочку – искушение было велико, но они уже поймали достаточно:
улова хватит и на ужин, и на завтрак. Ловить больше не было смысла: в холодном погребе уже
стояло с десяток бочек копчёной и солёной рыбы, да и свет угасал.
Однако уходить Джейми явно не спешил. Босой, в одной рубашке, он удобно устроился на
пне, а его старый охотничий плед валялся на земле позади него. Денёк выдался тёплым, и
благоуханный осенний воздух до сих пор не остыл. Роджер взглянул на мальчишек, которые,
забыв про спор, опять забросили удочки и напряжённо, будто два зимородка, следили за
поплавками.
Джейми повернулся к Роджеру и совершенно будничным голосом спросил:
– А у пресвитериан есть таинство исповеди, mac mo chinnidh? [сын моего дома, зять,
(гэльск.) – прим. перев.]
Роджер так оторопел, что сначала даже не нашёлся, что сказать. Озадачил и сам вопрос, и
всё, что под ним подразумевалось. Но ещё больше потрясло, что Джейми обратился к нему как
к «сыну своего дома». Так тесть назвал его лишь однажды – много лет назад, когда на горе
Геликон выкликал свой клан.
Однако Джейми задал ему вполне конкретный вопрос, и Роджер именно на него и ответил:
– Нет. У католиков существует семь таинств, пресвитериане же признают лишь два:
крещение и причастие.
Роджер мог бы этим и ограничиться, но было предельно ясно, почему тесть задал свой
вопрос.
– Джейми, что-то не даёт тебе покоя, и ты хочешь этим поделиться?
Роджер подумал, что за всё время, пока они знакомы, он обратился к тестю по имени всего
лишь во второй раз.
– Отпустить тебе грехи я не смогу, но выслушать – выслушаю.
До сих пор Роджер не замечал никакого напряжения в лице Джейми. Но теперь, когда оно
вдруг расслабилось, перемена была столь разительной, что душа раскрылась навстречу этому
человеку, и Роджер был готов ко всему, что бы тот ни сказал. Во всяком случае, так ему
казалось.
– Что ж, – хрипло ответил Джейми и, прочистив горло, чуть застенчиво наклонил голову. –
Это меня устроит. Ты помнишь ту ночь, когда мы освободили Клэр из рук бандитов?
– Такое вряд ли забудешь. – Роджер смотрел на тестя в упор, потом метнул взгляд на
мальчишек, но те по-прежнему увлечённо ловили рыбу, и он, снова повернувшись к Джейми,
настороженно спросил. – А что?
– В самом конце я свернул Ходжепайлу шею, и Йен спросил меня, что делать с
остальными. Тогда я приказал убить всех до одного. Это было при тебе?
– Да, я был там.
Да, Роджер там был. И вспоминать об этом ему совсем не хотелось. Но, как только Джейми
произнёс те слова, всё мгновенно вернулось, холодом разлившись по костям: лес, мрак ночи,
ослепляющий блеск огня перед глазами, леденящий ветер и запах крови. Барабаны… Один
боуран грохочет под его собственной рукой, ещё два – где-то позади. Крики в темноте. Отблеск
огня в чьих-то глазах, желудок скручивает спазмом, когда под рукой хрустит чей-то череп.
– Одного из них убил я, – резко произнёс Роджер. – Ты об этом знал?
Джейми всё это время неотрывно смотрел на Роджера и сейчас взгляда не отвёл – лишь
сжал на миг губы и кивнул.
– Сам я этого не видел, – сказал он. – Но на следующий день у тебя всё на лице было
написано.

– И не удивительно, – горло у Роджера сжалось так, что слова едва протискивались.
Его поразило другое: что от Джейми не укрылся его душевный раздрай и что в день после
расправы тесть был способен замечать кого-либо, кроме Клэр. Клэр… Роджеру будто под дых
врезали, когда в его памяти возникла стоящая на коленях возле ручья Клэр… По её избитому, в
синяках и ссадинах, обнажённому телу стекает кровь... И, глядя на отражение в воде, она
вправляет сломанный нос.
– Невозможно предугадать, как всё повернётся.
Джейми пожал плечом. Его густые рыжие пряди развевались на вечернем ветру: шнурок,
которым он связывал волосы, где-то потерялся, – видимо, зацепился за ветку.
– Я про схватку вроде той, – продолжил он. – Что-то врезается в память, а что-то напрочь
забывается. Но ту ночь я помню во всех подробностях… И следующий день тоже.
Роджер кивнул, но промолчал. У пресвитериан и правда нет таинства исповеди. «А жаль, –
подумал он. – Полезно иметь подобную вещь про запас. Особенно при таком образе жизни, как
у Джейми Фрейзера». Но любому священнику знакома потребность человеческой души
выговориться и быть услышанной. А это Роджер предложить мог.
– Да, такое не забудешь, – сказал он. – И теперь ты жалеешь? Что велел своим людям убить
бандитов?
– Ни капли! – Джейми бросил на Роджера яростный взгляд. – А ты жалеешь, что приложил
к этому руку?
– Я… – Роджер осёкся.
Не то чтобы он об этом не думал, просто…
– Мне жаль, что пришлось это сделать, – взвешивая каждое слово, произнёс он. – Очень
жаль. Но в глубине души я уверен, что иначе поступить не мог.
Джейми шумно выдохнул.
– Тебе наверняка известно, что Клэр тогда изнасиловали.
Джейми не спрашивал, но Роджер всё равно кивнул. Клэр ни с кем об этом не говорила –
даже с Брианной. Но и без того все знали.
– Человек, который это сделал, выжил. Два месяца назад Клэр видела его, живогоздорового, в фактории у Бёрдсли.
Вечерний ветерок вдруг дохнул жгучим холодом, но волоски на руках у Роджера поднялись
не от озноба. Джейми всегда предельно ясно выражал свои мысли, а этот разговор он начал со
слова «исповедь». Так что с ответом Роджер не спешил.
– Вряд ли ты затеял разговор лишь затем, чтобы спросить у меня совета, как поступить.
Джейми чуть помолчал – его силуэт чернел на фоне пылающего закатом неба.
– Нет, – тихо сказал он. – Не за этим.
– Гляди, дедуля!
По камням сквозь кусты продирались Джем с Жерменом, и каждый нёс низку сверкающей
форели, с которой на штаны мальчишек капали вода и кровь. В последних лучах вечернего
света чешуя болтавшейся на низке рыбы отливала бронзой и серебром.
Роджер перевёл взгляд с мальчишек на тестя и успел заметить, как при виде рыбачков глаза
Джейми по-особому блеснули. Этот внезапный блеск выдал тревожные, потаённые мысли
тестя. Но как только Джейми улыбнулся внукам, его лицо просияло, и он потянулся к улову,
чтобы им полюбоваться.
Роджера будто молнией пронзило – короткий, испепеляющий разряд. «Господи Боже мой!
– подумал он. – Джейми задаётся вопросом: достаточно ли они взрослые, чтобы узнать о
таком?»
– Мы решили, что каждый поймал по шесть штук. – Джем гордо поднял свою связку и
повернул так, чтобы отец с дедом смогли по достоинству оценить красоту и величину улова.
– А это... – Жермен показал низку поменьше, с которой свисали три крупные рыбины, – для
Фанни. Мы подумали, что, будь она с нами, она бы тоже сколько-нибудь поймала.
– Как здорово вы придумали, – улыбнулся Джейми. – Уверен: девчушка обрадуется.

– Ммфм. – Жермен слегка нахмурился. – Grand-père, а она и теперь будет ходить с нами на
рыбалку? А то миссис Уилсон говорит: раз Фанни стала женщиной, то не сможет.
Джемми недовольно фыркнул и локтем ткнул Жермена в бок.
– Не болтай ерунды. Моя мама – женщина и при этом ходит и на рыбалку, и на охоту,
понятно?
Жермен кивнул, но было видно, что Джем его не убедил.
– Ходить-то она ходит, – признал он. – Только мистер Кромби этого не одобряет. И Цапля
тоже.
Хирам Кромби искренне полагал, что в обязанности женщины входит готовить, убираться,
прясть, шить, заниматься детьми, кормить скотину и рот открывать только для того, чтобы
молиться. А вот Стойкая Цапля Брэдшоу был из чероки. Женившись на девушке из общины
моравских братьев в Салеме, он поселился недалеко от Фрейзерс-Риджа.
– Цапля? – удивился Роджер. – Но почему? Ведь женщины-чероки не только сами засевают
поля. Я своими глазами видел, как в реках возле полей они ловят рыбу сетями и вершами.
– Цапля говорил не о рыбной ловле, – пояснил Джем. – Он считает, что женщины не могут
охотиться, потому что от них разит кровью, а это отпугивает дичь.
– Что ж, тут он прав, – к удивлению Роджера, согласился Джейми. – Но только когда у них
месячные. И, кстати, если женщина зайдёт с подветренной стороны…
Жермен встревоженно спросил:
– А если запах крови от женщины привлечёт медведей или пум?!
– Скорее всего, нет, – сухо ответил Роджер, надеясь, что не ошибается. – И на твоём месте я
бы не стал говорить ничего подобного твоей тётушке. А то вдруг она неправильно тебя поймёт.
Джейми хохотнул и, махнув рукой, отправил мальчишек домой.
– Ладно, парни, ступайте-ка. Нам надо кое-что обсудить. Передайте бабуле, что к ужину мы
успеем, ладно?
Мужчины подождали, пока мальчики не отошли подальше. Ветерок утих, и последние
круги на воде разошлись, исчезая в сгущающихся тенях. В воздухе начала виться мошкара,
избежавшая смерти в жадных рыбьих глотках.
– Значит, ты уже это сделал? – спросил Роджер.
Он страшился того, каким будет ответ: а вдруг Джейми ещё не отомстил и попросит
Роджера помочь?
Но Джейми кивнул, его широкие плечи расслабились.
– Видишь ли, Клэр мне об этом не рассказала, но, разумеется, я сразу же увидел, что её чтото гнетёт… – В голосе прозвучал горьковатый юмор, ведь все прекрасно знали, что у Клэр
всегда и всё написано на лице. – Но, когда я сам завёл об этом разговор, она попросила ничего
пока не предпринимать и дать ей время подумать.
– И ты дал ей время?
– Нет. – Джейми посерьёзнел. – Я видел, что для неё это непросто и что она терзается. Я
спросил сестру, и Дженни мне всё рассказала, ведь она вместе с Клэр тогда ходила в факторию
к Бёрдсли и тоже видела того хмыря, так что она выудила у Клэр, в чём дело.
Помолчав, Джейми продолжил.
– Когда я дал понять, что мне всё известно, Клэр заверила, что с ней всё в порядке и что она
пытается простить того ублюдка и верит, что у неё получается. Ну, почти. – Голос Джейми
звучал буднично, но в словах тестя Роджеру послышалась нотка раскаяния.
– И теперь тебе кажется… что надо было позволить ей справиться с этим самой? Ведь…
прощение – это процесс. Ну то есть, нельзя простить сразу, раз и навсегда.
Роджеру было ужасно неловко, он кашлянул, чтобы прочистить горло.
– Знаю, – сухим, как наждак, голосом произнёс Джейми. – Уж кто-кто, а я это знаю
получше многих.
От смущения грудь Роджера словно обдало кипятком, и даже шея у него покраснела.
Глотку перехватило, будто кто-то сдавил ему горло, и какое-то время он не мог вымолвить ни
слова.

– Да, – спустя мгновение произнёс Джейми. – Да, ты всё верно говоришь. Но мне кажется,
легче простить мёртвого, чем того, кто разгуливает у тебя перед носом. И, если уж на то пошло,
я решил, что она скорее простит меня, чем его. – Джейми медленно пожал плечом. – А кроме
того… даже если Клэр и смогла бы смириться с мыслью о том, что этот человек живёт рядом с
нами, то для меня это – невыносимо.
Роджер негромко хмыкнул: он понял, что двигало Джейми. И как тут возразишь?
Джейми тоже молчал. Он отвернулся и сидел неподвижно, уставившись на покрытую
рябью водную гладь, на которой поблёскивал зыбкий свет.
– Знаешь, наверное, это худшее из всего, что я делал в своей жизни, – наконец едва слышно
произнёс Джейми.
– Хочешь сказать, в моральном плане? – уточнил Роджер, стараясь не выдать никаких
эмоций.
– Да нет же, – мигом отозвался тесть.
Он обернулся к Роджеру, и в последнем солнечном луче, осветившим на миг его лицо, тот
увидел, как синие глаза Джейми вспыхнули недоумением.
– Просто это оказалось трудно выполнить.
– Понятно.
И снова воцарилась тишина. Джейми не шевелился, и Роджер ждал: он чувствовал, что
тесть о чём-то размышляет. Может, ему было необходимо всего лишь признаться в содеянном и
тем самым облегчить душу? Роджера раздирало любопытство. И в то же время он совершенно
не хотел слышать никаких подробностей. И потому, набрав побольше воздуха, выпалил:
– Я рассказал Брианне. Что убил Бобла. И как. Хотя, может, и не стоило…
Лицо Джейми полностью накрыла тень, однако Роджер ощущал взгляд его синих глаз на
собственном лице, ярко освещённом заходящим солнцем. Пришлось приложить усилие, чтобы
самому не отвести взгляда.
– Правда? – Джейми говорил спокойно, но явно заинтересовался. – И что она тебе сказала?
Но если не хочешь – не рассказывай.
– Я… Что ж. Если честно, всё, что я помню наверняка, это как она сказала: «Я тебя
люблю!»
Это было единственное, что он тогда расслышал сквозь грохот барабанов и оглушительный
стук пульса в ушах. Он опустился на пол, зарывшись головой в колени жены. А она всё
повторяла: «Я тебя люблю». И обнимала его за плечи, укрывая водопадом рассыпавшихся
волос, даруя своими слезами отпущение грехов.
Роджер настолько погрузился в воспоминания, что, услышав голос Джейми, вздрогнул.
– Что ты сказал?
– Да никак не пойму: почему пресвитериане не считают брак таинством?
Джейми развернулся и в упор посмотрел на Роджера. Солнце почти скрылось за
горизонтом, и лица тестя было не различить, лишь копна волос окружала его голову
светящимся бронзовым нимбом.
– Роджер Мак, ты священник.
Джейми говорил так, будто описывал некое природное явление вроде пегой лошади или
стаи уток-крякв.
– Мне – да и тебе, полагаю, тоже, – совершенно очевидно, что это твоё призвание от Бога и
что Господь привёл тебя сюда – в это место и в это время, – чтобы ты исполнил своё
предназначение.
– Ну, насчёт моего призвания ты прав: тут всё предельно ясно, – иронично усмехнулся
Роджер. – А что касается остального… Твоё предположение ничем не хуже моего. Но и я могу
только гадать.
– Что ж, тебе виднее, парень, – с улыбкой в голосе произнёс Джейми.
Он поднялся – чёрный силуэт с удочкой в руках – и подобрал сплетённую из тростника
корзину с рыбой.
– Пора домой.

Чтобы добраться от форелевой заводи до оленьей тропы, ведущей по нижнему склону
горного хребта, им пришлось в наступающих сумерках карабкаться по валунам и продираться
сквозь заросли кустарника, так что бо́льшую часть пути они молчали.
– Сколько тебе было, когда ты впервые увидел, как убивают человека? – вдруг спросил
Роджер идущего впереди Джейми.
– Восемь, – не задумываясь ответил тот. – Меня в первый раз взяли воровать скот, и
произошла стычка. Я тогда не слишком переживал.
Из-под ноги у него выкатился камень. Джейми поскользнулся, но не упал, вовремя
ухватившись за еловую лапу. Восстановив равновесие, он перекрестился и что-то пробормотал
себе под нос.
Они пошли медленнее и теперь внимательно смотрели под ноги. В воздухе ощущался
густой аромат помятой еловой хвои, и Роджер задался вопросом, действительно ли в сумерках
запахи усиливаются? Или кажется, будто нюх становится острее? Может, человек просто
начинает больше доверять другим органам чувств, когда хуже видит?
– В Шотландии… – внезапно заговорил Джейми. – Во время Восстания… Мой дядя Дугал
у меня на глазах убил одного из своих людей. Это было чудовищно, хотя дядя заколол его из
милосердия.
Роджер набрал в грудь побольше воздуха, собираясь ответить… Вот только что? Наверняка
он не знал, да это было и неважно.
– А потом, прямо перед Каллоденом, я убил Дугала.
Джейми не обернулся, а продолжал медленно и упрямо взбираться вверх. Из-под его ног то
и дело вылетали камешки.
– Я знаю, – ответил Роджер. – И знаю почему. Нам Клэр рассказала. Когда вернулась назад
в будущее, – добавил он, увидев, как напряглись у Джейми плечи. – Она тогда считала, что ты
умер.
Мужчины долго шли молча. Слышалось лишь тяжёлое дыхание, да в вышине пронзительно
верещали ласточки, добывающие себе мошек.
– Не уверен… – Казалось, Джейми тщательно подбирает слова. – Решился бы я сам умереть
за идеалы? Хотя я считаю, что это само по себе прекрасно, – поспешил добавить он. – Но…
Как-то я спросил у Брианны о тех, кто выдвигает эти идеи и придумывает нужные слова,
призывая людей на подвиг, – они-то сами хоть раз сражались в бою?
– Ты имеешь в виду, во время Революции? Вряд ли, – неуверенно произнёс Роджер. –
Сомневаюсь, что они воевали. То есть будут воевать. Ну, не считая Джорджа Вашингтона, а он
красивых речей не произносит.
– Может, к королю и к газетчикам он и не обращается, – с иронией произнёс Джейми. – Но
свои войска он вдохновить умеет, уж поверь мне.
– Это да. – Роджер отвёл в сторону сосновую ветку, густо покрытую смолой, которая тут
же налипла ему на ладонь. – Однако заметь: и Джон Адамс, и Бен Франклин, и все остальные
мыслители и пылкие ораторы рискуют своей шеей так же, как и ты. Как мы.
– Пожалуй.
Тропинка пошла круто в гору, и мужчины, осторожно продвигаясь по каменистой осыпи,
больше не проронили ни слова.
– Я просто подумал: если на кону будут стоять только идеалы свободы, то я, скорее всего, и
сам не пойду умирать, и людей на смерть не поведу. Теперь уже нет.
– Уже нет? – удивлённо повторил Роджер. – То есть раньше ты бы мог?
– Да. Раньше, когда вы с Брианной и детьми были… там. – Джейми слегка махнул рукой,
словно указывая на далёкое будущее. – Потому что всё, что я делал бы здесь, отразилось бы
на… Было бы важно, понимаешь? Для всех вас. А за вас я сражаться могу, – его голос
смягчился. – Для этого я и рождён, понимаешь?
– Понимаю, – тихо произнёс Роджер. – Но ты ведь всегда знал, из какого ты теста и для
чего сделан.
Джейми удивлённо хмыкнул.

– Я и сам не знаю, когда это понял, – улыбнулся он. – Может, в Леохе, когда обнаружил,
что могу подбить дружков на шалости, – что частенько и делал. Наверное, мне следует
покаяться и в этом грехе?
Роджер отмахнулся и сказал:
– Это будет иметь значение для Джема и Мэнди. И для их потомков.
«При условии, что Джем и Мэнди выживут и у них будут собственные дети», – мысленно
добавил он, ощутив в животе тошнотворный холодок.
Джейми внезапно остановился, и Роджеру пришлось шагнуть в сторону, чтобы в него не
врезаться.
– Гляди, – сказал Джейми.
Они стояли на вершине небольшого холма. Деревья расступились, и внизу раскинулась
северная сторона долины Риджа – непроглядная чернота под тёмно-синим бархатом неба.
Однако мрак пронизывали булавочные головки света: в дюжине хижин мерцали окошки да из
дымовых труб вырывались искры.
– Речь ведь не только о наших жёнах и детях, понимаешь? – Джейми кивком указал на
горящие огоньки. – Есть и другие. Все, кто тут живёт.
В его голосе звучала странная смесь эмоций – гордость с оттенком печали и смиренного
принятия.
«Все, кто тут живёт».
Роджер знал, что Джейми вёл книгу учёта, в которой неустанно и тщательно отмечал
доходы и убытки каждой из семидесяти трёх семей, которые населяли Ридж и занимали мысли
его владельца.
– «И теперь так скажи рабу Моему Давиду: так говорит Господь Саваоф: Я взял тебя от
стада овец, чтобы ты был вождем народа Моего, Израиля» [Библия, Вторая книга Царств, 7:8 –
прим. пер.], – цитата пришла на ум, и Роджер тут же её произнёс, прежде чем успел подумать,
что именно говорит.
Джейми глубоко и шумно вдохнул.
– Да уж, – согласился он. – С овцами было бы проще. – А потом отрывисто добавил. –
Фрэнк Рэндалл… В его книге говорится, что боевые действия переместятся к югу. Хотя это и
без него ясно.
И тут же продолжил:
– Но, если война прокатится здесь, я не смогу защитить Клэр, Брианну и детей… И их всех.
– Джейми кивком указал на далёкие огоньки.
Роджер понимал, что тесть говорит о своих арендаторах, о своих людях. Не дожидаясь
ответа, Джейми поправил на плече корзину с рыбой и стал спускаться.
Тропа сузилась. Задев плечом Джейми, Роджер отступил на шаг и пропустил тестя вперёд.
Тонкий, как щепка, серп луны едва начал подниматься. Было темно, хоть глаз выколи, и
холодный воздух покусывал кожу.
– Я помогу тебе их защитить, – хрипло сказал Роджер.
– Даже не сомневаюсь, – не поворачиваясь, тихо ответил Джейми.
Но замолчал, словно ждал от Роджера ещё каких-то слов. И, поняв, каких именно, Роджер
продолжил.
– Своим телом. А если понадобится, то пожертвую своей душой, – тихо пообещал он, глядя
в ночь.
Впереди маячил лишь неясный силуэт Джейми, но Роджер видел, что тесть глубоко
вдохнул, выдохнул и расслабил плечи. Теперь мужчины зашагали быстрее. Тропы они почти не
видели и то и дело с неё сбивались. По их голым ногам хлестали ветки.
Добравшись до края поляны перед домом, Джейми подождал, пока Роджер с ним
поравняется, и положил ему руку на плечо.
– Всё, что происходит на войне… Всё, что ты там делаешь… оставляет след в твоей душе, –
негромко произнёс Джейми. – Мне горько говорить, но то, что ты священник, тебя от этого не
избавит.

«Оставляет след в твоей душе… Мне горько тебе об этом говорить…» Эти слова
продолжали звучать в голове Роджера, но он ничего не ответил, лишь легонько коснулся руки
Джейми на своём плече. А потом Джейми опустил руку, и они молча пошли к дому.
ГЛАВА 24
НОЧНЫЕ ТРЕВОЛНЕНИЯ
Я РАБОТАЛА В ХИРУРГИЧЕСКОЙ. Рядом со мной, напоминая брошенный на стол шарф,
лениво растянулся Адсо. Услышав, как я что-то соскребаю, кот открыл глаза и негромко
вопросительно мяукнул.
– Это несъедобно, – сказала я ему и стряхнула с ложки последний комочек мази из
горечавки.
Большие селадоновые глаза снова превратились в щёлочки, но до конца не закрылись, и
кончик хвоста у Адсо начал подрагивать: кот что-то заметил. Обернувшись, я увидела в дверях
Джемми в ветхой синей миткалевой рубашке Роджера. Она доходила внуку почти до пят и
постоянно сползала с узкого костлявого плеча, но он не обращал на это никакого внимания: в
его широко распахнутых глазах плескалась тревога.
– Бабушка! Фанни поплохело!
– Ей стало плохо, – машинально поправила я, закупоривая банку с мазью, чтобы Адсо до
неё не добрался. – Что случилось?
– Она свернулась, как мокрица, и стонет, будто у неё болит живот. Но, бабушка, у неё кровь
на ночнушке!
– А!
Я передумала открывать банку с листьями перечной мяты и потянулась к кисейному узелку
на верхней полке, который припасла ещё два месяца назад и держала наготове.
– Думаю, с Фанни ничего страшного, милый. Она скоро поправится. А где Мэнди?
Дети ночевали в одной комнате – и довольно часто в одной постели. Заглянув к ним поздно
вечером, мы нередко находили всех четверых сладко спящими на одном тюфяке на полу:
вспотевшие ребятишки лежали вповалку, так что нельзя было разобрать, где чьи руки, ноги и
одежда. Сегодня Жермен отправился на охоту с Бобби Хиггинсом и Эйданом. Джемми не смог
с ними пойти, потому что вчера порезал ступню. А Мэнди была здесь. Если она начнёт
встревать со своим неуёмным любопытством и болтать что попало, это вряд ли поможет в
нынешней ситуации.
– Спит, – ответил Джем, глядя, как я бросаю кисейный узелок с травами в глиняный чайник
и заливаю его кипятком. – Для чего это снадобье, бабушка?
– Это всего лишь чай из корня имбиря и розмарина, – объяснила я. – Со щепоткой
тысячелистника. Это месячногонное средство. – Я тщательно выговорила предпоследнее слово,
чтобы внук его понял, и добавила. – Оно помогает женщинам при месячных. Ты про них
слышал?
Глаза у Джемми округлились.
– Хочешь сказать, что у Фанни течка? – выпалил он. – А кто её будет вязать?
– Ну, у людей всё по-другому. – Я не хотела вдаваться в дальнейшие объяснения и
схитрила. –Лучше утром расспроси об этом маму. А сейчас иди-ка к дедушке под бочок, а я
отнесу Фанни настой.
Прежде чем выйти из хирургической, я вытащила из-под стола коробку с речными камнями
и выбрала свой любимый – выветрившийся кусок серого кальцита размером с кулак Джейми, с
тонкой ярко-зелёной прожилкой изумруда с одной стороны. Он напоминал мне изумруд,
который я подобрала у ручья. Тот стал моим амулетом, и я держала его в своей сумке с
аптечкой скорой помощи. Я положила кальцит в очаг и сгребла на камень горячие угли: вдруг
потребуется тепло.

В детской горела свеча. Фанни лежала на своей узкой койке, спиной к двери, свернувшись в
клубок, будто ёжик. Заслышав мои шаги, девочка не обернулась, лишь по уши втянула голову в
плечи.
– Фанни, – тихо позвала я. – Как ты, милая?
Джемми так всполошился из-за кровотечения у Фанни, что и я заволновалась. Однако на
миткалевой ночной сорочке виднелись всего пара пятен да тонкая полоска – ржаво-коричневые
следы первой менструации.
– У меня всё хорошо, – тихо и апатично отозвалась девочка. – Это профто... просто... кровь.
– Совершенно верно, – спокойно подтвердила я, хотя Фанни говорила таким тоном, что я
ещё больше встревожилась.
Я села рядом и положила ладонь девочке на плечо. Оно одеревенело, а кожа казалась
ледяной. Сколько же Фанни пролежала без одеяла?
– Со мной всё в порядке, – сказала она. – Тряпки у меня есть. Одежду я пофти… постираю
утром.
– Об этом не беспокойся.
Я легонько, словно своенравную кошку, погладила девочку по затылку. Трудно было себе
представить, что Фанни может съёжиться ещё сильнее, но она превратилась в тугой комок. Я
убрала руку.
– Тебе больно? – перешла я на деловой тон.
Фанни знала, что этот вопрос я обычно задаю своим пациентам, интересуясь историей их
болезни, и хрупкие плечи девочки капельку расслабились.
– Не офе... То есть не оч-чень, – отчётливо произнесла она.
После того как я сделала френэктомию, избавившую Фанни от косноязычия, ей пришлось
много упражняться, чтобы правильно выговаривать слова. И если вдруг ею овладевал прежний
недуг и она снова начинала шепелявить, то это её раздражало.
– Просто вот тут давит, – сказала она. – Будто стискивает в кулаке.
Чтобы проиллюстрировать свои ощущения, Фанни прижала кулаки к нижней части живота.
– Так и должно быть, – заверила я её. – Твоя матка, образно говоря, пробуждается. До сих
пор она никак себя не проявляла, вот почему ты этого не замечала.
Я объяснила Фанни, как устроена женская репродуктивная система и схематично
нарисовала внутренние половые органы. Девочка внимательно слушала, хотя слово «матка»,
по-видимому, вызывало у неё некоторое отвращение.
К моему удивлению, шея у Фанни побледнела, и она снова сгорбилась. Я оглянулась на
Мэнди: внучка спала как убитая и лишь посапывала под одеялом.
– Фанни, – я осмелилась снова до неё дотронуться и погладила её по руке. – Ты ведь
раньше уже видела девушек, у которых начались месячные?
Я бы изумилась, если бы Фанни оставалась в неведении насчёт чего-нибудь, на что
способна женская репродуктивная система, ведь, насколько мы знали, девочка жила в
филадельфийском борделе лет с пяти. И тут меня как громом поразило, и я обругала себя за
тупость. Ну, разумеется. Фанни видела всё.
– Да, – холодно и отчуждённо сказала она. – Это означает две вещи. Во-первых, ты можешь
забеременеть и, во-вторых, можешь начать зарабатывать деньги.
Я глубоко вздохнула.
– Фанни, – позвала я. – Сядь и посмотри на меня.
На миг она застыла, но, поскольку не привыкла прекословить, почти сразу повернулась ко
мне и села. Однако на меня даже не взглянула, а уставилась на свои маленькие острые коленки,
прикрытые миткалём.
– Солнышко, – ещё ласковее сказала я и, тронув девочку за подбородок, приподняла ей
голову.
Она встретила мой взгляд как удар, – её кроткие карие глаза почти почернели от страха.
Подбородок у Фанни закаменел, она плотно сжимала челюсти, и я убрала руку.
– Ты же не думаешь, что мы хотим сделать из тебя шлюху, Фанни?

Услышав в моём голосе искреннее недоумение, она моргнула. Один раз. Затем опять
потупила глаза.
– Я... ни на что другое не гожусь, – тихо сказала она. – Но… вот это… – Фанни быстро,
чуть ли не злобно взмахнула рукой над своим лоном, – стоит кучу денег.
Меня словно ударили под дых. Неужели она действительно считала, что... Но, похоже, она
так и думала. И всё то время, что провела с нами, наверняка ни капли в этом не сомневалась.
Поначалу казалось, будто она живёт и благоденствует, – в сытости, в безопасности, в компании
друзей-мальчишек. Но примерно с месяц назад я стала замечать, что Фанни порой замыкается,
ходит с задумчивым видом, да и аппетит потеряла. Я сочла, что это – физические признаки
неминуемых грядущих перемен и девочка их предчувствует, поэтому запаслась месячногонным
травяным сбором, чтобы быть наготове. Я не ошиблась с диагнозом, но, очевидно, догадалась
далеко не обо всём...
– Это не так, Фанни, – я взяла её за руку.
Девочка не противилась, но её пальцы лежали в моей ладони, будто дохлая птица.
– Ты ценна не только этим.
О Господи! Мои слова прозвучали так, словно мы собирались поживиться за счёт Фанни,
воспользовавшись ещё одним из её достоинств, и именно поэтому мы её и...
– Я хочу сказать: мы взяли тебя не потому, что думали... что сможем на тебе как-то
заработать. Вовсе нет.
Чуть слышно фыркнув, Фанни отвернулась. С каждой секундой ситуация ухудшалась. Я
вдруг вспомнила Брианну, когда та была подростком, и те часы, которые я провела в спальне
дочери, безуспешно пытаясь её успокоить: «Нет, ты не уродина. Когда придёт время, у тебя
обязательно появится парень. Да никто тебя не ненавидит!» Я и тогда не была сильна в
уговорах, и с возрастом эти особые материнские навыки у меня явно не улучшились.
– Мы взяли тебя ради тебя самой, милая, – поглаживая вялую кисть, сказала я. – Хотели
позаботиться о тебе.
Фанни отняла руку и, снова свернувшись калачиком, зарылась лицом в подушку.
– Дет, деправда. – Голос у девочки охрип, и она с трудом откашлялась. – Это Уильям
заставил мистера Фрейзера взять меня с собой.
Я громко рассмеялась. Фанни оторвала голову от подушки и с удивлением на меня
воззрилась.
– Послушай, Фанни! – воскликнула я. – Как человек, неплохо знающий их обоих, могу тебя
заверить: никто в мире не смог бы заставить ни одного из них сделать что-либо против их воли.
Мистер Фрейзер упёртый, как скала, и сын его – весь в него. Давно ты знаешь Уильяма?
– Не... очень, – неуверенно сказала она. – Но... но он пытался спасти Дж... Джейн. Он ей
нравился.
Внезапно на глаза Фанни навернулись слёзы, и она снова уткнулась в подушку.
– О, – гораздо мягче сказала я. – Я понимаю. Ты сейчас думаешь о ней. О Джейн.
Ну, разумеется.
Фанни кивнула, она сгорбилась, и её узенькие плечи затряслись. Коса у неё расплелась, и
мягкие каштановые локоны упали, обнажив белую кожу шеи, – тонкой, словно стебель
бланшированной спаржи.
– Я всего лиф раз вид-дела, как она плачет, – еле слышно выдавила в подушку девочка:
Фанни душили эмоции.
– Ты про Джейн? А отчего она плакала?
– После первого раза. С... с... муффиной. Когда она вернулась и отдала миссис Эббот
окровавленное полотенце. А потом забралась ко мне в постель и заплакала. Я её обняла и... и
фтала гладить... Но... она... никак не офтанавливалась.
Фанни обхватила себя руками и затряслась в беззвучных рыданиях.
– Сассенах? – Из-за двери донёсся хриплый спросонья голос Джейми. – Что случилось? Я
повернулся на другой бок и вместо тебя обнаружил в постели Джема.

Муж говорил спокойно, но его глаза были прикованы к подрагивающей спине Фанни. Он
взглянул на меня и, приподняв бровь, слегка качнул головой в сторону дверного проёма. Хочу
ли я, чтобы он ушёл?
Я посмотрела на Фанни, потом снова на него и беспомощно дёрнула плечом. Джейми тут
же вошёл в комнату и придвинул табурет к кровати Фанни. Он сразу заметил следы крови и
снова на меня взглянул: конечно, разве это не женское дело и мужчина здесь не лишний? Но я,
поглаживая девочку по спине, покачала головой.
– Фанни скучает по своей сестре, – я назвала одну-единственную из проблем, которую, как
мне казалось, можно было хоть как-то решить в данный момент.
– А! – тихо сказал Джейми.
Прежде чем я успела его остановить, он наклонился и нежно подхватил девочку на руки. Я
на миг застыла: мне вдруг показалось, что лучше бы сейчас мужчина её не касался, но Фанни
сразу же повернулась к Джейми, обвила руками его шею и, уткнувшись ему в грудь, зарыдала.
Опустившись на табурет, Джейми усадил Фанни себе на колено, стал гладить её по волосам
и что-то шептать на гэльском. И, хотя девочка не знала этого языка, она явно всё интуитивно
понимала, словно лошадь или собака. При виде такой картины у меня будто гора с плеч
свалилась.
Фанни всё ещё всхлипывала, но от прикосновений Джейми постепенно успокаивалась и
только иногда икала.
– Я видел твою сестру всего раз, – тихо произнёс он. – Её ведь звали Джейн? Джейн
Элеонора. Она была красивой девушкой. И она любила тебя, дорогая Френсис. Я это знаю.
Фанни кивнула, по её щекам текли слёзы, а я посмотрела на Мэнди, лежавшую в углу на
выдвижной кроватке. Внучка по-прежнему сладко спала, засунув в рот большой палец. Но не
прошло и нескольких секунд, как Фанни взяла себя в руки, и я задумалась: уж не били ли её в
борделе за то, что она плакала или бурно на что-то реагировала?
– Она сделала это ив-ва меня, – в безысходном отчаянии промолвила Фанни. – Убила
капитана Харкнесса. И теперь её н-нет. Это я в-во всём виновата.
Хотя Фанни так крепко сжала кулаки, что костяшки пальцев побелели, на глаза у неё вновь
навернулись слёзы. Джейми посмотрел на меня поверх её головы и затем сглотнул, чтобы
справиться с голосом.
– Скажи, ради сестры ты ведь сделала бы всё что угодно? – спросил он, тихонько потирая
ей спину между худенькими лопатками.
– Да, – уткнувшись Джейми в плечо, глухо ответила Фанни.
– Ну, конечно. И она ради тебя тоже всё бы сделала. И она это доказала. Ты бы не
колебалась ни секунды, чтобы отдать за неё жизнь, и она тоже. Ты не виновата в её смерти, a
nighean.
– Нет, виновата! Я не должна была поднимать шум, надо было... Ох, Джейни!
Всецело отдавшись горю, она прильнула к Джейми. Он поглаживал Фанни, давая ей
выплакаться, а сам взглянул на меня поверх растрёпанной девичьей макушки и вопросительно
приподнял брови.
Я встала, подошла сзади и, положив руку мужу на плечо, зашептала по-французски: я в
двух словах рассказала, из-за чего ещё расстроилась Фанни. На миг Джейми поджал губы, но
затем кивнул. Он не переставал гладить девочку, тихо её утешая и подбадривая. Чай уже остыл,
на мутной поверхности плавали частички розмарина и молотого имбиря. Я взяла чайник с
чашкой и бесшумно вышла, чтобы заварить свежую порцию снадобья. И чуть не врезалась в
Джема, который стоял в темноте за дверью.
– Иисус твою Рузвельт Христос! – едва сдержавшись, чтобы не вскрикнуть, шёпотом
ругнулась я. – Что ты здесь делаешь? Почему не спишь?
Джемми пропустил мой вопрос мимо ушей: внук встревоженно всматривался в тусклый
свет спальни и горбатую тень на стене.
– Бабушка, а что случилось с сестрой нашей Фанни?

Глядя на внука, я замялась. Джемми – всего девять. И, конечно же, именно родители
обязаны объяснить ему то, что, по их мнению, он должен знать. Но Фанни – его подружка, и,
видит Бог, ей нужен друг, которому она может доверять.
– Пошли со мной, – положив руку на плечо Джему, я развернула его к лестнице. – Я
расскажу тебе, пока завариваю чай. Только не вздумай разболтать своей матери, что услышал
это от меня.
Я как можно проще сообщила ему обо всём, правда, умолчала об извращённых
пристрастиях покойного капитана Харкнесса, о которых узнала от Фанни.
– Тебе известно, что значит слово «шлюха»... э-э... то есть hoor [шлюха (шотл.) – прим.
перев.]? – поправилась я, и взгляд внука, не сразу понявшего меня, просветлел.
– Конечно. Мне рассказывал Жермен. Это такие дамы, которые ложатся в постель с
мужчинами, которые им вовсе не мужья. Но ведь Фанни не шлюха. А что, её сестра была?.. –
пришёл в замешательство Джем.
– Ну, честно говоря, да, – сказала я. – Но женщины – или девушки – становятся шлюхами
не потому, что они этого хотят, а потому, что не могут заработать на жизнь как-то иначе.
Джемми недоумевал:
– И как же они зарабатывают деньги?
– Ну-у... Мужчины платят им за то... э-э... что ложатся с ними спать. – Заметив, как внук от
удивления вытаращил глаза, я добавила. – Поверь мне на слово.
– Я всегда сплю с Мэнди и Фанни, – возразил он. – И Жермен тоже. Ни за что не стал бы им
платить только потому, что они девчонки!
– Джеремайя, – сказала я, наливая в чайник свежий кипяток. – «Ложатся спать» – это
эвфемизм. Знаешь такое слово? Это выражение, которое звучит приличнее, чем то, о чём ты на
самом деле говоришь. Например, если речь идёт о половом акте.
– А-а, ты про это, – лицо внука прояснилось. – Как у свиней? Или у кур?
– Да, примерно как у них. Найдёшь мне чистую тряпку? Посмотри в нижнем шкафчике.
Там должно быть несколько штук.
Я опустилась на колени, которые при этом слегка скрипнули, и, подцепив кочергой горячий
камень, достала его из золы. Холодный воздух соприкоснулся с раскалённой поверхностью, и
камень зашипел.
– В общем, – сказала я, потянувшись за тряпкой, которую достал внук, и стараясь говорить
как можно непринуждённее, – родители у Джейн с Фанни умерли, и девочки понятия не имели,
как себя прокормить, поэтому Джейн стала шлюхой. Но некоторые люди очень злые. Ты ведь
это уже знаешь? – взглянув на Джемми, добавила я, и он серьёзно кивнул. – Да. Так вот, один
злой человек пришёл туда, где жили Джейн с Фанни, и решил заставить Фанни лечь с ним в
постель, хотя она была слишком юной для таких вещей. И... э-э... тогда Джейн его убила.
– Ничего себе!
Я испытующе взглянула на внука, но в его возгласе слышалось глубочайшее уважение. Я
кашлянула и начала складывать ткань.
– Да, она поступила героически. Но...
– Как она его убила?
– Ножом, – коротко ответила я, надеясь, что Джем не станет выспрашивать подробности.
Я о них знала, но предпочла бы никогда не слышать.
– Но этот человек был офицером, и когда британская армия выяснила, кто его убил, то
Джейн арестовали.
– О Господи, – с благоговейным ужасом произнёс Джем. – Они её повесили, как пытались
повесить папу?
Я раздумывала, не сделать ли внуку замечание, чтобы он не упоминал имя Господа всуе.
Но, с одной стороны, он явно не собирался богохульствовать, а с другой, – мне ли его поучать?
Уж чья бы корова мычала...
– Они и собирались. А Джейн была одна и очень напугана... И она... Она покончила с
собой, милый.

Джем долго смотрел на меня с отрешённым видом, потом с трудом сглотнул.
– Джейн попала в ад, бабушка? – тихо спросил он. – Поэтому Фанни такая грустная?
Я завернула камень в несколько слоёв ткани. Его жар жёг мне ладони.
– Нет, золотко, – как можно увереннее сказала я. – Я убеждена: она не в аду. Господь видит,
при каких обстоятельствах что произошло. Нет, Фанни просто скучает по сестре.
Джем понимающе кивнул.
– Я буду скучать по Мэнди, если она кого-нибудь убьёт и её... – он сглотнул.
Меня несколько обеспокоили слова Джема: по-видимому, он вполне допускает, что Мэнди
может кого-то убить, впрочем...
– Я совершенно уверена, что с Мэнди ничего подобного никогда не случится. Держи. – Я
отдала Джему завёрнутый камень. – Поосторожнее с ним.
Оставляя за собой шлейф тёплого имбирного пара, мы медленно поднялись наверх.
Джейми с Фанни сидели на кровати, а между ними на одеяле была разложена горстка вещиц.
Джейми посмотрел на меня и, переведя взгляд на Джема, вопросительно вздёрнул бровь, а
затем кивком указал на одеяло.
– Френсис как раз показывала мне портрет своей сестры. Ты позволишь миссис Фрейзер с
Джемом тоже взглянуть на него, a nighean?
С заплаканного лица Фанни ещё не сошли красноватые пятна, но она уже почти взяла себя
в руки. Серьёзно кивнув, она немного отодвинулась в сторону.
В маленьком узелке с пожитками, привезённом в Ридж, оказались жалкие сокровища,
которые Фанни сейчас и выложила: частый гребешок для вычёсывания вшей, пробка от винной
бутылки, два аккуратных мотка ниток, в один из которых была воткнута иголка, бумажка с
булавками и несколько дешёвых безвкусных украшений. Ещё на одеяле лежал лист бумаги с
карандашным портретом девушки. Очевидно, его не раз сворачивали и разворачивали: рисунок
уже поистёрся на сгибах.
– Как-то вечером в гостиной её нарисовал… один из муффин… мужчин, – пояснила Фанни
и слегка посторонилась, чтобы мы смогли посмотреть.
Это был всего лишь набросок, но девушка вышла как живая, и художник сумел передать
очарование Джейн: прямой нос и нежный чувственный рот, но в лице – ни капли кокетства или
застенчивости. Рисовальщик изобразил девушку вполоборота, с лёгкой улыбкой, однако в её
взгляде читалось едва заметное презрение.
– Какая она красивая, Фанни! – сказал Джемми и подошёл к подруге поближе.
Он погладил её по руке так же непринуждённо, как погладил бы собаку.
Шмыгнув носом, Фанни высморкалась в носовой платок, который ей дал Джейми, и
кивнула.
– Это всё, что у меня есть, – голос девочки прозвучал хрипло, словно у молодой жабы. –
Только это и её медавь... медальон.
– Этот? – длинным указательным пальцем Джейми осторожно разворошил кучку и
вытащил маленький латунный овал на цепочке. – А что внутри? Наверное, миниатюра Джейн?
Или прядь её волос?
Забирая у него медальон, Фанни покачала головой.
– Нет, – сказала она. – Там портрет наф... нашей мамы.
Девочка нажала ногтем большого пальца сбоку, и медальон со щелчком открылся. Я
наклонилась вперёд, чтобы рассмотреть миниатюру, но её было плохо видно: Джейми
загораживал свет.
– Можно взглянуть? – спросила я.
Фанни протянула мне медальон, и, развернувшись, я поднесла его ближе к свече. У
женщины на портрете были тёмные, слегка вьющиеся волосы, как у Фанни. Джейн тоже
напоминала свою мать: у них были похожие носы и линии подбородка. Правда, миниатюра
была выполнена не слишком искусной рукой.
И тут я услышала, как Джейми у меня за спиной очень спокойно и безо всякого пафоса
сказал:

– Пока я жив, Френсис, ни один мужчина не возьмёт тебя против твоей воли. Никогда.
Воцарилась тишина, и я повернулась к ошеломлённой Фанни. Она не сводила глаз с
Джейми. Он нежно коснулся её руки.
– Ты мне веришь, Френсис? – негромко спросил он.
– Да, – после долгого молчания прошептала она.
Девочка глубоко выдохнула – будто порыв восточного ветра пронёсся – и расслабилась, из
её тела ушло всё напряжение. [Многие поверья связывают восточный ветер с разрушением.
Это нашло отражение и в английской пословице: When the wind is in the east ‘tis neither good for
man nor beast (Восточный ветер не несёт ничего хорошего ни человеку, ни животному). –
прим. перев.]
Джемми прислонился ко мне, прижавшись головой к моему локтю, и только тогда я поняла,
что застыла столбом, а глаза у меня полны слёз. Я поспешно промокнула их рукавом и
захлопнула медальон. Вернее, попыталась его захлопнуть. Он скользнул в моих пальцах, и на
внутренней стороне крышки я увидела имя.
«Фейт», – прочла я.
СОН КО МНЕ ВСЁ НЕ ШЁЛ. Я напоила Фанни чаем, снабдила её подходящими
тряпочками, – меня ничуть не удивило, что она уже знает, как пользоваться ими в такой
ситуации, – и ласково с ней поговорила, стараясь не потревожить других призраков из её
прошлого.
Когда Фанни вошла в нашу семью, мы с Джейми договорились, что не станем её
расспрашивать, если она обмолвится о любых событиях прежней жизни, – вспомнит, например,
о злых людях на корабле и о том, что случилось с собакой Спотти. Разве только девочка захочет
поговорить о них сама. Я считала, что рано или поздно Фанни на это решится. И, хотя я видела,
что Брианна сгорает от любопытства, они с Роджером согласились с нами.
Время от времени Фанни упоминала Джейн – вскользь, но так, чтобы сохранить ощущение,
будто её сестра по-прежнему жива. По крайней мере, мне так казалось. Хотя, увидев сегодня
вечером, как девочка страдает… я поняла, что сёстры были гораздо ближе между собой, чем я
думала. И теперь, когда я увидела лицо Джейн… оно так и стояло у меня перед глазами.
Удручала даже та малость, что стала мне известна о жизни девушек в филадельфийском
борделе. Я и прежде совсем не хотела выяснять, как они туда попали, и теперь у меня не
возникло никакого желания... Но непрошеные мысли не давали покоя: словно червь проник мне
в мозг и деловито сновал по извилинам, напрочь прогоняя сон.
Плохие люди на корабле. Выброшенная в море собака. Домашний любимец? Семья...
Может, Фанни с Джейн и родителями плыли на корабле, на который напали пираты?.. Или же
им попался капитан-мерзавец наподобие Стивена Боннета?.. Я почувствовала, как при
воспоминании о нём волоски на руках встали дыбом, но не от страха, а от гнева. Заприметив
двух прелестных девчушек, кто-нибудь вроде него запросто мог бы избавиться от их родителей.
Фейт. «Наша мама», – сказала Фанни. Я пыталась рассмотреть миниатюру в медальоне, но
она была слишком мала, чтобы разглядеть нечто большее, чем молодую женщину с тёмными
волосами, которые то ли вились от природы, то ли были завиты и уложены в причёску по моде
того времени.
«Нет. Этого не может быть!» Я, наверное, в десятый раз перевернулась в кровати, улеглась
на живот и зарылась лицом в подушку, надеясь, что запах чистого постельного белья и
гусиного пуха поможет мне забыться.
– Чего не может быть, Сассенах? – раздался у меня над ухом голос заспанного Джейми,
который даже не думал роптать из-за того, что я его разбудила. – И если этого быть не может,
то не подождёт ли оно до утра?
Я повернулась на шуршащем матрасе на бок, лицом к мужу.
– Прости, – я виновато прикоснулась к Джейми, и он тут же, не задумываясь, накрыл своей
тёплой крепкой ладонью мою руку. – Я даже не поняла, что говорила вслух. Я... просто думала
о медальоне Фанни.

«О Фейт».
– А, – Джейми со стоном потянулся. – Ты об имени. О Фейт?
– Ну... да. Я хочу сказать... Ну не может такого быть, чтобы оно... имело отношение к...
– Имя не такое уж редкое, Сассенах. – Джейми нежно потёр большим пальцем мои
костяшки. – Конечно, ты... всё вспомнила и распереживалась. Да и я тоже.
– И ты? – тихо переспросила я и слегка откашлялась. – Я... я больше так не извожусь, но
время от времени я... просто... просто иногда... ни с того ни с сего... я вспоминаю о ней. Порой
мне кажется, что она рядом. Наша Фейт.
– И представляешь себе, как она могла бы выглядеть? Уже взрослая? – тоже негромко
спросил Джейми. – Бывало, и я так делал. В основном, в тюрьме. Там по ночам была уйма
времени для раздумий. Когда никто не мешал.
Я тихо вздохнула и, придвинувшись ближе, положила голову на плечо Джейми, а он обнял
меня одной рукой. Мы лежали молча, не шевелясь, и прислушивались к ночным звукам вокруг
нас – в доме, где собралась теперь вся наша семья. А над нами в спокойном, свежем воздухе
мирно, словно поднимающийся дым очага, парил маленький ангел.
– Медальон, – наконец вымолвила я. – Неужели он... имеет какое-то отношение к...
– Нет, не имеет, – мягко возразил Джейми. – Что ты себе напридумывала, Сассенах? Ты же
сама не веришь своим словам. Я точно знаю.
Джейми был прав: он видел меня насквозь, и я виновато сжалась.
– Этого не может быть, – я сглотнула. – Просто...
Я осеклась, и Джейми стал потирать мне спину между лопаток.
– Лучше уж выкладывай, Сассенах, о чём думаешь, – предложил он. – Как бы глупо это ни
звучало. Мы с тобой всё равно не заснём, пока ты не выговоришься.
– Хорошо… Помнишь, что мне рассказал Роджер о докторе, которого он встретил в
Хайленде, и о голубом свете?
– Помню. И что?..
– Роджер спросил, видела ли я когда-нибудь голубое свечение... когда лечила людей.
Рука на моей спине замерла.
– Ну и?..
Судя по голосу, Джейми насторожился. Правда, я не знала, чего он опасается: то ли узнать
что-то, чего он не хотел знать, то ли обнаружить, что я схожу с ума.
– Нет, – сказала я. – Вернее... В общем, нет. Но… Я видела… Ощущала… Дважды. Будто
вспышку, когда умер ребёнок Мальвы.
«Умер у меня на руках, весь в крови своей матери».
– И когда я сильно заболела после рождения Фейт... Я тогда умирала, действительно
умирала –я это чувствовала... И пришёл мэтр Реймон.
– Об этом ты уже рассказывала, – напомнил Джейми. – Было что-то ещё?
– Не уверена, – честно призналась я. – Но мне казалось, что дальше случилось вот что.
И я поведала Джейми обо всём: я тогда видела, как кости моих рук засияли голубым сквозь
плоть, я чувствовала, как свет разливается по телу и уничтожает микробы… Я лежала
совершенно обессиленная, но исцелённая, и начала поправляться.
Помолчав, я добавила:
– Так что… э-э… Я знаю: сейчас у меня сильно разыгралось воображение. Чего только не
взбредёт в голову посреди ночи, когда никак не можешь заснуть...
Джейми тихонько хмыкнул, словно говоря: «Хватит извиняться! Продолжай!» Тогда я,
набрав воздуха, зашептала ему в грудь:
– Всё дело в мэтре Реймоне. Что если... если он нашёл… Фейт... и как-то смог... вернуть
её... к жизни?
Джейми не издал ни звука. Я сглотнула и заговорила снова:
– Люди... даже если выглядят как покойники… не обязательно мертвы. Вспомни старую
миссис Уилсон! Каждый врач знает – или хотя бы слышал – о тех, кого признали умершими, а
они позже проснулись… в морге.

– Или в гробу, – мрачно произнёс Джейми, и меня пробрала дрожь. – Да, я слышал о таких
случаях. Но... Фейт была крошечным младенцем, да и родилась она до срока... Как...
– Да не знаю как! – взорвалась я. – Я сказала, что это дикая игра воображения, это не может
быть правдой! Но... но... – Горло у меня перехватило, и голос сорвался.
– Но ты хочешь, чтобы это оказалось правдой? – Джейми обхватил рукой мой затылок и
стал тихо меня увещевать. – Да. Но... если бы это было правдой, mo chridhe [сердце моё
(гэльск.) – прим. перев.], то почему бы мэтру Реймону не рассказать тебе об этом? Ты же его
видела потом, нет? Ну, после того как он тебя исцелил.
– Да.
Вздрогнув, я на миг перенеслась в Звёздный зал французского короля, почуяла в воздухе
запах королевских духов, драконьей крови и вина и увидела перед собой двух мужчин,
ожидающих от меня смертного приговора.
– Да, я знаю. Но... когда граф умер, Реймона приговорили к изгнанию и тут же увели. Тогда
он не успел ничего мне сказать, и, вероятно, ему не удалось вернуться в Париж до того, как мы
оттуда уехали.
Даже мне самой эта идея казалась совершенно безумной. Но я буквально видела
внутренним взором, как мэтр Реймон, оставив меня, крадучись выбирается из Обители
Ангелов. Он мог нырнуть в сторону, чтобы его не заметили, спрятаться в том месте, куда
монахини положили на полку завёрнутую в пелёнки Фейт. Мэтр непременно узнал бы её, так
же как он узнал меня.
«У каждого человека есть цветная аура, – просто объяснил мне мэтр Реймон. – Она
окутывает его, словно облако. У вас она голубая, мадонна. Как плащ Пресвятой Девы. Как и
моя собственная».
«Как и его...» – мысль возникла словно ниоткуда, и я оцепенела.
– Иисус твою Рузвельт Христос!
Что если... Ладно, пусть я сошла с ума, но это уже не важно.
– Что если он... если я... мы... Что если мэтр Реймон... со мной... в каком-нибудь родстве?
Джейми ничего не ответил, но я почувствовала, как под моими волосами шевельнулась его
рука: прижав средний палец к ладони и выпрямив два пальца по краям, он сделал «козу» –
магический знак для защиты от зла.
– А что если нет? – сухо спросил он.
Джейми приподнял меня и развернул к себе – лицом к лицу. Темнота начала медленно
рассеиваться, и я увидела его осунувшиеся, усталые черты. Хотя в глазах его затаилась печаль,
они светились нежностью. Но отступать Джейми не собирался.
– Даже если бы всё, что ты себе напридумала, каким-то чудом оказалось правдой... (А это
не так, Сассенах! Ты знаешь, что это не так...) Но даже если бы вдруг это оказалось правдой,
это уже не важно. Женщина, изображённая в медальоне Френсис, умерла. И наша Фейт тоже.
Его слова разбередили рану у меня в сердце. Кивнув, я залилась слезами.
– Знаю, – пролепетала я.
– Я тоже знаю, – прошептал Джейми.
Он крепко и нежно обнимал меня, пока я не выплакалась.
ГЛАВА 25
VOULEZ-VOUS COUCHER AVEC MOI
[Не хочешь ли со мной переспать? (фр.) – прим. перев.]
ДНЁМ ПО-ПРЕЖНЕМУ СТОЯЛА прекрасная погода, но коптильня стояла в тени
скалистого утёса. Больше месяца в ней никто не разводил огня и поэтому в коптильне резко
пахло пеплом и застарелой кровью.
На грубо сколоченном столе возле дальней стены лежала передняя часть огромного чёрнобелого кабана. Брианна положила на тушу обе руки и попробовала навалиться на неё всем

телом – она не сдвинулась с места, хотя чуть подалась под нажимом, потому что окоченение
давно прошло.
– Как думаешь, сколько эта штуковина весит?
– Сдаётся мне, изначально он весил даже больше твоего отца. Наверное, фунтов четыреста
живого веса [около 182 кг. – прим. перев.].
Добыв кабана, Джейми его выпотрошил и выпустил кровь, так что туша полегчала
примерно на сотню фунтов [45 кг – прим. перев.], но это всё равно была целая куча мяса –
голодать не придётся. В свете предстоящей зимы эта мысль грела и радовала, но от
перспективы разделывать кабана на меня накатывало уныние.
Да, обычным кухонным ножом тут не справиться. Я развернула тканевый органайзер с
кармашками, в котором хранила большие хирургические инструменты.
– Что скажешь о кишках? – спросила я у дочери. – Как думаешь, сможем их использовать?
Брианна в раздумье наморщила нос. Джейми не мог унести ничего, кроме выпотрошенной
туши, – да и ту ему пришлось тащить волоком. Однако фунтов двадцать-тридцать кишечника
он предусмотрительно захватил с собой, кое-как освободив от содержимого. Кишки и так
выглядят неаппетитно, а два дня в парусиновом мешке отнюдь не улучшили состояния полных
непереработанной пищи внутренностей. Я с сомнением взглянула на них, но всё-таки положила
вымачиваться в таз с солёной водой: а вдруг кишки не совсем потеряли эластичность и их всё
ещё можно использовать как оболочку для колбасок?
– Не знаю, мама, – так же неуверенно ответила Бри. – Мне кажется, они уже подпорченные.
Но, наверное, можно попробовать кое-что спасти.
– Ну, не выйдет, так не выйдет. – Я вытащила свою самую большую ампутационную пилу и
проверила зубья. – В конце концов, мы можем сделать колбасные брикеты.
Если как следует закоптить колбасу в оболочке, то она отлично и долго хранится, да и
сделать это проще простого. Брикеты из колбасного фарша очень вкусные, но с ними много
возни: мясные заготовки необходимо упаковать в деревянные бочки или ящики, переложив
слоями топлёного сала. Бочек у нас нет, но…
– Лярд! – поднимая глаза, воскликнула я. – Чёрт побери… у меня напрочь вылетело из
головы. Большого котла у нас нет – только кухонный, но им мы пожертвовать не можем.
На вытапливание сала уходит несколько дней, а кухонный котёл почти всегда занят: мы
готовим в нём половину всей нашей еды, а в остальное время в нём кипит вода.
– Мы можем у кого-нибудь попросить на время котёл? – спросила Бри и покосилась на
дверь, возле которой уловила какое-то движение. – Джем, это ты?
– Нет, тётушка, это я. – Осторожно принюхиваясь, в дверь просунул голову Жермен. –
Мэнди захотелось пойти к Рейчел и навестить petit bonbon [сладкого малыша (франц.), – прим.
перев.], и Grand-père ей разрешил, но только если с ней пойдём я или Джем. Мы бросили
жребий, и выпало идти ему.
– А. Понятно. Слушай, тогда сходи, пожалуйста, на кухню и принеси мешочек с солью из
бабулиной хирургической, – попросила Бри.
– Там ничего не осталось. – Я ухватила кабана за ухо и вставила пилу в складку на шее. –
Там и было-то всего ничего, и мы почти всю истратили, чтобы вымочить кишки. Так что соль
тоже придётся занимать.
Я сделала первый разрез пилой и обрадовалась: мясо по-прежнему оставалось упругим,
хотя соединительная ткань между кожей и мышцами начала разлагаться (кожа слегка
заскользила при резком движении).
– Знаешь что, Бри… – Я навалилась на пилу и ощутила, как её зубья слегка застревают
между шейными позвонками. – Похоже, придётся повозиться, чтобы снять кожу и разделать
тушу. Может, пройдёшься пока по округе и поспрашиваешь, не одолжит ли нам кто-нибудь на
пару дней котёл да полфунта соли?
– Ладно. – Бри с явным облегчением ухватилась за мою просьбу. – А что предложить в
уплату? Один из окороков?

– Да что ты, тётушка! Нет! – чуть ли не возмутился Жермен. – Это слишком много за
позаимствованный котёл! И вообще, не надо ничего предлагать, – добавил он, нахмурив
светлые бровки. – За то, что берут на время, плату не предлагают. Любая хозяйка знает, что с
ней потом рассчитаются по справедливости.
Бри удивилась, но посмотрела на Жермена с некоторым уважением и перевела взгляд на
меня. Я кивнула.
– Да уж, похоже, я слишком долго отсутствовала, – весело сказала дочь и, потрепав
Жермена по голове, исчезла.
Пилу я установила удачно (что ж, без ложной скромности признаем: опыт есть опыт), и
хотя потребовалось применить усилия, но всего через несколько минут я отделила голову от
туши. Последние нити мышечных волокон разошлись, и когда массивная голова, преодолев
оставшиеся несколько дюймов, со стуком брякнулась на столешницу, то от удара обмякшие
уши колыхнулись. Я подняла свиную голову, прикидывая, сколько в ней весу, – фунтов
тридцать, не меньше [почти 14 кг. – прим. перев.], – но это, конечно, вместе с языком и
челюстями. Надо их вырезать, а потом поставить голову вариться на всю ночь, чтобы засолить
или сделать студень… Варить её надо будет в котле… Значит овсянку нужно поставить
упревать с вечера, тогда я смогу разогреть кашу в горячей золе… Или, например, поджарить с
сушёными яблоками.
Работая, я согрелась и даже слегка вспотела. Но это лучше, чем мёрзнуть. Я отпилила
ножки с копытцами и бросила в ведёрко – их замаринуем. Затем отложила пилу и выбрала
большой нож с зазубренным лезвием: даже необожжённая свиная шкура очень жёсткая. К тому
времени, как я содрала кожу с половины туши, я запыхалась и, прервавшись, утёрлась
фартуком. Отняв его от лица, я обнаружила, что Жермен по-прежнему сидит на бочке с солёной
рыбой, которую Джейми выменял в Салеме у Джорджа Файнбека – одного из моравских
братьев.
– Знаешь что, это тебе не балаган, – сказала я, кивком подзывая внука. – Бери-ка нож и
давай помогай. – Я протянула ему один из ножей поменьше. – Оттягивай кожу. Не надо сильно
резать, просто лезвием отделяй шкуру от мяса.
– Бабуля, я знаю как, – беря нож, терпеливо ответил внук. – Это как белку свежевать,
только зверюга размером побольше.
– В принципе, да, – согласилась я и взяла Жермена за запястье, направляя руку с ножом:
важно, чтобы лезвие входило под правильным углом. – Но с белки ты сдираешь шкурку
целиком, ведь тебе нужен мех. Свиную шкуру мы снимаем кусками, однако постарайся, чтобы
эти куски были крупными: тогда они пойдут в дело. Кожи с одной ноги хватит на пару ботинок.
Я показала, где именно резать, проведя линию вокруг бедра, вниз по внутренней стороне
ноги, и оставила внука разбираться с этим заданием. Сама же занялась передней частью туши.
Несколько минут мы работали в тишине. Мне показалось странным, что Жермен молчит,
ведь это было ему совсем не свойственно, но я решила, что он просто поглощён работой. И
вдруг он поднял голову.
– Бабуля... – начал он, и было в его голосе что-то такое, что я тоже отложила нож и впервые
как следует пригляделась к внуку – он был очень бледным.
– Ты знаешь, что означает Voulez-vous coucher avec moi? – выпалил он, и его напряжённое
лицо залила волна жаркого румянца: ему самому перевод был явно известен.
– Да, – как можно спокойнее произнесла я. – Кто-то тебе такое предложил, родной?
«Интересно, кто бы это мог быть?» – подумала я. На много миль вокруг Риджа я не знала
ни одного человека, который бы говорил по-французски. А тот, кто говорил...
– Ну-у... Фанни, – снова выпалил Жермен и побагровел.
Разделочный нож по-прежнему был у него в руке, и он так крепко его сжимал, что
маленькие костяшки пальцев побелели. «Фанни?!» – ошеломлённо подумала я и осторожно
сказала:
– Вот как.

Медленно протянув руку, я забрала у внука нож и положила рядом с недоосвежёванным
кабаном.
– Слушай, как-то здесь душновато. Пойдём, подышим свежим воздухом?
Пока мы не вышли на улицу, под завихрения жёлтых листьев на ветру, я и не подозревала,
насколько гнетущей была атмосфера в коптильне. Я услышала, как Жермен сделал глубокий,
судорожный вдох, и тоже набрала полную грудь свежего воздуха. И, хотя из головы не шли
слова внука, я почувствовала себя немного лучше – да и Жермен тоже. Краска отлила у него от
лица, хотя уши всё ещё горели. Я ему улыбнулась, и он неуверенно улыбнулся в ответ.
– Давай-ка поднимемся к кладовой у ручья, – предложила я, поворачивая к тропинке. – Я
бы с удовольствием выпила чашку холодного молока, и, уверена на все сто: дедушка
обрадуется, если мы принесём ему к ужину сыра.
Шагая по тропинке впереди Жермена, я непринуждённо продолжила:
– Расскажешь, где вы с Фанни были, когда она сказала тебе эти слова?
– Да там, бабуль, у ручья, – с готовностью ответил он. – У неё на ногах были пиявки, а я их
снимал.
Я представила себе сидящую на камне Фанни: юбки задраны, а с её белых, длинных, как у
жеребёнка, ног, свисают присосавшиеся пиявки. «Что ж, вполне романтично», – подумала я, но
промолчала.
– Понимаешь… – Жермену так не терпелось мне всё объяснить, что он почти наступал мне
на пятки, – Фанни хочет выучить французский, и я объяснял, как будет «пиявка» и
«водоросли». И как сказать: «Дайте мне, пожалуйста, поесть» и «Пошёл прочь, нечестивый
ублюдок».
– И как же будет: «Пошёл прочь, нечестивый ублюдок»? – заинтересовалась я.
– Va t’en, espèce de méchant, – ответил Жермен, пожимая плечами.
– Надо запомнить, – сказала я. – Мало ли, когда и где может пригодиться.
Внук промолчал: слишком серьёзным был вопрос, занимавший его мысли. Было видно, что
ситуация его сильно потрясла. А меня разбирало любопытство.
– Кстати, Жермен, а откуда ты знаешь, что значит Voulez-vous coucher? Тебе Фанни
сказала?
Внук втянул голову в плечи и раздул щёки, словно лягушка-бык, затем шумно выдохнул и
покачал головой.
– Нет. Папà. Как-то вечером мама готовила ужин, и я услышал, как папà говорит ей эти
слова. Она рассмеялась и сказала... что-то, чего я не совсем расслышал. – Жермен отвёл
смущённый взгляд. – Поэтому на следующий день я спросил у папà, и он мне объяснил.
– Понятно.
Да уж, Фергюс бы объяснил без обиняков – с него станется. Он родился и рос в парижском
борделе. Когда ему исполнилось девять, Джейми – как-то почти само собой получилось –
подобрал и фактически усыновил мальчишку. И, принимая своё прошлое, Фергюс старался
быть совершенно честным, так что вряд ли ему пришло бы в голову уклоняться от прямых
ответов на любые вопросы своих детей.
Мы добрались до новой кладовой над ручьём. Небольшое и приземистое каменное
строение стояло над выложенной булыжником канавке, по которой текла вода из Домашнего
источника –как мы его называли. Вёдра с молоком и глиняные горшки с маслом стояли в
ледяной воде, а обёрнутые тканью сыры неторопливо зрели на полке повыше, – чтобы до них
не добрались какие-нибудь ондатры. Когда мы зашли внутрь, у нас перехватило дыхание: в
тёмной кладовой было очень холодно.
Я сняла с гвоздя сделанный из тыквы ковшик, присела на корточки и приподняла крышку с
ведра, в котором хранилось утреннее молоко. Я его размешала, чтобы разошлись поднявшиеся
сливки, набрала полный ковш и выпила. Молоко было вкусным и таким холодным, что я
чувствовала, как оно скользит по моему пищеводу. Допив до дна, я протянула ковш Жермену.
– Как думаешь, Фанни понимала, что значит та фраза? – спросила я.

Присев на корточки, Жермен зачерпывал себе молока. Не поднимая глаз, он кивнул, его
белокурая макушка качнулась над ковшиком.
– Да, – наконец сказал он и, встав, потянулся, чтобы повесить ковшик на гвоздь. – Она
знала, что это значит. Она... она... прикоснулась ко мне. Когда это говорила.
Даже в полутьме кладовой было видно, как его шею залила краска.
– И что ты ей ответил? – спросила я, надеясь, что мой голос звучит совершенно спокойно.
Жермен резко обернулся и уставился на меня так, будто во всём виновата я. Над губой у
него красовались до нелепости трогательные молочные усики.
– Я сказал, что жёлтенькая водичка ей в голову ударила, и послал куда подальше. Что ещё?!
– А и правда, – беспечно сказала я. – Я поговорю об этом с дедушкой.
– Ты что, собираешься наябедничать Grand-père о том, что мне сказала Фанни? Я не хочу,
чтобы у неё были неприятности!
– Не будет у неё никаких неприятностей, – заверила я.
По крайней мере, таких, о которых подумал Жермен.
– Я просто хочу узнать мнение дедушки насчёт кое-чего. А теперь беги по своим делам, – я
махнула рукой, отпуская его, – мне ещё с кабаном разбираться.
По сравнению с тем, что мне рассказал Жермен, переработать триста фунтов свиных
отбивных, сала и подгнивающих кишок казалось плёвым делом.
ГЛАВА 26
СРЕДИ ЛОЗ МУСКАДИНА
[Мускадин – сорт винограда, произрастающий в Северной Каролине – прим. перев.]
БРИАННА СОРВАЛА с лозы горсть виноградин и, покатав пальцем по ладони, отбросила
потрескавшиеся, засохшие или сильно обглоданные насекомыми. И, кстати о насекомых… С
ягод на руку сползла парочка крошечных муравьёв. Бри быстро их сдула: кусаются они зверски.
– Ой! – воскликнула Брианна.
Она всё-таки упустила одного из мелких злодеев, и он цапнул её между средним и
безымянным пальцами. Бросив виноградины в ведро, Бри энергично потёрла руку о штаны,
чтобы на миг ослабить жгучую боль.
– Gu sealladh sealbh orm! [Гляди, и меня грызнул! (гэльск.) – прим. перев.] – в тот же миг
воскликнула Эми, бросая горсть ягод и тряся кистью руки. – Да этот мускадин просто кишит
phlàigh bhalgair! [всякой гадостью (гэльск.) – прим. перев.]
– Вчера их было меньше, – заметила Бри, покусывая передними зубами местечко между
пальцами: зудело чудовищно. – Интересно, с чего они повылезали?
– Это к дождю, – ответила Эми. – Перед дождём они всегда выбираются из… Иисусе,
Мария и Святая Невеста! – Встряхивая юбками и раздражённо топая, она попятилась от лозы. –
Да отстаньте же вы от меня, маленькие кровопийцы!
– Давай пройдём чуть дальше, – предложила Брианна. – Ягод вокруг тьма-тьмущая! Не
могут же муравьи быть везде.
– Ну не знаю… Я бы не была так уверена, – мрачно пробормотала Эми, однако ведро
подхватила и вслед за Брианной направилась в небольшую расщелину неподалёку.
Бри совсем не преувеличивала: каменистая стена густо заросла жилистыми лозами,
которые за неё цеплялись и, извиваясь, устремлялись к солнцу, а отливающие перламутром
бронзовые ягоды, сверкая под тёмными листьями и благоухая молодым вином, оттягивали
плети.
– Джем! – крикнула Брианна. – Мы пошли в другое место! Не спускай с Мэнди глаз!
Сверху донеслось еле слышное «Окей!». Дети играли на вершине скалистой расщелины,
где ручей раздробил породу и оставил небольшие выступы, увитые виноградными лозами и
усеянные молодыми деревцами. Каменные обломки так легко превращались в прекрасные
замки и крепости!

– Берегитесь змей! – добавила Бри. – Не лезьте под виноградные лозы!
– Знаю! – На вершине на миг показалась рыжеголовая фигура, которая помахала палкой и
скрылась.
Улыбнувшись, Бри наклонилась и с удовлетворением подняла вёдра: одно – тяжёлое и
полное под завязку, а второе – пока лишь до половины.
Вдруг позади послышался испуганный возглас Эми, и Брианна обернулась.
Лозы раскачивались, а на скале виднелось тёмное пятно – будто на неё чем-то плеснули.
Эми нигде не было.
– Что… – начала Бри, но тут в нос ей ударил резкий запах крови.
Брианна, слепо шаря руками, наткнулась на полупустое ведро.
Там что-то белое… Нижняя юбка. Эми лежала на земле буквально в десяти футах от Бри [3
метра – прим. перев.]. Одежду Эми заливала кровь, а голову держал в пасти медведь. Зверь
глухо урчал и, не выпуская добычу из зубов, трепал её из стороны в сторону.
Брианна машинально швырнула ведро. Стукнувшись о скалу, оно упало, а бронзовые
виноградины рассыпались по Эми и покатились по земле. Медведь посмотрел на Брианну и,
обнажив окровавленные зубы, зарычал. Бри тут же стала карабкаться вверх по утёсу, цепляясь
за лозы и крича детям, чтобы они не подходили! ушли подальше! убегали!.. Ветви трещали под
её весом, одна подломилась, и, соскользнув, Бри упала, ударившись коленками, но мигом
поползла на четвереньках обратно к скале – прочь! прочь!.. «Боже! Боже!» Пошатываясь, она
встала на ноги и снова ухватилась за виноградные лозы – её переполнял ужас за детей. Она
взбиралась по скале, а на неё дождём сыпались листья, раздавленный виноград, кусочки земли,
камешки и муравьи.
– Мама! Мам!
Свесившись с обрыва, Джем с Жерменом протягивали руки и пытались её подхватить,
помочь.
– Назад! – выдохнула Бри, приникая к отвесной стене.
Она рискнула оглянуться вниз и… тотчас пожалела об этом.
– Джем, уходите! Уведи Мэнди и остальных отсюда! Живо!
Но слишком поздно: они всё увидели. Над уступом маячили испуганные лица, дети громко
кричали:
– Мама! МАМА!
Именно это слово и помогло Брианне преодолеть остаток пути. Она буквально заползла
наверх, вся в синяках и кровоточащих ссадинах, сгребла плачущих детей в охапку, оттаскивая
их от края утёса. «Все здесь?.. Сколько?.. Сколько их вообще должно быть?.. Так, Джем,
Мэнди, Жермен, Орри, малыш Роб…»
– Эйдан, – выдохнула она. – Где Эйдан?
Бледный и потрясённый, Джем посмотрел на неё и повернул голову, ища Эйдана. Стоя на
самом краю утёса, тот пытался уцепиться за лозу, чтобы спуститься к своей матери.
– Эйдан! – крикнул Жермен. – Нет! Не смей!
Бри подтолкнула детей к Джему.
– Держи их, – задыхаясь, велела она и бросилась за Эйданом.
Брианна успела ухватить мальчишку за руку, когда он уже почти исчез за краем скалы. Она
втянула его наверх – просто потому, что была сильнее, – и изо всех прижала к себе. Эйдан
плакал и сопротивлялся.
– Мне надо туда! Надо к маме! Отпустите! Пустите!..
Его слёзы обжигали кожу Бри, а тощее тело извивалось, как змея, как норовистая
виноградная лоза, как злые муравьи.
– Нет, – твердила она, едва слыша собственный голос сквозь рёв и крики. – Нет.
И держала его крепко-крепко.

Я ПОКАЗЫВАЛА ФАННИ, как пользоваться микроскопом, радуясь её изумлению и
восторгу от увиденной в окуляр вселенной. Хотя кое-что её неприятно потрясло, когда,
например, она узнала, чтό плавает в воде, которую мы пьём.
– Не переживай, – успокоила я её. – Большинство из этих созданий безвредны, а кислота в
твоём желудке растворит их без остатка. Однако помни, что в воде порой живут опасные
существа, особенно если туда попали экскременты… Ну, то есть дерьмо, – пояснила я, увидев,
как Фанни беззвучно повторяет слово «экскременты».
Потом до неё вдруг дошло всё, что я сказала, и глаза у неё округлились.
– Кислота? – переспросила она и посмотрела вниз, схватившись за живот. – У меня в
желудке?
– Ну да, – ответила я, стараясь не рассмеяться.
Чувство юмора было присуще Фанни, но в новой жизни у нас она ещё не совсем освоилась
и боялась, что над ней станут подтрунивать или поднимут на смех.
– Кислота помогает переваривать пищу.
– Но она… – Нахмурившись, Фанни замолчала. – Она филь… сильная. Кислота. Она ведь
разъедает насквозь… всё на свете.
Её загоревшее под горным солнышком лицо слегка побледнело.
– Верно, – наблюдая за ней, подтвердила я. – Однако у твоего желудка очень толстые
стенки, покрытые слизью, поэтому…
– У меня в желудке полно соплей?!
В её голосе прозвучало столько ужаса, что мне пришлось прикусить язык и на секунду
отвернуться, сделав вид, что я достаю чистое предметное стекло.
– Ну, внутри твоего тела довольно много слизи, – справившись со своим лицом, пояснила я.
– У тебя есть так называемые слизистые и серозные оболочки, которые выделяют слизь там, где
нужно немного скользкости.
– А-а, – лицо Фанни утратило всякие эмоции, а затем она опустила взгляд ниже сцепленных
рук, которые всё ещё держала на животе. – А это… Это есть и у нас между ног? Чтобы там
было скользко… когда…
– Да, – торопливо ответила я. – А во время родов эта скользкость помогает ребёнку выйти
наружу. Давай я тебе объясню.
Накануне я рассказала Джейми о том, чтό Фанни предложила Жермену. На миг приподняв
брови, муж только покачал головой.
– Ничего удивительного, если вспомнить, где она жила до этого, – сказал он. – Она умная
девочка и со временем во всём разберётся.
На последней странице своей чёрной тетради я рисовала для Фанни бокаловидные клетки
[наиболее широко распространённые эпителиальные клетки различных отделов желудочнокишечного тракта, которые вырабатывают слизь – прим. перев.]. На террасе послышались
быстрые шаги. Мгновение спустя в хирургическую ворвался Джем, бледный, с огромными от
ужаса глазами.
– Миссис Хиггинс… – выдохнул он. – Её задёр медведь. Мама несёт её сюда.
– Задрал, – машинально поправила я и тут же воскликнула. – Что-о?!
Тихонько вскрикнув, Фанни набросила фартук на голову, а у Джема подкосились колени, и
он, тяжело дыша, осел на пол.
Услышав вдалеке тревожные возгласы, я схватила аптечку неотложной помощи и
помчалась на улицу посмотреть, что там стряслось.
Очевидно, Брианна где-то по дороге встретила Джейми, и он забрал у неё раненую
женщину. Неся Эми на руках, он быстро, как только мог, спускался с холма. Ковыляя, будто
пьяная, Бри едва поспевала за отцом. Все трое были в крови.
– Господи помилуй! – Я побежала вверх по холму им навстречу.
Стоял невообразимый гвалт: толпившиеся вокруг ребятишки плакали и причитали; Бри,
тяжело дыша, пыталась объяснить, как всё произошло, а Джейми отрывисто о чём-то

спрашивал. Я замахала руками и, увидев меня, он тут же опустился на корточки и положил Эми
на землю.
Я бухнулась на колени рядом с ней и заметила, как из разорванного сосуда на виске
толчками выплёскивается струйка крови.
– Она жива, – выпалила я и поспешно вытащила из сумки бинты и корпию. – Пока ещё.
– Я схожу за Бобби, – тихо сказал Джейми мне на ухо. – Брианна, присмотри за детьми,
ладно?
ПЕРВО-НАПЕРВО – ОСТАНОВИТЬ кровотечение. «Ага, попробуй, – мрачно подумала я,
– И британский флаг тебе в руки…» Бόльшая часть левой стороны лица Эми была практически
оторвана, кожа головы разодрана, один глаз вытек из глазницы, которая была расколота, как и
скула. Белела обнажившаяся кость сломанной нижней челюсти, а вокруг оставшихся зубов,
окрашенных алым, сочилась кровь, стекая по шее.
Эми лежала, странно скрючившись, и я поняла, что левое плечо у неё раздроблено: тёмнозелёный лиф и рукав были черны от пропитавшей их крови. Когда я накладывала жгут и
пошевелила плечо, то почувствовала, как трутся друг об друга обломки костей. Я как можно
бережнее приложила полотенце к разбитой стороне лица Эми и увидела, что ткань сразу
потемнела, насквозь промокнув. И, с чувством полной бессмысленности, я прижала большой
палец к крошечной пульсирующей артерии на виске у Эми. Кровотечение прекратилось.
Я подняла глаза и увидела Мэнди. Потрясённая, мертвенно бледная, внучка яростно
вцепилась в малыша Роба: он хныкал и сопротивлялся, пытаясь добраться до своей матери.
Эми была ещё жива: я чувствовала, как дрожит под моими руками её тело. Но – огромная
кровопотеря, ужасные травмы и сильнейший шок… Повреждения были так велики, что я
поняла: последняя ниточка, связывающая её с жизнью, скоро порвётся. Исцелить Эми я не
могла. А значит, остаётся делать то, что сейчас в моих силах, – быть с ней рядом и облегчить ей
последние минуты.
Эми тихо покашливала, и в уцелевшем правом уголке рта появились пузырьки крови. Её
рука поднялась, словно в тщетной попытке найти опору. К нам подбежал Роджер, он упал в
траву на колени по другую сторону и схватил воздетую руку.
– Эми, – задыхаясь, произнёс он. – Эми… Бобби идёт. Я слышу, он уже почти здесь.
Эми приоткрыла глаз. Вздрогнув от яркого света, веко снова закрылось, а затем опять
приподнялось – буквально на щёлочку.
– Mammaidh! [Мамочка! (гэльск.) – прим. перев.] – Её дети не переставали кричать – тонко
и пронзительно. – Мама! Мамочка!
Эми попробовала им ответить: её изуродованный рот дёрнулся и открылся.
Бри, стоявшая на коленях, удерживала Эйдана за запястье. Тот вырывался, стремясь
подойти к матери, а малыш Орри в ужасе цеплялся за охотничью рубашку Брианны.
– Нет, Орри, не отходи от меня. Эйдан… Эйдан, нет!
Кровь больше не хлестала, а быстро и бесшумно растекалась, обагряя мои запястья и
впитываясь в землю.
– Эми! Эми!
Потрясённый, с обезумевшими глазами, вверх по склону мчался Бобби, а за ним – Джейми.
Добежав до жены, Бобби запнулся и, тяжело дыша, упал на колени. Роджер вложил ладонь Эми
в руку Боба.
– Нет, – хватая ртом воздух, сказал Бобби. – Нет. Эми, не уходи, прошу, не уходи,
пожалуйста!
Пальцы Эми дрогнули, шевельнулись и всего на миг сжали пальцы мужа.
– Господи… О, Боже!.. – шептал Роджер.
Взглянув на меня, он всё прочёл на моём лице. Он обернулся и посмотрел на Брианну с
детьми, и в один миг его лицо изменилось: он принял решение.
– Пусти их! – громко, чтобы перекричать плач и вопли, велел он. – Давай же.

Не сводя глаз с изувеченного лица Эми, Брианна резко помотала головой: ей не хотелось,
чтобы мальчики запомнили свою мать такой.
– Пусти их! – ещё громче повторил Роджер. – Сейчас же.
Бри судорожно кивнула и отпустила Эйдана. Он, рыдая, бросился к матери и, упав на
землю рядом с Бобби, прижался к нему. Бри подошла следом, обливаясь слезами и держа за
руки Орри и Роба. Мальчишки тоже горько плакали.
Обняв малышей, Роджер подтолкнул их к матери.
– Эми, – сдерживая рыдания, позвал он. – Здесь твои сыновья. И Бобби.
На миг Роджер замялся и поглядел на меня – я кивнула. Он отпустил Орри и нежно
положил свою руку на грудь Эми.
– Господь Всемогущий, ниспошли свою милость на нас, – прошептал он. – Будь
милосерден. Прими её в руки свои и сохрани навсегда в сердцах её детей.
Эми шевельнулась: чуть повернула голову к сыновьям и открыла уцелевший глаз –
медленно, так медленно и с таким усилием, будто поднимала целый земной шар. Губы её
дрогнули, и она умерла.
ГЛАВА 27
ЛИЦО ЕЁ ЗАКРОЙТЕ...
МУЖЧИНЫ ПРИНЕСЛИ МЁРТВУЮ Эми в дом и положили её там, куда я показала, – на
стол в хирургической. Времени, чтобы выказать должное уважение покойной, не было: день
выдался жарким, и, хотя на ощупь тело Эми оставалось тёплым, оно уже расплывалось,
становилось безжизненно-тяжёлым, как джутовый мешок с мокрым песком. Совсем скоро
плоть окоченеет и от мягкой упругости жизни не останется и следа – надо не мешкая раздеть
Эми, пока тело её окончательно не одеревенело.
Но сначала я накрыла её лицо льняным полотенцем – толика уважения, которая много
времени не заняла. И хорошо, что я успела это сделать. За спиной послышались шаги, и я
обернулась: на пороге стояла Брианна, в окровавленной охотничьей рубашке, с лицом белее
старой простыни, перекинутой через руку. Я кивком указала на стол позади меня.
– Положи её там и иди на улицу, – твёрдо сказала я. – Посиди с детьми на солнышке. Им
нужна твоя поддержка. Где Роджер?
Брианна молча качнула головой: она не отрывала глаз от стола. Косынка-фишю,
прикрывавшая шею и грудь Эми, выбилась из корсажа и свисала вниз; ткань, насквозь
пропитавшаяся кровью, быстро высыхала, оставляя на столе едва заметные пятна.
Я развязала косынку и бросила в стоявшее у моих ног ведро с холодной водой.
– Роджер сейчас с Бобби, – безжизненным голосом произнесла Бри. – А за Мэнди и
мальчиками присматривает Фанни. Ты... Тебе ведь нужна помощь? С... – Она замолчала и,
отведя взгляд в сторону, громко сглотнула.
– Думаю, кто-нибудь придёт помочь, – отозвалась я, и эта мысль меня немного утешила.
Я часто сталкивалась со смертью, однако это вовсе не значит, что я к ней привыкла.
– Твой отец послал Жермена за Йеном-младшим – то есть Дженни с Рейчел тоже придут. А
Джем побежал к Гилли Макмиллану. Его жена соберёт женщин, которые живут вдоль ручья.
Бри кивнула. Казалось, она немного успокоилась, хотя руки её по-прежнему дрожали, а
скомканную простыню она так и не выпустила.
– А зачем Па нужен мистер Макмиллан?
– У него есть пара отличных охотничьих псов, – бесстрастно сказала я, – И рогатина.
– Господи Боже... Он... Они что, собираются пойти на медведя? Прямо сейчас?
– Ну, да, – негромко ответила я. – Пока медведь не зашёл слишком далеко... Где Эйдан? –
спросила я, вспомнив, что дочь что-то говорила о мальчиках.
Эйдану было уже двенадцать, но для меня он всё равно оставался мальчиком.
– Он пошёл с Джемом?

– Нет, – что-то в голосе Брианны показалось мне странным, – он сейчас с Па.
ЭЙДАН БЫЛ БЛЕДЕН, как снятое молоко. Он больше не плакал, лишь не переставая
моргал красными, опухшими от слёз глазами и дрожал. Джейми положил руку парнишке на
плечо и почувствовал, как худенькое тело Эйдана колотится с головы до ног.
– Я-я-я п-п-пойду, – выговорил Эйдан, хотя подбородок у него трясся так, что слова едва
можно было разобрать. – Уб-бивать м-медведя.
– Конечно, – Джейми сжал тощее плечо, и поколебавшись всего мгновение, отпустил его и
повернулся к дому. – Но вначале нам надо подготовиться к охоте, – добавил он. – Идём со
мной, a bhalaich [мальчик, сынок (гэльск.) – прим. перев.].
Всем своим существом Джейми противился тому, чтобы заходить с Эйданом в дом, где
Клэр и женщины обмывают и облачают Эми. Когда умерла его собственная мать, он был
гораздо младше, чем Эйдан сейчас, но он помнил своё отчаяние, когда его не пустили к
покойной, отослали прочь, пока женщины сновали по дому, открывали окна и двери,
занавешивали зеркало и деловито ходили с чашами, полными воды, и травами, проделывая
таинственные ритуалы, перед тем как навсегда разлучить его с матерью.
«Кроме того, – мрачно подумал он, глядя на бледного паренька, семенящего рядом с ним, –
всего час назад мальчишка видел, как, истекая кровью, умирает его мать, её наполовину
оторванное лицо. Вряд ли то, что ему предстоит увидеть или услышать, окажется более
ужасным».
Они остановились у колодца. Джейми заставил Эйдана глотнуть холодной воды, вымыть
лицо и руки. И, сам умывшись и попив воды, он начал читать молитву, освящающую охоту:
– «Во имя единосущной
Пресвятой Троицы
Словом, делом и помышлением
Я омываю руки свои
В свете небесном и в небесных стихиях
И нерушимою клятвой клянусь:
Да не будет такого,
Что с холмов или из леса вернусь
Без улова рыбного, без птицы пойманной,
Без зверя добытого, без мяса оленьего,
Без жира звериного или тюленьей ворвани...» [Во́рвань (устар.) – китовое сало, жидкий
жир, добываемый из морских млекопитающих, – прим. перев.]
От холодной воды у Эйдана перехватило дыхание, зато он снова смог заговорить.
– У медведя есть жир, – сказал он.
– Да. И мы его добудем.
Джейми ладонью зачерпнул воды и, окунув в неё три пальца, начертал крестное знамение
на лбу, груди и плечах Эйдана.
– «Да наполнятся жизнью слова мои,
Да наполнятся смыслом речи мои,
Пусть вишнёвым цветом алеют губы мои,
Пока не вернусь я домой.
И пойду я по лесам и лощинам,
И пойду по горным долинам...
Да поможет мне милосердная дева Мария,
Да прикроет щитом пастырь Иисус».
– Повтори-ка за мной последние строчки, парень.
Эйдан чуть подобрался и подхватил:
– «Да поможет мне милосердная дева Мария,
Да прикроет щитом пастырь Иисус».

– Вот и хорошо. – Джейми выдернул подол своей рубахи и вытер лицо Эйдану, а потом и
себе. – Слышал эту молитву раньше?
Эйдан покачал головой. Джейми и не думал, что мальчик её знает: этой молитве мог бы
научить сына Орем Маккаллум, родной отец Эйдана. Бобби Хиггинс, англичанин, хотя и был
хорошим человеком, но старинных шотландских обычаев не знал.
Эйдан, будто прочитав мысли Джейми, вдруг серьёзно спросил:
– А папа Бобби тоже пойдёт с нами охотиться на медведя?
Джейми искренне надеялся, что нет. Бобби, бывший солдат, стрелять, конечно, умел, но
охотником уж никак не был. Погрузившись в своё отчаянное горе, он, неровён час, ещё
подстрелит себя или кого другого. И с кем тогда останутся ребятишки Эми? Но вслух Джейми
лишь сказал:
– Если он посчитает, что должен, значит, так тому и быть. Но надеюсь, что нет.
После всего произошедшего Бобби был совершенно раздавлен, и Роджер отвёл его домой, в
хижину Хиггинсов.
Джейми поставил ведро на крышку колодца и снова положил руку на плечо Эйдана –
мальчик выпрямил спину, подбородок его перестал дрожать.
– Нам пора, – сказал Джейми. – Надо взять мою винтовку и подготовить патроны. Йен Ог и
мистер Макмиллан скоро подойдут.
– ИДИ, – ПОВТОРИЛА я настойчиво, хотя голос мой прозвучал мягче.
Я забрала у Бри простыню (которую она до сих пор так и держала в руках) и обняла дочь.
– Я тебя понимаю, – негромко заговорила я. – Эми была твоей подругой, ты хочешь сделать
для неё всё, что только в твоих силах. И невозможно объяснить, почему она лежит мёртвая, а
ты стоишь – живая и невредимая и твой мир рухнул в тартарары.
Бри чуть слышно что-то сказала – или просто выдохнула? – и, готовая вот-вот разрыдаться,
тихонько всхлипнула. На мгновение она крепко прижалась ко мне. Слёзы дрожали у неё на
ресницах, но она уже взяла себя в руки и отстранилась.
– Скажи, чем я могу помочь, – выпрямляясь, проговорила она. – Мне надо себя чем-то
занять.
– Позаботься о детях Эми, – сказала я. – Она бы этого хотела больше всего.
Решительно сжав губы, Бри кивнула и перевела взгляд на лежащее на столе бездыханное
тело, от которого исходила густая вонь мочи, фекалий и разодранной плоти. Привлечённые
запахом, в окно начали залетать мухи: они лениво кружились над столом, выискивая
подходящее место, чтобы отложить яйца. Эми больше не существовало – осталась лишь
мёртвая плоть, и мухи прилетели, чтобы заявить на неё свои права.
Брианна умела скрывать свои чувства не хуже Джейми, но сейчас она даже не пыталась их
спрятать: я видела на её потрясённом лице страх и мучительную боль. Сама мысль о том, что
придётся прикоснуться к изуродованному телу Эми, доставляла Брианне невыносимое
страдание, однако она всё же пришла, чтобы обрядить свою подругу в последний путь.
Мужество дочери тронуло меня не меньше, чем её горе. «Настоящая Фрейзер», – подумала я.
Я взяла чистое полотенце и с размаху шлёпнула им по столешнице, убив пару мух, которые
были настолько неосторожны, что сели рядом со мной.
– Кто-нибудь придёт, – повторила я. – Ступай. Возьми с собой Фанни.
ГЛАВА 28
MATH-GHAMHAINN
[Медведь (гэльск.) – прим. перев.]
ПЕРВЫМ, ЧТО НЕУДИВИТЕЛЬНО, ПОЯВИЛСЯ Йен. Он вошёл в открытую настежь
переднюю дверь. Джейми услышал мягкую поступь его мокасин за миг до того, как он
заговорил в хирургической с Клэр. Увидев тело Эми Хиггинс, Йен потрясённо ахнул: такое

страшное зрелище не оставило бы равнодушным даже могавка, хотя Жермен наверняка
рассказал Йену, что его ожидает. Затем племянник что-то почтительно прошептал, и вскоре
лёгкие шаги направились в сторону кухни.
– Это Йен, – сказал Джейми Эйдану.
Тот очень медленно и старательно набивал патроны на кухонном столе. Высунув от
усердия кончик языка, Эйдан засыпàл в патроны порох из пороховницы Джейми. Услышав, что
говорит Джейми, мальчик прервал работу и взглянул на дверь.
Парнишку Йен не разочаровал. Он явился без рубашки, в леггинах из оленьей кожи и
набедренной повязке. Йен пришёл со своей длинноствольной винтовкой, с патронной коробкой
и пороховницей и вдобавок засунул за пояс здоровенный, зловещего вида нож без ножен, а за
плечо закинул лук и берестяной колчан. Хоть Йен и торопился к Фрейзерам, однако не забыл
прочитать дома собственные молитвы и нанести боевую раскраску: над бровями провёл
красную полосу, посередине носа – широкую белую и ещё две – слева и справа от скул к
подбородку. Когда-то Йен объяснил Джейми, что белая краска наносится, если собираешься
мстить или в память о мёртвых.
Эйдан прекрасно знал Йена в ипостаси шотландца, однако в облике могавка ни разу не
видел. Мальчишка восхищённо присвистнул. Пряча улыбку, Джейми взял оселок с маслом и
свой кинжал, чтобы его заточить.
– Слушай, Йен. – Джейми вдруг заметил, что на обнажённой груди племянника нет
амулета. – Ты не знаешь, куда подевался мой коготь? Тот самый, медвежий, что мне подарили
индейцы тускарора?
Джейми давно о нём не вспоминал. Когда-то он одолжил его Йену – на время
многодневной охоты. Однако сейчас было бы неплохо самому его надеть. На всякий случай.
– Знаю, – не глядя на Джейми, ответил Йен: сидя за столом, он быстро и аккуратно
закручивал набитые Эйданом патроны. – Я отдал его своему брату Уильяму.
– Своему бра... А! – Джейми посмотрел на Йена, который по-прежнему не поднимал глаз. –
И когда это?
– Да уже давненько, – беззаботно ответил Йен. – Ну, в общем, когда я вытащил его из
болота. Я тогда ему сказал: ты хочешь, чтобы он взял коготь. Я ведь правильно сделал? – Йен
вопросительно приподнял тонкую бровь, совсем как его отец.
– Да. – Джейми почувствовал, как на душе вдруг потеплело, хотя волоски сзади на шее
зашевелились. – Да, правильно.
Вдруг Блубелл, которая до этого обнюхивала заднюю дверь, развернулась и с лаем
бросилась в переднюю часть дома. Дружный басовитый лай ответил ей с подножия склона
перед домом.
– Похоже, Гиллебрайд пришёл, – сказал Джейми и вложил кинжал в ножны. – Ну что,
парни, готовы?
Я СНЯЛА С ЭМИ корсет и юбку. Та не порвалась: если её выстирать, она ещё пойдёт в
дело. Дочери, которой бы юбка пригодилась, у Эми не было, но в Ридже всегда недоставало
одежды и ткани. Кто-нибудь да будет признателен за юбку. Я отложила её – отстираю попозже.
Корсет на плече был разодран в клочья и загрубел от крови. Я положила его в другую сторону:
надо бы вытащить из него жестяные пластинки, а ткань – сжечь. Сорочка... тоже изодрана, но её
ещё можно починить либо пустить на заплатки или лоскутное одеяло. Хоронить Эми в этой
грязной, перепачканной кровью сорочке было никак нельзя. Кроме неё на женщине оставались
только лёгкая нижняя юбка и чулки – эти вещи можно постирать и…
Я услышала лай собак Гиллебрайда и топот Блубелл, бежавшей по коридору им навстречу.
Они наверняка быстро сладят: оба пса Макмиллана – самцы, Блуи же – самка, и сейчас у неё
нет течки. «Кобели сук не кусают, – как-то подколол меня Джейми и добавил. – А вот наоборот
порой бывает».
Вспомнив его слова, я не то чтобы улыбнулась, но почувствовала, будто на миг давящая
атмосфера чуть разрядилась.

Затем я услышала шаги в коридоре и подняла голову, думая, что войдёт Гиллебрайд. Но это
был не он. Тут воздух внезапно будто сгустился, и мне стало трудно дышать.
– Миссис Фрейзер…
На пороге нерешительно застыла высокая фигура в чёрном, костлявая и суровая, будто
Старуха с косой. Через руку у неё была перекинута сложенная ткань. Миссис Каннингем.
Чувствуя себя так же неловко, как и она, я жестом пригласила даму войти.
– Миссис Каннингем, – начала я и умолкла, не зная, что, чёрт возьми, ещё сказать.
Кашлянув, она взглянула на полураздетый труп Эми и сразу отвернулась. Хотя голова у
покойной была прикрыта, изувеченные рука и плечо оставались на виду, а острые концы
треснувших и раздробленных костей торчали из безжизненной плоти.
– Я была у ручья. Ваш внук проходил мимо по дороге к Макмиллану и сказал, что
случилось. Поэтому я пошла к мистеру Хиггинсу и попросила дать мне саван его жены.
В подтверждение своих слов миссис Каннингем слегка приподняла ткань, и я увидела, что
её края расшиты зелёным, голубым и розовым.
– О! – Мне и в голову не пришло, что Эми уже приготовила себе саван, хотя могло ли быть
иначе? – Э-э... Спасибо, миссис Каннингем. Очень предусмотрительно с вашей стороны.
Она слегка пожала плечом и, набрав полную грудь воздуха, подошла к столу. Окинув тело
взглядом и оценив фронт работ, миссис Каннингем выдохнула через нос и потянулась развязать
ленту на сорочке Эми.
– Держите её покрепче, а я стяну с неё сорочку.
Я открыла было рот – хотела возразить, что помощь мне не требуется, – но тут же его
закрыла. На самом деле, я нуждалась в помощнице, а миссис Каннингем, как и любой женщине
её возраста, явно приходилось готовить покойных к погребению. Мы спустили сорочку с плеч
Эми, и я крепко взялась рукой за обнажённую правую подмышку. Влажные волосы там
показались пугающе тёплыми, словно Эми была жива. Затем, почему-то чувствуя странное
смущение, я просунула пальцы под кровавое месиво левого плеча и нашла за что ухватиться.
Медвежий дух, пропитавший одежду и тело Эми, вблизи был настолько силён, что по спине
у меня пробежала дрожь – отголосок первобытного ужаса перед зверем. Миссис Каннингем
тоже было не по себе: она тяжело дышала ртом. Тем не менее она развязала нижнюю юбку и
твёрдой рукой сняла сорочку и чулки.
– Ну что ж, – миссис Каннингем оглянулась и, увидев, что я отложила юбку в стирку,
добавила сверху остальную одежду. – Когда придут женщины, пусть немедленно всё это
постирают, – сказала она тоном человека, привыкшего отдавать приказы и добиваться их
выполнения. – Ни к чему нам эта вонь...
– Да. – Я не смогла сдержать раздражения в голосе, и миссис Каннингем бросила на меня
колючий взгляд. – А прямо сейчас нам нужно обмыть Эми. Не могли бы вы сходить на кухню и
принести ведро горячей воды? А я пока порву вот это, – кивком я указала на ветхую простыню,
которую принесла Брианна, – на полосы.
Миссис Каннингем сжала губы, но не столько от обиды, сколько мрачно насмехаясь над
моими хилыми потугами показать, кто тут главный. Однако, не проронив ни слова, ушла.
У входа раздался громкий лай, и я услышала, как Гиллебрайд (он сказал, что его имя
означает «ловец устриц») подзывает собак. Я порвала ветхую простыню на широкие ленты: ими
мы свяжем ноги Эми, а руки прибинтуем к бокам, чтобы придать телу усопшей пристойный
вид. Только получится ли? Я с сомнением посмотрела на левое плечо Эми. Затем мы заплетём
ей волосы и положим покойницу в приготовленный ею саван.
Вошла миссис Каннингем, засучившая рукава. В одной руке она несла ведро горячей воды
из котла, в другой, перекинув через неё одеяло с моей кровати, – держала молоток.
– Через минуту-другую набегут люди и начнут здесь расхаживать, – она мотнула головой в
сторону коридора.
– А! – сказала я.

Я закрыла бы в хирургической дверь, да только её ещё не было. Миссис Каннингем
кивнула, поставила ведро, достала из кармана пригоршню трёхдюймовых гвоздей и, несколько
раз резко ударив молотком, приколотила одеяло к притолоке.
Сквозь оконный проём лился поток света, но одеяло каким-то образом приглушило и свет,
и звуки. Снаружи нарастал шум, а комната погрузилась в почти благоговейную атмосферу.
Взяв горсть сушёной лаванды, я растёрла её над горячей водой, затем порвала листья
камфорного базилика и перечной мяты и тоже бросила их в ведро. К моему удивлению, миссис
Каннингем, пробежав глазами по банкам у меня на полках, достала соль и бросила горсть в
воду.
– Чтобы смыть грех, – заметив мой взгляд, сухо пояснила она. – И чтобы здесь не бродил её
неприкаянный дух.
Я машинально кивнула, чувствуя себя так, словно миссис Каннингем бросила камешек в
оберегаемое мной озерцо спокойствия, и на меня нахлынули зыбкие волны, несущие смятение.
Мы молча обмыли тело и связали конечности. Миссис Каннингем действовала уверенно и
умело, и мы работали на удивление слаженно: каждая из нас без слов понимала, что хочет
сделать другая, и тут же приходила на подмогу. Оставалось привести в порядок голову.
Я вдохнула через рот и сняла полотенце: оно немного прилипло к ране, и на нём остались
пятна крови. Миссис Каннингем слегка вздрогнула.
– Я тут подумала: может, не стоит открывать ей лицо… – неуверенно сказала я. – Пусть оно
будет прикрыто чистой салфеткой?
Миссис Каннингем хмуро смотрела на Эми, морщины на верхней губе старой женщины
собрались в гармошку.
– А нельзя ли хоть что-нибудь поправить?
– Ну, можно пришить скальп к уцелевшей части лица. И мы могли бы спрятать под
волосами место, где было ухо. Но ничего не получится сделать с... э-э...
Выдавленное глазное яблоко нелепо свисало на размозжённую щёку, его поверхность уже
затянулась плёнкой, но всё ещё казалось, будто глаз пристально наблюдает за происходящим.
– Вот почему я подумала... лучше уж прикрыть ей лицо.
Миссис Каннингем медленно покачала головой.
– Нет, – не сводя глаз с Эми, тихо возразила она. – Я сама похоронила троих мужей и
четверых детей. Всегда хочется взглянуть на их лица. В последний раз. Как бы они ни
выглядели.
Фрэнк. Мне удалось посмотреть на него в последний раз и попрощаться. И я рада, что такая
возможность у меня была.
Я кивнула и потянулась за хирургическими ножницами.
– ЖЕРМЕН МНЕ РАССКАЗАЛ, где напал медведь, – сообщил Йен. – По дороге к вам я
ненадолго туда заглянул и проследил, куда именно ушёл зверь сквозь заросли винограда. Это в
конце небольшого ущелья. Может, оттуда и начнём?
Джейми с Макмилланом кивнули, и Гиллебрайд повернулся, чтобы приструнить собак,
которые рьяно обнюхивали всю кухню, совали широкие морды в очаг и пытались залезть
носами под крышку ведра с помоями.
– Кстати, а где Жермен? – Джейми внезапно заметил, что внука нет. – Куда он подевался,
чёрт возьми?
Обычно Жермен никогда не пропускал ничего интересного. Гораздо чаще он оказывался
прямо в гуще событий...
– Он ходил с тобой искать след медведя? – Джейми резко спросил Йена, и Гиллебрайд,
который отчитывал псов, умолк.
Йен на миг растерялся, но потом сосредоточился и кивнул.
– Да, ходил. Но… Когда я спускался с холма, то был уверен, что он идёт следом...
Йен невольно оглянулся, будто ожидая, что Жермен выскочит из-под половиц. С тяжёлым
сердцем Джейми обратился к Макмиллану:

– Гилли, а Джем вернулся вместе с тобой?
Макмиллан, высокий приветливый человек, снял шляпу и почесал лысину.
– Ага, – медленно произнёс он. – Наверно, вернулся. Пока я подзывал собак, он убежал
вперёд. Больше я его не видел.
– Crìosd eadar sinn agus olc. – Джейми сделал пальцами рожки от нечистого и поспешно
перекрестился. – Убереги нас Христос от всякого зла. Пошли!
ИНТЕРЕСНО, СКОЛЬКО ЛЕТ миссис Каннингем? В одежде она выглядела старше. Она
потеряла троих мужей и четверых детей, но в эти времена смерть часто заглядывала к людям в
гости, и это никого не удивляло. Руки у миссис Каннингем были старыми, с набухшими синими
венами и узловатыми суставами, но всё ещё проворными. Влажной тряпкой она промокнула
кровь, зачесала мягкие каштановые волосы Эми с уцелевшей стороны черепа на искалеченную,
тщательно уложила их так, чтобы скрыть как можно больше повреждений, и заплела в толстую
косу, которую бережно опустила на грудь Эми.
Я уже знала, что сделаю с глазом, – пока что он лежал на рабочем столе позади меня. Я
аккуратно заверну глаз в тряпицу и суну в саван. В раздавленную глазницу я вложила комочек
корпии и пришила сверху веко. Скрыть следы насильственной смерти, конечно, не удалось, но,
по крайней мере, семья Эми сможет на неё смотреть.
– Миссис... Вы не возражаете, если я буду называть вас по имени? – вдруг выпалила я.
Миссис Каннингем, слегка удивившись, оторвалась от созерцания покойницы.
– Элспет, – представилась она.
– Клэр, – улыбнулась я в ответ.
Мне показалось, что и на её губах затеплилась улыбка, однако, прежде чем я в этом
убедилась, одеяло, висевшее на дверном проёме, сильно дёрнулось, и в комнату ворвался,
жадно обнюхивая пол, один из больших псов-медвежатников Гиллебрайда.
– И что тебе здесь понадобилось? – спросила я.
Пёс даже ухом не повёл. Он направился прямиком к столу, где грациозно поднялся на
задние лапы, проглотил глаз Эми, снова опустился на все четыре и, заслышав раздражённый зов
своего хозяина, выбежал в коридор.
Остолбенев, мы с Элспет не проронили ни слова, пока охотники с радостно тявкающими
собаками шумно не удалились через переднюю дверь.
Когда в доме воцарилась тишина, Элспет, прищурившись, посмотрела на Эми. Та мирно
покоилась в саване, который сама же соткала, когда ожидала первенца. По краю савана вилась
вышитая виноградная лоза с розовыми и голубыми цветами и с жёлтыми пчёлами.
– Ну, ладно, – наконец сказала Элспет. – Думаю, невелика разница, кто съест человека:
черви или собаки.
Однако в её голосе слышалось сомнение, и я подавила внезапное и совершенно неуместное
желание рассмеяться.
– В Библии кое-кого тоже съели собаки, – вместо этого сказала я. – Иезавель.
Миссис Каннингем удивлённо приподняла реденькую седую бровь: очевидно, она не
ожидала, что я, оказывается, тоже читала Библию.
– Тем более, – кивнула она.
ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ДЕЛО не терпит отлагательств, нарастало. Время поджимало: уже
перевалило за полдень, однако Джейми предстояло уладить ещё кое-что. Надо рассказать Бобби
Хиггинсу, что они задумали, а потом оставалось лишь надеяться, что тот либо слишком пал
духом, чтобы идти на медведя, либо достаточно умён, чтобы не настаивать на своём участии в
походе. Надо ещё убедить Бобби, что как раз Эйдану сам Бог велел пойти вместе с охотниками.
Вот если бы Джейми чуть задержался, забрал младших сыновей Хиггинса и привёл их сюда, к
отцу… Лучшего повода оставить Бобби дома и не придумать. Жаль, что такая мысль не
пришла Джейми в голову раньше.

Джем околачивался возле хижины Хиггинса, и у Джейми отлегло от сердца. Однако
оказалось, что расслабляться рано: внук тут же начал упрашивать тоже взять его на охоту.
– Если может идти Эйдан... – выпятив подбородок, наверное, уже в четвёртый раз повторил
Джем.
Наклонившись к внуку, Джейми схватил его за руку и тихо, чтобы не расстраивать Эйдана,
произнёс:
– Медведь задрал не твою маму, и она не обрадуется, если зверь сожрёт тебя. Ты
остаёшься.
– Тогда пусть и Эйдан останется! Ведь его папе тоже не понравится, если его сына съедят.
Джейми до сих пор грызло сомнение, верно ли он поступил, позволив Эйдану
присоединиться к охотникам, однако в своём решении хозяин Риджа не раскаивался.
– Медведь задрал его мать, и Эйдан имеет полное право пойти с нами и увидеть, как за неё
отомстят, – сказал внуку Джейми.
Отпустив руку Джема, он взял его за плечо и развернул к хижине.
– Пойди позови своего папу: мне надо с ним поговорить.
Остальным охотникам не терпелось отправиться за медведем, и Джейми велел Йену идти
вперёд с Гиллебрайдом и собаками поискать, куда запропастился Жермен. Обезумевший от
горя, Эйдан был по-прежнему бледен, его чёрные волосы – всклокочены. Джейми снова его
обнял, чтобы успокоить.
– Держись рядом, Эйдан. Мы зайдём на пару минут, не дольше. Надо предупредить твоего
отца о том, что мы задумали.
Не прошло и минуты, как из хижины, щурясь от солнца, вышел взволнованный, однако
серьёзный Роджер, а за ним – Джем. Хотя Роджер Мак держал себя в руках, было заметно, что
он потрясён, как и все остальные. При виде Джейми его лицо немного расслабилось, но,
заметив винтовку, Роджер снова напрягся.
– Ты собираешься...
– Мы́ собираемся. – Джейми решительно отослал мальчиков и понизил голос. – Мне нужно
сказать об этом Бобби, но я не хочу, чтобы он ходил с нами на охоту. Поможешь его
отговорить?
– Конечно. Но... – Роджер взглянул на Эйдана с Джемми, которые привалились к стене
хижины. – Надеюсь, мальчишек ты не берёшь?
– Джема, если не позволишь, – нет. Тебе решать. Но думаю, что Эйдан пойти должен.
Роджер смерил тестя неодобрительным взглядом, и тот пожал плечами.
– Он должен, – упрямо повторил Джейми.
Все возражения вертелись у него в голове, словно надоедливые мухи, но воспоминание о
безысходном отчаянии осиротевшего мальчика железной занозой засело в сердце – и
перевешивало всё остальное.
ОГОНЬ ПОГАС. В хижине, да и в душе Бобби. Понурый Хиггинс сгорбился в углу скамьи
у холодного очага. Потупив голову, Бобби уставился на раскрытые ладони, будто искал в их
линиях какой-то смысл. Когда вошли Джейми с Роджером, он не поднял глаз.
Фрейзер опустился на колено и положил ладонь на руку Бобби. Та была холодной и вялой,
но пальцы слегка подёргивались.
– Роберт, a charaid [друг (гэльск.) – прим. перев.], – тихо сказал он. – Я иду на медведя. С
Божьей помощью мы найдём его и убьём. Эйдан хочет пойти с нами, и, я думаю, это его право.
Бобби рывком поднял голову.
– Эйдан? Ты хочешь взять Эйдана на охоту? На того медведя... который... который...
– Да. – Взяв Бобби за другую руку, Джейми сжал её. – Клянусь головой своего внука: я не
допущу, чтобы с Эйданом случилась беда.
– Твоего... Ты говоришь о Джеме? Его ты тоже возьмёшь? – В потухших глазах Бобби
мелькнуло замешательство, и через плечо Джейми он посмотрел на Роджера Мака. – Джем идёт
с вами?

– Да.
Голос Роджера Мака сорвался, но – благослови его Господи! – он произнёс это слово.
Джейми вдруг осенила блестящая идея, и, внутренне помолившись, он пошёл ва-банк.
– Роджер Мак тоже будет с нами, – сказал он, надеясь, что голос звучит уверенно. – Он
присмотрит за обоими парнишками и позаботится, чтобы с ними ничего не случилось.
Джейми чувствовал, как взгляд Роджера Мака прожигает ему дыру в затылке, но не
сомневался, что поступает правильно. «Благословенный Михаил, направь мой язык…»
– С нами идут мой племянник Йен и Гиллебрайд Макмиллан, и мы берём собак. Втроём, да
с тремя псами, мы одолеем любого медведя, каким бы свирепым он ни оказался. Роджер Мак с
мальчишками будут только смотреть. Они должны собственными глазами увидеть, что твоя
жена отомщена. Чтобы ни у кого даже сомнений в этом не осталось. Они будут держаться на
безопасном расстоянии, – добавил Джейми.
Выпрямившись, Бобби высвободил обе руки и взволнованно огляделся по сторонам.
– Но... но тогда и я должен пойти с вами. Разве не так?
Роджер понял, что настал его черёд вставить веское слово, и кашлянул.
– Ты сейчас нужен своим малышам, Бобби, – мягко сказал он. – Ты ведь должен о них
заботиться. У них же больше никого нет, кроме тебя.
От этих слов в душе у Джейми внезапно всё всколыхнулось. Он вдруг как наяву ощутил,
что опять крепко прижимает к груди завёрнутого в пелёнки младенца, которому всего
несколько часов от роду, чувствует едва заметное барахтанье ребёнка и трясётся от ужаса из-за
того, что сделал ради спасения мальчика – своего сына.
Сквозь пелену страха и потрясения пробилась единственная мысль: «У него умерла мать.
Кроме меня, у него больше никого нет». Именно об этом Джейми тогда подумал.
И он увидел, что с Бобби происходит то же самое. Увидел, как глаза Хиггинса снова
оживают, а его хребет, словно размягчённый от горя, начинает твердеть и вновь обретает
форму. Плотно сжав губы, Бобби кивнул. По лицу у него всё так же текли слёзы, однако он
поднялся со скамьи. Пусть медленно, как старик, но Бобби зашевелился.
– Где они? – хрипло спросил Бобби. – Где Орри с Робом?
– С моей дочерью, – успокоил его Джейми. – У нас в доме.
Вопросительно выгнув бровь, он взглянул на Роджера Мака. Тот укоризненно посмотрел на
Джейми, но кивнул.
– Я схожу с тобой за детьми, Бобби, – сказал Роджер Мак и, обращаясь к Джейми, добавил.
– А потом нагоню тебя с мальчишками.
НАЧАЛИ СОБИРАТЬСЯ ЖЕНЩИНЫ. От ручья доносился неясный шум голосов. Должно
быть, это жена Гиллебрайда со старшей дочерью – Кирсти – и жившая неподалеку Пегги
Чизхолм с двумя старшими дочерьми, Майри и Агнес, и с дряхлой свекровью – «СтаройМамулей-у-которой-не-все-дома», и поэтому её нельзя оставлять одну. Затем голоса и шаги
раздались ближе, уже в коридоре, и вместе с Рейчел и Дженни вошла Фанни, серьёзная и
степенная. Девочка взглянула на завешенный одеялом дверной проём и отвела глаза.
Увидев их, я облегчённо выдохнула. С тех пор как запыхавшийся Джем ввалился в
хирургическую и сообщил о том, что стряслось, я была как на иголках: меня не покидало
ощущение, что надвигается что-то неизбежное и ужасное. Теперь это чувство ушло.
Дженни поставила корзинку, порывисто и крепко меня обняла и молча нырнула под
висящее одеяло в хирургическую. Рейчел тоже несла корзинку, а на другой руке – Огги,
который вцепился в мать. Она передала ребёнка Фанни, и девочка, казалось, обрадовалась, что
ей поручили хоть что-то.
– Как ты, Клэр? – тихо спросила Рейчел, затем взглянула на миссис Каннингем, которая,
сложив руки на животе, стояла у занавешенного дверного проёма хирургической. – А ты, друг
Каннингем?
– Я в порядке, – сказала я.

С появлением друзей и родственников необычное ощущение, что мы с Элспет Каннингем
сблизились, оказавшись в некоем подобии хрупкого пузыря, сразу же исчезло. Но после
общения с ней я чувствовала себя странно обнажённой, словно полуоткрытый влажный
моллюск. А вот Элспет тотчас плотно захлопнула створки своей раковины, однако вновь
прибывшим – кивнула. Её ближайшие соседи спустятся сюда, как только до них дойдёт
страшная весть, но это займёт некоторое время: от нескольких хижин, принадлежащих
семействам Кромби и Уилсонов, до нас – более двух миль.
Дженни тихо читала молитву на гэльском. Я плохо разбирала, что именно она говорит, но
отчётливо различила траурную мелодику речи.
– Можно тебя на минутку? – негромко спросила Рейчел, чуть отодвигая висевшее одеяло.
Сдержанным кивком она предложила мне отойти в сторонку, а всем остальным дала
понять, что ходить за нами не следует.
Дженни как раз закончила молиться и очень нежно положила ладонь на белый чепец на
голове Эми.
– Biodh sith na Màthair Beannaichte agus a mac Iosa ort, a nighean, – тихо сказала она. – Да
пребудешь ты, доченька, в мире Матери Божьей и сына её Иисуса.
Посмотрев на тело Эми, Рейчел сглотнула, но не вздрогнула и глаз не отвела.
– Жермен сказал, что её убил медведь. – Я увидела, как взгляд Рейчел скользнул к жалкой
кучке изодранной, окровавленной одежды. – Ты... была с ней рядом, Клэр?
– Нет. Когда это случилось, с Эми была Брианна. Они вместе собирали виноград. Кое-кто
из детей тоже там был. Джемми, Жермен и Эйдан. И маленькие мальчики. И Мэнди.
– Боже милостивый! Неужели они всё видели? – с ужасом спросила Рейчел.
Я покачала головой.
– Дети были наверху... играли. Бри с Эми собирали виноград в том маленьком ущелье за
ручьём. Она... Брианна... увела оттуда детей и потом побежала за Джейми. Она... Эми... едва
дышала, когда я до неё добралась.
Как только я вспомнила маленькую бледную руку, безвольно лежавшую на ладони
Роджера, подёргивающийся уголок рта Эми, когда бедняжка пыталась проститься со своими
детьми, горло у меня сжалось. Как я ни сдерживалась, по щеке покатилась горячая слезинка.
Рейчел сочувственно охнула и убрала с моей щеки прядь волос. Дженни откашлялась,
сунула руку в карман и протянула мне чистый носовой платок.
– Ну что ж, когда мы вошли, входная дверь была распахнута настежь. – Дженни мысленно
поставила галочку в перечне насущных дел и взглянула на большое незастеклённое окно
хирургической, открытое круглые сутки. – И окна тебе открывать не нужно.
В словах золовки прозвучала еле заметная ирония, и благодаря этому напряжение спало. Я
почувствовала, как позвонки между лопатками слегка щёлкнули, – казалось, позвоночник никак
не мог расслабиться уже много дней, а прошло всего-то несколько часов.
– Точно, – вытерев слёзы и шмыгнув носом, согласилась я. – Что ещё... зеркала? У меня в
спальне есть только ручное зеркальце, и оно уже лежит стеклом вниз.
– Птиц в доме нет? – продолжила Дженни. – А вот соль, как я вижу, уже достали... – Когда
Элспет бросала соль в воду, несколько крупинок упало на рабочий стол. – И насчёт хлеба тоже
можно не переживать.
Дженни взметнула всё ещё чёрную бровь и качнула головой в сторону кухни. Я слышала
голоса: женщины здоровались со вновь прибывшими, распаковывали корзины и готовили всё
необходимое. Я задумалась, надо ли выйти к ним и помочь всё организовать, сказать, куда
поставить гроб… А, кстати, где его ставить? В гостиной? Или в кухне – она просторнее? О
Господи, гроб! Я о нём даже не подумала...
– Ох! – совсем другим тоном произнесла Дженни. – Глядите: Бобби поднимается по склону
вместе с Роджером Маком.
Мы дружно посмотрели на тело Эми, а затем вопросительно переглянулись. Мы
постарались придать покойной самый достойный вид, однако можно ли оставить Бобби с ней

наедине? Нехорошо бросать его одного, но и толпа женщин вокруг тоже ни к чему: стоит одной
разрыдаться – и плач наверняка подхватят другие...
– Я́ с ним останусь, – сглотнув, предложила Рейчел.
Дженни, приподняв бровь, взглянула на меня, затем кивнула. Рейчел обладала даром
утешать.
– Я присмотрю за нашим малышом, – сказала Дженни и, нежно поцеловав Рейчел в лоб,
вышла.
Элспет Каннингем уже исчезла: вероятно, она помогала хлопотавшим на кухне женщинам,
которые теперь тихонько переговаривались. Их перешёптывание походило на шуршание
термитов, грызущих стены дома.
Пока мы с Рейчел ждали Бобби, я составляла в уме список. В кладовой у нас есть полтора
бочонка виски, правда, пива нет. Наверняка пиво есть у Кейтлин Брейер, – значит, нужно
послать к ней Джема и Жермена с просьбой поделиться… А Роджер, возможно, сходит к Тому
Маклауду и договорится с ним о гробе.
В коридоре послышались шаги и срывающееся дыхание. В дверях появился Бобби, но, к
моему удивлению, его поддерживал не Роджер, а Брианна. Она была выше Хиггинса на четыре
дюйма и крепко обнимала его за плечи. Подавленная не меньше, чем Бобби, она, однако,
держалась твёрдо, как скала.
– Эми, – увидев белый саван, с болью выдохнул он. – О Боже мой… Эми...
Бобби поднял на меня покрасневшие глаза, я прочла в них мольбу и тихое отчаяние. Как же
я позволила ей умереть?
Ничто не смогло бы спасти Эми, и мы оба это знали, но тем не менее я остро ощутила вину
за собственное бессилие.
Бобби зарыдал, – ужасно, мучительно, как плачут мужчины. Тут и Брианна не смогла
больше сдерживать горе и потрясение. Глаза на её бледном лице, покрытом красными пятнами,
наполнились слезами.
Рейчел скользнула мимо меня, и не успела я опомниться, как она забрала Бобби у Брианны.
Рейчел проделала это так же легко, как приняла бы свежее яйцо, – осторожно, но спокойно.
– Давай немного посидим возле твоей жены, – мягко сказала она и подвела Хиггинса к
табуретке.
На миг она оглянулась на Брианну и, прежде чем сесть рядом с Бобби, кивнула мне.
Я вывела Бри из хирургической, а затем из дома: ей наверняка не хотелось, чтобы другие
женщины видели, насколько она убита горем. «Надо дать ей что-нибудь от шока», – подумала
я, но, прежде чем что-то ей предложила, дочь повернулась и схватила меня за локоть.
– Па ушёл, – полыхнула она взглядом сквозь слёзы. – И увёл с собой Роджера, Джема и
Эйдана! Охотиться на этого проклятого медведя!
Я и слова не успела вымолвить, как за спиной раздался голос Дженни:
– Ну, да. – Она взяла Брианну за руку и сжала её. – Не волнуйся, девочка. Джейми не так-то
легко убить, а Йен разрисовал себе лицо. И я прочитала молитву за них обоих – благословение
воину, который идёт в бой. С ними ничего плохого не случится.
НЕДАЛЕКО ОТ ВХОДА в небольшое ущелье, где буйно разросся виноград, Роджер нагнал
Джейми с мальчишками. Они услышали треск веток и топот Роджера и остановились его
подождать. Он обрадовался, увидев Жермена: Джейми встретил его по дороге.
Тяжело дыша, Роджер кивком указал на отвесную скалу – там на лёгком ветру колыхались
и трепетали виноградные лозы.
– Это случилось здесь?
Резкий горьковатый запах листьев заглушался сильным сладким ароматом спелого
мускадина, и в желудке у Роджера заурчало: он не ел с завтрака. Джейми сунул руку в спорран
и молча протянул зятю половину рассыпчатой лепёшки.

– Дальше, папа, – сказал Джемми. – Мы были там, на вершине утёса. А мама и миссис
Хиггинс – внизу. Где вон та большая тень... – Осёкшись, Джем уставился на тень и вскрикнул. –
Медведь! Медведь! Вон там!
Бросив лепёшку и свою палку, Роджер схватил Джемми за руку, а Эйдана за шиворот и
потащил назад. Джейми с Йеном застыли на месте. Они всмотрелись в дно ущелья,
переглянулись и покачали головами.
– Dinna fash, a bhalaich [Не тревожься, мальчик (шотл. и гэльск.) – прим. перев.], – ласково
сказал Джейми Эйдану. – Это не медведь.
– Ты... в этом уверен? – еле выдавил Роджер: ему будто дали под дых.
Он увидел то, что заметил Джемми: несколько тсуг на левом краю ущелья отбрасывали на
виноградные лозы справа густую тень, и в ней что-то двигалось.
– Лисы, – пожал плечом Йен. – Они пришли сюда, чтобы... – Взглянув на Эйдана,
дышавшего, как паровоз, Йен осёкся.
– Sanguinem culum lingere, – только и сказал Джейми. – Блубелл! Иди ко мне, a nighean
[девочка (гэльск.) – прим. перев.].
Лисы привлекли внимание собак: они рвались с поводков и скулили, хоть и не лаяли.
«Слизать кровь» [Отсылка к 21 главе Третьей Книги Царств из Ветхого Завета. История
Иезавели: «Так говорит Господь: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея <хозяина
виноградника>, псы будут лизать и твою кровь». – прим. перев.]. Роджер мгновенно перевёл
фразу с латыни и тут же ярко представил себе то, что здесь произошло всего несколько часов
назад. Внутри у него всё оборвалось.
Джейми по-гэльски разговаривал с Йеном и Гиллебрайдом, указывая на гребень горы.
Джем с Эйданом, держась вплотную к Роджеру, молча глядели во все глаза. Ветер изменил
направление, и Роджер услышал повизгивание и тявканье лисиц.
– Ты видел, что случилось с миссис Хиггинс? – тихо спросил Роджер сына.
Джем покачал головой.
– Мэнди видела, – ответил он. – Мама вскарабкалась по виноградным лозам и оттащила
нас. Как Тарзан, – добавил он.
– Как кто? – Услышав последнее слово, Йен развернулся и озадаченно посмотрел на
Джема.
Роджер не ответил, лишь махнул рукой, мол, после, и Йен повернулся к охотникам.
Обсуждение не заняло и нескольких секунд, и они двинулись вдоль края ущелья, а шедшие
рядом собаки жадно вынюхивали след.
ГЛАВА 29
ПОМНИ, ЧЕЛОВЕК...
– ИДИ, – ТВЁРДО СКАЗАЛА МАТЬ. – Тебе надо чем-то заняться. Кроме того, кто-то
должен сходить к Тому Маклауду и сказать, что нам срочно нужен гроб. – Клэр бросила
измученный взгляд вглубь дома. – Хорошо бы прямо сегодня к вечеру, для прощального
бдения.
– Так быстро? К чему такая спешка?
После сегодняшних потрясений Брианне казалось, что хуже уже быть не может. Но то, что
похороны будут так скоро, окончательно выбило её из колеи.
– Она же... Она... Эми умерла всего несколько часов назад!
Вздохнув, Клэр кивнула.
– Знаю. Но на улице по-прежнему теплынь.
– Мухи, – встряла миссис Каннингем.
Она как раз вышла на порог, – видимо, искала Клэр.

– Я бывала на поминках в жаркую погоду, – мрачно кивнула она Брианне, – и видела, как
личинки буквально выпадали из савана и, извиваясь, ползали по полу. По крайней мере, в гробу
они...
С упрёком поглядев на Элспет Каннингем, Клэр поспешно сказала:
– Пока мы оставим тело в кладовой над ручьём. Мы со всем справимся. Ступай, милая.
Брианна ушла.
ТОМ МАКЛАУД С ГОРДОСТЬЮ заявлял, что от Салема до земель чероки он –
единственный гробовщик. Правда это или нет, Брианна не знала, но мистер Маклауд сказал, что
у него всегда имеется «хотя бы один, почитай, готовый гроб, – а вдруг кому срочно
понадобится?»
– Вон тот почти закончен, – показал Том, когда они вошли в открытый с одной стороны
сарай, где пахло древесной стружкой (ею был усыпан пол). – Так, говорите, Хиггинс?.. Не
уверен, что знаю, о какой леди речь. И какого она роста?..
Брианна молча подняла руку на уровень своей груди, и мистер Маклауд кивнул. Он был
старым, морщинистым и почти лысым мужчиной с реденькой седой бородкой. От постоянной
работы внаклонку его плечи ссутулились, но от самого гробовщика исходило ощущение
спокойной уверенности и знания своего дела.
– Значит, будет впору. Что же до сроков...
Он покосился на наполовину завершённый гроб, стоявший на деревянных козлах. К стенам
сарая были прислонены сосновые доски разной степени обработки. Позади них послышался
шорох: скорее всего, в тёмных уголках шмыгали мыши. Странно, но на Брианну это
подействовало успокаивающее – стало как-то почти по-домашнему уютно.
– Я могу помочь, – выпалила она.
Маклауд удивился.
– Я хороший плотник, – пояснила Бри.
Она подошла к висевшим на стене инструментам и сняла рубанок, – взяла его уверенно, так
что Маклауд понял: она умеет с ним управляться. О чём-то размышляя, он уставился на неё изпод полуопущенных ресниц. Затем медленно осмотрел её с головы до ног, оценил рост,
задержал взгляд на окровавленной одежде.
– Вы же дочка Самого, верно? Ну, да, точно... – кивнул он, словно сам себе. – Что ж, если
сумеете вбить гвоздь и не погнуть его, то и молодец. А не сумеете – будете доски ошкуривать.
ИДЯ ПО УЩЕЛЬЮ, РОДЖЕР беззвучно молился. Прочёл молитву за упокой души Эми
Хиггинс и сразу же попросил Бога защитить их охотничий отряд. Притихшие мальчишки, как
им было велено, держались поближе к нему и зорко оглядывались по сторонам, будто ожидая,
что из виноградных лоз вот-вот выскочит медведь.
Примерно с полчаса они двигались по ущелью, а потом его стены раздвинулись, и
охотники вошли в лес, под сень высоких сосен и тополей. Собаки зашуршали сухими иголками
и густой опавшей листвой, зарываясь в неё почти по грудь. Йен, возглавлявший отряд,
остановился у подножия крутого склона и кивнул своим спутникам, указывая наверх.
– Медведь там? – шёпотом спросил Эйдан у Роджера.
– Я не знаю. – Роджер крепче сжал свою палку.
На поясе висел нож, но глупо надеяться, что таким орудием ему удастся пробить шкуру и
жир медведя.
– А вот собаки его чуют, – заметил Жермен.
И точно. Один из натасканных на медведя гончих псов вскинул голову и с нетерпеливым
утробным завыванием рванулся вперёд. Гиллебрайд сразу же отпустил пса, и тот помчался
вверх по склону к деревьям, за ним по пятам – его собрат и Блубелл. Все трое неслись быстрее
ветра и громко лаяли.

И тогда люди тоже бросились вслед за собаками. Они бежали со всех ног – только листья
хрустели. У Роджера начало жечь в груди, да и мальчишки хватали ртом воздух и тяжело
дышали, но не останавливались.
Собаки чуяли запах и, охваченные азартом, громко гавкали, пружинисто махая длинными
хвостами.
Уворачиваясь от деревьев и перепрыгивая через поваленные брёвна, длинноногие Джейми
с Йеном стремительно карабкались вверх по склону. Роджер едва за ними поспевал – как и
Гиллебрайд, который пыхтел рядом, но то и дело умудрялся вдохнуть поглубже и громко
подбадривал собак:
– Sin e! An sin e! [Вперёд! Ату его! (гэльск.) – прим. перев.]
Джейми с Йеном скрылись из виду, так что Роджер не разобрал, кто из них крикнул, только
вдруг сквозь деревья донеслись едва различимые гэльские слова: «Вижу! Вот он!»
Эйдан сдавленно выдохнул, набычился и так помчался вверх по склону, будто от этого
зависела его жизнь. Роджер схватил Джема за руку, и они втроём с Жерменом понеслись
следом. Роджер буквально вонзал палку в землю, чтобы легче было подниматься.
Но стоило им добраться до вершины, как они тут же потеряли равновесие, заскользили вниз
и скатились в небольшую лощину, где вокруг высокого дерева, словно языки пламени, прыгали
собаки. Они лаяли и завывали, не сводя глаз с большой – просто гигантской – тёмной фигуры,
засевшей между двумя стволами в тридцати футах над землёй.
Роджер вскочил на ноги и отряхнул с одежды сухие листья. «Где мальчишки?» Эйдан был
рядом – подняться он не успел, так и застыл на четвереньках и глядел вверх, беззвучно шевеля
губами. «А Джем?» – Роджер в панике огляделся.
– Джем! Ты где?
– Я тут, пап, – сквозь лай собак раздался голос Джема прямо у Роджера за спиной. – Что с
Эйданом?
Роджера окатило волной облегчения, когда он увидел рыжую головёнку Джема: его коса
расплелась, а в волосах было полно сосновых иголок. Он где-то поцарапал щёку, но в целом с
ним всё в порядке. Роджер пару раз потрепал сына по голове и, повернувшись к Эйдану, присел
рядом с ним на корточки.
– Эйдан, ты в порядке?
– Ага. – Мальчишка оцепенел и не сводил с медведя ошеломлённых глаз.
«Вот бедняга», – подумал Роджер.
– Он спустится и нас сожрёт? – спросил Эйдан.
«И глазом не моргнёт, чёрт возьми, – подумал Роджер и с подозрением покосился на
дерево. – Это ж медведь».
– Мистер Фрейзер и остальные знают, что делать, – заверил он Эйдана, ободряюще
поглаживая маленькую худощавую спину мальчика.
«Надеюсь, я прав».
Джейми заранее его проинструктировал: «Если медведь нападёт, изо всех сил врежь ему по
носу. А если попытается укусить, воткни ему в глотку свою палку...»
Палку Роджер потерял, когда катился вниз. «Где?.. А, вон там». Спускаясь за ней по склону,
Роджер то и дело поглядывал на медведя, который на фоне голубого неба казался огромной
чёрной кляксой. Судя по всему, слезать с дерева зверюга и не думала, но с палкой в руке
Роджер почувствовал себя намного увереннее.
Охотники стояли чуть поодаль и, прищурившись, разглядывали медведя. Собаки
исступлённо лаяли и подвывали, прыгая и вцепляясь в ствол когтями, – и не собирались
отступать.
– Идёмте.
Собрав мальчишек, Роджер повёл их вверх по склону. Они встали позади Джейми и
остальных. Теперь, когда все дети были при нём, Роджер впервые по-настоящему разглядел
медведя. Тот беспокойно мотал головой из стороны в сторону, глядя вниз на собак и явно

думая: «Какого чёрта?..» К своему удивлению, Роджер даже посочувствовал загнанному на
дерево животному. Но потом вспомнил об Эми, и сочувствие испарилось.
– ...Точно выстрелить не получится, – прицеливаясь, сказал Джейми.
Опустив винтовку, он взглянул на Йена.
– Можешь заставить его спуститься?
– Легко.
Йен снял лук с плеча, неторопливо, без малейшей суеты наложил на тетиву стрелу и
выпустил её медведю прямо в зад. От ярости зверь пронзительно взвизгнул и начал торопливо
сползать по стволу. Спустившись примерно до середины, он бросил быстрый взгляд на собак, а
затем с удивительной грацией перепрыгнул на соседнее дерево в десяти футах от первого и
обхватил ствол.
Мужчины одновременно закричали, и собаки мгновенно окружили новое дерево, – как раз
в тот момент, когда медведь решил спуститься. Зверь, из задницы которого нелепо торчала
стрела, пополз вверх, огляделся, пытаясь придумать, как спастись, и, не найдя иного выхода,
прыгнул обратно на первое дерево. Именно тогда Джейми выстрелил, и медведь, будто
огромный мешок с мукой, рухнул на землю.
– Охренеть! – с благоговением сказал Джем.
Жермен схватил Джема за руку. А Эйдан с яростным воплем бросился к упавшему
медведю. Роджер тоже рванул вперёд и схватил Эйдана за шиворот, но поношенная рубашка
порвалась, и в руках у Роджера остался лишь клочок ткани. Эйдан мчался к медведю.
Джем, который так и стоял с открытым ртом, не сводя глаз с упавшего медведя, вдруг
бросился вслед за другом.
– Ну-ка стой! – крикнул Роджер сыну. – Стой, чёрт побери!
Но тот мчался вперёд, с треском ломая ветки, мелькая лодыжками и царапая голени о пни и
валежник.
Остальные тоже бежали и вопили. Но Эйдан всех опередил: выхватив из-за пояса ножик,
спотыкаясь, он с пронзительным рёвом преодолевал последние метры. Собаки уже добрались
до мёртвого зверя и кусали, хватали, грызли, рвали тушу… Если, конечно, медведь был мёртв.
Гиллебрайд нёсся по склону, держа рогатину обеими руками и грозно прикрикивая на
собак. Вдруг медведь поднялся и, покачнувшись, ударил лапой Блубелл. Взвизгнув, гончая
отлетела, шмякнулась о дерево и упала. И тут, не переставая неистово орать, Эйдан вонзил свой
ножик в бок медведю. В следующий миг Роджер обхватил мальчишку за талию, отскочил в
сторону и, свалившись на землю, прикрыл его своим телом. Позади послышался глухой удар (в
зверя вонзилась рогатина), а затем медведь с долгим-предолгим выдохом рухнул на землю,
подняв ворох листьев, которые коснулись лица Роджера. Одна из собак пронеслась прямо по
Роджеру (её когти больно вонзились ему в спину) и рванула к мёртвому зверю.
– Пап! Папа! Ты не ранен? – вопил и тормошил отца Джем.
Роджер смутно слышал, что Гиллебрайд с Йеном отгоняют собак от медведя, и
почувствовал, как большая твёрдая рука подхватила его под локоть, подняла, и лес закружился
в глазах.
– С Блубелл ничего страшного, – успокоил Джейми, и Роджер гадал: то ли он сам спросил о
ней и просто не помнит, то ли Джейми говорит, чтобы вывести Роджера из ступора. – Ну,
может, ребро сломано, а в остальном – порядок. Парнишка тоже молодцом, – добавил тесть. –
Держи-ка. – Достав из своего споррана фляжку, Джейми вложил её в руки Роджеру.
– Па-ап? – рядом с ним стоял на коленях обеспокоенный Джем.
Роджер ему улыбнулся, хотя никак не мог совладать со своим лицом, оно ему не
подчинялось – растекалось, будто расплавленная резина.
– Я в порядке, a bhalaich [сынок, родной (гэльск.) – прим. перев.].
Тяжёлый запах медведя смешивался с ароматами виски и опавшей листвы. Роджер
услышал, как всхлипывает Эйдан, и поискал его взглядом. Мальчик был с Йеном. Они сидели в
жёлтых листьях, прислонившись к бревну. Одной рукой Йен обнимал парнишку, прижимая к

его к себе. Большим пальцем Йен стёр со своего лица немного белой краски, смешанной с
медвежьим жиром, и нарисовал полосу на лбу Эйдана.
Джейми и Гиллебрайд стояли возле медведя и осматривали зверя. Жермен осторожно
выглядывал из-за спины деда. С огромным усилием Роджер поднялся на ноги и протянул руку
Джему.
– Идём.
Несмотря на раны, мёртвый медведь был прекрасен. Любуясь мягкостью пушистой морды,
разными оттенками шерсти на теле и идеально выпуклыми изгибами огромной округлой спины,
когтей, подушечек на лапах, Роджер чуть не заплакал.
Опустившись на колени, Джейми поднял медвежью голову. Легко повернув тяжёлый череп,
он большим пальцем оттянул вниз губу, обнажил и ощупал огромные зубы. Поморщившись,
Джейми осторожно запустил руку в пасть и вытащил застрявший между коренными зубами
странный крошечный клочок – что-то тёмно-зелёное. Какое-то растение?.. Джейми расправил
его на раскрытой ладони, и Роджер увидел, что это лоскут тёмно-зелёной домотканой материи,
окрашенный с одного края чёрным… Тёмная жидкость просочилась на руку Джейми. Кровь…
Джейми кивнул, словно удостоверившись в том, что они убили того самого медведя, и
сунул обрывок лифа с платья Эми в свой спорран. Затем встал и торжественно выпрямился.
Йен тоже поднялся, подвёл Эйдана ко всем остальным, и тогда Джейми произнёс молитву за
душу храбреца, который пал в бою.
К БОЛЬШОМУ ДОМУ они спустились на закате. Они принесли гроб: Том Маклауд шёл в
головах, а Брианна шла позади.
Пока со своей ношей они пробирались по тропе, пересекая длинные тени деревьев, Бри
смотрела в затылок Маклауду и гадала: сколько же ему лет? Его редкие и практически белые
волосы были стянуты сзади в пучок; коричневатая кожа казалась чешуйчатой, словно у
черепахи. Но, как и у черепахи, его глаза горели живым огнём, а широкие руки знали и
прекрасно чувствовали древесину.
За весь день они обменялись не более чем дюжиной слов, но их это не тяготило.
Поначалу, думая о гробе, Брианна испытывала глубокую печаль: они хоронят Эми, она
уходит от них, грядёт вечная разлука. Но, когда Бри погрузилась в работу, буря в душа улеглась
– так всегда бывает, когда работаешь с острыми инструментами. Она сосредоточилась, и
постепенно страх, шок и грусть исчезли, сменившись умиротворением. Напоследок она могла
сделать для своей подруги что-то реальное: Эми похоронят в хорошо отшлифованном
деревянном гробу. Руки Брианны саднило, вся одежда была в опилках; от неё пахло пόтом и
свежеструганой сосной. А тропа, по которой они несли гроб, благоухала бальзамическими
пихтами. «Будто ладаном», – подумала Брианна.
ОНИ ДОБРАЛИСЬ ДО ДОМА, когда уже почти стемнело. Оставив Тома с гробом во дворе,
Брианна поднялась наверх, чтобы наскоро привести себя в порядок и переодеться. Тяжёлые от
пота и опилок одёжки упали на пол, и Бри мгновенно почувствовала облегчение, словно
скинула с себя толику бремени сегодняшнего дня. Она ногой отбросила одежду в угол и
замерла, обнажённая.
Дом внизу гудел, будто мамин улей, то и дело хлопала дверь, кто-то кого-то окликал;
впрочем, когда люди входили, то в знак уважения тут же понижали голоса – пусть и ненадолго.
Закрыв глаза, Брианна медленно провела руками по своему телу, ощущая кожу и кости, слыша
мягкий шелест влажных, тяжёлых распущенных волос, которые струились по спине.
Она подумала, что должна бы испытывать чувство вины. Сквозь туман усталости и
изнеможения Бри действительно чувствовала себя виноватой, но, как не раз говорила её мать, у
плоти нет совести. И тело её было благодарно за то, что живо и находится в прохладной,
тёмной комнате, где при свете свечей за ним ухаживают, протирают губкой и приводят в
порядок.

Тихонько постучав, вошёл Роджер. Брианна бросила нижнюю юбку, которую собиралась
надеть, и в одной сорочке и корсете подошла к мужу и уткнулась ему в плечо.
– Что вы сделали с медведем? – несколько минут спустя пробормотала она.
От Роджера пахло кровью.
– Выпотрошили, перевязали верёвками и притащили домой. Наверное, твой отец положил
его в погреб, чтобы до него не добрались какие-нибудь звери. Он пообещал, что завтра они с
Гилли Макмилланом снимут с него шкуру и разделают. Будет мно-о-ого мяса, – добавил он.
У Бри по спине пробежала слабая дрожь, которая отозвалась и в животе. Роджер
почувствовал это и прижал к себе жену покрепче.
– Всё хорошо? – тихо спросил он, зарывшись в её волосы.
Не в силах вымолвить ни слова, Бри кивнула, и они стояли, молча обнявшись и
прислушиваясь к приглушённому гулу голосов внизу.
– А ты как? – наконец отпустив Роджера, спросила Бри.
Она отступила и вгляделась в мужа. Глаза его воспалились от усталости, на влажном лице –
красные пятна: Роджер только что побрился. А прямо под челюстью тёмной полоской засохшей
крови виднелся небольшой порез.
– Было ужасно?
– Да… но в то же время по-настоящему прекрасно. – Роджер тряхнул головой и
наклонился, чтобы поднять валяющуюся на полу нижнюю юбку. – Потом расскажу. А мне пора
надеть свою амуницию и сказать людям утешительные слова.
Он расправил плечи, и Брианна видела, как, перешагнув через эмоции и усталость, муж
ухватился за собственное призвание, подобно тому, как воин мог бы вцепиться в боевой меч.
– Потом расскажешь, – эхом отозвалась Бри, и у неё мелькнула мысль, что, пожалуй, ей
следует выучить какое-нибудь благословение для воина, идущего на битву.
БРИ НЕ СРАЗУ УДАЛОСЬ ВЗЯТЬ себя в руки: лишь спустя некоторое время она смогла
покинуть тихое убежище своей спальни и спуститься вниз.
Гроб с телом Эми установили на козлах в кухне, так как в маленькой гостиной ни за что не
поместились бы все, кто пришёл на похороны. Люди пришли не с пустыми руками. Рейчел и
две старшие девочки Чизхолм распаковывали корзины и сумки, выкладывая снедь на столы.
Войдя в комнату, Брианна осторожно сделала глубокий вдох (отчего корсет скрипнул), но
ничего такого не учуяла: если в воздухе и витали нотка разложения или запах медведя, их
замаскировали ароматы горящих дров, свечного воска, ягодного джема, яблочного сидра, сыра,
хлеба, холодного мяса и пива. К тому же в доме, будто умиротворяющий призрак, благоухал
виски из запасов отца.
Одетый в чёрный суконный костюм священника, с высоким белым воротником-стойкой, у
камина стоял Роджер. Он негромко приветствовал людей, пожимал им руки, внушая душевное
спокойствие и даруя утешение. Он на миг поймал взгляд Брианны, и глаза мужа потеплели, но
его отвлекла Старая Мамуля, которая, опершись на руку Роджера, поднялась на цыпочки и чтото кричала ему в ухо.
Брианна взглянула на гроб. Она должна проститься с Эми… И хоть несколько слов сказать
Бобби.
«Ага, сказать… И что же? Не могу же я просто брякнуть: “Мне так жаль!”» От одного
взгляда на Бобби Хиггинса у Брианны на глаза навернулись слёзы.
Осиротевший муж героически старался держаться на ногах и хоть как-то реагировать на
поток соболезнований, которые угрожали его захлестнуть. Джейми стоял рядом с Бобби,
приглядывая за ним, отвечая на самые назойливые излияния чувств, – и без конца подливал
виски в кружку Бобби. Почувствовав на себе пристальный взгляд Брианны, отец обернулся и
обеспокоенно приподнял густую бровь. На его лице яснее ясного читался вопрос: «Ты как,
дочка? У тебя всё хорошо?»
Бри кивнула и, приложив неимоверные усилия, улыбнулась, но внутри у неё поднималась
паника. Часто и неглубоко дыша, Брианна резко повернулась и вышла в холодный коридор. И

пока она по нему шла, за спиной ей чудилась медленная, тяжёлая поступь и скрежет когтей по
деревянному полу.
Клэр сказала дочери, что всех малышей накормили и уложили спать в хирургической,
надёжно отделив их за свисающим одеялом от треволнений дня. Брианна остановилась,
прислушалась и, хотя внутри было тихо, отодвинув край одеяла, заглянула в комнату.
Огонь в очаге притушили, а из кухни принесли каминный экран – на всякий пожарный
случай. Под большим столом возле очага, а также в каждом углу комнаты уютными бугорками
свернулись или растянулись детские тела. Ребятишки спали, укрывшись верхней одеждой
родителей или своей собственной. Посреди одной кучи малы Бри увидела Мэнди, которая
спала, раскинув руки-ноги наподобие морской звезды. А Джем наверняка где-нибудь на улице,
со старшими мальчишками. Вся комната, казалось, мерно дышала, погрузившись в глубокий
сон, и Брианне вдруг захотелось лечь рядом с малышами и отключиться от всего на свете.
Она в десятый раз взглянула на большое окно, занавешенное от сквозняков выторгованным
у индейцев шерстяным покрывалом. И волосы у неё на затылке зашевелились: оно же не
защитит ни от одной твари, что разгуливают в ночи.
– Всё в порядке, Бъи-и. Я-я зде-есь, – прозвучал вдруг тихий голосок.
Вздрогнув, Брианна отпрянула и огляделась. Всмотревшись в полумрак, она увидела
Фанни: скрестив ноги, девочка сидела в углу у камина, а рядом с ней на полу крепко спала
Блубелл, уютно примостив морду девочке на бедро. В темноте муслиновые повязки на рёбрах
Блуи казались расплывчатым белым пятном.
– Ты сама-то как, Фанни? – прошептала в ответ Бри. – Хочешь поесть?
Фанни покачала головой, её аккуратный белый чепец напоминал торчащую из земли
шляпку гриба.
– Миссис Фрейзер принесла мне ужин. Я сказала, что мы с Блуи посидим тут, с Орри и
Робом, – пояснила она, тщательно выговорив все «р». – Вдруг они проснутся…
– Это вряд ли, – невзирая на беспокойство, улыбнулась Бри. – Но, если проснутся, позови
меня.
Покидая хирургическую, она унесла с собой чуточку безмятежного покоя, который исходил
от спящих детей. Однако стоило ей зайти на кухню, душную и битком набитую людьми, как
чувство умиротворения испарилось. Корсет внезапно впился в тело: сдавило так, что ей
пришлось задержаться у стены, чтобы вспомнить, как дышать нижней частью живота. И
невольно она услышала разговор:
– А хижина, в которой живёт Бобби, ему принадлежит? – спросила подругу Мойра Талберт,
задумчиво глядя на небольшую группу людей, столпившихся вокруг Бобби Хиггинса. – Я знаю,
что тот дом построил Сам и какое-то время там жили его дочь с мужем. Но Джозеф Вемисс
сказал Эндрю Болдуину, что Сам отдал домишко Бобби с Эми, однако никаких бумаг на дом и
землю они не подписывали, так что не ясно: насовсем или только попользоваться.
– Понятия не имею, – хитро сощурившись, ответила Пегги Чизхолм.
Она бросила взгляд в дальний конец комнаты, где две её дочери помогали нарезать и
раскладывать ломтики огромного, пропитанного виски, фруктового пирога, который принесла
Мэнди Маклауд.
– Как думаешь, может, у Самого на уме выдать за Бобби свою маленькую сиротку? Уж
ради неё-то он отдаст хижину Бобби. Наверняка.
– Слишком молода, – качая головой, возразила Софи Макмиллан. – Она же совсем ещё
девчонка.
– И то верно. Бобби нужна мать для его мальчишек, – пренебрежительно вставила Энни
Бэбкок. – А этой кулёме и мокрых цыплят не доверишь. Другое дело – моя двоюродная сестра
Мартина, ей семнадцать, и...
– И всё равно. Но ведь он – убийца, – перебила её Пегги. – Я бы не хотела иметь такого
зятя, пусть даже и дом у него хорош.
Этого Брианна стерпеть не смогла и вмешалась.
– Бобби не убийца, – возмутилась она.

Хриплый её голос прозвучал на удивление грубо. Она с трудом откашлялась и повторила:
– Он не убийца. Он был солдатом и застрелил кого-то во время уличных беспорядков. В
Бостоне.
При слове «Бостон» Брианну будто что-то кольнуло. Она перенеслась туда, и её вмиг
окутало запахом газующих автомобилей… Она вспомнила, как в пятом классе была с
одноклассниками на экскурсии: из гавани дует ветрище, все дрожат от холода. Позади неё –
Старый Капитолий, а прямо у её ног – вделанная в асфальт бронзовая табличка, большая и
круглая, а на ней надпись: «Бостонская резня».
– Это были уличные беспорядки, – более твёрдо произнесла она. – Толпа людей напала на
небольшой отряд военных. Бобби застрелил кого-то, чтобы спасти солдатам жизнь.
– Вот как? – Сара Макбауэн скептически изогнула бровь. – Тогда почему у него на лице эта
буква «М»? [М – первая буква английского слова murdere – убийца – прим. перев.]
За прошедшие с тех пор десять лет тёмный шрам поблёк, но сейчас, в тусклом свете свечи,
он отчётливо выделялся на бледном лице Бобби, который так и сидел возле мёртвой жены,
крепко-накрепко вцепившись в край соснового гроба, словно мог удержать Эми, будто не хотел
её отпускать, отказывался признать, что её больше нет.
«Я должна к нему подойти, – не отпускала Брианну мысль. – Надо хоть взглянуть на Эми.
Попросить прощения».
– Извините, – резко сказала она и протиснулась мимо Мойры.
Бобби стоял в окружении своих ближайших друзей, они неловко бормотали слова
сочувствия и время от времени утешающе похлопывали его по плечу. Бри отступила, ожидая
возможности подойти и поговорить. Сердце колотилось, в ушах отдавался каждый удар.
– А, Брианна! Вот ты где! – Кто-то схватил Бри за руку, и к ней прильнула Руфи Маклауд,
которая с любопытством на неё уставилась. – Ты как, a nighean? Говорят, ты была с Эми, когда
на неё напал злобный зверь… Это правда?
– Да, – онемевшими губами ответила Бри.
– И как это произошло? – Беата Мур и ещё одна молодая женщина сгрудились позади
Руфи, их глаза горели любопытством. – Далеко от тебя был медведь?
Слово «медведь» будто стало сигналом: все тут же повернулись к Брианне.
– Не дальше, чем я от вас сейчас, – сказала она.
Бри едва слышала, что говорит: ее сердце забилось быстрее и... О, Боже. В груди вдруг
сильно затрепетало, будто в ловушку попала стая испуганных воробьёв. В глазах поплыли
чёрные точки. Она не могла дышать.
– Я… Мне нужно…
Бри беспомощно махнула рукой, отвернулась от лиц, алчущих подробностей, пошатываясь,
вышла из комнаты и почти побежала к лестнице.
Она начала расшнуровывать лиф ещё на лестничной площадке и практически сорвала его,
когда, спотыкаясь, влетела в спальню и захлопнула за собой дверь.
Она не могла дышать… Нужно срочно избавиться от корсета. Хватая ртом воздух, Бри
сдёрнула бретельки с плеч и выскользнула из наполовину расстёгнутого лифа, сбросила юбки и
прислонилась к стене. Сердце бешено стучало. Воздуха!
Обливаясь потом и дрожа, Брианна распахнула дверь и начала подниматься по лестнице на
недостроенный чердак, где можно вдохнуть полной грудью.
РОДЖЕР УВИДЕЛ, КАК БРИАННА побледнела, повернулась и на неверных ногах вышла
из кухни, врезавшись в приоткрытую дверь, которая с грохотом за ней захлопнулась.
Он пробрался сквозь толпу так быстро, как только сумел, но, когда вышел в коридор, Бри
уже исчезла. Может, ей просто захотелось на воздух? Потому что, Бог свидетель, ему самому
он просто необходим: ночной прохладный ветерок, врывающийся со двора, стал огромным
облегчением.

– Бри! – позвал Роджер с порога, но ответа не последовало – слышались только шарканье
подошв и бормотание людей, которые поднимались по склону на свет мерцающего соснового
факела.
«Значит, она в хирургической… должно быть, пошла посмотреть, как там дети…»
В конце концов он её нашёл. На самом верху на фоне ночного неба белела тень. Брианна
стояла, уцепившись за одну из стоек деревянного каркаса, обрамлявшего недостроенный
чердак.
Скорее всего, Брианна слышала, как он пришёл, хотя Роджер старался ступать осторожно:
ведь пока что всего один слой досок служил одновременно и потолком второго этажа, и полом
чердака. Однако Бри не пошевелилась, только волосы развевались да сорочку трепал ветер.
Где-то по соседству разразилась запоздалая гроза: вдалеке, за горой, вскипали стальные облака,
их то и дело пронизывали яркие вспышки молний. Вместе с ветром прилетел сильный запах
озона.
– Ты выглядишь как статуя на носу корабля, – сказал Роджер, подходя к жене вплотную и
нежно её обнимая, чтобы укрыть от холода. – Ты и на ощупь такая же… до того закоченела, что
стала твёрдой, как деревяшка.
Бри в ответ лишь хмыкнула, но Роджер понял, что она рада его видеть и оценила его хилую
попытку пошутить, однако или слишком замёрзла, чтобы ответить, либо просто не знала, что
сказать.
– Когда происходит нечто подобное, никто не знает, что сказать, – утешил он, касаясь
губами белого холодного уха жены.
– Ты знаешь. И ты нашёл слова.
– Не-а, – возразил Роджер. – Да, я что-то там пролепетал, но одному Богу известно… – и я,
кстати, вполне серьёзно об этом говорю, – правильные я нашёл слова или нет. Да и есть ли они
вообще – правильные слова, которые в подобной ситуации окажутся к месту. Вот ты была там,
с Эми. – Роджер старался говорить как можно мягче. – Ты пришла на помощь, ты позаботилась
о детях. Большего ты и сделать не могла.
– Знаю. – И тут Бри повернулась и прижалась мокрой от слёз щекой к щеке мужа. – Этото... Именно это и ужасно. Тогда я ничего не могла сделать, чтобы... как-то исправить
ситуацию, как-то помочь. Секунду назад Эми была жива, и вдруг...
Брианну трясло. «Надо было захватить плащ или одеяло...» – подумал Роджер. Но всё, что у
него есть, – это собственное тело, и он крепко-крепко прижал к себе жену, чувствуя, как она
дрожит в его объятьях, целая и невредимая. Слава Богу – живая… И почувствовал ужасную
вину за своё облегчение, что погибла не она…
– А ведь могла погибнуть я, – прошептала Бри, голос её дрожал так же сильно, как и тело. –
Эми была всего футах в десяти от меня. Если бы медведь появился с другой стороны, то... Джем
с Мэнди с-сегодня с-стали бы с-сиротами. – Брианна тихо и сдавленно всхлипнула. – За пять
минут до этого Мэнди была прямо возле моих ног. Она… Это её мог...
– Ты совсем замёрзла, – прошептал ей в волосы Роджер. – Дождь собирается. Пойдём вниз.
– Я не могу. Зря мы вернулись, – сказала она. – Нам не следовало приходить сюда.
Отпустив деревянную стойку, Брианна склонила голову на плечо мужа, прижалась к нему
всем телом и заплакала. Холод, исходивший от жены, начал просачиваться в Роджера, а её
слова ледяными дробинками застучали в его голове. «Господи… Мэнди…»
Он не мог пообещать жене, что всё будет хорошо. Но и оставить её стоять здесь однуодинёшеньку, будто громоотвод, тоже не дело.
– Если я попробую унести тебя отсюда на руках, то, скорее всего, мы упадём и оба
погибнем, – сказал он и взял её холодную руку. – Давай пойдём вниз, ладно?
Бри кивнула, выпрямилась и вытерла глаза рукавом сорочки.
– Нет ничего плохого в том, чтобы остаться в живых, – тихо сказал Роджер. – Я рад, что ты
жива.

Брианна снова кивнула, поднесла его руку к своим холодным губам и поцеловала. Они друг
за дружкой спускались по тёмной лестнице к далёкому сияющему очагу. Каждый поодиночке,
но всё-таки вместе.
ГЛАВА 30
ВЫ ДОЛЖНЫ УЗНАТЬ…
НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ мы похоронили Эми на маленьком альпийском лугу, который
служил Риджу кладбищем. День выдался мирным и солнечным, и каждый шаг открывал в
густой траве то пурпурные вспышки астр, то жёлтые всплески золотарника. Тепло солнца,
касаясь наших плеч, дарило утешение, и в заупокойных молитвах Роджера тоже звучало что-то
утешительное.
Я поймала себя на мысли (приходит время, когда начинаешь об этом задумываться), что и
сама хотела бы именно такие похороны: на открытом воздухе, в кругу друзей и семьи, с
людьми, которые меня знали и кому я служила много лет. Конечно, от чувства глубокой печали
никуда не денешься, но гораздо пронзительнее – ощущение торжественности, которому так
соответствуют солнечный свет и глубокое зелёное дыхание близлежащего леса.
До тех пор пока на могилу не бросили последнюю лопату земли, все хранили молчание.
Роджер кивнул онемевшим от потрясения детям Эми, которые сбились в кучу вокруг отца и
сжимали в руках букетики полевых цветов. Собрать цветы им помогла Брианна, а Мэнди,
конечно же, настояла на том, чтобы сделать свой собственный букет из дикого розового клевера
и заколосившейся травы.
Рейчел тихо стояла рядом с Бобби Хиггинсом. Она осторожно взяла его обмякшую руку и
вложила в неё пучок крошечных белых, похожих на маргаритки цветков тонколучника. Рейчел
что-то прошептала Бобби на ухо, и он тяжело сглотнул, посмотрел на своих сыновей, а затем
вышел вперёд, чтобы первым возложить цветы на могилу Эми. За ним последовали Эйдан,
малыши Орри с Робом, Джем, Жермен и Фанни – и, наконец, Мэнди: она сосредоточенно
нахмурилась, стараясь всё сделать правильно.
Другие ненадолго останавливались у могилы и, коснувшись рук или спины Бобби, что-то
ему шептали. Люди начали расходиться, возвращаясь домой, к работе, к ужину, к повседневной
жизни. Они были благодарны за то, что смерть пока обошла их стороной, но чувствовали себя
смутно виноватыми за эту благодарность. Некоторые не ушли сразу и стояли, тихо
переговариваясь друг с другом. Рейчел снова очутилась рядом с Бобби: они с Бри негласно
взяли на себя обязательство не оставлять его одного.
Затем настала наша очередь. Я последовала за Джейми, который молча взял Бобби за плечи
и склонил свою голову, так что одно мгновение они стояли, прижавшись лбами и разделяя горе.
Затем мой муж выпрямился, покачал головой, сжал плечо Бобби и отступил в сторону,
пропуская меня.
– Она была замечательная, Бобби, – прошептала я: у меня от пролитых слёз всё ещё
перехватывало горло. – Мы будем её помнить. Всегда.
Хиггинс открыл рот, но ничего не сказал. Он крепко сжал мою руку и кивнул, не обращая
внимания на слёзы, которые текли по его лицу. Перед похоронами он побрился, и на его
бледной коже выступили красные пятна.
Мы медленно шли по тропе к дому. Всю дорогу домой мы молчали, только слегка касались
друг друга.
У сада мы остановились.
– Я… захвачу немного… – Я неопределённо махнула рукой в сторону частокола.
Чего? Я задумалась. Что я могла собрать или выкопать, чтобы сделать припарку на
смертельно раненное сердце?

Джейми кивнул, затем притянул меня к себе и поцеловал. Отступил назад и приложил руку
к моей щеке, глядя на меня, как будто пытаясь запечатлеть мой образ в своём сознании, затем
повернулся и зашагал вниз.
По правде говоря, в саду мне не нужно было ничего. Ничего, кроме одиночества.
Я просто стояла там какое-то время, позволяя тишине, которая никогда не бывает
безмолвной, в меня проникнуть: шелест и вздохи близлежащего леса, когда ветер проносился
сквозь него, отдалённая перекличка птиц, кваканье жабок из соседнего ручья. Ощущение, будто
растения разговаривают друг с другом.
Близился вечер, и низко опустившееся солнце проглядывало из-за оленьего частокола,
бросая сквозь бобовые лозы пятнистый свет на сплетённый из соломы улей, куда с ленивой
грацией влетали, а потом вылетали пчёлы.
Протянув руку, я положила её на улей и почувствовала приятный низкий рабочий гул
внутри. «Эми Хиггинс ушла… умерла. Вы её знаете: у неё во дворе полно мальвы, она
выращивает… выращивала… жасмин у коровника, а неподалёку у неё – большой участок
кизила».
Я стояла совершенно неподвижно, позволяя вибрации жизни войти в мою руку и силой
прозрачных крыльев коснуться моего сердца.
Её цветы продолжают расти.
Часть третья
Пчелиное жало этикета и змеиный укус морали
ГЛАВА 31
PATER FAMILIAS
[Отец семейства (лат.) – прим. перев.]
Саванна, Королевская колония Джорджия
В ДУШЕ УИЛЬЯМ ЛЕЛЕЯЛ слабую надежду, что на его расспросы о лорде Джоне Грее
ему ответят либо полным неведением, либо известием о том, что милорд вернулся в Англию.
Но не тут-то было. Писарь генерал-майора Прево сразу же назвал ему адрес – дом на СентДжеймс-сквер, – и Уильям, с колотящимся сердцем и свинцовым шаром в животе, спустился по
ступенькам штаба Прево, где на улице его ждал Джон Циннамон.
Однако эти переживания вмиг обратились в пыль, стоило Уильяму увидеть полковника
Арчибальда Кэмпбелла, бывшего командира гарнизона Саванны и личного bête noire Уильяма
[предмет особой ненависти и отвращения; букв. «чёрный зверь» (фр.) – прим. перев.]. Его
сопровождали два адъютанта. Первым побуждением Уильяма было надвинуть шляпу на лицо и
проскользнуть мимо в надежде остаться неузнанным. Однако и без того уязвлённая гордость
этого ему не позволила, и молодой человек прошествовал прямо по дорожке навстречу
полковнику, высоко подняв голову и царственно ему кивнув.
– Добрый день, сэр, – поздоровался Уильям.
Кэмпбелл, говоривший что-то одному из адъютантов, рассеянно поднял глаза, затем резко
замолк и напрягся.
– Какого дьявола вы здесь делаете? – Широкое лицо полковника сделалось тёмным, словно
подгоревшая отбивная.
– Мои дела вас не касаются, сэр, – вежливым тоном ответил Уильям и направился к
воротам.
– Трус, – презрительно бросил Кэмпбелл ему в спину. – Трус и распутник. Убирайся с глаз
долой, пока я тебя не арестовал.
«Не обращай внимания, – подсказывала Уильяму логика, – за этими оскорблениями кроется
лишь давнишняя неприязнь между Кэмпбеллом и дядей Хэлом. Иди вперёд, будто ничего не
слышал».

Он развернулся – гравий заскрежетал у него под каблуками. Увидев лицо Уильяма,
Кэмпбелл побледнел и отскочил назад, и только поэтому Джону Циннамону удалось в три
прыжка подлететь к Уильяму и схватить сзади за руки.
– Amène-toi, imbécile! – прошипел он на ухо Уильяму. – Vite! [«Пошли отсюда, имбецил!
Живо!» (фр.) – прим. перев.] Будучи тяжелее Уильяма на сорок фунтов, Циннамон своего
добился и утащил друга, – хотя, надо признать, тот и не сопротивлялся. Не сводя горящих глаз
с покрывшегося пятнами лица Кэмпбелла, Уильям медленно пятился туда, куда его тянул
Циннамон, – к выходу со двора.
– Что с тобой, gonze? [приятель (фр.) – прим. перев.] Что случилось? – спросил Циннамон,
как только они благополучно миновали ворота обшитого досками особняка и скрылись из виду.
Циннамон не злился, а всего лишь любопытствовал, и Уильяма это немного успокоило. Он
провёл рукой по лицу.
– Прости. – Он перевёл дыхание. - Этот... он... этот человек повинен в смерти... юной леди.
Юной леди, которую я знал.
– Merde. [Чёрт (фр.) – прим. перев.] – Циннамон обернулся и бросил на особняк свирепый
взгляд. – Джейн?
– Ч-что... откуда ты знаешь это имя? – потребовал ответа Уильям.
Свинец в его животе занялся огнём и расплавился, оставив после себя выжженную пустоту.
Из головы всё не шли руки Джейн – маленькие, белые, нежные. Он не мог забыть, как скрестил
их у неё на груди – руки с порезанными запястьями, аккуратно перевязанными чёрной тканью.
– Ты иногда произносишь его во сне, – виновато пожал плечами Циннамон.
Он колебался, но любопытство пересилило:
– Ну что? Узнал?
– Да. – Уильям сглотнул и повторил более твёрдо. – Да. Он здесь. Оглторп-стрит, дом
двенадцать. Пойдём!
ДОМ БЫЛ СКРОМНЫЙ, но опрятный, обшитый белым крашеным тёсом, с дверью синего
цвета. Он стоял в ряду таких же аккуратных домов, на улице, которая заканчивалась маленькой
церковью из красного песчаника. Сбитые дождём листья лежали на кирпичной дорожке в
палисаднике, словно мокрые жёлтые сугробы. Когда молодые люди подошли к воротам,
Циннамон шумно вдохнул, и пока они подходили к двери, он то и дело украдкой оглядывался
по сторонам, подмечая каждую деталь.
Уильям без колебаний забарабанил в дверь, не обращая внимания на медный молоток в
форме собачьей головы. Тишина. А потом раздался детский плач. Молодые люди уставились
друг на друга.
– Это, должно быть, ребёнок кухарки, – сказал Уильям с напускной беспечностью. – Или
служанки. Наверняка сейчас женщина...
Дверь распахнулась, и на пороге показался хмурый лорд Джон, без парика и в одной
рубашке. К груди он прижимал завывающего младенца.
– Вы разбудили ребёнка, лопни ваши глаза, – сказал он. – А, Вилли, привет. Входите
скорее, не стойте там, а то сквозняк. У этого дьяволёнка режутся зубы, и простуда в придачу
вряд ли улучшит его настроение. Как зовут твоего друга? К вашим услугам, сэр, – добавил он,
прикрывая рукой орущий рот ребёнка и радушно кивая Циннамону.
– Джон Циннамон, – машинально произнесли хором оба молодых человека и разом
замолчали, одинаково смутившись.
Уильям пришёл в себя первым.
– Это твой? – вежливо осведомился он, кивком указав на ребёнка, который на миг перестал
выть и яростно грыз у лорда Джона костяшку пальца.
– Шутить изволишь, Уильям? – ответил отец, отступая назад и кивая в знак приглашения
пройти. – Позволь представить: твой двоюродный племянник Тревор Уоттисвейд Грей. Рад
встрече с вами, мистер Циннамон. Не выпьете ли пива? Или чего-нибудь покрепче?
– Я... – Запаниковавший Циннамон поглядел на Уильяма, ожидая указаний.

– Кое-что покрепче может нам понадобится, сэр. Если найдётся.
Уильям осторожно забрал малыша из рук лорда Джона. Тот с облегчением вытер влажную
ладонь о штаны и протянул её Циннамону.
– К вашим услугам, с... – Он резко замолчал, очевидно, впервые как следует разглядев
гостя. – Циннамон... – медленно произнёс он, не сводя глаз с лица индейца. – Джон Циннамон,
говорите?
– Да, сэр, – хрипло ответил Циннамон и внезапно упал на колени с таким грохотом, что
задребезжал фарфор на буфете, а маленький Тревор застыл и завизжал, как будто его
потрошили барсуки.
– О Боже, – сказал лорд Джон, переводя взгляд с Тревора на Циннамона и обратно. – Дай-ка
сюда.
Он снова взял ребёнка у Уильяма и принялся со знанием дела его трясти.
– Мистер Циннамон, – произнёс лорд Джон. – Пожалуйста, встаньте. Не нужно...
– Ради Бога, что вы делаете с ребёнком, дядя Джон? – раздался гневный женский голос, и
Уильям обернулся.
В дверях в дальнем конце комнаты стояла белокурая девушка среднего роста, и только
грудь у неё была чрезвычайно пышной. Молочно-белая, она была наполовину прикрыта
воротом баньяна и развязанной рубашкой.
– Я? – возмутился лорд Джон. – Я ничего не сделал этому маленькому чудовищу. Вот,
мадам, возьмите его.
Оказавшись у матери на руках, маленький Тревор тут же уткнулся лицом ей в грудь,
попискивая, будто зверёныш в поисках молока. Молодая женщина скользнула взглядом по
Уильяму и вдруг недовольно уставилась на его лицо.
– А вы-то ещё кто, чёрт подери? – спросила она.
Он моргнул.
– Меня зовут Уильям Рэнсом, мадам, – довольно сухо ответил он. – К вашим услугам.
– Амарантус, это твой кузен Вилли, – представил сына лорд Джон, выступая вперёд.
Ему пришлось протиснуться мимо Циннамона, и, как бы извиняясь, он потрепал индейца
по макушке.
– Уильям, позволь представить тебе Амарантус, виконтессу Грей… вдову твоего кузена
Бенджамина.
Нет, никакой заминки не было, но Уильям её почувствовал и резко перевёл взгляд с
молодой женщины на отца, однако лицо лорда Джона оставалось спокойным и дружелюбным.
В глаза Уильяму он не смотрел.
«Значит... нашлось тело Бена или нет, но, видимо, они решили: пусть его жена считает, что
он мёртв».
– Примите мои соболезнования, леди Грей, – поклонился он.
– Благодарю, – сказала она. – Ой! Тревор, гадкий ты маленький миотис!
Она стиснула Тревора, засунув его под поспешно выдвинутое вперёд крыло баньяна,
очевидно, тем же движением стянула с себя сорочку: ребёнок прижался к её груди и теперь
громко причмокивал, смущая Уильяма.
– Э... Миотис?
По звучанию слово вроде бы напоминало что-то греческое, но его значение было Уильяму
неизвестно.
– Вечерняя летучая мышь, – ответила Амарантус, поудобнее устраивая ребёнка. – У них
очень острые зубы. Прошу прощения, милорд.
С этими словами она развернулась и, шлёпая босыми ногами, ушла.
Циннамон, на которого никто не обращал внимания, хмыкнул и бесшумно поднялся на
ноги.
– Милорд... – начал он – Надеюсь, вы простите, что я приехал сюда без предупреждения. Я
не знал, где вас найти, пока сегодня мой друг, – он указал кивком на Уильяма, – не выяснил, где

вы живёте. Хотя, наверное, я поторопился. Может… мне уйти? – добавил он, нерешительно
поворачиваясь к двери.
– Нет, что вы.
После того как Амарантус унесла Тревора, лорд Джон чуть расслабился и вновь обрёл свою
обычную невозмутимость….
– Прошу вас… садитесь. Я пошлю... На самом деле, боюсь, послать некого. Лакей – в
армии, а повар пьян вдрызг. Я сам принесу...
Лорд Джон хотел было пойти на кухню, но Уильям поймал его за рукав.
– Нам ничего не нужно, – почти с нежностью сказал он.
Как ни парадоксально, в сумятице нескольких последних минут улеглось его собственное
волнение. Уильям опустил руку на плечо отца, чувствуя твёрдость костей и тепло его тела.
Интересно, сможет ли он когда-нибудь снова назвать лорда Джона «папá»? Уильям развернул
его лицом к Джону Циннамону.
Индеец побледнел настолько, насколько это было возможно для человека его цвета кожи;
выглядел он так, словно его вот-вот стошнит.
– Я пришёл вас поблагодарить, – выпалил он и сжал губы, как будто боялся сказать лишнее.
Лорд Джон оглядел высокого молодого человека с ног до головы, и лицо его смягчилось и
как будто посветлело. Сердце Уильяма чуть сжалось.
– Не стоит благодарностей, – сказал лорд Джон и замолк, чтобы прочистить горло. –
Правда, не стоит, – более решительно повторил он. – Я так рад видеть вас снова, мистер
Циннамон. Спасибо, что отыскали меня.
Комок застрял в горле у самого Уильяма, и он отвернулся к окну: возникла смутная мысль,
что он должен дать им минутку уединения.
– Маноке мне рассказал, – тоже хрипло произнёс Циннамон. – Что это вы...
– Он вам рассказал?.. Ну, да, теперь я вспомнил: он был там, в Квебеке, когда я определил
вас в монастырский приют... Когда умерла ваша мать. Вы виделись с Маноке? Недавно?
В голосе лорда Джона прозвучали странные нотки, и Уильям оглянулся на отца.
– И где же?
– В Маунт-Джосайе, – ответил Уильям, поворачиваясь всем туловищем. – Я... э-э... туда
поехал. И обнаружил мистера Циннамона у Маноке в гостях. Он, Маноке, передал тебе привет
и приглашал тебя снова с ним порыбачить.
Во взгляде лорда Джона мелькнуло что-то необычное, но исчезло, как только он снова
обратился к Джону Циннамону. Индеец всё ещё нервничал, но уже не паниковал.
– Очень любезно с вашей стороны, сэр, принять меня. – Циннамон неловко кивнул лорду
Джону. – Я хотел... то есть... я не хочу... вам навязываться или... или создавать какие-либо
трудности. Ни за что на свете.
– Ну, конечно, – с недоумённым видом отозвался лорд Джон.
– Я не надеюсь, что вы меня признáете, – храбро продолжил Циннамон. – Я вообще ни на
что не надеюсь. И ничего не прошу. Я просто... Я просто… должен был вас увидеть.
На последних словах голос у него внезапно сорвался, и Джон Циннамон поспешно
отвернулся. У него на ресницах дрожали слёзы.
– Признáю?..
Совершенно ничего не понимая, лорд Джон уставился на Джона Циннамона. У Уильяма
внезапно лопнуло терпение.
– Признаешь своим сыном, – грубо сказал он. – Принимай его: он лучше, чем тот, который
у тебя есть.
И, в два прыжка достигнув двери, он распахнул её и выскочил. Дверь так и осталась
открытой.
УИЛЬЯМ РЕШИТЕЛЬНО НАПРАВИЛСЯ к воротам, но остановился. Он хотел уйти,
сбежать и оставить лорда Джона с его сыном, и пусть сами разбираются между собой. Чем

меньше он будет знать об их беседе, тем лучше. Он уже положил руку на щеколду, но
колебался.
Бросить Циннамона он не мог: кто знает, чем закончится этот разговор. Если всё пойдет
наперекосяк… Уильям вдруг как наяву представил себе Циннамона – как он, отвергнутый и
обезумевший, бредёт прочь из этого дома и уходит Бог знает куда совершенно один...
– Не будь идиотом, – пробормотал Уильям себе под нос. – Ты знаешь, что папá никогда
не…
Слово «папá» оцарапало горло, будто колючка, и он сглотнул.
Тем не менее он снял руку со щеколды и повернул обратно. Он решил подождать с
четверть часа. Если что-нибудь ужасное случится, то наверняка скоро. Но не мог же он торчать
в крохотном палисаднике, не говоря уж о том, чтобы прятаться под окнами. Уильям обогнул
двор и прошёл мимо дома назад.
Внутренний сад был обширный, с овощными грядками, перекопанными под зиму, но там
всё ещё красовались бахромой капустные листья. В конце сада стояла небольшая летняя кухня,
а сбоку – увитая виноградом беседка со скамейкой. На скамейке сидела Амарантус, держа у
плеча маленького Тревора, и деловито похлопывала его по спинке.
– О, привет-привет, – сказала она, заметив Уильяма. – А где ваш друг?
– В доме, – ответил он. – Разговаривает с лордом Джоном. Я думал подождать его здесь, но
не хочу вам мешать.
Он уже хотел было уйти, но женщина, подняв на миг руку, его остановила, а затем
продолжила похлопывать ребёнка.
– Садитесь, – сказала она, с интересом разглядывая его. – Значит, вы и есть знаменитый
Уильям. Или я должна звать вас Элсмиром?
– Да, действительно, это я. И нет, не должны.
Он нерешительно сел рядом с ней.
– Как мальчуган?
– Наелся до отвала, – ответила она, слегка поморщившись. – В любую минуту… Ой, ну вот.
Тревор громко отрыгнул, и на плечо матери выплеснулось водянистое молоко. Повидимому, такие эксцессы были обычным делом: Уильям увидел у женщины на плече
салфетку, хотя сомневался, что она способна вобрать в себя всё, что изверглось из Тревора.
Амарантус ловко переместила ребёнка с одного плеча на другое и кивком указала на кусок
стёганой ткани, лежавший на земле у её ног.
– Не могли бы вы мне его подать?
Уильям опасливо подобрал его, но ткань оказалась чистой – пока.
– А разве у него нет няни? – спросил он, подавая лоскут.
– Была, – ответила Амарантус, вытирая ребёнку лицо.
Она слегка нахмурилась.
– Я её прогнала.
– За пьянство? – спросил Уильям, припомнив, что сказал лорд Джон о кухарке.
– В том числе. Она выпивала – и довольно часто… И была нечистоплотной.
– Нечистоплотной… в смысле, неряхой или… хм… недостаточно разборчивой в
отношениях с противоположным полом?
Предмет разговора не был забавным, но Амарантус рассмеялась.
– И то, и другое. Если бы я даже не знала, что вы сын лорда Джона, то поняла бы это по
вашему вопросу. Вернее, – поправилась она, плотнее закутываясь в баньян, – скорее по манере
говорить. Все Греи, с кем я до сих пор встречалась, так выражаются.
– Лорд Джон – мой отчим, – ровным голосом ответил Уильям. – Поэтому любое сходство в
речи – результат воспитания, а не наследственности.
Амарантус заинтересованно хмыкнула и, приподняв светлую бровь, взглянула на
собеседника. Глаза у неё были неопределённого цвета – между синим и серым. В эту минуту
они сделались одного оттенка с сизыми голубками, вышитыми на её жёлтом баньяне.

– Может, и так, – ответила Амарантус. – Мой отец говорит, что есть такие зяблики, которые
учатся песням от родителей, но если взять яйцо из одного гнезда и переложить его в другое на
расстоянии нескольких миль, то птенец переймёт песни от новых родителей, а не от тех, кто
яйцо откладывал.
Тактично подавив желание спросить, кому какое дело до зябликов, Уильям просто кивнул.
– Вы не замёрзли, мадам? – спросил он.
Они устроились на солнышке, на нагретой деревянной скамье, но ветерок, игравший
волосами у него на затылке, холодил. Уильям знал, что под баньяном на Амарантус только
сорочка. Ему тут же живо припомнилось, как он впервые увидел эту женщину – её молочнобелую грудь и выступающие соски, – и отвернулся, пытаясь тотчас подумать о чём-нибудь
другом.
– А чем занимается ваш отец? – наобум спросил он.
– Он натуралист – когда может себе это позволить, – ответила она. – И нет, мне не холодно.
В доме всегда слишком жарко, к тому же дым из очага вреден для Тревора: он кашляет.
– Наверное, дымоход плохо тянет. Вы говорите: «Когда он может себе позволить». А что
ваш отец делает, когда не может посвятить себя своим... э-э... личным интересам?
– Он книготорговец, – сказала Амарантус с лёгким вызовом. – В Филадельфии. Там я и
встретила Бенджамина. – Голос её чуть дрогнул. – В лавке своего отца.
Она слегка повернула голову, чтобы посмотреть на реакцию Уильяма. Теперь, зная, что она
дочь торговца, осудит ли он эту связь? «Это вряд ли, – криво усмехнулся про себя Уильям. –
Чья бы корова мычала…»
– Примите мои глубочайшие соболезнования в связи с кончиной вашего мужа, мадам, –
сказал он.
«Интересно, что она знает, – вернее, что ей сказали – о смерти Бенджамина?» Но
спрашивать об этом казалось неприличным. И лучше выяснить у папà и дяди Хэла, что на
данный момент известно им, прежде чем он ступит на terra incognita [неизвестную территорию
(лат.) – прим. перев.].
– Спасибо.
Она отвернулась, опустив глаза, однако по тому, как она сжала губы – довольно
хорошенькие, – было понятно, что она стиснула зубы.
– Чёртовы континенталы! – с неожиданной яростью воскликнула Амарантус и подняла
голову, но в её глазах были не слёзы – в них полыхала ярость. – Чёрт бы их побрал с их
дурацкой республиканской философией! Будь прокляты их упрямые, тупые изменнические
речи. Я…
И она внезапно осеклась, заметив его изумление.
– Прошу прощения, милорд, – сухо произнесла Амарантус. – Я... поддалась эмоциям.
– Весьма... объяснимо, – неловко сказал Уильям. – Я имею в виду... вполне понятно,
учитывая... гм... обстоятельства.
Он искоса взглянул на дом, но оттуда не раздавалось ни звука открывающихся дверей, ни
голосов прощающихся людей.
– Прошу, зовите меня Уильям: я ведь ваш кузен, не так ли?
Она широко улыбнулась. Улыбка у неё была замечательная.
– А я ваша кузина. Тогда и вы зовите меня кузиной Амарантус. Это растение, – устало
добавила она, как человек, который давно смирился с необходимостью давать такие
объяснения. Amaranthus retroflexus. Из семейства Амарантовых. Обычно известно как щирица.
Тревор, который до этой секунды сидел на коленях у матери, глупо тараща глазёнки на
Уильяма, теперь настойчиво загудел и потянулся к нему. Опасаясь, как бы ребёнок не вырвался
из материнских объятий и не упал лицом на кирпичную дорожку, Уильям схватил его за талию
и поднял к себе на колено. Малыш стоял там, пошатываясь и радостно гукая, сияя улыбкой
прямо в лицо Уильяму. Уильям невольно улыбнулся в ответ. Мальчик был красив (когда не
визжал), у него были мягкие тёмные волосы и бледно-голубые глаза, как у всех Греев.

– Как дела, Трев? – спросил Уильям, опуская голову и делая вид, что бодает ребёнка, а тот
захихикал и схватил его за волосы.
– Он очень похож на Бенджамина, – сказал Уильям, высвобождая уши из кулачков Тревора.
– И на дядю Хэла. Надеюсь, своими словами я не причиняю вам боли? – вдруг неуверенно
добавил он.
Амарантус покачала головой, но её улыбка стала печальной.
– Нет. Хорошо, что он похож на Бена. Я думаю, ваш дядя вначале отнёсся ко мне с
некоторым подозрением. Мы поженились довольно поспешно, – объяснила она в ответ на
вопросительный взгляд Уильяма, – и, хотя Бенджамин написал своему отцу, сообщая о браке,
письмо, по-видимому, не застало его светлость в Англии: он уже уехал в Колонии. Поэтому,
узнав, что герцог Пардлоу в Филадельфии, я написала ему сама...
Она грациозно пожала плечами и посмотрела на дом.
– Расскажите мне о своём друге, – попросила она. – Он индеец?
Уильям почувствовал, как та тяжесть, которая на время его отпускала (хотя он не отдавал
себе в этом отчёта), внезапно вернулась.
– Да, – ответил он. – По его словам, мать была наполовину француженкой, наполовину
индианкой. Хотя мне сложно сказать, к какому племени она принадлежала. Она умерла, когда
мой друг был младенцем, а вырос он в католическом приюте в Квебеке.
Заинтригованная, Амарантус подалась вперёд и устремила взгляд на дом.
– А кто его отец? – спросила она. – О своём отце он что-нибудь знает?
Уильям снова невольно оглянулся, но в особняке всё было тихо.
– Что ж до отца… – сказал он, пытаясь не солгать, но и всей правды не выложить, — это
долгая история и не моя тайна, поэтому я не имею права её раскрывать. Могу сказать лишь
одно: его отец был британским военным.
– Я обратила внимание на его волосы. – На щеках у Амарантус появились ямочки. – Их
нельзя не заметить. – Она скользнула взглядом мимо Уильяма на дом и потянулась, чтобы
забрать ребёнка. – Вы погостите у милорда? – спросила она.
– Вряд ли.
Тем не менее желание оказаться дома, – даже если домом было место, где он не бывал
прежде, – вызвало у него внезапную тоску. Очевидно, Амарантус это поняла: она наклонилась к
нему и нежно накрыла ладонью его руку.
– Но вы же побудете здесь? Хотя бы недолго? Я знаю: дяде Джону это понравилось бы. Он
очень по вас скучает. А я хотела бы с вами поближе познакомиться.
Она произнесла эту фразу так просто и искренно, что Уильям был тронут.
– Я бы... с удовольствием, – с неловкостью сказал он. – Я не... То есть это может зависеть от
моего друга. Когда он поговорит с моим отцом.
– Понятно.
Амарантус приласкала Тревора, пригладив его мягкие волосы, и прижала сына к своему
плечу. При виде этой сцены Уильям почувствовал внезапный укол зависти. Амарантус между
тем поднялась с ребёнком на руках, но стояла в нерешительности, всё посматривая на дом. Её
светлые волосы развевались на ветру.
– Я бы зашла в дом, но не хочу их беспокоить. О чём так долго можно говорить?
ГЛАВА 32
LHUDE SING CUCCU!
[«Громче пой, кукушка!» – строчка из средневековой английской песни-канона Sumer is
icumen in («Летний канон», или «Песня кукушки») – прим. перев.]
ДЖОН ГРЕЙ КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ просто стоял, уставившись на дверь, за которой исчез его
сын. Спиной же он чувствовал огромное неудобство, взгромоздившееся на хрупкий
позолоченный стульчик. Грей обернулся и, не имея ни малейшего представления о том, как
могут развиваться события, предложил единственное, что было возможно в данных
обстоятельствах:

– Мистер Циннамон, не желаете ли бренди?
Молодой человек тут же вскочил с удивительной при его росте грацией. Надежда в глазах
Джона Циннамона смешивалась со страхом, а крупные черты лица отражали снедавшую его
тревогу. У Джона Грея сжалось сердце. Он осторожно положил руку на плечо гостя и развернул
его в сторону самого крепкого из имеющихся в комнате предметов мебели – надёжного
дубового кресла с широкими подлокотниками.
– Садитесь, – хозяин указал на кресло, – и давайте-ка я принесу чего-нибудь покрепче:
полагаю, выпить вам не помешает.
«Мне-то уж точно не помешает, – подумал Грей, направляясь к двери, ведущей в кухню. –
И что же, во имя всего святого, я ему скажу?»
За то время, что он искал, а потом церемонно разливал бренди по стаканам, он так и не
придумал, что сказать. Испытывая весьма своеобразную смесь воодушевления и смятения, лорд
Джон уселся в кресло с подголовником, обитое тканью в зелёную полоску, и взял свой стакан.
– Я несказанно рад возобновлению нашего знакомства, мистер Циннамон, – улыбнулся
хозяин дома. – Вам было что-то около шести месяцев, когда я видел вас в прошлый раз. Вы
теперь совсем взрослый.
В ответ на эти слова мертвенная бледность, не сходившая с лица гостя с того момента, как
он вошёл в дом, сменилась лёгким румянцем. Молодой человек смущённо кивнул.
– Я… Я благодарю вас… – выпалил он, – за то, что в течение всех этих лет вы заботились о
моём благополучии...
Грей махнул рукой, давая понять, что вопрос не стоит обсуждения, и с любопытством
спросил:
– И сколько же этих лет прошло? Сколько вам?
– Двадцать, сэр. Или же мне следует обращаться к вам «милорд» либо «ваше
превосходительство»? – с беспокойством добавил молодой человек.
– «Сэр» – вполне достаточно, – заверил гостя Грей. – Могу ли я узнать, как вы оказались в
компании моего... Уильяма?
Молодой человек начал излагать свою историю и понемногу успокоился. К тому моменту,
как рассказ был окончен, а от бренди в стакане остались лишь янтарные разводы, гость почти
совсем расслабился. По достоинству оценивший размеры Циннамона, спиртного лорд Джон
налил не скупясь.
«Маноке…» – подумал Джон.
Грей чувствовал раздражение, и вместе с тем находил ситуацию забавной. Злиться на
Маноке всё равно бесполезно: правила он устанавливает себе сам. Так было всегда. Но
непостоянность отношений и случайность их встреч не мешали Грею доверять индейцу больше,
чем кому бы то ни было. За исключением родного брата. И Джейми Фрейзера.
Маноке никогда не стал бы злонамеренно пакостить, отправляя Циннамона на поиски Грея.
Так что либо индеец действительно считает, что парень может быть сыном лорда Джона и,
следовательно, имеет право знать правду о своём происхождении, либо же, встретившись со
взрослым Уильямом, старый друг решил: вдруг Грею понадобится другой сын.
«А может, и понадобится», – подумал Джон и ощутил в животе лёгкий холодок. Если
Уильяму придёт в голову, что он решит проблему своих многочисленных отцов, просто
исчезнув... Да даже если и не…
«Нет, так не пойдёт», – оборвал себя Грей и удивился вдруг кольнувшему его чувству
сожаления.
– Я рад, что вы пришли, мистер Циннамон, – проговорил он, подливая в стакан молодого
человека новую порцию бренди и не отводя взгляда от льющейся жидкости. – Но, наверное,
мне стоит начать с извинений.
– Да нет же! – вскричал молодой человек, выпрямляясь в кресле. – Я бы и не стал ожидать,
что вы… То есть я имею в виду, что извиняться вам не за что.
– Есть за что. Когда я передавал вас монахам в Гареон, мне следовало снабдить их хотя бы
кратким изложением истории вашего появления на свет. Я же не оставил вам ничего, кроме

имени. Глядя на шестимесячного ребёнка, – добавил лорд Джон с лёгкой улыбкой, – мне было
сложно представить себе э-э… чтó со временем из него получится. Почему-то люди всегда
забывают о том, что дети вырастают.
И тут же мелькнуло воспоминание: Вилли в возрасте двух с половиной лет. Вспыльчивый
малыш, уже начинающий походить на своего настоящего отца.
Циннамон посмотрел на свои большие ладони, лежащие на коленях, и, будто повинуясь
внезапному порыву, впился глазами в руку собеседника, – тонкие пальцы Грея всё ещё
обнимали бутылку с бренди. Потом молодой человек поднял глаза и перевёл взгляд на лицо
Джона в поисках фамильного сходства.
– Да, вы похожи на своего отца, – сказал Грей, встретившись взглядом с гостем. – И мне бы
очень хотелось, чтобы это был я. Как ради вас, так и ради меня самого.
В комнате повисла мёртвая тишина. Циннамон на несколько секунд прикрыл глаза, но на
его лице не дрогнул ни один мускул. Что бы молодой человек сейчас ни чувствовал, своих
эмоций он не выдал. Наконец гость кивнул и вздохнул так глубоко, что казалось, вздох этот
исходит из самых глубин его души.
– Не могли бы вы... рассказать о моём отце, сэр?
«Что ж, решай», – подумал Грей. Он с самого начала понимал, что если он не объявит
Циннамона своим сыном, то ему придётся рассказать молодому человеку правду. Но всю ли
правду рассказывать?
Дело в том, что судьба Джона Циннамона – это история, в которой замешаны и другие
люди, помимо Грея. Имеет ли право лорд Джон лезть в чужие дела, не посоветовавшись и не
спросив разрешения? «Но что-то я парню рассказать должен», – решил он и приложился к
своему стакану.
– Маноке не ошибся: вашим отцом действительно был британский солдат, – осторожно
начал Грей. – А матушка ваша была наполовину француженкой, наполовину... Боюсь, что я
понятия не имею, к какому племени принадлежал другой из её родителей.
– Я всегда считал, что ассинибойн, – отозвался Циннамон. – Зная, что во мне есть
индейская кровь, я всматривался в лица людей, приходивших в Гареон, в надежде, что... В той
части страны живёт много ассинибойнов, они часто высокие и...
Подняв руку, молодой человек сделал большой ладонью какой-то неопределённый жест,
показывая размах своих плеч.
Грей кивнул. Хотя ему импонировало, что молодой человек воспринимает новости
спокойно, всё же лорд Джон был этим слегка удивлён.
– Я встречался с ней. С вашей матерью, – пояснил лорд Джон и сделал ещё один глоток. –
Всего лишь однажды, и да, она была очень высокой женщиной, – наверное, на целый дюйм
выше меня. И очень красивой, – мягко добавил он.
«Аха». Этот звук, похожий на вздох, означал всего лишь одно: молодой человек
внимательно слушает, но Грея тронуло, как поразительно при этом изменилось лицо мальчика.
Лорд Джон тотчас вспомнил путешествие с Джейми Фрейзером: они тогда вместе ездили в
Ирландию на поиски скрывшегося преступника. И вот, когда шотландец из рук местного
священника получил причастие, лицо у него сделалось таким же – полным покоя и
благоговения.
– Случилась эпидемия оспы, и она умерла. Я… э-э… выкупил вас у вашей бабушки за пять
гиней, два одеяла и бочонок рома. Она была француженкой, – добавил Грей извиняющимся
тоном, и губы гостя искривила судорога.
– А… мой отец? – Опершись ладонями о колени, молодой человек подался вперёд, полный
решимости узнать. – Назовите его имя, пожалуйста. – К нему вернулось прежнее беспокойство.
Грей медлил: в его памяти ещё были живы воспоминания о том, что натворил Уильям,
когда ему открылась правда о его происхождении. «Но тут совсем другая история», – напомнил
себе лорд Джон. Да и, по совести...
– Вашего отца зовут Малькольм Стаббс, – сказал он. – Однако ростом и статью вы, э-э-э…
пошли не в него.

Циннамон с недоумением воззрился на Грея. Но, осознав дружеский подкол, коротко
хохотнул. Смешавшись, молодой человек тут же прикрыл рот рукой, но, видя, что манеры гостя
не покоробили Грея, руку опустил.
– Сэр, вы сказали «зовут». То есть он... жив? – Страх и надежда, с которыми молодой
человек переступил порог дома, вспыхнули в его глазах с новой силой.
– Был жив, когда я в последний раз о нём слышал. Хотя уже больше года прошло… Они с
женой живут в Лондоне.
– Лондон… – прошептал Циннамон и покачал головой, будто не веря, что такое место
действительно существует.
– Я вам рассказывал, что его ранили во время штурма Квебека? Рана была очень тяжёлой:
пушечное ядро оторвало Стаббсу ступню и часть голени. Я не перестаю удивляться, что он
сумел выжить. Всё же он чрезвычайно живуч. Ни минуты не сомневаюсь, что ему удалось
передать эту черту вам, мистер Циннамон. – Лорд Джон тепло улыбнулся индейцу.
Грей уже прилично выпил. Поменьше, конечно, чем гость, но всё же…
Молодой человек кивнул, сглотнул, опустил голову и несколько секунд пристально
рассматривал узоры, украшающие турецкий ковёр. Наконец, он прокашлялся и решительно
поднял голову.
– Вы сказали, сэр, что он женат. Я не думаю, что его жена… осведомлена о моём
существовании.
– Сто против одного, – заверил его Грей.
Он с опаской смотрел на собеседника. Что если парень отправится в Лондон? Честный и
целеустремлённый, в данный момент молодой человек выглядел способным на всё. Грей
попытался представить себе, что будет делать жена Малкольма, если в одно прекрасное утро на
её пороге объявится Джон Циннамон, но воображение его подвело.
– Полагаю, что виноватым во всём окажусь я, – неразборчиво пробурчал он себе под нос и
потянулся к бренди. – Ещё пару капель, мистер Циннамон? Я настоятельно вам рекомендую.
– А... да, пожалуйста.
Молодой человек одним махом отправил бренди себе в рот и решительно отставил стакан в
сторону.
– Уверяю вас, сэр. Я не держу в мыслях ничего, что могло бы причинить хоть малейшее
неудобство моему отцу или его супруге.
Грей, который не обделил и себя, бережно пригубил свой бренди.
– Вы очень деликатны, – произнёс он, – и весьма благоразумны. Могу ли я спросить, а что
бы вы стали делать, окажись я вашим отцом… И я ещё раз повторю: мне очень жаль, что это не
так.
Лорд Джон приподнял свой стакан на дюйм, гость коротко кивнул в знак признательности
и опустил глаза.
– Или, наверное, правильнее спросить, чего вы от меня ждали?
Циннамон хотел было что-то сказать, но, задумавшись, промолчал. Грею положительно
начинали нравиться манеры молодого человека. Тот был почтителен, но ни капли не застенчив,
прямолинеен, но тактичен.
– По правде говоря, сэр, я и сам не знаю, – наконец ответил гость.
Откинувшись назад, он устроился в кресле поудобнее.
– Я не ожидал и не прошу… – чуть мотнув головой, добавил молодой человек, – …ни
официального признания, ни материальной поддержки. По большей части мною двигало
любопытство, или, скорее, я искал какого-то ощущения... нет, не принадлежности, – было бы
глупо на это рассчитывать, – но… причастности. Просто знать, что есть на свете человек одной
крови со мной. И каков он, этот человек, – без всякого пафоса сказал Циннамон. – Ой, –
добавил он немного сконфуженно. – Конечно, я также хотел поблагодарить отца за его заботу о
моём благополучии!
Молодой человек снова сглотнул.
– Сэр, смею ли я просить вас сделать мне ещё одно одолжение?

– Без сомнения! – ответил Грей.
В голове у него крутились мысли, вызванные его собственным вопросом: чего же может
хотеть оставленный ребёнок от незнакомого ему родителя? Уильяму от Джейми Фрейзера
точно ничего не нужно, но там совсем другая история: Вилли знал Джейми с детства, однако
обнаружить, уже будучи взрослым, что тот приходится ему отцом, – это совершенно иное дело.
И потом, у Уильяма была семья. Настоящая семья – люди, в чьих жилах текла хоть и не совсем
родная кровь, но те, кто занимает с ним равное положение. Грей попытался, но так и не смог
себе представить, каково это – ощущать, что ты один-одинёшенек на всём белом свете.
– ...и если бы я написал такое письмо… – Гость всё это время не переставал что-то
говорить.
Грей вздрогнул и вернулся к действительности.
– Отправить письмо... – отозвался он. – Малкольму. Почему бы и нет. А… э-э… позвольте
полюбопытствовать, что же вы ему напишете?
– Всего лишь выражу признательность за его доброту и заботу о моём благополучии, сэр. И
заверю его, что он всегда может рассчитывать на меня, если ему вдруг понадобится моя
помощь.
– Ах, да... да, его доброта...
Циннамон пристально на него посмотрел, и Грей почувствовал, что краснеет, и вовсе не
потому, что бренди он выпил уже изрядно. Вот чёрт! Он должен был и сам догадаться, что
парень уверен, будто все эти годы Малкольм высылал деньги на содержание сына. На самом же
деле…
– Это были вы! – воскликнул молодой человек.
Изумление было настолько сильным, что испытанное им разочарование лишь мелькнуло на
его лице.
– Я имею в виду, что не мистер Стаббс…
– У него не было возможности, – поспешил прервать гостя Грей. – Я же вам говорил, что
Стаббс был опасно ранен, очень тяжело. Он едва не умер, и его при первой возможности
отправили в Англию. Он и правда был просто не в состоянии…
Ага, был не в состоянии вспомнить о сыне, которого он породил и бросил. В разговорах с
Греем Малкольм никогда не упоминал мальчика и ни разу о нём не спросил.
– Понятно, – процедил Циннамон.
Молодой человек сжал губы и уставился на серебряный кофейник, стоящий на буфете.
Развивать тему дальше не стоило: что бы Грей сейчас ни сказал, ситуацию это только усугубит.
Наконец гость вышел из задумчивости и серьёзно посмотрел на лорда Джона. Красивые,
слегка раскосые и глубоко посаженные тёмные глаза молодой человек унаследовал от матери.
Грею захотелось ему об этом сказать, но момент для таких подробностей был неподходящим.
– Тогда, сэр, я благодарю вàс, – тихо произнёс молодой человек и низко поклонился лорду
Джону. – Очень великодушно с вашей стороны оказать своему другу подобную услугу.
– Вовсе не ради Малкольма я это делал, – вырвалось у Джона.
Неожиданно обнаружив, что стакан опустел, Грей аккуратно поставил его на небольшой
«барабанный» столик с ящиками.
Грей и Джон Циннамон сидели и смотрели друг на друга, не понимая, что ещё можно
сказать.
Откуда-то снаружи донёсся голос кухарки: Мойра часто общалась с садовыми феями, даже
не будучи пьяной. Часы на каминной полке отбили полчаса. Подскочив от неожиданности,
гость обернулся и стал их разглядывать: подчиняясь перезвону колокольчиков, под стеклянным
куполом равномерно двигала перепончатыми крылышками механическая бабочка.
Звук прервал неловкую тишину, и когда молодой человек наконец повернулся лицом к
собеседнику, то заговорил без всяких колебаний.
– Отец Шарль рассказывал, что перед тем, как оставить меня в миссии, вы назвали им моё
имя. Но, я полагаю, вы не знаете, какое имя дала мне моя мать?
– Что? Нет, конечно, – растерянно ответил Грей.

– То есть Джоном меня назвали вы? – На лице Циннамона появилась лёгкая улыбка. – Вы
поделились со мной собственным именем?
Грей почувствовал, что улыбается в ответ, и приподнял плечо: он сам до конца не понимал,
как так получилось.
– Ну... – ответил он. – Ты мне понравился.
ГЛАВА 33
ЧЕГО ХОЧЕШЬ – ВЫБИРАЙ
ЧТО БЫ МЕЖДУ ПАПÀ И ДЖОНОМ ЦИННАМОНОМ ни происходило, это заняло
чертовски много времени. Тревор вопил не переставая, и спустя несколько минут Амарантус
извинилась и ушла за чистой пелёнкой.
Ни в городе, ни в лагере Уильям никого не знал, да и делать ему там особо нечего, а в дом
заходить желания не было, так что Вилли почувствовал себя неприкаянным как ветер в поле.
Повернув в сторону лагеря, он надвинул поглубже чёрную широкополую шляпу и заставил себя
шагать размеренно, а не размашисто. В любом случае, последнее, чего он хотел, – это
наткнуться на кого-нибудь знакомого. В городе полно солдат, маркитантов и тыловых частей –
среди них нетрудно затеряться.
– Уильям!
Услышав окрик, Уильям напрягся, но тут же подавил импульс сбежать. Он узнал голос –
точно так же, как его обладатель, несомненно, узнал его самого по росту и фигуре. Уильям
неохотно повернулся, чтобы поприветствовать своего дядю, герцога Пардлоу, который вышел
из дома прямо у него за спиной.
– Приветствую, дядя Хэл, – произнёс Вилли так непринуждённо, как только сумел.
Скрываться ни к чему: ведь лорд Джон всё равно расскажет брату о том, что Уильям с
Джоном Циннамоном приехали в Саванну.
– И каким ветром тебя сюда занесло? – мягко (по его меркам) спросил дядя.
Цепким взглядом он вмиг охватил всё – от заляпанных грязью сапог Уильяма до
запачканного вещмешка на плече и видавшего виды плаща, перекинутого через руку.
– Пришёл записаться в армию?
– Ха-ха! – холодно ответил Уильям, но ему мгновенно полегчало. – Нет. Я приехал с... с
другом, у которого в лагере дела.
– С отцом виделся?
– Мельком.
В подробности Уильям вдаваться не стал. Хэл выжидающе помолчал, а потом встряхнул
свой серый форменный плащ и накинул его на плечи.
– Я собрался к реке. Хочу перед ужином глотнуть свежего воздуха. Не желаешь
прогуляться?
– Почему бы и нет? – пожал печами Уильям.
Они выбрались из города, и по пути им никто не встретился, никто не окликнул. Когда они
спустились с утёсов к воде, Уильям ощутил, что напряжение между лопатками ослабло. Дядя
терпеть не мог пустых разговоров и нисколько не возражал против молчания. Не обменявшись
ни словом, они добрались до края узкого отлогого берега и неторопливо пробирались сквозь
низкорослые сосны и кусты чайного падуба к чистому, плотному песку приливной зоны.
Уильям чеканил каждый шаг, с наслаждением оставляя отпечатки на сером илистом песке.
Над ними распростёрлось огромное летнее небо, и в его голубизне медленно опускалось в
волны пылающее жёлтое солнце. Дядя и племянник шли вдоль береговой излучины и
остановились на крошечной песчано-галечной косе, на которой обитала стая куликов-сорок.
Птицы с оранжевыми клювами высокомерно смотрели на пришельцев и, не скрывая
недовольства, уступали дорогу: неуклюже переваливаясь, они отбегали с пути и злобно
оглядывались.

На косе Уильям с дядей несколько минут постояли, глядя на воду.
– Ты скучаешь по Англии? – вдруг спросил Хэл.
– Иногда, – честно признался Уильям. – Но я не так уж часто о ней вспоминаю, – не
слишком искренне добавил он.
– А я скучаю. – В угасающем свете лицо дяди выглядело расслабленным, почти
мечтательным. – Но ведь там у тебя нет ни жены, ни детей. Да и собственным домом ты пока не
обзавёлся.
– Ты прав.
Где-то позади них на полях трудились рабы, но шум работ заглушался рокотом прибоя у
ног. А над головами проносились безмолвные облака.
В долгом молчании была лишь одна проблема: в голове Уильяма с назойливым упорством
начинали крутиться мысли, и это раздражало, как тиканье часов в пустой комнате. Как бы
порой ни выводил из себя Циннамон, но в его компании Вилли удавалось отделаться от
круговерти дум, когда ни о чём размышлять не хотелось.
– Скажи, а можно ли отказаться от титула?
На самом деле Уильям не собирался спрашивать об этом (во всяком случае, сейчас), и
слова, слетевшие с языка, застали врасплох его самого. Дядя Хэл, напротив, совсем не
удивился.
– Нельзя.
Уильям свирепо уставился на дядю, который не отрывал невозмутимого взгляда от текущей
к морю реки. Ветер выбивал пряди тёмных волос из его косички.
– Что значит «нельзя»? Кому какое дело, если я откажусь от титула?
Дядя Хэл посмотрел на него как на дитя неразумное: нежно, но с раздражением.
– Я говорю не риторически, балда ты этакий. Ты действительно не можешь отказаться от
титула пэра. Таких механизмов нет в законе, и это просто противоречит обычному праву, а
значит, сделать этого нельзя [Обычное право – совокупность неписаных правил поведения
(обычаев), сложившихся в обществе в результате их неоднократного традиционного
применения и санкционированных государственной властью – прим. перев.].
– Но ты же сам… – Уильям в недоумении умолк.
– Нет, – сухо перебил дядя. – Если бы в то время я мог, я бы отказался, но я не мог, поэтому
не стал. Самое большее, что я мог сделать, это перестать использовать титул «герцог». Я
пригрозил, что покалечу любого, кто обратится ко мне «ваша светлость». Мне потребовалось
несколько лет, чтобы до всех наконец дошло, что я не шучу, – небрежно добавил он.
– Неужели? – насмешливо спросил Уильям. – И кого же ты покалечил?
На самом деле он подумал, что дядя говорит несерьёзно, что это просто фигура речи,
поэтому буквально опешил, когда «раз и навсегда герцог» сдвинул брови, пытаясь вспомнить,
кого именно.
– Ну-у... парочку бумагомарак… Ты же знаешь, они как тараканы: раздавишь одного, и
остальные разбегутся по тёмным углам, но стоит тебе отвернуться, как орда усатых прусаков
тут же возвратится, чтобы радостно пировать на твоём трупе и разносить мерзости о твоей
семье.
– Дядя, тебе когда-нибудь говорили, что ты настоящий мастер образного слова?
– Говорили, – коротко ответил Хэл. – Так вот, паре борзописцев я морду начистил. Но,
кроме того, я вызвал Джорджа Мамфорда – сейчас он маркиз Клермон, однако тогда им ещё не
был, – потом Герберта Вильерса, и виконта Брантона, и джентльмена по фамилии Рэдклифф. А,
и полковника Филипса из Тридцать четвёртого полка, кузена графа Валленберга.
– Хочешь сказать, что со всеми дрался на дуэли?
– Конечно. Хотя… нет, с Вильерсом не дрался, потому что он застудил печень и до дуэли
не дожил, а с остальными... Но это к делу не относится, – спохватился Хэл и тряхнул головой,
чтобы вернуться в нужное русло.
Близился вечер, и от воды подул свежий бриз. Хэл завернулся в плащ и кивнул в сторону
города.

– Пошли. Прилив начинается, к тому же через полчаса я ужинаю с генералом Прево.
Они медленно брели в сгущающихся сумерках, жёсткая трава песколюбка цеплялась за их
сапоги.
– Кроме того, – дядя опустил голову, защищаясь от ветра, – у меня был ещё один титул –
незапятнанный. Отказавшись от почётного звания «герцог Пардлоу», я также отказался
использовать доход от титульных поместий. Но в моей повседневной жизни почти ничего не
изменилось, разве что в обществе слегка закатывали глаза. Добрая половина друзей осталась
моими друзьями, и в большинстве мест, где я привык бывать, меня принимали. И самое важное
– я продолжил идти к своей цели: восстановить полк и принять над ним командование. Тебе
же...
Хэл окинул Уильяма оценивающим взглядом – от широкополой шляпы до грубых
растоптанных сапог.
– Если без обиняков, Уильям… Наверное, проще попытаться понять, чем ты действительно
хочешь заниматься, а не задаваться вопросом, как не быть тем, кем не хочешь.
Уильям остановился и постоял, закрыв глаза и прислушиваясь к плеску воды: несколько
мгновений благословенной пустоты, когда мысли в голове не тикают. Полнейшая тишина.
– Ладно, – сказал он наконец, делая глубокий вдох и открывая глаза. – Ты с самого
рождения знал, что хочешь быть военным? – с любопытством спросил он.
– Пожалуй, да, – медленно ответил дядя, и они пошли дальше. – Никогда не представлял
себя кем-то другим. Что же до того, хочу я им быть или нет… Вряд ли этот вопрос вообще
приходил мне в голову. Сколько себя помню, я всегда знал, что свяжу свою жизнь с армией.
– Вот-вот, – довольно сухо произнёс Уильям. – Ты родился в семье, где старший сын делал
карьеру в армии, и так случилось, что это оказалось тебе по нраву. Меня воспитывали в
убеждении, что мой священный долг – заботиться о своих землях и арендаторах, и мне, так же
как и тебе, дядя, ни на мгновение не приходило в голову, что мои личные желания имеют
какое-либо отношение к тому, что я должен делать.
Уильям снял шляпу, засунул под мышку, чтобы её не унёс ветер, и продолжил.
– Факт остаётся фактом: я не чувствую себя «титулованным», если можно так выразиться.
Мне кажется, я не имею права ни на один из титулов, которые вроде бы достались мне по праву
рождения... Кроме того...
Его осенила мысль, и, прищурившись, Уильям посмотрел на дядю.
– Ты сказал, что не использовал доходы с герцогских земель. Однако ты не перестал
управлять поместьями, прибыли от которых не получал?
– Конечно, н... – Хэл оборвал себя на полуслове и бросил на Уильяма досадливый взгляд,
который тут же смягчился некоторым уважением. – Кто научил тебя так рассуждать, мальчик?
Твой отец?
– Полагаю, лорд Джон приложил к этому руку, – вежливо ответил Уильям.
При упоминании о приёмном отце у него внутри всё перевернулось – в последнее время это
случалось с монотонной регулярностью. Глаза Джона Циннамона – полные страха и затаённого
желания быть признанным – всё время стояли перед мысленным взором Уильяма... «Чёрт
побери, разумеется, ты можешь выкинуть их из головы! Это всего лишь вопрос воли!» Он
задвинул образ подальше: в нынешней ситуации ничего лучше и не придумаешь.
– Но на самом деле ты не отказался от ответственности и не отбросил свои обязанности,
хотя они и не приносили тебе никакого дохода. И в то же время ты говоришь мне, что не мог
отказаться от герцогства. То есть, получается, пэр ни при каких обстоятельствах не может
перестать быть пэром?
– Нет. По своей прихоти – не может. Ты же знаешь: звание пэра – это дар монарха в
благодарность за какое-нибудь деяние. Если пэр теряет монаршую благосклонность, то заодно
может лишиться своего титула, хотя я сомневаюсь, что какой бы там ни было король смог бы
сделать это без поддержки Палаты лордов. Пэрам не нравится, когда им угрожают. В наши дни
подобное с ними случается настолько редко, что они отвыкли, – язвительно добавил он.
Помолчав, Хэл продолжил:

– И даже в таком случае – король всё равно не может отнять титул просто потому, что
вожжа под мантию попала. Полагаю, оснований лишить кого-то звания пэра очень немного.
Единственное, что приходит на ум, – это участие в мятеже против Короны.
– А это мысль!
Уильям сострил, – во всяком случае, хотел, чтобы это сошло за шутку, – но Хэл
остановился и пригвоздил племянника взглядом.
– Если ты считаешь измену Родине и предательство своего короля, своей страны и своей
семьи подходящим средством для решения своих личных проблем, Уильям, то, возможно,
Джон воспитал тебя не настолько хорошо, как я предполагал.
Не дожидаясь ответа, герцог Пардлоу повернулся и зашагал прочь, обходя кучки гниющих
водорослей и оставляя на песке бесформенные следы.
УИЛЬЯМ ЕЩЁ НЕКОТОРОЕ время постоял на берегу. Он ни о чём не думал. И не
испытывал никаких эмоций. Просто наблюдал, как по реке пробегают приливные волны:
казалось, они начисто промывают его усталые мозги. По небу летел эскадрон бурых пеликанов
с белыми головами. Держа строй, они заскользили в двух футах над поверхностью воды.
Очевидно, не углядев там ничего интересного, они снова как один поднялись и полетели над
болотными маршами обратно в открытое море.
«Неудивительно, что, спасаясь бегством, люди устремляются к морю, – с лёгкой тоской
подумал Уильям. – Где ещё можно стряхнуть с себя мелкие повседневные заботы и укрыться от
требований опостылевшего образа жизни? Только в море, где мили и мили бескрайней воды и
безграничного неба».
А ещё в море – отвратительная еда, морская болезнь и риск, что в любой момент тебя
убьют пираты, проказники киты или, что гораздо более вероятно, прикончит непредсказуемая
погода.
Представив себе китов-проказников, Уильям рассмеялся, а вспомнив о еде, – какой бы
плохой она на корабле ни была, – понял, что голоден как волк. Повернувшись, чтобы уйти,
Уильям обнаружил: пока он витал в облаках, примерно в четырёх футах позади него выполз из
кустарника огромный бычий аллигатор, который почивал себе на солнышке. Уильям
вскрикнул, а испуганная и до глубины души возмущённая рептилия открыла чудовищную пасть
и извергла рык, похожий на гигантскую отрыжку.
Как именно ему удалось унести оттуда ноги, Уильям понятия не имел, но когда он
остановился, тяжело дыша и обливаясь пόтом, то увидел, что стоит посреди армейского лагеря.
Пока он пробирался вдоль аккуратных рядов палаток, сердце всё ещё бухало, но в окружении
обычных звуков военного бивака Уильям снова ощутил себя в безопасности. Солдаты
готовились к ужину. В воздухе смешались запахи костра, горячей земли из-под походных
кухонь, жарящегося мяса и кипящего рагу.
К тому времени как Уильям добрался до отцовского дома, он просто умирал с голоду. Было
поздно, но в эту пору лета до темноты ещё, по крайней мере, целый час. Однако Тревор, скорее
всего, уже спит. Уильям пошёл не по кирпичной дорожке, а рядом с ней, стараясь ступать по
влажной траве как можно тише.
Вспомнив Тревора – и, разумеется, его мать, – он бросил взгляд на увитую виноградом
беседку во внутреннем садике. Нет, Амарантус (с ребёнком или без него) там не было, но
скамейка не пустовала.
– Гийом! [французский вариант произношения имени Уильям – прим. перев.] – воскликнул
Джон Циннамон.
Заметив Уильяма, индеец с такой скоростью выскочил из-под сени беседки, что листья и
виноград посыпались на гравий.
– Джон! Как всё прошло?
Мог бы и не спрашивать. И так было ясно по сияющему от радости широкому лицу
Циннамона. У Уильяма внутри всё сжалось: значит, папà признал Джона Циннамона своим
сыном?

– Ох! Это было... он был... Твой отец – хороший, потрясающий человек, Гийом! Тебе так
повезло, что он у тебя есть.
– Я... э-э... да, – с некоторым сомнением произнёс Уильям. – Но что он сказал насчёт…
– Он мне всё рассказал об отце. – Циннамон умолк, пытаясь охватить всю непомерную
важность этого слова. – О моём отце. Его зовут Малкольм Стаббс. Ты с ним хоть раз
встречался?
– Не уверен. – Уильям нахмурился, вспоминая. – Пару раз я точно слышал это имя, но если
и встречался с ним, то, скорее всего, когда был совсем маленьким.
Циннамон махнул большущей рукой, как бы говоря, что всё это неважно.
– Он был военным, капитаном. Его тяжело ранили в решающем сражении за город Квебек,
на равнинах Абрахама, знаешь?
– Да, о битве я знаю. Но он выжил?
– Да. Он сейчас живёт в самом Лондоне! – В порыве восторга Циннамон так сильно сжал
плечо Уильяма, что чуть не вывихнул ему ключицу.
– Понятно. Ну, это же хорошо, да?
– Лорд Джон говорит, что, если я решу написать письмо, он позаботится о том, чтобы
капитан Стаббс его получил. В самом Лондоне!
Очевидно, для Циннамона Лондон был чуть ли не сказочной страной, и Уильям улыбнулся
другу. Его очень радовал искренний восторженный трепет Джона, который наконец-то узнал
правду о своём рождении; но оттого, что Циннамон не был родным сыном папà, Уильям
испытывал и тайное облегчение (и даже немного устыдился своих чувств).
Им пришлось несколько раз пройтись взад и вперёд по двору, пока Уильям слушал
взволнованный рассказ Циннамона о том, что именно он сказал, и что ответил лорд Джон, и о
чём Циннамон подумал, когда лорд Джон это сказал, и…
– То есть ты собираешься написать письмо? – уточнил Уильям, когда ему удалось вставить
слово.
– О, да. – Циннамон схватил его за руку и сжал так, что Уильям ойкнул. – Ты поможешь
мне, Гийом? Подскажешь, что и как написать?
– Да, конечно. – Он высвободил свою раздавленную ладонь и осторожно согнул пальцы. –
Что ж, полагаю, это значит, что ты хотел бы на некоторое время остаться здесь, в Саванне, на
случай, если от капитана Стаббса придёт ответ?
Казалось, Циннамон слегка побледнел – то ли от мысли, что этот самый ответ он получит,
то ли от вероятности, что отец не ответит, но, сделав глубокий вдох, индеец кивнул.
– Да. Лорд Джон был так добр, что пригласил нас пожить в его доме, но я подумал, что это
будет неправильно. Я сказал, что найду работу и какое-нибудь жильё. О, Гийом, я так счастлив!
Je n’arrive pas à y croire! [Я не могу в это поверить (фр.) – прим. перев.]
– Я тоже счастлив, mon ami [друг мой (фр.) – прим. перев.], – улыбнулся Уильям: восторг
Циннамона был заразителен. – Но знаешь что, давай-ка пойдём и отметим этот счастливый
момент праздничным ужином. А то я сейчас точно умру с голоду.
ГЛАВА 34
СЫН ПРОПОВЕДНИКА
Фрейзерс-Ридж
НАКОНЕЦ-ТО НАСТАЛ ДЕНЬ, когда был закончен «Общинный дом», как все стали
называть постройку, которая будет служить в Ридже школой, масонской ложей, церковью для
пресвитерианских и методистских богослужений, а также местом для собраний квакеров. Во
второй половине того же дня школьная учительница, вовсе не горевшая желанием обучать
детей, досточтимый мастер ложи и три проповедника-конкурента со своими спутниками жизни,
пришедшими в качестве паствы, встретились, чтобы осмотреть и благословить здание.
– Пивом несёт, – сморщив нос, заявила та, кого назначили учительницей.

Действительно, запах хмеля был настолько силён, что соперничал с ароматом
свежеструганой сосны, из которой возвели стены и смастерили новые скамейки. Местами из
древесины всё ещё сочилась бледно-золотистая смола.
– Ага, – согласился досточтимый мастер ложи. – У Ронни Дугана возникли разногласия с
Бобом Маккаскиллом: они поспорили, надо ли сооружать возвышение, на котором во время
службы будет стоять проповедник. Вот кто-то там пнул и опрокинул бочонок.
– Невелика потеря, – высказался муж единственной на весь Фрейзерс-Ридж квакерши. –
Дряннее пива я не пил с тех самых пор, как крошка Марки Хендерсон помочился в чан, где его
мать варила эль. И это обнаружили, только когда пиво подали на стол.
– Ну, здешнее – было не таким уж и плохим, – попытался возразить пресвитерианский
священник, который, по-видимому, руководствовался принципом «не судите, да не судимы
будете», однако его слова потонули в общем гуле несогласных.
– Кто его сварил? – тихо спросила Рейчел и на всякий случай оглянулась: как бы её не
услышал пивовар-неумёха!
– Стыдно признаться, но это я снабдил строителей бочонком, – нахмурился капитан
Каннингем. – Однако я понятия не имею, кто и как изготовил пиво. Его доставили из КроссКрика вместе с моими книгами.
Собравшиеся понимающе зашептались, – лишь миссис Каннингем что-то неодобрительно
проворчала, – и по всеобщему молчаливому согласию тема пива была закрыта.
– Что ж, поговорим о насущном. – Джейми призвал всех к порядку и открыл одну из своих
чистых бухгалтерских книг, в которой собирался записывать всё, касающееся дел Общинного
дома. – Брианна сказала, что готова обучать наших клопов... то есть малышей... по два часа
утром, с девяти до одиннадцати. Так что передайте это всем... Она начнёт занятия после сбора
урожая. И если кто из парнишек и девочек постарше ещё не умеет читать или писать, пусть
приходят учиться грамоте... В какое время, a nighean [дочка (гэльск.) – прим. перев.]?
– Скажем так: по договорённости. Мы с ними потом условимся, – ответила Бри. – А
грифельные доски у нас есть?
– Нет, – сказал Джейми и записал карандашом в гроссбух: «Грифельные доски – 10 штук».
Я заглянула поверх его руки:
– Всего десять? Наверняка детей, которых надо учить, больше.
– Они придут, как только убедятся, что Брианна не станет их бить, – улыбнулся жене
Роджер. – А где достать грифельные доски, можно выяснить у Густава Грюневальда,
школьного учителя из общины моравских братьев. Я его знаю: он хороший человек. А пока у
нас таких принадлежностей нет, я выкрашу в чёрный цвет широкую доску, чтобы ты могла
использовать её на уроках.
– Я знаю, где есть неплохой меловой пласт, – вмешалась я. – Схожу туда завтра за геранью,
а заодно принесу немного мела.
– Что насчёт столов? – нерешительно спросила Бри и огляделась.
Помещение получилось просторным и хорошо освещённым, в трёх из четырёх стен были
окна – пока без стёкол, – но ничего, кроме скамеек, не наблюдалось: очевидно, тот, кто хотел
построить возвышение, не смог переубедить остальных.
– Смастерим, как только кто-нибудь сумеет выкроить время, mo chridhe [сердце моё
(гэльск.) – прим. перев.]. Ничего страшного не случится, если дети чуток подержат свои доски
на коленях. К тому же до осени учеников у тебя будет немного. Им придётся поработать, пока
мы не соберём урожай.
Джейми перевернул страницу.
– Теперь о деятельности масонской ложи... Вот с чем нужно разобраться. До пожара мы
обычно встречались по средам. Но, насколько я понимаю, капитан хотел бы отправлять
вечернее богослужение именно в этот день недели?
– Если это не доставит вам слишком больших неудобств, сэр.
– Да ничуть, – вмешался Роджер, и Каннингем пристально на него посмотрел. – И, конечно,
капитан, мы будем очень рады, если вы станете посещать заседания нашей ложи.

Каннингем перевёл взгляд на Джейми, и тот кивнул. Капитан слегка расслабился и в свою
очередь вежливо наклонил голову.
– Тогда еженедельные собрания ложи у нас будут по вторникам. И вот ещё что... Мы
частенько встречались здесь и в другие вечера – просто пообщаться. Может, продолжим
традицию? – спросил Джейми.
– Только приносите свой табурет да бутылку, – предупредил капитана Роджер. – И полено
для очага.
Миссис Каннингем сдержанно, как приличествует леди, фыркнула, давая понять, что́ она
думает о дружеских встречах, куда мужчины ходят с бутылками. Пожалуй, я бы разделила её
недовольство, но Джейми, Роджер и Йен успели меня заверить, что неформальные вечера
являются большим подспорьем: они помогают выяснить, что происходит во Фрейзерс-Ридже и
в окру́ге и какие меры можно предпринять, чтобы ситуация не выходила из-под контроля.
– Следующий вопрос. – Джейми открыл новую страницу, вверху которой большими
чёрными буквами было выведено и подчёркнуто слово «ЦЕРКОВЬ». – Как вы хотите поделить
время по воскресеньям? Кстати, Рейчел, а Друзья тоже называют этот день «воскресеньем»?
– Они называют воскресенье Первым днём, – вставил Йен-младший.
Было видно, что ответ мужа позабавил Рейчел, но она просто кивнула.
– Так вы все трое собираетесь каждое воскресенье проводить службу… или собрание? –
кивнув в сторону Рейчел, уточнил Джейми, – Или в своё воскресенье по очереди?
Роджер с капитаном переглянулись. Оба медлили с ответом, дабы не сказать чего-нибудь,
что могло бы привести к конфликту, и тем не менее они были полны решимости отстоять время
и место для встреч со своей нарождающейся паствой.
– Я буду здесь каждый Первый день, – спокойно сказала Рейчел. – Однако, учитывая
характер собрания квакеров, я, пожалуй, буду приходить попозже, – во второй половине дня.
Возможно, те, кто посещает более раннюю службу, сочтут для себя полезным остаться и
поразмышлять в тиши своих сердец о том, что они услышали, или же захотят поделиться
своими чувствами и мыслями с другими.
– Мы с мамой тоже будем к тебе приходить, – твёрдо заявил Йен.
Оба проповедника удивились, но затем кивнули.
– И мы будем проводить службу каждое воскресенье, – сказал Роджер. – Если уж на то
пошло, третья заповедь не гласит: «Чти день Господень лишь дважды в месяц».
– Совершенно верно, – согласился с Роджером капитан.
Но, прежде чем он успел что-то добавить, миссис Каннингем высказала то, о чём думали
все:
– А кто будет первым?
Наступило неловкое молчание, которое нарушил Джейми. Порывшись в спорране, он
вытащил серебряный шиллинг, подбросил его в воздух, поймал тыльной стороной ладони и
прихлопнул сверху другой рукой.
– Орёл или решка, капитан?
– Гм... – Застигнутый врасплох, Каннингем заколебался.
Его матушка, судя по движению губ, собралась произнести (по-моему, совершенно
неосознанно) «решка».
– Орёл, – решительно сказал капитан.
Поднеся монету ближе к глазам, Джейми взглянул на неё и затем показал собравшимся.
– Выпал орёл. Выбор за вами, капитан. Вы хотите проводить службу первым или вторым?
– Вы умеете петь, сэр? – вклинился с вопросом Роджер, и Каннингем вновь оторопел.
– Я... да, – растерялся он. – А что?
– А вот я не могу. – Роджер дотронулся до горла. – Если вы будете первым, то, исполнив
заключительный псалом, наверняка оставите прихожан в приподнятом настроении. Так что,
возможно, потом они и мои слова воспримут ближе к сердцу.
Роджер улыбнулся, и по залу пронёсся тихий смешок, но мне показалось, что зять не
шутит.

Джейми кивнул.
– Не стоит беспокоиться, кто будет первым, а кто – последним, капитан. Развлечений тут
раз-два и обчёлся.
ВО ВРЕМЯ НЕДОЛГОГО ПРЕБЫВАНИЯ у нас в Ридже Джон Куинси Майерс как-то
высказался в таком духе: жителям горных районов настолько не хватает развлечений, что они
готовы ехать за двадцать миль смотреть, как сохнет краска на заборе. Таким образом Майерс
скромно намекнул, что и он помогает скрашивать досуг горцев, но в главном он не ошибался.
Чтобы привлечь толпу, было бы достаточно даже одного нового проповедника. Двое – это
беспрецедентное событие, а уж два проповедника, да ещё представляющие разные грани
христианства... Когда мы с Джейми, стоя перед новым Общинным домом, ожидали, пока
капитан Каннингем начнёт службу, я услышала, как у меня за спиной вполголоса заключают
пари: подерутся ли два проповедника, и если да, то кто победит.
Джейми также услышал спор и, развернувшись, обратился к стайке мальчишек-подростков.
– Сто к одному, что не подерутся, – понизив голос, сказал он. – Но если дело дойдёт до
драки, то ставлю десять шиллингов на Роджера Мака, пять к одному.
Мальчишки взволнованно зашушукались, а несколько ревностных методистов и англикан
укоризненно захмыкали. Шум стих, когда появился капитан в парадной военно-морской форме
и шляпе с золотым галуном, впрочем, через руку у него был перекинут стихарь. Каннингем
шествовал под ручку с матерью, одетой в нарядное чёрное платье, отделанное по лифу чёрным
кружевом. Собравшиеся одобрительно зашептались, и мы с Джейми протиснулись в передние
ряды толпы, чтобы поприветствовать Каннингемов.
Капитан слегка вспотел (утро выдалось тёплым), но выглядел собранным и, казалось,
пребывал в хорошем настроении.
– Генерал Фрейзер, – он поклонился Джейми. – И миссис генерал Фрейзер. Надеюсь, у вас
всё благополучно в это благословенное утро.
– Да, сэр, – поклонился в ответ Джейми. – Благодарю вас. Буду вам признателен, если вы
станете употреблять пусть и более скромное, но более точное моё звание. Я всего лишь
полковник Фрейзер, а это – моя леди.
Я расправила миткалевые юбки и присела в реверансе, надеясь, что не забыла, как он
делается. Интересно, уловил ли капитан намёк на то, что Джейми командовал, командует или,
возможно, будет командовать ополчением? Да, понял…
Капитан заметно напрягся, однако миссис Каннингем не моргнув глазом сделала Джейми
безукоризненный реверанс с прямой спиной, плавно поднялась и произнесла:
– Благодарим вас, полковник, за то, что вы предоставили моему сыну возможность нести
слово Божье тем, кто больше всего в нём нуждается.
РОДЖЕР НИКАК НЕ МОГ решить, стоит ли идти на службу капитана Каннигема.
– Па с мамой пойдут, – убеждала мужа Бри. – И Фанни с Жерменом тоже. Мы же не хотим
выглядеть в глазах других так, будто избегаем бедняги или... словно важничаем и пренебрегаем
его службой?
– Конечно, нет. Но я не хочу выглядеть так, будто пришёл лишь затем, чтобы оценить, так
сказать, конкурента. Кроме того, твой отец просто обязан идти: ему нельзя давать людям
повод... обвинить его в пристрастности.
Брианна рассмеялась и откусила нитку, которой подшивала подол одной из юбок Мэнди:
каким-то образом он отпоролся с одной стороны, пока хозяйка юбки якобы усердно помогала
бабушке Клэр готовить яблочное пюре.
– Видишь ли, Па не любит, когда что-то в Ридже происходит у него за спиной, – сказала
Бри. – Хотя не думаю, что во время проповеди капитан Каннингем собирается призывать к
восстанию и бунту.
– Я тоже не собираюсь, – заверил жену Роджер. – Во всяком случае, не сразу.
– Давай сходим! – сказала она. – Тебе что, не интересно?

Ещё как интересно! Роджер просто сгорал от любопытства. Будучи сыном
пресвитерианского священника, он, разумеется, выслушал немало проповедей в детстве и
юности, но тогда Роджер и думать не думал о том, чтобы стать священником, и поэтому не
обращал особого внимания на всякие тонкости. Он многому научился, когда сам начал читать
проповеди в Ридже, и ещё больше – во время подготовки к рукоположению, но с тех пор
прошло несколько лет, и многие из нынешних слушателей наверняка знали его только как зятя
Самого.
– Кроме того, – Брианна подняла юбку и, прищурившись, оценивающе взглянула на свою
работу, – если мы не пойдём, то станем белыми воронами. Уж поверь мне: там соберётся весь
Ридж. И все останутся и на твою службу. Вспомни, что Па говорил про развлечения.
Роджеру пришлось признать, что Бри оказалась права во всех отношениях. Джейми и Клэр,
надевшие лучшие наряды, выглядели весьма почтенно. Сидевшие рядом с ними Жермен и
Фанни казались непривычно опрятными и совсем уж непривычно притихшими.
Прищурившись, Роджер посмотрел на собственных отпрысков. Те были, по крайней мере,
чистыми, и, хотя не совсем присмирели, родители надёжно зажали их между собой на скамейке.
Джемми поёрзывал, но помалкивал, а Мэнди, благочестиво сложив кукле пухлые тряпичные
ручки вместе, громким шёпотом учила Эсмеральду читать «Отче наш», вернее, первую строчку
молитвы, – единственное, что знала сама.
– Интересно, надолго ли затянется служба? – взглянув на детей, сказала Бри.
– Ну, капитан привык проповедовать матросам... Думаю, когда публике волей-неволей
приходится слушать и никто не осмеливается уйти или тебя прервать, может возникнуть
соблазн разглагольствовать подольше.
По шарканью ног и невнятным голосам за задними рядами Роджер понял, что там стоят
несколько мальчишек постарше, вроде тех, что выпустили змею на его первой проповеди.
– Ты же не собираешься его зашикать? – оглянувшись, спросила Бри.
– Конечно, нет.
– Пап, а что такое «зашикать»? – Услышав незнакомое слово, Джем вышел из коматозного
состояния.
– Это значит перебивать, когда человек выступает, или выкрикивать в его адрес грубости.
– А!
– И ты никогда, никогда так не делай! Слышишь меня?
– Угу... – Джем потерял всякий интерес к теме и снова уставился в потолок.
Когда в зал вошли капитан Каннингем с матерью, собравшиеся оживились и обратили на
них любопытные взоры. Капитан кивал направо и налево. Он не то чтобы улыбался, но, судя по
всему, старался понравиться. Миссис Каннингем зыркала по сторонам, дабы не упустить
какого-нибудь нарушения общественного порядка, которое помешало бы службе.
Её взгляд упал на Эсмеральду, и миссис Каннингем открыла было рот, но сын громко
откашлялся и, схватив мать за локоть, усадил её на переднюю скамью. Женщина быстро
оглянулась, но капитан уже занял своё место, и она вновь повернулась к сыну. В это время
прихожане, шаркая и шушукаясь, устраивались поудобнее.
– Братья и сестры! – громко начал капитан.
Все сразу подобрались, а Роджер решил, что когда-то Каннингем отдавал приказы на
шканцах таким же зычным голосом, чтобы перекричать хлопанье парусов и грохот пушек.
[Шка́нцы или квартердек – это помост либо палуба в кормовой части парусного корабля, где
обычно находился капитан. – прим. перев.].
Каннингем кашлянул и повторил уже тише:
– Приветствую вас, братья и сестры во Христе! Многие из вас меня знают. Если кто-то со
мной не знаком, позвольте представиться: я Чарльз Каннингем, бывший капитан военноморского флота Его Величества. Два года назад я внял гласу Божию и с тех пор стремлюсь по
мере сил и возможностей исполнить своё предназначение. Чуть позже я поведаю вам больше о
моём – и вашем – долгом пути к Богу. Но сегодня давайте начнём нашу утреннюю службу с
гимна «О, Господь, ты наша помощь в минувшие века» [«O God, Our Help in Ages Past» – гимн,

написанный Исааком Уоттсом в 1708 году, перефразирует 90-й псалом Книги Псалмов. –
прим. перев.]
– Думаю, он отлично справится, – шепнула Бри Роджеру, когда прихожане послушно
поднялись.
Капитан и впрямь оказался на высоте. После гимна – его знали не более половины
прихожан, но мелодия была простой, и остальные тоже напевали мотив без слов, – Каннингем
открыл свою Библию в потёртом кожаном переплёте и прочитал стихи 18-22 из четвёртой
главы Евангелия от Матфея:
– «Проходя же близ моря Галилейского, Он увидел двух братьев: Симона, называемого
Петром, и Андрея, брата его, закидывающих сети в море, ибо они были рыболовы.
И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков.
И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним.
Оттуда, идя далее, увидел Он других двух братьев, Иакова Зеведеева и Иоанна, брата его, в
лодке с Зеведеем, отцом их, починивающих сети свои, и призвал их.
И они тотчас, оставив лодку и отца своего, последовали за Ним».
Затем Каннингем отложил свою потёртую Библию и, не мудрствуя лукаво, простым языком
рассказал, что́ его сюда привело.
– Два года назад я командовал «Леноксом» – одним из кораблей Его Величества на военноморской базе в Северной Америке. Нам приказали блокировать порты в Колониях и время от
времени совершать рейды против соединений мятежников.
Роджер почувствовал, как мгновенно, будто низко стелющийся туман, по залу
распространилась настороженность. Некоторые из присутствующих наверняка являлись
тайными лоялистами, хотя большинство собравшихся открыто заявляли, что они всегда
поддерживали повстанцев. Роджер не знал, чем они при этом руководствовались: то ли своими
убеждениями, то ли прагматичным желанием обзавестись покровительством своего хозяина,
который сидел сейчас в третьем ряду.
– Незадолго до этого мой сын Саймон был назначен на этот же корабль секундлейтенантом [Примерно соответствует воинскому званию младшего лейтенанта. – прим.
перев.]. Я очень обрадовался, так как мы не виделись по крайней мере два года: ведь он нёс
службу в Ла-Манше.
Капитан помолчал, словно вглядываясь в прошлое.
– Я гордился им, – тихо произнёс он. – Гордился, что сын решил идти по моим стопам и
выбрал флот, и гордился тем, как достойно он себя вёл. Он был очень молодым офицером, –
ему едва минуло восемнадцать, – но инициативным и смелым. И он очень заботился о своих
матросах.
На миг Каннингем сжал губы, затем шумно вздохнул.
– Когда мы патрулировали побережье Род-Айленда, то заметили и стали преследовать
одномачтовый корабль мятежников. Мы его атаковали, и завязался бой. В этой стычке мой сын
погиб.
Прихожане приглушённо заахали, раздались сочувственные возгласы, но Каннингем не
подал виду, что их услышал, и продолжил:
– Когда в сына попала пуля, я был от него всего в нескольких футах и подхватил его. Я
почувствовал, как жизнь его покидает… Я почувствовал, как его покидает жизнь, – тихо
повторил капитан и обвёл взглядом собравшихся. – Некоторым из вас, наверное, знакомо это
чувство.
Многие из прихожан это действительно пережили.
– В разгар схватки, конечно, не время горевать. Только через час мы захватили судно и
взяли его экипаж в плен. Я отправил вражеский корабль в порт под командованием помощника
штурмана – обычно эта обязанность ложилась на моего сына как лейтенанта. К тому моменту
всё было кончено: бой отгремел, всё затихло, всякая необходимость руководить и командовать
отпала. И я пошёл проститься с сыном.

Роджер невольно бросил взгляд на Джемми, на мягкий вихор на макушке и чистые розовые
уши.
– Он был внизу, лежал на койке в лазарете, и я сел рядом. Не могу сказать, что́ я чувствовал
или о чём думал. Всё, что я ощущал, – пустоту внутри. Конечно, я знал, что́ со мной случилось:
я потерял часть себя. Это несравнимо больше, чем потеря любой конечности или физическая
травма, – и всё же я ничего не чувствовал. Думаю… – капитан замолчал и прочистил горло. –
Наверное, я боялся что-нибудь почувствовать. Но, пока я сидел и смотрел на его лицо – лицо,
которое так хорошо знал, – я увидел, как оно снова озарилось светом. Оно преобразилось….
Каннингем переводил взгляд с одного слушателя на другого, желая донести до них смысл
сказанного.
– Его лицо стало... не от мира сего. И прекрасным. Я вдруг узрел лик ангела. А потом
Саймон открыл глаза.
От глубокого потрясения все в зале выпрямились. Роджер заметил, что миссис Каннингем,
которая и до этого держалась настолько прямо, насколько это вообще возможно для человека с
позвоночником, отвернулась в сторону и словно закаменела.
– Он со мной заговорил, – хрипло сказал капитан. – Он сказал: «Не горюй, отец. Мы
увидимся снова. Через семь лет». – Каннингем опять, ещё натужней прочистил горло. – А
потом он закрыл глаза и… умер.
Прошло какое-то время, прежде чем шёпот и вздохи стихли, и Каннингем терпеливо
дожидался, пока в зале не воцарится тишина.
– Когда я встал рядом с телом сына, – сказал капитан, – то понял, что Господь послал мне
своё благословение и знамение. И знание, – верное знание, – подчеркнул Каннингем, – что
душа со смертью не погибает. Я преисполнился уверенности, что Господь призвал меня пойти и
передать это послание Его народу. Поэтому, следуя зову Божию, я пришёл к вам. Чтобы
поведать о Божьей благодати и смиренно помочь вам советом, буде он востребован. И делаю
это в память о своём сыне, лейтенанте Саймоне Элморе Каннингеме, который всегда достойно
и преданно служил своему королю, своей стране и своему Богу.
Роджер поднялся для заключительного гимна. Его переполняли чувства. Во время
проповеди Каннингема он был буквально поглощён ею: следил за каждым словом, наполнялся
печалью, гордостью, теплом, испытывал душевный подъём. Роджер должен был признать: даже
если отбросить чисто эмоциональную сторону проповеди, капитан отлично проработал и
религиозный аспект.
Роджер повернулся к Брианне и под нарастающее песнопение прошептал: «Господи
Иисусе!» У него и в мыслях не было упоминать имя Господа всуе.
– А теперь скажи это всем, – предложила жена.
МНЕ БЫЛО ИНТЕРЕСНО, как свою службу после Каниннгема проведёт Роджер. Желая
передохнуть, прихожане высыпали на улицу, группками устроились под деревьями, и я,
проходя мимо, слышала, как люди, взволнованные историей капитана, продолжали оживлённо,
кто во что горазд, обсуждать сказанное проповедником. Я тоже не осталась равнодушной: меня
переполняли чувства – удивления и надежды.
И Бри выглядела взволнованной: они с Роджером, стоя в тени большого дуба чинкапин, о
чём-то горячо переговаривались. Затем Роджер качнул головой, улыбнулся и поправил ей
чепец, а она разгладила юбку и лиф: Бри сегодня играла роль скромной жены священника – она
даже оделась подобающим образом.
– Не пройдёт и двух месяцев, как она заявится в церковь в кожаных леггинах, – сказал
Джейми, проследив за моим взглядом.
– Каковы ставки? – спросила я.
– Три к одному. Хочешь поспорить, Сассенах?
– Азартные игры в воскресенье? Да ты угодишь прямо в ад, Джейми Фрейзер!

– Я и не против. Ты будешь там раньше. Сама ведь завела этот разговор о ставках… Кроме
того, я считаю, что посещение трёх богослужений за одно воскресенье должно хоть на пару
дней уменьшить пребывание в чистилище.
Я кивнула, соглашаясь с мужем.
– Готов ко второму заходу?
Роджер поцеловал Брианну и шагнул из тени на залитую солнцем поляну: высокий,
смуглый, прекрасный в своём лучшем чёрном, ну ладно – в своём единственном костюме. Он
направился к нам, за ним по пятам шла Бри, и, заметив это, несколько человек в группках по
соседству с нами начали убирать свою снедь, – хлеб, сыр, пиво, – спешили отлучиться в кусты
по нужде и призывали к порядку и прихорашивали оставленных без присмотра детей.
Я взметнула руку к виску, шутливо отдавая честь.
– К бою готов?
– Джеронимо! – отозвался он боевым кличем американских воздушных десантников.
Широко расправив плечи, Роджер повернулся, чтобы поприветствовать свою паству и
проводить её в зал собраний.
Внутри было довольно тепло, хотя, слава Богу, ещё не жарко. Сосновый аромат потерял
свою остроту, смешавшись с ароматами домотканого полотна, слабыми, но неистребимыми
запахами стряпни, фермерства и тем душком, что неизменно сопутствует подрастающим
детишкам, – он превратился в приятный домашний дух.
Роджер дал время рассесться всем по местам, но, не позволяя вспыхнуть разговорам, не
замедлил присоединиться к пастве. Войдя с Бри под руку, он оставил жену на передней скамье
и с улыбкой повернулся к собравшимся.
– Есть ли среди вас те, кто ещё меня не знает? – спросил он.
Ответом ему стал лёгкий смех, пронёсшийся по рядам.
– Впрочем, тот факт, что вы меня знаете – и всё равно пришли сюда, обнадёживает. Дело в
том, что порой мы сталкиваемся с вещами, которые хорошо знаем, и они имеют для нас
огромное значение отчасти именно потому, что мы осознаём их силу. Давайте же встанем и
вместе помолимся Господу.
Присутствующие послушно поднялись и присоединились к молитве. От моего внимания не
ускользнуло, что некоторые молятся на гэльском, впрочем, большинство молилось поанглийски, хоть и с разными акцентами.
Когда мы все снова опустились на скамейки, Роджер тяжело откашлялся, и я
забеспокоилась. Я ничуть не сомневалась, что с голосом у него стало получше: то ли
произошло естественное исцеление, то ли помогло лечение, начатое доктором Макьюэном (а
можно ли назвать простую, но в то же время такую специфичную штуковину, как возложение
рук, – лечением?), которое продолжила и я, – одна процедура в месяц. Но Роджеру давно не
доводилось просто выступать на публике, не говоря уже о проповеди и пении. Да и
напряжённое ожидание добавляло стресса.
– Я знаю, что некоторые из вас прибыли с Островов, некоторые – с Севера. Так что
наверняка вам известно, что такое построчное пение.
Я увидела, как Хирам Кромби бросил взгляд на свою семью, собравшуюся на скамье, и
почувствовала, как заинтересованно зашевелились в толпе те, кто действительно знал о таком
пении.
– Объясню тем, кто недавно приехал из других мест: тут нет ничего сложного, просто один
из способов читать псалмы или гимны, когда на всех приходится один-единственный
молитвенник. Порой даже оборванный...
Он поднял свою обшарпанную псалтырь – подшивку потрёпанных страниц без обложки.
Джейми наткнулся на книгу в таверне в Солсбери и купил за три пенса и две свиные ножки,
причём эти ножки он как раз перед тем выиграл в карты.
– Сегодня мы споём Псалом сто тридцать третий. Он короткий, но один из моих самых
любимых. Я спою, – или, скорее, продекламирую, – Роджер улыбнулся пастве и снова слегка

откашлялся, – первую строчку, а потом вы её подхватите и пропоёте мне в ответ. Затем я
произнесу следующую строку, ну и так далее. Попробуем?
Он открыл книгу на отмеченной странице и проговорил первую фразу – достаточно
полнозвучно, чтобы голос услышали, и ритмично, давая возможность включиться в
песнопение:
– «Смотрите, как хорошо!»
Короткая пауза – и несколько уверенных голосов подхватили:
– «Смотрите, как хорошо!»
Лицо Роджера озарилось радостью, и только тогда я поняла: у него были сомнения, что это
сработает.
– «И как приятно!..»
– «И как приятно!..»
В песнопение вступали новые голоса, они становились громче и твёрже, и к третьей фразе
мы все уже разделяли счастье Роджера, распевая псалом и проникаясь его смыслом.
Это был довольно короткий псалом, но он так всем понравился, что Роджер повторил его
дважды, пока, наконец, не остановился – весь в поту, раскрасневшийся от жара и усилий.
«Жизнь во веки веков!» – по-прежнему звенело в воздухе.
– Хорошо получилось, – произнёс он хриплым голосом, и все рассмеялись, хотя и
добродушно. – Джейми, почитаешь нам что-нибудь из Ветхого Завета?
Я бросила на Джейми удивлённый взгляд, но, видимо, просьба не застала мужа врасплох,
потому что он взял свою маленькую зелёную Библию, которую принёс с собой, и встал перед
публикой. На нём был лучший из двух его килтов и единственный имеющийся в наличии
приличный сюртук. Джейми достал из кармана очки, надел их и строго посмотрел на последние
ряды, в сторону сидевших там мальчишек, – те сразу прекратили перешёптываться.
Очевидно, удовлетворённый тем, что хватило просто сурового взгляда, он открыл Библию
и начал читать из Книги Бытия историю ангелов, которые посетили Авраама и в ответ на
гостеприимство заверили его, что к тому времени, когда придут они снова, жена его Сарра
родит ему сына. «Сарра внутренно рассмеялась, сказав: мне ли, когда я состарилась, иметь сие
утешение? И господин мой стар».
Прочтя эту строку, Джейми поднял глаза и поймал мой взгляд. Пробормотав глубокое
горловое «ммфм», он закончил чтение словами: «Есть ли что трудное для Господа? В
назначенный срок буду Я у тебя в следующем году, и будет у Сарры сын».
Где-то позади себя я услышала тихое хихиканье, но оно потонуло в последнем стихе:
«Сарра же не призналась, а сказала: я не смеялась. Ибо она испугалась. Но Он сказал ей: нет, ты
рассмеялась».
Джейми решительно закрыл книгу, передал её Роджеру и, сняв очки, сел рядом со мной.
– Не представляю себе, почему люди не видят, насколько изощрённое чувство юмора у
Господа Бога? – прошептал мне муж.
От ответа меня спас Роджер, объявив, что сейчас все вместе мы попытаемся спеть краткий
гимн. Он спросил, кто из присутствующих знает «Иисус будет царствовать», и, увидев лес рук,
начал выводить первую строчку. Голос его тотчас надломился, будто чашка треснула, но гимн
действительно знали многие: они продолжали петь, а Роджер запевал каждый следующий стих
и показывал ладонью, куда вести мелодию – вверх или вниз.
Даже если бы в маленьком помещении температура была ниже 90 градусов [по Цельсию –
32 градуса – прим. перев.], а влажность не зашкаливала за 1000 процентов, я всё равно вспотела
бы хоть выжимай – от одного только сочувствия к Роджеру
Бри захватила с собой флягу, и сейчас, поднявшись, протянула её мужу. Он сделал большой
глоток, вздохнул и вытер лицо рукавом.
– Спасибо, – прохрипел он, но всё же голос его не сел окончательно. – Я попросил жену, –
он указал на Брианну, – прочесть для вас отрывок из Нового Завета.
И без того раскрасневшаяся от жары, Бри теперь и вовсе залилась алым, однако же глаз не
отвела, лишь окинула комнату серьёзным взглядом, а затем без лишних слов открыла

маленькую зелёную Библию, взятую у отца, и прочитала отрывок, описывающий свадебный
пир в Кане, где Иисус по воле своей матери спас жениха от унижения, превратив воду в вино.
Брианна прочла хорошо, – голос её звучал сильно и отчётливо, – и, закончив историю, села.
Люди сдержанно покивали головами в знак одобрения. Пока Брианна читала, Роджер сидел,
теперь же он встал и в очередной раз прочистил горло.
– Как видите… я не могу говорить долго. Так что проповедь будет короткой.
Похоже, прихожан это не слишком расстроило: они снова закивали, устраиваясь
поудобнее.
– Я знаю, почти все из вас слышали сегодня утром рассказ мистера Каннингема. Его
повествование тронуло всех нас – и меня тоже – до глубины души. – Голос зятя скрежетал, как
наждачная бумага, но разобрать слова было можно.
Ответом Роджеру стали одобрительный гул и сдержанные кивки.
– Истории о великих событиях, об откровениях и чудесах очень важны. Они напоминают
нам о величии Бога и славе Его. Но большинство из нас... – Он сделал паузу, чтобы перевести
дыхание. – Большинство из нас живёт вдалеке от серьёзных опасностей или приключений. От
нас не так часто требуется совершать отважные поступки... быть героями. Хотя такие люди есть
и среди нас…
Выхватывая глазами подобных героев среди сидящих в зале, он им улыбался.
– Но каждый из нас призван жить повседневной, обыденной жизнью: совершать добрые
дела, отваживаться на чувства, помогать другому изменить судьбу к лучшему, поддерживать
тех, о ком должен заботиться. Потому что Бог – повсюду, он живёт в каждом из нас. Наша
простая будничная жизнь принадлежит Ему. И обычные наши дни с Его помощью могут стать
днями славы... И пусть Его... величие... воссияет в... в вас.
Он едва договорил последнее предложение, буквально выталкивая из себя слова, и, чтобы
не задохнуться, вынужден был умолкнуть с полуоткрытым ртом.
– Аминь, – решительно завершил Джейми.
И люди хором, с большим воодушевлением, тоже воскликнули:
– Аминь!
Роджера тотчас окружили доброжелатели, столпившиеся впереди. Я увидела Брианну: стоя
в стороне, она улыбалась сквозь слёзы, и до меня смутно дошло, что я тоже расчувствовалась,
как и дочь.
Я ДУМАЛА, что после первых двух раундов у большинства людей аппетит к религии
пропадёт, и, по крайней мере, половина из них действительно отправилась домой обедать, не
переставая обсуждать достоинства и недостатки конкурирующих богослужителей. Но добрых
двадцать человек – не считая нашей семьи – ближе к вечеру снова вышли из лесу и – в
некоторых случаях – мужественно препоясывали свои чресла, готовясь опять войти в
Общинный дом. Они задавались вопросом, с чем, чёрт возьми, они столкнутся на этот раз.
Рейчел и Дженни переставили скамейки, расположив их квадратом, лицом к центру
комнаты. Посередине они поставили мой маленький столик для инструментов, на котором
теперь стояли кувшин с водой и жестяная кружка.
Рейчел у двери встречала гостей, с ней рядом – Дженни и Йен.
– Приветствую тебя и твою семью, друг Макхью, – сказала она Шону Макхью. – У нас
принято, чтобы женщины сидели по одну сторону комнаты, а мужчины – по другую. – Она
улыбнулась Мэйри Макхью. – Поскольку ты пришла первой из женщин, то можешь выбирать,
где сесть.
– Ну, ладно. Спасибо… э-э... тебе? Тàк говорят? – шёпотом спросила она у мужа.
– Откуда мне знать? – резонно ответил он и обратился к Рейчел. – Когда мы здесь, надо
говорить – «ты» и «тебя»?
С невозмутимым видом Рейчел пояснила, что они не обязаны использовать «простую
речь», если только их не сподвигнет дух. А если же захотят, то смеяться над ними никто не
будет.

Я услышала, как люди, стоявшие позади меня, облегчённо зашептались, слегка
расслабились, и рослые сыновья Макхью робко, один за другим, вошли в дверь.
Мы с Джейми подождали, пока все соберутся в зале.
– Ты прекрасно справишься, девочка, – похлопав Рейчел по плечу, сказал Джейми, и
повернулся было, чтобы шагнуть в комнату.
– Да я не собираюсь ничего делать, – заверила она. – Если только дух не побудит меня
заговорить. Но в таком случае, думаю, слова найдутся.
– Это вовсе не означает, что она не разведёт трам-тарарам, – пробормотал мне на ухо Йен. –
Дух, как правило, выражает своё мнение крайне свободно.
УЖИН БЫЛ СОВСЕМ ПРОСТЫМ: ведь днём никого не было дома, и стряпать было
некому. Утром я поставила вариться огромный котёл кукурузной похлёбки на молоке, добавив
туда лук, бекон и нарезанный картофель. Как обычно, раз сто проверив очаг и угли, молясь,
чтобы дом в наше отсутствие не сгорел, я накрыла котёл крышкой и оставила его потихоньку
кипеть.
– У нас ещё остался вчерашний хлеб, а в качестве пудинга – четыре холодных яблочных
пирога и немного сыра, – накрывая на стол, рассуждала я вслух.
– Это ж не пудинг, – услышав мои слова, нахмурилась Мэнди. – Это ж пийог!
– Верно, дорогая, – согласилась я. – Это просто английская манера такая – называть все
десерты «пудингом».
– Почему?
– Потому что англичане слаще пудинга ничего не ели, – подколол Джейми.
– И это говорит шотландец, у которого на десерт creamed crud – «сливочная мура», –
парировала я. [Иногда в результате перестановки звуков появляются такие занятные вещи,
как шотландский десерт, известный под названием creamed crud [сливочная мура] (а
одарённые не столь богатым воображением англичане воспринимают это как «творог»
[curd]) – прим. перев.].
Джем и Мэнди от хохота начали кататься по полу и каждый раз, останавливаясь, чтобы
перевести дух, повторяли: «Сливочная мура».
Жермен, который с самого рождения ел на десерт и в качестве пудинга creamed curd –
взбитый со сливками творог – и произносил слово «творог» на шотландский манер, то есть как
crud, посмотрел на своих кузенов, как на детей малых. Он только покачал головой да
снисходительно вздохнул. Затем перевёл взгляд на Фанни, полагая, что она разделяет его
житейскую мудрость, но Фанни, которая, вероятно, не пробовала на десерт ничего, кроме хлеба
с маслом или пирога, выглядела растерянной.
– Неважно, – сказала я, разливая похлёбку по мискам. – Джем, принеси, пожалуйста, хлеб.
В любом случае, – добавила я и улыбнулась Роджеру и Рейчел, – хорошо, что можно сесть и
поужинать, правда? День сегодня был довольно длинным.
– Ты был просто великолепен, Роджер, – сказала Рейчел, улыбаясь ему. – Я никогда раньше
не слышала о пении по строкам. А ты, Йен?
– Слышал. На острове Скай была пресвитерианская церквушка, мы с отцом как-то были
там на службе, ну, когда ездили покупать овцу. В воскресенье на Скае больше нечем заняться, –
объяснил он. – Я про церковь, а не про покупку овец.
– Что-то знакомое, – заметила я, вытряхивая большой кусок холодного масла из формы, в
которой оно застывало. – Я имею в виду построчное пение, а не Скай. Но не знаю, где я такое
слышала.
Роджер слегка улыбнулся. Говорить он мог только шёпотом, но глаза светились счастьем.
– Африканские рабы, – натужно произнёс он. – Они так делают. Иногда это называют
«призыв и отклик». Может быть, ты... слышала их в Речной Излучине?
– А! Вполне возможно, – сказала я, и всё равно что-то не давало мне покоя. – Но это
кажется более... поздним?

Роджер приподнял тёмную бровь, давая мне понять, что догадался, о чём «более позднем» я
говорю.
– Ну да. – Он взял кружку с пивом и сделал большой глоток. – Да. Начали негритянские
певцы, потом подхватили... другие. Это один из... – он взглянул на Фанни, потом на Рейчел, –
один из тех корней, которые проросли в... э-э... более современной музыке.
«Он имеет в виду рок-н-ролл, – подумала я, хотя знатоком музыки не была. – Или,
возможно, ритм-энд-блюз».
– Кстати о музыке. Рейчел, у тебя чудесный голос, – сказала Бри, перегнувшись через стол,
чтобы поводить кусочком хлеба перед носом Огги.
– Благодарю тебя, Брианна, – сказала Рейчел и рассмеялась. – И у собаки тоже голос
хороший. Она прекрасно дополнила нашу первую встречу, хотя, возможно, и добавила вескости
аргументу, что пение на собрании отвлекает.
Рейчел взяла хлеб и позволила Огги смять его в кулачке. Затем продолжила:
– Мне было приятно, что столько людей решили прийти, но, полагаю, в основном из
любопытства. Теперь, когда они знают ужасную правду о Друзьях, то, скорее всего, больше не
придут.
– Что за ужасная правда о Друзьях, тётя Рейчел? – заинтригованно спросил Жермен.
– Что мы скучные, – ответила Рейчел. – Разве ты не заметил?
– Ну, не считая Блубелл, было довольно скучно, – согласился Джем, ковыряясь в миске с
похлёбкой в поисках хрустящих кусочков бекона. – Но не в плохом смысле, – поспешно
добавил он, поймав на себе взгляд Йена. – Просто... ну, ты понимаешь... очень… слишком
спокойно.
Он хлебнул супу и опустил голову.
– Так это же главное, согласен?.. У нас есть перец? – Джейми уже посолил свой суп и
поставил солонку на стол, а перечницы не увидел: она скатилась на пол.
– Есть... А! Вот она где, – у Блубелл. Отойди-ка, собака...
Я наклонилась и сунула руку под стол, где Блуи осторожно обнюхивала перечницу. Гончая
несколько раз громко чихнула, и я взяла забрызганную слюнями мельницу для перца и
тщательно вытерла её о фартук.
– Ты поосторожней с этим перцем, пёс, – прохрипел Роджер, заглядывая под стол. – Твоим
голосовым связкам это на пользу не пойдёт.
В ответ Блубелл дружелюбно прорычала и завиляла хвостом. Накануне Рейчел заверила
Фанни, что Блубелл, которую утром во время службы оставили снаружи, чтобы она побегала по
лесу с другими собаками, увязавшимися за своими хозяевами, тоже разрешается прийти на
собрание. И Блуи щедро отплатила за такую любезность: она с энтузиазмом присоединилась к
хору, когда собравшиеся подхватили простой, незамысловатый гимн, который Рейчел
вдохновилась спеть. Она говорила мне, что на квакерских собраниях обычно нет музыки,
поскольку музыка идёт вразрез с принципом спонтанности службы. Впрочем, не возбранялось
и петь, если вдруг возникало такое желание. Несомненно, это, подобно проповедям капитана и
Роджера, воодушевило прихожан.
– Мне понравилась твоё собрание, a leannan, – сказал Джейми, улыбаясь Рейчел и щедро
посыпая суп перцем. – Думаю, следующее воскресенье тебя немало удивит. Молва облетит всю
округу.
– Да, – сказала она. – И только Господь знает, что люди понарасскажут. Но спасибо тебе,
Джейми, что пришёл... И вам тоже, – добавила она, улыбаясь мне, Бри, Роджеру и детям,
которым также пришлось поучаствовать во всех трёх богослужениях.
Однако, в отличие от первых двух служб, на квакерской службе им не только не запрещали
говорить, а даже поощряли высказываться.
Рейчел объяснила присутствующим, как проходят собрания Друзей: вы сидите в тишине,
вслушиваясь в свой внутренний свет, до тех пор, пока дух не побудит вас заговорить –
поделиться тем, что вас беспокоит, помолиться вслух, спеть или предложить какую-то мысль к
обсуждению.

Она добавила, что обычно многие встречи начинаются и заканчиваются в тишине, однако
сегодня она чувствовала, что дух призывает её начать собрание пением. И, хотя она прекрасно
понимала, что ей далеко до вокального мастерства друга Каннингема или друга Роджера
(Маккензи, конечно, пришли, но Каннингемы – нет, что меня ничуть не удивило), всё же
предложила: если кто-нибудь захочет к ней присоединиться, она будет благодарна за
поддержку.
Пение добавило собранию сердечной теплоты (Блубелл тоже внесла свой вклад), и потом
на несколько минут воцарилась благоговейная тишина. Я почувствовала, как сидевший рядом
со мной Джейми распрямился, словно принял решение, а затем рассказал собравшимся о
Сильвии Хардман – квакерше, в дом которой, недалеко от Филадельфии, он случайно попал, и о
том, как женщина ухаживала за ним в течение нескольких дней, когда его спина вдруг решила
вывести его из строя.
– Меня восхитили не только её доброта, но и её маленькие дочки. Они были такими же
добрыми, как и их мать, но больше всего мне понравились их имена. Пейшенс, Пруденс и
Честити –Терпение, Благоразумие и Целомудрие – вот как их звали. Я хотел спросить тебя,
Рейчел, часто ли Друзья называют своих детей в честь добродетелей?
– Бывает, – сказала она и, улыбнувшись Джему, который начал ёрзать на своём месте,
добавила. – Джеремайя, а если бы тебя не нарекли Джеремайей, какое бы имя ты себе выбрал?
Если бы тебя назвали в честь добродетели?
– Что такое дабьядетель? – нахмурила бровки Мэнди, вглядываясь в брата, будто ожидая,
что эта самая добродетель выскочит откуда ни возьмись.
– Что-то хорошее, – ответил ей Жермен. – Ну, например... – Он нерешительно посмотрел на
Рейчел, ожидая подсказки. – Покой? Или, может быть, Великодушие?
– Совершенно верно, – сказала та, кивая с самым серьёзным видом. – А ты, Жермен, скажи,
пока Джемми думает, какое бы имя ты себе выбрал? Почтительность? Или, может быть,
Послушание?
– Нет! – в ужасе воскликнул он, и все, смеясь, стали предлагать noms-de-vertu [фр. «имена
добродетелей», – прим. перев.] как для себя, так и для других членов семьи.
Время от времени раздавались взрывы хохота, пару раз разворачивались целые дискуссии о
том, насколько предлагаемые имена соответствуют тем людям, о которых говорилось.
– Ты сам начал, Па, – забавляясь, сказала Брианна. – Но я заметила, что на собрании ты не
выбрал себе «добродетельное» имя.
– Он уже и так носит имена трёх шотландских королей, – запротестовал Роджер. – Дайте
ему ещё одно имечко со смыслом – и он вообще задерёт нос выше облаков.
– Ты ведь тоже ничего не выбрала, мама?
Я видела, как в голове Бри завертелись колёсики, и поспешила её опередить.
– Э-э... Как насчёт Кротости? – предложила я, и многие из сидящих за столом покатились
со смеху.
– А Беспощадность – это добродетель? – улыбнулся мне Джейми.
– Скорее всего, нет, – холодно ответила я. – Хотя, полагаю, многое зависит от
обстоятельств.
– Согласен, – сказал он и, взяв мою руку, поцеловал её. – Тогда, может, Решимость... Или,
Решительность?
– Ну, Решительность Фрейзер – определённая доля правды в этом есть, – ответила я. – Я
тоже знаю, какое имя тебе дать.
– Ну и какое же?
– Стойкость.
Улыбаться Джейми не перестал, но глаза его наполнились печалью.
– Да, – сказал он. – Это подойдёт.
ГЛАВА 35

АМБРАЗУРА
[На уличном жаргоне амбразура – девушка, с которой одновременно развлекаются двое
мужчин – прим. перев.]
«Генералу Джеймсу Фрейзеру, Фрейзерс-Ридж, колония Северная Каролина,
от капитана Джуды М. Биксби.
Многоуважаемый генерал Фрейзер!
Надеюсь, это письмо застанет Вас и миссис Фрейзер в добром здравии. Теперь я капитан и
командую пехотной ротой в полку генерала Уэйна, которого Вы знаете. Он просил передать
Вам наилучшие пожелания, что я и делаю. Генерал Уэйн сказал, что слышал, будто Вы
вернулись домой, в Северную Каролину. Надеюсь, так оно и есть и моё послание до Вас дойдёт.
Если же нет, то я буду краток, а позже напишу ещё одно письмо, которое Вы, возможно,
получите. Заодно сообщу свежие известия, которые к тому времени у меня появятся.
А пока что вот такие новости. Во-первых, хочу сообщить, что на прошлой неделе у нас
была стычка с англичанами на берегу Гудзона, возле британского форта Стоуни-Пойнт. Сам
форт мы не атаковали, но живо загнали бриташек обратно в крепость!
Во-вторых, с большим сожалением хочу известить Вас, что в ходе сражения англичане
захватили в плен доктора Хантера и заключили под стражу в форте. Насколько я знаю, он не
ранен, а так как он врач, и к тому же квакер (а значит не сражался против британцев), то, скорее
всего, с ним не будут обращаться слишком сурово и не повесят.
Я знаю, что доктор – близкий друг Вашей семьи, и Вы с миссис Фрейзер хотели бы знать,
что с ним случилось. Я всегда молюсь за вас обоих перед сном, и теперь доктор и его жена тоже
будут в моих вечерних молитвах.
Ваш самый скромный и покорный слуга (и адъютант),
капитан Континентальной армии Джуда Мордехай Биксби».
ДЖЕЙМИ ЗАБРАЛ У МЕНЯ ПИСЬМО и, нахмурившись, перечитал. Мы сидели на бревне
рядом с моим садом, и я придвинулась к мужу поближе, чтобы заглянуть ему через плечо. На
слове «захватили» мой желудок сжался в узел, а на слове «повесят» – подступил к горлу.
– Стоуни-Пойнт, – сказала я, стараясь сохранять спокойствие. – Ты знаешь, где это?
Не отрывая глаз от листа бумаги, Джейми покачал головой.
– Наверное, где-то в Нью-Йорке. – Он протянул мне письмо. – «Его жену», – вслух прочёл
он. – Как думаешь, Дотти знает, где Денни? А может, она с ним в тюрьме?
– В тюрьме? – недоумённо переспросила я.
Прошёл почти год с тех пор, как мы в последний раз видели Дензелла и Дотти. Увидев имя
доктора Хантера, я тут же непроизвольно коснулась небольшого шрама на своём боку. После
битвы при Монмуте Денни извлёк у меня из печени мушкетную пулю. Рана давно затянулась,
но я по-прежнему ощущаю колющую боль в боку, когда поворачиваюсь, чтобы что-то достать.
А ещё я иногда внезапно просыпаюсь посреди ночи в глубоком смятении, чувствуя, как дрожит
тело, будто в него только что вонзилась пуля. Раны заживают – на теле образуется шрамы. Но
внутренняя телесная память не даёт забыть перенесённую боль. Невидимая отметина осталась в
мозгу навсегда.
– Возможно. – Хмуриться Джейми перестал, но всё равно выглядел обеспокоенным. – По
крайней мере, она в городе. Дотти могла бы помочь мужу. – Увидев, что я не до конца понимаю
как, он пояснил. – Принести еду, лекарства, одеяла. Денни же как-то удалось послать весточку,
так ведь? – Джейми помахал письмом.
Я наконец сообразила: Дотти действительно могла находиться в тюрьме, хотя, скорее всего,
не как узница. Не было ничего необычного в том, что жёны, – а иногда и дети, – перебирались
жить к арестованному мужу. Днём они выходили на волю, чтобы попрошайничать или,
возможно, найти какую-никакую работу. Как правило, заключённых кормили плохо, а иногда и
вовсе не кормили, и им приходилось полагаться на помощь семьи или друзей. А если человек

попадал в тюрьму вдалеке от дома, то ему лишь оставалось надеяться на милосердные души
жертвователей. Хотя в военную тюрьму жену вряд ли пустили бы…
– У тебя в кабинете найдётся лист бумаги? – спросила я, соскользнув с бревна.
– Да. А тебе зачем? – Вопросительно подняв бровь, Джейми сложил письмо.
– Хочу написать Джону Грею.
Я старалась говорить, будто это самое простое и очевидное, что можно сделать в
сложившейся ситуации. По крайней мере, для меня это было самым очевидным.
– Не вздумай! – отрезал Джейми.
И, хотя говорил он спокойным голосом, запрет выскочил у него мгновенно, и мне
показалось, что ответил он чисто рефлекторно. Я выпрямилась, скрестила руки на груди и,
подняв глаза, пригвоздила мужа взглядом.
– Не мог бы ты сказать это другими словами? – вежливо попросила я.
Одно из преимуществ долгого брака заключается в том, что ты совершенно ясно видишь,
куда могут завести некоторые разговоры, и иногда, по взаимному молчаливому согласию, вам
удаётся обойти ловушки и острые углы. Задумчиво глядя на меня, Джейми слегка поджал губы,
затем с глубоким вздохом кивнул.
– Доротея напишет своему отцу, и, скорее всего, она уже так и сделала, – рассудительно
заметил он, засунул письмо Джуды в свой спорран и поднялся. – Его светлость сделает всё, что
в его силах.
– Мы не знаем, есть ли у Дотти возможность написать отцу. А вдруг она не с Дензеллом?..
Вдруг она даже не знает, что он в плену?! Если уж на то пошло, нам тоже неизвестно, где
сейчас Хэл… Э-э, то есть герцог, – поправилась я.
«Чёрт возьми, зря я так запросто назвала герцога по имени…»
– Но, по крайней мере, их с Джоном разыскать проще: разумеется, британская армия
располагает информацией о том, где они находятся.
– Скорее всего, к тому времени, когда я отправлю сообщение в Саванну или Нью-Йорк,
Дензелл будет освобождён совсем или отпущен под честное слово. Либо его переведут в другое
место заключения.
– Либо он будет мёртв, – я разжала скрещённые руки. – Ради всего святого, Джейми. Кому
как не тебе знать, каково находиться в британской тюрьме!
Он уже собрался было уходить, но при этих словах резко, будто змея, оглянулся.
– Да, я знаю.
Джейми и правда знал: ведь именно в тюрьме он и познакомился с Джоном…
– Кроме того, – попыталась я вернуться на более безопасную почву, – я сказала, что сама
напишу Джону: Дензелл больше мой друг, чем твой. Так что тебе вообще не нужно в это
ввязываться.
Шею Джейми залила краска – а это всегда не к добру.
– Я и не собирался «ввязываться», – последнее слово Джейми произнёс так, как будто в нём
копошились блохи. – Думаю, что и тебе, – с выразительным нажимом добавил он, – нечего
«связываться» с Джоном Греем. Вообще.
Джейми схватил лопату, которой копал новый колодец для сада, – причём было видно, что
больше всего ему сейчас хочется огреть ею по голове Джона Грея. Ну, или, за неимением оного,
меня.
– Да у меня и в мыслях нет ни во что впутываться, – сдерживаясь из последних сил, как
можно спокойнее произнесла я.
– Для этого чуток поздновато, – гаденько произнёс он, и щёки у меня тут же вспыхнули.
– Ради Бога! Ты же знаешь, чтό произошло. И как. Тебе известно, что я...
– Да, я знаю, чтό произошло. Он уложил тебя в свою постель, раздвинул твои ноги и
трахнул. Неужели ты думаешь, что я об этом не вспоминаю всякий раз, когда слышу его имя?
Джейми грубо выругался по-гэльски, недобрым словом помянув тестикулы Джона, воткнул
лопату в землю и тут же выдернул.
Плотно сжав губы, я медленно дышала через нос.

– Мне казалось, – через мгновение сказала я, – мы покончили с этим раз и навсегда.
Я и правда так думала. Очевидно, я всего лишь принимала желаемое за действительное. И
совершенно неожиданно я вспомнила слова Джейми, – ну, кое-что из того, что он наговорил,
когда, воскреснув из мёртвых, нашёл меня в саду Бартрама. От него тогда пахло капустой, а я
была перепачкана грязью и рассыпàлась на атомы от счастья.
«Я полюбил тебя сразу, как увидел, Сассенах. И я буду любить тебя всегда. И даже если ты
переспишь со всей английской армией, это не будет иметь значения. Хотя нет, – поправился он
тогда, – будет, но не помешает мне тебя любить».
Я задышала спокойнее, хотя мысли вихрем понеслись дальше, и я вспомнила кое-что ещё,
что муж сказал позже:
«Я не говорю, что мне всё равно, потому что это не так. И не обещаю, что не буду потом изза всего этого беситься, потому что, скорее всего, буду».
Сейчас он придвинулся вплотную и заглянул мне в лицо, его голубые глаза потемнели от
напряжения.
– Разве я не говорил тебе как-то, что я человек ревнивый?
– Говорил, но...
– А не говорил ли я тебе, что как алчный скупердяй жалею о каждом часе, который ты
провела в постели другого мужчины?
Я сделала глубокий вдох, чтобы не дать вырваться закипающим во мне словам.
– Говорил, – сквозь зубы процедила я.
Джейми впился в меня долгим взглядом.
– Так вот, это были не пустые слова, – сказал он. – И с тех пор ничего не изменилось. Ты
всё равно поступишь так, как тебе заблагорассудится, – видит Бог, так было всегда, – но не
притворяйся, будто не знаешь, чтό я при этом чувствую!
Он резко развернулся и зашагал прочь, перекинув лопату через плечо, будто винтовку.
Я так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Я бы швырнула в Джейми камнем,
но он уже был вне досягаемости и быстро уходил, его плечи были напряжены от гнева.
– А как же Уильям? – крикнула я ему вслед. – Если он «связан» с Джоном, то и ты тоже,
дубина ты шотландская!
Плечи напряглись сильнее, но муж не обернулся. Однако до меня донеслись его слова.
– К чёрту Уильяма!
Я КАК РАЗ МЫСЛЕННО ПОДБИРАЛА синонимы к словосочетанию «чёртов
шотландец!», когда услышала за спиной лёгкое покашливание. Обернувшись, я увидела Фанни
с полным фартуком грязной репы. Её милое личико было озабоченно: нахмурившись, она
смотрела на Джейми, который почти исчез в зарослях у ручья.
– Миссис Фрейзер, что натворил Уил-льям? – взглянув на меня из-под чепца, спросила
девочка.
Я улыбнулась, хотя буря чувств во мне ещё не улеглась. Теперь Фанни говорила весьма
бегло, за исключением тех случаев, когда была расстроена или торопилась, но частенько,
произнося имя Уильяма, она по-прежнему чуть запиналась.
– Уильям не сделал ничего плохого, – заверила я. – Во всяком случае, я ни о чём таком не
знаю. Мы не видели его с... э-э... – оборвала я себя, но было поздно.
– С похорон Джейн, – сдержанно произнесла Фанни и посмотрела вниз, на розовато-белую
репу. – Я подумала... может быть, мистер Фрейзер получил письмо. От Уильяма. Или о нём, –
снова нахмурилась она и кивнула в сторону деревьев. – Он разозлился.
– Просто он шотландец, – со вздохом пояснила я. – А значит – упрямый до невозможности.
А ещё – неразумный, нетерпимый, нахальный, наглый, упёртый как баран – и этот
нелицеприятный список бесконечен. Но не переживай: к Уильяму это и правда не имеет
никакого отношения. Давай-ка положим репу в кадку и зальём водой, чтобы ботва не увяла. На
ужин будет пареная репа, но я хочу обжарить ботву на сале и подать на гарнир. Если что-то и
заставит горцев есть листовые зелёные овощи, так это жареное сало.

Фанни кивнула, будто и в самом деле в этом разбиралась, и медленно опустила фартук:
репа кувырком полетела в кадку, тёмно-зелёные верхушки подпрыгивали, словно помпоны.
– Наверное, вам не следовало ему рассказывать. – Фанни говорила с почти врачебной
бесстрастностью.
– Кому и о чём рассказывать? – спросила я, беря ведро с водой и опрокидывая его на
грязную репу. – Принеси ещё одно ведро, а?
Она сходила за водой, вылила её в кадку, затем поставила ведро, посмотрела на меня и
серьёзно сказала:
– Я знаю, что значит «трахнул».
Я почувствовал себя так, будто меня изо всей силы пнули в голень.
– В самом деле? – отреагировала я, поднимая свой рабочий нож. – Что ж… полагаю, это
неудивительно.
Половину своей короткой жизни Фанни провела в филадельфийском борделе, – стало быть,
наверняка знала множество других слов, о которых обычная двенадцатилетняя девочка даже не
слышала.
– Это очень плохо, – сказала она, поворачиваясь, чтобы принести очередное ведро из
оставшихся шести: утром мальчики наполнили их все. – Мне очень нравится милорд. Он был
так добр ко мне и... и к Джейн. Но и мистер Фрейзер мне нравится, – добавила она, хотя и более
сдержанно.
– Уверена, ему важно твоё мнение о нём, – серьёзно сказала я, задаваясь вопросом, какого
чёрта вообще происходит. – И да, лорд Джон замечательный человек, – продолжила я. – Он
всегда был хорошим другом для нас обоих. – Я намеренно подчеркнула «нас обоих» и увидела,
что Фанни это услышала.
На её гладком лобике появилась хмурая морщинка.
– Мне кав... кажется, что от этого ещё хуже. Что вы легли с ним в постель, – уточнила она,
чтобы я не упустила смысл. – Мужчины не любят делить женщину. Если только это не
«амбразура».
– Амбразура? – мне становилось всё больше не по себе.
«Чёрт побери, как выйти из этого разговора и сохранить достоинство?»
– Так это называла миссис Эббот. Когда двое мужчин хотят сообща развлечься с одной
девушкой. Это стоит подороже, чем платить за двух девочек, потому что часто ей наносят
повреждения. В основном просто синяки, – честно добавила она. – Но всё же.
– Вот как.
Я на миг остановилась, затем взяла последнее ведро и вылила в кадку. Маленькие репки
всплыли на поверхности, и с ворсистых корней мутными ручейками стекала грязь. Я
посмотрела на Фанни, которая встретила мой взгляд со спокойным любопытством. Я предпочла
бы, чтобы девочка не делилась своими интересными мыслями ни с кем другим в Ридже. И,
совершенно уверена, Джейми разделяет моё мнение.
– Фанни, давай пойдём в дом и поговорим, хорошо?
Не дожидаясь её согласия, я направилась к дому. Отодвинув парусиновую завесу, которая
заменяла входную дверь, мы прошли в просторную кухню. Полотно, прикрывавшее дверной
проём, мягко зашуршало, напоминая шорох парусов, а царивший внутри успокаивающий
полумрак рассеивался лишь светом из открытой задней двери и двух окон, выходивших на
колодец и садовую дорожку.
У нас имелись стол и скамейки, а кроме того, были пара крепких трёхногих табуретов, один
довольно ветхий деревянный стул, который Мэгги Макаллан дала мне в оплату за то, что я
помогла родиться её внучке, два небольших бочонка с солёной рыбой да несколько
упаковочных ящиков, которые ещё не разобрали на доски. Из-за этих ящиков ещё больше
казалось, будто мы находимся в трюме парусного судна. Я указала Фанни на один табурет, а
сама опустилась на другой, вздохнув от удовольствия: как же хорошо расслабить ноги!
Фанни тоже села, но выглядела слегка настороженной, и, надеясь её успокоить, я
улыбнулась.

– Тебе действительно не стόит так переживать из-за Уильяма, – начала я разговор. – Он
очень находчивый и смышлёный молодой человек. Просто... Мне кажется, он немного сбит с
толку. И, вероятно, очень злится, но, уверена, Уильям скоро во всём разберётся.
– О… А-а.. – протянула Фанни, – хотите сказать, от него скрывали, что мистер Фрейзер –
его отец, но потом он об этом узнал? – Нахмурившись, она уставилась на свои сцепленные
руки, затем взглянула на меня. – Думаю, я бы тоже разозлилась. Но почему разозлился мистер
Фрейзер? Он отказался от Уильяма?
– Ну... не совсем так, – я посмотрела на Фанни с некоторым беспокойством.
Сама того не подозревая, всего за несколько минут она умудрилась коснуться многих
семейных тайн, включая весьма щекотливую тему моих отношений с лордом Джоном.
– Мистер Фрейзер был якобитом… Ты понимаешь, что это значит?
Она неуверенно кивнула.
– Якобиты были сторонниками Джеймса Стюарта и сражались против английского короля,
– объяснила я. – В той войне они проиграли.
Как только я произнесла эти слова, внутри образовалась пустота. Всего несколько слов – и
столько жизней, разбитых вдребезги.
– После поражения мистер Фрейзер попал в тюрьму и не мог заботиться об Уильяме. Лорд
Джон был другом мистера Фрейзера и воспитывал Уильяма как своего сына. Никто из них не
знал, освободят ли когда-нибудь мистера Фрейзера, а лорд Джон полагал, что у него никогда не
будет собственных детей.
Дальним эхом, словно шёпот паучка за пустым очагом, прозвучал в голове совет Фрэнка:
«Всегда держись как можно ближе к правде...»
– Лорд Джон был ранен? – спросила Фанни. – На войне?
– Ранен?.. А, и поэтому не мог иметь детей, да? Не знаю… Хотя ранения у него точно
имеются.
Я видела его шрамы. Кашлянув, я продолжила.
– Давай-ка я кое-что тебе расскажу, Фанни. О себе.
Её глаза расширились от любопытства. В полумраке кухни зрачки казались огромными, а
нежные светло-карие глаза – почти чёрными.
– Я тоже сражалась на войне, – начала я. – Не на той, а на другой войне, в другой стране.
Ещё до того, как я повстречала мистера Фрейзера и лорда Джона. Я была… целительницей,
заботилась о раненых и провела много времени среди солдат, в ужасных местах.
Я перевела дыхание. Ко мне вернулись осколки воспоминаний о тех местах и тех временах.
Я знала: они отражаются у меня на лице, и не стала их прятать.
– Я видела так много плохого, – просто сказала я. – Так же, как и ты.
Её подбородок слегка задрожал, мягкие губы непроизвольно сжались, и Фанни отвела
взгляд. Я медленно протянула руку и коснулся её плеча.
– Мне или мистеру Фрейзеру ты можешь рассказать всё, что угодно, – я слегка подчеркнула
голосом «что угодно». – Однако если ты не хочешь, то не обязана этого делать. Но, если тебе
захочется о чём-нибудь поговорить – например, о сестре или ещё о чём-то, – расскажи. Любому
из нашей семьи – мне, мистеру Фрейзеру, Брианне или мистеру Маккензи… Нам ты можешь
рассказывать совершенно обо всём. Нас это не шокирует...
«На самом деле, вероятно, шокирует, – подумала я, – но ничего страшного...»
– Если тебя что-то тревожит, возможно, мы сумеем помочь. Но...
Услышав «но», Фанни подняла взгляд, опять настороженный, и я немного расстроилась.
Эта девочка получила богатый опыт по определению и толкованию оттенков голоса, –
возможно, это помогало ей выжить.
– Но, – твёрдо повторила я, – не все в Ридже сталкивались с подобным, а многие из наших
жителей никогда не встречали тех, у кого был такой опыт, как у тебя. Большинство из них
приехали из маленьких шотландских деревушек, они совсем необразованные. И если ты
станешь в подробностях рассказывать о том… где ты жила. Как ты и твоя сестра...

– Они никогда не видели шлюх? – моргнув, спросила Фанни. – Уж кто-то из мужчин
наверняка с ними знаком.
– Ты, разумеется, права, – попыталась я удержать разговор в нужном русле. – Но
сплетничают-то в основном женщины.
Она понимающе кивнула. Я видела, что ей пришла в голову какая-то мысль: на мгновение
Фанни отвела взгляд, моргнула, затем снова посмотрела на меня, задумчиво прищурившись.
– Ты вспомнила что-то ещё? – спросила я.
– Мать миссис Макдональд говорит, что вы ведьма, – ответила она. – Миссис Макдональд
попыталась заставить её замолчать, когда увидела, что я слушаю, но старая леди трещит без
умолку и перестаёт болтать, только когда ест.
Я встречалась пару раз с бабулей Кэмпбелл – матерью Джанет Макдональд – и, услышав
такое, не слишком удивилась.
– Вряд ли только она, – коротко отозвалась я. – Я просто хочу попросить: когда станешь
рассказывать посторонним о своей жизни в Филадельфии, будь осторожна, думай, о чём
говоришь.
Она кивнула, соглашаясь.
– Ну и пусть себе бабуля Кэмпбелл болтает, что вы ведьма, – задумчиво произнесла она. –
Ведь мистер Макдональд, опасаясь мистера Фрейзера, пытался заставить бабулю не
распространять про вас таких слухов, – добавила Фанни и пожала плечами. – В любом случае,
меня никто не боится.
«Дай им срок, девочка», – подумала я, глядя на Фанни.
– На самом деле, я бы не сказала, что люди действительно боятся мистера Фрейзера…
скорее, они по-настоящему его уважают, – осторожно продолжила я.
Фанни чуть наклонила голову, мол, ей-то лучше знать, но спорить не стала.
– Иногда, – начала она, – у кого-нибудь из девочек появлялся покровитель. Крайне редко,
но он даже мог взять её в жёны, – от этой мысли Фанни вздохнула, – хотя, как правило, он всего
лишь следил за тем, чтобы девушка не голодала, была красиво одета, чтобы никто не причинял
ей вреда и не обращался с ней грубо.
Я не совсем понимала, к чему она всё это говорит, но заинтересованно наклонила голову.
– Когда моя сестра недалеко от Филадельфии снова встретила Уильяма, он пообещал, что
возьмёт нас с ней под свою защиту. Джейн была так счастлива. – Тихий, чистый голосок Фанни
внезапно наполнился слезами. – Если бы... если бы только мы остались с ним...
Джейми в нескольких словах рассказал мне, что именно случилось с сестрой Фанни, и его
лаконичность выдавала, насколько глубоко смерть Джейн потрясла моего мужа и как глубоко
это ранило и его, и Уильяма. Я встала, опустилась на колени рядом с Фанни и обняла её. Она
плакала почти беззвучно, как ребёнок, скрывающий горе или боль из страха навлечь на себя
наказание. Я прижимала её к себе, и у меня самой глаза щипало от слёз.
– Фанни, – наконец прошептала я. – С нами ты в безопасности. Мы не позволим, чтобы с
тобой что-нибудь случилось. Никогда.
Она всхлипнула и слегка вздрогнула, однако ко мне не прильнула. Но и не отодвинулась:
просто сидела на своём табурете, притихшая, хрупкая, будто раненая птица, распушившая
перья, чтобы сохранить остатки жизненных сил.
– Уильям, – она произнесла его имя так тихо, что я едва расслышала. – Он попросил
мистера Фрейзера позаботиться обо мне. Но... мистер Фрейзер не обязан. Я не наховусь под его
заффитой.
– Ты под его защитой, Фанни, – сказала я, вдыхая мягкий льняной запах её чепца и нежно
поглаживая девочку по плечу. – Уильям поручил тебя ему, и…
– А теперь он злитфя на Уил-льяма. – Фанни отодвинулась от меня, вытирая слёзы с глаз.
– О, Боже милостивый. Неужели ты действительно боишься, что мы выставим тебя за
дверь, потому что у мистера Фрейзера... эм... разногласия с Уильямом? Нет! Нет, что ты,
Фанни. Поверь мне, этого никогда не произойдёт.

Фанни взглянула на меня с сомнением, но послушно кивнула. Очевидно, она мне не
поверила.
– Мистер Фрейзер – человек слова, – сказала я.
Фанни долго смотрела на меня, между бровями у неё образовалась глубокая морщина.
Затем девочка резко встала, вытерла рукавом нос и сделала книксен.
– Я ничего никому не буду рассказывать, – сказала она. – Ни о чём.
ГЛАВА 36
НЕЗРИМОЕ
ОБОЗВАВ ДЖЕЙМИ «шотландской дубиной», я почти сразу сообразила, как помочь
Денни, но последующий разговор с Фанни и другие дела заставили меня отложить задуманное
на потом. И только на следующий день, ближе к вечеру, мне удалось застать Брианну одну.
Утром пришли Шон Макхью с двумя старшими сыновьями. Они захватили с собой
молотки, чтобы помочь сделать крышу над кухней и обшить стенами третий этаж. Джейми и
Роджер поднялись с ними на чердак. Пятеро крупных мужчин, вооружённых молотками,
производили над головой такой шум, будто на крыше орудовала стая слоноподобных дятлов.
Они работали всю первую половину дня, заставив обитателей дома разбежаться, и прервались,
только спустившись к ручью на поздний обед. Как раз тогда я и увидела, как Бри с Мэнди
вернулись в дом.
Я нашла дочь в ещё не до конца оборудованной хирургической. Бри сидела в лучах
заходящего солнца, проникающих сквозь незастеклённое окно – самое большое в Новом доме.
Кто знает, удастся ли нам вставить стёкла хотя бы к весне? Или придётся ждать дольше? Но
поток солнечного света, беспрепятственно проникавший в комнату, наполнял её яркими
тёплыми красками: светлые, желтоватые сосновые половицы, серовато-ореховая домотканая
юбка Бри и ореол её огненных волос, небрежно собранных в длинную косу.
Дочь рисовала на листе бумаги, приколотом к деревянному планшету. Она была полностью
поглощена своим занятием, и, наблюдая за ней, я в очередной раз позавидовала её дару. Я бы
многое отдала, чтобы у меня получилось запечатлеть то, что я видела: бронзово-огненную на
ярком свету Брианну, которая, склонив голову, наблюдала за Мэнди. Девочка, что-то напевая,
строила башню из деревянных кирпичиков и маленьких бутылочек толстого стекла, в которых я
хранила настойки и сушёные травы.
– О чём задумалась, мама?
– Что ты сказала? – Я взглянула на Бри, недоумённо моргая, и дочь улыбнулась.
– Я спросила, – терпеливо повторила она, – о чём ты задумалась? У тебя тот самый вид.
– Какой тот самый? – осторожно спросила я.
Моё неумение хранить секреты уже вошло в нашей семье в поговорку. Все утверждали, что
каждая мысль у меня на лице написана, но домашние были не совсем правы. Никому и в голову
не приходило, что я тоже видела их насквозь.
Всматриваясь в моё лицо, Брианна чуть склонила голову набок и прищурилась. Я
приветливо улыбнулась и, протянув руку, перехватила Мэнди, которая попыталась проскочить
мимо с тремя бутылочками для лекарств.
– Нельзя выносить бабушкины бутылочки на улицу, солнышко, – сказала я, ловко вытащив
их из её пухлых ручек. – Бабушка хранит в них лекарства.
– Но я иду ловить пиявок с Джемми, Эйданом и Жерменом!
– В таком пузырьке ни одна пиявка не поместится.
Я встала и поставила все три склянки на полку повыше. Окинув внимательным взглядом
нижнюю полку, я заметила выщербленную глиняную плошку с крышкой.
– Возьми вот эту. – Я завернула мисочку в небольшое льняное полотенце и сунула её в
карман внучкиного передника. – Не забудь положить на дно немного грязи. Только немного,
ладно? С полгорсточки. И чуть-чуть водорослей, в которых живут пиявки. Они будут рады.

Мэнди весело понеслась к выходу, её чёрные кудряшки подпрыгивали на ходу. Я
проводила внучку взглядом, обхватила себя руками и обернулась к Бри.
– Знаешь, если уж на то пошло, я как раз думала, что именно могу тебе рассказать.
Брианна засмеялась, не без сочувствия.
– Вот-вот, тот самый вид и есть. Когда ты не можешь решиться что-то рассказать, то
похожа на уставившуюся в воду цаплю.
– На цаплю?
– С напряжённо-внимательными глазками-бусинками, – объяснила она. – Задумчивый
убийца. Как-нибудь я нарисую тебя такой, чтобы ты сама увидела.
– Задумчивый... Поверю тебе на слово. Ты, кажется, не знакома с Дензелом Хантером, так
ведь?
Брианна покачала головой.
– Нет. Йен как будто пару раз упоминал о нём… Это врач-квакер? Он – брат Рейчел?
– Верно. И, к слову сказать, он – отличный доктор, мой добрый друг и не только брат
Рейчел, но и женат на дочери герцога Пардлоу, который приходится старшим братом лорду
Джону Грею.
– Лорду Джону?! – И без того сияющее лицо Бри озарила ослепительная улыбка. – Люблю
его больше всех. Ну, кроме нашей семьи. Ты давно получала от него весточку? Как он
поживает?
– Насколько мне известно, неплохо. Несколько месяцев назад мы виделись с лордом
Джоном в Саванне. Возможно, он по-прежнему там: британская армия всё ещё в городе.
Я заранее продумывала, что скажу, чтобы не сболтнуть лишнего и избежать неловкости, но
живой разговор идёт не по заготовленному сценарию.
– Я подумала, может, напишешь ему?
– Да, пожалуй. – Подняв рыжую бровь, дочь наклонила голову и искоса поглядела на меня.
– Прямо сейчас?
– Ну не прямо сейчас... Но как можно скорее. Дело в том, что Джейми только что получил
письмо от своего бывшего адъютанта, с которым служил в ополчении. Я тебе позже расскажу
подробнее. Суть в том, что Дензела Хантера схватили британцы и держат в лагере для
военнопленных в Стоуни-Пойнт.
– Почему его схватили? – Выпрямившись, Брианна отложила планшет.
Оказалось, она рисовала вовсе не трогательный портрет дочери, а что-то похожее на
поэтажный план какого-то строения, но все поля были разрисованы маленькими обезьянками.
– Ты же сказала, что он квакер?
– Да, – вздохнула я, – таких, как он, называют «воюющими квакерами», но он не сражался.
Дензел вступил в Континентальную армию в качестве хирурга. Очевидно, его схватили где-то
на поле боя.
– Похоже, он интересный человек, – заметила Брианна, не опустив бровь. – А как это
связано с тем, что именно я должна написать лорду Джону?
Кратко пояснив, кто с кем и как связан и какие отсюда вытекают возможности, я подвела
итоги:
– Поэтому я, – то есть мы, – хотели бы убедиться, что герцог знает, где находится Денни.
Даже если у Пардлоу не получится добиться его полного освобождения, – а зная Хэла, бьюсь об
заклад, что именно этого он и будет добиваться, – он может позаботиться, чтобы Денни
содержался в нормальных условиях. И, конечно, отец найдет Дотти и убедится, что с ней всё
хорошо.
Бри с любопытством инженера-исследователя изучала меня, будто мысленно подсчитывала
силу сдвига на балках моста.
– Что? – спросила я. – Джон был твоим хорошим другом. По крайней мере, раньше. Смею
думать, что ты в любом случае захотела бы ему написать.

– О, конечно, – заверила Бри. – Мне всего лишь любопытно, почему ты сама ему не
напишешь. Или почему ты не напишешь самому, как ты его называешь, Хэлу? Ну, раз уж вы с
ним на короткой ноге и обращаетесь друг к другу по имени.
Чёрт. Я не могла врать Брианне в лицо: лгать дочери – не дело, тем более что она сразу бы
распознала мою ложь. Тогда будем максимально придерживаться правды...
– Ну, вопрос в Джейми, – неохотно призналась я.
Так и было, но меня мучили сомнения, стоит ли впутывать Бри в наши с ним проблемы.
– Некоторое время назад, – продолжила я, – у него вышла размолвка с Греями, и теперь они
не общаются, так что если я напишу Джону или Хэлу, то Джейми обидится, – как-то
неубедительно закончила я.
Брианна, настоящая дочь своего отца, мгновенно нащупала болевую точку.
– О какой размолвке идёт речь? – спросила она.
Судя по взгляду дочери, сейчас инженер-исследователь уступил место любопытной
женщине.
Приплыли. Я могла бы сказать: «Спроси у своего отца», – и, чёрт подери, Брианна так бы и
сделала, – либо мне оставалось стиснуть зубы и надеяться на лучшее. Пока я решалась, Брианна
уже понеслась дальше.
– Если Па против того, чтобы ты писала лорду Джону, думаешь, он не станет возражать,
если это сделаю я? – резонно заметила она.
Бри положила свой рисунок на стол, и я смогла его рассмотреть. Маленькие обезьянки все
до одной были похожи на Мэнди.
– Во-первых, существует теоретическая возможность, что он не узнает о том, что я
рассказала тебе о ссоре, – а во-вторых, если повезёт, то не узнает и о твоём письме.
Светило солнце, и в комнате было тепло, но не жарко, однако я вдруг вся взмокла – одежда
кололась и прилипала к коже.
– Ладно, – поразмыслив, сказала дочь и потянулась за пером. – Напишу прямо сейчас, но, –
произнесла она, указывая пером на меня, – если ты мне не расскажешь, из-за чего весь этот
сыр-бор, я спрошу об этом у лорда Джона. Он скрывать не станет.
Чёрт возьми, он действительно не станет молчать. Выложил же он всё Джейми, Господи
прости...
– Будь по-твоему, – я закрыла глаза. – Когда мы думали, что Джейми погиб, лорд Джон на
мне женился.
Мёртвая тишина. Я открыла глаза. Брианна уставилась на меня с ошарашенным видом,
изумлённо подняв брови. И я вспомнила разговор с Фанни. Я надеялась, что она будет молчать
о том, к каким выводам пришла. Но если же нет...
– И я с ним спала. Но это совсем не то, о чём ты думаешь...
Как назло, в эту самую минуту мимо окна проходили Джейми с Шоном Макхью. Они
разговаривали, и, глядя вверх, Джейми указывал на что-то на третьем этаже. Брианна издала
такой звук, будто пыталась проглотить папайю целиком, и Джейми озадаченно на нас взглянул.
Я почувствовала себя так, будто сама проглотила ручную гранату, но поспешно принялась
стучать по спине дочери, махнув Джейми рукой, мол, у нас всё в порядке. Он нахмурился, но
Макхью его отвлёк, и Джейми посмотрел в сторону, потом снова перевёл взгляд на меня, всё
ещё хмурясь. Я замахала решительнее, но, полуобернувшись, он бросил Шону: «Минутку, a
charaid», – и направился к окну.
– Иисус твою Рузвельт Христос, – пробормотала я себе под нос, и мне показалось, что
Брианна сдавленно хихикнула.
– С дочкой всё в порядке? – спросил Джейми, просунув голову в оконный проём и указывая
подбородком на Бри, которая скорчилась на табуретке и хватала ртом воздух.
– Я... нормально, – прохрипела она. – П-проглотила что-то...
Она неопределённо махнула в сторону стола, на котором были разбросаны сушёные травы,
стояла глиняная посуда и кружка с каким-то настоем.
Джейми выгнул бровь, но расспрашивать дальше не стал, а повернулся ко мне.

– Можешь подняться наверх? Джорди грохнул себя по пальцу молотком. Говорит, что это
пустяки, но мне так не кажется.
Я чувствовала себя так, будто пробежала милю на полный желудок.
– Сейчас, – ответила я, вытирая потные ладони о фартук, и обернулась к дочери. – Бри, я
скоро вернусь.
Лицо её стало не таким пунцовым.
– Угу, – она закашлялась и глубоко вдохнула. – Смотри не упади с крыши.
БРИАННА ВЗЯЛА в руки план будущей школы и с минуту смотрела на него, но видела она
не окна и скамейки. Со смешанным чувством отвращения и непреодолимого любопытства она
представляла свою мать в постели с лордом Джоном Греем.
«Как это вообще могло случиться?» – спросила она, обращаясь к плану. Брианна снова
положила его и повернулась к окну. Она увидела привычный спокойный пейзаж: длинный
склон, поросший цветущей травой и группками кизиловых деревьев. «И как, чёрт возьми, я
решусь при встрече посмотреть в глаза Джону Грею?»
И как по той же причине смотреть в глаза отцу?.. Ладно, она могла понять, почему Па
противился тому, чтобы мама писала Джону Грею. Несмотря на смятение, у Брианны вырвался
нервный смешок, и она зажала рот рукой.
«Мне действительно нравятся женщины, – однажды в гневе бросил ей лорд Джон. – Я
восхищаюсь ими и уважаю их, а к некоторым представительницам этого пола я испытываю
значительную привязанность. В том числе – и к вашей матери, хотя сомневаюсь, что это
чувство взаимно».
При этом воспоминании в груди Брианны что-то ёкнуло. В памяти всплыло его последнее
замечание по этому поводу: «Тем не менее, я не ищу утех в их постелях».
– Правда? Не ищете? – пробормотала она, но ей тут же припомнились следующие слова
милорда: «Я достаточно ясно выражаюсь?»
– Чётко и ясно, милорд, – произнесла Брианна вслух.
Она была в растрёпанных чувствах: к потрясению примешивалось веселье. Конечно, люди
меняются, но не настолько же. Она покачала головой. Дыхание выровнялось, однако корсет попрежнему казался слишком тесным. Брианна дотронулась до завязок, чтобы немного ослабить
шнуровку, и почувствовала, как в груди затрепетало сердце.
– О, чёрт... – прошептала она, схватившись за край табурета, чтобы не упасть.
Кровь отхлынула от головы, а перед глазами поплыла белая пелена. Сердце снова
остановилось. Буквально. Остановилось.
«Раз... два... три... бейся, чёрт побери, ну бейся же!» В панике Брианна сильно стукнула
основанием ладони по грудине. Сердце забилось, и, услышав пугающе тяжёлый удар внутри,
она вздохнула от испуга и облегчения. Затем сердце запрыгало, как заяц, за которым гонятся
псы. От ужаса Брианна не могла дышать, так и стояла, прижимая руку к груди.
– Прекрати, прекрати, прекрати... – шептала она сквозь стиснутые зубы.
Такое бывало и раньше. Удавалось же ей справиться с частым сердцебиением... и сейчас
должно получиться... Но не тут-то было...
– Бри, куда ты... Иисус твою Рузвельт Христос!
Мать мгновенно подскочила к ней, выдернула скомканный лист бумаги из ладони дочери, и
сильной рукой обхватила её за талию.
– Сядь, – спокойно и уверенно велела Клэр. – Садись на пол. Вот так.
Когда Брианна села, её юбки разметались по полу – их желтоватое облако она теперь
видела сквозь белёсый туман, застилавший глаза. В ответ на давление матери, которая пыталась
её уложить, Бри покачала головой и сильно упёрлась руками в пол.
– Нет, – Брианне казалось, что голос ей не принадлежит, хотя она ясно его слышала:
хриплый, но отчётливый. – Всё хорошо. Всё нормально.
– Ладно.

Заскрипели половицы. Мать опустилась рядом с ней и придвинула к ней по полу
деревянную чашку. Тепло... Мать взяла её за запястье и большим пальцем пыталась нащупать
пульс.
«Желаю удачи в этом нелёгком деле», – возникла у Бри спутанная мысль. Но сразу после
этого сердцебиение начало замедляться. Сердце как будто в замешательстве остановилось,
потом дёрнулось ещё раз или два и застучало как обычно, будто ничего и не произошло.
«Хотя кого я пытаюсь обмануть?» Брианна подняла голову: мать не сводила с неё
пристального взгляда, рассматривая с таким знакомым напряжённо-внимательно видом. Цапля.
– Я в порядке, – твёрдо сказала Брианна или, во всяком случае, постаралась, чтобы фраза
прозвучала уверенно. – Просто... просто у меня закружилась голова.
Клэр подняла бровь, но промолчала. Она ещё не отпустила запястье дочери, которое
свидетельствовало красноречивее всяких слов.
– Ничего страшного. Правда, – произнесла Брианна, высвобождая руку.
Каждый раз, когда случалось подобное, она говорила себе, что ничего страшного не
происходит.
– Когда это началось?
Как правило, глаза у матери были тёплого янтарного цвета. Но когда Клэр, как сейчас,
врачевала, они становились острыми и цепкими, с маленькими зрачками и жёлтой, как у
хищной птицы, радужкой.
– Как только ты сказала мне, что... Господи, неужели ты только что сказала... – Брианна
подобрала под себя ноги и осторожно встала.
Сердце продолжало биться спокойно, как ему и следовало. Всё в порядке.
– Да, сказала. И я говорю не о сегодняшнем случае, – сухо произнесла мать, тоже
поднимаясь на ноги. – Когда такое случилось с тобой впервые?
Брианне хотелось солгать, но инстинктивно возникшее желание отрицать очевидное вдруг
исчезло: ей нестерпимо захотелось… она так надеялась услышать, что всё будет хорошо.
– Сразу после того, как мы прошли сквозь камни на Окракоке. Это было... мне казалось, я
не совершу переход.
Возникло ощущение, что головокружение вот-вот вернётся – из-за воспоминаний о том...
том... Внезапно к горлу подступило содержимое желудка, Брианна наклонилась, и её стошнило
небольшим количеством полупереваренной каши – прямо на чистые новые доски пола в
хирургической.
– О, Боже, – мягко прозвучал голос матери. – Ты же не беременна?
– Не выдумывай! – Брианна вытерла фартуком рот, и её передёрнуло. – Этого просто не
может быть.
О новой беременности она и думать не хотела, откидывая саму возможность. Брианну и так
посещал страх, что она может умереть и оставить Джема и Мэнди...
– На Окракоке, – повторила Брианна, она уже почти взяла себя в руки. – Я прошла сквозь
камни с Мэнди на руках. Я ничего не видела, перед глазами плавали чёрные и белые пятна, мне
казалось, что я вот-вот упаду в обморок, и похоже, что я всё-таки потеряла сознание... Я лежала
на земле и всё не отпускала Мэнди, а она пыталась освободиться и вопила: «Мама, мама!» – но
я не могла ей ответить, а затем поняла, что сердце у меня не бьётся. Я думала, что умираю.
От Брианны пахло чем-то сладким и едко-кислым, мать вложила ей в руку кружку и
помогла поднести ко рту.
– В ближайшее время ты не умрёшь, – убедительно произнесла Клэр.
Бри кивнула: ей хотелось верить словам матери несмотря на то, что сердце то и дело
сбивалось с ритма. В эти секунды в груди разливалась пустота. Брианна глотнула жидкость.
Это был подслащённый мёдом виски, а ещё в нём чувствовались травы и ещё что-то пряное.
Она закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы неторопливо прихлёбывать виски,
желая, чтобы всё успокоилось и вернулось на круги своя. Мир вокруг неё вновь приобретал
свои очертания и краски. Солнце, светившее в окно, согревало плечи.
– Сколько раз это с тобой происходило?

Брианна глотнула, чувствуя, как сладость растекается по венам, и открыла глаза.
– Четыре раза, если не считать сегодняшнего. На Окракоке, потом на следующую ночь,
когда мы расположились на ночлег возле дороги.
Вспомнив об этом, Бри вздрогнула. Она тогда, боясь пошевелиться, лежала на земле рядом
с Роджером, а дети спали между ними. Сердце чуть не выпрыгивало из груди, и Брианна
сжимала кулаки, чтобы не схватить Роджера за руку и не разбудить.
– Мне было очень плохо, это длилось несколько часов. Или, по крайней мере, мне так
казалось. И полегчало только перед рассветом.
В то утро Брианна была как выжатый лимон и с трудом передвигалась, кроме того, влажная
от росы одежда прилипла к телу и ещё больше сковывала движения. Она до сих пор помнила,
сколько сил ей потребовалось, чтобы встать, а потом просто переставлять ноги...
В следующий раз это случилось через неделю, когда они плыли на барке по реке Ядкин, а
последний был по дороге из Кросс-Крика в Солсбери.
– Последние два приступа были не такими сильными. Несколько минут, как сейчас, –
Брианна отхлебнула ещё немного виски, подержала во рту, затем проглотила и взглянула на
мать. – Ты знаешь, что со мной?
Сжав губы и нахмурив брови, Клэр вытирала остатки рвоты с необструганных половиц.
– Без ЭКГ трудно сказать определённо, – Клэр не отрывала взгляда от тряпки. – Но,
похоже, у тебя мерцательная аритмия.
Подняв глаза и заметив тревогу на лице дочери, Клэр быстро добавила:
– Однако угрозы для жизни нет.
Сердце Брианны как-то неуклюже трепыхнулось и будто забилось не столь уверенно.
Колени задрожали, и она резко осела. Клэр бросила тряпку, опустилась рядом и, притянув дочь
поближе, обняла. Брианна уткнулась лицом в грубую серую ткань маминого фартука,
пропахшего жиром, розмарином, жидким мылом и сидром. Вдыхая запах одежды и тела
матери, Брианна беспомощно расплакалась. Может, её состояние и не угрожает жизни, но и
пустяковым его не назовёшь.
– Всё будет хорошо, – шептала Клэр в волосы дочери. – Всё будет хорошо, моя маленькая.
Брианна крепко сжимала руку матери, словно тонкая кость была спасательным кругом.
– Если... если со мной что-то случится... ты позаботишься о детях. – Это не было вопросом,
и Клэр отнеслась к просьбе дочери с пониманием.
– Да, – без колебаний ответила она, и трепет в груди Брианны начал стихать.
Она пыталась дышать глубоко, но грудь всё равно теснило.
– Хорошо, – ответила Бри.
Она чувствовала, как дрожат её пальцы, обхватившие руку матери, и с трудом разжала их.
– Хорошо, – повторила она, выпрямляясь и откидывая волосы с лица. – Так, а дальше что?
ЛАБ-ДАБ, ЛАБ-ДАБ... [У здоровых взрослых людей есть два нормальных сердечных звука,
часто описываемых как lub и dub, которые происходят последовательно с каждым ударом
сердца – прим. перев.] Через деревянный стетоскоп Пинарда я слышала обычные удары
здорового сердца. Сердце билось чуть быстрее, чем в норме, и в этом не было ничего
удивительного, но стук был ритмичным. Я выпрямилась, и Бри мгновенно зажала горловину
рубашки. На лице отразилось напряжение.
– Твоё сердце звучит идеально, моя дорогая, – сказала я. – Я уверена, что это всего-навсего
небольшая мерцательная аритмия, и дело лишь в патологических электрических импульсах.
Прямо сейчас ни инфаркт, ни сердечный приступ тебе не угрожают.
Лицо Брианны расслабилось, моё же сердце сжалось.
– Слава Богу и на этом!
Густая прядь волос выбилась у Бри из-под ленты, и я видела, как у дочери дрожала рука,
когда она убирала волосы от лица.
– Но… это не прекратится?
– Не знаю.

Самое ужасное, когда врачи сообщают тебе, что новости плохие. Впрочем, «не знаю» в
устах врача звучит ненамного лучше. Но, к сожалению, пациенту приходится слышать эту
фразу не менее часто. Я глубоко вдохнула и отвернулась к полкам с лекарствами.
– О, Боже! – воскликнула Бри. – Тебе потребовалось ещё виски. Должно быть, дело
серьёзное.
Голос её немного повеселел, хотя всё ещё звучал с неподдельной тревогой.
– Ну, если ты больше не хочешь, то мне не помешает, – ответила я.
Я выбрала виски получше – Jamie Fraser Special [Особый виски Джейми Фрейзера – прим.
перев.], а не тот, который обычно давала своим пациентам в медицинских целях. Его
живительный аромат разлился теплом, вытесняя запахи древесной смолы, обожжённого
металла и пыли с примесью пыльцы растений.
– О, я точно хочу. – Брианна взяла оловянную кружку и, вдохнув умиротворяющий аромат,
бессознательно закрыла глаза, лицо её расслабилось.
– Итак, – спросила она, поднимая бровь. – Тогда говори, что знаешь.
Я медленно погоняла виски во рту, а потом тоже проглотила.
– Как я уже сказала, мерцательная аритмия начинается из-за неравномерных электрических
импульсов. Сама сердечная мышца здорова, но время от времени на сигналы, которые она
получает, накладываются другие, так сказать, патологические импульсы. В норме все
мышечные волокна предсердия сокращаются одновременно, но если они перестают получать
синхронизированный сигнал от синусового узла в сердце, то начинают сокращаться в довольно
хаотичном ритме.
Брианна сделала ещё глоток и кивнула.
– Действительно, по ощущениям похоже. Ты говоришь, это не опасно? Но эта штука
чертовски пугает.
Я чуть-чуть задержалась с ответом, однако даже этой доли секунды хватило, чтобы в глазах
у Бри снова появилась тревога: за исключением Джейми, никто не умел так хорошо читать по
моему лицу.
– Особой опасности нет, – поспешно сказала я. – Ты молода, совершенно здорова. Риски –
минимальны.
– Какие риски?
Взволнованная, Брианна поставила кружку и непроизвольно подняла взгляд на потолок:
Мэнди вернулась в детскую, расположенную как раз над нами, и громко пела кукле Эсмеральде
песню Frère Jacques. [«Братец Яков», французская народная песня XVIII века – прим. перев.]
– Ну... инсульт. Это если предсердия длительное время сокращаются неправильно. Они
ведь должны постоянно перекачивать кровь в желудочки, при этом правый желудочек качает
кровь к лёгким, а левый – во всё тело.
Видя, как сдвинулись рыжие брови Бри, я перешла к сути:
– Если кровь будет оставаться в предсердиях слишком долго, образуется тромб. В
принципе, он, конечно, может раствориться до того, как попадёт в кровоток, но если нет...
– Занавес?
На этот раз Брианна отхлебнула побольше. После приступа она побледнела как полотно и
до сих пор выглядела ничуть не лучше.
– Или я превращусь в овощ, буду пускать слюни и не смогу говорить, а кому-то придётся
кормить меня, перетаскивать с места на место и подтирать задницу?
– Это маловероятно, – сказала я, пытаясь подбодрить, хотя в данных обстоятельствах слова
уверенности не прибавили.
Так же, как и Брианна, я легко представила себе все ужасные последствия
апоплексического удара. Но картина у меня в голове была более полной, потому что я
сталкивалась с последствиями инсульта разной степени тяжести, включая смерть. Внезапно мне
захотелось рассказать пикантный факт о мужчинах, умерших от инсульта, но я сдержалась –
сейчас эта история была бы неуместна.
– Что-то можно с этим сделать? – спросила дочь, выпрямляясь и сжимая губы.

Она бросила взгляд на новый справочник Мерка, и я вручила ей книгу.
– Не уверена, но посмотри, – сказала я.
Иллюзий я не питала, потому что отлично знала природу этой болезни – хаотичную работу
электрической системы сердца.
– Я хочу сказать, – добавила я, следя, как дочь, сдвинув брови, ведёт пальцем по странице,
– что можно остановить тяжёлый приступ, который продолжается не один день...
– Не один день? – выпалила Бри, широко раскрыв глаза.
Я замахала на неё руками.
– Фибрилляция у тебя не настолько сильная, – заверила я дочь.
«Учти, она может усугубиться...» – услужливо подсказал мозг, но я спокойно продолжила.
– У тебя слабые пароксизмы, которые начинаются и заканчиваются сами по себе и когданибудь могут вовсе прекратиться.
«Господи, пусть так и будет...» – взмолилась я про себя.
– Но в 1960-х тяжёлый приступ обычно купировали дефибриллятором: на грудь
накладывались электроды и подавался электрический разряд. После этого фибрилляция
прекращалась, и сердце снова начинало биться в нормальном ритме.
«Как правило...»
– Понятно, что здесь нам это недоступно, – произнесла Бри, оглядывая хирургическую,
будто оценивая её возможности.
– Да, но, повторяю, у тебя всё не настолько плохо. Дефибриллятор тебе не понадобится.
У меня пересохло во рту, когда я вспомнила, как происходит кардиостимуляция
электрошоком. Даже когда она давала результат, процедуру приходилось проводить
неоднократно: тело несчастного пронизывал ток, оно подпрыгивало и падало обратно на стол,
обмякшее и измученное, затем всё повторялось снова и снова, а перо электрокардиографа
дрожало, как на сейсмографе. Я залпом выпила остаток виски, закашлялась и отставила кружку.
– Нашла что-то полезное?
– Нет, – ответила Брианна, закрывая книгу.
Дочь произнесла это нарочито небрежно, но я видела, насколько она потрясена.
– Там то же самое, что сказала ты, – применение электрошока. Есть ещё и лекарственное
средство, дигиталис. Некоторым больным оно помогает, но я сомневаюсь, что мы сами сумеем
изготовить здесь препарат из наперстянки.
Я покачала головой. Пенициллин – это одно дело, но даже он не был до конца надёжным: я
по-прежнему не знала, как изготовить стандартную дозу или понять, подействует ли он вообще.
– Нет, – с сожалением сказала я. – То есть смотри: извлечь дигиталин из листьев
наперстянки мы сумеем, многие это делают. Но применять его очень опасно, потому что
невозможно вычислить верную дозу. Если превысить её даже на малую толику, то пациент
умрёт. Но всё же кое-что у нас есть.
Я постаралась, чтобы мои слова прозвучали оптимистично:
– Мы запасёмся чаем из коры белой ивы. Это очень сильное средство.
В Северной Каролине белая ива не растёт, но кору можно купить в городских аптеках. У
меня уже имелся довольно большой запас, который Джейми привёз из Солсбери.
– Чай? – скептически переспросила Бри.
– Чтобы ты знала, в чае из ивовой коры содержится то же самое активное вещество,
которое используется для производства аспирина. И хотя люди чаще всего принимают его как
обезболивающее, но есть у него интересный побочный эффект: он разжижает кровь.
– Ага. То есть... если у меня начнётся приступ, я должна заварить чай из ивовой коры, и он
по крайней мере поможет предотвратить образование тромба?
В голосе Бри по-прежнему звучали скептические нотки, но я видела, что перед ней засиял
луч надежды. Теперь мне нужно было лишь раздуть эти угольки и подкинуть полезной
информации, чтобы костёр разгорелся.
– Именно так. Конечно, чай не избавит от неприятных симптомов, однако на такой случай
есть способы, которые помогут облегчить самочувствие.

– Например?
– Иногда помогает, если окунуть лицо в холодную воду...
– Тебя так учили? Бьюсь об заклад, ты никогда не видела, чтобы кто-то так делал, –
несмотря на сомнение, Брианна явно заинтересовалась.
– На самом деле, видела. В больнице L’Hôpital des Anges в Париже.
Погружение разных частей тела в холодную – или иногда в горячую – воду часто
рекомендовали больным для лечения самых разных заболеваний. Вода была доступна и
совершенно бесплатна. Удивительно, но такая процедура часто помогало, пусть и ненадолго.
– Или, если у тебя под рукой не будет холодной воды, можешь использовать вагусные
приёмы.
Бри не поняла, о чём я говорю, и вытаращилась на меня.
– Если ты имеешь в виду секс...
– Да не вагинальные приёмы, а вагусные, – пояснила я. – Во время приступа тебе
определённо будет не до секса. Я имела в виду стимуляцию блуждающего нерва. Существует
несколько способов, позволяющих повысить его тонус. Но самым простым и, возможно, самым
эффективным является приём Вальсальвы. Звучит сложно, но на самом деле нужно всего лишь
глубоко вдохнуть и задержать дыхание, будто хочешь избавиться от икоты, а затем как можно
сильнее напрячь мышцы пресса – мы так делаем при дефекации, когда каловые массы плохо
выходят: тужимся, задерживая дыхание.
Бри посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, – точно таким же одарил бы меня
Джейми, получив подобный совет. С крайним подозрением, что я хочу его разыграть, но
внутренне опасаясь, что я говорю серьёзно.
– Что ж, благодаря этому на вечеринках я стану главным развлечением, – отметила дочь.
ГЛАВА 37
МАНЁВРЫ НА БУКВУ «В»
С ТОГО САМОГО МОМЕНТА, как в разгар спора Джейми решительно зашагал прочь, – то
ли для того, чтобы положить ему конец, то ли просто чтобы подавить желание меня придушить,
– мы с ним не перемолвились ни словом. Ни насчёт лорда Джона Грея, ни насчёт ревности или
секса, ни насчёт дубинноголовости в целом.
Придя домой к ужину, Джейми был совершенно спокоен и внешне любезен, но я чертовски
хорошо его знала. Он меня тоже знал, чёрт побери, и когда мы бок о бок улеглись спать, то,
пожелав друг другу кто спокойной ночи, а кто – oidhche mhath [«спокойной ночи» (гэльск.) –
прим. перев.], повернулись друг к другу спинами и долго по очереди тяжко вздыхали, пока не
заснули. И мне подумалось: кто-то мудрый, призывавший «не дать солнцу зайти во гневе
вашем», очевидно, не знал ни одного шотландца.
На следующий день я хотела застать Джейми наедине, чтобы во всём разобраться, но
крыша, разбитый большой палец Джорди Макхью и пугающие новости о нарушении
сердечного ритма у Брианны лишили меня такой возможности.
Внешне ужин прошёл спокойно: не было ни гостей, ни катастроф на кухне, ни
чрезвычайных происшествий – никто из детей не загорелся, как несколько дней назад, когда на
Мэнди заискрилось платье. Джейми её спас: он прыгнул через стол, схватил внучку, начал
перекатывать по ковру у очага, а потом поднял и засунул в котёл с водой, где уже плавали
нарезанные картошка и морковка, которые, к счастью, ещё не закипели. Мэнди и Эсмеральда
вышли из этого испытания мокрыми, слегка подпалёнными и в истерике, но, в общем, целыми
и невредимыми.
Я и сама почти искрила сейчас, но была полна решимости не дать разгореться тлеющим
углям, на которые мы уже ступили.
Поэтому после ужина я не стала убирать со стола, а пригласила Джейми со мной
прогуляться – якобы для того, чтобы найти цветущую ночью бегонию, которую где-то недавно

видела. Фанни, имевшая представление о бегониях, внимательно посмотрела на меня, затем на
Джейми и с нарочито непроницаемым лицом опустила глаза в свою пустую тарелку.
– Так это бегонии ты сажаешь вокруг уборной? – спросил муж, нарушив молчание впервые
после выхода из дома. – Это они так пахнут?
Мы как раз проходили мимо уборной у главного дома, и горьковатый запах помидоров
заглушил пьянящий аромат жасмина.
– Нет, это жасмин, но он цветёт только до августа, так что под его ветвями я посадила
помидоры. Они очень сильно пахнут, особенно листья, и запах сохраняется почти до самых
холодов, когда больше никаких ароматов не чувствуется, потому что все другие растения
замерзают.
– Как и каждый, кто в январе задержится в уборной более, чем на полминуты, – заметил
Джейми. – Кому придёт в голову нюхать цветы, когда твоё дерьмо, не успев из тебя до конца
выйти, того и гляди превратится в лёд?
И, хотя шутка была так себе, я рассмеялась и почувствовала, как напряжение между нами
спадает. Джейми тоже хотел уладить проблему и помириться!
– У женской одежды есть один плюс, – сказала я, – хотя и недооценённый, –
теплоизоляция. Когда температура падает, просто поддеваешь ещё одну нижнюю юбку. Или
две. Конечно, – добавила я, оглядываясь на дом, чтобы убедиться, что за нами никто не
пристроился, – есть ещё один плюс: у женщин не торчат интимные части тела, которые могут
подвергаться воздействию стихии.
Тонкий серп луны на мгновение осветил верхние перила загона, отполированные
множеством рук. На фоне полутёмного неба дом, в котором светилось лишь несколько нижних
окон, издали казался огромным. Крепким и красивым, как мужчина, который его построил.
Я остановилась у ограды загона и повернулась к Джейми лицом.
– Знаешь, я ведь могла и соврать.
– Нет. Ты никого не можешь обмануть, Сассенах, не говоря уж обо мне. А учитывая, что от
милорда я уже знал всю правду…
– Ты не мог быть уверен в том, что это правда, – парировала я. – Судя по тому, чтό
рассказали мне оба участника о той драке. Я бы тебе сказала, что Джон нёс всякую ахинею,
лишь бы тебе досадить. Потому что думал он не головой, а задницей. И ты бы мне поверил.
– Выбирай слова поаккуратнее, Сассенах, – с мрачной ноткой в голосе произнёс Джейми. –
Не хочу ничего слышать о милордовой заднице. Но почему ты думаешь, что я бы тебе поверил?
Я не верю ни единому твоему слову, пока не увижу всё собственными глазами.
– А сейчас кто-то пытается досадить мне? – довольно холодно осведомилась я. – А ты бы
мне поверил, потому что хотел поверить. И не отпирайся, потому что я этому ни за что не
поверю.
Он коротко хмыкнул. Мы стояли, прислонившись к ограде загона, и запахи жасмина,
помидоров и человеческих экскрементов сменились более сладким душком навоза и
застоявшимися, тяжёлыми испарениями леса позади нас: острый запах умирающей листвы
смешивался с чистым смолянистым ароматом елей и сосен.
– Почему же ты тогда не солгала? – после долгого молчания спросил он. – Если думала, что
я поверю.
Я помолчала, подбирая слова. Тихий и тёплый воздух был наполнен песнями сверчка.
«Найди меня, приди ко мне, люби меня...» Трепет сердца? Или всего лишь похоть кузнечика?
– Потому что я давным-давно обещала тебе быть честной, – сказала я. – И даже если
честность ранит обоих, словно обоюдоострый клинок, она всё равно того стоит.
– Фрэнк тоже так думал?
Я очень медленно вдохнула и задерживала дыхание до тех пор, пока перед глазами не
замелькали мушки.
– Вот у Фрэнка и спрашивал бы, – весьма резко сказала я. – А сейчас речь идёт о нас с
тобой...
– И о милорде.

И тут я взорвалась.
– Чего, чёрт возьми, ты от меня хочешь?! Чтобы я сказала, что жалею о том, что переспала
с Джоном?
– А ты жалеешь?
– Вообще-то, – процедила я сквозь зубы, – если брать во внимание ситуацию или то, как я
её воспринимала…
На фоне ночи Джейми казался всего лишь высоким чёрным силуэтом, но я заметила, как он
резко повернулся ко мне.
– Если ты скажешь «нет», Сассенах, я могу сделать кое-что, о чём потом пожалею, так что
лучше не доводи до греха, ладно?
– Что опять не так? Ты ведь сказал, что меня простил…
– Нет, этого я не говорил. Я сказал, что буду любить тебя вечно, и я буду тебя любить, но…
– Чёрт возьми! Невозможно любить человека, не простив ему всё!
– Я тебя прощаю, – произнёс он.
– Да как ты смеешь, чёрт возьми?! – крикнула я, поворачиваясь к нему со сжатыми
кулаками.
– А с тобой что не так?! – Джейми попытался схватить меня за руку, но я увернулась. –
Сперва ты злишься, потому что я не сказал, что тебя простил, а теперь возмущаешься, потому
что я это сказал?
– Начнём с того, что прощать меня не за что: я не сделала ничего плохого, и ты это знаешь,
тупоголовый ты придурок! Как ты смеешь прощать меня за то, чего я не делала?!
– Сделала!
– Нет! Ты думаешь, что я тебе изменила, но я! Чёрт подери! Этого! Не делала!
Я кричала так громко, что сверчки испуганно умолкли, а ещё меня трясло от бешенства.
Наступила долгая тишина, и сверчки снова осторожно завели свою песню. Джейми
повернулся к забору, схватился за верхнюю перекладину и яростно её тряханул, отчего дерево
затрещало. Он что-то говорил, – скорее всего, по-гэльски, – но речь его напоминала рык
разъярённого волка.
Я стояла столбом и тяжело дышала. Ночь была тёплая, влажная, и моё тело начало
покрываться потом. Я сорвала с себя шаль и перекинула через забор. Было слышно, как
Джейми дышит, – глубоко и быстро, – но стоял он неподвижно, склонив голову и вцепившись в
перила забора, плечи его напряглись.
– Хочешь узнать, что со мной не так? – спросил он наконец.
Его голос был низким, но в нём чувствовался накал. Джейми выпрямился – неясный силуэт
в лунном свете.
– Я всякий раз клянусь самому себе, что выкину… эту… мерзость… из головы, и, как
правило, мне это удаётся. Но тут этот содомит ни с того ни с сего присылает мне письмо, как
будто ничего и не было! И во мне снова всё закипает.
Голос у него дрожал. Джейми на секунду умолк, яростно тряхнув головой, как будто
пытался от чего-то избавиться.
– И когда я об этом думаю и вдруг вижу тебя… Я хочу взять тебя немедленно, не сходя с
места. Ты всегда меня возбуждаешь, – и неважно, что ты делаешь: режешь огурцы или,
распустив волосы, купаешься голышом в ручье. Я всегда хочу тебя, Сассенах. Очень. Но и он
не идёт у меня из головы, и если… если…
Не найдя подходящего слова, Джейми ударил кулаком по перекладинам забора, и дрожь
древесины отдалась в моей руке.
– Если я не могу вынести мысли о том, что вы оба трахали меня, когда меня не было, ты
думаешь, я могу вынести мысль, что он постоянно находится в нашей постели?
Я бы и сама стукнула по забору, если бы не знала, что будет больно. Так что я просто
стояла и раздражённо пыхтела. Я потёрла лицо, а затем впилась пальцами в кожу головы –
только шпильки разлетелись.

– Его нет в нашей постели, – отчеканила я. – Потому что я с ним ложе не делю. Потому что
когда я в постели с тобой, то никогда, ни секунды не думаю ни о ком, кроме тебя. А если ты в
постели со мной представляешь себе кого-то другого, то пришёл мой черёд оскорбиться до
глубины души, но…
– Никогда! – Судорожно вздохнув, Джейми взял меня за руки. – Я тоже никогда не думаю
ни о ком другом. Я лишь прихожу в ужас от мысли, что со мной такое может случиться.
От гипервентиляции у меня закружилась голова, и, чтобы не упасть, я оперлась ладонями о
грудь Джейми и вдруг почувствовала резкий мускусный запах тела, волнами исходящий от
мужа, – жаркий, едкий дух, который внезапно нас накрыл. Я действительно его возбудила.
– Вот что я тебе скажу, – наконец заговорила я и подняла голову, чтобы посмотреть на
Джейми.
Совсем стемнело, но мои глаза уже достаточно приспособились, и я хорошо видела лицо
мужа, который тоже изучающе глядел на меня.
– Вот что я тебе скажу, – повторила я и сглотнула. – Ты… Предоставь это мне.
По его телу пронеслась лёгкая дрожь – будто Джейми едва сдержался, чтобы не
рассмеяться.
– Ты слишком высокого мнения о себе, Сассенах, – хрипло произнёс он. – Думаешь, я
засуну свой член в тёплое местечко у тебя между ног и сразу же обо всём позабуду?
У меня просто глаза на лоб полезли. Я отпрянула и взмахнула руками в бессильной досаде.
– Какого чёрта ты хочешь этим сказать?! Ты… – у меня просто не находилось слов. – Как
ты вообще смеешь говорить такое?! Ты прекрасно знаешь, что это неправда!
Джейми почесал заросший щетиной подбородок.
– Да, неправда, – согласился он. – Я только пытался придумать что-нибудь
пооскорбительней, чтобы ты мне как следует вмазала.
Я расхохоталась, скорее от удивления, потому что в его словах ничего смешного не было.
– Ох, не искушай. А зачем тебе надо, чтобы я тебе вмазала?
Качнувшись на пятках, Джейми окинул меня медленным взглядом – от растрёпанных волос
до стоптанных мокасин и обратно.
– Ну, секунд через десять я уложу тебя на спину в траве, задеру юбки и применю к тебе
определённую долю напора и силы. Так вот, я подумал, что буду чувствовать себя не таким
виноватым, если ты меня спровоцируешь.
– Я… спровоцирую?
Три из этих десяти секунд я стояла столбом, кровь бухала в ушах и пульсировала в
кончиках пальцев. Затем я шагнула к Джейми.
– Семь, – сказала я. – Шесть, – и потянулась к вороту его рубашки. – Пять… Четыре…
Распахнув горловину, я чуть ли не крикнула «Три!», наклонилась вперёд и прикусила
сосок. И я совсем не заигрывала, а кусала изо всей силы.
Вскрикнув, он отшатнулся, обхватил своей огромной ладонью мой затылок и прижался
своим лицом к моему. Наши губы беспорядочно сталкивались и замирали: ненасытные
открытые рты искали любви и целовали – губы, уши, носы. Языки сплетались, скользили по
зубам… Руки щупали и хватали, тянулись и поглаживали. Найдя его член, я сильно его потёрла
прямо сквозь штаны. Глухо зарычав, Джейми схватил меня за ягодицы, и вот мы уже лежим на
траве – в сплетении колен, конечностей, скомканной одежды… Жаркая обнажённая плоть под
звёздным небом.
Казалось, это длилось целую вечность… хотя на самом деле – вряд ли. Я постепенно
приходила в себя, в теле медленно пульсировали отголоски удовольствия. Провокация... Вот уж
воистину.
Джейми лежал возле меня на спине, закрыв глаза и подставив лунному свету лицо. Он
дышал так, будто его только что вытащили на берег из морской пучины. Его правая рука всё
ещё покоилась у меня между бёдрами, а я свернулась калачиком совсем рядом с ним:
прекрасные как ракушка завитки его уха всего в паре дюймов от моих губ.

– Как думаешь, мы покончили с этим? Навсегда вычеркнули из нашей жизни? – сонно
спросила я.
– Из нашей? – Его правая рука дёрнулась, но осталась на прежнем месте.
– Из нашей.
Глубоко вздохнув, Джейми повернул голову и посмотрел на меня.
– Вычеркнули.
Он слегка улыбнулся и снова закрыл глаза. Под моей рукой вздымалась и опускалась его
грудная клетка. Сквозь ткань рубашки я ладонью ощущала всё ещё твёрдый сосок.
– Я укусила тебя до крови? Поранила тебя?
– Ты делаешь это всякий раз, когда прикасаешься ко мне, Сассенах. Но кровью я не
истекаю.
Какое-то время мы лежали молча; стрекотание сверчков и шелест листвы омывали нас,
будто вода.
Вдруг Джейми заговорил – очень тихо, и я повернула к нему голову, думая, что не
расслышала. Но нет, я слышала слова, которые он произносил. Вот только никак не могла
понять, на каком языке.
– Это же не гэльский? – неуверенно спросила я.
Не открывая глаз, Джейми покачал головой.
– Гэльский, – сказал он. – Ирландский. Когда-то, во времена восстания, я услышал эти
строчки от Стивена О’Фаррелла. А сейчас они почему-то пришли на память. «Моё тело теперь
не только моё, – негромко перевёл он с ирландского. – Она вошла в него и стала его
половиной… А ещё стала половинкой моей души».
ГЛАВА 38
СТАРУХА С КОСОЙ
Я КАК РАЗ ВЫКАПЫВАЛА ОЧЕРЕДНОЙ четырёхлистный молочай, который собиралась
посадить у себя в саду, когда услышала раздражённый рёв мула. Многолетний опыт обращения
с Кларенсом и несколькими его собратьями научил меня безошибочно определять на слух,
когда мулы вопят в знак приветствия, а когда заявляют о враждебных намерениях. И те, и
другие звуки были оглушительными, но всё же различались.
Тут же к конфликту присоединилась пара мужских голосов и заревел второй мул. Я
поспешно завернула во влажный мох вырванные с корнем молочаи, засунула в свою корзину и,
подхватив её, пошла посмотреть, что происходит.
Голоса были незнакомые, и я остановилась, не спеша выходить из-за завесы серебристых
елей да высоких тоненьких осин, и пыталась разглядеть, что за сыр-бор там происходит. Всё
верно: двое мужчин и два мула. Один из мулов, светло-гнедой, свернул с тропы в сторону и
щипал цветущую траву, в то время как другой, потемнее, яростно сопротивлялся усилиям
мужчин, принуждающих его (я удостоверилась: да, это был самец) продолжать подъём по
узкому каменистому ущелью.
Если честно, я прекрасно понимала мула. Оба животных были тяжело нагружены, у
каждого по бокам висело по длинному деревянному ящику, а сверху к вьючной раме как попало
были привязаны большие парусиновые свёртки.
Я догадалась, что произошло. По этому склону вверх вела хорошая, широкая тропа, которая
разветвлялась в местечке под названием Раненая Леди. Там бежал ручей, его ярко-голубая вода
сверкала на солнце, а рядом росла одинокая осина. Её крепкую серебристо-белую кору
прорезали трещины, откуда, словно из ран, вытекал кроваво-красный древесный сок: дятлы
здесь охотились на насекомых, зарывшихся под кору дерева. Так вот, в этом месте главная
тропа делала крутой поворот и шла дальше на восток, а справа от осины устремлялась вверх по
прямой оленья тропка, узкая, сильно заросшая и загромождённая каменными перекатами.

Судя по всему, ведущий мул либо споткнулся о камни, либо зацепился за ветви деревьев,
окаймлявших тропу. Что бы ни послужило причиной, крепления его поклажи порвались или
соскользнули – груз наполовину съехал и свисал поверх хвоста, а небольшие ящики и кожаные
сумки рассыпались по земле. Причём один из длинных ящиков упирался концом в землю, а
другой его конец торчал в небо, и обрывок ветхой верёвки не давал грузу упасть.
Я не раз видала подобные ящики: они используются для перевозки огнестрельного оружия.
Во Франции, в Шотландии, в Америке, – неважно в какую эпоху, – палку-стрелялку не
спутаешь ни с чем, и, чтобы перевезти много ружей, вам потребуется длинный узкий ящик.
Ни одного из мужчин я не знала и не стала дожидаться, пока они мне представятся.
Подхватив свои молочаи, я как можно быстрее поспешила прочь.
К счастью, всего через полчаса я нашла Джейми: он коротал время в компании Тома
Маклауда, гробовщика.
– Кто-то умер? – выдохнула я, запыхавшись после спуска с горы.
– Пока все живы, – ответил Джейми, разглядывая меня. – Но у тебя такой вид, будто ты
вот-вот отдашь концы, Сассенах. Что случилось?
Я поставила корзину на одни козлы, присела на другие и рассказала об увиденном, то и
дело прерываясь, чтобы перевести дух или глотнуть воды из фляги, которую протянул мне Том.
– Выше по той тропе только дом капитана Каннингема, так ведь? – заметил Том.
– Считаешь, они оказались там не случайно? – Джейми высунул голову из сарая и
посмотрел на небо. – Дождь собирается. Будет жаль, если наши друзья завязнут в грязи.
Меньше чем через минуту он вернулся: на голове – старая кожаная шляпа, в руке –
хорошая винтовка, за поясом – пистолет, а на ремне, перекинутом через плечо висела сумка с
патронами. В другой руке Том держал второй пистолет, который и передал Джейми. Тот
кивнул, проверил кремень и сунул оружие себе за пояс. Рассеянно коснувшись своего дирка,
Джейми кивнул мне:
– Найди Йена Младшего, Сассенах. Ладно? С час назад я видел, как он косил у себя на
горном лугу.
– Но что...
– Ступай, – мягко велел Джейми. – Dinna fash [не беспокойся (шотл., гэльск.) – прим.
перев.], Сассенах. Всё будет хорошо.
Я НАШЛА ЙЕНА-МЛАДШЕГО не на лугу, а в лесу неподалёку, с винтовкой в руке.
– Не стреляй! – крикнула я, заметив его сквозь кустарник. – Это я!
– Тебя, тётушка, ни с кем не спутаешь. Ну, разве что с небольшим медведем или огромным
кабаном, – пошутил племянник, пока я пробиралась к нему сквозь заросли кизила. – А на них я
сегодня не охочусь.
– Вот и славно. А как насчёт другой жирной добычи – парочки контрабандистов с партией
оружия?
Едва поспевая за племянником, я, как могла, объяснила ему ситуацию. Проходя мимо луга,
Йен подобрал косу и сунул мне в руки.
Увидев моё недоумение, Йен ухмыльнулся.
– Вряд ли тебе придётся ею воспользоваться, тётушка. Но если ты встанешь у них на пути,
перегородив тропу, то лишь самый отчаянный человек решится лезть напролом.
Когда мы добрались до места, то обнаружили, что путь уже и так был перекрыт. Выйдя на
тропу немного ниже контрабандистов, мы увидели такую картину: первый мул умудрился-таки
избавиться от своей поклажи и, наслаждаясь обретённой свободой, ловко взбирался по груде
мешков, ящиков и плетёных корзин в надежде присоединиться к своему приятелю, который,
несмотря на то, что был нагружен, лакомился ягодами ежевики, густо росшей вдоль тропы.
Очевидно, мы подоспели почти одновременно с Джейми и Томом Маклаудом.
Контрабандисты обернулись и вытаращились на нас с Йеном как раз в тот момент, когда муж и
Том появились на тропе выше.

– Кто вы, чёрт возьми, такие? – спросил один из мужчин, в замешательстве переводя взгляд
с меня на Йена.
Чтобы волосы не мешали при косьбе, Йен связал их в пучок. С голым торсом, загорелый,
покрытый татуировками, он был похож на могавка – кем, собственно говоря, и являлся. Мне не
хотелось думать, на кого похожа я, – взлохмаченная, с распущенными волосами, в которых
застряли листья. Я сжала косу и сурово взглянула на незваных гостей.
– Я Йен Мюррей Младший, – негромко представился Йен и кивком указал на меня. – А это
моя тётушка. Эй...
Первый мул решительно протиснулся между нами, вынуждая сойти с тропинки.
– Я – Йен Мюррей, – повторил Йен, возвращаясь на тропу.
Винтовку он расслабленно держал наперевес, и было ясно, что он готов ею
воспользоваться.
– А я, – послышался низкий голос из-за спин контрабандистов. – Я – полковник Джеймс
Фрейзер из Фрейзерс-Риджа, и эта леди – моя жена.
Джейми маячил против света, широкоплечий и высокий, сзади него стоял Том, и от его
винтовки отражались солнечные лучи.
– Поймай-ка этого мула, Йен!.. Вы на моей земле. Позвольте спросить, а кто вы будете,
джентльмены?
Вздрогнув от неожиданности, мужчины обернулись на голос, идущий сверху. Между тем
один из них настороженно поглядывал на нас, пытаясь держать в поле зрения угрозу сзади.
– Э... мы... э-э...
Молодой человек – ему было не больше двадцати – бросил на своего спутника полный
паники взгляд.
– Я – лейтенант Феликс Саммерс, сэр. С... корабля Его Величества «Месть».
Том как-то неясно хмыкнул – то ли с угрозой, то ли с насмешкой.
– А кто же ваш товарищ? – спросил он, кивком указав на пожилого джентльмена, который
мог быть кем угодно – от городского бродяги до охотника из лесной глуши, – но по его виду
было ясно, что он выпивоха: нос и щёки покрывала паутинка красных капилляров.
– Я... Кажется, его зовут Воулз, сэр, – сказал лейтенант. – И он мне вовсе не друг.
Его испуганно-бледное лицо густо порозовело.
– Я нанял его в Солсбери, чтобы помочь с... с моей поклажей.
– Вот как, – вежливо откликнулся Джейми. – Вы, должно быть... заблудились, лейтенант?
Насколько мне известно, ближайший океан находится примерно в трёхстах милях позади вас.
– Я нахожусь в отпуске, – сказал молодой человек, вновь обретя уверенность. – Я приехал...
кое-кого навестить.
– Угадаю с одного раза, о ком речь, – обратился Том к Джейми и опустил винтовку. – Ну и
как ты собираешься с ними поступить, Джейми?
– Мы с женой отведём лейтенанта и его... спутника... в дом, чтобы они передохнули и
подкрепились, – сказал Джейми, церемонно кланяясь Саммерсу. – А ты, может, поможешь
Йену с этим... – Он кивком указал на беспорядочно разбросанные среди камней вещи. – Йен,
как только тут управишься, поднимись к капитану Каннингему и приведи его к нам, хорошо?
Саммерс уловил тонкую разницу между «приведи» и «пригласи» так же хорошо, как и Йен,
и напрягся. Но что ему оставалось делать? Пистолет-то у него имелся, но я видела, что он не
взведён и даже вряд ли заряжен. Да и кортик, висевший на поясе, молодой моряк наверняка
вынимал из ножен только для того, чтобы его отполировать. На оружие Джейми даже не
взглянул, не говоря уже о том, чтобы попросить мужчину его сдать.
– Благодарю вас, сэр, – сказал Саммерс и резко развернулся.
Проходя мимо моей острой косы, он лишь слегка посторонился и пошёл по тропе вниз с
такой прямой спиной – словно оглоблю проглотил.

ПЕРЕД САМЫМ УЖИНОМ капитан Каннингем прибыл к нам – не то чтобы под конвоем
Йена Младшего, но уж точно в его сопровождении, и был этим обстоятельством крайне
доволен.
К счастью, я уже успела умыться, вычесать из волос дубовые листья и еловые иголки и
вообще привести себя в порядок. Джейми же в это время усадил лейтенанта Саммерса и
мистера Воулза в гостиной и предложил им пива. Воулз набросился на пиво с жадностью,
Саммерс, хоть и неохотно, тоже приложился к кружке. И теперь, спустя два часа и четыре
кварты пива, они были не то чтобы счастливы, но слегка расслабились.
– Кто эти люди? – шёпотом спросила у меня Фанни, возвратившись на кухню после того,
как в очередной раз подала гостям пиво. – Поховэ… Похоже, мистер Фрейзер им не очень
нравится.
– Друзья капитана Каннингема, – ответила я. – Думаю, и капитан к ним скоро
присоединится. Чем бы их накормить? Всегда легче иметь дело с сытыми мужчинами.
– Действительно, – заметила девочка, глубокомысленно кивая. – В первоклассном борделе
непременно ефть... есть хороший повар. Но не позволяйте мужчине есть слишком много, если
хотите, чтобы он на что-нибудь сгодился. Матуфка Эббот говорила: если живот так выпирает,
что мужчина не видит своего члена, то следует дать ему побольше вина. Он заснёт, а потом,
когда проснётся, надо сказать, что он хорошо провёл время. Он...
– Слушай, – поспешно перебила я, – тот пирог с дичью, что прислала миссис Чизхолм, От
него осталось что-нибудь?
Пару дней назад я говорила Фанни, что она может рассказывать мне всё, что угодно, и я не
отказывалась от своих слов, но яркие детали её воспоминаний всё-таки меня смущали.
Судя по виду, капитан здорово проголодался. А голодные мужчины чрезвычайно опасны.
«От таких людей жди беды», – пробормотала я, наблюдая, как он вошёл в гостиную.
Йен-младший следовал за ним по пятам, словно благодушный волк.
Затем я мельком увидела, как Джейми встаёт поприветствовать Каннингема, и подумала:
«Но и Джейми тоже палец в рот не клади…»
Поручив Фанни разбираться с пирогом, я последовала за мужчинами в гостиную с
подносом в руках. На нём стояли бутылка виски JFS [Jamie Fraser Special (англ.) – особый виски
Джейми Фрейзера – прим. перев.], кувшинчик с водой и пять наших лучших стопок. Это были
маленькие стаканчики с толстым дном, известные как «шоты»: когда ими хлопали по столу
после тоста, раздавался громкий звук, напоминающий выстрел пистолета [shot (англ.) –
выстрел – прим. перев.]. Я надеялась, что после этого сборища потерь в численном составе
стопок не будет.
– Капитан, – любезно улыбнулась я и поставила поднос. – Рада вас видеть.
Он впился в меня взглядом, но был слишком хорошо воспитан, чтобы высказать всё, что
он, несомненно, обо мне думает. Я не знала, улучшит ли моё присутствие ситуацию или
ухудшит, но Джейми, на миг скосив глаза в сторону, показал, что упомянутое присутствие не
требуется, поэтому я сделала вежливый книксен и прошла по коридору на кухню, где сняла
туфли и в одних чулках тихонько вернулась к гостиной, что весьма позабавило Фанни.
– Полагаю, мой племянник вам рассказал, при каких обстоятельствах нынче днём мы
столкнулись с вашими... знакомыми?
Голос Джейми звучал любезно. Послышался плеск жидкости и звяканье стеклянных
стопок.
– При каких обстоятельствах?! – резко повторил Каннингем. – Лейтенант Саммерс
дружит… дружил с моим покойным сыном. После смерти Саймона мы продолжаем
переписываться, и Феликс мне почти как сын. И я категорически возражаю против того, как вы
обращаетесь с ним и с его слугой, сэр!
– По глоточку, сэр? Slàinte mhath! [За здоровье! (шотл. гэльск.) – прим. перев.]
Притаившись у стенки, я не видела Джейми, но с моего наблюдательного пункта прекрасно
просматривался капитан: тот весьма удивился подобному ответу на своё гневное заявление.

– Что? – резко спросил он и посмотрел в свой стакан с виски с таким видом, будто
опасался, что в нём яд. – Что вы сказали, сэр?!
– Slàinte mhath, – мягко повторил Джейми. – Это значит «за ваше здоровье».
– А-а. – Капитан перевёл взгляд на Саммерса, который к этому моменту напоминал свинью,
получившую кувалдой по голове. – Э-э... да. За... ваше здоровье, мистер Фрейзер.
– Полковник Фрейзер, – услужливо поправил Йен. – Slàinte mhath!
Капитан залпом опрокинул в рот свою порцию, проглотил и моментально побагровел.
– Водички, капитан? Говорят, это раскрывает вкус виски. – Джейми протянул кувшин
племяннику. – Йен!
Йен взял кувшинчик и ловко смешал новую порцию, на этот раз наполовину разбавив
виски водой, и капитан, со слезящимися глазами, принял напиток.
– Я повторяю... сэр... – хрипло произнёс он. – Я категорически против...
– Ну, так и я тоже, сэр, – по-прежнему вежливо согласился Джейми. – По-моему, любой
уважающий себя мужчина стал бы категорически возражать, обнаружив на своей земле, прямо
у себя под боком, военное предприятие. Вы не согласны?
– Я даже не буду притворяться, что понимаю, чтό вы подразумеваете под «военным
предприятием», полковник. – Каннингем взял себя в руки и выпрямился, словно проглотил
кочергу. – Лейтенант Саммерс был так добр, что доставил мне кое-какие припасы, которые я
попросил у своих флотских друзей. Они...
– Знаете, я давно ломал голову над тем, почему житель шотландского Лоуленда, а тем
более морской капитан, выбрал местом жительства Фрейзерс-Ридж, – прервал его Джейми. – И
если на то пошло, зачем вы забрались так высоко в горы. Несомненно, это потому, что всего в
десяти милях от вашего дома находятся деревни чероки, не так ли?
– Я... Да я понятия не имею, клянусь, – сказал капитан. – И моё решение поселиться здесь
не имеет никакого отношения к...
– Да будет вам известно, что некоторое время я был агентом по делам индейцев, –
продолжал Джейми тем же вкрадчивым тоном. – Под началом суперинтенданта Джонсона. Я
провёл немало времени с чероки, и они знают меня как честного человека.
– Я и не ставил под сомнение вашу честность, полковник Фрейзер! – Голос Каннингема
прозвучал довольно раздражённо, хотя услышанное явно оказалось для капитана новостью. – Я
лишь возражаю против вашей...
– Полагаю, вам также известно, что британское правительство уже давно находится в
сговоре с различными племенами и поощряет индейцев нападать на те поселения, где сильны
мятежные настроения. И, по всем правилам военных действий, британцы при любой
возможности снабжают эти племена оружием и порохом.
– Нет, сэр. – Тон капитана изменился: к воинственности добавилась настороженность. –
Мне об этом ничего не известно.
Выражая скептицизм, Джейми и Йен вежливо хмыкнули по-шотландски.
– Надеюсь, капитан, вы не станете отрицать: вы знаете, что я мятежник?
– Вы этого совершенно не скрываете, сэр! – рявкнул Каннингем, расправил плечи и сжал
кулаки на коленях.
– Нет, не скрываю, – согласился Джейми. – Вы ведь тоже не делаете секрета из своих
политических взглядов и лояльности...
– Верность королю и стране не нужно скрывать! За неё не оправдываются, полковник!
– Серьёзно? Ну, я полагаю, это зависит от того, приведёт ли ваша лояльность королю к
действиям, которые могут нанести вред мне или моим людям, капитан. Навредить моему делу
или моей семье.
– Мы не хотели... – всполошился лейтенант Саммерс.
Разговор накалялся, и громкие реплики вывели его из апатии, в которой он до того
пребывал: он попытался сесть прямо, его круглое лицо посерьёзнело.
– Мы не собирались натравливать индейцев на вас, сэр! Богом клянусь!
– Мистер Саммерс! – Капитан поднял руку, и, покраснев, лейтенант затих.

– Полковник, повторяю: я не делаю секрета из своей лояльности. Каждое воскресенье я
открыто проповедую её перед Богом и людьми.
– Я слышал ваши речи, – сухо сказал Джейми. – И, думаю, вы заметили: я и пальцем не
шевельнул, чтобы помешать вам этим заниматься. Я не оспариваю ваше мнение: говорите, что
считаете нужным, и ваши слова да чёрту в уши!
Я моргнула. Джейми злился и перестал это скрывать.
– Говорите что хотите, капитан. – повторил он. – Но я не потерплю никакой активной
деятельности, угрожающей Риджу.
Лейтенант Саммерс нетерпеливо дёрнулся, но капитан Каннингем коротким резким жестом
не дал ему заговорить.
– Даю вам слово, полковник, – сквозь зубы процедил Каннингем.
После длительной паузы Джейми глубоко вздохнул, а затем до меня донеслось журчание
льющегося виски.
– Тогда давайте выпьем за взаимопонимание между нами, капитан, – спокойно сказал
Джейми, и я услышала, как подвинули стеклянные шоты по деревянной поверхности стола,
когда все потянулись за своим виски.
– За мир, – провозгласил Джейми.
Осушив стопку, он со стуком поставил её на стол, что вывело из ступора мистера Воулза.
– Что это было, чёрт побери? – Он сел, затуманенным взором оглядываясь по сторонам. –
Они что, палят в нас из наших же собственных ружей?
Короткое молчание нарушил Джейми.
– Ружья? – негромко переспросил он. – Йен, ты заметил какие-нибудь ружья, когда
навьючивал груз капитана на мулов?
– Нет, дядя, – точно таким же тоном ответил Йен. – Не было никаких ружей.
НЕСМОТРЯ НА НЕКОТОРУЮ КОМИЧНОСТЬ ситуации, инцидент с капитаном и
предназначенным для него оружием по-настоящему нас встревожил. Одно дело – читать в
церкви воскресные проповеди о преданности королю. И совсем другое – открыто готовиться к
вооружённым действиям прямо у Джейми под носом.
После ужина все дети отправились спать, а Джейми, Брианна, Роджер и я держали
небольшой военный совет, заодно поедая кукурузный пудинг.
– Ты можешь отказать ему от аренды? – осторожно спросила я.
– Мог бы, – ответил Джейми, хмуро глядя на кувшин со сливками. – Но я всё обдумал:
лучше оставить его здесь под моим присмотром, чем позволить ему шалить вдали от моих глаз.
– Как ты думаешь, что он планировал – или планирует – сделать? – спросил Роджер. – По
крайней мере, существует некая вероятность, что оружие ему понадобилось для защиты своего
дома: граница с землями чероки проходит совсем рядом.
– Сдаётся мне, двадцати мушкетов многовато для защиты дома от праздношатающихся
индейцев, – возразил Джейми. – Раз уж капитан купил оружие, значит, явно планировал им
воспользоваться. Вот только зачем? Неужели он и в самом деле задумал вероломно убить меня
и пожечь дома моих арендаторов? Но чего он этим добьётся?
– А вдруг он занят тем же, что и ты, Па? – Бри полила сливками пудинг себе, а затем и
отцу. – Собирает собственное ополчение для охраны личного имущества.
Я переглянулась с мужем, но он едва заметно покачал головой и взялся за ложку.
Безусловно, Джейми вооружил некоторых своих людей именно для защиты Риджа от
нападений, однако я была уверена, что у него были и другие мотивы. Хотя данный момент он
явно считал неподходящим для того, чтобы рассказывать о них Роджеру и Бри.
– Йен сказал, что один из тех, кто принёс оружие, – лейтенант военно-морского флота.
Наверное, он знает капитана ещё по службе в море? – спросила Бри.
– Полагаю, да, – лаконично ответил Джейми.
– Из этого вытекает, – продолжила дочь, – что он до сих пор поддерживает связь с военноморским флотом. Вероятнее всего, оружие оттуда. А мушкеты на кораблях используются?

– Используются. – Джейми слегка пошевелил плечами, словно рубашка была ему
тесновата, хотя была она ему впору. – Когда в морском сражении корабли сближаются,
матросы с мушкетами взбираются по вантам и стреляют вниз по вражескому кораблю. Военноморской флот отлично и весьма разнообразно вооружён.
– Откуда ты знаешь? – с любопытством спросила Бри.
– Я умею читать, дочка, – приподняв бровь, ответил ей отец. – В солсберийской газете
поместили отчёт о морском сражении и рисунок: мачты корабля, а среди них ведут стрельбу
крошечные матросы.
– Ну, хорошо, – заметил Роджер, ложкой накладывая на пудинг нарезанную спелую
клубнику. – Вряд ли Каннингем снова попробует доставить оружие к себе наверх таким же
способом. А если и попытается...
– Тогда он вооружит нас, а не себя, – позабавилась Бри, несмотря на нешуточность вопроса.
Однако дочь тут же посерьёзнела и подалась к нам.
– Но того оружия, что вы забрали у капитана, маловато. Наверняка понадобится ещё, да?
– Да, – подтвердил Джейми. – Но, чтобы его найти, потребуется время. А кроме того, для
стрельбы нужно будет купить порох и пули.
Бри с мужем обменялись взглядами, и Роджер кивнул.
– Па, позволь нам внести свой вклад, – сказала Брианна и, сунув руку в карман, вытащила
три маленькие полоски, тускло блеснувшие в пламени свечей.
Золотые слитки.
– А это у тебя откуда?
Взяв один слиток, я осторожно его ощупывала. Такой маленький, но на удивление
тяжёлый: несомненно, золото.
– У ювелира на Ньюбери-стрит, в 1980 году, – сказала Брианна, – я заказала пятьдесят
таких штучек: бόльшую часть я зашила в подолы нашей одежды, а другие спрятала в каблуках
ботинок. Чтобы оплатить проезд на корабле из Шотландии в Америку, потребовалось всего
десять. Так что их ещё много осталось и хватит, чтобы купить порох и не только.
– Ты уверена, девочка? – Указательным пальцем Джейми дотронулся до одного из слитков.
– У меня достаточно золота. Просто...
– Просто им сложнее воспользоваться, – улыбнулся Роджер. – Не переживай: для нас
большая честь – помочь Революции финансами!
ГЛАВА 39
Я ВЕРНУЛАСЬ
«Лорду Джону Грею, в расположение командующего войсками Его Величества в Саванне,
Королевская колония Джорджия.
Дорогой лорд Джон…
Я снова здесь. Хотя, полагаю, мне следует воскликнуть: «Вот я и вернулась!» –
драматичнее, знаете ли. Пишу это и улыбаюсь. Буквально слышу, как Вы говорите, что уж в
чём мне не откажешь, так это в умении влипать в какие-нибудь драматические ситуации.
Впрочем, как и Вам, мой друг.
Я, мой муж Роджер и двое наших детей, Джеремайя (Джем) и Аманда (Мэнди) – снова
обосновались во Фрейзерс-Ридже. Мы врастаем в местную жизнь, а вокруг нас вырастает наш
новый дом: мой отец возводит свою собственную крепость. В обозримом будущем планируем
жить здесь, хотя кому как не мне знать, насколько будущее непредсказуемо. Но оставим
подробности до нашей личной встречи.
Я бы написала Вам в любом случае, но пишу прямо сегодня, потому что три дня назад мой
отец получил письмо от молодого человека по имени Джуда Биксби. Он был адъютантом отца
во время битвы при Монмуте. (Вы тоже в ней участвовали? И если да, то, надеюсь, Вы не
пострадали). Мистер Биксби сообщил, что друг Па, доктор Дензел Хантер, попал в плен в НьюЙорке и в настоящее время содержится в военной тюрьме в Стоуни-Пойнте.

Мама говорит, что Вы поймёте, почему о Дензеле Хантере Вам пишу я, а не она. Па
говорит, что писать Вам незачем, так как жена доктора Хантера уже наверняка сообщила о
случившемся своему отцу (Вашему брату, если я правильно понимаю), но я согласна с мамой,
что лучше Вам написать, на тот случай, если миссис Хантер не знает, где её муж, или по какойто другой причине не может с Вами связаться.
Наилучшие пожелания Вам и Вашей семье – и, пожалуйста, передайте мой горячий привет
Вашему сыну Уильяму. Я с нетерпением жду встречи с ним – и, конечно же, с Вами!
(Правильно ли будет женщине подписаться «Ваша скромная и покорнейшая… и т.д.?
Наверняка нет…)
Искренне Ваша
(Миссис) Брианна Рэндалл Фрейзер Маккензи.
P.S. Чтобы вы могли представить, как на нынешнем этапе выглядит наш Новый Дом (как
его называет отец) и члены моей семьи, посылаю Вам несколько моих зарисовок. (Вы давно не
видели моих родителей?) Я почти уверена, что Вы узнаете, кто из них кто (или правильно
сказать «который из них кто»? Если да, пожалуйста, исправьте мою грамматическую ошибку)».
ГЛАВА 40
ЧЁРНЫЙ БРЕНДИ
Саванна
Герцог Пардлоу вывел на листе бумаги литеру «М» и замер. Снова обмакнув перо в
чернила, он аккуратно втиснул перед буквой слово «Дорогая»; правда, ему пришлось написать
его наискось и задрать вверх, потому что иначе оно бы не уместилось: Хэл начал писать
слишком близко к левому краю листа. Пару секунд герцог глазел на пустую страницу, а подняв
взгляд, увидел, что на него, вопрошающе выгнув бровь, уставился младший брат.
– Какого дьявола тебе надо?! – рявкнул Хэл.
– Бренди, – спокойно ответил Джон. – И, как я погляжу, тебе он тоже не помешает. Чем,
чёрт возьми, ты тут занят?
Пройдя в другой конец комнаты к своему походному сундуку, Джон опустился на одно
колено, пошарил там и извлёк бутылку – чёрную, крутобокую и, судя по плеску, явно полную.
– Это точно бренди? Ты уверен? – усомнился Хэл.
Тем не менее он отставил переносную конторку с начатым письмом на соседний столик и,
заглянув в свой собственный походный сундук, достал оттуда пару видавших виды оловянных
стаканчиков.
– Штефан фон Намцен уверяет, что это бренди, – пожал плечами Джон.
Подойдя к столу, он взял перочинный ножик Хэла и принялся соскребать воск с горлышка
бутылки.
– Ты же помнишь нашего друга, графа фон Эрдберга? Так вот, по его словам, это не просто
бренди, а чёрный бренди.
– Он и правда чёрный? – полюбопытствовал Хэл.
– Во всяком случае, бутылка – чёрная. Хотя, как я понял из письма, в народе бренди
называют «чёрным» потому, что его производят монахи, проживающие на окраине
Шварцвальда [Schwarzwald (нем.) – «чёрный лес» – горный массив в земле Баден-Вюртемберг
на юго-западе современной Германии – прим. перев.]. А настоящее его название какое-то
немецкое...
Удалив последние частицы воска, Джон поднёс бутылку ближе и, сощурившись, прочитал
написанную от руки этикетку:
– Blut der Märtyrer. «Кровь мучеников».
– Весёлое названьице. – Хэл подставил свой стаканчик и ощутил богатый аромат очень
хорошего бренди.

Взглянув на напиток, Пардлоу отметил, что тот имеет чуть более красный оттенок, чем
обычный бренди.
– Так ты не позабыл немецкий? – спросил Хэл.
Выгнув теперь другую бровь, Джон взглянул на брата поверх стаканчика.
– Вряд ли бы я успел его позабыть, – ответил он. – И года не прошло с Монмутской битвы,
когда чёртовы гессенцы выскакивали из-под каждого камня. Хотя, наверное, – отводя взгляд,
добавил Джон с деланной беспечностью, – ты имеешь в виду, не виделся ли я с нашим другом
графом в последнее время? Я давно его не видел. Бутылку мне прислали с короткой запиской,
сообщавшей, что Штефан сейчас в Трире. Зачем он там – одному Богу известно.
– Понятно.
Хэл глотнул бренди и закрыл глаза – и чтобы лучше ощутить вкус, и чтобы не смотреть на
Джона.
Бренди приятным теплом растёкся по телу Джона и настроил на более миролюбивый лад.
Может, поэтому Джон заговорил гораздо мягче, чем изначально намеревался, и довольно
непростой вопрос задал самым обычным тоном.
– Так ты всё-таки решился написать Минни?
– Нет.
– Но ты же... О, понимаю: всё ещё сомневаешься. Вот почему ты завис над тем пустым
листком, будто стервятник, ожидающий чьей-нибудь смерти.
Выпрямившись в кресле, Хэл открыл глаза и пригвоздил Джона взглядом, яснее ясного
велевшим брату заткнуться. Джон спокойно взял бутылку и снова наполнил стаканчик Хэла.
– Я тебя понимаю, – просто сказал Джон. – Будь я на твоём месте, я бы тоже не горел
желанием садиться за письмо. Всё-таки думаешь, Бена действительно нет в живых? Или хочешь
сообщить Минни о Дотти и её муже?
– Нет, чёрт побери, и в мыслях такого не было!
Стаканчик в руке Хэла накренился, и на жилет пролилось немного бренди, но герцог не
обратил внимания.
– Я в это не верю. Скорее всего, миссис Маккензи права, и Дотти сама мне вскоре напишет.
Дождусь письма от неё, прежде чем тревожить Минни.
Джон не сводил с брата глаз, стараясь при этом не выказать никаких эмоций.
– Ни разу не видел, чтобы ты начинал письмо к кому бы то ни было со слова «Дорогая».
– Не вижу в этом нужды, – раздражённо сказал Хэл. – В официальных бумагах со всей этой
ерундой прекрасно справляется Бизли. А в личной переписке все те, кому я пишу, отлично
знают, кто они такие и как я к ним отношусь. Да ради Бога, к чему эта велеречивость? Пустая
трата времени. – Помолчав, он добавил. – Кроме того, я же ставлю подпись.
В ответ Джон лишь хмыкнул. Отхлебнув побольше бренди, он задумчиво подержал его во
рту. На столе, там, где Хэл оставил перо, расплылось чернильное пятно. Увидев это, Хэл
засунул перо обратно в глиняный стаканчик и потёр отметину ребром ладони.
– Просто... Чёрт меня раздери, я никак не мог придумать, как к этому подступиться, –
пояснил Хэл.
– Оно и понятно.
Хэл покосился на листок бумаги, с которого на него осуждающе глядело незаконченное
приветствие.
– Так что я... написал... «М». Надо же было с чего-то начать, понимаешь? А потом
задумался: то ли вывести имя полностью, то ли так и оставить одну букву «М»... И пока я
пытался решить... – Хэл умолк и судорожно отхлебнул «Крови мучеников».
Джон тоже глотнул бренди – чуть более сдержанно – и вспомнил о Штефане фон Намцене.
Тот время от времени ему писал и всегда обращался к Джону с присущей немцам
официальностью: «Мой многоуважаемый и благородный друг», хотя сами письма, как правило,
были гораздо менее формальными... В посланиях Джейми Фрейзера приветствия варьировались
в зависимости от того, в каких они были отношениях. Фрейзер мог обратиться по-разному: от
обычного «Дорогой Джон» до чуть более сердечного «Мой дорогой друг»; официально

«Уважаемый сэр» или, если дела между ними обстояли совсем плохо, – холодно и коротко
«Милорд».
Наверное, Хэл прав: те, кому он писал, никогда ни в малейшей степени не сомневались в
том, как герцог Пардлоу к ним относится. То же самое можно сказать и о Джейми. И, наверное,
стоит только поблагодарить Джейми за то, что своим приветствием он честно предупреждал,
чего ждать от письма. И ты успевал открыть бутылку чего покрепче, перед тем как читать
дальше.
Бренди был отличным – тёмным и очень крепким. По-хорошему, следовало бы его
разбавить водой, но... видя, насколько напряжён Хэл, Джон подумал: «Оно и к лучшему, что не
разбавил».
«Дорогая М». Действительно: Хэл всегда начинал свои письма к брату первой буквой его
имени – «J». Слава Богу, что мистер Бизли, секретарь Хэла, редактировал его
корреспонденцию, иначе братец и в письме к Его Величеству мог запросто обратиться к королю
куцым «G». Или «R» – то есть «Rex» [G – George III, английский король; Rex (лат.) – король. –
прим. перев.]
Какой бы абсурдной ни показалась мысль о брате и короле, сейчас она потянула за собой
другую. Как только Грей увидел начатое Хэлом письмо, в голове всплыло и неотвязно
вертелось одно воспоминание. Джон снова взглянул на листок, а затем на лицо брата.
Эсме, свою первую жену, Хэл тоже называл просто – «Эм». Она умерла при родах вместе с
их первым ребёнком. Брат частенько посылал ей записки, в которых обращался к ней именно
так – «М» и всё. Несколько таких записок Джон читал. Возможно, эта единственная чётко
выведенная на бумаге чёрная буква воскресила воспоминания, внезапно поразив Хэла, словно
пуля в сердце.
Хэл натужно прочистил горло, глотнул бренди и тут же закашлялся, разбрызгав янтарнокрасные капли по всей бумаге. Схватив листок, он скомкал его и бросил в огонь, где тот
вспыхнул голубоватым пламенем.
– Нет, не могу, – наотрез отказался он. – И не стану! То есть... я не знаю, жив Бен или
мёртв. Наверняка не знаю.
Джон потёр лицо рукой и кивнул. Всякий раз, когда он думал о старшем племяннике,
сердце у него холодело.
– Ладно. Давай подумаем. Минни может узнать об этом от кого-нибудь другого? От Адама
или Генри? Или, например… от Дотти? – неуверенно добавил он.
Кровь отхлынула от лица Хэла. Насколько Джону было известно, ни один из братьев Бена
постоянством в переписке с родителями не отличался. А вот их сестра Дотти регулярно писала
матери. Она ничего не скрывала и даже сообщила родителям, что сбежала с врачом-квакером,
вышла за него замуж и вдобавок ко всему (будто этого было мало!) переметнулась на сторону
мятежников. Она без колебаний поведала бы Минни всё, что, по её мнению, мать должна знать.
– Дотти тоже не знает. – Казалось, Хэл пытается убедить самого себя. – Я ей сообщил
только то, что Бен пропал без вести.
– Пропал без вести и предположительно мёртв, – напомнил Джон. – А Уильям добавил…
– Кстати о письмах. А что твой Уильям?! – потребовал ответа Хэл, пытаясь враждебностью
замаскировать свой страх. – Как я понимаю, он сбежал и даже записки не оставил. Ну, если ты,
конечно, от меня ничего не скрываешь.
Джон резко выдохнул, но сдержался.
– Уильям нашёл в Нью-Джерси неопровержимые доказательства того, что в том лагере для
военнопленных Бен не умер, – заметил он. – К тому же именно Уильям отыскал жену и ребёнка
Бена.
– Он нашёл могилу с именем Бена на ней, но в могиле оказался не Бен… – сказал Хэл. –
Однако единственное объяснение, которое у нас есть, – что мой сын находится в могиле,
подписанной именем этого парня, и что их тела просто кто-то перепутал.
Хэлу отчаянно хотелось верить, что под именем Бена действительно похоронили
незнакомца. Но зачем кому-то могло такое понадобиться?

Джон буквально увидел эту мысль, будто Хэл отпечатал её у себя на лбу.
– Могло быть и так. Но нельзя исключать, что кто-то специально похоронил незнакомца
под именем Бена. И найдётся тысяча причин, почему это произошло. И самое лучшее, что мы
можем предположить, – Бен сам всё это устроил, чтобы скрыть свой побег.
– Знаю, – коротко ответил Хэл. – Да. Ты прав: достоверно мне неизвестно, умер ли Бен. Я и
не собирался сообщать Минни, что считаю его мёртвым, – хотя на самом деле думаю, что
вероятность велика. – Проговорив это, он стиснул зубы. – Но я должен написать ей хоть чтонибудь. Если в ближайшее время я не отправлю письма, она заподозрит неладное. Всё равно
бесполезно и пытаться от неё что-нибудь скрыть: чёрта с два получится!
Джон рассмеялся, а Хэл слегка фыркнул, и плечи у него чуть-чуть расслабились.
– Что ж, тогда можно поступить иначе, – предложил Джон. – Ты ведь уже сообщил Минни,
что Бен женился и у него родился сын? Почему бы теперь не написать ей, что ты познакомился
с девушкой – я имею в виду Амарантус – и вашим предполагаемым внуком? Что пригласил её
пожить здесь, пока Бен... отсутствует? Думаю, для одного письма новостей вполне достаточно.
«И, если Бен всё-таки мёртв, мысль о том, что после него остался сын, послужит некоторым
утешением». Вслух этого Джон не сказал, но слова буквально повисли в воздухе.
Хэл кивнул и выдохнул, будто избавился от страха, который его снедал.
– Так и поступлю. – А мысль его уже полетела вперёд. – Как думаешь, этот парень,
Пенобскот или как там его зовут, – ну, тот, картограф Кэмпбелла, – мог бы нарисовать портрет
малыша Тревора? Так, чтобы его можно было узнать? Я бы хотел, чтобы Минни увидела внука.
«А если что-нибудь случится и с мальчиком, то, по крайней мере, у нас останется
рисунок...»
– Ты имеешь в виду Александра Пенфолда? – уточнил Джон. – Никогда не видел, чтобы он
рисовал что-нибудь сложнее розы ветров, но давай я поспрашиваю. Возможно, я как раз знаю
приличного художника-портретиста. – Джон улыбнулся и поднял вновь наполненный
стаканчик. – Ну что, за твоего внука? Prosit! [За здоровье (нем.) – прим. перев.]
– Prosit, – отозвался Хэл и единым махом влил в себя остаток бренди.
ГЛАВА 41
НЕСНОСНЫЙ УБЛЮДОК
ДЖОН ГРЕЙ ВЗЯЛ перочинный ножик с рукояткой из палисандрового дерева –
чрезвычайно острую французскую безделушку – и в предвкушении очинил новое перо. Он
подсчитал, что за всю свою жизнь написал Джейми Фрейзеру более сотни писем, и всегда –
всегда! – ощущал лёгкий трепет при мысли о предстоящем контакте – и не важно, какова
эмоциональная природа этого контакта. Он испытывал волнение каждый раз, независимо от
того, были ли послания дружескими, сердечными или полными тревоги письмамипредупреждениями, писал ли он их в гневе или в страстных терзаниях, которые заканчивались
вспышкой пламени, запахом гари да кучкой горького пепла.
Это письмо будет не таким, как прежние.
«13 августа, 1779 г. РХ
Джейми Фрейзеру, Фрейзерс-Ридж,
Королевская колония Северная Каролина».
Он представил себе Джейми, избравшего своим местом жительства дикую природу. И
словно наяву увидел его жёсткие ладони, сплошь покрытые мозолями, его волосы, стянутые
сзади кожаным шнурком... Приятель индейцам, волкам да медведям. И, разумеется, в
сопровождении боевой подруги, куда ж без неё.
«От лорда Джона Грея, Оглторп-стрит, 12,
Саванна, Королевская колония Джорджия».
Ему хотелось начать с дружеского «Мой дорогой Джейми», но он ещё не заслужил права на
такое обращение. Пока что.

– Обязательно заслужу, – пробормотал Джон, снова макая перо в чернила. – Лет этак через
тысячу. А может быть, и раньше...
Или следовало бы обратиться «Генерал Фрейзер»?
– Ха! – пробормотал он.
Ни к чему раздражать человека с самого начала.
«Мистер Фрейзер,
Я пишу, чтобы посодействовать вашей дочери в трудоустройстве. Я часто рассказывал о
её художественном таланте своим друзьям и знакомым, и недавно одному из таких знакомых
– мистеру Альфреду Брамби, торговцу из Саванны – довелось полюбоваться несколькими
зарисовками, которые она мне прислала. Брамби выразил свой восторг и поинтересовался, не
буду ли я так любезен выступить в роли его представителя и попросить Вашего согласия на
то, чтобы Ваша дочь отправилась в Саванну и написала портрет его молодой жены.
Альфред Брамби – состоятельный джентльмен, и он может позволить себе не только
достойно оплатить её работу (если Ваша дочь пожелает, я буду счастлив договориться о её
гонораре), но и возместить все расходы на поездку и проживание в Саванне».
При мысли о Брианне Фрейзер Маккензи – и о Клэр Фрейзер, – а также о том, что сказала
бы любая из этих женщин, вздумай он предложить помощь в их делах, он лишь слегка
улыбнулся.
«Заверяю вас, что мистер Брамби – настоящий джентльмен и у его семьи безупречная
репутация. Пишу это, дабы развеять ваши опасения: я никоим образом не помышляю
похитить молодую женщину в своих собственных преступных целях».
– Что я как раз и собираюсь сделать, несносный ты ублюдок, – пробормотал Джон себе под
нос.
Если бы он осторожничал и выражался не так прямо, Фрейзер сразу же заподозрил бы, что
мотивы Джона не столь чисты. Но за долгую военную и дипломатическую службу Грей не раз
видел, что неприкрытая правда, сказанная со всей серьёзностью, может быть принята за шутку.
Упершись языком в щёку, он продолжил писать.
«Со всей ответственностью я гарантирую безопасность Вашей дочери, а также
безопасность любого друга или члена семьи, в случае если Вы пожелаете такового с ней
отправить».
«А вдруг Джейми приедет сам? Было бы здорово... Хотя и чертовски опасно…»
«В эти неспокойные времена Вас наверняка будет крайне тревожить вопрос благополучия
путешественников. Возможно, Вам покажется неблагоразумным моё предложение молодой
женщине с откровенными республиканскими взглядами поселиться (пусть и ненадолго) в
городе, который в настоящее время находится под контролем армии Его Величества.
Всецело понимая те чувства, которые Вы, вероятно, испытываете по отношению к делу
революции, я не стану перечислять все доводы, но уверяю Вас: не существует никакой
опасности, что Саванна будет атакована или завоёвана американцами, так же как нет ни
малейшего риска того, что Брианна подвергнется физическому насилию».
Он остановился, задумчиво вертя в руке перо. «Стоит ли упомянуть о французах?»
Принимая во внимание, что Фрейзер засел в горах и не вылезает из своей берлоги, – что
ему известно? Держит ли он руку на пульсе происходящего? Наверняка он пишет и, скорее
всего, получает письма, но, учитывая драматические обстоятельства его отставки с поста
полевого генерала в Монмуте, Джон весьма сомневался, что Джейми ведёт оживлённую
переписку с Джорджем Вашингтоном, Горацио Гейтсом или любым другим американским
командующим, у которого есть доступ к подобным сведениям.
А вдруг он и на самом деле знает, что адмирал д'Эстен со своим флотом лягушатников в
ближайшие недели может высадиться в Чарльз-Тауне или Саванне? Что тогда?
Джон много лет играл в шахматы с Джейми Фрейзером и с большим уважением относился
к способностям этого человека. Значит, лучше пожертвовать именно этой пешкой, чтобы
отвлечь шотландца от припрятанного коня…
«Французы действительно…» – написал он.

Так, стоп. Грей сделал паузу, не отрывая хмурого взгляда от недописанного предложения.
Допустим, что это послание – совершенно случайно! – попадёт не по адресу, не Джеймсу
Фрейзеру, а кому-то постороннему… Тогда получится, что он, Грей, передал строго
конфиденциальную информацию непосредственно в руки повстанцев.
– Нет, так дело не пойдёт.
– Что так не пойдёт? И почему ты не одет?
Хэл вошёл незамеченным и теперь разглядывал себя в большом зеркале, в котором
отражались французские двери, расположенные в дальнем конце кабинета.
– Почему у меня здесь кровь? – Голос брата звучал почти испуганно.
Воспользовавшись моментом, Джон густо зачеркнул строчку о французах и, поднявшись,
подошёл к брату. И правда: из глубокой царапины прямо у левого уха Хэла сочилась кровь. Не
желая испачкать высокий воротник, Хэл пытался остановить кровь, но, очевидно, у него под
рукой не оказалось носового платка. Джон полез в карман баньяна и отдал брату свой.
– Не похоже на порез от бритья. Ты фехтовал без маски?
Джон хотел пошутить: Хэл никогда даже не примерял недавно появившиеся проволочные
сетчатые маски. В последнее время он вообще редко брался за шпагу, разве что с явным
намерением кого-то убить, а сражаться на дуэли, прячась за маской, считал абсолютной
трусостью.
– Нет. А!.. Вспомнил. Я как раз сворачивал на улицу, когда из переулка выскочил молодой
парень, а за ним с криком «Держи вора!» неслись двое солдат. Один из них налетел на меня, и я
врезался прямо в угол церкви. Даже не заметил, что поранился. – Хэл прижал платок к лицу.
Царапина наверняка была болезненной, но Джон подумал, что вряд ли брат ощущал боль. В
этом был весь Хэл: в напряжённые моменты он либо вообще не обращал внимания на своё
физическое состояние, либо притворялся, что пренебрегает им, – со стороны это выглядело
одинаково. А в последнее время он, несомненно, был напряжён.
Джон забрал платок, смочил его в стакане с вином, которое потягивал до этого, и снова
приложил к ране. Хэл слегка поморщился, но, перехватив платок, не отнял ткань от лица.
– Вино? – только и спросил он.
– Клэр Фрейзер, – пожал плечами Джон.
Представления его бывшей жены о медицине иногда имели смысл, и даже армейские
хирурги порой промывали рану вином.
– А! – Хэлу довелось на себе испытать лечение Клэр Фрейзер, и он только кивнул,
прижимая к щеке испачканный носовой платок.
– Так почему я должен быть одет? – спросил Джон, искоса поглядывая на своё
незаконченное письмо.
Грей прикидывал, стоит ли говорить Хэлу о том, что он задумал. Пребывая в подходящем
состоянии духа, брат мог быть чрезвычайно проницательным, и к тому же он довольно хорошо
знал Джейми Фрейзера. С другой стороны, так уж сложилось, что во взаимоотношениях Джона
и Джейми были такие потаённые уголки, куда он бы ни за что не позволил Хэлу проникнуть.
– Через полчаса я должен встретиться с Прево и его людьми, и ты должен быть со мной.
Разве я тебе не говорил?
– Нет, не говорил. Я иду, чтобы украсить собой общество, или мне нужно быть при
оружии?
– Оружие – захвати. Прево хочет обсудить переброску войск Мейтленда из Бофорта, –
сказал Хэл.
– Дискуссия предполагает обмен колкостями?
– Вряд ли, но я могу не сдержаться и добавить дискуссии остроты. Мне не нравится, что
эти люди сидят здесь, прохлаждаются, проводят время в попойках да в компании местных
шлюх.
– Вот как.
При упоминании шлюх у Джона на мгновенное сдавило в груди, но по лицу Хэла нельзя
было сказать, что это слово напомнило ему о Джейн Покок. Джон достал из сундука кинжал,

пистолет, сумку с патронами и положил их на кровать рядом со своими чистыми белыми
чулками.
– Тогда ладно.
Он более-менее успешно справился с процессом одевания и, протянув Хэлу
широкий кожаный воротник, повернулся спиной к брату, чтобы тот помог застегнуть его сзади.
Волосы у Джона ещё не отросли, они едва достигали плеч, и Хэл раздражённо откинул в
сторону короткий хвостик – некое подобие косички.
– Ты никак не обзаведёшься новым камердинером?
– Мне некогда его муштровать.
Джон чувствовал на своей шее тёплое дыхание Хэла, его прохладные пальцы, и это
прикосновение действовало умиротворяюще.
– И чем же ты так занят? – Голос прозвучал резко: Хэла не отпускало напряжение.
– Всем понемногу, знаешь ли: твоей невесткой, своим сыном, якобы своим сыном, твоим
сыном и ещё кое-какими делами полка.
Он повернулся к Хэлу и, перекинув через голову цепочку, надел на шею горжет. Хэлу
хватило такта изобразить лёгкое смущение, хотя он и фыркнул.
– Без камердинера тебе не обойтись – я кого-нибудь подыщу. Идём.
Штаб-квартира Прево располагалась в большом особняке в дальнем конце площади СентДжеймс. Ходьбы до неё было минут десять, да и день выдался погожий. Было тепло и солнечно,
с моря дул лёгкий бриз, и к тому же день был базарный. Сквозь сутолоку и бодрящие запахи
овощей и свежей рыбы братья Грей пробирались по Бэй-стрит к городскому рынку.
– У меня к тебе вопрос, – сказал Джон, уворачиваясь от торговки: на шее у неё висел лоток
с устрицами, с которых капала вода, а в обеих руках она несла бадейки с пивом. – Ты ведь
знаешь Джейми Фрейзера. Как думаешь, его можно соблазнить деньгами?
Хэл нахмурился в раздумье.
– В каком смысле? При определённых обстоятельствах деньгами можно соблазнить
любого. Полагаю, ты не имеешь в виду подкуп.
– Нет. Честно говоря, я как раз и обеспокоен тем, чтобы он не принял моё предложение за
подкуп.
Хэл удивлённо приподнял брови:
– Ты о чём, чёрт побери? Чего ты от него хочешь?
– Чтобы он согласился – и одобрил мою идею. Собираюсь пригласить его дочь в Саванну,
чтобы она приехала написать портрет. Я пообещал договориться, что ей за это прилично
заплатят, но я...
– Твой портрет? – Хэл бросил на брата насмешливый взгляд. – Было бы любопытно
посмотреть. В подарок матери? Или ты кого-то обхаживаешь?
– Ни то, ни другое. И вообще, речь не о моём портрете. Альфред Брамби хочет обзавестись
портретом своей молодой жены.
– Светлоликой Анджелины? – ухмыльнулся Хэл.
Джон тоже не удержался от улыбки. Молодая миссис Брамби была хороша собой, и было в
ней что-то такое, отчего находившимся рядом с ней людям хотелось радостно смеяться.
– Если кто и способен передать на холсте непередаваемую натуру миссис Брамби, так это
Брианна Маккензи.
– Но ты жаждешь выманить молодую женщину из её гнезда не поэтому. Я прав? Или в
колонии Джорджия перевелись другие художники-портретисты?
Они уже подходили к штаб-квартире Прево: сквозь утреннюю дымку доносились
размеренные звуки строевой подготовки, которая проводилась на плацу в конце Джонс-стрит. В
толпе людей, запрудивших Монтгомери-стрит, то и дело мелькали красные мундиры.
– Твои догадки неверны, – сказал Джон. – И надеюсь, что Джейми Фрейзер тоже не
догадается.
Он посторонился, чтобы пропустить спешившую даму в широченном панье, с зонтиком,
двумя слугами и маленькой собачкой. [Панье́ (фр. panier – «корзина») – каркас из ивовых или

стальных прутьев или из пластин китового уса для придания пышности женской юбке. В
Германии и в России подобные каркасы назывались фи́жмами (от нем. Fischbein – «рыбья
кость, китовый ус» – прим. перев.].
– Прошу прощения, мадам…
Хэл резко взглянул на брата, но ответить не успел: мимо проходили два подмастерья,
работавшие у кожевенника; замотав лица шарфами, они тащили огромную корзину, от которой,
как от злобного джинна, исходил отвратительный запах собачьих экскрементов. Воняло до рези
в глазах.
Хэл, очевидно, вдохнул полные лёгкие этой дряни и закашлялся. Он кашлял так, что из глаз
потекли слёзы. Джон не сводил взгляд с брата: тот имел склонность к приступам судорожного
кашля и одышки. Но сегодня обошлось: Хэл справился. Он несколько раз сплюнул, стукнул
себя кулаком в грудь и встряхнулся, тяжело дыша.
– Какие... догадки? – выдавил он.
– Я упомянул своего сына? Брианна Фрейзер – единокровная сестра Уильяма.
– А! Точно. Я об этом не подумал. – Хэл поправил шляпу, сбившуюся набок, пока он
кашлял. – Уильям с ней знаком?
– Виделся совсем коротко пару лет назад, но понятия не имел, кто она такая. Однако я
довольно хорошо знаю эту молодую женщину, и, хотя она столь же упряма, как и оба её
родителя, сердце у неё доброе. Она бы с удовольствием познакомилась со своим братом
поближе... И если кто и способен здраво поговорить с Уильямом о его... затруднениях… то,
скорее всего, именно она.
– Хм-м. – Хэл прошёл несколько шагов, обдумывая услышанное, и только потом отозвался.
– Ты уверен, что это разумно? Если она дочь Фрейзера... Погоди, ты сказал «оба её родителя»...
Её мать что – Клэр Фрейзер?
– Да, – ответил Джон таким тоном, будто этим коротким словом и было всё сказано.
Очевидно, брат и правда всё понял, потому и рассмеялся.
– Она, чего доброго, так поговорит с Уильямом, что он переметнётся в другой лагерь и
станет сражаться на стороне повстанцев, а?
– Если и есть какая-то черта характера, которую Джейми Фрейзеру удалось передать всем
своим отпрыскам, так это упрямство, – сухо произнёс Джон. – Какой бы красноречивой ни была
Брианна, сомневаюсь, что ей удастся изменить взгляды Уильяма, если он сам того не захочет.
– Тогда...
– Я хочу, чтобы Уильям остался, – выпалил Джон. – Здесь. По крайней мере, до тех пор,
пока не найдёт решения и не сделает выбор. По всем вопросам.
«Все вопросы» – это и проблема его отцов, и его армейская карьера, его титул и поместья,
которые перешли под управление Уильяма, как только он достиг совершеннолетия.
Хэл остановился как вкопанный, посмотрел на брата, затем скользнул взглядом вниз по
улице. Штаб Прево располагался в дальнем углу площади, в большом сером здании, куда под
бдительным надзором двух солдат, стоявших у двери на страже, стекались ручейки входивших
и выходивших офицеров и гражданских.
Хэл взял Джона под руку и потащил в менее людную улочку.
Сердце у Джона колотилось. В своих страхах он не признавался даже самому себе, но
письмо к Фрейзеру вывело их на поверхность из самых дальних закоулков сознания.
Подняв тёмную бровь, Хэл вопросительно посмотрел на брата.
Джон закрыл глаза и, вдохнув поглубже, сказал самым обыденным тоном:
– Мне снятся сны... Нет, не каждую ночь. Но довольно часто.
– Об Уильяме.
Хэл утверждал, не спрашивал, но Джон кивнул и открыл глаза. Хэл не отрывал от брата
сосредоточенного взгляда, покрасневшие глаза смотрели в упор.
– Будто он погиб? – спросил Хэл. – Пропал без вести?
Джон лишь молча кивнул: казалось, он не находил слов. Однако, прокашлявшись,
заговорил:

– Изобель как-то мне рассказывала, что однажды, когда Вилли было около трёх лет, он
потерялся в Хелуотере – бродил один по холмам, в тумане. Иногда мне снится это. Иногда...
что-то другое.
Раньше Уильям всегда писал письма, рассказывал, что происходит в его жизни. О том, как
во время долгой холодной зимы он оказался в ловушке в Квебеке. Об охоте и о том, как
заблудился однажды ночью, о замерзающих ногах, о мрачно-таинственном свете арктического
неба, которое звенит прямо над головой, ниспадая сквозь лёд в тёмные воды… Для Уильяма это
было просто приключением, и Джон с удовольствием выслушивал сына… Но во мрачных снах
эти истории искажались, возвращаясь к Джону ледяными кошмарами, полными дурных
предчувствий.
– Или в гуще сражения, – почти прошептал Хэл.
Он прислонился спиной к кирпичной стене таверны, уставившись на начищенные носки
своих сапог.
– Да. Когда становишься отцом, тебя постоянно преследуют такие видения. Даже когда не
спишь.
Джон снова кивнул, но ничего не сказал. Выговорившись, он почувствовал себя немного
лучше. Конечно, Хэл тоже думал о подобном: Генри тяжело ранен в бою, а Бенджамин… Грей
представил себе, как Уильям в темноте раскапывал могилу, ожидая найти тело своего кузена...
Джону порой снилось, что он сам раскапывает могилу и видит в ней мёртвого сына.
Хэл тяжело вздохнул и выпрямился.
– Напиши Фрейзеру, что Уильям здесь, – негромко посоветовал он. – Просто упомяни как
бы между прочим. И он отправит девушку сюда.
– Уверен?
Хэл искоса взглянул на Джона и, подхватив под локоть, потащил на площадь.
– А ты думаешь, он переживает об Уильяме меньше тебя?
ГЛАВА 42
SASANNAICH CLANN NA GALLADH!
[Сучье племя англичане! (гэльск.) – прим. перев.]
ДЖЕЙМИ УЖЕ ДВАЖДЫ перечитал письмо, поджимая губы в одних и тех же местах (на
середине первой страницы, а потом в конце). В такой реакции на некоторые письма Джона не
было ничего удивительного, но, как правило, это происходило, когда Грей сообщал неприятные
новости о войне, Уильяме или грядущих действиях со стороны британского правительства,
которые могли грозить Джейми арестом или другими бытовыми неудобствами.
Однако Джон не писал Джейми уже около двух лет, и это письмо стало первым с того
момента, как воскресший из мёртвых Джейми обнаружил, что Джон Грей женился на мне, и за
это получил от Джейми в глаз. Тогда же Джейми невольно поспособствовал тому, что
американские ополченцы арестовали и едва не повесили милорда. Что ж, посеяв ветер,
пожнёшь бурю...
«Ладно, чего тянуть?»
– Что пишет Джон? – как можно беззаботнее поинтересовалась я.
Джейми поднял на меня взгляд, фыркнул и снял очки.
– Ему нужна Брианна, – коротко ответил муж и через стол подтолкнул письмо ко мне.
Я машинально оглянулась, но Бри ушла – понесла коробку свежего козьего сыра в кладовку
над родником. Я вытащила из кармана свои очки.
Закончив читать, я посмотрела на мужа и спросила:
– Я так понимаю, ты заметил, что он пишет в конце?
– «Мой сын Уильям подал в отставку и в настоящее время находится со мной в Саванне,
используя недавно обретённый досуг, чтобы обдумать своё будущее, поскольку он уже достиг

совершеннолетия»? Да, заметил. – Джейми посмотрел на письмо, потом снова на меня. –
Обдумать своё будущее? Ради Бога, что тут можно обдумывать? Он граф.
– А вдруг он не хочет быть графом? – мягко предположила я.
– Это не вопрос выбора, Сассенах, – возразил Джейми. – Это как родимое пятно: ты с ним
рождаешься.
Нахмурившись и плотно сжав губы, он не отрывал взгляда от письма.
Я сердито уставилась на мужа, и, почувствовав моё раздражение, он поднял на меня глаза и
выгнул брови.
– Что ты на меня так смотришь? – требовательно спросил он. – Это не моя ви... – Он
остановился почти вовремя.
– Ну, давай не будем говорить «вина»: никто тебя не винит, но...
– Никто, кроме Уильяма. Он меня обвиняет. – Джейми выдохнул через нос, затем вдохнул и
покачал головой. – И не без причины. Понимаешь теперь, почему я не хотел, чтобы Брианна
ему рассказывала? Если бы мы больше с ним не встретились и он не узнал бы правду, он бы
сейчас был в Англии, заботился о своих землях и арендаторах, довольный, как... – Джейми
замолчал, подбирая слово.
– Слон? – предположила я. – Почему ты думаешь, что сейчас он недоволен своей жизнью?
Возможно, он просто ещё не нашёл способа вернуться в Англию.
– Как слон? – Мгновение он смотрел на меня, приподняв брови, затем резким жестом
послал всех слонов к чёрту. – На его месте я не был бы счастлив, и не понимаю, как
благородный человек может быть счастлив в такой ситуации.
– Ну, в этом он очень похож на тебя.
Говоря об Уильяме, я надеялась увести разговор подальше от Джона, но разве я не знала,
что это бесполезно? Джейми схватил письмо, скомкал его и, скорчив зверскую гэльскую рожу,
бросил в огонь.
– Mac na galladh! [Сукин сын! (гэльск.) – прим. перев.] Сначала он присвоил моего сына,
потом трахнул мою жену, а теперь пытается подкупить мою дочь!
– Ничего подобного! – Я едва сдерживала свой гнев, но пламя ярости уже клубилось
вокруг, атмосфера в комнате накалялась – я и сама уже готова была взорваться. – Он просто
хочет, чтобы Бри приехала и поговорила со своим братом! Неужели ты этого не понимаешь?
Чёртов ты… шотландец!
Мои слова вынудили мужа на секунду замолчать, и в его глазах мелькнула весёлая искорка,
не затронувшая, однако, его губ. Но дышал он ровно – это обнадёживало.
– Чтобы поговорила с братом, – повторил он. – Зачем? Неужели этот англичанин думает,
что Брианна станет петь мне дифирамбы, и Уильям забудет, что бастард он именно из-за меня?
И, даже если он меня простит, вряд ли его сомнения улягутся и он примет свой графский титул.
– Джейми фыркнул. – Более того: я ничуть не удивлюсь, если, оказавшись в этом змеином
гнезде, Брианна поддастся их влиянию и отправится с ними в Англию писать портрет королевы.
– Понятия не имею, что думает Джон, – спокойно ответила я. – Но, поскольку он пишет
«обдумать своё будущее», то предполагаю, что именно он имеет в виду: Уильяма мучают
сомнения. Брианна в этом деле человек посторонний, она смотрит на всё иначе и могла бы
выслушать, не примешивая личное отношение.
– Ха, – произнёс Джейми. – Да чего бы эта девушка ни коснулась, она, чёрт возьми, всё
считает своим личным делом. Это у неё от тебя, – добавил он, бросив на меня обвиняющий
взгляд.
– И если что решила сделать, то ни за что не отступится, – парировала я, откинувшись на
спинку стула и складывая руки на коленях. – А это у неё – от тебя.
– Благодарю покорно.
– В данном случае это не комплимент.
Джейми хохотнул, но за стол не сел. В разгар своей речи он покраснел, как помидор у меня
в огороде, но теперь к нему возвращался его обычный румяно-бронзовый оттенок. Я тоже
слегка расслабилась и перевела дух.

– Но кое-что о Джоне тебе известно.
– Я знаю о нём много всякого, причём бόльшую часть предпочёл бы не знать. Что именно
ты имеешь в виду?
– Он не сомневается, что твоя дочь тебя любит. И, о чём бы Брианна с Уильямом ни
говорили, это тоже непременно прозвучит в разговоре.
Джейми растерянно моргнул.
– Я... ну, да, может быть... Но...
– Ты думаешь, он переживает об Уильяме меньше тебя?
Атмосфера стала не такой накалённой, и я почувствовала, как успокаивается бешеный ритм
сердца. Муж повернулся ко мне спиной и, облокотившись на каминную полку, смотрел на
огонь. От сгоревшего письма остался в камине лишь скрученный чёрный лист. Пальцами
правой руки Джейми медленно постукивал по каменной облицовке.
Наконец, он вздохнул и повернулся.
– Я поговорю с Брианной, – пообещал он.
– ТЫ УЖЕ ПОГОВОРИЛ с Брианной? – спросила я на следующий день.
– Поговорю, – произнёс он с некоторой неохотой, – но я не буду рассказывать ей об
Уильяме.
Я опасливо принюхивалась к тушёному мясу, но тут не удержалась и бросила на Джейми
косой взгляд.
– Почему, ради всего святого?
– Потому что тогда она решит, что я этого хочу, и непременно поедет. Даже если бы
изначально ехать не собиралась.
Вероятно, муж был прав, хотя лично я не видела ничего плохого в том, чтобы попросить
дочь исполнить желание Джейми. А он считал, что это неправильно, но спорить я не стала,
лишь кивнула и протянула ему ложку.
– Попробуй, пожалуйста, и скажи: людям это есть можно, как думаешь?
Не донеся ложку до рта, Джейми замер.
– Что это? – спросил он.
– Я надеялась, ты мне скажешь. Похоже на оленину, но миссис Макдональд не была
уверена: её муж привёз уже освежёванное мясо из поездки по деревням чероки и сказал, что,
когда выиграл этот кусок в кости, был слишком пьян и не спросил, чтό это за зверь.
Взметнув брови, Джейми осторожно принюхался, подул на ложку горячего рагу, затем
лизнул его и, как французский гурман, оценивающий достоинства нового вина из винограда
долины Роны, прикрыл глаза.
Муж хмыкнул, однако попробовал ещё чуть-чуть – это вселяло надежду. Наконец, он
откусил целый кусок и, по-прежнему не открывая глаз, медленно и сосредоточенно его
прожевал.
Проглотив мясо, он открыл глаза и сказал:
– Нужно поперчить. И, может быть, добавить уксуса?
– Для вкуса или чтобы продезинфицировать? – спросила я и бросила взгляд на шкаф для
пирогов, прикидывая, смогу ли я наскрести в нём достаточное количество остатков еды на
случай, если придётся подавать что-то другое.
– Для вкуса. – Джейми наклонился, чтобы снова зачерпнуть ложкой. – В принципе, этим не
отравишься. Я думаю, это вапити, жёсткое мясо старого самца. Слушай, а это не та миссис
Макдональд, которая считает тебя ведьмой?
– Даже если и считает, она оставила своё мнение при себе, когда вчера принесла ко мне
младшего сына со сломанной ногой. А сегодня утром её старший сын принёс мясо. Бог его
знает, от кого оно, но кусок довольно большой. Остальное я положила в коптильню, хотя и
пахло от него странновато.
– От чего странно пахло?

Открыв заднюю дверь, в дом вошла Брианна с небольшой тыквой в руках, а за ней Роджер с
корзинкой огородной зелени.
Я с удивлением посмотрела на тыкву – слишком маленькую для пирога и ещё недозрелую.
Дочь пожала плечами.
– Когда мы зашли в огород, кто-то её грыз – то ли крыса, то ли какая другая зверушка. –
Бри перевернула плод, чтобы показать свежие отметины от зубов. – Я решила: если мы её не
сорвём, то она испортится (разве что крыса вернётся и прикончит тыкву сама), поэтому мы тебе
её и принесли.
– Ну, я слышала, что недозрелую тыкву можно жарить, – сказала я, с сомнением принимая
подарок. – В конце концов, можно и поэкспериментировать.
Брианна посмотрела на очаг и осторожно принюхалась.
– Пахнет... съедобным, – протянула она.
– Да, я сказал то же самое. – Джейми махнул рукой, словно отбрасывая всяческую
возможность массового отравления трупным ядом. – Садись, дочка. Лорд Джон прислал мне
письмецо, в котором упоминает тебя.
– Лорд Джон? – изогнув рыжую бровь, просияла Брианна. – Чего он хочет?
Джейми внимательно посмотрел на дочь.
– С чего ты взяла, что он от тебя чего-то хочет? – В настороженном вопросе прозвучало
любопытство.
Брианна приподняла с одной стороны юбку и села. В одной руке она держала тыкву,
другую ладонью вверх протянула к отцу.
– Па, одолжи мне на минутку свой дирк. А что касается лорда Джона – он не любитель
светской болтовни. Понятия не имею, хочет ли он чего-то от меня, но я прочитала достаточно
его посланий и знаю, что он утруждает себя письмами, только если преследует какую-то цель.
Я негромко фыркнула и переглянулась с Джейми. Дочь была абсолютно права. Конечно,
иногда лорд Джон просто хотел предостеречь Джейми, чтобы тот не рисковал своей головой,
шеей или яйцами, ввязываясь в очередное опрометчивое, по мнению Джона, предприятие. Но
разве это не цель?
Джейми дал дочери кинжал, и Бри стала нарезать тыковку, высыпая на стол глянцевые
комки спутанных зелёных семян.
– Итак? – спросила она, не отрывая глаз от работы.
– Ну так вот, – глубоко вздохнув, начал Джейми.
ЖАРЕНАЯ ЗЕЛЁНАЯ тыква действительно была съедобной. Но не более того.
– Нужен кетчуп, – вынес приговор Джемми.
– Да, – согласился с ним дед, осторожно пережевывая пищу. – Может быть, ореховый
кетчуп? Или грибной.
– Ореховый кетчуп?!
Джемми с Амандой разразились хихиканьем, но Джейми лишь снисходительно на них
посмотрел.
– Да. А вы – маленькие невежды! – воскликнул он. – Кетчупом называется любой соус,
который добавляют к мясу или овощам, а не только томатное месиво, которое вам готовит
мама.
– И какой же вкус у орехового кетчупа? – требовательно спросил Джем.
– Вкус грецких орехов, – не внёс ни малейшей ясности дед. – С привкусом уксуса, анчоусов
и ещё чего-нибудь. А теперь, дети, помолчите: я хочу поговорить с вашей мамой.
Пока мы с внуками убирали со стола, Джейми подробно изложил Брианне предложение
лорда Джона, и при этом, отметила я, он старался не выдавать собственных чувств.
– С ответом не торопись, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.], но и не медли, –
подчеркнул Джейми. – В этом году сезон дальних путешествий заканчивается. Если ты
уедешь... то, скорее всего, уже не вернёшься до самой весны.

Брианна с Роджером обменялись долгим взглядом, и у меня защемило сердце. Мне такая
мысль и в голову не пришла, но Джейми был прав. Заснеженные перевалы отрезают высокие
горы от низин столь же надёжно, как тысячефутовая каменная стена.
Однако Брианна кивнула.
– Мы поедем, – просто сказала она.
– Мы? – переспросил Роджер и улыбнулся.
– Вы уверены? – Джейми нервно побарабанил пальцами правой руки по краю стола.
– Если ты собираешься купить много оружия, тебе, вероятно, потребуется доставить своё
золото и виски на побережье, – резонно заметила Бри. – Чтобы проехать туда, лорд Джон
предлагает мне гарантированные пропускные документы, – а если я захочу (а я не хочу), то и
вооружённый эскорт. – Она повела плечом. – Что может быть проще?
Джейми приподнял бровь. Роджер тоже удивился.
– Вы чего? – спросила она, переводя взгляд с одного на другого.
Джейми негромко хмыкнул по-шотландски и отвернулся. Роджер сделал глубокий вдох,
будто готовясь заговорить, затем передумал и выдохнул.
– Ты надеешься спрятать шесть бочонков виски и пятьсот фунтов золота в твоей коробочке
с красками? – поинтересовался Джейми.
– Под носом у вооружённой охраны, – добавил Роджер, – которая наверняка будет состоять
из британских солдат, в чьи обязанности входит, среди прочего, и арест...
– …«полуночников»-самогонщиков, – договорила я.
Джейми приподнял другую бровь.
– Я не шучу, – сказала я. – Думаю, их так называют из-за того, что владельцы нелегальных
перегонных кубов варят самогон в основном по ночам.
– Я кое-что придумала, – отрезала Брианна. – Я возьму с собой детей.
– Ух ты! – восхитился Джемми.
Аманда, понятия не имея, о чём речь, тоже восторженно чирикнула: «Ух ты!», рассмешив и
Фанни, и Жермена.
Джейми что-то пробурчал по-гэльски. Роджер промолчал, но у него будто на лбу было
написано: «Боже, помоги нам всем». Я тоже встревожилась, но, кажется, в этот раз мне удалось
замаскировать свои чувства лучше, чем мужчинам, которые даже и не пытались их скрывать. Я
вытерла лицо полотенцем и принялась резать яблочный пирог с изюмом, чтобы подать на
десерт.
– Наверное, стоит тщательно продумать все детали, – произнесла я как можно спокойнее,
для надёжности повернувшись ко всем спиной. – Давайте подождём, когда дети лягут спать, и
всё обсудим.
МЫ ОТПРАВИЛИ ДЕТЕЙ спать наверх, а Джейми принёс бутылку JFS. Самодельный
виски, выдержанный семь лет в бочках из-под хереса, возможно, и не ценился на вес золота, но
оказывался отличным подспорьем, если приходилось совещаться о рискованных делах,
которым грозил провал.
Джейми налил каждому из нас по большой порции, сел и поднял руку, призывая к тишине.
А сам сделал глоток, долго держал напиток во рту, затем проглотил и выдохнул.
– Ну ладно, – наконец сказал он, опуская руку. – Так что же ты задумала, mo nighean ruadh?
[Моя рыжеволосая девочка (гэльск.) – прим. перев.]
Роджер негромко фыркнул: его позабавило, что тесть назвал Брианну «моя рыжеволосая
девочка», и я спрятала улыбку в своей кружке с виски. Несомненно, называя её так, отец
намекал и на то, что задуманное дочерью было до ужаса безрассудным, и на то, что склонность
к такому безрассудству Брианна наверняка позаимствовала у своего рыжеголового родителя.
Бри тоже поняла намёк: она выгнула золотистые брови и подняла свою кружку в честь
отца.
– Что ж, – произнесла она, отхлебнув виски и смакуя первый глоток. – Тебе нужны оружие
и лошади.

– Да, – терпеливо сказал Джейми. – Впрочем, заполучить лошадей большого труда не
составит, если действовать с осторожностью. Я могу достать их у чероки.
Махнув рукой, Бри кивнула в знак согласия.
– Хорошо. Ружья... И вот тут возникают две проблемы, да?
– Если бы только две, – ответил Джейми, делая ещё один глоток. – Это было бы счастье.
Какие две проблемы видишь ты, дочка?
– Первая – купить оружие… А-а, я понимаю, что ты имеешь в виду, говоря, что проблем
больше. Но сейчас о главном: ружья надо приобрести, а затем переправить сюда. Кстати, ты
уже думал, как их достанешь?
– Через Фергюса, – тут же ответил Джейми.
– Каким образом? – уставилась я на мужа.
– Он в Чарльз-Тауне, – пояснил он. – Город удерживают американцы во главе с генералом
Линкольном. А где армия, там и оружие.
– Ты планируешь украсть оружие у Континентальной армии? – выпалила я. – Или, что ещё
хуже, заставить Фергюса сделать это?
– Нет, – терпеливо объяснил муж. – Это государственная измена, так ведь? Я куплю ружья
у того, кто их крадёт. Всегда кто-нибудь этим промышляет. А Фергюс, скорее всего, уже знает
местных контрабандистов, но если нет, я уверен: он сможет это выяснить.
– Это будет стоить немалых денег, – сказал Роджер, приподняв бровь.
Джейми, кивая, поморщился.
– Ага. Я хранил золото все эти годы, пока оно не понадобится для дела революции... И
вот... время пришло.
– Хорошо, – терпеливо сказала Брианна. – Допустим, Фергюс тем или иным образом
раздобудет для тебя оружие. Коль ему придётся заплатить за ружья... – Тут Джейми улыбнулся,
несмотря на серьёзность разговора, – то нужно доставить ему золото, а затем переправить
оружие в Ридж. Зна-а-ачит...
Она глубоко вздохнула, посмотрела на Роджера и подняла вверх большой палец. [У нас в
данной ситуации принято пальцы загибать – прим. перев.]
– Первое. Сейчас урожай уже собран, и нам нужно как можно скорее отвезти Жермена
домой к его семье в Чарльстон: он до смерти хочет увидеть свою мать и новорождённых
братьев. Второе, – поднялся указательный палец, – лорд Джон хочет, чтобы я приехала в
Саванну и написала какой-то портрет, за который мне заплатят настоящими деньгами, а они
нам нужны на одежду и инструменты. И третье... – Она подняла средний палец и, не глядя на
своего мужа, закончила. – Роджеру необходимо пройти посвящение в сан. Чем скорее, тем
лучше.
Джейми посмотрел на Роджера, сильно покрасневшего при этих словах.
– И не спорь, это необходимо, – сказала Бри мужу.
Не дожидаясь ответа, она повернулась к Джейми и положила обе руки на стол.
– Поэтому я сейчас же напишу ответ лорду Джону и скажу, что приеду. Поблагодарю за
предложенную охрану, но откажусь, ведь со мной отправляются Роджер и дети. Потому что,
если нам не удастся вернуться до снегопада, – объяснила она, оборачиваясь ко мне, – может
пройти пять или шесть месяцев, прежде чем мы снова увидимся. И, – добавила она, глядя прямо
на Джейми, – я думаю, что детям будет безопаснее отправиться с нами, чем остаться здесь.
Вдруг друзья капитана Каннингема решат вернуться и провести ополчение через ФрейзерсРидж, а заодно разграбить и сжечь этот дом?
Вопрос, заданный в лоб, поверг меня в шок, он явно выбил из колеи и Джейми, и Роджера.
Муж осторожно кашлянул.
– Ты допускаешь, что меня застигнут врасплох? – негромко спросил он.
– Нет, я думаю, ты намылишь им шеи, – слегка улыбнулась Брианна. – Но это не значит,
что я хочу, чтобы дети оказались в центре такой заварухи, особенно когда нас с Роджером здесь
не будет: мы же тогда не сможем удержать их подальше от перестрелки.

Её руки, как и у отца, лежали на столе, и я видела, как они похожи. У него – кисти большие
и натруженные, с распухшими от работы и возраста суставами, с длинными пальцами. И пусть
одного не хватает, а остальные покрыты шрамами, но в руках по-прежнему угадываются те же
сила и изящество, как и у Брианны. У дочери руки такие же крепкие и умелые, как у отца, но
без морщин и отметин.
– Итак, – сказала она, переводя дыхание, – я напишу лорду Джону, что соглашаюсь на его
предложение, однако сначала мы заедем в Чарльстон. Там Роджер уточнит, что ещё ему
необходимо для рукоположения, да и Жермена мы вернём в лоно семьи… Жермен нравится
лорду Джону, и он непременно нам посодействует.
Брианна снова улыбнулась, несмотря на серьёзность ситуации.
– Поэтому я попрошу его прислать мне пропускные документы, – или как там они сейчас
называются? – подписанные его братом. Официальное письмо, которое обеспечит нам
свободный проезд без досмотров по дорогам и городам, где стоит британская армия. Семья
священника с тремя детьми, которая путешествует под покровительством герцога Пардлоу,
полковника такого-то полка, не вызовет никакого подозрения. Каковы шансы, что кто-нибудь
станет нас раздевать и обыскивать?
Брови Джейми сошлись на переносице. Я видела, что он просчитывает эти шансы, и, хотя
они по-прежнему не приводили его в восторг, он вынужден был признать, что план неплох.
– Ну что ж, – неохотно согласился он. – Это может сработать. По крайней мере, мы
попробуем доставить Фергюсу золото, а что касается виски, я попробую что-нибудь устроить
для его перевозки. В конце концов, для этого сгодится квашеная капуста. Но я не допущу,
чтобы вы возвращались с полным фургоном контрабандных мушкетов. И не важно,
рукоположен к этому времени будет священник или нет, – добавил он, приподняв бровь и глядя
на Роджера. – В своей жизни я не раз взывал к Богу с молитвой о помощи и получал её, но я не
стану просить Его спасти меня – или вас – от последствий моей собственной глупости.
– В этом я с тобой согласен, – заверил его Роджер. – Как думаете, сколько времени
потребуется, чтобы получить от милорда ответ и пропуск?
– Если погода продержится, то недели две-три.
– Тогда у нас будет время продумать, как доставить оружие. Ну, при условии, что мы его
получим. – Роджер поднял свою до сих пор нетронутую кружку и чокнулся со мной. – Выпьем
за преступление и мятеж.
– Ты и правда сказал: квашеная капуста? – переспросила Брианна.
ГЛАВА 43
СО-РАТНИКИ
В ТЕЧЕНИЕ СЛЕДУЮЩИХ недель у каждой из трёх представленных в Ридже конфессий
появились свои приверженцы. Многие люди приходили в Дом собраний на несколько
богослужений за день: кому-то нравились отдельные ритуалы в каждой службе, кто-то никак не
мог сделать окончательный выбор, некоторым хотелось услышать назидание или всего лишь
выйти в свет… А может быть, ходить в церковь было интереснее, чем сидеть дома,
благочестиво читая Библию своим домочадцам.
Тем не менее, у каждой конфессии образовалось своё ядро – люди, не пропускавшие ни
одной воскресной службы. К ним добавлялись случайно забредшие гости и те, кто до сих пор
не определился и ходил туда и сюда, а поэтому число верующих всё время варьировалось.
Когда погода была хорошей, многие прихожане оставались возле Дома собраний на весь день,
они устраивали под деревьями пикники и сравнивали характерные особенности методистской и
пресвитерианской службы. А поскольку Ридж в основном населяли выходцы из шотландского
Хайленда, которые, как известно, обладают собственным твердокаменным мнением, то спорили
они обо всём: от смысла проповеди до состояния ботинок на ногах у священника.

Собрание Рейчел было не таким многолюдным и вызывало гораздо меньше споров. Однако
тех братьев и сестёр, которые каждое воскресенье приходили посидеть в тишине и
прислушаться к своему внутреннему свету, мало-помалу становилось всё больше.
На квакерских собраниях не всегда царила полная тишина (как однажды заметил Йен, Дух
выражал своё мнение крайне свободно, и некоторые встречи получались весьма оживлёнными),
но мне пришла в голову мысль, что, по крайней мере, для некоторых женщин возможность
посидеть часок в тихом месте значила больше, чем самая вдохновенная проповедь или красивое
пение.
Мы с Джейми всегда посещали все три службы. Во-первых, потому что негоже хозяину
Риджа проявлять пристрастие к кому-то одному, даже если пресвитерианский священник – его
собственный зять, а квакерский (Я не знала, как правильно назвать роль Рейчел…
распорядитель? заводила? Ну, разве что «песчинка внутри жемчужины».) – жена его
племянника, а во-вторых, потому что это позволяло Джейми твёрдо держать руку на пульсе
Фрейзерс-Риджа.
После каждой утренней службы я устраивалась на привычном месте под громадным
каштаном и где-то с час принимала пациентов: перевязывала ранки, осматривала горло, давала
рекомендации и украдкой (потому что, в конце концов, было воскресенье) вручала бутылочку
«тоника», представлявшего собой смесь невыдержанного виски, хорошо разбавленного водой, с
добавлением сахара и различных растительных компонентов для лечения дефицита витаминов,
облегчения зубной боли или несварения желудка. А иногда (в тех случаях, когда я подозревала,
что это необходимо) – и с капелькой живицы от глистов.
Тем временем Джейми – нередко вместе с Йеном – переходил от одной группы мужчин к
другой, со всеми здоровался, перебрасывался парой слов и слушал. Всегда внимательно
слушал.
– Человек не может утаить свои политические взгляды, Сассенах, – как-то пояснил он. –
Даже если очень хочет (а чаще всего – совсем не хочет), он не в состоянии удержать язык за
зубами или скрыть то, что думает.
– Ты имеешь в виду, его собственные политические взгляды или как он оценивает
политические взгляды своих соседей? – спросила я.
До меня не раз доходили отголоски подобных дискуссий, когда я в своём воскресном
медицинском кабинете под открытым небом принимала пациентов, основную часть которых
составляли женщины.
Джейми рассмеялся, но как-то не слишком весело.
– Если человек тебе расскажет, что думает его сосед, Сассенах, то не нужно обладать
особым талантом читать мысли, чтобы понять, что думает он сам.
– Как считаешь, всем ли известны твои политические убеждения? – полюбопытствовала я.
Джейми пожал плечами.
– Если и нет, то скоро все узнают.
ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ, когда капитан Каннингем прочёл последнюю молитву, но ещё не
успел отпустить свою паству, Джейми поднялся и попросил у капитана разрешения обратиться
к присутствующим.
Я увидела, как у Элспет Каннингем напряглась спина, – и без того всегда прямая, словно
молодая сосенка, – и предупреждающе затрепетали чёрные перья на её воскресной шляпке. Тем
не менее, особого выбора у капитана не было, и, изобразив самую любезную мину, он отступил
назад и жестом пригласил Джейми встать на его место.
– Доброго утра всем вам, – с поклоном обратился тот к собравшимся. – Я заранее прошу
прощения и у вас, и у капитана Каннингема, – Джейми отвесил поклон и ему, – за то, что
сегодня, в воскресенье, мне придётся нарушить ваш душевный покой. Но на этой неделе я
получил короткое письмо, которое здόрово поколебало мой собственный душевный покой.
Надеюсь, вы позволите вам его прочитать.

По залу пронеслось приглушённое бормотание: кто соглашался, кто недоумевал, а кто
любопытствовал. Но все предчувствовали недоброе.
Джейми сунул руку в карман сюртука и достал сложенную записку со сломанной восковой
печатью. Жир от неё впитался в лист, и сквозь развёрнутую бумагу просвечивали слова. Надев
очки, Джейми начал читать вслух.
«Мистер Фрейзер!
Возьму на себя смелость сообщить Вам некоторые новости. Мне стало известно, что
недалеко от Камдена генерал Гейтс атаковал подразделения лорда Корнуоллиса и был разбит
наголову. И самое прискорбное, что в бою он потерял генерал-майора Де Кальба. Войска
Гейтса отступили, оставив Южную Каролину на милость неприятеля. Кроме того, я слышал,
что англичане направили из Флориды на север дополнительные войска в подкрепление тем, что
уже находятся в Саванне. Новости сами по себе вызывают тревогу, но ещё больше меня
беспокоит другое: кое-кто из моих друзей говорит, что генерал Клинтон планирует нанести по
провинции более коварный удар. Он собирается отправить к нам сюда агентов, которые станут
выискивать, вербовать и вооружать лоялистов. Таким образом, при поддержке регулярной
армии он намерен собрать в горах Теннесси и обеих Каролинах большое ополчение, готовое
найти и подавить любой намёк на сопротивление.
Абсолютно убеждён, что это не досужие слухи, и, как только у меня появятся все
возможные доказательства, я тут же их Вам предоставлю. Следовательно...»
Пока Джейми читал, у меня возникло странное чувство déjà vu. Руки покрылись гусиной
кожей, а внизу живота появилось ощущение топкой пустоты, будто я проваливаюсь в зыбучие
пески. В зале было жарко и влажно, как в турецкой бане, но мне мерещилось, будто я стою в
холодной, пустой комнате, а в окно барабанит ледяной шотландский дождь, и я слышу слова,
предвещающие неизбежную гибель:
«И настоящим признал поддержку сих Божественных Прав вождями кланов Хайленда,
лордами-якобитами и другими верноподданными Его Величества короля Якова, которые в знак
оной поддержки начертали свои имена на этом Билле об Образовании Союза».
– Нет. Господи, нет... – прошептала я.
Слова сами собой, пусть и шёпотом, сорвались с моих губ, и сидевшие вокруг люди
покосились на меня и тут же поспешно отвернулись, будто моё лицо вдруг покрылось проказой.
Джейми заканчивал читать письмо.
– «Поэтому я настоятельно призываю Вас предпринять всё возможное, чтобы не быть
застигнутым врасплох, и в случае острой необходимости Вы были готовы присоединиться к
нам, дабы защитить наши Жизни и Свободу».
На мгновение воцарилась звенящая тишина, а затем Джейми сложил письмо и, прежде чем
собравшиеся в зале успели выплеснуть свои эмоции, заговорил.
– Я знаю человека, который прислал письмо, и всецело ему доверяю: он истинный
джентльмен, у него надёжная репутация. Но я не стану подвергать его опасности и не открою
вам его имени. Убеждён: всё, что он написал, – правда.
Люди вокруг меня зашевелились, а я застыла, уставившись на Джейми.
«Неужели опять? Нет, только не это!.. Пожалуйста, нет!»
«Но ты ведь знала, – возразила рациональная часть моего сознания. – Ты знала, что всё это
повторится. Ты понимала, что Джейми не останется в стороне, – даже если бы смог…»
– Для меня не секрет, что некоторые из вас исповедуют верность королю. Да и вам всем
известно, что я не являюсь его сторонником. Вы поступите так, как велит вам ваша совесть. А я
поступлю, как велит моя.
Говоря это, он обводил взглядом людей в зале, однако избегал смотреть на капитана
Каннингема, который с совершенно бесстрастным видом стоял рядом с ним.
– Я никого не прогоню с его надела лишь за политические взгляды.
Умолкнув, Джейми снял очки и, прежде чем продолжить, начал по очереди вглядываться в
некоторые лица. Я знала, что он смотрит на тех, кого считает стопроцентными, чистейшими
лоялистами, и с трудом подавила желание оглянуться по сторонам.

– Но эта земля принадлежит мне, и я буду защищать всех, кто на ней живёт. Впрочем,
одному мне не справиться, и потому я планирую собрать ополчение. Тем, кто решится ко мне
примкнуть, я дам оружие, обеспечу питанием на время похода и в случае необходимости
предоставлю лошадей.
Я почувствовала, как сидящий рядом со мной Сэмюэл Чизхолм, парнишка лет
восемнадцати, напрягся и слегка подобрал под себя ноги, явно решая, не вскочить ли ему и не
вызваться ли добровольцем прямо сейчас. Этот порыв от Джейми не ускользнул, и,
улыбнувшись, он приподнял руку.
– Все, кто решит вступить в ополчение, подходите ко мне сразу после службы. Я буду во
дворе. Те, кто захочет поразмыслить над этим вопросом, могут прийти ко мне домой в любое
время. Днём или ночью, – с кривоватой усмешкой добавил он, и кое-кто нервно хохотнул.
Наконец, повернувшись к капитану Каннингему, который стоял с каменным лицом,
Джейми произнёс:
– Ваш покорный слуга, сэр. – А затем добавил. – Благодарю вас за вашу любезность.
Джейми решительно зашагал по проходу между скамьями, протянул мне руку и помог
подняться. Рука об руку мы быстро вышли на улицу. Позади нас повисла гробовая тишина.
ТАК ЖЕ ДЖЕЙМИ ВЫСТУПИЛ и во время пресвитерианской службы. Пока хозяин
Риджа читал письмо, Роджер, мрачно опустив глаза, стоял позади него. Однако на этот раз
присутствующие были подготовлены: все уже слышали о том, что произошло на методистском
богослужении.
Не успел Джейми договорить, как вскочил Билл Амос.
– Мы поедем с тобой, Мак Ду, – твёрдо сказал он. – Я и мои сыновья.
Красивый, черноволосый, физически крепкий, Билл Амос обладал к тому же сильным
характером – люди его уважали, и потому в зале послышался одобрительный гомон. Ещё трое
или четверо мужчин поднялись, чтобы публично заявить о своей готовности вступить в отряд, и
я почувствовала, как во влажном, горячем воздухе разливается возбуждённый гул.
Одновременно я ощущала, как леденящий ужас охватывает женщин. В перерыве между
службами некоторые из них подходили ко мне не только за медицинской помощью, но и чтобы
потолковать.
– Не могли бы вы отговорить своего мужа? – попросила Мэйри Гордон, понизив голос и
оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что её не подслушивают. – Единственное, что у
меня есть, – мой правнук, и, если его убьют, мне останется только умереть с голоду.
Мэйри была примерно моего возраста, она пережила Каллоден и катастрофу после него. В
глубине её глаз я видела тот же страх, который грыз и меня.
– Я... попробую, – смущённо пообещала я.
Я могла бы – и обязательно попытаюсь – убедить Джейми не брать в ополчение Хью
Гордона, но я прекрасно знала, каким будет ответ мужа.
– Мы не дадим вам голодать, Мэйри, – пообещала я со всей уверенностью, на которую
была способна. – Что бы ни случилось.
– Ну да, ну да, – пробормотала Мэйри и, пока я занималась ожогом на её руке, сидела
молча.
Царившее в церкви возбуждение выплеснулось вслед за нами и на улицу. Некоторые
мужчины столпились вокруг Джейми, другие собрались под деревьями, образовав в тени сосен
собственные группки. Я поискала глазами капитана Каннингема, но не увидела: возможно, он
решил, что мудрее будет себя открыто не противопоставлять.
Пока.
Холод, пронизавший меня в церкви, теперь сконцентрировался в животе – тяжёлый, будто
лужица ртути. Я всё так же обменивалась любезностями с женщинами, мило болтала с детьми,
– и даже с парой-тройкой мужчин, обратившихся за помощью со сломанным пальцем на ноге
или застрявшей в глазу щепочкой, – но я абсолютно ясно осознавала, что происходит на самом
деле.

Джейми расколол Ридж, и линии переломов расползались всё дальше
Он сделал это намеренно и потому, что иначе было нельзя, – но легче от этого не
становилось. За три часа мы превратились из сообщества, – каким бы разношёрстным и
противоречивым оно ни было, – в два открыто противостоящих друг другу лагеря. Катастрофа
произошла, но это только начало. Жившие по соседству люди перестали быть просто соседями,
превратившись в явных врагов, – и все это понимали.
Война была объявлена.
ОБЫЧНО ПОСЛЕ СЛУЖБЫ ЛЮДИ неторопливо бродили, собираясь в группы, расходясь
и снова образовывая кружки, приветствуя друзей и обмениваясь новостями. Они расстилали
верхнюю одежду, доставали еду и общались – под деревьями вспыхивали и кружились
разговоры, напоминая успокаивающее гудение работающего улья.
Но только не сегодня.
Сегодня люди держались обособленно, семьями. Друзья, оказавшиеся по одну сторону
баррикад, искали поддержки друг у друга. Но Ридж раскололся, и щепки медленно разлетались
по лесным тропинкам, оставляя горячий, густой воздух в опустевшей, лишённой
умиротворения и покоя церкви.
Мою последнюю пациентку, Старую Мамулю, которая жаловалась на «катар в спине» (как
она это называла), увела одна из её дочерей. Старая Мамуля уходила, сжимая в руках бутылку
особо крепкого тоника. Я глубоко вздохнула, и, хотя мне нисколько не полегчало, я принялась
собирать свои инструменты и лекарства. Бри увела детей домой (в это воскресенье пикник под
деревьями отменялся), но Роджер всё ещё стоял у церкви с Джейми и Йеном, они о чём-то тихо
разговаривали.
Увидев их втроём, я немного успокоилась: по крайней мере, у Джейми есть поддержка.
Кивнув на прощанье Роджеру с Джейми и махнув рукой мне, Йен зашагал к своему дому.
Джейми с Роджером, по-прежнему переговариваясь, направились в мою сторону.
Когда они подошли поближе, до меня донеслись слова Джейми:
– Я прошу у тебя прощения, a mhinistear [священник (гэльск.) – прим. перев.]. Я бы не стал
делать этого в церкви, но, понимаешь, мне было необходимо обратиться одновременно и к
повстанцам, и к лоялистам. Ведь большинство из них перестали посещать ложу.
– Не переживай, дружище.
Роджер коротко похлопал тестя по спине и улыбнулся. Улыбка получилась чуть
вымученной, но, несмотря ни на что, искренней.
– Я всё понимаю. – Он кивнул мне, затем снова повернулся к Джейми.
– Ты и на собрание к Рейчел пойдёшь?
Роджер постарался, чтобы в его голос не просочилось ни капли резкости, но Джейми всё
равно её уловил.
– Да, – тяжко вздохнув, он расправил плечи.
Посмотрев на Роджера, он скорчил кривоватую гримасу.
– Не за тем, чтобы вербовать, a bhalaich [сын, мальчик мой (гэльск.) – прим. перев.]. А чтобы
посидеть в тишине и попросить прощения.
ГЛАВА 44
ЖУКИ С КРОШЕЧНЫМИ КРАСНЫМИ ГЛАЗКАМИ
Саванна
Конец августа
УИЛЬЯМ С ДЖОНОМ ЦИННАМОНОМ поселились на окраине города, недалеко от
болотных маршей в домике, похожем на сарай. В глубине души Уильям признавался себе, что
поступил так из чистого упрямства, но успокаивал совесть, выдавая свой демарш за честность и
гордость – пусть и шокирующе республиканскую по своей природе, отвергающую все

дворянские и монархические привилегии, но всё же гордость. Однако лорд Джон без единого
слова предоставил сыну комнату в доме № 12 на Оглторп-стрит, и когда Уильям ужинал у отца,
то нередко оставался у него ночевать. Кроме того, он так и носил то, в чём прибыл в Саванну,
хотя слуга лорда Джона каждый вечер забирал его одежду, а утром возвращал – почищенную,
постиранную и заштопанную.
Однако, проснувшись сегодня утром, Уильям увидел костюм из тёмно-серого бархата с
шёлковым жилетом цвета охры, изящно украшенным вышивкой – разноцветными жучками с
крошечными красными глазками. Рядом лежали свежая рубашка и шёлковые чулки, а его
видавшая виды армейская одежда исчезла – лишь совершенно изношенные, но до блеска
начищенные сапоги стояли рядом с умывальником. Их царапины и шрамы пылали от стыда
сквозь свежую ваксу.
Уильям помедлил, разглядывая всё это пару секунд, затем надел баньян, который ему
одолжил папà (в это холодное утро после ночного дождя халат из тонкой синей шерсти отлично
согревал), умылся и спустился к завтраку.
За столом сидели папà и Амарантус, и оба выглядели так, будто их не подняли с постели, а
скорее выкопали из могилы.
– С добрым утром! – довольно громко поздоровался Уильям и сел за стол. – А где Тревор?
– Где-то с твоим другом мистером Циннамоном, – сонно моргая, ответила Амарантус, – да
благословит его Бог. Он пришёл к тебе, но, поскольку ты ещё спал без задних ног, как
последний свинтус, он забрал Тревора на прогулку.
– Этот дьяволёнок вопил всю ночь напролёт, – заметил лорд Джон, придвигая к Уильяму
баночку с горчицей. – Сейчас подадут копчёную рыбу, – добавил он, очевидно поясняя, зачем
Уильяму горчица. – Неужели ты его не слышал?
– В отличие от некоторых, я спал сном праведника, – сказал Уильям, намазывая маслом
кусочек тоста. – Не слышал ни звука.
Родственники уставились на него поверх решётчатой подставки для тостов.
– Сегодня на ночь я положу его в твою постель, – пообещала Амарантус, пытаясь
пригладить растрёпанные локоны. – Посмотрим, насколько праведным ты себя почувствуешь к
рассвету.
Из задней части дома вкусно потянуло копчёным беконом, и все трое невольно
выпрямились, когда кухарка внесла серебряное блюдо, на котором в изобилии лежали не только
бекон, но и сосиски, кровяная колбаса и поджаренные на гриле грибы.
– Elle ne fera pas chuire les tomates [Она впредь отказывается готовить помидоры (фр.) –
прим. перев.], – слегка пожав плечами, произнёс милорд. – Elle pense qu'elles sont toxiques. [Она
думает, что они ядовитые (фр.) – прим. перев.].
– La façon dont elle les cuits, elle a raison [Судя по тому, как она их готовит, она права. (фр.)
– прим. перев.], – пробормотала Амарантус на хорошем французском, хоть и с необычным
акцентом.
Уильям увидел, как отец приподнял бровь: очевидно, тот и не подозревал, что невестка
вообще говорит по-французски.
– Я, э-э, видел одежду, которую вы любезно мне предоставили, – сказал Уильям, тактично
меняя тему. – Разумеется, я очень признателен, хотя вряд ли в ближайшее время мне
представится случай надеть такой костюм. Возможно...
– Тебе очень пойдёт серый цвет, – заметил лорд Джон.
Вошла Мойра и поставила рядом с ним стакан с чем-то, что пахло как кофе с виски. Отец
оживился и кивнул в сторону Амарантус, сидевшей напротив Уильяма.
– Жуков на жилете твоя кузина вышила сама.
– Вот как. Благодарю, кузина, – улыбнулся ей Уильям и поклонился. – Безусловно, это
самый фантасмагорический жилет, который у меня когда-либо был.
Амарантус с возмущённым видом выпрямилась и плотнее запахнула халат на груди.
– Они нисколько не фантасмагорические! Любого из этих жуков можно найти в нашей
местности, и я верно передала их очертания и окраску! Что ж, – добавила она, когда её

возмущение поутихло, – признаю, что действительно проявила капельку фантазии, изобразив
их с красными глазками. Мне показалось, что не хватает красного, – одной божьей коровки
маловато. Вот я и добавила.
– Вполне уместно, – заверил её лорд Джон. – Разве ты, Вилли, никогда не слышал о licencia
poetica? [Поэтическая вольность (лат.) – право поэта в целях большей художественности
нарушать как нормы общепринятого литературного языка, так и канонические формы
развёртывания сюжета и проч. – прим. перев.]
– Уильям, – холодно поправил Уильям, – и да, слышал. Спасибо тебе, кузина, за моих
очаровательно поэтических жуков... Ты знаешь их названия?
– Разумеется. – После чая и сосисок Амарантус взбодрилась и разрумянилась. – Я их назову
тебе позже, когда ты наденешь жилет.
Как только Амарантус произнесла «когда ты наденешь жилет», по телу Уильяма пробежала
лёгкая, но безошибочно узнаваемая дрожь, а в голове мгновенно возник образ: тонкий женский
пальчик медленно перемещается по его груди, переходя от жука к жуку. Папà тоже пристально
посмотрел на Амарантус, – значит, Уильяму не почудилось. Однако ни тот, ни другой не
заметили на лице молодой женщины никаких явных признаков намеренного флирта: она не
сводила глаз со стоявшего перед ней блюда с дымящейся копчёной рыбой.
Уильям зачерпнул ложкой горчицы и пододвинул баночку к кузине.
– Жуки и нарядный костюм, конечно, прекрасно, – сказал он, – но в серых бархатных
бриджах я вряд ли смогу вместе с Циннамоном чистить сарай. А сегодня я планировал заняться
именно этим.
– Вообще-то нет, Уильям. – Имя сына лорд Джон произнёс с легчайшим оттенком иронии.
– Твоё присутствие требуется на званом завтраке у генерала Прево.
Уильям замер, не донеся до рта вилку с копчёной рыбой.
– Зачем? – настороженно спросил он. – С какой, чёрт возьми, стати я понадобился генералу
Прево?
– Надеюсь, ни с какой, – сказал отец, потянувшись за горчицей. – Прево – достойный
солдат, но говорит с жутким швейцарским акцентом, и к тому же напрочь лишён чувства
юмора. Разговаривать с ним – всё равно что бочку табака в гору толкать. Но дело в том... –
добавил лорд Джон, явно что-то разыскивая на столе. – А где у нас перечница?.. Так вот,
сегодня он принимает у себя группу политиков из Лондона, а из Южной Каролины специально,
чтобы с ними встретиться, приехали несколько старших офицеров Корнуоллиса.
– И?..
– Ага!.. Вот она! – воскликнул лорд Джон, обнаружив перечницу под салфеткой. – И я
слышал, что на приёме будет некто Деннис Рэндалл – он же Деннис Рэндалл-Айзекс. Сегодня
утром он прислал мне записку, в которой говорится, что, насколько ему известно, ты
остановился у меня. Он раздобыл для тебя приглашение и спросил: не будем ли мы с Хэлом так
любезны и не захватим ли тебя на званый завтрак?
ДЕНЬ ВЫДАЛСЯ ЖАРКИМ И ДУШНЫМ, но над головой собирались облака, дарующие
желанную тень.
– Вряд ли до вечернего чая пойдёт дождь, – сказал лорд Джон, взглянув на небо, когда они
выходили из дома. – Но, может, захватишь плащ, чтобы поберечь свой новый жилет?
– Нет.
Уильяму было не до своей распрекрасной одежды. Да и Деннис Рэндалл не слишком его
волновал: что бы ни намеревался сообщить ему Рэндалл, Уильям об этом совсем скоро узнает.
В его мыслях была Джейн.
С тех пор как они с Циннамоном поселились в Саванне, он старался не ходить по Барнардстрит. Но штаб гарнизона находился как раз на этой улице – не более чем в полумиле от дома
№12 по Оглторп-стрит. Напротив штаба, на другой стороне площади, стоял дом
главнокомандующего – большой, красивый, его входная дверь была украшена овальной

стеклянной панелью. А в центре площади высился огромный дуб, поросший мхом. Городская
виселица.
Отец что-то говорил, но Уильям его не слушал. Заметив, что сын погружён в свои мысли,
лорд Джон замолчал. Так, не проронив ни слова, они дошли до дома дяди Хэла – тот их ждал,
одетый в полную парадную форму. Окинув взглядом костюм Уильяма, герцог одобрительно
кивнул, но сказал только одно:
– Если Прево предложит тебе должность, откажись.
– С чего бы мне её принимать? – коротко ответил Уильям.
Дядя хмыкнул, видимо выражая одобрение, и вместе с отцом они пошли позади, давая
Уильяму больше пространства для его широких шагов.
Повесить Джейн им тогда не удалось, но её заперли в комнате в том самом доме с
овальным окном, выходящим на виселицу. И оставили её одну при свете свечи ждать, когда
закончится её последняя ночь на земле. Джейн сама решила свою судьбу, вскрыв вены разбитой
бутылкой. Уильям вдруг вспомнил запах пива и крови, словно наяву увидел в тусклом свете той
самой свечи спокойное, отстранённое лицо мёртвой Джейн, на котором не отражалось ни капли
страха. Ей было бы приятно это знать: Джейн ненавидела, когда люди понимали, что она
боится.
«Как же это я не успел тебя спасти? Неужели ты думала, что я тебя брошу?»
Они прошли под ветвями дерева, шаркая сапогами по влажным, сбитым дождём листьям.
– Stercus [Дерьмо! (лат.) – прим. перев.], – выругался позади дядя Хэл, и Уильям удивлённо
обернулся.
– Ты чего?
– Действительно, не с чего...
И дядя Хэл кивнул на небольшую группу мужчин, идущих навстречу с другой стороны
площади. Некоторые из них были одеты в гражданское, – скорее всего, те самые лондонские
политики, – но было с ними и несколько офицеров. И среди них – полковник Арчибальд
Кэмпбелл.
На мгновение Уильяму захотелось, чтобы вместо дяди с отцом за его спиной оказался Джон
Циннамон. С другой стороны…
Он услышал, как отец фыркнул, а дядя Хэл что-то мрачно промычал. Кэмпбелл в это время
разговаривал с одним из джентльменов. С лёгкой улыбкой Уильям целенаправленно зашагал
прямо на него.
– Добрый день, сэр, – поздоровался Уильям и, направляясь к двери, нарочно прошёл так
близко к Кэмпбеллу, что тому пришлось невольно отступить.
Позади себя Уильям услышал, как дядя Хэл с изысканной вежливостью произнёс:
– Ваш покорный слуга, сэр.
И отец подхватил таким же задушевным голосом:
– Как приятно снова видеть вас, полковник. Надеюсь, вы в добром здравии?
Если на эту любезность и последовал ответ, то Уильям его не услышал, но, судя по тому,
как побагровели у Кэмпбелла щёки и как он метал своими черничными глазками кинжалы в
спину троих Греев, – было понятно: Кэмпбелл нашёлся, что сказать.
Настроение у Уильяма сразу же улучшилось, и он подождал, пока дядя Хэл подойдёт и
представит его генералу Прево и офицерам штаба – кратко, но по всей форме. Он понял, что
Прево и дядя Хэл терпеть друг друга не могут, однако каждый признаёт в другом
профессионального солдата и, невзирая на личные отношения, они сделают всё необходимое
для наилучшего разрешения военной ситуации.
Пожимая руку Прево, Уильям украдкой пытался разглядеть шрам. Папà однажды
рассказывал, что своё прозвище «Дедуля – в голове пуля» Прево получил из-за того, что в битве
при Квебеке ему в голову попала пуля и сделала вмятину в черепе. К своему удовольствию,
Уильям смог разглядеть под краем парика Прево заметное углубление – тёмную впадину выше
левого виска.

В приёмной собирались гости, угощались хересом и пикантным печеньем, чтобы не
умереть с голоду, пока их не пригласили к столу. Не успел Уильям туда войти, как сбоку его
кто-то окликнул:
– Милорд!
– Мистер Рэнсом, – твёрдо поправил Уильям и, повернувшись, увидел Денниса Рэндалла.
Тот был в мундире и выглядел гораздо элегантнее, чем в прошлый раз.
– К вашим услугам, сэр, – сказал Уильям и снова повернулся к входной двери.
Вошли Кэмпбелл и прибывшие с ним гости, но дядя Хэл и папà уже каким-то образом
ухитрились обойти Прево с флангов, ведя себя так, будто они официальные встречающие, и,
прежде чем Кэмпбелл успевал кого-нибудь представить, Греи с бурным радушием
приветствовали каждого лондонского политика. Похоже, кое-кого из гостей дядя Хэл знал.
Улыбаясь, Уильям снова обратился к Деннису.
– О моём кузене новости есть?
– Косвенно, – ответил Деннис.
Слуга разносил херес, Рэндалл взял два бокала, протянул один Уильяму и продолжил:
– Но я узнал имя британского офицера, который первым получил письмо с известием о
смерти твоего кузена.
– Полковник Ричардсон? – разочарованно спросил Уильям. – Да, мне это известно.
Но Деннис покачал головой.
– Нет. Письмо Ричардсону отправил Банастр Тарлетон.
Уильям слегка поперхнулся: херес попал не в то горло.
– Что? Тарлетон получил письмо от американцев? Но как? С какой стати?
Последняя встреча Уильяма с Баном Тарлетоном произошла на поле битвы при Монмуте и,
конечно же, закончилась ожесточённой схваткой – из-за Джейн. Уильям был совершенно
уверен, что тогда ему удалось одержать верх.
– Я бы тоже очень хотел это знать, – ответил Денис, кланяясь джентльмену в синем
бархатном костюме, стоявшему на противоположном конце комнаты. – И я искренне надеюсь,
что ты всё разузнаешь и расскажешь мне. А сейчас скажи-ка, не слышал ли ты чего-нибудь о
нашем друге Иезекииле Ричардсоне?
– Слышал, но, скорее всего, ничего особо полезного. Мой... отец получил письмо от
знакомого морского капитана, который вскользь упомянул, что видел Ричардсона в доках
Чарльз-Тауна.
– Когда?
Внешне Деннис не выказал особого интереса, лишь склонил голову набок, словно терьер,
которому показалось, что он слышит, как под землёй шебуршит суслик.
– Письмо было датировано июлем, то есть написано месяц назад. Сложно предположить,
когда капитан видел того типа: прямо тогда или раньше. И никакого намёка на то, что
Шермерхорну (так зовут того капитана) известно, что Иезекииль Ричардсон – перебежчик, то
есть, полагаю, формы на нём не было. Во всяком случае – американской.
– Это всё?
Терьер был разочарован, но, услышав от Уильяма следующую информацию, снова
оживился.
– Судя по всему, Ричардсон был с джентльменом по имени Хайм. Но ни слова о том, чем
эти двое занимались или кто такой этот Хайм.
– Я знаю, кто он.
На вид Деннис оставался бесстрастным, но он явно заинтересовался.
Однако продолжить беседу не удалось: прозвучал удар гонга, и дворецкий объявил, что
званый завтрак подан. Кто-то окликнул Денниса, и он отошёл от Уильяма.
Когда Уильям проходил через двойные двери приёмной в просторный холл с причудливым
напольным покрытием из раскрашенного холста, имитирующего мозаики римской виллы, его
догнал отец.
– Всё в порядке, Вилли? Рэндалл узнал что-нибудь о Бене?

– Так, кое-что. Но появилась одна зацепка.
Он в двух словах передал суть своего разговора с Рэндаллом.
– Деннис говорит, что знает человека, с которым Ричардсона видели в Чарльз-Тауне. Его
зовут Хайм.
– Хайм? – удивлённо переспросил дядя Хэл, который как раз в этот момент с ними
поравнялся.
– Да, вроде бы, – сказал Уильям. – Ты его знаешь?
– Не то чтобы «знаю», – пожал плечами дядя. – Но я слышал о богатом польском еврее по
имени Хайм Саломон. Хотя даже представить себе не могу, какого чёрта он оказался в ЧарльзТауне, – по последним слухам, в Нью-Йорке его приговорили к смертной казни как шпиона.
ЗВАНЫЙ ЗАВТРАК ТЯНУЛСЯ бесконечно, лишь изредка немного оживляясь. Соседями
Уильяма за столом оказались член парламента, мистер Сайкс-Хэллетт, – йоркширец, судя по
его невнятному говору, – и стройный джентльмен в элегантном бутылочно-зелёном камзоле.
Имени джентльмена Уильям не разобрал – то ли Фунго, то ли Фунгус [Грибок (англ.) – прим.
перев.]. Он без конца бубнил о блестящих успехах Южной кампании, хотя не только ни черта в
ней не смыслил, но и не замечал каменных взглядов офицеров, сидевших рядом с ним. К тому
же он всё время обращался к Уильяму «лорд Элсмир», хотя Уильям недвусмысленно попросил
так его не называть.
Уильяму почудилось, что он поймал сочувственный взгляд дяди Хэла, сидевшего за
примыкающим столом. Может, и правда только показалось.
– Верно ли, что вы вышли в отставку, лорд Элсмир? – спросил «зелёный грибок», поедая
лосось-пашот. – Полковник Кэмпбелл намекнул, что у вас были... э-э… неприятности из-за
девушки? Вы только не подумайте ничего лишнего, я вас ни капельки не виню. – Он
понимающе приподнял тонкую, как ниточка, бровь. – Военная карьера – как раз то, что нужно
мужчине, у которого есть способности, но нет средств. Однако, насколько я понимаю, вам
повезло и нет нужды пробивать себе дорогу в жизни ценой, – по крайней мере,
потенциальной… – ценой собственной крови?
Уильяма с детства учили вести себя вежливо даже в самых неприятных ситуациях, и
поэтому, вместо того чтобы наколоть Фунго на вилку, он подцепил на неё террин из кролика и
отправил в рот.
Вот если бы на месте Фунго был Кэмпбелл... На самом деле не зловредность Кэмпбелла
беспокоила Уильяма. Он и не подозревал, как сильно будет переживать, что больше не
принадлежит к армейскому сообществу. Здесь, среди военных, он чувствовал себя незваным
гостем, самозванцем, бесполезным и презираемым болваном в жилете, расшитом грёбаными
жуками! Да Господи помилуй!
На большом званом завтраке присутствовало около тридцати человек, две трети из них
носили мундиры, и Уильям ясно чувствовал незримые границы, проведённые между
гражданскими и военными. Определённо, все относились друг к другу с уважением, но к
уважению с обеих сторон подспудно примешивалось презрение.
– Какой очаровательный у вас жилет, сэр, – улыбнулся мужчина, сидевший напротив. –
Признаюсь, я питаю большое пристрастие к жукам. Мой покойный дядя собирал их всю жизнь
и завещал свою коллекцию Британскому музею.
Уильям смутно помнил, что этого человека зовут Престон и что он, кажется, второй
секретарь заместителя военного министра. Черты его волевого лица были вполне
обыкновенными, а на большом крючковатом носу красовалось пенсне. Уильям видел, что у
Престона и в мыслях не было насмехаться или издеваться: судя по всему, он лишь намеревался
завязать дружескую беседу.
– Жуков вышила моя кузина, сэр, – сказал Уильям с лёгким поклоном. – Её отец –
натуралист, и она заверила меня, что форма и окрас насекомых соответствуют
действительности – за исключением глаз: тут она позволила своей фантазии немного
разыграться.

– Ваша кузина? – Престон взглянул на соседний стол.
Там папà и дядя Хэл беседовали с Прево и двумя его почётными гостями – мелким
дворянином, приехавшим в качестве представителя лорда Джорджа Жермена, государственного
секретаря по делам Колоний, и каким-то разряженным французом.
– Вряд ли, говоря о натуралисте, вы имели в виду герцога. А-а... Разумеется, это дядя со
стороны вашей матери?
– Э-э... Нет, сэр, я ввёл вас в заблуждение. Я говорил о вдове моего двоюродного брата,
невестке моего дяди. – Он кивнул в сторону герцога. – Её муж умер в лагере для
военнопленных в Нью-Джерси, и теперь они с маленьким сыном нашли убежище у... нас.
– Передайте мои глубокие соболезнования молодой женщине, милорд, – с искренним
сочувствием произнёс Престон. – Полагаю, её муж был офицером… Вы знаете, в каком полку
он служил?
– Да, – сказал Уильям, пропуская «милорда» мимо ушей. – В тридцать четвёртом. А что?
– Я всего лишь скромный второй заместитель военного министра, милорд, в чьи
обязанности входит оказывать поддержку нашим военнопленным. Увы, могу я прискорбно
мало, – добавил он, поджав губы. – В большинстве случаев в моих силах лишь ходатайствовать
о помощи в церквях да у сострадательных лоялистов, живущих по соседству с тюрьмами.
Американцы настолько ограничены в средствах, что едва могут прокормить собственные
войска, – что уж говорить о пленниках. И стыдно сказать, но зачастую то же самое справедливо
и для британской армии.
Два лакея внесли суп, и Престон откинулся на спинку стула, чтобы слуга мог поставить
перед ним глубокую тарелку.
– Сейчас не время и не место обсуждать подобные вопросы. – Престон посмотрел на
Уильяма. – Но ежели потом у вас появится свободная минутка, милорд, я был бы очень
признателен, если бы вы рассказали мне всё, что знаете, о вашем кузене и условиях, в которых
он содержался. Если… если только это не причинит вам боль, – поспешно добавил он, ещё раз
взглянув на герцога Пардлоу.
– Буду рад, – отозвался Уильям и, взяв серебряный половник, налил себе крем-суп из
омаров. – Возможно... мы могли бы встретиться сегодня вечером в «Арках»? Ну, знаете, в
Розовом доме? Мне бы не хотелось расстраивать дядю Хэла.
Уильям тоже бросил взгляд на герцога: тот, казалось, страдал от несварения желудка, и
неясно, что именно он не переваривал: то ли еду, то ли собеседников. А папà уставился в свою
тарелку с супом с совершенно каменным лицом.
– Разумеется. – Мистер Престон покосился на герцога и понизил голос. – Я… Мне неловко
просить, но, может, ваш отец пожелает к нам присоединиться? Конечно, прошло уже довольно
много времени с тех пор, как он имел дело с заключёнными, однако...
– С заключёнными? – Уильям почувствовал в животе маленький твёрдый комок, – словно
случайно проглотил мяч для гольфа. – Мой отец?
Мистер Престон оторопело моргнул.
– Простите меня, милорд. Я думал...
– Это не имеет значения. – Уильям махнул рукой. – Но что вы имели в виду, говоря о его
опыте обращения с заключёнными?
– Ну как же... Лорд Джон был начальником тюрьмы в Шотландии, по-моему... лет этак
двадцать, двадцать пять назад... Постойте, как же она называлась… А, конечно, Ардсмуир. Вы
об этом не знали? Боже мой, я прошу у вас прощения.
– Двадцать пять лет назад, – повторил Уильям. – Я... полагаю, некоторые заключённые
являлись предателями-якобитами? После Восстания?
– Совершенно верно, – обрадовался мистер Престон, решив, что Уильям не счёл его слова
оскорбительными. – Если мне не изменяет память, большинство из них были якобитами. Я
написал пару брошюр о тюремной реформе и значительную часть исследований посвятил как
раз содержанию заключённых якобитов. Я... мог бы рассказать вам об этом поподробней.
Например... сегодня вечером? Скажем, часов в десять?

– Жду с нетерпением, – искренне сказал Уильям и отправил в рот полную ложку холодного
супа.
ГЛАВА 45
НЕ ТО ЧТОБЫ ПРОКАЗА…
ЛОРД ДЖОН, ДОЖИДАЯСЬ, ПОКА суп остынет, держал полную ложку на весу и не
сводил глаз с джентльмена, который расположился рядом с Прево, прямо напротив Грея. Джон
чувствовал, что Хэла, сидящего справа, заметно потряхивает, и потому прикидывал, не стоит ли
выплеснуть содержимое ложки на ногу брату. Тогда появится предлог уволочь его из столовой,
прежде чем Хэл чего-нибудь ляпнет или натворит.
Джентльмен, которого им только что представили как шевалье Сент-Оноре, был когда-то
сводным братом Греев. Шевалье не мог не заметить реакции Греев на своё появление, но
сохранил безупречное хладнокровие и лишь небрежно скользнул глазами по сидящим напротив
сотрапезникам, не задержавшись взглядом ни на одном из братьев.
Сент-Оноре беседовал с Прево по-французски, демонстрируя парижский выговор, и,
насколько Джон мог судить, действительно, чёрт бы его побрал, выдавал себя за француза!
«Перси, ты… ты...»
К удивлению Грея, подходящий эпитет никак не приходил на ум. Джон не доверял Перси и
не испытывал к нему тёплых чувств. Но он был достаточно честен с собой, чтобы признать, что
когда-то он любил этого человека.
Персиваль Уэйнрайт (при рождении его назвали Персиверанс [настойчивость (англ.) –
прим. перев.], но Грей был готов биться о заклад, что он – единственный человек на земле,
которому известно его настоящее имя) выглядел неплохо и был недурно одет: в дорогой
модный костюм коричневато-красного шёлка и элегантный жилет в бело-голубую полоску.
Тонкие его черты всё ещё не утратили своей привлекательности, а карие глаза – мягкого блеска.
Но годы придали выражению его лица некоторую суровость и добавили возле рта несколько
морщин.
– Monsieur [мсье, господин (фр.) – прим. перев.], – обратился Джон к Перси и, вежливо
наклонив голову в знак приветствия, продолжил также по-французски, – позвольте
представиться. Я – лорд Джон Грей, а это – мой брат, герцог Пардлоу.
Джон кивком указал на Хэла, который возмущённо пыхтел у него над ухом.
– Мы весьма польщены возможностью познакомиться с вами, – продолжил он – и в то же
время теряемся в догадках, что за счастливый случай… привёл вас сюда.
– A votre service [К вашим услугам (фр.) – прим. перев.] – ответил Перси и кивнул не менее
учтиво.
Показалось, или глаза Перси действительно блеснули? Нет, не показалось. Грей небрежно
опустил руку на колено брата и сжал, давая понять, что, скажи Хэл хоть слово, хромать ему
потом как минимум пару часов.
Хэл прочистил горло, – прозвучало это довольно угрожающе, – и, не сводя с Перси
пристального взгляда, склонил голову в формальном приветствии.
– Я здесь по приглашению мистера Роберта Бойера. – Перси перешёл на английский, не
забыв оставить в своей речи лёгкий французский акцент.
Мнимый шевалье указал подбородком на соседний стол и дородного джентльмена в
костюме, бордовый оттенок которого в точности повторял тон прожилок от лопнувших сосудов
на широком носу своего обладателя.
– Мсье Бойер владеет несколькими кораблями, и у него заключены контракты на поставку
провианта и прочих товаров первой необходимости для Королевской армии и флота. Ему
нужно обсудить с генерал-майором кое-какие важные вопросы, и он решил, что я могу быть
полезен… для уточнения некоторых деталей.

Блеск в глазах Перси становился всё призывнее. От более откровенных проявлений чувств
Уэйнрайта, к счастью, удерживал взгляд Хэла, который, казалось, прожигал дыры в его
полосатом жилете.
– Несомненно, – бросил Грей по-английски, – всё это очень интересно.
Небрежно кивнув, Джон дал Перси понять, что разговор закончен, отпустил колено брата и
повернулся к соседке справа, супруге генерал-майора. Мадам Прево давно привыкла быть
единственной женщиной на званых приёмах в военном кругу и, похоже, сильно удивилась,
когда лорд Джон завязал с ней светскую беседу.
Грей вовлёк хозяйку в разговор о садовых растениях. О тех, которые растут хорошо, и о
тех, что, несмотря на все усилия, чахнут… Увы, он не смог полностью погрузиться в эту тему:
Джон то и дело отвлекался на Хэла, беседующего с другим своим соседом. Увешанный
регалиями артиллерийский полковник был апатичен, стар и глух как пробка. Громкие вопросы
собеседнику Пардлоу перемежал едва слышными колкостями в адрес Перси, однако тот делал
вид, что ничего не слышит.
Пнуть Перси под столом Джон не мог. Ткнуть Хэла под рёбра – тоже. И от необходимости
немедленно что-то предпринять у него заныли суставы. Джон рывком отодвинул стул и встал.
Он направился было в дальний угол столовой. Туда, где неприметная ширма скрывала
горшки, однако в лицо ударила волна тяжёлого запаха от мочи гостей, наевшихся лобстеров.
Грей свернул и выбрался в сад через распахнутые французские двери.
Совсем недавно прошёл дождь, и с листьев каждого деревца и кустарника капала вода.
Только вдохнув аромат омытого дождём сада, Джон осознал, что всё это время его грудь
сдавливало, будто железным обручем, который теперь лопнул. Лицо горело, и, проведя
ладонью по влажным листьям гортензии, он умылся холодной водой.
– Джон! – раздался голос за спиной.
Грей замер.
– Уходи, – не оборачиваясь, ответил он. – Я не желаю с тобой разговаривать.
За спиной тихо фыркнули.
– Не могу тебя за это осуждать, – сказал Перси по-английски без всякого акцента. – И я
нисколько не удивлён. Но, боюсь, у тебя нет выбора...
– Нет, есть. – Джон развернулся, собираясь протиснуться мимо Перси и вернуться в дом, но
бывший любовник вцепился ему в руку.
– Не спеши так, Лютик, – бросил он.
Опережая сознание, среагировал спинной мозг. Внутренности скрутило так, что Джон
охнул. И только через пару секунд разум смог подтвердить: да, мерзавец действительно только
что назвал Грея его псевдонимом – кодовым именем, которое тот использовал, пока вкалывал –
три проклятых года – на лондонский Чёрный Кабинет.
Осознав, что уставился на Перси с распахнутым ртом, Джон его немедленно закрыл.
Уэйнрайт робко улыбался. Маска элегантного и самоуверенного француза слетела, и Джон
увидел того самого, настоящего Перси. Его каштановые кудри были спрятаны под аккуратным
напудренным париком, но глаза были прежними: тёмными и загадочными, многообещающими.
Много чего разнообразного обещающими.
– Дай угадаю! – Грей даже удивился, что его голос звучал совершенно обыденно. – Мсье
Цитрон?
– Он самый! – хрипло ответил Перси.
И было непонятно, какие эмоции он скрывает. Насмешку? Страх? Волнение? ...Страсть?
Последняя мысль побудила Грея вырвать руку из удерживающей его хватки и сделать шаг
назад.
– Чёрт тебя побери! И давно ты знаешь? – потребовал объяснений Джон.
Псевдоним «Мсье Цитрон» принадлежал его оппоненту, служившему во французском
аналоге Чёрного кабинета. Несмотря на то что названия разнились, в каждой стране имелась
своя тайная организация – эдакий подземный улей, в котором рабочие пчёлы по крупинке
собирали пыльцу фактов и кропотливо обращали собранное в мёд. Или в яд.

Перси пожал плечами.
– Ну, когда мне дали тебя в разработку, я уже пару лет как подвизался в Secret du Roi
[Королевский Секрет (фр.) – прим. перев.]. И у меня ушло ещё около полугода на то, чтобы
выяснить, кто же скрывается за псевдонимом.
Уже в который раз Джон пожалел, что, в отличие от Джейми Фрейзера, не обладает
способностью издавать гортанные звуки, которые могли бы передать его отношение к
происходящему. Это избавило бы от необходимости мучительно подбирать слова. С другой
стороны, Грей был англичанином, так что слова у него всё-таки нашлись.
– А сейчас ты на Иронделя работаешь? [Hirondelle (фр.) – род ласточек, часто является
символом связи с чужими землями и разведки – прим. перев.] – спросил он в ответ.
Secret du Roi (французская шпионская сеть, которой руководил сам король) со смертью
Людовика XV не канула в Лету, а, как это часто бывает с подобными организациями, по-тихому
влилась в более официальную структуру.
Лорду Джону ещё несколько лет назад удалось вырваться из цепких лап Хьюберта Боулза,
главы лондонского Чёрного Кабинета. И покинул он мир государственных секретов с
облегчением человека, которого на верёвке вытащили из вонючей трясины.
Перси снова улыбнулся и чуть приподнял плечо.
– Будь я по-прежнему верен La Belle France [Прекрасной Франции (фр.) – прим. перев.] и её
владыкам, ты же всё равно не смог бы узнать, правду я тебе сказал или нет.
Пульс Джона уже начал было успокаиваться, но это «по-прежнему» заставило его сердце
снова пуститься в галоп. Однако с ответом он не спешил: специально тянул время, осматривая
Перси с ног до головы.
– Знаешь, измена – не проказа, по лицу её не определить, – пошутил Перси, которого
учинённый Джоном досмотр явно позабавил. – Внешние признаки заметишь не сразу.
– Чёрта с два! – Джон понимал, что противоречит только потому, что надо же сказать хоть
что-нибудь. – Не хочешь ли ты сообщить, что отказался или... – Джон окинул взглядом дорогой
парижский наряд собеседника, – собираешься... отказаться от своих «особых интересов» во
Франции? И отречься от тех, на кого ты там сейчас работаешь в Чёрном Кабинете? Интересные
дела...
– Да. Но пока я ещё не порвал с ними окончательно, потому что… – Перси непроизвольно
оглянулся через плечо.
Джон хохотнул.
– Мудро, – заметил он. – Итак, прежде чем спрыгнуть, ты собираешься подостлать соломки
там, где хочешь приземлиться. И начать решил с меня?
Вопрос был с подвохом, будто хитро закрученный камень из пращи, который невозможно
поймать голой рукой и не оцарапаться.
Перси не стал ни ловить, ни уворачиваться. Он просто стоял и смотрел на Грея своими
бархатисто-карими глазами, будто бы и не слышал вопроса.
– Джон, однажды ты спас мне жизнь, – сказал он тихо, не опуская глаз. – И я тебе
благодарен, хоть тогда у меня и не было возможности сказать тебе об этом.
Несмотря на то, что от слов Перси в груди что-то сжалось, Джон лишь отмахнулся. Нет. Он
заставил себя забыть всё, что между ними было, и сейчас, спустя двадцать лет, возрождать
ничего не хотел. Не надо.
– И?..
Грей начал поворачиваться – Перси стоял между ним и террасой с французскими дверями.
– Я подумал, что ты, возможно, согласишься оказать мне ещё одну услугу, гораздо менее
опасную...
– Это ты напрасно, – отрезал Джон, затем обошёл бывшего любовника и быстро зашагал
прочь.
За спиной не раздалось ни звука. Перси не возмущался, ничего не сулил, не звал Джона по
имени. Дойдя до входа в дом, Грей, сам того не желая, обернулся.
Перси стоял у куста гортензии и улыбался.

ГЛАВА 46
ПРИ РАННИХ СОЛНЫШКА ЛУЧАХ
КОГДА УИЛЬЯМ НЕТОРОПЛИВО шагал по Оглторп-стрит к дому своего отца, солнце
уже поднялось высоко над горизонтом. Беседа с Кристофером Престоном затянулась надолго,
но получилась увлекательной, и Уильям много из неё почерпнул: о том, как служители Короны
обращались с арестантами, об обществах помощи заключённым, о плавучих тюрьмах и... об
Ардсмуире. Может, когда-нибудь ему и придётся поговорить об этом с лордом Джоном. Но...
только... не сейчас.
Уильям был не то чтобы пьян, но и не совсем трезв. Один из его карманов провис – он
звякнул, когда молодой человек его коснулся. Он смутно припоминал, что играл в карты с
Престоном и его друзьями, – судя по всему, сегодня ему повезло больше, чем в прошлый раз,
когда он напился в стельку, остался без гроша и... снова повстречался с Джейн.
Джейн.
Он совершенно не собирался вспоминать о ней, но её образ тут же ожил перед мысленным
взором – яркий, будто прорисованный остро заточенным пером. Какой она была при первой
встрече, и какой он увидел её потом. Блеск её волос и запах девичьего тела рядом с ним в
темноте.
Уильям остановился и тяжело оперся о железную ограду, окружавшую соседский
палисадник. Аромат цветов и свежевскопанной земли был так же свеж, как и утренний воздух,
касавшийся его лица; дыхание далёкой реки и её болотистых берегов успокаивало, навевая
воспоминания о текущей воде, мягком чёрном иле и притаившихся аллигаторах.
Неожиданно вспомнив об аллигаторах, Уильям не удержался от смеха, провёл рукой по
своим жёстким бакенбардам, покачал головой и повернул к воротам, ведущим в дом папà.
Молодой человек с надеждой принюхался, однако он пришёл слишком рано: запах дыма от
кухонного очага уже витал в воздухе, но беконом ещё не пахло. Кто-то разговаривал… Уильям
обошёл дом сбоку. «Может, удастся очаровать кухарку Мойру и получить у неё кусочек
поджаренного хлеба или ломтик сыра, чтобы заморить червячка, пока не будет готово чтонибудь более существенное».
Мойра была в огороде: она рвала лук и разговаривала с Амарантус, которая, очевидно, тоже
собирала урожай. Она принесла корзину с грудой виноградных гроздьев и парой-тройкой груш
с небольшого дерева, росшего рядом с кухней. Поглядывая на фрукты, Уильям подошёл и
пожелал женщинам доброго утра. Амарантус окинула его взглядом с ног до головы, втянула
носом воздух, словно пытаясь по запаху определить, насколько он пьян, и, слегка покачав
головой, протянула ему грушу.
– А кофе есть? – с надеждой обратился он к Мойре.
– Есть-то он есть, – в раздумье протянула кухарка. – Но вчерашний. И такой крепкий – как
бы от него ваши зубы не потускнели.
– Превосходно, – заверил её Уильям и откусил грушу.
Рот наполнился ароматным соком, и Уильям от наслаждения закрыл глаза. Открыв их, он
увидел Амарантус, которая повернулась к нему спиной, нагнулась и что-то рассматривала на
земле среди редисок. Поверх сорочки на женщине был лишь тонкий пеньюар, и ткань плотно
обтянула её весьма круглую попку.
Внезапно выпрямившись, Амарантус обернулась, и Уильям сразу же наклонился к грядке,
которую она только что рассматривала.
– Что это? – спросил он, хотя кроме грязи и кучи редисочной ботвы ничего там не видел.
– Навозный жук, – ответила она, не сводя глаз с собеседника. – Они очень полезны для
почвы. Они из навоза скручивают маленькие шарики и перетаскивают их.
– Что они с ними делают? С… э-э… навозными шариками.

– Едят, – слегка пожала она плечами. – Вначале закапывают их в укромном месте, а по мере
необходимости съедают... А иногда внутри более крупных шариков жуки откладывают яйца.
– Как... мило. Ты уже позавтракала? – спросил Уильям, приподняв бровь.
– Нет, завтрак ещё не готов.
– И я не завтракал. – Уильям поднялся. – Хотя после всего, что ты рассказала о жуках, есть
уже не так хочется. – Он взглянул на свой жилет. – Нет ли в этом благородном собрании
навозных жуков?
В ответ она лишь рассмеялась.
– Нет. Они не такие красочные.
Уильям не уловил никакого движения, но Амарантус вдруг оказалась совсем рядом с ним.
Она обладала странной способностью неожиданно перемещаться, словно по воздуху. Это и
сбивало с толку, и интриговало.
– Вот этот, золотисто-зелёный, – указала она изящным пальчиком на живот Уильяму, –
жук-листоед, Chrysochus auratus.
– В самом деле?
– Да. А это прелестное создание с длинным носом – «жук-слоник».
– Жук-коник? – Уильям покосился на свою грудь.
– Нет, «слоник», – сказала она, игриво постукивая пальчиком по жуку, о котором шла речь.
– По сути, это долгоносик, но он питается рогозом. И молодой кукурузой.
– Довольно разнообразный рацион.
– Ну, если ты не навозный жук, у тебя более обширное меню, – улыбнулась она.
Амарантус дотронулась до другого жука, и Уильям почувствовал едва заметную, но
ощутимую дрожь в основании позвоночника.
– А вот это у нас, – сказала она, не переставая постукивать пальчиком по жилету, –
ясеневая стеклянница, жук-скакун и ложный картофельный жук.
– А как выглядит настоящий картофельный жук [известный нам как колорадский – прим.
перев.]?
– Почти так же. Этого называют ложным, потому что он предпочитает паслён, хотя в
случае нужды и от картофельной ботвы не откажется.
– А-а.
Уильям подумал, что должен проявить интерес к остальным красноглазым козявкам,
украшавшим его жилет. Отчасти – чтобы поблагодарить невестку за то, что их вышила, но
больше в надежде, что она продолжит постукивать по ним пальчиком. Он собирался было
спросить о большой рогатой твари кремового цвета, но Амарантус отступила назад и
посмотрела ему прямо в глаза.
– Я слышала разговор свёкра с лордом Джоном. О тебе, – сказала она.
– Неужели? Ну и ладно. Надеюсь, они позабавились на славу, – беззаботно отмахнулся он.
– Я же неспроста заговорила о ложных картофельных жуках, – заметила она.
Уильям ненадолго закрыл глаза, затем открыл один и взглянул на неё. Лицо и фигура
женщины выглядели чётко и совершенно не расплывались.
– Я знаю, что слабо соображаю после выпивки, – вежливо произнёс он. – Но вряд ли я
похож на картофельного жука, что бы там мой дядя ни думал на этот счёт.
Амарантус засмеялась, обнажив белоснежные зубы. «Наверное, она не пьёт кофе…»
– Нет, не похож, – заверила она. – Просто эта дихотомия вдруг мне напомнила о словах
моего свёкра, Пардлоу. Ты же хотел отказаться от своего титула, но не смог.
Уильям внезапно почти протрезвел.
– Это правда. А ты случайно не слышала, почему?
– Нет, – ответила она. – Это ведь не моё дело, согласен?
– Очевидно, ты считаешь, что тебя это касается, – сказал он. – Иначе зачем бы ты вообще
поднимала эту тему?
Амарантус наклонилась и, вытащив из корзинки маленькую виноградную гроздь,
протянула ему. Мойры нигде не было видно: вероятно, ушла по своим делам.

– Ну, я подумала, что, если дело только в этом… Возможно, я смогу кое-что предложить.
Со странным чувством сладостного возбуждения Уильям взял виноград и спросил:
– Что, например?
– Ну, – сказала она так рассудительно, будто описывала пищевые привычки светлячка, –
здесь нет ничего сложного. Ты не можешь отказаться от своего титула, но ты мог бы его
передать. Я имею в виду, отречься от титула в пользу своего наследника.
– У меня нет наследника. Или ты предлагаешь...
– Именно. – Она одобрительно кивнула. – Ты на мне женишься и, как только я рожу сына,
передашь ему свой титул, после чего волен либо отойти от дел и заняться разведением такс,
либо притвориться, что покончил с собой, и, исчезнув, стать кем пожелаешь.
– Оставив тебя...
– Оставив меня вдовствующей графиней... Как там называется твоё поместье, я забыла...
Наверное, это всё-таки получше, чем участь небогатой невестки герцога Пардлоу. Согласен?
Уильям втянул носом воздух. Кофейный аромат, как и запах бекона, уже щекотал ноздри,
но молодой человек внезапно потерял всяческий интерес к еде. Он уставился на Амарантус. Та
приподняла гладкую светлую бровь.
– А что если родится дочь? – удивляясь сам себе, невозмутимо осведомился он. – А потом –
ещё одна? Тогда мне грозит серьёзная опасность так и закончить жизнь чёртовым графом с...
гаремом дочерей, которых нужно выдать замуж, снабдив их приданым.
Амарантус слегка наморщила лоб.
– Что такое гарем?
– Им обзаводятся арабские шейхи, чтобы скрасить монотонность брака. По крайней мере,
так мне говорили. Я имею в виду многожёнство.
– Не хочешь ли ты, Уильям, сказать, что, женившись на мне, заскучал бы? – На её щеке
мелькнула и пропала ямочка. – А насчёт гарема – ерунда. Знаешь, тебе вовсе не обязательно
брать меня в жёны прямо сейчас. Мы можем вначале попробовать, и если результат будет
мужского пола, то ты на мне женишься, признаешь ребёнка и... – И она показала рукой: «Voilà».
– Мне даже не верится, что мы говорим об этом всерьёз. – Уильям яростно помотал
головой. – Правда-правда! Но, просто ради интереса, скажи: что ты будешь делать, если
«результат», как ты небрежно выразилась, окажется дочерью?
Амарантус в раздумье поджала губы и склонила голову набок.
– Я могу придумать по меньшей мере десяток вариантов. Самое простое – уехать за
границу при первом намёке на беременность. Мне в любом случае придётся так поступить,
поскольку мы ещё не будем мужем и женой, – и притвориться богатой вдовой. И тогда...
У него вырвалось нечто похожее на смех, но Амарантус приподняла руку, останавливая
его, а сама спокойно продолжила свою мысль:
– И тогда, если родится девочка, я бы просто вернулась с красавицей-малышкой (потому
что я уверена, Уильям, твой ребёнок в любом случае будет очаровательным) и объявила, что
моя хорошая подруга умерла при родах и я взяла на воспитание её дочь. Разумеется, из
милосердия, но также и для того, чтобы у моего дорогого Тревора появилась сестра.
Опустив ладонь, она посмотрела на Уильяма широко распахнутыми глазами.
– Это один вариант для примера. Я могу поразмышлять и о других, если ты...
– Лучше не надо.
Уильям не знал, рассмеяться ли, закричать на неё, съесть виноградину или просто уйти.
Прежде чем он на что-то решился, Амарантус снова волшебным образом внезапно оказалась
рядом – слегка прижалась к Уильяму, положила ладони ему на плечи и, подняв голову,
соблазнительно заглянула ему в глаза.
– Так что, видишь, – рассудительно произнесла она, – на самом деле, никакого риска нет.
Для тебя. И ты мог бы... – Она скользнула ладонью по его щеке (касание было прохладным,
словно струи дождя), а указательным пальцем – по губам, – ...просто получить удовольствие.

ГЛАВА 47
МОЛЧАНИЕ – ЗОЛОТО
ГРЕЙ ПОНИМАЛ, что от разговора о Перси не отвертеться, но всё же Джону удалось
сбежать и тем самым отложить встречу с Хэлом до следующего дня. Грей прибег к уловке: он
просто оставил свой мундир и горжет у повара Прево и, пока Хэл беседовал с Дедулей-вголове-пуля, спустился к гавани. Там он нанял лодку, чтобы порыбачить в прибрежных
маршах. Его проводник, местный житель по имени Лаполла, своё дело знал, так что домой
Джон вернулся уже после наступления темноты, весь пропахший тиной и водорослями, и
притащил целый мешок морского окуня, а ещё большую, ужасающего вида тварь – мечехвоста,
которого они обнаружили (к счастью, мёртвого) на крошечном островке, образованном из
устричных раковин.
Джон прямо на берегу полакомился уловом – необыкновенно вкусной рыбой, зажаренной
на костре. Затем, уже около полуночи, всё ещё слегка навеселе, он прокрался в комнату к
спящему Хэлу и оставил на его прикроватном столике дохлого краба – в качестве, так сказать,
символического комментария к сложившейся ситуации.
В общем, получилось, что с бодрствующим Хэлом он пересёкся лишь на исходе
следующего дня, когда вернулся с душераздирающего чаепития у миссис Тины Андерсон.
Хозяйка дома – высокая, статная белокурая красавица – обладала не только бесконечным
шармом, но и внушительной толпой подруг, обожающих поболтать. Они гурьбой набросились
на Джона, то ласково цепляясь за его рукав, то теребя золотой галун, – так они выражали свою
благодарность расквартированной армии и восхищались мужественными военными, которые
спасали их – по-видимому – от повального изнасилования.
– Меня будто стая попугайчиков пыталась заклевать до смерти, – сказал он Хэлу. –
Сплошные перья и визгливое чириканье.
– К чёрту попугаев, давай ближе к сути, – отреагировал Хэл.
Сам он был на официальном и, несомненно, менее шумном собрании в доме миссис Рома
Сарз, где снова пообщался кое с кем из тех политиков, с которыми встречался на завтраке у
Прево.
– Я надеялся поговорить с мсье Суассоном и выяснить, почему этот чёртов Перси здесь, в
то время как он должен быть мёртв – или, по крайней мере, старательно изображать из себя
мертвеца… Но Суассона там не оказалось, – сухо закончил Хэл.
Он уже избавился от кожаного воротника, и только тёмно-красная отметина на шее
наводила на мысль о том, что ему целый день приходилось то и дело одёргивать себя, чтобы не
наговорить лишнего, душа в зародыше слова, готовые сорваться с языка.
– Так где, ты говоришь, встречался с этим типом в последний раз?
Джон тоже снял кожаный воротник и, вздохнув от облегчения, закрыл глаза.
– Я встретил его в американском лагере, в местечке под названием Кориэлл-Ферри, как раз
перед Монмутом. Я тебе об этом рассказывал.
Хэл вытер лицо замызганным полотенцем, – похоже, им воспользовались, чтобы нанести на
сапоги ваксу, – и швырнул его в угол.
– И как он там только оказался, чёрт его раздери?
В ответ Джон лишь тряхнул головой. Да какая теперь разница? Он вовсе не собирался
объяснять брату, по какой причине Перси не повесили за содомию: Джон не хотел, чтобы Хэл
скоропалительно скончался от апоплексического удара.
– Ты о том, как попал в плен к американцам, потом сбежал и после битвы появился в лагере
вместе со свирепым могавком, якобы племянником Джеймса Фрейзера? Да, в общих чертах
припоминаю, – ответил Хэл, и уголок его рта дёрнулся. – Но довольно смутно. Во всяком
случае, о Перси ты не говорил.

Джон предостерегающе подмигнул и кивком указал на дверь. В коридоре послышались
чьи-то быстрые шаги: наверняка это камердинер брата спешил высвободить Хэла из оков его
парадной формы.
К удивлению Грея, в комнату зашёл Уильям – слегка взлохмаченный, но вполне трезвый.
– Мне нужен Банастр Тарлетон, – без предисловий начал он. – Где посоветуете его искать?
– Зачем он тебе? – спросил Хэл, усаживаясь в деревянное кресло. – А если тебе нужна
помощь, плати услугой за услугу: помоги мне снять проклятые сапоги. Это сапоги Джона, –
похоже, они меня скоро прикончат.
– Я не виноват, что у тебя на ногах шишки, – вмешался Джон. – Хотя, согласись, мозоли –
вполне обычное дело для пехотного командира. Никто не сможет тебя упрекнуть, что ты
пренебрегаешь своими обязанностями.
Хэл бросил на него раздражённый взгляд и для равновесия оперся руками о голову
Уильяма, который как раз боролся с первым сапогом.
– Ты знаешь, где Тарлетон? – обратился он к Джону.
Тот покачал головой.
– Я тоже, – сказал Хэл вихру на макушке Уильяма: готовый встопорщиться чубчик,
аккуратно закрутился по часовой стрелке.
«Совсем как у его отца», – пришло Джону в голову.
– Старший писарь Клинтона должен бы знать, – сказал Грей и прочистил горло. – Если тебе
интересно, его зовут Ронсон. Капитан Джеффри Ронсон.
– Отлично. – Уильям рывком стянул сапог и чуть не свалился с низенького сундука, на
котором сидел.
Он бросил грязный сапог на коврик у камина и оглядел свою грудь, чтобы убедиться, что
его жуки не пострадали.
– И где, чёрт подери, сейчас обретается сэр Генри?
– В данный момент он в Нью-Йорке, – сказал Хэл, протягивая другую ногу. – И я бы
поставил фунт-другой на то, что Тарлетон всё ещё с ним. При Монмуте кавалеристы Тарлетона
стали новой игрушкой Клинтона, и я сомневаюсь, что он уже с ними натешился.
Уильям крякнул: второй сапог соскользнул с ноги Хэла и приземлился рядом со своим
товарищем.
– Считаете, мне стоит написать напрямую Тарлетону, в ставку сэра Генри?
Джон с Хэлом переглянулись.
– Я бы так и сделал, – пожал плечами Хэл. – Только не пиши ничего такого, о чём бы не
хотел поведать всему миру. Хотя встречаются и скромные, ответственные писари, умеющие
хранить тайну, но большинство – чертовски разговорчивы.
– Кстати, вопрос в тему, – сказал Джон, глядя на сына. – Не будет ли с нашей стороны
нескромностью поинтересоваться, зачем тебе понадобился Банастр Тарлетон?
Уильям покачал головой и заправил выбившийся вихор обратно в тёмную копну своих
волос.
– Вчера за завтраком Деннис Рэндалл сказал, что письмо из лагеря Миддлбрук, с известием
о смерти Бена, первым получил именно Тарлетон. Очевидно, он отдал его Иезекиилю
Ричардсону, и таким образом... – Уильям покрутил рукой, изображая долгий извилистый путь,
который в конце концов привёл письмо в руки Хэла. – Я просто хочу узнать, почему и каким
образом Тарлетон получил это письмо.
– Вполне разумно, – согласился Хэл. – Но я сомневаюсь, что это будет так просто. – Он
нахмурил брови и посмотрел племяннику прямо в глаза. – То, что я тебе сейчас скажу, должно
остаться сугубо между нами, Уильям. Это не для передачи ни твоему другу-индейцу, ни
любовнице – если она у тебя есть, и я не хочу знать, существует ли таковая, – вообще никому.
Уильям едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Скрывая улыбку, Джон опустил взгляд.
– Слово – серебро, молчание – золото, – почтительно произнёс Уильям и прикрыл рот
ладонью. – Как там по-латыни: «И на устах моих печать»?
Хэл хмыкнул, но в ответ лишь кивнул.

– Хорошо. Сэр Генри устал ломать комедию перед американцами в Нью-Йорке и
Вирджинии. Он хочет нанести дерзкий удар и уже положил глаз на Чарльз-Таун. Если Клинтон
до сих пор не покинул Нью-Йорк и не забрал Чарльз-Таун у американцев, то сделает это в
течение нескольких ближайших месяцев.
– Откуда у тебя такие сведения? – удивлённо спросил Грей.
– Об этом на званом завтраке сказали три разных человека, и все они умоляли меня держать
информацию в секрете.
– Да, дядя, теперь понятно, почему ты заговорил об ответственности, – заметил Уильям,
откровенно забавляясь.
– Я, – холодно произнёс Хэл, – полковник Сорок шестого пехотного полка Его Величества.
Ты... – Он посмотрел на Уильяма – простоволосого, одетого в гражданское, слегка
всклокоченного, но, по сути, так и оставшимся воином, – и недосказанная фраза повисла в
воздухе.
«Он всегда будет таким. Так же, как и его отец», – подумал Джон.
– ...офицер, хоть в данный момент и не находишься на действительной военной службе, –
закончил Хэл, решив в кои-то веки проявить тактичность.
Уильям кивнул, соглашаясь.
– Ну, это же к лучшему, правда? – сказал он. – Поскольку ты теперь не мой командир, то не
можешь мне запретить разыскивать Тарлетона.
ГЛАВА 48
ЛИЦО В ВОДЕ
– ФАННИ И САЙРУС СИДЯТ на дереве и це-лу-ют-ся [английская детская песенкадразнилка, аналог русского «тили-тили-тесто, жених и невеста» – прим. перев.], – нараспев
произнёс Роджер, войдя ко мне в хирургическую.
Рассмеявшись, я всё же виновато оглянулась.
– Лучше бы им этим не заниматься. Джейми, точно волк, рыщет, кого бы сожрать.
Сайрус – высокий, очень худой парень из семьи рыбаков, из какой именно, я не знала, –
однажды в воскресенье сел в церкви около Фанни и после этого то и дело появлялся рядом с
ней, словно высокий застенчивый призрак. Я ни разу не слышала его голоса и даже
сомневалась, говорит ли он вообще по-английски. А Фанни по-гэльски пока что могла только
прочитать «Отче наш» да произнести самые простые бытовые фразы, вроде «Передай мне,
пожалуйста, лепёшку». С другой стороны, для молодых людей в этом возрасте естественно
терять дар речи в присутствии друг друга.
– На самом деле, они не целуются, – заверил меня Роджер. – Я только что видел их на
берегу ручья: они сидят на приличном расстоянии друг от друга – в паре футов. Сайрус так
крепко сплёл на коленях пальцы, что они у него аж побелели. Кого Джейми хочет сожрать и
почему?
– Он получил письмо от Бенджамина Кливленда, подписанное также двумя другими
«загорными» землевладельцами из округа Теннесси, что по ту сторону хребта. Они пристают к
Джейми, чтобы он собрал ополчение и присоединился к ним «в деле искоренения мерзкого
корня тирании». Как я понимаю, это означает рейд по соседям. И в случае, если среди них
попадутся лоялисты, надо их выгнать на улицу, избить, отобрать имущество и сжечь дома,
повесить хозяев или совершить другие отвратительные вещи, чтобы другим неповадно было.
Роджер посерьёзнел.
– Литературный стиль мистера Кливленда оставляет желать лучшего, – сказал он. – Это я
про «искоренение корня». Но, по крайней мере, он своих намерений не скрывает.
– Джейми тоже, – отозвалась я и продолжила толочь корни в ступке несколько сильней, чем
требовалось. – То есть чёрта с два он к ним присоединится, но он не может им просто сказать,
чтобы они без суда и следствия катились прямиком в ад. Потому что, если он действительно

пошлёт их к чёрту, тогда только приличное расстояние помешает им добавить Ридж в свой
список мест, куда необходимо наведаться.
– А Теннесси отсюда далеко? – Роджеру стало не по себе. – Сдаётся мне, ехать долго.
Прервавшись на миг, я лишь пожала плечами и вытерла рукавом пот со лба.
– Три-четыре дня верхом. При хорошей погоде, – добавила я, бросив взгляд на окно, за
которым по цветущей траве струился солнечный свет.
– И, гм... к тому же, не следует сбрасывать со счетов капитана Каннингема и его друзейлоялистов, так?
– Боже! – воскликнула я. – Вот уж точно червяк в яблоке, правда? С другой стороны, –
рассудительно добавила я, – присутствие Каннингема у нас в Ридже, пожалуй, лучше всего
оправдывает Джейми за то, что он не хочет присоединиться к нашему кровожадному другу
Бенджамину в его рейдах. Зато появился железный аргумент: Джейми необходимо оставаться
здесь якобы для того, чтобы держать местных лоялистов в узде. Но, если вдуматься, разве это
не соответствует действительности?
– Скорее, да. Что ты там толчёшь? – спросил Роджер, подбородком указывая на ступку,
просто чтобы сменить тему.
– Эхинацею, – ответила я. – Рановато я её вырыла, но она мне нужна. Корни обычно
выкапывают осенью – именно тогда в них накапливаются питательные вещества, так как цветы
и листья в них больше не нуждаются.
Переведя дух, я добавила:
– Ты же понимаешь, не будь здесь Джейми и тебя, головорезы Никодимуса Партленда, – ну
ведь понятно же, что это он? – в мгновение ока примчались бы в Ридж и не оставили бы здесь
камня на камне.
Мои слова Роджера не удивили. И настроение ему не улучшили.
– Да, – протянул он. – Это видно и по масонской ложе. Ты же знаешь, что о политике и
религии там говорить не принято? Ну там, Равенство, Братство и всё такое…
– Да, я слышала.
Я чуть реже застучала пестиком и криво улыбнулась зятю.
– Впрочем, я всегда предполагала, что этот обычай чаще нарушается, чем соблюдается...
гм... Хотя люди есть люди.
Конечно, говоря «люди», я подразумевала мужчин, и это не укрылось от Роджера, который
ответил мне такой же кривоватой улыбкой и покачал ладонью из стороны в сторону, уйдя от
прямого ответа.
– Как правило, на заседаниях члены Ложи придерживаются буквы закона. Но на практике,
если кто-то в корне не согласен с остальными, он просто больше не приходит.
Я перестала толочь и посмотрела на Роджера.
– Вот почему Джейми ходит туда каждый вторник: он застолбил Ложу как свою
территорию?
– И да, и нет. Он не трубит об этом направо и налево, но он Досточтимый Мастер. И, если
уж на то пошло, любое место, где он появляется, как правило, тут же становится его
территорией.
Я рассмеялась, взяла со стойки бутылку пива и, отхлебнув, предложила Роджеру.
– «...однако…»? – продолжила я его мысль.
Кивнув, он взял бутылку.
– Однако. Несмотря ни на что, Джейми призывает приходить всех и поддерживает мирные
отношения, – по крайней мере, в Ложе, где есть возможность не касаться политических
вопросов и не нарушать спокойствия. Но, как ты и сказала, оно чаще нарушается, чем… Когда
мужчины разговаривают, то, даже если политику обходят стороной, всё равно легко
определить, кто каких взглядов придерживается. Вот в какой-то момент большинство особо
рьяных лоялистов просто перестали приходить.
– Они собираются в доме у капитана? – догадалась я, и Роджер кивнул.
Меня окатило волной паники.

– И сколько их?
– Около двадцати. Большая часть жителей Риджа – с нами. Хотя многие из них предпочли
бы остаться в стороне.
– Трудно их в этом винить, – сухо произнесла я.
За окном послышался высокий, тонкий визг, я резко обернулась, но почти сразу же снова
расслабилась.
– Мэнди и Орри Хиггинс собирают для меня пиявок. Они вместе с Фанни, – объяснила я,
махнув рукой в сторону окна. – Они всё время цепляют пиявок друг на друга. Кстати... – я
слегка отклонилась назад, оглядывая зятя. – Ты ищешь Джейми, или тебе нужна медицинская
помощь?
Роджер улыбнулся, вспомнив о цели своего визита.
– Второе. Но не для себя. Я только что от Чизхолмов. Когда я уходил из гостей, то
остановился поговорить со Старой Мамулей. Она курила трубку на скамейке около дома,
поэтому я сел рядом и немного с ней поболтал.
– Представляю себе. Получил удовольствие?
– Ну, до определённого момента. Но потом она сказала, что всякий раз, когда она идёт в
уборную, матка вываливается прямо ей в руку, и попросила узнать у тебя, можно ли с этим чтонибудь сделать?
Роджер чуть покраснел, и я подавила смех.
– Надо подумать. Завтра я схожу поговорить с ней. А пока не мог бы ты пойти и выловить
из ручья Мэнди с Орри и узнать, останется ли Сайрус на ужин?
СПУСКАЯСЬ К РУЧЬЮ, Роджер увидел Джема, Жермена, Эйдана и ещё нескольких
мальчишек с верхней части хребта. Бегая по лесу, они размахивали друг перед другом палками,
словно сражались на мечах, или делали вид, что стреляют из них, как из мушкетов, то и дело
выкрикивая «Бах!»
– Это всё игры да забавы, пока кто-нибудь не лишится глаза, – пробормотал Роджер, словно
въявь услышав предостережение миссис Грэм из детства.
Однако нет смысла сгонять их в кучу и читать нотации. Во-первых, это всё-таки
мальчишки. «А во-вторых, – холодно констатировал мозг, – упомянутым мальчишкам остаётся
всего несколько лет до того, как они станут достаточно взрослыми, чтобы служить в ополчении
или в рядах регулярной армии».
Да и чёртова война к ним всё ближе и ближе.
– С другой стороны, битва при Йорктауне произойдёт в октябре восемьдесят первого года.
То есть военные действия завершатся в 1781 году, – произнёс Роджер вслух и скрестил пальцы.
– Осталось продержаться два года. Всего лишь два треклятых года.
«Надеюсь, мы продержимся».
Мэнди и Орри стояли в ручье, – вымокшие насквозь, по уши в грязи и водорослях, – и
радостно щебетали, будто пара синичек. Увидев их, Роджер немного успокоился. Фанни с
Сайрусом по-прежнему сидели на берегу, только теперь придвинулись ближе друг к другу.
Сайрус, на фут с лишним возвышаясь над Фанни, изо всех сил старался выгнуться, чтобы
не дай Бог случайно её не коснуться и при этом рассмотреть то, что она ему показывала. Не
желая застать их врасплох, Роджер кашлянул, и Сайрус резко выпрямился.
– Всё в порядке, a charaid [дружище (гэльск.) – прим. перев.], – сказала ему Фанни,
выговаривая гэльское слово очень тщательно, но всё равно неверно.
Роджер не сдержал улыбки и увидел, что Сайрус тоже улыбнулся, хотя и попытался это
скрыть.
– Это всего лишь Роджер Мак, – произнесла девочка.
– Верно, – дружелюбно сказал Роджер, продолжая улыбаться. – Миссис Клэр прислала
меня узнать, останешься ли ты на ужин, a bhalaich? [мальчик, сынок (гэльск) – прим. перев.]
Застуканный так близко к Фанни, Сайрус покраснел до кончиков ушей и позабыл весь свой
английский, но ответил по-гэльски, что он благодарит хозяйку и с удовольствием остался бы на

ужин, но его брат Хирам велел ему вернуться до наступления темноты, а путь домой
неблизкий.
– Ну как хочешь. Oidhche mhath [Спокойной ночи (гэльск.) – прим. перев.].
Уже отворачиваясь, Роджер заметил, что Фанни принесла с собой маленький свёрток со
своими сокровищами, чтобы показать Сайрусу. Роджер мельком уловил в траве блеск кулона, а
Фанни наполовину прикрыла рукой, будто пряча от его глаз, развёрнутую бумагу с каким-то
рисунком. «А! Наверное, это тот портрет её умершей сестры, о котором мне рассказывала Бри.
Раз Фанни делится с Сайрусом самым сокровенным, тогда у парня, должно быть, есть шанс».
– Удачи тебе, a bhalaich, – пробормотал Роджер, по большей части самому себе, и
улыбнулся.
Улыбнулся не только потому, что ему было приятно видеть юных влюблённых, – просто
лист бумаги в руках Фанни напомнил ему о причине его хорошего настроения. Роджер
дотронулся до кармана своих бриджей и пальцами ощутил твёрдый комочек сломанной
восковой печати на захрустевшей бумаге. Не то чтобы он не верил, что письмо придёт и что
ответ будет именно таким, – конечно же, чего-то подобного он и ждал. Но одно дело, когда ты
думаешь, что понимаешь что-то. А другое дело, когда всё происходит в реальности и
доказательство этого у тебя в руке, и внезапно ты осознаёшь, что не всё так ясно, как казалось.
А ещё вдруг приходит понимание, что вот эта непостижимая вещь и есть самое главное, что ты
сделал в своей жизни.
Послышался негромкий визг, и Роджер, повинуясь отцовским инстинктам, тут же повернул
голову. Но Мэнди уже прекратила жалобно верещать и толкнула Орри, который, похоже не в
первый раз, шлёпнулся спиной в воду.
«Ну, может быть, самое главное, кроме детей», – подумал Роджер, снова улыбаясь. Его
приёмный отец, который на самом деле приходился ему двоюродным дедом, был
пресвитерианским священником. Он так и остался холостяком, хотя пасторам жениться не
возбранялось – их даже поощряли вступать в брак, поскольку жёны могли помочь в работе с
паствой.
Роджер никогда не спрашивал у преподобного, почему тот не женился, – этот вопрос даже
не приходил ему в голову до сегодняшнего дня. Может быть, ответ был прост: не встретил
нужного человека и не желал заводить семью только ради того, чтобы не оставаться в
одиночестве. А может из-за того, что считал: трудно найти равновесие между служением Богу и
преданностью жене и детям.
«А Ты вначале послал мне жену и детей, – подумал Роджер, обращаясь куда-то к Небесам и
к Богу. – Так что вряд ли Ты хочешь, чтобы я их бросил ради каких-то иных Твоих планов на
мой счёт».
«Ради иных планов».
То, что находилось у него в кармане, и была та самая реальность, но на данный момент всё
ещё скрытая от него завесой будущего. Письмо от преподобного Дэвида Колдуэлла. Друга и
высокопоставленного пресвитерианского старейшины, который провёл церемонию
бракосочетания Роджера и Бри. Он очень помог Роджеру подготовиться к посвящению тогда,
когда он пытал счастья в первый раз. С радостью и воодушевлением Роджер узнал, что Дэви
Колдуэлл по-прежнему считает его достойным посвящения в сан.
«В Чарльз-Тауне есть пресвитерия [орган управления в пресвитерианской церкви – прим.
перев.], которая назначила проведение Генеральной ассамблеи на май будущего года.
Разумеется, я замолвлю за Вас словечко, чтобы документы из семинарии и Ваша предыдущая
квалификация были учтены как основание для Вашего рукоположения. Однако было бы
неплохо, если бы Вы сами прежде связались с несколькими старейшинами, которые примут
участие в пресвитерии, до того как будете официально представлены им в Чарльз-Тауне.
Используйте все шансы – как человек может использовать и пуговицы, и ремень, чтобы штаны
не спадали».
Вспомнив слова преподобного Колдуэлла, Роджер снова улыбнулся. Он был благодарен
Дэви Колдуэллу, однако сквозь веселье проступало иное чувство... Какое? Он понятия не имел,

как его назвать, – этот странный трепет в груди, приятную пустоту в животе… Предвкушение,
но с оттенком опасности, как будто он стоит на краю пропасти, собираясь прыгнуть и не зная,
взлетит он или разобьётся о камни внизу. Он ни капли не сомневался, что камни там есть. Но и
мечты о полёте не оставлял.
И вот, в безмолвии священном воспаря
В той неприкосновенности пространства,
Я, руку протянув, коснулся лика Бога.
[Джон Гиллеспи Маги, стихотворение «Высотный полёт» в переводе gardener_girl – прим.
перев.]
Сколько Роджер себя помнил, у преподобного в кабинете висел пожелтевший листок со
строчками этого стихотворения, приколотый к пробковой доске, и впервые ему пришло в
голову, что, возможно, Уэйкфилд сохранил его в память об отце Роджера, который, как и тот
поэт, летал на спитфайре и погиб на войне. По крайней мере, так считал преподобный.
Роджер, снова коснувшись кармана, произнёс короткую молитву за упокой отцовской
души, где бы она ни находилась, и ещё одну – в благодарность преподобному Колдуэллу за его
доброту.
Послание от Колдуэлла принёс Бобби Хиггинс, забрав его в Кросс-Крике. Получив письмо,
Роджер сунул его в карман и отправился хлопотать по хозяйству. Он хотел прочитать письмо
наедине, и ему не помешала компания мула Кларенса да двух любопытных лошадей.
Роджер знал о том, что в Чарльз-Тауне существует коллегия пресвитеров. Некоторое время
назад он написал Колдуэллу о том, что очень надеется быть официально рукоположенным, и
вскользь упомянул, что примерно через месяц вместе с женой и детьми планирует посетить
Чарльз-Таун, чтобы вернуть Жермена в лоно семьи. О необходимости достать оружие для
Джейми он писать не стал. И вообще старался об этом не думать.
Сначала он решил было пойти к Дому Собраний, чтобы посидеть и поразмышлять, какие у
него есть виды на будущее. Но там Роджер тоже не нашёл желанного уединения, и потому по
камням пересёк ручей и повернул на холм позади дома, намереваясь подняться к Зелёному
источнику. Однако на его пути оказался огород Клэр. Поддавшись импульсу, Роджер открыл
калитку и, никого там не обнаружив, вошёл.
Он редко приходил в огород, и его сразу поразил запах ранней осени, столь отличный от
чистого, смолистого духа леса. Здесь, в огороде, пахло свежевскопанной землёй и перегноем, в
воздухе витал горький аромат репяной ботвы, капусты и пикантный – лука, и сквозь всё это
многообразие пробивался запах поздних цветов со слабыми нотками смолы и аниса, куда более
сильный, чем сладкие, пьянящие ароматы жаркого лета.
Вдоль изгороди с одной стороны Клэр густо посадила подсолнухи, а понизу росла
рудбекия: он узнал эти цветы по выпуклой серединке. А ещё там рос золотарник и много
других цветов, названия которых Роджер не знал, но все они ему нравились. Там были и
красивые пурпурные, которые он принял за космеи, – над ними порхали крошечные беложёлтые бабочки, – и какие-то красно-жёлтые цветы; надо спросить у Клэр, как они называются.
– Для пчёл, – говорила она за ужином, рассказывая всем о цветах.
Вот и сейчас в цветнике блаженствовали пчёлы: Роджер слышал их гудение, похожее на
вибрацию натянутой струны.
– Послушайте, – вдруг негромко обратился он к пчёлам. – Я получил письмо от Дэви
Колдуэлла. И оно не идёт у меня из головы. Я думаю... надеюсь... меня посвятят в сан. Я стану
служителем Слова и Причастия – так они, то есть мы… себя называем. Я имею в виду
пресвитериан, – уточнил Роджер, предполагая, что эти католические пчёлы наверняка
незнакомы с другими конфессиями.
Роджер подумал, что вряд ли пчёлы в курсе, что значит «посвящённый в сан». Ведь все они
вылупляются из восковых ячеек уже с непоколебимым знанием своей цели в жизни и не
нуждаются ни в решениях, ни в обрядах. Хотя произнести вслух эти слова было приятно, и
поэтому он снова их повторил:

– Посвящён в сан. Я поеду через Чарльз-Таун, чтобы обо всём договориться. Клэр говорит,
вы, пчёлки, любите узнавать о подобных вещах. Брианна и дети тоже поедут со мной: им
хочется увидеть океан, пробежаться босиком по прибрежной полосе.
«Если, конечно, на рейде не стоит слишком много британских военных кораблей...»
– А потом мы отправимся в Саванну. Брианна будет писать чей-то портрет.
От ручья доносились приглушённые детские крики и смех, они успокаивали, как и
жужжание пчёл, и ему казалось, что вот так, в состоянии счастливого покоя, он мог бы
пребывать здесь вечно.
Вдруг раздался более громкий визг, и покой мгновенно улетучился. Роджер вскочил на
ноги, пытаясь определить, откуда донёсся крик, и, услышав его снова, пулей вылетел из
огорода, будто ему ткнули вилами в зад.
Роджер продрался сквозь кустарник на берег ручья и увидел: в воде посередине ручья
плавал, кружась, белый квадрат. Наверное, его подхватил ветер и...
Но, прежде чем Роджер успел добраться до ручья, от противоположного берега
оттолкнулась длинная фигура: вытянув руку, Сайрус рухнул в воду. Он огромной ладонью
схватил промокшую бумагу и тут же с головой погрузился в ручей.
– Нет! – кричала Фанни. – Нет! Нет! Нет!..
Она тоже забрела в ручей и тщетно пыталась дотянуться до Сайруса и листка, но здесь
было глубже, и вода тянула её за юбки – девочка шаталась, ботинки скользили по склизкому от
грязи дну.
Роджер разулся, зашёл в воду и схватил Фанни за талию.
– Всё в порядке, – настойчиво твердил он, волоча девушку поперёк течения к берегу. – Всё
будет хорошо!
Но Фанни прекрасно знала, что ничего хорошего не будет, она продолжала кричать,
безуспешно пытаясь дотянуться до последней ниточки, что связывала её с сестрой.
«Боже милостивый, подскажи, что мне делать... А что тут поделаешь?» – подумал Роджер.
Он опустил Фанни на землю, и девчушка упала на колени, скукожилась, как засыхающий
листик, и замолчала, судорожно хватая ртом воздух.
– Папа, папочка!
Мэнди, которой было строго-настрого запрещено переходить ручей в одиночку, только что,
как сверчок, перепрыгнула через камни и теперь, панически скуля, схватила Роджера за ногу.
С холма раздались голоса. Услышав крики, мальчики побежали прямиком через... «Вот
только их там не хватало!»
– А ну-ка вон из огорода! – проревел Роджер.
Хруст репы под тяжестью ног мгновенно затих, и Маккензи выкинул из головы мысли о
том, какой ущерб мальчишки могли нанести грядкам. Он сосредоточил всё внимание на том,
чтобы оторвать Мэнди от своей мокрой ноги, одновременно пытаясь найти утешительные слова
для Фанни.
Фанни дышала как загнанная лошадь. Обеспокоенный тем, как бы девочка от переизбытка
кислорода не потеряла сознания, Роджер присел на корточки рядом с ней и положил ладонь на
её худенькую вздымающуюся спину.
– Фанни, – мягко обратился он к ней, – ты насквозь промокла. Пойдём домой. Тебе надо
переодеться в сухое и выпить чего-нибудь горячего.
Он решительно взял Фанни под локоть, пытаясь поднять, но девочка только крепче
прижала скрещённые руки к своему скрюченному телу и покачала головой. Однако задышала
легче, и вздохи сменились всхлипами.
Послышались робкие хлюпающие шаги – вернулся Сайрус. Долговязый, высокий,
мертвенно-бледный. С него капала вода.
– Мистрис... – произнёс он и сглотнул, понятия не имея, что ещё сказать или сделать.
– Тут нет твоей вины, a bhalaich, – начал было Роджер, но Сайрус отмахнулся от его слов и
рухнул на колени перед Фанни.
– Мистрис... – неуверенно повторил он.

Фанни будто не слышала его, но он протянул к ней кулак и медленно раскрыл ладонь.
Листок превратился в мокрый комок бумаги. Роджер услышал, как юноша снова сглотнул.
Фанни застонала так, словно парень вонзил ей кол в живот, выхватила у него обрывки и
прижала их к груди, рыдая, будто сердце у неё вот-вот разорвётся.
«Бедняжка. Полагаю, оно уже разбито...»
– Mo chridhe bristeadh, – прошептал Сайрус, и его лицо исказилось от страдания. – B’fhearr
gu robh mi air bathadh mus do thachair an cron tha seo ort.
«Сердце моё разбито. Лучше бы я утонул, чем позволил обрушиться на тебя такой беде».
Фанни не ответила и даже не пошевелилась. Роджер с Сайрусом обменялись
беспомощными взглядами, но, прежде чем Роджер смог снова поднять Фанни, прибежали
потрясённые мальчики, наперебой спрашивая, что и как случилось. Жермен держал в руках
остальные сокровища Фанни, которые он подобрал на берегу и завернул во фланелевый лоскут.
– Сестрёнка... – осторожно позвал он, и между Фанни и Роджером зависла его рука со
свёртком.
Фанни не никак не отреагировала, и Роджер кивнул пареньку.
– Спасибо, Жермен. Отнеси это в дом, ладно?
Он поднялся. У него затекли колени, а мокрые чулки сползли на лодыжки.
– Джем! Возьми Мэнди и мальчиков и идите с Жерменом домой. Мы... тоже скоро придём.
Мальчики, с вытаращенными от беспокойства глазами, послушно кивнули и, забрав
малышей, ушли. Они шагали, оглядываясь и возбуждённо перешёптываясь друг с другом.
Сайруса начала бить дрожь: холодный ветер проникал сквозь мокрую тонкую ткань
рубашки и штанов. Роджер положил руку на его склонённую голову – даже когда парень стоял
на коленях, его голова была намного выше талии Роджера.
– Всё будет хорошо, – сказал он по-гэльски. – Тут нет твоей вины. Ступай домой.
Сайрус посмотрел на Роджера, затем перевёл беспомощный взгляд на опущенную голову
Фанни, отрывисто кивнул, встал и поклонился ей, затем повернулся и медленно пошёл, то и
дело оборачиваясь. Лицо его выглядело удручённым.
Роджер вздохнул и, минуту поколебавшись, опустился на землю и обнял Фанни. Он
медленно покачивал девочку, поглаживая её по спине, будто она была маленьким ребёнком. Он
чувствовал себя праздным зевакой в месте, где только что взорвалась бомба, а ни скорая
помощь, ни полиция ещё не прибыли.
«Скорая помощь и полиция... Да, уж, без сомнения, это Клэр и Джейми», – подумал он,
иронично усмехнувшись. И правда, как только он вытащил Фанни из ручья, первым его
побуждением было позвать кого-нибудь из Фрейзеров, но Джейми уехал в Салем, а Клэр
сказала, что собирается проверить, не заболел ли кто у Макниллов ветряной оспой. «Хотя, если
хорошо подумать... в этой ситуации никто из них не смог бы по-настоящему помочь. Вот разве
что... Ну а вдруг?..»
Глубоко вздохнув, он на миг крепко сжал Фанни, затем поднял её на ноги и встал сам. К
этому времени Фанни дрожала так сильно, так что даже рыдания прекратились, лишь слёзы попрежнему текли из припухших глаз.
– Идём-ка со мной, – твёрдо сказал Роджер, беря девочку за руку. – Возможно, Брианне
удастся всё поправить.
ГОВОРЯ, ЧТО БРИАННА сможет всё исправить, Роджер сначала смутно представил себе
что-то типа скотча. Потом у него в голове возникла не менее сомнительная мысль высушить
бумагу и сшить рисунок. К счастью, у Брианны нашлась идея получше.
– Это хорошая, плотная тряпичная бумага, – заметила она, раскладывая влажные кусочки
на кухонном столе и разглаживая их. – Наверняка. Иначе бы рисунок так долго не продержался.
Как думаешь, долго Фанни его хранила?
– Года два? – рискнул предположить Роджер. – Её сестре было около семнадцати, когда она
умерла, и Фанни сказала, что ей самой было десять, когда нарисовали портрет сестры. Так что,
наверное, Джейн тогда было лет пятнадцать. Как думаешь, ты сумеешь это скопировать?

– Да, конечно, я так и сделаю. Но Фанни всё равно захочет сохранить оригинал. Она им
дорожит.
Роджер кивнул.
– Согласен. А что с ним можно сделать?
– Ну, я попросту залатаю разрыв.
– Ты и правда собираешься сшить листок? У меня была такая мысль, но...
– На самом деле, идея неплохая. – Бри явно хотела рассмеяться, но из вежливости
сдержалась. – Я уверена: вряд ли Фанни захочет, чтобы её бедная сестра выглядела как монстр
Франкенштейна. Даже если не знает, кто это такой.
– И кто же это? – стоя в дверях, настороженно спросила Фанни.
Её уже раздели, обсушили и переодели в свежую сорочку и чулки, и девочка с
раскрасневшимися щеками и высыхающими тёмными волнистыми волосами была похожа на
маленького растрёпанного ангелочка, только что спасённого от разъярённых барсуков.
– Всего лишь герой одного романа, – с улыбкой объяснила Брианна. – Если хочешь, я
потом расскажу тебе эту историю… Иди сюда, посмотри.
Отворачиваясь и стараясь не смотреть на испорченный рисунок, Фанни подошла к столу.
Затем она заметила экран для изготовления бумаги, который Бри принесла из кладовой, и
любопытство пересилило. Экран представлял собой прямоугольную деревянную раму с
прикреплённой к ней по бокам тончайшей сеткой из муслина, из которого вытянули некоторые
нити.
– Нам повезло: разрыв ровный. – Брианна осторожно коснулась пальцем одного обрывка. –
Видишь, как он потёрт по краю? Бумага сделана из волокон, и, если её долго вымачивать в
воде, знаешь, что получится?
– Горсть раскисших волокон? – догадался Роджер.
– Ну примерно. Так что...
Из своей коробки с принадлежностями для изготовления бумаги Брианна достала большую
матерчатую сумку, набитую…
– Это хлопок? – спросила Фанни, зачарованно глядя на пушистые белые комочки, которые
торчали из кучки матерчатых лоскутков и чего-то похожего (на скептический взгляд Роджера)
на пучки жидких светлых волос, вырванных из чьей-то головы.
– Не только. Здесь ещё вычесанный лён. А кроме того, обрывки бумаги и ветошь. Итак, мы
начнём с горсти хорошо измельчённых волокон.
Она положила на стол экран для изготовления бумаги, взяла маленькую бутылку,
откупорила её и аккуратно выложила по центру полоску чего-то похожего на ворсинки ковра.
– Это будет наша заплата. А сверху на это мы положим половинки рисунка...
Роджер передал ей одну за другой обе части, и Брианна тщательно, как можно ближе друг к
другу, подогнала разорванные края.
– Хорошо, что рисовали графитовым карандашом, – заметила Брианна. – Будь это тушь,
уголь или акварель – и всё бы пропало. А так...
Она принесла что-то похожее на лоток для фотографического закрепителя: неглубокий
ящичек с приподнятыми бортами и просмоленными швами. Затаив дыхание, она подняла экран
и медленно опустила его в лоток.
– Сестра, воды, – пробормотала Бри, подражая оперирующему врачу, и протянула руку в
сторону большого кувшина цвета шелковицы, который стоял на буфете и всегда был полон
чистой воды.
Роджер встал со скамейки (на полу, там, где он сидел, осталась небольшая лужица) и
принёс сосуд.
Бри осторожно разбрызгивала воду по рисунку, пока он не впитал достаточно влаги.
– Надо, чтобы он прилип к экрану и не поплыл, – объяснила она, а затем добавила в лоток
воды, которая покрыла лист бумаги.
– Порядок.
Брианна поставила массивный кувшин, вздохнув с облегчением.

– Теперь пусть рисунок пропитывается водой в течение... Ну-у, суток должно хватить.
Волокна бумаги растворятся и соединятся с волокнами заплаты, а линии рисунка при этом
останутся ненарушенными.
Роджер увидел, как жена на миг скрестила за спиной пальцы и улыбнулась Фанни.
– А затем мы положим его под пресс, высушим, и у нас, по сути, появится новый лист
бумаги. А рисунок на нём останется прежним, тем же самым.
Фанни наблюдала за действиями Брианны как загипнотизированная, – будто кролик,
замерший перед лисой, – но после этой фразы девочка подняла глаза и громко выдохнула.
– О-о-о-о! Спасибо! Большое вам спасибо!
Фанни прижала ладони к щекам, глядя на рисунок так, будто он внезапно ожил.
И Роджеру вдруг тоже показалось, что с рисунка на него взглянул живой человек. До этого
момента он рассматривал листок исключительно как нечто ценное для Фанни, а самого
портрета не замечал. Теперь же он его увидел.
Кто бы ни нарисовал этот портрет, художником он, несомненно, был талантливым. Да и
девушка на листке сама по себе была примечательной. Красивой, бесспорно, но, кроме того, от
неё исходило ощущение... чего? Полноты жизни, очарования... «А ещё в ней чувствуется
вызов», – подумал Роджер. И, хотя прелестные губы и взгляд искоса складывались в
соблазнительную полуулыбку, в них читались также решимость – и закипающая ярость, от
которой волосы на затылке Роджера встали дыбом.
Он вспомнил, что эта девушка собственными руками убила человека. Причём
преднамеренно.
«Чтобы оградить свою младшую сестру от того будущего, которое ей самой было слишком
хорошо известно».
Роджер на секунду задумался: а мужчина, который нарисовал Джейн, понимал ли, с кем он
делил той ночью постель? А если понимал, то, может, даже упивался этим? Картину, которую
при этом услужливо подсунуло воображение, Роджер мгновенно прогнал, хотя избавиться от
самой мысли оказалось невозможно.
Фанни стояла рядом с ним, по-прежнему не отрывая глаз от того материального, что
осталось от её сестры, от того, что не смогла ни разрушить, ни растворить никакая вода. Роджер
нежно обнял девочку за плечи и мысленно обратился к той девушке, чьё лицо мерцало в воде:
«Не волнуйся, Джейн. Мы всё сделаем для того, чтобы твоя сестра была в безопасности. Я тебе
обещаю».
ГЛАВА 49
ВАШ ДРУГ НАВСЕГДА
«От миссис Брианны Фрейзер Маккензи
Фрейзерс-Ридж, Северная Каролина
Гарольду, герцогу Пардлоу, полковнику Сорок шестого пехотного полка Его Величества,
для передачи лорду Джону Грею
Саванна, Джорджия
Дорогой лорд Джон!
Я получила Ваше любезное приглашение приехать и написать портрет миссис Брамби и с
большим удовольствием его принимаю!
Я признательна Вам также за предложенные пропускные документы, которые приму с
благодарностью за заботливую предусмотрительность, поскольку меня будут сопровождать
муж и дети. У моего супруга важные дела в Чарльз-Тауне, так что мы сначала ненадолго
отправимся туда, а затем – в Саванну, и доберёмся до Вас к концу сентября, «если даст Бог, и
Крик-ручей не поднимется», как здесь говорят. Мне объяснили, что поговорка изначально
относилась к индейскому племени криков, которые были довольно воинственными (да и кто бы

стал их за это винить?), но, зная погоду в горах, я могу сказать, что наиболее вероятным
препятствием для путешествия является именно вода.
Учитывая все обстоятельства, думаю, что наше передвижение, возможно, ускорится, если
Вы пришлёте необходимые пропускные документы на адрес мистера Уильяма Дэвиса в
Шарлотту, Северная Каролина. Мы проедем через Шарлотту по пути в Чарльз-Таун (уверена,
Вы знаете: город в настоящее время находится в руках американцев). Мистер Дэвис – друг
моего отца, и до нашего приезда документы останутся у него в целости и сохранности.
С нетерпением жду нашей новой встречи!
Ваш друг навсегда,
Брианна».
ГЛАВА 50
ВОСКРЕСНЫЙ УЖИН В САЛЕМЕ
РОДЖЕРУ НИКАК НЕ УДАВАЛОСЬ надеть железный обруч на верхнюю часть большого
и пузатого старого бочонка, который он заново собирал. Судя по слабому, но отвратительному
запаху, исходившему от покрытой пятнами и потёками древесины, в нём довольно долго
разлагалось мясо бескрылой гагарки [истреблённая в XIX веке нелетающая птица – прим.
перев.], и из-за внутреннего давления некоторое время назад бочонок взорвался. День выдался
прохладным, но солнце стояло высоко и припекало так, что глаза Роджера заливало пόтом, да и
кожу на затылке пощипывало.
Оттого что ему приходилось задерживать дыхание, немного кружилась голова. Близился
обед, но есть не хотелось. Тем не менее, еда оказалась бы кстати, и, услышав шаги, Роджер с
надеждой поднял глаза, ожидая увидеть Бри или Фанни с сэндвичем и бутылкой эля. Однако по
тропинке, ведущей от кладовой над родником, спускался тесть, он нёс два огромных глиняных
жбана.
– Вас точно за милю почуют, – одобрительно принюхиваясь, заметил Джейми.
Он поставил жбаны, от которых тянуло крепким «германским духом» – сильным запахом
кислой капусты. Взглянув на непокорный обруч, Джейми присел на корточки рядом с
бочонком, осторожно его обхватил и, отвернувшись в сторону, изо всех сил сжал старые
бочарные клёпки [деревянные детали бочонка – прим. перев.], чтобы Роджер успел пропихнуть
обруч на положенное место.
– Фу-у! – вставая, выдохнул Джейми. – Тухлая рыба?
– Скорее всего. – Роджер поднялся и со стоном потянулся. – И то, что принёс ты, не сильно
улучшит аромат, – кивком указал он на восстановленный бочонок.
– Ну, всё же будет пахнуть кислой капустой, – сказал Джейми, открывая один из жбанов. –
Капуста перебьёт любой другой запах, так что тухлая рыба – или что бы в этом бочонке ни
разлагалось, – будет ощущаться не так сильно. Кроме того, Клэр говорит, что человек способен
принюхаться к любому запаху – и тот перестанет казаться таким отвратительным.
– Да неужели? – пробормотал Роджер.
Однако это не тёще предстояло проехать триста миль в фургоне с вонючими бочками и
тремя детьми, которые всю дорогу до побережья будут голосить: «Ой, фу-у-у-у!»
– Ронни говорит, что, скорее всего, в двух других бочонках хранили солонину и кровяную
колбасу. Так что от вас будет пахнуть, как от воскресного ужина в Салеме, – иронично утешил
тесть. – Вот этот готов?
– Ага.
Роджер пытался вытащить занозу из большого пальца и украдкой наблюдал за тем, как
Джейми изучает бочонок изнутри. Роджер от души гордился своей работой, – а задача перед
ним стояла непростая: прикрепить к бочонку фальшивое второе дно, оставив достаточно места
для тонкого, но увесистого слоя золота и подогнать днище настолько плотно, чтобы оно ни в
коем случае не оторвалось, если кто-то сбросит бочку на землю.

– Отличная работа! – похвалил Джейми.
Не отрывая взгляда от бочонка, он поднял его, взвесил в руках и кинул оземь, проверяя на
крепость. Тот с глухим стуком приземлился стоймя. Джейми осмотрел дно изнутри, поднял на
зятя глаза и улыбнулся.
– Он крепкий как орех, Роджер Мак.
– Ага. Ну, мне Брианна помогла... в смысле, она сделала шаблон. А Том Маклауд дал ей
древесину.
– Надеюсь, она ему не проговорилась зачем, – произнёс Джейми, но было видно, что в
своей дочери он не сомневается.
– Она сказала Ронни, что задумала сделать колыбель для Огилви.
Юный Ангус и его жена ожидали первенца, так что получали от всех соседей одёжки их
подросших детей, лишние подгузники, соски, бутылочки для кормления и бессчётное
количество советов, в которых молодые вовсе не нуждались.
Джейми одобрительно кивнул и без лишних слов вытряхнул в бочонок капусту – она
посыпалась пахучим бледно-зелёным каскадом.
Роджер выразительно посмотрел на тестя: мол, не лучше ли было сначала погрузить
бочонок в фургон, а уж затем добавить к нему лишних двадцать фунтов кислой капусты, но
промолчал.
– В дороге тебе не раз придётся переставлять бочонки с места на место, – ответил Джейми
на невысказанный вопрос. – Тебе надо наловчиться делать это самому, не прибегая к
посторонней помощи, – на случай, если вдруг верёвка развяжется и бочонок свалится.
Ещё один мощный всплеск, – и вот уже вся капуста мягкой волной покачивается, на три
дюйма ниже насечки, отмечающей место, где ляжет крышка.
Они стояли, задумчиво вглядываясь в пахучую массу, и обоим пришла в голову одна и та
же мысль. Только Роджер решил было проверить, не отвалилось ли под тяжестью капустного
водопада фальшивое дно, как Джейми уже тянулся за подходящей палкой, которую и вручил
зятю.
Роджер прощупывал дно бочонка и едва заметно улыбался: на душе у него теплело всякий
раз, когда кто-то вдруг улавливал его невысказанную мысль. Время от времени это
происходило с Бри, крайне редко с Клэр, и на удивление часто – с Джейми. Возможно, дело
было в том, что они много работали вместе и приноровились друг к другу.
– Всё в порядке. Дно не просело.
Роджер отшвырнул мокрую палку, поднял крышку, вжал её на место и плотно приладил
молотком. Затем они прикрепили последний обруч. Топорно, но действенно.
Джейми отступил назад, кивая и расправляя закатанные рукава рубашки.
– Послушай, при малейшей опасности бросайте бочки и бегите, – посоветовал он. – По
дороге у вас не должно быть никаких проблем. Ну, разве что бандиты, – добавил он, немного
подумав. – Во всём остальном безопасный проезд вам обеспечит маленькая официальная
бумажка, которую прислал лорд Джон. Но вот когда вы доберётесь до Чарльз-Тауна... –
Джейми приподнял плечо.
У Роджера сжался желудок.
Да, Чарльз-Таун. Джейми написал Фергюсу шифрованное письмо (шифр привёл Роджера в
восхищение!), поручив к их приезду всё спланировать. Вот только что конкретно?
Однако насчёт того, как всё пройдёт в Чарльз-Тауне, Джейми как раз был спокоен.
– Посмотрим, что придумал Фергюс. Он дерзкий маленький проныра, однако у него теперь
пятеро детей, и он уже не так безрассуден, как раньше. Меня больше беспокоит Саванна… –
начал было Джейми, но, нахмурившись, умолк.
А в этот раз Роджер не смог угадать, что тревожит тестя.
– Есть человек по имени Фрэнсис Марион, – неожиданно заговорил Джейми. – Офицер
Континентальной армии. Клэр говорит, что в... в вашем времени он хорошо известен. Под
именем Болотный Лис. Хотя сейчас его так не называют, – поспешно добавил он. – Ты о нём
слышал?

– Слышал, – задумчиво произнёс Роджер. – Но, кроме имени, я практически ничего о нём
не знаю. Он сейчас в Саванне?
Джейми кивнул, как будто чуть успокоившись.
– На прошлой неделе я получил письмо от одного знакомого из Саванны. Ну, новости о
том, о сём, – я специально интересовался, раз уж дочка туда собралась. Так вот, он пишет о
британском гарнизоне в городе: по его словам, этот Марион в разговоре заметил, что
Бенджамин Линкольн намеревается покинуть Чарльз-Таун и попытается захватить Саванну. И,
э-э...
Джейми не сводил глаз с лужицы капустного сока. «Так вот в чём скользкий момент!» До
Роджера наконец дошло, будто волной накрыло.
– Этот ваш Рэндалл в своей книге пишет, что в октябре нынешнего года американцы
нападут на Саванну, – продолжил Джейми, поглядев прямо на Роджера. – Американцы успеха
не добьются, но важно, что Марион будет с ними.
– И... ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?
Пот уже высыхал, но сквозь влажную рубашку проникал холодный ветер.
– Если получится. Дело в том, что у Мариона огромный опыт руководства ополчением.
– Будто у тебя его нет? – заметил Роджер.
По лицу Джейми скользнула улыбка, но он покачал головой.
– Я никогда не предлагал Континентальной армии взять на временную службу отряд
ополченцев под моим командованием. У меня в этом никакого опыта. А Марион, как я узнал из
письма, становился под их знамёна несколько раз, и мне интересно, нет ли у него какого-нибудь
мудрого совета относительно общения с... определёнными офицерами.
– Ты хочешь сказать, что было бы полезно знать, кто из них сволочь, а кто – нет? Но вряд
ли ты сможешь выбирать, а?
– Все офицеры – сволочи, – сухо заметил Джейми. – И я в том числе. Они и должны такими
быть. Однако одним доверять можно, а другим – нет. Судя по тому, что я слышал, Марион из
тех, кому можно верить.
– Понятно.
«И, прежде чем ты начнёшь воевать в рядах их армии и свяжешь себя обязательствами,
желательно обзавестись там другом – человеком, который поможет тебе прощупать почву или,
быть может, от чего-то предостережёт».
– Но решать же тебе! – продолжил Роджер. – Стоит ли твоему… нашему ополчению
сражаться вместе с армией или же лучше действовать в одиночку, как Кливленд и Шелби.
– Они не воюют в одиночку, – поправил Джейми. – В случае необходимости «загорные
люди» могут обратиться друг к другу. Но каждый командир ополчения – сам себе хозяин. В
армии так не принято.
Волосы Джейми растрепались с одной стороны; он снял тесёмку и снова завязал их в хвост,
щурясь от ветра. Над горой Роан быстро сгущались тёмные тучи: надвигалась поздняя летняя
гроза. Здесь, в горах, её приближение было видно за много миль.
– Вот я и решаю, – продолжил Джейми, всё ещё глядя на надвигающуюся бурю, – оставить
ли ополчение здесь, чтобы защищать Ридж, – насколько это возможно, – или сражаться против
британцев вместе с армией. Как только мы решим, чего хотим, то сможем понять, как лучше
всего поступить.
Некоторое время Роджер размышлял.
– «Быть или не быть?» – спросил он. – «Что благородней духом», и так далее? [У. Шекспир,
монолог Гамлета из 1 сцены III акта пьесы «Гамлет» (перевод М. Лозинского) – прим. перев.]
Потому что ты... мы ведь так и поступаем. Мы либо действуем, либо нет.
Взглянув на Джейми, который напрягся, будто сжатая пружина, Роджер улыбнулся.
– Да брось! Ты не смог бы остаться в стороне от драки, даже если бы тебе за это заплатили.
Джейми хватило такта рассмеяться, хотя он выглядел смущённым.
– Пожалуй. Но и капитана Каннингема нельзя сбрасывать со счетов. А если в один
прекрасный день он всё-таки получит своё оружие, что тогда?

– Да, ничего хорошего, – признал Роджер. – Но он же не станет нападать на Ридж и жечь
дома своих соседей, правда? Я хочу сказать... он же здесь живёт.
– Тоже верно.
– Итак, что собираются сделать американцы? Взять Саванну в осаду?
– Так написано в книге у Рэндалла. Но осада успехом не увенчается.
Всякий раз, когда Джейми произносил имя Рэндалла, было в его голосе что-то странное.
Конечно, ничего удивительного, однако Роджер никак не мог понять, что же за этим стоит. Не
то чтобы сомнение, или ненависть, или страх, но…
– И всё же ты считаешь, что во время этой осады Бри и детям в Саванне ничего не грозит? –
спросил Роджер.
Джейми пожал плечами и поднял свою сброшенную куртку.
– Американцы город не возьмут, а Брианна будет под защитой лорда Джона Грея.
– И ты ему доверяешь. Лорду Джону.
Это было утверждение, а не вопрос, и Джейми ничего не ответил, но в свою очередь
спросил:
– А ты веришь Рэндаллу?
Роджер втянул воздух сквозь зубы, но всё же кивнул.
– В том, что касается сражений и тому подобного? Да, верю. То есть… для него эти
события были историей, свершившимися фактами. Как и для всех остальных в то время, когда
книга вышла из печати. Он не мог бы уверенно заявлять: «Такая-то битва произошла тогда-то»,
– если на самом деле она произошла в другой день или вовсе не произошла. Потому что целая
куча других историков – и издателей, если уж на то пошло, – прекрасно знала бы, что это не
так. Если бы в книге было полно... скажем, ложной информации, её бы никогда не
опубликовали. Ну, то есть… академические издательства проверяют рукописи, которые
печатают.
Они немного постояли в тишине, наблюдая за тем, как приближается буря. Роджер отыщет
Фрэнсиса Мариона, и, даст Бог, Фергюс раздобудет оружие. Но Роджер вдруг поймал себя на
том, что сознание его ускользает, увиливая от трудных решений и мыслей о неясном будущем,
и фокусируется на том, что касается лично его и его собственной семьи.
«Вот интересно, а не беременна ли Бри? И если да, то как она отреагирует на запах
воскресного ужина в Салеме?»
ГЛАВА 51
И КОЛЕСО НЕ ВСЕГДА ПО ОДНОЙ КОЛЕЕ КАТИТСЯ
– ТАК ЧТО ТАМ ТВОЯ мама сказала твоему Па о нашей экспедиции?
Закатывая штаны выше колен, Роджер не отрывал глаз от фургонного колеса, обод
которого торчал из бурлящей воды прямо посередине небольшого ручья.
– Слишком глубоко, – ответила Брианна, хмуро глядя на стремительный поток
коричневатой воды. – Бриджи лучше снять. Да и рубашку, пожалуй, тоже.
– Именно так она и сказала? Хотя насчёт глубины она наверняка права...
Брианна весело хохотнула. Роджер снял ботинки, чулки, сюртук с жилетом и шейный
платок – ни дать ни взять человек, готовящийся к смертельной дуэли.
– Одно хорошо: при таком течении ты не подцепишь пиявок. А насчёт того, чтό мама
сказала Па… Как она сама себя процитировала (может быть, и не дословно): «Ты хочешь мне
сказать, что собираешься превратить вполне респектабельного пресвитерианского священника
в контрабандиста оружия и отправить его в фургоне, полном золота сомнительного
происхождения и нелегального виски, чтобы он купил кучу ружей у какого-то расхитителя
военного имущества? Да ещё в компании твоей дочери и трёх внуков?»

– Вот-вот, я о последних словах. Я думал, что путешествие будет повеселее... – Неохотно
сняв бриджи, Роджер бросил их на ботинки и чулки. – Наверное, мне не следовало брать в
поездку тебя и детей. Вдвоём с Жерменом мы бы устроили себе настоящее приключение.
– Да, вот этого-то я и боялась.
Брианна оглянулась на крутой берег, с которого чуть не свалился фургон, когда оторвалось
колесо. Повозка стояла слишком близко к краю, – того и гляди упадёт, – и от греха подальше
Бри отправила детей за дровами в лес, чтобы они не околачивались возле фургона.
Вполглаза Бри наблюдала за Роджером, вполуха прислушивалась к доносившимся сверху
заполошным крикам детей, при этом просчитывая, сколько времени потребуется, чтобы
приладить колесо к фургону (если оно осталось целым и невредимым, – иначе им придётся
заночевать здесь), и на грани сознания проскальзывали мысли о том, что осталось из еды. Но
бόльшей частью внимание было приковано к происходящему в грудной клетке.
Трепет.
Тук... тук... тук... тук...
Трепет.
«Только не сейчас!» – горячо возмутилась она.
– Сейчас это совсем не вовремя!
– Не вовремя для чего? – оглянулся Роджер.
Одной ногой он уже ступил в бурлящую воду, и его рубашку кокетливо трепыхал ветерок,
на миг приоткрывая Брианне завлекательный вид на мужнины ягодицы.
– Для всего этого, – сказала Бри, закатывая глаза и указывая рукой сначала на стоявший на
трёх колёсах фургон и туда, откуда доносились детские голоса, затем вниз, на небольшой ящик
с инструментами, стоявший возле её ног. – Не стой на одном месте, замёрзнешь.
– Да брось. Вода теплющая…
Роджер расправил плечи и, нащупывая путь по каменистому дну, мужественно вошёл
глубже – вода поднималась ему выше колен.
Трепет. Трепеттрепеттрепеттрепет.
Тук...
Брианна внезапно осела, опустила голову на колени и принялась делать энергичные
глубокие вдохи. В памяти всплыл мамин совет: попробуй использовать вагусные маневры. «Как
же это называлось?.. Приём Вальсальвы, точно». Бри задержала дыхание, изо всех сил надавила
на мышцы живота и сосчитала до десяти, чувствуя, как её сердце постепенно замедляется и
начинает стучать увереннее.
«Слава Богу...»
Тук. Тук. Тук. Тук. Тук…
Роджер уже добрался до колеса и, чтобы как следует ухватиться за обод, присел. Картинка
стала ещё завлекательней, и Брианна откинулась назад. Осторожно дыша. Прислушиваясь к
себе.
«Я так устала всё время быть настороже. Просто… хватит уже, ладно?»
Колесо наконец оторвалось от каменистого дна. Роджер, поскользнувшись, упал на колено
и вскрикнул оттого, что погрузился в воду по самую грудь.
– Иисус Твою корочку хлеба!
– Ох, мамочки! – Бри пыталась сдержаться, но всё-таки расхохоталась.
Торопливо сбросив ботинки и чулки, она подоткнула юбки и бросилась на помощь. Вода
была холодной. К счастью, колесо оказалось целым. Роджер сумел развернуться и швырнул его
Брианне. Та поймала его одной рукой и держала, не давая уплыть. Тем временем Роджер
поднялся и, подойдя ближе, крепко вцепился в колесо с другой стороны.
Тяжёлое и громоздкое, оно было целых три фута в диаметре [91 см – прим. перев.]. Но
благодаря железному ободу колесо на части не раскололось.
– Нам повезло! – пытаясь перекричать шум воды, воскликнула Брианна. – Оно не сломано!

По-прежнему тяжело дыша, Роджер кивнул. Ухватившись обеими руками за обод, он
забрал у жены колесо и, волоча его за собой, выбрался на берег. Бросив свою ношу, он рухнул
на землю. Роджер никак не мог отдышаться, Брианна тоже едва могла вдохнуть.
Трепеттрепеттрепеттрепет...
Бри попыталась набрать в грудь воздуха, и перед глазами поплыли тёмные пятна.
– Господи, Бри... Что с тобой? – Роджер ухватил её за запястье, и Бри, вывернув кисть,
вцепилась в запястье мужа.
Трепеттрепеттрепеттрепет...
– Я... Ох... Да, я... всё в порядке.
Она заставила себя сделать глубокий вдох и согнулась. И снова её сердце перестало
трепыхаться, биение его замедлилось, хотя и оставалось неровным.
Тук. Тук-тук-тук. Тук. Пауза. Тук-тук.
– Чёрта с два ты в порядке. Белая как молоко. Давай-ка, опусти голову меж колен.
Надавив рукой жене на затылок, Роджер попытался её нагнуть, но Брианна протестующе
отмахнулась.
– Нет. Нет, всё нормально. Просто... На секунду мне стало дурно. Видимо, сахар в крови
упал. Мы с завтрака ничего не ели.
Роджер медленно убрал руку, с тревогой глядя на жену. И она внезапно поняла, что ей
придётся всё ему рассказать. Сама по себе проблема с сердцем не исчезнет, а Бри не хотелось,
чтобы муж волновался при каждом таком приступе.
Прохладный ветерок, овевающий лицо, взбодрил её, и она повернулась к Роджеру, убирая
пряди волос со рта.
– Роджер, я... Мне нужно сказать тебе кое-что.
Сдвинув брови, Роджер пристально на неё посмотрел, и вдруг его лицо изменилось: глаза
просияли, в них зажглась потаённая надежда.
– Ты беременна? Господи, Бри, как же это здорово!
ОТ ПОТРЯСЕНИЯ БРИАННА на мгновение лишилась дара речи. Затем внутри неё
взорвалась ярость, которая вмиг выбила из головы всякую мысль о проблемах с сердцем. И
только древний как мир материнский инстинкт и мысль о том, что неподалёку дети, удержали
её от того, чтобы не заорать. Бри сдавленно зарычала:
– Ты... ты... Да как, чёрт побери, ты смеешь?!
Но Роджер и сам уже всё понял по её лицу. Во все глаза глядя на жену, он схватил её за
плечо.
– Прости, – спокойным ровным голосом произнёс он. – Скажи мне, что с тобой?
Какое-то время Брианна боролась: гнев был самым простым способом избавиться от
кипевшей в ней ярости. Но Роджер ни за что бы от неё не отстал, и Бри сникла и залилась
слезами – вместе с ними из груди уходила тяжесть.
Роджер отпустил руку и обнял жену за плечи. Брианна ощущала холод его мокрой рубашки
и кожи, влажность собственных намокших юбок, но внутри, словно пар, поднимались жгучий
страх и бессилие.
Бри вцепилась в руку Роджера, словно в спасительный корень дерева во время наводнения.
Она всхлипывала и в то же время отчаянно пыталась не плакать, боясь, что эмоции снова
зажмут её сердце в тиски и вновь нарушат его ритм. Но, не в силах больше держать всё в себе,
сдалась: ей надо было выговориться и рассказать мужу обо всём.
– П-прости, – продолжала она, шмыгая носом и пытаясь вдохнуть.
Роджер крепче прижал жену к себе, слегка покачивая и поглаживая её спину другой рукой.
– Нет, это ты прости, – прошептал он ей в макушку. – Бри, прости меня... Правда, я совсем
не хотел...
– Де дадо... – прогундосила она и немного отодвинулась, костяшками пальцев вытирая
текущий нос. – Ты де ви... Дело де в тебе. Я знаю, что ты хочешь ещё одного ребёнка, но...

– Не хочу, если не хочешь ты, – заверил Роджер, хотя голос явно говорил об обратном. – Я
не стал бы подвергать тебя опасности, Бри. Если ты боишься, если...
– О, Господи, да не в этом дело! – отмахнулась она.
Брианна перестала всхлипывать и свернулась калачиком в его объятиях. Она дышала, и её
сердце билось. Ровно.
– Лаб-даб, – заговорила Брианна. – Лаб-даб, лаб-даб... В учебниках говорится, что именно
так звучит нормально бьющееся сердце. Но на самом деле всё не так.
Повисла тишина. Роджер осторожно погладил Бри по волосам.
– Не так? – неуверенно спросил он.
– Нет. – Брианна глубоко и свободно вдохнула полной грудью, ощущая, как кислород
проникает до самых кончиков пальцев. – И нет, я не сошла с ума и не несу всякую чушь.
– Поверю тебе на слово. – Роджер осторожно выпустил её из объятий и пристально в неё
всмотрелся. – Ты не заболела, Бри?
Роджер выглядел таким встревоженным, что Брианна снова чуть не расплакалась – на сей
раз от раскаяния.
– Вроде того...
Она сглотнула комок в горле, шмыгнула носом и, с огромным усилием взяв себя в руки,
выпрямилась. Тут до Брианны дошло, что Роджер сидит рядом с ней в одной рубашке с мокрым
подолом, и она рассмеялась, но осеклась, опасаясь, что смех легко может перерасти в истерику.
– Надень штаны, и я тебе всё расскажу, – пообещала она, расправляя плечи.
– Мамочка-а-а-а-а! – Вверху, на дороге, показалась Мэнди, она размахивала руками. –
Маму-у-уля, мы е-е-е-есть хоти-и-им!
– Я их чем-нибудь накормлю, – сказал Роджер, поспешно натягивая бриджи. – А ты умой
лицо и... попей водички. Не переживай, я скоро.
Зовя Джема с Жерменом, он вскарабкался на берег, и через минуту Брианна пришла в себя
настолько, чтобы сделать, как велел муж, – умыться и выпить воды. Вода из ручья была
замечательной: холодной и свежей, со слабым пряным привкусом кресс-салата. И, как только в
желудке оказалось хоть что-то – пусть всего лишь вода, – Бри почувствовала себя лучше.
Тук. Тук. Тук. Хотя за каждым сильным ударом следовал удар послабее, но размеренный,
обнадёживающий ритм сердца давал ей... ну да, давал ей надежду. Осознав каламбур, Бри
улыбнулась и мокрыми руками пригладила выбившиеся из-под ленты волосы.
Опустившись на колени, она сидела в траве рядом с колесом, когда вернулся Роджер. Он
пришёл не с пустыми руками, а с гостинцами: парой варёных яиц, ломтём сухого хлеба,
натёртого оливковым маслом и чесноком, и бутылкой эля. С него-то Бри и начала.
– Всё не так уж плохо, – сказала она, кивком указывая на колесо. – Из обода вывалился
косяк [деревянный сегмент, из которого сделан обод колеса – прим. перев.], но он не сломан.
Можно установить его обратно и закрепить винтом, сделанным из проволоки...
– Да чёрт с ним, с колесом, – мягко перебил её Роджер. – Съешь яйцо и расскажи, что с
тобой происходит.
Лицо его исказила тревога, а решительный разворот плеч говорил о том, что Роджер
намерен выяснить всё до конца.
Бри глотнула для храбрости побольше эля и, подавив отрыжку, рассказала.
– Я всё время надеюсь, что однажды это пройдёт. Что это трепыхание прекратится и
больше никогда не вернётся. Но я непрестанно прислушиваюсь, постоянно настороже... А
потом целую неделю, а то и две или даже три с моим сердцем всё в порядке, ничего страшного
не происходит... И я постепенно расслабляюсь, а потом бац! – и всё повторяется. – Бри
виновато посмотрела на мужа. – Прости, что расклеилась. Но, знаешь, это как при
беременности: внутри тебя что-то есть, но контролировать эту часть себя ты не можешь, она
просто захватывает твоё тело и... творит с ним что-то немыслимое.
Опустив взгляд, Брианна принялась собирать с травы яичную скорлупу.
– К тому же есть вероятность, что это может убить, – очень тихо добавила она. – Хотя мама
говорит, что моей жизни это не угрожает – разве что хватит удар.

– Брось собирать. Яичная скорлупа запросто впишется в пейзаж. – Роджер взял податливую
руку жены и нежно поцеловал. – У тебя есть с собой ивовая кора?
– Да. Мама приготовила для меня аптечку. Она там, в моей сумке. – Вопреки серьёзности
ситуации, Брианна чуть улыбнулась и махнула вверх, в сторону покосившегося на склоне
фургона. – Двадцать четыре пакетика с ивовой корой, и каждого хватит на три кружки. Мама
сказала, что на всю дорогу до Чарльстона этого запаса будет достаточно… И ещё кое-что я
хотела тебе сказать, – она сделала глубокий, прерывистый вдох.
Нос начал прочищаться, и она снова могла свободно дышать.
– И что же?
– Я о беременности и этой… заковыке с сердцем. Мама говорит, что это, как и многое
другое, во время беременности может исчезнуть, – на время или даже навсегда. Но
беременность может и сильно ухудшить ситуацию. – Брианна высморкалась в мокрый носовой
платок. – И знаешь, ещё о чём я подумала? Мама этого не сказала, но позже мне пришло в
голову… А что если это как-то… Я имею в виду, проблемы с сердцем у Мэнди. Неужели это я...
Неужели это у неё от меня?
– Нет, – твёрдо сказал Роджер. – Нет, мы знаем, что этот врождённый дефект очень
распространён. Открытый артериальный проток, как сказала твоя мама. Ты тут ни при чём.
Хотя...
Брианне очень хотелось верить словам Роджера, но сомнения и переживания, которые она
подавляла в течение нескольких последних месяцев, вырвались наружу.
– А твой пра-пра-сколько-там-дедушка? Бак. У него ведь тоже была какая-то проблема с
сердцем?
От неожиданности Роджер на миг впал в замешательство.
– Да, точно, была, – медленно произнёс он. – Но мне всегда казалось… – Роджер невольно
коснулся своей груди и медленно потёр в области сердца. – Это из-за того, что он прошёл
сквозь камни. Ему стало плохо с сердцем... у него случился приступ... сразу после перехода. Но
практически сразу ему полегчало, а потом, позже, стало намного хуже. Вот тогда-то мы и
познакомились с Гектором Макьюэном.
Дышать Брианне стало намного легче. Всё-таки хорошее дело – рациональное мышление.
Холодная логика – и эмоции перестают искрить. Может, именно поэтому обычно советуют
считать до десяти, когда ты готов сорваться…
– Жаль, что я не расспросила Бака об этом подробнее, – сказала Бри. – Но в то время… –
Она коснулась своей груди, где её издёрганное сердце сейчас билось тихонько. – Тогда у меня
всё было в порядке.
Бри понимала, о чём думает Роджер: логический вывод напрашивался сам собой. Она и
сама думала о том же, но видела, что муж не решается произносить этого вслух, поэтому
сказала:
– Может… чем чаще ты это делаешь, тем больше вреда телу? Я имею в виду путешествия
сквозь время, если причина действительно в этом.
– Господи, понятия не имею. – Роджер взглянул на холм.
Голоса детей звучали глуше: они доносились из леса по другую сторону дороги.
– Похоже, это не повредило ни Джему, ни... ни мне. Ни твоей матери. Если только... Мне
вот сейчас пришло в голову: твоя мать проходила сквозь камни, когда была беременна тобой. А
вдруг из-за этого всё и?.. – Он нежно коснулся её груди.
– Слишком мало данных, чтобы делать выводы. – Бри неуверенно рассмеялась. – Кроме
того, я не была беременна нашей дочкой, когда проходила сквозь камни. Не волнуйся. Мама
сказала, что в моём возрасте и при моём здоровье вероятность инсульта бесконечно мала. Что
касается беременности...
– Бри. – Роджер встал и, подняв её на ноги, повернул лицом к себе. – Я говорил совершенно
серьёзно, m’aoibhneas. Я ни за что не стану рисковать ни твоей жизнью, ни твоим здоровьем. Ни
твоим счастьем. – Роджер наклонил голову так, что они, соприкоснувшись лбами, глядели друг
другу в глаза, и почувствовал, как Брианна улыбнулась. – Ты же знаешь, как много ты значишь

для меня! – продолжил он. – И тем более для детей. Если уж на то пошло... Неужели ты
считаешь, что я пошёл бы на такой рискованный шаг? А вдруг ты умрёшь у меня на руках и
оставишь один на один с этими маленькими извергами?
Брианна рассмеялась, хотя в уголках её глаз по-прежнему блестели слезинки. Она стиснула
руки мужа, затем отпустила и полезла в карман за носовым платком.
– «M’aoibhneas»? – спросила она, встряхивая платок и вытирая им нос. – Я не знаю такого
слова. Что оно значит?
– «Радость», – хрипло произнёс Роджер и прочистил горло. – «Радость моя». – Он кивнул в
сторону покорёженного колеса. – Как там говорится? Счастье – если рядом есть тот, кто может
тебя починить, когда ты сломался?
НА ТО, ЧТОБЫ ОТРЕМОНТИРОВАТЬ КОЛЕСО (насколько это было вообще возможно),
ушло меньше часа.
– Тут на самом деле нужен кузнец, чтобы вставить в обод новые винты, – сказала Бри,
поднимаясь с корточек.
Она только что прикрепила колесо к повозке.
– У меня были только гвозди с плоской шляпкой, чтобы скрепить деревянные косяки, пара
примитивных шурупов и кусок проволоки, но...
– Мы поедем медленно, – пообещал Роджер, ладонью прикрывая глаза, чтобы понять,
высоко ли солнце. – Ещё добрых три часа будет светло. К тому же, где-то дальше по дороге
есть селение... То ли Бартоломью, то ли Ямвиль – что-то в этом роде. Будем надеяться, оно
большое, и там есть кузня.
Пока Брианна чинила колесо, дети носились взад и вперёд по дороге, играли в пятнашки и
прятки, и потому совершенно вымотались. На обед они поели яиц, холодной отварной
картошки (потрясающе вкусной, если посолить и добавить чуть-чуть уксуса) с небольшой
порцией кислой капусты, чтобы пополнить запас витамина С. На десерт Бри выдала всем по
яблоку (у них с собой была целая сумка маленьких зеленовато-жёлтых яблок, сладких, но
терпких). Плотно поев, Мэнди сразу же уснула как убитая, свернувшись калачиком на скамье в
фургоне и положив голову на мешок с овсом. Джем с Жерменом тоже зевали, но были полны
решимости не засыпать, чтобы ничего не пропустить.
Да и Роджер то и дело клевал носом. Просёлок расширился, превратившись в настоящую
дорогу, но она была пустой: за последние два часа навстречу им никто не попался, – ни
пешком, ни верхом. Лошади замедлили шаг, и теперь деревья, мимо которых они ехали,
уходили назад постепенно, одно за другим, а не сливались в единое тряское зелёное пятно, как
это было в самом начале пути. Это так успокаивало, прямо-таки гипно... гип…
– Эй! – Брианна схватила мужа за руку, резко возвращая его к реальности.
Пробудившись, он непроизвольно натянул поводья, и лошади, фыркая, остановились, их
бока лоснились от пота.
– Да ты же с ног валишься, – улыбнулась Бри. – Давай-ка, заползай на заднее сиденье к
Мэнди, поспи чуток. Я возьму вожжи.
– Да не, я в порядке.
Бри попыталась отобрать у мужа поводья. Сопротивляясь, тот не сдержался и так широко
зевнул, что на глазах выступили слёзы, а в ушах зарокотало, будто он услышал далёкий прибой.
– Давай-давай, – сказала Брианна.
Не успел Роджер возразить, как она ловко забрала у него поводья и, перекинув их через
спины лошадей, прищёлкнула языком.
– Я нормально себя чувствую. Правда, – глядя на него, мягко добавила она.
– Ладно. Ну... разве что совсем ненадолго.
Однако ему не хотелось оставлять жену одну и, нащупав под сиденьем большую флягу, он
плеснул в лицо водой, немного отпил и вставил пробку обратно. Чуток взбодрился.
– А что ещё есть в твоей волшебной сумке? – спросил Роджер, заметив под сиденьем
парусиновый вещмешок. – Помимо твоего чая?

– Кое-что из инструментов, – ответила Брианна, взглянув на сумку. – Как оказалось, не зря
я их захватила. Несколько книг – на подарки, а ещё пара игрушек и книга о Гринче, которую я
сделала для Мэнди. Она хотела взять с собой «Зелёные яйца и ветчину», но я решила, что это не
самая лучшая идея.
Представив себе, как были бы удивлены все Брамби и их светские знакомые, при виде
большой ярко-оранжевой книги, Роджер улыбнулся. Время от времени Бри работала над
самодельными копиями и других книг доктора Сьюза: рисовала собственные причудливые
версии иллюстраций и вставляла стихи – те, что они с Клэр сумели вспомнить. Конечно, эти
книжки были не такими яркими и привлекательными, как оригиналы, напечатанные в ХХ веке.
Но зато они вызовут не более чем улыбку или озадаченно-хмурый взгляд у того, кто их
пролистает.
– А вдруг ты в Саванне познакомишься с печатником, который увидит книгу и захочет её
издать? – спросил Роджер, стараясь, чтобы в его голосе звучало всего лишь лёгкое
любопытство.
Он почти перестал переживать о том, что в восемнадцатом веке вдруг обнаружатся
фрагменты культуры будущего, но иногда у него появлялось неприятное чувство в затылке:
будто Полиция Времени затаилась в засаде и, увидев «Хортон слышит ктошек!» [книга
доктора Сьюза – прим. перев.], тут же их разоблачит.
«Интересно, перед кем?»
– Думаю, это будет зависеть от того, сколько он мне предложит, – отшутилась Брианна.
Однако, почувствовав, как Роджер напряжён, она переложила поводья в левую руку и
погладила его по руке.
– Причуды истории, – сказала она. – Есть куча вещей – идеи, машины, инструменты, да что
угодно, – которые были придуманы много раз – в том числе и прямо сейчас. Мама говорит, что,
независимо друг от друга, иглу для подкожных инъекций изобрели по крайней мере три разных
человека, примерно в одно и то же время и в разных странах. Но бывают такие изобретения или
открытия, которые просто... лежат мёртвым грузом. Никто ими не пользуется. Или о них
забывают. На годы, иногда на столетия, пока что-нибудь не происходит. И вдруг для какой-то
вещи наступает звёздный час, и её заново изобретают. И открытие внезапно вступает в свои
права, распространяется по миру и становится общеизвестным. Кроме того, – деловито
добавила она, подталкивая сумку ногой, – кому станет хуже от того, что в восемнадцатом веке
появится незаконнорождённая версия «Кота в шляпе» [книга доктора Сьюза – прим. перев.]?
Хотя на душе было неспокойно, Роджер рассмеялся.
– Её точно никто не напечатает. Историю, в которой дети открыто не слушаются своей
матери? Да ещё и не страдают от ужасных последствий за это?
– О чём и речь. Неподходящее время для такой книги, – сказала Брианна. – Она бы... просто
не прижилась.
Теперь Бри полностью оправилась от эмоционального срыва – или, по крайней мере, так
казалось. Длинные рыжие волосы свободно рассыпались у неё по спине, глаза на оживлённом,
но спокойном лице устремлены на дорогу и покачивающиеся головы лошадей.
– А ещё я захватила с собой Джейн, – сказала она, понижая голос и кивком указывая на
сумку. – Бедная девочка. Если уж говорить о страшных последствиях.
– Дже... А, ты о сестре Фанни?
– У меня получилось спасти рисунок, но я обещала Фанни, что напишу портрет Джейн, –
сказала Бри, слегка нахмурившись. – Сделаю его более долговечным. И лорд Джон написал, что
мистер Брамби снабдит меня лучшими принадлежностями для живописи, какие только человек
с солидной репутацией тори может достать за деньги в Саванне. Я не смогла уговорить Фанни –
она не позволила мне взять её рисунок, но разрешила его скопировать, чтобы у меня был
образец.
– Бедняжка. Обе они бедняжки.
После того переполоха, когда у Фанни начались месячные, Клэр рассказала Брианне, что
случилось с Джейн, а Бри, в свою очередь, поделилась с мужем.

– Да. И Вилли тоже бедняга. Не знаю, был ли он влюблён в Джейн или просто чувствовал
за неё ответственность, но мама сказала: когда он с этой огромной лошадью появился в Саванне
на похоронах девушки, то выглядел совершенно ужасно. Он попросил Па позаботиться о
девочке, отдал ему лошадь для Фанни. И ушёл. С тех пор о нём ничего не слышно.
Роджер молча кивнул. А что тут скажешь? С Уильямом, девятым графом Элсмиром, он
встречался всего лишь раз, несколько лет назад, виделись они минуты три на набережной в
Уилмингтоне. Уильям был подростком, высоким и худым как жердь. Роджера ещё поразило,
как они с Бри похожи, даже несмотря на то, что волосы у парня тёмные. А ещё Роджер отметил
редкую для такого возраста уверенность, с которой держался юноша, и его прямую осанку. Он
тогда ещё подумал, что, наверное, это одно из преимуществ, которое ты получаешь, если
родился аристократом (по крайней мере, теоретически). Они, аристократы, действительно
полагают, что мир – или значительная его часть – принадлежит им.
– Ты знаешь, где её похоронили? Джейн? – спросил Роджер.
Брианна покачала головой.
– Знаю только, что на частном кладбище в загородном поместье. А что?
Роджер чуть повёл плечом.
– Я подумал, что, наверное, стоит отдать долг уважения. Чтобы я мог сказать Фанни, что
постоял у могилы и помолился.
Брианна нежно посмотрела на мужа.
– Отличная идея. Знаешь что, я расспрошу лорда Джона, где похоронили Джейн. Мама
сказала, что похоронами занимался он, так что ему точно известно, где кладбище. И мы с тобой
сходим туда вместе. Как думаешь, Фанни хотела бы, чтобы я нарисовала могилу? Или она бы…
только расстроилась?
– Думаю, ей бы это понравилось. – Роджер коснулся плеча жены, затем откинул волосы с её
лица и связал их своим носовым платком. – Слушай, а в этой твоей сумке есть чего-нибудь
пожевать?
ГЛАВА 52
ВРЕМЯ СОБИРАТЬ УРОЖАЙ
«От полковника Бенджамина Кливленда
Полковнику Фрейзеру, Фрейзерс-Ридж, Северная Каролина,
полковнику Джону Севье,
полковнику Айзеку Шелби и др.
Уважаемые господа!
Сим сообщаю, что с 14-го числа ближайшего месяца я отправляюсь со своим ополчением
по фермам и поселениям, которые лежат между нижней излучиной реки Ноличаки и горячими
источниками. В мои намерения входит нагнать ужаса на тех поселенцев, которые
придерживаются лоялистских взглядов, и заставить их убраться с насиженных мест.
Приглашаю вас присоединиться ко мне в этом начинании.
Если вы того же мнения, что и я, в оценке угрозы и согласитесь, что она должна быть
ликвидирована, то вооружайте и приводите в боевую готовность своих людей, а затем
присоединяйтесь ко мне 14-го числа в Сикамор-Шоулзе.
Ваш покорный слуга
Б. Кливленд».
– НУ, И КАКИЕ У НАС варианты? – спросила я, стараясь говорить спокойно и
беспристрастно.
Джейми вздохнул и отложил гроссбух.

– Письмо Кливленда, с его правописанием в придачу, я могу проигнорировать. Как и в
прошлый раз. О письме, кроме тебя, Роджера Мака и лудильщика, который его принёс, никто
не знает. Толстяк Бенджи долго ждать моего ответа не будет: как только он соберёт урожай, то
сразу, пока погода не испортилась, устроит свою облаву.
– По крайней мере, немного времени у нас есть.
Джейми улыбнулся уголком рта.
– Мне нравится, как ты говоришь «у нас», Сассенах.
Я слегка порозовела.
– Прости. Я знаю, что всю грязную работу приходится делать тебе. Но...
– Я серьёзно, Сассенах, – глядя прямо на меня, негромко произнёс Джейми и улыбнулся. –
Ведь если меня разорвёт на куски, кто же сошьёт меня обратно, если не ты?
– И шутить даже не смей о том, что тебя разорвёт на куски!
Насмешливо взглянув на меня, он кивнул в знак согласия.
– Или же… Я мог бы ему ответить, что у меня и так забот полон рот: я не решаюсь
оставлять без присмотра местных лоялистов, чтобы они не натворили делов в Ридже. И в
основном, Сассенах, я не слукавил бы. Однако не хочется писать Кливленду и доверять такие
вещи бумаге, а тем более – ставить под ними свою подпись. Допустим, я напишу, – а потом
кому-то из знакомых Кливленда придёт в голову отправить моё письмецо в газету КроссКрика?
Довод был убийственный, и у меня слегка скрутило желудок. В наши дни поставить
фамилию Джейми под любым политическим документом – значит, по сути, – нарисовать
мишень у него на спине. На спинах у всех нас.
– Кроме того… не сказала бы, что хоть кто-нибудь в западной части Северной Каролины
сомневается в твоей лояльности, – возразила я. – Ты же был одним из полевых генералов
Вашингтона.
– Ну, был, – с циничной усмешкой отозвался он. – Здесь главное слово – «был». Половина
людей, которым известно, что я был генералом, – месяц или около того, – считают меня
предателем и трусом, который бросил своих людей на поле боя. В общем-то, именно так я и
поступил. Никто из них не удивится, узнав, что я примкнул к красномундирникам.
«А если ты вместе с «загорными» людьми будешь преследовать и убивать лоялистов, то
каким-то образом восстановишь свою репутацию отъявленного патриота?» – подумала я.
– Не говори ерунды.
Я встала, подошла к мужу сзади и, положив руки ему на плечи, сжала их.
– Никому, кто тебя знает, даже на миг это не пришло бы в голову, и я готова поспорить, что
в Северной Каролине большая часть людей никогда не слышала о Монмуте; они не имеют ни
малейшего представления, что ты там воевал, не говоря уже о том, что произошло в
действительности.
Что произошло в действительности. Да, формально он и в самом деле бросил своих людей
на поле боя, потому что не мог позволить мне умереть от потери крови. Но к тому моменту
битва была уже практически завершена, а срок контракта у вышеупомянутых людей из
окружного ополчения либо закончился, либо заканчивался на следующий день. И только тот
факт, что Джейми официально подал в отставку, – в письменном виде, пусть и весьма
специфическом, – спас тогда его от военного трибунала. Ну, и кроме всего прочего, Джордж
Вашингтон был настолько взбешён поведением Чарльза Ли во время Монмутского сражения,
что вряд ли обратил бы свой гнев против Джейми Фрейзера – человека, который следовал за
ним по полям сражений и, вместе со своими людьми, бился мужественно и отважно.
– Сделай три глубоких вдоха, выдохни и расслабься: у тебя плечи как камень.
Джейми послушно выполнил это указание и после третьего выдоха наклонил голову, чтобы
я смогла размять ему плечи и шею сзади. Я ощущала тепло его тела, и прикосновение к нему
вселило в меня успокаивающее чувство надёжности.
– Но что я, вероятно, сделаю… – уткнувшись подбородком себе в грудь, сказал Джейми. –
Пошлю Кливленду и остальным по бутылке двухлетнего виски вместе с письмом, в котором

напишу, что только-только собрал ячмень со своих полей и не могу оставить зерно гнить, иначе
в следующем году виски не будет.
От его слов у меня прямо гора с плеч свалилась. «Загорные» люди были мятежниками, а
некоторые, как Кливленд, могли оказаться ещё и кровожадными фанатиками, но я была
уверена, что, коснись дело виски, каждый из них чётко определил бы свои приоритеты.
– Отличная мысль, – сказала я и поцеловала мужа в затылок. – А ещё, если повезёт, зима у
нас настанет ранняя и многоснежная.
Джейми рассмеялся, и напряжение в пояснице у меня ослабло, однако, когда я отвела руки
от его шеи, в них словно чего-то не хватало, хотелось за что-то ухватиться.
– Будь осторожней в своих желаниях, Сассенах.
Свет заходящего солнца, струившийся из окна, падал на Джейми сзади, и его профиль
казался чёрным силуэтом. Когда муж повернул голову, лучи чётко осветили переносицу его
длинного прямого носа и череп удивительно правильной формы… Но, как только я посмотрела
на его шею, над которой завис невидимый топор, у меня аж сердце защемило.
Запустив руку под волосы, собранные в хвост, Джейми небрежно приподнял его, чтобы
почесать голову, и солнце осветило его руку – она засияла, как чистая и белая кость, а
крошечные, еле видимые волоски, сбегавшие по выпуклым мышцам, замерцали в лучах.
Джейми, развязав ленту, распустил по плечам волосы. Потускневшая, но по-прежнему
тёмная масса бронзы с серебром на миг заискрилась на солнце, и тут же сияние исчезло.
ОЧЕВИДНО, БЕНДЖАМИН КЛИВЛЕНД посчитал приемлемым nolle prosequi [латинский
юридический термин, означающий отказ – прим. перев.], полученный от Джейми в ответ на
сердечное приглашение поохотиться на лоялистов, поскольку никаких дальнейших эпистол не
последовало – и никто не заявился и не сжёг наш урожай на корню. Это было очень кстати, так
как утверждение Джейми, что весь его ячмень сжат, предвосхищало реальность на пару недель.
Ну а сейчас ячмень в снопах лежал на полях, его запихивали в мешки и увозили обмолотить
и провеять. Мы старались работать как можно быстрей, ведь нас осталось немного: Джейми, я,
Йен Младший, Дженни и Рейчел, а также Бобби Хиггинс и его пасынок Эйдан. После
изнурительного рабочего дня на уборке урожая мы, пошатываясь, возвращались домой,
ужинали тем, что мне удавалось приготовить с утра, – обычно жаркое из стручковой фасоли,
риса и чего-нибудь ещё, что я могла отыскать при мутном сером рассвете, – и падали в постель.
Все, кроме Джейми.
После ужина он лежал часок у очага, потом вставал, плескал в лицо холодной водой,
натягивал менее грязную из двух своих рабочих рубашек и выходил на большую поляну,
расположенную ниже нашего дома, встречать ополченцев. Он поручал Бобби муштровать всех,
кто приходил, пока сам разговаривал с новоприбывшими, убеждая их записаться в ополчение и
скрепляя их вербовку серебряным шиллингом (монет, спрятанных в каблуке парадного сапога,
оставалось всего шестнадцать) и обещанием, что обеспечит ополченцев лошадьми и
приличными ружьями. Затем он принимался за обучение новобранцев и не отпускал их, пока
свет не покидал землю, постепенно втягиваясь в последнее сияние неба. А когда солнце,
наконец, исчезало, Джейми, пошатываясь, добирался до кровати и – если успевал – снимал
ботинки, прежде чем рухнуть лицом вниз рядом со мной.
Однако другим мужчинам из ополчения тоже нужно было заняться сбором урожая и
заготовкой мяса, так что на учения они ходили нерегулярно.
– Они так и будут ходить от случая к случаю где-то до середины октября, – сказал он мне, –
А к тому времени у меня, возможно, появится несколько лошадей и винтовок, и я их раздам
своим людям.
– Надеюсь, у всех друзей мистера Кливленда тоже созрел урожай, который нужно собрать.
– Я скрестила пальцы на обеих руках.
Джейми рассмеялся, потом вылил себе на голову воду из кувшина, поставил его и постоял
несколько секунд, опустив голову и положив руки на умывальник. С Джейми капала вода – в
таз и по всему полу.

– Да, – произнёс он из-под тёмной завесы длинных влажных волос. – Да, так и есть.
Он выпрямился не сразу, его спина вздымалась при каждом глубоком медленном вдохе.
Наконец, Джейми разогнулся, помотал головой, будто мокрая собака, взял льняное полотенце,
которое я ему подала, и вытер лицо.
– Кливленд богат, – сказал он. – У него есть слуги, и, пока он играет в палача, они
присмотрят за его полями и скотом. Я, слава Богу, такой роскоши себе позволить не могу.
ГЛАВА 53
ПЕРВЫЙ ГОСТЬ
16 СЕНТЯБРЯ МЫ ВПЕРВЫЕ закрыли нашу парадную дверь. Она была прекрасна: из
цельного дуба, обстругана и отшлифована гладко, точно стекло. К обеду Джейми и Бобби
Хиггинс вставили петли и навесили дверь, а к закату установили ручку, замок и врезную
пластину (замок был куплен за чудовищные деньги у слесаря в Кросс-Крике). С эффектным
стуком Джейми захлопнул дверь и торжественно задвинул засов под аплодисменты
собравшихся домочадцев. Мы пригласили Бобби и троих его сыновей разделить с нами ужин и
составить небольшую компанию Фанни, поскольку она жестоко скучала по Жермену, Джему и
Мэнди.
За ужином мы заключали пари на то, кто первым постучит в нашу новую парадную дверь.
Предположения высказывались разные: от Угха Макленнана (который проводил больше
времени с нами, чем со своей семьёй, – «Да с чего бы он стал стучать, Сассенах?») до пастора
Готфрида (в нашем списке он занимал последнюю строчку: двадцать к одному, что он не
придёт, так как живёт аж в Салеме).
На следующий день, на рассвете, Джейми отодвинул засов и вышел, чтобы заняться
скотом. Сейчас мы уже заканчивали обед, но до сих пор ни один посторонний ещё не ступил на
наш девственный порог.
Заглядывая в огромный котёл, чтобы проверить, сколько осталось супа, я изо всех сил
сдерживалась, чтобы не запеть песенку ведьм из «Макбета», – в основном потому, что не могла
вспомнить ничего, кроме строчки «Двойная работа – двойная забота» да обрывков фраз о глазах
тритона и пальцах лягушачьей ноги, – как вдруг гулким эхом по дому разнёсся размеренный
стук.
– И-и-и-и! – Орри Хиггинс вскочил, расплескав свой суп, но Эйдан, Роб и Фанни оказались
проворнее и практически одновременно ворвались в холл, ссорясь из-за того, кто будет
открывать дверь.
– Ну-ка тихо, маленькие негодники, – мягко пожурил Джейми, подходя к ним сзади.
Он схватил обоих мальчиков за плечи и отодвинул их в сторону.
– И ты, Френсис, туда же! О чём ты думаешь, носясь с парнями наперегонки?
Фанни покраснела и отошла в сторону, предоставив хозяину честь открыть собственную
входную дверь.
Я вышла в коридор, любопытствуя, кто же пришёл. За высокой фигурой Джейми мне было
не видно, кто там, но я услышала, как муж приветствует посетителя по-гэльски – официально и
с уважением. В голосе мужа сквозило удивление.
Я тоже удивилась, когда Джейми отступил и жестом пригласил войти в дом... Хирама
Кромби.
Хирам жил на западном склоне расселины, далеко внизу, и если и отваживался выбраться
из своей лесной глуши, то только по воскресеньям ради церковной службы. Я не припомню,
чтобы он хоть когда-нибудь раньше появлялся в нашем доме.
Худощавый, суровый на вид, этот человек фактически был старостой деревни рыбаков,
которые все вместе эмигрировали откуда-то из-под Терсо, с самого севера Шотландии, и
поселились в Ридже. Я машинально оглянулась, ища глазами Роджера: рыбаки все поголовно
были твердолобыми пресвитерианами и предпочитали держаться особняком. Из всех

домочадцев, казалось, лишь у Роджера установились более-менее тёплые отношения с
Хирамом. Впрочем, Хирам после случая на похоронах его тёщи мог перекинуться хотя бы
парой слов и со мной.
Однако Роджер уехал. И оказалось, что на самом деле Хирам пришёл обсуждать отнюдь не
религиозные вопросы.
Когда Кромби вошёл, то снял шляпу (я заметила, что на нём была его лучшая шляпа) и
слегка мне кивнул, приветствуя и отдавая дань уважения, затем бросил равнодушный взгляд на
собравшихся в кучку детей, моргнул и повернулся к Джейми.
– Можно вас на пару слов, a mhaighister? [хозяин, (гэльск.) – прим. перев.]
– Да, пожалуйста, мистер Кромби.
Джейми посторонился и указал на дверь своего кабинета, известного всем и каждому как
переговорная. Он последовал туда за Хирамом и в ответ на мой немой вопрос лишь пожал
плечами и сделал удивлённые глаза. «Чёрт меня побери, если я знаю», – говорил его взгляд.
Я ОТПРАВИЛА детей к ручью за раками, пиявками, кресс-салатом и всем остальным, что
покажется полезным, и удалилась в свою хирургическую, улучив редкий момент досуга, чтобы
пролистать страницы моего драгоценного «Нового руководства» Мерка, но держала ухо востро
на случай, если Джейми понадобится что-нибудь для Хирама.
Одним из замечательных приобретений в моей новой хирургической было кресло-качалка с
тростниковым сиденьем. По вечерам в течение нескольких месяцев кресло для меня делал
Джейми – из ясеня, с полозьями из американского клёна, – а Грэма Харриса, местного умельца,
он попросил сплести сиденье. Когда кресло было готово, Джейми меня заверил, что оно
переживёт не одно поколение. Американский клён обычно называют «каменным», потому что
его древесина тверда как камень. Кресло-качалка оказалось необычайно полезным для того,
чтобы утихомиривать младенцев или унимать маленьких, вертлявых детей, которых мне
приходилось осматривать, а также когда мне нужно было привести в порядок свои собственные
мысли и стряхнуть с себя стрессы повседневной жизни, чтобы не задушить окружающих.
А сейчас, спокойная душой и телом, я увлеклась выяснением вопроса, какими в эту эпоху
могут быть средства лечения интерстициального цистита [воспаление мочевого пузыря
неинфекционного происхождения – прим. перев.].
«Коррекция образа жизни.
В результате лечения состояние до 90% пациентов улучшается, но полное выздоровление
встречается редко. Больному настоятельно советуют избегать потенциальных провоцирующих
факторов, таких как табак, алкоголь, продукты с высоким содержанием калия и острая пища.
Медикаментозная терапия...»
Конечно, большая часть этой информации наверняка бесполезна: во-первых, никто в Ридже
и так не ел острую пищу, во-вторых, вряд ли мне удалось бы отговорить кого-нибудь от
употребления табака, алкоголя или изюма. Что касается лекарств, единственным подходящим
средством, которым я располагала, был мой надёжный чай из ивовой коры. Однако книга не
только удовлетворяла моё любопытство. Присущий ей авторитет подбадривал меня: я не была
абсолютно одинока в ежедневной борьбе между жизнью и смертью. Был кто-то, – и их очень
много! – кто проложил этот путь для меня.
Впервые я почувствовала такое внутреннее умиротворение во время войны («моей войны»,
как я всегда о ней думала), когда мне, начинающей медсестре, только-только назначенной на
должность, один медик-янки, с которым я тогда познакомилась, дал экземпляр «Руководства
для санитарных войск армии США».
Янки называли нас – медицинский персонал, нанятый по контракту, – «санитарными
войсками». После недели работы в полевом госпитале это наименование вызывало у меня смех
(когда я не плакала, спрятав голову под подушку), однако оно было правильным. Мы воевали
всеми средствами, которыми располагали, и чистота была не последним из наших
инструментов.
И сейчас она тоже была орудием в моих руках.

«Количество воды в день, необходимое среднему человеку для питья, варьируется в
зависимости от его физической активности и от температуры воздуха. Норма в среднем
составляет три или четыре пинты [американская пинта – 0,473 литра – прим. перев.], не считая
того, что попадает в организм с пищей. На марше количество воды ограничено вместимостью
фляжки объёмом примерно до одной кварты [1 кварта = 2 пинты = около 1 литра – прим.
перев.], и эту воду следует расходовать крайне экономно».
«Вода считается питьевой, если она пригодна для питья. Питьевая вода – это
незагрязнённая вода. Какой бы чистой, прозрачной и искрящейся она ни была, воду нельзя
употреблять для питья, если рядом есть места, откуда в неё могли попасть фекалии, моча или
стоки с унавоженных земель. Существует очень распространённое заблуждение, что вся
родниковая вода чистая. На самом деле, многие родники, – особенно те, что не бьют постоянно,
– вытекают из грунтовых вод».
«Надо это записать в мой медицинский журнал», – подумала я и подняла взгляд на
большую чёрную конторскую книгу, которая лежала на полке выше банок с пиявками. Мне
было отрадно думать, что когда-нибудь эта тетрадь с описанием клинических случаев моих
пациентов тоже послужит авторитетным источником какому-нибудь врачу и что мои знания и
опыт, которые я ему передам, станут оружием в его руках.
Я медленно перелистывала справочник Мерка, и мой взгляд упал на заголовок «Малярия».
Появилось ли что-нибудь новое в лечении этой болезни? Лиззи Бёрдсли я видела две недели
назад, и она меня заверила, что принимает кору хины, которую принесла мне миссис
Каннингем... Однако Лиззи была бледна, и, когда она меняла подгузник маленькому Хубертусу,
руки у неё дрожали. Я не отстала от неё, пока она не призналась, что «время от времени
чувствует лёгкое головокружение».
– Ничего удивительного, – пробормотал я себе под нос.
Старшему из её четверых детей не было и пяти лет, и один из парней Бёрдсли (ладно,
скажем прямо – один из её мужей) обычно оставался дома и выполнял мужскую работу по
хозяйству, пока другой охотился, удил рыбу или ставил ловушки на зверя. Повседневные
домашние хлопоты тяжким бременем ложились на плечи Лиззи: ведь ей приходилось и кормить
новорождённого, и готовить еду, и окружать заботой остальных членов семьи.
– У любого голова кругом пойдёт, – произнесла я вслух.
Даже у меня в голове мутилось, стоило мне задержаться в домике Бёрдсли всего лишь на
несколько минут.
Из прихожей послышались голоса и шум, – значит, мистер Кромби закончил свои дела с
Джейми. Прощались они вполне по-дружески.
Интересно, а кто же будет читать мои труды? Не только мой медицинский журнал, но и
небольшую книгу советов по домашней медицине, которая два года назад была издана в
Эдинбурге? В ней содержался ряд полезных советов о том, как важно мыть руки и что
необходимо тщательно готовить пищу, но в книге были более ценные вещи: мои заметки о
производстве пенициллина (пусть и кустарного, неочищенного); рисунки бактерий и
патогенных микроорганизмов с кратким объяснением микробной теории; руководство по
применению эфира в качестве анестетика (а не как средства от морской болезни, которое
сейчас, в XVIII веке, употреблялось в основном внутрь), и...
– А, вот ты где, Сассенах! – Джейми просунул голову в хирургическую с таким странным
выражением лица, что я сразу закрыла справочник Мерка и выпрямилась.
– Что там, чёрт возьми, приключилось? – забеспокоилась я. – У Кромби кто-то заболел?
Мысленно проводя инвентаризацию своей аптечки первой помощи, я начала было
подниматься с кресла, однако Джейми помотал головой, зашёл в комнату целиком и плотно
закрыл за собой дверь.
– Все Кромби в полном порядке, – заверил он. – Как и Уилсоны, и Байки. И Грейги тоже.
– Слава Богу! – Я откинулась на спинку кресла-качалки. – Тогда чего хотел Хирам?
– Хм, – произнёс Джейми с той же странной миной. – Френсис.

– ДА ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ! Ей всего двенадцать лет! – воскликнула я. – Ты серьёзно мне
говоришь, что Хирам попросил позволить его брату официально ухаживать за Фанни? И какому
брату, если уж на то пошло? Я представления не имела ни о каком брате!
– Ну да. По-моему, он единокровный брат. Сайрус. Высокий, похожий на ячменный колос.
Его прозвали A’Chraobh Ard [Высокое Дерево, (гэльск.) – прим. перев.]. Нет ли у тебя здесь
чего-нибудь выпить, Сассенах?
– Вот. Джин с ревенём, – показала я на чёрную бутылку с угрожающим изображением
черепа и скрещённых костей, нарисованных белым мелом. – A’Chraobh Ard?
Ситуация мне категорически не нравилась, но я всё же не смогла сдержать улыбки.
Молодой человек, о котором шла речь, – а он был очень юн: на вид не больше пятнадцати лет, –
действительно был очень высоким, выше Джейми на дюйм-другой, – но тощим, словно ивовый
прут.
– О чём только Хирам думает? – спросила я. – Его брат ещё не дорос, чтобы жениться в
принципе! Я уже молчу о том, что Фанни – вообще ребёнок.
– Согласен. – Джейми взял кружку, с подозрением заглянул в неё и понюхал, прежде чем
поставить обратно на рабочий стол и налить в неё джина. – Хирам это признаёт. Он говорит,
что Сайрус увидел девушку в церкви и хочет получить разрешение приходить к ней в гости.
Официально, понимаешь? Но Хираму бы не хотелось, чтобы визиты его брата были
неправильно истолкованы или восприняты как неуважение.
– Да ты что! – Поднявшись, я плеснула джина и себе: у напитка был прекрасный аромат,
соответствующий его вкусу, – сладкий, но с выраженной терпкостью. – Что же в самом деле у
него на уме?
Джейми улыбнулся и, подняв свою деревянную кружку, чокнулся со мной.
– Ополчение. Может быть, и кое-что ещё, но главное – ополчение.
Неожиданно!.. Хотя Хирам, как все знакомые мне рыбаки, был крепким как кремень, я ни
разу не видела его или кого-то из его земляков из Терсо с оружием в руках. Разве что они порой
охотились на мелкую дичь. Что же касается езды верхом…
– Видишь ли, проповеди капитана Каннингема о войне нарушают покой в душе Хирама.
– Вот как!..
По разным причинам в последнее время я не посещала воскресные службы капитана. Но я
знала, что он лоялист, и помнила, что тот человек, Партленд, пытался привезти ему винтовки.
– Ты думаешь, Каннингем планирует собрать собственное ополчение? Здесь?
Это бы здорово усложнило и без того непростую обстановку.
– Я так не считаю, – медленно произнёс Джейми, хмуро глядя в свою кружку с джином. –
Капитан ограничен в своих действиях, но, думаю, он достаточно умён, чтобы это понимать. Но
эти его друзья… Грейнджер и Партленд. Если бы они намеревались собрать отряд
добровольцев-лоялистов (а они намереваются), капитан Каннингем, скорее всего, их поддержал
бы. То есть рассказал бы об этом своим прихожанам и предложил мужчинам, способным
держать оружие, перейти на сторону Короны.
«Как странно, – подумала я. – Обычно от виски по телу разливается тепло, а от джина
почему-то пробрало холодом. Или же ощущение холодка в затылке появилось у меня сейчас от
разговора об ополченцах?»
– Но ведь Хирам не станет прислушиваться к призывам капитана Каннингема. То есть
капитан, собственно говоря, не папист, но, с точки зрения Хирама, методисты, вероятно,
ненамного лучше.
– Верно. – Джейми облизал уголок губ. – Сомневаюсь, что сам Хирам часто посещал
службы Каннингема. Но некоторые рыбаки из Терсо, конечно, на проповеди ходят.
– Для развлечения? – улыбнулась я.
Хотя и у Роджера, и у капитана была немногочисленная, но преданная паства, немало
жителей Риджа приходили послушать любого, у кого было желание встать и поговорить. И те,
кто присутствовал на всех воскресных службах, включая собрания Рейчел, позже обменивались
критическими замечаниями насчёт того, что говорил каждый из проповедников.

– Да, в основном. Служба капитана не так хороша, как шоу Панча и Джуди, и даже Роджеру
Маку уступает, но и Каннингема стоит послушать и обсудить его проповеди. И кузены Хирама
их обсуждали. И Кромби это не понравилось.
– И поэтому... он хочет, чтобы его брат начал встречаться с Фанни?..
Я непонимающе тряхнула головой. Даже тяпнув добрую половину унции ревеневого
джина, я не видела связи между этими фактами.
– Ну, тут дело не в самой Френсис как таковой. – Джейми взял бутылку джина и
глубокомысленно к ней принюхался. – Ты говоришь, ревень? Если я ещё хлебну чуток, меня
понос не проймёт?
– Понятия не имею. Попробуй – узнаешь, – посоветовала я, протягивая свою кружку за
добавкой. – Тогда в чём дело, и при чём здесь Фанни?
– Дело как раз в связи – пусть она даже неформальная. Только между Хирамом и мной. Он
отлично понимает, к чему всё клонится, и, когда настанет пора, ему будет легче пойти за мной
и позвать несколько человек из своих, если между нашими семьями возникнут... дружеские
узы, понимаешь?
– Иисус Твою Рузвельт Христос! – Я целую минуту молчала, переваривая услышанное. –
Ты же не можешь всерьёз думать о том, чтобы выдать Фанни замуж в семью Кромби! Да, идёт
война, но это не Война чёртовых Алой и Белой Розы, с династическими браками,
заключавшимися направо и налево… То есть мне бы не хотелось, чтобы ты встретил смерть,
подобно герцогу Кларенсу, в бочке мальвазии [сладкое виноградное вино – прим. перев.], с
раскалённой докрасна кочергой в заднице.
Джейми захохотал, и узел, образовавшийся у меня в животе под действием джина, немного
распустился.
– Пока не думаю, Сассенах. И я не позволю Сайрусу надоедать Фанни – и даже вести с ней
светские беседы, если она этого не захочет. Но ежели девочка не возражает, чтобы он приходил
к ней в гости, – а парень он покладистый, – тогда... да, это может помочь Хираму привести
своих людей, если я попрошу его пойти со мной.
Я попыталась себе представить, как Хирам Кромби скачет рядом с Джейми в гущу битвы, –
и, к своему удивлению, обнаружила, что картина не так уж и невероятна. Если не считать езды
верхом... Рыбаки из Терсо, конечно, пользовались порой мулом или клячей, чтобы перевозить
грузы, но, как правило, к лошадям они относились с большим подозрением, предпочитая
ходить пешком. Значит, они станут пехотинцами…
– Но мне бы не хотелось встревожить Френсис, – сказал Джейми. – Я с ней поговорю. И
тебе тоже придётся... Как женщине с женщиной, понимаешь?
– Ну, да, разумеется, как женщине с женщиной, – пробормотала я.
Но Джейми был прав. Фанни знала больше, гораздо больше, чем обычная двенадцатилетняя
девчушка, о том, какие опасности подстерегают женщину. И, хотя я сомневалась, что этот
юноша будет представлять для неё хоть какую-нибудь угрозу, очень важно было убедить
Фанни, что отклонить предложение Сайруса – полностью в её власти.
– Хорошо, – неохотно согласилась я. – Ты знаешь что-нибудь о Сайрусе, кроме того, что он
высокий?
– Хирам хорошо отзывался о парне. По-моему, сделал ему лестный комплимент.
– Что же он сказал?
Джейми допил остатки джина, слегка отрыгнул и поставил кружку.
– По его словам, Сайрус мыслит как рыба.
КОГДА Я ОСТОРОЖНО ЗАГОВОРИЛА С ФАННИ о том, чтобы Сайрус начал за ней
официально ухаживать, та, к моему огромному удивлению, была совсем не против.
– Правда, он почти не говорит по-английски, – задумчиво произнесла она. – Жермен сказал,
что на том конце лощины многие люди по-английски не говорят.

Жермен был прав: большинство рыбаков владело только гэльским языком. В том числе и
по этой причине они оставались тесно сплочённой группой, несколько обособленной от других
жителей Риджа.
– Я учу Gàidligh [гэльский язык (гэльск.) – прим. перев.], – тщательно выговаривая это
слово, заверила меня Фанни. – Думаю, от Сайруса я узнаю ещё больше.
– Зачем? Ну, то есть… – Я сильно удивилась. – Почему ты хочешь выучить гэльский?
Она чуть порозовела, но не отвела взгляд и не опустила глаза. И такое её самообладание
иногда меня нервировало.
– Я слышала, как они поют, – пояснила девочка. – В церкви, с Роджером Маком. Кто-то из
Уилсонов, мистер Грейг и брат Сайруса пришли на проповедь. Кажется, вас в тот день не было,
так что вы их не слышали. После проповеди Роджер Мак спросил мистера Грейга, знает ли он
такую песню... Я даже не могу произнести её название, – Фанни покачала головой. – Но они
пели на гэльском, все вместе, и стучали руками по скамейкам, как в барабаны, и… вся
церковь... стала... – Не находя подходящего слова, девочка бросила на меня беспомощный
взгляд, однако лицо её сияло. – Она ожила.
– Надо же, – отозвалась я. – Жаль, что я это пропустила.
– Если Сайрус станет меня навещать, может быть, кто-нибудь из его семьи придёт вместе с
ним, и они снова споют, – сказала Фанни. – Кроме того, – добавила она, и по её лицу пробежала
лёгкая тень, – без Жермена и Джемми мне будет с кем поговорить, если Сайрус будет
приходить, и неважно, понимает он меня или нет.
УПОМИНАНИЕ О ЖЕРМЕНЕ меня чуть-чуть насторожило, и я отправилась искать
Джейми, который чинил стену сарая: мул Кларенс, пнув её в порыве гнева, сломал доску.
– Как думаешь, может быть, тебе стоит поговорить с Хирамом до того, как Сайрус начнёт
свои ухаживания? – спросила я мужа. – То есть, разумеется, лучше, чтобы никто не знал о
том… откуда у нас появилась Фанни. Но если Сайрус... э-э... сделает какое-нибудь… э-э,
неуместное поползновение в её сторону... она может... почувствовать, что обязана ответить?
Слушая меня, Джейми присел было на корточки, а при этих словах рассмеялся, встал и
покачал головой.
– Не беспокойся, Сассенах, – сказал он. – Сайрус девушку и пальцем не тронет. А не то
Хирам шею ему свернёт. И Хирам его предупредит заранее.
– Что ж, это обнадёживает. А может, тебе самому стоит шепнуть ему словечко на ухо? Я
имею в виду, как loco parentis Фанни? [лицо, замещающее родителей, латинский юридический
термин – прим. перев.]
– Locum, – поправил меня Джейми. – Нет. Я просто поприветствую его и нагоню на него
страху своим присутствием. Он и дохнýть на неё не посмеет, Сассенах.
– Ладно, убедил, – сказала я, всё же немного сомневаясь. – Я думаю, она поверила нам –
тебе, – когда мы сказали, что не собираемся сделать её шлюхой, но... Девочка полжизни
провела в борделе, Джейми. Даже если, в отличие от сестры, она не... была вовлечена… то
Фанни наверняка знает обо всём, что там происходило. Такой опыт не проходит бесследно.
Джейми помолчал, наклонив голову и глядя на землю, где небольшая кучка свежего навоза
свидетельствовала о расположении духа Кларенса.
– А тебе удалось исцелить меня от чего-то гораздо худшего, Сасссенах, – сказал он и
правой, искалеченной рукой ласково коснулся моей ладони.
– Это не я, – возразила я. – Ты исцелился сам – ты был вынужден. Всё, что я сделала, это…
э-э…
– Накачала меня опиумом и развратом вернула к жизни? Ну да, я об этом.
– Это был не разврат, – чопорно произнесла я и, перевернув свою руку ладонью вверх,
крепко переплела свои пальцы с пальцами Джейми. – Мы были женаты.
– Нет, самый настоящий блуд, – возразил он и, плотно стиснув губы, сжал мои пальцы. –
Тебе отлично известно, что я тогда трахал не только тебя.

Даже если мне и было это известно, я бы ни за что не призналась, не говоря уже о том,
чтобы обсуждать. И поэтому тему развивать я не стала.
– Но я с тобой согласен: никто из нас не сможет сделать ничего подобного для Френсис.
Может быть, Сайрус сумеет… Не прикасаясь к ней.
Поцеловав мне руку, Джейми отпустил её и наклонился за молотком.
КОНЕЧНО, САЙРУСА КРОМБИ я видела и раньше, в церкви, но не обращала на него
никакого внимания. Единственное, что привлекло мой взгляд, – его рост. Джейми договорился,
чтобы Сайрус с кузенами пришли к нам на этой неделе. Они помогут со стенами третьего
этажа, а Сайруса официально представят Фанни.
И вот пару дней спустя я забралась на шаткий верх дома, где под скрип дерева и хлопанье
парусины и верёвок медленно обретал форму третий этаж.
– Поражаюсь, что тебя не укачивает, – сказала я Джейми.
Здесь, на высоте, измеряя длину одного края настила, что когда-то станет чердаком, муж
чертил мелом отметки, в которых, вероятно, было больше смысла, чем мне казалось.
– Если бы я задумывался о своей морской болезни, то наверняка укачало бы, – рассеянно
отозвался тот. – Каким ветром тебя сюда занесло, Сассенах? Для ужина ещё рано.
– Верно. Но я принесла тебе перекусить. – Порывшись в кармане, я достала сэндвич с
сыром и маринованным огурцом. – Тебе нужно больше есть. Я могу все твои рёбра
пересчитать, – неодобрительно добавила я.
Действительно, я их прекрасно видела: работая, он снял рубашку, и рёбра отчётливо
проступали у него на спине под поблекшей сетью шрамов.
Ухмыльнувшись, Джейми взял сэндвич и, поднимаясь, откусил большой кусок.
– Taing [Спасибо (гэльск.) – прим. перев.], – глотая, поблагодарил он и показал подбородком
в пространство позади меня. – А вот и он.
Я обернулась. Конечно же, по дорожке за домом шёл Сайрус Кромби. Вот уж и вправду –
«Высокое Дерево» – тут возразить нечего. Голову его украшала густая копна светлокаштановых кудрей, которые падали парню на плечи. Он опасливо озирался.
– А другие Кромби разве не придут? – спросила я.
– Придут. Думаю, он заявился пораньше, чтобы перемолвиться словечком с Фанни... Ну, не
совсем с глазу на глаз, но так, чтобы Хирам не стоял у него над душой. Смело, – одобрительно
добавил он.
– Мне спуститься? Чтобы приличия были соблюдены? – спросила я, наблюдая за юношей.
Тот остановился у колодца и достал из поясной сумки матерчатый свёрток.
– Не надо, Сассенах. Я рассказал сестре, что затевается: она присмотрит за ними, но так,
чтобы Сайрус от страха в штаны не наложил.
– Ты думаешь, что я бы нагнала на него ужасу?
Джейми рассмеялся и, отправив в рот последний кусочек сэндвича, прожевал его и
проглотил. До меня донёсся аромат пикулей и сыра, и мой собственный желудок заурчал от
голода.
– Думаю, да. Разве тебе не известно: все рыбаки считают, что ты если и не совсем ведьма,
то практически bean-sithe? [бан-ши – персонаж кельтского фольклора в образе женщины,
которая, согласно поверьям, является возле дома того, кто скоро умрёт. – прим. перев.] Даже
Хирам, приближаясь к тебе, незаметно складывает рожки из пальцев.
Я ещё не разобралась, как к этому относиться. Да, действительно, я подняла тёщу Хирама
со смертного одра на её похоронах – непреднамеренно. Старуха умерла спустя несколько
минут, – теперь уже окончательно, – однако успела осудить Хирама за то, что он не оплатил
более пышные похороны. Но мне казалось, что сейчас эффект чуда уже поблёк.
– Кто там пытался построить башню до небес и плохо кончил? – спросила я, тут же
выкинув из головы мысли о том, что обо мне думают соседи, и выглядывая за край настила.

– Вавилоняне, – ответил Джейми, роясь в кармане в поисках клочка бумаги и карандаша. –
Хотя я не думаю, что они ожидали к себе гостей. Просто выпендривались. А такое всегда
заканчивается плохо.
– Если к нам придёт столько гостей, что они заполнят весь этот огромный третий этаж, – я
показала рукой на длинные доски неотшлифованного пола, – то неприятности нам
гарантированы.
Джейми на меня посмотрел. Он был худ и измождён, кожа на плечах и предплечьях
покраснела и обгорела, пряди рыжих волос развевались на ветру, а глаза были такими яркосиними.
– Да, – негромко подтвердил он. – Неприятностей нам не избежать.
Урчание у меня в животе слегка изменило свою тональность. Третий этаж задумывался как
чердак – частично для хранения вещей и для проживания экономки (если я когда-нибудь снова
её найду), но также в качестве убежища для тех наших арендаторов, кто будет в нём нуждаться.
На случай…
Однако что-то отвлекло внимание Джейми, и, вытягивая шею, он выглянул за край настила.
Он меня поманил, и я подошла поближе. Мы увидели, как Сайрус Кромби развернул свой
лоскут и разложил молоток, стамеску и нож на краю колодца. Он вытащил ведро, окунул
пальцы в воду и побрызгал на инструменты. Парень что-то негромко говорил, но из-за воя ветра
слов было не разобрать.
– Он благословляет свои инструменты? – спросила я, посмотрев на Джейми.
Муж кивнул и с довольным видом ответил:
– Да, конечно. Пресвитериане, разумеется, еретики, Сассенах, но в Бога они всё равно
веруют. Спущусь-ка я лучше и поздороваюсь.

ГЛАВА 54
ВОСХОД ЛУНЫ
ВНЕЗАПНО ВЫСКОЧИВ ИЗ ПОСТЕЛИ, Джейми вырвал меня из крепкого сна. Такое
иногда случалось, и каждый раз я рывком садилась посреди одеял, с пересохшим ртом,
совершенно дезориентированная, а сердце стучало, словно отбойный молоток.
Джейми уже сбежал вниз по лестнице: я услышала шлёпанье босых ног по нижним
ступеням, их заглушал яростный стук в дверь.
Я резко потрясла головой и отбросила одеяла. «За ним или за мной?» – выплыла из тумана,
окутавшего мой мозг, первая связная мысль. Если кто-то так стучал посреди ночи, это означало
что-то непредвиденное – нападение или несчастный случай, – а иногда требовалось участие
всех до единого, как, например, при пожаре или если кто-то внезапно наткнулся у родника на
охотящуюся пуму. Однако чаще...
Услышав голос мужа, я перестала паниковать. Джейми негромко задавал вопросы и, судя
по тону, кого-то успокаивал. Этот кто-то говорил высоким, взволнованным голосом, но
трагедии, похоже, пока не случилось.
«Значит, за мной. Роды или несчастный случай?» В голове у меня прояснилось, мозг
работал чётко, в отличие от тела: я неловко шарила вокруг, пытаясь вспомнить, куда подевала
свои злосчастные чулки. Скорее роды: ведь всё-таки ночь... Но тревожная мысль о пожаре попрежнему таилась на задворках сознания.
Я не забыла о некрологе, в котором значились наши имена, – моё и Джейми, – и говорилось
о том, что мы погибли в пламени, охватившем наш дом. Дом действительно сгорел, а мы
выжили, но даже от намёка на пожар у меня волосы вставали дыбом.
Мысленным взором я окинула свою сумку для оказания первой помощи и порадовалась,
что буквально перед ужином перебрала и обновила её содержимое. Она стояла наготове в

хирургической, на углу стола. По поводу остального мысли мои были не так ясны. Корсет я
надела задом наперёд, так что сорвала его и отшвырнула на кровать. Я пошла сполоснуть лицо,
в голове крутились разные слова, которые я не могла произнести вслух, потому что услышала
быстрые шаги Фанни, бегущей к лестнице.
Я спустилась последней и увидела, что Фанни и Джейми разговаривают с девочкой
ненамного старше Фанни. Босая, в одной поношенной сорочке, она была в полном смятении.
Девочку я не знала.
– А вот и Сама, – сказал Джейми, оборачиваясь.
Он опустил руку на плечо девочки, будто удерживая, чтобы она не улетела. Судя по её
виду, это могло бы произойти: тонкая, как тростинка, с растрёпанными ветром светлыми
волосами, лёгкими, как пушок у новорождённых. Она с тревогой оглядывалась по сторонам в
поисках помощи.
– Клэр, это Агнес Клаудтри, – представил Джейми, кивая в сторону девочки. – Френсис,
будь добра, найди для неё шаль или ещё что-нибудь, чтобы она не мёрзла. Она стояла, обхватив
себя руками, и дрожала так сильно, что начала заикаться.
– Не н-надо, – начала девочка.
– Её мать рожает, – перебил Джейми, глядя на меня. – И, похоже, там проблемы.
– Н-нам н-нечем зап-платить...
– Не беспокойся насчёт этого, – сказала я, кивнув Джейми, и обняла девочку.
Она была маленькой, худой и очень озябшей, как полуоперившийся птенец, выпавший из
гнезда.
– Всё будет хорошо, – мягко сказала я ей и погладила по голове. – Мы сейчас поедем к
твоей маме. Где вы живёте?
Она сглотнула и даже не глянула на меня, но, совершенно замёрзшая, лишь прильнула ко
мне, пытаясь согреться.
– Я не знаю, т-то есть не знаю, как объяснить. Только… если вы поедете со мной, я смогу
показать дорогу.
Она явно не была шотландкой.
Я вопросительно посмотрела на Джейми – я ни разу не слыхала о семействе Клаудтри;
возможно, это новые поселенцы, но муж, приподняв бровь, отрицательно покачал головой.
Значит, он тоже их не знал.
– Ты пришла пешком, девочка? – спросил Джейми.
Она кивнула в ответ. Тогда он задал другой вопрос:
– Солнце ещё светило, когда ты вышла из дому?
Девочка покачала головой:
– Нет, сэр. Уже совсем стемнело, мы все легли спать. Потом у мамы внезапно начались
схватки, и...
Она снова сглотнула, а её глаза наполнились слезами.
– А луна? – невозмутимо продолжил Джейми. – Луна уже взошла, когда ты выходила?
Его будничный тон немного успокоил девчушку, она шумно вздохнула, сглотнула ещё раз
и кивнула.
– Она была уже довольно высоко, сэр. На две ладони над краем земли.
– Эта фраза дышит поэзией, – заметила я, улыбаясь девочке.
Фанни принесла мою старую шаль, в которой я работала на огороде. Она была потрёпанной
и дырявой, но всё же её когда-то связали из толстой новой шерсти. С благодарностью кивнув
Фанни, я взяла у неё из рук шаль и закутала девочку.
Джейми вышел на крыльцо, – наверное, чтобы посмотреть, где луна теперь. Вернувшись,
он мне кивнул.
– Эта смелая девчушка шла ночью одна часа три, Сассенах. Мисс Агнес, к дому вашего
отца ведёт приличная тропа?
Не зная, что в этом контексте означает «приличная», она озабоченно нахмурила гладкий
лоб, но неуверенно кивнула.

– Тропа есть, – ответила девочка, переводя взгляд с Джейми на меня в надежде, что для нас
этого будет достаточно.
– Возьми Кларенса, – сказал мне Джейми. – Луна сегодня яркая. Я поеду с вами.
«И я думаю, что нам лучше поторопиться», – поняла я по выражению его лица. И решила,
что он прав.
КЛАРЕНС НЕ СЛИШКОМ радовался, что его разбудили и заставили везти на себе двух
человек, несмотря на то, что один из седоков – щуплая девочка. Он гневно пыхтел и фыркал,
двигался медленно и раздувал бока каждый раз, когда я пыталась подгонять его пятками.
Джейми оседлал Миранду, огромную кобылу Фанни: лошадь была дружелюбной,
невозмутимой и достаточно крепкой, чтобы выдержать вес крупного мужчины. Её тоже
совершенно не прельщала ночная прогулка, но она, послушно поднимаясь по крутой узкой
тропинке, ведущей вверх от Риджа, тащилась через рощицы, в которых росли осины и
лиственницы, тополя и ели.
Нельзя сказать, что Кларенс отставал от Миранды: он, скорее, следовал за ней, но
совершенно никуда не торопился. Я то и дело теряла из виду тёмную фигуру всадника – и тут
же переставала понимать, где тропа. Я удивлялась, каким чудом девочка нашла к нам дорогу,
продираясь в темноте сквозь заросли ежевики: руки и ноги у неё были исцарапаны, а в волосах
застряли листики и сосновые иголки. От неё пахло лесом.
Луна уже поднялась совсем высоко; её кривобокая обманчивая глыба высвечивала лишь
ближайшие прогалины в лесу, а дальше, чем на три фута, ничего не было видно.
Впереди меня примостилась Агнес. Её сорочка задралась и бледные ноги колыхались во
тьме по обе стороны, как ножки грибов. «Неужели она так торопилась выбежать из дома? Или
грязная поношенная сорочка – её единственная одежда?» От ткани слабо пахло жиром и
подгоревшей капустой.
– Расскажи мне о маме, Агнес, – попросила я, как следует пиная Кларенса в бока.
Он раздражённо дёрнул ушами, и я перестала его понукать. Он был хорошим мулом, но мог
взбрыкнуть и скинуть ездока, который ему досаждал.
– Когда… ну хотя бы примерно… у неё начались схватки?
Теперь, когда мы согласились с ней поехать и оказать необходимую помощь, девочка была
уже не так напугана и, отвечая на мои вопросы, постепенно успокаивалась.
Да, мистер Клаудтри сейчас дома (почему-то Агнес напряглась, говоря об отце). Срок у
миссис Клаудтри уже подходил (хорошо, значит, роды не преждевременные), хотя сама она
считала, что ей ещё осталось две-три недели (тогда, может, рановато... но даже в этом случае
шансы у ребёнка хорошие...).
Агнес рассказала, что схватки у матери начались около полудня и та не думала, что дело
затянется: она родила Агнес через четыре часа после того, как отошли воды, а младшие братья
девочки появились на свет и того скорее. (Хорошо, миссис Клаудтри multigravida [не
первородящая (лат.) – прим. перев.]. Однако в этом случае она должна была разродиться
быстро и без осложнений... но, видимо, не получилось...)
Агнес не смогла объяснить, в чём дело, говорила только, что роды длятся дольше
обычного. Но она понимала, что что-то идёт не так, и меня это заинтересовало.
– Что-то не... – произнесла девочка, поплотнее натягивая шаль на плечи и обернувшись,
чтобы посмотреть мне в глаза и объяснить получше. – Просто не так, как всегда.
– Тебе кажется, что что-то идёт неправильно? – насторожилась я.
Агнес неуверенно качнула головой:
– Не знаю. В прошлый раз, когда мама рожала Джорджи, я помогала. И Билли родился при
мне... Тогда я была слишком мала, чтобы помочь, но всё видела. А теперь это просто...
происходит иначе.
Я услышала, как девочка сглотнула, и похлопала её по плечу.
– Скоро мы будем на месте, – пообещала я.

Мне хотелось её подбодрить, сказать, что всё будет хорошо, но Агнес нутром чуяла другое,
иначе она бы не ринулась в темноту за помощью. Оставалось лишь надеяться, что, пока мы
едем, в хижине Клаудтри не произошло чего-то непоправимого.
Я взглянула на небо, высматривая, где луна. Я никогда не умела определять время по
положению звёзд и планет – только по часам, и потому, в отличие от Джейми, мне приходилось
примерно прикидывать время, тогда как он всегда знал его точно.
«Луна в облаках мелькала, как призрачный галеон…» – вспомнилась мне вдруг
стихотворная строка. «Может, так оно и есть», – подумала я, тут же обнаружив светило в
просветах меж душистых елей. «И скачет разбойник снова... Он скачет и скачет снова...»
[Баллада «Разбойник с большой дороги» Альфреда Нойеса, пер. Александра Лукьянова – прим.
перев.]
Всё, что могла, я узнала, – пора было прекращать гадать. Каждые роды непохожи на
другие. «Как и каждая смерть». Эта мысль возникла сама по себе, я не смогла её предотвратить,
и меня сотрясла дрожь.
Я стала расспрашивать Агнес о её семье, но девочка погрузилась в свои переживания и
говорить была не настроена. Я смогла узнать лишь имена членов семейства Клаудтри: Аарон,
Сюзанна, Агнес, Уильям и Джордж, а ещё – что они построили свою хижину в начале лета.
Добравшись до вершины хребта, Джейми остановился у края Лысины – так местные
называли безлесные луга на верхних склонах горы. Как всегда, на Лысине гулял сильный ветер,
его порывами мою шаль сдуло с головы на плечи, и растрепавшиеся волосы развевались сзади.
Джейми отпустил поводья Миранды – она тут же наклонила голову и начала хрустеть травой.
Спешившись, муж подошёл, чтобы взять под уздцы Кларенса. Теперь, когда мы выехали
из-под деревьев, в лунном свете было видно: Джейми улыбался, глядя, как от ветра мои волосы
встали дыбом.
– Смотри не улети прямо сейчас, Сассенах… Надо, чтобы мисс Агнес показала нам дорогу
дальше, – сказал он, протягивая девочке руку. – Пересядь-ка ко мне, милая.
Я почувствовала, как девочка напряглась, но после минутного колебания она кивнула и
соскользнула с Кларенса. Мул всхрапнул и тут же начал поворачивать назад, резонно полагая,
что теперь, когда мы избавились от девочки, пора и домой.
– Это ты зря, – сказала я ему, натягивая поводья и возвращая его на прежний путь.
Мул было заартачился, но в этой схватке я оказалась сильнее. Миранда и её седоки стали
медленно удаляться от нас, – неумолимо, как паровой каток. Кларенс фыркнул и проревел
вслед кобыле, но она не повернулась. Покипятившись ещё немного, он зубодробительной
рысью рванул вслед за Мирандой. Спустя четверть часа мы вступили на земли чероки. На
одном из деревьев в лунном свете чётко различалась белая зарубка, обозначающая границу по
договору.
Луна стояла прямо над головой, деревья расступились, и я увидела, как Джейми обернулся
и бросил на меня взгляд. Я понимающе вскинула руку и махнула: да, я тоже заметила.
Преждевременные роды – это не самое страшное, что угрожало семье Агнес, поселившейся на
земле индейцев. Я была рада, что Джейми настоял на своём и отправился с нами: в случае чего
он уладит дело миром, поскольку говорит на языке чероки.
Мы ехали довольно долго, потому что время от времени Агнес нужно было выйти на
открытое место, чтобы сориентироваться: она мимоходом упомянула, что умеет находить
дорогу по звёздам. Прошёл целый час в дороге, прежде чем мы увидели слабый свет в окнах
хижины, затянутых промасленной кожей.
Я слезла с Кларенса и сняла сумку с медикаментами.
– Я займусь лошадьми, – сказал Джейми, взяв поводья Кларенса. – Полагаю, тебе нельзя
терять ни минуты?
Агнес была уже у двери и махала руками, как бешеный мотылёк крыльями. Даже до того
места, где мы стояли, доносились утробные звуки, которые издаёт женщина в разгар схваток.
Дверь внезапно распахнулась внутрь, и Агнес свалилась за порог. Высокая тёмная фигура
рывком поставила девочку на ноги и отвесила ей звонкую пощёчину.

– Где тебя черти носили, малявка?!
При резком, как выстрел, хлопке уши Кларенса взметнулись вверх, а когда послышался
визг малышей, мул развернулся и помчался к лесу.
– Ты, чёртов идиот! – крикнула я ему. – Ну-ка вернись!
– Ifrinn! [гэльское ругательство – прим. перев.] – только и сказал Джейми, проскочив мимо
меня вслед за мулом и стараясь беречь дыхание для погони.
– А вы кто, чёрт побери?
Я повернулась и в мерцающем свете дверного проёма увидела молодого чероки. Он стоял,
уставившись на меня и опираясь о косяк двери, его длинные волосы растрепались, а на рубашке
виднелась кровь.
Я сделала глубокий вдох, выпрямилась и подошла к индейцу.
– Я повитуха, сэр, – сказала я. – Убедительно прошу вас, идите куда-нибудь и посидите.
И, не дожидаясь, пока он выполнит моё требование, я шагнула в дом. Мне было чем
заняться.
Моя пациентка сидела у очага на грубо сколоченном родильном кресле. Она сильно
наклонилась вперёд. Руки у неё повисли, а русые волосы, у корней почерневшие от пота,
спадали на огромный живот. Два маленьких мальчика, лет трёх и пяти, выли, вцепившись в её
ногу. Ноги и ступни у женщины сильно распухли.
– Иди ко мне, Билли, – пропищала Агнес и, ухватив старшего мальчика за воротник,
оттащила его в сторону.
На мертвенно-бледном лице девочки багровел отпечаток пятерни.
– И ты, Джорджи, иди сюда. Иди, я сказала!
Страх в голосе сестры всполошил малышей: они повернулись и, поскуливая, прижались к
сестре. Агнес взглянула на меня: в её огромных глазах застыла молчаливая мольба.
– Всё будет хорошо, – мягко сказала я, стискивая ей руку. – Позаботься о малышах, а я пока
займусь твоей мамой.
Я опустилась на колени и посмотрела женщине в лицо. Сквозь спутанные влажные волосы
на меня глядел налитый кровью голубой глаз. В нём читалось изнеможение, но взгляд был
осмысленным. Она всё понимала и меня видела.
– Меня зовут Клэр, – сказала я и положила руку на живот женщины.
На ней была замызганная рубашка, настолько промокшая от пота, что вывернутый пупок
проступал сквозь ткань.
– Я повитуха, я вам помогу.
– Господи Иисусе, – прошептала женщина, то ли молясь, то ли удивляясь.
Лицо её перекосилось, и со звериным стоном она скрючилась над своим животом.
Не убирая руки, я нагнулась и сквозь отверстие в родильном кресле попыталась оценить
ситуацию. Во время потуги я на секунду увидела, как узкой полоской мелькнула и тут же
исчезла бледная макушка.
Как всегда, когда ребёнок уже вот-вот выйдет на свет, я почувствовала прилив радостного
возбуждения, моя рука напряглась на животе женщины. И вдруг на меня накатил страх.
Проклятье, что-то было не так. Я не могла сказать, что именно, но всё шло совсем не так,
как должно было. Я встала на ноги, а когда схватка отступила, взяла женщину за плечи и
приподняла её, помогая ей сесть прямо. Под рукой не оказалось полотенца, поэтому, приподняв
подол, я вытерла ей лицо своей нижней юбкой.
– Сколько длятся потуги? – спросила я.
– Слишком долго, – кратко ответила женщина и скривилась.
Я наклонилась и посмотрела снова. Теперь, когда её тень мне не мешала, я поняла, что
женщина была совершенно права. Промежность была почти багровой и сильно опухла. Всё
понятно: ребёнок застрял, при каждой потуге появлялась его макушка, но выйти он не мог.
– Иисус твою Рузвельт Христос! – сказала я, и глаза женщины округлились от удивления. –
Не обращайте внимания. Когда придёт следующая потуга, – а она уже подходила, я видела это
по лицу своей пациентки, – упритесь спиной в стену.

Её муж (я предположила, что Агнес ударил именно он), похоже, вышел и говорил сам с
собой на непонятной смеси английского и чероки.
– Так, – снимая плащ и шаль, сказала я как можно спокойнее. – Давайте посмотрим, что у
нас тут. Да, Сюзанна?
На глинобитном полу виднелись пятна крови, но она была тёмной с крупными хорошо
различимыми сгустками – это просто отошла слизистая пробка. Кровотечения не было, хотя
бёдра тоже покрывали пятна крови. Воды уже отошли; в маленькой комнате было жарко и
пахло, как на болоте юрского периода, – плодородно и пронзительно.
Между сильными схватками не проходило и минуты. У меня были лишь мгновения, когда
живот женщины расслаблялся настолько, чтобы я могла его прощупать, и во вторую попытку
мне показалось, что... Не убирая рук с её твёрдого, как железо, живота, я считала себе под нос.
Мышцы расслабились... Я нашла, где голова; интересно, ребёнок лежит лицом вверх? Я сильно
нажала на расслабленный живот, пытаясь нащупать изгиб спинки...
– Нгг!
– Всё будет хорошо. Считайте вместе со мной, Сюзанна... раз, два...
– Ррррх!
Я считала про себя. Двадцать две секунды, и схватка прекратилась. Так, спинка... здесь –
сглаженный выступ локтя, и здесь изгиб, который должен быть спиной ребёнка... Только это
была не спинка.
– Вот гадское дерьмо! – сказала я, и Сюзанна то ли застонала, то ли вымученно хохотнула.
Я сосредоточенно пыталась понять, что же было под моими пальцами. Не спина, но и не
ягодицы. Эта округлость – ещё одна голова.
При следующей схватке она опять исчезла, но я упрямо держала руку на том же месте, и,
как только спазм прекратился, я лихорадочно начала ощупывать вокруг. Моя первая тревожная
мысль – воспоминание о заспиртованном в банке двухголовом ребёнке – ушла, сменившись
облегчением пополам с тревогой.
– У вас двойня, – сообщила я Сюзанне. – Вы об этом знали?
Она медленно, как бык, покачала головой.
– Была... такая мысль. Вы... уверены?
– На все сто, – ответила я таким тоном, что она опять засмеялась, но со следующей
схваткой смех резко оборвался.
Поняв, что мы не имеем дело с уродством, я испытала огромное облегчение, которое
быстро испарилось, вытесненное другой мыслью: если первый ребёнок не двигается, то,
возможно, он обвит пуповиной, мёртв или как-то переплёлся конечностями со своим
близнецом.
Продолжаю ощупывать и, если понимаю, на какую часть тела я давлю, нажимаю сильнее,
стараясь представить, что происходит внутри... Но даже лучшая акушерка может наверняка
знать только то, что чувствует своими руками. Единственное, в чём я была более-менее
уверена: плацента ещё не отошла. (Одна плацента или две? Если плацента одна, она может
отслоиться после рождения первого ребёнка, и это угрожает матери смертью.) Хотя, если
учесть положение головы ребёнка, там, за ней, могут быть литры крови... Нет, вряд ли. Я
взглянула на лицо Сюзанны. Если бы у неё было внутреннее кровотечение, она была бы
бледной и теряла сознание. Но лицо женщины оставалось пунцовым, и она явно продолжала
бороться.
Но время поджимало. Две пуповины, любая из которых могла обвить шею или, оказавшись
между ребёнком и костями материнского таза, пережаться во время схватки. В этом случае у
одного из детей начнётся кислородное голодание... Но и это ещё не всё...
Я быстро перебирала в голове потенциальные проблемы: одни я отметала сразу на
основании того, что видела и чувствовала, другие (например, слабое опасение, что это могут
быть сиамские близнецы) – потому, что вероятность крайне мала, третьи – потому, что я не
смогу ничего сделать, даже если буду знать, что происходит. Но кое-что всё же требовало моего
внимания.

Ребёнок не выходил. Он был жив: кончиками пальцев я чувствовала пульс на его голове,
когда она появлялась. Малыш лежал правильно, лицом вниз, я ощущала саггитальные швы
черепа. Но он не выходил!
У меня ныли плечи, бёдра и колени, потому что я слишком долго простояла на них на
глинобитном полу, но я ощущала эту боль смутно: мне было не до неё. Держа одну руку во
влагалище женщины, а другую – на её взмокшем животе, я пыталась разобраться, где там, в
утробе, чьи конечности. Кожа на животе роженицы была горячей и скользкой от пота. Вот и
хорошо: так легче чувствовались движения внутри... Очередная схватка пришла с такой силой,
что мои пальцы зажало между черепом и костями таза; Сюзанна завопила, а я прикусила губу,
чтобы не вскрикнуть.
У женщины, которая уже родила троих детей, при такой мощной потуге ребёнок выскочил
бы наружу, как смазанный жиром поросёнок. Но этого не происходило, и теперь я знала
почему.
– Близнецы запутались между собой, – как можно спокойнее сказала я.
Я надавила на живот женщины и почувствовала шевеление, – по меньшей мере, один из
младенцев был жив. Я вся вспотела, и у меня пересохло в горле. Кто-то (я не заметила кто)
поставил рядом чашку с водой. Я её взяла и отхлебнула: нужно было промочить рот, чтобы
суметь произнести то, что необходимо было сказать.
– Сюзанна, – наклонившись, я посмотрела ей в глаза. – Дети не могут выбраться наружу. Я
не могу их вытащить. Если мы ничего не сделаем, они умрут, и вы тоже можете умереть.
Как пить дать. Я глубоко вдохнула. Женщина накрыла ладонью мою руку, которая так и
лежала на её напряжённом животе.
– Стойте, – прошептала она, вцепившись в меня при очередной схватке.
Когда боль отступила, женщина, тяжело дыша, легонько сжала мне руку и отпустила её.
– Что... ещё… можно?.. – спросила Сюзанна между вздохами.
– Я могу разрезать вам живот и достать малышей, – ответила я. – Это будет страшно и
очень больно, но...
– Хуже, чем сейчас, уже не будет, – вымолвила она и хрипло рассмеялась.
Её смех походил на карканье вороны. Я опустила голову и коснулась лбом живота
женщины, пытаясь обуздать свои чувства и собраться.
– Значит, я умру?.. – голос Сюзанны прозвучал буднично.
– Вполне вероятно, – ответила я, выпрямившись и стараясь говорить таким же будничным
тоном.
Я вытерла лицо рукавом и откинула волосы с глаз.
– Но так можно спасти малышей. Я сделаю всё возможное.
Она кивнула и, когда пришла следующая схватка, яростно сжала мне плечо.
– Спасите их, – попросила Сюзанна, когда спазм закончился, и уронила голову, дыша, как
загнанная лошадь.
Теперь, когда я знала, что делать, во мне забурлила энергия: я встала и впервые оглядела
хижину. Комната была крохотной и скудно обставленной: одна кровать, в ногах которой лежал
свёрнутый соломенный тюфяк, стол, лавки и котёл над очагом, – слава Богу, вода в нём кипела.
И, к своему удивлению, я увидела Джейми: он неторопливо разворачивал на столе ткань, в
которую были завёрнуты мои скальпели.
– Откуда ты взялся? – спросила я и, оглянувшись вокруг, добавила. – А где мистер
Клаудтри?
– Он чуть тёпленький, – ответил Джейми, кивая в сторону приоткрытой двери. – Я имею в
виду, пьян в стельку.
В дверях я заметила бледное личико с огромными от страха глазами – Агнес.
– Позаботься о братьях, девочка, – спокойно сказал ей Джейми. – Всё будет хорошо.
Надеясь, что у меня получилось улыбнуться Агнес, я шагнула к столу и начала быстро
вытаскивать из сумки всё необходимое.

– Ты слышал, что я ей сказала? – спросила я, понизив голос и кивком указав в сторону
стонавшей миссис Клаудтри.
– Да, – так же тихо ответил муж, – и девочка тоже.
Он взглянул на дверь: Агнес по-прежнему стояла там. Заметив, что я на неё смотрю,
девочка бочком протиснулась в комнату.
– Мальчики спят в сарае с папой, – торопливо проговорила она. – Я могу помочь.
Пожалуйста, разрешите мне помочь.
– Агнес… – слабо позвала Сюзанна, поднимая голову.
Прежде чем я успела вымолвить хоть слово, Агнес бросилась к матери и обняла её за плечи.
По лицу девочки катились слёзы, но она произнесла:
– Всё будет хорошо, мам. Мистер Фрейзер пообещал.
Сюзанна подняла руку так, будто та весила целую тонну, медленно отвела согнутым
запястьем мокрые волосы, и сфокусировала взгляд на Джейми.
– Вы так думаете, мистер... Фрейзер?
– Да, я уверен, – ответил он.
От напряжения кровь прилила к лицу Сюзанны, она закусила губу, и, свесив голову, тяжело
дышала носом. Когда боль ушла, женщина с трудом подняла голову, будто та весила, как
большой чугунный котёл.
– А ваша жена говорит... что я умру.
– Что ж, я в неё верю больше, чем она сама, но, думаю, вам решать, кому из нас верить. –
Джейми посмотрел на меня и, готовый действовать, слегка согнул руки. – Что ты будешь
делать, Сассенах?
– Её надо уложить. – Я уже собралась с мыслями и расставила на лавке всё, что нужно. –
Можешь перенести её на кровать? И побыстрее…
Сюзанна тяжело дышала, не открывая глаз. После моих слов они распахнулись, и,
вцепившись в свой живот, женщина выпрямилась.
– Только не на кровать! Не вздумайте испортить мне лучшую перину! Арррр! – и Сюзанна
снова свернулась, как креветка.
Агнес дышала так глубоко и часто, что того и гляди упадёт в обморок, но сейчас было не до
того.
– Тогда на пол, – быстро сказала я. – Скорее. Отойди, Агнес!
Мы с Джейми вдвоём подняли Сюзанну, перевернули её и попытались положить на пол как
можно аккуратней. Но поскольку роженица была невероятно тяжёлой, неповоротливой и
скользкой от пота, то она грохнулась на глинобитный пол с диким воплем, и Джейми крепко
ругнулся на гэльском.
– Вот проклятье, – сказала я себе под нос.
Потянувшись за бутылкой разведённого спирта, я подняла влажные складки рубашки и
плеснула жидкость на огромное брюхо Сюзанны, белое, как у рыбы, покрытое фиолетовокрасными растяжками.
– Так, – сказала я и схватила самый большой из моих хирургических скальпелей. – Джейми,
держи её… А, ты уже держишь! Хорошо…
Бормоча: «Иисус, Мария и святая Бригитта, чёрт подери, помогите же мне...», – я
приставила лезвие к животу под пупком.
Но я не успела сделать надрез: женщина вдруг вскрикнула, будто прикосновение холодного
металла её обожгло, как удар током, резко согнула ноги в коленях, упёрлась пятками в землю,
выгнула спину, снова упала на пол и...
– Что там, чёрт возьми?! – спросил Джейми: живот миссис Клаудтри мешал ему
рассмотреть, что происходит.
– Голова, – ответила я. – Иисус твою Рузвельт Христос! Тужься, Сюзанна!
Но и без моих понуканий женщина натужилась, ожесточённо рыкнула, и ребёнок выскочил,
как смазанный жиром поросёнок. Я его поймала… Мальчик? Да, у меня в фартуке лежал
мальчик. Я прочистила ему нос и рот, перевернула и легонько похлопала по влажной спинке.

Крохотная попка сжалась от возмущения, расслабилась и выпустила немного тёмного мекония
[первые фекалии новорождённого – прим. перев.]; мальчик часто пыхтел – почти как его мать,
хотя и не так громко.
– Агнес! – крикнула я, снимая фартук, чтобы запеленать в него малыша.
Когда я повернулась, девочка была уже подле меня, и я вручила свёрток ей.
– Мне перерезать пуповину, Сассенах? – Джейми присел с другого бока, держа в руке свой
нож скин-ду.
– Да, – ответила я, затаив дыхание, и тут же забыла обо всём, засовывая руку в родовые
пути и надеясь отыскать другую голову.
Увы, мне не повезло. В тесной скользкой тьме прощупывались только конечности. Я
закрыла глаза, чтобы лучше видеть, и старалась как можно быстрее нащупать ножку. «Боже,
хоть бы одну! Только одну ножку!..» – взмолилась я. Затем пришла мощная схватка, она была
совсем другой: через тело Сюзанны будто прокатилась океанская волна, но она шла достаточно
медленно, и я успела выдернуть руку, чтобы не зажало. Вот же она! Крохотная ножка. Её
безжизненные пальчики отсвечивали неземной голубизной.
– Чёрт, чёрт, чёрт...
Я поймала себя на том, что бормочу что-то бессмысленное, и сжала зубы. Я понимала, что
уже слишком поздно, но надо было довести дело до конца. Ещё раз я проникла во тьму и без
труда нащупала другую ножку. Без всяких усилий, потому что ребёнок не шевелился.
Мертворождённый. На меня навалилась безысходность, я закрыла глаза и сглотнула,
ощущая в своих руках неподвижное тельце. Безжизненная неподвижность… Ребёнок не просто
рождается мёртвым. Ни в чём – абсолютно ни в чём – нет движения, а значит, и никаких
признаков жизни. Крохотная неподвижная девочка. Я знала, что она мертва, но из чистого
упрямства подняла тельце и вдохнула воздуха в её нераскрывшиеся лёгкие… Я держала пальцы
у неё на грудке, надеясь вопреки всему... Однако малышка была мертва.
Тем не менее во мне всё ещё бурлила радость от рождения первого близнеца: я слышала его
негодующий крик, медленное и глубокое дыхание Сюзанны, приглушённые голоса,
потрескивание дров в очаге, бульканье кипятка в котле… Но громче звуков были тишина да
биение моего сердца. Держа крохотное тельце, я испытывала покой, глубокий покой – печаль
пока не пришла. Своим подолом я обтёрла маленькое личико с закрытыми глазками, которым
никогда не суждено открыться. Я подержала девочку ещё чуть-чуть и опустила на кусок ткани,
который принесла Агнес. Затем я повернулась, чтобы заняться матерью.
– У вас сын, Сюзанна, – мягко сказала я. – Агнес, принеси его, пожалуйста.
Девочка выполнила мою просьбу. Опасаясь уронить ребёнка, она сосредоточенно
прикусила губу. Новорождённый был довольно крупный, особенно учитывая, что родился
немного раньше срока и был одним из близнецов, – однако же весил при этом около пяти
фунтов. Я положила малыша на грудь Сюзанны, и та подняла руку, чтобы его придержать, –
головка легла в ладонь матери.
– Всё будет хорошо, дорогой, – обратилась мать к сыну низким и хрипловатым от крика
голосом. – Не плачь.
Не открывая глаз, женщина спросила меня:
– А другой?
– Мне очень жаль, – негромко ответила я и сжала её руку. – У вас родился сын.
Сюзанна вдохнула так глубоко, что этот вдох прокатился аж до её опустошённого чрева.
– Спасибо, мэм, – прошептала она.
Мальчонка продолжал гудеть, будто злобный шершень, и женщина, поднеся сынишку к
груди, вложила сосок ему в рот. Ребёнок тут же замолчал.
От пота шея у меня была мокрой и щипало глаза. Продолжая стоять на коленях, я
опустилась на пятки и вытерла юбкой лицо. Сюзанна судорожно вздохнула и упёрлась опухшей
ногой мне в плечо. Выходил послед, я взялась за пуповину, всё ещё связывающую мать с
мёртвым тельцем, лежащим у очага. Вывалилась довольно крупная плацента, тёмная,

кровянистая, похожая на оленью печень. Сюзанна снова застонала, и вторая плацента
выскользнула наружу.
– Так, ладно, – сказала я, беря себя в руки. – Агнес, укрой маму одеялом. Сюзанна, я сделаю
вам массаж живота, чтобы остановить кровотечение и помочь матке быстрее сократиться. Это...
Я потянулась вытащить из сумки пелёнку для роженицы, а поворачиваясь обратно, увидела
Джейми. Он стоял на коленях у очага, глядя на маленькую мёртвую девочку с таким
выражением лица, что у меня защемило сердце.
Почувствовав на себе мой взгляд, он поднял глаза, и мы услышали друг друга без слов.
«Фейт». У меня горло сжалось от горя, такого же сильного, как тогда, когда я её потеряла.
Джейми опустил голову и, протянув руку, коснулся крохотного сморщенного тельца, его
ладонь почти полностью накрыла девочку. Слеза, блеснув, упала ему на руку, а другая – на
лобик малышки, красноватый в отблесках пламени.
Движимая самыми затаёнными воспоминаниями, я наклонилась и, взяв девочку на руки,
прижала её к груди, голова малышки покоилась у меня на ладони. В тот же миг я
почувствовала, что у меня на руках дочь, которую я потеряла, и горе, словно ножом, пронзило
сердце. Я закрыла глаза, умом понимая, что мне нужно её положить и продолжить свою работу,
но, чувствуя медленное биение своего сердца рядом с остывающей нежной кожей, я была не в
силах отпустить девочку.
Я не могла её отпустить. Как не могла отпустить и Фейт, но её в конце концов у меня
забрали. Оставили одинокой и опустошённой посреди холодных камней.
У меня потекло из носу и защекотало губу, я вытерла рот рукавом, всё ещё прижимая
малышку к груди, чувствуя, как моё сердце разбивается вновь.
– Дай мне её, Сассенах, – прошептал Джейми, протягивая руки.
Я с трудом сглотнула. Нужно было отпустить девочку.
– Не могу, – ответила я. – Не могу.
Я склонилась над малюткой, которую когда-то потеряла. Стоя на коленях, я раскачивалась
взад и вперёд и чувствовала, как моё сердце бьётся в груди, ушах и кончиках пальцев, пытаясь
заместить сердечко, которое никогда больше не забьётся.
– Не могу, – ответила я. – Не могу.
Не знаю, сколько времени я провела, согнувшись над малышкой и безуспешно стараясь
передать ей часть своего тепла и своих жизненных сил. Но ничего не происходило: не
слышалось ни звука, не ощущалось никакого движения. Однако сквозь жгучее горе я медленно
осознала... что-то. Это что-то не возникло прямо сейчас – оно уже существовало. Просто
раньше я этого не понимала и уловила только теперь.
– Клэр… – Джейми коснулся моего плеча, я вцепилась в его руку и держала изо всех сил.
Сила и тепло.
– Не уходи, – выдохнула я, обращаясь одновременно и к нему, и к ней. – Останься.
Моё сердце. Я всё время вслушивалась в его биение, медленное и ритмичное. Я отпустила
руку Джейми, но он её не убрал. Придерживая малышку одной рукой, я положила другую ей на
спинку, вслушиваясь. Ничего, совсем ничего… Но что-то изменилось.
Я легонько надавила на спинку девочки, выждала пару секунд и нажала снова. И снова. В
ушах отдавался стук моего сердца, и я пыталась влить этот ритм в спинку малышки, в её грудь
– туда, где она касалась моей груди.
Толчок.
Мои пальцы были тёплыми, – но и ребёнок не был холодным. У меня мелькнула мысль, что
это из-за очага. Я слышала только треск огня да биение своего сердца. Тук-тук, тук-тук, туктук... Внезапно я вспомнила рассказ Роджера о том, как доктор Макьюэн, положив руку на
грудь Бака, медленно и терпеливо постукивал по ней в ритме биения сердца, вновь и вновь.
Тук-тук... тук-тук... тук-тук...
Теперь я услышала и другие звуки: приглушённые голоса, шипение треснувшего полена,
шум ветра под карнизом крыши, шорох сосен и плеск воды. Тепло, движение, жизнь. Крепкая

рука Джейми на моём плече. Я всё слышала и чувствовала, но казалось: это происходит очень
далеко, будто в другом мире. Я вся превратилась в стук сердца.
Спустя целую вечность я поняла, что мы с девочкой слились в едином звуке, объединились
в биении одного сердца на двоих, в совместном познавании жизни. Мой палец продолжал
отстукивать ритм, медленно и уверенно.
Тук-тук... тук-тук...
Мальва... Я будто наяву видела её, мёртвую, в огороде, ощущала запах крови и
околоплодных вод. Маленький мальчик, которого я достала из её чрева, был едва жив. И в моих
руках сверкнула и угасла голубая искра.
Голубая искра. Я видела её, видела, я всматривалась в неё, умоляя остаться, и бережно
держала её в своих ладонях.
Тук... Мой палец застыл, и в ответ раздался тихий звук.
Тук…
Постепенно я осознала, что дышу, и тут же почувствовала рядом с собой Джейми: он не
давал мне упасть, одной рукой обхватив за талию, а второй – за грудь, поверх головы ребёнка.
Я подняла голову, почти ничего не видя из-за сияющей тьмы, в которой пребывала до этого, и
заметила у очага девичий силуэт. Под белой рубашкой темнели очертания худенького тела.
– Я уже перерезала пуповину, миссис Фрейзер, – сказала Агнес. – И размяла маме живот,
как она велела. Хотите кружку сидра? Всё пиво выпил папа.
– Давай твой сидр, девочка, – ответил Джейми, мягко отпуская меня. – Но сначала принесика одеяльце для твоей маленькой сестрёнки.
НА УЛИЦЕ БЫЛО темно: луна уже закатилась, а рассвет ещё не наступил. Было
прохладно, но холода я не чувствовала.
Когда я, наконец, позволила Джейми забрать у меня малышку, его руки, тёплые и сильные,
коснулись моих, а лицо осветилось изнутри. Он осторожно опустился на колени и передал
ребёнка Сюзанне, благословляя новорождённую простёртой рукой.
Затем Джейми поднялся, закутал меня в плащ и вывел из хижины. Я не чуяла земли под
ногами, не видела леса вокруг, но холодный воздух, насыщенный ароматом сосен, словно
бальзам, касался моего разгорячённого тела.
– Ты как, Сассенах? – прошептал Джейми.
Оказывается, я прильнула к нему, хотя совсем не помнила, когда это я успела. Я потерялась
во времени и пространстве и не понимала, где начинается и заканчивается моё тело: похоже,
оно, рассыпавшись на части, парило в облаке восторга.
Джейми дотронулся до моего лица – руки у него слегка дрожали. «От усталости», –
отметила я. Такая же мелкая дрожь, точно слабые электрические разряды, сотрясала и моё тело
от макушки до пяток.
На самом деле я преодолела изнеможение и обрела второе дыхание, как это иногда
случается в минуты сильного напряжения. Ты знаешь, что исчерпала все силы, но тем не менее
у тебя появляется невероятное ощущение ясности мысли и сохраняется какая-то странная
способность действовать дальше. Однако при этом ты одновременно видишь всё и будто со
стороны, и глубиной души: слои плоти и мысли, обычно отделяющие внутреннее от внешнего,
становятся прозрачными.
– Всё в порядке, – ответила я и рассмеялась.
Положив голову на грудь Джейми, я просто дышала, чувствуя, как моё тело, которое вновь
обрело целостность, расслабляется, а недавняя магия истаивает, даруя покой.
– Джейми, – спустя какое-то время произнесла я и подняла голову. – Какого цвета у меня
волосы?
Дурацкий вопрос: была глубокая ночь, и мы стояли в лесу в кромешной тьме. Но Джейми
оценивающе хмыкнул и приподнял мой подбородок.
– Всех цветов земли, – ответил муж и убрал волосы с моей щеки. – Но вокруг твоего лица
они как лунный свет, mo ghràidh [любовь моя (гэльск.) – прим перев.].

ГЛАВА 55
ЯД СЕВЕРНОГО ВЕТРА
РЕЙЧЕЛ ПРОСНУЛАСЬ ВНЕЗАПНО, и сон мгновенно улетучился. Она не могла понять,
что её разбудило, и повернула голову проверить, спит ли Йен. Он тоже проснулся и, протянув
руку, зажал ей рот. Рейчел застыла. В комнате было темно, но в свете притушенного очага она
смогла разглядеть лицо мужа, его тёмные, полные предостережения глаза.
Рейчел понимающе моргнула, и Йен, едва заметно кивнув, убрал руку. Он лежал
неподвижно, она тоже замерла, хотя сердце её колотилось так сильно, что мелькнуло опасение:
как бы его стук не разбудил уютно устроившегося между ними Огги.
Хотя из-за этого стука она и сама ничего не могла расслышать. А вот Йен весь превратился
в слух. Его длинное тело не шевельнулось, и всё же казалось, что он каким-то образом весь
подобрался, как змея, готовая к прыжку. Напрягая внимание, Рейчел закрыла глаза.
Всю ночь дул ветер; ягоды с огромного можжевельника, стоявшего стражем у дома, время
от времени со стуком падали на крышу. Но Йен не спутал бы этот звук ни с каким другим…
Внезапно Йен приподнялся на локте, и Рейчел услышала, как муж резко втянул носом
воздух, и вслед за ним она тоже принюхалась. Табак. В следующий миг Йен выскользнул из
постели и голышом направился к двери.
Она облегчённо выдохнула: значит, пожаловал друг. Тихие голоса на террасе, затем Йен
сунул голову в дверной проём, коротко улыбнулся жене и, схватив с сундука сложенное одеяло,
прикрыл за собой дверь.
Огги, потревоженный шумом в комнате, заворочался и засопел. Рейчел поспешно встала:
надо было успеть сходить на горшок до того, как ребёнок окончательно проснётся; Огги был не
из тех, кто стал бы терпеливо ждать.
Накинув шаль на плечи и прижимая сына к груди, она украдкой подобралась к окну у
двери. Оно было занавешено промасленной кожей, которую – чтобы не колыхалась на ветру –
приколотили к оконной раме, поэтому Рейчел ничего не видела, зато отчётливо слышала
доносившиеся с террасы звуки.
Это не сильно ей помогло. Посетители (звучали голоса ещё как минимум двоих, помимо
Йена) были индейцами, и говорили они на своём языке. Возможно, это Стоящая Цапля
Брэдшоу и его друг из деревни чероки пришли, чтобы поучаствовать в охоте на рысь, которую
видели возле ручья. Если так, то это хорошо: чем больше людей пойдёт на зверя, тем
безопаснее будет охота. Наверное.
Она собиралась пойти и посмотреть, осталась ли в котле овсянка, на случай если гостей
надо будет покормить завтраком, как вдруг услышала слово, заставившее её замереть на месте.
И она так сильно сжала Огги, что тот от удивления выдал тихонькое «уф-ф» и на мгновение
прекратил сосать.
И тут же снова яростно вцепился ей в грудь – только Рейчел это едва заметила. К ним
пожаловали не чероки. Нет. Гости были могавками, и слово, долетевшее до неё, было
«Вакьотейеснонса».
РЕЙЧЕЛ ТУТ ЖЕ вышла на террасу в чём была: в одной сорочке, с ребёнком на руках.
Ледяные доски резанули холодом по босым ступням, в сереющем рассвете едва проступали
очертания окружающего мира. Рейчел смутно различила любопытные лица не двух, а трёх
могавков; индейцы посмотрели на неё и вежливо кивнули.
Один из них сказал что-то такое, что Йен кашлянул и искоса взглянул на жену. Наготу
Йена прикрывало лишь одеяло, обёрнутое вокруг талии, и, глядя на голую грудь мужа, на его
сморщенные от холода, отвердевшие соски, Рейчел почувствовала, как и её собственные соски
скукожились. Огги поперхнулся и закашлялся, разбрызгивая молоко по её сорочке. Индейцы
отвели взгляд, сделав вид, что ничего не произошло.

– Пригласи своих друзей к нам, Йен, – стиснув зубы, улыбнулась она индейцам. – Они с
нами поедят?
Английскую речь могавки понимали, потому что все трое сразу проследовали в дом. Йен
направился за ними, но Рейчел придержала его, схватив за плечо свободной рукой.
– Что случилось? – спросила она, понизив голос.
– Резня, – коротко сказал Йен, и она увидела, что муж расстроен: лицо его потемнело от
беспокойства. – Набег на одно поселение… В нём и было-то всего несколько домов, но все
жители – виги. Первыми напали Джозеф Брант и его люди. А после этого несколько
молодчиков из Берк-Холлоу совершили налёт на деревню могавков [В этой деревне жила
первая жена Йена Эмили – прим. перев.]. В отместку.
Йен уже начал поворачиваться, чтобы зайти в дом, но Рейчел его остановила – изо всех сил
сжала руку мужа, не заботясь о том, что могут остаться синяки.
– Что с твоей женой? – спросила она. – Я так понимаю, индейцы принесли тебе новости о
ней. Она была в том поселении? Она жива?
Отвечать Йену совсем не хотелось, но, надо отдать ему должное, всё-таки он ответил.
– Не знаю. Она была жива, когда Глядящий На Луну её видел... Но это было почти пять
месяцев назад.
Йен скользнул взглядом куда-то вдаль, и Рейчел поняла, что он смотрит на отдалённую
гору, – её вершину с неделю назад припорошило снегом. Работающая Своими Руками и её дети
жили где-то гораздо севернее, далеко отсюда. «Насколько далеко?» – задумалась Рейчел и
накинула шаль на круглую непокрытую головёнку Огги.
ГЛЯДЯЩИЙ НА ЛУНУ проглотил остатки хэша из индейки [блюдо из мелко нарезанного
мяса и овощей – прим. перев.] и в знак признательности громко рыгнул в сторону Рейчел, затем
передал ей свою тарелку и продолжил рассказ, который он вёл в перерывах между едой. К
счастью, говорил он в основном по-могавкски, переходя на английский только тогда, когда
касался истории, которая произошла с одним из его двоюродных братьев, с тем, кто пострадал
при столкновении с разъярённым лосем.
Взяв тарелку, Рейчел снова её наполнила, представляя себе, как свет Христа изнутри
озаряет её гостей. Она научилась этому ещё в своём бедном сиротском детстве: по этой части
опыт у неё был богатый. И она сумела радушно улыбнуться Луне, ставя вновь наполненную
тарелку у ног индейца, лишь бы не помешать тому жестикулировать.
Заглянув в колыбель, она увидела, что разговор мужчин убаюкал Огги. «Хоть что-то
хорошее», – подумала Рейчел и, встретившись с Йеном взглядом, кивнула в сторону люльки, а
затем вышла из дома, чтобы насладиться редчайшим удовольствием матери – десятью
минутами одиночества в уборной.
Облегчив тело, расслабившись и душой, она вовсе не горела желанием возвращаться в дом.
Мелькнула мысль: а не спуститься ли в Большой дом, чтобы повидаться с Клэр, но туда уже
ушла Дженни, когда выяснилось, что вновь прибывшие могавки проведут ночь в домике
Мюрреев. Рейчел очень тепло относилась к свекрови, обожала Огги и безумно любила Йена, но
больше всего ей сейчас хотелось просто побыть одной.
ВЕЧЕР ВЫДАЛСЯ ПРОХЛАДНЫМ, но не особо холодным, к тому же на Рейчел была
толстая шерстяная шаль. Круглая, почти полная луна висела посреди небосвода, усеянного
восхитительными звёздами, и казалось, что небесным покоем веет и из осеннего леса, с его
насыщенным ароматом хвойников и чуть приглушённым запахом опавших листьев. Рейчел
осторожно поднялась по тропинке, ведущей к колодцу, остановилась, чтобы выпить холодной
воды, затем направилась дальше, и через четверть часа она уже добралась до края скалистого
выступа, с которого днём открывался вид на бесконечные горы и долины. А ночью казалось,
будто сидишь на краю вечности.

Вместе с ночной свежестью в её душу проникло умиротворение, – она его жаждала, была
ему рада. Но где-то в глубине сознания притаилось смятение, и на сердце было неспокойно, а
это противоречило окружавшим её необъятным тишине и покою.
Йен никогда бы ей не солгал. Когда-то он пообещал ей не врать, и она ему верила. Но
Рейчел была не настолько глупа, чтобы думать, будто муж рассказывает ей всё, о чём она
хотела бы узнать. А ей очень хотелось узнать больше о Вакьотейеснонсе, женщине из племени
могавков, которую Йен когда-то называл Эмили... и любил.
Возможно, она жива, а может быть, и нет. И если она действительно жива, то… что с ней
сейчас?
Рейчел впервые задумалась, сколько лет может быть Эмили и как она выглядит. Йен
никогда об этом не говорил, а сама она никогда не спрашивала. Раньше это не казалось таким
уж важным, но теперь…
Ладно. Как только она застанет мужа наедине, то сразу спросит – вот и всё. И, приняв такое
решение, она подняла лицо к луне, а сердцем обратилась к своему внутреннему свету и
приготовилась ждать.
ПРИМЕРНО ЧЕРЕЗ ЧАС темнота рядом с ней колыхнулась, и около неё внезапно вырос
Йен – островок тепла в ночи.
– Что, Огги проснулся? – спросила она, закутываясь в шаль.
– Нет, милая. Спит как убитый.
– А твои друзья?
– Тоже завалились спать. Я угостил их виски, который делает дядя Джейми.
– Очень радушно с твоей стороны, Йен.
– В мои намерения это совсем не входило, но если ты теперь будешь думать обо мне лучше,
то так тому и быть.
Он заправил волосы ей за ухо, наклонился и поцеловал её в шею, ясно давая понять свои
истинные намерения. Рейчел секунду поколебалась, но затем запустила руку под рубашку Йену
и под усыпанным звёздами небом, лёжа на своей шали, отдалась ему.
«Пусть же в этот раз будем только он и я, только мы, – мысленно попросила она. – И если
он и думает о своей бывшей жене, то пусть не сейчас».
Вот так и получилось, что Рейчел не спросила, как же выглядела Эмили. Случай
представился три дня спустя, когда могавки ушли.
ЙЕН НЕ СТАЛ ПРИТВОРЯТЬСЯ, что не понимает, почему она задала свой вопрос.
– Маленькая, – сказал он, подняв руку примерно на три дюйма выше локтя. – Ниже меня
дюйма на четыре… Опрятная, с симпатичным лицом.
– Если она красивая, Йен, ты можешь так и сказать, – сухо проговорила Рейчел. – Я квакер
– мы к тщеславию не склонны.
Йен посмотрел на жену, и губы у него слегка дёрнулись, но он проглотил слова, готовые
сорваться у него с языка. Он на мгновение закрыл глаза, затем открыл их и выложил всё без
утайки.
– Она была хорошенькой. Я встретил её у воды – у речной заводи, где вода растекается и
даже ряби на поверхности нет, но всё равно чувствуется, как движется дух реки.
Перед глазами Йена всплыла картинка из прошлого – стоящая по бёдра в воде девушка,
одетая, но с задранной рубашкой и повязанным вокруг талии красным шарфом; она держала
наготове тонкое копьё из заострённого дерева и высматривала рыбу.
– Я не могу описать её... по отдельности, по отдельным частям, – произнёс он хрипловатым
голосом. – Какие у неё глаза, лицо... – Йен причудливо повёл рукой, будто обхватил щёку
Вакьотейеснонсы, затем опустился по воображаемой линии её шеи и плеча. – Я только... когда я
о ней думаю... – Он взглянул на Рейчел и хмыкнул. – Ну, ладно... Да, я её вспоминаю время от
времени. Не часто. Но когда это происходит, то вижу её в целом, я не могу передать словами то,
что себе представляю.

– Конечно, ты её вспоминаешь – в этом нет ничего дурного, – как можно мягче произнесла
Рейчел. – Она была твоей женой, матерью... твоих детей.
– Да, – тихо сказал он и опустил голову: Эмили родила ему мертворождённую дочь, а ещё у
неё было два выкидыша.
Рейчел подумала, что для такого разговора могла бы выбрать место получше; они стояли в
сарае, который служил небольшим хлевом, и прямо перед ними в загончике находилась
опоросившаяся свиноматка, а у её сосков толкалась и похрюкивала дюжина упитанных поросят
– подтверждение её плодовитости.
– Рейчел, я должен тебе кое-что сказать, – внезапно произнёс Йен, поднимая голову.
– Ты знаешь, что можешь рассказать мне всё не таясь, Йен, – ответила Рейчел, и это было
правдой, но сердце у неё ёкнуло и забилось чаще.
– Дети... Дети Эмили. Я говорил тебе, что познакомился с ними, когда видел её в последний
раз. Двое малышей – она родила их от Солнечного Лося. А вот старший… Мальчик... – Йен
колебался, не зная, стоит ли продолжать. – Эмили попросила меня выбрать имя малышке... Это
большая честь, – объяснил он, – Но что-то заставило меня дать имя старшему мальчику. Я
назвал его Быстрейший Из Ящериц: когда я встретил парнишку, он ловил ящериц – поймал и
держал одну в руке. Мы... поладили, – сказал он и слегка улыбнулся своему воспоминанию.
– Прости, Рейчел, я знаю: ты считаешь, что я поступил неправильно, но я ни о чём не
жалею.
– Я тебя понимаю... – медленно произнесла она, хотя совсем не понимала, и внутри у неё
образовалась гулкая пустота. – То есть ты хочешь сказать, что...
– Он может быть моим сыном, – выпалил Йен. – Этот мальчик. Всё сходится: я ушёл, и
через какое-то время он родился. Дело в том... Помнишь, я тебе рассказывал… Могавки
считают, что, когда мужчина ложится с женщиной, его дух борется с её духом?
– Я бы не сказала, что они так уж и неправы, но… – Она взмахнула рукой, оборвав себя на
полуслове. – Продолжай.
– И, если его дух победит, она зачнёт ребёнка. – Йен обнял Рейчел, его большая тёплая
ладонь легла ей на локоть. – Так что, возможно, тётя Клэр ошибалась насчёт чего-то там в
крови... Я хочу сказать, что у нашего-то с тобой малыша всё в порядке. Скорее всего, именно
кровь Эмили, которая... Да, ну... – Он наклонил голову и упёрся лбом ей в лоб; так они и стояли
– глаза в глаза.
– Я ни в чём не уверен, Рейчел, – сказал Йен. – А вдруг...
– Нам придётся поехать, – решительно произнесла она, и её сердце, сжавшись в крохотный
комочек, почти замерло. – Конечно, мы должны поехать.

ГЛАВА 56
ИЗ ТЕБЯ ПОЛУЧИЛСЯ БЫ ОТЛИЧНЫЙ КВАКЕР
– ЗНАЕШЬ, А ИЗ ТЕБЯ БЫ ПОЛУЧИЛСЯ отличный квакер, – заметила Рейчел, отводя в
сторону ветку сассафраса с пути свекрови, которая несла большущую корзину с заготовками
для стёганого одеяла.
У Рейчел же на груди примостился тяжёленький Огги, заснувший в перевязи.
Джанет Мюррей бросила на невестку ироничный взгляд и издала особый звук, который
Клэр в разговоре с Рейчел назвала «характерным шотландским»: это было нечто среднее между
фырканьем и бульканьем и могло означать что угодно, от лёгкого смешка или одобрения до
презрения или насмешки, а иногда – недвусмысленную угрозу. Рейчел улыбнулась: ей
показалось, что в данный момент свекровь скорее забавляется.

– Ты прямолинейна и всегда говоришь то, что думаешь, – пояснила свою мысль Рейчел. – И
ты честна. Или, по крайней мере, мне так кажется, – слегка поддразнивая, добавила она. – Во
всяком случае, я ни разу не поймала тебя на лжи.
– Погоди делать выводы, девочка. Сначала узнай меня получше, – посоветовала ей Дженни.
–В случае нужды я и совру – недорого возьму. Но продолжай. – Её тёмно-синие глаза
искрились смехом: она точно забавлялась.
Рейчел улыбнулась в ответ и замолчала, сосредоточенно пробираясь по крутому участку
гравия, где тропинку размыло водой, а затем потянулась назад, чтобы взять у свекрови корзину.
Наблюдая, как Дженни спускается, поскальзываясь и цепляясь за ветки, чтобы не упасть,
Рейчел продолжила:
– Ты сострадательна. Добра. И бесстрашна.
Свекровь резко обернулась, глаза её округлились.
– Бесстрашна? – скептически переспросила она. – Я-я?! – И издала звук, который Рейчел
описала бы как «Пс-с-шт». – Да я с десяти лет перепугана до мозга костей, a leannan [дорогая
(гэльск.) – прим. перев.]. Но рано или поздно к этому привыкаешь, так ведь? – Она забрала
корзину, и Рейчел поудобнее перехватила Огги, который, заснув, казался вдвое тяжелее.
– А что случилось, когда тебе было десять? – с любопытством спросила Рейчел.
– Моя мама умерла, – ответила Дженни.
Лицо Дженни оставалось бесстрастным, да и голос звучал без особых эмоций, но Рейчел
расслышала притаившуюся в нём скорбь так же ясно, как высокий, пронзительный крик дроздаотшельника в небесной синеве.
– А моя мама умерла, рожая меня, – после долгой паузы произнесла она. – Не могу сказать,
что скучаю по ней, поскольку никогда её не знала… хотя, конечно…
– Говорят, невозможно скучать по тому, чего у тебя никогда не было; но на этот счёт люди
ошибаются, – сказала Дженни и тёплой ладошкой коснулась щеки Рейчел. – Гляди под ноги,
девочка. Скользко.
– Верно. – Рейчел не отрывала глаз от земли, широко шагая, чтобы не ступить в грязную
жижу возле того места, где журчал крошечный ручеек. – Иногда мне снится женщина, но я не
знаю, кто она. Может, это и есть моя мама. Она выглядит очень доброй, но почти всегда
молчит. Просто глядит на меня.
– Она похожа на тебя, милая?
Подхватив Огги под попку, чтобы удобнее было нести, Рейчел пожала плечами.
– Волосы у неё тёмные. Вот только, проснувшись, я никак не могу вспомнить её лица.
– Ну конечно, ведь ты никогда не видела её живой, – кивнула Дженни, глядя куда-то перед
собой, словно погрузившись в собственные воспоминания. – Я свою мать знала. И, если тебе
вдруг когда-нибудь станет любопытно, как она выглядела, просто пойди и посмотри на
Брианну: она вылитая Эллен Маккензи Фрейзер. Ну, может, чуть крупнее.
– Непременно посмотрю, – заверила Рейчел.
Кузина Йена немного её пугала, хотя Йен явно её любил.
– Однако ты сказала, что перепугана… И что боишься с тех самых пор… Почему?
Рейчел никогда в жизни не встречала человека менее боязливого, чем Джанет Мюррей:
буквально вчера она видела, как свекровь, стоя на террасе их домика, осыпала шотландскими
проклятьями огромного енота и отгоняла его метлой, невзирая на грозный вид и огромные
когти животного.
Дженни удивлённо взглянула на невестку и, тихонько покряхтывая, переложила тяжёлую
корзину из одной руки в другую, когда тропа стала уже.
– Ну, я боялась не за себя, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.]. Вряд ли я вообще
когда-нибудь переживала, что меня убьют или что-нибудь такое. Нет, я боялась за них. Боялась,
что не справлюсь, не сумею о них позаботиться.
– О ком – о них?
– О Джейми с папой, – пояснила Дженни.

Слегка нахмурившись, она глядела на болотистую почву под ногами. Прошлой ночью шёл
сильный дождь, и даже на открытых местах земля не успела просохнуть, и повсюду была грязь.
– Я не знала, как о них заботиться. Я прекрасно понимала, что у меня не получится
заменить маму. Ни для одного из них. Мне казалось, они оба без неё умрут.
«И ты осталась бы совсем одна, – посочувствовала свекрови Рейчел. – Тебе тоже хотелось
умереть, но ты не знала как. Интересно, почему мужчины намного проще решаются на
подобный шаг? Неужели они считают, что никому не нужны?»
– Однако ты справилась, – произнесла она вслух, и Дженни пожала плечами.
– Я надела мамин фартук и приготовила ужин. Это единственное, что пришло мне в голову
и что я умела: накормить их.
– Наверное, это было самое важное, – сказала Рейчел.
От одного присутствия малыша её груди тяжелели и в них начинало покалывать. Наклонив
голову, она коснулась губами чепчика на макушке Огги. Заметив это, Дженни чуть сокрушённо
улыбнулась.
– Да. Когда появляются дети, то на какое-то совсем короткое время им по-настоящему
нужна только ты. А потом они слезают с твоих рук, и ты снова трясёшься от страха, потому что
теперь наперечёт знаешь всё, что может причинить им вред, а ты не в состоянии их от этого
уберечь.
Рейчел кивнула, и некоторое время они шли молча (хотя и настороженно прислушивались к
тишине). По дубовой рощице и по краю небольшого покоса они направлялись к зарослям осин,
где стоял их дом.
Рейчел про себя решила, что именно Йен должен рассказать своей матери о предстоящей
поездке, но сейчас между ней и Дженни возникло такое доверие и взаимопонимание, что Дух
побудил её заговорить об этом самой.
– Йен собирается поехать в Нью-Йорк, – начала она.
Огги завозился, и Рейчел подняла сына к себе на плечо, похлопывая по упругой спинке.
– Чтобы самому удостовериться в благополучии... э-э... его...
– Индианки, на которой был женат? – напрямик сказала Дженни. – Да, когда я услышала о
резне, то подумала, что он так и поступит.
Рейчел не стала тратить время на расспросы о том, как Дженни узнала. Могавки оставались
у них три дня, а любые новости в Ридже растекаются по округе, как краска индиго по мокрой
ткани.
– И я с ним поеду, – добавила Рейчел.
Дженни опять по-шотландски хмыкнула (Рейчел передала бы этот звук как «глармф»), но
кивнула.
– Да. Я так и подумала.
– Правда? – Рейчел удивилась и, возможно, даже чуть оскорбилась: она ожидала, что
потрясённая свекровь примется спорить и попытается её отговорить.
– Полагаю, о своих мёртвых детях от той индианки он тебе рассказал?
– Да, ещё до свадьбы.
Живой и подвижный Огги, оттягивающий руки Рейчел, был даром небес вдвойне: ведь
Рейчел знала, как сильно Йен боялся, что никогда не сможет зачать жизнеспособного ребёнка.
Дженни кивнула.
– Йен – честный человек. И, ко всему прочему, добрый, но вряд ли из него когда-нибудь
выйдет приличный квакер.
– Я тоже так думаю, – призналась Рейчел. – Однако чудеса всё же случаются.
Расхохотавшись, Дженни остановилась у террасы и поставила корзину, чтобы соскрести
грязь с подошв своих ботинок, затем поддержала Рейчел за локоть, не давая ей упасть, пока та
делала то же самое.
– Ты сказала, что я бесстрашная… – задумчиво произнесла Дженни. – То есть все квакеры
бесстрашные?

– Мы не боимся смерти: мы думаем, что наша жизнь на земле – лишь подготовка к вечной
жизни с Богом, – объяснила Рейчел.
– Ну, если худшее, что с тобой может произойти, – это смерть, и ты её не боишься... что ж,
тогда… – Дженни пожала плечами, – полагаю, ты права. – Вдруг по её лицу разбежались
морщинки, и она рассмеялась. – «Бесстрашная»… Придётся над этим поразмыслить…
привыкнуть, знаешь ли. И всё же...
Дженни подбородком указала на Огги, который проснулся от знакомого запаха дома и
сонно тыкался Рейчел в грудь.
– Неужели ты за него не боишься? Неужели тебе не страшно тащить его через всю эту
войну? – спросила Дженни.
А про себя добавила: «Разве потеря сына не стала бы для тебя хуже смерти?» – но говорить
эти слова вслух и не было необходимости.
Рейчел расстегнула блузку и дала Огги грудь, на миг задержав дыхание, когда он схватил её
за сосок, но как только молоко потекло, расслабилась. Дженни, не сводя глаз с головёнки Огги,
молчала. Рейчел бесстрастно заговорила:
– А ты отпустила бы своего мужа одного за семь сотен миль, чтобы спасти его первую
жену, да ещё и с тремя её детьми, один из которых, – всего лишь вероятно, – может быть от
Йена?..
Дженни открыла рот, но, судя по всему, не смогла найти ни одного подходящего к случаю
шотландского звука.
– Ну, нет, не пустила бы, – мягко сказала она. – Тут возразить нечего.
ГЛАВА 57
ГОТОВЫ КО ВСЕМУ
ДАЖЕ ЕСЛИ МАТЕРИ это не понравится, ему придётся рассказать о своих планах. И чем
скорее, тем лучше.
Шёл дождь, и тяжёлые капли, словно ружейные выстрелы, грохотали по жестяной крыше
козьего сарая. Нырнув под навес, Йен обнаружил мать. Она доила одну из козочек и что было
мочи горланила песню из тех, что женщины Хайленда поют во время валяния шерсти. Заметив
сына, Дженни кивком дала ему понять, что скоро освободится, и продолжила дёргать козье
вымя, распевая Mile Marbhaisg Air A’ Ghaol – «Тысячу проклятий любви».
Козы тоже увидели, что кто-то пришёл, но, узнав Йена, вернулись к своей жвачке, едва
удостоив его появление движением уха. Похоже, песня им нравилась, а дождь и всё
усиливающиеся раскаты грома не особо беспокоили животных. Дженни провела по вымени в
последний раз и закончила песню громким «A’ Ghaol!» [любовь (гэльск.) – прим. перев.]. Йен
зааплодировал, а козы, испугавшись неожиданных звуков, наконец, заблеяли.
– Ну не придурок ли! – прокомментировала мать его выходку.
Она встала и отвязала козу от столба. Подняв переполненный подойник, Дженни протянула
его сыну.
– На вот, в дом отнеси. И передай Рейчел, чтоб не начинала сбивать масло, пока гроза не
закончится. Вряд ли она знает, что во время грозы масло не собьёшь.
– Думаю, у Рейчел достанет ума не стоять на крыльце и не возиться с молоком, когда льёт
как из ведра. К тому же вряд ли ей понравится, если её молнией шарахнет.
В ответ Дженни фыркнула. Но не успела она накинуть на голову шаль, как дождь резко
сменился градом.
– A Mhoire Mhàthair! [Матерь Божья! (гэльск. – прим. перев.] – воскликнула Дженни и
сложила рожки из пальцев. – Не выходи сейчас, не то градом мозги вышибет!
Мать добавила бы что-нибудь по поводу наличия у него мозгов в принципе, но он всё равно
не смог бы разобрать ни слова. Градины размером со свиное копытце били по гулкой крыше,
отскакивали и рассыпались по зелёной траве перед открытой дверью сарая.

Поставив подойник к стене, подальше от буйства стихии, Йен взглянул на мать, привалился
спиной к столбу, скрестил руки на груди и приготовился ждать. Он уже настроился на этот
непростой разговор, и ему не хотелось его откладывать. Пора бы с этим покончить. Времени
ходить вокруг да около не осталось.
Козы совершенно по-козьи принялись шарить носами по его одежде. Знающий их
привычки, Йен заранее подобрал подол своей рубахи, так что ухватиться им было не за что.
Несмотря на то, что через дверной проём врывалось холодное дыхание бури, от лохматых
непосед, окружавших Йена, веяло уютным теплом, и беспокойство по поводу предстоящего
разговора немного отступило.
Дженни умиротворённо смотрела наружу, на великолепный вид, открывавшийся перед
ними. Ну ещё бы! Мать специально выбрала это место для козлятника, а Йен поставил сарай
таким образом, чтобы сквозь прогалину в древесных кронах она могла любоваться горой Роан,
возвышающейся вдалеке. Сейчас вершину горы скрывали низкие чёрные тучи, которые
искрили электрическими разрядами и плевались сверкающими молниями. Выглядело
впечатляюще.
Пока они с матерью любовались грозой, очередная молния расколола небо и воздух, и Йен
с козами отшатнулись подальше от двери.
Град тотчас прекратился: молния будто бы послужила тому сигналом. Зато дождь снова
принялся за своё, но уже заметно слабее, чем прежде.
– Похоже на эмблему клана Маккензи, не находишь? – заметила Дженни, кивая в сторону
горы. – Эти огни над горой...
Действительно, в нижней части склона в трёх местах поднимались струйки дыма: видимо,
молнии ударили в то, что легко загорелось. Но беспокоиться не о чем: в такой дождь пламя
погаснет быстрее, чем успеет натворить бед.
– Никогда не видел эмблему Маккензи, – ответил Йен. – Гора и пламя?
Мать недоумённо на него уставилась, однако, чуть замешкавшись, кивнула.
– Да, я уже стала об этом забывать. Всё это было так давно – ты даже ещё ходить не
научился...
Сжав губы, она секунду помолчала.
– А про девиз Мюрреев отец тебе рассказывал?
– Угу, но толком я не помню... что-то там про кандалы?
– «Вперёд, наполняй кандалы и карманы», – отчеканила Дженни, – то есть «Иди в поход и
возвращайся с пленниками и с золотом».
Йен рассмеялся.
– Да, похоже, воинственный народ – эти Мюрреи.
Дженни пожала плечами.
– Да я особо не замечала. Хотя… знаешь, ведь твой отец действительно в молодости успел
повоевать наёмником. Как и дядя Джейми, – она чуть усмехнулась. – Уверена, что про девиз
Фрейзеров дядя Джейми тебе рассказывал, и не раз. «Je suis prest».
– Было дело. – Йен ностальгически улыбнулся. – Это значит: «Я готов».
Дженни подняла на него взгляд и тоже улыбнулась. Шаль соскользнула обратно на плечи, и
в неярком свете дождливого дня уложенные в причёску волосы матери блеснули, словно
полированная сталь.
– Девиз Мюрреев придумал герцог Атолл, кровожадный старый хрыч. У клана есть второй,
получше: «Tout prest».
– «Всегда готов»? Или «Готов ко всему»?
– И так, и так... Пока они воевали во Франции, у меня эти слова из головы не шли… «Je suis
prest»… «Tout prest»... И каждый вечер я просила Богородицу, чтобы так и было. Чтобы они и
правда были всегда ко всему готовы.
Дженни замолчала, рука её покоилась на белой с коричневыми пятнами козьей голове.
Лучшего момента ему не найти. Йен кашлянул.
– Насчёт готовности, мам...

Мать уловила в его голосе необычные нотки и пристально посмотрела на сына.
– Что?
– Я договорился с Барни Чизхолмом. Они с Кристиной будут рады, если ты поживёшь с
ними, пока… пока мы с Рейчел будем в отъезде. – Он сглотнул и продолжил. – Мы собираемся
на север, разузнать о… насчёт…
– …твоей жены-индианки? – c усмешкой спросила Дженни. – Не переживай, я уже
договорилась с дочками Макдоналда, так что за козами будет кому присмотреть.
– Ты.… что? – Йен почувствовал себя так, будто мать сделала ему подножку и выбила
почву у него из-под ног.
Дженни посмотрела на него с лёгким раздражением.
– Неужели ты думаешь, что я отпущу Рейчел с тобой одну? Пробираться через разорённые
войной земли, да ещё и с таким неугомонным довеском, как твой сын.
– Но… – Он знал мать достаточно хорошо, поэтому предпочёл проглотить слова, готовые
сорваться у него с языка.
Она поступит так, как решила. Йен был уверен: что бы там Фрейзеры ни говорили,
настоящий их девиз – «Упрямый, как скала». Йен столько раз видел такое выражение лица у
дяди Джейми, что сразу понял, как мать настроена.
– К тому же, – добавила Дженни, отпихивая козий нос от бахромы своей шали, – не думаю,
что ты найдёшь у могавков много золота, но для меня гораздо важнее, чтобы ты не оказался в
кандалах, в тюрьме у красномундирников.
Ему ничего не оставалось, кроме как рассмеяться. Но ещё одну попытку он совершить
обязан, хотя бы затем, чтобы потом можно было сказать Па: «Я сделал всё, что мог».
– Думаешь, папа позволил бы тебе совершить подобную глупость?
– Не вижу смысла тут что-либо обсуждать: возразить он уже не может, – дёрнув плечом,
ответила Дженни. – На вот, возьми.
Она протянула сыну полный подойник и нагнулась за вторым.
– Отец в любом случае не стал бы мне мешать. В малыше Огги столько же его крови,
сколько и моей. К тому же, Йен-старший всё равно всегда рядом со мной.
Йен проглотил небольшой комок в горле: воспоминание о невосполнимой потере вызвало
боль. Но к ней примешивалось любопытство.
– Ты чувствуешь папу рядом с собой? – спросил он. – Я – да. Время от времени.
Дженни всучила сыну второй подойник и распахнула дверь сарая пошире. Дождь, наконец,
прекратился, и в воздухе вокруг них мерцала серебром водяная пыль.
– Ты не перестаёшь кого-то любить только потому, что он умер, – укоризненно добавила
она. – И, я уверена, они тоже не перестают любить нас.
– СКОЛЬКО ТВОЕЙ МАТЕРИ ЛЕТ? – спросила Рейчел. – Я буду рада её обществу, да и
помощь с малышом мне очень пригодится. Но ты же лучше меня знаешь, что наше путешествие
будет не из лёгких.
Йен усмехнулся. Но его позабавил не вопрос о возрасте Дженни, а то, как Рейчел
произнесла слово «малыш». С тем же хайлендским акцентом, что и у его матери.
– Точно не знаю, – ответил он жене, – но она на два года старше дяди Джейми.
– Ага... – чуть-чуть расслабилась Рейчел.
– И всего лишь год миновал с тех пор, как они вместе с дядей Джейми уехали из
Шотландии, пересекли океан, а потом несколько сотен миль добирались до Филадельфии. Наше
путешествие, конечно, может продлиться немного дольше, и будет, – он кашлянул, – чуточку
опаснее. Но у нас хорошие лошади и достаточно денег, чтобы ночевать на постоялых дворах,
если они попадутся нам по пути. Кроме того, – пожимая плечами, добавил он, – если мама
сказала, что поедет с нами, то переубедить её не получится.
ГЛАВА 58

ПЕРЕБИРАЯ ЧЁТКИ
ДЖЕЙМИ ДАЖЕ И НЕ СТАРАЛСЯ ступать потише: медведей ничем не испугаешь. И
лишь слепой случай, скорее всего, определит, кто кого увидит первым.
На дорожке, ведущей на верхний луг, который жители Риджа называли Feur-milis
[Сладкотравье (гэльск.) – прим. перев.], всё ещё лежали чёрные тени – ошмётки ночного
холода. После вчерашнего дождя на желтеющих листьях скопилась вода, и, чтобы защититься
от капель, Джейми натянул на голову свой плед. Старенький и изношенный, он по-прежнему
был тёплым и не промокал. «Надо сказать Клэр, чтобы в нём меня и похоронила, если медведь
всё-таки меня одолеет. Будет уютно, и никакая могильная сырость в нём не страшна». Но,
вспомнив об Эми Хиггинс, он перекрестился.
Джейми вышел из тени на окутанный ранним утренним туманом верхний луг. На другом
его конце паслись три оленихи. Испуганные его вторжением, они посмотрели на чужака и тут
же исчезли – только кусты затрещали.
Что ж, одним вопросом меньше: медведей поблизости нет. В это время года косолапый,
скорее всего, с оленями бы возиться не стал: в ручьях полно рыбы, а в лесах по-прежнему
много медвежьих лакомств от личинок и грибов до облюбованных пчёлами деревьев, в дуплах
которых в избытке мёда (и Джейми надеялся, что зверюга, на которую он вышел поохотиться,
как раз недавно нашла одно из таких деревьев, потому что тогда медвежий жир будет слегка
отдавать мягким медовым ароматом). Олени же были весьма решительно настроены против
плотоядных животных в целом, и потому, как только хищник появлялся рядом, улепётывали,
долго не раздумывая.
Джейми пересёк луг, затем неторопливо обошёл его по кругу, высматривая медвежьи
следы, но нашёл лишь кучу старого помёта под сосной да отметины от когтей на большой ольхе
– оставлены недавно, но древесный сок уже затвердел. Джо говорил, что видел здесь медведя
пять дней назад; судя по всему, с тех пор зверь сюда не возвращался.
Джейми на мгновение замер и подставил лицо ветерку, который шевелил верхушки травы.
В воздухе чувствовался слабый запах, – но точно не медвежий. Неподалёку – олень, ещё не
вступивший в полный гон, но самками уже интересуется.
Снова зашуршали кусты, и Джейми обернулся, однако нестройное и нетерпеливое «ме-е-е»
подсказало ему, кто идёт, задолго до того, как на краю тропы появилась сестра, ведущая на
длинной верёвке четырёх молоденьких козочек. Дженни внимательно оглядывалась по
сторонам, а на плече у неё висело ружьё.
– И что ты собираешься с ним делать, a phiuthair [сестра (гэльск.) – прим. перев.]? –
непринуждённо спросил Джейми.
Он стоял в тени, и Дженни его вначале не заметила, поэтому, испуганно обернувшись,
направила охотничье ружьё прямо на брата.
Тот на всякий случай поспешно шагнул в сторону: а вдруг ружьё заряжено?
– Не стреляй! Это я!
– Болван! – опустила ружьё Дженни. – И что ты имел в виду, когда спросил, что я
собираюсь с ним делать? Что вообще можно делать с ружьём?
– Ну, если ты выйдешь на медведя с этим, – Джейми кивком указал на ружьё в руке сестры,
– то, думаю, от твоего ружьишка у него разве что кровь из носу пойдёт…
Его собственная винтовка, заряженная и взведённая, по-прежнему висела у него на плече.
Вряд ли она спасла бы от нападающего медведя, но осторожного зверя выстрел мог бы
отпугнуть.
– На медведя? Так вот что ты задумал. А то Клэр никак понять не могла.
Развязав верёвку, Дженни отпустила нетерпеливых козочек, и те тут же нырнули в густую
траву, как утки в мельничный пруд, – прямо с головой.
– Говоришь, не могла понять? – Джейми старался говорить спокойно.
– Если честно, она ничего такого не сказала, – ответила сестра. – Но, когда мы готовили
завтрак, она увидела, что твоего ружья нет, и на миг застыла как вкопанная.

Сердце Джейми слегка сжалось. Он уходил затемно и не хотел будить Клэр, но накануне
вечером всё-таки следовало её предупредить, что он собирается пойти и поискать следы
медведя, которого на днях видел Джо Бёрдсли. До зимы необходимо возвести крышу, так что
времени на охоту оставалось мало, но им позарез требовались мясо и медвежий жир. Кроме
того, у них было всего несколько стёганых одеял и одно шерстяное, «торговое одеяло»
[шерстяные одеяла, поставляемые индейцам в обмен на шкуры и меха, быстро ставшие среди
них очень популярными, заменив накидки из бизоньих шкур – прим. перев.], которое он купил у
моравского торговца. Тёмными холодными ночами хороший коврик из медвежьей шкуры
порадовал бы Клэр, ведь теперь она мёрзла сильнее, чем в прошлый раз, когда они зимовали в
Ридже.
– Клэр не рассердилась, – добавила сестра, и Джейми почувствовал, как она в него
вглядывается. – Ну, знаешь, просто удивилась.
Он молча кивнул. Возможно, ещё нескоро Клэр перестанет переживать, когда,
проснувшись, обнаружит, что он куда-то ушёл, прихватив с собой оружие.
Вздохнув, Джейми увидел, как мгновенно рассеялось белое облачко пара, вылетевшее изо
рта, хотя восходящее солнце уже согревало ему плечи.
– Ну да. А ты-то что здесь делаешь? Для пастбища далековато.
Вдруг рядом появилась одна из коз и начала заинтересованно обнюхивать болтающийся
конец кожаного ремня Джейми. Он подоткнул пояс и осторожно оттолкнул козу коленом.
– Я их откармливаю, чтобы они нагуляли жирок и спокойно перезимовали, – объяснила
Дженни, кивком указывая на любопытную козочку. – Может быть, стоит их покрыть, если они
уже готовы. А луговая трава им нравится больше, чем листья и ветки в лесу, к тому же тут за
ними проще уследить.
– Ты прекрасно знаешь, что Фанни за ними присмотрела бы. Это малыш Огги сводит тебя с
ума?
У ребёнка были прекрасные лёгкие, и если ветер дул в сторону Большого Дома, то все его
обитатели слышали крик мальчонки.
– Или это ты сводишь с ума Рейчел?
– Я люблю коз, – сказала Дженни, оставляя вопрос без ответа и отталкивая пару жадных
губ, пощипывающих бахрому её шали. – Teich a’ ghobhair [Отойди, коза (гэльск.) – прим.
перев.]. Овцы – добродушные создания, когда не пытаются сбить тебя с ног, но они не слишком
умны. Козы же – себе на уме.
– Точно. Так же, как и ты. Йен всегда говорил, что ты любишь коз, потому что они такие же
упрямые, как и ты.
Дженни смерила его долгим, немигающим взглядом.
– У самого бревно в глазу, – бросила она.
– Свою соломинку вытащи, – парировал Джейми, поднося сорванный стебелёк к носу
сестры.
Дженни отобрала его и скормила козе.
– Ммфмм, – фыркнула сестра. – Ну, если хочешь знать, я порой прихожу сюда, чтобы
подумать. И помолиться.
– Вот как? – удивился Джейми.
Но Дженни, на миг поджав губы, отвернулась и принялась оглядывать луг, притеняя глаза
от косых лучей утреннего солнца.
«Ладно, не стану расспрашивать, – подумал Джейми. – Будет готова – сама расскажет».
– Тут, наверху, и правда бродит медведь? – спросила Дженни, поворачиваясь к брату. –
Может, лучше отвести коз обратно вниз?
– Вряд ли он сейчас тут. Джо Бёрдсли и правда видел его здесь несколько дней назад, но
свежих следов нет.
Поколебавшись пару секунд, сестра села на покрытый лишайником камень и аккуратно
расправила юбки. Козы снова принялись хрустеть травой, и, закрыв глаза, Дженни подставила
лицо солнцу.

– На прошлой неделе Клэр мне говорила, что в одиночку охотится на медведя только дурак,
– не открывая глаз, произнесла сестра.
– Вот как? – сухо спросил Джейми. – А не говорила ли она тебе, что в первый раз я убил
медведя в одиночку, вооружённый одним кинжалом? А Клэр, пока я с ним боролся, саданула
меня по голове рыбиной?
Дженни открыла глаза и одарила его взглядом.
– Клэр не отрицала, что иногда и дураку может улыбнуться удача, – подковырнула она. –
Знаешь, не будь ты дьявольски везучим, ты бы уже раз шесть был бы мёртв.
– Шесть? – Джейми встревоженно нахмурился, и Дженни удивлённо приподняла бровь.
– На самом деле я не считала, – ответила она. – Так, ляпнула наугад. Ты чего, a ghràidh?
[любовь моя (гэльск.) – прим. перев.]
Эти слова – «Любовь моя» – Дженни произнесла так буднично и искренне, что, застав
Джейми врасплох, они проникли в самое сердце. Чтобы скрыть свои эмоции, он кашлянул.
– Ерунда, – пожал он плечами. – Просто, когда в юности я жил в Париже, одна гадалка
предсказала, что я девять раз буду на грани смерти, прежде чем умру. Как думаешь, а
лихорадка, после того как меня подстрелила Лири, считается?
Дженни решительно покачала головой.
– Не-а. Ты бы тогда ни за что не умер, даже если бы Клэр не вернулась со своей чудесной
иголочкой. Через день-другой ты бы отправился догонять свою Клэр.
Джейми улыбнулся.
– Я мог бы.
Сестра негромко хмыкнула – то ли хохотнула, то ли усмехнулась.
Они замолчали и, подняв головы, какое-то время прислушивались к звукам леса. Утренняя
капель уже прекратилась, и можно было уловить, как неподалёку кричит птица (то ли галка, то
ли другая какая сорока), – ну точь-в-точь дверь, открывающаяся на ржавых петлях. Затем где-то
прямо за спиной у Джейми раздалось громкое: «куох-куох», и он увидел, как Дженни широко
распахнутыми глазами посмотрела поверх его плеча в сторону леса.
– Это сорока? – спросила она.
В Хайленде всегда прислушивались к сорокам: они считались вещими птицами. Услышав
одну, ты всегда надеялся, что ей откликнется вторая, потому что одна пророчит печаль... а две
обещают радость…
– Нет, – успокоил её брат. – Вряд ли в этих горах водятся приличные сороки. Это всего
лишь какой-нибудь зелёный дятел. Да, точно… Видишь, вон там?
Джейми указал подбородком, и, обернувшись, Дженни посмотрела на сероватую птицу с
алым клинышком на горле. Вцепившись в качающуюся сосновую ветку, дятел вперил в землю
глаза-бусинки.
Расслабившись, Дженни перевела дыхание и продолжила разговор с того места, на котором
остановилась:
– Ты всё ещё злишься на меня за то, что я заставила тебя жениться на Лири?
Джейми смерил её взглядом.
– С чего ты взяла, что можешь заставить меня делать то, чего я не хочу, маленькая ты
приставучая липучка?
– Чёрт возьми, что ещё за «приставучая липучка»? – возмутилась Дженни, хмуро глядя на
брата.
– Насколько я могу судить, – «мешок неприятностей», – признался тот. – Джемми так
называет Мэнди.
У Дженни на щеке появилась ямочка, но сестра не рассмеялась.
– Да ладно, – сказала она. – Ты же понимаешь, о чём я.
– Понимаю, – согласился Джейми. – И нет. Я не держу на тебя зла. В конце концов, Лири
же меня не убила.

В нескольких футах от них присела одна из коз и грациозным градом выпустила из себя
гладенькие чёрные шарики. На миг над ними поднялся пар, и Джейми уловил странно
приятный тёплый аромат, который тут же растворился в холодном воздухе.
– Мне всегда было любопытно, как козы умудряются так аккуратно это проделывать, –
сказала Дженни, тоже наблюдавшая за животным. – По сравнению с коровами, например.
– Ха, об этом лучше спросить у Клэр, – ответил Джейми. – Обо всём, что касается
внутренностей, она знает почти столько же, сколько сам Бог.
Дженни рассмеялась, и он запоздало осознал, что, осматривая луг, вообще не заметил
козьего помёта. Значит, сестра приводила сюда своих козочек нечасто. А стало быть... сегодня
она специально пришла вслед за ним. Наверное, ей нужно поговорить с ним наедине.
Прочистив горло, Джейми коснулся груди там, где под рубашкой висели деревянные чётки.
– Ты сказала, что пришла помолиться. Хочешь, вместе почитаем розарий по чёткам? Как
когда-то?
Дженни удивилась, но раздумывала всего пару секунд. Решившись, она кивнула и сунула
руку в карман.
– Да, давай. И раз уж ты заговорил... я собиралась попросить тебя кое о чём, Джейми.
– Конечно.
К его удивлению, сестра вытащила нитку блестящего жемчуга с золотым распятием и
медальоном, которые ярко сверкнули в лучах восходящего солнца.
– Ты захватила с собой свои нарядные чётки? – спросил он. – Я и не знал… Думал, ты
оставила их кому-то из своих внучек.
Назвать чётки «нарядными» было явным преуменьшением. Изготовленные во Франции,
они, вероятно, стоили столько же, сколько хорошая верховая лошадь, – если не больше. Чётки
когда-то принадлежали их матери, и когда Брайан отдавал Джейми жемчужное ожерелье
Эллен, то в тот же день вручил Дженни её чётки.
Сестра скорчила гримасу и чуть виновато произнесла:
– Если бы я подарила их одной из внучек, остальные бы обиделись. Не хочу, чтобы из-за
этого девочки ссорились.
– Да, тут ты права.
Он присел на корточки рядом с сестрой, и пальцем осторожно коснулся маленьких нежных
бусин неправильной формы: чётки, как и ожерелье, которое он когда-то подарил Клэр, были
сделаны из речного шотландского жемчуга.
– Ты не знаешь, откуда они у мамы? Когда я был маленьким, мне как-то не приходило в
голову у неё спросить.
– Ну ещё бы! Когда ты маленький, мама и папа – это просто мама и папа, и мир такой,
какой он есть, незыблемый. – Дженни собрала бусины в небольшую зыбкую кучку у себя на
ладони. – Хотя я знаю, откуда взялись чётки: Па рассказал, когда отдавал их мне. – Внезапно
Дженни покосилась на козу, которая подняла голову и пронзительно заблеяла. – Как думаешь, у
этой козочки начинается течка?
Джейми внимательно поглядел на животное.
– Да, вполне может быть. Гляди, как виляет хвостом. А может быть, просто чует оленя вон
там. – Он указал подбородком в сторону рощи сахарных клёнов, уже наполовину алых, хотя
листья с них опадать ещё не начали. – Для гона пока рановато, но уж если я почуял запах того
самца, то коза и подавно.
– Да? – Подставив лицо лёгкому ветерку, Дженни принюхалась. – Я ничего не чувствую, но
поверю тебе на слово. Па всегда говорил, что нос у тебя как у трюфельной свиньи.
Джейми фыркнул.
– Ага, точно. Так что же рассказал тебе Па? О маминых чётках?
– А, ну вот. Он сказал, что ревновал, потому что мама отказывалась говорить, кто прислал
ей в подарок ожерелье.
– Понятно... А ты знаешь, кто?
Дженни покачала головой, и с любопытством спросила:

– А ты?
– Знаю. Человек по имени Маркус Макраннох – один из её поклонников ещё со времён
Леоха. Очень смелый и галантный мужчина. Он купил ожерелье специально для Эллен, потому
что надеялся на ней жениться, но она увидела отца и ушла с ним, прежде чем Макраннох успел
попытать счастья. Макраннох говорил... Ну, Клэр мне потом рассказывала, – уточнил Джейми,
– что он так часто представлял себе это ожерелье на красивой шее Эллен Маккензи, что не мог
вообразить его больше ни на ком другом, поэтому послал жемчуг ей в качестве свадебного
подарка.
От удивления Дженни рот открыла.
– О-о, так вот в чём дело. Ну, да, Па знал, что его подарил другой мужчина, и, как я уже
упоминала, Па говорил, что ревнует: они тогда были женаты совсем недолго, и, наверное, Па
переживал: а вдруг мама считает, что прогадала, выйдя за него замуж. Так что Па продал
хорошее поле – Джорди Маккаллуму, помнишь его? – и вручил деньги Мурте, чтобы тот поехал
и купил какую-нибудь безделушку в подарок маме, когда родится ребёнок, – ну, Вилли, да?
Подняв распятие, Дженни нежно его поцеловала, поминая их умершего брата.
– Одному Богу известно, где Мурта их купил... – Она переложила чётки из одной руки в
другую: бусинки, щёлкая, заскользили. – Но слова на медальоне написаны по-французски.
– Мурта? – Взглянув на бусины, Джейми чуть нахмурился. – Но ведь Па наверняка знал,
как Мурта относился к ней… к нашей маме.
Дженни кивнула, большим пальцем поглаживая распятие и прекрасно выточенное
измученное тело Христа. Вдалеке за кленовой рощей едва слышно крикнул зелёный дятел.
– Па понимал, что и у меня возник такой же вопрос: зачем он послал с подобным
поручением Мурту? Но Па говорил, что никуда его не отправлял, просто рассказал Мурте о
том, что задумал, а тот попросил разрешения поехать и выполнить задуманное. Отцу не очень
хотелось отпускать Мурту, но не мог же Па уехать и оставить маму буквально на сносях, да ещё
и практически без крыши над головой. Тогда Па уже заложил краеугольные камни и начал
возводить очаг с каминами, но сам дом был далёк от завершения. К тому же... – Дженни
приподняла плечо. – Па тоже любил Мурту – как собственного брата.
– Господи, как же я скучаю по старому пройдохе! – вырвалось у Джейми.
Дженни взглянула на него и печально улыбнулась.
– Я тоже. Иногда я думаю: а вдруг он сейчас с ними? С мамой и Па.
Эта мысль поразила Джейми, – он никогда об этом не думал, – и он рассмеялся, качая
головой.
– Ну, если Мурта с ними, то, полагаю, он счастлив.
– Надеюсь, так оно и есть, – сказала Дженни, чуть посерьёзнев. – Мне всегда было жаль,
что он похоронен не с ними, не с нашей семьёй… в Лаллиброхе.
Джейми кивнул. У него внезапно перехватило горло: Мурта лежал вместе с павшими при
Каллодене, сожжённый и похороненный в какой-то безымянной могиле на той безмолвной
пустоши, где его кости смешались с костями других погибших шотландцев. И над ним не было
даже пирамиды из камней – и те, кто любил его, не могли прийти и оставить на керне свой
камень в знак того, что помнят о Мурте Фитцгиббонсе.
Дженни, положив ладонь на руку Джейми, почувствовала его тепло сквозь ткань рукава.
– Не бери в голову, a bràthair [брат (гэльск.) – прим. перев.], – мягко сказала она. – Он умер
славной смертью, и ты до конца был рядом с ним.
– Откуда ты знаешь, что это была славная смерть?
От волнения голос его прозвучал грубее, чем он хотел, но Дженни лишь моргнула, и её
лицо снова расслабилось.
– Ты сам мне говорил, дурачина, – сухо произнесла она. – И не раз. Ты что, не помнишь?
Пару секунд Джейми непонимающе смотрел на сестру.
– Я тебе говорил? Но как? Я ведь понятия не имею, что случилось.
На этот раз удивилась Дженни.

– Ты напрочь забыл? – нахмурилась она. – Хотя… Конечно, когда тебя привезли домой, ты
добрых десять дней практически не приходил в сознание из-за лихорадки. Мы с Йеном по
очереди сидели возле тебя: не хотели оставлять тебя одного, и чтобы доктор не оттяпал тебе
ногу. Скажи спасибо Йену, что сохранил её тебе, – добавила она, резким кивком показав на его
левую ногу. – Он прогнал доктора, сказал ему, что уверен: ты бы предпочёл умереть.
Внезапно глаза Дженни наполнились слезами, и она отвернулась.
Джейми схватил сестру за плечо и сквозь шаль почувствовал её косточки, тонкие и
хрупкие, как у пустельги.
– Дженни, – мягко сказал он. – Йен умирать не хотел. Поверь мне. Я – да, я хотел... А он
нет.
– Нет, вначале он хотел, – возразила сестра и сглотнула. – Но он сказал, что ты ему не
позволил, поэтому тебе он тоже не дал умереть.
Она поспешно вытерла лицо тыльной стороной ладони. Джейми взял её руку и поцеловал
холодные пальцы.
– А тебе не приходило в голову, что и ты приложила руку к тому, чтобы мы остались
живы? – спросил он, поднимаясь на ноги и улыбаясь ей с высоты своего роста. – Мы оба.
– Хмф, – только и произнесла она, но выглядела польщённой.
Козы отошли чуть подальше – среди кустиков травы виднелись их гладкие коричневые
спины. На шее одной из коз висел колокольчик: Джейми слышал его тихое позвякивание при
каждом движении животного. Дятлы улетели: Джейми заметил, как мелькнул алый клинышек,
когда одна из птиц низко пронеслась над полем и исчезла в чёрном устье тропы.
Он подождал секунду, вторую, и, переступив с ноги на ногу, тихонько угрожающе зарычал.
– Ладно, ладно, не рычи, – сказала Дженни, закатывая глаза. – Конечно, я тебе всё
расскажу. Должна же я была собраться с мыслями? – Она расправила юбки и устроилась
поудобнее. – Ну, слушай… Вот как это было. По крайней мере, как ты говорил.
Усердно вспоминая, Дженни сосредоточенно свела брови к переносице.
– Ты сказал, что пробивал себе дорогу сквозь строй врагов, рубил мечом направо и налево и
когда остановился, чтобы отдышаться, то… то пришёл... в отчаяние... оттого что всё ещё жив.
– Да, – тихо произнёс он и почувствовал, как, просачиваясь сквозь глубоко погребённый
внутри страх, в нём оживает тот день.
Было холодно, – пронизывающий холод с ветром и дождём, – но, охваченный сражением,
Джейми буквально полыхал и ничего не чувствовал, пока не остановился.
– И что потом? Дальше я ничего не помню...
Дженни глубоко и шумно вдохнула.
– Ты очутился в гуще правительственных войск. Позади тебя стояли английские пушки,
нацеленные в сторону противника… В нашу сторону… В наших мужчин…
– Да. Я мог видеть... я... их видел. Мёртвые и умирающие… Они лежали шеренгами.
– Шеренгами? – чуть испуганно переспросила сестра, и Джейми опустил глаза, снова
ощущая в руках и ногах холод Каллодена.
– Они падали рядами, – пояснил он, его собственный голос звучал глухо, отстранённо и
рассудительно. – Английские ружья, мушкеты – у них есть прицельная дальность… сейчас я
точно не назову, сколько, но именно там, на этой дистанции, мы и полегли. Среди павших были
и те, кого разорвало в клочья пушечными ядрами, но в основном наши воины погибали от
мушкетного огня… Штыками добивали позже… Я этого не видел, зато слышал. – Джейми
сглотнул и, стараясь говорить спокойно, спросил. – Что произошло потом? Что я тебе
рассказывал?
Дженни выдохнула носом, и Джейми увидел: сестра так крепко сжимает пальцами чётки,
будто пытаясь почерпнуть силу из бусин.
– Ты сказал, что не мог сообразить, что делать дальше, но поблизости была пушка, её
расчёт стоял к тебе спиной. Ты повернулся, чтобы напасть на ближайшего к тебе солдата, но
между тобой и орудием появилась группа красномундирников, и когда ты вытер пот с глаз, то

увидел среди них Джека Рэндалла. – Дженни непроизвольно сложила рожки из пальцев и тут
же сжала кулак.
Джейми вспомнил. Вспомнил и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, когда картинка,
которую он годами видел во сне, слилась с воспоминаниями в единое целое.
– Он увидел меня, – прошептал Джейми. – Мы оба так и стояли столбом. От потрясения я…
я не мог заставить себя пошевелиться.
– А Мурта... – тихо проговорила Дженни.
– Я же отправил его домой, – прошептал Джейми, ясно вспомнив лицо крёстного: он
упрямо отказывался уходить. – Я заставил его уйти. Заставил его забрать Фергюса и
остальных… Я сказал Мурте, что он должен увести наших людей обратно в Лаллиброх, должен
их спасти, потому что… потому…
– Потому что сам ты этого сделать не мог, – негромко произнесла Дженни.
– Не мог, – согласился он и проглотил растущий в горле ком.
– Но ты сказал, что он был там, – подсказала Дженни через мгновение. – На поле битвы.
Мурта.
– Да. Точно, он там был.
…Краем глаза тогда он заметил внезапное движение, – оно и вывело его из ступора:
Джейми отвёл взгляд от лица Джека Рэндалла и увидел бегущего к нему Мурту…
И снова на него обрушилось давнишнее сновидение, и он находился в нём. Холодно. Так
холодно, что голос застывает прямо в глотке. От дождя и пота одежда намокла и прилипла к
телу, а ледяной ветер пробирает до костей, словно одежды на нём и вовсе нет. Во сне он
пытался крикнуть (он и наяву тогда пытался крикнуть!) остановить Мурту, прежде чем тот
доберётся до английских солдат. Но разве голоса Джейми было бы достаточно? Мурту
Фитцгиббонса Фрейзера не остановили бы ни мушкеты, ни британские пушки. И он не
остановился. Он нёсся, перепрыгивая через вересковые кочки, и лёд на замёрзших лужах
разлетался под его ногами, будто битое стекло.
– Ты сказал, что капитан Рэндалл с тобой заговорил...
– «Убей меня». – Джейми будто со стороны услышал, как его собственный голос
прошептал эти слова. – Рэндалл попросил его убить.
«Желание моего сердца». Эти слова, словно капли расплавленного свинца, опалили ему
ухо. Над головой свистел ветер, вырывая из косички пряди волос, они хлестали ему по лицу. Но
эти слова он слышал, он точно знал, что слышал их, – они ему не приснились…
Однако Джейми не отрывал глаз от Мурты. Началась какая-то неразбериха: кто-то шёл
прямо на него, откуда ни возьмись, возникло лезвие штыка, тёмное и мокрое то ли от дождя, то
ли от крови или от грязи. Джейми отпихнул его в сторону, и внезапно завязалась драка: на него
накинулись двое, они его дёргали и колотили, пытаясь сбить с ног.
Джейми услышал какой-то звук и удивился, он открыл глаза, совершенно не осознавая, где
он и кто… Он понял, что застонал: ощутив удар по левой ноге, он не устоял и свалился на
землю… «Чёрт побери, валяться некогда. Нужно подняться!..»
– И, когда ты уже лежал на земле, к тебе наклонился капитан Рэндалл...
– А у меня в руке был дирк, и я... – умолкнув, Джейми пристально посмотрел на сестру. – Я
его убил? Я говорил тебе, что убил его?
Дженни неотрывно и с нескрываемой тревогой смотрела на брата. Тот нетерпеливым
жестом потребовал ответа, и сестра бросила на него укоризненный взгляд. Нет, он прекрасно
знал, что Дженни ни за что бы не стала ему лгать.
– Ты сказал, что убил. Ты повторял это снова и снова...
– Я без конца повторял, что убил его?
Дженни вдруг всю передёрнуло.
– Нет. Что она была горячая. Его… кровь. Ты всё твердил и твердил: «Горячая… Боже, она
была такая горячая…»
«Горячая». Пару секунд слово не имело для Джейми никакого смысла, а затем он поймал за
хвост воспоминание: над ним склонилась какая-то тёмная фигура, его лица касается мокрая

шерсть, он силится поднять руку (как же много нужно усилий, чтобы сделать это ещё раз!)…
Его трясёт: по лезвию, по дрожащей руке стекают чистые капли дождя… И так тяжело поднять
клинок вверх, пронзить толстую, сопротивляющуюся, шуршащую материю… Что-то жёсткое…
Ещё усилие («Давай, чёрт тебя побери!»), затем неожиданно на его замёрзшую, заледеневшую
от ветра руку полилось что-то горячее. Он отчётливо помнил, что в тот момент был безумно
благодарен за тепло, окатившее его кисть, но сам удар он вспомнить не мог.
– Мурта, – сказал Джейми, и ощущение горячей крови на руке так же внезапно исчезло, как
и пришло, – только холодный ветер свистел в ушах. – Я рассказал, что случилось с Муртой? –
Он вздохнул, и в его вздохе послышались боль, отчаяние и раздражение. – Старый ты
паршивец! И почему ты не ушёл, когда я тебе приказал?!
– Он ушёл, – неожиданно заступилась за Мурту Дженни. – Довёл людей до дороги и
отправил их домой. Они рассказали об этом, когда добрались до Лаллиброха. А сам он вернулся
– к тебе.
– Ко мне...
Теперь ему не нужно было закрывать глаза, чтобы вспомнить, – он видел всё, как наяву:
лёжа на спине, Джейми увидел, как, целясь капитану в почку, Мурта резко взметнул нож вверх.
Рэндалл упал как подкошенный – ведь упал же? Но тогда… Каким образом позже он оказался
на ногах?.. А потом на них набросились все остальные.
Его повалили ничком, кто-то наступил ему на спину, ударил ногой в голову, прикладом
саданул по рёбрам, и дыхание у него перехватило… Вокруг все кричали, тело постепенно
коченело – теперь-то понятно почему: он был тяжело ранен, медленно истекал кровью и
умирал, но не знал об этом. И в мозгу стучала единственная мысль: «Надо найти Мурту!»
Джейми пополз. Он вспомнил, как между пальцами просачивалась вода, когда он опирался на
руку, вспомнил чёрную жёсткую колючку мокрого вереска, за которую, подтягиваясь,
уцепился… Его килт промок, отяжелел и, сбившись вниз, волочился между ног, мешая
двигаться…
– Я его нашёл, – произнёс Джейми вслух и сделал глубокий дрожащий вдох, отозвавшийся
глубоко в лёгких. – Что-то случилось – солдаты ушли. Я не знаю, сколько времени прошло.
Казалось, не прошло и секунды.
Его крёстный лежал в нескольких ярдах поодаль, свернувшись калачиком, будто спящий
младенец. Но он не спал и был жив. Пока. Обняв его, Джейми увидел, что на виске Мурты
зияет жуткая рана, а из другой, глубокой раны на шее струится чёрная кровь. Мурта открыл
глаза. Он увидел, что его держит крестник, лицо его просветлело, и Джейми поразился тому,
каким по-особенному красивым оно стало.
– Он сказал мне, что умирать не больно, – хрипло произнёс Джейми и прочистил горло. –
Он коснулся моего лица и сказал, чтобы я не боялся.
Он помнил это и раньше, – но теперь в памяти также всплыло и неожиданное ощущение
всепоглощающего покоя. Лёгкость. Ликование, которое так необъяснимо охватывало его и во
сне. Ничто больше не имело значения. Всё было кончено. Наклонив голову, он поцеловал
Мурту в губы, прижался лбом к окровавленным, спутанным волосам и вручил его душу Богу.
– Вот только… – Джейми открыл глаза («Когда я их закрыл?») и, повернувшись к Дженни,
горячо проговорил. – Но он вернулся! Рэндалл! Он не умер! Он вернулся!
Что-то чёрное… Какая-то чёрная, похожая на человека фигура стоит в полный рост на фоне
неба, которое стало вдруг белым и беспросветным. Руки Джейми резко сжались в кулаки – аж
ногти впились в ладони.
– Он ожил!
Дженни молчала и не шевелилась, но не отрывала глаз от брата, призывая его вспомнить
всё до конца. И он вспомнил.
Его конечности ослабели, а ногу он не чувствовал совсем. Ничего не осознавая, он
невольно выпустил из рук тело Мурты и упал на землю. Джейми лежал на спине и
единственное, что ощущал, – капли дождя на своём лице. Он как будто ослеп. Ему было

наплевать и на чёрного человека, и на всё на свете. На него снизошёл смертельный покой. Боль
и страх ушли, и даже ненависть улетучилась.
Джейми снова закрыл глаза и будто наяву увидел, как они с Муртой лежат на земле,
ощутил руку Мурты, жёсткую и мозолистую, всё ещё держащую его.
– Я его убил? – прошептал он, обращаясь больше к самому себе, чем к Дженни. – Да,
убил… Я знаю, что убил... но как?..
Кровь. Горячая кровь.
– Кровь… по моей руке текла кровь, а потом я… А потом я будто исчез, меня там не было...
Но, когда я очнулся, мои глаза были залеплены засохшей кровью, и потому я решил, что умер: я
ничего не видел, кроме какого-то тёмно-красного тумана. Но потом, позже, я не нашёл у себя на
голове никакой раны. Это из-за его крови я ничего не видел. И он лежал на мне, на моей ноге...
Джейми открыл глаза, всё ещё пытаясь объяснить самому себе, как всё произошло тогда, и
обнаружил, что сидит на земле, а мозолистая рука, крепко вцепившаяся ему в пальцы,
принадлежит его сестре: Дженни неотрывно глядела на брата, и по её лицу текли тихие слёзы.
– Ну что ты, – сказал Джейми и, встав на колени, поднял её с камня и обнял. – Не плачь, a
leannan [дорогая, милая (гэльск.) – прим. перев.]. Всё в прошлом.
– Ты и правда так считаешь, да? – уткнувшись ему в рубашку, глухо спросила она.
Джейми знал, что сестра права: ничего ещё не закончилось. Но она в него вцепилась и
долго не отпускала. И постепенно, очень медленно они возвратились в настоящее, в утро
сегодняшнего дня.
Они ещё немного посидели молча. Солнце уже поднялось высоко над верхушками
деревьев, и, хотя воздух был таким же свежим и душистым, холода в нём больше не
чувствовалось.
– Ну ладно, – наконец сказал Джейми, вставая.
Заметив, что жемчужные чётки по-прежнему свисают с руки Дженни, он спросил:
– Ты не передумала молиться?
Не дожидаясь ответа сестры, Джейми полез за пазуху и вытащил деревянный розарий,
который носил на шее.
– О, так у тебя всё-таки сохранились твои старые чётки? – удивилась сестра. – Когда ты
приехал в Шотландию, их у тебя не было, и я решила, что ты их потерял. Хотела сделать тебе
новые, но всё было некогда, потому что Йен... – Дженни повела плечом, одним жестом
охватывая все те долгие ужасные месяцы, в течение которых Йен умирал.
Чуть смущённый, Джейми коснулся бусин.
– Ну да… В некотором роде я их и лишился. Я... отдал их Уильяму. Когда он был
маленьким, и мне пришлось уехать из Хелуотера и покинуть его. Я отдал ему чётки, чтобы он
мог что-то сохранить... на память обо мне.
– Ммфм. – Дженни с сочувствием посмотрела на брата. – Да. И я так понимаю, он вернул
их тебе в Филадельфии, да?
– Да, – односложно ответил Джейми, и Дженни иронично усмехнулась.
– Скажу тебе одну вещь, a bràthair. Он тебя никогда не забудет.
– Ага, может, и так, – согласился он, и на душе у него вдруг стало немного легче. – Что ж,
тогда... – Пропустив чётки сквозь пальцы, он взялся за распятие. – «Верую в Бога, Отца
Вседержителя...»
Они вместе произнесли «Символ веры», затем прочитали «Отче наш», три раза «Аве
Мария», и «Слава Тебе, Боже».
– Радостные или славные? – спросил Джейми, коснувшись пальцами первой бусинки из
десятка. [Розарий – молитвы, читаемые по чёткам. Состоят из четырёх частей: радостные,
светлые, скорбные и славные. Весь Розарий охватывает 20 событий – тайн – из жизни
Христа и Девы Марии. Радостные тайны рассказывают о воплощении Сына Божия и Его
жизни в Святом Семействе; светлые – о Его общественном служении; скорбные погружают
нас в страдания и крестную смерть Спасителя; наконец, славные тайны открывают нам
вечную славу Иисуса и Марии на небесах. – прим. перев.]

Джейми не хотел читать скорбные тайны, – те, что касались страданий и распятия, и ему
показалось, что Дженни тоже не захочет их читать. Из кленовой рощи прокричал зелёный
дятел, и Джейми на миг задумался: был ли это один из тех двух, которых они уже видели, или
прилетел третий. Три птицы предвещают свадьбу, а четыре – смерть…
– Радостные, – тут же сказала Дженни. – Начнём с «Благовещения».
Помолчав, она кивнула брату, чтобы он читал первым. И Джейми, не раздумывая, начал:
молитвы он знал назубок.
– Сначала за Мурту, – тихо сказал он и пальцами сжал бусину, – и за маму с папой.
«Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою. Благословенна Ты в женах, и
благословен плод чрева Твоего, Иисус…»
– «…Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти.
Аминь», – закончила Дженни молитву, и остаток декады они произносили, как и всегда, –
сменяя друг друга, голоса их звучали мерно и мягко, словно шелест травы.
Когда наступил черёд второй декады, «Посещения», Джейми кивнул сестре – теперь
начинать ей. [Посещение Пресвятой Богородицей святой Елизаветы – прим. перев.]
– За Йена Òg [Старшего (гэльск.) – прим. перев.], – тихо сказала она, не отрывая глаз от
своих чёток. – И за Йена Mòr [Младшего (гэльск.) – прим. перев]. «Радуйся, Мария...»
Третий десяток они прочитали за Уильяма. Когда Джейми это предложил, Дженни
взглянула на брата, но лишь кивнула и молитвенно склонила голову.
Как правило, Джейми о сыне особенно не думал, но, когда Уильям приходил ему на ум,
мысли о нём он от себя не гнал. Помочь сыну Джейми ничем не мог – пока (и если) Уильям его
об этом не попросит. Вряд ли кому-то из них станет лучше, если Джейми будет переживать о
том, чѐм парень в данный момент занимается и всё ли у него в порядке.
Но… как только он произнёс имя сына, Уильям тут же возник у него в голове и, Джейми
думал о нём, пока они с Дженни не закончили читать «Отче наш», «Радуйся, Мария» и «Слава
Тебе, Боже».
«Направляй его, – просил Джейми между строчками молитвы. – Ниспошли ему здравый
смысл. Помоги быть хорошим человеком. Укажи ему путь... И к Тебе обращаюсь, Святая
Матерь Божья... ради Твоего собственного Сына спаси и сохрани моего сына…»
– «Во веки веков. Аминь», – произнёс он, взявшись за последнюю бусину.
– За всех, кто остался дома, в Шотландии, – без колебаний предложила Дженни и,
помолчав, взглянула на него. – И за Лири тоже? Что скажешь?
– Да, и за неё, – невольно улыбнулся он. – Если только ты добавишь в список ещё и того
несчастного калеку, за которым она замужем.
Перед последним десятком они какое-то время молча глядели друг на друга, не зная, за
кого ещё помолиться.
– Что ж, предыдущий десяток мы читали за тех, кто остался в Шотландии, – сказал
Джейми. – Давай теперь помолимся за наших родных, которые живут в других местах,
например во Франции, – за Майкла, и за малышку Джоан, и за Джареда?
Лицо Дженни мгновенно смягчилось: она не видела Майкла с похорон Йена. Тогда бедный
парень был совершенно раздавлен: незадолго перед этим внезапно умерла его молодая жена
вместе с их нерождённым малышом, – а тут ещё и отец. Губы Дженни задрожали, и солнце
мягко осветило белизну её чепца, когда она наклонила голову и чистым голосом начала
молитву.
– «Отче наш, сущий на небесах...»
Они закончили молиться, и наступила тишина – такая тишина, которую дарует лес, –
сотканная из ветра, шелеста увядающей травы и деревьев, жёлтым дождём сбрасывающих свои
листья. На дальнем конце луга звякал колокольчик на шее у козы, а в кленовой роще щебетала
какая-то неведомая птица. Молодой олень ушёл (Джейми слышал, как он удалялся), когда
Джейми молился за Уильяма, и в тот момент он пожелал своему сыну удачи на охоте.
Дженни набрала воздуха, собираясь заговорить, но Джейми остановил её взмахом руки: в
голове вертелась мысль, и надо было её высказать, пока не забыл.

– Ты говорила о Лаллиброхе, – чуть смущённо начал он. – Не переживай. Если ты умрёшь
раньше меня, я позабочусь, чтобы тебя доставили домой, и тогда ты сможешь упокоиться рядом
с Йеном.
Дженни задумчиво кивнула, но слегка поджала губы: она явно размышляла о чём-то своём.
– Да, я знаю, что ты всё сделаешь как надо, Джейми. Впрочем, не забивай себе этим голову.
– Почему это?
Она шумно выдохнула и решительно начала:
– Ну, видишь ли, когда придёт мой час, я не знаю, где буду находиться. Если здесь, в
Ридже, тогда, конечно...
– Где, чёрт побери, ты ещё можешь быть? – возмутился Джейми.
До него вдруг дошло, что сестра вряд ли пришла сюда, чтобы рассказать ему о Мурте, ведь
она не знала, что он ничего об этом не помнит. Значит…
– Я уезжаю с Рейчел и Йеном искать его могавкскую жену, – сказала она так небрежно,
будто сообщала, что собирается копать репу.
И, прежде чем Джейми смог найти в ответ хоть слово, Дженни поднесла к его лицу чётки.
– Вот, я оставляю их тебе… Это для Мэнди, на случай, если я не вернусь. В дороге всякое
может произойти – ты и сам прекрасно знаешь, – нахмурившись, добавила она.
– В дороге… – повторил он. – В дороге?! Хочешь сказать, что собираешься…
Джейми представил себе, как сестра, такая маленькая, далеко не молодая, но упрямая, что
твой аллигатор в болоте, в разгар зимы отправляется на север, где окажется посередь двух
армий, в окружении головорезов, диких животных… Он много ещё чего мог бы понадумать,
будь у него на это время…
– Да. – Сестра посмотрела на него, всем своим видом показывая, что это не обсуждается. –
Рейчел сказала, что, куда идёт Йен Младший, туда и она пойдёт, а значит, и малыш с ними. Ты
же не думаешь, что я оставлю своего младшего внука на милость медведей и дикарей-индейцев,
а? Кстати, это был риторический вопрос, – с довольным видом добавила она, будто и спору
конец. – Это означает, что твоего ответа я не жду.
– Ты бы и знать не знала, что такое риторический вопрос, если бы я тебе не объяснил!
– Что ж, значит, ты наверняка его распознаешь, когда он цапнет тебя за нос, – сказала она,
задирая свой собственный длинный нос.
– Я пойду и поговорю с Рейчел, – пригрозил Джейми, взирая на сестру сверху вниз. –
Наверняка у неё побольше здравого смысла, чем…
– Думаешь, я́ с ней не говорила? Или Йен Младший? – Дженни даже чуть восхищённо
покачала головой. – Проще вон ту маленькую гору сдвинуть с места, – она кивнула на тёмнозелёную громаду маячившей вдали горы Роан, – чем заставить эту малышку квакершу поменять
решение, которое втемяшилось ей в голову.
– Но ребёнок!..
– Да, согласна, – немного раздражённо произнесла Дженни. – Думаешь, я на это не
упирала? И Рейчел действительно чуток зажмурилась. Но потом она, такая разумная, что твоя
воскресная проповедь, спросила: разве я отпустила бы своего мужа одного за семь сотен миль
спасать его первую жену, да ещё и трёх её несчастных ребятишек, один из которых, – всего
лишь вероятно, – может быть от Йена?.. И кстати, я об этом тоже услышала впервые, – увидев,
что брат удивился, добавила она. – И возразить мне было нечего.
– О, Господи.
– И я о том же.
Дженни потянулась, слегка застонав, и встряхнула юбками, которые к этому времени
оказались густо усеяны лисохвостом. Сквозь чулки Джейми тоже чувствовал покалывание
десятков крошечных иголок. Мысль о том, что Дженни уедет, кинжалом пронзила его сердце.
Стало больно дышать.
Он наперечёт знал все её аргументы. Дженни не поднимала на него глаз, она аккуратно
свернула жемчужные чётки и, взяв его за руку, положила их ему на ладонь.

– Сохрани их для меня, – сказала она как ни в чём не бывало, – а если я не вернусь, отдай
Мэнди, когда она подрастёт.
– Дженни... – тихо произнёс он.
– Видишь ли, когда начинаешь осознавать, что твоя жизнь подходит к концу, – торопливо
заговорила она, наклоняясь, чтобы поднять верёвку для коз, – до тебя доходит, что важнее всего
– дети. В них течёт твоя кровь, и всё, что ты им даёшь, они понесут с собой дальше.
Дженни говорила абсолютно ровным голосом, но, прежде чем продолжить, слегка
откашлялась.
– Мэнди дальше всех, понимаешь? – сказала она. – Из тех, до кого я могу дотянуться.
Самая младшая девочка, в которой течёт мамина кровь. Так пусть она и несёт их вперёд, в
будущее.
Джейми с трудом сглотнул.
– Передам, – сказал он и накрыл ладонью чётки, хранящие тепло рук его сестры и её
молитв. – Я клянусь, сестрёнка.
– Ну, я в этом не сомневаюсь, дубина ты стоеросовая, – улыбнулась она. – Пойдём,
поможешь поймать моих коз.
Часть четвёртая
Путешествие в тысячу миль
ГЛАВА 59
ОСОБЫЕ ПРОСЬБЫ
ДЖЕЙМИ ПРОТЯНУЛ ЙЕНУ маленький, но довольно увесистый кошелёк.
– Не надо, дядя, я обойдусь. – Йен попытался вернуть деньги. – Лошади у нас есть, а на еду,
думаю, нам хватит.
– Возможно, тебе и за счастье переночевать в лесу у дороги. Рейчел молодая и сильная, – и,
конечно, из любви к тебе она готова спать где придётся. Но если ты считаешь, что сможешь
заставить свою мать проехать семьсот миль и при этом спать на обочине и питаться тем, что
тебе удастся добыть... Подумай хорошенько своей головой...
– Ммфм.
В словах Джейми был резон, и Йен в раздумье взвешивал кошелёк на ладони.
– Кроме того, – бросив взгляд за спину, добавил Джейми, – я хотел бы попросить тебя об
одолжении.
– Конечно, дядя.
Тётя Клэр была во дворе – помогала со стиркой; Йен увидел, как дядя задержал на ней
взгляд, полный нежности и… опаски? Это вызвало у Йена острое любопытство.
– Какое одолжение?
– Рейчел сказала, что в ваших планах остановиться на пару дней в Филадельфии, – она
хотела бы навестить кое-кого из своих друзей-квакеров и сходить на настоящее Собрание.
– Да. И что?..
– Так вот. Если ехать по главной дороге, то примерно в пяти милях от города есть проулок
– он называется Малберри. Я нарисовал тебе карту, но ты можешь поспрашивать и на месте. В
конце проулка стоит покосившийся домик, он принадлежит женщине по имени Сильвия
Хардман.
– Женщине? – Йен невольно взглянул на тётю Клэр.
Она над чем-то рассмеялась, лицо её раскраснелось от жаркого костра, а непослушные
волосы выбились из-под шарфа, которым она повязала голову.
– Да, – вымолвил дядя, вновь оборачиваясь к Йену. – Вдова-квакерша с тремя маленькими
дочками. Незадолго до битвы при Монмуте она оказала мне большую услугу, а поскольку вы

будете проезжать мимо, я бы хотел, чтобы ты её проведал, узнал, как она поживает и,
независимо от того, как у неё идут дела, уговорил её принять это.
Он порылся в своем спорране и достал другой кошелёк, поменьше.
Без лишних вопросов Йен взял его и убрал в свой собственный кошель. Слегка сдвинув
брови, дядя Джейми не сводил взгляда с племянника, он явно колебался.
– Что-нибудь ещё, дядя?
– Если... Я хочу сказать... не знаю, будет ли...
– Ты же знаешь: я выполню любую твою просьбу, a bràthair-mhàthair [брат моей матери
(гэльск.) – прим. перев].
Он улыбнулся дяде Джейми, и тот улыбнулся ему в ответ.
– Знаю, Йен, и очень тебе за это благодарен. Дело в том, что друг Сильвия –
добродетельная женщина, но её мужа убили. Может, британские солдаты, или лоялисты, или
индейцы. Она оказалась в бедственном положении, родственников у неё нет, так что... Сам
понимаешь, у женщины не так много способов в одиночку прокормить трёх малолетних
девочек.
– Так она шлюха? – Йен тоже понизил голос, поглядывая на пар, поднимавшийся из котла
для стирки.
Малышу Орри поручили присматривать за Огги, и он пытался научить его играть в
ладушки. У крохи ничего не получалось: Огги лишь размахивал пухлыми ручонками да
покрикивал.
– Нет! – По лицу дяди Джейми пробежала тень. – То есть, я хочу сказать... она иногда...
– Понятно, – поспешно сказал Йен, внезапно задумавшись о том, какую именно услугу
миссис Хардман могла оказать его дяде.
– Да не со мной! Ради Бога...
– У меня и в мыслях не было, дядя.
– Было, – сухо сказал дядя Джейми. – Она прикасалась ко мне, только чтобы натереть
мазью с хреном да положить припарку на спину, а я – так вообще её не трогал. Ясно?
Йен ухмыльнулся и, в доказательство того, что полностью поверил дядиным словам,
поднял руки.
– Ммфм... Так вот, повторюсь: я хочу, чтобы ты узнал, как она поживает. Возможно, она
нашла мужчину, который на ней женился, – в таком случае будь предельно осторожен: отдай ей
деньги так, чтобы он не увидел. Даже если он и неплохой человек, всё равно может вообразить
то, чего нет и в помине... – Джейми пристально посмотрел на племянника. – А если к ней домой
ходят мужчины, которых она ублажает, присмотрись хорошенько и убедись, что никто из них
ей не угрожает и не представляет опасности для неё или её девочек.
– А если угрожает?..
– Тогда прими меры.
Я ОБНАРУЖИЛА ЙЕНА в кладовой над ручьём, он нюхал сыры.
– Возьми вот этот, – предложила я, указывая на завёрнутую в марлю головку сыра, которая
лежала в дальнем углу на верхней полке. – Ему месяцев шесть, он довольно твёрдый, в дорогу
как раз сгодится. А-а! Тебе, наверное, нужен сыр помягче, для Огги, да?
В кладовке находилась по меньшей мере дюжина жестяных бачков с мягким козьим сыром.
Некоторые сыры были приправлены чесноком и зелёным луком, один (рискованный
эксперимент, он вызывал у меня серьёзные сомнения) – с измельчёнными сушёными
помидорами, но четыре сыра – безо всяких добавок. Они предназначались людям с
расстройством пищеварения, а ещё я иногда подмешивала в них лекарства, которые в
противном случае ни один пациент и в рот бы не взял.
– Рейчел говорит, что у Огги уже режутся зубы, – заверил меня Йен. – К тому времени, как
мы доберёмся до Нью-Йорка, он будет обгладывать сырое мясо с костей.

Я рассмеялась, но сердце защемило: Йен прав, – к тому времени, когда мы снова увидим
Огги, он, скорее всего, научится ходить, заговорит и будет оснащён всем необходимым, чтобы
есть то, что ему приглянется.
– Возможно, к тому времени у него даже появится настоящее имя, – сказала я.
Йен улыбнулся и покачал головой.
– Никогда не знаешь, когда человек обретёт подходящее имя, но рано или поздно оно его
находит.
Племянник по привычке скосил глаза вниз, по левую руку от себя. Там всегда располагался
Ролло.
– Брат Волка? – напомнила я.
Так Йена назвали индейцы, когда тот стал одним из них. Я прекрасно понимала (думаю, и
Рейчел, и Дженни знали это лучше, чем я), что он по-прежнему оставался могавком, даже
несмотря на то, что вернулся и снова живёт с нами. Йен так и не избавился от привычки
поглядывать туда, где обычно у его ноги находился Ролло.
– Да, – хрипло произнёс он, но тут же улыбнулся, и сквозь татуировки на лице снова
проглянул шотландский парень. – Может, однажды появится другой волк. Найдёт меня.
– Надеюсь, – искренне сказала я. – Йен… Я хочу попросить тебя об одном одолжении.
Йен вопросительно вскинул бровь.
– Слушаю тебя, тётя.
– Видишь ли… Джейми сказал, что вы планируете остановиться в Филадельфии. Я тут
подумала...
К большому своему раздражению, я почувствовала, что краснею. Вторая бровь на лице
племянника поползла вверх.
– О чём бы ты ни попросила, тётя, я всё выполню, – сказал он, чуть приподняв уголок рта. –
Обещаю.
– Что ж… Зайди, пожалуйста, э-э… в бордель.
Он непонимающе свёл брови и, решив, что плохо расслышал, уставился на меня.
– Да, в бордель, – повторила я погромче. – Тот, что в переулке Элфрет.
Постояв какое-то время неподвижно, Йен повернулся, положил сыр обратно на полку и
перевёл взгляд на ручей, на прозрачную коричневатую воду, что неслась у наших ног.
– Похоже, в двух словах тут не объяснишь. Давай-ка выйдем на солнце.
ГЛАВА 60
ВСЕГО ОДИН ШАГ
15 сентября 1779 года
СДЕЛАТЬ ОДИН ШАГ. Всего-то и требовалось. Всегда требуется этот первый шаг. Иногда
уже заранее видишь, что он неизбежен. А иногда его даже и не замечаешь, пока не оглянешься
назад.
Вот она прямо перед ней – дверь хижины, её хижины, её дома, где она зажила самой что ни
на есть настоящей жизнью, куда зашла как мужняя жена и где её ребёнок провёл свои первые
месяцы. Сейчас эта дверь была распахнута навстречу утру, и круглые золотистые осиновые
листья, блестящие от выпавшей на рассвете росы, лежали на деревянном крыльце.
Вот её маленький тряпичный коврик, в приглушённых, непритязательных серо-голубых
тонах, а переступив через порог, она вмиг попадёт в языческое буйство золотых, зелёных,
красных цветов и покончит со своей прежней жизнью. Возможно, они сюда вернутся... Йен
обещал ей, и Рейчел верила: муж сделает всё от него зависящее, чтобы они возвратились. Но
даже в таком случае это будет совсем другая жизнь.
К тому времени Огги, наверное, научится ходить, говорить; может быть, у него наконец-то
появится новое имя… Он и не вспомнит, как жил здесь в раннем детстве, как просыпался с ней
рядом в постели, сразу поворачиваясь к её груди, так легко отказываясь быть отдельным от неё

существом, и пока он питался её молоком, то сливался с ней в единое целое, как в то время,
когда она его вынашивала. Когда-нибудь, в дороге между «сейчас» и «потом», она отлучит его
от груди. Когда они вернутся, Огги будет уже другим человеком. Да и она тоже.
К ней подошла Дженни, под мышкой она держала свёрток с едой, питьём, носовыми
платками, подгузниками и чистыми чулками. Лицо её излучало бодрость. Она посмотрела на
Рейчел, затем заглянула внутрь домика, будто проводя инвентаризацию. В комнате почти
ничего не осталось: только коврик, кровать, низенький лежак, на котором спала Дженни (днём
он задвигался под кровать), да колыбель Огги. Остальное уже раздали; если они вернутся сюда,
всё необходимое им возвратят или сделают заново.
– Ну, что, парень, – обратилась Дженни к внуку. – Отправляешься в своё первое
путешествие, да? А я в третье. Просто держись поближе ко мне: со мной не пропадёшь.
Огги тут же высвободился из объятий Рейчел и потянулся к бабушке, та засмеялась и взяла
его на руки.
– Ну что, m’annsachd [моё благословение (гэльск.) – прим. перев.]? Что говорит тебе Божий
Дух? – спросила она Рейчел. – Готова? Тогда в путь, и посмотрим, что нас ждёт впереди.
ПЕРВЫЙ ШАГ – это и их визит в Большой дом, куда они пришли попрощаться. Три недели
назад они расставались с Брианной и Роджером и провожали их фургон, полный детей и
«контрабандной» кислой капусты, – уже тогда в сердце Рейчел поселилась тревога. Но,
увидевшись с Джейми, Рейчел испытала невыразимое облегчение: тот сказал, что намерен
сопроводить путешественников в их трёхдневной поездке до Солсбери в Пьемонте. Дальше они
поедут по Великому Фургонному тракту, который и приведёт их на север.
– Мне нужно кое с кем повидаться в Солсбери, – как бы вскользь объяснил Джейми.
В его словах прозвучала тактичная сдержанность, и Рейчел поняла: Джейми просто не
хочет ранить её чувства. Она знала, что дело его связано с войной, и Джейми знал, как сильно
это её тревожит; но и ей было ясно, что он тоже беспокоится не просто так, и Рейчел не стала
бы вынуждать его произносить вслух то, что у него на уме, а тем более – выкладывать всё, что
он знал.
Как-то раз на молитвенном собрании у неё появилось желание поговорить о войне – о
войне вообще. И тогда она рассказала о своём брате. Как и сама Рейчел, Дензелл с самого
рождения принадлежал к Друзьям: благочестивый квакер, он также был доктором и
совестливым человеком.
– С такими мужчинами не всегда удобно жить, – сказала она чуть извиняющимся тоном, и
многие женщины сочувственно улыбнулась, понимая, чтό она имеет в виду. – Но в глубине
души каждая из нас уверена: будь он другим, мы бы его не приняли. И мой брат считает, что
Бог призвал его на поле боя, но не для того, чтобы взять в руки мушкет или шпагу, а чтобы
сразиться с самой Смертью, во имя Свободы. – Затем она глубоко вздохнула и добавила. – Мне
сообщили, что брат попал в плен и теперь находится в британской тюрьме. Я прошу вас,
пожалуйста, помолитесь за него.
Все торжественно кивнули. И Джейми Фрейзер перекрестился – это её очень тронуло.
На собрания Джейми приходил почти всегда, но выступал редко. Войдя потихоньку, он
обычно садился на заднюю скамейку и, склонив голову, слушал. Он прислушивался к тишине и
своему внутреннему свету, как это делал бы любой Друг. А когда Дух кого-нибудь побуждал
выступить, то Джейми вежливо слушал. Однако, наблюдая за его лицом, Рейчел отмечала его
отстранённость и понимала: безмолвный, погружённый в себя, Джейми непрестанно
размышляет.
Однажды, отдавая ей после Собрания овечью шерсть, которую привёз из Салема, Джейми
сказал:
– Вряд ли Йен Младший много рассказывает тебе о католиках.
– Только если я спрашиваю, – улыбаясь, ответила она. – И ты знаешь, что он совсем не
богослов. Думаю, Роджеру Маку известно гораздо больше о католической вере и обычаях. Ты

хочешь рассказать мне что-нибудь о католиках? Я знаю: приходя сюда каждый Первый день
[воскресенье – прим. перев.] ты, католик, наверное, чувствуешь себя в серьёзном меньшинстве.
Джейми тогда улыбнулся, и сердце её наполнилось радостью. В те дни его снедали тревоги
– и неудивительно.
– Нет, девочка, мы с Богом и один на один прекрасно ладим. Просто твоё собрание иногда
напоминает мне католический обычай. Это не официальный обряд, просто человек приходит в
церковь и в течение часа сидит перед Святыми Дарами. В молодости, когда я жил в Париже, я
время от времени так делал. Мы называем это Адорацией – поклонением Святым Дарам.
– И что нужно делать в это время? – с любопытством спросила Рейчел.
– Ничего особенного. Чаще всего люди молятся, читают розарий. Или просто сидят в
тишине. Порой читают Библию или труды какого-нибудь святого. Иногда люди даже поют.
Помню, однажды я зашёл в часовню Святого Иосифа. Было раннее утро, задолго до рассвета, –
почти все свечи догорели – и я услышал, как кто-то играет на гитаре и поёт. Тихо-тихо – не для
слушателей, понимаешь? Просто... он пел перед Богом.
При этом воспоминании в глазах Джейми промелькнуло что-то странное, и он снова
улыбнулся ей печальной улыбкой.
– Думаю, тогда я в последний раз по-настоящему слышал музыку.
– Что?
Джейми слегка коснулся своего затылка.
– Много лет назад меня стукнули топором по голове. Я выжил, но перестал слышать
музыку. Волынки, скрипки, пение… Я понимаю, что это музыка, но для меня это не больше,
чем шум. Однако та песня… Я не помню саму песню, зато помню, что почувствовал, когда её
услышал.
Никогда прежде Рейчел не видела у Джейми такого выражения лица, как в тот момент,
когда он рассказывал ей о той песне. Но теперь, когда он ехал перед ними, она глядела на его
прямую и уверенную спину, и вдруг почувствовала то же, что ощущал и он в глубине той
далёкой ночи, и поняла, почему в безмолвии он обретал покой.
ГЛАВА 61
ЕСЛИ КТО ВСТРЕЧАЛ КОГО-ТО…
[’Gin a Body Meet a Body… («Если тело встретит тело») – строчка из стихотворения
Роберта Бёрнса «Comin' Thro' the Rye» («Пробираясь через рожь») в переводе О. Чюминой –
прим. перев.]
– Я СТАРШЕ, ЧЕМ ЭТО МЕСТО, – сказала Дженни, бросая пренебрежительный взгляд по
сторонам, когда фургон остановился возле таверны с дежурными блюдами. – Этот городок
выглядит так, будто его соорудили только вчера.
– Он уже двадцать пять лет тут стоит, – сказал Джейми, наматывая поводья своей лошади
на коновязь. – Так что он старше нашей Рейчел, – улыбнулся он племяннице.
Пытаясь задом вылезти из своего уютного гнёздышка в фургоне, Дженни лишь фыркнула.
– Разве ж это возраст для города? – свысока бросила она.
– К тому же кишит лоялистами, – сказал Йен Младший, схватив свою мать за талию и
снимая её с повозки. – Во всяком случае, такие слухи ходят.
– Да, я тоже слышал. – Джейми окинул взглядом главную улицу, как будто лоялисты вотвот выскочат из таверн, словно мышиные полчища. – Но, говорят, у них пока нет ни оружия, ни
настоящего ополчения.
Несмотря на свою относительную молодость, Солсбери был самым крупным поселением
округа Роуэн и его административным центром. На пути от Фрейзерс-Риджа к Великому
Фургонному тракту он был ближайшим городом. Кроме того, он являлся военной вотчиной
некоего Фрэнсиса Локка, американского патриота, у которого как раз имелись и оружие, и
ополчение. Зная об этом, Джейми устроил Дженни и Рейчел с Огги в приличной на вид таверне,

где подавали дежурные блюда, заказал для них недешёвый кофейник крепкого кофе и тарелку
пирожков, отправил Йена закупать провизию для их путешествия на север, а сам пошёл искать
полковника Локка.
Фрэнсис Локк сразу же вызвал у Джейми симпатию: коренастый ирландец с красным
обветренным лицом был с Джейми примерно одного возраста. Бизнесмен и землевладелец, он
обладал непринуждёнными манерами и к тому же командовал полком ополчения округа Роуэн.
– В наших списках числится сто шестьдесят семь рот ополчения, – с ноткой мрачного
удовлетворения произнёс Локк. – Это на данный момент. Со всего округа Роуэн… Хотя из
далёкой глубинки пока нет никого. И, если вы решите к нам присоединиться, мистер Фрейзер, я
скажу лишь: «Добро пожаловать!»
Джейми с благодарностью кивнул, но от каких-либо обязательств пока воздержался.
– Я ещё не до конца экипировал свою роту, сэр, хотя рассчитываю завершить дело до того,
как выпадет снег. Думаю, к весне мы будем готовы.
Уж британская-то армия к этому сроку точно подготовится.
Локк ответил ему таким же сдержанным кивком, ведь он прекрасно понимал, что Джейми
не раскроет, насколько готово его ополчение, пока не решит для себя, что за человек этот Локк
и стоит ли присоединяться к его полку.
– Сколько у вас людей?
– В настоящее время сорок семь человек, – невозмутимо ответил Джейми. – Думаю, людей
прибавится, как только все соберут урожай.
Они сидели в Городской таверне, на столе перед ними стояли кувшин эля и блюдо с
маленькими жареными рыбками. И хотя в рыбе было слишком много мелких костей, но после
лепёшек да варёных яиц, которые ели три дня в дороге, она показалась приятным
разнообразием.
– Позвольте поинтересоваться, сэр… Возможно, вы знакомы с человеком по имени
Партленд? Или с Адамом Грейнджером?
Густые седые брови Локка поползли вверх.
– Никодимус Партленд? Да, я о нём слышал. Он из Вирджинии. Лоялистский овод.
Смутьян, – бесцеремонно добавил он.
– Да, он таков. Но, возможно, немного больше, чем просто «овод».
Джейми вкратце рассказал Локку о том, как Партленд заявился к нему в Ридж, и о его
связях с капитаном Каннингемом, – а затем о винтовках, которые конфисковали Клэр с Йеном
Младшим. Джейми ничего не приукрашивал, но истории он рассказывать умел, и, услышав, как
всё закончилось, Локк расхохотался.
– А лошадей для своих ополченцев вы добываете таким же образом?
– Нет, сэр. Я делаю отличное спиртное и меняю его на лошадей везде, где только можно.
Локк понимающе моргнул: Джейми ему уже сообщил, где находится Фрейзерс-Ридж.
– У индейцев?
Джейми наклонил голову – всего на дюйм.
– Несколько лет назад я служил агентом Короны по делам индейцев в Южном
департаменте. Сперва под началом мистера Аткинса, а затем – полковника Джонсона. И у меня
по-прежнему есть друзья среди чероки.
На обветренном лице Локка снова появилась усмешка.
– Насколько я понимаю, в настоящее время полковник Джонсон среди ваших друзей не
числится.
– Для дружбы важно, чтобы обе стороны имели схожие взгляды на жизнь, не так ли?
Когда Джейми подал в отставку, Джонсон пригрозил повесить его как предателя – и явно
не шутил. Джейми взял ещё одну рыбину и осторожно откусил, языком отделяя мелкие
косточки и аккуратно выкладывая их на лист жирной, заляпанной газеты, которая лежала на
столе вместо скатерти. Клэр осталась дома, так что, если косточка застрянет в горле, помочь
будет некому.

Газета называлась «Беспристрастный информатор», и Джейми тут же вспомнил Фергюса с
Марсали. Он инстинктивно начал поднимать руку, чтобы перекреститься и благословить их и
Жермена, но пресёк свой порыв. А вдруг Локк – протестант? К чему отталкивать того, кто
вполне может оказаться его будущим союзником?
Джейми отложил в сторону таращившуюся на него рыбью голову на хребте и выбрал
другую рыбёшку. Нужно ли подать Локку какой-нибудь из масонских знаков? Учитывая
происхождение и положение в обществе, велика вероятность, что в масоны он посвящён. «Пока
не буду», – подумал Джейми, наблюдая, как Локк методично поглощает уже шестую рыбину.
Локк казался достаточно солидным и надёжным, но, прежде чем решить, стоит ли заключать с
ним союз (а если стоит, то на каких условиях?), Джейми хотел бы переговорить с другими
полковниками милиции, уже зачисленными в полк округа Роуэн. Ведь существует ещё
возможность примкнуть к «загорным людям». Да, у них всё не столь официально, они хуже
вооружены и организованы, но к Фрейзерс-Риджу они гораздо ближе, чем Локк, и, если
Джейми срочно понадобится помощь, они прибудут гораздо быстрее.
Джейми отбросил эту мысль в сторону. Он сделает всё, что от него зависит, а остальное – в
руках Божьих.
Задумчиво и неторопливо пережёвывая последнюю рыбину, Локк откинулся на спинку
стула.
– Что ж, я верю: со временем мы станем близкими друзьями, полковник. Учитывая
общность наших интересов и положения – если можно так выразиться.
Прежде чем Джейми успел согласиться, дверь открылась, и, впустив порыв холодного
сквозняка, поднявший газеты на столах, вошёл Йен Младший. «Мюрреям надо бы поскорее
отправляться в путь, пока дожди не зарядили», – подумал Джейми.
Он представил племянника Фрэнсису Локку, который, взглянув на татуировки Йена,
заинтересованно приподнял бровь и посмотрел на Джейми.
– Я нашёл нам жильё у вдовы Хэмбли, дядя, – сообщил Йен, игнорируя изучающий взгляд
Локка. – Она говорит, что ужин будет готов через час, – если ты намерен у неё поужинать.
Локк предупреждающе кашлянул.
– Вдова – женщина добрая и дом содержит в чистоте, но кухарка из неё никудышная,
благослови её Господь. Возможно, вам с семьёй лучше поужинать у меня. Моё поместье за
городом, – добавил он, увидев, как Джейми вопросительно приподнял бровь, – но для удобства
у меня есть жильё и в Солсбери. А жена моя – известная болтушка. Она обожает знакомиться с
новыми людьми и выуживать из них все секреты.
Джейми с Йеном понимающе переглянулись. «Ставлю пять к одному на свою маму», –
явно читалось на лице Йена, и, соглашаясь, Джейми слегка кивнул.
– Мы с большим удовольствием поужинаем у вас, сэр, – церемонно сказал он Локку и
поднялся. – Мы сходим за нашими женщинами и будем у вас к шести часам, если это удобно.
МИССИС ЛОКК напоминала восторженную ясноглазую пташку, которая с регулярностью
кукушки из часов задавала обескураживающие вопросы. Но поварихой оказалась отменной, и
после ужина, пока Рейчел кормила грудью ребёнка, Дженни вовлекла хозяйку дома в
дискуссию о том, какое молоко – коровье, козье или овечье – лучше подходит для
приготовления сыра. Воспользовавшись моментом, Джейми и Йен спрашивали Локка о его
ополчении, и Локк с готовностью на них отвечал.
«Слишком далеко от Риджа», – едва заметно скосил Йен глаза на дядю, и, соглашаясь,
Джейми опустил взгляд.
Судя по всему, Локк действительно всё продумал и отлично организовал, но округ Роуэн,
даже после того, как от него в недавнем прошлом отделился округ Берк, по-прежнему занимал
огромную территорию. Одно дело, когда речь идёт о крупном сражении (например, как
Монмутское), в котором ополчение участвует наравне с регулярными войсками: в таком случае
есть время призвать хотя бы несколько рот из тех ста шестидесяти семи, которые подчиняются
Локку. Но если над Риджем вдруг нависнет неминуемая угроза, то отправлять гонца за сотню

миль в Солсбери, чтобы просить Локка о помощи, которую тот станет собирать по
окрестностям… Нет.
Не сговариваясь, Йен и Джейми пришли к выводу, что Риджу лучше защищаться
самостоятельно. Йен лишь поднял бровь, безмолвно спрашивая Джейми, собирается ли тот
сказать об этом Локку. Вдруг на крыльце послышались шаги, и торопливый стук в дверь
прервал на полуслове миссис Локк.
На пороге стоял мальчик лет пятнадцати, с начинающей проклёвываться жидкой
бородёнкой, расползающейся по его подбородку, словно грибок.
– Прошу прощения, сэр, – кланяясь, обратился он к Локку. – Констебль Джонс послал меня
сказать, что он нашёл тело, и, пока оно не начало попахивать, он просит вас прийти и за него
засесть.
– Засесть? – спросила Рейчел, удивлённо поднимая глаза.
– Да, мэм, – сказал Локк, вставая из-за стола. – Я, грехи мои тяжкие, окружной коронер. Где
это тело, Джош?
– В конюшне Криса Хамфриса, сэр. Вообще-то его нашли за таверной «Дубовое дерево».
Просто миссис Форд не разрешила вносить его в свою таверну.
– А-а.
Локк бросил быстрый взгляд на владельца дома, у которого снимал жильё. Тот стоял,
скрестив руки на груди и нахмурившись.
– Полагаю, наш хозяин тоже не согласился бы. Я схожу в конюшню и посмотрю, что там.
Вы подождёте меня, мистер Фрейзер? Думаю, надолго я не задержусь.
– Если позволите, я пойду с вами.
Джейми встал, подав Йену незаметный знак, что тот должен воспользоваться
возможностью и откланяться. Конечно, Джейми было любопытно, что там за мертвец, но
главное – найти предлог, чтобы наконец разойтись по домам. Он видел, как сидела за столом
Рейчел, поникшая от усталости, со спящим Огги у неё на коленях. Да и сестра, хоть и
держалась прямо, однако последние четверть часа всем своим видом показывала, что ей явно не
терпится уйти.
ГЛАВА 62
ЛИЦО НЕЗНАКОМЦА
КОНЮШНЯ, ПРЕДСТАВЛЯВШАЯ СОБОЙ внушительный, пропахший лошадями сарай с
четырьмя стойлами, сейчас пустовала, – только на листе жести поверх пары козел лежал
покойник. И, хотя для мух было слишком холодно, лицо его прикрыли носовым платком – ради
соблюдения приличий.
Джейми незаметно перекрестился и мысленно вознёс короткую молитву за упокой души
незнакомца.
– Есть ли признаки ограбления, мистер Джонс? – Локк достал свой носовой платок и
маленькую бутылочку.
Он вытряхнул несколько капель масла на салфетку и привычным движением прижал её к
носу. От резкого запаха грушанки у Джейми шевельнулись волоски в носу – и слава Богу. Труп
незнакомца и правда был давнишний и вонял невыносимо.
– В общем, да, – с ноткой раздражения в голосе ответил констебль. – Если пустые карманы
и пробитый череп вы сочтёте за таковые.
Двумя пальцами сняв с лица незнакомца платок, Локк отложил его в сторону. Желудок у
Джейми сжался, и к горлу подступила тошнота.
На голове у мужчины виднелась ужасающе огромная рана. Но Джейми прошибло пόтом
совсем не из-за этого.
Его реакцию заметил Локк:
– Вы знаете этого человека, мистер Фрейзер?

– Нет, сэр, – ответил тот.
Губы Джейми одеревенели, будто по ним ударили. Покойника он не знал, но было в нём
что-то смутно знакомое. Невысокий, коренастый, порядком растолстевший мужчина. Его
раздутый живот выглядел большим шаром в полузастёгнутых штанах, сужающихся к
маленьким ступням. Под тяжестью, которую им приходилось таскать, они сплющились и
распластались, а швы поношенных башмаков полопались.
Джейми уже видел эти ноги и эти порванные башмаки, – а также мёртвое широкое лицо,
заросшую щетиной отвислую челюсть и полуоткрытые глаза, потухшие и подёрнутые пеленой.
Он видел, как на это самое лицо падала земля, когда он засыпал могилу, стараясь быстрее
орудовать лопатой, пока его снова не вырвало.
КАК ОФИЦИАЛЬНЫЙ КОРОНЕР, Локк велел констеблю сходить в таверну, расспросить
посетителей и привести любых потенциальных свидетелей, которые оглядят тело («И, надеюсь,
опознают его»).
Джонс неуверенно переступил с ноги на ногу.
– Того, кто его ограбил, давно и след простыл. От него так воняет, что он, небось,
провалялся в том переулке пару-тройку дней – не меньше.
– Об этом вы расскажете мне утром, мистер Джонс, – отрезал Локк и плотнее запахнул
пальто.
В сарае царил собачий холод, – когда коронер говорил, из его уст вырывались белые
облачка пара. Джейми почувствовал, как коченеют и ноют кости его правой искалеченной руки,
и, сжав кулак, сунул его в карман пальто.
– Часто у вас случаются подобные происшествия? – спросил он Локка, когда они по
тёмным улицам возвращались назад.
– Чаще, чем хотелось бы, – мрачно ответил Локк. – И гораздо чаще, чем раньше.
– Это война… Она всю грязь собирает.
Джейми не собирался острить, и Локк его слова как остроту не воспринял – просто кивнул.
Он закрыл дверь сарая, и они молча двинулись вверх по улице.
Джейми отклонил предложение выпить на посошок, попрощался с Локком у его двери и
попросил поблагодарить миссис Локк за прекрасный ужин. Дом вдовы Хэмбли находился через
две улицы, и по пути туда Джейми вновь поравнялся с конюшней.
ВНУТРИ МЕРЦАЛ СВЕТ. Он просачивался сквозь щели между досками, и из-за этого
очертания сарая казались в темноте призрачными. Джейми остановился как вкопанный, однако,
движимый как любопытством, так и страхом, неслышно подкрался к двери.
Она была приоткрыта, и Джейми увидел внутри фантасмагоричную фигуру – длинную
тень, которая, заслышав хруст шагов по гравию, резко дёрнулась.
– Дядя Джейми?
Оказалось, в сарае был Йен с фонарём в руках, и сердце Джейми замедлило свой стук.
– Ага. – Дядя вошёл в конюшню. – Значит, Рейчел с мамой легли спать?
– Ну, они без приключений добрались до дома вдовы Хэмбли. Поскольку миссис Локк
любезно проводила их и захватила пакет с едой на завтра, она осталась, чтобы посплетничать с
вдовой обо всём, что говорилось за ужином. Так что вряд ли они окажутся в постелях раньше
полуночи.
Йен демонстративно покрутил указательным пальцем в ухе.
– И потому-то ты пришёл сюда? – заключил Джейми. – Решил, что этот джентльмен будет
тебе лучшей компанией?
Йен покачал раскрытой ладонью из стороны в сторону, показывая, что хрен редьки не
слаще, и если говорить о хорошей компании, то разница между миссис Локк и протухшим
трупом ничтожна.
– Я хотел посмотреть, как он выглядит. – Племянник приподнял чётко очерченную бровь. –
А ты чего сюда пришёл?

– Я хотел ещё разок посмотреть, как он выглядит. По-моему, я плохо его разглядел.
Йен кивнул и чуть отодвинулся, подняв фонарь повыше над мёртвым телом. Какое-то
время дядя и племянник молча его рассматривали. Джейми закрыл глаза, невзирая на запах,
два-три раза глубоко вдохнул и снова открыл глаза.
Он ли это? Незнакомец казался теперь другим, чем на первый взгляд. Ниже ростом.
Несмотря на толстое брюхо, шея у покойника была длинной и тощей. А у «того» на шее были
складки – две глубокие борозды, разделяющие жир на кольца. «Жирный хмырь» – так Дженни
обозвала мужчину, который когда-то изнасиловал Клэр. Давление в груди Джейми немного
ослабло, и он начал всматриваться в лицо, не упуская ни единой детали.
Нет. Нет, этот совсем не похож на «того», и от облегчения тугой узел в животе у Джейми
развязался. Незнакомец был небрит – и уже давно, но если мысленно убрать щетину, то... нет.
Нос и рот – совершенно другой формы.
– Тебе показалось, что ты его знаешь, дядя? – Йен с любопытством посмотрел на Джейми с
другой стороны стола. – Мне тоже.
– Вот как… – отозвался Джейми, а грудь ему снова сдавило.
Ему хотелось развернуться и выглянуть наружу, но, сдержавшись, он сказал по-гэльски:
– Возможно, ты когда-то видел его при свете костра?
Глядя прямо Джейми в глаза, Йен кивнул и тоже по-гэльски ответил:
– Того, чья грязь осквернила твою возлюбленную? Да.
Ответ племянника потряс Джейми не меньше, чем встреча с Йеном здесь, в конюшне.
Должно быть, изумление отразилось у него на лице, потому что племянник поморщился, а
затем посмотрел на него, как бы извиняясь.
– Джанет Мюррей – твоя сестра, a bràthair-mhàthair [дядя, брат моей матери (гэльск.) –
прим. перев.], но мне она – мать.
Снова перейдя на английский, Йен добавил:
– Не скажу, что она не умеет хранить секреты, потому что она умеет. Но если мама считает,
что должна о чём-то рассказать, то ты это от неё непременно услышишь. Несколько недель
назад, когда я предупредил её, что собираюсь в факторию Бёрдсли, и спросил, не нужно ли ей
оттуда чего-нибудь, она мне всё и выложила. Велела быть начеку: а вдруг этот хмырь мне
попадётся.
Джейми снова стало чуть полегче, и он вновь обернулся на мёртвого незнакомца.
– Не стоит ей говорить об этом трупе.
– Да, не стоит, – согласился Йен, и лёгкая дрожь волной прошла у него по телу, когда он
представил себе этот разговор с матерью.
– Спрошу из чистого любопытства, – начал Джейми вновь по-гэльски, – а почему твоя мама
вдруг стала тебе рассказывать об этом mhic an diabhail? [сыне дьявола (гэльск.) – прим. перев.]
– На случай, если ты захочешь его убить и тебе понадобится моя помощь, bràthair mo
mhàthair, – с едва заметной улыбкой ответил Йен. – Мама не велела навязываться, но сказала:
если ты попросишь, я должен с тобой пойти. Я бы всё равно пошёл, – тихо добавил он, и в свете
фонаря было заметно, как помрачнел его взгляд. – Даже если бы ты и не попросил.
– Ну и что ты думаешь насчёт него? – указал Йен подбородком на незнакомца. – Ясно как
день: это другой мужчина. А тот мёртв?
– Да.
Йен кивнул, как ни в чём не бывало.
– Хорошо. Может, они родственники?
– Понятия не имею. Но этот теперь тоже мёртв, и вряд ли его смерть, – Джейми кивком
указал на труп, – имеет хоть какое-то отношение к смерти того, первого.
Йен согласно кивнул.
– Значит, и к нам это не имеет ни малейшего отношения.
У Джейми как будто гора с плеч упала, словно грудь наполнилась лёгким, прохладным и
свежим воздухом.
– Согласен.

Затем его осенило, и он спросил:
– А откуда ты узнал, как выглядел тот – другой?..
– Оттуда же, откуда и ты. Поехал в факторию Бёрдсли и спросил о человеке с родинкой.
Dinna fash, [Не беспокойся (шотл.) – прим. перев.] – добавил он. – Я не переусердствовал. Меня
никто и не вспомнит.
– Да, – невозмутимо произнёс Джейми.
Никто не вспомнит, потому что никто никогда больше не увидит этого человека и не станет
его искать: он не из тех людей, у кого завязываются настоящие отношения с окружающими.
Люди, подобные ему, живут и умирают в одиночестве. У него был единственный друг – собака.
Даже если кто-то и захочет его навестить, его не найдут. Нет ничего необычного в том, что
одинокие мужчины исчезают в глуши, их уход остаётся незамеченным. Погиб в результате
несчастного случая, умер от неизлечимой болезни, куда-нибудь переселился…
Дядя и племянник немного постояли вместе, внимательно изучая лицо незнакомца.
Почувствовав, что Йен расслабился, потому что всё для себя прояснил, Джейми тоже тряхнул
головой и отступил назад.
– Да, – повторил он, и Йен кивнул, наклонился вперёд, задул фонарь, и они оказались в
темноте, пахнущей смертью.
– Сам-то ты уверен? – замерев, спросил Джейми.
Йен не задал ему подобного вопроса, а Джейми не сдержался. Йен коснулся его плеча.
– Я уверен, что этот человек не имеет к нам никакого отношения, – твёрдо сказал
племянник. – Давай помолимся о нём, да и Бог с ним? Он нам никто.
Они стали друг к другу поближе и пробормотали краткую погребальную молитву. Глаза
Джейми уже привыкли к темноте сарая, и он увидел, как слова срываются с их губ белыми
облачками – бесплотными, как душа, за упокой которой они молились.
Затем они с Йеном вышли, и Джейми тихо закрыл дверь сарая.
НО, ДАЖЕ КОГДА ОНИ ШЛИ по улице, покойник не выходил у них обоих из головы. Не
тот мертвец, которого они только что оставили в одиночестве. Нет, совсем другой.
– Ты ведь не стал его разыскивать? – спросил Джейми у Йена, когда они повернули на
главную улицу. – Ну, после того как узнал его имя.
– Конечно, нет. Я был уверен, что ты с ним разобрался.
Они почти дошли до площади, и в свете, льющемся из окон таверн, Джейми увидел, как
Йен взглянул на него, вопросительно приподняв бровь.
– Знаешь, у меня были кое-какие дела в лесу у подножия Фрейзерс-Риджа. Только-только
рассвело, как я услышал, что по большой дороге приближается твоя лошадь, поэтому я пошёл
посмотреть. У тебя была с собой винтовка, и выглядел ты довольно мрачно. Я бы предположил,
что ты собрался на охоту. Но кто же охотится на зверя верхом?!
Племянник бросил быстрый взгляд на Джейми.
– Судя по твоему виду, помощь тебе не требовалась, поэтому я просто помолился за тебя,
дядя, – прочёл молитву за воина, идущего в бой.
Напряжение между лопатками у Джейми немного отпустило. Странно, но теперь, узнав, что
на самом деле отправился в то путешествие не один (пусть и не догадываясь об этом тогда), он
вдруг почувствовал, как потеплело у него на душе.
– Благодарю тебя, Йен. Уверен, твоя молитва очень мне помогла.
Они шли по городу. Горящие факелы и городской шум рассеяли гнетущий холод,
ощущавшийся в сарае, поэтому они, не сговариваясь, решили немного прогуляться, давая
женщинам время устроиться поудобнее и уложить ребёнка спать.
Луна поднялась высоко над крышами домов Солсбери, но на улицах всё ещё было людно, и
повсюду чувствовалось беспокойство.
Они миновали группу мужчин, человек около двадцати. Под тёмными полями шляп их
лица были неразличимы, но луна освещала бледное облако пыли, поднятое их башмаками, –
казалось, люди бредут по колено в тумане. То ли шотландцы, то ли ирландцы, они громко

разговаривали, были заметно пьяны и спорили между собой, так что на Джейми и Йена
внимания не обратили. Фрэнсис Локк сказал, что в городе сейчас несколько отрядов ополчения.
Судя по поведению, это были новые ополченцы – мужчины с апломбом и в то же время
неуверенные в себе и желающие скрыть свою неуверенность.
Йен и Джейми пересекли площадь и следующие за ней улицы и снова погрузились в
тишину, которую нарушали лишь крики сов, примостившихся на деревьях возле городского
ручья Таун-Крик. Йен заговорил первым, как бы размышляя вслух:
– В последний раз я гулял вот так, – ночью (то есть просто гулял, а не охотился), – сразу
после сражения при Монмуте. Я тогда был в британском лагере вместе с милордом, и он
попросил меня остаться, потому что в руке у меня застряла стрела – помнишь ведь? Чуть
раньше, в тот же день, ты сам обломил мне древко, чтобы оно не торчало.
– Я и забыл, – признался Джейми.
– Да, длинный тогда выдался день.
– Да уж. Я помню лишь бессвязные обрывки. Я потерял свою лошадь, когда она упала с
моста в одно из этих проклятых болот, – этого звука я не забуду никогда.
Живот скрутило спазмом, и Джейми словно заново ощутил во рту вкус собственной рвоты.
– А ещё я вспоминаю генерала Вашингтона... Ты был там, Йен, когда он развернул
отступавших, после того как Ли устроил свалку?
– Да, – ответил Йен и чуть слышно рассмеялся. – Хотя тогда мне было чуток не до того.
Мне нужно было уладить свои собственные дела с индейцами абенаки. И я их уладил, – мрачно
добавил он. – Одного из них убили твои люди, но другого прикончил я, той же ночью в
британском лагере, его собственным томагавком.
– Я об этом не слышал, – удивился Джейми. – В британском лагере? Ты мне никогда этого
не говорил. Кстати, а как ты вообще там оказался? Я тебя видел незадолго до битвы. А потом
уже – во Фрихолде, когда твой кузен Уильям привёз на муле то, что я счёл твоим трупом.
Следующая встреча Джейми с Уильямом произошла уже в Саванне, когда сын пришёл
просить помощи в спасении Джейн Покок. Они опоздали. В этой неудаче не было их вины, но
сердце Джейми до сих пор болело за бедную маленькую девочку... и за своего бедного
мальчика.
– Я и сам почти ничего не помню, – сказал Йен. – Я пришёл с лордом Джоном (нас
арестовали вместе), а потом я сбежал из лагеря, хотел найти Рейчел или тебя, но меня
лихорадило… Ночь вокруг меня то появлялась, то исчезала, она будто дышала, и я шёл сквозь
звёзды рядом со своим отцом и просто разговаривал с ним, как будто...
– Как будто он был подле тебя, – с улыбкой закончил Джейми. – Скорее всего, так оно и
было. Иногда я тоже чувствую его у своего плеча. – С этими словами Джейми машинально
взглянул направо, словно Йен Mòr [старший (гэльск.) – прим. перев.] сейчас действительно мог
там находиться.
– Тогда мы с ним говорили об индейце, только что убитом мною, и я сказал, что это навело
меня на мысль о том засранце, который пытался вымогать у тебя деньги, дядя. О том, кого я
убил там, у костра, после Саратоги. Я сказал что-то о разнице между убийством в бою и
убийством человека лицом к лицу; о том, что, по-моему, я должен привыкнуть к таким вещам,
но не привык. И отец сказал, что, может, мне и не стоит к такому привыкать, – задумчиво
произнёс Йен. – Он сказал, что это бы повредило моей душе.
– Твой Па – мудрый человек.
ОНИ ВЕРНУЛИСЬ в город, непринуждённо болтая и не касаясь в разговоре никаких
важных тем.
– У тебя есть всё, что нужно, Йен? – спросил Джейми. – В дорогу?
– Если и не всё, то уже слишком поздно, – засмеялся Йен.
Джейми улыбнулся, но слова «слишком поздно» не выходили у из головы. На рассвете он
попрощается с отъезжающими, проводит их до Великого Фургонного тракта, а потом они уедут
– Бог знает на сколько.

Недалеко от дома вдовы Хэмбли Джейми остановился и положил руку на плечо Йена.
– Я не хотел просить и не буду, – отрывисто произнёс Джейми. – Потому что у тебя
должны быть развязаны руки: делай всё, что нужно. Но я считаю, что должен тебе кое-что
сказать, прежде чем вы уедете.
Йен ничего не ответил, но чуть подался вперёд, показывая Джейми, что он весь внимание.
– Помнишь, когда Брианна принесла нам книги, – осторожно начал Джейми, – там была
одна необычная детская книга и роман для меня о… ну, о фантастических, мягко говоря,
существах. И медицинская книжка для твоей тёти.
– Да, кажется, эту я видел, – задумчиво сказал Йен. – Большая синяя, очень толстая? Такой
можно и крысу прихлопнуть.
– Да, именно она. Но дочка принесла книгу и для себя. – Джейми колебался: он никогда не
говорил с Йеном о жизни Клэр вдали от него. – Написанную человеком по фамилии Рэндалл.
Он историк.
Йен резко повернул голову к дяде.
– Рэндалл... Его звали Фрэнк Рэндалл?
– Да, именно так.
Джейми почувствовал, будто Йен со всей дури врезал ему по шее, словно охотник,
добивающий кролика. [Охотники, дабы не испоганить ценный кроличий мех кровью и
ненужными дырками, не резали угодившую в капкан добычу, а убивали сильным ударом по шее
– прим. перев.] Он потряс головой, чтобы прийти в себя.
– Как... Бри тебе рассказывала о нём? О своём... своём...
– Своём другом отце? Да. Много лет назад. – Он махнул рукой, потревожив тьму. – Ну,
неважно. Не имеет значения.
– Нет, имеет.
Джейми чуть поколебался: о Рэндалле он никогда и ни с кем не говорил, кроме Клэр. Но
рассказать необходимо, поэтому он продолжил.
– Я знал о нём с первого дня, как встретил Клэр, хотя думал, что он мёртв. И на самом деле
так оно и было, но...
Он закашлялся, и Йен полез в свой вещмешок и протянул ему помятую фляжку. Было
темно, но большим пальцем Джейми ощущал грубую лилию. Старая солдатская фляжка Йена
Старшего, которую его друг сохранил со времён молодости, когда они служили наёмниками во
Франции. Это воспоминание добавило ему решимости.
– Дело в том, a bhalaich [сынок (гэльск.) – прим. перев.], что он обо мне тоже знал.
Джейми откупорил фляжку и отхлебнул из неё. Бренди. Разбавленное. Но и оно помогло.
– Клэр ему рассказывала, когда... вернулась. Она думала, что я погиб при Каллодене, и...
Йену фыркнул, будто усмехнулся.
– Да, – сухо отозвался Джейми. – Я хотел погибнуть. Но не всегда человеку дано выбирать
своё будущее.
– Верно! Но Брианна мне говорила, что её отец умер, значит... значит, он и правда умер?
– По крайней мере, я так думал. Но этот ублюдок действительно написал чёртову книгу,
понимаешь? Ту, которую Брианна привезла с собой... на память о нём. И я её прочёл.
Йен большим пальцем потёр подбородок: Джейми услышал, как зашуршала щетина, и от
этого у него самого зачесался подбородок.
– И что, чёрт возьми, он там написал?
Джейми вздохнул, и в темноте около его рта мелькнул белый парок. Луна скрылась за
облаками. Пора было возвращаться: перед отъездом Йену нужно выспаться, а судя по тому, что
покалеченная рука Джейми ныла, надвигался дождь.
– В этой книге говорится о шотландцах, представляешь? В Америке. Что они... то есть мы...
сделали... что сделаем для Революции. Речь о том, что... ну, ладно. В Шотландии много мужчин
по имени Джейми Фрейзер, и, я уверен, здесь их тоже немало.
– Ого! В его книге написано о тебе? – Йен выпрямился, и Джейми помотал головой.

– Я не знаю наверняка. В том-то и загвоздка. Может, обо мне, а может, чёрт возьми, и о
другом человеке. Он четырнадцать раз упоминает мои имя и фамилию, но никогда не даёт
достаточно сведений, чтобы стало понятно, я это или кто-то ещё. Он ни разу не выразился
прямо и не написал: «Джейми Фрейзер из Фрейзерс-Риджа», или «Брох-Туарах», или чтонибудь в этом роде.
– Тогда почему ты беспокоишься, дядя?
– Потому что он пишет, что в наших краях будет битва. В местечке под названием КингзМаунтин. И в этом сражении погиб Джейми Фрейзер. То есть погибнет. Некий Джейми
Фрейзер.
Джейми произнёс это вслух и немного успокоился. Ему самому это показалось до
смешного нелепым.
Однако Йен воспринял слова дяди иначе. Придвинувшись к нему в темноте совсем близко,
он схватил Джейми за руку.
– Думаешь, он имеет в виду тебя?
– То-то и оно, чёрт побери. Я совсем не могу определить. Смотри, Йен... – Губы у него
пересохли, и он быстро их облизал. – Этот человек знал обо мне, и любить меня у него причин
не было. Мы – Клэр, Бри и я – думаем: Фрэнку Рэндаллу было известно, что дочка вернётся в
прошлое, чтобы найти свою мать и меня. И если он искал... в исторических источниках... то,
возможно, нашёл упоминания о нас.
Йен в ужасе прищёлкнул языком – точно так же, как это делал его отец, и Джейми невольно
улыбнулся.
– И если так...
– Никто не остаётся беспристрастным, когда дело касается Клэр, – сказал Джейми. –
Серьёзно: никто.
В знак согласия Йен цыкнул языком.
– Но это не означает, что все её любят...
– Многие из нас её любят, дядя, – заверил его племянник. – Но да, я понимаю, о чём ты.
– Вот именно. Однако я о другом... Знаю, мои слова звучат так, будто я потерял рассудок.
Возможно, так оно и есть... Но... Я прочёл его книгу, и мне кажется, – Богом клянусь! – этот
человек обращается именно ко мне.
Йен довольно долго молчал. Козодой расплывчатым силуэтом поднялся с земли у их ног и
с высоким, чистым «ззиик!» унёсся в темноту.
– А если он и правда обращается к тебе? – наконец произнёс Йен.
Это испугало Джейми.
– Если он говорит со мной... И если Джейми Фрейзер, который погибнет при КингзМаунтине, – это я… Я просто… Я...
Джейми не мог просить племянника. И, видит Бог, смерти он не боялся: он уже столько раз
смотрел Смерти в лицо. Вот только...
Рука Йена скользнула к руке Джейми и крепко её сжала.
– Я буду рядом с тобой, дядя. Когда оно произойдёт? Сражение?
Джейми окатило волной облегчения, и он вздохнул – глубоко, аж до самых пяток.
– Примерно через год. В следующем октябре. По крайней мере... так у него написано.
– У меня куча времени. Я успею разобраться со своими делами на Севере, – пообещал Йен,
снова стиснул Джейми руку и отпустил. – Dinna fash.
Джейми кивнул, его сердце преисполнилось чувств. Утром он попрощается со всеми, но
Йена Младшего он благословит прямо сейчас.
– Повернись ко мне спиной, Йен, – негромко велел Джейми, и тот отвернулся, глядя на
здание с другой стороны улицы – тёмное, если не считать отблеска притушенного очага,
плясавшего по краю ставен.
Джейми положил руку на плечо племяннику и произнёс молитву за воина, идущего в бой.

ГЛАВА 63
ТРЕТИЙ ЭТАЖ
Фрейзерс-Ридж
НАШ ДОМ И ТАК был большим. Но Роджер и Бри уехали, Джейми тоже отсутствовал, –
он отправился провожать Йена с семейством до Великого Фургонного тракта, – и теперь дом
казался ещё больше, ведь в нём остались лишь мы с Фанни да собака.
Оставшись без своих друзей, Фанни цеплялась за меня, будто маленький репей, и повсюду
следовала за мной по пятам (а за ней цокала когтями по полу и Блубелл). Так мы и ходили по
дому туда-сюда – из хирургической на кухню или в гостиную и обратно в хирургическую – и
всё время ощущали над головой безлюдье спален второго этажа. А ещё выше – гулкую и
тёмную пустоту третьего, с его стенами, пока представляющими собой призрачный лес опор, с
его незастеклёнными окнами, закрытыми деревянными планками для защиты от дождя и снега.
Всё это ждало возвращения хозяина, который придёт и завершит начатые дела.
Я предложила Фанни переместиться в нашу спальню, и из детской мы притащили к нам
выдвижную кровать. На душе становилось спокойнее, оттого что мы слышали дыхание друг
друга – тёплое, живое, что почти заглушало медленное, прохладное дыхание дома – едва
ощутимое, но, несомненно, присутствующее. Особенно в сумерках, когда тени, словно
бесшумный прилив, начинали подниматься по стенам, наполняя комнату темнотой.
Иногда, проснувшись на рассвете, я обнаруживала Фанни в моей постели: девочка крепко
спала, прижимаясь ко мне, чтобы согреться, а Блуи лежала у наших ног, в гнезде из одеял.
Когда я просыпалась, собака поднимала глаза, осторожно постукивая пушистым хвостом по
подстилке, но не двигалась, пока не пошевелится Фанни.
– Они вернутся, – каждый день уверяла я девочку. – Все они вернутся. Просто, пока они не
приедут, нам с тобой надо чем-то себя занять.
Но Фанни ни дня в своей жизни не жила одна. Она не знала, как справляться с
одиночеством. Не говоря уж о том, что оставаться наедине с собственными мыслями было для
неё чистым наказанием.
«Что если?..» – постоянно крутилось у неё в голове.
Тот факт, что такие же мысли без конца вертелись и в моей голове, лишь усугублял
ситуацию.
Как-то днём у Фанни вдруг вырвалось:
– Как вы считаете, домà живые?
– Да, я в этом уверена, – не слишком задумываясь, ответила я.
– Правда? – Округлившиеся глаза Фанни вернули меня в действительность.
После второго завтрака мы устроились перед камином и штопали чулки. С утра мы
переделали всё необходимое по хозяйству: накормили свиней, задали сена скотине, подоили
корову и двух коз. Завтра надо будет сбить масло и, оставив пару вёдер молока на сыр,
остальное отдать Бобби Хиггинсу для его мальчишек.
– В общем... да, – задумчиво произнесла я. – Мне кажется, в любом месте, где люди
проживают подолгу, они оставляют частицу себя. Уверена, что и домà влияют на обитателей, –
почему это воздействие не может быть обоюдным?
– Обоюдным? – Похоже, девочка засомневалась. – Вы хотите сказать, я оставила какую-то
часть себя в борделе, а, с другой стороны, часть борделя принесла с собой?
– А разве нет? – мягко спросила я.
На миг Фанни растерялась, но затем в её глазах снова заиграла жизнь.
– Верно, – согласилась девочка, но, уйдя в себя, не прибавила больше ни слова.
– Ты не знаешь, чья очередь на этой неделе помогать по хозяйству Бобби и мальчикам? –
спросила я.
Жившие поблизости женщины (и их дочери) раз в несколько дней поочерёдно приходили в
хижину Хиггинсов, чтобы принести еды, приготовить ужин и выполнить мелкую работу по

дому – что-то подлатать и убраться, дабы мужчины окончательно не обросли грязью и не
обносились.
– Эбигейл Лахлан с сестрой, – с готовностью ответила Фанни. – Они всегда ходят вместе,
потому что друг дружку ревнуют.
– Ревнуют? А, ты имеешь в виду, к Бобби?
Прищурившись и глядя на нитку, которую пыталась продеть в игольное ушко, Фанни
кивнула.
Состязание за звание будущей миссис Хиггинс всё ещё оставалось сдержанным и не
выходило за рамки приличий. Однако борьба становилась всё более решительной, хотя вслух
об этом никто не говорил. Правда, Бобби пока не проявлял никаких признаков того, что
остановил на ком-то свой выбор. Казалось, он не замечал усилий, направленных на то, чтобы
завладеть его вниманием, хотя всегда искренне благодарил молодых женщин за помощь.
– Вы сказали, что домà... – Фанни на миг затаила дыхание, а затем негромко торжествующе
выдохнула: нитка наконец прошла сквозь игольное ушко. – Как вы думаете, может быть, Эми
Хиггинс до сих пор не покинула свой дом? Ну, следит за мужем, чтобы другие женщины
держались подальше?
Её слова меня слегка ошеломили, но я видела, что Фанни движет простое любопытство, и
поэтому тоже ответила без особых эмоций.
Сразу после смерти Эми поговаривали, что её якобы видели в том ущелье, где её задрал
медведь, или у ручья, где она стирала одежду, – очень распространённое занятие для
шотландских и ирландских женских призраков (и неудивительно, поскольку женщины
проводили большую часть своей жизни, занимаясь именно стиркой). Но с началом
напряжённой осенней страды люди вернулись к собственным заботам, и слухи сошли на нет.
– Насчёт дома ничего не могу сказать. Приходя после смерти Эми в хижину к Хиггинсам, я
ни разу не ощущала, что там находится Эми. Однако, когда кто-то умирает, то вполне
естественно, что люди, которые остаются здесь, всё равно чувствуют ушедших рядом с собой.
Пожалуй, я бы не стала говорить, что семью преследует призрак. Тут скорее речь о памяти и…
тоске…
Не отрывая глаз от пятки чулка, который она штопала, Фанни кивнула. Слышался лишь
слабый скрежет иголки по деревянному яйцу для штопки.
– А я была бы не против, чтобы душа Джейн меня преследовала.
Слова прозвучали не громче шёпота, но я их хорошо расслышала, и сердце у меня сжалось.
Я вспомнила, как и сама когда-то хотела того же. Как во мне жила идущая из глубины души
нестерпимая потребность хоть как-то соприкоснуться с тем, кого любила, терзающая душу
тоска и пустота, которую ничем не заполнить. И мощь этого воспоминания на какой-то миг
лишила меня дара речи.
Джейми никогда меня не отпускал – хотя я пыталась забыться и с головой погрузиться в ту
жизнь, которую вела. Нашла бы я в себе силы вернуться, если бы он не стучал в моём сердце,
не настигал меня в моих снах?
– Ты не никогда забудешь сестру, Фанни, – я сжала ей руку. – И она тоже тебя не забудет.
Поднялся ветер: было слышно, как он проносится сквозь деревья на улице и как дребезжат
стёкла в оконной раме.
– Давай-ка закроем ставни, – сказала я, вставая.
Окно в хирургической было самым большим в доме, и поэтому мы постарались защитить
его как внешними, так и внутренними ставнями. Они ограждали бесценное стеклянное полотно
от непогоды, а также помогали уберечься как от проникающего внутрь холода, так и от
возможного нападения.
Я высунулась наружу с крюком для ставней в руке и увидела высокую чёрную фигуру,
спешащую к дому. Юбки и плащ развевались на ветру.
– А вот и ты, и твоя собачонка тоже [фразу произносит Злая Ведьма Запада в фильме
«Волшебник страны Оз» – прим. перев.], – пробормотала я, с опаской взглянув на лес: нет ли
там летучих обезьян.

Порыв холодного воздуха пронёсся мимо меня, ворвался в хирургическую, зазвенев
склянками и перевернув страницы руководства Мерка. Хорошо хоть, я предусмотрительно
удалила из книги страницу с выходными данными...
– Что вы сказали?
Фанни пошла за мной и теперь стояла в дверях хирургической, а Блубелл зевала у неё за
спиной.
– К нам идёт миссис Каннингем, – отозвалась я, затворяя окно, но ставни оставив
открытыми. – Впусти её, пожалуйста. Проводи в гостиную и скажи, что я сейчас подойду.
Наверное, она пришла за порошком из коры скользкого вяза, который я ей обещала.
Судя по тому, как именно девочка пригласила гостью войти, миссис Каннингем была для
Фанни не кем иным, как Злой Ведьмой Запада во плоти.
К моему удивлению, миссис Каннингем отказалась посидеть в гостиной. Через несколько
секунд она появилась в дверях хирургической, потрёпанная ветром, что твоя летучая мышь, и
бледная, будто кусок свежесбитого масла.
– Мне нужна... – Она стала оседать на пол и, почти упав в мои объятия, прошептала:
«...помощь».
Ахнув, Фанни всё же подхватила миссис Каннингем за талию, и вместе мы уложили даму
на смотровой стол. Одной рукой Элспет сжимала свою чёрную шаль, вцепившись в неё мёртвой
хваткой. Защищаясь от ветра на улице, она так крепко стискивала ткань, что пальцы сковало
холодом, и высвободить её оказалось непросто.
– Вот чёрт! – негромко произнесла я, увидев, что с случилось с Элспет. – Как вас
угораздило? Фанни, принеси-ка виски.
– Упала, – прохрипела миссис Каннингем, немного восстановив дыхание. – Споткнулась,
как дура, о ведро.
Правое плечо у неё было сильно вывихнуто, плечевая кость выпирала, а локоть прижат к
рёбрам. И эта явная деформация ещё больше усиливала сходство с ведьмой.
– Не волнуйтесь, – подбодрила я, прикидывая, как бы ослабить ей корсаж, чтобы вправить
вывих и при этом не порвать ткань. – Я могу это поправить.
– Стала бы я ковылять две мили вниз по склону через чёртовы заросли ежевики, если бы не
думала, что у вас получится, – взорвалась миссис Каннингем: похоже, в тёплой комнате она
начала приходить в себя.
Я улыбнулась и, взяв у Фанни бутылку, откупорила её и передала Элспет. Та поднесла её к
губам и сделала несколько медленных, глубоких глотков, прерываясь, чтобы откашляться.
– Ваш муж... знает толк… в своём деле, – хрипло произнесла она, возвращая бутылку
Фанни.
– И не в одном, – поддакнула я.
Лиф миссис Каннингем я расстегнула, но высвободить бретельку корсажа не смогла и
просто рассекла её одним взмахом скальпеля, словно гордиев узел.
– Фанни, обними-ка, пожалуйста, миссис Каннингем за грудь и держи покрепче.
Элспет Каннингем имела представление о том, что я собираюсь сделать, и, стиснув зубы,
намеренно расслабила мышцы, насколько смогла, – но не до такой степени, как хотелось бы в
данных обстоятельствах. И то хорошо. Судя по тому, какие выражения полились из её уст, пока
я поворачивала плечевую кость под прямым углом, я подумала, не на кораблях ли моя
пациентка наблюдала подобные манипуляции? Фанни прыснула, услышав слова «сукин сын,
чешущий траву!», вырвавшиеся у миссис Каннингем, когда мне удалось повернуть её руку, а
головка плечевой кости встала на своё место.
– Давненько я не слышала такого выражения, – сказала Фанни, слегка улыбнувшись.
[Выражение grass-combing/чесать траву в английском языке является идиомой с неприличным
значением, поскольку слово grass может употребляться в значении «женские лобковые
волосы» – прим. перев.]
– Знаешь, молодка, с моряками поведёшься – всякого наберёшься. Переймёшь у них и
достоинства, и пороки.

По-прежнему бледное, покрытое потом лицо Элспет блестело, как полированная кость, но
дыхание восстанавливалось, и голос звучал ровно.
– И где, позволь спросить, ты слышала подобные выражения? – поинтересовалась она у
Фанни.
Та взглянула на меня, но я кивнула, и девочка просто сказала:
– Некоторое время я жила в борделе, мэм.
– Надо же. – Выдернув запястье из моей хватки, миссис Каннингем поднялась и теперь,
слегка пошатываясь, сидела на столе и придерживалась за него здоровой рукой. – Я полагаю, у
шлюх тоже должны быть и достоинства, и пороки, да?
– Насчёт достоинств я не знаю, – с сомнением произнесла Фанни. – Если не считать того,
что ты можешь выдоить мужчину за две минуты.
В ту самую секунду я отхлёбывала виски и чуть не поперхнулась.
– Ну, это скорее навык, а не добродетель, – заметила миссис Каннингем, обратившись к
Фанни. – Хотя, осмелюсь сказать, ценный.
– У нас у всех есть свои сильные стороны, – сказала я, желая закрыть тему, пока Фанни не
ляпнула ещё чего-нибудь.
После смерти и похорон Эми Хиггинс мои отношения с Элспет Каннингем потеплели, – до
определённой степени. Мы друг друга уважали, но подругами быть не могли, поскольку обе
прекрасно понимали, что в какой-то момент политические реалии могут вынудить моего мужа
и её сына поубивать друг друга.
ЖЕЛАЯ ИЗБЕЖАТЬ дальнейших откровений от Фанни, я отправила её на кухню
разбираться с перепелами. Ими миссис Макафи расплатилась за чесночную мазь от остриц,
которой я её снабдила.
– Мне всегда было любопытно, – заметила я, закрепляя перевязь на плече у Элспет. – Что,
собственно, означает выражение «чесать траву»? Оно действительно непечатное или просто
образное?
Пока я наносила последние штрихи в своей работе, Элспет старалась не дышать, но теперь
выдохнула с облегчением и осторожно проверила перевязь.
– Благодарю вас. Что касается «чесать траву», – так обычно говорят либо о бездельнике,
либо о невежде. Почему вычёсывание травы должно означать любое из двух перечисленных
качеств, неясно, но само по себе выражение не является сквернословием, если только к нему не
прилагается эпитет «ублюдок» – иногда во множественном числе. Хотя не припомню, чтобы
мне доводилось слышать это выражение без «ублюдков», – честно прибавила она.
– Полагаю, вы и не такое слышали, раз уж ходили по морям. Мне кажется, вы просто-таки
поразили Фанни. Тем, что используете такой язык, и при этом совсем не похожи на шлюху.
Элспет фыркнула.
– Наверняка вы замечали, что, независимо от рода занятий, женщины перестают
сдерживаться в выборе выражений, когда рядом нет мужчин.
– Что ж, пожалуй, – ответила я. – Даже монахини.
– Вы знакомы с монахинями? Лично? – саркастически спросила Элспет.
Её лицо стало приобретать обычный цвет, и дышать ей стало легче.
– Было дело.
И правда: хотя я почти не замечала, чтобы сёстры из l’Hôpital des Anges произносили что-то
похожее на «ублюдок, чешущий траву», я, естественно, слышала, как они бормотали себе под
нос «Merde!» и другие колоритные выражения, когда, пользуя парижскую бедноту,
сталкивались с наиболее сложными случаями в лечебной практике.
И вдруг я совершенно отчётливо вспомнила матушку Хильдегард. Чертыхалась монахиня
редко, однако она без всякого смущения и экивоков сообщила мне: в уплату за моё прошение
выпустить из тюрьмы Джейми король Франции будет ожидать, что я ему отдамся. А потом
сама же одела меня в красные шелка и отправила в Лувр именно с этой целью.
– Merde! [Вот дерьмо! (фр.) – прим. перев.] – пробормотала я себе под нос.

Элспет слегка фыркнула, но не то чтобы рассмеялась, – вероятно, потому, что ей стало бы
больно.
– По моим наблюдениям, – сказала она, – и мужчины, и женщины гораздо сдержаннее в
выражениях в присутствии противоположного пола, чем в компании только себе подобных.
Разве что в борделях не так, – добавила она, бросив взгляд в сторону кухни, где Фанни,
негромко мурлыча Frère Jacques [«Братец Яков» – французская песенка – прим. перев.],
обваливала перепелов в глине. – Она замечательная девочка, но постарайтесь её убедить, чтобы
она не...
– Фанни знает, что на людях об этом говорить нельзя, – заверила я собеседницу и плеснула
виски в кружку. – Но вам сегодня вечером можно говорить всё, что заблагорассудится, потому
что в таком состоянии я вас домой не отпущу.
Элспет глубокомысленно на меня посмотрела, но затем заправила прядь серо-стальных
волос за ухо и согласилась.
– Не уверена в том, какой смысл вы вкладываете в слово «состояние»: говорите вы о моей
травме или намекаете, что я пьяна, но в любом случае спасибо.
– Может, послать Фанни в вашу хижину, чтобы она затушила очаг?
– Не надо. Перед уходом я залила его холодным чаем из кувшина. Какая жалость: столько
чаю пропало зря, но я не знала, когда вернусь.
– Хорошо.
Взяв миссис Каннингем за здоровую руку, я помогла ей слезть со стола и встать на ноги.
– Я провожу вас наверх, чтобы вы прилегли.
Элспет не стала спорить. Я сама видела, как сильно она вымотана травмой и долгой
дорогой ко мне. Взбираясь по лестнице, она поднимала ноги медленно и осторожно, чтобы не
споткнуться. Я уложила её на одну из кроватей в детской, накрыла одеялом, поставила рядом
кувшин с холодной водой да в кружке кой-чего покрепче, а затем спустилась на кухню, чтобы
помочь Фанни готовить ужин.
Брианна однажды показала Фанни, как обмазывать перепелов глиной, чтобы запечь их в
углях, но сейчас Фанни впервые делала это самостоятельно и хмуро глядела на ряд бледных
комков и на грязное месиво, растёкшееся по столу.
– Как думаете, глины не мало? – с сомнением спросила она.
По щеке девочки тянулась полоса грязи, немного попало и на волосы.
– Бри сказала: если глины мало, то она растрескается до того, как мясо будет готово, и
тогда оно сгорит, а если слишком много, то внутри мясо останется сырым.
– Думаю, пока перепела испекутся, мы настолько проголодаемся, что нам будет всё равно,
– заметила я, но, помяв пальцами один из глиняных коконов, почувствовала, как глина
проседает. – Мне кажется, в обмазке остались воздушные карманы. Пройдись легонько руками
по всей поверхности, убедись, что воздуха там больше нет. Иначе, когда пар попадёт в
воздушный пузырь, то перепела, – ну, их оболочка, а не сами перепела, – взорвутся.
– О, Господи, – сказала Фанни и начала решительно сжимать укутанную глиной перепёлку.
Я вздохнула и потёрла двумя пальцами между бровями.
– У вас болит голова? – просияв, спросила Фанни. – У нас есть свежая ивовая кора.
Подождите минутку, и я заварю вам чай!
Я улыбнулась. Фанни была в восторге от трав и обожала их измельчать, заваривать и
настаивать.
– Спасибо, милая, – сказала я. – Я чувствую себя хорошо. Просто пытаюсь сообразить, что,
чёрт возьми, подавать к перепелам на гарнир.
Забота о том, чем накормить близких, была моим ежедневным проклятием. Бесконечно
приходилось что-то собирать, чистить, резать и готовить – и эти действия сами по себе можно
было назвать проклятьем. Но вдобавок надо было держать в голове, чтό из продуктов у нас
имеется под рукой, и постоянно решать: как приготовить что-то съедобное из того, что может
испортиться, если мы не съедим его прямо сейчас. Я уж молчу о здоровом питании: я более или
менее регулярно пичкала окружающих яблоками, изюмом, орехами и запихивала зелень в их

сопротивляющиеся глотки всякий раз, когда у меня была такая возможность. Так что от цинги
пока никто не умер.
– У нас много бобов, – нерешительно сказала Фанни. – Можно ещё рис приготовить... Или,
может быть, турнепс? Э-э... То есть, репу?
– Это мысль. Пюре из репы с маслом и с солью – совсем неплохо. А соль у нас точно есть.
И правда, в коптильне хранилось двести пятьдесят фунтов соли. На прошлой неделе Том
Маклауд привёз из Кросс-Крика фургон соли – годовой запас для всего Риджа, – весьма кстати
в период охоты, заготовки мяса и консервирования овощей. С сахаром было похуже – всего
восемьдесят фунтов, зато у меня был мёд…
– Отлично. Запечённая перепёлка и пюре из репы с маслом, к этому добавим отваренный с
луком сушёный горох, может, со сливками?
В итоге через час мы втроём сели за очень скромный ужин. Правда, одна перепёлка
взорвалась, но всё равно пахнущее дымком мясо было очень аппетитным, а слегка подгоревший
лук, как мне показалось, даже улучшил вкус гороха со сливками. Впрочем, за ужином говорили
мало: мы с Фанни устали как собаки, а Элспет Каннингем утомилась и страдала от боли, да и
возраст сказывался.
Тем не менее она из последних сил держалась в рамках приличия.
– Не хотите ли вы сказать, – произнесла она, оглядывая огромную кухню, – что, кроме вас
двоих, больше некому вести хозяйство?
– Да, на нас и дом, и огород, и скотина, – подтвердила я, затыкая зевок лепёшкой,
намазанной джемом. – И разделка мяса.
– И пчёлы, – услужливо вставила Фанни. – И все лекарства миссис Фрейзер, которые нужно
приготовить, и люди, которых она собирает по кусо… Э-э... Все, кому она помогает, –
закончила она более тактично, чем начала.
– И уборка, конечно, тоже, – добавила Элспет, задумчиво разглядывая отпечатки грязных
подошв на деревянном полу, исчезавшие в тени на дальнем конце комнаты.
Она посмотрела на меня так, что я сразу поняла: ставит диагноз.
Что бы она там ни заметила, ей хватило такта оставить своё мнение при себе, но она взяла
бутылку виски, которую я придвинула к ней, кивнула в знак благодарности и заговорила:
– Я многим обязана вам, миссис Фрейзер. Пожалуйста, позвольте мне отплатить вам. Хотя
бы частично. Пока ваш супруг в отъезде, я пришлю к вам кого-нибудь из бывших лейтенантов
моего сына. Пусть займутся... мужскими делами по хозяйству. На следующей неделе к нам
приедут два человека, они какое-то время у нас поживут.
Я открыла было рот, чтобы вежливо отказаться, но наткнулась на её взгляд – твёрдый, хоть
и доброжелательный, – а затем встретилась с взглядом Фанни, умоляющим и полным надежды.
Я поблагодарила Элспет и долила виски в её кружку.
РАЗГОВОР НЕ КЛЕИЛСЯ, ГОВОРИЛИ МЫ МАЛО, и через полчаса Фанни начала зевать,
а за ней и Блубелл, издавая при этом громкий протяжный звук.
– Что-то мне подсказывает, Фанни, что собака хочет спать, – произнесла я и, чтобы не
зевнуть, сжала челюсти: и на меня напала зевота.
– Да, мэм, – пробормотала девочка и, взяв подсвечник, который я сунула ей в руку, она,
пошатываясь, медленно побрела в постель, Блубелл сонно устремилась следом.
Элспет же не собиралась отправляться в кровать, хотя я подумала, что она, как и я, должно
быть, валится с ног от усталости. Я так вымоталась, что даже не соображала, как поддержать
беседу. К счастью, в этом вроде бы не было необходимости. Мы просто мирно сидели у камина,
смотрели на огонь и слушали, как завывает ветер на пустом чердаке у нас над головами.
Вдруг где-то наверху громко хлопнула дверь, и мы обе резко выпрямились.
Однако с лестницы больше не доносилось никакого шума, и через мгновение моё сердце
перестало колотиться.
– Всё в порядке, – успокоила я гостью.
Элспет пристально посмотрела на меня и произнесла:

– Патриция Макдональд сказала, что третий этаж вы ещё не достроили. И в пятницу на этой
неделе её муж собирался прийти и там поработать.
– Да.
– Уверена, шум доносился не со второго этажа.
– Нет, – согласилась я. – Не со второго.
Прищурившись, Элспет не отрывала от меня взгляда. Я вздохнула, сожалея, что у меня нет
кофе.
– Все дома издают звуки, Элспет. Особенно большие дома. Моя дочь, несомненно,
объяснила бы вам причину. А у меня не получится, – хотя и я порой догадываюсь, почему.
Единственное, что я заметила: когда ветер дует с востока, мы частенько слышим этот
необычный шум с третьего этажа
– А-а, вот как. – Миссис Каннингем немного расслабилась и сделала ещё глоток виски. –
Тогда почему бы просто не оставлять эту дверь закрытой?
– На третьем этаже нет никаких дверей, – пояснила я. – Пока что.
Я отхлебнула из своей кружки. Хоть и не фирменный виски моего мужа, но на вкус он был
совсем не плох. Я чувствовала, как алкоголь мягким тёплым облаком растекается по моему
телу.
– Не хотите ли вы сказать, – несколько мгновений спустя спросила Элспет, – что считаете,
будто на недостроенном этаже в новом доме обитают привидения?
Я рассмеялась.
– Нет, конечно. Понятия не имею, откуда идёт этот звук, но уверена, что это не какая-то
призрачная дверь. Ну в самом деле, – добавила я, видя, что моя собеседница по-прежнему
сомневается. – За последние пару месяцев наверху работали десятки людей, и никто там не
умер. И никто из них никогда не видел и не слышал ничего сверхъестественного. И вы знаете,
что это правда, – закончила я, вытянув мизинец в её сторону, – в противном случае весь Ридж
уже об этом бы шушукался.
Элспет прожила в Ридже достаточно долго и понимала, что я права, поэтому только
кивнула. Она снова расслабилась и отхлебнула виски. Напряжение в комнате начало спадать,
исчезая в дымоходе вместе с белой колеблющейся струйкой дыма от поленьев гикори.
– Зачем вам вообще чердак? – спросила миссис Каннингем после нескольких минут
молчания. – Дом и без третьего этажа удивительно просторный.
– Джейми настоял, – ответила я, пожав одним плечом.
Элспет понимающе хмыкнула и продолжила потягивать виски. Но её сведённые к
переносице редкие седые брови свидетельствовали, что думать об этом она не перестанет.
– Мой муж – Фрейзер из Фрейзерс-Риджа. Это его земля и его люди, – сказала я. – Если
однажды произойдёт... какая-нибудь чрезвычайная ситуация, которая вынудит некоторых
арендаторов покинуть свои дома, они смогут найти здесь временное убежище. Однажды я такое
уже пережила, – добавила я. – У меня на кухне жили беженцы... Ещё в старом доме... В течение
нескольких месяцев. Это хуже тараканов...
Элспет вежливо рассмеялась, не потрудившись скрыть свои мысли, и я знала, что ей было
совершенно ясно, какого рода чрезвычайную ситуацию я имела в виду.
– Ваш сын, – начала я, чувствуя, что тоже в праве задать бестактный вопрос. – Вы ему
верите?
Миссис Каннингем медленно сглотнула и откинулась на спинку стула. Казалось, она глядит
на меня издалека – так глядят на медведя, разгуливающего на вершине холма: и любопытство
удовлетворено, и нет никакой угрозы.
– Разумеется, вы подразумеваете тот его рассказ на первом богослужении, когда он поведал
о смерти своего сына. Да, я ему верю. Это утешает, – мягко добавила она.
Соглашаясь, я кивнула. Эта история принесла утешение не только ей, но и гораздо
большему количеству людей. «В том числе и мне», – осознала я, чуточку удивившись. Но
разговор я клонила не к этому.

– Я никак не могу забыть те слова, что сказал ему его сын. Что он – ваш сын – снова
встретится со своим сыном через семь лет. Вы в это верите? Или, точнее, верит ли в это ваш
сын?
Потому что человек, который вне всякого сомнения знает, что умрёт в определённый день,
до этой даты запросто мог бы решиться на любой риск.
Элспет не стала делать вид, будто не понимает, к чему я клоню. Она сидела, молча глядя на
меня и медленно перекатывая между ладонями пустую кружку; воздух между нами сгустился
от витавших в нём запахов ячменя и горящих дров. Наконец, миссис Каннингем вздохнула и,
осторожно наклонившись вперёд, поставила кружку на стол.
– Да. Он в этом убеждён. Он даже переписал своё завещание таким образом, чтобы обо мне
позаботились, если я его переживу. Хотя на самом деле я этого не планирую.
Я молча ждала. Элспет наверняка знала, что и Джейми – и, следовательно, мне, – известно о
попытках капитана собрать отряд ополчения из лоялистов. Вряд ли капитану удалось скрыть от
матери тот случай с контрабандным оружием.
– Этого Джейми ему не позволит, – заявила я, и миссис Каннингем бросила на меня
пристальный взгляд.
– Возможно, и так, – отозвалась она, слишком старательно выговаривая каждое слово, как
это делают люди немного навеселе. – Но, в конце концов, это будет зависеть не от вашего
мужа.
Её речь прервалась негромкой, подобающей леди отрыжкой, но миссис Каннингем не
обратила на неё никакого внимания.
– Генерал Корнуоллис посылает офицера – очень способного и опытного офицера,
которого поддерживает Корона, – чтобы он сформировал лоялистские полки ополчения по всей
Каролине. Чтобы они подавляли восстания на местах.
Я на это ничего не ответила, лишь плеснула по дюйму виски в наши кружки и пригубила из
своей. Казалось, алкоголь просачивался прямо сквозь ткани моего организма, достигая самого
потаённого уголка.
– И кто же этот офицер? – переспросила я.
Элспет медленно покачала головой и залпом допила виски.
– «А диавол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и
будут мучиться день и ночь во веки веков». [Откровение Иоанна 20:10 – прим. перев.]
– Воистину, – произнесла я настолько сухо, насколько это было возможно для человека,
промаринованного в односолодовом скотче.
Невозможно было сказать наверняка, кого она назвала дьяволом: Джейми, Джорджа
Вашингтона или Континентальный конгресс, но, вероятно, это было и не важно.
– «На этом камне я построю свою церковь; и врата ада не одолеют её» [Евангелие от
Матфея, 16:18 – прим. перев.] – процитировала я и торжественно выплеснула последние
несколько капель из своей кружки в огонь, который на миг зашипел и брызнул голубыми
искрами. – Знаете, Элспет, я действительно думаю, что пора спать. Вам надо отдохнуть.
ГЛАВА 64
ДЕСЯТЬ ГОЛОВ САХАРА, ТРИ БОЧОНКА ПОРОХА И ДВЕ ИГЛЫ ДЛЯ
СШИВАНИЯ ПЛОТИ
Солсбери
НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО к восьми часам они добрались до Великого Фургонного тракта:
перед ними простиралась широкая полоса утоптанной красноватой земли, усеянная навозом и
мусором, но сейчас абсолютно пустая, без единого путника.
– Возьми. – Джейми вытащил из-за пояса один из пистолетов и протянул его сестре.
Та, к удивлению Рейчел, просто кивнула и, проверяя прицел, сразу же направила его на
сломанное колесо фургона, брошенное на обочине.

– А порох? – спросила Дженни, засовывая пистолет себе за пояс.
– Вот, держи, – Джейми снял с шеи коробку с патронами и перекинул ремешок через
голову сестры, стараясь не зацепить белый чепец. – Пороха и дроби тут хватит, чтобы
пристрелить дюжину человек. И вот ещё шесть свеженабитых патронов: у тебя будет фора.
Дженни заметила, как при словах «пристрелить дюжину человек» Рейчел переменилась в
лице, и улыбнулась невестке. Но улыбка свекрови Рейчел не успокоила.
– Dinna fash, a nighean [Не переживай, милая (скотс/шотл. и гэльск.) – прим. перев.], –
сказала ей Дженни и похлопала невестку по руке, а потом поправила патронную коробку,
висящую на груди. – Я не собираюсь ни в кого стрелять, разве что кто-нибудь приставит нам
нож к горлу.
– Я... Мне бы очень хотелось, чтобы ты ни в кого не стреляла ни при каких
обстоятельствах, – осторожно произнесла Рейчел.
На завтрак она почти ничего не ела, но у неё вдруг скрутило желудок.
– Не ради... Только не ради нас, – вымолвила Рейчел, но, произнося эти слова, она
обхватила ладонью одетую в чепчик голову Огги и прижала сына к себе.
– То есть, если я застрелю кого-то ради самой себя, ты возражать не будешь? – спросила
Дженни, выгнув чёрную бровь. – Потому что я не потерплю, чтобы моему внуку кто-то
угрожал.
– Мам, пожалуйста, не кипишись, – опередив Рейчел, примиряюще сказал Йен. – Знаешь,
если мы столкнёмся с какими-нибудь злодеями, Рейчел заговорит их до одури – тебе и стрелять
не придётся.
Он украдкой улыбнулся Рейчел, и ей стало немного легче дышать.
Дженни гортанно хмыкнула: то ли из простой вежливости, то ли соглашаясь с Йеном, но о
том, чтобы кого-то застрелить, речь больше не вела.
У них были два хороших мула и лошадь, крепкий фургон, набитый провизией, сундук с
одеждой и подгузниками, а также дюжина бутылок дядиного виски, спрятанных в тайнике под
днищем. Вот эта повозка и будет центром её мира в течение нескольких следующих недель, а
затем... Северная сторона и... Эмили. Рейчел всем своим существом жаждала, чтобы они с
Йеном и Огги оказались сейчас в их уютном домике в Ридже, но сумела напустить храбрости на
лицо, когда Джейми наклонился и на прощание поцеловал её в лоб.
– Доброго тебе пути, дочка, – мягко сказал он. – Мы ещё обязательно увидимся, и всё у
тебя будет хорошо.
Джейми улыбнулся ей одними глазами, и эта скупая улыбка, немного успокоила Рейчел,
она нашла в себе силы улыбнуться в ответ.
Джейми взял Огги на руки, помог Рейчел взобраться на сиденье, поцеловал ребёнка и
протянул его матери. Дженни запрыгнула в фургон сзади и устроилась среди провизии в
уютном гнёздышке из одеял. Затем послала воздушный поцелуй брату – тот в свою очередь
ухмыльнулся ей. Йен хлопнул дядю по плечу, забрался на козлы, щёлкнул вожжами, и Мюрреи
тронулись в путь.
Говорят, что, когда покидаешь какое-то место, нельзя оглядываться: это плохая примета, но
Рейчел без колебаний обернулась и посмотрела назад. Джейми, не сводя с них глаз, стоял
посреди дороги, как часовой. Он поднял руку, и Рейчел помахала ему в ответ.
Когда прощаешься с кем-то, то невольно возникает мысль: может, вы видитесь в последний
раз. Самое меньшее, что можно сделать, это сказать, как любишь тех, кого оставляешь, – и
Рейчел пожалела, что не сказала об этом Джейми. Она прижала кончики пальцев к губам и,
когда они выехали за первый поворот, послала воздушный поцелуй далёкой фигуре, попрежнему стоявшей на дороге.
ОГГИ КАПРИЗНИЧАЛ всю предыдущую ночь, и Дженни не спала: с внуком на руках она
наматывала круги по комнате. Так что, как только Солсбери исчез вдали и боль расставания с
Джейми притупилась, Дженни забралась в дальнюю часть фургона, свернулась калачиком

среди мешков и коробок и провалилась в сон. Огги клубочком прижался к ней и тоже заснул в
своём одеяле как убитый.
Впервые со вчерашнего дня у Рейчел появилась возможность поговорить с Йеном наедине,
и она сразу же спросила его о мертвеце, которого обнаружил констебль Джонс.
– Ты знаешь, кто этот человек?
– Нет, никто его не признал. Похоже, он в городе пришлый.
Она кивнула и тихонько сжала его руку.
– Тебе потребовалось много времени, чтобы это понять.
– Ну, такое дело… просто дядя Джейми сначала подумал, что, возможно, ему знаком этот
человек, поэтому мы вернулись и ещё разок на него взглянули.
Он всегда был честен с Рейчел, а она – с ним, но ему приходилось прилагать титанические
усилия, чтобы не говорить жене того, что, по его мнению, могло бы её огорчить. Разве что
считал это действительно необходимым. То, что Джейми рассказал ему о книге Фрэнка
Рэндалла, могло немного подождать, решил Йен, но мёртвый незнакомец явно не давал жене
покоя, и Йен не стал скрывать, почему Джейми, завидев мертвеца, так встревожился.
– Миссис Фрейзер? Её похитили и изнасиловали?.. – Рейчел была потрясена. – И твой дядя
думает, что тот незнакомец может иметь отношение к... человеку, который это сделал?
– Мне кажется, вряд ли, да и дядя Джейми так не считает, – произнёс Йен столь небрежно,
как только получилось.
В конце концов, он не совсем лгал…
– Дело в том, что мертвец лишь слегка смахивает на того человека. Как если бы он,
например, был его родичем...
– А если он и вправду его родственник, тогда что? – Усталость проступала у Рейчел в
глазах, но они по-прежнему были чистыми, как ручей, где водится форель.
Что ж, вопрос хороший. Пока Йен искал какой-нибудь разумный ответ, Рейчел задала ещё
один.
– Вы с Джейми знаете, где тот человек – преступник – находится? Чтобы послать ему
весточку о смерти родственника?
Йен спрятал улыбку. Рейчел была уверена: даже жестокий насильник заслуживает того,
чтобы узнать о смерти родича и, несомненно, если бы потребовалось, сама бы пошла ему
сказать.
К счастью, такой необходимости не было.
– Я не знаю точно, что с ним случилось, но у нас есть достоверные сведения, что он умер.
Йен сделал себе в уме пометку поговорить с матерью наедине и убедиться, что она в курсе
происходящего. Он опасался, что мать ненароком проговорится при Рейчел, почему они
уверены в смерти насильника.
Рейчел вздохнула, и на мгновение её груди приподнялись – их выпуклости вынырнули из
горловины платья; у Йена мелькнула мысль: когда они остановятся на ночь в гостинице и когда
он будет разговаривать с матерью, надо будет попросить её прихватить Огги и на какое-то
время выйти с ним подышать свежим воздухом.
– Упокой, Господи, его душу, – сказала Рейчел и её лицо расслабилось. – А миссис Фрейзер
знает?
– Да. Я не говорил с ней об этом, но думаю, что она... Ей стало легче на душе, когда она
узнала.
Рейчел кивнула со всей серьёзностью.
– Для неё это ужасно – знать, что он жив. Что он может... вернуться. – Лёгкая дрожь
пробежала по её телу, и она плотнее закутала плечи. – И для Джейми тоже ужасно. Он должен
испытывать облегчение от того, что Бог снял с них это бремя.
– Пути Господни неисповедимы, тут не поспоришь, – отозвался Йен.
Рейчел пристально посмотрела на мужа, но ни один мускул не дрогнул у него на лице.
Рейчел кивнула, и тема мёртвых толстяков, оставшись позади, рассыпалась прахом.

В СОЛСБЕРИ ДЖЕЙМИ выполнил почти всё задуманное: наладил связь с Фрэнсисом
Локком и выяснил всё, что хотел. Но оставалось ещё кое-что: Солсбери был большим городом,
в нём были и магазины, и торговцы, а Клэр вручила ему список покупок. Нащупав в боковом
кармане шуршащий лист бумаги, Джейми успокоился: нет, он его не потерял. Слегка вздохнув,
он вытащил листок, развернул его и прочитал:
два фунта квасцов (они дешёвые)
кора хинного дерева, если у кого-нибудь найдётся (возьми всё, что есть или столько,
сколько мы можем себе позволить)
½ фунта гилеадского бальзама (поищи в аптеке, если там не будет, спроси у хирурга)
2 кварты прованского масла (убедись, что оно запечатано воском!)
по 25 грамм белладонны, камфоры, мирры, порошка опиума, имбиря, марихуаны (если
найдёшь), и кассии алата (это от стригущего лишая и грибка на ногах)
рулон тонкого льна (на нижнее бельё для меня и для Фанни, на рубашку тебе)
два рулона плотного сукна (один синего цвета, другой чёрного)
три унции стальных булавок (да, нам нужно так много)
нитки (для шитья одежды, а не парусов или плоти) – четыре катушки белых, четыре
синих, шесть чёрных
дюжину иголок (лучше маленьких, но обязательно две очень большие: одну изогнутую, одну
– прямую).
Из продуктов:
десять голов сахару
пятьдесят фунтов муки (если в Солсбери слишком дорого, можем купить её на мельнице в
Вуламе)
двадцать фунтов сухих бобов
двадцать фунтов рису
специи! (любые, и если не слишком дорого. Перец, корица, мускатный орех...)
Шагая по улице, Джейми тряхнул головой и мысленно добавил:
3 бочонка пороха
½ чушки свинца
приличный нож для свежевания туши…
Кто-то взял его старый нож и отломил кончик. Джейми сильно подозревал, что это дело рук
Аманды, поскольку она единственная из детей умела лгать убедительно.
Что ж, доставить все покупки домой не составит труда: у него два мула – Кларенс и
Абеднего – новый, довольно резвый буланый мул. Джейми надеялся: у него хватит средств –
денег и того, что он привёз на продажу, – чтобы за всё заплатить. Ему и в голову бы не пришло
светить золотом в таком месте, как этот городок: бездельники и проходимцы устремились бы за
ним обратно к Риджу, как пчёлы Клэр за подсолнухами. Виски и складские расписки вызовут
гораздо меньше разговоров.
Углубившись в мысленные расчёты, Джейми едва не налетел на констебля Джонса – тот
выходил из таверны, держа в руке недоеденную булочку.
– Прошу прощения, сэр, – одновременно произнесли они, машинально раскланявшись.
– Значит, собираетесь обратно в горы, мистер Фрейзер? – вежливо поинтересовался Джонс.
– Как только куплю всё, о чём просила жена. – Джейми по-прежнему держал список в руке
и, помахав им, убрал его в карман.
Завидев лист, констебль, по-видимому, о чём-то вспомнил: он так и впился взглядом в
бумагу.
– Мистер Фрейзер?
– Да? Слушаю вас.
Констебль внимательно оглядел Фрейзера, но, очевидно, посчитав его достаточно
сведущим, чтобы кое о чём спросить, кивнул.
– Тот мертвец, на которого вы приходили посмотреть прошлой ночью. Можно сказать, что
он был евреем?

– Кем?
– Евреем, – терпеливо повторил Джонс.
Джейми пристально посмотрел на Джонса. Он был взъерошен, с мешками под глазами, так
и не побрился, но взор его был ясным, и спиртным от констебля не пахло.
– Откуда мне знать? – спросил Джейми. – И почему вам вообще в голову пришла такая
мысль? А! – запоздало сообразил он. – Вы что, видели его член?
– Чего? – уставился на него Джонс.
– Разве вам неизвестно, что евреев обрезают? – спросил Джейми.
Он постарался сделать вид, будто совсем не думает, что Джонс непременно должен это
знать. А ещё он изо всех сил старался не задаваться вопросом, могла ли Клэр заметить, был ли
тот мужчина, который её взял…
– Их что?..
– Э-э...
С ними почти поравнялись две дамы, осторожно приподнимавшие юбки чтобы не
запачкаться уличной грязью, а также старавшиеся не отстать от них служанка с тремя
маленькими детьми и парень, кативший маленькую тележку со свёртками. Джейми поклонился
дамам, затем кивком головы велел Джонсу следовать за ним. Повернув за угол таверны в
переулок, Джейми просветил констебля.
– Господи Иисусе! – воскликнул Джонс, вытаращив глаза. – И какого дьявола они это
делают?
– Так им велел Господь, – пожал плечами Джейми. – А ваш покойник... Неужели он...
– Я не проверял, – вымолвил Джонс, бросив на Джейми взгляд, полный ужаса и
отвращения.
– Тогда почему вы решили, что он мог быть евреем? – терпеливо повторил вопрос Джейми.
– А... ну... из-за этого, – Джонс порылся в своей одежде и, в конце концов достав грязный,
сложенный несколько раз листок бумаги, протянул его Джейми. – Это нашли у него в кармане.
На расправленном листе было восемь строк, аккуратно написанных отличным пером:
каждая буква хорошо читалась.
– Мы не смогли понять, что это, чёрт возьми, такое, – сказал Джонс, вперив в бумагу
прищуренный взгляд, как будто это могло помочь ему разобраться. – Утром, в таверне я
показывал письмо полковнику. Мы крутили его так и этак, но и ни к чему не пришли. Но там
случайно оказался мистер Эпплъярд, – а он джентльмен образованный, – и он сказал, что, по
его мнению, это может быть иврит. Хотя понять, что там написано, он не сумел, потому что
учил его давно и уже почти всё позабыл.
Джейми прекрасно понял, чтό там было написано, но это не внесло никакой ясности.
– Это точно иврит, – медленно произнёс он, вчитываясь в строки. – Часть псалма... либо,
возможно, какого-то духовного гимна.
Джонсу объяснение Джейми не сказало ровным счётом ничего: констебль лишь уставился
суровым взглядом на бумагу, как будто желая, чтобы та заговорила.
– А что это за последнее слово? Может, имя того, кто это написал? Смахивает на
английский.
– Да, написано по-английски, но это не имя.
Слово, выведенное с той же тщательностью, что и изящные буквы на иврите, было
Ambidextrous [от лат. ambi – «оба» и dexter – «правый» «двунаправленный», правша и левша,
врождённое или выработанное в тренировке равное развитие функций обеих рук. – прим.
перев.] Джейми не стал пускаться в дальнейшие объяснения, предоставив полковнику Локку
просветить констебля Джонса о значении слова амбидекстр, и, вернув бумагу, вытер пальцы о
подол своего пальто.
– Посмотрите, что там у него в штанах, – предложил Джейми и, кивнув, решительно
распрощался с констеблем Джонсом, Солсбери, Фрэнсисом Локком, полком милиции округа
Роуэн – и с мертвецом.
Ещё три унции булавок, десять голов сахара да побольше пороху – и он отправится домой.

ГЛАВА 65
«ЗЕЛЁНЫЙ РАСТЁТ КАМЫШ, ХО!»
[Популярная английская народная песня, также известная как «Двенадцать апостолов»,
«Песнь о двенадцати числах», «Обучающая песня», «Тупая песня», или «Десять заповедей».
Иногда её поют как рождественский гимн – прим. перев.]
Фрейзерс-Ридж
ДЕНЬ КЛОНИЛСЯ К ВЕЧЕРУ, и, хотя солнечные лучи согревали половицы, тени уже
затаили холод. У себя в хирургической я растирала в маслянистую пасту шалфей и окопник с
золотарником и краем уха прислушивалась к пению, доносившемуся из кухни.
Лейтенант Бембридж учил Фанни словам песенки Green Grow the Rushes [«Зелёный растёт
камыш, Хо!» – прим. перев.] У него был настоящий чистый тенор, и, когда он брал высокую
ноту, Блубелл начинала подвывать, мне же его пение доставляло удовольствие. Это напомнило
мне то время, когда я работала в Пембрукском госпитале. Сидя в столовой, мы, тогда ещё
будущие медсёстры, сворачивали бинты и готовили хирургические комплекты, а сквозь узкую
щель в верхней части приоткрытого окна в комнату проникал желтоватый туман и долетало
пение. Внизу, под окнами, находился внутренний дворик, где в хорошую – или даже не очень
хорошую – погоду ходячие пациенты курили, разговаривали и пели, чтобы скоротать время.
«Два – как двое белоснежных мальчишек,
Одетых во всё зелёное, хо!..
Один есть один, он один-одинёшенек,
И всегда таковым и останется!»
Тонущую в тумане песню часто прерывал кашель и хриплые ругательства, но кто-нибудь
всегда подхватывал её и допевал до конца.
Элспет Каннингем своё слово сдержала. Лейтенанты Бембридж и Эстерхази (одному было
восемнадцать, а другому – девятнадцать) приходили и помогали по хозяйству. Молодые,
здоровые и энергичные, они производили столько шума (и Блубелл в этом радостно
участвовала), что я не услышала ни как открылась парадная дверь, ни как кто-то зашагал по
коридору. И когда, подняв глаза от своей ступки, я увидела в дверном проёме Джейми, то от
неожиданности уронила тяжёлый каменный пестик прямо на свою обутую в сандалию ногу.
– Ой! У-у-у! Иисус твою Рузвельт Христос!
Запрыгав на одной ноге, я выскочила из-за стола, и Джейми поймал меня за руку.
– Ты в порядке, Сассенах?
– Неужели по голосу непонятно, что ни в каком я не в порядке? Я сломала метатарзаль
[плюсневая кость – прим. перев.].
– Я куплю тебе новый, когда в следующий раз поеду в Солсбери, – пообещал Джейми,
отпуская мой локоть. – А сейчас я привёз всё, что было в списке, кроме... А почему это в моей
кухне распевают какие-то англичане?
– А. Ох. Ну-у...
Конечно, у меня возникали сомнения по поводу того, кàк Джейми отреагирует на то, что
свой посильный вклад в наше домашнее хозяйство вносят два морских офицера Его
Величества. Однако я надеялась, что успею всё объяснить, прежде чем Джейми столкнётся с
ними нос к носу. Я оперлась задом о край стола и, чтобы ослабить боль, подняла ушибленную
ногу.
– Это два молодых лейтенанта, которые раньше ходили по морям с капитаном
Каннингемом. То ли их штормом выбросило на берег, то ли их туда кто-то высадил, – в общем,
что-то случилось… В любом случае, они оказались на суше, а сейчас уже сезон закончился, так
что раньше марта или апреля они не смогут найти новый корабль и поступить на службу,
поэтому они приехали в Ридж, чтобы пожить у капитана. А когда я вправила вывихнутое плечо
Элспет Каннингем, она одолжила их мне. Чтобы помогали по хозяйству.

– Элспет? Да неужели? – К счастью, Джейми не разозлился, а скорее удивился. – А мы
должны их кормить?
– Ну, я кормила их обедом и лёгким ужином. Но вечером они обычно возвращаются в дом
капитана и снова приходят к нам часам к девяти утра. Они починили дверь конюшни, – начала я
оправдываться, – перекопали мой огород, нарубили два корда дров [почти 8 кубов древесины –
прим. перев.], перетаскали к кладовой у родника все камни, которые вы с Роджером выкопали
на верхнем поле и...
Джейми слегка махнул рукой, давая понять, что согласен с моим решением и теперь хотел
бы поговорить о чём-нибудь другом. Что он и сделал: поцеловав меня, он тут же спросил, что у
нас на ужин. От Джейми пахло дорожной пылью, элем и слегка – корицей.
– Судя по всему, Фанни и лейтенант Бембридж готовят бургу. В нём свинина, оленина и
белка, – очевидно, в настоящем бургу непременно должно быть, по крайней мере, три разных
вида мяса. Но что ещё в него кладут – понятия не имею. Впрочем, пахнет вкусно.
У Джейми в животе заурчало.
– Да, вкусно, – задумчиво сказал он. – А как к ним относится Френсис?
– Мне кажется, она слегка очарована, – я понизила голос и бросила взгляд в сторону
коридора. – Вчера, когда она подавала обед лейтенантам, пришёл Сайрус, и Фанни пригласила
его за стол вместе с ними, но он только выпрямился во все свои семь футов росту, бросил на
моряков свирепый взгляд, сказал что-то грубое по-гэльски (вряд ли Фанни поняла, что именно,
да и без того всё было ясно) – и ушёл. Фанни от негодования аж покраснела и подала
лейтенантам пирог с сушёными яблоками и изюмом, который готовила специально для
Сайруса.
– Is fheàrr giomach na gun duine, – философически пожав плечом, произнёс Джейми погэльски. [«Лучше жить с лобстером, чем совсем без мужа» (гэльск.) – прим. перев.].
– Неужели ты и правда так считаешь? – поинтересовалась я.
– В отношении большинства девушек это верно, – сказал он. – Но для Френсис я хочу когото получше, так что уверен: британский моряк для неё – не самая подходящая партия. Но, ты
говоришь, весной они уедут?
– Да, насколько я поняла. У-у-ух!
Я осторожно помассировала пульсирующий на ноге ушиб. Пестик попал прямо в основание
большого пальца, и хотя первоначальная боль немного поутихла, но, как только я попыталась
перенести вес тела на ступню или её согнуть, тут же возникло ощущение, что у меня между
пальцами натянута горячая колючая проволока.
– Присядь, a nighean [милая (гэльск.) – прим. перев.], – сказал Джейми и придвинул ко мне
большое мягкое кресло, которое Брианна окрестила «креслом кибитцера» [кибитцер – это
идишский термин, обозначающий зрителя, обычно того, кто даёт советы или высказывает
комментарии (часто нежелательные) – прим. перев.]. – Я привёз из Солсбери несколько
бутылок хорошего вина, и, если мы одну из них разопьём, твоей ноге наверняка станет легче.
От вина и правда полегчало. Джейми тоже немного расслабился. Я видела, что домой он
вернулся чем-то обеспокоенный, и у меня на сердце тоже стало неспокойно. Но Джейми сам
мне всё расскажет, когда будет готов.
Так что какое-то время мы просто сидели, потягивая вино – оно было красным – и вместе
наслаждаясь нежными виноградными нотками. Я рассказала мужу о том, как у нас на пороге
внезапно появилась Элспет, и о нашем с ней разговоре после ужина. А Джейми рассказал мне о
том, как проводил Йена с Рейчел и Дженни, но его печаль от расставания с Мюрреями слегка
развеялась, когда он вспомнил слова Дженни о пистолете.
– Представь, в какое замешательство пришла Рейчел, – и глаза Джейми весело заискрились.
– Но тут в разговор вступил Йен: «Мам, пожалуйста, не кипишись. Знаешь, если мы столкнёмся
с какими-нибудь злодеями, Рейчел заговорит их до одури, тебе и стрелять не придётся».
Я рассмеялась: было и правда смешно, но, главное, – туча, омрачавшая лицо мужа, как
будто тоже растаяла.

– Надеюсь, Дженни не решит, что должна пристрелить жену Йена – как-бишь-там-еёзовут...
– Вакьотейеснонса, – терпеливо напомнил Джейми, но я махнула рукой.
– Лучше Эмили. Ты же не думаешь, что она попытается... вернуть себе Йена?
– С чего бы? Когда она выставляла Йена из своего дома, он был ей не нужен, – отметил
Джейми.
Я посмотрела на него поверх края своего стакана – второго или уже третьего?
– Как мало ты знаешь женщин, любовь моя, – в притворном ужасе покачала я головой. – И
это после стольких-то лет.
Рассмеявшись, Джейми вылил в мой стакан остатки вина из бутылки.
– Не хочу ничего знать ни о какой другой женщине, кроме тебя, Сассенах. После столькихто лет. Но почему ты так решила?
– Эмили – вдова с тремя маленькими детьми на руках, – начала я. – Она прогнала Йена не
потому, что он был плохим мужем, а потому что зачатые от него дети не выживали. Теперь
дети у неё имеются, так что для этой цели муж ей не нужен. Однако есть много другого, для
чего муж очень даже пригодится. И могу поклясться: кое в чём Йен может быть весьма хорош.
Джейми задумчиво посмотрел на меня, затем допил своё вино.
– Ты говоришь так, Сассенах, будто у Йена по этому поводу вообще нет права голоса. Или
у Рейчел.
– О-о, Рейчел-то уж точно будет что сказать по этому поводу, – ответила я, хотя с трудом
представляла себе, что именно она могла бы сказать.
В мирских делах Рейчел не была робкой или неопытной, однако встреча с бывшей женой
супруга может оказаться более непредсказуемой, чем она или Йен могли бы вообразить.
– Вспомни хотя бы, чем закончилась моя встреча с Лири, – привела я пример.
– Ага, она меня подстрелила, – сухо сказал Джейми. – Думаешь, Вакьотейеснонса скорее
убьёт Рейчел, чем позволит ей оставить Йена себе? Сдаётся мне, что в этой ситуации Дженни
тоже захочет сказать своё веское слово.
– Эмили – из могавков, – заметила я. – Думаю, у них другие взгляды на жизнь.
– Законы гостеприимства у них такие же, как и у нас, – заверил меня Джейми. – Гостя она
убивать не станет. А если и попытается, то моя сестра пустит пулю ей прямо в лоб, прежде чем
кто-нибудь успеет сказать... Что там обычно говорят?
– «Джек Робинсон», – подсказала я. – Хотя мне всегда было интересно, кем был этот самый
Джек Робинсон и почему его имя должно произноситься быстрее, чем Фогарти Симмс или
Питер Рэббит. А такое вино ещё есть?
– Полно.
Джейми поднялся и, остановившись у двери хирургической, прислушался. Пение смолкло,
и из кухни доносился лишь стук тарелок да приглушённый разговор, то и дело прерываемый
смехом.
– Твоя нога осилит подъём по лестнице, Сассенах? – повернулся ко мне Джейми. – Если
нет, то я, пожалуй, мог бы отнести тебя наверх.
– Наверх? – Несколько удивившись, я невольно взглянула в сторону кухни. – Что, прямо
сейчас?
– Да не за этим, – коротко улыбнулся Джейми. – Пока – нет. Я имел в виду не спальню, а
третий этаж.
ПОДНЯТЬСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ МНЕ помогли благотворное воздействие полбутылки вина и
локоть Джейми, на который я опиралась. Так что на открытое пространство третьего этажа я
вышла в радостном предвкушении. С востока дул сильный холодный ветер, который унёс
остатки доносившихся снизу запахов готовки, псины, потных молодых людей и слишком долго
не стиранного белья. Я раскинула руки навстречу ветру, и моя шаль развевалась за спиной,
будто крылья, а юбки, облепившие ноги, хлопали по бокам.

– Ты будто вот-вот улетишь, Сассенах, – сказал Джейми. – Ты бы лучше присела, а? – Его
голос звучал почти встревоженно, но, обернувшись, я увидела, что муж улыбается.
Он захватил с собой табуретку и непочатую бутылку вина. Стаканы он посчитал
излишними. Вытащив пробку зубами, муж оценивающе понюхал содержимое и протянул
бутылку мне.
– Думаю, если дать вину подышать, это не сильно улучшит его вкус.
Для таких тонкостей я была не в настроении и придираться не стала. Это казалось такой
мелочью по сравнению с тем, что Джейми дома, так что я бы не возражала, даже если бы мы
пили простую воду. И всё же вино было отличным, и, прежде чем проглотить, я несколько
мгновений подержала напиток во рту.
– Как же красиво. – Я показала бутылкой на открывающийся с высоты вид. – Я не
поднималась сюда с тех пор, как мы проводили Бри и Роджера.
При воспоминании о том, как, стоя здесь, я наблюдала за их фургоном, который медленно
исчезал за деревьями, у меня немного сжалось сердце. Однако сейчас Ридж раскинулся вокруг
нас во всей своей красе – и это было восхитительное зрелище: посреди колышущейся тёмной
зелени пихт, и елей, и сосен, и прохладной синевы неба вспыхивала и разгоралась пылающими
пятнами осень. Тут и там поднимались белые ниточки дыма из труб, хотя сами дома были
скрыты за качающимися деревьями.
– Да, красиво, – согласился Джейми, хотя, разумеется, смотрел он, главным образом, на
деревянные опоры каркаса третьего этажа.
Едва наметившиеся стены напоминали рёбра скелета, но это, несомненно, уже были стены,
а над головой поскрипывали стропила будущей крыши. И оттого, что под ногами ощущались
твёрдые половицы, на которых виднелись кучки сухих листьев, застрявшие в углах деревянных
балок каркаса, да лужицы, оставшиеся от недавних дождей, возникало необыкновенное
чувство: ты как бы находился и внутри дома, и одновременно снаружи.
Джейми попробовал потрясти две или три опоры и удовлетворённо крякнул, когда те даже
не шелохнулись.
– Ну, эти-то точно всё выдержат, – сказал он.
– Это ведь ты строил, – заметила я. – Ты же не допускал мысли, что они вдруг возьмут да
расшатаются?
Джейми скептически хмыкнул, хотя было непонятно, к чему относится его скептицизм: к
собственному мастерству строителя, к переменчивости своенравной погоды или к надёжности
строительных материалов в принципе. Скорее всего, он имел в виду и то, и другое, и третье.
– Пожалуй, я ещё успею настелить крышу до того, как ляжет снег, – прищурившись, сказал
он.
– А стены?
– Хм-м. С парой помощников я закончу внешние стены за день. – Свежий порыв ветра с
рёвом пронёсся сквозь каркас, выбивая пряди волос у меня из-под шарфа, которым я повязала
голову. – Ну, может, за два, – поправился Джейми. – А со штукатуркой можно не торопиться:
вся зима впереди.
– Здесь не так уютно, как было на втором этаже, когда он только строился, – заметила я. –
Зато вид потрясающий.
– Последнее, о чём я думал, это чтобы у моего третьего этажа был потрясающий вид, –
сказал он, однако улыбнулся и, встав позади, положил руки мне на плечи, чтобы меня не сдуло
ветром.
– По-моему, совсем ни к чему торопиться и непременно заканчивать дом к весне, – сказала
я, дождавшись, когда ветер утихнет и меня можно будет расслышать. – Всё равно никто из
наших путешественников не появится в Ридже раньше, чем...
Я умолкла, потому что, на самом деле, невозможно было угадать, когда все вернутся домой,
– и вообще, вернутся ли. Война неумолимо продвигалась на юг, и умиротворяющий холод
наступающей зимы лишь ненадолго отсрочит то, что нам предстоит.
– Они обязательно вернутся домой, – твёрдо сказал Джейми. – Все до единого.

– Надеюсь, – отозвалась я, прижимаясь спиной к Джейми: мне так хотелось, чтобы из
крепкого тела мужа в меня перелилось хоть немного его убеждённости. – Как думаешь, Бри и
Роджер уже добрались до Чарльз-Тауна?
– Конечно, – сразу же ответил он. – Да, до него чуть больше трёхсот миль, однако бόльшую
часть пути с погодой им должно было повезти. Если по дороге у них не отвалилось колесо или
на них не напала какая-нибудь дикая кошка, то в Чарльз-Таун они добрались недели за две.
Наверняка мы скоро получим письмо: Брианна обязательно сообщит, что всё благополучно.
Если не брать в расчёт диких кошек, слова Джейми вселяли надежду, но мне показалось,
что Джейми и сам нуждался в том, чтобы его обнадёжили.
– Всё будет хорошо, – заверила я и, потянувшись рукой назад, обхватила его ногу, в свою
очередь пытаясь подбодрить. – Марсали и Фергюс будут счастливы, что Жермен снова с ними.
– Но?.. – спросил Джейми, уловив невысказанную мысль, которая пришла мне в голову
следом. – Тебе кажется, что у них могут возникнуть какие-то другие проблемы?
– Не знаю. – От вида раскинувшихся перед нашим взором огромных пространств, в
которых растворилась наша семья, расставание с родными внезапно показалось ещё более
пугающим. – С ними так много всякого может случиться... и мы не в состоянии помочь…
Знаешь, – хохотнула я. – Это напомнило мне, как Брианна первый раз пошла в детский сад. Я
глядела, как, сжимая в руках свою розовую коробку для ланча, она исчезает в здании... совсем
одна.
– Ей было страшно? – тихо спросил Джейми, собирая мои развевающиеся волосы в пучок и
связывая их своим носовым платком.
– Да, – сказала я, и у меня перехватило горло. – Она храбрилась, но я видела, что ей
страшно. – Наклонившись, я подняла бутылку вина. – Она и сейчас боится, – вырвалось у меня.
– Чего, a nighean [девочка, милая (гэльск.) – прим. перев.]? – Джейми встал передо мной и,
чуть присев, заглянул мне в лицо. – Что не так?
– У неё проблемы с сердцем, – призналась я.
И, вдохнув поглубже, я рассказала о фибрилляции предсердий.
– И ты не можешь её вылечить? – Нахмурившись, Джейми оглянулся на бескрайний лес. –
То есть, пока они в отъезде, она может вдруг умереть?
– Нет! – в панике воскликнула я, и Джейми, схватив меня за руку, крепко её сжал. – Нет, –
повторила я, беря себя в руки. – Нет, она не умрёт. Эта болезнь редко приводит к летальному
исходу – особенно у молодых. Но она... непредсказуема.
Прежде чем ответить, Джейми пару секунд изучающе меня рассматривал.
– Понятно. Как и война. – И, по-прежнему не отрывая от меня взгляда, он кивнул в сторону
далёких гор. – Никогда не знаешь наверняка, что произойдёт, – может быть, вообще ничего, а,
может, это «ничего» будет только до поры до времени, может, просто всё случится не здесь и
не сейчас... – Он стиснул мои пальцы. – Но ты всегда знаешь, что война никуда не делась. Ты
пытаешься отпихнуть её, не думать о ней без необходимости, – но она никогда и никуда не
исчезает.
Не в силах говорить, я лишь кивнула. Сейчас приближающуюся войну ощущали все, – а не
только мы с Джейми.
Порывы ветра улеглись, но на такой высоте всё равно дул холодный ветерок, проникавший
сквозь одежду. Тепло от вина перестало горячить мою кровь, а рука Джейми была такой же
ледяной, как и моя, но его глаза излучали тепло, и мы держались друг за друга.
– Не бойся, Сассенах, – сказал Джейми наконец. – Нас по-прежнему двое.
НЕСМОТРЯ НА ХОЛОДНЫЙ ветер, вниз мы спустились не сразу. Здесь, на открытом
месте, мы ощущали себя уязвимыми. Но, с другой стороны, надвигающуюся угрозу мы увидим
вовремя и успеем подготовиться. Это успокаивало.
– Так чем ещё ты занимался в Солсбери? – спросила я, прислоняясь к мужу спиной. – Я
знаю, что ты купил корицу: чувствую её аромат. Тебе удалось найти хоть сколько-нибудь
хинной коры?

– Да, с полфунта. Как ты и велела, я взял всю, что была. А вот сахара больше двух голов
найти не смог: из-за блокады он почти исчез. Зато я достал перец, и вот, гляди... – Чуть
отодвинув меня, он пошарил в своём спорране и вынул маленькую круглую коричневую
штуковину, которую протянул мне. – Мускатный орех.
– О-о-о! Я уже почти забыла, как пахнет мускатный орех! Тысячу лет его не нюхала!
Заледеневшими пальцами я осторожно, чтобы не уронить, взяла специю, поднесла к носу и
вдохнула аромат. И даже с закрытыми глазами я будто наяву увидела рождественское печенье и
ощутила густую сладость гоголя-моголя.
– Дорого заплатил?
– Лучше тебе не знать, – ухмыльнулся Джейми. – Хотя, глядя на твоё лицо, Сассенах,
уверен: оно того стоило.
– Принесёшь мне вечером чуточку рома, и у тебя лицо будет таким же довольным, –
рассмеялась я и отдала мускатный орех: у Джейми он будет в целости и сохранности.
Когда он убирал его в свой спорран, я заметила там торчащий обрывок бумаги с неровными
краями.
– Что это? Протокол секретного собрания Комитета безопасности Солсбери?
– Могло быть и так, если бы кто-нибудь из членов Комитета был евреем.
Джейми протянул мне бумагу, и, взглянув на неё, я удивлённо моргнула. За последние
сорок пять лет я ни разу не видела ничего написанного на иврите, но еврейские письмена
узнала мгновенно. Однако больше всего меня удивило то, что написаны они были рукой
Джейми.
– Что за чёрт?..
– Не знаю, – произнёс он, словно извиняясь, и забрал записку. – Констебль в Солсбери
нашёл документ… Ну, то есть оригинал, а не эту копию… на теле мертвеца и спросил меня,
могу ли я пролить свет на то, что в нём написано. Я сказал, что текст на иврите, и перевёл его
на английский, но ни один из нас не сумел понять, к чему это письмо может иметь отношение.
Однако мне это письмо показалось достаточно странным, и я по памяти записал для себя текст,
когда вернулся на квартиру.
– «Странно» – это ещё мягко сказано.
Сама я читать на иврите не умела, а Джейми изучал его в парижском университете. Зато в
конце записки стояло одно-единственное слово на английском.
– Как ты думаешь, зачем там написало слово ambidextrous? [симметричный, одинаково
владеющий двумя руками (англ.) – прим. перев.]
Джейми пожал плечами и покачал головой.
– То, что написано на иврите, это своего рода благословение для дома. Раньше, в Париже, я
видел нечто подобное в домах евреев: они кладут такой текст в маленькую штуковину – мезузу
– и прикрепляют к дверному косяку. [Мезуза – прикрепляемый к внешнему косяку двери в
еврейском доме свиток пергамента из кожи ритуально чистого (кошерного) животного,
содержащий часть текста молитвы Шма, благословение дома – прим. перев.] А вот
ambidextrous... – Замявшись, Джейми искоса посмотрел на меня. – Мне в голову приходит лишь
одно объяснение, Сассенах: это длинное слово, в котором нет повторяющихся букв.
Джейми произнёс: «Париж», – и мне тут же вспомнился дом его кузена Джареда, где мы
жили за год до Восстания. Днём Джейми продавал вино, а ночи слишком часто проводил, плетя
интриги и ведя…
– …Шпионские игры? – недоверчиво предположила я.
В кодах, шифровках и секретной переписке я почти ничего не смыслила, зато Джейми на
этом собаку съел. Он чуть смутился.
– Да, возможно. Прости, Сассенах, не следовало приносить такое домой. Мне просто было
любопытно.
Это был всего лишь клочок бумаги, и, какое бы послание в нём ни содержалось, оно
определённо предназначалось не нам. Однако же оно воскресило в памяти тревожные дни и

ночи в Париже, полные очарования, страха и неуверенности, а затем – печали, горя и гнева. Я с
трудом сглотнула.
– Прости, – еле слышно произнёс Джейми, не сводя глаз с моего лица.
Так и не отрывая от меня взгляда, он сунул руку наружу и разжал её. Ветер тут же
подхватил записку и, закружив её, будто лист, унёс с крыши в дремучий лес и ещё дальше.
Навсегда.
Я взяла его раскрытую ладонь в свою. Пальцы у него были так же холодны, как и мои.
– Прощён, – тоже тихо произнесла я.
Внезапно раздался хлопок. От неожиданности я выдернула свою кисть из руки Джейми и
резко обернулась.
– Что это было? – испуганно спросила я, дико озираясь по сторонам.
– Скорее всего, дерево, – мягко пояснил Джейми. – Я думаю, вон там... – он указал на
стоявшие вдалеке деревья. – Порой я такое слыхал, когда ветер дул с востока.
– Ни разу не слышала, чтобы дерево хлопало, будто дверь, – произнесла я с сомнением:
Джейми меня не убедил.
– Если бы тебе приходилось много ночевать в лесу, Сассенах, ты бы знала, что деревья
издают не меньше звуков, чем животные, которые рыскают рядом с тобой. И часто, когда дует
сильный ветер, трудно отличить, кто шумит: звери или деревья, потому что они тоже стонут, и
кричат, и трещат, роняя ветки, и шипят, и визжат, когда вспыхивают от молнии, а иногда
падают с оглушительным грохотом, от которого сотрясается земля. И если обращать внимание
на каждый звук, то никогда не заснёшь.
– Во-первых, я в любом случае не смогла бы подолгу ночевать в лесу. А во-вторых, белый
день на дворе.
– Дереву всё равно – день на дворе или ночь.
Муж открыто надо мной насмехался, и, как ни абсурдно, я немного расслабилась.
Наклонившись, Джейми поднял бутылку и протянул её мне.
– Держи, Сассенах. Успокой свои нервы.
Я отхлебнула побольше, и это сработало. Вроде как.
– Ну что, лучше? – спросил Джейми, наблюдая за мной.
– Да.
– Хорошо. Помнишь, я говорил, что мне нужно тебе кое о чём сказать?
– Да, – ответила я, насторожившись. – Почему мне кажется, что новости плохие?
– Ну, не то чтобы совсем плохие. – Джейми склонил голову набок. – Просто я не хотел,
чтобы нас услышали моряки.
– А, значит, новости всего лишь опасные. Уже легче.
– Ну, только чуть-чуть опасные.
Джейми забрал бутылку, отхлебнул вина и рассказал о том, как встретился с полковником
Локком и какие сделал выводы относительно ополчения округа Роуэн.
– Ну вот, – заключил он, – как я тебе и сказал, я купил всё, что было в моём списке, кроме
одного – пороха.
– Ага, – понимающе произнесла я. – Значит, у тебя есть оружие, любезно предоставленное
капитаном Каннингемом. По крайней мере, хоть сколько-то...
– И, коли повезёт, Роджер Мак достанет в Чарльз-Тауне ещё, – перебил он. – Но пороха у
меня едва хватит, чтобы запастись мясом на зиму. В Солсбери я не смог ничего купить, потому
что полковник Локк реквизировал весь тамошний запас для военных нужд.
– И, если бы ты присоединился к многочисленному ополчению округа Роуэн, полковник
Локк снабдил бы тебя оружием и всем необходимым. Но ты не хочешь вступать в его ряды,
потому что тогда тебе придётся приезжать туда по первому зову Локка и выполнять его
приказы.
– Я готов подчиняться приказам, Сассенах, – сказал Джейми, бросив на меня слегка
укоризненный взгляд. – Но мне и правда важно, от кого они исходят. И если это будет Локк…
Подчинённые ему роты он поведёт Бог знает куда, и мне придётся сражаться где попало, но

только не рядом с Риджем. А я не оставлю свой дом – и тебя – без защиты ради того, чтобы
заниматься делами Локка в сотне миль отсюда.
Джейми явно принял решение, и на этот раз я была с ним полностью согласна.
– За это я выпью, – я подняла бутылку, салютуя.
Улыбнувшись, Джейми забрал у меня вино и залпом выпил до дна.
– Мы с Элспет Каннингем распили бутылку твоего почти самого лучшего виски, – сказала
я, забирая пустую бутылку и ставя её под табурет. – Мы говорили о её сыне, и я ей сказала, что
ты не позволишь капитану собрать лоялистское ополчение прямо у себя под носом, так сказать.
– Я и правда не позволю.
– Ну разумеется. Но то, что она сказала в ответ (и заметь, к тому времени она была
уставшая, истерзанная болью и довольно пьяная, так что вряд ли она лгала)… Так вот, она
сказала, что, в конце концов, это будет зависеть не от тебя. Потому что генерал Корнуоллис
посылает сюда офицера, – по её словам, очень способного и опытного офицера, которого
поддерживает Корона, – чтобы он сформировал лоялистские полки ополчения по всей
Каролине. Чтобы они подавляли восстания на местах.
Какое-то время Джейми стоял совершенно неподвижно, щурясь от ветра, который снова
поднялся.
– Да, – сказал он наконец. – Значит, выбора нет: остаются «загорные» люди – Кливленд,
Шелби и их друзья.
– Остаются для чего?
Взяв табурет и пустую бутылку, Джейми покачал головой, будто отвечал на свои сомнения.
– Мне придётся заключить с ними союз. У них имеется договорённость с миссис Паттон,
что она будет поставлять им порох со своей мельницы, и, если я соглашусь поддержать их в
случае надобности, они дадут ей знать, чтобы она снабжала порохом и меня. И если помощь
понадобится мне, то есть надежда, что они тоже придут на подмогу.
Услышав это «есть надежда», я придвинулась к мужу поближе, и меня вдруг обдало
холодом. Без Роджера и Йена Младшего, Джейми, по сути, остался совсем один, – и он
слишком хорошо это понимал.
– Ты доверяешь Бенджамину Кливленду и иже с ним?
– Сассенах, в мире есть, может быть, человек восемь, которым я доверяю. И Бенджамин
Кливленд не в их числе. А вот ты, к счастью, в это число входишь.
Он обнял меня одной рукой и поцеловал в лоб.
– Как твоя нога?
– Да я вообще своих ног не чувствую.
– Ну и хорошо. Давай спустимся вниз и немного согреемся моряцким бургу.
– Звучит вку...
Слова замерли у меня на губах: мой взгляд привлекло движение на дальней стороне
поляны. В начале проезжей дороги, которая спускалась позади хижины Бобби Хиггинса,
показалась фигурка.
– А это ещё кто? – спросила я.
Я машинально потянулась за очками, но они остались в хирургической. Прищурившись от
ветра, Джейми посмотрел вдаль на что-то за моей спиной и заинтересованно хмыкнул.
Путник шёл пешком: это я и сама разглядела. И это была женщина. Двигалась она
медленно, словно из чистой решимости заставляла себя передвигать ноги.
– Это та девчушка, которая приходила за тобой, чтобы отвести к своей рожающей матери, –
сказал Джейми. – Агнес Клаудтри, так, кажется?
– Ты уверен?
Я напрягла глаза, но это мало помогло: фигура оставалась размытым коричнево-белым
пятном на более тёмном фоне дорожной грязи. Однако при имени Клаудтри сердце пронзил
укол страха. Я часто думала о близнецах, которым помогла появиться на свет, о стоическом
героизме их матери... и об очень необычных обстоятельствах этих родов. И необычность их
заключалась в том, что мне не пришлось делать ничего необычного. Никакой театральности,

никакого покалывания или свечения. Я просто держала маленькое тельце в своих руках и
абсолютно точно знала: вот она – жизнь. И жизнь взяла своё.
Если это и правда была Агнес Клаудтри, я вопреки всему надеялась, что она пришла к нам
не для того, чтобы сообщить о смерти своей младшей сестрёнки.
– Мне кажется, ничего страшного не случилось, Сассенах. – Всё ещё обнимая меня за
талию, Джейми не сводил глаз с крошечной, решительной фигурки. – Видно, что девочка
устала, – и неудивительно, если она пешком прошла весь путь от границы с землями чероки, –
но её плечи расправлены, и идёт она не понурившись. – Напряжение в его руке ослабло. – Не
похоже, что она сломлена горем.
ОЖИДАЯ ДЕВОЧКУ У ВХОДА, МЫ открыли парадную дверь, но сами, спрятавшись от
ветра, остались в прихожей и ждали, пока девочка подойдёт ближе. Фанни настороженно,
поверх локтя Джейми, посмотрела на поднимающуюся по склону фигурку и внезапно
напряглась.
– Она пришла, чтобы остаться насовсем! – сказала Френсис и с негодованием посмотрела
на меня.
– Что? – искренне удивилась я, и, видя, что гостья действительно стала для меня полной
неожиданностью, Фанни немного расслабилась.
– Она… У неё с собой вещи.
Она кивком указала на Агнес, которая теперь подошла достаточно близко, и я разглядела её
длинные, тонкие светлые волосы, выбивающиеся из-под замызганного чепца. Агнес и правда
несла мешок из-под муки, в горловине завязанный узлом, и при ходьбе груз раскачивался, как
маятник.
– Скорее всего, это её мать прислала нам какой-нибудь гостинец, – предположила я.
– Да, так и есть. – Джейми не отрывал от девочки заинтересованного взгляда. – Свою
дочку. – Он сверху вниз взглянул на Фанни: она слегка хмурилась. – Френсис права, Сассенах.
Что-то случилось, и девчушка ушла из дома.
– Агнес! – позвала я и, выйдя из дома, спустилась по ступенькам ей навстречу. – Агнес, с
тобой всё в порядке?
Она увидела меня, и глаза на её уставшем и чумазом личике потеплели.
– Миссис Фрейзер… – вымолвила девочка.
Голос у неё был хриплым, как у человека, который несколько часов или даже дней не
произносил ни единого слова. Прочистив горло, она попробовала снова.
– Я... это... Ну, то есть… У меня всё хорошо.
– Я рада это слышать.
Я забрала у неё мешок. Джейми и Фанни оказались правы: сразу стало понятно, что в нём
одежда, а не ветчина и не сетка с луком.
– Заходи в дом, детка, да поешь чего-нибудь: похоже, ты проголодалась.
Фанни настороженно разглядывала Агнес, но, когда её попросили, принесла горячего бургу
и хлеба с маслом. Агнес ела с жадностью, и мы не торопились с расспросами, пока она не
утолит голод. Когда девочка начала наедаться, мы с Джейми, обменявшись взглядами,
безмолвно решили: будет лучше если задавать вопросы стану я.
– Как твоя мама, солнышко? – спросила я. – Не хочешь ли кусочек яблочного пирога с
изюмом? Я думаю, в хлебном шкафу ещё осталось немного, да, Фанни?
– Да, мэм, – сказала Фанни.
С тех пор как Агнес вошла в дом, Фанни не сводила с неё глаз, будто подозревая, что та
наверняка пришла украсть ложки, но после моей просьбы тут же встала и отправилась за
пирогом.
– С мамой всё в порядке, – сказала Агнес, впервые подняв на меня взгляд.
Однако её лицо оставалось напряжённым и встревоженным, и меня снова кольнуло дурное
предчувствие.
– А как твои братья? И...

– С сестрой всё хорошо, – заверила Агнес, и её лицо немного расслабилось. – Растёт и
процветает. Мама так и просила вам передать. Сейчас сестрёнка почти такая же большая, как и
её брат-близнец, и ест она, словно какой поросёнок. Мои братья всегда лопают как свиньи, –
пренебрежительно добавила она.
– Я очень рада это слышать. – На душе у меня потеплело. – Я о твоей младшей сестре.
Я колебалась, не решаясь пускаться в дальнейшие расспросы. Но теперь, немного отдохнув
и поев, Агнес почувствовала, что к ней вернулись силы: она выпрямилась на своём табурете,
сложила руки на коленях и посмотрела на Джейми.
– Я сердечно благодарю вас за еду, сэр. Но я пришла к вам попросить работу.
– Вот как?
Джейми бросил на меня взгляд, который говорил: «Видишь?», – затем улыбнулся Агнес.
– И какую же работу ты можешь выполнять, девочка?
Агнес на миг пришла в замешательство и, разведя руки, хмуро на них поглядела.
– Ну-у… полагаю, любую, какая потребуется. Стирать? – предложила она, переводя взгляд
с Джейми на меня и обратно. – Или, например, я могла бы кормить скотину, намывать полы...
Все посмотрели вниз на кухонный пол, весь покрытый засохшими грязными следами: всю
неделю шли дожди.
– Ммфм, – произнёс Джейми. – Полагаю, работы для тебя найдётся достаточно, девочка. И
мы дадим тебе постель да вдоволь еды. Но не расскажешь ли, почему ты оставила свою семью?
Тусклый румянец залил её щеки, и я поняла, что именно мы сейчас услышим.
– Возможно… гм... дело в твоём отчиме? – деликатно спросила я.
Агнес опустила глаза, и румянец стал ещё гуще. Она кивнула.
– Он вернулся, – выпалила она. – Он всегда возвращается. И какое-то время ведёт себя
терпимо. До тех пор, пока у него не кончается выпивка и пока нет денег, чтобы купить ещё...
всё нормально. – Агнес глубоко вздохнула и, подняв глаза, прямо встретилась взглядом с
Джейми. – Это не то, что вы думаете, сэр: он меня не... ну, вы понимаете.
– Понимаю, – мягко произнёс Джейми. – И я рад, что он этого не делал. Но что случилось?
Агнес вздохнула.
– Когда он пьёт, то становится злющим, и у него... возникают всякие идеи. Так вот, на этот
раз ему в голову втемяшилось, что мы всей семьёй должны отправиться на земли индейцев
Оверхилл и поселиться в одной из тамошних деревень. Моя мама не возражала: она была бы
рада жить там, где есть другие женщины: и люди рядом, и помочь есть кому.
Прикусив нижнюю губу, Агнес посмотрела на меня.
– Но я не хотела туда переезжать. Аарон собирался выдать меня замуж за своего друга в
Чилхови. Он… мы… Мы с ним не поладили. Отчим хотел, чтобы я убралась с глаз долой, и,
когда я сказала, что останусь дома и замуж не выйду, он сказал, что решать мне, но он больше
видеть меня в своём доме не желает. И... выставил меня на улицу.
До сих пор Агнес крепко держала свои чувства в узде, но при этих словах по её щеке
скатилась слеза, и девочка поспешно её смахнула, будто не хотела, чтобы мы увидели.
– Я... два дня я пряталась в лесу, сэр. Мне не хотелось оставлять маму и малышей, но я не
знала, куда податься. Мой брат Джорджи тайком приносил еду, а потом, наконец, пришла
мама… Она вырвалась на минутку, чтобы принести мои вещи... – Агнес кивнула на сиротливый
мешочек на полу у своих ног. – Мама сказала, что лучше всего мне пойти к вам. Вы были так
добры к нам, может быть...
Она замолчала и с трудом сглотнула.
– Вот я и пришла, – тихо завершила она.
Девочка сидела, понурившись. В комнате уже стемнело, и свет от очага мягко окутывал её
лицо, будто тепло к ней тянулось.
Внезапно Фанни встала, подошла к Агнес и, присев перед ней на корточки, взяла Агнес за
руку и погладила.
– Ты готовить умеешь? – с надеждой спросила она.

ГЛАВА 66
ДИАСПОРА
[Диаспора (греч. διασπορά, «рассеяние») – часть народа (этноса), проживающая вне
страны своего происхождения – прим. перев.]
ОТ ОДНОЙ ИЗ САХАРНЫХ голов, которые Джейми привёз из Солсбери, я отколола
ножом несколько кусочков и, завернув их в носовой платок, понесла в сад. И уже на полпути
вокруг начали кружиться пчёлы, проявлявшие ко мне огромный интерес.
– Вот скажите мне, с какого расстояния вы чуете сладкое? – спросила я. – Наберитесь
терпения: через минуту вы получите своё лакомство.
В горах по-прежнему цвели цветы – астры, очитки, золотарник, безвременник осенний,
посконник Джо-пай. А ещё повсюду ползало несметное число гусениц, причём их было гораздо
больше, чем обыкновенно, а те, что назывались шерстистыми медведицами, выглядели заметно
крупнее и пушистее обычного: верный признак суровой зимы, как говорит Джон Куинси, а уж
ему ли этого не знать. Я хотела позаботиться о том, чтобы у пчёл было достаточно мёда и
чтобы они продержались до весны, и поэтому каждые несколько дней добавляла в их рацион
нарезанные фрукты или подслащённую воду.
Зайдя в сад, я первым делом тщательно закрыла калитку, чтобы никакие олени или еноты
сюда не проникли. Затем я набрала из бочонка воды в неглубокую миску, которая стояла рядом,
и, насыпав в неё сахар, размешала его пальцем. Деловито гудя, пчёлы облепили миску, мою
одежду, высокий табурет, который я использовала в качестве рабочего стола, и мою руку. От их
лапок было щекотно, и я легонько стряхнула пчёл.
– Вы же не возражаете? – сказала я, тщательно убирая с лица несколько прядей.
Я предусмотрительно спрятала волосы под косынку, поскольку пару раз мне уже
доводилось выпутывать перепуганную пчелу из растрепавшихся кудрей. Весьма неприятный
опыт.
– Ну вот. – Я с облегчением поставила на стол миску с сахарной водой и пригласила. –
Угощайтесь!
Упрашивать пчёлок было не нужно: они уже столпились на краю тарелки бок о бок, жадно
заглатывали сахарную воду, а затем улетали обратно в свои ульи (теперь у меня в саду их
стояло восемь штук и ещё три находились в лесу, и все благоденствовали), а на их место тут же
садились другие.
– Вот и ладно.
Я отошла в сторону и некоторое время удовлетворённо за ними наблюдала. Слушая тихий
приятный шелест их крылышек, я с головой окунулась в умиротворяющую атмосферу осеннего
сада, с его прохладными листьями и острыми запахами репы, картофельной ботвы и
вспаханной земли. Вдоль забора с двух сторон я выкопала по глубокой канавке: весной я с
одной стороны посажу горох, а с другой – вьющуюся фасоль. Надо будет попросить Джейми
или кого-нибудь из девочек принести пару-тройку корзин навоза: смешаю его с вынутой из
канавок землёй, а потом наполню смесью будущие грядки, чтобы за зиму навоз спокойно там
разложился. В тенистом северо-восточном углу сада поблёскивали боками несколько поздних
помидоров, и я пошла сорвать с побитых улитками кустов те плоды, что ещё могли сгодиться в
пищу: всё равно растения долго не протянут.
– Итак, – обратилась я к пчёлке, которая услужливо сопровождала меня к помидорной
грядке, – вы уже знаете об отъезде Роджера, Бри и детей. Вы наверняка за мили учуяли запах
кислой капусты. Скорее всего, до Чарльз-Тауна они уже добрались, и, надеюсь, встреча
Жермена с семьёй прошла хорошо. А вот о Рейчел и Йене, по-моему, я вам не рассказывала.
Они уехали вместе с Дженни – вы с ней знакомы. Когда я видела её в последний раз, от неё
пахло орехами гикори, козьим молоком и овсяными лепёшками. Мюрреи поехали в Нью-Йорк.
Да, путь неблизкий.

Я развернула небольшую циновку из плетёного тростника: обычно я подстилала её себе под
колени, когда полола грядки. Затем продолжила свой рассказ.
– Одно хорошо: сражений на севере больше не будет. Война движется сюда, на юг. Но там,
на севере, произошла заварушка, поэтому Мюрреи отправились навестить бывшую жену Йена и
убедиться, что она и её дети не пострадали. Конечно, Йен не мог не поехать. Естественно,
Рейчел не слишком это обрадовало, но своим внутренним светом она увидела, что её муж не
мог поступить иначе, и поэтому она отправилась с ним. И с ребёнком, – добавила я.
На душе стало неспокойно.
– В общем, у нас теперь появилась настоящая маленькая диаспора, – полагаю, вы знаете,
что это такое: вы ведь и сами живёте такой жизнью?
«А потом, в конце дня, вы возвращаетесь домой», – подумала я.
Я произнесла краткую молитву о том, чтобы наши родные – хлопотливые пчёлы –
пережили свои приключения невредимыми и весной вернулись в свой улей. И тут я вспомнила
об Агнес.
– Кстати, у нас появился кое-кто новенький. Её зовут Агнес, и прямо сейчас от неё
довольно сильно пахнет щелочным мылом и иссопом, потому что мне пришлось вычесать гнид
из её волос, но я уверена, что это ненадолго. Я имею в виду запах – от гнид мы избавились
насовсем. Завтра я приведу её к вам и представлю.
Меня утешала мысль, что теперь в нашем большом доме Фанни не слонялась одна. Сначала
они с Агнес отнеслись друг к дружке настороженно, но довольно скоро поладили. Когда я
отправилась в сад, они, сидя на террасе, вязали в косы лук и чеснок для зимнего хранения и
рассуждали о семейных перспективах Бобби Хиггинса, домик которого стоял чуть ниже по
склону и находился прямо перед их глазами. Сам Бобби чинил прогнившую доску на крыльце,
Эйдан ему помогал, а двое младших мальчишек с громким визгом гонялись друг за другом
вокруг хижины.
– Ты бы за него пошла? – спросила Фанни у Агнес. – У тебя ведь были... ну, есть младшие
братья, – поспешно поправилась она, – так что, наверное, с мальчишками ты бы справилась.
– Пожалуй, – с сомнением сказала Агнес, кладя в корзинку очередную косу лука. – А вот
насчёт него я не уверена. Я о мистере Хиггинсе. Джудит Маккатчен говорит, что шрам на его
щеке – это буква «М», и он означает: «Убийца». Мне кажется, я бы побоялась ложиться в
постель с человеком, который кого-то убил.
– Это проще, чем ты думаешь, дитя, – вспомнив слова Агнес, пробормотала я.
Теперь, когда Бобби стал вдовцом, он вновь появился на ярмарке женихов. Состязание за
звание будущей миссис Хиггинс было в самом разгаре, однако часть девушек в Ридже – и коекто из членов их семей – смотрели на Бобби с некоторым предубеждением. Когда он женился
на Эми Маккаллум, усыновил Эйдана и Орри и быстро произвёл на свет маленького Роба,
община постепенно начала принимать Бобби как своего. Но как только возникла вероятность
того, что он женится на одной из их дочерей, люди снова видели в нём «сассенаха» – чужакаангличанина – и припоминали, что он когда-то был солдатом – да ещё и красномундирником.
Да вдобавок убийцей с клеймом на лице, свидетельствующим о его преступлении.
Я отодвинула в сторону кучку ботвы и сорняков – вдоль грядки с репой расположился
целый ряд таких кучек, и каждая предыдущая была более увядшей и загнивающей, чем
следующая. Их я не выкидывала, доказывая себе, что в огородном деле у меня и правда
прогресс, хотя, когда я на них оглядывалась, становилось очевидно, что сорняки берут надо
мной верх. Джейми называл эти кучки моими скальпами. Разумеется, он хотел надо мной
пошутить, но в его шутке была доля правды.
Однако сегодня меня ждали ещё и другие дела, поэтому, скрипя коленями, я поднялась и
свернула свою циновку.
Я взяла свою корзинку с помидорами, репой и срезанными травами и, остановившись у
садовой калитки, посмотрела вниз на дом. Девочки с крыльца исчезли, и корзина с луком
вместе с ними, – скорее всего, они понесли её в погреб.

По нашим прикидкам, Фанни сейчас было тринадцать, Агнес – четырнадцать. В принципе,
в таком возрасте девушки действительно могли стать жёнами. Но, если это будет зависеть от
нас с Джейми, – а нам есть что сказать по этому поводу, – наши девочки в таком возрасте замуж
не пойдут.
Среди деревьев что-то мелькнуло. Женщина... молодая… В синей клетчатой блузке и серой
юбке, из-под которой выглядывала вышитая нижняя юбка. Девушка подошла поближе, и я
узнала Катрину Маккаскилл. Тоже неся корзину, она целеустремлённо спускалась с холма.
Значит, сомнения относительно Бобби Хиггинса мучили далеко не всех.
– А что вы думаете о ней? – спросила я у пчёл.
Однако, если у них и было своё мнение, пчёлы оставили его при себе.
ГЛАВА 67
RÉUNION
[Воссоединение, собрание (предметов); совокупность, примирение (уст.), заживление;
срастание (краёв раны). (фр.) – прим. перев.]
Чарльз-Таун, штат Южная Каролина
ВЫТАРАЩИВ ГЛАЗА ОТ ВОЗБУЖДЕНИЯ, Мэнди вертела головой во все стороны и без
умолку трещала. Сумбурно перескакивая с темы на тему, она ничего не оставляла без
внимания: ни туч москитов, вьющихся вокруг их повозки, ни стаек птиц, которые, вероятно,
охотились на этих москитов, ни чернокожих рабов на рисовых полях.
– Дядя Джо! – закричала она, наполовину высунувшись из повозки и бешено размахивая
руками. – Дядя Джо, дядя Джо!
– Это не дядя Джо, – осадил сестру Джем, хватая её сзади за лямки передника. – Он в
Бостоне.
Мальчик взглянул на мать – она благодарно кивнула. Бри и Роджер заранее и наедине
поговорили с Джемом и Жерменом о рабстве, и отдельно ещё раз побеседовали с одним
Джемом.
– Гляди, Мэнди! – Жермен схватил девочку за руку и показал на огромную голубую цаплю,
которая с неодобрением смотрела на них с ещё не осушенного рисового поля.
После этого больше никто не сказал ни слова о мужчинах и женщинах, которые,
сгорбившись, орудовали серпами по другую сторону дороги в густом жарком воздухе и жали
доходившие до колен желтеющие зерном колосья.
На окраине города они увидели солдат Континентальной армии.
– Ого, сколько солдат!
Теперь мальчишки высунулись из повозки и дёргали друг друга за рукава, привлекая
внимание к новой диковинке. Сотни маленьких парусиновых палаток, в каждой из которых мог
укрыться от дождя лишь один человек, будто вздыхали каждый раз, когда их надувал ветерок,
что долетал с дальней реки. С ветром доносились ритмичные выкрики: на плотно утоптанном
учебном плацу муштровали солдат – с мушкетами на плечах они маршировали взад-вперёд.
Затем показалась пара тёмных, смертоносных пушек, опиравшихся на орудийные передки
[орудийный передок – специализированная двухколёсная повозка для транспортировки
буксируемых артиллерийских орудий. – прим. перев.] и готовых хоть сейчас двинуться куда
угодно, их зарядные ящики были набиты ядрами и бочонками с порохом. Мальчики лишились
дара речи.
– Господи Иисусе!
Как бывшая ученица католической школы, Брианна редко упоминала имя Господа всуе, но
сейчас оно прозвучало, словно тихая молитва. Почувствовав эти интонации, Роджер взглянул
на жену.
– Да-а, – промолвил он, поняв, на что она смотрит. – В музеях они выглядят безобидными,
правда?

Взглянув на разинувших рты мальчишек, Роджер слегка поджал губы, но ухмыльнулся и
передал поводья Брианне.
– Переключимся на другое, – коротко сказал он, усаживая Мэнди к себе на колени, и, обняв
дочку за талию, показал на летящих белоснежных цапель и на что-то в отдалении, – возможно,
на мачты кораблей в далёкой туманной гавани.
СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ прошло с тех пор, когда Брианна в последний раз видела город?
Когда они въехали в Чарльз-Таун, Бри так разволновалась, что сам город едва замечала. На
ухабах просёлочных дорог она чувствовала каждое подпрыгивание тяжёлых бочек с кислой
капустой, а когда их повозка въехала на мощёные улицы Чарльз-Тауна, бочки беспрестанно
ударялись о бортики телеги, так что Брианне было просто некогда обращать внимание на то,
что происходит вокруг: ей всё время мерещилось (как в ночном кошмаре), будто какая-нибудь
бочка вот-вот скатится и расколется о дорожные камни. Да ещё и Мэнди нужно было держать
покрепче.
Но наконец-то они остановились. У Брианны подрагивали колени, как у человека,
ступившего на берег после долгого морского путешествия. Ей казалось, что запах кислой
капусты будет преследовать её всю оставшуюся жизнь, но облегчение оттого, что они
добрались до места, вытеснило всё остальное. Повозку им пришлось оставить во дворе
гостиницы и идти в типографию пешком. Улицы в Чарльз-Тауне были широкими и красивыми,
но заведение Фергюса скромно притулилось в маленьком переулке на окраине делового района,
в очень милом месте: вдоль улицы росли деревья, на ней было несколько маленьких
магазинчиков, но, к сожалению, места на проезжей части было недостаточно, чтобы две
повозки могли свободно разъехаться.
Роджер дал несколько пенни гостиничному конюху, чтобы тот присмотрел за повозкой,
пока они сходят в типографию, но всё равно тревожился за груз. С другой стороны, уловив
запах кислой капусты, конюх отшатнулся и сплюнул на булыжники мостовой, наградив
Роджера таким взглядом, будто хотел сказать: трёх пенсов явно маловато, чтобы приглядывать
за этим.
Маккензи уже давно перестали замечать резкую вонь закисающей капусты, но теперь их
носы подёргивались от запахов города, особенно от ароматов еды. Путники находились
недалеко от реки – пахло жареной рыбой и рыбной похлёбкой, а солоноватый дух свежих
устриц смешивался с ароматами зерна и цветов, витая над ними аппетитными испарениями.
– О, Боже! Гритс с креветками? – В животе у Брианны громко заурчало, и дети захихикали.
– Что за гритс? – спросила Мэнди, старательно принюхиваясь. – Я чувствую только рыбу!
– Это молотые зёрна кукурузы, которые замачивают в щелочном растворе, – рассеянно
ответил ей Роджер, которого, несмотря на голод, больше привлекали дома, выкрашенные яркой
краской: синие, розовые, жёлтые, как карандаши в коробке. – Потом туда добавляют масло или
подливу.
– В щелочном растворе? – хором спросили все трое детей, охваченные ужасом.
Им всю жизнь говорили не подходить ближе, чем на метр, к ведру со щёлочью, от которой
слезились глаза, – иначе им несдобровать.
– Сначала щёлочь смывают, а уж потом кукурузу мелют и готовят, – заверила их Брианна. –
Это блюдо вы уже пробовали.
Она взглянула на Мэнди, затем на Роджера:
– Может, нам поесть, прежде чем...
– Нет, – твёрдо ответил Роджер, погасив в зародыше всплеск энтузиазма в своём маленьком
войске.
Посмотрев на Жермена, который выглядел так, будто его сейчас стошнит, Роджер добавил:
– Сначала нам нужно попасть в типографию.
Жермен ничего не ответил, он лишь с явным усилием сглотнул и облизнул губы. В
последние пару дней он делал так постоянно – губы у него пересохли и потрескались в уголках.
Брианна мягко коснулась его плеча.

– Je suis prest [Я готов (фр.) – прим. перев.], – сказала она, и тревога на мгновение сошла с
лица мальчика.
– Тётя, ты же девушка, – ответил он, слегка закатывая глаза. – Тебе нужно говорить Je suis
preste [Я готова (фр.) – прим. перев.].
– Ну и что! – сказала Брианна и засмеялась.
– Вот она! – Джем внезапно остановился как вкопанный, указывая пальцем на типографию.
Она стояла на другой стороне улицы. Маленькое здание: кирпичные стены выкрашены
синим, а ставни и дверь – фиолетовым. В большой витрине рядом с дверью выставлены книги,
а сверху красовалась вывеска, на которой аккуратными буквами было написано: «ФЕРГЮС
ФРЕЙЗЕР И СЫНОВЬЯ, ПЕЧАТНЫЕ ИЗДАНИЯ И КНИГИ».
– Merde [Дерьмо (фр.) – прим. перев.], – прошептал Жермен.
– Сыновья? – озадаченно переспросил Джем.
– Полагаю, что это Жермен и его маленькие братья, – ответил Роджер.
Его голос звучал буднично, но сердце внезапно дрогнуло и забилось быстрее. Он взял
Жермена за руку:
– Давай-ка, Жермен, войдём первыми.
ВЕТЕР ПЕРЕМЕНИЛСЯ, и внезапно из открытой двери на них пахнуло чернилами и
раскалённым металлом, окутав невидимым тёплым облаком. Жермен глубоко вдохнул и
кашлянул. Кашлянул снова и прочистил горло; глаза у него слезились. Роджеру показалось, что
причиной тому был не только едкий запах. Он легонько постучал мальчику по спине.
– Всё в порядке? – спросил Роджер.
Жермен кивнул, но, прежде чем он вымолвил хоть слово, позади них застучали шаги по
мостовой, и с распростёртыми объятиями и с криком «Жермен!» к сыну бросился Фергюс. Он
обнял его и крепко прижал к груди.
– Mon fils! Mon bébé! [Сынок! Малыш мой! (фр.) – прим. перев.]
– Bébé? [Малыш? (фр.) – прим. перев.] – переспросил Жермен.
На лице мальчика отразилась целая гамма чувств – от удивления и радости до притворного
негодования. Они сменялись так быстро, что Роджер едва успевал их распознавать, но о
подлинных чувствах мальчика даже не надо было гадать. Жермен стоял, прижавшись щекой к
потёртому жилету отца, затем повернул голову и зарылся лицом ему в грудь, с облегчением
всхлипывая.
– Конечно, bébé, – мягко сказал Фергюс, и Роджер заметил, что по его собственным щекам
струятся слёзы.
Держа сына за плечи, Фергюс слегка отстранился и оглядел парнишку:
– Я понимаю, что ты уже совсем мужчина, и всё равно, когда смотрю на тебя, то всегда –
всегда – вижу тебя таким, каким ты был, когда только родился.
Фергюс осторожно отпустил Жермена и вынул из кармана носовой платок, покрытый
чернильными пятнами.
– Маленьким, толстеньким и пускающим пузыри, – добавил он, вытирая нос и широко
улыбаясь сыну.
Все засмеялись, включая (после секундной паузы) и Жермена.
– Что там на улице… Жермен! – Взметнулись юбки, Марсали выскочила из типографии и
бросилась обнимать своего «блудного» сына.
Услышав, что Брианна шмыгнула носом, Роджер отступил назад и крепко сжал ей руку.
– Мам! Что... И-и-и-и-и! Физзи, Физзи, скорей сюда: тут Жермен! – Джоан, с сияющим от
возбуждения личиком, убежала обратно в типографию, а через мгновение выскочила оттуда,
таща за собой младшую сестру, которая едва поспевала за старшей.
Чья-то ручонка потянула Роджера за штанину, и он посмотрел вниз.
– Кто это? – спросила Мэнди, прижимаясь к ноге отца и с подозрением хмурясь на
многолюдную сцену, сопровождающуюся слезами и смехом, которая разворачивалась перед
ними.

– Наши двоюродные братья и сёстры, – снисходительно ответил Джем. – Ну, в смысле, ещё
родственники.
ТИПОГРАФИЯ НАПОМНИЛА Бри хлопотливое гнездо, и это ощущение окрепло, когда
основное волнение первых минут встречи схлынуло, рождая лишь минутные всплески
возбуждения: краткий обмен новостями, которые нужно будет обсудить позже; вода для
умывания; слаженная суета во время приготовления ужина и более хаотичное его поедание,
когда половина людей сидела за столом, а другая – преимущественно под ним, хихикая над
мисками с рисом и красной фасолью; мытьё посуды, переодевание и расстилание постелей. Жар
многочисленных тел и печи для нагрева металла в типографии постепенно уносился
прохладным вечерним ветерком с реки, насквозь продувавшим дом через открытые двери
чёрного и парадного ходов, предвещая тихую ночь.
Когда все дети наконец улеглись, взрослые собрались внизу в крошечной гостиной, чтобы
отметить встречу бутылочкой превосходного французского вина.
– Где вы его достали? – спросил Роджер после первого глотка.
Он приподнял бокал, восхищаясь цветом вина, поблёскивавшего в свете очага, словно
рубин.
– Я не пил ничего подобного с тех пор, как... как... Короче, не уверен, что я вообще когданибудь в жизни пробовал нечто настолько вкусное.
Марсали и Фергюс заговорщически переглянулись.
– Лучше тебе и не знать, – ответила Марсали со смехом. – Но там, где мы его взяли, чуток
ещё осталось, так что можешь ни в чём себе не отказывать!
– Certainement [Конечно! (фр.) – прим. перев.], – согласился Фергюс. – Ты вернул домой
нашего блудного сына, поэтому, даже если захочешь искупаться в этом вине, просто скажи.
– Не искушай.
Прикрыв глаза, Роджер неторопливо сделал большой глоток. На его усталом лице
отражалось блаженство.
С того дня, когда Эми Хиггинс погибла, Бри почти не пила вина: запах винограда
напоминал ей о том дне в винограднике, а цветом красное вино походило на свежую кровь в
лучах солнца. Но вино было настолько хорошим, что, казалось, его и глотать-то не нужно: оно
само проникало в каждую клеточку и уносило прочь тревоги. Напряжение от поездки спадало,
и Брианна почувствовала, как из тела уходит скованность, оно расслабляется, возвращаясь в
естественное для него состояние.
У них получилось.
«Покà что всё получается», – произнёс циничный голос внутри, но Брианна не стала
обращать на него внимания. Сейчас все были в безопасности. И вместе.
Жермен не ушёл вместе с Джемом, Мэнди и сёстрами наверх – он свернулся калачиком на
скамье рядом с матерью и крепко спал, положив голову ей на колени, а Марсали тихонько
гладила его спутанные светлые волосы и смотрела на сына с такой нежностью, что у Бри
защемило сердце.
Она прикоснулась к своей груди, но там, внутри, всё было в порядке, сердце билось тихо и
ровно. Если бы она продолжила и дальше вслушиваться в его мерный стук, то заснула бы в
считанные секунды. Негромкий писк, раздавшийся из колыбели, стоявшей рядом с Фергюсом,
прогнал сон, Брианна резко выпрямилась – на удивление сильный материнский инстинкт
пронзил её от живота до груди.
– Если один начал, то и другой не замедлит, – промолвила Марсали, потянувшись к
шнуровке платья. – Подержи моё вино, Бри!
Брианна взяла бокал, тёплый от жара очага и рук Марсали, и с некоторой завистью
наблюдала, как Фергюс протянул жене одного запелёнатого младенца, а затем вынул из
колыбели второго малыша.
– Этот мокрый, – сказал он, держа его на вытянутых руках.
– Я поменяю пелёнку.

Бри поставила вино на стол и забрала свёрток у Фергюса, который с готовностью его отдал
и, довольный, вернулся к своему бокалу.
На полке лежали чистые пелёнки и тряпочные подгузники, там же стояла маленькая
жестянка с какой-то мазью, которая пахла лавандой, ромашкой и овсом. Брианна улыбнулась,
узнав мамин вариант крема от опрелостей.
– Кто тут у нас? – спросила она, разворачивая одеяло, из которого показалась светло-русая
головка с маленьким, круглым, сонным личиком.
– Шарль-Клэр, – ответил Фергюс и, кивком указав на свёрток на руках у Марсали, добавил.
– А это – Александр.
– Привет, – ласково сказала Бри.
Малыш задумчиво причмокнул губами и заворочался в пелёнках.
– Comment ça va? [Как дела? (фр.) – прим. перев.]
– Уа-а!
– Ага, не очень хорошо? Сейчас мы попробуем что-нибудь с этим сделать...
НЕСМОТРЯ НА УСТАЛОСТЬ, никто не хотел ложиться спать. Брианна чувствовала, как
по утомлённым ступням, побаливающим голеням и по коленям к ней тихо подкрадывается сон,
будто укутывая тёплым одеялом. Но ещё так много нужно было сказать, и после долгого
обсуждения новостей из Риджа, благополучия его жителей и животных они, наконец, смогли
объяснить, с какой же целью они приехали в Чарльз-Таун.
– Конечно, главное – Жермен, – с улыбкой сказал Роджер, взглянув сначала на спящего
мальчика, а потом на Марсали. – Когда он получил ваше письмо, мы, само собой, должны были
пуститься в дорогу. Но и... э-э-э…
Роджер бросил взгляд на Бри:
– Кажется, Джейми говорил, что отправил вам записку.
При этом Марсали впилась глазами в Фергюса, который махнул рукой, мол, ничего
серьёзного. Роджер откашлялся и продолжил:
– Чарльз-Таун всё равно был нам по пути.
– По пути куда? – спросил Фергюс.
Прикрыв глаза, чтобы их не разъедал дым очага (его топили корягами, выброшенными на
морской берег), Фергюс расслабился так, что казалось, будто у него совсем нет костей, и он
просто растекается. Брианна подумала, что ещё никогда не видела его настолько
умиротворённым.
– В Саванну, – ответил Роджер с нотками гордости, которые согрели Бри сильнее, чем
тепло от камина. – Брианне заказали портрет. Она будет рисовать супругу богатого торговца по
фамилии Брамби.
Фергюс вздёрнул бровь.
– Поздравляю, ma soeur [сестрёнка (фр.) – прим. перев.]. В Саванне... Это случайно не
господин Альфред Брамби?
– Да, – удивлённо подтвердила Бри. – Ты его знаешь? Или что-то о нём слышал?
– Я видел его имя на многих ящиках и бочках, которые везут из Саванны в Филадельфию и
Бостон. Он импортирует из Вест-Индии патоку. Следовательно, он очень богат, уверяю тебя.
Проси у него за портрет сколько хочешь – он и глазом не моргнёт.
Брианна отхлебнула немного вина и погоняла его во рту, наслаждаясь его лёгкой
терпкостью на языке.
– Полагаю, что, вежливо называя его импортёром, ты подразумеваешь, что он –
контрабандист?
– Ну, примерно в половине случаев, – ответил Фергюс, легонько, на галльский манер,
пожав плечами [галлы – римское название кельтского племени, обитавшего на территории
современной Франции – прим. перев.]. – Ввозить патоку в Колонии законом не запрещено, но за
это нужно платить налог. А где налоги...

– …там и контрабандисты, – закончил Роджер и слегка отрыгнул. – Пардон. То есть ты
утверждаешь, что мистер Брамби ввозит патоку, обходя закон?
– Mais oui [Ну да (фр.) – прим. перев.], – со смехом подтвердила Марсали. – Он платит
налоги за бочки, на которых написано «патока», а бочки, на которых написано «солёная рыба»
или «рис», остаются неучтёнными, а значит, и налоги за них не платятся. Если, конечно,
инспектор не учует, что там в них на самом деле...
– А поскольку господин Брамби достаточно хитёр, чтобы заплатить инспектору, тот не
унюхает ничего, – продолжил Фергюс.
Он наклонился и пошарил под низким столиком, а затем вынырнул с очередной бутылкой,
на этот раз без этикетки.
– Кстати о запахах, – произнёс он, покосившись на Роджера. – Не хочу никого обижать,
переходя на личности, но...
– Это кислая капуста, – извиняясь, ответила Брианна. – Кстати о контрабанде...
Она сдержанно кашлянула. По дороге Бри постоянно была на взводе: она переживала о том,
что бочки разобьются, начнут протекать, упадут на землю или привлекут к себе ненужное
внимание. Но отец оказался прав (что и неудивительно): никто не хотел и близко к ним
подходить. Теперь, когда Маккензи благополучно добрались, хорошо поели и выпили, Брианну
даже охватила некоторая гордость за успех их мероприятия.
Когда Роджер сказал, сколько золота прислал Джейми, Фергюс беззвучно присвистнул, и
они с Марсали обменялись настороженными взглядами.
– Па знает, что это рискованно, – поспешила вмешаться Бри. – Он не хотел бы подвергать
вас опасности, но если вы...
– Пф-ф, – произнёс Фергюс, вытаскивая пробку из бутылки. – В нынешние времена чем бы
ты ни занимался, всё опасно. Если мне суждено быть из-за чего-то убитым, я хотел бы, чтобы
дело того стоило. А если ещё и повеселиться удастся, тем лучше.
Наблюдая за лицом Марсали, когда её муж так беспечно произносил эти слова, Бри
подумала, что у Марсали наверняка имеются смутные сомнения по этому поводу, но она просто
невозмутимо кивнула.
– Я ему помогу, – заверил её Роджер, заметив опасения Марсали. – Меня в торговле
оружием не заподозрит никто. По крайней мере, я на это надеюсь...
– Роджера вот-вот посвятят в сан, – сказала Бри в ответ на озадаченные взгляды Фергюса и
Марсали, и, как обычно, когда дело касалось призвания Роджера, она почувствовала теплоту и
гордость и одновременно страх. – Это ещё одна причина, почему мы приехали в Чарльз-Таун.
Ему нужно встретиться здесь с... э-э-э... со старейшинами из пресвитерии, чтобы они
побеседовали с ним и убедились, что он по-прежнему достоин вступить в их ряды.
– Уверен, если старейшины узнают, что Роджер приобрёл дюжины три ружей, сворованных
у британского флота, то мгновенно поставят под сомнение его моральную репутацию, –
захохотал Фергюс.
– У британского флота? – переспросила Бри, разглядывая батарею пустых бутылок на
столе.
– Думаю, много ружей, да ещё и таких, что не используются постоянно, можно найти
только у них, – пояснила Марсали, так же, как и Фергюс, пожимая плечами на галльский манер
(«Или всё же правильно сказать “на французский”?» – задумалась Бри: мысли начали путаться).
– А если вдруг у них нет ружей, то мы найдём того, у кого они есть. – Фергюс церемонно
налил всем ещё вина, отставил бутылку и поднял свой бокал.
– За свободу, mes chers [мои дорогие (фр.) – прим. перев.]! За кислую капусту и мушкеты!
БРИАННА С ДЕТЬМИ спали без задних ног, разметавшись на полу чердака, словно
жертвы внезапно налетевшей чумы, лёжа там, где упали, – между бочками с лаком и чёрной
краской из ламповой сажи и стопками книг и памфлетов. Несмотря на то, что день был долгим,
встреча с роднёй богата переживаниями и немалым количеством выпитого вина, Роджеру не
хотелось засыпать сразу. Не то чтобы он не мог заснуть: ему по-прежнему чудилась тряска

повозки, и вожжи в руках, и что-то гипнотически крутилось на задворках его сознания,
заставляя отдаться медленному водовороту образов, среди которых были рисовые поля и
кружащиеся птицы, мощёные улицы и листва, как дым колышущаяся в сумерках… Но он не
поддавался сну, стараясь насладиться текущим моментом как можно дольше.
Предопределение. Предназначенное судьбой. Позволительно ли ему думать, что оно у него
есть? Есть ли у обычных, простых людей предназначение? Нескромно было считать, что у него
оно имеется, но он был служителем Бога. Он верил именно в то, что у каждой человеческой
души есть предопределение, а также обязанность найти его и исполнить. Именно сейчас
Роджер ощутил бесценный груз доверия, которое было ему оказано, и хотел навсегда сохранить
в душе охватившее его чувство умиротворения.
Но плоть слаба, и, сам не заметив как, он тихо растворился в ночи под шелест дыхания
жены и детей, шипение затухающего огня внизу и звуки с отдалённых болот.
ГЛАВА 68
МЕТАНОЙЯ
[переосмысление, просветление, прозрение (греч.) – прим. перев.]
Спустя три дня...
БЕСЕДУ РОДЖЕРА СО старейшинами пресвитерии Чарльз-Тауна – преподобными
Селверсоном, Томасом и Рингквистом – назначили на три часа дня. Ему хватит времени на то,
чтобы забежать по делам в пару мест и успеть привести в порядок свой чёрный выходной
костюм.
Пока же он просто сидел на скамеечке у входа в типографию, наслаждаясь утренним
солнцем и послевкусием от завтрака. Чтобы как-то разбавить приевшиеся ветчину и овсянку,
Брианна соорудила гренки по-французски. И хотя Фергюс немедленно заявил, что ни одному
французу не могло взбрести в голову приготовить такое блюдо, однако вскоре ему пришлось
признать, что насыщенное сочетание яиц с капелькой мёда, который Клэр прислала со своей
пасеки, восхитительно вкусно. Гренки и мёд в какой-то мере помогли смириться с отсутствием
чая и кофе: ни того, ни другого в оккупированном континенталами городе достать было
невозможно. Но в то же время в доме было вдоволь свежего молока: его выменивали у
молочницы, которой нравилось читать слезливые баллады и мрачные признания преступников,
стоящих у подножья виселицы.
Роджер прочёл несколько подобных опусов из тех, что Фергюс прошлым вечером отложил
для своей клиентки. Впечатление они на него произвели смешанное: одновременно и
позабавили, и вызвали отторжение, и даже разбудили в нём какое-то смятение.
Те, кто пришёл увидеть конец мой роковой
И посмотреть, как тело прощается с душой!
О бедствиях моих послушайте вы речь:
И бедных, и богатых хочу предостеречь.
Ещё одна пачка подобной литературы осталась лежать на обеденном столе. Утром, когда
Жермен взял стопку листов и подровнял, легонько постучав ими по столу, прежде чем засунуть
к себе в сумку, Роджер невольно бросил на них взгляд и запомнил один из заголовков.
«СУД И КАЗНЬ ГЕНРИ ХЬЮЗА
Кой умерщвлён был двенадцатого числа месяца июня года от Рождества Христова тысяча
семьсот семьдесят девятого в окружной тюрьме, Хорсмонгер-лейн, Саутуорк, за насилие над
Эммой Кук, девочкой всего лишь восьми лет от роду».
Роджера, не понаслышке знакомого с беспардонностью бульварных газетёнок (в общем-то,
Фергюсовы листки не так уж и отличались от таблоидов ХХ века ни по смыслу, ни по
содержанию), подобные вещи не смущали. Но его поразил один обычай, который напрочь
отсутствовал в его собственном времени: дело в том, что осуждённого на смерть (а иногда и
осуждённую) сопровождал священник. Он не просто посещал заключённого перед казнью, с

тем чтобы принести утешение и помолиться вдвоём с несчастным, но вместе со приговорённым
к смерти взбирался на его Голгофу.
«Что бы я сказал обречённому на виселицу, доведись мне самому сопровождать его к месту
казни?..» – подумал Роджер.
Он не раз видел, как людей убивают, как люди умирают. И видел гораздо чаще, чем ему
хотелось бы. Но это были обыденные смерти, пусть зачастую внезапные и
трагичные. Несомненно, когда здоровый и полный сил человек осознаёт, что его лишают жизни
по воле государственных властей, это выглядит совсем по-другому. Но ещё хуже, когда знаешь:
из смерти твоей сделают представление, призванное служить укреплению общественной
морали.
Роджер внезапно осознал, что его самого однажды публично казнили именем государства,
и гренки тут же встали колом у него в желудке.
«Ну да… Кстати, и Иисуса тоже». Роджер так и не понял, откуда появилась эта мысль. Она
прозвучала вполне в духе Джейми – разумно и очень логично. И это соображение оказалось
ещё одним неожиданным откровением.
Одно дело – воспринимать Христа как Бога с большой буквы, Спасителя с большой буквы
и дать ему все прочие, написанные с заглавной буквы определения, которые из этого вытекают.
И совсем другое – осознать, что, за исключением впивающихся в тело гвоздей, ты абсолютно
точно знаешь, что чувствовал Иисус из Назарета. Один. Преданный. Напуганный, разлучённый
навеки с теми, кого любил. И каждой частицей своего естества жаждущий оставаться в живых.
«Ну что, теперь-то ты знаешь, что сказать осуждённому по дороге к виселице?»
Роджер всё ещё сидел на солнцепёке, пытаясь переварить гренки и снизошедшее на него
просветление, когда рядом с ним распахнулась дверь, ведущая в типографию.
– Comment ça va? [Как дела? (фр.) – прим. перев.] – выгнув бровь, спросил Фергюс.
За ним, будто притянутые на буксире, возникли Джемми и Жермен, и Роджер поспешно
убрал прижатую к животу руку.
– Прекрасно, – сказал он, вставая. – Куда нынче утром путь держите?
– Жермен разносит газеты и листовки по тавернам, – Фергюс улыбнулся и хлопнул сына по
спине. – А если ты позволишь, то Джем пойдёт вместе с ним. Незаменимая помощь, и мне
отчаянно её не хватало, mon fils [сын мой (фр.) – прим. перев.] – обратился он к сыну.
Жермен покраснел, однако выглядел очень довольным. Он расправил плечи и вытянулся во
весь рост, несмотря на то, что на боку у него висела тяжёлая холщовая сумка, набитая
экземплярами «L’Oignon» и пачками плакатов и небольших листовок с рекламными
сообщениями всех мастей: от объявления капитана, приглашающего моряков присоединиться к
«удачному и прибыльному путешествию в Мексику» до рассказа о многочисленных
преимуществах знаменитого эликсира доктора Хобарта, гарантированно избавляющего от
бесконечного списка жалоб, начиная от запоров и отёкших лодыжек. Роджер зацепился
взглядом за «воспаление», но список воспалённых частей тела уже исчез в недрах сумки
Жермена, и Роджеру осталось лишь гадать о том, каковы пределы могущества доктора Хобарта.
– Папа, можно мне с ним?
У Джема на плече тоже висела сумка – поменьше. Он очень гордился предстоящей работой
и весь раскраснелся от волнения, хоть и старался выглядеть взрослым.
– Конечно, можно!
Роджер оставил при себе все добрые советы и предостережения, уже готовые сорваться с
его уст, и улыбнулся сыну.
– Bonne chance, mes braves! [Удачи, смельчаки! (фр.) – прим. перев.] – без тени иронии
напутствовал мальчиков Фергюс.
Они с Роджером стояли и смотрели, как их дети решительно устремились вперёд,
придерживая снизу свои тяжёлые сумки, чтобы те не раскачивались. Несмотря на то, что Джем
был выше своего кузена, он всё ещё выглядел мальчиком. А вот с Жерменом уже произошло то
таинственное превращение, когда за одну ночь дети неуловимо меняются и с утра просыпаются

совсем другими. Он пока ещё не стал взрослым, но сквозь нежную светлую кожу уже
проглядывали юношеские черты.
Фергюс не сводил глаз с сына и, когда тот скрылся за поворотом, глубоко вздохнул.
– Ты рад, что он вернулся? – спросил Роджер.
– Ты даже не можешь себе представить, насколько, – тихо сказал Фергюс. – Спасибо, что
привезли его к нам.
Роджер слегка пожал плечами и улыбнулся. Фергюс улыбнулся в ответ, однако взгляд его
был устремлён вдаль, куда-то поверх плеча Роджера. Роджер обернулся, но дорога была пуста.
– Когда тебя ждут твои инквизиторы, mon frère? [брат мой (фр.) – прим. перев.] – спросил
Фергюс.
Слово «инквизиторы» вызвало у Роджера некоторое замешательство, но потом он
сообразил, что Фергюс использовал термин в его изначальном смысле, от латинского inquire –
спрашивать.
– В три часа, – ответил он. – Тебе нужно, чтобы я до этого успел что-то сделать?
Фергюс критически осмотрел его с ног до головы и кивнул. По-видимому, рубашка
Роджера, а также слегка потёртый жилет и поношенные бриджи вполне подходили для того,
что он задумал.
– Пойдём со мной, – сказал он и кивнул в направлении шумевшего вдалеке моря. – И
прихвати немного золота. Похоже, я нашёл для милорда ружья.
Чтобы достать золото из бочки, Роджеру с Фергюсом заблаговременно пришлось аккуратно
вычерпать капусту. Марсали запретила её выкидывать, резонно заметив, что негоже переводить
продукты, так что им пришлось позвать на помощь Жермена и Джема, которые без особой
охоты распихали кислую капусту по кувшинам, мискам и горшочкам. Ценный металл они
перепрятали в укромных местечках по всему дому. И теперь Роджер достал небольшую
полоску золота из-под головки сильно пахнущего сыра, лежащей на кухонном шкафу. Немного
подумав, он на всякий случай прихватил ещё парочку таких же плоских слитков.
ТАМ, ГДЕ ТРАДД-СТРИТ упиралась в морской берег, большой датский ост-индец [класс
торговых парусных судов – прим. перев.] набивал свою утробу грузом. Ящики с солёной рыбой,
огромные бочки с табаком, тюки необработанного хлопка вперемежку с какими-то сундуками,
тележками и курами в клетках, из которых в разные стороны разлетались перья, – всё это по
узким сходням поднималось наверх на потных спинах полуголых моряков и исчезало в чёрной
пасти открытого люка, разевавшего свои створки с жадностью удава, глотающего крыс.
При виде этой картины Роджеру внезапно захотелось скрыться из виду и спрятаться в
одном из складов, мимо которых они только что прошли. Он слишком хорошо помнил, каково
это – раз за разом, снова и снова тащить груз, когда руки стёрты до крови, кожа на плечах
ободрана, мышцы горят, а голова кружится от солнечного жара и запаха табака и мёртвой
рыбы. А ещё Роджер вспомнил язвительный взгляд Стивена Боннета, который наблюдал за тем,
как работает Роджер.
– «Баржу прибурлачишь и погрузишь тюк, только пить не смей, не то в тюрьму запрут»,
[строчки из песни Джерома Керна на стихи Оскара Хаммерстайна Ol’ Man River («Старикрека») – прим. перев.] – процитировал Роджер, пытаясь иронизировать над собственными
воспоминаниями.
Бросив взгляд на пошатывающуюся процессию взбирающихся вверх грузчиков, Фергюс
пожал плечами.
– Это только если поймают, – отметил он.
– А тебя когда-нибудь ловили?
Фергюс скосил глаза на крюк, заменявший ему левую кисть.
– За кражу тюков? Нет.
– А оружия?
– На краже ни разу не ловили, – высокомерно ответил Фергюс. – Пошли, нам нужен причал
Приоло: он пришвартовался там.

– Он? – попытался уточнить Роджер, но Фергюс уже шёл по тесной улочке вперёд, и
Роджеру пришлось прибавить шагу, чтобы его догнать.
Причал Приоло, длинный и узкий, был до отказа забит пришвартованными судами. В
основном это были небольшие рыбацкие лодки, выгружавшие рыбу: неподалёку находился
городской рыбный рынок. Грузовые тележки и тачки, наваленные под завязку блестящими
серебристыми тушками, то и дело преграждали путь, вынуждая пешеходов уворачиваться.
Некоторые рыбины всё ещё трепыхались, отчаянно борясь за жизнь. Воздух был наполнен
влагой, а густой запах свежей рыбы и рыбьей крови бередил глубоко внутри у Роджера что-то
животное, задвигая подальше воспоминания о сырых трюмах «Глорианы» и «Констанс».
Фергюс перешёл на неспешный шаг, будто прогуливался. Последовавший его примеру
Роджер фланировал рядом, посматривая по сторонам. Не имея, правда, ни малейшего понятия о
том, кого или что они ищут.
– Bonjour, mon ami! [Добрый день, друг мой! (фр.) – прим. перев.]
Казалось, Фергюс знал тут всех. Пока они шли вдоль пристани, он то и дело приветствовал
друзей и знакомых. Многие здоровались или махали в ответ, не отвлекаясь при этом от работы.
Печатник заговаривал с людьми по-английски или по-французски (правда, на диалекте,
который Роджер едва разбирал), иногда на каком-то языке, который бывший оксфордский
профессор понимал ещё меньше, – скорее всего, на каком-нибудь креольском наречии. Но то,
что они ищут человека по имени Фоссет, Роджер разобрал.
В ответ на Фергюсовы расспросы большая часть собеседников лишь отрицательно мотала
головой, и только один приземистый чёрный джентльмен, размах плеч которого был примерно
равен его росту, отвлёкся от своего занятия (он потрошил рыбу, всё ещё извивавшуюся у него в
руках) и, судя по жестам, ответил утвердительно. Сказав что-то Фергюсу, он махнул своим
окровавленным ножом в сторону моря.
– Вон он!
Взмахом руки поблагодарив рыбака, Фергюс подхватил Роджера под локоть и повёл кудато дальше вдоль пирса.
«Он» оказался небольшим корабликом с одним парусом. Судно только что показалось из-за
дальней стороны острова Марш.
Рыбацкая лодка несла свой улов, состоящий из одной-единственной рыбины, но такой, что,
как только судёнышко подошло к берегу и опустило парус, все, кто был поблизости, побросали
свои дела и прибежали на неё поглазеть.
Огромная акула-молот – к счастью, совершенно мёртвая – в лодку целиком не поместилась.
Большое серое тело прогнулось посередине. Уродливая, с выпученными глазами, голова
карикатурным ростром возвышалась над носом лодки, а хвост чудовища свешивался с кормы.
Посудина просела настолько, что даже небольшие волны, отражённые от причала, время от
времени перехлёстывали через её борта. Экипаж состоял из двух человек – один был чёрным, а
другой, похоже, смешанных кровей. Их тут же облепили зеваки и торговцы рыбой,
стремящиеся заполучить себе их добычу.
– Что ж, похоже, по-быстрому не выйдет, – заметил недовольный шумихой Фергюс. – С
другой стороны, удача, вероятно, сделает мсье Фосетта более сговорчивым, если к тому
моменту, когда я смогу уволочь его ото всех и пообщаться наедине, он не напьётся так, что не
будет в состоянии связать пару слов.
В задумчивости француз шумно выдохнул через нос, затем взглянул на солнце и покачал
головой.
– Это надолго, так что если ты хочешь успеть переодеться до встречи со своими кусачими
джентльменами при свитерах, то тебе придётся пойти домой. [Тут Диана играет на созвучии
слов press-biters («кусатели прессы») и presbyters (пресвитериане). Судя по всему, Фергюсу как
печатнику было известно умение пресвитериан «покусывать прессу». А мы просто
попытались поиграть словами – прим. перев.]
– С кем?.. А… да... – Роджер спрятал улыбку.
Что ж, членов пресвитерии можно назвать и так.

– Тогда… – Он засунул руку в карман жилета и вынул оттуда сложенный носовой платок, с
завёрнутыми в него золотыми пластинками. – Gesundheit [здоровье (нем.) – прим. перев.], э-э…
то есть… À vos souhaits. [будьте здоровы (фр.) – прим. перев.]
– À tes amours, [И твоим любимым (фр.) – пожелание здоровья, когда чихают во второй
раз – прим. перев.] – вежливо ответил Фергюс, аккуратно вытер нос и убрал носовой платок к
себе в карман. – Bonne chance, mon frère! [Удачи, брат мой! (фр.) – прим. перев.]
ГЛАВА 69
НАМНОГО УВЛЕКАТЕЛЬНЕЕ СТИРКИ
БРИАННА ПОТЯНУЛА РЫЧАГ (Па был прав: усилие потребовалось приличное) и стала
наблюдать за тем, как под смазанными чернилами литерами сплющилась бумага. Бри поняла,
что задерживает дыхание, и намеренно выдохнула, отодвигая планку назад. Марсали подняла
рамку и улыбнулась, увидев страницу с чёткими чёрными буквами.
– Ну надо же! – сказала она, кивнув Брианне. – Ни одного пятнышка. Да ты прирождённый
печатник!
– О, держу пари, ты говоришь это всем типографским «дьяволятам» [здесь игра слов:
термином devil (англ. – чёрт, дьявол) называли типографских помощников и мальчишек на
побегушках – прим. перев.]. – И всё же Брианна почти светилась от радости, что у неё
получилось. – Отличное занятие.
– Ну да, первые раз сто… – согласилась Марсали.
Она вытащила бумагу и осторожно поднесла её к верёвкам, пересекавшим одну сторону
комнаты. На них сушились свеженапечатанные листы.
– К тому же… – Она уже подкладывала в печатный пресс новый лист бумаги. – Могу
сказать одно: это всё равно намного увлекательнее стирки.
– И это говорит мать почти взрослого сына и жена бывшего карманника! И стирка может
быть интересной, когда выворачиваешь мужские карманы… Позавчера у Джема я нашла
дохлую мышь. Он сказал, что, когда её подобрал, она уже была мёртвой, – мрачно добавила
Бри, снова дёргая рычаг. – Кстати, о стирке: ты не знаешь, куда подевались Роджер с
Фергюсом? Я только что почистила чёрный костюм Роджера, чтобы он мог надеть его сегодня
днём, когда пойдёт к старейшинам, но ему нужно вернуться вовремя, чтобы переодеться.
Марсали покачала головой.
– Я слышала, как Фергюс что-то говорил Роджеру Маку об «оружии для милорда», но
ничего о том, где он собирается его найти.
При слове «оружие» сердце у Бри ёкнуло.
– Надеюсь, Фергюс не лишит Роджера рясы ещё до того, как его рукоположат, – с улыбкой
произнесла она, надеясь, что это прозвучит так, будто она шутит.
– Dinna fash [не волнуйся (шотл.) – прим. перев.], – спокойно ответила Марсали,
поднявшись на цыпочки, чтобы повесить ещё один только что напечатанный лист. – Начнём с
того, что протестантские священники рясу не носят. – Они обе рассмеялись.
Бри потянула за рычаг, чтобы напечатать новую страницу, но в этот момент от двери
дунуло сквозняком, и листок вдруг заколыхался, высвободился и сложился вдвое.
– Рыбёшкины ж перья! – ругнулась она.
Марсали наклонилась и двумя пальцами выдернула из рамы смятую влажную бумагу.
– В растопку пойдёт, – заметила она, отправляя листок в большую корзину, наполовину
заполненную испорченной бумагой. – Тебе не кажется удивительным, что ты вдруг оказалась
женой священника?
– Ну… да. Я имею в виду, что как-то не ожидала этого. Я в принципе ничего не имею
против, – поспешно добавила она. – То есть, Роджер же не собирается стать… э-э…
– Карманником? – продолжила Марсали, и её улыбка стала шире. – Я с самого начала
знала, чтό из себя представляет Фергюс (он мне сам рассказал), но это не имело никакого

значения. Я всё равно вышла бы за него, даже если бы он оказался разбойником с большой
дороги и убивал людей из-за ломаного гроша.
Мать как-то рассказывала Брианне, что Фергюс и вправду когда-то давно разбойничал на
большой дороге, но Бри решила, что тактичнее будет промолчать. В конце концов, сейчас,
насколько ей известно, он этим не занимался.
– Заметь, – сказала Марсали, вытягивая из пачки новый лист бумаги и засовывая его в
печатный станок, – мне тогда было всего пятнадцать, и, кроме того, Фергюс помогал папе, так
что мне было всё равно, чем он занимался. И знаешь, даже теперь, когда я точно знаю, что они
на пару вытворяли в Эдинбурге, я не уверена, чтό для него было бы безопаснее: по-прежнему
заниматься контрабандой спиртного или держать типографию. Хотя, полагаю, в наши дни
могут повесить и за одно, и за другое.
Пресс был большим и тяжёлым, но, когда Брианна потянула за рычаг, металл и дерево
завибрировали, и Брианна ощутила, как прямо вниз по её позвоночнику пробежала приятная
волна.
– А ты знала, что эту штуковину мы называем «хвостом дьявола»? – спросила Марсали,
кивком указывая на рычаг.
Из большой колыбели у очага послышался писк близнецов, и обе женщины, на мгновение
приостановившись, бросили туда взгляд, но больше не раздалось ни звука, и они снова
вернулись к ритму соей работы.
С заднего двора вбежала хихикающая Фелисите, – да так быстро, аж завязки на её фартуке
развевались. За ней по пятам мчалась разрумянившаяся Джоани, выкрикивая что-то на смеси
французского и гэльского, а замыкала процессию радостно визжащая Мэнди. Через парадную
дверь девчонки выскочили на улицу. Марсали улыбнулась и в ответ на молчаливый взгляд
Брианны лишь покачала головой.
– Не задавай вопросов, на которые не хочешь услышать ответы, – сказала она. – Кровью
никто не истекает, и, думаю, дом не горит. Пока.
– Па как-то говорил, что чернильные подушечки делаются из собачьей кожи, – сказала
Брианна, с готовностью меняя тему. – Это правда?
– Да. Собаки ведь не потеют.
– Ага. Повезло им.
Сама Брианна обливалась пόтом, – да и Марсали тоже. Несмотря на то, что на дворе стоял
сентябрь, густой, душный воздух накрывал их, словно промокшим одеялом, и сорочка липла к
телу Бри, будто приклеенная.
– Ну так вот. У тебя на коже крошечные поры – из них выходит пот. А собаки не потеют,
так что и пор у них нет, поэтому собачья кожа более тонкая и гладкая, а значит, и чернила
наносятся лучше.
Брианна перевернула одну из больших, покрытых чернилами полировальных подушечек,
чтобы в этом удостовериться, хотя никаких изделий из человеческой кожи никогда не видела и
не была уверена, что заметила бы разницу. Однако от этой мысли руки у неё покрылись
мурашками.
– Она важная? – спросила Марсали, закрепляя очередную страницу. – Эта встреча, на
которую собирается Роджер? Ну, то есть... он уже какое-то время был в Ридже заместо
священника… Старейшины же не смогут запретить Роджеру им оставаться?
– Что ж, очень надеюсь, что нет, – с сомнением произнесла Брианна. – Дело, однако, в том,
что в прошлый раз его произвели только в служители Слова, то есть дали ему право крестить
младенцев и хоронить умерших – и уж этим-то он точно занимался. Роджер был полностью
готов к рукоположению, но потом… много чего произошло. Формально, наверное, ему нельзя
было заключать браки, но он всё равно женил людей. Ну, я хочу сказать, больше ведь некому
было это делать. А если бы Роджер людей не женил, они – люди, которые хотели вступить в
брак, – были бы… э-э... жили бы во грехе. Так что он им не отказывал.
Помолчав, Бри продолжила:

– А в прошлый раз Роджер был практически готов к посвящению: он отучился и получил
право стать служителем Слова и Таинств. Просто он не прошёл должного обряда, потому что
меня похитил Стивен Боннет. И Роджер, гм… – Брианна почувствовала, как под кожей
нарастает неприятное ощущение – одновременно и жар, и холод.
Роджер как-то рассказал ей о том, что убил человека, но больше никогда этой темы не
касался. Она тоже.
– Я помню, – сочувственно сказала Марсали. – Но не понимаю, как то, что Роджер Мак
помог поймать того мерзавца, помешает ему стать священником?
– Что ж, надеюсь, старейшины всё поймут правильно.
«Пусть только попробуют его не рукоположить!» – яростно подумала Брианна. Втайне она
опасалась, что жена-католичка может оказаться бόльшим препятствием для рукоположения
Роджера, чем давнишняя история, связанная со Стивеном Боннетом. С другой стороны, Роджер
рассказал о Брианне на первой пресвитерии, и, хотя старейшины немного похмыкали и чуток
поморщились, в конце концов, они решили: быть женатым на католичке не так плохо, как иметь
женой убийцу или уличную проститутку. При этой мысли на губах Бри промелькнула улыбка.
Окончательно убедил старейшин Дэви Кэмпбелл, который питал к ним с Роджером
определённую привязанность, ведь он женил их, а затем обучал Роджера в своём знаменитом
«бревенчатом колледже», чтобы заполнить пробелы в его классическом образовании.
[«Бревенчатый колледж» (англ. – «log college») – небольшая школа, основанная Уильямом
Теннентом (William Tennent) (1673-1746) в Нешьямине (Neshaminy), Пенсильвания, чтобы
обеспечить образование пресвитерианского духовенства. – прим. перев.] Но Дэви сейчас был
далеко – в своём колледже в Северной Каролине, и поэтому всё, что он смог сделать, это
прислать рекомендательное письмо.
Однако, если быть совсем честной, Бри больше переживала не о решении старейшин, а о
том, сможет ли она стать достойной женой священника. До сих пор она вроде бы со всем
справлялась: Роджер был накормлен, одет, и у них была крыша над головой. Но помимо
этого… чем ещё она могла помочь мужу?
– Передохни пока, a nighean [девушка (гэльск.) – прим. перев.].
– Что? – Поглощённая своими мыслями, Брианна работала как заведённая.
Подняв глаза, она увидела над головой верёвки, увешанные свеженапечатанными
страницами, и Марсали: та, улыбаясь, потянулась через станок, чтобы вытащить из нижней
рамы верстатку с литерами.
– С первой страницей закончили. Может, сходишь и посмотришь, не поубивали ли дети
друг друга? А я пока наберу следующую. И захвати мне немного пива, ладно?

ГЛАВА 70
МЕЧ В МОИХ РУКАХ
РОДЖЕР ВЕРНУЛСЯ в типографию и застал в глубине мастерской жену с Марсали, в
пятнах чернил и среди паутины сохнущих страниц, что свисали с перекрещивающихся верёвок.
Брианна уже собралась было снять свой перепачканный чернилами фартук, чтобы помочь мужу
переодеться, но он, махнув ей рукой, поднялся по лестнице на чердак и увидел на крючке под
слуховыми окошками костюм – чуть обтрёпанный и с заштопанным уголком кармана, но не
утративший свой первоначально чёрный цвет, – и белый шейный платок, чистый,
накрахмаленный, абсолютно новый.
Пока он тщательно и медленно одевался, до него снизу доносились женская болтовня и
смех, а также звонкое эхо голосов трёх девчушек, которые играли на кухне, между делом
присматривая за младшими братьями. Роджер почувствовал теплоту и нежность, а ещё –
внезапную тоску по собственному дому. «Когда мы вернёмся в Ридж, – подумал он, – быть
может…»

После их возвращения в прошлое совместная жизнь в Новом доме всем пришлась по душе,
да и заботиться о малышне, когда рядом находятся дети постарше и другие взрослые, готовые
помочь, стало намного проще. Однако, быть может, после того как его посвятят в сан… И при
этой мысли Роджер суеверно скрестил пальцы и хохотнул.
Да, так, пожалуй, будет лучше. В основном ему предстояло разговаривать с людьми, и, хотя
он по-прежнему собирался посещать свою паству в Ридже в их собственных домах, у него
должно быть место, – возможно, небольшой кабинетик? – где он мог бы общаться с
прихожанами с глазу на глаз и хранить записи о рождениях, браках и смертях…
Мысли об отдалённом будущем притупили его опасения относительно будущего
ближайшего, и он бодро спустился по лестнице как раз в тот момент, когда дважды ударил
колокол расположенной неподалёку церкви.
– Рановато ты собрался, – заметила Брианна, прервав своё занятие, чтобы вытереть пот со
лба. – Но выглядишь здорово!
– Ага, это точно, – подхватила Марсали. – Совсем как пастор... Только вид у тебя
посимпатичней. Все пресвитерианские священники, которых я знаю, – старые, сварливые, и от
них разит камфарой.
– Правда? – развеселившись, спросил Роджер. – И скольких же ты знаешь?
– Ну, одного, – призналась она. – И ему девяносто семь. Но всё равно...
– Не приближайся ко мне. Ещё одной чистой рубашки у тебя нет, – предупредила Брианна,
но всё же подошла почти вплотную к Роджеру и, на всякий случай сцепив руки за спиной,
потянулась, чтобы его поцеловать. – Удачи, – сказала она и, глядя мужу в глаза, улыбнулась. –
Всё будет хорошо.
– Да. Спасибо, – искренне отозвался он и тоже улыбнулся. – Я... Пожалуй, я просто
немного посижу на улице. Соберусь с мыслями.
– Это правильно, – одобрила Марсали. – Если целый час будешь ходить туда-сюда, то, пока
доберёшься до места, весь взопреешь.
РОДЖЕР СИДЕЛ уже минут пятнадцать на одной из двух уличных скамеек (той, что в
пятнистой тени карликовой пальмы), всеми силами стараясь не слишком себя накручивать, как
вдруг увидел сына. Слоняясь по улице, Джем бесцельно тыкал зажатой в руке палкой во что
попало.
Увидев отца, он бросил её, уселся рядом и принялся болтать ногами. Так они и сидели
какое-то время, просто слушая жужжание цикад и выкрики торговцев рыбой с далёкого пирса.
– Пап… – неуверенно начал Джем.
– А?
– Ты поменяешься? После того, как тебя рукоположат? – Джем поднял глаза, от
беспокойства он поджал губы, и уголки его мягкого широкого рта скривились.
«Господи, он же копия Бри!» – промелькнула мысль, и Роджер ответил:
– Нет, приятель. Я всегда буду твоим отцом, несмотря ни на что. И останусь самим собой, –
поразмыслив, добавил он.
– А-а. Ну, честно говоря, я и не думал, что ты перестанешь быть моим папой... – Улыбка
тронула лицо Джема, будто мимолётный солнечный луч. – Просто… зачем тогда? Ведь если
ничего не изменится, – почему ты этого хочешь? Почему это важно?
– А, вот ты о чём. – Роджер чуть откинулся назад, сложив руки на коленях.
По правде говоря, он всё-таки ожидал, что каким-то, не поддающимся определению
образом станет другим, хотя и знал наверняка, что останется прежним.
– Что ж, – протянул он, – отчасти дело в том, что есть установившийся порядок. Ты же
помнишь Майри и Арчи Маклин, до́ма, в Ридже?
– Да.
Джем растерянно глядел на него, гадая, при чём тут это. Роджер тоже не совсем понимал,
как выразиться яснее, но вопрос сына был закономерным. «И на него, пожалуй, придётся
отвечать, – подумалось ему, – и не единожды».

– Помнишь, на Пасху мы сыграли их свадьбу, но на неё они пришли с маленьким сыном,
который родился прошлой осенью. Так что больше года они жили как муж и жена, хотя и не
были женаты.
– Разве они не были обручены? – Джем наморщил лоб, пытаясь вспомнить.
– Верно, были. Примерно к этому я и клоню. Они заключили друг с другом контракт, когда
обручились. Ты знаешь, что такое контракт?
– Э-э, да. Дедушка показывал мне акт на землю, по которому бывший губернатор передал
ему Ридж, и объяснил, что это контракт. Две... э-э... стороны? Кажется, так он сказал. Стороны
что-то обещают друг другу и ставят под этим свои подписи.
– Суть ты ухватил. – Роджер улыбнулся и обрадовался, увидев, что сын улыбнулся ему в
ответ. – Так вот. Майри и Арчи заключили такой контракт, пусть и не на бумаге, и в нём
говорилось... Ты видел, как люди обручаются скреплением рук? Нет? Что ж, когда два человека
обручаются, они обещают друг другу прожить вместе как муж и жена один год и один день и...
делать то, что делают муж и жена, то есть заботиться друг о друге. Такое вот между ними
обязательство. Но… когда истечёт год и один день, они смогут решить, хотят ли они
продолжать жить в браке или не в состоянии выносить друг друга и им лучше разбежаться в
разные стороны. Так что, если они хотят остаться вместе… тогда они продолжают жить одной
семьёй, а если рядом есть священник, который может их поженить, они женятся. И это тоже
контракт, но более... обстоятельный... и долговечный. Они дают обет оставаться мужем и
женой.
– А-а-а, так вот что значит: «пока смерть не разлучит нас»?
– Именно.
Джем ненадолго замолчал, прокручивая услышанное в голове. Вдалеке дважды ударил и
тут же смолк церковный колокол: пробило половину часа.
– То есть до этого ты был просто обручён с пресвитерианцами, а теперь собираешься на
них жениться? – спросил Джем, слегка нахмурившись. – А мама не против?
– Не-а, не против, – заверил его Роджер, надеясь, что не слукавил.
Ещё один пример пришёл ему в голову.
– Ты же видел, как дедушка иногда уезжает со своими людьми, да?
– Ага! – Глаза Джема заблестели при этом воспоминании. – Он говорит, что я смогу
поехать с ними, когда мне исполнится тринадцать!
У Роджера чуть не вырвалось «чёрта с два!», но он вовремя прикусил язык и прочистил
горло. В свой первый набег с угонщиками скота Джейми Фрейзер отправился лет в восемь и
потому считал, что тринадцатилетний мальчишка, ноги которого уже достают до стремян,
вполне способен участвовать в поддержании общественного порядка, налаживая контакты с
индейцами и запугивая ополченцев-лоялистов.
«Когда-нибудь он должен научиться. И лучше рано, чем слишком поздно». – Роджер
словно наяву слышал, как Джейми говорит это с напускной мягкостью, скрывающей твёрдую
убеждённость в своих словах.
– Ммфм. Ладно. Ты же видел: когда они выезжают, дедушка вскидывает палаш или
винтовку как сигнал, что пора трогаться в путь?
Джем воодушевлённо кивнул, и Роджер был вынужден признать, что, наблюдая за Джейми
в такую минуту, он и сам чувствовал, как по спине пробегает лёгкая дрожь возбуждения.
– В общем, понимаешь, это сигнал для людей следовать за ним туда, куда он их поведёт. А
если им надо пойти в определённом направлении, он быстро обнажает клинок и указывает в
нужную сторону, чтобы все без слов понимали, куда идти, и не сбились с пути… Джейми
Фрейзер не перестаёт быть самим собой: тебе – дедушкой, твоей маме – отцом и вообще
хорошим человеком. Но также ему приходится быть вождём, и когда в нужный час он надевает
кожаный жилет и берёт в руку палаш, то все понимают: он тут главный. Ему не надо пускаться
в объяснения.
Внимательно слушая, Джем снова кивнул.

– Так вот, по сути, при посвящении в сан со мной произойдёт нечто похожее. Люди будут
знать, что я... в каком-то смысле вождь. Рукоположение – это... можно сказать, меч в моих
руках.
«И, даст Бог, они станут прислушиваться к тому, чтό я им говорю. Хоть изредка…»
– А-а-а... – протянул Джем, начиная понимать. – Ясно.
– Вот и славно. – Он хотел было погладить Джема по голове, но лишь коротко пожал сыну
руку и поднялся на ноги. – Мне пора уходить, но к ужину я вернусь.
Из типографии доносился аромат гамбо с креветками, устрицами и колбасой, причудливо
смешиваясь с запахами чернил и металла, но даже от этого у Роджера начал выделяться
желудочный сок.
– Пап! – окликнул Джем, и Роджер обернулся.
– Да?
– Мне кажется, им сто́ит дать тебе настоящий меч. Он может тебе понадобиться.
ГЛАВА 71
КАТЯЩИЕСЯ ГОЛОВЫ
СПРАВИВШИСЬ С САМЫМИ неотложными работами в печатной мастерской, Марсали и
Брианна накормили всех ланчем. Джем с Жерменом, доставив все заказы, вернулись домой не с
пустыми руками: они принесли две буханки вчерашнего хлеба из пекарни и большую миску
фрикасе с креветками, которую им вручила миссис Вартон, владелица таверны с дежурными
блюдами.
– Мам, миссис Вартон попросила миску вернуть, – преисполненный важности, сказал
Жермен: он сознавал свою ответственность, ведь теперь он – разносчик печатного слова.
– Думаю, вечером будем угощаться дыней – как раз самый сезон. И, если найдём хорошие,
я куплю на одну больше, – пообещала Марсали, – и завтра ты отнесёшь её в таверну вместе с
миской. ...Так, малышей я только что накормила – пару часов они проспят. Мы идём на рынок,
а вы с Джемом присмотрите за Мэнди, и тогда я на ужин приготовлю вам брайди [шотландские
пирожки с мясом – прим. перев.].
Мэнди не позволили пойти на рынок вместе со старшими девочками, и она надулась, но
сменила гнев на милость, когда ей дали самую настоящую наборную верстатку и мешочек
печатных литер, с помощью которых можно было составлять слова. [Наборная верстатка –
металлическая пластина, обрамлённая с четырёх сторон стенками, одна из которых
подвижна вдоль продольной оси пластины; применяется в типографии для набора текста –
прим. перев.] К тому же тётя Марсали твёрдо пообещала, что напечатает на бумаге всё, что
Мэнди наберёт, и отдаст листок ей на память.
– Но учтите: не дай Бог кто-нибудь из вас подскажет ей, как пишутся плохие слова! –
пригрозила Брианна Джему с Жерменом. – Я пожалуюсь вашим отцам, и вы неделю на задницу
не сядете!
Жермен сделал вид, будто благочестиво оскорбился тем, что Брианне вообще могло прийти
такое в голову! А вот Джем даже притворяться не стал: приподняв брови, он лишь поглядел на
свою мать.
– Мэнди и без того уже известны все плохие слова, которые знаю я, – указал он. – Разве она
не должна знать, как правильно их писать?
Хорошо знакомая с приёмчиками Джема, Бри не стала вступать в философскую дискуссию,
а просто потрепала сына по голове.
– Ты, главное, не подсказывай ей ничего такого, ладно?
– РЫБУ ОСТАВИМ НАПОСЛЕДОК, – сказала Марсали, когда они спускались к
набережной. – Овощи и фрукты обычно привозят на рассвете, и потому нам придётся выбирать
из того, что осталось с утра, а вот рыбачьи лодки приходят в любое время, как только наловят

достаточно, так что по времени они частенько с фермерами не совпадают, а значит, с рыбой
нам, может, и повезёт. Кроме того, рыбу долго таскать не стоит, особенно в такую теплынь.
Перед завтраком Фергюс принёс домой мешок картошки и косу лука, которые получил в
качестве оплаты от каких-то своих клиентов. А в кладовой лежали большие запасы фасоли и
риса. Сейчас же Бри и Марсали намеревались купить на рынке свежих каких-нибудь овощей и
фруктов, которые удастся найти, а заодно насладиться свежим воздухом и солнечным светом.
День был в разгаре, рынок оживлённо гудел, хотя на нём было и не так многолюдно, как,
вероятно, на рассвете. Под зазывные крики продавцов, торопящихся избавиться от остатков
товара и отправиться по домам, Бри, Марсали и девочки пробирались между прилавками и
фургонами и вдыхали ароматы нагретых солнцем цветов, смешанные с запахами чеснока,
кабачков и свежих кукурузных початков.
– Сколько просишь за свою бамию [овощ – прим. перев.]? – поинтересовалась Марсали у
молодого джентльмена, который, судя по его рабочей блузе и чистому фартуку, только что
приехал с фермы.
– По пенни за кучку, – ответил он, подхватывая перевязанную бечёвкой кучку, и поднося её
Марсали под нос. – Прямо с грядки!
– И, судя по виду, её везли под мешками с картошкой. – Марсали придирчиво потыкала
пальцем в помятый зелёный стручок. – Ладно, в гамбо они сгодятся [гамбо – американский суп
или рагу из стручков бамии – прим. перев.]... Знаешь что, я возьму три кучки за пенни, и ты
сможешь уехать домой пораньше.
– Нет, ну вы слышали? Три кучки за пенни! – Пошатнувшись, молодой фермер театрально
прижал ко лбу тыльную сторону ладони. – Мадам, вы хотите, чтобы я по миру пошёл?
– Не хочешь – как хочешь, верно? – парировала Марсали, явно наслаждаясь происходящим.
– Это на целый пенни больше, чем если ты вообще ничего не продашь. А на такую
расквашенную бамию вряд ли кто-нибудь позарится.
Девочки, которые явно уже не раз видели, как беспощадно торгуется их мать, доводя
фермеров до белого каления, переминались с ноги на ногу и оглядывались в поисках более
интересного зрелища.
Фелисите вдруг встрепенулась.
– Мама! Гляди, новый фургон подъезжает! С дынями!
Марсали тут же отбросила вызвавшую споры бамию и поспешила за своими дочками,
которые уже мчались к фургону, чтобы оказаться в первых рядах, как только тот остановится.
– Простите, – виновато сказала Бри молодому фермеру. – Может, позже.
В ответ молодой человек лишь хмыкнул и тут же отвернулся. Высоко подняв в одной руке
пучок вялого зелёного лука, а в другой – бамию, он закричал шедшей навстречу паре
покупателей с полупустыми корзинами:
– Гамбо! Готовим гамбо сегодня вечером!
Вокруг фургона с дынями быстро собирались люди – в основном женщины, хотя было и
несколько мужчин (подмастерьев или поваров, судя по их заляпанным жиром рабочим блузам).
Толкаясь, все старались добраться до дынь первыми. Однако Джоани и Фелисите заняли
хорошее место у заднего борта, где сын владельца бахчи присматривал за товаром. Марсали и
Бри подоспели как раз вовремя, чтобы помешать полной женщине в шляпке оттолкнуть девочек
с занятого ими места.
Плотно прижавшись задом к фургону, Брианна приготовилась отражать нападение
конкурентов, рядом с ней стояли Джоани и Фелисите: поднявшись на цыпочки, они
восторженно принюхивались. Бри и сама глубоко вдохнула аромат сотен свежесобранных
спелых дынь, от которого у неё закружилась голова, а с губ невольно сорвался тихий стон
наслаждения.
– Ммм… – Марсали тоже втянула носом ароматный воздух и, качая головой, ухмыльнулась
Брианне. – Прямо с ног сбивает, ага?
Однако, не теряя больше времени на чувственные услады, она опустила руку на худенькое
плечико Джоани.

– Ты помнишь, как я учила тебя выбирать спелую дыню, a nighean [девочка (гэльск.) – прим.
перев.]?
– Надо по ней постучать, – отозвалась Джоани с некоторым сомнением.
Тем не менее, протянув руку, она осторожно постучала по округлой дыньке.
– Эта спелая?
Марсали решительно стукнула по той же дыне и покачала головой.
– Такую можно купить, если хотите, чтобы она несколько дней полежала, но коли хотите
полакомиться ею за ужином…
– Хоти-им! – хором ответили девочки.
Марсали улыбнулась.
– Тогда звук должен быть вот таким, – сказала она и легонько постучала костяшками
пальцев по лбу Фелисите. – Не гулкий, а глухой: будто внутри у неё мягче, чем снаружи.
Джоани хихикнула и сказала что-то по-гэльски (Брианна поняла лишь примерно: что-то
вроде «а не каша ли у её сестры в голове?»). Подчиняясь материнскому чутью, Бри тут же
оттеснила коленом одну сестру от другой, прежде чем девчонки вцепились бы друг в друга, а
потом наугад взяла из фургона дыню и предложила Джоани её проверить.
Минут десять они торговались с продавцом, умудряясь держать всё под контролем в
базарной толчее, и наконец с трудом выбрались из толпы с восемью превосходными
увесистыми дынями. Остальные овощи и фрукты они приобрели без особых происшествий, и,
окинув взглядом свою разгорячённую и заметно уставшую компанию, Марсали заявила, что в
награду за свои труды они заслужили посидеть у реки и полакомиться дынькой.
Брианна, у которой на поясе висел нож, торжественно взрезала плод, и воцарилась
благословенная тишина, нарушаемая только чавканьем и звуком выплёвываемых семечек.
Воздух был до того влажным, что одежда прилипла к телу, а пот струйками стекал по затылку с
собранных в пучок волос и капал у неё с подбородка.
– Как вообще люди здесь летом живут? – Бри вытерла лицо рукавом и потянулась за новым
ломтиком дыни.
Марсали философски пожала плечами.
– Как люди вообще выживают зимой в горах? – возразила она. – Лучше вспотеть, чем
замёрзнуть. А здесь круглый год вдосталь еды и нет нужды питаться олениной, подстреленной
полгода назад, или выбирать мышиный помёт из кукурузы, которую удалось отбить у белок.
– В чём-то ты права, – признала Брианна. – Хотя, сдаётся мне, бόльшую часть из того, что
можно достать, съедает армия, да? – Она кивком указала на колонну солдат-континенталов,
которые с мушкетами на плечах маршировали мимо них по улице к учебному плацу на окраине
города.
– Ммфмм.
Марсали помахала офицеру во главе колонны, а тот снял шляпу и поклонился ей в ответ.
– Пока они здесь, я чувствую себя в гораздо большей безопасности, так что пусть берут всё,
что им нужно.
В её тоне послышалось что-то такое, отчего на голове под волосами у Брианны пробежали
мурашки, и она внезапно вспомнила о пожаре в Филадельфии. Мама говорила, что никто тогда
так и не выяснил, загорелась типография случайно или…
Бри прогнала эту мысль.
– Сильно вам достаётся? Я имею в виду, от лоялистов.
– Мам, давай ещё одну разрежем? Пожа-а-алуйста! – Лица Джоани и Фелисите лоснились
от дынного сока, тем не менее на груду ароматных плодов девочки смотрели с жадностью.
– Помяни дьявола… – пробормотала Марсали, но слова её были обращены вовсе не к
дочерям.
Взгляд её был прикован к двум парням, которые вышли из таверны на дальней стороне
улицы. Молодые, но вполне сформировавшиеся; судя по их простой и сильно обтрепавшейся
одежде, они были работягами. У одного из них на плече висел холщовый мешок.

Остановившись перед таверной и задрав головы, парни рассматривали вывеску, которая
представляла собой кусок парусины, прикреплённый поверх старой вывески.
На новой вывеске был довольно неумело изображён офицер в белом парике и большущих
эполетах, украшенных огромными жёлтыми галунами. Надпись сообщала прохожим, что
таверна называется «Генерал Вашингтон». Бри едва успела задаться вопросом, какое же
название было у заведения до того, как город заняли американцы, и тут один молодой человек
достал из мешка несколько перезрелых помидоров. Он сунул их в руки своему спутнику,
вытащил ещё помидоров, швырнул их в вывеску и во весь голос заорал: «Боже, храни короля!»
– Боже, храни короля! – подхватил его приятель и тоже швырнул томаты.
Он не смог прицелиться так же точно, как первый парень, и два помидора расквасились о
переднюю стену таверны, а третий упал на проезжую часть и шмякнулся о булыжники.
Под помидорным натиском угол парусиновой вывески оторвался и свесился вниз, а под ней
показалась прежняя надпись: с большой долей вероятности можно было сказать, что раньше это
место называлось «Голова короля».
– Я узнàю как их зовут, мам. Чтобы вы с папой могли пропечатать их имена в газете, –
деловито произнесла Джоани и, вскочив на ноги, устремилась через улицу.
– Джоани! Thig air ais an seo! [Сейчас же вернись! (гэльск.) – прим. перев.]
Марсали тоже вскочила на ноги, – как раз вовремя, чтобы схватить за руку Фелисите и не
дать ей последовать за сестрой.
– Джоани!
Джоани услышала и, оглянувшись, помедлила, но юные вандалы, которые снова
вооружились помидорами, тоже услышали окрик Марсали. Раскрасневшиеся от возбуждения,
они побежали наперерез, яростно швыряя помидорами в Джоани, – та в панике закричала и
бросилась к матери.
– А ну-ка прочь! – во весь голос закричала Брианна, и в тот же миг в середину груди ей
ударился помидор: взорвавшись, он брызнул красным соком и семенами, покрытыми слизью. –
Да что вы такое вытворяете, придурки!
Марсали пихнула девочек себе за спину и, побелев от ярости, стояла с прижатыми к бокам
кулаками.
– Как вы смеете нападать на мою дочь? – взревела она.
– А не печатникова ли это жёнушка? – спросил один из парней.
Круглая шапка с него свалилась, и его волосы вздыбились спутанными сосульками, а от
жары и возбуждения по лицу струился пот. Парень, прищурившись, поглядел сначала на
Марсали, затем на девочек.
– Точно! Это она! Чёртова сучка-мятежница! Я тебя узнал!
– Грёбаные говночисты, – тяжело пропыхтел его приятель.
Он вытер лоб рукавом, затем задрал рукав, обнажая довольно мускулистую руку.
– Швырнём их всех в реку. Проучим печатника! Пусть следит за языком!
Бри выпрямилась во весь рост, – она была на добрых четыре-пять дюймов выше обоих
молодых людей, – и шагнула вперёд.
– Вы, козявки ничтожные, пошли прочь! – произнесла она настолько угрожающе,
насколько смогла.
Парни удивлённо посмотрели на неё и загоготали.
– Ещё одна сучка-мятежница, да?
Один из хулиганов с силой схватил Брианну за руку, и в тот же момент второй мерзавец
скинул с плеча мешок и, взявшись за лямку, размахнулся и ударил им Бри сбоку по голове.
Несмотря на мягкое содержимое, мешок был тяжёлым – пошатнувшись, Бри потеряла
равновесие и упала; от удара у неё потекло из носа и заслезились глаза. Парни покатывались со
смеху. Обе девочки завизжали, и Марсали прикрывая их собой, одновременно попыталась
пнуть одного из негодяев. Но не успела она к ним приблизиться, как один из них наклонился и,
схватив Брианну за лодыжки, дёрнул её ноги вверх.
– Хватай её за плечи! – крикнул он своему дружку, который незамедлительно так и сделал.

Они наполовину несли, наполовину волокли её вниз к реке, за ивовые заросли на берегу.
Брианна сопротивлялась, но почти не могла дышать. Лёгкие отказывали, и ей никак не
удавалось на что-нибудь опереться, чтобы ударить подонков.
Вдруг Марсали пронзительно крикнула:
– Buinneachd o ’n teine ort! [Чтоб вас огненная диарея прохватила! (гэльск.) – прим. перев.]
– И парень, державший Бри за плечи, уронил её.
Наконец Брианна смогла вдохнуть, рывком высвободила ноги и откатилась в сторону.
Поднимаясь на колени, она пыталась нащупать камень, ветку – что угодно, чем, чёрт возьми,
можно врезать кому-нибудь из этих двоих.
Зажав в руке нож Брианны и стиснув зубы, Марсали тяжело дышала. Глаза у Бри всё ещё
слезились, но сквозь пелену она разглядела стоявших повыше Джоани и Физзи, у каждой –
дыня в руках. И когда Бри с трудом поднялась на ноги, Фелисите изо всех сил швырнула свою
дыню. Та упала недалеко от парней, но не разбилась, а словно нехотя покатилась вниз по
склону и остановилась возле какого-то куста.
Хулиганы разразились хохотом, один из них направился к Марсали, пританцовывая и делая
вид, будто собирается отобрать у неё нож, и, когда Марсали на миг замялась, другой рукой
ударил её по щеке.
Снова взяв под контроль своё тело, Бри поднялась. Держа в руке солидный камень, она изо
всех сил саданула им сзади того придурка, который только что держал её за лодыжки. Камень
глухо стукнулся о затылок, парень пронзительно вскрикнул и, выплёвывая хриплые
ругательства, упал на колени.
Его приятель пару секунд переводил взгляд с Марсали на Брианну и обратно, а затем с
напускной небрежностью отступил.
– Передай своему муженьку, миссус: пусть получше следит за тем, что печатает в своей
газетёнке, – сказал он Марсали.
Хулиганский задор в нём поугас, но злость ещё бурлила. Парень махнул рукой в сторону
девочек, жавшихся друг к другу в тени ивы.
– У тебя куча тупоголовых сопляков. Гляди, кого-нибудь недосчитаешься!
Он вдруг метнулся вперёд и пнул ногой валявшуюся на земле дыню – дынные корки, сок и
семена разлетелись в разные стороны.
Брианна снова оцепенела, – и все остальные тоже. Спустя долгое-долгое мгновение
молодчик, которого она стукнула камнем, поднялся на ноги, злобно на неё зыркнул, затем
мотнул головой своему дружку. Они развернулись и пошли, подобрав на ходу холщовый мешок
и вытряхивая из него мякоть раздавленных помидоров.

ГЛАВА 72
МОЛИТВА СВЯТОМУ ДИСМАСУ
РОДЖЕР ВЫШЕЛ ИЗ дома преподобного Селверсона, и его накрыло грохотом барабанов.
Он был в таком приподнятом настроении, что какое-то время даже не понимал, что грохочет и
почему. Но, пока стоял, щурясь от яркого света, Роджер увидел, как из-за угла показался солдат
Континентальной армии. Он направлялся в его сторону, но не строевым шагом, а просто
деловитой походкой (большой барабан на лямке сдвинут на бок, чтобы не мешал при ходьбе), и
не было ничего примечательного ни в его движениях, ни в ритме, который он выстукивал, ни в
его внешнем виде.
До Роджера начал доходить и смысл происходящего на улицах, и звук неторопливых
шагов: как только барабанщик, даже не глянув на него, прошёл мимо, Маккензи увидел, как из-

за того же угла, со стороны Хаф-Мун-стрит [в переводе «Улица Полумесяца», – возможно, по
названию таверны – прим. перев.], – наверняка из таверн и дешёвых забегаловок, – идут
небольшими кучками, никуда не спеша и переговариваясь, мужчины (некоторые в форме).
«Барабанная дробь ближе к ночи – это ведь не «побудка»? Да нет же, это «отбой», что под
вечер зовёт солдат вернуться на свои квартиры, поесть и отдохнуть», – сообразил Роджер.
Типография Фергюса находилась в районе Сент-Майкл, а дом преподобного Селверсона –
на другом конце города. Там же располагался и армейский лагерь. Вот почему он раньше не
слышал вечернего барабана.
Всё объяснялось просто, и тем не менее от барабанной дроби что-то всколыхнулось в душе.
«С чего бы это? – подумал он. – Но ведь меня тоже призвали к служению». При этой мысли он
улыбнулся, надел шляпу и зашагал по улице.
Хоть Роджеру и не терпелось сообщить Бри хорошие новости, в типографию он отправился
не сразу. Ему нужно было немного побыть одному – открыть Богу переполненное чувством
сердце и пообещать, что станет хорошим священником.
Ближе к вечеру город придавило дневной жарой. Забыть о ней Роджер мог только
благодаря радости, наполнявшей душу. Однако воздух был густым: казалось, будто вдыхаешь
растопленное масло, и он направился в район порта в надежде на лёгкий ветерок. Порт никогда
не пустовал, ни днём, ни ночью, но сейчас большая часть кораблей, стоявших в гавани на якоре,
была уже разгружена, их товары приняты на склады, таможенные пошлины оплачены, а
вспотевшие грузчики удалились в ближайшее заведение, где можно было освежиться и
передохнуть, – таким заведением и была таверна «Полумесяц». Роджер тоже почувствовал
искушение утолить жажду, прежде чем обратиться к Богу со своими сокровенными молитвами,
– к счастью, в такую жару корабли он не разгружал, но и к «тропической» духоте побережья
привычен не был, – однако же, надо правильно расставлять приоритеты.
Но тут его приоритеты резко поменялись: он увидел Фергюса. Тот стоял в конце причала и
вглядывался в морскую даль, где вода мерцала под низким солнцем, словно поверхность
волшебного зеркала.
Заслышав шаги Роджера, Фергюс обернулся, чтобы его поприветствовать.
– Comment ça va? [Как дела? (фр.) – прим. перев.] – с улыбкой произнёс он.
– Ça va [Идут (фр.) – прим. перев.], – невозмутимо отозвался Роджер, но тут же невольно
расплылся в широкой улыбке.
– Ça va très bien? [Отлично идут? (фр.) – прим. перев.] – спросил Фергюс.
– Настолько bien [хорошо (фр.) – прим. перев.], что ты представить себе не можешь, –
заверил Роджер, и Фергюс похлопал его по плечу.
– Я знал, что всё будет хорошо, – сказал он и тут же, запустив руку в карман, достал
пригоршню монет и товарных сертификатов. – Половина – твоя... Купишь себе новый чёрный
сюртук, – сказал он, смерив критическим взглядом нынешнее одеяние Роджера. – И белый
шейный платок… с... – рука и крюк одновременно пригладили верхнюю часть груди, изображая
белые свисающие концы колоратки пресвитерианского священника. [Колоратка – у западного
духовенства особый белый воротничок, имеющий вид белого квадратика под подбородком,
реже белого ошейника (у василиан, англикан) или с двумя свисающими концами (у салезиан,
лютеран)) Roman [clerical] collar – прим. перев.]
Роджер уставился на деньги, потом перевёл взгляд на Фергюса.
– Ты поставил на то, пройду ли я собеседование? И каковы были ставки?
– Пять к трём. Pas mal [Недурно (фр.) – прим. перев.]. Значит, тебя посвятят в сан здесь, в
Чарльз-Тауне? – Он чуть нахмурился. – Хорошо бы, если в ближайшее время.
– Думаю, посвящение будет в Северной Каролине, может, в церкви у Дэви Колдуэлла...
хотя не исключено, что и здесь, если удастся привлечь достаточно пресвитеров. По-твоему,
скоро что-то случится?
– Я journaliste [газетчик (фр.) – прим. перев.], люди со мной говорят, – отозвался Фергюс,
едва заметно пожав плечами.
Его взгляд был прикован к мачтам далёкого корабля, стоявшего на якоре в гавани за рекой.

– И я знаю кое-что, о чём не стал бы писать в газете.
– Например? – Сердце Роджера, всё ещё переполненное счастьем, пропустило один удар.
Фергюс развернулся спиной к искрящейся воде и окинул причал беглым, небрежным, – но
очень цепким – взглядом.
– Когда народ почти разошёлся, мне наконец удалось поговорить с мсье Фоссетом с глазу
на глаз. Ну, более-менее с глазу на глаз. И хотя он был навеселе, однако соображал и выражался
вполне логично. Слышал что-нибудь об острове Синт-Эстатиус?
– В общих чертах. Это где-то там. – Роджер махнул рукой туда, где, по его мнению, была
Вест-Индия.
– Oui [Да (фр.) – прим. перев.], – спокойно подтвердил Фергюс. – Остров принадлежит
голландцам. А голландцы производят и продают оружие – как раз на Синт-Эстатиусе. Мсье
Фосетт родился на острове и регулярно туда наведывается. Мать у него – голландка, и его семья
до сих пор живёт там.
– Так ты знаком с мсье Фосеттом, и он...
– Non [Нет (фр.) – прим. перев.]. – Фергюс покачал головой. – Я знаком с ловцом акул с
Мартиники, который попал в сильный шторм, и его лодку повредило. Его подобрали на борт
одного из торговых судов и доставили сюда.
Роджер по-прежнему пребывал в состоянии эйфории, но радость мгновенно отошла на
второй план. Они с Брианной обсуждали и необходимость рассказать Фергюсу и Марсали о
том, что произойдёт в будущем («Может произойти», – с тревогой поправил он себя), и момент,
когда это лучше всего сделать. В радостной суматохе, связанной с воссоединением семьи и
предстоящей встречей с пресвитерией, от которой замирало сердце (даже сейчас от этого
воспоминания сердце у него забилось сильнее, несмотря на грядущий разговор), никому из них
не хотелось ступать на опасную почву предсказаний... Но, очевидно, время пришло.
– Когда? – осторожно спросил Роджер.
Он попытался вспомнить точную последовательность событий, описанных в книге Фрэнка
Рэндалла. Скоро – в начале октября – начнётся осада Саванны континенталами, но она
провалится, и город останется в руках британских солдат. «А вот потом началась осада ЧарльзТауна, и она как раз увенчается успехом, – оставив и этот город в руках британцев».
– Я говорил с ним неделю назад, – улыбнулся Фергюс. – За шестипенсовик купил рассказ о
его приключениях, и мы стали друзьями. Потом я угостил его ромом, и мы стали frères de coeur
[родственными душами (фр.) – прим. перев.]. Понимаешь, говорит он только по-французски, и,
хотя такое здесь не редкость, настоящие французы встречаются нечасто. Он полгода ни с кем
не разговаривал по душам.
– И о чём же вы с ним по душам поговорили?
Оживление Роджера снова утихло: его пересилило любопытство и неясное чувство
опасности.
– Он рассказал о корабле где-то у Наветренных островов – шлюпе, по его словам, частном
судне. Они сменили курс на... Кстати, тебя не впечатляет моё знание морских терминов?
– Ещё как! – с улыбкой подтвердил Роджер.
– В общем, рома мы выпили прилично.
Фергюс жадно глянул на таверну «Полумесяц», но он тоже умел расставлять приоритеты и
развернулся к Роджеру.
– Короче, они остановились порыбачить: там были косяки... тунца, кажется, так он сказал.
Владелец шлюпа тоже выпил с ним рома и рассказал, что французы отправили флотилию для
поддержки американцев, он видел эту флотилию и слышал о ней в баре на Барбадосе... – глянув
на Роджера, Фергюс махнул крюком. – Не спрашивай, как об этом узнали: тебе известно, как
расходятся сплетни.
Помолчав, он продолжил:
– А ещё он слышал, что те собирались направиться в Нью-Йорк, но узнали о замыслах
британцев отрезать Филадельфию, Бостон и Нью-Йорк от продовольствия, так сказать.

Широким взмахом крюка он охватил пространство от близлежащих складов до полосы
зреющих рисовых полей за рекой.
– И раз уж так получилось, что британцы уже движутся на юг, Д'Эстен… Это французский
адмирал, – пояснил он. – Д'Эстен, не теряя времени, направится на юг. И если мне сказали
правду, то французские корабли придут сюда.
Роджер сглотнул и пожалел, что не прислушался к своим низменным побуждениям, – всётаки сначала надо было выпить.
– Вообще-то, – проговорил он, – они направляются в Саванну. Американцы собираются
напасть на Саванну. Совсем скоро.
Фергюс вздёрнул обе тёмные брови. Роджер закашлялся.
– Именно туда и направляются французы, – выдавил он. – Для поддержки войск генерала
Линкольна в...
– Но генерал Линкольн здесь!
Роджер отмахнулся, продолжая кашлять.
– Это пока, – согласился он. – И он, разумеется, оставит здесь гарнизон. Но бόльшую часть
своих людей он уведёт в Саванну. Однако у них всё равно ничего не получится, – чуть виновато
заключил он. – А потом они вернутся сюда. А после этого из Нью-Йорка заявится генерал
Корнуоллис, – вроде бы Корнуоллис. Вместе с Клинтоном они осадят Чарльз-Таун и возьмут
его. И... э-э… сдаётся мне, вам с Марсали стоит подумать насчёт того, чтобы вас здесь не было,
когда это произойдёт…
Глаза Фергюса округлились настолько, насколько это вообще было возможно.
– Я это к чему, – заключил Роджер. – Кому-кому, а тебе исчезнуть будет нелегко.
Услышав это, Фергюс слегка улыбнулся.
– Я не забыл, как стать невидимым, – заверил он Роджера. – Куда сложнее спрятать жену и
пятерых детей. И я не могу оставить Марсали в одиночку управляться с газетой, особенно когда
у неё на руках два грудных младенца, а город кишит солдатами.
Фергюс вытер рукавом блестящее от пота лицо, надул щёки и уселся на штабель покрытых
белой пылью ящиков с кое-как наклеенной надписью «Гуано».
– Погоди... – Он искоса глянул на Роджера. – Ты хочешь сказать, что британская армия
захватит и Саванну, и Чарльз-Таун?
– На какое-то время. Не навсегда... Ну то есть вы, э-э, мы, собственно, выиграем войну. Но
не раньше, чем через два года.
Роджер заметил, как дёрнулся кадык у Фергюса, когда тот сглотнул, а на худых
предплечьях, не прикрытых закатанными рукавами, встали торчком волоски.
– Ты... ну-у, это… Бри говорила, ей кажется, ты... э-э... знаешь, – осторожно произнёс
Роджер. – О... Клэр, я имею в виду. И, э-э-э, о нас.
Он сел рядом с Фергюсом на решётчатый ящик, подобрав полы своего чёрного сюртука,
чтобы уберечь их от белой пыли.
Фергюс замотал головой – не в знак отрицания, а как человек, пытающийся уложить её
содержимое в некую систему, имеющую хоть какой-то смысл.
– Как я уже сказал, – ответил он, и улыбка снова промелькнула в его глазах, – я знаю
многое из того, что не публикую в газете.
Он выпрямился, положив руку – и крюк – на колени.
– Я был с милордом и миледи во время Восстания... А ты знал, – он вопросительно
приподнял бровь, – что милорд нанял меня в Париже, чтобы я крал для него письма? Я их
читал... и слышал разговоры милорда и миледи. Между собой.
Мимолётная улыбка тронула его губы и исчезла.
– Конечно, по-настоящему я в это не верил. До того утра перед битвой, когда милорд
вручил мне дарственную на Лаллиброх и велел отвезти сестре. А потом, понятное дело...
миледи исчезла.
Фергюс говорил с поразительной нежностью, и Роджер понял то, чего не осознавал раньше,
– глубину чувств Фергюса к Клэр, которая первой заменила ему мать.

– Но милорд никогда не говорил, что она умерла. Он вообще о ней не говорил... Только
если кто-то на него давил...
– Его сестра?
Роджер улыбнулся при мысли о Дженни. Фергюс тоже.
– Да. Он никогда не говорил, что миледи умерла. Только... что ушла.
– А потом она вернулась, – тихо произнёс Роджер.
– Oui. – Фергюс смотрел на него, задумчиво изучая его лицо, будто желая убедиться, что
говорит с обыкновенным человеком. – И совершенно ясно, что Брианна и ты... такие же, как и
миледи. – Его осенило, и глаза у него расширились. – Les enfants [Дети (фр.) – прим. перев.].
Они тоже?..
– Да. Оба.
Фергюс сказал что-то по-французски (Роджер перевести не сумел), а затем замолчал,
задумавшись. Его рука рассеянно скользнула между пуговицами рубашки, и Роджер понял, что
француз касается маленького медальона, который он носил не снимая. Медальона святого
Дисмаса – покровителя воров.
Роджер отошёл, чтобы дать Фергюсу недолго побыть наедине со своими мыслями, и
посмотрел на реку, и дальше – на гавань и невидимое отсюда море. Как ни странно, чувство
умиротворения, с которым он вышел из дома преподобного Селверсона, по-прежнему
теплилось внутри, неотделимое от плывущих по небу облаков цвета макрели, чуть розоватых
по краям, и тихого плеска воды о сваи у них под ногами.
Неотделимое и от неподвижной фигуры Фергюса: крюк поблёскивает на колене, а тень его
вытягивается поперёк набережной. «Мой брат. Благодарю Тебя за него, – думал Роджер,
обращаясь к Богу. – Благодарю за все души, что Ты вверил в мои руки. Помоги мне
позаботиться о них».
– Ну так что... – Фергюс выпрямился и достал из-за пазухи большой, в пятнах чернил
носовой платок, которым вытер лицо. – Как думаешь, Уилмингтон? Или Нью-Берн?
– Даже и не знаю. – Роджер сел рядом с ним на ящик и достал собственный носовой платок,
ещё утром – свежевыстиранный, а теперь, после напряжённого дня, – неприлично грязный. –
Шотландцев и там, и там не так уж много...
Он запнулся и откашлялся. Говорить сегодня пришлось много – голос его хрипел, и
рассказывать о Фрэнке (а тем более о его книге) прямо сейчас было выше его сил.
– Мне кажется, Нью-Берн попытаются захватить британцы – какой-то офицер по имени
Крейг, шотландец, – но если и так, то это произойдёт в войне гораздо позже.
– …Шотландцев? – при этих словах Фергюс приподнял бровь, но тут же отмахнулся. –
C’est bien faite [Вот и отлично (фр.) – прим. перев.]. Тогда, пожалуй, Уилмингтон. Ты знаешь,
когда британцы заявятся сюда?
Роджер покачал головой.
– Где-то весной, может, в мае. Точно не помню.
Фергюс прикусил нижнюю губу, после чего, приняв решение, кивнул. И убрал руку с
медальона.
– Тогда, всё-таки, Уилмингтон. Но не сейчас.
Он встал и потянулся, его худощавое тело дугой изогнулось к небу.
Воздух всё ещё был густым, как патока, но на душе у Роджера полегчало, а в голове
прояснилось.
– Давай тогда выпьем по пинте чего-нибудь, и ты скажешь мне, где ружья, – предложил он.
– Ты на них сидишь. Но выпьем всенепременно.
ГЛАВА 73
БУДЬ СО МНОЮ РЯДОМ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ФЕРГЮСА И РОДЖЕРА в типографию вызвало настоящий переполох:
все наперебой бросились задавать ошеломлённому, но невероятно счастливому Роджеру
вопросы, и лишь спустя какое-то время ему удалось вставить хоть слово, чтобы ответить, по
крайней мере, на некоторые из них.
– Да, – сказал он наконец, сняв свой белый шейный платок и аккуратно убирая его
подальше от сушильных верёвок в типографии, чтобы в суматохе не потерялся или его не
запачкали чернильными пальцами. – Да, – повторил Роджер и взял протянутый ему бокал
особого кулинарного хереса (единственного, что оказалось под рукой, чтобы отметить такое
событие). [Кулинарный херес – вино с добавлением соли и соды, используемое в рецептах
только для приготовления пищи – прим. перев.] – Теперь все формальности соблюдены. Все
трое старейшин дали своё согласие. Обряд рукоположения пройдёт в церкви, и хотя, возможно,
с этим придётся подождать до весны, но меня в любом случае признали достойным звания
служителя Слова и Причастия.
– Ты будешь таким же важным, как сам Папа Римский? – с благоговением спросила
Джоани, уставившись во все глаза на своего дядю, будто видела его в первый раз.
– Ну, причудливой шляпы и пастушьего посоха мне не дадут, – ответил Роджер, попрежнему улыбаясь от уха до уха, – но в остальном... да. Таким же важным. Slàinte! [За
здоровье (гэльск.) – прим. перев.]
Он поднял бокал с хересом, кивнув сначала Джоани, а затем – всем остальным, и залпом
выпил.
– Представьте себе, – голос у него хрипел, а глаза слегка увлажнились, – меня чуть не
прокатили. – Кашлянув, Роджер отмахнулся от протянутой бутылки хереса. – Спасибо, нет, у
меня ещё есть. Пока у меня проверяли латынь, иврит, греческий и знание Священных Писаний,
всё шло хорошо. Приняли во внимание свидетельства моей хорошей репутации… Даже то, что
жена у меня католичка, привело их в замешательство не больше чем на пару секунд. – Он
ухмыльнулся Брианне. – Они готовы с этим примириться, если я от чистого сердца поклянусь,
что никогда не позволю тебе склонять себя к участию в папистских обрядах.
Брианна рассмеялась. После происшествия на речном берегу внутри у неё по-прежнему всё
дрожало, но это казалось пустяком: пережитый испуг заглушила огромная радость от того, как
счастлив Роджер. Огонь из камина мерцал в его чёрных волосах и придавал зелёным глазам
особый блеск. «Роджер весь светится, – подумала она. – Он просто сияет! Словно светлячок,
кружащийся под деревьями».
– И какие же папистские обряды они имели в виду? – спросила Бри.
Она всё это время потягивала бренди и теперь вручила мужу свой бокал.
– …Резать младенцев на алтаре и пить их кровь?
– Нет, всего лишь вступать в тайные заговоры с Папой Римским. По большей части.
– Заговоры против кого?
– Спроси об этом Папу Римского, – расхохотался Роджер. – Нет, правда, – сказал он, –
единственной серьёзной проблемой оказалось пение.
– Пение? – озадаченно спросила Бри. – Нет, католики, конечно, поют, но ведь и ты тоже.
– Да, в этом-то, как оказалось, и проблема. – Веселье его на йоту поутихло, но никуда не
делось. – Понятия не имею как, но они проведали, что во время церковных служб в Ридже я пел
духовные гимны.
– И они считают, что тебе не следовало бы? – нахмурилась Марсали. – Пресвитерианам,
что, запрещено петь?
– Можно, но только не в церкви. По крайней мере, сейчас.
При словах «по крайней мере, сейчас» воздух на миг будто наэлектризовался. Брианна
заметила, как Фергюс с Марсали переглянулись, – всё с тем же выражением снисходительного
понимания, – но её саму будто острым шипом кольнуло.
Они знают. Бри с Роджером никогда это не обсуждали, но, разумеется, Марсали и Фергюсу
всё известно. Ещё до Восстания Фергюс жил с её родителями, а потом, после Каллодена, когда

Клэр исчезла, – в Лаллиброхе. И, конечно же, Йен Младший с Дженни тоже в курсе. Интересно,
а Рейчел?
Роджер сделал вид, будто ничего не произошло: он продолжал рассказывать (да ещё и по
ролям, имитируя голоса и манеру священников выражаться) о том, чтό каждый из старейшин
говорил о греховной практике пения по воскресеньям вообще и о пении в церкви в частности!
– И как же ты на эти замечания ответил? – спросил Фергюс.
От смеха его лицо раскраснелось, а лента развязалась, и почти все волосы, тёмные, с
серебряными нитями, выбились из косы, ниспадая волнами на плечо. Резкие черты лица,
глубоко посаженные глаза… Брианне почудилось, что Фергюс похож на какого-то волшебника,
– возможно, молодого, ещё не поседевшего Гэндальфа.
– Ну, я сказал, что, учитывая состояние моего голоса… И, кстати, я рассказал им, как это со
мной произошло... – Роджер дотронулся до белёсого шрама от верёвки, всё ещё видневшегося
поперёк его горла. – ...Я признал, что был неправ, но сказал: вряд ли что-либо из того, что я
делал в церкви, могло бы считаться песней. Я признал, что вместе с паствой занимался
построчным пением, то есть когда один поёт строчку, а все за ним повторяют, но в
пресвитерианской церкви это вполне позволительно. Да и вообще. В конце концов, это серьёзно
беспокоило лишь преподобного Селверсона, и остальным удалось его переубедить. Как ни
странно, – добавил Роджер, протягивая свой бокал за тем, что в данный момент наливали, –
ситуация изменилась благодаря вашему Па.
– Как это часто и бывает, – сыронизировала Брианна. – Что, чёрт возьми, он натворил на
этот раз?
– Просто был тем, кто он есть. – Откинувшись на спинку стула, Роджер расслабился и
посмотрел на жену: его глаза всё ещё искрились весельем, но в их тихой глубине светилась
нежность, которая яснее ясного говорила Брианне, что больше всего ему хотелось бы остаться с
ней наедине. – Преподобный Томас особенно подчеркнул: поскольку я прихожусь полковнику
Фрейзеру зятем, то, будучи полностью рукоположенным священником, смогу оказать
благотворное влияние на самого полковника, а стало быть, косвенно и на многие другие
человеческие души, поскольку они живут на земле, которой владеет ваш отец. К тому же, как
выяснилось, и преподобный Селверсон знает полковника Фрейзера и высокого о нём мнения,
несмотря на то что он – папист. Так что... – Роджер вытянул руку плашмя и наклонил её,
показывая, что чаша весов склонилась в его пользу.
– Ну, папе священник точно бы не помешал, – как никому другому, – вставила Марсали.
Все засмеялись, и Брианна тоже, но ей невольно пришло в голову: а что бы сказала по
этому поводу её мать?
НА ЧЕРДАКЕ ПЕРЕД ужином, сбрасывая свой чёрный сюртук, Роджер сообщил Брианне:
– Удалось достать всего две дюжины ружей. Но зато это винтовки, а не мушкеты. Я
понятия не имею, какого они качества, потому что они покрыты смазкой, завёрнуты в парусину
и погребены под примерно двумястами фунтами гуано ямайских летучих мышей, но... Не
смейся, я не шучу.
– Я и не смеюсь, – не переставая хохотать, сказала Бри. – Где вы вообще их достали? Ну-ка,
дай мне свой сюртук, я отнесу его вниз и повешу в шкаф для проветривания... Он воняет, как…
– …гуано летучей мыши, – кивнув, Роджер протянул ей безжизненно повисший влажный
сюртук. – А ещё – от него разит пόтом. Вспотел я чудовищно.
Окинув взглядом мужнин торс и прилипшую к нему белую рубашку, Бри повернулась,
чтобы достать из дорожного сундука свежую, – ладно, по крайней мере, сухую, – рубашку и
протянула её Роджеру.
– Так что там с ружьями? – напомнила она.
– А, да. – Со вздохом облегчения Роджер стянул с себя мокрую рубашку, раскинул в
стороны руки и на мгновение замер, позволяя слабому ветерку с реки обдувать прохладой
обнажённое тело. – О, Боже. Ружья… Ну так вот. Помнишь, Фергюс рассказывал нам о том, что

этот твой мистер Брамби половину своей патоки импортирует легально, а другую – провозит
контрабандой?
– Помню.
– Что ж, похоже, мистер Брамби незаконно ввозит не только патоку.
– Да ладно! – Брианна уставилась на мужа: в ней боролись восторг и тревога. – Он
промышляет оружием?
– И, вероятно, всем на свете, что может принести ему прибыль, – заверил Роджер, ныряя
головой в складки свежей рубашки. – Если верить словам некоего мсье Фосетта, который и сам
не чурается контрабанды, твой потенциальный работодатель – один из крупнейших
контрабандистов в обеих Каролинах.
– Но лорд Джон считает, что он – лояльный тори... Я имею в виду Брамби.
– Возможно, он и в самом деле тори, – сказал Роджер, подворачивая манжету. – Хотя,
вполне вероятно, его преданность Короне может быть поставлена под сомнение. Он каким-то
образом раздобыл оружие, и мы не знаем, что он собирался делать с ним дальше, но вряд ли
британская армия без его поставок пропадёт.
Бри налила воды в рукомойник и протянула мужу полотенце, затем закрыла крышку
сундука и, усевшись на неё, стала наблюдать, как Роджер соскребает с лица песок, соль и пыль
Чарльстона и насухо вытирает растрёпанные, слипшиеся от пота волосы.
– Так ты говоришь, ружья, которые вы с Фергюсом только что приобрели, привезены с
Синт-Эстатиуса?
– Это мсье Фосетт проговорился – после того, как мы влили в него щедрую порцию рома и
задобрили золотишком. Не уверен, насколько достоверна информация, полученная благодаря
подкупу, но я знаю, – вернее, Фергюс знает, – что большинство профессиональных
контрабандистов именно такие, какие они есть. То есть они прежде всего дельцы: почти все они
торгуют оружием не для того, чтобы поддержать в войне одну сторону против другой, – они
зарабатывают деньги там, где могут, и частенько «сотрудничают» с обеими сторонами. И,
оказалось, я дал Фергюсу достаточно золота, чтобы ему удалось подмазать мсье Фоссета,
который... э-э... поспособствовал знакомству Фергюса с владельцем небольшого торгового
судна с Ямайки. На нём как раз и доставили в Чарльстон оружие из Синт-Эстатиуса. Et voilà [И
вот, погляди (фр.) – прим. перев.], – закончил он, размашисто встряхивая полотенцем.
– Отъи-и-итьненько, – протянула Бри, расплывшись в улыбке. – Итак, раз уж мистер
Брамби и вправду продаёт оружие американцам, мы, по крайней мере, не слишком его
опечалим, украв ружья для Па.
– Знаешь, я и в самом деле изо всех сил стараюсь не задумываться о моральных аспектах
ситуации, – сухо сказал Роджер, бросая сложенное полотенце на сундук рядом с женой. – Я бы
очень хотел, чтобы старейшины Чарльз-Тауна не узнали об этом. Хотя бы до того момента, как
состоится официальное рукоположение.
Брианна послушно провела пальцами по губам, будто закрывая застёжку-молнию.
– Ладно, а чем сегодня занимались вы с Марсали? – спросил Роджер, меняя тему.
И удивился: жена переменилась в лице.
– Ну... даже не знаю, как это описать словами.
Брианна искоса посмотрела на мужа – озадаченно и в то же время пристыженно. Роджер
сел на бочонок с олифой, потом, наклонившись вперёд, взял холодную руку жены и сжал её
длинные пальцы в своих ладонях. Он не пытался ничего сказать, лишь улыбнулся, глядя ей в
глаза.
Через мгновение Брианна улыбнулась в ответ, хотя улыбка лишь тенью промелькнула в
уголках её губ. Бри отвела взгляд, но её изящные, испачканные чернилами пальцы повернулись
и переплелись с его пальцами.
– Знаешь, я была в таком замешательстве… – сказала она наконец. – Давно я не боялась
мужчины.
– Мужчины? Какого? Что он сделал?
При мысли, что кто-то может причинить ей боль, Роджер буквально стиснул руку жены.

Отводя взгляд, Брианна покачала головой. Её щёки пылали.
– Просто пара молодых… придурков. Ну, если точнее, придурков-лоялистов.
Она рассказала о двух хулиганах, которые испоганили вывеску таверны и напали на них с
Марсали.
– Если разобраться, вреда они нам не причинили. Один из них, – вот ублюдок! – сбил меня
с ног, а потом они вдвоём потащили меня к реке, грозясь, что сбросят в воду. – Её голос
внезапно охрип: в нём зазвенела ярость.
– Бри, их было двое. Ты не смогла бы их остановить, – одна против двух.
«Господи. Будь я рядом, я бы…»
Брианна вздрогнула и крепко сжала его руку.
– Эти слова... – начала она, но вынуждена была остановиться и сглотнуть. – Именно это
сказал мне Па. После того, как Стивен Боннет меня изнасиловал. Что я не смогла бы его
остановить, даже если бы боролась.
– Ты и не смогла бы, – тут же сказал Роджер.
Бри опустила взгляд на свою руку, и Роджер увидел: он так сильно её стиснул, что пальцы,
которые до этого момента сжимали его кисть, под силой его хватки разжались и торчали из
крепкого кулака, будто пучок цветных карандашей. Прочистив горло, Роджер расслабил
ладонь.
– Прости.
Брианна хохотнула, но совсем невесело.
– Да, – через мгновение сказала она. – Почти то же самое тогда сделал Па, только
намеренно и намного жёстче. – Её щёки заливал румянец, а глаза были прикованы к своим
рукам, теперь сложенным на коленях. – Мне хотелось его убить.
– Стивена Боннета?
– Нет, отца. – Бри криво улыбнулась. – А ему – хоть бы хны. Именно на это он и пытался
меня вынудить – чтобы я попробовала его убить. Ведь тогда я бы убедилась, что у меня всё
равно бы не получилось, и тогда мне пришлось бы поверить, что противостоять Боннету я бы
не смогла. Отец меня унизил и напугал, и, если бы я его за это возненавидела, он бы не
возражал. Главное, чтобы я поняла: в том, что произошло, моей вины нет.
Помолчав, она продолжила.
– И я также понимаю, о чём пытаешься сказать ты. Я правда понимаю. – Бри встретилась с
пристальным взглядом мужа. – Однако дело в том, что обычно я даже мужчин могу заставить
немного отступить или, по крайней мере, на секунду приостановиться, и тогда я либо
переключаю их внимание на что-то другое, либо вынуждаю уйти. Ну, то есть... – Бри оглядела
своё тело сверху-вниз и махнула рукой. – Я выше большинства мужчин, и я крепкая. Если у
меня возникали проблемы с каким-нибудь мужчиной в Ридже, я любому могла противостоять.
Поэтому, когда сегодня днём это не сработало, я была... Я этого не ожидала, – резко закончила
она.
Роджер взял свою ярость под контроль: ведь тем юнцам он ничего уже не сделает – разве
что встретит этих мелких поганцев, и да поможет им Бог, если они попадутся ему на пути… А
вот Брианне... Кое-что для неё он, вероятно, сделать сможет, однако для этого придётся
отбросить тактичность.
– Говоря о Ридже… – осторожно начал он, – Дело не только в твоём собственном
физическом облике, каким бы грозно-впечатляющим для некоторых мужчин он ни был, –
сказал Роджер с короткой усмешкой. – Иногда, если мужчина отступает, это, бесспорно, твоя
заслуга. Но порой так происходит потому, что, образно выражаясь, за тобой стоит твой отец. –
Роджер пожал плечами, стараясь не брякнуть: «или я».
Бри покраснела и насупилась, и он сделал сознательное усилие, чтобы не отшатнуться.
Любой из Фрейзеров в гневе – это штука, к которой следует подходить с осторожностью, – и
неважно, Мэнди это или Джейми. Конечно, проще, если Фрейзеры достаточно маленькие и ты
можешь их поднять и отнести в какое-нибудь тихое место и (или) пригрозить им надавать по
заднице…

Хотя характеры у Джейми и Клэр были такими же разными, как день и ночь, но, к счастью,
они оба обладали логикой и чувством справедливости, и эти черты их дочь унаследовала.
Негромко рыкнув, Брианна глубоко вздохнула, и её лицо расслабилось.
– Я знаю, – как бы извиняясь, она на миг подняла брови. – Я имею в виду, я это понимала.
Хотя как-то об этом не думала.
– Но ведь Стивена Боннета убила именно ты, – попытался Роджер подсластить пилюлю. –
У него не было причин бояться твоего отца.
– Ага, после того, как вы с Па его поймали и связали, а добропорядочные граждане
Уилмингтона привязали к шесту, установленному в реку. – Бри фыркнула. – Даже если бы меня
трясло от страха, он бы от меня никуда не делся.
– Тебя и правда трясло от страха, – сказал Роджер. – Я видел, я же был рядом.
В тот день, почти сразу после полудня, по мерцающей коричневой воде он вёз её в
маленькой лодке, которая была измазана рыбьей чешуей и илом, – из-за него река и стала
коричневой.
Брианна тогда сидела напротив него с пистолетом в кармане, он помнил её сжимавшую
пистолет руку – жёсткую, словно железо, – и жилку у неё на шее, трепещущую, как у колибри.
Ему в тот момент очень хотелось ещё раз сказать жене, что она не обязана этого делать, и если
ей невыносима мысль о том, что Стивен Боннет захлебнётся, то он пристрелит мерзавца вместо
неё. Но Брианна приняла решение, и Роджер знал, что она никогда не откажется от дела,
которое считает своим. И вот они отправились на вёслах в гавань в тишине, которая оглушала
сильнее, чем крики морских птиц, плеск прибывающего прилива и эхо ещё не прозвучавшего
выстрела.
– Спасибо тебе, – тихо произнесла Брианна, и Роджер увидел, что в её глазах заблестели
слёзы, которым она не дала пролиться, потому что ей была ненавистна сама мысль о
собственной слабости. – Ты тогда не пытался меня отговорить.
– Я бы попробовал, если бы допускал, что есть хоть один шанс, что ты прислушаешься, –
хрипло сказал Роджер, но они оба знали, что это не так, и Бри сжала его руку, затем отпустила и
глубоко вздохнула.
– А потом был Роб Кэмерон, – сказала она, – и чокнутые психи, которые устроили засаду в
Лаллиброхе, собираясь взять в заложники детей. Я не смогла бы справиться с мерзавцами в
одиночку – и слава Богу, что Он послал мне Эрни Бьюкена и Лайонела Мензиса! Но я саданулатаки Роба по башке юниорской крикетной битой и вырубила его напрочь. – Она взглянула на
мужа, и теперь на губах промелькнула настоящая улыбка. – Так что вот!
– Умница моя, – мягко сказал Роджер, хотя ему потребовалось некоторое усилие, чтобы
подавить как вновь вспыхнувшую ярость на Кэмерона и его ублюдков, так и чувство вины за
то, что его самого тогда там не было. – Моя храбрая девочка.
Брианна рассмеялась и вытерла нос тыльной стороной ладони.
– Я всегда знала, что ты хороший муж, – сказала Бри. – Но и священник из тебя выйдет
прекрасный.
Она наклонилась вперёд, и Роджер обнял жену, ощутив вес её тёплого, расслабившегося,
исполнившегося доверия тела.
– Спасибо, – ласково сказал он, уткнувшись губами в её тёплые, гладкие волосы. – Но ни
тем, ни другим я ведь не могу быть в одиночку?
Бри немного помолчала. Затем чуть отстранилась, чтобы посмотреть на Роджера, – её
заплаканное лицо было торжественным и таким красивым.
– Ты никогда не останешься один, – пообещала она. – Даже если в трудную минуту Бога не
будет рядом, – рядом буду я… Буду стоять у тебя за спиной.
ГЛАВА 74
ЛИК ЗЛА

РОДЖЕР ПОДНЯЛСЯ ПО ЛЕСТНИЦЕ на чердак, переполошив свою жену: Бри ползала по
комнате на четвереньках.
– Что ты ищешь? – спросил он.
– Носок Мэнди, – ответила Брианна, с тихим стоном опускаясь на пятки. – Тебе известно,
что люди порой называют ту или иную работу каторжной? Так вот: когда речь идёт о стирке,
они совсем не преувеличивают. А ты что ищешь?
– Тебя. – Роджер глянул вниз, на типографию, но там было пусто, хотя из кухни доносились
голоса. – Фергюс позвал кое-куда с ним сходить и попросил захватить нож. Поэтому я подумал:
лучше отдам тебе на хранение вот это – знаешь, на случай, если нам повстречается разбойник с
большой дороги и дело кончится тем, что история его жизни попадёт на первую полосу, –
добавил он, пытаясь обратить свои слова в неуклюжую шутку.
Жена его юмор не оценила: опершись рукой на бочку с олифой, она с трудом поднялась на
ноги и с подозрением впилась в мужа своими тёмно-синими глазами.
Не отрывая от Роджера взгляда, Брианна взяла из его рук бумагу и, только развернув её,
опустила глаза и посмотрела, что там написано.
– Что это?
– Складская расписка. Ты раньше наверняка такие видела. В сейфе у твоего Па этого добра
пруд пруди.
– Видела, – отозвалась Бри, бросив на мужа пристальный взгляд. – С какой стати у тебя
расписка на склад в Шарлотте?
– Потому что, насколько мне – и Фрэнку Рэндаллу – известно, в Шарлотте никаких
серьёзных боёв не предвидится. Вот я и отправил туда, хм-м... гуано. Я решил, что никто не
усмотрит в этом ничего подозрительного. Так оно и получилось.
Бри внимательно прочла расписку, и Роджер понял: она заметила, что помимо своего он
внёс и её имя. Но, похоже, спокойствия в данный момент ей это не прибавило.
– Ладно, – бодро проговорил он, – до ужина мы вернёмся. О, гляди, а вон и носок Мэнди...
Вон там, под колпачком для тушения свечей.
ОТДАВАЯ СЕБЕ ОТЧЁТ В ТОМ, что разгуливать у всех на виду в чёрном сюртуке и с
большим ножом на поясе не совсем подобает почти рукоположенному священнику, Роджер
надел другой, коричневый, не такой хороший, как первый, а довольно потрёпанный, с
заплаткой на рукаве и деревянными пуговицами. Фергюс отнёсся к этому с одобрением.
– Да, отлично, – сказал он. – Выглядишь так, будто ты в деле.
По тону его голоса было ясно, какое дело он подразумевает, но Роджер решил, что это
шутка.
– О, так мне отведена роль твоего оруженосца?
Он зашагал в ногу с Фергюсом – тот не поменял одежду, в которой занимался печатанием, а
лишь накинул поверх неё синюю куртку немногим лучше, чем сюртук Роджера.
– Будем надеяться, до этого не дойдёт, – задумчиво произнёс Фергюс. – Но надо быть
готовым ко всему.
Роджер резко остановился и, не давая Фергюсу двинуться дальше, схватил его за рукав.
– Может, скажешь, сколько их там будет? С кем намечается встреча?
– Насколько я знаю, только с одним, – заверил его Фергюс. – Его зовут Персиваль Бошан.
Вряд ли так могли звать гангстера из восемнадцатого века, опасного пирата или
контрабандиста, нелегально ввозящего товары, но имена не всегда красноречивы.
– На прошлой неделе мне принёс записку какой-то солдат, – продолжил Фергюс, поясняя
сказанное. – Он не был в форме, но по нему видно, что военный. И думаю, он из британской
армии, а это показалось мне крайне любопытным.
«Крайне любопытным». Хотя время от времени в Чарльз-Тауне можно было увидеть
красномундирников, обычно это были посыльные, направлявшиеся в штаб генерала Линкольна:
вероятно, они доставляли депеши с угрозами, призывающими генерала обдумать ту ситуацию,
в которой он оказался.

Фергюс махнул рукой, – мол, да и неважно, кто принёс послание.
– Записка была от мсье Бошана, и в ней говорилось, что сам мсье ненадолго остановился в
Чарльз-Тауне и просит меня оказать ему честь, нанеся краткий визит в его hôtel [особняк,
который аристократ арендует целиком (фр.). – прим. перев.].
– Ты знаешь этого Бошана? – с любопытством спросил Роджер: имя прозвучало слабым
звоночком. – Он случайно не родственник Клэр?
Фергюс бросил на него удивлённый взгляд.
– Наверняка нет, – сказал он, хотя голос его прозвучал не так чтобы очень уверенно. – Это
не такая уж редкая французская фамилия. И да, я его знаю.
– Я так понимаю, знакомство не из самых приятных?
Роджер дотронулся до ножа у себя на поясе – это был хайлендский кинжал, который
подарил ему Джейми: впечатляющее оружие длиной в фут, с именем архангела Михаила и
небольшим его изображением на резной рукоятке. Роджер восхищался способностью католиков
так искренне стремиться к миру, и в то же время прагматично признавать необходимость
насилия в отдельных случаях.
Мрачное лицо Фергюса на миг оживилось:
– Non [Нет (фр.) – прим. перев.], – сказал он. – Но с твоего позволения я кое-что тебе
открою. Этот Бошан несколько раз пытался поговорить со мной, предлагал... Да много чего
предлагал, но главное – выложить правду (ну, или то, что он называет правдой) о моих
родителях.
Роджер бросил на Фергюса взгляд.
– Даже сирота не мог появиться на свет без родителей, – пожал плечом Фергюс. – Я о своих
никогда ничего не знал, и позволю себе усомниться, что мсье Бошан тоже знает о них хоть чтонибудь.
– Но, если это так, для чего он делает вид, что ему что-то известно?
– Понятия не имею. Но, наверное, скоро мы всё выясним, – хмуро произнёс Фергюс:
казалось, он уже смирился с такой перспективой.
Расправив плечи, он собирался было идти дальше, но Роджер, вцепившись в его рукав,
снова удержал Фергюса на месте.
– Зачем? – тихо произнёс Роджер. – Для чего вообще с ним разговаривать?
Фергюс сглотнул (кадык на его худом горле дёрнулся), но не отвёл глаз от требовательного
взгляда Роджера.
– Если мне придётся убраться из этого города со всеми пожитками, если я больше не смогу
зарабатывать печатным делом, – тогда мне необходимо найти новое место или новый способ
содержать свою семью, защищать жену и детей, – просто сказал он. – Может быть, мсье Бошан
укажет мне такой способ.
ТАИНСТВЕННЫЙ МСЬЕ БОШАН проживал в роскошном доме на Хазел-стрит. Фергюс
постучал в дверь, и ему открыл дворецкий, чья ливрея, вероятно, стоила дороже, чем печатный
станок «Бонни». Этот достопочтенный человек и бровью не повёл, узрев на пороге хозяйского
дома двух бродяг, но, услышав имя Фергюса, с низким поклоном препроводил их внутрь.
На улице стояла жара, и плотные бархатные шторы на окнах были задёрнуты, чтобы в
комнату не проникало тепло. Но шторы также не пропускали и дневной свет – и в гостиной,
куда их провели, было настолько темно, что единственная лампа на столике у окна сияла,
словно жемчужина в раковине.
Роджер почувствовал себя так, будто сам очутился внутри устрицы в окружении влажной
давящей массы, ему казалось, что вся его кожа покрылась слизью. Конечно, комната, в которой
оставил их дворецкий (он ушёл, закрыв за собой дверь), была не такой раскалённой, как
сверкающая брусчатка снаружи, но и ненамного, чёрт побери, прохладнее.
– Ощущение – будто, вместо того чтобы зажарить, тебя просто сварили, – прошептал он
Фергюсу, вытирая лицо кружевным носовым платком, который забыл сменить на более
простой, приличествующий рабочему.

Фергюс уставился на него в секундном замешательстве, но, прежде чем Роджер успел чтолибо объяснить, дверь открылась, и вошёл улыбающийся Персиваль Бошан.
Роджер не знал, кого он ожидал увидеть, но явно не того человека, который оказался перед
ними. Во-первых, Бошан не был французом. Он с большой учтивостью поприветствовал гостей
и, когда Фергюс представил Роджера, горячо поблагодарил их за то, что они пришли. Говорил
он как образованный англичанин, но не из тех, кто учился в Итоне или Харроу. Роджер
подумал, что в речи его слышится едва различимый акцент уроженца каких-то мест с берегов
Темзы – из Саутуорка или, может быть, из Ламбета? Бошан был одет с парижским шиком, – по
крайней мере, как Роджер его себе представлял: с шестидюймовыми манжетами, в жёлтом
шёлковом жилете, расшитом ласточками, со множеством кружев. Впрочем, парика на нём не
было, а собственные волосы Бошана, тёмные и сильно вьющиеся, небрежно стягивала сзади
шёлковая лента сливового цвета.
– Я благодарен вам за проявленную любезность, господа, – повторил он. – Позвольте мне
предложить вам вина.
– Non, – отрезал Фергюс и, вытащив из кармана испачканный чернилами носовой платок,
вытер пот, заливавший глубокие глазницы. – Тут у вас как в турецкой бане. Я здесь, чтобы
услышать то, что вы хотите сказать, мсье. Говорите.
Бошан вытянул губы, словно собираясь присвистнуть, но затем расслабил их и, попрежнему улыбаясь, жестом указал на пару обитых парчой кресел возле пустого камина.
Проигнорировав отказ Фергюса, он подошёл к двери и приказал подать лёгкие закуски и чегонибудь прохладительного.
Когда принесли поднос с выпечкой и графин негуса со льдом [негус – род глинтвейна на
основе портвейна, – прим. перев.], Бошан попросил дворецкого разлить его по бокалам, а затем
сел лицом к гостям. Скользнув по Роджеру взглядом, всё своё внимание он обратил на
Фергюса.
– Как-то раз я уже говорил вам, мсье, что хотел бы ознакомить вас с фактами, касающимися
вашего рождения. Они... несколько драматичны, и боюсь, что некоторые из них покажутся вам
крайне огорчительными. Я заранее приношу свои извинения.
– Tais-toi [Хватит трепаться, (фр.) – прим. перев.], – грубо прервал его Фергюс.
Роджер не всё понял из того, что он сказал дальше, но, похоже, Фергюс предложил Бошану
наконец просраться: может, хотя бы из задницы у него вывалится какая-нибудь правда.
Бошан моргнул, затем откинулся на спинку стула, отхлебнул вина и промокнул губы.
– Вы сын графа Сен-Жермена, – произнёс он и сделал паузу, словно ожидая, как Фергюс
отреагирует на это известие.
Однако тот просто уставился на Бошана. Роджер почувствовал, как по его спине, словно с
тающего кубика льда, потекла струйка пота.
– А имя вашей матери – Амели Элиз Ле Винь Бошан. – Роджер услышал, как Фергюс
судорожно втянул воздух.
– Вам это имя знакомо? – В голосе Бошана прозвучало удивление, но ещё сильнее –
нетерпение.
Он наклонился вперёд, лицо его было напряжённо-внимательным, и в свете лампы казалось
перламутровым.
– J’ai connu une jeune fille de ce nom Amélie, – сказал Фергюс. – Mais elle est morte. [Я знал
девушку, которую звали Амели. Но она умерла. (франц.) – прим. перев.]
НА МГНОВЕНИЕ воцарилась тишина: слышалось лишь, как вдалеке хлопочет и суетится
домашняя прислуга.
– Она умерла. – Голос Бошана звучал мягко, но Фергюс слегка дёрнулся, будто его ужалила
оса.
Бошан сосредоточенно втянул носом воздух, затем наклонился вперёд.
– Вы сказали, что знали её.
Фергюс кивнул, одним резким движением, совершенно ему не свойственным.

– Я знал её по имени. Я не знал, что она моя мать.
Краем глаза он уловил удивлённый взгляд Роджера и повернулся к нему лицом, намеренно
отворачиваясь от Бошана, принёсшего тягостную новость.
– В борделе рождается много детей, mon frère [брат мой (фр.) – прим. перев.], несмотря на
то, что делается всё возможное, чтобы предотвратить их появление. Тех, кто покрасивее, –
таких, что можно будет через пару лет продать, – их оставляют.
– А остальных? – спросил Роджер, отнюдь не желая слышать ответ.
– Я оказался достаточно хорошеньким, – лаконично ответил Фергюс. – А к тому времени,
как стал уверенно держаться на ногах, я сам добывал себе пропитание на улицах.
Опустив глаза, Роджер увидел, как сильно Фергюс вдавил носки своих ботинок в ковёр.
– Потому что, раз есть дети, то найдутся и шлюхи с молоком. Те, кто потерял ребенка,
иногда ухаживали за другими bébés [малютками (фр.) – прим. перев.]. Когда шлюху вызывали к
клиенту, а её ребенок был голодным, она отдавала его другой jeune fille [девице (фр.) – прим.
перев.]. Малыши любую шлюху называли Maman [мама (фр.) – прим. перев.], – тихо
проговорил он, глядя себе под ноги. – Любую, кто согласился бы их накормить.
Казалось, он был не в состоянии произнести ещё хоть слово. Роджер прочистил горло, и
Бошан посмотрел на него так, словно был удивлён, что тот всё ещё здесь.
– А как... и когда умерла Амели Бошан? – вежливо поинтересовался Роджер.
– Во время эпидемии, смертельного воспаления глотки [речь идёт о дифтерии – прим.
перв.], – сказал Бошан тем же тоном. – Я... мы... не знаем точно, когда.
– Понятно, – Роджер взглянул на Фергюса, который по-прежнему молча разглядывал
завитушки на узорчатом ковре. – А... хм-м, мсье граф?
При этом вопросе Персиваль Бошан, казалось, несколько расслабился.
– Это нам тоже неизвестно. Мсье граф часто исчезал из Парижа на разное время: иногда на
несколько дней, иногда на месяцы, а иногда на год или больше, без малейшего намёка на то, где
он был. Но в последний раз его видели более двадцати лет назад, и обстоятельства его
исчезновения настолько примечательны, что, в случае если его наследник подаст
соответствующее ходатайство, мировой судья, вероятнее всего, объявит графа умершим.
И, хотя волосы у Роджера слипались от пота, он вдруг почувствовал, как они встают дыбом
на шее. Видимо, то же самое ощутил и Фергюс: услышав эти слова, он вскинул голову.
– Если ничего не изменилось, то, согласно законам Франции, бастард не может наследовать
собственность. Или, говоря «наследник», вы подразумеваете кого-то другого?
Бошан, одарив Фергюса лучезарной, полной счастья улыбкой, взял с подноса с закусками
маленький серебряный колокольчик и позвонил. Через несколько мгновений дверь открылась,
впустив из коридора долгожданный поток воздуха и света, а вместе с ним и высокого
джентльмена в прекрасном сером костюме, но не французского, а английского покроя. Роджер
решил, что вошедший, должно быть, юрист: человек с кожаной папкой, зажатой подмышкой,
выглядел как типичный законник.
– Мистер Бичем, – кивком поприветствовал он Персиваля. – А вы, сэр, должно быть,
Клодель, если позволите вас называть вашим настоящим именем.
– Нет, не позволю, сэр. – Фергюс выпрямился и начал подбирать под себя ноги: он явно
намеревался встать и уйти.
Роджер подумал, что это лучшее, что можно сделать в данной ситуации, и сам уже стал
подниматься, но его остановил тот, кого он мысленно назвал «юристом»: одной рукой он
сделал предостерегающий жест, а другой – положил на столик свою папку и тут же её открыл.
Внутри был только один документ, пожелтевший и покрытый пятнами, – судя по его
внешнему виду, довольно старый. Однако на нём виднелась большая печать из красного
сургуча и множество подписей с такими завитушками, что казалось, будто крошечный
осьминог окунул свои лапки в чернила и прошёлся по странице.
Впрочем, надпись на французском в верхней части документа была чёткой и разборчивой.
«Брачный контракт,

заключённый в день четырнадцатого августа тысяча семьсот тридцать пятого года от
Рождества Христова, между Амели Элиз Ле Винь Бошан, девицей, и Леопольдом Джорджем
Симоном Жервазом Ракоци, графом Сен-Жерменом...»
– Вы не бастард, – промолвил Персиваль Бошан, тепло улыбаясь Фергюсу. – Разрешите мне
поздравить вас, сэр.
ФЕРГЮС СДВИНУЛ БРОВИ, уставившись на документ, затем бросил косой взгляд на
Роджера. Тот оставался неподвижным, лишь негромко кашлянул, показывая, что готов
следовать любому решению Фергюса. Роджер, не отрываясь, смотрел на негус со льдом.
Графин и стаканы покрылись конденсатом, и по изогнутому стеклу начали скатываться
водяные капли. Сейчас, в эдакой парилке, отведать холодненького было бы восхитительно.
Готовые выпить за открытые ими факты, Бошан с адвокатом держали в руках по бокалу
холодного подслащённого портвейна, выжидающе уставясь на Фергюса.
Тот выпрямился и подобрал под себя ноги, словно намереваясь встать.
– Законный я сын или нет, джентльмены, но я уж точно давно не ребёнок!
Роджеру подумалось, что это отличная финальная реплика, и тоже подобрал под себя ноги,
но Фергюс так и не поднялся. Наклонившись вперёд, он демонстративно поднял свой бокал с
негусом, и поднёс его к носу с видом короля, вынужденного осматривать ночной горшок.
– Ну-ка, – обратился он к Бошану, который со слегка приоткрытым ртом наблюдал за тем,
что делает Фергюс. – Давайте поменяемся бокалами, s’il vous plaît [пожалуйста (фр.) – прим.
перев.].
Несмотря на показную вежливость, это не было просьбой, и Бошан, брови которого
поднялись почти до линии роста волос, подчинился. Фергюс молча указал, что Роджер с
адвокатом также должны обменяться напитками, и это было незамедлительно сделано. Роджер
– уже не в первый раз – задавался вопросом: «Какого чёрта?»
Фергюс расслабленно откинулся на спинку стула и поднял свой бокал.
– За честность, джентльмены, и за воровскую честь.
Бошан и адвокат оторопело переглянулись, но затем моргнули и невнятно поддержали тост,
приподняв бокалы примерно на дюйм. Роджер повторять тост не стал, а просто отхлебнул
негуса и обнаружил, что напиток именно такой вкусный, каким он его себе представлял.
Прохладное и в то же время согревающее, вино соблазнительно скользнуло по его пересохшему
горлу.
– Regardez, [Послушайте (франц.) – прим. перев.] – сказал Фергюс, когда бокалы опустели.
Воздух наполнился ароматом рубинового портвейна и специй, используемых в негусе.
Атмосфера в душном салоне стала чуть более сносной.
– Поскольку вы так хорошо осведомлены о моих личных делах, джентльмены, я полагаю,
вам известно, что когда-то в Париже лорд Брох-Туарах нанял меня, чтобы я добывал для него
всякие полезные документы. Поэтому я видел много подобных вещей, – чуть презрительно
произнёс он, бокалом указывая на брачный контракт, лежавший на столе.
Помолчав, он продолжил:
– Порой, когда требовалось, милорд Брох-Туарах сам изготавливал аналогичные
документы. Я видел, как они делаются, джентльмены, и не единожды, так что позвольте мне
выразить некоторые сомнения относительно... достоверности этого конкретного документа.
Роджер восхищался игрой Фергюса, и в то же время отстранённо отметил про себя, что
подделать документы Джейми Фрейзер ни за что не сумел бы. Он был левшой, которого в
детстве переучили на правшу, причём кисть этой самой правой руки была сильно повреждена и
переломана незадолго до того времени, о котором, очевидно, и говорил Фергюс. А вот как раз
сам Фергюс мог мастерски подделать любой документ, однако он совсем не хотел, чтобы
добропорядочное общество Чарльз-Тауна догадывалось об этих его талантах…
Адвокат стал вдруг похож на собственное чучело, причём сделанное тем, кто питал к нему
ненависть. Бошан же, брызнув непроглоченным негусом, принялся горячо протестовать.

Фергюс взглянул на Роджера, тот с готовностью приоткрыл полу сюртука и с совершенно
бесстрастным выражением лица демонстративно взялся за рукоять висевшего на ремне ножа.
Бошан застыл. Фергюс одобрительно кивнул и сказал:
– То-то же. Итак, джентльмены… Допустим, – чисто теоретически, – что люди, не столь
проницательные, нежели я, могли бы признать подлинность этого документа. Что вы
собирались сделать, если бы я согласился? Ну ведь явно у вас на уме что-то было... Какую
именно услугу вы рассчитывали получить от наследника мсье графа, а?
Лицо Бошана вновь приобрело свой обычный цвет, адвокат тоже несколько оживился. Они
переглянулись, – похоже, приняли какое-то решение.
– Ну ладно. – Персиваль Бошан выпрямился и промокнул оставшийся на губах портвейн
льняной салфеткой. – Расклад таков.
Бошан пустился в объяснения, адвокат же время от времени вставлял свои замечания. Дело
заключалась в том, что граф Сен-Жермен, весьма богатый человек, владел (а формально – и до
сих пор владеет) львиной долей акций синдиката, инвестирующего в земли Нового Света.
Главным активом этого синдиката был изрядный участок земли в огромном регионе, известном
как Северо-Западные территории [территории на севере Канады – прим. перев.].
Фергюс вполне натурально делал вид, что понимает, о чём идёт речь, и, вполне возможно,
так оно и было, но Роджеру эта информация казалась лишь чем-то смутно знакомым. СевероЗападные территории – бескрайние пространства далеко на севере. Они входили в те земли, изза которых разгорелась Франко-индейская война, а победу в ней одержали британцы – в этом
Роджер почти не сомневался. [Франко-индейская война – военный конфликт, произошедший в
1754-1763 годах между армиями и индейскими союзниками обеих колоний Британской империи
и их французскими колониальными коллегами – прим. перев.]
Очевидно, французы – или кое-кто из них, кого Бошан иносказательно называл
«заинтересованными лицами», – как раз ставили под сомнение то, что победа англичан была
окончательной.
И теперь, когда Франция официально вступила в войну на стороне американцев,
«заинтересованные лица» Бошана намеревались предпринять первые шаги к тому, чтобы хоть
как-то зацепиться на вышеупомянутой территории.
– Заявив, что на неё претендует мистер Фрейзер? – не выдержал изумлённый Роджер, до
этого момента не проронивший ни слова.
Адвокат сурово на него посмотрел, а Бошан лишь изящно наклонил голову.
– Да. Но претензия одного человека вряд ли перевесит алчность американцев.
Следовательно, наши заинтересованные лица поспособствуют тому, чтобы на землях мистера
Фрейзера поселились колонисты... Франкоговорящие колонисты, которые таким образом
обеспечат обоснованность притязаний Франции на этот участок после окончания войны.
– А затем, – заключил Бошан, – наши заинтересованные лица выкупили бы у вас землю... За
весьма значительную сумму.
– Это если победят американцы, – скептически произнёс Фергюс. – В противном случае,
боюсь, ваши «заинтересованные лица» окажутся в рискованном положении. Как и я.
– Американцы победят, – сказал адвокат.
Он молчал почти всё время с тех пор, как их поприветствовал. Роджер вздрогнул, услышав
низкий и уверенный голос адвоката, столь отличавшийся от голоса Бошана, лёгкого и полного
шарма.
– Вы ведь тоже поддерживаете повстанцев, мистер Фрейзер? – Адвокат, приподняв бровь,
смотрел на Фергюса. – Именно такое впечатление производит ваше газета. Неужели вы совсем
не верите в успех вашего предприятия?
Фергюс осторожно почесал за ухом своим крюком.
– Полагаю, вы заметили, что на улицах полно солдат континентальной армии, сэр.
Предлагаете мне своими публикациями посеять в их рядах хаос и тем самым подвергнуть мою
семью опасности?
Не дожидаясь ответа, он внезапно поднялся на ноги.

– Bonjour, messieurs, [Всего доброго, господа! (фр.) – прим. перев.] – попрощался он. – Вы
дали мне пищу для размышлений.
РОДЖЕРУ ТАК ХОТЕЛОСЬ оказаться подальше от этого места, что он без вопросов
последовал за Фергюсом, когда тот вдруг свернул в узкий проулок между домами, пробежал по
нему, а затем нырнул в ворота и проскочил на задний двор здания, которое, судя по белью,
безвольно повисшему во влажном воздухе, было борделем. Роджер несколько удивился, когда
Фергюс, сердечно поздоровавшись с двумя чернокожими служанками, складывающим снятые
простыни, поднялся по ступенькам чёрного хода и без стука зашёл в дом.
– Мистер Фергюс! – воскликнула юная леди, устремившись к нему по коридору.
Девчушка («Боже, ей ведь не больше двенадцати!») восторженно бросилась в объятия
Фергюса, повисла у него на шее и поцеловала в щёку, а затем кокетливо повернула голову к
Роджеру.
– О-о, вы привели друга?!
– Мадмуазель, позвольте мне представить моего брата, Преподобного. Преподобный, это
мадмуазель Мэриголд.
– Да-да, конечно, – отозвался Роджер.
Он как раз вовремя собрался с мыслями, чтобы поклониться леди, и она в ответ скромно
потупила накрашенные глазки.
– И Преподобные у нас не редкость, сэр, – беспечно смеясь, заверила она его. – Не
стесняйтесь. Знаете, каждая из нас хоть по разу да обслужила кого-то из ваших.
– Кого-то из... – несколько ошеломлённый, начал Роджер.
– Ну, священника, – пояснила она, и на щеках у неё заиграли ямочки. – Как минимум
одного!
Наряд у неё был довольно скромный. «Ну, для борделя», – мысленно поправил себя
Роджер. То есть её одежда опускалась почти до щиколоток, лишь немного приоткрывая ноги,
обутые в элегантные кожаные сапожки. Не успел он решить, какова же её роль в данном
заведении (для горничной девушка была одета слишком дорого), как Фергюс вежливо, но
решительно опустил её на землю.
– Гостиная на втором этаже свободна, chérie? [милая (фр.) – прим. перев.]
Девушка была негритянкой, кожа у неё имела оттенок кофе с молоком, а волосы с гладкими
завитками цветом напоминали ириски из патоки. Кроме того, она оказалась несколько старше,
чем Роджер думал вначале: возможно, ей было не меньше восемнадцати, а за легкомысленным
видом скрывался блеск проницательных глаз.
– Если только она нужна вам не больше, чем на час, – сказала девушка. – В четыре её коекто займёт.
– Нам хватит, – заверил её Фергюс. – Нам нужно только место, чтобы сесть и потолковать.
Хотя… Не будет ли наглостью с моей стороны попросить бокал вина?
Девушка оценивающе посмотрела на Фергюса, склонив голову набок, будто птица,
прикидывая, нельзя ли поживиться каким-нибудь сочным червячком под этим опавшим
листиком, но затем деловито кивнула.
– Я пришлю наверх Барбару с вином. Adieu, mon brave, [Прощай, мой храбрец (фр.) – прим.
перев.], – сказала она и, поцеловав кончики своих пальцев, быстро коснулась ими щеки
удивлённого Роджера, а затем лёгкими шажками удалилась по коридору, мало чем
отличавшемуся от коридора в особняке, который они недавно покинули, хотя демонстрируемые
здесь прелести были значительно лучше.
– Идём, – пробормотал Фергюс, дотрагиваясь до руки Роджера.
Гостиная на втором этаже оказалась маленькой очаровательной комнатой с французскими
дверями, выходящими на небольшой балкон, и длинными кружевными занавесками, которые
едва колыхнулись в тяжёлом воздухе, когда мужчины вошли.
– Я, так сказать, сын этого дома, – махнув рукой в сторону двери, сказал Фергюс и сел.
– А я ничего не спрашивал, – пробормотал Роджер, и Фергюс рассмеялся.

– И нет нужды спрашивать, знает ли про это место Марсали, – заверил он. – Не скажу, что
от жены у меня секретов нет (думаю, у каждого мужчины пара-тройка тайн имеется), – но тут я
ничего не скрываю.
Сердце Роджера начало успокаиваться, он выудил из кармана почти чистый носовой платок
и вытер лицо. Обнаружив, что старается не трогать то место, где его щеки коснулись пальцы
мисс Мэриголд, он быстро потёр его, и тут же убрал платок.
– Господа, с которыми мы только что встречались, – начал Фергюс, тоже промокая лицо. –
Я таких хорошо знаю.
– Неужели?
– Пижонистый хлыщ… Это я о Персивале Бошане, хотя, полагаю, что раньше у него было
другое имя – и, возможно, не одно. Он уже не раз обращался ко мне с подобной чепухой – ну,
что я сын знатного человека, имею право собственности на землю…
Он скорчил презрительную гримасу в очень французской манере, и Роджер, которого
рассмешило, как Фергюс произнёс «чепуха», чтобы не расхохотаться, в ответ состроил
похожую гримасу.
– Так вот, – продолжил Фергюс, наклоняясь ближе и понижая голос, – в то время он служил
у графа де Лафайета в качестве, так сказать, адъютанта. Я его отшил (а у нас с ним до этого уже
была встреча, я и тогда отказался с ним разговаривать), – и он зашёл так далеко, что стал мне
угрожать. Chienne [собака женского пола, франц. – прим. перев.], – брезгливо добавил он.
– Chienne? – переспросил Роджер, тщательно копируя произношение. – Ты считаешь его
сукой?
Фергюс удивился.
– Ну, есть и другие слова, – сказал он и наморщил лоб, как будто пытаясь их вспомнить, –
но, разумеется, ты не мог не заметить, что он…
– Гм... – За ушами у Роджера поднялась горячая волна, и вовсе не от жаркой погоды. – На
самом деле, нет. Я просто подумал, что он, э-э, французик. Вырядившийся, понимаешь?
Фергюс расхохотался.
Роджер кашлянул.
– Погоди. Ты хочешь сказать, что Персиваль, как бы он там себя ни называл, – это то, что в
Шотландии называют «Нэнси-бой»? [Мужчина, предпочитающий секс с мужчинами – прим.
перев.] Ты думаешь, в данной ситуации… это важно?
Не переставая смеяться, Фергюс покачал головой.
– Oui [Да (франц.) – прим. перев.], но, возможно, только потому, что человеку с такими
предпочтениями, – да ещё когда о них знают (а о них действительно знают), – доверять нельзя,
потому что под угрозой публичного разоблачения его могут вынудить на что угодно. Нужно
найти того, кто его контролирует.
Роджер почувствовал лёгкое беспокойство. Ну, честно говоря, ему было не по себе с первой
минуты, как они вошли в дом на Хазел-стрит.
– И кто этот человек, как думаешь?
Фергюс удивлённо на него взглянул и с укоризной покачал головой.
– Вот что я тебе скажу, mon frère, если ты надеешься быть хорошим священником, тебе
нужно гораздо больше опыта на поприще греха.
– Предлагаешь мне послать за мисс Мэриголд и попросить её кой-чему меня научить?
– Ну, нет, – подхихикнул Фергюс. – Тогда бы твоя жена... Но я не это имел в виду. Одно
дело –твоя собственная добродетель. В которой никто не сомневается. – Он улыбнулся, и
теплота в его глазах глубоко тронула Роджера. – Однако, чтобы помочь тем из твоей паствы,
кому этой добродетели не хватает, тебе нужно кое-что понять о природе зла и, следовательно, о
борьбе, которая между ними неизбежно происходит.
– Спорить не стану, – осторожно произнёс Роджер. – Но я знаю многих, одетых в сутану,
кто, стремясь получить образование такого рода, угодили в серьёзные неприятности.
Фергюс, смеясь, пожал плечом.

– У шлюх, mon frère, можно научиться многому, но я согласен: тебе следует брать уроки не
только в этой сфере. Потому что, – посерьёзнел он, – под злом я подразумевал другое.
– Понимаю. Но ты сказал, что уже сталкивался раньше с этим Персивалем. Он не произвёл
на меня впечатления...
– Нет, он не зло. Он – шлюха. Вероятно, он всю жизнь был таков.
Увидев лицо Роджера, Фергюс криво ухмыльнулся краешком рта.
– Как там говорят? «Рыбак рыбака видит издалека».
У Роджера внезапно свело мышцы, будто его слегка ткнули кулаком в живот. Он позабыл,
что в малолетстве, до встречи с Джейми Фрейзером, который нанял Фергюса в качестве
карманника, тот зарабатывал на жизнь в парижском борделе.
– Мсье Бошан, конечно, слишком стар, чтобы продавать свою задницу, но он продаст себя
самого. При необходимости, – бесстрастно добавил Фергюс. – Человек, который долго торговал
собой, перестаёт верить, что у подобных людей есть хоть какая-то ценность, помимо той, за
которую ему платили.
Роджер молчал. Он думал не столько о недавнем прошлом Персиваля Бошана, сколько о
Фергюсе – и о Джейн, и Фанни Покок.
– Когда ты говоришь «зло»… – медленно начал он.
– В той комнате было только два человека, – просто сказал Фергюс. – Ну, кроме нас.
– Господи...
Роджер попытался угадать, что же такое сказал или сделал высокий мужчина, чтобы это
могло внушить Фергюсу убеждение (именно убеждение – Роджер определил это по лицу
Фергюса), что тот человек олицетворял собой зло.
– Я даже не могу вспомнить, как он выглядел.
– Насколько я могу судить по своему опыту, дьявол редко подходит к тебе и
представляется по имени, – сухо заметил Фергюс. – Единственное, что могу тебе сказать: я
умею распознавать зло. И я увидел его в том человеке.
Фергюс встал, подошёл к окну и, отодвинув кружевную занавеску, выглянул наружу. Он
вытащил из кармана большую чёрную бандану [большой носовой платок – прим. перев.] и
вытер ею лицо. Заметив, как удивился Роджер («Почему она чёрная?»), Фергюс коротко
пояснил:
– Чтобы не было видно чернильных пятен.
– Итак, что ты планируешь делать с… этим? Ты вообще что-нибудь планируешь?
Фергюс с силой выдохнул через длинный, такой французский нос.
– Ты утверждаешь, что город скоро перейдёт к британцам. Эти crétins [кретины (фр.) –
прим. перев.] внушают мне заоблачные мечты. Но... – Он предостерегающе поднял крюк, не
давая Роджеру себя перебить. – У них действительно есть деньги, и дело они предлагают
серьёзное. Я просто не знаю, что это за дело, а ангел-хранитель на моем плече не советует мне
влезать в него и выяснять.
– Мудрый у тебя ангел-хранитель.
Фергюс кивнул и замер, глядя на реку вдалеке, которая всё так же несла мутные воды по
каким-то своим делам. Через мгновение он перевёл взгляд на Роджера.
– Брианна сказала Марсали, что лорд Джон Грей пообещал ей военный эскорт для
безопасного проезда до Саванны.
– Да. Но нам это ни к чему. Кто станет задерживать фургон с кучей детей и кислой
капусты?
– И всё же. – Поднявшись и сбросив сюртук, Фергюс отлепил от груди промокшую
льняную рубашку. – Попроси, пожалуйста, свою жену немедленно отправить письмо лорду
Джону. Пусть он как можно скорее пришлёт свой эскорт. Мы едем с вами. Думаю, что
печатный станок может привлечь ненужное внимание.
ГЛАВА 75

НЕТ ДЫМА БЕЗ ОГНЯ
БРИАННА ПРОСНУЛАСЬ ВНЕЗАПНО и никак не могла сообразить, где находится. Так
часто бывает, когда засыпаешь в незнакомом месте и, пробудившись, не сразу вспоминаешь,
где ты. Ей снилось... что именно? Сердце бешено колотилось и вот-вот готово было...
Чёрт! В груди будто крылья затрепетали: словно стая всполошённых летучих мышей
запуталась в её ночной рубашке. Тихо выругавшись, Брианна села и в надежде восстановить
нормальное сердцебиение сильно стукнула себя в грудь: иногда это срабатывало. Сегодня – нет.
Спустив ноги с кровати, она поставила их на холодные, отсыревшие половицы и глубоко
вдохнула, но тут же закашлялась и стала хватать ртом воздух.
– Роджер! – как можно громче прошептала она, стараясь всё же не разбудить детей и не
вызвать у них панику, и потрясла мужа за плечо. – Роджер! Вставай... Дымом пахнет!
Бри наконец сообразила, где они находятся. Они спали на чердаке, и теперь, когда сон
больше не затуманивал взор, она увидела тот самый дым, запах которого чувствовала: белые
струйки, скользящие сквозь лаз чердака, двигались, словно призраки, – бесшумно, но с
пугающей скоростью.
– Господи Иисусе! – Роджер так и подскочил, голый и взъерошенный: она разглядела мужа
даже в тусклом свете, который пробивался из слуховых окошек сквозь дымную мглу. – Чтоб
тебя... Спускайся и буди всех. А я заберу детей, – бросил он уже на ходу, подхватывая рубашку
со стопки дешёвых Библий.
Снизу донёсся вопль неподдельного ужаса, потом на миг воцарилось ошеломлённое
молчание. Тишина практически тут же взорвалась возгласами на французском, английском и
гэльском и всё это на фоне пронзительного верещания младенцев.
– Они уже проснулись, – сказала Бри и, протиснувшись мимо Роджера, бросилась к Мэнди,
которая, сердито прищурившись, восседала в своём гнездышке из одеял.
– Ты так шумишь, – упрекнула она мать. – Ты меня разбудила!
Едва не брякнув: «На том свете отоспишься», Брианна схватила Эсмеральду и всучила её
Мэнди. Бри слышала, как у неё за спиной Роджер пытался разбудить Джемми, но тот спал как
убитый и просыпаться не собирался.
– Пошли, – велела она Мэнди, которая неспешно собирала какие-то пушинки со своей
сорочки. – Займёшься этим позже. Хватайся!
Придерживая хнычущую Мэнди, повисшую у неё на шее, как рассерженный гиббон, и
Эсмеральду (твёрдый комок, зажатый между матерью и дочерью), Брианна развернулась лицом
к приставной лестнице и стала спускаться. Чтобы удержаться на истёртых перекладинах, ей
приходилось цепляться за них другой рукой и поджимать босые пальцы ног. Запах дыма стал
ощутимее, но не удушал, – пока... Его щупальца тянулись мимо неё к потолку, прямо на глазах
скручиваясь под балками в медленно увеличивающиеся облачка.
– Выходи! Марш отсюда! – ревел кто-то громче остальных.
Бри добралась до основания лестницы и, обернувшись, увидела Жермена: обезумевший от
страха и поэтому злющий как чёрт, он тащил к двери – за волосы – одну из своих визжащих
сестёр и пинал другую, ползающую по полу, очевидно в попытках что-то найти.
– Va-t’en, j’ai dit! [Уходи, кому сказано! (фр.) – прим. перев.] – вопил он. – Шевелись,
salope! [Зараза! (фр.) – прим. перев.] ШЕВЕЛИСЬ!
– Жермен! – крикнула Марсали.
Белая как мел, она держала на руках обоих младенцев, зажав между ними кожаную сумку.
Жермен услышал мать и обернулся; его лицо исказилось от ужаса и решимости – он казался
старше лет на десять.
– Je ne laisserai pas ça se reproduire [Не допущу, чтобы это повторилось (фр.) – прим.
перев.], – бросил он Марсали и с силой подтолкнул Фелисите к двери, затем наклонился,
рывком поднял Джоани с пола и поволок её на улицу, хотя сестра сопротивлялась и вопила.

Внезапно раздался громкий треск, а за ним – глухой удар. Обернувшись, Брианна увидела,
что Роджер и Джем кучей лежат на полу: лестницу перекосило, а перекладина, которая не
выдержала двойного веса, свободно повисла.
– Вставай, пап! Мама, мама! – Джем кинулся к Брианне и вцепился в неё.
Она обхватила сына одной рукой и крепко прижала к себе, но тут же отпустила, подтолкнув
к открытой двери. В комнату со свистом ворвался влажный ночной воздух – желанная
свежесть. «И прямая угроза», – поняла Бри, увидев, как дым, подхваченный сквозняком,
бешено взвился вверх. У подножия лестницы Роджер, опираясь на одно колено, пытался встать
на ноги.
– Выведи Мэнди на улицу, – велела мать Джему, с потерянным видом стоявшему посреди
комнаты. – Живо!
И, толкнув Мэнди с Эсмеральдой ему в объятия, она подбежала к Роджеру: схватила за
руку, подставила плечо и каким-то образом умудрилась поднять на ноги... А потом,
пошатываясь, они поковыляли, как участники забега на трёх ногах, натыкаясь на столешницы и
опрокидывая со столов книги, бумаги...
«Бог мой, да всё тут вспыхнет, как факел...» – пронеслось у Бри в голове.
И вот они уже все оказались на улице, кашляя, плача, обнимая друг друга, снова и снова
пересчитывая детей...
– Где Фергюс? – хрипло спросил Роджер.
СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД Роджер нашёл Фергюса на заднем дворе типографии, где
тот затаптывал остатки маленького костра, разведённого у чёрного входа. Дверь снизу
обуглилась, но о пожаре напоминали лишь большое тёмное пятно на земле, разбросанные
кусочки тлеющих углей и крохотное облачко из пепла и клочков полусожжённой бумаги, что
разлетались вокруг топающих ног Фергюса, как тучка чёрно-белых мотыльков.
– Merde [Вот дерьмо (фр.) – прим. перев.], – ругнулся Фергюс, заметив Роджера.
– Mais oui [Согласен (фр.) – прим. перев.], – подтвердил Роджер, слегка закашлявшись от
клубящегося дыма. – Кто-то из конкурентов?
Он кивнул на полуобгоревшую дверь, на которой жидкой растекающейся побелкой кто-то
вывел слова: «ДО СЛЕДУЮЩЕГО РАЗА».
Фергюс тряхнул головой. Зубы у него были стиснуты, волосы встали торчком, и, как и
Роджер, одет он был лишь в ночную рубашку. Впрочем, у него хватило самообладания обуть
башмаки, прежде чем выбежать на улицу. Огонь затушили, но босыми ногами Роджер ощущал
тепло от дымящейся двери.
– Лоялисты, – коротко бросил Фергюс и сильно закашлялся.
От дыма у Роджера запершило в горле, и он тщательно прочистил его в надежде, что не
сорвётся в кашель: кашлять по-прежнему было больно.
– Марсали, Бри и малышня – все в порядке, – сказал Роджер.
Фергюс кивнул, тоже прочистил горло и сплюнул в пепел.
– Знаю, – отозвался он, и его суровое лицо чуть смягчилось. – Слышал, как они матерятся.
Les femmes sauvages [Дикарки (фр.) – прим. перев.].
Роджер даже не слышал ругательств, но не сомневался, что женщины матерились.
– Раньше тоже пытались? – спросил он, указывая подбородком на измазанную краской
дверь.
Фергюс на французский манер приподнял одно плечо.
– Подкидывали записки. Всякую дрянь. Мешок, полный дохлых крыс. Другой раз мешок с
живой змеёй... К счастью, внутри оказался не щитомордник, а гремучник. Марсали услышала
его ещё до того, как подняла мешок.
– Господи Иисусе...
Слова прозвучали то ли как молитва о помощи, то ли как просьба покарать, и Фергюс
кивнул, соглашаясь и с тем, и с другим.

– Les enfants savent qu’il ne faut rien toucher près de la porte [Дети знают, что возле двери
трогать ничего нельзя (фр.) – прим. перев.], – буднично продолжил он, потом медленно,
глубоко вдохнул и мотнул головой в сторону двери. – Это... – Его губы сжались, и он мельком
глянул на Роджера. – Ты же знаешь... Миледи и милорд наверняка тебе рассказали. Что...
случилось с нашим младшим... с Анри-Кристианом...
На имени сына Фергюс запнулся, как будто прошло много времени с тех пор, как он в
последний раз произносил его вслух.
– Знаю, – отозвался Роджер.
Из-за комка в горле слова звучали тихо и сдавленно. Он с трудом, но откашлялся и
добавил:
– Грёбаные трусливые недоноски!
– Называй их как хочешь, – Вокруг рта у Фергюса появилась белая каёмка. – Но что трýсы
– точно. Canaille! [Сволочи! (фр.) – прим. перев.] – Он пнул дверь с такой силой, что та
затряслась.
Шок и паника отступили, и Роджер почувствовал, как в нём нарастает гнев.
– Вот говнюки! Устроить пожар там, где живут твои дети, твоя семья!
«И моя...»
– Как предупреждение это гораздо действеннее, чем совать под дверь анонимные записки.
Фергюс дышал с трудом и, чтобы откашляться, замолчал. Качая головой, он устремил на
Роджера покрасневшие от дыма глаза.
– Узнàю, кто это сделал, – запихну в мешок, отвезу в море и живьём скормлю акулам!
Клянусь именем Господа и Пресвятой Девы!
– А я тебе в этом помогу.
«Придётся, – подумал Роджер. – Грести одной рукой Фергюс не сможет».
– Merci. [Спасибо (фр.) – прим. перев.]
Фергюс мрачно глянул в сторону дома; крики и плач перепуганных детей, стоявших на
противоположной стороне улицы, стихли, растворившись в звуках торопливых шагов и
восклицаний.
– И я узнàю, – неожиданно спокойным голосом произнёс он. – А пока мне нужно к
Марсали.
«Господи, ещё один пожар… Как это отразится на Фергюсе с Марсали... И на девочках...»
Роджер почувствовал, как кровь стынет в жилах. Фергюс не спускал глаз с его лица. Маккензи
кивнул, взяв эмоции под контроль, и вместе они двинулись на поиски своих жён и детей.
ВОЗЛЕ ТИПОГРАФИИ уже вовсю судачили. До восхода солнца оставался час, и света едва
хватало, чтобы разглядеть Марсали, Бри и детей, сбившихся в кучку на другой стороне улицы и
жавшихся друг к другу в темноте, будто стадо маленьких бизонов.
Жермен, от которого Джемми не отходил ни на шаг, застыл перед женщинами и малышнёй,
сжимая кулаки, и вид у него был такой, словно он никак не мог решить, заплакать ему или когонибудь поколотить. Фергюс выдохнул сквозь сжатые зубы, хлопнул Жермена по плечу, забрал
одного из близнецов у Марсали, которая мёртвой хваткой держала обоих, и очень тихо сказал
ей что-то по-французски. Роджер тактично отвернулся и посмотрел на Бри, которая сидела на
деревянном тротуаре и не отпускала от себя девочек. Физзи вцепилась в сорочку Брианны и
шмыгала носом, а отличавшаяся практичностью Джоани заплетала в косу волосы Мэнди.
– Ты в порядке? – спросил Роджер, опуская руку на голову Брианне.
От утреннего тумана, поднимавшегося над гаванью, её волосы были прохладными и
влажными.
– Все живы, – отозвалась она и выдавила из себя тихий, неуверенный смешок. – Ты знаешь,
что стряслось?
– В общих чертах. Потом расскажу.

Народ всё прибывал: кто-то только проснулся и выскочил прямо в исподнем, кто-то шёл с
работы или на неё – пекари, хозяева таверн, подсобные рабочие, рыбаки. Под деревом торчали
две шлюхи, шушукаясь и зыркая то на типографию, то на пострадавшее семейство.
К немалому удивлению Роджера, Фергюс даже не пытался скрывать хоть что-то. Он
рассказал всем и каждому, что именно произошло – и что он намерен сделать с maudit chiens
[проклятыми псами (фр). – прим. перев.], которые посягнули на его семью, дом и источник
дохода.
Роджер, хоть и не сразу, но сообразил, чего добивается Фергюс, и, по мере того как свет
начал медленно просачиваться сквозь туман, он стал вглядываться в лица, выискивая когонибудь, кто выглядел бы злобно радостным или слишком уж осведомлённым. Однако, похоже,
все были искренне потрясены, а одна высокая, красивая женщина средних лет, которая, судя по
платью, могла быть только хозяйкой процветающей таверны, подошла к Марсали и уговорила
её пойти к ней вместе с ребятнёй и позавтракать.
– За счёт заведения, – добавила она, глядя на детей и явно прикидывая, во что обойдётся их
аппетит.
– Э-э, сердечно вас благодарю, мистрис Кенни, – сказала Марсали и, бросив взгляд на
Фергюса, кашлянула. – Не дадите нам минутку одеться?
И только услышав эти слова, Роджер осознал, что стоит на улице босиком и в одной
рубашке. Он помог собрать ребятишек, и когда они потихоньку двинулись через улицу к
своему дому, подвергшемуся угрозе, то заметил, что Марсали держит под мышкой несколько
шпонов [тонкие металлические пластинки, вставляемые между строками набора – прим.
перев.], очевидно, прихваченных с наборного стола. На вид они были тяжёлыми, и, когда
Роджер их забрал, Марсали облегчённо вздохнула.
– Невольно задумаешься, а что бы ты сам взял, если в доме начался пожар, – сказал он,
пытаясь пошутить.
Поправляя одеяло, в которое был завёрнут один из близнецов у неё на руках, Марсали
сказала:
– Да уж… Пахнет получше, чем кислая капуста, а?
Через четыре дня...
ЗАЖАВ В ГОРСТИ ПОДОЛ платья, которое собиралась надеть, Брианна осторожно
поднесла его к носу. Накануне она повесила его на крючок (рядом с рабочим платьем и
фартуком Марсали) в сушильный шкаф для одежды, надеясь, что оно проветрится. Сам шкаф
представлял собой всего лишь большой ящик, похожий на гроб, встроенный вертикально в
стену спальни. Через дюжину отверстий во внешней стене туда проникал ночной воздух, чтобы
перед тем как на следующее утро вещи снова наденут, из них по возможности выветрились
запахи копоти, лака, чернил, кулинарного жира и детской отрыжки.
– Ну и как? – спросила Марсали, высовывая взъерошенную белокурую голову из ворота
чистой ночной сорочки, проветрившейся за ночь.
– Ну, по сравнению с кислой капустой – сущая ерунда, – старательно принюхиваясь,
сказала Бри.
Марсали хохотнула и полезла в шкаф за своим рабочим, простого кроя платьем из
домотканой материи орехово-серого цвета, которое навевало Брианне мысли об
обмундировании времён Гражданской войны.
– Пока доберётесь до Саванны, всё прекрасно выветрится, – заверила её Марсали. – А
солдатам без разницы.
Она передала Брианне пару нижних юбок и продолжила одеваться сама: пальцы ловко
управлялись с лентами, шнуровкой и пуговицами. Ещё не рассвело, и они разговаривали
шёпотом, чтобы раньше времени не разбудить детей. Снизу доносились шарканье,
приглушённый стук и сдержанный смех: Роджер и Фергюс тоже готовятся к предстоящему
дню.

Солдаты, которых прислал лорд Джон, уже ждали на улице: с чердака, где Маккензи спали,
Брианна видела небольшую группу мужчин, что держались вместе в переулке за типографией.
Они заняли позицию чуть поодаль от дома и негромко переговаривались друг с другом,
покуривая трубки, коротко вспыхивающие в темноте при их движении. В тёмных фигурах
солдаты угадывались лишь по длинным чёрным стволам мушкетов, прислонённых к стене,
которая только-только начала проступать из тьмы.
Сейчас, находясь в спальне, Брианна их видеть не могла: из-за оконного налога во всём
здании были лишь большие витринные окна типографии, выходящие на улицу, – но сквозь
отверстия в сушильном шкафу до неё донёсся слабый запах табака, и она резко выдохнула.
Пройдёт немало времени, прежде чем ей перестанет везде мерещиться запах кислой капусты,
но вонючие бочки хотя бы не будут сопровождать её и детей в Саванну. И виски, и оставшееся
золото, аккуратно переупакованные в ящик с солёной рыбой, были тайно вывезены на склад,
владельцем которого был «сын свободы», и, хотя у Брианны оставалось ещё несколько тонких
золотых полосок, зашитых в одежду, золота было не так много, чтобы вызвать серьёзные
подозрения, даже если кто-то и обнаружит один из этих маленьких тоненьких слитков.
«Явно недостаточно, чтобы купить оружие», – подумала Бри и зябко поёжилась, хотя
Марсали только что разворошила огонь в камине спальни. Услышав приглушённый писк в
соседней комнате, Марсали отложила кочергу и поспешила выйти, на ходу распуская только
что надетый корсет: молоко так и прилило к её грудям... Бри видела, как на рубашке Марсали
проступили мокрые пятна – и от ощущений на уровне телесной памяти под её корсетом соски
тоже набухли.
– Мам! – позвал Джемми, заглядывая в комнату.
Разгоревшийся в очаге огонь высвечивал волосы сына и резко очерчивал кости черепа, и
совершенно неожиданно для себя Бри поняла, как будет выглядеть повзрослевший Джем. На
его лице отразились и бойкий характер, и подспудная жестокость, – и увиденное поразило её в
самое сердце.
«Воин. О, Господи...»
Она закрыла глаза и обратила короткую, страстную мольбу к Богородице: «Прошу!
Убереги его от этого!»
И, словно в ответ, пришла успокаивающая мысль: «Два года. До битвы при Йорктауне и
окончания войны осталось почти целых два года. Всего два года. Джему – девять, а в
одиннадцать всё равно слишком рано сражаться». Внезапно возникший образ мальчишкибарабанщика Бри тут же отогнала...
– Да, милый? – откликнулась Бри, заправляя концы фишю [платок из лёгкой ткани
(муслина, батиста) или кружев, прикрывавший шею и декольте – прим. перев.]. – Вы с Мэнди
готовы?
Джем пожал плечами. Откуда же ему знать?
– Папа спрашивает, возьмёшь ли ты один из пистолетов?
Он говорил небрежно – «Тоже мне невидаль!» Всю дорогу от Риджа Брианна ехала
вооружённой и не видела в этом ничего особенного... А теперь на улице ждали солдаты –
вражеские солдаты, – готовые увезти прочь и её саму, и её детей.
– Скажи ему, что да, – ответила она. – Думаю, пусть уж лучше он у меня будет.
ГЛАВА 76
КАК ВОР В НОЧИ
Фрейзерс-Ридж
ДЖЕЙМИ РЕЗКО ПРОСНУЛСЯ, сердце его бешено колотилось, а в голове проносились
обрывки сновидений. Смутно помнилась ярость: он с кем-то сражался, хотел кому-то
хорошенько наподдать... Но сейчас в нём пульсировал не гнев. Вернее, не только гнев… Было

темно – хоть глаз выколи, – ставни закрыты; в тёплом воздухе – горьковатый запах золы из
притушенного на ночь очага.
– Мммфм...
Лежавшая рядом Клэр чуть шевельнулась и, вздохнув, снова погрузилась в сон.
– Сассенах, – прошептал Джейми и положил руку на тёплую округлость её бедра.
Он чувствовал себя виноватым за то, что будит Клэр, но потребность ею обладать была
непреодолимой.
– М-м?
– Мне нужно... – прошептал он, уже пристраиваясь за ней, роясь в простынях, в ночных
рубашках – в её, в своей…
Поднявшись, он стянул свою рубашку и швырнул её на пол, а затем снова лёг, задрал
сорочку Клэр, обнял жену и, сгорая от желания, притянул её к себе.
От неожиданности она сонно фыркнула, но затем чуть подвинула свой обнажённый зад,
пристраиваясь поудобнее, с готовностью открываясь ему, и снова расслабилась.
Она была на удивление скользкой, будто сама только что участвовала в его полном
вожделения сне, – и, возможно, так оно и было… Джейми вошёл в неё так медленно, как только
сумел, но ждать он больше не мог.
– Прости, – прошептал он ей в волосы, двигаясь в ней, не в состоянии ни думать, ни
говорить... – Я не могу иначе...
Джейми понимал, что Клэр не вполне проснулась, но её тело податливо уступало его
настойчивым притязаниям. Отбросив попытки что-то объяснить, он зарылся лицом в волосы
жены. Он крепко обнимал её, страстно раскачивался, ощущая, как горячая спина прижимается к
его груди и как на холодной коже проступают мурашки, когда его накрыло жаркой волной и он,
содрогаясь и тяжело дыша, отдался пронзившему всё его тело удовольствию.
– Прости, – несколько мгновений спустя снова прошептал он.
Вслепую протянув руку назад, Клэр нащупала его ногу и легонько по ней похлопала, затем
зевнула, слегка потянулась и снова свернулась калачиком, засыпая… Её голая попка уютно
устроилась в тёплой и влажной излучине его бёдер.
Джейми провалился в сон, словно его бросили в колодец головой вниз, и проспал без
сновидений до самого утра. Проснулся он перед самым рассветом – до петухов.
Он тихо лежал, наблюдая, как сквозь ставни начинает пробиваться слабый свет, и
наслаждаясь ощущением глубокого покоя здесь и сейчас. Клэр всё ещё спала, её дыхание было
медленным и ровным, волосы разметались по подушке, как дым. Сорочка соскользнула с плеча,
и вид обнажённой кожи в одно мгновенье всколыхнул полночное вожделение, отчего в нём
вскипело чуть пристыженное торжество.
Ночью Джейми не стал искать свою рубашку, и теперь у него замёрзли плечи, поскольку
притушенный на ночь огонь ещё не разворошили. Осторожными движениями Джейми натянул
на себя и Клэр одеяло и лежал неподвижно с полузакрытыми глазами, чтобы дать жене поспать,
пока есть такая возможность.
Мозг был расслаблен, как и тело, в голове не было ни одной законченной мысли, лишь
проносились случайные обрывки фантазий и воспоминаний, будто листья в бурном потоке
хайлендского ручья. И среди неясных клочков сновидений возник образ: проницательный
взгляд сквозь очки в чёрной оправе, честное, открытое лицо с книжной обложки…
…Нависшее над его собственным лицо – без очков, пронизывающие глаза, пытающиеся
приковать его внимание, заставить его посмотреть… посмотреть на то, что…
Джейми потрясённо открыл глаза. Прокукарекал первый петух.
– ПОЧЕМУ ТЫ НИКОГДА не говорила, что Фрэнк Рэндалл похож на Блэк Джека? – прямо
с порога спросил Джейми.
– Чего?
Я с самого утра гадала, что же так беспокоит Джейми: он ушёл из дома до того, как я
успела одеться, и даже не позавтракал. Сейчас было уже за полдень, обед Джейми тоже

пропустил и теперь ввалился ко мне в хирургическую, – ни «здрасьте» тебе, ни «пожалуйста», –
и спрашивает меня об э́том?!
– Что ж... – Я попыталась собраться с мыслями настолько, чтобы сформулировать связный
и как можно более правдивый ответ (ведь явно же ему нужна была правда – вся, какую я могла
ему дать). – Ладно, начнём с того, что на самом деле они не похожи. Я хочу сказать... когда я
впервые встретила Джека Рэндалла… (и несколько раз после) …то была поражена их
сходством… Но постепенно это впечатление как будто испарилось. Они похожи... Они были
похожи, – поправилась я, – они казались похожими чисто внешне. И, как только я узнала Джека
Рэндалла получше... – Неожиданно у меня в затылке возникло ощущение холода, будто
джентльмен, о котором шла речь, стоял у меня за спиной, вперив в меня взгляд. – …он больше
никогда не напоминал мне Фрэнка.
Я внимательно оглядела мужа с ног до головы. Прошлой ночью он был таким же, как
обычно, – ну, более-менее: он занимался со мной, полусонной, любовью, молча, торопливо и
напористо, а затем прижал меня к своей груди и, пробормотав: «Taing, mo ghràidh [Спасибо,
любимая (гэльск.) – прим. перев.]. И прости», – мгновенно заснул.
Я и сама почти сразу же снова заснула, ощущая приятные волны жара в самых нежных
своих потаённых щёлочках и слыша за спиной медленный, ровный стук сердца Джейми. Не то
чтобы он никогда раньше не проделывал со мной ничего подобного – просто в последний раз
это было давненько.
– Кроме того, – медленно продолжила я, – ты же видел фотографию Фрэнка в его книге.
Неужели сам сходства не заметил?
– Нет.
Казалось, Джейми вдруг осознал, что угрожающе надо мной нависает, и, нетерпеливо
махнув рукой, придвинул к себе один из табуретов и сел.
– Нет, – повторил он. – И теперь я задаюсь вопросом, почему? Возможно, это из-за того,
что ты как-то сказала… что по его лицу видно… было видно, – поправил он себя, – какой
Фрэнк человек. Джек Рэндалл скрывал свою натуру, но стоило хоть раз увидеть, как он смотрит
на тебя, как… смотрит, не прячась за маской... то после этого его истинное лицо всегда было
перед тобой как на ладони, какой бы изысканной ни была его одежда и какими бы вежливыми
ни казались его манеры.
– Точно. – Я невольно вздрогнула и накинула на плечи свою зелёную шаль, будто она
могла хоть как-то защитить меня от воспоминаний о причинённом зле. – Но... почему именно
сейчас тебя поразило их семейное сходство?
– Ммфм.
Джейми беззвучно барабанил по колену тремя пальцами искалеченной правой руки, и было
видно, как он подыскивает слова, чтобы выразить то, что чувствует.
– Что-то... произошло? – осторожно спросила я, мысленно возвращаясь к тому торопливому
полуночному совокуплению.
Оно казалось единственным не совсем обычным событием, которое я могла припомнить, но
я абсолютно не понимала, с чем оно связано?
Джейми вздохнул.
– Да. Может быть. Хотя и не уверен. Просто… Я видел сон. – Заметив, как я напряглась,
Джейми успокаивающе поднял руку. – Не те привычные ужасы, что мне иногда снятся. Просто
всякая дребедень. Мне приснилось, будто я читаю книгу… Ну, как раз перед тем, как лечь
спать, я её и читал.
– Книгу Фрэнка?
– Да. То, что я читал во сне, не имело никакого смысла, но... оно появлялось и исчезало, ну,
знаешь, как это обычно бывает во сне? И в какой-то момент мне показалось, что книга со мной
разговаривает, а потом вместо книги вдруг заговорил сам автор… Ну, какие-то фразы из
разговора… А затем я снова продолжал читать или же… внезапно оказывался где-то в другом
месте.

Джейми с силой потёр лицо – то ли пытался стереть сон, то ли, наоборот, вытащить его на
поверхность.
– Я смотрел Фрэнку в лицо – видел его глаза за очками. Доброжелательный. Порядочный.
Он рассказывал мне кое-что из истории. А потом возник Джек Рэндалл… Он сидел за своим
письменным столом и смотрел на меня ласково и любезно, будто интересовался, не добавить ли
сахара мне в чай, но на самом деле спрашивал, что я предпочту: чтобы меня оттрахали или
запороли до смерти?
Чуть подавшись к Джейми, я взяла его за руку – его пальцы тут же обхватили мои и слегка
сжали, заверяя, что всё в порядке, что во сне он видел «не те привычные ужасы, что ему иногда
снятся», – не те кошмары, из-за которых Джейми обливался пόтом и не выносил ничьих
прикосновений после.
– Значит, ты осознавал, что это был всего лишь сон? – рискнула предположить я. – Ты не...
э-э... то есть, это не было как наяву?
Опустив глаза в пол, Джейми покачал головой.
– Нет, но именно тогда я внезапно понял, насколько Фрэнк и Блэк Джек похожи. И,
проснувшись, я удивился, почему ты никогда об этом не упоминала.
– Говоря «фрэнкновенно»... [здесь у Дианы игра слов: в английском языке имя Фрэнк и
прилагательное «откровенный» являются омонимами, т.е. одинаково пишутся и произносятся
– прим. перев.] – Я невольно улыбнулась своей оговорке и начала сначала. – Я имею в виду,
сперва я не видела в этом никакой надобности, а позже подумала, что такие разговоры... могут
тебя расстроить. Или для тебя будет мучительна мысль, что мужчина, за которым я была
замужем, так похож на Джека Рэндалла.
Обдумывая мои слова, Джейми слегка кивнул.
– Вполне возможно. Но, как ты сказала… В конце концов, какой в этом смысл? Ты уже
была моей.
Говоря это, Джейми поднял голову, и, хотя его глаза лучились теплом, он весьма
решительно сжал губы.
– А-а! – до меня наконец дошло.
Внезапно я оказалась лицом к лицу с тем, что лишь на ощупь познала в мускусных
глубинах прошлой ночи. Джейми проснулся с мыслями о Фрэнке и сразу же предъявил на меня
свои права.
– Так вот почему ты без конца просил прощения!
Он бросил на меня взгляд, в котором к застенчивости примешивался некоторый вызов.
– Ну, мне было неловко тебя будить, однако… Я должен был... должен был... –
Недвусмысленным жестом Джейми впечатал большой палец своей руки в мою ладонь, и у меня
запылали щёки.
– А-а, – снова произнесла я.
Я заметила, что Джейми не поинтересовался, не была ли я против, – тогда, ночью. Да и к
чему спрашивать сейчас: я ведь и правда не возражала. Я обхватила рукой его тёплый большой
палец.
– Ну что ж.
Джейми улыбнулся мне и, наклонившись, поцеловал в лоб.
– Клэр, – тихо проговорил он. – Ты – моя жизнь. Fuil m ‘fhuil, cnàmh mo chnàimh. [Кровь от
моей крови и кость от моей кости (гэльск.) – прим. перев.] – Если Фрэнк любил тебя так же
сильно и знал, что я забрал тебя у него, – а он, несомненно, знал, – тогда у него имелись веские
причины поквитаться со мной: нанести мне вред или даже убить.
Я настолько удивилась, что пару секунд не могла найтись, что сказать.
– Ты думаешь, что... то есть... Нет. – Я потрясла головой. – Нет. Даже если ты прав насчёт
этой книги (а я считаю, что ты ошибаешься), как он мог знать, что Брианна принесёт её в
прошлое и что ты её прочитаешь? Да и вообще… как что-то, написанное в книге, может тебя
убить?.. Кроме того...
Я решительно выпрямила спину и сложила руки на колене.

– Какими бы похожими они ни показались тебе в твоём сне, Фрэнк абсолютно отличается
от Джека Рэндалла. Он был очень хорошим человеком. И, что ещё важнее, он был историком.
Фрэнк не мог, – он действительно не мог бы, – написать то, что, как он знал, является ложью.
Джейми смотрел на меня с лёгкой улыбкой.
– Я заметил: ты не сказала, что он дорожил тобой так же сильно, как я.
Я бы дорого отдала, будь у меня способность издать в ответ подходящий к случаю
горловой шотландский звук. Однако это было за пределами моих возможностей, поэтому я
взяла обеими руками искалеченную кисть Джейми и слегка провела пальцем по выпуклому
белому шраму на том месте, где раньше был его безымянный палец. Я прочистила горло.
– Когда ты решил, что нам с ребёнком оставаться здесь будет опасно, – сказала я, стараясь,
чтобы мой голос не сорвался, – ты отослал меня обратно к нему. Фрэнк знал, что ты выжил, но
мне не сказал.
Я подняла его руку и поцеловала её.
– Я сожгу эту чёртову книгу.
ГЛАВА 77
ГОРОД БРАТСКОЙ ЛЮБВИ
Филадельфия
ЙЕН НАШЁЛ ДОМ именно там, где дядя Джейми ему и говорил: в конце запущенной
грунтовой дороги, отходящей в сторону от тракта из Филадельфии. Дядя Джейми говорил, что
семья жила бедно, – так и было: домик выглядел заброшенным. Падали первые редкие
снежинки, дым из трубы не шёл. Неухоженный двор сильно зарос, крыша просела, половина
деревянной черепицы на ней потрескалась и покоробилась, а дверь выглядела так, будто
жившие здесь люди обычно открывали её пинком.
Йен соскочил с лошади, но немного помедлил, раздумывая. Дядины инструкции были
предельно ясны, и, хотя Джейми явно об этом не сказал, было понятно, что миссис Хардман
иногда посещают мужчины весьма горячего нрава, а Йену совершенно не хотелось вляпаться в
неприятности.
Он накинул поводья на молодой вяз, накренившийся к дорожке, будто подвыпивший, и
юркнул в растущий за ним куст. Йен хотел подойти к дому с тыльной стороны, чтобы
проверить, что происходит внутри, но, завернув за угол, услышал приглушённый детский плач.
Доносился он не из дома, а из обветшалого сарайчика, стоявшего неподалёку.
Не успел Йен повернуться на звук, как плач внезапно оборвался. Он уже достаточно
хорошо знал маленьких детей, чтобы понять: единственное средство, которое способно
заставить недовольное дитя замолчать, – сунуть ему в рот что-нибудь, будь то материнская
грудь, соска с сахаром или чей-то палец. И вряд ли миссис Хардман специально отправилась в
сарай покормить малыша.
Если кто-то заткнул малышу рот, то, скорее всего, самого Йена уже заметили. На всякий
случай Йен зарядил пистолет и насыпал в него пороху ещё на подступах к дому, а теперь достал
оружие.
– Не стреляй! Не стреляй! – не крикнул, а сдавленно прошипел кто-то примерно на уровне
колен.
Йен глянул вниз и с удивлением заметил девочку, съёжившуюся под кустом. Та куталась от
холода в рваную шаль.
– А... Полагаю, вы – мисс Хардман? – спросил Йен, убирая пистолет обратно за пояс. –
Которая из них?
– Я – Пейшенс Хардман. – Девочка ещё сильнее насторожилась и съёжилась, но посмотрела
ему прямо в глаза. – А ты кто?
Значит, он пришёл по адресу. Йен по-товарищески присел на корточки с ней рядом.

– Меня зовут Йен Мюррей, девочка. Мой дядя Джейми – друг твоей мамы. Её ведь зовут
Сильвия?
Девочка продолжала смотреть на него, но, когда он упомянул дядю Джейми, на её лице
появилась неприязнь.
– Уходи, – сказала она. – И скажи своему дяде, чтобы он больше здесь не появлялся.
Йен внимательно оглядел девочку, однако она, похоже, была в здравом уме. Простоватая и
невзрачная на вид, но достаточно толковая.
– Думаю, мы говорим о разных людях, милая. Моего дядю зовут Джейми Фрейзер, он из
Фрейзерс-Риджа в Северной Каролине. Какое-то время назад он провёл у вас пару дней...
Йен задумался, прикидывая, когда приблизительно это было.
– Это было где-то недели за две до битвы при Монмуте. Ты слышала о ней?
Несомненно, слышала, потому что девочка выбралась из-под куста в такой спешке, что на
её мягкие каштановые волосы и рваную шаль посыпались сухие листья.
– Джейми Фрейзер? Здоровенный шотландец с рыжими волосами, у которого болела
спина?
– Он самый, – подтвердил Йен и улыбнулся девочке. – Твоя мама дома? Дядя прислал меня
её проведать, узнать, как она поживает.
Пейшенс застыла, как каменная, а взгляд метался между домом и сараем. В глазах читалась
надежда, к которой примешивался страх.
– С кем ты разговариваешь, Пейшенс? – произнесла другая девочка, высунув из сарая
голову в чепце.
Судя по тому, как она была похожа на Пейшенс, это была Пруденс Хардман. Она
близоруко щурилась.
– Частити съела все яблоки и сейчас опять начнёт реветь.
Так и вышло: из сарая раздался громкий визг, и Пруденс тут же исчезла.
Значит, ребёнок не грудной: если Джейми уже застал Частити, когда был здесь, то ей
сейчас около двух лет.
Решив, что знакомство с Частити может подождать, Йен спросил:
– Твоя мама в доме?
– Да, Друг, – ответила Пейшенс и сглотнула. – Но она... занята.
– Тогда я подожду.
– Нет! Просто... я хочу сказать... ты должен уйти. Пожалуйста, возвращайся потом, но
сейчас уходи.
– Почему? – Йен с любопытством оглядел дом.
Шелестевшие на ветру деревья заглушали все звуки, но ему показалось, что в домике чтото происходит. «Нетрудно догадаться, что именно, раз девчонок выгнали дрожать от холода в
сарае...»
Но если Сильвия Хардман развлекала посетителя, лучше всего было дождаться, пока тот
уйдёт. Вместе с тем, Йен совсем не хотел оставлять девочек в таком состоянии. Может, он их
хотя бы накормит...
Пока Йен про себя рассуждал, вмешалась Частити: она завизжала как резаная и, очевидно,
пнула Пруденс по ноге, поскольку та тоже вскрикнула.
– Ай! Частити! Ты меня укусила!
Пейшенс дёрнулась и бросилась к сараю, лихорадочно оглядываясь и взволнованно
покрикивая:
– Тише, тише!
Дверь дома резко распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и на пороге показался
крупный мужчина в одних расстёгнутых штанах, в руке он держал кожаный ремень. На лице
его читалась ярость.
– Чёрт бы подрал твоё отродье! Ну-ка выходите оттуда! Я вам покажу, что почём!
– Мистер Фредерикс! Прошу вас, вернитесь. Девочки не хотели...
Мистер Фредерикс тут же развернулся и огрел стоявшую позади женщину ремнём по лицу.

Возмущённая Пейшенс истошно завопила и ринулась к крыльцу. Ухватив девочку за
талию, Йен заслонил её собою.
– Беги к сёстрам, – велел он и махнул в сторону сарая. – Быстро!
– А вы кто такой, чёрт побери?! – Фредерикс спустился с крыльца и надвигался на Йена.
Его светлые всклокоченные волосы торчали, как львиная грива, а по лицу было ясно, чтό он
собирается сделать.
Йен достал пистолет и направил его на мужчину.
– Убирайся, – произнёс Йен. – Живо!
Фредерикс взмахнул ремнём так быстро, что Йен практически не заметил этого движения:
он лишь почувствовал удар, выбивший пистолет у него из рук. Йен даже не попытался поднять
его, а схватил конец ремня, который противник уже заносил для следующего удара, и дёрнул
Фредерикса на себя, целясь тому головой в лицо. В нос Йен не попал: челюсть Фредерикса так
стукнула его по лбу, что из глаз брызнули слёзы.
Йен подставил подножку, но Фредерикс уже обхватил его руками, и они вместе рухнули на
землю, усыпанную палой листвой. Йен схватил горсть сухих листьев и впечатал их в лицо
мужчины, пытаясь засыпать ему глаза. Йен вовремя сумел поднять ногу и избежать удара
коленом в пах.
Все вокруг кричали. Йен схватил Фредерикса за ухо и изо всех сил старался его выкрутить,
не переставая пинаться и уворачиваться от ударов. Он вертелся, катался и в какой-то момент,
наконец, оказался сверху. Йен вцепился Фредериксу в горло, но шея была толстой и скользкой
от пота, и у него не получалось стиснуть её как следует, поскольку, защищаясь, противник
молотил его по рёбрам твёрдым, как камень, кулаком. И тут в Йене проснулся могавк: «С этими
глупостями пора кончать», – заявил он себе и тут же, убрав руку с шеи, поднял с земли крепкую
палку и вонзил её прямо в глаз мужчине.
Фредерикс широко раскинул руки, застыл, захрипел и умер.
Йен медленно сполз с мертвеца. Его собственное тело пульсировало в такт биению сердца.
Палец болел (он его прищемил), а ладонь была скользкой. Йен вытер её о бриджи, слишком
поздно вспомнив, что это были его лучшие штаны.
Крики резко стихли. Он сидел неподвижно, с закрытыми глазами и пытался отдышаться.
Теперь снежинки падали чаще и, попадая на кожу, таяли, будто кто-то покрывал его лицо
крошечными холодными поцелуями.
Йен смутно различил шаги. Приоткрыв глаза, он увидел женщину, опустившуюся рядом.
Её лицо пересекал широкий красный след, верхняя губа была рассечена, и на подбородке
виднелась красная струйка. Глаза женщины были налиты кровью, в них читался страх, но слава
Богу, она не кричала.
– Кто... – начала было она и смолкла, прикрыв запястьем разбитый рот.
Женщина взглянула на лежавшего на земле мертвеца, встряхнула головой, будто не в силах
поверить в происходящее, и посмотрела на Йена.
– Тебе не стоило этого делать, – произнесла она тихим напряжённым голосом.
– А что, были предложения получше? – спросил Йен, постепенно восстанавливая дыхание.
– Он бы и сам ушёл, – ответила женщина и оглянулась, точно ожидая возмездия от
призрака. – Когда... когда закончил бы.
– Он закончил, – заверил её Йен, медленно поднимаясь на колени. – Значит, вы и есть
миссис Хардман.
– Я – Сильвия Хардман. – Она не могла отвести глаз от мертвеца.
– Это племянник Друга Джейми, мама, – произнёс чистый детский голосок за его спиной.
Потрясённые девочки сгрудились за спиной матери. Молчали все, даже младшая: она лишь
таращила глаза и сосала большой палец.
– Джейми, – повторила Сильвия Хардман и покачала головой.
Изумление постепенно сходило с её лица, и она прижала складку рваного платья к опухшей
губе.
– Джейми... Фрейзера?

– Да, – подтвердил Йен, поднимаясь на ноги.
Он чувствовал себя разбитым, тело будто одеревенело, но пока ещё болело не сильно.
– Он поручил мне справиться о вашем благополучии.
Миссис Хардман с недоверием взглянула на него, потом на Фредерикса и снова на Йена – и
разразилась смехом. То был не обычный смех, а тонкий, высокий, истеричный хохот, и она
закрыла рот ладонью, будто себя затыкая.
– Полагаю, от этого нужно избавиться… – Йен носком коснулся бедра Фредерикса. – Его
будут искать?
– Может быть, – дыхание Сильвии начало успокаиваться. – Это Чарльз Фредерикс. Судья.
Судья Фредерикс из городского суда Филадельфии.
ЙЕН С МИНУТУ глядел на мёртвого судью, а затем посмотрел на миссис Хардман.
Несмотря на её недавнюю истерику, она производила впечатление женщины уравновешенной
и, хотя была бледнее, чем её грязная сорочка, вела себя невозмутимо. Йен с интересом отметил,
что это было не столько хладнокровие, сколько мрачная решимость: женщина не отводила глаз
от мёртвого тела.
– Ты поможешь мне его спрятать? – спросила она, подняв взгляд на Йена.
Тот кивнул.
– Кто-нибудь придёт его искать? Я имею в виду, сюда? – Домик стоял на отшибе, до
ближайшего жилья не меньше мили, а до города – все пять.
– Не знаю, – честно ответила Сильвия, глядя Йену прямо в глаза. – В последние пару
месяцев он приходил один-два раза в неделю. Он – трепло... ну, был им, – поправилась миссис
Хардман, в её голосе прозвучали нотки облегчения. – Когда он получал... то, зачем приходил,
то начинал пить и разглагольствовать. Как правило, он рассказывал о себе, но иногда упоминал
знакомых и выбалтывал всё, что о них думает. Но не всегда.
– Думаешь, он мог сболтнуть... похвастаться кому-то, что приходит сюда?
У Сильвии вырвался короткий удивлённый смешок.
– Сюда? Нет. Но он мог кому-то обмолвиться, что трахает квакерскую вдову. Некоторые...
знают обо мне. – На лице и шее у неё появились красные пятна, и глядя на них, Йен различил
более тёмные – синяки на шее женщины.
– Мам! – девочки дрожали с ног до головы. – Нам можно зайти в дом, мама? Тут ужасно
холодно.
Миссис Хардман встряхнулась и, выпрямившись, загородила, хотя бы частично, собой тело
мертвеца.
– Да, идите в дом, девочки. Разведите огонь. В сумке есть немного еды. Поешьте и
накормите Частити. Я вернусь через... я скоро, – Сильвия с трудом сглотнула, и Йен не мог
сказать, был ли это внезапный приступ тошноты или просто от упоминания о еде она
почувствовала, как голодна.
На груди у неё выпирали кости.
Три девчушки бочком проскользнули мимо мертвеца (Пейшенс руками закрыла глаза
Частити) и исчезли в доме, хотя Пруденс помедлила у двери, пока мать жестом не велела ей
уходить. Тогда зашла и она.
– Полагаю, мы не можем просто взять и закопать его, – сказал Йен. – Если кто-то придёт
сюда его искать, они тут же обнаружат свежую могилу. Как думаете, сможете его одеть?
Миссис Хардман, вытаращив глаза, оглядела тело, и снова посмотрела на Йена. Она
открыла рот и опять его закрыла.
– Да, – выдохнула она.
– Тогда так и сделайте, – ответил Йен.
Он посмотрел на небо: оно было тусклым и свинцово-серым и продолжало выплёвывать
редкие снежинки. Йен чувствовал, что приближается снегопад: в шею дул холодный северный
ветер.

– Я вернусь ещё до вечера, – сказал Йен, направляясь к своей лошади. – Соберите нужные
вещи. Это его конь, так ведь?
Под тюльпановым деревом, с которого уже облетели все листья, стоял, прядая ушами,
откормленный гнедой мерин. Он явно принадлежал не Хардманам.
– Да.
– Он мне понадобится, чтобы перевезти тело. Но я приведу ещё одну лошадь, на которую
сядете вы с дочками.
Сильвия моргнула и заправила тонкую прядь волос за ухо.
– Куда мы поедем?
Йен улыбнулся ей. Он надеялся, что улыбка выглядела ободряющей.
– Знакомиться с моей мамой.
ЙЕН ПОЕХАЛ В СТОРОНУ Филадельфии, поглядывая по сторонам: подходящих мест
было полно, но, скорее всего, ему придётся осуществлять задуманное, когда будет совсем
темно. Наконец, Йен нашёл то, что искал, – заросли из дубов и сосен, позади которых
возвышалась одна сосна (её будет видно даже на фоне ночного неба). Он спустился с лошади и
начал пробираться вперёд, пока не нашёл то, что ему было нужно, засунул это в седельную
сумку и припустил по филадельфийской дороге.
На ферме в двух милях от города Йену удалось нанять крепкого добродушного коня, после
чего он вернулся к семейству Хардман. Они уже его ждали, надев на себя всё, что у них было и
упаковав остальные скудные пожитки в ветхое одеяло, стянутое бечёвкой. Он заметил, что у
миссис Хардман заткнут за пояс грубо сделанный нож, рукоятка которого обмотана верёвкой.
Для того, кто, исповедует квакерские принципы, это выглядело несколько странно, но потом
Йен понял, что, наверное, это её единственный нож: им резали овощи, разделывали мясо и
использовали в огороде. Вряд ли миссис Хардман намеревалась кого-то этим ножом пырнуть.
«А если кого и пырнула, – размышлял Йен, кряхтя от натуги, когда они с Сильвией
пытались перекинуть судью через седло его собственной лошади, – то этот человек уже давно
мёртв».
– Готово, – сказал Йен, затягивая верёвку, которой он привязал труп к лошади. – Миссис
Хардман...
– Называй меня Сильвией, друг, – попросила она. – А ты – Йен?
– Да, – подтвердил он, легонько похлопав её по плечу. – Йен Мюррей. Ты вообще умеешь
ездить верхом, Сильвия?
– Я много лет не садилась на лошадь, – ответила она, покусывая губу и изучая
предназначавшегося ей коня. – Но я справлюсь.
– Хорошо. У парня, похоже, неплохой нрав, и вы поедете небыстро, поэтому не беспокойся.
Ты сядешь на него, Пруденс позади тебя, а Частити – впереди.
Йен прикинул, что втроём они весят даже меньше его самого, хотя и он не был здоровяком.
– Подожди. Думаю, тебе следует взять вот это.
Сильвия нагнулась и подняла с земли кожаную дорожную сумку. Он была не новой, но
крепкой и когда-то весьма хорошей. От неё пахло яблоками.
– А-а! – догадался Йен.
Он взглянул на лошадь судьи, которая совсем не была рада своей ноше, но бунтовать не
стала. По крайней мере, пока.
– Это его?
– Да. Он... приносил нам еду. Каждый раз, когда приезжал.
Сильвии задержала взгляд на нелепо свесившемся теле, но на её лице не отражалось
никаких эмоций.
– Неплохая эпитафия, – сказал Йен, потянувшись за сумкой. – Когда придёт моё время,
надеюсь, что обо мне скажут не хуже. Залезайте. Я её заберу.
Он помог миссис Хардман взобраться на коня, затем поднял Пруденс, которая взвизгнула
от восторга, и Частити – та лишь таращила глаза и ожесточённо сосала палец.

– Пейшенс, а ты поедешь со мной, хорошо?
Йен привязал узел с пожитками позади своего седла, затем подсадил Пейшенс, а потом
вскочил сам позади девочки. В одной руке Йен держал верёвку, привязанную к поводьям
мерина с телом судьи. Мюррей прищёлкнул языком, и маленькая угрюмая кавалькада
двинулась сквозь редко пролетающие снежинки. Никто из семейства Хардман не оглянулся.
Йен, напротив, обернулся: в глубине души ему казалось, что место, где люди прожили
долгое время, заслуживает хотя бы слова «прощай».
Маленький, серый и обшарпанный домик с остывшим очагом, в котором давно погас огонь.
И всё же он долгое время давал кров семье, стал свидетелем встречи генералов
Континентальной армии и в нужную минуту послужил пристанищем для дяди Джейми.
– Bidh failbh ann a sith, – тихо по-гэльски сказал он дому. – Возвращайся к земле с миром.
Ты хорошо потрудился.
Пейшенс намертво вцепилась в луку седла, и Йен чувствовал, как она дрожит, несмотря на
то, что на ней было несколько слоёв тонкой одежды.
– Ты когда-нибудь сидела на лошади, милая?
Едва дыша, она кивнула.
– Иногда папа сажал нас с Прю на свою лошадь. Но мы лишь делали круг-другой по двору.
– Ну, уже что-то. Э-э-э... твой отец умер, как я понимаю?
– Наверное, – грустно сказала девочка. – Мама думает, что его застрелили ополченцы, поди
решили, что он – лоялист. Мы с Прю считаем, что его могли схватить индейцы. Но папа пропал
ещё до рождения Частити – так что он, небось, умер. Иначе он бы уже освободился и вернулся
к нам, так ведь?
– Согласен, – сказал Йен. – Но знаешь, индейцы могут быть и хорошими. Я сам могавк.
– Правда? – повернувшись в седле, Пейшенс уставилась на него с интересом и страхом.
– Да, – Йен коснулся вытатуированных линий на скулах. – Они меня приняли, и я жил с
ними какое-то время. Заметь, я оставался у них по своей воле, но в конце концов вернулся к
своей семье. Возможно, твой отец сделает так же.
Глядя на исхудавшие фигуры Сильвии Хардман и её дочерей на лошади впереди себя, Йен
задумался, как бы поступил отец этого семейства, если бы вернулся и увидел те перемены,
которые произошли с женой за время его отсутствия?
А какие перемены произошли с Эмили, оставшейся без мужа? Хотя с ней рядом были её
соплеменники... «Женщина из племени могавков никогда не будет брошена на произвол
судьбы, как Сильвия Хардман». Эта мысль его немного утешила.
Когда они выехали на филадельфийскую дорогу, Йен осторожно спешился и подвёл свою
лошадь к коню Сильвии. Затем он привязал верёвку, надетую на шею своей лошади, к луке
седла миссис Хардман, – на случай, если Пейшенс вдруг выпустит поводья из рук.
– Поезжайте вперёд, – сказал он Сильвии, махнув рукой дальше по дороге: пустую и
широкую, её было хорошо видно даже в наступающих сумерках. – Вас не должно быть рядом,
пока я занимаюсь мистером Фредериксом.
Когда Йен произнёс это имя, женщина вздрогнула и с беспокойством взглянула на тело,
перекинутое через спину мерина.
– Если ничто не помешает, я догоню вас примерно через полчаса, – сказал Йен. – Луны нет,
но из-за снега небо светлое; думаю, вы не собьётесь с дороги, даже когда стемнеет. Если же
кто-то начнёт к вам приставать, скажи, что позади едет твой муж, и не останавливайся. В
крайнем случае отдай им узел с вещами, но не позволяй стащить вас с лошадей.
– Хорошо. – От страха голос Сильвии стал высоким, и она прокашлялась, чтобы вернуть
самообладание. – Мы так и сделаем. Спасибо тебе, Йен.
ОН С ПОЛМИЛИ ПРОЕХАЛ С НИМИ по дороге к Филадельфии: хотел убедиться, что они
справятся с лошадьми. Они ехали медленно, но никогда не знаешь, что может произойти через
минуту, поэтому Йен наказал им быть внимательными и не ослаблять поводья.

Когда он соскользнул с лошади и вложил поводья в руки Пейшенс, глаза у неё стали
круглыми, точно блюдца.
– Одна? – спросила она тоненьким голоском. – Я поеду... одна?
– Недолго, – заверил её Йен. – Твоя мама будет держать верёвку. Я постараюсь вернуться
как можно скорее.
Затем он отвязал мерина с телом Фредерикса и повёл его в обратном направлении, оставив
далеко позади поворот к домику Хардманов. Снег усилился, но это была мелкая крупа, которая
просто рассыпалась по наезженной дороге и собиралась ветром в тонкие белые полосы на
земле.
Всегда не особо-то приятно быть на виду, да ещё и со свежим трупом в придачу, но сейчас
задача усложнялась тем, что он находился среди бледнолицых, которые считали своим долгом
совать нос в чужие дела. К счастью, было холодно – труп не вздулся, и тело ещё не начало
издавать жутковатых звуков.
Вот она, высокая сосна, чернеющая на фоне белых снеговых туч. Йен ещё днём немного
примял кусты и сейчас осторожно двинулся в этот проход, а затем пробрался между двумя
близко растущими деревцами. Мерин нервничал, но шёл туда, куда его вели. Он зацепил одно
из молодых деревьев, и оно с треском сломалось.
– Умница, a charaid [дружище (гэльск.) – прим. перев.], – пробормотал Йен. – Потерпи ещё
минутку, ладно?
Позади зарослей из молодых дубков и сосенок земля просела, образуя неглубокий овражек.
В прошлый раз Йен посчитал шаги до спуска – и правильно сделал: сейчас всё было окутано
мглой, а в овраге тут и там росли кусты и молодые деревца.
Он привязал мерина на безопасном расстоянии от ложбины, затем отвязал тело Фредерикса
и стащил его вниз. Оно упало на землю с таким звуком, будто рухнул подстреленный бизон.
Йен поволок тело покойного судьи и оставил на краю оврага, потом вернулся к подножию
высокой сосны и вытащил из седельной сумки палку, которую подготовил заранее. Сучок,
торчащий из глаза судьи, явно был от какого-то фруктового дерева, Йен вынул его и положил
пока в сумку, – он выбросит его позже.
Он задумался, а нет ли какого-нибудь гэльского заговора или молитвы на случай, когда
избавляешься от тела убитого тобой человека, но даже если они и были, Йен их не знал. У
могавков были молитвы, но с мёртвыми они обычно не слишком церемонились.
– Я потом спрошу у дяди Джейми, – еле слышно пообещал он Фредериксу. – Если он знает
что-то на такой случай, я скажу нужные слова потом. А пока ты сам за себя.
Йен провёл рукой по холодному затвердевшему лицу, нащупал пустую глазницу и со всей
силы вонзил в неё острый конец новой ветки. Послышалось царапанье коры и дерева по кости,
а затем палка внезапно провалилась, и от этого волоски на руках у Йена встали дыбом.
Затем он подтащил тело к краю оврага и столкнул вниз. На секунду он испугался, что оно
не сдвинется с места, но труп медленно заскользил по сосновым иголкам, лениво перевернулся
раз, другой и с едва слышным из-за поднимающегося ветра треском исчез в кустах на дне.
Йен боролся с искушением оставить мерина себе. На случай, если кто-то узнает коня, он
может сказать, что животное просто брело по дороге. Но если в Филадельфии его с мерином
заметят в компании Сильвии Хардман с девочками, это сразу вызовет подозрение, поэтому Йен
вывел коня обратно на дорогу и на прощанье шлёпнул его по крупу. Какое-то время Мюррей
смотрел ему вслед, затем повернулся и сквозь всё усиливающийся снегопад побежал по дороге.
ГЛАВА 78
ОТ ТЕБЯ ПАХНЕТ КРОВЬЮ
ЙЕН ВЕРНУЛСЯ где-то за полночь. Он вошёл бесшумно («Точно индеец», – отметила
Рейчел), присел на корточки у кровати и тихонько подул ей в ухо: он хотел разбудить жену, но

так, чтобы не испугать её и не потревожить Огги. Поспешив удостовериться, что малыш спит,
Рейчел спустила ноги на пол и обняла мужа.
– От тебя пахнет кровью, – прошептала она. – Что за зверя ты убил?
– Чудовище, – шепнул он в ответ и ладонью обнял щёку Рейчел. – У меня не было выхода,
но я ни чём не жалею.
Она кивнула, чувствуя, будто в глотке застрял острый камешек.
– Идём со мной, mo nighean donn [моя каштановолосая (гэльск.) – прим. перев.], мне нужна
твоя помощь.
Она снова кивнула и повернулась, чтобы найти накидку, которую использовала вместо
халата. В муже ощущалась какая-то мрачность, но было в нём что-то ещё, – она не могла
понять, что именно.
Рейчел надеялась, что Йен, в расчёте на то, что она поможет ему схоронить или спрятать
тело, не притащил его домой, но чувствовала: кого бы он ни убил – человека или зверя, – он
считал его злом, несущим угрозу ему самому.
Поэтому она буквально опешила, когда, проследовав за Йеном в крошечную гостиную их
номера на постоялом дворе, обнаружила там тощую женщину с разбитым лицом и троих
полуголодных, одетых в грязные лохмотья детей, жавшихся друг к другу на диване, будто
стайка перепуганных сов.
– Друг Сильвия, – мягко обратился Йен к женщине, – это моя жена Рейчел.
– Друг? – изумлённо и в то же время с воодушевлением переспросила Рейчел. – Ты
принадлежишь к Друзьям?
Женщина неуверенно кивнула.
– Да, – сказала она негромко, но отчётливо. – Я… Мы принадлежим к Друзьям. Меня зовут
Сильвия Хардман, а это мои дочери: Пейшенс, Пруденс и малышка Частити.
– Им бы что-нибудь поесть, mo chridhe [сердце моё, милая (гэльск.) – прим. перев.]. И ещё,
может быть...
– Немного горячей воды, – вырвалось у Сильвии Хардман. – Пожалуйста. Чтобы...
Умыться.
Вцепившись руками в колени, женщина комкала выцветшую домотканую материю, и
Рейчел бросила быстрый взгляд на эти руки: не помогала ли она Йену убивать? В горле снова
будто застрял камень, но Рейчел кивнула, ласково коснувшись младшей из девочек, –
хорошенькой круглолицей малышки года-двух, которая почти засыпала на коленях у своей
сестры.
– Сейчас принесу, – пообещала Рейчел. – Йен... Позови свою маму.
– Я здесь, – сказала Дженни прямо у неё за спиной.
Голос её прозвучал заинтригованно и в то же время настороженно.
– Вижу, нашего полку прибыло.
РЕЙЧЕЛ НЕМЕДЛЯ подошла к буфету и, достав хлеб, сыр и яблоки, тут же вручила их
двум старшим девочкам; малышка крепко спала, поэтому Рейчел осторожно подняла её и
отнесла в спальню, где уложила рядом с Огги. Девчушка была грязной и худенькой, её тёмные
кудряшки спутались, но в остальном она выглядела неплохо, и на её милом круглом личике
отражались те чистота и наивность, которые, как почему-то подумалось Рейчел, её сёстры
давно утратили.
И вскоре выяснилось, почему ей так показалось.
Решив, что еда может подождать, Дженни принесла Сильвии Хардман горячую воду, мыло
и полотенце. Сильвия умывалась медленно и тщательно, сосредоточенно сдвинув брови и глядя
в одну точку.
Йен мельком взглянул на неё, а затем рассказал Рейчел и матери, что произошло, просто и
без обиняков, несмотря на то, что рядом находились дети. Рейчел покосилась в сторону девочек
и, подняв брови, перевела взгляд на мужа, но он лишь сказал: «Они были там», – и продолжил.
– Поэтому я от него и избавился, – заключил Йен. – Вам незачем знать, как и где.

Одна из девочек тихонько вздохнула – то ли от облегчения, то ли от усталости.
– С этим всё понятно, – сказала Дженни, закругляя разговор о мертвеце. – И нельзя было
оставлять их там. А вдруг кто-то заявился бы разыскивать того человека и нашёл его рядом с
ними.
– Отчасти и поэтому. Ты права.
Несмотря на поздний час и тот факт, что он провёл предыдущий день и полночи, развернув
бурную деятельность, Йен, казалось, был бодр и полон сил. Он улыбнулся матери:
– Дядя Джейми велел мне позаботиться о Друге Сильвии, если у неё возникнут какие-либо
трудности.
Сильвия Хардман начала смеяться. Еле слышно, но с явными истерическими нотками.
Дженни села около неё и обняла её за плечи. Сильвия оборвала смех, но Рейчел заметила, как
подрагивают её руки, – мокрые и скользкие от мыла.
– Ты веришь в ангелов, Рейчел? – спросила Сильвия.
Голос её звучал тихо и из-за распухшей губы – слегка неестественно.
– Если ты о Джейми или Йене, то они бы решительно воспротивились, если бы их так
назвали, – Рейчел ободряюще улыбнулась.
Она старалась не отводить взгляда от широкого кровоподтёка, который пересекал щёку
Сильвии: из-за него казалось, что глаза женщины никак не связаны с её лицом и существуют
сами по себе.
– Но я знаю их обоих уже довольно давно и действительно думаю, что Бог иногда
направляет их на благое дело.
ГЛАВА 79
СЛИШКОМ МНОГО ЖЕНЩИН
УТРОМ ДЖЕННИ осталась с детьми, а Рейчел с Сильвией Хардман отправились
поговорить с теми «весомыми Друзьями» (это самое большее, что мог позволить себе сказать
квакер, определяя статус человека в своей среде), которые отвечали за ежегодное Собрание
Друзей в Филадельфии, и узнать, есть ли возможность оказать поддержку Сильвии, предложив
ей жильё, работу или деньги. Йен вызвался их сопровождать, но и Рейчел, и Сильвия выразили
сомнение в том, что его присутствие окажется полезным.
– Я не собираюсь упоминать о чудовище, которое ты убил, – сказала ему Рейчел с глазу на
глаз. – Потому что твои показания, скорее всего, не уменьшат количество проблем, а лишь
увеличат. Да тебе ведь и без этого есть чем заняться?
– Есть одно дело, хотя и не личное, – сказал он, касаясь её поцелуем. – Я обещал тёте Клэр,
что выполню её просьбу и схожу в бордель.
Рейчел и бровью не повела.
– Только домой шлюху не приводи, – наказала она ему. – У тебя и так слишком много
женщин.
Элфретс-Аллея была вполне симпатичной, как и другие городские переулки. «Её-то и
переулком назвать сложно», – подумал Йен, огибая небольшую лужицу блевотины на
брусчатке. Хотя достаточно широкая, – по ней мог бы проехать фургон, – а у некоторых домов
дверные ручки были из полированной латуни. Например, заведение мадам Эббот тоже могло
похвастаться таковыми, даже у чёрного хода, к которому и подошёл Йен. Впрочем, задняя
дверь публичного дома наверняка использовалась так же часто, – если не чаще, – как и
парадная.
На ступеньках крыльца, выходящего на задворки, сидели две закутанные в плащи молодые
шлюхи, и Йен задался вопросом: находились ли они здесь в качестве рекламы или просто
вышли подышать свежим воздухом. Было довольно свежо, и, когда девицы говорили, у них из
рта вырывались белые облачка, которые тут же испарялись. Одна из шлюх увидела Йена, и они
умолкли.

Та, что повыше, мельком взглянула на него, затем откинулась назад, облокотившись о
ступеньку позади себя, и позволила плащу соскользнуть с одного плеча, приоткрыв розовую
кожу над вырезом сорочки и пышную округлость груди, видневшейся сквозь ткань. Йен
улыбнулся девушке.
Та переменилась в лице, и Мюррей понял, что она заметила его татуировки. Шлюха
смотрела настороженно, но взгляд не отвела.
– Доброго вам дня, мистрис, – поздоровался Йен.
Девица услышала шотландский акцент, и брови у неё поползли вверх. Её товарка
выпрямилась, таращась на Йена. Остановившись перед ними, Мюррей запрокинул голову и
посмотрел вверх. Над ним возвышалось солидное трёхэтажное здание из красного кирпича.
– Неплохой дом, а? – продолжил он.
Шлюхи обменялись взглядами, и он увидел, как та, что пониже ростом, слегка пожала
плечами, уступая потенциального клиента своей подруге. Высокая девица расправила плечи, но
даже не подумала запахнуть плащ – под тонким хлопком просвечивали её соски, округлые,
затвердевшие от холода.
– И не говорите, сэр, – очень хорош, – ответила она и одарила Йена заученной улыбкой.
Собираясь подняться, она подтянула под себя ноги.
– Не зайдёте ли внутрь выпить чего-нибудь для сугреву?
– Можно, – улыбнулся ей Йен. – Но я хотел полюбопытствовать, хорошо ли вам здесь
живётся-работается, дамы?
Они уставились на него, разинув рты: казалось, от удивления они потеряли дар речи.
Первой нашлась невысокая, с растрёпанными светлыми волосами.
– Ну, я так скажу: всяко получше, чем таскаться по повозкам или иметь сутенёра, который
отправит тебя в пивную или на боксёрский ринг.
– Трикси! – Высокая девушка с каштановыми волосами пнула свою компаньонку и встала,
улыбаясь Йену. – Меня зовут Мэг. Это хороший, чистый дом, сэр, и все девочки чистые.
Здоровые... и не тощие.
В подтверждение своих слов она покачала в руке свою цветущую грудь.
Он кивнул и достал из сумки кошелёк, набитый монетами.
– Я тоже здоров, милая.
Та, что пониже, вскинула голову.
– Может, так оно и есть. Но говорят, что шотландцы скупые.
Высокая Мэг снова пнула свою компаньонку, уже посильнее.
– Ой!
– Шотландцы, девочка, бережливые, а не скупые, – сказал Йен, не обращая внимания на
многозначительные взгляды и жесты, которыми обменивались шлюхи. – За свои деньги мы
хотим получить что-то стоящее, и, если мы действительно получаем нечто ценное...
Он легонько подбросил на ладони и тут же поймал кошелёк – монеты в нём негромко
звякнули.
Высокая девушка спустилась по ступенькам и остановилась перед Мюрреем, совсем
близко, её отвердевшие на холоде соски оказались совсем рядом, и он представил себе, как они
прижимаются к его обнажённой груди, и почувствовал, что волоски на теле встают дыбом.
Йен мысленно попросил прощения у Рейчел.
– О, я могу пообещать вам нечто стоящее, сэр, – сказала Мэг.
За облачками пара, вылетавшего у неё изо рта, играла улыбка.
– Всё, что пожелаете.
Йeн дружелюбно кивнул, обводя девицу откровенным взглядом с ног до головы.
– Всё, что мне нужно, милая, так это девушка с большим опытом.
Мэг вдруг переменилась в лице, и он понял, что немного её напугал. Может быть, это и к
лучшему.
– Найдутся у вас девушки, которые проработали в заведении... ну, скажем, лет пять или
больше?

– Пять лет? – ошарашенно переспросила та, которую звали Трикси.
Она вскочила на ноги, и Мюррей подумал, что девица собирается улизнуть, но она всего
лишь решила повнимательней его рассмотреть. Шлюха изучала его столь же откровенно, как и
он сам, когда разглядывал её подругу, но в её бесцеремонности угадывалось ещё и желание
очаровать.
– Чему такому, чёрт возьми, шлюхе нужно учиться целых пять лет? – Голос её звучал так,
словно она действительно хотела это выяснить, и Йен посмотрел на неё с бόльшим интересом.
Возможно, девица приняла его за извращенца, но она вела себя так залихватски
бесшабашно, что Йен с изумлением ощутил: её заигрывания возбуждают его больше, чем соски
Мэг. Он прочистил горло.
– Я бы тоже хотел найти ответ на этот вопрос, милая, – сказал он, улыбаясь шлюхе. – Но
что мне сейчас нужно, так это девушка, которая знала Джейн Покок.
ГЛАВА 80
ПОДХОДЯЩЕЕ СЛОВО
ЕДЫ НА УЛИЦАХ ФИЛАДЕЛЬФИИ обычно было полно, – по крайней мере, когда город
не занимала британская армия. Но в данный момент британских солдат в городе не было, и
повсюду продавались пироги, – мясные и фруктовые, большие, обсыпанные солью немецкие
брецели, нанизанные на палки, словно кольца, которые в игре набросали на колышек… А ещё
припудренные сахаром пышки, жареная рыба, капустные голубцы и вёдра пива; и всё это
можно было приобрести в нескольких шагах от здания, где Ежегодное Филадельфийское
собрание Общества Друзей вело бόльшую часть своих дел.
К сожалению, еда, которую продавали поблизости, по своему виду и консистенции не
совсем подходила для того, чтобы швырнуть её об стену и выпустить пар. Кипя от злости,
Рейчел огляделась по сторонам и остановила свой выбор на яблоках.
– Держи, – протянула она Сильвии Хардман жёлто-розовый плод.
Сильвия удивлённо посмотрела на него, затем неуверенно поднесла ко рту.
– Нет, – сказала Рейчел. – Вот так!
Она развернулась и, отведя руку назад, изо всех сил швырнула яблоко в ствол могучего
дуба в парке, куда женщины отправились, чтобы немного прийти в себя. Яблоко, разлетевшись
на кусочки, брызнуло соком, и Рейчел удовлетворённо выдохнула.
– Вообрази, что это голова Друга Шарплесса, – посоветовала она Сильвии. – Или,
например, того болвана Финеаса Кэдуолладера.
– Да, лучше его!
Сильвия сама разрумянилась, как яблочко, и, негромко хмыкнув, запустила плодом в
дерево, однако промахнулась.
Рейчел побежала подобрать фрукт, а затем подвела Сильвию ближе к дереву.
– Вытяни руку вот так, – велела она, – затем отведи назад, найди глазами цель и бросай, но
не упускай цель из виду.
Сильвия кивнула и, снова взяв яблоко, повернулась к дереву. Пылая тем негодованием,
которое ей хотелось излить на Друга Кэдуолладера, она впилась взглядом в дерево и кинула
яблоко.
– Ха! – радостно удивилась она. – Даже и не думала, что у меня получится. – Оглянувшись
на Рейчел, она смущённо рассмеялась – Я полагаю, это греховное расточительство, но...
– Спроси у белок, согласны ли они с тобой, – посоветовала Рейчел, кивнув в сторону
одного из упомянутых зверьков: почти сразу после первого удара по стволу дерева сбежала
белка и теперь копошилась на земле, набивая брюшко осколками «бомбы».
Сильвия посмотрела на белку, затем огляделась вокруг. Не меньше дюжины зверьков,
распушив хвосты, целеустремлённо неслись по траве.

– Тогда ладно, – произнесла Сильвия и глубоко вздохнула. – Ты оказалась права. Я и
правда почти успокоилась.
– Хорошо. Ты как, поесть сможешь? – спросила Рейчел. – Я умираю с голоду. Может,
купим пирог и обсудим, что делать дальше?
Успокоившаяся было Сильвия вдруг побледнела: на лице у неё отразились мрачные
предчувствия. Но кивнула и покорно последовала за Рейчел из парка обратно на оживлённую
улицу.
– Мне вообще не следовало ходить… – Сильвия откусила пару раз от пирога с говядиной и
луком. – Я знала, что они скажут.
– Да, ты меня предупреждала, но как-то не хотелось в это верить. – Нахмурившись, Рейчел
откусила от своего пирога и продолжила. – Уму непостижимо, чтобы люди, которые
исповедуют милосердие и любовь Христову, могли произносить такие слова! Неудивительно,
что твой муж от них отвернулся.
– Габриэль был не из тех, кто потерпел бы вмешательство в свою жизнь, – печально
согласилась Сильвия. – Но их тоже можно понять, так ведь? Они называли меня шлюхой, а я
шлюха и есть.
Рейчел хотела тут же ей возразить и уже открыла рот, но вместо этого запихнула в него ещё
один кусок слоёного теста с сочной начинкой.
Прожевав и проглотив, она сказала:
– У тебя не было выбора.
– Мистер Кэдуолладер, похоже, считает, что выбор у меня был, – с ехидцей высказалась
Сильвия. – Мне следовало снова выйти замуж...
– Но ты не знала, жив твой муж или умер! Как ты могла выйти замуж?!
– Либо переехать в город и стать прачкой или швеёй...
– Этим и себя одну не прокормишь, не говоря уж о твоих дочерях.
– Возможно, у Друга Кэдуолладера не нашлось случая узнать, какова жизнь прачки, –
сказала Сильвия.
Она доела пирог, и её костлявые плечи немного опустились, расслабляясь под лучами
послеполуденного солнца.
– Полагаю, мы должны поискать свет в нём и в Друге Шарплессе, разве не так?
– Да, – нехотя согласилась Рейчел. – Но, прежде чем мы отыщем хоть лучик, нам могут
потребоваться ещё несколько яблок и бутылка пива.
Сильвия рассмеялась, и сердце Рейчел воспрянуло. Сильвия Хардман была избита, – в этом
нет сомнений, – но пока что не сломлена.
– И всё же было здорово ещё раз поучаствовать в собрании, – с тоской произнесла Сильвия.
– У меня много лет не было ни такого общества, ни поддержки.
Рейчел доела пирог и взяла Сильвию за руку. Худую, мозолистую, натруженную, покрытую
ожогами и шрамами от неустанной работы и множества мелких бытовых катастроф.
– «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» [Мтф. 18: 19-20 – прим.
перев.], – процитировала Рейчел и указала на Сильвию, затем на себя. – Раз. Два.
Сильвия невольно улыбнулась, и за настороженностью в её глазах проглянула её истинная
натура – добрая и смешливая.
– Тогда ты, Рейчел, – моё собрание. Я получила благословение.
ИЗ ЭЛФРЕТС-АЛЛЕИ ЙЕН возвращался в мрачном раздумье, не обращая внимания на
выкрики молочниц и продавцов пива.
Он предполагал, что ему придётся потратить немало времени и денег, чтобы разговорить
обитательниц борделя, но одно лишь упоминание имени Джейн Покок вызвало такой поток
сплетен, что он почувствовал, будто его смыло за борт корабля и вынесло на берег в шквале
пены и острых обломков.
Теперь он жалел, что не вгляделся пристальнее в рисунок, изображающий Джейн, сестру
Фанни.

Хозяйка борделя, миссис Эббот, безапелляционно заявила, что Джейн Покок была
странной, – очень-очень странной, – сумасшедшей и, вероятно, занималась колдовством.
Хозяйка удивлялась, как это так получилось, что Джейн не прикончила в постелях ни её саму,
ни её девушек. Йен задался вопросом, зачем молодой женщине с такими навыками идти в
шлюхи, но, помня о цели своего визита, промолчал.
Разговоры об убийстве капитана Харкнесса утихли не сразу, но Йен и правда знал, как
вести себя в борделе, и, когда лавина сплетен иссякла, он тут же заказал ещё пару бутылок
шампанского, несмотря на грабительские цены.
Это изменило настроение: все сосредоточились на выпивке, разговор стал менее
уничижительным, и где-то через полчаса миссис Эббот удалилась в свой кабинет, а шлюхи в
молчаливом согласии разошлись кто куда. На красном бархатном диване, обычном для
борделей, Йен остался в компании Мэг и Триксабеллы.
– Трикс дружила с Арабеллой... То есть с Джейн, – объяснила Мэг.
Трикс скорбно кивнула.
– Лучше бы не дружила, – сказала она. – Ей вообще не везло, а невезение такая штука,
знаешь ли… им можно заразиться. Что это у тебя на лице?
– Да неужели? – Йен коснулся своей скулы. – Это могавкская татуировка.
– Ух ты-ы, – чуть более заинтересованно произнесла Трикс. – Тебя пленили индейцы? –
хихикнула она.
– Нет, я пошёл к ним по своей воле, – спокойно ответил он.
– Что ж, я тоже пришла по своей воле, – сказала Трикс, вздёрнув подбородок и обведя
рукой комнату (по-видимому, чтобы показать, что работала она в относительно роскошных
условиях). – А Арабелла – нет. Миссис Эббот получила их с сестрой от морского капитана. У
него не было ни гроша, чтобы оплатить счёт. Девочек продали в служанки по контракту.
– Да? И как давно это было? Ты сама-то, похоже, здесь работаешь год-два, не больше.
На самом деле, Трикс выглядела так, словно занималась своим ремеслом по меньшей мере
с десяток лет, но немного лести никогда не помешает. Девица посмотрела на Йена и
захихикала, заученно хлопая ресницами.
– Сдаётся мне, лет шесть или, может быть, семь назад. Когда веселишься, время летит
незаметно, – по крайней мере, так говорят.
– Tempus fugit. [Время бежит (лат.) – прим. перев.] – Йен наполнил бокал Трикси и,
улыбаясь, чокнулся с ней.
На лице шлюхи профессионально заиграли ямочки, она выпила и продолжила:
– Учтите, Джейн была всего на два года моложе меня... – Хлоп-хлоп ресничками. – Миссис
Эбботт не стала бы с ними возиться, не будь они обе хорошенькими. К тому же Джейн была
достаточно взрослой… ну-у… почти… Чтобы, хм, начать.
Йен мысленно подсчитал: шесть лет назад Джейн было примерно столько же, сколько
сейчас Фанни. «Достаточно взрослая»...
Шлюхи пустились в рассказы о мучительных первых опытах в ремесле, но ему наконец
удалось вернуть разговор к Джейн и Фанни.
– Вы сказали, что миссис Эббот купила девочек у морского капитана. Вы случайно не
помните, как его звали?
Мэг покачала головой.
– Меня здесь тогда не было, – сказала она. – А Трикс… – Она подняла бровь, глядя на свою
подругу.
Та слегка нахмурилась и сжала губы.
– Он ещё появлялся здесь? После этого? – спросил Йен, пристально наблюдая за шлюхой.
Та, казалось, была захвачена врасплох.
– Я... Ну... да. Учтите, я видела его всего дважды, и это было давно, так что я вряд ли
припомню точно его имя.
Йен вздохнул, посмотрел ей прямо в глаза и протянул золотую гинею.
– Васквес, – тут же выпалила она. – Себастиан Васквес.

– Васк... он был испанцем? – спросил Йен и про себя легко преобразовал названные ею имя
и фамилию в «Себастьян Васкес».
– Не знаю, – честно призналась Трикс. – У меня никогда не было испанца... Я имею в виду
– среди знакомых, и по разговору я бы не смогла определить, что он испанец.
– Да в постели все они звучат одинаково. – Мэг посмотрела на Йена.
Трикс бросила на товарку испепеляющий взгляд.
– Он говорил точно как иностранец – в этом нет никаких сомнений. И никакой гнусавости
или ещё чего-нибудь в этом роде, как у французов. У меня было три француза, – объяснила она
Йену с лёгкой гордостью. – Когда в Филадельфии стояла британская армия, здесь были и
французы.
– Когда Васкес приходил сюда в последний раз?
– Два... Нет, должно быть, уже почти три года назад.
– И тогда он брал себе Джейн? – спросил Йен.
– Нет, – неожиданно произнесла Трикс. – Он взял меня. – Девица скривилась. – От него
разило порохом, как от артиллериста. Впрочем, он был не из артиллерии: у всех пушкарей
порох въедается в кожу и руки чернеют. А этот был чистым, хотя от него пахло, как от только
что выстрелившего пистолета.
Йену пришла в голову одна мысль, хотя думать с каждой минутой становилось труднее.
Его не слишком беспокоил тот факт, что его тело всеми фибрами откликалось на присутствие
девушек, однако от телесного возбуждения умственные способности редко возрастали.
– И что, он по-прежнему был морским капитаном? – спросил Йен.
Обе девицы озадаченно на него посмотрели.
– Ну, то есть... Может, он упоминал свой корабль или говорил о том, что набирает команду
и всё такое? От него пахло морем или... или... рыбой?
Девицы расхохотались.
– Нет, только порохом, – ответила Трикс, отсмеявшись.
– Хотя матушка Эббот называла его «капитаном», – добавила она. – И военным он явно не
был.
Ещё несколько вопросов – и обе бутылки опустели. Стало ясно: как бы мало шлюхи ему ни
рассказали, это было всё, что они знали. По крайней мере, они сообщили Йену фамилию. В
доме слышались скрип открывающихся дверей, тяжёлые шаги, мужские голоса и женские
приветствия. Время близилось к шести, и сразу после вечернего чая стали прибывать любители
сладенького.
Йен поднялся на ноги, без стеснения привёл себя в порядок и отвесил девушкам поклон,
благодаря их за любезную помощь.
Он уже спустился, как вдруг услышал, что его зовёт Трикс. Подняв глаза, он увидел, что та
перегнулась через перила верхней лестничной площадки.
– Что? – переспросил Йен.
Шлюха огляделась, желая убедиться, что поблизости никого нет, затем спорхнула по
ступенькам и ухватила Йена за рукав.
– Я ещё кое-что знаю, – сказала она. – Когда матушка Эббот захотела продать
девственность Арабеллы, выяснилось, что та её уже потеряла. Поэтому пришлось использовать
пузырь с куриной кровью.
СИЛЬВИЯ ОТОСЛАЛА СВОИХ дочек с подносом, уставленным едой, поесть в спальню.
Затем она села за стол, на который Дженни и Рейчел выложили толстые ломти хлеба, чтобы
подать бекон и бобы, поскольку в их номере было предусмотрено всего две покоробленные
деревянные тарелки.
Йен подумал, что от одного запаха еды его свалит с ног. Он забыл, когда ел в последний
раз. Наверное, вчера, но он был слишком занят, чтобы вспомнить, что проголодался. Йен
отломил от хлеба краюху, положив на неё изрядную порцию фасоли с беконом и луком,

отправил в рот и от наслаждения непроизвольно замычал, отчего все женщины на него
посмотрели.
– Ну ты прям как голодный волк, парень, – приподняв брови, сказала его мать.
Рейчел засмеялась, а Сильвия улыбнулась, очень осторожно. Так же осторожно она ела изза разбитой губы, и, судя по тому, как неуверенно она жевала, Йен предположил, что у неё в
придачу шатается пара зубов. Если бы у него оставались хоть какие-то угрызения совести по
поводу убийства судьи Фредерикса, – а у него их не было, – сейчас бы они точно исчезли.
Не меньше гневался он на так называемых Друзей из Ежегодного собрания. Рейчел много
рассказывала ему о природе квакерских собраний, и он понял, что, хотя сидеть и молиться
вместе с ними мог каждый, но быть частью собрания – совсем другое дело: людей принимали
только после обсуждения и совещания.
В этом было что-то похожее на взаимоотношения в шотландском клане: предполагалось,
что обязательства принимают на себя обе стороны. «Итак, можно понять, – подумал он, –
почему Друзья в Филадельфии попросту не приняли Сильвию с распростёртыми объятиями». И
всё равно он на них злился.
– В идеале Друзья должны быть сострадательными, миролюбивыми и честными, –
нахмурившись, проговорила Рейчел. – Но это не означает, что они воздерживаются от
суждений или что у них нет твёрдых мнений, которые они, конечно, могут высказать.
– И к тому же сплетничают? – спросил Йен.
Рейчел вздохнула.
– Да, мы судачим. То есть, – добавила она, – мы не поощряем злословия, мы против
распространения скандалов или унижения человека, но собрание есть собрание: друг о друг все
знают всё.
– Ясно. – Йен провёл последним кусочком хлеба по краю горшочка, подбирая остатки
подливы. – Ну, дела Друга Сильвии их не касаются.
И, обращаясь к той, спросил:
– Ты уже думала, чем бы хотела заняться или куда бы ты хотела поехать, милая? Мы тебе
поможем, что бы ты ни решила.
– Я бы хотела поехать с вами, – выпалила Сильвия, и её худую шею залила краснота, а
щёки покрылись алыми пятнами. – Я знаю: у меня нет никакого права вас просить, но я прошу.
Рейчел и Дженни сразу же посмотрели на Йена. Ну что ж, он мужчина, и в этой ситуации
они оказались из-за него. А раз он эту кашу заварил, стало быть, ему и полагалось решать, со
сколькими женщинами он сможет управиться. И всё же…
– Я не хочу оставаться в Филадельфии, – сказала Сильвия.
Она взяла себя в руки, и её голос зазвучал ровно.
– Поскольку Ежегодное собрание знает обо мне всё: и моё имя, и мою репутацию, –
продолжила она с лёгкой горечью, – здесь меня не примут. Любое собрание, в которое меня
допустят, вскоре осознает свою ошибку. Я, конечно, могла бы зарабатывать проституцией, но
своих дочерей я ни за что на такую жизнь не обреку.
– Понимаю, – с неохотой согласился Йен. – Наверное, ты права, но... мы направляемся в
Нью-Йорк, милая, в страну Ходиносауни.
– Это Лига ирокезов [«Ирокезская лига», объединение индейских племён на территории
части нынешнего штата Нью-Йорк в XVI в. – прим. перев.], – вставила Рейчел. – Точнее
говоря, мы направляемся в маленький городок под названием Канаджохари, в котором живут
могавки.
– Думаю, до того, как мы доберёмся до Канаджохари, я смогу что-то себе подыскать. Но
если нет… Могавки что-нибудь имеют против шлюх? – спросила Сильвия, и между бровями у
неё залегла морщинка.
– На самом деле, у них даже слова такого нет, – сказал Йен. – А если слова для обозначения
чего-то у них нет, – значит, это для них не важно.
Огги, который вёл серьёзную беседу со своими пальцами ног, в этот момент поднял голову
и очень отчётливо произнёс: «Па!» и тут же вернулся к своим ногам.

Йен улыбнулся, глубоко вдохнул и обратился к сыну:
– Три женщины и три девчушки. Я уверен, что ты, a bhalaich [сынок (гэльск.) – прим. перев.]
мне поможешь, как сумеешь. Но всё-таки мне понадобится ещё один мужчина, ничего уж тут
не поделаешь.
ГЛАВА 81
ПО-ПРЕЖНЕМУ ОГРОМНАЯ И НЕОТВРАТИМАЯ
ПОДХОДИЛ К КОНЦУ ОДИН ИЗ ТЕХ прекрасных осенних дней, когда солнце яркое и
тёплое в зените, но на рассвете пробирает прохладцей, сумерки крадутся в дом стылостью, а
ночи уже настолько холодные, что хочется развести огонь пожарче, укрыться толстым тёплым
одеялом, и чтобы рядом с тобой в постели был мил-сердечный друг, согревающий своим телом.
Что ещё для счастья надо?
Мой собственный сердечный друг со стоном потянулся и, наслаждаясь редкой
возможностью отдохнуть, со счастливым вздохом расслабился и положил руку мне на бедро. Я
по ней похлопала и подкатилась к мужу, ненароком сбросив Адсо, который устроился в
изножье кровати. Поняв, что мы пока не собираемся погрузиться в сонную неподвижность, он
раздражённо мявкнул и спрыгнул на пол.
– Итак, Сассенах, чем ты весь день занималась? – спросил Джейми, поглаживая моё бедро.
В дремотной неге он радовался теплу, не сводя с моего лица полузакрытых глаз.
– О, Господи... – Кажется, рассвет был целую вечность назад.
Потянувшись, я поудобней устроилась в его объятиях и принялась вспоминать.
– По большей части просто занималась хозяйством... Но ближе к обеду с мельницы Вулама
пришёл мужчина по имени Герман Мортенсон, чтобы я вскрыла и удалила у него волосяную
кисту копчика. Пожалуй, с тех пор, как Блубелл вывалялась в разлагающейся свиной туше, я не
чувствовала такой вони. А потом, – поспешила добавить я, понимая, что, пожалуй, не стоит
начинать приятную встречу осенним вечером с такой «ароматной» ноты, – бόльшую часть дня я
провела в саду: выдёргивала кусты арахиса, собирала последние бобы. Ну и разговаривала с
пчёлами.
– Они рассказали тебе что-нибудь интересное, Сассенах?
Поглаживание переросло в приятный массаж моей задницы, и это возымело благотворный
побочный эффект: я непроизвольно выгнула спину и слегка прильнула грудью к груди Джейми.
Одной рукой я развязала ворот сорочки, приподняла грудь и потёрлась своим соском о его.
Джейми тут же ухватил меня за задницу и по-гэльски что-то пробормотал себе под нос.
– А… э-э, как прошёл твой день? – спросила я, чуть отодвигаясь.
– Если ты сделаешь это ещё раз, Сассенах, за последствия я не отвечаю, – сказал он,
почёсывая сосок, будто его укусил большущий комар. – Что ж до того, чем я занимался, то я
поставил новые ворота в поросятнике. Кстати, о свиньях.
– Кстати, о свиньях... – медленно повторила я. – Э-э... А в сам свинарник ты заходил?
– Нет. А что? – Его рука переместилась чуть дальше, обхватив мою левую ягодицу.
– Я совсем забыла тебе рассказать, потому что ты уехал в Теннесси поговорить с мистером
Севьером и полковником Шелби и отсутствовал целую неделю. И, пока тебя не было, я
поднялась туда.
Поросятник мы устроили в небольшой пещере в известняковой скале выше дома.
– Хотела забрать банку скипидара, которую там оставила, когда лечила поросят от глистов,
и… помнишь, тот поворот налево в пещере?
Джейми кивнул, не отводя от меня взгляда, словно читал по губам.
– Так вот, я завернула за угол, и там увидела их.
– Кого?

– Белую свиноматку собственной персоной и, по всей видимости, двух её дочек или
внучек... Две другие не белые, но они явно ей родня, потому что все три одинакового размера –
огромные.
Как правило, обычная дикая свинья достигает примерно трёх футов в холке и весит двеститриста фунтов [100-130 кг. – прим. перев.]. Белая свиноматка происходила от свиней домашней
породы, которых откармливали на мясо. Но она выделялась даже среди них, поскольку
прожила дольше, была прожорливее и свирепее, чем обычные представительницы семейства. И
хотя я не так хорошо, как Джейми, умела оценивать вес домашнего скота, я бы без малейших
колебаний сказала, что она весит все шестьсот фунтов [272 кг – прим. перев.]. Её потомки были
ненамного меньше.
Тогда меня окатило злобой, скрытой за безмятежностью, и я застыла на месте. Даже сейчас
при воспоминании о бледной туше в тени пещеры, об этих маленьких тёмно-красных умных
глазах, устремлённых на меня, я мгновенно покрылась мурашками.
– Она за тобой погналась? – Ощутив мою гусиную кожу, Джейми сочувственно провёл
рукой по изгибу моего плеча.
Я покачала головой.
– Хотя с неё сталось бы. Каждый миг, пока я там находилась, и каждую секунду, которая
мне потребовалась, чтобы бочком медленно выбраться из пещеры на свет Божий, я была готова
к тому, что свинья вскочит на ноги (они все как бы... развалились на примятой соломе) и собьёт
меня с ног. Но они просто... пялились мне вослед.
Я сглотнула, и новая волна ужаса пробежала по телу.
– В любом случае, – закончила я, прижимаясь ближе к горячему Джейми, – они меня не
съели. Может, свинья помнит, что раньше я скармливала ей объедки… Однако сильно
сомневаюсь, что она испытывает такие же добрые чувства к тебе.
– В следующий раз, когда пойду туда, захвачу винтовку, – пообещал Джейми. – Если они
мне попадутся, у нас будет мясо на зиму.
– Будь предельно осторожным, – сказала я и прикусила его за плечо. – Вряд ли у тебя
получится одолеть всех троих: какая-нибудь из них до тебя доберётся. И мне всё-таки кажется,
что убийство белой свиноматки может стать дурным знаком.
– Ха-ха, – самодовольно сказал Джейми и, перевернувшись, пригвоздил меня к матрасу –
только перья внутри зашуршали.
Опустив голову, он куснул меня за мочку – я поёжилась и приглушённо вскрикнула.
– Расскажи о своих пчёлах, – попросил он, дыша теплом мне в ухо. – Может, это тебя
успокоит, и ты сосредоточишься не на свиньях, а на том, где твоим мыслям самое место.
– Ты сам спросил, – сказала я с достоинством, намеренно уворачиваясь от вопроса, о чём
были все мои мысли. – Что касается пчёл… Я думала, они впадают в зимнюю спячку, но
Майерс говорит, что это не так, хотя они не покидают своих ульев, когда наступают холода. Но
в саду пока остались поздние цветы, и пчёлы всё ещё собирают с них нектар. Сегодня вечером,
– уже начинало темнеть, – по пути домой я нашла двух пчёлок. Все в пыльце, они свернулись
калачиком в раскрытой чашечке алтея и держали друг друга за лапки.
– Они были мёртвые?
– Нет.
Джейми отодвинулся, но от своих намерений не отказался: он был неотвратимо близко. В
свете камина его рассыпавшиеся по плечам мягкие и взъерошенные волосы отсвечивали рыжим
и серебристым, и я заправила их ему за ухо.
– Сначала, когда я впервые такое увидела, я тоже приняла их за мёртвых, но потом я не раз
заставала пчёлок в цветах и поняла: они просто там спят. А когда солнце пригревает, они
просыпаются и улетают.
Чуть помолчав, я добавила:
– Не знаю, с чем это сравнить: то ли для них это нечто вроде ночёвки на открытом воздухе,
то ли они просто слишком устают, чтобы вернуться в улей, то ли их застигает темнота, и они

устраиваются, где могут. Однако чаще всего так засыпает одинокая пчела, а тут... Увидеть сразу
двоих вот так вместе... это было так мило и сладко.
– Сладко, – эхом отозвался Джейми и, переплетя свои пальцы с моими, нежно поцеловал
меня. Его поцелуй пах дымом, пивом и хлебом с мёдом.
– Ты знаешь, почему англичане назвали алтей hollyhocks?
– Нет, но полагаю, ты мне сейчас расскажешь.
Его большая рука пробежалась по моей шее вниз, и пальцы нежно сжали сосок. Я
отплатила ему тем же, наслаждаясь ощущением шероховатости волосков вокруг его соска.
– Из Святой земли крестоносцы привезли этот цветок в Англию, потому что из его корня
можно приготовить мазь, которая особенно полезна при повреждении скакательных суставов
лошади. А ты знаешь, что по-английски они называются hocks. Очевидно, крестовый поход
тяжело сказывался на скакательных суставах.
– Ммм… Кто бы сомневался.
– Так вот, – прошептала я, поигрывая ногтем большого пальца по его соску, – А holly –
причём с двумя «л» – это устаревшее написание слова holy – «святой». И тогда, в старину, этим
словом называли «Святую землю», понимаешь?
– Ммфм...
– Добавляешь к holly слово hocks – ну, для обозначения «скакательных суставов». Вот и
получается hollyhocks – то есть «средство для скакательных суставов из Святой земли». Что ты
на это скажешь?
Джейми беззвучно рассмеялся, отчего всё его тело затряслось, а затем перекатился на меня
и просунул обе руки мне под бёдра. Его тёплое дыхание щекотало мне ухо.
– Думаю, мне бы понравилось спать с тобой в цветке, Сассенах, держа тебя за ноги.
Я потянулась, чтобы погасить свечу, и мои мысли наконец оказались там, куда давно
стремились, – в тёплом сердце темноты, освещённой камином.
Я СПАЛА, КАК УСТАВШИЙ САДОВНИК: телесное изнеможение смешивалось с тихим
умиротворением, и – что неудивительно – мне снились сорняки. Я выдёргивала их из земли у
подножия гигантской грядки цветущего гороха, выбрасывала сорняки себе за спину, и они
звякали о землю, будто монеты. А потом сообразила, что идёт дождь…
Медленно выплывая из своего сна о слизняках и мокрых от дождя овощах, я вдруг поняла,
что Джейми встал и, отойдя на приличное расстояние к окну, использует по назначению
оловянный ночной горшок. Зная, что дед Джейми, Старый Лис, страдал от простатита, я – как
можно незаметней – прислушалась: нет ли каких-либо признаков болезни, но звук был
успокаивающе сильным и отчётливым, так что я закрыла глаза и, когда Джейми забрался
обратно в постель, притворилась, что вот только проснулась.
– Мм? – промычала я и похлопала его по руке.
Джейми лёг, вздохнул и взял меня за руку.
– Что за день сегодня? – спросил он. – Ну, то есть, какой будет день, когда взойдёт солнце?
– В смысле, какой... А, ты имеешь в виду, какое число? Седьмое октября. Точно знаю,
потому что вчера после ужина, когда делала записи в свою чёрную тетрадь, собственноручно
вывела на бумаге: «Шестое октября». А почему ты спрашиваешь?
– Тогда осталось ещё несколько дней. Это произойдёт одиннадцатого.
– Что произойдёт одиннадцатого?
– Твой чёртов первый муж написал, что именно одиннадцатого американцы снимут осаду
Саванны. – Джейми глухо и недовольно зарычал. – Я вообще не должен был отпускать
Брианну!
Я помолчала с минуту, поскольку не была уверена, правильно ли я всё помню.
– Американцы город не захватят, – заверила я его, хотя мне тоже стало не по себе.
«Если мы верим тому, что написано в книге Фрэнка, а я полагаю, что оснований ему не
доверять у нас нет…»
– И ты же знаешь, остановить её ты бы не смог.

– Смог бы, – упрямо возразил Джейми. – Вернее, я мог бы остановить Роджера Мака, –
поправился он. – А без него Брианна никуда бы не поехала. А теперь, чёрт возьми, вся семья
там. – Он беспокойно задвигал ногами, шурша периной.
– Да, – сказала я, делая глубокий вдох. – Они там. И Уильям тоже.
Джейми вдруг перестал ёрзать и несколько мгновений шумно дышал носом.
– Да, – наконец неохотно согласился он. – Хотя мне всё равно не следовало подвергать Бри
опасности. Даже ради Уильяма.
Горловое воркование сонного голубя из гущи деревьев возвестило о приближении рассвета.
Не было смысла успокаивать Джейми, чтобы он снова заснул. Всё равно бы не получилось. Его
тревога передалась и мне. Я понимала, что он лишь упрекает себя задним числом. Мы ведь всё
это обсуждали ещё до отъезда детей. Роджер и Бри знали, когда произойдёт битва, как и то, что
город не будет взят континенталами. Даже если бы американцам это удалось и ситуация
показалась бы Роджеру и Бри слишком опасной, у них имелось бы достаточно времени, чтобы
покинуть Саванну. И... несмотря на то, что отношения между Джейми и Джоном Греем сейчас
были довольно напряжёнными, на самом деле, Джейми был уверен: Джон позаботится о том,
чтобы семейству Маккензи не грозила опасность – во всяком случае, насколько это вообще
возможно в такое время.
– Джейми, – тихо произнесла я наконец и легонько коснулась его руки. – Сейчас везде
опасно. И в Саванне, и в Солсбери, и в Салеме. И здесь.
Джейми замер. Здесь.
– Да, – тихо сказал он и сжал мои пальцы. – И здесь тоже.
ГЛАВА 82
JF SPECIAL – ЭКСКЛЮЗИВНО ОТ ДЖЕЙМИ ФРЕЙЗЕРА
ДЖЕЙМИ ПОЯВИЛСЯ В хирургической, одной рукой прижимая к груди три бутылки
виски, а второй – зажав ещё одну.
– Э-э... подарки? – с улыбкой спросила я.
– Ну, вот эта для тебя... или, вернее, для твоих пациентов.
Он поставил на мой рабочий стол бутылку, которую держал в руке, втиснув её между
разложенных сушёных трав, ступки с пестиком, пузырьков с маслом и стопок квадратных
салфеток из хлопковой кисеи. Я стряхнула с рук крупинки желтокорня, взяла бутылку,
вытащила пробку и понюхала.
– Я так понимаю, это не твой особый виски Джейми Фрейзера JF Special, – слегка
закашлявшись, заметила я и вставила пробку обратно. – Пахнет как растворитель для краски.
– Я мог бы и обидеться, Сассенах, – улыбнулся он. – Вот только делал его не я.
– А кто же?
– Мистер Паттон. Муж Мэри Паттон, которая в όкруге Теннесси производит порох.
– Серьёзно? – Я покосилась на четырёхгранную бутылку, низкую и широкую. – Ну, я так
понимаю, глоток спиртного тому, кто весь день перемалывает порошок, который в любой
момент может отправить тебя к чертям собачьим, в конце того самого дня не помешает. Правда,
очень надеюсь, что никто на пороховой мельнице не пьёт его перед работой, чтобы успокоить
нервы.
– Сам Паттон виски не употребляет, – сообщил Джейми, водрузив на стол остальные
бутылки. – Только пиво. Может, поэтому и вкус не ахти. Виски он продаёт людям, которые
приходят за порохом его жены. По крайней мере, так он говорит.
Я посмотрела на мужа.
– Думаешь, он продаёт его индейцам?
Пороховой Рукав реки Ватоги, где располагалась пороховая мельница Паттонов, проходил
совсем рядом с Линией договора с чероки. Джейми слегка пожал плечом.

– Если пока и не продаёт, то скоро станет. Разве что жена не допустит. Она намного
разумнее... да и бόльшая часть денег в её руках. Она скупает на них землю.
– Что ж, это в самом деле звучит здраво. – Я посмотрела на три бутылки, стоящие на
операционном столе. – Это тоже с винокурни мистера Паттона?
– Нет, – сказал Джейми, в голосе слышались и гордость, и сожаление. – Это как раз три
последние бутылки JF Special. В пещере есть ещё два маленьких бочонка, и, может, один или
два спрятаны в скалах... И это всё, пока я снова не займусь перегонкой.
– Да уж.
Солодовню разгромила банда, напавшая на Ридж, и при мысли об этом у меня внутри всё
сжалось. Сам перегонный куб тоже был повреждён, но Джейми восстанавливал его во время
коротких перерывов в строительстве дома.
– И потом, виски всё равно нужно выдержать, – добавила я.
– Ай, dinna fash [не беспокойся (гэльск.) – прим. перев.], – сказал он и, взяв первую из
«особых» бутылок, откупорил её, налил немного в одну из моих медицинских чашек и
протянул мне. – Наслаждайся, пока есть возможность, Сассенах.
Я так и сделала, хотя удовольствие от выпивки омрачалось мыслью, что наш доход в
основном зависит от солодовни. Разумеется, у Джейми, скорее всего, ещё оставался виски не
самого лучшего винтажа... [Винта́ж (англ. Vintage) урожай опредёленного года в виноделии –
прим. перев.]. К виски применимо слово винтаж? Возможно, и нет...
Джейми прервал мои раздумья, запустив руку в спорран и достав оттуда небольшой
деревянный предмет.
– Чуть не забыл. Вот безделушка, о которой ты просила.
Безделушка представляла собой цилиндр примерно двух дюймов в диаметре и трёх дюймов
длиной, который с одного конца сужался, а в верхней части был шире. Этот предмет, с
гладкими блестящими стенками и скошенной отполированной кромкой, был тщательно
отшлифован и начищен маслом.
– О, какая прелесть, Джейми... спасибо!
Вещица была сделана из куска сахарного клёна, и на поверхности древесины красиво
закручивались годичные кольца.
– Да ладно, ничего особенного, Сассенах, – сказал он, явно довольный моим восторгом. – И
всё-таки для чего это? Ты не сказала. Игрушка для Аманды или грызунок для малыша Рейчел?
– А-а. Нет. Это... – Я резко замолчала, так как, вертя предмет в руках, увидела, что Джейми,
– как он обычно делал с вещами, которые мастерил, – нацарапал в нижней части изделия
инициалы «JF».
– Что-то не так, a nighean [девочка (гэльск.) – прим. перев.]?
Он подошёл ближе и, взяв мою руку, повернул её так, чтобы видеть цилиндр у меня на
ладони.
– Э-э... ничего. Просто... Хм. Ну-у, – я почувствовала, как у меня начинают гореть уши. –
Это, э-э, подарок для Старой Мамули.
– Да? – Джейми растерянно уставился на предмет.
– Ты случаем не помнишь, Роджер однажды мне рассказывал, что был у них в гостях и
говорил с ней, и она брякнула, что как-то… пошла в уборную и её... матка... вывалилась ей в
руку?
Муж ошарашенно посмотрел на меня. Затем перевёл взгляд на предмет у меня на ладони.
– Это, хм, называется пессарий [небольшое медицинское изделие, которое вводится во
влагалище и поддерживает тазовые органы в нужном положении – прим. перев.]. Если
вставить его в...
– Ни слова больше, Сассенах.
Поджав губы, он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
– Он и правда получился красивый, – заверила я. – И подойдёт идеально. Только... я
подумала... может, если на нём будут твои инициалы, ей станет... неловко?

Ещё мне пришло в голову, что Старая-Мамуля-у-которой-не-все-дома, могла бы, наоборот,
почувствовать себя особенной: Сам выделил её из всех остальных. Да и на здоровье, вот только
это запросто могло привести к тому, что она вытащит пессарий на людях, чтобы им
похвастаться.
Джейми сердито посмотрел на меня и двумя пальцами осторожно забрал пессарий с моей
ладони.
– Уверяю тебя, скорее мне будет неловко, Сассенах. Сотру-ка я буквы песком.
ГЛАВА 83
МАХОВОЕ ПЕРО ВИРГИНСКОГО ФИЛИНА
Королевская колония Нью-Йорк
Начало октября 1779 года
ПАЛЬЦЫ РЕЙЧЕЛ ДРОЖАЛИ, пока она завязывала на Огги тряпичный подгузник. Один
конец выскользнул у неё из левой руки, подгузник раскрылся, обнажив маленький пенис,
который на холоде моментально затвердел, и струя дымящейся мочи взмыла на добрые три
фута, едва не попав Рейчел в лицо.
Полуодетый Йен, сидевший на кровати рядом с сыном, заржал как ненормальный. Рейчел
недовольно взглянула на мужа, и он перестал смеяться, однако, когда он забирал у неё из рук
намокшую тряпицу, с его лица не сходила улыбка. Йен присел и, вытирая пол, заговорил с Огги
на языке могавков. Рейчел казалось, что его слова буравят ей кожу и вызывают зуд.
Они уже добрались до провинции Нью-Йорк, и чем ближе подъезжали к деревне
Канаджохари, тем чаще Йен разговаривал с Огги по-могавкски. Не то чтобы Рейчел его винила.
Звучание этого языка завораживало Пейшенс и Пруденс, и теперь они могли сказать несколько
полезных фраз, таких как: «Не убивай меня», «Дай мне еды», «Нет, я не хочу с тобой спать» и
«Я принадлежу Брату Волка, из клана Волка племени каньенкехака, и, если ты будешь ко мне
приставать, он оторвёт тебе яйца».
Рейчел слышала, как девочки со всей серьёзностью проговаривают эти фразы в соседней
комнате, где Дженни помогала Сильвии одеть дочек во что-то, что сошло бы за нарядную
одежду. Потому что сегодня они прибудут в Канаджохари.
Рейчел чувствовала себя так, словно проглотила полпинты мушкетных пуль, которые
теперь тяжело перекатывались у неё в желудке. Перед отъездом они с Дженни переживали (на
самом деле, это больше беспокоило Рейчел), что по пути могут столкнуться с дезертирами,
случайно очутиться посреди боевой схватки или наткнуться на людей, которых война заставила
порвать все связи с обществом. Однако с Божьей помощью, и благодаря таланту Йена
предвидеть неприятности и избегать их, – а также, безусловно, слепой удаче – они проехали
семьсот миль без серьёзных проблем. Но сегодня они окажутся в Канаджохари и, возможно,
встретятся с Работающей Своими Руками. «Она была хорошенькой. Я встретил её у воды – у
речной заводи, где вода растекается и даже ряби на поверхности нет, но всё равно чувствуется,
как движется дух реки».
Мушкетные пули в желудке одна за другой проваливались ниже, вонзались во
внутренности, когда Рейчел вспоминала слова Йена. «Она была хорошенькой...»
И у неё было трое детей, одному из которых Йен мог приходиться отцом.
Рейчел закрыла глаза и страстно обратилась к Богу, прося прощения, душевного равновесия
и спокойствия. Молясь, она держала руку на дрыгающемся тельце Огги, и на неё тут же
снизошло душевное равновесие. Вне всяких сомнений, Огги – сын Йена. И, несомненно, Йен
любит их обоих. В этом она тоже была уверена.
– Ifrinn! [Чёрт! (гэльск.) – прим. перев.] – воскликнул Йен.
Рейчел почувствовала, как под ладонью растекается горячая влажность, и комнату
наполняет страшная вонь.
– Такими темпами, дружок, мы отсюда не выйдем!

Пока Йен поспешно вытирал Огги и менял ему подгузник, а Рейчел убирала то, что
просочилось наружу, Йен внезапно повернулся и, поцеловав жену в лоб, улыбнулся ей, глаза
его, обрамлённые снизу татуировками, смотрели на неё с нежностью.
Рейчел мысленно поблагодарила Бога и улыбнулась мужу в ответ.
– Йен, я же тебе говорила, что у квакеров нет догм?
– Да, говорила, – он выжидающе качнул головой, а Рейчел, приподняв бровь, вручила ему
одну из проволочных булавок (Брианна называла их безопасными), чтобы закрепить подгузник.
– Тем не менее, это не значит, что мы одобряем любое поведение только потому, что
другие считают его нормальным.
– Ммфм. А... э-э-э... какое такое «нормальное поведение» ты имела в виду, говоря, что его
не потерпишь?
– Полигамию.
Йен расхохотался, а Рейчел снова воспряла духом.
ОНИ ДОБРАЛИСЬ ДО КАНАДЖОХАРИ во второй половине дня, и Йен снял им две
комнаты в маленькой, относительно чистой гостинице, а затем отправил письмо, написанное на
могавкском, Джозефу Бранту, одному из наиболее влиятельных индейских военачальников – и
родственнику Эмили. В нём он представился и попросил о встрече. Ещё до наступления
темноты пришёл ответ на английском: «Приходите на послеполуденный чай. Буду рад с вами
познакомиться».
– Какое изящное послание, – отметила Дженни, имея в виду не только слова, но и бумагу,
на которой было написано письмо (она была превосходной), и красовавшуюся на нём восковую
печать.
– Таенданегеа бывал в Лондоне, мам, – ответил Йен. – Вполне вероятно, он говорит поанглийски лучше тебя.
– Это мы ещё поглядим, – парировала она, но Пруденс и Пейшенс захихикали и начали
напевать: «Где ты была сегодня, киска? – У королевы у английской» [старинная английская
детская песенка – прим. перев.].
Пейшенс, не допев, полюбопытствовала:
– Он специально ездил в Лондон, чтобы встретиться с королевой?
– Твоя мама может сама у него спросить, а потом тебе расскажет, – ответил Йен.
Сильвия покраснела до ушей.
Как ни крути, а Огги придётся взять с собой, потому что грудь у Рейчел взорвётся, если она
не покормит сынишку вовремя. Что касается Частити, то Сильвия убедила Рейчел, что за
малышкой присмотрят Пруденс и Пейшенс. Даже если произойдёт что-то из ряда вон
выходящее, – скажем, гостиница загорится или туда проберутся медведи, – проворные девочки
точно смогут и сами убежать, и унести сестру.
Сильвия и Дженни готовы были остаться с детьми, то же предлагала и Рейчел, но Йен был
непреклонен: они должны пойти все вместе.
– Мне не подобает появиться там одному, будто у меня нет семьи. Таенданегеа может
подумать, что я – нищеброд.
– Да ну! – Дженни заинтересованно подняла бровь. – Вон оно, значит, как? Значит, если ты
можешь прокормить ораву женщин с детьми, это доказывает, что у тебя за душой кое-что есть?
– Именно, – согласился Йен. – По крайней мере, что ты не без гроша в кармане. Мам,
надень свои серебряные часики, хорошо? А ты, друг Сильвия, может, накинешь на себя
запасной плащ Рейчел?
Ни у кого из женщин не было ярких выходных нарядов: Дженни по-прежнему носила
чёрные вдовьи одеяния, у Сильвии имелось лишь одно платье без дыр, а в скромном гардеробе
Рейчел, взятом в поездку, самым щёгольским был плащ, подбитый мехом, да и то Йен настоял
на том, чтобы она прихватила его с собой не из тщеславия, а ради тепла. Но вся упомянутая
одежда была чистой и пристойной, сшитой из отличной шерсти, а корсаж чёрного платья
Дженни даже сделан из дорогого шёлка.

– А ещё у нас под ногтями нет грязи, – отметила Дженни. – И чепцы у нас хорошие, хотя
кружево бы не помешало.
Йен добродушно покачал головой и нацепил поверх рукава куртки три браслета: два
серебряных и один из полированной меди. Он нагнулся и, глядя в маленькое зеркальце для
бритья, которое дала ему хозяйка, стал закреплять в волосах яркие эффектные синие и красные
перья, привезённые ему Джоном Куинси Майерсом. По его словам, это были перья попугая ара,
но Майерс так и не смог описать саму птицу, поскольку, кроме горстки этих самых перьев,
никогда её не видел.
– Йен, скажи, пожалуйста, ещё раз, как произносится имя этого джентльмена, – попросила
Рейчел.
Она всё сильнее нервничала.
– Та-ен-да-не-ге-а, – по слогам проговорил Йен, косясь в зеркальце и закрепляя перья на
затылке. – Но это неважно – по-английски его зовут Джозеф Брант.
– Брант, – повторила Рейчел и сглотнула.
– А мою... ту женщину, из-за которой мы сюда приехали, зовут Вакьотейеснонса, – добавил
он с нарочитой небрежностью и ухмыльнулся Рейчел в зеркале. – Просто чтобы ты понимала, о
ком речь, если мы о ней заговорим.
Дженни фыркнула и увела Рейчел в другую комнату, чтобы не мешать Йену собираться:
спальня была маленькой и тесной.
– Не думаю, что нам придётся с ней разговаривать, – промолвила Дженни вполголоса, когда
они с невесткой очутились в крохотной гостиной. – Иначе я бы спросила его, как по-могавкски
будет: «Убирайся отсюда, наглая потаскуха». Хотя это может быть и невежливо...
– Скорее всего, – ответила Рейчел, испытав некоторое облегчение. – Но, если узнаешь,
скажи и мне тоже. Просто на всякий случай.
Дженни искоса глянула на невестку.
– А ещё квакерша, – с притворным неодобрением произнесла Дженни. – Однако
подозреваю, что даже присутствие света Христова в той женщине не гарантирует, что она не
может быть наглой потаскухой.
Одной рукой она сжала запястье Рейчел:
– Не переживай, дорогая. Йен любит тебя. Ты же в этом не сомневаешься?
– Ни капли, – заверила её Рейчел.
И она действительно не сомневалась. Её волновали лишь дети. Дети Эмили.
Но решать предстояло Йену: это должен быть его выбор. В эту минуту он вышел из
спальни во всём своём великолепии. Внешне Йен был спокоен, но Рейчел чувствовала, как
кровь у него буквально вскипает от волнения. Она взяла плащ в руки, но надевать его не
спешила.
– Может, я останусь с детьми и тебе стоит пойти сначала одному? – спросила она, не сводя
взгляда с мужа. – Чтобы... чтобы...
– Нет, – ответил Йен тоном, исключающим любые возражения, и взял Огги на руки. – Нас
пригласили на чай.
К ВЯЩЕМУ УДИВЛЕНИЮ РЕЙЧЕЛ, им действительно подали чай. Это было настоящее
чаепитие в элегантной гостиной дома, который мог бы построить вполне успешный бостонский
купец. Джозеф Брант и одет был, словно торговец, в добротный костюм из тонкого синего
сукна, однако на рукаве, повыше локтя, красовался широкий серебряный браслет, а волосы у
Бранта были заплетены в косу и перевязаны лентой, из которой торчали два маленьких яркокрасных пера.
Рейчел подумала, что никакая одежда не скроет его истинной индейской сущности. Он был
невысок, но широкоплеч, скуласт, с квадратной челюстью, густыми чёрными бровями и
решительным ртом с полными губами.
– Благодарю за то, что ты любезно согласился нас принять, – сказала она, глядя ему в глаза,
и улыбнулась.

Квакеры никогда не кланялись и не приседали в реверансе, но Рейчел протянула руку, а
Джозеф Брант низко над ней склонился. Когда он выпрямился, на лице у него читался интерес.
– Вы квакер? – спросил он.
– Да, – ответила Рейчел и кивнула в сторону Сильвии. – Как и моя подруга Сильвия
Хардман.
– Добро пожаловать, – сказал Джозеф Брант, отвесив низкий поклон Рейчел и Сильвии, и
ещё ниже поклонился Дженни. – Мадам, это честь для меня.
– Хотя я и не причисляю себя к Друзьям, сэр, – промолвила она, окинув взглядом его перья
и украшения, – я вполне дружелюбна.
«Во всяком случае, пока», – яснее ясного читалось на её лице.
Услышав эти слова, Брант улыбнулся – искренняя улыбка заиграла и в его глазах.
– Рад это слышать, мадам. Полагаю, мне бы вряд ли понравилось, стань вы моим врагом.
– Это точно, – заверил его Йен с самым серьёзным видом. – К счастью, у всех у нас самые
мирные намерения. Мой дядя передал вам кое-что в знак его дружбы.
Джейми и Йен вместе решили, чтό преподнести Бранту в подарок, и Йен заказал в
Филадельфии изящную чернильницу тяжёлого хрусталя, оправленную в серебро, на котором
были вытиснены четыре треугольника, символизировавших воздух, землю, огонь и воду. На
крышке были изображены ещё два наложенных друг на друга треугольника, обращённых в
разные стороны, – символ «всего сущего». К чернильнице прилагалось также отделанное
серебром писчее перо, изготовленное из махового пера виргинского филина, которое достал
Джейми.
Это было первое перо из крыла, на передней кромке его бородки были короче, и потому
оно длинной дугой выгибалось вперёд, а зазубринки на бородках тыльной части напоминали
гребешок. Именно из-за такого строения крыла филин летает очень тихо, не выдавая своего
присутствия, пока не спикирует из тьмы, чтобы схватить добычу. Брант с интересом рассмотрел
перо, затем перевёл взгляд на Йена. В качестве подарка это перо могло означать и комплимент,
и предупреждение, ведь совиные символизировали как мудрость, так и предстоящие несчастья
или опасности.
В широком дверном проёме за спиной Бранта появилась улыбающаяся женщина.
Темноволосая и миловидная, она была одета в миткалевое пунцового цвета платье
европейского покроя с узором в виде веточек и белое фишю, закреплённое золотой брошью в
форме бабочки.
– Дорогая, – сказал Брант, отвесив ей элегантный поклон, будто они находились в
лондонском салоне. – Позволь представить Оквахо, йататекона [Брат Волка (могавкск.) – прим.
перев.], его жену и его мать. И их компаньонку, – добавил он, поклонившись Сильвии. – Моя
жена Кэтрин, – завершил он знакомство, сделав менее церемонный жест в сторону женщины в
красном.
Та бросила на него пронзительный взгляд, но повернулась к гостям с улыбкой и присела в
реверансе.
Она крайне удивилась, когда никто из женщин не сделал реверанса в ответ, и взглянула на
мужа, будто желая спросить, обратил ли он внимание на такую грубость.
– Они – квакеры, – сказал Брант, слегка пожимая плечами, и женщина расслабилась.
«А Дженни Мюррей не стала бы делать реверанс и перед английским королём, не говоря
уж о человеке, которого считает роялистом-убийцей», – подумала Рейчел, сохраняя при этом
самое доброжелательное выражение лица.
Кэтрин с сомнением посмотрела на Дженни, которая в случае необходимости умела
скрывать свои мысли и чувства, но в данный момент не считала нужным это делать. Приглашая
гостей, миссис Брант решила, по-видимому, что с молодыми девушками будет проще общаться,
она повернулась к ним и увлекла за собой к столу, уже накрытому к чаю.
– Никто из вас случайно не выступает в качестве миротворца-парламентёра? – улыбаясь,
спросила хозяйка, заняв своё место.
– Боюсь, что нет, – осторожно ответила Рейчел и посмотрела на Сильвию.

Та покачала головой.
– Я сама – нет, – ответила Сильвия. – Но я слышала о таких людях.
Она повернулась к Рейчел, чтобы объяснить:
– Поскольку Друзья славятся своей беспристрастностью и справедливостью, а также
выступают за мир, некоторых из них приглашают для проведения переговоров между...
участниками конфликта, так? – закончила она, с сомнением глядя на Кэтрин Брант.
– Всё верно. – Миссис Брант разливала чай через серебряное ситечко, по краю которого
вился цветочный орнамент, и от чая, будто призрак, поднимался тонкий полузабытый аромат.
– Чай! – невольно воскликнула Рейчел и покраснела.
Таенданегеа усмехнулся за облачком пара.
– Верно, – сказал он и приподнял бровь. – Я правильно понимаю, что вы не пили его
некоторое время?
Хотя вопрос был с подковыркой, однако задан он был деликатно. Тем не менее Йен
оказался к нему готов: он говорил Рейчел, что не станет скрывать свою политическую позицию,
поскольку не был уверен, чтό именно о них уже известно Таенданегеа.
– Это так, – непринуждённо ответил Йен, взяв булочку с поданного слугой блюда из
китайского фарфора, расписанного цветами. – Мой дядя от него чихает.
В глазах Бранта заискрилось веселье.
– Я наслышан о вашем дяде, – промолвил он. – Это же его некоторые ирокезы называют
«Девять Пальцев»?
Рейчел об этом прозвище не слышала, а Йен либо знал, либо умело скрыл своё удивление.
– Да. А тсалаги называют его «Убийца Медведей».
– Человек с множеством имён, – заинтересованно произнёс Брант. – А генерал Вашингтон,
я так понимаю, называет его другом.
– Мой дядя – друг свободы, – ответил Йен, пожимая плечами.
– Поистине прекрасный чай, – обратилась Дженни к миссис Брант, хоть и поставила свою
чашку, не отпив ни глотка. – И дом у вас красивый. Вы давно тут живёте?
Рейчел не знала, было ли слово «свобода» неким условным знаком поменять тему,
установленным между матерью и сыном, или же переход к светской болтовне произошёл
естественным образом, но Кэтрин Брант откликнулась на вопрос Дженни, и женщины легко
перешли к разговорам о доме, обстановке и, наконец, – обсудив роспись на фарфоре, – плавно
переключились на еду, и с этой минуты общение стало по-настоящему задушевным.
Несмотря на искренний интерес к рецептам кукурузного супа и жареных лепёшек, Рейчел
пыталась следить и за разговором мужчин, которые легко перескакивали с английского на
могавкский и обратно. Временами она различала имена: Рейчел узнала могавкское имя
Смотрящего На Луну и Уневатерика [Кипящая Вода (могавкск.) – прим. перев.] – имя, которое
индейцы дали генералу Ли. Позже она уловила и то, которое ждала. Вакьотейеснонса.
Рейчел старалась не вслушиваться и не смотреть на Йена. Она скорее почувствовала, чем
увидела пронзительный взгляд Дженни, брошенный на сына.
Что бы о той женщине ни сказали, говорили о ней недолго, и уже через минуту Брант,
обратившись к Рейчел, спросил о её брате Дензелле, с которым познакомился в Олбани; вихри
застольной беседы улеглись, и дальше она потекла гладко.
Гладко настолько, что теперь, когда разговор о Работающей Своими Руками так быстро
завершился, Рейчел смогла перевести дыхание и оценить как особенности этого застолья, так и
своеобразие хозяина, который сейчас приветливо болтал с Сильвией Хардман об индюшках.
Как могут они сидеть здесь и говорить о самых будничных вещах с человеком, о котором
молва гласила, что он сам убивал и приказывал убить множество людей?
Но её внутренний судья тут же запротестовал: «Ты ведь сама не только сидела за одним
столом с Джейми Фрейзером, но любишь и уважаешь его. Он ведь совершал не менее страшные
вещи».
Но она упрямо возразила: «Безвинных он не убивал». Хотя Рейчел прекрасно знала, что
наговорить о человеке можно что угодно и это не обязательно будет правдой.

«И наверняка оба сделали то, что сделали, потому что война есть война...» Её внутренний
голос был настроен скептически, но отступил, когда мужчины вдруг перескочили на другую
тему.
Брант что-то сказал Йену по-могавкски, самым обычным тоном, но при этом покосившись
на Рейчел, и волосы у неё на голове зашевелились. Йен намеренно отвернулся в другую
сторону, чтобы она не могла видеть выражение его лица, и ответил что-то на том же языке.
Брант рассмеялся.
Рейчел вдруг заметила, что Дженни, сидящая сбоку от неё, прищурилась и с подозрением
уставилась на Брандта, а Кэтрин Брант, приподняв бровь, наблюдает за ними поверх чашки.
Увидев, что Рейчел уловила её взгляд, она поставила свою чашку и слегка наклонилась вперёд.
– Он сказал: если Брат Волка решит, что не сможет содержать двух жён, ему следует знать,
что у Работающей Своими Руками есть восемьдесят пять акров собственной хорошей земли в
долине и в земледелии она преуспевает. Но Брату Волка не стоит переживать о вашем будущем,
– улыбнулась она Рейчел. – Потому что хороший парламентёр в любом доме найдёт приют, и
Таенданегеа сам готов предложить вам кров.
Как Рейчел ни старалась держать себя в руках, у неё от изумления открылся рот.
– О... Не в этом смысле, – заверила её Кэтрин. – Он имел в виду, что вы станете уважаемым
членом семьи, а не попадёте в его постель.
– А… – едва пролепетала Рейчел.
Прежде чем ей удалось придумать, как вежливо отклонить оба предложения, из прихожей
потянуло холодом: открылась входная дверь, и раздались чьи-то шаги.
Все обернулись, и Рейчел увидела пожилого могавка, всё ещё стройного и с прямой спиной,
но с седыми волосами, которые были украшены серебряными пуговицами, а с синей нити,
вплетённой в волосы, свисали два крыла странствующего голубя. Лицо мужчины было
испещрено глубокими морщинами, и разбегающиеся от тёмных глаз «гусиные лапки» выдавали
уверенного в себе человека, любящего посмеяться. Он поклонился дамам, с интересом
прищурив глаза.
– А, вот и ты, – радостно сказал Джозеф Брант. – Я был уверен, что ты не сможешь
пропустить таких гостей!
Он поднялся и снова поклонился дамам:
– Мадам Мюррей, ещё одна мадам Мюррей и мадам... Хардман? Однако же, как странно...
Позвольте представить вам моего дядю, нашего Сахема. [Sachem – этим словом индейцы
называют вождя, влиятельное лицо, политического лидера племени (или даже нескольких
племён) – прим. перев.].
– Очень приятно, mesdames [дамы (фр.) – прим. перев.], – сказал Сахем с акцентом,
напоминающим и высокий английский, и французский языки.
– А вы, должно быть Оквахо, йататекона, – добавил он, радушно кивая Йену. – Да, спасибо,
– поблагодарил Сахем слугу, принёсшего ещё один стул, и другого, который подал тарелки,
столовое серебро и льняные салфетки.
Он сел между Рейчел и Дженни, поочерёдно улыбаясь обеим.
Рейчел задумалась, не было ли появление Сахема специально запланировано, чтобы он
развлекал женщин, пока Йен и Брант обсуждают политику? Но своей беседой он украсил бы
любую гостиную, и буквально через считанные минуты сидящие с его краю стола гости
оживлённо обменивались комплиментами, суждениями и всевозможными историями.
Рейчел привыкла наблюдать за людьми и слушать их, и Сахем произвёл на неё сильное
впечатление: он задавал умные вопросы и вникал в ответы, а когда пытались что-то выяснить у
него, он говорил остроумно и увлекательно, так что Рейчел почти перестала думать о том, чтό
имел в виду Брант, говоря о нескольких жёнах.
– А у вас есть имя, сэр? – спросила Дженни. – Или вы просто родились сахемом, да и дело с
концом?
Рейчел недоумённо посмотрела на свекровь. Ей было прекрасно известно, что Дженни
знала, кто такой сахем: пока они ехали из Филадельфии в Канаджохари, Йен часами описывал

могавков и объяснял их традиции. Она тогда смотрела на его лицо, озарённое воспоминаниями
и надеждами, но сама всю дорогу разрывалась между удовольствием видеть мужа в радостном
волнении и недостойным желанием, чтобы он перестал так светиться от восторга при мысли о
возвращении к этим людям, которые, как она строго себе напоминала, всё же были его
народом...
– Конечно, у каждого человека есть не одно имя, – ответил Сахем, в его глазах плясали
весёлые искорки. – Я уверен, что у вас есть не только имя Мюррей. К тому же, оно наверняка
принадлежало вашему мужу.
Дженни опешила, но потом, как и Рейчел, поняла, что Сахем был достаточно хорошо
знаком с европейскими обычаями, чтобы по её платью понять, что она – вдова. «Либо он угадал
по траурной одежде, – подумала приятно удивлённая Рейчел, – либо он весьма проницательный
человек».
Однако в следующую секунду её веселье как ветром сдуло, когда Сахем, взяв Дженни за
руку, самым обычным тоном произнёс:
– Он всё ещё с вами – ваш муж. Он просит передать вам, что ходит на двух ногах.
У Дженни отвисла челюсть. У Рейчел тоже.
– Да, я родился с даром ясновидения, – пояснил он, улыбнувшись, и отпустил руку Дженни.
– Но у меня есть и то имя, которое я получил во время инициации. Если хотите, можете
использовать его: Окаракарах'ква. Оно означает «Солнце, Сияющее На Снегу», – добавил он, и
глаза его снова лукаво засветились.
– Святой Михаил, защити нас, – пробормотала Дженни на гэльском. – Ладно, – сказала она
громче, выпрямив спину и выдавив подобие любезной улыбки. – Пока пусть будет Сахем. Меня
зовут Джанет Флора Арабелла Фрейзер Мюррей. Вы можете называть меня миссис Джанет,
если хотите.
ГЛАВА 84
ЖАРЕНЫЕ САРДИНЫ С ОСТРОЙ ГОРЧИЦЕЙ
БОЛЬШЕ НИЧЕГО ВОЛНУЮЩЕГО и обескураживающего Сахем не сказал, – если ещё
что-то и знал, то оставил при себе. Зато в ответ на вопросы гостей сообщил, что в качестве
компаньона и советчика сопровождал племянника в Лондон, – вот почему он свободно владеет
английским, обожает чай и жареные сардины с острой горчицей.
Изысканная, до мелочей соответствующая этикету трапеза затянулась, и к тому времени,
когда подали кукурузный пудинг с вяленой клубникой, груди Рейчел настойчиво напоминали о
себе: в корсете им стало тесно, их начало покалывать. Теперь, когда Огги понемногу начал есть
твёрдую пищу, он гораздо реже прикладывался к груди, и ощущение, что та вот-вот лопнет, у
Рейчел уже давненько не возникало.
Она поспешила отогнать мысли об Огги: ещё чуть-чуть, и у неё потечёт молоко. В качестве
меры предосторожности Рейчел заранее вложила в корсет толстые тканевые прокладки, но их
надолго не хватит. Встретившись глазами с Кэтрин, она вопросительно посмотрела на неё, а
затем кивнула в сторону двери.
Кэтрин тут же встала и, нежно коснувшись мужниного плеча, кивком пригласила Рейчел
следовать за ней.
– Огги… мой малыш, – сказала Рейчел в коридоре. – Где он?
Её уговорили позволить молодой индианке присмотреть за Огги, пока они пьют чай, но она
понятия не имела, где сейчас девушка с её ребёнком.
Кэтрин слегка нахмурилась и понимающе кивнула.
– Я недавно видела, как Бриджит вышла с ним погулять. Не волнуйтесь, – ласково добавила
она, увидев, как Рейчел изменилась в лице. – Он завёрнут в тёплое одеяло, и, я уверена, они
скоро вернутся.

Но «скоро» не означало «прямо сейчас»: стоило только подумать об Огги, и молоко
начинало сочиться.
– В таком случае, – со всем возможным достоинством произнесла Рейчел, – могу я
попросить вас показать мне, где уборная?
Уборная – ухоженное кирпичное строение – оказалась на улице; проводив гостью, Кэтрин
улыбнулась Рейчел и оставила её одну. Поблагодарив, Рейчел поспешила скрыться за уборной.
Убраться от чужих глаз было необходимо, но не в выгребную же яму сцеживать молоко?
Она едва успела распустить завязки корсета. И только представила, как сын, тяжёленький и
расслабленный, целиком отдавшись своему делу, жадно сосёт, тянет молоко, как оно тут же
хлынуло из обеих грудей, забрызгивая красные разлапистые лианы дикого винограда, которые
карабкались наверх по стене уборной. Вздохнув с облегчением, Рейчел закрыла глаза и почти
сразу же их открыла: с другой стороны уборной скрипнула дверь, и на дорожке послышались
шаги.
Только Рейчел прижала одежду к обнажённой груди, как из-за угла туалета появился
мужчина. Увидев её, он остановился как вкопанный.
– Ох-х-х! – вытаращился он.
Это был белый мужчина, разве что очень загорелый, – как Йен. Лицо без татуировок,
однако одежда на человеке была разномастная – европейская вперемешку с индейской, – как у
Джозефа Бранта. Хотя, в отличие от нарядов последнего, костюм на мужчине был заметно
более низкого качества. Человек сильно хромал и опирался на палку.
– Если ты не возражаешь, друг, я была бы благодарна за минутку уединения, – не теряя
достоинства, произнесла Рейчел.
– Что? – Мужчина оторвал взгляд от грудей и посмотрел Рейчел в лицо. – Ой. Ох, конечно.
Прошу прощения. Э-э... мадам. – Он медленно попятился, хотя, казалось, не мог отвести глаз от
её грудной клетки.
Мужчина поспешно свернул за угол уборной и почти сразу же налетел на кого-то, кто
быстро шёл ему навстречу. Рейчел услышала, как они столкнулись: женщина вскрикнула,
мужчина ругнулся по-могавкски, а затем…
– Габриэль! – удивлённо произнесла Сильвия Хардман.
– Сильвия!
Рейчел застыла на месте, тёплое молоко струилось по её пальцам.
Оба голоса одновременно и одинаково обвиняющим тоном произнесли: «Что ты здесь
делаешь?»
– Господи, помилуй, – прошептала Рейчел и, сделав два шага, осторожно выглянула из-за
угла туалета.
БЛЕДНЫЙ ОТ ПОТРЯСЕНИЯ, Габриэль бормотал:
– Я... Я... – По нему было заметно, что он долгие месяцы работал на солнце, а в недалёком
прошлом – сильно голодал. – Я... Сильвия? Это ты? Действительно ты?
Под серым плащом плечи Сильвии дрожали. Она поднесла трясущуюся руку к лицу, словно
сомневаясь, действительно ли это происходит с ней.
– Да… я, – неуверенно произнесла она, но руку опустила и сделала несколько шагов по
направлению к мужу.
Остановившись, она уставилась на него, а затем посмотрела вниз, и Рейчел увидела, что,
помимо палки, которую мужчина уронил, под мышкой у него зажат ещё и костыль, а стопа
второй ноги странно скрючена.
– Что с тобой случилось? – прошептала Сильвия, и её рука потянулась к мужу.
Тот сделал судорожное движение ей навстречу, будто тоже хотел коснуться Сильвии, но
затем отдёрнул руку.
– Я... Меня взяли в плен. Индейцы шони. Они везли меня на север – однажды ночью я
сбежал. Это их разозлило, и они… отрубили мне полступни. – Габриэль сглотнул. – Топором.
– Ох, Господи Иисусе, смилуйся!

– Он и смилостивился, – сказал Габриэль, и ему удалось неизвестно как выдавить совсем
слабую улыбку. – Индейцы меня не убили. Меня всё равно можно было использовать как раба.
Что…
– Ты здесь в рабстве? – Сильвия потихоньку брала в узду свои эмоции: в её голосе
послышались возмущение и шок.
Однако Габриэль покачал головой.
– Нет. Господь действительно меня защитил: шони продали меня могавкам, в отряде с
которыми оказался священник-иезуит, – они сопровождали его в миссию в Канаде. Он знал
только французский, а моего знания этого языка как раз оказалось достаточно. Он перевязал
мне рану и наложил какую-то мазь. Я показал ему, что умею писать и считать, и он убедил
моих хозяев, что вряд ли от меня будет много проку, если я стану работать на чьих-то полях, –
лучше продать меня какому-нибудь состоятельному человеку.
– Мистеру Бранту? – В голосе Сильвии звучал неподдельный ужас, и Рейчел тоже была
потрясена.
– В конце концов, я оказался у него. – В словах Габриэля внезапно послышалась усталость,
и морщины на его лице обозначились резче. – Однако здесь я... не раб. Я... свободен.
«Свободен».
Слово повисло в холодном утреннем воздухе, сверкающее и острое, словно сосулька.
Какое-то время все молчали, но невысказанные упрёки были так же очевидны Рейчел, как если
бы их прокричали:
«Тогда почему ты не вернулся домой? Или, по крайней мере, не послал весточку, что ты
жив?»
– Надеюсь… всё это время ты жила хорошо, Сильвия?
Опираясь на свой костыль, Габриэль стоял как вкопанный. На нём не было парика, и
холодный ветер приподнял его тонкие, редеющие волосы, так что они на мгновение замерцали,
будто эфемерный нимб.
В ответ Сильвия расхохоталась – высоким, полуистеричным смехом.
– Нет, – сказала она, резко оборвав себя. – Нет, совсем не хорошо. У меня не было ни денег,
ни какой-либо помощи. Но я, как могла, кормила своих девочек.
– Девочки… Прю и Пейшенс, они с тобой? Здесь? – Волнение в голосе Габриэля было
неподдельным, и плечи Рейчел немного расслабились: а вдруг, несмотря на то, что он больше
не был рабом, ему просто не позволяли уйти?
– Пруденс, Пейшенс и малышка Частити, – произнесла Сильвия с вызовом (мол, ну давай,
спроси меня о ней!). – Да, они со мной.
Габриэль на мгновение застыл, пристально вглядываясь в лицо жены. И, хотя Сильвия
стояла спиной к Рейчел, та легко могла представить, какие эмоции отражались у неё на лице:
стыд, дерзость, надежда... и страх.
– Частити, – медленно повторил Габриэль. – Когда она родилась?
– Четвертого февраля 1778-го, – ничуть не смутившись, отчеканила Сильвия, – вызов
возобладал над остальными чувствами.
Габриэль посуровел.
– Значит, ты снова вышла замуж, – сказал он. – Твой... муж... с тобой?
– Я не выходила замуж, – сквозь зубы процедила Сильвия.
Габриэль выглядел потрясённым.
– Но... но...
– Как я тебе и сказала. Я кормила своих детей.
Рейчел чувствовала, что ей действительно не следует быть свидетельницей столь
болезненных откровений между Хардманами. Но за её одежду зацепилась засохшая ветка
вьющейся жимолости, а ноги запутались в остатках засохших помидорных кустов; ветер
внезапно стих, и посреди этого жуткого молчания ей никак не удалось бы уйти незамеченной.
– Понимаю, – наконец отозвался Габриэль ровным, бесцветным голосом.

Несколько мгновений он стоял, сцепив руки перед собой, явно принимая какое-то решение.
Эмоции на его лице сменяли одна другую: гнев, жалость, стыд и смущение… а потом
появилась твёрдая и непроницаемая решимость.
– А я вот женился, – тихо проговорил он. – На женщине из могавков, племяннице Сахема.
Он…
– Я знаю, кто он такой. – Голос Сильвии звучал слабо и отстранённо.
Снова воцарилось тягостное молчание, и Рейчел услышала тихое причмокивание: Габриэль
облизнул губы.
– Знаешь… Представление могавков о браке отличается от нашего, – наконец сказал он.
– Не сомневаюсь, что так оно и есть. – Сильвия по-прежнему говорила так, словно
находилась за сотню миль отсюда, будто принимала участие в разговоре с помощью дымовых
сигналов.
– Я мог бы... мог бы... иметь двух жён.
Однако было не похоже, чтобы перспектива жить с двумя жёнами его радовала.
– Нет, не мог бы, – холодно возразила Сильвия. – Во всяком случае, если надеешься, что
одной из них буду я.
– Вот уж не подумал бы, что меня станешь осуждать ты́, – сухо сказал Габриэль. – Я тебя
ни единым словом не упрекнул за…
– Да на твоём лживом лице одни сплошные упрёки! – Шок прошёл, и голос Сильвии
надломился от ярости. – Как ты смеешь, Габриэль! Ты ведь давно находишься здесь, имея все
возможности для письма и общения? И ты не удосужился прислать хоть слово?! По твоей воле
мы покинули Ежегодное Собрание в Филадельфии и перестали общаться с другими Друзьями!
Будь я респектабельной вдовой, я бы снова вышла замуж, хотя и горько оплакивала бы тебя.
Её голос дрогнул, и она шумно дышала, пытаясь взять себя в руки.
– Но никто не знал, что с тобой сталось: то ли тебя убили, то ли арестовали или... да мало
ли! Я не имела возможности выйти замуж. У меня не осталось ничего... ровным счётом ничего,
кроме нашего дома. Одна лишь крыша над нашими головами. Армия забрала у меня коз,
вытоптала огород, и мне пришлось продать всё, кроме кровати и стола. А после этого...
– Частити [напомним, что имя Частити переводится с английского как «целомудрие» –
прим. перев.], – гадким тоном произнёс Габриэль.
Прижав кулаки к бокам и дрожа от ярости, Сильвия вытянулась, словно молодой дубок.
Однако, когда она заговорила, её звонким голос был спокойным.
– Я с тобой развожусь, – заявила она. – Я вышла за тебя замуж по доброй воле, я тебя
любила и поддерживала, я родила тебе детей. А ты меня предал, злонамеренно бросил и не
собираешься ничего исправлять. Брачных уз между нами больше нет. Я с тобой развожусь и от
тебя отрекаюсь. Ты мне больше никто.
Габриэль стоял будто громом поражённый. Рейчел умозрительно понимала, что среди
квакеров развод возможен, но не знала никого, кто бы и вправду развёлся. Неужели это только
что произошло прямо у неё на глазах?
– Ты? Разводишься со мной? – И впервые лицо Габриэля залила краска гнева. – Если кто-то
и объявит союз между нами недействительным...
– Это не я нарушила супружескую верность. И не я обзавелась двумя супругами. Но
именно я заявляю, что нашему браку пришёл конец, и у тебя нет способа мне помешать.
Рейчел инстинктивно отпрянула в сторону, закрыв рот ладонью, будто боялась закричать в
знак протеста против разыгравшейся перед ней сцены. Она уже собиралась улизнуть, когда
Габриэль заговорил снова.
– Разумеется, Пейшенс и Пруденс останутся со мной [напомним, что имя Пейшенс
переводится с английского как «терпение», а Пруденс – как «благоразумие», то есть
получается почти игра слов: мои дочери останутся со мной/терпение и благоразумие
останутся со мной – прим. перев.], – заверил он Сильвию, и Рейчел застыла на месте.

Она почувствовала, что просто обязана снова осторожно выглянуть из-за угла, хотя бы для
того, чтобы убедиться: Сильвии молчит не потому, что от потрясения или ярости упала
замертво.
Сильвия устояла. Она лишь слегка повернулась, и по её перекошенному лицу было ясно,
что молчит она только потому, что не может выбрать нужные слова из тех, что, теснятся в её
горле.
– Я жестоко по ним скучал, – признался Габриэль, и, по всей видимости, он не лукавил.
– По Частити ты, разумеется, не скучал, – произнесла Сильвия дрожащим (на сей раз от
ярости – Рейчел была уверена) голосом.
А вот судя по лицу Габриэля, на котором смешались сожаление и досада, тот вряд ли
правильно определил настроение своей жены.
– Я... тебя не осуждаю, – сказал он. – Было ли это... изнасилованием, или... или ты сделала
это добровольно, ты...
– О, разумеется, добровольно, – прошипела Сильвия. – Пришлось выбирать: раздвинуть
ноги или смотреть, как мои дети умирают от голода! Другого выбора ты мне не оставил!
Габриэль весь сжался.
– Что бы там ни произошло, дитя ни в чём не виновато, и клеймить или проклинать его не
за что, – сказал он. – Как и во всех людях, в нём есть свет Христов, но...
– Но, полагаю, ты не желаешь увидеть свет Христов ни во мне, ни в ней!
Габриэль стиснул челюсти и пару мгновений явно пытался совладать со своими бурлящими
эмоциями.
– Чуть раньше ты не дала мне договорить, – ровным голосом произнёс он. – Я сказал, что
Пейшенс и Пруденс останутся со мной. Они будут счастливы, получат мою защиту и хороший
уход. А тебе я дам некоторую сумму денег, и ты сможешь содержать себя и девочку.
– Её зовут Частити, – таким же ровным голосом ответила Сильвия. – И ты понимаешь,
почему я дала ей такое имя, хотя, даст Бог, она сама никогда не узнает причины. – Сильвия
глубоко вдохнула и медленно выдохнула – из её губ вылетело белое облачко, как будто дохнул
дракон. – Она, безусловно, останется со мной – и её сестры тоже. При них я не стану говорить о
тебе плохо: они заслуживают того, чтобы дýмать, что отец их любил. – Слово «думать»
Сильвия произнесла с едва заметным нажимом.
– Ты не имеешь права забирать их у меня. – Теперь в голосе Габриэля не было злости,
только деловитость. – Дети принадлежат отцу – таков закон.
– Зако-он, – презрительно повторила Сильвия. – Чей закон? Твой? Короля? Конгресса? –
Впервые она огляделась вокруг, на раскинувшиеся тёмные поля и голые деревья, на дома
вдалеке, затянутые дымной пеленой. – Не ты ли говорил мне, что у могавков иные
представления о браке? Ну так вот… – Сильвия снова пригвоздила бывшего мужа каменным
взглядом. – Я поговорю с твоим хозяином, и мы ещё посмотрим.
ВЫДВИНУВ ЭТОТ УЛЬТИМАТУМ, Сильвия развернулась и решительно направилась к
дому. Постукивая костылём, Габриэль Хардман последовал за ней, мучительно пытаясь догнать
жену, но если та и слышала его упрямые шаги, то оставила их без всякого внимания.
Оставшись одна, Рейчел энергично встряхнулась, пытаясь выбросить из головы события
последних нескольких минут и хоть немного прийти в себя. Она вошла в уборную, задвинула
щеколду и, несмотря на зловонные испарения, ощутила, как приятно наконец оказаться в
тишине и уединении. Интимная работа её тела тоже дала чувство облегчения и добавила
спокойствия. Её брат Денни как-то рассказывал, что у евреев – нации, питающей весьма
большую склонность молиться, – есть специальные краткие молитвы, которые следует читать в
частных случаях, подобных этому, – благодарить Создателя за бесперебойную работу мочевого
пузыря и кишечника. Тогда это её рассмешило, но теперь она подумала, что в этом есть
здравый смысл.

Покалывание в медленно набухающих грудях напомнило Рейчел о других телесных
процессах, и, выходя на пронизывающий воздух, она вознесла краткую благодарность за своего
ребёнка.
– И за крошку Частити и её сестер тоже, – добавила она вслух, внезапно осознав, что
ужасная сцена между Хардманами, свидетелем которой она только что стала, наверняка затянет
в свой водоворот трёх невинных детей. – Господи, они ещё даже не знают новость о своём отце!
Рейчел встревоженно посмотрела в сторону дома, но ни Сильвии, ни её бывшего супруга
нигде не было видно. Однако дверь открылась, на пороге появился её собственный муж, – он
просиял, увидев её.
– Вот ты где! – Йен ускорил шаг, чтобы скорее до неё добраться, и заключил жену в
объятия. –Тебя так долго не было, что я подумал, может, в уборной ты наткнулась на змею. С
тобой всё в порядке? – спросил он, с внезапным беспокойством вглядываясь в её лицо. – Съела
чего-нибудь не то?
– Это не из-за еды, – сказала Рейчел.
Ей очень хотелось прильнуть к мужу, но сейчас её грудь была настолько чувствительной,
что она отстранилась.
– Йен…
– Малыш орёт, требует тебя, – сказал он, кивнув в сторону дома.
Действительно: с того места, где они стояли, Рейчел слышала, как ревёт Огги, и у неё из
груди сразу же потекло. Она бросилась к двери, Йен – за ней следом.
– Вот видишь, – обратился к сыну Йен, когда Рейчел схватила Огги на руки, – я же говорил,
что Mammaidh [мама (гэльск.) – прим. перев.] не даст тебе умереть с голоду.
Они были в гостевой комнате, которую предоставила им Кэтрин, когда Брант уехал
поговорить с Вакьо'тейеснонсой, и Рейчел опустилась на кровать, одной рукой распуская
шнуровку на корсете. Огги стремительно прильнул к матери и, словно голодный аллигатор,
схватил ближайший к нему сосок – крики тотчас прекратились.
– Сахем увлёкся моей матерью, – во внезапно наступившей тишине сообщил Йен. – Он
вызвал её на состязание: будут с десяти шагов стрелять из пистолетов.
– Так это состязание или дуэль? – спросила Рейчел, от облегчения блаженно закрывая
глаза, когда молоко потекло свободно.
Из другой груди капало – да и пусть.
– А неважно. Поставил пять против одного, что мама победит, – рассмеялся Йен. –
Стрелять маму научил её отец – мой дед, а дядя Джейми и мой отец, когда ещё были
мальчишками, брали её с собой на вересковые пустоши охотиться на кроликов и куропаток. Из
хорошего пистолета мама с десяти шагов попадёт в шестипенсовик.
– Так с кем ты заключил пари? С Джозефом Брантом или с Сахемом?
– А, с Тайенданегеа, конечно. Что случилось, милая?
Рейчел открыла глаза и увидела лицо мужа в нескольких дюймах от своего: в холодной
комнате она чувствовала исходившее от его тела тепло и прижалась теснее.
– Я так понимаю, ты не знаешь, что муж Сильвии сейчас находится здесь?
Йен моргнул.
– Погоди… Тот самый, что вроде как мёртв?
– К несчастью, он жив. И он здесь. Они с Сильвией только что встретились возле уборной.
– К несчастью? – медленно повторил Йен и приподнял бровь. – Почему для него было бы
лучше умереть?
Рейчел испустила вздох, от которого Огги закряхтел и ещё яростнее вцепился в грудь.
– Ой! Проблема не в том, что он жив, – пусть живёт на здоровье. Проблема в том, что он
здѐсь.
Рейчел вкратце рассказала мужу, что произошло с мужем Сильвии и как он оказался у
могавков.
– А как насчёт Пейшенс и Пруденс? – встревоженно спросила она, поудобней устраивая
Огги у себя на коленях. – Из того, что ты рассказал о своей первой встрече с ними, они

прекрасно осведомлены о затруднительном положении, в котором оказалась их мать, и о том,
какой именно выход она из этого положения нашла. И, несмотря ни на что, девочки явно любят
её и преданы ей. Но теперь нашёлся их отец, а его они тоже любят!
– Однако они ещё не знают, что он жив и находится здесь?
– Нет, не знают. – Закрыв глаза, Рейчел поцеловала круглую головку Огги – прямо в
мягкую копну тёмных шелковистых волос. – Я не перестаю думать о том, кàк мы могли бы
помочь девочкам и Другу Сильвии, но я не вижу подходящего выхода из создавшейся
ситуации. А у тебя есть какие-нибудь соображения?
– Нет. – Йен подошёл и выглянул в окно. – Я не вижу никого из Хардманов. Хотя, конечно,
я не знаю, как выглядит муж Сильвии, но...
– Он сильно хромает и ходит с костылём. Шони, которые захватили его в плен, топором
отрубили ему половину ступни.
– Господи. Тогда неудивительно, что он не вернулся домой.
– Сильвия сказала, что поговорит с его... с хозяином своего мужа. Полагаю, она имела в
виду Джозефа Бранта. Может быть, они сейчас у него?
Йен покачал головой.
– Нет, там их нет. Именно об этом я и пришёл тебе сказать: Тайенданегеа не дома. Я ему
сразу сообщил, зачем сюда приехал, и, когда мы покончили с чаепитием, он сказал, что сам
отправится в Вакьо'тейеснонсе и договорится, чтобы я смог с ней встретиться. – Йен указал
подбородком в сторону окна, откуда проникал в комнату бледный предвечерний свет. – Брант
сказал, что она живёт в восьми милях отсюда, но, если он уедет прямо сейчас, то к ужину
вернётся.
– А-а. – Рейчел была поражена, – но только потому, что совсем позабыла о маленьком
дельце, связанном с бывшей женой Йена. – Это... очень любезно с его стороны.
Йен пожал плечом.
– Ну ты же знаешь: если визит официальный (а это так и есть), положено предупредить о
нём заранее, – добавил он, взглянув на жену. – Но ты права: хорошо, что он отправился сам. Я
не знаю, из уважения ли к дяде Джейми или к Вакьо'тейеснонсе...
– Значит, Брант о ней высокого мнения. – Рейчел попыталась произнести это
утвердительным, а не вопросительным тоном, но Йен отлично умел распознавать интонации её
голоса.
– Она из его племени, его родственница, – просто пояснил он. – Когда я видел её в
последний раз, она была с ним в Унадилье. Задолго до того, как мы с тобой поженились.
Йен снова повернулся к окну, прикрыв глаза от света.
– Как думаешь, куда подевалась Сильвия?
Немного подумав, Рейчел с уверенностью ответила:
– Отправилась за своими дочками.
Йен пристально посмотрел на жену.
– Она в состоянии скакать верхом?
– Да какое там! – От переживания Рейчел напряжённо сжалась, и Огги впился пальцами ей
в грудь, чтобы та не выпала у него изо рта. – Ой!
– Тогда пойду-ка я её поищу. Извинись перед миссис Брант, что я пропущу ужин.
ГЛАВА 85
ПРОЧЬ В ЛУННУЮ НОЧЬ
ЙЕН ЗАДЕРЖАЛСЯ, ТОЛЬКО чтобы надеть куртку из медвежьего меха (едва подёрнутое
лёгкой дымкой, небо окрасилось в лавандовый цвет, что предвещало снег, и холодало прямо на
глазах), но не озаботился тем, чтобы получше вооружиться: у него на поясе висел лишь нож.
Даже если Габриэль Хардман и перестал быть квакером, вряд ли калека на костылях
представляет собой угрозу. Йен был рад, что перед предстоящим визитом не состриг волосы:

если ему придётся ехать в Канаджохари и обратно по снегу и морозу, его собственная
шевелюра сослужит ему хорошую службу.
Выйдя из дома, он направился к сараю, где они оставили своих лошадей. Умелой
наездницей Сильвия не была, и, даже если бы ей удалось в одиночку оседлать и взнуздать
лошадь, далеко бы она не уехала.
Он слышал беспорядочную пистолетную пальбу, но не обратил на неё никакого внимания.
Однако его окликнула мать, и Йен понял, что её состязание с Сахемом уже закончилось:
потрёпанный носовой платок, приколотый к огромному голому дубу, был весь испещрён
чёрными дырами с подпалинами.
Дженни раскраснелась от холода, и, когда она откинула капюшон плаща, с неё слетел
чепец. Заведя руку за голову, она на ощупь пыталась его отыскать, не переставая смеяться над
тем, что сказал ей Сахем. И, хотя волосы у матери серебрились сединой, Йен удивлённо
подумал, что она похожа на совсем юную девушку.
– Оквахо, йататекона [Брат Волка (могавкск.) – прим. перев.], – промолвил Сахем, заметив
Йена, а затем перевёл взгляд на Дженни и широко улыбнулся. – Твоя мать смертельно опасна.
– Если вы о том, как она управляется с пистолетом, то, думаю, это правда, – ответил Йен,
слегка прищурившись. – Она и шляпной булавкой неплохо орудует – дайте ей только повод.
Сахем рассмеялся, а Дженни всего лишь фыркнула, но так, что стало понятно: слова сына
её развеселили. Выгнув бровь, она посмотрела на Йена, отвела от него взгляд, но что-то в нём
заставило её повернуться снова.
– Что случилось? – спросила Дженни, мгновенно меняясь в лице.
Йен вкратце рассказал о том, что произошло. Ему пришло в голову, что Сахем был не
только дядей Таенданегеа, но и наверняка имел на него влияние.
Старый индеец не перебивал и не задавал вопросов, но слушал с подчёркнутым вниманием,
и Йену показалось, что эта история его заинтересовала. Однако, когда Мюррей закончил
рассказ, ему вдруг подумалось, что Сахем, скорее всего, хорошо знает Габриэля Хардмана и
может испытывать к нему добрые чувства.
Пока Йен говорил, его мать задумчиво чистила свой пистолет, заталкивая в ствол тряпицу с
помощью крошечного шомпола. Наконец, она засунула пистолет обратно за пояс, свернула
испачканную ветошку и убрала её в коробку с патронами.
– У нас ведь было пари, не так ли? – спросила она Сахема.
Тот слегка качнулся на пятках, в уголках его губ всё ещё таилась улыбка.
– Да. Так и есть.
– И, полагаю, вы признаёте, что я победила. Вы же честный человек?
Индеец заулыбался во весь рот.
– Тут сложно возразить. И что вы требуете в качестве вознаграждения?
Дженни кивнула в сторону дома.
– Сходите с моей подругой Сильвией поговорить с мистером Брантом. И позаботьтесь,
чтобы справедливость восторжествовала, – словно спохватившись, добавила она.
– Не слишком ли много вы от меня требуете? – с мягким упрёком спросил Сахем. – Но,
поскольку она ваша подруга, очевидно, вы пойдёте с ней и во всём поддержите. И, поскольку
вы и мой друг, не так ли?.. – прервал он сам себя, приподняв седую бровь.
– Если вы с ней пойдёте, – то да, – нетерпеливо вымолвила Дженни.
– Я пойду с вами, – сказал Сахем, кланяясь. – Хоть на край света.
ПОСЛЕДНИЕ РЕПЛИКИ ВСТРЕВОЖИЛИ Йена, но времени у него было в обрез, и,
торопясь в сарай, он лишь бросил на Сахема быстрый взгляд, в котором явственно читалось:
«Только попробуй огорчить мою мать, и я выпотрошу тебя, как рыбу». Дженни перехватила
этот взгляд и, казалось, сочла его забавным, однако Сахем отнёсся к угрозе Йена с полным
уважением и серьёзностью.
Сильвия действительно была в сарае. Спрятав лицо в ладонях, она прислонилась к пегому
мерину по кличке Генри, на котором она приехала верхом из Филадельфии. Конь невозмутимо

набивал рот сеном из висящей сетки и успокаивающе чавкал. Седло и уздечка лежали на земле
у ног Сильвии.
Заслышав шаги Йена, она подняла голову: её лицо покраснело от слёз, чепец съехал набок,
а жидкие каштановые волосы с одной стороны выбились и свисали за ухо, – но она сразу
наклонилась, чтобы подобрать уздечку.
– Я... ждала... он ел, я не могла взнуздать его, пока... – Она беспомощно махнула рукой на
конскую сбрую и размеренно хрупающие челюсти Генри.
– И куда ты собралась ехать? – вежливо спросил Йен, хотя это было ясно и без слов.
Впрочем, вопрос помог Сильвии собраться с мыслями, она выпрямилась, её затуманенные
глаза запылали горячечным неистовством.
– Заберу девочек и увезу их отсюда. Ты мне поможешь?
– И куда увезёшь, милая? – Йен потянулся к уздечке, но Сильвия в отчаянии в неё
вцепилась.
– Подальше отсюда! – воскликнула она. – Всё равно куда, я найду нам место!
– Рейчел сказала, что ты хотела обратиться с этим делом к Тайенданегеа.
– Да, хотела. Не могла решить, – сказала она, кладя руку на шею лошади, – то ли дождаться
его возвращения и попросить рассудить нас с Габриэлем, то ли вернуться в гостиницу, взять
дочек и бежать.
Сильвия сама дышала, как загнанная лошадь, и на мгновение замолчала, чтобы вытереть
лицо и сглотнуть.
– Если бы я стала ждать… – продолжила она. – Габриэль мог бы заручиться помощью и
погнался бы за нами, а если бы он нас настиг… Я... Вряд ли я смогла бы помешать ему забрать
у меня дочек. И... А вдруг Брант примет сторону Габриэля? – осенила её запоздалая мысль. –
Скажи, а у могавков дети являются собственностью отца?
– Нет, – бесстрастно ответил Йен. – Если женщина выгоняет своего мужа из дома или он
уходит сам, её дети остаются с ней.
– А. – Она внезапно опустилась на седло и, подняв дрожащую руку, откинула свисающие
волосы. – Вот как. Тогда, может быть...
– Возможно, это вообще не касается Тайенданегеа, – сдержанно сказал Йен. – То, что
происходит между мужчиной и его женой... касается лишь самого мужчины и его жены, если
только это не провоцирует склоку, которая задевает других людей. Я хочу сказать, что,
застрели ты своего мужа, это могло бы вызвать небольшие осложнения, но не думаю, что ты бы
на такое пошла: ты же принадлежишь к Друзьям и всё такое.
– А, – снова произнесла она.
Какое-то время Сильвия сидела, уставившись на усыпанную сеном землю у себя под
ногами, и Йен просто ждал.
– Я бы не прочь застрелить Габриэля, – сказала она, не поднимая глаз, губы её сжались в
полоску.
Затем она покачала головой и, пошатываясь, поднялась на ноги.
– Но ты прав. Я не стану.
Сильвия глубоко вздохнула и потянулась к уздечке в руке Йена.
– Однако сейчас я должна быть рядом с моими дочками. Ты поможешь мне за ними
съездить?
Йен лишь кивнул и наклонился, подбирая седло. Свет быстро угасал, с холодным дыханием
ночи в сарай ворвался ветер и разметал клочки соломы по утрамбованному земляному полу.
– Сходи-ка за своим плащом, милая. Не то окоченеешь.
ДО ГОСТИНИЦЫ БЫЛО МЕНЬШЕ часа езды, но солнце скрылось: его поглотила гряда
облаков, внезапно поднявшихся из-за деревьев, словно чёрный хлеб на дрожжах. Пошёл снег.
Йен посадил Сильвию впереди себя, сказав, что боится, как бы она не запуталась в верёвке,
которой была привязана их вторая лошадь. Говоря так, Йен не покривил душой, но на самом

деле Йен испытывал непреодолимое желание укрыть Сильвию: хотя она больше не голодала, но
по-прежнему оставалась тонкой и хрупкой, как сосулька.
Ветер, слава Богу, унялся, однако пошёл тихий густой снег, который заглушал все звуки и
тяжело оседал на ветвях сосен и елей. Просёлок была наезженный, но Йен всё равно слегка
понукал Генри, чтобы дорога не исчезла из-под копыт лошади. Местности он не знал, и ему
совсем не хотелось сбиться с пути и в итоге заночевать с Сильвией в лесу.
– Я познакомилась с Габриэлем в Филадельфии, – неожиданно начала она. – Мы
принадлежали к одному Собранию. Мои родители тогда были ещё живы, и они выбрали для
меня кое-кого другого – кузнеца, у которого была собственная кузница. Старше меня на десять
лет, солидный, почтенный… Добрый человек, – немного помолчав, добавила она. – С домом и
собственностью. Габриэль был моим ровесником, он служил в конторе и едва мог содержать
себя, не говоря уж о жене.
– Ну, когда я встретил Рейчел, я был всего лишь индейским разведчиком, – сказал Йен, не
отрывая глаз от коня: тёплый пар от дыхания Генри во время движения струился вдоль его шеи.
– И, между прочим, человеком, на котором много крови. Хотя, надо признать, у меня имелся
надел земли, – честно добавил он.
– И у тебя были родные, – тихо сказала Сильвия. – В течение года от оспы умерли мои
родители, и я осталась совсем одна: ни братьев, ни сестёр. Габриэль порвал со своими
близкими, когда стал Другом, – он не был рождён в квакерской семье, как я.
– Значит, вы могли рассчитывать только друг на друга.
– Так оно и было, – сказала она и ненадолго замолчала. – А потом у нас родились дочки, –
произнесла она так тихо, что он едва её расслышал. – И мы были счастливы.
К ТОМУ ВРЕМЕНИ, КАК они добрались до гостиницы, снегопад прекратился, хотя всё
вокруг покрылось инеем и сияло: золотом – там, где из окон падал свет ламп, и серебром – в
мерцающих потоках лунного света, пробивающегося сквозь облака. Сильвия позволила Йену
снять себя с лошади, но, когда он намерился войти вместе с ней, положила руку ему на грудь,
останавливая.
– Благодарю тебя, Йен, – негромко произнесла она. – Мне нужно поговорить со своими
дочерьми наедине. Тебе следует вернуться к Рейчел и своему сыну.
В переливах меняющегося света он видел её худое, измождённое лицо, то казавшееся более
умиротворённым, когда на него падала тень, то вновь напряжённое от беспокойства.
– Я подожду, – твёрдо сказал он.
К его удивлению, она рассмеялась – тихим, усталым, но искренним смехом.
– Я обещаю, что не схвачу девочек в охапку и не уеду с ними одна в метель, – сказала она. –
На пути сюда у меня было время спокойно подумать и помолиться, я тебе благодарна и за это
тоже. Но я поняла, что надо позволить Пейшенс и Пруденс увидеться с отцом. Однако сначала
мне нужно поговорить с дочками и объяснить, что с ним произошло. – На слове «произошло»
её голос немного дрогнул, и она чуть откашлялась.
– Тогда я подожду в пивной.
– Нет, – сказала она так же твёрдо, как и он. – Хозяйка готовит ужин: я чувствую запах; мы
с девочками вместе поедим, поговорим и ляжем спать, а утром я расчешу им волосы, одену в
чистую одежду и попрошу хозяина гостиницы распорядиться, чтобы нас отвезли обратно в
фургоне. Тебе не нужно беспокоиться за меня, Йен, – мягко добавила она. – Я буду не одна.
Он пристально на неё посмотрел, но, похоже, именно так она и собиралась поступить. Йен
вздохнул и достал свой кошелёк.
– Тебе понадобятся деньги, чтобы заплатить за фургон.

ГЛАВА 86
НЕПРОШЕНОЕ ПРОРОЧЕСТВО
ХОЛОДНЫЙ РАССВЕТНЫЙ ВОЗДУХ был прозрачным, словно осколки стекла, и таким
же острым: он буквально врезался в лёгкие. Йен и Тайенданегеа отправились на охоту и шли по
следу росомахи. Именно шли по следу зверя, а не охотились на него. Ночью снова выпал снег
(мелкий снежок пролетал и сейчас), и охотники прекрасно видели росомаху: с такого
расстояния на сероватом снежном покрове она казалась крошечным чёрным пятнышком.
Животное двигалось невозмутимо, вперевалочку, и было не похоже, что оно готовится
грациозно прыгнуть и напасть, – скорее, тоже долго и терпеливо идёт за кем-то по следу.
– Ska’niònhsa [лось (могавкск.) – прим. перев.], – Тайенданегеа кивком указал на округлый
отпечаток копыта, который виднелся на грязном слякотном снегу.
– И, скорее всего, раненый, – согласно кивнул Йен.
Росомаха не стала бы нападать на здорового лося, – мало какой зверь на такое способен, –
но раненое животное она может преследовать несколько дней, терпеливо ожидая, когда от
слабости ska’niònhsa упадёт на колени.
– Лучше бы ей поторопиться, а не то волки её опередят.
– Это уж кому повезёт – всем правит случай, – философски заметил Тайенданегеа, снимая с
плеча висевшую на ремне винтовку.
Несмотря на винтовку, Йен засомневался, что это замечание было чисто философским, и
скептически покачал головой.
– Мой дядя – игрок, рисковый человек, – начал он.
Однако могавкское слово, которое он употребил, по смыслу немного отличалось от
английского. В зависимости от контекста оно означало что-то вроде «тот, кто дерзко берёт
своё» или «тот, кто играет своей жизнью».
– Он говорит, что рисковать нужно, но только болван идёт на риск вслепую, не
представляя, что стоит на кону.
Тайенданегеа бросил на Йена взгляд, в котором промелькнуло лукавство. Это чуть
насторожило Йена.
– Так как же можно узнать, в чём риск?
– Спросить – и услышать.
– И ты приехал сюда послушать, что я скажу?
– Я приехал повидать Вакьо'тейеснонсу, – учтиво ответил Йен, – но я поступил бы
воистину расточительно, если бы приехал сюда во второй раз и не выслушал человека,
облечённого таким опытом и мудростью, как у вас. Раз уж вы настолько добры, что со мной
говорите.
Вождь усмехнулся совсем по-английски, и Йен понял, что сейчас на него проницательно
глядит не индеец Тайенданегеа, а англичанин Джозеф Брант.
– И, разумеется, твоего дядю может заинтересовать то, что я скажу?
– Не исключено, – сдержанно ответил Йен.
На плече у него висел его старый мушкет, вполне подходящий для любой дичи, что могла
им повстречаться. Сейчас они пробирались сквозь заросли огромных елей, и под колючими
ветвями почти не было снега – ноги скользили по густому слою сухой хвои.
– Дядя доверил мне самому решить, должен ли я открыть вам то, что ему известно.
– Тогда, полагаю, ты надумал именно так и поступить? – спросил Брант, и лукавство на его
лице стало более явным. – Открыть мне то, что ему известно? Он сказал именно так? «То, что
ему известно», а не «то, как он считает»?
Не сводя глаз с росомахи вдали, Йен пожал плечами.
– Он знает.
Они обсуждали этот вопрос с дядей Джейми, и, в конце концов, тот предоставил
племяннику самому решать, как об этом рассказать. Выдать ли это за сведения, полученные
Джейми в бытность индейским агентом и благодаря его связям как с британским

правительством, так и с Континентальной армией, – или сказать правду. Брант – единственный
военачальник, которому эту конкретную правду можно было открыть, но это не значит, что он
в неё поверит. Однако, несмотря на то, что Брант получил университетское образование, и жена
у него – наполовину ирландка, он всё-таки был могавком.
– Жена моего дяди, – начал Йен, наблюдая, как слова срываются с его губ маленькими
облачками белого пара. – Она arennowa’nen [прорицательница, целительница, ведунья
(могавкск.) – прим. перев.], но она нечто большее. Её навестил дух каньен'кехака, и она прошла
сквозь время.
Услышав это, Тайенданегеа резко повернул голову, – ни дать ни взять – охотящийся филин.
Но Йен даже бровью не повёл: он сказал всё как есть. Через мгновение Тайенданегеа кивнул,
хотя плечи его остались напряжёнными.
– Речь об этой войне, – прямо сказал Йен. – До сих пор вы связывали судьбу своего
племени с британцами, и на то имелись веские причины. Но сейчас мы вам говорим, что верх
одержат американцы. И в свете этих знаний вы, конечно, сами решите, что будет лучше для
вашего народа.
Индеец моргнул, и уголки его губ тронула скептическая улыбка. Йен не стал настаивать,
что, мол, это чистая правда, а спокойно пошёл дальше. Под их сапогами скрипел снег – грядёт
мороз.
Йен поднял голову и принюхался: воздух чист и прозрачен, однако в нём ощущалось
приближение метели, смутное движение далёкой бури. Но дуновение ветерка принесло и запах
крови.
– Там! – шепнул он, хватая Тайенданегеа за рукав.
Росомаха на мгновение исчезла, однако, подождав, мужчины увидели, как она
перепрыгивает с камня на камень, словно вода, текущая вверх по склону, и, остановившись на
вершине скалы, пристально вглядывается куда-то вниз.
Не сговариваясь, мужчины побежали трусцой, их дыхание вырывалось белым паром.
Под тёмными деревьями стоял на коленях лось; сильный запах его крови, смешанный со
смолистым ароматом сосен, бил прямо в ноздри. Скоро здесь будут волки.
Тайенданегеа коротким жестом показал Йену, чтобы он шёл вперед. И не потому, что тот
был более храбрым или искусным охотником: он просто быстрее передвигался. Лось сломал
заднюю ногу – она торчала под неестественным углом, сквозь шерсть просвечивала
раздробленная белая кость, а снег вокруг был забрызган кровью.
Каким бы ослабленным ни был лось, он высвободил грудь из-под снежного наста и
попробовал их запугать. Молодой самец в свою первую зиму. Хорошо. Мясо будет очень
нежным.
Но даже молодой и раненый, лось всё равно был уже матёрый, и потому очень опасный.
Йен отбросил всякую мысль о том, чтобы перерезать горло ещё живому зверю, и быстро
прикончил его выстрелом из мушкета – прямо промеж глаз. Лось испустил дикий, гулкий
вопль, глаза его закатились, и, качнувшись в сторону, он с глухим стуком рухнул.
Тайенданегеа кивнул, затем повернулся и крикнул в пустоту позади. На охоту с ними
отправились ещё несколько мужчин; они приотстали, дав вождю и его гостю возможность
поговорить наедине, но, скорее всего, люди всё равно где-то рядом, в пределах слышимости.
Нужно побыстрей разделать тушу, пока не появились волки.
– Сходи за ними, – коротко попросил Тайенданегеа, доставая нож. – Я перережу ему глотку
и не подпущу росомаху. – Индеец подбородком указал на высокую скалу, где глазамибусинками за ними сосредоточенно наблюдала росомаха.
Йен уже повернулся, чтобы уйти, но Тайенданегеа как бы между прочим произнёс:
– Расскажи об этом Сахему.
«Ага, по крайней мере, он принял мои слова всерьёз». Йен испытал мрачное
удовлетворение, но особых иллюзий не питал.
Не успел он пробежать и ста ярдов, как услышал топот копыт и за поворотом тропы
столкнулся лицом к лицу с тем, кто, судя по виду, был Габриэлем Хардманом. Он ехал на

большом костлявом муле с непокорным взглядом. Йен сделал шаг назад, чтобы мул его не
укусил.
– Я убил лося, – бросил Йен и ткнул большим пальцем за спину. – Иди помоги там.
Хардман кивнул. Несколько мгновений он поколебался, будто хотел что-то сказать, но
проглотил слова и щёлкнул поводьями по шее мула.
ОКОЛО ДЕСЯТИ УТРА ВСЕ МУЖЧИНЫ вернулись домой, нагруженные мясом,
возбуждённые кровью и бодрые от холода. Рейчел ждала их, выглядывая из парадного окна.
Она помахала рукой и исчезла.
Чуть позже Йен увидел Хардмана, который вышел из сарая, где помогал заканчивать с
разделкой туши.
– Могу я спросить, – обратился Хардман к Йену, пристально глядя ему прямо в глаза, – как
получилось, что вы путешествовали с моей... с Сильвией и... девочками? Я так понимаю, вы не
знали, что я живу здесь, ведь и Сильвия явно об этом не догадывалась.
– Нет. Я приехал навестить женщину, которая когда-то была моей женой, – ответил Йен.
К чему делать из этого тайну? Всем в Канаджохари будет известно об этом сегодня днём,
если уже не известно.
– Мне сообщили, что она со своими детьми находились в Осекве, когда на поселение
напали, и что её мужа убили, но никто из моих друзей ничего не знал о том, что сталось с ней.
Вот я и решил приехать и узнать.
– Надо же, – приподняв бровь, Габриэль Хардман взглянул на Мюррея.
– Теперь я женат на другой женщине, – спокойно сказал Йен в ответ на незаданный вопрос.
– Она приехала со мной, и наш сын тоже.
– Я так и понял, – сказал Хардман. – Говорят, она из квакеров?
– Так и есть, – подтвердил Йен. – И она сказала мне, что Друзья против двоеженства. У
меня и в мыслях не было стать двоеженцем, но если бы я и захотел, то сюда бы её не привёз.
Бросив на Йена колючий взгляд, Хардман хохотнул.
– Значит, Сильвия вам всё рассказала. Почему она с вами? Зачем вы привезли её сюда?
Йен остановился и тоже пригвоздил Хардмана взглядом.
– Однажды она очень помогла моему дяде, а теперь он в свою очередь послал меня
позаботиться о её благополучии. Если хочешь услышать, в каком состоянии я обнаружил её с
дочерьми, я тебе расскажу, приятель, и это послужит тебе уроком.
Хардман отшатнулся, будто его ударили кулаком в грудь.
– Я... я не мог... я не мог вернуться в Филадельфию, – яростно оправдывался он. – Я был
пленником… рабом!
Йен ничего не ответил, но нарочито медленно огляделся вокруг, охватывая взором дом, лес
и убегающую вдаль дорогу без всяких преград.
– Живи с этим как знаешь. Ступай с Богом, – сказал он и ушёл.
ГЛАВА 87
В КОТОРОЙ РЕЙЧЕЛ НАНОСИТ КРАСКУ НА ЛИЦО
СЪЕЗДИВ НАКАНУНЕ ВЕЧЕРОМ к Работающей Своими Руками, Брант передал Йену,
что та будет рада принять его сегодня, во второй половине дня.
– Рейчел, ты поедешь со мной, – твёрдо сказал Йен. – И ты, и наш малыш. Я не
любезничать к ней приехал, а удостовериться, что с ней всё в порядке. И правильно, если со
мной будет моя семья. Кроме того, – он внезапно расплылся в улыбке, – не хочу, чтобы ты
оставалась здесь одна, стреляла по мишеням вместе с Сахемом и воображала, что к дереву
привязан я.

– И с какой бы стати мне такое делать? – спросила Рейчел, пряча улыбку. – Ну и
отправляйся к своей бывшей жене без меня. Что в этом такого? Или у меня есть повод
переживать?
– Нет. – Йен легонько поцеловал жену. – Об этом я и говорю.
Рейчел обрадовало, что Йен позвал её с собой. Если честно, она не испытывала ни
малейшей тревоги из-за встречи с этой женщиной – с той, что делила постель, сливаясь в
единую плоть с телом её мужа, и, судя по тому немногому, что Йен рассказывал ей о своих
мертворождённых детях, в его душе тоже занимала немалое место.
«Ха! – подумала Рейчел. – То есть я должна прийти к этой женщине с большим, здоровым,
красивым сыном на руках – нашим с Йеном. Конечно же, он хочет, чтобы та женщина увидела
ребёнка. И как ни стыдно мне в этом признаться, но я тоже этого хочу. Однако будет
неправильно, если я покажу свои истинные чувства. Я приехала не для того, чтобы
торжествовать свою победу, – и тем более не для того, чтобы эта женщина усомнилась,
правильно ли поступила, прогнав от себя Йена».
Рейчел уверяла себя: она совсем не из тщеславия размышляет о том, чтό по этому случаю
следует надеть. Ей просто хотелось бы выглядеть... соответствующе.
У неё было всего два платья; лучше надеть то, что цвета индиго. Помимо этого…
Кэтрин отвела Рейчел к Сахему, который, внимательно выслушав её просьбу, посмотрел на
гостью с таким живым интересом, какой иногда возникал на лице у Клэр Фрейзер, – и у Денни
тоже, если уж на то пошло, – когда они сталкивались с каким-нибудь медицинским феноменом
вроде тератомы – полой опухоли, заполненной зубами или волосами. Однако Сахем кивнул и
научил, как приготовить краску из горсти тёмных сушёных ягод, вымоченных, судя по запаху, в
оленьей моче, а затем растёртых в синюю пасту, которую смешали с белой глиной.
Когда краска была приготовлена и одобрена Сахемом, наблюдавшая за процессом Кэтрин
отвела Рейчел в свой будуар, чтобы та перед зеркалом могла аккуратно нанести краску
кисточкой из кроличьей лапки.
Рейчел тщательно зачесала волосы назад и завязала их, затем выбелила верхнюю часть лица
от линии роста волос до нижних век, а потом, немного подумав, нарисовала под глазами узкую
голубую полоску, пересекавшую переносицу. Несколько месяцев назад Йен говорил ей (и
Кэтрин Брант подтвердила его слова, хотя и была несколько удивлена её намерением), что,
когда ты именно так раскрашиваешь своё лицо белым, это означает: ты пришёл с миром; а
голубой символизирует мудрость и доверие.
Рейчел хотела спросить Кэтрин, не считает ли она этот поступок глупостью, но не стала.
Она и сама прекрасно знала, что её решение разрисовать лицо вряд ли назовёшь умным.
Впрочем, голубая полоса не только упреждала тех, кто её видел, – она служила наставлением и
поддержкой для той, которая нанесла её себе на лицо.
– Так пойдёт? – спросила Рейчел.
Она уже пару раз задавала этот вопрос и повторила его сейчас только для того, чтобы её
подбодрили.
– А женщины так же, как и мужчины, наносят краску на лицо?
– Да, конечно, – заверила её Кэтрин. – Разумеется, не боевую раскраску, а по особому
поводу или чтобы отпраздновать какое-нибудь событие – свадьбу, визит вождя, праздник
клубники...
– По особому поводу, – обрела уверенность Рейчел. – Да, у меня повод особый.
– Потрясающе, – одобрила Кэтрин готовый образ, глядя через плечо Рейчел на её
отражение в зеркале. – А с этими тёмными бровями и ресницами ваши глаза... поражают до
глубины души. В хорошем смысле, уверяю вас, – поспешно добавила она, похлопав Рейчел по
плечу.
НА ЗЕМЛЕ ВАКЬО'ТЕЙЕСНОНСЫ был построен скромный, но добротный коттедж – и,
как и у Тайенданегеа, за ним виднелся лонгхаус [длинный общий дом у ряда племён
североамериканских индейцев, традиционное жилище – прим. перев.]. Он стоял на опушке леса,

так что создавалось впечатление, будто древесина, шкуры и кожаные ремешки, которыми он
был скреплён, растворялись на фоне деревьев.
«Он похож на большое, затаившееся в засаде животное», – подумала Рейчел.
Вакьо'тейеснонса встретила их во дворе коттеджа, пригласила внутрь и угостила молоком и
виски с мелким сладким печеньем. Рейчел показалось, что она вполне искренне восхищалась
Огги и, хотя несколько удивилась раскрашенному лицу гостьи, отнеслась к ней с ненавязчивым
уважением, впрочем, старалась не встречаться с ней взглядом.
Одетая на могавкский манер в рубашку и штаны из мягкой оленьей кожи, украшенную
дюжиной маленьких серебряных колец, Вакьо'тейеснонса и в самом деле была хорошенькой.
Маленькая и несмотря на то, что родила троих детей (не считая Йексы, мертворождённой
дочери Йена), не утратившая девичьей гибкости. «А ведь мы, считай, ровесницы», – подумала
Рейчел. Да, скорбь и постоянное пребывание на открытом воздухе оставили на лице
Вакьо'тейеснонсы свои следы, но её живые глаза лучились теплом, когда она часто и не таясь
обращала свой взор на Йена.
Ненадолго зашли дети; пожилая женщина, которая их привела, улыбнулась Йену. Две
младшие девочки двух и четырёх лет были прелестны, с такими же мягкими тёмными глазами,
как у их матери, и серьёзными, красивыми лицами, которые, возможно, своими чертами
напоминали их покойного отца. Рейчел старалась не слишком пристально всматриваться в
старшего сына – лет, наверное, семи или восьми – и поборола искушение сравнить лицо Йена с
лицом мальчика.
Он походил на своих сестёр, но Рейчел подумалось, что гораздо больше сходства между
девочками, чем между ними и их братом. Его живое лицо было скорее обаятельным, чем
красивым, а глаза отличались от материнских: тёмные, но с ореховым отливом, который
отсутствовал у девочек. Мальчик был высок для своего возраста, но худощав.
– Это мой старший сын, – с гордой улыбкой сказала Эмили, представляя детей. – Мы зовём
его Тотис.
Тотис посмотрел на гостей с любопытством, но, казалось, больше всего его интересовал
Огги, и он по-английски спросил имя малыша.
– У него ещё нет настоящего имени, – улыбнулся ему Йен. – И пока подходящее имя себя
не проявило, мы зовём его Огги – в честь Оглторпа, губернатора Джорджии.
Детей увели, и за угощением взрослые разговорились. После того как они поели,
Работающая Своими Руками сообщила, что ей нужно на несколько минут сходить в лонгхаус, и
пригласила Йена пойти с ней, предположив, что, наверное, давненько он не бывал в подобном
месте. Рейчел она не позвала, предоставив ей самой решать, идти ли ей с ними, но Рейчел
вежливо кивнула и сказала, что останется и покормит Огги, а потом, возможно, к ним
присоединится.
– Признаюсь, мне любопытно, – улыбнулась она, глядя прямо на Работающую Своими
Руками. – Мне бы очень хотелось увидеть, как устроено место, которое мой муж так долго
считал своим домом.
Рейчел отлично понимала, зачем Вакьо'тейеснонса приглашает Йена пойти с ней в
лонгхаус: дом был частью того мира, в котором Йен впервые почувствовал влечение к ней, в
подобной обстановке протекала их совместная жизнь. От этой мысли её сердце забилось
быстрее.
Впервые Рейчел задалась вопросом: а не было ли желание Йена взять её с собой
своеобразным способом защиты?
– Бог знает, – сказала она Огги, развязывая шнуровку на корсете. – Но мы с тобой сделаем
всё, что в наших силах, правда же?
ЗАДОЛГО ДО ТОГО, КАК ЭМИЛИ отдёрнула медвежью шкуру, прикрывавшую дверь
лонгхауса, Йен почуял запах дыма и пота с лёгкой примесью мочи и дерьма. Но в основном
пахло костром и едой: мясом, жареной кукурузой, тыквой и пивом, а ещё мехами. Когда-то он
приложил немало усилий, чтобы вычеркнуть из памяти как прикосновение зимнего холода к

своей коже, так и запах мягкого мускусного тепла Эмили в меховой постели. Вот и сейчас с
лёгкостью, выработанной долгой привычкой, он отбросил это воспоминание в сторону и
шагнул внутрь. Но его коснулась густая духота, которая последовала в темноту за ним по
пятам, словно чья-то рука легко легла ему на спину.
Лонгхаус был небольшим – всего на два очага. У одного из них сидели две женщины и чтото варили в паре котлов, а рядом, в тени, играли трое маленьких ребятишек; послышался визг
младенца, оборвавшийся, как только мать приложила ребёнка к груди.
От детского плача у Йена тут же зашевелились волосы на загривке, вызвав к жизни ещё
одно забытое воспоминание: каждый раз, когда они теряли ребёнка, Эмили тихо плакала в
ночной темноте лонгхауса, заслышав хныканье новорождённых. «Но Огги уже далеко не
младенец и ревёт громче. Гораздо громче. Он крепкий», – и эта мысль Йена утешила.
Эмили отвела его в своё спальное отделение и села на дощатые нары, жестом пригласив и
Йена сесть рядом с ней на тёмную мягкую массу свёрнутых мехов.
Сидевшие у очага женщины находились достаточно далеко от них и точно не смогли бы
услышать их разговор, разве что они с Эмили начнут кричать, а до этого вряд ли дойдёт.
Отблеска костров хватало, чтобы разглядеть её лицо. Оно было прекрасно: по-прежнему
молодое, но серьёзное и чем-то омрачённое. Вот только чем? Йен не мог определить и слегка
встревожился.
Эмили долго на него смотрела, но молчала.
– Ты больше не узнаёшь этого человека? – тихо по-могавкски спросил Йен. – Этот человек
для тебя чужак?
– Да, – ответила Эмили, однако её губы тронула лёгкая улыбка. – Но, кажется, этого чужака
я узнаю́. А ты? Ты узнаёшь эту особу? – Рукой бледной и грациозной, словно мотылёк в
полумраке, она коснулась своей груди.
– Вакьо'тейеснонса, – прошептал Йен, беря руку Эмили в свои ладони. – Я всегда узнàю то,
что сделано твоими руками.
У могавков считалось невежливым напрямую спрашивать кого-то, о чём он думает, разве
что мужчин, которые планировали военные действия или охоту. И потому Йен опустил руку
Эмили ей на колено и терпеливо ждал, пока она соберётся с мыслями либо наберётся
храбрости.
– Дело в том, Оквахо, иататекона, – начала она наконец, обратившись к нему его
официальным именем и глядя ему прямо в глаза, – что эта особа выходит замуж за Джона
Уайтуотера. Весной.
«Так вот оно что. Очевидно, она уже затащила Уайтуотера к себе в постель», – как ни
абсурдно, но Йена уколола ревность: в мехах позади него ощущался мужской запах. И тут же,
при мысли о Рейчел, возникло чувство вины. На мгновение он задался вопросом, почему его
так задело за живое то, что он теперь знает имя этого мужчины?
– Этот человек желает вам счастья и крепкого здоровья, – сказал Йен.
Так в подобных случаях обычно было принято говорить, но Йен высказал пожелание от
всей души, и это отразилось у него на лице. Видя, что он говорит искренне, Эмили выдохнула и
немного расслабилась. Она вдруг улыбнулась – от всего сердца, и в её улыбке светилось так
много: признание, что между ними когда-то было настоящее чувство, и сожаление о том, что
былого не возвратить.
В порыве она протянула к нему руку. Йен её поцеловал и отпустил.
– Дело в том… – повторила она, и лицо её снова стало серьёзным, улыбка исчезла. – Джон
Уайтуотер хороший человек, но он видит сны о моём сыне.
– О Тотисе? И что же ему снится? – Было ясно, что сны эти нехорошие.
– Ему приснилось, что на растущей луне он видит мальчика, который стоит вон там, –
подняв подбородок, она указала на вход в своё спальное отделение, – лунный свет льётся из
дымового отверстия, лица мальчика не видно, но ясно, что это Тотис. Он чего-то ждёт. Моему
будущему мужу снится, что мальчик приходит каждую ночь, свет за его спиной становится

ярче, а ребёнок – всё выше и больше. И Джон Уайтуотер знает, что однажды в полнолуние
мужчина, в которого вырастет мой сын, придёт его убить.
– Да уж, сон точно нехороший, – отозвался на английском Йен. – А тебе самой этот сон не
снился?
Поморщившись, Эмили покачала головой, и некий животный страх, трепетавший в
позвоночнике Йена, улёгся. Мюррей не стал спрашивать, верит ли Эмили, что Уайтуотеру
действительно всё это приснилось: было ясно, что верит. Но если бы и ей привиделось то же
самое, это действительно было бы серьёзным знаком. Хотя ситуация в любом случае не
шуточная.
– Его сон мне не снился, – произнесла Эмили так тихо, что Йен едва её расслышал. – Но
когда Джон рассказал мне о нём… На следующую ночь я кое-что увидела во сне. Мне
приснилось, что он убил Тотиса – свернул шею моему сыну, словно кролику.
Улёгшийся было животный страх подскочил Йену прямо к горлу, – и слава Богу, поскольку
это помешало ему заговорить.
– Сон приходил дважды, и эта особа молилась, – тихо сказала Эмили, снова переходя на
язык каньен`кехака. – Эта особа молилась, – повторила она, глядя Йену в лицо, – и вот ты здесь.
Йен слегка удивился тому, что его это совсем не удивляет. Когда-то Быстрейший из
Ящериц рассказал ему, что старуха Тевактеньонх открыла мальчишке: он зачат от духа Йена.
Очевидно, то же самое она сказала и Вакьо'тейеснонсе – либо сама Эмили призналась в этом
старухе.
– Я уж подумывала о том, что мне придётся отправить сына к моей сестре в Олбани, –
продолжила Эмили. – Но у неё у самой трое детей, которых нужно кормить, а мужа нет. И мне
страшно, – просто сказала она. – Ситуация очень опасная. Тайенданегеа говорит, что война
скоро закончится, но по глазам его жены видно, что он сам в это не верит.
– Глаза его жены не лгут. – Йен вслед за Эмили перешёл на шёпот, хотя женщины,
вполголоса переговаривавшиеся в дальнем конце дома, вряд ли бы их услышали. – Жена моего
дяди – она... – В могавкском языке имелись слова для обозначения магии и предсказания –
именно их он использовал в разговоре с Тайенданегеа, но сейчас ни одно из них не казалось
вполне подходящим. – Она видит будущее. Именно поэтому я сюда и приехал. Смотрящий На
Луну и Охотящийся Как Росомаха пришли туда, где я живу, рассказали мне о резне в Осекве и о
смерти твоего мужа. Однако о тебе они не знали ничего: по-прежнему ли ты в племени
Тайенданегеа, и всё ли у тебя и твоих детей в порядке. Вот я и приехал выяснить, – просто
закончил он.
Йен даже не догадывался, что Эмили его слушает затаив дыхание, пока её долгий, глубокий
выдох не коснулся его лица.
– Благодарю тебя, – произнесла она. – Теперь, когда ты знаешь… Ты заберёшь Тотиса к
себе?
– Заберу, – без колебаний ответил Йен, хотя и задавался вопросом, как, чёрт возьми, сказать
об этом Рейчел.
Его тронуло, что Эмили испытала облегчение, и сама она тоже дотронулась до Йена,
крепко прижав его руку к своей груди.
– Если твоя жена не захочет видеть его у своего очага, – сказала она, и в её голосе снова
зазвучали нотки беспокойства, – я уверена, вы найдёте женщину, которая о нём позаботится.
Некоторые так порой и поступали: если у мужчины умирала жена и он женился на ком-то,
кто не ладил с его детьми от первого брака, он ходил по округе и искал, пока не находил
женщину, которая либо соглашалась стать его второй женой, либо, если она была замужем,
заботилась бы о его детях, а сам мужчина в обмен на это снабжал её мясом и шкурами.
– Может быть, твоя мать? – с надеждой и одновременно с сомнением спросила Эмили.
– Ни моя жена, ни моя мать не допустят, чтобы какой-нибудь ребёнок голодал, – заверил
Йен, ему недоставало воображения представить, что каждая из них скажет.

Он нежно сжал руку Эмили и отпустил. Он уже давно знал, что не сможет объяснить
Рейчел, какая она – Эмили. И теперь он сам себе криво усмехнулся, поняв, что и Эмили он
никогда не сможет объяснить, какая она – Рейчел.
– Ты знаешь, что моя жена – квакер? И она нарисовала на своём лице голубую полоску –
символ мудрости.
– Я немного её побаиваюсь, – честно призналась Эмили. – Ты пойдёшь и скажешь ей...
спросишь её?.. Прямо сейчас…
– Идём со мной, – сказал Йен и встал.
Не успели они окунуться в бледную пелену из тумана и снега, кое-что пришло ему на ум, и
он повернулся к Работающей Своими Руками.
– Ты сказала, что молилась, Эмили, – начал Йен, и она удивилась, услышав, как он её
назвал. – Кому ты молилась?
Он спросил из чистого любопытства: некоторые могавки были христианами и могли
молиться Иисусу или Богоматери, но в те времена, когда он её знал, Работающая Своими
Руками не была христианкой.
– Всем подряд, – просто сказала она. – Я надеялась, что кто-нибудь да услышит.
ОТОДВИНУВ ШКУРУ, закрывающую вход, они увидели, что к лонгхаусу подходит
Рейчел с Огги на руках, и Эмили поспешила ей навстречу, приглашая войти.
Моргая и стараясь привыкнуть к темноте, Рейчел на мгновение остановилась, отыскала
глазами Йена и улыбнулась, прочитав на его лице то, на что надеялась. По-прежнему улыбаясь
(хоть и не так широко, как мужу), она повернулась к Эмили. Однако, когда Йен рассказал о
Тотисе, улыбка на миг исчезла. Он заметил, как Рейчел сглотнула, и представил, как она
тянется к своему внутреннему свету.
– Да, конечно, – пообещала она Эмили, и тут же повернулась к мальчику, с теплотой глядя
на него. – Он навсегда останется твоим сыном, но для меня большая честь, что он будет и моим
сыном тоже. Разумеется, он будет жить с нами, и у моего очага никогда и ни в чём ему не будет
отказа.
Йен выдохнул – прямо из глубины души – и ощутил, как всё внутри расслабилось: он даже
не осознавал, насколько был напряжён. Тотис наблюдал за Рейчел с любопытством, но без
страха. Он взглянул на свою мать и, когда та кивнула, подошёл к Рейчел, взял её за руку и
поцеловал ладонь.
Рейчел тихонько ахнула и погладила его по голове.
– Тотис, – позвала Эмили, и, повернувшись, мальчик подошёл к ней.
Она крепко обняла его и поцеловала в макушку, и Йен увидел блеск слёз, которые не
прольются, пока её сын действительно не уедет навсегда.
– Отдай ему сейчас, – по-могавкски прошептала она и указала подбородком в сторону
Йена.
Находясь в лонгхаусе с Эмили, Йен был слишком поглощён разговором, чтобы замечать
что-либо в обстановке, помимо спальных мехов и воспоминаний, которые они навеяли. Теперь
же, когда Тотис кивнул и подбежал к большой корзине с крышкой, которая стояла в углу,
наполовину задвинутая под нары спального отделения, он внезапно догадался, что в ней
находится.
– Просыпайся-ка! – Тотис откинул крышку и наклонился к корзине.
Из глубины донеслось глухое постукивание и долгий скрипучий зевок. А потом Тотис
распрямился, держа на руках большого серого пушистого щенка. Мальчик улыбался во весь рот
– спереди не хватало двух зубов.
– Один из многочисленных внуков твоего волка, Оквахо, иататекона [Брат Волка
(могавкск.) – прим. перев.], – сказала Эмили и улыбнулась так же широко, как и её сын. – Мы
подумали: пусть у тебя снова будет тот, кто ходит за тобой по пятам. Ступай, – подбодрила она
Тотиса. – Отдай ему щенка.

Не переставая улыбаться, Тотис посмотрел на Йена. Но, подойдя ближе, он повернулся к
Огги и, протянув щенка, сказал:
– Он твой, брат.
Тотис говорил по-могавкски, но Огги понял – если не слова, то жест, – и завизжал от
радости, наполовину высвободившись из объятий Рейчел и изо всех сил стремясь дотянуться до
собаки. Йен перехватил сына и усадил его на пол, а Тотис отпустил извивающегося щенка. Тот
прыгнул на Огги и начал одновременно мять его лапами и облизывать лицо, непрестанно виляя
хвостом. Огги не заплакал – он хохотал, дрыгал ножками и повизгивал. Тотис не удержался и,
смеясь и толкаясь, присоединился к весёлой возне в свете костра.
Эмили на мгновение растерялась, но, когда Йен сказал: «Спасибо, милая», – она снова
заулыбалась.
– Итак, – сказала она, – ты дал имя моему сыну; позволь мне сделать то же самое для
вашего. – Она говорила по-английски, с очень серьёзным видом переводя взгляд с Йена на
Рейчел и обратно.
Йен почувствовал, как Рейчел напряглась, и испугался, что это может оказаться слишком
для её внутреннего света. В лонгхаусе было жарко, и голубая краска начала таять от пота и
растекалась по её щекам маленькими завитками и каплями, словно распускающиеся
виноградные лозы. Рейчел открыла рот, но, казалось, была не в состоянии произнести ни слова.
Однако Йен увидел, как, расправив плечи, она кивнула Эмили. Та торжественно кивнула в
ответ, а затем переключила своё внимание на Огги.
– Его имя – Хантер [Охотник (англ.), напомним, что Хантер – девичья фамилия Рейчел –
прим. перев.], – произнесла она.
– Ох, – только и сказала Рейчел, и посреди виноградных лоз медленно расцвела её улыбка.
ГЛАВА 88
В КОТОРОЙ ТАК НИЧЕГО И НЕ РЕШИЛИ
ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПЕРЕНОЧЕВАТЬ в лонгхаусе Йен отклонил, и Рейчел вздохнула с
облегчением. Он сжал её руку и, пока никто не видел, поднёс к своим губам.
– Tapadh leat, mo bhean, mo ghaol [Благодарю тебя от всего сердца, моя леди, моя любимая
(гэльск.) – прим. перев.], – прошептал он.
У Рейчел хватило познаний в гэльском, чтобы понять слова мужа, и её чуть напряжённое,
покрытое бело-голубыми разводами лицо расслабилось и обрело обычную миловидность.
Она тоже стиснула ему руку и прошептала:
– Хантер Джеймс и... как там на могавкском будет «Маленький Волк»?..
– Ohstòn’ha Ohkwàho, – сказал он. – Отлично. – Он повернулся, чтобы попрощаться.
Тотиса оставили с матерью до отъезда Мюрреев в Ридж, поэтому в дом Джозефа Бранта
они возвращались втроём. Фургон катился в холодной ночной тишине. Метель закончилась,
выпавший снежок растаял; перед ними в лунном свете тянулась раскисшая дорога.
Йен ещё раз поблагодарил жену за то, что она согласилась взять Тотиса, но та лишь
качнула головой.
– Я росла сиротой у людей, которые приютили меня из чувства долга, а не потому, что
любили. И, хотя несколько лет я жила у них не одна, а вместе с Дэнзеллом, больше всего на
свете я хотела иметь большую семью, свою собственную. И по-прежнему хочу. Кроме того, –
просто добавила она, – как я могу его не любить? Он вылитый ты. У тебя есть чистый носовой
платок? Боюсь, что у меня по шее течёт краска.
Дом Бранта лучился гостеприимством: во всех окнах горел свет, а из трубы вылетали
искры.
– Как думаешь, Сильвия с дочками уже приехали? – спросила Рейчел. – Я о них совсем
забыла.
У Йена внутри ёкнуло: он тоже о них забыл.

– Думаю, да, – сказал он. – Но дом на месте. Полагаю, это хороший знак.
ПОХОЖЕ, ВСЕ находились где-то в глубине дома: оттуда слышались приглушённые
разговоры и смех, в воздухе аппетитно пахло ужином, и единственной, кто оказался
поблизости, была девочка-служанка, которая и впустила Мюрреев.
Рейчел попросила мужа извиниться за неё: ей хотелось побыстрее лечь в постель, но перед
тем нужно было покормить Огги, который всю дорогу домой проспал у неё на руках, словно
маленькое увесистое брёвнышко, и теперь начал подавать признаки жизни.
– Может, попросить кухарку прислать тебе что-нибудь перекусить? Я чувствую ароматы
жареного лосося и грибов.
– Грибов? Они пахнут, только если окажутся у тебя прямо под носом, – сказала Рейчел,
зевая. – И да, не откажусь.
Она поднялась на второй этаж, а Йен повернулся, собираясь пойти и сообщить, что они
приехали. Однако тут же услышал шаги на верхней лестничной площадке и, оглянувшись,
увидел Сильвию, а с нею Пруденс и Пейшенс: тщательно умыты, аккуратно одеты, волосы под
чепцами были заплетены в тугие косички.
– Рад вас видеть, Друзья, – поприветствовал их Мюррей, улыбаясь девочкам.
Они пожелали ему доброго вечера, но, как и их мать, явно пребывали в некотором
душевном смятении.
– Моя помощь нужна? – тихо обратился он к Сильвии, когда она спустилась и оказалась
рядом с ним.
Сильвия покачала головой, и от него не укрылось, что она напряжена, будто натянутая
тетива.
– У нас всё хорошо, – сказала она, стискивая складку юбки, и нервно сглотнула. – Мы... мы
как раз идём встретиться с Габриэлем. В гостиной.
Пейшенс и Пруденс изо всех сил старались держаться благопристойно, но было так же
ясно, что их буквально распирает от возбуждения и тревожного ожидания.
– Вот как. – Йен посмотрел на Сильвию и, понизив голос, спросил. – Значит, ты,
поговорила с девочками?
Она кивнула и коснулась своего чепца – хотела убедиться, что он не сбился набок.
– Я им объяснила, что произошло с их отцом и как он очутился здесь, – ответила Сильвия и
поджала свою длинную верхнюю губу. – И что... обо всём остальном он сам им расскажет.
«А может, и нет», – подумал Йен. Тем не менее, поклонившись, проводил их до гостиной.
У Пруденс вырвался еле слышный смешок, и она прикрыла рот ладошкой.
К удивлению Йена, сама Сильвия в гостиную не зашла: открыв дверь и жестом пригласив
девочек внутрь, она тут же её за ними затворила. Мертвенно-бледная, с закрытыми глазами, она
прислонилась к стене. Мюррей решил, что лучше не оставлять её одну, и привалился к стене
напротив. Скрестив руки на груди, он замер в ожидании.
– Папа? – негромко, почти шёпотом, произнесла одна из девочек.
Её сестра сказала громче: «Папа», – а затем они обе закричали: «Папа, папа, папа!» И
послышался топот ног по деревянному полу и скрежет ножек стула, который сдвинулся, когда
на него с размаху налетели.
– Пруди! – сдавленный голос Габриэля переполняла радость. – Пэтти! О, мои дорогие...
Мои дорогие доченьки!
Девчушки принимались что-то рассказывать, сыпали вопросами, но тут же перебивали друг
дружку, восклицая: «Папа, папа!» А Габриэль снова и снова, будто заклинание, повторял имена
дочек: казалось, он боится, что девочки исчезнут. Все плакали.
– Я так по вам скучал, – хрипло произнёс он. – О, мои дочурки. Мои любимые, дорогие
малышки.
Сильвия тоже плакала, но беззвучно, прижимая ко рту скомканный белый носовой платок.
Она сделала знак Йену, и он, взяв её под руку, повёл по коридору. Сильвия шла как пьяная,

натыкаясь то на него, то на стены. Она захотела выйти на улицу, и он помог ей спуститься по
деревянным ступенькам, торопливо закутывая её в плащ, который сдёрнул с крючка у двери.
Они подошли к дубу, который его мать и Сахем избрали мишенью, когда состязались в
стрельбе. Йен мимоходом отметил, что они – или кто-то другой – вновь стреляли: с гвоздя
свисал розовый клочок ситцевого носового платка, нижние его края превратились в коричневые
лохмотья с подпалинами. Однако скамейка стояла именно у этого дерева, и Йен, усадив
плачущую Сильвию, опустился с ней рядом. Он ощущал, как её плечи сотрясаются от рыданий.
Через несколько минут Сильвия перестала всхлипывать и замерла, теребя в руках мокрый
носовой платок.
– Я всё пытаюсь найти решение, – сквозь ком в горле произнесла она. – Но не могу.
– Решение?.. – осторожно начал Йен. – Как позволить девочкам остаться с отцом?
Сильвия медленно кивнула. Она не отрывала взгляда от земли, покрытой тонким слоем
истоптанного снега. Следы ног на нём превратились в слякотные лужицы – снежное месиво с
грязью и потёками полузамёрзшей воды.
– Но я не могу, – повторила она и высморкалась.
Йену тягостно было смотреть на вызывавший уныние мокрый платок, которым она
вытирала свой распухший красный нос, и, достав из рукава другой (сухой, хотя и запачканный
краской), он протянул его Сильвии.
– У меня три дочери и только две из них – от Габриэля. Даже если...
Йен негромко хмыкнул на шотландский манер, и Сильвия обеспокоенно на него
посмотрела.
– Что?
– Я уверен, что он и сам бы тебе сообщил, если бы вы не разругались, – начал Йен. –
Сегодня утром Тайенданегеа сказал мне, что у Габриэля двое маленьких детей от женщины, с
которой он... э-э...
«Она бы всё равно узнала, – молча убеждал себя Йен, – она бы узнала», – но всё равно
чувствовал себя последней скотиной; и чувство вины только возросло, когда он увидел, как
потрясена Сильвия таким предательством.
– Если выругаться вслух – станет легче? – наконец спросила она.
– Ну, да... Возможно, чуток полегчает. А ты что, знаешь матерные слова?
Призадумавшись, она нахмурила брови.
– Я действительно знаю несколько слов, – сказала Сильвия. – Мужчины, которые...
приходили ко мне домой, часто говорили мерзкие вещи, особенно если приносили выпивку
или... или если их было больше одного, и они… ссорились.
– Mac na galladh, – пробормотал Йен.
– Это шотландское ругательство? – спросила Сильвия и выпрямилась, по-прежнему комкая
носовой платок. – Может, мне было бы проще сквернословить на незнакомом языке?
– Нет, брань в гэльском – это совсем особый вид крепких выражений. Это... Ну, ты
придумываешь проклятие на каждый отдельный случай. У нас действительно нет матерных
слов, но можно сказать что-нибудь вроде: «Да пусть черви расплодятся в твоём пузе и забьют
тебе задницу». Это не самое искусное проклятие, – добавил он извиняющимся тоном. – Просто
первое, что пришло в голову, понимаешь? Дядя Джейми умеет с ходу загнуть такое, что уши в
трубочку скрутятся, но мне до него далеко.
Сильвия тихо хлюпнула носом: не то чтобы усмехнулась, но уже и не плакала.
– И что же это значит? – спросила она, немного помолчав. – По-гэльски.
– А-а, mac na galladh? Это просто «сукин сын». Так говорят, когда характеризуют человека.
Или если ничего не приходит в голову, а нужно срочно что-то сказать, а не то лопнешь.
– Тогда «Mac na galladh», – выругалась Сильвия и снова затихла. – Тебе незачем оставаться
со мной, – добавила она чуть погодя.
– Не говори ерунды, – дружелюбно промолвил Йен, и некоторое время они сидели вместе.
До тех пор, пока задняя дверь не открылась и в освещённом проёме на мгновение не
показалась чёрная фигура мужчины на костылях. Дверь захлопнулась, и Йен встал.

– Да благословит тебя Господь, Сильвия, – шепнул он и на прощание коротко сжал ей
плечо.
Конечно, далеко он не ушёл. Только в тень ближайшей лиственницы.
– Сильвия! – позвал Габриэль, вглядываясь в темноту. – Ты здесь? Миссис Брант сказала,
что ты вышла на улицу.
– Я здесь, – ответила она ровным голосом, и Йен подумал, что это спокойствие далось ей
непросто.
Габриэль, тяжело припадая на ногу, заковылял по усыпанной сеном грязи. У дерева с
мишенью он наклонился, всматриваясь в женщину, скрытую полумраком.
– Можно мне сесть? – спросил он.
– Нет, – отрезала Сильвия. – Говори, зачем пришёл.
Габриэль фыркнул, но положил костыли на землю и выпрямился.
– Что ж, ладно. Я хочу, чтобы девочки остались со мной. Они тоже этого хотят, – добавил
он, помолчав.
– Конечно, хотят, – произнесла Сильвия бесцветным голосом. – Они любили тебя. У них
верные сердца: они по-прежнему тебя любят. Ты сказал им, что снова женился, что у тебя
теперь другая семья?
Воцарилась тишина, и через мгновение Сильвия рассмеялась. С горечью.
– А сказал, что их сестру ты знать не хочешь? Или ты передумал относительно Частити?
– А ты передумала относительно нашего брака? Я ведь тебе сказал, что могу взять в жёны
двух женщин. Допустим, ты нашла бы место поблизости, где бы жила с... девочкой, а Пруденс и
Пейшенс вас бы навещали. И я тоже, – добавил он.
– Я своё мнение не поменяла, – ответила Сильвия. – Я не буду твоей второй женой и не
позволю Пруденс и Пейшенс остаться здесь.
– Я совсем не богат, но я в состоянии... я буду... оплачивать расходы, – начал Габриэль, но,
вскочив на ноги, она его перебила.
Теперь её хорошо было видно в слабом свете, льющемся из дома.
– Тьфу на твои «расходы»! – выругалась Сильвия в ярости. – После всего сказанного ты
хочешь, чтобы я была...
– Что я такого сказал? – возмутился Габриэль. – Если я что-то и брякнул, это от
потрясения...
– Ты назвал меня шлюхой.
– Я не говорил этого слова.
– Тебе не обязательно было произносить его вслух. Смысл и так был понятен.
– Я вовсе не имел в виду... – начал Габриэль, и Сильвия повернулась к нему, сверкая
глазами.
– Как раз это ты и имел в виду! И независимо от того, что ты говоришь сейчас, ты именно
так обо мне и будешь думать. И если я снова лягу к тебе в постель, а у тебя от дурных
мыслишек о тех мужчинах, которые ко мне приходили, всё поникнет, то ты ещё больше на меня
разозлишься за то, что я стала причиной твоего позора.
Она выдохнула, и из её ноздрей внезапно вырвалось облачко пара.
– И ты бы извёл себя вопросом, были ли эти мужчины лучше тебя. Не думаю ли я ком-то из
них, когда прикасаюсь к твоему телу, не считаю ли я тебя бессильным и омерзительным… Я
знаю тебя, Габриэль Хардман, а после всех этих лет я много знаю и о других мужчинах. И у
тебя хватает наглости... – Она перешла на крик, и её наверняка было слышно из сарая. – Ты
смеешь заявлять, что богоугодно и допустимо затащить в свою постель более одной женщины
только потому, что ты живёшь с людьми, у которых так принято!..
Габриэль побледнел от гнева, но не позволил ярости выплеснуться. Он хотел заполучить
своих дочерей.
– Я прошу прощения за свои слова, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Я нёс такое,
потому что был вне себя. Как ты можешь винить меня за то, что я сказал в сердцах?

– Не-ет, ты говорил вполне обдуманно, когда заявил, что заберёшь у меня Пруденс и
Пейшенс, – возразила Сильвия.
– Я их отец, и они останутся со мной!
– Нет, не останутся, – отрезала она, поворачиваясь к дереву, за которым стоял Йен. – Или
он их заберёт?
Йен вышел из-за дерева.
– Нет, – спокойно ответил он. – Не заберёт.
Габриэль облизнул губы, и у него из рта вылетело большое белое облачко.
– Как же нам договориться, Сильвия? – спросил он, отчаянно пытаясь держать себя в руках.
– Ты же знаешь, что девочки так же сильно хотят жить со мной, как и я с ними. Чтό бы ты
сейчас обо мне ни думала, как ты можешь быть настолько бессердечной, чтобы лишить меня
дочерей?
– Что касается тебя... Надеюсь, другие твои дети осушат твои слёзы, – произнесла Сильвия
таким ядовитым тоном, какой слышать от неё раньше Йену не доводилось.
Она с силой провела рукой по лицу, стараясь остыть.
– Нет, я не лишу тебя дочерей. Ты прав: девочки тебя любят, я знаю об этом и никогда не
скажу им ничего такого, что очернит тебя в их глазах. Тем не менее ты должен рассказать им о
других своих детях. Девочки поймут. Но вряд ли они поймут, почему ты скрываешь от них
правду, – и рано или поздно они обязательно узнают обо всём, пусть и не от меня.
Подволакивая искалеченную ногу, Габриэль тоже вышел на свет, и тени от веток, падавшие
на него, придали ему сходство со старой берёзой, у которой отслаивается кора.
– Я их здесь не оставлю, – сказала Сильвия, немного успокоившись. – Но я напишу тебе,
когда мы где-то устроимся, и ты сможешь приехать и навестить их. Помогу им написать тебе
письмо, и они, возможно, приедут тебя навестить, если это будет безопасным.
Она выпрямила спину и разгладила свой передник.
– Я прощаю тебя, Габриэль, – тихо промолвила она. – Но я тебе больше не жена.
ГЛАВА 89
ШЁЛКОПРЯДЕНИЕ
Саванна
30 сентября 1779 года
АЛЬФРЕД БРАМБИ НЕ БЫЛ ПОХОЖ на контрабандиста, или во всяком случае Брианна
не так представляла себе человека, промышляющего контрабандой. Хотя ей стоило признать,
что среди тех, кого она знала, профессионально занимались и занимаются контрабандой только
её отец и Фергюс. Мистер Брамби оказался весьма почтенным, прекрасно одетым
джентльменом среднего роста, который при встрече с ней запрокинул голову и, прикрыв глаза
ладонью, посмотрел на неё снизу вверх, после чего рассмеялся и поклонился.
– Я вижу, лорд Джон ценит больших художников, – с улыбкой сказал он. – Вы берёте плату
за каждый дюйм, мадам? Ведь если это так, мне, пожалуй, придётся продать экипаж, чтобы
рассчитаться с вами.
– Я и в самом деле назначаю цену за каждый дюйм, сэр, – вежливо ответила Бри и кивнула
в сторону его миниатюрной жены. – Правда гонорар зависит не от роста художника, а от
размера картины.
Мистер Брамби от души расхохотался, как и его совсем юная жена («Бог мой, – подумала
Брианна, – ей же всего восемнадцать, если не меньше!»), затем повернулся к Роджеру, пожал
ему руку и завёл оживлённый разговор. Его жена Анджелина, не заботясь о своём прекрасном
платье, тут же опустилась коленями на пол и заговорила с Мэнди и Джемом. Затем вскочила на
ноги и пригласила детей вместе с ней осмотреть студию, предназначенную для их мамы.
Предложение гостеприимного мистера Брамби состояло в том, что Маккензи будут жить в
его доме, пока Брианна выполняет заказ, и к ним будут относиться как к членам семьи. К ужину

все Маккензи как-то незаметно влились в семейство Брамби, большое и жизнерадостное, со
множеством слуг, превосходной кухаркой и Хенрике, бывшей няней Анджелины, крупной и
очень расторопной служанкой-немкой, которая настояла на том, чтобы остаться со своей
подопечной после свадьбы с мистером Брамби.
– А как вы, мистер Маккензи, собираетесь проводить время, пока ваша жена занимается
живописью? – спросил мистер Брамби, поглощая восхитительное жаркое из свинины с
яблочным соусом, сдобренным бренди.
– У меня много дел, с которыми нужно разобраться, сэр, – ответил Роджер. – Пресвитерия
Чарльз-Тауна доверила мне доставить различные письма... а ещё у меня есть несколько мелких
поручений от моего тестя, полковника Фрейзера.
– А-а, разумеется. – Глаза мистера Брамби за стёклами очков заблестели. – Я слышал о
полковнике Фрейзере... Ну а кто же не слышал? Однако я и не подозревал, что он производит
виски такого качества.
Хозяин дома кивком указал на бутылку, которую Роджер преподнёс ему перед ужином.
Брамби захватил её с собой к столу и продолжал отхлёбывать маленькими глотками из
серебряного кубка, в который лакей – регулярно – подливал во время трапезы.
– Если ему будет интересно выйти на более широкий рынок...
Роджер улыбнулся и заверил мистера Брамби, что Джейми производит виски
исключительно для личного потребления, отчего мистер Брамби громко рассмеялся,
преувеличенно подмигнул Роджеру и многозначительно приложил палец к носу.
– Весьма разумно, – сказал он, – в самом деле, весьма разумно. Учитывая таможенные и
акцизные сборы, предлагать его для продажи в больших количествах вряд ли будет выгодно,
разве что по грабительской цене... но даже и в этом, конечно, есть свои сложности.
Брианна наслаждалась ужином, а дом, построенный прекрасным архитектором, привёл её в
восторг. Однако она устала без конца благодарно кивать каждому из Брамби по очереди: оба
говорили без умолку и часто одновременно, – и появление сигар и бренди для джентльменов
она восприняла как сигнал к тому, чтобы встать и извинившись пойти посмотреть, чем заняты
её дети.
Оказалось, что дети, накормленные кухаркой миссис Аптон и умытые, уже крепко спят на
выдвижных кроватях в просторной гардеробной, что примыкала к хорошо обставленной
комнате для гостей, которую выделили для Маккензи.
– Я могу к этому и привыкнуть, – зевая, заметил Роджер, появившись в спальне чуть позже
и снимая сюртук. – Так и не подумаешь, что где-то там ведётся вооружённая осада, а?
Дом Брамби стоял на Рейнольдс-сквер, напротив шёлкопрядильной фабрики – предприятия
в том числе и по разведению шелкопрядов, – и множество деревьев, среди которых большая
роща белого тутовника, необходимая для питания упомянутых шелкопрядов, создавали
ощущение укрытости и пасторального покоя.
– Ты ведь следишь за календарём? – Бри натянула через голову ночную сорочку, отметив
по запаху, что завтра её нужно отнести прачке Брамби. – Сколько дней до того, как
разверзнется весь этот ад?
– Меньше трёх недель, – сказал Роджер уже более серьёзно. – Твой отец не описывал
сражение в деталях, но мы знаем, что американцы проиграют. Осада будет снята одиннадцатого
октября.
– И ты останешься здесь, в доме, в безопасности, так ведь?
Глядя на мужа, Брианна приподняла брови.
– Останусь, – улыбнулся он и поцеловал жене руку.