Author: Цымбалистенко Н.В.  

Tags: литература   литературоведение   этнография   монография   русская литература   народы россии   культура россии  

ISBN: 5-09-005201-8

Year: 2003

Similar

Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера

Уральский следопыт №02 за 1990 год

Новое литературное обозрение №02(144) за 2017 год. Специальный выпуск

Кочевники тундры: ненцы и их фольклор

Text 
                    Н. В. Цымбалистенко
Север есть Север...
Исторические судьбы
коренных народов Ямала
в литературном освещении
Печатается по решению
Ученого и Редакционного советов
Ямало-Ненецкого окружного
института повышения квалификации
работников образования
Санкт-Петербург
Филиал издательства «Просвещение»
2003


УДК 82
ББК8
Ц94
Книга выпущена при финансовой поддержке
Департамента образования и Отдела координации
научных исследований Администрации Ямало-Ненецкого
автономного округа и Ямало-Ненецкого окружного института
повышения квалификации работников образования
Рецензенты:
АКАТКИН В. М., доктор филологических наук,
профессор Воронежского государственного университета;
ВАЩЕНКО А. В., доктор филологических наук,
профессор Московского государственного университета
имени М. В. Ломоносова;
СТРУКОВА Т. Г., доктор филологических наук,
профессор Воронежского государственного
педагогического университета
Цымбалистенко Н. В.
Ц 94 Север есть Север... : Исторические судьбы коренных
народов Ямала в литературном освещении.— СПб.: фи­
лиал изд-ва «Просвещение», 2003.— 172 с.
ISBN 5-09-005201-8.
Монография посвящена анализу литературных произведений,
в которых так или иначе затронуты проблемы бытия в XX веке ко­
ренных народов Ямала — ненцев и ханты. Произведения И. Истоми­
на, Р. Ругина, Е. Айпина, А. Неркаги, Э. Тополя рассматриваются в
ней с культурологических и теоретико-литературоведческих пози­
ций. Собственно литературоведческий анализ предварен очерком
культурно-исторического развития народов Ямала с момента их
вхождения в состав Российского государства. В работе предпринят
опыт интеграции литературного процесса на северо-западе Сибири
в общий контекст развития русской и мировой литературы. Исследо­
вание осуществлено в рамках культурно-исторического и компарати­
вистского подходов к изучению литературы с привлечением широко­
го массива культурологического и художественно-литературного ма­
териала.
Монография может быть полезна преподавателям вузов, иссле-
дователям-этнографам и краеведам, всем интересующимся историей
и культурой коренных народов Севера России.
УДК 82
ББК 8
© Цымбалистенко Н. В.
© Издательство «Просвещение»,
Санкт-Петербургский филиал, 2003
Все права защищены
ISBN 5-09-005201-8


Введение
ЗАПАДНАЯ СИБИРЬ И ЯМАЛ
В КОНТЕКСТЕ РУССКОЙ И МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ.
АКТУАЛЬНЫЕ КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ
СОВРЕМЕННОГО БЫТИЯ КОРЕННЫХ НАРОДОВ ЯМАЛА
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье...
А Пушкин.
С сожалением приходится констатировать, что и сейчас
еще Сибирь ассоциируется в сознании многих только как по­
люс холода, место царских ссылок и сталинского ГУЛАГа.
Следует признать, что морозы в Сибири не стали милосерд­
нее, а сам регион с момента его освоения в XVII веке
и вплоть до второй половины XX века действительно был ме­
стом ссылки и каторги 1. Пушкинские пророческие строки не
утратили своей актуальности и спустя полтора столетия.
Ставшие уже хрестоматийными слова М. Ломоносова
о «богатствах России, которые будут прирастать Сибирью»,
обрели во второй половине XX века конкретный и осязаемый
облик — бюджет современной России в значительной степе­
ни держится на сибирских нефти и газе. Хорошо это или пло­
хо — вопрос политический и экономический. Все в России
приходится оценивать по особой логике, когда добро и зло,
плюсы и минусы зачастую не просто взаимно уничтожаются,
а нередко порождают новое, своеобразное качество. Так, че­
ловеческие драмы и суровость климата породили феномен
сибирской культуры, обогатившей Россию и мир явлениями
неординарными и личностями замечательными.
Трагические судьбы людей, не по собственной воле ока­
завшихся в Сибири, являются поучительной и по-своему ув­
лекательной страницей культуры Западной Сибири и При-
полярья. История ссыльных в Западной Сибири еще ждет об­
стоятельного и глубокого исследования, пока можно лишь
выделить основные вехи крестного пути россиян. Это рели­
гиозные раскольники второй половины XVII века, жертвы
придворных интриг авантюрного XVIII века, первые русские
1 Не следует забывать, что не только Российская империя имела целые
регионы ссылки. Англичане превратили в тюрьму целый континент — Авст­
ралию, французы ссылали своих недовольных в Новую Каледонию. Драма
России в том, что места ссылки находились непосредственно на ее территории
со всеми вытекающими отсюда позитивными и негативными последствиями.
3


просветители и декабристы, народники и социал-демократы
в XIX веке, политические, экономические и этнические ссыль­
ные в первой половине XX века. Причем в Сибири оказыва­
лись не только российские подданные, но и граждане других
государств, волею судеб заброшенные в этот край: шведские,
немецкие и польские пленные в эпоху петровских завоева­
ний, польские повстанцы XIX века, чехословацкий корпус в
годы Гражданской войны, немецкие ссыльные и пленные
в годы Великой Отечественной войны, представители многих
народов Советского Союза, в чем-то, по мнению «великого
вождя», провинившихся перед советской властью. Среди
них — столь разительно несхожие фигуры, как украинский
бунтарь Устим Кармелюк, немецкий драматург XIX века
Август Фридрих Коцебу и лидер греческих коммунистов кон­
ца 40-х годов XX века Никое Захариадис.
Особый культурный феномен сформировало освоение За­
падной Сибири и Ямала во второй трети XX века. Несмотря
на издержки социалистического планирования, на утопичес­
кие проекты вроде поворота сибирских рек, следует при­
знать, что советская молодежь совершила настоящий трудо­
вой подвиг, построив современные города на вечной мерзло­
те, проложив трубопроводы в жесточайших климатических
условиях и обеспечив страну, в сущности, единственным зна­
чительным источником валюты.
При всем трагизме индивидуальных судеб российских
и иноземных диссидентов (в самом широком понимании это­
го слова) их пребывание на протяжении трех столетий «в ме­
стах не столь отдаленных» наложило своеобразный отпеча­
ток на быт и культуру аборигенов Сибири. Исследователи
и путешественники XIX века отмечали гораздо более высо­
кий культурный уровень сибирских городов в сравнении
с городами европейской части России и американской глу­
бинки того же исторического периода. Не следует также за­
бывать, что крепостного права как такового в Сибири не
было, ее осваивали самые смелые, трудолюбивые и предпри­
имчивые крестьяне Российской империи. Нельзя не отме­
тить и свободолюбие и своеобразную культуру сибирского ка­
зачества.
Особо следует сказать о сибирских староверах. Не случай­
но исследователи сравнивают их трудовую дисциплину
и нравственную воздержанность с протестантской этикой —
так же как протестанты на Западе, они внесли огромный вклад
в развитие экономики России. Именно из их среды вышли ди­
настии Третьяковых, Щукиных, Рябушинских, Морозовых,
4


Солдатенковых, Прохоровых, принесшие заслуженную славу
как российскому предпринимательству, так и культуре.
Однако Сибирь дала России и миру не только талантли­
вых предпринимателей. С Сибирью так или иначе связаны
судьбы Ермака и Аввакума, хорватского просветителя Юрия
Крижанича и историка В. Татищева, поэтов и писателей
А. Радищева, К. Рылеева, А. Одоевского, П. Ершова, Г. Успен­
ского, Ф. Достоевского, А. Чехова, Ин. Анненского, В. Распу­
тина, В. Астафьева, переводчицы детской классики А. Аннен­
ской, художников И. Никитина, В. Перова, В. Сурикова,
М. Врубеля и В. Кандинского, композитора А. Алябьева, уче­
ного Д. Менделеева. Многие из них оставили неизгладимый
след не только в русской, но и в мировой культуре. Приведем
лишь два факта из замечательной книги тюменского журна­
листа и писателя А. Омельчука «Частное открытие Сибири»,
о которых знают немногие: в широко известных абстрактных
композициях В. Кандинского обнаруживаются удивительные
параллели с народным искусством ханты; выходец из Тюмени
Израиль Бейлин стал великим американским джазовым ком­
позитором Ирвингом Берлиным.
Драматические повороты судьбы, суровый климат, отда­
ленность от культурных центров предопределили особые ка­
чества сибирской этносоциальной общности, которые приня­
то называть сибирским характером. Действительно, это были
люди несгибаемой воли и удивительной страстности. Доста­
точно вспомнить религиозный фанатизм Аввакума, стоичес­
кую верность опальному мужу княгини Натальи Долгорукой,
мужество декабристов и самоотверженность их жен, удиви­
тельные и трагические судьбы революционеров XIX—XX ве­
ков 1.
В эпоху Александра I в своеобразном изгнании в Сибири
был государственный секретарь М. Сперанский, оказавшийся
в опале и назначенный в 1819 году губернатором Сибири.
В сибирской ссылке пробыл четыре года великий анархист
М. Бакунин. Он высказался о сибиряках довольно своеобразно:
«Сибиряки — народ умный, дураков не терпят и прощают ско­
рее подлость, чем глупость. Подлостью, злостью и какою бы то
ни было нравственной мерзостью сибиряка не удивишь: он
так много видал их в своей жизни»12.
1Не всем известный факт из биографии Л. Троцкого: он был сослан
в Обдорск, но уже по пути в ссылку, в Березове, ему удалось бежать.
2Цит. по: Омельчук А. К. Частное открытие Сибири: Каждый сам откры­
вает свою родину. Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 1999. С. 160.
5


По доброй воле прослужил в Сибири пять лет другой ве­
ликий революционер и анархист князь П. Кропоткин, оста­
вивший в своих «Записках революционера» следующее при­
знание: «Пять лет, проведенных мною в Сибири, были для
меня настоящей школой изучения жизни и человеческого
характера»1.
Ф. Достоевский провел в Сибири не самые лучшие го­
ды, однако и у него остались светлые впечатления об этом
крае. Он пишет: «В Сибири, несмотря на холод, служить
чрезвычайно тепло... Климат превосходный... Дичь летает по
улицам и сама натыкается на охотника. Шампанского выпи­
вается неестественно много. Икра удивительная. Урожай бы­
вает в иных местах сам-пятнадцать. Вообще земля благо­
словенная. Надо только уметь ею пользоваться»12.
Можно вспомнить о том, что с Сибирью связаны были судь­
бы таких неоднозначных исторических фигур, как Л. Троц­
кий, Г. Распутин, адмирал А. Колчак. Наконец, почти вся ко­
горта большевиков во главе с В. Ульяновым (Лениным) про­
шла через сибирскую ссылку, а некоторые из них по жестокой
иронии судьбы оказались там и по второму разу.
Сибирь привлекала к себе путешественников, исследова­
телей, писателей, ученых-естествоиспытателей многих стран.
Первыми из западноевропейцев в Сибири побывали бри­
танцы — неутомимые путешественники и мореходы 3. Анг­
лийские капитаны Флетчер, Ченслер, Бэрроу, Джонсон уже
на рубеже XVI—XVII веков заходили на своих кораблях
в Карское море и даже спускались по Обской губе. Они-то
и оставили в своих записках первые сведения о народах,
проживающих на самом севере Сибири,— самоедах (ненцах)
и остяках (ханты).
Основываясь на этих опубликованных сведениях, о Сиби­
ри писали автор «Робинзона Крузо» Д. Дефо и выдающийся
английский поэт Д. Мильтон.
А. Омельчук приводит малоизвестные сведения об инте­
ресе английского поэта XVII века к Сибири: «Первых читате­
лей поэмы Мильтона „Потерянный рай“ поразило, как сво-
1Омельчук А К. Частное открытие Сибири... С. 167.
2Там же. С. 163.
3Первым исторически документированным приходом русских в Сибирь
был поход московских воевод Ф. Курбского и И. Салтык-Травина в 1483 году.
Однако еще задолго до этого в русских летописях были упоминания о похо­
дах новгородцев в югорские земли. Дореволюционный сибирский историк
А. Оксенов насчитал с 1032 по 1446 год десять упоминаний о походах новго­
родцев за Урал.
6


бодно ориентировался автор в географии. Северный колорит
привносили заснеженные хребты, полярные ветры, ледяные
глыбы, вьюги, бураны, Обь...
Еще в юности Мильтон проштудировал немало ученых
трудов, посвященных загадочной для европейца Московии.
Работая у Оливера Кромвеля государственным секретарем,
будущий поэт переписывался с русским царем Алексеем
Михайловичем. Уже на закате жизни ослепший поэт распо­
рядился напечатать свой юношеский труд с длинным назва­
нием „Московия, или Известия о Московии, по открытии
английских путешественников, собранные из письменных
свидетельств разных очевидцев; также другие малоизвест­
ные страны, лежащие на восток от России до самого Китая,
недавно в разное время открытые русскими". Издатель за­
мешкался, и книга вышла в свет уже после смерти знамени­
того автора в 1682 году.
Что же было известно Джону Мильтону о далекой Сибири?
„К северо-востоку от России,— пишет Мильтон,— при
реке Оби, лежит страна самоедов, открыл ее один русский по
имени Аника (Строганов), который первый завел с самоеда­
ми торговлю и, добывая от них богатые меха, нажил большое
богатство и узнал их страну, а впоследствии... указал, сколь­
ко полезно будет для государства приобрести эту страну.
Борис отправил к самоедам пышное посольство и миролюби­
выми средствами достиг того, что они отдались в подданство
России с обязанностью ежегодной поголовной дани. Гонцы
Борисовы, проехав двести миль к востоку от Оби, донесли,
что там красивая страна, изобилующая лесами и источника­
ми, что жители ездят верхом на оленях и лосях, другие же
в санях, запряженных оленями, а иные еще на собаках,
столь же прытких, как олени"» 1.
Д. Дефо заставляет своего знаменитого героя в малоизве­
стных у нас «Дальнейших приключениях Робинзона Крузо»
(1720) проехать из Китая в Европу через Сибирь. Англий­
ский писатель весьма достоверно описывает природу края,
нравы коренных народов Сибири, одобрительно отзывается
об усилиях русских по христианизации этих народов, расска­
зывает о встречах своего героя с ссыльными русскими дворя­
нами.
По стопам героя Дефо пойдут И. Гончаров, который про­
ехал по Сибири после кругосветного путешествия на фрегате
1Омелъчук А. К. Ее величество Обь: По сибирской реке — в простран­
стве и во времени. Свердловск: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1991. С. 129— 130.
7


«Паллада», и А. Солженицын, который также решил вер­
нуться на родину из американской эмиграции через Сибирь.
Великий французский фантаст Ж. Верн в романе «Миха­
ил Строгов» описывает авантюрную историю героя — русско­
го офицера-сибиряка, который оказывается важным дей­
ствующим лицом в вымышленном военном столкновении
Российской империи с Бухарским эмиратом. При всей исто­
рической надуманности главного конфликта Ж. Верн созда­
ет динамичное и захватывающее повествование, не очень
погрешив при этом против природных и бытовых реалий
Сибири второй половины XIX века.
Серьезный вклад в изучение Западной Сибири внесли не­
мецкие ученые-естествоиспытатели. Первым был Г. Мессер-
шмидт, который по заданию Петра I исследовал в 1720—
1727 годах Сибирь, в том числе Обдорию. Результатом его
трудов стало десятитомное «Обозрение Сибири, или Таблицы
простых царств природы». В экспедиции Мессершмидта уча­
ствовал бывший шведский пленный И. Страленберг, написав­
ший затем книгу «Северная и восточная часть Европы и Азии».
В 1733— 1745 годах была организована Великая Северная
экспедиция под руководством Г. Миллера. Результаты этой
экспедиции были изложены в фундаментальном труде Мил­
лера «История Сибири» (1750). В 1774 году академик И. Фи­
шер написал свою «Сибирскую историю», в которой выдвинул
версию алтайского происхождения самодийских народов.
В 1771— 1773 годах состоялась еще одна экспедиция по
исследованию Сибири, под руководством П. Палласа. В ее
состав входил В. Зуев, который в 17 лет проехал от Тобольска
до Березова на лошадях и собаках, затем на челне до Обдор-
ска, а оттуда на оленьих упряжках до Карской губы.
В 1829 году по приглашению русского правительства ве­
ликий немецкий естествоиспытатель А. Гумбольдт совершил
длительную поездку по Сибири. Маршрут его путешествия
пролегал через Екатеринбург, Тюмень, Омск, Оренбург и То­
больск. Наблюдения о Сибири вошли в многотомную моно­
графию Гумбольдта «Центральная Азия».
В 1876 году по приглашению Петербургской академии
наук в экспедиции по Сибири участвовал великий зоолог, ав­
тор «Жизни животных» А. Брем. Он побывал в Екатеринбурге,
Тюмени, Омске, Томске, затем по Оби спустился до Обдорска,
на оленях и пешком добрался до побережья Карского моря,
значительно пополнив материал своей знаменитой книги.
Весомый вклад в исследование культуры народов, населя­
ющих Западную Сибирь, внесли ученые тех стран, народы
8


которых имеют с ними родственные языковые связи. Это преж­
де всего финны А. Кастрен, К. Карьялайнен, Т. Лехтисало,
А. Алквист, X. Ситрелиус и др. Среди этих ученых необходимо
прежде всего выделить А. Кастрена, который открыл целый
континент в лингвистике — языки уральской семьи, обосно­
вал сходство ненецкого и саамского языков и тем самым по­
ставил вопрос о происхождении коренных народов Западной
Сибири, не решенный окончательно до настоящего времени.
Впечатление А. Кастрена о Сибири было своеобразным: «Во
время переезда... природа не представляла моему любопыт­
ству ничего такого, чего бы я не видал и не описывал уже
тысячу раз: бесконечные равнины... Все пусто, однообразно,
безжизненно. Какое-то подавляющее бремя тяготеет над стра­
ною и над народом...» 1 Кстати, мнение А. Кастрена пере­
кликается с дорожными записками А. Чехова: «Сибирский
тракт — самая большая и, кажется, самая безобразная дорога
во всем мире... Сибирь есть страна холодная и длинная...»12
В области культуры ханты и манси не меньшее значение
имеют изыскания венгерских ученых А. Регули, Б. Мункачи,
П. Хунвальфи и др.
Заслуживает упоминания также голландец Н. Витсен, бур­
гомистр Амстердама и знакомец Петра, написавший книгу
«Северная и Восточная Тартария», из которой образованная
Европа в начале XVIII века впервые узнала о народах, насе­
ляющих северо-запад Сибири,— самоедах и остяках.
Наконец, уже в конце XIX века в Западной Сибири побы­
вал итальянец С. Соммье, проживший три месяца среди хан­
ты и ненцев неподалеку от Обдорска и написавший книгу
«Путешествие в Сибирь к остякам, самоедам, зырянам, тата­
рам, киргизам и башкирам» (1885).
**
Как уже отмечалось выше, первые походы русских в За­
падную Сибирь исторически документированы 1483 годом.
Н. Карамзин в своей «Истории государства Российского» по­
вествует о победоносном походе С. Курбского, П. Ушатого
и В. Гаврилова-Бражника за Урал в 1499 году. И сразу
же царь Иван III добавил к своим титулам «князь Югорский
и Обдорский».
В конце XVII века образованный молдаванин Н. Миле-
ску, известный на русской службе под именем Спафарий,
1Омелъчук А. К. Ее величество Обь... С. 150.
2Там же. С. 243.
9


совершил путешествие по Сибири, направляясь к пекинско­
му Богдыхану с дипломатической миссией от царя Алексея
Михайловича. Его записки об этом путешествии являются
важным источником сведений по истории Сибири.
Надо думать, что сибирские земли и народы живо интере­
совали русский царский двор. Хорошо известен эпизод из ро­
мана И. Лажечникова «Ледяной дом», в котором на праздни­
ке, устроенном Анной Иоанновной, присутствуют представи­
тели всех народов империи в национальных нарядах, в том
числе остяки и зыряне. Менее известен другой литературный
факт — Екатерине II принадлежит пьеса «Сибирский ша­
ман».
Серьезное изучение Западной Сибири и Ямала началось
в России в XVII веке, в эпоху Петра I. С. Ремезов составил
первый географический атлас Сибири, В. Чичагов первым
определил географические координаты Обдорска. Лейте­
нант русского флота С. Малыгин в 1837 году обогнул Ямал
на ботах и вошел в устье Оби.
Первым изысканием о коренных народах Ямала на рус­
ском языке, видимо, следует считать работы В. Зуева, участ­
вовавшего в экспедиции П. Палласа в конце XVIII века.
В архивах экспедиции сохранились две его рукописи — «Об
оленях» и «Описание живущих в Сибирской губернии в Бе­
резовском уезде иноверческих народов остяков и самоедов,
сочиненное студентом Василием Зуевым» (опубликованы
в 1947 году).
В 1847 году появляется работа В. Иславина «Самоеды
в домашнем и общественном быту». В 1884 году выходит
книга Г. Новицкого «Краткое описание о народе остяцком»,
написанная еще в начале XVIII века, в 1904 — работа К. Но-
силова «У вогулов». Экономисту С. Патканову принадлежит
«Очерк колонизации Сибири», а также одно из первых лите­
ратуроведческих исследований о фольклоре ханты («Тип ос­
тяцкого богатыря по остяцким былинам и героическим ска­
заниям», СПб., 1891).
Возможно, самым серьезным исследователем севера За­
падной Сибири на рубеже XIX—XX веков был А. Дунин-Гор-
кавич. Ему принадлежит трехтомная монография «Тоболь­
ский Север» (1909), в которой он дает этнографический очерк
местных народов, рассказывает о религиозных культах ино­
родцев, их ремеслах, нравах, обычаях.
Профессор зоологии Б. Житков является автором книги
«Полуостров Ямал» (1913).
10


Приход на Север советской власти ознаменовал принци­
пиально новый этап в изучении культуры народов Ямала.
В 20-е годы под руководством замечательного русского уче­
ного В. Богораза-Тана был организован Институт народов
Севера, сотрудники которого много сделали не только для
описания языков и этнографии аборигенов Севера, но и для
развития их культуры. В частности, при их непосредствен­
ном участии были заложены основы письменности ранее бес­
письменных народов, хотя эта работа не доведена до конца
и по сей день.
В первой половине XX века исследованием культуры наро­
дов Ямала занимались Г. Прокофьев, Г. Вербов, В. Чернецов.
Г. Прокофьев плодотворно работал над исследованием
культуры селькупов, создал букварь и самоучитель ненецко­
го языка, ввел в научный обиход термин «самодийцы».
Г. Вербов изучал социальное устройство ненцев («Пере­
житки родового строя у ненцев»), исследовал язык лесных
ненцев, разыскивал легендарную Мангазею.
В. Чернецов, археолог и этнограф, занимался культурой
ханты и манси, написал букварь и манси-русский словарь.
В 1929 году вместе с В. Мошинской произвел продуктивные
археологические раскопки в пределах г. Салехарда (Усть-
Полуй).
Интересные заметки о севере Сибири оставил в своих
записках об экспедиции 1928— 1929 годов В. Евладов («По
тундрам Ямала к Белому острову»).
Во второй половине XX века плодотворно работают над
исследованием культуры народов Ямала А. Головнев, В. Ку-
лемзин, Н. Лукина, В. Огрызко, А. Омельчук, 3. Соколова,
Н. Терешкин, Н. Терещенко, Л. Хомич, В. Няруй, Г. Харючи,
Е. Сусой, Л. Лар, А. Сязи и др.
***
Особый интерес для культурологического и литерату­
роведческого анализа представляет феномен литературы
самой северной оконечности Западной Сибири — полуос­
трова Ямал и прилегающих к нему территорий, входящих
в настоящее время в Ямало-Ненецкий автономный округ.
Эти места стали форпостами на пути русской экспансии на
Восток. Здесь в конце XVI века (1595) было создано одно из
первых русских поселений, получившее название Обдорское
(ныне Салехард). Здесь же передовые русские отряды стол­
кнулись с коренными народами — ненцами, ханты, манси,
11


селькупами 1. История непростых взаимоотношений русских
и местных народов на протяжении четырех веков так или
иначе сказалась на всех сферах духовной жизни и нашла от­
ражение в мифологии, фольклоре, а затем и в литературе
последних. Однако при изучении этой проблемы первая
сложность возникает уже в сфере лингвистической. Если
мифы и фольклор могут бытовать в культуре в устной форме,
то литература по определению (от лат. litera — буква) есть
творчество письменное. Иными словами, необходимым
условием для появления и полноценного развития литерату­
ры является письменность — либо национальная, либо на ка­
ком-нибудь ином языке.
Следует сразу же признать, что работа по разработке
и внедрению национальной письменности до сих пор не за­
вершена. Предпринятые в 30-е годы усилия по созданию ал­
фавитов для северных народов натолкнулись на ряд трудно­
стей, не разрешенных до конца и по сей день. Это, во-первых,
особенности фонетического строя ненецкого и хантыйского
языков, который не идентичен фонетике русского языка.
Поэтому русский алфавит не вполне подходит для этих язы­
ков, в особенности для хантыйского12, в котором нет различий
между глухими и звонкими согласными,— таким образом,
целый ряд русских букв оказался ненужным. Во-вторых, в не­
нецком языке присутствуют гортанные звуки, поэтому приш­
лось вводить новую букву и диакритические знаки, отсутст­
вующие в русском алфавите.
Но даже не эти технические сложности тормозят исполь­
зование письменных национальных языков, а отсутствие ли­
тературной нормы, языкового канона, который был бы при­
нят всеми его носителями. Хантыйская интеллигенция до
сих пор спорит, какой из диалектов языка выбрать в каче­
стве основного. Наконец, если и эта проблема будет решена,
весьма сомнительно, что следующие поколения коренных на­
родов захотят говорить и писать на собственных языках
в условиях абсолютного доминирования русского языка и его
1До сих пор пор бытует мнение о том, что местные народы в момент встре­
чи с русскими были чуть ли не на первобытной стадии развития. Это в корне
неверное мнение: в XVI—XVII веках на территории края уже существовали
военно-государственные образования (Кодские военные городки у ханты, Пе-
лымское княжество у манси), которые противостояли русским отрядам.
2 Поначалу решено было использовать латиницу (имелась в виду скорая
мировая революция и переход всех языков на более распространенный в ми­
ре алфавит). Однако в 1935 году ситуация изменилась, и северным народам
пришлось приспосабливать свои языки к кириллице.
12


законодательного закрепления как государственного. Истори­
ческая практика показывает, что для полноценного развития
родного языка необходима государственная независимость
(как это произошло, например, в Венгрии и Эстонии, где гово­
рят на языках, родственных языкам народов Ямала). Такая
перспектива вряд ли осуществима в ближайшем будущем,
учитывая малочисленность коренных народов и тенденции
развития национальной политики Российской Федерации.
Эти явления отмечены в Концепции реформирования си­
стемы дошкольного, общего образования и подготовки кадров
из Цисла коренных малочисленных народов Севера (Москва,
2001): «Национальная художественная литература, в первую
очередь проза, превращается в русскоязычную литературу,
а региональная литература, даже поэзия, постепенно утрачи­
вает зону своего влияния. Нарастает профессионализация ис­
пользования родного языка — вне повседневной коммуника­
ции им пользуются учителя, профессиональные переводчики
и писатели, а также работники национальных средств массо­
вой информации» 1.
Таким образом, в силу сложившихся обстоятельств литера­
тура коренных народов Ямала развивалась в XX веке и раз­
вивается в настоящий момент в основном на русском языке.
Печатные издания на родных языках с использованием при­
способленной для них русской графики ограничиваются пока
редкими газетами, букварями и книгами для детского чте­
ния. Опять же не нам судить — хорошо это или плохо, думает­
ся, в этом есть и позитивные, и негативные моменты. Можно
лишь отметить, что такая ситуация сложилась как в силу
объективных причин (пребывание этих народов в течение
четырех столетий в составе Российской империи, Советского
Союза, Российской Федерации), так и в силу волюнтаристской
политики советских руководителей в 60— 70-е годы XX века,
когда усиленно внедрялась идея о «новой исторической общ­
ности — советский народ» и говорить на родном языке в неко­
торых школах и интернатах попросту запрещалось.
В настоящее время в условиях относительной демокра­
тии сложились гораздо более благоприятные возможности
для развития национальной культуры и языка. Однако скла­
дывается впечатление, что многое безвозвратно утрачено,
1 Концепция реформирования системы дошкольного, общего образова­
ния и подготовки кадров из числа коренных малочисленных народов Севе­
ра /А вт.: Артеменко О. И. и др.; Под ред. М. Н. Кузьмина. М.: ИНПО, 2001.
80 с.
13


повернуть события вспять, то есть вернуться к традицион­
ным ценностям и родному языку в полном объеме, вряд ли
удастся, несмотря на все усилия национальной интеллиген­
ции. В Концепции отмечается: «...форсированный (в два по­
коления) переход от традиционного образа жизни к урбани­
зированному способствовал широкой маргинализации ко­
ренного населения, стимулировал в культурно-языковом
и этническом плане мощные ассимиляционные механиз­
мы и процессы» 1
Приходится признать, что среди самих коренных народов
происходит расслоение на привилегированное образованное
меньшинство и маргинальное большинство. Это явление,
также отмеченное в Концепции 12, приводит к тому, что в сто­
лицах и областных центрах формируется небольшая диаспо­
ра образованных национальных кадров, которая неизбежно
утрачивает тесные связи с основной массой народа, а соот­
ветственно усложняется и понимание ею его проблем, вплоть
до полного неприятия собственной этнической культуры, что
очень хорошо показано в повести ненецкой писательницы
Анны Неркаги «Анико из рода Ного».
Причем не надо думать, что процесс этот начался только
во второй половине XX века. Известный просветитель нача­
ла XX века отец Иринарх (И. С. Шемановский), много сде­
лавший на Ямале для распространения достижений русской
и европейской культуры и цивилизации среди аборигенов
Севера, писал в то же время о парадоксальном факте: приоб­
щение коренных народов к образованию, грамотности при­
водили зачастую к результату, прямо противоположному
желаемому: «Оторванные от родителей, родни и родной об­
становки, они забывали свою родину, утрачивали связь со
своими сородичами, а не успев ассимилироваться с русски­
ми, они в полном отсутствии нужной в юношеском возрасте
нравственной поддержки спивались и гибли. А своею жиз­
нью на родине они еще больше отталкивали инородцев от
школ и грамотности»3.
Это наблюдение ямальского просветителя не было учтено
в годы советской власти, когда детей буквально вырывали из
привычной среды и доставляли в интернаты с помощью вер­
толетов. Не отрицая того, что подобные методы приобщения
к культуре дали свои результаты (было сформировано целое
1Концепция... С. 15.
2 См.: Там же. С. 14.
3 ОмельчукА. К. Частное открытие Сибири... С. 256.
14


поколение национальной интеллигенции — ученых, врачей,
инженеров, деятелей культуры), все же следует признать,
что целостности этноса, его сопротивляемости внешним воз­
действиям, сохранности традиционных ценностей был нане­
сен огромный урон.
0 путях и способах восстановления утраченного сейчас
идут споры в среде национальной интеллигенции, однако
лишь немногие ее представители предпринимают поистине
героические усилия и живут вместе со своим народом, пыта­
ясь спасти гибнущую культуру, как делает это, например,
А. Неркаги.
Одним из способов сохранения культуры традиционно
считается сохранение и развитие языка. Выше уже говори­
лось о проблемах и перспективах развития национальных
языков на Ямале. На наш взгляд, не стоит излишне драмати­
зировать сложившуюся ситуацию. Мировой опыт показывает,
что очень многие выдающиеся писатели — представители
молодых национальных культур — писали и пишут не на род­
ных, а на «мировых» языках (английском, французском, ис­
панском, русском) — и это только способствует интеграции
национальных культур в мировую, общечеловеческую циви­
лизацию. То же можно сказать и о разговорном языке. Огром­
ный индийский субконтинент общается на английском языке
и не утрачивает своей этнической идентичности, многие стра­
ны и народы успешно развиваются в условиях билингвизма
(в Финляндии, например, на равных правах сосуществуют
финский и шведский языки). Так же успешно коренные наро­
ды Ямала, в особенности молодежь, осваивают русский язык,
говорят на нем в учебных заведениях и государственных уч­
реждениях, пишут на нем стихи и прозу. Статистические дан­
ные, приведенные в Концепции, явственно свидетельствуют
о возрастании роли русского языка в жизни народов Севе­
ра 1. Выскажем даже мысль, которая многим может показать­
ся кощунственной: учить или не учить родной язык должно
быть делом личным, приватным, экзистенциальным выбором
нравственно зрелой личности, поскольку с практической точ­
ки зрения в условиях городской жизни знание родного языка
ничего не дает. Это не означает, конечно, что следует отме­
нить обучение национальным языкам в школе. Однако обуче­
ние в школе и внутренняя, нравственная потребность в зна­
нии материнского языка, согласимся, есть вещи разные. Как
бы много ни говорилось о необходимости изучения родных
1 См.: Концепция... С. 12.
15


языков, тенденция такова, что активная пропаганда культуры
народов Севера все чаще ведется на русском языке. Свиде­
тельством тому — недавно появившиеся монографии и учебни­
ки по культуре, мифологии, фольклору и литературе народов
Ямала.
По-русски написаны основные и наиболее значительные
произведения писателей северо-запада Сибири (коми И. Исто­
мина, ненки А. Неркаги, ханты Е. Айпина), в которых ста­
вятся животрепещущие вопросы, упоминаемые ранее. Они и
стали основными объектами исследования в настоящей рабо­
те. Кроме того, особый интерес представляют произведения
русскоязычных писателей (русских, украинцев, татар), пи­
шущих об этом крае.
Понять литературу народов Ямала без проникновения
в их духовный мир, психологию, мировосприятие и миро­
ощущение невозможно. Поэтому следует остановиться на
том идейно-концептуальном комплексе, который определял
духовную жизнь этих народов на протяжении последних че­
тырех столетий. Имеются в виду мифология, языческие веро­
вания, влияние христианизации, попытки приобщения
к коммунистической идеологии, технократические и эколо­
гические концепции. Этому и будет посвящена первая глава
работы.
В завершение вступительной части представляется необ­
ходимым внести терминологическую ясность. В применении
к реалиям Севера нередко используются слова «арктичес­
кий», «циркумполярный» и собственно «северный».
Понятие «северный» утвердилось в русском языке как
наиболее общий и всеохватывающий термин, касающийся
регионов с холодным климатом.
Слово «арктический» греческого происхождения (arkti-
kos — северный). Как географический термин, оно использу­
ется для обозначения заполярных областей (то есть лежащих
выше 66-й параллели). Греки обозначали словом arktikos
земли, расположенные под созвездием Большой Медведицы.
Концепт «циркумполярный» вошел в наш научный обиход
относительно недавно. Он используется в исследованиях, рас­
сматривающих арктическую зону как некое единое культур­
ное целое, включающее арктические зоны всех государств,
примыкающих к Северному полярному кругу (Канада, США,
Россия, Дания, Швеция, Норвегия, Финляндия, Исландия).
16


Глава I
ЭТАПЫ РАЗВИТИЯ ДУХОВНОЙ КУЛЬТУРЫ
НАРОДОВ ЯМАЛА (МИФОЛОГИЯ, ВЕРОВАНИЯ,
ХРИСТИАНИЗАЦИЯ, СОВЕТИЗАЦИЯ)
Атеизм — это тонкий слой льда, по
которому один человек сможет прой­
ти, а целый народ рухнет в бездну.
Ф. Бэкон.
Специфика развития культуры коренных народов Ямала,
в первую очередь ненцев и ханты, обусловлена географичес­
кими, климатическими и культурно-историческими услови­
ями. Следует признать, что все эти факторы не благоприят­
ствовали продуктивному развитию культуры. Тем не менее
народы Ямала создали своеобразную систему материальных
и духовных ценностей.
Духовная культура коренных народов Ямала прошла дол­
гий путь формирования и развития. Ее алгоритм аналогичен
этапам культурного развития всех народов, которое включает
в себя стадии мифологического, религиозного, фольклорного
и, наконец, индивидуально-образного освоения мира. Однако
в силу неблагоприятно сложившихся историко-географичес­
ких и социально-политических условий письменная культу­
ра у аборигенных народов появилась лишь в XX веке. В этом
смысле можно сказать, что народам уральской семьи языков
культурологически «не повезло»: к началу XXI века лишь
три народа из этой семьи языков обладают полноценной в
лингвистическом и политическом аспектах культурой: венг­
ры, эстонцы и финны 1.
Трудно представить, какими путями пошло бы развитие
культуры коренных народов Сибири, не войди они в состав
Российского государства в конце XVI — начале XVII века.
Так или иначе, это событие стало поворотным пунктом
в историческом и культурном развитии аборигенов северо-
запада Сибири.
Историографы выделяют следующие этапы историко-
культурного развития коренных народов Ямала:
1Кстати, и эти три народа, в силу исторических обстоятельств оказав­
шиеся в центральной и северной Европе, должны были пройти долгий путь
к обретению права говорить на родном языке. В Австро-Венгрии официаль­
ным государственным языком был немецкий, в Финляндии — шведский,
а затем русский, в Эстонии — последние три века русский.
17


XI— XVII века — средневековый период;
XVIII — первая треть XIX века — просветительский период;
XIX — начало XX века — позитивистский период;
1917— 1991 годы — советский период;
с 1991 года — постсоветский период.
Средневековый период характеризовался мифологичес-
ки-фольклорной стадией развития культуры, безусловным
доминированием традиционных религиозных верований.
Культура в этот период развивалась без внешних воздей­
ствий, спорадические контакты с русскими купцами и ев­
ропейскими моряками-исследователями не меняли общей
изоляционной модели развития. Даже в XVII веке, когда во­
енное присоединение к России уже состоялось, картина су­
щественно не изменилась. Можно предположить, что России
XVII века, приходящей в себя после смуты, было еще не до
проблем культурной ассимиляции завоеванных народов.
Положение начало меняться в начале XVHI века, когда
Петр I приказал митрополиту Сибирскому Филофею Лещин­
скому начать политику христианизации российских окраин.
Однако новые идеи христианства не сумели достаточно
глубоко укорениться в культуре северных народов в силу
целого ряда причин: огромные расстояния, кочевой образ
жизни ненцев и значительной части ханты, незнание рус­
ского языка и главное — стойкая привязанность аборигенов
Севера к традиционным языческим верованиям. Просвети­
тельский характер этого времени не определялся исключи­
тельно миссионерской деятельностью, шло широкое геогра­
фическое изучение Севера, экспедиции под руководством
Г. Мессершмидта и П. Палласа внесли огромный вклад в на­
учное описание края и народов, его населявших. В конце
XVIII века появляются первые работы о народах Ямала и пер­
вая публикация ненецкого фольклора в Тобольске. Как сооб­
щает в своей книге Л. Лар, ненецкая сказка «Вада хасово»
была напечатана в 1787 году 1.
В XIX веке начались серьезные позитивистские исследо­
вания культуры коренных народов Ямала, главным образом,
в лингвистическом, фольклорном и этнографическом на­
правлениях. Огромный вклад в изучение языков аборигенов
Севера внесли финский лингвист А. Кастрен, венгерский ис­
следователь А. Регули, русский ученый А. Дунин-Горкавич.
Тогда же были сделаны первые попытки приобщения корен-
1См.: Мифы и предания ненцев Ямала / Авт.-сост. Л. А. Лар. Тюмень:
Изд-во ИПОС СО РАН, 2001. С. 10.
18


ных народов к грамоте, к духовной и светской культуре. Зна­
чительную роль в этом на рубеже XIX—XX веков сыграл глава
православной миссии в Салехарде отец Иринарх (И. С. Ше-
мановский).
Советский период в развитии культуры коренных наро­
дов Севера однозначно охарактеризовать невозможно. Нали­
цо были несомненные достижения (особенно вначале) в обла­
сти приобщения северных народов к новой для них культуре,
образованию, медицинскому обслуживанию. Но в то же вре­
мя насильственная советизация, атеистическая пропаганда,
активная борьба с традиционными верованиями и укоренив­
шимся укладом жизни обусловили почти полную утрату эт­
нической самобытности и духовный вакуум. Кроме того, хищ­
ническое использование недр привело к тяжелым экологи­
ческим последствиям.
О последнем, постсоветском, периоде трудно пока говорить
что-либо определенное, однако несомненно то, что начался
новый, своеобразный этап развития культуры северных наро­
дов России. Именно тогда остро встал вопрос о выборе путей
выживания этнической культуры в условиях технократиче­
ского общества и глобализации современных культурологи­
ческих процессов.
**"к
Истоки культуры любого народа следует искать в мифо­
логии и религии. Культура ненцев и ханты представляет
в этом смысле благодатный материал для исследования.
В задачи настоящей работы не входит подробный анализ
данного культурного феномена, однако кратко остановиться
на этом вопросе необходимо для уяснения собственно литера­
турного материала.
Серьезное исследование мифологии ненцев и ханты на­
чинается в XIX веке. Эта проблема так или иначе затронута
в работах А. Кастрена, А. Регули, А. Алквиста, Н. Абрамова,
Б. Мункачи, К. Карьялайнена. В XX веке изучению мифоло­
гии коренных народов Ямала посвятили свои труды В. Чер­
нецов, И. Хэкель, В. Кулемзин, 3. Соколова, Н. Лукина,
Е. Шмидт, А. Сагалаев, А. Головнев и др.
Во многих научных публикациях XIX века наблюдалась
тенденция отождествления мифологии и религии. В XX веке
утвердилось мнение о существенном различии этих двух
форм духовного сознания. Вызывает споры взаимоотноше­
ние ритуала и мифа, усложнилось само понимание мифа.
19


С современной точки зрения миф — не столько даже попыт­
ка объяснения мира, сколько способ его гармонизации и ри-
туализации, своего рода закон, «священное писание» древне­
го человека.
Следует отметить также особый, нелинейный, цикличес­
кий характер течения времени в мифе и большой временной
промежуток, отделяющий его от настоящего. Мифологичес­
кое время — это то время, когда все было не так, как теперь,
это время первовещей и перводействий, когда многое даже
не имело своего названия. Все происходящее в мифическое
время приобретает значение парадигмы (примера, образца).
Миф обладает особой логикой, которая подразумевает
слиянность человека и природной среды, нерасчлененность,
синкретизм мышления, причудливость, наивность, фантас­
тичность образов, символизм, неразделение субъекта и
объекта, предмета и знака, вещи и слова, единичного и мно­
жественного. Сходство подменяется тождеством, происхожде­
ние предмета выдается за его сущность, объяснить устройст­
во мира — значит рассказать, как он делался.
Наконец, существенной чертой мифа является этиоло-
гизм — стремление так или иначе объяснить все явления
окружающей среды, то есть упорядочить мир, в котором нет
еще различия между реальным и сверхъестественным.
В мифе человек Севера выражал, может быть, самую
главную черту своего ощущения мира — священное, трепет­
ное и очень ответственное отношение к природе. Предложен­
ный ниже мифологический рассказ хорошо иллюстрирует
особенности мифологического сознания. Он опубликован
финским исследователем Ю. Пентикиненом и, насколько
нам известно, не был переведен на русский язык. Это еще
одна вариация происхождения мира согласно представлени­
ям ханты.
«Бог неба имел двух сыновей. Старший был туповат
и жесток. Бог удалил его от семьи и отправил подальше,
чтобы там он сам устроил свою жизнь.
Бог неба имел двух подчиненных — мужчину и женщи­
ну. Они были ханты. Их тела были из стали,— таким обра­
зом, они могли себя защитить и жить дольше. Кроме того,
бог дал своему младшему сыну зверя, чтобы охранять этих
людей, и приказал ему никогда не оставлять их одних. Од­
нажды хозяин ханты — младший сын бога неба — пошел на
охоту и оставил людей со зверем. Это животное было просто
20


охранником и не имело еще имени. Хозяин строго приказал
зверю охранять людей, не оставлять их одних, никуда не
уходить и никому не позволять к ним приближаться. И ушел.
Он долго отсутствовал, а в это время старший брат пришел
к жилищу людей, которых отец отдал младшему сыну. Ког­
да он увидел людей, он попросил зверя разрешить ему при­
близиться и рассмотреть их. Но зверь ответил, что хозяин
приказал никого не пропускать. Но тот настаивал и настаи­
вал. Зверь не пустил и укусил его. Тогда старший брат при­
шел в ярость и со злостью плюнул на чум. В том месте, где упа­
ла слюна, внезапно появилась маленькая книга. Как только
зверь увидел книгу, он тотчас же побежал к ней и с этого мо­
мента полностью забыл о людях.
Старший брат стал богом русских. Когда отец удалил его,
сказал, что если он хочет жить, то должен сам создать жизнь
для себя и для своего народа.
Когда зверь убежал, старший брат проник в чум, прибли­
зился к людям, чтобы рассмотреть и потрогать их. Он знал,
что его отец сделал их таким образом, что они могли жить
долго и не могли пораниться. Поэтому он подменил тела
людей. Теперь ханты имели нежную кожу. Он сделал так,
чтобы навредить им, чтобы укоротить их жизнь. И кроме
того, он дал им новый приказ. (Он мог давать им приказы,
отец дал ему это право.) Отец сказал, когда отдавал ханты
своему младшему, что эти люди будут иметь не более двух
детей, только сына и дочь, и что они смогут жить сто лет.
А старший приказал иначе: он решил, что жить им меньше
ста лет и иметь более десяти детей, и что дети не будут жить
долго, некоторые из них будут умирать, как только родятся,
и что этим людям не знать хорошей жизни, они испытают
болезни, бедствия и несчастья. Он сделал так и покинул чум.
Через некоторое время хозяин ханты вернулся домой.
Когда он увидел людей, тотчас же понял, что кто-то занял его
место, поскольку они стали совсем другими. И зверя там не
было. Он увидел зверя, который пробегал снаружи с книгой
в зубах. Хозяин спросил, где он был. Зверь ответил, что, пос­
ле того как он ушел, появился его брат, что он не выполнил
приказ, потому что брат показал книгу и он забыл обо всем
на свете. Зверь попросил прощения. Но хозяин был в гневе,
потому что уже не мог изменить своих людей. Он решил
наказать стража. Он его сурово побил и сказал, что с этих пор
жизнь его станет другой. Хозяин вытолкал зверя на ули­
цу и крикнул, что имя ему собака и что место ее у порога.
21


Теперь она будет жить с людьми. Если мужчина сочтет нуж­
ным, он впустит ее в дом, когда идет снег или кружит пурга.
Если захочет, даст ей кусок мяса убитого животного, если же
нет — она должна сама выживать.
После того как хозяин выставил собаку наружу, он пошел
к своему старшему брату. Пришел и увидел, что тот владел
целым городом, в котором было столько людей, что между
ними невозможно было пройти. Все ходили и говорили. Млад­
ший был очень удивлен. Брата у себя не было, а дом охранял­
ся нырками. Впервые он видел живых существ с таким плос­
ким носом. С помощью этих носов нырки не позволили ему
войти внутрь. Младший понял, что он не сможет войти силой.
Он впал в ярость и так же, как его брат, плюнул. Внезапно
в том месте, куда упал его плевок, появилось озеро. Увидев
его, пришли нырки. Младший плюнул в озеро — и появилась
щука. Тотчас же нырки бросились за ней. В это время млад­
ший вошел в город и превратил всех людей в муравьев.
Когда старший брат возвратился, он не нашел никого.
Были только муравьи, и было невозможно голыми ногами
идти среди них. Они заползали на тело и больно кусались.
Старший сын бога неба очень рассердился и впал в гнев. Он
побил нырка, бросил его в озеро и сказал, что с этих пор он
будет жить там. А если захочет вернуться на землю, там его
будет ждать смерть. До этого нырок так же, как и собака, не
имел имени. Старший назвал его птицей и сказал, что он
будет летать в небе, а жить в воде.
Вернувшись к себе, младший сказал своему народу, что
он хочет его отделить. Он дал ханты землю, чтобы они могли
там устроиться, как им хочется, и жили сами. У них была
собака, поэтому они могли охотиться на зверей и птиц и ло­
вить рыбу. Он оставил их одних. Первым делом люди пойма­
ли рыбу, высушили ее и поджарили на огне. Родился пер­
вый ребенок, это была девочка. Вот таким образом бог ханты
создал жизнь для своего народа.
А русский бог создал жизнь для своего народа, для рус­
ских. Потом русские и ханты стали общаться. Сначала появи­
лась торговля. Ханты заготавливали рыбу, стреляли птиц,
охотились на животных. Общение шло через торговлю, через
обмен товаров. Стали ходить друг к другу. Завязались связи,
и многие стали друзьями. А позже сыграли общие свадьбы» 1.
1 Pentikinen J. Le sens de la nature dans 1’esprit de Thomme du Nord.
SORBONNE NOUVELLE Boreales. Numro 66—69. (Перевод с французского
Ю. И. Попова.)
22


пегго бросается п IмIj|:Ij|стремлен иг так или иначе объяснить
окружающий мир и дпп. имя населяющим его существам
(собака, нырок). Кстати, мотив о собаке, которая должна
оыла служить людям, но нарушила приказ бога, неоднократ­
но встречается в мифах и ненцев, и селькупов *. Также по­
пятно желание каким-то образом объяснить причины болез­
ней и смерти. Но самым показательным в этом мифе, на наш
взгляд, является присутствие в нем реалий, относительно не
•толь древних (сталь, книга, город, контакты с русскими),
что наталкивает на мысль о том, что данный мифологичес­
кий рассказ мог возникнуть в XVII—XVIII веках, то есть
э тап мифологического освоения мира у ханты продолжал­
ся и в Новое время.
Ю. Пентикинен подчеркивает стремление объяснить в ми­
фе самые общие законы и принципы жизни ханты в про­
тивопоставлении с основами жизни русских: «Этот миф
в своей целостности есть вид микрокосма, эпический рассказ
0 ханты и их соседях, русских. Он объясняет основы образа
жизни ханты в сердце дикой природы, согласно их собствен­
ному северному пониманию, в противоположность русским.
«Русский» означает здесь всякого не местного жителя, которо­
го знали ханты. Этот миф подчеркивает, что согласно воле
1юга-Творца ханты малочисленны и изолированны, тогда как
русские многочисленны и живут в городах, как муравьи»12.
Мифологические предания о происхождении ненцев свя­
заны с загадочным народом сихиртя. В них идет речь о свет­
ловолосых людях маленького роста с белыми глазами, кото­
рые жили на побережье Карского моря и занимались рыбо­
ловством и производством изделий из металла. Какое-то
время они мирно сосуществовали с ненцами, но в определен­
ный исторический момент ушли под землю. Т. Лехтисало
дает следующее описание сихиртя: «...сихиртя — будто бы
подземный счастливый народ, который может и людям дать
счастье... Они видимы, но если на них смотришь, они исчеза­
ют. Они спят днем, а ночью трудятся; они могут прийти
в чум, если вечером сидишь один, когда другие спят» 3.
1См.: Мифы и предания ненцев Ямала... С. 156; Мифология, фольклор и
литература Ямала: Хрестоматия. 5—7 классы / Сост. Ю. И. Попов, Н. В. Цым-
балистенко. Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН, 2002. С. 35, 58.
2Pentikinen J. ... Numro 66—69.
3Лехтисало Т. Мифология юрако-самоедов (ненцев) / Пер. с нем. и публ.
Н. В. Лукиной. Томск: Изд-во Томского ун-та, 1998. С. 68.
23


Н. Федорова считает, что сихиртя являлись одним из ро­
дов ненцев, занимавшихся выплавкой металла. С приходом
русских необходимость в металлических изделиях исчезла,
ремесло заглохло и мифологическое сознание народа отпра­
вило сихиртя под землю 1. Позитивистский подход исследо­
вательницы не объясняет, однако, ни странного для север­
ных народов внешнего облика, ни того, каким образом добы­
вался металл в вечной мерзлоте. В связи с этим в настоящий
момент снова поднимаются древние версии о гипербореях
и ариях, будто бы живших на крайней северной оконечнос­
ти евразийского материка и обладавших высокой духовной
и производственной культурой, которая исчезла в результате
резкого похолодания. Мифологические представления нен­
цев о народе сихиртя добавляют еще один штрих в эти инт­
ригующие, но пока научно не подтвержденные гипотезы
о древней полярной цивилизации.
Пантеон языческих богов ненцев и ханты обширен, вари­
ативен и еще недостаточно изучен. Речь идет о том, что четкой
системы иерархии и взаимосвязей, подобной той, которая су­
ществует, например, в древнегреческом языческом пантео­
не 12, не существует. Номинации и функции божеств нередко
варьируются в зависимости от региона и диалекта. Как уже
говорилось, серьезное изучение мифологии и религиозных
представлений началось на Ямале в середине XIX века, но
параллельно с изучением продолжались попытки христиани­
зации северных народов, с высочайшего соизволения унич­
тожались языческие капища и предметы культа 3. Нельзя за­
бывать также о том, что в течение почти всего XX века на
Севере всякое упоминание о местных богах и божествах ни­
как не поощрялось, чтобы не сказать — преследовалось. Очень
многие сакральные вещи просто ушли из памяти вместе с их
носителями. Сейчас на Ямале идет своеобразное религиозное
возрождение, пишутся серьезные исследования, в которых по
крупицам восстанавливается картина духовной жизни пред­
ков, создаются учебники, которые доносят эти знания до но-
1См.: Федорова Н. В. Олень, собака, кулайский феномен и легенда о си­
хиртя // Древности Ямала. Вып. 1. Екатеринбург’; Салехард: Изд-во УрО РАН,
2000. С. 66.
2 Не следует забывать, что существующая ныне достаточно четкая и
определенная иерархия греческих богов складывалась и видоизменялась в
течение многих столетий. То, что сейчас изучается в курсах античной мифо­
логии, есть результат многочисленных обработок мифов античными писате­
лями и поэтами.
3 См.: Головнев А. В. Путь к семи чумам // Древности Ямала. Вып. 1. Ека­
теринбург; Салехард: Изд-во УрО РАН, 2000. С. 208— 236.
24


вых поколений, однако работа по упорядочению и осмысле­
нию мифологических представлений ненцев и ханты нахо­
дится еще в самом начале.
Так, принято считать, что верховным божеством ненцев
является Нум’ 1. Однако Л. Хомич считает, что проводить
параллель между ненецким Нумом и христианским Богом
неправомерно, исследовательница утверждает: «Слово Нум’
в ненецком языке означает небо и погоду. Очевидно, то, что
указанные выше авторы называют богом, верховным суще­
ством, есть в действительности дух неба, светлое начало,
с которым у многих народов связывается представление о со­
творении мира и создании всех живых существ... Все авторы
указывают на отсутствие какого-либо образа Нум’а. То, что
это светлое божество не тождественно небу, а является только
его духом-хозяином, подтверждается лингвистическим ма­
териалом... Первоначально слово Нум’ означало, видимо,
только небо, а раздвоение понятия возникло с появлением
анимистических представлений»12. Таким образом, Л. Хомич
стремится четко разграничить монотеистические представ­
ления христианства и политеизм ненцев: «В основе религи­
озных представлений ненцев лежат анимистические пред­
ставления, то есть вера в духов. Не один Нум’ — дух неба —
был предметом почитания ненцев. Весь окружающий мир
представлялся им населенным духами, которые принимали
непосредственное участие в жизни людей, принося им удачу
или неудачу в промыслах, доставляя радости и огорчения,
насылая различные болезни и т. п. Земля, реки, озера, от­
дельные урочища имели своих духов-хозяев» 3.
Подобная же ситуация с верованиями ханты. К. Карья-
лайнен отмечал: «У современных остяков мир духов очень
богат, настолько богат, что, наверно, никогда никому не уда­
стся выявить число и имена всех этих духов»4. Верховный
бог ханты Нуми-Торум стал таковым лишь в эпоху христиа­
низации. Как отмечают В. Кулемзин и Н. Лукина, раньше
1Апостроф в ненецком языке обозначает на письме наличие гортанного
смычного звука. Л. Хомич настаивает именно на таком написании имени
бога (см.: Хомич Л. В. Ненцы. СПб.: Рус. Двор, 1995. С. 266). Признавая пра­
воту исследовательницы, мы, тем не менее, в дальнейшем будем для удоб­
ства опускать этот знак, поскольку это не существенно для предмета настоя­
щего исследования.
2Хомич Л. В. Ненцы. СПб.: Рус. Двор, 1995. С. 210.
3Там же. С. 211.
4Karjalainen К. F. Die Religion der Jugra-Volker. Helsinki: Porvoo, 1921—
1927. P. 40.
25


он был одним из духов, обитающим на небе и отвечающим за
смену времен года и погоду 1.
Чтобы понять сущность этих теологических проблем, то
есть разобраться, почему православные миссионеры так стре­
мились навязать ненцам и ханты единого бога-творца, сле­
дует обратиться к понятиям моно- и политеизма, или, иначе
говоря, единобожия и многобожия. Принципиальное разли­
чие тут не в том, как считают многие, один бог управляет
всем сущим или многие, а в том, есть ли над многими боже­
ствами единый творец-демиург. Ведь и в трех великих моно­
теистических религиях мира (христианстве, исламе, буддиз­
ме) помимо главного бога существуют также вспомогатель­
ные божества. В христианстве, например, у великого Бога,
выступающего в трех ипостасях, есть целая иерархия ангелов
и архангелов. Тот же принцип подчиненности наблюдается и
в исламе. Отсюда становится ясным, почему православные
священники стремились навязать подобную же систему и язы­
ческим религиям ханты и ненцев. Понимая, видимо, что пол­
ностью приобщить коренные народы к христианству невоз­
можно, они стремились уподобить, сблизить их верования и
новую религию. Кроме того, можно предположить, что прин­
цип небесной монархии способствовал бы пониманию и при­
ятию земной власти единого далекого русского царя.
Таким образом, следует признать, что многие современ­
ные представления о верованиях народов Севера существенно
искажены. Эта проблема требует очень тщательной и осто­
рожной интерпретации. Так, например, дискутируется вопрос
о наличии элементов тотемизма в верованиях ханты и нен­
цев. Мнения ученых тут диаметрально расходятся. Все при­
знают, что и у одного, и у другого народа существуют особо
почитаемые животные (бурый медведь, лось, лягушка у хан­
ты, белый медведь, волк, олень у ненцев), роды у обоих наро­
дов нередко носили названия тех или иных животных, соблю­
даются особые ритуальные правила по отношению к медведю
у ханты, к оленю у ненцев и запреты употреблять в пищу мясо
тех или иных животных. Однако все это не доказывает веры
в наличие кровной связи человека и животного, не обнаруже­
но также явных свидетельств в мифах этих народов о проис­
хождении человека от животного. А именно это предполагает
тотемизм как одна из ранних форм верований.
1 См.: Кулемзин В. М., Лукина Н. В. Знакомьтесь: ханты. Новоси­
бирск: ВО «Наука». Сибирская издательская фирма, 1992. С. 100.
26


С другой стороны, со всей определенностью можно гово­
рить о наличии фетишизма у ненцев и ханты. Вера в маги­
ческие свойства отдельных предметов, а также наделение
священными свойствами объектов природы и определенных
мест (камень, сопка, озеро, дерево, мыс, скала и т. п.) являет­
ся характерной особенностью религиозных представлений
коренных народов Ямала. У ненцев, даже есть специальные
названия для этих сакральных объектов — хэхэ и сядэй. Как
отмечает Л. Хомич, употребление этих терминов в научной
литературе не всегда четко определено. Слово хэхэ имело
у ненцев много смыслов: это и небольшой камень, и священ­
ная скала, и антропоморфные фигурки из дерева или метал­
ла, хранящиеся обычно в чуме или в специальной нарте. Ся­
дэй — тот же объект, но больших размеров, который не пере­
возили, а устанавливали на священных местах. Нередко это
были колья с грубо вытесанным в верхней части лицом 1.
Наконец, сложен вопрос о шаманизме. Нередко религию
коренных народов Сибири определяют именно этим терми­
ном, однако такой подход нам представляется неверным.
Действительно, шаман играл огромную роль в жизни север­
ных народов, налицо несомненное почитание этой фигуры,
однако даже сами шаманы нередко отрицают свою какую-
либо особую сакральную роль. Они говорят о функции знаха­
ря, предсказателя, помощника в общении с иным миром,
который является непреложной реальностью для северно­
го человека. Показательны наблюдения финского ученого
10. Пентикинена, взявшего в 1990 году интервью у неграмот­
ного шамана-ханты Ивана Степановича Сопочина, которому
было уже не менее 90 лет. На вопрос о его принадлежности
к шаманам старик отвечал уклончиво: «Этот вопрос не дол­
жен ставиться вообще... Если я что-то делаю, значит, я могу
это делать. У русских тоже есть такие же люди: ребенок забо­
лел— его ведут к старушке... Сначала у меня были сны...
они стали реализовываться, потом появились „люди“, с ко­
торыми я мог говорить. Это пришло впервые на охоте, я был
уже взрослым, но жены у меня еще не было... Я заснул, и мне
приснилось, что я иду совсем раздетый по лесу, в одной ру­
башке... Потом я почувствовал себя как немного сумасшед­
ший... Потом я начал узнавать всякие разные вещи... Я узна­
вал о себе то, чего другие не знали... Например, я знал, куда
идти охотиться, где у меня будет удача. И это все сбывалось.
1См. об этом: Хомич Л. В. Ненцы... С. 218.
27


В другой раз я был перенесен на небеса, то есть к богу...
Меня провели в здание... Я увидел кого-то, кто был похож на
божество... После этого я стал шаманом, поскольку моя мысль
поднялась и я мог ею пользоваться. С тех пор я думаю, что
человек может достичь любого места и узнать что-либо...» 1
В сущности, шаман выполняет ту же функцию медиатора,
посредника между богом и людьми, которую в несколько иных
условиях осуществляет священник в христианстве. Кроме то­
го, шаман — это теперь термин интернациональный: им обо­
значают человека, выполняющего аналогичные функции и в
религиозных культах других народов 12. Таким образом, ша­
манизм есть скорее форма исполнения религиозного культа,
чем его сущность. Тем не менее в научной литературе бытует
понятие «сибирский шаманизм» в качестве специфического
определения верований коренных народов азиатской части
России.
Проблеме шаманизма последнее время уделяется огром­
ное внимание как в научных исследованиях, так и на быто­
вом уровне. О нем рассказывают детям в школе, фигура сти­
лизованного шамана неизменно присутствует в националь­
ных танцах, принадлежность к шаманскому роду у местных
народов стала чем-то вроде принадлежности к дворянству
у части русской интеллигенции. Как представляется, есть
в этом увлечении эзотеризмом определенная дань моде,
можно говорить также об определенной моральной компен­
сации за долгие годы преследований. Так или иначе, но этот
чрезвычайно интересный элемент национальной культуры
северных народов есть явление сложное и противоречивое,
которое ни в коей мере не укладывается в несколько опере­
точный образ в маске и с бубном.
Прежде всего, следует отнестись к фигуре шамана объек­
тивно, без идеологического осуждения или, наоборот, вос­
хваления. Главным аргументом советских времен было обви­
нение шамана в сознательном и. небескорыстном обмане
сородичей. Видимо, в этом была доля правды. Л. Хомич при­
знает, что «сознательный обман отдельные шаманы вводили
в практику своей деятельности в очень позднее время, в эпо-
1Pentikinen J. ... Numro 66—69.
2 Само слово «шаман» эвенкийского (тунгусского) происхождения, бук­
вально оно обозначает «человек, находящийся в трансе». У ненцев он на­
зывается тадебя. Термин «шаман» вошел в научный обиход в Европе
в XVIII веке, заменив термины «волхв», «колдун», «ворожей».
28


ху далеко зашедшего имущественного расслоения, когда ша­
манство стало выгодной профессией» 1. В конце концов, при­
мерно те же обвинения предъявлялись советской властью
и православным священникам, и здесь было не без греха. Об­
винения в тех или иных злоупотреблениях можно предъявить
с достаточными основаниями представителю любой профес­
сии, но это не означает упразднения ее в принципе.
С другой стороны, сама специфика профессиональной де­
ятельности шамана не подразумевает абсолютно четких
и однозначных решений и суждений. Но именно эта ее осо­
бенность открывает обширные возможности для всяческих до­
мыслов и обмана. То есть опять-таки какие-либо однозначные
оценки деятельности шамана неуместны. Нельзя не учиты­
вать в данном случае и особенности массовой психологии,
коллективного бессознательного народа, которые иногда про­
сто требуют определенных и не всегда соответствующих объ­
ективной истине ответов. Хорошо известны приемы массовой
пропаганды советских времен, которые вряд ли бы срабаты­
вали, если бы их организаторы не учитывали особенности
психологии толпы, да и в новые времена так называемые
PR-технологии активно используют эти особенности массового
сознания. Таким образом, шаманизм вполне укладывается
п современные представления о манипуляции общественным
мнением, о зависимости этого мнения от многочисленных
внешних и внутренних факторов, начиная с фрейдистских
комплексов и юнговских архетипов вплоть до новейших спосо­
бов экстрасенсорного воздействия на психику человека. По-
Iгятно, что все эти открытия психологии XX века не могли
быть известны шаману, но то, что он догадывался и подсозна­
тельно чувствовал некоторые из них и использовал в своей
деятельности, не вызывает сомнения. Настоящий шаман дол­
жен был обладать незаурядным знанием природы и человека,
а также иметь некоторые особые качества: уметь входить в со­
стояние транса (нередко с помощью наркотических средств),
обладать галлюцинаторными способностями, иметь способ­
ность психологически воздействовать на своих сородичей, быть
знатоком народной медицины и т. п. Далеко не все шаманы
обладали этими качествами в должной мере, но ведь была
у северных народов и своеобразная шаманская «табель о ран­
гах», были шаманы сильные и не очень. Кроме того, сущест­
вовал специальный отбор в шаманы, когда старый и опытный
1Хомич Л. В. Ненцы... С. 231.
29


шаман по одному ему известным признакам отбирал себе
учеников. Чаще всего это были мальчики, которые с детства
отличались от своих сверстников особым поведением, созер­
цательностью и наблюдательностью, а иногда и признаками
психических заболеваний. Была также у ненецких шаманов
и узкая специализация. Одни из них {видутана) лечили
больных, другие (самбана) ведали похоронным обрядом, тре­
тьи (сэвндана) особенно почитались, поскольку обладали спо­
собностью предсказывать будущее через толкование «вещих»
снов и общение с духами во время камлания 1 (опять-таки,
как тут не вспомнить о роли сновидений в психоанализе
3. Фрейда).
В исследованиях, посвященных культуре коренных наро­
дов Севера, много внимания уделяется внешней атрибутике
шамана. Действительно, и наряд шамана, и в особенности
его бубен насыщены разнообразной символикой. Вот что пи­
шет А. Кастрен о костюме шамана: «На глаза и на все лицо
спущен лоскут сукна, потому что тадибеи проникают в мир
духов не телесными глазами...»12*
Интересное наблюдение делает о шаманском бубне Ю. Пен-
тикинен. Говоря о циклической концепции жизни народов
Севера, он приводит в качестве символа этой концепции его
овальную форму. Финский исследователь рассматривает
шаманизм как некий интегральный феномен бытия север­
ных народов: «На мой взгляд, понятие „шаманизм“ гораздо
более широкое, нежели просто „форма религии4*. Это не про­
сто система видения мира, не просто религия в строгом смыс­
ле слова. Он тесно связан с экологией, экономикой, социаль­
ной структурой. Даже трудно определить границы этого по­
нятия. Феноменологически он включает в себя следующие
измерения:
1. Экстатические техники для поиска путей в другие
миры и измерения.
2. Гипотеза множественности душ: в состоянии транса
свободная душа покидает тело, чтобы путешествовать в дру­
гие миры, облекаясь в формы разных животных.
3. Вера в трехуровневый мир и шамана в качестве меди­
ума между этими мирами.
4. Вера во вспомогательных духов шамана.
1См.: Хомич Л. В. Ненцы... С. 234—235.
2Там же. С. 237. Буквально напрашивается параллель со взглядами од­
ного из теоретиков литературного модернизма М. Метерлинка и с его пье­
сой «Слепые».
30


Феномен шаманизма чрезвычайно сложен и многогра­
нен. При его характеристике акцент должен делаться на
аспектах моральных и духовных, символических и мистичес­
ких, экологических, социологических, эстетических и поли­
тических, а также космогонических.
На мой взгляд, шаманизм и его практика — это постоян­
ное специфическое состояние особой личности, которое ни­
когда не прекращается, это состояние пропитывает бытие
шамана на протяжении всей жизни. Его социальные роли
многочисленны и различны: это целитель и наставник, божест­
во ’И психоаналитик, сопровождающий души умерших в цар­
ство мертвых, бард и политик. Его компетенция и глубинная
мифологическая основа признаны обществом, которое его вы­
бирает.
Материальные предметы (бубен, наряд, сумка, маска
и т. п.) являются важной принадлежностью шамана и необ­
ходимым снаряжением для его социального действия и его
роли посредника между мирами, странника между различ­
ными уровнями сознания. Что касается евроазиатского ша­
манизма, я полностью согласен с тем, что пишет Анна-Леена
Сникала (1978): „Бубен является основным символом шама­
низма, без него шаман не шаман“. То же подчеркивает Лау­
ри Хонко (1964): „Бубен — это литургическое средство шама­
низма". В одних культурах бубны более сложны по своим
мотивам, в других они менее важны, чем костюм шамана, или
даже могут вообще отсутствовать...
Шаман должен быть экспертом идеологической тради­
ции в своей собственной культуре. Вообще, идеологический
аспект шаманизма до сих пор недооценивался исследовате­
лями. Передача мифологической традиции от одного шама­
на к другому представляет важный элемент инициации.
Одним из важнейших критериев при выборе нового шамана
является его компетенция в идеологических и культурных
традициях, знание фольклора и религиозных традиций» 1.
Интересные исторические данные о шаманизме приводят­
ся в статье О. Диксона12. Исследователь относит первые упо­
минания о шаманизме к китайским источникам I тысячеле­
тия до нашей эры, а сам расцвет культуры шаманизма он отно­
сит к еще более древним временам — эпохе мезолита (12—
9 тыс. лет до нашей эры). Специфику шаманизма как формы
1Pentikinen J. ... Numro 66— 69.
2См.: Диксон О. Шаманизм: шаг в прошлое или в будущее // Мир Севе­
ра. 2001. No 1. С. 39— 40.
31


религиозного сознания автор определяет следующим образом:
«Главной отличительной особенностью первичных форм ша­
манизма от иных философских и религиозных систем, начав­
ших свое восхождение вместе с эпохой земледелия, является
отсутствие актов поклонения тому или иному божеству. Ша­
манский бог был растворен во всех проявлениях природы и не
имел конкретного облика. О нем ничего нельзя было сказать,
так как любое определение отражало бы только один из бес­
численного множества его параметров. В принципе, это был
вообще не бог как таковой, а некая Сила, как положитель­
ная, так и отрицательная одновременно, которая пронизывает
Вселенную, наполняя все ее части смыслом, и называется
Великим духом»1.
Начало упадка шаманизма О. Диксон связывает с появ­
лением мировых религий с их концепцией греха и возна­
граждения за добродетель. Он отмечает, что в системе ценно­
стей древнейшего шаманизма отсутствовали понятия греха
и последующего наказания после смерти. Условие поту­
сторонней жизни зависело не от праведности, а от умения
впадать в состояние транса и переживать смерть еще при
земной жизнй 12. Эти положения вытекают из особого отно­
шения северных народов к смерти. Согласно их представле­
ниям, смерть не есть конец жизни, а лишь переход в другое
состояние, из Среднего мира в Нижний, в котором все зер­
кально противопоставлено земному бытию. При этом в гроб
кладут личные вещи умершего, которые обязательно по­
вреждаются, с тем чтобы в другом мире они обрели свое пер­
воначальное назначение. Кроме того, как отмечает Т. Лехти-
сало, «по представлениям юраков (еще одно наименование
ненцев.— Н. Ц.), вещи тоже имеют дыхание и тень. Когда их
кладут с умершими, то предварительно ломают, чтобы от них
отошло дыхание. Они живут, чувствуют и имеют собственный
язык»3
Отношение к шаманизму в Сибири русских властей и пра­
вославной церкви всегда было настороженным, если не ска­
зать — враждебным. Христианская церковь отрицала языче­
ство во всех его ипостасях по принципиальным вероучитель­
ным соображениям. Православные в этом отношении ничем
принципиально не отличались от католических и протестант
1Диксон О. Шаманизм: шаг в прошлое или в будущее... С. 39.
2Там же.
3Лехтисало Т. Мифология юрако-самоедов (ненцев)... С. 92.
32


ских миссионеров, которые в ту же эпоху (XVII—XVIII века)
усиленно насаждали учение Христа в Северной и Южной Аме­
рике, Африке и Австралии. Не случайно Д. Дефо в своем опи­
сании Сибири весьма одобрительно высказывается об усилиях
русских священников по искоренению идолопоклонства 1.
Таким образом, верования коренных народов Ямала явля­
ют собой сложный комплекс ранних форм религиозных пред­
ставлений, включающий в себя элементы анимизма, фетишиз­
ма и, возможно, тотемизма. Существенной частью религиозных
представлений этих народов является также культ родовых
вождей и умерших предков. С приходом русских в пантеон
языческих богов вошли и некоторые христианские святые,
в частности особым уважением пользуется Николай-угодник.
В целом можно говорить о некоем пантеистическом духе веро­
ваний коренных народов, проявляющемся в благоговейном
отношении к природе, в почитании огня.
История крещения коренных народов Ямала, видимо, на­
чинается с «Указа царей Ивана и Петра Алексеевичей Си­
бирскому и Тобольскому митрополиту Павлу о крещении
иноверцев только по их свободному желанию...» от 5 апреля
1685 года. В указе четко проговаривается принцип доброволь­
ности: «Буде которые иноземцы похотят креститься в пра­
вославную христианскую веру волею своею, и их велеть при­
нимать и крестить, а неволею никаких иноземцов крестить не
велеть...»12 Обратим внимание на демократичность этого ука­
за, а также на то, что в эту эпоху коренные народы Сибири
были еще «иноземцами» для русских царей.
Однако следует признать, что русская политика по отно­
шению к новоприсоединенным народам не всегда отлича­
лась непоследовательностью. В грамоте Петра I от 7 июня
1710 года на имя митрополита Сибирского и Тобольского,
схимонаха Феодора (Филофея Лещинского), предписывалось
посылать к березовским остякам священников, уничтожать их
«шайтанов», строить часовни и приводить язычников «ко кре­
щению и ко познанию единого в Троицы истинного Бога»3. От­
метим здесь, что крещение остяков и вогулов (ханты и манси)
проходило значительно успешнее, нежели самоедов (ненцев).
1См.: Дефо Д. Дальнейшие приключения Робинзона Крузо. М.: Воет,
лит., 1996.
2Сословно-правовое положение и административное устройство корен­
ных народов Северо-Западной Сибири (конец XVI — начало XX века): Сбор­
ник правовых актов и документов / Ред.-сост. А. Ю. Конев. Тюмень: Изд-во
ИПОС СО РАН, 1999. С. 57.
3Там же. С. 22.
33


Это объяснялось оседлым в основном образом жизни остя­
ков и вогулов, однако нельзя также игнорировать особенности
ментальности этих народов и их более тесные связи с русски­
ми. В 1714 году Филофей Лещинский крестил в Березове
сына обдорского князя Гынды Тайшу и его жену. Через род
Тайшиных христианизация проникла в Обдорский край.
Филофей Лещинский внес большой вклад в христианиза­
цию Западной Сибири: при нем была открыта духовная
школа в Тобольске, были организованы миссионерские шко­
лы при Верхотурском и Кондинском монастырях, был создан
также сибирский духовный театр. После смерти Филофея
Лещинского процесс христианизации Сибири затормозился.
В 1825— 1830 годы экспедиция под руководством архи­
мандрита Вениамина провела крещение самоедов, прожи­
вавших на европейской части России.
В 1826 году вышел указ Синода «Об обращении инород­
цев в христианство», однако и этот официальный документ,
и льготы для «новокрещенов» (освобождение на три года от
ясака) существенно не изменили отношение коренных наро­
дов к переходу в иную веру.
В 1832 году была учреждена Обдорская духовная миссия,
но за время ее существования было крещено всего 17 ненцев.
Кочевой народ не желал принимать новую веру, более того,
в 1839— 1841 годы произошло волнение среди ненцев под
руководством Ваули Пиеттомина, в значительной степени
обусловленное недовольством ненцев насильственной хрис­
тианизацией.
В конце XIX века в России принимается «Устав духовных
дел иностранных исповеданий», в котором провозглашается
свобода вероисповедания для северных народностей: «Ино­
родцы сибирские и инородцы под именем самоедов, обитаю­
щие в Мезенском и Печорском уездах Архангельской губер­
нии, если не исповедуют христианской веры, имеют свободу
отправлять богослужение по их обрядам и обычаям... Право­
славное духовенство в обращении сибирских инородцев
и архангельских самоедов к христианству имеет поступать
по правилам кротким, ограничиваясь одними убеждениями
без малейших принуждений... Если инородцы, исповедуя
христианскую веру, окажутся по невежеству виновными
в упущении церковных обрядов, то они не подвергаются ни­
каким за это взысканиям. Внушения и убеждения суть одни
приличные в сем случае меры» 1.
1Сословно-правовое положение... С. 180.
34


Таким образом, следует признать, что за два века рус­
ская политика в области вероисповедания северных народов
претерпела значительные изменения и приобрела к концу
XIX столетия вполне цивилизованные формы. Более того,
именно священники сделали первые шаги по приобщению
коренных народов к письменности. П. А. Попов осуществил
переводы отдельных частей Библии на остяцкий и самоедс­
кий языки, он же составил «Остяцко-самоедско-русский сло­
варь». В 90-е годы в Обдорской миссии активно работал
И. Егоров — автор первых букварей на ненецком и хантыйс­
ком языках.
В 1898 году миссию возглавил отец Иринарх (И. С. Ше-
мановский), который по праву считается выдающимся про­
светителем Обдорского края. С его именем связано основа­
ние в Обдорске пансиона для детей коренных народов Севе­
ра, миссионерской школы, библиотеки, краеведческого музея
и архива. Однако он же отмечал, что насильственное принуж­
дение детей инородцев к учению далеко не всегда проводило
к положительным результатам.
Как видим, государственная политика России в XVII—
XIX веках и усилия Русской православной церкви по обраще­
нию коренных народов Ямала в христианство не увенчались
сколько-нибудь значительными успехами. По существующим
статистическим данным, к концу XIX века из четырех с по­
ловиной тысяч самоедов, населявших Тобольскую губернию,
христианство приняли не более одной тысячи человек.
Причин столь неэффективной политики в духовной сфе­
ре много. Это и сложности, связанные с географическим по­
ложением и климатом региона, сам способ жизни кочевых
народов, обоюдное незнание языка, непоследовательность
общих принципов проведения христианизации, порой на­
сильственные ее методы, которые приводили к обратному
результату. Но, видимо, главной причиной неуспеха было
твердое стремление основной массы аборигенов Севера со­
хранить веру и принципы жизни, унаследованные от пред­
ков и наиболее адекватно соответствующие мироощущению
и ментальности этих народов.
Эта жедгвердость помогла сохранить коренные устои жиз­
ни в период еще более трудных испытаний, которые выпали
на долю северных народов в XX веке. Теперь на грани
существования оказались уже не только верования, но сами
основы их бытия. Новые социальные идеи и попытки их
воплощения в жизнь, неумолимая поступь технического
35


iip'ii iinrcn, открытие нефтегазовых месторождений — вот три
Muiimnuiu культурных феномена, которые кардинальным
•иipi11иhvi in»:!,/(,<чкупюиали на существование коренного населе-
мин Hivuum.
('моры о роли этих воздействий ведутся последнюю чет-
иерть пека, и мнения нередко диаметрально расходятся — от
тотального одобрения до столь же радикального осуждения.
Исамом широком культурно-историческом контексте про­
блема может быть очерчена достаточно просто: чего больше
принес народам Севера XX век — позитивного или негатив­
ного? Понятно, что однозначно ответить на этот вопрос не
догматически мыслящему человеку трудно. Как известно,
бывают простые вопросы, которые требуют очень непростых
ответов. Опять же, позиция будет зависеть от его идеологи­
ческих, политических, духовных, этических, этнических
и даже эстетических установок. И все же попробуем быть
как можно объективнее.
Начнем с важнейшего экзистенциального вопроса — про­
блемы выживания. Разговоры о вымирании и деградации
северных народов стали уже общим местом многих выступ­
лений как в России, так и за рубежом. Однако не все одно­
значно в этом отношении: одни народы действительно уже
ушли с демографической карты Сибири, вторые находятся
на грани вымирания, третьи держатся на некотором ста­
бильном уровне народонаселения, наконец, четвертые доста­
точно интенсивно увеличивают свою численность. К этим
последним относятся ненцы, которых в течение XX века ста­
ло больше в несколько раз. И. Крупник, сотрудник Арктичес­
кого научного центра (США), приводит следующие данные:
в начале XX века численность ненцев составляла 3,5 тыс. че­
ловек, а в 1989 году их народонаселение увеличилось до
20 917 человек. Но в то же время число тундровых энцев со­
кратилось с 2 400 в начале XVII века до 500 в 1926 году г.
Хуже складывается ситуация у ханты. Е. Айпин приводит
статистические данные об уменьшении численности своего
народа за десять лет (с 1970-го по 1979 год) на один про­
цент 12. Это действительно угрожающая тенденция, но кто объ­
яснит, почему ненцы, живущие в еще более суровых клима-
1См.: Крупник И. И. Люди в чумах, цифры на бумаге: Русские источ­
ники к демографической истории Ямала, 1695— 1992 гг. //Древности Яма­
ла. Вып. 1. Екатеринбург; Салехард: Изд-во УрО РАН, 2000. С. 122— 151.
2См.: Айпин Е. Д. И уходит мой род // Народов малых не бывает / Сост.
Э. С. Коробова. М.: Мол. гвардия, 1991. С. 141.
36


тчческих условиях, увеличивают свое народонаселение,
а у ханты оно уменьшается? Гражданский губернатор То­
больской губернии А. Деспот-Зенович писал в 1863 году:
«Они (ненцы.— Н. Ц.) по своим природным способностям ка­
жутся гораздо более способными, чем остяки, представляю­
щие собою вялое, хилое, изжившее себя племя» *.
Однако основная причина бедственного положения ханты
в XX веке заключается, видимо, не в генетической ущербно­
сти, а в том, что именно на их территории проживания в 70—
80-е годы наиболее интенсивно шла нефтедобыча. Такой точ­
ки зрения придерживается Е. Айпин. С другой стороны, не­
нецкая писательница А. Неркаги в повести «Молчащий» не
стесняется говорить о деградации собственного этноса. Таким
образом, тезис о повсеместном вымирании и деградации се­
верных народов в XX веке при ближайшем рассмотрении тре­
бует дифференцированного подхода.
Столь же непроста ситуация с новыми идеологическими
установками, насаждаемыми на Севере после Октябрьской
революции. Сейчас принято огульно осуждать все, что принес­
ла советская власть северным народам. Но нельзя не признать
заслуг новой власти в приобщении северных народов к тех­
ническим и научным достижениям XX века, в организации
системы просвещения и здравоохранения. Думается также,
что малооленные ненцы и батраки-ханты с воодушевлением
восприняли идеи социальной справедливости, пришедшие из
далекой Москвы от «красного царя» (см. поэму Л. Лапцуя
«Мальчик из стойбища»).
Другое дело, что все эти положительные моменты сопровож­
дались повсеместным разрушением традиционного уклада
жизни, устоявшихся на протяжении веков верований и навя­
зыванием новой, политической религии и социальной утопии
(все эти перипетии хорошо показаны в романе И. Истомина
«Живун»). Характерный пример отношения хозяйственных
чиновников к ненцам в конце 20-х годов приводит в своей
книге «По тундрам Ямала к Белому острову» В. Евладов. Вот
как рассуждает один из советских функционеров: «Главное —
олени, как их поставить на службу строительства социализма,
а с ненцами мы потом разберемся... Ваши «самоеды» тянут
всю нашу экономику назад, в первобытное общество... Мы1
1Лёзова С. В. Сибирские ненцы (самоеды) в середине XIX в.: диалог ко­
чевников и чиновников // Древности Ямала. Вып. 1. Екатеринбург; Салехард:
Изд-во УрО РАН, 2000. С. 203.
37


должны перестроить у них оленеводство по образцу зы­
рян...» 1
Существует даже радикальное мнение, что все несомнен­
ные достижения мировой цивилизации XX века (автомоби­
ли, авиация, всеобщее школьное образование и т.п.) лишь
усугубили проблемы северных народов. Машины разрушили
ягель, необходимый для пропитания оленей, вертолеты от­
учили от традиционного способа передвижения на нартах,
насильственное обучение детей в школах-интернатах вырва­
ло их из привычной среды обитания и нарушило семейно­
родовые связи, искусственная книжная культура оттесни­
ла прямой контакт с природой и т. п. Определенный смысл
в таких неоруссоистских воззрениях есть, они звучат при­
влекательно в публицистических статьях, но все эти благие
пожелания плохо соотносятся с реальной жизнью, которая
выдвигает свои непреложные требования к человеку.
Конечно же, техника нанесла огромный урон экологии
края, однако это та цена, которую платит все человечество за
научный и технический прогресс. Наиболее развитые циви­
лизации уже прошли эту разрушительную стадию и научи­
лись использовать новые технологии, не нарушая экологи­
ческого баланса. К сожалению, приходится признать, что
нам еще только предстоит пройти этот путь.
В целом, видимо, следует признать, что советский способ
освоения Севера в XX веке ничем принципиально не отли­
чался от «коммунистического строительства» во всей стране,
когда сиюминутные, ближайшие цели заслоняли собой дале­
кую перспективу, когда полезные на первый взгляд вещи
оборачивались катастрофами — экологическими, экономи­
ческими, национальными. Это и привело в конечном итоге
к распаду Советского Союза. Однако то, что каким-то обра­
зом и с меньшими потерями удавалось в регионах с умерен­
ным климатом, больно ударяло в полярной зоне, где сохране­
ние природного баланса равнозначно сохранению жизни
аборигенов. С другой стороны, проживание коренных наро­
дов на границе цивилизационных зон наложило отпечаток
на их восприятие мира и способность противостоять культур­
ным воздействиям — как позитивным, так и негативным.
Иначе говоря, то, что для среднестатистического россиянина1
1Евладов В. П. По тундрам Ямала к Белому острову: Экспедиция на
Крайний Север полуострова Ямал в 1928— 1929 гг. Тюмень: Изд-во ИПОС
СО РАН, 1992. С. 23.
38


является драмой или трагикомедией, для ненца или ханты
нередко оборачивается трагедией (см. роман Е. Айпина «Хан­
ты, или Звезда Утренней Зари»).
Столь же неопределенны перспективы развития автох­
тонных народов Севера в XXI веке. В настоящий момент пер­
вое поколение национальной интеллигенции, достигшее
уже зрелого возраста, искренно ратует за возвращение
к истокам, к родным корням. Это понятно и объяснимо у лю­
дей, воспитанных в отрыве от родной культуры, но все же
впитавших ее с молоком матери, сохранивших в генетичес­
кой памяти детские впечатления о тундре и чуме. Их, как
многих наших горожан в первом поколении, тянет к этничес­
ким элементам культуры, и они хотят воспитать это чувство
у молодежи. Однако трудно сказать, как отнесется к этому
стремлению новая генерация, воспитанная в совершенно
иных идеологических, культурных и бытовых условиях. Мно­
гие из этих молодых людей даже не представляют, что такое
традиционный образ жизни, и вряд ли захотят пожертвовать
благами, которыми щедро одаряет их современная техничес­
кая цивилизация. Так возникает проблема экзистенциаль­
ного выбора, которую может решить только сам конкретный
индивидуум, а не общество, родители, старшие, учителя
и воспитатели (см. повесть А. Неркаги «Анико из рода Ного»).
Будущее коренных народов российского Севера — в том
пути, по которому уже идут аборигены других циркумполяр­
ных стран. Это свободный выбор между интеграцией в тех­
нократический мир ценой утраты определенной доли само­
бытности и сохранением этой самобытности при добровольном
отказе от части благ современной цивилизации. Такова
ситуация с индейцами и эскимосами Северной Америки,
саамами в Финляндии, Швеции и Норвегии. Радикальные
способы решения этой проблемы мы уже испробовали — пого­
ловная советизация или такой же тотальный возврат к «есте­
ственному состоянию» показали свою бесперспективность.
В частности, малочисленным народам Севера России,
видимо, придется рано или поздно решать те же проблемы,
с которыми столкнулись автохтоны циркумполярных зон
других стран. В первую очередь проблему землепользования.
Эта больная для всей России тема до сих пор остается предме­
том политических споров и спекуляций. Показательна статья
советника отдела Главного государственно-правового управ­
ления Президента Российской Федерации П. Павлова в жур­
нале «Мир коренных народов», в которой излагается опыт
39


решения этой проблемы в других странах 1. Сам факт появле­
ния подобной публикации свидетельствует об определенных
сдвигах в сознании руководства России в отношении жизнен­
но важных для северян вопросов. В частности, в ней говорит­
ся, что российское законодательство в настоящий момент не
признает народы Российской Федерации в качестве субъекта
гражданских прав. Там же приводятся положения статьи 14
Конвенции No 169 Международной организации труда
«О коренных народах и народах, ведущих племенной образ
жизни, в независимых странах», которая рекомендует при­
нять меры для определения границ земель, традиционно за­
нимаемых такими народами, и установить порядок разреше­
ния споров по поводу земли.
Автор подчеркивает, что «в России нет полноценных пра­
вовых механизмов закрепления земель за коренными мало­
численными народами Севера. Объем прав на использова­
ние земли аборигенами не определен. Остаются неясными
вопросы о том, как будут обеспечиваться интересы общества
и права граждан, не являющихся аборигенами...»12.
Как нам представляется, если подобные меры будут при­
няты и правовые механизмы выработаны, то будут сняты
многие больные вопросы, обсуждаемые пока лишь в кулуа­
рах политической власти и поставленные в произведениях
«северных писателей».
На собственных землях коренные народы могли бы до­
биться реальной культурной автономии и, в частности, не
только получить право на образование, но и обрести право
выбора того типа образования, который предпочтут родите­
ли и дети. Такие права имеют коренные народы США и Ка­
нады 3, и именно за это борется сейчас с местными органами
образования ненецкая писательница А. Неркаги, открывшая
экспериментальную этническую школу на Ямале. И тогда се­
верные писатели не будут говорить о насильственном отрыве
детей от родителей, а ненцы и ханты сами решат, какое бу­
дущее предпочтительнее для их ребенка.
В целом, образование является, на наш взгляд, одним из
самых насущных вопросов существования и фактором выжи­
вания коренных народов российского Севера. Только широко
1Павлов П. Права коренных народов на земли: Российская ретроспек­
тива и международная перспектива// Мир коренных народов. 2002. No 11—
12. С. 40.
2Там же. С. 50.
3Хайруллин Р. Образование аборигенных породой ('онера в Канаде // Мир
коренных народов. 2002. No 11— 12. С. 64- 71.
40


образованные представители национальной интеллигенции,
хорошо ориентирующиеся в тенденциях развития мировой
культуры и в то же время досконально знающие родную,
смогут с минимальными потерями провести свои народы
между Сциллой этнической самоизоляции и Харибдой ра­
створения в глобальной цивилизации XXI века.
Глава II
СПЕЦИФИКА РАЗВИТИЯ ЛИТЕРАТУРЫ
НА ЯМАЛЕ В XX ВЕКЕ
Нужно очень много истории, чтобы
получилось немного литературы.
Г. Джеймс.
Начало нового века подразумевает подведение итогов
предыдущего. В отношении культурного и литературного
развития на Ямале это особенно актуально, поскольку бога­
тые и своеобразные культурные традиции края почти не
были до сих пор осмыслены в историко-культурологическом
и литературно-теоретическом аспекте. Имеются в виду сле­
дующие важнейшие проблемы.
Во-первых, необходимо четко обозначить этапы культур­
но-исторического развития края и специфику их отражения
в литературе.
Во-вторых, осмыслить воздействие внешних идеологичес­
ких, цивилизационных и технократических факторов на
культуру коренных народов Ямала.
В-третьих, рассмотреть сложный комплекс взаимодейст­
вия культур и литератур двух основных коренных народов —
ненцев и ханты.
В-четвертых, не следует забывать также о факторах, свя­
занных с культурными традициями еще двух народов, из­
давна живущих на Ямале,— коми-зырян и сибирских татар.
В-пятых, необходимо объективно оценить воздействие на
культуру и бытие в целом коренных народов русской куль­
турной парадигмы в диахронической и синхронической пер­
спективе.
В-шестых, актуальна проблема взаимодействия двух кон­
фессиональных систем — христианского монотеизма и язы­
ческого многобожия.
41


В-седьмых, рассмотреть феномен воздействия на мен­
тальность коренных народов новой идеологической систе­
мы — коммунизма советского типа.
В-восьмых, необходимо проанализировать культурные
и экологические воздействия, произошедшие в результате
освоения недр Ямала.
В-девятых, оценить те изменения, которые произошли
в сознании коренных народов в связи с распадом советской
системы.
В-десятых, необходимо осмыслить перспективы дальней­
шего развития культуры коренных народов Ямала в XXI веке.
Все эти проблемы должны изучаться комплексно истори­
ками, социологами, философами, этнографами, психолога­
ми, культурологами.
В настоящей работе будет сделана попытка рассмотреть
часть этих проблем с точки зрения истории и теории ли­
тературы. Понятно, что литература не может дать объектив­
ные и всеобъемлющие ответы на поставленные вопросы, бо­
лее того, искусство вообще не призвано отвечать на вопросы,
скорее оно их ставит. Тем не менее именно писатели и худож­
ники нередко раньше, чем историки и ученые, подмечают го­
рячие, животрепещущие проблемы времени и дают свои субъ­
ективные, но нередко провидческие оценки действительнос­
ти. Историко-культурный, психологический, стилистический
анализ артефакта позволяет делать достаточно глубокие вы­
воды, касающиеся как материальной, так и духовной жизни
социума и индивидуума.
Опыт осмысления этапов литературного освоения истории
края представлен в статье Г. Данилиной и Н. Рогачевой 1.
Авторы выделяют три концепции художественного осмыс­
ления истории севера Западной Сибири: «первопроходцев»,
«превращения» и «катастрофы».
Первая концепция подразумевает освоение «пустой, мер­
твой» земли, она почти полностью игнорирует наличие здесь
многовековой культурной традиции, более того, эта тради­
ция нередко рассматривается как антикультурная, которую
следует заменить другой, лучшей.
Концепция «превращения» стала шагом к восприятию су­
ществующих реалий, но опять-таки они являются лишь объ-
1 См.: Данилина Г. И., Рогачева Н. А. Рефлексия освоения в художествен­
ной литературе Тюменского региона // Космос Севера: Сборник статей / Ред.-
сост. О. К. Лагунова. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 99— 102.
42


ектом для переделки, исправления, улучшения. Как отмеча­
ют авторы, эта концепция «представляет собой попытку пост­
роить неомифологическую систему, основанную на вере в
справедливость социального прогресса. Традиционная систе­
ма внутриэтнических и этническо-экологических отношений
заменяется новой, причем она рассматривается лишь как
внешне контрастная по отношению к исходной, не затраги­
вающая глубинных пластов национального самосознания» 1.
Видимо, имеется в виду известный тезис советской идеоло­
гии о культуре, национальной по форме и коммунистической
по содержанию. Совершенно верным представляется поло­
жение о неомифологизме советских идеологем, однако, дума­
ется, они были построены не столько на вере в социальный
прогресс, сколько на просветительско-утопической идее пост­
роения «нового, прекрасного мира», в который органично
вольются все нации и народности.
Концепция «превращения» несла и ряд положительных
идей. Это прежде всего мысль о миссионерстве, о просвети­
тельской функции интеллигенции, которая должна была вне­
дрять достижения цивилизации в быт и сознание коренных
народов. Однако на деле это чаще всего оборачивалось разру­
шением целостности народа, отъединением образованной его
части от основной массы населения, продолжавшей оставать­
ся в рамках традиционной культуры.
Концепция «катастрофы», наиболее четко проявившаяся
в конце столетия, подвергла сомнению и отрицанию все пре­
дыдущие культурные усилия, обнажила гибельность техно­
кратического пути развития аборигенных народов. Уже не
связанные требованиями идеологии, писатели — представи­
тели народов Севера прямо говорят о необходимости сохра­
нить традиционный образ мира и путь к этому видят в реши­
тельном разрыве с навязанной им системой ценностей. Не
случайно у них появились идеи консервации национальной
культуры путем создания заповедных зон, резерваций
(Е. Айпин), а также необходимости кардинального измене­
ния системы образования коренных народов (А. Неркаги).
Предложенная классификация вполне адекватно отража­
ет принципиальные моменты развития культуры и измене­
ния мироощущения народов Севера в XX веке. Однако она
в большей мере имеет культурологический, мировоззренчес­
кий характер, нежели литературный. Поэтому возникает
1Там же. С. 100.
43


задача именно эстетического осмысления литературного про­
цесса на северо-западе Сибири, в частности этапов разви­
тия молодых литератур — ненецкой и хантыйской. В связи
с этим мы попытаемся применить общепринятые литератур­
но-теоретические подходы и тем самым ввести процесс разви­
тия литератур на Ямале в общемировой контекст.
Имеется в виду, во-первых, использование традицион­
ных литературоведческих категорий — понятий «направле­
ние», «метод», «стиль» (классицизм, романтизм, реализм, мо­
дернизм и т. п.); во-вторых, рассмотрение произведений пи­
сателей из числа коренных народов Севера через призму
современных приемов литературоведческого анализа, обоб­
щение и классификацию поэтического своеобразия «север­
ной литературы» не только в социокультурном (как это дела­
лось в большей части критических работ), но и в структурно­
жанровом отношении.
Есть все основания говорить о некоих общих тенденциях,
которые проявляются в словесном творчестве любого народа.
Речь идет о мифологической, фольклорной и литературной
составляющих, в которых этнос выражает свое мироощущение,
мировосприятие и отношение к окружающей реальности.
В мифологической и фольклорной компонентах коренные на­
роды Ямала имеют достижения и традицию, достаточно хоро­
шо изученную в работах исследователей XIX—XX веков.
Мифология этих народов входит в общее русло мифологи­
ческих представлений как общечеловеческого характера,
так и свойственных автохтонам более узкого циркумполяр­
ного ареала. То же самое можно сказать и о фольклоре. Ма­
лые жанры, сказки, легенды, предания, героические ска­
зания (например, сюдбабц и ярабц у ненцев) представлены
в полной мере и обнаруживают интересные черты сходства
с фольклором скандинавских стран 1.
Иначе и сложнее обстоит дело с литературой. Уже говори­
лось о том, что процесс формирования письменной культуры у
народов северо-запада Сибири пришелся лишь на XX век.
В силу известных исторических обстоятельств литература
этих народов должна была пройти ускоренный путь развития,
что-то творчески заимствуя, что-то перерабатывая на свой лад,
а что-то проглатывая, не переварив как следует. К. Лагунов от­
мечает: «Наши северяне — манси, ханты, ненцы, селькупы —
1См.: Попов Ю. ИЦымбалистенко Н. В. Мифология, фольклор и лите­
ратура Ямала: Учебник. 5— 7 классы. Тюмень: Инд-по ИНОС СО РАН, 2001.
44


в массе своей находятся ныне еще на стадии детства человече­
ства, которое все цивилизованные народы давным-давно оста­
вили за собой» 1. Можно согласиться с мнением автора, если
речь идет действительно об основной массе народа, а не
о творческой интеллигенции. В конце концов приходится
признать, что основная масса русского, американского, анг­
лийского и других народов также не очень далеко продвинута
в литературных познаниях.
Несомненно, что русская, и в особенности советская, лите­
ратура сыграла в формировании молодых литератур народов
Севера роль, которую трудно переоценить. Действительно,
можно понять ненецкого поэта Л. Лапцуя, написавшего сле­
дующие незамысловатые, но искренние строки:
Нет, не зря поэты-ненцы
Пишут пушкинским хореем,
Припадая к нему с детства,
Как к живому роднику.
Однако следует признать, что воздействие литературы
«старшего брата» не всегда было тактичным и органичным.
Н. Рогачева пишет о молодых литературах Ямала: «Их исто­
ки — в фольклоре и в русской, а точнее, советской литерату­
ре XX века. Пересекаясь, эти линии влияния формируют
потенциальную конфликтность и создают предпосылки неор­
ганичного стиля независимо от таланта того или иного ху­
дожника» 12.
О воздействии творчества Пушкина на свое становле­
ние как поэта писал Ю. Шесталов. М. Шульгин перевел на
хантыйский язык «Сказку о рыбаке и рыбке» и «Конька-
Горбунка». Примечательно, однако, что на молодых писате­
лей и поэтов из числа народов Севера из всей русской ли­
тературы повлияли только произведения для детей. Ни серь­
езный Пушкин, ни Толстой, ни Достоевский, ни западная
классика не фигурируют в их воспоминаниях. Зато зачина­
тель хантыйской литературы Г. Лазарев переводит на родной
язык «Интернационал». Эти факты свидетельствуют об уровне
1Лагунов К. Я. Портреты без ретуши: Юван Шесталов, Иван Исто­
мин//Космос Севера: Сборник статей / Ред.-сост. О. К. Лагунова. Тюмень:
СофтДизайн, 1996. С. 133.
2Рогачева Н. А. Мифологические мотивы в творчестве писателей Тюмен­
ского Севера // Космос Севера: Сборник статей / Ред.-сост. О. К. Лагунова.
Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 74.
45


и подборе произведений, на которых советская школа фор­
мировала будущих писателей Севера. И становится понят­
ным, почему талантливый поэт-ханты Р. Ругин слагает гимн
кубинскому солдату и ямальским консервам:
Вижу Кубу в солнце ярком.
Воин, смел и бородат,
Ест консервы нашей марки.
На здоровье ешь, солдат!
Подобного рода конъюнктурность отчасти простительна
тогда еще молодому поэту, однако плакатность, агитацион­
ность в духе не лучшего Маяковского нарушают некие глу­
бинные, размеренные ритмы северной ментальности и по­
этики, создают ту самую конфликтность и неорганичность,
о которой говорит Н. Рогачева. Примеры можно было бы
множить (вспомним агитационные пьесы И. Ного «Шаман» и
«Вавле Ненянг», написанные еще в 30-е годы), однако, с дру­
гой стороны, все эти произведения укладываются в русло
просветительской литературы, для которой тенденциоз­
ность, нравоучительность, дидактизм были неотъемлемыми
качествами. Нечто подобное существовало в европейской
и русской литературе XVIII века, в сатирах Кантемира и ко­
медиях Фонвизина. Те же принципы восторжествовали в ли­
тературе социалистического реализма под известными лозун­
гами партийности, народности, интернациональности. Одна­
ко то, что в советской литературе второй половины XX века
нередко было уже штампом, лишь «правилами игры» писате­
ля и читателя, в литературе коренных народов Севера воспри­
нималось всерьез. К. Лагунов отмечает эту черту творчества
Ю. Шесталова: «Стремясь показать, как востороженно воспри­
нимают мансийские рыбаки, охотники и оленеводы револю­
цию, советскую власть, Ленина, его идеи и дела, Шесталов
примитивизирует, мельчит, заземляет великие проблемы пе­
реустройства мира» 1. Аналогичные черты обнаруживаются
в творчестве Л. Лапцуя («Мальчик из стойбища»), Р. Ругина,
Е. Айпина и др.
Таким образом, в ранних произведениях ямальских пи­
сателей причудливо сплетаются просветительский пафос
и идеологемы социалистического реализма.
Есть основания говорить о некоторых чертах классицисти­
ческой эстетики в произведениях «северных писателей». Речь
не идет, конечно, о некоих сознательных, пооклассицистичес-
1Лагунов К. Я. Портреты без ретуши... О. 137.
4(>


1сих тенденциях, а, скорее, об определенных архетипах юного
сознания, в котором четко разделяется добро и зло, герои яв­
ляются носителями явно выраженной авторской идеи, а писа­
тель стремится внушить читателю определенный комплекс
идей с помощью авторских ремарок или же путем введения
и произведение героя-резонера. Н. Рогачева отмечает: «Голос
11исателя — это голос публициста, воспитателя, участника спо­
ра, аргументом в котором становится искусство. В системе
персонажей многих произведений выводится герой-резонер
как форма прямой передачи информации наряду с околично­
стью художественного повествования. Этот герой может при­
сутствовать в нескольких текстах одного автора, не изменяя
голоса, оставаясь отражением авторского слова» 1.
Близки классицизму и подчеркнутая риторичность, па-
фосность повествования, также характерные для произведе­
ний писателей из числа коренных народов Севера — они как
бы стремятся всеми возможными способами объяснить чело­
веку из «чужого» мира неизвестные ему законы жизни своего
народа.
По мере «взросления» «северной литературы» в ней появ­
ляются и более сложные, глубинные размышления о сути
жизненных явлений. Показательна в этом отношении фило­
софско-медитативная лирика зрелого Р. Ругина, в которой
переплетаются барочные и романтические мотивы. В сбор­
нике «Мелодии полярного круга» 12 романтическое восхище­
ние северной природой уже не просто юношеский восторг
перед совершенством природного мира, но повод для серьез­
ных размышлений о жизни и смерти, одиночестве и бренно­
сти бытия, противоречивости и несправедливости мира3.
В целом следует признать существенное воздействие ро­
мантической эстетики и поэтики на творчество писателей
Ямала в 60— 70-е годы. Сам конфликт «природа — цивилиза­
ция», который исподволь входит в круг интересов ямальских
авторов в связи с освоением недр Севера, имеет романтическую
основу и далеко не нов в мировой литературе — его зачина­
телем был еще Ж.-Ж. Руссо. Культ природы и героика откры­
тия новых земель, мотив бегства от прозы жизни и романтика
1Рогачева Н. А. Мифологические мотивы... С. 78.
2Ругин Р. П. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2: Мелодии полярного круга: Стихи. Ека­
теринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1996.
3См: Попов Ю. Я , Цымбалистенко Н. В. Литература Ямала XX века:
Пособие для учителей литературы старших классов. 2-е изд., испр. и доп.
СПб.: Филиал изд-ва «Просвещение», 2002. С. 40— 55.
47


молодежных строек, стихи и песни о тайге и Сибири одухот­
воряли советскую литературу 60—70-х годов и так или иначе
влияли на творчество писателей Севера. Однако если в совет­
ской литературе в целом противоречиво сплетались восхище­
ние природой и пафос ее покорения, то для писателей-северян
этой дихотомии не существовало: свой край однозначно нуж­
но было спасать. Экологическая тема пронизывает творчество
всех «северных писателей», тем не менее пути решения этой
проблемы предлагались идеально-романтические. Провозгла­
шались мысли о единении и дружбе народов, о защите приро­
ды и рациональном использовании недр, осуждались отдель­
ные недостатки и недоработки, которые в конце концов ис­
правлялись, и т. п.
Все эти искренние, а иногда и конъюнктурные порывы,
одобряемые свыше, в одночасье потеряли смысл в середине
80-х годов. Перестройка и последующие катаклизмы, завер­
шившиеся распадом СССР, кардинальным образом воздей­
ствовали и на литераторов. Можно говорить о «моменте исти­
ны» в сознании коренных народов Севера, о разрушении совет­
ского мифа и попытках вернуться к национальному мифу.
Исследователи отмечают в произведениях писателей Се­
вера конца XX века наличие явно выраженной неомифологи-
ческой компоненты. Миф для них является не только неисчер­
паемым источником мотивов и образов, но и нравственным
императивом, тем непреложным жизненным законом, кото­
рый выше всех человеческих установлений и навязываемых
идеологий, будь то христианство или коммунизм. Иначе гово­
ря, миф в произведениях писателей Севера утрачивает свою
сакральную сущность и становится некоим противовесом чуж­
дым влияниям, той единственной точкой опоры, которая по­
зволяет духовно противостоять воздействиям извне.
Как известно, важнейшей отличительной особенностью
мифа является проблема сосуществования человека и приро­
ды, именно в этом его принципиальное отличие от легенды
или предания, в центре которых человек и история. Этим так­
же объясняется интерес к мифу писателей из числа коренных
народов Ямала. Они хорошо понимают, что вернуться к мифу
в его первоначальном качестве невозможно. «Реконструкцию
мифа можно назвать запоздалым возвращением в мир, кото­
рого больше нет, и, следовательно, нет реальности, в которой
он может существовать»,— отмечает Н. Рогачева \ Но не следу-1
1Рогачева Н. А. Мифологические мотивы... С. 77.
48


от забывать, что миф обладает способностью формировать но­
чую действительность и, как нам представляется, именно
и этом глубинный смысл реконструкции мифа. Возвра­
тить миф — значит восстановить порушенные основы жизни.
1} России воспроизводится христианский миф, на Севере —
языческий. Это явления одного порядка и, может быть, един­
ственный путь возвращения к некой гармонии сосущество­
вания человека и окружающего его мира. Для аборигена
Севера — это в первую очередь гармония человека и при­
роды.
Таким образом, неомифологизм северной литературы —
не только компонент стиля и источник сюжетов и образов, но
и важнейший мировоззренческий стержень. Писатель —
представитель народов Севера в данном случае берет на себя
роль демиурга, творца действительности, подобно тому как
Бальзак и Толстой творили мир XIX века. Современный ху­
дожник слова уже не осмеливается брать на себя эту функ­
цию, он создает свой виртуальный мир, не претендуя на его
универсальность и объективность.
Иначе говоря, пусть с опозданием на полтора века, но
все-таки литераторы Ямала постигают те же истины и впа­
дают в те же заблуждения, через которые уже прошли евро­
пейские и русские мастера слова. Следует признать, что
многое на этом пути еще ждет своего открытия.
Не осмыслен, в сущности, своеобразный психологичес­
кий тип коренного жителя Севера. К. Носилов еще в конце
XIX века отмечал: «Вогул гораздо меньше, чем мы, зани­
мается личностью, страстями ее, волнениями, ее жизнью,
а больше жизнью окружающей его знакомой, любимой при­
роды, зверями, птицами, в которой действительно больше
прелести и очаровательности, чем в людях... он представляет
только ее, характер зверей, их уловки, хитрости, страх, ужас,
борьбу и смерть, смерть более героическую, более хвата­
ющую за сердце, чем даже у людей» 1. Эта характеристика
относится к манси, однако она в определенной мере приме­
нима и к аборигенным народам Ямала. Речь идет о том, что
только к концу XX века писатели Севера стали осмыслять
глубинное «я» собственного народа, его этническую и психо­
логическую специфику. Многие исследователи отмечают осо­
бые мистические качества северных народов, их философич­
ность и консервативность, которые определены условиями1
1Носилов К. Д. У вогулов: Очерки и наброски. Изд. А. С. Суворина, 1904.
С. 156.
49


их существования: «Мир тундры настолько хрупок, а слой
жизни настолько тонок, что малейшие изменения чреваты
не просто бедою, а грозят смертельными катаклизмами. По­
этому северный человек не может не быть философом — по­
стоянное наблюдение за своей хрупкой вселенной заставля­
ет думать, анализировать, все ли сделано им для сохранения
жизни. Поэтому северный человек не может не быть консер­
ватором: жизнь в тундре опробована сотнями поколений, все
доведено до совершенства, и любое нововведение таит в себе
непредсказуемые последствия» 1.
Интересно, что и пришельцы на Севере по мере вжива­
ния приобретают отчасти некоторые черты характера и мен­
талитета коренных жителей, их обстоятельность, неспеш­
ность, рассудительность в духе народной мудрости: «В тундре
торопится тот, кто спешит умереть». Таким образом, исследо­
вание феномена северной ментальности представляет собой
важнейший аспект культурно-исторического подхода к лите­
ратуре народов Севера.
Существенным является также объективный анализ по­
этических средств, используемых «северными писателями».
Уже говорилось о том, что темы и сюжеты фольклора и мифо­
логии, культовое восхищение природой и ее скрупулезные
описания есть основные составляющие «северной литерату­
ры», однако приходится признать, что нередко эти темы за­
слоняют важнейшее содержание литературы — анализ со­
стояния души человека и глубинных мотивов его поведения.
В связи с этим возникает проблема жанровой специфики
литературы народов Севера. Как известно, каждой опреде­
ленной стадии литературного самопознания соответствует
адекватная ей жанровая форма. Роман как жанр не случайно
сформировался в XIX веке, ведь именно тогда возник конф­
ликт человеческого «я» с чуждым ему окружением, а также по­
нимание равноценности, если не большей значимости инди­
видуума в сравнении со всем миром. Лермонтовская фраза
о том, что «история души человеческой, хотя бы самой мел­
кой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории
целого народа» 12, лапидарно резюмирует эту романную ха­
рактеристику.
Именно в силу этих особенностей жанра романа исследо­
ватели констатируют его отсутствие в литературе народов
1Захарченко В. И. Космос Юрия Афанасьева // космос Севера: Сборник
статей. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 121— 122.
2Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени // Лермонтов М. Ю. Стихотво­
рения; Поэмы; Маскарад; Герой нашего времени. М.: Худ. лит., 1981. С. 270.
50


Севера. С. Комаров и О. Лагунова утверждают: «Совершенно
ясно, что „северный человек44как литературный герой не мо­
жет обладать столь индивидуализированным (личностным),
пыделенным из мира сознанием, чтобы стать полноценным
романным персонажем. Он не может быть равномасштаб-
иым миру. И потому романная жанровая конструкция здесь
11росто не может состояться» 1. Авторы статьи обоснованно на­
стаивают на доминировании жанра повести в «северной ли­
тературе», считая, что «наиболее удобной жанровой моделью
эстетического завершения мира и человека для „северного
художника44оказывается повесть. Она наиболее пластична и
генетически связана с древними образцами повествования,
где нет личностной выделенности человека из мира, харак­
терной для Нового времени» 12.
В целом можно согласиться с приведенным мнением.
Действительно, повесть представляет собой принципиально
иной вид эпической прозы, нежели роман, она сохраняет
отчасти элементы устной традиции, стремясь рассказать,
«поведать», а не объективно «показать». Действие повести со­
средоточено на заурядном бытии и последовательном течении
времени в отличие от экстраординарности и динамичности
романа. Как следствие, для повести характерно сравнительно
медленное развитие действия, ровный ритм повествования,
относительная простота композиции. В повести доминируют
статические компоненты: положения, душевные состояния,
пейзажи, описания, объединенные нередко по принципу
«нанизывания». Важную роль играет в повести речевая сти­
хия, голос автора или рассказчика, который нередко является
связующим началом и без которого повесть могла бы превра­
титься в аморфное нагромождение фактов и впечатлений.
Время в повести — основной фактор, именно оно нередко
определяет размеры повести, тогда как в романе время есть
функция действия, им манипулируют, оно может останавли­
ваться или течь вспять. Наконец, следует отметить широкую
распространенность жанра повести в русской литературе,
что не могло так или иначе не отразиться и на литературе
народов Севера.
Анализ творчества писателей Ямала свидетельствует
о соответствии многих их творений этим критериям. Но в то
1Комаров С. А., Лагунова О. К. О характеристике литературного мыш­
ления народов Севера (экологическая проблематика, жанровые ориенти­
ры) // Космос Севера: Сборник статей. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 97.
2Там же. С. 97.
51


н|ммн in'Muni иг отметить, что «северная проза» второй
M'Hinmmu XX 11<чемтяготеет к романной структуре. Это касает-
•ч и мерную очереди произведений И. Истомина («Живун»)
и \ llepimrn («Молчащий»). Произведение Е. Айпина «Хан-
м.|, мни Эпезда Утренней Зари» издано с подзаголовком «ро-
мпи», хотя, на наш взгляд, это повествование в большей степе­
ни подпадает под жанровые характеристики романа-эпопеи.
'Таким образом, жанровая специфика литературы коренных
народов Севера требует серьезного и обстоятельного исследо­
вания.
Столь же неопределенны в ненецкой и хантыйской лите­
ратурах такие категории, как сюжет, композиция, характер,
соотношение авторского языка и речи рассказчика и персона­
жа. Стиль повествования нередко включает в себя разнород­
ные элементы, публицистические отступления не всегда орга­
нично сплетаются с собственно художественными приемами.
Двуязычие писателей также накладывает свой отпечаток на
произведения, написанные по-русски. Все эти проблемы за­
служивают серьезного и объективного исследования.
В целом же, думается, в развитии ямальской литерату­
ры XX века можно выделить два периода: классицистичес-
ки-просветительский и романтический. Иначе говоря, лите­
ратура народов Севера прошла те же закономерности, кото­
рые были свойственны европейской и русской литературе
XVIII—XIX веков.
Просветительский период охватывает временной отрезок
с конца XIX века, когда русскими православными миссионе­
рами были сделаны первые попытки приобщить аборигенов
циркумполярной зоны к грамоте и к изучению Священного
Писания, до начала 60-х годов XX века, когда в полной мере
проявились просветительские и идеологические усилия со­
ветской власти, стремившейся увлечь коренные народы Се­
вера новой «религией». Стилистически это нравоучительная
и тенденциозная литература, отрочество культуры. Показа­
тельно, что именно тогда началась разработка общенацио­
нальных языков и алфавитов коренных народов Севера, что
как раз и является нормативной функцией классицизма (так
в эпоху русского классицизма XVIII века усилиями В. Треди-
аковского и М. Ломоносова формировался литературный
русский язык).
Второй — романтический — период объемлет 70—80-е годы
XX века. Это время осознания первым поколением националь­
ной интеллигенции своей этнической идентичности и попыт­
ка воплотить идею социального переустройства мира. Налицо
52


идеализация и утопичность произведений тех лет, роман­
тическое стремление к созданию нового, лучшего мира, вера
и возможность справедливого общества, идея переделки че­
ловека— многие идеальные представления советской эпохи
были восприняты «северными писателями» с неподдельным
энтузиазмом. В систему романтического мироощущения вхо­
дит и культ природы, столь характерный для творчества се­
верян.
В стилистическом отношении также доминируют роман­
тические тенденции: пафосность, возвышенность, обилие
и изощренность поэтических средств. Культурологически
это юность литературы.
Третий период начался в 90-е годы XX века. Стилисти­
чески он разнороден и в настоящий момент трудно предска­
зуем. В нем присутствуют реалистические, натуралистичес­
кие и модернистские тенденции. Третий период характери­
зуется критическим отношением к советским ценностям
и русскому миру в целом, который нередко рассматривается
как чуждый коренным народам Севера. Это начало эпохи
зрелости, избавление от комплекса ученичества.
Глава III
УТОПИЧЕСКИЕ И АНТИУТОПИЧЕСКИЕ МОТИВЫ
В ТВОРЧЕСТВЕ И. ИСТОМИНА И А. НЕРКАГИ
Человек не является ни ангелом, ни
зверем, но, к несчастью, тот, кто хо­
чет стать ангелом, становится зверем.
Б. Паскаль.
Утопизм имеет глубокие корни в российской ментально­
сти, он является одной из важнейших парадигм российской
культуры. Его влияние не могло не сказаться и на культуре
народов северо-запада Сибири. Утопичность вообще есть
производное от молодости культуры, а именно это качество
определяло и определяет в значительной степени культурное
развитие коренных народов Севера.
Отметим также, что две трети XX века прошли в России
под знаком построения утопии, которая стала едва ли не
важнейшим идеологическим постулатом советской власти.
Коммунизм, всеобщее счастье, равенство, справедливость —
все эти утопические идеи вошли в плоть и кровь нескольких
53


.... ......mm
mimiinix n пределах Советского Союза. He
\'111mi и'mi.iin поэтому, ч то зги идеи были восприняты моло-
'IMMH иумьтурпми Сейера с энтузиазмом и продержались
•д!'г|( доныне, чем где бы то ни было на просторах Евразии.
Но иг только привнесенные идеи определили утопичес­
ким характер ряда произведений писателей из числа ко­
ренных пародов Севера. На здешней почве сформировался
п усиленно взращивается особый, местный утопизм, кото­
рый можно было бы назвать экологическим.
Речь идет о той особенности северной ментальности, кото­
рая не отделяет человека от мира природы, о той ностальги­
ческой печали о временах гармоничного бытия аборигена
Севера вне технократической цивилизации, которая весьма
характерна для многих произведений. Так называемые
природные утопии не являются, конечно, изобретением пи­
сателей Севера в XX веке. Руссоистская идея бегства от
цивилизации, сентименталистское восхищение природой
и надежда на ее благотворное воздействие на нравствен­
ность человека, романтический пафос единения с миром про­
стых и добрых народов, живущих вдали от центров цивили­
зации,— все это прослеживается в произведениях писате­
лей — представителей народов Севера, которые сознательно
или неосознанно проходят путь свершений, озарений и ра­
зочарований европейской культуры и литературы XVIII—
XX веков. Идеи и даже сюжетные ходы многочисленных ро­
бинзонад и утопий, ассоциации с книгами Д. Дефо, Ф. Купе­
ра, Г. Мелвилла, Н. Готорна, А. Пушкина, М. Лермонтова,
Г. Торо, У. Морриса, русских писателей-«деревенщиков» XX ве­
ка и многих других явственно или незримо присутствуют
в произведениях современных писателей Ямала. Дело, ко­
нечно же, не в компиляции или плагиате, а в неких архети­
пах сознания, неких «общих местах», «врожденных идеях»,
через которые должен пройти любой мыслящий творец. Так,
в литературной сказке Р. Ругина «Младший сын царя» хан­
тыйский княжич Тавет переживает опыт библейского Ионы
и древнегреческого Одиссея.
К сюжетным структурам «романа большой дороги», уто­
пии и антиутопии прибегают Е. Айпин, И. Истомин, А. Нер-
каги. Анималистическая проза и поэзия Р. Ругина прониза­
на ассоциациями из произведений А. Чехова, С. Есенина,
А. Куприна, Г. Троепольского, Г. Владимова и др.
Особый интерес представляют произведения писателей
Севера, в которых так или иначе трансформируются в при-
54


менении к местному материалу утопические и антиутопи-
ческие мотивы.
В самом широком культурном контексте утопия как мечта
о справедливом и счастливом общественном устройстве яв­
ляется одной из древнейших идейно-художественных струк­
тур в мифологии, религии, теологии, фольклоре, литературе,
социологии и философии. А. Свентоховский выразил эту
мысль следующим образом: «Желая начертать историю уто­
пии в мельчайших ее проявлениях, следовало бы рассказать
нею историю человеческой культуры»1.
Итальянский исследователь утопии А. Петруччани объяс­
няет всеобщий интерес к утопии тем, что в ней ставится за­
гадка всеобщего счастья 12. С другой стороны, в обыденном
сознании этот концепт ассоциируется с чем-то неосуще­
ствимым. Тем не менее утопию неоднократно пытались
воплотить в жизнь. В связи с этим Н. Бердяев заметил, что
утопии оказались более осуществимыми, чем представлялось
раньше, и продолжил свою мысль: «И теперь стоит другой
вопрос, как избежать их окончательного осуществления...
как вернуться к не утопическому обществу, к менее совер­
шенному» 3. Тем самым русский философ как бы указывает
путь развития и отношение к утопии в XX веке, а именно к
формированию в литературе и социологии понятия антиуто­
пии, то есть разоблачения утопических построений. Причем
антиутопия может строиться в двух тональностях — трагиче­
ской и сатирической. В первом случае — это демонстрация
трагических воздействий на судьбы людей осуществленной
утопии (таковы, например, антиутопии «Мы» Е. Замятина
и «1984» Дж. Оруэлла), во втором — сатирическое осмеяние
утопического общества («Москва 2042» В. Войновича). Не­
редко обе эти тональности сочетаются, формируя некий
трагифарс («О дивный новый мир» О. Хаксли).
На вопрос о том, в чем же опасность и пагубность попыток
воплощения утопических конструкций в жизнь, ответ дан
всей социально-политической историей XX века. Главная
беда утопии (о чем предупреждал еще в XIX веке Ф. Достоев­
ский) в том, что невозможно гармонично сочетать личную сво­
боду, индивидуальность и общественное благо, подразумеваю­
щее абсолютное равенство, единомыслие, превратно понятую
1Свентоховский А. История утопии. М., 1910. С. 6.
2 См.: Утопия и утопическое мышление: Антология зарубежной лите­
ратуры / Пер. с разн. яз.; Сост., общ. ред. и предисл. В. А. Чаликовой. М.: Про­
гресс, 1991. С. 111.
3Бердяев Н. А Новое Средневековье. Берлин, 1924. С. 121— 122.
55


справедливость («всем поровну»). К чему привело насажде­
ние этого принципа в 1917 году в России, хорошо известно.
Тем не менее считаем необходимым остановиться на этом
подробнее.
Большинство исследователей отмечают следующие суще­
ственные черты утопий.
Это прежде всего их застылость (чтобы не сказать — за­
стойность), отсутствие динамики, развития, ведь счастье
уже достигнуто, история кончена. Как неоднократно отмеча­
лось, «в утопиях есть лишь туманное прошлое и нет никако­
го будущего».
Все утопии предполагают полное единомыслие, какие-
либо принципиальные разногласия невозможны по опреде­
лению, допустимо лишь соперничество «хорошего с лучшим».
Как следствие, в утопии не может быть каких-либо суще­
ственных конфликтов, различия между людьми не порождают
возмущения или бунта. Действительно, все процессы в уто­
пии развиваются по заранее установленному рациональному
плану, все предусмотрено и продумано. Другое дело, что уто­
пия никак не подразумевает каких-либо отклонений от ра­
зумных установлений, связанных с чувствами, страстями, не­
осознанными импульсами и инстинктами людей. Этот момент
всегда был камнем преткновения авторов утопий, поэтому
они стремились свести до минимума сферы бытия людей, по­
строенные на эмоциях (строгая регламентация любовных от­
ношений, иногда даже вообще отказ от семьи и семейного
воспитания детей).
Наконец, полная автаркия, то есть изоляция совершенно­
го утопического общества от остального несовершенного
мира (видимо, их авторы хорошо понимали привлекатель­
ность запретного плода и стремились поместить свое идеаль­
ное государство на острове либо поставить непреодолимую
преграду).
Тем не менее не следует думать, что в литературных уто­
пиях нет ничего положительного. Во-первых, утопия дает
определенную установку на изменение общества к лучшему,
она выполняет так называемую нормативную функцию, то
есть настраивает читателя на некие прогрессивные измене­
ния. Затем утопия несомненно обладает критической функ­
цией, то есть она отталкивается от определенной негативной
реальности. Присуща утопии и прогностическая функция, ее
авторы, как правило, предугадывают некоторые черты буду­
щего, пусть даже и негативные. В дампом случае утопия
66


связана с футурологией. Выполняет утопия и конструктивную
функцию: мечта, идеал так или иначе оказывают влияние на
реальный ход развития. Наконец, утопия утешает и вселяет
надежду на лучшее будущее — это ее психотерапевтическая,
или компенсаторная, функция, в этом сходство утопии с рели­
гиозными представлениями, ведь основные религии мира
также тесно связаны с утопическими представлениями — рай,
парадиз, Елисейские поля есть ничто иное, как своеобразные
утопические концепты.
Таким образом, литературная, «писаная» утопия сама по
себе обладает как идейными, так и художественными досто­
инствами. Книги Т. Мора, Т. Кампанеллы и многих других
авторов утопий вошли в золотой фонд мировой литературы.
Все проблемы начинаются тогда, когда искусственную, умо­
зрительную конструкцию пытаются воплотить в жизнь.
Исследователи утопий определили необходимые условия
для их реализации. Ч. Уолш приводит девять таких предпо­
сылок. Во-первых, человек по природе своей добр, а имеющи­
еся у него недостатки — лишь результат неблагоприятных
условий жизни. Во-вторых, человек чрезвычайно пластичен и
в изменяющихся условиях легко меняется. В-третьих, нет ка­
кого-либо неустранимого противоречия между благом инди­
вида и благом общества. В-четвертых, человек — существо
разумное и способное становиться все более разумным, поэто­
му можно устранить абсурды общественной жизни и устано­
вить рациональный порядок. В-пятых, в будущем имеется
ограниченное число возможностей, которые полностью подда­
ются предвидению. В-шестых, возможно обеспечить человеку
счастье на земле. В-седьмых, люди не могут пресытиться сча­
стьем. В-восьмых, возможно найти справедливых и мудрых
правителей. В-девятых, утопия не угрожает человеческой сво­
боде 1.
Все эти положения теоретически были опровергнуты
наиболее проницательными философами и писателями уже
в XIX веке. Об этом говорили и писали А. Шопенгауэр,
Ф. Ницше, Г. Спенсер, Ф. Достоевский, М. Бакунин, Н. Бер­
дяев и многие другие. Однако привлекательность радикаль­
ных социалистических идей, простых и быстрых действий
перевесила предупреждения прозорливых и мудрых, причем
полигоном для проверки этих идей стала Россия, как бы
оправдывая мрачный прогноз П. Чаадаева о том, что мы
1 Walsh Ch. From Utopia to Nightmare. London, 1962. P. 151.
57


посланы в мир, чтобы показать другим народам, как не сле­
дует жить.
XX век доказал, что ни одно из этих условий по большому
счету невыполнимо. Работы Ч. Ломброзо и 3. Фрейда, выво­
ды генетиков, исследования по психологии масс Г. Лебона и
X. Ортеги-и-Гассета, теория коллективного бессознательного
К. Юнга и другие открытия современной психологии суще­
ственно подорвали просветительскую веру в добрую природу
человека, а приход к власти тиранов после революционных
переворотов практически свел на нет прекраснодушные на­
дежды идеалистов XIX века.
Однако все эти положения и выводы стали общепонятны­
ми и очевидными лишь к концу XX столетия. Необходимы
были страшные катаклизмы прошедшего века, войны, ссыл­
ки, концлагеря и тоталитарные режимы, чтобы эти истины
мало-помалу утвердились в сознании образованной части
нашего общества.
Тем более удивительным представляется роман И. Исто­
мина «Живун», посвященный той самой эпохе, когда на рос­
сийских просторах огнем и мечом устанавливалась власть
утопии.
Ровесник революции, Иван Григорьевич Истомин (1917—
1988) родился в небольшом селении Мужи, неподалеку от Са­
лехарда, в семье рыбака-коми. Судьба его сложилась драмати­
чески: в детстве он перенес полиомиелит и на всю жизнь
остался полупарализованным. Тем не менее ему удалось окон­
чить педагогическое училище в Салехарде. По окончании
училища он работал учителем русского и ненецкого языков
в школе, занимался журналистикой. Природа как бы компен­
сировала ему его увечье, одарив его художническим талан­
том. И. Истомин является автором поэтических сборников, ему
принадлежит ряд живописных полотен о Севере, но главным
его достижением является роман «Живун», впервые опублико­
ванный в 1970 году.
Этот роман, видимо, следует признать первым произведе­
нием большой эпической формы, написанным ямальцем
о Ямале. «Живун» объединяет в себе такие жанровые разно­
видности, как утопия и робинзонада, элементы автобиографи­
ческого, исторического, этнографического, социально-быто­
вого, психологического, авантюрного и любовного романов.
В романе И. Истомина поставлены кардинальные проблемы
бурного бытия начала XX века не только российского Севера,
но и всей страны. Это в первую очередь утопическая идея —
58


ночная народная мечта о счастливом и справедливом уст­
ройстве общества и вера в возможность ее осуществления,
i)то комплекс проблем, связанных с российской революцией
1917 года,— революция и народ, религия и народ, социаль­
но-имущественное расслоение и т. п. Это также круг нацио­
нально-этнографических проблем — взаимоотношения коми-
зырян, русских и ханты. Это и «вечные сюжеты» человеческих
пзаимоотношений — любовь, измена, супружество, мужской
и женский взгляд на мир.
Однако метаидеей романа представляется все же утопия,
вернее, ее несостоятельность. В книге И. Истомина утопия
показана ненавязчиво, она органично входит в ткань пове­
ствования. Ее герои не слишком задумываются о теоретичес­
ких постулатах построения идеального общества, они посту­
пают согласно своим убеждениям, которые сформировались
под воздействием революционных событий в России после
1917 года, что придает истории, рассказанной в романе, дос­
товерность и жизненную правдивость 1. В этом принципиаль­
ное отличие романа И. Истомина от многочисленных пред­
шествующих литературных утопий, имевших по преиму­
ществу умозрительный характер. С другой стороны, народное
мироощущение и в чем-то наивная вера героев И. Истомина
в грядущее счастье роднят его книгу с произведениями
А. Платонова, в частности с его «Чевенгуром». Однако, дума­
ется, И. Истомина при написании романа вдохновляли не
философские и литературные утопические построения,
а конкретная реальность его детства и юности, когда соци­
альная утопия сознательно и бессознательно, добровольно
и насильственно входила в обыденную жизнь огромной стра­
ны. Именно это было, возможно, самым трагическим момен­
том истории России XX века, когда обыкновенный человек
принимал всерьез возможность построения рая на земле.
Как уже говорилось выше, роман «Живун» был написан
по следам реальных событий, которые произошли в начале
20-х годов в маленьком селении Мужи, стоящем на высоком
берегу Оби и населенном в те времена в основном коми-зыря­
нами. Под вымышленными именами в нем фигурируют кон­
кретные жители Мужей, в том числе и сам И. Истомин. Про­
тотипом главного героя Варов-Гриша был отец писателя
1О прототипах героев романа «Живун» см. в кн.: Истомин И. Г. Первые
ласточки: Роман, пьеса, стихи, песни, сказки, воспоминания. Т. 2. Екатерин­
бург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1997. С. 340—347.
59


Григорий Федулович Истомин, его жена Елення — мать пи­
сателя Елена, а маленький увечный Илька — не кто иной,
как будущий писатель. Обнаружены прототипы и у боль­
шинства других персонажей романа, однако это вовсе не оз­
начает, что писатель замыкается в рамках автобиографичес­
кого повествования. Воспоминания детства и юности лишь
служат основой, базой для создания глубокого философского
произведения о судьбах людей, попавших в круговорот рево­
люционных событий. И может быть, не случайно роман был
издан лишь в 1970 году, то есть во времена относительно ли­
беральные, когда власть впервые позволила малую толику
критицизма в свой адрес. Немногим ранее появилась ведь
и «деревенская проза» В. Белова и В. Распутина, и «сердитые»
стихи и повести Е. Евтушенко, Р. Рождественского, В. Аксе­
нова. При глубинном прочтении романа И. Истомина, внеш­
не правильного, «соцреалистического», выявляются весьма не­
лицеприятные размышления автора о самой сути социалисти­
ческих преобразований. Причем этот критический подход
к изменениям идет не «сверху», от интеллигенции, а «снизу»,
от народа, что для власти было еще опаснее.
Примечательно также, что И. Истомин облекает свои се­
рьезные размышления в адекватную художественную фор­
му. В литературе хорошо известен прием так называемого
«лабораторного» исследования, когда глобальные проблемы
бытия исследуются на маленьком клочке земли, в изолиро­
ванной группе людей, где как в капле воды отражаются
конфликты и проблемы «большого мира» — незамутненно
и рельефно. Так поступал У. Фолкнер, создавая свою Иокна-
патофу, таковы многочисленные робинзонады мировой лите­
ратуры, начиная с «Робинзона Крузо» Д. Дефо и вплоть до
«Повелителя мух» У. Голдинга.
Сюжет романа И. Истомина четко определен в простран­
ственном и временном отношениях. События начинаются на
«пятом году советской власти», то есть в 1922 году, и длят­
ся ровно год. Действие разворачивается в поселке Мужи
и в живописной местности на берегу Малой Оби, где четыре
семьи решили организовать рыболовецкую парму (артель).
В романе параллельно развиваются и переплетаются две ос­
новные сюжетные линии: история организации, жизнедея­
тельности и краха пармы-утопии и любовные коллизии, свя­
занные с образом Куш-Юра, Гологолового,— большевика Ро­
мана Ивановича, возглавившего коммунистическую ячейку
в Мужах. Композиция романа также свидетельствует о про-
60


думанности его структуры: главы о парме регулярно череду­
ются с главами, посвященными событиям в Мужах. Глава
«Встань-трава», повествующая о детстве и тяжелой болезни
Ильки, является своеобразным вставным эпизодом, не имею­
щим прямого отношения к перипетиям романа. Однако
в идейном отношении она очень важна и не случайно поме­
щена в самый центр повествованйя: фигура маленького Иль­
ки — это ведь сам автор в детстве, он также создатель романа,
демиург. Более того, трагедия больного ребенка ассоциирует­
ся с драмой творящегося молодого мира, изначально в чем-то
ущербного и требующего огромных физических, волевых
и нравственных усилий для своего выживания. Ведь вся исто­
рия революционной и постреволюционной России XX века по­
стоянно требовала от людей неимоверных усилий для осуще­
ствления того, что в нормальных условиях можно было бы сде­
лать с меньшими затратами.
Показательна в этом отношении первая глава романа —
в ней завязка и ключ к пониманию всего дальнейшего повест­
вования. И. Истомин не скрывает того, что не так уж плохо
жилось людям в Мужах до революции: «На всех хватало
рыбы в Оби, зверя и птицы в тайге. Летом приходили па­
роходы, купцы забирали рыбу, пушнину, в обмен давали
снасть, порох-дробь, ружья, соль, муку, картошку, лук, осо­
бенно любимый женщинами,— в чай его кладут, как яго­
ды. Водку — само собой. Жили. Сыты через край не были, но
и голодом не сидели. На сторону не уходили...» 1
Идея об уходе появилась после революции, когда относи­
тельно налаженный быт был разрушен напрочь: «Припасы
на исходе. Купцов ждать не приходится, новые начальники,
вроде Куш-Юра, пускать их не стали. Обманщики, мол,
людей обирают. Так-то оно так, да кабы в мир-лавке, «коп-
ративе» энтом, хоть бы мышь ночевала. А то харчей нет, вин-
ки и подавно... Дети мрут, женщины мрут, мужики мрут,
словно рыба в тухлой воде...» [с. 63]. В этих простых, но очень
точных словах рыбаков из Мужей слышится здравый смысл,
чувствуются шолоховские интонации. Новый начальник Куш-
Юр, русский большевик Роман Иванович, невесть как оказав­
шийся в Мужах, вызывает у жителей двойственное чувство.
С одной стороны, вроде бы защищает бедняков, представляет
1Истомин И. Г. Живун: Роман, повесть, рассказы. Т. 1 / Предисл.
Ю. Н. Афанасьева. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1997. С. 61. В даль­
нейшем все сноски делаются по этому изданию, в тексте в скобках указыва­
ется страница.
61


mmvH) iuijh'ti. (n власть и пароде всегда уважаема до поры до
111м*м( *1111), а с другой -«...что он понимает в зырянской жиз­
ни, Iологолоиый! Неводил? Нет. Зверя промышлял? Нет.
11олитич(ч:кий... Кабы не пошел против царя, знал бы он, что
есть на снеге Мужи? Ну и живи, коль в селе остался. На­
значили властью — ставь печать. Речи говори, у кого охота
есть — иомозолит уши...» [с. 61]. И интонации, и ситуация,
и персонаж опять заставляют вспомнить «Поднятую целину»
и Семена Давыдова, приехавшего из Ленинграда учить каза­
ков работать на земле. Появляется у Истомина и свой Макар
Нагульнов — Варов-Гриш, балагур, забавник, мечтатель, эн­
тузиаст. Это он будет мечтать, как не один уже мечтал в рус­
ской литературе от Манилова до Веры Павловны: «Ему видел­
ся Вотся-Горт, залитый солнцем, с ровными улицами, с оди­
наковыми аккуратными домиками, с белопенной черемухой
в палисадах. Посреди Вотся-Горта, на большой площади, ка­
менная школа и каменный с колоннами Нардом. С тремя ко­
лоннами. И народ веселый и нарядный идет смотреть пред­
ставление. А он, Варов-Гриш, с гармонией, встречает всех
задорной песней...» [с. 94].
Идею создания пармы поддерживает также непутевый
шепелявый мужичонка Сенька, по прозвищу Германец,
о котором жители Мужей по-народному метко говорят: «В ко­
тел от него — ершик, а зачерпнет — осетра. Понятно, зачем
едет,— на чужой счет пожить» [с. 64]. Едет и здоровяк Гажа-
Эль, который всегда навеселе и «...спьяну спалил свою избу.
Теперь ему все равно, где жить. Потому и уезжает» [с. 64].
Четвертый член пармы — Мишка Караванщик, который и
с белыми воевал, и рыбацкие караваны к купцам водил. До­
сужее мнение в селе гласит, что уговорил Мишку ехать Куш-
Юр, чтобы избавиться от соперника в любви к местной де­
вушке Сандре (на самом деле все обстоит иначе, но сплет­
никам нет дела до истинного положения вещей, оболгать
и принизить человека важнее).
Таким образом, строить новую жизнь едут наивный энту­
зиаст Варов-Гриш, непутевый мужик Сенька Германец, лю­
битель выпить Гажа-Эль, авантюрист и рвач Мишка Кара­
ванщик. Подбор строителей «новой жизни» говорит сам
за себя, хотя Истомин далек от какой-либо тенденциозности
и схематизма в описании своих героев — это люди из плоти
и крови со своими достоинствами и недостатками, с противо­
речивыми человеческими характерами.
62


Писатель в первой же главе дает своего рода социологи­
ческий срез отношения жителей Мужей к идее переезда.
Молодежь активно поддерживает новую идею, женщины
и старики — против. Последние мудро рассуждают, опираясь
на давние народные традиции: «...За коим лядом людей с ме­
ста сбивать? Зырянин — не ханты, не ненец, оседлый он спо-
кон веков...» [с. 61]. Женщины возражают против идеи переез­
да скорее эмоционально, отстаивая более или менее налажен­
ный уклад жизни.
Наиболее здравые суждения высказывают мужики — хо­
зяева и кормильцы. Сама идея пармы как добровольного
временного объединения рыбаков им давно известна, однако
заботит их в первую очередь не проблема добычи, а способ ее
справедливого раздела — вечный камень преткновения всех
виртуальных и реальных утопий. Мужиков смущает также
и то, что в парму едут с бабами и детьми. Спонтанный и не­
контролируемый процесс деторождения всегда разрушал ра­
циональные умозрительные схемы поборников социальной
справедливости и тотального равенства. Об этом же задумы­
ваются простые мужевские рыбаки: «Твоя баба каждый год
носит. Моя — раз рожала, и того Бог прибрал. Ты дюжину
раз хлебнешь, а я — два...» [с. 62].
Прекрасно понимают мужики и другой больной вопрос
всех утопических построений — о неравенстве человеческих
способностей и талантов, о весьма разной устремленности
к труду (проще говоря, о трудолюбии и лени), наконец, о раз­
личиях в физической силе и красоте. Все эти факторы сыгра­
ют свою роль в распаде пармы, но еще до ее образования
мужевцы — охотники и рыбаки — здраво размышляют: «Охо­
та — не невотьба. Зимой все одно промышлять придется
врозь. Только как же тут с дележкой-то поровну? Один — хо­
роший следопыт, меткий стрелок, другой — так себе, а тре­
тий — и ружье-то держать не умеет...» [с. 64].
Еще одно мнение по поводу пармы высказывает стар­
ший брат Варов-Гриша, Петул-Вась — сельский грамотей,
«читальщик»: «В прежнее-то время за старую веру в скиты
уходили, а вы, стало быть, новую придумали?» [с. 75]. Сельский
философ удивительно глубоко понял религиозную сущность
новой власти. Более того, именно истовая вера является един­
ственным условием и гарантом долгожительства колоний,
подобных той, какую задумали жители Мужей (достаточно
вспомнить поселения русских староверов в Америке и у нас
в Сибири, описанные не так давно в очерках В. Пескова


«Таежный тупик»). Но именно этого объединяющего духов­
ного начала не было, к сожалению, у основателей мужевской
пармы.
Социальный эксперимент, описанный в романе И. Исто­
мина, достаточно хорошо иллюстрирует несовпадение реаль­
ных жизненных обстоятельств, характеров и страстей живых
людей с идеальными утопическими требованиями.
Как уже говорилось выше, основная сюжетная линия ро­
мана связана с историей пармы. Автор, следуя традицион­
ной схеме приключенческого романа, заставляет своих геро­
ев отправиться в путешествие по реке, пережить во время
путешествия ряд приключений и даже небольшую бурю,
прежде чем они оказались в благословенном Вотся-Горте
(можно предположить, что пером автора водили ассоци­
ации с наверняка прочтенным в детстве «Робинзоном Крузо»
Д. Дефо, в котором герой испытывает подобные перипетии).
Уже с самого первого дня пребывания на новом месте об­
наруживаются первые проблемы и конфликты, пусть понача­
лу незначительные, но весьма показательные. И начинают их
более эмоциональные и импульсивные по натуре женщины, не
желающие во имя большой идеи поступиться мелкими неудоб­
ствами (характерно, что многие авторы предшествующих уто­
пий стремились населить их исключительно мужчинами;
вспомним опять-таки «Робинзона Крузо» Д. Дефо и «Таинст­
венный остров» Ж. Верна — произведения, типологически
близкие роману И. Истомина). Женщины недовольны необ­
ходимостью жить по две семьи в одном доме, «общим кухова-
рением», каждая стремится ухватить лучшую рыбину для
своего ребенка и т. п.
Но и мужчины в первые дни показывают себя не лучшим
образом. И. Истомин описывает эпизод, в котором человечес­
кая натура проявляется весьма неприглядно. Энтузиаст Ва-
ров-Гриш решает накормить всю колонию птичьими яйцами.
Однако дармовая еда порождает у новоприбывших вспышку
жадности и обжорства, каждый стремится съесть как можно
больше яиц, щуплый Сенька Германец опережает в количе­
стве съеденного даже огромного Гажа-Эля. Сцена описана
с долей иронии и горечи. Варов-Гриш, сам съевший меньше
всех, возмущенно говорит: «На даровщину накинулись! Буд­
то кто отнимает. Али боятся, что другому больше достанется?
Если не лениться, так с пустым брюхом ни один не будет»
[с. 111]. В данном случае нельзя заподозрить автора в при-
64


страстно-негативном отношении к своим героям, скорее на­
оборот, И. Истомин на протяжении всего романа относится
к ним с большей или меньшей долей симпатии. Однако пи­
сатель хорошо знает человеческую натуру со всеми ее до­
стоинствами и недостатками и не стремится приукрасить
ее — в экстремальных ситуациях далеко не каждому чело­
веку удается оставаться на высоте положения. Описанный
эпизод показателен и в другом отношении: он являет собой
пример непредсказуемости человеческих потребностей и не­
возможности рационального их учета (по логике вещей бога­
тырь Гажа-Эль должен был бы съесть гораздо больше, чем
маленький Сенька).
Скорее забавный эпизод с яйцами явился лишь пре­
людией к более существенным конфликтам и спорам. Жизнь
в парме стала понемногу налаживаться, мужики занялись
своим привычным делом — рыбной ловлей, и тут возникла
кардинальная проблема — как делить улов? Здесь столкну­
лись интересы многодетных и бездетных. Выразителями
двух крайних позиций в этом вопросе стали Мишка Ка­
раванщик и опять-таки Сенька Германец. Бывший парти­
зан и индивидуалист Мишка отстаивает по-своему справед­
ливую позицию: «Сообща промышлять, а добычу... каждому
рыбаку на рыло...» Но можно понять и Сеньку: «По-справед­
ливому делить — по детям!» Ирония судьбы заключалась
в том, что у никудышного рыбака и охотника Сеньки было
шестеро детей. В конце концов выясняется, что у каждого из
четырех мужиков в парме свое представление о справедливом
разделе улова: Гажа-Эль за равную дележку между теми, кто
промышлял; Сенька — за дележку по едокам; Варов-Гриш —
за общий котел и общий засол; Мишка — против всякой де­
лежки: кто что добыл, то и забирает [с. 148]. Таким образом,
в политических представлениях своего времени Варов-Гриш
и Сенька стояли за военный коммунизм, Гажа-Эль отстаивал
более умеренную, социалистическую позицию, Мишка Кара­
ванщик был сторонником анархизма. Однако не столь даже
важно, к каким политическим платформам интуитивно при­
мыкали мужевские мужики. Как представляется, мудрый
писатель хотел подчеркнуть в данном случае глубинную фи­
лософскую и нравственную мысль, которая и до сих пор не
вполне вписалась в сознание наших современников: у каж­
дого человека — своя правда, свое представление о добре
и справедливости. И. Истомин таким образом опровергает
65


HHiiMimimniiuii^ix при iщи нов утопии — тезис о еди-
IIIMl
Ч" pm.nvi (ми IiIn IиI<*тся и еще один важный постулат
.... mi iin;iложности выживания в полной изоляции.
.........и' уноии |>i.iOi)i требуют сохранности, а для этого необ-
"MiiiHH гит.. Пармщики вынуждены на кабальных усло-
1МП1Ч :и т. соли в долг у купца-ханты. При достаточно иро­
нично критическом описании конкретного живодера-нако-
нотеля, автор помещает в свое повествование подлинный
гимн купцу, торговле, предпринимательству, как бы пред­
видя грядущие перемены в стране (напомним, что роман пи­
сался в 60-е годы): «Купцы обратно заведутся. Как без куп­
ца? Как тайга без зверя? Как Обь без рыбы? Как ханты без
чума? Как мужик без бабы? Нельзя без купца...» [с. 162].
Не выдерживает испытания практикой и тезис о нрав­
ственном возрождении человека в непосредственном контак­
те с природой и о благодатной роли физического труда. Тя­
жело работающие рыбаки отдыхали в страдную летнюю пору
только дважды — в Петров день и в Ильин день. Не выпить
в эти дни считалось грехом. И вынуждены пармщики опять
идти на поклон к хитрому старшине-ханты, который за две
бутылки спирта забирает почти весь результат тяжелого
рыболовецкого труда. День веселья кончается горьким по­
хмельем. Истязает спьяну своего коня в общем-то добродуш­
ный Гажа-Эль, уединяется в сарае с женой мертвецки спяще­
го Сеньки Мишка.
К концу лета колонисты, измученные мошкарой, вынуж­
денные опять работать на хантыйского старшину, рассорив­
шиеся из-за проблем между мужчинами и женщинами, ре­
шают съездить на неделю обратно в Мужи — тем самым идея
пармы, строительства маленького рая на земле дает глубо­
кую трещину. Сельский философ Петул-Вась пророчески
отговаривает пармщиков возвращаться: «Вы одичаете пуще
и вовсе рассоритесь. Надоедите один другому...» [с. 297].
И он оказывается прав. На осень и зиму пармщики воз­
вращаются в Вотся-Горт, но нет уже даже того относительно­
го благожелательства между ними, какое было в начале их
совместной жизни. Драма их бытия приобретает почти тра­
гедийный характер, когда жена Сеньки Германца рожает
двух рыжих мальчишек, удивительно похожих на Мишку.
Его жена Сандра пытается повеситься, Мишка бьет ее смерт­
ным боем. С трудом доживают колонисты до весны и возвра­
щаются в Мужи. Так завершается неудачный утопический
66


эксперимент на Оби, но автор далек от пессимистического
взгляда на мир и окружающую его действительность. Насту­
пает весна, поправляется Сандра, подрастают дети, при­
ходит весть о новых, более человечных законах, принятых
в Москве. С событиями большого масштаба тесно связана
вторая сюжетная линия в романе — история русского боль­
шевика Куш-Юра.
Русский большевик Роман Иванович, прозванный мужев-
цами Куш-Юром — Гологоловым, тоже имел реального прото­
типа, однако опять-таки И. Истомин делает из него характер­
ный и «значимый» художественный образ. Этот образ также
напрямую связан с утопией, как с «малой» мужевской, так
и в первую очередь с большой российской утопией 1917 года.
Утопизм этот проявляется в том, что именно Куш-Юр был
идейным вдохновителем мужевской пармы, затем он же будет
воплощать в жизнь высочайшие указания об огосударствле­
нии всего северного хозяйства («Госрыба» и т. п.). И малую,
и большую утопию постигнет одна и та же судьба. Временной
промежуток в полстолетия, на которые большая утопия пере­
жила малую, в сущности ничто с точки зрения вечности.
В своем развенчании утопического сознания И. Истомин
идет дальше, показывая, как тоталитарные догмы разруша­
ют не только социальную жизнь всего народа, но и губят
отдельные человеческие судьбы. Утопия, как литературная,
так и реальная, в первую очередь претендует на полноту
власти над духовным миром людей, на полное подчинение
всего естества человека целям «идеального общества», вплоть
до его интимной жизни. Проблемы любви, деторождения,
отношений мужчины и женщины являются характерным со­
держательным компонентом многих утопий и антиутопий,
начиная с «Города Солнца» Т. Кампанеллы и до произведе­
ний Е. Замятина и Д. Оруэлла. И. Истомин продолжает эту
линию в своем романе. В частности, много места в нем уделе­
но любовным взаимоотношениям Куш-Юра с двумя мужевс-
кими женщинами — Сандрой и Эгрунью. Эти два женских
персонажа выписаны со всей психологической и этнографи­
ческой достоверностью и в то же время являются как бы дву­
мя полюсами женской натуры. Скромная и нежная Сандра,
этакая мужевская мадам де Реналь, противопоставлена яр­
кой и страстной Эгруни — обской Матильде де ла Моль 1.
1Госпожа де Реналь и Матильда де ла Моль — архетипические героини
романа Стендаля «Красное и черное», воплощающие диаметрально проти­
воположные женские характеры.
67


M m- и inmпгпгкпм страстям и любовным переживани­
ем ми и мм|м\ где над всем доминирует дурно поня-
iiiii импм имцг I||«|(м,1снй принцип верховенства долга над
ч\ in Iним Умом и сердцем тянется Куш-Юр к чистой и доб-
IMin <'ш1Д|н\ но та не может принадлежать любимому без
IinрiconIюге благословения. И Куш-Юр непреклонен: партия
иг позволяет венчанья в церкви. В результате Сандра вы­
нуждена выйти замуж за нелюбимого и грубого Мишку Ка­
раванщика.
Непросты взаимоотношения Куш-Юра и с другой женщи­
ной — красавицей Эгрунью. Дочь сельского богатея, она, не
боясь общественного осуждения, открыто преследует своими
ухаживаниями Куш-Юра, в котором видит настоящего и ре­
шительного мужчину. Убежденный большевик не остается
равнодушным к ее женским прелестям, но и в этом случае их
любви препятствует социальное происхождение Эгруни: «Со­
весть не позволит с Озыр-Митькой породниться. Да и народ
не простит» [с. 184]. Всё знающий и всё видящий народ Му­
жей действительно не прощает: «Сколько в селе бедняцких
девушек, а председатель польстился на кулацкую дочку»
[с. 215]. Так во имя классовой чистоты и в религиозном пылу
оказались сломанными судьбы нескольких человек: изменяет
нелюбимой жене и бьет ее смертным боем Мишка, без любви
выходит замуж Эгрунь, остается одиноким Куш-Юр. И
опять напрашивается сравнение коммунизма с новой и еще
более строгой религией, нежели та, которая была у зырян
ранее.
Особое место в романе И. Истомина занимает глава
«Встань-трава», в которой повествуется о трагической судьбе
сына Варов-Гриша — маленького Ильки, разбитого поли­
омиелитом. Писатель рассказывает грустную историю соб­
ственного детства, однако и она вписывается в широкий кон­
текст утопического сознания.
Попав на реке в бурю, мальчик простудился, и в резуль­
тате у него парализовало ноги, он лишился способности хо­
дить. Через некоторое время благодаря средствам народной
медицины (врачей в ту пору на Ямале не было) к мальчику
возвращается способность кое-как передвигаться ползком.
Но Ильке страстно хочется полностью вылечиться и бегать,
как другие его сверстники. Из глубин народного мифологи­
ческого сознания всплывает предание о чудесном излечении
Ильи Муромца особой травой («встань-трава»). Однажды
в лесу мальчик натыкается на необычное растение (которое
68


на поверку оказывается просто папоротником) и искренне
надеется, что это и есть желанное снадобье. Выпитый отвар,
как и следовало ожидать, не принес никаких результатов.
Это приводит ребенка к обиде на Бога: «Бог злой, только на­
казывает меня. Что я сделал ему худого?» [с. 201].
Драматическая история детства носит автобиографичес­
кий характер, однако у большого писателя каждая деталь,
каждый элемент повествования не случаен. Незамыслова­
тая, в сущности, история Ильки наталкивает на ряд ас­
социаций культурологического и литературного характера.
Это, в первую очередь, близость народного сознания, фольк­
лора зырян к русской народной культуре (Илья Муромец
вошел в зырянские предания). Это также архетип коллек­
тивного бессознательного о целительной силе земли, приро­
ды в целом. Это и литературная перекличка с Достоевским
о слезе ребенка. В контексте настоящего исследования исто­
рия Ильки важна как пример религиозной (утопической по
сути) веры в спасение и разочарования в ней. Истовая вера
Ильки приводит к столь же абсолютному отрицанию идеи
Бога. Наконец, в социокультурном аспекте эту же историю
ребенка можно рассматривать как аналог, своеобразную ме­
тафору молодого, становящегося мира, народа-младенца,
втянутого в страшную круговерть новой мифологии, полити­
ческой религии и утопической идеи творения рая на земле.
Из этой бури народ вышел глубоко травмированным, и ре­
зультаты этой духовной увечности мы ощущаем до сих пор.
Самому И. Истомину героическим усилием воли удалось
преодолеть страшную болезнь, хотя ее последствия он ощу­
щал на протяжении всей жизни.
Роман И. Истомина продолжает традицию ряда утопичес­
ких романов XIX века, в которых удачно начавшийся соци­
альный эксперимент постигает в конечном итоге сокруши­
тельная неудача. Таков, например, роман Ф. Купера «Кратер»
(1848), в котором герои, волею судьбы оказавшиеся на необи­
таемом острове в Тихом океане, также поначалу удачно строят
мир справедливости и добра. Но как только население ко­
лонии переходит определенную грань, на острове вновь во­
царяется имущественное неравенство, национальная и рели­
гиозная вражда. В романе И. Истомина хорошо показано, как
даже в самом маленьком коллективе с течением времени по­
являются неразрешимые противоречия, которые сводят на нет
все усилия по сохранению мира и благополучия в общине.
69


Таким образом, роман Истомина представляет собой не­
кий переходный вариант от утопии Т. Кампанеллы к анти­
утопии Е. Замятина. Писатель в своем произведении не по­
казывает ужасов тоталитаризма, но наглядно демонстрирует
всю сложность бытия небольшого коллектива людей, по доб­
рой воле согласившихся жить совместно. Как выясняется,
даже в этом Ноевом ковчеге со временем назревают неразре­
шимые конфликты, решить которые возможно только каж­
дой семейной паре в отдельности. Вряд ли И. Истомин
был знаком с пьесой Ж.-П. Сартра «Взаперти», написанной
в 40-е годы, однако вывод французского писателя-экзистен-
циалиста, сказавшего: «Ад — это другие», вполне подходит
и к ситуации романа «Живун».
***
Принципиально иначе интерпретируются утопические
и антиутопические мотивы в произведении ненецкой писа­
тельницы Анны Павловны Неркаги «Молчащий» (1996). Это
относительно небольшое по объему произведение (что, види­
мо, и стало основанием для определения редакцией изда­
тельства его жанра как повести) включает в себя столько се­
рьезных и глубоких размышлений о современных проблемах
не только ненцев, но и мира в целом, что правильнее было
бы назвать его романом-эссе или философской притчей.
Писательница принадлежит к поколению, которое появи­
лось на свет уже во второй половине XX века, а потому и под­
ход к литературному творчеству у А. Неркаги и у И. Истоми­
на существенно разнится. Дело тут, конечно, не в возрасте,
а в той атмосфере, в которой формировались общественные
и эстетические взгляды писателей. Именно в 70— 80-е годы
подспудно вызревали те перемены, которые кардинальным
образом изменили мир и страну в конце XX столетия, и это
не могло не сказаться на формировании идейных и эстети­
ческих воззрений автора «Молчащего».
Повесть А. Неркаги является, может быть, самым ориги­
нальным произведением «северной литературы». Актуаль­
ное содержание выражено в нем самыми современными ху­
дожественными приемами. Элементы утопии и антиутопии,
философской притчи и публицистики, моралистического
эссе и футуристического прогноза скреплены воедино с помо­
щью библейской символики, мифологических и фольклор­
ных образов и мотивов, продуманной метафорики и литера­
турных реминисценций, фантазии и визионерства. Однако
70


постмодернистский дискурс повести не самоцель, а, видимо,
единственно возможный способ выразить на бумаге слож­
ный комплекс внутренних переживаний и страданий писа­
тельницы. Сама А. Неркаги признается, что для нее эта по­
весть— «пятнадцатилетний путь к Господу... 15 лет неимо­
верных нравственных страданий...» [с. 408] х. Писательница
понимает всю необычность, дискуссионность и возможное
неприятие своего творения: «Я не прошу у читателя проще­
ния за эту повесть. Многие меня осудят. И суда не боюсь.
Знаю только одно. Если бы не написала, то предстала бы
перед Судом Отца. За трусость, за низость Духа, за Безве­
рие» [с. 10].
Думается, прав В. Рогачев: «„Молчащий" стал северным
Апокалипсисом, откровением А. Неркаги об уже грянувшем
на планете конце этого мира» [с. 409]. Критик справедливо
отмечает сложность, непривычность содержания и стиля по­
вести, которую действительно следует читать не как тради­
ционную прозу, а скорее как молитву, где не все понятно
разуму, многое следует прочувствовать, увидеть внутренним
зрением.
Замысел, эмоциональный настрой и способ создания сво­
ей повести А. Неркаги поясняет в Посвящении: «Я боюсь
предсказывать. Заметила, что предчувствия мои сбываются.
Это обязывает быть осторожной со словом, особенно с тем, что
приходит в душу в минуту ни с чем не сравнимого волнения,
схожего со странной болезнью: ум разгорячен, внутренний
взор видит то, что в обычном состоянии вовсе не заметно...
Бывает жутко, когда задумываешься о том, что кто-то ведет
твой ум и душу... Дьявол или Бог мной руководит, сказать не
могу...» [с. 232].
Ненецкая писательница не без оснований претендует на
роль северной Кассандры: она действительно провозглашает
в своих произведениях истины, которым не хочется верить,
их даже порой неприятно слышать, поскольку они разруша­
ют сложившиеся стереотипы и мифы.
А. Неркаги творит согласно сюрреалистическому прин­
ципу «автоматического письма», когда разум не вмешивает­
ся и не регулирует процесс творчества: «Своих глаз не помню
вообще, будто слепая. И букв, слов, строчек — ничего не вид­
но. Есть только пульсирующая мысль, живое дыхание того,1
1 Неркаги А. П. Молчащий: Повести. Тюмень: СофтДизайн, 1996. 416 с.
В дальнейшем все сноски делаются по этому изданию, в тексте в скобках ука­
зывается страница.
71


что написано и что понято» [с. 232]. Модернистский подход
к процессу творчества выражен, таким образом, однозначно
и недвусмысленно. Недоверие к разуму, иррационализм, ха­
рактерные для модернистского искусства и литературы XX ве­
ка, накладываются здесь на специфику отношения к миру
северных народов, в котором также доминируют интуитивное
и подсознательное. В этом контексте становится понятным по­
священие книги памяти Д. Андреева. Мистический и визио­
нерский опыт русского мыслителя одухотворяет многие мо­
менты повести А. Неркаги и в известном смысле определяет
построение ее сюжета и главную идею. Вся история развития
христианской эры представляется Д. Андрееву ареной борь­
бы между постепенно набирающим силу Христом и демоном
Гагтунгром. В процессе этой борьбы человечество неизбежно
погрязнет в разврате и жестокости, на лице Земли появятся
существа, родившиеся от брака людей и демонов. Однако
силы Света в конце концов одержат победу над силами Мра­
ка 1. Отголоски этих идей явно прослеживаются в повести
А. Неркаги.
Столь же нетрадиционна и даже шокирует главная
мысль произведения, резко диссонирующая с привычным
юношеским оптимизмом литературы советского периода:
«...Я вижу впереди крах... В нас начала гнить душа» [с. 232].
Идеи А. Неркаги опять-таки не укладываются в стереотип
сознания многих писателей-северян, которые, критикуя «от­
дельные недостатки», в целом оптимистично оценивают пер­
спективы развития своих народов.
Далее писательница утверждает, что начало краха нен­
цев она видит в жестоком убиении оленя, и затем напрямую
связывает судьбу народа с истреблением этого священного
для ненцев животного: «Вот так же погибнет и народ. Мы
убеждаем и себя, и его, что он жив, здоров, благоденствует.
Между тем это будет лишь тень» [с. 232—233]. Олень для
А. Неркаги — больше чем олень, это символ и гарантия гар­
моничного сосуществования человека и природы на Севере.
«Ненец перестал видеть в олене своего брата по жизни,
а лишь кусок мяса для утоления голода и тщеславия. Но
голод всегда был предвестником смерти» [с. 232]. Отношение
А. Неркаги к оленям не ограничивалось чисто художествен­
но-социологическим интересом. Как отмечает известный
библиограф «северной литературы» В. Огрызко, она сначала1
1См.: Вандерхилл Э. Мистики XX века: Энциклопедия. М.: Локид: Миф,
1998. С. 356, 358.
72


пыталась убедить сородичей иметь не более 70 оленей на
семью, однако впоследствии убедилась, что для пристойной
жизни необходимо не менее 200— 300. Согласно древнему
поверью, семье необходимо ровно столько оленей, сколько
собака может собрать и пригнать к чуму 1.
Но дело, конечно, не в количестве оленей на семью, а в от­
ношении к ним самих ненцев. Олень для ненца — что земля,
корова для русского крестьянина. И в том и в другом случае
происходит отвыкание, отказ от многовековой традиции, что
приводит к духовному и физическому вымиранию популя­
ции,— такой представляется мысль А. Неркаги, которую
она художественно воплощает в дальнейшем повествовании.
И, думается, не случайно слово «смерть», мотив смерти, кро­
ви, убийства красной нитью проходят через всю книгу.
Собственно повесть начинается притчей-сказанием об
Орле и Игралище. Согласно фольклорной традиции, основ­
ное повествование должно предваряться символическим, ал­
легорическим зачином, задающим тон и направленность
главной теме. В данном случае смерть старого седого Орла
недвусмысленно намекает на трагизм будущего повествова­
ния, Орел символизирует былую эпическую мощь народа,
пришедшего к упадку. Игралище — «прекрасное место Зем­
ли» — утопический мотив, мифологический золотой век на­
рода. В народном сознании прошлое всегда лучше настояще­
го, игра лучше работы, именно игра придавала смысл суще­
ствованию («Умереть, не поиграв, считалось позором»), вместе
с людьми в игре участвовали спустившиеся с небес боги 12.
Однако теперь Игралище заброшено, именно там обрел покой
старый Орел, так же как и многие другие птицы и животные.
Иначе говоря, Игралище превратилось в огромное кладби­
ще — так причудливо и прихотливо развивается мысль ав­
тора.
В этом контексте становится понятным переход от Игра­
лища к Скопищу.
Скопище3— центральный образ первой части повести (не
случайно журнальные публикации произведения назывались
1См.: Огрызко В. В. Писатели и литераторы малочисленных народов Се­
вера и Дальнего Востока: Биобиблиографический справочник. Ч. 1. М.: Кон­
церн «Лит. Россия», 1998. С. 513.
2Голландский культуролог Й. Хейзинга считал, что именно игра была
важнейшим фактором формирования человеческой культуры. См.: Хейзин­
га Й. Homo ludens = Человек играющий. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.
3 Скопище — толпа, сборище.
73


in ищи» rnh). Оми иротмиогюставлено Игралищу. Писатель-
ммм/1 mi' жалеет натуралистических деталей при его описа-
ммм «Ужасное Скопище можно сравнить с прорвой червей,
ммгдшощих нечистоты, а после набрасывающихся друг на
другм... Самые старые из скопийцев живут в жилищах, ка­
ким трудно и невозможно подобрать имя. Не дома, не
избы, не палатки, а странные жилища в форме конуса, по­
ставленные на землю вверх острием... Хозяева их жалки,
бедны и нищи...» [с. 237]. Писательница применяет прием
остранения при описании чума с целью еще больше подчерк­
нуть убогость жилища ненца, а нравы скопийцев заставляют
вспомнить страшных свифтовских йеху.
А. Неркаги связывает появление скопищ с «революцион­
ными временами». Она верно обозначает революцию как
одно из многочисленных заблуждений человека на пути
к бездуховности. Писательница склонна возложить вину за
трагедию народа на интеллигенцию: «Их рождению скопий-
цы обязаны своей лучшей половине — интеллигенции. Их
слепота, трусость, их чисто мышиная философия (вода, если
разольется, разрушит чужую, соседнюю норку, но никак не
мою) привели к нынешнему состоянию нации, обезобразив
ее до неузнаваемости» [с. 238].
Таким образом, Скопище — это та часть ненцев, которые
приняли новую власть и получили от нее некие подачки. Пи­
сательница с горечью пишет об утрате национальной иден­
тичности народа: «В самом Скопище скопийцы не помнят ни
первого дня свободы, ни последнего. Они родились рабами.
Их отцы и матери открыли глаза уже в Скопище и не знают
ни оленей, ни длинных песен, ни вольных кочевий. Пер­
вое и последнее, что видели и познавали они во всю свою
жизнь,— Скопище и в нем таких же, как они, нищих, вечно
голодных, озлобленных скопийцев» [с. 241].
В сущности, эта первая часть повести является типичной
антиутопией в духе Дж. Оруэлла. Так же как в знаменитом
романе «1984», государство взяло на себя заботу о прокормле­
нии своих подопечных и ввело новые культы, но не преуспе­
ло ни в том ни в другом: «В его сознании Бога нет, небо над
ним пусто. Земля под ногами мертва, и отчаяние скопийца
подобно смерти... Цена куска хлеба поднялась до человечес­
кой жизни... Очередь являла собой чудище, пожиравшее
свои жертвы, не моргнув. Сломанные ноги, забытые, растоп­
танные младенцы, искалеченные, вспоротые животы,
убитые сзади в спину... Дошедшие живыми, не осматривая
74


добычи, стремглав бросались домой и ели тут же, торопливо
проглатывая кусок за куском» [с. 241—244].
Эта антиутопическая часть повести и написана в соответ­
ствующем стиле, где соседствуют социокультурные и науч­
ные термины (революция, интеллигенция, витамины, сыро-
терапия, картофель, государство, заводы, комбинаты и т. п.).
В ней затронуты характерные для антиутопических произве­
дений проблемы — рацион питания, деторождение, занятия
скопийцев, их болезни и т. п. В сущности, в этой части пове­
сти художественно осмысляется проблема «власть — народ».
Вторая часть произведения А. Неркаги посвящена Мол­
чащему — сыну земной женщины и зверя, выношенному
в чреве Земли, но с печатью Бога на лице. Именно эту часть
можно назвать и Евангелием, и Откровением, поскольку
в ней рассказывается история Сына Бога, трагедия его смер­
ти и воскрешения, описываются великие бедствия, обрушен­
ные на нечестивцев, и окончательное торжество Божествен­
ного начала. Ключевая проблема этой части — «народ и про­
рок, народ и Сын Бога».
А. Неркаги расширяет аллегорический план повествова­
ния, противопоставляя скопийцам, жителям Скопища, ско-
пийцев-кротов. Согласно художественной логике автора,
скопийцы-кроты — это та часть народа, которая не пожелала
поселиться в Скопище и попыталась ему противостоять. Ис­
тория этого народа и его взаимоотношений с Сыном Бога
своеобразно перекликается с новозаветной историей Христа.
А. Неркаги как бы сжимает время — читатель не сразу
понимает, что из эпохи Скопища действие перемещается
в далекое и героическое прошлое, вернее, прошлое и совре­
менность смыкаются для решения вечных проблем бытия.
Нечто подобное делает Г. Гарсиа Маркес в романе «Сто лет
одиночества». Писательница далека от идеализации про­
шлого народа — и тогда были жестокость, коварство, неспра­
ведливость. В повествовании появляется два новых персона­
жа, причем оба они — носители зла.
Это слуга и шут Хозяина стойбища Салла, «единственное
богатство которого — злой ум» [с. 245]. Он обладает удиви­
тельным качеством: проникать в святая святых человека —
его душу — и говорить то, что «человек и перед смертью не
вынимает из себя». Лишь Хозяин стойбища может остано­
вить колотушкой поток опасной правды.
Второй персонаж — Улыб, хозяин Великой Тьмы, повели­
тель Лжи. Утроба его ненасытна и постоянно требует крови.
75


Зти дин гтршмпых существа заключили между собой союз
и удншиш силы зла. Следует признать, что мрачная фанта­
зии 11м<:ат(\ш>11итц>1не вполне беспочвенна. Почти во всех ми­
фологиях и религиях присутствуют сильные и страшные но­
сители зла, противостоящие добрым силам (Сатана, Шива,
Молох, Мефистофель и т. п.). Салла и Улыб несут также от­
печаток северных верований, традиций и обычаев. Так, мож­
но допустить, что Салла есть олицетворение шаманской спо­
собности понимать тайные мысли и намерения человека,
а кровожадность Улыба идет, возможно, от обычая ненцев
пить кровь ритуально умерщвленного оленя.
Носителям зла в произведении противостоит странное
существо, рожденное женщиной и зверем. Такой симбиоз
достаточно часто встречается в мифологиях народов мира,
причем нередко эти существа олицетворяют собой соедине­
ние мудрости человеческой и природной (достаточно вспом­
нить мудрого кентавра Хирона из мифов древних греков —
воспитателя Тезея и спасителя Прометея). Однако А. Неркаги
усложняет генезис главного героя своей притчи: «Но судьба
существа была, видимо, еще загадочней и жутче, чем факт
зачатия. Его не растили ни мать-человек, ни отец-зверь. Его
поднял к жизни некто третий, неизвестный, и поставил на
нем ужасный знак своих трудов, который одинаково можно
назвать печатью жестокости, сарказма, смерти...» [с. 249].
Возникает ассоциация с историей рождения Иисуса, но пи­
сательница творит свой миф, еще более универсальный и
всеохватывающий. Как выясняется, Молчащий был выно­
шен в чреве самой Земли, смердящее озеро, в которое ско-
пийцы спускали нечистоты и сбрасывали трупы павших
животных, стало для него своеобразной плацентой. Обычно
хтонические (то есть порожденные землей) мифологические
существа олицетворяли собой страшные и темные силы (на­
пример, Сфинкс — порождение Тифона и Ехидны). А. Нер­
каги переосмысляет древний миф. Парадоксальный и шоки­
рующий полет авторской фантазии, в сущности, глубоко
философичен: вспомним библейское «И создал Господь чело­
века из праха земного...» [Бытие: 2, 7]; органика является
наилучшей питающей средой для выращивания злаков;
многие прекрасные вещи нашего мира имеют в своем соста­
ве весьма неприглядные ингредиенты; вспоминается знаме­
нитое ахматовское «Когда б вы знали, из какого сора растут
стихи, не ведая стыда...». Как нам кажется, здесь сыграли
свою роль как языческие, так и христианские представления
76


о нечистоте женщины — Земля здесь отождествляется с жен­
ским, животворящим началом. Наконец, прослеживается ин­
тересная параллель с романом французского писателя М. Тур-
нье «Пятница, или Лимбы Тихого океана», герой которого
находит внутреннюю гармонию в глубокой пещере на необи­
таемом острове, ошущая себя эмбрионом в чреве Острова.
Прямые и косвенные мифологические параллели в пове­
сти можно было бы продолжить (например, убийственная
сила взгляда Молчащего заставляет вспомнить Медузу-гор-
гону), однако они не самоцель произведения.
Автор сосредоточивает свое внимание на великом проти­
востоянии Молчащего и Скопища. Абстрагируясь от мимо­
летного и сиюминутного, А. Неркаги обращается к категори­
ям вечного и непреходящего: «Раз все противопоставлено
друг другу: день — ночи, рождение — смерти, любовь — не­
нависти, добро — злу, Скопище враждовало с Молчащим»
[с. 257]. Следуя авторской мысли, Скопище и Молчащий —
антагонисты, толпа и личность, стадный инстинкт и самодо­
статочность, люди и Бог, в конце концов. Не случайно автор
называет своего героя Молчащим — только молчание можно
противопоставить лжи, ненависти, злобе, зависти. Писатель­
ница неоднократно в тексте повести выражает недоверие
к словам, к тому, что принято называть правдой: «Правда —
всего лишь миф, пустой миф. В жизни правды нет, и она
совершенно не нужна» [с. 298]; «Правда — сверкающая ложь.
Она была придумана тогда, когда убивали Бога...» [с. 299].
Эти слова автор вкладывает в уста Улыба, однако, думается,
этот своеобразный неркагианский Мефистофель выражает
потаенные авторские мысли, которые удивительным обра­
зом перекликаются с тютчевским:
Мысль изреченная есть ложь;
Взрывая, возмутишь ключи...
Питайся ими — и молчи.
Дальнейшее повествование построено на трагических
перипетиях отношений Молчащего и Скопища, причем
в нем опять-таки прослеживаются как мифологические, так
и новозаветные реминисценции. Подобно умирающим и вос­
кресающим богам древности, Молчащий трижды в повести
подвергается мучительной казни и воскресает вновь: «Но
Молчащий вставал. Его могучий Дух не гнушался искале­
ченным, поруганным телом. Рубцы и раны заживали. За­
крывались чисто и крепко. От смерти к смерти становился
прекраснее Молчащий...» [с. 291].
77


.................. мца а споем повествовании причудливо спле-
tih't языческие и христианские мотивы и реалии. Огонь,
Крест и Голгофа соседствуют в сложном дискурсе притчи,
усложняя ее понимание, но в то же время придавая ей непо-
пторимый колорит: «Живой Огонь согревал тело и воспламе­
нял душу предков-скопийцев, ему поклонялись, верили, лю­
били, он воплощал в себе мечты, радость, прошлое, буду­
щее...» [с. 290]. Потеряв таинство и ритуал рождения огня,
скопийцы утратили песни, молитвы, чувства — иначе гово­
ря, Живой Огонь воплощал в себе то, без чего невозможно
существование человека на земле.
Одновременно писательница вводит в ткань своего пове­
ствования тему Креста и того «Единственного, что на Голго­
фе». Таким образом, в повести отражается характерное для
северных народов сочетание языческих верований и отдель­
ных христианских представлений. Так, описание бедствий,
которые претерпели скопийцы за оргии и кутежи, весьма
напоминает сцены из Апокалипсиса: «...кромешная тьма
опустилась на Скопище. Будто не одно, а несколько неб, тя­
желых, мрачных, застывших в исступленной злобе, нависли
над землей, грозя своей тяжестью и гневом раздавить, унич­
тожить... через некоторое время внезапно перестал дуть ве­
тер... Скудные травы и цветы замерли в шоке... Удушающая
духота нависла над Скопищем, и скопийцы заметались
в ужасе...» [с. 275].
Описание второй смерти Молчащего заставляет живо
вспомнить природный катаклизм, последовавший после му­
чительной смерти Христа на Голгофе: «Будто в сильном гне­
ве могущественная рука разорвала полотна нависших туч,
и до самой середины вздрогнуло земное чрево. А на тверди
скопийские гробовины-дома распались и отвалились каж­
дый на свою сторону, обнажив бесстыдства, от которых му­
тится разум...» [с. 288].
С точки зрения сюжета история Молчащего сопрягает­
ся с темой Страстей Господних — она базируется на обстоя­
тельствах страданий и смертей героя. Как уже говорилось
выше, Молчащий в повествовании трижды обрекается на
смертные страдания.
Первое столкновение Молчащего со скопийцами автор
обусловливает дикими, первобытными нравами формирую­
щегося человечества. Жестокие инстинкты молодых дикарей
в первую очередь обрушиваются на «непохожего», «чужого»
(вспоминается известный роман У Голдинга «Повелитель
78


мух», в котором озверевшая толпа благовоспитанных анг­
лийских школьников травит и доводит до смерти мальчиш­
ку, не согласившегося подчиниться «закону стада»). А. Нер-
каги лаконично формулирует «закон ненависти»: «Он был
настолько непонятен, что стал ненавистен» [с. 208]. Следует
признать, что этот закон архетипически наследует и совре­
менное общество. Примеров ненависти обывателя ко всему
непохожему, непривычному, выходящему за рамки обще­
принятого в XX веке более чем достаточно.
Писательница метко фиксирует и другую причину нена­
висти толпы к гению — это ее принципиальное неприятие
красоты, носителем которой он всегда является: «Улыбка
Молчащего, расцветшая, как голубой цветок весны, вызыва­
ла яростное желание топтать, вогнать в землю само лицо.
Так тревожно красивое...» [с. 262]. Следует признать, что
А. Неркаги, рассказывая о Скопище, художественным путем
подводит к выводам, хорошо известным психологам и социо­
логам. Так, учеными давно выявлен феномен связи насилия,
жестокости и сексуальности — писательница натуралисти­
чески подробно описывает оргию перед распятым Молча­
щим. Общеизвестно тяготение толпы к наблюдению страда­
ний и смерти (вспомним средневековые публичные казни,
картину В. Сурикова «Утро стрелецкой казни»). А. Неркаги
подчеркивает: «Ибо ничто во все времена не влекло толпу
так, как зрелище беды и смерти» [с. 259].
Не без оснований, думается, писательница опровергает
тезис многих прекраснодушных мыслителей XIX века (в том
числе и Ф. Достоевского) о том, что «красотою мир спасется».
Автор устами своего умного злодея Улыба выводит закон
жестокого XX века: «...нужно дать волю нижней части челове­
ка, чтобы превратить его сначала в животное, а потом овла­
деть душой» [с. 267].
Продолжая тенденцию, начатую в ранней повести «Ани-
ко из рода Ного», А. Неркаги не соболезнует благодушно бе­
дам своего народа, а предпочитает прямо и откровенно гово­
рить о его пороках и недостатках. Метафорические обозначе­
ния «Скопище», «скопийцы» никого не введут в заблуждение:
претендуя на определенный универсальный смысл, писа­
тельница в первую очередь имеет в виду своих соплеменни­
ков. Необходимо иметь большую Совесть и великую Боль за
свой народ, чтобы столь нелицеприятно писать о нем:
«Скопийцы вообще не знают любви, а законы развития
тела и духа... нарушены так, что скопята выглядят дряхлыми
79


ni|niiuiiviii Норм прелости, мужчин-скопийцев выражается
ми * ipmiiKM iit ho.neoiKMiMo: глаза наливаются кровью, тело —
Iим/inpuIкмi ;umii силой. Они ведут себя неспокойно, томясь от
мешмштмой тоски и страха, избивая один другого в неисто-
мпи .ярости, и жестокости, не знающей границ... Все это ко­
ротко, как цветение. Полгода спустя эти же скопийцы пре­
вращаются в сонных, одурманенных мух, дрябнут телом,
опускаются. Женщины-скопийки любят похотливо, жадно
и тоже отцветают быстро, как нежный цветок багульника
после сильного порыва ветра» [с. 271]. В словах писательни­
цы чувствуется и боль, и восхищение собственным наро­
дом. С другой стороны, много ли писателей в мире могло так
искренне и откровенно говорить о собственном народе? Вспо­
минается лермонтовское «Страна рабов, страна господ...».
Дальнейшее развитие сюжета о Молчащем одновременно
традиционно и оригинально. За издевательство над Молча­
щим народ претерпевает всяческие несчастья. В число апо­
калиптических бедствий писательница включает описание
некой техногенной катастрофы, стягивая тем самым в единый
узел прошлое и настоящее: «Скопийские тело и душа, зака­
ленные в бездуховности, выдержали давление неба, душность
темноты и отсутствие солнца. А машины — нет. Враз, как
единый гром, раздался вдруг взрыв неимоверной силы. Мно­
жество искр вскинулось в воздух. Это лопнули и погасли све­
тила. Остановились, замерли и умерли машины, дающие
свет и воздух. Скопийцы не успели и вздохнуть. Многие из
них погибли в тот же миг... Скопище погрузилось во тьму...»
[с. 277]. Писательница не считает нужным конкретизировать
тип катастрофы, для нее важнее связать воедино сходные
проблемы прошлого и настоящего. В повествовании появля­
ется символическая фигура Царя Вожделений и Блуда (не­
что подобное новозаветной вавилонской блуднице), который
гибнет в катаклизме, но оставляет после себя святая свя­
тых — Пещеру наслаждений. А. Неркаги описывает нагро­
мождение ужасов и извращений в Пещере, где детские
и женские трупы соседствуют с фотографиями (!), на которых
запечатлен «акт насилия во всей красе, в подробностях и де­
талях, от которых мутится разум» [с. 279]. Опять-таки, сочета­
ние реалий древних и современных вводит повествование
Неркаги в некий вневременной, универсальный контекст —
жестокость существует во все времена.
Писательница углубляет анализ проблемы взаимоотно­
шений «толпа — пророк». Возрожденный в лоне Земли Мол-
80


чащий заговорил. Но то, что он увидел и попытался передать
людям,— незримо и непонятно для них: «Безумство гения
смешит толпу или озлобляет, точно так же, как свет далекой
звезды не светит и не греет» [с. 283]. Подстрекаемая Улыбом
толпа убивает Молчащего — и опять наказана: «И... вторая
смерть Молчащего имела свою цену... По истечении трех
дней, глубокой ночью, когда вопли постыдных оргий, стоны
несчастных жертв похоти и жестокости прорезали небо, в не­
видимых далях раздалось... Будто острый нож разрезал взбу-
ревшее тело язвы, и потоки нечистот полились, заливая все
окрест» [с. 288]. Небесные кары дополняются земными раздо­
рами. Ссора между Саллой и Улыбом разделяет скопийцев
на два лагеря, которые дерутся между собой, как две своры
собак.
Третье явление воскресшего Молчащего примиряет Улы­
ба и Саллу. Они призывают народ убить Молчащего навсегда:
«И тогда жизнь будет спокойной, полна наслаждений и еды»
[с. 301]. Но и мертвый, Молчащий любит своих убийц. Его
любовь испепеляет Улыба, сжигает «гнилые, тошнотворные
одежи» скопийцев — и они ощущают себя нагими детьми,
чистыми и непорочными. Куски убитого ими Молчащего
превращаются в цветы невиданной красоты...
Но одновременно скопийцы почувствовали себя одиноки­
ми, брошенными — без матери и отца. Но отец не замедлил
появиться: «...Со груди сверкающей глыбы на скопийцев гля­
нул... Божественный лик... Глаза того, кто был распят на
кресте две тысячи лет назад, изливали на людей своих тот
же свет — любовь и милосердие» [с. 305].
Страшное Скопище было изничтожено небесным огнем.
Пройдя через очистительный золотой огонь, скопийцы упа­
ли в объятья Отца...
На этой мажорной ноте, напоминающей сцены дан­
тевского «Рая», А. Неркаги завершает свое повествование.
В кратком Послесловии писательница называет свое творе­
ние покаянием и очищением и еще раз за себя и за свой
народ обращается к Богу: «Отче, прими нас! Отче, прости
нас!..» [с. 305].
Сложная, противоречивая, местами трудная для понима­
ния, местами вызывающая возражения, повесть А. Нерка­
ги в то же время является, возможно, первым по-настоящему
литературным произведением, написанным на Ямале. Ли­
тературным в том смысле, что вся она пронизана фольклор­
ными, мифологическими, литературными, философскими,
81


<•«>11,11<ж1у.лI►гуI>111>iiviи ассоциациями и реминисценциями. При­
чем, iuIic и |вставляется, речь не идет о сознательном парал­
лелизме и заимствованиях. Писательница неким внутренним
чутком, генетической памятью реконструирует многочислен-
име архетипы, сюжеты и образы мировой культуры. Так, на­
пример, напрашивается параллель структуры повести-прит­
чи с «Божественной комедией» Данте. Первая часть, в которой
описывается страшное Скопище,— Ад; вторая часть, в кото­
рой речь идет о многочисленных испытаниях и борениях
скопийцев, а также об аватарах — превращениях Молчащего
( еще одна параллель с древнеиндийским эпосом),— Чистили­
ще, завершающая радостная часть — Рай.
Название произведения — «Молчащий» — также пред­
ставляется неоднозначным и инициирующим многочислен­
ные культурологические ассоциации. Прежде всего, конечно,
возникает параллель с Христом, хранящим молчание перед
судом Пилата и толпы в предчувствии крестных страданий.
Возникает также параллель с последователями исихазма, ко­
торые исповедовали принцип молчаливого, безгласного, ин­
туитивного общения с Богом. На фольклорном уровне вспоми­
нается мудрость как русского народа: «молчание — золото»,
так и ненецкого, у которого мужчине вообще не подобает мно­
го говорить. Наконец, в контексте философии экзистенциа­
лизма «Молчащий» А. Неркаги сродни «Постороннему» А. Ка­
мю — герои обоих произведений одинаково не принимают
законы жизни толпы, условности общества и страдают из-за
этого.
Некоторые моменты повести вызывают возражения. Так,
например, не вполне понятно резкое неприятие автором ин­
теллигенции [с. 238]. Как бы ни складывались личные отно­
шения писательницы с образованной частью своего народа,
это все же не повод к огульному ее осуждению.
Нельзя не отметить богатство языковых средств писатель­
ницы. А. Неркаги в целом тонко чувствует неродной для нее
русский язык, стилистически намеренно разнятся первая,
антиутопическая и вторая, мифологически-сакральная части
повествования. Но в то же время в эпическом по преимуще­
ству повествовании диссонируют отдельные неологизмы со­
ветской поры (вроде «революционный» и «интеллигенция»)
и так называемая ненормативная лексика. Трудно оценить
однозначно меру включения в повесть эротических сцен. На
наш взгляд, А. Неркаги вполне в духе времени отдает долж­
ное натуралистическим деталям, не нарушая при этом идей-
82


Iго-стилистического единства. Во всяком случае, А. Нерка-
си и здесь является первооткрывателем — до нее этот пласт
и «северной литературе» не ощущался достаточно явно.
Таким образом, притча Анны Неркаги «Молчащий» пред­
ставляется этапным, знаковым произведением в литературе
народов Севера. Ее значение — в преодолении провинциа­
лизма, национальной замкнутости, региональной пробле­
матики, в выходе на широкие просторы мировой культуры
и литературы к более сложному и неоднозначному понима­
нию феномена Человека.
Как уже говорилось выше, в первой части произведения
А. Неркаги четко прослеживаются антиутопические мотивы.
С другой стороны, основная часть повествования прони­
зана почти религиозной верой в конечное торжество сил
добра и света, что позволяет говорить и об элементах утопии
в притче.
Таким образом, анализ двух наиболее значительных, на
наш взгляд, произведений писателей Ямала XX века — ро­
мана И. Истомина «Живун» и притчи А. Неркаги «Молча­
щий» — позволяет сделать следующие выводы.
Оба произведения созданы во второй половине XX века,
но представляют собой два полюса литературного развития
прошедшего столетия. Роман И. Истомина написан в реали­
стической манере начала века. Социальный критицизм со­
четается в нем с революционными веяниями эпохи, конф­
ликты и персонажи поданы в традициях психологической
прозы XIX—XX веков. Для романа характерны линейное раз­
витие сюжета, достаточно стройная композиция, включаю­
щая в себя авторский рассказ о событиях, описания природы,
диалоги персонажей, раскрывающие их психологические
и нравственные качества, социальные и политические пози­
ции. Время в романе четко обозначено и привязано к конк­
ретному историческому периоду. Утопический характер
произведения определяется социально-политической ат­
мосферой послереволюционной эпохи в России. Писатель не
стремился создать некий идеал социального устройства об­
щества, он лишь показал, как умозрительные политические
принципы, навязываемые народам России после 1917 года,
приходили в противоречие с реальной действительностью
и природными склонностями обычного человека.
Повесть-притча А. Неркаги построена принципиально
иначе. Произведение ненецкой писательницы впитало в се­
бя опыт развития культуры и литературы в XX веке. В самом
83


iiiпроком литературоведческом контексте здесь можно гово­
рить об опыте модернистского освоения действительности.
Сам жанр произведения — притча — свидетельствует о кон­
цептуальном взгляде на мир. Повествование представляет
собой амальгаму из мифологических, библейских и фольк­
лорных образов и мотивов, в нем переплетается публицисти­
ка и морализаторство, социально-политический критицизм
и христианское всепрощение.
Архитектоника притчи следует не рациональным постро­
ениям, а прихотливому потоку сознания автора. Художест­
венное время в произведении циклично, далекое прошлое
и современность смыкаются и переплетаются — таким обра­
зом писательница вводит свое произведение в широкий
культурно-исторический контекст.
Антиутопический характер произведения определен яв­
ным неприятием тоталитарных принципов построения обще­
ства, навязанных технократической цивилизацией и разру­
шивших естественные основы жизни народа. Однако антиуто­
пия облечена в притчево-метафорическую форму, что придает
произведению универсально-глобальный характер.
В заключение подчеркнем еще раз, что в жанровом отно­
шении оба произведения, исследованные в данной главе,
никак не подпадают под определение «повесть». Книга
И. Истомина включает в себя ряд коллизий, которые иначе,
чем романными, нельзя назвать. Это и цикличная завер­
шенность истории пармы, и любовные коллизии главных
персонажей произведения, и определенная искусственность
основной сюжетной интриги, динамичность повествования,
неожиданные сюжетные ходы и, самое главное, индивидуа­
лизированные и противоречивые характеры персонажей,
противопоставивших себя роду, обычаям, вековым законам
жизни. Все эти черты несомненно свидетельствуют о ро­
манной природе произведения И. Истомина.
Произведение А. Неркаги вообще трудно идентифициро­
вать в жанровом отношении. Совершенно очевидно, что это
не повесть и не роман в их традиционном понимании. Для
повести — слишком концептуально, для романа — слишком
абстрактно и фрагментарно, в нем нет ни человеческих ха­
рактеров, ни связного сюжета. Видимо, правильнее всего
обозначить жанр «Молчащего» как философскую притчу, ге­
нетически восходящую к традиции библейских текстов.
84


Глава IV
ПРОБЛЕМА ВЫБОРА ПУТИ. ПРОЦЕСС КУЛЬТУРНОЙ
САМОИДЕНТИФИКАЦИИ КОРЕННЫХ НАРОДОВ СЕВЕРА:
ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ И СО СТОРОНЫ
Человек, приговоренный быть сво­
бодным, возлагает тяжесть мира на
свои плечи.
Ж.-П. Сартр.
Экзистенциальная проблема выбора рано или поздно воз­
никает у каждого думающего индивидуума. Иногда такие
проблемы встают перед целым народом, вернее, перед мыс­
лящей его частью. В настоящее время возникли противоре­
чия, которые касаются всего человечества. ЮНЕСКО выде­
лила следующие глобальные оппозиции:
1) между общим и частным (стремление стать граждани­
ном мира, сохранив при этом собственную индивидуаль­
ность);
2) между национальными традициями и современной
культурой;
3) между ростом потока информации и ограниченными
возможностями усвоить эту информацию;
4) между принципом равенства возможностей и естест­
венным стремлением к первенству и успеху;
5) между рыночной экономикой и социально ориентиро­
ванным обществом.
В русской истории подобных ситуаций было более чем
достаточно, начиная с выбора Владимира Святого и протопо­
па Аввакума, реформ Петра Великого и Александра Освобо­
дителя, вечного спора западников и славянофилов, не говоря
уже о многочисленных альтернативах для россиян в XX веке.
Однако в большей части случаев выбор делался не народом,
даже не мыслящей его частью, а властью предержащей (во
всяком случае, в России).
Ситуация, в которой оказались коренные народы Севера
в конце XX века, по-своему уникальна. Во-первых, выбор
приходится делать по сути дела впервые. Альтернативы,
навязываемые им на протяжении истории (христианство,
коммунизм), шли извне, а потому могли быть отвергнуты
или приняты лишь внешне, формально, поскольку сами об­
стоятельства и условия их существования не способствовали
глубинному и тотальному проникновению в среду обитания.
85


Ии х|>iicriIмiiciciiмг миссионерам, ни коммунистическим аги-
тлтпрпм но удалось, образно говоря, ни вынести родовых бо­
гом им чума, ни разрушить сам чум.
К настоящий момент положение принципиально иное.
Традиционные ценности разрушаются изнутри, без видимо­
го внешнего насилия, но именно это и опасно. Трудно проти­
востоять «красиво упакованной» технике, вездесущим сред­
ствам массовых коммуникаций, заманчивым для молодых
умов идеям.
Во-вторых, коренные народы Севера не имеют харизма­
тического лидера, который мог бы силой своего влияния по­
вернуть ситуацию вспять (как, например, это произошло
в 80-е годы во время исламской революции в Иране). Твор­
ческая и научная интеллигенция, воспитанная на коммуни­
стической идеологии, не в силах пока ни разрушить полнос­
тью призраки прошлого, ни решительно встать на новые по­
зиции, которые не вполне ясны.
Не имеют коренные народы и реальных рычагов власти.
Льготы, предоставленные им администрациями автономных
округов, участие части национальной интеллигенции в пред­
ставительских органах власти, в сущности, только разъеди­
няют этносы на русифицированную элиту и находящуюся
в критическом состоянии основную массу народа.
Наконец, трудно сказать, насколько «верхи» и «низы»
коренных народов хотят изменить сложившееся положение.
Образованный слой достаточно прочно интегрировался во
властные и образовательные структуры национальных окру­
гов, а простым оленеводам, охотникам и рыбакам формально
никто не препятствует заниматься своим делом. Обобществ­
ление и коллективизация остались в прошлом, бум нефтега­
зового освоения Севера уже прошел, приняты многие приро­
досберегающие законы, ведется экологическая пропаганда,
выходит ряд печатных изданий на национальных языках,
существуют радио- и телепрограммы с местной тематикой,
поощряются народные промыслы и искусство. Дипломиро­
ванные специалисты из числа коренных народов Севера за­
нимаются исследованием языков, культуры и религии, реа­
билитирован шаманизм. Такая ситуация вполне устраивает
и российско-московские власти. Нельзя не учитывать и демо­
графический фактор: ведь доля коренного населения в Яма­
ло-Ненецком автономном округе составляет всего шесть про­
центов.
Поэтому даже непредубежденному читателю произведе­
ния «северных писателей» на темы, связанные с кардиналь-
86


ными изменениями в их жизни, могут показаться излишне
эмоциональными и тенденциозными. Но не следует забы­
вать, что написаны они были в 70—80-е годы, в разгар безог­
лядной и хищнической нефтегазовой эксплуатации Севера,
в эпоху тотального принуждения в сфере образования и по­
чти полного игнорирования национальных проблем. В насто­
ящий момент многое изменилось к лучшему, тоталитаризм
у нас официально уже не существует, часть мифов развеяна,
обо всем можно говорить достаточно открыто. Однако многие
вещи, изжитые на словах, еще глубоко сидят в сознании
и подсознании людей, ряд проблем так и остается нерешен­
ным, а кое-какие прозрения писателей еще ждут своего об­
щественного приятия и одобрения. Поэтому, думается, обстоя­
тельный анализ произведений Е. Айпина, Р. Ругина, А. Нер-
каги, предпринятый в данной главе, будет иметь не только
академически-литературоведческий интерес.
Повесть Анны Неркаги «Анико из рода Ного» (1975) явля­
ется первым произведением писателей Ямала, в котором про­
блемы коренных народов были рассмотрены в принципиаль­
но ином ракурсе, нежели это было принято по канонам соци­
алистического реализма. Уже говорилось выше, что многие
«северные писатели» искренне или с долей конъюнктурности
писали о единодушном восприятии социалистических идей,
о гармонии национального и интернационального, о процве­
тании коренных этносов в «единой семье советских народов», об
искоренении «отдельных недостатков и перегибов». А. Нерка­
ги в повести не касается политики, но затрагивает экзистенци­
альные проблемы бытия своего народа, о которых в ту пору
просто не принято было говорить.
Появление повести свидетельствовало об определенных
изменениях в социальной жизни и общественном сознании
страны в 70-е годы. Безоглядный энтузиазм по поводу освое­
ния Севера постепенно сменялся более трезвым отношением
к этому процессу, осознанием его теневых сторон. Усилива­
лось внимание к экологическим проблемам, к взаимоотноше­
ниям человека и природы, к противостоянию технической
цивилизации и природных основ жизни коренных народов
Севера.
Повесть А. Неркаги сложна в структурном отношении.
Написанная по-русски, она представляет драму ненецкой
девушки, оказавшейся в ситуации экзистенциального выбо­
ра между традициями стойбища и городской жизнью в рус­
ском мире.
87


Основным своеобразием идейно-тематического содержа­
ния повести, ее поэтики и архитектоники является сочета­
ние поэтических принципов русской и западных литератур
с образно-фольклорным мироощущением ненцев.
«Анико из рода Ного» включает в себя три основные сю­
жетные линии: учеба и городская жизнь ненецкой девушки
Анико; драматическая история жизни в стойбище ее отца;
судьба волка — Хромого Дьявола. Но повесть отнюдь не явля­
ется неким этнографическим коллажем, судьбы персонажей
роковым образом связывает история волка — так писатель­
ница подчеркивает единство, неразрывную связь человека
и природы в мироощущении северных народов. Волк — ува­
жаемый ненцами Хромой Дьявол — наделяется писательни­
цей человеческими чувствами и памятью. Подобная антропо-
морфизация животного становится понятной в свете мифопо­
этических представлений ненцев.
Сложная архитектоника повести позволяет писательнице
объединить людей и животных в «одной лодке жизни», под­
черкнуть необходимость равновесия в природе, без которого
невозможно сохранить человеческую и национально-родо­
вую идентичность.
Показывая жизнь в разных плоскостях, в пересечении
судеб героев, прибегая к оригинальным параллелям и ассо­
циациям, автор вместе с читателем ищет выход из тупика,
в котором оказался род Ного.
Повесть открывается описанием ощущений Хромого Дья­
вола: «Волк положил морду на лапы и прислушался к вою
пурги. Здесь, в укрытой снегом норе, было тепло и спокойно,
но тело зверя иногда вздрагивало, и он крепко жмурился.
Ему хотелось уснуть, чтобы набраться сил,— вот уже несколь­
ко дней живот волка пуст. Ненцы прозвали его Хромым Дья­
волом за хитрый ум и черные дела. Поспит он, потом подни­
мется и на зимнике задерет оленя» 1.
В этом описании взгляд на волка и оценка его действий
со стороны человека сочетается с собственными ощущениями
и желаниями животного. В традициях анималистической
прозы в европейской и русской литературах животное либо
описывается автором со стороны, либо же передаются ощу­
щения животного как бы изнутри, автор буквально «влезает
в его шкуру» и дает остраненный взгляд на окружающий
1Неркаги А. П. Анико из рода Ного // Неркаги А. П. Молчащий: Повес­
ти. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 308. В дальнейшем все ссылки делаются
по этому изданию, в тексте в скобках указывается страница.
88


мир. А. Неркаги сочетает оба приема, тем самым подчерки­
вая неразрывную слиянность человека и животного, схо­
жесть, аналогичность их ощущений и желаний. Эффекта
остранения в данном случае не возникает. В. Шкловский оп­
ределял остранение как «показ предмета вне ряда привычно­
го, рассказ о явлении новыми словами, привлеченными к не­
му из другого круга отношений» 1. Но видение волка не об­
наруживает ничего странного — люди в стойбище живут
нормальной, естественной жизнью, он так же естественно
пытается нарушить их покой. Даже жестокость его нападе­
ния на людей укладывается в некий всеобщий закон приро­
ды, тем более что человек в определенный момент нарушил
неписаный кодекс отношения к волку — поставил на него
капкан: «Хромой Дьявол потерял из-за людей заднюю лапу...
Прежде у него не было к людям зла и ненависти. Он был
счастлив. Имел свое логово под землей, четырех широколо­
бых волчат и волчицу. Но однажды, возвращаясь с работы,
попал в капкан. Капкан был большой, не такой, что люди
ставят на глупых песцов, насторожен, видно, на крупного
зверя. Волк провозился с ним всю ночь. А под утро, когда
рядом остро запахло человеком, перегрыз себе лапу. После
этого Хромой Дьявол ушел из стаи. С годами одиночества
пришли и ум, и ловкость» [с. 308].
Писательница объясняет жестокость волка, загрызшего
мать и сестру Анико, природной необходимостью. Животный
мир не знает намеренной жестокости — искалеченное жи­
вотное, будучи не в состоянии тягаться с быстрыми оленями,
вынуждено было напасть на людей. Нарушение человеком
«правил игры» с природой приводит к трагическим послед­
ствиям для самого человека — такой смысл вытекает из исто­
рии Хромого Дьявола.
Определенная заданность, литературность описанной си­
туации несомненна. А. Неркаги вносит свой вклад в созда­
ние архетипического образа волка как сильного, жестокого
и гордого зверя, не раз фигурировавшего в произведениях
мировой литературы (Д. Лондон, Г. Гессе, Муса Джалиль,
Ч. Айтматов и др.).
История волка становится своеобразной увертюрой к че­
ловеческой трагедии. Сообщение о смерти жены и дочери
предваряется удивительным по глубине и емкости метафо­
рическим высказыванием, характерным для мышления нен­
цев: «Отец, пусть у тебя сердце будет больше неба» [с. 315].
1Шкловский В. Жили-были. М., 1966. С. 135.
89


Три сюжетные линии, связанные с архетипическими обра­
зами Старика, Девушки и Зверя, позволяют писательнице
затронуть важнейшие проблемы бытия ненецкого народа
в XX веке. Это и конфликт «отцов и детей» (Себеруй и Ани-
ко), и социальный антагонизм «богатый — бедный» (история
старика Яка), и отношения «ненцы — русские» (образ Павла
Леднева), и тема выбора пути ненецкой молодежью, и про­
блема деградации ненцев вследствие неумеренного пьян­
ства, и осознание необходимости сохранения национальной
культуры, и драма безответной любви.
На более высоком, экзистенциальном уровне А. Неркаги
затрагивает универсальные вопросы человеческого бытия:
жизни и смерти, веры и отношения к предкам, взаимоотно­
шения человека и природы.
Тема смерти является одной из важнейших в повести.
А. Неркаги смело нарушает каноны социалистического ре­
ализма (не забудем, что произведение было написано
в 1974 году), в котором на эту тему было наложено негласное
табу. Внимательное прочтение повести подводит к выводу,
что мотив смерти, то лежащий на поверхности повествования,
то упрятанный в подтекст, буквально пронизывает повесть.
Уже говорилось о том, что повесть открывается смертью жены
и дочери Себеруя. Фигура волка также ассоциируется со смер­
тью. Экскурс в историю рода Ного писательница начинает
с кладбища. Сразу же упоминается Нга — «Идол смерти, сви­
репый, мудрый и ненасытный». В рассказе об истории рода
мотив смерти проходит рефреном: «умирали сотнями»; «люди
умирали целыми стойбищами»; «смерть не щадила ни моло­
дых, ни старых»; «болезнь поглотила род» и т. п.
Тему смерти в экспозиции повести венчает описание
ненецкого гроба: «Гроб имеет форму обыкновенного ящика,
и его не зарывают в землю, а, наоборот, поднимают. Он сто­
ит на четырех метровых ножках, отдаленно напоминая еги­
петский саркофаг» [с. 318]. (Отметим, кстати, стремление пи­
сательницы ввести культуру ненцев в мировой контекст.)
Далее тема смерти развивается в детализированном опи­
сании погребального ритуала у ненцев. Подчеркивается фи­
лософское приятие ненцами факта смерти, их отношение
к покойнику как к обитателю «подземного стойбища», кото­
рому можно передать пищу, одежду, подарки. В сущности,
смерти для ненцев нет, есть переход в иной мир: «Умерший
продолжает жить в кругу родных в образе Идола. Считается,
что он бережет покой в чуме. Идолов почитают, меняют на
90


них одежду. Они участвуют в праздниках, жертвоприноше­
ниях» [с. 327]. Наконец, с обитателями подземного мира мож­
но поговорить и даже встретиться с ними в виртуальной ре­
альности сна. Себеруй рассказывает своей горячо любимой
жене Некочи о себе, о поведении оленя Тэмуйко и собаки
Буро, которые являются для него членами семьи, поверяет ей
свои беды и мечты, даже обнадеживает ее, выдавая желае­
мое за действительное — возвращение дочери в родной чум.
В свою очередь Некочи безмолвно является Себерую во сне,
заставляя разрываться от боли сердце мужа: «Некочи уходи­
ла все дальше, помахивала зачем-то своей ношей, и улыбка
ее таяла, и чем дальше она уходила, тем сильнее станови­
лась боль в груди...» [с. 395].
От непосредственного описания смерти А. Неркаги пере­
ходит к опосредованным, косвенным, аллегорико-символиче-
ским моментам, которые опять-таки связаны с мотивом смер­
ти. Это прежде всего тема физического старения, приближе­
ния к смерти, умирания, которая воплощается в образах
старого Себеруя, бывшего богача Яка, волка Хромого Дьяво­
ла, собаки Буро. Писательница показывает неизбежность
природного закона — умирают богатые и бедные, добрые и
злые, люди и звери.
Явственно прослеживается в повести глобальная тема
умирания народа, брошенного бездушной социальной систе­
мой и спаиваемого чужими и своими дельцами-ловкачами.
Как уже отмечалось, повесть была написана в 70-е годы, когда
отношение государства к коренным северным народам изме­
нилось в худшую сторону. Задача повышения материального
и культурного уровня этих народов, которая с определенным
идеологическим креном все же выполнялась в 30—50-е годы,
уступила место хищнической эксплуатации северных недр
в ущерб жизненным интересам жителей тундры.
Добыча нефти и газа, появление «пришельцев» — геоло­
гов, бурильщиков, чиновников,— в большинстве своем рав­
нодушных к судьбе коренных народов, отодвинуло на тре­
тий план задачу культурного просвещения аборигенов. Соот­
ветственно изменилось отношение к русским со стороны
северных народов и выразителей их чаяний — националь­
ной интеллигенции. В произведениях 70—90-х годов появи­
лась концепция «катастрофы», получившая, как уже упоми­
налось в предыдущей главе, наиболее яркое воплощение
в притче той же А. Неркаги «Молчащий» (1996). Однако
в повести «Анико из рода Ного» писательница еще не столь
91


пессимистична, она пытается указать пути спасения народа
и сохранения национальной культуры и с помощью эн-
тузиастов-пришельцев (образ Павла Леднева), и, главным
образом, приложением собственных усилий молодого поко­
ления ненцев, получивших образование и вернувшихся со
знаниями к родному народу (образ фельдшерицы Иры Лап-
тандер). Определенная утопичность, несбыточность надежд
А. Неркаги несомненны. Ира и Павел скорее идеальные
выразители положительной программы писательницы, чем
живые люди из плоти и крови.
Более жизненно, правдоподобно, рельефно вылеплен об­
раз Анико. Здесь мы снова сталкиваемся с темой смерти, но
не в буквальном, а в фигуральном смысле. С образом Анико
в повесть входит проблема противостояния нового и старого,
отцов и детей, народной традиции и технизированного ми­
ра. Характерно, что появление Анико в повести влечет за
собой даже изменение лексического пласта повествова­
ния. Вместе с ней в текст входят такие современные понятия
и термины, как «аэропорт», «рейс», «вертолет», «радист», «ил­
люминатор» и пр.
Душевная драма девушки сопряжена с мотивами разры­
ва, распада и даже смерти: рушатся связи с родным стойби­
щем и родителями, с национальными традициями, обычая­
ми, нравами, языком. А. Неркаги изобретает характерный
и многозначительный образ-символ: письмо с сообщением
о смерти матери долгое время лежит невостребованным
и затерянным в студенческом общежитии — письменное об­
щение неорганично для ненцев.
Описание приезда Анико в родное стойбище представля­
ется наиболее сильным и впечатляющим эпизодом повести.
А. Неркаги смело говорит о том, что обычно стыдливо замал­
чивается,— о негативных чертах жизни собственного наро­
да. При этом она использует достаточно хорошо известный
в мировой литературе прием остранения. В сравнении с из­
вестной повестью Вольтера «Простодушный», в которой бла­
городный гурон критически оценивает цивилизацию, в по­
вести Неркаги ситуация переворачивается на 180 граду­
сов — Анико оценивает естественную жизнь своих сородичей
с точки зрения культуры. Писательница подчеркивает состо­
яние неловкости, мучительной раздвоенности души девуш­
ки, привыкшей говорить по-русски и не решающейся отве­
тить сородичам на родном языке, что вызывает ответную
реакцию и взаимное отчуждение: «...она языка нашего не
92


комнит» [с. 398]. Вековые традиции Анико воснрммммнгт
уже с плохо скрываемым отвращением, когда, например, <*ii
приходится съесть кусочек сырой печени. Еще более мучи­
тельным становится для нее общение с самым близким чело­
веком — отцом: «Когда отец подошел вплотную, она невольно
сделала шаг назад: от старика тяжело пахнуло дымом, таба­
ком, грязным телом...» [с. 346]. А. Неркаги подчеркивает уми­
рание любви к отцу в душе Анико: «Рядом с отцом было не­
ловко, потому что надо было любить, а любви нет, есть только
жалость» [с. 348]. Забывание, подобное смерти, происходит
и на могиле матери. Анико «попыталась представить лицо
матери... и не смогла» [с. 355]. Сама того не желая, девушка
становится причиной смерти любви к ней Алешки — парня
из стойбища, трепетно сохранявшего свое первое чувство со
школьных лет.
Чувство отчуждения к близким переносится Анико на
весь род, девушка с юношеским максимализмом осмысляет
бытие сородичей и судит безапелляционно: «Чем они живут?
Задумывался ли кто-нибудь из них, ради чего он появился
на свет?» Ассоциативно Анико приходит к мысли о неживом,
наблюдая свой народ: «Маленькие, некрасивые, круглые ка­
пюшоны малиц делали лица мужчин похожими на физионо­
мии каменных идолов...» [с. 354].
Таким образом, мотив смерти прямо или подспудно про­
низывает историю «блудной дочери» ненецкого народа —
Анико из рода Ного. Зримой, овеществленной метафорой
этой темы в повести становится финальная смертельная
схватка волка и собаки — Хромого Дьявола и Буро. Не жал­
кое старческое прозябание, а смерть в бою — таков должен
быть удел настоящего Зверя, подчеркивает писательница.
Смерть людей в начале повести и гибель животных в ее
конце связывают мир людей и природы в закономерном ди­
алектическом единстве жизни и смерти. А. Неркаги не за­
мыкается в мрачном мире Танатоса, она находит скупые, но
весьма впечатляющие краски для изображения торжества
сил жизни. Такова история оленя Тэмуйко, вскормленного
грудью Некочи,— писательница предлагает нам ненецкий
вариант Маугли наоборот и одновременно яркую аллегорию
единения человека и природы.
Так же не случайна финальная встреча Алешки и вол­
ка — приемного «сына» Хромого Дьявола. Молодой мужчина
и молодой волк как бы принимают эстафету у воспитавших
их стариков и смело смотрят в будущее. Человек и зверь
93


оказываются связанными некой особой природно-мистиче­
ской силой. Алешка проникается уважением к молодому вол­
ку, который «ушел с таким достоинством». Сложные и проти­
воречивые отношения человека с волком породили в литера­
туре традиционный мотив оборотничества. Не это ли
имела в виду писательница в финале повести: «Алешка опе­
шил. Он не мог видеть волчьего взгляда, но чувствовал... он
мог поспорить, что видел этот взгляд. В нем было что-то чело­
веческое, и уже не жалкое, а решенное...» [с. 403].
Встреча двух молодых, сильных, независимых натур ста­
новится кульминацией и одновременно завершающим ак­
кордом повести. Она символизирует трудное, но свободное
бытие Человека в постоянной борьбе и единении с природой,
олицетворенной в молодом волке.
Непросто однозначно определить жанровую принадлеж­
ность произведения А. Неркаги. Традиционно-инерционно
его называют повестью, однако если это повесть, то скорее
в том же понимании, что и философские повести Вольтера
или более близкая нам повесть Г. Владимова «Верный
Руслан». Также, как русский писатель-эмигрант поставил
в своей повести важнейший вопрос: «Что есть свобода?», так
и А. Неркаги, в сущности, задается тем же сакраменталь­
ным вопросом.
От традиционного понимания повести произведение
А. Неркаги отличает осмысление в нем глобальных экзистен­
циальных проблем — проблем жизни, смерти, свободы, дол­
га. Несомненна также рациональная концептуальность пове­
сти, когда ясный автору философский тезис раскрывается
в сюжете, композиции, системе образов, стиле произведе­
ния. Можно говорить и об элементах притчевости, неомифо-
логизма.
В целом же повесть А. Неркаги укладывается в чрезвы­
чайно сложное, неоднозначное и неодномерное понимание
реализма конца XX века, который включает в себя элементы
мифа, символичность и аллегоричность, фантастику и ма-
гичность, мир инстинктов и подсознания. В то же время это
новое понимание реализма ни в коей мере не исключает всех
достижений литературы предшествующих времен, что так
же хорошо видно на примере повести «Анико из рода Ного».
Отметим те моменты повести, которые позволяют гово­
рить о наличии в ней элементов модернистской эстетики.
Это, во-первых, предельная откровенность, даже обнажен­
ность чувств, которые не принято афишировать. Имеется
94


в виду отношение героини к отцу и матери, к националь­
ным традициям и обычаям. Во-вторых, это тема смерти и не­
которые натуралистические детали, присутствующие в по­
вести (портреты сородичей, история смерти матери и сестры,
вскармливание оленя женщиной, описание гроба и т. п.).
Это и странная, мистическая связь молодого героя пове­
сти с волком.
Наконец, нельзя не отметить мастерство писательницы
в изображении душевных переживаний своей героини. До
А. Неркаги психологизм не был сильным местом «северной
литературы». Описание внутренней драмы девушки, оказав­
шейся чужой в родном стойбище, дано в лучших традициях
современной психологической прозы.
•кк*
В 80-е годы были написаны повести и рассказы Романа
Ругина, в которых со всей остротой встала та же проблема
выбора пути. Писателю-ханты было нелегко правдиво рас­
сказать о драме своего народа и то же время не погрешить
против идеологических и эстетических принципов социали­
стического реализма. Это были самые сложные для корен­
ных народов Ямала годы, когда освоение недр полуост­
рова достигло своего апогея и соответственно наиболее ярко
и драматично высветились проблемы, связанные с этим про­
цессом. Именно тогда русское, а точнее сказать, советское
вторжение в жизнь коренного населения все чаще стало рас­
сматриваться национальными писателями как враждебное,
опасное для их народов. Этот внешний фактор так или иначе
определяет тематику, проблематику и отчасти даже поэтику
всего цикла повестей.
Рушатся нравственные ориентиры у персонажей повести
«Ранний ледостав», описывающей далекие военные годы.
Покидает отчий дом после службы на флоте и связывает свою
судьбу с русской девушкой Микат («В ожидании сына»). Ухо­
дит из родного селения в город молодой учитель-ханты Тавет
(«Ланги»). «Сломана» первая любовь Айнэ и Карыкура («Гул
далекой буровой»). Из-за войны трагично складывается судь­
ба девушки-ханты Таясь («Сорок Северных Ветров»). Старый
рыбак Митри тяжело переживает хищническое разграбление
богатств родной земли и решается вместе с сыном на органи­
зацию акции коллективного протеста против загрязнения
Оби («На нерестовой реке»). Забывает о традициях отцов ге­
рой повести «Три шкуры» («Особая командировка») Микипур.
95


<>дмпко imi же традиции вносят внутренний разлад в душу
девушки Тупьлы (рассказ «Сватовство»).
Г Ругин отнюдь не акцентирует тему враждебности при­
шельцев к коренным жителям, он далек и от осуждения своих
соплеменников, которые покидают родной кров ради более
престижной и насыщенной жизни в городе. Не идеализирует
он и старшее поколение ханты, которому также присущи че­
ловеческие слабости и недостатки. Писатель стремится быть
верным жизненной правде, он показывает, что часто не лич­
ные качества его персонажей, а обстоятельства диктуют им
тот или иной поведенческий выбор.
С другой стороны, в ряде повестей присутствует некая
идейная двойственность, двусмысленность и, как следствие,
эстетическая ущербность именно в силу того, что уже на из­
лете коммунистической системы писателю никак не удается
подогнать конкретные реалии жизни к требованиям идеоло­
гии и партийной дисциплины. Не вытекающими из логики
предшествующего повествования представляются счастли­
вые развязки в ряде повестей (так, неорганичным выглядит
появление вертолета в финале замечательной повести «Со­
рок Северных Ветров»).
Создается впечатление, что писатель сам чувствует опре­
деленную натянутость некоторых сюжетных ситуаций, а по­
тому компенсирует ее подробностями бытийного плана.
Но это может быть и типологическая черта молодых литера­
тур, когда принцип избыточности, всеохватности доминиру­
ет над принципом отбора. Лишь в рассказах, целиком посвя­
щенных охоте («По следу», «След левши»), нет подобной при­
нужденности, поэтому такие произведения воспринимаются
более органичными и целостными. То же касается замеча­
тельной повести «Счастливые деньки на Шум-Югане», в ко­
торой писатель возвращает нас в счастливый и беззабот­
ный мир детства, куда еще не проникли взрослые проблемы.
Описания охоты, рыбной ловли, мальчишеских игр на лоне
северной природы буквально излучают радость бытия.
Р. Ругин обстоятельно, детально, тщательно живописует
в своих повестях животных, птиц, деревья, растения, лес,
тундру, реки. Немалое место в повестях занимает автобио­
графический материал, лирические отступления, описания
любовного чувства. Писатель прекрасно знает условия жиз­
ни и труда своего народа, предания и мифы ханты, он хорошо
умеет передать сочный народный говор. Однако такое много­
словие, избыточность бытовых и жизненных реалий (харак-
96


терные, кстати, и для других писателей-северян) несколько
затрудняют понимание основного конфликта произведения,
рассеивая внимание читателя, не говоря уже о том, что для
прозы конца XX века столь обстоятельные и подробные опи­
сания вообще не характерны.
Мастерство писателя проявляется в умении передать внут­
ренний мир человека через внешние его проявления. Излиш­
няя разговорчивость и самоанализ не свойственны северянам
вообще, а молодым в плане психологической изощренности
народам в особенности. Не типичны для ментальности абори­
генов Севера рефлексия и интеллектуальный релятивизм,
которые считаются скорее слабостью, чем достоинством.
Среди повестей Р. Ругина показательными, знаковыми,
на наш взгляд, являются две: «Гул далекой буровой» (1984)
и «Ланги» (1986).
Первая повесть — типичный образчик метода социалис­
тического реализма 80-х годов с национальной спецификой.
Она, в сущности, стала беллетризованным обвинением бес­
хозяйственности нефтегазового освоения Западной Сибири
в целом. Традиция В. Распутина, В. Белова, Б. Можаева и
других «деревенщиков» просматривается здесь достаточно
четко.
Действие повести разворачивается на Ямале в 80-е годы,
в самый разгар нефтегазового бума. Молодой зоотехник оле­
неводческой бригады Карыкур и старый пастух Лозар обна­
руживают возле священного для ханты озера Воянг Тув ста­
до оленей, погибших от некой неизвестной хвори, а также
разграбленные хантыйские захоронения. Пробы, взятые зоо­
техником, доказывают виновность руководителя нефтеразве­
дочной экспедиции Якова Кулика, который по недомыслию
бросил мешки с кальцинированной содой, что и стало причи­
ной гибели оленей. Он же причастен к разграблению за­
хоронений. Зоотехник и пастух решают добиваться правды
и справедливости в прокуратуре. В дело вмешивается жена
Кулика Айнэ, когда-то любимая Карыкуром. Ради спасения
мужа она готова пожертвовать своей женской честью, но
Карыкур с болью в сердце отвергает женщину, чувство к ко­
торой еще не угасло. В борьбе за справедливость простым
оленеводам-ханты помогают директор совхоза Мудрецкий
(обратим внимание на «говорящее» имя) и молодой следова­
тель Николай Альбертович. В конце концов за дело берется
первый секретарь райкома Беланов, который гарантирует
97


справедливое разрешение всех проблем. Таков вкратце
сюжет повести.
С высоты наших сегодняшних знаний повесть Р. Ругина
представляется наивной попыткой еще раз обратить внима­
ние властей предержащих на бедственную ситуацию, в кото­
рой оказался хантыйский народ в результате освоения недр
Ямала. Однако не так воспринималась повесть в 80-е годы.
В то время книга Р. Ругина имела несомненный обществен­
ный резонанс. Значение ее, конечно, не в художественных
достоинствах (хотя они также несомненны, если подходить
к ней с мерками социалистического реализма), а в публици­
стическом пафосе. С этой точки зрения повесть не утратила
своей актуальности и в настоящее время. До сих пор не ре­
шены проблемы, обозначенные автором: «Но картина, которая
открылась Карыкуру здесь, поразила его. Геологи ушли...
И такое оставили после себя!.. Стой и думай: то ли война
в этих местах прокатилась, то ли какой-то погром... Под обры­
вом, недалеко от кромки льда, валялись пустые бочки, некото­
рые — наверно, не без умысла — были опрокинуты, оставши­
еся в них масло и солярка текли, разумеется, по склону —
прямо в озеро. Рядом с мелким ельником, почти полностью
изуродованным машинами, валялись неопрятной кучей бу­
рильные трубы разного диаметра... Все кругом изъезжено, ис­
корежено. И гляди: ягеля ни клочка после такой езды...» 1
Ханты-оленеводы понимают государственный интерес,
они не против разработки недр. Единственное, чего они до­
биваются,— чтобы тяжелые вездеходы ездили по определен­
ному маршруту и не портили пастбищ. В этом их поддержи­
вает директор совхоза. Более того, Карыкур читает газету
«Правда», в которой «...очень хорошо было написано, как
нужно природу Севера беречь, строго было указано, чтобы
озера и реки не загрязняли. И об оленьих пастбищах — тоже
там речь была...»12
Таким образом, все неплохо складывается в повести:
и газета «Правда» выступает в защиту природы, и директор
совхоза на стороне простых оленеводов-ханты, и следователь
им помогает, и, наконец, первый секретарь райкома обещает
решить все проблемы.
1Ругин Р. П. Гул далекой буровой // Ругин Р. П. Сорок Северных Ветров:
Повести. Т. 1. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1996. С. 268— 269.
2Там же. С. 282.
98


Противостоит им всем начальник-хозяйственник средней
руки Яков Кулик, который в повести выступает этаким сто­
процентным злодеем — по его вине и олени отравлены,
и захоронения разграблены, и в личной жизни он оказыва­
ется двоеженцем и коварным соблазнителем чистой хантый­
ской девушки Айнэ, да и «нос у него парусный»... Именно
Кулик демагогически рассуждает о государственных интере­
сах, оленей ни в грош не ставит, да и самих аборигенов не ува­
жает. Не вызывает симпатии и молодой ханты Нятама, про­
менявший родное селение на двухкомнатную квартиру в рай­
центре и отпустивший волосы на манер Аллы Пугачевой
(яркая примета эпохи фигурирует и в повести Р. Ругина).
Сложнее авторское отношение к девушке Айнэ. Писатель
показывает ее через восприятие Карыкура, который тяжело
переживает предательство любимой, но все же не склонен су­
дить ее очень строго, поскольку она лишь жертва обстоятельств.
А сцена, когда Айнэ ради спасения мужа пытается соблазнить
своего бывшего возлюбленного, свидетельствует о понимании
автором противоречивости и неоднозначности жизненных
коллизий. Драма женской души представляется в повести
едва ли не самой трогательной и жизненно достоверной.
В целом же повесть является не худшим образцом литера­
туры социалистического реализма. Писатель ставит в ней
актуальнейшие проблемы собственного народа, оказавшего­
ся между молотом технократизма и наковальней традиции.
Однако решение этих проблем в повести не может не выз­
вать в настоящий момент ничего, кроме сочувственного
понимания: иначе писать и, главное, публиковаться в ту
пору было нельзя. Характерно, что персонажи, призванные
вызывать у читателя справедливое возмущение, получились
у писателя более жизненно достоверными, в то время как
главный герой повести Карыкур является в сущности лишь
резонером, выразителем мыслей самого автора, идеальной
фигурой без сучка без задоринки. То же касается и других
«положительных» персонажей, уважение к которым автор
выражает подчеркнуто вежливым обращением по имени-от­
честву. Больше о них ему сказать нечего.
Еще одно произведение Р. Ругина, затрагивающее ту же
проблему выбора аборигеном Севера своего пути в жизни,
написано принципиально иначе.
Повесть «Ланги» (1986) вписывается в традиционный сю­
жет анималистической прозы. Преданность собаки и пре­
дательство человека нередко становились объектом писатель­
ского внимания, достаточно вспомнить «Муму» И. Тургенева,
99


«Каштанку» А. Чехова, «Белого пуделя» А. Куприна, «Бе­
лого Бима...» Г. Троепольского, «Верного Руслана» Г. Влади-
мова и др.
В повести «Ланги» проблема утраты корней, пагубно­
сти ухода «северного человека» в «большой» мир решается
камерно, без какого-либо публицистического пафоса, однако
«пограничная» ситуация предательства человека по отноше­
нию к собаке превращается в развернутую притчу об измене
природе, родному краю, близкому человеку, наконец, самому
себе...
Р. Ругин сочетает в повести фольклорные элементы (пого­
ворки, причитания, сам мотив близости и взаимопонимания
охотника и его собаки) с незлобивой иронией и юмором севе­
рян. Но за этим внешним планом повествования прослежи­
вается глубинная мысль о связанности причин и следствий,
об органичности и цельности природной жизни, метафорой
которой становится естественность поведения собаки. Поступ­
кам человека явно противопоставляются повадки собаки,
именно она является носителем морального императива.
Ланги в повести Ругина по сути своей не охотничья соба­
ка. Кровожадных охотничьих навыков ей привить так и не
удалось (в реальной жизни грош цена такой собаке, но лите­
ратурное произведение строится по иным законам). Ланги
не агрессор, а защитник, он ни на шаг не отходит от своего
хозяина и готов в любую минуту вступиться за него. Ланги
хитер и умен, но он не убийца. Лишь тогда, когда на карту
была поставлена жизнь хозяина, он приносит ему в зубах
спасительную пищу, но и тут это не беззащитная утка, а яс­
треб-тетеревятник, побежденный в борьбе, и не без ущерба
для собаки. И тот же Ланги, в сущности, спасает жизнь Та-
вету, сумев найти и привести помощь раненому хозяину.
Авторский замысел, таким образом, прочитывается весьма
прозрачно.
Как же отвечает человек на преданность собаки? С точки
зрения житейской, Тавет, покидающий родное селение ради
более престижной работы в городе, делает все, чтобы Ланги
оказался в хороших руках. Но собаке этого недостаточно. Она
не в состоянии понять человеческую логику. Тут вступает
в силу известное правило А. де Сент-Экзюпери: «Мы в ответе
за тех, кого приручили». И как бы ни был хорош сосед, кото­
рому доверили собаку, предательство остается предатель­
ством. Что называется, «не хлебом единым...» Ланги букваль­
но паршивеет и засыхает от тоски, коротая дни у такого же
юо


заброшенного парии — только человеческого рода. Паралле­
лизм и притчевость авторского замысла несомненны. Логич­
ной выглядит развязка повести: смерть стала освобождением
для Ланги из клетки земной жизни, последней награ­
д ой — отчаянный крик хозяина. Таким образом, финал
повести ясен в отношении собаки, но «открыт» в отношении
хозяина: «Тавет ушел в каюту. Лег на койку лицом к стене и
пролежал так, не двигаясь, до самого вечера» 1.
Читатель может только догадываться, как сложится судь­
ба хозяина Ланги. Автор прерывает повествование в нуж­
ный момент, оставляя многое за текстом.
Произведение Романа Ругина в чем-то сродни знамени­
той повести Э. Хемингуэя «Старик и море»: те же сцены охо­
ты, тот же поединок человека и природы, тот же открытый
финал и тот же принципиальный вопрос — победил человек
или проиграл? Но, в отличие от Хемингуэя, у которого ста­
рик остался верен себе и органичному единению с природой,
персонаж Р. Ругина не выдержал испытания на верность —
и своих оленей во сне он не увидел...
Повесть «Ланги» рассказывает еще об одной иллюзии
человечества — о том, что человек понимает мир природы
и открыл тайну прекрасного. Собака и человек, живущие
рядом, на самом деле существуют в разных мирах, граница
между которыми прозрачна, но непроходима. Именно поэто­
му людям, при всем их разуме и творческих возможностях,
так и не удалось постичь тайну всклокоченного, облезлого
существа, которое, тем не менее, олицетворяет высшую гар­
монию и красоту в своем естественном единении с природой.
Произведение Р. Ругина не вызывает каких-либо сомне­
ний при определении его жанровой принадлежности. Это
повесть в ее традиционном, русском, чеховском понимании.
Сам выбор темы и конфликта — взаимоотношения человека
и собаки — вполне укладывается в каноны жанра повести.
Прекрасные картины северной природы, неспешность пове­
ствования, психологизм, отсутствие резких, непредсказуе­
мых сюжетных ходов, эмоциональный настрой произведе­
ния — все это типичные характеристики повести как жанра.
Отметим психологическое мастерство писателя, сумевшего
скупыми внешними деталями передать внутреннюю драму
человека, в душе которого столкнулось наносное, умственное,
рациональное начало и глубинное, коренное, интуитивное
1Ругин Р. 17. Ланги // Ругин Р. П. Сорок Северных Ветров: Повести. Т. 1.
Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1996. С. 239.
101


ч ув ст в о принадлежности родной земле и роду. Измена под­
линному «я» приводит в финале к драме: гибель собаки —
это смерть чего-то очень важного в душе самого героя.
Повесть Р. Ругина написана в традиционном стили­
стическом ключе, который сближает ее с классической реа­
листической прозой XIX — начала XX века. Тургеневские
и чеховские интонации переплетаются в ней с мотивами
прозы Э. Хемингуэя и концептами философии А. де Сент-Эк­
зюпери.
***
Проблеме выбора пути, осмыслению своего бытия на Зем­
ле «северным человеком» посвящено большое произведение
Еремея Айпина «Ханты, или Звезда Утренней Зари» (1990).
Как уже говорилось выше, жанровая принадлежность этого
произведения обозначена при издании как роман. Однако
уже название произведения, несущее в себе имя народа, сви­
детельствует о чем-то более значительном, нежели просто
беллетристика. В результате анализа мы попытаемся уточ­
нить жанровую характеристику произведения Е. Айпина.
Книга Еремея Айпина представляет собой лирико-эпи­
ческое повествование о судьбе народа ханты в XX веке. На­
писанная в конце 80-х, она причудливо сочетает в себе руди­
менты прошлого и ростки нового подхода к осознанию дей­
ствительности. Роман (будем использовать это жанровое
обозначение как рабочее) явился одной из первых попыток
глобально осмыслить драму северных народов, определить
роль «большого» народа по отношению к «малому», объектив­
но оценить процессы и явления, актуальные для жизни Се­
вера во второй половине XX века.
Своеобразна архитектоника романа, интегрирующая ми­
фы и фольклор ханты, сюжетное действие, любовно-лиричес­
кий компонент, размышления главного героя, этнографичес­
кие и документальные вкрапления, авторские отступлзк
газетные цитаты и т. п.
Композиция романа включает в себя следующие основ­
ные элементы: 1. Эпиграфы; 2. Вступительная легенда; 3. Ос­
новное сюжетное действие; 4. Публицистические авторские
отступления. Все это вместе взятое с разных сторон и пози­
ций освещает главную проблему романа — судьбу народа
ханты в XX веке, сконцентрированную в истории жизни
главного героя романа.
102


Три эпиграфа определяют подход к теме, вводят повество­
вание в мировой контекст и представляют историческую рет­
роспективу.
Первый эпиграф — ставшая уже хрестоматийной фраза
Э. Хемингуэя из повести «Старик и море»: «Человек не для
того создан, чтобы терпеть поражения. Человека можно унич­
тожить, но его нельзя победить». Сентенция великого амери­
канца в настоящее время неоднократно опровергалась, но
в контексте молодой «северной литературы» она актуальна
и буквально с цервой страницы романа настраивает читателя
на масштабное восприятие книги. С другой стороны, тема
войны и мужества человека сближают произведения Хемин­
гуэя и Айпина.
Второй эпиграф — из дореволюционной российской эн­
циклопедии. Он открывает ныне забытую многими страницу
истории хантыйского народа. Как выясняется, до прихода
русских казаков остяки (ханты) уже имели национальную
организацию, жили в укрепленных городках и оказывали
упорное сопротивление завоевателям. Однако с приходом
русских и внедрением товарно-денежных отношений народ
стал вымирать под воздействием продуктов цивилизации —
пьянства, сифилиса... Судьба ханты в этом отношении анало­
гична драме североамериканских индейцев, своеобразная
культура которых весьма схожа с культурой обских угров.
Третий эпиграф взят из Советской энциклопедии 1982 го­
да. Статья о ханты в ней предельно кратка и безлика, она
своеобразно иллюстрирует знаменитый тезис о «формирова­
нии новой исторической общности людей». Авторская мысль
представляется достаточно ясной — еще раз подчеркнуть
тенденцию к обезличиванию народов в советской империи,
сведении их культур к некоему общему знаменателю (рус­
ский алфавит в данном случае является материальным сим­
волом этой идеи).
Таким образом, три эпиграфа к роману представляются
совершенно органичными и задающими тон дальнейшему
повествованию.
Следующий компонент архитектоники романа — Леген­
да о Вверх Ушедшем Человеке — метафорически воплощает
одну из важнейших идей всего произведения. Это романти­
ческая концепция двоемирия, противопоставление земного
и небесного существования, вытекающая из мифологиче­
ских представлений северных народов о Верхнем (божест­
венном) и Среднем (человеческом) мирах.
ЮЗ


Мо гии Вознесения не нов в мифологии, фольклоре и ли­
тера type всех народов мира. И дело не только в параллелиз­
ме с преданием о Вознесении Христа. Небо всегда восприни­
малось как средоточие чистоты, благородства, блаженства,
в то время как земля олицетворяла собой нечистое начало.
В легенде эта идея выражена в том эпизоде, когда оставши­
еся внизу люди зовут сыновей Ушедшего Вверх снова спус­
титься на землю. Однако те отказываются: «На землю нам
нельзя спускаться... на земле и у самой земли — ниже верху­
шек деревьев — слишком много нечистого...» 1 Мотив Возне­
сения на протяжении веков ассоциировался с идеей спасе­
ния, освобождения, очищения — от «Божественной комедии»
Данте до «Небес обетованных» Э. Рязанова. Но смысл леген­
ды, приведенной Е. Айпиным, также и в том, что Вознесение
требует определенной жертвы, отказа от мелких, ненужных
и нечистых вещей, помыслов, желаний. Подобно супруге Ло­
та, жена Вверх Ушедшего Человека не выдержала этого ис­
пытания и захватила с собой массу ненужных вещей, но
Небо не приняло ее нарты и ее падение на землю стало зна­
ком, предупреждением для других поколений людей.
Автор сопровождает легенду своим комментарием, кото­
рый вводит читателя в определенный исторический кон­
текст: «...Но до сего дня живо во мне желание детства — уви­
деть лиственничную нарту Вверх Ушедшего Человека...
Я уверен: если поблизости не заложили новый город, не по­
ставили буровую, не построили железную дорогу или нефте­
провод, эта лиственничная нарта, наполовину врезавшаяся
в землю, с поднятыми в небо носами полозьев, до сего дня
стоит где-то на берегах великой Божьей Реки как памятник
о Вознесении Человека земли, как память о Вверх Ушедшем
сородиче моем...» [с. 9].
Ностальгическое воспоминание о наивной и чистой дет­
ской мечте автора заставляет задуматься о девственной, не-
порушенной до поры до времени природе северного края...
Основная сюжетная канва романа строится автором тра­
диционно, с опорой на опыт мировой литературы. Мотив пу­
тешествия, хронотоп дороги всегда служили удобной художе­
ственной формой для показа окружающего мира во всей его
противоречивости и сложности, достаточно вспомнить «Дон
Кихота» Сервантеса или «Мертвые души» Н. Гоголя. В то же
1Айпин Е. Д. Ханты, или Звезда Утренней Зари. М.: Мол. гвардия, 1990.
С .7. В дальнейшем все ссылки даются по этому изданию, в тексте в скобках
указывается страница.
104


время хронотоп дороги напрямую ассоциируется с задачей
выбора пути.
Герой Е. Айпина охотник-ханты Нимьян (на русский лад
Демьян) из рода Медведя отправляется в путь на оленях
из своего охотничьего зимовья в районный центр повидать
детей, учащихся в интернате, продать свою охотничью добы­
чу и купить на вырученные деньги необходимые вещи, а за­
тем возвращается обратно. Все путешествие длится трое су­
ток. Такова формальная временная протяженность произве­
дения.
Внешних событий в романе не так уж много: по пути
Демьян встречается и знакомится с молодыми русскими ис­
кателями, заезжает переночевать в дом к своему двоюродно­
му брату Коске, но не застает его и беседует с его женой.
На следующий день в дороге происходит еще одна встреча —
со старым солдатом Ефимом Седым, братом Демьяна из
рода Лося.
К вечеру Демьян приезжает в поселок, встречается с деть­
ми, делает необходимые покупки, ночует у дальнего род­
ственника Федора Казамкина. На обратном пути Демьян
заезжает к уже знакомым русским искателям и выпивает
с ними. Воспользовавшись опьянением Демьяна, русские об­
маном выманивают у него его любимую олениху Пеструху и
убивают ее, чтобы заполучить оленьи рога. Наутро Демьян
просыпается в тяжелом похмелье. Узнав о потере любимой
оленихи, Демьян кончает с собой.
Как видим, событий в произведении Айпина немного,
они подчинены логике движения времени, которое охваты­
вает всего лишь три дня,— все это скорее жанровые характе­
ристики повести, нежели романа.
Но не все так просто в произведении Е. Айпина. За­
чин в романе загадочен: «В самое последнее мгновение, ког­
да все будет кончено и останется лишь единственный шаг
в этой жизни, и житель земли Нимьян из рода Медведя пой­
мет, как непросто быть человеком и как непросто быть звез­
дой...» [с. 10]. Разгадка приходит вместе с последней фразой
книги: «И, ощутив упругое тело аркана, он шагнул в черноту
ночи, уверенный в том, что, когда придет время, он взойдет
на востоке Звездой Утренней Зари и принесет людям новый
день...» [с. 334].
Сюжет, таким образом, построен по циклическому прин­
ципу. Трагический финал соотносится с загадочным зачи­
ном, смысл которого становится ясным лишь по прочтении
105


•иiii Iиmihii романа. Кстати, очень похоже начинается роман
I' I ар т а Маркеса «Сто лет одиночества»: «Много лет спустя,
перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндиа
припомнит тот далекий день...» 1 Такого рода игры с читате­
лем являются привилегией романа, более того, романа пост­
модернистской ориентации.
Уже только этот внешний пласт романа с запрограммиро­
ванной с первой строки трагической развязкой показателен.
Автор демонстрирует глубокую безысходность охотника-хан-
ты, который столкнулся с миром пришельцев, грубо вторг­
нувшихся в жизнь местных жителей. Причем конкретно
винить, в сущности, некого: не так уж велика вина двух мо­
лодых русских парней, девушка одного из которых потребо­
вала оленьи рога в знак любви. Они и ведать не ведали, что
значит олень для охотника-ханты. С другой стороны, и Демь­
ян не подросток — он прекрасно знал, насколько беззащитен
организм ханты перед «огненной водой». Трагедия в том, что
некто сверху столкнул лбами простого ханты и простого рус­
ского, некто вышестоящий в погоне за нефтью и газом не по­
думал о судьбе людей, сгоняемых с исконных земель: «При­
шлые издалека гости всегда приносили что-то новое. У них
было свое отношение к деревьям-травам, рыбам-зверям, во­
дам-землям. Они по-своему смотрели на уклад жизни таеж­
ных народов. Они не знали истории, культуры и обычаев
этих народов. А подчас и не хотели знать. И часто взгляд
хозяев и взгляд гостей на природу и жизнь тайги не совпа­
дали. И каждый поступал сообразно со своими взглядами.
И каждый по-своему вершил свои дела. Но земля требовала
единства. И жизнь требовала единства» [с. 92—93].
Однако внешний план романа далеко не исчерпывает его
содержания. Огромный мир открывается читателю через по­
ток сознания главного героя — его впечатления, воспомина­
ния, размышления, представления. Пусть поток сознания
показан Айпиным не так изощренно, как Джойсом, нс этого
и не требуется в данных обстоятельствах. Автор как бы ^ ?-
крывает сжатую дискету повествования, что также явный
признак романного жанра.
Демьян неграмотен, но обладает удивительной глубин­
ной способностью к осмыслению, пониманию, сопережива­
нию. Причем он одинаково хорошо чувствует жизнь приро­
ды, понимает душу оленя и в то же время размышляет о все­
мирном братстве людей. Он знает о родстве ханты и манси
1Гарсиа Маркес Г. Сто лет одиночества. СПб.: Азбука, 2001. С. 5.
106


с венграми и прибалтийскими народами. Через весь роман
красной нитью проходит история краткой, но очень глубокой
любви Демьяна к девушке Марине, в жилах которой помимо
русской течет и польская кровь.
Особое место в сознании Демьяна занимает советско-рус­
ский мир. Его мысли постоянно возвращаются к войне и ве­
ликой победе, посильный вклад в которую внесли и его соро­
дичи. Главным носителем военной темы в романе является
брат Демьяна по роду Лося Ефим Седой. Это он рассказывает
о жестокости рукопашной схватки и о единоборстве с фаши­
стским танком. Описанный эпизод становится символом по­
беды человека над жестокой, безжалостной системой, вопло­
щенной в тяжелой боевой машине.
Важную роль в формировании взглядов Демьяна сыграл
директор школы Корнеев — человек широкой души, идеа­
лист, искренне верящий в возможность построения справед­
ливого общества. Это ему принадлежит в романе фраза,
прочно укрепившаяся в сознании нескольких поколений со­
ветских людей: «Чем прочнее государство, тем прочнее мир»
[с. 189].
С образом Корнеева связана тема Партии Больших Крас­
ных Людей — коммунистов и ее лидера Ленина, который
будто бы в свое время объехал всю Югру,— такая легенда
бытовала у ханты. Размышляя о коммунизме, Демьян пони­
мает его как всемирное братство всех людей Земли, и он
в принципе не против новых веяний: «А если этот комму­
низм по жизни идет так, как я думаю?! Пусть идет, пусть!..»
[с. 30].
По достоинству оценивает Демьян и легендарную широту
души русского человека, рассказывая о том, как русский гео­
лог подарил Седому столь нужную ему в хозяйстве лодку
с мотором.
Однако гораздо больше места в воспоминаниях и раз­
мышлениях Демьяна занимают террор и репрессии, которые
принесла с собой на Север новая власть в 30-е годы. Олицет­
ворением жестокости советской власти становится фигура
Кровавого Глаза — районного начальника с «маленьким ру­
жьем» (пистолетом) в кармане, который становится чуть ли
не главным аргументом в пропаганде новых идей.
Демьян вспоминает историю деда Петра, которого аресто­
вали только за то, что он был старостой деревни еще при
царе. Писатель подчеркивает изощренную жестокость и ли­
цемерие новой власти: даже отпустив старика, она все равно
107


ohpnuia его на погибель — его, как «врага народа», забило
насмерть хулиганье районного центра.
«Врагом народа» оказывается и первый председатель се­
верного колхоза Айсидор — родной дядя Демьяна. Его дочь
Тамара поклялась выяснить судьбу отца. Она преодолела
безграмотность, получила образование, добилась приема
в самых высоких инстанциях, чтобы в конце концов полу­
чить сухой бюрократический ответ: «Умер в психиатриче­
ской лечебнице города Молотова...»
История деятельности Кровавого Глаза на Севере как
в капле воды отразила трагическую историю становления
советской власти в России в целом. Это он составляет списки
«врагов народа» согласно спущенной сверху разнарядке. Это
он изобретает инструкцию — руководство к действию, по
которому можно арестовать как русского, так и остяка. Это он
буквально «выбивает» несуществующее золото у священника.
Это он «шутит» с шаманами, обстригая пулями шерсть с их
капюшонов...
Зловещая фигура Кровавого Глаза приобрела у ханты та­
инственно-мистические черты, и столь же рационально не­
объясним отпор ему. Е. Айпин приводит в романе историю,
которую рассказал ему старый ненец Япта Вэлла. В разгар
борьбы с шаманством Кровавый Глаз столкнулся с шаманом
Сэм-ики, который славился своим искусством, и потребовал
от него привести доказательства обладания сверхъестествен­
ной силой. Далее следует эпизод в духе «магического реализ­
ма»: «...Сэм-ики молча приподнял руки на уровень груди,
локти прижал к туловищу и начал перебирать ногами, начал
пританцовывать на месте. И смотрим —из ножен на правом
боку Сэм-ики вышел нож.
Сам собой.
И нож поплыл по воздуху острием вперед. Нож пошел
к Кровавому Глазу. И лицо его стало белое, как береста.
Потом лицо его стало белое, как снег. На лице не сTMало ни
кровинки. Это я хорошо видел. Он стоял напротив мет;
Нож медленно шел вокруг него.
Я видел это собственными глазами. Вот этими глазами.
Нож обошел его и вернулся в ножны. Сам собой.
Нож вернулся к хозяину с другой стороны. Они остались
в незримом кругу, который очертил нож. Оба застыли. Не
шелохнутся.
Я во все глаза смотрел на рукоятку ножа и Сэм-ики. Руки
у него вверху, как были, к ножу он не прикоснулся. Такое
я впервые видел.
108


Кровавый Глаз стоял неподвижно и молчал...» [с. 212].
Показателен финал истории Кровавого Глаза. После слу­
чая с шаманом он исчезает. Народное сознание жаждет спра­
ведливости, поэтому через некоторое время появляются слу­
хи о соответствующем воздаянии за жестокость — будто бы
он был убит людьми Березовского края. По другой версии,
Кровавый Глаз попал в те самые места, куда он с таким рве­
нием отправлял невинных людей.
На самом же деле, как выяснит много лет спустя старший
сын Демьяна Микуль, правда жизни окажется и суровее,
и прозаичнее: Кровавый Глаз проворовался, но сумел вовре­
мя безнаказанно уехать с Севера и дожить остаток дней в ти­
шине и покое. Автор завершает историю Кровавого Глаза
следующим образом: «Но Микуль ничего не скажет жителям
Реки. Пусть хоть в памяти народной торжествует справедли­
вость» [с. 265].
Не успели еще затянуться раны народа ханты после ста­
линских репрессий, как в 60-е годы пришла новая беда —
«дни Безумного Времени — Времени Нефти, Времени Газа,
Времени дурной Воды — водки» [с. 228].
Е. Айпин рассказывает о трагической судьбе Курпелака
Галактиона, семья которого как бы взяла на себя все беды
нового времени. Утонул спьяну старший сын Иван, по той же
причине ушла в мир иной невестка, попал под машину внук,
изувечена автомобилем одна из дочерей... Техника, которая,
казалось бы, должна была облегчить жизнь северян, на са­
мом деле подводит, в условиях Севера она ненадежна, более
того, она нарушает устоявшийся уклад жизни и традицион­
ные способы передвижения, люди неделями ждут самолета,
вместо того чтобы за день-два добраться до места на оленях...
Странно меняются даже лучшие представители народа.
Коска-младший, охотник от бога, под воздействием водки
убивает ножом олениху — на Севере это небывалый и страш­
ный грех. Автор вплетает в ткань романа документальные
рассказы жителей края — ханты и русских,— свидетель­
ствующие о бедственном положении народа. Е. Айпин гово­
рит о снижении численности ханты, о падении рождаемости,
о повышении уровня смертности, о почти поголовном пьян­
стве. Станислав Я-в, русский механик, коренной житель,
говорит: «Ханты, по-моему, утратили ощущение заботы о се­
бе со стороны местных властей, лишились стимулов для ак­
тивной жизни. В руководстве их социальной и хозяйствен­
ной жизнью участвуют случайные люди, игнорирующие или
109


•|и*Iм\11111111н) лпщищающие их интересы. Еще несколько
mi miI м поселке действовали электростанция, пилорама,
iui|иш, опия. Магазин располагал многими товарами, ко-
м!|н.1х сейчас нет и в помине. Расплата со сдатчиками пуш­
нины, рыбы, дикоросов была оперативной и выгодной. Пре­
дусматривались многие нужды с горючим, оружием, сна­
стями, снаряжением. Потом сломалась и была растащена
электростанция, увезен в Л-к двигатель с пилорамы, исчезли
товары из магазина. Нет пекарни. Давно зарос травой аэро­
дром... Нынешний управляющий отделением пьет, бездеяте­
лен, высокомерен, груб. Обирает ханты, не дает квитанций
о сдаче пушнины... Хозяйство наше приходит в полный упа­
док» [с. 114].
Не менее существенны свидетельства Владимира Н-на,
ханты, заведующего клубом: «У девушек и женщин отсутству­
ют стимулы для жизни в тайге — нет возможности красиво
одеваться, приобрести украшения, предметы быта. Они чув­
ствуют себя ущемленными. Но скорее всего не из-за того, что
живут в лесу,— хотя и это со счетов не сбросишь,— а потому,
что нет в их жизни признаков современности» [с. 114].
Высказывания жителей округа сопровождает авторский
комментарий. Е. Айпин подчеркивает, что ханты — «люди
тайги, они прекрасно приспособлены к суровому климату,
почти не знают закрытых помещений, без промаха стреляют
на звук, знают все запахи леса, ощущают невидимые знаки
и ветры. Им известны законы природной селекции и метео­
рологии, миграции зверей и рыб, периоды удач и невезе­
ний. Ханты немногословен и деликатен, никогда не подве­
дет, не обманет, не возьмет чужого. Он надежен и вынослив.
И только перед алкоголем он слаб, просто беспомощен...»
[с. 115— 116].
Автор предлагает свои пути решения проблем народа
ханты, явно навеянные идеями перестроечной порг середи­
ны восьмидесятых: «Продажу спиртного нужно запрети ь —
это мнение всех, кто компетентен и заинтересован в судьбе
национальности ханты, в хантыйские поселки для решения
социально-экономических задач должны прийти коммунис­
ты — последователи и ученики тех «двадцатипятитысячни­
ков», которые поднимали колхозы страны в тридцатые годы»
[с. 116].
Остается только предположить, что этот пассаж был необ­
ходим автору для успешного издания книги. Напомним,
что роман писался в 1977— 1988 годах, когда статья шестая
по


Конституции была еще в силе. Однако как далеко ушли мы
сейчас от того времени и насколько анахроничными кажутся
теперь рецепты Е. Айпина!.. Время не решает проблем наро­
да, скорее усугубляет их, и лишь объективное и вдумчивое
осмысление всей истории этноса в широком историко-куль­
турном аспекте может привести к положительным сдвигам.
Именно этим займется сын Демьяна Микуль (как нам
представляется, его суждения наиболее близки к точке зрения
самого автора). Микуль приходит к несколько неожиданному
на первый взгляд выводу: наиболее серьезное отношение
к проблемам народов Севера было в конце 20 — 30-х годах.
Именно тогда строились добротные фактории и культбазы,
школы и больницы, начали выходить книги на языках ко­
ренных народов. Жизнь, таким образом, опять-таки не
поддается каким-либо однозначным оценкам — ведь именно
в это время на Севере появляется Кровавый Глаз...
Органично вошла в роман глава о встрече и разговоре
Микуля с американской журналисткой Кэтрин Джефферсон,
которая решила написать книгу о ханты. Именно в ее уста
вкладывает автор крамольную в те времена мысль о сходстве
отношения к коренным народам всех завоевателей: «Колони­
заторы английские, французские, испанские, русские и про­
чие. Будь они в Америке, в Африке или в Сибири. Все они
одинаковые, все одного цвета» [с. 305]. Ее собеседнику оста­
ется лишь возразить, что русские колонизаторы не снимали
скальпов даже в царские времена (вспомним, однако, опи­
санные в романе «шутки» Кровавого Глаза с шаманами,
которые представляются весьма сомнительным прогрессом
в сравнении с североамериканскими обычаями).
Видимо, чтобы как-то уравновесить столь нелестный от­
зыв о русской политике по отношению к северным народам,
Е. Айпину пришлось изрядно потрудиться, подбирая матери­
ал о политике США по отношению к индейцам. Были ис­
пользованы и цитаты из «Капитала» Маркса, и упоминания
о мало кому известном немецком режиссере Я. Хольдте, сде­
лавшем фильм об американских индейцах, и сомнительной
достоверности статьи из «Известий» за 1984 год.
Этот публицистический экскурс в духе «холодной войны»
выглядит надуманным и диссонирует с основным содержа­
нием книги. Тем не менее фраза из романа Айпина о «рус­
ских колонизаторах» стала знаковой и свидетельствует о су­
щественном сдвиге в сознании определенной части нацио­
нальной интеллигенции.
m


В целом социально-политический пласт повествования
Айпина, включающий в себя изложение конкретных истори­
ческих фактов, воспоминаний очевидцев, газетные выдерж­
ки и социологические опросы, позволяет говорить об эпиче­
ской составляющей романа.
Описания трагических моментов истории ханты в XX ве­
ке чередуются в романе с показом их обыденной жизни.
Книга Айпина является своеобразной энциклопедией мифо­
логических и религиозных представлений народа, жизнен­
ной мудрости и этикета ханты. Тон такому повествованию
задает вступительная легенда о Вверх Ушедшем Человеке.
Существенное место в романе занимают пересказы мифов,
описания традиций и обычаев народа. Так, например, автор
приводит миф о том, как Нуми-Торум, верховный бог ханты,
сделал для людей муку сначала из снега и лишь потом ис­
правил собственную ошибку — отсюда почтительное отноше­
ние ханты к хлебу [с. 82].
Об особом поэтическом мироощущении ханты свидетель­
ствуют названия месяцев, например март называется у них
Месяцем Правдивого Орла. Существеннейшим моментом
мировосприятия ханты является их нераздельность с приро­
дой и, в частности, необычное отношение к животным — мед­
ведю, оленю, собаке. Описанию праздника Медведя Е. Ай-
пин посвятил несколько страниц. Ученые-этнографы при­
держиваются различных мнений по поводу наличия
у ханты тотемических представлений, однако неграмотный
охотник Демьян всегда идентифицирует сородичей и сосе­
дей по родам Медведя, Бобра или Лося.
Упоминает Е. Айпин и своеобразные и, по-видимому,
очень существенные в условиях изоляции и малочисленнос­
ти законы экзогамии. Так, например, имеет глубинный смысл
обычай избегания 1. Народная традиция, видимо, учитывала
слабость человеческой воли, силу инстинктов и стремилась
избавить людей от ненужных соблазнов.
1Известные исследователи культуры ханты В. Кулемзин и Н. Лукина
описывают этот обычай следующим образом: «Женщина стыдилась показы­
вать волосы и лицо старшему брату мужа и его отцу, поэтому при них низко
опускала на лицо платок. Это делалось и в присутствии чужих мужчин. Бу­
дучи рядом с ними, она вела себя очень сдержанно, не говорила громко, не
смеялась, и только с их уходом женщину как будто подменяли. Мужчины
тоже избегали смотреть на нее прямо, а предназначенные ей слова говорили
в пространство, как бы безадресно. Входя в помещение, где могла находить­
ся „стыдящаяся" женщина, они предупреждали о себе покашливанием, что­
бы та успела закрыться» (Кулемзин В. М., Лукина Н. В. Знакомьтесь: хан­
ты. Новосибирск, ВО «Наука», 1992. С. 19).
112


Е. Айпин рассказывает и об обычае сохранять и мстим.:т
вать вещи умерших, что связано с особым представленном
ханты о смерти и с религиозным культом предков. Домьям
бережно восстанавливает лопату отца, объясняя при этом:
«А лопата была, как выражались ханты, „с глазами-ушами“
Так говорят о вещах, которые смастерил человек, ушедший
из Среднего Мира 1. Человека не стало, а все, что он оставил
после себя, обретает „глаза и уши“ — сохраняет для потомков
„взор и голос“ своего хозяина...» [с. 70].
В романе дан своеобразный кодекс общественного пове­
дения ханты, правила хорошего тона в общении людей меж­
ду собой. Вот как описан закон встречи гостей: «...По древне­
му обычаю первыми гостя встречают дети... Она [дочка] ска­
жет родителям, что приехал отец такого-то, назовет старшего
ребенка в семье, скажет „мой дядя“ или „мой брат“, „мой пле­
мянник или еще кто-то другой по родственной линии отца,
матери и дальней родни...» [с. 86].
А вот описание «салонного» разговора встретившихся
родственников. Женщина задает вопросы о детях и жене,
мужчина степенно и односложно отвечает, подчеркивая обы­
денность ситуации спокойной интонацией: «Если бы он вы­
говорил их чуть помедлив, с оттяжкой, едва натянув неуло­
вимую струну голоса, тогда бы Матрена догадалась, что у его
домашних не все в порядке, есть и какие-то неприятности.
Матрена, немало всего видавшая на своем веку, в разговорах
прислушивалась не столько к словам, сколько к тому, с какой
интонацией они произносятся. И поэтому она всегда безоши­
бочно улавливала те сотни оттенков, которые обычно сопро­
вождают эти привычные, на первый взгляд ничего определен­
ного не означающие слова „живут пока“...» [с. 89]. Е. Айпин
обнаруживает в данном случае острую наблюдательность
и глубинное понимание психологии человека в традицион­
ном обществе, где женщине приходится меньше говорить, но
очень о многом догадываться, а немногословие мужчины —
неписаный закон мира, где о мужчине судят не по словам,
а по делам его. Устои бытия поддерживаются неукоснитель­
ным исполнением традиции, церемониала даже в манере
пить чай: «Демьян выпил последний глоток чая и пустую
кружку боком положил на блюдце. Это означало, что он поел
1По представлениям ханты, мир состоит из трех частей: Нижней, в ко­
торой находятся умершие, Средней — где пребывают живые, Верхней — где
обитают боги.
113


и больше ему ничего не нужно. Если кружка не повернута,
то хозяйка подливала чай не спрашивая...» [с. 90].
П и с а т е л ь хорошо понимает силу слова, обычая, традиции
в кул ьту ре любого народа и их несхожесть у разных народов,
что приводит нередко к взаимному непониманию, отчужде­
нию и даже трагическим последствиям (именно из-за этого
обрывается и жизнь Демьяна). Е. Айпин приводит в своем
романе пример несхожести речевого ритуала: у ханты нет
обыкновения благодарить за мелкие обыденные услуги. Ав­
тор поясняет: «Ханты очень высоко ценили слово „спасибо".
Если человеку дали кров, его накормили-напоили — он не
должен говорить „спасибо", ибо это такая мелочь, которая не
стоит благодарности. Это обязан сделать каждый хозяин,
каждый человек земли» [с. 179].
То же касается мелких бытовых поведенческих правил,
например стука в дверь, перед тем как войти в дом. У ханты
это не принято — «ведь по древнему обычаю предков гость не
стучится в дверь: он всегда желанный человек в доме и его
приход никогда не бывает некстати. Тем более что о появле­
нии гостя предупреждает собака особым „гостевым голо­
сом"— беззлобным лаем... Русские дома — другое дело. На
толстых дверных обивках он обычно с трудом отыскивал ка­
кую-нибудь дощечку и деликатно скребся — из уважения
к обычаям другого народа. Коль у них так принято — чего
же нё постучаться, рука не отвалится...» [с. 222]. Показатель­
на природная деликатность и обходительность героя Айпи-
на, чего, с сожалению, нередко не хватает нашим соотече­
ственникам по отношению к малочисленным народам.
Таким образом, Е. Айпин вводит в свое многоплановое
повествование еще один, этнокультурный план.
Существенное место в романе занимает история путеше­
ствия Демьяна по реке с «девушкой-доктором» Мариной —
может быть, самое яркое воспоминание героя о своем про­
шлом. Рассказ о знакомстве, взаимной симпатии и блш оти
молодых людей подан с предельной степенью чистоты и це­
ломудренности. Сама ситуация уединения персонажей на
лоне природы достаточно часто использовалась в мировой
литературе, но Е. Айпин насыщает ее серьезными размыш­
лениями молодых людей о жизни и мире вокруг них. Лю­
бовь, природа, искусство — вещи для Е. Айпина неразрыв­
ные, поэтому и линии женского тела ассоциируются у его
героя с линией горизонта, следом падающей звезды, «изги­
бом печального месяца на ущербе», извивом Агана-реки...
114


Зрительный ряд метафоричен. Руки Демьяна «могут видеть
лучше, чем глаза: в нем останутся все ее линии во всей пер­
возданной чистоте и неповторимости, во всем совершенстве.
Он сам поразится памяти сердца и памяти рук. И эти линии
останутся в нем до самого последнего мгновения его жизни
на земле» [с. 249]. Вся маленькая 26-я глава посвящена куль­
минации отношений Демьяна и Марины, в которой автор су­
мел метафорически передать пароксизм любовного чувства.
Опять-таки, с точки зрения современной российской раскре­
пощенности, это может показаться слишком романтичным
и патетическим, но не следует забывать о времени написа­
ния романа. В целом проблема специфики изображения лю­
бовного чувства «северными писателями» еще ждет своего
исследователя (например, совершенно по-иному подходит
к этой теме А. Неркаги).
Возвращаясь к роману Е. Айпина, следует подчеркнуть,
что любовная тема в нем играет подчиненную роль. Разгово­
ры молодых людей во время путешествия по реке, их споры,
рассуждения — вот что волнует в первую очередь и писателя,
и читателя. Автор явно наделяет двадцатилетнего неграмот­
ного парня-ханты своими глубоко продуманными идеями.
В частности, когда речь заходит о боге и вере, Демьян на­
ставляет Марину: «У вас... ученая вера. Вы верите в учение,
в книги, в коммунизм. Верите людям, которые написали эти
книги, придумали эти слова и идеи. Это — ваши боги. Толь­
ко вы их называете не богами, а как-нибудь по-другому.
Дело не в этом. Главное — вы верите. С их помощью ищете
Высшую Истину Жизни...» [с. 132]. Молодой герой Айпина
высказывает весьма зрелые социокультурные концепции. Но
не будем слишком требовательны к автору в плане психоло­
го-интеллектуальной достоверности изображаемого им ге­
роя. Роман Айпина — своего рода просветительское произве­
дение, в котором идеи и концепции нередко доминируют
над психологической достоверностью персонажей.
Для автора очень важно донести до читателя, в первую
очередь до молодого поколения ханты, определенный комп­
лекс идей, который не разрушал бы издавна сложившиеся
традиции, национальный образ мира, а наоборот, сплотил
бы распавшийся за годы насильственной советизации этнос.
Поэтому опять-таки устами Демьяна он провозглашает не­
кий пантеистический принцип: «Люди живут, делают свое
дело, любят и страдают, рожают детей, воюют и умирают.
Все они нуждаются в простой вере, которая объединяет их,
115


которая зовет их к доброте и справедливости. Пусть симво­
лом этой веры будет бог. Может быть, его нет вовсе. Возмож­
но, так дело и обстоит. Но что-то должно объединять людей,
связывать их. Можно это объединяющее начало называть не
богом, а каким-нибудь другим словом. Это все равно. Глав­
ное — чтобы в людях была простая вера во что-то или в кого-
то. С помощью этой веры они ищут Высшую Истину Жиз­
ни...» [с. 133].
Таким образом, Е. Айпин и его герой достаточно явно
высказываются за приоритет веры в глубинном познании
жизни, не случайно «ученая» Марина лишь задает вопросы
и безнадежно пытается апеллировать к комсомольской сове­
сти... Впоследствии Демьян придет к еще одной важной мыс­
ли: «Демьян не против учения, нет. Он против ослабления
связи с родительским домом и родившей землей. Вот что
беспокоит его с давних пор... Земля не может жить без любя­
щего человека. И быть может, сейчас она больше нуждается
в думающем охотнике и рыбаке, нежели в геологе и инжене­
ре. У каждого народа есть исконные промыслы, от кото­
рых сразу трудно отказаться. Да и стоит ли отказываться?!»
[с. 197]. Писатель мягко, исподволь ставит вопрос, который
сейчас бурно обсуждается педагогической общественнос­
тью — чему и как учить подрастающее поколение коренных
народов Севера?
Как представляется, образ доктора Марины введен в по­
вествование в основном для того, чтобы задавать вопросы.
Она выглядит в романе этаким наивным советским гражда­
нином, который твердо знает, что учение — это свет, что
жизнь в поселке — лучше и приятнее, чем жизнь в лесу, ре­
лигия есть опиум для народа и т. п. И опять-таки автор через
посредство своего героя объясняет, что «не привык наш народ
ничего не делать... Если ему нечего делать — он вино и водку
пить начинает... Те, кто долго в поселке живет, охотничьи
навыки и сноровку утрачивают. Интерес к лесу и к лесным
промыслам у них пропадает...» [с. 235].
Далее разговор переходит на праздники. Демьян вполне
логично и обоснованно доказывает Марине всю неправиль­
ность обряда встречи Нового года, поскольку губится огром­
ное количество живых елей. Такой подход к природе непоня­
тен ханты, который привык жить по принципу: возьми у
природы то, что тебе необходимо для выживания, и не более.
Демьян рассказывает об обычае ханты украшать Священные
деревья в лесу. Для Марины это язычество, идолопоклонство.
116


Однако Демьян снова разбивает ее аргументы: «У вас — елка,
у нас — Священное дерево. Вы — наряжаете, мы — тоже. Вы
желаете счастья, здоровья, веселья, мы тоже просим здоровья
и удачи... Одна только разница есть: вы поклоняетесь мерт­
вой, срубленной елке, а мы — живому дереву. Живому челове­
ку все-таки ближе живое дерево, нежели мертвое...» [с. 238—
239].
Мудрость северного народа проявляется и в обычае не
отмечать дни рождения. Демьян поясняет Марине: «Навер­
ное, неделикатно каждый год напоминать человеку, что он
все ближе к старости, ближе к концу жизни. Какой же это
праздник? Особенно для пожилых» [с. 239].
Интеллектуальное общение с Мариной Демьян заверша­
ет подробным описанием праздника Пляски медведя. Опять-
таки подробность и обстоятельность рассказа, экскурсы в эт­
нографию и мифологию свидетельствуют о стиле автора. Так
или иначе, но описание праздника, изложенное на восьми
страницах, представляет собой ценный этнографический ма­
териал и вполне может использоваться при изучении куль­
туры ханты.
Еще один момент в романе Е. Айпина представляет не­
сомненный интерес. Иллюстрировал книгу замечательный
мастер — первый профессиональный художник ханты Ген­
надий Райшев. Его иллюстрации демонстрируют оригиналь­
ное видение северной природы и мира, в его творчестве
сочетаются традиционные мотивы и сюжеты с техникой мо­
дернистской живописи XX века. Приглушенная золотисто-
охрово-зеленая цветовая гамма отражает характерный коло­
рит северной природы, несколько упрощенный, примити-
визированный вещный ряд ассоциативно сопрягается со
священными идолами ханты. Отсутствие перспективы, про­
извольная композиция, упрощенные геометризированные
формы — все свидетельствует о своеобразном синтезе эле­
ментов первобытного искусства и абстрактных композиций
искусства XX столетия. Картины Г. Райшева чем-то близки
полотнам В. Кандинского (кстати, есть версия, что генеало­
гически этот великий абстракционист XX века связан с наро­
дом ханты).
Е. Айпин вплетает образ художника и его произведения
в повествовательную ткань романа, следуя тем самым роман­
тическому принципу синтеза искусств. Под воздействием
высокого чувства к Марине Демьян становится творцом. Со­
здаваемые им инструменты и домашняя утварь отличаются
117


удивительными формами и линиями. Однажды сын прино­
сит Демьяну альбом рисунков Геннадия Райшева. Характер­
на реакция на них Демьяна: «... он еще сомневался, что хан­
ты могут так же хорошо владеть карандашом и ручкой,
всякой техникой и другими мудреными приборами, как
и ружьем и ножом, топором и веслом. Больно уж все далеко
друг от друга...» [с. 254].
Однако, увидев рисунки Райшева, Демьян воспринимает
их всей душой, сердцем и разумом северянина и охотни­
ка. Для него рисунок — не просто копия действительности,
а живая картина северного мира, пробуждающая воспоми­
нания и вызывающая ассоциации...
Писатель вводит в роман и историю отца Райшева, прав­
доискателя Степана Мироновича, одного из немногих гра­
мотных в те времена ханты, бесследно сгинувшего в трид­
цать седьмом. Рассказывает он и о трагедии его сына-худож-
ника, которому государственный чиновник выдал справку
о посмертной реабилитации отца — как выяснилось, он был
арестован по ошибке и «врагом народа» не был. Так прошлое
не отпускает писателя, заставляя вновь и вновь возвращать­
ся к страшным страницам истории.
Роман Е. Айпина сложен и многопланов. Мозаичность
повествования, сочетание внешнего и внутреннего действий,
множество персонажей и судеб, событий и их отголосков,
временная чересполосица не облегчают процесс его восприя­
тия. Но ни один большой роман в XX веке не отличался про­
стотой и доступностью.
Можно ли говорить об эпичности произведения Е. Айпина?
Несомненно. Широкий временной охват (30—70-е годы), орга­
ничная связь истории и людских судеб, столкновение идеоло­
гий и политических взглядов, конфликт природы и циви­
лизации, этнического и общечеловеческого, живые челове­
ческие характеры и социальные маски, насилие, любовь,
искусство, война, охота и многое другое нашло отражение
в романе. В этом отношении книгу Айпина можно назвать
произведением большой эпической формы — романом-эпопе­
ей, который может быть поставлен в один типологический
ряд с «Войной и миром» Л. Толстого или «Тихим Доном»
М. Шолохова. Понятно, что эпические романы русских пи­
сателей шире по охвату действительности и глубже в раз­
работке человеческих характеров, но ведь и история народа
ханты несравнима по событийности с русской историей.
118


Роман Е. Айпина, в котором переплелись эпос, лирика
и драма, внешнее действие и поток сознания героев, литера­
тура и живопись, несомненно имеет синкретический ха­
рактер.
Следует отметить также полифоничность и диалогичность
романа. Эта черта произведения Е. Айпина прослеживается
на внешнем, событийном уровне (диалог Демьян — Марина),
в изображении главного героя, который показан во внешнем
и внутреннем движении, а также в сложном сочетании ав­
торского голоса и голосов персонажей, которые то разъединя­
ются, то сливаются воедино. Можно спорить об органичности
и художественной обоснованности подобных переходов и
подмен. Как нам представляется, фигура главного героя не­
редко является рупором, транслятором авторских идей, одна­
ко это отнюдь не говорит о какой-либо слабости или недора-
ботанности романа — речь идет лишь об ином, но вполне
правомерном подходе к выражению авторской идеи. В опре­
деленном смысле можно говорить о просветительском, ди­
дактическом характере произведения Айпина, что вполне
согласуется с уровнем общественного сознания хантыйского
народа, который в силу исторических обстоятельств оказался
в отдалении от магистральных путей развития мировой
культуры.
Как следствие той же нацеленности, необходимо отме­
тить публицистический элемент в романе — писатель стре­
мится использовать все, что возможно, для выражения своей
боли за судьбу родного народа. Отсюда и некоторая тенден­
ция к прямым, газетно-агитационным приемам в романе,
что отчасти вредит его художественной целостности. Не надо
забывать также, что роман писался на излете коммунисти­
ческой эпохи и определенные «правила игры» того времени
так или иначе довлели над писателем. При этом следует от­
метить гражданскую смелость Е. Айпина, который одним из
первых поднял животрепещущие проблемы народов Севера.
Другое дело, что полтора десятилетия, отделяющие нас от
выхода романа в свет, так много изменили в нашей жизни
(появились произведения, ставящие проблемы северных на­
родов более радикально, например «Молчащий» А. Нерка-
ги), что волей-неволей приходится говорить об определенной
политической «умеренности» романа Е. Айпина.
Тем не менее следует признать, что романа подобного мас­
штаба о судьбах других малочисленных народов Севера пока
не появилось. Еремей Айпин сумел создать произведение,
119


которое вводит народ ханты в контекст мирового сообщества
и мировой литературы. В его романе достаточно органично
сплелись замечательные описания традиций, обычаев, миро­
воззрения ханты с размышлениями о единстве и неразрыв­
ной связи всех народов мира. И в этом, как нам кажется,
основной смысл и значение романа «Ханты, или Звезда Ут­
ренней Зари».
В контексте настоящей работы произведение Е. Айпина,
написанное на стыке времен, всем своим содержанием ста­
вит вопрос о выборе пути народом, который многое испытал
и пережил в XX столетии и который достоин лучшей участи
в веке уже наступившем.
**-к
Произведения, ставшие объектом исследования в настоя­
щей главе, принадлежат писателям двух коренных народов,
населяющих северо-запад Сибири,— ненцам и ханты. Про­
анализированные прозаические тексты несомненно свиде­
тельствуют об уровне зрелости литератур этих народов в кон­
це XX века. Они, конечно же, уступают образцам новейшей
прозы русских и европейских мастеров слова в отношении
как психологической глубины, так и формальной изощрен­
ности. Однако то, что было достигнуто за неполное столетие
фактически с нуля, впечатляет. Литература, как это нередко
бывает, опережает развитие общей культуры и образованно­
сти народа.
Отметим прежде всего то, что Е. Айпин и А. Неркаги пи­
шут на русском языке. В мировой литературе существует не
так много шедевров, написанных не на родном, материнском
языке (вспоминаются в первую очередь Д. Конрад, Г. Аполли­
нер и В. Набоков). Двуязычие уже само по себе является важ­
ным достоинством цитируемых писателей, позволяющим
им напрямую выходить на российского, да и на мирового чи­
тателя.
Отметим также своеобразие каждого из представленных
авторов. Они принадлежат к поколению, литературное ста­
новление которого пришлось на советскую эпоху. Однако
каждый из них прошел свой путь к Парнасу.
На десяток лет опередивший по возрасту своих коллег
Р. Ругин занимал в 60-е годы ответственные партийные по­
сты. Е. Айпин был связан со средствами массовой информа­
ции. Пожалуй, самой независимой от партийных структур
была А. Неркаги. Не в этом ли кроется одна из причин того,
120


что в ее произведениях (будь то «Анико из рода Ного» или
«Молчащий») проблема выживания коренных народов ста­
вится наиболее радикально? Не потому ли по содержанию
и стилю повести Р. Ругина ближе всего к классической рус­
ской литературе, что он прошел серьезную школу русифика­
ции и советизации, а в романе Е. Айпина не потому ли так
заметна публицистичность, что ему приходилось много рабо­
тать в прессе?
Так или иначе, но определенные стойкие тенденции в об­
щественном развитии России привели этих очень разных
людей к единой мысли о необходимости спасения собствен­
ных народов и сохранения их культурного наследия.
Р. Ругин руководит ныне в Салехарде изданием журнала
«Ямальский меридиан» и серьезно занимается обработкой
и публикацией национального фольклора ханты. Е. Айпин
попробовал свои силы в политике — он был народным депу­
татом СССР, затем представлял ханты и манси в Государ­
ственной Думе, был президентом Ассоциации коренных ма­
лочисленных народов Севера и Дальнего Востока. Однако
больших успехов на политическом поприще писатель не до­
стиг, вернулся в родные места и, возможно, порадует своих
почитателей новыми литературными достижениями. Наибо­
лее действенную позицию избрала для себя А. Неркаги, ко­
торая прямо в тундре открыла экспериментальную этниче­
скую школу для детей-ненцев и таким образом способствует
возрождению собственного народа.
Воздействие биографических факторов на творчество
писателей-северян представляет собой тему отдельного серь­
езного исследования, пока же попытаемся сделать некоторые
выводы из сравнительного анализа представленных произ­
ведений.
Во-первых, все писатели остро ставят вопрос о будущем
своих народов и путях преодоления их теперешнего кризис­
ного состояния. Е. Айпин склонен переводить эту проблему
в сферу общественного сознания, Р. Ругин и А. Неркаги пи­
шут об индивидуальном выборе своих персонажей.
В художественном отношении наиболее традиционен Р. Ру­
гин. Его повести написаны в классической реалистической
манере. Писатель творит в достаточно широком идейно-кон­
цептуальном спектре, отдавая приоритет то строгим прин­
ципам социалистического реализма («Гул далекой буровой»),
то гуманистической традиции русской классической литера­
туры («Ланги»), то публицистическому пафосу сохранения
121


родной природы и верности традиционным принципам на­
родной жизни, сближающим его с творчеством русских писа-
телей-«деревенщиков» 60— 70-х годов XX века («Сорок Север­
ных Ветров» и подобные произведения).
Эпическое произведение Е. Айпина несет в себе целый
комплекс художественных средств. Однако его художествен­
ными доминантами нам представляются просветительский
пафос и публицистичность. Это то, что называется ангажи­
рованной литературой, в которой собственно писательские
приемы работают на привнесенную социально-политическую
или философскую идею. Эта традиция идет еще от француз­
ских и русских просветителей XVIII века вплоть до концепту­
ализма конца XX века, не исключая и определенные наработ­
ки социалистического реализма.
Повесть А. Неркаги, при доминировании исповедального
реалистического пласта, включает в себя некоторые элемен­
ты модернистской прозы (нарушение литературных табу,
тема смерти, мифологизм, эстетика ужасного и отвратитель­
ного, ассоциативный ряд «человек — зверь» и т. п.).
Таким образом, три рассмотренные произведения, напи­
санные во второй половине 70-х—80-х годы, отражают весь
спектр тенденций в советской литературе этого времени —
влияние русской классической литературы, определенные эс­
тетические принципы социалистического реализма и попыт­
ки вырваться за пределы установленной эстетики.
В заключение попытаемся уточнить жанровые характе­
ристики. Как уже отмечалось, в прозе северян доминирует
повесть. Однако среди анализируемых произведений к это­
му жанру безоговорочно можно отнести лишь повести Р. Ру­
тина.
Произведение Е. Айпина несомненно шире существую­
щих канонов повести, хотя формально его сюжет укладыва­
ется в ее параметры. Как нам представляется, книга Айпина
и не роман в традиционном понимании, а скорее некая эпи­
ческая форма повествования, эпопея, включающая в себя
описание всех сторон бытия народа на определенном пере­
ломном этапе истории.
Наконец, произведение А. Неркаги «Анико из рода Ного»
формально принадлежит к жанру повести, однако повести
особой, философски-концептуальной. Сложная архитектони­
ка произведения А. Неркаги, его идейная насыщенность и
своеобразный стиль не позволяют говорить о ее жанре как
о повести в традиционном понимании.
122


Таким образом, еще раз подтверждается мысль о гибко­
сти и размытости жанровых границ в литературе конца
XX века, а также об изменении содержательных критериев
традиционной жанровой системы.
***
Не менее интересно освещение проблем культурной само­
идентификации северных народов, их дальнейшей судьбы,
их взаимоотношений с пришельцами с точки зрения сторон­
него, но заинтересованного наблюдателя.
Существующий спектр мнений достаточно широк: от
почти идиллического восприятия ситуации некоторыми рос­
сийскими руководителями и связанными с политикой деяте­
лями из среды национальной интеллигенции до трагически -
безысходного ее видения отдельными зарубежными наблю­
дателями. Приведем выдержки из появившейся в Интернете
статьи члена финского парламента от партии зеленых госпо­
жи Сату Хасси. Название ее симптоматично: «Ханты и манси
в опасности!»
В статье описан прошедший в Ханты-Мансийске съезд
коренных народов и первый финно-угорский культурный
фестиваль, состоявшийся в конце 90-х годов. В начале статьи
приводятся данные о том, что ханты и манси принадлежит
теперь лишь один процент территории их традиционного
проживания и что половина из них уже не владеет родным
языком.
Затем автор рассказывает о встречах с представителями
коренных народов, отмечая, что они были молчаливы, как
финны, в то время как русские женщины — организаторы
концерта говорили о том, как много сделали русские для
процветания ханты. На сцене русские девушки танцевали
хантыйский танец в мини-юбках, а хор, одетый в хантый­
ские наряды, пел по-русски.
Далее автор описывает искреннее удивление русской
женщины по поводу необходимости сохранения культуры
ханты, а затем рассказывает о несправедливом обвинении
23-летней девушки-ханты в убийстве. Статья завершается
высказыванием хантыйской женщины из деревни Руссин-
ское о том, что русские хотят спровоцировать ханты взяться
за оружие.
Трудно однозначно оценить статью члена финского пар­
ламента. В ней есть меткие наблюдения, однако в целом
она представляет собой достаточно тенденциозный подбор
123


фактов. Всякий проживающий на Севере человек подтвер­
дит, что ситуация с коренными народами не столь трагична,
как это пытается показать автор статьи. Тем не менее про­
блема выживания коренных народов существует, и она на­
сущна. Особенно это касается ханты. Научный сотрудник
Института социальной антропологии имени М. Планка (Гал­
ле, ФРГ) Ф. Штаммлер, занимавшийся научными изыскани­
ями на Ямале в конце 90-х годов, отмечает, что если и суще­
ствует угроза вымирания коренных народов Севера, то не
ненцев, а именно ханты, которые оказались ныне в крити­
ческой ситуации 1.
Автору настоящей работы самому удалось побывать в хан­
тыйском доме неподалеку от селения Мужи и лично убедить­
ся в бедственном положении семьи. Отсутствие электриче­
ства и элементарных бытовых удобств, антисанитария и убо­
жество произвели гнетущее впечатление.
Существует и другая сторона проблемы. Это касается так
называемых колонизаторов — русских и представителей дру­
гих народов, оказавшихся на Ямале не по доброй воле. Их
материальное положение и духовное состояние иногда не
многим лучше условий жизни коренных народов. Об этом
пишет талантливый ямальский литератор Ю. Афанасьев, ро­
дители которого были раскулачены и сосланы на Север: «Ко­
ренным русским, финнам, немцам, татарам (уже ставшим
местными) не положено было выплачивать северную надбав­
ку... Во втором и третьем поколениях детям раскулаченных не
выдавали паспорта... Мы — изгои. Уже век заканчивается, но
мы не можем выйти из этого состояния. Мы унаследовали это
от своих родителей, бабушек и дедушек, которых лишили
родовых корней раскулачиванием и репрессированием. Мы
закомплексованы, мы не умеем себя защищать»12.
Публицист выражает и характерную реакцию русских на
появившиеся в печати критические замечания по поводу их
роли в судьбе коренных народов: «Некоторые авторы север­
ных народностей вдруг перекинулись на критику великого
русского языка и самого русского народа как завоевателя.
Вместо художественности, образности и духовности — на­
циональное самолюбование с националистическим душком.
1Липатова Л. Ф. Три года вместе с кочевниками // Ямальский мериди­
ан. 2003. N° 1. С. 18.
2Афанасьев Ю. Н. «Однажды наступив на грабли... : Очерки, размыш­
ления, мысли вслух. Шадринск: Изд-во ПО «Исеть», 1999. С. 86, 95.
124


Помилуйте, когда русский народ был завоевателем Севера?
Он сам, как исторически сложившийся многонациональным,
достаточно пострадал от различных систем и идеологий» 1.
Ю. Афанасьев ставит назревший, но до поры до времени
замалчивавшийся вопрос о роли русского этноса на Севере
в современных условиях. Понятны обиды «националов», ко­
торые долгое время считались «младшими братьями», однако
теперь ситуация, похоже, зеркально переворачивается. По­
этому можно объяснить крик его души: «По северной литера­
туре достаточно русскоязычных литераторов, которые с раз­
ных сторон освещали тему коренного населения и отстаива­
ли его позиции. А где обратная связь? Ведь и национальных
литераторов немало. Высасывание энергии с одной стороны?
Так почему бы и не зародиться потребительству? Оно скоро
и в гены проникнет» 12.
Как видим, отношения коренных народов и русских, про­
живающих с ними бок о бок, не лишены сложностей. Это
явление нормальное и характерное для всех многонацио­
нальных сообществ. Важно, чтобы эти проблемы решались
мирно, конструктивно, с учетом интересов обеих сторон.
Иначе возможны самые непредсказуемые последствия.
Такой невероятный на первый взгляд вариант развития
событий представил в своем романе «Красный газ» (1984) из­
вестный писатель-эмигрант Э. Тополь. Роман написан по ре­
цептам «массовой литературы», однако это не означает, что
он не заслуживает внимательного прочтения и объективного
анализа. Подобного рода произведения нередко высвечива­
ют те моменты бытия, которыми пренебрегает «большая ли­
тература». Не случайно ведь существует мнение, что именно
писатели массовые, популярные дают нередко тот срез дей­
ствительности, который выпадает из поля зрения великих.
Тем более что современный Ямал не избалован вниманием
как «большой», так и «массовой» литературы. Э. Тополь
в бытность свою журналистом «Комсомольской правды» не­
однократно бывал в Салехарде и хорошо знал реалии Севе­
ра. На этом материале и построен роман «Красный газ»,
заслуживший восторженные оценки западной прессы. Так,
британская газета Tastern Daily Press характеризует его сле­
дующим образом: «Хорошо сколоченный триллер, полный
сочного реализма... Зубастая схватка жестких людей в суро­
вых условиях».
1Там же. С. 78.
2Там же. С. 92.


Сам автор пишет в предисловии: «В своей прошлой, со­
ветской, жизни я так часто ездил и летал в журналистские
командировки на Крайний Север СССР, что не только реаль­
ные прототипы этого романа, но даже вкус брусники под
сахаром — редкого лакомства, которое можно найти в совет­
ских ресторанах только выше Полярного круга,— черт возь­
ми, все это живет в моих снах, не тонет...
Поэтому считаю, что все события и все персонажи этого
романа мне просто приснились, а совпадения с реальной
действительностью, вплоть до строительства газопровода
«Сибирь — Западная Европа», являются лишь ночным кош­
маром» 1.
Произведение Э. Тополя включает в себя элементы футу­
рологического эссе и романа-предупреждения, любовной
драмы и детектива, антиутопии и политической сатиры,
круто замешанных на северной экзотике.
Действие романа разворачивается в тундрах Ямала,
в Салехарде и Новом Уренгое в начале 80-х годов накануне
открытия газопровода «Уренгой — Западная Европа». Глав­
ная героиня романа следователь милиции Анна Ковина рас­
следует серию странных убийств в Салехарде: убиты на­
чальник экспедиции сейсморазведки Виталий Воропаев
и главврач салехардской окружной больницы Олег Хотько.
У убитых отрезаны уши и половой орган, который засунут
в рот жертвам. В это же время из одного из здешних лагерей
бегут трое заключенных, да которых и падает подозрение.
В процессе расследования дело запутывается, появляется
еще один труп мужчины, убитого и изувеченного подобным
же образом. Им оказывается главный геолог нефтеразведоч­
ного треста Розанов. Беглецы странным образом исчезают,
несмотря на экстраординарные меры по их розыску. По тун­
дре распространяются странные слухи о мести ненецких ду­
хов русским пришельцам за искореженную гусеницами тун­
дру. Ненецкие дети пишут на памятнике Ленину: «Русские,
уходите из тундры!» Выходит в отставку первый секретарь
окружного комитета партии ненец Петр Тусяда, назначен­
ный на этот пост для демонстрации мудрой национальной
политики. Подожжен мощный самосвал. Среди русского на­
селения начинается паника и стихийное бегство с Севера.
Но самое главное — все эти события разворачиваются нака­
нуне торжественного открытия газопровода, сулящего СССР
1Тополь Э. Красный газ: Роман. М.: ACT, 2001. С. 4.
126


огромные валютные доходы. В Салехард вылетает американ­
ский бизнесмен Зигфрид Шерц, происходящий из поволж­
ских немцев, но в связи с событиями на Ямале по указанию
из Москвы его задерживает в Ижевске местный КГБ. Гэбэш-
ники устраивают ему роскошное пиршество с девочками на
загородной даче, но ночью Шерцу удается бежать из ловуш­
ки и на почтовом самолете прилететь в Новый Порт — посе­
лок в тундре. В самолете он узнает о странных событиях
в окружном центре.
А в Салехарде события разворачиваются по нарастающей.
Двенадцатилетний ненецкий мальчик взрывает бронетранс­
портер. Горят три буровые, ненцы ходят по Салехарду с ножа­
ми, подростки бесчинствуют, ходят слухи о возвращении Вау-
ли Пиеттомина 1. В ответ русские забивают насмерть несколь­
ких ненцев. Единственный следователь-ненец Худя Вэнокан
пытается обуздать ситуацию. В школе-интернате No 3 читает­
ся ненецкая легенда с призывом изгнать оккупантов. Шест­
надцатилетняя Аюни Ладукай рассказывает о попытке ее
изнасилования секретарем комитета комсомола.
Следователь Анна Ковина едет в интернат, там она заста­
ет распаленную бубнами толпу подростков, которыми руко­
водит Аюни. Подростки нападают на Анну и коллективно ее
насилуют. Спасает Анну Худя Вэнокан, который был влюб­
лен в нее еще во время учебы на юрфаке в Москве. И именно
к нему неустрашимая Анна Ковина почувствовала в этот
момент то, чего не испытывала по отношению ни к одному
мужчине... Утром Худя оставляет Анне записку: «Прощай,
и, пожалуйста, уезжай в Россию!»
А в Салехард уже прибыла дивизия ВДВ. Для усмирения
ненцев боевые вертолеты вылетают в тундру и расстрелива­
ют из пулеметов оленьи упряжки с людьми. Все это наблюда­
ет оказавшийся там Зигфрид Шерц.
Анна Ковина допрашивает Аюни и выясняет, что сестра
Худи Вэнокана Окка еще пять лет назад умерла в результа­
те коллективной оргии, устроенной теми самыми убитыми
ныне мужчинами. В компании был также какой-то америка­
нец. Дело было замято с помощью главврача Хотько.
1Герой национальных легенд, реальное историческое лицо, поднявшее
восстание ненцев против русского владычества в 30—40-е годы XIX века.
В конце концов Ваули Пиеттомин был арестован и сослан еще дальше в Си­
бирь. Дальнейшая судьба его неизвестна, что и породило мифы о его бес­
смертии.
127


Анне открывается истина: акт мести троим убийцам сво­
ей сестры совершил Худя Вэнокан. Он тщательно продумал и
осуществил хитрый план, подсказал заключенным способ
побега из лагеря и увел их от погони, умело направлял след­
ствие по ложному пути. Свое признание Худя записал на
магнитофонную ленту и передал ее Анне, а сам исчез в тун­
дре, предварительно взорвав компрессорную станцию. Он
стал новым Ваули Пиеттомином.
Из-за развернувшихся событий открытие газопровода
было отложено почти на полгода...
Роман написан, что называется, на одном дыхании и чи­
тается с неослабевающим интересом. Интерес этот поддер­
живается не только мастерски закрученной интригой и нату­
ралистическими подробностями, но и хорошим знанием жиз­
ненных реалий Севера, о которых и сейчас еще не всегда
принято говорить.
С одной стороны, писатель восторгается подвигом строи­
телей, построивших на вечной мерзлоте города, поставив­
ших сотни буровых вышек, соединенных «марсианскими»
конструкциями трубопроводов, газонакопителей, компрес­
сорных станций и прочих технических сооружений. Так же
вдохновенно Э. Тополь описывает заснеженную тундру, ви­
димую с высоты полета вертолета, когда в поле его зрения
появляются блюдца промерзших озер, ленточки рек или га­
зопроводов, конусы ненецких чумов или очертания буровых
вышек, бегущие по тундре оленьи упряжки или ползущий
мощный вездеход. Писатель знает, что такое долгая поляр­
ная ночь, мороз в 50 градусов и ветер, один балл которого
добавляет к морозу еще два градуса. Он называет главное
ненецкое божество — Нума, демонстрирует знание названий
национальной одежды ненцев и их любимых блюд, описыва­
ет способ поедания сырой печени, вводит в текст ряд ненец­
ких слов. О многом говорят человеку, прожившему на Яма­
ле достаточно долго, упоминаемые в романе географические
названия. Автор сумел даже включить в свой роман краткую
историю открытия нефтегазовых месторождений на Яма­
ле и объяснить читателю заслуги академика Губкина, еще
в 30-е годы предсказавшего наличие в Западной Сибири не­
фти и газа. Наконец, есть в романе и описание шаманского
камлания, и размышление о пушнине.
Но Э. Тополь не был бы самим собой, если бы не сказал
и о теневых сторонах жизни на Севере. Это лагеря — так
называемые «зоны», которые и в настоящее время омрачают
128


северные пейзажи. Это погоня за количественными показа­
телями добычи газа и нефти любой ценой. Это сверхроскошь
чиновничьих коттеджей и жалкие условия жизни вахто­
виков. Это небрежение к интересам коренного населения
и хищническое отношение к природе. Это, наконец, реше­
ние проблемы всеобщего школьного обучения путем принуж­
дения и падение нравов ненецкой молодежи. Даже сам
основной конфликт — возмущение ненцев против чужестран­
ного владычества, сопровождаемое террористическими акта-
'ми,— не представляется чем-то из ряда вон выходящим, если
вспомнить историю взаимоотношений русских и ненцев на
протяжении веков 1, а также учесть современные тенденции
к насильственным акциям во всем мире.
Автор приводит и религиозно-мировоззренческую подо­
плеку беспорядков: по мнению коренных жителей, духи тун­
дры начали мстить русским за трехсотлетнее хозяйничание
на их земле, «за то, что те искромсали тундру своими желез­
ными машинами и уничтожили оленьи пастбища, негде те­
перь ненцу олешек пасти, убили реки, замутили их бензи­
ном, соляркой, нефтью и принесли в тундру „дурные“ болез­
ни...»12.
Э. Тополь цитирует отрывок из ненецкой баллады XIX ве­
ка «Янгал-Маа», лишь единожды опубликованной на рус­
ском языке в 1933 году. Из текста становится ясным, почему
об этой балладе предпочитают не вспоминать до сих пор:
...И как волки на добычу,
Потекли тогда потоки
Русских орд на нашу землю,
Оттесняя нас все дальше,
Дальше к Морю Ледяному,
Отбирая наши земли,
Наши реки, нашу рыбу,
1Историки зафиксировали не один бунт против русского, а затем совет­
ского присутствия на Ямале. Уже говорилось о восстании Ваули Пиеттоми-
на в середине XX века. В XX веке выступления против советской власти были
в начале 20-х годов, затем в 30-е произошла знаменитая мандалада против
коллективизации. В 1943 году было еще одно возмущение из-за непомер­
ных реквизиций на нужды фронта (некоторые исследователи считают, что
это выступление было спровоцировано НКВД для усиления репрессий). При­
чем инициаторами всех восстаний и беспорядков были ненцы — видимо, этот
кочевой народ в меньшей степени, чем другие народы Севера, утратил бое­
вой дух свободы.
2 Тополь Э. Красный газ... С. 58.
129


Зверя, птицу и оленей
И насилуя повсюду
Наших жен, сестер и дочек...1
Немалую роль в организации беспорядков сыграла не­
нецкая молодежь. Э. Тополь показывает в романе пагубность
современной системы воспитания подрастающего поколе­
ния.
Под лозунгом о пользе знаний детей в семилетием возра­
сте отрывали от семьи и привычных условий жизни и выра­
батывали у них, в сущности, потребительскую психологию.
Учась в интернате на всем готовом, дети ненцев мало что
приобретали, но теряли навыки жизни в тундре. Пережива­
ния Татьяны Лариной так и оставались непонятыми, а уме­
ние бросать аркан утрачивалось.
Э. Тополь описывает процедуру сбора ненецких детей
в школу: «Каждую осень, перед началом учебного года, ра­
ботники окружного отдела народного образования летят на
вертолетах к ненцам, пасущим оленей в самых северных,
у ледовитого океана, тундрах, собирают детей в интернаты.
Ненцы ни в какую не хотят отдавать подростков старше вось­
ми — десяти лет: они лучшие помощники и в оленеводстве,
и в домашнем хозяйстве. Любой десятилетний ненчонок
знает, как заарканить дикого оленя, как принимать отел
у важенок, как найти в тундре сбежавшего оленя и массу
прочего. Тогда работники отдела народного образования
применяют простой, испытанный годами способ: спаивают
упрямых родителей — и отца, и мать — водкой. А потом за
дополнительные бутылки водки выменивают детей — по бу­
тылке за подростка. Этих подростков свозят в интернаты
Салехарда, Надыма и Уренгоя, и там местное комсомольское,
а подчас и не комсомольское руководство позволяет себе ба­
ловство с юными неночками...»12
Антисоветские и антипартийные убеждения автора не
вызывают сомнений, очевидно, что определенное утрир^,
ние присутствует и в приведенном отрывке, однако практи­
ка сбора детей в школы-интернаты с помощью вертолетов
существует и сейчас. Справедливости ради отметим, что в ин­
тернатах детям стремятся обеспечить максимально комфорт­
ные условия, их хорошо одевают и кормят, пытаются создать
семейную атмосферу. Но все это лишь эрзац настоящей жиз-
1Тополь Э. Красный газ... С. 168.
2Там же. С. 149.
130


ни. А главное — в интернате воспитывается потребительское
отношение к жизни — все дается просто так, без каких-либо
усилий. В русской глубинке школьник все же видит, каких
трудов стоит родителям прилично снарядить его в школу —
для ненецкого ребенка этот момент остается закрытым...
Драма ненецкой (да и не только ненецкой) молодежи
метафорически выражена во фразе, которую автор вклады­
вает в уста одного из подростков: «Русские свет дали, а тун­
дру отняли...» 1
Много места в романе отведено уничтожающей критике
политики коммунистов в отношении коренных народов. Ав­
тор приводит мнение старых ненцев о том, что все благодея­
ния советской власти (образование, медицинское обслужива­
ние, технические усовершенствования) оказываются на деле
либо недоступными простым кочевникам, либо не приносят
ничего, кроме вреда. В этом диссидент Э. Тополь солидари­
зируется с высказываниями некоторых деятелей националь­
ной культуры, того же Е. Айпина (см. выше).
В качестве альтернативы существующим реалиям писа­
тель приводит в романе ненецкую легенду, которую расска­
зывает Анне Худя Вэнокан: «...Если пройдешь льды, идя все
к северу... и перекочуешь через стены ветров кружащих, то
попадешь к людям, которые только любят и не знают ни
вражды, ни злобы. Но у тех людей по одной ноге, и каждый
отдельно не может двигаться. Но они любят и ходят обняв­
шись, любя. Чем больше любят, тем крепче обнимаются и тем
лучше могут ходить, и даже бежать быстрей ветра. Но если
они перестают любить, то сейчас же перестают обниматься
и умирают. А когда они любят, они могут творить чудеса»12.
Как нам представляется, эта краткая, но имеющая глу­
бинный смысл легенда в равной мере отражает ту историче­
скую ситуацию, в которой оказались и ненецкий, и русский
народы. И у тех и у других есть свои больные места, свои
ущербность и комплексы, преодолеть которые можно только
вместе, двигаясь рядом, на равных, но ни в коем случае не за
счет другого.
Та же мысль о великой силе любви сквозит в рассказе
Худи о преданности чаек, когда самец отказывается от воды
и пищи и желает умереть рядом с мертвой подругой.
В романе Э. Тополя идея любви как спасательного
круга в жизненном море ненависти воплощена в сложных
1Там же. С. 148.
2Там же. С. 183.


илпимоотношениях молодой русской женщины Анны Кови­
ной и ненца Худи Вэнокана. По законам жизни все должно
было бы разделять этих людей — и происхождение, и взгля­
ды, и служебный долг. Однако превыше всего оказывается
непостижимое и необъяснимое притяжение, которое связы­
вает мужчину и женщину. Оно непродолжительно и хрупко,
но не дает умереть надежде.
Многое в романе Э. Тополя полемически заострено, мно­
гое объясняется временем острейшего идеологического про­
тивостояния дряхлеющей советской империи и новых, демо­
кратических веяний. Ряд положений произведения и в на­
стоящее время вызвал бы, наверное, яростное возражение как
со стороны ненцев, так и со стороны русских. Но, может быть,
в том и заслуга автора, что его творение никого не оставляет
равнодушным. Писатели должны ставить проблемы, а решать
их должны политики. И от того, какой выбор будет ими сде­
лан, зависит дальнейшая судьба коренных народов Севера.
В теоретико-литературном отношении роман Э. Тополя
представляется не вполне типичным образцом «массовой»
литературы. Сегодня именно этот тип литературы пользу­
ется наибольшим спросом, однако в отличие от множе­
ства литературных поделок, роман «Красный газ» сочетает
в себе занимательную интригу, множество полезных сведе­
ний о Севере и те спорные моменты, которые заставляют
читателя размышлять. Особый колорит придают роману эт­
нографические детали и включенный в него фольклорный
материал.
***
Каждый из приведенных здесь «взглядов со стороны»
очень своеобразен и несет, как видим, свою правду. Мнение
зарубежного политика, публицистические высказывания
Ю. Афанасьева и точка зрения Э. Тополя иногда диаметраль­
но противоположны друг другу, но в чем-то и сходятся. Пока­
зательным кажется нам совпадение взглядов финского пар­
ламентария и писателя-эмигранта по поводу вооруженного
выступления ненцев за свои права. Эта ситуация кажется
невероятной, но двадцать лет назад кто мог предположить
военные конфликты в Молдове, Чечне и Карабахе?!
С другой стороны, и Ю. Афанасьев, и Э. Тополь пишут
о вопиющем социальном и имущественном неравенстве
в среде русского населения Севера, что тоже может стать ис­
точником непредсказуемых событий.
132


Можно понять боль публициста, говорящего о забвении
огромного вклада русских в культуру Севера. Но, к сожа­
лению, приходится признать, что несомненные духовные
ценности классической русской литературы оказываются се­
годня невостребованными, а советская литература дискреди­
тировала себя идеологически. В целом, расставание с им­
перским комплексом — привычной ролью «старшего бра­
та» — процесс болезненный и длительный, но в современных
условиях неизбежный.
Глава V
фольклорный и ЛИРИЧЕСКИЙ МИРЫ
РОМАНА РУГИНА
Мифы и сказки не живут сами по себе. Они
ждут, чтобы мы дали им плоть и кровь.
Пусть хотя бы один человек на свете от­
кликнется на их зов — и они напоят нас
своими неиссякаемыми соками. Наше де­
ло — сохранить их, сделать так, чтобы сон
их не оказался смертным сном, чтобы ста­
ло возможно Воскресение.
А. Камю.
Обращение к мифу, фольклору, сказке является одной из
характернейших черт литературы второй половины XX века.
Осмысление сложного и противоречивого современного мира
невозможно без учета глубинных архетипов человеческого
сознания, понимания действительности разными народами
и в различные времена. Особенно это актуально для феноме­
на культуры Севера, в которой в силу сложившихся истори­
ческих и географических условий сложно переплетаются
прошлое и настоящее, природа и цивилизация, древние идо­
лы и христианские святые, коллективное бессознательное
и нарождающееся ощущение ценности отдельного челове­
ческого индивидуума.
После навязанной ему политической мифологии человек
Севера стремится вернуться в область древнейшего мифоло­
гического сознания. Однако связь времен прервалась, корни
оказались подрубленными, национальное сознание ищет
выход в гипертрофированном временами чувстве независи­
мости и отторжении «чужеродных» ценностей. В этой ситуа­
ции невозможно переоценить роль духовных наставников
133


парода поэтов, писателей, мыслителей, возвращающих
утраченную историческую память и одновременно стараю­
щихся приобщить свой народ к широкому полю мировой
культуры. Именно этим занимается в последнее время Роман
Ругин.
Обращение Р. Ругина к фольклору не случайно. Вырос­
ший на берегах Оби, с которой у ханты связано множество
легенд и преданий (река и ее берега часто фигурируют в про­
изведениях писателя), впитавший с раннего детства удиви­
тельный мир народной фантазии (отец Р. Ругина был пре­
красным сказителем, мать имела отношение к шаманизму),
он и в детстве, и в зрелом возрасте воспринимал этот мир
всерьез. В своих интервью писатель говорит об особой энер­
гетике мест, где он родился и жил, рассказывает случаи из
собственной жизни, которые иначе как мистикой не объяс­
нишь 1.
Мифы, легенды, сказки родного народа у Р. Ругина ос­
мыслены с позиций мировой культуры и литературы. Его
легенды и сказки — не примитивный пересказ услышанных
когда-то преданий, а серьезная мировоззренческая и худо­
жественная их переработка. Национальный антураж, хан­
тыйские реалии повседневной жизни — нередко лишь фор­
ма, способ введения культуры родного народа в мировой кон­
текст, приобщения ее к великим достижениям человеческого
духа, средство осознания общности со всем человечеством.
Существенно разнятся легенды и сказки Р. Ругина. Его
легенды, которые в сущности являются литературно обрабо­
танными мифами ханты, имеют по преимуществу этногра­
фический характер, в них доминирует национальный коло­
рит. В сказках же явно прослеживается опора на европей­
ский и русский фольклор, на «бродячие сюжеты» мировой
литературы, пусть и обернутые иногда в национальные хан­
тыйские одежды.
В легендах сплетены традиционные мифы и древние
предания, содержащие архетипы народного сознания, миро­
восприятие и мироощущение народа, оказавшегося в спе­
цифических исторических, климатических, географических
и культурных условиях. Это прежде всего космогонические
и этиологические мифы, в которых первостепенную роль иг­
рают животные. Особое отношение к животному миру легко
объяснимо: испокон веков охота и рыбная ловля были ос-
1 Бард снежной державы: Страницы жизни и творчества Романа Руги
Екатеринбург: Сред.- Урал. кн. изд-во, 2000. С. 9— 10.
134


новными занятиями ханты. Звери, птицы, рыбы в нерасчле-
ненном мифологическом сознании не только ассоциирова­
лись с пищей, но и превращались в героев, посланцев бо­
гов — как помощников и защитников человека, так и его
злейших врагов (в этом отношении мифология ханты схожа
с древнеегипетской, в которой существовали зооморфные
боги, обожествлялись крокодил, павиан, скарабей, кошка
и т. ц.). Та же кошка фигурирует в мифологии ханты как
своеобразный культурный герой, принесший людям умение
ловить рыбу, открывший тайну огня, спасающий от земле­
трясения, потопа, чудовища («Легенда о Казым Най»). Как
видим, несмотря на все географические и исторические
различия, архетипическое представление о кошке как о
носительнице мудрости и хитрости свойственно многим на­
родам мира.
Не менее важную роль в мифологических представлени­
ях ханты играет собака, которая помогает стеречь стада, при­
учает людей к охоте, охраняет от медведя, спасает человека
в критической ситуации («Залив священной собаки»).
Однако героем номер один в хантыйской мифологии яв­
ляется медведь {сот хоятпи ляль). Именно ему посвящено
наибольшее количество сказаний, в его честь существует осо­
бый медвежий праздник, он считается прародителем людей.
В легендах и сказаниях он силен и мудр, он побеждает чудо­
вищ, руководит всем животным миром и помогает людям.
Победить его — для человека великая честь («Война зверей
и птиц», «Остров Шиян» и др.).
Показательно, что олень играет в мифологии ханты ме­
нее значительную роль, чем в преданиях ненцев, хотя также
фигурирует в легендах («Олень и солнце»).
Одной из важнейших функций мифа является объясни­
тельная, что и отличает его от фольклорной сказки. По этому
пути идет и Р. Ругин. В его легендах объясняется происхож­
дение Земли («Как Землю выловили»), образование земного
рельефа, гор, рек, населенных пунктов («Остров Шиян», «Сю-
нанг Ёхан» и др.), происхождение нефти («Семиклювый-се-
микрылый ворон»), карта звездного неба («Протока священ­
ного горностая»).
Особое место среди представленных легенд занимает ска­
зание «Порах Нёл». Формально это также объяснительная
легенда: в ней по законам мифологической логики объясня­
ется происхождение названия мыса на Оби. Но очарование
легенды в ином — в изображении драмы любящего сердца.
135


Она леико напоминает средневековую немецкую легенду о
JIорелее.
Как известно, в немецкой средневековой легенде бог Рей­
на возносит прекрасную девушку Лорелею на высокий утес
над рекой и дает волшебную силу ее песням. Эта сила дана
ей для того, чтобы завлекать и губить проплывающих мимо
мужчин, поскольку сама Лорелея была глубоко обижена ее
возлюбленным. Однако когда тот снова появляется около нее,
Лорелея не мстит ему, а наоборот, бросается на помощь,
и они вместе идут ко дну. Этот сюжет вдохновил на
создание поэтических шедевров немецких поэтов К. Брентано
и Г. Гейне. Прекрасный перевод стихотворения Гейне сделал
А. Блок.
Хантыйское сказание в обработке Р. Ругина столь же по­
этично и в не меньшей степени свидетельствует о загадочно­
сти женской души и великой силе любви. Прекрасная де­
вушка Тутья теряет своего жениха, который утонул во время
бури на Оби. Смелый охотник по имени Нятама предлагает
ей свою руку и сердце, но девушка предпочитает остаться
верной своему суженому и в течение семи дней и ночей стоит
на берегу реки, пока песок не заносит ее. Открытым остается
одно лишь ее плечо. С тех пор мыс, на котором стояла девуш­
ка, прозвали Порах Нёл, что означает «Одноплечий».
Трудно предположить какое-либо контактное заимство­
вание. В данном случае еще раз подтверждается мысль о ти­
пологическом сходстве мышления и представлений о взаи­
моотношениях людей даже самых удаленных друг от друга
этносов. Архетипы реки и любовного чувства загадочным
образом ассоциируются в сознании самых разных народов
с трагедией и смертью.
Сказки Р. Ругина открывают для читателя другую яркую
грань его таланта. Если в легендах мы погружаемся в мифо­
логическую стихию северных народов, то в его сказках герои
с хантыйскими именами весьма умело ориентируются си­
туациях, коллизиях, конфликтах мировой и русской фол^к
лорной классики.
То, что фольклорный мир условен и маскараден, отмечал
еще Ю. Лотман: «...сказочный и обыденный миры очень по­
хожи, но сходство их — лишь внешнее: сказочный мир как
бы притворяется обыденным, надевает его маску. Но то, что
это — не подлинное сходство, а обманчивая похожесть, выра­
жается прежде всего в их пространственной несовместимос­
ти. Сказочный мир „надевает на себя“ пространство обы-
136


денного. Но оно явно не по его мерке: разрывается, мор­
щится и закручивается» 1 Так и сказочный мир Р. Ругина
«надевает на себя» обыденные хантыйские реалии, но из под
них явственно проглядывает мировой контекст. Морфология
его сказок выверена веками: те же троекратные испытания
и препятствия на пути героя к достижению цели, те же одно­
мерно хорошие и плохие персонажи, тот же счастливый фи­
нал и вознаграждение за доброту, отвагу и отзывчивость.
И сказочный герой его традиционен — третий, младший
сын, который «назывался человеком с больной головой и счи­
тался дурачком»12. А. Синявский хорошо объясняет причину
популярности этого фольклорного персонажа: «Назначение
Дурака — доказать (точнее сказать, не доказать, поскольку
Дурак ничего не доказывает и опровергает все доказатель­
ства, а, скорее, наглядно представить), что от человеческого
ума, учености, стараний, воли ничего не зависит... истина
(или реальность) является и открывается человеку сама, в тот
счастливый момент, когда сознание как бы отключается
и душа пребывает в особом состоянии — восприимчивой пас­
сивности» 3 В нашем контексте важно подчеркнуть, что ска­
зочный герой Р. Ругина давно известен уже на просторах Ев­
ропы от Франции до России. То же и с другими сказками.
Уже название «Человек с мизинец ростом» безошибочно на­
толкнет нас на «бродячий сюжет» о Мальчике-с-пальчик. Две
сказки Р. Ругина о людоедах ассоциируются и с «Красной
шапочкой» Ш. Перро, и с «Храбрым портняжкой» братьев
Гримм, и с другими аналогичными сюжетами мировой ска­
зочной классики.
Особый интерес представляет сказка «Младший сын ца­
ря» («Княжич Тавет» в стихотворном варианте). Зачин сказ­
ки несет отпечаток северных преданий о чудодейственной
силе клыка медведицы, однако дальнейшее развитие собы­
тий в ней имеет очень опосредованное отношение к реалиям
жизни ханты. Морское путешествие царского сына на двух­
мачтовом корабле, пребывание в чреве морского чудовища и
чудесное спасение с помощью пороха, прибытие на некий
остров и встреча с великаном-людоедом, погружение велика­
на в сон с помощью вина и погрузка его на корабль, обнару-
1Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин, Лермонтов, Го­
голь. М.: Просвещение, 1988. С. 259—260.
2Ругин Р. П. Волшебная земля: Легенды, сказки, повести, рассказы. Т. 3.
Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1997. С. 153.
3Цит. по: Генис А. Иван Петрович умер: Статьи и расследования. М.: Нов.
лит. обозрение, 1999. С. 36.
137


жеиие огромных зубов морского чудовища — все это пред­
ставляет собой симбиоз библейского предания о Левиафане,
знаменитой встречи Одиссея с Циклопом, плавания аргонав­
тов, путешествия героев Рабле и Свифта и т. п. Р. Ругину
удалось связать в одной сказке вершинные моменты великих
сказочно-легендарных преданий всех времен и народов. Эти
эпизоды в настоящее время утратили свою национально-ис­
торическую принадлежность и стали достоянием мировой
культуры, некими общечеловеческими структурами аван­
тюрного повествования, «общими местами» в сказках многих
народов мира. Р. Ругин следует в данном случае постмодер­
нистской тенденции, с долей иронии заставляя хантыйского
княжича Тавета пережить опыт библейского Ионы и древне­
греческого Одиссея.
Особое место в сборнике занимает поэма «Мыс Трех Сепа-
ров». Это достаточно объемное произведение в стихотворной
форме претендует на место народного героического эпоса
народа ханты с характерными для данного жанра сюжетны­
ми ходами и мотивами. Они включают в себя описание могу­
чего героя — Южного Духа, его подготовку к странствию,
победы над чудовищами и страшными людоедами — Менга-
ми, любовь к прекрасной Девице с отметиной Лошади и же­
нитьбу на ней. Многие детали повествования опять-таки за­
ставляют вспомнить героические сказания всех времен и на­
родов — от шумерского «Гильгамеша» до германской «Песни
о Нибелунгах». Это и подробное описание оружия героя, его
военные хитрости, это иг длительное и гиперболизирован­
ное описание главного сражения (в общей сложности в поэме
Р. Ругина сражение героя с великанами длится 14 лет), не­
возможность победы без знания уязвимого места врага, двоя­
кая роль женщины в судьбе героя и т. п. Присутствует в поэме
и определенная сверхзадача — идеал спокойной и зажиточ­
ной жизни народа в городе Трех Сепаров и необходимость
его защиты от нападения врагов.
Обращение Р. Ругина к мифам и фольклору ханты объяс­
нимо, закономерно и правомерно. Он выполняет для своего
народа ту работу, без которой невозможен его выход за преде­
лы регионального сознания. Исторический опыт доказывает,
что всяческие попытки «перепрыгнуть» через какие-либо ста­
дии развития культуры ни к чему хорошему не приводят.
Только скрупулезная работа по восстановлению истори­
ческой памяти, «детства и юности» народа позволит ему вый­
ти на магистральную дорогу мировой культуры и прийти
138


к ощущению духовной полноты бытия. На том историческом
распутье, где находятся сегодня коренные народы Севера,
переоценить труд и талант таких творцов, как Р. Ругин, не­
возможно.
•кie-к
В стихотворных сборниках Романа Ругина «Мелодии по­
лярного круга» (1996) и «Снежная держава» (1998) отражает­
ся вся многоликость и противоречивость мира Севера. В пе­
риод крутых общественных потрясений, психологических
стрессов и экологических катастроф Р. Ругин не замкнулся
в «башне из слоновой кости», ни от чего не отрекся, но стал
чувствовать глубже, видеть дальше, понимать больше. В круг
его поэтических интересов действительно входит все: боль
от осознания драматической судьбы родной земли, память
о трудном военном детстве, уважение и любовь к отцу и ма­
тери, к родным погостам, воспоминания о друзьях, посвяще­
ния сыну, любовные переживания, восхищение неброской
северной природой.
Связующим звеном сборников является лирический ге­
рой, который несет основную эмоциональную и интеллекту­
альную нагрузку. В процессе творчества раскрываются
разные ипостаси лирического «я» поэта. Он и гражданин, пе­
реживающий за судьбу России и своей малой родины —
Ямала, и глашатай этнического сознания ханты, и часть все­
ленско-космического творческого начала, и влюбленный
мужчина. В сущности, поэт дает свою стихотворную творче­
скую биографию, в которой тесно переплетены интимно-ли­
рическая исповедальность, гражданский пафос, чувство дол­
га перед землей, которая вскормила его, философско-нрав­
ственные размышления о жизни и людях.
Книгу «Мелодии полярного круга» 1 открывает програм­
мное стихотворение «Дума о Севере», в котором поэт отдает
дань признательности и любви к северной земле, трудно
понимаемой тем, кто не родился или не прожил здесь долгое
время:
Милый мой Север меня одарил
Всеми своими щедротами,
1Ругин Р. П. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2: Мелодии полярного круга: Стихи.
Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1996. 288 с. В дальнейшем ссылки на
это издание будут обозначаться римской цифрой I, а страница будет обозна­
чаться арабской цифрой.
139


Дымом пастушьих костров окурил
Под снеговыми широтами.
(I, С. 6)
«Дума» стала своеобразным морально-этическим кодек­
сом и наставлением человеку Севера, строгим и суровым
правилом жизни. Мистический акт творения в понимании
поэта-ханты требует благодарности и ответного действия со­
гласно нравственному закону «северного человека» (этим он
отличается от уроженца Юга, для которого буйство природы,
животворящее начало есть вещь сама собой разумеющаяся):
Север учил, ничего не тая.
Помню его попечение!
Что же в ответ подарю ему я?
Чем расплачусь за учение?
(I, с. 6)
Следующее стихотворение сборника «С той поры, когда в
родном селенье...» посвящено отцу и матери, которые учили
сына «по земле всегда ступать достойно» и уважать законы
предков:
Ведь не зря по дедовским законам
Свято мы традицию блюли:
Под подушку только что рожденным
Класть на счастье горсть родной земли.
(I, С. 7)
Тема родителей, их благотворного воздействия на будуще­
го поэта возникает вновь в сборнике «Снежная держава» 1.
С глубоким уважением Р. Ругин пишет об отце, рыбаке-хан-
ты, который был носителем особой народной мудрости:
Как же много людям он сумел отдать!
Он внушил на долгие мне годы:
«В каждом деле надо тонкости познать
И в любом явлении Природы.
Хорошо подумав, что-то делай ты:
Рвется там, как водится, где тонко.
Только мудрым счастье Леса и Воды
Удается приручить надолго...»
(II, с. 29)
1Ругин Р. П. Снежная держава: Книга стихов. Тюмень: Изд-во Ю. Манд-
рики, 1998. 128 с. В дальнейшем ссылки на это издание будут даваться рим­
ской цифрой II, а страница будет обозначаться арабской цифрой.
140


С особой теплотой и признательностью iminn умудрим
ный жизнью поэт о матери, изобретая оригинальную ihiutii
ческую метафору:
Только мать
Детей способна через годы
Согревать
Своим дыханием последним.
(II, с. 34)
Ностальгически-элегическая тема детства, родителей,
трудностей полуголодного военного существования, погиб­
ших на фронте близких звучит в цикле «Память о войне».
Поэт находит самые проникновенные слова, чтобы запечат­
леть трагический опыт войны, в немалой мере коснувшийся
и северян. Говоря об этом, Р. Ругин избегает напыщенности
и ложного пафоса, передавая героизм и выдержку народа
через въевшуюся в память ребенка характерную деталь:
Хлебные едва увижу крошки —
Вспомню, как в лихие времена
Мать, собрав, глотала их с ладошки,
Будто целовала их она.
(I, с. 193)
В данном случае для восстановления картины прошлого
поэт использует прием ассоциативных связей вполне в духе
известного прустовского метода.
Принципиальное значение для Р. Ругина имеет судьба
родного края, сохранность ямальской тундры и лесов, драма
собственного народа, оказавшегося на распутье между тра­
диционным укладом жизни и технической цивилизацией.
Поэт с публицистической остротой поднимает в своих стихах
животрепещущие проблемы выживания народа. Само назва­
ние стихотворения — «Мучительный крик» — свидетельству­
ет о глубине переживаний автора:
Вольные пастбища гибнут, нищают:
Белого сочного ягеля пласт
Топчут машины небрежно, как наст,
И в неживую труху обращают.
(II, с. 17)
Волнует поэта и духовное оскудение народа, забывание
родного языка и традиций, увлечение молодежи массовой
культурой, отказ от книги в пользу видеосредств передачи
141


информации. Именно этой проблеме посвящено стихотворе­
ние «Молитва хантов»:
Пустеют у хантов запасы былого,
Все реже услышишь старинное слово.
Как северный ветер, научный прогресс
К молитвам и мифам гасил интерес.
(I, с. 127)
С другой стороны, Р. Ругин прекрасно понимает всю уто­
пичность возврата в «рай прошлого» и невозможность повер­
нуть исторический процесс вспять:
Это почти неподъемное дело —
Жизнь в родовые вернуть берега.
Надобны будут опять же века,
Чтобы очнулась земля и запела.
(II, с. 19)
Еще один аспект национальной драмы рассматривает
поэт в стихотворении «Важный разговор». Это актуальная
для России в целом, а для Севера и северных народов в осо­
бенности, проблема неумеренного потребления алкоголя:
Винный дух тобою вертит,
Тонешь в водке,
Пропадаешь
И кривые ноги смерти
В опустевший дом впускаешь.
(II, с. 51)
Дидактичность и определенная упрощенность художе­
ственной формы понятны и простительны поэту, который
выступает в данном случае как просветитель и воспитатель
народа.
Публицистический пафос уступает место глубокой меди-
тативности в философско-нравственной поэзии Р. Ругина.
Смысл бытия, отношения с «другими», драма скоротечно­
сти жизни, подлость и предательство, любовь земная и небес­
ная, законная и греховная, природа, человеческая душа и ее
«странности» — вот вечные темы, которые всегда волновали
человечество, и поэт-ханты вносит свой вклад в сокровищни­
цу мировой поэзии.
Программным в этом плане можно назвать стихотворе­
ние «Не торопись, зима...». Оно построено на сквозном парал­
лелизме смены времен года и этапов человеческой жизни,
142


причем размышления поэта переданы с помощью характер­
ных северных метафор и реалий:
На солнечные пальцы не спеши
Напялить ледяные рукавицы
И женщине любимой на ресницы
В усилии холодном не дыши.
В свой белый невод землю не лови,
Пускай еще продлится хоть немного
Усыпанная листьями дорога
Моей осенней трепетной любви...
(I, с. 105)
Солнце и лед, тепло любимой женщины и холодное дыха­
ние смерти, снежный белый невод и многоцветье «осенней
трепетной любви», хронотоп дороги, усыпанной опавшими
листьями заблуждений, ложных идеалов и мелочного тще­
славия,— собранные воедино талантом поэта поэтические
оппозиции ставят вышеприведенные строки в один ряд с ше­
деврами мировой философско-исповедальной лирики. У с­
ложненный метафоризм дает основания причислить стихот­
ворение к барочной традиции.
К той же традиции относится стихотворение «Сны». Мо­
тив сна очень часто встречается в мировой литературе, доста­
точно вспомнить шедевр Кальдерона «Жизнь — это сон» или
же гениальную шекспировскую мысль:
Мы созданы из вещества того же,
Что наши сны, и сном окружена
Вся наша маленькая жизнь...
Р. Ругин переосмысливает традиционный мотив в рам­
ках мифопоэтического сознания ханты. Как известно, абори­
гены Севера рассматривают сон и смерть как переход в иное
состояние, в некий подземный мир, где царят почти те же
законы и обычаи, что и в нашей земной жизни. Поэтому
логичным и естественным, с точки зрения ханты, представ­
ляется рассмотрение сна как особого состояния на грани
жизни и смерти, позволяющего встретиться с умершими:
С ними говорил он, ел и пил...
Воевал с подземными чертями
И оленей резвых торопил
Снежными таежными путями.
(I, с. 137)
Сон для поэта — это и память, воспоминание о прошлом,
и осуществление мечты, затаенного в подсознании желания.
143


Согласно теории 3. Фрейда, сны, в которых осуществляются
желания и мечты, характерны для детского сознания. Р. Ру-
гин таким образом подчеркивает молодость своего народа, не
отягощенного еще комплексами стареющих цивилизаций:
Кто-то шел на лыжах по тайге,
Кто-то видел, сам себе не веря,
Рыбу дивную — на остроге
И в силках — диковинного зверя.
Отметим здесь природный, естественный характер жела­
ния, определенный традиционными занятиями ханты.
Говорит поэт и о фольклорно-сказочных трактовках сна
как способа перемещения в пространстве и во времени:
Никакой для снов преграды нет,
Никакого камня преткновенья:
Сотни верст или десятки лет
Пролетают за одно мгновенье.
К слову, именно способность к виртуальным перемещени­
ям в пространстве и во времени в состоянии транса является
одним из необходимых качеств шамана.
С другой стороны, поэт говорит и о парадоксальной, про­
тиворечивой игре нашего подсознания, когда, например, от
природы замкнутый и одинокий человек видит во сне мно­
жество гостей:
Тот, кто одиноко, жил, печалясь,
Видел, как друзья со всех сторон
На высоких нартах в гости мчались.
Завершается стихотворение своеобразным молением —
прошением самого поэта, страстно желающего утешить, по­
мочь, обрадовать всех обездоленных и страждущих своим
творчеством, которое, в его понимании, также является чем-
то вроде сна, помогающего человеку в трудную минуту:
Если б мог я также утешать
Всех несчастных, горем удрученных,
Хоть на время мертвых воскрешать,
Радовать свиданьем разлученных!
И наконец, поэт мечтает о вдохновении, явлении музы во
сне, которая поможет ему испить из священного Кастальско­
го источника 1:
1Кастальский источник — ключ, родник на горе Парнас; В Древней Гре­
ции — ключ Аполлона и муз, который дарил поэтам вдохновение.
144


Я мечтаю, отходя ко сну:
Вдруг на этот раз свершится чудо —
Ухвачу волшебную струну,
Ключ волшебный вынесу оттуда?
Таким образом, семантико-символическая насыщенность
макрообраза сна в стихотворении Р. Ругина включает в себя
следующие поэтические коннотации: сон-смерть, сон-мечта,
сон — путешествие во времени и пространстве, сон-воспоми­
нание, сон — скрытое, неосознанное стремление, сон — от­
дохновение и утешение, сон — поэтическое вдохновение.
В этом смысле поэт действительно следует мысли Шекспира
о том, что вся наша жизнь погружена в сон, сновидения по­
рой оказываются более реальны и духовно насыщены, чем
действительность.
Барочные мотивы в поэзии Р. Ругина переплетаются с ро­
мантическим мироощущением, когда поэт обращается к сво­
ей мятежной молодости. Ощущение стремительности жизни,
юношеского азарта он передает опять-таки с помощью харак­
терных северных реалий (лодочка-калданка, стремительная
нарта, бурная река):
Первым быть — извечная приманка!
Кто быстрей? И представлялось мне:
Сердце, словно лодочка-калданка,
Так и скачет на речной волне.
Или в упоении азарта
Мне порой казалось, что меня
Легкая стремительная нарта
Мчит, подпрыгивая и звеня.
Это кровь кипела, волновалась,
Страсть борьбы переполняла грудь.
Вечером никак не удавалось
Мне от возбуждения уснуть.
(I, с. 40)
Трудно оценить однозначно роль символа в творческом
методе Р. Ругина. Специфика поэзии как таковой подразу­
мевает преимущественное использование именно этих «ме­
ханизмов памяти культуры» (М. Лотман), и в поэзии Р. Руги­
на они являются ключевыми моментами. Однако ругинская
символика по преимуществу лишена той эзотеричности и аб­
страктности, которая была свойственна поэтам русского Се­
ребряного века. Символы поэта в первую очередь связаны
с миром природы, с которым автор «сросся» столь неразрывно,
145


что стороннему наблюдателю не всегда легко разобраться
в системе его поэтических тропов:
Разве рассказать стихотвореньем
Хвои запах?
Это как любовь,
Это необученным оленем
В жилах снова вздрагивает кровь.
(II, с. 25)
Как известно, символ не столько связывает образы, сколь­
ко намекает, заставляет читателя вдуматься, домыслить, ин­
туитивно почувствовать таинственную связь вещей в мире,
на первый взгляд весьма разнородных. В этом смысле нельзя
логически объяснить цепочку «запах хвои — любовь», но чут­
кий читатель прекрасно поймет и оценит образность стихов,
почувствует глубину ассоциативного мышления поэта.
Символико-романтическое двоемирие подвигает поэта на
размышления о бренности бытия и релятивности всего суще­
го на земле, относительности нравственных представлений
перед всесилием времени:
Что во мне и от звезды,
И от погоста?
Где плохие,
Где хорошие слова?
Что осталось?
Доброта иль зло?
Иль просто —
Только в ягеле сребристом голова?
(II, с. 106)
Усложненность рифмо-интонационной структуры стиха
подчеркивает смятение поэта перед лицом абсурдной не­
предсказуемости мира. О той же обреченности человека дви­
гаться по жизни как бы вспять, лицом к прошлому, говорят
следующие грустные и смиренные строки лирического г^тюя
Р. Ругина:
Если бы знал я,
Какими быть будущим мыслям,
Их поберег бы, как птицы птенцов
берегут на гнездовьях.
Но не пророк я.
И молча стою у березы.
Зиму прожить еще надо и
ясной весной отогреться.
146


Знаю я только,
Что скоро седые нагрянут морозы,
Но неизвестен мне путь годовой
Ни березы, ни сердца.
(II, с. 54)
Похоже, Р. Ругин полемизирует с давней российской тра­
дицией, представляющей поэта как властителя дум («Поэт
в России больше, чем поэт»), пророка и харизматического
вождя. Эти мысли поэта не противоречат постмодернистской
поэтической тенденции, отрицающей какую-либо демиурги-
ческую роль художника.
Мудрость и знание человеческой натуры проявляется
в стихах Р. Ругина, посвященных морально-этическим про­
блемам. Печально смотрит поэт на своих современников,
давая в своих стихах своеобразную антологию человеческих
пороков («О злых людях», «Недругам»). В то же время автор
задумывается о глобальной проблеме, волновавшей челове­
чество с момента его появления:
На священной моей,
На просторной земле
Всем достанется хлеба и солнца.
И любому звезда светит даже во мгле.
Так откуда же зло здесь берется?
(II, с. 44)
Противостоять злу можно только добром — этот христиан­
ский, а в сущности, общечеловеческий принцип близок Р. Ру-
гину, который дает свою поэтическую интерпретацию извест­
ного изречения Христа:
Каждый живущий на этой земле
Счастья имеет в той мере,
Сколько он отдал друзьям и семье:
Вознагражденье — по вере.
(II, с. 49)
Поэт задается еще одним неразрешенным до сих пор во­
просом, который был поставлен в книге Экклезиаста: почему
не сильному достается победа и не умному — слава? Р. Ругин
формулирует этот вопрос следующим образом:
Нами судьба по законам каким хороводит?
Счастье одних на несчастье других происходит.
(II, с. 96)
147


В философско-нравственной миниатюре поэт приводит
ряд типичных жизненных ситуаций, в которых умные, доб­
рые, даже сильные люди терпят крах в силу непонятных,
необъяснимых человеческой логикой, в сущности, абсурдных
причин: добрый и тихий человек гибнет в схватке с рвачом,
который метафорически показан в образе хищного халея —
чайки; сильный гибнет, обольщенный лживыми словами;
умного сводит с пути праведного женщина; росомаха-хитрец
самоутверждается подлостью и коварством...
Мораль философской притчи грустна: человеческие отно­
шения не идут ни в какое сравнение с гармонией природы:
...Мысль моя,
Вновь я тебя воплотил в невеселые строчки:
Вот на березах так дружно, согласно, упруго
Каждой весной распускаются теплые почки,
В жизни людской мы, увы,
Попираем друг друга.
(II, с. 97)
Существуют, однако, две темы, которые примиряют поэта
с грустным и разочаровывающим миром людей. Это природа,
которая всегда рядом и всегда умиротворяет, а также любовь,
которая вносит особый трепет в будничное существование
поэтической натуры. Тема любви, изображение любовного
чувства в поэзии Р. Ругина заслуживает особого исследова­
ния. Отметим лишь искренность, открытость, ранимость души
поэта, который говорит о любви высоким слогом, не поддава­
ясь современным веяниям в изображении любовного чувства:
Годы наши с возрастом словно бы короче —
Тает все стремительней вешний снег полей.
А глаза любимые —
Две таежных ночи! —
Тайною останутся в памяти моей.
(II, с. 89)
Р. Ругин пишет о странностях и превратностях любви,
о вечном борении любви и страха потери возлюбленной, из­
мены, боязни потерять себя, нарушить нравственный импе­
ратив, с которым нередко не хочет считаться сердце:
Хоть сердце томится в моей груди
И связан я им с тобою,
О, как же боюсь я к тебе прийти!
Иль встречи боюсь с судьбою?
(II, с. 83)
148


Женщина ассоциируется в поэзии Р. Ругина с животворя­
щей музой, которая существует рядом с поэтом в некой вир­
туальной реальности сна, в мыслях, в творческих фанта­
зиях. Она — ветер, парус надежды, жаркий ливень, поющий
снегирь, таинственный и ослепляющий туман, лесная фея...
И здесь возникает тема метерлинковской Синей птицы, ко­
торая сохраняет свою удивительную окраску лишь до тех
пор, пока остается на свободе. Поэт постулирует эту идею сле­
дующим образом:
Когда ж ухожу — ты приходишь ко мне,
Как легкая зыбь на смиренной волне.
Так, стало быть, чтобы своею назвать,
Я должен тебя навсегда потерять?
(I, с. 214)
Тема природы неисчерпаема в поэзии Р. Ругина, она про­
низывает, в сущности, все его творчество, явно или подспуд­
но определяя его мироощущение. Для «северного поэта» она
является точкой отсчета, своего рода жизненным ориенти­
ром, моральным критерием и источником вдохновения. При
этом автор далек от излишних восторгов по поводу родной
природы, он оценивает трезво ее скромную красоту:
Над рекой в этот час восхода
Мы стоим, почти не дыша.
Хороша родная природа,
Как бы нехотя — хороша!
(I, с. 14)
Поэта интересуют не монументально-глобальные карти­
ны тундры или тайги, а маленькие, ощутимые их части —
ведь именно они соразмерны человеку и оказывают на него
иногда мистическое воздействие:
Иногда — щепоть песка речного,
* Камешек обкатанный со дна...
Это все земля, она основа
Нашей жизни, это все она!
(I, с. 7)
Интересны наблюдения Р. Ругина о специфике восприя­
тия северянами природного круговорота — лета, осени, зимы
и весны. Традиционно любимая поэтами пора — осень не
вызывает восторгов на Севере:
Издавна осень в моих земляках
не будила восторга,
149


Не пробуждала раздумий лирических
медленный ход.
Не потому ли, что начисто лета
щедроты отторгла?
Север — не юг.
Здесь у осени мало щедрот.
(II, с. 57)
Зато суровая и снежная зима — объект постоянного вни­
мания и источник вдохновения поэта. «Северный человек»
даже года считает не по летам, а по зимам:
Их много еще, этих зим, впереди,
И хватит на каждую мне вдохновения...
(I, с. 104)
Снег, метель, быстрая упряжка, верная собака, олень
и медведь — архетипические образы северной поэзии. Они
беспрестанно варьируются, обновляются, взаимосочетаются.
Р. Ругин вносит свой весомый вклад в поэму северной зимы,
насыщая ее игрой самых разнообразных художественных
средств:
Мелкие речки дыханьем своим ледяным
Душит январь.
И промерзших озер нет забытей.
Зубы стальных морозов
И огненных зим
Перекусили немало и судеб,
И жизненных нитей.
(II, с. 108)
Взятая наугад строфа представляет собой своеобразное
пособие для начинающего литературоведа, здесь и метони­
мии, и метафоры, и олицетворения, и оксюморон...
Сборники стихов Р. Ругина последних лет свидетельству­
ют о неисчерпаемости таланта поэта, о росте его п о э ти к .
го мастерства, о глубине его философских прозрений. Об
этом говорит сам поэт в обращении к сыну:
Стало тяжелей,
Весомей слово. Зоркая душа
Терпимей к людям, любит не спеша.
И, точно кедр, корнями проросли
Мои напевы в глубь родной земли.
(I, С. 72)
150


В творчестве Р. Ругина, как в капле воды, отразились ос­
новные тенденции и особенности развития литературы на
Ямале в XX веке. Так, его ранние поэтические произведения,
появившиеся в начале 60-х годов, ярко представляют эпоху
социалистического реализма, о чем свидетельствуют уже на­
звания стихотворений и сборников («Спутник», «Героической
Кубе», «Десять солдат», «Преобразование», «У Ленина», «Сти­
хи о Ленине», «Огнедышащий край», «Стихи о братстве»).
Начиная с 80-х годов тематика стихотворений постепенно
меняется. Все чаще в стихах Р. Ругина затрагиваются регио­
нальные и этносоциальные проблемы («Мой Север», «Обь»,
«Родная земля», «Речка Питляр», «Медвежий праздник», «Там­
га в тайге», «Укор земли», «Песня Севера», «Рассвет на Яма­
ле», «Зов предков», «Молитвы хантов», «Язык ханты», «Дума о
Севере», «Мой народ», «Мелодии Полярного круга»).
Наконец, в 90-е годы проявился интерес поэта к фолькло­
ру: были опубликованы народные предания и легенды в его об­
работке, оригинальные литературные сказки (сборник «Вол­
шебная земля»).
Р. Ругин проходит как бы обратную творческую эволю­
цию: от социально-политической утопии XX века к постиже­
нию исконных, первичных основ народной мудрости. Этот
процесс представляется вполне закономерным и обоснован­
ным в контексте истории и культуры народа ханты. Писатель
пришел к пониманию необходимости возврата к корням, без
чего невозможно существование полноценной культуры. По­
пытки перескочить через какие-либо этапы развития обще­
ства, ускорить естественный ход событий приводят лишь
к большим потерям.
Движение поэтической мысли Р. Ругина демонстрирует
неуклонное стремление поэта к всеобъемлющему постиже­
нию жизни. Ранние его стихи имеют декларативный, полити­
чески тенденциозный, пропартийный характер. Однако по
мере творческого взросления поэта его поэзия насыщается
глубинным смыслом, впитывает в себя мировой опыт, обога­
щается барочными, романтическими, символистскими моти­
вами, образами и приемами. Р. Ругин стремится постичь всю
сложность человеческой души и противоречивость человечес­
ких отношений. Поэтому многие поздние его творения про­
низаны меланхолическими и пессимистическими настрое­
ниями. Отсюда, возможно, и стремление окунуться в чистые
родники народной поэзии.
151


Заключение
Предложенное на суд читателя исследование является
первой попыткой более или менее систематического рассмот­
рения процесса развития литературы на северо-западе Си­
бири в XX веке с культурно-исторических и компаративист­
ских позиций. Особое внимание автор стремился уделить
жанрово-стилистическим особенностям анализируемых про­
изведений и их принадлежности к основным литературно­
художественным направлениям эпохи.
Работа ни в коей мере не претендует на всеохватность и
завершенность. Вне поля зрения осталось творчество таких
значительных мастеров слова, как Л. Лапцуй, Ю. Шесталов,
Ю. Вэлла. В то же время не хотелось строго привязывать ис­
следование к творчеству писателей отдельного географиче­
ского ареала, поэтому в сферу рассмотрения вошли не только
писатели и поэты Ямала, но и проживающий ныне в Ханты-
Мансийском автономном округе Е. Айпин, и американский
эмигрант Э.Тополь. Главным критерием отбора произведе­
ний для рассмотрения было их касательство к северной про­
блематике, обращенность к судьбам двух основных коренных
народов, проживающих на Ямале,— ненцев и ханты, что за­
кономерно подразумевало и освещение их взаимоотношений
с русским и другими народами, волею судеб оказавшимися
в этом регионе.
Важную роль при отборе исследуемого материала сыграл
и собственно эстетический принцип, то есть тот уровень ху­
дожественного мастерства, который позволяет серьезно гово­
рить о литературных достоинствах и недостатках.
Работа состоит из пяти глав, каждая из которых освещает
определенную сторону предмета исследования. В первой гла­
ве мы сочли необходимым остановиться на историко-куль­
турном аспекте проблемы, без знания которого невозможно
было бы понять идейно-тематический замысел произведе­
ний и их художественное воплощение.
Вторая глава посвящена теоретической проблеме выделе­
ния этапов духовного развития коренных народов Севера
и классификации литературных произведений писателей —
представителей этих народов в соответствии с исторически
устоявшимся принципом типологического изучения литера­
туры. Имеются в виду те историко-культурные этапы, кото­
рые прошли европейские народы в процессе своего духовно­
эстетического развития (мифология, фольклор, героический
эпос, гуманизм, классицизм, барокко, Просвещение, роман-
152


тизм, реализм, модернизм). Не вдаваясь в споры о литера­
турных направлениях и тонкостях художественных методов,
все же представляется возможным проследить некую общую
тенденцию, определить вектор духовного развития всего че­
ловечества от целостности и синкретизма мифа до рефлек­
сии и многополюсности образцов модернизма, от коллекти­
визма фольклора до индивидуализма литературы. Именно
этот принцип мы и попытались применить к изучению лите­
ратуры коренных народов Севера.
На этом пути изначально возникает значительное число
вопросов, проблем, трудностей и даже возможных принципи­
альных возражений. Выделим, на наш взгляд, главное из
того, чем они обусловлены.
Это, во-первых, специфика ментального склада абориген­
ных народов Севера и их жизненного уклада.
Во-вторых, это особенности историко-культурного разви­
тия северо-запада Сибири. Имеются в виду взаимоотноше­
ния автохтонов региона на протяжении четырех столетий
с основным этносом, культурой, государственностью, конфес­
сиональными и идеологическими институтами России и Со­
ветского Союза. Вхождение аборигенов российского Севера
в состав государства имперского типа отличает их истори­
ческую судьбу от судеб родственных им народов Европы и
Америки. Патерналистский подход государства к коренным
народам ощущается и поныне.
В-третьих, это литературная ретардация, обусловлен­
ная отсутствием вплоть до XX столетия собственной письмен­
ности.
Таких факторов можно было бы назвать много больше,
однако, думается, они все же не столь существенны, чтобы
предопределить некий особый путь литературного развития.
Конечно, в XX веке культура и литература коренных народов
российского Севера развивались ускоренно, неся при этом
определенные потери. Тем не менее в настоящей работе важ­
нейшей является идея о типологическом сходстве процессов
развития литературы аборигенов северных регионов России
и народов Европы. Доказательству этой мысли и посвящены
три основных раздела исследования. В них предпринята по­
пытка комплексного анализа ряда литературных произведе­
ний в единстве их формы и содержания.
Содержательный план произведений охватывает все эта­
пы истории и развития культуры коренных народов Ямала
на протяжении XX века. В них, с одной стороны, затронута


сфера коллективного сознания народа («Живун» И. Истоми­
на, «Ханты, или Звезда Утренней Зари» Е. Айпина, «Молча­
щий» А. Неркаги), с другой — показано формирование инди­
видуального сознания человека Севера, его выделение из
родового мира («Анико из рода Ного» А. Неркаги, «Ланги»
Р. Ругина и другие повести). Мир и человек Севера пред­
ставлены как «изнутри» (Е. Айпин, Р. Ругин, А. Неркаги),
так и «со стороны» (Ю. Афанасьев, Э. Тополь).
В анализируемых произведениях в большей или мень­
шей степени высвечены все исторические катаклизмы и эта­
пы культурного развития коренных народов в XX столетии.
Сквозь призму писательского видения рассмотрено как на­
чало века (И. Истомин), так и его конец (А. Неркаги).
Последние дни царской России и становление советской
власти художественно воспроизведены в романе И. Истомина
«Живун». Тема коллективизации, репрессий, борьбы с ша­
манизмом в 30-е годы затронута в эпическом романе Е. Айпи­
на. Военные и послевоенные события описаны в повестях
Р. Ругина. Драматическая эпопея освоения нефтегазовых ме­
сторождений в 60—80-е годы так или иначе присутствует во
всех анализируемых произведениях. Это краеугольный ка­
мень литературы северо-запада Сибири второй половины
века. Наконец, критическая переоценка пройденного народа­
ми Севера в XX столетии исторического пути, проблема выбо­
ра дальнейшего развития становятся идейными доминантами
произведений Е. Айпина, А. Неркаги, Э. Тополя, опублико­
ванных в 80—90-е годы. Появившаяся исторически недавно,
в первой половине XX века, и осмыслявшая поначалу лишь
местные реалии, к концу века литература народов Севера
подошла к постановке важнейших социальных, политиче­
ских, исторических, экзистенциальных проблем
В художественно-эстетическом отношении литература
народов Севера представлена во всей полноте ее связей с рус­
ской и мировой литературой. Эти связи прослеживаются как
на типологическом уровне, так и в сфере взаимовлияний
и заимствований. Они проявляются как в виде сознательных
аллюзий и цитирований (например, эпиграф из Э. Хемин­
гуэя у Е. Айпина), так и на интуитивном, подсознательном
уровне, в виде «общих мест», «встречных движений», «бродя­
чих сюжетов» мировой культуры (литературные сказки Р. Ру­
гина, «сюрреализм» А. Неркаги).
В теоретико-литературном отношении проанализирован­
ные произведения писателей Севера представляют целый
ряд жанровых разновидностей эпического рода (роман-эпо-
154


лея Е. Айпина, философская повесть A. .Неркаги, традици
онная повесть и рассказы Р. Ругина, роман-утопия И. .Исто
мина). Тем самым уточняется и отчасти опровергается рас­
пространенное мнение о преобладании в «северной литера­
туре» жанра повести.
Стихотворения Р. Ругина представляют различные виды
лирического рода — от дидактической поэмы до медитативно­
философской поэзии. Нет пока существенных достижений «се­
верной литературы» в области драматургии (пьесы И. Ного
30-х годов сегодня уже нельзя воспринимать как серьезные
драматические произведения), однако драматический эле­
мент занимает значительное место в прозе северян.
Сложен вопрос о принадлежности произведений писате­
лей сибирского Севера к тому или иному литературному
направлению. Определенно можно говорить о доминирова­
нии в ранней поэзии и отдельных повестях Р. Ругина метода
социалистического реализма. Некоторые отголоски этого ме­
тода слышны в романе Е. Айпина «Ханты, или Звезда Утрен­
ней Зари» и в утопии И. Истомина «Живун». Творческое ста­
новление всех названных выше писателей пришлось на годы
советской власти, когда этот метод воспринимался всерьез
и его влияние так или иначе не может не ощущаться в их
произведениях. Тем более что социалистический реализм
как художественный метод многое заимствовал из эстетики
классицизма и просветительской литературы XX столетия
и отдельные принципы этих направлений явно присутству­
ют в творчестве «северных писателей» середины XX века. Ри­
гористичность и дидактичность классицизма есть необходи­
мая ступень развития многих культур, и северные народы
в этом отношении не исключение.
Можно говорить о наличии барочных мотивов в поздней
лирике Р. Ругина, а также в фантасмагорическом произведе­
нии А. Неркаги «Молчащий».
Как нам представляется, важным стилистическим, а от­
части и содержательным компонентом литературы народов
Севера является своеобразно трансформированный роман­
тизм. Понятно, что речь идет не о демоническом герое, не
о крайнем индивидуализме романтических персонажей (ис­
ключение составляет герой произведения А. Неркаги «Мол­
чащий», который сродни и Демону, и Данко). Не присуще
героям «северной литературы» и романтическое двоеми-
рие, однако конфликт «цивилизация — природа» одинаково
близок романтикам XIX века и писателям-северянам второй
155


половины XX века, причем и в том, и в другом случае предпоч­
тение отдается природному, естественному началу. В этом
смысле можно говорить и о спонтанном руссоизме «северной
литературы».
С романтизмом сближает литературу народов Севера
культ природы и концепция человека. Природа для писате­
ля — это святилище, а человек — благоговейный почитатель,
который добросовестно исполняет его сакральные законы
и никогда не злоупотребляет дарами. Показательно, что все
ритуальные действия у коренных народов Севера произво­
дятся не в специальных храмовых помещениях, а на лоне
природы, в священных местах — в лесу, на берегу реки или
озера, далеко в тундре.
В изображении обыденной, повседневной жизни корен­
ных народов писатели также следуют романтической тради­
ции. Мужчина занимается исконно мужскими делами — охо­
той, рыболовством, оленеводством, а женщина — его верная
подруга и помощница. Следопыты, охотники и рыбаки-севе­
ряне в чем-то схожи с героями Ф. Купера и Дж. Лондона, они
также живут в согласии с законами природы. В изображе­
нии «белого безмолвия» и экстремальных ситуаций, связан­
ных с суровым климатом, в показе особой психологии челове­
ка Севера, в поэтизации отношений человека и животного
отчетливо слышна перекличка с Дж. Лондоном.
Писатели — представители народов Севера следуют ро­
мантикам и в стилистическом отношении. Обилие поэтиче­
ских тропов, определенная приподнятость и пафосность по­
вествования, героизация персонажей, резкие краски в
изображении добра и зла, доля мистичности и загадочности
в передаче северных реалий и традиционных ритуалов (ша­
манских камланий и т. п.) — все это позволяет говорить
о присутствии в «северной литературе» ощутимой романти­
ческой струи.
Наконец, проблема судьбоносного выбора, которая возни­
кает у героев «северной литературы» в конце XX века, в оп­
ределенной степени также носит романтический характер
и предвосхищает внутренние борения, которые им еще при­
дется пережить.
Сложен вопрос о реализме писателей Крайнего Севера.
Понимаемый глубинно, не в смысле «верности деталей»,
а в плане бальзаковского и толстовского психологизма, он
пока еще не вполне освоен ими. Остается открытой проблема
осмысления аборигенами циркумполярной зоны своего поло-
156


жения в современном мире, их взаимоотношений с русским
этносом и советским миром в XX веке, не в полной мере про­
яснены специфика ментальности коренных народов в целом,
особенности восприятия мира мужчиной и женщиной Севе­
ра, своеобразие любовных переживаний и коллизий северян.
Психологизм писателей Крайнего Севера ограничивает­
ся пока приемом показа внутреннего через внешнее — спо­
соб, который не удовлетворял великих мастеров слова уже
в XIX веке. Внутренний монолог, поток сознания использу­
ется ими лишь для анализа самого верхнего слоя психики
человека — его рациональных построений и отчасти чув­
ственных и интуитивных порывов. Проблемы подсознания,
инстинкта, сочетания генетического и социального начал
личности, выявления архетипических представлений абори­
генных народов остаются неисследованными.
Не осознанной до конца писателями Крайнего Севера
является проблема разграничения авторского «я», позиции
рассказчика и функций персонажа. Иначе говоря, достиже­
ния психологии XX века и сложные проблемы поэтического
дискурса модернистской и постмодернисткой литературы
еще ждут своего открытия на северном материале. В опреде­
ленной мере первооткрывателем здесь является А. Неркаги,
в произведениях которой присутствуют некоторые элементы
модернистской поэтики, однако и у нее эти элементы скорее
выполняют внешнюю, сюжетообразующую функцию, нежели
касаются глубинных проявлений психологии персонажей.
Таким образом, следует признать, что литература корен­
ных народов северо-запада Сибири на протяжении XX века
успешно развивалась и прошла ряд этапов, характерных для
исторического развития европейских литератур. В большей
или меньшей степени она впитала в себя достижения поэти­
ки классицизма, просветительской литературы и, в особен­
ности, романтизма. В определенной мере искусственно она
была приобщена к принципам социалистического реализма.
Однако сущностные основы классической реалистической
литературы XIX—XX веков еще требуют серьезного освоения.
То же касается принципов модернизма и постмодернизма.
Залогом дальнейшего успешного развития литературы
коренных народов Ямала и Сибири в целом является благо­
приятное решение их социально-экономических и культур­
ных проблем. Только свободный человек на принадлежащей
ему земле может получить хорошую отдачу от столь хрупкой
материи, коей является литературное творчество.
157


Приложение
СЦЕНАРИЙ
ДОКУМЕНТАЛ ЬНО-ПУБЛИДИОТИЧЕСКОГО ФИЛ ЬМА
«ТЕРРИТОРИЯ ЛЮБВИ»
Автор: Н. В. Цымбалистенко
Режиссер: В. А. Крылов
Территория любви
ЗТМ Титр:
По заказу Департамента образования Администрации
Ямало-Ненецкого автономного округа
При содействии Окружного института повышения
квалификации работников образования
Фонд «Большая Арктика»
представляет
ЗТМ
В кадре: Полярный Урал, озеро Щучье, вид сверху с
высоты птичьего полета, олени, чум. Сквозь эти кадры све­
тятся глаза детей, их лица серьезны и веселы, звучит спокой­
ная музыкальная тема.
За кадром:
Синхрон: А. П. Неркаги говорит о том, что самое важ­
ное — это научить детей любви.
ЗТМ Титр:
Территория любви
Спокойная музыкальная тема резко вытесняется ревом
двигателей вертолета, слышны крики и плач детей.
За кадром:
Вертолеты зачастили в отдаленные стойбища. Оле±;ихи
чумели от грохота двигателей, метались по тундре, калеча
собственных детенышей. Рыдали ненецкие матери, глухо
роптали отцы. «Дети уходят от нас» — говорили пожилые
ненцы о тех, кто проучился в интернате 8— 10 лет. А юноши
и девушки невольно сравнивали кочевую жизнь с приобре­
тенными навыками городской цивилизации, и очень часто
эти сравнения были не в пользу традиционного уклада жиз­
ни. Героиня повести Анны Неркаги «Анико из рода Ного»
говорит о своих сородичах: «Маленькие, некрасивые, круг-
158


лые капюшоны малиц делали лица мужчин похожими на
физиономии каменных идолов... Чем они живут? Задумыва­
ется ли кто-нибудь из них, ради чего он появился на свет?»
Быть или не быть? Шекспировский вопрос приобретает
для северных народов прямой смысл и особенную актуаль­
ность. Как отнестись к неумолимому ходу цивилизации, что
буквально пожирает леса, воды, недра и стойбища, без кото­
рых абсолютно невозможно само существование малых наро­
дов?
Есть два ответа на этот вопрос.
Один — оглохнуть, закрыть глаза и уши, уйти в тундру
и жить в мифическом прекрасном прошлом.
Другой — знать все, слышать все, смотреть на все откры­
тыми глазами, не надеясь ни остановить время, ни переде­
лать этот мир, но делать то, что возможно, по мере сил сопро­
тивляясь крайностям и неизбежным перегибам. Ибо в че­
ловеке столько же сил, чтобы противостоять жестокости,
сколько и слабости, чтобы поддаться ей.
(1 мин. 30 сек.)
Синхрон: А. П. Неркаги рассказывает о своем крайне
негативном отношении к существующей системе образова­
ния коренных малочисленных народов Севера.
За кадром:
Начиная с 30-х годов революционные фанатики от про­
свещения взялись пробивать очередное окно в Европу, то
есть в современную цивилизацию... Родилась новая форма
обучения на Ямале — интернаты для детей коренного насе­
ления. В послевоенные годы эта боль еще не пробилась
сквозь великую трагедию всей страны. Но уже в 60-е годы
проблема воспитания, обучения, формирования молодого
поколения оказалась тесно связанной с проблемой выжива­
ния северных народов.
В эти годы была предпринята очередная попытка интег­
рировать народы Севера в так называемую «новую социо­
культурную общность» и тем самым разрушить традицион­
ный кочевой уклад жизни. Однако «благими намерениями
вымощена дорога в ад». Благое стремление приобщить всех
детей кочевников к образованию обернулось бесчеловечным
по суч и и бесперспективным по результатам разрывом се­
мейных и родовых связей.
(50 сек.)
Синхрон: А. П. Неркаги рассказывает о том, почему она
стала работать с детьми.
159


За кадром:
Мир в реальности очень суров и жесток. Северная притча
гласит:
«Один человек научился слышать разговоры деревьев и
зверей, но не мог срубить ни одного дерева, не мог добыть ни
одного зверя. Он умер от холода и голода».
Вырванные из родной стихии семьи, кочевья, традицион­
ной национальной культуры, рода деятельности, дети обыч­
но забывают язык, культуру, теряют способность полноценно
жить в тундре, в чуме, утрачивают трудовые навыки занятий
оленеводством, рыбной ловлей, охотой.
В данной ситуации назначение этнической школы в Ла-
боровой — вести обучение и воспитание детей Севера таким
образом, чтобы дети не отрывались от родной стихии, от ве­
ковых занятий жителей этих мест. Поэтому дети с подготови­
тельного класса занимаются в школьном этническом чуме
в соответствии с этнокультурными традициями ненцев.
(1 мин.)
В кадре:
Урок No 1. Дети под руководством А. П. Неркаги учатся
пеленать и ухаживать за младенцами.
За кадром:
Жизнь в стойбище — самодостаточная Вселенная, все
здесь проникнуто глубоким смыслом, особой значимостью
бытия с его ночными бдениями около стада оленей, ежеднев­
ной борьбой с морозом, снежными буранами. И в то же время
это неторопливые, степенные чаепития, порядок в чуме,
строгое распределение обязанностей, устоявшаяся веками
традиция человеческих взаимоотношений, своеобразная гар­
мония человека и природы. Даже в походке ненца есть все:
и плавность, и твердость, и гордость, и достоинство.
Род поддерживает человека, но в то же время требует
единообразия и определенного единомыслия, он не дает воз­
можности отклониться в сторону от веками выработанных
норм и идеалов.
Все средства информации пишут о кризисе семьи. Для
национальных регионов это особенно актуально, поскольку
у них нет альтернативных решений этой проблемы. Поэтому
катастрофически растет число несложившихся семей, дети
отказываются от родителей, а матери — от своих детей. Геро­
иня повести Неркаги говорит: «Рядом с отцом было неловко,
потому что надо было любить, а любви нет, есть только жа­
лость».
160


Поэтому так важны уроки Анны Павловны о воспитании
ребенка.
(1 мин. 10 сек.)
Синхрон: А. П. Неркаги рассказывает об умении лю­
бить.
В кадре:
Урок No 2. Дети делают гнезда для птиц.
За кадром:
У ненцев есть прекрасная сказка о конфликте отцов и де­
тей.
Кукушка
Жила на свете бедная женщина. И было у нее четверо
детей. Не слушались дети матери. Бегали, играли на снегу
с утра до вечера, а матери не помогали. Вернутся в дом,
целые сугробы снега на пимах натащат, а мать убирай.
Одежду промочат, а мать суши. Трудно было матери. От
жизни такой, от работы тяжелой заболела она. Лежит в чу­
ме, детей зовет, просит:
— Детки, дайте мне воды. Пересохло у меня горло. При­
несите водички.
Не один, не два раза просила мать — не идут дети за во­
дой...
А дети из чума выбежали, долго играли, к матери и не
заглядывали. Наконец захотелось старшему есть — заглянул
он в чум. Смотрит: мать посреди чума стоит и малицу наде­
вает. Вдруг малица перьями покрылась. Берет мать доску, на
которой шкуры скоблят, а доска та хвостом птичьим стано­
вится. Наперсток железным клювом стал. Вместо рук крылья
выросли.
Обернулась мать птицей-кукушкой и вылетела из чума.
Закричал тогда старший брат:
— Братья, смотрите, смотрите: улетает наша мать птицей!
Побежали дети за матерью, кричат ей:
— Мама, мама, мы тебе водички принесли!
А она отвечает:
— Ку-ку, ку-ку! Поздно, поздно! Теперь озерные воды
передо мной. К вольным водам лечу я!
Бегут дети за матерью, зовут ее, ковшик с водой протяги­
вают. Младший сынок кричит:
— Мама, мама! Вернись домой! На водички, попей!
Отвечает мать издалека:
— Ку-ку, ку-ку! Поздно, сынок! Не вернусь я!
161


Так бежали дети за матерью много дней и ночей, по кам­
ням, по болотам, по кочкам. Ноги себе в кровь изранили. Где
пробегут, там красный след останется.
Навсегда бросила детей мать-кукушка. И с тех пор не
вьет кукушка гнезда, не растит сама детей своих. А по тунд­
ре с той поры красный мох стелется.
(1 мин. 45 сек.)
За кадром:
Занятия по этнокультурным традициям народов Севера
для мальчиков и девочек ведутся в школе раздельно.
Мальчики учатся быть настоящими хозяевами стойбища.
Они прежде всего обучаются навыкам изготовления и пользо­
вания нартами, оленьей упряжью, предметами мужского оби­
хода. Кроме того, с ранних лет они должны научиться управ­
лять «Бураном», моторной лодкой и портативной радиостан­
цией. Ученики Лаборовской школы не на словах знают, как
ставить капканы, рыболовные сети, сети для ловли птиц.
У каждого мальчика обязательно должен быть свой настоя­
щий ненецкий оленеводческий аркан, пользоваться которым
дети обучаются в свободное от уроков время.
Девочки познают мастерство быть хозяйкой чума: они
учатся общаться с огнем, готовить пищу, обучаются этикету
в ненецкой семье; ухаживают за обувью и одеждой, заботят­
ся о младших и старших, о себе и о соседке. Они хранитель­
ницы всего того, что «добывается» мальчиками.
(1 мин.)
В кадре:
Урок No 3. Девочки и мальчики на уроке труда.
За кадром:
Наряду с раздельным воспитанием мальчиков и девочек
проводятся совместные мероприятия. Так, осенью и весной
организуются выезды на священную мраморную сопку «Нео­
бычный камень». Здесь устанавливают чум и два-три дня
ребята с педагогами организуют практическую жизнь по
законам тундровых людей, где каждый заранее знает свое
дело, которое выполняется безупречно точно и качественно.
Излюбленным местом совместных выездов является также
район верховья реки Щучья и озеро Щучье, где проводятся
ритуалы посещения священных для всех ненцев мест. Это
ритуалы угощения, гостевания и прощания. Организации
этих впечатляющих поездок способствует то обстоятельство,
что их идейным вдохновителем и практическим организато­
ром является Анна Павловна Неркаги, не только знаток не­
нецкой культуры, но и талантливый руководитель фермер-
162


ского хозяйства «Надежда», с помощью средств которого фи­
нансируются дорогостоящие поездки.
(1 мин.)
Синхрон: А. П. Неркаги рассказывает об учебном этно-
стойбище.
За кадром:
Вместе с тем задача школы заключается в том, чтобы
обеспечить ученикам школы общероссийский стандарт обра­
зования. В школе должны быть необходимые энциклопеди­
ческие словари и различные тематические издания, спра­
вочники, компьютерные версии обучающих игровых про­
грамм. Постепенно школа должна превратиться в важный
культурно-досуговый и образовательный центр не только для
детей, но и для взрослых поселка и окрестной тундры.
Возможен вариант открытия кочевого сезонного детского
сада для детей тундры, не охваченных дошкольным обучени­
ем и воспитанием. На его базе могли бы проходить пробную
и государственную педагогическую практику студенты педа­
гогического колледжа. Кроме того, кочевой детский сад стал
бы научно-исследовательской базой по изучению и описа­
нию этнокультурных, этнопедагогических, этнопсихологи­
ческих особенностей кочевой ненецкой семьи.
Таким образом, одной из целей семейно-родовой этниче­
ской школы станет обеспечение преемственности и нераз­
рывности семейно-родового и школьного общеобразователь­
ного и воспитательного процессов.
(1 мин.)
Синхрон: А. П. Неркаги рассказывает о том, какой она
видит школу в будущем.
За кадром:
Когда нет крепкой прививки тундры, истощается и вы­
мерзает жизнь. И тогда кричит человек, кричит сживаемый
со свету безлюбостью ребенок, виновный лишь в своей нрав­
ственной чистоте и беззащитности. И эхом ему вторит лишь
открытое сердце писательницы и хранительницы своей се­
мьи Анны Павловны Неркаги, не устающей давать показа­
ния перед Божьим судом. Когда нет других средств сопротив­
ления — встает слабое слово. А от него не уйдешь...
(40 сек.)
За кадром:
Синхрон: Анна Павловна Неркаги: «Я чувствую в себе
много сил...»
Финальные титры
163


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Аверинцев С. С. Большие судьбы малого жанра // Вопросы
литературы. 1981. No 4. С. 153— 189.
Айпин Е. Д. В ожидании первого снега: Повести. Сверд­
ловск: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1979. 144 с.
Айпин Е. Д. И уходит мой род // Народов малых не быва­
е т/ Сост. Э. С. Коробова. М.: Мол. гвардия, 1991. С. 127— 141.
Айпин Е. Д. Ханты, или Звезда Утренней Зари: Роман.
М.: Мол. гвардия, 1990. 334 с.
Афанасьев Ю. Н. «Однажды наступив на грабли...»: Очерки,
размышления, мысли вслух. Шадринск: Изд-во ПО «Исеть»,
1999. 152 с.
Бард снежной державы: Страницы жизни и творчества
Романа Ругина. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 2000.
112 с.
Баталов Э. Я. В мире утопии. М.: Политиздат, 1989.
319 с.
Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная
культура Средневековья и Ренессанса. М., 1990. 543 с.
Бахтин М. М. Эпос и роман. СПб.: Азбука, 2000. 304 с.
Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М.,
1990.
Бердяев Н. А. Новое Средневековье. Берлин, 1924.
Беспалова Л. Г., Беспалова Ю. М. Тюменский край и пи­
сатели XVII—XIX веков. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-
во, 1998. 464 с.
Библия: Книги Священного Писания Ветхого и Нового
Завета. М.: Российское библейское об-во, 1994. 1376 с.
Вандерхилл Э. Мистики XX века: Энциклопедия. М.: Ло-
кид: Миф, 1998. 528 с.
Веселовский А. Н. Историческая поэтика. Л.: ГИХЛ, 1940.
648 с.
Гарсиа Маркес Г. Сто лет одиночества. СПб.: Азб>
2001. 384 с.
Гацунаев К К . Географы и путешественники: Краткий
биографический словарь. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2001. 576 с.
Генис А. Иван Петрович умер: Статьи и расследования.
М.: Нов. лит. обозрение, 1999. 336 с.
География Ямало-Ненецкого автономного округа: Учеб­
ное пособие. Тюмень: Изд-во Тюменского гос. ун-та, 2001.
328 с.
164


Голдинг У, Повелитель мух // Голдинг У. «Шпиль» и дру­
гие повести: Сборник. М.: Прогресс, 1981. С. 23— 166.
Головнев А. В. Говорящие культуры: традиции самодий-
цев и угров. Екатеринбург: Изд-во УрО РАН, 1995. 608 с.
Головнев А. В. Путь к семи чумам // Древности Ямала.
Вып. 1. Екатеринбург; Салехард: Изд-во УрО РАН, 2000.
С. 208—236.
Головнев А. В., Зайцев Г. С., Прибылъский Ю. П. История
Ямала. Тобольск: Изд. центр НТФ АТИКО, 1994. 126 с.
Грейвс Р. Мифы Древней Греции. М.: Прогресс, 1992.
624 с.
Данилина Г И , Рогачева Н. А. Рефлексия освоения в ху­
дожественной литературе Тюменского региона // Космос Се­
вера: Сборник статей / Ред.-сост. О. К. Лагунова. Тюмень:
СофтДизайн, 1996. С. 99— 102.
Дефо Д. Дальнейшие приключения Робинзона Крузо. М.:
Воет, лит., 1996. 272 с.
Декабристы рассказывают... М.: Мол. гвардия, 1975.
336 с.
Диксон О. Шаманизм: шаг в прошлое или в будущее // Мир
Севера. 2001. No 1. С. 39—40.
Евладов В. 77. По тундрам Ямала к Белому острову: Экс­
педиция на Крайний Север полуострова Ямал в 1928—
1929 гг. Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН, 1992. 281 с.
Затонский Д. В. Модернизм и постмодернизм: Мысли об
извечном коловращении изящных и неизящных искусств.
М.: ACT, 2000. 256 с.
Захарченко В. И. Космос Юрия Афанасьева // Космос Се­
вера: Сборник статей. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 120—
124.
Зенъко А. 77. Об одном женском персонаже сказочного
фольклора обских угров // Космос Севера: Сборник статей.
Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 22—26.
Зубарев Н. В. Ялуторовск. Свердловск: Сред.-Урал. кн.
изд-во, 1972. 112 с.
Истомин И. Г. Живун: Роман, повесть, рассказы. Т.1 / Пре-
дисл. Ю. Н. Афанасьева. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во,
1997. 432 с.
Истомин И. Г, Первые ласточки: Роман, пьеса, стихи,
песни, сказки, воспоминания. Т. 2. Екатеринбург: Сред.-
Урал. кн. изд-во, 1997. 352 с.
Камю А. Избранное: Сборник. М.: Радуга, 1989. 464 с.
Камю А. Творчество и свобода: Статьи, эссе, записные
книжки. М.: Радуга, 1990. 608с.
165


Канакин И. А. Языки соседей (о хантыйском и ненец­
ком). Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН, 1996. 124 с.
Кармин А. С. Основы культурологии: Морфология куль­
туры / СПб.: Изд-во «Лань», 1997. 512 с.
Комаров С. А., Лагунова О. К. О характеристике литера­
турного мышления народов Севера (экологическая пробле­
матика, жанровые ориентиры) // Космос Севера: Сборник
статей. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 89—98.
Концепция реформирования системы дошкольного, обще­
го образования и подготовки кадров из числа коренных ма­
лочисленных народов Севера/Авт. О. И. Артеменко и др.;
Под ред. М. Н. Кузьмина. М.: Изд-во ИНПО, 2001. 80 с.
Коренные малочисленные народы России на пороге
XXI века: проблемы, перспективы, приоритеты: Материалы
Всероссийского конгресса. СПб.: филиал изд-ва «Просвеще­
ние», 2000. 318 с.
Короленко В. Г. Сибирские рассказы и очерки. М.: Худ.
лит., 1981. 319 с.
Крупник И\ И. Люди в чумах, цифры на бумаге: Рус­
ские источники к демографической истории Ямала, 1695—
1992 гг. //Древности Ямала. Вып. 1. Екатеринбург; Сале­
хард: Изд-во УрО РАН, 2000.
Кулаков А.Е. Религии мира: Пособие для учащихся. М.:
ACT — ЛТД, 1997. 352 с.
Кулемзин В. М , Лукина Н. В. Знакомьтесь: ханты. Ново­
сибирск: ВО «Наука». Сибирская издательская фирма, 1992.
136 с.
Культура народов Ямала: Учебник. 5—7 классы / Т. И. Бор-
ко, В. Т. Галкин, А. Г. Еманов, А. В. Павлов. Тюмень: Изд-во
ИПОС СО РАН, 2002. 352 с.
Лагунов К. Я. Портреты без ретуши: Юван Шесталов,
Иван Истомин/ / Космос Севера: Сборник статей / Ред.-сост.
О. К. Лагунова. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 131— 150.
Лар Л А. Ненцы: шаманы и связь с богами // Космос Се­
вера: Сборник статей / Ред.-сост. О. К. Лагунова. Тюмень:
СофтДизайн, 1996. С. 13—21.
Леви-Стросс К. Структурная антропология. М.: Наука,
1985. 536 с.
Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени // Лермон­
тов М. Ю. Стихотворения; Поэмы; Маскарад; Герой нашего
времени. М.: Худ. лит., 1981. 364 с.
Лехтисало Т. Мифология юрако-самоедов (ненцев) / Пер.
с нем. и публ. Н. В. Лукиной. Томск: Изд-во Томского ун-та,
1998. 136 с.
166


Лёзова С. В. Сибирские ненцы (самоеды) в середине
XIX в.: диалог кочевников и чиновников // Древности Ямала.
Вып. 1. Екатеринбург; Салехард: Изд-во УрО РАН, 2000.
С. 203.
Липатова Л. Три года вместе с кочевниками // Ямаль­
ский меридиан. 2003. No 1. С. 18—21.
Литература Тюменского края: Хрестоматия: В 3 кн. Кн. I:
5— 7 кл. / Сост. Г. И. Данилина, Н. А. Рогачева, Е. Н. Эртнер.
Тюмень: СофтДизайн, 1996. 304 с.
Литература Тюменского края: Хрестоматия: В 3 кн. Кн. II:
8—9 кл. / Сост. Г. И. Данилина, Н. А. Рогачева, Е. Н. Эртнер.
Тюмень: СофтДизайн, 1996. 240 с.
Литература Тюменского края: Хрестоматия: В 3 кн.
Кн. III: 10— 11 кл. / Сост. Г. И. Данилина, Н. А. Рогачева,
Е. Н. Эртнер. Тюмень: СофтДизайн, 1996. 272 с.
Литературные манифесты западноевропейских роман­
тиков. М., 1980.
Лосев А Ф. Проблема символа и реалистическое искусст­
во. М.: Искусство, 1976. 367 с.
Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин,
Лермонтов, Гоголь. М.: Просвещение, 1988. 348 с.
Мансурова А. М. Программа интегрированного курса
родной, русской и зарубежной литератур для школ мало­
численных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока
(V—XI классы). М.: Изд-во ИНПО, 2001. 80 с.
Мансурова А. М., Деспотопулу Э. К. Толковый словарь
этнографической лексики к произведениям современных
писателей-билингвов малочисленных народов Севера, Си­
бири и Дальнего Востока, изучаемых в V—XI классах. М.:
Изд-во ИНПО, 2001. 68 с.
Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М.: Наука, 1976. 407 с.
Мифология древнего мира. М.: Наука, 1977. 456 с.
Мифология, фольклор и литература Ямала: Хрестоматия.
5— 7 классы / Сост. Ю. И. Попов, Н. В. Цымбалистенко. Тю­
мень: Изд-во ИПОС СО РАН, 2002. 265 с.
Мифы и предания ненцев Ямала / Авт.-сост. Л. А. Лар.
Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН, 2001. 294 с.
Ненецкие сказки и эпические песни «сюдбабц», «ярабц» /
Сост. Н. М. Янгасова; Под ред. М. Я. Бармич. Томск: Изд-во
Томского ун-та, 2001. 292 с.
Неркаги А. П. Анико из рода Ного // Неркаги А. П. Мол­
чащий: Повести. Тюмень: СофтДизайн, 1996. С. 307— 403.
Неркаги А. П. Молчащий: Повести. Тюмень: СофтДи­
зайн, 1996. С. 231— 306.
167


Неупокоева И. Г. История всемирной литературы: про­
блемы системного и сравнительного анализа. М.: Наука,
1976. 359 с.
Носилов К. Д. У вогулов: Очерки и наброски / Сост.
Ю. Л. Мандрики. Тюмень: СофтДизайн, 1997. 304 с.
Огрызко В. В. Писатели и литераторы малочисленных
народов Севера и Дальнего Востока: Биобиблиографический
справочник. Ч. 1. М.: Концерн «Лит. Россия», 1998. 536 с.
Огрызко В. В. Писатели и литераторы малочисленных
народов Севера и Дальнего Востока: Биобиблиографический
справочник. Ч. 2. М.: Концерн «Лит. Россия», 1999. 548 с.
Омелъчук А. К . Ее величество Обь: По сибирской реке —
в пространстве и во времени. Свердловск: Сред.-Урал. кн.
изд-во, 1991. 288 с.
Омелъчук А. К. Рыцари Севера. Свердловск: Сред.-Урал.
кн. изд-во, 1982. 192 с.
Омелъчук А. К . Север с большой буквы: Очерки. М.: Со­
временник, 1989. 272 с.
Омелъчук А. К. Частное открытие Сибири: Каждый сам
открывает свою родину. Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 1999.
392 с.
Павлов П. Права коренных народов на земли: Российская
ретроспектива и международная перспектива // Мир корен­
ных народов. 2002. No 11— 12. С. 35— 53.
Петрова В. И , Харючи Г. П. Ненцы в истории Ямало-Не­
нецкого автономного округа / Под ред. Н. В. Лукиной. Томск:
Изд-во Томского ун-та, 1999. 222 с.
Платонов А . Чевенгур. Рига: Лиесма, 1989. 304 с.
Попов Ю. И., Цымбалистенко Н. В. Мифология, фольк­
лор и литература Ямала: Учебник. 5— 7 классы. Тюмень:
Изд-во ИПОС СО РАН, 2001. 134 с.
Попов Ю. И., Цымбалистенко Н В. Литература Ямала
XX века: Пособие для учителей литературы старших классов.
2-е изд., испр. и доп. СПб.: Филиал изд-ва «Просвещение»,
2002. 160 с.
Попов Ю. И., Цымбалистенко Н В. Сага о народе хан­
ты // Хантыйская литература: Сборник / Сост. В. Огрызко.
М.: Лит. Россия, 2002. 360 с.
Психология масс: Хрестоматия / Ред.-сост. Д. Я. Райгород­
ский. Самара: Изд. дом «БАХРАХ», 1998. 592 с.
Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л.:
Изд-во Ленинградского ун-та, 1946. 340 с.
Пропп В. Я. Проблемы комизма и смеха. СПб.: Алетейя,
1997. 288 с.
168


Рогачева 77. А. Мифологические мотивы в творчестве пи­
сателей Тюменского Севера // Космос Севера: Сборник ста­
тей / Ред.-сост. О. К. Лагунова. Тюмень: СофтДизайн, 1996.
С. 73—80.
Ругин Р. 77. В ожидании сына // Ругин Р. П. Сорок Север­
ных Ветров: Повести. Т. 1. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн.
изд-во, 1996. С. 91— 185.
Ругин Р. П. Гул далекой буровой // Ругин Р. П. Сорок Се­
верных Ветров: Повести. Т. 1. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн.
изд-во, 1996. С. 241—360.
Ругин Р. 77. Ланги // Ругин Р. П. Сорок Северных Ветров:
Повести. Т. 1. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1996.
С. 215—239.
Ругин Р, 77. Мелодии полярного круга: Стихи. Т. 2. Екате­
ринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1996. 288 с.
Ругин Р. 77. На нерестовой реке // Ругин Р. П. Избранное:
Повести. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 2001. С. 469—
550.
Ругин Р. 77. По следу // Ругин Р. П. Сорок Северных Вет­
ров: Повести. Т. 1. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во,
1996. С. 187—214.
Ругин Р. 77. Ранний ледостав // Ругин Р. П. Сорок Север­
ных Ветров: Повести. Т. 1. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн.
изд-во, 1996. С. 5—90.
Ругин Р. 77. Сватовство // Ругин Р. П. Волшебная земля: Ле­
генды, сказки, повести, рассказы. Т. 3. Екатеринбург: Сред.-
Урал. кн. изд-во, 1997. С. 412—427.
Ругин Р. 77. Снежная держава: Книга стихов. Тюмень:
Изд-во Ю. Мандрики, 1998. 128 с.
Ругин Р. 77. Сорок Северных Ветров // Ругин Р. П. Сорок
Северных Ветров: Повести. Т. 1. Екатеринбург: Сред.-Урал.
кн. изд-во, 1996. С. 361—477.
Ругин Р. 77. Счастливые деньки на Шум-Югане // Ру­
гин Р. П. Волшебная земля: Легенды, сказки, повести, рас­
сказы Т. 3. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1997. С. 309—
374.
Ругин Р. 77. Три шкуры // Ругин Р. П. Избранное: Повес­
ти. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 2001. С. 419—468.
Свентоховский А. История утопии. М., 1910.
Сказы седой старины: Ненецкая фольклорная хрестома­
тия / Сост. К. И. Лабанаускас. М.: Русская литература, 2001.
320 с.
Сословно-правовое положение и административное устрой­
ство коренных народов Северо-Западной Сибири (конец
169


XVI—начало XX века): Сборник правовых актов и докумен­
тов / Ред.-сост. А. Ю. Конев. Тюмень: Изд-во ИПОС СО РАН,
1999. 238 с.
Сусой Е. Г. Из глубины веков. Тюмень: Изд-во ИПОС СО
РАН, 1994. 173 с.
Сязи А. М. Орнамент и вещь в культуре хантов Нижнего
Приобья. Томск: Изд-во Томского ун-та, 2000. 248 с.
Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М.: Политиздат,
1989. 573 с.
Терещенко Н. М. Ненецкий эпос: Материалы и исследова­
ния по самодийским языкам. Л.: Наука, 1990. 336 с.
Тополь Э. Красный газ: Роман. М.: ACT, 2001. 320 с.
Утопия и утопическое мышление: Антология зарубеж­
ной литературы / Пер. с разн. яз.; Сост., общ. ред. и предисл.
В. А. Чаликовой. М.: Прогресс, 1991. 405 с.
Федорова Н. В. Олень, собака, кулайский феномен и ле­
генда о сихиртя // Древности Ямала. Вып. 1. Екатеринбург;
Салехард: Изд-во УрО РАН, 2000. С. 66.
Фрейд 3 . Избранное. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. 352 с.
Фрейд 3. Остроумие и его отношение к бессознательному.
СПб.; М.: ACT «Университетская книга», 1997. 320 с.
Хайруллин Р. Образование аборигенных народов Севера
в Канаде // Мир коренных народов. 2002. No 11— 12. С. 64— 71.
Харючи Г. П. Традиции и инновации в культуре ненецко­
го этноса / Под ред. Н. В. Лукиной. Томск: Изд-во Томского
ун-та, 2001. 228 с.
Хейзинга И. Homo hidens = Человек играющий. М.: ЭКСМО-
Пресс, 2001. 352 с.
Холл Дж. Словарь сюжетов и символов в искусстве. М.:
КРОН-ПРЕСС, 1996. 656 с.
ХомичЛ. В. Ненцы. СПб.: Рус. Двор, 1995. 336 с.
Цымбалистенко К В. Иллюзии человечества (Мифы и ре­
алии в творчестве Р. Ругина) // Обская радуга: Альманах пи­
сателей Ямала. Вып. 2. Салехард, 1999. С. 83—86.
Цымбалистенко Н. В. Мелодии полярного круга // Бард
снежной державы: Страницы жизни и творчества Романа Ру­
гина. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 2000. С. 53—68.
Цымбалистенко К В. Повести А. Неркаги: Традиции
и новаторство // Мой край: История, современность, буду­
щее: Сборник материалов по краеведению. Салехард: Изд-во
ЯНОИУУ, 2001. С. 5—7.
Цымбалистенко Н. В. Полет в пространство вечности
и добра // Мой край: история, современность, будущее: Ма-
170


териалы региональной научно-практической конференции.
Ч. 1. Салехард: Изд-во ЯНОИУУ, 2000. С. 61.
Цымбалистенко Н. В. Проза Ямала конца XX века: кри­
зис или ренессанс? // Обская радуга: Альманах писателей
Ямала. Вып. 3. Салехард, 2000. С. 136— 138.
Цымбалистенко Н. В. Специфика мироощущения наро­
дов Севера и ее художественное воплощение в творчестве
Романа Ругина // Бард снежной державы: Страницы жизни
и творчества Романа Ругина. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн.
изд-во, 2000. С. 34— 39.
Цымбалистенко Н. В., Попов Ю. И. Умолчания эпохи //
Мир Севера. 2000. No 6 (22). С. 84— 87.
Цымбалистенко Н. В., Попов Ю. И. История северной
утопии (о романе И. Истомина «Живун») // Мир Севера. 2001.
No 3. С. 89—93.
Шкловский В. Избранное: Т. 2. М., 1983.
Юнг К . Г. Душа и миф: шесть архетипов. М.; Киев: ЗАО
«Совершенство»: «Port-Royal», 1997. 384 с.
Karjalainen К. F. Die Religion der Jugra-Volker. Helsinki:
Porvoo, 1921— 1927.
Pentikinen J. Le sens de la nature dans resprit de Fhomme
du Nord. SORBONNE NOUVELLE Boreales. Numro 66—69.
Righter W. Myth and Literature. London and Boston, 1975.
132 p.
Satu Hassi. The Hantys and Mansis are in Danger!
www.tele3.net / PENTIKA. htm
Walsh Ch. From Utopia to Nightmare. L., 1962.


Содержание
Введение.................................................................................... 3
Глава I. Этапы развития духовной культуры народов
Ямала (мифология, верования, христианизация, со­
ветизация) ............................................................................ 17
Глава II. Специфика развития литературы на Ямале
в XX веке.............................................................................. 41
Глава III. Утопические и антиутопические мотивы
в творчестве И. Истомина иА. Н еркаги..................... 53
Глава IV. Проблема выбора пути. Процесс культурной
самоидентификации коренных народов Севера:
взгляд изнутри и состороны ........................................ 85
Глава V. Фольклорный и лирический миры Романа Ру-
гина........................................................................................ 133
Приложение............................................................................... 158
Список литературы.................................................................164


Научное издание
Цымбалистепко Наталия Васильевна
СЕВЕР ЕСТЬ СЕВЕР...
Ист орические судьбы коренных народов Ямала
в литературном освещении
Редактор Е. /У. Самойлова
Художник Г Я. Терешёнок
Художественный редактор Л. Г Епифанов
Компьютерная верстка/1. В. А л е к се е в
Корректор А. А. Сазонова
Компьютерный набор Е В. Богом азовой
Лицензия ИД No 05824 от 12.09.2001.
Налоговая льгота -
Общероссийский классификатор продукции ОК 005-93-953000.
Подписано в печать с оригинал-макета 11.09.2003. Формат 60x90 7Kl.
Бумага офсетная. Гарнитура школьная. Печать офсетная. Уел. печ. л. 11,0.
Уч.-изд. л. 10,75. Тираж 500 экз. Заказ No 26.
Санкт-Петербургский филиал Федерального государственного
унитарного предприятия ордена Трудового Красного Знамени
«Издательство «Просвещение» Министерства Российской Федерации
по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
191104, Санкт-Петербург, Литейный пр., 37-39.
E-mail: spbtextbook@peteiiink.ru
Отпечатано в типографии ООО «Деметра».
190008, Санкт-Петербург, наб. канала Грибоедова. 176, оф. 23.
тел./факс 114-79-42. e-mail: demetra@rol.ru


Наталия Васильевна Цымбалистенко ро­
дилась в Воронеже. Окончила Воронежский го­
сударственный университет. Кандидат фило­
логических наук, доцент. Защитила диссер­
тацию по творчеству А. Вампилова. Препода­
вала в университетах Воронежа, Ханоя, Бей­
рута и Дамаска.
С 1998 года — сотрудник Ямало-Ненецкого
окружного института повышения квалифи­
кации работников образования, в настоящее
время — заместитель директора института по
научно-исследовательской работе.
Автор 114 научных работ. Совместно с
Ю. И. Поповым является автором учебника
«Мифология, фольклор, литература Ямала»
для 5— 7 классов и хрестоматии к нему
(Тюмень: ИПОС СО РАН), а также учебного
пособия для учителей «Литература Ямала
XX века» (СПб.: Просвещение). В научных и
периодических изданиях Москвы, Санкт-Пе­
тербурга, Воронежа и Салехарда опубли­
кованы статьи о творчестве И. Истомина,
Е. Айпина, А. Неркаги, Р. Ругина и др.
ISBN 5-00-00520I-8
!7850401ч)52016
5Я