Иностранная литература № 12 1999 - Набоков В.В., Виноградова А., Дилан Томас, Реверди Пьер, Бакли Кристофер, Целан Пауль, Лаку-Лабарт Филипп, Кинбот Чарльз, Орсенна Эрик, Медведев Алексей, Мокроусов Алексей, Гинцберг Л.

Author: Набоков В.В. Виноградова А. Дилан Томас Реверди Пьер Бакли Кристофер Целан Пауль Лаку-Лабарт Филипп Кинбот Чарльз Орсенна Эрик Медведев Алексей Мокроусов Алексей Гинцберг Л.

Tags: журнал иностранная литература

ISBN: 0130-6545

Year: 1999

Similar

Иностранная литература № 1 2014

Приключения со сменой кожи

На полях письма. Заметки о стратегиях мысли и слова в ХХ веке

Журнал "Иностранная литература", 2008 №12

Text

В номере:

ДИЛАН ТОМАС
Рассказы

ПЕТЕР ТУРРИНИ

Всё, наконец

ПАУЛЬ ЦЕЛАЯ

Псалом

ЛИтавОТень Набокова

ИНОСТРАННАЯ

• ИТЕРАТУРА
zf

МОСКВА
Из общего тиража в 13 350 экземпляров

Институт «Открытое общество» ежемесячно
выкупает и безвозмездно направляет
в библиотеки России и ряда стран СНГ 3 500 экземпляров.

Ежегодные литературные премии журнала
спонсирует ЗАО КОНВЕРСБАНК (Акционерный банк Конверсии).

Главный редактор

А.Н. СЛОВЕСНЫЙ

Редакционная коллегия:

Н.А. БОГОМОЛОВА — заведующая отделом критики и публицистики

Л.Н. ВАСИЛЬЕВА — заведующая отделом художественной литературы

А.В. МИХЕЕВ — ответственный секретарь

Г.Ш. ЧХАРТИШВИЛИ — заместитель главного редактора

Общественный редакционный совет:

С.С. АВЕРИНЦЕВ, В.П. АКСЕНОВ, С.К. АПТ, А.Г. БИТОВ, П.Л. ВАЙЛЬ,

М.Л. ГАСПАРОВ, Е.Ю. ГЕНИЕВА, А.А. ГЕНИС, В.П. ГОЛЫШЕВ, Т.П. ГРИГОРЬЕВА,
Б.В. ДУБИН, А.Н. ЕРМОНСКИЙ, В.В. ЕРОФЕЕВ, Д.В. ЗАТОНСКИЙ, А.М. ЗВЕРЕВ,
Вяч.Вс. ИВАНОВ, В.Б. ИОРДАНСКИЙ, Т.П. КАРПОВА, А.С. МУЛЯРЧИК,
Д.Б. РЮРИКОВ, М.Л. САЛГАНИК, Е.М. СОЛОНОВИЧ, П.М. ТОПЕР, Н.Л. ТРАУБЕРГ,
М.А. ФЕДОТОВ, Б.Н. ХЛЕБНИКОВ

Международный совет:

ЧИНГИЗ АЙТМАТОВ, ЖОРЖИ АМАДУ,

МАЛЬКОЛЬМ БРЭДБЕРИ, КРИСТА ВОЛЬФ, ЯНУШ ГЛОВАЦКИЙ,
ТОНИНО ГУЭРРА, МОРИС ДРЮОН, МИЛАН КУНДЕРА, ЗИГФРИД ЛЕНЦ,
АРТУР МИЛЛЕР, АНАНТА МУРТИ, .

МИЛОРАД ПАВИЧ, КЭНДЗАБУРО ОЭ, УМБЕРТО. ЭКО
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
ЛИТЕРАТУРНО-
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ПУБЛИЦИСТИЧЕСКИЙ
ЖУРНАЛ.

ОСНОВАН В 1891 ГОДУ.
ДО 1943 ГОДА ВЫХОДИЛ
ПОД НАЗВАНИЯМИ

НОСТРАННАЯ

ИТЕРАТУРА

«ВЕСТНИК ИНОСТРАННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ»,
«ЛИТЕРАТУРА МИРОВОЙ
РЕВОЛЮЦИИ»,
«ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНАЯ
ЛИТЕРАТУРА».

С 1955 ГОДА —
«ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

декабрь

1999

СОДЕРЖАНИЕ

ДИЛАН ТОМАС — Рассказы (Перевод с английского и вступление
Е. Суриц)................................................... 5

ПЬЕР РЕВЕРДИ — Стихотворения в прозе (Перевод с французского
и вступление Алины Поповой).....'.......................... 25

ПЕТЕР ТУРРИНИ — Всё, наконец (Монолог. Перевод с немецкого Л. Бухо-
ва) .................................>..................... 31

КРИСТОФЕР БАКЛИ — Здесь курят (Роман. Окончание. Перевод с англий-
ского Сергея Ильина)....................................... 46

Вглубь стихотворения

ПАУЛЬ ЦЕЛАН — Псалом (Переводы с немецкого. Вступление Н. Мавле-
вич). ФИЛИПП ЛАКУ-ЛАБАРТ — Молитва (Перевод с французского Н. Мав-
левич).................................................... 122

Литературный гид

ТЕНЬ НАБОКОВА

ВЛАДИМИР НАБОКОВ — Убедительное доказательство (Последняя глава
из книги воспоминаний. Перевод с английского С. Ильина).......... 136

ЧАРЛЬЗ КИНБОТ — Серебристый свет. Подлинная жизнь Владимира Набо-
кова (Начальные главы романа. Перевод с английского и послесловие

С. Ильина)....................................................... 146

ЭРИК ОРСЕННА — Два лета (Повесть. Перевод с французского Т. Бунтман
и А. Дегтярь).................................................... 172

АЛЕКСЕЙ МЕДВЕДЕВ — Перехитрить Набокова.......................... 217

Галерея «ИЛ»

АЛЕКСЕЙ МОКРОУСОВ — Музыка молчания, или Время зеркал. 230

Среди книг

А. ВИНОГРАДОВА — Неолиризм. |с. БЕЛОВ — О пользе огурца и правоте
тещи. Л. ГИНЦБЕРГ — Третья империя: каждодневный ад......

234

У КНИЖНОЙ витрины........................... 241

Курьер «ИЛ»

243

Содержание журнала «Иностранная литература» за 1999 год, № 1 — 12 246

Авторы этого номера.......................................... 251

Анкета для читателей......................................... 253
В следующем номере «ИЛ»

«МОЕ СТОЛЕТИЕ» — фрагменты новой книги нобелевского лауреата 1999 года немец-
кого писателя Гюнтера Грасса, состоящей из ста глав (по одной—на каждый год) и пред-
ставляющей собой своеобразную мозаичную картину жизни Германии в уходящем веке.

Основанная на автобиографическом материале проза французского писателя, знамени-
того «отца нового романа» Алена Роб-Грийе «АНЖЕЛИКА, ИЛИ ЧАРЫ» — фантасти-
ческий сплав рыцарского романа, эротических грез и реальных воспоминаний.

Новая пьеса польского драматурга и прозаика Славомира Мрожека «ПРЕКРАСНЫЙ ВИД»
— две пронизанные иронией, лаконичные и обманчиво простые детективные сценки.

В рубрике «Документальная проза» — главы из книги популярного перуанского писа-
теля Марио Варгаса Льосы «РЫБА В ВОДЕ», где он рассказывает истории из своей жиз-
ни, которые легли в основу самых известных его романов.

Герой рубрики «Портрет в зеркалах» — крупнейший ирландский писатель и драма-
тург Сэмюэл Беккет, чье творчество по-новому представило мироощущение человека
XX века и обозначило целую эпоху в современной литературе.

Цветные иллюстрации номера — работы французского художника БАЛЬТЮСА (род. в 1908 г.):

На 1-й стр. обложки — «Терпение» (1943)

На 2-й стр. обложки — «Обнаженная перед камином» (1955)

На 3-й стр. обложки — «Читающая Катя» (1968)

В Москве журнал можно приобрести в редакции,
а также в книжных магазинах:

«Ad Marginem» — 1-й Новокузнецкий пер., д.5/7

«Англия» — Хлебный пер., д.2/3

«Графоман» — ул. Бахрушина, д.28

«Летний сад» — ул. Большая Никитская, д.46

«Мир печати» — ул. 2-я Тверская-Ямская, д.54

В INTERNET электронный дайджест журнала находится по адресу:
http://www.infoart.ru/magazine/inostran

Художественное и техническое оформление С.В. Бейлезон

3109017, Москва, Пятницкая ул., 41. ®953-51-47; факс 953-50-61; E-mail inolit@adicom.ru

Журнал выходит один раз в месяц.

Оригинал-макет номера подготовлен в редакции.

Подписано в печать 30.11.99. Формат 70x108 Vie. Печать офсетная.

Бумага газетная. Усл. печ. л. 25,2. Усл. кр.-отт. 31,0. Уч.-изд. л. 26,54. Заказ №166.

Тираж 13 350 экз.

Отпечатано с готовых диапозитивов полиграфической фирмой «Красный пролетарий»,
103473, Москва, Краснопролетарская ул., 16.
ДИЛАН ТОМАС

Рассказы

Перевод с английского Е. СУ РИЦ

От переводчика

Своей славой, прижизненной, странной, феерической, чуть-чуть скандальной славой, кото-
рая после ранней смерти (в 1953 году, от алкогольного отравления) стала, как это водится,
вовсе уж гремучей, оглушительной, легендарной, затем подвергалась сомнению, пересмат-
ривалась, но сейчас, почти полвека спустя, остается неоспоримой и прочной, Дилан Томас,
одно из самых ярких лиц в английской литературе уходящего века, обязан не только своим
стихам, но (быть может, в равной мере) и прозе.

Просто со стихов начиналось. Юный валлиец приехал завоевывать Лондон — и сразу
завоевал. Он прославился двадцатилетним (в 1934 г.), после первого же сборника «Восем-
надцать стихотворений». Сборники пошли один за другим. Витально напористые, бароч-
ные, темные, яркие, глубинно мистические, его стихи ошеломляли. Он стал кумиром юных
поэтов, пытавшихся подражать его неподражаемости. Эти строфы заучивали (и сейчас зау-
чивают) наизусть.

Есть, однако, немало свидетельств, что прозой своей — сначала шифрованной, сюрре-
алистической, с годами все более лиричной и ясной — Томас дорожил не меньше. Блиста-
тельный чтец, он любил читать по радио собственные рассказы, тем весьма приумножая их
необыкновенную популярность. (Кстати, публикуемое ниже «Детство, Рождество, Уэльс» до
сих пор читают по Би-би-си каждый год на Рождественских праздниках.) Проза Томаса —
естестве иное* продолжение стихов. У них один источник питания. Как-то, в частном письме,
он походя сформулировал свой общий писательский принцип: «...надо только нырнуть глу-
боко в себя, как щенок ныряет в море». Пресловутый томасовский щенок! Любимая, смирен-
но ироническая поза. Самоуподобление, нашептавшее идею похитить у Джойса название ро-
мана, чтобы перекроить на себя. Книга Томаса, написанная по мотивам собственной жизни
в 1940 году, так ведь и называется — «Портрет художника в щенячестве». (В оригинале
лукавый маневр очевидней: ...as a young man — ...as a young dog). He эта ли прелестная,
щенячья, беспомощная улыбка озаряет страницы «поздней» Томасовой прозы, и так и ка-
жется, что всё расходятся, всё бегут по ним тугие, искрящиеся круги оттого нырка....

Лесли Норрис, издавший том прозы Дилана Томаса, заключает свое предисловие таки-
ми словами: «Один мой знакомый мне рассказал, что его мать ни за что не хотела читать
Томаса, потому что он — такой жуткий человек. Когда же ее все-таки удалось уговорить, она
решительно изменила свое мнение и теперь убеждена, что он человек прекрасный. Я с ней
согласен». Согласитесь с ней, даже по этой скромной публикации, я надеюсь, и вы. А ничего
более лестного, не правда ли, нельзя сказать о писателе, потому что его тексты свидетельству-
ют о нем куда верней, чем все пересуды современников и архивно-биографические раскоп-
ки, вместе взятые.

Детство, Рождество, Уэльс

дно Рождество, в те года под боком у приморского городка, теперь так сли-
лось с другими, так затихло, кроме разве дальнего говора, какой я слышу,

бывает, перед тем как усну, что я не могу уж припомнить, шел ли снег шесть дней
и ночей подряд, когда мне было двенадцать, или двенадцать дней и ночей, когда мне
было шесть лет.

Те Рождества катятся все к предателю-морю, как дрогнущая луна, круто сва-
ливавшаяся по небу к нам на улицу; и замирают у самого уреза льдистой, острой,
морозящей рыбу воды, а я зарываюсь руками в снег и выкапываю что попадется.
Рука входит в белый, пышный, колоколами звонящий шар каникул у края колдую-
щего, колядующего моря, и наружу выходит миссис Протеро с пожарными.

Это было в сочельник вечером, и я был в саду у миссис Протеро, вместе с ее
сыном Джимом поджидая кошек. Шел снег. На Рождестве всегда идет снег. Де-
кабрь в моей памяти бел, как Лапландия, только без северных оленей. Зато есть
кошки. Терпеливые, окоченевшие и безжалостные, закутав руки в носки, мы ждем
кошек, чтобы побить их снежками. Вкрадчивые, длинные, как ягуары, страшные,
усатые, полосатые, брызгая слюной и рыча, они бочком, тишком перелезут через
белый забор, и тут-то мы с Джимом, в меховых шлемах и мокасинах, — ястребы-
охотники с дикого Гудзона, что на Мамблс-роуд, — метнем наши смертельные снеж-
ки прямо в ошарашенную зелень их глаз.

Мудрые кошки и не думают являться. Мы так затаились, отважные эскимосы,
арктические снайперы, в оглушительной тишине вечных снегов — вечных, с са-
мой среды,— что даже не слышим первого вопля миссис Протеро из ее вигвама в
глубине сада. А если и слышим, он отдается в наших ушах дальним кличем нашего
врага и жертвы — сибирского кота соседей. Но вот вопль стал громче. «Пожар!»
— голосит миссис Протеро, и она бьет в обеденный гонг.

И мы бежим по саду с нашими снежками в руках к дому; и дым в самом деле
валит из столовой, и гонг клокочет, и миссис Протеро предрекает погибель, как
городской глашатай в Помпеях. Это почище, чем все кошки Уэльса, выстроивши-
еся рядком на заборе. Мы бросаемся в дом, вооруженные снежками, и замираем
на пороге плавающей в дыму комнаты.

Что-то горит, честь честью. Может быть, это мистер Протеро, который всегда
засыпает после обеда с газетой на лице. Но он стоит посреди комнаты и говорит: «С
праздником вас!» — и побивает дым шлепанцем. «Вызывай пожарных!» — орет
миссис Протеро, колотя в обеденный набат.

— Вызовешь их, — говорит мистер Протеро, — на Рождестве-то.

Огня не видно, только клубья дыма, и посреди них стоит мистер Протеро и,
как бы дирижируя, машет шлепанцем.

— Что-то надо делать, — сказал я.

И мы побросали в дым все наши снежки — по-моему, в мистера Протеро мы
не попали — и бросились из дому к телефонной будке.

— Давай заодно и полицию вызовем, — сказал Джим.

— И «скорую помощь».

— И Эрни Дженкинса, он любит пожары.

Но мы вызвали только пожарную бригаду, и скоро приезжает пожарная маши-
на, и трое здоровенных мужчин в шлемах вносят в дом шланг, и мистер Протеро
как раз успевает выскочить, пока шланг не включили. Такого громкого сочельни-
ка, конечно, нет больше ни у кого. А когда пожарные уже выключили шланг и стоят
в сыром дыму, сверху спускается Джимина тетя — мисс Протеро — ив них всмат-
ривается. Мы с Джимом тихонько стоим и ждем, что она им скажет. Она всегда
попадает в самую точку. Она оглядела троих высоких пожарных, стоящих среди
дыма и пепла в своих сияющих шлемах, и она сказала: «Не желаете ли чего-нибудь
почитать?»

Много-много-много лет тому назад, когда еще по Уэльсу бродили волки, и
птицы, красные, как фланелевое исподнее, трепетали над лирным изгибом холмов,
когда мы пели и нежились день-деньской и ночь напролет в пещерах, пахнущих
влажным воскресным вечером в деревенской зале, и отваживали англичан и мед-
ведей челюстью дьякона, еще до автомобиля, до велосипеда, до кобылы с лицом
оскорбленной принцессы, когда нас несли на хребтах несёдланные, веселые горки,
— все шел и шел снег. Но тут маленький мальчик говорит: «А в прошлом году тоже
шел снег. Я слепил бабу, а брат ее толкнул, а потом я его толкнул, а потом мы пили
чай».

— Нет, это не тот снег, — говорю я.— Наш снег не так вот просто-напросто
лили с неба из ведер с белилами, он стлался шалью из-под земли, он выплывал, он
вытекал из древесных стволов, и побегов, и веток; и все крыши за ночь порастали
нежным и снежным мхом, белый плющ мигом обегал все стены, и немое, штормо-
вое, белое крошево рождественских открыток обрушивалось на входящего во двор
почтальона.

— А почтальоны тогда были?

— С моросящими глазами и с вишенкой вместо носа, он прохрустывал к две-
ри и колотил в нее варежкой. Но дети только и слышали что колокольный звон.

— Значит, почтальон, выходит, тук-тук-тук стучал в дверь, а она звенела?

— Вовсе нет, эти колокола были у детей в голове.

— А у меня только гром иногда в голове, а колокола никогда.

— Но это были церковные колокола.

— У них в голове?

— Нет, нет и нет, на белоснежных, глаз выколи, звонницах их раскачивали
епископы вместе с аистами. И они вызванивали свою весть забинтованному горо-
ду, и мороженому в барашках сахарных, сливочных гор, и хрустящей корочке моря.
Все церкви как будто гудели от радости у меня под окном; и медные петушки кука-
рекали про Рождество у нас на воротах.

— Лучше еще про почтальонов.

— Почтальоны как почтальоны, они любили ходьбу, и собак, и Рождество, и
снег. Молотили в двери синими костяшками...

— А у нас черный такой молоточек...

— ... и потом стояли на половике в маленьких продувных сенях, и сопели,
пыхтели, и выдували в сени призраков, и переминались с ноги на ногу, как малень-
кие мальчики, когда им надо по-маленькому.

— А потом подарки?

— Потом подарки, рождественские подарки. А закоченелый почтальон, цветя
алой розой меж глаз, звонко скользит по блестящему, гладкому, как чайный под-
нос, накату. Он загребает заледенелыми сапогами, как граблями. Он качает своим
мешком, как замерзший верблюд горбом, головокружительно, на одной ноге он
нацеливается на поворот, поворот его подхватывает, и — нет почтальона!

— Теперь про подарки.

— Были подарки полезные: мохнатые, поглощающие, как бездна, полости из
старых кучерских дней, и варежки для громадных лентяев; полосатые шарфы из
чего-то вроде шелковистой резины, которые можно было вытянуть до самых га-
лош; шотландские береты с наушниками, похожие на лоскутные грелки для чайни-
ков, и кивера размером на кроликов, и шапочки для жертв ходящих по скальпы
племен; тетушки, которые всегда носили шерсть на голое тело, дарили усатые, ко-
лючие фуфайки, вызывавшие удивление, как вообще у тетушек еще сохранилось
тело; а однажды я получил даже маленькую вязаную торбу от тетушки, которая, увы,
более не ржет среди нас. И книжки без картинок про мальчиков, которым не велели
кататься на коньках у фермера Джайлса на пруду, а они не послушались и утонули;
и книжки, которые разъясняли все про осу, умалчивая только — зачем.

— Лучше про бесполезные подарки.

— Были, были целые горы разноцветных «уйди-уйди», и свернутый флаг, и на-
кладной нос, и фуражка кондуктора, и машинка, которая штамповала билетики и
звенела в звонок; рогатка ни разу не попадалась; однажды, по странной ошибке,
которую никто так и не смог объяснить, попался маленький томагавк; и целлулоид-
ная утка, которая, если ее сожмешь, издавала неутинейший звук, мяукающее «мму-
у», которое скорей могла бы произвести воображала-кошка, возомнившая себя
коровой; и альбом, где я мог вы-красить траву, и деревья, и зверей каким душа
пожелает цветом и где тем не менее небесно-лазоревая овца щипала багрец травы
под радужноклювыми, остро-горчичными птицами.

— И тянучки, ириски, леденцы, марципаны. И полчища оловянных солдати-
ков, которые пусть не могли сражаться, зато всегда сияли и были стойкими. И го-
ловоломки, ребусы, сложи-картинки, и доступные игры для юных конструкторов с
подробнейшим руководством.

— Ох! Доступные для Леонардо да Винчи! И свисток, чтоб будить соседских
собак, чтобы те лаем будили своего старика хозяина, а он колотил тростью нам в
стену, и со стены срывалась картина.

— И пачка сигарет: суешь одну штуку в рот и часами стоишь на углу, дожида-
ясь, когда появится старая дама, станет ругать тебя за курение, а тут ты с ухмылкой
и съешь свою сигарету.

— А дяди у нас тогда были в гостях?

— Дяди всегда бывают на Рождестве. Те же самые дяди. А рождественским
утром я со своим собакопобудным свистком и сахарной сигаретой, выискивая ме-
стного значения новости, обшаривал город и всегда находил мертвую птицу у бе-
лой почты или у забытых качелей; иногда совершенно погаснувшую зарянку. Вброд
расходясь от обедни, алея жаром алкогольных носов и ветром зацелованных щек,
мужчины и женщины, все как один альбиносы, хохлили вопиюще-черное, залубе-
невшее оперенье, обороняясь от безбожника ветра.

В каждой зале с газовых рожков свисала омела; рекой лились херес и пиво;
кошки урчали, подлаживаясь к огню; огонь же плевался, предвидя бородатые анек-
доты и будучи не в ладах с кочергой.

Несколько крупных мужчин сидели в зале без воротничков, почти наверное
дяди, испытывая новые сигары, пытливо отводя на отлет руку, возвращая сигару
губам, кашляя и снова ее отстраняя, как бы в ожидании взрыва; и некоторые мел-
кие тети, не требующиеся на кухне и, если честно, нигде, сидели на краешках сту-
льев, неустойчивые, ломкие, боясь расколоться, как поблеклые чашки и блюдца.

Мало кто попадается в такие утра на занесенной улице: у старикашки в серо-
буро-малиновом котелке и желтых перчатках ничто не отнимет его моциона до бе-
лых зеленых насаждений — ни первый день Рождества, ни день Страшного суда; а
то двое дюжих парней, пыхтя трубками, без пальто, в хлопающих шарфах, топают
молча к сирому морю, чтоб нагулять аппетит или кольца пускать, а может, ведь кто
же знает, чтобы войти в воду и идти, идти, пока ничего не останется, только два
вьющихся дымных облака от негасимых трубок. А потом я бреду домой, я чую запах
чужих ужинов, запахи подливки, птицы, и коньяка, и пудинга, и птичьей начинки
льнут к моим ноздрям, но тут из забитого снегом проулка выходит мальчишка, ну
вылитый я, во рту сигарета с пламенеющим кончиком, лиловый отсвет в карем гла-
зу, весь наглый, как воробей, и сам себе усмехается.

Я ненавижу его всей душой, я уже подношу свой собачий свисток к губам,
чтоб сдунуть его с лица Рождества, но вдруг он, лилово мигнув, подносит к своим
губам свой свисток и свистит так заливисто, резко, так восхитительно громко, что
вздувшиеся от гуся, жующие лица приникают к своим разукрашенным окнам по
всей эхом охнувшей, оробелой, белой улице. У нас на ужин индейка и пудинг с
пламенем, а после ужина дяди сидят у огня, расстегнутые на все пуговицы, теребят
влажными лапищами цепи от часов и, покряхтев, засыпают. Матери, тети и сестры
мечутся с подносами взад-вперед. Тетя Бесси, уже дважды напуганная заводной
мышью, постанывает в углу и восстанавливает силы померанцевой. Тете Дози при-
шлось принять три аспиринины, зато тетя Ханна, не враг красненького, стоит на
снежном дворе и распевает, как крутогрудый дрозд. Я надуваю воздушные шары,
чтобы посмотреть, надолго ли их хватит; и когда они лопаются, а лопаются они
всегда, дяди вскакивают и негодуют. Пышным густым вечером, когда дяди сопят,
как дельфины, и валит снег, я сижу среди гирлянд и китайских фонариков, жую
финики и, честно следуя руководству для юных конструкторов, конструирую крей-
сер, но он в результате почему-то скорее похож на мореходный трамвайный вагон.

Или я выхожу, поскрипывая новенькими сапожками, в белый свет, я иду к при-
брежной горке, я захожу за Джимом, и Дэном, и Джеком, и мы топаем по тихим
улицам, оставляя огромные, глубокие следы на невидимой мостовой.

— Люди, наверно, думают, что это гиппопотамы!

— А что ты будешь делать, если увидишь, как по нашей улице идет гиппопо-
там?

— Я его — бабах! — переброшу через забор и столкну с горки, а потом я
пощекочу его за ухом, и он будет вилять хвостом.

— А если два гиппопотама?

Могучие, ревучие гиппопотамы с лязгом и грохотом идут сквозь буран, когда
мы идем мимо дома мистера Даниэля.

— Давайте сунем мистеру Даниэлю в почтовый ящик снежок.

— Давайте напишем ему «Мистер Даниэль — вылитый спаниель» — по всему

лужку.

Или мы идем на белый берег.

— А рыбы видят, когда идет снег?

Тихое небо с единственной тучей уплывает к морю. А мы — полярные путеше-
ственники, ослепленные снегом, затерянные в горах, и большие собаки в пышных
подгрудках, неся на ошейниках фляги, с ленцой, трусцой взбираются за нами и лают:
«Excelsior»1. Мы возвращаемся домой по бедным улицам, где детишки роют крас-
ными голыми пальцами израненный колесами снег и свистят нам вслед, и свист
тает, и мы идем в гору, в крик чаек и вой пароходов там, во взвихренной бухте. А
потом, за чаем ласковы воспрянувшие дяди; и торт-мороженое посреди стола сия-
ет, как мраморный склеп. И тетя Ханна прослаивает чаёк ромом — ведь это бывает
один раз в году.

1 Все выше (лат). (Здесь и далее — прим, перев.).
И каких только страшных историй не рассказывается у камелька, когда газо-
вый рожок булькает, как водолаз. Привиденья, как совы, кычут в нескончаемой ночи,
и я боюсь оглянуться через плечо; в нашем заповедном местечке под лестницей,
где тикает газомер, прячутся звери. А как-то, помню, мы выходим, распевая коляд-
ки, на летучую улицу без единой лунной лучины. В конце длинной дороги гравие-
вая тропка сворачивает к большому какому-то дому, и мы, топча темень и спотыка-
ясь, идем по этой дорожке, и каждый боится, каждый на всякий случай зажал ка-
мень в руке, и все мы так храбры, что не произносим ни звука. Деревья издают
особенный звук на ветру, как будто противные и, возможно, перепончатоногие люди
сопят в дуплах. Мы подходим вплотную к черной громаде дома.

— Что мы им выдадим? «Весть благую»?

— Нет, — сказал Джек. — «В небесах и на земле». Считаю до трех.

Раз, два, три, и мы запели, и голоса высоко взлетели, но кажутся дальними в
глухой, снежно-ватной тьме вокруг дома, в котором никто не живет из наших зна-
комых. Мы стоим, прижавшись друг к дружке, у самой у темной двери.

В небесах и на земле
Славьте все царя царей...

И тут слабый пересохший голос, как голос того, кто долго молчал, начинает
нам подпевать; слабый, сухой, ломкий голос по ту сторону двери; слабый, сухой
голос сквозь замочную скважину. И когда мы останавливаемся на бегу, мы оказы-
ваемся возле нашего дома; зала прекрасна; воздушные шары проплывают над про-
стуженно кашляющими рожками; все опять хорошо, и на весь город сияет.

— Может, это был призрак, — сказал Джим.

— Может, тролль, — сказал Дэн, он вечно читал.

— Пошли глянем, может, у них еще осталось желе, — сказал Джек. И мы
пошли, и мы глянули.

Рождественская ночь не обходится без музыки. Один дядя играет на скрипке,
двоюродный брат поет «Глаза любимой», а другой дядя поет «Сыны отваги». В
маленьком доме тепло.

Тетя Ханна, перейдя на померанцевую, поет песню про бедное сердце и смерть
и еще другую, из которой вытекает, что ее сердце — как гнездышко пташки; и по-
том опять все смеются* и потом я иду спать. В свое окно я вижу луну, и несконча-
емый дымный снег, и во всех окнах на нашем холме огни, и в долгую, медленно
падающую ночь поднимается музыка. Я прикручиваю газ и ложусь в постель. Го-
ворю несколько слов густой и святой темноте, и сразу я засыпаю.

Путь обратно

РАССКАЗЧИК

Главная улица была студеной, белой, с доков шпарил разнузданный ветер, ибо
лавчонки и лавки, стоявшие прежде дозором вдоль моря, теперь, разбомбленные,
стали склепами в снеговой облицовке, без крестов и оград, и не могли защитить
город. Собаки осторожно, как по воде кошки, так, будто на лапах у них перчатки,
переступали по исчезнувшим зданиям. Мальчишки дрались, носились, кричали ясно
и звонко на выкошенной аптеке, на лавке сапожника, а девчушка в отцовой шапке
запускала снежком в продрогший, покинутый сад, где некогда жил и тужил Принц
Уэльский. Ветер несся по улице с охапкой подобранных в порту беспризорных,
осипших гудков. Я видел спеленутую горку, высунувшуюся из города, чего она
никогда себе прежде бы не позволила, заснеженные поля вместо крыш на Миль-
тон-террас. Мерзлые, сизогубые, красноносые, с авоськами и зонтами, в шарфах,
ботах, варежках и галошах, зашоренные, как ломовики, напялив на себя все, кро-
ме разве кошачьих попонок, женщины топтались на этой малой Лапландии, в про-
шлом серой убогой улице, толклись, толкались, хвостились, вожделея горячего чая,
когда я начал свои розыски в холодном Суонси тем проклятым февральским не-
проспавшимся утром. Я пошел в гостиницу. «Доброе утро».

Швейцар не ответил. Я для него был всего-навсего еще один снеговик. Он не
знал ведь, что я ищу кого-то после четырнадцатилетней разлуки, и даже бровью не
повел. Так бывает. Он стоял, ежился от холода и наблюдал сквозь гостиничную
стеклянную дверь, как с неба сибирским конфетти соскальзывают снежинки. Бар
только открылся, но уже один посетитель отдувался и пыхтел у стойки, зажав в своей
варежке полную пинту окоченелой воды Toy. Я опять поздоровался, и официантка,
драившая стойку так рьяно, будто это драгоценнейшее, редкое блюдо валлийского
фарфора, сказала первому посетителю:

ОФИЦИАНТКА

Кино смотрела в Елисейском мистер Гриффитс ну и снег вы неужели на вело-
сипеде у нас в понедельник трубы прорвало...

РАССКАЗЧИК

Пинту крепкого, пожалуйста...

ОФИЦИАНТКА

Аж прям озеро целое налило яйцо захочешь сварить обувай сапоги резиновые
с вас шиллинг четыре пенса пожалуйста...

ПОСЕТИТЕЛЬ

Прямо гибель для меня этот холод, вот тут так болит...

ОФИЦИАНТКА

...и восемь пенсиков вам сдачи это все ваша печень мистер Гриффитс опять
небось какао себе позволили...

РАССКАЗЧИК

Я вот думаю, не помните ли вы случайно одного моего друга? Он всегда хо-
дил в этот бар сколько-то лет тому назад. Каждое утро в это приблизительно время.

ПОСЕТИТЕЛЬ

Вот тут болит. Прямо не знаю, что бы я делал без бандажа...

ОФИЦИАНТКА

Звать-то как его?

РАССКАЗЧИК

Томас-младший.

ОФИЦИАНТКА

Тут как собак нерезаных Томасов этих куда ни зайдешь Томасы понатыканы
правда мистер Гриффитс а из себя-то он какой?

РАССКАЗЧИК (раздумывая)

Лет семнадцати-восемнадцати...
ОФИЦИАНТКА

...мне вон тоже когда-то семнадцать было...

РАССКАЗЧИК

...рост выше среднего. То есть выше среднего для Уэльса, в нем сто шестьде-
сят пять с половиной сантиметров. Толстые пухлые губы; нос картошкой; кудря-
вые темные волосы; один передний зуб сломан в результате игры в кошки-собаки
на Мамблс-роуд; говорит как-то странно: свирепо; напористо; что-то вечно на себя
напускает; лопни, но держи фасон, в таком роде; опубликовал стихи в «Ггральд оф
Уэльс»; написал про представление «Электры» на открытом воздухе, в Скетти, в
саду у миссис Берти Перкинс; жил на Нагорье; надутый юнец, дешевый провинци-
альный пижон в актерском галстуке крупной вязки, перевязанном из сестриного
шарфа, которого она все никак не могла доискаться, и крикетной майке, выкра-
шенной в бутылочный цвет; болтливый, честолюбивый, псевдогрубый, претенци-
озный юнец; да, и прыщавый.

ОФИЦИАНТКА

Ну и слова и зачем он-то вам сдался я б в его сторону и не глянула... а вы,
мистер Гриффитс? Да-а, всяко бывает. Помню, раз пришел один с обезьяной. И не
то чтобы тебе итальянец. По-валлийски чесал что твой проповедник.

РАССКАЗЧИК

Бар понемногу наполнялся. Белоснежные деловые пуза вжимали в стойку це-
почки от часов; черные деловые котелки, дымясь и белея, кивали замглившимся
зеркалам и отпечатлевались в них рождественскими пудингами в глазировке. Зал
носил из конца в конец металлические звуки коммерции.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС

Ну, и как вам погодка?

ВТОРОЙ ГОЛОС

Как ваши трубы, мистер Льюис?

ПЕРВЫЙ ГОЛОС

Мне двойного...

ВТОРОЙ ГОЛОС

Аналогично...

ОФИЦИАНТКА

Вот, пожалте вам...

ПОСЕТИТЕЛЬ

Кажется, я припоминаю малого, которого вы описали. Второго такого — надо
надеяться — быть не может. Он репортером работал. Я встречал его, бывало, в «Трех
лампах». (Доверительно.) Сильно за галстук закладывал.

РАССКАЗЧИК

А что теперь собой представляют «Три лампы»?

ПОСЕТИТЕЛЬ

Ничего ровным счетом. Их нет. Что поделать. Помните Бена Эванса магазин?
Это буквально соседний дом. Бена Эванса тоже нет...

РАССКАЗЧИК

Я вышел из гостиницы в снег и пошел по Главной улице, мимо белых сгла-
женных пустырей, где столько всего прежде было. Эддершо-мебельщик, Велоси-
педы Карри, Одежда Донегола, Доктор Шолл, Лучшие Костюмы у Симпсона, Ап-
тека Смита, Склады Лесли, Мебель от Апсона, Принц Уэльский, Рыба Такера —
разбомбленная, снегом придавленная, несуществующая улица. Мимо дыры в про-
странстве, засосавшей Москательные Товары, по Замковой, мимо мнящихся, по-
мнящихся витрин — Крауч-ювелир, Сукна, Бортон, Дэвид Эванс, кафе Кардома,
Самые низкие цены, банк Ллойда и — ничего. И — на Соборную. Здесь-то и были
«Три лампы», и старый Мак диктаторствовал в углу. И мистер Томас-младший,
которого я искал, стаивал каждую пятницу после получки с Фредди Фарром, Бил-
лом Лейтемом, Клиффом Уильямсом, Глином Лаури, молодец молодцом, лихо
сдвинув набекрень шляпу, в этом престижном, пижонском святилище изысканных,
истасканных, исконных жрецов Вакха.

В глубине слышны шумы бара.

СТАРИК РЕПОРТЕР

Помнишь, как я в первый раз тебя в морг привел, а, Томас? Он, ребятки, в
жизни трупа не видывал, кроме старого Рона в одну субботнюю ночь. «Если хо-
чешь стать настоящим газетчиком, — я ему говорю, — надо, чтобы тебя знали в
определенных кругах. Надо заделаться persona grata в морге», я ему говорю. Так
он даже позеленел, ей-богу.

ПЕРВЫЙ МОЛОДОЙ РЕПОРТЕР
А теперь зарделся, смотрите...

СТАРИК РЕПОРТЕР

Вот приходим мы туда, и что бы вы думали? В морге маляры слегка освежают
сей храм покоя. Стоят на стремянках и шлепают по потолку. Томас их не видит, он
воззрился на столы, а тут один маляр, гулко так, басит сверху: «С добрым вас ут-
речком». Томас весь затрясся и выскочил как ошпаренный. Уморительно!

ОФИЦИАНТКА (в глубине)

Хватит с вас, мистер Робертс. Слыхали, что я говорю?

Звуки легкой возни.

ВТОРОЙ МОЛОДОЙ РЕПОРТЕР (вяло)
Мистер Робертс в своем репертуаре.

СТАРИК РЕПОРТЕР

Надо отдать должное этому заведению, вышибают тут очень культурненько...

ПЕРВЫЙ МОЛОДОЙ РЕПОРТЕР

А вы видали, как Томас-младший мяч гонял в Ветче и пенделя забивал?

ВТОРОЙ МОЛОДОЙ РЕПОРТЕР

А как он в Маннесман-холле орал: «Отличный удар, сэр!» — когда кучка вдре-
безги пьяных шахтеров толклась на поле, как стадо бегемотов в посудной лавке!

ПЕРВЫЙ МОЛОДОЙ РЕПОРТЕР

Какой сегодня материал собрали, а, Томас?

СТАРИК РЕПОРТЕР

Глянем-ка в твой блокнот. «Был в Британском легионе: нуль. Был в больнице:
одна сломанная нога. Аукцион в «Метрополе». Позвонить мистеру Бейнону. Ленч:
пинта и мясной пирог в «Синглтоне» с миссис Джайлс. Благотворительный базар в
часовне Вифсаиды. Загорелся дымоход на Тонтайн-стрит. Пикник воскресной школы
на Уолтер-роуд. Репетиция «Микадо»... — что и говорить, все так и просится на
первую полосу...
РАССКАЗЧИК

Снег глушил голоса четырнадцатилетней давности, они висели, убитые, над ру-
инами, а я шел сквозь зябкое зимнее утро по разоренному центру, где некогда мой
юный знакомец, резвый, как воробей, выклевывал из города лакомые черточки,
изюм новостей, звонкую мелочь и чепуху. Недалеко от «Ивнинг пост» и фрагмен-
та замка я остановил человека, лицо которого показалось мне издавна смутно зна-
комым. Я сказал: простите, не скажете ли вы мне...

ПРОХОЖИЙ

Да?..

РАССКАЗЧИК

Он глянул из-под своих защитных шарфов и снежной нахлобучки, как эски-
мос с нечистой совестью. Я сказал: не скажете ли вы мне, быть может, вам прихо-
дилось знавать молодого человека по имени Томас-младший. Он работал в «Пост»,
носил иногда пальто клетчатой изнанкой наружу, так что на нем можно было играть
в гигантские шашки. Еще у него была деревянная нога, и она у него болела...

ПРОХОЖИЙ

Как это — болела деревянная нога?

РАССКАЗЧИК

И фетровая шляпа на макушке, с павлиньим пером, и он нарочно сутулился,
как заправский репортер, даже на встречах Баффало.

ПРОХОЖИЙ

А, этот! Он мне пол кроны задолжал. Так я и не видал его со старых дней Кар-
домы. Он тогда был никаким не репортером, только что кончил гимназию. Он, и
еще Чарли Фишер — Чарли теперь отпустил усы, — и Том Уорнер, и Фред Джейнс
хлебали кофе и вечно обсуждали разное-всякое.

РАССКАЗЧИК

И что это было, например?

ПРОХОЖИЙ

Музыка, поэзия, живопись, политика, Эйнштейн и Эпштейн, Стравинский и
Грета Гарбо, смерть и религия, Пикассо и девочки...

РАССКАЗЧИК

А еще?

ПРОХОЖИЙ

Коммунизм, символизм, Брэдман, Брак, муниципалитет, свободная любовь, бес-
платное пиво, убийство, пинг-понг, Микеланджело, честолюбие, Сибелиус и девоч-
ки...

РАССКАЗЧИК

И все?

ПРОХОЖИЙ

Еще — как Дэн Джонс принялся за оглушительную симфонию, Фред Джейнс
пишет сногсшибательную картину, Чарли Фишер выловил убийственную форель,
Вернон Уоткинс и Томас-младший пишут умопомрачительные стихи, и как они
ошарашат Лондон, ко всем чертям его размалюют...

РАССКАЗЧИК

Ну а потом?
ПРОХОЖИЙ

Под шипенье окурков в кофейных опивках, под звяканье, звон и бормотанье
утра юные олухи, говоря про Эмиля Яннингса, Карнеру, Дракулу, мучительность
брака, карманные деньги, море Уэльса, лондонские звезды, Кинг Конга, анархию,
шахматы, Томаса Элиота и девочек... У, ччерт, холодно!

РАССКАЗЧИК

И он поспешил дальше, в балладный снег — ни всего доброго, ни до свида-
нья, — спеленутый своими зимними шарфами, как на собственном острове глухо-
ты, и я понял, что он, может быть, вовсе и не останавливался, не рассказывал о
еще одном этапе развития того юнца, след которого я выискивал. Кафе Кардома
сровняло со снегом, и голоса любителей кофе, начинающих поэтов, художников,
музыкантов — запорошило непрошеным лётом снежных комьев и лет.

А я пошел по Колледж-стрит мимо помнящихся, мнящихся лавок, Джонс,
Ричардс, Хорн, Пиротехника, Сигары, Часовня Уэсли и — ничего... Мои розыски
направили меня вспять, через паб, газету, кафе, к школе.

Школьный звонок

УЧИТЕЛЬ

A-а, да, как же, я его помню, помню,

хоть не берусь утверждать, что узнал бы:

годы никого не молодят ведь, не красят,

из мальчиков вырастают именно такие мужчины,

как естественно было предвидеть,

правда, порою сбивают с толку усы,

и не так-то легко примирить свою память

о недоумытом мальчонке, безутешно потеющем над уроком,

с многодетным, свирепым, бряцающим орденами майором

или разведенным бухгалтером;

и трудно понять, как кудлатый юнец,

мечтавший покорить современников, полагаясь единственно на
неоспоримое право честного состязанья по плевкам в длину,
теперь управляет собственным банком.

О да, мне запомнился тот, кого вы хотите найти:

мальчик как мальчик, не лучше, не способней, не благовоспитанней;

зевал, ставил кляксы, гремел доской, обменивался шпаргалками с

отпетой галеркой;

халтурил, прогуливал, хныкал, ленился, бесился,

носился, лягался, брыкался,

ныл, жульничал, привирал, сквернословил, был

неискренен, юлил, напускал на себя

вид непонятой добродетели и праведного

негодованья, и весьма натурально притом;

обреченно и хмуро — за мелкие прегрешения —

подчинялся муштровке сержанта Гратча

по прозвищу (как находчиво!) Птичка,

регулярно был оставляем после уроков,

во время алгебры отсиживался в сортире, будучи новичком,

был брошен старшими учениками

в кусты у спортивной площадки

и бросал новичков в кусты у спортивной площадки,
когда сам стал старшим учеником;

шушукался на молитве,

протаскивал контрабандой

неподобающие слова в освященные временем тексты,
помогал погубить ревень директора школы,
был тридцать третьим по тригонометрии

и, разумеется, издавал Школьный альманах.

РАССКАЗЧИК

Актовый зал разорен, и обуглены гулкие коридоры, где он ленился, носился,
бесился, зевал громадными, свежими, новыми днями, дожидаясь звонка, чтобы
сорваться во двор: школа на Маунт-плезант изменила лицо и повадку. Скоро, гово-
рят, от той школы, которую он знал и любил, останется только учащенный ток его
крови — и ничего больше: стерлись имена в актовом зале, на всем деревянном и
рухнувшем сгорели вырезанные инициалы. Но имена остаются. Какие имена мер-
твых он помнит? Кого из мертвых, удостоенных Почетной доски, он знал в то дав-
нее время? Имена мертвых в живом сердце и в живой голове останутся навсегда.
Из всех этих мертвых — кого же он знал?

Погребальный колокол.

ГОЛОС

Эванс К. Д.

Хейнс Д. С.

Робертс А. Л.

Томас X.

Бейнс У.

Баззард Ф. X.

Бир Л. Д.

Бакнелл Р.

Тайфорд Д.

Вэгг И. Э.

Райт Г.

РАССКАЗЧИК

И я пошел вниз с ослепшей от снега горы, в вихре гагачьего пуха, и море хле-
стало и колотилось, и прохожих, как вспоротые перины, волокло за мной и навстре-
чу. Увязая по щиколотку во вспенившей город туче, я пробрался на пластом растя-
нувшуюся Гауэр-стрит и мимо растаявших зданий прошел на долгую Эленс-роуд.
Мои розыски опять повели меня к морю.

Негромкий шум моря.

РАССКАЗЧИК

Только две живые души стояли на променаде, недалеко от памятника павшим
воинам, разглядывая подбрасываемые кристаллы моря: мужчина в жеваном шар-
фе и жалкой шапчонке и сердитый, невнятной выделки пес. Мужчина дрожал от
холода, хлопал в синие ладоши, ожидая, кажется, знака от моря или от снега; пес
же рявкал на погоду, не отрывая красных глаз от Мамблс-хед. Но когда мы с его
хозяином заговорили, пес сразу сбавил тон и уставился на меня, найдя наконец
истинного виновника метели. Мужчина говорил, обращаясь к морю. Годами, не-
важно какая погода, в белый день ли, темно ли, он всегда приходит смотреть на
море. Он помнит всех стариков и мальчишек, всех собак, которые приходили смот-
реть на море, носились по песку или останавливались над самой водой, как над
дикой, огромной, перекатной глубинной бомбой. Он помнит влюбленных, уходив-
ших любиться в дюны, и мужеподобных женщин с широким шагом, орущих на
своих спаниелей, как укротитель на тигров, и слоняющихся мужчин, чья единствен-
ная работа — наблюдать неусыпный, великий труд моря. Он сказал:

ЧЕЛОВЕК НА ПРОМЕНАДЕ

А-а-а, да, да, я хорошо его помню, только вот я не знал, как его зовут. Ни про
кого из мальчишек с пляжа не знаю, как зовут. И они не знают, как зовут меня. Лет
четырнадцати-пятнадцати, говорите, в маленькой красной шапочке. И всегда играл
вон у того ручья. Любил слоняться под арками, говорите, проказил на рельсах, орал
на бедное море. Шлялся по дюнам, смотрел, как танкеры, и баржи, и лодки выхо-
дят из доков. Хотел убежать в море, он говорил. Уж я-то знаю. В субботу под ве-
чер, бывало, подходил к самому морю, когда оно далеко отступало, и слушал ту-
манные горны, хотя не было видно судов. А воскресными вечерами толокся со
своими дружками на променаде и приставал к девушкам.

Хихиканье.

ДЕВУШКА

А мамочка-то твоя знает, где ты? А Цу, уходи. Вот навязался.

Другая девушка хихикает.

ДЕВУШКА

Ты ничего не говори, Хетти, ты же только его поощряешь. Нет уж, это вам
спасибо большое, мистер Нахал, за ваш дикий выговор и папашину шляпу! Ни в
какие дюны никакой прогулки не будет. Что ты сказал? Ой, ты только послушай его,
Хет, какие слова! Нет, никакими я лунными тропами ни с кем не побреду, ясно, и я
не совращаю малолетних. Видела я, как ты в школу шел по Террас-роуд, — ранец,
красная шапчонка, все что положено. А ты видел меня в... ну знаете! Хетти, надень
очки! Хетти Харрис, да ты сама хороша. Ах, шел бы ты уроки учить! Нахал! Хетти,
зачем же ты ему позволяешь! У-у-ух! Вот наглость! Ну ладно, только до конца про-
менада, если хочешь. Но не дальше, учти...

ЧЕЛОВЕК НА ПРОМЕНАДЕ

Да-да, я хорошо его помню. Я узнал бы его из тысячи...

РАССКАЗЧИК

И сейчас еще на выбеленном берегу дальние звонкие крики мальчишек, не-
различимо вобравшие голос того мальчика, которого я искал, скользили по зерка-
лу вод и, отразившись, бомбардировали снежками друг друга и небо. А потом я
пошел дальше, от моря прочь, по Бринмилл-террас и Гланбридан авеню, мимо того
места, где держал когда-то бакалею Берт Трик и у себя на кухне, над вареньем и
бланманже, грозил погибелью правящему классу. А там уж я свернул к домам и
лавкам Нагорья. Отсюда откуда-то начал свой путь тот, кого я выискивал в прошлом.

В глубине звуки старого пианино перед сеансом кино.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС

Здесь была когда-то паршивенькая киношка, там он восторженно гикал, по-
ощряя индейцев — охотников за скальпами, вместе с Джеком Бассетом и отбивал
ладоши, аплодируя конокрадам.

РАССКАЗЧИК

Джекки Бассет убит.
ТРЕТИЙ ГОЛОС

Здесь была лавка миссис Фергюсон, она продавала лучшие в мире пробки и
грошовые кульки, набитые сюрпризами и конфетами, смахивающими на клей.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС

На поле за Куимдонкином эти Марри гоняли его и всех кошек.

ВТОРОЙ ГОЛОС

Давно погасли костры, которые жгли разбойники Робин Гуда, запекая в золе
картошку — пищу богов.

ТРЕТИЙ ГОЛОС

А вон за тем холмом он, одинокий охотник, подстерегал волков (или кроли-
ков) и краснокожих племени сиу (они же братья Митчеллы).

На фоне затихающего фильмового аккомпанемента слышны детские голо-
са, хором твердящие названия графств Уэльса.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС

В Мирадорской школе он научился читать и писать. Кто хуже всех плел сал-
фетки? Кто, аккуратно и неизменно, каждый божий день лил воду в галоши Джойс?
Вечерами, когда дети вели себя хорошо, им вслух читали про Макса и Морица, когда
же они вели себя плохо, они одиноко сидели в пустынном классе, слушая дальние,
унылые, страшные звуки поздних уроков музыки.

Детские голоса умолкают. Урок музыки продолжается в глубине.

РАССКАЗЧИК

И я пошел дальше, через белый Колок, в Куимдонкинский парк, и все сыпался
снег, и, внезапно смягчившись, ветер принялся перебирать ребячьи тоскливые,
помнящиеся ноты. Сумерки замыкали парк, как снег, только другой, темней. Скоро
зазвенит колокольчик в знак того, что сейчас запрут ворота, хоть в парке и нет ни
души. Только сторож белыми кругами обходит пруд, на котором нет сейчас лебе-
дей. Я побрел с ним рядом, топча белый саван дорожек, мимо захороненных клумб
и пушистых, угнетенных и оглушенных снегом, забывших про щебет деревьев,
задавая ему свои вопросы. Он сказал:

СТОРОЖ

A-а, да-да, как сейчас его помню. Перелезет, бывало, через ограду бассейна и
пугает бедных лебедушек. Носился, как козлик, по газонам, там, где ходить запре-
щается. Срезал с деревьев ветки. Вырезал на скамейках слова. Рвал декоративный
мох, кромсал георгины. Дрался на эстраде. Или взберется на вяз и мечтает навер-
ху, как сова. Жег костры в кустах. Мял траву. Да-да, я хорошо его помню. По-моему,
он был очень счастливый. Я узнал бы его из тысячи.

РАССКАЗЧИК

Мы дошли до последних ворот. Сумерки наступали на нас, на город. Я спро-
сил: И что же теперь с ним сталось?

СТОРОЖ

Он умер.

РАССКАЗЧИК

Сторож сказал:

Звенит колокольчик.

СТОРОЖ.

Умер... Умер... Умер... Умер... Умер... Умер.
Преследовател и

Было шесть часов, зимний вечер. Мелкий, тощий дождик тусклой моросью
одевал фонари. Длинно, желто мерцали тротуары. Пища галошами, в плачущих
котелках и шляпах молодые люди вываливались из офисов на колкий ветер, домой.

— Всего, мистер Мейси.

— Тебе не со мной, Чарли?

— У-уф! Свинская погодка!

— Спокойной ночи, мистер Суон, — и большие черные круглые птицы-зонти-
ки уносили солидных господ вверх, на одетые фонарным светом холмы, под защи-
ту каминов, в тепло и укромность, к шлепанцам, женам, именуемым Мамочками,
к старым, нежным, блохастым псам и к журчанию радио.

Офисные девицы, под ручку, вея запахом пудры, духов, и мокрых волос, и
шляпок, догоняли шелестящий трамвай и взвизгивали, забрызгав чулки или по-
скользнувшись на керосинно-радужных лужах.

Две продавщицы в витрине раздевали манекены.

— Ты куда сегодня?

— Не знаю. Как Артур. Ну вот, порядок...

— Осторожно, Эдна, трусики ей не порви...

И еще в одной витрине спустились ставни.

Мальчишка-газетчик стоял у двери и сообщал новости — никому, совсем тихо:

— Землетрясение. Землетрясение в Японии.

На его лохмотья стекала с застрехи вода. Он работал в своем собственном
дождевом бассейне.

Тощую, длинную девушку вымыло из ювелирного, сморкаясь в платок, она
медленно закрывала стальные ставни длинным крюком. И будто вся с головы до
пят плакала в сером дожде.

Мужчина и женщина молча, оба в черном, вынесли из цветочной лавки венки
в пахучую смертную тьму за оконным светом. И погас свет.

Ребенок с древним лицом сидел в коляске перед винной лавкой, тихий, про-
мокший до нитки, и осторожно озирался.

Я не помню другого такого грустного вечера. Молодой человек прошел мимо,
приобняв девушку, и расхохотался; она тоже захохотала, прямо ему в гладкое, гад-
кое лицо. Вечер стал еще грустней.

Мы с Лесли встретились на углу Крымской. Мы с ним были, в общем, ровес-
ники: нам было больше, чем надо, меньше, чем надо, лет. Лесли был со свернутым
зонтиком, он им никогда не пользовался, только иногда в чужие двери звонил. Он
изо всех сил отпускал усы. На мне была предательская клетчатая шапочка, сдви-
нутая по-субботнему набекрень. Мы поздоровались официально:

— Привет, старик.

— Привет, Лесли.

— Ты минута в минуту.

— А как же, — сказал я. — Минута в минуту.

Пухлая светловолосая девушка, пахнув мокрым кроликом, даже в такой жут-
кий вечер стесняясь, просеменила мимо на высоких каблучках. Каблучки стучали,
подошвы хлюпали.

Лесли присвистнул, тихо, восторженно.

— Не отвлекаться, — сказал я.

— И не говорите! — сказал Лесли.

— А вообще-то она толстая.
— Нет, я люблю, когда они в теле, — сказал Лесли. — Пенелопу Боган по-
мнишь? Вот это да!

— Да ну тебя. Эта старая корова с Парадиз-аллеи? Каковы наши ресурсы, Лес?

— Шиллинг и один пенс. У тебя?

— Шестипенсовик.

— Куда же теперь? В «Компас»?

— Попасемся в «Мальборо».

Мы шли к «Мальборо», увертываясь от зонтичных спиц, и нас охлестывали,
хлопая, наши плащи, фонари помечали нас дымными пятнами, и мокрые, взвих-
ренные нечистоты, отходы, отбросы города, обрезки, объедки, окурки скакали,
стекали, льнули к водостокам, и костляво гремели и чихали трамваи, и, как увяз-
нувший в тумане филин, ухал в бухте пароход, и Лесли сказал:

— А потом чего делать будем?

— Кого-нибудь будем преследовать.

— Помнишь, как мы ту старушенцию преследовали по Китченер-стрит? Она
еще сумочку уронила?

— Зря ты ей не отдал. >

— Да там и было-то — кусок хлеба с вареньем.

— Приехали, — сказал я.

В «Мальборо» было холодно и пусто. На мокрых стенах плакаты: Не петь. Не
танцевать. Не играть в азартные игры. Не торговать.

— Ты пой, — сказал я Лесли, — а я станцую, а потом мы сыграем в очко и я
продам свои подтяжки.

Девица за стойкой, с золотыми волосами и двумя передними золотыми зубами,
как у богатого кролика, дула себе на ногти и полировала их на черной тряпочке. Она
глянула на нас, когда мы вошли, потом снова стала обдувать свои ногти и безнадеж-
но полировать.

— И не скажешь, что суббота, — сказал я. — Привет, мисс. Две пинты.

— И фунт из кассы, — сказал Лесли.

— Давай твои средства, Лес, — шепнул я, а вслух я сказал: — Ни за что не
скажешь, что субботний вечер. Никто не блюет.

— Никто и не будет блевать, — сказал Лесли.

В этой облезлой, рыжей комнате, может, вообще никогда никто не напивался.
Дельцы, потягивая виски с содовой, потчевали портвейном с лимоном крашеных
веселых девиц; завсегдатаи по углам кисли, важничали, балдели, сочиняли свое
прошлое, были богаты, чтимы, любимы; непутевые бабушки в мусорно-черном
поквохтывали и клевали; влиятельные ничтожества изменяли землю; компания в
серьгах терзала больное пианино, и оно ныло, как шарманка, заводимая под водой,
пока жена хозяина не объявляла «Хватит». Кто-то входил, уходил, но больше ухо-
дили. Мастеровые забредали на кружку-другую; иногда бывали драки; и вечно что-
то шло: перепалки, разборки, хохот, шепот, взрывы гнева, веселья, вспышки зло-
бы, любви, и чушь, тишь, мир, и тихий ангел в полете рассекал пьяный дух пошлой
нигдешности тупого города, оторопевшего в конце железнодорожных путей. Но
сегодня это была самая грустная комната на свете.

Лесли тихонько сказал:

— Может, она нам поверит в кредит по одной?

— Погоди, — сказал я. — Пусть она сперва оттает.

Но девица за стойкой услыхала и посмотрела на меня. Она посмотрела прямо
сквозь меня, сквозь всю мою недолгую судьбу, до самой до той постели, где я
родился, а потом покачала своей золотой головой.

— Сам не знаю, в чем дело, — сказал Лесли, когда мы шли под дождем по
Крымской, — только у меня сегодня прямо тоска.

— Это самый грустный вечер на свете, — сказал я.

Мокрые, одинокие, мы остановились поглядеть на кадры в витрине кино, кото-
рое мы называли Страстюшник. Неделю за неделей, годами, годами сидели мы там
на жестких стульях в моросящей, уютной, порхающей тьме, сперва с конфетами и
орешками, трещавшими вместо немых выстрелов, а потом с сигаретами: особый
дешевый сорт, от которого глотатель огня закашлялся бы насмерть. «Пошли погля-
дим на Толмедж Львиное Сердце, — сказал я, — и... на Бири с камелиями, — сказал
я, — и на Мэри Гиш, и на Лилиан Пикфорд»1.

Мы оба расхохотались.

— О, где ты, наша утраченная юность, — сказал я.

Мы побрели дальше, шлепая по лужам, нарочно обрызгивая прохожих.

— Ты почему зонтик не открываешь? — спросил я.

— А он не открывается. Попробуй.

Мы вместе пробовали, и зонтик вдруг вздулся, спицы пробили взмокший шелк;
ветер пустил клочья в пляс; зонтик бился на ветру, как загубленный огромный ма-
тематический какой-то птенец. Мы пытались его закрыть: новая, коварная спица
прорвалась сквозь покалеченные ребра. Лесли поволок его за собой по тротуару,
как будто он его подстрелил.

Девочка по имени Далси мчалась в Страстюшник, она хмыкнула «Привет», но
мы ее остановили.

— Произошла ужасная вещь, — сказал я ей. Она была такая дура, что даже
когда ей было шестнадцать, мы сказали ей, что, если съешь мыла, волосы станут
виться, и Лес украл кусок мыла из ванной, и она его съела.

— Знаю, — сказала она. — У вас зонт сломался.

— Нет, вот тут ты ошибаешься, — сказал Лес. — Это вообще не наш зонт. Он
с крыши упал. Пощупай, — сказал он. — Ты убедишься, что он упал с крыши.

Она осторожно потрогала зонтик за ручку.

— Там кто-то стоит и бросается зонтиками, — сказал я. — Возможно, это
опасно.

Она начала хихикать, но сразу осеклась и встревожилась, когда Лесли сказал:
— Ничего не известно. Дальше могут быть трости.

— Или швейные машинки, — сказал я.

— Ты погоди тут, Далси, а мы посмотрим, — сказал Лесли.

Мы заторопились дальше по улице, обогнули бушующий угол и тут припусти-
ли бегом.

За кафе Рабиотти Лесли сказал:

— Зря мы так поступили с Далси.

Больше мы к этой теме не возвращались.

Мимо скользнула мокрая девушка. Без единого слова мы за ней пошли. Она
не спеша, длинноного, прошла по Инкермана, через Парадиз-пассаж, и мы шли
за ней по пятам. *

Шутка основана на том, что спутаны имена и роли знаменитых актеров двадцатых годов: Норма
Толмедж играла Даму с камелиями (в одноименном фильме 1927 г), Уоллес Бири — короля Ричарда
(в фильме «Робин Гуд», 1922 г), Пикфорд, звезду экрана двадцатых, звали Мэри, не менее яркую
звезду Гиш звали Лилиан.
— Не пойму, зачем ходить за людьми, — сказал Лесли. — Бзик какой-то. Ни к
чему не ведет. Ну, дотащишься ты за ними до дому и потом хочешь заглянуть в окно,
посмотреть, что они там делают, а шторы опущены почти всегда. Уверен, никто, кроме
нас, этим не занимается.

— Неизвестно, — сказал я. Она свернула на дугу Святого Августа — в боль-
шую, подсвеченную туманность. — Все вечно за всеми ходят. Как мы ее назовем?

— Гермион Уэдерби, — сказал Лесли. Имена он давал всегда без осечки. Гер-
мион была легкая, тощая и, как длинная влюбленная учительница гимнастики, шла
сквозь жалящий дождь.

— Неизвестно. Никогда не знаешь, что обнаружится. Может, она живет в ог-
ромном доме со своими сестрами...

— Сколько их?

— Семь. И все жаждут любви. И когда она приходит домой, все они переоде-
ваются в кимоно и лежат по диванам и только и ждут, чтоб кто-то вроде нас к ним
зашел, и они будут вокруг нас стрекотать, как скворцы, и нам тоже дадут кимоно,
и мы не уйдем из этого дома до самой смерти. Там, может быть, так красиво, тепло
и шумно, как в теплой ванне с птицами...

— Очень мне нужны твои птицы в ванне, — сказал Лесли. — Может, она гор-
ло себе перережет, если шторы не задернут. Мне все равно — лишь бы интересно.

Она прошлепала за угол, на улицу, где вздыхали ухоженные деревья и сияли
уютные окна.

— Мне только старых перьев в ванне не хватало, — сказал Лесли.

Гермион направилась к тринадцатому номеру по Буковой.

— Можно и буки разглядеть, — сказал Лесли, — если перископом обзавес-
тись.

На тротуаре напротив, под пузырчатым фонарем мы ждали, пока Гермион от-
кроет дверь, а потом на цыпочках перешли через дорогу, прошли по гравиевой
тропке и очутились на задах дома, у незанавешенного окна.

Мать Гермион, толстая добрая курица в фартуке, встряхивала на плите сково-
родку.

— Есть хочется, — сказал я.

— Ш-ш-ш!

Гермион вошла на кухню, и мы метнулись к углу окна. Она оказалась старая,
чуть не все тридцать, темно-мышиного цвета короткая стрижка, печальные боль-
шие глаза. Роговые очки, твидовый строгий костюм и белая блузка с аккуратным
галстуком. Она как будто вовсю старалась выглядеть как фильмовая секретарша,
которой достаточно снять эти свои очки, призаняться волосами, расфуфыриться в
пух и прах, и тут же она превратится в сногсшибательную диву, и ее шеф, Уорнер
Бакстер, ахнет, влюбится и женится на ней; но если бы Гермион сняла очки, она не
смогла бы отличить Уорнера Бакстера от электромонтера.

Мы стояли так близко к окну, что слышали, как скворчит картошечка.

— Как тебе было на службе, детка? Ну и погода, — сказала мать Гермион,
занятая сковородкой.

— А ее как зовут, Лес?

— Хетти.

Все в этой жаркой кухне, от грелки на чайнике и старинных часов до киски,
которая урчала, как чайник, — все было добротное, скучное и на своем месте.

— Мистер Траскот был просто кошмарен, — сказала Гермион, влезая в шле-

панцы.
— Где ж ее кимоно? — сказал Лесли.

— Вот тебе чашечка чудного чая, — сказала Хетти.

— Все у них чудное в их старой дыре, — проворчал Лесли. — И где эти семь
сестер, как скворцы?

Дождь припустил сильней. Он обрушился на черный задний двор, на уютную
конуру — Гермионин дом, и на нас, и на спрятанный, обеззвученный город, где и
сейчас еще в гавани «Мальборо» подводное пианино вызвякивало «Типперери» и
веселые хнойные женщины повизгивали в свой портвейн.

Гермион с Хетти ужинали. Двое утопленных мальчиков с завистью на них
смотрели.

— Полей кетчупом-то картошечку, — шепнул Лесли; и ей-богу, она полила.

— Неужели так ничего нигде и не происходит? — сказал я. — Во всем мире?
По-моему, «Всемирные новости» — сплошная фальшивка. Никто никого не убива-
ет. И нет больше никаких грехов, и любви, и смерти, жемчугов, разводов, и норко-
вых шубок, и вообще, и никто не подсыпает мышьяк в какао...

— Поставили бы для нас хоть музыку, что ли, — сказал Лесли. — И потанце-
вали бы... Не каждый вечер двое парней смотрят на них в окно. Ведь точно — не
каждый!

По всему зыблющемуся городу неприкаянные, утопленные человечки, кото-
рым нечего тратить и некуда пойти, стоят в карауле под мокрыми окнами, и ничего
не происходит.

— У меня уже началось воспаление легких, — сказал Лесли.

Урчат огонь и киска, старинное время утиктакивает наши жизни. Хетти с Гер-
мион убрали со стола и сперва молчали довольно долго, спокойные, надежно ук-
рытые в своей освещенной коробке, а потом посмотрели друг на друга и медленно
улыбнулись.

Они тихо стоят на своей пристойной, урчащей кухне и друг на друга глядят.

— Будет что-то интересное, — совсем неслышно шепнул я.

— Сейчас начнется, — сказал Лесли.

Мы уже не замечали мерзкого хлещущего дождя.

Улыбки будто приклеены к лицам двух тихих, молчащих женщин.

— Сейчас начнется.

И мы слышим, как Хетти говорит негромко, таинственно:

— Принеси альбом, детка.

Гермион открывает шкаф и вытаскивает оттуда большой стылого цвета семей-
ный альбом и кладет на середину стола. А потом они с Хетти садятся за стол, ря-
дышком, и Гермион открывает альбом.

— Это дядя Элиот, который умер в Портколе, у него спазм был, — сказала Хетти.

Они с любовью разглядывают дядю Элиота, но нам его не видно.

— Это Марта-шерстяная-лавка, ты ее не помнишь, свихнулась на шерсти, веч-
но шерсть, шерсть, шерсть; велела — похороните ее в кофте вязаной, такой лило-
вой, но муж ни в какую. Он в Индии был. А тут твой дядя Морган, — сказала Хет-
ти, — из кидуэлльских Морганов, помнишь? — стоит на снегу.

Гермион переворачивает страницу.

— А это Майфони, ни с того ни с сего, помню, тронулась. Когда кормила. А
это твой двоюродный брат Джим, священником был, пока не дознались. А вот и
наш Берил, — сказала Хетти.

Но все время она говорила так, будто повторяла урок: любимый урок, затвер-
женный наизусть.
Мы поняли, что они с Гермион просто ждут.

И вот Гермион опять переворачивает страницу. И по таинственным их улыбкам
нам ясно, что того-то они и ждали.

— Моя сестра Катинка, — сказала Хетти.

— Тетя Катинка, — сказала Гермион. Они склонились над фотографией.

— Помнишь тот день в Эбериствич, Катинка? — тихо спросила Хетти. — Ког-
да мы с хором ездили на прогулку?

— На мне было новое белое платье, — сказал новый голос.

Лесли вцепился мне в руку.

— И соломенная шляпа с птичками, — сказал ясный новый голос.

Губы у Гермион и у Хетти не шевелятся.

— Я всегда любила птичек на шляпе. Только перья, конечно. Это было третье-
го августа, мне было двадцать три.

— Двадцать три тебе исполнилось в октябре, Катинка, — сказала Хетти.

— Да, верно, солнышко, — сказал тот голос. — Я же была Скорпион. И мы
еще встретили на променаде Дугласа Пью, и он сказал: «Ты сегодня как королева,
Катинка», он сказал, «Ты сегодня как королева», он сказал. Почему эти два маль-
чика заглядывают в окно?

Мы бежали по гравиевой дорожке за угол дома, потом по улице, через дугу
Святого Августа. Дождь, грохоча, громил и топил город. Здесь мы остановились
перевести дух. Потом пошли дальше сквозь дождь. На углу Виктории мы снова
остановились.

— Пока, старик, — сказал Лесли.

— Пока, — сказал я.

И мы пошли каждый своей дорогой.
ПЬЕР РЕВЕРДИ

Стихотворения
в прозе

Перевод с французского и вступление
АЛИНЫ ПОПОВОЙ

«Лучший из ныне живущих поэтов. Мы рядом с ним просто дети», — говорили о Реверди в
1924 году Луи Арагон, Андре Бретон и Филипп Супо.

В 1915 году выходит его первый сборник — «Стихотворения в прозе», в ближайшие
десять лет за ним последуют «Овальная отдушина», «Переодетые жокеи», «Уснувшая гита-
ра» и другие. С 1916 по 1918 год Реверди издает журнал «Норд-Сюд» («Северо-Юг»), в ко-
тором сотрудничают Гийом Аполлинер, Макс Жакоб, Луи Арагон, Андре Бретон, Филипп Супо,
Тристан Тцара.

В кабачках на Монмартре судачат о вспышках гнева, случающихся порой с редактором
«Норд-Сюд» в дискуссиях о поэзии. Молодого Филиппа Супо, в будущем сюрреалиста и со-
ратника Бретона, к Реверди привел Аполлинер. «Ему, видимо, было просто любопытно по-
смотреть на живого читателя «Норд-Сюд», — пишет Супо о первой встрече с Реверди, — их
ведь было не так много». Монмартрской компании поэтов Реверди предпочитал общество
художников, он дружил с Пикассо, Жоржем Браком, скульптором Лораном, для его журнала
«Норд-Сюд» охотно работали Фернан Леже и Анри Матисс. Супо вспоминает, как однажды
спросил у мэтра, почему он предпочитает общаться с художниками. «Они меньше врут», —
отвечал тот.

Сюрреалисты считали Реверди своим предшественником. Андре Бретон цитирует его в
первом «Манифесте сюрреализма»: «Пьер Реверди, человек, по крайней мере, столь же уто-
мительный, как и я, писал: «Образ есть чистое порождение разума. Возникнуть он может не
из сравнения, но из сближения двух более или менее отдаленных реальностей. Чем отдален-
ней и чем точней будет связь этих двух реальностей, тем могущественнее будет образ, тем
больше в нем будет эмоциональной силы и реальности поэтической...»1. Но ни «Норд-Сюд»,
который перестал выходить в 1918 году («попытка практически бесплодная... если я и про-
занимался этим полтора года, то лишь потому, что не люблю слишком быстро бросать нача-
тое»), ни бурлящая литературная жизнь никогда не захватывали его полностью. Его всегда
ждали «лампа и стол».

В 1926 году, в возрасте 37 лет, Пьер Реверди покидает Париж и Монмартр и поселяется
на севере Франции в деревне Солем, неподалеку от аббатства с тем же названием. Там, в
этой «ужасной деревушке, безрадостной и непритязательной», он прожил тридцать с лишним
лет, до самой смерти, побывав, правда, за это время в Италии, Испании и Греции, да изред-
ка наведываясь в Париж. Интересно, что он предпочел север средиземноморскому побере-
жью, где родился и провел детство. «Надо побывать всюду», — писал он. «Мне нужно было
провести сорок лет на севере, чтобы научиться любить Средиземноморье, которое я раньше
недооценивал». За годы жизни в Солеме появится еще десять поэтических сборников.

Все, кто пишет о Реверди, отмечают его манеру вводить в стихи элементы повседнев-
ной жизни, лиризм реальности. «Ничто так не увлекает меня, как чтение ежедневных газет»,
— замечает он. При этом его совершенно невозможно представить себе приверженцем реа-
лизма. «Простой ум, — писал он, — выражает в темной форме то темное, то не могущее быть
ясно выраженным, что он чувствует в себе». Это, видимо, как раз та сложность, о которой

Андре Бретон. Манифест сюрреализма. Перевод В. Базового. В кн.: Писатели Франции о литературе.
М., 1978.

П. Реверди. Рисунок Хуана Гриса. 1919 г.
П. Реверди. Офорт Пабло Пикассо. 1922 г.

говорит Т. С. Элиот в своей лекции «Три го-
лоса поэзии»: «Если вам кажется, что поэт
пишет непонятно, что ему все равно, пони-
маете ли вы его, или что он творит только для
узкого круга посвященных, к которому вы не
принадлежите, — помните: возможно, он пы-
тается сказать то, что нельзя выразить ника-
ким другим способом— и потому вам стоит
обучиться этому языку»1.

Предлагаемые читателю стихотворения
в прозе, кроме последнего, более позднего,
взяты из первого сборника Реверди, появив-
шегося, когда ему было 26 лет. Они, возмож-
но, меньше, чем что-либо другое из написан-
ного им, требуют от читателя усилий по «обу-
чению новому языку». Разве что стоит
вспомнить совет Тургенева, предваряющий
его собственные стихотворения в прозе: «Доб-
рый мой читатель, не пробегай этих стихо-
творений сподряд: тебе, вероятно, скучно ста-
нет — и книга вывалится у тебя из рук. Но
читай их враздробь: сегодня одно, завтра
другое, — и которое-нибудь из них, может
быть, заронит тебе что-нибудь в душу».

Жанр стихотворения в прозе любим мно-
гими французскими поэтами XX века. Правда, точно ответить на вопрос, что же это такое, в
XX веке становится не так просто. Поскольку стихотворение в прозе нелегко отделить от сво-
бодного стиха без рифмы и фиксированного размера, их разграничение служит поводом для
литературоведческих дискуссий.

Довольно жесткий обмен репликами по поводу жанра стихотворения в прозе разыграл-
ся в 1917 году между Реверди и его старшим собратом по перу Максом Жакобом. За два года
до этого вышел, как уже было сказано, первый сборник Реверди, который так и назывался —
«Стихотворения в прозе». А в 1917-м появляется «Рожок игральных костей» Жакоба, тоже
сборник стихотворений в прозе, где автор в предисловии излагает свой взгляд на эстетичес-
кие принципы жанра. По ходу дела он нападает на Бодлера за то, что тот стремится лишь
зачаровать и удивить читателя. Рембо тоже достается — например, за отсутствие стиля. По
мнению Жакоба, несмотря на то, что литература обязана Рембо расширением горизонтов, его
стихотворения в прозе не могут быть взяты за образец, поскольку для этой формы необходи-
мо следование законам стиля и дисциплине, а путь Рембо ведет лишь к хаосу и отчаянию. В
этом же предисловии Жакоб замечает, не называя имен, что не считает стихотворениями в
прозе блокноты зарисовок — иногда более, иногда менее любопытных, — которые время от
времени публикуют его собратья: «Страница прозы — еще не стихотворение в прозе, даже
если в тексте есть две-три интересных находки».

Поскольку Реверди был единственным, кто за предшествующие несколько лет обращал-
ся к этому жанру, он принял критику на свой счет, как, вероятно, и было задумано. К тому же
он счел своим долгом возразить на упреки Жакоба в адрес Бодлера, перед которым прекло-
нялся, и Артюра Рембо, чьи стихи, признавался Реверди, помогли ему открыть самого себя,
сыграв роль «решающего шока». В третьем номере «Норд-Сюд» за 1917 год появляется, без
упоминания имени оппонента, ответная реплика Реверди. «Сегодня каждому хочется счи-
тать себя изобретателем стихотворения в прозе и законодателем его эстетики. Но уже поздно.
Рембо давно умер, а его стихи продолжают жить. Никому не возбраняется учиться на них.
Что, однако, еще не дает повода рядиться в перья, надерганные из чужого хвоста», — отве-
чает Реверди неназванному обидчику.

В отличие от Жакоба, он не пытается сформулировать принципы жанра, да и сама гра-
ница, отделяющая стихотворение в прозе от свободного стиха, у Реверди довольно расплыв-
чата. Известно, что он никогда не считал написанное окончательно завершенным и перера-
батывал даже опубликованные вещи. Критик Паскаль Пиа приводит интересный пример
стихотворения, которое изначально в журнальной публикации было разбито на строки раз-
ной длины (такая форма стиха типична для Реверди), а потом — в сборнике «Летящий
мяч» (1927) — появилось с несколькими изменениями в тексте уже в виде стихотворения
в прозе. Критик замечает, что некоторые стихотворения Реверди вполне могли бы путем

Перевод А. Завражновой. Цит. по кн.: Т. С. Элиот. Назначение поэзии. Киев - Москва, 1997.
нехитрых изменений в полиграфическом оформлении стать стихотворениями в прозе, и на-
оборот, кое-что из написанного им в этом жанре легко преобразуется в свободный стих. Такое
перетекание одного в другое — в основе поэзии Реверди. «Стихи, выряженные в прозу», —
говорит тот же Паскаль Пиа.

Жакоб, похоже, был не так уж не прав, называя первый сборник Реверди блокнотом за-
рисовок с натуры. Идет ли речь о происходящем вокруг или внутри — в этих стихотворени-
ях узнается знакомое, их можйо себе представить. Наверное, в те моменты, когда читателю
это удается, стихи как раз и живут.

Крохотная кукла, пупсик-амулет болтается
у меня за окном по воле ветра. Ее платье, лицо и
руки намокли и вылиняли под дождем. И даже
куда-то пропала нога. Но перстень на месте, а в
нем — вся ее сила. Зимой она стучит по стеклу
голубым башмачком и пляшет, пляшет от радос-
ти и от холода, чтобы согреть свое сердце, дере-
вянное сердце-талисман. По ночам она воздева-
ет руки, с мольбой обращаясь к звездам.

сс мысли

Что за странное наваждение? На уровне вон
того этажа, между проводами, устроилась голова
и висит себе; вокруг все замерло без движения.

Незнакомая голова говорит, а я здесь внизу,
на земле, не понимаю ни слова, не слышу ни зву-
ка. Я по-прежнему стою на тротуаре напротив и
гляжу, я гляжу на слова, уносимые ветром, сло-
ва, которые он бросит где-нибудь вдалеке. Голо-
ва говорит, а я ничего не слышу, все разгоняет
ветер.

О великий ветер, то насмешливый, то зау-
нывный, я пожелал тебе смерти. И остался без
шляпы, ведь ты унес и ее. У меня теперь нет ни-
чего, но моя ненависть проживет, увы, дольше
тебя.

Глядит из маленького окошка, под самой
крышей. Линия моего взгляда и линия ее взгляда
пересекаются. Мне повезло, я смотрю сверху
вниз, рассуждает она. Но вот напротив открыва-
ют ставни, и устанавливается досадный контроль.
Теперь мне повезло — я могу смотреть на вит-
рины. Но пора наконец подняться, а еще лучше
— спуститься, чтобы, взяв друг друга под руку,
отправиться прочь — туда, где нас уже никто не
увидит.

Анри Матисс. Иллюстрации к
сборнику стихов П. Реверди
«Переодетые жокеи». 1918 г.

Этот дым вылетает из чужих дымоходов или из ваших трубок? Я выбрал в комнате
самый укромный из четырех углов, чтобы побыть одному, и окно напротив открылось.
Но где же она?

Над улицей повис мост наших рук, никто из прохожих не смотрит вверх, и дома на-
клонились друг к другу.

Когда две крыши соприкасаются, уже не решаешься говорить. Любые звуки внуша-
ют страх, камины гаснут. Наступает кромешная темнота.

Сегодня вечером — проливной леденящий дождь и там, где бульвар освещен фона-
рями, — маленький черный человек с посиневшим лицом. Это от холода? Или дело в
глубинном огне, который зажигает вино?

Но в его огромные башмаки натекла вода, он кружит вокруг фонарей. Подружкам
глядеть на него — смех и слезы. Как тяжело! Кто захочет взвалить на себя этот груз?

О бездомный мир, ты идешь этой тяжкой дорогой и все тебе нипочем —мне тебя не
понять. Я люблю тепло, уют и покой.

О мир, питающий к ним неприязнь, ты меня пугаешь!

сс eta fa fa.

Была такая жара, что он по дороге поснимал с себя всю одежду. Сбрасывал и остав-
лял на кустах. И когда на нем ничего не осталось, он как раз приблизился к городу. Вне-
запный стыд охватил его и помешал войти. Ведь он совершенно голый — все будут гла-
зеть!

Тогда он обогнул город и вошел в те ворота, что были с другой стороны. Он поме-
нялся местами с собственной тенью, и она, идя впереди, его прикрывала.
Когда-то руки гладильщицы ложились на ослепительное белье, как розовые остро-
ва. Но здесь, в прачечной, рядом с докрасна раскаленной печкой, кровь ее потихонечку
испарилась, и сама она становится все белее, ее все трудней разглядеть в клубах пара, в
сияющих волнах кружев.

Ее светлые волосы колышутся в воздухе, как локоны света, утюг продолжает свой
путь, вздымая над бельем облака, а душа порхает вокруг гладильной доски, душа все еще
пытается выстоять, суетится и складывается под утюгом в несколько раз, как простыни, и
мурлычет какую-то песенку, но никто ее не замечает.

Свисток— и состав тронулся весь в дыму, слившемся с низкими облаками.

Это длинный заплаканный поезд, и на каждом перроне — все новые расставанья и
все новые руки машут платками вслед. А этот — совсем один, и очки его помутнели от
потоков чужих слез или от ливня, бьющего по стеклу, к которому он прижался лицом. Он
ни от кого не уехал, и никто не будет встречать его на вокзале.

К тому же о своих странствиях он молчит, он не умеет рассказывать о краях, кото-
рые видел. Может быть, он ничего и не видел, и, почувствовав на себе чей-то взгляд,
опасается, как бы не начали задавать вопросы, и опускает глаза или смотрит в небо, с
которым сливаются все новые облака. На станции назначения, не выражая ни радости,
ни нетерпенья, он в одиночестве отправляется в ночь, и видно, как временами выныри-
вая под фонарями, он пропадает вместе с маленьким чемоданом. Рядом с ним никого,
или кажется, что никого. И все-таки, что-то движется вслед за ним, а может, и кто-то со
странными очертаниями его тени.

Я, кажется, потерял ключ, и все вокруг надо мной хохочут, и каждый мне тычет в
глаза свой огромный ключ, висящий на шее.

И только я не могу открыть ни одну дверь. Все разошлись и позапирали ворота, ули-
ца приуныла. Вокруг никого. Я начинаю стучаться повсюду.

Оскорбления брызжут из форточек; я ухожу.

И тогда за городом, на границе реки и леса, я обнаружил дверь. Просто дверной проем,
без всяких замков. Я вошел и попал в ночь, у которой нет окон, а есть лишь тяжелый по-
лог, и там, под охраной реки и леса, я смог наконец поспать.

После балл

Я, похоже, сдал в гардероб еще что-то, кроме одежды. Я вхожу, мне невероятно легко,
ни в чем никаких сомнений, и в зале заметили мое появление. Лучи света наводнены
танцующими.

Я вальсирую, я кружусь в волнах света от электрических ламп, ничего не видя во-
круг, наступаю все время кому-то на ноги, а другие тем временем оттаптывают мои.

Что за бал, что за праздник! Все женщины здесь прекрасны, и мои флюиды летят
навстречу их взглядам. Пока у оркестра не кончились силы, я выписывал кренделя на
вощеном паркете, возбуждение переполняло меня, а руки гудели от тяжести новых плен-
ниц, которых опять и опять я должен был отпускать.
Но оркестр умолк, и при погашенных лампах навалилась усталость. В гардеробе мне
отдали теплую зимнюю шубу, но где остальное? Нет, чего-то мне не хватает. Я один, мне
не выстоять против этой стужи.

Темнело, и расширялись кошачьи зрачки.

Мы сидели вдвоем на подоконнике, приглядываясь и прислушиваясь к тому, что тво-
рилось не где-нибудь, а внутри нас самих.

Вдали, за чертой, замыкавшей улицу сверху, деревья бахромой изрезали небо.

А город? Вот именно, где этот город, уходящий под воду, из которой сделаны облака?

И не было ничего вокруг ее бесплотного черного тела, только осколки неба, только
клочки черной материи.

Она держалась меж домом и небом, точней, перед правой створкой окна.

Но таким большим ей казалось небо и ночные небесные дыры, днем спрятанные за
облаками, что она неотрывно глядела сюда, ко мне в комнату. И этот отсвет перед ками-
ном, это в шумном дыханье камина стихавшее пламя — ей, наверно, могло показаться,
или мне самому показалось, будто это звезда.

И глаза ее там, за оконным стеклом, на ветру.

Фернан Леже. Рисунок для журнала «Норд-Сюд».
ПЕТЕР ТУРРИНИ

Всё, наконец

МОНОЛОГ

Перевод с немецкого Л. БУХОВА

Все сценическое пространство задрапировано черной тканью и совершенно пусто. Под потол-
ком ярко светит голая лампа, без абажура. В углу стоит мужчина лет пятидесяти пяти, скромно
одетый. В руке у него пистолет, он взводит курок и подносит пистолет к виску.

МУЖЧИНА. Сейчас я сосчитаю до тыся-
чи и покончу с собой.

(Пауза. Он смеется.)

Как только я досчитаю до тысячи, я застре-
люсь.

(Паузы между числами постепенно ста-
новятся длиннее.)

(Он считает все медленнее.)

(А

(Пауза.)

Придется ждать очень долго, пока я досчи-
таю до тысячи. Так я никогда не доберусь
до своей собственной смерти. Я должен
сам ее ускорить, поспешить ей навстречу.

(Начинает считать быстрее.)

150

160

170

(Считает все быстрее.)

180

190

Мне нужно прыгнуть ей навстречу.

100

ПО

120

130

140

200

(Смеется.)

Я невероятно счастливый человек. Для
всех я желанный гость, мое имя у всех на
устах. Мне делают самые завидные предло-
жения. Всем я нужен. Стоит выйти из квар-
тиры, как тут же ко мне подходят любящие
соседи. Каждый стремится затащить меня
к себе. Я ускользаю от них, ссылаюсь на
важные дела. Я бегу вниз по лестнице, но
тут же попадаю в объятия консьержа. Он
настойчиво приглашает меня к себе на кух-
ню, хочет чем-нибудь угостить. Но и от
нег$ я ускользаю, правда с большим тру-
дом, и выскакиваю на улицу. На улице меня
узнают, здороваются со мной, все меня
любят. Жизнь подарила мне всё. Я достиг
многого в своем деле, у меня масса наград.
В любви я пережил высочайшее счастье.
Ни один ландшафт, даже самый прекрас-
ный и величественный, не остался не от-
крытым мною. Рассветы, которых кинема-
тографисты вынуждены ожидать часами,
чтобы запечатлеть их на пленке, сами со-
бой представали передо мной. Прекрас-
нейшие слова, точнейшие формулировки,
убедительнейшие аргументы с легкостью
слетали с моего языка и пера. Я — незау-
рядная личность. И лишь смерть способна
меня одолеть.

(Продолжает считать.)

201

202

203

204

205

206

207

208

209

210

Я перенес страшные болезни, но ни одной
не удалось сразить меня, ни одна не зага-
сила во мне искру жизни. Я прочитал кни-
ги о смертельных болезнях величайших из
великих. Когда я начал кашлять подобно
Кафке, то обращался в разные санатории,
ожидая, что у меня вот-вот начнется кро-
вохарканье. Я обследовал свое тело в по-
исках узлов ницшеанской венерической
болезни, я пьянствовал, подражая Хемин-
гуэю, курил сигарету за сигаретой и наде-
ялся, что смогу, как Пуччини, умереть от
рака горла. Я желал, чтобы меня, вслед за
Бюхнером, уничтожил тиф, я жаждал быть
насмерть покусанным собакой, как Ферди-
нанд Раймунд, или на худой конец погиб-
нуть, как Албан Берг, от укуса насекомого.
Семью, друзей я ставил перед фактом опас-
ной болезни, угрожающей моей жизни, а
замечая падение их интереса к моему со-
стоянию, я по секрету сообщал им о моей

предстоящей смерти. Я рассылал им копии
рентгеновских снимков, на которых были
видны затемнения. Однако чем настойчи-
вее демонстрировал я им приметы своей
скорой гибели, тем безразличнее становил-
ся я для них и тем равнодушнее начинал сам
относиться к собственным болезням. И
тогда я решил покончить с собой.

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

(Он все еще держит пистолет у виска и
улыбается.)

223

224

225

226

227

228

229

230

Смерть приближается, она все ближе и бли-
же. Моя первая встреча с ней произошла в
детстве, мне было тогда девять лет. Я лежал
в черной комнате, в провинциальной боль-
нице, и ожидал ее прихода. Поскольку она
все не появлялась, я принялся фантазиро-
вать, начал придумывать свою жизнь. И
привычке придумывать свою жизнь я ос-
тался верен по сегодняшний день. В своих
фантазиях я становился все более могуще-
ственным и видел себя в роли покорителя
гор и океанов, я прокладывал дорогу
сквозь африканские джунгли и раскрывал
тайны морских глубин. В семнадцать лет я
захотел стать чемпионом мира по прыж-
кам на лыжах с трамплина, но вскоре отка-
зался от своего плана, поскольку он делал
невозможным избрание меня Папой. Я
видел себя революционером, в одном
строю с известнейшими революционными
вождями, однако никак не мог, да и не же-
лал связывать себя каким-либо мировоз-
зрением. Я планировал ограбления банков,
мечтал танцевать под пальмами с обита-
тельницами тропических островов, но уже
некоторое время спустя подумывал о по-
стрижении в монахи. Я хотел стать убий-
цей, киллером, которого разыскивает Ин-
терпол, однако роль международного ми-
ротворца сулила мне еще большую извест-
ность. Видя парочку, застывшую в объятии,
я жаждал быть самым страстным влюблен-
ным. Если же вступал в любовную связь, то
очень скоро начинал чувствовать себя
пленником. Вид играющих и смеющихся
детей вызывал во мне неутолимое желание
стать отцом, но когда у нас с женой родил-
ся сын, я стал завидовать любому, кто был
свободен от тягот семейной жизни. Мыс-
ленно я рассылал по почте бомбы в конвер-
тах, но в то же время мечтал о славе того,
кто сумел бы разоблачить преступника.
Все в моей жизни было иллюзорно, реален
только этот пистолет у моего виска.

(Продолжает считать, живо, убыстряя
темп.)

240

250

260

270

280

290

5
6

7
8

9
10
300
(Смеется.)
Смерть—игрок, ей нравится играть в прят-
ки. Всякий раз, когда мне кажется, что я
настиг ее, она ускользает от меня. Совер-
шив попытку самоубийства, я очнулся в
больнице, в реанимации. Я был подклю-
чен к множеству трубок, на лице — кисло-
родная маска. В палату вошли моя жена,
сын, который был тогда еще очень мал, и
толстый священник. Жена всхлипывала,
сын цеплялся за нее, священник повесил
себе на шею лиловую епитрахиль. Он по-
мазал мой лоб елеем и произнес слова,
понять которые я не мог, поскольку мои
уши были закрыты креплениями кисло-
родной маски. Я взобрался на ящик, что-
бы лучше видеть и слышать происходящее,
и наблюдал всю эту сцену сверху. Священ-
ник взял мою руку — в его действиях чув-
ствовалась некоторая поспешность, — по-
мазал и ее елеем и сказал, что Господь про-
стит мне все прегрешения. В своем мило-
сердии Он укрепит мой дух и поведет меня
к жизни вечной. Жена сменила носовой
платок, сын наблюдал, как на экране мони-
тора поднимается и опускается кривая би-
ений моего сердца, священник вытер пот
со лба и положил епитрахиль и елей в кар-
маны своего черного пиджака. «Когда жена
вернется домой, — подумал я, — она преж-
де всего бросит в стиральную машину но-
совые платки. А священник, проходя мимо
кельи сестер, заглянет к ним, прихватит не-
сколько конфет из открытой коробки и по-
спешит на следующее соборование». И я
спрыгнул с ящика и решил, что буду жить
дальше.

(Смеется и продолжает считать.)
301

302
303
304
305

306

(Танцует в ритме счета, не отнимая пис-
толет от виска.)

307

308

309

310

Это был танец, головокружительный танец.
311

312

313

314

315

Я завершил бессодержательный период
своего существования, став внештатным
сотрудником второразрядной газеты и на-
чав описывать мир так, как его описывали
все. Я писал колонки для крупной ежеднев-
ной газеты. Взывал к благоразумию, когда
все взывали к благоразумию, критиковал
то, что в данный момент считалось достой-
ным критики. Когда возникали военные
конфликты, я клеймил как агрессора того,
кого агрессором считали все. Я выступал
против государственного регулирования
экономики и за большую свободу рынка, в
массовом увольнении рабочих я видел
единственный путь оздоровления произ-
водства. Я высказывался с симпатией, хоть
и осторожно, о политиках, выступающих
против засилья иностранцев в нашей стра-
не. Время от времени я кардинально менял
свои взгляды — писал о нуждах уволенных
рабочих, жертвовал свой месячный зара-
боток на строительство жилья для бежен-
цев и брал под защиту шефа разведки од-
ной из бывших коммунистических стран. О
смене моих убеждений я каждый раз опо-
вещал мир решительно и страстно. Что
принесло мне репутацию человека, мысля-
щего независимо. Изменяя своей жене, я
звонил ей, еще лежа возле любовницы, и
говорил жене те же самые ласковые слова,
которые только что говорил другой. Подоб-
ные вещи я повторял не раз, а моя жена ни
о чем не догадывалась. Когда же мой инте-
рес к подобным играм иссяк, я покаялся
перед женой во всех своих любовных свя-
зях и вдобавок присочинил еще несколько,
не скупясь налетали. Изображая глубочай-
шее раскаяние, используя весь свой запас
красноречия, я стремился вновь завоевать
ее доверие, которое за минуту до того пред-
намеренно разрушил. Я то говорил ей прав-
ду, то лгал, пока сам не переставал пони-
мать, действительно ли я совершил тот или
иной поступок. Жена сказала, что она боль-
ше не в состоянии все это выносить и схо-
дит с ума. Я же убеждал ее, стремясь выз-
вать сочувствие, что это я сошел с ума, что
я болен и что мне очень нужна ее помощь.
А когда она решилась мне помочь, я оттол-
кнул ее. Она возненавидела меня и приня-
лась осыпать словами, как острыми стре-
лами, сотнями стрел, которые, подобно
иглам, торчали из моего тела. А я, окровав-
ленный еж, с улыбкой заявил ей, что все
равно останусь в живых. Она вместе с сы-
ном съехала с нашей квартиры и начала
через адвокатов преследовать меня, требуя
денег, я же упрочил свое положение в га-
зете.

Где я остановился, на каком числе?
320?

(Продолжает считать быстро и с воо-
душевлением.)

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

(Смеется.)

Я вел ночной образ жизни, потреблял вис-
ки в огромных количествах, стал записным
острословом. Мне было наплевать на
убеждения других. Они осуждали поведе-
ние церковника, грешившего с воспитанни-
ками интерната, я, наоборот, защищал его.
Известно же, сколь беспечна созревающая
молодежь в вопросах личной гигиены. Ведь
должен же найтись некто, кто позаботится
о чистоте пипок и попок этих юношей.
Этот человек никакой не педераст, он рев-

нитель гигиены. Всеобщий смех. Когда мои
коллеги на редакционном заседании осуж-
дали врача, работавшего в нацистском
концлагере, который отправлял заключен-
ных на тот свет посредством инъекций яда
и которого недавно отыскали в Бразилии, я
сказал, что готов отнестись к этому чело-
веку с пониманием. Его действия можно
расценить как гуманные. Ведь заключен-
ные. изнуренные тяжким трудом в камено-
ломнях и избиваемые надсмотрщиками,
были уже на пределе своих сил, на пороге
смерти, его укол лишь сокращал страдания
несчастных, избавлял их от физической
боли, от всех земных горестей. Даже смер-
тельно раненным солдатам на фронте было
отказано в подобном проявлении милосер-
дия из-за дефицита шприцев и медикамен-
тов. Коллеги не знали, как им себя вести:
промолчать или рассмеяться, и предпочли
последнее. Я всем говорил, что страдаю
импотенцией, и приставал к редакционным
секретаршам со всякими непристойностя-
ми. Как-то раз меня пригласили произнес-
ти речь по поводу дня рождения одного
еврея-промышленника, и я говорил о нара-
стании праворадикального экстремизма, о
нелепых претензиях многих людей на расо-
вую чистоту. И это в стране, столетиями
предоставляющей кров чужестранцам.
Собравшиеся внимали мне, одобрительно
кивая. Что может быть отвратительнее этих
чистопородных наци? Только одно — чис-
топородные евреи. Все в ужасе уставились
на меня, но вдруг расхохотались. Они сме-
ялись, не в силах остановиться. Я тонул в
море хохота и тоже смеялся.

(Смеется.)

Мне пришло в голову броситься с самой
высокой башни города и зафиксировать
мое падение с помощью фотоаппарата.

(Смеется.)

Я решил, что лучше отправить на тот свет
кого-нибудь другого. Например, моего кол-
легу по редакции, который каждое утро
бесконечно долго копается в багажнике
своей машины. Внезапно захлопнув крыш-
ку багажника, я его обезглавлю. А приврат-
нику в Доме прессы, который всегда угод-
ливо приветствует меня, я суну в лицо вен-
тилятор, что постоянно жужжит в его ка-
морке. Главного редактора, который выво-
дит меня на крышу Дома прессы и, указы-
вая рукой на город, говорит, что наш долг
идти навстречу людям, ежедневно ожида- i
ющим нашу газету, — так вот, его я просто
столкну с крыши. С издателем, который
сегодня вечером возьмет меня на конфи-
денциальные переговоры к канцлеру, я
тоже расправлюсь — как и с половиной
правительства—с помощью бомбы. Спря-
чу ее в портфель и поставлю под стол кан-
цлера.

(Смеется, разбегается и делает прыжок.)
340

(Делает еще прыжок.)
350

(Делает маленький прыжок.)

359

(Делает большой прыжок.)
365

(Разбегается и делает большой пры-
жок.)
380

(Еще один большой прыжок.)

400

(Тишина. Он тяжело дышит.)

Это совсем не просто — покончить с со-
бой. Я позвонил в городское бюро обслу-
живания и сказал, что нуждаюсь в инфор-
мации относительно смерти. Меня соеди-
нили с руководителем городского погре-
бального музея. «Существует три тысячи
книг на тему смерти», — сообщил он мне
по телефону. Если у меня нет времени на
их чтение, то можно присоединиться к груп-
повой экскурсии по музею умирания. Если
же я покажусь ему достаточно симпатич-
ным, то мы договоримся об индивидуаль-
ном осмотре музея.

Я позвонил в фирму под названием «Фир-
ма ритуальных принадлежностей и погре-
бальных услуг». Управляющий заметил,
что похоронные фирмы — это не мебель-
ные магазины, предлагающие свои товары
по сниженным ценам, здесь речь идет о
предметах, исполненных благочестия. Де-
тали можно обсудить только при личной

встрече. Являюсь ли я близким родствен-
ником усопшего? В ответ на мое искрен-
нее утверждение, что я намереваюсь по-
кончить с собой, но не желал бы обреме-
нять близких излишними хлопотами, он
повесил трубку.

В следующей фирме, представленной в те-
лефонной книге как погребальная, мне за-
явили, что главная проблема — это не гроб
или надгробный камень, а сложности с за-
хоронением. По сравнению с количеством
мест для могил количество трупов слишком
велико. На кладбищах становится все тес-
нее, но, с другой стороны, люди становят-
ся все требовательнее, желают иметь все
более просторные участки для могил, все
более монументальные надгробия, а мес-
та для этого не хватает. Возникла ситуация,
похожая на положение с холодильниками.
Проблема сегодня не в том, как произвес-
ти холодильник, как его продать, а в том,
куда его потом девать.

(Пауза).

Мир будет скоро переполнен трупами, хо-
лодильниками и другими трудноустрани-
мыми вещами. Просто гора трупов, и хо-
лодильников, и тостеров, и видеомагнито-
фонов. А на вершине горы сижу я, неуст-
ранимый, и молю о моем устранении, о
переходе в состояние разложения, молю о
погребении, жажду отдаться на съедение
червям, подвергнуться распаду, тлению.
Тостер и телевизионная антенна впились в
мою все еще живую задницу и проклина-
ют меня, обрекая на бессмертие. На каком
числе я остановился? Я уже не знаю. 400?
410? 420? Ради простоты начну-ка я опять
с 400.

400

401

402

403

404

405

406

407

408

409

410
411

412

420

421

422

423

424

425

426

427

428

429

430

Я бродил, ведомый господином Бергером,
руководителем музея погребения, осмат-
ривая экспозицию. Он продемонстрировал
мне весь арсенал предметов, сопутствую-
щих умиранию, показал мне все имеющи-
еся гробы. Я всегда страдал клаустрофоби-
ей. В кинозалах, в театрах я всегда сижу на
крайнем месте, глядя на выходные двери, в
любую минуту готовый покинуть помеще-
ние, чтобы не задохнуться. Мне безразлич-
но, в каком из гробов Бергера я буду ле-
жать, в старинном или современном, в цин-
ковом, жестяном, дубовом, еловом. Боюсь,
что все они будут мне узки. Тяжесть земли
рано или поздно продавит любую крышку,
даже самую прочную. Крышка будет давить
мне на грудь все сильнее и сильнее. Мое
дыхание замедлится, лицо станет багровым,
глаза вылезут из орбит, жилы набухнут.
Мой зов «На помощь» не пробьется сквозь
давящий груз. Я распоряжусь, чтобы меня
сожгли. Хотя, надо сказать, я весьма чув-
ствителен к жаре.

(Тишина. Он держит пистолет у виска и
продолжает считать.)

4
5
6
7
8
9
10
440
Самое скверное — потерять зубы. Когда
они начинают шататься, все становится
неустойчивым. И все глазеют на твои зубы.
Даже тот, кто намеренно отводит взгляд,
смотрит на лоб или на другое место, не
забывает о твоих зубах. Ты чувствуешь, что
совершенно выбит из колеи, и пытаешься
найти поддержку у тех, кто, как ты подозре-
ваешь, находится в такой же ситуации. От
искусственной челюсти — прямая дорога
к красным фонарям публичных домов.
Проститутки совершенно не обращают
внимания на изъяны их гостей. Проститут-
ки — чудесные создания, они тебе рады,
прижимаются к твоим бедрам, прикасают-
ся к тебе губами, они тебя желают, и ни
одно уродство в мире не способно поме-
шать им заниматься своим делом. Ни одна
бородавка не в силах остановить их, ника-
кая сыпь не заставит их отпрянуть. Они
распахивают перед тобой все свои двери —
передние и задние, верхние и нижние, ты
проникаешь во все более просторные по-
кои, ощущаешь все большую свободу. Не
важно, что ты говоришь, и не важно, что
говорят они, слова теряют свое значение,
все вокруг замирает. Какое-то время я по-
сещал психиатрическую клинику, но там
тебя постоянно о чем-то спрашивают.

441

442

443
444
445
446
447
448
449
450
(Тишина.)
После моей смерти следователь попросит
лечащего психиатра дать письменное зак-
лючение. В нем будет написано, что я сно-
ва и снова пытался встретиться с женой и
сыном, что преследовал их, угрожая само-
убийством. В этом нет ни слова правды.
Мой сын — бездарь, а моя жена — алчная
старая карга. Для своего врача — да и для
каждого врача — я всегда играл придуман-
ную роль. Рассказывал им о трудном дет-
стве, о родителях, за которыми я наблюдал
во время полового акта, о матери, которая
долгие годы болела и была вынуждена но-
сить корсет. О крестьянах, до крови изби-
вавших своих детей куском приводного
ремня. О соседских детях, которые застави-
ли меня воткнуть соломинку в лягушку и
надуть ее. О годах, проведенных мной в ин-
тернате, где мои однокашники системати-
чески издевались надо мной. Я никогда не
жил в интернате, и мое детство не было
ужасным ни в коей мере. В действительно-
сти все было замечательно — прямо как на
картинке. Дети играют в саду, дедушка рас-
куривает трубку, мать выносит из дома
молодое вино, а отец спешит отвести лоша-
дей в конюшню. Я рассказывал о том, как
началась моя жизнь в городе, о сырых меб-
лированных комнатах и садистах-сослужив-
цах. Описывал сцены своей супружеской
жизни, детали, которые, как мне казалось,
могут потрафить их нездоровой фантазии.
Я точно знал, какие катастрофы покажут-
ся им убедительными. Почему я лишаю
себя жизни? Из-за трагического детства? Из-
за жены? Или из-за другой женщины? Из-
за некой Дорис? Из-за Беаты? Из-за Инги?
Но почему это непременно должна быть
женщина? Почему, например, не река или
гора? Разве не мог Дунай стать причиной
моего краха? Или горная «цепь — разве не
могла она привести меня к погибели? Я
считаю до тысячи, стреляюсь и умираю
без всякого повода.

(Тишина.)

451

452

453

454

455

(Тишина.)

Тишина. Абсолютная тишина.

(Тишина.)

Я достиг поста ведущего редактора автори-
тетной газеты. Написал исследование о
причинах возникновения международных
конфликтов. Меня постоянно приглашали
на симпозиумы, известные политические
деятели обращались ко мне за советом.
(Тишина.)

456

457

458

459

460

(Продолжительная тишина.)

Мой язык, мой образ мыслей стали мне
чужды. Я стал сам себе чужд. Я слушал, как
некто говорит, смотрел, как он пишет, на-
блюдал его—то есть себя — во время про-
буждения, бритья, за едой, в автомобиле.
И хотя не было ни малейшего сомнения,
что человеком, который вставал, брился,
ел, ходил, ездил, говорил, был я, этим инди-
видуумом с таким же успехом мог быть
совершенно другой человек. То, как он
вставал, что он говорил, что ел, писал, все
сильнее вовлекало меня в сферу его инте-
ресов. Я был вынужден выслушивать от
него вещи, ни в малейшей мере меня не
интересовавшие, он отбирал сообщения
пресс-агентств, руководствуясь соображе-
ниями, которые, на мой взгляд, не имели
никакого смысла, он ел в ресторанах, кото-
рые казались мне малосимпатичными и
чрезмерно дорогими, он целовал секретар-
шу, от одного вида которой меня мутило.
Всеми своими действиями и поступками,
которые, к счастью, были не моими соб-
ственными, он высасывал из меня все
силы, утомлял меня, доводил до крайнос-
ти, убивал. Я решил избегать его, скрывать-
ся. Когда утром он вставал, я продолжал
сидеть на краю кровати, когда он намазы-
вал свое лицо дурно пахнущим кремом для
бритья, я свое лицо умывал, когда в редак-
ции он пускался в смехотворные и доволь-
но туманные разглагольствования о миро-
вых проблемах, я только качал головой,
когда он беспрестанно ссорился со своей
женой по телефону, я отключал телефон.
Короче: если он шел вперед, я останавли-
вался, если он собирался заговорить, я
молчал, если он хотел поработать, я и паль-
цем не шевелил. Чтобы наконец полностью
от него избавиться, я остался дома, в кро-
вати и ел только по необходимости, в основ-
ном то, чего он терпеть не мог. Главный
редактор засыпал меня письмами, бомбар-
дировал звонками. Он предложил мне лечь
в клинику, я ответил, что он ошибся адре-
сом. Тогда он вместе с двумя редакторами
притащил ко мне домой компьютер, под-
ключенный к Интернету, и заклинал меня
снова начать писать, иначе меня ждет пол-
ная деградация. Поначалу я даже не прика-
сался к клавиатуре. Я опасался, что тот,
другой, который постоянно работал с ком-
пьютером, может при его включении сно-
ва очутиться в комнате и разрушить мое
чудесное одиночество. Со временем я ос-
тавил подобные опасения. Сев к компью-
теру, я получил через Интернет последний
номер газеты «Лос-Анджелес тайме», рас-
печатал статью, показавшуюся мне наибо-
лее бессмысленной, перевел ее и по факсу
переслал главному редактору. Тот сразу
откликнулся факсом: поздравил меня с воз-
вращением на борт, высоко оценил каче-
ство статьи и предложил продолжать пи-
сать, оставаясь дома впредь до полного
выздоровления, а написанное пересылать
в редакцию по факсу. Эта деятельность
вносила приятное разнообразие в мою
жизнь. Я распечатывал отдельные статьи из
очередных новых номеров «Лос-Андже-
лес тайме», переводил их и по факсу от-
правлял переводы в редакцию. В один пре-
красный день главный редактор позвонил
мне: в моей статье о маоистской террори-
стической группе в Перу я назвал предво-
дителя террористов именем кубинского
революционера, и он просит исправить
имя. Но мне это было абсолютно безраз-
лично, и я откровенно признался, что эту
статью, равно как и все предыдущие, я взял
из «Лос-Анджелес тайме» и что со своим
вопросом ему следует обратиться именно

туда. С тех пор газетный мир больше не
давал о себе знать, и я вновь погрузился в
тишину.

(Тишина.)

Где я остановился? Не могу вспомнить чис-
ло. На каком числе я остановился? 430 или
440? 450? 460? 470? Ненавижу написанное
слово. Газеты, книги—все печатное. Я сжег
все стихи, рассказы, написанные мной в
юности. Уничтожил все свои статьи, свою
книгу, свои колонки, все свои декларации о
мировых проблемах. Написанное мной
приковывало меня к другим людям, к их го-
товности читать все это, к их одобрению, к
их мнению, оценке, а от того, что я прочи-
тал из написанного другими, не в меньшей
степени зависел я сам. По какому только
поводу мне не приходилось иметь собствен-
ное мнение, и я должен был знать все значи-
тельные литературные произведения, каж-
дый дебют ожидал от меня похвалы, каждый
стиль нуждался в понимании, каждая серь-
езная газета желала быть прочитанной, каж-
дая передовица жаждала моей поддержки
или опровержения. Любое слово, отданное
мной миру, и любое слово, воспринятое
мною от него, все глубже погружало меня в
эту тюрьму, в эту темницу, в этот шум. А я
нуждался только в тишине. Побросав все—
книги, газеты — в черные мешки для мусо-
ра, я сложил их в прихожей. В надежде изба-
виться от звуков, доносящихся из внешнего
мира, я промазал все щели в окнах замазкой,
но это не принесло того результата, на кото-
рый я рассчитывал. Тогда я велел установить
звукоизолирующие окна, самые толстые, и
повесил на окнах тяжелые бархатные што-
ры. Стало, правда, немного тише, уличный
гул, человеческие голоса, чириканье птиц
звучали глухо и отдаленно, однако мое все-
поглощающее желание погрузиться в тиши-
ну так и не осуществилось. Чем сильнее хо-
тел я отодвинуть от себя внешний мир, тем
ближе он ко мне подступал. Я постоянно
прислушивался, подстерегая любой ощути-
мый шум, и едва моего слуха касался какой-
нибудь звук, как в моих ушах он разрастал-
ся до чудовищных масштабов: далекое пе-
ние птицы казалось мне пронзительными
криками огромной птичьей стаи, шум тор-
мозящего автомобиля превращался в гро-
хот массового столкновения десятка машин,
возглас одного ребенка вырастал в гвалт
целого детского сада. Я повесил ткань, очень
много черной ткани поверх штор, задрапи-
ровал все стены, пока все это не стало еди-
ным черным пространством, мне хотелось
забыть, где расположены окна, чтобы не гла-
зеть больше в ту сторону и не ожидать на-
пряженно каких-либо звуков. Но шум стал
возникать в моей голове, я уже не мог отли-
чать шум, проникший извне, от шума, рож-
дающегося внутри меня. Мой мозг, истос-
ковавшийся по тишине и покою, извлекал из
памяти все звуки прошлой жизни и повто-
рял их. Я выключил электроприборы — все
до одного, заказал себе специальное пита-
ние для астронавтов в большом количестве,
чтобы стук в дверь посыльного с пиццей или
какого-нибудь другого поставщика продук-
тов не повергал меня в отчаяние. Я запла-
тил почтальону и попросил его всю мою
почту, включая служебную, выбрасывать в
урну, стоящую в подъезде, а не звонить мне
в дверь с сообщением, что мой почтовый
ящик переполнен. Он на это не согласился,
и тогда мне пришлось, приплатив ему еще,
уговорить его, чтобы мою почту, в том чис-
ле официальную, он бросал без долгих раз-
говоров в щель на двери моей квартиры. В
результате целая гора почтовых отправлений
выросла в моей прихожей, куда я, впрочем,
перестал выходить. Само собой разумеется,
что компьютер, телевизор, телефон, часы,
батарейки, удаленные из часов, — все это я
выкинул в прихожую. Долгими часами охо-
тился я на мух, но не всегда успешно. Я ста-
рался избегать шума при ходьбе, я задержи-
вал дыхание, чуть не падая в обморок. Я пе-
рестал двигаться, даже почти перестал ды-
шать. И хотя воспоминание о звуках и шумах
постепенно ослабевало, возникло другое
воспоминание: о словах и обрывках слов, о
предложениях и их обрывках, которые я ког-
да-то произнес, прочитал, написал или ус-
лышал. В них с трудом улавливался какой
бы то ни было смысл. Название Республи-
ка Сербия оттеснялось словами «яичная

вермишель», между обрывками речи како-
го-то политика протискивался вопрос моей
жены, заданный мне много лет назад. В
чтение цитат из Библии вторгались анекдо-
ты, которыми я развлекал друзей. Стерео-
типы метеосводок дополнялись в моей го-
лове строфами баллады, некогда выучен-
ной наизусть еще в школе. А текст Мюнхен-
ского соглашения, который я изучал,
работая над статьей, прерывался словами
давней прощальной беседы. Отдельные
фрагменты моих передовиц смешивались
с недовольным голосом моего сына. И лас-
ковые слова, которые я обычно употреб-
лял, звучали из уст дикторов, рассказыва-
ющих о последних новостях. И фраза «Я
хочу умереть» искажалась, превращаясь в
звуки маршевой музыки. Я разорвал все
письма, все записи, все календари, все сви-
детельства, все документы, все написанное
и напечатанное, что еще сумел найти в сво-
ей квартире. В последнюю очередь я разор-
вал свое свидетельство о рождении. Эти об-
рывки бумаги я бросил на кучу мусора в
прихожей, запер дверь, ключ просунул под
дверь и погрузился в ожидание окончатель-
ной тишины вокруг меня и во мне. Но сло-
ва и обрывки слов, фразы и фрагменты
фраз проникали из прихожей, из книг и га-
। зет, из писем и документов, из статей и вос-
поминаний, они проползали под дверью
прямо ко мне в голову. Все теории само-
убийства ложны. Главное здесь — устано-
вить тишину. Установить тишину.

(Тишина.)

Мне нужно продолжать счет, просто счи-
тать дальше.

480

481

482

483

484

485

486

487

488

489

490

491
492

493

494

495

496

497

498

499

(Пауза.)

500

(Тишина.)

Половина моей смерти. Я в самой середи-
не своего умирания.

(Тишина.)

Достигнув половины пути, следует прове-
рить свою экипировку.

(Садится на пол и рассматривает писто-
лет. Начинает его разбирать. Детали пи-
столета раскладывает на полу.)

Это «смит-и-вессон», модель шестьсот
двадцать четыре. Модель шестьсот двад-
цать четыре имеет калибр сорок четыре, он
заряжен специальными патронами. Стре-
ляет с приятной мягкостью и отличается
высокой точностью. С любого расстояния
можно получить входные отверстия диа-
метром не более шестнадцати-семнадцати
миллиметров. При таком коротком стволе
это весьма отрадный результат.

(Тишина. Он рассматривает отдельные
детали.)

Я продумал все виды смерти и отверг их.
Выпрыгнуть из окна—рискованно, можно
остаться в живых, превратившись в инвали-
да. Отравление газом отпадает— городские
газовые станции теперь обезвреживают газ.
Таблетки я уже испробовал, безуспешно.
Одно время я подумывал о том, чтобы на
большой скорости врезаться в стену, но это
лишь увеличило бы статистику дорожных
происшествий и лишило бы мою смерть
оригинальности. Вешаться, на мой взгляд,
слишком банально. Самосожжение патетич-
но, к тому же — криком изойдешь. Выстрел
в голову — вот самое разумное. Сильный
грохот, а потом — тишина.

(У входной двери звонят. Он смотрит на
боковую стену и продолжает тихо счи-
тать.)

501

502

503

504

505

506

507

(Снова звонят.)

508

509

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

(Еще раз звонят.)

520

521

522

523

(Тишина. Он смотрит на стену и прислу-
шивается.)

524

525

526

527

528

(Он перестает считать и прислушивает-
ся. Долгая пауза.)

Снова и снова я разглядываю дерево перед
моим окном. Зимой оно стоит окоченев-
шее, безжизненное, и я радуюсь тому, что
мы оба застыли. Весной оно покрывается
цветами, и я из последних сил стараюсь
пробудиться вместе с ним. Летом оно рас-
тет в вышину, и я разделяю с ним это чув-
ство роста. Мы растем и растем, покрыва-
емся листьями и плодами, наконец дости-
гая бессмертия. Но подует осенний ветер,
наступит одна холодная ночь, пронесется
буря, и оно пугается, все с себя сбрасыва-
ет, а я вот лежу на земле. Меня топчут, я
истлеваю, уличный подметальщик сгреба-
ет меня в кучу и бросает на тачку, в мусор.
(Тишина.)

Любое дерево — это ловушка. Меня обма-
нывают уже более пятидесяти лет подряд.
Всякая рука, что согреет тебя и снова с то-
бой простится, вершит злодеяние. Каждое
поздравление, любая похвала, тебе адресо-
ванная, отзвучав, оборачиваются клеветой
на тебя же. Взгляд, на тебе остановившись,
высматривает кого-то другого. Улыбка,
тебя приглашающая, — это темница, где ты
остаешься в одиночестве. Любой призыв,
манящий тебя, есть ложь.

(Он продолжает считать, медленно и на-
пряженно, при этом он периодически
бросает взгляды на черную стену.)
528

529

530

531

532

533

(Пауза.)

534

(Пауза.)

535

(Пауза. Внезапно он вскакивает, встает
перед правой черной стеной, прикладыва-
ет ладони рупором ко рту и кричит.)
600

(Он прислушивается. Потом становится
перед задней черной стеной и снова кри-
чит.)

700

(Прислушивается. Становится перед ле-
вой черной стеной и кричит.)
800

(Становится перед воображаемой чет-
вертой стеной и кричит в публику.)
900

(Продолжительная тишина. Он снова са-
дится на пол и собирает пистолет. При-
жимает дуло пистолета к виску.)
901

902

903

904

905

906

907

908

909

910

911

(Его рука начинает дрожать. Он издает
звуки, напоминающие плач.)

912

913

914

915

916

917

918

919

920

921

(Пауза. Внезапно он подпрыгивает и сры-
вает черную ткань с правой боковой сте-
ны. В стене обнаруживается дверь, веду-
щая, очевидно, в прихожую. Он изо всех
сил пытается открыть дверь, но ему это
не удается. Тогда он взламывает ее, засу-
нув ствол пистолета в дверную щель. От-
крывается вид на прихожую. Там громоз-
дятся горы пластиковых мешков и разных
вещей. Невообразимое количество. Он
копается в этой груде вещей и затем при-
таскивает несколько мешков в комнату
Закрывает дверь в прихожую, вскрывает
мешки и вываливает их содержимое. На
полу громоздится большая куча предме-
тов. Он ложится на кучу, держит писто-
лет у виска и продолжает считать.)

924

925

926

927

928

929

930

931

(Пауза. Он берет из кучи лыжный ботинок,
разглядывает его и продолжает считать.)
932

933

934
935

(Он бросает ботинок обратно, извлекает
из кучи связку писем и разглядывает их.)
936

937

938

(Он отбрасывает письма и берет из кучи
старый игрушечный автомобиль.)
939

(Он отбрасывает автомобиль и по очере-
ди берет из кучи миксер, бокал, рубашку,
атлас, часы, рассматривает все эти пред-
меты, продолжая считать и бросая пред-
меты обратно.)

940

941

942

943

944

945

946

947

948

949

950

(Пауза. Он копается в куче и внезапно вы-
таскивает из нее фотографию. Садится
на пол, ставит фотографию перед собой
и рассматривает ее. Видна только тыль-
ная сторона фотографии. Пауза.)
Я так хотел быть возле тебя, каждый день.
Я обыскивал почтовые ящики в надежде
найти хоть какой-нибудь знак от тебя. Но
жестяные ящики были пусты, они издава-
ли грохот, когда моя рука билась внутри них,
как будто письмо, весточку можно выколо-
тить из жести. Вся остальная корреспонден-
ция, которую мне довелось получить в
жизни, ничего для меня не значила, ведь в
ней не было твоего имени. Любые радост-
ные приветствия, которыми меня встреча-
ли, превращались в грубый ор, ведь в них
не было слышно твоего голоса. И любая
пара глаз, смотревшая на меня с восхище-
нием, казалась мне мертвой, потому что ты
никогда больше на меня не взглянула.

(Он роется в вещах, находит зажигалку
и поджигает фотографию. Она медлен-
но сгорает.)

Мы бежим навстречу друг другу, луговые
травы качаются под ветром, и наши ноги
едва касаются земли. Наш бег подобен по-
лету, полету друг к другу. Потом мы оста-
навливаемся, переводим дыхание и смот-
рим друг на друга. Я прикасаюсь руками к
твоему лицу, которое всегда передо мной,
даже когда тебя нет. Ты можешь отсутство-
вать часами, днями и годами, а я вижу твое
лицо. Оно проступает сквозь ландшафты,
по которым я странствую без тебя, смотрит
с картин прошедших столетий, отражается
в прудах, на берегах которых я стою в оди-
ночестве. Даже на дверце шкафа обнару-
жил я очертания твоего лица. И в темноте,
в темноте оно всегда предо мной.

(Он берет пепел от сожженной фото-
графии и мажет им свое лицо. Пауза. Он
встает, отодвигает в сторону несколько
предметов и садится посередине. Сидит
прямо под ярко горящей лампой и дер-
жит пистолет, направив его в лоб. Про-
должает считать.)

951

952

953

954

955

956

957

958

959

960

961

962

963

954

965

966

967

968

970

(Тишина. Долгая пауза.)
Я опять начну считать сначала.

(Он встает, выворачивает лампу из пат-
рона, снова садится среди вещей. Полная
темнота. Только слышен его голос.)
1
2
3
4
5
6
7 i

8 i

9 i

I
(Пауза. Он напевает детскую песенку. Вне- I
запно раздается грохот выстрела. Звон |
разбитого стекла. Через дыру в ткани с
левой стены на него падает луч света. Сна-
ружи доносятся шум уличного движения,
человеческие голоса, чириканье птиц. Его |
рука с пистолетом все еще направлена на
окно. Он снова прижимает пистолет к
виску и продолжает считать. Временами
его голос заглушается шумами, донося- j
щимися через окно, временами шум зати- j
хает, и тогда становится слышен толь- |
ко его счет.)
971
972
973
974
975
976
977
978
979
980
981
982
983
984
985
986
987
988
989
990

Единственное, чем я озабочен, достигнув
этого числа, столь близкого к 1 000. — отве-
чает ли моя одежда значительности момен-
та. Возможно, я одет чересчур небрежно,
учитывая серьезность ситуации? И эта
спортивная рубашка, наверное, неумест-
на? Может быть, поменять обувь, надеть
что-нибудь более элегантное? Побриться

мне самому, или это входит в число услуг
похоронного бюро? Я как будто уже все
продумал, но сейчас вдруг возникает мас-
са проблем. Что, если выстрел окажется не
смертельным и все было напрасно? Нуж-
но ли мне еще раз посетить туалет?

991

992

993

994

995

996

997

(Пауза. Снаружи доносится шум.)

998

(Пауза. Снаружи доносится шум.)
999

(Пауза. Снаружи доносится шум.)
Как я хочу оказаться в каком-нибудь дру-
гом месте.

(Пауза. Снаружи доносится шум.)
1000. Всё, наконец.

(Он стреляет себе в голову и падает по-
среди разбросанных вещей. Снаружи до-
носится шум. Постепенно наступает ти-
шина и гаснет свет.)
КРИСТОФЕР БАКЛИ

Здесь курят

РОМАН

Перевод с английского СЕРГЕЯ ИЛЬИНА

Р позвонил в половине восьмого утра, когда Ник еще напевал под душем «C’est fumee,
c’est fumee!» (Дженнет успела улизнуть до рассвета), и сказал, что с ним только что
разговаривал Капитан. Леди Бент предстояло выступить в Нью-Йорке перед Трехсторон-
ней комиссией, и в ее расписании образовалось редкостное пятнадцатиминутное окно.
Нику надлежит отправиться в Нью-Йорк и побеседовать с ней по душам.

— Почему мне? — спросил Ник.

— Потому что Капитан думает, будто на тебе свет клином сошелся.

— И что я ей должен сказать? «Когда вас в следующий раз спросят о Ближнем Вос-
токе, не забудьте упомянуть о сигаретах»?

— Капитан считает, что она послушает тебя, потому что ты молодой, красивый...

— Хватит, БР.

— И потому что ты, как и она, стал жертвой терроризма.

-Дая даже с британским акцентом говорить не умею.

—Ладно, перезвони Капитану и скажи, что с бывшим премьер-министром ты встре-
чаться не желаешь.

Ник вздохнул. Увы, в игру под названием «Тогда скажи Капитану» умеет играть не
он один.

— Хорошо. Но у меня на девять назначена встреча с толкачами.

— Хрен с ними, с толкачами. Предоставь их Дженнет.

— Им нужен я. Не могу же я их подвести.

— У меня от этой публики с души воротит. Шайка неудачников.

— Зато они нам преданы. Знаешь, я успею и к ним и к Бетонным Панталонам.

— Валяй, только помни — в десять у тебя самолет. Да, кстати, держи все в тайне.
Если эта шлюшка Холлуэй или еще какой-нибудь репортеришка пронюхает, что Ник Ней-
лор натаскивает Пенелопу Бент, нас сорок дней и ночей будет поливать дождь из дерьма,
так что никому ни слова, даже своим подчиненным.

Ник вернулся под душ, намылился. Перспектива встречи с самой знаменитой женщи-
ной планеты — не считая Лиз Тейлор и британской принцессы — оставляла его до стран-
ности равнодушным. Он знал, к чему сведется их встреча. Эта баба разрежет его на тонкие
ломтики, проглотит и после еще выковыряет остатки из зубов его же берцовой костью.

Он снова намылился. Успеть на десятичасовой самолет будет трудновато, но подве-
сти толкачей он не может. Для них это очень важно.

«Толкачами» в Академии называли борцов за права курильщиков, группы которых
якобы сами собой возникали по всей стране по мере того, как набирало силу антитабач-
ное движение. Группы эти отстаивали права угнетенных курильщиков, которые все с
большим трудом находили рестораны с отведенными для них залами, а на службе вы-
нуждены были покидать свои рабочие места и плестись с сигаретой на улицу, под снег и
дождь. Толкачи донимали местных политиканов, голосовавших за введение направлен-
ных против курения законов, наскакивали на Главного врача яростнее, чем это могла
позволить себе Академия, устраивали «собрания курильщиков» — довольно трогатель-
ные, надо сказать, — и «семинары», тоже трогательные, засыпали неблагосклонных к
курильщикам вашингтонских конгрессменов и сенаторов стандартными письмами про-
теста, присуждали награду «Друг курильщика» — главным образом ресторанам, кото-

Окончание. Начало см. в № 11, 1999.
рые не загоняли курящих к самым бакам для отбросов, — и распространяли укрепляю-
щие дух курильщика майки и бейсболки с протабачной эмблемой, содранной с давнего
приветственного жеста «Черных Пантер»: поднятый вверх кулак с зажатой в нем сигаре-
той. Предположительно, то были стихийные объединения простых граждан, плоть от плоти
Америки (или опухолей ее?), знаменующие энтузиазм и политическую активность пя-
тидесяти пяти миллионов курильщиков. Да вы посмотрите хотя бы, сколько денег им уда-
лось собрать в поддержку своей деятельности!

На самом деле никакой стихийностью тут и не пахло. То были «форпосты», детище
Капитана, созданное по образцу и подобию студенческих организаций, которые в 50-х
финансировало ЦРУ. Практически все свои средства толкачи получали от Академии.
Деньги отмывались самым что ни на есть законным порядком — передавались разного
рода посредникам, а те, изображая анонимных дарителей, жертвовали их кому следует.
Расходов все это требовало относительно малых, зато друзья табачной индустрии в Кон-
грессе и Сенате имели возможность распространяться о всенародной любви к табаку.

Ну, а кроме того, если у какой-либо местной газетки образовывался недостаток но-
востей, она всегда могла взять интервью у находящегося под боком главы Коалиции за
курение в помещениях, или Союза курильщиков за свободу, или несколько более воин-
ственной испанской группы «Fumamos!»1.

Раз в год все они съезжались в Вашингтон — устраивали на Эспланаде сеанс одно-
временного курения да бродили по залам Капитолия в надежде отловить какого-нибудь
озабоченного по части здоровья конгрессмена и показать ему где раки зимуют.

Академия, естественно, старалась не афишировать свои контакты с этими «форпо-
стами»,однако Ник полагал необходимым подбодрять их зажигательными речами. Да,
все они марионетки, ну и что с того? Они-то этого не знают. БР, при всей его чванливос-
ти, прав: люди они были, как правило, пустейшие. Нику, по крайности, платили за страс-
тные речи в защиту курения. А эти драли глотку задаром. Как это ни смешно, толкачи
сильно походили на антитабачных горлопанов — то же отсутствие чувства юмора, та же
зацикленность на одной идее, та же озлобленность.

И все-таки Ник считал, что Академия обязана уделять им хотя бы полчаса в год. Он
не вправе обманывать их ради того, чтобы поучить уму-разуму бывшего премьер-ми-
нистра Британии. Этим утром Ник, даром что поспать ему ночью практически не уда-
лось, пребывал в мире с окружающей действительностью. Постельные труды иногда
приводят к такому эффекту. А Нику пришлось-таки потрудиться. Дженнет извела на него
две коробочки презервативов. Она, безусловно, знала толк в этих делах. И какая молодчи-
на: когда Ник, которому вовсе не улыбалось, чтобы Хизер, заглянув к нему, обнаружила
разбросанные по полу предательские упаковки от презервативов, собрался их выкинуть,
оказалось, что Дженнет все унесла с собой. Аккуратистка — наверное, это качество со-
путствует навязчивой потребности связыватычеловека по рукам и ногам.

Когда он появился в Академии, Гэзел сообщила, что в кабинете его дожидаются аген-
ты Монмани и Олман.

— С добрым утром, — сухо сказал Ник. — Уже поймали?

Агент Олман поздоровался в ответ. Агент Монмани промолчал.

— Чем могу быть полезен? — спросил Ник, решив обойтись без дальнейших любез-
ностей. — У меня сегодня очень мало времени.

Монмани вытащил блокнот.

— Шесть лет назад, работая в ВРТК, вы объявили в прямом эфире о смерти прези-
дента Бродбента.

— И что же?

— Как это случилось?

— Я впал в добросовестное заблуждение.

Физиономия Монмани приобрела выражение, говорившее, что он не намерен слу-
шать столь беспардонное вранье.

«Мы курим!» (исп.)
— Это имеет какое-нибудь отношение к поискам похитителей?

— Нет, — сказал агент Олман. — Ну ладно, вы нынче заняты. Поговорим позже.

Фэбээровцы вышли. «Интересно, — подумал Ник, — в ФБР принимают просьбы о
замене приставленных к тебе агентов?»

Толкачи ожидали его в небольшой аудитории. Атмосфера ее ошарашила Ника —
комнату заволок такой дым, что задние ряды различались с трудом. Эти люди действи-
тельно любили курить.

Его приветствовали бурей аплодисментов. Что ж, приятно. «Наши люди», — поду-
мал он. Глава Союза американских курильщиков Людлоу Клют произнес воодушевлен-
ное вступительное слово, из которого следовало, что Ник отбился от похитителей голы-
ми руками. Затем Клют долго распространялся о том, как много значит для них Акаде-
мия. Ну ничегошеньки не понимают.

Ник вышел на подиум и принялся тарабанить речь, которую сочинил, моясь под
душем. В ней он сравнивал своих слушателей с американскими борцами за свободу,
длинная череда которых’восходила аж к «Парням с Зеленой горы» Итана Аллена1. При-
шлось немного переиначить историю Америки, но ей это было не впервой.

Ник уже добрался до первой мировой и телеграммы Першинга, требовавшей от
Вашингтона побольше сигарет для солдат, — о том, что за этим последовали первые в
Америки случаи заболевания раком легких, он говорить не стал, — когда на нем начал
сказываться стоявший в комнате дымина. Сначала закружилась и запульсировала голо-
ва, следом напал кашель. Настоящий добротный кашель, когда приходится держать перед
собой носовой платок, чтобы не забрызгать окружающих.

— Простите... — задыхаясь, произнес Ник, — простуда... агрррх...

Ему удалось собраться с силами и дотянуть до нападок на Люси Пейдж Гастон, но
тут его сразил новый, ураганный приступ кашля, от которого в глазах поплыли звезды, а
сердце бодрым шагом двинулось в сторону пароксизмальной тахикардии. «ОБЩЕСТВЕН-
НЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ТАБАЧНОЙ ИНДУСТРИИ УМЕР ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУ-
ПА, ВЫСТУПАЯ ПЕРЕД СТОРОННИКАМИ КУРЕНИЯ». Люди будут хохотать, читая его
некролог. Надо выбираться отсюда.

— В заключение, — прохрипел Ник, — позвольте сказать вам, что...

Они с обожанием смотрели на него, впитывая каждое слово. «Наши люди».

—... что именно люди... подобные вам... несут... кха, кха... факел свободы... кха, кха,
кха... зажженный... кхы, кхы, кхы... нашей великой нацией...

Еле держась на ногах, он раздал несколько автографов, все больше на сигаретных
пачках, и помчался к самолету, развернув по дороге «Нью-Йорк тайме» и прочитав пря-
мо на первой полосе: «Авиалинии Соединенных Штатов из соображений экономии со-
кращают подачу свежего воздуха в салоны самолетов». И после этого люди обижаются
на сигаретные компании?

В ожидании своего рейса Ник заскочил в мужскую уборную аэропорта «Нэшнл».
Это было одно из немногих мест, куда телохранительницы последовать за ним не могли.
Думая о своем, Ник стоял перед писсуаром, когда голос за его спиной произнес: «При-
вет, Ник!». ПитерЛорри!

Ник развернулся так стремительно, что не успел даже выпустить из рук свой кра-
ник, — и обнаружил, что поливает штанины ни в чем не повинного, но чрезвычайно
разгневанного бизнесмена.

— Эй! А, дьявол!

— Простите. Простите, — выдавил Ник. — Я...

Бизнесмен, сквернословя, отряхивал брюки. Ник огляделся. Никого. Большую часть
полета Ник просидел, неотрывно глядя на спинку сиденья впереди. Прямо из самолета
он позвонил доктору Вильямсу и рассказал о случившемся. Доктор Вильямс, со всегдаш-

1 Итан Аллен (1738—1789) — герой Войны за независимость, руководивший повстанческой органи-
зацией «Парни с Зеленой горы».
ней его благожелательностью, несколько раз повторил, что Ник перенес серьезную трав-
му, и предложил записать телефон психиатра. Ник сказал, что подумает, попрощался и
снова уставился в спинку сиденья.

Леди Бент обосновалась на верхнем этаже отеля «Пьер». Попасть туда можно было
лишь после того, как портье вставит в скважину на своем щитке управления специаль-
ный ключ; человека же, поднимающегося в лифте, не покидало ощущение, что его тело
просвечивается вдоль и поперек.

Дверь со звоном отворилась, и перед Ником предстала троица крепких мужчин с
припухлостями под мышкой. Ник сразу признал в них сотрудников Службы безопаснос-
ти — достаточно было оценивающих взглядов, которыми они его смерили. Из-за того,
что леди Бент сотворила с взорвавшей ее бульдогов ИРА, она теперь пребывала под за-
щитой Специального отдела. Ирландцы поклялись, что рано или поздно достанут ее.

Телохранителям не понравилось, что Ник явился с собственной вооруженной охра-
ной — слава богу, та хоть обрезы с собой не прихватила. Ситуация создалась патовая,
поскольку Никовы Валькирии имели приказ не сводить с него глаз, а охранники леди Бент
не собирались подпускать их к предмету своих забот. Наконец явился один из ее помощ-
ников, установил, продемонстрировав чудеса дипломатичности, вооруженный нейтра-
литет и пригласил Ника последовать за ним.

Они вошли в бескрайний, бесконечный «люкс». Помощник мягко стукнул в дверь,
та растворилась, явив не леди Бент, но ее личного секретаря, человека с лицом вице-ко-
роля, высокого, тощего, в отлично сшитом костюме. У него была странная, прозрачная
кожа, под которой едва ли не различалось устройство черепной коробки, и нос как у
баклана, отчего у Ника возникло желание предложить ему свежей рыбки.

— А, э-э, мистер Нейлор, — без улыбки сказал секретарь и протянул ему руку. —
Боюсь, у нас нынешним утром несколько напряженно со временем, так что, если вы
согласитесь присесть, мы могли бы переговорить о том, что именно угодно вам обсу-
дить с леди Бент.

— Виноват? — ошеломленно переспросил Ник.

Вице-король соорудил на лице страдальческую гримасу, извещающую, что он не
для того получил в Кембридже диплом первой степени по двум специальностям сразу,
чтобы тратить время, повторяя свои безупречно сформулированные вопросы умствен-
но отсталому жителю бывшей колонии Ее величества. Впрочем, сказанное он повторил
слово в слово.

Ник, слегка откашлявшись, спросил:

— А как по-вашему, что именно мне следует обсудить с леди Бент?

— Люди мистера Бойкина просто сообщили нам, что вы желали бы побеседовать с
бывшим премьер-министром о ее отношениях с «Агломерейтед Тобакко». Точный ха-
рактер беседы нам так и не был указан, несмотря на наши, вынужден упомянуть об этом,
неоднократные просьбы прояснить его. Такова, стало быть, ситуация, в которой мы пре-
бываем, — я, впрочем, надеюсь, что никто не решится назвать ее неприятной.

Вице-король продолжал говорить, прибегая к длиннющим оборотам, которыми,
пожалуй, и жираф подавился бы, и до Ника стало понемногу доходить, что Капитан, ти-
тан индустрии и прирожденный лидер, ни больше ни меньше как боится этой женщины,
которой он выплачивает ежегодно небольшое состояние и которая летает туда-сюда на
его «Гольфстриме», что само по себе стоит 15 000 долларов в час. Капитан просто не
смог заставить себя сказать ей: «Черт подери, произнесите же хоть пару слов в защиту
сигарет!»

И судя по всему, вице-король не собирался позволить Нику свидеться со старыми
Бетонными Панталонами, не выяснив, на что будет потрачено ее драгоценное время.

— М-м, — промямлил Ник, лихорадочно придумывая, что бы такое сказать. Вице-
король молча взирал на него. Ник перешел на шепот: — В этой комнате чисто?

— Прошу прощения?

— Вы уверены, что ее просканировали?
__Просканировали? Что это значит? Вы говорите о жучках?

Ник кивнул.

— Я... насколько мне известно, нет. Но простите, почему вас-то это заботит?

Ник вытащил блокнот и написал на листке: «Есть здесь ванная комната, в которой
мы можем поговорить?»

— Ванная комната?—удивился вице-король. — Что вы, собственно, имеете в виду?

Ник написал: «Это касается личной безопасности Л. Б.».

Вице-король в замешательстве взглянул на написанное и раздраженно произнес:

— Ну хорошо.

Ник прошел за ним в ванную, устроил там небольшое представление, якобы отыс-
кивая подслушивающие устройства, а после открыл все краны. Звук получился под стать
Ниагарскому водопаду. Ник зашептал:

— Как вам, наверное, известно, на меня покушались радикалы из антитабачного
движения.

— А, да. То-то ваше лицо показалось мне знакомым. Но, боже мой, при чем тут леди
Бент?

— Мы не знаем, насколько пространен список жертв, намеченных этими людьми.
Вы меня понимаете?

— Помилуйте, какие могут быть к ней претензии? Она практически не связана с
вашим бизнесом. Несколько появлений на совете директоров, от случая к случаю при-
сутствие на обеде, не более того.

— Она принимает от нас деньги.

— Ну да, но...

— И летает на самолете компании «Аг-Тобакко».

— Да, но она почти...

— Стало быть, если не она с нами, то мы-то с ней связаны.

— Честно говоря, мне кажется, вы принимаете все это слишком близко к сердцу. Не
вижу, что может грозить премьер-министру.

— Если вы готовы взять риск на себя, прекрасно. Возможно, вы правы. Возможно,
они не станут охотиться на нее. Я просто вернусь к себе и представлю письменный док-
лад относительно того, что вы не видите здесь никаких проблем.

— Пожалуй, вам все же стоит переговорить с ней. Но прошу вас, очень коротко,
очень. У нас сегодня чрезвычайно насыщенный день.

Он открыл дверь ванной — в самой середине номера стояла леди Бент. Очень при-
ятная пожилая дама с грудью матроны, глазами мангусты и копной волос, способной,
похоже, сохранить ее голову в целости даже при обстреле ядерными снарядами.

— Ага, — сказала леди Бент. — А я вас везде ищу. Чем вы там занимались, господи
прости?

Вице-король покраснел.

Леди Бент предложила Нику кресло и, усевшись сама, спросила:

— Чем могу вам помочь? — явно давая понять, что не собирается вести с ним свет-
скую беседу о Нью-Йорке, отеле «Пьер» или склонности ее секретаря заманивать в туа-
лет симпатичных молодых людей. Ник еще не успел ответить, как она, с любопытством
вглядевшись в него, задала новый вопрос: — Вы ведь тот самый человек из сигаретного
бизнеса, на которого было совершено покушение, верно?

— Да, мэм, — ответил Ник.

Леди Бент оживилась.

— Называть меня «мэм» вовсе необязательно. Я не королева. Наверное, это было
ужасно.

— Ну, веселого было мало,—согласился Ник. — Хоть и не сравнить с тем, через что
пришлось пройти вам.

— Выходит, у нас с вами есть кое-что общее. Мы оба сознаем, что с терроризмом
мириться нельзя. Никогда.

— Несомненно, — сказал Ник. — Однако, леди Бент, нас очень тревожит, что эта
группа — вероятно, все еше достаточно большая — может выбрать следующим объек-
том нападения вас. Если что-то подобное случится, мы будем чувствовать себя винова-
тыми. Поэтому я и приехал к вам — попросить, чтобы вы воздерживались, и на публике,
и в частных беседах, от каких бы то ни было упоминаний о табаке. И уж тем более, обо-
рони бог, от положительных отзывов о нем.

Леди Бент распрямилась в кресле, точно проснувшаяся львица, и смерила его испе-
пеляющим взглядом. Да, подумал Ник, оказаться в ее кабинете и ощутить на себе этот
взгляд, бьющий в упор из-за письменного стола, не очень-то приятно.

— Мистер Нейлор, — произнесла она голосом, подобным арктическому ветру, —
я никогда не поступалась принципами из опасения за свою безопасность.

— Разумеется, нет, — сказал Ник.—Я вовсе не это имел в виду. Просто нам кажется...

— Если мы позволим террористам указывать, чего нам нельзя говорить, мы тем
самым позволим им указывать, что нам говорить следует. И в этом случае мы как циви-
лизованные люди существовать перестанем.

— Прекрасно сказано, — подхватил Ник. — И все же я должен настоять на том, что-
бы о табаке вы не упоминали. Вы же не хотите довести эту публику до белого каления. Я
ничего не знаю об ИРА, кроме того, что добра от нее ждать не приходится, — и, разуме-
ется, то, что ее бойцы сделали с вашими собаками, ужасно, — однако в Америке случа-
ются временами вещи и пострашнее.

Краска бросилась в лицо леди Бент. Она встала, показывая, что разговор окончен,
протянула Нику руку и сдавленным голосом, не улыбнувшись, сказала:

— Рада была познакомиться с вами.

Ник, сопровождаемый вице-королем, покинул комнату, дверь которой, как по вол-
шебству, сама распахнулась перед ним.

Два дня спустя, в Вашингтоне — Ник готовился к поездке в Калифорнию — его выз-
вал БР.

— Видел? — спросил он, бросая на стол номер «Уолл-стрит джорнал».

Нет, еще не видел. Ник приступил к чтению:

«После обеда в отеле «Пьер» леди Бент произнесла речь, продлившуюся час
двадцать пять минут, что немало даже по ее меркам. Темой речи стала свобода
предпринимательства после холодной войны. Никого из присутствовавших на обеде,
то есть по преимуществу официальных лиц из сфер бизнеса и международной тор-
говли, не удивило, что бывший премьер-министр Британии поднимает свой голос в
защиту свободы торговли, язвительно нападая на протекционизм. Однако, помимо
этого, она с необычайной страстностью высказалась в поддержку права американ-
ских и английских сигаретных компаний свободно конкурировать на азиатском рынке.

Леди Бент отдала должное компании «Агломерейтед Тобакко», проявляющей
особую активность в стараниях преодолеть существующие в странах Тихоокеанско-
го бассейна ограничения на продажу американских табачных изделий. В состоявшейся
после обеда неофициальной беседе с журналистами леди Бент заявила, что ее выска-
зывания о табаке никак не связаны с дружественными отношениями, сложившимися
между ней и «Агломерейтед». «Мои воззрения на производство и продажу табака
ничем не отличаются от моих воззрений на производство и продажу мороженого, —
сказала она, — и они оставались неизменными на протяжении всей моей карьеры».
Далее она осудила антитабачное движение как «направленное против бизнеса».

— Не знаю, что ты ей наговорил, — сказал БР, — но оно определенно сработало. Я
получил распоряжение еще повысить тебе жалованье. До двухсот пятидесяти.

В коридоре Ник столкнулся с Дженнет. Она просияла.

— Мы так и не поговорили о «Затянись!», — сказала она.

— Я завтра лечу в Калифорнию.

— Значит, надо будет вечером еще разок выпить по маленькой на сон грядущий, —
промурлыкала Дженнет. Ей хотелось снова прийти к Нику.

И все повторилось: погашенный свет, коробочки с презервативами — Дженнет явно
питала слабость к резиновым изделиям, — охи и ахи. На следующее утро Ник, квелый и
разбитый, вылетел из «Даллеса» в Лос-Анджелес, на важную встречу с важным человеком.

Он полетел первым классом. БР пришлось согласиться на это, поскольку Ник вез в
кейсе полмиллиона пятидесятидолларовыми и сотенными бумажками. Плата за молча-
ние Лорна Латча. Странное возникает ощущение, когда тащишь с собой такую кучу де-
нег. Кажешься самому себе наркодельцом или тайным посредником времен Уотергейта.
Когда Ника просвечивали в «Даллесе», у парня, глядевшего на монитор и увидевшего все
эти пачки, глаза полезли на лоб. Деньги перевозить закон не запрещает, а вот трем телохра-
нительницам Ника, как только они предъявили свои девятимиллиметровые, устроили
небольшую сцену. Впрочем, когда Ник уселся в первом классе и над ним склонилась
сначала стюардесса, раздававшая нагретые салфетки, а следом другая — с «Кровавыми
Мэри», он ощутил приятную расслабленность. Нику нравилось летать, пусть даже авиа-
линии экономили теперь на подаче свежего воздуха в салоны. Пожалуй, подумал Ник, и
он и они занимаются одним делом.

Салон первого класса был заполнен. В последние годы между Вашингтоном и Лос-
Анджелесом мотается немало людей. Ник узнал пресс-секретаря Барбры Стрейзанд, ко-
торый, как он читал, прилетал в столицу, чтобы изложить Совету национальной безопас-
ности взгляды Барбры на развитие ситуации в Сирии. Был здесь и пресс-секретарь Ри-
чарда Дрейфуса, познакомивший кабинет министров с отношением Ричарда к реформе
здравоохранения.

Прошло почти два часа полета, прежде чем Ник сообразил, что сидящая рядом с
ним женщина в темных очках, размерам которых позавидовала бы и Джекки О., это Тар-
лина Тамм, телережиссер и близкий друг «первого семейства». Ник, знающий, насколь-
ко знаменитости, особенно спорные, не любят, когда их узнают в самолетах, не стал ей
представляться. Однако вскоре заметил, что она украдкой поглядывает на него из-под
очков. Когда их взгляды встретились в третий раз, оба смутились, и Ник улыбнулся ей.
Она же спросила:

— Вы не тот человек из табачной промышленности, которого недавно похищали?

— Тот, — сказал Ник, польщенный, что знаменитость заговорила с ним первой. Он
уже собрался произнести ответную любезность, когда она выпятила челюсть и пророко-
тала:

— Я знала немало людей, умерших от рака легких. Хороших людей.

— А плохие все выжили? — поинтересовался Ник.

Тарлина смерила его свирепым взглядом, поозиралась в поисках пустого кресла и,
не обнаружив такового, вернулась к лежащему на ее широких коленях сценарию и при-
нялась сердито черкать его большим красным карандашом. За дерзость Ника придется
расплачиваться какому-то сценаристу.

Лос-Анджелес Ник любил. Всякий раз, как он прилетал сюда—даже в разгар напря-
женной рабочей недели, — ему казалось, будто уже пятница. Он испытывал радость,
спускаясь по самолетному трапу и воображая, как поедет по Малхолланд-драйв в спортив-
ном «мустанге», нанятом для него Гэзел, как будет поглядывать на огни города, раски-
нувшегося внизу — далеко, насколько видит глаз. Жаль, что нет с ним ни Хизер, ни Джен-
нет. Может, стоило сманить Хизер с собой? Или Дженнет.

Все эти приятные мечтания разлетелись в прах, едва он увидел ближневосточного
обличия шофера со стрижкой стоимостью долларов в сто. Шофер поджидал его у выхо-
да из аэровокзала, держа перед собой табличку «М-р Нейлор». Невинная попытка ото-
брать у Ника кейс обошлась шоферу дорого: телохранительницы едва не выдрали бедня-
ге руку из плеча. Шофер извиняющимся тоном представился—его звали Махмуд, а послал
его мистер Джек Бейн из Ассоциации творческих дарований — и вручил Нику конверт с
запиской от Бейна, содержавшей просьбу позвонить при первой же возможности.
Ник еще пуще пожалел о несостоявшемся «мустанге», когда дошел до машины
Махмуда, приземистого лимузина длиною в бассейн для соревнований по плаванию. Люди,
стоявшие невдалеке в ожидании автобуса, завидев Ника, его свиту и смахивающий на
Моби Дика лимузин, тут же принялись клянчить у него автографы, действуя телохрани-
тельницам на нервы. Ник успел дать только один — человек, получивший его, вгляделся
в подпись, нахмурился и сказал: «Это не он». Уже успевшая собраться небольшая толпа
тут же растаяла.

Внутри автомобиль походил на прохладную пещеру, освещенную десятками крохот-
ных лампочек, словно бы снятых с рождественской елки. На огромном телеэкране прямо
перед Ником созданный компьютером фейерверк сложился в слова: «Добро пожаловать в
Лос-Анджелес, мистер Нейлор». В открытой микроволновой печи стояла чаша с нагреты-
ми салфетками; в баре, тоже открытом, обнаружились свежевыжатые соки четырех видов
и выпивка. На сиденье валялись последние номера «Лос-Анджелес тайме», «Верайети» и
«Асахи симбун». Так, а где же махровый купальный халат? — удивился Ник.

Внезапно фейерверк исчез, смененный огромным лицом: дочерна загорелым, с
зубами столь белыми, что на них больно было смотреть, с глазами, неразличимыми за
тонированными очками авиатора. Ник попытался сообразить, почему телевизор пере-
ключился сам собой и ведущего какой именно телеигры он видит, но тут лицо сказало:
«Ник!»

Ник вытаращил глаза.

— Джек Бейн. Все в порядке?

Вопрос прозвучал так настоятельно и тревожно, как если бы Джек ожидал, что Ник
ответит: «Нет, Джек, не все. Все далеко не в порядке. И тебе, твоей семье и собаке придет-
ся за это дорого заплатить».

— Да, — придя в себя, сказал Ник, — все отлично. Спасибо.

— Поверить не могу, что не сумел лично встретить тебя в аэропорту. — Нику оста-
лось лишь толковать эту фразу как ему заблагорассудится. — Джефф ждет не дождется
встречи с тобой. Как только освобожусь, сразу подскочу к тебе в отель. Вот мой домаш-
ний номер, звони в любое время, хоть в полночь, хоть когда. Когда угодно. Я это серьезно
— договорились?

— Договорились, — сказал Ник.

Полчаса спустя они остановились перед отелем. Не перед «Пенинсулой», где зака-
зывала номер Гэзел, а перед «Энкомиумом» — обсаженным пальмами, воздушным, с
бьющим внутри гигантским фонтаном работы Ицека Макклеллана. На тротуаре Ника
поджидал заместитель управляющего.

— О, мистер Нейлор, а мы ждем вас, ждем. Управляющий просил передать вам
искреннейшие сожаления, что ему не удалось встретить вас лично. А эти дамы, — спро-
сил он, оглядев трех обступивших Ника крепких женщин, — с вами?

Ник сказал, что с ним.

— Вы все остановитесь в одном номере?

— О нет, — ответил Ник.

— Тогда прошу за мной.

Багаж Ника испарился. О том, чтобы зарегистрироваться в отеле, никто и не вспом-
нил. Заместитель управляющего вручил Нику магнитную карточку, позволявшую пользо-
ваться его, Ника, личным лифтом, и поднялся с ним в этом лифте — наружном, стеклян-
ном — в колоссальных размеров пентхауз с утопленной в пол мраморной ванной, ками-
ном, балконом, водопадом и необъятной, уже разобранной постелью. На стенах висели
работы Хокни1, подлинники. Посреди номера Ника ожидал его персональный лакей, мо-
лодой азиат в безупречном фраке, державший серебряный поднос с водкой «Негрони» в
наполненном кубиками льда стаканчике «баккара». Ничего не скажешь, встретить умеют.

— Мы позволили себе, как только узнали, что вы прибываете, позвонить в ваш офис
и навести кое-какие справки, — сообщил заместитель управляющего.

Дэвид Хокни (род. в 1937 г.) — английский художник и фотограф.
— Разрешите наполнить для вас ванну? — спросил лакей.

Зазвонил телефон.

— Можно я? Номер мистера Нейлора. Да, пожалуйста. Это вас, сэр. Мистер Джек
Бейн из АТД.

— Ник? Джек. Все нормально?

— Да, Джек. Все хорошо.

— Ты уверен?

— Да вроде бы.

— Ты там подписывай все подряд. И ни о чем не думай.

Так это что же — все задаром? Какой хороший город!

— Если тебе что не понравится, непременно позвони мне, — сказал Джек. — Что
бы то ни было. Или если проснешься ночью и захочешь поговорить. Я буду здесь. Я знаю,
что такое оказаться одному в чужом городе. Запиши номер, это телефон на столике у
моей кровати. Он известен всего трем людям на свете. Майклу Эйзнеру, Майклу Овицу ,
ну и Джеффу, конечно, а теперь и тебе. Да, еше моей матери, выходит, всего пятерым. У
тебя мать есть? Они просто чудо, верно? Увидимся за завтраком. Хайфон там?

— Кто?

— Лакей. Тебе что, не предоставили лакея? Иисус Христос на роликах, что там тво-
рится?

— Это вы Хайфон? — спросил Ник у лакея. — Да, Джек, он здесь.

— Дай-ка мне его.

— Он хочет с вами поговорить, — сказал Ник, протягивая трубку.

Хайфон, множество раз повторив отрывистое «да, сэр», положил трубку.

— Вы позволите прислать вам массажистку, сэр? Она очень хорошая. Превосходно
обучена.

— Ну-у...

— Тогда я пришлю.

— Хайфон, — сказал Ник, — можно задать вам вопрос?

— Да, сэр.

— Мистер Бейн, он что, как-то связан с этим отелем?

— Все гости АТД и ее клиенты из других городов останавливаются в «Энкомиуме».

— Понятно, — сказал Ник.

— Так я пришлю Берни.

Ник сидел в шезлонге, потягивал водку «Негрони» и смотрел, как за Санта-Моникой
опускается в океан солнце. «Кампари» и водка уже начали вливать в его члены прият-
ную вялость, когда Хайфон стукнул в дверь и объявил о прибытии Берни. Она вошла с
широкой калифорнийской улыбкой — «всем привет!» — миловидная, мускулистая блон-
динка лет двадцати пяти, в белом обтягивающем «боди» с треугольным вырезом.

Те несколько раз, что Ник подвергался массажу — это не были «массажные» сало-
ны, — он неизменно чувствовал себя неуютно, но Берни с ее дружелюбием и непосред-
ственностью быстро избавила его от ощущения неловкости, и вскоре он уже лежал в чем
мать родила на наклонном столике, накрыв укромные места полотенцем. Она предъяви-
ла ему массажное меню — шведский, шиацу, с горячим маслом, тибетский и т.д., —
настоятельно порекомендовав нечто, именуемое НМТ, то есть нервно-мышечную тера-
пию, разработанную, по ее словам, израненным ветераном Вьетнама, который разоча-
ровался в западной медицине и стал изучать восточные методы целительства. Приятного
в этой терапии было мало, напротив, Ник испытывал резкую, до стона и зубовного скре-
жета, боль, пока Берни месила кулаками его позвоночник, сдавливала коленями шею и
ягодицы, корежила локтями грудную клетку, исщипав под конец кожу так, что та начала
гореть, — это чтобы вызвать приток крови к поверхности, пояснила она. Последнюю
пытку она называла «bindegewebs», а изобрели ее немцы — natUrlich2.

Майкл Эйзнер и Майкл Овиц — крупнейшие деятели кинопромышленности США.
Естественно (нем.).
Берни вставила в магнитофон кассету под названием «Океанические адажио» —
музон в стиле «нью-эйдж», состоящий из воплей горбатых китов и синтезированной
музыкальной тарабарщины, в общем довольно приятный, поскольку он отвлекал Ника
от боли. В конце концов, плотно прогладив большими пальцами ободы его глазниц, отче-
го в глазах полыхнул свет—оскорбленный отзыв зрительных нервов, — Берни подтянула
Ника к краю стола, перевернула на живот и приладила к свесившейся вниз голове «лице-
вую повязку». Поскольку ноги Ника находились теперь выше головы, в пазухах носа вскоре
начала застаиваться кровь и нос заложило, как при сильной простуде. Берни, склонив-
шись над головой Ника, принялась за его ягодицы, груди девушки терлись о его затылок.
Туда-сюда, туда-сюда. Спустя несколько минут Ник принялся отсчитывать числа назад от
ста, каждый раз вычитая семерку, — метод отвлечения от неуместных мыслей, усвоен-
ный им давным-давно. Он лежал, свесив лицо вниз, похрюкивая забитым носом, точно
натасканная на трюфели свинья, и слушая, как орут, кувыркаясь в глубинах, киты.

— Тебе нравится музыка, Ник?

— Даррр.

— Люблю китов. Самые величественные из всех тварей, правда?

— Прррвд.

— Поверить не могу, что японцы собираются снова открыть на них охоту.

— Пидррры.

— Знаешь, здесь с этим словом следует быть поосторожнее.

— Прррвд?

— Ты когда-нибудь купался с дельфинами, Ник?

— Никрррд.

— А мы с моим дружком купались пару недель назад.

Ага. Дружок. Завуалированное предупреждение: «Не воображай лишнего. Я делаю
свое дело, и только».

— К северу от Сан-Диего есть одно местечко, там можно за десять долларов попла-
вать с дельфинами. Мы с Марком съездили туда на его мотоцикле. У него «харлей-дэвид-
сон». Большой?

Берни имела обыкновение обращать в вопрос любую фразу, даже простейшее по-
вествовательное предложение — вдруг собеседник чего-то не понял.

— Он служит здесь, во флоте. В «Морских львах»1? Чего он там делает, никогда не
рассказывает. В общем, ему не хотелось плавать с дельфинами, а мне очень, так что мы
все же поплавали. У них такая невероятно мягкая кожа, а дышат они, как будто поют? Вот
так: «Пуууш». Такой примерно звук. Знаешь, это так чувственно? Кататься на них, дер-
жась за плавник? Почти как... — Берни вздохнула. — Марку они не понравились. Он все
время от них отпихивался. А тамошний хозяин рассердился и говорит: «Шел бы ты отсю-
да», а Марк сказал, что закинет его прямо к дельфинам.

Еще одно предупреждение: «Дружок у меня вспыльчивый, хорошо обученный
профессиональный убийца. Так что ты руки-то не распускай».

— А я все равно осталась в бассейне, — продолжала Берни. —Я бы навсегда там
осталась, так это было чудесно? Позапрошлой ночью они мне приснились. Как будто я
еду при лунном свете верхом на дельфине, мы скачем по волнам, вверх-вниз, вверх-вниз.
На мне ни купальника, ничего, а его кожа трется об мою, так здорово! И он поет? «Пууш»...
Я такая возбужденная проснулась? А рядом Марк храпит. Он так храпит!? А скажешь об
этом, злится? Я купила ему на день рождения одну штуку. Вроде микрофона, крепишь
его к пижаме, а от него проводок идет вроде как к наручным часам, только они при каж-
дом всхрапе тебя бьют электричеством, правда несильно? Ух, как он разозлился? Весь
вечер испортил. Гости сразу по домам разбежались. Марк иногда такой злой бывает?
По-моему, «Морские львы» должны были бы всю злость на работе растрачивать, а по-
твоему как?

— Нврррн.

Диверсионно-разведывательные подразделения ВМС.
Берни уже разминала указательными и большими пальцами мышцы на шее Ника.
— У тебя связки слишком натянуты, Ник. Вообще ты весь какой-то зажатый.

— Ррррзв?

Груди Берни снова прижались к его затылку. 100... 93... 86...

— Хочешь, Ник, я сниму напряжение?

— Карррк? — Интересно, это она всерьез?

— Мистер Бейн сказал, чтобы я сделала для тебя все, что могу.

Ник отчетливо увидел здоровенного «Морского льва» — здоровенного, обозленно-
го «Морского льва», мокрого, с зачерненной физиономией, заполнившего весь дверной
проем, а в руках у него огромадный кинжалище... 79... 72... 65...

— Можно я разденусь? Мне вдруг стало так жарко?

...65...

— О-ох, вот так лучше. Тебе так лучше, Ник?

— Ник! — с взрывной силой воскликнул Джек Бейн.

Они встретились следующим утром в холле отеля. Лицо, которое Ник видел вчера
на огромном телеэкране, оказалось приделанным к приземистому, но мускулистому телу,
облаченному в полотняный костюм. Из нагрудного кармана торчал уголок бирюзового
носового платка — шелк, и очень не дешевый. На правой руке Бейна поблескивали наде-
тые прямо поверх манжеты часы, стоимостью примерно в годовой заработок заводско-
го рабочего.

— Здорово экономит время, — сказал Джек. — Не приходится отдергивать манже-
ту. По моим прикидкам, я в течение жизни сберегу на этом сотни две рабочих часов.

Джек оглядел телохранительниц и состроил вопросительную гримасу. Пришлось
Нику объяснить, откуда у него столь странный эскорт. На Джека его объяснения произ-
вели сильное впечатление.

— Вот и у Джеффа были такие же два года назад. Помнишь тот случай?

Ник не помнил.

— Да вертелся тут один бывший инструктор по боевым искусствам. И в какой-то
момент малость спятил. Втемяшил себе в голову, будто Джефф собирается сделать из
него второго Стивена Сигала. Вообще-то, я думаю, Джефф и сам бы ему рыло начистил,
но все же, когда имеешь дело с человеком весом под двести пятьдесят фунтов, корейцем,
у которого черных поясов больше, чем у Лиз Тейлор, лучше не рисковать, верно? Ты как
спал, хорошо? Массаж тебе сделали? Кто, Берни?

Ник смущенно пробормотал, что да, Берни.

— Хорошая девочка. А насчет дружка-десантника ты не тревожься. Он здоровен-
ный, но безвредный. Был среди тех, кого во время «Бури в пустыне» посылали в Багдад,
чтобы укокошить Саддама Хусейна. Они с ним разминулись всего на пять минут. Знаешь
почему? Потому что он свою девку валял. Кругом бомбы сыпятся, а он никак с нее слезть
не может. Вот же тупой подонок! Чего тогда удивляться, что он войну продул? Но только,
Ник, считается, что об этом никто не знает. Даже я. Мы эти сведения из Берни вытянули.
Тебе что, не нравится завтрак? Это у тебя из-за разницы во времени. В Ди-Си1 сейчас
десять. Попробуй принимать витамин В, Джефф от него без ума. Или хочешь, укольчик
сделаем? Как там вообще жизнь, в Ди-Си? Нормально? Этот ваш новый справляется? —
Ник решил, что речь, скорее всего, идет о президенте Соединенных Штатов. — По правде
сказать, Джеффа он малость разочаровал. Джефф ради него из кожи лез, познакомил с
кучей нужных людей. С той же Барброй. Теперь многие уверяют, будто это их рук дело,
но, если честно, тут Джефф расстарался. Вообще-то мне не следовало бы тебе об этом
рассказывать, но ты мне нравишься, вот я и рассказываю.

Они поехали в машине Джека, красном «додже-випере» — «сгустке мышц» и, по-
жалуй что, на стероидах. Джек пояснил, что купил его, желая оказать посильную помощь
экономике США.

D. С. — округ Колумбия (англ.).
— Джефф истово верит в Америку. Поэтому он так и увлекся вашим проектом.
Увидел в нем шанс помочь истинно американской индустрии. Разве есть что-нибудь более
американское, чем табак, верно?

— Абсолютно верно, — сказал Ник, обрадовавшись возможности поговорить нако-
нец о табаке.

— Ну а как тебе наше новое здание?

Здание, смахивающее на Мормонский храм1, остервенело лезло в небо, занимая на
земле целый квартал, — хрустальный дворец кривых зеркал.

— Когда его только-только построили, у нас возникли проблемы. Зеркала отбрасы-
вали солнечный свет прямо на улицу, да так, что пешеходы варились заживо. Двух даже
свезли в «Сидарс-Синай», подлечить от перегрева. Не то чтобы в ЛА было уж больно
много пешеходов. Но и тех, что есть, варить не стоит, верно? Пришлось переделывать
фронтон, и, поверь, это было не дешево.

— Очень красиво, — сказал Ник, понимая, что от него ждут комплимента.

— Ты Джеффу об этом скажи. Он в этот домину всю душу вложил. И знаешь? В
него можно смотреться.

Ник поднял взгляд и увидел на мерцающей стене штаб-квартиры АТД отражение
«випера».

— Неплохо для человека, начинавшего в почтовом отделении, — сказал он.

— Я тебе вот что скажу. К нам теперь обращаются за помощью даже иностранные
государства.

— Правда? Какие?

— Вообще-то, мне не следует тебе об этом рассказывать, Ник. Но ты прав — от
почтовой конторы Джеффа отделяет долгий путь.

Миновали главный вход, по обеим сторонам которого стояли символические изва-
яния Наномако Яха.

— Здорово, — сказал Ник.

— Ты про этих? Подарок от Дики Кантрела, на новоселье.

— Щедрый подарок.

Джек рассмеялся

— Щедрый? Я тебя умоляю. «Мотыга» принесла Дики столько денег, что он мог бы
и замороженный труп Наномако Яха купить. Нет, ты пойми меня правильно. Дики чело-
век безумно талантливый и очень порядочный, что бы там о нем ни болтали, но факт
остается фактом — до того как Джефф его взял, у Дики было только лицо. А теперь у
него есть имя. Получает от десяти до двенадцати за фильм.

— И все-таки очень милый подарок.

— Важно не внимание. Важно, сколько подарок стоит, — Джек снова рассмеялся.
— Через главный вход мы не пойдем. Он у нас называется «потемкинским входом». Им
почти никто не пользуется. Хочешь знать почему? Другие агентства сняли комнаты в
доме напротив, вон там. Понасажали туда людей с биноклями и телескопами, чтобы знать,
кто к нам ходит. Иногда мы, чтоб запудрить им мозги, нанимаем двойников известных
актеров, и они входят в эти двери. Си-эй-эй, «Вильям Моррис» и Ай-си-эм тут же начина-
ют вертеться, как уж на сковороде. Думают, что их клиенты перебегают к нам. Вообще-
то, мне не следовало бы тебе об этом рассказывать. Хотя теперь, когда мы консультиру-
ем иностранные правительства, за нами, наверное, следят и настоящие шпионы. У тебя
есть в Вашингтоне знакомые шпионы?

— У нас в штате состоит несколько бывших тайных агентов, — сказал Ник, — но,
вообще-то, мне не следует никому об этом рассказывать.

— Мы сейчас делаем фильм о ЦРУ, очень масштабный. Идея там такая: ЦРУ реша-
ет, что Франклин Рузвельт слишком мягок со Сталиным, и убивает его, Рузвельта то есть,
чтобы Трумэн пришел к власти и сбросил на Японию бомбу. Колоссальное будет кино.

— Звучит впечатляюще. Только, по-моему, в сорок пятом ЦРУ еще не было.

Одна из достопримечательностей столицы мормонского штата Юта, города Солт-Лейк-Сити.
— Не было?

— Ну, сколько я помню, его создали в сорок седьмом.

—Ладно, теперь уже поздно что-то менять. Через две недели основные съемки. Надо
будет придумать какую-нибудь отмазку. Хотя какого черта: если верить опросам, поло-
вина наших студентов считает, что Черчилль был при Трумэне вице-президентом. И зна-
ешь, мы как раз в связи с этим проектом подумывали о тебе.

— То есть?

— Да ведь Рузвельт курил, так?

— Курил, — сказал Ник. — Ноя думаю, нам нужен кто-то посовременнее.

— Возможно, ты прав. Вряд ли найдется много девиц, которым захочется лечь с давно
покойным дяденькой, да еще и калекой.

— Вот именно.

Оставив машину в подземном гараже, они поднялись наверх на лифте. Со времени
приезда в Лос-Анджелес Ник пользовался исключительно личными лифтами.

— Кстати, — сказал Джек, — когда увидишь Джеффа, постарайся не нервничать. Ты
удивишься, если я назову тебе людей, которых при знакомстве с Джеффом оторопь бра-
ла. — Джек понизил голос, заставив Ника заподозрить, что лифт прослушивается. — Том
Сампсон, Куки Перетс... Рокко Сент-Анджело.

— Рокко Сент-Анджело? Да что ты?

— Этот вообще в коме был. Я думал, придется у него под носом петарды взрывать.
Но ничего, обошлось. Джефф, вообще-то, добрейший человек, если к нему привыкнуть.

Двери лифта открылись прямиком в пруд с рыбками. Ник, следуя за Джеком, пере-
шел его по плоским камушкам. Между ними лениво плавал большой белый с красным
карп.

— Видишь его? — прошептал Джек. — Семь тысяч долларов.

— Семь тысяч? За рыбешку?

— Представь себе. Чего ж удивляться, что суши стоит здесь по сотне долларов за
порцию? Ты любишь суши? А я вот червей боюсь. Они способны до самого мозга доб-
раться. Теперь каждый раз, как мне приходится есть суши, — а людям вроде нас с тобой
от этого никак не отвертеться, верно? — я думаю, что кончу на манер Джона Харта в
«Чужом» — полезет из груди какая-нибудь мерзость. Кстати, эта рыбка — подарок от
Фионы Фонтейн. Еще одно лицо, которое Джефф превратил в имя. А вон ту, в черных
пятнышках, видишь? Двенадцать тысяч. От Кайла Кедмана. Джефф выбил ему роль в
«Мунге», хотя «Коламбия» слышать ни о ком не хотела, кроме Тома Круза.

— А акул вы здесь не держите?

— Нет, —- рассмеялся Джек. — Нам и без них хорошо.

У последнего камня их встретила замечательно милая женщина лет пятидесяти. Она
пожала Нику руку, представилась: «Я работаю с Джеффом» — и что-то пошептала Дже-
ку на ухо. Джек взял Ника под локоток и отвел его к краю бассейна.

— Джеффу звонит его светлость.

— Его светлость?

— Султан Глютана, — прошептал Джек, — новый клиент.

— А, — сказал Ник, — самый богатый человек в мире.

— Уже не самый, — ухмыльнулся Джек. — Да нет, шучу.

Огибая бассейн, он увлек Ника в подобие зала ожидания. Ник вгляделся в человека,
сидевшего там, читая «Гольф дайджест». Нет, не может быть. Это же... о господи, он са-
мый.

— Шон! — воскликнул Джек. — А ты чего же не в килте?

Джек представил Ника, и тот, впервые в жизни, ощутил почтительное до немоты
благоговение, одолевающее человека при знакомстве с настоящей кинозвездой, да ка-
кой! Ник вырос на его фильмах. Некоторые из них он мог пересказать буквально наи-
зусть. Он мечтал стать похожим на него. И вот они жмут друг другу руки. Шон оказался
воплощением учтивости и сердечности; можно было подумать даже, что Ник чем-то ему
интересен. А Ник только улыбался и старательно кивал в ответ на каждое его слово. Шон
и Джек поболтали немного о соревнованиях по гольфу, в которых участвовал Шон, а
потом, обиняками, о новом проекте, ради обсуждения которого он, по-видимому, и при-
шел. Минут через двадцать вновь появилась приятная женщина—телефонный разговор
закончился, Джефф готов их принять.

— То есть как же, — прошептал Ник Джеку, шагая следом за женщиной, — мы пой-
дем впереди негоЧ

— Видел бы ты, кто тут вчера штаны протирал, — сказал Бейн. — Голди, Джек и Мэл.

Две украшенные резными иероглифами дверные створки из полированного бир-
манского тика распахнулись в огромное, точно в соборе, пространство с головокружи-
тельным видом на город и океан за ним. «В ясные дни отсюда Токио видать», — прошеп-
тал Джек. В центре пространства помещался стол со стеклянным верхом, совершенно
пустой — вот это и есть власть: абсолютно пустой письменный стол, — за ним сидел
человек лет сорока с небольшим, невысокий, загорелый, с редеющими волосами. Очень
крепко сколоченный человек — грудные мышцы его выпирали под синей рубашкой,
казавшейся маловатой на один размер. Приятное лицо, поблескивающие зубы, светлые
лазерные глаза.

Человек этот улыбнулся во весь рот, поднялся со своего хрустального престола и,
обойдя стол, подал Нику руку.

— Джефф Металл, — сказал он, вновь удивив Ника — большинство шишек, с кото-
рыми ему доводилось встречаться, представлением не утруждались. «Все мы знаем, кто
я такой...»

— Как долетели? — спросил Джефф.

— Спасибо, хорошо.

— Джек, проследи, чтобы обратно в Вашингтон мистер Нейлор летел нашим само-
летом. В каком отеле вы остановились?

— В «Энкомиуме», — поспешил сообщить Джек.

— Хороший отель, — сказал Джефф. — Если что-то понадобится, дайте нам знать.

Он приглашающе махнул рукой в сторону дивана.

— Что вам предложить? Кофе, чай, минеральную?

— Если не затруднит.

— В каком виде?

— Без молока.

— Минеральную без молока? — улыбнулся Джефф. — Найдется у нас черный кофе
для мистера Нейлора?

Произнесено это было в пространство, поскольку в огромной комнате никого, кро-
ме них троих, не было, однако через несколько секунд появилась женщина с дымящейся
чашкой отличного черного кофе в руке, очень красивая женщина — длинные волосы,
длинные ноги, короткая юбка.

— Пепельница понадобится? — спросил Джефф.

— Нет-нет, — сказал Ник, — не надо. Я...

— На меня внимания не обращайте. Мне даже нравится смотреть, как люди курят.
Большая редкость в наши дни.

— Да, — сказал Ник. — Я, собственно, и приехал поговорить об этом.

— Кстати, вы замечательно проявили себя в истории с похищением. Я понимаю,
вам пришлось пережить ужасные минуты. Но то, как вы потом говорили с журналиста-
ми, свидетельствует о силе вашего духа. Примите мои поздравления.

-Ну...

— После того как вы изъявили желание сотрудничать с нами, я поразмыслил о ны-
нешнем состоянии табачной индустрии и пришел к выводу, что, если мы не вмешаемся,
американские табачные фермеры скоро исчезнут, а вместе с ними и определенный
уклад жизни.

— Да, — сказал Ник, — нас это тоже очень тревожит.

-— Стало быть, — сказал Джефф, — давайте думать, чем мы можем помочь этим
людям.
Поразительно. Джеффу хватило двух фраз, чтобы определить свою позицию: он вовсе
не ради денег старается, он хочет спасти фермеров.

— А проблемы здоровья вас не волнуют? — Ник просто обязан был задать этот
вопрос, хотя бы из профессионального уважения к Джеффу, — да и ответ обещал быть
интересным.

Джефф ответил не задумываясь:

— Это вопрос не ко мне. Я не врач. Я всего лишь посредник. Мое дело — сводить
друг с другом творческих людей. А разного рода привходящая информация меня не ка-
сается. Люди сами принимают решения. Я не вправе делать это за них. Не моя задача.
Это было бы моральной бестактностью с моей стороны.

— Все правильно, — сказал совершенно очарованный Ник. Перед ним сидел насто-
ящий титан двуличия. У этого человека есть чему поучиться.

— Итак, — сказал Джефф, — поговорим. Насколько я понимаю, вам необходима
агрессивная подача вашей продукции.

— Джефф слишком скромен, чтобы распространяться об этом, — встрял Джек, —
но именно он является движущей силой рекламы в кино.

— Джек, мистер Нейлор не для того прилетел к нам из Вашингтона, чтобы слушать,
как ты пересказываешь мою биографию.

— Извини, Джефф, но, по-моему, мистеру Нейлору следует знать, что ты сказал в
этом деле новое слово. Помнишь, Ник, раньше, когда в фильме кто-нибудь пил пиво или
содовую, да что угодно, название напитка вообще было не разобрать. Потом постепен-
но начали показывать этикетку. А теперь ее дают таким крупным планом, что можно
прочесть даже химический состав продукта. Это Джефф постарался. Все, я закончил.

— Собственно, потому мы и обратились к АТД, — сказал Ник. — Мы знаем, что
мистер Мегалл лучший из лучших.

— А, тогда извини. Я не был в этом уверен.

— Ты разрешишь нам продолжить, Джек? — тоном снисходительного нетерпения
поинтересовался Джефф. — Или тебе еще хочется рассказать Нику о моих успехах в
университетской футбольной команде?

— Продолжайте, конечно.

— На самом деле, — сказал Джефф, — мы действительно первыми поняли важ-
ность показа конкретных продуктов. Тут, правда, есть одно обстоятельство, которое, стань
оно широко известным, удивило бы многих. Дело в том, что в те времена мы старались
не ради денег. ,

— Вот как? — удивился Ник.

— Уверяю вас. Мы пытались дать зрителю более полное представление о персонаже.
Люди видят на экране своего героя. Они хотят знать о нем все. Возьмите того же Джеймса
Бонда. Он пьет... что он там пьет, «сухой мартини с водкой, размешивать не надо»? Как, по-
вашему, захочется зрителям узнать, какую именно водку предпочитает Бонд? Естественно,
захочется, и они непременно узнают это из следующего фильма о нем.

— Ага, — произнес Ник.

— А уж когда это случится, производители той самой водки — все равно какой —
будут только рады принять финансовое участие в творческом процессе. Но деньги все-
таки остаются побочным продуктом творческого решения, не более того. — Джефф
улыбнулся. — Хотя, когда они начинают сыпаться вам на голову, это довольно приятно.

Потрясающе. Просто потрясающе. Послушать его, так без рекламы того или иного
продукта персонаж получится неполноценным. «Зовите меня просто Исмаилом и пере-
дайте, пожалуйста, кока-колу».

— Мы подумывали о Мэле Гибсоне, — выпалил, не в силах больше сдерживаться,
Ник.

— Боюсь, это не просто, — сказал Джефф. — Он только что бросил курить. Вы же
знаете, у него шестеро малышей. Не то чтобы он не мог курить и при этом жить вечно,
но... а, постойте, я понял, откуда у вас эта мысль. Мэл был превосходным курильщиком.
Красивее, чем он в «Смертельном оружии-1», на экране давно уже никто не курил. Мэл
так затягивался, что казалось, это вообще никогда не кончится. А уж выдыхая дым, он и
вовсе становился похожим на дракона.

— Мне даже захотелось снова начать курить, — сказал Джек. — Да я чуть и не начал.

— Не забывайте, однако, — продолжал Джефф, — что Мэл играл полицейского на
грани срыва, человека с тяжелыми психологическими проблемами. Что он еще засовы-
вал в рот в этом фильме? Дуло собственного пистолета. Понимаете, сейчас, если персо-
наж фильма курит, значит, с ним не все в порядке. Это вам не Хэмфри Богарт в «Касаб-
ланке», — Ника передернуло, перед внутренним взором его снова мелькнул Питер Лор-
ри. — Это Бобби де Ниро, играющий в «Мысе страха» высасывающего сигарету за сига-
ретой татуированного психопата, Энди Гарсия, курящий в «Снова мертвом» через
дырочку в горле, это Тельма с Луизой, которые, накурившись, отправляются на паркинг,
чтобы отстрелить яйца насильнику. В наши дни сигареты стали на экране едва ли не сим-
волом рока. Пат Хингл обнимает Анжелику с сигаретой в «Шулерах». Ник Кейдж с Лау-
рой Дерн прикуривают одну от другой в «Диких сердцем», беседуя о том, как их родите-
ли поумирали от рака легких и цирроза. Ник Нолте в «Повелителе приливов». Вот уж у
кого проблем хоть отбавляй. Или тот же Харрисон Форд в «Относительно Генри» — он
приходит в ночной магазинчик за пачкой сигарет, и в итоге мозги его разлетаются по всему
магазину. А он даже предупреждение Главного врача прочитать не успел. Какую мысль,
по-вашему, внушают эти фильмы? Что в курении присутствует некий шик? Сомневаюсь.

— В том-то и дело, — сказал Ник. — Нам нужен победитель. Курящая ролевая мо-
дель.

— Да. И действие должно происходить в 50-х, до того, как началась вся эта тягомоти-
на со здоровьем.

— Мы предпочли бы современность, — сказал Ник. — Нужно, чтобы люди хорошо
относились к курению сейчас. В пятидесятых к нему хорошо относился каждый, во вся-
ком случае, пока не заглядывал в «Ридерс дайджест».

Джефф опустил подбородок на переплетенные пальцы.

— Придется действовать быстро. Основные съемки начнутся уже через две недели.
Что вы скажете о Франклине Делано Рузвельте? Чем не ролевая модель? И очень элегант-
ный курильщик. Э!от его мундштук, почти женский...

— Прекрасный курильщик, — вставил Джек.

— Мы могли бы переделать сценарий. Собственно...

— Ты уже что-то придумал? — спросил Джек.

— Можно отвести сигаретам центральную роль. ЦРУ отравляет сигареты. Сигаре-
ты как решающий фактор истории.

— Блестяще! — воскликнул Джек.

— То есть ФДР умирает... от курения? — спросил Ник.

— Да, но не от рака.

— Боюсь, наши на это не пойдут.

— Пожалуй, — улыбнулся Джефф. — Тут могут возникнуть проблемы. Современ-
ность — вещь, конечно, хорошая, но у людей уже сложилась отрицательная установка по
части курения. Вон и наш городской совет только что проголосовал за запрет курения в
местных ресторанах.

— Я знаю, — печально кивнул Ник. — Семь тысяч ресторанов.

— Вот вам и Конституция. Пытаться изменить господствующую тенденцию уже
поздно... Хотя постойте-ка, постойте...

— Что? Что? — встрепенулся Джек.

— Нашел.

— Что? — изнемогал Джек.

— Будущее.

— Блестяще! — сказал Джек.

Джефф повернулся к Нику.

— Мне, в общем-то, не следовало бы говорить вам об этом, но Ю-эф-эй собирается
ставить очень, очень масштабную картину — фантастическую с элементом «жевопа».
— Жевопа?

— Женщина в опасности. «Чужой» плюс «Дюна», плюс «Звездные войны», плюс
Дарт Вейдер в роли гея. Бока надорвете. Я видел сценарий. Уморительная главная роль,
тянет на «Оскара». Герой — опальный космический барон, а его лучший друг — подро-
сток-инопланетянин, способный превращаться во что угодно. Героиня — дочь импера-
тора, которая сбежала из дому и попала в чрезвычайно дурную компанию. Называется
«Сообщение из сектора шесть». Эффекты будут изумительные. Полчаса «морфинга»1.
Знаете, что такое «морфинг»? Его использовали в «Терминаторе-2». Обходится в милли-
он долларов за минуту. Они уже купили место для рекламы на фюзеляже «Шаттла». Бюджет
— сто двадцать миллионов долларов. Самый дорогой из когда-либо сделанных фильмов.
Даром что снимать будут в Мексике.

— Я слышал, бюджет уже вырос до ста сорока.

— Да, так что в их интересах сделать фильм получше. Ю-эф-эй понадобятся рекла-
модатели.

— Сигареты? — спросил Ник. — В космосе?

— Двадцать шестой век, — сказал Джефф. — Они больше никому не приносят вре-
да. На самом деле... на самом...

— Что? — насторожился Джек.

— Они приносят пользу. Как в «Спящем»1 2. Вот, хорошо вспомнил, надо бы позво-
нить Вуди, хотя что мне ему сказать — ума не приложу. Джек, свяжись с Биллом Хайма-
ном, Джерри Горником и Волтаном Зейгом, во второй половине дня у нас совещание.

— Сделаю.

— Слушай, у меня провал в памяти. Пора женьшень принимать. Кто режиссер?

— Чик Декстор.

— А, ну он будет долго снимать.

— Это ты мне говоришь?

— Ну что же, Ник, — сказал Джефф, — может получиться очень интересно. Для
всех нас.

— Я... но разве космический корабль не взорвется, если в нем закурить? Там же
чистый кислород.

— Двадцать шестой век, Ник. Что-нибудь придумают. Лишняя строчка в сценарии
— и порядок.

— Вообще, звучит как... хотя не знаю...

— Ник. В главных ролях Мейс Макквад и Фиона Фонтейн.

— Без шуток?

— Без шуток. Представляешь, как они, покувыркавшись в постели, курят одну сига-
рету на двоих — в космическом корабле, на круглой кровати с атласными простынями,
под одеялом из прозрачных пузырьков? Галактики проносятся мимо, дым витками ухо-
дит к потолку. Это не подбросит угольку в вашу топку? Не поможет продать пару лиш-
них блоков?

— Да, — сказал Ник, — пожалуй, поможет.

— И вот что еще. Я не охотник лезть в чужой огород, если меня не просят. Но на
вашем месте я запустил бы в производство совершенно новую марку сигарет, запустил
одновременно с фильмом. «Сектор шесть». Такого фокуса с сигаретами еще никто не
проделывал.

Джефф встал. Встреча окончена. Обмен рукопожатиями.

— Знаете, вы добились от меня того, чему я всегда старался противиться. Эмоцио-
нальной вовлеченности.

Снаружи Шон корпел над кроссвордом. Уже в лифте Джек сказал:

— Можешь гордиться собой. Ты действительно понравился Джеффу.

1 Компьютерная обработка фотоизображения, позволяющая менять его форму и размеры.

2 Фильм Вуди Аллена (1973).
18

Лорн Латч жил в шестидесяти милях к западу от Лос-Анджелеса, на ферме, предназ-
наченной для разведения авокадо. Ник, избавившись от Махмуда с его Великим Белым
китом, поехал туда в наемном красном «мустанге». Тел охранительницы, которым он
доверил кейс с полумиллионом долларов, следовали за ним в бронзоватом «седане», тоже
наемном. Быть может, старый ковбой усмотрит в «мустанге» нечто символическое и
проникнется к Нику добрыми чувствами. А может быть, он выйдет из дому с двуствол-
кой и снесет Ника с кожаного сиденья машины. Всяко может быть.

Ник загодя прочитал на редкость подробную справку Гомеса О’Нила, посвящен-
ную личным и финансовым обстоятельствам старика. Подробной она была настолько,
что заставила бы покраснеть и лучших экспертов Совета национальной безопасности по
прослушиванию телефонных разговоров, — и как только Гомес ухитряется добывать всю
эту информацию? Так что Ник с точностью до пенни знал, сколько денег осталось у Лорна
на «визе» и на «мастер-кард», а также какое содержание альбумина показал его после-
дний анализ мочи. Подручные Гомеса совали свои носы в каждый анализ мочи всякого,
кто так или иначе связан с табачной индустрией, надеясь отыскать в нем следы наркотиков.

Странное это было поручение — если б не Капитан, Ник нипочем не взялся бы за
него. Прошлой ночью он позвонил Полли, единственному, кроме Бобби Джея, человеку,
с которым можно было посоветоваться по такому щекотливому делу, как подкуп умира-
ющего старика, когда-то рекламировавшего курево. Полли, выслушав его, присвистнула.

— Да, — сказала она, — я бы на твоем месте сунула в кейс карточку с пожеланием
скорейшего выздоровления, поставила его на крыльцо, нажала кнопку звонка и унесла
ноги подальше.

Пока он разговаривал с Полли, позвонила Дженнет, распаленная, бурно дышащая
— ей не терпелось узнать, пора ли уже ревновать Ника к Фионе Фонтейн. И не успела
она повесить трубку, как позвонила Хизер — на аппарате загорелась третья кнопка, от-
чего Ник ощутил себя авиасексдиспетчером.

Хизер звонила не из потребности пошептать ему на ухо междугородные нежности.
Она звонила по делу и отвлеклась от него лишь для того, чтобы пожаловаться на вашин-
гтонскую жару и вашингтонских таксистов. В большинстве своем они совсем недавно
перебрались сюда из стран, в которых вождение автомобиля — национальный вид спорта,
сильно смахивающий на корриду. Поэтому, когда в их зеркальце заднего вида объявляет-
ся красивая женщина с хорошей фигурой под тонким летним платьем, они напрочь за-
бывают о дороге и начинают приставать к пассажирке с вкрадчивыми вопросами вроде:
«Как вам нравится гаитянская кухня?» На сегодня Хизер по горло сыта потливыми тон-
тон-макутами. Ей желательно знать, что известно Нику о законопроекте, который, по
слухам, собирается внести Ортолан К. Финистер. На Холме о нем помалкивают, что само
по себе странно. «Сан» попросила ее взять несколько интервью, так что ей необходимо
показать себя во всем блеске. Ник сказал, что здесь, в Голливуде, он несколько выбился
из обычной колеи, но попытается выяснить что-нибудь через юридический отдел.

— А кстати, — сказала Хизер, — что ты вообще там делаешь?

— Да ничего особенного, — ответил Ник,—так, прочищаю мозги ребятам из нашего
офиса на Западном побережье. Инспекция войск на предмет укрепления боевого духа.

— А, — молчание. Хизер была слишком хорошим репортером, чтобы проглотить
это вранье. Сенат замышляет нечто серьезное, а он сидит в ЛА без особой на то причи-
ны? — И все же, чем ты занят?

— Не для печати?

— Ладно. — Похоже, она немного обиделась.

— Я здесь для того, чтобы подкупить умирающего от рака легких Перекати-Поле.
Хватит ему позорить нас на телевидении и в газетах.

Хизер рассмеялась.

— Знаешь, такую чушь я все равно не смогла бы напечатать.

Подобное недоверие расстроило Ника. Он переключился на Полли, обозлившуюся
оттого, что ей пришлось дожидаться целых пять минут.
— Я разговаривал с репортером, — пояснил Ник, прибегнув к оправданию, неиз-
менно срабатывавшему в «Отряде ТС».

— С Хизер Холлуэй? — осведомилась Полли.

— Нет, — сказал Ник. — Просто с... в общем, с журналисткой.

— Журналисткой?

— Я и имя-то ее мимо ушей пропустил.

Почему, уже положив трубку, удивился Ник, он соврал Полли про Хизер?

Ферму Латча Гомес отнес к разряду «оползневых». Ник понял почему, когда увидел
зияющий овраг, рассекший чахлые, обрамленные высохшими деревьями посадки авока-
до перед домом.

Ник забрал у своих телохранительниц кейс и велел им не вылезать из машины. Они
заспорили, не желая отпускать его за линию фронта безо всякой защиты. Мэйм, главная
у них, резонно заметила, что Латч, пристрелив Ника, ничего не потеряет. На мгновение
Ник задумался — не взять ли ее с собой? Но тут ему представился заголовок: «ПЕРЕКА-
ТИ-ПОЛЕ УБИТ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ С ОХРАНОЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ТАБАЧНОГО ЛОБ-
БИ», и Ник, решив, что это, пожалуй, ни к чему, настоял на своем и один поднялся по
ступенькам веранды. Посреди нее на самом припеке развалилась здоровенная родезий-
ская овчарка, едва взглянувшая на приближавшегося Ника. Здесь также стояло множе-
ство стальных баллонов с надписью «Кислород».

Сделав глубокий вдох, Ник постучал по проволочной сетке двери. «Сегодня, — ска-
зал он себе, — ты уж точно отработаешь свое жалованье».

Что-то уткнулось ему в спину, и каркающий голос сказал:

— Не шевелись, не то я сделаю в тебе дырку размером с грейпфрут. Подними руки
так, чтобы я их видел.

Ник подчинился.

— Теперь повернись. Медленно.

Медленно повернувшись, Ник обнаружил прямо перед собой Лорна Латча соб-
ственной персоной. Он все еще оставался прежним Перекати-Полем, несмотря на поте-
рянные пятьдесят фунтов веса и пожелтевшую кожу. Одетый в купальный халат и шле-
панцы, он не выглядел бы сколько-нибудь опасным, если б не дробовик, нацеленный те-
перь Нику в живот.

Латч вгляделся в Ника.

— Ты ведь Ник Нейлор, так?

— Да, сэр. Я просто...

...шел тут мимо с полумиллионом долларов наличными...

— У вас найдется для меня минутка? Если вам сейчас неудобно, я мог бы, э-э, загля-
нуть попозже.

Латч с подозрением спросил:

— А зачем ты сюда явился?

— Да просто... поговорить.

— Ладно, — сказал Латч, опустив дробовик и толкнув дулом сетчатую дверь.

Они вошли в дом, сели.

— Я не хотел тебя пугать, — сказал Латч. — Но за мной тут кто-то следит.

Гомес?

— Роберта, зайди, — прокаркал Латч и закашлялся. Он кашлял, и кашлял, и кашлял.

Вошла миссис Латч. Кинув на Ника один взгляд, она заледенела, точно колба с жид-
ким азотом. Латч продолжал кашлять, Ник стоял, дожидаясь, когда его представят. Не-
приятная, если честно сказать, сцена. Поскольку кашель Латча явно не собирался сти-
хать, Ник решился на робкое «здравствуйте».

— Что вам нужно? — рявкнула миссис Латч со злостью, заставившей Ника пожа-
леть, что он оставил свою преторианскую гвардию в машине. Получить пулю от жены
— это никак не входило в его расчеты.

— Тише, тише, Роберта, — прохрипел, утирая рот, Латч. — Не груби нашему гостю.
Не думаю, чтобы он притащился в такую даль без серьезной причины. И помни, это он
отговорил компанию судиться со мной за нарушение контракта.

— Я бы скорее скормила его свиньям, чем пустила в дом, — и, напоследок пальнув
в Ника взглядом, она направилась к выходу, но у двери остановилась и спросила: — Тебе
морфию больше не нужно, милый?

— Нет, спасибо, — сказал Лорн, — пока справляюсь. Может, наш гость чего-нибудь
хочет.

— Немного морфию, если не трудно, спасибо, — сказал Ник. Миссис Латч удали-
лась — пошла, верно, подмешивать к его морфию «Драно».

— Я тебе вот что скажу, — произнес Лорн, откидываясь в большом ободранном
кресле, — единственное, чем может порадовать человека рак в последнем градусе, это
наркотики. Какие мне снятся сны!.. И все цветные.

— Да, наверное, это здорово, — сказал Ник.

— Тебе известно, откуда взялось слово «героин»? Из немецкого языка. Это фрицы
его сюда завезли, еще в прошлом веке. Лучшее, чем мир обязан Германии, можешь мне
поверить. Heroisches. Такое чувство он внушал людям. Героическое. Знаешь, когда я в
первый раз попал на химиотерапию, люди приезжали за многие мили, чтобы привезти
мне печенья с марихуаной. Помогает от тошноты. Ее можно и в таблетках получить, но
это надо черт-те как постараться, да они ее еще отмачивают в кунжутном масле, чтобы
ты не очень балдел. Как тебе это нравится? Человек умирает в муках, а Бог, видишь ли,
против того, чтобы он получил при этом хоть какое удовольствие. Кстати, у меня в холо-
дильнике лежит фунтов десять печенья с гашишем.

Вот бы Гомес обрадовался, узнав об этом, подумал Ник. «ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ АРЕС-
ТОВАН ЗА ХРАНЕНИЕ НАРКОТИКОВ».

— Считай, до конца жизни кайфу хватит, — сказал Латч. — Не хочешь попробовать?

— Нет, спасибо, — сказал Ник. — Довольно будет и морфия. Не люблю смешивать.

Латч рассмеялся и оттого снова закашлялся. Этот приступ тянулся дольше предыду-
щего. Вбежала миссис Латч с аэрозольной прыскалкой.

— Извини, — сказал Латч, когда справился с кашлем. — Ты куришь?

— Нет, — сказал Ник. — После похищения не курю. Не получается.

— Да, я читал. Видел тебя... слушай, ты же был в шоу Лэрри Кинга? Роберта говори-
ла— той же ночью, что и я. Странно, что мы не столкнулись в студии.

— Странно, — согласился Ник.

— Тебе, похоже, здорово досталось. Мой врач сказал, что ты везучий сукин сын, —
Латч усмехнулся. — Он еще много чего наговорил, не буду при тебе повторять. Ты зна-
ешь, что доктора когда-то рекламировали сигареты?

— Знаю, — ответил Ник. — «Двадцать тысяч шестьсот семьдесят девять врачей ут-
верждают: от «Лаки» не так першит в горле».

— Интересно, что-то теперь утверждают те доктора? — не без сарказма поинтере-
совался Латч. — Занятный у нас бизнес. В начале пятидесятых они впервые испугались
рака, ну и начали выпускать сигареты с фильтром. Потом забеспокоились, как бы мужи-
ки не решили, что такие сигареты годятся только для баб. Вот тогда-то и появился я.

— Вы были великолепны, — сказал Ник. — Мне хотелось стать таким, как вы. Ну, то
есть когда вырасту. Мы все мечтали вырасти и стать ковбоями.

— А то я не знал? Помнишь песню Джорджа Джонса «В аду открыто всю ночь»? Я
ее все время слушал.

— Вы себе особого спуску не давали, верно?

— В прошлом году, после диагноза, я полетел на Восток, на ежегодную встречу с
акционерами «Тотал Тобакко». Встал посреди зала и сказал, что они могли бы хоть рек-
ламу свою урезать. И знаешь, что ответил мне их президент?

Ник знал, но тем не менее покачал головой.

— Он сказал: «Мы с сожалением узнали, что у тебя проблемы со здоровьем. Но
поскольку я не знаком с историей твоей болезни, от дальнейших комментариев воздер-
жусь». А потом они прикинулись, будто я отродясь на них не работал. Я ушам своим не
поверил. Даже после того как я показал репортерам мои платежные ведомости, компа-
ния продолжала твердить, что это вовсе не я снимался для их рекламы. Ну а когда я под-
нял шум, мне пригрозили судом — за нарушение контракта! Насколько я знаю, это ты их
остановил.

— Да, — сказал Ник. —Я сказал им, что это идиотская затея. Что ж, и у них не всегда
башка варит, тут сомневаться не приходится.

— И знаешь, что еще? Я ведь это «Перекати-Поле» и не курил никогда. Я курил
«Куле».

Ник засмеялся.

— Ты вроде неплохой парень. Чего ради ты работаешь на таких сволочей?

Обычный ответ насчет закладной отчего-то показался Нику неуместным. Он огля-
дел комнату Лорна — награды за победы в родео на стенах, чучело форели, семейные
фотографии на высокой, покрытой светлым лаком деревянной подставке — и сказал:

— У меня хорошо получается. Лучше, чем что-либо другое.

— Черт дери, сынок, у меня хорошо получалось палить в корейцев, но я не стал де-
лать на этом карьеры.

Ник снова засмеялся. Некоторое время (долгое, показалось Нику) Латч разглядывал
его, потом сказал:

— Я так понимаю: всем нам приходится вертеться, чтобы оплатить закладную.

Ника охватило желание расцеловать старика.

— Я неплохо играл свою роль. Люди узнавали меня, просили автографы. Не знаю,
зачтется мне это у Жемчужных Врат или нет, но я был просто дураком-ковбоем, которо-
му нравилось красоваться на обложках журналов. А тебе, судя по твоему виду, — Латч
лукаво улыбнулся, — одно образование обошлось тысяч в двадцать.

Улыбка его погасла.

— Короче, зачем ты прикатил сюда из такой дали?

— Хороший вопрос, — сказал Ник, с ненавистью взглянув на кейс.

— Чтобы уговорить меня заткнуться? Так?

— Вроде бы, — сказал Ник. — Да нет, не «вроде». Именно так.

Латч смерил его стальным взглядом.

— Слушай, — сказал он, — я своей совестью не торгую.

— Дело нов этом, — сказал Ник, — все гораздо сложнее.

— Ну?

— Предполагается, что это подарок от чистого сердца, без всяких уловок. Налоги
уже уплачены. Вы можете принять его и дальше поступать как вам вздумается. Можете
наговорить о нас гадостей. Идея в том, что вы проникнетесь чувством вины за все пре-
жние поношения в наш адрес, и когда вам снова позвонит режиссер Опры, вы ответите
ему отказом.

Латч недоуменно смотрел на Ника.

— И ты должен был мне все это сказать?

— Нет. Просто извиниться, вручить деньги и откланяться.

— Тогда зачем ты мне это говоришь?

— Вообще-то и сам не знаю. Не по той причине, о которой вы, возможно, подума-
ли. Я не верю ни в Жемчужные Врата, ни в ад, открытый круглые сутки. Мне нравится
человек, на которого я работаю, — он-то все это и придумал, хоть я говорил ему, что
лучше всего оставить вас в покое. Но он невменяем, как и вся наша шатия. А я, скорее
всего, буду и дальше заниматься тем, чем занимаюсь. Даром что я и сам не знаю зачем.
Хоть убейте.

— Странный ты парень, Ник.

— Я знаком с парой человек, которые согласились бы с вами. Нет, — перебил сам
себя Ник, — попробую быть честным хотя бы разок. Я знаю, почему я вам это сказал.

— Почему?

— Потому что это заставит вас взять деньги.

— А почему я их возьму?
— Потому что вы сумасшедший. Первое, что вы сделаете, — позвоните в «Лос-
Анджелес тайме» и на кабельное телевидение и скажете им, чтобы шеметом летели сюда.

— Тут ты чертовски прав.

— Да, про Си-эн-эн не забудьте. И затребуйте Бонни Долтон, она у них здесь самая
лучшая. Помните прошлогоднюю историю с трещиной в плотине Гувера? Она мастер
как раз по таким делам. Замечательно изображает сдержанный гнев, не впадая при этом
в особый раж. И красивая к тому же. Скажите им: не будет Бонни — ничего не будет.
Пусть смотрят вас по телевизору.

— Ладно, — сказал Латч. — Бонни Долтон.

— Дальше, на вашем месте, я бы открыл кейс и вывалил деньги на пол.

— Зачем?

— Это произведет сильное впечатление. Вот, посмотрите, — и Ник вывалил деньги
на пол. — Да потрясите его как следует, чтобы выпало все, до последней бумажки. Хоро-
шо бы еще кашлять при этом. И пока трясете кейс, костерите нас на чем свет стоит, а
деньги называйте сребрениками. Помните, в Библии, тридцать сребреников, Иудина пла-
та? А после скажите им, что вы намерены сделать с этими деньгами.

— И что же я намерен с ними сделать?

— Отдать их на постройку ракового ранчо. Естественно.

— Видишь ли, у меня семья...

— Бросьте, Лорн. Вы же не можете взять эти деньги себе.

— Почему это, черт возьми, не могу?

— Но как это будет выглядеть? Сначала вы обличаете нас, а после берете деньги,
грязные деньги? Вы только взгляните на них.

Оба уставились на груду сотенных пачек, валяющихся на полу. На чертову пропасть
деньжищ.

— Мне нужно обговорить все с Робертой, — сказал Латч, неуверенно поерзав в
кресле.

Назад, в Лос-Анджелес, Ник ехал так быстро, как только мог. На девяноста двух ми-
лях в час. Первый же дорожный патруль оштрафовал его на полную катушку. Ник не стал
спорить.

На следующее утро ему позвонил в «Энкомиум» Гомес О’Нил.

— Мы только что услышали, что Лорн Латч отказался участвовать в назначенном
на следующую неделю ток-шоу. Неплохо проделано.

Пять минут спустя позвонил Капитан:

— Гомес О’Нил говорит, что наша идея сработала. Я так и знал. Отлично, сынок.

Позвонил и БР:

— Сколько я понимаю, дела там у тебя идут хорошо.

Повесив трубку, Ник, в свой черед, позвонил Латчу.

— Лорн, — раздраженно спросил он, — что происходит?

— Мы с Робертой все еще думаем.

— Послушайте, если вы нападете на нас неделю или месяц спустя, в этом не будет
никакого смысла. Гнев как рыба, он должен быть свежим. Сделайте это сегодня. Хотя
лучше было сделать вчера.

— А что, если я заявлю, будто вы предложили мне сто тысяч долларов? — спросил
Латч. — Это вашу шатию-братию устроит?

Позвонил Джек Бейн: у Джеффа есть новости, он хотел бы встретиться с Ником зав-
тра в семь утра.

— Это не слишком рано для тебя, нет?

Ник сказал, что в Вашингтоне деловая жизнь тоже начинается ни свет ни заря.

— Я поговорил со всеми, кто связан с «Сектором шесть», — сообщил Джефф, при-
хлебывая из чашки женьшеневый чай, — объяснил им, что нам требуется, а они, — Джефф
цинично улыбнулся, давая понять, что не услышал ничего нового, — сказали, что требу-
ется им — куча денег, разумеется. Названная сумма, — тут Джефф негромко фыркнул,
— удивила даже меня. А я привык тешиться мыслью, что удивить меня не просто.

— И что за сумма? — спросил Ник.

— Это картина о космосе. Соответственно и сумма затребована, я бы сказал, астро-
номическая.

— Ну, —сказал Ник, — моя индустрия делает сорок восемь миллиардов в год, так
что, если вы назовете мне сумму, я вряд ли грохнусь в обморок. Так сколько?

— За курящего Мейса — десять. За курящих Фиону и Мейса — двадцать пять. Я им
говорю, постойте, а пятерка-то лишняя откуда взялась? Обычно, если покупаешь что-
нибудь парой, полагается скидка. За объединение усилий, говорят. Они не дураки. От-
лично все понимают. Мейс с Фионой, курящие после космического перепиха в пузырь-
ковой постели, способны здорово увеличить продажу сигарет.

Двадцать... пять?

— Но мы всего лишь хотели арендовать на пару часов их легкие, — сказал Ник. —
Мы не просим их докуриваться до рака.

— Неплохо сказано, — одобрил Джек Бейн.

— Я бы не стал исходить из того, что эти цифры окончательные, — сказал Джефф.
— На самом деле, они не прочь поторговаться. Фильм обойдется очень дорого, даже
при дополнительном финансировании. Я не вправе говорить вам об этом, но султан Глю-
тана изыскивает возможности вложить у нас здесь побольше денег и, в частности, про-
тиснуться в кинобизнес.

— Самое верное слово — «протиснуться», — сказал Джек.

— Я упомянул об этом — конфиденциально, разумеется, — продолжал Джефф, —
на тот случай, если вы сочтете для себя неудобным финансовое участие в одном проекте
с султаном.

Понятно. Джефф Металл не трепач и просто так чужие тайны выбалтывать не ста-
нет. Недавно султан попал в заголовки газет. На одном из самых далеких островов его
архипелага обнаружилась нефть. Остров населяли несколько тысяч дикарей, которые
вполне резонно рассудили, что нефтедобытчики, втыкая свои буры в землю-мать, тем
самым ее насилуют, — и порубили их в лапшу. Султан, будучи самым богатым челове-
ком на планете, к любого рода помехам относился нетерпимо. Он приказал своей воен-
ной авиации бомбить остров до тех пор, пока на нем не останется ничего живого — ну
разве что особо выносливые ящерицы вида Komodo terribilis. ООН осудила его действия,
да и мировое общественное мнение обратилось против него — настолько, что с пол дю-
жины международных знаменитостей отменили ежегодную увеселительную прогулку
на яхтах до Коста-Сплендид.

— Должен, однако, добавить, — сказал Джефф, — что финансовое участие султана
будет полностью анонимным. Мы воспользуемся услугами одной из его офф-оффшор-
ных компаний.

Джефф развел руками: мол, что я могу поделать?

— Ну а что касается споров вокруг него — это не по моей части. Я стараюсь как
можно меньше лезть в политику.

— Кстати, о политике, — сказал Джек, —ты решил наконец, поедешь ты на его день
рождения или нет?

Речь, надо полагать, идет о дне рождения президента, подумал Ник. Хизер что-то
такое рассказывала. Большой прием на южной лужайке Белого дома. Конечно, со сбо-
ром средств на нужды бездомных детишек. Просто пригласить гостей на свой праздник
— это считается теперь неприличным.

— Не знаю, — устало сказал Джефф. — Пока просто не знаю.

— День рождения завтра, Джефф.

— Да, завтра. Может быть, съезжу. Не знаю пока. На мой взгляд, все это очень...
печально.

И снова Ник был ослеплен. Смерть нескольких тысяч глютанийцев совершенно по-
блекла перед обсуждением темы столь важной, как посещение Джеффом приема, уст-
раиваемого президентом, который обидел Джеффа, не пожелав остановиться на несколько
дней в его доме лишь потому, что пресса твердила, будто президент помешался на голли-
вудских звездах. И это при том, что Джефф — человек более чем разумный: взять хотя бы
профессиональную учтивость, с которой он осведомился у Ника, как-никак массового
убийцы, не возражает ли тот против участия в финансировании фильма, уже финанси-
руемого другим массовым убийцей. В нашем путаном, свихнувшемся мире, подумал
Ник, это равносильно проявлению хороших манер.

— Итак, — сказал Джефф, — вас здесь что-нибудь смущает?

«КРОВАВЫЙ СУЛТАН И ТАБАЧНЫЕ КОМПАНИИ РУКА ОБ РУКУ РАБОТАЮТ
НАД ФИЛЬМОМ».

Ник вздохнул:

— Мне придется обсудить это с нашими людьми.

— Разумеется, — с легким разочарованием согласился Джефф.

Ник почувствовал, что Джефф не привык к фразе: «Я вам перезвоню».

— А названные мной цифры, — поинтересовался Джефф, снова берясь за чашку с
чаем, — их вы тоже собираетесь обсуждать?

На сей раз в тоне его присутствовало мягкое, но несомненное пренебрежение.

Пожалуй, пора поставить его на место, решил Ник. В конце концов, зашибая по со-
рок восемь миллиардов в год, можно и не извиняться за размер своего пениса.

— Разумеется, — Ник улыбнулся. — Цифры решительно несусветные. Особенно
если учесть, что нам придется участвовать в одном проекте с человеком, которого про-
звали Гитлером южных морей. Хотя мы в политику не лезем.

Джефф, не говоря ни слова, смотрел на него. Подзатянувшуюся тишину в конце
концов нарушил Джек:

— Пресса о многом умалчивает. Он с самого начала предложил им переселиться на
другой остров. А чем они ответили? Проткнули копьем его посланца. Я так понимаю,
если ты султан, ты просто не имеешь права спускать такое, иначе очень скоро каждый
начнет плевать тебе в рожу. Это не то, что быть губернатором, ну, не знаю, Канзаса.

— По-моему, мы несколько отвлеклись от темы, — сказал Джефф. — Со своей сто-
роны могу сказать одно: в переговорах со мной султан проявил себя как человек очень
разумный и чуткий. А насчет цифр — цифры мы сможем уменьшить. Но при всем при
том, Ник, надо быть реалистами. Речь идет о двух самых приметных звездах кинобизнеса,
не просто суперзвездах — суперновых. А есть еще и чисто технические вопросы. Ска-
жем, почему они не взрываются, закуривая в космическом корабле? Так что деньги все
равно будут серьезные.

— Угу, — сказал Ник. — Конечно, нужно будет обговорить в контракте все детали.
Одобрение сценария, сорт сигарет, число выкуренных, упоминание о них — в особенно-
сти о том, до чего их приятно курить. И так далее. Вообще говоря, за такие деньги мы
наверняка потребуем определить даже число затяжек на каждую сигарету. Кольца Мейс
Макквад пускать умеет?

— Не знаю, — сказал Джефф. — Не располагаю такой информацией.

— При таком гонораре придется научиться.

— В «Кракене» ему пришлось научиться плавать с аквалангом, — сказал Джек. —
Думаю, и с кольцами проблем не будет.

— Хорошо, — сказал Ник. — Потому что при тех деньгах, о которых идет речь, мои
коллеги наверняка захотят увидеть в «Секторе шесть» побольше табачного дыма.

— Посмотрим, что удастся сделать, — сказал Джефф. — Будем поддерживать связь.

На сей раз Джек Бейн остался в кабинете Д жеффа. Переходя рыбий садок, Ник ощу-
щал себя персонажем из фильма о Джеймсе Бонде — человеком, который навлек на себя
недовольство Первого и вот-вот провалится сквозь потайной люк в бассейн, кишащий
акулами. Впрочем, ему удалось достичь лифта не заеденным до смерти дорогостоящим
карпом.
В «Энкомиуме» его ожидало несколько экстренных вызовов от Капитана, БР, Хизер,
Полли, Дженнет и Джека Бейна. Какой из них важнее, трудно было сказать, однако в теле-
фонных переговорах, как и в жизни, самое благоразумное — отдавать предпочтение
человеку, который платит тебе жалованье.

Капитан уже вышел из больницы, но, судя по голосу, ненадолго. Настроение у него
было паршивое.

— Полагаю, ты уже слышал эту... абсурдную новость, — сказал он.

Ник ответил, что все утро просовещался с Джеффом Металлом. Капитан даже не
спросил, до чего они договорились.

— Финистер?

— Что означает по-французски «конец света», — сказал Капитан и замолчал, явно
что-то глотая. Нитроглицерин? — Самое подходящее для него имя. Я получил вчера ве-
чером отчет Гомеса О’Нила. Один из его людей в Сенате наконец докопался до истины.
Что было и нелегко и недешево. В конце недели сукин сын намеревается внести законо-
проект, требующий, чтобы на каждой пачке сигарет изображался череп с костями.

— Ух ты! — сказал Ник. Ну конечно — испанская служанка. Предупреждение, кото-
рое поймут даже те, кто не умеет читать по-английски. Ему следовало бы давным-давно
догадаться. Неужели он теряет нюх?

— Мы будем выглядеть производителями крысиного яда, — сказал Капитан. —
Возвращайся-ка лучше домой первым же рейсом.

Ник позвонил БР. Этот его начальник воспринял новость не так эмоционально, как
Капитан, но тоже сильно нервничал. В воздухе носился явственный запашок паранойи.
Первым делом БР спросил у Ника, не по сотовому ли телефону тот говорит. И даже после
того как Ник заверил его, что говорит по обычному, БР отказался объяснить, как именно
Гомес добыл эти кошмарные сведения, сказав лишь, что источник надежный. Больше
того, Финистер, сообщил он, заручился обещанием члена палаты представителей от
Техаса, Ламонта К. Кинга — одного из самых консервативных «хлопковых долгоноси-
ков»1 в Конгрессе, — что тот поддержит законопроект. Странноватая парочка. Кинг на
дух не переносил Финистера. Хотя, с другой стороны, последний заседал в комиссии по
ликвидации военных баз.

— Мы тут прикинули на пальцах, — сказал БР. — Получается, что законопроект
пройдет. Дон Стуки предсказывает двадцатипятипроцентное падение продаж за неделю.

— Ничего себе, — отозвался Ник.

— В общем, дела как сажа бела, — сказал БР. — Тебе лучше вернуться ближайшим
же рейсом.

Ник перезвонил Хизер, надеясь, что хоть она-то искала его по другому поводу. И
точно, по другому.

— Ко мне приходили агенты ФБР, — со странной интонацией сказала она. — Зада-
вали всякие вопросы.

— Для того они и существуют, агенты ФБР, — сказал Ник. — Работа у них такая. Они
пытаются найти людей, которые хотели меня убить.

— Они выясняли, насколько хорошо я тебя знаю.

— Вот как?

— И только что не спросили, спим ли мы с тобой. «Не могли бы вы точно сказать,
насколько хорошо вы знаете мистера Нейлора?» Их было двое. Один плохой, другой хо-
роший. Говорил все больше плохой. Монмани. Симпатичный такой, если тебя тянет к
волкам. Желал узнать, цитирую, «что ты за человек».

— Ну, по-моему, вполне обычный вопрос, — сказал Ник.

— И еще он спросил, очень ли ты честолюбив.

— Честолюбив?

— Ага. Они спрашивали также, снова цитирую, «вполне ли ты оправился психоло-
гически» после того твоего заявления о смерти президента. Алло?

Прозвище группировки консервативных южан-демократов в палате представителей.
— Что ты им сказала?

— Естественно, я отказалась с ними разговаривать.

— Отказалась? Почему?

— Потому что я журналист. А журналисты не делятся сведениями с агентами ФБР.

— Сведениями? Какими еще сведениями? Они просто задавали рутинные вопросы.

— По-твоему, рутинные?

— А теперь решат, что ты меня выгораживаешь и защищаешь.

— Я не тебя защищаю. Я защищаю принцип.

— Да почему было не сказать им правду? Тоже недурной принцип.

— Это кто же такой говорит? Человек, по словам которого, между курением и бо-
лезнями нет никакой связи? Подумать только! Алло?

— Я слушаю, — вздохнул Ник, разминая пальцами переносицу.

— А что ты так разволновался? И голос у тебя...

— Какой?

— Как будто ты в чем-то виноват.

— Виноват? В чем? В том, что я облепил себя никотиновыми пластырями? Да я от
них чуть не сдох!

— Успокойся. Они пытаются изловить рыбку в мутной воде, только и всего. Ничего
у них на тебя нет.

Пауза.

— Или есть?

— Хизер, — сказал Ник, — о чем мы с тобой говорим?

— Ну, я просто не понимаю, почему люди из ФБР задают такие вопросы.

— Тебе недостает скептицизма, Хизер. Господи, да большинство известных мне
журналистов такие скептики, что вообще никому не верят. Кроме Матери Терезы. И то
некоторые полагают, что у нее своя корысть.

— Постой. Какое отношение имеет Мать Тереза к разговору о поругании нравствен-
ных принципов табачным лоббистом?

— Большое спасибо, — обиженно сказал Ник. — Ты сегодня очень мне помогаешь.

— Я только еще собираюсь помочь. Написав об этом.

— Сделав что?

— Мы заставим ФБР оправдываться. Пусть объяснят, с какой стати они донимают
жертву похищения. Это преследование под маской политической корректности. Эскала-
ция обливания грязью всего, что связано с табаком. Табачная индустрия как новая импе-
рия зла. Удивляюсь, почему ты сам до этого не додумался. Получится отличная статья.

— Ты хочешь написать обо мне?

— Я просто обязана.

— И рассказать всем, что я, именно я, состою под подозрением у ФБР. Так-так. Нет
уж, спасибо. Лучше не надо. Алло? Хизер? Хизер, этот разговор не предназначен для
печати. Хизер?

— Ну что ты шарахаешься от каждого куста? Вам эта статья только на пользу пойдет.
Слушай, а напрямую к тебе они еще не обращались? Алло?

Ник позвонил Полли. Голос у нее был встревоженный.

— Ник! — воскликнула она. — Слава богу! Я пыталась связаться с тобой. Слушай,
ты не по сотовому говоришь? Ну хорошо, а то ко мне вчера из ФБР приходили. Они...

...задавали ей те же вопросы, что и Хизер. Вот теперь Ник и вправду готов был шара-
хаться от каждого куста. Он понимал, что ФБР свое дело знает, но как они пронюхали
насчет Хизер и Полли? Откуда им известны все обстоятельства его личной жизни?

— Ты не волнуйся, — сказала Полли. — Я им ничего не сказала.

— То есть?

— Я могу тебе чем-то помочь? Марти Берлин говорит, что тебе нужен Джеф Аронов.
Он работает у «Арнольда и Портера». Берет дорого, но адвокат действительно хороший.

— Полли...
Ник ощущал себя слишком усталым, чтобы каждые полчаса заявлять о своей неви-
новности. Но тут ему пришло в голову, что если ФБР прослушивает этот разговор — кто
их знает, может, они и наземные линии умеют прослушивать? — ему стоит хотя бы изоб-
разить гневный протест. Однако Полли, милая Полли только все испортила, раз за разом
повторяя, что ей это все равно, что это совсем не важно, что она — его союзница на 110
процентов. Если что-то и способно приятно пощекотать воображение фэбээровских слу-
хачей, так именно произносимая женщиной фраза: «Я твоя на 110 процентов».

Дженнет, слава богу, ФБР не допрашивало. Она звонила, чтобы «по-быстрому об-
меняться идеями» относительно мины, подложенной под них Финистером. Может, име-
ет смысл организовать утечку информации, чтобы опередить Финистера и обернуть все
против него: «Как это ни прискорбно, но сенатор Финистер, желая, видимо, отвлечь
всеобщее внимание от своего очередного развода, вылезает с этой истеричной неле-
пицей. Не оскорбляет ли он мыслительные способности американцев, относясь к ним
как к неграмотным олухам?» Неплохо, подумал Ник. Дженнет умница. Он так ей и ска-
зал. «У меня был хороший наставник», — промурлыкала она.

— Кстати, — с вкрадчивым безразличием сказал он (в нынешней ситуации БР луч-
ше не знать, что один из его подчиненных попал под подозрение), — ФБР, похоже, приня-
лось копать под меня, задавая разным людям дурацкие вопросы.

— Вот гниды! — сказала она.

— Согласен. Но сделай мне одолжение. Если они заявятся к тебе, расскажи им все.

— Все? — Дженнет рассмеялась.

— Ну, что касается фактов. Я ничего не хочу от них утаивать.

— Прилетай поскорее, — страстно прошептала Дженнет. — Ты мне нужен.

Ник застегивал молнию на сумке, когда позвонил Джек Бейн и посетовал, что про-
шел уже целый час, а Ник так и не ответил на его звонок. В городе, где все делается на
века, сорок пять минут — это целая вечность.

— Джефф считает, что наше совещание прошло очень удачно, — поведал Джек то-
ном, каким обычно объявляют победителя лотереи. — Он хочет, чтобы ты сегодня вече-
ром пообедал у него дома. Обычно Джефф не приглашает к себе новых клиентов. Он
очень замкнутый человек. Так что это знак того, как высоко он тебя ценит. Будешь только
ты, Фиона и Мейс. Ну, еще Джерри Горник и Волтан Зейг, продюсеры. Джефф собира-
ется поразить вас особенным блюдом. Я так и не понял, как оно называется, не силен в
японском — есть куда расти, верно? — но это точно суши, только прозрачное. Рыба на
него идет аж из Марианского желоба. Сколько-то там тысяч футов глубины, так что твари
в ней водятся странные. Кальмары юрского периода. И эти, знаешь, ну, чудища такие с
глазами на антеннах. Если честно, я до них не большой любитель. Мне по вкусу рыба,
которая не просвечивает, но то, что подает Джефф, страшная редкость, такое даже в луч-
ших ресторанах не получишь. У Джеффа есть связи в «Сумитаси Интернэшнл», только
учти, я тебе этого не говорил. Обычно Джефф кормит этой штукой людей вроде Овица
или Эйзнера, так что сам понимаешь, как он к тебе относится.

Ник объяснил, что, сколь он ни польщен, но его сию минуту вызвали в Вашингтон
по неотложному делу. Наступила долгая пауза. Наконец Джек произнес голосом смер-
тельно обиженного человека:

— Ник, не знаю, как это правильнее сказать, но что же может быть важнее?
Коридорный уже стучал в дверь. Господи, через пятьдесят пять минут самолет.
— Поверь мне, Джек, дело очень серьезное. Я перезвоню тебе с нашего берега.

Разговор за столом у поддельного камина на сей раз велся вполголоса. Ник, Полли
и Бобби Джей сидели, сдвинув головы, точно революционеры-бомбисты в парижском
кафе.

Новость насчет Финистера разгневала Бобби. Еще будучи губернаторов штата Вер-
монт, Финистер протолкнул очень жесткий — в той мере, в какой он задевал интересы
«Общества по распространению», — закон, направленный против ручного оружия:
покупатель обязывался извещать продавца о своих намерениях за сорок восемь часов до
покупки и к тому же лишался права приобретать больше одной единицы оружия в неде-
лю. Теперь Финистер, купив себе на семейные денежки место в Сенате, получил воз-
можность насаждать неопуританизм в национальных масштабах.

— Этот сучий потрох с торчащими наружу зубами, — сказал Бобби Джей, вгрыза-
ясь в крупный итальянский перец так, что сок брызнул на платье Полли, — не настолько
дурен, чтобы его нельзя было исправить хорошим зарядом картечи.

Сколь ни согревало подобное сочувствие сердце Ника, все же реакция Бобби Джея
показалась ему чересчур резкой, особенно для новообращенного христианина.

— Кроме покушения на его жизнь, тебе нечего предложить? — спросил Ник, извле-
кая из вазы гвоздику и внимательно вглядываясь в нее.

— Что это ты делаешь? — спросила Полли.

— Смотрю, нет ли жучков. Раз уж мы затеяли обсуждать планы убийства сенатора
США...

Бобби Джей отобрал у него гвоздику и сказал прямо в нее:

— Я питаю глубочайшее уважение к сенатору Ор-то-лану К. Финистеру.

— У него просто плохое настроение, — пояснила Полли. — На этой неделе спятил
очередной почтмейстер — учинил бойню прямо в своей конторе. Кстати, Бобби, все
хотела спросить у тебя —возможно ли, не преступая закона, купить гранатомет?

— Слушай, я же не лезу к тебе с глупостями каждый раз, как пьяный подросток пе-
реезжает Нобелевского лауреата, — сказал Бобби Джей. — И тоже кстати — перечный
сок не отстирывается.

— Мы вроде бы обсуждали мою проблему, — напомнил им Ник.

— Я так понимаю, вы поддерживаете противника Финистера? — спросила Полли.

— О да. Он у нас будет купаться в деньгах. И принимать душ из звонкой монеты. Но
сейчас нам это не поможет. Выборы в ноябре, а законопроект — вот он.

— Ладно, — сказала Полли, — что у вас на него есть?

— Он блудодей, — сказал Бобби. — Три раза женился и разводился, а уж сколько
девок отвалял в промежутках, одному богу известно.

— Сколь бы ужасным ни показалось это большинству американцев, я бы предпоч-
ла что-нибудь более, ну, не знаю, более сенсационное. Извращения — хлысты, наручни-
ки и все такое. О господи, — сказала она, выпустив длинную, философическую струю
дыма, — слышал бы нас кто-нибудь! Быть мне государственным секретарем, не иначе.

— А что такое? — спросил Бобби Джей. — Нервишки сдают? Жизнь — грязная,
поганая работа, но должен же и ее кто-то делать.

— Хватит трепаться, — и Полли спросила у Ника: — Вы подключили вашего, как его
— Гарсиа?

— Гомеса. Разумеется. В эту минуту его ребята, скорее всего, роются у Финистера
в бумажнике.

— Не забудьте о списке фильмов, которые он брал напрокат. Помнишь, что эти сви-
ньи сделали с бедным судьей Томасом’?

— Я уверен, — сказал Ник, — что Гомес О’Нил ничего не упустит.

— Пустое дело. Они все теперь только вырезки смотрят. Или кто-нибудь из подчи-
ненных берет для них в прокате грязные фильмы. Фарисеи.

— Он изображал плейбоя, когда был помоложе. И потоньше. Здорово пил. Один раз
был остановлен за вождение в пьяном виде.

— Ой, ради бога, — сказала Полли, — если можно, обойдись без этого. К тому же
это древняя история. А ведь это он, лицемерный ублюдок, понизил в Вермонте допусти-

1 Кларенс Томас (род. в 1948 г.); в 1991 г. был выдвинут на пост члена Верховного суда США. Дело
о его назначении долго слушалось сенатской комиссией (слушания транслировались на всю страну)
в связи с заявлением одной из его бывших сотрудниц о имевших некогда место сексуальных домога-
тельствах с его стороны.
мую норму содержания алкоголя в крови до 0,8. Вечно одно и то же. Только потому, что
он когда-то, нарезавшись, гонял по дорогам, теперь всякий, кто позволит себе два глотка
шардонне, на полгода теряет права. Интересно, как они там выкручиваются в Вермонте?
Такси вызывают?

— Ты понимаешь, что следующие вы? — спросил Ник. — Если ему удастся поса-
дить череп с костями на сигареты, через какое, по-твоему, время он пожелает налепить
его на скотч, вино и пиво?

— Да на них уже места не осталось для наклеек, — с горечью сказала Полли. —
Странно еще, что мы не предупреждаем людей, чтобы они не глотали бутылки.

— Скоро нам всем каюк, — мрачно изрек Ник.

— Уныние — смертный грех, — уведомил его Бобби Джей.

— Вся наша продукция того и гляди переедет от кассы на полку с домашними яда-
ми. ФБР считает, что я сам облепил себя никотиновыми пластырями. Разве я не вправе
немножко поунывать?

Полли накрыла его ладонь своей.

— Давай соблюдать очередность.

— Она права, — сказал Бобби Джей. — Существует только один способ съесть сло-
на. Принимать его по чайной ложке.

— Это что, одно из ваших деревенских хокку? Может, все-таки вернемся к реально-
сти?

Бобби Джей наклонился поближе к Нику.

— У нас есть друзья в доме, который построил Дж. Эдгар Гувер. Попробую нарыть
там что-нибудь.

— Насчет моего расследования? Ну-ну.

— Ты еще удивишься. Наши с ними связи завязываются на стрельбище. А там вся-
кие разговоры случаются.

— Ладно, — вздохнул Ник, — тогда не забудь, попроси их арестовать побольше ис-
ламских фундаменталистов.

— Видишь, — сказала Полли, — вот мы и сдвинулись с мертвой точки. Бобби Джей
позаботится о твоих проблемах с ФБР. А тебе остается только придумать, как быть с Фи-
нистером. Должно же у него быть слабое место. Оно у каждого есть.

— И что мне, по-твоему, с ним делать? Объявить в выпуске новостей, что он смот-
рел «Студенточек в течке»?

— Эй! — Полли потрясла его за плечо. — Куда подевался наш старый истребитель
неопуританских драконов? Где человек, которого я знала когда-то, — человек, способ-
ный встать посреди битком набитого зала и прокричать: «Между курением и болезнями
нет никакой связи»?

Ник взглянул на Полли, и его вдруг вновь потянуло к ней, как прежде. Но сейчас,
когда он наполовину увяз в романе с Хизер и уж точно увяз с Дженнет, думать об этом
было не время. А жаль. Они с Полли могли бы... ладно, во всяком случае она права. Ищешь
работу полегче? Устройся рекламным агентом в «Красный Крест».

Подошла официантка, чтобы рассказать, какой здесь нынче дежурный десерт. Но-
венькая. Берт еще не успел внушить ей, что у этого столика никогда, никогда не следует
упоминать о дежурных блюдах.

— У нас сегодня яблочный пирог, — распространялась она, — с мороженым или с
вермонтским чеддером, очень вкусно.

— Ну-с, — сказала Полли, когда от официантки удалось избавиться, — так что там за
история произошла с волосами Фионы Фонтейн, а, Ник? Ник?

Нику казалось, что он сидит в герметичной камере, а ученые мужи наблюдают за
ним с помощью телекамер. Он даже не видел на мониторе ни ведущего передачи, ни
других приглашенных. Все, что у него было, это звуки да еще объективы, не мигая уста-
вившиеся на него, подобно огромным циклопам-людоедам со стеклянистыми, рыбьими
глазами.
Именно так предпочитал вести свое шоу Коппел1: сам он сидел в одной студии, интер-
вьюируемые — в других. Телевизионный эквивалент полупрозрачного зеркала, какие ус-
танавливают в полицейских участках. Коппелу так было удобнее — не приходилось отвле-
каться на жесты своих терзаемых подопечных, на их нервные корчи, а стало быть, и на
жалость к ним. Только особо избранным гостям разрешалось, да и то изредка, посидеть
рядом с Коппелом — к примеру (несколько месяцев спустя), опозорившемуся кандидату
в президенты, который выбрал программу «Вечерней строкой» для того, чтобы попробо-
вать объяснить, почему, господи боже, он променял свою державу на минет.

— Тридцать секунд, —услышал в наушниках Ник. Он нервничал. Ему приходилось
выступать в этой передаче и раньше, но никогда еще ставки не были так высоки. Он остро
чувствовал, что за ним наблюдают, ощущал присутствие — по другую сторону объекти-
вов — Капитана, БР, Дженнет (сидевшей за несколько дверей отсюда, в артистической),
Хизер, Лорна Латча, Джоя, гордящейся им матери (мой мальчик — главный представи-
тель табачной индустрии), Джека Бейна и, может быть, даже Джеффа Металла, ожидаю-
щего, что Ник с треском провалится — в наказание за lese majeste2, содержавшееся в отказе
отведать прозрачной сырой рыбки.

Спокойнее, сказал он себе. Обстановка сложная, и потому спокойствие — это все,
ясность изложения — превыше всего, самое же главное — не ковырять в носу. Он проде-
лал дыхательное упражнение: набрал полные легкие воздуха и выдохнул его в двенадцать
десятисекундных приемов. Затем закрыл глаза и попытался очистить свой мозг от всех
мыслей и образов. Ник где-то читал, что у японских монахов на очистку мозгов уходило
лет двадцать молчания и поста (только зеленый чай и шелушений рис). Однако сегодня
он нуждался не в просветлении, а всего лишь в небольшом замедлении пульса.

Внезапно в наушниках послышался бурный кашель. Это кто же, звукоинженер?

О нет — следом донесся знакомый голос:

— Сигареты... по некоторым оценкам, в этом году от курения умрет до полумилли-
она американцев.

Отлично, подумал Ник, начинаем просто отлично: с образа больного в последней
стадии рака, выкашливающего ошметки альвеол.

— Тем не менее, — продолжал Коппел, — несмотря на федеральный закон 1965 года,
требующий наличия неустранимых предупредительных надписей на каждой пачке сига
рет, люди продолжают курить. И вот теперь сенатор США...

Еще одно дыхательное упражнение.

— Добрый вечер. Я Тед Коппел из Вашингтона, а это... передача «Вечерней строкой».

Пауза перед названием напомнила Нику перебивку, которую Эдвард Р. Марроу во
времена блицкрига вставлял в свои выпуски радионовостей из Лондона. «Это... Лондон».
Милый, старый, не выпускавший изо рта сигарету Эдвард Р. Марроу. Милый, милый
старый Эдвард Р. Марроу.

— ...чуть позже к нам присоединятся автор этого законопроекта, сенатор от Вер-
монта Ортолан К. Финистер, и Ник Нейлор, главный общественный представитель табач-
ного лобби. Но сначала — сообщение нашего корреспондента Криса Уоллеса...

Омерзительно подробное сообщение Уоллеса основывалось на результатах опуб-
ликованного в «Ланцете» исследования, предрекавшего, что к концу столетия в мире
умрет от курения 250 миллионов человек — каждый пятый житель индустриально разви-
тых стран. Интересно, какая сволочь его проводила? Ник мысленно сделал заметку, что
надо бы попытаться облить грязью этот самый почтенный из медицинских журналов мира.

— Позвольте начать с вас, сенатор. На сигаретах уже имеются вполне отчетливые
предупреждения. Зачем понадобился дополнительный ярлык?

— Видите ли, Тед, как вы уже отметили в вашем блестящем вступлении...

Подлизывается. И зря. Коппел слишком горд, чтобы купиться на вульгарную лесть,
особенно на лесть политикана.

Бессменный ведущий информационной программы «Вечерней строкой».

Оскорбление монарха {франц.}.
— Но ведь предупреждения и без того звучат достаточно грозно. — парировал Коп-
пел. Ник мысленно крикнул «ура». — «Рак легких», «эмфизема», «сердечные заболева-
ния», «асфиксия плода». Зачем же нам еще и череп с костями?

— К сожалению, Тед, многие американцы не умеют читать, во всяком случае по-
английски, так что эта мера направлена на их благо. Я считаю, что мы несем ответствен-
ность за этих людей.

— Хорошо. Мистер Нейлор, прежде всего я хочу сказать, что, как бы люди ни отно-
сились к курению, вы определенно стоите на переднем фронте сражения за права вашей
индустрии. Тем более что недавно вас похитила и едва не убила радикальная, сколько
можно судить, группа противников курения...

— Мне тоже так показалось, — вставил Ник.

— Возможно, мне следует начать с такого вопроса: верите ли вы, что сигареты без-
вредны?

Ну, это подача из легких.

— Видите ли, Тед, я предпочитаю то, что мы называем научным подходом. Прежде
чем составить сколько-нибудь ответственное суждение по этому вопросу, необходимо
провести обширные исследования.

Хорошо, прекрасно. Всего одна фраза — и ты уже в рядах приверженцев Ответствен-
ной Науки.

— Несмотря на то что сегодня число исследований, указывающих на наличие связи
между курением и одним только раком легких, уже перевалило за шестьдесят тысяч?

Ник утомленно покивал головой: да, он ожидал, что эту дряхлую газетную утку сно-
ва выволокут на свет божий.

— Мне кажется, Тед, я знаю, откуда взялась приведенная вами цифра. Если не оши-
баюсь — из книги бывшего Главного врача Купа, той самой, за которую он получил столь
аппетитный аванс.

— Не уверен, что понял суть сказанного вами.

— Суть в том, что мистер Куп, подобно многим иным политическим деятелям, пре-
следует собственные цели.

Неуклюже, быть может, но, по крайности, ему удалось заляпать предположитель-
ной грязью сияющие туфли маститого доктора, еще и детского хирурга в придачу. Чело-
века, спасающего жизни... маленьких детей. Не думай об этом! Слава богу, Куп с его
кошмарной бородой как две капли воды походит на капитана Ахава.

Ник прямо-таки видел, как Ортолан К. Финистер в отчаянии всплескивает руками.

— Тед, могу я прокомментировать это высказывание?

Коппел, однако, не внял мольбе подхалима, обязанного своей политической карье-
рой психопату, который тридцать лет назад застрелил его дядюшку-президента.

— Не уверен, правильно ли я вас понял, мистер Нейлор. Вы утверждаете, что после
проведения десятков тысяч исследований и сбора ошеломляющих, честно говоря, свиде-
тельств вредоносности сигарет вопрос о том, вредны они или нет, все еще остается от-
крытым?

— Тед, двадцать лет назад ученые уверяли нас, что все мы умрем от искусственных
сластителей. Теперь они говорят: мы опростоволосились, не берите в голову. Чем боль-
ше цикламатов, тем лучше. Так вот, я думаю, что всякий ученый, который не даром ест
свой хлеб — или в данном случае сахар, — скажет вам, что первейшим принципом науки
является сомнение.

Коппел, похоже, развеселился, что не сулило ничего хорошего.

— Хорошо, давайте, чистоты аргументации ради, предположим, что вопрос остает-
ся открытым. Согласитесь, однако, что, пока не будут добыты убедительные доказатель-
ства вредоносности табака, нам следует проявить пусть и излишнюю, но осторожность
и защитить общество от возможности — я использую наиболее нейтральное из имею-
щихся в моем распоряжении слово — ущерба, который способно причинить нам куре-
ние. Быть может, именно поэтому сенатор Финистер и предлагает поместить на сигаре-
ты новый ярлык?
Вот же изворотливый гад!

— Ну что ж, — Ник издал негромкий всепрощающий смешок, — в таком случае
согласитесь и вы, что нам следовало бы отпечатать как можно больше предупредитель-
ных ярлыков, чтобы налепить их на всякую вещь, которая не является стопроцентно безо-
пасной.

Ладно, хватит трепаться попусту. Пора выдернуть чеку из гранаты, которую поднес-
ла ему официантка.

— И самое смешное во всем этом, Тед, что подлинным, стопроцентно доказанным
убийцей номер один является в Америке холестерин. Я не знаю ни одного ученого, ко-
торый бы этого не подтвердил. И вот на сцене появляется сенатор Финистер, замечатель-
ный, прекрасный штат которого, мне больно говорить об этом, буквально забивает арте-
рии американцев вермонтским чеддером. Появляется и предлагает налепить на нас ту
же бирку, что и на крысиный яд.

— Это полный абсурд! Тед, разрешите...

— Вы позволите мне закончить? — Ник покрепче ухватился за микрофон. — Я лишь
хотел сказать, что мы готовы налепить эти его ярлыки на нашу продукцию, если сенатор
признает трагическую роль, которую играет его продукция, и налепит такие же ярлыки
на смертоносные, плотные, с низким уровнем липопротеинов глыбы того, что известно
нам под именем вермонтского чеддера.

— Те-ед!..

По окончании передачи Ник заскочил в артистическую, чтобы забрать Дженнет.
Вокруг нее уже вертелось несколько типов, норовивших получить номер ее телефона.
Сегодня она выглядела особенно элегантно. По отношению к Нику проявила професси-
ональную сдержанность: ограничилась парой дежурных фраз, поздравив его с тем, что
он «отыграл несколько очень важных очков». И лишь когда они оказались в лифте, одни,
обвила руками шею Ника и запечатала его уста поцелуем, который и НАСА могла бы
взять на вооружение — для герметизации воздушных шлюзов.

— Ты был бесподобен. Сегодня я заставлю тебя стонать.

Дженнет определенно умела внушить мужчине чувство, что он честно отработал
свой день. В машине, по дороге к Нику, она то и дело набрасывалась на него. Дезинфор-
мация явно действовала на нее как афродизиак. Едва успев ввалиться в квартиру; они уже
оказались в постели. Свет, как обычно, погас, и Дженнет снова произвела все свои при-
чудливые манипуляции с резиновыми перчатками и презервативами.

Стоило им заняться делом всерьез, как зазвонил телефон. Из динамика автоответчи-
ка донесся голос Полли. Обладать одной женщиной, слушая другую, — это, оказывается,
возбуждает.

— Сыр-убийца? — Полли хохотнула. — Лихо. У Финистера был такой вид, точно его
опоясывающий лишай прихватил. Бобби Джей просил передать, что сегодня ты дал «От-
ряду ТС» повод гордиться собой. Мои поздравления. Перезвони мне, как вернешься. У
меня завтра своя говорильня по ящику, так что я копаюсь тут в данных насчет воздей-
ствия алкоголя на функции нервной системы. Известно ли тебе, что спиртное увеличива-
ет поток ионов через клеточные каналы и вызывает успокоительный эффект, примерно
как валиум? Разумеется, к умеренных дозах, но это обстоятельство я смогу обойти. Если
«Альянс за умеренность» и ненавидит что-нибудь всей душой, так это умеренность. Как
бы там ни было, малыш, ты был бесподобен. Мои ионные каналы так и загудели. До ско-
рого.

— Кто это? — спросила Дженнет.

— Не останавливайся. О-ох!

— Судя по голосу, она к тебе неравнодушна.

— Полли Бейли. Мы с ней друзья.

— А что такое «Отряд ТС»?
— «Торговцы смертью». Обедаем вместе. О, да, вот так. О-о-ох!

Снова зазвонил телефон.

— Привет, Ник, это Хизер. Сыр? Ну ты даешь! По сравнению с тобой сербы — про-
сто кроткие, гуманные люди. Позвони мне, ладно? Нужно поговорить о той статье. Мо-
жет, поужинаем завтра вечером?

— Это Хизер Холлуэй?

— О-о-о-о-о-ох! Да-а!

— Ага! Я так и знала, что она — твоя Глубокая глотка1. Ах ты прохвост! По тебе
розга плачет. Хочешь, я тебя высеку?

— Нет.

— Так ты и ей вставляешь?

— Кому?

— Хизер Холлуэй.

— Давай поговорим об этом позже. У-уй! Потише!

Следующим позвонил Капитан.

— Ник, сынок. Ты был великолепен. Этот саблезубый ублюдок с прыщавым задом
разве что полные штаны he наложил. А может, и наложил, вроде был похожий звук. От-
лично проделано, сэр! Ты — лучшее приобретение табачной индустрии за последние
десять лет. И не думай, что я не найду способа продемонстрировать свою благодарность.

— Это кто же... Капитан?

—Ох-ох-ох-ох...

— Ни-ик!

— Что?! Да, он.

— У него был радостный голос.

— Угррр. Милая, милая...

— Что он имел в виду под проявлением благодарности?

— Ррррмм. О-о-о! Да-да-да-да-да-да!

Она ушла, по обыкновению, еще до того, как Ник проснулся, в очередной раз изба-
вив его от необходимости прибираться в своем гнездышке. Очень аккуратная женщина.
Наверное, это следствие ее садомазохизма. Какой помойкой могла бы выглядеть нынче
утром его спальня — пакетики, обертки, маленькие, обмякшие цеппелины любви, раз-
бросанные по всему полу. Пять раз! Перевалив за четвертый десяток, приятно сознавать,
что старая кобра еще способна подняться и пустить шип пять раз за одну ночь.

Снова звонок. На этот раз Гэзел, впавшая в панику из-за того, что времени всего-
навсего 9.15 (Ник заснул лишь после четырех), а его телефон уже раскалился от гневных
звонков, все больше из Вермонта, в том числе и из губернаторского офиса.

— Скажи своим охранницам, пусть будут настороже, — предупредила Гэзел. — Судя
по голосам этих типов, они собираются прикатить сюда и запарковать грузовики с сы-
ром на твоей заднице.

В Академии его встретили приветственными кликами — герой вернулся с войны.
Табак, может, и горит синим огнем, но копье его паладина не притупилось.

Впрочем, БР показался Нику немного подавленным. И даже холодным.

— Мне только что позвонил губернатор Вермонта, — сообщил он. — Не сказал бы,
что он был очень мил и любезен.

— Будет знать, как запрещать курение в тюрьмах, — пожал плечами Ник, наливая
себе кофе. После горячих внутренних дебатов Академия табачных исследований решила
не затевать тяжбы в защиту права убийц, насильников и воров штата Зеленых гор на ку-
рение.

— Юридический отдел считает, что каждый вермонтский производитель чеддера
подаст на нас в суд, — сказал БР. — «Трагическая роль сыра», надо же!

— И пусть подают, — сказал Ник. — Головка сыра на месте свидетеля — все какое-

Имеется в виду нашумевший в 70-х гг. порнофильм с тем же названием.
то разнообразие. В первый раз на моей памяти мы нападаем, вместо того чтобы отстре-
ливаться из-за опрокинутых фургонов.

— Так-то оно так. Но я предпочел бы, чтобы у нас под ногами была почва потверже
сыра.

— Это какая же? Здоровье?

БР нахмурился.

— Ты же любишь разрешать сложные проблемы. Поставь под ружье наших ученых
дармоедов. Да и разведка пусть повертится. А что искать, ты без меня знаешь.

— Сыроварни?

— Данные насчет атеросклероза у населения Вермонта. Не вижу причин, по кото-
рым мы не можем сопоставить показатели производства сыра в Вермонте с показателя-
ми по сердечным заболеваниям в стране. До кучи сгодятся любые расстройства, связан-
ные с холестерином. Черт, да мы, скорее всего, сможем прицепить к вермонтскому чед-
деру каждый сердечный приступ, какой только случился в Америке. Подключи к этому
Эрхарда. Эрхард способен и овсяные отруби изобразить смертоносной отравой.

— На твоем месте я не ездил бы в этом году в Вермонт любоваться осенней листвой.
Разве что отрастив бороду и разжившись фальшивыми документами.

— Ну что же, у меня еще остается в запасе Нью-Хэмпшир, — сказал Ник, направля-
ясь к двери.

— Ник, — неуверенно произнес ему вслед БР, — тут заваривается непонятная каша,
о которой я хочу с тобой поговорить. Вчера вечером ко мне приходила эта парочка,
Монмани и Олман, и... только давай скажем им, что мы с тобой эту тему не обсуждали.

— А что такое?

— Они хотели получить регистрационные записи по твоим телефонным разговорам.

— Вот как, — сказал Ник. — И зачем?

— Не знаю. Но мне дали ясно понять, что, если я не отдам записи добровольно, они
вернутся с ордером. По-моему, ни мне, ни тебе это не нужно. Однако я решил сначала
переговорить с тобой, — БР бросил на него страдальческий взгляд. — Как ты думаешь,
что мне делать?

— Да я вообще не понимаю, что происходит, БР. Меня в чем-то подозревают?

— Именно этот вопрос я им и задал.

— И?

— И получил дерьмовый стереотипный набор слов из учебника для агентов ФБР. Я,
естественно, рассвирепел и, можешь мне поверить, не скрыл от них этого. Но они явно,
э-э... интересуются тобой.

— Да, но что у них на уме? Что я сам себя похитил и едва не убил с помощью... с
помощью никотиновых пластырей?

— Мне кажется, я понимаю, в чем дело. Ты же помнишь, какую прессу мы получи-
ли. Я еще сказал тебе тогда: жаль, что я сам не додумался тебя похитить. Видимо, они
усмотрели здесь некий мотив.

— Ну так и отдай им записи. Мне скрывать нечего. Могу еще приложить к ним сче-
та из прачечной.

— Ник, — отеческим тоном сказал БР, — по-моему, тебе пора обзавестись адвока-
том. Просто... на всякий случай.

— На какой такой случай? Я ничего не сделал. Едва ли не первый раз в жизни могу
с полной уверенностью сказать — я невиновен.

— Ник, меня тебе убеждать не нужно. Я на твоей стороне. Но давай, по крайности,
заручимся юридической поддержкой.

— Замечательно! «ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ТАБАЧНОГО ЛОББИ НАНИМАЕТ ЗАКОН-
НИКА».

БР поморщился.

— Я тебя хорошо понимаю. И все же, если так будет продолжаться, я сам позвоню
Стиву Карлински.

— Карлински? Защитнику этого прохвоста «Садись-и-светись»—как его, Скарпарилло?
— Лучшего нам не найти. Скарпарилло-то он вытащил, а если учесть, что тот пере-
паковывал радиоактивные отходы и продавал их под видом средства для снятия лака с
мебели, это был правовой триумф. Том Салли сказал мне, что более блестящего защит-
ника он не видел, а Том работал у Эдварда Беннета Уильямса1. Постой, куда ты?

— Пойду взорву туннель Холланд.

— Что?

— Раз уж меня все равно загребут, — с суровой мрачностью ответил Ник, — так
хоть повеселюсь напоследок.

Ник сидел у себя в кабинете, глядя на доктора с «Лаки страйк» и растравляя свои
раны, когда позвонил Джек Бейн.

— Ник! Ну ты им и дал!

— А ты разве видел? — удивленно спросил Ник. Джек не произвел на него впечат-
ления человека, смотрящего «Вечерней строкой».

— Не видел. Но ты был неподражаем. А я, между прочим, голосовал за дядюшку
этого прохиндея, так что сам понимаешь, откуда я родом. Знаешь, мне теперь никакой
сыр в горло не лезет. Сразу голова начинает болеть. Да, послушай, я только что от Джеф-
фа, он не в обиде на тебя из-за обеда, так что не волнуйся.

— Просто гора с плеч.

— Так вот, у нас для тебя потрясающая новость. Джерри и Волтан — продюсеры,
помнишь? — согласились снизить процент, который они получат с Мейса и Фионы за
подачу вашей продукции в выгодном свете, а значит, и Мейс с Фионой вам встанут де-
шевле.

— Тут еще есть над чем поработать, Джек. Я сообщил ваши цифры коллегам, и всех
их сразу же свезли в кардиологию.

— Ник, Джефф хочет, чтобы сделка состоялась, значит, она состоится. Насчет цифр
не беспокойся. Цифры мы согласуем. Ты послушай, Джефф тут встречался с агентами
Фионы и Мейса, побеседовал с ними тет-на-тет...

Ник глядел в камин Берта, следя за кружением изображающих пламя алых и желтых
световых пятен. Бобби Джей так ничего и не выяснил через свои контакты в ФБР. А Полли
заявила, что ему следует сию же минуту нанять Стива Карлински, чем раздражила Ника
до такой степени, что он поспешил сменить тему.

— Мейс Макквад и Фиона Фонтейн, цитирую, «питают сомнения» насчет того, сто-
ит ли им, снова цитирую, «восхвалять курение».

Бобби Джей покачал головой, одновременно размешивая стальным крюком свой
кофе — привычка, которую Полли находила вульгарной.

— «Сомнения», — всхрапнул он, — и это говорят люди, которые зарабатывают на
жизнь, восхваляя секс и насилие.

— Можно подумать, будто вашу рекламу делает не Дарк Фрейзер, — возмутилась
Полли. — Он-то и вовсе заработал миллионы, играя живодера-полицейского. А теперь
красуется на ваших плакатах: «За моей спиной Общество...»

— Дарк Фрейзер — высоконравственный человек, — заявил Бобби Джей, — всегда
стоявший за красоту и справедливость.

— Ну да, особенно когда пытал негров и, мексиканцев.

— Всего в одном фильме, к тому же факт остается фактом — большинство преступ-
лений совершается представителями национальных меньшинств. Только отдельные мяг-
котелые либералы'никак не желают это признать.

— Оттого что Дарк Фрейзер кажется мне омерзительным — в том числе и как актер,
— я еще не становлюсь либералом.

Э.Б. Уильямс (1920—1988) — адвокат, известный тем, что брался за любое дело. В годы маккартизма
защищал как двух голливудских сценаристов, обвинявшихся в принадлежности к коммунистическим
организациям, так и сенатора Дж. Маккарти, когда Сенат вознамерился вынести ему порицание.
— Как актер, — сказал Бобби Джей, — Дарк Фрейзер в пять раз лучше Мейса Мак-
квада. Он никогда не стал бы вилять на экране голым задом. На месте Ника я бы послал
сопляка вместе с его агентом к чертям собачьим. Что же до этой Раав...

— До кого?

— До размалеванной блудницы вавилонской... — Бобби Джею хватило двух «эсп-
рессо», чтобы обратиться в пламенного ветхозаветного моралиста, — я видел все шедев-
ры Фионы Фонтейн и, не отрицая того, что Господь наделил ее красотой — каковую она
изгадила, накачавши пластика в титьки, — все-таки не понимаю, почему вокруг нее под-
няли столько шума. Если баба не носит трусов, это еще не делает ее актрисой.

— Так что же, — спросила Полли, — курить в «Секторе шесть» не будут?

— Ну нет, — сказал Ник. — Два миллиона долларов на брата способны усыпить
любые сомнения. Надо отдать должное Джеффу Мегаллу — для человека, питающегося
прозрачным суши, он очень умен. Джефф нашел блестящий выход: сцены будут сни-
маться в двух вариантах. Один, в котором Фиона с Мейсом курят, предназначается для
зарубежного проката. Так что здесь никто их курящими не увидит. Зато увидят миллиар-
ды азиатов, которые стремятся во всем походить на Фиону и Мейса. Джефф называет это
«целевым продвижением продукта». Вроде целевого изготовления бомб.

— Умно. Стало быть, Мейс с Фионой не против того, чтобы, цитирую, «восхвалять
курение», пока их хвалы предназначаются для...

— Косоглазых, — встрял Бобби.

— Терпеть не могу этого слова, — сказала Полли.

Бобби воздел свой крюк.

— Я оставил там двадцать пинт крови и половину руки, — сказал он, — и уж по-
зволь, я буду называть их так, как мне хочется.

— Резонно, —согласился Ник. — Мегалл предложил и еще кое-что: использовать
при съемках сигаретные пачки из белого картона. Тогда можно будет цифровым спосо-
бом превращать их в сигареты разных сортов, в зависимости от страны.

— Здорово! — восхитилась Полли.

— То есть если картину показывают в Японии, в ней курят поставляемый туда сорт,
в Индонезии — индонезийский, а в Венгрии — что-нибудь вроде «Горлодера». Он дей-
ствительно так называется. В Восточной Европе любят, чтобы смол и никотина было
побольше.

— Очень умно.

— Не понимаю, — продолжал Ник, — как мы сами до этого не додумались. За гра-
ницей такие штуки проделывают давным-давно — используют ретрансляторы спутни-
кового телевидения для наложения рекламных текстов. Мадонна может выступать в Ис-
пании, а по ящику это будет выглядеть спонсируемым фирмой «Сейлем» концертом в
Гонконге. Там вообще дозволяется то, что не дозволено здесь. Лаура Брениган, Тиффа-
ни, Стиви Уандер, Роберта Флэк, Хью Льюис, Лучано Паваротти, Том Беренджер, Род-
жер Мур, Джеймс Кобурн, Джимми Коннорс и Джон Макинрой — все они так или ина-
че рекламируют за океаном сигареты, а здесь и горя не знают, потому что никто этого не
видит.

— Да, но как же вы здесь-то обойдетесь? Основная идея состояла в том, чтобы раз-
рекламировать сигареты, разве не так?

— Джефф говорит: нет проблем. Такую роскошь, как «сомнения» по поводу сига-
рет, могут позволить себе только известные актеры, огребающие по восемь—десять
миллионов за картину. Он обещает разместить наш товар в трех рождественских филь-
мах. И уже в это Рождество.

— Слушай, а как бы мне познакомиться с Джеффом Металлом? — спросила Полли.

Ник решил, что в сложившихся обстоятельствах разумнее будет встретиться с Хизер
не в «Иль Пеккаторе», а в каком-нибудь месте понеприметней. Он выбрал кафе «Ривер»
в Фогги-Боттом. Ник явился туда первым. День выдался утомительный, ему пришлось
выслушать немало угроз, включая и угрозы губернатора Вермонта. Ник заказал водку
«Негрони» со льдом и, пока она понемногу протискивалась ему в мозги, все напоминал
себе о необходимости сохранить ясную голову. Задача сегодня состояла не в том, чтобы
затащить Хизер в постель, а в том, чтобы не позволить ей затащить туда его. В настоящей
момент ее, похоже, возбуждал не столько Ник, сколько перспектива произвести впечат-
ление на своих вероятных работодателей из «Сан».

Хизер пришла вовремя, улыбающаяся, в платье, которое она явно надела ради этого
свидания, заскочив после работы домой. Появись она в таком платье в редакции, ни о
какой работе там уже и речи не было бы.

— Привет! — сказала она. — Не опоздала? Я прямо с работы.

Сначала они поболтали о том о сем, потом обратились к главной теме, которая вол-
новала ныне прессу, — слухам о том, кому предстоит заменить Мортона Кондрейка в
«Маклоклин труп». Господи, думал Ник, ну и заботы у нас в Вашингтоне...

В конце концов, после того как оба отказались от десерта и занялись обескофеинен-
ным капучино, Хизер решилась:

— Знаешь, чем больше я думаю о расследовании ФБР по твоему делу, тем сильнее
злюсь.

— Кошмар, верно?

— Поэтому я и считаю, что нам необходимо о нем рассказать. Пусть люди знают, на
что идут собираемые с них налоги. Думаю, как только эти сведения попадут в печать,
ФБР от тебя мигом отцепится.

— А они попадут в печать?

— Да, — с некоторой неуверенностью в голосе подтвердила она. — Мне удалось
получить из независимых источников информацию о том, что они занимаются тобой.
Так что твоим доверием я не злоупотреблю.

Ник подавил желание поздравить Хизер с тем, что ей удалось спуститься на его —
почитай, подземный — нравственный уровень. Он лишь кивнул:

— Что же, это достаточно честно.

Его уступчивость озадачила Хизер.

— Ты не злишься?

— Нет. В сущности, я думаю, что ты права. Возможно, они и отцепятся. Пиши что
хочешь. Хотя я буду очень благодарен, если ты не станешь меня цитировать.

— Нет, конечно. Но ты правда не против?

— Правда. Более того, — он склонился к ней, ссутулясь, как завзятый революцио-
нер, и прошептал, — говоря решительно, целиком и полностью не для печати, так оно
будет... лучше.

— То есть?

Клюнула.

— Пойдем отсюда, — сказал Ник.

Они прошлись по И-стрит в сторону «Уотергейта». Самое подходящее направле-
ние, с учетом того, что он задумал.

— Что ты хотел сказать этим «лучше»? — спросила Хизер.

— Тебе очень хочется, чтобы ФБР принялось рыться в твоих платяных шкафах? —
ухмыльнулся Ник.

— Ник, что ты пытаешься мне внушить?

Еще одна ухмылка.

— Только то, что при достаточно крупных ставках люди порой совершают удиви-
тельные поступки.

— Так ты сам себя похитил?

— Я этого не говорил.

Он довел Хизер до ее дверей, целомудренно поцеловал на прощание и отправился
восвояси, уверенный, что никакой статьи не будет. Теперь Хизер попытается раскопать
сведения куда более сенсационные, а их просто-напросто не существует. В итоге она
просто завязнет.
22

Вообще говоря, Ник с удовольствием выступал перед сенатскими подкомитетами.
Эти выступления внушали ему чувство, что он на краткий, но блистательный миг стано-
вится участником великого драматического сериала, именуемого «Историей Америки».
Яркие софиты телевизионщиков, графин и стакан с водой, зеленое сукно, покрывающее
стол, гул и гомон публики, сенаторы, старающиеся походить на древнеримские бюсты,
крабьи пробежки их помощников, притворно избегающих телекамер, а теперь еще и новое
слово в стенографии — Ник обнаружил вдруг, что стенографистки нынче не пишут, а
что-то бормочут в конусовидные маски, закрывающие им рты.

Однако сегодня Нику выпала в этом сериале незавидная роль. Сегодня ему пришлось
упражняться в терпении, участвуя в некоем подобии отбора присяжных в диснеевском
мультфильме. Шел уже четвертый час, а возможности дать показания Ник дожидался с
десяти утра. То была мелкая месть со стороны Финистера. Поначалу он и вовсе отказал-
ся предоставить Нику возможность выступить перед своим подкомитетом, но затем
смилостивился — когда сенатор Джордан в частной беседе пригрозил, что урежет фон-
ды, выделенные штату Финистера для ремонта автострад. (А это случилось после того,
как Капитан пригрозил Джордану отлучением от своего самолета.)

Все это время Ник выслушивал обличения в адрес табака — и свой собственный, —
произносимые как давними, так и новыми неприятелями: «Матерями против курения»,
«Подростками против эксплуатации юношества» (то еще стадо баранов), главой Госу-
дарственного наркологического института (Финистер, тонкий интриган, надумал пред-
ставить табак еще одним наркотиком, вроде крэка) и Коалицией за нравственную и ответ-
ственную рекламу (пять с половиной человек). К исходу четвертого часа, после того как
слезливая дама испанских кровей завершила зловещий рассказ о гибели ее мужа Рамона
от злодейского зелья: «Он не умел читать и не знал, как это вредно», Финистер предпри-
нял попытку перенести слушания на следующий день. Но тут уж вмешался внедренный
в подкомитет табачниками сенатор Плам Рудебейкер от Северной Каролины. Он проры-
чал в микрофон, что «это линчевание» зашло слишком далеко, и потребовал дать слово
Нику.

Ник не без изящества поблагодарил сенатора Финистера за возможность высказать
свои воззрения перед столь высоким подкомитетом. Отцы-основатели преисполнились
бы гордости, узрев сидящих перед ним сенаторов — мало того что на всех на них скопом
приходилось больше двух тысяч опротестованных банками чеков, среди этих государ-
ственных мужей числились: совратитель несовершеннолетних сенатских посыльных; три
субъекта, задержанных за вождение в пьяном виде; один, пойманный на мухлеже при
уплате подоходного налога; еще один, уличенный в избиении жены и выставивший в
качестве единственного своего оправдания то обстоятельство, что она его первая поби-
ла; и плагиатор, позаимствовавший произносимые им перед избирателями речи у Бени-
то Муссолини, ни больше ни меньше (и впоследствии сваливший всю вину на «черес-
чур старательного помощника»).

Стоило Нику приступить к произнесению заготовленной им белиберды — полной
риторических красот мольбе не обращать американских табачных фермеров в «оуки»1
девяностых годов, напичканной душераздирающими цитатами из «Гроздьев гнева», —
как двое сенаторов демонстративно встали и покинули зал, даже не утрудив себя риту-
альными заверениями, что интересы государственной безопасности требуют их неотлож-
ного присутствия в другом месте. Нику пришлось замолчать — на срок, достаточный,
чтобы поразмыслить о прискорбности ситуации, в которой совратитель отроков и по-
клонник Муссолини ощущают над тобой моральное превосходство. Он завершил выс-
тупление гордой ссылкой на развернутую Академией кампанию против курения среди
подростков. Теперь, по сценарию, слово было за Рудебейкером.

— Я благодарю миста Найлара, — зарокотал сенатор с каролинскими баритональ-

Прозвише оклахомских и арканзасских фермеров, разоренных в начале 30-х гг. пыльными бурями.
Слово введено в употребление Дж. Стейнбеком в романе «Гроздья гнева».
ними раскатами, — за атвагу, с каторой он явился на нынешние слушания. Я гаварю не
только а маральной атваге, но и а прастой человеческой храбрасти.

Ник скромно потупился — реакция более чем уместная, если учесть, что каждое
произносимое сенатором слово сам же Ник и написал.

— Патаму как я знаю, — продолжал Рудебейкер, — что он палучил множество уг-
роз ат избирателей маего выдающивася вермантскава каллеги.

— К чему, — залаял Финистер, — клонятся смутные намеки джентльмена из табач-
ного штата?

— В маих славах нет никаких «смутных намеков», — Плам, опять-таки по сценарию,
поднял кулак с зажатой в нем пачкой бумажных листков и разжал его, осыпав листками
стол. Фотографы, уже впавшие в оторопь от скуки, защелкали камерами, наполнив зал
стрекотом автоматически перематываемой пленки. — Как нет их и в смертельных угро-
зах, на каждай из каторых стаит пачтовый штампель великава штата Вермант.

Ропот, ропот — стук, стук.

— Я очень надеюсь, что мой выдающийся коллега... — изумительная сенаторская
учтивость, — не пытается убедить нас в том, что эти не внушающие никакого доверия
письма являются результатом каких-либо скоординированных усилий...

— Я не утверждаю, не внушаю и никоим образам не намекаю на что-либо падоб-
ное. Я проста гаварю, что мы дожили до прискорбнава дня, кагда на человека, единствен-
ный грех каторава состоит в том, что он атстаивает совершенно законный прадукт, абъ-
является настаящая ахота. В этой связи я хател бы указать, что миста Найлар уже претер-
пел, испалняя свой долг, пахищение и пытки. Теперь еще и это. Мне не известно, кто спу-
стил на него этих абъевшихся сыра сабак, я лишь предлагаю их законному представителю
прадемонстрировать хоть какую-то спасобность справиться с ними и атазвать своих псов
вайны, пака они никаго не абратили в калеку.

— В чьего коллегу? — переспросил сидевший рядом с Ником репортер.

— Плам, безусловно, справился со своей ролью, — сказал на следующий день БР,
просматривая вместе с Ником газеты. «ФИНИСТЕР ОТРИЦАЕТ НАЛИЧИЕ УГРОЗ В
АДРЕС ПРЕДСТАВИТЕЛЯ ТАБАЧНОГО ЛОББИ».

— Не думай, что это не влетит нам в копеечку: — сказал в динамике голос Капитана.

В кабинете БР не хватало света. Установленные Карлтоном «антиураганные» жалю-
зи были опущены. Предполагалось, что они служат зашитой от электронного прослуши-
вания. Расследование, ведомое ФБР по делу Ника, и лобовая атака табачного лобби на
сенатора США привели к тому, что уровень параноидальное™, обуявшей Академию,
возрастал с каждым днем, точно уровень паводка в Миссисипи порою дождей.

— И все же, — продолжал Капитан, которому явно не хватало дыхания, — мы заста-
вили сукина сына обороняться. Блестящая идея, сынок.

Ник, снова прокувыркавшийся с Дженнет до ранних утренних часов, зевнул.

— Победить нам все равно не удастся, Капитан. Юридический отдел предсказывает,
что законопроект пройдет через комитет двенадцатью голосами против пяти. Конечно,
его еще должны утвердить законодатели. Но нам следует приготовиться к худшему.

— Не говори южанину о поражении, — сказал Капитан.

— Я лишь пытаюсь быть реалистом.

— Что там с медицинским отчетом Краута?

Возглавляемый Эрхардом Институт здорового образа жизни состряпал документ,
озаглавленный «Безмолвный убийца». По его оценкам, вермонтский чеддер приводил к
закупорке артерий, уносившей жизни двух миллионов американцев в год. (В основе
оценок лежало, разумеется, предположение, что всякий, кто хоть раз отведал этого сыра,
в конечном итоге из-за него и загнулся.) Ник не советовал публиковать этот отчет. Более
того, он посоветовал немедля уничтожить все его копии.

— Что у Гомеса? — негромко спросил Капитан.

— Мы совершенно уверены, что пару лет назад Финистер увивался за an pair.

— За кем?
— Иностранной нянькой. Исландкой по имени Харпа Иоханнсдоттир, двадцати од-
ного года. Сейчас проживает в Исландии. Я послал туда человека. Однако поиски займут
какое-то время. Телефоны в исландских справочниках указываются не по фамилии, а по
имени, так что...

— Позвольте, я вас прерву, — сказал Ник. — Мне неприятно об этом говорить, но,
по-моему, нам следует хотя бы прикинуть, как мы будем жить с этими их наклейками. Я
имею в виду череп.

— Это пораженчество, — Капитан закашлялся. Судя по голосу, он был совсем плох.
Поговаривали, что ему собираются вставить новый поросячий клапан.

Ник испытывал жалость к старику. Увы, но ничего приятного для Капитана он при-
думать не смог.

— Может быть, — сказал он, — нам как-то удастся облагородить этот череп.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Капитан.

— Пока не знаю. Давайте я переговорю с нашими дизайнерами и мы попробуем
что-нибудь придумать. А тем временем человек Гомеса, глядишь, и отыщет в Рейкьяви-
ке дитя любви с торчащими наружу зубами.

У выхода из кабинета БР Ника поджидала встревоженная Гэзел.

— Они пришли, — прошептала бедняжка.

— Кто «они»?

—ФБР.

— Ну так прими не столь виноватый вид, — сердито сказал Ник.

Агенты ожидали в его кабинете. Монмани просматривал бумаги на письменном
столе, чем вызвал у Ника вспышку раздражения. Олман, больше похожий на человека, с
так и не ослабевшим удивлением разглядывал «доктора Лаки».

Ник закрыл за собой дверь и сказал:

— Значит, все-таки поймали?

— Кого? — любезно осведомился Олман.

— Моих похитителей.

— А, — сказал Олман.

— Вы уезжать никуда не собираетесь, мистер Нейлор? — спросил Монмани.

— Что?

— Уезжать.

—Нет.

Агент Монмани зачитал вслух пришпиленную к авиабилету записку:

— «Даллес»—ЛА. Махмуд встретит Вас у выхода с поля».

— А, вон вы о чем. Это по делу. Я думал, вы об отдыхе.

Агент Монмани уставился на Ника волчьим взглядом.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Да вы не волнуйтесь, — сказал Олман. — Это у него привычка такая. Мы не могли
бы осмотреть вашу квартиру?

— Квартиру?

-Да.

— Ну... а вы что-нибудь ищете?

— В делах вроде вашего многие теряют память вследствие психологической трав-
мы, поэтому мы стараемся не оставлять обвисших концов.

— Это просьба, понимаете? — сказал агент Монмани. — Соглашаться вы не обязаны.

— Не обязан?

— Нет. Другое дело, если вам предъявят ордер на обыск.

— Верно, — сказал Олман. — А ордера у нас нет.

«Есть у меня в квартире что-нибудь, чего им лучше не видеть? — задумался Ник.
— Что-нибудь... интимное? Нет... Любовные цеппелины Дженнет педантично утаски-
вала с собой... О господи! Печенья с гашишем, в морозилке!» Та стюардесса, как ее
звали? — Паола — притащила их как-то ночью, два года назад. Его уборщица однажды
съела одно по ошибке и потом долго чистила унитаз пылесосом. Он все собирался их
выбросить. Что тебе мешало? Дурак! Идиотина! Сесть в тюрьму из-за заплесневелых
печений!

Агенты Монмани и Олман безмолвно взирали на него.

— Э-э... Да, разумеется. Когда вам будет удобно зайти?

— Лучше бы прямо сейчас.

— Сейчас? — промямлил Ник, глядя в ежедневник. — Сейчас... то есть сегодня...
мне не очень... Как насчет завтра?

Еще один неприятный взгляд.

— Завтра вы летите в Лос-Анджелес, — сказал Монмани.

— Верно, — он вытащил и протянул им ключи. — Ладно, валяйте.

Монмани покачал головой.

— Мы предпочли бы сделать это в вашем присутствии.

— Я готов вам помочь, но у меня сегодня совещание с сотрудниками, два интервью
и надо еще подготовиться к выступлению насчет пассивного курения... Впрочем, ладно.

Ник позвонил Дженнет и попросил заменить его. Он ехал на заднем сиденье фэбээ-
ровского «седана», представляя, как поедет обратно, в наручниках, обвиненный в хране-
нии наркотиков. Он уже слышал их вопросы: «Так, говорите, ее звали Паола? На какую
компанию она работала?» Олман, свинья улыбчивая, все заговаривал с ним о разных
пустяках. Человеку нужно обдумать предстоящий допрос, а к нему лезут с глупостями.

Минутку-минутку, это не мой холодильник!

— Не понимаю, чего ты так разволновался? — удивлялась Полли.

Ник созвал «Отряд ТС» на чрезвычайное совещание. Бобби Джея оно не обрадова-
ло — новообращенные устраивали сегодня вечеринку с игрой в кегли, пиццей и общей
молитвой, — однако, услышав в голосе Ника нотки паники, он пришел.

Ник приканчивал уже третью водку «Негрони».

— Так и спиться недолго, — сказала Полли.

— Ты все еще не объяснил нам, в чем дело, — сказал Бобби. — Наркотики-то они не
нашли.

— Да тише ты! — прошипел Ник. — Господи Иисусе!

— Иисуса ты сюда лучше не впутывай.

— Он уже притронулся к ним, — сказал Ник, заново переживая недавний ужас: агент
Монмани открывает морозилку, перебирает обледенелые пакеты, брикеты мороженого
и концентрата для «пинья-колада» . — Я совсем было собрался вырвать их у него и по-
пробовать сжевать, но тут в кухню вошел второй, Олман, и на физиономии у него было
написано: «Нашел!»

— Да что нашел-то? Что он мог найти?

— Не знаю. Эти типы понимают друг друга без слов. Во всяком случае, Монмани
все понял. Морозильник мой его больше не интересовал. Они попрощались и ушли.

— И все-таки, что они могли найти?

— Ни-че-го.

— Ты уверен, что никуда больше наркотики не запихивал?

— Бобби, сделай милость, заткнись. Тебе, между прочим, следовало бы на стрель-
бище торчать, обзаводиться связями. А ты чем занимался? Именем Иисусовым кегли
сшибал?

— Я продолжаю работать над твоей проблемой.

— Так работай поактивнее, ладно? Если на большее ты не способен, чего ж удив-
ляться, что сторонники запрета оружия делают вас как хотят?

Напиток из рома, кокосового масла и ананасового сока.
23

На следующий вечер Ник, катя с Махмудом в его Белом ките из аэропорта в «Энко-
миум» и глядя в окно на небоскребы Лос-Анджелеса, увидел большой рекламный щит,
такой же наглый, как его собственное вранье. На щите был изображен огромный череп
со скрещенными костями. Надпись под ним гласила: «НЕ КУРИТЕ «СМЕРТЕЛЬНЫЕ».

Об этих сигаретах Ник знал все. Хотя бы по одной пачке «Смертельных» имелось у
каждого работника Академии, при том что официально индустрия относилась к ним с
прохладцей. Самые подходящие сигареты для нашего циничного века. Картинка на пачке
говорила — да нет, вопила: «ЭТА ШТУКА ТЕБЯ УГРОБИТ!» Вот она, честная реклама—
честнее некуда. Предупреждения Главного врача на другой стороне пачки выглядели про-
сто смехотворно. И шли эти сигареты нарасхват, хотя предназначались преимущественно
для совсем юных горожан, тех, что считают харканье кровью признаком мужественности.

В Миннеаполисе стояла поздняя ночь, однако рекламному агенту, получающему
от вас тридцать миллионов долларов в год, надлежит отвечать на ваши звонки во всякое
время. Ник поведал сонному Свену об осенившей его идее, и Свен сказал, что прямо
сейчас переговорит с разработчиками, а в пятницу сам прилетит в Вашингтон.

Ранним утром следующего дня Ник уже сидел в приемной Джеффа Металла бок о
бок с Кевином Костнером. Он только-только начал рассказывать, до чего ему понрави-
лись «Танцы с волками», как его уже повели в кабинет Джеффа.

Вокруг малахитового стола для совещаний расположилось несколько человек.

— Ник, — тепло произнес Джефф.

Джек Бейн знаком показал Нику, что он просто-таки обязан обрадоваться столь теп-
лому приему.

— Ник, это Джерри Горник и Волтан Зейг, ты о них уже слышал. А это Харви Гра-
сон. Харви занимается окончательной доводкой «Сектора шесть». Поскольку договорен-
ности, выработанные нашими юристами, касаются содержания дополнительных сцен,
имеет смысл обсудить их совместно. Давай, Харви.

— Значит, так, — сказал Харви, почти совершенно лысый, грузноватый, усталый
человек лет тридцати с лишним. — У нас запланировано десять эпизодов с курением.
Они там занимаются своими делами — управляют кораблем, едят, переодеваются и так
далее — и при этом курят. Кроме того, мы думаем добавить еще несколько. Пока что
готовы два, оба посткоитальные, примерно по минуте каждый.

— Это где он проделывает тот фокус с кольцами? — спросил Джефф.

— Нет. Это где она проделывает тот фокус. Учит его выпускать табачный дым ко-
лечками. Эпизодик получился зажигательный. У моего компьютера чуть экран не опла-
вился.

— Вы позволите? — спросил Ник, потянувшись к сценарию.

Крупный план через плечо Слейда.

Слейд. Прямое попадание. Где ты этому научилась?

Зина. Мой программист увлекался метанием подков.

— То есть это что же? — спросил Ник — Она нанизывает кольца на его...

— Ну, а я о чем? Эпизодик — с пылу с жару.

— Жаль, нельзя оставить его в местном варианте, — сказал Джефф. — Отличный
эпизод.

— Так нам же требуется Пи-Джей-131, — пожал плечами Волтан.

— А кого играет Фиона, робота? — спросил Ник.

— Не робота. Гинорга седьмого формата. Мозг Эйнштейна и тело Джейми Ли Кертис.

— Девушка моей мечты, — сказал Джерри.

— Но не моей, — сообщил Волтан и загоготал.

Присваемая фильму категория, разрешающая его просмотр зрителями, достигшими определенного
возраста, в данном случае — 13 лет.
— Что еще ты для нас приготовил? — спросил Джефф у Харви.

— Мы переделали эпизод, в котором Мейс бежит из тюрьмы на Аларе. В местной
версии он выкалывает охраннику глаз сосулькой. А в этой — выжигает сигаретой. У ала-
риан всего по одному глазу, так что созерцание красот родной природы охраннику боль-
ше не светит.

— Не уверен, что выжигание глаз производимым нами продуктом... Да нет, уверен
— это не то, что нам нужно.

Харви повернулся к продюсерам.

— Мне было сказано, что сигареты должны стать органичной частью фильма. Чего
ж вам еще органичнее? Мейс с помощью сигареты обретает свободу. По-моему, очень
сильный образ.

— Возможно, — сказал Джефф, — но Нику он не по душе.

— Ладно, — сказал Волтан, — глаз побоку.

Харви пожал плечами. z

— Кстати, — спросил Ник, — как вы объясняете, что кислород в их корабле не взры-
вается каждый раз, когда они закуривают?

— Так ведь двадцать шестой век, — сказал Волтан. — К тому времени чего-нибудь
да придумают.

— Можно вскользь упомянуть, что они примешивают к кислороду фреон, — ска-
зал Харви.

— Неплохо, — сказал Джек. — А язык у них от фреона заплетаться не будет?

— Как у педиков, — сказал Волтан.

— Нет, — сказал Джерри, — те все больше по гелию ударяют.

Капитан настиг Ника в Белом ките по дороге в аэропорт. Голос у него был слабый,
к тому же в трубке все время трещало.

— Я звоню с моей рыбачьей посудины, — Капитан закашлялся. — Уехал на несколь-
ко дней на озеро над Ревущим ущельем. Решил подышать свежим воздухом и доказать
этим идиотам-докторам, что у меня нет со здоровьем никаких проблем, которые не мог-
ла бы разрешить консультация у знающего врача. Я начинаю подозревать, что все они
получили свои дипломы в Гренаде. Им, видишь ли, угодно вскрыть меня и вшить еще
одно свинячье сердце. А в нем только то и хорошо, что донора ждать не приходится.
Выходишь на заднее крыльцо с топором — и готово. Хо-па, клюет! Сейчас перезвоню.

Телефон зазвонил несколько минут спустя, как раз когда Махмуд сворачивал с буль-
вара Сенчури в сторону аэропорта.

— Вот зараза, обмотала лесу о корягу. Похоже, фунтов на шесть тянула. Да, так вот,
сынок, БР сказал мне, что ФБР, э-э, роет под тебя, задает разные вопросы. Ты бы не мог
слегка просветить меня на этот счет?

Тон, которым это было произнесено, насторожил Ника. Он рассказал Капитану все,
опустив лишь историю с печеньями.

— Ха! — хмыкнул Капитан. — Скорее всего, они просто удят рыбку в мутной воде,
совсем как я сейчас. Но мне это не нравится. Мало нам Финистера, так еще эта история.

Пауза.

— Ты рассказал все, о чем мне следует знать, а?

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего, просто голос у БР был какой-то странный.

— А что, собственно, он вам сказал?

— Похоже, он считает, что нам следует нанять тебе адвоката. Такая еврейская фами-
лия. Ну, того, что вытянул парня, у которого клиенты светились в темноте. Да, Карлински.

— Я не вполне понимаю, зачем нанимать для меня адвоката по уголовным делам.

— Ты, главное, не паникуй. Стресс — штука опасная. Рыбу ловить любишь?

— Ловлю иногда.

— Если тебе нужен отпуск, бери его прямо сейчас.

— Отпуск? Когда на нас столько всего навалилось?
— Знаешь, что сказал Уинстон Черчилль? Он сказал: времени, удобного для отпус-
ка, не бывает, так что самое верное — уходить, когда хочется.

Ник сидел в первом классе, скрежеща зубами и чувствуя, как шейные мышцы стя-
гиваются в тугие узлы. Он позвонил Дженнет. И у нее голос звучал как-то странно. Точь-
в-точь как у прежней Дженнет, той, что не выказывала никакого желания провести с ним
всю ночь и заставить его стонать.

— В шесть я приземляюсь в «Даллесе», — сказал Ник. — Ты не могла бы меня встре-
тить? Нам нужно поговорить.

— Знаешь, я страшно занята, — сказала она. — О чем ты хочешь поговорить?

— БР рассказал Капитану о моей ситуации, ну, ты понимаешь, об этой парочке,
которая меня навещает...

— ФБР?

На тебе. Половина радиолюбителей Америки радостно навострила уши.

— Я знаю лишь одно: БР рассказал обо мне Капитану, а Капитан только что предло-
жил мне уйти в отпуск.

— Хорошо бы он мне это предложил.

— Нев том дело. Ты, случаем, не знаешь, что наговорил ему БР?

— Нет.

— Может, встретимся попозже?

— Нет.

Послышался щелчок, и записанный на пленку голос уведомил Ника, что, если он
хочет произвести еще один дорогостоящий вызов с высоты в тридцать пять тысяч футов,
достаточно нажать кнопку 2.

Он позвонил БР. Ответа пришлось ждать восемь минут.

— Да, Ник? — и у этого тон изменился. Что они там, в Академии, фреона все нады-
шались?

— Меня интересует, что ты сказал Капитану. Он предложил мне нанять адвоката и
уйти в отпуск.

БР откашлялся.

— Я счел себя обязанным посвятить его в эту историю с ФБР.

— Понятно. Что-нибудь еще ты ему рассказал?

— Только то, что я знаю.

— А что ты знаешь?

— Что ФБР проявляет к тебе горячий интерес. По правде сказать, я уже нанял для
тебя Стива Карлински...

— О господи!

— Слушай, Ник, они сегодня опять приходили. В Академии начались разговоры. Я
считаю, что в такой ситуации нам не помешают советы хорошего адвоката.

— Чего они на сей раз хотели?

— Ник, я не уверен, что имею право обсуждать это с тобой.

— Как это?

— Для твоей же безопасности. И, если честно, я обязан также думать о добром имени
Академии.

Ник нажал кнопку вызова стюардессы.

— Вы умеете смешивать водку «Негрони»?

— Разумеется, нет! — радостно отрапортовала она.

— Чего я решительно не понимаю, — сказал на следующее утро Стив Карлински
(Ник сидел в его кабинете, по стенам которого висело множество фотографий, изобра-
жающих Стива в обществе разного рода знаменитостей), — так это почему вы прождали
столько времени, прежде чем обратиться ко мне.

Карлински был высок, сухопар, в близко посаженных глазах его, казалось, навек за-
стыло изумление. Все в нем было серо, за вычетом яркого, небрежно завязанного шел-
кового галстука, какой в его мире почитается, наверное, атрибутом беспутного гуляки.
Говорили, что единственной его страстью, если не считать почасовой оплаты, были вина,
которые он, впрочем, не пил, а коллекционировал.

— В отношении адвокатов люди совершают ту же ошибку, — продолжал Карлинс-
ки, — что и в отношении докторов. Тянут до последнего. А тем временем опухоль...

— Як вам вообще не обращался, — сказал Ник. — И при чем тут опухоль?

— Простите. Я был бестактен. При вашей работе вы наверняка слышите об опухо-
лях куда больше, чем вам хотелось бы. Итак, расскажите мне все. Чем больше я буду знать,
тем больше от меня будет проку.

Это походило на сеанс психотерапии, только подороже, 450 долларов в час. Психо-
аналитиком Карлински оказался первоклассным. Сам он не произнес ни единого слова.
И лишь когда Ник закончил, сказал:

— Хоть я ни за что не позволил бы вам впустить к себе агентов ФБР без ордера на
обыск, я, в определенном смысле, рад, что вы так поступили. Теперь, когда придет вре-
мя, мы сможем использовать это против них.

— Какое еще время? — спросил Ник.

— Черные дни. Хотите закурить? Сам я никогда не курил, но, честно говоря, считаю,
что в последнее время антитабачное лобби слишком много себе позволяет.

— После того случая я курить не могу, — сказал Ник.

— И это мы тоже сумеем использовать. С учетом ваших служебных обязанностей,
это равносильно утрате трудоспособности. Так, а теперь возвращайтесь на работу и, если
к вам снова нагрянут агенты ФБР, сделайте милость, тут же позвоните мне. Я тем време-
нем тоже позвоню в два-три места и попытаюсь кое-что выяснить.

Ну что же, неплохо, думал Ник, шагая к Академии, отделенной от офиса Карлински
тремя кварталами. Вполне порядочный, разумный человек.

Едва он вошел в свой кабинет, как туда же влетела Гэзел, держа в руках листок с те-
лефонным номером.

— Хизер Холлуэй, «Мун», СРОЧНО!!!

— Хизер? Ник.

— Ник, у тебя есть время? Хорошо, насколько я понимаю, ты нанял Стива Карлин-
ски? Алло?

— Я слушаю.

— Мне нужен твой комментарий. Ник?

— Я слушаю, слушаю.

— По-твоему, это комментарий?

Думай, думай.

— Почему ты так решила?

Здорово придумал...

—Ты провел в его офисе целый час.

Ах он сукин сын!

— Да, — сказал Ник, поняв, что отвертеться ему не удастся, — провел, но мы об-
суждали вопросы, связанные с АТИ, говорить о которых я с тобой не вправе.

Он услышал, как пальцы Хизер — которым могло бы найтись и лучшее применение
— защелкали по клавишам, записывая его слова.

— То есть о расследовании, которое ведет ФБР? — спросила Хизер.

— Ты имеешь в виду столь бездарно затянувшееся следствие по делу о моем похи-
щении и пытках?

Щелк-щелк-щелк-щелк.

— То есть ты отрицаешь, что Стива Карлински наняли, чтобы он представлял тебя в
деле о твоем недавнем исчезновении и появлении на Эспланаде обклеенным никотино-
выми пластырями?

— Браво, очень умело составленный вопрос.

— Ну брось, Ник, это же я.

— Я полагаю, за всем этим стоит Ортолан Финистер.
— Что?

— Честно говоря, — голосом уставшего от жизни человека произнес Ник, — я не
думал, что он падет так низко.

— Господи боже, о чем ты?

— О том, что он использует ФБР для сведения личных счетов, одновременно пыта-
ясь отвлечь внимание общества от подлинной проблемы, каковой является вермонтский
сыр. Я нахожу все это очень печальным. Печальным для Вермонта, печальным для Се-
ната США, печальным для всех приверженцев истины.

Ник разглядывал «доктора Лаки», гадая, каким боком выйдет ему только что запу-
щенная утка, когда появился Свен с набросками нового предупредительного ярлыка. Хоть
от дурных мыслей отвлек, и на том спасибо.

— Задача нам была поставлена сложная, — сказал Свен, расстегивая молнию бор-
дово-черной замшевой папки, — но такие нам по душе. С тобой все в порядке? Ты какой-
то бледный.

— Все нормально. Ну, так что ты принес?

— Давай начнем с самого начала, — Свен извлек на свет увеличенное фото пачки
«Смертельных». — Концепция, как ты правильно сказал, блестящая. И дальновидная.
Сомневаюсь, что изготовителям «Смертельных» серьезно угрожает законопроект Фи-
нистера. Ну ладно. Мы попробовали два разных подхода, приняв во внимание содержа-
щиеся в законопроекте требования к размерам ярлыка, его расположению на пачке и так
далее и тому подобное. Чтобы не путаться, мы присвоили им имена. Первый называется
«Зеленым Роджером».

Свен вытащил пачку «Мальборо», на узкой стороне которой красовался светло-зе-
леный череп с костями.

— Наши специалисты по ПТЦ...

— По чему?

— По психологической теории цвета. Это нынче далеко не последние люди. Так вот,
известно, что зеленый цвет успокаивает, — знаешь, лужайки, деньги, мята, карточные
столы...

— Хирургические халаты, нагноения...

— Цвет черепа в законопроекте не оговаривается, так что с юридической точки зре-
ния тут все в порядке. Мы быстренько прокатали «Зеленого Роджера» на выборочной
группе потребителей, результаты получились вполне приемлемые. Только сорок про-
центов сказали: «Я ни при каких обстоятельствах не стал бы курить сигареты из такой
пачки».

— Сорок процентов, — вздохнул Ник.

— Шестьдесят остается за нами. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, что это похоже на зеленый череп с костями.

— Ладно, тогда следующий, — сказал Свен. — Называется «Желаем приятной смер-
ти». Мы взяли за основу физиономию с плаката «Желаем приятного дня», увеличили
глаза, добавили зубы, челюсть очертили порезче, а кости представили как бы руками,
сложенными на груди.

— Господи Иисусе! Кошмар! Волосы дыбом.

— Вот и выборочная группа говорит то же самое, в один голос. Крайне отрицатель-
ная реакция. А теперь, внимание... вот!

Ну и что, подумал Ник. Череп как череп, только улыбается. И все же, чем дольше
Ник вглядывался в него, тем более располагающим он казался. Почти... почти дружелюб-
ным.

— Кто у нас, — спросил Свен, — самый приятный человек на свете?

— Я таких вообще не встречал, — ответил Ник.

— Тогда познакомься со своим новым другом — «Соседом госпожи Смерти».

Ник снова пригляделся к черепу. «ЧТО ЗА ЧУДНЫЙ ДЕНЕК В ОКРУГЕ, СКОЛЬКО
РАДОСТИ У СОСЕДА, НО КОГДА ЖЕ ТЫ БУДЕШЬ МОЕЙ?»
— Так это он?

— Во плоти. Вернее, без плоти. Компьютер точно показывает, как выглядит череп
любого человека. Собственно говоря, эту программу разработали для судебных антро-
пологов, пытающихся определить, чьи это кости обнаружились в твоем подвале, а мы
лишь запустили ее задом наперед.

— Здорово!

— Программа называется «КИРОЙ». «Йорик» наоборот, помнишь, череп в «Гам-
лете»?

— Помню-помню.

— Ему только джемпера не хватает. Не осталось мёста. Выборочной группе он по-
нравился. Даже некурящим захотелось купить такую пачку. Я оттащил его домой, испы-
тал на моих ребятишках. Так они в него просто влюбились.

— Да-а, — сказал Ник. — Надо будет показать эту штуку моему сыну.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ТАБАЧНОЙ ИНДУСТРИИ,
СТАВШИЙ ОСНОВНЫМ ПОДОЗРЕВАЕМЫМ
В ПРОВОДИМОМ ФБР СЛЕДСТВИИ,
НАНИМАЕТ АДВОКАТА ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ

Ник Нейлор обвиняет сенатора Финистера
в организации федерального расследования

Хизер Холлузй,
корреспондент «Мун»

— По-моему, — сказала Полли понижая голос, что стало уже привычным на лен-
чах «Отряда ТС», — твоя стратегия по отношению к Хизер Холлуэй оказалась не очень
удачной.

— Я думал, — ответил Ник, помешивая пальцем уже вторую за сегодня водку «Не-
грони», —«что, если внушить ей, будто я сам себя похитил, она притормозит публикацию
статьи о том, что ФБР занимается мною. И в конце концов завязнет, пытаясь найти дока-
зательства, что это моих рук дело, поскольку я тут решительно ни при чем. Понимаете?

— Любовь молодых вашингтонцев, — фыркнул Бобби Джей. — Какая прелесть!
— Для чудака во Христе ты слишком циничен, Бобби, —сказала Полли.

— Это должно было сработать, — заверил их Ник, — потому что я себя не похищал.

— Ч-ш-ш, — шикнула Полли и сжала его руку.

— Почему мне все время кажется, — спросил Ник, — будто я проповедую перед
неверующими?

— Мы тебе верим, — сказала Полли с некоторой, впрочем, натугой.

— А потом этот козел Карлински якобы ненароком сообщил ей, что представляет
мои интересы, ну и — вот, полюбуйтесь, — Ник шлепнул ладонью по газете.

— Почему ты считаешь, что это сделал Карлински?

— Потому что он уверяет, будто тут ни при чем. Ты бы поверила адвокату, который
добился оправдательного приговора для человека, продававшего радиоактивные отходы
под видом средства для снятия с мебели старого лака? И не для него одного — Карлински
ухитрился еще отмазать главу профсоюза водителей грузовиков и того немца, которого
поймали на перепродаже подводной лодки Ираку.

— Понятно.

— Я навел о нем справки. Он не пьет, не курит, не путается с женщинами, и с муж-
чинами тоже. У него одна страсть — самореклама. Известно вам, что всякий раз, как его
цитируют в прессе, он выставляет счет мистеру «Садись-и-светись»?

— Да что ты?
— После того как он появился в «Вечерней строкой», его клиент получил счет за
получасовую работу, 225 долларов. Плюс оплата лимузина, на котором Карлински при-
катил в студию. И это при том, что он в тот раз ни словом о мистере «Садись-и-светись»
не обмолвился. Они там дискутировали на тему «Не слишком ли много у нас адвока-
тов?».

— Ну что ж, — сказала Полли, — на твоем деле он заработает немалые деньги. Сда-
ется мне, пресса будет частенько тебя поминать.

— По крайности, он толковый адвокат, — сказал Бобби Джей. — И, вероятно, смо-
жет тебя вытащить.

— Мне пока не предъявили никаких обвинений, Бобби.

— Я имел в виду — если предъявят.

— Мы тебе верим, — повторила, снова сжав его руку, Полли.

— Ты не могла бы говорить со мной не столь утешительным тоном? Крыша у меня
еще не поехала.

Ник сокрушенно вгляделся в заголовок «Мун». Первая полоса, хорошо хоть не вверху.

— Она все же процитировала мои слова насчет того, что это Финистер натравил на
меня ФБР, — сказал он.

Полли зачитала вслух:

— «Лесли Дэч, помощник сенатора Финистера, отверг заявление мистера Нейлора,
как «сравнимое по нечистоплотности со слизистым подбрюшьем угря», добавив при
этом, что «одиозные инсинуации подобного рода становятся все более типичными для
табачного лобби, предпринимающего все более отчаянные попытки вцепиться мертвой
хваткой как в легкие, так и в бумажники простых американцев». Я бы сказала, что она
отвела Финистеру и компании столько же места, сколько тебе.

— Говорил я, что эта бабенка принесет тебе одни неприятности, — напомнил Бобби.

— Спасибо, Бобби, — сказал Ник. — Вот именно сейчас мне это очень поможет.
Теперь я смогу продержаться, пока ты не доставишь мне данные, с таким усердием со-
бираемые тобой на стрельбище ФБР.

— От того, что ты нарежешься до изумления, тоже пользы большой не будет.

— Мальчики, мальчики! — сказала Полли.

— Раз уж я не способен курить, так хоть пить буду, — сказал Ник. — Это единствен-
ный известный мне способ избегнуть «кароси».

— Избегнуть чего?

— Так японцы называют смерть от переутомления. Обычный конец их бизнесме-
нов. Эта публика работает по двадцать три часа в сутки, и вот, в один прекрасный день
идет себе такой человек часиков в десять вечера по Гиндзе, возвращаясь в свой офис после
делового обеда, и вдруг — хлоп! — падает на тротуар и умирает. Только что он был ме-
неджером среднего звена, а миг спустя уже валяется на асфальте лапками кверху, точно
дохлый майский жук.

Затренькал сотовый телефон Ника. Звонила Гэзел, и говорила она шепотом:

— Ник, опять фэбээровцы. Они едут к тебе.

— Это каким же образом?

— Ник, мне пришлось сказать им, где ты.

— Почему? Тебя лупили резиновыми дубинками? А, черт! Ладно, свяжись с Кар-
лински. Хотя нет, я сам с ним свяжусь.

— А как быть с сегодняшними дебатами?

— С какими дебатами?

— «Здоровое сердце — 2000».

— Позвони Дженнет. Нет, лучше Тайлеру. И скажи ему, что придется отвечать на
множество вопросов, связанных со статьей о тромбозе, неделю назад напечатанной в
ЖАМА1. О тромбозе. Эрхард кое-что нарыл на этот счет. Материалы лежат у меня на
столе.

«Журнал американской медицинской ассоциации».
Ник отключил телефон и в один глоток прикончил свою водку «Негрони».

— Ну-с, не угодно ли вам познакомиться с агентами ФБР?

Агенты Монмани и Олман появились через несколько минут—спешили, стало быть,
что не особенно обнадеживало. За ними следовал одетый по всей форме вашингтонский
полицейский, что обнадеживало еще меньше. Троица телохранительниц Ника, мгновен-
но оценив ситуацию, предпочла не связываться с людьми, носящими оружие на куда более
законных, чем у них, основаниях.

— Мистер Нейлор, — с обычным его шармом сказал агент Монмани, — будьте
любезны встать и отойти к камину.

— С чего бы это? — поинтересовался Ник.

— Эй, погодите минутку, — встряла Полли.

— Мэм! — грозно рявкнул полицейский. Отчаянной храбрости мужик, женщин и
тех не боится, особенно миниатюрных.

Так, а это что? Зачем Монмани положил руку на свой револьвер?

— Давайте, мистер Нейлор, встаньте, держите руки так, чтобы я их видел, и отойдите
к камину.

Секунду спустя Ник стоял у камина, растопырив руки и глядя вниз, на поддельное
пламя, а агент Монмани обыскивал его. Затем на его руках защелкнулись наручники.
Как сквозь туман, до него донеслось слово «арестованы» и хорошо знакомая фраза на-
счет того, что он имеет право хранить молчание и т. д.

— Я хотел бы увидеть какие-нибудь документы, — сказал Бобби Джей.

— Сэр! — грянул полицейский.

— Да-да, вы не ослышались.

— Встаньте, сэр!

Вот уже и Бобби Джей стоит, растопыря руки — вернее, крюки, только обыскивает
его не агент ФБР, а полицейский.

— Что это? — полицейский обнаружил близ правой лодыжки Бобби нечто интерес-
ное. Припухлость. Шум-гам, полицейский вытаскивает револьвер и не без мелодрама-
тичности, как показалось Нику, наставляет его на Бобби Джея.

— А... — говорит Бобби Джей, — Это... знаете, я и забыл, что он при мне. Я, видите
ли, живу в Виргинии и вообше-то не собирался сегодня в Вашингтон, ну вот и...

— Вы арестованы за тайное ношение заряженного пистолета.

— Да бросьте, в этом нет необходимости. Я старший вице-президент Общества по
распространению огнестрельного оружия.

— Вы имеете право хранить молчание...

Полицейский тупо пытается защелкнуть наручник на крюке Бобби Джея.

Когда Ника с Бобби повели, Полли, выглядевшая так, словно она упадет сейчас в
обморок, сказала им вслед:

— Я... я заплачу... по счету.

ФБР АРЕСТОВЫВАЕТ ОБЩЕСТВЕННОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЯ
ТАБАЧНОЙ ИНДУСТРИИ,

ПРЕДЪЯВИВ ЕМУ ОБВИНЕНИЕ В ЗАГОВОРЕ
С ЦЕЛЬЮ ПОХИЩЕНИЯ

В одном из виргинских коттеджей обнаружены
коробки никотиновых пластырей
с отпечатками пальцев Ника Нейлора

Вместе с ним арестован
за незаконное ношение пистолета
оружейный лоббист

Хиз ер Холлуэй,
корреспондент «Мун»
— Чего я решительно не понимаю, — сказал Стив Карлински, — так это почему вы
раньше не сказали мне об этих упаковках.

Принесенные Полли 10 миллиграммов валиума позволили Нику взирать на мир с
несколько большим спокойствием. Вообще-то он предпочел бы пару стопок водки «Не-
грони» или даже печеньице с гашишем, но воздержался от соответствующих просьб —
как-никак было всего лишь десять утра. Последние восемнадцать часов выдались до край-
ности неприятными. От пальцев Ника все еще несло какой-то дрянью, выданной ему,
чтобы смыть мастику, используемую для снятия отпечатков, да и весь он казался себе
затхлым и липким, несмотря даже на чистое белье, рубашку и носки, которые принесла
все та же Полли, милая Полли. Всю ночь она просновала между зданием ФБР, куда отвез-
ли Ника агенты Монмани и Олман, и городской тюрьмой, где пришлось заночевать Боб-
би Джею, успевшему обзавестись там уймой новых друзей, многие из которых разделя-
ли его взгляды на закон о контроле над оружием. Единственным утешением Нику служи-
ла надежда, что личные качества людей, сидящих в федеральной кутузке, быть может,
несколько выше тех, коими обладают завсегдатаи муниципальной тюрьмы. Пока ему
официально предъявляли обвинение, Полли успела рассказать, что Бобби Джею пришлось
всадить свой крюк в чувствительную часть тела одного из его сокамерников, вознаме-
рившегося поинтимничать с ним в уборной. Теперь к обвинению в ношении пистолета
грозило прибавиться обвинение в нападении с использованием смертоносного оружия;
впрочем, адвокат Бобби не терял оптимизма. Что касается Ника, Карлински убедил су-
дью, что, сколь ни серьезны предъявленные ему обвинения — заговор с целью соверше-
ния уголовно наказуемого мошенничества, дача ложных показаний федеральным слу-
жащим плюс еще кое-какие мелочи, о которых Карлински сказал, что их просто-напрос-
то «навалили, чтобы добро не пропадало», — вряд ли можно ожидать, что Ник удерет на
своем «БМВ» в Канаду. В итоге Ника освободили под залог в 100 000 долларов, который
лежащий в больнице Капитан приказал БР внести. И вот теперь Ник, пытаясь совладать
со своими растрепанными чувствами, маялся в кабинете человека, от которого зависе-
ло, сядет ли он на срок от десяти до пятнадцати лет или останется на свободе.

— Не сказал что?

И без того близко посаженные глаза Карлински съехались так, что Нику показалось,
будто они сию минуту сольются в один большой глаз — такой же, как у тюремного стра-
жа на планете Алар.

— Ник, как я смогу помочь вам, если вы мне не помогаете?

— Стив, я не знаю, как мои отпечатки оказались на тех упаковках.

Карлински задумчиво свел перед собой кончики пальцев.

— Давайте еще раз пройдемся по фактам.

— Опять?

— Они обнаружили десять усеянных вашими отпечатками упаковок никотиновых
пластырей в каком-то сдаваемом внаем коттедже в Виргинии. Коттедж был снят по теле-
фону неизвестным лицом. У них имеется регистрационная запись двух звонков туда, сде-
ланных из вашего кабинета. Второй приходится на утро того дня, когда вас похитили.
Имеется также найденный в вашей квартире клочок бумаги с телефоном коттеджа. Лад-
но, эту улику любой практикант из моей конторы в два счета отведет как полученную в
результате незаконного обыска, а позвонить из вашего кабинета мог кто угодно — при-
дется, правда, доказать, что вас там в то время не было. Но вот упаковки... Упаковки все
осложняют. Отпечатки — улика серьезная, очень серьезная. Я предпочел бы скорее оп-
ровергать совпадение анализов ДНК, чем отпечатки пальцев. Знаете почему?

Карлински принадлежал к разновидности людей, дожидающихся, когда вы переспро-
сите: «Почему?»

— Потому что рядовой присяжный округа Колумбия ничего в ДНК не понимает. А
когда начинаешь читать ему лекцию о ДНК, ощущает себя школьником, только что зава-
лившим экзамен по биологии. Только говорить нужно медленно, с нарочитой старатель-
ностью подбирая слова, чтобы присяжные почувствовали себя окончательными крети-
нами. Они проникаются ненавистью к тебе и в то же время ощущают свою некомпетен-
тность, а это уже хорошо. Но вот отпечатки пальцев — понять, что тут к чему, способен
и последний дурак. С ними все проше, чем с ДНК или, скажем, с такими замечательны-
ми штуками, как кровь, моча либо сперма.

— Вы хотите сказать, что вам было бы легче, если б они нашли упаковки никотино-
вых пластырей, заляпанные моей кровью или спер...

— Ник, что с вами? Постойте, мы же еще не кончили. Куда вы?

— Срочное дело. Мне нужно кое-кого убить.

Ник вылетел из глядящего на Фэррагат-сквер Хилл-билдинг и понесся по И-стрит к
Академии в состоянии, которое встречные пешеходы безошибочно опознавали как не-
удержимую ярость. Единственное, чего он никак не мог для себя решить, это каким спо-
собом ему лучше прикончить Дженнет. Первое побуждение состояло в том, чтобы вы-
волочь ее за волосы на свой балкон и спустить с десятого этажа прямиком в фонтан.
Потом в голову полезли другие способы убийства, не столь театральные, но не менее
действенные. Впрочем, строгий научный факт — нимало не родственный тем, которы-
ми манипулировал Эрхард, — гласил, что в минуты, подобные этой, Ник терял четверть
своей способности к трезвому мышлению, и потому, когда первый порыв гнева утих, на
смену фантазиям насчет того, как он станет, стискивая руками прелестную шейку Джен-
нет, вслушиваться в ее предсмертную икоту, пришли другие картины: люди в белом вы-
носили его из Академии и отвозили за реку; в больницу Св. Елизаветы, где Джон Хинкли1,
новый его корешок по камере со стегаными стенами, час за часом и день за днем, не
закрывая рта, поносил бездарную игру Джоди Фостер в «Молчании ягнят».

На сей раз шедшего по Академии Ника не встречали криками «ура!», как воротив-
шегося с победой героя. Чувство неловкости охватило его. Встречные говорили: «А...
Ник» и проходили мимо. Один только Гомес О’Нил, с которым Ник столкнулся у кофей-
ного автомата, поздоровался с ним дружелюбно.

— Как ты, Ник?

— Замечательно, — ответил Ник, домалывая коренные зубы.

Гомес положил ему руку на плечо.

— Держись.

Со стаканчиком кофе в руке Ник сквозь поток людей, торопливо отводивших глаза,
направился к кабинету БР.

— А... Ник... — сказала секретарша БР. — Он занят. У него Дженнет.

Последняя информация явно избыточна, подумал Ник. Он протиснулся в дверь ка-
бинета, смутно надеясь, что застанет БР и Дженнет лупцующими друг дружку хлыстами,
но нет, они всего-навсего просматривали документы.

— С добрым утром, — поздоровался Ник.

БР и Дженнет удивленно уставились на него.

— С тобой все в порядке? — спросил БР.

— Все прекрасно. Оказывается, если не спать всю ночь, доказывая фэбээровцам
свою невиновность, к утру получаешь отличный заряд энергии.

— Ты нас не оставишь? — сказал БР, обращаясь к Дженнет.

— Не надо, зачем? — сказал Ник. — Уж от кого мне нечего скрывать, так это от
Дженнет.

БР откинулся на спинку своего черного кожаного кресла.

— Ну, и что нам, по-твоему, делать дальше?

— Ты о чем?

— О положении, в котором ты оказался.

— А, об этом. Так ты же сам говорил, что лучше Стива Карлински нам никого не
найти. Потому ты и платишь ему четыреста пятьдесят в час.

1 Человек, совершивший в марте 1981 г. покушение на президента Рональда Рейгана. Состоявшийся
в 1982 г суд признал его невменяемым.
— Я имел в виду ближайшие наши шаги. Полагаю, тебе не нужно рассказывать, что
пишут о нас в газетах. Я, хочешь не хочешь, а вынужден думать о добром имени нашей
организации. Дженнет считает, что самое разумное в такой ситуации — это уйти в отпуск.

— Если Дженнет хочется в отпуск, я возражений не имею.

— Я, собственно, о твоем отпуске говорил.

— Слишком много дел. Финистер, «Сосед Веселого Роджера», проект «Голливуд».
Надо готовиться к решительной схватке,—Ник улыбнулся. — Новые пуритане не дремлют.

— Я не уверен, что в данной ситуации это разумно. Ты стал чем-то вроде...

— Обузы?

— Во всяком случае, проблемы, — БР взял со стола несколько утренних газет. —
Твоя мисс Холлуэй, похоже, спит и видит Пулицеровскую премию. К тому же у нее хоро-
шие источники.

— Не такие хорошие, как у ФБР. Вот у кого источники так источники.

— Нам непрерывно звонят по этому поводу. Очень, очень сердитые люди.

— Да, я представляю, какая каша у них в голове.

— За одно только нынешнее утро в кабинет Дженнет поступило сто восемьдесят
семь звонков.

— В кабинет Дженнет?

— Не можем же мы переводить касающиеся тебя звонки в твой кабинет.

— Нет-нет. Естественно. Что ж, Дженнет вполне способна с этим справиться. По
правде сказать, я что ни день все больше убеждаюсь в ее разносторонности. И все-таки я
не уверен, что уход в отпуск — это хорошая мысль.

— Почему же?

— Да потому, — Ник улыбнулся, — что он будет свидетельствовать о вашей уверен-
ности в моей вине. Каковой вы, разумеется, не испытываете. Так?

БР с Дженнет переглянулись.

— Вы же не верите, будто я облепил себя никотиновыми пластырями, чтобы пару
сотен раз блевануть и насладиться несколькими сердечными приступами, а после оста-
вил пустые упаковки от пластырей валяться по всему коттеджу, дабы ФБР знало, где их
искать, когда ему подскажут? Да еще и позвонил в этот коттедж из собственного кабине-
та именно в то утро, когда сам себя похитил? Да еще и оставил бумажку с телефоном
коттеджа валяться в моей квартире? Кто бы поверил, что умник вроде меня окажется таким
РАСПРОДОЛБАННЫМ ИДИОТОМ?!

Дженнет испугано дернулась.

— Извини, — сказал Ник. — Не знаю, что на меня нашло. Как бы там ни было, я
верю — мои коллеги, мои фронтовые друзья, братья и сестры по оружию, никогда не
поверят, что я способен на подобную глупость. А потому, — весело закончил он, — бу-
дем сражаться и доведем дело до Верховного суда.

— Да, но имеется ли у нас стратегия защиты? — спросил БР.

— Это уж будь уверен. Мы отыщем людей, которые искупали меня в дерьме.

— У тебя есть какие-нибудь идеи на этот счет?

— Ну, — задумчиво сказал Ник, — скорее всего, это люди, которые меня терпеть не
могут. Правда, в моем случае к таковым можно отнести четыре пятых населения США.
Двести миллионов человек. Некоторый перебор подозреваемых, не так ли? Все они об-
радуются, если меня лет на десять-пятнадцать отдадут истинным арийцам на предмет
любовных утех.

— Не думаю, что дело зайдет так далеко, — сказал БР. — Мы наверняка сумеем до-
биться, чтобы тебя поместили в какое-нибудь место с режимом минимальной строгости.

— О, — сказал Ник, — я бы на это рассчитывать не стал. Карлински говорит, что
таких обозленных представителей обвинения он еще не видал. Для них я — гнусный мер-
завец, выдумавший дешевый фокус, чтобы разрекламировать себя, а заодно и рак лег-
ких. По его словам, они жаждут крови, — Ник улыбнулся. — Моей.

— Ладно, — сказал БР, придвигаясь к столу и всем своим видом давая понять, что
ему прискучил этот веселенький треп о том, как Ник проведет ближайшие десять лет за
решеткой, насилуемый оравой украшенных нататуированными свастиками мужиков. —
Карлински — лучший из адвокатов, да и мы целиком на твоей стороне. И все же я думаю,
что в нынешних обстоятельствах тебе лучше уйти в отпуск.

— Почему бы не посоветоваться с Капитаном?

— Я бы не стал его сейчас беспокоить. Вся эта история здорово подшибла старика.
Он не очень хорошо себя чувствует.

— Не очень? — переспросил Ник.

— Нет, — с отдаленнейшим подобием улыбки подтвердил БР. — Боюсь, что не очень.

Едва закрыв за собой дверь кабинета БР, Ник помчался в свой собственный и обна-
ружил, что вход в него перекрыт желтой лентой с надписью: «Место преступления». За
лентой бродило несколько спецов из ФБР в комбинезонах с грозным уведомлением «ФБР.
Группа обследования места преступления» на спине. Спецы были в резиновых перчат-
ках и, похоже, обшаривали каждый квадратный дюйм кабинета, постепенно превращая
его в подобие комнаты, которую Ник когда-то давно занимал в университетском обще-
житии. Бог их знает, что они надеялись отыскать — может быть, текстовой файл, начина-
ющийся словами: «План моего похищения. Что нужно привезти в коттедж: 10 упаковок
никотиновых пластырей, веревку, наручники...»

— Это действительно необходимо? — спросил Ник у одного из спецов, но тот лишь
взглянул на него, как на пустое место.

Ник отвел Гэзел в сторонку.

— Добудь мне билет на следующий рейс до Уинстон-Сейлема.

— Они же сказали, что тебе нельзя покидать город. Это условие твоего освобожде-
ния под залог.

— Гэзел!

— Ты хочешь обратить меня в сообщницу?

— Ну ладно, ладно. Узнай хотя бы, когда ближайший рейс. Это бремя твоя совесть
осилит? Билет я возьму сам.

Он спустился лифтом на И-стрит. У панели притулилось такси, водитель, ближнево-
сточного вида мужчина в короткой черной бородке, стоя у лотка уличного торговца,
уплетал пирожок с мясом. Ник помахал ему и забрался на заднее сиденье.

— Аэропорт «Нэшнл». И поскорее.

Последнего он мог бы и не говорить, поскольку все недавно натурализовавшиеся
таксисты Вашингтона умеют ездить только на двух скоростях — опасной и смертельно
опасной.

Ник глянул в заднее окно и увидел коричневатый «седан» с двумя крепко сколоченны-
ми типами в темных очках. Федералы. Перед мысленным взором его мелькнул заголовок:

НЕЙЛОР, НАРУШИВШИЙ УСЛОВИЯ ОСВОБОЖДЕНИЯ ПОД ЗАЛОГ,
СНОВА СИДИТ В ТЮРЬМЕ

Водительская лицензия, прилепленная к щитку, сообщала, что водителя зовут Ак-
маль Ибрагим.

— Мистер Ибрагим, — спросил Ник, — у вас какие-нибудь неприятности с ФБР?

— С чего вы взяли?

— За вами следят. Вон тот коричневый «седан». В нем сидят агенты ФБР. Я видел,
как они наблюдали за вами, когда вы стояли у бордюра.

Акмаль нервно глянул в зеркальце заднего вида.

— Яс ФБР никаких дел не имею.

— Похоже, они с вами имеют.

— После взрыва в Центре международной торговли1 ФБР считает, что все мусуль-
мане плохие. А это неправда. У меня семья в Рестоне.

Деловой и административный центр, расположенный в двух небоскребах Манхэттена. В 1993 г.
исламские фундаменталисты взорвали в его подземном гараже мощную бомбу, отчего погибли
шесть человек и около тысячи получили ранения.
— Понимаю, — сказал Ник. — Ужасно, когда людей преследуют за их религиозные
убеждения. Хотел бы я знать, что им от вас нужно.

— Мне беспокоиться не о чем.

— Попробуйте резко свернуть, не посигналив. Посмотрим, поедут они за вами или
нет.

Акмаль, выбрав момент, круто поворотил на Виргиния авеню. «Седан» метнулся сле-
дом, едва не врезавшись в машину, принадлежащую, судя по номеру, Госдепартаменту.

— Поехали! — испуганно воскликнул Акмаль.

— М-да. Знаете, я еще видел, как один из них, пока вы ели, что-то засунул вам в ба-
гажник.

— Как?!

— Может, это всего лишь подслушивающее устройство, а может, и что похуже, к
примеру взрывчатка. Которая позволит арестовать вас как террориста. Я вообще-то
журналист, работаю в «Сан». До нас дошли слухи, что ФБР планирует большую облаву
на мусульман. Им нужны заложники, чтобы торговаться с Саддамом Хусейном — если
мы вдруг надумаем с ним воевать.

— Ноу меня же вид на жительство!

— А, ну тогда желаю удачи.

— ФБР то и дело арестовывает не тех, кого надо. Вон в Нью-Йорке похватали людей,
будто это они подложили ту бомбу, а они и не подкладывали ничего. Это все израильская
тайная полиция старается, чтобы настроить американцев против мусульман.

— Да, я знаю. Ужасно. Я как раз пишу об этом большую статью. Но когда они оста-
новят вас, Акмаль, и найдут то, что сами же подсунули, вам несдобровать. Точно так же
они взяли шейха Омара, помните? И сидеть ему теперь в тюрьме аж до двадцать второго
столетия.

— Шейх Омар — святой человек.

— Может, они посадят вас с ним. Глядишь, еще и подружитесь.

Ускорение вдавило Ника в спинку сиденья, заставив его усомниться в разумности
содеянного. Следующие несколько минут он слышал лишь рев клаксонов да визг покры-
шек. Когда он открыл глаза и оглянулся, их отделяло от «седана» уже ярдов пятьдесят. Даже
состоящим на государственной службе специально обученным водителям трудненько
тягаться с рядовым уроженцем Ближнего Востока.

К моменту, когда они оказались на арлингтонском конце Мемориал-бридж, Акмаль
отыграл у федералов еще с десяток ярдов. Затем он без предупреждения произвел чис-
тейший бутлегерский разворот и влез во встречный поток машин, сердито взревевших
клаксонами и тормозами. Ника снова вдавило в сиденье.

— Ушли! —торжествующе воскликнул Акмаль.

Опасливо глянув сквозь заднее стекло, Ник увидел фэбээровский «седан», пытаю-
щийся набрать скорость на кольцевой развязке у кладбища. Но теперь Акмаль оторвался
от него уже на пару сотен ярдов. Совершив, в нарушение всех правил, несколько захва-
тывающих дух поворотов — на юг к Рок-крик и Индепендент авеню, — Акмаль еще разок
крутанул машину на 180 градусов. Снова к Рок-крик, направо к Виргиния авеню, налево
к 66-й автостраде, мимо мемориала Иводзима, налево на 50-ю и на юг, по магистрали
Джорджа Вашингтона. У аэропорта Ник дал Акмалю пятьдесят долларов чаевых, поки-
вал, соглашаясь с тем, что Аллах действительно велик, и вылетел в Шарлотт, а оттуда в
Уинстон-Сейлем. До медицинского центра Боумана—Грея он добрался, когда время,
отведенное для посещения кардиологического отделения, уже истекло. Пришлось, не
вполне убедительно изображая южный акцент, уверить старшую сестру, что он Доук
Бойкин III и что ему позарез нужно повидаться с любимым дедушкой.

— Вы его внук? — с некоторым сомнением спросила старшая сестра.

— Да-а, — сказал Ник голосом Мотылька Маккуина1.

Стив Маккуин (1930—1980) — американский актер, игравший «антигероев» в вестернах и приклю-
ченческих фильмах, в частности в фильме «Мотылек» (1973).
Сестра вгляделась в его лицо.

— Я вас где-то видела.

Еще бы не видеть — физиономия Ника то и дело красовалась на первой полосе «Тар-
интелл и дже нсер».

— Говорят, я похож на него как две капли воды. Так что, можно мне его повидать? А
то я очень волнуюсь.

— Хорошо, — сказала она. — Но только на десять минут. Он очень слаб.

— Он поправится?

— О, ему просто нравится нас пугать. Поправится. Если будет хорошо себя вести.

Кардиологическое отделение было здесь первоклассное. Табачные деньги — еще
один пример того, как табак и прогресс рука об руку идут в будущее. Капитан лежал,
подключенный ко множеству самых разных приборов, экраны которых отбрасывали в
полутьме холодноватый свет на его лицо, показавшееся Нику бледным и осунувшимся.
Ник немного постоял у койки.

— Капитан?

Глаза старика приоткрылись, поморгали.

— Я вам уже говорил, — произнес он, — хватит с меня поросят. Мне нужны чело-
веческие органы, черт бы вас побрал.

— Капитан. Это я, Ник.

Старик поднял на него взгляд.

— А, сынок. Присаживайся. Кислороду хочешь глотнуть?

— Я приехал, чтобы все объяснить. Насчет ареста.

— Да, — сказал Капитан и закашлялся. — Объяснения не помешают. БР позвонил
мне среди ночи, сказал, что ты в кутузке.

— Спасибо за залог.

— Ничего, не разоримся. Разве что этот еврейский адвокат, которого вы наняли,
подсобит. Четыреста пятьдесят в час...

— Возможно, это покажется странным, — сказал Ник, — но, по-моему, произошло
следующее...

И, набрав побольше воздуху в грудь, Ник выложил все, что знал: БР хотел уволить
его, заменить своей обжималкой, Дженнет, однако выступление Ника в шоу Опры сдела-
ло его любимчиком Капитана, отчего БР только озверел. Угроза, прозвучавшая в шоу
Лэрри Кинга, вероятно, навела БР на мысль убить сразу двух зайцев: устранить Ника и,
обратив его в мученика, пробудить сочувствие к табачникам. Работая в торговле автома-
тами, БР имел дело с мафией, видимо, у него сохранились связи, позволившие ему найти
профессиональных убийц. Однако, судя по плакатику «Казнен за преступления против
человечности», похитители лопухнулись, выбросив Ника на Эспланаду еще живым. Тог-
да БР и Дженнет надумали взвалить вину за похищение на него. Дженнет влезла к нему в
постель, получила отпечатки его пальцев на упаковках «презервативов» и вместе с дру-
гими компрометирующими уликами подбросила их в виргинский коттедж. Нику, опозо-
ренному, предстояло сесть в тюрьму, подтвердив подозрения БР и сделав из него едва ли
не героя. А расхлебывать все это пришлось бы табачной индустрии...

Ник умолк. Капитан, все это время насупившись глядевший на него, тяжело вздох-
нул и сказал:

— Напоминает рассказы людей, которые в тот день в Далласе насчитали на Травя-
ном холме целых пять человек с винтовками.

— Я знаю, — сказал Ник, — скорее всего, и у суда сложится такое же впечатление.

— С другой стороны, — сказал Капитан, приподнимаясь в постели, — как ни нелепо
звучит твой рассказ, кое-какие его подробности определенно отзываются у меня болью
в печени.

Он вздохнул:

— БР уже через неделю после похищения говорил мне, что ему кажется, будто там
не обошлось без твоего участия.

— Вот как? — откликнулся Ник.
— А от моего человека у вас я знаю, что он и эта блондиночка, Джемель...

— Дженнет.

— ...перепихиваются в рабочее время. Все это укладывается в твою теорию загово-
ра. БР ничего не стоит съесть человека заживо. Знаешь, он хотел во всеуслышание объя-
вить, что твой дружок Лорн Латч принял от нас деньги.

— Зачем?

— Чтобы Лорн выглядел публичной девкой и чтобы не было никакого ранчо «Кан-
церозо». При этом БР вообще не хотел давать ему ни цента. Был у нас один разговор,
когда он сказал: «Есть и другие способы угомонить людей вроде него». Интересно, что
он имел в виду? Знаешь, когда я его взял из Ассоциации торговли автоматами, мы были
по уши в исках о возмещении убытков, и я сказал, что буду платить ему наградные за
каждый из них, какой удастся не довести до суда. Так вот, три самых крупных до суда не
дошли, потому что, ну, ты помнишь, истцы померли из-за курения в постели. И БР заста-
вил меня заплатить за каждый из этих несчастных случаев. Сказал, что уговор есть уго-
вор. Обошлось мне это недешево, хоть и много дешевле, чем проигрыш в суде.

— Капитан, — сказал Ник, — по-моему, тут очень и очень нечисто.

— Ну, ты же не думаешь, что он... да нет. Вот в том, что его зависть брала из-за моего
к тебе отношения, я не сомневаюсь. Но хотя ребята из торговли автоматами и вправду
вынуждены отираться среди очень серьезных личностей, я все же не думаю... Боже
милостивый, неужто такое возможно?

Голова Капитана утонула в подушке. Он прикрыл ладонью глаза.

— Надо будет попросить моего человека заняться этим.

— Вашего человека? Кто он?

— Нет, этого я тебе не скажу — пока.

Капитан снял ладонь с глаз.

— Так вот, Ник, если чудеса, о которых ты мне рассказал, окажутся правдой, чем это
обернется для табачной индустрии, тебе, наверное, можно не объяснять.

— В общем, нет, но...

— Конечно, сейчас главное не это. Если предположить, что с тобой действительно
обошлись так гнусно, мы должны будем возместить тебе ущерб. Но позволь, я тебе на-
рисую картинку— гипотетическую. Предположим, только предположим, мы установи-
ли, что ты прав, в чем я почти не сомневаюсь, предположим, что я прогнал эту несчаст-
ную сволочь, БР, вместе с его цыпочкой'Джемель — прогнал, не подымая шума, но так,
что он будет рыдать от счастья, если сумеет получить работу продавца лотерейных биле-
тов где-нибудь на Гуаме. И предположим, что ты признал себя виновным по предъявлен-
ным тебе обвинениям.

— Виновным?

— Не горячись. Виновным, но со смягчающими вину обстоятельствами. То есть
виновным в грехе молодости и опрометчивости, присущем многим из тех, кто работает
в Вашингтоне. Черт возьми, ты уже приобрел репутацию опрометчивого человека, когда
объявил, что президент подавился и помер. За четыреста пятьдесят в час Карлински вполне
способен добиться для тебя недолгой отсидки в какой-нибудь тюрьме для избранных, где
заключенные бунтуют, только когда их coq au vin1 передерживают в духовке, а вино им
подносят недостаточно охлажденное...

— Но...

— Нет, ты послушай дальше. Мы тихо-мирно открываем для тебя на Каймановых
островах небольшой банковский счет, скажем... миллионов на пять. Хотя, какого черта,
на десять. Даже с учетом инфляции и налогов десять миллионов, сынок, — это деньги
немалые. Тебе не придется работать до конца твоих дней. Ты же любишь рыбачить, так?
Ну вот, купишь где-нибудь небольшой островок и лови себе рыбку, а смуглые женщины,
отродясь не носившие никакой одежды, будут потчевать тебя манго. По-моему, звучит
неплохо, а? А захочешь поработать на нас, пожалуйста, я поставлю тебя во главе нашего

Тетерев в вине {франц.}.
Гонконгского представительства. Станешь заправлять всем табачным бизнесом на Даль-
нем Востоке. Будущее-то все равно за ним. Азиатов там пруд пруди, работа спокойная...

Ник задумался.

— Что касается изгнания БР и Дженнет, мне понравилось. А вот остальное — не
уверен.

— Послушай, давай двигаться не торопясь. Начнем с БР, а там посмотрим, может,
тебе и придется по сердцу мысль пораньше уйти на покой.

— Я...

— Ты сейчас не в той форме, чтобы принять правильное решение. Тебя заездили.
Посмотреть на тебя, так ты уже целую неделю не спал. Круги вон темные под глазами. Ты
хороший табачник, Ник. — Голос Капитана звучал все тише.

— Хорошо, — сказал Ник. — Не торопясь так не торопясь.

— Ну вот, я знал, что ты человек разумный. Понял это, как только увидел тебя тогда,
в клубе. Помнишь? Как бы мне хотелось сейчас хлебнуть их джулепа.

Вошла, храня на лице суровое выражение, старшая сестра.

— Мы еще поговорим, — сказал Ник. — А сейчас вам надо отдохнуть.

— Если в следующий раз я буду хрюкать, — сказал Капитан, — знай, они меня снова
надули.

Ник повернулся к двери. И услышал, как Капитан сказал ему в спину:

— Табак сам о себе заботится.

На следующее утро, когда Ник, насвистывая «C’est fumee, c’est fumee!», приводил в
порядок свой кабинет после учиненного ФБР погрома, Гэзел просунула голову в дверь
и уже привычным параноидальным шепотом сообщила: «ФБР!»

— Введите, — сказал Ник.

Разумеется, это были агенты Монмани и Олман. Оба, похоже, явно полагали, что
теперь, когда они приперли Ника к стене, можно обойтись без обычных учтивых привет-
ствий.

— Вы вчера уезжали из города? — пролаял Монмани.

— Как можно? — не прерывая уборки, ответил Ник. — Чтобы я да нарушил условия
освобождения под залог.

— Вы сели в машину прямо у этого здания. Водитель явно старался оторваться от
слежки, нарушал правила движения. За что и был задержан. И допрошен.

— Так вы, значит, снова взялись за мусульман?

Агент Монмани стиснул кулаки.

— Он показал, что вы уверили его, будто мы что-то подсунули к нему в багажник.

— Ну, вы, наверное, заметили, что у него нелады с английским. Видимо, он непра-
вильно меня понял. Я лишь спросил, засовывали ли когда-нибудь в багажник его самого.

— А вы нынче веселы, Ник, — сказал агент Олман.

— Что да, то да, — ухмыльнулся Ник, — знаете, как-то вдруг отлегло от души.

— Вы купили билет до Уинстон-Сейлема в Северной Каролине.

— Неужто?

— Хотите добавить к списку обвинений лжесвидетельство? Вы воспользовались
дорожным чеком. У нас есть квитанция. А в Уинстон-Сейлеме вы остановились в мотеле
«Восьмерка». Вот квитанция.

— А, вон оно что!

— Что?

— Да я вчера бумажник где-то посеял. Видимо, некто воспользовался моей кредит-
ной карточкой, чтобы слетать в Уинстон-Сейлем. Странный, должен сказать, выбор. Я
бы поехал в какое-нибудь место повеселее. Я только сегодня обнаружил пропажу и сра-
зу же позвонил в стол находок, — Ник улыбнулся. — Можете проверить.

— Ловко, Ник. Кстати, все, что вы нам рассказали, непременно будет использовано
против вас.
— Так я, что же, опять арестован?

— Нет, — сказал агент Монмани. — Пока нет.

— Знаете, — сказал Ник, — я понимаю, какие чувства вы ко мне питаете. Но хо-
тите верьте, хотите нет, я себя не похищал. Вам еще предстоит убедиться в этом. И ког-
да вы в этом убедитесь, давайте выпьем все вместе и скажем: ну и херней же мы зани-
мались!

Агенты скептически уставились на него.

— Вы, похоже, ждете хороших вестей?

— О да, — согласился Ник. — Очень.

— Они как-то связаны с вашей поездкой в Уинстон-Сейлем?

— Разве я что-нибудь о ней говорил?

— Ладно, пошли отсюда, — сказал агент Олман.

— Послушайте, — сказал Ник, — отпустили бы вы Акмаля. Не его вина, что он так
перетрухал. Уж больно круто вы, братцы, обходитесь с бедными мусульманами.

— Пошли, — сказал агент Монмани.

— Спасибочки, что заглянули, — сказал Ник.

— Сволочь, — откликнулся, выходя, агент Монмани.

Визит «неприкасаемых» вкупе с решением не принимать предложенную Капита-
ном плату за молчание привел к тому, что настроение Ника стало подниматься как на
дрожжах. Он уже не мог заставить себя дождаться, когда Капитан сделает следующий ход.
Он направился к кабинету БР и, не обращая внимания на протесты секретарши, распах-
нул дверь. БР совещался с Дженнет.

— Ага, — сказал Ник, — усилия объединяете. Для этого мы все здесь и собрались,
верно?

БР нахмурился.

— Что тебе нужно, Ник? Тебя вообще здесь быть не должно.

— Да я тут вроде как работаю.

— Ты в отпуске. С сегодняшнего дня.

— О нет, — Ник улыбнулся. — Не думаю. Вот тебе, сдается, предстоит скоро уйти в
отпуск, и надолго. Как и твоей Мата Хари. Не забудь прихватить резиновые перчатки,
Дженнет.

— Ты ничего не сможешь дока...

БР шикнул на нее и жестами показал, что Ник, возможно, записывает их разговор.
Проделано все было так сноровисто, что Нику осталось лишь гадать, в который по счету
раз БР прибегает к этой пантомиме.

Ник погрозил Дженнет пальцем.

— «О-о-ох, Ник, о-о-ох! Вот, возьми, это презервативы. Самого большого размера...»
То-то будет смеху в зале суда. А ты, мой чудесный, заботливый босс, ты не мог бы мне
кое-что объяснить? Никак не пойму, почему нанятые тобой похитители оставили меня в
живых? Может, просто напортачили? Я прав?

БР молча смотрел на него.

— И потому тебе с твоей пожирательницей мужчин пришлось разработать план
«Презервативы в упаковках от пластырей»? Задумано было неплохо.

— Ник, — исполненным терпения тоном произнес БР, — ты столько всего пережил.
Мне кажется, тебе следует обратиться к врачу.

— Да,— согласился Ник, — я много чего пережил. И все из-за вас, СУКИ ВЫ ПОД-
ЗАБОРНЫЕ!!!

БР и Дженнет испуганно дернулись.

— Прошу прощения, — сказал Ник, — Это у меня от переживаний. Ну ладно, до
встречи в тюрьме.

Захлопывая за собой дверь, Ник испытывал еще больший душевный подъем. У себя
в кабинете он увидел Гэзел, с пришибленным видом сидевшую за столом.

— Не горюй, — сказал Ник. — Наша берет.

— Ты еще не слышал?
— Что именно?

— Капитан умер сегодня утром.

— Чего я решительно не понимаю, — сказал Карлински, — так это почему вы мне
раньше этого не рассказали.

— Раньше я этого не знал. И не могли бы вы не прибегать больше к этому обороту?
Очень действует на нервы.

— Стало быть, вы считаете, что похищение организовал БР. Успехом оно не увенча-
лось. Тогда они с Дженнет подставили вас, раздобыв ваши отпечатки на коробочках, ко-
торые вы приняли в темноте за упаковки презервативов, между тем как в действительно-
сти это были упаковки от никотиновых пластырей.

— Именно так.

— Но доказательств у вас нет.

— Нет, — сказал Ник, — я не записываю на видео то, что происходит в моей спальне.

— Ив ночь перед смертью мистера Бойкина вы поделились с ним своими сообра-
жениями.

— Да. Он собирался уволить БР и Дженнет, а после...

— Прошу вас, ничего не утаивайте. Это вам лишь повредит.

— Но он же умер. Какой смысл говорить теперь, что он собирался сделать?

— Смысл есть во всем.

— Он попросил меня подумать о том, чтобы принять вину на себя и тем самым
избавить индустрию от позора. Предложил очень щедрую компенсацию. Я решил не
делать этого, драться до конца. Но тут он умер.

— Ваш разговор записывался?

— Нет.

— Очень жаль. В качестве доказательства суд этой записи, конечно, не принял бы,
но мы могли б передать ее прессе. Поднялся бы шум, сильно затрудняющий подбор
присяжных. В итоге мы получили бы тех, что поглупее. Вы, наверное, уже поняли, что я
предпочитаю глупых присяжных. Чем глупее, тем лучше. Так, теперь относительно пред-
положения мистера Бойкина о причастности БР к кончинам людей, судившихся с табач-
ной индустрией. Вот это уже попахивает большими неприятностями.

— Правильно.

— С другой стороны, доказательств опять-таки никаких.

— Значит, нам придется расследовать обстоятельства их смерти, — сказал Ник. —
Дадим информацию прессе, начнем шарить по кустам, рыться в каждом дупле. Что-ни-
будь да обнаружится. Весело будет.

Ник возбужденно потер руки.

— Возможно. Но прежде чем тыкать обвиняющим перстом в больших людей, необ-
ходимо продумать возможные последствия. Это очень рискованная стратегия. Потому
что, если мы ничего не найдем, а просто будем плясать на могилах, крича о заговорах, в
которые Оливер Стоун и тот не поверит, мы кончим тем, что до смерти обозлим всех и
вся, и особенно судью, и вы получите срок даже больше максимального. Когда дойдет до
вынесения приговора, судья может решить, что вам следует отсиживать по каждому
пункту обвинения отдельно, а не одновременно по всем. Кроме того, он может отпра-
вить вас в тюрьму особо строгого режима. Не уверен, что вам в ней понравится. Но,
разумеется, решение за вами. Лично я люблю хорошую грызню в зале суда. Однако на
кону стоит, так сказать, ваша задница, а не моя.

Ник еще размышлял о сказанном, явственно слыша, как за ним захлопываются,
одна за другой, стальные двери, когда из динамика донесся голос секретарши Стива
Карлински.

— Звонит мистер Рорабачер из Академии табачных исследований. Говорит, очень
срочно. Я сказала, что вы заняты с клиентом.

— Пожалуй, стоит послушать, — сказал Нику Карлински и снял трубку.

— Да. Да. Да, здесь. Понимаю. Он уже знает? Понятно, — Карлински взглянул на
Ника и приподнял дугою брови. — Да. Все? Ну, в общем, да. Справимся. Разумеется.
У нас крупная фирма. Понятно. Я переговорю с партнерами и в конце дня дам вам
ответ.

Карлински положил трубку. Откашлялся.

— Боюсь, ситуация несколько усложнилась. Мне сообщили, что вы больше не ра-
ботаете в Академии табачных исследований.

Обычное дело в Вашингтоне — о том, что тебя уволили, ты узнаешь со стороны.
Как правило, из новостей Си-эн-эн или от репортера, который звонит в надежде услы-
шать подтверждение, что, пока тебя носило в химчистку, на дверях твоего кабинета по-
меняли замки. Ник не удивился, тем более что он уже получил от БР выдержанный в ле-
дяных тонах меморандум, извещавший о нежелательности его присутствия на похоро-
нах Капитана.

— Да и черт с ним. Мы его еще прижмем.

Карлински выпятил губы и собрал чело в складки.

— Это может оказаться весьма затруднительным.

— Я знаю, вы стоите дорого. Но я уверен, мы сумеем что-нибудь придумать. Буде-
те, пока я жив, получать часть моих заработков.

— Дело не в этом. Дело в столкновении интересов.

— Это каких же?

— Я не вправе защищать одного клиента, действуя во вред другому.

— Да какому «другому»?

— Наша фирма только что получила предложение стать юрисконсультом Акаде-
мии табачных исследований.

— «Только что» означает «минуту назад»?

— Да. Такой клиент, как Академия, позволил бы значительно расширить нашу прак-
тику. Одни иски курильщиков чего стоят. Хотя зачем мне вам-то об этом рассказывать?

— Да уж, — сказал Ник, — мне рассказывать не надо.

— Если бы решение зависело только от меня, это было бы одно дело. Но я скован
фидуциарными обязательствами и должен сообщить об этом предложении моим парт-
нерам. Впрочем, как знать? Может быть, они ответят отказом.

— Чего я решительно не понимаю, — сказал Ник, — так это почему вы не сказали
мне раньше, что вы такое говно?

— Я думал, вы в курсе, — ответил Карлински.

Ник вышел из лифта в приемную Академии. Его поджидал Карлтон.

— Ники, — покраснев, сказал Карлтон, — можно тебя на два слова?

— Конечно, — ответил Ник. — Давай поговорим в моем кабинете.

— Я... я, собственно, об этом и хотел, — промямлил, почему-то шепотом, Карлтон.
— БР сказал... а, черт! Ники, я чувствую себя последним дерьмом...

— Мне кажется, Карлтон, в последние дни мы все себя именно так и чувствуем.

— Точно. Хочешь, я привезу твои вещи прямо к тебе на квартиру — или?..

— Это будет неплохо. Могу я попрощаться с сотрудниками? Или у нас теперь ста-
линский режим и мне надлежит сгинуть бесследно?

Карлтон покраснел еще гуще.

— Моя бы воля...

Мимо них, цокая каблучками, прошествовала Дженнет, чрезвычайно элегантная в
новом замшевом костюме.

— Ник! — она улыбнулась. — Уже уходишь?

И перевела взгляд на Карлтона:

— Я же тебе сказала, мне нужны бюджетные показатели, и поскорее.

Дженнет развернулась и удалилась в сторону кабинета БР.

— Наш новый исполнительный вице-президент, — сказал Карлтон. — Вот же греба-
ный геморрой, а?
ТАБАЧНОЕ ЛОББИ ИЗГОНЯЕТ НИКА НЕЙЛОРА

Рорабачер заявил, что он «шокирован»
доказательствами, предъявленными ФБР

Хиз ер Холлуэй,
корреспондент «Мун»

«Торговцы смертью» встречались теперь не у Берта, а в темном углу расположен-
ного в виргинском пригороде ресторанчика «Сербский князь». Они решили, что так будет
безопаснее — число желающих посещать сербские рестораны в последнее время изряд-
но подсократилось. По правде сказать, тут было так пусто, что оставалось только гадать,
каким образом ресторан все еще ухитряется держаться на плаву. Бобби Джей заявил, что
он наверняка является крышей сербских торговцев оружием. Как бы там ни было, для
«Торговцев смертью» это было самое подходящее место, и по двум причинам. Во-пер-
вых, журналисты вряд ли стали бы искать их здесь. Во-вторых, то же самое можно было
сказать и о мусульманах. ФБР, желая отомстить Нику за его бегство в такси, похоже, убе-
дило Акмаля, что Ник не кто иной, как агент-провокатор, работающий на израильтян, и
сообщило ему телефон и адрес Ника, девичью фамилию его матери, в общем, все. Те-
перь та небольшая часть магнитной ленты автоответчика Ника, какая оставалась незаня-
той звонками репортеров, заполнялась оскорблениями и угрозами неведомых личнос-
тей, говоривших с разнообразными ближневосточными акцентами.

— Они аннулировали мою медицинскую страховку, — сказал Ник в чашку черного
кофе. — Известно ли вам, как трудно получить медицинскую страховку человеку, после-
дним местом работы которого была Академия табачных исследований?

— На что тебе медицинская страховка, если ты будешь сидеть в федеральной тюрь-
ме? — спросила Полли. Полли, тоже скрывавшаяся от репортеров, ходила теперь в эле-
гантном платье, темных очках и платочке. Этакая помесь Жаклин О. с Россией-матуш-
кой. В ресторане было темно, и Полли, очков так и не снявшая, то и дело сшибала что-
нибудь со стола.

— Действительно, — сказал, помешивая крюком кофе, Бобби Джей. — В тюрьмах
свои врачи. Естественно, очень опытные, все до одного из медицинских школ «Лиги плю-
ща» 1.

— А другой темы для разговора у нас не найдется? — хмуро поинтересовался Ник.
— Ну брось, я уверена, до этого не дойдет, — сказала Полли, погладив его по руке.
— Вот и все остальные говорят примерно то же. Мне-де может еще повезти, и я
проведу ближайшие десять лет на переделанной под тюрьму военной базе в пустыне.
Очень утешительная мысль.

— Все лучше, чем «Лортон», — всхрапнул Бобби Джей.

«Лортоном» называлась тюрьма в Виргинии, в которую из округа Колумбия сплав-
ляли излишки закоренелых рецидивистов. Репутация у нее была весьма скверная — осо-
бенно туго приходилось там белым.

— Да никто тебя в «Лортон» не пошлет, — сказал Ник, раздраженный попыткой Бобби
сравняться с ним. — Ты ветеран Вьетнама, инвалид, это твой первый срок. Получишь
шесть месяцев условно. Так что, ради бога, не надо пересказывать мне своими словами
«Балладу Редингской тюрьмы».

— Да? А почему же мои адвокаты твердят, что у обвинения руки чешутся упрятать
меня за решетку? Во-первых, я белый, во-вторых, работаю на самое ненавидимое лобби
Америки...

— Ах, неужели? Оружейное лобби — самое ненавидимое в Америке? Мне что же,
каждый день напоминать тебе, что я несу личную ответственность за гибель более полу-
миллиона людей в год, между тем как на твоей совести от силы тридцать тысяч...

— О господи, — вздохнула Полли.

Общее название самых престижных университетов и колледжей США. В духе английской традиции,
стены их увиты плющом.
— Простите, — сказал Ник. —Я нынче не в своей тарелке.

— Странно, с чего бы это? — откликнулась Полли.

— Завтра похороны Капитана. Мне совершенно ясно дали понять, что мое присут-
ствие на них нежелательно. И угадайте, кто будет произносить надгробное слово? — Ник
покачал головой. — БР.

Ощущая, как под накладным носом и фальшивой бородой скапливается пот, Ник ду-
мал о том, что Капитан правильно поступил, завещав похоронить себя в Ревущем ущелье.
Все-таки здесь не такая адская жара, как в Уинстон-Сейлеме. В битком набитой баптистс-
кой церкви было не продохнуть. Резиновый нос Ника грозил в любую минуту отвалиться.
Сидевшая рядом с ним тощая старуха уже начала странно на него поглядывать.

В задних рядах теснились репортеры, кое-кто даже из национальной прессы. Кончи-
на Капитана в самый разгар связанного с похищением скандала истолковывалась как
«конец эпохи». «ЧТО ТЕБЯ ЖДЕТ, ТАБАК?»

БР только что взгромоздился на кафедру.

— Доук Бойкин, — начал он, — вошел в мир табака как гигант. Да он и был гиган-
том. Он был человеком, готовым отдать ближнему последнюю рубаху. Он был, если го-
ворить правду, солью земли.

Боже ты мой, кто состряпал для него эти помои? (Дженнет.) Мало того что после-
дние годы Капитана были омрачены клеветой, мало того что в сердце ему вшили кусок
свинины, так еще и над прахом его словоблудствует Иуда, питающий сердечное пристра-
стие к штампам. Капитан, пусть он и был массовым убийцей, все же заслуживал лучшего.

— Он был человеком, верившим в Конституцию Соединенных Штатов, особенно в
ту ее часть, где говорится о неотъемлемом праве людей на стремление к счастью.

Вообще-то, об этом говорится в Декларации независимости, ну да ладно...

— Я думаю, все, кто собрался здесь, согласятся со мною, что в наши дни требуется
немалая отвага, чтобы противостоять политической корректности и ханжеству, противо-
стоять тем, кто норовит уничтожить совершенно законный продукт, производимый
Америкой.

Молодец, и себя похвалил, даже не без ловкости. Одобрительный гомон.

— И Капитан обладал этой отвагой в высшей степени. Я знаю также — многие гз
вас согласятся с тем, что недавние события, разыгравшиеся на нашем с вами заднем дв -
ре, глубоко опечалили бы Капитана. Если и есть нечто, способное послужить нам утеш >
нием перед лицом его безвременной кончины, так это то, что ему не придется сносить
огнепращи и стрелы злой судьбы, обрушенные на наш с вами дом его запутавшимся,
чрезмерно честолюбивым и, возможно, душевнобольным протеже.

На передних скамьях восседал табачный истеблишмент в полном составе, главы
Большой Шестерки, ставшие теперь, когда БР завершил свое восхождение из мира торго-
вых автоматов, равными ему по положению. Вот он и норовит отгородиться от Ника
высоким забором, изобразив его сотворенным Капитаном чудищем на манер Франкен-
штейна.

— Ч-ш-ш! Ч-ш-ш!

Старуха, сидевшая рядом, прошипела:

— Вы не могли бы не бормотать? И что происходит с вашим носом?

Капитан был кремирован — отважный выбор, думал Ник, особенно для табачника:
пресса еще повеселится на этот счет. Пепел его предстояло развеять над озером, с кото-
рого он так часто звонил Нику по сотовому, тратя на эти звонки немалые тыщи.

На берегу озера собралась изрядная толпа, но Нику, благодаря его росту, все было
видно и из задних рядов. Семья Капитана стояла на деревянном причале: жена, Мэйлин,
и семь дочерей — Энди, Томми, Бобби, Крис, Донни, Скотти и Дейв, все в шляпах, все с
кружевными платочками у глаз. Пепел Капитана помещался в большой серебряной
шкатулке, изображавшей сигаретную пачку, — хороший штрих.

Священник, коренастый, розоволицый мужчина в широком одеянии, зачитал то, что,
по уверению программки, являлось любимым местом Капитана в Ветхом Завете.
— И пошел Нахар в город, где жил Гант, человек нечестивый, рассекший камнем
язык Рехава, брата Нахарова. И сказал ему: «Ты есть язва гнойная», и ударил кремнем о
скалу, и высек пламя, коим поджег он край одеяния Гантова, и загорелся Гант, и побе-
жал, спеша прочь из той земли, ибо он был охвачен огнем. И сказал Нахар брату своему,
Рехаву: «Ныне узрел ты, что дым и огонь это хорошо, ибо и у них есть свое назначение».
И Рехав ответил: «Истинно так».

— Аминь, — подтвердила толпа.

— Теперь же, — продолжал священник, — мы предадим пепел глубинам...

Стоявший рядом с Ником мужчина сказал, обращаясь к жене:

— Здесь и глубины-то всего фута четыре.

— Тихо ты, — сказала жена.

— ...в коих будет лежать он в надежде на воскрешение вечное...

Пока священник говорил, сигаретная шкатулка с пеплом Капитана переходила из
рук одной его дочери в руки другой. Каждая, зачерпнув чайную ложку папиного праха,
опрокидывала ее над озером и передавала следующей по порядку. Все это выглядело
очень трогательно.

Чья-то рука цепко взяла Ника за бицепс. Он обернулся и увидел помощника шери-
фа, молодого, мясистого, с выглядывающей из кобуры рукояткой здоровенного полуав-
томатического пистолета. За спиной его маячила, тыча в Ника пальцем, все та же тощая
старуха.

— Вы Ник Нейлор?

— Э-э...

— Сэр, мы получили из ФБР просьбу задержать вас. Будьте добры, пройдите со мной.
— И он потянул Ника за руку.

Вот я и влип, подумал Ник. «ОПАЛЬНЫЙ ПРОТЕЖЕ АРЕСТОВАН НА ПОХОРО-
НАХ СВОЕГО БЛАГОДЕТЕЛЯ. К СПИСКУ ОБВИНЕНИЙ ДОБАВЛЕНО НОВОЕ: НА-
РУШЕНИЕ УСЛОВИЙ ОСВОБОЖДЕНИЯ ПОД ЗАЛОГ».

Он тащился за полицейским, предвкушая ставший привычным стальной щелчок
наручников на запястьях.

Внезапно рядом возник еще один человек.

— Офицер, — произнес он начальственным тоном и помахал бляхой. — Я из управ-
ления ФБР в Роли. Хорошая работа, помощник. Дальше я его повезу.

Помощник шерифа разулыбался и выпустил руку Ника, передав его в лапы Гомеса
О’Нила.

Гомес произвел все положенные в таких случаях манипуляции, вплоть до надевания
наручников, чего, по мнению Ника, на глазах у всех скорбящих можно было и не делать.
Он даже положил Нику ладонь на затылок, когда заталкивал его на заднее сиденье маши-
ны, совсем как настоящий коп.

— Я так и думал, что ты выкинешь глупость и появишься на похоронах, — сказал
Гомес, — вот и прихватил с собой бляху из моей коллекции. Чего это ради ты вторично
нарушил правила освобождения под залог?

— Да вот, понимаешь, полюбил я Северную Каролину. Наручники-то, может, сни-
мешь? Ты слишком туго их затянул. Кровь не проходит.

— Это я еще подумаю, снимать их или оставить.

Странный все-таки у Гомеса юмор.

Около часа они, почти не переговариваясь, ехали в направлении, противоположном
Роли, затем поворотили на проселки и в конце концов остановились у придорожной за-
бегаловки под названием «Лужа». Меню здесь исчерпывалось жареной зубаткой и чаем
со льдом. Зубатку подавали на обрывке газеты, а чай — в стеклянных банках с притертой
крышкой.

— Капитан говорил мне, что у него есть в Академии свой человек, — сказал Ник. —
Я так и думал, что это ты.
— Наш новый председатель. — последнее слово Гомес, вытиравший о газету жир-
ные пальцы, произнес с отвращением, — похоже, тоже успел додуматься до этого. А
может, и с самого начала знал. Потому, вероятно, у нас с ним и испортились отношения.

— Я виделся с Капитаном в его последний вечер.

— Знаю. Он позвонил мне утром, в 11.45. А умер в 12.05. Я еще сказал ему, что голос
у него больной, — Гомес отхлебнул чаю и погремел льдом в банке. — Он просил при-
смотреть за тобой, если что случится. Вот оно и случилось.

Ник склонился к нему над газетой.

— Он ничего не говорил тебе о БР и скончавшихся истцах?

Гомес отвел взгляд к окну.

— А тут неплохо, — взгляд вернулся к лицу Ника. — Ты мне нравишься, малыш. У
тебя есть сердце. Но если ты когда-нибудь, кому-нибудь — адвокату, прокурору, судье,
твоим приятелям «Торговцам смертью», даже сыну — скажешь, что услышал об этом
от меня, тогда уже у нас с тобой испортятся отношения, что бы я там ни пообещал Капи-
тану. Так что, будем петь по одним нотам?

— Договорились, — сказал Ник.

— Ладно, тогда давай посмотрим, что у нас есть. После того как умерла, задохнув-
шись в дыму, миссис Каппозалло, третья, если помнишь, из упокоившихся раковых боль-
ных, которые с нами судились, мне начало казаться, что все эти смерти скроены на один
манер. И я провел частное расследование. Не спрашивай, как и с чьей помощью. Важно
одно: БР, как я выяснил, воспользовался своими связями времен автоматической торгов-
ли и сколотил небольшую ударную группу.

— Группу?

— Этакий отряд целевого назначения, занимавшийся нашими истцами.

— Что-то вроде эскадрона смерти?

— Капитан, видишь ли, пообещал ему награду, четверть миллиона, за каждое дело,
которое не дойдет до суда. Разумеется, он не думал, что БР станет убивать этих людей. Он
просто давал ему финансовый стимул, чтобы БР как следует насел на адвокатов, рабо-
тавших по делам, о которых вся табачная индустрия уже слышать спокойно не могла. Так
вот, БР, получивший воспитание в мире торговых автоматов — а там о маркизе Куинс-
берри1 и слыхом не слыхивали, — решил управиться с истцами на свой манер. Никто
даже ахнуть не успел, как они начали один за другим загибаться от удушья, засыпая и
роняя сигареты в постель, — Гомес пожал плечами. — Надо отдать ему должное. Во всем
этом есть своего рода высшая справедливость. Да и работы всего ничего. Пробрался в
спальню, бросил на подушку зажженную сигарету, и дело с концом.

— Мы сможем это доказать?

— А чего тут доказывать? Истцы мертвы. Капитан мертв. БР на седьмом небе от
счастья. А ты — мелкая служивая сошка, которую ждут от десяти до пятнадцати лет за
дурацкий рекламный трюк. Кто тебе поверит? — Гомес хмыкнул. — Ты же тот самый
малый, который объявил на весь мир, будто наш президент умер.

— Спасибо, что напомнил. Я уж было начал об этом забывать.

— Пошевели извилинами, малыш. Люди, которые все это провернули, никуда не
делись, они по-прежнему тут, рядом. И дело свое знают. Конечно, с тобой они малость
промазали, но с тремя истцами у них все прошло как по маслу. Если ты пойдешь в ФБР и
расскажешь эту историю, произойдут две вещи. Сначала фэбээровцы надорвут бока от
хохота. А потом ты окочуришься во сне от удушья.

— Так что же мы в итоге имеем?

— Я в порядке. Ты — по уши в дерьме.

— Звучит обнадеживающе.

— Да уж, — хмыкнул Гомес. — Кое-что я все-таки могу тебе дать. Имя и адрес. Я
знаю, оба они изменили внешность, когда тебя похищали, но одного ты признаешь. В
свободное от убийств время он играет.

1 Джон Солто Дуглас Куинсберри (1844—1900) — британский аристократ, разработавший в 1867 г.
правила проведения боксерских поединков.
— На бегах?

— В театре. Актер. Думаю, не из лучших, иначе не стал бы зарабатывать на жизнь
убийствами. Любительские постановки, водевильчики и прочая хрень в этом роде.

— Питер Лорри, — сказал Ник.

— Он самый.

— Так меня похитил, пытал и едва не убил паршивый актеришка?

— Паршивый актер, но хороший убийца. До того как прикончить трех истцов, он...
ладно, это тебе знать не обязательно. Но запомни, что я тебе сейчас скажу. Когда зай-
мешься им, действуй поаккуратнее.

— Займусь? Чем это я займусь?

— Тебе решать, — Гомес выпрямился, выковыривая из зубов застрявший кусочек
рыбы.

— Я же всего-навсего мелкая служивая сошка. Что я могу, по-твоему, сделать —
вызвать его к Донахью на дебаты о том, как нехорошо быть наемным убийцей? «В сле-
дующем нашем шоу вы увидите убийцу и человека, который ушел от него живым», так,
что ли?

— Нет, не так, — загадочно улыбаясь, ответил Гомес. — Насколько я тебя знаю, ты
способен придумать что-нибудь поумнее.

Он пододвинул к Нику листок бумаги с отпечатанными именем и адресом.

— Запомнить сможешь?

-Да.

— Тогда запоминай, — Гомес взял листок и, держа его над банкой, поджег. Пепел
осыпался на остатки льда. — Это тебе пригодится. «Команда Б».

— «Команда Б»? Группа советников президента по вопросам разведки?

Гомес кивнул.

— Соображаешь. То-то мне все мерещилось нечто знакомое. БР, скорее всего, отту-
да название и позаимствовал.

— Но что это за «Команда Б»?

— Кодовое имя того самого небольшого отряда для выполнения специальных зада-
ний. Однако есть и «Команда А», о ней тоже забывать не след.

— А это кто?

— Пораскинь умом, малыш.

— Перестань ты называть меня малышом. Я не Лорен Баколл, а ты не Хэмфри Богарт.

— «Команда А» это, понятное дело, БР.

Ник пораскинул умом.

— И все равно, я не понимаю, что мне делать.

— В твоем положении, Ник, ты непременно что-нибудь да придумаешь. Необходи-
мость — затраханная мать изобретательности.

Уже в машине, на пути в аэропорт, большей частью проведенном в молчании, Ник
спросил:

— Почему ты решил помочь мне?

Гомес помолчал, подумал.

— Я мог бы сказать, что помогаю тебе в память о Капитане. Но поскольку ты мне по
душе, я не стану пудрить тебе мозги. Мне нравится моя работа в Академии. Я верю в
полезность сигарет. По-моему, нас расплодилось слишком много. Планете невредно
передохнуть, ты понимаешь, о чем я? Я рад, что мы завоевываем азиатский рынок. Я
много времени провел в Азии — Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Индонезия, Китай — и дол-
жен тебе сказать, мысль о том, что мы малость проредим эти орды, не мешает мне спать
спокойно. Хотя кухня у них неплохая. Кухня мне всегда нравилась.

— То есть ты как бы борешься с демографическим взрывом?

— Точно, хотя, если честно... Мне и работа нравится, сама по себе. Времени она
отнимает всего ничего. Занимаюсь я все больше тем, что выясняю то да се о разных людях,
а это я могу делать даже во сне. Хорошая работа, хорошее пенсионное страхование, хо-
рошее медицинское обслуживание, отпуска. Все это мне нравится. За исключением БР.
Теперь, когда он стал председателем правления, он мне нравится еще меньше. И уж со-
всем не нравится мне портовая шлюха, которую он только что произвел в вице-президен-
ты. Теперь придется отчитываться перед ней, а я, — Гомес фыркнул, — отродясь перед
бабами не отчитывался. Стало быть, жди неприятностей. Мне сейчас нужно только одно
— спокойно отработать несколько лет и пораньше уйти на покой. А эта парочка способ-
на поломать все мои планы.

Портовая шлюха?

— Ты служил во флоте? — спросил Ник.

— Тебе это обязательно знать?

— Нет, — ответил Ник.

— Не понимаю, почему ты не можешь назвать нам человека, который рассказал
тебе все это? — спросила Полли голосом, в котором с той минуты, как она увидела в
«Мун» статью, озаглавленную:

НЕЙЛОР, ОРУЖЕЙНЫЙ ЛОББИСТ

И ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА ВИННОГО ЛОББИ
СОСТОЯТ В КЛУБЕ, НАЗЫВАЕМОМ «ОТРЯД ТС»,
ТО ЕСТЬ «ТОРГОВЦЫ СМЕРТЬЮ»

Три общественных представителя «яппикалипсиса»?

Хизер Холлузй,
корреспондент «Мун»,

постоянно присутствовала звенящая нота. Босса Полли это прискорбное открытие при-
вело отнюдь не в восторг; как и Стоктона Драма, босса Бобби Джея, державшегося до
сей поры молодцом и даже гордившегося тем, что его служащий стал одним из вывалян-
ных в грязи окопников, сражающихся за Вторую поправку. Пожалуй, единственным, кого
открытие обрадовало, хоть он того и не показывал, был Берт, поскольку теперь его ресто-
ран оказался включенным в «Турне скандалов», популярный у посещающих Вашингтон
туристов автобусный маршрут, в число остановок которого входили «Уотергейт», «При-
ливный пруд»1 и отель, в котором ФБР застукало курящего крэк мэра Барри.

— Потому что мне еще пожить хочется, — ответил Ник. — А человек этот дал ясно
понять, что, если я его рассекречу, такой возможности мне не представится.

— Ну и отраву они тут варят, — сказал Бобби Джей, стряхивая с крюка густую ко-
фейную пену, — того и гляди крюк разъест.

— Будь добр, прекрати, — сказала Полли.

Едва успел выйти номер «Мун» со статьей об «Отряде ТС», как команда телевизи-
онщиков выследила Полли, заявилась на симпозиум «Трезвый водитель — 2000» и, когда
пришел ее черед отвечать на вопросы, задала несколько весьма неприятных. Крыть Пол-
ли было нечем — кроме дежурного напоминания о том, что владельцем «Мун» являет-
ся кореец, объявивший себя Мессией. Самые разные люди вспоминали об этом всякий
раз, как «Мун», неплохая в общем и целом газетка, печатала неприятную им правду.

Крепкий сербский кофе не угомонил расходившиеся нервы Полли. Она постукива-
ла ноготками по столу — клик-клик-клик.

— Тогда расскажи, откуда у мисс «Лучшие Титьки Вселенной» взялись эти сведения.
— Я полагаю, — скорбно ответил Ник, — она получила их от Дженнет.

— Да? — вскинулась Полли. — А откуда Дженнет узнала об «Отряде ТС»?
Ник вздохнул.

— Тебе это не понравится.

Пруд в Саду Конституции (залив реки Потомак), по берегам которого расположены монумент
Вашингтона и мемориалы Джефферсона и Линкольна.
— Мой день начался хуже некуда, так что не бойся его испортить.

— Дженнет узнала о нем от тебя.

— Ты спятил?

— Помнишь, после моего появления в «Вечерней строкой» ты оставила на моем
автоответчике поздравление с находкой насчет сыра-убийцы?

— И что же? — подозрительно осведомилась Полли.

— Ну, ты, э-э... упомянула, э-э... об «Отряде ТС» и...

— Ну, упомянула, ну и что? Почему бы мне не упомянуть о повторном показе те-
лесериала?

— Да, но, э-э...

— Может, хватит экать и мекать? Я уже перебрала на сегодня «Прозака», больше в
меня не полезет, так что давай колись наконец!

— Ну, в общем, у меня была Дженнет, мы с ней, э-э... и она спросила у меня, что это
значит, а я...

Хорошо, что Полли была в темных очках, потому что Нику вовсе не хотелось видеть
сейчас ее взгляд.

— Стало быть, — произнесла наконец Полли, — сначала ты поимел эту потаскуху. А
потом с ее помощью поимел нас.

— Думаешь, меня это радует?

— Ах, тебя это не радует?

— Совсем наоборот.

— Ну, тогда ладно, тогда все в порядке, — сказал Бобби Джей и добавил: — Блу-
додей.

— Может быть, я после всего этого обрету веру, — сказал Ник.

— В большинстве тюрем есть отделения Содружества заключенных-христиан.

— Говнюк, — бросила, уходя, Полли.

Ник и Бобби смотрели ей вслед.

— Чистая работа, сынок, — сказал Бобби Джей. — Перед тем как ты пришел, она
как раз говорила, что собирается снять со счета все свои сбережения, чтобы помочь тебе
заплатить адвокатам.

— Зачем ей это?

Бобби Джей покачал головой:

— Мальчик, а у тебя, похоже, мозгов в голове не больше, чем в первом попавшемся
мусорном баке.

И Бобби тоже ушел.

— Я заплачу по счету, — сказал в пустое пространство Ник.

Поначалу он никак не мог сообразить ни где находится, ни отчего во рту у него та-
кой мерзопакостный вкус. Впрочем, где бы он ни находился, вид на Вашингтон отсюда
открывался прекрасный. Ну да, конечно, он на арлингтонском берегу. А несколько за-
поздалое открытие, что его окружают тысячи одинаковых надгробий, свидетельствует,
надо полагать, что находится он на Арлингтонском национальном кладбище. Далее ему
удалось определить и происхождение покрывавшего язык отвратного налета. Сливови-
ца. Стаканами. Да, теперь он вспомнил: вечер закончился пением боевых сербских пе-
сен, плечом к плечу с официантами и кухонной обслугой. Потом он каким-то образом
прикатил к Арлингтонскому кладбищу и перелез туда через забор. Порванные брюки и
острая боль в правом колене свидетельствовали, что последнее предприятие прошло не
совсем гладко.

Но зачем его понесло в Арлингтон?

Ага, вспомнил. Он забрался на кладбище, чтобы свести счеты с жизнью.

Он любил Арлингтон и иногда приезжал сюда в ясный день — побродить, посмот-
реть, кто тут есть кто. Здесь лежало больше двухсот тысяч людей, число немалое, хотя
оно, с неуютным чувством припомнил Ник, не составляет и половины ежегодных жертв
курения. Ник вспомнил, как он решил не кончать с собой дома, где его первой обнару-
жит уборщица. Вспомнил стрелку спидометра, перевалившую за 110 миль в час, вспом-
нил, как нацелился в бетонную опору эстакады, но успел в последний миг отвернуть,
сообразив, что машина у него оборудована предохранительной подушкой и что ему,
вероятно, придется провести остаток своих горестных дней полным паралитиком. Тут-то
он и приметил указатель «К Арлингтонскому национальному кладбищу». Почему бы и
нет? Веревки у него в багажнике не нашлось, и он решил повеситься на аккумуляторном
кабеле. Вон он, валяется прямо под ногами.

Ник поднял кабель. Оплетка резиновая. Мало радости вешаться на подобии резино-
вого жгута, обвязавшись которым лихие ребята сигают с мостов. Он представил, как дер-
гается вверх-вниз, колотясь башкой о ветку.

Что еще? Рядом с кладбищем есть станция метро. Можно подцепить кабель к тре-
тьему рельсу. Семисот пятидесяти вольт ему за глаза хватит. Будет на чем поупражняться
ублюдкам, сочиняющим газетные заголовки.

Часы показывали 4.23 утра. Метро еще не ходит. Ник постоял, морщась от боли в
колене, затем полез вверх по холму. Что-то мерцало невдалеке, ну да, вечный огонь на
могиле президента Кеннеди.

Вот человек, более чем достойный того, чтобы разделить с ним последние минуты.
Две юные жертвы, жизни коих оборвались в самом расцвете...

Экая гадость!

Врать самому себе на кладбище как-то не получается.

«Давай будем честными, малыш, — услышал он голос Гомеса О’Нила, обращаю-
щегося к тому, что еще уцелело от его, Ника, совести, — ты неудачник, сорокалетний
шарлатан, которому платят за торговлю вредоносным зельем. В кармической пищевой
цепи ты стоишь где-то между голожаберным моллюском и испражнениями угря. Ты
угробил две карьеры, один брак и две дружбы. Подумай, что еще ты сумеешь наворо-
тить, если дотянешь до старости».

Итак, трагическая карьера Ника Нейлора, по счастью, оборвалась.

Он стоял у могилы Кеннеди, со страхом ожидая, что из темноты вот-вот выскочат
парковые полицейские.

НЕЙЛОР АРЕСТОВАН С АККУМУЛЯТОРНЫМ КАБЕЛЕМ

У МОГИЛЫ КЕННЕДИ

Он заявил f что в его машине сел аккумулятор
и он пришел сюда в поисках «вдохновения» г
которое позволило бы ему понять г
как следует поступить в столь трудную минуту

Судья распорядился провести психиатрическое

о б следов ание Нейлора

Увы, никакой полиции, ни слуху ни духу. Ник подошел поближе к огню, дышащему
теплом в предрассветной прохладе.

Что-то шуркнуло в кустах. Кто это? О господи — может, патрульные по ночам спус-
кают своих доберманов с цепи?

ОБГЛОДАННЫЕ КОСТИ, ОБНАРУЖЕННЫЕ НА МОГИЛЕ КЕННЕДИ,

ИДЕНТИФИЦИРОВАНЫ КАК ПРИНАДЛЕЖАЩИЕ НЕЙЛОРУ

Для человека, собравшегося умереть, он что-то слишком испугался. Ник одним
прыжком достиг кустов по другую сторону могилы, пал наземь и затаился.

Из кустов вылез бродяга. Ник вгляделся в него. Бродяга, обмотанный несколькими
слоями тряпья, казался огромным, горбатым — ни дать ни взять привидение из сказки
братьев Гримм. Кашляет. Глубокий, гулкий баритон, вулканический кашель — один из
наших клиентов, сомневаться не приходится. Откашлявшись, бродяга плюнул в сторону
Ника. Плевок шмякнулся оземь с противным, жидким плюхом.
Очистив таким образом легкие, бродяга принялся рыться по карманам и рылся, пока
не отыскал согнутый сигаретный бычок. Сунув бычок в рот, он снова обшарил карманы,
на сей раз в поисках спичек. Эти поиски оказались еще более долгими, поскольку карма-
нов у бродяги было не меньше сотни.

Спички так и не нашлись.

Бродяга доковылял до вечного огня, опустился на четвереньки и прикурил.

Если это знамение свыше, то какое-то путаное.

Исключительно для «Мун»

НЕЙЛОР ЗАЯВИЛ, ЧТО ПРИЗНАЕТ СЕБЯ «ВИНОВНЫМ»

В ПЛАНИРОВАНИИ СОБСТВЕННОГО ПОХИЩЕНИЯ

Он снял всякую вину со своих друзей по «Отряду ТС»,
сказав, что название «Торговцы смертью»
использовалось «им, и только им»

Хизер Холлуэй

— А обслуживать здесь стали лучше, — сказала Полли.

— Да, — согласился Ник. — Я теперь числюсь у них старым корешком. Мне даже
сказали, что, если я пожелаю удрать к ним и помочь в истреблении остатков боснийских
мусульман, они с удовольствием это устроят. Я, правда, ответил, что предпочитаю не
ссориться с мусульманами. Тем более что в наших тюрьмах их хватает.

Бобби Джей сказал:

— Возможно, судья... черт, должен же он как-то учесть твое чистосердечное при-
знание.

— Тебе следовало переговорить с нами, прежде чем решаться на это, — удрученно
сказала Полли.

— Так вы же со мной не разговаривали.

— Можно было найти более простой способ вытащить нас из истории с «Торговца-
ми смертью».

— Поздновато для альтернативных предложений. И вообще, вы не очень-то заноси-
тесь. Может, я сделал это не только ради вас двоих.

— Но зачем признавать себя виновным, если ты невиновен? — спросила Полли. —
Если предположить...

— Я виновен, — ответил Ник. — Только не в этом.

— А это что еще за чертовщина? — удивился Бобби Джей.

— В преступлениях против человечности. Возможно, у меня кризис середины жиз-
ни. Не знаю. Я устал врать ради заработка.

Бобби Джей и Полли молча уставились на него.

— Это ты из-за нас так размяк? — спросил наконец Бобби.

— Нет, просто давайте рассуждать здраво. Кто бы поверил на суде такому, как я?

— Тоже верно, — сказал Бобби.

— И откуда бы я взял полтора миллиона на оплату судебных издержек? Что же мне,
весь остаток жизни пахать на адвокатскую фирму?

— Выходит, — сказал Бобби Джей, — БР с Дженнет так и сойдет с рук все, что они
с тобой сотворили?

— Ну, — сказал Ник, — это, что называется, зависит.

— От чего?

Ник усмехнулся.

— От того, насколько размякли вы.

— Мне отмщение, говорит Господь. Аз воздам. «Послание к римлянам», глава две-
надцатая, стих девятнадцатый.
— А что скажешь ты, рыбонька? — спросил Ник. — Ты готова поработать созна-
тельным водителем?

— Рыбонька? — переспросила Полли.

— Не уверена, что гожусь для таких дел, — сказала Полли.

Они с Ником сидели в прокатном «седане», запаркованном в пятидесяти ярдах от
перестроенного из старого склада театрика «Двухгрошовая опера», расположенного в
той части Манхэттена, где еще не понаоткрывали художественных галерей и кофеен. Полли
курила сигарету за сигаретой и так надымила в машине, что Нику пришлось открыть все
окна. Лучше было бы включить кондиционер, потому что жара снаружи стояла парная.

— Ты отлично справляешься, — успокоил ее Ник. — Зря только куришь так много,
губишь здоровье.

Полли молча взглянула на него. С заднего сиденья доносилось посапывание Бобби
Джея. Бобби заснул. Ник с Полли слышали, как из его портативного магнитофончика
изливаются библейские тексты.

— Как он может спать? — раздраженно поинтересовалась Полли.

— Он же служил во Вьетнаме, — глотнув кофе, ответил Ник.

— Да, но нас ожидает встреча с наемным убийцей.

— А вьетконговцы кем, по-твоему, были? — Ник взглянул на часы. — Что-то они
нынче долго.

— Генеральная репетиция, — сказала Полли. — Может, режиссер решил, что они
паршиво играют, и заставил их пройти все с начала.

Она закурила новую сигарету. Ник со стоном опустил стекло пониже. Полли сказала:

— Почему бы нам не скрутить его сегодня, и дело с концом?

— Полли, — сказал Ник, коснувшись ее руки, — расслабься.

— Расслабься, — она пожала плечами, — мы две недели таскаемся за этим... субъек-
том по всему Нью-Йорку, а ты говоришь «расслабься».

— Хочешь, я тебе шею помассирую?

— Да, — сказала Полли. — Вот здесь. О-ох.

— Что там? — спросил с заднего сиденья Бобби Джей.

— Да ничего, — сказал Ник. — Они сегодня припозднились.

— Слава богу, завтра премьера, — сказал Бобби Джей. — Еще одной такой ночи
мне не выдержать. Господь явно невзлюбил этот город.

— И кто только пойдет смотреть «Фрегат Его Величества «Пинафор», перенесенный
в двадцать седьмой век, на борт космического корабля «Энтерпрайз»? — сказала Полли.

— Понятия не имею, — отозвался Ник, — но роль у него вполне подходящая. Дик
Мертвый Глаз.

— Думаешь, он хороший актер?

— Как он может быть хорошим актером, если зарабатывает на жизнь убийствами?
— фыркнул Бобби Джей.

На следующую ночь «седан» сменился прокатным же грузовым фургончиком.
Полли сидела за рулем, нервно постукивая ножкой и жуя резинку, поскольку Ник запре-
тил ей курить до конца операции. Она нарядилась нью-йоркской уличной шлюшкой —
золотистые шортики, высокие каблуки, тесная, основательно открывающая грудь безру-
кавочка и такое количество косметики, что ее и родная мать не узнала бы, а если б узнала,
то облилась бы слезами. «По правде сказать, — думал Ник, — она выглядит, пожалуй...
хорошо выглядит». Сам он потел под натянутым на голову капроновым чулком. Бобби
Джей тоже нервничал, но, имея за плечами немало ночей, проведенных в засадах в куда
более жарком климате, казался спокойнее Ника. Бобби решал кроссворд, посвечивая себе
крошечным фонариком.

— Выходят, — сказала Полли.

Двери театра распахнулись, поклонники оперного искусства высыпали на замусо-
ренный тротуар.
— Как публика, довольна? — спросил Бобби Джей.

— Скорее, испытывает облегчение, — ответил Ник.

Бобби Джей взглянул на часы и вернулся к кроссворду.

— Слово из четырех букв, загрязнитель атмосферы, начинается на «Э».

— ЭВТД, — сказал Ник. — «Экологически вредный табачный дым».

— Подходит.

Около того времени, к которому, по их прикидкам, Питер Лорри должен был снять
грим и переодеться, Полли вылезла из грузовичка и одернула шортики, задравшиеся от
сидения в машине так высоко, что половина ее южных полушарий торчала наружу. Очень
симпатичных полушарий, отметил про себя Ник. Бобби Джей зарядил ружье, позаим-
ствованное им из музейной коллекции Общества.

— Однако и пули у него, — сказал Ник.

— Англичане пользуются такими, когда разгоняют ирландских католиков, — ухмыль-
нулся Бобби. — По правилам, стрелять положено только в ноги. Но майор из СВВП1, кото-
рый как-то раз завтракал со мной и Стоктоном, сказал: «Иногда мы промахиваемся».

Ник поморщился, представив, как резиновый снаряд размером с вибратор на ско-
рости пятьсот футов в секунду врезается ему в брюхо.

Питер Лорри вышел из боковой двери театра и направился в их сторону.

— Один, хорошо, — за последние две недели они убедились в том, что других акте-
ров к Лорри не больно-то тянет. И прекрасно. Не придется тащиться за ним следом.

Когда Питер Лорри миновал фургончик, Ник приоткрыл задние двери — ровно на-
столько, чтобы Бобби Джей смог прицелиться.

Как оно и было задумано, Полли остановила Лорри на тротуаре.

— Спичек не найдется? — спросила она.

Лорри оглядел ее с головы до ног. Улыбнулся.

— Ты разве не знаешь, что курить вредно?

— Стреляй, — прошипел Ник.

Бобби Джей прицелился.

— Поразвлечься не хочешь? — спросила Полли.

— Я не привык платить за развлечения.

— Знаешь, — сказала Полли, — ты выглядишь таким жеребцом, что я готова обслу-
жить тебя задаром.

— И со шлюхами я не сплю, — сказал Лорри.

— Жаль, — отходя, вздохнула Полли, — ты даже не знаешь, что теряешь.

Бобби выстрелил. Ружье грохнуло, десять унций резины ударили Питера Лорри в
солнечное сплетение, выбив из его легких весь воздух до последнего кубического санти-
метра. Он грохнулся на спину. Ник и Бобби выскочили из кузова и втащили бесчувствен-
ное тело вовнутрь — Бобби тянул, продев крюк под брючный ремень Лорри. Полли зап-
рыгнула на водительское сиденье, сорвала парик, запустила двигатель.

— Парень вырубился, — сказал Бобби Джей, ощупывая тело.

Ник двинул лежащего ногой по ребрам.

— Вот теперь он точно вырубился.

— Мы вроде не собирались его убивать, — сказал Бобби Джей.

— Не бойся, не помрет.

Клейкой лентой, которая в ходу у полиции, они стянули запястья Питера Лорри за
спиной и надели ему на голову черный мешок.

Они уже проскочили под рекой и углубились в Нью-Джерси, когда из кузова донес-
ся стон и Лорри пошевелился, ощущая, как от всей души надеялся Ник, изрядную боль.
Подождали еще минут пять — он поднял голову, пытаясь понять, что с ним происходит.
Пора было приступать ко второй фазе операции. Убедившись, что сознание полностью

1 Специальный военно-воздушный полк — авиадесантное подразделение, созданное в годы второй
мировой войны. В настоящее время используется для подавления волнений среди населения.
вернулось к похищенному, Ник надавил кнопку магнитофона, и из динамика поплыли их
измененные голоса. Ник с Бобби провели несколько репетиций, пока не убедились, что
в кузове, у самых дверей, где они свалили тело, их будет хорошо слышно.

Первый голос. Потише ты, нам только штрафа за превышение скорости не хватает.

Второй голос. Да уж, было бы весело.

Первый голос. Он все еще в отключке?

Второй голос. Похоже на то.

Первый голос. Будет дергаться, влепи ему пулю.

Второй голос. Ты че, это ж прокатная машина. Я не хочу всю ночь кровищу' от-
мывать.

Первый голос. Слышь, это там не «Международный дом блинов»1? Я бы не от-
казался от блинчиков с беконом.

Второй голос С беконом? Ты знаешь, во что он превращает артерии?

Первый голос. Фрэнк, все одно когда-нибудь помирать.

Второй голос. Ну, меня так лучше пусть бабы затрахают. Вот будем проезжать
«Международный дом блядей», ты мне свистни.

Первый голос. А я вот себе лыжный тренажер завел. Двадцать минут, и ты весь
мокрый как мышь. Знаешь, у кого еще такой есть? У Джоя Два Пуза.

Второй голос. Не заливай.

Первый голос. Да не, точно. Он записался в одно из этих заведений, где с челове-
ка дерут по десять кусков в день, а кормят одними сорняками. Фунтов двадцать пять сбро-
сил. И кстати, он теперь не любит, когда его называют Джоем Два Пуза.

Второй голос. Психопат гребаный. Я бы тебе мог о нем много чего порассказать.

Первый голос. Так что я его больше Двумя Пузами не зову.

Второй голос. Сэр Джой.

Смех.

Первый голос. Сколько еще?

Второй голос. Миль десять.

Первый голос. И какого хера мы еготашим в Нью-Джерси на какой-то занюхан-
ный причал? Сунули бы, бля, в мешок с камнями да закинули в первое попавшееся боло-
то. Никто бы и не узнал.

Второй голос. Я тебе уже говорил какого. Такого, что «Команда А» сказал: сбро-
сить с причала. А он нам бабки платит, усек?

Первый голос. Ну и он бы ни хера не узнал.

Второй голос. Да в чем проблема, мать твою?

Первый голос. Жрать охота. Может, тут где «Макдоналдс» есть?

Второй голос. Ни в какие долбаные «Макдоналдсы» мы заезжать не будем, понял?
Первый голос. Ну давай в закусочную заедем, и из машины вылезать не придется.
Второй голос.А если этот очухается да стонать начнет?

Первый голос. Ткнуему пушку в его долбаное сердце. Будет стонать — его про-
блема, не наша.

Второй голос.Тыглушитель-топрикрутил?

Первый голос. Да,сэр, прикрутил. «Ты... глушитель...»Иисусе!Я, по-твоему,кто
— любитель задроченный?

Второй голос. Скоро уж приедем.

Первый голос. Слушай, а кто такой «Команда А»?

Второй голос. Да хмырь один из Вашингтона.

Первый голос. Из Вашингтона? Вона что. Это у нас чего же, правительственный
субподряд получается? Наш жмурик — какая-нибудь шишка?

Второй голос. Уже нет.

Смех.

Название сети экспресс-блинных, принадлежащей одноименной компании.
Первый голос. Так кто этот «Команда А»?

Второй голос. Лоббист.

Первый голос. А че такое лоббист?

Второй голос. Говнюк, но с охеренными бабками.

Первый голос. Слушай, хочешь знать мое мнение о Вашингтоне? Все они там гов-
нюки. Меня уже блевать от этого дерьма тянет. Проверну еще пару дел, и кранты. От-
крою ресторан.

Второй голос. Чем мочить людей, будешь их травить?

Первый голос. Не, я серьезно.

Второй голос. Ладно, тогда закрепи за мной столик.

Несколько секунд проходит в молчании.

Первый голос. Выходит, нас потому и назвали «Команда Б»? Потому что он —
«Команда А»?

Второй голос. Ну, вроде того. Кодовое название. В Вашингтоне это любят.

Первый голос. «КомандаБ», надо же. Будто мы третьеклашки какие. Назвали бы
уж «Дети грома».

Второй голос. Ладно, пусть будет «Дети грома». По-моему, тут где-то был пово-

рот...

Первый голос. Зенки раззявь! Грузовик!!

Полли целую неделю тренировалась в выполнении бутлегерского разворота. И вот
теперь, на скорости чуть ниже сорока, она слегка крутнула руль влево, одновременно
вдавив в пол педаль тормоза, блокирующий механизм которого был нарочно ослаблен.
Фургончик развернуло на 180 градусов. При этом Питер Лорри вылетел через задние
дверцы, оставленные незапертыми и державшиеся на одном лишь куске клейкой ленты.
Он воспарил над пустынным проселком и с глухим ударом приложился о землю.

Остаток диалога был воспроизведен на полном усилении.

Первый голос. Ну его нахер!! Рвем когти!! Жми!!

И они рванули когти.

— Ты слышал, с каким звуком он грохнулся? — ликуя, спросил Ник.

— С хлюпающим, — сказал Бобби Джей.

— Как по-твоему, он жив? — спросила Полли.

Ник обернулся, поднес к глазам бинокль. Питер Лорри перекатился за обочину до-
роги.

— Увы. Позор на мою голову.

— Я бы сейчас выпила, — сказала Полли.

— А знаешь, от чего я бы не отказался? — спросил Ник.

— От чего?

— От сигаретки.

НОВЫЙ ГЛАВА ТАБАЧНОГО ЛОББИ

НАЙДЕН ЗАДОХНУВШИМСЯ ДЫМОМ
В КВАРТИРЕ СВОЕЙ ПОДЧИНЕННОЙ

Друзья говорят г что Рорабачер
был «помешан на здоровье» и не курил.
Полиция разыскивает для допроса Дженнет Дантаин f
исполнительного вице-президента АТИ

штатная сотрудница

Хизер Холлузй,
«Вашингтон сан»
ЭПИЛОГ

— Добрый вечер, я Лэрри Кинг. Сегодня у нас в гостях Ник Нейлор, который уже
бывал здесь несколько раз. Впрочем, сегодня он пришел не для того, чтобы убеждать нас,
будто курение никак не связано с болезнями. Верно?

— Верно, Лэрри. v

— Эта книга, которую вы написали, «Здесь курят»... Странное название. Что оно
означает?

— Название ироническое, Лэрри. Хотя прежние мои работодатели из табачного
лобби, от имени которого мне приходилось врать на разных шоу, включая и ваше, дей-
ствительно отпечатали таблички с такой надписью.

— Вы написали очень спорную книгу. Она разозлила кучу народа.

— Да, Лэрри, это так.

— Давайте пройдемся по списку. Джефф Мегалл, глава крупнейшего в Голливуде
актерского агентства, сказал, что она «не заслуживает оценки».

— Я счел это комплиментом, Лэрри. Вы, возможно, знаете — прежний его помощ-
ник, Джек Бейн, купил права на экранизацию моей книги. А Джек и Мегалл разошлись.

— Сенатор Ортолан К. Финистер, очень влиятельный в Вашингтоне человек, сказал,
что вы написали эту книгу, я цитирую, «чтобы очистить свою встревоженную совесть».

— На самом деле, Лэрри, мою совесть очистила тюрьма.

— Тогда зачем вам понадобилась книга?

— Деньги, Лэрри. Я написал ее ради денег.

— Знаете, когда слышишь такое, это как-то освежает.

— Мы с женой, с Полли, ждем ребенка, ну и, сами понимаете, воспитание, то да се...

— Поздравляю. А что второй ваш друг по «Отряду ТС» — это ведь означает «Тор-
говцы смертью», верно?

— Верно.

— Так что же случилось с Бобби Джеем, бывшим общественным представителем
оружейного лобби?

— Он занимает важный пост в Содружестве заключенных-христиан. Знаете, это та-
кая организация, созданная Чаком Колсоном. У Бобби все хорошо. Он по-прежнему
увлекается стрельбой. Мы часто с ним видимся. Разумеется, мы больше не называем
себя «торговцами смертью», поскольку осознали порочность прежних наших занятий.

— А Полли, она где-нибудь работает?

— Да, забеременев, она очень заинтересовалась проблемой здорового потомства.
Теперь она работает в Фонде заботы о воскресных детях, здесь, в Вашингтоне. ФОЗА-
ВОД.

— Вы говорите в своей книге, которую я, кстати, настоятельно рекомендую нашим
зрителям — очень хорошая книга...

— Спасибо, Лэрри.

— ...вы говорите, что признали себя виновным, хотя вовсе не похищали себя и не
обклеивали никотиновыми пластырями. Вопрос — почему?

— По двум причинам, Лэрри. Во-первых, мне объяснили, что одни только гонора-
ры адвокатов могут составить около полутора миллионов, а у меня таких денег не было.
Во-вторых, я пришел к выводу, что заслуживаю отсидки за все те ужасные поступки, ко-
торые я совершал, работая на табачную индустрию. И кстати, если кто-то из наших зри-
телей заболел вследствие курения раком легких или если у них есть заболевшие родствен-
ники, я хотел бы попросить у них прощения. А если нас видят дАти, им я скажу следую-
щее: послушайте, ребята, не курите. Курение вас убьет. Да и зубы у вас пожелтеют, а что
в этом хорошего?

— И все-таки, есть у вас какие-нибудь догадки насчет того, кто вас похитил?

— Решительно никаких, Лэрри. Скорее всего, я так и сойду в могилу, гадая об этом.
— Как вам жилось в заключении?

— О, совсем неплохо. Я сидел в тюрьме с режимом минимальной строгости, это в
Плизантоне, штат Калифорния. Там отсиживают свое проштрафившиеся служащие и
тому подобная публика. Главный недостаток — там скучно. Очень скучно, очень.

— Вы провели в тюрьме два с половиной года.

— Да. И познакомился с множеством занятных людей. С кучей банковских служа-
щих, например.

— А чем вы занимаетесь теперь, когда закончили книгу?

— Работаю в организации, которая называется «Чистые легкие — 2000», Лэрри.
Очень хорошая организация, пытающаяся отвратить людей от курения.

— Интересная работа?

— О да. Очень расширяет кругозор. К примеру, известно ли вам, что курение при-
водит к импотенции?

— Нет.

— Научный факт, Лэрри. Вот прямо сейчас проводятся интереснейшие исследова-
ния по этой части. Разумеется, табачное лобби не хочет, чтобы мы с вами об этом узнали.

— Вы описали в книге вашего прежнего босса, БР, человека крайне неискреннего.

— Да покоится он в мире, Лэрри, хоть он и был последней скотиной.

— А что случилось с его помощницей, с Дженнет, которую полиция подозревает в
причастности к его кончине от удушья?

— Один бывший... ну, в общем, мне сказали, что она, похоже, перебралась куда-то
на Ближний Восток. Работает в бюро найма ночных спутниц, обслуживающем клиентов
с особыми вкусами.

— Вы думаете, это она его убила?

— Кто знает, Лэрри? В обшем-то, всякое случается. Люди порой бывают так неосто-
рожны с сигаретами. Хотя, конечно, самое неосторожное, что можно сделать с сигаре-
той, — это ее закурить.

— Что означает подзаголовок вашей книги — «Приемы джиу-джитсу, полезные при
общении с новыми пуританами»?

— Ну, как вы знаете, джиу-джитсу — это искусство самообороны, позволяющее
вам использовать вес и силу вашего противника. Именно этим мне и приходилось зани-
маться. Я вовсе не хочу защищать курение, однако среди его противников встречаются
изрядные лицемеры. Поэтому все, что мне приходилось делать, — это слегка подталки-
вать их, подставив сзади ногу, чтобы они полетели на пол. У меня это хорошо получа-
лось. Собственно, только это я и умел делать по-настоящему хорошо. С другой стороны,
и нацистские преступники тоже были вполне нормальными людьми. Известно же, что у
многих из них имелись семьи, по воскресеньям они водили детишек в зоопарк. А по
понедельникам, возвращаясь на работу, уничтожали тысячи людей, вторгались в чужие
страны, маршировали гусиным шагом. Ну вот, к примеру, новый глава Академии табач-
ных исследований был когда-то приметной фигурой в движении бойскаутов, потом в
«Кивание»1 в «Ротари интернэшнл»1 2, в «Ордене лосей»3. Если вы встретитесь с ним и не
будете знать, чем он занимается, вы, скорее всего, подумаете: приятный, правильный
человек.

— Вы посвятили вашу книгу двум людям — Доуку Бойкину, Капитану, бывшему
председателю совета директоров табачного лобби, и Лорну Латчу, человеку, ставшему
олицетворением сигарет «Перекати-Поле».

— Это были замечательные люди, Лэрри. Думаю, им следует простить ту роль, ко-
торую они играли в табачном бизнесе, поскольку оба принадлежали к прежнему поколе-
нию, в сущности, не понимавшему, насколько страшен табак. И под конец каждый из них

1 «Кивание интернэшнл» — основанная в 1915 г. организация «клубов на службе общества», содей-
ствующая развитию профессиональной и деловой этики и занимающаяся также благотворительно-
стью.

2 Элитарная общественная организация, объединяющая представителей деловых кругов. Среди ее
целей — укрепление международного мира, сотрудничества и взаимопонимания, пропаганда высо-
ких этических норм в предпринимательской деятельности.

3 «Благотворительный и покровительствующий орден лосей» — основанная в 1868 г. мужская благо-
творительная организация.
узрел, так сказать, свет и пожалел о своем... ну, то есть они пожалели о содеянном ими.
Я разговаривал с Капитаном в ночь перед его кончиной, и он сам мне об этом сказал.
Что касается Лорна, умершего пару лет назад, — БР ведь послал меня к нему с кейсом,
в котором лежало пятьсот тысяч долларов, я должен был подкупить его, заткнуть ему
рот, и знаете, как он поступил? Я написал об этом в книге — он спустил меня с крыльца.

— Пятьсот тысяч — это большой соблазн.

— Еще бы, Лэрри. Лорн был мужественным человеком.

— Давайте примем несколько звонков. Уинстон-Сейлем, Северная Каролина, вы
звоните в шоу Лэрри Кинга.

— Лэрри, я хотел бы сказать, что, по-моему, этот человек хуже слизи на брюхе зу-
батки. Перед зубаткой я готов извиниться.

— У вас есть что ответить, Ник?

— А что тут можно ответить, Лэрри?

— Да, весьма эмоционально.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я чрезвычайно признателен герру профессору, доктору Патрику Куки из «Чистых
легких—2000», Лесли Дэчу, Мишель Лаксальт, Робину Клементсу, доктору Дэвиду Уиль-
ямсу, Дэвиду Тейлору, Бобу Форбсу, Полу Слански, Джефри Норману, Ллойду Гроуву,
Тому Селли, Грегори Коннолли, а также моей жене, матери и отцу — все трое замеча-
тельные редакторы, от которых ничто не укроется. И, разумеется, особую благодарность
мне хочется выразить всем работающим в Институте табака, в Национальной стрелко-
вой ассоциации, в Институте пива и в Совете по спиртным напиткам Соединенных Шта-
тов — отважным противникам нового пуританизма, которых я, что лишь естественно,
называть поименно не стану. Огромное спасибо лучшему в мире литературному агенту
Аманде Урбан. И последнее — по порядку, но не по значению — спасибо Гарри Эвансу
и Джонатану Карпу за их искусную и всегда забавную помощь.

Разумеется, все ошибки, какие есть в этой книге, сделаны ими.
С немецкого

ПАУЛЬ ЦЕЛ АН

Псалом

Джазовая импровизация на тему псалма
для философа и девяти переводчиков

Нынешнее обращение к творчеству Пауля Целана (1920—1970) продолжает обшир-
ную публикацию, помещенную в двенадцатом номере «ИЛ» за 1996 г. в рубрике
«Портрет в зеркалах». Ее составитель Б. Дубин отмечал тогда «странное недобы-
тие, руинное на-три-четверти-отсутствие крупнейшего и, несомненно, поворотного
лирика второй половины уходящего века» в нашем отечественном литературном
пространстве. С тех пор положение сильно изменилось. Фигура Целана обретает
плоть, его присутствие в русском поэтическом и философском контексте становит-
ся все более ощутимым. В 1998 году в Киеве вышел первый сборник Целана на
русском языке в переводе Марка Белорусца. В 1999 году в московском журнале
«Контекст—9» (№ 4) опубликованы 11 стихотворений Целана в переводе Ольги
Седаковой. Пауль Целан, немецкоязычный еврей из Буковины, переживший за-
ключение в гетто, принудительные работы и гибель родителей в концлагере, веч-
ный беженец, блестящий переводчик русской и французской поэзии, покончил с
собой в Париже. Его судьба вобрала в себя трагедию XX века, его голос — голос
пережившей эту трагедию европейской поэзии. Стало общим местом вспоминать в
связи с Целаном вопрос немецкого философа Адорно: «Возможна ли поэзия пос-
ле Освенцима?»

В начале посвященной поэтике Целана книги «Поэзия как опыт», отрывок из
которой приведен ниже, видный французский философ, переводчик и исследова-
тель Гёльдерлина и Ницше Филипп Лаку-Лабарт пишет:

«Массовое уничтожение людей — невозможная возможность, невыносимая,
потрясающая будничность нашего времени. Сколько ни посыпай голову пеплом,
нам от этого не уйти. Этот темный фон затопил весь мир, превратив жизнь в несусвет-
ную мерзость. Ничто не может вырваться из этой черной тени времени, избежать
раковой опухоли, пожирающей все живущее: личности и народы... Вопрос, которым
я задаюсь, таков: смог ли Целан поставить не себя, а нас перед лицом «всего это-
го»? Способна ли вообще на это поэзия и если да, то какая, какого рода поэзия?»

© Н. Мавлевич. Вступление, 1999
Целан — лучший переводчик на немецкий язык Мандельштама, глубокое род-
ство с которым он неоднократно подчеркивал. Название одного из сборников Це-
лана «Роза Никому» — прямая цитата из Мандельштама. В этом сборнике есть сти-
хотворение, всегда привлекавшее особое внимание читателей, переводчиков, ис-
толкователей. Это знаменитый «Псалом», гениальная попытка нового осмысления
триады Бог — Мир — Человек. Вся поэзия Целана и «Псалом» как ее чистая квинт-
эссенция — это всеобъемлющий вопрос о смысле. Вопрос без ответа (если таким
ответом не становится молитва). Да и смысл вопроса одновременно предельно ясен
и предельно невыразим. Ассоциативная ткань стихов, синтаксическая и даже грам-
матическая недоговоренность, похожие на сжатые пружины паузы — все это зас-
тавляет переводчика, если он не хочет сделать мертвую ксерокопию, пользоваться
собственными ассоциациями, наполнять пустоты по собственному «подразумению».
Вот почему перевод Целана — огромное искушение.

На сегодняшний день, насколько нам известно, существует девять русских пе-
реводов «Псалма», предлагающих разные и подчас исключающие друг друга про-
чтения. Вслед за поэтическими вариациями помещен философский комментарий
Филиппа Лаку-Лабарта. Впрочем, не столько комментарий, сколько импровизация
на тему ... Говоря о манере Лаку-Лабарта, О. Аронсон называет ее «непрямой ком-
муникацией», когда «некоторые образы и темы провоцируют философа даже не на
рассуждения, а на предъявление собственных образов»1. Иначе говоря, это джазо-
вая манера. Так что текст Лаку-Лабарта нельзя рассматривать как расшифровку,
разъяснение Целана, это тоже поэтическая интерпретация, с которой можно согла-
шаться или не соглашаться.

Н. МАВЛЕВИЧ

Psalm

Niemand knetet uns wieder aus Erde und Lehm,
niemand bespricht unsem Staub.

Niemand.

Gelobt seist du, Niemand.

Dir zulieb wollen
wir bliihn.

Dir

entgegen.

EinNichts

waren wir, sind wir, werden

wir bleiben, bltihend:

dieNichts, — die

Niemandsrose.

Mit

dem Griffelseelenhell,

dem Staubfaden himmelswiist,

der Krone rot

vom Purpurwort, das wir sangen

iiber, о uber
dem Dorn.

(«Die Niemandsrose», 1963)

См. диалог E. П. Петровской и О. В. Аронсона «Пути импровизации. Лаку-Лабарт — Пазолини» в
журнале «Киноведческие записки», 1996/1997, № 32.
Псалом

Никто нас не вылепит больше из глины, никто.

Никто не хранит наш прах.

Никто.

Благословен будь, никто.

Тебе на счастье

цветем мы,
тебе

навстречу.

Никто

были мы, и остались, и будем,
расцветая, ничем;

розой никому, розой
никому.

Наш

светлый грифель души
в пыльных пустых небесах
выводит

пурпурную нить песни
над терниями,
над шипами.

Перевод ВИКТОРА ТОПОРОВА
(«Иностранная литература», 1974, № 5)

Псалом

Никто не вылепит нас вновь из земли и глины.
Никто не станет хранить наш прах.

Никто.

Храни же свято заветы, Никто.

Ради тебя

распускается
алый бутон.
Навстречу тебе.

Ничто

мы есть, были и будем,
Мы, сущие и цветущие:
Роза-Никто, Роза-
Ничто.

Это поет

светлое сердце —

пестик, опыленный пустынным небом,
багряный цветок
с лепестками пурпуровых слов,
поет и всегда
над, о, над
шипами.

Перевод ИГОРЯ БОЛЫЧЕВА
(В кн.: «Золотое сечение». Австрийская поэзия XIX —
XX веков в русских переводах». М., 1988)

Псалом

Никто нас не лепит вновь из глины.

Никто наш прах не осудит.

Никто.

Так слава тебе, Никто!

Во имя твоей любви

мы расцветаем
тебе навстречу.

Ничто

были мы, есть и будем.

Мы вечно цветем.

Мы Ничто,
дикая роза.

Мы —

с пестиком светлой души,

с тычинками смутного неба,

с пурпурными лепестками
слбва.

Его мы поем

о наших шипах — о! —

о терниях наших.

Перевод ВЛАДИМИРА ЛЕВАНСКОГО

(В кн.: «Золотое сечение». Австрийская поэзия XIX —
XX веков в русских переводах. М., 1988)

Псалом

Никто не замесит нас вновь из земли и глины,
никто не прославит наш прах.

Никто.

Ничем

Мы были, стали и будем.

Пребудем мы, расцветая:
розой небытия,
ничейною розой.

С пестиком,
светлым, как дух,
с тычинкой, яростной, как гроза,
с венчиком, алым
от пурпурного слова,
что мы запели
над купиною,
над купиной.

Перевод ГР ЕЙ НЕМА РАТГАУЗА (1990)

Псалом

Кто лепит нас вновь из земли и глины? Никто.

Кто слово свое произносит над нашей перстью?
Никто.

Славься, Никто.

Ради тебя мы

цветем.

Тебе

в ответ.

Ничто —

вот чем были мы, чем

пребываем, чем будем, цветя:

роза ничто, роза
твоя, Никто.

Роза,

чей пестик светится светом души,
тычинка пуста пустотой небес,
венчик ал

от багряного слова, пропетого нами
над — о, над

шипом.

Перевод МАРКА ГРИНБЕРГА
(«Иностранная литература», 1996, № 12)
Псалом

Никто не вылепит нас больше из земли и глины,
никто не скажет о нас, пыли.

Никто.

Восславлен будь, Никто.

Ради тебя мы

хотим расцветать.

Навстречу

тебе.

Ничто были мы, есть мы и будем

всегда, расцветая:

розой-Ничто, розой-

Никому.

За-

вязью душевно светлой,
пыльцою небесно пустынной.

венчиком рдяным

от слова-раны, что возвещали мы
над, о, над

тернием.

Перевод МАРКА БЕЛОРУСЦА

(В кн.: Пауль Целан. «Стихотворения». Киев, 1998)

Псалом

Некому замесить нас опять из земли и глины,
некому заклясть наш прах.

Некому.

Слава тебе, Никто.

Ради тебя мы хотим

цвести.

Тебе

навстречу.

Ничем

были мы, останемся, будем

и впредь, расцветая:

Из Ничего —

Никому — роза.

Вот

пестик ее сердечно-святой,
тычинки небесно-пустые,
красный венец
из пурпурного слова, которое мы пропели
поверх, о, поверх

терний.

Перевод ОЛЬГИ СЕДАКОВОЙ
(«Контекст —9», 1999, №4)

Псалом

Никто не замесит нас вновь из глины и праха,
никто не заговорит сосуд.

Никто.

Так славься же ты, Никто!

Из любви к тебе

мы цветем.

Тянемся
тебе навстречу.

Ничем

были мы, есть и будем,
отцветая:

как дикая роза.

С пестиком тонкой души,
небесной бесприютностью тычинок,
алой короной

из пурпурных слов, которые пели мы
над шипами,

о, над шипами.

Перевод СЕРГЕЯ МОРЕЙНО (1999)

Псалом

Нас вновь из глины и из праха не вылепит Никто,
и не благословит земную персть —

Никто!

Хвала Тебе, Никто!

Тебя возлюбим

И да предстанем
пред Тобой
в цвету.
Вот мы — ничто —
так было, есть и будет, —
цветок небытия.

Вот—

роза Никому.

В ней пестик —

светлый перст души,

тычинок прах из пуст-небесья
и красный венчик —

пурпур слова, что мы пропели,

о, над самым
над острием шипа.

Перевод НАТАЛЬИ МАВЛЕВИЧ (1999)

ФИЛИПП ЛАКУ-ЛАБАРТ

Молитва

Перевод с французского Н. МАВЛЕВИЧ

Что я подразумевал, когда назвал «Псалом» из сборника «Роза Никому» настоящей
молитвой?

Наверно, я имел в виду три соображения (ответить с ходу было трудно, и даже сей-
час я могу объяснить это лишь приблизительно):

1. Прежде всего, я просто хотел заметить, что «Псалом» или, во всяком случае, его
вторая строфа бесспорно имеет классическую форму молитвы:

Gelobt seist du, Niemand. Будь прославлен, Никто.

Dir zulieb wollen Из любви к Тебе хотим

wir bliihn. мы цвести.

Dir Тебе

entgegen. навстречу.

Классическая форма — это в данном случае призывание и прославление. В отли-
чие, например, от известного стихотворения Тракля, название «Псалом» формально
оправдано — перед нами действительно песнь или гимн в честь... Никого. Из приведен-
ной цитаты ясно, что Никто призван вместо библейского Бога, Бога, к которому обраще-
на иудаистская (а затем и христианская) литургия. Вместо Бога-Творца, на которого на-
мекает первая строфа: ,

Niemand knetet uns wieder aus Erde und Lehm, Никто не вылепит нас снова из земли и глины,
niemand bespricht unsem Staub. никто не заговорит наш прах.

Niemand. Никто.

Это эссе представляет собой главу из книги «Поэзия как опыт» (Philippe Lacoue-Labarthe. «Poesie
comme experience». Christian Bourgois, 1986). Печатается с сокращениями. Книга готовится к публи-
кации в издательстве «Ad Marginem».

© H. Мавлевич. Перевод, 1999
Вполне логично, что человек (приносящие молитву «мы»), признавая себя созда-
нием такого «Бога», обозначает себя: роза, сотворенная Никем.

Можно было бы счесть такую замену Бога Никем и превращение местоимения в
имя собственное иронией, своего рода сарказмом на грани кощунственной пародии.
Слово «Никто» никогда не было именем, если не считать уловки, с помощью которой
хитроумный Улисс спасся от Полифема. Однако в тоне стихотворения ничто не указыва-
ет на иронию. Разве что назвать иронией полную, абсолютную безнадежность:

Ein Nichts Ничто —

waren wir, sind wir, werden вот чем мы были, есть и будем
wir bleiben, blUhend... пребывать — цветущее [ничто]...

В таком случае возникает второе соображение: может быть, это антимолитва, мо-
литва наизнанку, так сказать, «отрицательная» молитва, утверждающая бессмысленность
молитвы вообще. Точнее, не самой молитвы, коль скоро сохранена ее форма — форма
призывания. Кажется, что, назвав адресата «Никем», она уничтожает самое себя как
обращение. В действительности же это «Никто» означает лишь, что данный адресат от-
сутствует или не существует, но остается адресатом. В этом высказывании нет ничего
абсурдного. Смысл его прост: если молитва не обращена ни к кому, она в самом деле
становится бессмысленной; если же она обращена к Никому, то не перестает быть мо-
литвой. Иначе говоря, парадоксальное именование адресата делает ее одновременно
возможной (формально) и невозможной. Но и в невозможности она остается молитвой,
причем молитвой настоящей. Здесь мы сталкиваемся с парадоксом, который лежит в
основе неизменной напряженности всей поэзии (и мысли) Целана.

2. Заменить Бога Никем — значит с потрясающей силой заявить, что слово «Бог» —
это не имя и, быть может, не было именем и прежде. Нечто апокалипсическое есть в этом
стихотворении.

Если же «Бог» не имя — не всем именам имя, не набольшее из имен, как принято
было считать, —то обращение становится безличным. «Бог» — не имя, а простое слово,
понятие, означающее «не человек, а Некто Другой»', «Бог» — не в большей и не в мень-
шей степени имя, чем «человек». (Бывает, что к кому-нибудь обращаются: «Человек!»
Но только если не знают имени или по какой-то причине не хотят или не могут его произ-
нести.) Уместно вспомнить, что говорил Хайдеггер: перед таким Богом (Богом-поняти-
ем) невозможно преклонить колена, ему не принесешь ни жертв, ни молитв. Таким об-
разом, призывать божество, называя его именем «Бог», не более парадоксально, чем
призывать Никого. (Ведь у подлинного божества всегда есть определенное имя: Апол-
лон, Иисус или титулование: Христос. Бог Ветхого Завета имеет несколько имен или одно,
которое нельзя произнести, но можно написать.)

Разумеется, то, что Бог не имя, и даже то, что это известно называющим его этим
«именем», можно понимать и так: у Бога нет имени или Бог — всем именам имя, выше
и вне всякого именования. Каждый знает, хотя бы в самом общем виде, положения апо-
фатической теологии: Бог в своем бесконечном могуществе (то есть в бесконечной вез-
десущности), превосходит всякое определение. Наш ограниченный человеческий язык
не может охватить Его безмерности. Или не может выразить того, что человеку недо-
ступно. Однако не это подразумевает стихотворная молитва Целана. Здесь напрямую
сказано другое: Бог, раз он просто Бог, — это «никто». Бог как таковой не существует. Его
«имя» — ничье, его синоним — никто. И если есть в этом разоблачении некий подспуд-
ный укор — а я думаю, есть, и очень горький, — то он обращен к теологии, а значит, и к
философии: ведь Платон не только был «провозвестником христианства», именно на языке
Платона, на нашем языке, было впервые выражено учение о божественном. (Этот упрек
ничуть не отменяет удивительной легкости, свободы всего стихотворения.)

Целановское «Бога нет» не означает атеизма. Ибо это не то же самое, что «Бога
никогда не было». В «Псалме» слышится совсем иное: Бог предстал «Hi/кем».

Niemandknetet uns wieder... Никто не вылепит нас снова.
Ясно читается, что однажды кто-то это уже сделал; кто-то — некое божество, Бог-
создатель — вылепил нас из земли и глины и благословил земной прах. Или, по крайней
мере, мы, люди, верили в это, верили, что мы созданы Богом-творцом, который и в смер-
ти не оставит нас своею милостью. Сочтя себя смертными созданиями Божьими, мы могли
взывать к этому Богу, от которого зависят наше начало и конец. Однако, в силу той же
логики, как только мы перестаем считать себя таковыми, оказывается, что никто нас не
сотворил и сами мы — ничто или, скорее, «Ничто» (ein Nichts), ne-ens (не-сущее), един-
ственная же молитва, которую мы еще вправе возносить, эхом откликаясь тем, что звуча-
ли встарь, это молитва Никому. Нам открывается, что Откровение подошло к концу. И
мы можем говорить, как в этой молитве, не о том, что Бога никогда не было, а о том, что
мы, люди, всегда были «ничем» и никогда ничем иным не будем.

Возможность Откровения теснейшим образом, как, впрочем, и всегда, связана здесь
с проблемой человека, с его сутью. Раз человек есть ни-что, не-сущее и может, следова-
тельно, назвать себя — по аналогии с «розой из бездны» Ангелуса Силезиуса — «розой
из ничего», или «розой из небытия» (вещь, ничем не хуже прочих), то так называемый
«Бог», ens summum (верховное существо) отныне перестает быть Сущим. И это выража-
ется в том, что он теряет имя — словом «Бог» не именуется никто, во всяком случае,
никто, обладающий бытием, более того — высшим, бесконечным и т. д. бытием.

Огромный, непомерный подвиг Целана в том, что он поднимает и оставляет откры-
тым вопрос «Кто?», даже если он касается Бога и даже если, как сказал Хайдеггер, этот
вопрос («Кто такой Бог?») «возможно, слишком труден для человека и слишком рано
поставлен».

Кого вопрошает Целан? Очевидно, что Бог — тот, кого именуют Богом, — стал для
него безымянным. Открытие безымянности Бога — это грандиозное историческое свер-
шение (сравнимое с Откровением). Или даже завершение истории. Растворение Бога
(явленного в Откровении) в безымянности — это целый этап истории, переворот в рели-
гиозных представлениях. Нечто очень близкое мы находим у Гёльдерлина, с его «отступ-
лением» или «отстранением — отвращением» божества, или у Ницше, с его «Бог умер».

Однако в тезисе «Бог умер» (не следует забывать, что это .мы его убили) происходит
предельное возвышение человека как субъекта — субъекта Всемогущей Воли, — явля-
ющееся закономерной кульминацией того, что я назвал «помешательством субъекта»:
Бог — это я, Дионис.

Идея «отдаления» Бога, «категорического отстранения» (Бога-Отца, «отца време-
ни»), возникшая у Гёльдерлина из осмысления греческой трагедии, не имеет ничего
общего ни с одним из представлений о гибели Бога. «Отдаление» — вовсе не смерть,
наоборот, это скорее способ уберечь божество, соблюсти дистанцию между ним и чело-
веком, между конечным и бесконечным, поскольку «непосредственное соприкоснове-
ние для смертных так же невозможно, как и для бессмертных». То есть неопосредован-
ное богоявление в чистом виде, как свидетельствуют трагедии, ведет к смерти или безу-
мию человека. При таком чудовищном слиянии и сам Бог тонет в человеческом исступ-
лении. Вот почему, дабы уберечь «святость» божества, необходимо «отдаление». Потому
же закон требует, чтобы человек терпел «отсутствие» Бога, ибо только оно помогает и
спасает. Для «катастрофически»1 отброшенного на землю человека такое «отступниче-
ство» есть верх «благочестия». По этой логике богоявление мыслится каждый раз как
преддверие богоотдаления или как испытание на пороге конечного: поскольку конечная
природа человека без-божна. Однако это же рассуждение предполагает наличие боже-
ственного начала в той самой истории, которую открывает богоявление (богоотдаление):
боги отвернулись от мира — не грядет ли новый Бог?

Целану ближе именно такая идея. Он, несомненно, не может оплакивать «исчезно-
вение священных имен». Бог, им подразумеваемый, — еврейский Бог, и Целан по соб-
ственному страшному опыту знает, к чему привели Германию (и всю Европу) носталь-

«Катастрофа» по-гречески означает «переворот», так назывался момент развязки в греческой тра-
гедии. (Здесь и далее — прим, перев.)
гия по мифу и неистовое мифотворчество (оно не затронуло Гёльдерлина, но скомпро-
метировало Хайдеггера). Однако он прямо продолжает гёльдерлиновскую тему «после-
дних времен» и чаяния новой религии. Или по меньшей мере сочувствует ей.

И даже если после «Розы Никому» упоминание о Боге становится все реже, даже
если в том или ином стихотворении из этого сборника говорится о Боге, который «не
приходит», все-таки сам Целан никогда не произносит того, что мне, читая его, хочется
если не услышать, то хотя бы сказать за него: все кончено, Бог окончательно утратил имя.
Нет, Целан все-таки оставляет возможность для молитвы.

3. И наконец: если эта возможность молитвы, пусть самая слабая, удерживается в
стихах так настойчиво, не означает ли это, что между поэзией и молитвой существует
некая, быть может необходимая, связь? Что поэзия по сути своей есть молитва и, наобо-
рот, любая молитва есть поэзия?

Со второй частью этого предположения согласиться нетрудно: в конце концов, все
божественные книги суть собрания стихов, и, главное, при обращении к Богу употребля-
ется особый регистр языка. Не случайно Целан напоминает определение Мальбранша:
«Внимание — это естественная молитва души». Рассуждение о сути поэзии потому при-
тягивается к идее молитвы, что изначальной формой поэзии представляется призывание.
Сама же молитва — что-то вроде истока поэзии. Но это и значит, что поэзия по сути сво-
ей есть молитва. Поясним эту мысль.

В «Меридиане»1 сказано: «...я думаю, извечное чаяние поэзии — говорить <...> как
бы от другого имени — или, как знать, может быть, от имени Другого»,— и трудно не
догадаться, что в этой фразе подразумевается Бог. Бог, к которому обращено извечное
чаяние, то есть к которому исконно устремлена поэзия. Тем самым поэзия посвящается
Богу, суть ее определяется как слово, произнесенное во имя или ради Господа. Иначе
говоря, как молитва.

Это относится ко всему творчеству Целана, исключая разве что последнее написан-
ное им стихотворение, из сборника «Световолие» («Lichtzwang»), где есть такие слова:
«со стержнем из Ничто, без бремени молитвы».

Впрочем, это «без бремени молитвы» — тоже молитва или ссылка на молитву.
Перефразируя молитву Майстера Экхарта: «Будем молить Господа о том, чтобы пребы-
вать свободными от Него и ничего Ему не должными», — Целан в другом стихотворе-
нии того же сборника, «Время неводов», просит Бога, чтобы Он сам положил конец стра-
данию, сплошному страданию, каким является Он в нас и среди нас. Или даже так: чтобы
Он положил конец той муке, которая тоже есть Он, муке смерти, и сделал нас «свобод-
ными от смерти, свободными от Бога».

Но у Целана «свободные от смерти» не может означать «смерть смерти», то есть, в
гегелевской трактовке — смерть Бога (отмена Воскресения), а именно таково спекуля-
тивное толкование этого высказывания. Целан хочет сказать другое: ничем более не обя-
занные смерти, не имея более перед ней долгов или уплатив ей сполна (намек вполне
прозрачен), мы фактически квиты с Богом, «который <...> всего этого хотел, который <...>
все это знал». «Без бремени молитвы» — это цитата из молитвы. Чья роль перешла те-
перь к стихам, которые произносит обездоленный, поверженный, низвергнутый, свиде-
тельствуя тем самым, что «Бога больше нет», а не просто «Бога нет».

Если так, то можно сказать, что поэзия Целана — та точка, в которой поэзия переста-
ла быть молитвой по сути. Или точнее: отреклась от молитвы.

Одна из программных речей Целана.
П ИТццл21

Тень Набокова
Искусство, как известно, игра. Глубинное осознание зачинщиком
игры, художником этого непреложного факта не всегда прохо-
дит безболезненно. Кто он, человек искусства, в конце-то концов: демиург или фо-
кусник? Холод гордыни и жар самоуничижения, в которые время от времени броса-
ет художника, объясняются в первую очередь двусмысленностью избранного им
поприща. И бывает, что автор из лучших побуждений — будь то забота об обще-
ственном благополучии или страсть к объективной истине, к тому, «как оно есть на
самом деле», — ополчается на свой же несерьезный род деятельности, на его ус-
ловности и приемы и с неизбежностью впадает «в неслыханную простоту». Обще-
ство лишается художника, приобретая взамен моралиста, религиозного проповед-
ника, политического агитатора. Но с другой стороны, творчество писателя, которому
совершенно не в тягость постоянное пребывание в башне из слоновой кости, как
правило, теряет насущность и, следовательно, обречено на поверхностное.и даже
снисходительное внимание ценителей литературы. Конфликт между жизнью пона-
рошку и собственно жизнью неразрешим и чрезвычайно плодотворен. Многими
шедеврами искусства человечество обязано дерзким — на грани безрассудства —
игровым попыткам художественного вымысла освоить неокультуренную целину ре-
альности.

Вопреки сказанному выше, герой нынешнего литературного гида
«ИЛ», русско-американский писатель Владимир Набоков, искренне, последователь-
но и даже с вызовом не признавал конфликта поэзии и правды, «ересь» простоты не
соблазняла его. И не потому, что Набоков неглубок, легковесен или олимпийски рав-
нодушен, как иногда думают. Само противоречие между игрой искусства и тем, «как
оно есть на самом деле», писатель счел несущественным и надуманным: его осени-
ла догадка, что мир не бессмысленное движение материи, и не громоздкое вопло-
щение запредельных истин, и не «пустая и глупая шутка», а блистательный розыгрыш.
Опыт художника и натуралиста раз за разом утверждал Набокова в справедливости
такого предположения. Особый склад таланта позволял Набокову с воодушевлени-
ем узнавать стихию игры — ив природе, и в личной судьбе, и в творчестве люби-
мых писателей — и, разумеется, сделать игру первотолчком собственной художе-
ственной вселенной. Убеждение, что космос и сонет заведены одним и тем же клю-
чом и «при всех ошибках и промахах внутреннее устройство жизни», как и устрой-
ство «точно выверенного произведения искусства <...> тоже определяется
вдохновением и точностью», избавило Набокова от тоски по проклятым вопросам и
почтения к ним, внушило уверенность в том, что, занимаясь творчеством, он зани-
мается очень насущным делом, имеющим непосредственное отношение к тайне
мироздания, к механизму великой игры. Речь идет, говоря напрямую, о сокровенной
перекличке творца с Творцом. Естественным образом в такой эстетизированной все-
ленной главное зло — пошлость во всех ее проявлениях: безвкусный поступок,
расхожая фраза, плоская мысль, примитивная идеология или скудоумие массового
энтузиазма равно грешат против мировой гармонии и поэтому отвратительны.

Именно максимализм артистических притязаний делает Набокова
«своим» в русской литературе, как бы ни дорожил писатель собственной исключи-
тельностью и выстраданным одиночеством. Посмотрите, как расширительно и чело-
вечно толкует он понятие эстетического наслаждения: «... особое состояние, при
котором чувствуешь себя — как-то, где-то, чем-то — связанным с другими форма-
ми бытия, где искусство (то есть любознательность, нежность, доброта, стройность,
восторг) есть норма». От пафоса этого и подобных ему набоковских высказываний
не очень далеко и до затасканного до неприличия афоризма «Красота спасет мир».
Еще ближе — к мечтательно-меланхолическому возгласу пушкинского Моцарта:
«Когда бы все так чувствовали силу / Гармонии...». Можно назвать такой взгляд на
вещи эстетическим гуманизмом.

Для Набокова творчество, эстетика, игровое начало не приправа к
бытию, а суть его. Набоков не столько обнажает частные приемы своего искусства,
сколько главный, на авторский взгляд, всеобщий прием, обнаруживает пружину, при-
водящую мир в движение. Таково мировоззрение писателя. Так Набоков против своей
воли и вопреки темпераменту становится идеологом. Но его идеология предполага-
ет наличие у прозелитов искры Божьей, подобному «учению» не грозит овладеть мас-
сами: «тогда б не мог и мир существовать», — продолжим цитату из «Маленьких тра-
гедий».

Тексты, предлагаемые вниманию читателя, объединяет то, что все
они, за исключением собственно набоковского эссе-мистификации, написаны под вли-
янием и обаянием игрового гения писателя. Влияние лестное, но неуютное: сопос-
тавление с первоисточником неизбежно. Творчество Набокова отбросило на насто-
ящее и будущее искусства густую и обширную тень. Кому-то она придется кстати,
кому-то вконец заслонит белый свет. Набоков, как и всякий большой писатель, не
дает рецептов творческой удачи — но показывает, каким надо быть, чтобы уметь
сочинять такие рецепты самому.

С. ГАНДЛЕВСКИЙ
ВЛАДИМИР НАБОКОВ

«Убедительное доказательство»

Последняя глава
из книги воспоминаний1

Две лежащие передо мной книги воспоминаний, из которых одна написана рус-
ским по рождению автором, ныне гражданином нашей страны, а другая внучкой
великого американского педагога, представляют собой сочинения весьма хитросплетен-
ные. Редко случается, чтобы два достижения подобного уровня попали на стол рецен-
зента в один, практически, день.

Издание новой книги мистера Набокова приведет малую горстку его почитателей в
небезосновательный восторг. При том, что слово «воспоминания» в ее подзаголовке
выглядит вполне оправданным, «Убедительное доказательство» (называвшееся изначаль-
но «Память, говори») обладает некоторыми особенностями — не обязательно достоин-
ствами, — которые отличают эту книгу от прочих известных нам автобиографий, вполне
правдивых, правдивых более или менее и нарочито лживых. И если оригинальность ее не
столь притягательна, как человеческое тепло, излучаемое каждой страницей книги мисс
Браун «Когда цвела сирень», в ней, с другой стороны, сокрыты источники особого рода
удовольствия, от которого не захочет отказаться ни один интеллигентный читатель.

Странного монстра, каким выглядит в ряду автобиографий книга мистера Набоко-
ва, легче описать, указав на то, чего в ней нет, нежели на то, что в ней есть. Она не содер-
жит, к примеру, ни одного из тех многословных, бесформенных, хаотичных, тяжко опи-
рающихся на дневниковые записи построений, которые с такой охотой возводят специа-
листы в иных областях искусства и люди, ведающие нашей общественной жизнью («Сре-
да, около 11.40 вечера, позвонил генерал Имярек. Я сказал ему, что...»). Нет в ней и
профессиональной писательской кухни, кусочков неиспользованного материала, плава-
ющих в тепловатом взваре литературных и личных отходов. И что особо следует подчер-
кнуть, она не имеет ничего общего с широко распространенными гладкими воспомина-
ниями, авторы коих, овладев высоким слогом третьеразрядной беллетристики, с тихим
бесстыдством скармливают читателю охапки диалогов (Молли и соседка, Молли и детки,
Билл и Пол, Билл и Пикассо), которых ни единый человеческий мозг не способен сохра-
нять в виде, хоть сколько-нибудь близком к тому, что нам подсовывают.

Автору этой рецензии представляется, что неотъемлемым достоинством «Убеди-
тельного доказательства» является происходящая в этой книге встреча безличной фор-
мы искусства с более чем личным повествованием о жизни писателя. Метод Набокова
— это исследование отдаленнейших областей прошлой его ^кизни, проводимое в поис-
ках того, что можно назвать тематическими тропами или течениями. Однажды обнару-
женная, та или иная тема прослеживается на протяжении многих лет. И развитие ее при-
водит автора в иные, новые области существования. Ромбоидальный орнамент искусст-

1 Стоит напомнить читателю, что воспоминания Владимира Набокова существуют в трех вариантах.
Первый, вышедший в США в 1961 г., назывался «Убедительное доказательство. Мемуары» («Conclusive
Evidence. A Memoir». В 1954 г. Набоков перевел эту книгу, значительно ее переработав, на русский
язык — это «Другие берега». И наконец в 1965 г появляется подвергшийся основательной переделке
окончательный вариант книги — «Память, говори. Окончательный вариант автобиографии» («Speak,
Memory. An Autobiography Revisited»). Публикуемая здесь в переводе «последняя глава» предназнача-
лась Набоковым для «Убедительного доказательства», но по каким-то причинам не попала ни в одну
из версий автобиографии и была напечатана в журнале «Нью-Йоркер» (со значительными, впрочем,
сокращениями) лишь в конце 1998 г. (Здесь и далее — прим, перев.).

© С. Ильин. Перевод, 1999
ва и мускулы жилистой памяти создают, сочетаясь, сильное и гибкое движение, порож-
дают стиль, зримо скользящий между цветов и травинок к теплому, плоскому камню, на
котором он и сворачивается наконец во всей своей красе.

Ясно, что метод Набокова утратил бы все присущие ему достоинства, если бы ма-
териал, к которому он применяется, не был настолько точным отчетом о личных пере-
живаниях, насколько то дозволяется памятью. Средства отбора предоставляет искусство,
однако сам отбор производится из гущи подлинной жизни. Память Набокова, особенно
в отношении первых двадцати лет его жизни, почти аномально крепка, и, вероятно, он
столкнулся с меньшими трудностями, чем большинство мемуаристов, исполняя задачу,
которую сам же перед собой и поставил: придерживаться истины, чего бы это ни стоило,
одолевая искушение заполнить пробелы логически оправданными выдумками, выдава-
емыми за любовно сохраненные воспоминания. В одном-двух случаях специально про-
водимое расследование показывало, что какие-то вещи были с самого начала запомне-
ны неверно; порою память могла сбиваться с пути и, не сознавая того, почти уже сда-
ваться на милость надуманного оправдания, мгновенно высылаемого ей на помощь; так,
внезапная вспышка фактической памяти позволила отказаться в настоящем издании от
приведенного в «нью-йоркеровском» варианте двенадцатой главы туманного описания
способа, которым достигло автора некое письмо, — внесение в эту главу кое-каких но-
вых, никчемных на вид сведений попутно позволило памяти не без изящества отыскать в
самом неожиданном месте то, что она потеряла. В другой же главе (в седьмой) Набоков
вносит в свой рассказ, в качестве составной его части, затруднение, действительно им
испытанное, — невозможность припомнить имя собачонки, имя, которое вдруг выби-
рается из тайной келейки разума в самом процессе письма.

Читатель, конечно, испытает немалое наслаждение, самостоятельно отыскивая из-
гибы, подспорья, разнообразные улыбчивые личины той или иной сквозящей в книге
тематической линии. Среди них есть основные, но есть и множество подчиненных, и все
они соединяются, заставляя вспомнить шахматные задачи и разного рода головоломки и
стремясь в то же время раскрыться в некоем шахматном апофеозе, в единой теме, про-
ступающей едва ли не в каждой главе: разрезные картинки; шашечница в фамильном
гербе; определенные «ритмические узоры»; «контрапунктическая» природа судьбы;
жизнь, «спутывающая в пьесе все роли»; шахматная партия, играемая на борту судна,
пока Россия уменьшается вдали; романы Сирина; его увлеченность шахматным компо-
зиторством; «эмблематика» осколков древней глиняной посуды и финальная загадочная
картинка, завершающая тематическую спираль.

Весьма обаятельна и тема «радуги», тема, которая начинается со случайного набо-
ра красок — цветных стекол, праздничной иллюминации, акварельных красок, драгоцен-
ных камней и тому подобного, а затем обретает самостоятельность, становясь самоцвет-
ной составляющей горного ландшафта или таясь за роняющими капли деревьями, под
которыми отрока-поэта обуревает первый приступ отроческой версификации. Читатель
получит удовольствие и прослеживая тему прогулок и тропок в усадебных парках и на-
следственных лесах, которая, зарождаясь в дубовой аллее, приводит к странным видени-
ям Америки среди русских боров и торфяных болот и наконец удаляется в обществен-
ные парки и сады, чтобы из них выйти в море, к иным горизонтам. Быть может, самой
трогательной темой книги является тема изгнания, к которой мне еще придется вернуть-
ся. В каком-то смысле Набоков прошел через все уныние и упоение ностальгии задолго
до того, как революция разобрала декорации его юных лет. Он пытается показать нам,
что детство его содержало, пусть и в уменьшенном масштабе, основные ингредиенты
его творческой зрелости — примерно так же сквозь тонкий покров созревшей хризали-
ды различаешь в ее малых надкрыльях зачатки рисунка и красок, миниатюрное открове-
ние бабочки, которая явится вскоре на свет и расправит рдяные, узорчатые крылья, го-
раздо большие зачаточных.

Распутывание головоломок есть чистейшее, исконнейшее занятие человеческого
разума. Все упомянутые мной тематические линии постепенно сходятся, зримо сплета-
ясь и сливаясь в изящном, но естественном соприкасании, в такой же мере являющемся
функцией искусства, в какой и поддающимся проверке процессом в эволюции личной
судьбы. Таким образом, к концу книги тема мимикрии, «защитного обмана», изучавша-
яся Набоковым как энтомологом, в точно назначенный срок является на свидание с те-
мой головоломок, с замаскированным решением шахматной задачи, со складыванием
воедино орнамента на ивернях глиняной посудины и с загадочной картинкой, на которой
глаз различает очертания новой земли. К этой же точке слияния сбегаются в спешке и
прочие линии, как бы сознательно жаждая блаженного анастомоза, приготовляемого
общими усилиями судьбы и искусства. Разрешение темы головоломок есть также и раз-
решение пронизывающей всю книгу темы изгнания, коренной утраты, и эти линии в свой
черед сливаются с кульминацией темы радуги («спираль жизни в агате»), сходясь в не
оставляющем желать ничего лучшего rond-point1 с садойыми стежками, парковыми ал-
леями и лесными тропинками, вьющимися по всей книге. Ничего, кроме уважения, не
способны внушить та ретроспективная проницательность, то напряжение творческой
воли, которые потребовались от автора, чтобы спланировать книгу в точном соответ-
ствии с созданным неведомыми нам игроками планом его жизни, и ни в чем не укло-
ниться от этого плана.

Владимир Набоков родился в Петербурге в 1899 году. Отец его, также Владимир, был
человеком высокой европейской культуры, ученым и государственным деятелем, муже-
ственным и бесстрашным бунтарем — братья и зятья отца представляли собой в луч-
шем случае покладистых консерваторов, а в худшем ярых реакционеров, он же присое-
динился к либеральной партии, противившейся и в Думе, и в повсеместно читаемых
периодических изданиях самодержавным устремлениям и беззакониям, творимым цар-
ским режимом. Нынешние американские читатели, знания которых о царской России
насквозь пропитаны советской пропагандой и просоветскими россказнями, распрост-
ранявшимися здесь в двадцатые годы, пожалуй, удивятся, узнав из «Убедительного дока-
зательства», насколько широкой была в предреволюционной России свобода слова и сколь
многое удавалось сделать в ней цивилизованным людям.

Жизнь богатых землевладельцев, к которым принадлежали Набоковы, обладала оп-
ределенным сходством с жизнью изобильного Юга нашей страны и даже большим — с
жизнью в поместьях Англии и Франции. Летние месяцы, которые автор еще ребенком
проводил в деревне, по-видимому, наложили на него наиболее значительный отпечаток.
Те места с их разбросанными среди необъятных лесов и топей деревнями, населены были
довольно скудно, но бесчисленные стародавние тропы (таинственные пути, с незапамят-
ной поры паутиной опутавшие всю Империю) не давали охотникам до лесной ягоды,
бродягам и прелестным помещичьим детям заблудиться в лесу. И поскольку дороги, как
и пустоши, к которым они вели и которыми проходили, большей частью оставались бе-
зымянными, помещичьи семьи, поколение за поколением, давали им прозвища, кото-
рые, благодаря французским гувернанткам и учителям, естественным образом закреп-
лялись в детском сознании во время ежедневных прогулок и частых пикников — Chemin
du Pendu, Pont de Vaches, Amerique2 и тому подобное.

Место пересечения двух и более тропинок (франц.).

Тропа висельника, Коровий мосток, Америка (франц.).
Автор «Убедительного доказательства» и, по приятному совпадению, автор книги
«Когда цвела сирень», были старшими из пяти детей. Однако, в отличие от мисс Браун,
Набоков говорит о двух своих братьях и двух сестрах, родившихся соответственно в 1900,
1911,1903 и 1906-м, совсем мало. Могучая сосредоточенность на собственной личности,
этот акт неутомимой и несгибаемой художнической воли, неизбежно влечет за собой
определенные последствия, и названное мной обстоятельство является, несомненно, од-
ним из них.

С разрешения автора я позволю себе упомянуть здесь некоторые из моих случай-
ных встреч с членами его семьи. Двоюродный брат его, также ставший гражданином
нашей страны, рассказывал мне, что в юности младшие братья и сестры Набокова со
сверхъестественной легкостью (общей для бесчисленных молодых россиян того поко-
ления) писали лирические стихи. Вспоминаю, как на одном литературном вечере в
Праге, где-то в начале двадцатых (вероятно, в 1923-м), друг Франца Кафки,-,

талантливый чешский переводчик Достоевского и Розанова, указал мне на мать Набо-
кова, маленькую седую женщину в черном, которую сопровождала юная девушка с
влажными глазами и лучезарной кожей, то была сестра Набокова, Елена. В тридцатых
мне, жившему уже в Париже, довелось встречаться с братом Набокова, Сергеем; не-
смотря на меньшую года разницу в возрасте, эти двое, судя по всему, с раннего отро-
чества жили каждый своей, особливой жизнью — учились в разных школах, дружили с
разными людьми. Когда я узнал Сергея, он уже с головой погрузился в гедонистичес-
кий туман, окутывавший монпарнасскую толпу, которую так любят описывать амери-
канские авторы определенного толка. Лингвистическая и музыкальная одаренность его
разжижалась вялостью натуры. У меня есть основания полагать, что детство Сергея
было далеко не таким счастливым, как детство любимого сына его родителей..Обви-
ненный в англосаксонских симпатиях, Сергей, человек при всей женственности его
обличия прямой и бесстрашный, был арестован немцами и в 1944 году умер в концен-
трационном лагере.

На прекрасных страницах книги «Когда цвела сирень», повествующих о самых ран-
них воспоминаниях мисс Браун, она говорит о надежной устойчивости мира, в котором
процеживание кленового сиропа или мамин именинный пирог были столь же обычны-
ми и вечными, столь привычными и милыми сердцам нынешних новоанглийских патри-
циев и филадельфийских князьков, сколь и сердцам их простых, трудолюбивых пращу-
ров, живших за два-три поколения до них. Напротив, мир набоковского прошлого отли-
чался странной, светозарной хрупкостью, также ставшей одной из тем его книги. Набо-
ков с редкостной проникновенностью подчеркивает удивительные предвидения
дальнейших утрат, которые томили его в детстве при всех чарующих радостях оного. В
его петербургской детской висела на видном месте картинка «в ярком английском стиле,
используемом для охотничьих сцен и тому подобного и столь идущем разрезным кар-
тинкам»; на ней с оправданным юмором изображалась семья французского дворянина
в изгнании: покрытый ромашками луг, корова где-то пообок, синее небо и толстый ста-
рый вельможа в камзоле с искрой и сургучного тона штанах, сокрушенно сидящий на
доярочьей скамеечке, между тем как жена и дочери его развешивают по бельевой верев-
ке изысканных цветов постирушку. В сельском поместье Набоковых родители автора,
словно бы воротившись домой после многолетней отлучки, показывали ему то там, то
сям милые вехи давних событий, скрывшихся в складках неощутимого, но почему-то
вечно присутствующего прошлого. В кипарисовых аллеях крымских парков (где за сто
лет до него прогуливался Пушкин) молодой Набоков дразнил и развлекал свою подруж-
ку, комментируя собственные слова и поступки в отчасти жеманной манере, которую
спутнице его предположительно предстояло усвоить многие годы спустя, когда она уся-
дется за свои мемуары (выдержанные в духе воспоминаний о Пушкине): «Набоков лю-
бил вишни, особенно спелые», или «Ему было присуще обыкновение щуриться, глядя
на заходящее солнце», или «Помню, как-то ночью мы с ним возлежали на муравчатом
бережку» и так далее; игра, разумеется, глупая, но отчего-то кажущаяся менее глупой
теперь, когда и ей нашлось место в узоре предсказанных утрат, — трогательная попытка
удержать обреченную, уходящую, обаятельно умирающую жизнь, отчаянно пытающу-
юся помышлять о себе на языке будущих воспоминаний.

Когда весной 1917-го разразилась революция, Набоков-старший вошел во Времен-
ное правительство, а затем, после установления большевицкой диктатуры, стал на хруп-
ком, но еще свободном Юге членом другого правительства, протянувшего совсем уж
недолго. Группа, к которой принадлежали образовавшие его русские интеллигенты —
либералы и некоммунистического толка социалисты, — разделяла основные воззрения
западных демократов. Впрочем, сегодняшние американские интеллектуалы, получившие
сведения о русской истории от коммунистов и из подкармливаемых ими изданий, не знают
о том периоде практически ничего. Большевицкие историки, естественно, принижают
предреволюционную борьбу демократов, почти не упоминая о ней, грубо ее искажая и
осыпая пропагандистской бранью («реакционеры», «лакеи», «рептилии» и т. п.), — при-
мерно так же нынешние советские журналисты аттестуют удивленных американских
чиновников «фашистами». Удивление это запоздало лет на тридцать.

Читатели книги Набокова, конечно, заметят разительное сходство между нынешним
отношением к Советской России былых ленинистов и огорченных сталинистов нашей
страны и непопулярными воззрениями, излагавшимися в эмигрантской печати русски-
ми интеллигентами в течение трех последовавших за болыпевицким переворотом десят-
ков лет — как раз в то время, когда наши восторженные радикалы радостно раболепство-
вали перед Советами. Приходится признать, что политические авторы эмиграции либо
на много лет опередили свое время в понимании истинного духа и неизбежной эволю-
ции советского режима, либо обладали интуицией и даром предвидения, граничащими
с чудотворством.

Мы живо представляем себе университетские годы мисс Браун. Не то с автором
«Убедительного доказательства», ибо Набоков решительно ничего не говорит о заняти-
ях, которые он должен же был посещать. Покинув Россию на самой заре советской эры,
Набоков завершил образование в Кембриджском университете. С 1922 по 1940-й он жил
в разных частях Европы, преимущественно в Берлине и в Париже. Кстати, любопытно
сравнить жутковатые впечатления, оставленные Берлином, каким он был между двумя
войнами, в Набокове, с современными, но гораздо более лиричными воспоминаниями
мистера Спендера1 (пару лет назад напечатанными в журнале «Partisan») — в особенно-
сти с тем их местом, где говорится о «безжалостно красивых германских юношах».

Описывая свою литературную деятельность в годы европейского изгнания, мистер
Набоков использует отчасти раздражающую манеру говорить о себе в третьем лице, как
о «Сирине» — это литературный псевдоним, под которым он был, да и остается, извес-
тным в ограниченном, но весьма образованном и разборчивом мире русских экспатри-
антов. Разумеется, верно, что Набоков, практически распрощавшийся с русской литера-
турой, волен обсуждать сочинения Сирина отдельно от своих собственных. И все же
невольно начинаешь думать, что истинная его цель состоит в попытке спроецировать
свою личность или по меньшей мере заветнейшую часть ее на создаваемое им полотно.
Все это напоминает о тех проблемах «объективности», которые ставит перед нами фило-

1 Воспоминания поэта и литературного критика Стивена Спендера (1909—1995) «Мир в мире» вышли
отдельным изданием в том же 1951 г., что и «Убедительное доказательство».
софская наука. Наблюдатель выстраивает детальную картину Вселенной как целого, но,
завершив ее, осознает, что в ней все же кое-чего не хватает: его собственного «я». Он
вставляет в картину и себя самого. И тем не менее «я» остается внешним по отношению
к картине — и так далее, в бесконечной последовательности проекций, как на рекламных
картинках, изображающих девушку, держащую в руке свой портрет, на котором она дер-
жит в руке свой портрет, на котором она держит в руке картинку, которую лишь крупно-
зернистость печати не позволяет нам разглядеть.

На самом деле Набоков пошел на шаг дальше и под личиной Сирина спроецировал
персону третьего порядка, названную им Василием Шишковым. Поступок этот стал ито-
гом десятилетней распри между ним и самым даровитым из эмигрантских критиков Ге-
оргием Адамовичем, поначалу отвергавшим, затем неохотно принявшим и наконец
полюбившим, подобно многим иным, увлекательно красочную прозу Сирина, продол-
жая, впрочем, осмеивать его стихи. Набоков-Сирин при задорной поддержке редактора
журнала укрылся под именем Шишкова. В августе 1939 года Адамович, рецензируя в
русской газете «Последние новости» (издававшейся в Париже) шестьдесят девятый но-
мер ежеквартальника «Современные записки» (также издававшегося в Париже), осыпал
непомерными хвалами стихотворение Шишкова «Поэты» и заявил, что русская эмигра-
ция хоть и с запозданием, но породила наконец великого поэта. Осенью того же года в
той же самой газете Сирин подробно описал воображаемый разговор между ним и «Ва-
силием Шишковым». Адамович в своем неуклюжем, но задиристом ответе усомнился в
том, что стихотворение было подделкой, добавив, впрочем, что Сирин, судя по всему,
достаточно изобретателен, чтобы подделать вдохновение и одаренность, намного пре-
восходящие его, Сирина, возможности. Вскоре после этого вторая мировая война поло-
жила конец русской литературе в Париже. Боюсь, мне не всегда удается поверить автору
«Убедительного доказательства», когда он, вспоминая о своей литературной карьере,
подчеркивает совершенное безразличие, которое неизменно питал к критике — и враж-
дебной, и хвалебной. Во всяком случае, в собственных его критических статьях просту-
пает порою нечто неприятное, мстительное, а то и попросту глупое.

Как узнаем мы скрытую в словах великую тайну? Мы видим, что иностранцу обыч-
но не удается обрести совершенное, прирожденное чувство их сущностного значения.
Жизнь его не протекала с младенчества в тихом, бессознательном усвоении их, он не
ощущает того, как один мир втекает в другой, как один век — с его письменностью, его
внеписьменной традицией и общим стилем ведения беседы — сливается с другим. Мисс
Браун в прекрасных, сострадательных, напряженно женственных поисках, ведомых ею в
королевстве утраченных вещей, приходится одолевать на одно препятствие меньше, чем
Набокову. Да, разумеется, у русского автора были в детстве английские гувернантки, да,
он провел три университетских года в Англии. Вспоминать Конрада в связи с написанны-
ми по-английски романами Набокова («Подлинной жизнью Себастьяна Найта» и «Под
знаком незаконнорожденных») значит упускать истинную суть достижений последнего.
Конрад, английский слог которого, что бы о нем ни говорили, представляет собой собра-
ние высокочтимых штампов, начиная свою английскую карьеру, не имел за спиной двад-
цати лет напряженной работы в польской литературе. С другой стороны, Набоков, когда
он перешел на английский, был автором нескольких романов и изрядного количества
рассказов, написанных им по-русски, автором, завоевавшим прочное место в русской
литературе, даром что на родине книги его запрещались. Пожалуй, единственное сход-
ство между Конрадом и Набоковым состоит в том, что оба могли с одинаковым успехом
избрать не английский язык, а французский. И в самом деле, первой, предпринятой в
середине тридцатых, попыткой оригинальной прозы на чужом для Набокова языке стал
написанный им по-французски рассказ («Мадемуазель О»), напечатанный Поланом в
«Мезюр». (Английский его вариант, из которого автор выполол большую часть литера-
турного вымысла, появился в «Атлантик мансли» и был затем перепечатан в сборнике
«Девять рассказов». В новой, отредактированной и расширенной версии, из которой ус-
транились и последние вымыслы, рассказ этот, приняв окончательный вид, обосновался
в обсуждаемой книге в виде пятой ее главы).

У рецензента сохранились смутные воспоминания о лекции, прочитанной Набоко-
вым на блестящем французском в ходе одного soiree litteraire’ —то был 1937-й, по-мое-
му, год— в парижском концертном зале. Венгерская писательница — ныне забытая, но
в ту пору бывшая модной авторессой французского бестселлера (что-то про кота-рыбо-
лова), которой предстояло выступить на том вечере, за несколько часов до его начала
прислала телеграмму с извещением, что прийти не сможет, и Габриель Марсель, один из
организаторов этих вечеров, уломал Набокова прочитать в виде подмены французский
доклад о Пушкине2 (впоследствии опубликованном в «Нувель ревю франсез» («Nouvelle
revue fran$aise»). Acte gratuite3 (если повторить очаровательную ошибку мистера Оде-
на) докладчика предварилась бурным движением, своего рода водоворотом в публике.
Билеты на вечер купила вся венгерская колония; некоторые из ее представителей, узнав
о перемене в программе, покинули зал. Другие венгры, храня блаженное неведение, ос-
тались. Большая часть французского контингента также удалилась. За кулисами венгерс-
кий посланник с силой тряс руку Набокова, приняв его за мужа писательницы. Наспех
призванные русские эмигранты старались как могли залатать зияющие в зале прорехи.
Верные друзья Набокова Поль и Люси Леон привели с собой в качестве особого сюрп-
риза Джеймса Джойса. Первый ряд оккупировала венгерская футбольная команда.

Ныне мистеру Набокову странно, я думаю, вспоминать причудливые литературные
события его молодых лет. Теперь он живет с женой и сыном в нашей стране, как ее граж-
данин, живет, сколько я знаю, счастливо, приняв простую личину неприметного профес-
сора литературы и посвящая долгие отпуска охоте на бабочек в западных штатах. В кру-
гах лепидоптерологов он известен как отчасти эксцентричный систематик с устремлени-
ями более аналитическими, нежели систематологическими. Он опубликовал в амери-
канских научных журналах несколько статей, описывающих сделанные им открытия новых
видов и типов бабочек, и в соответствии с научной традицией, производящей столь силь-
ное впечатление на несведущих репортеров, другие энтомологи называют бабочек, днев-
ных и ночных, в его честь. Образчики набоковских типов бабочек хранятся в нью-йоркс-
ком Американском музее естественной истории и в гарвардском Музее сравнительной
зоологии. При моем посещении последнего мне показали несколько крохотных ночниц,
открытых Набоковым в 1943-м в горах Уосатч, штат Юта. Одной из них Макданнах дал
имя Eupithecia nabokovi — восхитительно приятное разрешение тематической линии
«Убедительного доказательства», связанной с рассказом Набокова о том, как страстно
мечтал он в отрочестве открыть нового представителя именно этой группы.

Возможно, стоит упомянуть и о некоторых чисто технических особенностях этой
книги. Транслитерирование русских слов доставило Набокову определенные хлопоты.
Чтобы не противоречить самому себе, ему следовало бы писать «Tolstoj» (что рифмует-
ся с «домой»), «Dostoevskij», «Nevskij» и т. д. — как и «Chehov» вместо «Chekhov», —
однако он предпочел сохранить за хорошо известными именами их привычную форму
(постоянно, впрочем, используя в окончаниях «i»).Для весьма специфического звука —

2 Литературный вечер (франц.).

3 Имеется в виду эссе Набокова «Пушкин, или Правда и правдоподобие».

Здесь букв.: «неожиданная выступления» (франц.) Оден ошибочно употребил второе слово в женском
роде, переведя в него и первое. Набоков еще раз припомнил эту ошибку в «Аде» (1.39).
наполовину «i», наполовину «и», — не имеющего в западноевропейских языках точного
соответствия, повсюду, где «i» или «j» могли бы вступить в противоречие с привычным
написанием, используется «у» (единственное исключение составляет «Yalta»).

Двенадцать глав «Убедительного доказательства» были напечатаны в журнале «Нью-
Йоркер», и здесь рецензент, осведомленный о том, как это происходило, хотел бы кое-
что объяснить. Прежде всего, сравнивая настоящий текст с опубликованным в «Нью-
Йоркере», замечаешь, что во многих случаях (особенно приметные примеры дают гла-
вы 3,6,10 и 12) Набоков, работая над книгой, добавил новые куски — экскурсы в исто-
рию своих предков, описание невзгод, испытанных им во время охоты на бабочек в
Европе, вставки, содержащие упоминания о Поленьке, множество новых подробностей
касательно жизни в Петербурге и на Крымской Ривьере. Сверх того, во всех этих главах
присутствует и множество иных изменений, порожденных где более, где менее основа-
тельной их переработкой.

Засим, имеют место куда менее важные расхождения между настоящим текстом и
тем, что напечатан в «Нью-Йоркере», объясняющиеся тем, что автор восстановил не-
сколько отдельных слов и словосочетаний, исключенных — с его неохотного согласия —
«Нью-Йоркером» либо по причине «семейного характера» этого журнала (речь идет о
завершении 3-й главки десятой главы), либо потому, что «Нью-Йоркер» пессимистичес-
ки полагал, будто непривычное слово может вызвать досаду у его наименее мозговитого
читателя. В последнем случае мистер Набоков сдавался далеко не всегда, что имело след-
ствием некоторое количество пылких сражений. Кое-какие из них, к примеру Битву Паль-
пебральной Ночи, Набоков проиграл. В других победил он.

И наконец, существует вопрос грамматической правильности. Редактирование это-
го рода, да, собственно, и какого угодно другого Набоков воспринял бы как чудовищное
оскорбление, если бы «Современные записки» — в былые дни — попросили у Сирина
разрешения внести какие-нибудь изменения в любое из предложений его русской про-
зы. Но в качестве англоязычного писателя Набоков всегда чувствовал себя неуверенно.
При всей энергии и живости его английского языка, он допускает порою солецизмы,
некоторые из которых способны изумить всякого, кому известна общая его изощренность.
Вследствие этого незначительные усовершенствования, предлагавшиеся «Нью-Йорке-
ром»: исправленье инверсии, подпорки для какого-нибудь опасно провисшего термина,
разбивка слишком длинного предложения на два, ритуальное преобразование «which» в
«that», принимались мистером Набоковым со смиренной благодарностью. И однако ж
какие перепалки возникали обычно, если редактор по недосмотру нарушал драгоцен-
ный ритм фразы, или неверно истолковывал аллюзию, или старался заменить собствен-
ными именами каждое из «он», «она» и «мы», забредавших в следующий абзац, застав-
ляя читателя скрести свой некрупный затылок. И если нужен пример более специфичес-
кий, укажем на синдром Опущенного Антецедента1, возникавший снова и снова и при-
водивший к потасовкам, в ходе которых мистер Набоков, анти-антецедентонист с большим
стажем, нередко терпел поражения, но также и одержал несколько славных побед.

Создается впечатление, что в самом начале сотрудничества Набокова с «Нью-Йорке-
ром» редакторские попытки прояснить кажущиеся двусмысленности и причесать его прозу
знаменовались большей частотой и беспечностью, чем на последних этапах. Автор испус-
кал страдальческие вопли и что-то бубнил о презренности стараний приладиться ко вкусам
журнала. Но постепенно редакционный отдел осознал, что труды, затрачиваемые им на
возведение прочного моста, соединяющего две мысли, лежащие, как представлялось по-
началу, в разных пригородах сознания, оказываются, при всей их благонамеренности, не-

Антецедент— существительное или его эквивалент, к которому относится последующее местоимение.
нужными, поскольку автор лишь предпринимает еще пущие усилия, чтобы разрушить либо
раскамуфлировать упомянутый мост, который только портит общий пейзаж.

Однако пора показать читателю и оборотную сторону описанного. Замечательная
благожелательность, нежная и любовная заботливость — вот чем отмечались все редак-
торские запросы. В нескольких случаях, когда от автора твердо требовали произвести бо-
лезненные для него изменения фразировки, ему предлагались на рассмотрение словес-
ные «подмены», но при этом идея состояла в том, что Набоков сам найдет чем заменить
слова, вызвавшие возражения редактора. Впрочем, после того как глава принималась жур-
налом, автор получал право отвергать любые предлагаемые ему подстановки и изъятия.
Объяснения и дополнения, о которых время от времени просил мистер Росс («Сколько все-
таки ванных комнат было в доме?»), нередко предоставлялись мистером Набоковым, что
приводило к появлению новых восхитительных абзацев. Кэтрин Уайт, которая переписыва-
лась с автором по всем этим вопросам, взяла на себя бесконечные хлопоты по выверке
каждого апострофа, каждой запятой, по разглаживанию складок на помятом самолюбии
автора, по сохранению набоковской прозы в неприкосновенности. Прекрасным доказа-
тельством гармонического согласия между автором и редактором является тот факт, что
Набоков с алчностью усвоил как большинство поправок, относящихся до его норовистого
синтаксиса, так и принятую в «Нью-Йоркере» прекрасную «замкнутую» систему пункту-
ации. И последнее, но далеко не самое малое — восхитительный справочный отдел «Нью-
Йоркера» несколько раз спасал мистера Набокова, который, по всей видимости, сочетает
со своим педантизмом развитую рассеянность, от разного рода ошибок по части имен,
дат, названий книг и тому подобного. Время от времени возникали сопровождавшиеся
забавной перепиской препирательства относительно сведений, полученных этим отделом.
Одно из них касалось трубы атлантического лайнера «Шампелен». Набоков отчетливо
помнил, что труба была белая. Сотрудник «Нью-Йоркера» связался с Французскими па-
роходными линиями: ему сказали, что в 1940 году «Шампелен» еще не получил защитной
окраски и труба его была, как и полагалось на этих линиях, черно-красной. Набоков отве-
тил, что готов вообще опустить эпитет, но ничто не заставит его изменить столь ясно за-
помнившийся цвет. Быть может, военные власти Сен-Назера, предположил он, перекраси-
ли эту штуковину, не известив о том нью-йоркский офис Французских линий.

Я уделил столько места обсуждению отношений Набокова с «Нью-Йоркером» по-
тому, что, на мой взгляд, читателю следует знать, как обстоит дело, и сделать собствен-
ные выводы. Основной вопрос — вопрос о честности автора — навряд ли может ста-
виться вообще, если редактор в состоянии доказать, что любимое предложение автора
проникнуто дурной грамматикой и должно быть исправлено до того, как журнал при-
обретет его сочинение. С другой стороны, и журнал может недооценивать средние воз-
можности своего потребителя, позволяющие тому усваивать аллюзивную, уклончи-
вую, завуалированную прозу, — ив этом случае автор, как мне представляется, усту-
пать не вправе, какие бы финансовые разочарования его неуступчивость за собой ни
влекла.

Грациозность и вкус Барбары Браун, чистота и простота ее слога, искристого, как
новоанглийский ручеек, суть качества, решительно не присущие автору «Убедительно-
го доказательства». Некоторые особенности манеры Набокова не могут не внушать раз-
дражения, я говорю о беззаботном использовании названий, присвоенных малоизвест-
ными учеными малоизвестным недугам, об общей его тенденции углубляться в эзоте-
рические переживания, о его способе транслитерирования (он использует вполне при-
емлемую систему передачи русской речи и совершенно иную, обезображенную
компромиссами систему передачи имен) или о таких причудах, как внезапное цитирова-
ние шахматной задачи (без указания решающего ее хода, а именно — слон на...). Впро-
чем, поклонники Набокова могут возразить мне, что автор «Алисы в Зазеркалье» поме-
стил на фронтисписе этой книги восхитительную шахматную задачу, которой навряд ли
смогли насладиться многие из его маленьких читателей.

И еще одно несомненно уязвит определенной разновидности читателя (принадле-
жащего, в культурном смысле, к вышесреднему классу) — позиция, занятая Набоковым
по отношению к таким писателям, как Фрейд, Манн и Элиот, коих традиция и хорошие
манеры учат нас уважать не меньше, чем Ленина и Генри Джеймса. Еще с двадцатых
годов Набоков упражняется в грубых шуточках по адресу онейромантии и мифотворче-
ства психоанализа. Томаса Манна он помещает в подсемейство Жюля-Ромена-Роллана-
Галсворти, где-то между Эптоном и Льюисом: «Ромен, — как он неуважительно выра-
жается, — математически равен Синклеру». При виде вышесреднего критика, ставящего
гипсовых Манна и Элиота в один ряд с мраморными Прустом и Джойсом, Набоков бук-
вально заходится в припадке саркастического веселья. Немного найдется людей, которые
согласятся с ним в том, что поэзия Элиота по существу своему банальна. Как замеча-
тельно говорит где-то мистер Клинт Брук, «обратил ли мистер Элиот внимание на этот
пассаж или нет (речь идет о каком-то месте в труде бедной мисс Уэстон), собирался ли
он ответить на него или не собирался, надругательство над женщиной есть превосход-
ный символ (курсив мой) процесса секуляризации». Мне кажется, Набоков попросту уп-
ражняется в остроумии, когда говорит, что широкий успех последней пьесы Элиота при-
надлежит к тому же порядку вещей, что и «зоотизм, экзистенциализм и Тито», и разуме-
ется, всякий, чья муза, урожденная Элиотович, столь звонко звучит в тощих журналах,
истово согласится со мною в том, что отзываться о Т.С.Э. как о «Уолли Симпсоне1 аме-
риканской литературы» значит проявлять на редкость дурной вкус. Я не говорю уже о
презрении Набокова к Достоевскому, вызывающем содрогание во всяком русском и
неодобрение в академических кругах величайших наших университетов. Возможно, не-
восприимчивость Набокова к сентиментальным культам американской критики вынесе-
на им еще из двадцатых и тридцатых годов и связана с тем, что в ту пору Zeitgeist1 2, никак
не затрагивал аскетического мира русских изгнанников, далекого от «Века джаза» и мод-
ных течений эпохи, предшествовавших Депрессии.

И все же при всех его недостатках «Убедительное доказательство» остается значи-
тельным вкладом в нашу литературу. Это «доказательство», являющееся «убедительным»
в отношении множества вещей, и наиболее очевидна из них мысль о том, что мир наш не
так уж и плох, как кажется. Нам следует поздравить мистера Набокова с тем, что он про-
делал работу столь же основательную, сколь и необходимую. Его мемуарам предстоит
занять на книжных полках знатоков постоянное место в одном ряду с «Детством» Льва
Толстого, «Молельным углом» Т.С. Элманна и «Когда цвела сирень» Барбары Браун,
которой я теперь и займусь.

Перевод с английского С. ИЛЬИНА

1 Отсылка к эссе Элиота «Идеальный критик», в котором Элиот говорит об «импрессионистской крити-
ке» Уоллеса Симпсона. Не исключена также отсылка к дважды разведенной вдове Уоллис Симпсон
(Элиот, родившийся в Америке, перебрался в Англию и стал знаменитым поэтом, которого Америка
числит среди своих выдающихся людей), ради женитьбы на которой король Англии Эдуард VIII отрек-

2 ся в 1936 г. от трона.

Дух времени (нем.\
ЧАРЛЬЗ КИНБОТ

Серебристый свет

Подлинная жизнь Владимира Набокова1

НАЧАЛЬНЫЕ ГЛАВЫ РОМАНА

Перевод с английского и послесловие С. ИЛЬИНА

/^\бычай требует, чтобы труд подобного рода предварялся «благодарностя-
\у.т, то есть ученой версией luche-culisme (или похлопывания по плечу —
поясняю для читателей, обладающих чрезмерной ранимостью или не владеющих
французским), когда автор, неуклюже изображая смирение, перечисляет людей
и организации, с коими ему пришлось консультироваться, и дает понять, а зача-
стую и прямо указывает, что, хотя все эти милые люди сыграли немалую роль в
придании книге ее окончательного вида, никто из них не несет ответственно-
сти за какие бы то ни было промахи и глупости, в ней присутствующие, — за
таковые надлежит отвечать одному только автору.

Я предпочитаю, вопреки протестам моего издателя, мистера Эдмундса, воз-
держаться от исполнения этого утомительного обряда.

Каждое слово, каждая мысль, каждый знак препинания, содержащиеся в
этом труде, принадлежат исключительно мне, за вычетом тех случаев, в кото-
рых веления скрупулезной учености заставляют меня оговорить иное. Разуме-
ется, доводя мое сочинение до окончательного совершенства, я руководствовался
замечаниями (как прошеными, так и непрошеными) немалого числа людей, но
лишь в той мере, в какой замечания эти способны были послужить симптомами

Автор романа «Серебристый свет» Чарльз Кинбот (настоящее имя Карл-Ксаверий-Всеслав) родился в
Онгаве, столице Земблы (некоторыми называемой также «Зембля»), в 1915 году. Родителями его были
король Альфин (1873—1918) и королева Бленда (1878—1936). Маленький Карл-Ксаверий получил
домашнее воспитание, которому влияние дяди его, Конмаля, блистательного переводчика Шекспира и
Киплинга, придало отчетливую гуманитарную окраску. Довольно сказать, что, уже вступив на трон (в
1936-м), Карл-Ксаверий инкогнито преподавал в Онгавском университете мировую литературу.

Земблянская революция, разразившаяся в 1958 г. не без содействия раскинувшегося на два материка
южного соседа Земблы, лишила Карла-Ксаверия трона. Он был арестован, но смог бежать из-под
стражи и в конце концов осел под новым именем (Чарльз Кинбот) в США, в университетском городке
Нью-Вай, где продолжил преподавательскую деятельность. Этот период его жизни ознаменовался
теплой дружбой с выдающимся американским поэтом Джоном Шейдом, также преподававшим в Нью-
Вайском университете. Дружба, продлившаяся всего около полугода (в июле 1959-го посланный
земблянским правительством убийца стрелял в Кинбота на пороге его дома, но промахнулся и убил
Шейда), оставила, однако же, значительный след в современной литературе — благодаря случайному
стечению обстоятельств, Кинбот стал обладателем рукописи последней, только-только завершенной
Шейдом поэмы «Бледное пламя», которую и издал со своими интереснейшими комментариями.

В дальнейшем след Кинбота, небезосновательно опасавшегося новых покушений на свою жизнь, на
несколько лет теряется. Судя по всему, он не оставил литературных трудов. Он по-прежнему полон сил
(о чем определенно свидетельствует первая глава романа) и планов. Обо всем остальном лучше нас
расскажут публикуемые ниже главы его нового романа, являющегося одновременно научной моно-
графией.

Стоит также сказать, к сведению тех, кто еще не знаком с творчеством Чарльза Кинбота, что он,
подобно многим эстетам, придерживается не вполне стандартной сексуальной ориентации, отдавая
дань тому, что сам он называет «нашими мужественными земблянскими обычаями». Говорю это не в
осуждение ему, но для осведомления читателей, которых могут озадачить некоторые пассажи предла-
гаемого их вниманию произведения.

И наконец, о системе ссылок, использованной при данной публикации романа. Число в квадратных
скобках отсылает нас к комментариям автора, расположенным в конце соответствующей главы. Число
в круглых скобках — к странице обсуждаемой книги. (Здесь и далее — прим, перев)

© С. Ильин. Перевод и послесловие, 1999
того именно тягостного вздора, какого я старался избежать. Наиболее распро-
страненным средь них оказалось чопорное «Это непозволительно» — произно-
симое с таким видом, точно моя книга нарушает некий существующий с неза-
памятных времен закон Вселенной. При всем их брюзжании относительно ин-
ституционных ограничений свободы мысли и деятельности, мои коллеги-ученые
(и даже многие из вас, самозваные «набоковеды») обнаруживают, столкнувшись
с причудливыми плодами моих изысканий, замашки завзятого цензора.

Немного существует на свете вещей, наводящих на интеллигентного чело-
века тоску пущую той, какую испытываешь, обнаружив, что сообщество пред-
положительно просвещенных эрудитов является, в сущности говоря, оравой
вздорных скудоумцев.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

При посещенье могилы Набокова

Написание биографии есть разновидность убийства.

Дж. Тенье

Кладбище в Монтре
Фотография Г. Барабтарло

Погост, именуемый Centre Funeraire St. Martin, ограничен с
трех сторон кованой решеткой (черные прутья которой расстав-
лены достаточно широко для того, чтобы меж ними пролез не-
крупный ребенок), а с четвертой — сосновым и березовым
лесом, простирающимся до вершины холма и уходящим с нее
на шесть с половиной километров к северу, к правому берегу
озера Леман1. Калитка, как правило незапертая, перегоражи-
вает гравистую дорожку, что начинается от верхней площадки
лестницы, состоящей из нескольких смежающихся маршей
(равных в ширину, но розных в высоту) цементных ступеней, и

после вьется по подъему холма между и вкруг фигурно остриженных вечнозеленых ку-
старников и подроста карликовых сосен. За калиткой дорожка разделяется надвое и каж-
дое ее ответвление тянется меж надгробий, мавзолеев, увядших букетов, крошечных крас-
ных с белым флажков над ничем иным не отмеченными участками. Ночами белые ка-
мушки ее, кажется, источают призрачное свечение. Светляки летят, перемигиваясь, вдоль
смутного, черного задника леса. Некий мучимый бессонницей сверчок испускает вдруг
одинокий стрекот.

21 июля 1977 года небо, набитое бесформенными облаками, нависало низко, но
лунного света за ними хватало и для создания смутных теней, и для тусклого посверка
золотого перстня с печаткой на одном из моих пальцев. Под левой мышкой я нес завер-
нутые в дерюгу орудия упыря: лопату, киркомотыгу и вагу. Я шел беззвучно и споро. Из
близкого леса тянуло бодрящей прохладцей. Преклонив колена на влажноватой земле, я
развернул сверток и рядком разложил инструменты. Выбранный мною участок (выбор
основывался на ответах, полученных на вопросы, заданные кое-кому из не ведавших кто
я такой друзей Мастера, и на сложноватых манипуляциях, включавших в себя отсчет шагов
и попытки постоянно держать луну за спиною, за левым моим плечом) граничил с дру-
гим, занятым относительно недавно — травинки, которыми порос его низкий холмик,
были пореже, подлиннее и посветлее оттенком, нежели на окружавшем его лужку. Сгор-

Французское название Женевского озера. (Здесь и далее, если не оговорено специально, — прим,
перев.)
бясь над лопатой, я услышал и ощутил загривком пушистый, кожистый трепет соверша-
ющего разворот нетопыря и резко пригнулся. (Для взрослого человека я на редкость
чувствителен к некоторым вещам: к нетопырям, к слизистым днам бассейнов, к поре-
зам, которые наносишь себе, настругивая перчики для овощного салата, и к объектам
самой ранней моей, самой пронзительной фобии — ихневмонам-наездникам, этим кос-
новатым, гаргантюанским лжекомарам, ухитряющимся порой забираться в жилые ком-
наты и беззвучно сновать по белым стенам вверх и вниз — и вкось, когда ни вверху ни
внизу выхода им найти не удается.)

Могила, как мне сказали, оставалась еще не обозначенной. Я начал копать в изно-
жье участка. Верхний слой дерна следовало оставить более или менее нетронутым (раз-
резав его на три-четыре квадрата), чтобы затем косметически замаскировать вновь засы-
панную землей яму. Куски дерна я сложил слева от участка и туда же переместил лом и
мотыгу, сняв их с дерюги, дабы ровно расстелить ее справа.

Обычный гроб захоранивают, если могильщики добросовестно исполняют свою
работу, под сорока восемью кубическими футами, или девятью с одной третьей куби-
ческими ярдами земли. Чем новее могила, тем рыхлее земля, тем легче ее разрывать. С
соседней, к примеру, особенно возиться не пришлось бы. Но Владимира Набокова похо-
ронили больше двух недель назад, и я полагал, что работа мне предстоит нелегкая. Хоть
и необязательно неприятная: вообразите затхловатый запах свежераскопанной земли,
столь резкий, что его, кажется, ощущаешь на вкус; отдающие мгновенным покалывани-
ем в пальцах размеренные вонзания тусклого штыка лопаты в плотную землю; дробный
перестук комьев, опадающих назад во все углубляющуюся, все темнеющую яму; тесно-
ту могильных стен; приглушенность шорохов, проникающих за пределы прямоугольно-
го порога; короб неба над головой; нечастые звуки (уханье филина, шепоток березовых
сучьев, стрепет встревоженного сверчка), порой прорывающие напряженную плеву
безмолвия.

Гроб оказался изукрашенным с необъяснимой затейливостью — резной багет, брон-
зовая пластина с награвированным на ней латиницей именем усопшего, которое я по-
пытался наошупь прочесть в темноте: V..A.M.N..K. Что ж, похоже. Выбравшись из ямы,

я отложил лопату в сторону и на несколько мгновений присел, перекрестив ноги, тяжело
отдуваясь и отирая со лба пот выбившимся из-под брючного ремня подолом рубашки.
Очень хотелось курить, но я не решался — из опасения привлечь тлеющим глазком сига-
реты внимание седовласого кладбищенского стража, может статься, вооруженного. Небо
начало расчищаться. Светозарный серпик восходил над верхушками древес. Повеял ти-
хий ветерок. Я задумался о своей монструозной дотошности и вдруг рассмеялся, пусть
и не очень убедительно. Горло мое сжалось, точно сдавленный пожарный рукав, смех
обратился в икоту, икота — в кашель. «Nabo-cough» —так мог бы назвать его Мастер!
Я прикрыл рот ладонью, успев поймать полную пригоршню мокроты, которую и разма-
зал по траве у колена.

Тою же рукою я ткнул в яму вагой, пятифутовой железной палкой с одним уплощен-
ным концом и крепким крюком на другом. Вага ударила в крышку’ гроба, отскочила и
замерла, припав к земляной стене, крюк выступал из могилы дюймов на шесть-семь.
Упершись одною ногой в грудь ВН, а другой в чресла его, я поддевал бронзовые запоры,
расположенные вдоль левого края гроба, поднимая и опуская плоский вагин конец (точ-
но крестьянин, устанавливающий столб нового забора). Замысловатая крышка, создан-
ная для противостояния постепенному проседанию влажной земли и прилежным под-
точкам ретивых грызунов, но не орудиям склонного к вампиризму вандала, в коего об-
ратился не в меру усердный биограф, подалась после нескольких нажимов. Стойком

1 Каламбур. Дословно: набоковский кашель.
вытянув лом из ямы, я совсем спустился в могилу, оседлав гроб так, что ноги мои втис-
нулись в прощелины между его плоскостями и земляными стенами.

Я потянул крышку, потянул еще, гроб раскрылся. В ушах моих прогремел соглас-
ный рев множества голосов, словно бы ангельских.

Но никакого Владимира Владимировича там не было1.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пресный приступ

Выпрясть фунт шерсти полезнее, нежели написать роман.

И. А. Балда

Владимир Набоков был рожден. Хотя бы это я вправе вывести из того факта, что он
жил. Сказать на столь раннем этапе большее значило бы проявить ненужную смелость,
сказать меньшее значило бы не сказать почти ничего. Если, конечно, не выправить пер-
вую фразу так: Владимир Набоков был. Voila* 2 з *. JtyiAttQ, это улучшить уже не удастся.

Будь на то моя, а не издательская воля, эта глава уподобилась бы предварительному
наброску живописца, своего рода ebauche — широкие мазки, сургучные и черные либо
сиреневые и изжелта-белые, лишь намекающие на те живые картины, которые еще толь-
ко воспоследуют. Вспомните, как в начале каждой песни «Божественной комедии» Дан-
те, изданной в серии «Harvard Classics», приводится краткое ее изложение. Вот и мы имели
бы следующее: Пустота — Рождение Набокова — Детство и отрочество в России —
Школьные годы — Первые стихи — Изгнание — Кембридж — Берлин —Друзья и знако-
мые — Ранние сочинения — Зрелость — Безумие — Смерть — Etc, etc... Подобная фор-
ма имеет то преимущество, что дает читателю, а если правду сказать, то и автору, при-
зрачное предчувствие предстоящего. Главный же изъян ее в том, что она внушает мысль,
будто жизнь, прожитая героем, прожита была последовательно и просто, отличаясь в
целом опрятностью, присущей рассказику из детской книжки. Но жизнь никогда не бы-
вает ни простой, ни опрятной, да к тому же Набоков представляет собой выдающийся
экземпляр описанного Робертом Музилем человека ohne Eigenschaften . Он был заме-
чательным человеком, прожившим непримечательную жизнь, однако непримечатель-
ную лишь во внятном черни смысле существования, не отмеченного такими мелодра-
матическими взлетами и падениями, как, скажем, бурный роман со склонным к извра-
щениям стригальщиком пуделей или повторяющиеся раз за разом покушения на само-
убийство, которые так по душе читающей публике (что бы это ни было). Даже его
парафилия, столь чреватая мелодраматическими возможностями, в конечном счете от-
чаянно скучна, в ней решительно нет того блеска, какой мы связываем, скажем, с Чарль-
зом Доджсоном или Винсентом Ван Гогом. С самого начала скажу: жизнь Владимира
Набокова не способна дать материал для фильмовых фантазий или дешевого чтива. Моя
книга—это научный труд, и как таковой она имеет своим основанием не сенсационные
домыслы, но главенство истины.

Все началось весною 1962 года в университете Олд-Экс5, где я только что с блеском
защитил вторую мою докторскую диссертацию (озаглавленную «Quelques considerations

* Парафраз последнего предложения «Зашиты Лужина»: «Но никакого Александра Ивановича не было».

Вот (франц.).

з Эскиз, набросок, черновой проект (франц.).

5 Без свойств (нем.).

5 Old Ex (или Old X — Старый Икс; сравни Нью-Вай, New Y — Новый Игрек, возможно также New Why
— Новое Почему) — описанное в «Бледном пламени» академическое пристанище Чарльза Кинбота.
Впрочем, Old Ex может подразумевать и Old Exodus — Старый Исход или «Исход» Старого Завета.
sur I ’histoire de I ’histoire de la I literature»), — там-то профессор искусств Фриц Берта-
уд и познакомил меня с сочинениями Набокова. Я хотел написать литературную биогра-
фию и все не мог отыскать достойного персонажа. Прихлебывая горячий, но жидкий
кофе, коим в ту пору можно было разжиться у помещавшегося во внутреннем дворике
университета темпераментного торгового автомата, мы обсуждали недавнее открытие,
согласно которому Наджиб Антон Альбина основательно потрудился над исходными
негативами «Свитков Мертвого моря», прежде чем вернуть их израильтянам для публи-
кации. Откинувшийся в кресле Фриц был не более чем темным, резко очерченным силу-
этом на фоне обрамленного высоким окном сияющего майского утра, лицо его каза-
лось сгустком теней, из которого исходил мягкий голос. Наш разговор обратился к Мак-
киаоли, бывшему специальностью Фрица. Я мимоходом посетовал на раннюю смерть
Джованни Фортунари (1823—1856). Профессор умолк — в безмолвном одобрении, как
мне показалось. Пыль уже осела, единственным, что двигалось в комнате, был уходящий,
виясь, к потолку парок нашего кофе. (Упомяну — без тени неуважения к моему покой-
ному учителю, хоть, впрочем, его оголтелая гомофобия и без того широко известна, —
что при общении с ним мне временами казалось, будто он думает обо мне, между тем
как он если и думал обо мне вообще — к чему никакой решительно склонности не имел,
даже когда я сидел перед ним, — то лишь как о словоохотливом докучнике.) В конце кон-
цов я заподозрил, что профессор заснул (он нередко проделывал этот номер на семина-
рах, к восхищению студентов) и что поток горячей жидкости вот-вот извергнется через
навощенный край бумажного стаканчика на доверчивое профессорское лоно, но тут он
вдруг поставил стаканчик на стол и развернулся вместе с креслом, так что я мог видеть
лишь черную спинку последнего да профессорскую макушку. Затем исчезла и макуш-
ка. Я услышал звук выдвигаемого из шкафчика с документами ящика, шуршание пере-
бираемых папок, скрип пластика, рокот, с которым ящик вернулся назад, и щелчок, с ко-
торым он встал на место. Я сощипнул со складки моих черных брюк комочек серого пуха.
Кресло вновь повернулось, как поворачивается в готическом романе ложная стена биб-
лиотеки, явив моему взору смутный облик Фрица. Отодвинув кофе в сторонку, он выло-
жил на середину стола папку белого пластика и извлек из нее бумажный сверток, похо-
жий на сложенную в прачечной простыню. Профессор разворачивал бумагу, снова сги-
бая ее, с нарочитой медлительностью, с элегантными манипуляциями объясняющего'
фокус престидижитатора, пока не извлек на свет стопку из трех среднего размера тетра-
дей. Фриц включил настольную лампу, и оба мы, на миг ослепленные, замигали. Осто-
рожно разделив тетрадки, каждая из которых несла на обложке желтую бирку с написан-
ным от руки кириллицей «В. Сирин», профессор разложил их по промокательной бума-
ге лицевой стороною ко мне. Опустив наполовину пустой стаканчик на пол, я склонился
к столу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Машенька»

Три года мысленный образ этих тетрадей, разложенных бок о бок на Бертаудовой
промокательной бумаге, пылал в моем мозгу, подобно неоновому фантому. Я видел перед
собой чистовую копию первого романа В. Сирина. Странно, но, как заметил однажды
Мастер, книгу нельзя читать, ее можно лишь перечитывать. Этим я и занимался множе-
ство раз, смакуя повороты фраз и тени слов, сохраняя стойкую веру в то, что тщатель-

«Разнообразные мысли об истории истории литературы» (франц.).
ный перечитыватель, вооруженный знанием того, что ждет его впереди, способен уло-
вить больше отблесков будущего величия, чем то позволяет сама проза первой книги.

Обдумав и забраковав одно за одним целый ряд недурных, но неловких названий
этой главы, я остановился на предъявленном выше простеньком выборе. Когда говоришь
о Набокове, упражнения в словесных вывертах есть занятие и опасное и, может быть,
безрассудное, особенно ёсли учесть собственное его владение многоязычным словом,
— занятие это можно уподобить лекции о Нижинском, в начале которой лектор сходит с
кафедры, чтобы натужно изобразить пару-другую jete1.

В то время как об английских романах Набокова написано многое, пожалуй что
слишком многое, о ранней его русской прозе сказано куда меньше. К ней я и собираюсь
теперь обратиться. Издатель мой пожурил меня за слишком частые, слишком далекие
отступления от избранной темы, но что есть жизнь, как не череда отступлений от некоей
темы — потаенной, неизъяснимой?

«Машенька» открывается непроизносимым именем-отчеством ее героя, Ганина:
Лев Глебович — «язык вывихнуть можно» (7), жалуется другой персонаж, Алферов.
Мгновенно осознаем мы потенциальное вероломство слов. А сделанное Алферовым
несколько абзацев спустя заявление «всякое имя обязывает» напоминает нам о скрытой
в них мощи. Первый стилистический проблеск зрелого Набокова, появляющийся вслед
за кратким разговором Ганина с Алферовым, из которого только и состоит начальная
глава, обнаруживается в словесном ряду «и бублики, и бриллиантин, и просто бриллиан-
ты» (17,18) — это предвестник таких позднейших аллитеративных рядов, как «the brook
and the boughs and the beauty of the Beyond»2 * 4 [ 1 ] и «glacial drifts, drumlins, and gremlins,
and kremlins»2, [2]. В предложении «Так мешались в нем чувство чести и чувство жало-
сти, отуманивая волю этого человека, способного в другое время на всякие творческие
подвиги, на всякий труд и принимающегося за этот труд жадно, с охотой, с радостным
намерением все одолеть и всего достичь» (33) нас поражает музыкальность фразировки
и в особенности уместность финального «достичь» — предпочтенного альтернативной
совершенной форме «достигнуть, достигать» (вычеркнутых в чистовой копии), метри-
чески менее совершенной. Ясно, что молодой Набоков с самого начала был неутомим
в поисках mot juste*. Искренне ценивший Флоберову «Мадам Бовари» (о которой он трид-
цать лет спустя скажет: «Стилистически это проза, занимающаяся тем, чего ждут от по-
эзии»), Набоков, страдающий (или благословенный) audition coloree5 б, Набоков, первой
изданной книгой которого стал, о чем я, кажется, уже упомянул или должен был упомя-
нуть, сборник стихотворений [3], уже в 1925-м, в год создания «Машеньки», начал курс
ученичества в науке слияния звука и смысла, не требующего, на поверхностный взгляд,
никаких усилий.

За три года до появления «Машеньки» двадцатичетырехлетний в ту пору Набоков
опубликовал в Берлине русский перевод «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла —
первое настоящее соприкосновение Мастера с прискорбным недугом, который благо-
нравно замалчивают комментаторы. Известно, что и в задних комнатах, и в фотолабора-
тории создателя «Алисы» хватало припрятанных скелетов. И, как говорится в замечаниях
издателя, предваряющих осуществленную в 1976-м перепечатку первого издания, Набо-
кову удалось перенести в русский текст многие из каламбуров и языковых фокусов Кэр-
ролла; одним из приведенных там примеров является набоковская Чепупаха, «сплав «че-
репахи» (tortoise) с «чепухой» (nonsense)», отвечающий кэрролловой «Моск Turtle»^.

Балетное па {франц.).

И бухта, и боль, и блаженство Безвременья (англ.).

4 Дрейфование льдов, друмлины, гремлины, кремлины (англ.).

5 Здесь: точное слово (франц.).

б Цветовой слух (франц.).

6 Черепаха Квази в наиболее известном у нас переводе Н. Демуровой (М., 1991).
(Кстати, это «слово-саквояж» хорошо передается и по-земблянски: «karuglee» +
«utsyonee» дают певучее «karutsyonee»). Подобная же языковая игра находит себе мес-
то и в «Машеньке». Опрятным (и не менее обманным) аналогом «чепупахи» является
ганинская принститутка, смесь «институтки» и «принцессы». Математик Алферов, мно-
гословно вспоминающий свою ожидаемую вскоре жену, рассказывает: «Бывало, гово-
рил жене: раз я математик, ты мать-и-мачеха». На что скучающий Ганин отвечает: «Од-
ним словом: цифра и цветок» (28). Такого рода игра слов, и забавная, и исполненная глу-
бокого смысла, с ее символическим противопоставлением Алферовской цифры Машень-
кину цветку (неравнодушный к ботанике Набоков должен был знать, что листья
мать-и-мачехи имеют форму сердца) и очевидной омофоничностью «мачехи» и «Ма-
шеньки», являет нам наиважнейший пример набоковских словесных перетасовок. Их
потомка по линии ученого подшучивания мы впоследствии обнаружим, к примеру, в
«Лолите» — в беседе между Гумбертом Гумбертом и Клэром Куильти.

В отличие от девочки Лолиты, осязаемо присутствующей уже в первых трех слогах
самой бесславной из набоковских книг, заглавной героини «Машеньки» мы так никогда
и не встретим. Правильнее сказать, мы встретим ее лишь отраженной в речах и воспоми-
наниях других персонажей: Алферова, Ганина. Помимо того что предвкушаемое появ-
ление Машеньки позволяет Набокову любовно задержаться на теме памяти (о которой
см. ниже), оно изящно иллюстрирует определение эстетического феномена, данное од-
ним слепым аргентинским библиофилом: «неминуемое откровение, которое так и не
происходит». Разумеется, гоголевский «Ревизор» есть первое в русской литературе яв-
ление этого приема, к которому часто обращается и Набоков: в «Подвиге» (где «nothing
much happens at the very end» [4]); в «Даре» (где так и не осуществляется давно ожида-
емое воссоединение Федора с пропавшим отцом); в «Подлинной жизни Себастьяна
Найта» (где рассказчик уверен, что прославленный брат его знает «some momentous truth
he would impart to me before dying»2 [5] — но брат не поделился). Будь «Машенька» на-
писана двумя десятилетиями позже, на языке третьего (после Кембриджа и Берлина) дома,
выбранного Набоковым, она могла б называться «Еп attendant Marie»3.

«Память, говори», заклинает Набоков самую верную свою музу в названии автобио-
графии, впервые изданной в 1951 году. В «ру'шшеньке» Мнемозина если и не выходит на
авансцену, то всегда маячит за ближней кулисой. Декорации сцены создаются эпигра-
фом из Пушкина: «Воспомня прежних лет романы, / Воспомня прежнюю любовь» [6]. И
впрямь, только в первых двух главах глагол «вспоминать» в разных его обличиях появля-
ется не меньше восьми раз. Празднества памяти окрашены в «Машеньке» теми же на-
строениями, что и страстное взывание Г> ч‘ 5 мбер < а к его «poor doomed darling»
или предпринятая девяностолетним Ваном Вином монументальная реконструкция его
долгой совместной жизни с Адой. Память — вот тема Набокова, изгнанного не только из
обожаемой им России, но, подобно каждому из нас, и из исполненного невозвратного
волшебства королевства нашего детства. О Изгнание!

Наиважнейшим проявлением всевластности памяти является в «Машеньке» при-
нятое Ганиным решение покинуть город, так и не повидавшись со своей первой любо-
вью. Его подробные воспоминания, разворачивающиеся и выявляющиеся между кон-
цом второй главы, в которой он узнает, кто такая супруга Алферова [7], и последним
абзацем книги, постепенно утверждают существование лишь его Машеньки, образа, ве-

«Ничего особенного в самом конце не происходит» (англ.).

1 «Некую важную истину, которой он поделился бы со мной перед смертью» (англ.).

* «В ожидании Мари» (франц.).

«Бедная обреченная милочка» (англ.) — цитата явно выдуманная либо переведенная по памяти
обратно с русского. В русском переводе «Лолиты» встречаются «милая обреченная бедняжка», чему
в английском тексте отвечает «the doomed de аг», и «логичная, хоть и обреченная голубка» — «logical
doomed dear»; однако все это относится к Шарлотте Гейз и. следовательно, исполнено иронии.
щественного более в его голове и сердце, чем во плоти чужого ему человека, жены дру-
гого, приезжающей в следующую субботу. Под конец именно этот плод воображения
приобретает власть над тусклой реальностью, неизбежно разочаровывающей, когда ее
сравниваешь с вневременным, искристым, бесконечно податливым царством вымысла:

...эти четыре дня были, быть может, счастливейшей порой его жизни. Но те-
перь он до конца исчерпал свое воспоминанье, до конца насытился им, и образ Машеньки
остался вместе с умирающим старым поэтом там, в доме теней, который сам уже
стал воспоминаньем.

И кроме этого образа, другой Машеньки нет и быть не может (168).

Это осознание первичности искусства не так уж и отлично от содержащегося в
последних строках Гумберта:

I am thinking of aurochs and angels, the secret of durable pigments, Zemblan sonnets,
the refuge of art. And this is the only immortality you and I may share, my Lolita (311).

Две Машеньки, реальная и живущая в памяти, как бы отражаются в двух Ганиных:
один — полный сил молодой человек, способный ходить на руках, зубами поднимать
стул и рвать веревку на тугом бицепсе [8], другой, по выражению его домохозяйки, «вял
и угрюм»1 2. В лишенной любви интрижке с Людмилой Ганин нехотя пытается сохранять
подобие романтического интереса к ней, но апатичное второе «я» то и дело срывает его
усилия. Вот он только что предался любви с Людмилой: «И Ганину становилось скучно
опять, он шагал вдоль комнаты от окна к двери и обратно, до слез позевывал, и она, наде-
вая шляпу, искоса в зеркало наблюдала за ним» (22). Важно отметить, что Людмила на-
блюдает за ним в зеркало. Тема двойников и отражений, знакомая каждому читателю
английских сочинений Набокова, присутствует в «Машеньке» повсеместно. Несколько
страниц спустя Ганин украдкой зевает, смотря фильм, и узнает в толпе статистов себя.
Для описания его потусторонней кинематографической тени Набоков прибегает к слову
«двойник». Уважая неоднократно высказанную Мастером неприязнь к определенному
автору, я воздержусь здесь от упоминания о Достоевском.

Наиболее неудачными и безвкусными двойниками, несомненно вдохновленными
недавним переводом «Алисы», являются в «Машеньке» напудренные, жеманные танцов-
щики Колин и Горноцветов, которые, подобно Траляля и Труляля, до самого конца книги
отличаются один от другого лишь именами.

Множественность уровней так называемой описываемой реальности стала ныне
общим местом в том, что приобрело в узкородственных ученых кругах название «пост-
модернистской литературы», между тем шедевры Набокова изобиловали подобного рода
построениями за десятилетия до обретения ими статуса приемлемых, да, собственно, и
ожидаемых от любой литературной методы: биография в «Даре», пугающее (и по тем
временам революционное в обоих смыслах этого слова) окончание «Под знаком неза-
коннорожденных», в котором «Круг возвращается в лоно его создателя», это лишь два
примера. В «Машеньке» присутствуют два пассажа, которые могут рассматриваться в
качестве прототипов того, что позже стало интерпретироваться как расслоение смысла.
Я уже упоминал о том, что в начале романа Ганин идет в кинематограф (где он сидит
между уютной Кларой и более или менее банально похотливой Людмилой — еще одна

1 Говорю я о турах и ангелах, о тайне прочных пигментов, о земблянских сонетах, о спасении в
искусстве. И это — единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита.
Кинбот лукавит. Гумберт Гумберт не упоминает здесь никаких «земблянских сонетов», у него стоит
«о пророчестве в сонетах» («prophetic sonnets»).

2 «Выражение» это принадлежит вовсе не домохозяйке, а автору.
чета взаимоотражений). Картина, которую они смотрят, это история примадонны, игра-
ющей перед изысканной публикой (на деле — толпой потертых русских статистов, меж-
ду которыми Ганин признает и себя) роль убийцы и вдруг вспоминающей о смерти,
причиной которой она невольно стала. Примадонна падает в обморок, публика прини-
мает оный за обдуманное, превосходно сыгранное завершение действия, и театр взры-
вается громовой овацией. Все это передается нам на нескольких повествовательных уров-
нях — мы видим Ганина (которого я, по причинам вполне очевидным, продолжаю считать
персонажем книги; первый уровень), смотрящего фильм (второй уровень) об опере (тре-
тий уровень), в котором подлинные страдания дивы (четвертый уровень) ошибочно при-
нимаются публикой за составную часть оперы, которую публика пришла послушать [9].

Этот прием теснейшим образом связан с тем, что Андре Жид называл mise еп abime,
— вариационное повторение во все уменьшающемся масштабе определенных событий
либо образов, извлеченных из основного уровня действия (если, конечно, мы можем
утверждать, что таковой существует), разворачивающегося в тексте; повторение, род-
ственное по форме и функции семейству матрешек, каждая из которых ничем, кроме
размера, не отличается от непосредственной своей предшественницы, в каковую она
уютно вставляется.

Всякая набоковская книга есть гобелен, сотканный из нитей столь густоцветных и
разновидных, что чтение ее требует усердия, по крайней мере не меньшего, чем тканье.
От «Машеньки», несомненно представляющей собой наименее часто обсуждаемую
книгу Набокова, критика отмахивается — что нередко случается с первыми произведе-
ниями художника — как от создания юношески несовершенного. Разумеется, пестрая
бабочка, которая, ярко биясь, опускается на качливый клеверный стебель и замирает на
нем, медленно помавая крылами, пробуждает в бессмысленном созерцателе больше
бессловесного обожания, нежели медленная, косная гусеница или дремлющая в своем
коконе хризалида, но лепидотеристу известно, что самые-то бесцветные букашки и по-
рождают пышнейших из взрослых представителей рода: провансальских перламутровок,
корсиканских парусников, роскошно опоясанных сатирид и даже исключительно редкую
Plebejus (Lysandra) cormion Nabokov.

КОММЕНТАРИИ

Ссылки на страницы «Машеньки» даются в тексте в круглых скобках. При этом под-
разумевается первое издание — Берлин, Слово, 1926.

1. Look at the Harlequins! (New York, McGraw-Hill, 1974) p. 16.

2. Lolita (New York, Perigree Books, 1980), pp. 35, 36.

3. Раз уж мы коснулись стихотворений, я не могу удержаться от того, чтобы не отме-
тить, что в «Машеньке» старый поэт Подтягин жалуется, оплакивая свои обескуражива-
ющие попытки получить выездную визу у кафкианского пошиба немецких чинуш: «папки,
папки, без конца!», что отзывает строкой из «Двенадцати» Блока: «Эх, эх, без креста!»

4. См. предисловие автора к первому английскому изданию романа «Glory» (New
York, McGraw-Hill, 1971), p. xiv.

5. The Real Life of Sebastian Knight (New York, New Directions, 1959), p. 202.

6. Для ленивых тупиц среди тех из вас, кто не позаботился изучить родной язык
Мастера, укажу, что по-русски (да и по-французски) слово «роман» может обозначать и
книгу, и любовную связь. В Набокове, самом интертекстуальном из интертекстуалов, эти
стихи Пушкина вызывали, надо полагать, особенный отзвук — наравне с подзаголовком
«роман», способным обозначить и роман писаный, и роман любовный. Самозваным
же «набоковедам» даю ип conseilx — на манер нынешних швейцарских пограничников,
учтиво рекомендующих обзавестись правильной carte de sejour2: прежде чем слишком
надолго уезжать во Францию, — учите русский язык. Самонадеянные толкования Набо-
кова равносильны без знания русского толкованиям Ван Гога без представления о жел-
том, оранжевом и синем цветах.

7. По меньшей мере один беззаботный комментатор предположил, что Машенька
Ганина и Машенька Алферова суть разные женщины, что все ганинские грезы есть ре-
зультат ошибки, проистекшей из краткого взгляда на один-единственный снимок. Набо-
ков позволяет легко опровергнуть это утверждение. В первой главе, когда в застрявшем
лифте вспыхивает свет, мы узнаем, что Алферов — странноватого вида господин в «зо-
лотистой бородке». В главе тринадцатой Ганин, просматривая давние письма Машеньки
к нему, натыкается на то место, где она описывает бал, на котором за ней ухаживал «очень
смешной господин с желтой бородкой». Разумеется, это ее будущий муж.

8. Предшественник Васко да Гама!3

9. Бестолковость людей, самодовольно уверенных в своей толковости — вот точный
образ мира литературной критики.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Ночь бродит по полям4

Признаюсь, я верю в привиденья. Какой бы ни была религия человека, кому бы или
чему бы он ни поклонялся — речным духам, Великой Матери, пустынной купине, распя-
тым пастухам или лысому и тучному мудрецу, безмятежно восседающему под древом Бо,
— неверие в потустороннюю жизнь остается за гранью его человеческих возможностей.
Подозреваю, что даже завзятый атеист сознает—интуитивно, имплицитно, — что суще-
ствует нечто еще. Существует ли Бог с прописной Б или нет его вовсе, вероятие того, что
жизнь человека, которая есть занимающая дух бездна смеха и слез, чайных листьев и дре-
весной коры, мимолетных улыбок и летучих облаков, несказанного блаженства и неутеш-
ного горя, заканчивается раз и навсегда всего только вследствие внезапного обрыва мел-
кой череды механических событий (биений сердца, расширения легких), вероятие это яв-
ляется попросту и начисто немыслимым — в буквальном значении этого слова.

Как говаривал покойный мой друг, сталкиваясь с особенно близорукой разновид-
ностью живущего одним днем гедониста: жизнь — не генеральная репетиция, но и не
последний акт.

Леди и джентльмены, я обязан сделать признание: с самого начала этой книги нечто
повадилось навещать меня. Я не хочу сказать этим, будто я стал одержим моей темой,
или обморочен ароматом литературной славы, или, наконец, пал жертвой idee fixe5. Я
имею в виду томительные преследования в духе английского «haunted», происходящего,
кстати сказать, от старо-зембля некого «heimte» — внушать, притягивать, захватывать,
притязать. Кто-то или что-то преследовало меня, плетясь по пятам моих размышлений,
пряча от меня карандаши и справочные карточки, стуча бесплотными пальцами в окна
моей лачуги, нашептывая мне между порывами мартовского ветра соблазнительную
участь и всеми мыслимыми способами заманивая меня в Зазеркалье.

Мне кажется, я знаю, кто это был.

* Совет {франц.).

Вид на жительство (франц.).

* Кинбота подводит память: подразумевается Маско да Гама, сценический псевдоним Вана Вина.

Позаимствовано из начальной строки стихотворения В. Набокова «Ночь бродит по полям и каждую
былинку...» (1922).

Навязчивая идея (франц.).
* * *

Коллега, перед которым я открыл душу наутро после одной особенно жуткой из
описанных выше ночей, несколько позже по ходу нашей беседы сообщил ненароком,
что у него есть в Омахе приятельница (назовем ее ЛН), которая не так давно консультиро-
валась у экстрасенса в надежде связаться с супругом, скоропалительно скончавшимся за
несколько лет до того. Упомянутый экстрасенс, костлявая дама азиатских кровей со стран-
ным именем «мадам Тук», уверяла, будто она является «канализатором», то есть меди-
умом, способным создавать каналы связи с бестелесными духами, включая, конечно, и
духов умерших людей, которых она называла, демонстрируя удивительное пристрастие к
невнятным эвфемизмам, «другими». Приятельница моего коллеги, служившая профес-
сором французской литературы и бывшая до того времени закоренелым скептиком во
всем, что касается паранормальных явлений, была потрясена этой встречей и потому
поделилась с моим коллегой жутковатыми результатами своей консультации с мадам Тук:
последняя, отхлебнув пахнувшего лепестками роз чаю и несколько минут просидев —
неподвижно, с закрытыми глазами — в полосатом полумраке своей маленькой, затем-
ненной бамбуковыми жалюзи комнатки, вдруг вылетела из кресла, будто вышибленная
ударом незримой ноги, но тут же уселась обратно, широко распахнув глаза. Маленький
накрашенный ротик ее также открылся, не испустив, впрочем, ни звука. Затем, по про-
шествии еще минуты неестественной неподвижности, она произнесла нижеследующее
голосом, который, как утверждала ЛН, несомненно принадлежал ее мужу, хоть и был
пропущен чрез женские голосовые связки:

— Твой красный шелковый шарф лежит за диваном.

Л., раздираемая сложными чувствами и в то же время ошеломленная прозаичнос-
тью полученного ею сообщения, только и могла что глядеть во все глаза да затрудненно
сглатывать. Когда дар речи вернулся к ней, она спросила:

— Как?

И вновь тот же голос, равнодушный, хоть отчасти и тоскливый, сказал:

— Твой красный шелковый шарф лежит за диваном.

Тут мой коллега взглянул на часы и, обнаружив, что запаздывает на совещание, не
то на занятия — или притворясь запаздывающим на совещание либо занятия, — поспе-
шил завершить свой рассказ. Вроде бы в ночь перед тем, как муж его подруги погиб,
поехав велосипедом на работу, она и он поздно вернулись домой с некоего'приема и,
будучи несколько хмельными и к тому же возбужденными бесплодным флиртом, коему
оба предавались на этом приеме, занялись любовью «прямо в гостиной, ну то есть на
диване». Наутро Л. пробудил телефон: звонили из полиции кампуса, чтобы сообщить о
случившемся с мужем несчастье. В последовавшей полной страдания и страха сумато-
хе, в безумной пробежке к больнице — в одном лишь плаще поверх помятой пижамы, —
в ошеломленном осознании смерти, в тяготах похорон и исполнении сопутствующих им
странно неотвязных житейских обязанностей, в огромном холодном разрастании горя и
чувства утраты, коротко говоря, во все эти страшные месяцы красный шелковый шарф ее,
тот, в котором она отправилась на прием и который муж в игривом порыве сорвал с ее шеи
перед тем, как они, полураздетые, рухнули на диван, куда-то запропастился. Бедная женщи-
на несколько месяцев не вспоминала о нем, пока не сообразила вдруг, что шарф исчез и —
почти одновременно — что он был на ней в последнюю ночь жизни мужа. С тех пор шар-
фик прочно связался в ее сознании с мужем, а утрата его — с утратой любимого человека.
Подсознательно она наделила его пропажу мистическим смыслом.

Как бы там ни было, воротясь от мадам Тук домой, она тут же полезла за диван и
обнаружила шарфик — запыленный, но в прочем не изменившийся. «Ну, и что бы вы об
этом сказали? По-моему, тут есть нечто странное». И с этим коллега, не внемля моим
расспросам, поспешил по своим предположительным делам.
Кафка

ГЛАВА ПЯТАЯ

Кафка

Какое, может спросить ошеломленный читатель, все это имеет отношение к Сири-
ну9 Терпение, дорогие друзья: в моем безумии есть система.

В последние свои годы Франц Кафка проводил немалое время
на водах и в санаториумах, включая сюда и Кислинг, расположен-
ный на побережье Черного моря, километрах в пятнадцати к югу от
Сочи. Именно здесь на белом песчаном пляже и встретился с уми-
равшим писателем Набоков. Если верить нашему герою, он приехал
в Кислинг поездом, чтобы навестить друга, обозначенного в его
дневнике всего одной буквой — М. (Жан-Жак Моляр, сведший зна-
комство с Набоковым еще в 1922 году в Кембридже, считает, что М.
— это Мария Островская, приемная дочь галицийского лесоторгов-

ца, о котором нам еще предстоит услышать попозже.) Стояла середина июня. Кафка, по
обыкновению, коротал утро в шезлонге на выходившей к морю террасе. Набоков, кото-
рый, валяясь на пляже, набрасывал на полях своей тетради тучные телеса купальщиков,
сунул в рот «галуазку» и вдруг сообразил, что оставил спички в «.Pension des Hebrides»,
стоявший от него в пятистах метрах. Сев — в виде прелюдии к заимствованию потребно-
го, — молодой писатель увидел облаченного в черное, озирающего береговую полосу
писателя постарше, шестифутовое тело которого весило к тому времени меньше девяти
стоунов. Набоков встал, закрыл тетрадь и, не обув эспадрилий, побрел по песку к инва-
лиду. Он попросил спичек сперва по-французски — и получил в ответ лишь вопроси-
тельный взгляд, — затем по-русски (тётеjeu) и, наконец, по-немецки, на что элегант-
ный чахоточный ответил: «Schade, Mein Herr, Ich rauche nicht»1. Простившись с мыс-
лью о сигарете, Набоков вернулся к своему одеялу. Волны, шурша, накатывали на влаж-
ную, ноздреватую гальку, чайки мяукали и ныряли в воду за мелкой рыбешкой или
остатками чьего-то завтрака, лысый мужчина с усами мандарина неторопливо проше-
ствовал мимо в обществе дамы с оливковой кожей, переговариваясь с нею на неведо-
мом языке (грузинском? армянском? греческом?).

Набоков сообщает, что под конец той недели, после того как «друг» уехал в Париж,
он нередко беседовал на веранде с тощим человеком о болезни его и о разного рода бес-
смысленных «курсах», которые тому приходилось сносить по настоянью врачей. Чело-
век этот, сославшись на религиозные соображения, отказался позировать Набокову для
эскизного портрета. Разумеется, в то время Набоков и понятия не имел, с кем разговари-
вает. Он узнал об этом через десять лет, после того как в 1933 году Александр Вайалет
перевел «Der Prozess»\ сделав имя и сочинения Кафки известными за пределами не-
мецкоязычной Европы. Когда Набокову еще несколько лет спустя показали портрет Каф-
ки, он в суеверном ужасе узнавания записал: «Ье тёте visage, les memes yeux creux et
cernes de noir-un visage guette par la mort»\

Кое-кто из друзей Набокова, и Моляр среди них, уверяют, будто история о беседах с
Кафкой на морском берегу есть позднейшая фабрикация. Другие, оставаясь скептиками
и допуская ее неправдоподобие, признают, однако ж, что все могло быть так, как о том
сообщается. Мы знаем, что весной и летом 1923 года Набоков много разъезжал, однако
пути его остаются для нас загадкой, несмотря на детальные, но расплывчатые по резуль-
татам исследования прежних его биографов: он мог посетить Кислинг, или Венский Лес, 1 * 3 4

1 Здесь: с тем же эффектом (франц ).

* Простите, сударь, я не курю (нем.).

3 «Процесс» (нем.).

4 «То же лицо, те же глаза, пустые, окольцованные тьмой, — лицо человека в ожидании смерти» (франц.).
или даже Прагу. Увы, подобно многим иным анекдотам, связанным с жизнью Набокова,
апокрифическим оставался и этот, пока я не наткнулся на следующее место из его дневни-
ка, датированное «13 juillet 1923» (копию оригинальной рукописи великодушно предоста-
вил мне близкий друг, работающий в Библиотеке Конгресса, — перевожу с русского2):

В воскресенье К. пересказал мне написанный им много лет назад рассказ о челове-
ке, который, проснувшись, обнаруживает, что превратился в гигантское насекомое.
Воспоминание это, похоже, развеселило его, он закашлялся с такой силой, что я испу-
гался за сохранность его изможденного остова. Я спросил, как ему явилась такая
мысль. К. ответил сразу, с трудом сглатывая между фразами, но по-прежнему очень
весело, что вдохновение посетило его во сне — ему приснились экскременты и мухи.
«Хорошо быть мухой», —мечтательно произнес он. Но почему же в таком случае ге-
рой его не обратился в муху? — спросил я. « Чересчур много свободы, — ответил он. —
Муха ведь может и улететь. А мой Грегор не мог. Он был, каке ловушке, заперт в своей
семье, слишком испуганной, чтобы любить его. А вы над чем сейчас работаете?»

Я рассказал о моих стихах, о книгах, о том, сколько стоит квартирка в Париже,
о Фонтенбло, о ритмической гимнастике, о жизни эмигранта в Берлине. Он слушал
меня увлеченно, словно старался запомнить каждое слово. Последним, что он сказал
мне сегодня, было: «Искусство вещь трудная. Я устал. Пора возвращаться к себе.
Завтра приедет Дора».

Усталого, но довольного писателя отвезли в его номер. Он попросил, чтобы кресло
его поставили у окна. Проведя долгое время в размышлениях над пустой страницей днев-
ника, он потянулся к перу, обмакнул кончик его в чернила и медленно вывел всего одно
предложение:

«Wer sucht, findet nicht»3.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Медовый реющий туман

Я уверен — читатель получает удовольствие от наших с ним небольших отступле-
ний. Ныне нам надлежит вернуться к мадам Тук, с которой меня познакомил тот самый
коллега, что столь непредусмотрительно сбежал в одной из предшествующих глав, так и
не завершив своего рассказа. На следующий день я сказал ему, что у меня недавно скон-
чалась тетушка, с которой мы никогда особенно близки не были, что между нами сохра-
нилось остаточное взаимонепонимание, касающееся пустячных невзгод, много лет тому
постигших ее недоросля-внука, а моего племянника, и что мне не дает покоя желание
снестись с нею. Он странно взглянул на меня, заподозрив, я думаю, розыгрыш, но не стал
задавать лишних вопросов и открыл имя своей подруги из Омахи. Скрытность — каче-
ство редкое.

Я позвонил профессору французского языка, она подтвердила слышанную мною
историю о красном шарфе и с энтузиазмом снабдила меня адресом мадам Тук. Послед-

2 13 июля 1923 {франц.).

Поскольку местонахождение Ч. Кинбота остается в настоящее время не известным и мне, и его
издателю мистеру Эдмундсу, а Библиотека Конгресса весьма неохотно предоставляет исследователям
документы из Набоковского фонда, я вынужден привести этот пассаж в обратном переводе с англий-
ского, за что приношу читателю извинения.

Кто ищет, не найдет {нем.).
няя перебралась к тому времени в Линкольн, куда я следующим утром и выехал на авто-
мобиле. (Для тех из читателей, кто питает слабость к пророческим датам, сообщаю, что
случилось это 2 июля1.) Я езжу теперь в мощном фургоне «Вольво», так что путь из
Кедров в Линкольн, приятный путь под безоблачным небом, не подпорченный ни до-
рожными патрулями, ни норовящими сложиться вдвое полутрейлерами, занял всего пять
часов.

Как и подразумевалось ее фамилией — в противность полученному мною описа-
нию скелетоподобной особы, — мадам Тук была тучна. Когда она отворила дверь, это
обстоятельство породило во мне диссонанс сознания, мгновенно лишивший меня дара
речи: я не затруднился бы назвать «мадам Тук» костлявую азиатку, но произнести «Тук»
прямо в лицо женщине тучной — это было бы непосильным испытанием для присуще-
го мне чувства приличия. Я начал лихорадочно перебирать возможности альтернатив-
ного произношения: Ток, Тик, Тюк, но тут она разулыбалась и сказала:

— A-а, докта Киинбут! Входиить, входиить, пожалста!

В выговоре ее присутствовала причудливая смесь протяжных американских глас-
ных и бритвенно-острых «и», крививших ее просторное, янтарного оттенка лицо стран-
ными гримасами.

Я понял, что это, скорее всего, та особа, которая мне нужна, и остановился, хоть и
стал оттого казаться себе неким нелепым grandee\ на незатейливом «мадам». Мадам
провела меня, бесцеремонно подталкивая, в гостиную, такую же, как в Омахе, если су-
дить по бамбуковым жалюзи и дешевому восточному антуражу.

— Саднитесь, саднитесь, — сказала она, похлопывая по спинке стоявшего у кругло-
го столика тростникового стула, выглядевшего слабоватым для моего немалого остова.
Сопровождаемый хором потрескиваний, я неуверенно опустился на стул. Солнце уже
час как село, комната, освещаемая лишь несколькими чадившими свечьми да свисавшей
над столом узорчатой лампой из лакированного красного дерева, накрытой полупрозрач-
ным бумажным абажуром, казалась темноватой. Ночница билась о задымленный пото-
лок, описывая вывернутые наизнанку параболы, точно некое упругое тело, пойманное
в западню иного, проникшего в наш, мира с обращенной вспять силой тяготения.

Мадам Тук уселась насупротив меня, вызвав в своем стуле протест еще более гром-
кий. Безмятежно улыбаясь, она выложила на столик пухлые ладони, растопырила ничем
не украшенные туповатые пальцы и спросила: «Чего вы хотиите? Сиирина?» Имя это про-
звучало в ее устах как названье прописанной доктором микстуры. Я кивнул. «Ну, начнем».

Несколько времени мы просидели в молчании, я все отчетливее слышал собствен-
ное дыхание и присущий мне запашок, смесь пряностей с расплавленным воском. Я
машинально закрыл глаза, полагая, что так оно приличествует процедурам подобного
рода, и тьма — признаюсь с некоторой робостью — напугала меня.

Скрипнул чей-то стул — мой или ее.

Да, я знаю, знаю без всяких сомнений, что многие из вас, основываясь единственно
на непристойном вздоре, распространяемом обо мне завистливыми коллегами, счита-
ют меня если не сумасшедшим, то лишенным ума. Уверяю вас, я не страдаю ни тем, ни
другим. И самое главное, о мои досточтимые, скептические читатели, чтобы в вашем
отношении ко мне присутствовала, так сказать, презумпция невиновности, пусть даже
только сейчас, только до конца этой чрезвычайно важной главы. Умоляю вас, будьте вни-
мательны, не судите меня, пока не прочтете всего, всего, до конца.

Внезапно послышался некий шум, начавшийся как негромкое трепетное бормота-
ние, расплывчатый шепоток вентилятора, вращающегося в какой-то соседней комнате.
Поначалу я принял его за биенья ночницы о потолок, но нет, то было нечто иное. Вернее,

’ Владимир Набоков скончался 2 июля 1977 г

Вельможа (франц.).
нечто помимо него. Пока я усиливался, не открывая глаз, не снимая напряженных рук со
стола, за которым сидел, вновь обрести способность ориентироваться в пространстве на
слух, в унисон первому звуку стал возвышаться второй, родственный первому, но в боль-
шей мере человеческий, далекий и вроде бы близкий шепечущий звук, подобный вздоху
во сне. Он вылился в звучное «Ааах», и мадам Тук произнесла:

— Виин.

Не уверенный, что мне стоит встревать, я ждал продолжения.

— Да? — произнесено это было все той же мадам Тук, но голос решительно не
походил на ее. Как надлежит обращаться к призраку? Сэр? Господин? Мистер? Ваше
превосходительство? Полностью утратив обыкновенно присущее мне самообладание,
я, запинаясь, пролепетал:

— А, э, м-м, я хотел бы задать вам несколько вопросов, прошу вас, сэр, если позво-
лите, — голос мой звучал, против обычного, сипловато. Я откашлялся. В глазах защипа-
ло, слезы наполнили их.

Пауза. Дробное «фррр» повторилось.

-Да.

Я проглотил ту каплю слюны, какая еще оставалась во рту, и втянул в себя пряный
воздух.

— Не могли бы вы сказать мне, на что похожа та, другая сторона.

Я произнес это буднично, без знака вопроса, без возвышения голоса в конце фразы.
По причинам, мне не известным, говорил я совсем медленно, мелочно артикулируя каж-
дый слог, как говоришь в незнакомом городе с туземцем, выпытывая у него направле-
ние, в котором следует идти: «Не... могли... бы... вы... сказать... мне...»

Я и закончить еще не успел, как голос пропел по-русски — музыкально, ликующе:

...и смерть мне кажется не грозною загадкой, —
а этим реющим туманом медовым1.

Тут уж ни о какой мадам Тук и речи идти не могло. Я жаждал открыть глаза, но не
решался. Внезапный всплеск русской речи в сочетании с моей временной слепотой со-
всем сбил меня с толку, прошло несколько мгновений, прежде чем я осознал услышан-
ное. Слова казались знакомыми, нб ни установить происхождение их, ни усвоить всю
полноту их смысла я был не в силах. На земблянском я описал бы себя как forbloffet или
даже lyudatuprusket, но ни то, ни другое не передает ни глубины, ни остроты моего изум-
ления с той сотрясающей щеки раскатистостью, с какой делает это английское слово,
происхождение коего остается и поныне неведомым: flabbergasted^.

Вновь наступило судорожное безмолвие. Я ждал, сердце мое скакало. Нечто холод-
ное размеренно постукивало по моей окоченелой ладони, стараясь вырвать из груди моей
вопль презренного страха, пока я в конце концов не понял, что это не прикосновения
призрака, но удары моих же льдистых слез. Мадам Тук тоже молчала, и мне оставалось
только гадать, не унесло ль и ее в некие сопредельные с нашими сферы. Ночница, на
время притихшая — а может быть, слух мой в ходе недавней беседы отвлекся от тщетных
ее трепетаний, — вновь захлопотала, захлопала, загудела на бумажном тугом абажуре
над моей головой.

Я молча ждал, и каждый нерв мой был ненасытен, напряжен и ободран, и казалось,
прошла целая жизнь. Ничего.

Наконец, неспособный долее сносить неопределенность, я заговорил сам. Голос мой
оказался тонок:

Последние строки набоковского стихотворения, из начальной строки которого взято заглавие четвер-
той главы.

2 Изумленный, пораженный, ошеломленный (англ.).
— Есть здесь кто-нибудь?

Никакого ответа. Я ждал.

Внезапно к мадам Тук вернулся дар речи, и она лаконично пропела:

— Ну ладно, закончили. Теперь платиить.

Глаза мои чуть ли не со щелчком растворились, слезы пронзили их резью. Я замор-
гал. Мое изумление мгновенно выродилось в панический страх.

— Но мы не закончили! У меня есть еще вопросы! Это неслыханно!

Мадам Тук уже встала, уже возилась с фарфоровым чайничком на столике, близ
которого она прежде сидела.

— После, после, — безучастно сказала она. — Теперь платиить.

Терзаемый мукой, но вполне убежденный каменно-бесстрастным выражением ее
физиономии, что дальнейшие мольбы бессмысленны, я в отчаянии откинулся на спинку
стула. Затем пришел миг отрезвления, и я полез в левый боковой карман и вытащил чеко-
вую книжку и ручку. Наклонясь над столом, я расчехлил перо и уже начал заполнять графы
чека, когда что-то малое, мягкое пало на мой рукав и, кувыркаясь, скатилось на столеш-
ницу: ночница. Я замер, вглядываясь в нее. Насекомое лежало на спинке, пушистая нож-
ка его билась, безумно и беззвучно вспарывая воздух. Затем тот же быстрый ритм пере-
няли крылья, забарабанившие по дереву столешницы. Обтекаемое тельце отливало бу-
рой розовизной, укороченные задние крылья были усеяны сдвоенными голубыми глаз-
ками. Не берусь утверждать, но мне показалось, что очеса ночницы сверкали, точно два
крошечных уголька.

Пока я медленно выписывал чек, мадам Тук, удивив меня, смела обезумевшую бед-
няжку в чашу ладони и, отнеся к окну, выпустила, простря коротковатую руку в синюю
ночь и подбодрив насекомое на языке, неведомом мне.

— Слиишком много букашек, — сказала она, вернувшись к столу.

Потрясенный, я вручил ей чек и откланялся.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Король, дама, валет»

Коллекция дурацких физиономий и замученных вещей
«Король, дама, валет», 242 [1]

Не желая задерживаться на неприятных и, если правду сказать, непредвиденных
последствиях моего визита к мадам Тук и на происшедших вскоре затем загадочных со-
бытиях, я приступаю теперь к обсуждению вопросов в большей мере литературных и в
меньшей метафизических — частью из потребности сохранить мир моего рассудка, ча-
стью в ответ на то, что беспристрастный наблюдатель наверняка охарактеризовал бы как
чрезмерно крикливые притязания моего достойного, но порою нетерпеливого издателя,
позабавившего меня просьбой «заняться наконец делом», присланной факсом в убо-
гую, но уютную гостиничку, расположенную в Виллефранс-сюр-Мер, где я приходил в
себя после недавних ученых трудов. (Кстати сказать, море, мерно плещущее в полдень о
песчаные берега этого чарующего городка, напоминает мне своим густым лазурным
тоном некое озеро на моей родине, в далекой северной земле. А во время моих бессон-
ных ночных блужданий я примечаю на его чернильно-черных водах гралицу серебрис-
того света. Напомните мне в дальнейшем поподробнее остановиться на ней.)

В изначальном договоре на эту книгу (подписанном три года назад с издателем,
проявлявшим в то время значительно большее понимание, — закон запрещает мне на-
зывать его имя) оговаривалось, что текст ее должен состоять не только из собственно
биографического материала (которым читатель, надеюсь, уже вполне насладился), но
также из критических разборов каждой из набоковских книг. Так что теперь я, не придер-
живаясь никакого разумного порядка, помимо хронологического или псевдохронологи-
ческого, обращаюсь к роману «Король, дама, валет» [2], ничем не схожему с «Машень-
кой» и отличающемуся странным отсутствием какого ни на есть блеска. Роман этот был
начат двадцативосьмилетним Сириным в июле 1927 года, а закончен Сириным двадцати-
девятилетним в июне года следующего, совсем недалеко, как мне говорили, отсюда.

Стоит пересказать сюжет, сколько бы он ни был банален. Мечтательный, не лишен-
ный привлекательности молодой человек по имени Франц приезжает в большой немец-
кий город—ни разу в книге не названный, но несомненный Берлин — в надежде, что его
дядюшка с материнской стороны, богатый биржевик и делец, владеющий, среди проче-
го, крупным универсальным магазином, поможет ему сколотить состояние. Бессердеч-
ной жене Драйера, Марте, удается поймать бедного малого в свои сети и, совратив его,
в конце концов убедить, что единственной помехой на пути к их общему супружескому
счастью является ее муж и что от него, от мужа, надлежит как можно скорее избавиться.
Книга по большей части вращается вокруг их ничтожного романчика и планов убийства
Драйера. Обидно, что Сирин заставил Франца совокупляться с толстой, жабообразной
Мартой [3], вместо того чтобы вступить в более мужественный, более здоровый союз с
Драйером, который и старше, и мудрее, и добрее ее. Описания все более бесстрастных
спариваний четы «влюбленных» суть наихудшие пассажи романа, а почти невыносимые,
хоть и тонко прописанные, натужно метафоричные оргазмы [4] заставляют читателей,
подобных мне, неуютно ерзать в своих креслах.

При том что это слабейшая из книг Сирина, перебор тех ее мест, в коих различаются
проблески чего-то получше, будет, я полагаю, полезнее разбора ее откровенно бедной по-
вествовательной техники. В «Короле, даме, валете» присутствуют и предзвучия почти всех
позднейших романов Сирина, и незначительное число отзвуков «Машеньки». Я собираюсь
просто-напросто перечислить их, примерно соблюдая порядок, в котором они появляются,
и давая минимально необходимый для связности изложения, но более чем достаточный
комментарий. Мне нередко казалось, что современная литературная критика, и в особен-
ности «научная», страдает от избытка «интерпретаций», вытесняющих простые факты.

Как уже отметили многие авторы, ключи—и реальные, и метафорические — играют
в величайшем из русских романов Набокова, в «Даре» (1938) [5], главенствующую роль.
Тема ключей с примесью темы так называемой «упреждающей памяти», которой еще пред-
стояло прославить Набокова, изящно предвещается во 2-й главе романа «Король, дама, валет»:

Позже, много месяцев спустя, стараясь восстановить этот день, она всего яс-
нее вспомнила именно дверь и ключ, как будто простой дверной ключ был как раз ключ
к этому дню (139).

И далее:

Опять что-то случилось с этим ключом, — черт его побери. [...] И вот этот ключ
— тоже мудрит... (188).

Размножившись, ключи в последний раз возвращаются к нам в 10-й главе — в кар-
тине, пригрезившейся Францу: «Ему померещилось как-то, что в молоденькой девушке
с подпрыгивающей грудью, в красном платье, которая побежала через улицу со связкой
ключей в руке, он узнал дочку швейцара» (238). (Следует отметить, что этот предпросон-
ный образ пророчески предвещает картину, написанную лжебароном Балтазаром де
Клоссовски, известным более под именем Бальтюс1 и жившим—да, собственно, и живу-

Псевдоним французского художника (поляка по происхождению) Балтазара Клоссовски де Рола (род.
в 1908 г.).
Еще одна женщина в красном платье

щим — совсем недалеко от старика Набокова, на берегу озера Леман. Картина, называ-
ющаяся «La Rue» [1933], изображает сюрреальную уличную сценку и содержит в себе
все признаки сомнамбулической эксцентричности. На самом переднем плане ее бежит
девушка в красном платье, вернее, пытается бежать, ибо ее удерживает зловещая фигу-
ра, в которой не так уж и трудно признать молодого Володю Набокова:

Полагаю, всякий согласится ср мною в том, что перед нами первый, неловкий эскиз
тонкого мотива «ключей» в «Даре», где, как и здесь, простой дверной ключик преобра-
зуется в один из важнейших элементов повествования. Кстати, еще одна мимолетная,
ничем не объяснимая аллюзия на историю искусства: в главе 12-й Сирин так изображает
Франца: «В очках, в пестром халате, [...] смутно походил на японца» — возможно, это
отсылка к известной, сделанной на морском побережье фотографии японского живо-
писца Фуджиты2, жившего о ту пору во Франции:

«Улица» (франц.).

Фуджита Цугухари, или Леонард Фуджита (1886—1968), — японский художник, живший и работав-
ший преимущественно во Франции (странное для японца имя Леонард получено им в 1966 г. при
крещении).
На следующей странице мы сталкиваемся с метафорой, предвещающей «Защиту
Лужина», в которой шахматы ломают жизнь гроссмейстера Лужина и в конце концов
губят его [6]. Это место опять-таки относится к Марте:

Чуть ли не в первый раз она чувствовала нечто, не предвиденное ею, не входящее
законным квадратом в паркетный узор обычной жизни (139—140).

Как безусловно вспомнит читатель, в конце «Защиты Лужина» жизнь, или вернее
смерть его, разворачивается перед ним в виде образованного из квадратов узора: «Там
шло какое-то торопливое подготовление: собирались, выравнивались отражения окон,
вся бездна распадалась на бледные и темные квадраты» (последняя страница «ЗЛ»). Тема
шахмат ненадолго возникает в 11 -й главе «КДВ», где впавший в оцепенение Франц глядит
накануне своего (и Марты, и Драйера) отъезда к морю в окно и видит «дальний балкон,
где горит лампа под красным абажуром и, склонясь над освещенным столом, двое игра-
ют в шахматы» (252).

Роман содержит также несколько грубоватых выпадов по адресу сексуальности в
понимании Фрейда, которого, как мы теперь знаем, Набоков не любил, пожалуй даже
чрезмерно, начиная с фаллического поезда, входящего в вагинальную трубу станции,
Марты с ее «мокрым зонтиком» и «коричневатой розой» — фраза, которая 27 лет спустя
обратится в самой известной из книг Мастера1 в «brown rose» (здесь перед нами скорее
все же неуместный эвфемизм, описывающий девичьи гениталии, нежели издевательс-
ки-фрейдистский образ, выскочивший незамеченным из-под пера замечтавшегося авто-
ра). Имеется также фрейдистский дырявый носок, из которого торчит «большой палец»
(174) — напряженный фаллос, тематически напоминающий о дырке в носке юного Га-
нина (8-я глава «Машеньки»), хотя в последнем случае речь идет о дыре на лодыжке, но
не в области пальцев («он... заметил некстати, что черный шелковый носок порвался на
щиколотке» (74). Кстати, пятьюдесятью девятью страницами позже именно этот, первый
носок штопает Марта (236). Надеюсь, приведенная мною подборка деталей доставит
читателю удовольствие.

В 3-й главе возникает дальняя родственница Пниновой белки — странный подарок
Драйера жене: «белка, от которой дурно пахло» (155). Почему белка должна дурно пах-
нуть, ума не приложу. Наши земблянские белочки — изящнейшие существа, их часто
держат в качестве домашних зверьков, особенно люди помоложе, и пахнут они, сравни-
тельно с собаками, кроликами и соболями, не так уж и сильно.

В 4-й главе мы встречаем первое из множества упоминаний безбородого автора о
бритье («до лоску выбритый молодой человек» (163), видимо, бывшем у него навязчи-
вой идеей. К примеру, всего лишь через страницу мы узнаем, что Франц «ежедневно
брился, уничтожая не только твердый темный волос на щеках и на шее, но и легкий пух
на скулах» (164). Далее Драйер воображает, как он «после основательного бритья» (241)
всходит на эшафот в утро собственной казни (сцена, заметим епpassant1, предвещаю-
щая финал «Приглашения на казнь»). Раз уж мы остановились на уходе за телом, стоит
сказать, что «мельчайшие угри, дружно жившие по бокам носа, близ угловатых его ноз-
дрей» (164), есть не что иное, как ранние аватары черных головок, засоривших грубые
поры крыльев толстоватого носа Падука в «Под знаком незаконнорожденных» (более
подробно о Жабе см. примечание 3). И раз уж мы остановились на тиранах, интересно
отметить, что безобидный Франц, которого Набоков сорок лет спустя преобразует во
вкрадчиво-жестокого протонациста, уже в 1928-м или 1929-м украшается тем же клоком

Имеется в виду «Лолита». В русском переводе «brown rose» обратилась в «коричневую розу» — см.
22-ю главу второй части романа.

Мимоходом (франц ).
волос, что и мерзейший из диктаторов нашего века: «одна коричневая прядь имела обык-
новение отклеиваться и спадать ему на висок, до самой брови» (164).

Ко времени, когда Сирин приступил к сочинению «Защиты Лужина» —то есть все-
го год спустя, — он уже в большей мере овладел искусством лукавой расстановки путе-
водных вешек — не таких, что значимость их становится сразу же очевидной для всякого,
кроме совсем уж беспамятного читателя, но и не настолько темных, чтобы они стали
неотличимыми от розыгрышей. Однако в «Короле, даме, валете» этот прием использует-
ся еще неуклюже. Когда изобретатель сообщает Драйеру, что остановился в гостинице
«Видэо» (170), автор делает нас свидетелями того, как рассеянный Драйер безуспешно
пытается извлечь это название из памяти, что, разумеется, задумано в виде намека для
тех из нас, кто умудрился забыть название гостиницы Франца, сообщенное нам тремя
главами или 43 страницами раньше, намека на то, что тут присутствует некая связь. Мете
jeu производится с безносым господином, обладателем обезьяньей физиономии, с ко-
торым Франц сталкивается в 1 -й главе, — много позже, теперь уж не помню где, автор
заставляет его смутно припомнить этого господина при виде совсем другого лица. Куда
более успешен и более характерен для зрелого Набокова механизм, посредством которо-
го Драйер в 5-й главе извлекает из памяти изобретателя с его автоматами: «он заметил из
окна господина, точно на шарнирах, мелкими шажками переходившего улицу, — и сра-
зу почему-то (и это «почему-то» является подаваемым нам сигналом: ищите связь —
Ч.К.) вспомнил разговор с милейшим изобретателем» (180). В более поздних сочинени-
ях «почему-то» будут встречаться все реже и реже, и уже самому читателю придется
собирать и связывать воедино мельчайшие детали, кои Набоков разбрасывает по своим
текстам.

Обманчивые «принститутки» из 5-й главы «Машеньки» возвращаются к нам в бо-
лее прозаичном обличии «проституции» в 8-й главе «КДВ», опять-таки связываясь в ра-
зуме Франца, как прежде в разуме Ганина, со школьными воспоминаниями. «Франц по-
чему-то вспомнил, как в школьные годы тайком читал в таком же словаре статью о про-
ституции» (215). (Молодой, безнадежно гетеросексуальный Сирин, похоже, питал ост-
рый интерес к шлюхам.)

В этой же 8-й главе (216) встречается и первое из известных мне в сочинениях Сири-
на упоминание о кокаине. Как могут подтвердить те из читателей, что знакомы с недав-
ней дискуссией на сей счет, кокаин то и дело поминается в романах и рассказах Сирина.
Его «Роман с кокаином», часто приписываемый Михаилу Агееву (хоть это не более чем
псевдоним), — есть апофеоз увлечения нашего героя этим наркотиком.

Некий французский славист и одновременно с ним молодой американский ученый
обратили внимание на обилие упоминаний числа три и троекратных повторов в «КДВ».
(Я не уверен в значимости их наблюдения, на мой взгляд, это всего лишь эхо трехчастного
названия романа.) Наспех составленный каталог являет нам следующее.

Поначалу Франц едет в Берлин третьим классом (121); разделенная на три части сцена
мистерии (121); «три дырки» на бледном лице спящего Франца («две блестящие,— стекла
очков, и одна черная — рот» (123); «треугольник лба» Марты, который Драйер видит в
зеркале (137); частота употребления параллелизмов или предложений, состоящих из трех
слов: «Хорошо, прохладно, просторно» (141), «он почувствовал у себя в голове все мячи,
все мячики, все мячишки» (163) — что само по себе является отзвуком ряда из 2-й главы
«Машеньки»: «и бублики, и бриллиантин, и просто бриллианты» (М, 40); «Онарасспра-
шивала его о детстве, о матери, о родном его городке» (165,166); «Драйер заполнял всю
спальню, весь дом, весь мир» (236); «Вода. Ясность. Счастье.» (244); «Все кругом журча-
ло, шелестело, дышало» (245); «Эти расфуфыренные ребятишки теперь купцы, инжене-

Здесь: та же игра (франц.).
неры, чиновники...» (255); «она чувствовала и покой, и освобождение, и благодарность»
(277); «В душе была пустота, глухота, покорность» (278); наконец, просто повторов одно-
го и того же слова или слов (требование Драйера, чтобы Франц звал его «дядя, дядя, дядя»
(134); его обращенные к шоферу слова «Трах, трах и еще раз трах» (161); «все равно —
сегодня, сегодня, сегодня...» (167); «Следующий раз, вот клянусь, клянусь... матушкой
клянусь...» (172); «Я считаю про себя, считаю... считаю...» (177); «на белую, белую, не-
стерпимо белую скатерть» (194); «Осмотрен. Осмотрен. Осмотрен» (228); «Нет, нет, нет»
(229); «Чисти зубы нашей пастой, улыбаться будешь часто. Чисти зубы нашей пастой.
Чисти зубы» (237).

Куда все это ведет и нас и читателя, сказать не могу. На мой вкус, самое удачное в
книге место находится ближе к ее концу, в 11-й главе: «Ослепительно горела на солнце
серебряная сахарница. Потом она медленно потухла. Вспыхнула снова» (244). Вот это
уже чистый Набоков. С другой же стороны, критика Эрики по адресу Драйера может
быть отнесена и к Набокову, жестокие стороны натуры которого достаточно известны:
«Чувствительность эгоиста, — говорила когда-то Эрика, — ты можешь не заметить, что
мне грустно, ты можешь обидеть, унизить — а вот тебя трогают пустяки...» (256). По-
дробности вещь хорошая, но искусство должны пропитывать куда более возвышенные
элементы человеческого опыта. И меня повергает в грусть то обстоятельство, что Сирин
не удосужился в большей полноте исследовать царственную тему, намек на которую
содержится в названии его романа (см. примечание 2).

Один, последний testenborder, как говорим мы, зембляне. Явственным кивком в
сторону первых признаков неприятностей, которые свалились на Йозефа К. в «Der Prozess»
Кафки, опубликованном за несколько лет до «КДВ» («Die Kochin der Frau Gruhach, seiner
Zimmervermieterin, die ihm jeden Tag gegen acht Uhr fruh das Friths Hick brachte, kam
diesmal nicht. Das war noch niemals geschehen»), является удивление Франца в конце
11-й главы: «Почему ему не дали сегодня кофе?» (253,254). И действительно, почему?
Более подробно о Набокове и о том, другом Франце, см. в моей пятой главе.

КОММЕНТАРИИ

1. Все ссылки даются по изданию: Владимир Набоков. Король, дама, валет (в даль-
нейшем «КДВ»). Собрание сочинений в 4т. М., 1990, т. 1.

2. Не следует упускать из виду то обстоятельство, что русское его название, переза-
писанное латиницей, образует анаграмму английской фразы «Look at Valdemar» («Смот-
ри на Вальдемара»), то есть завуалированную ссылку на Вальдемара Невнятного (1803—
1867, правил с 1815-го по 1863-й), мудрого, но слабого короля, скончавшегося в изгнании.
Вальдемар, имя коего представляет собой земблянский вариант распространенного сла-
вянского имени «Владимир», пришел к власти в начальные годы XIX столетия, будучи
еще застенчивым двенадцатилетним отроком. Донимаемый своей амбициозной мате-
рью, королевой Сидрой Заливной, желавшей, чтобы сын стал отважным королем-воите-
лем, подобным отцу ее Торлаку Третьему, и ласкаемый своим регентом, эрцгерцогом
Гингольдом-из-Октаном, заботившимся более о собственных мимолетных наслаждени-
ях и престиже, чем об участи, уготовленной державе опекаемого им юного принца, Валь-
демар сумел невесть каким образом уклониться от всех путей, кои норовили проложить
для него многообразные менторы, и, ко всеобщему удивлению, обратиться в мужествен-
ного, атлетичного, эрудированного, благожелательного и падкого до забав монарха,

«Кухарка его квартирной хозяйки фрау Грубах, ежедневно приносившая ему завтрак около восьми, на
этот раз не явилась. Такого случая еще не бывало» (нем.). Перевод Риты Райт-Ковалевой.
любимого народом, но, к несчастию, столь склонного к мечтаниям, что каждодневные
грезы его оказались несовместимыми с заботами о том, что происходило в управляемой
им пусть небольшой, но по временам сложноватой стране. В конце концов Вальдемар,
свергнутый тайной организацией озабоченных аристократов, бежал в Париж, где и скон-
чался в 1867 году, не оставив наследника.

3. На с. 369 о Марте сказано: «похожая на большую белую жабу». Это вторая в про-
зе Сирина жаба. Первая появляется во 2-й главе «Машеньки» в виде чернильницы на
письменном столе покойного герра Дорна: «дубовая громада с железной чернильницей
в виде жабы». Обе они открывают череду невинных предшественников Жабы — тирана
Падука из романа «Под знаком незаконнорожденных» (см. в оном).

4. См. в особенности с.236 и жалкую ночную поллюцию Франца на с. 160.

5. См., к примеру, статью Д. Бартона Джонсона «The Key to Nabokov’s Gift» в ка-
надско-американском журнале «Slavic Studies» (Ванкувер, Британская Колумбия), 16,
1982, с. 190—206. (Я незнаком с профессором Джонсоном, но мне говорили, что он до
жути похож на Чехова2.)

6. Не могу удержаться и не процитировать Шопенгауэра, цитирующего Аристоте-
ля, цитируемого Сенекой: «Nullum magnum ingenium sine mixtura dementiae fuit»3 * (Ka-
4
жется, это из «De tranquilitate animi» .)

ГЛАВА 8

Смерть не смешна5

Задним числом относительно богатая событиями жизнь Мастера читается как ро-
ман, сочиненный автором, охваченным таким творческим пылом, что он то и дело забы-
вает перечитывать уже им написанное — впрочем, и вдохновение посещает его так ча-
сто, что переделки, как и выстраиваемые в определенной последовательности чернови-
ки, оказываются излишними: рассказ изливается единым, до чрезвычайности длинным и
становящимся все длиннее многокрасочным потоком, в чем-то подобным бесконечной
связке шелковых носовых платков, которую фокусник с хорошо подделанным изумлени-
ем вытягивает из атласного своего рукава, либо, уж коли на то пошло, изо рта уступчи-
вой, хоть отчасти и сконфуженной дамы, выдернутой им из публики. Что же до смерти
Набокова, то она и поныне воспринимается как неприятное потрясение, нелепый в сво-
ей неуместности элемент череды событий — как если бы в самом конце шелковой ленты
обнаружился не особенно яркий платочек, но живой червяк, или подгнившая слива, или
какой-то равно удивительный иверень происхождения решительно необъяснимого.

Спасибо, мадам, можете сесть.

То, что Набоков умер не своей смертью, лишь теперь начинает признаваться широ-
кой публикой. Его так называемая «загадочная» смерть, объявлявшаяся следствием то
падения в горах, то вирусной инфекции, то воспаления легких, то прозаической останов-
ки сердца, была, как ныне стало известно, причинена или по меньшей мере ускорена
особливым, почти неуследимым ядом, неудобосказуемое название коего я не стану здесь
открывать из опасения, что какая-нибудь неуравновешенная личность, отрастившая зуб
на члена своей семьи, прежнего возлюбленного, шумного соседа или начальника (нет,
это определенно не Вы, драгоценнейший М.), может отыскать этот яд и использовать.

* «Ключи к набоковскому «Дару» (англ.).

* Скорей уж на Рериха.

3 Ни один великий ум не был без примеси безумия (лат.).

* «О терпеливости животных» (лат.).

5 Обыгрывается первый вариант названия незаконченного романа Набокова «Подлинник Лауры: Смерть
смешна».
Раздобыть этот яд нетрудно. Он не имеет ни вкуса, ни запаха, обнаружить же следы его
можно лишь посредством вскрытия, произведенного вскоре после кончины жертвы зна-
ющим медицинским экспертом. Набоков, в последние два своих года несколько раз по-
падавший в больницу, считался человеком больным. Никто не заподозрил, что дело здесь
нечисто, а потому и о вскрытии никто не похлопотал. Тело, о чем я узнал слишком по-
здно — иначе не предпринял бы бесплодной ночной вылазки, описанной мною в первой
главе, — кремировали всего через несколько дней после того, как обладатель его освобо-
дил, так сказать, помещение. Увы, никаких годных для предъявления суду доказательств
совершенного преступления не сохранилось.

И все-таки позорный путь, что тянется инфернальным пунктиром по картам Герма-
нии, Франции, Америки, возвращаясь к горному склону над Гстаадом к роскошному оте-
лю в Монтрё и завершаясь в конце концов в мрачной лозаннской больнице, проследить можно
— и он будет прослежен, о мой кроткий читатель, — от штриха к штриху, пока не явится он
во всей своей полноте, подобный замысловатому и по видимости бессмысленному рисун-
ку, нанесенному на лист бумаги старым, обмакнутым в лимонный сок гусиным пером и
остающемуся незримым для невооруженного глаза, но явственно проступающим, если
нагреть листок у свечи либо электрической лампы, — пророческий узор, похожий на зага-
дочную картинку, где однажды увиденное не может быть возвращено в хаос никогда1.

♦ * *

Как ведомо каждому читателю, отец Набокова был убит вечером 28 марта 1922 года
при попытке предотвратить предположительное покушение на русского государствен-
ного деятеля и историка Павла Николаевича Милюкова, выступавшего в берлинском
филармоническом зале перед толпой, состоявшей из русских (и по меньшей мере двух
земблянских) эмигрантов. Толкование происшедшего, принятое тогда же и считавшееся
истинным по сей день, сводилось к тому, что объектом покушения, совершенного «мо-
нархистскими экстремистами», являлся Милюков, глава партии конституционных демок-
ратов — так называемых «кадетов», представляющих собою русскую реплику наших куда
более воспитанных и жизнерадостных карлистов, — и что Владимир Дмитриевич Набо-
ков, также присутствовавший на сцене, был смертельно ранен, когда попытался удержать
вооруженного пистолетом убийцу и повалить его на пол. Но довольно этого историчес-
кого глянца, намеренно наведенного на трагическое событие [1].

На самом деле убийца — русский, поселившийся под странным англо-американс-
ким именем Боб Уайт в дешевой гостиничке близ Курфюрстендамм, — отлично проду-
мал каждый свой ход. Его тренировщики (два безликих аппаратчика из Семипалатинска)
дело свое знали. (Я получил эти сведения от баснословно старого эмигранта, и поныне
живущего, перебиваясь с хлеба на воду, в сельской вилле на юге Франции.) Они, трени-
ровщики, сознавали, что Набоков-старший, славившийся и отвагой, и чувством чести,
увидев нацеленное оружие, без колебаний бросится на защиту своего коллеги Милюко-
ва, который — по одному уже тому, что именно он обращался к публике с речью, — и
будет сочтен главной мишенью нападающих. Уайту, меткому стрелку, ничего не стоило
«промахнуться» по предположительной жертве и попасть в Набокова, находящегося бок
о бок с человеком, на которого якобы совершается покушение. Вскоре после этого На-
боков-старший скончался. Ужасная трагедия преждевременной смерти этого 53-летнего
человека в последующие полстолетия блуждала, подобно некоему призраку, по произ-
ведениям его сына. Но довольно ли одного этого убийства, чтобы объяснить навязчивое
влечение Набокова к образам смерти, к убийствам, к тому, что юристы кличут «ошибоч-

Последнее позаимствовано из заключительного предложения мемуарной книги Набокова «Память,
говори».
ным опознанием»? Ответ, утверждаю я, гласит: нет. Разумеется, трагедия есть мощная
движущая сила искусства, но, опираясь лишь на нее, мы никогда не поймем, почему
Набоков с такой силой и настоятельностью — так и тянет сказать маниакальностью —
раз за разом обращался к одним и тем же фундаментальным, фундаментально пугаю-
щим темам.

Набоков знал: и за ним тоже ведется слежка, знал так же уверенно, как то, что гибель
отца была отнюдь не случайной. Поначалу слежка эта не содержала в себе угрозы —
тайные силы, полагавшие, что молодой хлыщ и эстет, полная противоположность своего
политически деятельного отца, не составляет для них опасности, упражнялись в скрыт-
ном надзоре, не более. Но по мере того как возрастала писательская слава Сирина, по
мере того как он становился все более прямым в своих нападках на идиотически жесто-
кий режим, терзающий его родину, силы тьмы пришли к заключению, что это раздража-
ющее начало надлежит уничтожить. Сирин, всегда отличавшийся острой интуицией,
почувствовал, что жизни его угрожает опасность. Положение осложнялось еще и тем,
что он был теперь женат, что у него родился сын, он просто не имел больше права бра-
вировать, изображая молодого, ни от кого не зависящего художника. Еврейское проис-
хождение его жены, Веры, и разгул антисемитизма в Веймарской Германии снабдили
биографов Набокова удобным объяснением длинной вереницы миграций и странствий,
начавшейся в 1939-м переездом из Берлина в Париж и завершившейся в 1960-м переселе-
нием в Монтрё после двадцати проведенных в Соединенных Штатах лет. Однако подлин-
ная причина его неусидчивости лежит в иной плоскости.

Теперь уже можно сказать, что человек, назвавшийся Робертом Уайтом [2], был
членом призрачной клики, преследовавшей цель создания «единой, демократической,
социалистической России» и того ради истреблявшей всех, кто без должного одобрения
высказывался о государстве Ленина—Сталина. Молодой писатель Сирин поначалу при-
влек ее внимание лишь как сын выдающегося политического деятеля, боровшегося с
абсолютистским правлением большевиков. Ранние его сочинения были достаточно бе-
зобидны — с идеологической точки зрения. Если он и разделял чувство отвращения,
питаемое к новому режиму средним перемещенным русским интеллигентом, он воз-
глашал это чувство не громче среднего изгнанника, осевшего в Риге, Париже либо Бер-
лине. Первые три его романа были посвящены: 1) инфантильной любви: 2) адюльтеру и
3) шахматам, то есть темам навряд ли способным встревожить сообщество профессио-
нальных убийц. Но по мере того как Сирин выказывал, печатно, все большее презрение
к тирании, сокровенная эта организация, официально безымянная — назовем ее удоб-
ства ради «Тенями»1, — наметила его для того, что она эвфемистически именовала «ус-
транением». Дошли ли до Сирина слухи об этих намерениях (что маловероятно, если
учесть присущую «Теням» манию секретности), или его просветил некий трепет пред-
предведения, это так навсегда и останется нам неизвестным. Известно, однако, что ощу-
щение нависшей опасности заставило Сирина бежать в Париж еще до того, как пресле-
дователи успели схватить его и лишить жизни. Бомба, вовсе не сброшенная с немецкого
самолета, как уверяют нас некоторые свидетельства, но подложенная двумя агентами
«Теней» (один из которых жив-здоров и поныне и обосновался в Нью-Йорке) в сырой
подвал дома на рю Буало, в котором Набоков снимал квартиру, взорвалась всего через
несколько часов после того, как и он, и семья его выехали оттуда — радостно, как может
теперь представить читатель, пусть и несколько торопливо, — в Шербур.

1 Кинбот воспользовался здесь названием террористической организации, охогившейся за ним самим.
(См. роман «Бледное пламя».)
* * *

После того как Набоковы перебрались в Соединенные Штаты, напряжение, казалось,
несколько ослабло, хотя и здесь, среди мирного населения городка Априлс, штат Аризо-
на, на фоне величавых лиловых гор, было предпринято несколько покушений на жизнь
Владимира, каждое из которых оказалось, слава богу, неумелым и неуспешным. Пер-
вым из них стала попытка отравления, осуществленная злобными мерзавцами ни боль-
ше ни меньше, как в день рождения Пушкина, 6 июня 1944 года, попытка, провалившая-
ся, поскольку ВН, и без того уж умученный острым расстройством, выбежал, прервав
изучение гениталий малазийских бабочек из здания Музея сравнительной биологии в
Кембридже, штат Массачусетс, и вместе с обильной рвотой изверг из своего терзаемого
болью желудка яд, смесь стрихнина с танином. Второе, почти удавшееся покушение со-
стоялось, когда он преподавал в Корнелле: некий молодой член «Теней», случайно за-
бредший в хранилище радиоактивных веществ, расположенное в одной из лабораторий
штата Нью-Мексико, получил тем самым возможность ненадолго подвергнуть Набоко-
ва облучению, причинив ему пустяковое радиационное отравление, принятое невеже-
ственным врачом за последствие «солнечного удара». (Агент этот несколько времени
спустя скончался от рака кожи в городе Паскагула, штат Миссисипи.)

После публикации «Лолиты» — в 1955-м (в Париже) и в 1958-м (в Америке) — На-
боков смог оставить преподавание в университете (это неблагодарное, скудно оплачива-
емое занятие, неотделимое от безъюморного подхалимства, мелкотравчатого политикан-
ства и педантической капризности) и возвратиться в Европу, на сей раз в Швейцарию,
многие столетия бывшую благополучным раем изгнанников, беженцев и экспатриантов
всех видов и родов. Переселясь туда, наш герой смог наконец насладиться полной безо-
пасностью за зеленеющей высокой альпийской стеной, отгородившей эту безмятежную
страну от всего остального света.

Так он, во всяком случае, думал.

КОММЕНТАРИИ

1. Почему достойных граждан, хранящих верность своему государю, непременно
нужно обзывать «экстремистами»? Не все монархи дурны, история буквально кишит
великодушными королями и снисходительными королевами.

2. Настоящее его имя, во всяком случае имя, обозначенное в польском паспорте,
отобранном у него при аресте, было — Алексей Иванович Беловский.

От переводчика

Читатель, особенно читатель Набокова, должно быть, уже сообразил, что его попытались
облапошить. Разумеется, никакого Чарльза Кинбота в реальности — по крайности, в нашей,
обыденной — не существует. Кинбот обитает в реальности иной, литературной, в качестве одного
из центральных персонажей романа В. Набокова «Бледное пламя» (или «Бледный огонь», это
зависит от перевода). Строго говоря, и там его существование сомнительно — есть основания
полагать, что и он, и Зембла, «страна далеко на севере», которой он правил, существуют лишь
в воспаленном воображении мимоходом упоминаемого в романе русского профессора из пере-
мещенных лиц, носящего анаграмматическую фамилию Боткин.

Приведенные выше главы из романа «Серебристый свет» сочинены Джеффом Эдмунд-
сом, человеком также отчасти загадочным. Как рассказал мне весной этого года президент
международного Набоковского общества Дональд Бартон Джонсон, Джефф возник в Набокове-
ком ученом сообществе словно бы ниоткуда — в том смысле, что на «набоковеда» он никогда
и ни у кого не учился, — возник с посвященной Набокову научной работой, вызвавшей инте-
рес столь живой, что ему предложили принять участие в издании журнала «Nabokov Studies».
Сам он называет себя «библиотечным клерком» и действительно работает в университетской
библиотеке.

Насколько я понимаю, «Серебристый свет» был изначально задуман как литературовед-
ческое исследование русской прозы Набокова, но по ходу работы над ним артистическая нату-
ра Джеффа взяла верх и в результате возник как новый автор, так и описание его замыслова-
тых похождений.

Полагается еще привести библиографическую справку. Попросив Джеффа снабдить меня
таковой, я получил (с обещанием добавить вскоре нечто более занятное) нижеследующее:

Джефф Эдмундс родился в 1964 г. в Анн-Арбор, штат Мичиган, в семье художницы и
ихтиолога. Учился на художника, несколько его картин хранятся в частных собраниях США и
Великобритании. В настоящее время работает «специалистом по каталогизации» в библиоте-
ке университета штата Пенсильвания, где он в 1995 году создал в Интернете посвященный
Набокову сайт ZEMBLA, редактором которого и является. Его рецензии, статьи и переводы с
русского и французского публиковались в «Славянском и восточно-европейском журнале», в
журнале «Nabokov Studies» и в ZEMBLA. Первый его роман «Метро» будет издан небольшим
независимым американским издательством в конце 1999 г.

Обещанное и поступившее вскоре занятное добавление содержало историю зачатия Джеф-
фа, вряд ли пригодную для публикации.

Остается только добавить, что с именем Джеффа Эдмундса связан один из самых гром-
ких в набоковедческом мире скандалов, вызванный тем, что в прошлом году он обнародовал
в ZEMBLA статью некоего Мишеля Дисоммелье, в которой обильно цитировались украденные
у Набокова черновики последнего его романа «Подлинник Лауры» (перевод большей части
статьи был напечатан в «Ех libris НГ», а полный вариант — в журнале «Новая Юность»).
Один из самых видных знатоков творчества Набокова возмутился этим поступком Джеффа
настолько, что даже пригрозил ему судебным преследованием за нарушение авторских прав.
Впрочем, гнев его улегся, когда Джефф признался в том, что и Дисоммелье, и «извлечения из
набоковского текста» сочинены им самим.
ЭРИК ОРСЕННА

Два лета

ПОВЕСТЬ

Перевод с французского Н. БУНТМАН и А. ДЕГТЯРЬ

Жилю Шайну,

Жану Бернару Бланденье,
всем моим братьям —
островитянам и переводчикам

Порою острова встают вдали,
Бесплотные, как след тумана,
Кочующие призраки земли
В безбрежных водах океана.

Эдмунд Спенсер.

Королева фей. Книга 2, песнь 12

Счастливы дети, взращенные в любви к острову. Он наставляет их, учит тому, что в
жизни всегда пригодится: воображению, одиночеству, свободе и даже легкому пре-
небрежению к твердой земле под ногами, учит всматриваться в горизонт, ходить под па-
русом, сниматься с якоря...

Наш остров.

С сентября до конца июня, среди серой скуки школьной парижской жизни, мы ду-
мали только о нем. Он стоял у нас перед глазами наяву и во сне, его изображения были
наклеены на все стены, на откидные доски парт. С ним связывались все мечты о любви и
приключениях. Там обитали герои наших любимых книг: естественно, Робинзон, но за-
одно и Три мушкетера, и даже Сансеверина, не без удивления, надо полагать, очутившаяся
среди гранитных глыб, подточенных прибоем.

Остров утешал нас в трудную минуту и заставлял стыдиться собственных слабос-
тей. Кто мог воспитать нас лучше?

Он был нашим единственным родовым достоянием, общим со взрослыми. У них
тоже в рабочих кабинетах — будь то страховое агентство, клиника или фирма по произ-
водству игрушек — непременно висела в рамочке его карта. Они тоже поверяли ему
свои туманные мечты и тоску по морскому прбстору.

Как описать всеобщее ликование, когда наставал час отъезда? Помню, наш большой
белый «рено» мы называли «Фрегат». Море начиналось для нас уже в Париже, прямо у
заставы Сен-Клу.

Мы перескакивали с одного лета на другое, как перескакивают, переправляясь вброд,
с камня на камень. Все остальное в нашей жизни можно без сожаления забыть.

Каким образом в доме, заполненном с первых чисел июля огромным семейством
— дедушками, бабушками, тетушками, кузенами, братьями и сестрами по крови и во
Христе, вдовами дальних родственников, закадычными подружками, дядюшками с по-
дозрением на наследство, бодрыми прабабками и свежим пополнением из новоиспе-
ченных зятьев («совершенно никчемных») и невесток («кошмарно надушенных»), — когда

© Н. Бунтман, А. Дегтярь. Перевод, 1999
тонкая, как бумага, перегородка или просто занавеска в цветочек отделяет вашу постель
от тесной комнатушки, битком набитой детьми и заставленной, словно лавка старьевщи-
ка, разного размера кроватями, а поверх занавески еще норовит заглянуть хихикающий
малыш, стоя на цыпочках на подушке, или за вами подсматривают дрожащие от любо-
пытства подростки сквозь дырку в дощатом потолке—тайный наблюдательный пункт,
неизменно заново открываемый каждым следующим поколением, — как, спрашивает-
ся, в такой обстановке заниматься любовью?

Можно, конечно, под одеялом. И доказательство тому — бесчисленное потомство,
приносимое по весне. Тут быстро овладеваешь умением заставить молчать матрас, ку-
сать кулак в миг блаженства, держать наготове вафельное полотенце, чтобы, не дай бог,
не оставить на простыне рокового пятна, которое грозит стать темой пересудов на века.

Но как же столь необходимый аккомпанемент, музыка, короче — слова любви?

Весь дом по ночам и во время сиесты был начеку и сбирал свой мед с малейшего
шепота, с каждого нежного «Да, да!», с чуть слышного «Еще, еще!», даже не произноси-
мого, а выдыхаемого в самое ухо.

И на другой день, в тиши ясного утра, с пляжа неслись дружные постанывания ма-
лышей: «Да, да! Еще, еще!», а на террасах пожилые тетушки в соломенных шляпах, не
выпуская из рук вязания, обменивались саркастическими замечаниями относительно
несдержанности теперешней молодежи.

Виновники сидели за завтраком не подымая глаз, мотали все на ус и уже больше
никогда не давали волисловам.

Однажды на этом острове бессловесной любви высадился невысокий человек. У
него были темные глаза и походка фавна. Глубоко равнодушный к насмешкам моряков,
не одобрявших городской элегантности, он был одет в белый тиковый костюм.

Из Парижа его гнала тоска. Слишком многое напоминало ему там о недавно умер-
шем великом друге, Жане Кокто. «Князь поэтов» частенько наведывался в его жилище на
бульваре Сен-Мишель и с удовольствием смотрел и слушал, как юный, не вполне одетый
фавн до зари разбирает для него Куперена1.

Остров был не первой его стоянкой. Он избороздил всю Францию в поисках тихой
пристани, нового порта приписки. Будучи по профессии переводчиком, он мог занимать-
ся своим делом где вздумается.

Три километра с севера на юг, полтора с востока на запад — осмотр новой земли
оказался недолог. Гость открывал одно за другим чудеса здешних мест, и в нем крепла
счастливая уверенность: «Нашел! Наконец-то нашел! Здесь я смогу вновь обрести вкус
к жизни.

Я так ненавижу холод и дождь, а тут идеальный микроклимат. Этот остров не под-
пускает к себе облака: они держатся от него в отдалении, цепляясь за материк. Воздух
волшебно-теплый, видимо, его согревает благословенный Гольфстрим. Растительность
южная: алоэ, мимоза, пальмы, — уголок Сардинии посреди Ла-Манша.

Профессия моя сродни ремеслу паромщика, поэтому ничто не может так вдохно-
вить меня, как движение судов, вечным хороводом скользящих по архипелагу.

К тому же, говорят, после 25 августа здесь все пустеет, и самые мощные в мире
приливы освежают ум два раза в день, а сладкий рис с молоком по средам возвращает в
детство. Нечего больше искать. Сдаюсь».

Так рассуждал сам с собой на террасе местного кафе «Перекати-поле» переводчик
с повадками фавна. Он жмурился, что было у него знаком высшего блаженства. И его

1 Франсуа Куперен (1668—1733) — французский композитор, клавесинист, органист. (Здесь и далее —
прим, перев.)
пухлые гранатовые губы мечтательно потягивали в честь принятого решения скверное
гаме из граненого стакана.

Вокруг говорили на непонятном языке. Справа группа всклокоченных юношей бур-
но комментировала загадочное послеобеденное происшествие, видимо приведшее их в
ярость.

— Прошляпить такой шквал!

— Всего в пяти кабельтовых!

— Нельзя было упускать шкаторину!

— В другой раз сам займусь оттяжкой гика.

Супружеская пара слева беседовала куда спокойнее. Шепот исповедальни переме-
жался латынью:

— В любом случае, отводки в порядке!

— Ты видел Wisteria sinensis?

— Нет, что бы там ни говорили, а всё-таки глазок на подвое лучше всего!

— Отлично, отлично, — повторял наш герой, потирая руки («Такие маленькие, —
вздыхал Кокто, беря их в свои ладони, — и не подумаешь, что такие искусные!»). — От-
лично. Местный язык, несомненно, французский, но приправлен множеством малоиз-
вестных наречий. Ничто так не бодрит переводчика, как хорошо унавоженная словесная
почва. Единый, изначальный, довавилонский язык дал здесь, распавшись, больше оскол-
ков, чем где-либо еще на планете. Благодарю тебя, Господи, я нашел землю Обетован-
ную!

— Дом? На острове? Вы серьезно?

Господин Н., нотариус соседнего городка, с изумлением рассматривал дерзкого
клиента.

—Дом! Да откуда я его возьму, дома их никогда не выставляют на продажу, никогда.
Семьи крепко за них держатся. Кстати, вы семейный?

— Собственно говоря...

— Просто хочу предупредить. Если, в виде исключения, я вам что-то и подыщу,
имейте в виду: там безраздельно царят семьи. Вас ни за что не примут, если вы не семей-
ный.

— У меня два племянника. Они с радостью приедут на каникулы.

— Племянники — это еще не вполне семья. Так что постарайтесь. Я же, со своей
стороны...

Кончиками длинных серых пальцев, похожих на очищенные испанские козельцы,
он рылся в картотеке. Со стены за ним наблюдал Эрнест Ренан. Что делал здесь автор
«Молитвы над Акрополем»? Ренан был местной гордостью, хоть и попахивавшей слегка
адской серой, ибо он осмелился — в прошлом веке-то! — бросить вызов всемогущему
католицизму. Прохожие шарахались от него на улице, опасаясь ненароком коснуться
самого Дьявола.

— Нет, пока ничего. Разве что решится вопрос с неделимой собственностью Ланд-
риё... Виноторговка из Кемпера и ее вьетнамский зять-дантист... О боже правый!

Он морщился, углубляясь в этот кошмарный лабиринт вражды и ненависти — крест-
ный путь любого нотариуса.

— Подождем-ка месяц-другой. Пока это дело прояснится... Если оно вообще когда-
нибудь прояснится. Слово «неделимая» применительно к собственности бывает порой

удивительно точным.

Он встал. У него был измученный вид.
— Можно вам задать последний вопрос? — отважился переводчик.

Законник не ответил и только устало моргнул: мол, задать-то вы можете...

— На этом острове... Мне показалось, что люди там пользуются очень точной лек-
сикой, специальными терминами. Даже дети. Никаких тебе «штуковин», или «это самое»,
или «ну, в общем»... вы меня понимаете? Наоборот, там только и слышишь: «гусеницес-
ниматель», «подпорка под шпалеру», «краспица».

— А, вы заметили? Ну еще бы, такой человек, как вы, не мог не заметить. Именно
это вас и привлекло? Ничего удивительного. Абсолютно ничего.

Он украдкой взглянул на собеседника. Потом уставился на носки собственных боти-
нок.

— Остров крошечный. Вы, наверно, уже убедились. И находится под охраной как
заповедник. Строить там больше нельзя. Люди вынуждены тесниться в тех домах, кото-
рые уже существуют.

Он умолк. То ли собирался с силами, то ли призывал кого-то на помощь. Быть мо-
жет, Эрнеста Ренана, так истово верившего в успехи Разума?

— Признаюсь, я не совсем понял.

— Скученность не способствует нежным речам. Вот они и говорят в отместку не о
любви, а о чем-то еще, и в этом поднаторели. Но учтите, я вам ничего не сказал. Это
только моя гипотеза. Я не психолог. Ступайте и сочините себе семью. А я посмотрю, чем
смогу вам помочь.

III

На северном конце острова, гласит легенда, два брата убили отца, чтобы отнять у
него королевство. В тот же миг за совершенное преступление Бог обратил их в камень, а
море навеки окрасилось кровью. Тут-то и жил теперь переводчик — среди красных кам-
ней, на самом краю земли. «Гаво» он с собой не взял: рояль не вынес бы местного кли-
мата. Сырость портит струны и размягчает душу. Настройщики не приезжали на остров
— зачем? Островитяне использовали пианино как подставки для фотографий. Портреты
предков и фотографии свадеб давно заменили собой ноты. Все пропахло мастикой. Му-
зыка была забыта.

Бывшую неделимую собственность Ландриё составляли три лепившиеся друг к другу
лачуги. Своих кошек — великолепную кошачью коллекцию — он поместил на западе,
кровать — на востоке. Посередине была кухня. На столик для бриджа, покрытый изъе-
денным молью и прожженным сигаретами сукном, он водрузил свой старый верный
«ремингтон». Конечно, машинка не могла заменить рояль (не в ее власти воскрешать
Куперена), но все-таки было чем занять пальцы.

— Добро пожаловать на борт, — прозвучал над ним, словно с неба, грозный глас
облаченного в сутану существа, когда они вместе покупали картошку в бакалейно-по-
судно-табачно-канцелярской лавке. — Заходите как-нибудь вечерком. Я здешний кюре.

Спустя неделю, после долгой и сложной внутренней борьбы (позволяют ли полу-
безбожные-полупротестантские взгляды встречаться с католическим священником), пе-
реводчик решился в конце концов принять приглашение.

Дверным молотком служил большой медный дельфин.

— Осмелюсь полюбопытствовать, — начал кюре после двух стаканов терпкого сид-
ра, от которого драло горло, как коленку от падения с велосипеда на гравий, — чем вы
предполагаете заполнять здесь свои дни?

Это была его навязчивая идея: заполнять свои дни. Он по опыту знал, что на острове
время убить трудно, почти невозможно. Как будто пространство и время, заключив здесь
временный союз, сговорились сводить людей с ума.
— Буду переводить.

— Переводить? И с какого же языка, позволь спросить?

Кюре легко перешел на ты. Ведь остров — это корабль, не так ли? И мы его экипаж.
— С английского.

Кюре поморщился. Англия пользовалась здесь дурной репутацией. Веками захва-
тывала, жгла, насиловала, истребляла.

— Неужели на юге или на востоке нет хороших книжек? Выбрал бы что-нибудь ис-
панское или китайское, например! Китайцы хоть не причиняли нам зла.

Кокто научил переводчика всем видам нежного обшения, в том числе и искусству
вовремя произнести фразу, которую от тебя ждут.

— Переводчики — это те же корсары.

В правом глазу кюре, в том, который не прикрывало отяжелевшее веко, блеснул
радостный огонек. Чтобы «заполнить свои дни», он в свое время погрузился в местную
историю — излюбленное занятие священников. И обнаружил, что наш чудесный остров,
наш райский уголок, любезный взору пейзаж из розовых скал и гортензий, когда-то был
родиной грозных плавучих воителей. Едва достигнув сознательного возраста, они полу-
чали от королей Франции «каперское свидетельство». Аккредитованные таким образом,
они садились на ладьи и «шли на нечестивцев» (иначе говоря, на англичан). За что те и
подвергали наш архипелаг периодическим чисткам.

— Корсары?

Кюре не мог взять в толк, что общего между разбоем и столь мирным занятием, как
перевод. Пришлось пускаться в объяснения.

— Что делают корсары? Приглянется им иностранное судно — и они его захватыва-
ют, выбрасывают команду за борт, меняют экипаж. А потом поднимают свой флаг на
самой высокой мачте. Так же и переводчик. Он захватывает книгу в плен, меняет язык и
делает ее французской. Вы никогда не думали, что книги — это те же корабли, а слова —
их экипаж?

— Пожалуй, да, если так посмотреть...

И кюре подлил себе еще сидра, резкого, как фальшивая нота.

После этой встречи — поскольку на острове любые новости, включая тайны, пове-
данные на исповеди, мгновенно становятся всем известны — с переводчиком начали
здороваться на улицах незнакомые люди, его приветствовали даже отставные флотские
офицеры, вдевавшие 18 июня, в черный день Ватерлоо, траурную ленту в петлицу. Они с
трудом сдерживались, чтобы не похлопать его по плечу: желаем удачи, корсар, мы с вами,
ах, если бы вы могли захватить в плен заодно и всю Англию и наконец-то покончить с
этим разбойничьим логовом!

В первые годы на острове наш переводчик-коре ар вел себя мудро и осмотрительно:
переводил только покойников, обладавших множеством бесспорных достоинств, в част-
ности стоическим терпением. Ибо перевод — процедура болезненная, что-то вроде хи-
рургического вмешательства: разрезаются фразы, ампутируются оттенки смысла, про-
изводится пересадка каламбуров, что-то отсекают, что-то наращивают; под предлогом
точности текст кромсают, перекраивают. Но усопшие авторы не протестуют. Вдобавок
тем, кто пребывает в вечности, спешить некуда. Никто не станет вас торопить, нервно
постукивая пальцем по стеклу часов.

Общаясь с этим миролюбивым племенем (Генри Джеймсом, Чарльзом Диккенсом,
Джейн Остин), переводчик несколько расслабился. И работал когда вздумается, то есть
редко. Надо сказать, что вопреки опасениям кюре дни на острове летели незаметно и
быстро, без малейших признаков скуки. Освещение менялось ежесекундно, приливы и
отливы непрерывно обновляли горизонт. Можно было просто сидеть на берегу с утра до
вечера и любоваться сменяющими друг друга видами. Бывший горожанин, перевалив за
пятьдесят, наконец-то наслаждался природой. Что же до совместной жизни с сорока се-
мью кошками, то они стимулировали его мысль. Он выстроил на их счет немало гипотез.
Приведу здесь лишь две, сознавая, что эти животные заслуживают не одного тома.

1. На заре веков кошки жили у людей внутри. Они воплощали в человеке дикость,
пережитки джунглей. Каждый из сынов божьих носил в себе собственную кошку—в ней
была заключена его свобода, его дерзкая воля. Отсюда и внешне необъяснимое поведе-
ние людей: то они сладко мурлычут на солнышке, то вдруг вскакивают и ни с того ни с
сего бросаются бежать; то забываются в ласках, то кидаются прочь, впадают в неистов-
ство, царапаются, наносят друг другу жестокие раны, глубокие, напоенные ядом, долго
не заживающие, такие, как, например, ревность. Это кошка внутри дает понять хозяину-
человеку, что нет ничего прочного, вечного и всегда надо быть начеку, даже во сне.

Но их сожительство оказалось недолгим: человек захотел покоя, а кошка восстала
против самодовольства, раздутого послеобеденного живота, умильного воркования пе-
ред спариванием и нелепой гордости после. Словом, они не сошлись характерами. В один
прекрасный день кошка вырвалась из тела человека, но осталась рядом—уж очень при-
выкла.

2. Кошки — это слова, только пушистые и живые. Как и слова, они бродят вокруг
нас, но не дают себя приручить. Усадить кошку в корзинку перед отходом поезда не лег-
че, чем вызволить из памяти нужное слово и усадить в нужное место на белом листе.
Слова и кошки относятся к разряду неуловимых.

По вечерам, несколько раз в неделю, переводчик принимал молодого крепкого
юношу; юноша был шофером на грузовом фургоне и приходил усталый после рабоче-
го дня, одурев от непрерывной езды между портом и тремя местными магазинчиками.
Они садились за стол друг против друга. И молчали, потупясь. Пишущая машинка стояла
между ними, как бдительная дуэнья. Всю ночь напролет они пили красное вино. Потом
переводчик начинал тихо что-то напевать. Под утро, часа в три-четыре, он, чуть пошаты-
ваясь, вставал, опускался на колени у ног шофера, стаскивал с него носки и отправлялся
стирать их в раковине.

На острове нашем летом много преподавателей: если вам повезло и у вас длинный
отпуск, возникает естественное желание провести его в земном раю. Они везут сюда в
конце июня чудовищные горы бумаг и книг, намереваясь — почти всегда всерьез — писать
здесь монументальный труд на тему, интересующую их одних.

К этому племени эрудитов, сибаритов, вечных диссертантов принадлежал и Жан-
Поль, еще один друг переводчика. Он был невысокий, кругленький, но в его взгляде
мелькало иногда такое отчаяние, словно там вспыхивал маяк, оповещая о грозной опас-
ности.

Они познакомились, как это обыкновенно случается с людьми, живущими по со-
седству: когда подошло время ужина, а единственный местный магазин уже закрылся, у
одного из них не оказалось не то соли, не то яйца для майонеза, а другой («Конечно, ко-
нечно, это так хорошо, что вы зашли, я давно мечтаю с вами познакомиться!») открыл
буфет и предложил выпить по стаканчику: «Может, отметим знакомство?»

Как известно, Европа XVII века тяжело переживала исчезновение латыни. Она пред-
чувствовала, что недалек час, когда, утратив старое средство общения, Амстердам и Бо-
лонья, Саламанка и Хайдельберг или Оксфорд перестанут понимать друг друга. Это сгу-
щение тьмы казалось тем более удручающим, что ветер Разума как раз начал развеивать
туман религии и суеверий. Вот почему философам, и в числе первых Декарту, пришла в
голову мысль придумать «всеобщий язык, легкий для понимания, произношения и на-
писания, но главное, который помог бы мышлению, столь четко определив все вещи, что
стало бы почти немыслимо обмануться».

Отберем главные понятия, подтянем второстепенные, обозначим простым набором
букв или знаков, и дело в шляпе! Прощай тоска по латыни! Вооруженные столь совер-
шенной системой представлений, люди смогут общаться с небывалой легкостью. При-
мер: N — живые существа; Nn — животные; Nnk — четвероногие; Nnka — лошадь.

Последние лет десять, если не больше, неутомимый Жан-Поль изучал труды трех
участников этой просветительской авантюры:

1668 г. Преподобный Джон Уилкинс, английский епископ, родственник Кромвеля,
выпускает «А real character and a philosophical language»1. Сорок видов основных поня-
тий. Доклад в Королевской академии встречен аплодисментами.

1797 г. Париж. Жан де Мемье. «Сочинение о пазиграфии, или Основы нового науко-
искусства писать и печатать, чтобы носитель иного языка мог прочесть и понять текст
без перевода» (двенадцать основных знаков).

И, наконец, Жан Сюдр, чуть запоздалый, зато самый забавный изобретатель «сольре-
соля» — универсального языка, построенного на музыкальных нотах (1868).

Визиты переводчика начинались всегда одинаково: он скребся в садовую калитку,
потом, комкая вязаную шапочку и опустив глаза долу — живое воплощение болезнен-
ной скромности, — косолапя входил в сад: «Не помешал?»

Они усаживались на низенькую гранитную ограду, оставляя между собой изрядное
пространство, и разговаривали, не глядя друг другу в глаза, созерцая некую точку на га-
зоне среди одуванчиков. Человеческий язык был не просто их любимой темой, он был
героем захватывающих приключений, которыми они самозабвенно увлекались. На со-
седней лужайке дети запускали воздушного змея.

— Вы знаете Джорджа Стайнера?2

— Интересно, кого вы намерены мне представить на этот раз?

— Это настоящий странник, паломник по всем культурам, прошлым и нынешним.
Сейчас он как раз завершает безумный проект: пытается воссоздать картину мира после
крушения Вавилонской башни. По его мнению, язык аризонских индейцев хопи содер-
жит все понятия современной физики, квантовой механики и теории относительности.
Например, они даже не сочли нужным придумывать слово для обозначения времени.
Любое действие для них зыбко, неопределенно, неоднозначно, и смысл его меняется в
зависимости от того, кто смотрит на происходящее.

Переводчик время от времени вскакивал, шагал взад и вперед по аллее, бормоча:
«Поразительно, поистине поразительно!» — и снова возвращался на место.

Иногда Жан-Поль прерывал дискуссию, чтобы позвонить жене. «Нормальная» про-
фессия офтальмолога (всего четыре недели отпуска) удерживала ее в Париже, куда муж
звонил ей чуть ли не каждый час.

Переводчик готов был сквозь землю провалиться, так смущал его этот супружес-
кий дуэт — во всяком случае, доступная его слуху мужская партия, которую он находил
слишком пылкой. Он маялся, краснел, потом, спохватившись, начинал прислушиваться:
как-никак он переводит «Женский портрет» Генри Джеймса, и грех не воспользоваться
возможностью пополнить свои скудные сведения о мире женщин.

Жан-Поль возвращался с улыбкой на устах.

’ «Истинный характер и философический язык» (англ ).

Джордж Стайнер (род. в 1929 г.) — американский прозаик, критик, эссеист (см. его эссе «Тигры в
зеркале» в «ИЛ», 1995, № 1).
— Она так скучает, бедняжка. И там еще жарища ужасная. Так на чем мы останови-
лись?

— Вы полагаете, что английский в конце концов убьет все прочие языки?

— Сначала он убьет сам себя. Невозможно распространяться вширь, не обедняясь.

— А как насчет китайского? Сочетается ли логика идеограмм с бинарным принци-
пом информатики?

VII

Как-то вечером после ужина неутомимый диссертант повел переводчика на вто-
рую вершину острова — к часовне Святого Михаила (двадцать шесть метров над уров-
нем моря, почти черного, с чуть заметными штрихами течений). Десяток малышей в
белых пижамках уже сидели там возле креста.

— Как называется островок за тем траулером на якоре?

— Бениге, месье.

Вопросы задавал взрослый мужчина, крупный и бородатый. В сумерках поднима-
лись руки, как на уроке в школе, и звенели в ответ ребячьи голоса.

— А тот, со стороны колокольни, если вы еще что-то можете разглядеть?

— Модез.

— Отлично. Завтра, когда пойдете на байдарках, не забудьте про подводные камни:
они могут распороть днище.

Диссертант наклонился к другу и прошептал тихонько, чтобы не мешать уроку:

— Перед нами развалины Вавилонской башни.

Он медленно обвел рукой архипелаг—десятки темных глыб, разбросанных до са-
мого горизонта, за который стремительно скатывалось солнце.

— Вы знаете, сколько языков сейчас в мире?

Голова переводчика дважды дернулась. Он навеки вычеркнул цифры из своей
жизни.

— Тысяч пять, я думаю. В одной только Южной Америке сто девяносто. Слово
«филология» означает не «наука о словах», а «любовь к логосу». Однажды все его части
соединятся. И логос вновь станет единым.

Переводчик отметил про себя с облегчением, что, учитывая непродолжительность
человеческой жизни, лично он не рискует увидеть ни новое единство логоса, ни кошма-
ры, которые оно неминуемо за собой повлечет: леденящую ясность, вечное серое одно-
образие, не говоря уже о безработице литературных переводчиков и синхронистов. Дай
бог Вавилонской башне как можно дольше лежать в развалинах!

Белые пижамки неслись вниз по склону, а за ними едва поспевал их ночной учитель.

— Осторожно! — вопил он в ужасе. — Осторожно, не упадите!

Его крики перемежались шумной одышкой и яростным бормотанием:

— За каким чертом этим ослам выходить в море, они и на земле могут успешно
сломать шею!

В ту ночь красное вино не заглушило тоски переводчика. Из пирамиды деревянных
ящиков, заменявших книжные полки, он достал книгу и до рассвета вслух, очень громко
читал Лафонтена:

В Париже проживала Обезьяна,
Едва лишь ей дана была жена...1

— Слушайте, слушайте, — говорил он кошкам, — слушайте во все уши язык, кото-
рый скоро умрет.

Кошки с пониманием кивали.

1 Перевод Н. Юрьина.
VIII

Будни кандидата на Нобелевскую премию

В Швейцарии, когда заканчивается строительство корабля, его тут же поднимают на
сушу и превращают в отель. Такой обычай имеет ряд преимуществ — например, путе-
шественникам не грозит морская болезнь. А поскольку в большинстве своем здешние
путешественники уже немолоды, пресытились горизонтами и устали от суеты, их впол-
не устраивает такое положение дел. Клиентура имеет тут все, что положено: экзотику
корабельных коридоров, полумрак узких переходов, толчею в кают-компаниях, еду под
музыку и атмосферу вечного круиза — чего еще желать?

На борту одного из таких пароходов, в Монтрё, жил писатель Владимир.

Он сгорал от нетерпения и искал утешения у озера.

Каждый вечер, гуляя под руку со своей женой Верой, он бодро, несмотря на воз-
раст и комплекцию, доходил до маленькой пристани, склонялся над озером, раздвигал
пришвартованные лодки и, глядясь в воду, по-русски вопрошал:

— Я ль не лучше всех, я ль не будущий лауреат?

Озеро держало нейтралитет, как и страна: оно умело когда надо уйти от ответа. Тем
более что на другом его берегу располагалась соперница Монтрё, Женева, где часто бывал
другой сгоравший от нетерпения литературный кумир, аргентинец Борхес. Чтобы нико-
го не обидеть, озеро отвечало невнятно, и успокоенная чета удалялась пить вечернее виски
(которое писатель в интересах конспирации прятал в чайничке под видом заварки).

Вера и Владимир знали, что стокгольмская Академия, хоть и открывает порой но-
вые звезды, чаще все-таки воздает должное известным: чем ярче они сияют под разными
небесами, тем больше у них шансов быть увенчанными. Посему звезды были чрезвы-
чайно внимательны к распространителям этого сияния —переводчикам.

Хатчинсону & К

от Владимира Набокова-Сирина
Несторштрассе, 22
Берл ин-Халензее
22 мая 1935 г.

Господа!

Благодарю за письмо от пятнадцатого числа. Меня уведомили, что перевод уже
набирается в типографии и мне пришлют корректуру. Мне, разумеется, никоим обра-
зом не хотелось бы делать лишнюю правку и вообще задерживать выход книги. Мои
требования скромны. С самого начала я пытался добиться точного, полного и пра-
вильного перевода. Не знаю, уведомил ли Вас г-н Клеман об обнаруженных мною в его
переводе недостатках. Перевод приблизителен, неряшлив, сделан кое-как, пестрит
ошибками и пропусками, в нем нет ни пружины, ни стержня, он столь убого облачен
в тяжелый и плоский английский, что я не смог дочитать его до конца. Это не мо-
жет не удручать автора, который трудится в поте лица, стремясь к идеальной точ-
ности выражения, и все ради того, чтобы переводчик хладнокровно погубил все до
последней фразы.

А вот еще одно послание, писанное почти через тридцать лет:

«Интернэшнл геральд трибюн»

Ницца, Английская набережная, 57
25 февраля 1961 г.

Сэр!

Я намерен начать с благовоспитанными, но дурными переводчиками войну на
уничтожение.

Искренне Ваш.
По всему миру несчастные корпели над «Бледным пламенем», «Лолитой», «Себа-
стьяном Найтом» или «Адмиралтейской иглой» (премия журнала «Плейбой» за 1975 год),
старались, не щадя себя, передать прозрачность, трепет крыл, неуловимую музыку. Но
как быть верным языку, который сам никому не верен, как точно передать самый неточ-
ный, самый зыбкий и самый емкий язык нашего столетия?

Они могли бы ожидать хоть некоторой признательности. Увы!

В воздух то и дело взвивалась со свистом плетка Владимира, карающий бич из кожи
быка Миура1. И где-то в богом забытом уголке земного шара (на заваленной словарями
тесной кухне с дребезжащим холодильником; в дачной пристройке с дырявой крышей,
посреди мокрого от дождя сада с милоцветом; в двухкомнатной квартирке на верхотуре
многоэтажки в тринадцатом округе Парижа, на авеню Шуази) какой-нибудь переводчик
корчился под ударом, сжимал зубы, глотал слезы, рвал двадцать второй вариант шестна-
дцатой главы «Лолиты» и принимался за двадцать третий.

А Владимир, довольный собой, припадал к чайнику.

— Не желаешь ли немножко «эрл грея», душенька?

И в звездной швейцарской ночи, над Альпами, корабль Набокова плыл в края чис-
той славы. Что за дело архангелам до какой-то Нобелевской премии?

Господину Жилю Ш.

Остров N.

Издательство «Артэм Файар»

10 октября 1969 года

Сударь!

Высоко оценивая Ваши профессиональные заслуги, мы решили предложить Вам
перевести на французский язык последний опус русско-американского писателя, кан-
дидата на Нобелевскую премию Владимира Набокова. Речь идет о семейной крово-
смесительной хронике, озаглавленной «Ада, или Радости страсти». Автор, не стра-
дая от излишней скромности (но автор есть автор, вы же понимаете), говорит о
романе следующим образом: «Ничто в мировой литературе, за исключением, быть
может, воспоминаний графа Толстого, не может сравниться в радостной чистоте
и аркадской невинности с главами моей книги». Надеемся, Вы не отвергнете этот знак
нашего доверия...

Далее следует витиеватая формула вежливости и подпись:

Шарль Оренго, генеральный директор.

PS. В подкрепление предлагаемого договора Вы найдете здесь чек на получение
аванса.

PPS. Поскольку г. Набоков пока не принадлежит к безответному и бесконечно
терпеливому племени покойников, смеем надеяться, что Вы несколько ускорите Ваш
обычный темп работы.

Ошарашенный Жиль долго вертел в руках послание с таким внушительным вложе-
нием. Никогда, сколько существуют на свете переводчики, ни одному из них не выдавали
столько наличности, покуда не представлено по крайней мере страниц сто, аккуратно
перепечатанных через два интервала. Судя по всему, приближалось вручение Нобелев-
ской премии, и издатель не хотел упустить возможность громкой рекламы.

— Что ж, наполним закрома, — сказал себе переводчик, — и возблагодарим Господа.
От своей ветхой крыши он давно уже не ждал защиты от дождя. Несмотря на рас-

Так звали быка, убившего во время корриды прославленного тореро Манолете (Мануэль Лаурчано
Родригес Санчес, 1917—1947).
ставленные в местах главных затоплений тазы, от сырости портилось все, включая харак-
тер кошек. Благодаря удачно подоспевшему чеку можно было попытаться восстановить
водонепроницаемость жилища, на которую вправе рассчитывать каждый смертный.

Переводчик бросился на почту, предъявил чек и заказал разговор с Парижем.

— Вторая кабина, — сказала телефонистка.

— Я согласен! — заорал он в трубку.

— Смотрите-ка, вместо того чтобы слать по почте открытку, он теперь звонит. Слов-
но подменили человека! — поделился издатель со своей секретаршей, повесив трубку.
—Кажется, наш островитянин действительно покончил со своей вечной медлительностью.

Это замечание лишний раз доказывало, что оптимисты — плохие пророки.

Вечером переводчик устроил пир. Тушенка кошкам и великолепное бордо другу в
грязных носках.

Весь драматизм ситуации открылся переводчику только назавтра, когда он ознако-
мился с остальными бумагами, вложенными в пакет: кроме шедевра, который надлежа-
ло перевести, там было несколько писем его создателя, из коих можно было составить
некоторое представление о характере и воззрениях последнего.

Теперь еще один мелкий вопрос, который может показаться Вам незначитель-
ным, но меня он заботит. Боюсь, что фраза «Набоков — второй Пастернак» пред-
ставляет собой журналистскую передержку Быть может, правильнее было б ска-
зать, как уже не раз говорилось, что Пастернак—лучший советский поэт, Набоков
же — лучший русский прозаик, и этим кончается сходство.

«Ого! — отметил про себя наш друг. — Клиент попался не слишком покладистый!»
Он снова принялся за чтение, обуреваемый мрачными предчувствиями.

Итак, дабы не позволить всякой, пусть даже самой благонравной рекламе пойти
ложным путем, я хотел бы высказать мои претензии к «Доктору Живаго», роману, быть
может интересному как человеческий документ, но убогому художественно и на ред-
кость пошлому философски. Политическая сторона его меня не занимает; во всяком
романе меня заботят только художественные его особенности. Ис этой точки зрения
«Живаго» — вещь удручающая, ходульная, мелодраматическая, с шаблонными ситуа-
циями и банальными персонажами. Вдруг мелькнет пейзаж или метафора, напомнив о
таланте поэта Пастернака, но этого мало, чтобы спасти роман от провинциальной
пошлости, столь типичной для советской литературы последних сорока лет.

(Из письма к Джорджу Вайденфельду. 12 января 1959 года)

Переводчик стянул с головы шапочку и почесал лысину, что было знаком глубокого
замешательства:

«Боже мой, да я нарвался на психа!»

Отметим и бабочку на титуле, голова у нее как у карликовой черепахи, а рисунок
на крыльях каку обычной капустницы (тогда как в моем стихотворении ясно описана
представительница семейства малых голубянок с точечным узором на исподе крыль-
ев), и выглядит она так же бессмысленно, как выглядело бы изображение тунца на
обложке «Моби Дика». Выражусь прямо и четко: я не против стилизации, но реши-
тельно против стилизованного невежества.

(Из письма к Пайку Джонсону. 15 марта 1959 года)

«Господи, сохранй нас от живых авторов! А этот вообще бьет все рекорды. Как я
страшно влип! Ну, ладно, посмотрим-ка теперь на «Аду». Не хватало еще, чтобы эта эпо-
пея а 1а Толстой оказалась непереводимой».

Начало было спокойным и до боли знакомым: «Все счастливые семьи довольно-
таки не похожи, все несчастливые довольно-таки одинаковы»1. Но уже через две страни-

Здесь и далее роман В. Набокова «Ада, или Радости страсти» цитируется в переводе С. Ильина.
Процитированная фраза является пародийным обратным переводом с английского первых строк ро-
мана Л. Толстого, обретшего в английском переложении заглавие «Anna Arkadievitch Karenina».
цы, после неизбежных генеалогических сведений, делающих все романы похожими на
женщин, с ног до головы застегнутых на все пуговицы, когда вам не терпится поскорей
перейти к делу, автор воспарил, запорхал от образа к образу, поклевывая зерна воспоми-
наний: предложение руки и сердца в подъемнике, путь в Дамаск, ветвисто-рогатый гене-
рал, эдельвейс, невозможность перечитывать Пруста без саднящего жжения изжоги (sic!).

Как передать по-французски крылатый полет повествования над всем этим хаосом,
как справиться с легкостью, свободой, изобретательностью бабочки, собирающей пыль-
цу со всего мира?

В этом-то и заключался весь ужас: привыкнув гоняться с сачком за чешуйчатокры-
лыми, вздорный кандидат на «Нобеля» придавал всему, что он пишет, их грацию.

С этой минуты, с этого пленительного чтения, сразившего переводчика наповал,
резко обострился его давний профессиональный недуг: как нам известно, его натуре
безнадежно претила спешка. Воспитатели эльзасской школы, где он учился, не достигли
одной из главных своих целей — не привили ребенку священного ужаса перед пустой
тратой времени и глубокого душевного трепета перед грозным божеством по имени Срок.
На сей раз, однако, его медлительность приобрела фантастические масштабы и неотвра-
тимо грозила катастрофой. Волшебный чек и проклятый шедевр прибыли в октябре 1969
года. Спустя три года и пять месяцев перевод еще не был начат.

Каждое утро, как только кофе начинал побеждать в нелегкой борьбе с винными па-
рами после щедрых ночных возлияний, переводчик наносил визит своей мучительнице
— несносной «Аде». Он поселил ее на низенькой этажерке, в отдельном домике, отве-
денном под жилище кошкам. Кошки писали на нее, точили об нее когти. Наш друг тихо
радовался. Он усматривал в этом сближение с текстом, необходимое при внутренней
подготовке к серьезной работе. Потом он возвращался к себе и бродил вокруг столика
для бриджа, где стояла пишущая машинка. Профессиональными пальцами бывшего
пианиста он поглаживал клавиши допотопного портативного «ремингтона», не имевше-
го буквы «П», шептал: «Потом, потом» — и шел поговорить о чем-нибудь другом —
ценах на молоко или прогнозе погоды — со своим приятелем Дени, лучшим в мире лов-

цом гигантских омаров.

Если прибавить к этому, что он иногда листал русские дореволюционные иллюст-
рированные журналы и биографию графа Толстого, мы получим полное представление
о его пер’еводческой деятельности. На жизнь ему хватало незначительных сумм, которые
присылали племянники: они тоже полюбили остров и проводили там все каникулы, оття-
гивая отъезд до последнего дня, несмотря на кошачью вонь.

Три года и пять месяцев.

Слабостью, безразличием или богоданным терпением Артэма Файара объяснялось
его молчаливое ожидание?

Переводчик старался не думать об издателе. И надо сказать, отлично в этом преус-
пел. Он твердо убедил себя в том, что в Париже понимают всю исключительную слож-
ность набоковского романа. Чтобы сладить с таким монстром, времени жалеть нельзя,

какие уж тут сроки...

В октябре, когда происходило вручение Нобелевских премий, у него все-таки возни-
кало неприятное ощущение под ложечкой. Но тревога быстро отпускала. Ибо шведы тоже
не торопились. Они дали премию Солженицыну (1970), Неруде (1971), потом Бёллю (1972).
Очередь русско-американского швейцарца всякий раз отодвигалась — успеется.
Артэм Файар имел все основания не волноваться.

Разумеется, время от времени приходили письма в конвертах со знакомыми тисне-
ными инициалами «А. Ф.». Но стоит ли трудиться вскрывать? Ведь издатели вечно зава-
ливают вас каталогами, где, прибегая к чудовищным гиперболам, рекламируют свои
новинки. Будто у переводчика «Ады» есть время отвлекаться на что-то еще!

— Жиль, моя начальница хочет вас видеть.

В тот апрельский день 1973 года, как всегда по средам, наш друг отправился поку-
пать традиционную упаковку сладкого риса в бакалейно-посудно-аптечно-газетно-та-
бачную лавку. Долговязый персонаж, произнесший тревожную фразу, был по профес-
сии почтальоном, но ничто не ценил так высоко, как свою любовь к литературе. Дабы
никто в ней не усомнился, он всегда держал в левой руке книгу, причем непременно
издательства «Галлимар», даже когда гордо катил на перегруженном корреспонденци-
ей велосипеде с одного конца острова на другой. Он восхищался Жилем и горько ему
завидовал: доведется ли и ему когда-нибудь увидеть свое имя напечатанным на облож-
ке?

Они дошли вместе до скромного здания почты, прятавшегося среди зарослей цве-
тущей герани.

В почтовом царстве мадемуазель Тевеннек, рядом с плакатом, прославлявшим
выгоды хранения денег в сберегательной кассе («Надежность плюс свобода»), красовал-
ся, как и у нотариуса, Эрнест Ренан, друг Разума, исповедовавший веру в Прогресс.

— Жиль, бедный вы мой, на сей раз я ничего больше не могу для вас сделать.

Седые, старательно покрытые лаком волосы, бежевая кружевная блузка, брошка в
виде морского конька превращали ее в принарядившуюся ради праздника бабушку.
Праздник был, впрочем, испорчен дурной вестью.

Начальница похлопывала ладонями по коричневому бювару. Голубые глаза выра-
жали искреннюю скорбь.

— Мне позвонили из Парижа. Оттуда, — палец ее указал не то на потолок, не то на
небеса. — Ваш издатель грозится подать в суд на почтовую службу. Поскольку вы не
отвечаете на его письма, он пришел к заключению, что они не доходят.

— Его... письма...? Не понимаю, — лепетал переводчик.

Она покачала головой с неизъяснимой грустью. Потом выдвинула ящик и извлекла
набитый бумагами полиэтиленовый пакет.

— Вот они все! Скажите спасибо почтальону. Один бог знает, где он их подобрал.
Здесь вы найдете и самые последние. Я их берегла у себя. Зачем было их доставлять?

Ее голос смягчился, как будто она вдруг заговорила с ребенком.

— Желаю удачи, Жиль. Мы охраняли вас как могли. Но мы всего-навсего остров, и
когда Париж не на шутку гневается, нам приходится уступать.

XII

В тот день апрельский воздух лучился обещанием счастья. Остров словно вдруг
принялся насвистывать и собирался пуститься в пляс. Даже лица суровых бретонцев
украсились бледными улыбками. Тот, кто знаком с этим на редкость симпатичным наро-
дом, знает, что в здешних местах так проявляется наивысший восторг. Дрок вдоль дороги
покрылся веселыми желтыми бутонами, а стебли милоцвета, распрямляясь, принимали
такие позы, которые заклеймила бы Церковь, если бы смотрела не только на небо. По
какому праву какой-то парижский издатель смеет портить дурманящий праздник весны
на далеком острове департамента Кот-дю-Нор?

Переводчик остановился на мосту Вобан, соединявшем две главные части острова.
Чайки внизу клевали выброшенные на берег водоросли. Он задумался, погрузился в
собственные мысли и не обращал внимания на приветствия встречных. Наконец он от-
крыл полиэтиленовый пакет и вытащил наугад одно из писем.

Издательство «Артэм Файар»
Отправитель: литературный консультант
Париж, 22 мая 1971 г.

— От литературного консультанта! — возмутился он. — Почему бы не от консьер-
жки? Или я уже недостоин писем господина редактора?

Сударь!

Перерыв всю почту за истекшие месяцы, я не обнаружил отправленных Вами стра-
ниц (в количестве ста), предусмотренных договором.

Уверен, что дело в обычной халатности почты, живущей, однако, за счет пишу-
щих. Прошу Вас заняться проверкой и примите мои уверения в совершенном к Вам по-
чтении.

Остальные письма были того же рода.

И в этот миг судьба подарила ему нового друга.

Миновав береговой сигнальный пост, переводчик остановился перевести дух. В одной
руке он нес кошелку' с обычными покупками (картошкой, ветчиной, парой бутылок «усла-
ды для желудка»), в другой — пресловутый полиэтиленовый пакет. Повернув голову, он
заметил, что сквозь жасминовую изгородь на него устремлен женский взгляд невидан-
ной доброты.

— Здравствуйте, Жиль, что-то вы не радуетесь такой дивной погоде.

Он частенько ее встречал. В девичестве эта дама носила фамилию Сент-Экзюпери,
она разговаривала тихо и удивленно, будто весь мир был сплошным чудом.

Обреченным жестом, словно сокрушаясь об уделе человеческом, переводчик под-
нял обе нагруженные руки.

— Вы не откажетесь разделить со мной грапезу? — предложила дама. — Я приехала
готовиться к лету. Сами знаете, что такое сад. Идемте, расскажете о ваших бедах.

На секунду переводчик вспомнил о кошках: вправе ли он не явиться домой вовремя?

И сказал себе, что некоторая доля непредсказуемости идет только на пользу при
совместной жизни.

XIII

Сады и полюсы

Они с мужем жили очень далеко друг от друга.

Он исследовал полюсы, она ждала его возвращений.

Он принадлежал к той категории моряков, которые предпочитают неподвижные моря
и застывшие ураганы, иначе говоря, его стихией был лед. Он руководил научными экспе-
дициями к Южному полюсу. Бурил скважины среди бескрайней белизны и по извлечен-
ным оттуда образцам породы читал историю нашей планеты. Льды — наша память: они
надежно хранят геологические архивы ушедших веков. Долгие месяцы проводил он в краю,
который Дюмон-Дюрвиль веком раньше нарек Пингвинополисом, или Землей Адели —
в честь жены. Этот Дюмон-Дюрвиль, пылкий и бесстрашный мореплаватель, знал и дру-
гого рода славу: в 1837 году он вывез из Греции Венеру Милосскую. Может быть, мра-
мор ему наскучил? Так или иначе, но он предпочел ледяные поля.

Тем временем во Франции жена отважного полярника томилась от тоски. Она про-
исходила из семьи летчиков, и тяга к приключениям была ей понятна. Однако и ей тоже
хотелось исследовать мир. Хотелось соприкасаться с его жизнью, ощущать естествен-
ные ритмы и циклы природы. (Разумеется, у нее были дети. Но какой женщине этого
достаточно?)

Кому же первому, мужу или жене, пришла в голову спасительная мысль?

Вопрос без ответа, так как оба с пеной у рта отстаивали свое авторство.

Такое часто случается, когда у супругов схожий образ мыслей.

Однажды она взглянула на желтую лужайку, спускавшуюся от дома к морю и похо-
жую на старый половик с каемкой из поникших ромашек: это было вскоре после второй
мировой, небо, видимо, замаливало грехи, и стрелка барометра не слезала с отметки
«великая сушь». Дождя не было все лето. Она подумала: «А почему бы мне не сотво-
рить шедевр из этого бретонского убожества?» (Версия жены.)

Однажды, находясь, как всегда, в плену у льдов, полярник размышлял о своей жене:
«Мне так хочется, чтобы ей было хорошо. Какое (дозволенное в рамках супружества)
занятие могло бы ее развлечь, пока я в экспедиции?» И тут его осенила великая ботани-
ческая идея. Поблизости, надо заметить, растительности не наблюдалось.

— Дорогая, а что, если вместо этого чахлого плешивого газона развести чудо-сад?
Мне было бы так приятно любоваться им, когда я бываю дома! (Версия мужа.)

На самом деле для жены моряка работа в саду полезна во всех отношениях: она
успокаивает тело, делает тоньше вкус и развивает чувственность, препятствуя в то же
время внебрачным связям. (Версия рассказчика.)

Урожденная Сент-Экзюпери углубилась в классику: прочла Гёте («Избирательное
сродство»), Уильяма Робинсона («Заметки о диком саде»), Гертруду Джекилл («Зимостой-
кая живая изгородь»), Виту Сэквилл-Уэст («В вашем саду») и особенно внимательно
Рассела Пейджа (1906—1985) — «Начинающему садоводу». Всю зиму она листала ката-
логи (Кру, Дельбар, Пажотен, Эльбор) и на них разорилась. Она начала сажать, ничего не
принялось, она начала все сначала. И понемногу стала искусной садовницей.

— Раньше,—рассказывала она, — я была как все дачники. Приезжала в конце июня,
когда уже все разрослось, цветет утесник, распускаются гортензии. Как можно считать,
будто разводишь сад, если природа сама все за тебя сделала? Мне не хватало главного —
февраля, когда идет подготовительная работа, и марта, когда наступает весна.

Переводчик всей душой с ней соглашался. Но пришло время рассказать и про свои
неприятности. Он поведал про беспардонный натиск издателей, про их грубое пренебре-
жение к извечным ритмам природы. Как можно переводить Набокова, ближайшего дру-
га бабочек, перенявшего их неуловимую грацию, зимой, когда нет ни единого чешуйча-
токрылого, и это известно всем, кроме издателей?

Хозяйка взяла его за обе руки.

— О, как я вас понимаю! И они вас мучают? Значит, даже книжные люди испорчены
нынешней цивилизацией! Как мне хочется вам хоть немножко помочь... Я знаю англий-
ские названия растений. Может быть, вам это пригодится? У меня ведь не было выбора:
все лучшие книги о садах написаны по-английски.

Переводчик пылко поблагодарил. Да, эти названия для него будут просто бесценны.
Проклятый Набоков создавал свою «Аду» как Ноев ковчег: чего только туда не напихал,
и уж конечно без ботаники не обошлось.

Хозяйка взяла его под руку и повела осматривать свое творение.

Она называла кучу абсолютно неведомых трав и цветов.

Сад — тоже мудреное нагромождение слов. Когда гуляешь по нему, не зная назва-
ний, то наслаждаешься лишь туманными очертаниями. Все выглядит как до сотворения
мира (ибо в начале было Слово). Так смотрит вокруг близорукий человек, у которого от
внезапной пощечины недотроги-подружки свалились очки.
XIV

Хвала натуральному обмену

Спустя три месяца, а точнее, дождливым днем шестого июля, в первый официаль-
ный день каникул, на берег сошла огромная толпа. Смешавшись в единую массу на па-
роходе, пассажиры мгновенно раскололись на две группы, стоило им ступить на землю.

Одни, обвешанные фотоаппаратами, восклицали: «Какая прелесть!» или «Боже,
розовые скалы! Ну прямо как на картине!» Благоухая кремами против солнечных ожо-
гов, явно не грозивших им под серым небом, они осведомились, где находятся местные
достопримечательности: маяк Пиратов, водяная мельница и высшая точка острова (три-
дцать два метра над уровнем моря), — и без промедления отправились штурмовать глян-
цевые красоты. В этой алчной орде вы без труда узнали бы глубоко презираемую у нас
породу — туристов.

Остались сливки: аристократия, владельцы домов, сами себя нарекшие благород-
ным именем дачников. Они выстроились в цепочку и из рук в руки передавали с катера
на причал хозяйственный груз, необходимый для жизни вдали от Большой земли: ящики
с банками яблочно-клубничного конфитюра, детские стульчики, кухонные раковины,
надувные круги, «монополию», книжные полки, ножовки, а также складные биде, кото-
рым некоторые еще приписывали противозачаточные свойства.

Вскоре десяток холмиков оживил набережную. В этой второй толпе все знали друг
друга, многие браки заключались по соседству, и соседство давно перешло в родство.
Щедро сыпались последние новости: героические роды, поступление в университет, кон-
чина благочестивой тетушки, увы. И, как всегда, долго не трогались с места груженные
барахлом тележки. К счастью, был отлив. Дети мгновенно приросли к велосипедам.

Чуть поодаль совсем молодой парнишка сражался со словарями. Они высыпались
из чемодана и, как дети, слишком долго промучившиеся взаперти, запрыгали по приста-
ни. Их складывали в стопку, но она тут же рассыпалась. Словари падали в лужи, а уцелев-
шие чистые томики глотали морось, злорадно коробившую страницы.

Это зрелище восхитило нашего эрудита, который трудился над проектом универ-
сального языка и только что прибыл вместе со всеми. Он любил традиции и восхищался
тем, что из поколения в поколение повторяются одни и те же ритуалы (и одни и те же
ошибки). Он подошел, протянул руку:

— Коллега, если не ошибаюсь? Вы тоже пишете диссертацию?

Юноша со словарями поднял голову. Луч гордости блеснул на детском лице.

— Я занимаюсь неизвестной любовью Стендаля, его тайной страстью!

— Интересно! Необычайно интересно!

Эрудиту вспомнилось увлечение собственной юности, когда и он сгоряча решил,
будто диссертацию, однажды начав, можно когда-нибудь закончить. Он наивно полагал,
что года через два-три эти толстые ученые книги, рассыпавшиеся по причалу и наводив-
шие ужас на моряков, отправятся отдыхать в закоулки стенного шкафа. Из огромного
брошенного на острове научного материала, из всех этих обломков неосуществленных
проектов можно было бы составить самую полную в мире энциклопедию. Но, разуме-
ется, эрудит подавил свой скептицизм и пожелал юноше удачи и затяжной непогоды. Под
синим небом, при ласковом морском ветерке ученые штудии превращаются в пытку.

В этот самый момент и появилась вербовщица. В длинном, на широких бретельках
сарафане в зеленый цветочек, с выбившимися из-под соломенной шляпы светлыми куд-
рями и исцарапанными трудолюбивыми руками, урожденная Сент-Экзюпери встрети-
ла, как всегда, горячий прием. Кроме веселого характера, в ней ценили глубокое знание
ботаники. Ее окружили, зацеловали, осыпали наивными вопросами: еще можно обре-
зать яблони? А декоративная слива тут приживется? Как бы так устроить, чтоб пораньше
зацветали георгины?
Вербовщица улыбнулась, отступила, подняла руки:

— Тихо, тихо. Начнем сначала. Кто-нибудь из вас знает английский?

Затем она рассказала все: и про жестокость парижских издателей, и про сложней-
ший перевод, который надо срочно сдавать. Голос ее был, как всегда, нежен, но в тоне
слышалась ледяная решимость.

Вверх потянулись руки:

— Если надо, то я могу попробовать, но многое уже забыл после школы.

— Я жил два года в Торонто!

— Может, хоть раз в жизни наша австралийская невестка на что-то сгодится?

— Ничего пока не могу обещать, но я поговорю с девчонкой, которая у нас сидит с
детьми, у этой паршивки есть свои достоинства...

Добровольцы смекнули, что происходит торжественное скрепление договора: за
переведенную фразу — черенок, за абзац — засаженную грядку.

Слова — за цветы, сады — за книги, нам к таким обменам не привыкать. Рыбу — за
моллюсков, бензин — за приходящую няньку; объяснение (неверное), как пройти к мес-
ту, где водятся омары, — за рецепт (приблизительный) рисового пудинга. У натурально-
го обмена есть свои преимущества: через ваши руки реально, осязаемо проходят все
вещи, представленные в каталоге мироздания. Вместо того чтобы идти на поводу у со-
временной лени (использовать деньги как универсальный эквивалент), учишься само-
стоятельно определять цену вещей, сопоставлять их попарно: скольких часов столярных
работ стоит кило макрели, скольких слоев краски на заборе — рекомендация сына во
флот?

Диалог от этого становится куда интересней и увлекательней.

На острове имели хождение лишь мелкие монеты, да и то дети быстро приспособи-
ли их для игры. Для всех покупок здесь довольствовались счетами: по одному на семью
у каждого из трех лавочников, их гасили в конце сезона в ходе загадочных почтовых опе-
раций.

Деньги остались где-то далеко, на континенте, под дождевыми тучами.

Кюре всюду мерещились ереси.

В прошлом году, прогуливаясь после трапезы среди скал к западу от маяка, он обна-
ружил там голого пожилого мужчину. Тот загорал, раскинув ноги, обнажив седую рас-
тительность. Музыка по черным проводочкам проникала в его мозг, а он загорал. Сол-
нечные ванны на краю могилы.

Вечером священник пастырь призвал самых верных своих прихожан, тех, кто не
пропускал ни единой службы, участвовал в организации благотворительных празднеств
Пятнадцатого августа и никогда не забывал о церковных нуждах.

— Так я и знал! Из-за всякого вздора, который пишут в газетах про возврат к приро-
де, про тягу к естественности, опять возродились адамиты1.

Все началось с Книги Бытия: до грехопадения Адам и Ева ходили голышом. Да и
царь Давид, чтобы вернуть благословенное время прямой связи с Богом, несомненно,
скакал перед ковчегом Господним одетый в крохотную набедренную повязку. Опираясь
на эти тексты, гностики, бегарды и тюрлюпены* 2 с течением лет перешли к мистическому
нудизму.

Адамиты — секта, возникшая в первых веках нашей эры. Ее последователи собирались в своих церквах
нагими.

2 Гностики — последователи гностицизма, религиозно-философского учения поздней античности, вы-
лившегося в ряд раннехристианских ересей. Гностицизм притязал на знание тайного смысла Библии,
часто противоположного прямому. Бегарды, тюрлюпены — средневековые еретические движения,
отличавшиеся, по мнению их критиков, экстравагантностью в отправлении культа.
К счастью, в 1972 году Господь в превеликой мудрости своей покончил с летом рань-
ше обычного. После сияющего июня зарядили дожди — прекрасный способ борьбы с
адамитами. Все живо натянули на себя одежку.

Год спустя кюре оказался во власти новых забот.

— Скажите, вы не считаете, что у нас нынче летом все слишком много ходят?

Ему напомнили о пилигримах, о паломничестве к святым местам: ходьба—занятие
вполне благочестивое, исторически связанное с верой.

— Я бы с вами согласился, если бы эти новые любители пешего хода шли ко мне в
церковь. Но увы...

Аргумент был веский. Возражения пришлось искать в дальних краях, кто-то привел
в пример антиподов:

— На островах часто встречаются отменные ходоки. Когда тебя со всех сторон окру-
жает вода, ты, естественно, ценишь твердую землю под ногами. Возьмите Австралию.
Вам известно имя Брюса Чатвина? Писатель-путешественник самого высокого класса:
обостренные чувства, неутомимые ноги. Он видел, как аборигены с песней проходят
пешком из конца в конец всю Австралию. Эта песня, «песенный путь» — the song line —
единственная их карта. И они никогда не сбиваются с пути. На заре цивилизации этого
края не существовало. Далекие предки напели его камень за камнем, и он родился. Авст-
ралию можно читать как музыкальную партитуру. Шагая с песней, аборигены идут по
следам своих предков, назывателей мира.

— Все равно, — сказал священник, — я буду начеку. Расплодившиеся ходоки не сулят
ничего хорошего.

Меткий глаз священника его не обманул: никогда еще здесь столько не ходили
пешком.

Казалось бы, ничего удивительного, ибо на нашем острове это основной способ
передвижения. Автомобиль здесь запрещен, трактор — большая редкость, мопед слу-
жит исключительно для нужд врача и лесника, лошадь странным образом неизвестна,
мул упрям и является плодом противоестественных любовных сношений, велосипеды
вечно сломаны, заржавели или просто почему-то не едут.

Однако новые любители прогулок, присоединившиеся к обычным пешеходам, име-
ли особые приметы: их губы шевелились, а глаза были устремлены в пустоту, словно
прикованные к какому-то незримому видению. Время от времени на них нападало что-
то вроде эпилептического припадка: страшное возбуждение, восторг. И тогда, если они
прихватили с собой карандаш и бумагу, то принимались строчить как безумные, если же
нет — опрометью мчались домой, как солдаты в колониях, мучимые тропической ки-
шечной инфекцией.

Какую же болезнь мог означать набор столь разноречивых симптомов? Этот воп-
рос снова и снова вертелся в голове у кюре, как никогда сожалевшего о вышедшем из
употребления таинстве исповеди: лет двадцать назад, стоило ему только подставить ухо,
как в располагающей к признаниям полутьме, через решетку исповедальни, ему в мель-
чайших подробностях рассказывали все самые интересные секреты.

Дети тоже забеспокоились. Почему взрослые вдруг бросили обычные нелепые за-
нятия: не подрезают засохшие ветки яблонь, не размалевывают забор белой краской
(«Учитесь, милые, на море нужно здороваться со всем, что движется, а остальное кра-
сить!»), не читают толстенные, продавливающие живот книги, например русский кир-
пич с идиотским названием «Война и мир» (надо же такое придумать!), не болтают с
соседями о пресловутом местном микроклимате, о ливнях, обрушивающихся на мате-
рик, когда на острове ясно, совершенно перестали сражаться с кротами, чинить бачок в
туалете и проверять, почесывая затылок, ежегодное расписание приливов, будто оно
меняется каждые полчаса.

Бедные родители явно впали в детство. Сосали и грызли карандаши, считали ворон,
поднимали, вздыхая, глаза к синему небу, судорожно листали словарь, каждые пятна-
дцать минут вскакивали, лезли в холодильник, поедали все, что там есть, снова садились,
включали радио, потом выключали, опять смотрели на небо и стонали: «Боже, я пропу-
стил прилив» и т. п. — словом, предавались времяпрепровождению, свойственному ско-
рее юным представителям человечества, обреченным на переэкзаменовку.

XVI

Как вы уже догадались, весь остров переводил «Аду».

Итак, крестовый поход против парижанина по имени Артэм? Отлично! И к нам без
колебаний присоединились с великим энтузиазмом местные жители. Тотчас было забы-
то легкое презрение, которое они к нам питали. На войне как на войне, союзники есть
союзники. Их воодушевляла, конечно, в первую очередь привязанность к Жилю. Но еще
больше — ненависть к Парижу.

К тому Парижу, где вечно объявляют по телевизору солнце на Лазурном берегу и
дождь в Бретани, когда там прекрасная погода.

К Парижу, который строит автострады по всей Франции, кроме западной ее части,
ит.д. ит.п.

Теперь Париж возглавил список врагов, вытеснив англичан на второе место. В глу-
бинах душ проснулась старинная неизрасходованная свирепость.

Иначе говоря, они старались вовсю, хотя филология отнюдь не была их основной
профессией. Поставщики даров моря, газонокосильщики, повара в отеле «Бельвю», ре-
монтники, строители веранд, отставные офицеры военно-морского флота как никто умели
отыскать названия редких птиц, починить разваливающуюся пишущую машинку, увес-
ти подальше явившегося с проверкой нудного налогового инспектора и испечь в любое
время дня и ночи для тружеников пера сладкие блинчики или гречневые оладьи... Без
подобных услуг переводчик — не более чем жалкий гребец, уносимый своенравным
ветром и всесильным течением повседневных забот.

Наглядно демонстрируя, что под кроткой внешностью может таиться несгибаемая
воля прораба, урожденная Сент-Экзюпери поделила книгу на столько частей, сколько
нашлось англоговорящих добровольцев. Она навещала то одного, то другого, подбадри-
вала, воодушевляла. С ней частенько приходила и ее младшая дочка Катрин, успевшая
стать очаровательной. Два цветастых платья склонялись над нашими листками, овевая
нас удвоенным ароматом изысканного мыла.

— «She had been prevailed upon to clothe her honey-brown body»1, — конечно, труд-
но, о боже, как трудно, особенно это предлогообразное наречие: upon, но — вперед! Вы
себе не представляете, насколько ваша работа поможет нашему милому Жилю, он же
такой тонкий, такой нервный! Вот, я принесла вам абрикосовый торт. Чудная фруктовая
кислинка необычайно стимулирует мысль!

Так старомодными щедротами и восторгами она постоянно поощряла своих подо-
печных.

Так наставляла с утра до вечера малый народ переводчиков-любителей.

И так же, как и кюре, волновалась.

— Зачем вы без конца ходите взад и вперед по острову? Может, лучше посидеть за
столом? Извините за нескромность, но вы уверены, что нужно столько ходить? Наш ра-
нимый, трогательный Жиль вас ждет.

Они все же уговорили ее натянуть [безрукавку] на темно-медовое тельце (англ.).
Мы ее успокаивали, уверяли, что ходьба—истинная союзница умственной деятель-
ности.

Например?

Вы не представляете себе, то есть абсолютно, как передать по-французски типично
набоковский пассаж: «The child tried to assurage the rach in the soft arch, with all its
accompaniment of sticky, itchy, not altogether unpleasurable sensations, by tightly straddling
the cool limb of a Shattal apple tree».

Когда быстро шагаешь, тело прислушивается к вам, проникается вашими пробле-
мами («Набоков? Черт побери! А вы не могли выбрать кого-нибудь полегче?») и ноги
немедленно посылают голове бодрящий сигнал («Спокойно, мы все уладим»). Один за
другим приходят в действие десятки насосиков по всей ступне, и, пройдя первый кило-
метр, вы чувствуете приятное тепло: это застоявшаяся где-то в середине тела кровь под-
нимается по сосудам, вливается в мозг, оживляет его, запускает нужные механизмы,
приводит в движение шестеренки и заводит волшебную карусель: начинается веселый
праздник, голова превращается то ли в машину Тенгли1, то ли в вольер, слова покидают
свое кладбище (вечное место упокоения в алфавитном порядке словарей), пускаются в
пляс, предлагают свои услуги.

Теперь только выбирай, на этой ярмарке словесный товар поставляется двумя спо-
собами: либо звуковым (через гортань, губы, язык), либо, если угодно, сразу попадает
на бумагу’ (при помощи пальцев: среднего, большого, указательного):

«Девочка норовила умерить сыпь, покрывавшую мягкие своды, — вместе с по-
путными ей ощущениями зуда и липкости, в целом не столь уж и неприятными, — уса-
живаясь верхом на прохладный сук шаттэльской яблони и крепко стискивая его нога-
ми».

Вот почему мы никогда так много не ходили пешком, как в то лето.

xvn

Наш переводчик, тот самый, настоящий, тоже шагал, но только ночью. Днем он сидел
за машинкой. Он часами созерцал клавиатуру, с особенной нежностью глядя на сломан-
ную букву «П». Потом его сокрушенный взгляд падал на кучу исписанных доброволь-
ными помощниками листков, которые каждый вечер, пылая от гордости, приносила урож-
денная Сент-Экзюпери. И всякий раз он благодарил со слезами на глазах, словно ему спасли
жизнь. Потом, оставшись один, вздыхал: «Какие милые, добрые люди, но если бы они
еще знали английский! Тут ведь совсем другой смысл, омонимия... Боюсь, все их усилия
бесполезны!»

Над ним кружили бабочки. Они поняли, что дело тут срочное и касается их друга
Набокова. Пренебрегая вонью и завистью кошек, они демонстрировали изящество поле-
та, чертя в воздухе многоцветные зигзаги и вензеля, будто хотели сказать: вот как тебе
надо писать, вот, не забудь, легко, виртуозно, неожиданно, живо.

Поэтому переводчик выходил только ночью, когда чешуйчатокрылыеГзаканчивали
свои назидательные представления и в изнеможении отправлялись в листву умирать. Их
кокетство, признаться, ему поднадоело, но нельзя же было прямо и грубо сказать: «Хва-
тит, оставьте меня в покое!», когда всем известно, что они находятся под покровитель-
ством и без того уже сильно раздраженного Владимира.

Он сократил безмолвные посиделки со своим другом-шофером. Он отсылал его
восвояси, не выстирав носки, и с блокнотом в руке и карандашом за ухом (вряд ли ба-
бочкам понравилась бы такая вульгарность) отправлялся в северную часть острова,

Жан Тенгли (1925—1991) — швейцарский скульптор, создававший причудливые подвижные механиз-
мы, используя части разнообразных двигателей, а также дерево, ткани и т.п.
где торфяная почва напоминает русскую равнину, землю Адиной юности. Ходьба, конеч-
но, сама по себе творит чудеса, но почему бы к ней не добавить еще и декорацию?

И вот однажды ночью в пустынной низине он оказался свидетелем сцены из других
времен. Перед ним возникла женщина, совсем юная. Она брела потерянная. Под стран-
ной шапочкой—светлые хвостики. Она зябла в полосатой шерстяной кофте. Ходила взад
и вперед во тьме. От маяка к семафору и обратно. Но не сворачивала в луга. Наверное,
ей говорили в детстве о губительных травах, которые, опутывая ноги, высасывают разум
у христиан и те просыпаются наутро безумными. Он ее узнал. Она только что вышла
замуж. Месяц назад ее вывели из церкви, осыпая рисовыми зернами. И вот уже она
металась, задыхалась. Брак — тоже остров. Чтобы убежать, нужна лодка.

Откуда-то появились светлые точки — это две женские фигуры размахивали кар-
манными фонариками, по нетвердой походке и широким силуэтам в них нетрудно было
распознать пожилых дам. Вот они приблизились к полосатой кофточке. И положили с
обеих сторон руки ей на плечи. Ни собак, ни чаек, мертвая тишина. Ни единого слова.
Скоро все три пропали за папоротниками на дороге, ведущей к городу.

Часто потом переводчик клял себя за то, что тогда не вмешался. Но что он мог поде-
лать против Семейных Законов?

XVIII

Кто я такой, чтобы знать все эти тайны?

Переводчик-любитель, как и остальные. Которого подрядили из-за его компетенции
в неких особых вопросах.

Семья Э., уважаемая у нас не за солидное состояние, а за стаж проживания на ост-
рове и морские познания, обладала талантом добывать себе юных нянь. Никогда никому
так и не удалось узнать, откуда они брались, — семья свято хранила эту тайну. Выйдя
утром на пляж, все с изумлением видели очередное чудо: несносных детей Э. пытается
увлечь игрой новая прелестная англичанка. Бледная или уже обгоревшая, забрызганная
веснушками кожа, длиннющие ноги с такими узкими ляжками, что наверху между ними
остается просвет, или, наоборот, жизнерадостная полнота, крепкие дразнящие икры; под
лифчиком либо нечто символически очерченное, либо пышные округлости, мордашка
либо томная, на грани обморока, либо весело-плотоядная...

Каждый год я с тоской думал: ну все, это последняя. Несносные дети подрастали,
скоро им уже не нужна будет няня. Но чета Э. внимала моим молитвам. Осенью, когда
наступал конец воздержания, они решительно устремлялись в супружескую постель. В
июне приходило уведомление о новых родах, которое я встречал воплем восторга. Оно
служило гарантией, что британский источник в ближайшее время не иссякнет.

Чтобы нашептать мне на ухо свое предложение, урожденная Сент-Экзюпери вы-
брала самую страшную толчею — очередь за пирожными в булочной-кондитерской
«Дюбрей», в четверть первого в воскресенье, после мессы. Вероятно, более интимная
обстановка сделала бы ее смущение совсем уж нестерпимым.

— Дорогой работящий Эрик, я прослышала о ваших вкусах. Вы не могли бы взять
на себя, как бы это сказать... несколько вольные пассажи романа?

Зардевшись, она переминалась с ноги на ногу, пока белобрысый мальчуган перед
нами брал тридцать две заказанные «корзиночки».

— Вы согласны? О, какой удачный день! У нашей Ады грудь как у англичанки, ведь
правда?

И, перепуганная собственной дерзостью, она стремглав убежала, так и не взяв свой
миндальный торт с персиками.

Вот так, вызывая зависть будущего специалиста по неизвестной страсти Стендаля,
вдохновляемый воспоминаниями о Джуд, Нэнси, Присцилле, Вирджинии, я тщился пой-
мать в силки французского языка бедра, кожу, бледные соски, полупрозрачные виски,
все ложбинки и выпуклости, все видимые пряди и скрытый пушок ветреной Ады.

Тем временем отшельник из Монтрё продолжал одаривать нас, переводчиков, про-
фессионалов и любителей, утонченными любезностями:

What is translation? On a platter
A poet’s pale and glaring head,
A parrot’s screech, a monkey’s chatter
And profanation of the dead .

К концу каникул режим работы так ужесточился, что даже столь важное спортивно-
светское событие сезона—регата Пятнадцатого августа—никого особенно не взволно-
вала. Многие приняли в ней участие, поскольку так уж повелось с незапамятных времен,
но рулевых гораздо больше занимал туалет Ады («Она омывает лицо и руки над стоящим
на рококошной опоре старинным умывальником — волосы узлом подобраны на макушке,
ночная рубашка скручена вокруг пояса»), чем буи, указывающие поворот. В тот день
было совершено немало ошибок в управлении, свойственных скорее новичкам, чем
мореходам такого класса (что до морского дела, то тут мы не страдали излишней скром-
ностью). Даже Кристиан С.—да, да, победитель всех наших состязаний за последние десять
лет, — поддавшись опасным, но хорошо известным ему капризам нашего юго-западно-
го ветра, перевернулся и позорно шлепнулся в воду, прихлопнутый парусом, на глазах у
изумленной публики, заполонившей пристань яхт-клуба.

Море, прежде безраздельно царившее в наших мечтах, было свергнуто с пьедеста-
ла. Мы пребывали во власти иных чар. Море обиделось, потом разгневалось и решило
немедленно отомстить.

Не успел мэр под жидкие аплодисменты вручить кубок, как налетел страшный шквал
и вырвал один за другим все зонтики «Рикар и Бирр» подле соседнего кафе «Кумушка».
Напрасный труд: мы уже снова засели за письменные столы.

Кончается август, но Ада, несмотря на все наши усилия, задула еще только пятнад-
цать свечек на своем праздничном пироге. Иными словами, нам предстояло перевести
еще триста четыре страницы и одолеть пятьдесят пять лет ее жизни, насыщенных всевоз-
можными событиями.

В последний вечер перед нашим всеобщим рассеянием мадам собрала нас всех на
паперти Святого Михаила, на высоте, напомню, двадцать шесть метров, там, где давали уроки
знатоки нашего архипелага. Ее платье хлопало на ветру. Напрасно она напрягала голос (го-
лос маленькой, вечно восторженной девочки) — ее слова улетали к чайкам, не достигая
наших ушей. Мы поняли только, что она благодарила нас от имени Жиля (полномочной
представительницей которого она являлась). А еще—что битва за перевод продолжится в

Суть перевода? Чуть живая
На блюде голова певца,
Мартышкин вздор, речь попугая
И опошленье мертвеца (англ.).

Перевод С. Гандлевского
Париже, сбор у нее, по пятницам в восемь вечера, улица Одеон, дом 8, будет очень мило,
если вы прихватите с собою вина, красного или белого, по своему вкусу.

Она замолчала.

Все взгляды были устремлены к ней. Прощай двадцатый век! Мы очутились далеко,
очень далеко от нашего времени. Прислонясь к кресту, пригвожденная к нему закатны-
ми лучами, она звала нас в крестовый поход.

На другой день на материке нас поджидала какая-то парочка. Возбужденная брю-
нетка и длинный лысый тип в духе Эль Греко. Они молча крутились вокруг нас, шныряя
по всей автостоянке, где мы рассовывали по багажникам дачный скарб. У хозяина бли-
жайшей гостиницы мы спросили, кто это такие.

— Книготорговцы из П. Хотели посмотреть, что вы за люди и какая муха вас укуси-
ла, ведь вы заказали у них несметное множество английских словарей! За все время сво-
его существования их лавка не получала такой прибыли! Теперь благодаря вам они смо-
гут открыть отдел детских книг.

XXII

Зимой есть один только цвет — серый.

С утра до вечера переводчик сокрушенно осматривал окруженное водой крошечное
царство, которое сам для себя выбрал. Его терзал резонный вопрос: какого черта я здесь
торчу? Что за бредовая идея — запереть себя на этом острове величиной с конфетти?

Один из ответов, возможно, давали воспоминания Стефана Цвейга «Вчерашний
мир», которые он читал в слезах, с восхищением и гневом. Что за безумие побудило людей
уничтожить это чудо мысли, культуры, истинной дружбы поверх границ, фантазии, твор-
чества— Европу накануне 1914 года? Как объяснить подобное самоубийство?

Цвейг рассказывает историю одного немецкого издательства. Альфред Вальтер
Хаймель был богат и писал любительские стихи. Вместо того чтобы держать скаковых
лошадей, он решил в начале века издавать книги. Причем только настоящую литературу,
без малейших уступок потенциальным читателям. Их печатали столь прилежно, что в них
не было ни одной опечатки.

«Решив оставаться в гордом одиночестве, пишет Цвейг, Альфред Вальтер Хаймель
нарекает свое детище «Die Insel» — «Остров». Там печатались Рильке и Гофмансталь. И
первые тексты Цвейга. Ему было тогда двадцать шесть лет.

И вот тридцать пять лет спустя «Остров» медленно и печально проплывает в памяти
Цвейга, уехавшего подальше от Европы — и от ненависти. Он живет в Бразилии. Решение
принято: дописать «Вчерашний мир» и покончить с собой.

XXIII

Двести семьдесят три раза поднималось море, по воскресеньям средненькое «Ки-
рави» («услада для желудка») сменялось первоклассным бордо—таковы были единствен-
ные часы, отбивавшие ритм жизни переводчика.

Ибо, несмотря на похвальные честные и упорные усилия, работа не клеилась. На-
пример, он десять раз заново переделывал трепетную главу XXXIX. Зачин получался:
«Ладорские моды 1888 года хоть и грешили эклектичностью, но все же не подразумевали
полной вседозволенности, как о том полагали в Ардисе». Однако уже со второй фразой:
«Собираясь на большой пикник по случаю дня своего рождения...» —уже не получа-
лось ничего. Набоковская музыка терялась в неуклюжих словах. Чем усерднее он рабо-
тал, тем дальше удалялся от цели (порхающей прогулки), увязал в свинцовой, почти хай-
деггеровской прозе.

Почему его так парализовали холода, ведь летом целые: страницы текли сами, слов-
но надиктованные невидимыми, сладко пахнущими устами? Ночи напролет он ворочал-
ся с боку на бок в своей бретонской кровати, терзаясь этой загадкой. Единственное раци-
ональное объяснение могло быть связано только с бабочками: когда климат не пускает
их во Францию или когда они лежат где-то съежившись в виде куколок, переводить Набо-
кова невозможно. Гипотеза подтвердилась в конце апреля — начале мая. Воздух заполо-
нили летучие палитры под благозвучными латинскими именами, напоминающими о
вечерних беседах римских ученых на тенистых берегах Тибра: Pamassius, Issoria, Pieris,
Polyommatus, Zygaena, — и тотчас же рассказ о пикнике легко продолжился: «Шестнад-
цатилетняя Ада облачилась в простенькую полотняную блузку, кукурузно-желтые брючки
и обшарпанные мокасины».

Издателя, как можно догадаться, не интересовали эти очевидные, но чересчур изыс-
канные причинно-следственные связи. Ему нужен был текст, готовый, и непременно к
тому дню (который не может не наступить), когда его автору будет вручена (наконец-то)
Нобелевская премия. К счастью, в прошлом октябре Шведская академия избрала Патри-
ка Уайта, но, как твердил в каждом послании Файар, «неожиданная отсрочка не дает
повода расслабляться».

Предупреждений этих переводчик не читал: чтобы не огорчать почтальона, он те-
перь вскрывал парижскую корреспонденцию. Но, едва взглянув на очередное свидетель-
ство издательского рвения, складывал письмо, чтобы использовать потом по домашней
надобности: подсунуть под ножку кровати, ухватить велосипедную цепь, не испачкав рук
в густой смазке, или худо-бедно заткнуть дыру в крыше.

— Ну надо же! — восклицал почтальон испуганно и восхищенно. — Ну надо же!
Можно подумать, что вы совсем не боитесь Парижа!

XXIV

ХОРОШАЯ НОВОСТЬ ПРОВЕРИЛИ ПО АТЛАСУ ВАШ ОСТРОВ СУЩЕСТВУЕТ ТЧК
НАЧАЛ СОМНЕВАТЬСЯ ПОСКОЛЬКУ МОЛЧИТЕ ТЧК ПЛОХАЯ НОВОСТЬ ЗАВТРА
ПОСЫЛАЮ ЗАМЕСТИТЕЛЯ ТЧК ДЕСЯТОГО ИЮЛЯ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТЧК
ЕСЛИ РАСПИСАНИЕ НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ ТЧК ГОТОВЬТЕ ОБЪЯСНЕНИЯ ТЧК ПРИВЕТ
ИЗДАТЕЛЬ

Как известно, телеграмма, выигрывая во времени, приносит в жертву тайну пере-
писки. Двое почтовых служащих — отправляющий и получающий — заведомо посвяще-
ны в секрет.

Как скрыть его от глаз, читающих бланк, от выстукивающих буквы пальцев? Каким
уставным уложением помешать секрету следовать своим естественным путем: поднять-
ся по глазному нерву, соскользнуть в гортань, потом проплыть по языку и оттуда, с усло-
вием строгой конфиденциальности, перейти в навострившееся ухо подружки, которая в
свою очередь... Короче, через телеграфистку Терезу, да будет она благословенна, тре-
вожное известие узнал весь остров.

Сначала над телеграммой смеялись: местные жители гордились удаленностью от
Большой земли и презирали псевдоострова, имеющие связь с материком во время отли-
ва (как, например, Нуармутье) или, того хуже, бесконечно вульгарный мост, пусть он
еще только в проекте (как несчастный Ре). Будь их воля, они бы еще больше усложнили
путь на остров и положили конец всякой переписке. Они с наслаждением предвкушали,
как парижский эмиссар после изнурительного шестичасового путешествия будет час и
одиннадцать минут топтаться на продуваемой всеми ветрами платформе в Г. (зал ожида-
ния там испокон веку закрыт на ремонт).

И это лишь начало его невзгод. Ему предстоит погрузиться в прокуренную пепель-
ницу, пропахшую вдобавок густыми пивными парами, словно она десять лет проваля-
лась на дне пивной бочки (именно так, без преувеличения, воняло в вагоне), и час тряс-
тись там как в маслобойке. По окончании этой пытки ему придется долго ждать в кафе в
П., пока прибудет красно-черный автобус и, загрузившись квохчущими курами, горш-
ками с геранью (чаще всего для могил), двумя унитазами, пятью ящиками с конфитю-
ром (яблочно-смородиновым), газонокосилкой, двигателем для яхты «Ласточка» в три
лошадиных силы и пинг-понговым столом (взгроможденным на крышу), не спеша тро-
нется, да еще сделает по дороге одиннадцать остановок: Международная школа гости-
ничного хозяйства, поворот на Логиви, гараж Жикель, Плубазланек-Центр, а когда он
наконец доползет до пристани, причал, естественно, окажется пуст: катер, как всегда, ушел
не дождавшись. Многострадальный путник увидит, как он мужественно рассекает дале-
кие волны, вильнув на прощание белым задом с трехцветным флажком.

Островитяне смутно представляли себе породу издателей, но им было известно, что
парижане — народ нестойкий: да и какой путешественник не растеряет своей боевитос-
ти после таких злоключений? К тому же они твердо знали, что среди столичных самые
хилые — это интеллигенты, хотя, конечно, не стоит на всякий случай недооценивать про-
тивника. (Среди «континентальных» французов попадались иногда крепкие орешки —
по крайней мере, так утверждал хозяин скобяной лавки: он божился, что может соста-
вить толстую телефонную книгу с именами несгибаемых упрямцев, из года в год остав-
ляющих ему неоплаченные счета.)

Сказать по правде, зима была не слишком продуктивной и для переводчиков-люби-
телей. Как ни стыдно в этом признаваться, в парижской суете воспоминания об Аде по-
немногу стерлись из памяти. Но она нас ждала, шаловливая, безмятежная, уверенная в
своей силе. И когда все вернулись на остров, не без злорадства поглядывала на изможден-
ные физиономии горожан и их чудовищные сумки. И с первой же ночи снова посели-
лась в наших снах. Одежд на ней было еще меньше, чем год назад. Без промедления мы
схватили ручки и словари, и возобновилась битва.

Был создан неофициальный комитет, заседавший в «Перекати-поле», баре морской
элиты, чтобы выработать стратегическую линию: встречать ли парижского эмиссара на
пристани или пусть себе блуждает в неведении (на острове адресов нет, в лучшем случае
туманные указания: Канатная бухта. Возле маяка, Северная Мельница)?

— Такие люди склонны добиваться своего, — сказала урожденная Сент-Экзюпери.
— И тогда гнев их еще страшней.

Было решено, что она права. Встречу поручили почтальону.

— А как ты его узнаешь на набережной, в толчее?

— Не беспокойтесь!

Он гордился высоким званием почтальона. К нему стягивались нити, соединяющие
разных людей. Так неужели же тот, кто ежедневно доставляет письма людям, не имеющим
адресов, вдруг оплошает и не опознает среди любителей пикников палача переводчиков?

XXV

Кое-как приткнув свои длинные ноги в купе скорого поезда Париж—Брест, выше-
упомянутый палач размышлял о жизни.

Он так и не снял пальто с капюшоном.

Жизнь (его собственная) увлекала его необычайно, как футбольный матч, как захва-
тывающее зрелище, неизменно удивительное и непредсказуемое. Любое другое времяп-
репровождение казалось ему скучным: кино, телевизор, любовь во всех ее формах...

В последние месяцы эта замечательная жизнь приняла неожиданный оборот. Еще
недавно он считал, что работник издательства — это своего рода почтовый ящик: с утра
до вечера в него запихивают писанину, которую он не может вместить. И вдруг он пре-
вратился в неумолимого кредитора. Он бороздил Францию и Европу, вырывая у Медли-
тельных обещанные рукописи. Медлительные — это особая этническая группа внутри
общества, упрямое племя, хранящее с необычайной стойкостью свои традиции и обы-
чаи и поразительно изобретательное на неоспоримые доводы в оправдание Задержки.

«Стоило бы завести дневник и записывать перлы из этих извинительных писем», —
бормотал себе под нос заместитель Файара.

На него сыпались в невероятном количестве безвременные кончины (мать, отец,
дядюшка-который-меня-воспитал, один раз даже похоронили любимую жену, благопо-
лучно воскресшую через несколько месяцев), неизлечимые недуги (интересно, что бы
делали эти черепахи без спасительной болезни Дюпюитрена—ревматической судороги
в кисти, как нарочно не дающей писать?), ограбления (мало кто знает, что воры — утон-
ченные ценители и коллекционеры рукописей: они обчищают дома с единственной це-
лью — похитить только что законченный перевод, а прочую ерунду — меха, телевизоры,
магнитофоны — прихватывают лишь затем, чтобы запутать следы). Некий Жан-Луи не
моргнув глазом сообщил, будто корова — да-да, то самое жвачное животное с выменем
— вырвала у него из рук и сжевала единственный экземпляр заказанного перевода.

Он возвращался мыслями к последнему письму Жиля — настоящий шедевр, его
следовало бы выгравировать на бронзе и прикрепить к Стене плача Медлительных:

Пятое января было указано Вахш как крайний срок. Я вынужден констатировать,
что вчера он истек. И может быть, так лучше для всех...

Что же на сей раз припас ему экс-пианист, окруженный морем и кошками?

XXVI

Они шли бок о бок. Быстрым шагом. Палача — посланца издателя — не сломили,
судя по всему, тяготы путешествия. Наоборот. Он шел легкой спортивной походкой. Брал
препятствия без усилий. Даже две самые высокие точки острова (часовня Святого Ми-
хаила — двадцать шесть метров над уровнем моря и маяк — тридцать два). В руке не-
большой темно-красный портфельчик, на ногах башмаки на толстой подошве, которые
покупают возле Сорбонны, собираясь пешком обойти Тибет. Надо пересмотреть наше
отношение к издателям: далеко не все среди них домоседы и лежебоки с брюшком и одыш-
кой. Кстати, имея дело с переводами, они неизбежно странствуют среди самых разных
языков, а то и народов.

Благодаря телефону маршрут отслеживался метр за метром. То в одном доме, то в
другом раздавался звонок: «Внимание, они приближаются, идут через Керанру, напря-
мик. Уже миновали Кераргилис». Так репортеры «Тур де Франс» комментируют финаль-
ный этап гонки.

Они беседовали. Все могли подтвердить: на пути от порта до обители переводчика
(со всеми туристическими зигзагами) они ни на минуту не прерывали разговор, вернее,
один (почтальон) говорил, а другой кивал.

Позднее, уже после всех этих драматических событий, каждый спрашивал себя: «Все
ли я сделал, что мог? Не упустил ли чего-нибудь, что могло бы все изменить?» Но самый
важный вопрос задавали почтальону: что он нарассказал парижанину? Не предал ли
ненароком Жиля?

Ответ был неизменным:

— Сказали — задобрить. Я и задабривал.

До сих пор не улеглись сомнения. Некоторые, и я в том числе, полагают, что он вос-
пользовался случаем и всучил издателю собственный товар, предложив для публикации
одно из двух своих исследований: «Монахи на архипелаге (VI—XII вв.)» или «Правда о
пиратах».

Так или иначе, но когда они появились вдвоем на дорожке между грядками укропа,
они уже были лучшими друзьями.
Переводчик настоял на присутствии союзников по «операции Ада» хотя бы во вре-
мя знакомства.

— Потом уйдете. Пусть эти парижане знают, что я не какой-нибудь таракан запеч-
ный, я тут не один, и меня так просто не раздавишь!

Еще он, видимо, полагал, что вскользь упомянутое имя Сент-Экзюпери произведет
надлежащий эффект.

Как было условлено, мы грозно («Руки прочь от нашего друга!») воззрились на
палача (темноволосый, худой, совсем юный, с пухлыми губами и бледным лицом, он
был похож на студента, шагнувшего к нам прямиком из прошлого века, не то англичани-
на, не то швейцарца, дающего уроки музыки в аристократических домах Санкт-Петер-
бурга), после чего откланялись.

— Так, — бормотал переводчик, — так-так, — и постукивал левым кулаком по пра-
вой ладони — типичный жест запечного таракана.

Мы не покинули его одного в борьбе с жестоким делячеством. На страже остава-
лись еще две его армии: армия кошек, занявшая стратегические посты на суше и в возду-
хе — на фиговом дереве. (К счастью, ветер дул с юга и уносил неистребимую кошачью
вонь в морские дали.) Что касается армии бабочек, то они плели свои сложные интриги,
занимаясь нежным шантажом, как все те, кто живет недолго. Мы им доверяли.

— Я вам не враг, — сказал палач-заместитель. — И мой патрон тоже. Но видите ли...

Он был спокоен и говорил мягко.

— ...наша работа требует, чтобы мы вырывали книги у времени — или, точнее, у
вечности, — где так уютно чувствуют себя замыслы великих романов, идеальных пере-
водов, словом, грезы. Мы извлекаем их из уютного гнездышка на свет божий и размеща-
ем в пространстве материального мира...

Он смущенно улыбался, будто приносил извинения:

— ...на полках книжного магазина, например.

Жиля, кажется, все это ничуть не трогало. Повернувшись к гостю спиной, он гото-
вил чай. Церемония эта могла происходить у него в любой час дня и ночи. Чай, по сути,
предварял и сопровождал всякое чужое вторжение в его мир или подводил итог этому
вторжению. Я думаю, медовый цвет чая, его жар, тонкий, уютный запах придавали не-
счастному сил при общении с себе подобными, тем более что Куперена уже не было с
ним. Чай служил своего рода броней.

Слова эмиссара показались ему разумными; он успокоился, повернулся, пригла-
сил гостя сесть и сел сам. Их разделял круглый каменный стол. Над ними тенью нависала
акация. Кошки, удостоверясь в том, что все идет мирно, втянули коготки. Вместо ожидав-
шейся войны двое книголюбов пытались вместе найти пути для примирения вечных цен-
ностей (серьезная литература не терпит спешки) и коммерции (предполагаемое получе-
ние Нобелевской премии их общим автором).

— Мы можем ждать только до первого сентября, — приступил издатель.

— Какого года? — жалобно спросил переводчик в последней отчаянной попытке
отринуть неумолимую реальность.

Издатель даже не стал отвечать.

— Итак, договорились. К тому же, полагаю, вы, как и мы в издательстве, еженедель-
но получаете потоки набоковской брани.

— О да! Не сказал бы, что он очень любезен!

— Вы позволите взглянуть?

Переводчик встал, вынул из кухонного шкафа пачку засаленных листков бумаги и
приступил к чтению:

— «23 июля: «Чудовищные ошибки и невозможная вычурность...- недостаточное
знание английского». 30 ноября: «На каждой странице — смысловые ошибки... Порази-
тельная нечуткость к поэзии...» Продолжать?
Издатель улыбнулся.

— Пожалуйста, не обращайте на все это внимания. Колючий человек. Наверное, из-
за вечного изгнанничества. На самом деле ему нравится ваша работа. Он не раз давал
нам это понять, правда несколько сдержанно. Ну что, решено?

Гость поднялся.

— Так вы даже не останетесь ночевать?

Переводчик, кажется, искренне огорчился. Уж не собирался ли он оставить посети-
теля на несколько дней и даже запрячь в работу?

— Увы, нет. К сожалению, вы у меня не один. До 14 июля я должен вырвать у вечно-
сти еще четыре рукописи. Следующий клиент живет на вершинах Клермон-Феррана. Я и
вообразить боюсь, на каких поездах предстоит туда добираться, да еще эти кошмарные
пересадки...

Они обменялись рукопожатием. Издали было видно, как издатель двинулся по тропе
вдоль болота, где вскоре к нему присоединился почтальон — историограф побережья.

«Всего одно лето? Нет, ничего не получится, — бормотал переводчик, стоя под ака-
цией и не замечая пляски бабочек вокруг его морской шапочки. — Никогда, никогда!
Очаровательный юноша, но, видно, Париж потерял всякое представление о времени».

xxvn

Здравомыслящий и отважный кюре! Он никогда не обольщался собственными ус-
пехами. Он знал, что народ стекается на утреннюю воскресную службу вовсе не из бла-
гочестия. Приходили поглазеть друг на друга. Прикрываясь улыбками и любезными кив-
ками, с увлечением вычисляли стадию рака у А., нелады в семье Б. Подростки, имевшие
достоверные сведения о том, что девственность определяется по форме щиколоток (чем
они тоньше, тем вероятней грех), не сводили глаз с выстроившихся у алтаря голых лоды-
жек. Толстая блондинистая кузина наверняка уже с кем-то переспала. Надо бы вос-
пользоваться! Малышам было скучно. Иногда до обморока. Их выводили подышать воз-
духом на кладбище. К лютой зависти их друзей, которые еще отыграются в следующее
воскресенье.

После того как произносилось «Ite missa», прежняя почтальонша, хваткая женщина
с усиками, распахивала настежь двустворчатую дверь и тянула за веревку колокол. На
паперти еще долго болтали окутанные клубами ладана прихожанки, пока аромат жимо-
лости окончательно не брал верх. На мраморных досках вдоль стены были высечены имена
погибших в море. Это трагическое напоминание добавляло остроты нашим мечтам о
регатах. Те, кто не успел заказать заранее марципановый торт с персиками в кондитерс-
кой «Дюбрей», прощались первыми.

Бедный Создатель, он не имел никакого отношения ко всем этим заботам, таким
безнадежно земным!

Однако Его представитель на грешной земле не отказывался от честолюбивого за-
мысла вернуть Его в наши души. Дабы зажечь в нас хоть искорку религиозного пыла, он
старался изо всех сил, навещал нас под всевозможными предлогами и организовывал
что ни день какую-нибудь новую форму богоугодной деятельности. Однако главную
ставку кюре сделал на историю. В приходском листке «Баклан» он вспоминал былые
времена, чтобы нас пристыдить. Безукоризненно точным и изящным слогом он вдалб-
ливал в наши головы следующее:

1) Начиная с V века, в эпоху раннего средневековья, именуемого невеждами «ди-
ким», наш край населяли замечательные люди. Презрев опасности, они прибывали из
Ирландии и Англии на ладьях и прочих плавучих средствах. Их вела мечта: по примеру
святого Антония бежать от мира с его искушениями, удалиться в пустыню и там беседо-
вать наедине с Всевышним. Прибыв к нам, они обрели счастье: можно ли найти более
пустынный и суровый край, чем несколько десятин гранита, окруженных водой? Святой
Бюдок, святой Модез, святой Риом и их ученики расположились каждый на отдельной
скале. Питались они водорослями и рыбой и проповедовали слово Божье на протяжении
четырех веков. Потом нагрянули душегубы-норманны (плеоназм).

2) XV век — новое духовное возрождение. Нищенствующие братья францисканцы
не могли более сносить мирскую суету больших городов. Они искали успокоения на нашем
зеленом острове. И прожили тут до Революции.

3) А сегодня на этих благословенных островах вы видите лишь площадки для пикни-
ков, паломничество за креветками и моллюсками. Когда же вас посетят мысли о горнем?

На традиционных вечерних прогулках, когда малыши уже спали, хотя было еще свет-
ло, как белыми ночами в Санкт-Петербурге, мы смущенно оглядывали архипелаг. Как
усомниться в правоте нашего дорогого кюре? Пейзаж поистине величественный: затоп-
ленные каменные глыбы, серые воды прибрежных течений — всё как в незапамятные
времена. Только вера, увы, покинула эти берега.

XXVIII

— Дорогие братья и сестры, этот русский господин Набоков...

Проповедь Пятнадцатого августа застала нас врасплох. После чтения Евангелия кюре
взошел на кафедру с подобающей торжественностью, все было как положено: скрип
ступеней, шуршание ризы, эффектное появление проповедника перед народом, театраль-
ные взмахи широких рукавов. Голос сестры Марии, читавшей Евангелие с жалобными
интонациями состарившейся девочки, еще не успел отзвучать. Паства украдкой погля-
дывала на часы. Почти полдень. Долго ли он собирается разглагольствовать? На улице
такая погода...

Произнеся эти восемь слов, кюре замолчал, и в глазах его засверкали молнии.

—Дорогие братья и сестры, этот русский господин Набоков, которого вы, кажется,
переводите, осужден Его Святейшеством Папой...

Он потрясал томиком карманного формата.

— В этой богомерзкой книге сорокалетний мужчина совращает дитя. И вы хотите
стать сообщниками подобной гнусности? Да, вы, Франсуаза, Тьерри, Лоик, Вероника,
Бенедикта...

Он называл одно за другим имена изумленно переглядывавшихся грешников. Они
не привыкли к такой ярости в стенах церкви. Озабоченная уловлением душ. Церковь в
последнее время скорее прельщала, заманивала, была снисходительна.

— Паскаль, Жанина, Анри, Надин... Я оставляю вас наедине с вашей совестью!

Он в бешенстве швырнул «Лолиту» на брезент, укрывавший тачки, тяпки и лопаты,
которые ждали починки в восточном приделе. Потом спустился и завершил службу.

Никогда еще на памяти прихожан ни один кюре не был так краток в праздничный
день.

XXIX

Каждую пятницу кюре обедал на террасе у двух сестер — Колетты и Маргариты.
Там же обедал в свое время его предшественник. И предшественник предшественника.

Этот обычай восходил к пятидесятым годам, когда обе сестры, не довольствуясь
управлением собственным растущим потомством, царствовали над всем островом. У
них просили совета по всем вопросам. Их приговора боялись: в особо серьезных случаях
они созывали общий сбор. Сколько вертопрахов, считавших, что обрюхатили девицу без-
наказанно, приговаривались на знаменитой террасе к браку двумя парами неумолимых
голубых глаз? Не добрая ли половина всех мужчин острова?
Пятничный обед был встречей сильных мира, заседанием совета министров, спрыс-
нутым праздничным мюскаде.

С той поры много воды утекло. Некогда всесильная троица уже не обладала пре-
жней властью. В речах проскальзывали интонации правительства в изгнании: мечты вер-
нуть старое, недовольство ходом событий и тоска по прошлому, главное — тоска по
прошлому.

В тот день кюре даже не притронулся к окуню, выловленному прямо утром. Досада
лишила его аппетита.

— Наш остров становится языческим.

Колетта и Маргарита проводили его до пляжа. Чем огибать бухту по берегу, он ре-
шил добираться морем. Зрелище оказалось весьма эффектным: служитель церкви, в
сутане, сидит в утлой лодчонке и табанит кормовым веслом, как заправский моряк. Ин-
тересно, на Тивериадском озере в библейские времена умели так лихо управляться с
одним веслом?

К старости (обе они родились в прошлом веке) сестры стали позволять себе кое-
какие тайные вольности. Когда вся семья уходила купаться или кататься на лодке, они
запирались в гостиной. Там они включали проигрыватель и, краснея и прыская как де-
вочки, слушали Брассанса, который столько лет был в этих краях под запретом. Он жил в
устье Триё, как раз по ту сторону пролива.

Затем они усаживались в свои любимые кресла на террасе. Они вязали и наблюда-
ли, передавая друг другу бинокль времен первой мировой войны — о, эта старинная
кожа и тронутая ярью медь! И ничуть не жалели о былом величии. Прав кюре: остров
становился языческим.

XXX

Несносная, коварная Ада!

Снизойдя к обстоятельствам и нашим усилиям, любая другая давно бы уже смило-
стивилась. Прекратила бы свои выкрутасы, села напротив нас за стол, заваленный ярос-
тно исчерканными черновиками, и, слегка растроганная, со смехом сказала бы:

— Ну ладно, довольно я вас помучила. Поиграли, и будет! Чем я могу помочь?

Но от нашей Ады такой любезности не дождешься — ни капли жалости. Куда там!
Шли дни, приближался роковой срок, а она делалась все неуловимей: вот уж поистине
вероломная кокетка!

Не успеешь с замиранием сердца взять ее за руку и отвести в любовно приготовлен-
ное для нее пристанище — на чистый лист бумаги, где (если захочет Бог и наша подруж-
ка), быть может, напишется по-французски восьмая глава второй части: «Зная, сколь падки
его сестры до русского стола и русских развлечений, Ван повел их воскресным вечером
в «Урсус», лучший из франко-эстонских ресторанов Большого Манхэттена», не успеешь
восхититься ее платьем (коротким, открытым, сквозисто-черным), как она, вспорхнув,
исчезает:

— Нет, простите, совсем забыла! Я ведь уже обещала...

И пропадает на всю ночь.

Но что еще хуже, она, особенно после обличений кюре, стала не просто убегать, а
менять внешность, воплощаясь в юных обитательниц острова, которые ее знать не знали.
Вон какая-то барышня нежится на теплом песке, отбивая правой коленкой такт, уж не
Ада ли это? Мы бросаемся к ней, ведь уже несколько часов, как она пропала! Мы торо-
пимся, бежим со всех ног, но она прогоняет нас, ей противна наша прыть, наши пылкие
взгляды: «Нет, я не русская, поумней ничего не придумали?» А на другой день Ада снова
заманивает нас в ловушку. Томная девочка-подросток загорает в лодке у границы бухты.
На сей раз сомнений быть не может. Мы устремляемся к ней яростным неуклюжим
брассом и лишь успеваем увидеть, как она рывком натягивает символический лифчик и
сердито кричит: «Что от меня надо этому старичью?»

Старичью? Да нам нет и тридцати, но ее родители уже грозят нам судебным
иском.

Жена вечного диссертанта, обожаемый офтальмолог, сбежала от него в Париж.

— А зачем мне оставаться? Ты на меня даже не смотришь.

— Но, милая, эта книга...

— Книги — это стены, возведенные вокруг сердца.

Даже урожденная Сент-Экзюпери, наша горячо любимая предводительница и ан-
гел-хранитель, и та нас побаивалась. Она совершенно перестала выпускать из дому оча-
ровательную Катрин, прошлым летом дарившую нам столько цветов, Катрин, чей мыль-
ный запах мы с таким наслаждением вдыхали. Позже она призналась, что тем августом в
наших взглядах, устремленных на настоящие и будущие прелести дочери, ей чудился
некоторый нездоровый блеск.

Еще одна проделка милой Ады.

Кто наконец поймает этого бесенка? В какую волшебную сеть?

Тогда никто и не помышлял призвать на помощь ионосферу.

XXXI

Все чаще и чаще в конце этого второго лета урожденная Сент-Экзюпери приглаша-
ла нас всех к себе на ужин. Она чувствовала, что наша переводческая команда после визита
издателя слегка пала духом. «Какого черта, даже не зная толком английского, мы замах-
нулись на такую глыбу, как Набоков?» Чтобы заглушить опасный голосок здравомыслия,
нет ничего лучше, чем местное мюскаде (из виноградников Буа Маленж). Два-три стака-
на— и уверенность возвращалась к нам. Сидя в саду, среди сладкого, почти приторного
аромата жимолости, за каменным столом с неубранными остатками атлантических кра-
бов, мы, забыв о времени, спорили о французском языке, о его ритмах, музыкальных
созвучиях, внутренней сдержанности, неизбывной страсти к абстракциям и о его грам-
матике, которая не позволяет себя взъерошить.

Место ли нашей взбалмошной Аде в этом строго размеченном, упорядоченном саду?

То и дело поминаемый французский язык являл себя в конце концов среди нас, как
гость, который, отужинав в другом доме, заглядывает потом к друзьям на кофеек. Мы
чувствовали, как он неслышно приближается к нам, словно мать, чье присутствие так
необходимо детям в ночной темноте. И мы, оробев несмотря на мюскаде, старались
подольше удержать его, жонглируя именами тех, кто лучше всего послужил ему в свое
время: Монтень, Лафонтен, Стендаль, Аполлинер. Он был явно доволен нами («Хоро-
шие дети, молодцы!»). И рассказывал нам истории о других людях, которые задолго до
нас собирались вместе, чтобы поговорить о том же самом: историю «Плеяды», преци-
озных салонов («Почему Мольер назвал их посетительниц «смешными жеманницами»?
Разве так уж плохо пытаться обогатить повседневный язык?»), сюрреалистов («О, как они
потешали меня своей заговорщицкой спесью! Я же сам диктовал им, иначе чего бы сто-
ило их хваленое автоматическое письмо!»)

Вдруг налетал прохладный ветерок, и наш гость исчезал: «Смотрите работайте на
совесть!» Мы молчали. Он уносил с собой слова. Наступало время расходиться по до-
мам. Осиротелая группка переводчиков быстро рассеивалась в темноте, и лишь дрожа-
щий фонарик освещал им путь.

В тот вечер речь зашла не о французском — о музыке. Мы чувствовали, что наша
хозяйка волнуется. Она не могла усидеть на месте, вертелась, нервно барабанила пальца-
ми по всем попадавшимся под руку предметам. Смотрела на часы. Может быть, пригла-
сила кого-то, кто никак не идет? После картошки, запеченной в сметане, она не вытерпе-
ла, встала и скрылась в доме. Вскоре через распахнутую стеклянную дверь до нас докати-
лись звуки клавесина.

Веселенький ритурнель — танец, кружащийся, как волчок. Едва подходя к концу,
мелодия начинается снова с той же чуть надтреснутой резвостью. Песенка круглая, как
карусель, как обнимающие руки.

— Ну как?

Хозяйка ждала нашего приговора. Она помолодела на тридцать лет. Смущенная,
раскрасневшаяся, в голубом платье, словно из прошлого века, она то прижимала руки к
груди, то опускала их. Как девочка, которая осмелилась спросить у родителей: «Ну как?
Вам нравится музыка, которую я люблю?»

Мы чувствовали, что она вдруг стала хрупкой как стекло, и не прояви мы восторга
— она расплачется. Мы рассыпались в похвалах: о, какой порыв, какая восхитительная
легкость, какое изящное развитие темы...

Она не слушала. И с детской радостью сообщила:

— Куперен. Я наконец-то разыскала любимую вещь нашего Жиля — «Таинствен-
ные барикады». Странные тогда были названия, правда? И смешная орфография: «бар-
рикады» с одним «р». Вы позволите?

Она снова исчезла.

И снова зазвучал клавесин.

Мы тихонько поднялись. Молча откланялись. Но ей было не до нас. Сидя в кресле,
она смотрела как зачарованная на вертящуюся пластинку. Мы послали ей мысленно
воздушный поцелуй: дай бог вам удачи, сумеете ли вы когда-нибудь взять эти «таинствен-
ные барикады»?

От нас не укрылась ее страсть к Жилю. Каждый вечер мы сквозь папоротники на-
блюдали одну и ту же сцену: она приходит к нему с каким-нибудь подарком. Жиль, бор-
моча слова благодарности, берет у нее из рук бутылку «Шато Бешевель», кастрюльку с
петухом в еще бурлящем вине или связанные на зиму перчатки. Они некоторое время
стоят лицом к лицу, не глядя друг на друга. И все. Переводчик возвращается к кошкам,
влюбленная дама — к своим девичьим мечтам.

хххп

«cDonde se esconde el sexo en esta puta de isla?»1

Сеньор Хосе Мария Фернандес на седьмом десятке уже не был так одержим страс-
тями, как некогда. На протяжении сорока лет в его жизни не было дня без какого-нибудь
любовного приключения, бурного или нежного, сомнительного или невинного, но вся-
кий раз неожиданного. В то блаженное время он жил в Буэнос-Айресе. Двенадцатимил-
лионный мегаполис, прибежище всех рас, конечный пункт всех скитаний, открывал не-
исчерпаемые возможности для комбинаторики тел, а порой и душ.

Все эти сокровища памяти были тщательно запротоколированы в двадцати восьми
блокнотах, благодарно нареченных «Homenaje personal a la Ciudad»1 2.

Увы, эмиграция безнадежно охладила его пыл. Он часто вздыхал, с тоской погляды-
вая на свою ширинку: «В этой чертовой слякотной Европе у меня совсем обвисли шта-
ны!»

Один сослуживец расхвалил ему здоровый климат нашего архипелага, и он снял на
август заброшенную часовню с широким видом на прибрежную тину (не считая часов
прилива). Дни отдыха, долгие и йодистые, протекали, как и предполагалось, с той долей
входящей в состав атмосферы скуки, которая считается особенно благотворной для здо-
ровья. Одно только смущало его покой. После обеда, укрывшись от западного ветра за

1 Где же прячется секс на этом проклятом острове? (исп.)

2 «Моя хвала городу» (исп.).
клумбой бирюзовых гортензий, он, лежа в шезлонге, размышлял о местных эротических
обычаях. Он знал, чувствовал — секс витает в воздухе. Но, несмотря на многочасовые
прогулки по самым укромным уголкам острова, неутомимое выслеживание, стояние
по ночам с прижатым ухом у закрытых ставен, ему ничего не удавалось обнаружить. Ни
явленных глазу действий, ни косвенных признаков, доступных слуху. Лишь кое-какие за-
пахи, порой доносимые ветром, говорили обонянию, что где-то поблизости произошло
соитие. Хотя поди разбери, точно ли тут был человек или повеяло мускусом морских
водорослей... Он не упорствовал в поисках, зная по опыту, что рано или поздно все выяс-
нится. Надо только подождать.

Эти размышления разбередили в нем неистребимую тайную ностальгию. Он мыс-
ленно бродил по родному городу, обходил его квартал за кварталом, торжествуя вновь и
вновь былые победы. Кладбище Реколета и ненасытная ирландка, напуганная призрака-
ми. Неистощимый цветник галереи «Пасифика». Кафе «Тортони», где он по средам
встречался со страстным фрейдистом: тот приносил с собой в «дипломате» dulce de leche1
и любил, чтобы попозже вечером его умащали им в гостинице «Три сержанта»...

XXXIII

Как-то вечером, когда стало совсем невмоготу, Хосе Мария Фернандес решил воз-
звать к друзьям юности через Атлантику. Для этого у него имелось необходимое снаря-
жение, дорожный несессер изгнанника, который не может позволить себе то и дело зво-
нить на другую планету, — коротковолновый передатчик TS 801 по последнему слову
техники, купленный месяц назад в Курбевуа, в магазине «Вардюк».

В Аргентине, где расстояния огромные, а небо чистое, радио по сей день — люби-
мое средство общения.

Сеньор Фернандес погрузил технику на тачку и добрался до северной части ост-
рова, где песчаная отмель врезается в море неподалеку от маяка. Он взглянул на небо
— сплошное серое полотно, прорванное кое-где на западе красными блестками. Бли-
зилась ночь, лучшее время для связи с Южной Америкой: посланные из Бретани сиг-
налы, под нужным углом отраженные ионосферой, попадут прямо на берега Ла-Пла-
ты. Взбалмошной и прожорливой ионосферы следовало остерегаться: когда солнце
недостаточно активно шевелит своими электронами, она заглатывает все, что в нее
попадает, ничего не отдавая назад. И как раз в то лето 1974-го солнечная активность
оставляла желать лучшего.

В неверном свете сумерек он разместил на скале свой драгоценный TS 801 и протя-
нул длиннющий провод антенны между двумя полуразвалившимися шалашами тамо-
женников. Уселся на рояльный стульчик, с которым никогда не расставался (подарок его
учительницы Клары Хаскил* 2), выбрал частоту: 14 MHz. Как во времена далекой юности,
когда, сидя перед зеркалом, он тщательно причесывался и разглаживал усы, готовясь к
очередному любовному приключению, у него колотилось сердце: «Кого мне пошлет
судьба нынче ночью?» Жажда встреч составляла суть и смысл его жизни.

Он повернул эбонитовую ручку. И сразу же за темной решеткой динамика планета
затянула свой вечный речитатив: потрескивание, попискивание, стоны. Ей действитель-
но больно? Или просто шумит ветер от великого вращения Земли? Он долго слушал эти
невнятные жалобы, сквозь которые слабо пробивались человеческие голоса. И наконец
решился:

— Я — F5NLZ, вызываю Аргентину, я — F5NLZ, вызываю Аргентину. Прием.

— F5NLZ, вас поняла. LUZCX на связи. Ну что, ОМ, по-прежнему всем изменяешь?
Прием.

’ Сладкий молочный десерт (исп.).

2 Клара Хаскил (1895—1960) — знаменитая пианистка, румынка по происхождению.
«ОМ», Old Мап1 — так между собой называли друг друга радиолюбители. Сеньор
Фернандес вздрогнул. С первых звуков, несмотря на плохую слышимость, он узнал Хулию,
одну из своих бывших невест. Тайком от мужа, врача из больницы Дон Боско, она устано-
вила передатчик в однокомнатной квартире, тщась уловить прошлое. Ах, если бы ионос-
фера могла навеки поглотить тоску по былому, а вместе с нею и угрызения совести! Сень-
ор Фернандес как мог выразил теплые чувства. Даже пообещал вернуться на Новый год.
XYL (таков был код для замужних женщин: Ex Young Lady") была на седьмом небе. Пре-
имущество разговоров на расстоянии — их краткость. Три-четыре минуты, и все.

Много старых друзей дожидалось своей очереди. LU6BP, приятель-трансвестит, то-
варищ по ночным загулам в кабаках квартала Бока. LU5CM, сумасшедший болельщик
«Ривер Плейт», предоставлявший свою жену всем желающим.

Когда годами не видишься, не о чем особенно говорить. Голоса призрачных друзей
на другом краю света и радуют, и надрывают душу.

Он попробовал последний раз.

— F5NLZ вызывает Аргентину. Есть у кого-нибудь новости от Мэтра?

XXXIV

Богу было угодно, чтобы сеньор Фернандес сделал Хорхе Луису Борхесу один из
самых прекрасных подарков: фотографию, открывавшую прямой путь к Нобелевской
премии. Есть ли лучший способ осчастливить того, кто, как и Набоков, каждую осень
ждал высшей награды? Он знал, что английские и шведские переводчики держат два глав-
ных ключа от Академии, но третий спокойно лежит в аппарате фотографа. Писатель —
это не только книги, это еще и лицо. Хемингуэй без бороды и с впалыми щеками мог бы
рассчитывать в лучшем случае на стипендию Гугенхайма.

В беспощадной нобелевской игре в «классики» Фернандес продвинул Борхеса по
меньшей мере на пять клеток. Он сфотографировал его сверху, словно сам Господь Бог.
Борхес стоял в центре некоего подобия розы ветров. Нездешний свет и горделивая отре-
шенность во взоре делали его символом величия человека. Один такой снимок стоил по
меньшей мере двух прославленных романов о страданиях Африки.

— Я здесь, — произнес тихий глуховатый голос, и эти два еле слышных слова тут же
потонули в шумах эфира.

Значит, не врет легенда. Значит, правда, что, несмотря на миллионы книг и сотни исто-
рий, нетерпеливо теснящихся в голове, старый слепец порой задыхается от одиночества и,
запершись в своем кабинете в Национальной библиотеке, выходит на связь. И часами слу-
шает, не говоря ни слова. Слушает род человеческий. Чтобы хоть ненадолго убедиться в
его существовании. Настолько сомнительной представляется ему реальность мира.

Потрясенный Фернандес выключил приемник. Окно захлопнулось. Там, наверху,
ионосфере надоело передавать сигналы. Настала ночь. Небо, усыпанное звездами, осве-
щало пески. Тихо плескались волны.

XXXV

Сеньор Фернандес, увлекшись, совершенно забыл про остров. Только начав укла-
дывать снаряжение на тачку, он обнаружил, что уже не один. Незаметно подкравшаяся
(интересно, когда?) толпа любопытных наблюдала за его работой.

Урожденная Сент-Экзюпери подошла первой. Ее светлые вьющиеся волосы поблес-
кивали под луной.

— Не помешаю?

’ Старик (англ.).

2 Бывшая молодая женщина (англ.).
Он чуть не ответил, как на связи: «F5NLZ слушает».

— Нет, нет, буду рад...

И наша предводительница рассказала обо всем: о не поддающейся переводу «Аде»,
гонениях со стороны Церкви, жестокости парижских издателей. Не согласится ли месье
Фернандес помочь? Среди радиолюбителей наверняка есть компетентные люди, владе-
ющие французским. В конкурсных диктантах всегда побеждают самые далекие (геогра-
фически) друзья французского языка. Люди доброй воли по всей планете должны объе-
динить усилия. Под конец она сразила нас следующим философским соображением:
разве радио не такой же незаменимый посредник в диалоге между людьми, как и пере-
вод, не в равной ли мере создают они благоприятную почву для дружбы и вечного мира?

Сеньор уже дал согласие («Я в вашем распоряжении, положитесь на TS 801, он не
подведет»), когда с напыщенностью, неожиданной в столь скромной и целомудренной
особе, она прибавила, что авиапочта ее знаменитого родственника Антуана, помимо
прочего, выполняла ту же вселенскую миссию.

Решено было встретиться на следующий день, в час, когда капризная ионосфера,
быть может, соизволит на нас поработать.

Каждый вечер до конца августа мы собирались вокруг сеньора Фернандеса и его
приемника.

Выжидая, пока соблаговолит проснуться ионосфера, он рассказывал нам свою
жизнь. Мы слушали затаив дыхание, сидя вокруг него на песке.

Начинал он пианистом. Шуман, Шопен. Его туше нравилось. Если бы не несчаст-
ный случай 18 июня 1965 года, кто знает, может, он и достиг бы славы? В тот день он упал,
споткнувшись о ковер, плохо закрепленный на гостиничной лестнице. Упал на руки и
тем самым спас себя от серьезных повреждений. Такая же беда приключилась на вокза-
ле в Брюсселе с его учительницей — неукротимой, тонкой, легендарной Кларой Хаскил.
Но она-то, как истинный музыкант, падая, отвела руки назад. В результате ударилась го-
ловой о ступеньку и умерла. Пока вокруг Фернандеса хлопотали грумы в форменных
красных кителях с золотыми пуговицами и обтягивающих мошонку рейтузах: «Все в
порядке, месье? Может быть, вам вызвать врача?» — он повторял: «Ясно, все ясно, я
недостоин высокой судьбы в искусстве, я не берег пальцы!»

Едва оправившись, он разорвал все контракты, сжег онемевшее пианино и сделался
фотографом. Тот, кто не жертвует ради музыки всем, в том числе и жизнью, не заслужи-
вает звания музыканта. Обосновавшись в Париже, он зарабатывал тем, что продавал
документальные снимки в испаноязычные газеты. Когда глаза уставали от «лейки», он
давал им отдых, напрягая слух и выходя на связь с большим миром.

— Какая изумительная, поистине полная жизнь! — воскликнула урожденная Сент-
Экзюпери.

— А вы тоже бисексуалка? — поинтересовался в ответ аргентинец.

Он посмотреД на часы и бросился к приемнику: ионосфере, если верить расписа-
нию, пора было очнуться от сна.

— Всем, всем, всем. Я — Хосе F5NLZ. Повторяю. Всем, всем, всем. Я — F5LNZ.
Кто-нибудь может перевести на французский: «Their immoderate exploitation of physical
joy amounted to madness»?1

Долгая удивленная пауза, и — множество голосов в ответ, с самыми разнообразны-
ми акцентами: подпрыгивающий карибский, прерывистый африканский, рубленый вьет-
намский.

— На связи HH6CD Жан Максимен, привет из Порт-о-Пренса: вместо нейтрального
«exploitation» я предлагаю «алчное злоупотребление».

Их неуимчивость по части телесных радостей граничила с безумием (англ.).
— XU7VA Пномпень, Кьен, опять коммунисты на кого-то покушались, предлагаю
соединить «immoderate» и «amounted» в «расточительность»: «пользовались наслажде-
нием с расточительностью».

В перерывах между беседами с обитателями Земли радиолюбитель снимал науш-
ники, утирал со лба пот:

— Какая ^се-таки дружная семья — франкофоны!

И негромко добавлял, распрямляясь во весь свой отнюдь не исполинский рост:

— Зато испанский захватил все Соединенные Штаты!

Когда небо смолкало — то есть ионосфера отказывала нам в помощи, — мы тихонь-
ко, чтобы не спугнуть ее окончательно, начинали болтать. Жюльетта обычно приносила
в термосе чай, кофе, Сюзетта — блинчики, тонкие и легкие, как морской ветерок. Разго-
вор часто сворачивал на бури. Ходили легенды, будто наши предки-пираты заманивали
корабли ложными сигналами, чтобы вызвать крушение и завладеть ценным грузом, при-
чем заманивали именно сюда, к утыканной рифами, подточенной прибоем северной
оконечности острова. Но прилично ли было вспоминать о не слишком славном прошлом,
когда ради Адиной красоты парни всей земли протягивали нам братскую руку помощи?

XXXVI

Ада все поняла. Неуловимая, ветреная, ускользающая, она знала, что ей уже не спря-
таться, не сбежать с нашей маленькой планеты, не упорхнуть в космические простран-
ства. Куда бы она ни кинулась, ее поймает какой-нибудь радиолюбитель с помощью ионос-
феры.

Эти незримые путы могли кого угодно привести в ярость. Она же предпочла уви-
деть в них высшую дань поклонения. Польщенная (не будем забывать о роли кокетства в
ее натуре), она решила стать сговорчивей. И зажить в довольно приятной, в сущности,
обители, которую мы ей предлагали: во французском языке.

— Наконец-то! — приговаривал Жиль в шапочке набекрень, кривя губы счастли-
вой усмешкой и барабаня по допотопному «ремингтону». — Наконец-то! Милая Адоч-
ка, кажется, я тебя поймал!

xxxvn

Сеньор Фернандес заслуживал за свою помощь подарка. Спросили, чего бы ему
хотелось. Он задумался, наморщил лоб.

— Я бы хотел присутствовать при каком-нибудь местном обряде.

Как все аргентинцы, потомки выходцев из Европы, он испытывал нежную страсть к
нашим традициям и обычаям. Его попросили подождать денек-другой, пока солнце и
луна займут нужные места. Встречу назначили на полдвенадцатого двадцать второго
августа на пляже Бек-Сансон, форма одежды — морская.

Он ненавидел переодеваться: слишком многих его друзей в Буэнос-Айресе засоса-
ло увлечение переодеванием в одежду другого пола. Он явился на песчаный берег в
обычном своем костюме. Только закатал до колен бежевые брюки. Так он и поднялся на
борт нашей семейной яхты: в белом шелковом пиджаке, в красной рубашке и галстуке с
жемчужной булавкой, волосы напомажены, дыхание благоухает лакрицей, фотоаппара-
ты наперевес — одна «лейка», два «никона» (местный обычай стоит увековечить).

Легкий ветерок ерошил воздух, желтизна, возвещая осень, облекала мир подобием
ореола, на море покачивалась великая армада. Лодки всех видов: благородные яхты ме-
дово-красного дерева, приземистые кетчи, неуклюжие моторно-парусные посудины,
шлюпки, круглые, как ореховая скорлупа, или оснащенные странными приспособлени-
ями типа снегоочистителей на носу, бесконечное множество пластмассовых корыт, кате-
ра с высоко посаженными, нелепыми рубками вроде вышки охранника, байдарки, ка-
ноэ, весельные ялики, грозно ощетинившиеся сетями, — полный набор всех существую-
щих на свете плавучих средств. Таким, надо думать, предстал перед немцами разнопле-
менный флот 6 июня 1944 года1.

Сеньор Фернандес наполнялся впечатлениями. В легкие ему вливался йодистый
воздух с примесью испарений дизельного топлива. Глаза, привыкшие к светло-шоколад-
ным водам Ла-Платы, удивленно ширились при виде моря, окрасившегося в бесчислен-
ные цвета и оттенки: изумрудный, темно-синий, серебристый, черный. Уши жадно лови-
ли типичные для французских семей перебранки: «Ну, женщина у штурвала — считай,
пропали!», «Оставить дома мюскаде! Вечно ты портишь удовольствие!», «Если этот ре-
бенок сейчас же не уймется, я выкину его за борт», — на всех лодках одно и то же. А он
снимал и снимал. Madre de Dios2, в Буэнос-Айресе сумеют оценить портрет старушки
Европы на каникулах!

Мы вышли из бухты, и наш друг, поджав ноги, забился в самый угол кокпита, чтобы
не мешать маневрам. Уж не началась ли у него морская болезнь? Слабым голосом он
повторял одно и то же слово: «Креветки, креветки!» Ему не верилось, что весь этот флот
снарядили ради столь ничтожных созданий.

Гувернантка, обучавшая его в детстве французскому, была одержима этимологи-
ей: по ее мнению, слово «креветка» произошло от искаженного «шеврет», «козочка»,
чтобы обозначить этакое прыгучее ракообразное. Вот, говорил он себе, вот как удиви-
тельно обогащают нас путешествия: кто бы мог подумать, что Франция, старшая и муд-
рейшая дочь Церкви, являющаяся с 1789 года совестью человечества, страна, взявшая
Бастилию и породившая Шарля де Голля, пылает такой неистовой страстью к креветкам?

Флот разделился. Впереди толкались моторки — вонючие, шумные, вульгарные.
Сзади легко, как ласковое прикосновение, скользил без звуков и запахов аристократичес-
кий лес парусов.

Вдали, в открытом море, плыли сопровождаемые чайками горы сероватой гальки с
торчащей грузовой стрелой. Каким чудом не тонут эти плавучие песочницы?

Первые лодки вышли в залив и радостно рассеялись по архипелагу. Как дети по лугу
в пасхальный день.

Свернули в узкий проливчик, заросший водорослями. Потом в другой, еще уже. И
оказались в своеобразном атолле — тихой зеленой заводи, окруженной песчаными от-
мелями. С десяток пустых лодок уже покачивалось там на солнышке как вызов опоздав-
шим.

Бросили якорь, спустили паруса. Наш гость отказался за нами последовать. Его эле-
гантный наряд и правда не годился для того, чтобы бродить по пояс в воде среди водо-
рослей и тины.

Дружески похлопав его по плечу, мы, все по очереди, с ним попрощались:

— Счастливо, Хосе Мария. Сцены, которые вы будете наблюдать, типичны для на-
ших краев.

— Как жаль, что вы не хотите пойти с нами, ведь вы так любите местные обычаи!

— Большие отливы — это как карнавал, понимаете? Все дозволено!

— Да-да, все дозволено, — мечтательно прибавила, покраснев, урожденная Сент-
Экзюпери.

Затем мы с чистой совестью покинули нашего приятеля. Древний охотничий ин-
стинкт был не чужд и нам, цивилизованнейшим представителям человечества (перевод-
чикам-любителям). Широко шагая, выставив сачки, словно копья, мы продвигались к

’ Имеется в виду высадка союзников во Франции во время второй мировой войны.

Матерь Божья (йен ).
нашим заветным местам, секрет которых из поколения в поколение передавался от отца
к сыну.

XXXVIII

Сеньор Фернандес остался один-одинешенек за двенадцать тысяч километров от
Буэнос-Айреса и трепетал, словно мальчишка, спрятавшийся в материнских юбках. За-
пахи отлива, телесный цвет воды и песка, округлые формы, обильная, мягкая раститель-
ность, влажная свежесть напоминали близость женщины.

Сеньор Фернандес перекрестился. Он догадывался, почему Господь допускает лишь
несколько таких больших отливов в году, почему, не успеет море выставить напоказ свои
соблазнительные пространства, как Он в мудрости своей приказывает воде поскорее их
скрыть. Чтобы справиться с нахлынувшими чувствами, он сошел с яхты, привел «лейку»
и «никоны» в боевую готовность и взобрался на высокий утес, следуя примеру столпни-
ков, убежденных, что сидение на колонне помогает одолевать чувственные соблазны.

Открывшийся перед ним вид не имел ничего общего с обычным бретонским пейза-
жем. Скорее он напоминал Азию. Травы, водоросли и лужицы морской воды поблески-
вали в желтом свете, а сотни крошечных человеческих фигурок, согнувшись, обрабаты-
вали это гигантское рисовое поле. Трогательные люди! Каждый так ревностно оберегает
от других свои «охотничьи места», так гордится этим семейным секретом — и все тру-
дятся рядышком! Француз и в толпе всегда остается одиноким всадником.

Чайки, встревоженные было вторжением увешанного странными приспособлени-
ями бородача, быстро поняли, что он не опасен. И снова расположились вокруг. Он си-
дел среди них, словно в трепещущем зрительном зале перед началом спектакля.

XXXIX

Светловолосая женщина (видно, Бог пожелал, чтобы в этих краях у всех женщин и
детей были светлые волосы) подходила все ближе. Она остановилась у маленькой косы,
на чистом песке, волнообразно разрисованном отступающим морем. Ничто не отлича-
ло ее от других собирательниц пильчатых креветок (Palaemon serratus). Однако она вдруг
отбросила сачок и, поведя плечом, освободилась от корзинки. Сняла косынку, распусти-
ла шнурки тапочек, стремительно расстегнула пуговицы старого клетчатого плаща. И
осталась в огромных солдатских шортах цвета хаки и полосатом свитере — неизменной
местной униформе. Так она и стояла среди сверкающей белизны, странной в этом мире
оттенков и цветовых сочетаний, и пристально вглядывалась в даль. Потом закрыла глаза.

Появился мужчина, он нес приспособление для ловли крабов, что-то вроде воров-
ской фомки — длинный, черный, загнутый особым образом на конце крючок, которым
крабов выгоняют из расселины, вспугивают плавунцов и отковыривают от скалы мол-
люсков. В другой руке он держал грабли, словно морской садовник, чтобы выгребать из-
под гальки залежи раковин, морщинистых, как кожа старого китайца.

Он шел как будто мимо. И вдруг бросился к ней. Не сняв снаряжения. Женщина
взъерошила ему волосы. И они молча соскользнули на влажный песок.

Для завсегдатая ночных заведений Буэнос-Айреса зрелище самозабвенного сплете-
ния тел было не в новинку. Его потрясло звуковое сопровождение. Обнимая друг друга,
они непрерывно говорили. Громко и радостно, будто наслаждение заключалось для них
не столько в ощущениях, сколько в словах: «Какое счастье, что ты хочешь меня!», «Отку-
да в тебе такая удивительная нежность?», «Мне столько ночей снилась твоя кожа», «Боль-
ше я уже не буду бояться», «Возьми меня с собой!»

Все признаки земной любви, которые он тщетно выслеживал с самого приезда, были
налицо, они восхищали его, как пьянящая музыка, как подарок иностранному гостю от
Франции, жизнерадостной чревоугодницы и блудницы, Франции Мопассана и Рабле.

Он сменил фотоаппарат, навинтил на второй «никои» 400-миллиметровый объек-
тив и, отвлекшись от счастливой парочки, навел его на песчано-скалистые дали. Пока
неутомимая армия тружеников занималась ловлей креветок, мужчины и женщины в
укромных уголках — на песке и в водорослях, на краю морских лужиц или у подножия
скал — занимались любовью.

Только не думайте, что кругом творилось прелюбодеяние, что все попавшие в объек-
тив Фернандеса нарушали супружескую верность, как те двое, которых он увидел пер-
выми. Глядя в видоискатель, фотограф с изумлением узнавал знакомые ему пары: он
прекрасно видел и слышал, как они по пути сюда переругивались в лодках со злостью и
раздражением, безошибочно указывавшими на длительность и законность их отноше-
ний.

Бедные островитяне! Обреченные таиться и молчать среди скученности перенасе-
ленных домов, они жадно наслаждались простором и свободой, стараясь не упустить ни
минуты из этого часа или двух, когда отлив (коэффициент 115) оголял берег. А любители
подсматривать с семафора, белевшего вдали едва различимым пятнышком, могли сколько
угодно глядеть в самый мощный бинокль — пустая трата времени! Праздник любви ос-
тавался недосягаем для любопытствующих ханжей.

О, дивный человеческий праздник под насмешливый, а может быть, и завистливый
крик кружащихся чаек!1

Промокшие любовники под скалой, где сидел аргентинец, поднялись и стоя смотре-
ли друг на друга. Наш друг закрыл глаза. У него была своя мораль: можно без зазрения
совести наблюдать за всеми играми тел, но души имеют право говорить без свидетелей.
Однако выдержал он недолго и вскоре разжал веки.

Женщина обхватила ладонями лицо мужчины. Оба были отчаянно серьезны.

— До будущего года, — сказала женщина.

— Береги себя, — сказал мужчина.

Они оторвались друг от друга, повернулись друг к другу спиной и, быть может, слиш-
ком решительно зашагали каждый к своей законной половине.

Тут только Фернандес заметил, что забыл от волнения нажать кнопку спускового
механизма. Местные обычаи так и остались неувековеченными.

На обратном пути, пока мы, перебивая друг друга, сравнивали свои еще шевелящи-
еся трофеи, наш гость не проронил ни слова. И ушел он молча, задумчиво. Мы улыба-
лись ему вслед. Мы догадывались, куда он направился — на так называемый Холм Медя-
ницы, наш лучший наблюдательный пункт. Там его ожидало хорошо нам знакомое разо-
чарование. Воды Ла-Манша, поднявшись, скрыли все: жесты, слова и сам берег любви.
Морская даль была тиха и целомудренна. Именно там, еще в детстве, мы поняли, что море
— это зримый образ Времени.

XLI

Мы, естественно, рассказывали о Жиле сеньору Фернандесу, и тот всякий раз вос-
клицал:

— Такой прелестный человек ваш друг и такой несчастный!

1 Вы позволите повествователю краткую биографическую справку? Рожденный 22 марта, он, по всей
вероятности, был зачат в один из таких отливов предыдущего года, то есть 18 июня (коэффициент
108). {Прим, автора.}
А об ионосферических подвигах аргентинца мы рассказывали Жилю.

— Человек, который берет небо в сообщники... — всякий раз бормотал в ответ пере-
водчик, никогда не заканчивая фразу.

Однако, состязаясь в изобретении предлогов, они избегали друг друга. И до после-
днего дня, хотя дома их стояли почти рядом, они так и не встретились.

Может, оба бывших музыканта слишком истосковались по роялю? И боялись, как
бы знакомство не разбередило в них эту тоску?

Или в эпоху Кокто что-то уж очень личное связывало их и они не хотели снова уго-
дить в старую ловушку?

XLII

Тридцать первого августа часа в четыре утра стал хлопать шифер на крышах. За-
скрипели дощатые перегородки. Под дверьми замяукал ветер. Тени деревьев ходили хо-
дуном, корабельные фалы с сухим щелчком ударялись о мачты. Черное как уголь небо
рвалось прочь и на бешеной скорости неслось к югу. Когда пришло время рассвета, день
не настал. Как будто где-то наверху, на чердаке галактики, разверзся люк и на землю хлы-
нула тьма.

Остров била килевая качка, натягивались швартовы. В такие минуты, когда рев бури
был особенно грозен, ничто так не успокаивало нас, как словари, энциклопедии и накоп-
ленные нашими вечными диссертантами горы карточек и записей. Есть ли в мире что-то
более основательное и надежное, чем эти тонны бумаги? Они служили нам и якорем, и
балластом. Без них наш остров давным-давно пошел бы ко дну. Или его унесло бы тече-
нием бог весть куда. Под землей уже что-то трещало. Ураган пытался смести нас, выр-
вать из гранита, как вырывают зуб.

Я часто думаю, что Карибские острова — это обломки бретонских берегов, укра-
денные двенадцатибалльным норд-остом и унесенные в Америку его родственниками-
пассатами. Жаль, что я не принимал участия в этом путешествии.

Кюре шел вдоль бухты, наклонясь вперед, как лыжник на трамплине в миг прыжка.
Обеими руками он пытался удержать на голове шапочку. Ничего не получалось: слиш-
ком сильный ветер. Он остановился, задумался: неудобный головной убор не влезал ни
в один карман раздуваемой ветром сутаны. Он огляделся. Никого. Он один в разбуше-
вавшемся мире. Тогда он нагнулся, сунул шапочку под побеги утесника, перекрестился,
наскоро попросил Всевышнего охранить ее от возможных похитителей и снова пустился
в путь, сражаясь с обезумевшим ветром.

Во имя чего вел он эту борьбу со стихией, когда все прочие островитяне спокойно
сидели дома и проводили время, как обычно в ненастные дни: стучали по стеклу баро-
метра, воздевали руки к небу, стонали: «Боже, когда же он перестанет падать?» — и снова
принимались стучать. Быть может, он спешил соборовать умирающего, нес ему после-
днее утешение? Но в этом случае даже при такой ужасной погоде с ним был бы служка.
Достопочтенный кюре продвигался вперед метр за метром. Рядом бронзово-зеленое море
вновь объявило извечную войну граниту. Оно шло на приступ и осыпало отважного
клирика брызгами.

Оставались всего сутки до крайнего срока—рокового первого сентября. Надо было
торопиться. Ни один переводчик-любитель в ту ночь не ложился спать. Мы чуть ли не
ежечасно переговаривались по телефону, советовались, подбадривали друг друга. Пос-
ле короткой передышки у барометра я вернулся к рабочему столу. К полудню нужно было
отдать последнюю страницу, ту, где подводится итог всей книге: «Последняя часть исто-
рии Вана содержит откровенный и красочный рассказ о пронесенной им через всю жизнь
любви к Аде».

Жиль будет читать, зачеркивать, править, поглаживая левой рукой шерстяную ша-
почку; она так плотно облегала голову, что издали наш друг казался обладателем уни-
кальной лысины цвета морской волны.

Среди рева и грохота бури нелегко было внимать безмятежному, чистому журча-
нию Набокова: «Решетчатая галерея, расписные потолки; красивая игрушка, утонувшая
в незабудках на берегу ручейка...» Дверь гудела как барабан, досадуя, что никто не обра-
щает внимания на ее мучения. Охваченный жалостью, я подошел погладить ее доски,
потрепать за ручку.

— Вы к тому же еще и глухой! — На пороге стоял кюре без шапочки. Он переминал-
ся с ноги на ногу и трясся, будто ему приспичило по неотложной нужде.

Я пригласил его войти. Ветер смел со стола мои жалкие черновики и гонял их по
полу. Не реагируя на мое приглашение, кюре указал на небо:

— Надеюсь, теперь вы поняли?

Палец его был устремлен вверх, к бешено несущимся черным тучам.

Ирландия в очередной раз любезно послала нам жестокий циклон. Ничего нового.
Что тут понимать?

— Вам известно, что произошло, когда Библию перевели на греческий?

Я сознался в своем невежестве.

— В тот день мир на трое суток погрузился во тьму. Я не всегда согласен с еврея-
ми, но тут они точны: натрое суток. С такими вещами не шутят. Господь наказал стро-
ителей Вавилонской башни. Острова — штука хрупкая. Остров теряет остов. Я вас пре-
дупредил.

И он ушел не простившись, продолжая бормотать угрозы: «Неразумные, остров
теряет остов», а ветер подхватывал: «Остров... остов...».

Склоненный силуэт прыгуна с трамплина скоро скрылся в папоротниках.

Кюре продолжал свою миссию, обходя паству с последним предупреждением.

XLIII

Первого сентября переводчики-добровольцы с семьями собрались на террасе сес-
тер Лордеро. Уже были свалены в кучу сумки, чемоданы, детские коляски, разноцвет-
ные велосипеды, летние трофеи (камни для пресс-папье, выброшенные морем обломки
погибших кораблей, бусы из костей каракатицы, огромное гнездо — наверняка альбат-
роса...), фирменные блюда островной кухни, без которых совсем уж невмоготу возвра-
щаться в Париж (нога барашка, выкормленного на приморских лугах, хлеб из девяти зла-
ков, миски с рисовым пудингом), отводки герани, кошмарные статуэтки и кубки — заво-
еванные в нелегкой борьбе призы регаты, бутылки с морской водой против зимнего гай-
морита и т.д. и т.п.). И как обычно, отцы семейств мрачно ходили вокруг неуклонно
растущей горы: «И вы думаете, я позволю запихать все это в МОЮ машину?»

Тем временем маленькая Вероника в отчаянии бегала по саду, шарила под гортен-
зиями, рыскала под бересклетом и фуксиями: «Гонтран! Гонтран, ты где?» Вышеозна-
ченный Гонтран был серым кроликом, доставшимся ей на благотворительной ярмарке
Пятнадцатого августа, и сейчас — очень своевременно — пропавшим.

А сверху, из чердачного окошка под самой крышей, над священной для каждого
островитянина безумной церемонией сборов, некий офтальмологический феномен по
имени Патрик—девять лет, сто двадцать процентов зрения в правом глазу и сто тридцать
в левом, если только не наоборот, — всматривался в горизонт.

Буря усиливалась. Ветер терзал море, тряс, взбалтывал, срывал гребни волн. А оно
отыгрывалось на пришвартованных лодках. Сломанным мачтам уже потеряли счет. Ка-
кую-то яхту с оборванной якорной цепью относило на скалы Бек-Сансона. Владелец гнался
за ней на плоскодонке, отчаянно выгребая против волн и призывая ее вернуться. Только
чайкам не было дела до этой битвы. Они парили над водой, презрительно глядя вниз, как
швейцарские наблюдатели взиравшие с высоты своих аэропланов на движение крохот-
ных армий под Верденом. К полудню показался катер.

— Вот он, вот он! — заорал феномен. — Это «Синица».

— Господи, наконец-то!

— Что за манера — всегда приходить на пристань за два часа!

— Ты тоже хорош... Прилив не ждет!

Это был ежегодный повод для ожесточавшейся с каждой минутой перепалки меж-
ду мужьями и женами, но причина, конечно, таилась глубже: женщины нервничали,
боялись что-то забыть, мужчинам было заранее дурно при мысли о том, сколько придет-
ся тащить. Вечная война оседлых и кочевых племен.

— Ну, ну, дети, полно, полно, — повторяли с вымученными улыбками всеобщие
бабушки Маргарита и Колетта, воздевая руки к небесам в страхе, что вот-вот, прямо у
них на глазах, разобьются многолетние браки и насмешливый ветер подхватит и унесет
их обломки.

Еще до того, как пришвартоваться, катер дал гудок: поторапливайтесь, неразумные
дачники, и молитесь Богу!

Прижавшись друг к другу — три десятка желтых плащей разных размеров, — мы
выжидали момент, чтобы броситься на пирс. Дети вместе с родителями считали валы.
Предание гласит, что самый страшный — седьмой. Предания не лгут. Только мы испу-
ганно произнесли цифру шесть, как серо-зеленая водяная гора обрушилась на «Сини-
цу». Кто-то крикнул: «Пора!», и, не обращая внимания на волны, все наше канареечное
войско, задыхаясь, с младенцами на руках, с пакетами и сумками, пустилось бегом по
длинной гранитной ленте.

— Быстрей! — кричали бабушки с мыса.*— Быстрей, а то накроет!

Моряки втащили нас на борт как раз вовремя: новый огромный вал обрушился на
катер..

И тут на вершине холма мы увидели Жиля: он ехал на велосипеде как ни в чем не
бывало, будто не было ни бури, ни отходящего катера, ни бледных от качки детей: «Ма-
мочка, долго еще нас будет так подбрасывать?», ни издателя, уже сто лет ждущего на
другом берегу, ни рассерженного капитана, уже скомандовавшего отдать швартовы.

К велосипеду была прицеплена коляска, битком набитая кошками: они непременно
должны были присутствовать при триумфе хозяина. По торжественному случаю Жиль
облачился в белый тиковый пиджак, тот самый, в котором играл Куперена для Кокто.
Брюки, видимо, пропали: то ли затерялись в странствиях, то ли истлели, не выдержав
превратностей жизни. Вместо них на Жиле топорщились видавшие виды вельветовые
штаны.

С медлительностью столь же восхитительной, сколь несносной (катер содрогался,
шпангоуты угрожающе трещали, капитан цедил сквозь зубы: «Сумасшедший, совсем
рехнулся!» — и глаза его горели жаждой смертоубийства), Жиль развязал тесемки, кото-
рыми французская Ада (заточенная в серую папку) была прикреплена к багажнику.

И взошел на пирс.

Сопровождаемый свитой чаек, белый тиковый пиджак неторопливо приближался.
Жиль шествовал уверенно и горделиво, как воин на параде. И море застыло, потрясен-
ное его величавой походкой. К тому же у моря свои правила: оно без зазрения совести
куражится над уродливыми плащами — униформой рядовых жертв ненастья, но разве
можно так обращаться с тонким, изысканным тиком?

Жиль был уже близко. Уже видно было, как рыжие кожаные туфли лавируют среди
луж. И тут море опомнилось: нельзя безнаказанно дразнить его так долго! Оно трижды
вздыбилось и накрыло наглеца с головой. Последняя волна чуть не оказалась роковой.
Жиля уже сносило в пучину, но он чудом удержался на самом краю, поправил галстук и
подошел к катеру под аплодисменты.
Подняв на вытянутых руках толстую серую папку, которую всеми силами старался
уберечь от воды во время морской атаки, он искал, кому бы вручить свой шедевр. Нако-
нец, моргая и криво усмехаясь, подошел к сеньору Фернандесу и протянул ему свое
детище через качающийся борт.

— Вручаю это вам. Как бывшему пианисту...

Потом наскоро распрощался: «Спасибо! До будущего лета!». Катер отделился от
пирса, проехавшись килем по дну и взбаламутив песок. Жиль вернулся к кошкам, сел на
велосипед, и все вместе они поехали вверх по крутой тропе, утыканной табличками:
«Частная собственность. Вход воспрещен. Проход через пляж». Вскоре белый тик, вель-
вет и пушистый мех кошек скрылись из виду.

XLIV

Бедная Ада, в какую авантюру мы ее втравили! Ее качало, окатывало брызгами, может
быть, даже мутило. Как же, наверно, тосковала она сейчас по твердой земле своего дет-
ства, по парку в Ардисе и шаттэльским яблоням, на прохладные сучья которых она так
любила усаживаться верхом, крепко стискивая их коленками!

Бедная французская Ада! Мы вложили в нее всю нашу любовь, всю нашу преступ-
ную страсть к метафорам, и вот она на наших глазах таяла, стекая капля за каплей с мок-
рых страниц на пол общей каюты, куда мы ее перенесли.

Урожденная Сент-Экзюпери раскрыла серую папку. Мы обступили ее, встав на
цыпочки и вытянув шеи, как зеваки, глазеющие на жертву дорожной катастрофы.

Несчастная Ада, ее юность и зрелость погибли, страницы склеились, строчки рас-
плылись, сделанные чернилами поправки потекли и размыли целые страницы. Напри-
мер, эпизод, когда Ван запирается в ванной, чтобы преодолеть влечение к своей сестре
Люсетте и там «решительно избавляется от блудливого бремени», приобрел голубова-
тый оттенок, подходящий скорее для Маленького Принца, чем для мужественной борь-
бы с инцестом.

Наша Ада, изящно раскланиваясь, уходила от нас в белизну страниц, откуда Влади-
мир, охотник за бабочками, посвистывая, извлекал ее строка за строкой.

— Боже, Боже, — повторяла урожденная Сент-Экзюпери, — она тает, смотрите, о
Господи, она тает... о!..

Вечный диссертант взял на себя руководство спасательными операциями. Несмот-
ря на качку, мокрые страницы разложили на сиденьях. Кто пожертвовал платком, кто —
косынкой, а кто и рубашкой. С заботливостью медсестер мы осушали одну за другой
наиболее пострадавшие части любимой Ады: отрывок, где Ван дерется на дуэли со сво-
им соперником Перси, и тот, где чересчур услужливая Кордула задирает в обшарпанной
гостинице багряную юбку и дважды осчастливливает того, кто там оказался...

Забившись в дальний угол, где были свалены заплесневелые спасательные круги,
дети наблюдали за нашими действиями с таким увлечением, что забыли о подступавшей
рвоте.

— Та дама, на листках, еше к нам вернется?

— Да, дорогой. Я думаю, мы подоспели вовремя.

Решив, что спасение ведется как надо, я поднялся на палубу. «Синица» вышла из
бухты. Всё, что мы претерпели до сих пор, было только началом. Теперь море не на шутку
за нас взялось, ведь мы были так перед ним виноваты. Мы два лета подряд пренебрегали
им. Можно было не сомневаться: чтобы нас наказать, оно пустит в ход весь свой талант,
злобу и хитрость.

Вдали, на террасе под гигантским лавром, изогнутым как олива, сновали две тем-
ные фигурки, держа концы огромного белого полотна. Таков был обычай: Маргарита с
Колеттой, уплывая в зиму, всегда поднимали парус.
ЭПИЛОГ

Господин Генеральный Директор!

Исполняя высокую миссию, которую Вы соблаговолили на меня возложить, J0 и
11 августа сего года я побывал в местах, справедливо привлекших Ваше внимание.

Хотя эстетические впечатления и не должны влиять на отчет чиновника, не могу
не довести до Вашего сведения следующий факт: от вида, открывающегося с при-
брежного серпантина, захватывает дух. Представьте себе необъятный морской
простор и на горизонте сотни розовых скал, между которыми скользят бесчислен-
ные парусники. А главный остров из своего зеленого далека наблюдает за этим ог-
ромным каменным семейством, выступающим над водой...

Вот так, даю руку на отсечение, начнется следующий и, вероятно, последний этап в
истории нашего архипелага—с официального доклада генеральному директору ЮНЕС-
КО и рекомендации сделать наш маленький рай достоянием всего человечества по кате-
гории «лингвистический заповедник». Надо только подождать пару столетий. А то и
меньше.

На наш остров станут приезжать ради совершенно особого отдыха. Чтобы, окунув-
шись в древний, полузабытый язык, каковым вскоре станет французский, пережить (по
выбору) некоторые волнующие моменты человеческого существования: «Новое откры-
тие ревности» (14 дней), «Радости грусти» (1 неделя), а для тех, кто предпочитает дер-
жаться подальше от сферы чувств, — «Глоссарий моря» (трехмесячный курс), «Сад и
его словарь» (два месяца)...

Обогатившись свежими лингвистическими впечатлениями, восхищенные гости
впредь смогут без содрогания сносить безликую серость Всемирного языка.

Эта эпоха пока еще не настала, хотя растянувшаяся на два лета история, которую я
вам поведал, произошла очень давно.

Внешне ничего не изменилось. Чайки насмешничают, гортензии цветут, прилив и
отлив сменяют друг друга. Весной повсюду разгуливают ежи. Пытаясь вернуть нас на
путь истинный, кюре в приходской газетке публикует поучительные рассказы об отшель-
никах. Как и его предшественники. В баре «Перекати-поле» по-прежнему полно народу.
Там всласть ругают Париж. Вспоминают легендарные места, куда больше никто не пла-
вает: Тонкинский залив, мыс Горн.

Вот вдали на дороге появляются два моих закадычных друга, которые помнят счас-
тливое время, когда мы вместе переводили «Аду». Я знаю, что их сюда привело.

— Пошли?

Иногда вечерами на острове нечем дышать. Тогда надо все бросить и выйти в море.
Все чаще и чаще мы проводим ночь на якоре, где-нибудь посреди архипелага. Дальние
путешествия нам уже не по возрасту, но катящиеся волны создают иллюзию плавания.

Меркнет свет, и ветер тоже стихает. Значит, пора прислушаться.

Что за странные слова примешиваются к плеску воды, шороху водорослей, шелесту
крыл?

Luulevaisuus, zakochany, servero africka klobasa, gyonor, statornicie, mortvacki pies...
Я все записал в блокнот. В Институте восточных языков проверил по словарям. После
перевода легче не стало: ревность, влюбленный, копченая колбаса, сладострастие, вер-
ность, пляска смерти... Какой диковинный роман способен объединить эти разрознен-
ные слова?

* А может быть, — и меня бы это нисколько не удивило, — на наших островах, через
столько веков после монахов, нашли приют носители «малых языков»? Албанцы — на
Лавреке, чехи — слева по борту на Бениге. Южнее, на Рагенезе, — финны, а баски — на
Модезе, в открытом море. Чтобы получше расслышать, нужно подплыть ближе. Но они,
конечно, попрячутся. Они знают, что их наречия смертны.
Почему же в ночи эта сарабанда слогов так напоминает о свадьбах? О буйных свадь-
бах. Перепутались семьи. Непонятно, кто тут брачующиеся. И вместе с людьми пляшут
слова. И тоже как умеют дарят друг другу счастье.

Плечом к плечу спят мои товарищи. Как знакома мне детская улыбка, то и дело про-
ступающая у них на губах! Наверное, их снова пленяет двенадцатилетняя русская гита-
ночка, и ее голые ноги пахнут сосновой смолой.

А меня уносит один и тот же сон, я вижу его вот уже сорок лет: мне снится регата
словарей. Они плывут по воде, распахнутые посередине, медленно огибают остров. Ве-
тер листает страницы, которые, поднявшись, вдруг застывают. И делаются похожи на
квадратные паруса легендарного плота Кон-Тики, который пересек половину Тихого
океана через год после моего рождения.

От редакции

«Все персонажи этой книги вымышленные, и любое сходство с реальными людьми — слу-
чайное совпадение» — такими словами часто предваряют свое повествование романисты,
даже — и в особенности — если прототипы их героев, как и описанные события, легко узна-
ваемы, по крайней мере для современников.

Эрик Орсенна, напротив, настаивает на подлинности рассказанной им истории и назы-
вает настоящие имена ее участников, в числе которых был и он сам.

Герой повести Жиль Ш. (названный в посвящении полностью — Жиль Шайн) действи-
тельно является автором французского перевода «Ады», законченного им в соавторстве с Жа-
ном Бернаром Бланденье, также упомянутым в посвящении. Широко цитируемые в тексте
письма Набокова — подлинные. Упомянутый в главе XXXIV портрет Борхеса (фото Пепе Фер-
нандеса, еще одного реального персонажа повести) широко известен и опубликован во многих
печатных изданиях, в том числе и в журнале «Иностранная литература» (см. Литературный
гид, посвященный Хорхе Луису Борхесу: «ИЛ», 1999, № 9, с. 201).
АЛЕКСЕИ МЕДВЕДЕВ

Перехитрить Набокова

QНабокове хочется писать так. как если бы до этого о нем никто не писал. Понят-
о, что это практически невозможно. Не говоря уже о тысячах статей и книг о
нем, его произведения сами по себе представляют развернутый комментарий к
«жизни и творчеству». Человек, начавший сочинять свою эталонную биографию,
не дожив и до сорока лет, изо всех сил постарался если не лишить читателей и по-
читателей права на новые интерпретации, то, по крайней мере, предопределить на-
правления их поисков и ассоциаций. И все же в каждом набокофиле живет мечта
стать святее Папы римского: то солидный ученый вставит в статью ссылку на выду-
манного авторитета (подобно тому как сам Набоков выдумал биографа Чернышев-
ского — Страннолюбского — или Джона Рэя, «автора» предисловия к «Лолите»),
то научная монография прерывается лирическим отступлением, вычурной метафо-
рой, каламбуром, загадкой или неожиданно обретает закольцованную композицию,
столь любимую объектом исследования.

Людям, живущим в тени Набокова, сухое научное описание кажется по опре-
делению недостаточным. Набоков оказался едва ли не последним писателем на-
шего столетия, сумевшим с помощью виртуозной словесной эквилибристики со-
хранить непрозрачность текста, ощущение зашифрованной и глубоко запрятанной
тайны. Стремление приблизиться к этой тайне — именно оно движет филологами,
культурологами и просто взыскательными читателями. Кажется, что один из двой-
ников, прячущихся в сложной системе зеркал набоковской прозы, должен обла-
дать плотью и кровью, отбрасывать тень. В конце концов, Набоков сам говорил в
интервью Альфреду Аппелю, что в его прозе «настоящих» двойников нет. Значит,
должен существовать по крайней мере один настоящий оригинал — пусть и его
неминуемо придется поставить в кавычки.

Тень Набокова. Иногда она вырастает до исполинских размеров — как в ста-
ром экспрессионистском фильме (ночь, мерцающий свет факелов, мощеная сред-
невековая улочка, закопченные стены домов, крадущийся герой). Иногда в ровном,
сером свете наступающего утра кажется, что тень эта — лишь порождение прихот-
ливого воображения и ничего не было, оптический обман.

Набоков словно навязывает выбор между двумя банальностями: миф о соб-
ственной независимости, оригинальности, уникальности (в предисловии к английс-
кому изданию «Приглашения на казнь» он скажет, что единственный писатель, ока-
завший на него влияние, — это Пьер Делаланд, которого сам же он и выдумал) и
— представление о нем как о знатоке мировой культуры, каждая строка которого
отзывается обратным эхом писателей, поэтов и философов прошлого. Первый те-
зис Набоков упорно защищает в различных автокомменатриях — статьях, предис-
ловиях, интервью. Второй — заявлен в его прозе, полной открытых отсылок к чу-
жому культурному опыту. Отслеживая эти отсылки, легко впасть в распространен-
ную среди набоковедов (и не только) ошибку. В конце концов, любой мотив можно
проследить хоть до античной литературы. Но нельзя забывать о том, что писатель,
невольно или сознательно цитируя тот или иной фрагмент другого писателя, посту-
пает так только потому, что эта конкретная цитата наполнена для него специфичес-
ким личным смыслом, а не потому, что он хочет помочь заработать на хлеб буду-
щим критикам и интерпретаторам. Только обнаружив внутренние психологические
причины цитирования, можно приблизиться к пониманию того, насколько существен-
на наметившаяся параллель.

Все началось с одной цитаты:

Сейчас я могу признаться, что и в ту ночь, и в последующую, да и раньше меня
донимало призрачное ощущение того, что моя жизнь — это не вполне идентичный близ-
нец, пародия, неудачная версия жизни другого человека, проживающего где-то на этой

© А. Медведев, 1999
ли, на иной ли земле. Я чувствовал, как демон заставляет меня вживаться в этого че-
ловека, этого писателя, который был и всегда останется несравненно более великим, здо-
ровым и жестоким, чем ваш покорный слуга. («Взгляни на арлекинов!»)

Очевидно, что слова Вадима Вадимовича, повествователя последнего закон-
ченного романа Набокова, в первую очередь относятся к отношениям «герой —
автор». Подобно Цинциннату («Приглашение на казнь»), Кругу («Под знаком неза-
коннорожденных») и многим другим героям Набокова, писатель Вадим Вадимович
в критические моменты начинает подозревать мир в сделанности, вымышленнос-
ти. Стоит достаточно быстро оглянуться — и застигнутые врасплох предметы не
успеют занять свои привычные, отведенные им автором-демиургом места, а за ли-
цевой стороной реальности обнаружится сверкающая подкладка. Но сколь же ве-
лик соблазн применить эту цитату к самому Набокову. Логично предположить, что
писатель, все произведения которого строятся вокруг темы зеркал, двойников, близ-
нецов, так или иначе пробовал спроецировать эту тему на свою жизнь и на тех лю-
дей, которые окружали его в реальном мире. И пусть Набоков, рассуждая о Гоголе,
безапелляционно заявлял, что нос из одноименной повести — прежде всего ли-
тературный прием, а не факт биографии, биографическая проекция неизбежна, если
задаться вопросом, почему повесть называется все-таки «Нос», а не «Ухо» или
«Язык».

Писателей, радикально повлиявших на Набокова, не так уж и много — Пуш-
кин, Шекспир, Достоевский (с необъяснимым легковерием слависты цитируют пре-
зрительные набоковские отзывы о нем, не думая, что это всего лишь способ «за-
мести следы»), может быть, Белый... Увлекаясь анализом конкретных параллелей и
скрытых и открытых цитат, легко забыть, что ни один из номеров этого списка не
интересовал Набокова сам по себе — просто потому, что ему «понравилось их твор-
чество». Набоков действительно независим и уникален в одном отношении: он вы-
бирал тех, кто окажет на него влияние. Иными словами, повлиять на него могли те
и только те, кто так или иначе совпадал со структурой его главной темы, его raison
d’etre* 2, его исходным креативным импульсом, который дал о себе знать задолго до
того, как он взялся за перо.

Имя очередного кандидата на роль «тени» Набокова, которое пришло время
добавить к «списку влияний», может показаться таким незначительным и маргиналь-
ным, что вся статья принимает сходство с розыгрышем. И тем не менее: Николай
Николаевич Евреинов (1879—1953) — драматург, постановщик, философ, режис-
сер театра «Кривое зеркало», автор пьесы «Самое главное», высоко оцененной
Луиджи Пиранделло, и трактатов «Театр как таковой» и «Театр для себя» — об из-
вечном театральном инстинкте преображения, который проявляется не только в
творчестве, но и в каждом мгновении повседневной человеческой жизни. Чтобы
частично избавиться от впечатления мистификации, сразу же приведу единствен-
ное абсолютно достоверное доказательство связи между Набоковым и Евреино-
вым, уже знакомое внимательным читателям набоковедческой литературы. 29 де-
кабря 1977 года в парижской газете «Русская мысль» была опубликована заметка
«Владимир Набоков (Сирин) играет Евреинова» (подпись — инициалы А. А. — не-
видимому, принадлежит вдове Евреинова, Анне Александровне Кашиной-Евреино-
вой). В ней рассказывалось о литературном суде, устроенном 27 мая 1927 года в
Берлине над автором «Самого главного» и основной идеей его пьесы — о том, что,
«раз мы не в силах дать счастье обездоленным, мы должны дать хотя бы его иллю-
зию. Это — самое главное» (Николай Евреинов. Самое главное. Ревель, 1921). Роль
ответчика на шуточном процессе, как уже понятно из заголовка заметки, исполнил
Набоков, который «вызвался сыграть самого Евреинова, чтобы защитить идею пье-
сы» («Русская мысль»).

Своеобразие сюжета «Самого главного» (новоявленный апостол театральнос-
ти нанимает труппу актеров, подселяет их под видом обычных людей к неприкаян-
ным жильцам меблированных комнат и заставляет разыгрывать театр в жизни, что-
бы скрасить несчастным их невеселые дни) было не единственной причиной инте-

* Здесь и далее, за исключением оговоренного случая, — перевод автора статьи.

2 Разумное основание, смысл (франц.).
реса к Евреинову, возникшего в кругах русской эмиграции. После отъезда из Со-
ветской России в 1925 году Евреинов оказался едва ли не единственным из эмиг-
рантских авторов, обладающим громкой европейской славой и материальным бла-
гополучием. В 1922 году его арлекинаду «Веселая смерть» поставил в театре «Ста-
рая голубятня» знаменитый французский режиссер Жак Копо. В мае 1925 года
«Веселая смерть» и «Самое главное» появились в репертуаре театра Луиджи Пи-
ранделло в Риме. В ноябре 1926 года в Париже состоялась премьера «Самого глав-
ного» (переименованного в «Комедию счастья») в постановке Шарля Дюллена (пьесу
ему рекомендовал все тот же Пиранделло). Вместо запланированных 30 представ-
лений, в первый же сезон пьесу сыграли 250 раз, а авторские отчисления за пер-
вые полгода выросли с обещанных пяти до ста тысяч франков. Еще за год до этого
«Самое главное» перебралось за океан — пьесу поставили в нью-йоркском театре
«Guild» в декорациях Сергея Судейкина (в главной роли — Эдвард Джи Робинсон,
будущая звезда фильмов Билли Уайльдера и Орсона Уэллса).

Это затянувшееся представление нужно не для того, чтобы реабилитировать
в глазах современного читателя полузабытого драматурга (со сверхъестественной
проницательностью Евреинов даже в лучшие годы предвидел это медленное и, в
сущности, труднообъяснимое сползание в безвестность; отчаянно цеплялся за сла-
ву, раздавая себе преувеличенные похвалы в статьях и трактатах; даже собствен-
ную историю русского театра написал, чтобы закрепить свое место в ней, — все
впустую). Но важно понять, что значила подобная слава для полунищих писателей
и поэтов, потерявших в эмиграции всякий рынок сбыта, кроме узкого кружка себе
же подобных.

Итак, одно вещественное доказательство представлено: по крайней мере, один
раз в жизни Набоков ощущал себя тенью другого писателя, перевоплотился в него,
стал его сценическим двойником. Что еще? В 1932 году, во время своего первого
путешествия в Париж, Набоков обедал у Евреинова и в письме жене от 14 ноября
написал: «Евреинов — из тех людей, которые мне совершенно чужды, но он чрез-
вычайно забавен, гостеприимен и пылок. Имитируя кого-нибудь, он демонстрирует
восхитительный талант, но что за ужасающая вульгарность в его философствова-
ниях! Например, он утверждает, что весь мир делится на «типы»... и Достоевский
— величайший в мире писатель» (цитирую по биографии Набокова; ее автор Брайан
Бойд приводит также слова Набокова о «мистико-фрейдистской» атмосфере в квар-
тире хозяина, любопытно, что в пустяковом с виду фрагменте упоминаются сразу
два вечных антагониста Набокова — Достоевский и Фрейд). С марта 1939-го по май
1940 года Набоков с семьей жил в Париже по адресу рю Буало, 59, в трех минутах
ходьбы от дома Евреинова (№ 7 по той же улице). Вот, пожалуй, и все свидетель-
ства прямого контакта.

И все же Евреинов в определенном смысле — двойник, тень, «не вполне иден-
тичный близнец» Набокова, а точнее — Набоков в определенные периоды мог
ощущать себя двойником Евреинова, а порой и его «неудачной версией». Абсурд-
но было бы утверждать, что без Евреинова не было бы Набокова. В конце концов,
при всей оригинальности первого, в «эстетическом» смысле эти величины несопо-
ставимы. Пьесы Евреинова остроумны, но совершенно «нелитературны» — он не
обладал никакой властью над словом, да, впрочем, и не стремился к ней, утверж-
дая внеэстетическую природу театральности: «И какое мне (черт возьми!) дело до
всех эстетик в мире, когда для меня сейчас самое важное стать другим и сделать
другое, а потом уже хороший вкус...» («Театр как таковой», 1913). Так что цель этой
статьи — отнюдь не в том, чтобы «разоблачить» Набокова, предъявив скрытый
источник его вдохновения, а в том, чтобы показать, как он, обращаясь к тому или
иному автору, «берет свое». Как он заимствует те и только те элементы чужой твор-
ческой вселенной, которые вписываются в его личный узор. Моя тема — не Набо-
ков и Евреинов, а то чудо алхимического превращения, тот резонанс, который про-
исходит при соприкосновении Набокова с культурной традицией.

О сходстве Набокова и Евреинова с разной степенью настойчивости и подроб-
ности писали слависты Владимир Александров, Рене Герра, исследователь творче-
ства Евреинова Спенсер Голуб, первый биограф Набокова Эндрю Филд. Предпо-
ложение Филда о серьезном влиянии, которое Евреинов оказал на Набокова, было
названо «абсурдным» вторым набоковским биографом — новозеландцем Брайа-
ном Бойдом. Даже наиболее обстоятельно подошедший к этой теме Александров
написал, что «ни в художественных произведениях Набокова, ни в его критических
дискурсах экзистенциальный акт театрализации жизни, по Евреинову, никакого от-
клика не нашел» («Набоков и потусторонность»). Возразим тремя цитатами:

Весь театр — это обман, сплошной обман, сознательный, нарочный, но очарова-
тельный настолько, что ради него только и стоит жить на свете! («Театр как таковой»)

Единственное, быть может, подлинное в нем была бессознательная вера в то, что
все созданное людьми в области искусства и науки только более или менее остроумный
фокус, очаровательное шарлатанство. («Камера обскура»)

Все самое очаровательное в природе и искусстве основано на обмане. («Дар»)

Две набоковские цитаты (обратите внимание, насколько слова Годунова-Чер-
дынцева, протагониста «Дара», подходят Горну, антигерою «Камеры обскура») по-
чти дословно продолжают евреиновскую идею театра как «очаровательного обма-
на». Именно на этой идее Евреинов строил свой главный аргумент против «натура-
лизма» театра Станиславского. Ведь если в основе театра лежит сознательный и не-
устранимый обман, то любая попытка скрыть этот обман, показать на сцене
«настоящую», «реальную» жизнь, выдать условное театральное зрелище за безус-
ловную действительность оказывается недобросовестным подлогом, разрушающим
театральную иллюзию. Аргумент против «ненужной жизненной повторности» реа-
лизма («Театр как таковой») мог оказаться особенно близок Набокову; равно как и
его обратная сторона — утверждение творческой воли к преображению действи-
тельности. В биографии Бойда есть упоминание о том, как Набоков еще в дорево-
люционном Петербурге видел пародийную постановку «Ревизора» на сцене театра
комических миниатюр «Кривое зеркало», главным режиссером которого в то вре-
мя был Евреинов (всего в 1910-е годы он поставил в «Кривом зеркале» около 100
пьес, 14 из них — собственного сочинения). «Ревизор» Евреинова представлял
собой «режиссерскую буффонаду в пяти построениях одного отрывка». Это была
пестрая последовательность различных версий постановки гоголевской пьесы: сна-
чала — добротная «классическая постановка»; потом — в духе Станиславского (как
пояснял в пьесе ведущий, «высокохудожественные постановки Московского худо-
жественного театра отличаются, во-первых, тем, что все происходит, как в жизни, а
во-вторых — тем, что все происходит не как в жизни, а в «настроении»; «режиссер
съездил в Миргород, установил местоположение дома городничего, изучил мест-
ный говор...»); в духе Макса Рейнгардта (пляски аллегорических персонажей и цир-
ковые трюки); «мистериальная постановка» в манере Гордона Крэга («сцена пред-
ставляет собой беспредельное пространство, окруженное сукнами», а хрестоматийная
фраза о скором прибытии ревизора сопровождается похоронным ударом колоко-
ла) и, наконец, «кинематографическая» версия — с непременными погонями и
летящими в лицо тортами. Бойд приводит цитату из дневника Набокова, из которой
ясно, что больше icero его позабавила пародия на натурализм Художественного
театра.

Но, пожалуй, самым остроумным произведением Евреинова, направленным
против буквально понятого реализма в театре, стала пьеса «Четвертая стена» (пре-
мьера состоялась в «Кривом зеркале» 22 декабря 1915 года в декорациях Юрия
Анненкова — того самого, который почти четверть века спустя поставит в парижс-
ком «Русском театре» набоковские пьесы «Событие» и «Изобретение Вальса»). В
ней он виртуозно демонстрирует, как неумолимая логика театра выворачивает наи-
знанку утопию натурализма, как попытка имитировать жизнь приводит к неуклюжей
пародии на реальность. По сюжету амбициозный режиссер ультрареалистического
направления ставит «Фауста». Для наибольшего правдоподобия он требует от ак-
тера изъясняться «на древнегерманском наречии», мечтает «напульверизовать зри-
тельный зал каким-нибудь составом, передающим запах ветхости», а бутафору при-
казывает налить в чашу настоящий яд. Правда, возникает непредвиденная трудность:
как известно, по ходу действия Мефистофель превращает яд в волшебный напи-
ток, после чего Фауст осушает чашу до дна. Тогда режиссер, ничуть не смущаясь,
просит актера «имитировать» процесс питья. Но на этом оргия реализма не закан-
чивается. Доводя до абсурда идеи Станиславского о «четвертой стене», которая
должна отделять актера от зрителей, помощник режиссера предлагает соорудить
на авансцене настоящую стену. Предложение с восторгом принимается: «Четвер-
тая стена!.. Вот она, заря нового театра! — театра, свободного от лжи, комедиант-
ства, от недостойных чистого искусства компромиссов!» Во втором акте стена уже
на сцене. В окне появляется измученный актер:

Фауст (обращаясь к публике). Не могу больше!.. Господа, вы свидетели!.. (Осушает
чашу яда и, шатаясь, скрывается...)

К счастью, выясняется, что осторожный бутафор вместо «стрихнина пополам с
синильной кислотой» налил в чашу безобидных желудочных капель. Обратим вни-
мание, что остроумная логика Евреинова, использованная в «Четвертой стене», иде-
ально соответствует «гегелевскому силлогизму юмора», который Набоков вывел в
английской версии «Камеры обскура» — романе «Laughter in the Dark»:

Дядя остался дома с детьми и сказал, что устроит им на потеху маскарад. После
долгого ожидания он так и не появился; дети спустились вниз и увидели человека в
маске, набивающего мешок столовым серебром. «Ой, дядя!» — закричали они в вос-
торге. «Ну, правда хороший костюм?» — отозвался дядя, снимая маску. Так строится
гегелевский силлогизм юмора. Тезис: дядя переоделся во взломщика (на потеху детям);
антитезис: это действительно был взломщик (на потеху читателю); синтез: это все-таки
был дядя (читатель одурачен). («Смех во тьме») 1.

Применим силлогизм к шутке с ядом. Тезис: безвредный напиток вместо яда;
антитезис: это действительно яд; синтез: все-таки это не яд, а желудочные капли.
Отличительные черты юмора Евреинова и Набокова — выворачивание наизнанку
понятий и ситуаций, провокационная игра с читателем и зрителем, который лишь
задним числом понимает смысл шутки, и, наконец, обыгрывание условной приро-
ды искусства и насмешка над теми, кто принимает иллюзию за реальность.

Но не только презрение к безвдохновенному реализму и специфическое чув-
ство юмора связывают Евреинова и Набокова. Скучной имитации жизни Евреинов
противопоставил образ Арлекина, преображающего и театр, и саму действительность.
В своих трактатах он не только отождествлял себя с этим героем комедии дель арте,
но и видел в себе провозвестника религии нового, «чудесного века маски, позы и
фразы»: «Я Арлекин и умру Арлекином!» («Театр как таковой»). А на обложке «Са-
мого главного» — работы Юрия Анненкова — Евреинов был изображен в виде
арлекина, распятого на кресте.

Именно здесь, в этой точке, и произошло короткое замыкание; возникает скры-
тая, но прочная связь между Евреиновым и Набоковым, все творчество которого
прошито и структурировано арлекинскими мотивами. Но прежде чем привести до-
казательства, вспомним, что представляла собой художественная вселенная Набо-
кова в середине 20-х годов — незадолго до того, как Набоков полчаса побыл Ев-
реиновым на эстраде второразрядного берлинского кафе.

В том фрагменте из «Взгляни на арлекинов!», где герой говорит о себе как о
неудачной версии куда более великого писателя, интересна не только тема двой-
ничества, но и тема творческой несостоятельности. Эта тема имеет непосредствен-
ное отношение к началу писательской карьеры Набокова: его стихотворения и рас-
сказы, написанные до 1924 года, поражают своей беспомощностью и какой-то бес-
просветной банальностью:

Твой будет взлет неизъяснимо ярок, / а наша встреча — творчески тиха... («Роди-
не», 1923)

...я порывисто вскинул глаза в лучистых радугах счастливых звезд. (Рассказ «Сло-
во», опубликован в берлинской газете «Руль» 7 января 1923 года).

Пишет все это не испуганный гимназист, в первый раз принесший тетрадку

Этот фрагмент описывает характер юмора, свойственный карикатуристу Акселю Рексу (английская
версия Горна) — одному из долгой череды набоковских антигероев.
собственных сочинений в редакцию иллюстрированного журнала для юношества, а
вполне уверенный в себе 24-летний литератор, успевший получить кембриджский
диплом филолога и опубликовать не одну книжку. Со дня разлуки с Россией, якобы
разбудившей сонный дар Сирина, прошло уже несколько лет, а его стихи и проза,
бессодержательные и вяловато-торжественные, так и не сдвинулись с мертвой точки,
поставленной в конце его первого поэтического сборника, вышедшего в Петрогра-
де в 1916 году. Дежурная фраза в духе «лучшие его строки были продиктованы
любовью к России» не имеет к раннему Набокову никакого отношения. По стран-
ной иронии именно стихам, обращенным к родине, свойственна наиболее сокру-
шительная бездарность (Кость в груди нащупываю я: / родина, вот это кость — твоя.
«К родине», 1924/

Перемену, произошедшую с Набоковым около 1924 года, иначе как чудом не
назовешь. В рассказах «Картофельный эльф», «Бахман», «Возвращение Чорба» он
с такой головокружительной легкостью достигает безукоризненной верности тона,
что остается предположить, что до этого момента его замещал какой-то мелкий,
неудачливый двойник, немедленно прогнанный при появлении настоящего хозяи-
на. Если в 1925 году этот двойник еще пытается вернуть утраченные позиции, то с
26 года он окончательно изгоняется со страниц прозы и лишь изредка проявляет
себя в некоторых не слишком удачных стихах. Появляется новый писатель, осле-
пительный дар которого возник словно из ничего, по мановению волшебной па-
лочки невидимого фокусника.

Присмотримся повнимательнее к упомянутым трем рассказам, позднее вошед-
шим в сборник «Возвращение Чорба» (Берлин, 1930). Иногда на периферии, иног-
да в центре сюжета в них повторяется один и тот же мотив, восходящий к антично-
му мифу о Дедале и Икаре и средневековой легенде о незадачливом ученике ча-
родея (последняя была актуализирована романтиками, а позднее перешла в пользо-
вание современной низовой культуры — страшных историй и фильмов ужасов).
Это мотив несостоявшегося чуда, неудавшегося фокуса:

Шок протянул'руку, хотел, видно, выщелкнуть монету из уха карлика, — но, в
первый раз за многие годы мастерских чародейств, монета некстати выпала, слишком
слабо захваченная мускулами ладони. («Картофельный эльф», 1924)

Он совал монетку в щелку музыкального автомата и при этом плакал навзрыд.
Сунет, послушает мелкую музыку и плачет. Потом что-то испортилось. Монета застряла.
Он стал расшатывать ящик, громче заплакал, бросил, ушел. («Бахман», 1924)

В «Возвращении Чорба» мотив несостоявшегося чуда уже становится сюже-
тообразующим: герой рассказа, жена которого недавно погибла, наступив на ого-
ленный провод, покупает на ночь проститутку, чтобы воскресить в номере обшар-
панной гостиницы свое прошлое — первую брачную ночь. Посреди ночи он про-
сыпается и — испускает «страшный истошный вопль».

Он проснулся среди ночи, повернулся на бок и увидел жену свою, лежавшую с ним
рядом. Он крикнул ужасно, всем животом. («Возвращение Чорба», 1925)

Далее следует несусветная трагифарсовая сцена, в которой спасающаяся бег-
ством проститутка сталкивается в дверях с родителями жены Чорба, ничего не по-
дозревающими о смерти дочери и пришедшими увидеться с ней. Фокусник Шок,
музыкант Бахман, Чорб — первые в длинной галерее набоковских «неудачников».
И если уж говорить о едином метасюжете произведений Набокова, то им является
отнюдь не драма утраты и ее последствия (как естественно было бы предположить,
если согласиться с мнением о том, что главным источником вдохновения для На-
бокова была память об утраченной России), а творческая неудача. Лужин кончает
жизнь самоубийством, не справившись с миром шахматного наваждения, который
сам же вокруг себя и создал («Защита Лужина»). Изобретатель конструирует дви-
жущиеся манекены, плавные движения которых идеально имитируют человечес-
кую пластику, но в итоге не может поддержать в них иллюзию жизни («Король, дама,
валет»). Магда мечтает о карьере кинозвезды, но ее первое появление на экране
заканчивается полным провалом («Камера обскура»). Герман задумывает идеаль-
ное преступление и обряжает простолюдина Феликса собственным двойником, но
сходство оказывается мнимым, существующим лишь на территории германовского
безумия («Отчаяние»). Цинциннат и Чернышевский, эти двойники с разными знака-
ми, равные друг другу «по модулю», пишут в тюрьме, перед лицом смерти, книгу
своей жизни, но не могут совладать с непослушными словами («Приглашение на
казнь», «Дар»). Мечта Гумберта об эротическом рае в обществе Лолиты сбывается
— но лишь на то недолгое время, пока Лолита не повзрослеет, а болезненное чув-
ство любви и раскаяния не поставит под сомнение успех его гедонистического про-
екта («Лолита»). Чарльз Кинбот лелеет воспоминания о Зембле, но поэт, которому
он вверяет свое прошлое, упоминает его родину лишь в одной строчке своей по-
эмы («Бледный огонь»). И наконец, писатель Вадим Вадимович так и не может вспом-
нить, тенью какого писателя он является («Взгляни на арлекинов’»).

Все эти персонажи, даже если профессия их не имеет ничего общего с искус-
ством, изображаются Набоковым как творцы, которым по той или иной причине не
удается (вос)создать подлинную реальность — будь то в искусстве или в жизни. Их
замыслы, мечты и наваждения чреваты скрытым изъяном, который рано или по-
здно приводит к неудаче. Чаще всего — не без участия коварного двойника (Ва-
лентинов в «Защите Лужина», Горн в «Камере обскура», Барбашин из пьесы «Со-
бытие», Куильти в «Лолите»...). Чрезвычайно важно, что от произведения к произ-
ведению причины этой неудачи могут казаться диаметрально противоположными.
Иногда фатальная ошибка персонажа заключается в рабском подражании реально-
сти и недостатке воображения (изобретатель из «Короля, дамы, валета», писатель
Зегелькранц из «Камеры обскура», Чернышевский из четвертой главы «Дара», ху-
дожник Трощейкин из «События»). Иногда эта ошибка — в попытке без остатка
раствориться в мире вымысла и забвении реальности, которая впоследствии жес-
токо мстит герою (Гумберт Гумберт, Чарльз Кинбот, Сальватор Вальс из пьесы «Изоб-
ретение Вальса»).

Вся эта галерея неудачливых творцов порождена сильнейшим ощущением
творческой несостоятельности, которое преследовало Набокова в самом начале его
карьеры. Под творческой несостоятельностью я имею в виду не просто технически
плохое качество его ранних стихов и рассказов, но и осознание бессилия искусства
перед лицом времени и смерти. В начале 20-х годов в Берлине Набоков сталкива-
ется с невозможностью воссоздать в воображении утраченную Россию, а также на
опыте познает необратимость смерти, когда от рук террористов гибнет его отец. Но
боль потери для Набокова — это отнюдь не обычная ностальгия. В авторецензии
на книгу мемуаров «Убедительное доказательство» он пишет о себе в третьем лице:
«В каком-то смысле Набоков прошел через все уныние и упоение ностальгии за-
долго до того, как революция разобрала декорации его юных лет»1. Чувствитель-
нее всех прочих потерь для него — не утрата родины или миллионного состояния,
а опыт ускользания реальности, которая вытекает из мира, как молоко из прохудив-
шегося пакета. Именно этот опыт, по-видимому, данный ему очень рано, ляжет в
основу его писательских усилий. Сквозь призму этого опыта даже чувство тоски по
родине принимает у Набокова специфическую окраску. Боль потери для него —
это, прежде всего, боль от невозможности почувствовать боль, сделать потерю «сво-
ей», настоящей, избавиться от самоощущения бесплотного призрака, бесцельно
бродящего среди размалеванных декораций. Самое страшное для Набокова и его
героев — когда выясняется, что терять-то, в сущности, нечего: реальность усколь-
знула сквозь пальцы задолго до того, как стать недоступной из-за внешних обстоя-
тельств. В «Событии» Люба в разговоре о погибшем сыне скажет Трощейкину: «Бог
тебя знает, может быть, тебе и нечего забывать».

Тема творческой несостоятельности причудливым образом переплетается у
Набокова с темой несостоятельности финансовой. Обратите внимание, что во всех
трех ранних рассказах, цитаты из которых были приведены выше, в ключевых сце-
нах фигурируют деньги: монетка выпадает у фокусника из руки, Бахман сует монет-
ку в автомат, Чорб платит проститутке «двадцать пять» за ночь (забавная отсылка к
«Двенадцати» Блока). Это зародыш важной для Набокова темы, которая впослед-
ствии останется постоянной спутницей его героев. Набоков часто сравнивает не-

Перевод Сергея Ильина.
удачную рифму с несостоятельным должником; в зеркальной структуре романа «Дар»
литературный эмигрантский вечер остроумно срифмован с собранием Общества
русских литераторов, на котором выясняется, что касса Общества безнадежно рас-
трачена; и совсем уж комичный пример: когда неудачливый и полунищий худож-
ник Трощейкин из «События» говорит, что «Баумгартен денег не даст», в этом хо-
чется видеть намек на несостоятельность безвдохновенного реализма, которому сам
основоположник эстетики Александр Готлиб Баумгартен отказывает в новом кре-
дите. В произведениях Набокова, всегда стремившегося зарабатывать деньги толь-
ко литературным трудом (что вплоть до выхода «Лолиты» ему не удавалось), мотив
финансового неуспеха становится не менее важным, чем творческая неудача пер-
сонажей. Можно даже предположить, что невероятный по эмигрантским масшта-
бам коммерческий успех Евреинова стал одной из причин, по которой внимание
Набокова было надолго отдано этому человеку (за это наблюдение автор статьи бла-
годарит Андрея Томашевского).

В 1938 году, в тот период, когда Набоков решал свое языковое будущее, он
вернулся к ранним драматургическим опытам и создал две лучшие свои пьесы —
«Событие» и «Изобретение Вальса». Неудивительно, что именно на территории
драматургии тайное стало явным: в «Событии» отсылки к произведениям Евреино-
ва особенно заметны и бесспорны. Отметим, что «Событие» отделено более чем
десятилетием от того времени, когда Набоков внимательно прочитал Евреинова
(логично предположить, что это произошло, самое позднее, перед шуточным про-
цессом 1927 года). Тем важнее то обстоятельство, что Набоков использует в пьесе
не только концептуальную канву евреиновских сочинений (критика имитационного
реализма), но и включает в нее отдельных персонажей, сошедших со страниц Ев-
реинова, вкладывая в их уста почти дословные цитаты. Пьеса «Событие» начинает-
ся со сцены, в которой Трощейкин готовится дописать заказной детский портрет.
Почти законченный холст стоит на сцене: мальчик окружен пятью круглыми дырка-
ми, в которые художник намеревается дописать сине-красные мячи. Но мячи куда-
то закатились, из пяти осталось только два, и Трощейкин злится, не в силах присту-
пить к работе. Перед нами — знакомый мотив творца, стремящегося воссоздать
точную копию реальности и терпящего крах на этом пути.

Но что мешает ему? Кто бросает ему вызов? Чтобы ответить на эти вопросы,
необходимо разгадать индивидуальную набоковскую символику сочетания красно-
го и синего, а также многочисленных сине-красных мячей, катающихся из романа в
роман (из «Короля, дамы, валета» в камеру Цинцинната и так далее). Отмычка к этой
символике прячется на страницах романа «Камера обскура»:

Откуда ни возьмись прилетел большой, разноцветный, как арлекин, мяч, прыг-
нул с легким звоном, и Магда, мгновенно вытянувшись, поймала его и встала и броси-
ла его кому-то.

Кречмар вцепился в живое, в шелковое, и вдруг — невероятный крик, как от ще-
котки, но хуже, и сразу: звон в ушах и нестерпимый толчок в бок, как это больно, нужно
посидеть минутку совершенно смирно, посидеть, потом потихоньку пойти по песку к
синей волне, к синей, нет, к сине-красной в золотистых прожилках волне, как хорошо
видеть краски, льются они, льются, наполняют рот, ох, как мягко, как душно, нельзя
больше вытерпеть, она меня убила, какие у нее выпуклые глаза, базедова болезнь, надо
все-таки встать, идти, я же все вижу, — что такое слепота? отчего я раньше не знал... но
слишком душно булькает, не надо булькать, еще раз, еще, перевалить, нет, не могу...

Вторая цитата — описание смерти Кречмара — кажется темной и невнятной:
что такое синяя, «нет, сине-красная в золотистых прожилках волна» и какое откро-
вение она несет с собой герою? Но если поверить первой цитате и принять как ги-
потезу отождествление сине-красного мяча с арлекином, становится понятным, что
речь идет об арлекинском костюме (в том виде, в котором он был принят в теат-
ральной, ярмарочной и цирковой пантомиме XVIII—XIX веков): чередование крас-
ных и синих ромбов, граница между которыми прошита золотыми блестками (вот
они, загадочные «золотистые прожилки»). Оба эти фрагмента были изменены На-
боковым в авторизованном переводе «Камеры обскура» на английский язык. В
«Смехе во тьме» «разноцветный, как арлекин, мяч» превращается в «большой яр-
кий», а сине-красная волна в золотистых прожилках — в «синюю, синюю»...
После приведенных цитат уже не остается никаких сомнений в том, кем явля-
ется злой гений Кречмара и божество Горна:

...Горн с удовольствием думал, что это еще не все, далеко на все, а только первый
номер в программе превосходного мюзик-холла, в котором ему, Горну, предоставлено
место в директорской ложе. Директором же сего заведения не был ни Бог, ни дьявол.
Первый был слишком стар и мастит и ничего не понимал в новом искусстве, второй же,
обрюзгший черт, обожравшийся чужими грехами, был нестерпимо скучен, скучен, как
предсмертная зевота тупого преступника, зарезавшего ростовщика. Директор, предос-
тавивший Горну ложу, был существом трудноуловимым, двойственным, тройственным,
отражающимся в самом себе, — переливчатым магическим призраком, тенью разно-
цветных шаров, тенью жонглера на театрально освещенной стене...

Таким образом, смерть Кречмара — это, как обычно у Набокова, свидание с
богом-автором-демиургом. Перед смертью он узнает в своем «злом гении» арле-
кина — в этом и заключается пережитое откровение: «отчего я раньше не знал...»

Обратим внимание на два эпитета в последней цитате — «двойственный, трой-
ственный». Это превращение двойки в тройку, симметрии в асимметрию, мертвого
зеркального отражения в преображающее искусство, смерти в жизнь (ведь «2/3»
— это еще и формула рождения на свет нового существа) также характерно для
набоковской символики арлекина, который, если верить старинным итальянским
гравюрам, сжимал свой жезл (по-английски — lath, использованная в тексте абб-
ревиатура названия «Look at the Harlequins!», «Взгляни на арлекинов!») между вто-
рым и третьим пальцами. Этот же мотив воплощается в неоднократно упоминае-
мом Набоковым фокусе: если скрестить второй и третий пальцы и коснуться кончи-
ками небольшого шарика, возникнет тактильная иллюзия второго шарика (этому фо-
кусу, например, Круг обучает своего сына в романе «Под знаком незаконнорожден-
ных»). И наконец, вспомним знаменитый монолог баронессы Бредофф:

Сложи две вещи вместе — шутки, слова, — и у тебя получится тройной арлекин.

Давай же! Играй! Изобретай мир! Изобретай реальность! («Взгляни на арлекинов!»)

Но вернемся к «Событию». Мячи-арлекины убегают от Трощейкина. Вслед за
Евреиновым, Набоков видит в арлекине неудержимый дух преображения и сво-
бодной игры, безжалостно разрушающий недостаточно вдохновенные попытки ко-
пирования реальности. Впрочем, вскоре мы убеждаемся, что Трощейкин не настоль-
ко лишен вдохновения, как могло показаться сначала. Выйдя на авансцену и глядя
в зрительный зал, он рассказывает жене о картине, которую собирается написать:

...вот представь себе... Этой стены как бы нет, а темный провал... и как бы, значит,
публика в туманном театре, ряды, ряды... сидят и смотрят на меня. Причем все это
лица людей, которых я знаю или прежде знал и которые теперь смотрят на мою жизнь.

Но этот порыв заканчивается ничем:

А может быть — вздор. Так, мелькнуло в полубреду — суррогат бессонницы, кли-
ническая живопись... Пускай будет опять стена.

Так и хочется добавить — «четвертая». В этом фрагменте кажется, что Тро-
щейкин ощущает незримое присутствие арлекина на страницах набоковского тек-
ста. Ведь арлекин, по Евреинову, это не только разрушитель мертвой натуралисти-
ческой иллюзии, это еще и проводник между искусством и жизнью, пророк новой
религии преображения, благодаря которому сотрется грань, отделяющая сцену от
зрительного зала. В финале «Самого главного» переодевшийся арлекином глав-
ный герой, обращаясь к публике, восклицает:

Мы (актеры комедии дель арте. — А. М.) воскресли, друзья мои!., вновь воскрес-
ли! Но уже не для театра только, а для самой жизни, опресневшей без нашего перца, соли
и сахара!.. Мы вмешались в жизненный пирог, как приправа, без которой он ничего не
стоит на вкус, и подрумянили его огнем нашей любви, как праздничную булку!..

Отказавшись от преодоления «четвертой стены» штурмом, Трощейкин расска-
зывает Любе о другой своей идее:

Под шумок написал Баумгартена сразу в двух его видах — почтенным старцем,
как он того хотел, а на другом холсте, как хотел того я, — с лиловой мордой, с бронзовым
брюхом, в грозовых облаках...

А вот описание офицера, соперника главного героя в «монодраме» Евреинова
«Представление любви»:

...колоссального роста, почти великан; весь темный, может быть, оттого, что так не-
стерпимо блестят его пуговицы... <...> Лицо красное, из-под черных густых усов, которые
все время топорщатся, белый оскал лошадиных зубов; нижняя губа громадных разме-
ров, ярко-малиновая, слюнявая, плотоядная... Лицо зверское и неописуемо пошлое.

В соответствии с евреиновской теорией монодрамы, во многом предвосхитив-
шей эстетику экспрессионизма, зритель должен видеть на сцене не подобие объек-
тивной реальности, а внутреннюю психологическую реальность главного героя. Пуб-
лика смотрит на других действующих лиц глазами протагониста и тем сильнее отож-
дествляет себя с ним. Отметим, что этот прием является обходным путем для ус-
транения «четвертой стены», но на этот раз не с помощью прямого обращения актера
в зал, а путем «перенесения» зрителя на сцену:

...задача монодрамы — почти что перенести самого зрителя на сцену, чтобы он
почувствовал себя истинно действующим. (Николай Евреинов. «Введение в монодра-
му», 1913)

При постановке «События» в «Русском театре» в Париже режиссер Юрий Ан-
ненков (знаменитый график-портретист, театральный художник, протеже Евреино-
ва, приглашенный им для оформления спектаклей в «Кривом зеркале») использо-
вал и другие приемы монодрамы. В перерыве между действиями у одного из геро-
ев, Ревшина, стремительно вырастают усы. Анненков комментирует:

...было бы невероятно, если бы при том-внутреннем состоянии, которое испытывал
этот герой, отправляясь на именины, разодетый, с цветком в петлице, с букетом в ру-
ках, с обдуманными остротами и надеждой встретиться с знаменитым писателем, усы
не подтянулись бы, в свою очередь! («Последние новости» от 12 марта 1938 года)

Это не что иное, как верное следование одному из правил монодрамы:

...сам субъект действия должен являться перед нами таким, каким он себе пред-
ставляется в тот или иной момент сценического действия. («Введение в монодраму»)

И последний пример «монодраматического» подхода — полупрозрачный за-
навес, который отделяет Любу и Трощейкина от остальных персонажей в минуту их
недолгого прозрения. В отличие от усов, занавес указан в ремарке в тексте пьесы:

...следовало бы, чтобы случилась прозрачная ткань или средний занавес, на кото-
ром вся их группировка была бы нарисована с точным повторением поз.

В этом эпизоде Трощейкин вновь чувствует на себе устремленные из зала взгля-
ды и произносит примечательную фразу:

...бежать, — а мы почему-то медлим под пальмами сонной Вампуки.

Это открытая отсылка к пародийной опере «Вампука, невеста африканская: во
всех отношениях образцовая опера», поставленной в 1909 году в театре «Кривое
зеркало», — ее сокращенное название стало синонимом дурной театральной ус-
ловности.

Полупрозрачный занавес неоднократно обыгрывался Евреиновым в его пье-
сах и постановках. В «Фундаменте счастья» он опускается в сцене прихода Смерти
к гробовщику. В кривозеркальных «Эоловых арфах» он символизирует собой дымку
перед глазами пришедшего в театр пьяного критика. И в заключение приведем
французский термин, обозначающий «средний занавес»: manteau d’Arlequin, плащ
арлекина.

В третьем действии «События» на сцене появляется персонаж, забредший в
«Событие» прямо со страниц «Самого главного». Это частный сыщик Барбошин,
призванный защитить Трощейкина от неминуемой смерти от руки вышедшего из
тюрьмы соперника. У него «голова трагического актера и длинные седовато-рыжие
волосы». По этим приметам, а также по исключительно напыщенной манере речи
можно заключить, что он — переквалифицировавшийся актер. В первые же мину-
ты он сообщает:

Между прочим, у меня было одно интереснейшее дело, как раз на вашей улице.
Ультраадюльтер типа Б, серии восемнадцатой. К сожалению, по понятным причинам
профессиональной этики я не могу вам назвать никаких имен. Но вы, вероятно, ее зна-
ете: Тамара Георгиевна Грекова, двадцати трех лет, блондинка с болонкой...

Это не кто иной, как подрабатывающий сыщиком Актер, один из героев «Са-
мого главного». Его слова об «ультраадюльтере типа Б» с участием «блондинки с
болонкой» — это не отсылка к чеховскому рассказу, а намек на Даму с собачкой
— именно так она представлена в списке персонажей евреиновской пьесы. Дама с
собачкой нанимает сыщика, чтобы разыскать пропавшего мужа, оказавшегося тро-
еженцем:

...MVie отрядили такого сыщика, что... (Целует кончики пальцев) прелесть, душка!.,
даже в театре служит нарочно, чтобы лучше изучить гримировку, мимику и тому по-
добное... («Самое главное»)

У Барбошина в «Событии» есть один странный монолог, который невозможно
объяснить, если не знать генеалогию этого персонажа. Ни с того ни с сего он начи-
нает говорить о своих «грандиознейших планах»:

А я вам говорю, что моя фамилия Барбошин. Альфред Барбошин. Причем это одно
из моих многих настоящих имен (главный герой «Самого главного», Параклет, высту-
пает в пьесе под пятью личинами, последняя из которых — Арлекин. — А. М.). Да-
да... Дивные планы! О, вы увидите! Жизнь будет прекрасна. Жизнь будет вкусна. Пти-
цы будут петь среди клейких листочков, слепцы услышат, прозреют глухонемые.

Помимо очевидной отсылки к Достоевскому («клейкие листочки»), в этом пасса-
же явно содержится пародийное изложение жизнестроительских идей Евреинова.
Особенно характерна метафора «вкусной жизни», постоянно использовавшаяся Ев-
реиновым в его произведениях. В главе «Театральность как аппетитность» он пишет:

Театральность это такой вкусный соус, под которым можно съесть родного отца. («Те-
атр как таковой»)

Отметим еще одну странность: если, вводя в текст пьесы мячей-арлекинов и
«четвертую стену», Набоков ссылается на Евреинова с явным сочувствием, то об-
раз Барбошина — довольно злая пародия. Эта пародия — зародыш пьесы «Изоб-
ретение Вальса» (1938), которую Набоков пишет вскоре после «События». Имя ее
героя — Сальватор, и он действительно вознамерился стать спасителем всего че-
ловечества. Под угрозой оружия фантастической мощности он приказывает про-
возгласить себя правителем мира и намеревается в приказном порядке пересе-
лить людей в золотой век процветания и благоденствия. «Грандиознейшие планы»,
о которых комичный Барбошин только заикался, начинают сбываться, но не совсем
так, как рассчитывал их автор. Угрозу шантажа приходится привести в действие,
гибнут невинные люди, а оставшиеся в живых не хотят навязанного блаженства. В
конце концов мечты Вальса превращаются в болезненный бред — автор намека-
ет, что все действие пьесы происходило в его воспаленном мозгу.

В «Изобретении Вальса» не так много прямых отсылок к Евреинову и арлекин-
ской теме, как в «Событии», но они, безусловно, есть. Имя Сальватор (спаситель)
напоминает о главном герое «Самого главного», настоящее имя которого — Пара-
клет — в древнегреческих текстах Нового Завета имеет значение «заступник», «уте-
шитель». Фамилия Вальс, танцевальный оттенок которой подчеркнут упомянутым в
пьесе поэтом Турвальским, является своеобразным эхом счастливого финала «Са-
мого главного»: актеры, одетые в костюмы героев комедии дель арте, смешивают-
ся с публикой и танцуют «под бравурный вальс бального оркестра» (это последние
слова пьесы). Приказав привести себе на выбор красивых девушек, девственник
Вальс, смущаясь, надевает маску. По словам Сна, его секретаря, «она страшнова-
тая». Маска так и не названа, но уместно напомнить, что в комедии дель арте арле-
кин носит маску черного цвета, намекающую на его возможное происхождение от
бесенка Эллекена, персонажа средневековых мистерий. И здесь можно усмотреть
параллель с «Самым главным»: одна из сюжетных линий пьесы — Параклет—Ар-
лекин подбирает любовника отчаявшейся девственнице.

В «Изобретении Вальса» Набоков проницательно изображает обратную сторо-
ну учения Евреинова. Он показывает, как попытка стать суверенным королем в цар-
стве собственного воображения, подменить жизнь «театром для себя» приводит к
забвению первой реальности. Утопия изменения мира с помощью творческого во-
ображения может привести к худшей разновидности тоталитаризма. В конце кон-
цов, именно эта логика оказалась применима к определенному этапу евреиновской
биографии: в 1920 году самопровозглашенный «апостол театральности» стал ре-
жиссером массового действа «Взятие Зимнего дворца», приуроченного к третьей
годовщине Октябрьского переворота.

Позднее сам Евреинов утратил веру в чудесные свойства театральности, пере-
хлестнувшейся через рампу в реальную жизнь. В «Корабле праведников» (написан
в 1924 году) и «Театре вечной войны» (Париж, 1928), продолжающих основные темы
«Самого главного» и образующих вместе о ним законченную трилогию, уже нет
смеха, бойкой арлекинады, маскарадных костюмов и конфетти. Театральность пе-
реосмысляется как лживость, притворство и средство агрессии. В «Театре вечной
войны» описано даже «Военно-театральное училище», в котором студентов обуча-
ют «искусству камуфляжа» в жизни. Противоречие, с которым не справился Евре-
инов, — это противоречие между проповедью «театра как такового», построенного
на «очаровательном обмане», и призывами к театру жизни, которые в конечном
счете отрицают условность искусства. Карьера Евреинова вполне подчиняется «ге-
гелевскому силлогизму юмора». От бунта против натурализма Евреинов переходит
к проповеди условной арлекинады. Но в итоге, ратуя за «театр жизни», он уничто-
жает рампу, что приводит в тупик все того же натурализма. Вместо того чтобы «на-
полнить своим проявлением жизнь» («Самое главное»), искусство» утратив изна-
чальную условность, растворяется в жизни и теряет свой вкус.

Но вселенная Набокова строится не по Гегелю. Писатель легко уживается с
парадоксами и, постоянно тасуя члены различных антиномий, приписывая им то
положительный, то отрицательный знак, строит на этом с виду шатком фундаменте
свое искусство. В личной мифологии Набокова, сформировавшейся еще в раннем
детстве, евреиновское противоречие формулируется так:

Постояннейшим же источником очарования в часы чтения на вырской веранде
были эти цветные стекла, эта прозрачная арлекинада! Сад и опушка парка, пропущен-
ные сквозь их волшебную призму, исполнялись какой-то тишины и отрешенности. По-
смотришь сквозь синий прямоугольник — и песок становится пеплом, траурные дере-
вья плавали в тропическом небе. Сквозь зеленый параллелепипед зелень елок была
зеленее лип. В желтом ромбе тени были как крепкий чай, а солнце как жидкий. В крас-
ном треугольнике темно-рубиновая листва густела над розовым мелом аллеи. Когда же
после всех этих роскошеств обратишься, бывало, к одному из немногих квадратиков обык-
новенного пресного стекла, с одиноким комаром или хромой караморой в углу, это было
так, будто берешь глоток воды, когда не хочется пить, и трезво белела скамья под зна-
комой хвоей; но из всех оконец, в него-то мои герои-изгнанники мучительно жаждали
посмотреть. («Другие берега»)

В отличие от Евреинова, Набоков не желает выбирать между силой воображе-
ния и силой реальности. Воображение для него — отнюдь не абсолютная ценность,
как принято считать. Избыток воображения может привести к забвению реальнос-
ти, и тогда сквозь приторно-густые разноцветные стекла уже не разглядеть пресную
скамью под знакомой хвоей. Но с помощью Евреинова в самом начале своей карь-
еры Набоков сумел разглядеть, что является причиной его неудач, его неспособ-
ности приблизиться к подлинной реальности в жизни, воспоминании, искусстве.
Непослушный дух Арлекина смеется над художником-имитатором. Но тот же дух
обладает волшебной властью преображения, способной сделать вымысел не ме-
нее реальным, чем сама жизнь. Таким образом, неудача творца получает шанс пре-
вратиться в триумф. Нет больше места отчаянию и бесплодной ностальгии. Нет со-
мнения, что арлекинские мотивы у Набокова шире, чем у Евреинова. Многоликий
Арлекин образует в набоковской прозе бесконечный синонимический ряд. Вот лишь
некоторые из его звеньев: Петрушка, Панч, жонглер, цирковой акробат, фокусник,
мим, шут, карлик, а отсюда — и уменьшительная форма любого слова, эльф, ко-
роль эльфов, древний король бритов Херла, легенда о котором была без сомнения
известна Набокову, Erlkonig (персонаж баллады Гёте, с которым Гумберт сравнива-
ет Куильти), джокер, карточный валет, шахматный конь, тень, актер, палач, низвер-
жение короля и его замена пародийным двойником — шутом, арлекином, обезг-
лавливание и вообще любое усечение (проходя на казнь, Цинциннат видит на две-
ри слово «анцелярия»), каламбур, рифма, опечатка, гнусавый голос (в прошлом ис-
полнители роли Арлекина, как и русские петрушечники, использовали специальную
«гнусавку»), сочетание красного и синего, ромб (Эрутар Ромб — один из псевдо-
нимов Куильти, мнимая отсылка к Артюру Рембо), ромбический орнамент, сшитое
из лоскутков разноцветное одеяло (именно такое одеяло покрывает камеру мсье
Пьера в «Приглашении на казнь», и именно от его английской версии — quilt —
образована фамилия Куильти), цветное стекло и окно вообще, драгоценные камни
(слово «diamond» имеет по-английски двойное значение — ромб и бриллиант),
трость или любой другой фаллический предмет, отсылающий к волшебному жезлу
Арлекина, переход 2 в 3, превращение квадрата в ромб, разбитое зеркало, любое
нарушение симметрии (вспомним трещинку в окне ванной комнаты у Лужина), «рав-
новесие с небольшой погрешностью» (этот термин Даниила Хармса удивительно
точно описывает часто встречающийся у Набокова мотив: приведем в пример хотя
бы помост для казни «в центре квадратной площади, — нет, именно не в самом
центре, именно это и было отвратительно»), отклонение от прямой линии, танец,
бабочка (ромбической формой крыльев и расцветкой она напоминает арлекинс-
кий костюм), бессмертная душа, воображение, искусство (в последней главе «Убе-
дительного доказательства» говорится о «ромбовидном узоре искусства») и, нако-
нец, сам Набоков, любивший подчеркивать, что в состав его фамилии входит сло-
во «набок». В конце концов, квадрат (часто встречающийся у Набокова символ
смерти, зеркального отражения, потустороннего мира и присутствия автора в тек-
сте) есть не что иное, как набок склонившийся ромб. Примеры можно множить
бесконечно, и кажется, что сквозь это многообразие уже не разглядеть тень Евре-
инова-Арлекина. И все же есть еще одно, решающее доказательство. В финале
романа «Дар» Федор Годунов-Чердынцев рассказывает Зине о своих планах:

«...хочу кое-что по-своему перевести из одного старинного французского умницы-
...это великолепно, — есть у него знаменитое место, которое, кажется, могу сказать наи-
зусть, если не собьюсь, не перебивай меня, перевод еще приблизительный: был однаж-
ды человек... он жил истинным христианином; творил много добра, когда словом, когда
делом, а когда молчанием; соблюдал посты; пил воду горных долин (это хорошо, —
правда?); питал дух созерцанием и бдением; прожил чистую, трудную, мудрую жизнь;
когда же почуял приближение смерти, тогда, вместо мысли о ней, слез покаяния, про-
щаний и скорби, вместо монахов и черного нотария, созвал гостей на пир, акробатов,
актеров, поэтов, ораву танцовщиц, трех волшебников, толленбургских студентов-гуляк,
путешественника с Тапробаны, осушил чашу вина и умер с беспечной улыбкой, среди
сладких стихов, масок и музыки... Правда, великолепно? Если мне когда-нибудь при-
дется умирать, то я хотел бы именно так». «Только без танцовщиц», — сказала Зина.

В набоковедческой литературе было отмечено, что «старинный французский
умница» — это, несомненно, выдуманный Набоковым Пьер Делаланд — единствен-
ный писатель, влияние которого он признавал. Высказывалось также предположение,
что переписанная по-своему история о беспечной смерти — это роман «Приглаше-
ние на казнь», которому, кстати, предпослан вымышленный эпиграф из Делаланда;

Подобно тому как глупец полагает себя богом, мы считаем, что мы смертны. Дела-
ланд. «Разговоры теней».

Но никто не обратил внимания, что рассказанная Годуновым-Чердынцевым
история есть’точное повторение пьесы Николая Евреинова «Веселая смерть» (1909)
о стареющем Арлекине, устроившем последнее представление комедии дель арте
на собственных похоронах. «Шут, остающийся шутом пред Ликом Смерти — вели-
чайшее торжество человека!» — писал Евреинов («Театр для себя», т. Ill, 1917).
«...И Цинциннат пошел среди пыли, и падших вещей, и трепетавших полотен, на-
правляясь в ту сторону, где, судя по голосам, стояли существа, подобные ему».

Это хорошо, правда?
АЛЕКСЕЙ МОКРОУСОВ

МУЗЫКА МОЛЧАНИЯ, ИЛИ ВРЕМЯ ЗЕРКАЛ

частлив ли кот, смотрящийся в зерка-
ло? Что видит он там? Нагую девочку,
которую наблюдают еще чьи-то глаза?

Эротичен ли Бальтюс, столь часто рису-
ющий обнаженное тело и испытывающий,
судя по всему, к нему лишь единственный
тип влечения — эстетический?

Вся жизнь Бальтюса напоминает сон, в
котором живут герои его полотен. Сон оп-
ределенно счастливый.

Ему посвящали стихи Рильке и Элюар,
позировали Дерен и Миро, о нем писали
статьи Арто и Камю, а в его воспитание
внесли свою лепту все европейские столи-
цы, от Берлина и Парижа до Женевы и
Рима. Военную службу он проходил в
Марокко, а по Италии путешествовал вме-
сте с Андре Жидом. Феллини сказал: будь
он уверен, что возможно снять фильм о
живописи, своим героем избрал бы Баль-
тюса. И сам Пикассо покупал его работы
— чтобы позже подарить их Лувру.

Ребенком Бальтюс любил зимой смот-
реть на горы сквозь пелену падающего
снега. А когда позднее увидел восточную
живопись, к нему словно вернулось то,
детское, зрение. Он понял, насколько вос-
точное восприятие мира близко европейцу.

Избегавший прессы и вообще публично-
сти Бальтюс не любил давать интервью.
Известно всего три — все 1962 года, когда
благодаря поддержке Андре Мальро он
стал президентом Французской академии
в Риме и обосновался на знаменитой вил-
ле Медичи. Официальный пост, видимо,
заставил пойти на уступки, отказаться от
некоторых принципов.

Но и опубликованные тогда тексты интер-
вью выглядят скорее как репортажи, где
героя цитируют, и не более. Сам он просит
«лишь беседовать», а не задавать вопросы
в ожидании ответов. Жанр «разговоров о
себе» ему так же мучителен, как и его бли-

жайшему другу, Альберто Джакометти. «Я
не знаю, что сказать о том, что я рисую,
правда», — признается художник коррес-
понденту газеты «Монд».

Автопортрет (1943)

Он даже просит не помещать своей био-
графии в каталоги выставок. «Наилучший
способ открыть выставку, — говорил он ус-
троителям, — сказать: Бальтюс — это ху-
дожник, о котором ровным счетом ничего
не известно. А теперь смотрите картины».

В его высокомерном отказе от биогра-
фии, в нежелании обсуждать личную жизнь
и комментировать свое творчество нет вы-
мученной позы. Скорее это традиция Сезан-
на и Дега, настаивавших .на независимой
жизни картины, на анонимности творца.
Название одной из посвященных ему статей
— «Денди» — прочитывается не столько
как дань полузабытому феномену, но как
hommage' определенному стилю. Ведь у
денди не может быть обычной биографии

Дань уважения (франц).

Точно так же он не любит и галерейную
активность. Большинство выставок прохо-
дит, как правило, в музеях, от Метрополи-
тен и Галереи Тейт до Центра Помпиду.

В эпоху, когда царят масс-медиа, такая
позиция не в моде. Биографию себе ско-
рее выдумают, нежели вовсе от нее отка-
жутся. Долгая, годами длящаяся работа
над полотном (от первого до второго маз-
ка может пройти целая вечность) — тоже
словно из другого времени. Между 1966-
м и 1973-м годами он создает всего четы-
ре картины — зато какие! Среди них два
безусловных шедевра: «Турецкая комна-
та» (ныне в Центре Помпиду) и «Игроки в
карты» (в роттердамском музее Бойман-
са—Ван Бойнингена).

И Рильке мальчика заметил...

Балтазар Клоссовски де Рола родился в 1908
году. Еще в середине XIX века его предки
переселились из Польши во Францию. А
первая мировая война заставила его роди-
телей (отец — знаток живописи, чья моно-
графия о Домье интересна и сегодня, мать
— художница) перебраться из Парижа в
Берлин. Затем, после их развода, дети с
матерью оказались в Швейцарии. Именно
здесь происходит знакомство с Рильке, став-
шим близким другом Баландины Клоссов-
ски. Впоследствии она сыграет роль меди-
ума между поэтом и миром изобразитель-
ного искусства. И Рильке будет больше
внимания уделять ее сыну, чем собствен-
ной дочери. Двенадцатилетний мальчик
посылает поэту свои рисунки к «Мицу»,
сказке Рильке о найденном и вновь поте-
рянном коте. Летом 1921-го восхищенный
Рильке публикует в Цюрихе сорок его ри-
сунков со своим предисловием. Бальтюс
иллюстрирует по его просьбе и китайские
сказки. Рильке в восторге от глубины детс-
ких познаний в восточной культуре.

Но начало европейской известности при-
ходится на 1934 год, когда в парижской га-
лерее «Пьер» открылась первая персо-
нальная выставка Бальтюса. Разразился
скандал, вызванный непозволительной, на
взгляд зрителей, откровенностью полотен.

Восхищенный же Антонен Арто, отклик-
нувшийся на выставку рецензией, предла-
гает ему на следующий год работу над
«Ченчи», спектаклем, которому суждено

Турецкая комната (1963—1966)

войти в историю театра. И сам Бальтюс
надолго полюбит театр: декорации и костю-
мы к операм и драмам заказывают ему
крупнейшие режиссеры и драматурги, от
Барро до Камю.

Потомкам будет нелегко восстановить
образ XX века, если к ним попадут лишь
. картины Бальтюса. Примет времени в них
не найти. Персонажи не только не стремят-
ся определить себя через символы эпохи,
но словно даже и не догадываются , какой
век на дворе. Да и кому догадываться?
Кошкам, смотрящимся в зеркала? Обна-
женным девочкам в томных позах за нео-
жиданно отдернутой портьерой? Застыв-
шим фигурам, наполняющим улицы чув-
ством неясной тревоги?

Ощущение неуютности мгновенно возни-
кает при взгляде на бальтюсовские простран-
ства— даже в расслабленно-домашних, под-
черкнуто «семейных» сюжетах (чаще всего
ему позируют родственники, или дети близ-
ких друзей, или японка Сетсуко Идета, став-
шая его второй женой), где молодые ню по-
тягиваются на фоне пестрых обоев, или чи-
тают, развалившись в креслах, или просто
пребывают в томной неге, напоенной неяс-
ными грезами, похожей на забытье, обмо-
рок. Сон, балансирующий на грани яви и по-
тустороннего, туманного видения, чарует
многих. У Бальтюса он воспринимается еще
обостреннее — во многом из-за особенно-
стей художественной манеры.

Изображая тело, Бальтюс не стремится к
точности. Пропорции чаще всего не со-
блюдаются, голова оказывается слишком
большой для туловища, а во всех позах
ощущается неловкость, создающая впечат-
ление напряженности и неудобства, слов-
но мы без спросу вторглись в мир, который
этого не ожидал.

Эротизмом полны многие картины Баль-
тюса. Но излучает его не подчеркнуто избы-
точная сексуальность самих ситуаций. Баль-
тюс всегда словно обозначает жест в сторо-
ну чего-то, что может быть понято и как
запретное — куда влекутся смутные фанта-
зии подростка, страдающего депрессиями,
но не сознающего еще собственные помыс-
лы как грешные. Впрочем, художника зани-
мает вовсе не греховная подоплека — его
интересует живопись как таковая. Краски и
линии. Классические жанры: портреты, пей-
зажи, бытовые сценки.

Взгляд из Зазеркалья

«Бальтюс рисует прежде всего светом и
формами. Это свет стены, паркета, стула и
человеческой кожи, предлагающий нам
проникнуть в мистерию тела»1.

Что, собственно, происходит на полотнах
Бальтюса? Читают книжку, играют в карты,
одеваются. Кот таращится из-под стула, по-
трескивают дрова в камине.

Знают ли изображенные, что в мире су-
ществует время? Вряд ли. Послеполуден-
ная истома длится вечность. В мире зер-
кал времени вовсе нет. Быть может, жен-
щины и франты, проводящие часы у ту-
алетного столика, заняты самым
увлекательным делом на свете — они ис-
следуют миры, о которых им не расскажет
никто другой. Можно ли снять фильм,
весь построенный на зеркальных отраже-
ниях, или запечатлеть неуловимые чув-
ства, овладевающие всяким, кто обнару-
жит своего двойника?

Этим очарованы и бальтюсовские девоч-
ки-подростки, то напряженно всматриваю-
щиеся в ручное зеркальце, то протягиваю-
щие его коту.

Собственно, все его картины — это одно
пространство, взгляд начинает привыкать к
кушетке, к обоям, к застывшим позам. К
чему привыкнуть трудно, так это к тому,
как неожиданно вдруг возникают фигуры
из обивки стен, из самого воздуха, словно
ткущего персонажей. Нет, то не химеры —
фигуры обладают зримой массой, они
даже подчеркнуто скульптурны в своих за-

1 Antonin Artaud. Oeuvres completes, vol. II. Paris,
1956, p. 366

Японская фигура с черным зеркалом
(1967—1976)

стывших позах. Но их скульптурность, от-
свечивающая мрамором кожа лишь обо-
значают непосредственную связь со сре-
дой. Фигуры от среды зависят, поскольку
ей принадлежат. Попав на улицу (еще один
излюбленный сюжет Бальтюса), они всту-
пают в диалог с домами, другими фигура-
ми, хоть и старательно делают вид, что ни-
кого вокруг не замечают.

Сера, его любимец, точно так же не де-
лал различий между августовским маре-
вом, деревом на берегу моря и сидящей
фигурой под зонтом.

Чего у Сера не было никогда — так это
двусмысленной невинности, простодуш-
ной распущенности, что зачастую ощуща-
ются в полотнах Бальтюса. Задравшаяся
юбка в «Уроке гитары» (1934) являет нам
девичье тело без нижнего белья. И в сюже-
те «Японской фигуры с черным зеркалом»
(1967—1976) отсылка к любовному подтек-
сту очевидна. Но разве тот, кто смотрит на
Алису, его любимого кэрролловского пер-
сонажа, «вписывая» ей своим взглядом
порочность, рассказывает о самой Алисе?
Скорее уж о самом себе.

Иллюстрациями Тенниэла к этой книге
Бальтюс вдохновлялся много лет. Сам он
позднее говорил, что «никогда не переста-
вал видеть вещи таковыми, какими увидел
их в детстве, какими раскрылись они в
1912—1920 годах».

Ему вообще свойственна долгая память
о детских книгах. Прочитав в четырнадцать
лет «Холмы бурных ветров» Эмили Брон-
те (роман, известный в России как «Грозо-
вой перевал»), он словно попал в плен к
тексту, который завладел им с силой навяз-
чивой галлюцинации. Но лишь в 1933-м
возникнет графическая серия к роману. А
на основе ее — один из шедевров довоен-
ного Бальтюса, «Туалет Кэти».

Именно здесь едва ли не впервые возни-
кает у него тема зеркала, которым поглоще-
на героиня и которое так интригует зрителя
скрытой в нем недосказанностью. Заворо-
женность им приобретает у бальтюсовских
героев почти болезненный характер: они не
в силах оторвать взгляда от самих себя. И ког-
да зеркало отсутствует в «рамке» картины,
нас не оставляет впечатление, что оно все же
есть. Ведь даже спящие излучают флюиды
восторга от того, что их наблюдают. И этим
наблюдателем, этим существом из Зазерка-
лья оказывается зритель картины. Не отсю-
да ли рождается та неожиданная близость
Бальтюса китайской эстетике, где «картина
— это не копия какого бы то ни было пред-
мета материального или идеального мира,
а пространство «совместного рождения»
(бин шэн) всего сущего — пространство ак-
тивное, энергетически заряженное и функ-
циональное по своей природе»1?

Потустороннее в его полотнах возника-
ет не только из-за скрытого символизма
неподвижных фигур или странной роли
котов, чья родословная восходит, конечно
же, и к китайской мифологии (о китайских
мифах напоминают также другие персона-
жи бальтюсовской живописи, например, в
«Большой композиции с вороном», 1983—
1986), но и благодаря особенностям пись-
1 В. Малявин. Послесловие переводчика. — В кн.:

Дж.Роули. Принципы китайской живописи. М..
1989, с.140.

ма — чуть размытым контурам и плотной,
практически осязаемой атмосфере проис-
ходящего. Легкое марево, которое окуты-
вает людей и предметы, заставляет вгляды-
ваться в них пристальнее, позволяя увидеть
то, что ускользает от беглого взгляда. В этом
внимании к форме мира, в споре с идеей
Батая — «Взгляд на вещь, проникновение
в нее разрушает ее» — есть что-то от на-
следия раннего Возрождения или сезаннов-
ского понимания искусства как «гармонии,
параллельной природе». Видимо, Бальтюс
мог бы адресовать современной ему куль-
туре слова Филиппа Жакоте о Пикассо:
«Газеты ставят его рядом с Микеландже-
ло, Гойей, Веласкесом, упуская из виду
главное различие. Пикассо был, вероятно,
по-своему гениален, но это гений эпохи, в
сердцевине которой — пустота»1.

Бальтюс своими работами словно согла-
шается: да, эпоху не выбирают. Но никто не
обязывает тебя любить то время, куда ты
вынужденно попадаешь. Можно и в нем
оставаться верным тем пространствам,
которые оказываются ближе, — Сиене эпо-
хи кватроченто или японским островам.
Можно, ощутив себя частью беспрерыв-
ной линии, связывающей столь разные
эпохи, не доверять тому, как современ-
ность характеризует и оценивает сама себя.
А ежедневно отстаивать то, что тебе в ней
кажется важным.

1 Филипп Жакоте. Стихи. Проза. Записные книж-
ки. М.. 1998, с.66.
И|1ИИВМДИИ C-?£piz WiAf

НЕОЛИРИЗМ

Jean-Michel Maulpoix. La Poesie
comme Lamour. Paris, Essai sur la
relation lyrique. Paris, Mercure de France,
1998

Закончилась ли эпоха лирической поэзии?
Книга известного французского поэта и крити-
ка Жана-Мишеля Мольпуа ставит своей целью
дать ответ на этот вопрос. «Поэзия как любовь»
— своего рода итог, завершающее слово ее
автора в многолетней полемике, уже давно рас-
калывающей современную французскую по-
эзию на два лагеря.

Движение, к которому причисляет себя
Мольпуа, в истории новейшей французс-
кой литературы получило название «нео-
лиризм». Оно зародилось в 80-е годы XX
века в противовес господствовавшей в то
время «буквалистской», или «минималис-
тской», поэзии. Эта последняя возникла, в
свою очередь, как протест против слепого
следования творческому опыту сюрреали-
стов. «Минималисты» противопоставили
многословной риторике «лириков» лако-
низм и сдержанность поэтического выра-
жения, граничившие порой с полным «уду-
шением» слова (недаром в критике это
время часто именовалисп периодом «оле-
денения» французской поэзии, эпохой ее
«зимних стихов»). Одним из основных по-
стулатов приверженцев «минимализма»
стал отказ от тех «лирических иллюзий»
поэзии вообще и сюрреалистской в част-
ности, которые Франсис Понж в свое вре-
мя назвал «романтико-лирической раковой
опухолью», а современный поэт и критик
Кристиан Прижан обозначил еще более аг-
рессивно и провокационно — как «слюня-
во зияющее «я».

Раскол новейшей поэзии на «минимали-
стов» и «неолириков», как считает Моль-
пуа, был задан уже самой неоднозначнос-
тью понятия «лиризм» во французском
языке. Слово это, ставшее употребитель-
ным во Франции начиная с первой поло-
вины XIX века, помимо своего положитель-

ного значения — «энтузиазм творческого
порыва», сразу же обрело и другой, пре-
небрежительный оттенок — «неуместная
напыщенность стиля». Именно в этом
уничижительном смысле, замечает Моль-
пуа, часто воспринимал термин «лиризм»
литературный XX век. Многие его поэты
жаждали «подрезать крылья лиризму»,
видя в нем лишь выспренную сентимен-
тальность и вычурность самоизливающе-
гося «я».

Книга Мольпуа — ответ сторонникам та-
кого «упрощенного и поверхностного», по
его выражению, понимания лиризма. Она
представляет собою сборник написанных
в разное время статей и эссе, автор кото-
рых как бы всякий раз заново, находя все
новые аргументы и формы выражения,
спорит с этой давней «ленивой традицией».
Понятие «лиризм», считает он, слишком
долго связывали с гегелевским определени-
ем лирики как субъективного отражения
жизни души — в отличие от объективнос-
ти эпоса. Но время исповедальной лирики
ушло. Уже Флобер стремится к «лирично-
сти стиля», Аполлинер воспевает «визуаль-
ный лиризм», а Бретон отстаивает лиризм
в самой жизни. А это уже совсем иной
подход к лиризму: он уже больше не хочет
быть просто излиянием чувств.

Именно эту новую логику лиризма в трех
ее основных проявлениях — «критичес-
ком», «объективном» и «отрезвленном» —
и отстаивает книга Мольпуа. Так, критичес-
кое (или рефлексирующее) начало в совре-
менном лиризме Мольпуа видит в тех му-
чительных размышлениях поэта о законно-
сти своего права на творчество, которые
уходят корнями еще в эпоху Бодлера и Не-
рваля, впервые во французской поэзии на-
чавших «подрывную деятельность» и «по-
давших в суд» на самих себя и свое творче-
ство. Требование же объективности, вы-
двигаемое неолирикой, есть попытка
современного перегруженного противоре-
чиями сознания дать ответ на давние про-
клятые вопросы, находя смысл и оправда-
ние поэзии прежде всего в ее пристальном
наблюдении за самой реальностью. Поки-
нув «я», занятое самим собой, и перенеся
акцент на его отношения с другим, с жиз-
нью, «объективный» лиризм — или, как еще
его называет Мольпуа, «лиризм переплете-
ний» — ставит своей целью восстанавливать
и утверждать ту связь поэзии с миром, ко-
торая ранее так часто рвалась то под напо-
ром исповедального лиризма с его субъек-
тивностью, бьюшей через край, то под дав-
лением минимализма, который структура-
листски противопоставлял «объективность
реальности» и «объективацию текста». По
мнению Мольпуа, именно минимализм
второй половины XX века воздвиг барьер
между творческим опытом и жизнью и,
превратив белый лист бумаги в единствен-
но достойную внимания реальность («Рево-
люция возможна теперь лишь в граммати-
ке или синтаксисе», — утверждал минима-
лист Дени Рош), нанес сокрушительный
удар по непрерывности связи между словом
и предметом. Недаром как раз в это время
и заявили о себе неолирики, напомнив о
необходимости живой подвижной взаимо-
зависимости поэтического жеста и челове-
ческого существования и утверждая лири-
ческий, предполагающий «некую идеаль-
ную преемственность между словом и ве-
щью», статус стихотворения.

Итак, автор рассматривает неолиризм
(жаждущий «сопряжений и переплете-
ний» в противовес «разрывам и разъеди-
нениям» минималистов) прежде всего как
стремление поэтического «я» соединиться
с реальностью. Но что это такое — совре-
менное поэтическое «я»? И что являет со-
бою та объективная реальность, которая
окружает «лирического субъекта» и с ко-
торой он пребывает в непрерывных взаи-
моотношениях? В чем суть того «лиричес-
кого жеста», который адресует миру совре-
менная поэзия? Позицию Мольпуа нельзя
понять вне того фундаментального факта,
что в конце XX века бытие потеряло цело-
стность и осмысленность, распалось на
множество мелких, пусть разноцветных, но
хрупких осколков, — подобно тому, как
когда-то, символически предваряя буду-
щее, разбилось стекло бодлеровского «пло-
хого стекольщика» или героя «Окон» Сте-
фана Малларме. Человек XX столетия пе-
режил крах гуманистических идеалов, от-
казался от веры в Высшую Истину, потерял
четкие экзистенциальные ориентиры, и

мир предстал ему во всей своей непрочно-
сти, шаткости и трагической необъяснимо-
сти. «Современность обнажила и обособи-
ла, — пишет автор, — тот очаг неопреде-
ленности (центр пустоты, место зова и
просьбы), который еще в начале XIX века
скрывали религия, идеология или мораль».

Этот кризис сознания не мог не отра-
зиться и на поэзии. Сегодня, как утверж-
дает автор, время, когда она могла воспе-
вать, славить и стремиться к Вечному Аб-
солюту, безвозвратно ушло. Лиризм утра-
тил свои былые иллюзии, потерял веру в
утопию, религию. Он стал «отрезвлен-
ным». Если раньше поэт пусть и не откры-
вал, но по крайней мере непрерывно ис-
кал смысл Вселенной («орфическое объ-
яснение Земли»), то для «отрезвленного»
лиризма поиск ключа к ее пониманию за-
ведомо обречен на неудачу. Если рань-
ше поэзия признавала за собой право на-
ставлять, пророчествовать и приобщать к
Истине, то «отрезвленный» лиризм отре-
кается от профетического слова (как писал
Лоран Гаспар, «стихотворение не несет в
себе ответа на вопрос, поставленный че-
ловеком или миром. Оно лишь делает этот
вопрос глубже, острее...»). Если раньше
романтическая мифология представляла
поэтическое творчество как откровение и
мессианство, то «отрезвленный» лиризм
окончательно затоптал свой оброненный
еще во времена Бодлера ореол.

Понятие «отрезвленного», похоронив-
шего свои иллюзии лиризма позволяет
Мольпуа рассматривать историю фран-
цузской поэзии как своеобразную медлен-
ную смерть ее традиционного лирическо-
го героя, который постепенно теряет веру
в Идеал и икарическую «жажду воспаре-
ния». Напротив, он все сильнее поддается
соблазну «нисхождения» и наконец, уда-
рившись о землю, «задыхается», как Мал-
ларме, «от горлового спазма». «В своей
пламенной элегичности французская со-
временная поэзия, — пишет автор, — ста-
новится «элегией» о поэзии вообще, моги-
лой поэта...»

Но на этой могиле, словно Феникс из
пепла, вырастает совершенно новый, нео-
жиданный тип лирического героя, который
подобно расколовшемуся современному
бытию потерял свою целостную оформ-
ленность и состоит отныне из множества
кусочков, «личностных» фрагментов: «на-
следник без завещания, по выражению
Рене Шара, современный лирический ге-
рой соткан из многих людей». Ему столько
лет, сколько «одновременно Гомеру и Рем-
бо, у него обоняние Бодлера, череп Верле-
на, глаза Валери, плечи Рене Шара, сломан-
ная рука Мишо... горло Малларме...». Он
осуществляет внутри поэзии некое «коче-
вание» ,— «интеллектуальное, онтологи-
ческое и эмоциональное», становясь тем
самым одним из воплощений того поэта-
изгнанника, которого еще Платон обрекал
на вечное скитание за чертой своего горо-
да-государства.

Лишив своего лирического героя само-
сти и наделив его, таким образом, предель-
ной подвижностью, неолиризм как раз и
оказывается способен, по мнению Моль-
пуа, найти новый исход для той врожден-
ной беспокойной потребности в трансцен-
дентном, что заложена в каждой индивиду-
альности и ранее обретала успокоение в
религии или идеологии. Неолиризм видит
для нее новые возможности в обращении
поэзии к самой реальности — в ее загадоч-
ной «непрозрачности и простоте». Это то
обращение к реальности осязаемого живо-
го мира, когда основным центром притя-
жения становится лицо другого человека.
Именно этого другого современный лири-
ческий субъект, освобожденный от пре-
жней самоуглубленности, теперь более
всего и жаждет понять и принять в себя.
«Лирический субъект — это голос друго-
го, говорящего со мной, это голос других,
говорящих во мне, это тот голос, которым
я говорю с другими...В другом, и только в
нем, человек проверяет свое собственное
существование».

Стремясь таким образом к предельному
осуществлению формулы, заявленной еще
Рембо — «Я это другой», современность
и получает тем самым возможность дать,
по Мольпуа, свое собственное «трансцен-
дентальное» определение сути лирическо-
го жеста: «Поэзия как любовь». Только так,
объединив (вслед за Элюаром) эти два сло-
ва, неолирик рубежа XXI века способен
реализовать свой «энтузиазм творческого
порыва» в духовном измерении и тем са-
мым остаться «гражданином горизонта».

Таков итог размышлений Мольпуа о
«длинной цепочке исканий» (Октавио Пас)
новейшей поэзии. Этот итог представляет-
ся нам тем более значительным и важным,
что свидетельствует о глубинном жизнеут-
верждающем смысле духовной позиции

автора книги. Действительно: сочувствуя,
с одной стороны, постмодернистским ус-
тремлениям современной культуры — ее
отказу от веры в какие бы то ни было «бе-
зусловные» ценности и «большие проек-
ты», «Поэзия как любовь» настойчиво
ищет и находит, с другой стороны, спосо-
бы преодоления того ценностного реляти-
визма, к которому неизбежно приводит
подобный отказ. Утверждая любовь в ее
высокой жажде растворения и слияния с
другим как новую форму трансценденции,
Мольпуа пытается таким образом спасти
французский «отрезвленный» лиризм от
окончательного отрезвления — от той пу-
стоты и черной зияющей дыры, куда в лю-
бой момент может сорваться не видящее
Смысла постмодернистское сознание.

Только так, только благодаря своей вере
в Любовь, убежден виднейший современ-
ный французский лирик и критик Жан-
Мишель Мольпуа, поэзия конца XX века
все еще и способна осуществлять то, в чем
видится ему вековечное ее назначение —
«поддерживать в нас ощущение чуда».

А. ВИНОГРАДОВА

О ПОЛЬЗЕ ОГУРЦА
И ПРАВОТЕ ТЕЩИ

«Ничего смешного». Юмор, сатира,
пародия, афоризм. Составление, перевод,
справки об авторах А. Ливерганта. М.,
Новое литературное обозрение, 1999

То ли название сборника придумал не
сам составитель, то ли просто обрадовал-
ся творческой находке, но так или иначе,
именно с комментариев по сему поводу он
и начал свое предисловие: «Надо обладать
довольно специфическим чувством юмо-
ра, чтобы назвать юмористический сбор-
ник «Ничего смешного». Между тем на-
звание это — не каприз и не поза; скорее
желание настроить читателя на чуть менее
легкомысленный лад». Что ж, о количестве
смешного в антологии и впрямь судить
читателю. Как ни грустно, в самом «собы-
тии юмора» большая часть лавров, как
правило, пожинается не стороной порож-
дающей (шутящей), а воспринимающей, по
крайней мере в сфере устного юмора. Рис-
кнув пошутить, «порождающая сторона»
какое-то время с внутренним трепетом
ждет одобрения — взрыва смеха, и если
вместо него следует недоуменное или бла-
гожелательное молчание — а что дальше?
— то никакой суд в мире не признает ост-
роту остротой, и порождающей стороне
остается лишь оттачивать комическое мас-
терство, а сторона воспринимающая, слов-
но этакий купец-самодур, снисходительно
ожидает новых «номеров».

Обращаясь к «Ничего смешного»» «сто-
роне воспринимающей» нужно настроить-
ся на то, что ведущая линия в этой книге —-
пародийная. Это закономерно. В основу
антологии легли подборки англоязычных
литературных пародий, публиковавшихся в
70—80-е годы в «Вопросах литературы». От
соседства со статьями о многонациональ-
ной советской литературе, которыми чита-
телей журнала нещадно бомбила тяжелая
авиация литературоведов-соцреалистов,
возникал дополнительный пародийный
смысл.

Пародия, к удовольствию читателя, пони-
мается составителем широко. Это пародия
не только на личности (Брет Гарт, Хемин-
гуэй, Генри Джеймс), но и на жанры, что
дает полнейший простор составительской
воле. Любопытно, кстати, что среди изоби-
лия пародий на англо-американский лите-
ратурный бомонд нет пародии на О. Ген-
ри, и вовсе не оттого, что составитель по-
ленился: их практически не существует.
При всей своей кажущейся открытости,
обнаженности в смысле приемов, в новел-
лах О. Генри есть что-то неуловимое, не по-
зволяющее пародисту быстро и мастеро-
вито совершить литературное заклание.

Что же касается жанровой пародии, то
она, в принципе, включает в себя все мно-
гообразие комической литературы, и афо-
ризм — при желании — можно счесть па-
родией на наши потуги быть глубокомыс-
ленными в повседневности. Так или иначе,
под переплетом антологии А. Ливерганта
собралась великолепная компания остро-
словов, а их речения — дабы не создавать
ощущения монотонности — издатели вер-
но решили разбросать по всей книге в виде
своеобразных заметок на полях. Прием
постмодернистский («НЛО» за постмодер-
низм горой) и очень удачный. Всегда при-
ятно отвлечься от текста, чтобы прочитать
свифтовское «Все хотят долго жить, но ста-
реть не желает никто». Под стать Свифту и
доктор Сэмюэл Джонсон: «Огурец следу-
ет тонко нарезать, поперчить, полить уксу-
сом — а затем выбросить за ненадобнос-

тью». Это вовсе не упражнение в абсур-
дизме (хотя абсурдизм как раз неплохо чув-
ствовал себя в эпоху рационализма). Это
мудрое наблюдение за нашей бурной ак-
тивностью при достижении целей, которые
нам, мягко выражаясь, не совсем ясны.

«Афористам» в антологии отлично по-
могают «лексикографы». Юмористы и са-
тирики всех времен испытывали искуше-
ние посостязаться с теми, кто составляет
всевозможные словари — тут пародисту
великое раздолье. И в настоящей антологии
отражены попытки такого состязания. Сэ-
мюэл Джонсон, впрочем, сам был профес-
сиональным лексикографом, и кому как не
ему были ведомы тонкости этого особого
вида искусства. Джордж Бернард Шоу не
оформлял свои афоризмы в виде ирони-
ческого словаря, но его определения, вро-
де «Мученичество — это единственный
способ стать знаменитым, не имея способ-
ностей» или «Газета — это печатный
орган, не видящий разницы между падени-
ем с велосипеда и крушением цивилиза-
ции», так и просятся в словарь. Менее из-
вестен у нас кумир американских интеллек-
туалов первой трети XX века Генри Мен-
кен, представленный своим «Джазовым
Вебстером». У него газета — «способ сде-
лать невежественных людей еще более не-
вежественными, а безумных — еще более
безумными». Какая юмористическая анто-
логия обойдется без упоминания теши, и
составитель вполне элегантно ликвидиру-
ет этот пробел с помощью менкеновского
«Самоубийство — запоздалое признание
правоты тещи».

Огорчительно, однако, что по неким при-
чинам в книгу не попали еще два великих
«лексикографа». И если отсутствие Оска-
ра Уайльда, вероятно, можно объяснить
тем, что свои блестящие афоризмы он вкла-
дывал в уста героев собственных пьес, то
«неявка» Бирса непонятна. Автор «Слова-
ря Сатаны» при всей своей мизантропии
сделал вклад в развитие американской са-
тиры, который трудно переоценить.

Впрочем, для антологии важнее не отсут-
ствующие, а присутствующие. И в этом
плане она являет собой раздолье имен и
талантов. Это и великолепная когорта анг-
лийских юмористов, группировавшихся
вокруг «Панча», и блестящая плеяда аме-
риканских острословов, писавших для по-
лучившего известность в 20-е журнала
«Нью-Йоркер». Правда, одной коротень-
кой публикации неподражаемой Дороти
Паркер, наверное, недостаточно, чтобы по
достоинству оценить силу таланта писа-
тельницы, которую в 20—30-е годы всерьез
считали самой остроумной женщиной
Америки. Но «Ничего смешного» — не
единственный сборник, где публиковались
переводы этого мастера.

Совершенно по-новому выглядит Арт
Бухвальд. В брежневские времена могло
сложиться впечатление, что это убежден-
ный марксист-ленинец, подобно Майку
Куину бичующий язвы американской псев-
додемократии, — по крайней мере таким
он выглядел в нашей периодике: брали что
выгодно, да и за права не платили. Но вот в
сборнике А. Ливерганта мы увидели со-
всем нового Бухвальда — остроумного,
изобретательного, блестяще откликающе-
гося на злобу дня.

«Ничего смешного» содержит много на-
ходок, способных убедить, что не Шоу еди-
ным славна английская юмористика и не
Твеном — американская. Твена, кстати,
тоже не позвали на пир острословия, ско-
рее всего из-за того, что его и так много
печатают. Тем не менее антология, повто-
ряю, интересна как раз теми, кто в ней при-
сутствует. А это и Фрэнк Салливен с Вуди
Алленом, и Джон Коллинз Сквайр с Патри-
ком Кэмпбеллом, и многие, многие другие.
А главное — это американец Джеймс Тэр-
бер, который удивительно удачно сочетал
в себе английскую культуру подтекста с
американским гротеском.

Но собрать антологию — это еще полде-
ла. Надо ее перевести. Как известно, среди
многих определений юмора есть и такое:
«Юмор — это то, что остается при перево-
де с одного языка на другой». В этом смыс-
ле юмор сродни поэзии: его ориентирован-
ность на стиль и нюансы не выносит при-
близительности. Антология «Ничего смеш-
ного» хорошо переведена, и хотя, наверное,
можно спорить о частностях, в ней есть
тон, вкус, стиль, а это самое важное.

Итак, творения английских и американс-
ких острословов стали достоянием русской
культуры. Каждый, наверное, найдет в этой
книжке что-то полезное для себя, но, на
мой взгляд, интересней другое. Как видно
из книги, граждане Соединенных Штатов и
Соединенного Королевства сказали нема-
ло смешного, горького и едкого по поводу
того, что происходит в их родных странах.
Но если принять во внимание, сколько эти

страны сделали для мировой цивилизации,
картина и вовсе покажется впечатляющей
— могучий союз острого слова и несокру-
шимого дела.

С. БЕЛОВ

ТРЕТЬЯ ИМПЕРИЯ:
КАЖДОДНЕВНЫЙ АД

Виктор Клемперер.Свидетельст-
вовать до конца. Из дневников 1933 —
1945. Перевод с немецкого Е. Маркович.
М., Издательская группа «Прогресс»,
1998

Эта книга увидела свет в Германии в 1995
году — через несколько десятилетий после
того, как была написана, и через тридцать
пять лет после смерти автора (1965). Изда-
ние стало бестселлером, появились пере-
воды на другие языки, много рецензий.
Посмертно Виктор Клемперер был удосто-
ен премии имени Ханса и Софи Шолль1
города Мюнхена. Теперь избранное из этих
весьма обширных дневников вышло и в
России следом за публикацией перевода
его книги «LTI. Язык третьего рейха. За-
писные книжки филолога».

Почти все, кто писал о дневниках Клем-
перера, сравнивали их с «Дневником Ан-
ны Франк», и такое сопоставление более
чем естественно. С той разницей, что в
данном случае автор — зрелый человек,
гораздо лучше разбиравшийся в сути про-
исходящего и способный глубже осмыс-
лить масштабы несчастья, которое Гитлер
навлек на Германию. Кроме того, это че-
ловек рафинированной культуры, полу-
чивший образование в университетах
Мюнхена, Берлина, Женевы и Парижа,
прекрасно владеющий пером. Виктор
Клемперер был специалистом по роман-
ской и германской филологии, автором
ряда монографий по истории французс-
кой и немецкой литературы. С 1920 года он
жил в Дрездене, занимал должность орди-
нарного профессора Высшего техничес-
кого училища. Но с приходом нацистов к
власти благополучному профессорскому
существованию пришел конец. Для Клем-

1 Ханс Шолль (1918—1943), Софи Шолль (1921—
1943) — создатели антифашистской молодеж-
ной организации, казненные гитлеровцами.
перера, еврея по национальности, нача-
лись беспросветные будни изгоя — в об-
ществе, где не осталось места тем идеа-
лам, что вдохновляли великих мыслителей,
которые являлись объектом его исследо-
ваний. Мало помогли ученые заслуги и
даже то, что во время первой мировой
войны он добровольцем ушел на фронт.
В 1935 году Клемперера увольняют с ра-
боты согласно «Закону о государственных
служащих», принятому 7.4.1933 г., хотя и
до этого в училище его фактически бой-
котировали: приходилось читать лекции
одному-двум слушателям. Затем следует
выселение из недавно построенного соб-
ственного дома; вместе с женой-«арий-
кой» их принудительно водворяют в обще-
житие, именовавшееся «еврейским до-
мом», потом — еще два переезда, в дру-
гие «еврейские дома». Ученый отбывает
трудовую повинность и приобретает но-
вые профессии: упаковщика чая, потом
рабочего на картонажной и бумажной
фабриках. До крушения гитлеровского
режима на долю Клемпереров выпадает
еще одно страшное испытание — разру-
шительная бомбардировка Дрездена 13
февраля 1945 года.

И все эти годы Виктор Клемперер ведет
дневники, жена через верных людей помо-
гает переправлять заполненные тетради в
надежные места. Таким образом все на-
писанное удается сохранить. Ведение
дневника, в котором содержались резкие
оценки идеологии и политики фашистских
властей, уже само по себе было несомнен-
ным подвигом. Легко вообразить, что гро-
зило бы автору, если бы такие материалы
были обнаружены. 8 февраля 1942 года
Клемперер записывает: «Страх, что моя
писанина однажды может довести меня до
концлагеря, и в то же время чувство, что
делать эти записи — мой долг, моя жизнен-
ная задача, моя профессия». О том, как он
понимает смысл этой «жизненной зада-
чи», автор размышляет постоянно: «На-
блюдать все до последней детали, записы-
вать, не спрашивая, удастся ли когда-ни-
будь использовать эти записи, посчастли-
вится ли им выйти в свет»; «Из позорных
и безумных деяний национал-социалистов
я выбираю и описываю только те, с кото-
рыми у меня, тем или иным образом,
имеются личные точки соприкосновения.
Все остальное можно прочесть в газетах»;
«Я записываю только самое ужасное,

фрагменты безумия, в которое мы все
погружены»; «В этой нотной тетради ле-
жат последние листы моего дневника. Се-
годня их увезут. Но я продолжаю писать.
Это — мое геройство. Я хочу свидетель-
ствовать, хочу оставить точные свиде-
тельские показания!»; «Речь идет не о
крупных событиях, а о буднях тирании, о
буднях обычно забывают. Тысяча комари-
ных укусов хуже, чем один удар по голо-
ве. Я наблюдаю и описываю комариные
укусы...»

Именно то, о чем часто забывают, о чем
нельзя прочитать в газетах и что не попа-
дает в «большую» историю, составляет
главную ценность книги Клемперера. То,
как глобальные процессы отражаются на
повседневной жизни конкретных людей и
в их умах, как самые жестокие, античело-
веческие идеи заражают души масс и ка-
кие испытания выпадают на долю жертв
этих идей.

Первые год-полтора после установления
гитлеровской диктатуры Клемперер, как и
многие его друзья и знакомые, твердо рас-
считывал, что нацистский режим недолго-
вечен: «...повсюду, или почти повсюду,
ощущается теперь проблеск надежды. Так
не может долго продолжаться». Одна из
записей подобного рода, сделанная в ап-
реле 1933 года, носит полуанекдотический
характер: передавая мнение одного свое-
го знакомого, что «французы-де нас осво-
бодят», Клемперер прокомментировал это
так: «...я действительно верю, что они сюда
придут, и очень многие... будут привет-
ствовать их как освободителей». Ожида-
ние близких перемен появилось и после
«ночи длинных ножей», когда Гитлер рас-
правился с высшим командованием штур-
мовых отрядов, конкуренции с которыми
опасались и сам фюрер, и генералы рейх-
свера. Клемперер и многие другие вос-
пряли духом, видя, что «они друг друга по-
жирают», но чуда не случилось. Периоды
надежд чередовались с периодами отчая-
ния. В связи с «юбилеем» гитлеровского
режима он пишет: «Три года! А может
затянуться и на сто лет». В сущности, из-
за подобных колебаний настроения Клем-
перер и пропустил момент, когда еще
можно было покинуть страну, эмигриро-
вать. Потом это стало невозможно. Са-
мым жестоким разочарованием для Клем-
перера и его единомышленников явилось
то, что немцы в своей массе поддержива-
ли Гитлера: «Мои убеждения касательно
немецкой нации и прочих национально-
стей стали шататься, как зубы во рту у ста-
рика». В записях первых лет войны, когда
Германия одерживала быстрые победы,
автор стремился противостоять всеобще-
му ликованию, охватившему страну: «И
все же мы можем, должны и можем не
верить иллюзии, что Англия и Франция
позволят себя уничтожить».

Характерно, что с самого начала автор
дневников сопоставляет фашистский ре-
жим с коммунистическим, находя в них
общие черты. Так, еще в 1933 году он от-
метил: «...для меня в конечном итоге на-
ционал-социализм и коммунизм тожде-
ственны: оба материалистичны и склонны
к тирании, оба презирают и отрицают сво-
боду духа и индивида». Высказывания та-
кого рода не единичны, правда, это не по-
мешало автору после окончания войны —

и, очевидно, под впечатлением нацио-
нальной катастрофы — вступить в ком-
партию и принимать от властей ГДР на-
грады и почести.

Виктор Клемперер — в отличие от подав-
ляющего большинства своих соплеменни-
ков — остался жив, эпопея жизни (а вернее
— страданий и прозябания) в третьей им-
перии завершилась. О германском фашиз-
ме написаны сотни книг, тысячи статей.
Казалось бы, известно все. Но дневниковые
записи Клемперера доказывают, что это не
так. Перед нами документ, поражающий
своей подлинностью, в котором ничего не
искажено, не подправлено, не приукраше-
но, как это бывает с позднейшими воспо-
минаниями. Свидетельства такого рода ред-
ки и потому особенно ценны для потомков.

Л. ГИНЦБЕРГ
ФЕДЕРИКО АНДААЗИ

Благочестивые

Federico Andahazi, Laspiadosas

Plaza & Janes, 1999

Молодой аргентинский писатель Федери-
ко Андаази стал широко известен на роди-
не и за рубежом благодаря своему рома-
ну — бестселлеру «Анатом». Его новая
книга также привлекла внимание не толь-
ко аргентинцев, но и всех, кому интересна
личность лорда Байрона. Впрочем, глав-
ный герой книги не он, а доктор Полидори
— скромный секретарь великого поэта.
Находясь в окружении Байрона, Перси
Биши Шелли и МерИ Шелли, он и сам был
не чужд творчества: его повесть «Вампир»
была написана почти за сто лет до знаме-
нитого «Дракулы». Героинями романа
Ф. Андаази стали три «благочестивые» се-
стры Полидори, вдохновившие его на со-
здание повести. Тропою зла они привели
скромного литературного секретаря в ад,
каким является творческая слава, быть
автором «Вампира».

МАРИЯ ЭСТЕР ДЕ МИГЕЛЬ

Денди при дворе короля Альфонса

Maria Esther de Miguel. Un dandy en
la corte del rey Alfonso

Planeta, 1999

Одна из самых читаемых в Аргентине пи-
сательниц Мария Эстер де Мигель (в про-
шлом монахиня, сельская учительница и
директор Национального фонда искусств)
среди прочих тем обращается к аргентин-
ской истории. Герой ее нового романа,
сразу же попавшего в списки бестселлеров,
— Фабиан Гомес-и-Анхорена, реально су-
ществовавший аристократ из Буэнос-Ай-
реса, родившийся в середине прошлого
века, — отправляется жить в Европу. Там
он держится на равных с флорентийской и
парижской знатью, а также, с членами ис-
панского королевского двора в изгнании и

даже становится близким другом короля
Альфонса XII. Дабы описать мадридский
период жизни персонажа, автор сама со-
вершила путешествие в Испанию. Истори-
ческая достоверность романа несомненна,
ибо писательница строго следует правилу
ограничивать рамки художественного вы-
мысла при воссоздании облика реальных
лиц и событий прошлого.

ХАНИФ КУРЕЙШИ

Близость

Hanif Kureishi. Intimacy

Scribner, 1999

Новый роман известного английского пи-
сателя Ханифа Курейши вызвал оживлен-
ную реакцию в прессе. «Причиняя кому-
то боль, ты волей-неволей вступаешь с ним
в близость», — так рассуждает герой этой
повести Джей, собирающийся навсегда
расстаться со своей возлюбленной и их
общими маленькими детьми. Книга пред-
ставляет собой внутренний монолог Джея
— хронику его душевного кризиса. По
мнению рецензентов, «печальная красота
этих строк, внезапно открывающих читате-
лю глаза на истинную природу человека,
спасает повесть от риска превратиться в
очередную мрачную интроспекцию».

СТИВЕН УОТСОН

Готовьтесь к святым: Гертруда Стайн,
Вирджил Томпсон и популяризация
американского модернизма

Steven Watson. Prepare For Saints: Ger-
trude Stein, Virgil Thompson and the Main-
streaming of American Modernism

Random House, 1999

Стивена Уотсона называют виртуозом от
литературоведческой журналистики. По
мнению критиков, его книга 1991 года
«Странные соседи по постели: первый
американский авангард» стала непревзой-
денным образцом исторических моногра-
фий, систематизирующих и анализирую-
щих сложные явления литературы и искус-
ства. Хроникальные обзоры соседствуют
со словариками жаргона, малоизвестные
фотографии — с подлинными статьями из
прессы тех лет. В новой книге Уотсон при-
ложил тот же метод к одному из решающих
моментов в судьбе модернизма — истории
создания оперы «Четверо святых в трех
актах», поставленной в 1934 году. Ее либрет-
то писала Гертруда Стайн, а музыку —
Вирджил Томпсон. Именно с этой оперы
началась эра театрального авангарда в
США.

ЭЛЛЕН ЛУИЗА ХАРТ, МАРТА НИЛ СМИТ

Эмили Дикинсон: Раскрывай меня
осторожно (интимные письма к Сью-
зен Хантингтон Дикинсон)

Open Me Carefully: Emily Dickinson’s
Intimate Letters to Susan Huntington
Dickinson

Ed.by Ellen Louise Hart and Martha Neil Smith
Paris Press, 1999

Биографы Эмили Дикинсон сломали нема-
ло копий, споря о подлинной истории вза-
имоотношений Эмили Дикинсон с женой
ее брата Остина — Сьюзен. Если верить
легендам, они были близкими подругами,
но затем вдруг рассорились на целых пят-
надцать лет. Впрочем, именно Сьюзен об-
мыла тело Эмили, когда та скончалась. Со-
ставители данного сборника писем (сюда
же включено более двух десятков стихотво-
рений, которые ранее не было принято свя-
зывать с именем Сьюзен) придерживают-
ся мнения, что Эмили и Сьюзен весьма
близко общались в течение длительного

времени вплоть до смерти поэтессы, еже-
дневно обмениваясь «стихописьмами» (по
выражению Сьюзен). Более того, по мне-
нию Харт и Смит, Сьюзен выполняла роль
«первого читателя» произведений Эмили
— об этом свидетельствуют немногие уце-
левшие послания самой Сьюзен.

ПАМЕЛА НЕВИЛЛ-СИНГТОН

Фанни Троллоп: жизнь и приключения
умной женщины

Pamela Neville-Sington. Fanny Trollop:
The Life and Adventures of a Clever Woman

Viking, 1998

Фанни Троллоп вошла в историю прежде
всего как мать известного английского писа-
теля Энтони Троллопа. Менее известно, что
она и сама была писательницей — и не толь-
ко. Финансовые затруднения и жизненные
разочарования вынудили Фанни Троллоп —
к тому времени мать шестерых детей — ис-
кать счастья в Америке. Но и там все ее сме-
лые предприятия, например создание парка
аттракционов, совмещенного с театром,
музеем и торговым центром, успеха не име-
ли. Находясь на грани разорения, она реша-
ется написать книгу о своем американском
путешествии... и в 53 года просыпается зна-
менитой. За два последующих десятилетия
она выпустила более 40 книг — в основном
романы. По мнению рецензентов, биографу
удалось передать дух эпохи и характеры пер-
сонажей. Не отрицая всей сложности отно-
шений Энтони Троллопа с его матерью,
Невилл-Сингтон все же высказывает предпо-
ложение, что Фанни стала прототипом одной
из самых обаятельных его героинь — Глен-
коры Паллистер.
ИСПАНИЯ

СЧАСТЛИВЫЙ

ФИНАЛ

СРЕДИЗЕМНОМОРСКОЙ

ИСТОРИИ

В море можно найти все что
угодно, заметил в свое время
Дж. Конрад. Лауреат многих
премий Мануэль Висент на-
шел в средиземноморских во-
дах источник вдохновения,
фон, на котором разворачива-
ются события в его новом ро-
мане «Они — морские» (из-
дательство «Альфагуара»), а в
конечном счете — и очередной
литературный успех. Он стал
лауреатом авторитетной пре-
мии «Альфагуара» за роман,
которая присуждается в этом
году во второй раз.

Премия размером в 175
тысяч долларов была вручена
в мадридском литературном
кафе «Хихон» в присутствии
известных испанских и лати-
ноамериканских писателей,
журналистов, издателей и
кинематографистов. Поздра-
вить коллегу пришли Фернан-
до Дельгадо, Марио Бенедет-
ти, Эльвира Линдо, Роса Ре-
гас (член жюри) и — что осо-
бенно почетно — Нобелевский
лауреат Г. Гарсиа Маркес, а
также министр образования и
культуры Мариано Рахой.

Как отметило жюри, такую

Мануэль Висент принимает поздравления от генерально! о дирек-
тора издательской группы «Сантильяне» Исабель де Поланко и
Г. Гарсиа Маркеса

высокую оценку Мануэль Ви-
сент получил не только как
романист, но и как журна-
лист. Уже долгие годы он яв-
ляется неизменным автором
крупнейшей мадридской газе-
ты «Паис» и виднейшей фи-
гурой в испанской публици-
стике последних десятиле-
тий.

Что касается достоинств ро-
мана-призера, то их немало.
Повествование начинается
весьма интригующе: «В авгу-
стовское воскресенье в два
часа пополудни в водах бух-
ты появилось тело Улисса
Адсуара». Жив он или мертв,
читателям предстоит решать
в конце романа. Пока же их
ждут другие впечатляющие
открытия: главный персонаж
со столь красноречивым ми-
фологическим именем вос-
кресает из того самого моря,
что поглотило его десять лет
назад, а теперь возвратило,
уступив силе чувства тоско-
вавшей по возлюбленному
женщине.

Вот как объясняет иносказа-
тельность этой истории сам
автор: «Такое — то есть исчез-
новение и возвращение —
может случиться не только на
море, но и на асфальтовой
тверди любого города. Расста-
ются и через много лет встре-
чаются бывшие сокурсники,
супруги, любовники... Тонуть
и всплывать можно по-раз-

ному... Масса «утонувших»
бродит по улицам в поисках
берега, где их ждут и всегда
узнают их любимые».

ИТАЛИЯ

СОВЕТНИК
ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА
И ИЗДАТЕЛЬСКИЕ
«СВИНЬИ»

Опубликованный недавно
респектабельным издатель-
ством «Эйнауди» роман «Со-
гласно объявлению» стоил его
автору, Фабрицио Рондолино,
многообещающей политичес-
кой карьеры. Член группы со-
ветников при премьер-мини-
стре Массимо Д’Алема, тру-
дившийся на ниве создания
имиджа главы правитель-
ства, стал жертвой слишком
ревностных стражей обще-
ственной нравственности.

В итальянской прессе за-
мелькали сообщения о том,
что роман содержит «вульгар-
но-непристойные» сцены, и
это было признано несовме-
стимым с политической де-
ятельностью автора. Странно,
что печатное слово вызвало
столь бурную реакцию в стра-
не, где бывший член парла-
мента, знаменитая порно-
звезда Чиччолина, грозится
вернуться в политику.

Ф. Рондолино использовал
разгоревшуюся полемику, что-
бы яростно наброситься на пу-
ританство итальянской поли-
тической системы и выступить
в защиту свободы слова. В сво-
их многочисленных интервью
и статьях он, в частности, го-
ворил, что в издательских кру-
гах полно «свиней», которые
«трясутся над своей политичес-
кой девственностью», а из-за
присущей им агрессивной мен-
тальности они готовы подозре-
вать любого, решившегося на
откровенность, в грязном рас-
чете. Возмутитель спокойствия
отказался от своего поста, ре-
шив полностью посвятить себя
литературному труду. Возмож-
но, на этом поприще его ждет
больший успех: ведь опублико-
ванная два года назад первая
книга Ф. Рондолино — «Такая
хорошая должность» — получи-
ла престижную премию «Мон-
делло» за лучший литератур-
ный дебют.

США

ВСЕ СЛЕЗЫ МИРА
В ОДНОЙ КНИГЕ

Крокодиловы слезы, слезы ра-
дости, слезы умиления, счас-
тья, боли, страдания и волне-
ния. Человек приходит в этот
мир под собственный плач, а
уходит под плач близких. Этот
естественный для человека
способ выражать всевозмож-
ные эмоции исследует в сво-
ей не менее эмоциональной
книге «Слезы: культуроведчес-
кий экскурс в историю плача»
(издательство «Нортон») профес-
сор Томас Лутц. Его обзор по-
истине широк, ведь первые,
иконографические изображе-
ния плачущих относятся к XIV
веку до нашей эры.

Плачущие персонажи — не
редкость в мировой классике; в
частности, автор обращается за
примерами к произведениям
Гомера и Шекспира. С появле-
нием кинематографа слезы
перекочевали на экран, поло-
жив начало слезливым мелод-
рамам, а с приходом телеви-
дения отдельные мелодрамы
разрослись до целых сериалов
— «мыльных опер». Как кон-
статирует Томас Лутц, ныне без
слез, образно говоря, не обхо-
дится ни высокое искусство, ни
народное творчество.

ЕЩЕ ОДНА ЛОЛИТА

История знаменитой «Лоли-
ты» известна всему миру.
Бесконечная череда разобла-
чительных статей, скандалов
и судебных процессов пресле-
дует набоковскую героиню. Не
успели отгреметь сражения в
связи с выходом на экраны
фильма Адриана Лайна, как
разразился очередной скан-
дал в Италии. Молодая писа-
тельница Пиа Пера опублико-
вала «Дневник Ло» — историю
Гумберта и Лолиты, увиден-
ную глазами самой нимфет-
ки. Крупнейшие издательства
Европы и Америки уже скупи-
ли было права на издание
книги, когда в дело вмешал-
ся сын Набокова Дмитрий с
угрозой подать в суд за ко-
щунственное отношение к про-
изведению отца и за плаги-
ат. И вот новая сенсация.
Известный мастер юмора и
политической сатиры — аме-
риканская писательница
Эмили Прейгер выпустила в
издательстве «Рэндом хаус»

роман «Роджер Фишбайт»,
язвительную и обескуражива-
ющую пародию на «Лолиту»
Набокова. Рассказчиком вы-
ступает сама «жертва» домо-
гательств со стороны отчима
— 15-летняя Лаки Леди Лин-
дерхоф, которая находится в
тюрьме для малолетних пре-
ступников в ожидании дуда:
ее обвиняют в убийстве.

Современная Лолита, в от-
личие от своей литературной
предшественницы, далеко не
наивна. Девочка хорошо раз-
бирается в жизни окружающих
ее взрослых (а это, главным
образом, алкоголики и извра-
щенцы, любители «нимфе-
ток»). Отец оставил семью
много лет назад, мать —
пьяница, которая влюбляется
в жильца (заявленного в на-
звании Роджера Фишбайта) и
начинает ревновать его к до-
чери. Отослав дочь подальше,
в пансионат, она выходит
замуж за Фишбайта, однако
новоиспече»£ный муж и от-
чим убивает ее и отправляет-
ся с падчерицей в интимное
путешествие, всячески балуя
девочку и склоняя ее к сожи-
тельству. Впрочем, этот про-
тивоестественный союз длит-
ся недолго: Фишбайт изменя-
ет своей «Лолите» с малолет-
ней красоткой фотомоделью,
за что ему приходится попла-
титься жизнью.

Эмили Прейгер стремится
вызвать у читателя шок, и это
ей удается. Роман изобилу-
ет мрачными подробностями
в описании опасностей, кото-
рые поджидают детей на каж-
дом шагу. Никто не забыт: ни
похищенные подростки, ни
дети, подвергающиеся наси-
лию дома, ни маленькие
рабы и проститутки из Азии,
ни малолетние преступни-
ки... Главная героиня посто-
янно является объектом не-
здорового внимания со сто-
роны практически любого
мужчины — будь то дворник,
учитель, держатель пансиона
или очередной дружок мате-
ри. Сорок пять лет спустя пос-
ле набоковской «Лолиты» сло-
ва о «более счастливом поко-
лении в более безопасном
мире» могут вызвать у Лаки
лишь горькую усмешку.

ФРАНЦИЯ

НЕОЖИДАННЫЙ
БАЛЬЗАК

Весь 1999 год прошел во Фран-
ции под знаком 200-летнего
юбилея Оноре де Бальзака.
Этому событию посвящались

Молодой Бальзак

выставки, конференции, мно-
гочисленные публикации в
литературных журналах, на
полках книжных магазинов
появились новейшие переиз-
дания произведений писате-
ля. Казалось бы, о Бальзаке
известно все или почти все и
изучены все документы,
имеющие отношение к его
жизни и творчеству. Тем при-
ятнее стал сюрприз, ожидав-
ший посетителей замка Туа-
ри на юге страны, — в кар-
тинной галерее владельца
замка впервые был выстав-
лен на обозрение карандаш-
ный рисунок, изображающий
молодого, веселого и еще
вполне беззаботного писате-
ля. Этот портрет, авторство ко-
торого не установлено, был
случайно найден в семейном
архиве виконта Поля де ля
Пануза. В настоящее время
виконт известен главным об-
разом как основатель круп-
нейшего зоологического парка
страны, но его предки зани-
мали видное место в государ-
ственной и культурной жиз-
ни Франции. Среди бесцен-
ных сокровищ, обнаруженных
в 55 сундуках семейного ар-
хива, — свидетельства 9 сто-
летий европейской истории, в
том числе 500 писем испан-
ского короля Филиппа V и бу-
маги министра финансов
Франции времен Людовика
XV. Однако самой неожидан-
ной находкой стал портрет
Бальзака, к которому было
приложено письмо Огюста Ро-
дена, датированное июлем
1894 года. Это письмо созда-
теля многочисленных скуль-
птурных портретов писателя
адресовано прадеду Поля де ля
Панузу. В нем скульптор бла-
годарит графа Анатоля за воз-
можность ознакомиться с
рисунком. Кроме того, Роден
сообщает, что сфотографировал
портрет и просит разрешения
передать фотографию брюс-
сельскому коллекционеру, со-
биравшему все связанное с
жизнью Бальзака.

ЯПОНИЯ

БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ
УСПЕХ

МОЛОДОГО АВТОРА

Вихрем ворвался в современ-
ную японскую литературу 22-
летний Кэйитиро Хирано, удо-
стоенный престижнейшей
премии им. Акутагавы за

свой роман «Затмение». За
три-четыре недели сразу пос-
ле присуждения премии кни-
га разошлась тиражом более
400 тысяч экземпляров, что
вознесло ее молодого автора
на литературный Олимп
страны. В Японии в столь мо-
лодом возрасте подобного ус-
пеха добивались лишь Юкио
Мисима и Кэндзабуро Оэ.

«Затмение» — это история
странствий молодого монаха
XV века, пересекающего Южную
Францию на пути во Флорен-
цию. В этом «романе воспита-
ния» главный герой посвяща-
ется в тайны алхимии и люб-

ви, присутствует на судебном
процессе над ведьмой и при-
нимает самое непосредствен-
ное участие в различных при-
ключениях, которые способству-
ют его духовному росту. Крити-
ки высоко оценивают роман
Кэйитиро Хирано и особо под-
черкивают сложную структуру
книги и столь нечастую для
японской прозы черту, как ис-
пользование идеограмм.

По материалам газет «Монд»
(Франция), «Паис» (Испания),
«Стампа-Туттолибри» (Италия),
журнала «Ньюсуик» (США).

Книги, занимающие первые 10 мест
в списке бестселлеров
журнала «Л’Экспресс» (Франция)
от 14 ноября 1999г.

1. Amelie Nothcomb. STUPEUR ЕТ TREMBLEMENTS

2. Jean Echenoz. JE M’EN VAIS

3. Alexandre Jardin. AUTOBIOGRAPHIE D’UN AMOUR

4. Jean d’Ormesson. LE RAPPORT GABRIEL

5. Jean Rouaud. SUR LA SCENE COMME AU CIEL

6. Elizabeth Georges. UNE PATIENCE D’ANGE

7. John le Carre. SINGLE ET SINGLE

8. Michael Connelly. LE DERNIER COYOTTE

9. Michael Cunningham. LES HEURES

10. Patricia Cornwell. LA GRIFFE DU SUD
СОДЕРЖАНИЕ ЖУРНАЛА «ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА»за 1999 год
№ 1 - 12

РОМАНЫ, ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ,
ПЬЕСЫ

Апдайк Джон — Бек и щедроты шведов (Рассказ.
Перевод с английского И. Бернштейн), № 9.

Бакли Кристофер — Здесь курят (Роман. Пе-
ревод с английского Сергея Ильина), № 11, 12.
Бальмонт К. Д. — см. Торренте Бальестер Гон-
сало, № 2.

Барикко Алессандро — Шелк (Роман. Перевод
с итальянского Геннадия Киселева), № 6.

Барнс Джулиан — Краткая история парикмахер-
ского дела (Рассказ. Перевод с английского Л.
Мотылева), № 10.

Барт Джон — Конец пути (Роман. Перевод с
английского и послесловие В. Михайлина), № 5.
Батлер Роберт Олен — Три рассказа из книги
«Таблоидные фантазии» (Перевод с английско-
го М. Гальпериной), № 4.

Беллоу Сол — На память обо мне (Рассказ. Пе-
ревод с английского Л. Беспаловой), № 2.

Каррер Эмманюэль — Усы (Роман. Перевод с
французского Ирины Волевич), № 4.

Клер Рене — Китайская принцесса (К 100-ле-
тию со дня рождения. Повесть. Перевод с фран-
цузского А. Брагинского), № 3.

Клима Иван — Рассказы (Перевод с чешского
Н. Шульгиной и В. Каменской. Вступление Н.
Шульгиной), № 3.

Кнапп Радек - Франек (Рассказ. Перевод с не-
мецкого Е. Соколовой. Вступление Станислава
Лема), № 11.

Мулиш Харри - Симметрия (Рассказ. Перевод
с нидерландского С. Белокриницкой), №11.

Памук Орхан — Черная книга (Роман. Перевод
с турецкого Веры Феоновой. Предисловие Б. Ду-
бина), № 6.

Рой Арундати — Бог Мелочей (Роман. Перевод
с английского Л. Мотылева), № 7, 8.

Савинио Альберто — Мопассан и «Другой»
(Эссе. Перевод с итальянского и вступление Г
Киселева), № 10.

Сарамаго Жозе — Каменный плот (Роман. Пе-
ревод с португальского А. Богдановского),
№ 9, 10.

Саррот Натали — Откройте (Фрагменты кни-
ги. Перевод с французского и вступление И. Куз-
нецовой), № 5.

Тар Шандор — Рассказы (Перевод с венгерско-
го Ю. Гусева. Вступление Петера Эстерхази),
№8.

Томас Дилан — Рассказы (Перевод с английс-
кого и вступление Е. Суриц), № 12.

Торренте Бальестер Гонсало — Дон Хуан (Ро-
ман. Перевод с испанского Н. Богомоловой),

№ 1,2. К. Д. Бальмонт — Тип Дон Жуана в
мировой литературе, № 2.

Туррини Петер — Всё, наконец (Монолог. Пере-
вод с немецкого Л. Бухова), № 12.

Шмидт Арно — Гадир, или Познай самого себя
(Рассказ. Перевод с немецкого и вступление Т.
Баскаковой), № 7.

Эко Умберто — Остров Накануне (Роман. Пе-
ревод с итальянского и вступление Елены Кос-
тюкович), № 2, 3.

Этвуд Маргарет — Та самая Грейс (Фрагмен-
ты романа. Перевод с английского И. Янской.
Вступление Н. Пальцева), № 4.

СТИХИ

Акико Ёсано — «О богиня Медуза, молю...»
(Стихи. Перевод с японского и вступление
Е. Дьяконовой), № 10.

Галчинский Константы Ильдефонс — Стихи
(Перевод с польского и вступление А. Гелеску-
ла), № 9.

Дероше Альфред — см. Из канадской поэзии,
№5.

Земянин Адам — Стихи из цикла «Польские ков-
рики» (Перевод с польского и вступление Ната-
льи Астафьевой), № 7.

Иган Десмонд — Стихи (Перевод с английско-
го и вступление А. Кудрявицкого), № 3.

Из канадской поэзии. Эмиль Неллиган. Аль-
фред Дероше (Перевод с французского Р. Дуб-
ровкина. Вступление И. Кузнецовой), № 5.

Из книги «Лучшие американские стихи 1998
года» (Перевод с английского и вступление Г
Кружкова), № 11.

Ихан Алойз — Стихи (Перевод со словенского
Жанны Гилёвой. Вступление Надежды Стари-
ковой), № 4.

Каменьская Анна — Стихи (Перевод с польско-
го и вступление Натальи Астафьевой), № 2.
Неллиган Эмиль—см. Из канадской поэзии, № 5.

О’Нил Юджин —Стихи (Перевод с английского
В. Рогова), № 1.

Пилински Янош — Стихи. Фрагменты интервью
(Переводы с венгерского Н. Горской, Е. Малы-
хиной. Вступление Е. Малыхиной), № 8.

Ракуза Ильма — Стихи из книги «Перечеркну-
тый мир» (Перевод с немецкого Е. Соколовой.
Вступление М. Шишкина), № 9.

Реверди Пьер — Стихотворения в прозе (Пере-
вод с французского и вступление Алины Попо-
вой), № 12.

Хасс Роберт — Стихи из книги «Солнце сквозь
лес» (Перевод с английского и вступление Гле-
ба Шулъпякова), № 6.
Яндль Эрнст — Стихи (Перевод с немецкого и
вступление В. Куприянова), № 10.

ВГЛУБЬ СТИХОТВОРЕНИЯ

Целан Пауль — Псалом (Переводы с немецко-
го. Вступление Н. Мавлевич), Лаку-Лабарт Фи-
липп — Молитва (Перевод с французского
Н. Мавлевич), № 12.

ИЗ КЛАССИКИ XX ВЕКА

Мистраль Габриела — Стихи (Перевод с испан-
ского и вступление Н. Ванханен), № 4.

ЛИТЕРАТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ

«Бамбук шелестит под осенним ветром...» Из
старинной китайской поэзии (Перевод с ки-
тайского и вступление Ильи Смирнова), № 6.

К 200-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
А. С. ПУШКИНА

Иллюстрации Арнольда Гары к «Евгению Онеги-
ну», № 6.

Парини Джузеппе — см. Хлодовский Руф, № 6.
Риго Бела — Пушкин и Йокаи (Эссе. Перевод с
венгерского Т. Воронкиной), № 6.

Хлодовский Руф — Пушкин и Парини. О воз-
можном источнике замысла романа «Евгений
Онегин». Джузеппе Парини — Фрагменты поэмы
«День» (Перевод с итальянского Евгения Соло-
новича), № 6.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГИД

«RUSSKAYA KLASSIKA», № 1.

XX ВЕК: СТОП-КАДР, № 2.

ЖИЗНЬ КАК РОМАН, № 3.

МИРЧА ЭЛИАДЕ: ОДИССЕЙ В ЛАБИРИНТЕ,
№4.

ИСЧЕЗАЮЩИЙ ТЕКСТ, № 5.

XX ВЕК: СТОП-КАДР-2. № 6.

ГЕРТРУДА СТАЙН, ИЛИ АМЕРИКАНКА В
ПАРИЖЕ, № 7.

«СЛОВО — БЕССЛОВЕСНЫМ», № 8.

БОРХЕС, ИЛИ ИСТОРИЯ БЕСКОНЕЧНОСТИ,
№ 9.

КНИГА И/ИЛИ КОМПЬЮТЕР, № 10.

ЖИЗНЬ КАК РОМАН-2, №11.

ТЕНЬ НАБОКОВА, № 12.

Андерсон Шервуд — Творчество Гертруды
Стайн (Перевод с английского А. Борисенко и В.
Сонькина), № 7.

Аннинская М. — Творивший легенды. Борис
Виан — Квартира в наперстке (Рассказ. Перевод
с французского М. Аннинской), № 11.

Барнс Джулиан — Вспышка (Рассказ. Перевод
с французского Л. Мотылева), № 1.

Барнс Джулиан — см. Современники о Борхе-
се. № 9.

Бартелми Доналд — В музее Толстого (Рассказ.

Перевод с английского С. Белова), № 1.

Беллоу Сол — Литературные заметки о Хру-
щеве (Перевод с английского Людмилы Моты-
левой), № 6.

Блум Харольд — см. Современники о Борхесе,
№ 9.

Бодар Люсьен — «Совершенный» человек (Пе-
ревод с французского А. Николаевой), № 6.

Борхес Хорхе Луис — Из книг «Расследования»
(Перевод с испанского В. Кулагиной-Ярцевой),
«Земля моей надежды», «Атлас», «Личная биб-
лиотека» (Перевод с испанского Б. Дубина),
№ 9.

Борхес Хорхе Луис — Память Шекспира (Но-
велла). Рикардо Пилья — Чужая память (Пере-
вод с испанского Б. Дубина), № 9.

Бурмистрова Людмила, Борис Дубин — Неис-
тощимые строки, № 9.

Бустос Домек Орасио (Хорхе Луис Борхес,
Адольфо Бьой Касарес) — Из книги «Шесть за-
дач для дона Исидро Пароди» (Перевод с испан-
ского Н. Богомоловой), № 9.

Буццати Дино — Осколки невозможного (Пере-
вод с итальянского Н. Кулиш), № 6.

Бьяджи Энцо — Конец империи (Перевод с ита-
льянского М. Архангельской), № 2.

Валенте Хосе Анхель — см. Современники о
Борхесе, № 9.

Вальехо Сесар — Парижские хроники (Пере-
вод с испанского 77. Грушко), № 2.

Ваше Жак — см. Дубин Сергей, № 11.

Вейете Пьер — Смерть Франко (Перевод с
французского Н. Малыхиной), № 6.

Виан Борис — см. Аннинская М., №11.

Визель Михаил — Гипертексты по ту и эту сто-
роны экрана, № 10.

Во Ивлин — Коронация 1930 года (Перевод с
английского А. Михайлина), № 2.

ГАЛЕРЕЯ «ИЛ», №1,5, 7, 10.

Генис Александр — Книга книг. Комментарий
к одному изобретению, № 10.

Гертруда Стайн: краткая летопись жизни и твор-
чества, № 7.

Грин Грэм — Еретик от марксизма (Перевод с
английского В. Горностаевой), № 6.

Д’Аннунцио Габриеле — см. Кормильцев Илья,
№ 11.

Дубин Борис — Борхес в свои сто: знакомый и
неизвестный. № 9.

Дубин Борис — см. Бурмистрова Людмила, № 9.
Дубин Сергей — «Самоубитые обществом»:
Риго, Ваше, Краван. Жан Риго — Э. Л. Жак
Ваше — Письма с войны. Артюр Краван —
Оскар Уайльд жив! (Рассказ. Переводы с фран-
цузского С. Дубина), № 11.
Зюскинд Патрик — Германия, климакс (Перевод
с немецкого Э. Венгеровой), № 6.

Кессель Жозеф — Комедия сухого закона (Пе-
ревод с французского Н. Кулиш), № 2.

Кинбот Чарльз — Серебристый свет. Подлин-
ная жизнь Владимира Набокова (Начальные
главы романа. Перевод с английского и после-
словие С. Ильина), № 12.

Клех Игорь — Нисхождение автора, № 8.

Конвицкий Тадеуш — Post scriptum (Перевод с
польского К. Старосельской), № 6.

Конинг Ханс — Заметки о XX веке (Перевод с
английского Н. Калошиной под редакцией О.
Варшавер), № 2.

Копкинд Эндрю — Стать взрослым в эру Водо-
лея (Перевод с английского С. Силаковой), № 6.
Коркуэра Артуро — Стихи (Перевод с испанс-
кого П. Грушко), № 8.

Кормильцев Илья — Сказка о Мальчике, кото-
рому до поры до времени везло. Судьба Ежи Ни-
кодема Косинского. Ежи Косинский — По пово-
ду «Раскрашенной птицы»: заметки автора (Пере-
вод с английского Ильи Кормильцева), № 3.

Кормильцев Илья—Три жизни Габриеле Д’Ан-
нунцио. Габриеле Д'Аннунцио. Речь, произне-
сенная с балкона Капитолия 17 мая 1915 года
(Перевод с итальянского И. Кормильцева). Нок-
тюрн. (Фрагмент романа. Перевод с итальянс-
кого С. Геръе под редакцией А. Смирнова). №11.
Корнель Петер — Пути к раю (Комментарии к
потерянной рукописи. Перевод со шведского Ю.
Яхниной. Вступление Милорада Павича), № 5.

Кортасар Хулио—Жизнь Эдгара Аллана По (Пе-
ревод с испанского Н. Богомоловой). Эдгар Ал-
лан По — Из «Маргиналий» (ноябрь 1844 —
июль 1849) (Перевод с английского Л. Мотыле-
ва), № 3.

Косинский Ежи — см. Кормильцев Илья, № 3.
Краван Артюр — см. Дубин Сергей, № 11.

Кузнецов Сергей — Рождение Игры, смерть
Автора и виртуальное письмо, № 10.

Кузьмин Дмитрий — Краткий катехизис русско-
го литературного Интернета, № 10.

Кутзее Дж. М. — Осень в Петербурге (Роман.
Перевод с английского С. Ильина), № 1.

Лезер Ларри — Битва под Москвой. Декабрь
1941 -го (Перевод с английского А. Соколинской).
№2.

Лесьмян Болеслав — Кукла (Стихотворение.
Перевод с польского А. Гелескула), № 8.

Лондон Джек — Из военной корреспонденции
(Перевод с английского А. Борисенко и В. Соньки-
на), № 2.

Лоуренс Т. Э. — Перемены на Востоке (Перевод
с английского А. Нестерова), № 3.

Маруяма Кэндзи — В небе снова радуга (Рас-
сказ. Перевод с японского Григория Чхартиш-
вили), № 8.

Медведев Алексей — Перехитрить Набокова,
№ 12.

Меллоу Джеймс Р. — Зачарованный круг, или
Гертруда Стайн и компания (Главы из книги. Пе-
ревод с английского А. Борисенко и В. Соньки-
на), № 7.

Милош Чеслав — Из книги «Родная Европа»
(Перевод с польского К. Старосельской), № 2.
Мирча Элиаде: краткая летопись жизни и творче-
ства. № 4.

Михеев Алексей — Вокруг, около и вместо,
№ 5.

Мюлле Шарль — см. Ребу Поль, № 1.

Набоков Владимир — Убедительное доказа-
тельство. Последняя глава из книги воспомина-
ний (Перевод с английского С. Ильина), № 12.

Найпол Видна С. — После Революции (Пере-
вод с английского О. Варшавер), № 6.

Нестеров А. — Князь мятежа. История Лоурен-
са Аравийского, № 3.

Нодье Шарль — Записки Жирафы из зоологи-
ческого сада. Письмо к возлюбленному в пусты-
ню (Перевод с французского и вступление Веры
Мильчиной), № 8.

Окампо Виктория —- Беседа с Борхесом (Пере-
вод с испанского Е. Лысенко), № 9.

Орсенна Эрик —Два лета (Повесть. Перевод с
французского Т. Бунтман и А. Дегтярь), № 12.
Павич Милорад — Дамаскин (Новелла для ком-
пьютера и плотничьего циркуля). Стеклянная
улитка (Предрождественская повесть. Перевод
с сербского Н. Вагаповой), № 10.

Пенсон Жан-Клод — Стихи (Перевод с фран-
цузского Е. Туницкой), № 1.

Пильх Ежи — Монолог из норы (Повесть. Пе-
ревод с польского К. Старосельской), № 1.

Пилья Рикардо — см. Борхес Хорхе Луис. № 9.
Пирпонт Клодия Рот — Мать утраты смыслов.
Гертруда Стайн как первооткрывательница
литературного модернизма (Перевод с англий-
ского В. Михайлина), № 7.

По Эдгар Аллан — см. Кортасар Хулио, № 3.
Попов Евгений — Отсутствие отсутствия. № 5.
Ребу Поль, Шарль Мюлле — Из книги «В сти-
ле...» (Перевод с французского А. Богдановско-
го), № 1.

Риго Жан — см. Дубин Сергей, №11.

Родригес Монсгаль Эмир—Соавторы и помощ-
ники (Перевод с испанского Е. Лысенко), № 9.

Рубо Жак — Осел (Стихотворение. Перевод с
французского Михаила Яснова), № 8.

Руменс Кэрол — Стихи (Перевод с английско-
го А. Кудрявицкого), № 1.

Сабато Эрнесто — см. Современники о Борхе-
се, № 9.

Сарло Беатрис — см. Современники о Борхе-
се, № 9.

Современники о Борхесе: Эрнесто Сабато, Бе-
атрис Сарло, Джулиан Барнс, Харольд Блум,
Хосе Анхель Валенте, Сьюзен Сонтаг (Пере-
воды В. Кулагиной-Ярцевой, Б. Дубина), № 9.
Сонтаг Сьюзен — см. Современники о Борхе-
се, № 9.

Сонтаг Сьюзен — Сцена письма (Рассказ. Пе-
ревод с английского М. Гальпериной). №' 1.
СРЕДИ КНИГ, №2 5.

Стайн Гертруда — Париж Франция (Фрагмен-
ты книги. Перевод с английского Т. Казавчинс-
крй), № 7.

Стайн Гертруда — Тихая Лена (Повесть. Пе-
ревод с английского В. Михайлина). № 7.

Старостина Анастасия — Камуфляж и откро-
вение, № 4.

СТАТЬИ, ЭССЕ, № 1.

Унамуно Мигель де — Легенда о затмении (Пе-
ревод с испанского П. Грушко), № 2.

Фишер Тибор — Коллекционная вещь (Роман.
Перевод с английского А. Ливерганта). № 8.
Хорхе Луис Борхес: краткая летопись жизни и
творчества, № 9.

Чоран Эмиль — Мирча Элиаде (Перевод с фран-
цузского Анастасии Старостиной), № 4.

Щепаньский Ян Юзеф — Логика террора (Пе-
ревод с польского К. Старосельской), № 6.
Юнгер Эрнст — Из книги «В стальных грозах»
(Перевод с немецкого А. Егоршева), № 2.

Элиаде Мирча — Испытание лабиринтом. Бесе-
ды с Клодом-Анри Роке (Перевод с французско-
го Анастасии Старостиной), № 4.

Элиаде Мирча — Человек без судьбы... Из кни-
ги «Воспоминания. I. Мансарда» (Перевод с ру-
мынского Анастасии Старостиной), № 4.

Эмис Мартин — Джон Леннон: от «битла» до
«домохозяйки» (Перевод с английского В. Гор-
ностаевой), № 6.

Эпштейн Михаил — Книга, ждущая авторов,
№5.

ЭПИСТОЛЯРИЙ

«Храни меня в своем сердце!» (К 250-летию со
дня рождения Иоганна Вольфганга Гёте)
Зигрид Дамм — «Ах, но ты же не оставишь меня
одну’».

Кристиана и Гёте: из семейной переписки (Пере-
вод с немецкого Г. Косарик), № 11.

ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПРОЗА

Уэллс Герберт — Фрагменты автобиографии
(Главы из книги «Герберт Уэллс в любви». Пре-
дисловие Дж. П. Уэллса. Перевод с английского
Р. Облонской), № 10.

Хеллман Лиллиан — Сырой материал. Мемуа-
ры (Главы из книги. Перевод с английского М.
Кан), № 9.

СТАТЬИ, ЭССЕ

Волгин Игорь — Из России — с любовью? «Рус-
ский след» в западной литературе, № 1.

Генис Александр — Без языка. Эзра Паунд, № 9.
Злобина Алена — Зеркало. Шекспир на москов-
ской сцене и вокруг, №11.

Круглый стол «Французская литература выходит
из чистилища» (Составление и перевод с фран-
цузского Натальи Мавлевич), № 10.

Сарамаго Жозе — О том, как герои учат авто-
ра ремеслу. Нобелевская лекция 1998 года (Пе-
ревод с португальского А. Богдановского),
№ 4.

Сырбу Ион Д. — Упражнения в ясности (Фраг-
менты книги «Журнал журналиста без журна-
ла». Составление и перевод с румынского Та-
тьяны Ивановой. Предисловие Кирилла Коваль-
джи), № 6.

Шимборская Вислава — Необязательное чтение
(Перевод с польского К. Старосельской), № 5.

ТРИБУНА ПЕРЕВОДЧИКА

«Всех этих слов на русском нет...» (Круглый стол
«ИЛ», посвященный переводу ненормативной
лексики), № 7.

ГАЛЕРЕЯ «ИЛ»

Геташвили Нина — Гертруда Стайн и художни-
ки, № 7.

Живопись и графика в рамке монитора: немного
истории, № 10.

Мокроусов Алексей — Осколки повседневного,
№2.

Мокроусов Алексей — Счастливый побег, или
Время манекенов. Жан Эльон и соблазны эпохи,
№ 11.

Мокроусов Алексей — Музыка молчания, или
Время зеркал, № 12.

Файбисович С. — Игра в бисер, № 1.

Юшкова Ольга — «Ожидание» Лючио Фонта-
на, № 5.

ВОЗВРАЩАЯСЬ К НАПЕЧАТАННОМУ

Злобина Алена — Возвращение на землю,
№ 1.

СРЕДИ КНИГ

Белов С. — О пользе огурца и правоте тещи,
№ 12.

Венедиктова Т. — Роман воспитания — 90-е,
№3.

Визель Михаил — Прореха в ткани бытия,
№11.

Виноградова А. — Неолиризм, № 12.

Гинцберг Л. — Третья империя: каждодневный
ад, № 12.
Гондович Ян — Химеры на страницах книг,
№ 5.

Дубин Борис — Атака на границу, № 4.

Дубин Борис — Прирученная бесконечность
словаря, №11.

Зверев Алексей — «Друг друга отражают зерка-
ла», № 11.

Зверев Алексей — Круговая оборона, № 4.

Зверев Алексей — Набоков на кафедре, № 9.

Зенкин С. — Новый и старый Сирано, № 3.

Зенкин С. — Жорж Батай между возможным и
невозможным, № 7.

Злобина Алена — Постмодернизм с другим ли-
цом, № 4.

Мавлевич Н. — Иллюзия подлинного, № 3.

Ромашко Сергей — Памятник несостоявшейся
дружбе, № 9.

Соколова Елизавета — Имя против любви.
№9.

АНКЕТА «ИЛ»

Мировая литература: круг мнений. На вопросы
анкеты отвечают Евгений Попов, Лев Рубинш-
тейн (№ 2); Владимир Корнилов, Михаил Ро-
щин (№ 6); Татьяна Толстая (№ 8).

У КНИЖНОЙ ВИТРИНЫ, № 1 — 12

КУРЬЕР «ИЛ». № 1 — 12

АВТОРЫ ЭТОГО НОМЕРА, № 1 — 12

Анкета для читателей, № 12.

Памяти Андрея Сергеева, № 2.

«АНГЛИЯ» Британские книги

МОСКВА, Хлебный пер., 2/3, м. Арбатская. Тел.: (095) 203-5802
С.-ПЕТЕРБУРГ, Набережная р. Фонтанки, 40. Тел.: (812) 279-8284

Часы работы: пн., вт., ср., пт. с 10 до 19
чт. с 10 до 20
сб. с 10 до 18,
вс. с 11 до 17
без перерыва

РЕГУЛЯРНО В КУЛЬТУРНО-ИНФОРМАЦИОННОМ ЦЕНТРЕ

• Авторские чтения

• Лекции специалистов и ведущих переводчиков
по английской и американской литературе

• Детские праздники

• Английский дискуссионный клуб и многое другое
Информацию о наших мероприятиях вы можете получить

по телефонам: 203-58-02 и 203-44-03

Мы также выполняем индивидуальные заказы на любые книги,
изданные в Великобритании и в США

СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

БИБЛИОТЕКАМ И УЧЕБНЫМ ЗАВЕДЕНИЯМ
ПРЕДОСТАВЛЯЮТСЯ СКИДКИ!
атгоры этого номера

ДИЛАН ТОМАС (DYLAN THOMAS; 1914—
1953) — английский поэт и прозаик, родом из
Уэльса. Автор поэтических сборников «18 сти-
хотворений» («18 Poems», 1934), «Двадцать пять
стихотворений» («Twenty-five Poems», 1936),
«Карта любви» («The Map of Love», 1939),
«Смерти и входы» («Deaths and Entrances»,
1946), «Приключения со сменой кожи»
(«Adventures in the Skin Trade», 1955), автобио-
графической повести «Портрет художника в ще-
нячестве» («Portrait of the Artist as a Young
Dog», 1940; русский перевод частично опубли-
кован в 1997 г.), пьесы «Под сенью Молочного
леса» («Under Milk Wood», 1954, рус. перев.
1988) и др. В «ИЛ» печатались стихи Дилана
Томаса (1964, № 10).

Публикуемые рассказы взяты из книги Дилана
Томаса «Collected Stories» (Everyman’s Paper-
back, 1993).

ПЬЕР РЕВЕРДИ (PIERRE REVERDY; 1889—
1960) — французский поэт, автор 14 поэтичес-
ких сборников, среди которых «Стихотворения в
прозе» («Poemes en prose», 1915), «Овальная
отдушина» («La lucame ovale», 1916), «Переоде-
тые жокеи» («Les jockeys camoufles», 1918) и др.,
а также ряда статей о живописи.

На русском языке стихи П. Реверди печатались в
антологиях «Западноевропейская поэзия XX века»
(1977), «Поэзия Европы» (1977) и в сборнике «Я
пишу твое имя, Свобода!» (1968). «Мысли о по-
эзии» Реверди опубликованы в сборнике «Писа-
тели Франции о литературе» (1978).

Публикуемые стихотворения взяты из сборников
«Стихотворения в прозе» («Poemes en prose».
Paris, impr. de Birault, 1915) и «Стеклянные лужи-
цы» («Flaques de verre». Paris, Gallimard, 1929).

ПЕТЕР ТУРРИНИ (PETER TURRINI; род.
в 1944 г.) — австрийский драматург, прозаик,
публицист. Автор пьес «Охота на крыс» («rozzn-
jogd», 1967), «Убийство ребенка» («Kindsmord»,
1973), «Граждане» («Die Burger», 1982), «Смерть
и дьявол» («Tod und Teufel», 1990) и др.; сцена-
риев телесериалов «Альпийская сага» («Alpen-
saga», 1980), «Рабочая сага» («Arbeitersaga»,
1988), сборника публицистики «Моя Австрия»
(«Mein Osterreich», 1988).

Публикуемый монолог «Всё, наконец» («Endlich
Schluss») был напечатан в журнале «Theater
heute», 1997, № 7.

ПАУЛЬ ЦЕЛАН (PAUL CELAN, наст, имя Па-
уль Лео Анчел; 1920—1970) — австрийский поэт,
переводчик французской, английской, русской

поэзии и прозы на румынский и немецкий языки.
Родился в Черновицах (Румыния), жил в Буха-
ресте, Вене, с 1948 г. — в Париже; автор книг «От
порога к порогу» («Von Schwelle zu Schwelle»,
1955), «Ничья роза» («Die Niemandsrose», 1963),
«Световолие» («Lichtzwang», 1970), «Снежная
часть» («Schneepart», 1971) и др. Переводы сти-
хов Целана на русский язык публиковались в ан-
тологиях («Западноевропейская поэзия XX века»,
1977 и др.). П. Целану был посвящен отдельный
выпуск рубрики «Портрет в зеркалах» («ИЛ»,
1996, №12).

ФИЛИПП ЛАКУ-ЛАБАРТ (PHILIPPE LA-
COUE-LABARTHE; род. в 1940 г.) — профессор
философии и эстетики Страсбурского универси-
тета, представитель новейшей французской фило-
софии. Помимо книги «Поэзия как опыт» («La
poesie comme experience», 1986), глава из кото-
рой публикуется в номере, ему принадлежат ра-
боты «Типография I» («Typographies I», 1979),
«Типография II» («Typographies II», 1986), «По-
литический вымысел» («La fiction du politique»,
1987), «Хайдеггер, искусство и политика» («Hei-
degger. 1 ’art et la politique», 1990), «Нацистский
миф» («Le mythe nazi», в сотрудничестве с
Ж.-Л. Нанси, 1991) и др.

НАБОКОВ ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ
(1899—1977) — русско-американский писатель;
родился в Петербурге. С 1919 года в эмиграции:
жил в Англии, Германии. Франции, где печатался
под псевдонимом Сирин. После переезда в США
(1940) начал писать по-английски и публиковать-
ся под собственной фамилией. В 60-е годы посе-
лился в Швейцарии, где прошли последние годы
его жизни. Написанные на русском языке книги
В. Набокова «Защита Лужина» (1930), «Камера
обскура» (1933), «Приглашение на казнь»
(1936), «Дар» (1937), «Николай Гоголь» (1944),
«Другие берега» (1954) и др. опубликованы в
нашей стране. В «ИЛ» напечатаны роман «Пнин»
(1989, № 2), рассказы «Второй режиссер» (1993,
№ 12), «Сёстры Вейн» (1997. № 5), а также пере-
воды Набокова из Мюссе и Рембо (1987. № 5);
роман «Лолита» опубликован в Библиотеке «ИЛ»
(1989).

Публикуемая последняя глава мемуарной книги
«Убедительное доказательство» («Conclusive Evi-
dence») была напечатана с сокращениями в жур-
нале «Нью-Йоркер» (1999, № 1).

ЭРИК ОРСЕННА (ERIC ORSENNA; род.
в 1946 г.) — французский писатель, лауреат Гон-
куровской премии (за роман «Колониальная выс-
тавка», «Exposition coloniale», 1988). Печатается
с начала 70-х годов. С 1983 по 1986 г. был совет-
ником президента Франции по культуре. Автор ро-
манов «Жизнь как в Лозанне» («La vie comme &
Lausanne», 1977, премия Роже Нимье), «Француз-
ская комедия» («Une comedie fran^aise», 1980),
«Большая любовь» («Grand amour», 1993) и др.
Повесть «Два лета» («Deux etes») печатается по
изданию Paris, Librairie Artheme Fayard, 1997.

МЕДВЕДЕВ АЛЕКСЕЙ АНАТОЛЬЕВИЧ (род.
в 1969 г.) — учился во ВГИКе на режиссерском
факультете; журналист, переводчик. Работал в
журналах «Премьер», «Пари-матч», в газете
«Время МН».

МОКРОУСОВ АЛЕКСЕЙ БОРИСОВИЧ
(род. в 1965 г.) — литературный критик, автор
статей по изобразительному искусству. В 1991—
1996 гг. вел раздел «Книжный шкаф» в журнале
«Огонек». Печатался в журналах «Современная
драматургия», «29», «Московский наблюдатель».
В «ИЛ» были опубликованы статьи «Бестселлер:
русский акцент» (1994, № 7), «Траектория шля-
пы» (1997, № 2), «Шепоты и крики» (1997, № 6)
и др. Постоянный автор рубрики «Галерея «ИЛ».

Переводчики:

Е. СУРИЦ (БОГАТЫРЕВА ЕЛЕНА АЛЕКСАН-
ДРОВНА) — переводчик с английского, фран-
цузского, немецкого и скандинавских языков. В ее
переводе издавались романы «Доводы рассудка»
Дж. Остин, «Повелитель мух» У. Голдинга. «Кон-
сервный ряд» Дж. Стейнбека, «Пан» К. Гамсуна,
пьесы А. Стриндберга, Э. Ионеско, сценарии
И. Бергмана, «Записки Мальте Лауридса Бригге»
Р. М. Рильке (Библиотека «ИЛ», 1988). В «ИЛ» в
ее переводе напечатаны романы «Я в замке ко-
роль» С. Хилл (1978, № 1, 2), «Миссис Дэллоу-
эй» (1984, № 4) и «Орландо» (1994, № 11)
В. Вулф, «Пирамида» У. Голдинга (1996, № 3).
«Между небом и землей» С. Беллоу (1998, № 4),,
«Чтение в темноте» Ш. Дина (1998, № 8), пьесы
разных лет С. Беккета (1996, № 6) и др. Лауреат
премии «ИНОЛИТ» (1994).

ПОПОВА АЛИНА ИОСИФОВНА — аспи-
рантка кафедры французской литературы универ-
ситета Париж-VIII. Живет в Санкт-Петербурге.
Переводит с французского и английского языков.
Стихи Пьера Реверди — ее первая публикация в
области художественного перевода.

БУХОВ ЛЕОНАРД СЕМЕНОВИЧ (род
в 1925 г.) —г переводчик & польского и немецкого
языков. В его переводе публиковались и ставились
в театрах пьесы «Эмигранты», «Стриптиз», «Лет-
ний день», «Портрет» С. Мрожека, «Мария»
И. Иредыньского^ «Тихая ночь» Г. Мюллера; из-
даны рассказы С. Мрожека, повесть «Му Sweet
Raskolnikow» Я. Гловацюго. В «ИЛ» опублико-
ваны в его переводе роман «Начало, или Прекрас-
ная пани Зайденман» А. Щиперского (1992, № 2),
фрагменты книги «Три дамы К. рассказывают
истории» X. Зандер (1993, № 3), пьесы «Любовь
в Крыму» С. Мрожека (1994, № 10), «Племянник
Вольтера, Мистификация в стиле Дидро» X. М.
Энценсбергера (1998. № 7), рассказы Д. Дёрри
(1997, № 11), рассказы и эссе
Я. Словацкого (1998, № 2).

МАВЛЕВИЧ НАТАЛИЯ САМОЙЛОВНА —
переводчик с французского. В ее переводе пуб-
ликовались «Сказки кота Мурлыки» М. Эме, «Пор-
треты-воспоминания» Ж. Кокто (Библиотека
«ИЛ», 1985); в «ИЛ» печатались также «Песни
Мальдорора» Лотреамона (1993, № 1), романы
«Перелом» А. Сарразен (1993, № 10,11), «Голуб-
чик» Э. Ажара (1995, № 7), «Путь в один конец»
Д. Ван Ковелера (совместно с Г. Зингером; 1996,
№ 3), рассказы Б. Виана и др.

ИЛЬИН СЕРГЕЙ БОРИСОВИЧ (род
в 1948 г.) — переводчик с английского. В его
переводе издавались написанные по-английски
романы и рассказы В. Набокова; «Король былого
и грядущего» Т. X. Уайта, «Волшебная сказка
Нью-Йорка» Д. П. Донливи; «Каббала» Т. Уайл-
дера; «Чернее некуда» Н. Марш; «Вообрази себе
картину» Дж. Хеллера («ИЛ», 1998, № 2), «Наша
банда» Ф. Рота; «Осень в Петербурге»
Дж. М. Кутзее («ИЛ», 1999, № 1).
ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Два с половиной года назад, в юбилейном, пятисотом номере
«Иностранной литературы» мы обратились к Вам с просьбой ответить
на несколько вопросов. Попытка установить обратную связь увенча-
лась успехом: редакция получила сотни писем с отзывами о нашей
работе — как положительными, так и критическими. Теперь нам хоте-
лось бы продолжить диалог, и мы предлагаем Вам новую анкету:

1. С какого года Вы читаете «ИЛ>?

2. Какие публикации последних двух-трех лет Вы считаете
наиболее удачными?

3. Назовите наши наименее удачные публикации.

4. Считаете ли Вы, что за последние годы журнал стал:
лучше, хуже, содержательнее, скучнее...

(Подчеркните нужное или, по возможности, дайте свое определение.
Прокомментируйте Ваше мнение.)

5. Наш журнал начинает издавать книжное приложение. Произ-
ведения каких зарубежных авторов Вы хотели бы в нем видеть?
6. И немного о себе: возраст, пол, образование, профессия
и все, что сочтете важным и интересным.

Заполненную анкету нужно вырезать и отправить в редакцию; если же Вы,
например, читаете журнал в библиотеке, мы охотно примем Ваши ответы и
без анкетного бланка.

В конкурсе участвуют письма, отправленные до 1 марта 2000 года.

Благодарим Вас за участие в анкете.

Среди тех, кто пришлет ответы на нашу анкету,
мы разыграем 10 книжных комплектов,
куда войдут три первых тома нашей книжной серии.

А шанс получить дополнительный приз появится
у читателей,
разгадавших наш чайнворд.

Среди них будут разыграны 10 бесплатных подписок на 2001 год.

ЧАЙНВОРЛ

для внимательных читателей «ИЛ»
1. Роман, публикация которого в «ИЛ» вызвала такие читатель-
ские отклики: «Бред сумасшедшего», «Чтение заумных идио-
тов», «У вас надежный дебильный состав редакции».

2. Немного французского солнца.

3. Путешественник с томиком Страбона.

4. Автор романа, название которого состоит из двух местоиме-
ний и одного союза.

5. Ромен Гари (псевдоним).

6. Вообразите его картину.

7. Русский писатель, герой рассказа английского писателя.

8. Лауреат Нобелевской премии (имя).

9. Ферма. Кролики.

10. Не Агата.

11. Английский писатель венгерского происхождения с немецкой
фамилией.

12. Один из главных редакторов «ИЛ».

13. Вернон Салливен (настоящая фамилия).

14. Знаменитый энтомолог.

15. Том, Томас, Тобиас...

16. Полвека в Исаакиевском соборе.

17. Лауреат Нобелевской премии (фамилия).

18. Лучший (он же худший) автор «ИЛ» по итогам предыдущего
читательского опроса.

19. Джойс, но не Джеймс.

20. «Все вы — потерянное поколение» (автор высказывания).

21. Тринидадский писатель.

22. Французский литературный журнал.

23. Йозеф, Филип...

24. «Моя другая жизнь» (автор книги).
живопись скульптура графика

линия-арт

I I I I I I I I I I I I I I I I I I I I I
галерея современного искусства, москва

галерея

линия-арт

Среди ведущих

авторов Галереи
известные московские художники,
представители поколений

60-х, 70-х и 80-х годов

МИХАИЛ РУДАКОВ
ВАЛЕРИЙ ВОЛКОВ
АНАТОЛИЙ ЗВЕРЕВ
ВЛАДИМИР ЯКОВЛЕВ
ИГОРЬ КИСЛИЦЫН
АЛЕКСАНДР СИТНИКОВ
ОЛЬГА БУЛГАКОВА
СЕРГЕЙ АЛФЕРОВ
ЛЮДМИЛА ПОПЕНКО
ОЛЕГ СЛЕПОВ

КАТЯ МЕДВЕДЕВА и др.

Адрес Галереи:

Пятницкая ул., д. 41, стр. 1

(левое крыло

особняка)

Галерея открыта для посетителей
с 12 до 20 час.
по предварительным заявкам.
Тел./факс 953-3624; 201-2603

Внимание!

Возобновляется выпуск

БИБЛИОТЕКИ ЖУРНАЛА

«ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА»

В нашей новой
книжной серии
«ИЛЛЮМИНАТОР»

ЧИТАЙТЕ

ЛУЧШИЕ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

В ЛУЧШИХ ПЕРЕВОДАХ

По вопросам оптовых закупок
обращаться
в редакцию журнала
«Иностранная литература»

Fax(095) 953-5061

E-mail inolit@adicom.ru

ISSN 0130-6545 «Иностранная литепятупя» ?ооо, №12,! — 256. ИНДЕКС 70384