Федеральное государственное учреждение науки
Российской академии наук
Институт всеобщей истории

А.А. СВАНИДЗЕ

ГРАНИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
Калейдоскоп

УДК 94(4)»04/14»
ББК 63.3(4)4
С24

Сванидзе, А. А.
Грани Средневековья : калейдоскоп / А. А. Сванидзе.
–
М.: Новый Хронограф, 2013. – 416 с. : ил. –
ISBN 978-5-94881-215-1
В книге представлено бесконечное обилие важного и интересного, что несёт историческая наука вообще, а эпоха
Средневековья – в частности. При этом автор не избегает
спорных вопросов, которые соблазнительны для ученого,
потому, что приглашают к дискуссии. Он касается разных
аспектов жизни средневекового общества: его повседневности, торговли, ремесла. Раскрывая институциональные
проблемы, автор пишет о корпоративизме, ментальные –
об идентичности, военно-государственные – о патрициате, шведском короле Густаве II Адольфе, культурные – о
Ренессансе в Дании.
Все эти сюжеты пронизаны правовыми моментами и это
не случайно: средние века были эпохой активного гражданского правотворчества, которое ставило под защиту закона, жизнь, имущество и честь граждан.
Странным может показаться присутствие в книге о средневековье раздела о сказках Пушкина. Но автор убеждена
что в этих, весьма любимых им сказках он обработал наследие западного Средневековья!
Агентство CIP РГБ

ISBN 978-5-94881-215-1.
© А.А.Сванидзе, 2013
© Издательство «Новый Хронограф», 2013

Содержание
К читателю 5
Живое Средневековье – общий взгляд 11
Общество и человек: к проблеме
средневекового корпоративизма 45
Проблемы идентичности в процессе
общественных игр: «свой» и «чужой» 105
Из социально-экономической истории
Природа и человек
Родился, жил, умер
Занятия и трудовые достижения людей
Технические изобретения европейцев
О наемном труде в средневековом ремесле
Воспитательные функции городского цеха

115
115
129
150
163
188
198

Человек торгующий и контуры
«общественного обмена веществ»
Торговля в городе и через город
Ярмарки
Торговые компании

211
212
246
252

Средневековая демократия:
принципы формирования
и система удержания власти 273
Запад и Россия: наследие Средневековья 287
Ренессанс в Дании:
парадоксы культуры XVI века 309
Король Швеции Густав II Адольф –
портрет на фоне эпохи 335
Пушкин и его поэтические сказки –
глазами медиевиста 353
Интервью 391

В последние годы меня стало волновать некое пренебрежение в нашем обществе к гуманитарным наукам, в частности к истории.
Мне известны многие ответы на ЕГЭ, как и те
вопросы и ответы, которые сплошь и рядом
звучат на занятиях и экзаменах в МГУ и РГГУ.
Они обнаруживают катастрофическое падение не просто знания известных, общедоступных фактов из отечественной истории, а
также литературы, но отсутствие сколько-нибудь связного представления вообще об этих
предметах, как и подлинного интереса к ним.
Воспитанная на уникальной русской культуре, я с тоской наблюдаю за этим процессом,
который разрастается, как снежный ком.

К читателю

К читателю

5

Грани средневековья

6

Нет сомнений, что падение гуманитарных
знаний резко снижает общий национальный
уровень и престиж общества. И беда не только в
том, что это пагубно сказывается на культурных
запросах и интересах людей, на формах их общения. Что это затуманивает их историческую память, превращая ее в набор штампов. Что это мучительно искажает великий русский язык, а ведь
язык – важнейшая основа общности и идентичности народа. Ведь особое значение гуманитарных знаний – в том, что именно они формируют
идеологические принципы общества, те общие
идеи и представления людей, которые придают обществу и государству единство, устойчивость и перспективы развития. Наконец, беда в
том, что отсутствие или нехватка гуманитарных
знаний пагубно сказывается на умственных, интеллектуальных возможностях общества в целом.
Вспомним: все великие ученые, крупные инженеры и изобретатели, физики и биологи мира –
широко образованные люди, в том числе в области гуманитарных предметов. Нам очень нужны
подлинные интеллектуалы, без них не будет ни
хороших менеджеров высокого класса, ни творческих технологов. И разумеется, хороших писателей и поэтов тоже! И подлинных, не «квасных» патриотов…
Чтобы поделиться с читателем своими наболевшими мыслями, я воспользовалась этим сборником, тем более, что проблемы, которые в нем
рассматриваются, относятся к эпохе Средневековья.

К читателю

Вопреки мнению людей, недостаточно образованных, Средневековье – это великая эпоха. Она
подарила потомкам непревзойденные образцы
культуры, государства с их границами и столицами, политико-правовые институты, конституции
и суд присяжных, научные, религиозные и многие бытовые традиции. Очевидно, что средние
века очень многообразны в своих проявлениях, и
что большинство из этих проявлений чрезвычайно интересны. Из того, что мне посчастливилось
исследовать и узнать, из пестрого калейдоскопа
событий, явлений, фактов, которые сохранила
для нас многоликая и многогранная эпоха Средневековья, я отобрала лишь очень малую толику
тем: доклады, прочитанные на научных форумах
и в Ученом совете Института всеобщей истории,
на радио «Эхо Москвы», или опубликованные в
малотиражных сборниках, ставших библиографической редкостью. Большинство материалов,
так или иначе, касается всей Европы.
Я надеюсь привлечь внимание к тому бесконечному обилию важного и интересного, что
несет историческая наука вообще, а в частности – эпоха Средневековья, и, помимо прочего, к
спорным вопросам, которые соблазнительны для
ученого, потому, что приглашают к дискуссии.
Понятно, что отдельные разделы сборника
неодинаковы по теме и стилю. Часть из них – результаты конкретных или обобщающих исследований, часть – итоги раздумий по проблемам,
давно изучаемым многими специалистами, но все
еще таящих соблазнительные для ученого неяс-

7

Грани средневековья

8

ности; некоторые представляют собой реплику –
как приглашение к исследованию. Поэтому не
только темы, но и жанры, а, следовательно, стили
отдельных частей сборника весьма различны.
В сборник включены и темы, которые в последние годы почти перестали интересовать моих
коллег. Эти проблемы социально-экономического плана, которые почему-то стали казаться нашим студентам и научной молодежи неинтересными, слишком «заземленными». Между тем без
знания этих базовых проблем жизнь любого общества вряд ли может быть понятной. Значительное место в сборнике заняли вопросы, связанные
с торговлей. К сожалению, в недавнем прошлом
торговлей наши историки средних веков занимались мало, поскольку существовало клише о «первичности» производства и маргинальной роли
торговли. Этот тезис ошибочно применялся к
XIV–XV вв., когда торговля уже стала превращаться в «момент» производства.
Институциональные проблемы представлены статьей о корпоративизме, ментальные – об
идентичности, военно-государственные – о патрициате, шведском короле Густаве II Адольфе,
культурные – о Ренессансе в Дании.
Материал сборника пронизан правовыми моментами и это не случайно: средние века были
эпохой активного гражданского правотворчества,
которое ставило под защиту закона, жизнь, имущество и честь граждан.
И не удивляйтесь тому, что – на первый взгляд –
довольно неожиданно в сборнике по средним ве-

К читателю

кам появилась статья о сказках Пушкина: как мне
удалось выяснить, в этих, весьма любимых им и
всеми нами сказках великий русский поэт обработал наследие западного Средневековья!
Сборник заключает интервью с автором, имеющим характер научного разговора.
И хотя доступный мне объем этого труда позволил обозначить лишь некоторые грани той великолепной эпохи, думаю, что читателю он будет
интересен.
А. Сванидзе
2013, Москва

9

Слушая по радио «Эхо Москвы» историческую передачу «Не так» или участвуя в ней,
я с каждым разом все больше ощущаю популярность средневековых сюжетов среди той
многообразной публики, которая слушает
«Эхо». И не только популярность. Меня радуют, подчас восхищают вопросы слушателей и
их ответы на вопросы докладчика. Очевидно,
что некогда выработанные и подхваченные
мало знающими предмет людьми определения типа «темные века Средневековья», «да
это же Средневековье, с его беззакониями!»
и т. п. уже отошли в прошлое.
1

Идея доклада была доложена на расширенном
заседании Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени Института всеобщей истории РАН в конце 90-х гг. XX в.

Живое Средневековье – общий взгляд

Живое Средневековье – общий взгляд1

11

Грани средневековья

12

Люди относятся к полуторатысячелетнему периоду средневековой истории (а речь идет и пойдет далее преимущественно о Западной Европе)
не только как к трамплину, с помощью которого
Европа прыгнула в Новые и Новейшие времена.
Средние века отличались неповторимой самодостаточностью, это «копилка культуры», из которой мы многое черпаем, и ею будут пользоваться
наши потомки – то удивляясь, то ужасаясь, то радуясь.
Начнем с того, что до средних веков Европа
представляла собой только географическое понятие, но никак не историческое – по той простой
причине, что она не имела сколько-нибудь сходной общей истории.
Действительно, в начале нашей эры в Западном
полушарии господствовала огромная рабовладельческая Римская империя, возможно, самая великая
империя в мире. Она включала в себя, во-первых,
территории всего европейского юга – от Пиренеев
до Причерноморья. Во-вторых, в Римскую империю входил Ближний Восток, включая значительную часть Малой Азии и Палестину. В-третьих,
империя владела Северной Африкой, включая
огромный Египет. Ясно, что это была Средиземноморская держава: ее центр составляло благословенное Средиземное море, проливами соединенное
с морем Черным в единое водное пространство. А
«обрамлением» служили глубоко вдвинутые в сушу
территории, главным образом с субтропическим и
тропическим климатом, занятые многочисленными и многообразными народами, странами и

Живое Средневековье – общий взгляд

племенами, соединенными волей, организацией и
могучей воинской силой Рима.
В ходе своих непрерывных захватов Великий
Рим прихватил и в разной мере колонизовал европейские земли, включая Британию, до Рейна на
западе и севере и до Дуная и Восточного Причерноморья на востоке Европы. Со своими императорами, сенатом и разветвленной администрацией,
цветущими поместьями, городами и рудниками,
четким сословным делением, жестким правом и
могучей армией, со своими купцами, доходившими до Китая, и рассекающими волны военными
судами-галеями, Римская империя, включившая
в свой состав и Грецию, была великой цивилизацией не только по своим объемам, но и по уровню
экономики, политической организации и культуры. Обладая неисчислимыми и постоянно обновляемыми в результате войн рабскими ресурсами, Рим строил величественные храмы, общественные сооружения и благоустроенные частные
дома, дороги и водопроводы, действующие до наших дней (как, например, трехэтажный акведук
в Южной Франции или дороги и бани в английском Лейстере). Скульптура, архитектура, фрески
и мозаика Рима и Греции, с их поэзией и правом,
медициной и математикой, драмой и философией – учебная мастерская для многих поколений
художников и ученых. А в 313 г. император – язычник Константин (сын Елены, нашедшей остатки
Св. Креста) ввел в империи христианство как свободную религию, и вскоре христианская церковь
обрела свою твердую организацию.

13

Грани средневековья

14

Да, это была великолепная цивилизация. Но
она обнимала далеко не всю Европу.
Прочие европейские пространства, от Северной Атлантики до Уральских гор и от Северного
Причерноморья до морей Ледовитого океана –
огромные, бескрайние степи и лесостепи Восточной Европы, обширные леса севернее Альп и
Рейна, регион Балтии, полуострова и острова Северного моря и Северной Атлантики, дикая тундра Поморья оставались за пределами римских
границ. Различные народы, которые там жили –
германцы, славяне, балты, угорские, тюркские и
другие племена – находились на разных, но менее
продвинутых ступенях общественного развития.
Большинство из них, пожалуй, составляли «этнические родственники» (что-то вроде кузенов) –
германцы и славяне – земледельцы и отгонные
скотоводы, которые находились на последней стадии разложения родоплеменного строя, переживали значительное социальное расслоение, образовывали племенные союзы и понемногу, таким
образом, приближались к раннегосударственным
образованиям. Восточнее, в беспредельных степях, господствовали кочевые, таборные племена,
не знавшие земледелия; лишь на Средней Волге
сложилось раннегосударственное образование
тюрков-булгар и неподалеку – мощное Хазарское
государство, державшее в даннической зависимости чуть не всю Восточную Европу. На крайнем
севере господствовал первобытный строй.
Таким образом, в Западной Европе (да и в Европе вообще) не было сколько-нибудь единого

Живое Средневековье – общий взгляд

исторического пространства. Там сосуществовали страны, народы и племена, чей общественный
строй был качественно различным, разделенным
целыми эпохами исторического развития.
Сталкиваясь со своими соседями, прежде всего в ходе их завоевания и соседства, горделивые
римляне называли их «варварами» – отсталыми,
некультурными, чуждыми римским ценностям
людьми. Современные историки используют этот
термин в ином содержательном смысле: как обозначение высшей стадии родового общества, граничившей с государством. Но дело не в этом.
Завоевывая кельтов, некогда населявших современные Францию (галлов), Пиренейские
страны и, отчасти Британию, римляне в конце
концов столкнулись и с германцами. По Рейну
римлянам пришлось построить оборонительные укрепления – лимес (границу между Римом
и германцами). О германцах оставили выразительные воспоминания и искусный полководец
Цезарь, и замечательный писатель Тацит, описывая их высокие воинские качества, дисциплину и
спаянность, простоту быта, презрение к роскоши.
Авторы, конечно, несколько преувеличивали безразличие варваров к роскоши, желая противопоставить им и устыдить развращенный Рим. Но, так
или иначе, уже со II столетия до нашей эры германцы – где мечом, боевым топором или копьем,
где хитростью – стали просачиваться на римские
территории, оседать там, вживаться в местные порядки, не забывая и свои обычаи; они устраивались на правах «союзников», «конфедератов». Но

15

Грани средневековья

16

вслед за ними набегали новые волны германцев и
постепенно они все больше теснили римлян, так
что к концу империи их пришлось признать её
гражданами и доверять их вождям полководческие функции.
Империя трещала по швам. В начале первого
тысячелетия по ней прокатились тюрки-гунны.
Готы, выходцы из северо-германских мест, пройдя через Восточную Прибалтику и дойдя почти до
Северного Причерноморья, гонимые гуннами,
вернулись в результате вековых путешествий с армадой прихваченных по дороге иноплеменников;
они затопили Италию и Пиренеи, организовав
там свои государства, уже нового – как окажется,
раннесредневекового типа. Прочие германские
племена, особенно конфедерация франков (т. е.
«свободных»), обосновались на территории будущей Западной и, отчасти, Центральной Европы,
создав там Франкское государство, постепенно
ставшее первым феодальным государством и первой феодальной империей Европы. Впоследствии
из него выросли Франция, Германия, Италия да и
не только они.
К концу V в., с изгнанием последнего императора, прежняя Римская империя уже не существовала. Еще раньше она разделилась на Западную, во главе с Римом, и Восточную, во главе
с Константинополем – будущую Византию. Они
соперничали между собой за главенство, в том
числе в области христианской веры; разделились
они и в конфессиональном отношении – на западную католическую и восточную православную

Живое Средневековье – общий взгляд

церкви. Господам стало трудно содержать своих
многочисленных рабов и их стали наделять землей, превращая в лично зависимых крестьян – колонов.
На месте когда-то великой Римской империи
расцвели т. н. «варварские», раннефеодальные
государства, германская военная элита которых
смешалась с остатками местной римской, образовав властные структуры и господствующие слои
новых обществ. Опорой их стала церковь: варвары
охотно вводили христианское единобожие в своих
государствах (в арианской форме, так что на первых порах их христианство не было ортодоксальным). Короли и новая знать активно содействовали церковному строительству и обогащению.
Рядовые германцы-общинники вместе с остатками выметенного войнами римского крестьянства,
колонами и оставшимися рабами образовали новое крестьянство, очень пестрый по социальному
и этническому составу, но определенно в той или
иной мере зависимый слой населения. В уцелевших от нашествий и погромов городах устраивались епископские кафедры, центры управления
провинциями и округами, укрепления. Росли
новые города. Восстанавливались торговля и ремесла.
Пятое столетие начало новую эпоху – Средневековье. Именно в ходе «великого переселения народов», этой грандиозной многовековой
«сшибки», борьбы и смешения этносов, языков,
культур, традиций юга и севера Европы родилась эта новая цивилизация. Ее основой стало по

17

Грани средневековья

18

всей Западной Европе владение землей и работающими на ней людьми, соединение земельной собственности с властью и четкое деление народа на
три основные группы. Во главе общества встали
правители–воины во главе с монархом: они служили стране, управляя ею, защищая ее границы и население. Привилегированное положение заняли священнослужители, которые были
призваны молитвой охранять и направлять по
правильному пути души и моральные устои населения. Третье сословие, низшее – это те, кто
своим трудом обеспечивают существование и
функционирование первых двух групп: налогообязанные крестьяне, горожане, горняки в разной мере пользующиеся личной свободой, но в
земельном и правовом отношениях неполноправные.
Смешение народов и племен, вошедшее в
историю как «великое переселение народов»,
начавшись в эпоху античности, прихватило и начало Средневековья. Собственно, к последним
всплескам этого бурного и весьма продуктивного
процесса можно отнести также нашествие и расселение на Северных Балканах тюрков – болгар и
в Центральной Европе «черных угров» – венгров.
Еще до того, обретя в VI в. мусульманство, арабы
двинулись завоевывать мир. Им удалось захватить
и обратить в магометанство Ближний Восток,
Сирию, Палестину, Северную Африку. В начале
VШ в. они захватили Пиренейский полуостров
и юг Италии, перекрыв традиционные торговые
пути, связывающие Западную Европу с Востоком.

Живое Средневековье – общий взгляд

Испанцы и португальцы отвоевывали свои страны от арабов («Реконкиста») затем в течение нескольких веков.
Торговлю же западные люди того времени наладили через северные, балтийские пути. В последнем случае содействие оказали скандинавывикинги, получившие в Европе имя данов и норманнов («людей севера»). С конца VIII до середины XI в. викинги завоевали Британские острова,
образовав в начале XI в. Англо-Датскую империю,
организовали свое герцогство в Нормандии и
«Королевство обеих Сицилий», подарили Руси
первую правящую династию – Рюриковичей, открыли и заселили множество островов в Северной
Атлантике, около 1000 г. доплыли до Северной
Америки. В 1066 г., выиграв битву при Гастингсе,
Вильгельм герцог Нормандский со своими скандинаво-французскими баронами захватил Англию.
Казалось, Западная Европа могла несколько
успокоиться. Но в конце XI столетия она была охвачена новым пожаром – движением под знаком
креста на Восток, во имя спасения от мусульман
Гроба Господнего. Крестовые походы также заняли несколько столетий и велись в разных направлениях, нередко против соплеменников-еретиков. Но дело не в этом. Западная Европа не переставала воевать – внутри ли, с внешним ли врагом.
Так продолжалось до конца этой воинственной
эпохи. Впрочем, насколько можно судить, других
эпох в истории старушки Земли до сих пор не наблюдалось.

19

Грани средневековья

20

Применительно к средневековой цивилизации историки используют два отсчета времени. Эти отсчеты касаются, прежде всего, конца
Средневековья: его условное начало в конце V в.
пока еще не оспаривается, хотя и здесь есть над
чем подумать. Так вот, «длинное» Средневековье
кончилось только в начале XVIII столетия, когда кодекс Наполеона закрепил за французскими крестьянами их наследственно обрабатываемые земельные наделы (цензивы) и отменил все
«дурные обычаи» классического Средневековья,
вроде помещичьего «права первой ночи» и ряд
других. К этому времени Западная Европа пережила мощные революции в области науки, культуры, идеологии, управления и, наконец, в ней
сложилась достаточно сильная буржуазия, способная и жаждущая претендовать на участие во
власти.
«Короткое» же Средневековье сторонники
этого подхода завершают XV в., считая верхним
рубежом эпохи начало книгопечатания и открытие европейцами Америки. Наступившие вслед
за этим два–три столетия рассматриваются в этом
случае как принадлежащие отчасти уходящему
Средневековью, отчасти – наступающему Новому
времени. Действительно, в этот период раннекапиталистические мануфактуры спокойно сосуществуют со старинными и вновь образующимися
ремесленными цехами, а ремесленники – с наемными рабочими. Сохраняются поместья и власть
помещиков над крестьянами. Феодальная монархия еще больше укрепляется, она становится

Живое Средневековье – общий взгляд

«абсолютной». Расширяются вертикальные социальные перемещения.
В то же время этот период можно расценивать и как самостоятельную переходную эпоху.
Прорыв в области информации за счет книгопечатания и открытия европейцами Америки
глобализовали историю Западной Европы. Появились новые торговые пути – через Атлантику.
Изменились сферы товарного и денежного обращения, сфера рынка вообще. Последовавшие
за тем географические открытия положили начало эре колониализма. Великие скачки в области культуры выразились в возникновении (еще
на рубеже XIII в. в Италии) и распространении
в течение ХVI–XVII вв. по всей Западной Европе
знаменитых своими шедеврами и идеями Возрождения и гуманизма. Реформа в области церкви (Реформация) привела к возникновению ряда
новых христианских конфессий, которые отпали
от католического Рима. Торговая буржуазия вместе с новой, обуржуазившейся частью дворянства возглавила раннебуржуазные революции в
Германии, Нидерландах, Англии, и все эти революции прошли под знаменами новой, «очищенной» церкви. Наконец, в первой половине
XVII в. (1618–1648) Западная Европа переживает
первую общеевропейскую войну за передел границ и владений – и также под знаменами защиты
религиозных убеждений ее участников.
Но вернемся назад, к истокам Средневековья:
ведь истоки и наследие – всегда всему начало, нередко определяющее.

21

Грани средневековья

22

Как и всегда в истории, новые эпохи опираются на наследие ушедших времен, стремясь отсечь
то, что безнадежно устарело, и впитать, вобрать,
перекроить на свой лад все полезное. Естественно, что западное Средневековье в полной мере
воспользовалось великим античным наследием: ведь далеко не все, чем располагала Римская
империя, погибло в огне варварских нашествий.
Сохранилась латинская письменность и многие
произведения римских и греческих авторов – как
писателей и поэтов, так и ученых. Уцелели, хотя
значительно съежились, многие города, другие аграризовались. Сохранились определенные
приемы агротехники и ремесел, навыки и приемы торговли, система денежного счета. Сохранились многие здания и строительные навыки,
дороги и мосты, орудия труда и оружие, военные
приемы. Сохранилось римское право, которое по
мере развития Средневековья все более проникало в правосознание и правовую практику людей.
Средневековье унаследовало от Рима христианство и церковь, которые уже в первые века новой
эпохи распространились на всю Западную Европу, став одним из важнейших цементирующих
начал и признаков западноевропейской общности – части будущего общего «Европейского
Дома».
Но кое-что, и притом значительное, внесли
в западное Средневековье и варвары. Германцы
принесли в жесткий Рим свободную общину – общину земледельцев, рукоделов и воинов. Община имела свои распорядки, выборных старейшин,

Живое Средневековье – общий взгляд

суд по местным делам, прежде всего земельным,
и обычай – знаменитое «обычное право», защищавшее простолюдинов от нажима со стороны родовой, а теперь уже и служилой, новой знати. На
протяжении всего Средневековья, в немалом числе мест и в Новое время, община останется опорой и защитой простых землепашцев в деревне, а
на ранних этапах городской жизни, до складывания городского права, – и горожан. Не случайно
в XIV в. французские крестьяне из захудалой деревни могли от имени своей общины жаловаться
королю на притеснение со стороны господина,
нарушающего «обычай», просить о королевской
справедливости – и в ряде случаев получали ее…
Средневековье получило от германцев еще
одно кардинальное наследие: то, что можно назвать «общественным договором» между народом
и правителем. По обычаю древних германцев их
вожди – будущие короли – были носителями «удачи» племени, обязаны были его защищать с помощью своей дружины и творить справедливый
суд. За это подданные были обязаны содержать
правителей с их окружением, собираться в народное ополчение для его поддержки. Но если вождькороль был неудачлив и несправедлив в своих решениях, к тому же терпел воинские поражения,
народ имел право сместить его и даже убить, принеся в жертву богам. Решались вопросы выборов и
смещения вождя на общих сходках всех взрослых
членов племени. Обычай таких сходок или общих
собраний сохранялся и в христианской Европе, в
ее деревнях и городах довольно долго. Не менее

23

Грани средневековья

24

важно, что государи средневековых стран должны
были, принимая власть, давать публичные обязательства в отношении справедливого суда, защиты
подданных от беззаконий, избавления их от незаконных податей и т. п. В Англии это в конце концов
вылилось в первую в мире конституцию – «Великую хартию вольностей» (1215 г.), где важное место
занимала защита прав личности. Своего рода конституциями были тронные клятвы скандинавских
королей и обещания, в той или иной форме дававшиеся при коронации монархами других стран.
Конечно, все эти обещания сплошь и рядом нарушались. Конечно, правым чаще всего оказывался
сильнейший. Но принцип законности и взаимных
обязательств короля и народа был затвержен.
Не только культурное наследие помогало западным европейцам. Природная среда Западной
Европы, с многообразием ее климатически зон,
обилием рек и озер и доступностью морских побережий для большей части субрегиона, наличием обширных лесов и гор, полей и лугов, богатых
недр – все это способствовало развитию Западной
Европы в средневековую эпоху. Более того, ход
общественного движения Западного Средневековья обрел столь могучий динамизм, что вывел
Западную Европу на первое место среди регионов
и стран, которые вошли в Новое, а затем в Новейшее время.
Уже с VIII в. пейзаж субрегиона меняется. Тут и
там между крестьянскими деревеньками и полями
появляются замки и крепости господ, с их прислугой и гарнизонами. Они господствуют над терри-

Живое Средневековье – общий взгляд

торией, символизируя и утверждая господство их
владельцев над местным населением. К концу X в.
в Западной Европе сложились основы современных государств, с их зыбкими границами, а также
будущие столичные города. Правда, государства
эти были скорее совокупностью почти самостоятельных областей, образовавшихся на месте бывших племенных союзов. На Пиренеях шла трудная
борьба за вытеснение «мавров». Единые, относительно централизованные государства образовались в Западной Европе лишь в XIV – XV вв., на
территории будущих Германии и Италии – лишь в
XVIII столетии. Но те «мелкие» государства и области, которые так долго существовали почти на
самостоятельных началах, были централизованы
вокруг собственных правителей – королей и герцогов, имели свои столицы, армии, гербы и знамена. Тем не менее, в средние века были заложены
основы национальных языков и национального
самосознания: удивительная Жанна д’Арк воевала
против англичан «за всю Францию».
В средние века Западная Европа покрылась густой сетью городов. В некоторых местах, например, по полноводному, судоходному Рейну города
стояли так тесно, что почти касались друг друга
своими границами. По размеру, значению, правам города были разными. Большинство не выходило за пределы 500 – 4000 человек, но немало
торговых и ремесленных городов насчитывали
по 20 – 40 тысяч человек, а в таких гигантах, как
Константинополь (более 200 тысяч человек), Париж, Барселона, Венеция, Лондон и ряде других,

25

Грани средневековья

26

проживало по 100–200 тысяч человек. Немало
европейских городов имели античных предшественников; но большинство городов сложилось
заново, уже в эту новую эпоху.
Город – одно из ярчайших достижений и показателей каждой цивилизации. Западноевропейский средневековый город с самого начала вбирал
в себя все функции, вырывающиеся из деревенского быта. В сфере хозяйственной это, прежде всего,
торговля, в том числе крупная, дальняя, а также
разнообразнейшие ремесла. Это мореплавание
или речное судоходство. Это сфера обслуживания:
гостиницы и кабачки, извоз, перенос и доставка
грузов, денежный обмен (необходимый при многообразии денежных систем) и многое другое. В городах сосредоточивались политико-административные и прочие властные структуры, во многих
были резиденции королей и местных правителей.
Там находились суды, нотариат, тюрьмы. Города
служили военным целям, они имели укрепления,
нередко группировались вокруг замка или крепости, там размещались воинские контингенты.
Город был важным идеологическим и церковным
центром. В городах размещались архиепископские и епископские кафедры, соборы и множество
церквей, некоторые монастыри (нищенствующих
орденов) с их насельниками, церковные школы и
госпитали. Дворяне и сопровождавшие их свиты,
белое и черное духовенство, разноплеменные моряки составляли заметную часть городской толпы.
Именно вокруг городов группировались и объединялись районы, области, провинции, герцогства.

Живое Средневековье – общий взгляд

В городах шла интенсивная культурная жизнь:
создавались (уже с XII в.) университеты, светские
школы, библиотеки и мастерские по изготовлению книг (как известно, этим активно занимались и грамотные клирики в монастырях). Шло
масштабное строительство: возводились здания в
несколько этажей, и не только соборы или дворцы, но также дома богатых купцов. Много работы в городах было для скульпторов, художников,
резчиков по камню и дереву, витражистов, чеканщиков, ювелиров. Здесь развивались науки – университетские и прикладные: работали инженеры,
лекари, аптекари, химики, астрономы (они же –
астрологи), философы, писатели и поэты. Происходили театрализованные представления, массовые гуляния и шествия, популярным зрелищем
служили и публичные казни. Развивались и такие
специфически городские занятия, как нищенство, воровство и проституция.
Очевидно, что само население городов, особенно крупных, портовых, было не просто многочисленным по сравнению с любой, даже самой
большой деревней, но очень разнообразным по
занятиям, состоянию и положению в обществе
своих жителей. И вследствие этого здесь происходил интенсивный обмен культур многих стран
и земель
Согласно средневековому правилу, «городской воздух делает свободным». И, действительно, большинство горожан в Западной Европе
были лично свободными людьми. Так называемый полноправный город, тем более, «вольный»

27

Грани средневековья

28

или «коммуна» (а таких было великое множество)
имел выборное самоуправление, собственный суд
и свою юрисдикцию, которая распространялась
также на ближайшую округу. Городской мэр и советники распоряжались внутренними делами города и его внешними сношениями, взымали налоги, следили за строительством, чистотой улиц,
противопожарной охраной, воинским ополчением самих горожан, наблюдали за тем, чтобы ремесла и торговля в городе были «честными», без
обмана, обсчета и обвеса, ибо от репутации зависели и доходы.
Автономия городов превращала их жителей в
особое сословие или сословную группу – бюргерство, которое с гордостью носило это звание. Мэры
городов, советники, именитые купцы добивались
рыцарских званий, носили шпаги, имели гербы.
А весомый аргумент горожан – наличные деньги,
весьма желанные для роскошествующей знати и
самого короля, – обеспечивали им прочный союз
с правителями.
Еще одной примечательной чертой западноевропейской городской жизни было наличие
множества разнообразных общностей разного
типа и состава. Общностей было в западном средневековом обществе немало и вне города: в деревнях это были общины и приходские общности
при местной церкви. Свои братства устраивали
рыцари, после начала крестовых походов распространились духовно-рыцарские ордена – также
самодеятельные братства. Свои братства устраивали группы монахов, нередко из такой общности

Живое Средневековье – общий взгляд

затем вырастал монастырь. Корпорацию представляли собой и сами сословия средневекового
общества, и отдельные сословные группы. Особыми корпорациями были университеты и «земельные братства» внутри них.
Корпоративизм (см. след. статью) как особое
свойство западноевропейского Средневековья,
сыграл заметную роль в складывании гражданского общества.
Внутри высших сословий знаменательную,
неповторимую группу составляли рыцари, окончательно сформировавшиеся как социальнокультурная группа в ходе крестовых походов. Их
этические установления, образ жизни, созданная ими особая, «куртуазная» (придворная) поэзия составили неповторимую страницу мировой
культуры.
Уже на первых этапах Средневековья стала возникать практика групповых и сословных
совещаний. Совещались группы рыцарей или
духовенство какой-нибудь провинции, члены
сельской общины. Позднее созывались односословные собрания высших сословий – тех же рыцарей или духовенства, – но уже по всей стране.
Эта практика, равно как германские традиции
общественных собраний, равно как и трудности,
с которыми сталкивались монархи при решении
принципиальных вопросов, натыкаясь сплошь
и рядом на противодействие элиты, – все это
привело к созданию парламентов, т. е. органов
сословного представительства. Они возникают в Западной Европе в XIII в. (Англия), а к XV

29

Грани средневековья

30

столетию распространяются по всем странам
и «землям»2. Поначалу в них участвовали два
высших сословия – рыцарство и духовенство, но
почти сразу же в них стали приглашать представителей городской верхушки, а во многих случаях и верхушки сельских общин. Парламенты
поначалу обычно решали вопросы налогообложения, на которое, как и на другие финансовые
вопросы, короли, с их вечно пустой казной, желали получить согласие народа. Парламенты,
при всей ограниченности их полномочий, все
же вовлекали власть в диалог с обществом. А в
самом парламенте возможность близкого общения и достижения договоренности сближали
между собой рыцарство, бюргерство и верхушку
крестьянства, что опять же способствовало формированию самодеятельных и самодостаточных
средних слоев как опоры правового государства
и гражданского общества Нового времени.
Сосредоточение в городах образовательных
учреждений – университетов и школ – способствовало выработке особой городской культуры,
продолжением которой был невиданный ее подъем, известный как Возрождение, «Ренессанс».
Возникнув в Италии еще во время классического
Средневековья, Возрождение и гуманизм получили затем распространение в других западных
странах, отчего XVI–XVII столетия в Западной
Европе называют нередко «эпохой Возрождения».
2

Во Франции Парламентом называли верховный суд, а общесословное собрание именовалось Генеральными штатами.

Живое Средневековье – общий взгляд

Возрождение, давшее миру неподражаемые образцы буквально во всех сферах искусства и научной мысли, было плоть от плоти средневековой
культуры.
И теперь пора остановиться на том, что значили в средние века христианское учение и церковь.
Христианство было основным идеологическим
посылом, а христианская церковь – одним из важнейших, влиятельнейших учреждений Средневековья. Что касается церкви как духовного и политического института, то её действия были неоднозначными, сложными, но, безусловно, важными.
Это относится и к собственно вероучению. Именно в ту эпоху было выработано то, чем мы пользуемся доныне: основные догматы христианской
веры, разрешенные церковью евангельские тексты и послания апостолов, определены основные
ритуалы праздничных и повседневных церковных
служб и правила поведения верующих. Кое-что
из принятого тогда церковью было подсказано ей
снизу, из массы верующих, – например, учение о
Чистилище. Церковь строго следила за поведением обывателей, поднимая достаточно грубую бытовую мораль того времени. Но она же и ограничивала нетривиальное, не «рамочное», индивидуальное поведение и нестандартное мышление
человека.
Свои основные правила и догматы, многие
решающие установления церковь выработала
именно в средние века. Именно тогда произошло
разделение христианской церкви на западную –
католическую и восточную – православную. Кон-

31

Грани средневековья

32

фессиональная борьба тянулась несколько столетий и завершилась к середине XI в. полным разрывом – «великой схизмой».
Значение христианства для средневековой
культуры трудно переоценить. Вместо многих
языческих культов, которые на первое место выдвигали земное, физическое, мускульно-силовое, телесное начало, христианство с первых
своих шагов отдало первое, главное место душе,
духовности человека. В идеале это означало иное
отношение к миру, к Богу, друг к другу и к обществу, призыв к чистоте и милосердию. Церковные
идеалы оказали большое воздействие на воспитание возвышенности человеческого сознания, его
устремленности к нравственному совершенству
и, главное, стремлению к полной беспорочности – ради светлой жизни после телесной смерти.
Причем, место, которое христианин по решению
божественного суда займет на том свете, в своей
второй жизни, зависит от поведения человека в
течение его земной жизни: насколько оно соответствовало заповедям Христа. Возможность победить смерть – извечная и заветная мечта человечества. Поэтому христианское вероучение,
отнюдь не всегда толком понимаемое верующими, имело всеобщее распространение и было необыкновенно авторитетным.
Христианская культура нашла свое полное и
всеобщее развитие именно в средние века. Ее
влияние сказалось на многих уровнях: от философии церковных школ, университетов и книжных собраний – до ведения летописей, пере-

Живое Средневековье – общий взгляд

писывания и собирания книг, создания первых
публичных представлений (мистерии, музыка и
пение, театрализованные церковные праздники), от госпиталей и странноприимных домов до
выращивания и использования лечебных трав,
улучшения пород домашних животных. Произведения христианской культуры – живопись,
фрески, скульптура, архитектура, особо иллюминированные (украшенные) рукописи и многие
другие предметы – нашедшей свое полное развитие именно в средние века, не перестают волновать людей, даже неверующих, возвышают их над
прозой жизни, очищают помыслы. Деятели Возрождения, как правило, были христианами, и их
молитвенное отношение к высшим проявлениям
человечности – будь то материнская любовь, самоотверженность, поиск истины и справедливости, отвечают евангельским идеалам. Не только
неповторимое мастерство средневековых художников, скульпторов строителей, но и духовная высота их произведений сделали их бессмертными.
Церковные идеалы оказали большое воздействие
и на культуру рыцарства, с ее культом Мадонны.
Церковь способствовала ликвидации таких языческих норм, как кровная месть, многоженство.
Она была основным проводником норм римского
права в правотворческое средневековое общество.
Именно в средние века происходит принципиальная разработка конфессиональных догм,
процессуально-служебных и институциональных
параметров христианского вероучения. Появляется догма о троичности Божества и схождении

33

Грани средневековья

34

Св. Духа, представление о непорочном зачатии
Богородицы. Разработка их тонкостей становится основой средневековой философии, как бы
сливается с ней, поднимает значение логики,
особенно схоластики. Церковь черпает идеи не
только из профессиональных кругов: Чистилище
включается в небеса под воздействием народного
сознания. Расширяется и разрабатывается культ
святых и использование мощей. Постепенно вводятся в повседневную практику система таинств:
венчания (прежде всего на царство, затем в народной среде), исповеди, причащения (евхаристии), соборования.
Одновременно расширяются авторитет и влияние верховной власти папы, складывается идея
о его непогрешимости, выстраивается иерархия
церковных должностей. Постепенно на территории Рима складывается особое государство – Папская область. Уже с ранних столетий появляются
монастыри, число которых неуклонно возрастает.
Создаются особые ордена: монашеские (особенно
нищенствующих братьев, духовно-рыцарские).
Церкви, монастыри, ордена получали большие
пожалования от верующих: от верховных властей,
от землевладельцев, крестьян и горожан, одаривались широкими привилегиями, и не только
налоговыми. Повсюду в городах были церковные
лавки, сдавались участки земли под аренду. Церковные учреждения накапливали огромные земельные и движимые богатства,
Церковный суд отделился от светского, появилась инквизиция («расследование»); сначала она

Живое Средневековье – общий взгляд

была задумана для выявления и наказания еретиков – лиц, разделяющих не все установления
церкви. Но постепенно превратилась в страшный
орган, карающий – с помощью королевской власти – всех неугодных.
Согласно теории «двух мечей», церковь должна была заниматься духовными делами, а политическая власть принадлежала монарху. Но на практике церковнослужители добивались все большей
политической власти.
К XV столетию церковь как учреждение, ее
служители претерпели значительное разложение. Проповедуя идеалы евангельской бедности, соборы и монастыри скопили огромные
богатства, самые значительные в каждой христианской стране. Священники зачастую не соблюдали церковные правила, занимались стяжательством, обманом и развратом, чем особенно «славился» папский Рим. Прямым вызовом
была спекулятивная торговля индульгенциями – отпущением бывших и будущих грехов,
что прямо нарушало евангельские заветы. Уже в
первые века Средневековья находились критики
нехристианского поведения некоторых священнослужителей; их объявляли еретиками и подвергали мучительной казни. Но в XIV и ХV вв.
в ряде стран Западной Европы стала все чаще и
публично раздаваться критика в адрес церкви,
возникает движение за «очищение» церкви от ее
богатств и разврата, за возвращение к принципам Ветхого и Нового Заветов, искажаемых деятельностью папского Рима. В результате грянула

35

Грани средневековья

36

Реформация – реформа католической церкви и
ряда принципов вероучения.
После выступления в 1517 г. немецкого монаха Мартина Лютера, движение за реформу церкви – Реформация – огнем охватило Германию,
Швейцарию, Англию, Францию, Скандинавские
страны. Начались кровопролитные религиозные
войны между убежденными католиками и их противниками – «протестантами», причем война шла
как между странами, стоящими на разных конфессиональных позициях, так и внутри самих стран,
между ее жителями. Примером международного
конфликта, разрывавшего Западную Европу ради
передела политических границ и владений, но
под знаменами и лозунгами католиков и протестантов, была Тридцатилетняя война (1618–1648).
Примером внутреннего кровавого конфликта
стала Варфоломеевская ночь в Париже, во время
которой были убиты тысячи протестантов («гугенотов»), съехавшихся тогда в столицу Франции
(1572). Под флагами Реформации прошла и победила Английская буржуазная революция.
Народ нередко стоял за католицизм: ему не
нравились голые стены протестантских храмов,
отсутствие органа, понимающих глаз икон и
статуй. Нередко в одном здании по очереди служили две разные мессы: католическую и протестантскую. Так или иначе, Германия, Чехия, Англия, Скандинавские страны, Нидерланды, часть
французов и прибалтов приняли Реформацию
как официальную религию. Остальные страны
сохранили верность католицизму. Протестанты

Живое Средневековье – общий взгляд

вскоре в свою очередь разбились на несколько течений (лютеране, англикане, евангелисты, баптисты др.) и сект. Римские папы сохранили свою
власть в романских странах (Испания, Португалия, Италия, отчасти Франция) и некоторых других (Польша, Литва).
Реформация, отделив церковь от государства,
изменила ее место в обществе, постепенно избавив ее от крайнего, воинствующего пуританизма
первых протестантов и введя в тесный контакт с
прихожанами. Как известно, в некоторых современных протестантских церквях к выполнению
священнических функций (вплоть до епископских) привлекаются женщины.
Средневековое западное общество, столь четко разделенное на сословия и группы, даже корпоративно замкнутые, вместе с тем, было обществом, где социальная динамика была вполне
возможной. В среде личносвободного населения
продвижение в вышестоящие слои было реальным явлением, хотя и ограниченным известным
потолком.
Важно и другое: общество не лишало человека
возможности индивидуального самовыражения.
Оно проявлялось, и может быть нами отмечено,
в писаниях великих отцов церкви и в песнях вагантов, в куртуазной (придворной) поэзии и в деревянной резьбе алтаря провинциальной церкви,
в прославленных картинах и скульптурах. Собственно, как уже говорилось выше, сам призыв
христианства к душе человека побуждает людей
к индивидуальной работе над собой, над само-

37

Грани средневековья

38

усовершенствованием, обращен к личной совести
каждого.
Важным и пока недооцененным достижением Средневековья было активное правотворчество. Начав с записи обычного права в варварских государствах, конечно, с добавлением необходимых новаций в традиционные формулы,
и постепенно впитав римское право, средневековые правоведы заложили основы ряда важнейших для сегодняшней жизни правовых позиций.
Это, в частности, право собственности и его отличие от прав распоряжения и владения; неприкосновенность личности, имущества и достоинства граждан; упорядоченность моногамной
семьи, норм брака и прав наследования; запрет
кровной мести и упорядочение системы наказаний за различные уголовные, административные и гражданские правонарушения; введение
понятия измены присяге. Наконец, именно в
средневековой Западной Европе появился и
был утвержден институт присяжных – в конечном счете, также несколько видоизмененное
наследие германских «варваров». В законодательство вошла позиция о наказании за нарушение так называемого королевского мира (особо
тяжкие преступления, измена родине), мира в
особых скоплениях людей (торжище, собрание)
и в частных владениях (в том числе на территории усадьбы крестьянина и горожанина). Наконец, вершиной политико-правового творчества
средневековой Европы стало создание первой
конституции (Англия, 1215 г.) и практика трон-

Живое Средневековье – общий взгляд

ных клятв королей, когда монархи произносили
обещания защищать народ и править им «по закону».
В средние века была иерархия судебных инстанций: от самой низкой, на уровне общности, –
до королевского суда, и люди использовали все
инстанции. При этом законы не только фиксировали уже сложившуюся практику, но и вносили
принципиально новые решения, что играло важную социально творящую роль.
Уже из этого беглого и по необходимости
краткого путешествия по страницам средневековой эпохи в Западной Европе видно, какое
обширное и богатое наследие она оставила следующим поколениям. Я не стала удлинять эту
заметку за счет рассказа о книгопечатании или
начале великих географических открытий и
вхождении в эру колониализма – как из-за ограниченности положенного объема, так и в надежде, что об этих-то сюжетах уважаемый читатель
наслышан достаточно. Не стала удлинять её и
за счет известного всем, кто ходил в среднюю
школу, – тягот той эпохи: от разбоя в море и на
сухопутных дорогах – до «дурных обычаев» феодалов, от тягот ручного труда – до инквизиции
и «процессов ведьм» и т. д. Моя задача – другая:
напомнить о том главном, что мы унаследовали
от Средневековья, о той роли, которую эта эпоха
сыграла в становлении не только Нового времени, но и современности.
В заключение я хотела бы поговорить о другом – немного о том, с чего начала эти свои за-

39

Грани средневековья

40

писки. В России до Ключевского, т. е. до рубежа
30-х – 40-х гг. ХIХ в. о западном Средневековье
почти не знали и знать не хотели. В Царскосельском лицее, где воспитывался Пушкин, от античности переходили почти прямо к XVIII в., к Просвещению, а о средних веках в лучшем случае походя говорили в связи с крестовыми походами,
рыцарскими законами чести и Жанной д’Арк.
Дело объяснялось просто: Средневековье было
неизвестно просвещенной публике. Маркс, также воспитанный на идеях Просвещения, говорил
в своих трудах о средних веках тогда, когда надо
было противопоставить им новые порядки. Пушкин, однако, этой эпохой весьма интересовался,
изучал ее по историческим и литературным трудам и ввел ряд сюжетов этой эпохи, ее этико-моральных установлений в свои произведения, особенно последнего десятилетия.
В советской историографии, с ее жесткими
клише, эпоху Средневековья снисходительно допускали в исторические курсы в связи с тем, что в
то время родилась буржуазия и рождался ее «могильщик» – пролетариат. Естественно, что в науке о западном Средневековье – в медиевистике –
господствовали темы социально-исторические
(в качестве «базовых»), иногда политические и
идеологические (в качестве «надстроечных»),
особенно о классовой борьбе. Право, религия,
церковь не изучались. Если речь заходила об отдельных личностях, то это были либо «пламенные революционеры», либо социалисты–утописты, либо гениальные полководцы.

Живое Средневековье – общий взгляд

Благодаря усилиям покойного А.Я. Гуревича в последние десятилетия прошлого века в нашей стране получили распространение подходы
к Средневековью и идеи парижской школы, сложившейся вокруг журнала «Анналы». Был создан
и специальный журнал «Одиссей». Благодаря
этому интерес нескольких поколений историков,
прежде всего молодых, переместился с изучения общих проблем и закономерностей истории,
т. е. с больших структур и систем, на изучение
ментальности средневекового человека: его сознания, мотивов и особенностей его поведения,
восприятия мира и окружающего общества. Это
оказалось столь новым и интересным, что традиционные школы медиевистики стали хиреть. И
теперь, когда сама школа «Анналов» предпочитает тандем «человек и общество» или, если угодно,
«общество и человек», т. е. социальную историю,
нашим историкам, чтобы опять не отставать от
коллег, придется заняться и этими, традиционными для российской науки темами.
Необходимо отметить, что одновременно с
«ментальными» разработками «Анналов» в англо-американской историографии появилось интереснейшее направление – история повседневности, когда при помощи самых разных источников и способов их анализа выясняется бытовая,
повседневная жизнь людей того времени, принадлежащих к разным слоям и странам (журнал
«Казус», организованный Ю.Л. Бессмертным).
Особенно впечатляет, когда эта повседневность
выявляется как бы «сквозь» биографию одного

41

Грани средневековья

42

или нескольких персонажей. Это направление
также получило особое место в отечественной
историографии.
Конец ХХ в. вообще ознаменовался быстрыми
сменами «мод» в исторической науке. Появилась
«интеллектуальная история» (Л. Репина), сразу
вслед за ней – «эго-история», т. е. анализ текста,
исходящего непосредственно от его автора. В обоих случаях вызывает интерес процесс движения
мысли пишущего человека, в частности историка. Мне думается, что неослабевающий интерес
к Средневековью в наше время не в малой мере
обязан этим новым веяниям и «модам».
Теперь имеет смысл напомнить читателю, что
Средневековье – это эпоха и что она хронологически не вполне совпадает с социальной системой,
для нее характерной, – системой феодальной. Те
социальные отношения, которые можно считать
первыми сигналами феодализма, восходят еще к
последним годам Римской империи, т. е. еще до
средних веков. А завершаются они в период длинного Средневековья, когда уже проявились необратимые элементы раннекапиталистических отношений, но отнюдь не в XV столетии.
Рядом серьезных трудов, в том числе отечественных, убедительно доказано, что и в XVI, и в
XVII вв. на многих территориях Европы продолжали не только действовать, но и создаваться характерные феодально-средневековые институты
и отношения. В ряде районов Англии сохранялась типичная манориальная система (М. Винокурова). Итальянская деревня, пережив короткий

Живое Средневековье – общий взгляд

всплеск раннего капитализма, вернулась к испольным рентным отношениям старого типа (Л.
Котельникова). В ряде европейских городов только в XVI столетии начала создаваться классическая цеховая система (К. Кириллова, А. Сванидзе)
и т.д. В зарейнской Европе XVI–XVII вв. возникает так называемое «второе издание крепостничества» – и т. д. В России крепостное право отменили только в середине XIX в., а абсолютная форма
власти сохранялась до начала ХХ столетия.
Так когда же в Европе распрощались со Средневековьем и феодализмом?
Каждая эпоха задает прошлому свои вопросы.
Для нас, может быть, больше, чем когда бы то ни
было, важен вопрос: как сочетаются или должны
сочетаться интересы общества и личности, страны и ее гражданина? В западном Средневековье,
на мой взгляд, имеются на этот счет известные
ответы.
И это неверно, что история ничему не учит.
Она учит – она хорошо учит думать. Только надо
правильно ставить ей вопросы…

43

Корпорации – это самые характерные и распространенные организации в средневековой Европе.
Корпоративизм целых сословий, сословных,
межсословных и малых групп пронизывал
средневековое общество Западной Европы
сверху донизу, был его сущностной чертой.
Социальная мобильность внутри каждого сословия была возможной, хотя нелегкой. Но
между социальными стратами она кажется
почти невозможной – вне узких групп, хотя,
в конечном счете, ближе к концу средневековых распорядков социальная мобильность
даже между сословиями была активнее, чем
это обычно предполагают (П.Ю. Уваров).

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

Общество и человек:
к проблеме средневекового
корпоративизма3

3

Первые обращения автора к теме – книга: А.А, Сванидзе
Ремесло и ремесленники в Швеции. XIV–XV вв.. – М. 1965. См.
ее же: Вместо введения: живые общности, общество и человек в
средневековом мире Европы. // Общности и человек в средневековом мире / Отв. ред. А.А.Сванидзе. – Москва-Саратов. 1992.

45

Грани средневековья

46

Считается – и это, видимо, справедливо, – что
ценность истории как науки в числе прочего в том,
что она восстанавливает, передает, распространяет общественный опыт. При этом каждая эпоха
расставляет ориентиры по-своему. Каждое время
предъявляет свои требования, интересуется разными аспектами прошлого, разными сторонами
общественного опыта. Такой интерес обостряется
в переломные периоды, когда люди ищут в прошлом уроки и рецепты для настоящего и будущего. Проблема корпоративизма актуальна и в чисто
научном плане, и в свете «общественного заказа».
В центре всеобщего интереса сегодня – прежде
всего то, что касается общества и человека: общества с человеческим лицом и человека с общественными интересами.
В конечном счете, речь идет о таком общественном устройстве, при котором между личностью и обществом устанавливается равновесие,
необходимое и достаточное для разумного взаимодействия и развития. Все это делает понятным
внимание к уже известным, так сказать, апробированными историей социальным формам, особенно ячейкам повседневного уровня, в рамках
которых реализуется конкретное проживание человека.
Что говорит по этому поводу, что позволяет
понять опыт Средневековья – эпохи, когда были
сформированы основы европейского менталитета?
Проблема повседневных форм общественного
сосуществования – общинности, коммунально-

4

Одни из первых общих вариантов разработки
темы: Сванидзе А.А. Средневековые корпорации //
Альманах «Неприкосновенный запас»: Дебаты о политике и культуре. – М.,2001. № 3–5.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

сти (коммунализма) или корпоративизма – чрезвычайно яркая, емкая и многообразная. В своем
комплексном виде как особая проблема она ранее
ставилась не часто. Однако интересных разработок на эту тему, исследований конкретных черт
и деятельности многих средневековых малых и
обширных общностей накоплено немало, в том
числе в отечественной историографии (Н.А. Хачатурян), что облегчает задачу постановки общей
проблемы4.
Видимо, надо различать два подхода к понятию «корпорация». Первый – максимально широкий: это некая группа, общность, с известным
единством интересов. Узкий же – это общность
людей, являющаяся корпорацией в юридическом смысле слова, строго говоря, союзом равных, связанных клятвой, чаще всего добровольной; такая корпорация является юридическим
лицом, «корпусом», чаще всего закрытым для
чужаков.
Я попытаюсь определить предмет и границы
обсуждения проблемы корпоративизма или коммунализма, а также то значение, которое так называемые общности имеют в истории и при историческом исследовании.
Смысл русских терминов «общество», «общность», «община», как и латинского «communities», определяется заложенным в них понятием

47

Грани средневековья

48

известного свойства, а именно свойства одинаковости, совместности, общего (communes). Как
обозначения коллектива, группы, эти термины
восходят к действию «общать» и состоянию «общение», что означает общаться, объединяться,
иметь единство, действовать согласно какимлибо одинаковым условиям, координировать
действие, а также обмениваться информацией – мнением, сведениями, ощущениями и т. д.5
Вместе с тем можно различить два значения терминов «общество»–«общность». Одно из них –
это совокупность людей, обладающая признаком или признаками единства. Другое – система
организации коллективного или, по выражению
Гегеля и Карсавина, социального человека.
Для историка человек – всегда общественный
человек, сложившийся и существующий только
в сообществе людей, т. е. личность (индивид) в
аспекте исторически сформированных социальных качеств и социопсихологически обусловленного поведения. Вопрос в ином – в соотношении
личности и общества, будь то общество – объединение людей или общество – система. «Кто
больше матери-истории ценен»? Сегодня одни
ученые утверждают, что общество, а другие –
только человек. Это противопоставление имеет
давние корни. Оно основано, во-первых, на тезисе о независимости, самостоятельной целостности и личности, и общества, во-вторых, на идее
извечных и неустранимых противоречий между
5

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. – СПб.-М. 1881. Т. II. – С. 634.

6

Примечательно, что в этой дискуссии понятие
общества нередко подменяется понятием государства, а еще чаще смешивается с последним, что придает рассуждениям совсем иной тон.
7
Кон И.С. В поисках себя. Личность и самосознание. – М., 1984. С. 24.
8
Эта позиция особенно разделяется некоторыми отечественными культурологами. См., напр.:
Гуревич А.Я. О кризисе современной исторической
науки // Вопросы истории. – 1991. № 2–3. С. 33–34.
9
Замечательный мыслитель писал: «Есть социальная связность человеческих деяний, познание которой не исчерпывается их единичным изучением или механическим суммированием. Су-

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

ними. Это противопоставление справедливо, но
односторонне, поскольку природа и личности,
и общества двойственна6, она обладает одновременно самостью и зависимостью, вплоть до слитности. Не случайно личность и общество в равной
мере могут рассматриваться и как субъекты, и как
объекты истории. Социологи и психологи убеждены в том, что «социальное и индивидуальное,
принуждение и свобода, вечное и личное одновременно отрицают и предполагают друг друга»7.
Ж. Дюби и его последователи справедливо указывают на многообразие факторов общественного
поведения индивида – от материальных обстоятельств и социальных позиций до «мира эмоций и идей, культурных традиций, верований и
стереотипов»8. Но как бы там ни было, на первый
план выходит то, что Сергей Булгаков так образно назвал «социальной связностью человеческих
деяний»9.

49

Грани средневековья

Соответственно отношения человека и общества изменяются в зависимости от пространства и
времени. Хорошо известно, например, как с ходом
времени менялись формы общественной зависимости человека, отношения его к обществу и осознания им своей индивидуальности, «сáмости».
Последний процесс – развития индивидуального
самосознания – одновременно формировал наше
понимание связи личности и общества, их взаимных правообязанностей.

50

То, что индивидуальное начало человека всегда вторично, производно по отношению к «родовому» – психофизическому и общественному – не
вызывает сомнений ни у психологов, ни у культурологов. Также доказано, что чем отдаленнее
эпоха, тем в большей степени человек выступал
лишь как часть общности, целого, вплоть до полной идентификации себя с последним. Это хорошо видно, например, по памятникам литературы.
В центре мифа всегда стояла не жизнь отдельных
людей, а их групповая судьба10. Героический эпос
ществует нечто подобное социальному организму
(как ни много злоупотребляли этим сравнением, но
известную справедливость имеет и оно), и хотя это
социальное тело не поддается восприятию органов
наших непосредственных чувств и прячется от них
как будто в четвертое измерение, но оно может быть
нащупано и там научным инструментом, и неосязаемость этого социального тела сама по себе не есть
аргумент против его существования». Булгаков С.Н.
Философия хозяйства. – М. 1990. – С. 193.
10
Мелетинский Е.M. Происхождение героического эпоса. – М. 1963.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

уже выделяет героя из коллектива, ограничивая,
однако, характеристику персонажа его действиями, событийной стороной жизни; психологическая же сторона героя выглядит однородной
и простой, сам он – скорее стилизованный тип.
И только лирика обращается к эмоциональным
переживаниям, внутреннему миру персонажа. И
дело здесь не только в функциональных различиях жанров, но в историко-временных условиях
возникновения каждого. Равным образом меняется и само представление человека об общности,
к которой он принадлежит. По мере укрупнения
общества и все большего разделения в нем труда
и функций, «своя» общность становится все более
мелкой, специализированной, частичной долей
целого. При этом групповое сознание становится
многослойным, оно включает пласты этнокультурного наследия, менталитета эпохи, социальной
страты и, наконец, узкого круга непосредственного общения. Другой стороной этого процесса стало
все большее отдаление человека и его конкретной
общественной среды от всего огромного целого.
Соответственно при исследовании истории
общества/общности как организаций (системы
отношений) людей и как совокупности живых
людей требуются разные подходы. В первом случае современные ученые все больше предпочитают анализировать структурные группировки: макроструктуры (город и деревня; регион и континент; страна и государство; народ и племя; класс
и сословие; слой, социально-правовая категория
и т. д.) и микроструктуры (как единицы любой
макроструктуры).

51

Грани средневековья

52

Если же речь идет об ассоциации, т. е. живом
добровольном объединении, то общество/общность выступает как сложная совокупность групп
людей, каждая из которых построена на основе
личного взаимодействия, и в центре анализа оказывается устройство этих групп, характер повседневных отношений и межличностные связи, которые объединяют отдельных людей и группы в
процессе их разнообразной жизнедеятельности.
И хотя термины общество/общность и в этом случае взаимозаменяемы, они могут быть разделены
так, что общество предстает как совокупность реальных общностей.
Именно в этом смысле принято говорить о
средневековом коммунализме – особом свойстве
группироваться в разнообразные живые общности, в высшей степени присущем в те времена и
обществу, и отдельным людям.
По второму значению слово communes – обыкновенный, обычный, общеупотребительный –
коммунализм можно рассматривать и как «образ
повседневности», столь важный да понимания
европейского Средневековья и его уроков.
Итак, главным признаком живой общности я
считаю именно ее очеловеченность: то, что она
создана «снизу», по соглашению своих членов, и
имеет в своей основе непосредственное, личное,
повседневное взаимодействие, реальное и согласительное соучастие своих членов.
Малая общность предстает как форма органичного взаимодействия личностей между собой,
личности и группы (коллектива), группы и всего

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

общества. Она является первичной, простейшей
и наиболее интимной общественной ячейкой,
где одновременно реализуются межличностные
связи, и происходит диалог личности и общественной системы.
Говоря образно, это пограничная клетка на
грани личностной и системной материй общества.
Очевидно, что при таком подходе понятие
малой, живой общности не относится ни к большим социально и мировоззренчески однородным
группам (будь то абстрактный класс или институированное сословие), ни к обширным территориальным, национальным, политическим образованиям (территории, регионы, государства),
ни к этническим, половозрастным, профессиональным и иным категориям (все мавры Валенсии, все сапожники Англии или все юноши Баварии). Хотя эти категории обладают известными
одинаковыми, либо сходными признаками, причем, социально значимыми, но вследствие своей
величины и разобщенности эти группы не могут
быть объединены формальной или фиксированной связью.
Вместе с тем, реальное бытие живых групп
протекало в рамках более крупных группировок, слоев, стран, классов и сословий, оно было
неразрывно с ними связано. Разумеется, это касалось не только сфер производства, обмена,
распределения, собственности, политических
позиций и права, но и основ ментальности. И
если практическое усвоение и легализация со-

53

Грани средневековья

54

циопсихологических параметров, обмен необходимой социальной информацией реализовывались на уровне повседневных межличностных
связей, то на низшем, повседневном уровне микроструктуры совпадали с живыми общностями.
Такой переход происходил постоянно в самых
разных сферах.
Так, рыцарская «единица» (рыцарь с сопровождающими его 1–5 конными и пешими воинами) была и воинской микроструктурой, и живой
общностью, с взаимными правообязанностями и
особыми ритуалами. Это же касается, например,
ремесленной микроорганизации (мастерская:
мастер–подмастерья–ученики), поместного домохозяйства и т. д. Пример другого рода – католики и православные, славяне и неславяне на
Балканах, которые существовали как языковые и
этнокультурные структуры – условные группы.
Но если на одной из этих основ складывалось соседство или, скажем, политическая организация,
происходило как бы очеловечивание структуры:
она становилась живой группой.
В свою очередь, живая общность, «окостеневая» и разрастаясь, превращалась в институт или
иную форму структуры. Так было, например, с
духовно-рыцарскими орденами, которые возникали как живые личные союзы рыцарей, но
затем часть из них превратилась в церковно- (и
даже государственно-) политическую структуру.
В городские и государственные структуры были
интегрированы те же сельские общины и ремесленные цехи. Нередко власти целенаправленно

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

встраивали стихийно сложившиеся живые общности в официальные административно-фискальные ряды. Так, горнорудные промыслы в
германских, чешских и шведских землях, как
и рыбацкие слободы ряда балтийских городов
Швеции в ХIV в., были организованы в особые
фискально-правовые области. Очевидно, что
при изучении живых общностей постоянное обращение ко всем прочим общественным категориям, структурам, естественным и прочим группам совершенно неизбежно.
Живая общность как непосредственная форма (или выражение) диалога индивида и общества
привлекает равное внимание и «структуралистов» и «индивидуалистов», она играет важнейшую роль при самых разных ракурсах рассмотрения истории общества; через его производственную деятельность, институциональное и правовое
оформление, мировоззренческие и нравственные аспекты, в зеркале культуры и самосознания
(идентификации) личности.
При изучении любого явления одной из наиболее обязательных, неизбежных задач является
систематизация: лишь она позволяет выявлять
общее и особенное и (что, вероятно, еще более
важно) отличить одно от другого. Живых общностей в каждой стране насчитывались многие
тысячи, особенно в городах, это была действительно повседневная и всеобщая форма организации населения, И каждая из них выявляется
в особенностях светской и духовных сфер, распорядков и учреждений, наконец, в сознании и

55

Грани средневековья

56

поведении отдельных своих членов. Систематизация, вычленение однородных типов такого
массового, разнообразного, сложного феномена
допускает множество решений – в зависимости
от руководящих принципов. Возможна типология живых групп по их размеру и внешним
формам; по их принадлежности к той или иной
сфере деятельности, структуре или социальному слою; по профессионально-функциональному признаку и способам организации совместной деятельности; по степени стабильности; по
оформлению (закреплению) внутренней структуры и ее разработанности; по формам взаимодействия с общностями иного типа, структурами, стратами и обществом в целом; по динамике
развития, эволюции и т. д. Каждое из этих направлений типологии открывает свои возможности для понимания и коммунализма как феномена, и роли живой общности.
Так, исходя из степени стабильности общностей можно выделить, например, фантомные,
или (по определению А.П. Каждана) эфемерные11
объединения, которые сплачивали людей, сошедшихся, например, в кабачке – любезном средневековому обывателю месте времяпровождения.
Поэт-сиенец Чекко Анджольери выразительно
сказал об этом в своем сонете: «Три радости на
свете мне даны. / И я люблю их преданно и верно. / Для счастья мне все три они нужны. / Зовут
11

Каждан А.П. Макроструктуры в Византии в
VIII-IX вв. // XIII Межд. конгресс византинистов.
Пленарные доклады. – М., 1991.

12

Западноевропейский сонет XIII–XVII веков. –
М. 1988. – С. 34.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

их – женщина, игра, таверна»12. Кратковременное
единство объединяло также уличную толпу, людей, собравшихся на праздничной или торговой
площади и т. п. Особенность этих общностей – в
кратковременности существования. Они собираются и рассыпаются в течение короткого срока,
затем собираются и рассыпаются вновь – и так
без конца. Не имея ни статуса, ни оформления,
эфемерные живые объединения, тем не менее,
обнаруживают отчетливые признаки известного
единства их членов, там складываются определенные формы поведения и ритуалы, выделяются
лидеры.
Более длительный характер имели временные
или окказиональные общности, которые создавались в самых разных слоях и структурах для удобства совершения известной кратковременной
акции или серии таких акций. Это, например, коменда и другие типы торговых товариществ, морской конвой, ватага охотников или отряд викингов. Такое сообщество основывалось на личном
соглашении сторон, чаще всего было небольшим
по числу участников, и отличалось простотой
структуры.
Наиболее изучены, конечно, стабильные общности: сельская община, цехи, гильдии, духовные
братства и др., которые существовали на протяжении десятилетий, а то и столетиями, имели
четкую организацию и нередко широкий состав.
Впрочем, и временные, не имеющие формальной

57

Грани средневековья

58

организации группы могли возобновляться в одном составе в течение относительно долгого срока. В такие достаточно устойчивые неформальные
социумы объединялись, например, ренессансные
гуманисты и художники. Артисты обычно соединялись в труппу на один спектакль или сезон, а
артель строителей – на одну стройку, но они могли сохранять свои отношения на протяжении
ряда лет.
Не только профессиональная, но и, более всего, личная совместимость между партнерами по
общности ценилась в коллегиальной среде очень
высоко, она побуждала консервировать уже оправдавшие себя надежные связи.
Стабильные общности чаще и сильнее, чем
прочие, приобретали корпоративный характер.
Латинский термин corporation означает все то же
объединение. Но когда мы говорим о корпоративизме средневекового общества, то имеется в виду
тенденция людей той эпохи не только «кучковаться», соединяться в разного рода ассоциации,
объединения, общности, но замыкаться в них,
обособлять свою групповую ячейку и, довольно
часто, придавать этой обособленности институционально-правовое оформление.
Конечно, не все общности достигали этих
крайних форм и становились корпорациями в
специальном смысле: замкнуто-монопольными
объединениями, с фиксированными правообязанностями и структурой, внутренней иерархией, закрепленным общественным статусом, обычным или
записанным правом.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

Собственно средневековые корпорации, прежде всего городские, рыцарские и духовные
братства, широко описаны в литературе. Примечательно, что хотя в реальной жизни многие
стабильные живые общности имели рыхлую или
размытую форму, они несли те же, пусть в разной
мере выраженные, свойства обособления, замкнутости в своем кругу, имели стихийно наработанный свой «образ жизни». Пример общности такого рода – византийские коллегии V–IX вв. (societies), которые создавались для ведения общих дел,
но, в отличие от западных цехов, не имели четкой
гильдейской организации. Отсутствие видимых
организационных форм было характерно, например, для этнических групп в Валенсии после присоединения к Арагонской короне (1238 г.: «каталонцы» и «мавры»), или для «наций» в Авиньоне
ХV–ХVI вв. («итальянцы», «альпийцы» и «коренные жители»)13. Без жесткой формы и закрепленного членства организовалась в Лондоне второй
половины ХII в. группа юношей из придворных,
дворянских и патрицианских кругов. Уильям
Фиц-Стефен – сподвижник (и автор «жизнеописания) Фомы Беккета в своем «Описании Лондона» рассказывает о том, как эти юноши «свежим
роем» выезжают по воскресеньям за город, чтобы
упражняться в военных играх на лугу летом или в
спортивных играх – на льду реки зимой14.
13

Гущина Г.М. Города в феодальном обществе
Южной Франции. – М. 1985. – С. 40.
14
Богодарова Н.А. Средневековый Лондон глазами современника // Городская жизнь в средневековой Европе. – М. 1987. – С. 153.

59

Грани средневековья

60

Живые общности в большинстве случаев были
простыми, но существовали и сложные организации. Так, лица, входившие в состав патрициата
некоторых городов, образовывали в рамках своей
неформальной общности несколько замкнутых
гильдий, например патрицианские цехи в городах Швабии конца ХIV – начала ХV в.15 Структурированные общности, конечно, в значительной
мере носили «живой» характер. Такой значительно структурированной общностью был, например, известный цех Лана во Флоренции, с его
«вассальными» общностями. Еще более сложной – университеты, которые являлись корпорациями сами по себе, но объединяли ряд живых
общностей: профессоров, ячеек «профессор и его
студенты», студенческие землячества и др.
Наиболее структурированной корпорацией был город, который включал десятки самих
разных общностей, в том числе таких сложных,
как например, монастыри, соборы, господские
домохозяйства, гильдии и те же университеты.
Причем, если Парижский университет был свободной корпорацией профессоров и студентов,
обладал автономией и был своего рода «городом в
городе»16, то университеты в итальянских комму15 Шушарин Д.В. Cоциально-политическое развитие имперских городов Швабии в конце XV – начале XVI в.: к вопросу о причинах образования
Швабского союза. // Городская жизнь в средневековой Европе. –М. 1987. – С. 26, 257.
16
Уваров П.Ю. Парижский университет и местные интересы. Конец XIV – начало XV в. // Средние
века. Вып. 54. – М. 1990

17

См.: Университеты Западной Европы. Средние
века. Возрождение. Просвещение. – Иваново, 1990.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

нах были неотъемлемой частью городской структуры – на позиции цеха; университеты в Византии
были императорскими учебными заведениями, а
в Испании находились под контролем короны. Но
при всех условиях они были важной частью городской жизни17.
Именно для города было характерно, что все
городские ремесленники, различные торговцы,
носильщики и даже воры и нищие, а, кроме того,
соседи – уличане, члены приходской общины,
подмастерья отдельных цехов и даже молодые,
неженатые бюргеры – были объединены в соответствии со своими интересами и занятиями
в цехи, гильдии или иные сообщества, так называемые «братства». Это были самодеятельные
организации, которые создавались не «сверху»,
а самими их членами, нередко составлявшими и
устав своей организации, подавая его на утверждение мэру и даже королю, а зачастую существуя
без устава. Да и сам город был такой корпорацией – организацией бюргеров данного города,
войти в которую было не так-то легко. А группы
городов составляли целые союзы, обладавшие
большими властными возможностями и авторитетом. В XIV в. свои союзы стали образовывать
подмастерья – будущие наемные рабочие высокой квалификации.
Наибольшее разнообразие живых общностей
обнаруживается при их группировке по непосредственным мотивам и условиям объединения.

61

Грани средневековья

62

Здесь самыми многочисленными были, вероятно, соседские общности, прежде всего знаменитые сельские общины. Варьируясь по регионам и
странам, они по всему континенту объединяли
крестьян – подавляющую массу населения, играя
в их жизни роль мощного организационного и
охранительного фактора. Известные общности
другого типа составлялись жителями сотен и областей, а внутри них – общности по социальным
стратам (как, например, дворянские общины –
братства в комитатах Венгрии начала XVI в.)18 или
по интересам. Но и в городах территориальнососедские общности были общепринятыми. Они
объединяли соседей по кварталу, улице, слободе,
которые имели общие обязанности: противопожарные, по охране порядка и т. д., а в случае
необходимости образовывали подразделения
городского воинского ополчения. Поскольку соседи-уличане нередко были лицами одинаковых
или смежных занятий, соседская общность могла функционировать и как профессиональная.
Например, в Южной Франции или в Новгороде, где ремесленные цехи не сложились, «концы» объединяли ремесленников19; в Лиссабоне
и Стокгольме XV в. были рыбацкие кварталы20, в
18

Гусарова Т.П. Венгерская деревня конца ХV –
середины ХVI века и крестьянская война 1514 г. /Источники и материалы. – М. Изд. МГУ. 1990. – С. 21.
19
См.: Сванидзе А.А. Ремесло и ремесленники
средневековой Швеции. ХIV–ХV вв. – М. 1967.
20
Варьяш О.И., Черных А.П. Городские движения
в средневековой Португалии // Городская жизнь...
Указ. соч. – С. 294; Сванидзе А.А. Социальные аспек-

ты организации шведского рыболовства в ХV в. // Западная Европа в средние века. – М. 1972.
21
Рабинович М.Г. О древней Москве. – М., 1964.
22
Сванидзе А.А. Средневековый город и рынок в
Швеции. XIII–ХV вв. – M. 1980; Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. ХV–
ХVIII вв., T. 2. Игры обмена. – М. 1988. – С. 434.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

Московском 3aрядье ХVII в. селились служилые
люди21.
В городах были более всего распространены
объединения по специальности, занятиям. Их
можно было обнаружить буквально во всех сферах – повсюду, где люди жили трудами рук или
мысли. Многообразные общности создавали
торговцы: отдельно купцы, которые объединялись по сорту товара, по масштабам и направлениям торговли; отдельные объединения создавали мелочные торговцы; отдельные – «плавающие по морю» и т. д. В среде купечества
создавались самые различные союзы-гильдии,
торговые сообщества и компании самого разного устройства и назначения, в том числе колониальные, общности зарубежных купцов – так
называемых «гостей» (фактория и другие) – в
стране пребывания22. Создавались окказиональные общества – партнерства для совершения
одной или нескольких операций. Моряки и портовые рабочие имели, конечно, свои общности.
Особые объединения имели ремесленники каждой специальности, разделяясь по предмету и
стадии производства, по сырью и т. д. Свои союзы создавали аптекари, врачи, «люди мантии» и
артисты, нищие и воры. В крупных городах были

63

Грани средневековья

64

сотни ремесленных цехов и десятки торговых
гильдий. С ХIV в. в европейских городах стали
распространяться союзы подмастерьев; характерно, что каждый из них объединял работников
только той специальности или цеха, к которым
принадлежали их мастера.
Большую роль играли религиозные общности –
роль, которая применительно к уровню повседневности недостаточно оценена. Еще язычникиварвары принесли в раннее Средневековье унаследованные от древности жреческие союзы – типа
сообщества (или, как его иногда называют, ордена) друидов в Ирландии; такой союз объединял
главным образом знатных людей, но не был ни
наследственной, ни замкнутой кастой23. Христианство принесло с собой новые типы религиозных общностей, прежде всего духовные братства.
Именно как братства по вере возникали нищенствующие ордена доминиканцев, францисканцев
(включая «кающихся», бегинок, «Движение Св.
Духа» и т. д.), августинцев, кармелитов; все они
позднее структурировались. Религиозные братства получили особенный взлет с конца ХШ в., и
их большое влияние сохранялось по крайней мере
до Реформации.
Они принимали форму то монастырских общин, то духовных гильдий, в которые объединялись также миряне. Монастыри тоже возникали
(а часто затем существовали) в качестве малых,
неформальных организаций анахоретов или об23

Широкова Н.С. Кельтские друиды. – Л. 1984. –
С. 32, 36, 37, 47.

24

Lindström D. Skrå, stad och stat. Stockholm, Malmö
och Bergen ca. 1350–1622. Uppsala, 1991. S. 141 f,

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

щежительной обители. Духовные ассоциации,
складывавшиеся в среде мирян, – это, прежде
всего, приходские общности, которые объединяли прихожан одного храма. Обычно это были
соседи, так что приходская общность нередко
сливалась с соседской. В Венеции, например,
духовные ассоциации мирян (вачинии) объединяли людей из соседских общин; на их основе
возникли действующие при приходских церквах
религиозные ассоциации, в которых участвовали и нобили и горожане. Что касается духовных
гильдий мирян, то они также объединяли лиц
разных сословий. В городах Центральной и Северной Европы в них входили рыцари, бюргеры,
жители сельской округи, священнослужители;
как правило, это были представители элиты своей сословной группы. Такая гильдия приобретала характер объединения избранных, Обычными были также объединения по конфессиям. В
Провансе, например, ортодоксальные католики,
сектанты, иудеи имели свои общины; свои общины в Коимбре имели мосарабы. Нередко конфессиональные объединения совпадали с этническими, языковыми и т. п. общностями, которые складывались прежде всего в среде инородцев, обычно селившихся в тех же городах. Таковы
были, например, гильдии и конторы бюргеров –
немцев в странах Балтии24. Общины тюркоязычных жителей в Кафе или еврейские общины в
городах представляли собой замкнутые анкла-

65

Грани средневековья

вы25. Часто такие общности – в виде факторий,
колоний, «дворов» – создавались в стране пребывания приезжими купцами; один из известных примеров – фактории Ганзы: «немецкий» и
«готский» дворы в Новгороде, «немецкий двор»
в Лондоне. Студенческие землячества или, как
они обычно назывались, «нации», в университетах существовали еще в раннее Новое время:
имена членов этих «наций» в Болонском университете запечатлены на сводах его галереи и
их можно прочитать еще сегодня.
Очень древние традиции имели половозрастные общности. В древности общественное значение лица повышалось по мере прибывания его
возраста. Следы этой связи закрепились в социально-исторической терминологии средневековья, где senior и olderman («старейшие») – это господин и староста. В Древнерусском государстве
знатное окружение великого князя составляло
старшую дружину, простые воины – молодшую, а
«дети боярские» – это слой знати, стоявший ступенью ниже боярства. И хотя реальный отрыв общественного статуса от возраста, как это очевидно, уже состоялся, социальная знаковость возраста сохранялась еще долго. Рубежами по-прежнему
служили совершеннолетие и заключение брака.
Совершеннолетие приносило правоспособность
25

66

См., напр.: Мельников Г.П. Еврейское население Праги в системе внутригородских конфессиональных, этнических, экономических и социокультурных отношений (XIV – начало ХVII в.). // Славяне и их соседи: Этнопсихологические стереотипы в
средние века. – М. 1990. – С. 28 и сл.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

(в рамках данной группы). Брак обычно переводил – при наличии прочих необходимых условий – мужчину из раздела «молодых» в более
высокую группу полноправных глав семейств26.
И это касалось всех сословий, от крестьян до рыцарей.
Общности лиц одного пола и возраста – это,
прежде всего, как и в древности, союзы молодых
и неженатых мужчин, которые создавались почти
повсеместно – и в среде рыцарства, и в городах.
Чаше всего это были боевые союзы, члены которых совместно тренировались в воинском искусстве, а подчас и реализовали его. Во всяком
случае, молодые возрастные группы составляли
большинство в таких важных общностях, как лично-боевые союзы.
Принцип «братства по оружию» вообще был
заложен в воинскую среду, являлся «живой душой
рыцарского и феодального Средневековья»27.
У германцев издревле были дифференцированные воинские сообщества. Они состояли из
прошедших инициацию воинов, которые вели
особый, отдельный от племени, образ жизни,
обладали (согласию Тациту) особой «культурой
доблести» (virtus), «харизмой», т. е. особой сакральностью. Такие воинские общности были у
26

В ряде стран и категорий населения брак
был обязателен для каждого, кто мог жениться. Ср:
Herlihy D. Medieval Households. Harvard, Cambridge,
London. 1985. P. 80.
27
Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. – М. 1987. – С. 110 и след., 125, 137 и др.

67

Грани средневековья

многих варварских народов, включали множество молодых мужчин. При известных условиях такие общества теряли повседневную связь
с родственной и вообще местной средой и даже
могли стать в оппозицию к ней. Исследователи отмечают, что такие общества отличались
особой психологией, несомненной асоциальностью28. Викингов, например, Х. Херрман называет «лишенное корней бродячее воинство»,
их асоциальность в этом смысле подчеркивает
и Л.Н. Гумилев29. Специфические «священные
боевые отряды» (по определению Х. Херрмана)
или особо «призванные» воинские контингенты существовали у многих народов. Яркое описание одного из типов таких воинов находим в
исландских сагах: это берсерки, «бешеные», которые одурманивали себя перед боем, были неустрашимыми и в сражении не чувствовали боли
от ран.
Одним из типов воинского социума была дружина – этот русский термин наиболее точно выражает соединение дружбы и взаимной верности
в характеристике воинского братства. Ведя свое
происхождение от избранного круга воинов –
приближенных племенных вождей, дружина и в
средние века сохранила свойство относительно
узкого, элитного воинского контингента, но при28

68

Grenier A. La Gaule celtique. P., 1945. P. 23.
Херрман X. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона // Славяне и Скандинавия. – Л., 1986. – С. 38; Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. – Л., 1990.
29

30

Котельникова Л.А. Феодализм и город в Италии ХШ–ХV веков. – М. 1987. – С. 71–72.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

обрела множество форм. Отряды телохранителей
при государях чаще всего были постоянными и
занимали важные позиции в местной социальной
среде. Но известны и мобильные наемные дружины, типа «кочевых» венгерских отрядов (конец
IX – первая половина X в.). Особым типом дружины были те же варяжские корпуса при русских
великих князьях и византийских императорах,
позднее – швейцарские гвардейцы при римском
папе.
Другой тип воинского социума – боевые союзы
(или кopпорации) разных типов, распространенные в рыцарской и бюргерской среде: боевое
«Общество согласия пешеходов» в Лукке (конец
ХII в.), «вооруженные сообщества» в Сиене, Прато, Флоренции и т.д.
Боевой характер приобретали подчас и другие общности, особенно политические, которые
иногда называют «партиями», – такие, как широко известные «зеленые» и «голубые» в Константинополе, гвельфы и гибеллины во Флоренции
или «Общество рыцарей или шпажистов» в Лукке
(начало ХII в.)30. Военно-политический характер
получали и некоторые конфессиональные общности считающиеся еретическими: альбигойцы
(катары), гуситы (табориты называли себя «божьи воины), гугеноты.
Нередко общности складывались в служебной,
официальной или полуофициальной среде, –
либо те или иные общности интегрировались в

69

Грани средневековья

такую среду. Это легко проследить, например, по
категории юристов – «людей мантии» или «людей закона». Как правило, они были организованы в корпорации, но при этом составляли также
особые группы в центральной и местной администрации, в окружении государей, герцогов и кардиналов. Фосье даже выделяет «людей мантии»
в самостоятельный «класс» или «третий сектор»
городов Франции в раннее Новое время31. Столь
же самостоятельное и важное место занимали так
называемые «секретари» в Венеции, корпорация которых (как подчеркивает их исследователь
Л.Г. Климанов) выросла в особый сословно-служебный разряд, с особой «сословно-служебной
ментальностью»32.
Специфические по форме и духу общности служебно-личного характера складывались при дворах
господ (дворня, «девичья» и т. п.) и, особенно, государей. Несомненно, что придворная среда вырабатывала особую деятельность, ориентированную на светское времяпровождение и умение, избранность своего круга – демонстрацию богатства,
помпезность и доблесть специфического рода.
Так, подмечено, что в этой среде оценивались не
столько реальные добродетели или общественные
заслуги, сколько умение внести интерес в жизнь
31

70

Fossier R. Histoire sociale de l’Occident medieval.
Paris, 1970.
32
Климанов Л.Г. Венецианские секретари. О политической культуре итальянского города // Городская культура: Средневековье и начало Нового времени. – Л. 1986. – С. 99,

33

Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследование
по истории морали. – М. 1987. – С. 111.
34
Копосов Н.Е. Военное дворянство в королевском совете во Франции ХVII в. // Проблемы социальной истории и культуры средних веков. – Л. 1987.
35
См. в частности: Сванидзе А.А. Механизм патрицианской олигархии в средневековом шведском
городе. // Средние века. Вып. 54. – М. 1990; вып.
55. – М. 1991.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

двора33. Основу этого круга составляли, конечно,
люди свиты и члены королевского совета. Но и в
этих «ядрах» постоянно складывались более или
менее стабильные и еще более узкие общности.
Например, представители военного дворянства,
как и «люди мантии», в Королевском совете Франции еще и в ХVII в. держались совершенно обособленными и эндогамными группами34. В рамках
придворных общностей, существовали и другие
частные группировки: литературные кружки (как,
например, кружок кастильских поэтов и провансальских трубадуров при дворе Альфонса Мудрого в последней трети XIII в.), или те же кружки
гуманистов, сложившиеся при дворах отдельных
государей, кружки людей искусства и ученых (при
дворе Медичи во Флоренции) и мн. др.
Стабильную, довольно жестко замкнутую и эндогамную общность в городах составлял патрициат – богатая правящая городская верхушка, группирующаяся вокруг муниципальных органов35.
Но и в их рамках складывались более узкие общности – типа, например, коалиции цеховых старейшин в советах имперских городов.

71

Грани средневековья

Очевидно, что многие общности имели сложную подоснову. В раннее Средневековье воинские
отряды, например, часто составлялись из лиц
одной этноплеменной принадлежности. Когда епископ Мартин из Браги в своем панегирике
Мартину Турскому (558 г.) описывает воинство,
собранное для похода в Галлию, oн именует боевые единицы по племенному признаку воинов:
«воинственный руг, угрюмый лепид, ...бруктер,
омытый никейской волной, пахнущий морским
латуком» и т. д.36 Дружины варягов на русской
или византийской службе37, французы («франки») в окружении графа Энрике Бургундского в
Португалии или немецкие рыцари при датском
дворе – все это были общности инородцев и, в то
же время, служебные общности.
С другой стороны, люди одного или сходных
занятий могли организовываться в самые разные
профессиональные общности. Жонглеры, например, обычно бродили самостоятельными группками. Но с ХII в. часто нанимались на службу к
труверам и трубадурам, к миннезингерам и перемещались с ними, как со своими сеньорами, от
замка к замку, аккомпанируя им и исполняя их
песни. Иногда артисты оседали при дворах государей и знатных господ, включались в придвор36

72

Иванов С.И. Мартин из Браги и славяне // Славяне и их соседи. Международные отношения в эпоху феодализма. М., 1989. С. 8.
37
Новосельцев А.П. Образование Древнерусского государства и первый его правитель // Вопросы
истории. – 1991. № 2–3. – С. 3-21

38

Даркевич В.П. Народная культура средневековья: Светская праздничная жизнь в искусстве IX–
ХVI в. – М. 1988. – С.78–79.
39
Козлов В.И. Возникновение и развитие технических наук. – Л., 1988. – С. 39.
40
Репина Л.П. Городское сословие в английском
парламенте ХIV в. // Средневековый город. 4. – Саратов, 1978.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

ную среду, сопровождали военные и дипломатические экспедиции. Но иногда они образовывали
автономный кружок – как, например, кружок или
«школа» миннезингера Генриха Мейсенского, по
прозвищу Фрауенлоб («расточающий хвалу дамам») в ХIII – начале XIV в., который затем основал первую певческую школу в Майнце38.
Столь же автономными бы ячейки «учитель–
ученики», которые перемещались группами,
школами, задерживаясь или оседая при дворах
некоторых правителей. Бродячие научные школы были потеснены системой стабильных школ,
университетов (с XI–ХII вв.) и колледжей (с ХII–
ХV вв.). Общность «профессор–студенты» заняла
важное место в их рамках. Наряду с этим еще и в
ХVII в. преподавали ученые-одиночки39.
Как правило, средневековый человек входил
одновременно в несколько общностей. Крестьянин – в соседскую общину, церковный приход, воинское ополчение сотни. Горожанин – в бюргерское сообщество, в цех или гильдию, уличанство,
приходскую и воинскую общности, а верхушка города – еще и в патрицианское сообщество, духовные гильдии и др., наконец, в бюргерскую группу парламента40. Многообразие общностей – это

73

Грани средневековья

74

многообразие общения. Несомненно, что широта
его в городе предопределила роль города как центра и места культурного взаимодействия.
Вместе с тем, как бы широко ни был втянут человек того времени в круговорот публичного общения и разнообразных ассоциаций, он, как правило, всегда оставался в рамках не только своих
микроструктур и социальных групп, но и в рамках сословных и имущественных: крестьянской,
бюргерской, рыцарской страты. Доказательства
здесь изобильны. Рыцари вместе с прелатами организуют общие политические союзы (например,
«Союз Щита Св. Георгия» в Швабии, ХV в.). Но
сами рыцари входят в ордена, молодежные боевые союзы и т. п. Обретаясь в городе, рыцари подчас образуют свои общности в рамках патрициата:
известные «цехи господ» в Базеле, консортерии
«старых нобилей» в итальянских городах, общности «городских рыцарей» в Провансе и т. д. Свои
общности создавались в среде крестьянства, например, «куршские короли» в Ливонии, которые
были лично свободными и никогда не вступали
в брак с крепостными41. Иначе говоря, общности
обычно развивались в рамках горизонтальной социально-правовой стратификации общества.
В то же время, через общности выражались
и осуществлялись также вертикальные связи. Их
роль в вертикальном социальном взаимодействии изучена гораздо меньше. Насколько мож41

Назарова Е.Л. История лейманов в Ливонии:
Местное землевладение в Латвии и Эстонии. ХIII–
ХVIII вв. – М. 1990. – С. 6.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

но судить по уже известным данным, оно могло
осуществляться благодаря нескольким возможностям. Одна – через включение группы одновременно в структуры разных уровней. Так, например, община или сотня в деревне, цех или
слобода в городе интегрировались в фискальную,
военную, административно-управленческую системы и таким образом вступали во взаимодействие по вертикали с новыми общностями, которые выражали пирамиду структур в личностном
измерении. Другой путь – через непосредственное взаимодействие самих общностей между собой – их объединение, господство–подчинение,
сотрудничество и т. д.
Наконец, происходило соединение в одной
общности лиц из разных социоправовых, имущественных или профессиональных страт. Тот же
городской патрициат чаще всего выражал интересы как высшего торгово-промышленного слоя
бюргерства, так и феодальных господ, связанных
с городом через землевладение, администрацию,
крупную торговлю. Все эти кабальеро-сьюдадано
в городах Испании, городские рыцари в городах
Прованса, высший нобилитет итальянских коммун и знатные купцы типа Фуггеров в Германии –
это соединение аноблированной верхушки бюргерства и обуржуазившейся части дворянства в
единую общность. Престижные духовные общности, например в Швеции (гильдии св. Гертруды,
Тела Христова и др.) объединяли представителей
верхушки бюргерства, главным образом купцов,
владельцев недвижимости, немногих представи-

75

Грани средневековья

76

телей богатых ремесел (ювелиры, монетчики), но
также дворян, в том числе аристократов. И богатые бюргеры стремились войти в такие гильдии,
чтобы быстрее выдвинуться. Здесь мы сталкиваемся со скрытой формой социального возвышения,
вхождения в иной, более высокий круг – через
общность. Также точно лондонский горожанин
стремился войти в общность полноправных бюргеров, в цех или гильдию, а видный купец – в Ливрейную компанию: общность снова выступает как
ячейка социальной мобильности. Т. е. вхождение
в общность нередко рассматривалось (и действительно являлось) средством не только закрепления
в известном статусе, но и проникновения в более
престижную cpeду.
Так как «сословный индивид» не отделял себя
от социума, обычно лишь одна, притом, более узкая общность служила для него доминирующей и
структурообразующей – та, где связи были наиболее интимными, а социально значимые признаки оказывались наиболее сходными или вовсе одинаковыми. Но получая членство в разных
социумах, человек получал ряд социальных ролей.
Они варьировались у каждого лица, позволяя ему
обрести самостоятельное существование, известную независимость своего «я». Одновременно,
благодаря набору социумов, человек получал то,
что обычно называют «своим (одним, общим) кругом».
Социальная мобильность через общности реализовалась благодаря их иерархии, хорошо известной историкам. Ее степень зависела от уровня

42

См.: Даркевич В.П. Указ. соч. – С. 60 и сл., 84.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

общественной стратификации. Каждая из общностей, подобно людям, занимала «свой шесток» и вызывала соответствующее отношение, в
обществе. Оно зависело от социоправовых, имущественных, профессиональных, должностных
признаков, которые обычно выступали в комплексном виде. Например, члены цеха ювелиров,
которые отличались состоятельностью, работали
с дорогим сырьем, имели высокую квалификацию и связи в высшем обществе, обычно входили
в патрицианскую среду, в муниципальные органы
городов; соответственно высоким был и престиж
самого цеха. Не только непосредственное богатство, должность и профессия, но также титул и
звание и, особенно, круг связей влияли на место
личности и социума и твердо закреплялись в общественном мнении.
Так, жонглеры, скоморохи, средневековые
артисты, эти (по выражению Э. Фараля) «анонимные, но могучие труженики цивилизации»,
«поющая душа общества», были не только бедны,
но стояли вне всякой иерархии, принадлежали к
деклассированной среде. Жонглеры не пользовались покровительством закона, они обычно не
получали после смерти место в освященной земле42. Соответственно, каждого, кто становился артистом, автоматически причисляли к людям вне
«общества».
В принципе это относилось и к другим проявлениям практического мастерства. Северным
конунгам эпохи викингов ставилось в заслугу, на-

77

Грани средневековья

пример, умение выковать меч. Но тот, кто исполнял эту работу ради получения средств к жизни,
еще долго занимал в обществе положение, близкое к рабскому43. Умение сложить песнь считалось
одной из доблестей рыцаря. Но стихосложение
как занятие не было почтенным и не могло обеспечить человеку сносное существование. Средневековые «неформалы», бродячие поэты – ваганты, происходившие обычно из среды бедных
школяров, пели о себе: «Нет у тебя ничего. Ни
поля, ни коня, ни денег, ни пищи, ни дома, ни
одежды». Даже магистр известных школ Орлеана
середины ХП в. каноник Гюг, получивший за свои
поэтические произведения имя «Примаса», умер
в бедности, а Боккаччо, прославленный его «Декамероном», на старости лет нищенствовал и был
счастлив получить место госпитального смотрителя44. И общности, которые возникали в среде
богемы – жонглеров или вагантов, также не считались почтенными.
Если говорить о включенности живых общностей в систему средневековых социальных
связей, представлений и поведенческих норм,
нельзя обойти их отношения с семьей, т. е. естественной общностью. Роль демографических
факторов поведения и, тем более, весь комплекс
взаимодействия между живой и естественной
общностями изучены еще далеко недостаточ43

78

Сванидзе А.А. Деревенские ремесла в средневековой Европе. – М., 1965.
44
Добиаш-Рождественская О.А. Культура западноевропейского средневековья. –М. 1987. – С. 122.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

но. Но контуры этой связи и ее эволюции можно попытаться наметить. Как полагают историки, к рубежу I и II тысячелетий в Западной Европе произошло распадение домовой общины
и выделение малых семей. Нормой стала семья
с неженатыми детьми и часто – с престарелыми
родителями45. Это хорошо иллюстрируется конгломератами мелких жилищ, которые возникли
в деревне на месте обширных помещений. Бурный рост городов и военно-колонизационные
процессы довершили вытеснение старой большой семьи. Однако значительные реликты родственных связей и даже остатки большесемейного совладения сохранялись долго46. Мощное
клише родовых отношений и менталитета общины прослеживается практически во всех общностях Средневековья.
Сельская община придерживается не только
известных общих производственных функций, но
сохраняет ряд общих имущественных прав (прежде всего, по известной «формуле принадлежности», долю в коллективных угодьях) и практику
«помочей» соседей47, а также, что нельзя упускать
из виду, еще долгие века включает родственные
гнезда, на которые она в свое время «наложилась». Особо выделяется социально-вассальная
общность, которая как бы присвоила, унаследо45

Genicot L. Rural Communities in the Medieval
West. Baltimore-London, 1990. P. 57.
46
Неусыхин А.И. Судьбы свободного крестьянства
в Германии в VIII–XII вв. – М. 1964. – С. 180–181.
47
Там же. С. 83–84.

79

Грани средневековья

80

вала, включила семейные обязательства, одновременно как бы оспаривая их. В «Песне о Хильдебранде» (записанной в VIII в.) отец стоит перед
выбором между любовью к сыну и чувством связи
с вождем48. И затем на протяжении всего Средневековья сеньор в награду за военную службу выбирает вассалу жену, имеет право выдать замуж дочь
умершего вассала и т. д.
Домовая община была живым хозяйственным
коллективом, который строился вокруг семьи.
По типу домовой общности строится центральная усадьба феодала, его familia, ядро которой составляет господская семья. И сам помещик имел
сходные с главой домохозяйства права в отношении личной жизни зависимых крестьян, особенно дворни, вплоть до «дурных» обычаев – права
первой брачной ночи. Дружина также строилась
по типу родовой общины, как воинская семья,
дружинное братство, что обеспечивало высокий
уровень групповой солидарности воинов; такие
нормы отношений товарищей по оружию закрепляются и включаются затем в рыцарский кодекс.
От родовых времен был унаследован и ритуал побратимства – через смешение грудного молока,
земли и крови – особенно принятый в дружинных братствах и побратимствах.
Христианство, одной из основ которого стал
идеал духовного, по вере, родства, а нравственных
норм – братское, т. е. родственное отношение к
ближнему – единоверцу, с обязательным при этом
равенством и взаимопомощью, закрепило в соци48

Кардини Ф. Указ. соч. С. 120.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

альной психологии родственную модель общинного
менталитета.
В результате практически все средневековые автономные, живые общности строились как
«братства», их члены именовали друг друга «братьями». И те же крестоносцы именовали себя
«братьями», исходя не только из общности по
вере, но и из общей организации.
Практически все неземледельческие общности также обладали известной коллективной собственностью – помещениями, денежной казной,
нередко землей – или стремились получить её в
соответствии с порядками своего времени. Не менее характерным для эпохи было то, что у многих
социумов, прежде всего корпораций, своеобразной общей собственностью становилось совладение профессией, статусом, сословными и групповыми привилегиями. Причем, эти последние играли
не менее важную роль в формировании и бытии
корпораций и общностей вообще, нежели собственность в ее непосредственно материальных
формах.
Очень важно, что обязательным компонентом
всех живых общностей была помощь и взаимопомощь в самом прямом смысле. Собратья были
обязаны помогать друг другу при несчастных случаях, при свадьбах, болезнях и похоронах, опекать
инвалидов и сирот. Выполнение этой важной социальной функции означало соучастие в личной
жизни собратьев по социуму. Известные случаи
завещания членами общности всего или части
своего имущества в пользу своей общности, од-

81

Грани средневековья

82

ного из собратьев или партнеров, подчас в обход
родичей.
Город, конечно, в наибольшей мере разрушал
и перемешивал родовые группы. Однако и здесь
самые тесные, нормативно замкнутые общности
именуют себя «братствами», культивируют дух
взаимопомощи и равенства. Вместе с тем, в большинстве городских общностей – от соседских и
приходских до цехов, гильдий и компаний, патрицианских и духовных ассоциаций – складываются семейные кланы, наследуются профессия и
статус. Более того, с XIV в. происходит процесс
замыкания многих городских общностей, они
превращаются в корпорации, так что членство в
них становится доступным исключительно родственникам мастеров.
Одновременно возникают семейные торговые
«дома», в основе которых лежит капитал и труд
одной или группы семей49. Так образуются целые
родственные кланы, «многоядерные семьи»50,
раскинутые подчас по разным городам, местностям и странам, но объединенные общим делом и
долями в общей собственности. Возникает укрупненная, естественная общность, как бы новая,
49

Бродель Ф. Указ. соч. Т. 2. С. 435. По Лондону
XV в. см.: Яброва М.М. Некоторые особенности структуры английских семейных компаний конца XV в.
// Средневековый город. 10. – Саратов. 1991; Киреева М.В. Торговля в Валенсии в XIV – первой половине XVI в. // Городская жизнь… С. 459.
50
Ср.: Юренева Т.Ю. Данные налоговых списков г.
Пизы за 1402 и 1412 гг. о социально-экономической
жизни города. // Городская жизнь… С. 143.

51

Сванидзе А.А. Город и рынок в Швеции XIII–XV
вв. – М. 1980.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

«большая семья», с иной организацией и на иной
основе.
На такой же семейной основе зиждились многие другие профессиональные общности – те же
группы жонглеров, основу которых нередко составляла супружеская чета или иная родственная группа. С другой стороны, familia в семейной
компании, в бюргерском или дворянском богатом
доме, либо в той же труппе актеров включает все
больше чужих людей – компаньонов или наемных
лиц, становится как бы новой домовой общностью51.
Побудительные мотивы складывания разных
типов живых общностей (и тем более, создания
отдельных объединений каждого типа) были разные и сложные. Они складывались из комплекса
конкретных обстоятельств и возможностей отдельных лиц, из условий общественной среды
и специфики социальной психологии. Но при
всех условиях это была, во-первых, форма кооперации труда или усилий в достижении известной
цели; во-вторых, организация, позволяющая человеку закрепиться в известной социальной нише;
в-третьих, ячейка относительного психологического комфорта, позволяющая рассчитывать на понимание, материальную, физическую и моральную поддержку, т. е. позиция, дающая в жестко
иерархизированном обществе единственную для
«среднего человека» возможность почувствовать
свою самоценность. Таким образом, это была социально охранительная организация.

83

Грани средневековья

84

Но взамен человек брал на себя важные обязательства, oгрaничивающие свободу его индивидуальной воли, действий и самоуважения. Он
должен был соблюдать установления общности,
поддерживать её престиж и вообще ставить её интересы, по меньшей мере, в уровень с личными, а
в ряде отношений – и выше личных интересов; последний эталон был заложен, например, в повсеместных принципах цехового эгалитаризма или
бранной взаимовыручки воинского союза.
Благодаря взаимным обязательствам братства
и его членов, обеспечивалось равновесие общности
и индивида. И хотя оно формировалось на уровне
межличностных связей и повседневных микроструктур, именно всеобщность и обыденность
живых ассоциаций придавала этим отношениям
базовый, повседневный характер, закладывала их
в коренные основы сознания и общественного поведения.
Но ведь и сама живая общность была частью
менталитета своего времени и формой социального поведения. Средневековое общество было
патриархальным. Ручное производство, преимущественно аграрный труд и деревенское существование, длительная неизжитость родоплеменных отношений – всего лишь вчерашнего дня
большинства европейских народов, – все это обусловило синкретизм собственности, образа жизни,
менталитета.
Человек был неотчленен от природы, от предмета и орудий его деятельности. Он жил в условиях слитности своего труда и быта, семьи и тру-

52

Ганжа А.Г. Роль индивидуального и общественного поведения в процессе развития социаль-

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

дового коллектива, деятельности и ее осознания,
частной и публичной жизни, наконец, пространства и движения в нем. Физическое пространство
было не только неотделимым от человека, но и
открытым.
Внутри поселения улица служила продолжением жилища, а внутри жилища не была выделена супружеская спальня. Человек практически
не мог уединиться. Родичи, свойственники, соседи, коллеги, компаньоны, слуги участвовали в
решении личных проблем, Это придавало человеку
устойчивость, но связывало его личность. Он был
склонен к стабильности, к повторению привычных форм и порядка вещей. Само развитие воспринималось как смена «цикла вечных превращений» (Гераклит): частей суток, времен года,
сельскохозяйственных сезонов, и также «возрастов жизни» – четырех постоянно сменявших друг
друга, запрограммированных фаз, которые часто
воспроизводились художниками в книгах и стенных росписях в виде «колеса жизни». Соблюдение
надлежащего образа действий, традиции, верность кругу общения и групповой солидарности
были естественной, сущностной чертой сознания
и поведения людей того времени. Господствовали
каноны, в почете были «добрые старые времена»
и «добрые старые обычаи», дедовские рецепты и
приемы. Ссылка на авторитеты служила главным
аргументом. Было важно делать так, «как делают
все»52. Столь же сущностной чертой было четкое

85

Грани средневековья

86

представление каждого человека о своем месте в
обществе.
Средневековое общество отличалось четкой
иерархичностью. Иерархия слоев, групп и отдельных людей, «лестница» правообязанностей, состояний, престижей и т. п. пронизывала
общественное здание сверху донизу и действовала в отношении любого человека. Иерархия
была выражена в виде четкой системы сословноправовых структур и страт, а последние – политико-юридически оформлены и закреплены
в виде комплекса этико-правовых норм, привилегий и «свобод». Примечательно, что слова
«свобода», «привилегия» употреблялись тогда
именно во множественном числе, как «свободы»
и «привилегии», и означали вовсе не независимость, а право или возможность подключаться к
известному статусу, включаться в известную систему53.
Социальная иерархия средневекового общества была коренным способом распределения – распределения не только власти, но и собственности,
и продукта. Этот способ распределения архаичен,
он рожден в дорыночные эпохи, но надолго пережил Средневековье.
Характерно, что с расцветом городов и по мере
распространения рыночных отношений классическая иерархическая система стала принимать
ных структур общества: Стили, мышление и поведение в истории мировой культуры. – М. 1990. – С. 23.
53
Le Goff J. La civilization de l Occident medieval. P.,
1972. P. 348.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

охранительные меры, что выразилось в замыкании сословий, сословных и живых групп, в ужесточении барьеров между стратами и группами
разных уровней54, особенно корпораций.
Понятно, что и собственность тогда имела условный характер, ее формы – частная, личная,
групповая – сверху донизу были ограничены и
обусловлены обычаем, сословными правообязанностями, межсословными договорами и теми же
привилегиями.
Наконец, общественные отношения принимали обычаи личностных, персонифицированных отношений. Общим правилом было, что
каждый человек должен иметь – и знать! – своего
господина: крестьянин – сеньора, вассал – сюзерена, подмастерье – мастера, работник – хозяина.
Каждый индивид должен иметь и занимать свое
место в обществе в конкретной иерархии, «не
садиться не в свои сани». Так поучала средневековая мораль, равно отчетливо выраженная и в
истории о молодом крестьянине Гельбрехте55, и в
поэме «Государи» Агриппы д’Обинье56. И каждое
сословие, сословная и живая группа выступали со
своим набором ценностей, добродетелей и правообязанностей, своей моделью имиджа и поведения.
54

Эта тенденция обнаруживается в Западной Европе уже с XIII в. См.: Бессмертный Ю.Л. Крестьянин
глазами рыцаря (по материалам Франции XI–XIII
вв.) // Культура и общественная мысль. С. 107.
55
Le Goff J. Op. cit. P. 336.
56
Поэты Возрождения. М., 1989. С. 273-274.

87

Грани средневековья

88

Этот порядок освящался христианской религией и церковью, которые оформлялись одновременно, вместе с феодально-корпоративным строем, и именно в средние века они внесли в идеологию европейского общества, в понимание связи
человека и общества примечательный дуализм.
Равенство людей признавалось лишь постольку,
поскольку люди одинаково созданы богом, равны
перед ним и по вере. Но далее начинается дифференциация: разделяются душа и тело, небесная и земная жизни, внутренние переживания и
практические интересы. В земной жизни, в сфере практических интересов разделение функций, обязанностей, состояний людей объявлены
долгом и добродетелью. Каждый человек обязан
подчиняться этому разделению и делать хорошо
свое дело на своем месте. «Будь тем, чем ты должен быть», – говорило человеку средневековое
общество57.
Соответственно человек в средневековом мире
воспринимал себя через свое место в иерархии,
свою социальную роль. Путь к своей роли, конкретный способ включения того или иного лица
в общественную систему пролегали как раз и прежде всего через малые группы и социальные ячейки – различные общности. Особенно корпорация,
вследствие ее обязательного правового оформления, давала возможность подключиться к известным социальным ценностям, предохраняла
от размывания, сохранялась за узким кругом лиц.
57

Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. – Л. 1990. – C. 90.

58

Шушарин Д.В. Указ. соч. С. 261.
Что касается ремесла, то монополизм ремесленных цехов, как и корпорированное ремесло в
целом, вопреки принятым представлениям, в масштабах континента не получили всеобщего развития. Как известно, в ряде стран ремесленные цехи
до конца классического Средневековья вообще не
сложились или возникли поздно лишь в немногих
городах (например, в Англии, Швеции, Норвегии,
России).
59

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

Это её свойство прослеживается на протяжении
всего Средневековья, а затем в раннее Новое время, когда традиционные средневековые структуры и отношения подвергались все более массированному напору со стороны молодых буржуазных
сил. Типичными в этом смысле были решения,
принятые советами городов Мемингена (1510) и
Аугсбурга (1529), – о том, что, не вступив в цех,
нельзя получить городское гражданство и вообще
получить работу в городе58.
Известно, что характерной чертой общностей, особенно оформленных корпораций, была
не только изолированность, замкнутость, даже
тяготение к исключительности, но и тенденция
установить свою монополию на известный вид
или известную среду деятельности. Наибольших успехов это стремление достигало в элитарных общностях – привилегированных духовных
и купеческих гильдиях, патрицианских и придворных кругах59. Столь же типичной для своего
времени была и внутренняя жизнь общностей. В
каждой из них существовала иерархия статусов,
а в оформленных объединениях – и должностей:

89

Грани средневековья

например, вертикали мастер–подмаcтерье–ученик; настоятель–монах–послушник; великий магистр–магистр–брат; старейшина (а также мэр
и т. д.) – советник–рядовой член и т.д. Одновременно складывались и неформальные позиции:
в каждой общности были свои лидеры, свои boni
homines, парии и «козлы отпущения». В то же
время добросовестность и договорность исходных
отношений и сходство задач порождали групповую
солидарность членов общности, которая поддерживала ее существование до тех пор, пока новые
условия жизни или обострение противоречий
между «братьями» не приводили ее к видоизменению и распаду.

90

Безусловно творящую роль при оформлении и
консолидации общности играло право – общинное, цеховое, монастырской обители, этнических
групп и т. д., которое обычно являлось частным
случаем общепринятых правовых норм и выступало в виде устного договора, обычая, либо в виде
записанного устава, чаще всего утвержденного
властями.
Регламентируя, в той или иной мере жестко,
основные свои объекты, – согласно определению
римского права, «лица», «вещи», «действия» –
общность оформляла через право все стороны
своей деятельности, внутренних отношений и
отношений с окружающим миром. Право выступало как часть охранительных функций общности. Оно фиксировало, закрепляло синтез свободы и необходимости, степени свободы и кол-

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

лективной ответственности членов общности, ее
образ жизни. В то же время, если подключение к
общности давало человеку относительный мир,
защиту от покушения на его личность и имущество, то эта защита реализовалась как раз благодаря правам общности и их расширению за счет
новых «свобод», «привилегий», «иммунитетов»
и т. д. Так было и с людьми, и со структурами, так
было и с живыми общностями.
Наряду с правом, единство и статус общности закреплялись целым комплексом обычаев,
ритуалов и знаковых признаков. Из них первым
и главным был ритуал введения в общность, который в собственно корпорациях был сложным,
торжественным, подчас дорогостоящим. В профессиональных общностях новичок должен был
доказать свои специальные умения (например,
публично исполнить образцы данного ремесла), имущественную состоятельность. Многие
общности требовали от новичка вступительный
взнос; почти все – свидетельство–поручительство о его благонадежности и вступительную
клятву.
Затем новый член общности получал доступ к
ее правообязанностям, в том числе право применять и соблюдать определенные символические
средства, действия и знаки, которые являлись
признаками принадлежности к данной группе и
одновременно совместности по группе. Это, прежде всего, комплекс общих, проводимых в складчину действий, из которых главными были трапеза («пир») и похороны.

91

Грани средневековья

92

Коллективная трапеза, этот древнейший ритуал совместного преломления хлеба – общепринятый символ и средство дружбы, единства,
сближения. Здесь уместно напомнить, что термин
«компания» как раз и произошел от соединения
латинских слов cum (вместе) и pannis (хлеб). Латинский термин convivium и древнерусcкая братчина, или шведская gille – т. е. все тот же «пир»,
совместная торжественная трапеза, – столь же
принятые синонимы общности, «обчины»60. Совместной торжественной трапезой отмечали прием новичка, начало или завершение цикла работ,
религиозные праздники, поминки. Пир, подобно
обмену дарами, был важнейшим средством социального общения, установления и укрепления связей между индивидами и, соответственно, внутри,
общности.
Столь же важной частью ее жизни было соучастие в похоронах собрата – в необходимых тратах и
в самой процедуре. Наконец, обязательным было
совместное проведение христианских праздников, для чего некоторые корпорации приобретали свои церкви, алтари, капеллы, часовни. Особенно торжественно отмечались общностью дни
ее святого покровителя. Некоторые святые были
традиционно связаны с определенными профессиями: св. Людовик – с ювелирами, св. Николай –
с купцами, моряками. Некоторые общности со60

Черепнин Л.В. О формах объединения ремесленников в русских городах ХII-ХV вв. // Вопросы
социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России. – М. 1961.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

ставляли свои отряды в праздничных шествиях,
свои воинские ополченческие подразделения.
Общность регулярно созывала своих полноправных членов на собрания, чтобы избрать должностных лиц, принять новичков, разобрать споры
между «братьями», осудить проступки кого-то
из них, решить какие-либо хозяйственные или
иные дела.
Не только эти, но все прочие акты в общности – например, открывание и закрывание сундука с корпоративной казной – имели свой порядок, свою процедуру. Во многих уставах четко
регламентируется доля взноса собратьев на общие дела, и даже их поведение во время той же
пирушки. Судя по уставам стокгольмских цехов
ХV в., они требовали от своих членов приличного
общественного поведения: умеренности в еде и
питье, пристойности речей и жестов, миролюбия
и терпимости в отношении собратьев61. Там же,
где речь идет о подмастерьях и учениках, уставы
регулируют также их бытовое поведение, особенно
в доме мастера.
Что касается знаковых признаков общности,
то они были самыми разнообразными: институированные общности имели свои значки, гербы,
знамена и хоругви, в ряде случаев особую одежду.
Роль одежды как социального индикатора в
средние века общеизвестна. В рамках принятой
61

См.: Сванидзе А.А. Поведенческие принципы
в средневековой ремесленной среде и отношение
к труду // Организация труда и эволюция трудовой
этики в историческом развитии. (См. раздел об экономике).

93

Грани средневековья

94

моды свои особые – по покрою, стилю, цвету,
материалу, украшениям – одежды имели все сословные группы: император и папа, кардинал,
епископ и рыцарь, бюргер, крестьянин и горняк.
Но по деталям одежды и украшениям можно было
отличить также юношу от женатого мужчины, девушку – от замужней женщины и вдовы. И так же
точно различались детали или цвета одежды монахов разных орденов, рыцарей из разных духовно-рыцарских орденов. Придворные разных государей, поклонники разных дам, слуги знатных
господ носили «цвета» сеньора, господина или
дамы сердца. По одежде можно было узнать жителей разных районов и даже поселений, представителей разных этносов и конфессий, солдат
разных контингентов, жонглеров, шутов и палачей. Свою «форму» одежды и свои знаки имели
цехи нотариусов, врачей, каменщиков, каждая из
лондонских так называемых ливрейных компаний и т. д.; молодежные «стаи» в Лондоне ХII в. и
каждая из трех тогдашних церковных школ имели
мячи особого цвета62.
Имя, точнее, известный набор имен также
могли многое рассказать о происхождении, статусе, этнической, конфессиональной и прочей
62

Jarwood D. Costume of the Western World.
Pictorial quide and glossary. New York, 1980;
Saxtorph N.M. Kriegstrachten in Farben. Berlin, 1971;
Яброва M.M. Лондонские ливрейные компании и так
называемый процесс амальгамации // Средневековый город. 2. – Саратов. 1974; Бродель Ф. Материальная цивилизация, ХV–ХVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. – М. 1986.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

групповой принадлежности их носителя. Люди
давно усвоили, что одна из функций имени – это
узнавание, и искусно применяли ее. Так, бюргеры в Швеции. Дании, Чехии нередко брали немецкие имена: это был один из способов как-то
приобщиться к более привилегированному кругу, который в городах этих стран составляли ганзейцы.
Так объявлялась, закреплялась принадлежность к известному кругу общения. И человек должен был действовать в соответствии с занимаемым
положением, статусом заявленной общности, соблюдая верность принятым нормам. Строгая купеческая или ремесленная мораль требовала профессиональной грамотности, точности в работе и
расчетах, личной честности. Элитарное имперское рыцарство гордилось светским воспитанием,
физическим развитием, воинским умением, ловкостью, мужеством и куртуазностью63. Свои этикет, стиль отношений, шкала ценностей и оценок
были и в кружках гуманистов, и у балтийских пиратов – виталийцев (или ликеделеров – «равнодольных»).
«Эмоции заразительны», – пишет Л. Февр64.
Резонно возражая против того, чтобы в центре
исторических построений оказывалась только
история мыслей, чувств и желаний, а вся поли63

Немилов A.M. Проблема «элитарности» имперского рыцарства в, конце ХV–начале ХVI в. //
Проблемы социальной истории и культуры средних
веков. – Л. 1987. – С. 126 и сл,
64
Февр Л. Бои за историю. – М. 1991. – С. 111.

95

Грани средневековья

96

тическая, социальная, экономическая, духовная
история человеческих обществ служила лишь
придатком ... «к непомерно раздутой психологичности», он, вместе с тем, отводит эмоциям
важное место, как особой «системе межличностных отношений»65.
Ритуалы, стиль, этикет и прочие знаки социального отличия были не только приметами «играющего человека» (по термину Й.
Хейзинги)66, но вносили в повседневность и сложные эмоции, и «опьяняющий мифологизм»67,
и струю возвышенности. Они завораживали и
привязывали, укрепляли единство группы, помогали формировать групповой патриотизм и
групповые предрассудки, создавать нормативные образы «своей общности», «своего брата» –
и чужой общности, чужака, нередко врага, – те
отчуждение и противопоставление, о которых
в последнее время много говорят историки, этнографы, политологи68. Оппозиция группового
сознания, осуждение, фобии могли развиться в
комплекс чужеродности, во «враждебную триаду» (отвращение, гнев, брезгливость)69. Часто
65

Там же. С. 103, 112.
Хейзинга Й. Ноmo ludens. Опыт исследования
игрового элемента культуры. – М. 1991. – С. 69 и сл.
67
Гольцева Р.А. Западноевропейская культурфилософия между мифом и игрой // Самосознание европейской культуры XX века. – М. 1991. – С. 17.
68
Об образе одной общности в глазах другой см.,
напр.: Славяне и их соседи. Этнопсихологические
стереотипы в средние века. – М. 1990.
69
Пуцыкович О.Л. Взаимодействие культур и про66

блема межгрупповой враждебности // Стили мышления… С. 33 и др.
70
Кудрявцев О.Ф. Ренессансный гуманизм и
«Утопия». – М. 1991. – С. 168.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

в отношении чужака прекращали – вообще или
отчасти – действовать этические нормы «своей»
общности, на него не распространялись нравственные табу. Поэтому христианнейший монах
проливал кровь язычников, «честный торговец»
сбывал случайному покупателю гнилое сукно, а
галантный рыцарь насиловал крестьянок. Член
каждой общности был уверен, что «бог отличит
своих».
Вместе с тем, именно та же общность служила
основным средством интеграции чужаков, будь
то переселенцы из других мест, представители
иных этносов и конфессий, иных слоев: стоило
лишь включиться в соответствующее сообщество
(так переселившиеся в Польшу татары, приняв
христианство, слились в один народ с поляками,
а гунны – с венграми). Смягчению межгрупповой
враждебности, безусловно, способствовало смешанное, межкоммунальное общение. Так, Т. Мор
советовал, например, обходиться «наичеловечнейшим образом» с чужаком, который занят тем
же трудом70.
Итак, людей в живой общности объединяло
многое: единство основных задач и объектов деятельности, совладение (известным имуществом,
привилегиями, правами), информация и навыки, часто – общие повинности, почти всегда – известная взаимная помощь, ритуалы и предрас-

97

Грани средневековья

98

судки, общие условия жизни вообще. Это были
необходимые, уместные и закономерные формы
поведения и общественной коммуникации. В повседневной реальности, в условиях господства силовых методов общность служила согласительным
методом выживания и носителем правовых основ.
Она соединяла в динамичном равновесии интересы общественного устройства и индивида.
В зеркале культуры живые группы предстают как школы социального общения. Развивая последовательную систему или комплекс известных взглядов, навыков и способов действия, они
практически, повседневно формировали общественное поведение людей. Профессиональные
общности воспитывали навыки и нормы труда; не
случайно термин «шедевр», означавший обязательный образец для получения звания мастера,
стал символом высочайшего мастерства,
Но живые общности воспитывали также способность к консенсусу, уважение к общим нуждам
и правилам, к тому «синтезу свободы и необходимости», который является условием нормального
общества71. Особенно важно, что в общности воспитывались не только нормы, но и мотивы поведения, то, что принято называть совестью,
Общности давали известное правовое воспитание: знание законов, привычку их исполнять,
а также проявлять законотворящую инициативу.
Они детализировали ряд важных разделов права,
особенно торговое, трудовое, гражданское, уголовное.
71

Булгаков С.Н. Указ. соч. С. 191.

72

Ср.: Reynolds S. Kingdoms and communities in
Western Europe 900–1300. Oxford, 1984.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

Через живые общности реализовалось и
укреплялось самосознание сословий, социальных и прочих страт. Более того, они обычно
играли активную роль как «дрожжевое начало» различных идеологических и политических
процессов и движений. Стоит вспомнить сопротивление сельских общин росту сеньориальной
эксплуатации; лидерство первых бюргерских
общностей в коммунальной борьбе городов;
борьбу духовных и духовно-рыцарских орденов за утверждение и развитие ортодоксального
христианства; роль еретических обществ (альбигойцы, «божии воины» – табориты, гугеноты, «общества башмака», масоны, лолларды) в
реформе церкви, развитии свободомыслия, народных движениях, первых буржуазных революциях; активность разнообразных «партий» и
парламентских фракций в повседневной политической жизни и т.д. Так живые общности развивали самодеятельность и политическую инициативу масс.
Очень важно, что демократические начала, заложенные в устройстве многих общностей (при
всей условности средневекового демократизма),
их саморегулирование, правовая инициатива, сословное представительство и сословно-групповые иммунитеты служили важным противовесом
авторитаризму монархического и сеньориального
начал и «обратной связи» между народом и его
правительством72.

99

Грани средневековья

Очевидно, что общности, которые сложились
в Западной Европе, играли важную роль в формировании западного гражданского сознания, его
культуры в целом, здание которой (если использовать удачное сравнение Л.М. Баткина) «нарастает медленно, как коралловый атолл»73.
Но как выглядит общность в личностном измерении? Как воздействовала она на развитие
личности, детерминизм живого социума?
Общности формировали, с одной стороны, уважение к собственности и практической деятельности, с другой – гражданские свойства личности,
ее социально-нравственное поведение, т. е. способность добровольно отказаться от части личной
воли и личных интересов во имя общих интересов. Иначе говоря, если коммунализм помогал
формировать «общество с человеческим лицом»,
то он сыграл такую же роль в развитии «человека
с общественным лицом», т. е. обоих необходимых
компонентов гражданского порядка. Сложнее было
с воспитанием индивидуальности как особенных
свойств личности, ее способности к отдельному
самосознанию, оригинальному самовыражению,
изоляции своего «я». По мнению А.Я. Гуревича,
средневековое общество оставляло «мало места
для инициативы и нестандартности», оно ориентировалось на образец, клише, типичное74. В этом
73

100

Баткин Л.М. Возобновление истории. – M.
1991. – С. 27.
74
Гуревич А.Я. Категория современной культуры. – М. 1972. – С. 159. Ср. его же: Европейское средневековье и современность // Европейский альманах. – М. 1990. – С. 144–145.

75

Фейербах Л. Избранные философские произведения. В 2-х т. – М. 1955. Т. 1. – С. 140 и сл.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

случае групповое клише должно было только закреплять детерминизм общего, ориентируя личность на типическое. На самом деле все было не
столь однозначно.
С одной стороны, вряд ли можно недооценивать роль стереотипов и группового детерминизма в сознании людей средних веков – но наряду
с очевидным развитием личностного начала. С
другой стороны, не стоит абсолютизировать господство стереотипов в средние века, тем более,
на всем протяжении эпохи. В полной мере последнее соображение касается общности, даже не
вполне оформленной официально. Во-первых,
там действовало правило, которое подчеркивал Д. Фейербах: индивид открывает свое особое
«я» только «через других», переходя от общего к
частному, – через то же долженствование (долг,
индивидуальные функции, обязательства и т.д.)75.
Во-вторых, живая общность была в большинстве
случаев результатом личного волеизъявления и,
при всех условиях, средством использовать социальные связи для достижения частных целей,
а потому повышала результативность индивидуальной деятельности, ее субъективную ценность для личности. В-третьих, многое зависело
от типа самих живых общностей. Для Западной
Европы были характерны общности, которые отвечали целям сохранности индивида не только в
стабильных, но и в изменяющихся условиях. При
изменении условий или потребностей они либо

101

Грани средневековья

102

трансформировались изнутри, под покровом традиционных форм, либо сочетались с более подвижными формами, либо уступали место новым
образованиям.
Наиболее динамичные общности складывались опять же в городе, где в жесткие цеховые
структуры проникали купеческий капитал и стабильный наемный труд и где наряду с закрытой
купеческой гильдией издревле действовали мобильные товарищества, нацеленные на личную
инициативу, а с ХIV в. – и торговые компании нового типа.
Не случайно c повсеместным сложением городского строя и расцветом городов в Западной
Европе уже с рубежа XII–XIII вв., т. е. в период
яркого, «классического» Средневековья, еще на
восходящей линии феодальной системы, формируются принципы индивидуализма и личного
успеха, ярко воплощенные затем в двух великих
городских культурах эпохи – Ренессансе, а позднее Реформации.
Поэтому заслуживает внимания и другая оценка места Средневековья в развитии личности: что
именно в эту эпоху личность претерпевала переход от позиции «будь тем, кем ты должен быть», к
позиции «я хочу быть самим собой»76.
Если говорить о наиболее важных чертах западного коммунализма (корпоративизма) как общественного феномена, значимого и для своего
времени, и в свете общественных перспектив, то я
бы выделила здесь всеобщность живых (низовых,
76

Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 95.

Общество и человек: к проблеме средневекового корпоративизма

самодейственных) социумов в тогдашней Западной Европе. И прежде всего то, что они стали основой не только крестьянского, но также бюргерского и рыцарского сословий и много способствовали развитию последних. А ведь средневековые
бюргеры, рыцари и верхушка крестьянства дали
начало так называемым средним слоям – социальному фундаменту правового гражданского общества и демократических устоев Западной Европы.
Недоразвитие бюргерского и рыцарского коммунализма в Восточной Европе, абсолютное преобладание привязанной к земле, малоподвижной
крестьянской общинности должно было давать –
и действительно давало – социополитическому
настрою и сознанию общества совсем иной тон. И
не здесь ли – один из ключей к пониманию различий западного и восточного менталитета в современной Европе?

103

Поговорим немного о самой этой теме, точнее проблеме, столь актуальной всегда и сегодня в жизни и сознании общества, – о проблеме «я», «свой» и «чужой».
По существу, она начинается с дихотомии «я
и другие», которая присуща всем живым существам, формируется в каждом из них очень
рано и является свойством, заложенным в
природе, следовательно, свойством архетипическим. Общество, наложив на архетипы
свои могучие законы, многократно усложнило эту дихотомию. Осознание того факта, что
есть «я» и есть «другие», проявляется у человека уже в младенческом возрасте, с момента,
77

На основе доклада на конференции ИВИ РАН
«Восточная Европа… и проблемы идентичности…». 11.04.2000.

Проблемы идентичности в процессе общественных игр: «свой» и «чужой»

Проблемы идентичности в процессе
общественных игр: «свой» и «чужой»77

105

Грани средневековья

106

когда он начинает ощущать свою отдельность от
матери, автономность своего существования. Отношения, которые складываются внутри дихотомии «я и другие», определяют социализацию
человека, т. е. его интеграцию в общество, способность сосуществовать в семье, с соседями, в
трудовом и любом ином коллективе, в обществе в
целом. Чрезмерная переоценка или недооценка
как «себя», так и «других» чревата тяжелыми последствиями либо для личности, либо для общества, либо для обеих неразрывных сторон любого
социума. В ходе исторического развития отношения «я и другие», естественно, развивались,
видоизменяясь и усложняясь, но, как показывает
опыт, вряд ли существенно меняли свою исконную основу. Потому-то этот опыт никогда не теряет своего интереса.
Одно из наиболее характерных проявлений
системы «я и другие» – противовес «свой и чужой», который, как и все архетипическое, поразительно устойчив. При архаическом родоплеменном строе «чужим» был каждый представитель «не нашей крови» – «не нашего роду–
племени»: заметим, что это выражение почти
без изменений сохранило свое смысловое (да и
практическое!) значение по сей день. Постепенно, в ходе смешения племен и складывания полиэтничных (почти без исключений) народностей отчужденность в известной мере стиралась.
Но в общественных проявлениях и в бытовом
сознании эта племенная, кастовая, клановая отчужденность или хотя бы особость, инакость (ко-

Проблемы идентичности в процессе общественных игр: «свой» и «чужой»

торая зачастую трансформировалась в особость
территориальную) ощущались еще долго. Например, весьма отчетливо ощущают свои отличия области Франции. Вспомним французские
обозначения вроде «пикардиец» или «гасконец»
в средние века и в Новое время (так чудесно обыгранные в романе Дюма). Или немецкие «пруссак», «баварец». Или современные российские
«москвич», «питерец», «кавказец», «сибиряк» и
многие другие. Все эти обозначения – знаковые,
они несут важную первичную характеристику человека, не всегда и не для всех привлекательную,
но не обязательно и враждебную. Последнее обстоятельство надо подчеркнуть: «чужой» вовсе
не обязательно враг, он просто «иной». С ним
можно и должно не только воевать, вообще враждовать, но вступать в союзы, торговать, мирно
уживаться, пользоваться его культурными «наработками» – от технологических до духовных, заимствовать известные навыки и обычаи, вступать
в родственные и другие личностные отношения.
По мере того, как род уступал место семье, а племенные союзы – государству, с появлением городов, классов, письменности, короче, с развитием
цивилизованных общественных форм все чаще и
откровеннее на поверхности снова оказываются
различения и сложности в этноконфессиональной сфере – сфере происхождения, истории,
обычаев и религии. Они и сегодня сплошь и рядом толкуются как чуждость, инородность крови –
очень важный и, в принципе, также традиционный момент.

107

Грани средневековья

В средние века отношения «я и другой» развивались в двух направлениях. Одно их них – это
система разнообразного взаимодействия, вплоть
до освоения «чужого» настолько, что оно признавалось как свое, т. е. происходило как бы присвоение элементов чужого (бытовой и духовной культуры и т. д.). Яркая иллюстрация подобного присвоения – интеграция тюркско-мусульманских
элементов на византийском Понте, в частности,
через властно-элитарные слои, что обнаруживается при анализе многих родословий78.
Интересные и многочисленные примеры такого рода можно найти по всей Европе периода
Средневековья и раннего Нового времени. Обратимся, в частности, к России XVII в., для идеологии которой, особенно во второй половине
столетия, были характерны в числе прочего значительные религиозно-охранительные мотивы:
борьба за чистоту и нерушимость православия.
Всякое «латинство» (западное христианство)
жестко изгонялось, иноверцы – католики, протестанты, иудеи, мусульмане, язычники – были
в неполноправном и уязвимом положении, нередко насильственно принуждались к обращению
в православие. Одновременно в том же XVII в.
активно создаются и фиксируются боярские родословия. При господстве местнического права,
когда назначения на высшие должности, место
78

108

Шукуров Р.М. Имя и власть на византийском
Понте (чужое, принятое за свое) // Чужое: опыты
преодоления. Очерки из истории культуры Средиземноморья. Под ред. Р.М. Шукурова. – М. 1999. – С.
194–237.

79

Бычкова М.Е. Русское и иностранное происхождение боярских родов: исторические реалии и
родословные легенды // Элита и этнос Средневековья. Отв. ред. А.А.Сванидзе. – М. 1995. – С. 53–59.

Проблемы идентичности в процессе общественных игр: «свой» и «чужой»

около престола, да и буквально – место «сидения»
около царя определялись древностью и знатностью рода, господа упорно и подчас виртуозно
искали древних и почтенных предков. Там, где
никак не получалось доказать происхождение от
рода Рюриковичей, пишут: «Во дни благоверного
великого князя… (скажем, Александра Невского
или другого, но из времен Древнерусского государства) выехал из Прус (из Орды, из Литвы) муж
честен… а в крещении ему имя…» И далее следует имя основателя рода, обязательно знатное,
либо на манер знатного звучащее. Уже при Петре
I, например, выехавшего «из Прус» Андрея Кобылу его пра-пра-правнуки переименовали в совершенно фантастического потомка (германского)
императора «Гландоса Камбилу». В том же XVII
столетии появились родословия боярских родов,
якобы ведущих свое происхождение из Древнего
Рима. Корсаков, назвав себя потомком античного
Корса(?), прибавил к своей фамилии приставку
Римский. Для большего правдоподобия перевалочным пунктом на пути из Рима на Русь стала
для родовой истории Корсаковых все та же Литва: составитель родословной нашел там некоего
Кринуса, которого связал с правящим там домом
Гедиминовичей79.
Очевидно, что свято соблюдавшие православие бояре отнюдь не брезговали предками – като-

109

Грани средневековья

110

ликами и язычниками, не видели в них врагов и
уж, тем более, не причисляли их к «чужим».
Но одновременно развивалась и другая линия,
когда отношения в этноконфессиональной сфере
по мере усложнения общества все более представляли собой либо вершину айсберга глубинных
общественных противостояний, прежде всего переплетающихся противоречий из-за собственности и власти, либо их маскировочное облачение.
Так, в христианнейшей Испании со второй половины XV в., когда родовитое дворянство начало
борьбу против «новых» идальго, для отсеивания
последних стал применяться принцип «чистоты
крови», который оттеснил даже принцип неблагородного происхождения – например, от ремесленников или представителей других недворянских занятий. Борьба растянулась примерно на
два столетия, охватывая – сверху вниз – все более
широкие слои общества и принимая все более тягостный и опасный характер. Наконец, в 60-е годы
XVI в. удалось выяснить и доказать, что абсолютно
вся титулованная знать Кастилии имела среди своих предков лиц из еврейских или мавританских
семей, преимущественно женщин, которые своими капиталами поддерживали тающий блеск старинных родов80. В результате «чистки» они были
постепенно ослаблены и потом сведены на нет.
История Испании в аспекте этнокультурного
взаимодействия вообще необычайно интересна,
но о ней надо говорить особо.
80

Ведюшкин В.А. Кастильское дворянство ХVI в. и
«чистота крови» // Там же. С. 163–170

Проблемы идентичности в процессе общественных игр: «свой» и «чужой»

С тем, как вольно, «по мере надобности» толкуется понятие «неверные», против которых воевать не только дозволено, но является богоугодным делом, ученые уже сталкивались, знакомясь,
в частности, со страшным разграблением неразборчивыми и буйными западными крестоносцами богатейшего православного Константинополя.
Это событие происходило одновременно с одним из этапов северных крестовых походов, когда
католики-шведы и немецкие рыцари расправлялись с пленёнными новгородцами – христианами – как с язычниками. Об этом рассказывает знаменитая стихотворная «Хроника Эрика», созданная в Швеции примерно в первой четверти XIV в.81
Но вот довольно неожиданно сталкиваемся с
произвольным толкованием понятия «неверные»
в материалах Столетней войны между французами и воевавшими на территории Франции англичанами. Это уже XV в., и речь идет о деятельности, образе, трагической гибели Девы Жанны82.
Из канонических процессов и других материалов
того времени ясно, что под «неверными» «совсем
не обязательно было понимать» действительных
язычников и вообще иноверцев, против которых
еще недавно предпринимались крестовые похо81

Хроника Эрика. Перевод и прим. А. Желтухина. Отв. ред.А.А. Сванидзе. – М. 1994.
82
На соответствующие данные и труды обращено внимание в статье: Тогоева О. Карл ХП и Жанна д’Арк: Утрата девственности как утрата власти //
Историк и художник. – 2005. № 1. – С. 170.

111

Грани средневековья

112

ды на Ближний Восток или на север Балтики. Уже
к XIV столетию центр политической активности
уже сместился в саму Европу и «неверными» все
чаще именовали не жителей отдаленных стран, а
своих непосредственных политических противников. Так, Франция в это время почиталась «как
последний оплот христианской веры», а потому
не только грабившие ее англичане, но и, к примеру, итальянцы могли при известных обстоятельствах трактоваться как «неверные»… Характерно,
что именно в период Столетней войны появилось
понятие «французы»…
Из той же «Хроники Эрика» явствует, что герой его произведения герцог Эрик, которого
автор всячески восхваляет, в процессе междоусобной борьбы за трон в высшей степени нагло
и жестоко вёл себя по отношению к своим соплеменникам-шведам: поджигал мирные деревни, не
раз убивал безоружных сограждан – пленников из
другого «лагеря». Превращение друзей и единомышленников во врагов в процессе междоусобиц,
соглашения или разрыва союзнических отношений было характерно для менталитета средневековых европейцев. «Неверными» или «чужими»
становились политические противники, «своими» – единомышленники или союзники, пусть
кратковременные.
Бесчисленные свидетельства показывают, что
в истории и культуре развитого Средневековья
сплошь и рядом «сторонник» (друг, единомышленник) – враг («противник», недруг), дихотомия «я и другой», «свой и другой» приобретает

Проблемы идентичности в процессе общественных игр: «свой» и «чужой»

характер «свой и чужой» через посредство отношений «сторонник (друг) – враг»: ведь, в конечном счете, некто не потому враг, что чужой, а потому чужой, что враг. Перевёртывая же формулу,
можно понимать отношения так, что некто, став
«другом» (союзником, соратником, сотрудником
и т. д.), тем самым становится «своим».
Так интересно обнажается исторически традиционная, весьма распространённая логика соединения общественных и личных отношений, когда
система противосостояния или сотрудничества
приобретают подвижность и мобильность. Она
развиваются на многих уровнях и в самых разных
ситуациях – от завоевания чужих земель до кровавой внутрисемейной (включая династическую)
борьбы. Сами эти отношения и связанные с ними
морально-этические нормы, правила поведения
очень подвижны. Они развиваются на многих
уровнях и в самых разных ситуациях, от завоевания чужих земель – до кровавой внутрисемейной
(весьма часто династической) борьбы. Сама система этих отношений нестойка, мобильна. Морально-этические нормы, правила поведения
резко меняют свои знаки в ходе тяжёлых, опасных
политических игр, постоянной и ожесточённой
борьбы за власть, за лидерство, как и в бытовых
столкновениях.

113

Из социально-экономической истории
Человек – часть природы, часть мироздания.
Они состоят между собой в очень сложных,
диалектических отношениях – во взаимодействии и взаимовлиянии, при всех сложностях
этого состояния. Ведь природа не только кормилица, среда обитания и т. д., но и нечто, несущее нам угрозу и гибель своими катаклизмами, которые пока ещё трудно предсказать,
почти невозможно предупредить. Человек же
не только вносит в природу положительные
новшества, например, новые сорта растений
и животных, но подчас бездумно и бездушно
разрушает то, что она созидала за миллиарды
лет своего существования.

Из социально-экономической истории

1. Природа и человек83

83

Предлагаемый очерк – значительно сокращённый текст из серии лекций по этой теме, прочитанный автором на радио «Эхо Москвы» в программе «Не так», организуемой совместно с исторической редакцией журнала «Знание–сила» во главе
с Г.П. Бельской.

115

Грани средневековья

116

Учёные восстанавливают природную обстановку далёкого прошлого путём скрупулёзного
анализа самых разнородных источников: на основе данных археологии, летописей, произведений
живописи, художественной литературы. Палеографы и археологи изучают остатки растительности, которую датируют, в частности, с помощью спорно-пыльцевого анализа. Особые методы
применяются для получения сведений об эволюции климата и т. д.
Безусловно, что человечество в ходе своего
развития несло природе изменения. Она же, как
самоорганизующийся организм, исправляла и
пока была ещё в состоянии хотя бы нейтрализовать некоторые его вмешательства; это имеет,
конечно, свои границы, которые человек обязан
учитывать, поскольку природа умеет мстить. И он
учился, хотя и долгие столетия, и далеко не целенаправленно, и далеко не старательно, а потому
не всегда успешно…
Взаимодействие всех живых существ с природой выражается в обмене продуктами жизнедеятельности. Древний человек мог только собирать
плоды природы, он находился как бы внутри неё,
и в этот «внутриутробный» для людей период
природа воспринимала их как любую свою живую
часть. Этот период человечества длился миллионы лет, и не случайно ряд важных элементов архаики неистребимо отпечатался в его подсознании. Лишь с конца первобытности, со времени
родоплеменного строя человек стал отделяться
от природы и даже противостоять ей, продолжая,

Из социально-экономической истории

однако, почти целиком от неё зависеть. В течение
всего долгого Средневековья, включая переходное раннее Новое время, человек был тесно связан
с природой и напрямую зависел от её капризов,
но постепенно всё больше воздействовал на неё в
процессе хозяйственных отношений и взаимоотношений между своими сообществами.
Уже скотоводы влияли на природу: с вытоптанных лугов они перемещались на другие места,
иногда на большие расстояния, оставляя следы
своего пребывания. Значительно серьёзнее люди
начали изменять среду своего существования в
процессе земледелия. На ранней стадии земледельцы корчевали и сжигали лес. Корчевание лесов и обработка земли в лесных и полевых районах
создавали вторичную флору на месте первичной,
исходной. В связи с выработкой земли им также
приходилось переходить с места на место. Миграции приводили к военным захватам, обычно кровавым. Воздействуя на природу, ранний человек
как-то платил ей: создавал новые сорта растений
и породы животных. Лишь со временем эти отношения уже необратимо обернулись против природы, жёстко изменяя и обирая её.
Античный мир – первая известная Европе
цивилизация – уже внес в природу заметные изменения: появление вторичного, рукотворного
ландшафта. Так, в античной Греции постепенно исчезали леса – в результате строительства,
появления каменоломен, рудников и плавилен.
Правда, на равнинах и плоскогорьях появились
сады (только яблонь было выведено до 20 сортов!)

117

Грани средневековья

118

и огороды. Хотя ещё и сравнительно редкие города и виллы, деревни, дороги, пашни и сады все
же изменили пейзаж. Так деятельность человека
приводила к формированию вторичного ландшафта, изменяла среду обитания. Но эти изменения были в масштабах Европы незначительными,
и до начала I тысячелетия всё ещё господствовал
первичный ландшафт.
Ландшафт и природные условия сказывались на
возможностях и порядке расселения, направлениях и характере миграций, плотности населения
и успешности его жизни. Поэтому эпоха Великого
переселения народов заметно внесла свой вклад в
ландшафт Европы. Это стало явным уже в первые
века Средневековья, в V–X вв.: массовые распашки
целины, сведение лесов и болот, добыча строительного камня и других богатств земельных недр, сооружение дамб и каналов разрушали стабильность
среды, приводили к появлению оврагов, истощению гумуса (верхнего, плодородного слоя почвы).
Необходимость в постной пище, сопровождавшая многочисленные христианские посты,
способствовала развитию огородов и огородных
культур, но породила нашествие сорняков в огороды и на пашни. Однако одновременно развивались новые сельскохозяйственные культуры. Благодаря арабам Европа узнала сахарный тростник,
центром возделывания которого стала Сицилия,
рис и элитные породы лошадей. Особенно много
важных новшеств для земледельцев последовало
за открытием европейцами Америки: картофель,
томаты, кукуруза, соя, табак, какао, но это было
уже позднее…

Из социально-экономической истории

Природные условия Западной Европы чрезвычайно разнообразны и на протяжении времени они подвергались не только (а до поры – не
столько) рукотворным, но естественным изменениям. Так, уровень мирового океана непрерывно изменяется, как бы переливаясь с одной
стороны на другую. В Средиземноморье он повышался примерно на один метр в тысячелетие.
Множество греческих и римских поселений сегодня оказались под водой. Так, например, полузатоплен важный средневековый порт Амальфи,
вода плещет уже вокруг нижних этажей дворцов
Венеции, ночной прилив заливает легендарную
площадь св. Марка. А на севере, отступая, вода
Атлантики уже давно обнажила многие датские
острова, оставив проливы между ними, но зато
вынудила дважды переезжать к северу порт в
устье р. Гёты – современный шведский Гётеборг,
в то же время наступая на восточные берега Атлантики. Например, морское побережье Нидерландов понизилось настолько, что вынудило людей защищаться от океана искусственной
дамбой. Примеров неожиданных сюрпризов,
которые преподносит природа, – множество. Но
Европе очень повезло: она находится не над разломом земной коры и поэтому практически не
подвержена страшным ураганами и землетрясениям, сметающим целые города; редки и извержения вулканов.
В принципе природная среда Европы вообще
благоприятна для человека, она обладает всеми
возможностями для пропитания людей, постройки жилищ, изготовления одежды и утвари за счёт

119

Грани средневековья

120

самой среды. И, одновременно, создаёт условия
для успешной хозяйственной деятельности, мореплавания и коммуникаций. Конечно, освоение
и использование природной среды потребовало
от европейцев трудолюбия, сообразительности и
очень больших усилий. Но активная деятельность
успешно и сравнительно быстро развивала навыки и способности людей, и в самые невыносимо трудные периоды позволяла выживать за счёт
терпения, упорного и разумного труда и даже отдавала сторицей.
Континент охватывает четыре природных пояса
(арктический, субарктический, умеренный и субтропики), из которых только арктический не был
освоен, а субарктический очень мало заселен и
освоен. В период с V по XVII столетие европейцы
освоили все три климатические зоны и подчас заходили в Арктику. Особенно активно осваивался
Север саамами (лопарями), угро-финнами Севера, скандинавами и русичами.
За неизбежными исключениями, в общем,
благоприятны (хотя и разнородны) почвы континента.
Европа с трёх сторон окружена огромными водными массивами: Атлантический и Северный
Ледовитый океаны, внутренние Средиземное,
Чёрное, Балтийское, Северное, Белое и ряд прибрежных морей. К континенту тянутся неисчислимые острова, в том числе такие большие, как
южные Сицилия, Сардиния, Корсика, балтийские Готланд, Эланд, Эзель, атлантические Исландия и Гренландия, цепи более мелких остро-

Из социально-экономической истории

вов и обширная островная система – Британия.
Берега изрезаны неисчислимыми заливами, а
суша – полноводными озерами и могучими реками: По – в Италии, Рона, Гаронна, Луара и Сена –
во Франции, Темза – в Англии, Рейн, Одер, Эльба – в Германии, Дунай проходит через Австрию,
Румынию, Венгрию и вливается в Чёрное море
совсем недалеко от русского Днепра. Благодаря
этому Западная Европа имеет великолепные коммуникации внутри континента, легкодоступные
подходы к большой воде и развитые традиции путешествий по ней.
Несмотря на наличие мощных горных массивов – Альпы в центре Западной Европы, горы на
гигантских полуостровах – Иберийском, Апеннинском, Балканском, Скандинавском, и обширных горных плато – континент богат землями,
пригодными для пашен и огородов, для использования практически всех сельскохозяйственных
культур и вообще всей растительности степи и
леса, бесчисленными лугами, в том числе в долинах, на склонах холмов и гор.
Недра Европы несут богатые залежи металлических руд – железных и медных (Швеция, Германия), серебра (Саксония и прилегающие районы
Германии и Чехии), марганца, свинца, цинка,
олова (Англия) и многих других. Европа обладает
каменной солью, строительным камнем и глиной,
мергелем (для удобрения почвы). Немало природных ископаемых имели поверхностное расположение или близкие к поверхности выходы,
что позволило освоить их в раннее Средневеко-

121

Грани средневековья

122

вье. Но и многие глубокозалегающие природные
богатства были освоены уже в Средние века: с XII
столетия европейцы стали строить глубокие рудники и шахты, прокладывать штреки. Богатые недра Европы давали сырьё для орудий труда и оружия, построек и предметов быта. Европа не имела
только своего золота в количестве, достаточном
для денежного обращения и изготовления излюбленных украшений. Зато воды Восточной Балтии
были богаты янтарём, который высоко ценился
на рынках Европы и Востока, как и мачтовый лес.
Фауна Европы обладала неисчислимыми богатствами: это многие сорта рыбы и морского зверя, птицы и драгоценных мехов. В лесу водились
кабаны, олени, и зайцы, туры, лоси, зубры, медведи, лисы, волки, зайцы. Всё это доставляли людям
моря, реки и обширные леса.
Природные условия и особенно ландшафт отчётливо сказывались на порядке расселения людей. Практически до конца Средних веков были
по настоящему заселены субтропический и умеренный пояса. Субарктический пояс имел редкое
население – рыболовов, кочевников-оленеводов,
охотников, находившихся ещё на примитивном
уровне социального развития. А в удобных регионах селились весьма неравномерно: теснились к
побережьям морей, озёр и рек, а при невозможности – под защитой холмов и гор, даже глухих
болот. Но вообще избегали болота, лесные чащи
и сырые низины, горы и сухие степи. Выбирали
удобные поляны среди леса, у моря и на высоких берегах рек. Расселялись очень продуманно,

Из социально-экономической истории

впрочем, как и в древности: некоторые жилые
локусы насчитывают тысячи лет. Особенностью
Средневековья, в частности, со II тысячелетия,
стало перенесение интереса к заселению земли с
субтропиков в умеренный пояс, так что в течение
Средних веков, особенно со II тысячелетия, численность и плотность заселения умеренного пояса постепенно догнала и обогнала субтропики.
Обилие земли давало широкие возможности
и для выбора места поселения, и для колонизации. В раннее Средневековье это всегда были добрые земли. Но к Х в. их число и сами они (при
отсутствии продуманного севооборота и системы
удобрений) стали истощаться. Поэтому с X–XIII
вв. приходилось всё чаще разрабатывать неудобь
(малоурожайные и трудоёмкие земли) и отвоёвывать пашню у глухого леса, сжигая порубку.
Изначально 100% её шло на получение золы (как
удобрения), но начиная с XI–XII вв. срубленный
лес почти целиком использовался для строительства, укрепления шахт и изготовления древесного угля для плавилен. Тогда же началось и
активное осушение многочисленных болот. В той
же Англии в XI–XIII вв. до половины болот превратились в пашни. В невероятно болотистой,
малярийной Ломбардии (Сев. Италия) болота
полностью исчезли уже в XIII в. Вместе с болотами исчезала не только косившая людей малярия,
но и обильная там флора и фауна. Многие виды
болотных растений и животных не смогли приспособиться к изменившимся условиям и исчезли с лица земли.

123

Грани средневековья

124

К началу Средневековья наибольшая часть
Европы ещё не успела ощутить изменения ландшафта. 3/4 площади занимали леса – до 200 лесных массивов, в том числе обширнейших (Богемский, Динский и др.), а холмистые равнины включали массу болот, заболоченных низин, холмов и
оврагов. Заселена и окультурена была лишь малая
часть земли. Основным типом поселения были
малая деревня или поместье, на юге – остатки
античных городов, севернее – укреплённые убежища и единичные торговые эмпории варваров,
небольшие заселённые участки, довольно далеко
отстоящие друг от друга.
Эпоха переселения народов, в конечном счете,
началась в конце I тысячелетия до н.э. и продлилась в течение всего I тысячелетия н.э. и даже несколько дольше. Но пик её пришёлся в основном
на первую половину I тысячелетия, когда происходили частичные передвижения, длительные
и далекие миграции и оседания больших, даже
огромных групп людей, преимущественно германцев. В результате основу европейского населения составили различные германские, кельтские, романские (и некоторые другие народности средиземноморского Запада). Но оседали и
небольшие группы восточных народов. Например, во времена Орды успевшие осесть в Венгрии
татары постепенно приняли христианство, смешались с местным населением и стали венграми. Так же в своё время «встроились» в местное
население рассеявшиеся по Европе части готов
и гуннов. Ближневосточные элементы укореня-

Из социально-экономической истории

лись в Западной Европе благодаря Византии и
рассеянию семитских народов (арабские завоевания и колонии евреев). Бóльшая часть славянских
племен довольно рано ушла в Восточную Европу.
Несколько позднее, в эпоху викингов (IX–XI вв.),
были открыты и заселены скандинавами большие
и малые острова Северо-Восточной Атлантики:
Исландия, Сейшельские, Гренландия и другие
архипелаги, были попытки организовать колонию на Ньюфаундленде. Около 1000 г. норвежцы
доплыли до Северной Америки, но не смогли там
закрепиться. Именно тогда и по начало II тысячелетия, во время Великого переселения народов и
миграций, в ходе массовых перемещений и смешения племён, были заложены полиэтнические
основы европейских народов, а отчасти – и политические основы будущих европейских государств.
В зависимости от особенностей местности
территории были заселены неравномерно. В
принципе племена занимали определённые общие большие пространства. Люди селились на
сухих полянах, защищённых лесом или горами,
в крайнем случае, топкими болотами, но почти
обязательно у воды. Сплошь и рядом своё поселение пришлые германцы располагали по соседству с кельто-романской виллой или деревушкой.
С VIII в. стала заметной внутренняя колонизация,
усиленная тёплым климатом. Люди селились разного размера группами, в большинстве случаев
связанные общим происхождением или совместными миграциями. Нередко это были небольшие
группы, и даже отдельные семьи, точнее – домовые хозяйства. Заняв определённые территории,

125

Грани средневековья

126

с большим напряжением окультурив их, люди
стремились закрепиться на своих местах. Средневековье отличалось продуманностью, стабильностью мест обитания людей, подавляющее большинство жилых локусов сохранялось на протяжении многих сотен лет.
Процесс пошёл настолько быстро, что уже в
конце Средневековья в Европе, хотя ещё не господствовал, но занял заметное место искусственный ландшафт. Это выражалось в:
– резком увеличении числа сельских поселений – деревень и хуторов – за счёт роста численности населения и развития внутренней колонизации;
– сети городов, всё более густеющей и мощной, так что, например, на побережьях Рейна уже
с XIII в. окраины многих городов соприкасались
между собой;
– сети крепостей и замков, а также монастырей, обычно хорошо укреплённых;
– дамб, мостов, виадуков; насыпей;
– осушения болот и окультуривания полученной земли;
– отвода воды в каналы и арыки, устройство
прудов и других искусственных оросительных систем;
– устроения шахт, рудников, карьеров, многочисленных выемок и перемещения земли за счёт
добычи камня, глины, соли, металлических руд,
мергеля и др.
Особенно пострадали леса. Если в V–X вв. леса
покрывали до 3/4 территории Европы, а в XIII–

Из социально-экономической истории

XV вв. – только половину, то к XVIII в. и до настоящего времени они занимают лишь четверть
европейской суши. В Средние века произошло
настоящее «облысение» Европы. Пострадали не
только обширные леса, многие вообще исчезли.
Резко увеличились лесостепи, безлесные равнины, обмелели водоёмы. Кроме того, изменился
качественный состав лесов. Вырубка сосны, особенно, корабельной, идущей на изготовление
мачт, и дубов, например, в Скандинавии и в Англии, привели к их замене буками, хвойные леса
стали сменяться лиственными. В средиземноморских странах и на Британских островах многие
леса заменились кустарниками и вересковыми
пустошами. Сложились целые районы лесостепи.
С XI–XIII вв., конечно, свою роль сыграли и многочисленные лесные пожары, и не только природного происхождения. Лесная живность также
сильно уменьшилась, уменьшились породность и
количество пресноводной рыбы. Учитывая возникновение сеньориальных банов на леса и воды,
мясной рацион простых людей значительно
уменьшился: домашний скот забивали редко, так
как он был необходим для других повседневных
хозяйственных нужд и уплаты оброков. Наиболее болезненным следствием было уничтожение
лесов в Западной Европе. Меньше затронуло оно
Восточную Европу: на Руси XV в. 3/4 территории
на севере еще было покрыто лесами.
Резкое сведение растительности, порождавшееся системами тогдашнего земледелия, наметилось во время пожогов VI–VII вв., когда до-

127

Грани средневековья

128

бывалась земля для пришельцев, и «великих расчисток» X–XIII вв., т. е. в ходе общей внутренней
колонизации. В числе наиболее пострадавших
стран оказались Испания, Англия, Нидерланды,
Франция, Италия, европейская часть Византии и
Паннония. На Руси южная зона лиственных лесов
превратилась в лесостепь. Овцы и козы уничтожили растительность многих горных склонов на
Балканском и Апеннинском полуостровах, пришлось перейти к стойловому содержанию скота.
Голландия, в древности сплошь «лесная страна»
(Holland), стала к концу Средневековья безлесной
равниной. Новый толчок к уничтожению лесов
дали успехи строительства и промышленности –
массовое потребление стройматериалов и топлива городами и другими населёнными пунктами,
рудниками, солеварнями, стекловарнями, домнами.
Большинство европейских стран рано столкнулось с эрозией почв, выветриванием плодородного слоя, распространением балок и оврагов,
обмелением рек и озер, образованием уже с IX в.
огромных пойменных и низинных лугов. Ранее
в умеренном географическом поясе сорняки не
мешали людям; теперь же на распаханных полях,
при ослабленной растительной конкуренции,
приносили земледельцам большой вред.
Огромную роль в жизни континента и его населения играл климат. Проходящее по Восточной Атлантике вблизи Европы тёплое течение
Гольфстрим делает климат Западной Европы в
общем благоприятным для людей и их хозяйства.

2. Родился, жил, умер

Значительные трудности возникают при восстановлении демографического режима старых
времён. Источники здесь численно ограничены,
в большинстве имеют косвенный и неполный характер. Прямые упоминания о численности населения в каком-либо пункте или, скажем, размерах войска редко были достоверными. Ситуация
улучшается лишь в конце длинного Средневековья, в раннее Новое время, когда появляются первые переписи населения, пусть и несовершенные.
Так, делаются расчёты по поводу того, сколько людей можно прокормить с гектара пашни. Но
ведь всё зависит от урожайности в данном месте.
Если имеется опись населения какого-либо владения, с именами держателей и их повинностей,
рассчитывается число членов семьи домохозяев.

Из социально-экономической истории

На окультуренных территориях климат очень
разнообразен: от влажной, дождливой Британии
до сухих гор Греции, и от суровой Исландии до
бесснежной Италии. Перепады температур характерны для многих районов Европы и разнятся
от столетия к столетию. Так, до V в. климат был в
общем прохладным и сухим, а VIII–XIII в. отличались заметным увлажнением и потеплением. Это
имело очень большие последствия для Западной
Европы: выросли урожайность зерновых и поголовье скота, заметно продвинулись к северу южные культуры, например виноград (который стали разводить в Англии и Швеции). Заметно расширилась внутренняя колонизация.

129

Грани средневековья

130

Наиболее принятый индекс – 5: мать, отец, трое
детей. Но вот благодаря аккуратности настоятеля Сен-Жерменского монастыря под Парижем
(сегодня – почти в центре города) от IX в. сохранилась опись не только держателей, но и их
семей. Оказалось, что полные семьи там отнюдь
не преобладают, не обязательны и три ребёнка. Большинство семей – неполные: старые отец
или мать, дочь или сын и их дети, нередко один
или два. Конечно, могли быть и старшие дети,
уже ушедшие из семьи, но об этом можно только
догадываться. Так же обстоит дело, например, и
с налоговыми описями поместий и городов, довольно обильными, где обозначены только главы
семей, но бюргерские семьи были обычно больше 5–6 человек. Большими были и семьи знатных
людей. Если вернуться снова к городу, то за пределами его налоговых описей остаётся неучтённое население, не платившее налоги, – минимум
до 1/3 (бедняки, нищие, преступники); в деревне также не учитывается часть жителей – те же,
например, батраки, бедные вдовы). Чем крупнее
был город, тем больше было в нём неучтённого
населения. Наконец, чем крупнее был город, тем
большую часть населения области сосредоточивалось в его пределах – это тоже может служить
критерием. И все же, для XI–XV вв. согласились
на индексе 1:5.
При таких неопределённых условиях данные о численности населения в период зрелого
Средневековья расходятся: подчас больше чем на
порядок: население Франции, например, некото-

Из социально-экономической истории

рые историки исчисляют от 5 до 20 млн. человек,
население Испании – от 7–8 – до 40–45 млн. и т. д.
Предположительно к началу Средневековья в
Италии проживало до 5 млн. человек коренного
населения, на Балканах – 2 млн., в Галлии – до 5
млн., в Испании – около 4 млн., на Британских
островах – до 1 млн., в Германии – от 0,5 до 3 млн.
К XI в. население в Италии возросло до 6 млн., на
Балканах – до 3 млн., во Франции – до 6 млн., в
Испании с Португалией – до 6 млн., на Британских островах – до 2 млн., в Германии (с Австрией
и Швейцарией) – до 4,5 млн. На территории современных Чехии и Словакии проживал 1 млн., в
Венгрии – 0,5 млн., в Польше – 1 млн., в Восточной
Европе – до 10 млн. (в том числе 6 млн. – в Средней Руси), в Скандинавских странах – 1 млн. К середине XIV в. население почти всех стран Европы
значительно возросло, а в некоторых странах удвоилось. Однако после эпидемии чумы («черная
смерть» 1348–1349 гг.), а также вследствие частых
голодных лет и опустошительных войн начался
спад численности населения.
Но это было несколько позднее. А в XIII в.
имел место настоящий демографический бум.
Например, в Англии в ХII–ХШ вв. население увеличилось в 2–2,5 раза; в 3,5 раз увеличилось число поселений с топонимами на «лес», «порубка»,
«пожоги»». Это обстоятельство сыграло огромную роль в жизни леса (см. также выше), который
давал материал для домов, кораблей, шахт, плавилен и отопления. Уничтожение лесов привело к обмелению многих водоёмов и резко сузило

131

Грани средневековья

132

возможности рыболовства и охоты, которые были
важными для людей средствами добычи предметов питания. Сведение лесов производилось хищнически, т. е. без последующих посадок, без возможности восстановления.
Плотность населения была неравномерной.
Так, в германских землях проживали в среднем
примерно 18 человек на 1 кв. км. В долине Мозеля
на площади примерно в 500 кв. км к VIII в. было
340 поселений, к IX в. – 490, к Х в. – 830. В долине
Немана население было в 8 раз реже, а на Каме – в
16 раз. В первой половине XIV в. в Англии, Германии, Дании приходилось уже по 70 человек на кв.
км; в Испании. – 39 человек на кв. км; во Франции
(данные по Шампани, Иль-де-Франс, Нормандии) – 150 человек на кв. км; в Италии (Тоскана,
Нормандия) – 300 человек на кв. км.; во Фландрии – 50–100 человек на кв. км. Увеличение
плотности населения по мере его общего роста
способствовало развитию общества.
Прирост населения не был ни последовательным, ни постоянным. Но он создавал новые трудовые ресурсы в условиях малопродуктивного хозяйства и побуждал людей разрабатывать новые
условия труда или же искать средства пропитания
на других территориях. Так, увеличение численности крестьянства во Франции IX–X вв. стимулировало расчистку лесов. Расширение рядов рыцарства в Западной Европе XI в. побудило малоземельных феодалов охотно участвовать в крестовых
походах. Невозможность прокормиться в суровых
условиях Скандинавии толкнула значительную

Из социально-экономической истории

часть норманнов на дальние странствия. Миграция славян в Приильменье предопределила здесь
замену охотничьего хозяйства пашенным земледелием, а приток населения на север из Суздальской земли привёл к образованию там населения
с особой культурой – поморов, тесно связанных с
норвежскими мореходами и рыбаками («мурманами»). Отток крестьян с мест поселения нередко вынуждал феодалов смягчать формы эксплуатации (это особенно характерно для Германии,
Руси, стран Пиренейского полуострова).
Демографу необходимо выяснить не только
численный, но и половой, профессиональный и
социальный состав населения, характер расселения, брачную ситуацию, рождаемость и смертность, возможные сроки дожития и реальные
сроки жизни людей. Здесь также используются,
прежде всего, данные письменных источников, а
для дописьменных времён – материалы могильников; с костными останками людей работают
палеопатологи. К сожалению, ряд параметров
демографии Средневековья выяснить невозможно, а большинство других могут быть рассчитаны
лишь приблизительно.
Безусловно лишь то, что социально-профессиональный состав населения был уже очень неоднородным, пёстрым. Принципиальным для
развитого Средневековья было абсолютное преобладание сельского, аграрного населения: чуть
не до 85% в большинстве стран, за редкими исключениями. Города представлялись огромными
поселениями по сравнению с сельскими, объек-

133

Грани средневековья

134

тивно же были они небольшими. В XIV в. гигантским городом был Константинополь – до 200 тыс.
человек. До 100 тыс. человек насчитывал, вероятно, Париж. В Италии и Испании, возможно, примерно 15 городов также вмещали до 100 тыс. населения: Милан, Венеция, Флоренция, Кордова, Севилья, Генуя, Неаполь. В Германии Кёльн, Любек,
Гамбург, Нюрнберг, возможно, имели населения
по 35–40 тыс. человек. В Англии Лондон имел
вряд ли более 30 тыс. человек, Йорк – 10 тыс., несколько городов – по 5 тыс., десяток городов – до 3
тыс., остальные были ещё меньше. Тысячи городков континента имели по 500–1000 жителей, из
них немало – всего по 250 человек. Полагают, что
всё городское население тогдашней Англии составляло не более 10–12% (если не 9%!) от общего населения, а в Скандинавии – не более 5–6 %.
Исключение составляла лишь Средняя Италия,
с городами Флоренция, Сиена, Болонья, Лукка,
Верона, где горожан и селян в XIV столетии было
примерно поровну, а также Фландрия и Брабант,
где горожане составляли до 2/3 населения; в обоих случаях это было результатом раннего развития там мануфактур, преимущественно суконных,
мобилизующих в города сельское население. Эти
преимущества позднее были нивелированы ростом городов в других странах – Германии, Англии и др. Но роль городов Средневековья была,
как известно, несоизмерима с численностью их
населения: одни только деньги и укреплённые
стены с мощными воротами позволяли горожанам весьма уважать себя.

Из социально-экономической истории

Привилегированные сословия составляли
обычно не более 10% от населения, из них треть
(и даже больше) занимало духовенство. Но подчас
трудно определить принадлежность представителей этих сословий. Например, верхушка горожан
Италии (как, кстати, и в ряде других стран) входила
в феодальную элиту. Высшее духовенство, как, правило, состояло из представителей знатных семей.
Население, стоящее вне сословий, практически учёту не поддаётся, по этому поводу создаются только интересные идеи. Например, какова
была численность в том или ином случае рядового воинского контингента (и учитывать ли здесь
чужеземных наемников)? Сколько было в портах
местных матросов? Или сколько всего ремесленных учеников было в большом или малом городе?
Трудно учитывается и брачность. Конечно, в
среде не состоявших в браке людей также рождались дети, и, как можно предположить, в немалом
числе, но этот вопрос ответу пока вообще не поддаётся.
В результате сложных подсчётов оказалось, что численность населения возрастала
примерно на 0,1% в год. Это слабо-прогрессивный
демографический режим, и в конечном счёте он
таким оставался до истоков новых времён.
Численность населения прибывала очень медленно: в III–X вв. – на 0,1 – 0,2 % в год, в XI–XIII
несколько больше, затем с XVI в – 3,6%., максимум 4,2%.
Половой состав Средневековья довольно точно
очерчен. Характерной особенностью той эпохи

135

Грани средневековья

136

было численное преобладание мужчин над женщинами в составе взрослого населения: примерно 110 мужчин на 100 женщин. При этом число
рождавшихся мальчиков заметно преобладало
над числом девочек. Но дело в том, что девочки в
народе не были желанными: земельный надел им
не полагался, при выдаче замуж или уходе в монастырь требовалось приданое. Поэтому девочек
хуже выхаживали, а зачастую даже фактически
убивали: выносили новорожденных в глухие места
и там оставляли. Но начиная с подросткового возраста разрыв между полами всё более сокращался.
Игры, часто военного типа, физические упражнения, жестокие драки, езда на лошадях, начиная
чуть ли не с трёх лет, у дворян – специальное обучение военному делу и войны привели к тому, что
в течение V – первой половины XIII столетий разрыв оставался еще более значительным. С конца
XIII в. число женщин несколько увеличилось, но
их социальный статус ухудшился.
На семейных портретах XV–XVI столетий изображён сидящий за столом в центре картины немолодой отец семейства, с ним рядом – три жены:
одна живая, две покойные (над головами у них
крестики) и примерно по 8 – 10 мальчиков и девочек по обе стороны от родителей (над головами
примерно половины из них – крестики). Отстоять
самостоятельность женщине было нелегко. Например, чтобы сохранить мастерскую умершего
мужа, вдове приходилось выходить замуж за подмастерье или соседнего мастера-вдовца. На женщин, одиноко живущих в доме, нападали граби-

Из социально-экономической истории

тели и насильники, на защиту рассчитывать было
бесполезно.
Рождаемость была высокой – «сколько бог
пошлёт», а посылалось много и часто, особенно
при нескольких браках, что было явлением нередким. Судя по живописным изображениям,
которые стали модными с конца XIV в., мужчина от двух- трёх жен имел подчас до 20 детей, из
которых выживала в редких случаях половина.
Церковь строго запрещала искусственно ограничивать рождаемость, Прерывание беременности сурово каралось. Правда, испокон веков
существовали особые контрацептивные настои и
другие методы предупреждения беременности,
но как ни сурово они карались, некое бытовое,
«подпольное» регулирование рождаемости всё
же существовало. Дети часто погибали при родах,
особенно, в возрасте до 1–1,5 лет, да и позднее, от
непрерывных детских болезней.
Исходя из знаменитого «Капитулярия о виллах» короля Карла Великого (VIII в), 15–20% зависимых семей в его владениях жили без детей.
Судя по разным документам и в более поздние
столетия, ряд семей оставался бездетным. Так в
Англии, которая уже с XII в. не испытывала войн
на своей территории, многие приходские церкви сохранили записи о таких важных событиях в
жизни местного населения, как рождение, крещение, конфирмация, женитьба или выход замуж (венчание), рождение детей в молодой семье
и т. д. Они являются подлинными сокровищницами для целого ряда демографических трудов.

137

Грани средневековья

138

Интересно выглядит вопрос о продолжительности жизни в средние века (как, впрочем, и в
века последующие). Дело в том, что в этом вопросе есть две стороны. Первая – это средний возраст
возможного дожития. Иначе говоря, сколько лет
мог прожить средневековый человек, не будучи
убитым в бою, не скончавшись от болезни и других напастей. Здесь самые интересные сведения
дает город, точнее, городская элита, члены которой не страдали от голода и многих напастей
простонародья, в то же время, не погибали сотнями, как цвет дворянства и, к тому же, о них есть
сведения. Судя по различным городским книгам,
благодаря которым можно проследить возраст
персонажей, городские патриции подчас пополняли городской совет ещё в 70 и 80 лет, и это не
единичные случаи. Возраст лиц интеллигентных
профессий – профессоров, писателей, хронистов,
врачей и аптекарей, учёных – также иногда достигал 60–80 лет. Известны представители военной
страты – дворяне, которые участвовали в военных
действиях и сражались до 50–60 лет. Гранды XV в.
проявляли стойкость и выносливость до 40–50
лет. Крепкие крестьяне могли прожить примерно
столько же: не случайно во многих странах Европы
на службу в ополчении (а она была доступна только достаточным крестьянам) брали мужчин с 18 до
60 лет. Пределы жизни простонародья, особенно
бедняков, представить себе трудно. Интересно
также, что в документах до середины Средневековья почти не встречаются упоминания о живых
дедах и бабках.

Из социально-экономической истории

Другое дело – средний возраст реального дожития. При его исчислении берутся данные не
только о тех людях, которые почили в своей постели, но и о погибших во время войн, от болезней и разных других причин. Здесь цифры будут
уже другими. Не случайно хронист Карла Великого, повествуя о том, что его герой, который провёл
почти всю жизнь на коне, умер в 70 лет, счёл это
обстоятельство «чудом» и знаком особого благоволения небес. Можно только предположить,
что средний средневековый человек, беря вместе
(«в среднем») все страты общества, мог при везении преодолеть брачный и призывной возраст
(18 – 20) лет и успеть вырастить старших детей. С
XII–XIV в. появляются упоминания о живых дедах, реже бабках. Если в XIII в. человек 40–45 лет
мог уже претендовать на особые знаки почтения,
и не рекомендовалось высмеивать его слабости,
то через 150–200 лет рубеж сместился на 10–15
лет выше. Течение жизни издревле сравнивалось
с месяцами года, только значение месяцев менялось: теперь июль – середина жизни, осень – после 52 лет, а старость ещё выше.
Причинами пусть очень замедленного, но всё
же роста населения и возможности его относительного долголетия были как изменяющиеся условия быта, так и самоохранительное поведение
людей: внимание к физическому здоровью, уход
за телом (купание и мытьё, уход за зубами, лечение) и внимание к пище, деятельный, активный
образ жизни. Появляется страх смерти, о ней всё
больше говорят и пишут. Старость становится за-

139

Грани средневековья

140

кономерным периодом жизни, не допускающим
насмешек, но требующим уважения. Изменения
в отношении общества к старикам сказывается в
учреждении для них особых приютов, что также
является косвенным доказательством увеличения
продолжительности жизни.
Удлинению жизни способствовал рост урожаев, возможность делать запасы пищи: например,
к сушению и вялению рыбы добавилось её соление с помощью каменной соли; засаливали также
мясо и сало. После крестовых походов усилилось
внимание к гигиене, распространяются водопроводы, канализация и бани (впрочем, полезность
последних в те времена более чем сомнительна,
в том числе совместные купания мужчин и женщин, здоровых и больных). Врачи научились делать сложные операции, вплоть до черепных.
Из всего сказанного, явствует, что основным регулятором демографического режима была
смерть. Существует представление о зловещей
«триаде бедствий», приводящих к смерти: голод,
болезни и войны.
Народ в те века умел использовать в рационе
своего питания почти всё, что росло, бегало, прыгало, летало и плавало. Тем не менее, «царь голод» сопровождал народы в течение всего Средневековья. Прежде всего, голодовки провоцировались природой: чрезмерная влажность, проливные дожди и наводнения, ураганы, длительная и сильная засуха, длительные морозы, чрезмерно обильный или, напротив, скупой снежный
покров, пожары, нашествие массовых вредителей

Из социально-экономической истории

типа саранчи, чрезмерное разрастание сорняков – все эти события губили урожаи и трагически сказывались на судьбах людей, прежде всего
подавляющей массы населения – крестьянства.
К этому же приводили эпизоотии, бескормица и
массовый падеж скота.
Высаживали пшеницу, рожь, ячмень, овёс,
полбу. В огородах росли овощи, особенно бобовые, капуста, лук, репа, редька, хмель. В садах выращивали главным образом яблоки, крыжовник,
распространились вишнёвые культуры. В улучшении сортов и расширении ассортимента садово-огородных культур большую роль сыграли монастыри. Они же нередко занимались выведением улучшенных пород скота, особенно лошадей.
Большинство населения питалось два раза
в день, в полдень и вечером, преимущественно
кашами и болтушками из зёрен или муки. Приправой служили овощи и дары леса. Мясная пища
в простой среде была редкой, в лучшем случае её
ставили на стол по праздникам, которые очень
ценились. Только с XIII в. начинает внедряться
практика сохранения продуктов; для этого годилась только каменная соль: от употреблявшейся
до тех пор морской соли продукты горчили. Но
каменная соль добывалась только в двух-трёх местах континента, обычно её возили издалека, и
она стоила дорого. В деревне пищу иногда присаливали золой. Держали коз, овец, свиней, домашнюю птицу, включая голубей. Коз и овец доили,
получали от них шерсть. В лесу добывали ягоды,
грибы, различные коренья. Корову держали для

141

Грани средневековья

142

получения молока и выплаты ренты, кроме того,
она частенько заменяла лошадь как тягловое животное. Волы и лошади также были необходимы
для каждого нормального крестьянского хозяйства – как тягловая и транспортная сила и для
получения удобрения из хлева для огорода. Пили
пиво, мёд, настои из ягод, на юге – вино.
И всё же небогатым людям почти не удавалось
наедаться досыта. Зерновые очень редко давали
урожай выше соотношения 1:3. Пищевые продукты было не только трудно добывать, но, особенно, хранить. Подлинным бичом зерновых запасов
были насекомые и грызуны. Крысы были гораздо
многочисленнее людей, наводили на них страх;
никакие кошки или отрава не могли с ними справиться. К тому же от 1/3 до 2/3 урожая уходила на
ренты и налоги владельцам земли, подати церкви, всевозможные штрафы. Треть в обязательном
порядке следовало оставить на семена, сберечь до
следующей весны. Остаток шёл на пропитание
семейства. Очевидно, что этот остаток был недостаточным для сытной жизни большинства населения. Надо ещё отметить, что при отсутствии
во многих странах майората, владения дробились
на всё более мелкие участки, что напрямую производило к обезземелению крестьян. Наконец,
развитие баналитетов, т. е. исключительных прав
землевладельцев на значительную часть угодий,
лишало крестьян необходимых им доступов к выпасам, удобным участкам реки и, что было особенно тягостно, к лесам, с их дичью, съедобными
растениями и жёлудями для свиней.

Из социально-экономической истории

Многочисленные голодовки, которые зафиксированы в хрониках, происходили каждые 3–6
лет, тянулись до года, так что дело доходило до
людоедства, особенно в холодные сезоны. Григорий Турский в его «Истории франков» (584 г.)
пишет в гл. 45 о голоде, когда люди ели людей. О
голодовках VIII–IX вв. говорится во многих грамотах. В XI столетии в германских землях 62 года
были голодными. Страшными голодовками во
Франции сопровождалась Столетняя война XIV–
XV вв. Палеопатологи на основании изучения
костных останков людей свидетельствуют о регулярном недоедании, что не могло не сказаться на
их здоровье и здоровье детей.
В XIV–XV столетиях началось и до XVII в. продолжалось похолодание. Несмотря на улучшение
форм хлебопашества (двух-, затем трёхполье,
удобрение мергелем и др.), питание большинства
населения оставалось скромным.
Другой частью «триады бедствий» были внешние войны и непрерывные внутренние конфликты: стычки и длительные военные столкновения
между соседними графствами и герцогствами, сеньорами и городами, даже соседними селениями.
В войны и стычки обычно были втянуты представители низших сословий, зависимых от данного
сеньора: крестьянские ополчения, а то и отряды
горожан. Войны были суровыми, люди сражались
врукопашную, лицом к лицу. На местах битвы
оставались тысячи трупов, тяжелораненые также
вскоре погибали от потери или заражения крови.
А семьи оставались без мужчин, без кормильцев:

143

Грани средневековья

144

ведь единственный тогда вид труда – ручной, физический, требовал больших физических усилий.
Военные столкновения происходили непрерывно. Великое переселение народов, которое тянулось столетиями, иногда сметало с земли целые
племена. Разрушительный характер вторжений
особенно ярко проявлялся, когда завоеватель оккупировал завоеванные территории. Так было и
позднее. С началом набегов германцев большая
часть кельтской народности бриттов, в стародавние времена переселившихся на Британские
острова, пересекла Ла-Манш в обратном направлении и заняла территорию нынешней Бретани –
тоже не бескровно.
В VIII столетии началось нашествие на Западную Европу и Северную Африку арабов, которые
фактически перекрыли Западу традиционную
торговлю с Востоком через Средиземное море,
заняли многие прибрежные города и гавани, надолго оккупировали Сицилию и на столетия –
Пиренеи.
В IX–XI вв. северные (скандинавские) морские
находники–викинги опустошали морские побережья и речные долины континента, и это длилось почти 300 лет.
После нашествия Батыя на русские земли –
страна была под властью Орды около 300 лет –
Руси пришлось где-то с XIV в. заново накапливать
и материальные возможности, и в известных отраслях восстанавливать опыт.
Но стоит также напомнить, что в битве 1241 г.
под Вальштадтом погибли от монгольских сабель

Из социально-экономической истории

почти все силезские рудокопы, после чего горное
дело в Силезии восстанавливалось долго и с большим трудом.
Но одновременно, с X–XI вв., с образованием
государств и разделом удобных земель начались
масштабные походы европейцев для завоевания
новых земель вне границ своих пределов. Крестовые походы на Восток и Северные крестовые походы длились столетиями. На Пиренеях неуклонно
шла Реконкиста – длительное вытеснение арабов.
Попытки нападения из Западной Европы (силами германцев и скандинавов) на обширные русские земли (первый «дранг нах остен»!) в середине XIII в. не продолжались, как мне думается,
не только из-за отпора новгородцев, но и по причине нежелания столкнуться на русской земле с
Ордой. В ходе массовых перемещений и военных
столкновений больших групп людей, из которых
выживали лишь единицы, Европа теряла цвет
мужского населения.
А завершившиеся к этому времени процессы
превращения крестьян в податное, поземельно,
судебно и лично зависимое население привело к
миграции иного порядка: к массовому бегству их
в города. Благодаря мощному притоку населения
как раз примерно с XI–XII столетий города Европы
умножились, разрослись и начали выстраиваться
в систему, с которой приходилось считаться как
с источниками «живых» денег, так и с военностратегическими объектами. Одновременно города соперничали между собой и организовывали
различные союзы. Самым мощным из них была

145

Грани средневековья

146

Ганза, объединившая более 250 городов северозападных немецких земель; она безраздельно господствовала в торгово-политическом пространстве Балтии и Северной Атлантики.
С конца XIII столетия в Европе началась борьба за укрупнение и централизацию государств,
которая протекала и завершилась по-разному.
Так, к концу XV в. Арагон и Кастилия, объединившись, положили начало Испанскому государству.
Кальмарская уния в конце XIV в. создала скандинавскую федерацию во главе с Данией, через сто с
лишним лет распавшуюся на национальные государства. Единым государством в конце XV в. стала
Русь. Закончившаяся в середине XV в. Столетняя
война между Англией и Францией завершилась
победой последней. Пёстрое население Франции
впервые ощутило, что они все – французы! Англия же потеряла ряд территорий на континенте.
Войны между итальянскими городами– государствами почти не прекращались на протяжении
всего Средневековья.
С начала XVI в. Средневековье ещё держит
свои социальные рубежи, но в него врывается раннее Новое время. Началась экспансия обеих Америк.
Тогда же в Европе разгорелись события Реформации. Ренессанс, который уже с XIII в. был славой и
знаменем Италии, на рубеже XIV–XVI столетий
вырвался за её пределы и вместе с Реформацией произвёл культурную революцию в Западной
Европе. В середине XVII столетия Англию всколыхнула раннебуржуазная революция. Почти одновременно началась общеевропейская 30-летняя

Из социально-экономической истории

война – первая за переделы территорий и приоритетов в Западной Европе.
Войны в Cредние века буквально съедали значительную часть её населения и оставляла в разорении многие части континента.
В довершение всего людей косили болезни.
Прежде всего, речь идёт о тяжёлых болезнях,
имевших преимущественно эпидемический характер: оспа, чума, дизентерия, брюшной тиф,
холера, туберкулёз, пневмония, сибирская язва,
малярия, желтуха, венерические болезни, в их
числе сифилис, ревматизм, малокровие, кожные
поражения, трахома, ревматизм, проказа, паразиты. Общеевропейское распространение имели,
например, пандемии VI в. (чумная 543 г., оспенная 570 г., дизентерийная или брюшнотифозная
580 г., чумная 588–592 гг.). Тяжкими оказались
на Руси холерные заболевания в 1083, 1091 и 1092
гг.; в Западной Европе – уникальная в своем роде
«Черная смерть» 1348–1349 гг. Почти неизвестные скотоводам, охотникам, рыболовам и собирателям сыпной тиф, холера и малярия стали систематически поражать общество после перехода
основной части населения к земледелию. Из-за
высокой плотности населения город, особенно во время ярмарок, страдал от инфекционных
заболеваний больше, чем деревня. Спасаясь от
«проклятого» места, горожане иногда переносили свое поселение. Например, Белозерск некогда
находился на западном берегу оз. Белого, после
мора конца X в. его перенесли на северный берег,
после мора середины XIV в.– на южный.

147

Грани средневековья

148

Детей косили рахит, коклюш, скарлатина,
дифтерит, свинка, ветрянка, другие болезни.
Люди погибали и от общей антисанитарии, как в
городах, с их скученным населением и отсутствием чистой воды, так и в деревне, где все ели из
одной посуды и спали вповалку. Болезни губили
прежде всего более слабую часть населения: детей, женщин, престарелых.
Особенно вошла в историю чёрная оспа. Сведения о ней идут с древности, она повторялась в разных местах примерно каждые 12 лет, выбивая до
половины населения. Но оспа середины XIV в. не
случайно получила название «чёрной смерти». В
1348 г. оспа из Эфиопии, через Северную Африку,
пришла в Испанию и, одновременно, с Ближнего Востока болезнь прибыла на Балканы. Переносчиками были заражённые чумными блохами
крысы, основное место размножения которых,
как выяснили современные биологи, располагается где-то в Средней Азии. А в Европу прибывали они на кораблях, вместе с дорогими товарами.
Первый, самый страшный удар был в 1348 г., когда
оспа быстро прошлась по всей Европе и затихла на
севере в 1352 г. В Италию она возвращалась в 1360–
1363, 1371–1374, 1381–1384 гг. и далее. В Англии её
отмечали в 1369, 1374, 1382, 1390–1391 гг. и далее.
Чума в Англии XVII в. навеяла, как известно, Пушкину одну из его маленьких трагедий – «Пир во
время чумы». Судя по данным летописей и других
письменных источников, «чёрная смерть» унесла от 1/3 до 1/2 населения Европы. Спасались от
неё кострами и молитвами. Другое дело, что уже с

Из социально-экономической истории

конца XIII в. началось похолодание, стало очевидным серьёзное истощение старопахотных земель,
а с XIV в. уже гремели войны и происходили большие крестьянские восстания. Спасаясь от болезни
и нищеты, крестьяне распахивали дальние земли,
убегали в города, но только разносили чуму. Всё
это также надо учитывать, когда мы говорим о потерях во время чумы, хотя недооценивать их не
приходится.
Сочетание климатических условий и плачевного состояния давно освоенных почв толкало
крестьян на то, чтобы забрасывать старые участки
и распахивать залежные земли, в конечном счете, худшие, что вскоре привело к их разочарованию и уходу с новых земель. Заброс старых земель,
их опустошение и последующее за этим резкое
уменьшение рент, потребовали от сеньоров изменить систему своих хозяйств. Малочисленность
работников побуждала переориентировать хозяйство из аграрного в скотоводческое, требующее
меньше рабочих рук, а также переводить многих
арендаторов на денежный оброк, тем самым перекладывая риски рынков на самих арендаторов.
Так поступили многие землевладельцы, так что
среди историков в середине ХХ столетия возникла идея расценивать явления этого периода как
«кризис феодализма». Но оказалось, что это не
так. Во-первых, хозяйственная перестройка охватила далеко не все имения, во-вторых, она, напротив, позволила продлить феодальный социум,
т. е. стала этапом внутри Средневековья, позволив
эпохе ещё раз развернуться.

149

Неоднократные спады численности населения – в эпоху переселения народов, во время тяжёлых войн, эпидемий, неурожаев и прочих бедствий – восполнялись очень медленно, с трудом.
Так, убыль населения после «черной смерти»
восстановилась только через примерно 100–150
лет. Зато в раннее Новое время и численность, и
плотность населения стала возрастать быстрее, и
в Новые времена в наиболее развитых странах, с
более совершенной политической системой, демографические показатели постепенно и всё необратимее убыстрялись.
Поговорив о трудностях средневековой жизни, попробуем понять, каким образом западные
европейцы их преодолевали и к Новому времени
добились самого высокого в мире общественного
уровня.

Грани средневековья

3. Занятия и трудовые достижения людей

150

Ещё в начале очерка, отмечая благоприятные
в целом условия проживания людей в Западной
Европе, я писала, что использование этих условий
требовало большого труда людей, совершенствования его средств и навыков.
К XV в. в Европе уже сложились основные
народности, как бы «рассевшиеся по своим местам» в тех рамках, которые характеризуют сегодня национальную карту континента, но никак
не было забыто, а, напротив, зафиксировано в их
историческом подсознании наследие элементов
европейского, азиатского и африканского происхождения, что хранили романизированные

Из социально-экономической истории

народы прежней Западной Римской империи,
Византии, угро-финны, славяне, балты, германцы, кельты, фракийцы, иранцы, тюрки, берберы
и семиты, не считая более мелкие этнические
образования.
Миграционные потоки были различной численности. Но даже малые коллективы переселенцев влияли на судьбу как покидаемых ими мест,
где изменялось соотношение людей с предметами труда, так и вновь осваиваемых. Крупные
переселения оказывали более разностороннее
влияние: ломали сложившиеся прежде формы
жизни, часто несли с собой разорение хозяйства
и гибель многих местных жителей, но одновременно позволяли интенсивнее осваивать новые
территории, распространяли производственные
достижения и орудия труда одних народов среди
других, приводили к появлению новых политических общностей, их расовой и лингвистической
пестроте, взаимовлиянию культур, обогащению
быта. Менее культурный завоеватель был вынужден в большинстве случаев приспособиться к
более высокому положению завоеванной страны
в том виде, каким оно оказывается после завоевания. Если же пришельцы превосходили автохтонов, намечался обратный процесс. В материальной сфере результаты такого синтеза культур
были всегда сходными: после освоения чужой
земли быстрее менялись у мигрантов орудия труда и виды жилища, ибо этого требовала новая географическая среда; медленнее – украшения, ибо
тут преобладали традиции.

151

Грани средневековья

152

Огромные изменения происходили в земледелии.
Для собирателей и охотников, земледельцев и
скотоводов плодородие почвы оставалось основным фактором благополучия. Это плодородие в
раннее Средневековье уже постепенно убывало,
так как люди той эпохи обычно не восстанавливали его и не вкладывали в сельское хозяйство необходимые средства. Методы земледелия зависели
от природных условий, исторических традиций
и темпов развития разных регионов. В районах
прежней Западной Римской империи и у юго-западных славян сохранялось к VI в. пашенное земледелие.
У северных германцев, балтов и восточных
славян, а также в степных районах и на горных
склонах по всей Европе до VII в. преобладало подсечно-огневое земледелие: уничтожив растительность и разбив комья мотыгой, сеяли без пахоты по удобрившей почву теплой золе. Заранее,
иногда за 15 лет, готовили подходящий участок
(порою размером до 100 кв. км), размечая его на
доли. Повалив и сжигая лес на первой подсеке,
сеяли по теплой золе. Убрав к осени урожай на
прежнем пожоге, следующей весной начинали
выжег на новой подсеке. В первый год на опаленном слое предпочитали сеять коноплю или лен,
на второй год – злаки, на третий овощи. Так возникали зародыши севооборота. Обычно через 5
лет оскудевшие подсеки использовали под сенокос или выгон, а возвращались к ним, когда там
вырастал новый лес.

Из социально-экономической истории

Примерно с VIII в. в областях, лежавших севернее романизированных, мотыжную обработку
сменяет пашенная, и к концу I тысячелетия она
почти всюду побеждает. Мотыга остаётся только
там, где этого требует особая засорённость земли камнями. Поскольку свободных земель тогда
хватало, заброшенные участки нередко дичали и
превращались в залежь. Переход от залежной системы к более интенсивной переложной осуществился после того, как залежей и целины начало
недоставать.
В лесостепи, которая являлась в средневековой
Европе областью наиболее развитого земледелия,
этот переход наметился на рубеже II тысячелетия.
Первоначально перелог – интервал между запустением и обработкой участка – длился до 10–15
лет. Однако по мере роста населения он сокращался, а когда свелся до года, пришлось перейти
для подъема плодородия истощенной почвы к использованию пара, т. е. к двуполью.
Двуполье, давно знакомое Южной Европе,
прочно укоренилось в Северной и Восточной Европе во II тысячелетии. При однолетнем перелоге паровое поле пахали, чтобы избавиться от
сорняков, но не засевали, и оно отдыхало. Регулярно сочетавшие земледелие со скотоводством,
почти все народы средневековой Европы практиковали пастьбу скота по пару, превращая его
в выгон. В горных местностях появилось травополье. Следующий шаг – переход к трехполью.
Теперь одно поле засевалось озимыми, второе –
яровыми, третье оставалось под паром. Трехпо-

153

Грани средневековья

154

лье быстрее вызывало распыление почвы и истощение земли. Это стимулировало применение
удобрений (органических, особенно навоза, и
неорганических – мергеля) и освоение новых
лесных участков, что стало ко II тысячелетию
одной из причин массовой раскорчевки лесов.
Трехполье способствовало прогрессу индивидуального мелкого хозяйства и повышало производительность земледелия: при втрое меньших
трудовых затратах на каждый гектар с него могло прокормиться вдвое больше людей. С XIV в.
трехполье восторжествовало и на просторах Русской равнины, хотя в разных районах долго перемежалось с двупольем.
Еще до VIII в. были известны семь видов полевых работ: пожог, пахота, удобрение почвы,
посев, боронование, прополка, сбор урожая. Посезонное их распределение и варианты определялись природной зоной. В Византии еще в X в.
исключительное богатство агрономических приемов и выращиваемых культур зафиксировала
сельскохозяйственная энциклопедия «Геопоники». Позднее подобные труды появились и в Западной Европе (сочинения англичанина Уолтера
Хенли в XIII в., итальянца Пьетро из Крешенцы в
XIV в.).
Средневековые орудия труда были довольно
примитивны и совершенствовались очень медленно. Важную роль в прогрессе сельскохозяйственной техники сыграла замена деревянных,
костяных и бронзовых рабочих частей орудий
железными. Набор типичных сельскохозяйствен-

Из социально-экономической истории

ных орудий Средневековья включал мотыгу для
рыхления и вскапывания почвы, разные пахотные орудия (рало, соху, плуг), борону или грабли,
косу, серп, вилы, цеп или молотильную доску, лопату (особенно заступ) для различных земляных
работ, нож и топор для резки кустарника и рубки
леса, каток для выравнивания засеянного участка,
жернова для ручного помола зерна, упряжь для
рабочего скота.
Археологические находки свидетельствуют,
что с VI по XV в. наибольшие изменения претерпели пахотные орудия. В Западной Европе издавна существовал на юге легкий римский плуг
aratrum (усиленное рало), а севернее – тяжелый
кельтский плуг саrruса. В Восточной Европе плуг
с асимметрией распространяется к XIII в. Плуг
подвешивался или ставился на колеса, имел нож
перед лемехом для подрезания земли и отвал
(планку для отваливания пласта). Тяжелый плуг
тащили от 2 до 12 животных, что позволяло осуществлять глубокую вспашку даже на тяжелых
почвах. Постепенно сложились три основных
вида средневекового плуга с разными местными
вариантами: славянский с полозом, колесные –
легкий среднеевропейский и тяжелый западноевропейский. До крупных расчисток второго тысячелетия чаще, чем плуг, встречались рало или
соха.
Бороны представляли собой тягловые широкие грабли, иногда в виде привязанных к дышлу
суковатых палок, в улучшенном варианте – решетку из деревянных планок с заклиненными в

155

Грани средневековья

156

них зубьями. Молотильный двухколенный цеп
состоял из кривых палок на подвижном соединении. Если использовали молотильную доску, то
на нее становился человек, а животное волочило
ее по рассыпанным на гумне снопам. Мололи зерно до появления водяных или ветряных мельниц
вручную на приспособлении из двух жерновов:
неподвижного нижнего и вращавшегося по нему
верхнего.
Фонд сельскохозяйственных культур накапливался медленно; использовался и долго сохранялся опыт предшествующих столетий. Ведущую роль в полевом хозяйстве играли злаки.
Древнейшим из них в Европе было просо; оно
обходится малой влагой и не требует удобрений. Ячмень, который не боялся холодного лета
и не требовал удобрений, сеяли повсюду, в т.ч.
там, где земледелие сочеталось с развитым животноводством, или на суглинках, удобренных
мергелем. Наряду с просом ячмень употреблялся в пищу и при изготовлении пивного солода.
Лепешки и сухари из ячневой муки всегда брали
в дорогу охотники, купцы, пилигримы и воины.
Наиболее распространенной злаковой культурой была в раннее Средневековье неприхотливая полба, но с XI в. она постепенно уступает место пшенице. Мягкая пшеница с античной поры
сеялась в Средиземноморье и оттуда распространилась по всей Европе. Из «варварских» регионов пришла твердая пшеница, занимавшая
только яровое поле и отлично произраставшая
на залежи и целине.

Из социально-экономической истории

Рожь в небольших количествах европейцы издревле сеяли на яри. В Средние века она стала самостоятельной, важной культурой, с V в. в степях,
с VIII в. в лесостепи, с X в. в лесных районах. Вместе с рожью завоевал Западную Европу распространившийся с востока овес. В качестве зерна для
каши его сеяли на яровом поле; если же готовили
на фураж, то пускали в севообороте после ржи как
траву. Большее распространение овес приобрел с
XI в., с началом массового применения лошадей
в военном деле и сельском хозяйстве. Сравнительно редкой культурой была гречиха. Восточные
славяне переняли ее от волжских булгар еще до
IX в., а в XII в. она уже встречалась от Оки до Немана («чёрная каша»). В Западной Европе ее стали
культивировать позже. Редким здесь злаком было
сорго.
Урожайность злаковых оставалась низкой: в
раннее Средневековье от сам-полтора до сам-три.
Но постепенно она возрастала. Так, в Центральной
Англии XIII в. в хорошо поставленных хозяйствах
рожь поспевала в соотношении 7 к 1, ячмень – 8 к 1,
горох – 6 к 1, пшеница – 5 к 1, овес – 4 к 1.
Плодоовощные культуры использовались в
большем ассортименте, чем злаковые. Как уже
говорилось, благодаря арабам, с VIII в. рис и сахарный тростник появляются в Испании, с IX в.–
на Сицилии. Стали разводить огурцы и вишню.
Олива, в древности являвшаяся кустарником,
благодаря грекам и итальянцам, превратилась в
хорошо плодоносящее дерево и получила в новом
виде широкое распространение в Юго-Западной

157

Грани средневековья

158

Европе. В континентальной Европе повсюду выращивались яблоки, сливы, малина, известные
еще римлянам. В районах со среднелетней температурой выше +17° распространился виноград.
Крепкие тосканское, рейнское, бургундское вина
стали делать, когда научились использовать все
стадии брожения – квасную, сахарную и винную.
В прогрессе виноделия большую роль сыграли
монастыри. Широко возделывался виноград во
Франции, Италии и Испании; к VI в. виноградники дошли до Рейна, к X в.– до Одера, в XIII в. эта
культура была известна даже на юге Англии. Во
всех прилегавших к Византии районах сохранялись греческие традиции виноделия. На Южном
Дону были известные хазарские виноградники.
Их продукция в амфорах часто попадала на Русь.
В лесных районах самым распространенным
овощем была репа, входившая в ежедневный рацион простонародья. Обычными были редька,
капуста различных сортов и крупные бобы, на
севере – брюква и мелкие бобы, всюду – лук и
чеснок. Родина хрена – Восточная Европа. Средневековые люди культивировали также массу
лесных и полевых растений, впоследствии вышедших из употребления. Позднее их рацион
обогатился морковью, свеклой. Они употребляли застывшее варенье из ягод барбариса и отвара
шиповника, загустевший настой корней лопуха, дыню сушили и резали на сладкие палочки.
Плоды боярышника растирали в муку. Десятки
видов растений пускали на салат и винегрет.
Летом и осенью обязательно собирали орехи,

Из социально-экономической истории

ягоды и грибы. Исключительное значение придавалось пряностям как лекарствам против желудочно-кишечных заболеваний и как средству
поднять вкусовые качества грубой, неприхотливой пищи. Черный перец, азиатская гвоздика
и прочие привозились из восточных стран. Из
местных пряностей пользовались как приправами корицей, лавром, имбирем, горчицей, анисом, чабрецом и укропом.
Скотоводство как основное занятие преобладало у степняков-кочевников. В Восточной Европе разводили лошадей, верблюдов, крупный рогатый скот и овец. Постоянным спутником и помощником всякого сельского жителя, особенно
скотовода и охотника, оставалась собака. В средние века были выведены разные их породы.
У земледельцев обработка земли была невозможна без разведения скота. Если у кочевников
количественно преобладали лошади (на Севере – олени, на юге – верблюды), то у оседлых жителей – крупный рогатый скот, на втором месте
шли свиньи и овцы, еще меньше (за исключением
горных районов) было коз. Разведение крупного
скота, в том числе лошадей и волов (как тягловой
силы и источника естественного удобрения), не
говоря о коровах, необходимо сочеталось с земледелием, У оседлых жителей развитое скотоводческое хозяйство требовало наличия хлевов, стойл,
огороженных загонов, пастбищ, выгонов, водопоев, кормозаготовок.
В раннее Средневековье домашний скот отличался небольшими размерами. Ко II тысячелетию

159

Грани средневековья

160

наметилось стремление к созданию новых пород,
расширению территорий их распространения и
акклиматизации. Для улучшения полезных качеств свиней их скрещивали с дикими вепрями.
В Англии вывели лестерскую породу овец с высококачественной и быстро отраставшей шерстью.
В континентальной Европе распространились
южная, муфлонная порода, давшая начало длиннохвостым овцам, от которых произошли арабоиспанские мериносы, и северная, торфяниковая,
давшая начало скандинавской вересковой и германской короткохвостой овцам. Из Азии пришла
вместе с кочевниками курдючная овца. Длиннохвостые (меринос, лестер, позднее линкольн)
поставляли сырье для изготовления шерстяных
тканей; шерсть короткохвостых использовалась
для производства смушек, овчин и тулупов. Из
овечьего молока всюду делали брынзу, из козьего – сыр. Козы распространились в Поволжье и в
Южной Европе (Пиренеи, Апеннины, Балканы),
широко использовался козий пух.
Холощеные быки (волы) шли на откорм, применялись как тягловое и транспортное средство.
Молочные продукты являлись одной из главных
составных частей пищевого рациона, а кобылий и
верблюжий кумыс использовались также как лекарство. У жителей долин был популярен творог –
непременная часть обрядовых языческих, затем
христианских трапез.
Попавшая в Европу из азиатских степей еще
в бронзовом веке лошадь дала здесь начало новым породам: норийской (горы и леса от Руси

Из социально-экономической истории

до Шотландии) и восточной (юг континента). В
ходе миграций из Азии в Европе распространилась монгольская порода. Первую раньше стали
использовать в тягловых и транспортных целях,
вторую и третью – как верховое животное наряду с
выводимыми путем скрещивания мулами и лошаками. Интенсивное использование лошадей для
верховой езды связано в Европе с великим переселением народов. И тогда же здесь постепенно
вошли в массовое употребление седла, стремена
и подковы. Стремена были заимствованы от азиатских кочевников сначала в Восточной, затем в
Западной Европе. С X в. входит в обиход жесткое
седло с высокой передней лукою, арочными вырезами и прочными опорными стременами. Эта
конструкция была предназначена для тяжеловооруженного рыцаря. С IX в. для упряжных лошадей употребляли хомут и сбрую. Возникновение
новой системы упряжи благотворно сказалось на
развитии тяги в транспорте, строительстве, сельском хозяйстве. Расширился также круг ремесел, связанных с коневодством. Высоко ценились
арабские лошади.
Рыболовство, охота, лесные промыслы
играли очень большую роль в жизни европейцев. Рыбу добывали всюду, где имелись водоемы,
а при мельничных запрудах устраивали рыбные
садки, особенно для разведения угрей. Морское
рыболовство до XIII в. носило преимущественно
прибрежный характер, лишь баски с VII в. плавали с этой целью в океан. Позднее за рыбой и
морским зверем начали уходить в открытое море.

161

Грани средневековья

162

К XV в. приморские рыбаки уже освоили субарктические просторы. Рыба была существенным
подспорьем в питании средневекового человека.
Рыбная ловля оставалась одним из самых традиционных добывающих промыслов; в течение
Средних веков это занятие и связанные с ним
орудия не претерпели особых изменений. Лишь
по мере освоения новых морских побережий
ареал рыболовства расширялся.
Лесные промыслы использовались для заготовки дров, получения разного рода сырья, меда, смолокурения, изготовления дегтя, древесного угля.
Монастыри держали пасеки, а крестьяне заводили борти в лесу. Существовали селения, все жители которых специализировались на производстве
меда и воска, являвшихся ходовым товаром. В восточноевропейском экспорте воск занимал второе
место сразу за пушниной, а медовые напитки бытовали повсюду. Повсеместно использовались
обильные тогда полезные растения лесов: грибы,
ягоды, съедобные травы.
Охота повсюду служила существенным подспорьем в хозяйстве. До нас дошли разнообразные охотничьи орудия тех веков: самострелы, различные луки и стрелы, ловушки и капканы. Позднее
к ним добавилось огнестрельное оружие. В лесных
зонах охота долго преобладала над скотоводством.
Крестьяне восполняли таким путем нехватку мясных продуктов и кожи. Дворяне считали охоту вторым после войны наиболее достойным занятием
для знатного человека, использовали ее для военных тренировок, времяпровождения, нередко

4. Технические изобретения европейцев

После падения античного мира имели место
огрубление орудий труда и упрощение изделий,
связанные с общей варваризацией европейского общества, частичным разрывом с античной
культурой (исключением была Византия). Перенимая опыт у греков и римлян, варвары обычно
видоизменяли орудия труда применительно к
своим потребностям. При этом в каждой отрасли

Из социально-экономической истории

безжалостно вытаптывая при этом крестьянские
земли. Наконец, все стремились добыть пушнину.
В результате экологическое равновесие уже в ту
эпоху заметно нарушилось. В начале средних веков Западная Европа и Балканы изобиловали всевозможными зверями и птицами, к исходу XV в.
число их заметно уменьшилось. Лишь в Восточной Европе несколько дольше сохранялась первоначальная фауна. Имелись группы населения, у
которых рыболовство и охота долго оставались
ведущими занятиями. В одних случаях это было
связано с особенностями природной среды – некоторых районов Скандинавии, Балеарских, Оркнейских и Шетландских островов, побережий
Балтийского, Северного, Белого морей или у жителей лесов Северо-Восточной Европы. В других
случаях это обусловливалось сравнительно поздним переходом к земледелию либо планомерному
скотоводству как основному способу пропитания.
Хотя в целом труд охотников и рыболовов был направлен на удовлетворение собственных потребностей, он способствовал и развитию рыночных
связей.

163

Грани средневековья

164

производства техника и приемы труда развивались сугубо эмпирическим путем и очень медленно. Лишь после превращения городов в центры ремесла и торговли темпы развития деревни
возросли.
В VI–VII вв. степень упадка хозяйства на разных
территориях была различной. В отдельных местах
античная культура сохранялась почти нетронутой, другие же регионы оказались в состоянии
деградации. Успехи, достигнутые в одном месте,
доходили до иных районов с запозданием либо не
доходили вообще. Поэтому технические новшества десятки раз появлялись и исчезали, не став
общим достоянием. К тому же достаточно было
вторжений варварских народов или любых войн,
чтобы довести какую-нибудь область с развитыми
производительными силами и потребностями до
необходимости начинать все с начала. Вне Средиземноморья в районах, познавших вторжения
варваров, сначала наблюдался упадок техники.
Изысканные формы античной гончарной керамики сменил толстостенный лепной горшок. Место прежних крупных металлургических центров
в Южной, Центральной и Западной Европе заняли одиночные кузнечные горны. В районах, через
которые неоднократно проходили кочевники, заметны культурные напластования от разных столетий, а между ними – разрывы. Напротив, там,
где оседлость не нарушалась резкими нашествиями извне, прогресс был более плавным. Воспринимая достижения завоеванных народов, варвары
привнесли в материальную культуру ряд новых

Из социально-экономической истории

элементов, включая формы погребений, одежды,
ювелирных украшений, гончарного дела.
Важнейшую роль играли добыча и обработка металлов. По всей Европе, высокозалегающие
руды и легкодоступные, хотя и бедные озерные,
болотные и луговые железные руды уступили первенство крупным месторождениям богатых руд
(Средняя Швеция, Центральная Англия, Лотарингия, Чехия, Северная Испания и пр.). В XV в.
максимальная глубина шахт достигала уже 500 м.
В местах с разбросанными рудными гнездами возникали шахтные поля, изрытые ямами. При добыче руды использовали грубые молоты, кирки,
зубила, буравы, для водоотвода – поршневые насосы.
Твердую руду разогревали, разъедали кислотными
составами, крупные куски доставляли наверх малыми кранами, шахтные каналы уплотняли трамбовками. Горные промыслы велись обычно паевыми товариществами, созданными рудокопами
и послужившими позднее базой образования ранних капиталистических мануфактур.
Сначала руду использовали для плавки в естественном виде. Постепенно усовершенствовался
процесс обогащения руды для получения металлического концентрата. После V в. почти утратилось
римское умение использовать муфель – огнеупорную коробку для плавки. Обычно пользовались
горном – переносной печью, в которую закладывали руду вперемежку с древесным углем (в лесу)
или с костями диких животных (в степи), разводили пламя и нагнетали мехами сырой воздух. Так
осуществлялся сыродутный процесс. Потом ломали

165

Грани средневековья

166

горн (всякий раз его строили заново) и находили
на дне поверх камней железную крицу. Даже в самой богатой руде шлак составлял не менее трети
её массы. Первые попытки применить при плавке каменный уголь фиксируются источниками с
IX в. для Англии, с X – для Германии, с XI – для
Франции, а широко применять его стали только с
XIII в. Его добычу тоже вели шахтным способом.
С XII в. строят домницы – укрупненные бочкообразные горны трехметровой высоты из глиняных кирпичей, воздух в них вдувался мехами;
здесь потери железа уменьшились, оно лучше
насыщалось углеродом, превращаясь в сталь. А
«чушки» не выбрасывали, но переплавляли при
более высокой температуре в отдельном горне,
получая улучшенное железо. Так сложилась основа современной двуступенчатой черной металлургии – доменный процесс. В результате уже с XIV в.
в Европе стали изготовлять предметы из чугуна.
Одновременно возникли огромные плющильные
молоты для ковки. Следующий важный шаг состоял в превращении домницы в домну – печь пятиметровой высоты, позволявшую получать ежесуточно до 1,5 т чугуна. Первая домна появилась в
Лотарингии. Всего с VI до XV в. европейцы выплавили примерно 120 млн. т железа, чугуна и стали. В XV в. в Англии построили прокатный стан.
Развивалось и литейное дело. Тонким искусством
являлось литье по восковой модели.
В процессе металлообработки средневековое
железо как исходный материал было представлено чугуном, сталью и собственно железом. У арабов
переняли технологию производства дамасской

Из социально-экономической истории

стали: отковывая брусок из сплетенных в жгут и
сваренных стальных полосок, накладывали узорчатые пластины на железную сердцевину и наваривали стальное лезвие. Еще до XII в. применяли кузнечную сварку, горновую пайку, горячую
ковку, термическую обработку, покрытие медью,
художественную ковку, инкрустацию. К XV в. мастера умели делать вытяжку, осадку, высадку, изгибание, закрутку, рубку и прошивку металла;
штамповку осуществляли горячую и холодную, в
деревянных, каменных и металлических штампах. Возникли крупные металлообрабатывающие
центры в Западной Германии, Англии, Испании.
Их продукция расходилась далеко за пределы этих
стран. Там работали десятки домен и кузнечных
станов, производилось не менее 50 видов типовых
изделий, использовался металлический инвентарь не менее 150 различных наименований.
Одновременно обрабатывали свинец, олово,
сурьму и другие цветные металлы.
Цветные металлы шли на изготовление монет,
украшений, колоколов, деталей оружия. «Серебряной кладовой» Европы считались преимущественно Германия и Чехия. Одна лишь чешская Кутна
Гора давала ежегодно 4 т серебра. Совершенными
плавильщиками цветных металлов считали мастеров из шведской Далекарлии, и таких умельцев
любой народности именовали ходячим прозвищем
Далекарл, равно как хороших горняков – Саксонец.
Золотые жилы выламывали в кварце, зерна выбивали из гранита, пылинки выскребали из песка, золотой песок мыли на реках. К XV в. в Западной Европе ежегодно добывали до 170 кг золота, а «золо-

167

Грани средневековья

168

той кладовой» континента считалась Чехия. Медь
в Восточной Европе встречалась во многих местах,
иногда в виде отдельных богатых месторождений
(как в Швеции и Тюрингии), иногда вместе с другими металлами. В середине I тысячелетия медь
стоила дорого и использовалась в крупных размерах лишь для литья колоколов. Подлинное возрождение испытало медное дело в XIV в., когда начали
производить массовые серии медных вещей благодаря успехам металлургии при получении сплавов
меди с оловом (бронза, издавна самый употребительный сплав), цинком (латунь) и др. Свинец добывали в Англии, олово – в Бретани и Корнуолле,
сурьму вместе с серой – на Сицилии, ртуть – в испанской Альмадене и балканской Крайне.
Среди важных для той поры ископаемых был
гипс (Волжская Булгария и Восточная Прибалтика), мрамор (Италии, Англии, Балканы), туф – на
западе Германии.
Большое распространение имели соляные промыслы. Жители атлантического побережья выпаривали соль из морской воды. Каменную соль
в Средней Англии и на Карпатах стали добывать
только во II тысячелетии, а до того европейцы
чаще использовали соляные источники на побережье, откачивая из них раствор и затем выпаривая соль. На соль меняли любой товар, и она долго
играла роль своеобразной валюты. От морской
соли продукты горчили, поэтому с открытием и
началом употребления каменной соли (примерно
XI–XII вв.) распространилось соление рыбы. Соль
добавляли даже в муку – против плесени.

Из социально-экономической истории

Большое значение для сельского хозяйства
имела добыча глинистого известняка – мергеля
(древнерусский рухляк), удобрения для почвы.
Повсеместно велись разработки разнообразных
пород строительного камня.
Монеты средневековой Европы были первоначально золотыми и серебряными, обычно круглой формы и определенного веса. В I тысячелетии еще имели хождение древнеримские денарии и др., потом – восточные дирхемы (включая
иранские драхмы), византийские миллиарисии и
номисмы. Чеканка новой средневековой монеты
западными европейцами началась в VI в. Общеевропейское значение имели денарии Пипина
Короткого и Карла Великого. В IX в. появляются
монетные дворы (Бонн, Страсбург). В X в. возникает самостоятельная чеканка монеты на Руси
(златник, сребреник). Монеты фиксировались
нечеткими штемпелями, имели расплывчатые
надписи и волнистые края, качество их обработки
оставалось низким. Западноевропейские мастера
до XII в. производили преимущественно денарии,
потом до XV в. – брактеаты (тонкие, односторонние монеты), гроши, фартинги, пфенниги, дукаты, розенобли и флорины. Технически более совершенны чешские grossi (отсюда – грош) XIV в.
из серебра, английские и ирландские фартинги
XIII в. из золота и серебра, но они потребовали
серьезных нововведений в монетном деле. Стабилизация техники западных монетных дворов
произошла в 1464–1475 гг. Когда благородных
металлов не хватало, феодальные владыки при-

169

Грани средневековья

170

бегали к порче монеты, подмешивая к золоту и
серебру более дешевые металлы. Монеты играли
роль платёжного и счётного средства, сокровища
и даже украшения, поэтому монетное дело имело
большое значение.
Трудно описать все богатство видов и методов
изготовления средневековых украшений. Выделялись выемчатая, перегородчатая, просвечивающая и живописная эмаль, переплетенная и припаянная к предмету золотая и серебряная нитевидная проволока – филигрань (русская скань),
черненое серебро, позолота. Регулярная шлифовка драгоценных камней на станке, особенно
алмазов, с учетом их технических свойств, началась с 1456 г. в Брюгге, хотя шлифовальные приспособления известны с IX в. Важной отраслью средневекового искусства было изготовление женских
украшений: поясных наборов, бус, серег, брошей,
браслетов, перстней, подвесок, застежек, булавок,
диадем, игольников и кошельков. Много украшений носили и состоятельные мужчины. Сильнейшее влияние на ювелирное дело всей Европы
оказали дорогие и утонченные византийские и
ближневосточные изделия.
Прогресс орудий труда стимулировал производство новых видов оружия. Византия сохраняла традиции древнеримского оружейного дела.
В остальных регионах Европы общераспространенным оружием в начале средневековья являлись лук со стрелами, нож, меч, боевой топор. До
VIII в. использовался простой дугообразный лук,
потом – сложный с костяными срединными на-

Из социально-экономической истории

кладками, усиленный по спинке сухожилиями.
Появились метательные приспособления дальнего действия для мощных стрел с тяжелыми стальными наконечниками (арбалеты). Стрелы имели
массу разновидностей. Пехотные дротики-сулицы постепенно превращались в копья, заимствованные потом конными воинами. С XII в. острие
копий – коническое и граненое, с XIII в. наконечник – бронебойный, способный поражать рыцарские латы. Облегченным образцом копья была
пика. Простонародье пользовалось охотничьими
рогатинами. На Руси с XII в. рогатина была обычным оружием ополченцев. Народное ударное
оружие, популярное у степняков, – кистень в виде
гири на ремешке с кистевой петлей; у оседлых –
булава в виде рукояти с тяжелой головкой. В VII в.
в европейских степях была изобретена изогнутая
сабля. В рукопашном бою пускали в ход кинжалы.
Широко использовалось тяжелое оружие – боевые
топоры. Сочетание топора с копьем породило в
XIV в. алебарду, имевшую крючок для стаскивания
всадника с коня.
Мечи были вначале унаследованы от римлян
(длинная спата или более дорогой укороченный
гладиус). Средневековые мечи приобрели целевую специфику. Кончар имел прямой длинный
граненый клинок, которым удобнее пронзать
кольчугу. Большой пехотный двуручный меч служил в поединках. Меч каролингского типа, без
острия, широкий и с продольным желобком посередине, долго оставался в употреблении у всех
европейцев от Атлантики до Днепра. Рыцарские

171

Грани средневековья

172

мечи XII–XV вв., выкованные из трехпластинного
пакета, не гнулись и не ломались.
Тело воина прикрывали в VI–VIII вв. обитые
кожей и подбитые тканью панцири: деревянные – у бедняков, кожаные с металлическими
пластинами – у состоятельных людей. Ко II тысячелетию появляется кольчуга – сплетенные
в рубашку ниже колен и с рукавами колечки, а
успехи металлообработки позволили обеспечить
сражавшихся цельноклепаной броней из вплотную
прилегающих друг к другу железных листов со
стальной поверхностью. Распространение огнестрельного оружия заставило в XIV в. прибегнуть
к чешуйчатым латам, в которых пластины лежали внахлест, удваивая заслон.
В качестве головного убора применялся шлем –
металлический колпак с острым верхом, налобным
козырьком, наносником, назатыльником и наушниками. На Руси полнодетальный шлем встречается с XII в. В некоторых случаях на лицо опускалось
подвижно соединенное со шлемом забрало, имевшее прорези для глаз. Перед собой воин держал
щит, нередко с выпуклым многослойным умбоном
в центре. С VIII в. в континентальной Европе входит в употребление щит с кольцом для надламывания вражеского клинка. Скандинавы предпочитали длинный щит, широким концом доходивший
до головы, а нижним острым втыкавшийся в землю. На Руси первенствовал круглый щит.
Осадные орудия были настильного действия
(баллисты, метавшие стрелы и камни) и навесного (катапульты) для бросания крупных тяже-

Из социально-экономической истории

стей. К вражеским крепостям подвозились на колесах осадные башни с лестницами и мостиками.
Успехи химии позволили уже в раннее Средневековье применять зажигательные смеси, самой известной из которых был изобретенный в Византии «греческий огонь». В его состав входили сера,
льняное масло, каменная соль, смола, нефть, негашеная известь, толченый спекшийся песок, деготь и селитра. Византийцы еще в VII в. соорудили для выплескивания страшной жидкости катапульту с тремя настильными фонтанировавшими
трубами. Затем они стали начинять этой смесью
хейросифоны – гранаты, из которых разлетались
кусочки пасты, смоченные воспламеняющейся
жидкостью. На Западе идентичную гранату австрийцы создали только в 1435 г. С XIII в. применялись зажигательные ракеты.
Новую эру в военном деле ознаменовало изобретение огнестрельного оружия. Дамасские арабы еще в 692 г. применили порох (изобретённый,
как известно, в Китае), осаждая отколовшуюся от
Халифата Мекку. Европейцы испытали на себе
пугающее действие этого взрывчатого вещества
впервые в 1118 г., когда они обороняли от мавров Сарагосу. Широкое применение пороха стало
возможным после опытов немецкого алхимика
Бертольда Шварца, создавшего из селитры, серы
и древесного угля дымную черную смесь. Сначала порох использовали для стрельбы из кульверт
(на Руси – арматы, или битяки) – металлических
труб, лежавших на деревянных подставках и извергавших каменные ядра (с XIV в.– железные,

173

Грани средневековья

174

с XV – чугунные). Заряд воспламенялся от обмазанной селитрою горящей паклевой ленты,
подносимой щипцами пальника. К XV в. вместо
ручного пальника приспособили фитильный замок, в котором спуск приводил в движение рычаг
с тлеющим фитилем. Первое массовое использование пушек отмечено источниками в 1308 г.,
когда Фердинанд IV Кастильский осаждал арабский Гибралтар. Интенсивно применялись пушки во время Столетней войны (1337–1453). В конце XV в. Карл VIII Французский, готовя войско к
итальянскому походу, впервые водрузил пушки на
постоянные лафеты, резко увеличив их подвижность. Одновременно пушку приспосабливали
для осады и обороны крепостей, преобразуя ее в
бомбарду, которая лежала на деревянном срубе,
упиравшемся в сваи. Порох использовали также в
фугасах для подрыва стен.
Ружье впервые Европа увидела у арабов в XII в.:
эта «модфа» стреляла ядрышками, заряд воспламенялся раскаленным прутом. Европейцы стали
применять ружья в первой половине XIV в. Сначала это была кулеврина, которая стреляла каменными, потом свинцовыми пулями, заряжалась с
дула, заряд воспламенялся фитилем, воин носил
пороховой запас на поясе. Вариантом была аркебуза с коротким стволом, которую в XIV в. обслуживали еще два человека, а в войне Алой и Белой
розы (в Англии) она стала использоваться как индивидуальное оружие. Оснащение армии личным
стрелковым оружием и артиллерией на лафетах
обусловило в дальнейшем переход к линейной

Из социально-экономической истории

тактике военных действий. Эпоха рыцарства уходила в прошлое.
На базе античного стеклоделия сложились
византийская и франкская школы изготовления
прозрачного, непрозрачного и цветного стекла.
Византийская школа первой использовала оптические возможности стекла. Таков был оптический «телеграф» IX в., передававший светосигналы на расстоянии. На Западе с VI в. плавили
стекломассу в печах. Цветное стекло появилось
в Западной Европе в V в., в Галлии его обычно
вставляли в окна церквей. С XII в. в Англии оконное стекло использовалось даже в частных домах.
Тогда же во Франции расцветает живопись по
стеклу (витражи). Первая специальная стеклодельная мастерская государственного масштаба
появилась при парижской часовне Сент-Шапель
(1290). Особенно прославилась стеклоделием Венеция, где было налажено производство стеклянных зеркал, которые экспортировались во все
страны Европы. В 1291 г. венецианские стеклодувы были изолированы на острове Мурано для
сохранения секретов ремесла, за разглашение
которых виновные наказывались смертной казнью. Там же началась шлифовка линз, а с XIV в.–
изготовление оптического стекла для очков. Затем
это производство было усвоено в Нидерландах, а
в конце XV в. впервые применили для резки стекла алмаз.
Средневековая химия берет начало от алхимии, зачинателем которой в Западной Европе
считается трудившийся в арабской Испании Гебер

175

Грани средневековья

176

(Джабир, 721–815). Он обосновал теорию химического состояния вещества, научился изготовлять
кислоты, щелочи, купоросы, квасцы и ставил эксперименты по трансформации металлов. Из этих
опытов с металлами родилась затем охватившая
всю Европу страсть к получению таким способом
золота. Другим известным алхимиком был Разиус (Ар-Рази, 865–925). Их труды переводились с
арабского на латинский, а во II тысячелетии появились собственно европейские теоретики алхимии: Альберт Великий, Роджер Бэкон, Арнольд из
Виллановы, Раймонд Луллий, Дж. Рипли и др. Они
и их последователи умели химически разделять
единые вещества на составные, осуществлять возгонку, очищение, последовательное соединение
исходных реактивов в более сложные вещества.
Алхимики исходили из бытовой практики и
сами пролагали дорогу дальнейшему ее развитию.
К XV в. было освоено изготовление азотной, серной
и соляной кислот вместе с производными от них солями и щелочами, различных препаратов мышьяка,
купороса, углекислого аммония, сернистой ртути,
эфирного масла, аммиака, хлористого кальция.
Стали составлять комбинированные зажигательные составы, в частности для фейерверков (XIV в.).
Научились варить мыло из смеси жиров с моющими
ингредиентами, изготовлять порох и краски органического и неорганического происхождения.
Любопытный набор горшочков с 14 различными
красками обнаружен при раскопках жилища киевского художника в слоях XIII в. С помощью отгонки
сырой смолы получали качественный скипидар, а

Из социально-экономической истории

из развара смолы с льняным маслом – олифу, употребляли масляные краски. В 1230 г. в Англии была
написана первая известная нам картина маслом.
Претерпело значительные изменения и текстильное дело. Материалом служили растительные (конопля, лен, хлопок) и животные (шерсть,
шелк) волокна. Издревле местным производством
в Южной Европе было конопельное, в Северной –
льняное, по всей Европе – шерстяное; хлопок и шелк
появились на континенте позднее. Лен и конопля
использовались повсеместно для производства
одежды, парусной и тарной мешковины, пакли,
канатов, веревок. Из семян изготовляли лекарства
и давили масло, жмых давали скоту. На Руси профессиональные мастера, изготовлявшие полотно
(хамовники), зафиксированы в городах с XIII в. Из
конопляных пыльниковых волокон делали мягкую
посконь, из нее шили посконные рубахи и штаны;
из жестких семенных волокон – пеньку. Изготовление ниток и ткани из льна и конопли было главным образом женским ручным ремеслом, в основном зимним.
Главные операции, превращавшие волокно
в ткань, состояли из прядения и ткачества. Нить
скручивали и навивали на деревянное веретено;
потом применили спицы и прялку – стояк, при
котором руки уже не удерживали орудия труда,
наконец, изобрели самопрялку, одновременно
сучившую нити и наматывавшую их, и лишь двигателем колеса по-прежнему оставалась человеческая сила. Появление ткацких станов – вертикального, более примитивного, и горизонтально-

177

Грани средневековья

178

го, улучшенного, было долгим и важнейшим процессом. Последний встречается в Поднепровье с
XII в., в Западной Европе и у ильменских словен
с IX в. Во Фландрии в 1131 г. был создан ткацкий
стан современного типа, но еще без механического двигателя.
В шерстяном производстве использовалась овечья, козья и верблюжья шерсть. Животных стригли наголо, шерсть промывали, сушили, трепали,
чесали и иногда красили (чаще красили готовые ткани). Наибольшую ценность представляла
шерсть испанских мериносов и длинношерстной
английской овцы. Заметный прогресс в шерстяном деле начался в XIII в., когда в Англии стало
развиваться массовое овцеводство. Производство
шерстяных тканей использовало те же технические усовершенствования, что и при изготовлении льняных тканей.
Изготовление сукна требовало особых навыков
и приспособлений. Первая известная нам сукновальная водяная мельница работала ещё с 983 г.
на р. Серкьо в Тоскане; в XII в. такие сукновальни распространились по всей Западной Европе,
в 1212 г. появились в Польше. Привозную верблюжью шерсть западные европейцы стали ткать
лишь с начала XIV в. в Неаполе. Новым производством явилось изготовление многоцветных ковров
разного типа. Особенно процветали шерстеобрабатывающие мастерские с XIII в. в Тоскане и во
Фландрии.
Прогресс в данной отрасли влиял и на формы
организации труда. В XIV в. в Италии зарождается мануфактура в виде рассеянной системы, лишь

Из социально-экономической истории

частично централизованной. В других регионах
Европы распространяется «раздаточная система», когда сельским и городским ремесленникам
городские купцы раздавали сырье для прядения и
ткачества. Эта система в дальнейшем тоже привела к развитию рассеянной мануфактуры.
Производство хлопковых тканей полностью
держалось на импорте. В небольших масштабах
производство развивалось с XIII в., первоначально в Южной Франции. Чисто хлопчатобумажных
тканей до XV в. почти не изготовляли, обычно их
делали в смеси со льном и коноплей (итальянские
фустаньи). Наладилось кружевное дело. И на Западе, и на Руси применяли для этого деревянные
коклюшки, в мастерских – тамбуры. Славились
фландрские и итальянские кружева, производившиеся на экспорт. Среди вязальных вещей самыми популярными были фуфайка, носки и чулки.
Европейцы узнали шёлк в Леванте, во время
крестовых походов, после чего он вошёл в моду.
В Константинополе быстро освоили это ремесло
и экспортировали на запад шелк-сырец. Тутовое
дерево с X в. арабы выращивали в Андалусии, а с
XI в. экспортировали готовый шелк. Сначала вывозили смотанные с коконов нити сырого шелка;
потом стали завозить коконы и, в конце концов,
начали строить мотальные, крутильные и сучильные станы. Шелкоткачество получило широкое
развитие сначала в Италии (Палермо, Лукка), затем во Франции. Однако изготовление более дорогих тканей осваивалось в Западной Европе с
трудом. Золототканая парча долго ввозилась из
византийской Фессалоники.

179

Грани средневековья

180

Выделка кожи повсюду велась примерно одинаково: отделённую от туши животного шкуру
размачивали несколько суток в проточной воде;
держали в ямах или в камерах с высокой температурой; золили; счищали волос. Очищенный и
промытый волос коров шел на войлоки, попоны
и одеяла; конский – для набивки матрацев и мебели, изготовления сит, смычков, прессов и на
плетение; свиная щетина шла на щетки. Шкуру
же далее квасили, смягчали и дубили в чанах корой дуба или тальника, сушили, затем отделывали
согласно назначению. Разновидностью кожевенного дела было скорняжное ремесло. Самые популярные тогда виды кожи: юфть – бычья кожа,
выделанная с помощью чистого дегтя (славилась
русская юфть); шевро – козлиная, для обуви; шедшая на тонкие изделия замша – из шкур диких
жвачных животных; сафьян – тонкая цветная от
домашнего мелкого скота.
К концу I тысячелетия от кожевенного ремесла отделилось сапожное. Средневековая обувь
была весьма разнообразной – в зависимости от
сословия потребителей, климата, ее назначения.
Наряду с кожаными сапогами и туфлями употреблялись лыковые плетеные лапти, распространенные у славянских крестьян; деревянные
долбленые сабо у крестьян Западной Европы; ременные плетеные сандалии на Юге; войлочные
валенки на Севере.
Средневековый костюм во всех случаях отражал
климатические условия, технические возможности людей, материальную состоятельность чело-

Из социально-экономической истории

века, его занятия, место в обществе, этнические
особенности. Со II тысячелетия большую роль у
богатых лиц начала играть мода. Одежда рядовых
тружеников оставалась обычно традиционной и
скромной, разноцветье и украшения чаще встречались в женском платье. Было три главных конструкции костюма: драпировка – обертываемой
вокруг тела тканью, накладная – с надеванием через голову и с разрезами для рукавов.
В книжном деле раннего Средневековья переломным был VI в., когда папирусные свитки
вытесняются кодексами на пергаменте и в деревянном переплете. Теперь античное ремесло изготовления кожи «по-пергамски» обрело
новую жизнь. На пергамент шли бычьи, бараньи, козлиные, свиные и ослиные шкуры, а если
требовался тонкий и дорогой велен, забивали
телят и ягнят. Чтобы получить листы для большой книги, истребляли порой целое стадо животных. Обработав содранные шкуры обычным
способом, но без дубления, драли голье с обеих
сторон скобелем, натирали мелом, чистили с
мясной стороны пемзой. Разрезали пласт на четырехугольные листы, ставили кожаные заплаты
на дырявые места, посыпали толченым порошком (чтобы не расплывались чернила), чертили
линии под буквы, размечали листы. До VII в. писали на пергаменте тростниковым каламом, затем перешли на птичьи перья. По специальному заказу богатых людей книги переписывались
каллиграфами, богато украшались цветными
миниатюрами.

181

Грани средневековья

182

Когда на смену пергаменту пришла бумага
(также изобретённая китайцами), её стали производить с IX в. в Хативе, невдалеке от Валенсии.
Бумажные мастерские с XI в. использовали тряпки, с 1144 г. в Хативе действовала бумаговаляльная мельница. Итальянские, испанские и французские мастера переняли это ремесло в том же
столетии. Первые книги из тряпичной бумаги
появились в XII в., бумажные королевские документы – в XIII в.
Переворот в книжном деле обозначился изобретением книгопечатания; в конце XV в. в Европе стали использовать тысячи экземпляров книг.
Книгопечатанию предшествовала система оттискивания текста посредством покрытых краскою
клише из дерева, обожженной глины, камня или
металла. Штамповались также узорные ткани,
игральные карты (с XIII в.), картинки на религиозные темы. Комплекс настоящих средств для
книгопечатания (разборный металлический
шрифт; формы для стандартной отливки литер;
сплав свинца, сурьмы и олова для литер; усовершенствованный пресс с четкой системой его
обслуживания) создал после 1434 г. немецкий
ювелир Йоганн Гутенберг. До 1500 г. в 260 европейских городах появились 1050 типографий, в
том числе 532 – в Италии, 214 – в Германии, 147 –
во Франции, 71 – в Испании, 40 – в Нидерландах, 13 – в Англии. Первые печатные книги славянского глаголического шрифта увидели свет
в 1483 г., кириллического – в 1491 г. в Кракове.
На основе рукописных шрифтов определились

Из социально-экономической истории

главные западные типографские шрифты: готический в книгах традиционного содержания
и антиква – в книгах нового содержания либо
при переиздании греко-римских сочинений.
До конца XV в. было опубликовано свыше 40
тыс. названий инкунабул (первопечатных книг)!
Книгопечатание сыграло в истории революционизирующую роль, став важным фактором технического, социального и интеллектуального
прогресса человечества.
При преобладании в средние века ручной
техники появлялись и некоторые механические
приспособления, затем первые машины. Средневековые механизмы были удобны в работе и недороги. Но они имели невысокий коэффициент
полезного действия и плохую конструкцию, а
составлявшие их части отличались непрочностью. Двигателем сначала служила сила человека
и животных, вода, ветер и другие естественные
элементы. Рабочая часть обычно оставалась примитивной. Массовое строительство крепостей и
городов, развитие горнорудного производства
потребовали подъемных, дорожных, землеройных
механизмов. Источники упоминают о домкрате француза Жерве 1250 г., винтовом домкрате
1270 г., многочисленных колесных домкратах
XIV в., подъемном кране на колесных ступенях в
Праге XIV в., действовавших с 1438 г. корабельных цепных колесах для подъема якорей, плавучем одноковшовом землеройном механизме итальянца Дж. Фонтаны (1420 г.), грейфере XV в.,
очищавшем от ила каналы Венеции. Вершиной

183

Грани средневековья

184

строительной техники той поры была землеройная машина Леонардо да Винчи, примененная
в 1500 г. при рытье оросительной магистрали в
засушливой Миланской долине. Разнообразными были ручные и ножные (педальные) станки:
токарные по металлу (Франция IX в.), для кости
(Псков IX в.) и дерева (Новгород X в.), точильные
с XI в., прядильные и ткацкие станки всех фасонов.
Неизвестный немецкий мастер соорудил в 1427 г.
сверлильную машину для расточки деревянных
водопроводных труб. Еще до XV в. были сделаны
важные изобретения, без которых невозможно
представить себе современные машины: кривошипные, карданные и кулачковые механизмы, клапаны, зубчатые передачи, цапфы, шестерни и шатуны. Уникальным следует считать создание для
Фридриха Барбароссы в 1153 г. взамен утраченной в схватке руки пружинного протеза – железной руки с движущимися пальцами.
Базу развития будущей машинной индустрии
составили мельница и часы. Более древней мельницей была водяная, известная еще римлянам.
С VI в. она возрождается в Галлии, Италии, Германии. Сначала появилось нижнебойное колесо
сравнительно крупного диаметра, погруженное
в поток, с небольшим коэффициентом полезного действия. Его сменило более прогрессивное среднебойное, где вода поступала в середину
конструкции, а диаметр колеса почти сравнялся с напорной шириной бьющей струи, КПД же
поднялся вдвое. Наконец, научились делать наливные верхнебойные колеса с диаметром меньше

Из социально-экономической истории

напора и КПД до 0,75. Водяные мельницы имели
очень широкое применение: в кожевенном деле,
для приведения в движение молотов и открытия
ворот в порту, в железоделательном производстве, позднее – в гидравлических устройствах,
для обточки бревен, в металлообрабатывающем и
суконном производстве и пр. Более молодой была
ветряная мельница, сначала горизонтальная, а во
II тысячелетии вертикальная. В ее применении
держала приоритет арабская Испания, где она
использовалась с VII в. В Нидерландах ветряки
с X в. применялись на водоотливных установках
для осушения приморских земель. В Германии,
Англии, Швеции, Польше ветряки разных назначений появляются позднее. Древняя Русь знала
их с начала XIII столетия. Мельницы позволили
заметно усовершенствовать валяние сукон и обогащение на рудниках горных пород отмывкою
примесей.
Исключительное значение для прогресса техники имели механические часы как первый автомат, основанный на использовании физических
свойств равномерного движения. Механическим
часам предшествовали издревле водяные (клепсидра), солнечные (солярии) и циферблатные
(кадраны), применявшиеся в Западной Европе
уже в VII–VIII вв. Переворот в технике связан с
механическими часами. В XII в. уже имелись колесные часы с боем. В XIII в. встречаются гиревой
механизм с подтяжкой груза, храповик как регулятор хода и первые упоминания о профессии
часовщика. В 1335 г. башенные часы установили

185

Грани средневековья

186

Джованни Донди на миланском дворце Висконти и Питер Лайфут на сомерсетском аббатстве
Гластонбёри. В XV в. появляются карманные часы
нюрнбергского мастера Хенляйна.
Наряду с ткацкими станками, мельницами, химикалиями, домницами и оптическими приборами
часы образовали тот технический фундамент, на
котором стала зарождаться систематическая экспериментальная наука. Практика постоянно шла
впереди науки и как бы тянула ее за собой. Научный эксперимент, подталкиваемый житейскими
потребностями, постепенно становился источником теории, но еще крайне редко – критерием
ее проверки.
История производительных сил Европы VI–XV
вв. свидетельствует о том, что их развитие шло неравномерно, прерывисто и мозаично в различных
частях континента, причем довольно медленно
в раннем Средневековье. Но чем ближе к XV в.,
тем заметнее становилось взаимовлияние разных
регионов с обоюдным заимствованием материально-технических достижений. Важным рубежом их развития явились X–XI вв., связанные со
становлением городов как центров ремесленного производства и торговли. Новый рывок в развитии производительных сил Европы был сделан
в XIV–XV вв., когда технические достижения уже
широко распространились по континенту, а прогресс ремесла подталкивал развитие и сельского
хозяйства.
Хотя производительные силы европейского
общества до XV в. развивались медленнее, чем в

Из социально-экономической истории

последующие столетия, совокупные достижения
в разных сферах производства были достаточно велики и во многих случаях превзошли уровень
античной техники. В XIII–XV вв. были заложены
основы многих важных производственных процессов, появились орудия и механизмы, затем
широко применявшиеся в последующие столетия, иногда вплоть до наших дней.
Прогресс производительных сил вел к изменениям и в организации производства. Развивались, последовательно дополняя и обогащая, но
не отменяя друг друга, ремесло кустарей-одиночек,
простая кооперация труда и мануфактура. Если в
XI–XIV вв. важным фактором прогресса в ремесле
были цехи, в которых наметился процесс межотраслевого разделения труда, способствовавший
совершенствованию качества производимых изделий, то с середины XIV в. те же цехи стали тормозить ремесленное производство жесткой регламентацией, не вмещавшей всего богатства трудового опыта и технической мысли того времени.
Это предопределило постепенное разложение
цехов и зарождение внутри, а чаще вне их, новых,
раннекапиталистических отношений в виде раздаточной системы, элементов ранней рассеянной
мануфактуры (что не мешало сохранению цехов
как организационной формы до XVIII в.).
Совокупность имеющихся в распоряжении науки данных позволяет прийти к выводу, что порой
бытующие доныне в исторической литературе
представления о Средневековье как эпохе потрясающей технической неразвитости и застоя не со-

187

ответствуют реальности и безнадежно устарели.
Факты не позволяют принять также теорию экономического упадка Европы в XIV–XV вв. Наоборот, они свидетельствуют о бурном подъеме в ту
пору производительных сил, подготовившем зарождение и прогресс раннекапиталистических
отношений84.
5. О наемном труде в средневековом ремесле
(XIV–XV вв.)85

Грани средневековья

Некоторые общие особенности. К постановке вопроса
Отчуждаемый труд до конца средневековой
эпохи был представлен двумя основными видами.
Первый – трудовые повинности: отчуждение
труда в одностороннем порядке, его присвоение.
Это касалось в первую очередь лично зависимых
людей – рабов, дворовых холопов и крепостных
держателей земли, труд которых присваивался на

188

84

При описании материальной культуры Средневековья я опиралась на статьи канд. ист. наук
А.Я. Шевеленко в журнале «Средние века» и др., а
также на его текст в колл. труде «История Европы».
85
Эта тема подробно рассмотрена автором на
примере материалов цехового строя средневековой
Швеции в книге: «Экономическая история. Проблемы. Исследования. Диспуты./ Отв. ред. Ю.Н. Розалиев. – М., Наука, 1993. С. 62-88. В этом отрывке
предлагаются только постановка проблемы и выводы из проделанного исследования, что, как можно
отметить, относится не только к Швеции и не только
к цехам.

Из социально-экономической истории

основании владения их личностью, что, в сущности, было равнозначно присвоению самой личности.
Второй вид – труд за вознаграждение, который
обычно обставлялся известными соглашениями. В его рамках можно, в свою очередь, выделить труд, отчуждавшийся в порядке нетоварного
обмена, который вознаграждался не товарными
эквивалентами, а покровительством, правами и
привилегиями. На таких основаниях трудились,
например, лично свободные держатели или арендаторы чужой земли, которые в отличие от несвободных держателей не были прикреплены к земле, не соединены с основными средствами своего
труда. Особой, довольно распространенной формой труда в порядке нетоварного обмена был кабальный труд неплательщиков долга и преступников в пользу кредитора или истца – отработка
ссуды или штрафа.
И только наемный труд был формой труда за
вознаграждение в порядке товарного обмена – в
обмен за заработную плату.
Каждому, кто знаком с историей средневекового общества, известно, что: 1) все названные
виды отчуждаемого труда тогда сосуществовали;
2) главное место по объему, значимости, числу
занятых людей занимал первый вид труда, т. е.
преобладающий его массив сохранял натуральную форму и не подлежал отчуждению через рынок; 3) наемный труд составлял незначительную
долю отчуждаемого труда и уже поэтому не мог
играть основную роль в воспроизводстве фео-

189

Грани средневековья

190

дального социально-экономического базиса.
Таковы сущность и состояние наемного труда в
ту эпоху.
Эти особенности, конечно, стадиальны. Они
позволяют говорить в целом о феодальном характере или феодальной стадии наемного труда.
Известно, далее, что труд в средние века отчуждался в трех формах: непосредственного труда
(различные отработки), продуктов труда (также
самых разных) и всеобщего эквивалента стоимости
труда и его продуктов (деньги). Каковы были способы отчуждения именно наемного труда, как соотносились они с этой общей феодальной шкалой?
Всякое отчуждение труда подразумевает определенные отношения между носителем (владельцем) и потребителем (в том числе покупателем)
труда. Каковы были эти отношения в сфере наемного труда?
В докапиталистические эпохи, включая большую часть Средневековья, очень важными, если
не важнейшими, являлись не экономические, а
личностные способы отчуждения производительного труда: на основании личной несвободы работника, которая варьировалась от рабского статуса или крепостного состояния до сословного
неполноправия. Соответственно колебалось соотношение лично и экономически зависимых
частей отчуждаемого труда. Каким было это соотношение в области наемного труда? Разобраться в
этом нелегко.
Наконец, важнейшей частью характеристики
наемного труда являются методы его вознаграж-

Особенности феодальной фазы наемного труда в
городском ремесле на примере Швеции (конец классического Средневековья)
Наемный труд, как и прочие атрибуты товарного хозяйства, составлял одну из экономических
категорий феодальной социальной системы, был
в нее интегрирован. До известного времени он не
столько служил трансформационным фактором,
который участвовал в рождении новых (уже раннекапиталистических) явлений, сколько входил в
число факторов, которые, так или иначе, участвовали в воспроизводстве и развитии общественных
отношений. Причем по мере эволюции этих отношений роль наемного труда все более возрастала, превратившись из побочной, едва заметной на
заре Средневековья – в важную на его закате.

Из социально-экономической истории

дения. Что представляли они собой в ту эпоху?
(см. ниже).
Поставив эти главные вопросы, попытаюсь
обобщить особенности чисто феодальной фазы
наемного труда. Между прочим, ее характеристика является не только самостоятельной задачей.
Она может уточнить представление об организации и свойствах средневекового труда вообще, об
уровне производства, о состоянии товарных отношений и рынка, социальной стратификации.
Исследование наемного труда также относится к
дискуссии о соотношении товарного уклада и феодального способа производства, товарного уклада и капитализма, о «границах» между феодализмом и ранним капитализмом в Европе.

191

Грани средневековья

192

Как выглядел этот наемный труд? Наш материал позволяет выяснить ряд его черт в городском
ремесле (где, напомним, в целом преобладал труд
людей, владевших основными его условиями).
1. Труд по найму был раздробленный, мелкий.
В абсолютном большинстве он собирал в одном
месте для производства одного товара лишь одного–двух наемных работников.
2. Подчиняясь общим законам ремесла, наемный труд преимущественно участвовал в производстве не меновых, а потребительных стоимостей, поэтому в нем преобладали квалифицированные виды труда и работа на заказ, при которой
одновременно продаются труд и изделие (продукт труда).
3. Контингент лиц наемного труда в ремесле
был пестрым: от самостоятельных хозяев-мастеров до бездомных поденщиков.
4. Внутри мастерской наемный труд играл
вспомогательную роль, а сам работник – подмастерье или подсобник – обычно жил в доме нанимателя, включался в его familia.
5. Не только подмастерья и ученики, жившие
в доме мастера, но и поденщики, и наемные мастера, работавшие в доме хозяина, подвергались в
разной мере выраженному принуждению со стороны нанимателя или главы дома, ущемлению их
личных прав.
6. Труд подмастерьев, а также ремесленников, работавших по частному найму, по своим
условиям был сопоставим с трудом домашней
прислуги.

Из социально-экономической истории

7. Труд по найму подвергался регулированию
со стороны государства, города и отдельных корпораций, что нарушало свободу как наемного работника, так и работодателя.
8. В среде наемного труда господствовали долгосрочные договоры.
9. Заработная плата за труд по найму в городском ремесле имела полунатуральный характер,
а по некоторым категориям работников плата за
труд включала обучение ремеслу.
Очевидно, что, по сути, ни одна из форм наемного труда не имела характера свободного найма,
базирующегося на экономическом принуждении;
это были несвободные («связанные») формы найма, ограниченные по всем своим параметрам, в
том числе за счет традиций и обычаев.
Развиваясь в рамках феодальной системы, наемный труд имел и все ее черты. Его общественная роль была отчетливо увязана, во-первых, с государством, господствующими учреждениями и
господствующими классами, т. е. с воспроизводством и поддержанием их господства. Наемный
труд помогал функционированию феодального
землевладения (прежде всего разных форм вотчины), класса-сословия сеньоров, королевской
власти, государственного аппарата и армии. Он
находил постоянное применение в сфере верхушечного спроса, потребления накопленных
богатств (крупное строительство, изготовление
предметов роскоши и культа, военное дело, продажа услуг). Во-вторых, его общественная роль
отчетливо и с наибольшей необходимостью про-

193

Грани средневековья

194

являлась, прежде всего, в промышленном (ремесленном) производстве и особенно в городской
жизни вообще. Это закономерно связано с местом
города как центра, концентрата товарного хозяйства Средневековья. Добавим, что и в крестьянской среде при всей своей личной зависимости
и своем преимущественно бытовом применении
наемный труд также способствовал хозяйственной стабильности. Таким образом, наемный труд
играл (в разной мере) важную вспомогательную
роль в функционировании, поддержании стабильности и развитии самых разных участков феодального здания – при том, что его общественное место было ограничено рамками простой товарности и ее узким, невсеобщим характером86.
Что же касается самих наемных работников, о
которых говорят уже законы раннего Средневековья, то с XIII в. и, особенно, во второй половине
XIV–XV в. они составляли особую и заметную категорию населения.
Однако не может быть речи не только о наделении лиц наемного труда чертами особого класса,
но и о ее социальном единстве вообще. Подмастерья, поденщики и наемные мастера составляли
отдельные группы этой категории; а ведь в городах еще были матросы, господская прислуга, врачи, профессора, адвокаты, артисты, военные, служащие администрации и др. В городском ремесле
86

Общую характеристику феодальной фазы товарного хозяйства см. в кн.: Сванидзе А.А. Средневековый город и рынок. XIII–XV вв. – М. 1985. – С. 3–6,
19–26.

87

Вообще, как отчасти уже отмечалось, инструменты ремесленника в большинстве случаев были
простыми, главное его достояние составляли не
они, а бытовая собственность и навыки ремесла.

Из социально-экономической истории

наемным производительным трудом занимались
люди из разных слоев городского сообщества: самостоятельные мастера, подмастерья, деклассированные люди – представители весьма престижных
профессий, как и профессий презираемых. Различия между этими группами проходили именно
по линии отношения к собственности, причем не
столько на орудия труда, сколько на его средства и
условие – квалификацию87.
Различались и способы продажи рабочей силы.
Среди мастеров наряду с прямым наймом были
распространены такие «извечные» и консервативные формы, как работа по заказу, включая отход от
дома. В среде подмастерьев работа по найму включала отработку за приобретение статуса и вообще
не всегда носила длительный характер. И только
третья социальная группа – поденщики, чернорабочие – обнаруживает наиболее чистые отношения найма как формы отчуждения рабочей силы.
Но эта экономически наиболее «чистая» группа наемных рабочих не обладала в ту эпоху рядом
важнейших свойств, определявших ее социальную
стабильность, прежде всего способностью к самовоспроизводству. В большинстве случаев поденщики (как, впрочем, и многие подмастерья) не
имели семьи, зачастую и постоянного угла. Формирование и восполнение группы происходило,
по существу, вне ее – за счет экспроприации и де-

195

Грани средневековья

196

классирования тех же бюргеров и крестьян. И до
тех пор, пока данный процесс не принял массового
характера, постоянный слой лиц наемного труда
был узким. Это относится также и к рынку квалифицированной рабочей силы, необходимой для
развития промышленности: его складывание началось лишь с созданием слоя «вечных подмастерьев» (примерно с XIV в.) и сложных механизмов.
Конечно, появление толп неимущих людей
(с того же XIV в.) – это лишь одно условие формирования категории и рынка лиц наемного
труда. Средневековая ремесленная организация
была рассчитана на простое (нерасширенное)
воспроизводство, более емкие и прогрессивные
его формы складывались только в экспортных и
казенных отраслях. Поэтому, если происходил
резкий выброс свободной рабочей силы, тогдашняя ремесленная организация не могла ее
поглотить. Это следует и из кровавого «рабочего законодательства», и из всех материалов XIV–
XV вв. Лишь условия общего, т. е. в масштабах
всего общества, генезиса капитализма превращали резерв наемного труда в рынок рабочей силы, а
группы наемных работников – в стабильный социальный контингент.
Категории наемных рабочих и наемного труда
были при феодализме несвободными, «связанными» не только в социально-демографическом
аспекте. Не были свободными также отношения
рабочего с нанимателем, так как они строились и
на экономических, и на внеэкономических, личностных и обычно-правовых основах. Эти отно-

Из социально-экономической истории

шения часто были амбивалентными: наниматель
мыслился одновременно как «кормилец», а работник – как опекаемое лицо. Но практически это
означало, что наниматель, покупая рабочие руки,
приобретал какие-то права и на личность работника, неполноправие которого всецело поддерживалось государством.
Малый удельный вес, натуральная окрашенность, патриархальность форм, личностные связи
и элементы внеэкономического принуждения,
характерные для наемного труда в городском ремесле, могут рассматриваться как свойства простого товарного уклада, простого рыночного хозяйства, мелкого (простого, нерасширенного)
товарного производства и обращения, которые
в условиях феодализма рождали и укрепляли существующие формы. О разложении этих форм в
промышленности свидетельствовала бы совокупность нескольких признаков: 1) наемный труд
приобретает не просто систематический характер, но становится основной формой отчуждаемого труда; 2) наемный труд концентрируется,
объединяется, укрупняется, скапливается вокруг
частных предприятий мануфактурного типа, где
противостоит капиталу и владеющему капиталом
предпринимателю; 3) наемные работники в массе
своей лишены средств или условий производства;
4) отношения между нанимателями и рабочими
строятся, прежде всего, на экономической основе, по законам рынка и хозрасчета.
До того времени, как эти признаки, в их совокупности, вполне проявятся, еще далеко. В XIV–

197

Грани средневековья

XV вв. наемный труд в «рядовом» ремесле – за
редкими исключениями – всей Европы, еще сохранял феодальные формы.
Но одновременно в ремесленном производстве даже небольших и периферийных городов
Европы на протяжении рассматриваемого периода произошли сдвиги в сторону расширенного
применения наемного труда и складывания разряда лиц наемного труда. Эти сдвиги следующие:
отгораживание высшей прослойки ремесленников от тех, кто не принадлежал к этому слою; формирование прослойки «вечных подмастерьев»;
расширение труда ремесленников с отходом от
дома – в связи с увеличением в XIV–XV вв. капитального строительства, кораблестроения, оружейного производства и др.; расширение в те же
столетия слоя бездомных лиц, подряжавшихся на
черную работу.

198

6. Воспитательные функции городского цеха88

Отношение к труду, трудовая мораль не существуют сами по себе. Они всегда являются частью
общих этических представлений, норм общественной жизни, в том числе на поведенческом
уровне, умонастроений и миропонимания своего
времени, своего общества и социальной среды.
Для сельского ремесленника этой средой была
деревня, и круг его представлений в принципе
88

Впервые опубликовано в сборнике «Организация труда и трудовая этика. Древность, Средние
века. Современность»./ Отв. ред. Л.Т. Мильская. –
М., 1993.

Из социально-экономической истории

совпадал с крестьянским и околопоместным. Подавляющая масса средневековых профессиональных ремесленников Западной Европы собиралась
в городах, и для них диктующей средой был мир
города и тех ассоциаций, в пределах которых протекала жизнь горожанина, его семьи, коллег и соседей. Повседневные поведенческие нормы, которые там господствовали, были обязательными
для всякого, кто не желал опуститься ниже своего
социального круга. Их нарушение могло превратить человека в изгоя.
Пожалуй, наиболее полное представление о
правилах общественного поведения, его этике у
городских ремесленников дают цеховые уставы.
Правда, это нормативные документы, своего рода
«инструкции» и, обращаясь к ним, всегда приходится иметь в виду зазор между правилами и
реальностью. Зато уставы отражают многообразные функции ремесленной ассоциации: отношений
ремесленников между собой, с покупателями и
властями, в области производства и сбыта, обучения и найма работников, низшей юрисдикции,
религиозной жизни, благотворительности и т. д.
Поэтому цеховые уставы выглядят и как руководство о труде и зарплате, и как моральные кодексы
городских ремесленников. Такое свойство уставов
и позволяет создать комплексные представления
о поведенческих принципах ремесленной среды,
в том числе об ее отношении к труду и человеку
труда. При этом в своих главных чертах уставы городских ремесленных цехов по всей Западной Европе настолько сходны, что образцом для нашего

199

Грани средневековья

200

рассмотрения может стать почти любой из них. В
данном случае использован материал стокгольмских цехов ХV в.89
Посмотрим сначала, что говорит отраженная в
уставах цеховая мораль о трудовом облике и трудовом поведении ремесленника. Что цех рассматривает, как исходные условия статуса, что запрещает, подвергая ослушника тому или иному наказанию, а что рекомендует и даже поощряет?
Исходным условием статуса самостоятельного ремесленника цех ставит его квалификацию.
Претендент на звание мастера должен не только
предъявить свидетельство о соответствующем образовании и завершающей его практике, но прилюдно изготовить «шедевр» – образцы нескольких типичных для данного ремесла изделий. В
некоторых цехах претендента даже обязывают в
течение года работать «у дверей» (при открытых
дверях), дабы его работу мог видеть каждый желающий.
Отсюда – внимание к обучению ремесленника. Оно длится в течение строго определенного
времени, причем ученика регулярно контролируют. У стокгольмских сапожников, например,
ученика в возрасте 12 лет проверяют («нет ли
ошибки в его работе») обязательно в присутствии цеховых старейшин раз в месяц, 15-летнего – уже каждые две недели. По завершении учебы сдаются выпускные экзамены и ученик может
стать подмастерьем. Подмастерье, пришедший
89

Опубл.: Skråordningar / Utg. av G.E.Klemming.
Stockholm, 1856.

Из социально-экономической истории

со стороны, обязан предъявить свидетельство об
обучении и рекомендацию с предыдущего места
работы.
Другим условием статуса мастера является наличие у него исходного имущества: инструментов,
денег, иногда сырья. Это требование также вполне органично для самостоятельного ремесленника – мелкого собственника. Его полное соединение со средствами труда резонно рассматривается
как хозяйственная база и необходимая предпосылка самого труда.
Третьим исходным условием статуса мастера
является его хорошая репутация. Законность рождения претендента, добропорядочность, христианские добродетели, особенно личная честность
и несклонность к склокам, удостоверялись документами и свидетелями.
Наконец, во многих цехах предусматривалось
также наличие у мастера городского гражданства,
которое приобреталось претендентом непосредственно до или после вступления в цех. Гражданское полноправие в этих случаях рассматривалось, следовательно, как одно из условий или
свойств статуса мастера, успешной реализации
его профессии.
Удостоверившись в квалификации, хозяйственной самостоятельности, добропорядочности и гражданской дееспособности мастера, цех,
тем не менее, угрожая ему наказанием, еще и еще
раз напоминает о том, сколь безупречными должны быть его изделия, порядок работы над ними,
отношение к покупателю и заказчику.

201

Грани средневековья

202

Требование соблюдать эталоны изделия, идеи
недопустимости брака, подделки, использования недоброкачественного сырья красной нитью
проходят через уставы. Иногда эти предписания
весьма скрупулезны. Устав сапожников, например, предусматривает штраф за каждую дыру в изготовленных сапогах (и в зависимости от ее расположения), каждый кусочек сморщенной, сожженной и вообще негодной кожи на них и т. д.,
за любую «фальсификацию» сырья.
Цехи запрещают работать ночью и в праздничные дни, браться за невыполнимые по объему и срокам заказы, работать одновременно на
двух или более заказчиков, приглашать в помощь
«приблудных мальчиков» и вообще необученных
людей, поручать сложную работу подмастерью.
На товаре должно быть личное клеймо мастера.
Мастеру рекомендуется – лично и с помощью
подмастерья – внимательно и терпеливо заниматься с покупателями или заказчиком, будь то
«мужчина, женщина, молодая девушка или их доверенный посыльный: показать весь товар, «разъяснить цену» и т. д. Нарушение договоренности с
заказчиком о сроке, цене, качестве товара считалось недопустимым.
Социально-экономическая основа всех этих
предписаний давно выяснена. Это – борьба мелкого самостоятельного ремесленника-товаропроизводителя за рынок, чему служили монопольные
устремления цеха и необходимая для этого качественность труда, стремление к социальной избранности, замкнутости и корпоративной защи-

Из социально-экономической истории

те. Объективно эта политика цеха отражала и закрепляла также большую трудовую ответственность и вообще высокую трудовую мораль данной
среды, воспитывала уважение к труду и статусу
основного работника.
В этом же ключе можно рассмотреть и расценить элитарные установки цеховых уставов, тесно
связанные с законами простого воспроизводства.
Например, уставы совершенно откровенно поощряют наследование дела и вообще семейственность в цеховой среде. Облегчен прием в члены
цеха родичей мастера (конечно, обученных); вдове мастера, стремящейся сохранить мастерскую,
рекомендуют выйти замуж за своего подмастерья.
Эти тенденции, характерные для корпоративной
среды, объективно повышали преемственность
навыков труда и статус профессии.
Или возьмем сферу отношений с коллегами.
Цех наказывает за переманивание подмастерьев,
за перекупку товара или сырья под носом у «собрата по цеху»; «вытеснение» его с места на рынке, кражу или порчу инструментов «собрата»,
любую брань или потасовку между мастерами,
оскорбления в адрес коллеги, его жены и т. д. В
то же время цех всячески поощряет совместные,
общие мероприятия – от закупок сырья до праздничных месс и пирушек, а также взаимопомощь
и благотворительность в своей среде. Средства на
оплату месс и благотворительность черпались из
цеховой казны, которая составлялась из вступительных взносов и штрафов. Пирушка же и некоторые акты благотворительности оплачивались

203

Грани средневековья

204

вскладчину. Жалея время и деньги, ремесленники нередко старались уклониться от заседаний
и благотворительных дел. Однако цех всячески
осуждает и чаще всего наказывает за это. Присутствие всех мастеров на цеховой мессе дважды
в год, а затем на праздничной трапезе считалось
обязательным. Уставы подробно предписывают
участие мастеров в отпеваниях, похоронах и поминках собратьев по цеху, помощь их осиротевшим родственникам, посещение больных. Кто
не делает этого, гласит устав сапожников, «не
считается хорошим человеком». Из этого следует,
что некое исходное имущество, наличие которого было одним из условий приема ремесленника
в цех, необходимо также для того, чтобы мастер
мог выполнять принятые в его кругу общественные обязательства, считаться «хорошим человеком» и поддерживать свою репутацию.
Сравнительно подробны и весьма интересны разделы цеховых уставов, где трактуется поведение ремесленников во время общих пирушек.
Такая пирушка или совместная трапеза проводилась по принятому ритуалу. Она объявлялась
старейшинами, чаще всего участвовать в ней могли только мастера и их жены. Каждый участник
оплачивал свою долю угощения и выпитого пива
в конце пирушки, перед уходом домой. Можно
было пригласить и постороннего человека, но
обязательно получить на это разрешение старейшин, оплатить угощение гостя и отвечать за
его поведение. Категорически запрещалось приводить женщин дурного поведения, а в ряде це-

Из социально-экономической истории

хов – подмастерьев и учеников. Нельзя приходить
на пирушку с оружием – ножом, топором, мечом.
Нельзя устраивать там драку, бить и таскать за волосы своего сотрапезника, оскорблят его, своими
приставаниями вынуждать его поменять место и
вообще досаждать ему. Нельзя нарушать тишину,
которая устанавливается по сигналу старейшины,
не встать, если он приказывает, грубить ему, или
не удалиться, если он прикажет.
Старейшины вправе оштрафовать всякого,
кто, напившись, спит за столом, проливает пиво
на стол и на пол, бьет бокалы и не может без посторонней помощи выйти из трапезной.
Эти предписания дают достаточное представление и о тогдашних грубых нравах, и о мелочной
цеховой регламентации. Именно с таких позиций
их обычно рассматривают историки. Но нельзя не
обратить внимания и на то, что в этих предписаниях опять-таки видна напряженная борьба общности за воспитание своих членов: стремление
поднять уровень бытового поведения, уровень
нравственности, взаимного уважения в цеховой
среде.
Есть еще одна сторона и черта цеховой и вообще городской ремесленной среды, черта абсолютно реальная, а не только нормативная, которая вообще не привлекала специальное внимание
историков, а между тем она чрезвычайно важна. Я
имею в виду договорность отношений, информация о которой заложена во всех уставах.
Действительно, все важнейшие, жизненные
социальные связи в ремесленном кругу основаны

205

Грани средневековья

206

на добровольном соглашении сторон, а порядок
поддерживается на основе коллегиальности и демократических принципов. Само цеховое братство
образовано как добровольное объединение основателей; совместно выработанные ими правила
фиксировались затем уставом и (или) постановлениями властей. На особых собраниях мастера
договаривались и выбирали своих должностных
лиц. На тех же собраниях они совместно и публично судили провинившихся перед цехом собратьев.
Вопрос о статусе наемного труда в ту эпоху заслуживает особого рассмотрения. Но в связи с
данной темой уместно отметить лишь, что отношения между мастером и учеником, подмастерьем, заказчиком оформлялись засвидетельствованным договором – письменным или устным. Например, в договоре с подмастерьем предписывается вовремя выдавать ему зарплату, не нарушать
с обеих сторон сроков договора; подмастерье не
должен дерзить хозяину, а хозяин – бить его (!);
предусмотрен испытательный срок, проверка репутации подмастерья, штрафы – вычеты из его
зарплаты, нормирование его рабочего дня, надзор за его поведением в быту и многое другое.
При всей связанности тогдашнего наемного труда
в ремесле личностными, неэкономическими отношениями договор между мастером и подмастерьем
давал известные гарантии обеим сторонам. Уже в
ХV в. возникают особые союзы подмастерьев. Когда подмастерья какого-либо цеха желали создать
свое собственное братство, они не только скре-

Из социально-экономической истории

пляли это собственно договором – уставом, но
включали в него своего рода коллективный договор с мастерами. Там были предусмотрены объем
и условия труда, оплаты, отпуска, личных прав
подмастерьев.
Свободная договоренность, коллегиальность,
демократизм общественных связей в этой среде
(при всей их неполноте) – очень важная черта её
менталитета, как и городского сообщества вообще. Там воспитывалось самосознание, трудовое и,
шире, общественное поведение.
В уставах заложены и меры обеспечения уставных норм. Общеизвестно, что цехи, как и многие
другие самодеятельные добровольные ассоциации того времени, обладали известными правами в области низшей юрисдикции, в частности,
правом наказывать за проступки против цеха,
нарушения правил корпорации. В уставах скрупулезно обозначены наказания, положенные за
нарушение каждого пункта предписаний. Самое
распространенное наказание, довольно значительное, – штраф, который взимался изредка
деньгами, либо, как правило, – пивом (0,5–1 бочка) или воском (1/2–1 марки, т. е. фунта). В соответствующих случаях предусматривалась конфискация товара или сырья, отстранение от участия
в пирушке, наконец, исключение из цеха. Значительные штрафы налагались за действия, которые
расценивались как проступки против цеха: «нанесение вреда цеху», неподчинение или грубость
в отношении его должностных лиц, несоблюдение устава, непорядок на судебно-выборном со-

207

Грани средневековья

208

брании и неподчинение его решениям, грубость,
подслушивание под дверями цехового собрания
и сплетни. Штраф налагался после специального
разбирательства на собрании мастеров и поступал
в казну цеха.
Фактически цех как общность обладал внутренними, автономными средствами поддержания порядка, которые исходили от самого цехового
сообщества, но не от официальных органов власти. Лишь в особых случаях, обычно связанных с
внешними сношениями цеха (отношения с чужаками, с покупателями, порядок на улицах), в дело
вмешивались муниципальные органы, и тогда
штраф делили между цехом и городом. Цеховые
уставы утверждались короной, авторитет которой
тем самым стоял за каждым пунктом устава.
В принципе устав свидетельствует, что отношения в ремесленной среде сверху донизу были
пронизаны духом дисциплины, послушания, субординации. Почтение, уважение, безоговорочное
подчинение должны были выказывать все нижестоящие лица в отношении всех вышестоящих,
причем обеспечением этой субординации занимались также сами общности. И, конечно, все ремесленники без исключения должны были подчиняться городским властям и представителям
короля.
В заключение можно отметить, что в классической городской ремесленной среде, в первую
очередь цеховой, культивировали высокую квалификацию, честность, дисциплинированность человека труда, его самоуважение и уважение к нему

Из социально-экономической истории

в соответствующей социальной среде. Хотя цех
состоял из мелких собственников, собственность
и непосредственный труд которых были раздробленными, но классическая цеховая организация, действуя согласно здравому смыслу, строилась на разумном и реальном сочетании личных и
общественных интересов. В ее рамках разные сферы жизни ремесленника, неразрывно связанные
между собой, организовывались таким образом,
что его поведение в целом должно было учитывать индивидуальные, групповые и общественные нужды. Это являлось залогом нормального
развития ремесленного производства и городского сообщества в целом. И не здесь ли кроется
одна из причин высочайшего ручного мастерства
средневековых городских ремесленников?

209

Торговля, товарный обмен играли в обществе всегда заметную и все увеличивающуюся роль. Издревле на границах между общинами и деревнями, племенами, отдельными районами совершался обмен местными
продуктами. Так было и на протяжении всей
средневековой жизни. Но местная торговля,
реализуемая преимущественно крестьянами на деревенских сезонных торжищах, изучена слабо из-за малочисленности прямых
свидетельств. Да и не она была главной магистралью товарного обмена в средние века,
а города. Именно торговля являлась экономической функцией города почти до Нового
времени и с первых шагов их существования
и оформления90.
90

Первая общая работа на эту тему: Сванидзе А.А.
Сельское ремесло и ремесленники в средневековой
Европе. – М. 1980.

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

Человек торгующий и контуры
«общественного обмена веществ»

211

Грани средневековья

1. Торговля в городе и через город

212

По существу вся хозяйственная жизнь города
вращалась вокруг рынка. Одновременно города
с самого начала – и все убыстряя темп – концентрировали торговлю в своих пределах.
Термин рынок, как известно, имеет два значения. Первое – сфера общественного хозяйства,
которая заключается в товарном обмене. Второе –
регулярное торжище, которое собирается в известном месте, в известные дни и обычно подвергается известному регулированию либо по обычаю, либо по установлению властей.
В городе покупались и продавались продукты
труда и сам труд, ремесленные изделия, продукты питания и сырье, знания и деньги. Сам город
представлял собой важный рынок сбыта и вообще
область применения для самых разнообразных
форм деятельности: его общественные и частные
постройки, оборонительные и прочие сооружения, арсенал, монетная мастерская и т. д. – предъявляли спрос на лес и кирпич, на труд строителей,
художников, военных инженеров; город нуждался
в солдатах, лицах, продающих услуги, аптекарях и
учителях, нотариусах и сторожах и многих других.
В городах скрещивались разные потоки обмена продуктами деятельности: между жителями
города; между городом и деревней; между разными городами; между разными регионами, нередко дальними.
Преимущественно через городской рынок
либо через городских торговцев совершали продажу своих товаров и приобретали необходимые

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

им предметы господа и крестьяне; благодаря
рынку город выступал как центр товаризации деревенского хозяйства и перераспределения ренты.
В каждом городе существовала рыночная площадь, иногда несколько таких площадей, где собирался рынок (базар) – один, два или несколько
дней в неделю. В городах же собирались многие
ярмарки – периодические, чаще всего сезонные
торжища. Но городская торговля отнюдь не ограничивалась широкими, общими торжищами.
Торговля производилась и в мастерских ремесленников, где образцы выставлялись в окне-витрине; в порту и на набережной; на улицах – вразнос.
В качестве продавцов, покупателей и посредников в торговле, так или иначе, участвовали все
горожане со своими товарами, изделиями, услугами. Кроме того, с рынком и портом в городе
были связаны значительные группы обслуживающих эти места людей: контролеры, весовщики,
грузчики и возчики, таможенные сборщики и т. д.
Не только городские, но и государственные законодательства уделяли большое внимание организации торговли, средствам обмена и монетной
чеканке, тарифам и расценкам, торговым привилегиям и, разумеется, пошлинам и всякого рода
торговым сборам, которые были важным источником пополнения казны – государственной, городской, сеньориальной.
Место торжища обычно подлежало «миру» – в
числе тех публичных мест, где действовали зако-

213

Грани средневековья

214

ны высшей юрисдикции. Многие государи брали
рынок того или иного города под покровительство «королевского мира», под свою верховную
охрану. Одновременно торговля подвергалась
жесточайшей регламентации со стороны королевской власти, сеньоров и самих городов: строго определялись сезоны, месяцы, дни недели
и часы торговли, ее место и порядок ведения на
рынке и ярмарке, на пристани и в других местах.
Нередко регулировались цены, особенно на продукты питания, от подвоза которых прямо зависело существование горожан, а также разные виды
городских работ. Обычно регламентация была
направлена также на ограничение торговли так
называемых «чужаков», т. е. не жителей данного
города – в пользу его собственных бюргеров. Чужакам, прежде всего иноземцам, запрещали торговать в порту, торговать в розницу, разъезжать с
целями закупки или продажи товаров по деревенским окрестностям, провозить товар из города
в город без пошлины и т. д.
Типология средневековой торговли порождает
ряд проблем. Например, современное деление на
внутреннюю и внешнюю торговлю применительно к средним векам (во всяком случае, к классическому Средневековью) справедливо лишь в отношении ограниченного числа стран, расположенных достаточно изолированно, преимущественно
островных или полуостровных. Нечеткость государственных границ (как, нередко, и состава
государств), разобщенность областей и районов
внутри каждой страны и самих городов делали

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

«чужаком» в городе любого человека, который в
нем не жил постоянно. Соответственно «внешней
торговлей» становился обмен с любыми субъектами, не относящимися к местному бюргерству
(или к «своим» господам).
Различение типов торговли в ту эпоху возможно, скорее, по другим признакам: 1) торговля
граждан города с местными жителями, соседями;
2) то же – с теми, кто не является местным бюргером (крестьяне, жители соседних городов и т. д.);
3) торговля подданных государя этой страны или
области с иноземцами; 4) характер торгового ассортимента, тем более что многие торговцы специализировались на известных видах товаров;
5) протяженность торгового маршрута; 6) формы
и степень регулирования; 7) формы, типы организации.
Большинство этих признаков обычно сочетались. Так, предметы повседневного спроса имели хождение преимущественно в ближайшей и
местной торговле, хотя фигурировали и в дальней (зерно, соль, вино, красители, хмель и др.).
Для дальней торговли были больше характерны
предметы узкого спроса и высокой цены, а также
весьма разнообразные виды товариществ. Обычно приграничная «зарубежная» торговля отвечала принципам и ассортименту ближних связей (и,
заметим попутно, играла большую роль в вопросах
войны и мира между ближайшими соседями). А
торговля между отдаленными территориями одной страны во многом велась по правилам «большой» дальней торговли, с ее высокими ценами

215

Грани средневековья

216

и прибылями, жесткой коммерческой и охранительной организацией торговцев и т. п. Обычно
дальняя (крупная) и местная (мелкая) торговля
подвергались и разным мерам регулирования.
Уже в раннее Средневековье в международной
торговле Западной Европы начали формироваться две торговые зоны.
Первая – средиземноморская, с обширными
античными традициями внутризонального товарообмена. В этой зоне страны европейского юга –
будущие Испания и Португалия, Южная и Центральная Франция и Италия, а также, конечно,
Византия активно торговали между собой, с Северной Африкой, черноморско-азовскими портами и Азией. Этот торговый регион пережил ряд
подъемов и спадов, связанных, в частности, с движением арабов или норманнов, крестовыми походами, захватами турок, но неизменно сохранял
мощный потенциал. Изначально в ту эпоху ведущие позиции в торговле южной зоны занимала
Византия; она стояла на вершине торгового треугольника: Ближний Восток – Константинополь –
Западная Европа. В IX–X вв. большое значение
имела торговля итальянского города Амальфи.
Его кодекс морского права (Tabula amalphitensis) – один из принятых в христианском Средиземноморье. Однако после IV крестового похода
и, особенно заметно, с середины XIII в., поднялась соперница Византии – республика Венеция.
Венеция, а затем Генуя, Пиза заняли лидирующее
положение в средиземноморской торговле. Через генуэзские колонии в Крыму (Сурож – Судак

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

и Кафа – Феодосия) и византийские (Херсонес)
Западная Европа была связана с черноморской и
волжской зонами торговли. Одновременно усилились товарные потоки в направлении Западного Средиземноморья, где заметную роль играли
Марсель и Барселона.
Со второй половины XIII в., с образованием
огромной монголо-татарской империи, итальянские города установили новые прямые связи с
Востоком, вплоть до Индии и Китая. Остров Кипр
служил перевалочным пунктом на путях в ближневосточные страны.
Торговое соперничество Венеции и Генуи не
раз приводило в конце XIII–XV в. к столкновениям, вплоть до морских сражений. В конечном счете, верх взяла Венеция. В 1365 г. она присоединила остров Корфу, в XV в. покорила материковые
города Падую, Брешию и Бергамо. Расположенная на 60 островах, она не только в торговом, но и
в политическом отношении стала поистине большой по значению морской империей Срединного моря. Цепь ее торговых постов протянулась к
Леванту. Хотя население Венеции (вместе с предместьями) составляло не более 150 тыс. жителей,
они инвестировали в торговлю до 10 млн. золотых
дукатов и в начале XV в. получали до 2 500 000 дукатов от своей дальней торговли.
В торговле на Черном море, с портами Крыма и
Кавказа, Генуя во второй половине ХШ в. одержала верх над Венецией, но впоследствии последняя
добилась у Византии права свободной торговли и
на Черном море.

217

Грани средневековья

218

Из Леванта и через Левант везли перец, пряности, лекарственные и косметические средства,
шафран и другие красители, шелк, квасцы, дорогую древесину и драгоценные камни, сухофрукты
и т. д. Из черноморско-азовских районов вывозили также рыбу и икру, хлеб, мех, воск и, особенно, рабов, которых отправляли на Восток. Туда
же устремлялся из Европы поток других товаров:
толстые сукна, янтарь, меха, железо, олово, свинец, медь, изделия из металлов.
Но в целом для южной торговой зоны и, в первую очередь, торговли с Левантом была характерна большая роль «красного» (ткани) и «легкого»
(пряности) товаров, предметов узкого спроса,
особенно верхушечного, в том числе предметов
роскоши. Именно поэтому левантийская торговля создавала сверхприбыли. Но с XV в. особенно расширилось циркулирование внутри южной
зоны таких повседневных товаров, как зерно,
соль, шерсть, иголки, ножи, шпоры, вино. Из
Южной Италии, например, сельскохозяйственные продукты шли в Центральную и Северную
Италию, Далмацию, Прованс, Испанию и Византию. С XII в. активизировались связи с Северной
Африкой, появились первые договоры о «мире и
торговле» между городами Северного Средиземноморья и государствами Магриба. Если в Леванте особенно активными были итальянские купцы,
то в Северной Африке такую роль играли купцы
из Южной Франции. Но в торговом освоении Африки очень сильными были позиции Лиссабона и
вообще Португалии, особенно с XV в. Многие тор-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

говые города Европы держали в Лиссабоне своих
представителей (фáкторов).
Во второй половине XIV в. средиземноморская
торговля стала сильно страдать из-за пиратов,
против которых неоднократно направлялись экспедиции Генуи, Каталонии, южнофранцузских
городов.
Благодаря посредничеству Венеции Левант
был связан с торговыми городами, в том числе
ганзейскими, ярмарками в Брюгге, а также с Лондоном и Саутгемптоном в Англии. Войны с турками, а затем перемещение торговых путей на запад
способствовали упадку Венеции. Но это – уже в
XVI столетии.
С захватов арабов и с эпохи викингов (а во многом, благодаря им) и затем особенно, с XIII в. повышается в южной торговле и роль Северной Европы, куда подчас уходило до 9/10 левантийских
пряностей. Одновременно обнаруживается все
более растущее значение северной торговой зоны
как таковой.
Северная торговая зона охватывала страны Балтии и Северного моря, Северо-Восточной Атлантики: Англию, Фландрию и Брабант, Северные
Нидерланды, Северную Францию, Северную и
Центральную Германию, Прибалтику, Русь, Данию, Швецию и Норвегию. В торговле северной
зоны основное место занимали «тяжелые» (рыба,
соль, зерно, корабельный лен, металлы и изделия из них) и «красные» (сукна, шерсть) товары, а
также лен, пенька и воск. Здесь с ХШ в. в торговле
доминировали северогерманские города, купцы

219

Грани средневековья

220

которых объединялись в Немецкую Ганзу, состоявшую из нескольких независимых групп.
Между южной и северной торговыми зонами
существовала регулярная связь через альпийские
перевалы, особенно Сен-Готард и Бреннер, затем
по Рейну и другим великим рекам, где все города
были втянуты в торговлю. Из сухопутных трансевропейских маршрутов были известны «дорога
франков», которая соединяла Сиену и другие итальянские города с Францией, путь из Каталонии
в Брюгге и др. В конце XIII–XIV в. расширилась
связь юга и севера – очень важный путь по морю
через Гибралтар. В трансрегиональном обмене
большую роль играла такая древняя форма торговли, как ярмарка – сезонное широкое торжище,
которое служило целям и оптовой, международной, и местной торговли (см. ниже).
Межрегиональные и общеевропейские торговые связи были важнейшим каналом материальных и духовных заимствований, обмена опытом.
Их роль в области взаимодействия культур трудно
переоценить.
О местной торговле, как уже упоминалось, к
сожалению, мало сведений. Однако не раз высказывалось предположение, что именно в местной
торговле обращались основные массы товаров и
реализовывалось влияние товарного обращения
на характер производства. Местная торговля также сосредоточивалась преимущественно в городах. Но во многих случаях она велась параллельно
в городе и на сельских торжищах, которые хотя и
уступали городским рынкам по регулярности и

91

Кроме того, в самом городе масса людей так
или иначе участвовала в обслуживании торговли:
моряки, грузчики и т. д. Нередко эти люди и сами

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

значимости, но принимали на себя значительную
долю товарных потоков повседневного значения.
Этот вариант был характерен для северной торговой зоны, прежде всего Скандинавии, Британских
островов, большинства германских земель. Политика городов и королевской власти в отношении
сельской торговли была жесткой: города боролись
за свою монополию в этой области, государство
заботилось о соблюдении пошлинного режима. В
местной торговле оборот товаров шел между городом и деревней и между соседними районами.
Продовольствие, фураж, ремесленное и бытовое
сырье предлагались здесь в обмен на другие товары этого рода, ремесленные изделия и деньги.
Подавляющее большинство мелких и немалое
число средних городов выросли благодаря местной торговле.
Значительный интерес представляет социальная характеристика феодального рынка. Какие
группы населения непосредственно были представлены в товарообмене? Совершенно очевидно,
что уже с начала Средневековья все более расширялась категория и усиливалась роль профессиональных торговцев. Вместе с тем их число в общем
составе торговавших лиц было ничтожным, так
как основную массу товаров сбывали их непосредственные производители – крестьяне, ремесленники, рыбаки, мелкие торговцы, промысловики,
а также господа-рентовладельцы (в том числе монастыри и корона) через своих служащих91.

221

Грани средневековья

222

Социальный характер субъектов рынка, рыночные связи оказывали огромное воздействие
на судьбу крестьянско-сеньориальных отношений. Они сказались, уже с XIII в., особенно в период после «аграрного кризиса» XIV–XV вв., и на
эволюции поместного хозяйства, сеньории в целом. Там, где господа предпочитали сами сбывать
через рынок продукты домениального хозяйства
и рентные поступления, – там сохранялись натуральные повинности, возрождались или складывались заново сами «феодальные» формы крестьянской зависимости и обязательств: барщина,
личная крепость и т. п. Это было особенно характерно для Восточной и Северной Европы, для Заэльбской Германии, но также для некоторых территорий европейского Запада и Юга. Напротив,
там, где рыночные связи осуществлялись через
крестьян, ускорялась коммутация ренты и ослаблялась либо вовсе исчезала личная зависимость
крестьян.
Деньги все активнее участвовали в обращении товаров, причем играли в нем разнообразную
роль: как платежное средство, как всеобщий эквивалент и мера стоимости и, наконец, как особый товар.
подрабатывали торговлей, вкладывая средства в
торговые операции, торгуя по мелочам. Торговлей
же нередко подрабатывали замужние горожанки
(например, продавая сваренное ими пиво). Обо всем
этом известно из городских постановлений, запрещающих торговые операции горожан, не зарегистрированных в качестве торговцев или ремесленников.

92

Известно, в частности, что купцы предпочитали в своих расчетах слитки драгоценных металлов
из-за постоянной порчи монеты.

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

В средние века – в деревне особенно, но, вероятно, также на всех ярмарках – долго и часто
практиковался прямой обмен товара на товар,
когда деньги в их монетной форме использовались только для уравнивания счетов. В большой
торговле в качестве «крупных денег» были в ходу
слитки драгоценных металлов, чаще всего серебра, которые оценивались по весу92. Первые золотые монеты (дукаты, затем цехины), необходимые при крупных сделках, были отчеканены
Генуей (начало XIII в.), Флоренцией (1250), Венецией (1284). Сохранились прямые доказательства того, что в качестве денег в некоторых местах
использовались ходовые товары. В Скандинавии,
согласно областным законам, такими деньгами
еще в XIII в. могли служить быки, штуки сукна, в
том числе домотканого, бруски железа. В городах,
однако, обычно применялись монеты, и обилие
мелкой монеты свидетельствует о размахе розничных сделок, торговли предметами повседневного, бытового спроса.
Чеканенные монеты как товар ввозились
обычно в страны и на территории, где ощущалась
нужда в драгоценных металлах. Подчас они использовались на новом месте в качестве монетного сырья, шли по весу и поступали в перечеканку.
Но более важным моментом торговли деньгами
является уже рано возникший в профессиональной среде рынок собственно денег, в том числе

223

Грани средневековья

224

монет. Это, прежде всего, обменные операции.
Ведь каждый вольный город, епископ, граф, не
говоря о короле, чеканил свою монету, разнообразие монет было чрезвычайным и требовались
особые менялы для перевода денег в те, которые
имели хождение в нужном купцу пункте. Функции менял постепенно расширялись и усложнялись. Они занимались и переводом денежных
сумм со счета на счет (начало чему положила Венеция), причем расписка, выдаваемая в данном
случае, играла по существу роль векселя. Перевод
денежных средств производился подчас на очень
большие расстояния, что подразумевает наличие
филиалов меняльно-банковского дома. Наконец,
деньги использовались в качестве кредитного
средства – под расписку или залог (товары, недвижимость и т. п.). Торговый кредит имел всеобщее распространение в сфере оптовых сделок и
дальних поездок. Особенно частыми были короткие ссуды, в пределах 3–9 месяцев, которые обеспечивали быстрое обращение капитала.
Сам термин капитал (capitale, от латинского
caput, голова) появился впервые в Италии примерно в XII–XIII вв. и в XIV в. получил там широкое употребление в значениях: ценности; запас
товаров; масса денег; деньги, приносящие процент. Он встречается у Боккаччо и других авторов. Известный сукнопромышленник и торговец
из г. Прато (около Флоренции) Франческо Датини в 1399 г. писал об обеспечении «под капитал» (il capitale). Из Италии термин распространился в Германию и Нидерланды, затем попал во

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

Францию. Постепенно он свелся к обозначению
денежных средств купца или купеческого товарищества. Купцы, промышленные предприниматели, вообще «деловые люди» стали различать основной капитал (движимое и недвижимое
крупное имущество, средства труда и природные
богатства) и капитал оборотный, который использовался в сферах производства и обращения
(прежде всего товары и сами деньги). В числе характерных особенностей основного капитала той
эпохи было очень слабое включение в него земли,
земельной собственности.
Денежный кредит предоставлялся обычно под
10% годовых или 2,5% на три месяца, но были
возможны и более высокие, ростовщические условия. Денежный кредит вообще смыкался со
ссудно-ростовщическими операциями, т. е. торговлей деньгами. Одной из форм кредитования
была продажа или купля товаров в кредит. Существовала, в частности, особая «морская ссуда», которая давалась под очень высокие проценты, так
как могла быть возвращена только в случае благополучного возвращения должника.
Общеизвестна роль в средневековой торговле
XIV–XV вв. специальных банковских контор, особенно «ломбардцев», которые соединяли банковское и ростовщическое дело; последнее обычно
маскировалось, так как церковь запрещала давать
в долг под проценты (что не мешало монастырям
широко заниматься ссудными операциями, притом зачастую под залог земли). Банкиры наживали свой капитал, прежде всего, именно в сфере

225

Грани средневековья

226

ссудных операций. Во многих случаях владельцы
денежного капитала – банкиры сочетали торговлю деньгами с оптовой торговлей другими товарами и вкладывали средства в крупные предприятия типа горно-плавильных (яркий пример – дом
Фуггеров).
В принципе банки существовали издревле.
В средние века, в частности, во Флоренции, они
возникли, скорее всего, из взаимных услуг торговых компаний и сообществ (крупные торговые
и банковские компании в этом городе известны
уже с XIII в.). В XV в. появляются государственные
банки в Барселоне, в Генуе. Там не занимались
займами и авансированием, но лишь переводом
денег со счетов. Главенствовал принцип, что
деньги не могут быть «мертвыми», они должны
быть все время в обороте.
Возможно, по этой причине торговые маршруты, как правило, были замкнутыми: из Любека
в Стокгольм или из Ревеля в Або и обратно, из Венеции в Александрию и обратно. Привезенные в
Византию с Востока тюки с пряностями, перцем,
снадобьями, шелками реализовывались на «немецком дворе», откуда через ганзейских купцов
они поступали в Скандинавию, Прибалтику и
Русь, а оттуда везли на юг сельдь, медь, бруски железа, воск, меха, янтарь и т. д. За сезон купец из
Любека совершал несколько рейсов в Стокгольм,
Лондон, Або или Ревель (Таллинн), что давало
его капиталу быстрый оборот. Прибыль обычно
нарастала от возвратной фазы, когда полностью
учитывался местный спрос.

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

Торговые пути являлись одной из главных
сложностей средневековой торговли. Сухопутные
дороги были предметом заботы властей, которые
мобилизовывали местные общины на сооружение
и ремонт дорог и мостов (побудительные мотивы
властей здесь были, прежде всего, административными и военно-строительными). Несмотря на
это, дороги оставались в подавляющем большинстве случаев неухоженными, плохо оборудованными; кроме того, на них располагалось множество таможен. Все это делало сухопутные дороги
малоэффективными для торговцев. Однако все
же основную массу товаров, особенно в местной и
ближней торговле, перевозили больше по суше,
особенно после изобретения усовершенствованной конной упряжи, прежде всего плечевого хомута, что произвело «тихую революцию» в сухопутных грузовых потоках. Известны и очень далекие сухопутные маршруты, например, в торговле
через Северное Причерноморье, которую вели
Византия и Венеция с Ближним Востоком и ЮгоВосточной Азией; из Причерноморья, в частности, перегоняли крупный рогатый скот даже на
бойни Италии.
Широко использовались, в том числе и крестьянами, передвижения и перевозки по рекам
и каналам. Такие реки, как Рейн, Луара, Марна,
Сена, Уаза, По, Темза, Днепр, Волга были подлинными торговыми артериями. Что касается морских перевозок, то здесь господствовал каботаж,
и везли товары, прежде всего, купцы-оптовики.
Впрочем, с XIV в. странствующие крупные тор-

227

Грани средневековья

228

говцы встречались все реже: путешествовали от
пункта к пункту только товары с сопровождающими доверенными людьми, а не сами купцы.
В каждой из двух основных торговых зон сложились свои типы судов. В Средиземном море
ходили длинные корабли с треугольным («латинским») парусом, заимствованным позднее
северянами. Венецианские «круглые» торговые
галеры (с начала XIV в.) водоизмещением в 100,
а затем 300 тонн, ходили на веслах и под парусом. Генуэзские караки, охраняемые лучниками
и пращниками, в XV в. брали на борт 1000 тонн
груза и более. Португальские баркасы и каравеллы
с двойным парусным оснащением, «фландрские
галеры» (для плавания во Фландрию), позволили
южной торговой зоне установить прямую связь с
северной торговой зоной. Первой путь во Фландрию, в Брюгге, через Гибралтар проложила Генуя. Северные корабли были преимущественно
«круглыми»; они обшивались досками внахлест и
несли квадратные паруса, что, в свою очередь, заимствовали южане. В начале XV в. португальская
каравелла несла уже две мачты – с квадратными и
треугольными парусами – и имела нашитые внахлест борта. Ганзейские когги и нефы заходили и
в Средиземное море. Обычно торговый корабль
брали на паях, нанимая слуг, команду и офицеров-моряков – лоцмана, боцмана, капитана. Иногда капитаном был один из пайщиков.
Наем корабля был одной из форм кооперации
в области торговли, которые были весьма разнообразными. Но начать все же следует с такой орга-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

низации, как гильдия или братство. Гильдии торговцев в еще большей степени, чем ремесленные
цехи, были распространены в городах Западной
Европы. Гильдия могла объединять торговцев одного ранга, скажем, крупных торговцев-оптовиков или судовладельцев, или, в небольшом городе, всех торговцев; или торговцев известными товарами, например, суконщиков или виноторговцев; или лиц, торгующих в определенном, общем
для них месте: часто каждый торговец, особенно
купец, имел свой ареал разъездов, привычные места получения и сбыта своих товаров. В последнем
случае гильдия смыкалась с компанией. Каждая
гильдия имела своего святого покровителя, свой
алтарь или даже церковь, помещение для общих
собраний. В гильдии были выборные должностные лица, которые наблюдали за соблюдением
гильдейского устава, где важное место занимали
пункты о взаимопомощи при кораблекрушении,
потере товара, гибели кормильца – главы дома.
Помимо гильдии и наряду с ней, в средневековой торговле бытовали и другие формы объединений, часто связанные между собой. Некоторые
из них ведут историю издревле. Так, по торговым
путям, на местах своих обычных стоянок купцы
нередко строили свои церкви, чаще всего Св. Николая, почитаемого покровителя странствующих,
особенно по морю («цепь» таких церквей или их
останков на побережьях Северного и Балтийского
морей и дальше в Северо-Восточной Европе служит сегодня для исследователей ориентиром при
реконструкции торговых маршрутов в этом реги-

229

Грани средневековья

230

оне). Церкви служили для них центром общения и
объединения. Обычно приезжие купцы селились
в других городах, в чужих странах разбросанно в
гостиницах, у местных жителей, у своих компаньонов, агентов или партнеров и т. д. А в ряде случаев, когда в ходе торговых отношений, в результате их регулярности и масштаба, в тот или иной
чужой город постоянно попадали значительные
группы купцов-земляков, они образовывали там
компактные поселения, занимая особый квартал
или улицу. Так возникало фондако – торговая колония, земляческое объединение купцов – выходцев
из одного города, из одного района и даже страны. В рассматриваемое время известными земляческими объединениями были, в частности, «немецкие дворы»: «Петровский двор» в Новгороде,
«Немецкий мост» – в Бергене, Венеции (Fondako
dei Tedeschi, с 1228 г.), «Стальной двор» (Steelyard,
1260) немецких купцов в Лондоне, там же подворья Любека, Гамбурга и фламандцев, многочисленные колонии итальянских купцов в Париже
(конец XIII в.), в Севилье и Лиссабоне, на Востоке, колонии купцов-иноземцев в Брюгге (немецкая – с середины XIII в., гасконская, испанская,
венецианская, генуэзская, португальская и др.),
организации английских купцов в Пруссии и в
ганзейских городах (с 1404 г.), в Зеландии, Голландии, Брабанте и Фландрии (с 1407 г.), в Норвегии, Швеции и Дании (с 1408 г.). Фондако были
распространены и в торговле с Левантом в период
ее расцвета (до конца XIV в.). Купеческие землячества образовывали фондако и на шампанских

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

ярмарках, которые передвигались из города в город вслед за ярмаркой (см. ниже).
Фондако включал жилые помещения, административные центры, склад, гостиницу, нередко торговые ряды и церковь. Колония имела
самоуправление, жила по законам своего города
и обычаям своей страны и обладала известными
привилегиями на торговлю в данном пункте. В
принципе приезжие купцы, которые жили в фондако, вели дела самостоятельно, но иногда принимали уставы колонии, регулирующие их торговлю и быт. Там, где не было колонии, интересы купцов-соотечественников защищали особые
консулы, связанные с их родным городом. С XIII
в. эту должность ввела Барселона, и к концу XV в.
барселонские консулы трудились уже в 50 средиземноморских пунктах, где, вероятно, возглавляли купеческие колонии.
Другой формой купеческих объединений
были сухопутные и морские караваны и конвои
(караваны с охраной), которые обеспечивали безопасность торгового предприятия и обычно регулярно курсировали каждую навигацию. Хорошо
известны, в частности, караваны итальянских и
ганзейских купцов. В таких объединениях сотрудничество строилось обычно на паях, т. е. они
были предшественниками акционерного общества. Впрочем, паевое товарищество было распространено и в производстве: мельничном деле,
горнорудном и металлургическом производстве,
соледобыче и т. д., где нередко был задействован
и купеческий капитал.

231

Грани средневековья

232

Достаточно рано возникли и различного типа
торговые компании. Торговая компания – это организация торговцев, преимущественно купцов,
занятых во внешней или дальней крупной торговле, с разделом прибылей между участниками пропорционально вложенному капиталу (см. ниже).
Крупные торговцы редко ограничивали свою
деятельность только сферой обмена. Они занимались ростовщичеством, эксплуатацией недвижимости в городе и вне его стен, операциями морского фрахта, вкладывали деньги в ремесленное производство, организовывали промысловые артели.
Практически все купцы имели земельные владения, подчас за пределами округи своего города.
Земля служила гарантией платежеспособности,
эксплуатировалась и как источник феодальной
ренты, поставщик продовольствия для купеческого дома, место отдыха, способ сохранения капитала в условиях многих превратностей судьбы и,
конечно, канал связи с землевладельцами высших
социальных групп, что способствовало и деловым
контактам, и повышению социального статуса деловых людей. Хотя доход от земли был меньше,
чем от торговли (обычно не более 7—10%), но он
был стабильным. Чем богаче был купец, тем более
многообразной была его деятельность, более широкими – деловые и социальные контакты, но, как
ни парадоксально, тем более замкнутой, тесной,
элитарной была непосредственная среда, в которой он вращался, его «общность».
Такой «коммерсант», «бизнесмен» был совершенно особым типом человека: инициативный,

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

предприимчивый, подвижный, с острым умом и
обширным опытом, хорошо знающий различные
языки. Купцы обычно наследовали свой статус.
Изначально они выходили из слоев бюргерства
(один из немногих известных примеров видных
купцов-предпринимателей, вышедших из среды
крестьян, – история тех же Фуггеров, семья которых проделала путь от села под Аугсбургом, через
ремесло ткача бумазеи в этом городе – к огромной
фирме). Их образ жизни был подвижным.
Однако уже с XIV в. крупный купец большую
часть времени оставался в своей главной конторе и деятельно управлял своими помощниками и
служащими, в том числе доверенными агентами
(нередко это были молодые родичи и младшие
компаньоны) в городах – торговых партнерах.
Он контролировал сделки и счета, вел обширную деловую переписку. Как правило, крупные
купцы входили в патрициат, в правящие слои
города, особенно торгового, заправляли его делами, представляли его интересы, что успешно
использовалось ими в интересах коммерции, вообще «дела». Такие купцы постепенно получали
дворянство, нередко роднились со знатными господами. Во многих городах северной торговой
зоны ведущими купцами были иноземцы, итальянцы в Англии XIII–XIV вв., немцы – в Дании,
Швеции, Норвегии XIV–XV вв., долго – в Прибалтике; их превалирование продолжалось до
того времени, пока в этих регионах не усилилось
и в полный голос не заявило о себе национальное купечество.

233

Грани средневековья

234

Торговля и деятельность торговцев стимулировали формирование в городах прослойки служащей интеллигенции: юристов, нотариусов,
архивариусов, экспертов, преподавателей. Сами
купцы вели обширную документацию. Известное представление об этом дают сохранившиеся
архивы, в частности, тысячи писем Франческо
Датини из Прато, которые обнаруживают его обширные торговые связи; или документы флорентийца Джанфильяцци, деловые связи которого во
второй половине XIII в. тянулись через Альпы – в
Дофине, в долину Роны, а на западе – к Монпелье и Каркассону; или архив семьи Мандуэлей из
Марселя от первой половины XIII в., в котором
сохранялись документы о коменде, доверенности,
долговые обязательства, акты купли-продажи,
судебные решения, касающиеся торговли; архивы Симона Руиса из Вальядолида; француза Жака
Кёра, немецких купцов – Кёрблеров, Фуггеров,
Паумгартнеров (XI – начало XVI в.) и др.
Торговцы, в первую очередь купцы, были в
высшей степени заинтересованы в светском обучении. Будущие купцы во Флоренции XIV–XV вв.
(но, вероятно, и раньше) изучали арифметику,
счетоводство, ведение торговых книг; затем они
иногда переходили в университет, например Болонский, чтобы изучить право. Потом наступало
время практики в лавке отца, в торговых путешествиях, в одном из филиалов семейного торгового
дома. Ганзейские купцы с XIII в. в основном уповали на практическую подготовку, а своих детей и
учеников с 12—14 лет отправляли в свои дальние

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

конторы. В первой половине XIV в. появляются
торговые руководства.
Торговая корреспонденция, включавшая массу ценной для купца информации – от курса денег
и цен до политической ситуации – представляла
интерес и для властей. Не случайно путешествующим торговцам нередко доверялись правительством поручения дипломатического и агентурного характера. Немало купцов использовались
государями и местными правителями как финансовые советники и управляющие финансами, таможенные откупщики, кредиторы короля.
Многие купцы хорошо знали литературу и пописывали сами, разбирались в искусстве, дружили с гуманистами.
Конечно, масштабы, роль торговли и купечества в жизни средневекового общества не стоит
абсолютизировать. Господство натурального хозяйства, слабость техники обмена, средств и путей
сообщения, сословные привилегии, феодальный
сепаратизм, масса таможен и торговых сборов,
наконец, пираты на море и разбойники на суше –
все эти общеизвестные обстоятельства тормозили
товарообмен и сужали его воздействие на социальную систему.
Однако и при этих условиях роль торговли
была чрезвычайно велика. Она способствовала росту самого купечества и, безусловно, успешному и
относительно быстрому экономическому развитию
Западного региона: создавала прочные хозяйственные связи, социально-экономическое взаимодействие отдельных отраслей производства,

235

Грани средневековья

236

районов, деревни, города, замка, монастыря, разных сословий. Этот (по удачному выражению К.
Маркса) «общественный обмен веществ» – стал
через товаризацию хозяйства и социальную перестройку – важнейшим фактором развития всей
средневековой системы. Отметим здесь некоторые наиболее примечательные моменты.
Торговля в те времена еще далеко не полностью
отделилась от других видов деятельности. Как уже
упоминалось, наряду с профессиональными торговцами на рынок обычно выходили сами производители товаров: городские и сельские ремесленники, промысловики, крестьяне, а также
господа – дворяне, церковнослужители и церковные учреждения. Королевская семья и коронные
учреждения имели в городах лавки и сдавали в
аренду недвижимость, отправляли свои товары
на ярмарки и базары, строили и эксплуатировали
корабли, имели торговых агентов, поставщиков
и скупщиков из числа богатых горожан, обычно
купцов. Постоянными участниками рыночных
сделок были крестьяне, которые нуждались в ряде
городских товаров, в деньгах для уплаты ренты и
государственных налогов. Они поставляли городу
ремесленное сырье и продукты питания: ведь при
всем полуаграрном характере массы мелких городков общая нужда горожан в продовольствии,
фураже, топливе удовлетворялась за счет их собственного труда в лучшем случае только на треть.
В результате деревня все больше втягивалась
в товарно-денежные отношения. Как хорошо известно, это приводило не только к росту денежного обращения (и отношений вообще), не только к

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

мобилизации товарооборотом новых источников
и центров сырья и сбыта, но и к развитию нового
типа деревенского производства, а именно торгового. Важный показатель этого процесса – специализация на монокультурах: выращивании хмеля
или красителей (дрок, марена, вайда), виноградарстве, шерстяном овцеводстве, молочном животноводстве, льноводстве и многом другом.
Прямое влияние товарно-денежные отношения, непосредственно торговля оказывали на крестьянско-сеньориальные отношения и поместную
систему. Это особенно сказалось в период известного аграрно-демографического кризиса XIV–
XV вв. Тогда европейская деревня перестроилась
таким образом, что общество, сохранив принципы феодальной социальной стратификации, одновременно создало новые, перспективные формы хозяйственных и социальных отношений.
Там, где складывался емкий рынок сельскохозяйственных продуктов, их сбыт брали на себя
рентополучатели. При этом типе товарных связей действовали два варианта развития структуры
поместья. При первом варианте домен ориентировался на товарное производство. Здесь, в свою
очередь, были возможны два пути эволюции поместного хозяйства и строя. Так, например, в ряде
районов Англии новое поместье ориентировалось
на интенсификацию домениального хозяйства
и наемный труд. В Юго-Западной Германии на
территориях с монокультурами (в частности, овцеводством) сельское хозяйство также стало ориентироваться на труд арендаторов, издольщиков и
наемных рабочих. Все это ставило традиционных

237

Грани средневековья

238

крестьян вне поместья, резко сокращало их слой.
Напротив, в Северной и Восточной Германии
укрупнившиеся домены опирались на труд зависимых крестьян, и там действовала тенденция к усилению этой зависимости, что, в конечном счете,
(уже на следующем этапе) привело к так называемому вторичному закрепощению крестьян (попытки
такого рода имели место и в Англии, и в Швеции –
впрочем, не реализованные). При втором варианте
домен практически разрушался, его земля раздавалась в держания под смешанный, в значительной
мере натуральный оброк; последний и сбывался
рентополучателями на рынке. При этом крестьяне
нередко обретали личную независимость.
Другой тип развития товарных связей был характерен для районов с преобладающей денежной
рентой. Тогда труд и риск, связанные с реализацией продуктов на рынке доставались на долю
самих крестьян. Так было, например, во многих
районах Франции, что способствовало сохранению, даже усилению там мощного крестьянства и
массы мелких крестьянских хозяйств.
В большинстве стран Западной Европы были в
разной мере представлены оба типа и все варианты товарных связей деревни с рынком, равно как
обе формы ренты (примерно пополам). Так или
иначе, это вело к товаризации сельского хозяйства, складыванию иных внутрипоместных отношений, новой структуры или новой ориентации
вотчины, к разного рода изменениям в положении основного по массе слоя населения того времени – крестьянства. На некоторых территориях,

93

Очевидно, что речь здесь идет не об аграрных
городах, жители которых вообще были заняты почти исключительно сельским хозяйством – товарным
и, как правило, экстенсивным.

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

например, в Южной и Центральной Италии, где
города вывозили сельскохозяйственную продукцию по всему Северному Средиземноморью (в Северную Италию, Далмацию, Прованс, Византию,
Испанию и др.), сам город непосредственно участвовал в решении крестьянских судеб. Он освобождал, в частности, крестьян от некоторых тяжких форм личной зависимости или выкупал сервов у сеньоров («Райская книга» Болоньи, 1257;
Флоренция, 1280-е гг.), культивировал в деревне
испольную аренду и наемный труд.
Важным побудительным мотивом здесь было
расширение землевладения самого города и горожан.
Историки давно отмечают, что процесс включения состоятельных горожан, прежде всего тех же
купцов, судовладельцев, банкиров в землевладельческие структуры был характерен практически для всех крупных и средних городов Западной
Европы. Состоятельные люди вкладывали в землю прибыль от торговли и других городских занятий, усматривая в приобретении недвижимости
гарантию сохранения своих средств в ненадежных
условиях того времени. Вообще землю в городе и
городской округе имели многие горожане, чаще
всего используя ее для производства продуктов,
необходимых для личных нужд, но также и для
сбыта на местном рынке (огородные культуры,
красители и др.)93. Но при этом развивалось также

239

Грани средневековья

240

городское землевладение сеньориального типа,
с зависимыми крестьянами и товарным использованием рент. Этот процесс шел параллельно с
аноблированием городской верхушки и ее сращиванием с собственно феодальной элитой. Однако он далеко не всегда способствовал перестройке феодального поместья. Став сеньорами, горожане зачастую оказывались сторонниками самых
консервативных внутрипоместных отношений.
Характерной чертой товарной перестройки
сельского хозяйства было усиление динамики самой земельной собственности, ее мобилизация и
постепенное включение в товарное обращение.
Продажа и залог (с последующим переходом к
кредитору) крестьянских держаний, освобождение крестьян без земли приводили к разорению
крестьянства, вынужденному уходу многих селян
из деревни, что отразилось в чрезвычайно жестоких законах против бродяг, которые начали приниматься уже в XIV–XV вв. по всей Западной Европе. Другая часть крестьян переходила на положение арендаторов или наемных рабочих.
Все большую подвижность постепенно приобретала и крупная земельная собственность. В период аграрного кризиса часть господ разорялась,
за их счет укрупнялись и концентрировались владения тех, кто сумел выйти из кризисной ситуации. Место тех, кто уже не мог нести рыцарскую
службу, занимали новые господа, в том числе из
горожан. Одновременно произошли изменения
и в характере межсеньориальных обязательств.
Рыцарская служба под воздействием все тех же

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

товарно-денежных отношений заменяется фьефрентами и просто оплатой, что, с одной стороны,
способствовало переходу феодальной земельной
собственности из условной в полную форму, с другой – стимулировало развитие наемных армий.
Topговля играла все большую роль и в развитии средневековой промышленности, различных
ремесел. Один из важных моментов здесь – возможность доставки сырья издалека, следовательно, отрыв производства от сырьевой базы. Эти
факторы – обмен (спрос), ассортимент, производство – теснейшим образом связаны между собой. Так, расширение с конца XII–XIII в. рынка
сукна привело к расцвету сукноделия; это подняло спрос на красители, что побудило увеличить в
ряде районов производство вайды, марены, крапа;
например, во второй половине XIV и в XV в. лишь
в окрестностях города Эрфурта 80 деревень специализировались на производстве вайды. Спрос
на рафинад, ввозимый Венецией с Востока, побудил ее создать обширные плантации сахарного
тростника на Кипре. Благодаря подвозу на побережье Сконе ганзейскими караванами бискайской и другой южной соли там стал возможным
взлет сельдяного промысла. За счет английской
и испанской шерсти-сырца и северофранцузской
вайды расцвели итальянское и нидерландское
сукноделие. Чешское и саксонское серебро участвовало в монетном и ювелирном производстве
по всему европейскому Западу, и не случайно эти
промыслы были на подъеме. Бочары и мисочники Любека работали с древесиной, доставляемой

241

Грани средневековья

242

морем с севера, и стимулировали тем самым скандинавский лесной промысел, и т. д.
Работа с привозным сырьем была возможна
благодаря расширившемуся мореплаванию, увеличению состава флота, тоннажа, размеров и оснащения кораблей, их специализации, повышению техники судовождения. Торговля в огромной
мере стимулировала развитие средств и путей сообщения, прежде всего водных. А последние потребовали новых верфей, портовых сооружений,
мостов, постоялых дворов, заготовки парусины,
корабельных гвоздей, веревок, лесоматериалов,
конской упряжи и многого другого.
Увеличение рыночного спроса на ряд товаров
совершенствовало их производство, в частности,
энергетическую базу. Уже в XII–XIII вв. произошла своеобразная революция в механике – резкий рост числа и объема водяных и ветряных
мельниц. Затем появились специализированные
мельницы – лесопильные, мукомольные, сахарные, сукновальные, руднообогатительные, позднее бумажные.
Уже говорилось о невероятной активности
торговцев, которые заправляли городскими делами, выступали от имени бюргерства в сословных
учреждениях, финансировали королей, выступали их советниками, выполняли деликатные агентурные и дипломатические поручения. Всегда в
движении, они разведывали новые территории,
шли вместе с армиями, а нередко впереди них в
завоевательных походах. Они были инициаторами торговых войн – и в южной зоне (см. выше),

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

и в северной, где шла ожесточенная борьба за
господство на Балтийском море. Одной из весьма результативных форм социальной активности
купцов было их проникновение в ремесленное
производство.
В городском производстве уже с XIV в. возникли централизованные мануфактуры во главе
с предпринимателями: ткацкие, металлургические, стекольные, судостроительные, монетные,
пушечные и др. Но еще шире развивались рассеянные мануфактуры – на базе системы скупок
готовой продукции и раздачи сырья, возникшей
еще до собственно мануфактур, в том числе в деревне и в городских цехах. Так, в Париже шелкопрядильщицы получали для обработки шелк от
галантерейщика, в Лукке шелкоторговцы с 1400
г. организовали всю выработку шелковых тканей.
В результате такой практики происходит подчинение купцам независимых цехов и превращение их в рассеянные части мануфактуры; одновременно ранее независимые мастера становятся
наемными работниками этой мануфактуры. Этот
процесс, как известно, раньше всего начался в
Италии, в шерстяной промышленности, а в XV в.
Италия, Англия и Нидерланды образовали мощный «шерстяной треугольник», в котором производство сукна, шерсти и тканей вообще строилось
уже по мануфактурному принципу. Как известно,
этот принцип первоначально возобладал именно
в ткацкой промышленности – благодаря как широкому спросу на ее изделия, так и из-за своеобразия ее технологий, так как процесс изготовления

243

Грани средневековья

244

ткани распадается на множество последовательно
осуществляемых, обособленных процессов, притом требует соблюдения стандарта изделия. Соответственно здесь была особенно распространена рассеянная мануфактура (надомничество). Но
в большинстве случаев рассеянная мануфактура
сочеталась с централизованной формой, которая
обычно организовывалась на завершающей стадии производства. Во главе всего дела чаще всего
стояли купцы, сочетавшие торговлю с промышленным предпринимательством и банковско-ростовщической деятельностью.
Именно города в Италии и Англии, Фландрии
и Голландии, в Испании (Барселона) и на Балканах (Константинополь) стали базой и «рассадником» раннего капитализма. В Париже, Тулузе,
городах французской Фландрии еще в XIII в. ткачи, сукновалы, ворсильщики, красильщики подчинялись раздатчикам сырья – так называемым
суконщикам. То же можно было наблюдать в североитальянских, английских (Лондон и др.), немецких (особенно рейнских) городах с XIV в.
Примечательной чертой раннекапиталистических отношений в производстве и в соответствующей деятельности торговцев было включение в эту сферу деревни, крестьянства – за счет
сельских домашних промыслов и ремесел.
Вообще крестьяне и крестьянки ремесленничали всегда – и для нужд своего мелкого хозяйства, и для приработка. Торговцы уже давно освоили сельскую периферию как источник полуфабрикатов. Они скупали на сельских торжищах

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

и по деревням пряжу, грубые сукна, кожи и прочее, что служило сырьем для городских ремесел.
Затем система усложнилась: от скупки местных
полуфабрикатов торговый агент переходит к раздаче привозного сырья деревенским жителям для
производства все той же пряжи, ниток, грубой
шерсти и т. д. Этими делами постепенно стали заниматься целые поселения, жители которых теперь выступали в качестве кустарей-надомников,
работников рассеянной мануфактуры; обычно ее
венчали городские мастера, дорабатывающие деревенские изделия в готовый продукт, и вся организация дела принадлежала купцам. Так, торговцы Констанца, Равенсбурга, Санкт-Галлена и
других городов получали пряжу льна и бумазеи из
внутренних областей Германии и раздавали ее городским ткачам. В Тюрингии, Гессене, областях
по Нижнему Рейну под руководством купца-скупщика дорабатывались полученные в деревне красители. Во Флоренции, центре итальянского сукноделия, компании, владевшие суконными мануфактурами и занимавшиеся крупной торговлей
шерстью, в XIV в. подчинили крестьян окрестных
деревень, главным образом женщин, составлявших основную массу прядильщиков. В Брабанте,
который с XIV в. стал главным центром сукноделия Нидерландов, многие деревни превратились
в ремесленные слободы.
Формирование массы ремесленных слобод,
как и торговых местечек, стало основой новой
волны урбанизационного процесса, образования – уже с конца классического средневековья и

245

в XVI в. – массы новых, главным образом мелких
городов.
Если же расширить тему общего значения торговли в развитии средневекового общества, то здесь
необходимо отметить и ряд моментов политического и культурного значения. Первый – объединительный характер торговли. Торговая деятельность и объединения купцов создавали мощные
связи между странами и регионами, обеспечивая
многогранное взаимодействие между ними. Второй – торговля доставляла огромные пополнения
в казенные финансы, без которых была невозможна политическая централизация государств.

Грани средневековья

2. Ярмарки

246

Как известно, термин ярмарка, бытующий в
Европе с X в., происходит от немецкого наименования годичного рынка (Jahrmarkt). Другие, возможно, не менее старые названия ярмарки (messe),
иногда также fair, faire, feria – праздник связаны со
старинным обычаем приурочивать ярмарку к большим религиозным праздникам. Очевидно, что ярмарки впервые возникли как широкие сезонные
торжища, которые происходили между местными
жителями с участием купцов, желательно под защитой стен и там, где собирались значительные
массы людей. Нередко они сочетались с народными собраниями. В глазах современников ярмарки
имели большое значение, они всегда охранялись и
находились под защитой «мира», сопровождались
народными гуляньями, фейерверками. На них
были распространены азартные игры, находили

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

спрос на свои услуги гадальщики, лекари, брадобреи и зубодеры, артисты.
С X–XI вв. ярмарки распространились во всех
европейских странах. Повсюду собирались краткосрочные торжища, каждое из которых действовало в известный сезон (или сезоны) в течение нескольких дней. На многих территориях ежегодно
собиралось по несколько сезонных ярмарок, нередко специализированных: по торговле скотом
и кожами, зерном, вином, фуражом и т. д. Иногда
продавалось несколько товаров; особенно широким был ассортимент осенних ярмарок. На каждой местной ярмарке могли продаваться, помимо
продукции местного, прежде всего крестьянского производства, также товары ремесленников и
заезжих купцов. Последние нередко приезжали
издалека, привозя с собой самые разнообразные
товары. Наряду с такими местными торжищами
собирались крупные региональные и международные ярмарки, где главными действующими лицами были купцы-оптовики.
Во Франции в VII в. сложились и действовали
еще в XII–ХIII вв. ярмарки Сен-Дени (Париж), с
конца XII в. – в городе Шалоне, с XIII в. – в Шампани, в XV в. – Лионские и др. В разное время
собирались также ярмарки в Реймсе, около СенЖерменского аббатства (под Парижем), в Бокэре,
Безоне, Сен-Лодре и т. д. Из немецких были известны, особенно с XIV в., ярмарки в Лейпциге,
Ахене, Франкфурте-на-Майне, Линце, Эрфурте,
Вормсе, Шпайере, Кёльне и других городах. Славились испанские ярмарки в Медина дель Кампо,

247

Грани средневековья

248

венгерские в Пеште и Дебрецене, австрийская в
Вене, итальянские в Павии, Ферраре, Венеции,
Милане, Пьяченце, Генуе; английские – в Бристоле, Эксетере, Бостоне, Стэмфорде, Эдмондсбери, Уинчестере, Сент-Айве, Стербридже и др.;
савойские – в Женеве (середина XIII – 60-е годы
XV в., расцвет – начало XV в.).
В северной торговой зоне важное значение
имели ярмарки в Нидерландах и Фландрии: в
Брюгге, расцвет которых пришелся на XIV в., когда пришли в упадок шампанские ярмарки; в Генте, Ипре, Дуэ, Валансьене, Лилле. С XV в. выдвинулись как ярмарочные центры нидерландские
города Антверпен, Берген, Дордрехт, Роттердам.
Как правило, крупные ярмарки имели оптовый характер. Они собирались в городах (реже
пригородах), расположенных на важных торговых путях, и их значение менялось в зависимости от развития и перемещения торговых путей.
Региональные и международные ярмарки имели
строгую организацию: особое право, привилегии
торгового характера (прежде всего монополию
на торговлю в данном месте и его округе во время
ярмарки), особых должностных лиц, суд, полицию, сборщиков пошлины и др.
Чаще всего региональные ярмарки имели известную географическую направленность, иногда
и специализацию в ассортименте. Так, ярмарка в
английском Уинчестере была центром торговли
Южной Англии с Францией, а Стенбриджская –
Восточной Англии с Фландрией. Право на Уинчестерскую ярмарку было пожаловано королем епи-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

скопу. Она собиралась 31 августа и продолжалась
16 дней. Особые чиновники, приняв от городских
властей ключи от города и весы на рынке шерсти, назначали ярмарочных судей и специальных
лиц для управления городом (т. е. в ярмарочные
дни власть мэра, советников и судей в городе не
действовала). На холме вырастали лавки, которые
группировались по землячествам купцов и предметам торговли; на время торговли сюда переселялись и многие ремесленники. У ворот города взимались ярмарочные пошлины с приезжих
купцов. На время ярмарки объявлялись мир и
торговая монополия.
Действующие и сегодня ярмарки в Лейпциге,
которые впервые упоминаются в 1170 г., в средние
века собирались трижды в год: новогодняя, пасхальная и осенняя (на день св. Михаила); во время
них действовала монополия на торговлю в радиусе 15 миль от города. В 1268 г. ярмарка получила
широкие охранные и другие привилегии, а к концу XV в. приобрела общеимперский характер.
Общее значение для всей Западной Европы
имели ярмарки в Шампани (XII – начало XIV в.)
и в Брюгге (XIV–XV вв.). Апогей шампанских ярмарок пришелся на 1260–1320 гг. Они находились на перекрестке важнейших торговых путей:
из самой Франции, из Англии, Скандинавии,
Фландрии и Германии – к средиземноморским
портам; на границе с промышленными районами
Фландрии, хлебными и винодельческими – Южной Германии и Италии. Подвоз сюда облегчался реками Сеной и Маасом, близкими к областям

249

Грани средневековья

250

Соны и Мозеля. Ярмарки находились под особым
покровительством графов Шампанских, извлекавших из этой торговли значительную выгоду;
они обеспечивали безопасность и монопольность
торговли, безопасность купцов и их товаров в пути
и на месте. Вплоть до своего упадка ярмарки являлись средоточием не только оптового торгового
обмена, но и денежных операций.
Шампанские ярмарки функционировали в течение почти всего года: они собирались шесть
раз, по шесть-восемь недель, в четырех городах
графства, в раз и навсегда установленной последовательности (Труа, Провен, Труа, Ланьи, Бар,
Провен). В первую неделю распаковывали и раскладывали товар, затем производилась торговля
«красным» товаром: сукном и другими тканями
из шерсти, полотном, бумазеей, шелком, индийским муслином и т. д., а также коврами. Затем наступала ярмарка кож и мехового товара. В остальные дни действовали менялы и ростовщики, которые производили значительные «операции» по
обмену денег, кредитованию и взиманию долгов,
переводу денежных сумм. В течение всех дней ярмарки продавались и покупались весовые товары
(пряности, перец, благовония, лечебные вещества, коренья, краски, сало и соль, сырец-шелк,
лен и конопля), а также скот (особенно лошади).
Надзор и управление на ярмарке осуществляли
особые кустоды (байли) и сержанты, судьи и администрация, в том числе лица, ведающие весами и
мерами. Особая печать удостоверяла подлинность
составленных там документов, которые оформля-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

лись у нотариусов. Фискальные чиновники графа собирали торговые пошлины. На Шампанские
ярмарки съезжались торговцы из всей Западной
Европы. На закупленных здесь сукнах и холстах работали бесчисленные мастерские, где доделывали,
окрашивали и отделывали ткани (например, знаменитый цех Калимала во Флоренции специализировался на доработке северных сукон). Шампанские ярмарки пришли в упадок в первой половине
XIV в. Перемещение торговых путей в Атлантику,
растущий балтийский регион, ужесточенный фискальный нажим французской монархии, политические неурядицы, затронувшие Шампань, подъем
немецкой торговли и, особенно, Ганзейского союза, налаженный к этому времени маршрут на север
по морю в обход сухопутных дорог – все это способствовало упадку шампанских ярмарок.
Им на смену пришли не менее знаменитые общеевропейские ярмарки в Брюгге. Туда прибывали
фламандский текстиль, свинец, уголь и шерсть из
Англии и Шотландии, сельдь и масло из Дании,
нормандская пшеница и бордосские вина, шведский металл и лес, ганзейские «тяжелые» товары
(с середины XIII в. Ганза имела торговые привилегии во Фландрии). Сюда (уже с конца XIII в.)
приплывали корабли из Генуи, Венеции и других
портов южной торговой зоны с левантийскими
товарами. Брюгге оказался на перекрестке разных потоков торговли в направлениях юг-север,
запад-восток. Не случайно уже в 1309 г. в Брюгге
возникла товарная биржа, которая стала и центром денежной торговли Западной Европы.

251

Грани средневековья

3. Торговые компании

252

Как ни отважны и информированы были средневековые купцы, как ни свободно ориентировались они на местности, знали языки, владели оружием и имели средства для оплаты охраны и расположения к себе властей в чужедальней стороне,
их жизнь и имущество подвергались постоянным
и серьезным опасностям, а деятельность наталкивалась на трудности и препятствия. Дурные дороги, непогода на суше и особенно на море, пираты, лихие «лесные люди», разбойные феодалы
и отряды бродячих солдат-наемников, бесконечные таможенные преграды и «береговое право»,
пестрота монетных систем, мер и весов – все это
грозило разорением и прямой гибелью. Действительно, дальняя торговля, которая привлекала
высокой прибылью и являлась сферой деятельности собственно купцов, торговцев-оптовиков,
занятых в большом торговом транзите, уносила
немало их состояний и жизней. И хотя все международные и межгородские договоры включали
пункты о защите жизни, чести и имущества купцов – «гостей» (от которых местные и центральные власти имели большую поживу в виде товаров, пошлин и займов), это далеко не всегда выручало богатых чужаков, какими выглядели эти
купцы в иных землях.
Нередко (и не без оснований) приезжих купцов подозревали и в шпионаже, и в мошенничестве, и в колдовстве. Все эти обстоятельства
приводили к повсеместному распространению у
профессиональных торговцев торговых объеди-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

нений разного вида. Не менее важной причиной,
побуждающей купца включаться в систему известных профессиональных организаций, была
коммерческая, деловая необходимость: оказание
взаимопомощи деньгами, товарами, оружием,
свидетельством в суде и т. д., особенно в случаях
кораблекрушения, болезни, притеснений и обмана при сделках и т. д. К тому же многие торговые объединения, прежде всего стабильные, добивались для себя (как и ремесленные цехи) ряда
привилегий, прежде всего монополии или преимуществ в торговле известным товаром или на
известной территории.
Как уже говорилось, купцы предпочитали
вступать, вкладывая имя, деньги или товары, в несколько, а часто и многие содружества, компаньонажи, что приводило к большому их разнообразию. В ряду различных землячеств, товариществ,
гильдий, ганз, братств и т. д., весьма разных в разное время и в разных странах, особое место занимали торговые компании.
Они различались: 1) по характеру деятельности: торговые, торгово-промышленные, торговобанковские и торгово-ростовщические, позднее
торгово-колониальные, смешанные; 2) по составу: семейные и родственные, семейно-коллегиальные, земляческие, состоящие только из коллег по роду или ареалу торговли и т. п.; 3) по типу
деловых связей: товарищества «на вере» или по
соглашению, компании регулированные, акционерные и т. п.; 4) по длительности существования, создаваемые на одну операцию, кратковременные, постоянные и т. п.; 5) по размерам (мас-

253

Грани средневековья

254

штабам) и т. д. Внутри каждого типа наблюдались
многочисленные разновидности. Так, «чистые»
торговые объединения, в зависимости от номенклатуры и характера товара, масштабов и географического ареала своей деятельности, могли быть
отраслевыми специализированными и универсальными; сухопутными или морскими; рассчитанными на торговлю внешнюю (дальнюю) или
внутреннюю (ближнюю), оптовую или розничную и т. д. Хотя в чистом виде указанные типы и
разновидности торговых компаний наблюдались
редко (обычно их черты переплетались), однако
для каждой европейской страны, в общем, были
характерны свои типы торговых компаний.
В Италии, где сообщества купцов возникли рано и были, вероятно, наиболее развитыми, первым вариантом торговых компаний были
товарищества на вере – временные объединения
владельцев капитала и исполнителей, причем
львиная доля прибыли отходила владельцам капитала. Наиболее ранняя и простая форма товариществ на вере – «морская компания» (societas
maris), или коменда (commenda, «поручение»).
Она возникла в Италии в X в., свое классическое
развитие получила в XII в. в Генуе, но была распространена в Венеции (где чуть ли не все население вкладывало деньги именно в морские
компании), Пизе, Флоренции, Сиене, Милане и
других итальянских городах, а также в Германии
и Южной Франции (особенно в Марселе). Эта
гибкая и удобная форма ассоциации применялась как во внешней, так и во внутренней торгов-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

ле, но особенно – в дальней и морской. Первоначально коменда состояла из двух членов: агент,
или «деятель» (tractator, com-mendatorius), ехал
с товаром и осуществлял торговое предприятие,
а остающийся, или «спящий», компаньон (commendator, socius stans) предоставлял только капитал, получая затем 3/4 прибылей и оплачивая
убытки. Иногда «спящий» партнер входил в это
товарищество не один, а с несколькими коллегами, договариваясь о прибыли, расходах и убытках.
Иногда «деятель» (или владелец корабля) входил
в долю или привлекал нескольких владельцев капитала. По некоторым подсчетам, в начале XIV в.
небольшая коменда в той же Пизе могла получать
прибыль до 50% и даже более (хотя в среднем по
Италии она не выходила за рамки 10–20%). Высокая прибыль в таком партнерстве определялась,
видимо, его мобильностью и быстрой оборачиваемостью капитала. Так или иначе, но эта форма
купеческого сотрудничества, видоизменяя свои
условия и названия, была распространена по всей
Западной Европе и по существу пережила средние
века.
Если капитал вносился обоими организаторами коменды, а прибыль делилась пропорционально внесенному капиталу, коменда превращалась в коллеганцу (colleganza), особенно распространившуюся в Венеции XIV в.
В Северной Германии, где товарищества на
вере возникли позднее, чем в Италии и Южной
Франции, они выросли из института торговых
уполномоченных, которые со временем превра-

255

Грани средневековья

256

щались в организаторов коменды. Крупные заморские операции производили обычно объединенные торговые компании, состоявшие из 15–30
ассоциаций типа коменд, совместно нанимавших
корабль. Составленные таким образом караваны насчитывали по 10 кораблей и более и представляли интересы 600 и более венецианских и
генуэзских бюргеров различного состояния. К
концу XIII – началу XIV в. по мере концентрации
капиталов число участников таких объединенных
торговых компаний стало уменьшаться. В Италии
в XIV в. коменда раннего типа почти не встречается. К этому времени торговые объединения усложнились, началось привлечение посторонних
капиталов, умножилось число вкладчиков со стороны.
Возникает полное товарищество, или собственно компания, которая вначале преобладала в сухопутной внешней торговле, но затем нашла широкое применение в оптовой торговле
всех видов, а также в банковско-кредитном деле
и крупном ремесленном производстве. Первые
такие компании появились в Италии в XIII в. и
сразу стали играть заметную роль в торговле. Это
было объединение нескольких (чаще всего 3–5)
человек, один из которых, внесший наибольший
капитал, давал компании свое имя и вел ее дела
(переписку, договоры с контрагентами и перевозчиками, бухгалтерию и т. д.). Прочие занимались
непосредственно коммерцией, зачастую внося и
известную долю капитала. Компания заключалась
на договорных началах, обычно на срок от 3 до 12

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

лет, для совершения определенных операций, по
окончании которых делили прибыль. Последняя
зависела от конъюнктуры и колебалась в пределах
10–30% (в торговле шерстью, сукном и шелком).
Затем нередко между теми же людьми заключался новый договор о компании, куда вкладывались
основной капитал и прибыли предшествующей.
Таких циклов одной компании могло быть до десяти и более, так что в некоторых компаниях XIV–
XV вв. паи и договоренности переходили от отца
к сыну в течение нескольких поколений (в частности, во Флоренции).
В отличие от товариществ на вере, члены-основатели полных товариществ (или компаний)
участвовали как капиталом, так и трудом; убытки
и прибыли делили пропорционально долям вложенного капитала. Вкладчики-депозиторы не
участвовали в пае, а получали лишь небольшие
гарантированные проценты с прибылей (обычно
в пределах 8%). Такие компании нередко совмещали торговлю с банковско-ростовщической и
(или) промышленно-предпринимательской деятельностью, особенно в текстильной, горнодобывающей, металлургической, позднее – оружейной, книгоиздательской сферах. В первом случае
это зачастую определялось финансовой необходимостью, так как крупная зарубежная торговля
уже самим своим характером была связана с кредитными операциями, займом, переводом и обменом валюты; кроме того, ростовщичество давало 20–40% дополнительной прибыли, а депозиты – 6–10%. Во втором случае торговцы получали

257

Грани средневековья

258

возможность распоряжаться товаром – предметом
своей торговли, расширять и профилировать свои
обменные операции, инвестируя капиталы в ремесла и промыслы, подчас внедряясь и в их организацию.
Пайщиками-основателями торгово-банковских
компаний (в меньшей мере торгово-промышленных) были, как правило, члены одной семьи и
родственных семей, и глава семьи давал компании
имя. Такие объединения, обычно приписанные к
крупным цехам и оформленные через них, вместе
с группировавшимися вокруг них родственными
и дружескими семьями, также были характерны
не только для Италии, но действовали и в Германии, Франции, Нидерландах, Швеции, в принципе – по всей Западной Европе. Постепенно
роль родственников в такой компании несколько
уменьшилась, но оставалась заметной. Так, если
известная флорентийская семья Барди в 30-е
годы XIV в. держала до 4/5 долей своей компании (всего долей было 58), то крупная компания
Медичи в XV в. была представлена лишь одним
членом семьи, двое же других компаньонов были
сторонними лицами. Иногда компаньонами становились иностранцы. Например, известнейший
французский предприниматель Жак Кёр участвовал в создании итальянской компании Мартини
по производству и сбыту шелка, вложив туда треть
основного капитала.
Подобные компании были основной ячейкой
торговой, промышленной и банковской деятельности, массовым и характерным явлением эко-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

номической и политической жизни итальянских
городов, особенно Флоренции. Компании по вывозу английской шерсти известны во Флоренции
с XII в., несколько позднее они возникли в Лукке
и Пьяченце, но их расцвет приходится на конец
XIII–XIV в. По обычаю итальянских городов деловой человек, возглавлявший компанию, являлся
членом какого-либо цехового (т. е. ремесленного) объединения, так что и вся компания как бы
относилась к этому цеху, была его филиалом. Но
это формальное обстоятельство никак не ограничивало формы и направления деятельности
компании. Возникшие в конце ХIII в. из рядовых
фирм цеха «Калимала» всемирно известные флорентийские компании Барди (существовала до
1346 г.), Перуцци (до 1343 г.), Фрескобальди (до
первой половины XIV в.), Скали (до 1326 г.), Черки, Уццано и др. имели огромные капиталы, вели
оптовую внешнюю, транзитную и розничную торговлю всевозможными товарами через свои многочисленные филиалы в крупнейших городах Европы, выступали маклерами, брали на откуп папские доходы, королевскую десятину, таможенные
пошлины и налоги (особенно в Англии), давали
займы на разные сроки, под проценты, ссужали английских и неаполитанских королей, вели
и залоговые, и банковские операции во многих
странах Западной Европы и Леванта, занимались
морским страхованием, финансировали войны
(в частности, Столетнюю войну, войну Флоренции с Пизой и др.) и, в то же время, не брезговали
мельчайшими торговыми сделками и частными

259

Грани средневековья

260

ссудами. Основатели этих компаний ворочали
огромными капиталами, получали до 34% ежегодной прибыли, контролировали сотни более
мелких, различных по характеру деятельности
объединений (Дель Бене, Буонаккорзи, Антеллези, Корсини, Перандоли, Датини, Корсидони,
Кастеллани, Кокки и др.) и предприятий и тысячи отдельных лиц, часто с мелкими капиталами.
Сами или через контролируемые мелкие компании они вторгались в производство, особенно
сукноделие, низводя самостоятельных мастеров
в этой области на положение наемных рабочих.
Аналогичное положение наблюдалось в Милане
и некоторых ломбардских городах, где объединения купцов-оптовиков приобрели к концу XIV в.
право контроля над большей частью ремесленных
цехов. Так или иначе, но чисто торговых или чисто банковских компаний не только в Италии, но
и в других странах европейского Запада практически не было. Существовали специальные промышленные компании, но самые крупные из них
обычно включали и торговые операции, а подчас
также банковские.
Для удобства дела крупные торгово-банковские компании создавали в городах и странах своего интереса филиалы или держали там постоянных агентов. Торговых фáкторов могли посылать
и торгово-промышленные компании. Обычно
это были сыновья или другие младшие родственники главы компании. Они получали, таким образом, право ведения дела, заводили необходимые связи и затем нередко возвращались домой,

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

чтобы возглавить центр компании. Иногда в филиалах работали служащие. Это была подвижная
и эффективная структура, в которой видны черты
будущих (современных) холдинговых компаний.
Некоторые большие компании (как, например,
Беруцци в 30-е годы XIV в., которая имела основной капитал около 150 тыс. флоринов) держали
десятки филиалов и десятки служащих в городах
своей страны и в чужих землях. Филиалы снабжали центр компании информацией, облегчали
торговые и денежные операции, способствовали
финансовой устойчивости. Кроме того, по разным случаям и для разных операций компании и
их филиалы привлекали сторонних вкладчиков и
трактаторов, увеличивая свой оборотный капитал
и укрепляя структуру.
В Германии появление торговых компаний
приходится на вторую половину XIV–XV в., их
развитие в южной и северной частях страны протекало по-разному. В Верхней Германии преобладали товарищества (Gesellschaft), по преимуществу полные, на паях (Offenen), с обязательным
участием делом и капиталом. Подобно итальянским, они нередко вырастали из семейной фирмы, но включали и многих третьих лиц и, подобно итальянским компаниям, имели сложный
бухгалтерский учет. Во главе всех южнонемецких
компаний стояла богатейшая швабская Большая
Равенсбургская компания (Societas magna Alamanie, 1380–1530). Ее ядром были торговые дома
Гумписов (Равенсбург), Мунт-Пратов (Констанц)
и Моттелей (Бухгорн), но позднее вокруг нее объ-

261

Грани средневековья

262

единились более 300 пайщиков (свыше 119 фамилий).
Большая Равенсбургская компания была чисто
торговой, имела 13 филиалов и многочисленных
агентов-комиссионеров почти во всех крупных
южнонемецких городах, в Северной и Центральной Италии, Южной и Юго-Восточной Франции,
Швейцарии, Нидерландах, Испании (Женева,
Берн, Лион, Авиньон, Венеция, Генуя, Милан,
Барселона, Сарагоса, Валенсия и др.), сбывала
продукцию местной ткацкой, горно-металлургической и кузнечной промышленности, вела
посредническую торговлю сахаром, пряностями и т.п. В конце XV в. она владела имуществом в
132 тыс. флоринов. Основным конкурентом этой
компании в 1420–1660 гг. было товарищество
Диесбах-Ватт (Diesbach-Watt-Gesellschaft), торговые связи которого простирались от Испании и
Южной Франции до Польши. Оно объединяло 20
компаньонов (главные – Диесбахи из Берна, Ватты
из Санкт-Галлена, купцы из Базеля и Нюрнберга), имело 24 служащих. Крупные нюрнбергские
фирмы Тухеров (дела в Лионе) и Имхофов (дела в
Венеции) также вели торговлю всеми видами товаров, но в виде исключения использовали и кредитные операции.
Несомненно, иной характер был у крупнейших аугсбургских компаний XV – начала XVI в. –
Фуггеров, Паумгартнеров, Гохштеттеров, Пиммелей, Гервартов и др. Это были по преимуществу
семейные компании, которые обросли «младшими» компаньонами и пайщиками, филиалами,

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

факториями, представителями и т. п. Они имели сложный состав капитала, сочетали широкую
международную торговлю с кредитными и ростовщическими операциями, по преимуществу
с Габсбургами, что открыло им путь к капиталистическому предпринимательству в горнорудной
промышленности австрийских владений императоров. Там торговые компании выступали как
кредиторы и откупщики регалий, а затем полностью овладевали горнорудными предприятиями.
Участвуя в откупе металлодобычи, торговые компании насаждали в горном деле систему монопольной торговли и грабительской оплаты продуктами (из собственных лавок – Trycksystem),
занимались спекуляциями, использовали методы
внеэкономического принуждения и налоговую
систему для прямого и косвенного ограбления
работников. В текстильном ремесле они выступали организаторами мануфактур, преимущественно рассеянного типа.
Аналогичным образом компании розничных
торговцев сукном в Кёльне и вестфальских городах подчинили себе аппретурщиков (отделывателей ткани), красильщиков и большую часть
портных. Торгово-промышленные компании –
разнообразные по форме объединения купцов,
типографов и печатников – с конца XV в. создавались здесь и в книжном деле; такие же компании
сложились в Лионе и Париже. Отдельные компании вступали между собой в соглашения о разделах рынков сбыта и регулировании цен на свои
товары.

263

Грани средневековья

264

Для торговых фирм было характерно сочетание оптовой и розничной торговли и отсутствие
специализации по роду товаров. Хотя наиболее
характерным процессом в развитии торговых
компаний было создание торгово-промышленных
компаний, иногда имел место и другой путь – создание промышленно-торговой компании, когда
разбогатевшие мастера подчиняли себе смежные цехи и одновременно превращались в купцов-раздатчиков. Такой путь имел место особенно в ткацкой промышленности. В XIV–XV вв. цех
шерстобитов в Ахене (Wollenambacht), оставаясь в
рамках цеховой организации, переродился в олигархическую компанию купцов-предпринимателей. Но особенно характерным такой путь был для
Флоренции XIV в., где промышленные компании
обычно занимались сбытом продукции своих
централизованных предприятий и одновременно
в качестве раздатчиков эксплуатировали домашнее ремесло. Здесь промышленный капитал еще
подчинен купеческому, но уже играет заметную
роль.
Сложные исторические условия, феодальная
среда, в которой развивались торговые компании
как носители раннекапиталистических отношений, приводили к недолговечности этих компаний. Лишь единицы из них просуществовали 100
лет, редкие – 50. Их судьба, как правило, завершалась банкротством, немалую роль в котором играла необеспеченность огромных займов, которыми
торговые компании ссужали представителей высших светских и церковных властей феодальной

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

Европы. В частности, в 40-е годы XIV в. компании
Барди и Перуцци обанкротились в основном изза неплатежей английской короны, задолжавшей этим компаниям около 1,5 млн. флоринов,
что превышало сумму не только их основных,
но и оборотных капиталов. Впрочем, и средние
компании не были долговечными, их губили невозвратные займы, политические неурядицы,
«аграрный кризис» XIV в. и другие превратности экономической конъюнктуры. Не случайно
крупнейшие компании Италии и Южной Германии часто инвестировали часть своих прибылей в
землевладение, видя в превращении в земельных
собственников определенную гарантию от полной потери состояния.
Для Северной Германии, областей господства
Ганзы, семейные торговые компании не были характерны, хотя иногда и возникали. Там преобладали торговые компании типа коменды, которые
выросли из института торговых агентов (уполномоченных). Эти торговые ассоциации были относительно невелики и краткосрочны, создавались
для проведения серии конкретных операций в области внешней торговли. Наиболее характерными для этих районов были торговые товарищества
(типа Fernhandelsgesellschaft или Offenen), которые не столько действовали по системе «центрфактория», сколько объединяли двух, нескольких
или многих купцов, проживавших в географически отдаленных пунктах.
Еще больше, чем в Италии, здесь были приняты объединения в форме морского каравана. Судя

265

Грани средневековья

266

по материалам Северной Европы, они выросли из
товариществ типа коллеганцы, связанных комиссионерством и, прежде всего, перевозками на кораблях. В соответствии с принципом «не складывать все яйца в одну корзину», купец вступал в ряд
паевых компаний, фрахтующих корабли, каждая
из которых могла насчитывать до 20 участников
(на один корабль). Именно подобные товарищества нередко объединялись в караваны, так называемый конвой, поскольку такая группа судов
имела вооруженную охрану. Ганзейские караваны
обычно создавались для транспортировки интернационального стапельного товара, чаще всего
одного: соли, вина, металла. Одним из крупнейших конвоев своего времени был ганзейский караван с солью из Байё – так называемый Байё-флот,
который выходил, чтобы успеть к открытию сельдяной путины и ярмарок на юге Скандинавского
п-ва, в Сконе, а обратно вез соленую сельдь. Иногда попутно Байё-флот заходил за ларошельским
вином, которому дал свое имя («байё-вино»).
Этот конвой включал до 100 и более тяжелогрузных судов водоизмещением до 800 тонн, принадлежащих не только ганзейцам, но также датским
и голландским купцам и шкиперам.
С XIII в. во многих странах Европы стали складываться компании так называемых купцов-путешественников. Наиболее простая форма образовалась в Барселоне (вторая половина XIII – середина
XIV в.) в виде гильдии морских купцов. Однако
типичной формой стали компании типа регулированных товариществ. В указанный период они

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

возникали в больших ганзейских городах, в частности, Любеке (для торговли с Великим Новгородом, Ригой, Брюгге, Стокгольмом, Лондоном и т.
п.), имели внутреннюю организацию, определяемую уставом. Торговые компании Нидерландов
(Девентера и др.) выросли именно из подобных
гильдий путешествующих купцов. В XIV в. нидерландские компании укрупнились и начали проникать в производство. Амстердамская компания
суконщиков, пытавшаяся даже вести самостоятельную торговлю в ганзейских городах, в XIV в.
подчинила себе всех сукноделов, низведя их на
положение наемных рабочих. Аналогично развивалась компания лейденских суконщиков в XV в.
Во Фландрии наиболее развита была сеть объединений купцов, посещавших английские порты. Эти объединения сначала сливались в местные группы, а затем образовали обширную ассоциацию, охватившую всю страну – монопольную
Лондонскую Ганзу, с центром в Брюгге (впервые
упоминается в Брюггской грамоте 1240 г.). Лондонская Ганза представляла собой своеобразное
соединение купеческой гильдии, городского союза и системы факторий: в нее входили представители купеческих олигархий первоначально 17,
позднее – 50 городов (Амьен, Корби, Нель и др.).
Входившие в эту Ганзу компании вмешивались в
производство как раздатчики-капиталисты, подчинив себе ткачей, валяльщиков, красильщиков,
стригалей (в Бельгии – до конца XIII в., в Брабанте – до конца средних веков). Сама Лондонская
Ганза просуществовала до XV в., но уже во второй

267

Грани средневековья

268

половине XIV в. была оттеснена Тевтонской (Немецкой) Ганзой – огромным объединением купечества многих (более 250) городов Германии,
возникшим еще в XIII в., а в XIV в. уже обладавшим
четырьмя отделениями, из которых наиболее известно северное, так называемая Вендская Ганза,
монополизировавшая торговлю в Северной Европе и игравшая большую политическую роль.
Вендская Ганза могла собрать для борьбы с пиратами объединенный флот из 1000 и более судов
с вооруженной командой. Она заключала союзы и
вела войны с соседями по региону. Свои дела члены Ганзы выносили на съезды (Hansetag), принимавшие кадровые, коммерческие и политические
решения.
Свое классическое развитие компании купцов-путешественников получили в Англии, где в
конце XIII – начале XIV в. они приняли форму привилегированных компаний (privileged companies) –
род личного товарищества, члены которого обладали торговой монополией и пользовались свободой индивидуальных действий в сфере торговли,
подчиняясь только некоторым обязательным для
всех правилам (о цене товаров, времени отплытия,
размерах взносов, порядке вступления, позднее –
объеме вывоза и т. п.). Обычно эти организации
были замкнутыми, олигархически управляемыми объединениями с наследственными правами.
Позднее в наиболее крупные из них стали входить
не только купцы, но и «новые» дворяне.
Наиболее известна компания так называемых
Мелочных торговцев (мерсеров, выросшая из тор-

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

гового братства св. Фомы Кентерберийского), занятая торговлей шерстью, шелком и пряностями.
Одно из отделений этой компании стало родоначальником всех последующих торговых объединений Англии: это знаменитая «Компания странствующих купцов» или «купцов-авантюристов»,
вскоре перешедшая исключительно на торговлю
шерстью, а в XV–XVI вв. и позднее занимавшаяся
крупными кредитными операциями и частично
связанная с мануфактурами. Она также объединяла
не капиталы, а купцов и торговые компании на местах – в Лондоне, Йорке, Норидже, Эксетере, Ипсвиче, Ньюкасле, Гулле и др., торговала со многими странами Западной Европы и просуществовала,
видоизменяясь, с начала XV до начала XIX в. Члены
компании, подобно членам Ганзы, договаривались
относительно цен, сфер влияния, объема торговли, характера товара и т. д., организовывали караваны-конвои для перевозок товара по морю, улаживали свои внутренние споры. Но, конечно, при
всем влиянии «купцов-авантюристов», масштабы
их деятельности, экономическое и политическое
значение несравнимы с Ганзой, которая играла
роль своего рода «державы». Связь торговли с производством имела место и в других английских
компаниях. Так еще в XIV в. могущественная лондонская компания суконщиков, занимавшаяся и
торговлей, получила право надзора за сукноделием
в столице и фактически по всей стране.
Торговые компании сыграли немалую роль в
складывании колониальной системы. Уже в XII в.
английские купцы прочно заняли одно из веду-

269

Грани средневековья

270

щих мест в освоении, колонизации, подчинении
Ирландии, завладели ее ведущими городами. Немецкие, прежде всего ганзейские купцы составили ведущие торговые и политические страты в
городах Скандинавских стран и Прибалтики, способствовали немецкой колонизации последней.
В XV в. генуэзские купцы захватывали крымские
порты и даже передавали их отдельным лицам на
правах феодального владения. Пиренейские купцы активно участвовали в колониальных захватах
в Африке.
Торговые компании сыграли огромную роль в
процессе аккумуляции капитала, развитии торговли, в организации финансовой, промышленной деятельности, банковского дела, денежного
рынка, в распространении предпринимательства.
Для торговых компаний, как и прочих объединений купцов, были характерны корпоративизм и
наследственное членство. Сохраняя до раннего
Нового времени в большинстве случаев патриархальные формы, торговые компании были рассчитаны на принципиально новые задачи – на
расширение оборота. И хотя сами формы торговых
объединений умножались, становились все более
разнообразными, но при всех новациях общности
торговцев очень долго удерживали средневековые
формы, с их корпоративизмом, системой торговых монополий и привилегий, специфическим
характером связей. Это и понятно: в немалой мере
они обеспечивали в условиях феодальной «войны
всех против всех» гарантии жизни, имущества и
чести торговцев.

Человек торгующий и контуры «общественного обмена веществ»

Однако несомненно, что торговые объединения, особенно такие, как компании или Ганза,
способствовали повышению общественного престижа деятельности и самих «деловых людей»,
которые все чаще вливались в состав дворянства,
феодальной элиты, входили в окружение знати и
королей, получали государственные посты, прежде всего связанные с организацией казенных
финансов. Купеческие корпорации способствовали выработке у самого купечества уважения к систематическому труду и интересам партнерства.
Купцы стремились учиться, получать как можно
больше знаний и навыков в самых разных областях, проявлять инициативу. Они проникались
уважением к личным заслугам как приоритетным
в глазах людей и Бога. В этой среде вырабатываются те особенности имущественных отношений,
общностей, поведения и менталитета, которые
позволили средневековому купечеству стать «бродилом» общественных перемен.

271

Специфическая политическая власть, стратегия ее достижения и удержания, ее особые формы и институты сопровождают всю
историю городов. Особенности этой власти
по-разному проявляли себя в ходе общественного развития, образуя как бы отдельные ее управленческие типы, феномены организации.
94

Первый полный вариант этой статьи со всеми
подсчетами и таблицами: Сванидзе А.А. Механизм
патрицианской олигархии в шведском городе XV в.
// Средние века. Вып. 54, 55. – М. 1991.

Средневековая демократия: принципы формирования и система удержания власти

Средневековая демократия:
принципы формирования
и система удержания власти94

273

Грани средневековья

274

Именно о таком феномене пойдет речь ниже –
на примере шведского города ХV в. Как и другие
самоуправляющиеся города Западной Европы, он
предстает перед нами преимущественно с республиканской формой правления: выборным магистратом, т. е. бургомистрами и советом. Целевое
прочтенье общего для страны Городского уложения – Стадслага (середина XIV в.)95 убеждает, однако, в том, что термин «выбирать» (välja), который там применяется для обозначения процедуры формирования совета, на самом деле означает
то, что члены действующего совета и бургомистры сами выбирают себе преемников, в том числе из своей среды, и распределяют между ними
посты в магистрате. Одновременно так же «выбираются» и высшие служащие магистрата. Закон
предусматривает, что претендент должен принадлежать к числу полноправных горожан, владеть в городе недвижимостью. Запрещается «выбирать» более двух братьев одновременно и более
четырех представителей одного рода (släkt), за
исключением тех случаев, когда нет иного выбора
(т. е. число «достойных» семей ограничено, как
это наблюдалось в малых городах). Наконец, закон предусматривает равное представительство в
органах власти от двух основных этносоциальных
групп – шведской и немецкой, что отражает реалии средневековой Швеции, где в бюргерстве заметных городов были очень сильны, а в крупных
95

Magnus Erikssons Stadslag. Samling av Sveriges
Gamla Lagar. Vol. 7 / Utg. av C.J.Schlÿter. Lund, 1965
(см.: главы о праве короля – Kgb).

96

2 Stockholms stads tänkeböcker. Hf. 1 (1474–
1463) / Utg. av E.Hildebrand. Stockholm, 1917; Hf. 2
(1483–1492) / Utg. av G.Carlsson. Stockholm, 1944; Hf.
3 (1492–1500) / Utg. av J.A.Almquist. Stockholm, 1930.
97
Stockholms stade jordeböcker. Vol. 1 (1420–
1474); Vol. 2 (1474–1496) / Utg. genom H.Hildebrand.
Stockholm, 1876, 1914.
98
Stockholms stads skottebok 1460–1468 samt
räkenskaper från 1430-talet och från åren 1460–1473 /
Utg. av J.A.Almquist. Stockholm, 1926; Stockholm stads

Средневековая демократия: принципы формирования и система удержания власти

городах господствовали натурализовавшиеся в
стране немцы – выходцы из ганзейских городов.
Из всех этих предписаний, прежде всего, следует, что перед нами патрицианско-олигархический режим, когда власть принадлежит относительно узкой группе лиц или семей, создается путем
кооптации и в этом круге удерживается. Элитарно-олигархические режимы складывались в
истории многократно. Замечено, что особенно
характерны они для таких социальных систем, где
большую роль играют внеэкономические, в том
числе, авторитарные методы регулирования.
Но прямых источников по проблеме механизма и удержания власти в шведском городе не имеется. Лишь по Стокгольму сохранилась документация, несущая известную, впрочем, отрывочную
информацию о политико-административной
организации и практике. Это так называемые
Городские книги ХV в.: Памятные книги – протоколы городского магистрата96; Земельные книги,
где фиксировались сделки горожан с недвижимостью97; Налоговые описи с ежегодными отчетами магистрата о произведенных расходах98; но

275

Грани средневековья

276

преимущественно Служебные книги – погодовые
перечни всех бургомистров, членов городского
совета, высших служащих и некоторых обслуживающих магистрат ремесленников99.
Служебные книги лучше всего подходят для
анализа политического механизма власти. Как источник они имеют и ряд недочетов, и ряд достоинств. Во-первых, хотя они формально охватывают
время с 1419 по 1544 гг., но с начала ХVI в. данные
становятся отрывочными. С другой стороны, хорошо представлен период в 80 лет, а это уже срок,
позволяющий увидеть закономерность изучаемого явления. Во-вторых, не все лица, упомянутые в
Книгах, могут быть идентифицированы, так как по
северному обычаю того времени фамилии почти
не употреблялись; далеко не всегда ставились и пометы типа «купец», «кузнец», «старший», тот, что
«живет у северных ворот» или «зять» такого-то.
Но сопоставление с материалами других городских
книг позволяет, пусть не всегда досконально или
целиком, компенсировать этот недостаток.
Служебные книги историки активно использовали: для выявления динамики представленного у власти немецкого контингента, при генеалогических и социобиографических исследованиях.
Служебные книги помогли безусловно доказать,
что власть в городе принадлежала социальной
верхушке, прежде всего купечеству, и проследить
«типичную биографию советника», точнее – его
Skottebocken 1501–1510 / Utg. genom H.Hildebrand
och L.M.Bääth. Stockholm, 1915.
99
Stockholm stads ämbetsbok (1419–1544) / Utg.
genom J.A. Almquist. Stockholm, 1927.

100

См. особенно материалы и приложение в кн.:
Sjödèn С.С. Stockholms borgerskap under Sturetiden
med särskild hänsyn till des politiska ställning.
En studie i Stockholms stads historia. Stockholm,
1950, а также новейшее исследование: Dahlbäck G.
Rådmanne i senmedeltidens Stockholm – ett forsök
tillen kolektivbiografi: Lokalt, regionalt, centralt –
analysnivaer i historisk forskning. Statshistoriska
Institutet. Stockholm, 1988.

Средневековая демократия: принципы формирования и система удержания власти

продвижение внутри совета100. Последние исследования ценны не только своими результатами,
но методикой: они используют книги комплексно, формализуют материал и подвергают его – в
той или иной мере – количественной обработке.
Данный опыт использован и мной – но для
решения новых задач. Как выглядел политикоадминистративный механизм самой власти? Как
она складывалась, удерживалась и закреплялась в
известном круге? И какова была связь между высшими органами власти и их служебной средой?
Для выяснения этих вопросов составлены досье на ряд муниципалиев, т. е. членов и служащих муниципалитета, имена которых фигурируют в книге за 1419–1500 гг., со сведениями об
их должностных пребываниях и перемещениях.
Затем были по возможности собраны сведения о
деятельности, имущественном, социальном, семейном положении и национальности данных
лиц, почерпнутые из других городских книг, из
различных дипломов, монастырских и сеньориальных документов, и т. д., а также из генеалогий
известных феодальных и бюргерских фамилий,
которые разработаны шведскими историками.

277

Грани средневековья

278

Были выработаны соответствующие позиции
и критерии, которые позволили задать источникам необходимые вопросы. Это: сроки служебной
муниципальной активности, т. е. время непосредственного пребывания в должности; общий стаж
муниципальной активности (время от первого
до последнего упоминания о данном лице в матрикулах); регулярность, частота пребывания в
должностях и на постах; концентрация служебной
деятельности; сколько постов было в руках одного муниципалия – одновременно или последовательно; представленность одних и тех же семей; социально-профессиональная принадлежность членов и служащих муниципалитета.
В результате подсчетов выяснилось, что если
брать только муниципальные органы, то через
них за означенные 80 лет формально прошло 169
советников и 42 бургомистра. Но на самом деле
там всего было занято не 211, а 175 человек, так
как более 30 бургомистров ранее служили советниками. 1/2 членов муниципалитета пребывала в
нем свыше 10 лет, в т. ч. 19 человек – по 20–25 лет,
9 – 25–30 лет и 9 – свыше 30 лет. Эти 37 человек –
(20–30% от числа совета и менее 9% от общего
числа муниципалиев) – образовали стабильную
группу правящей элиты, 52 чел. – т. е. около 30%
всех муниципалиев, включая советников и бургомистров, служили до своей смерти.
Далее. Из 175 лиц, прошедших через совет в
течение почти всего ХV в., лишь чуть более 22%
пришли из внемуниципального аппарата, остальные же предварительно работали служащими
высшего ранга, т. е. теми, кто также прошел че-

Средневековая демократия: принципы формирования и система удержания власти

рез кооптацию. Из 18 лиц, служивших свыше 30
лет, по меньшей мере 12 предварительно служили
в аппарате от 1 до 16 лет, но чаще всего 2–3 года,
занимали до 5 должностей (но в среднем 2–3) и
последовательно продвигались в совет. Попадая
в совет, бывшие служащие в большинстве случаев
сохраняли и свои прежние должности, либо занимали иные должности в аппарате. Так поступили
145 человек (80%). С другой стороны, действующие члены муниципалитета одновременно занимали 1/5 должностей в аппарате. Нередко они
возвращались в аппарат, отслужив в совете.
Эти люди – верхушка муниципального аппарата –
имели несомненный авторитет, связи, влияние в
совете: ведь именно бургомистры и советники их назначали. При этом отбор высших служащих производился из того же четко ограниченного круга. Большая
часть членов совета имела родичей в среде высших
служащих и наоборот. Были семьи, где на одного советника приходилось по 5–6 родичей или свояков
высших служащих. В матрикулах мы встречаем такие обозначения некоторых из них, как, например,
«зять Якоба Динстеде», т. е. лишь по свойству с известным бургомистром: яркий пример общих принципов, которыми руководствовалась кооптанты.
Таким образом, между правящими органами
и верхушкой исполнительного аппарата была не
просто тесная, но совершенно органичная связь.
Аппарат являлся и практической школой муниципальной деятельности, и источником дополнительных и доходов, и кадров, который подпитывал
органы власти, и областью теневого управления, и
областью связи со всей бюргерской средой.

279

Грани средневековья

280

Участие в аппарате позволяло обходить законы,
ограничивающие семейственность в муниципалитете. Мое исследование доказало, что характер
и деятельность правящих органов не могут быть
поняты вне этой среды, должны изучаться совокупно с ней.
Беря муниципальную среду в целом (709 человек), я обнаружила в ней три группы:
I. Наиболее широкий слой (331 человек) включал
1/2 высших служащих и всего 8% (14 человек) членов совета. Эти лица упоминаются в служебных
книгах не более 3 раз, они служили при муниципалитетах 1–3 года, а затем исчезли из матрикул.
Этот слой назовем вспомогательной муниципальной средой. В ней на 1 члена муниципалитета приходилось 24 служащих.
II. Основная муниципальная среда (285 человек): лица, которые фигурируют в служебных
книгах до 20 лет, т. е. в разной мере закрепились
в муниципальных органах. Здесь, в свою очередь,
можно выделить: актив «короткого» срока (4–9
лет службы); актив среднего срока (10–15 лет службы) и актив длительного срока (16–20 лет службы!). Эта среда – уже результат определенного отбора. Здесь на одного члена муниципалитета приходится 1,75 служащих. Самый узкий слой здесь –
актив длительного срока, где число служащих и
членов муниципалитета примерно уравновешено, так как этот слой включает элиту аппарата,
что еще раз подтверждает связь между советом и
верхушкой его аппарата. Долгосрочность муниципального служения – характерная черта олигархического режима и его кадров.

Средневековая демократия: принципы формирования и система удержания власти

III. Высший слой – я называю его правящей муниципальной элитой – это самая узкая группа муниципалиев, всего 1/7 их часть. Относящиеся к ней
лица фигурируют в матрикулах свыше 20 лет, и на
каждых 3-х членов муниципалитета здесь приходится два служащих. В рамках этой группы находим суперэлиту: 18 человек, которые пребывали в
муниципалитете свыше 30 лет! В суперэлите служащих не было: только бургомистры и советники.
Чем выше был ранг и продолжительнее общая
муниципальная активность, тем большей была
должностная регулярность и интенсивность занимания должностей: шире круг занимаемых
должностей, меньше промежутки между ними.
Те, кто прослужил в муниципалитете по 10–40
лет, перебрали по 8 должностей, зачастую по две
и более должностей одновременно. Налицо, таким
образом, практика захвата муниципальных служб,
чему способствовало, видимо, само членство в муниципалитете, и это было важно как для закрепления в муниципальной среде, так и для укрепления
своего материального положения.
Каков был профессионально-социальный состав
муниципалиев? Судя по обозначению занятий
всех лиц, включенных в матрикулы, не менее половины их принадлежали к среднему слою: ремесленники, шкиперы, мелкие предприниматели,
рыбаки, писцы, мелкие и средние торговцы, в
том числе кабатчики и т. п. Из них несколько десятков людей, прежде всего ремесленники и писцы, состояли на платной службе у города по своей
специальности. За все годы из этого слоя в бургомистры вышел лишь один писец (муниципаль-

281

Грани средневековья

282

ные писцы вообще были особо доверенной и в известном смысле привилегированной группой), в
советники – 7 человек (шкипер, горный мастер,
тавернер, мельник, три писца). На высших должностях в муниципальном аппарате встречаем лиц
из верхушки среднего слоя, в том числе аристократов ремесла – ювелиров, которые также надзирали за монетной чеканкой и денежным обращением, мясников, виноторговцев и т. д. Они занимали
контролирующие посты в порту, на рынке, при
городских заведениях (надзор за мастерскими,
строительством, госпиталями и т. д.). Иногда они
подбирались по специальности, иногда по месту
жительства (например, квартальные надзиратели). Именно эта верхушка среднего слоя, которая
составляла большинство в кооптируемой части
аппарата, была особенно связана с советом.
Но большую часть основной муниципальной
среды и почти весь совет составляли купцы, занятые в оптовой ганзейской торговле на Балтике и
Северном море. Как правило, они имели недвижимость и деловые связи во многих, особенно портовых, городах страны; землю в деревне, мельницы,
корабли, подчас плавильни и горные паи, были
связаны с закрытыми привилегированными духовными гильдиями, имели постоянные общие
дела с монастырями, дворянами, придворными и
правителями страны. Рано или поздно эти семьи
аноблировались. Представлению об огромном
размахе деятельности, имуществе, связях одного
из таких крупных балтийских купцов, принадлежащего к элите г. Або (совр. Турку, Финляндия) –
Якоба Фрезе – дает его духовное завещание. Его

Средневековая демократия: принципы формирования и система удержания власти

родственные и деловые контакты прослеживались
от Англии и Фландрии до Северо-Западной Руси.
Носильные украшения Якоба стоили больше, чем
приличный городской дом. Не случайно споры изза его завещания продолжались более полувека.
Основу муниципальной среды составляло чуть
более 50 семей. Из них 47 семей имели свыше одного представителя в совете и аппарате в те же
или относительно близкие сроки или на протяжении чуть не столетия, в том числе 8 семей – по 5
и более родичей, а одна (Финне) – 10 родичей!
Все эти семьи были связаны между собой перекрестными родственными узами. Практически
браки заключались в этой среде. Одновременно
муниципалии, чаще всего лица немецкого происхождения, были связаны деловыми и брачными
узами с бюргерами-муниципалиями из ганзейских городов континента, особенно Прибалтики.
Таким образом, в целом вырисовывается густая сеть олигархической муниципальной среды,
единой для всех городов страны и для балтийского
региона в целом, что укрепляло её.
Полагаю, что эта социальная общность имела одну из важных опор и в своих внешних связях.
Внутри страны муниципалии благодаря деловым
контактам были близки к руководству монастырей
и к крупным землевладельцам. Многочисленные
дипломы свидетельствуют о сделках на землю и
движимость между муниципалиями, прежде всего членами совета, и местными землевладельцами, церковными учреждениями; о торгово-экономических и кредитно-долговых отношениях
между ними; о различных тяжбах, где городские

283

Грани средневековья

284

власти выступали свидетелями, поручителями,
комиссионерами господ. Высшие муниципальные
деятели были связаны и с короной – не только хозяйственными, финансовыми делами, но и через
парламент–риксдаг, в котором они участвовали,
через выполнение ими важных дипломатических
поручений. В результате высшая муниципальная
верхушка аноблировалась, приобрела дворянские
титулы, гербы, иногда роднилась с сеньорами. В
документах бургомистров и родманов именуют
«господами» и «благородными людьми. Их оскорбление влекло за собой серьезные наказания. Сословное возвышение городского патрициата служило ещё одним важным средством закрепления
его власти в самих городах.
Итак, нет сомнений, что правящая олигархия
патрициев в городах Швеции ХV в. – это элитарный бюргерский слой и общая для страны патрицианско-олигархическая среда. Она складывалась
и поддерживалась не только общностью политических и сословных интересов, путем петиционно-правовой деятельности и т. п., не только
общностью имущественных, коммерческих, престижных, отношений, но и обязательно за счет
родственных связей.
Для патрицианско-олигархического режима
были характерны: 1. Мобилизация и концентрация власти в узком круге семей; 2. Социальная избранность правящих кадров, их принадлежность к
верхнему слою бюргерства; 3. Значительная роль,
в том числе политическая, служебно-бюрократического аппарата, особенно его высших рангов,

Средневековая демократия: принципы формирования и система удержания власти

увеличение социальной избирательности аппарата и его сращение с самими органами власти.
Можно наметить и некоторые признаки олигархического режима, или, скорее, самой городской олигархии как правящей социальной группы – те особенности и свойства, которые делают
эту группу корпорацией и позволяют ей удерживать и эксплуатировать власть: 1. Узость, келейность, замкнутость состава; 2. Пожизненно-наследственное пребывание у власти или около власти представителей одних и тех же семей; 3. Формирование городских органов власти и высших
служащих путем кооптации; 4. Сосредоточение в
одних руках по нескольку ключевых постов, в том
числе связанных с казенными фондами; 5. Сращение с верхушкой исполнительного аппарата; 6.
Связь между правящими семьями по линии личного бизнеса; 7. Неразрывные и многосторонние
узы родства и свойства, пронизывающие эту среду; 8. Связь с учреждениями и лицами из высшего
эшелона государственной власти.
В статье обойдены такие вопросы, как соперничество внутри патрицианско-олигархического
слоя, такие методы, как подкуп, интриги, действия с помощью плаща и кинжала и т. д. Несомненно, они тоже имели место, но все это – конкретные проявления и частные способы борьбы
за власть, скорее средства её достижения отдельными людьми или группами – внутри общей монолитной системы.

285

Говоря о европейском Средневековье, мы нередко добавляем, что то или иное явление
не имело места в Восточной Европе, на Руси,
либо выглядело там иначе. Так, очевидно, что
на Руси позднее, но шире развилось домениальное хозяйство и, в конце концов, сложилась зависимость значительной части крестьян в ее наиболее жесткой, приближенной
к рабству форме – в виде крепостничества.
101

Впервые эта тема была озвучена мною для
доклада на форуме медиевистов в 1995 г., позднее
опубликована в виде краткой заметки в журнале
«Знание–сила», отмеченной годовой премией. Все
последующее время я мысленно обращалась к этой
теме, проверяя и осмысливая свои задачи и аргументы. Наконец, в 2009 г. я сделала доклад на эту
тему на заседании Ученого совета ИВИ РАН, посвященного моему восьмидесятилетию. Но и сегодня
не считаю эту работу завершенной. Делая упор на
сложные, нередко болезненные для национального
самосознания моменты, определившие особый путь
России в Средние века, отличный от западноевропейского, я бы хотела (без «квасной пены») понять
те черты, особенности, моменты, которые определяли уникальные неповторимые взлеты её культуры. Увы, не уверена, что уже располагаю для этого
силами и временем.

Запад и Россия: наследие Средневековья

Запад и Россия:
наследие Средневековья101

287

Грани средневековья

288

При этом домениальная система с барщиной,
как и крепостничество, сложились в России поздно, лишь в раннее Новое время, когда в Западной
Европе уже необратимо развивался ранний капитализм. Причём, сеньориальная система в её азиатских формах, когда зависимый человек продавался, подобно иному рыночному товару. Сеньориально-вассальные отношения, так называемая
вассальная лестница, нормирующая стратификацию внутри господствующего класса, сходная
с западной, не получила правового оформления.
Города не добились (или не добивались?) независимости, не развилась особая городская культура, на Западе ставшая базой Ренессанса. Аналогия западного городского сословия – мещане не
пользовались уважением и авторитетом и в этом
отношении не могут быть сравнимы с западным
бюргерством. Не оформились сословные группы
рыцарства и свободного крестьянства – социальные основы будущего гражданского общества.
Даже имея в виду, что фактически они в определённой форме существовали, они не были социализированы, так как системы их специфических
правообязанностей не были оформлены правом, а
существовали по обычаю, или, говоря современным языком, «по понятиям». Не возникли сословно-представительные собрания: трудно считать их
аналогом Боярскую Думу, которая в расширенном
виде фактически была односословным собранием
знати. В узком виде – фактически государственным совет при государе. Т. е. это был вполне элитарный институт. Те собрания Боярской Думы, на
которые приглашались представители высшего

Запад и Россия: наследие Средневековья

купечества, не были регулярными (один из немногих примеров – Дума середины XVII в., закрепившая крестьянскую зависимость). Идеи
конституции в средние века не возникали, заменяясь обещаниями правителей, и государство
развивалось по пути наращивания самодержавия
и расширения бюрократии. Не возникли судебная практика присяжных (или соприсяжников).
Из всех видов автономных, добровольных общностей средневекового Запада, с помощью которых
осуществлялась обратная связь власти и народа и
которая сыграла столь большую роль в развитии
самодеятельного населения, на Руси сложилась,
надолго и окончательно укрепилась преимущественно сельская община, которая в деревне чаще
всего сливалась с приходом и на века определила
идеологию народа.
Очевидно, что при неизбежных расхождениях
в развитии отдельных стран и областей средневековой Западной Европы, когда речь заходит о
Руси, становится очевидным, что здесь развивался несколько иной тип средневекового общества.
И при этом первое, раннее государство – Древнерусское государство – было вполне на уровне западных государств по своей организации и,
особенно, культуре. Что же произошло с Русью
тогда и потом (а, может быть, и раньше), какие
обстоятельства могли изменить её развитие, затормозить его, придать ему особый характер?
Многие годы размышляя над тем, когда и почему к новым временам пути Западной Европы и
России заметно разошлись, я пришла к заключению, что ось цивилизационных различий в Европе

289

Грани средневековья

290

развернулась в период примерно с начала II тысячелетия и включая XIII – середину XIV столетия.
Если у истоков эпохи Средневековья размежевание проходило между античным Югом и варварским Севером или/и Северо-Востоком, то со II
тысячелетия оно, уже в рамках общей средневековой цивилизации, начинает разворачиваться по
линии Запад/Восток.
Очевидно, что в средние века лидером динамичного, восходящего социально-политического
развития стала именно Западная Европа. Историки, в конечном счете, объясняют это обстоятельство, начиная с наследия и удачного взаимодействия двух общественных систем: государственной греко-римской и позднего племенного строя
германцев. Вероятно, что и условия российской
самобытности следует искать в тех этнодемографических и географических условиях, которые складывались в период расселения русичей на местах
их будущего обитания.
Для этого необходимо рассмотреть, прежде
всего, демографические факторы и условия среды,
поскольку, как хорошо известно, роль именно этих
факторов оказывается тем значительнее и определённее, чем глубже мы погружаемся в историю.
Проблемы изначальных этнодемографических,
этнокультурных и, разумеется, географических
условий, что складывались в период расселения
будущих русичей на тех землях, которые стали
средой их государственности и самого обитания,
уводят нас в эпоху Великого переселения народов.
Сведения при этом не только о первых ростках, но

Запад и Россия: наследие Средневековья

и о начальных стадиях государственности на Руси
убеждают меня в важности этнодемографических
и территориальных условий, в которых вырастала
Древняя Русь.
Таков мой первый принципиальный тезис.
1. Итак, сначала – об условиях демографических,
точнее, этнокультурных. Движение значительной части славян из Центральной Европы и Прибалтики на Восток, Северо- и Юго-Запад Европы
происходило, начиная с первых веков н. э. и затем, более активно, в ходе Великого переселения
народов. При этом германцы и другие народы,
расселявшиеся по Западной Европе, приходили
на земли римлян и галло-римлян. Они фактически вторгались в высокоразвитую цивилизацию,
и процесс долгого взаимодействия с ней, соседства, этнокультурного смешения, взаимного обогащения привел к динамичному развитию качественно новых, феодальных отношений в западноевропейских регионах.
А восточные ветви славян, в том числе племена будущих русичей, пришли на территории, где
господствовала совсем иная культура – преимущественно восточная, родоплеменная, к тому же
кочевническая. На севере и по мере продвижения
к Окско-Волжскому бассейну они встретились с
угорскими племенами будущих финнов и карелов, с весью, мерей, мордвой, черемисами и т. д.
На просторах нынешних южнорусских степей к
этому времени уже оставили свои следы иранские народы – скифы и сарматы. В IV–V в. здесь
господствовала империя вышедших из Северно-

291

Грани средневековья

292

го Китая воинственных таборных кочевников –
гуннов (хунну); потерпев поражение от римлян
в середине V в., они, уходя, ограбили Галлию, закрепились на территории будущей Венгрии и, в
конце концов, растворились в её многолюдстве,
став венграми. Им наследовали булгары, хазары, аланы и другие народы. Булгары, осевшие
на Среднем Поволжье, позднее частично ушли в
Приазовье и на Дунай. Но разноэтничный каганат тюрко-язычных хазар – наиболее развитых
из всех прошедших через эти степи народов (появились здесь в VI в.), почти 200 лет – со второй
половины VIII – по начало Х в., овладев нижней
Волгой, господствовал на территории от Днепра до Вислы и от Верхнего Дуная до Северного
Кавказа (история его открыта археологами лишь
во второй половине ХХ в.). В IХ в. через Восточную Европу прошли будущие венгры. На рубеже
IХ–Х вв. в южнорусские степи пришли и надолго
остались печенеги и гаузы, сказочные берендеи.
С VIII в., а особенно с середины IХ и весь XII в. на
просторах от тайги до Каспия кочевали кипчаки
и половцы со своими шаманами, и лишь в XII в. у
них появились постоянные стойбища («вежи»). С
хазарами, половцами, печенегами, аланами русичи сталкивались вплотную и смешивались в течение не одного столетия.
Постепенно продвигаясь к Окско-Волжскому бассейну и к северу, славяне встретились, соседствовали и роднились с финно-угорскими
племенами – будущими финнами и карелами, с
весью, мордвой, черемисами и т. д., главным об-

Запад и Россия: наследие Средневековья

разом оседлыми племенами. Позднее в составе
элиты Великого Новгорода были представители
соседних угро-финнов. Но в степях и на востоке,
за исключением, пожалуй, булгар, хазар, вепсов,
преобладали, нередко сменяя друг друга, иные
народы, и их было большинство.
В основном эти соседи были представителями
всаднических кочевых культур восточного происхождения, которые отличались воинственностью
и умением воевать. Подобно представителям всех
таких культур, они в большинстве случаев не привыкли к стабильным и трудоёмким оседлым занятиям, а занимались скотоводством (в лучшем
случае отгонным), владели ремёслами и были
склонны к постоянной перемене мест, набегам
и грабежу (разработки Плетневой). Эта культура
не была ни лучше, ни хуже других – она просто
была иная. Важно здесь, однако, то, что народы, во
многом нацеленные на кочевание, набеги и грабёж и именно таким образом выживавшие, имели жёсткую организацию и безупречную дисциплину, построенную на абсолютном подчинении
вождям–ханам. Фигурально говоря, «рождаясь и
умирая на лошади», они обладали минимальным
имуществом и ценили только предметы, жизненно необходимые, а также знаки социального состояния: немудрёную, но прочную посуду, оружие, лошадей, одежду, украшения.
Восточные славяне, которые, как и германцы, находились в начале передвижений на стадии
позднего родоплеменного строя, в течение столетий оседали, в отличие от германцев, не на ан-

293

Грани средневековья

294

тичных и так или иначе воспринявших античную
культуру территориях, а среди моря кочевых орд,
с которыми соседствовали, воевали, союзничали,
роднились и смешивались, взаимно перенимая
особенности культуры и менталитета. Во всяком
случае, практически все великие Киевские князья имели в числе своих жен знатных степнячек,
а своём окружении, в дружинах – их братьев и
свояков. Позднее, в середине XIII в., восточно-кочевническая культура накроет Русь в виде монголо-татарского нашествия (о чём особо – ниже).
Взаимодействие культур, смешение с восточными
кочевыми и полукочевыми этносами происходило, таким образом, на протяжении многих веков
и, разумеется, на разных социальных уровнях.
Северо-Западная Русь развивалась исконно
несколько иначе. Сюда пришли самые северные
ветви славянства. Вероятно, к этому времени северные племена, как и днепровские, уже переживали ожесточённую внутреннюю борьбу, связанную с формированием единого государства и властью над ним. А с VIII–IX вв. (вероятно раньше) на
землях Северо-Западной Руси стали появляться
скандинавские поселения. В IX в. норманны – находники, приглашенные (подобно тому, как в V в.
это сделали британцы) несколькими враждующими северными племенами русичей и их соседей,
основали первую на Руси великокняжескую династию Рюриковичей с центром в Киеве. Несомненно, что социально-политические условия для
этого акта, т. е. образования раннего государства,
уже существовали. Причём, в то время единое го-

Запад и Россия: наследие Средневековья

сударство сложилось только у датчан, у шведов и
норвежцев еще длилась борьба между «малыми
королями» – вождями племен. Норманны – или,
как их называли на Руси, варяги – были скандинавского происхождения, хотя не исключено, что
в их составе присутствовали отдельные представители балтов. Осевшие на Руси варяги, преимущественно шведы, в конце концов, растворились
среди русичей. Но «норманнский след» прослеживается в политической, династической, культурной жизни Руси еще долго (В. Пашуто). И, что
было важно, Новгород, Псков, Смоленск и весь
Северо-Запад Руси был тесно связан активными торговыми отношениями со скандинавами, с
Ганзой, а через неё – с Западной Европой, особенно атлантическим миром.
Варяги занимали важное место в правящей системе Руси – в качестве дружинников, управителей, сборщиков дани, доверенных порученцев, в
том числе дипломатических. Но в целом их было
сравнительно немного, и они постепенно растворились в славянской среде. Угро-финны также
органично смешивались со славянами, перенимая их религию, земледельческие и прочие обычаи.
На мой взгляд, гораздо дольше и глубже было
влияние на менталитет русичей кочевнических
культур с их подвижностью, с их жизнью в пути,
которая не допускала имущественных излишеств
и того, что можно назвать «собственностью» –
только оружие и немногие личные вещи. Вечный
путь, война и грабёж для удовлетворения сегод-

295

Грани средневековья

296

няшних жизненных потребностей были их настоящим и будущим, формировали их сознание, в
том числе идентичность, нередко общую для разных кочующих вместе племён, которая складывалась не в процессе общего прошлого, а в ходе совместного передвижения и военных набегов. История же заменялась легендами и мифами.
Длительные взаимные влияния такого рода не
могли не сказаться на истории и сознании молодого восточнославянского этноса, да и на особенностях его демографического склада – этнокультурном составе населения, особенно на этапе формирования государства. Но в результате, как мне
представляется, уже на рубеже I и II тысячелетий
и позднее восточнославянский этнос формировался в качестве полиэтноса, впитывая, закрепляя
в основном, земледельческо-христианском славянстве этнические черты, менталитет и свойства
норманнов, угорских народов и менад. В числе
прочих особо следует отметить такое влияние последних, как неуважение к чужой собственности.
Такими были этнокультурные условия в период
складывания и первых веков развития Древнерусского государства, т. е. на начальной стадии развития русской народности.
До известного времени эти обстоятельства не
мешали успешному развитию Древнерусского государства. Они лишь несколько тормозили его и,
что ещё важнее, постепенно откладывались в его
менталитете.
2. Что же касается территории расселения русичей, первоначально на западных землях восточ-

Запад и Россия: наследие Средневековья

ноевропейской части, то она оказалась обширной,
разнообразной по ландшафту и условиям обитания и очень богатой – водами, лесами, лугами,
недрами. Такие льготные условия обитания также имели важные и многие последствия. А скоро
восточные славяне проникли в Окско-Волжский
бассейн, на вепсские и другие тюркские земли, и
стали там господствовать.
Последствия многоземелья были велики. Они
тормозили на том этапе прочную привязанность
к определенному месту жительства и способствовали широкой внутренней колонизации. Последняя убыстряла рост численности населения.
Но, как уже говорилось, обилие земли порождало экстенсивные формы хозяйствования. Этот навык
особенно прочно вошел в менталитет русичей.
Традицией стало стремление наращивать новые
территории, при этом обнажая освоенные земли – вместо того, чтобы усилить их культивацию.
Людских резервов всегда было мало для освоения
огромных территорий, и последние сохраняли
девственный вид надолго. В этом обстоятельстве я
усматриваю одну из принципиальных особенностей
развития Руси и ниже еще вернусь к нему.
Конечно, обилие территорий – и чем дальше,
тем больше – порождало значительную растянутость коммуникаций, а их неосвоенность отдавала
обширные регионы (в будущем – окраины империи) под власть региональных правителей, до которых центр практически не мог дотянуться.
Здесь же можно найти важные движущие факторы постепенного сложения в России как кре-

297

Грани средневековья

298

постничества, так и деспотических форм правления: ведь удержать в подчинении огромные территории и лёгкого на подъём мужика можно было
только силовыми приёмами.
И ещё. Огромная сухопутная территория Руси
долго была связана с морскими коммуникациями, которые, как известно, господствовали ещё и
в Новое время, только своим Северо-Западным,
новгородским «углом» и могучими речными –
днепровскими и волжскими – путями; её возможности были суженными. В раннее Новое и в Новое
время эти обстоятельства естественно определили основные направления внешней политики
страны: тягу к выходу на морские просторы: на
Балтии – к Атлантике, на юге – к черноморском
побережью, на востоке – к тихоокеанскому. В Новое время эта политика успешно реализовалась.
Перечисленные особенности и утвердили
меня в убеждении, что поиски особенностей той
или иной цивилизации следует искать, прежде
всего, в её «детстве».
Однако необходимо иметь в виду и другие, в
частности последующие события, которые либо
закрепляют прошлое народа и его страны, либо
размывают его, либо приспосабливают, в известной мере видоизменяя, к новым условиями.
Таков мой второй тезис и связанные с ним соображения.
Действительно, начальные условия, черты
исторического «детства» нередко изменяются и
изменяются даже кардинально в ходе последую-

102

См. интересные соображения по этому поводу
в сочинении "О декабристах" сына декабриста Сергея Волконского, в его кн. «Воспоминания», изданной только в 1994 г

Запад и Россия: наследие Средневековья

щей истории. Я хочу обратить внимание на некоторые исторические события и явления истории
России в Средние века и в раннее Новое время,
которые способствовали закреплению экстенсивных форм хозяйства, размывание зародышей
демократии, засилье бюрократии и коррупцию,
породили сильную зависимость народных масс и
рабскую психологию сверху донизу, культ силы
и самодержавие правителей – так называемые
«процаристские настроения» (их хорошо иллюстрируют история Лжедмитрия, Пугачёвщина,
9 января 1905 г. и так называемый «культ личности»).
Оттуда же – кроме традиций ханства – тянется
уважение к жёсткой, даже жестокой «руке», подмена гнётом власти и приоритетом вооруженной
силы – силы власти и силы страны?102 Не случайны как то, что все реформы в России проводились
«сверху», так и непреходящая вера в «барина, который приедет и рассудит».
3. Развиваясь вне ареала античного наследия,
Русь, однако, не осталась без его влияния. Оно
пришло к ней через Византию и имело очень значительные последствия. Благодаря связям с Византией юная Русь обрела алфавит, летописание,
книжные знания, переводы многих книг, образцы
и мастеров в области иконописи и строительства,
особенно церковного, ряд научных и приклад-

299

Грани средневековья

300

ных знаний. Но, с другой стороны, Византия ведь
и сама была евразийским государством, об этом
свидетельствует не только расположение большинства её территорий в Азии, но и многие черты
её общественного строя. Я имею в виду сильное
монархическое начало; соединение в руках императора верховной светской и духовной власти
и несамостоятельность церкви; несамостоятельность сословий, в том числе городского; сильная
бюрократизация аппарата управления и господство класса-сословия чиновников-землевладельцев – и никаких парламентов. А вдобавок ко всему
этому – враждебность к «латинству», отгораживание от него, от Запада вообще – по религиозным
и политическим мотивам, что было официально
закреплено «Великой схизмой» середины ХI столетия.
«Великая схизма» мешала нормальным отношениям Древнерусского государства с католической Европой. Восточное христианство
фактически отделилось от западного задолго до
формального разрыва в середине ХI в., но схизма
значительно затруднила обмен с Западом культурными традициями; а гибель Византии в середине XV в. поставила православную Русь в условия
определённой культурной изоляции по отношению к католическому Западу. Воздействие Византийской империи было мощным. И молодое,
сильное, пассионарное, складывающееся юное
государство Восточной Европы получило в наследство от умудрённой Византийской империи
не только неповторимые по значимости культур-

Запад и Россия: наследие Средневековья

ные импульсы, но и идеи сильной монархической
власти и её соединения с церковной, отсутствия
городского и рыцарского сословий (основы будущего гражданского общества в Европе!). Всё это,
конечно, в разной мере и формах, вошло в традиции, в идеологию Руси. В традицию вошли понимание своей особости, как и соответствующие
идеи («Москва – третий Рим», «народ-богоносец»), а также политические доктрины, рассчитанные на самодержавное государства. Всё это,
временами затихая, вновь и вновь возрождалось,
создавая заколдованный круг.
Однако на первых этапах, на рубеже и в начальные века II тысячелетия этот фактор не получил явного выражения. Византийское влияние
тогда стимулировало развитие Древнерусского
государства, его экономический и политический
рост, дружинные отношения, устроение городов,
торговлю, разработку права и расцвет культуры.
Известны и широкие торговые, как и династические связи тогдашней Руси, и умножение её торговых городов. И если на какое-то время увлечься
альтернативной историей, сегодня столь модной,
и предположить, что если бы связи России в Средние века складывались несколько иначе, теснее и
органичнее с Западом, Русь оставила бы новым
временам иное наследие.
4. Но, как мне представляется, главное, решающее место в расхождении путей и способов развития получило в нашей стране прежде всего монголо-татарское нашествие и последующее ордынское
иго. Именно этот фактор не позволил России ре-

301

Грани средневековья

302

ализовать её успешно начатое развитие, но прервал его и способствовал упрочению невыгодных,
отчасти и попросту пагубных для развития страны
социальных, социально-политических и ментальных элементов. Ордынское иго продолжалось 250
лет, и на это время Русь, точнее, государства раздробленной Руси лишились своей политической
самостоятельности. На этот раз негородская, всадническая, степная, кочевая и грабительская стихия
обрушилась на Русь всей своей тяжестью. Первоначальное разграбление, гибель и пленение множества людей, увод детей, разрушение замечательных
культурных и просто материальных ценностей,
длительное данничество и прямые разбойничьи
набеги, закрепление кровавого соперничества
между князьями и их развращение интригами в
Орде в связи с борьбой за Великое княжение – все
это было мукой для страны. Всплески набегов и
грабежей происходили и позднее, еще при Иване
Грозном, т. е. уже после отвоевания Русью своей
независимости и даже сложения единого Русского царства. Все это не только надолго затормозило
движение Руси, но дополнило ее менталитет новыми, прочными вливаниями восточных, «степных» черт, вплоть до диктаторских (а то и диких)
тенденций управления, достаточно обширной
государственной (верховной) собственностью на
землю и «опущения», лишения чести многих
представителей родовой знати, включая правителей – князей, от великого Киевского до удельных,
вынужденных кланяться и привозить дары ордынским владыкам то в их основную резиденцию, то в

Запад и Россия: наследие Средневековья

летний лагерь (хана Абдуллаха с 1361 г., в нынешней Луганской обл.). Помимо прочего, ордынское
иго еще больше оторвало Русь от Запада (который,
кстати, и сам стремился отстраниться от Руси из-за
опасения Орды).
Освобождение от ордынцев потребовало от
Руси мощных и неоднократных усилий, но по
мере освобождения многократно усиливались и
те факторы, которые были необходимы для освобождения: централизация страны, ведущая политическая роль Великого князя, в конце концов
переросшая в самодержавие, усиление церковной
верхушки, оказавшей в те переломные моменты
огромную идеологическую поддержку единению
народа и его решимости, что трудно переоценить.
5. Яркий пример того, как шло бы развитие
Руси, при всем ее своеобразии, но без отгороженности и замкнутости от Запада, а при регулярных
контактах с западным миром, при интеграции,
даже частичной, в могучее западное сообщество,
дает русский Северо-Запад, прежде всего Новгород: боярско-купеческая республика типа западного города-государства, богатый торговый центр
с европейскими торговыми связями и факториями торговых гостей, важный контрагент Ганзы.
Город, который одним из первых в средневековой
Европе строил мостовые и канализацию, и население которого поголовно владело грамотой.
С другой стороны, население Запада все чаще
и продуктивнее применяло интенсивные методы
землепользования, развивая монокультуры, улучшая севооборот, применяя удобрения и т. д. В

303

Грани средневековья

304

России же, помимо резерва земли в европейской
ее части, достаточно обширной, обнаружилась
возможность продвигаться за Волгу, не встречая
сколько-нибудь серьезного сопротивления со
стороны местного населения. Эта возможность
стала реализовываться уже в ХVI в., что позволило окончательно закрепить экстенсивный способ
хозяйствования и соответствующий менталитет
населения (столь четко выраженный в излюбленной народом «Комаринской»: когда комаринского мужика упрекают в том, что он, «сукин сын,
не желает свому барину служить», он: «Если б не
было мне жалко лаптей, убежал бы от жены и от
детей»). Недостаточность людских резервов не
позволила в Новое время должным образом освоить многие новые обширные земли, прежде всего
в Сибири и на Дальнем Востоке.
Полагаю, что обилие свободных или доступных захвату земель и экстенсивный метод производства, как и закрепленное в этносе людей ментальное наследие кочевых орд и, особенно восточного деспотизма, и в немалой степени – культурно-конфессиональная вражда с «латинством»
стали причиной сложения крепостничества и
самодержавия и их длительного сохранения на
Руси. Растянутость коммуникаций способствовала укреплению силовых, грубых форм управления
и бесправия широких масс народа. А отсутствие
средних слоев сделало практически невозможным наличие представительных учреждений и
политический диалог народа с властью. С таким
наследием Россия вступила в Новое время.

Запад и Россия: наследие Средневековья

Нельзя не отметить, что мучения Руси, связанные с ордынским игом, как и ослабление и
гибель Византии, пришлись как раз на те столетия, когда в Западной Европе сложилась система
свободных городов, усилились сословия бюргерства и рыцарства, расширилась страта свободных
крестьян – мелких землевладельцев, началось освобождение крестьян от личной и поземельной
зависимости, возникали трёхсословные парламенты, действовали суды присяжных, произошло
разделение законодательной, исполнительной и
судебной властей.
Но как это не покажется странным, сложение
единого Русского государства под сильной властью царя (Ивана Ш) произошло как раз в конце
XV в. (подчинение Новгородской земли), т. е. тогда же, когда аналогичный процесс завершился – и
то не вполне – во Франции.
Возникает вопрос: были ли затем в России возможны иные варианты развития в Новое время?
На мой взгляд, такие возможности возникали, но
не были реализованы. Как показывают некоторые
серьёзные исследования (уже не новые, от второй
половины ХХ в.: В Корецкий, Н.Носов), уже в XVI
столетии у страны была реальная возможность
пойти иным путём – путём раннего капитализма,
не реализованная из-за деспотического и разорительного правления царя Ивана IV и наступивших вскоре за этим кризиса и нового разорения.
На рубеже XVII и XVIII столетий, при гениальном
Петре I начали активно складываться отношения Руси с Западом, Но императора интересовало,

305

Грани средневековья

306

прежде всего, создание в стране сильной военноморской системы, что требовало больших денежных средств. Но это позволило России выиграть
Северную войну и выйти к Балтике, что имело
судьбоносное значение. Культурные моменты в
правление Петра I имели также немалое значение, во всяком случае для изменения ряда ментальных свойств. Но характер общественной жизни в целом не волновал самодержца – напротив
абсолютная власть государя усилилась. Свободные в это время на Западе простолюдины в России
при Петре I подверглись мощному напору со стороны государства, крепостничество не вызывало
его сомнений, управление значительно бюрократизировалось, церковь вследствие учреждения
Синода попала под полный контроль со стороны
государства. Простой народ не интересовал самодержца, массовая гибель «людишек» проходила
для него незаметно.
Ещё одна возможность вырвать страну из порочного круга сложилась в начале ХХ столетия,
но захват власти большевиками и последующие за
этим немыслимые трагедии закрыли и этот тоннель.
При всём этом поражает физическая и нравственная сила самого народа, вроде бы такого
терпеливого и пассивного. Ведь не случайно при
всех тяжких обстоятельствах своего прошлого,
одно за другим постигавших нашу страну, она сумела не только прочно выйти к морям.
Народ cумел перенести две Великие Отечественные войны, тяжёлую Германскую и совсем

Запад и Россия: наследие Средневековья

не простую Северную (Финскую). А между тем в
«волчьем» ХХ столетии пережил две революции,
большевистский переворот и последовавшую за
ним гражданскую войну, эмиграцию, долгие десятилетия деспотического режима, огромную
систему концлагерей, массовую гибель интеллигенции и крестьянства, крепостное право в деревне и прикрепление горожан к месту жительства.
И при разных обстоятельствах страна лишилась
десятков миллионов людей, главным образом
цвета нации и масс мужского населения.
Несомненно, что наш народ обладает могучими скрытыми силами, которые только надо
по-умному раскрыть и развернуть. Как мне представляется, исторический опыт может многое
прояснить в сегодняшних судьбах страны, точнее
использовать её исторический опыт. И Средневековье может служить при этом неплохой лабораторией.

307

Когда говорят о культуре Возрождения (Ренессанса), обычно описывают прежде всего
замечательные естественнонаучные, философские, исторические, литературные, художественные достижения эпохи – высшие
проявления культуры. Но традиции широкой, народной культуры не очень-то легко
уступали место новшествам. Да и не все новшества стоило приветствовать...
103

Впервые опубликовано в кн.: Эпоха Ренессанса
в Европе. Под ред. Л.М. Брагиной.–М., 1998.

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

Ренессанс в Дании:
парадоксы культуры XVI века103

309

Грани средневековья

310

Как и все страны, не имевшие античного прошлого, Дания, казалось бы, не могла иметь свой
Ренессанс: ведь под ним понимают прежде всего
«возрождение» античной культуры, с ее раскованным разумом, любовью к земным радостям и преклонением перед красотой человека. Но в том-то и
дело, что веяния и проявления Ренессанса постепенно распространились по всей Европе, достигли
и ее северных, скандинавских пределов. В конце
концов Ренессанс составил во всей европейской
культуре и жизни XVI–XVII вв. особую эпоху.
Ее важной характерной чертой было, помимо
прочего, то, что в эти же столетия развернулась
ожесточенная борьба против монополии папского
Рима и католической церкви в западноевропейском
христианстве, больших церковных поборов, злоупотреблений и нарушений евангельских заповедей. Эта борьба была во многом связана с формированием национальных государств, которые
хотели иметь «свою» церковь, независимую от
далекого Рима, но подчиненную своим королям и
к тому же гораздо более дешевую. Борьба лютеран
и других протестантов (разного толка) против
католиков, или, как их называли, папистов, была
долгой, охватила практически все страны Западной Европы, часто принимала формы вооруженных столкновений, мятежей, погромов и войн. В
странах «германского мира» (Англии, Скандинавских государствах и др.) лютеранство было
«введено сверху», королями, которые конфисковали церковно-монастырские земли и богатства,
чем значительно обогатили свои финансы и, соответственно, усилили свою власть.

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

В XVI столетии Дания была сильнейшей державой европейского Севера. Обширные территориальные владения Дании в это время включают в
себя Норвегию, Исландию, южные области Скандинавского полуострова, герцогство Шлезвиг в
Германии и остров Готланд – «торговый перевал» Балтики. В стране развивался абсолютизм.
При поддержке дворян и горожан король Кристиан III актом 1536 г. ввел в Дании лютеранство
и провел важные реформы по реорганизации церкви.
Разногласия и борьба между папистами и протестантами, а также между течениями внутри протестантизма наложили своеобразный отпечаток
на датский Ренессанс, активную роль в котором
сыграли представители разных конфессий.
Именно в это время происходило развитие национального самосознания датчан, и патриотические
мотивы получили большое место в культуре того
времени, в исторических сочинениях, литературе
и искусстве. Рост мореплавания, ремесел и торговли, строительства и военного дела, войны и амбиции правителей побуждали их покровительствовать школьному и университетскому образованию,
различным наукам, искусству. Интеллектуальный
труд и художественные занятия впервые получают общественный престиж, становятся почетными
и хорошо оплачиваемыми. Деятелями ренессансной культуры были люди почти исключительно из
дворянских и высших бюргерских кругов. Все они
получили широкое университетское образование,
входили в общеевропейское гуманистическое сообщество ученых, историков, писателей, художников, мыслителей и церковных реформаторов.

311

Грани средневековья

312

Особенностью датского (как и всего скандинавского) Ренессанса являлась его «двухслойность»:
обильные заимствования из передовых западных
стран (в первую очередь Франции, Италии, Германии, Нидерландов), которыми как бы питался
датский Ренессанс, соединялись в нем с национальными традициями, нередко давая оригинальный, неповторимый сплав. Неоднородность датского Ренессанса имела и социальный характер. В
нем причудливо переплетались укоренившиеся в
народе традиции и возрожденческие новации. В
нем ощущался заметный разрыв между культурой
светской и церковной, придворно-аристократической и народной, книжной и бытовой.
В своей повседневной жизни датчане ориентировались на коллективы и группы, в которых она проходила, на предписания властей и поучения местного священника. Приказы короля и господ, главы
мастерской и отца семейства, поучения с церковного амвона, дисциплина в семье, в общине, ремесленном цехе или торговой гильдии, среди соседей,
на улице, в монашеской обители или в армейском
подразделении – эта дисциплина и принятые в
каждом общественном кругу порядки определяли
поведение людей. Традиции предостерегали от необычной одежды, эксцентричных поступков и вообще всего, что выходило за пределы общепринятого:
люди очень боялись оказаться вне своей группы.
Соответственно в подчиненном и приниженном
положении оказывались не только представители
низших социальных слоев – крестьяне, подмастерья, рядовые клирики, наемные работники, бедняки города и деревни, но также женщины и дети.

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

В быту все еще преобладали традиционные
формы. Ели, как правило, дважды в день, каждому
полагалось иметь собственные нож и ложку.
Рацион скандинавов был однообразен и довольно скуден, но при этом они много пили: свежее и кислое молоко, мед, вино и особенно пиво.
Обычным делом в праздничные дни, на семейных
и публичных торжествах было повальное пьянство,
с той лишь разницей, что обыватели пили домашнее пиво, а богатые люди – заморские вина (ведь
своих на Севере не было). Богатые люди и питались более обильно и разнообразно: употребляли
много мяса, фрукты, пряности и сласти. С середины XVI в. в Дании появились книги о рациональном питании и сборники кулинарных рецептов,
чаще всего привозные.
Ренессанс внес свои поправки в костюм. У крестьян, наряду с традиционными портами, рубахой
из домотканого полотна и плащом из грубого сукна
натуральных цветов, появились кафтан и суконная
шляпа. На портретах того времени черные (по испанской моде) одежды состоятельных людей увешаны массивными золотыми цепями, маленькие,
скромные чепчики дам унизаны жемчугом. Реформаторы-протестанты того времени сетовали на
то, что «нынче молодые люди в будни используют
больше украшений, чем их отец в свадебной одежде». К XVII в. роскошь парадных одеяний стала ослепительной. Они украшались вышивкой, техника
художественного шитья из золотых, серебряных и
шелковых нитей была очень высока. Живопись той
поры отразила также характерные галантные увеселения, охоту и рыцарские упражнения, сцены,

313

Грани средневековья

314

где элегантные дамы и господа беседуют, слушают
музыку и музицируют сами.
Гуманисты много писали о семейных отношениях и домоводстве. Отношения в семье строились
патриархально, родственные связи приветствовались и почитались. Любовь ценилась много ниже
супружества, в последнем важнее всего было согласие между супругами: «где совет – там и любовь». Вне брачных отношений оставались, правда,
довольно значительные слои населения: солдаты,
батраки, подмастерья и ученики, люмпены, до Реформации – священнослужители. Но для мирянина брак был необходим по соображениям не только
хозяйственным, но и общественного престижа.
Отсутствие родни выталкивало человека за пределы кровно-групповой защиты. Поэтому вдовы и
вдовцы быстро вступали в новые браки, как обычно, по расчету. В моду вошли семейные портреты,
где стоящие строго по статусу и возрасту члены
семьи, в том числе покойные104, молчаливо свидетельствовали о важности и крепости семейных уз.
С распространением лютеранства в скандинавском мире особенно много говорили и заботились о
порядке и дисциплине в семье. При этом ужесточалось
отношение к женщине, которую писатели того времени представляют морально слабой, греховной,
нуждающейся в неусыпном контроле со стороны
мужчины. Женщины получали особенно строгое
воспитание: с детства занимались домоводством,
не смели без сопровождения выходить в город, гулять на пристани и т. п. Проституция строго преследовалась, хотя немалое число женщин, в том
104

Над их головами рисовали маленький крестик.

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

числе замужних (и подчас по принуждению мужа)
занималось этим древнейшим ремеслом.
Обычаи и законы не предусматривали места
для женщины в публичной общественной жизни, но на деле в ренессансную эпоху женщины
все чаще вовлекались в активную, самостоятельную деятельность за пределами семейной жизни.
Бюргерши, к примеру, нередко занимались деловыми операциями, когда их мужья-торговцы
находились в отъезде, а также заводили самостоятельное дело. Все это, однако, не нарушало формальный авторитет главы семьи – мужчины.
В то же время в датской литературе XVII в. возникают новые темы: бунт женщин против мужчин, месть за измены мужей и плохое обращение.
Все больше женщин из обеспеченных семей стремилось учиться и самостоятельно устраивать
свою судьбу.
Дети оставались очень зависимыми. В принципе детство не выделялось как особый период в
жизни человека, требующий своего отношения,
одежды, пищи и т. д. Обучение подавляющего числа
детей происходило в процессе семейных занятий:
производственных и бытовых. Другому мастерству
отдавали учить на сторону. Главным было, чтобы
дети воспроизводили статус, модель поведения и
связи родителей, подготовились к супружеству,
самостоятельному ведению хозяйства или проживанию в доме хозяина. В школе главным предметом
была религия, главным средством воспитания –
розги, с их помощью и учили подчиняться авторитетам. Состоятельные люди приглашали для
своих детей домашнего учителя – священника или

315

Грани средневековья

316

университетского профессора. Юноши дворянского и бюргерско-патрицианского круга знали
иностранные языки, художественную литературу и
историю, писали стихи на латыни. Обучение продолжали в Копенгагенском университете, затем – в
зарубежных университетах, много путешествовали
по Европе, порой по Ближнему Востоку и далее.
Университеты Виттенберга и Лувена были особенно популярными в Скандинавии.
Просвещение втягивало в свою орбиту многих,
принуждая подчиняться новым веяниям: давать
образование детям, ставить в домах и садах скульптуры, собирать произведения живописи и книги, заказывать ренессансные постройки, покровительствовать ученым и поэтам. И хотя общество
в целом жило традиционной жизнью, которую
элитарная культура лишь затрагивала своими
краями, все же книжная образованность, школы,
путешествия порождали взаимодействие культур
и зарубежные заимствования. Этому способствовало и традиционное присутствие в странах Севера
множества иностранцев, приток которых в эпоху
раннего Нового времени еще больше усилился:
военные, в том числе солдаты-наемники, торговцы и ремесленники, государственные мужи,
бродячие артисты и школяры из разных стран Европы, особенно из германских земель, были привычными в Дании.
В обществе царили церковная мораль и благочестие, необычайно усилившиеся в результате Реформации. В основе религиозных представлений
лежала Библия. Протестантская церковь и королевская власть насаждали безусловную верность

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

лютеранской ортодоксии. Но рядовые прихожане
плохо разбирались в религиозной теории, далеко
не всегда понимали различия между католичеством и
лютеранством. Многие католические обряды, почитание икон и другие еще долго сохранялись, особенно в сельских приходах. В праздники и будни в
одной сельской школе служили то католическую,
то протестантскую мессу. Недовольство условиями
жизни, особенно при почти непрерывных тогда
войнах, обращало людей к старым идеалам. Католичество становилось подчас знаменем борьбы против буржуазных порядков – так же, как некогда язычество – знаменем борьбы против феодализации.
С конца XVI в. правительство, прежде всего король Кристиан IV, в церковных вопросах проводили политику жесткой казарменной дисциплины,
стремясь удушить остатки католицизма как «народной веры». Церковная цензура, в которой участвовали богословы-теоретики и практикующие
священники, приняла в Дании всеобщий характер. Но ренессансное свободомыслие в научном и литературном творчестве, бурно развивавшаяся общественная мысль, связанная с идейно-политической борьбой того времени, обходили церковные
запреты, нарушали ортодоксальные диктаты.
Особенностью духовной жизни того времени
было сохранение в народе массы языческих верований, влияние которых еще больше усилилось
в период борьбы между католицизмом и лютеранством. Не всегда понимая, на чью сторону
встать, простые люди обращались к старинным,
испытанным, прадедовским способам общения
с потусторонними силами. Крестьяне посещали

317

Грани средневековья

318

древние «кильде» – языческие культовые места
(камни, источники, деревья и др.), оставляли там
деньги и продукты для нищих, задабривали духов подношениями и заклинаниями, прибегали
к знахарству и заговорам. Люди всех сословий были
до предела суеверны, верили в колдовство и магию,
во всякую нечисть. На ее счет относили все бытовые и общественные беды: от неудачно сваренного или прокисшего пива до военного поражения.
Народ по-прежнему населял лес лешими, воду –
водяными и русалками, избы – домовыми. И после Реформации скандинавы все еще не изжили
язычество (как не изжили его некогда после христианизации) и фактически исповедовали главным образом дуализм верховных сил – добра и зла,
находящихся между собой в непрерывной борьбе.
В процессах против ведьм, характерных для
XVI в., в Дании, как и во всей Западной Европе,
ярко сказался этот дуализм – присущее Средневековью противопоставление Господа и Сатаны.
В соответствии с ветхозаветными традициями
женщина как слабая духом объявлялась особенно
подверженной влиянию дьявола, становилась его
орудием, направленным против рода человеческого. И одно из интереснейших противоречий
эпохи заключалось как раз в том, что всеобщее
укрепление культа Богоматери-Девы сопровождалось усилением нажима на обычных женщин, всяческим подчеркиванием их «нечистоты», склонности к разврату и прочим грехам.
Люди реально верили в злых волшебниковкарликов, троллей, в ведьм и ведьмачей, в напускаемую ими порчу. Признаками ведьмачества

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

служило наличие на теле темных родинок или пятен, эпилептические припадки или психические
заболевания (так называемая «бесноватость»), а
нередко и искусство врачевания.
В 1541 г. в Дании была издана первая книга об
испытаниях, путем которых определяют ведьм и
троллей. В числе авторов подобных книг, переводных и «местных», которых затем выходило
немало, были и гуманисты, особенно строгие
моралисты-лютеране. Выдающийся теолог, профессор Нильс Хеммингсен, который пользовался
большим авторитетом в международных ученых
кругах и оказал значительное влияние на развитие теологии и этики в самой Дании, написал немало книг для пасторов, в том числе о ведьмах и
магии. Пик процессов против ведьм в Дании пришелся на 1533–1582 гг., когда было издано множество постановлений о пытках и наказаниях ведьм
и троллей. Подозреваемых жестоко мучили, но
оправдаться, избежать костра и по меньшей мере
тюрьмы было почти невозможно. От пыток и на
кострах ежегодно погибало множество женщин.
Применялись и массовые процессы против ведьм,
которые завершались десятками костров. Нередко доносители и судьи просто сводили счеты со
своими жертвами, но чаще искренне верили, что
спасают свою душу и мир от нечистого.
Идейным вождем Реформации и культурной
элитой страны в эпоху Возрождения была гуманистическая интеллигенция, которая проявляла себя
активно и необыкновенно разносторонне. Первые гуманисты вышли в основном из бюргерской
среды, почти все учились в университетах, были

319

Грани средневековья

320

последователями Эразма Роттердамского, знали
Мартина Лютера и активно выступали «за» или
«против» Реформации. В Дании они первоначально группировались вокруг Копенгагенского
университета.
Неистовый Ханс Таусен первым начал пропаганду Реформации, за что его прозвали «датским Лютером»: проповедник, крупный богослов, писатель
и политический деятель, монах, прослушавший
курсы наук в университетах Копенгагена, Ростока,
Лувена и Виттенберга, он первым в Дании (вслед за
Лютером) принципиально нарушил целибат (безбрачие). Он переводил на датский язык Библию и
сочинения Лютера, писал пособия для пасторов. В
духе гуманистической сатиры он написал острополемическую аллегорическую поэму «Песнь о Лжи
и Правде», где католическая Ложь губит Правду.
Выходец из небогатой городской семьи Кристиерн Педерсен, добившийся степени бакалавра в
Грейфсвальдском университете и магистра в Париже, по возвращении в Копенгаген стал дворцовым капелланом. Он оставил огромное историколитературное и богословское наследие. Поддерживая связи с гуманистами Германии, Франции,
Италии, Испании, он широко использовал их
сочинения, но также и традиции датского языка
и литературы. Кристиерн переводил на родной
язык басни Эзопа, издал датский лексикон (толковый словарь датского языка) и комментированное собрание пословиц XV в., школьный датско-латинский словарь, воскресные евангельские
проповеди и, наконец, переработанный миф о
великом датском короле и народном заступнике

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

Ольгере Данске, который восстает из могилы и со
своим мечом приходит на помощь народу в трагические дни. Великолепный богослов, он издал
полный перевод на датский язык всей Библии и ряд
оригинальных богословских сочинений.
Среди гуманистов, оставшихся верными католицизму, нельзя не упомянуть монаха и преподавателя университета Пола Хельгесена, которого
нередко называют «датским Томасом Мором»: в
условиях Реформации он требовал получения возможности беспрепятственно исповедовать католицизм, т. е. свободы вероисповедания. Полу принадлежит множество трудов: об отношениях между
государством и церковью, по этике и педагогике.
Он написал «Краткую историю Дании», с генеалогическими экскурсами, записями современных
событий, характеристиками людей, нравов и даже
погоды. К сожалению, эта интереснейшая рукопись была обнаружена лишь через столетие.
В этот период пробуждается интерес к истории, особенно к прошлому своей страны. С одной
стороны, он вызван патриотизмом гуманистической интеллигенции, с другой – ее стремлением
влиять на власть и на примерах истории «воспитывать идеального правителя». Короли ищут в
прошлом обоснование абсолютизма и пропаганды
датской гегемонии в Северной Европе. Поэтому
монархи всячески покровительствовали историческим занятиям, одновременно стремясь взять
их под свой контроль: они привлекали крупных
ученых в качестве «королевских историографов»
и оплачивали написание официальных «историй».
Кроме того, история превратилась в инструмент

321

Грани средневековья

322

полемики между протестантами и католиками, а
в среде протестантов – между ортодоксальными
лютеранами-«мартинистами» и более мягкими «филиппистами» (приверженцами Филиппа
Меланхтона). Наконец, со второй половины XVI
столетия Дания постепенно начинает уступать
Швеции балтийское первенство, что сопровождалось всплеском враждебной пропаганды с обеих
сторон. Поэтому не приходится удивляться тому,
что все крупные представители общественной
мысли в ренессансной Дании специально занимались историей либо особо интересовались ею.
Обобщающие исторические труды того времени использовали богатое средневековое наследие:
анналы, жития, саги, монастырские «истории» и
епископские и рифмованные хроники, разного
типа грамоты, официальную и прочую переписку
и т. д. Первой книгой, изданной в Дании на датском
языке, была рифмованная хроника XV в.
Исследователи внимательно изучали исторические сочинения прошлого: созданные на рубеже XII–XIII вв. труды Свена Аггесена и обширные и
блистательные «Деяния датчан» Саксона Грамматика, написанные на серебряной латыни и включающие десятки персонажей и массу событий.
Сочинение Саксона, благодаря его латыни, еще в
XIII в. стало доступным образованным людям Европы. Но гуманисты стремились перевести его на
родной язык, чтобы сделать достоянием и своего
народа. Много лет работали над этими переводами
Кристиерн Педерсен и другие гуманисты, издав их
несколькими тиражами за границей. «Деяния датчан» сразу же стали очень популярными в Дании,

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

а после перевода книги на немецкий – и в других
странах. Именно у Саксона, среди используемых
им легенд, нашел Шекспир образ принца Гамлета.
Уже в первых исторических сочинениях Дании складываются основные черты скандинавской
историографии: гордость за свой северный мир,
обращение к прошлому народа, его истокам,
прославление его величия и одновременно политизированность, отражающая идеологические
«задания» времени, прежде всего, правителей.
Таким было первое официальное историописание
Дании «История короля Ханса», составленное
профессором Копенгагенского университета и
королевским историографом Хансом Сваннингом.
Сваннинг разыскивал и изучал старые рукописи в
канцеляриях, церквях, королевских и частных архивах; хорошо знал северную литературу, собирал
сведения о германцах эпохи Великого переселения народов, о древних норманнах.
Примечательны также труды Андерса Серенса
Веделя, дворцового пастора и видного вельможи,
который широко пользовался не только письменными источниками, но и воспоминаниями современников. По предложению короля Ведель начал
создавать новую «Историю Дании» в 22 книгах,
но не успел завершить свой замысел. В сохранившейся «Хронике Дании» он ведет происхождение датчан от древнегерманских кочевников – готов, кимвров и лангобардов, призывает изучить
обычаи и достоинства предков. Ему принадлежит
также заслуга первого издания известного описателя Севера XI в. – епископа Адама Бременского.
Огромным собранием рукописей и заготовок Ве-

323

Грани средневековья

324

деля пользовались затем многие поколения датских историков.
Мечты датских монархов о написании официальной истории страны были реализованы Арнольдом Витфельдом, аристократом, членом Государственного совета и канцлером Дании. В течение
1590–1594 гг. этот фантастически образованный
и трудолюбивый человек издал серию фундаментальных сочинений по датской истории с древности и до своего времени. Его книги остаются важнейшим источником сведений по истории Дании
XVI в., поскольку содержат массу живых свидетельств и обширных цитат из позднее утерянных
рукописей. Витфельд сформулировал в своих сочинениях внутриполитическую позицию дворянской элиты страны – идею конституционной монархии (король делит власть с риксродом), которая,
в сущности, на столетия утвердилась в Дании.
Внимание к историческим описаниям сочеталось в датском обществе с повышенным интересом к всякого рода древностям, их коллекционированию. Изучаются древнескандинавские наречия
и памятники материальной культуры. Оле Ворм
своими комментированными публикациями рунических надписей заложил основы научного руноведения. Он же впервые ввел в научный оборот
труды Снорри Стурлуссона, Олауса Магнуса и других скандинавских писателей – важнейшие источники по истории и культуре Севера, начиная с
эпохи викингов. В своей книге «Датские памятники» Оле Ворм доказывает, что датчане, подобно южным народам, также имеют свои славные
древности.

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

В создании «государственных» и патриотических историй Дании, весьма объемных и все более
профессиональных, участвовали многие ученые.
Они искали различия между историей и сагой
(легендой, сказом), ввели научную критику источников. Их труды не только развили историю
как науку, но также служили национальному единению своего народа.
С появлением в Северной Европе книгопечатания в Дании стали публиковать рукописные произведения классического Средневековья. Не только
латинские сочинения теологического характера,
но также рыцарские романы, датские баллады и
предания. Хлынувший на Север поток зарубежных произведений, в том числе антицерковных,
способствовал распространению светской литературы и свободомыслию. Образцами служили немецкие произведения, датские же редко получали
общеевропейское звучание. Публика охотно читала переводы занимательных путевых заметок, нравоучительных рассказов, басен Эзопа, рыцарские и
историко-романтические романы. Все это способствовало созданию оригинальных произведений
на датском языке и развитию языка. Выше уже говорилось об интересе «отца датской литературы»
Кристиерна Педерсена к национальным произведениям на родном языке. Видную роль в развитии
протестантско-патриотической поэзии сыграл
Ханс Блак: он собрал в единый сборник лирические пересказы библейских сюжетов, издал книгу
патриотических псалмов – молений о победах датчан, множество сочинений на античные темы и собрание стихов «Урания».

325

Грани средневековья

326

Кроме того, в кругах гуманистов была широко
распространена литература на латыни, в основном светского характера, которая повлияла на
расцвет ренессансной поэзии в Дании. Ученик
Меланхтона Ханс Йергенсен Садолин писал элегии
и эпиграммы, патриотические стихи, послания
друзьям и придворным. Наибольшую известность
получила серия его стихотворных эпиграмм на
всех датских королей, начиная с мифического
Дана. Он первым получил официальный титул
и диплом «лауреата поэтов». Его современника,
профессора теологии Эразмуса Лэтуса называли
«датским Вергилием», в подражание которому
он создал серию латинских стихов – эпос «Маргаретика». В этом резко антишведском произведении, как и в обширной «Истории Дании», он
прославлял датских королей, за что был обласкан
двором, а за патриотические «Висы» даже получил дворянство. На рубеже XVI–XVII вв. в Дании
появляются небольшие рифмованные хроники, где
фиксируются разные примечательные события, –
что-то вроде увлекательных «известий».
Появляются первые учебники поэзии, переводные и оригинальные, способствовавшие опытам
в области стихосложения, которыми увлекались
тогда многие образованные люди.
Большой популярностью пользовались так называемые «народные книги» – романы и школьные
комедии в прозе. Любимой сатирой было знаменитое тогда произведение «Педер-кузнец и Адсер-крестьянин». Действие в этом немецком по
происхождению произведении перенесено в Данию и насыщено деталями датского быта; напи-

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

санное сочным народным языком, пронизанное
непримиримостью к католической церкви и ее
служителям, оно было буквально «на языке» всего
народа. Другой любимой книгой был переводный
диалог между царем Соломоном и бедным крестьянином Маркольфусом. Крестьянин ко всему
подходит практически, премудрые рассуждения
библейского персонажа он житейски заземляет.
Фигура царя выглядит карикатурной, воспринимается как пародия на самовлюбленного и неумного короля Кристиана IV, а цитаты из Священного Писания звучат сатирически, даже ернически.
Театра в современном смысле в странах Северной Европы тогда не существовало. Часто устраивались театрализованные праздники, шествия, а
также «действа». Они разыгрывались в церквях,
на улицах и площадях, в зданиях школ и в залах
городских ратуш (мэрий) или гильдий, при дворе
короля и в замках знати, у могил святых. В «действе» сочетались декламация и мимика, поэзия и
музыка (либо шумовые эффекты).
Прообразом театральных представлений в Дании стали спектакли школяров. Такой путь развития драматического искусства опирался на
рекомендацию Лютера ученикам школ ставить
классические и новые комедии для упражнения
в латыни и использовать сюжеты Библии как материал для трагедий. Чаще всего пьесу готовили
к какому-нибудь знаменательному событию. В
Копенгагене по случаю крещения будущего короля Кристиана IV во дворе замка специально соорудили открытую сцену и трибуны для зрителей.
Школяры совместно с молодыми придворными и

327

Грани средневековья

328

служителями дворца разыграли пьесу на сюжет из
Ветхого Завета: «Давид, побеждающий Голиафа».
Как большинство тогдашних исполнителей, эти
самодеятельные «артисты» все делали всерьез:
дрались до крови и т. д. Возбужденные зрители –
господа и слуги – выскочили на сцену, чтобы помочь Божьему народу одолеть врага, в результате
чего многие получили увечья: выступать перед
тогдашней легковерной и легко возбудимой публикой было совсем небезопасно.
Как и вся датская литература, драма была двуязычной: на латыни и на родном языке. Многие
пьесы переводили, переделывая на «датский
лад». Сюжетами служили библейские и античные
предания, а также бытовые темы, обязательно с
морализирующим уклоном. Центры школьных
театральных «действ» и драмы сложились в нескольких городах. Постановщиками и, как правило, авторами или переводчиками пьес выступали
руководители или преподаватели школ, а также
местные пасторы. По приказу двора создал и поставил свою первую пьесу пастор Иероним Ранх.
Пьеса «Присяга царя Соломона» была разыграна
на рыночной площади,
В музыкальной пьесе «Пленение Самсона»
он использовал механизмы, с помощью которых
«Самсон», к великому восторгу зрителей, повалил колонны храма. Лучшее произведение Ранха – «Скупой завистник» – построено на основе
народного анекдота. Ранх делал также обработки
комедий античных и современных ему авторов,
использовал датские и немецкие баллады.

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

Посещали Данию и профессиональные труппы
иностранных актеров. В 1585 г. в городской ратуше
зеландского города Хельсингёра («Эльсинёра»)
выступала английская труппа. И величественный
замок Кронборг ясно стоял перед глазами актеров, там побывавших, когда через несколько лет в
Англии они стали играть трагедию «Гамлет».
В эту эпоху возросла роль книжного знания.
Даже само обладание книгой стало престижным.
Создаются частные собрания печатных и рукописных книг, прежде всего у ученых и литераторов,
но также при соборах и в господских усадьбах.
Университетская библиотека в Копенгагене пополнялась благодаря завещаемым ей собраниям,
некоторые из них содержали до 10 тыс. томов.
Книги считались достойным подарком, их дарили родственникам, школам, церквям и меценатам, подносили королю. На титульных листах
помещали цветистые посвящения покровителям
и друзьям. Издание книг подвергалось жесткой
цензуре. Первый церковный ордонанс с цензурными запретами был издан уже в 1537 г., затем неоднократно повторялся. Официальное разрешение на публикацию любой книги надо было испрашивать в университете, для чего созывалась
комиссия профессоров во главе с ректором, и у
суперинтенданта (высший церковный чиновник
после Реформации). Так университет из центра
гуманистического свободомыслия превратился в
душителя свободы мысли. Если книга печаталась в
обход цензуры, печатника лишали права издавать
книги.

329

Грани средневековья

330

Книги были необходимы для университетского
образования, а оно в свою очередь стало одним
из условий успешной карьеры. Во всяком случае,
к концу XVI в. все аристократы-канцлеры короля
были выпускниками университетов.
Эпоха Ренессанса унаследовала от прошлого
и практику домашнего обучения, и церковные школы. Последние обычно имели богословскую направленность. Но уже с конца XV в. появилось
множество светских школ, которые устраивались
в городских и сельских приходах и содержались
на средства прихожан. Там изучали Закон Божий,
а также письмо и счет, в некоторых школах – латынь. Устройство такой школы было еще типично средневековым: в общем зале ученики разного
возраста зубрят задания или стоят в очереди, чтобы сдать урок учителю, который сидит с розгами.
По церковным книгам познавалась грамматика,
усиленно изучались псалмы, религиозные песнопения. Примерно половина деревенской молодежи овладевала начатками грамоты, а в среде горожан, особенно торговцев и ремесленников, грамотность была поголовной. Школа прочно вошла
в повседневную жизнь народа, а после Реформации правительство уделяло ей большое внимание.
В начале XVII в. были проведены серьезные
школьные реформы. Для народа при соборах строились школы средней ступени, в небольших поселениях – низшей ступени. Позднее появился
элитарный лицей для 30 дворянских и 30 бюргерских детей, подготавливаемых для государственной службы, – «Королевская и дворянская рыцарская академия в Соре». Там, наряду с обычными

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

школьными предметами и латынью, изучали музыку, танцы, стихосложение и прочие искусства,
соответствующие ренессансному идеалу. Постепенно ввели также греческий и древнееврейский
языки, математику, историю, медицину. Выпускники затем отправлялись на 6–8 лет в прославленные университеты Европы.
В XVII в. были созданы классические гимназии
и Навигатская школа; появился детский приют
в Копенгагене, где обучали не только чтению и
письму, но и «добрым ремеслам». В приют принимались и девочки, что для того времени было
новшеством.
Постепенно совершенствовались методы обучения, появились учебные пособия: картинки,
простые и разборные фигурки и модели, письменные пособия, часто иллюстрированные. В
подготовке учебников принимали участие многие
гуманисты. Первая детская азбука Нильса Бредала
1591 г. была построена на основе высказываний
Эразма Роттердамского о роли воспитания и обучения детей, значении школы. Появились и специальные книги для детского чтения.
В Дании, как и во всей Западной Европе, достигли несомненных успехов медицина и астрономия. Анатомы и врачи, последователи знаменитого Везалия, в начале XVII в. заложили основы
преподавания и изучения медицины в университете. Каспер Бартолин, профессор медицины и геологии, получил общеевропейскую известность,
издав в Виттенберге учебник анатомии. А его сын
Томас ввел в Дании учение Гарвея о кровообращении. Ученым-медиком и практикующим врачом

331

Грани средневековья

332

был известный коллекционер и собиратель древностей Оле Ворм, который настоятельно рекомендовал медикам заниматься химией. Заметных
успехов достигла и хирургия. В конце столетия в
университете появился первый анатомический
театр: специальное помещение для публичного препарирования, что имело первостепенную
важность при подготовке молодых медиков.
Особое место среди ученых-астрономов занял
Тихо Браге – единственный датчанин ренессансного периода, который вошел в мировую науку
первого ряда. Отпрыск богатой и знатной семьи,
он изучал в немецких университетах юриспруденцию и астрономию, но целиком увлекся последней. Его собственные исследования побудили ученого присоединиться к теории Коперника:
Тихо Браге открыл новую звезду, многократно
превышающую размерами Солнце и явно находящуюся вне «сфер» неба, которые лежат в основе
геоцентрического учения о Вселенной. Он изложил свое новое понимание природы и значения
солнц в сочинении «О новой звезде». Затем, изучив пролетавшую над Данией комету, он полностью отверг твердую природу «сфер». В своем
замке Ураниенборг и обсерватории Стиернборг
он с помощью своих учеников производил многочисленные опыты, наблюдал небесные светила, создал собрание уникальных, частично им же
сконструированных астрономических инструментов. Тихо Браге писал теоретические исследования, вел переписку со всей ученой Европой, а
также ежегодно составлял гороскопы для королевской семьи.

Ренессанс в Дании: парадоксы культуры XVI века

Хотя в стране постоянно велась ортодоксально-теологическая кампания за жесткую дисциплину и мораль – против народных верований и
свободомыслия, по рукам ходили сочинения явно
неортодоксального и даже прямо богохульного
толка. Особенно популярными были любовные
новеллы и сочинения-гротески с героями-побродяжками, которые не считались с церковными и светскими авторитетами и высмеивали «все
святое», напоминая средневековых французских
вагантов (как их наследники). Сосуществование
свободомыслия, фанатичной веры и суеверий было
одним из парадоксов духовной жизни Ренессанса, в
том числе в Дании.

333

Этот легендарный шведский король, живший в первой половине XVII в., погиб на поле
боя, не дожив до своего сорокалетия. За годы
своего правления он успел осуществить важнейшие государственные и военные реформы, которые позволили его маленькой стране
стать одной из великих держав Европы. Эти
реформы оказали огромное влияние на политическую и военную организацию всех европейских государств и были использованы
Петром I.

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

Король Швеции Густав II Адольф:
портрет на фоне эпохи

335

Грани средневековья

336

Густав II Адольф – внук похоронившего Кальмарскую унию Густава I Вазы, который восстановил национальную независимость Швеции. Он
был женат на Бранденбургской принцессе Марии
Элеоноре, имел четырех сыновей, последовательно правивших Швецией. Только последний из
них, Карл, имел наследников-сыновей, старший
из которых, Густав, родился в 1594 г. Он стал королем после кончины отца в 1611 г., в возрасте 17
с небольшим лет, и через 21 год погиб от снаряда
в разгар решающих военных побед. Он был сложным человеком и «нелегким» королем. Широко
образованный, способный и яркий администратор, необыкновенно талантливый военный деятель и полководец, самоотверженный и неутомимый труженик, он был равно силен в стратегии и
тактике, наземной и морской войне, вооружении
армии и флота. Прекрасно разбиравшийся в людях и умевший подбирать одаренных и преданных
соратников, он не жалел ни себя, ни их, ни весь
свой народ для достижения поставленных целей.
Его царствование оказалось коротким, но оно
прославило и имя этого замечательного короляреформатора, и его страну.
Юный король унаследовал ряд традиционных
идей и направлений во внутренней и внешней политике Швеции. Внутри страны было необходимо
всячески содействовать накоплению частных и
государственных капиталов, развитию торговли и
торговых компаний, в том числе заморских. Надо
было способствовать развитию местного производства (ремесленного, но нередко уже органи-

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

зованного в виде небольших мануфактур). Содействовать мореплаванию, развитию флота, а также
привлечению иностранного капитала, так необходимого небогатой Швеции.
Во внешней политике Густав II Адольф вполне
впитал идеи своих предшественников, королей
династии Ваза, – добиваться торгово-политического преобладания на Балтике и вообще в Северной Европе: ведь это – ключ и к богатейшим
рынкам Восточной Европы, прежде всего России,
и к фрахту в Северной Атлантике, где проходили
пути между Европой и Америкой. Но это вовлекало страну в сложный клубок общеевропейских
отношений.
Отношения внутри Европы к этому времени
заметно изменились. Распадается орденское Ливонское государство. Возникает Республика Соединенных Провинций – Нидерланды, что стало
началом распада Габсбургской империи. Претерпевает серьезный упадок знаменитая Ганза, еще
недавно мощный торгово-политический союз
бюргеров северонемецких городов, дирижировавший жизнью Северной Европы. Продолжается «Смутное время» на Руси, что позволило вмешаться в ее дела и шведам, и полякам (в Польше к
этому времени также временно воцарился король
из семьи Ваза, только, не в пример своей шведской семье, – католик); и те и другие стремятся
надеть на голову своих принцев корону России.
В этих условиях обострились противоречия
между большими национальными государствами:
из-за пограничных территорий, раздела и захвата

337

Грани средневековья

338

новых колоний, торговые (из-за рынков сырья и
сбыта, морских путей), династические. Складывались новые союзы и блоки, в которые поневоле или из-за собственных интересов втягивались
государства средние и малые. Европа переживала
невероятные политические пертурбации и отчетливо шла к большой войне.
Провинциальной и небогатой Швеции, еще
недавно находившейся под властью Дании и экономическим прессом Ганзы, для удовлетворения
ее внешнеполитических амбиций предстояло
вмешаться в международную общеевропейскую
политику, в которой переплетались интересы
России, Дании и Польши, Англии и Испании,
Франции и Габсбургской империи.
Выполнение этих планов или хотя бы начало
их реализации требовали от Швеции огромной
военной и государственной подготовки, которая в общих чертах также была намечена предшествующими правителями из рода Ваза. Они
по разным причинам оказались не в силах или
не успели добиться воплощения своих идей. И
именно с всесторонней подготовки, с обширных
и разнообразных реформ и начал свою деятельность новый король. Но одновременно этот энергичный человек, нетерпеливый и более всего не
любивший откладывать задуманное, стал решать
внешнеполитические задачи, непосредственно
связанные с Балтикой.
Как известно, после избрания Земским собором
в 1613 г. царем России Михаила Романова ситуация
в Восточной Европе изменилась: русский трон

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

стал недосягаемым для иноземцев, но известные
привилегии шведы все же получили. В 1617 г. под
Тихвином между Швецией и Россией заключается
Столбовский мир. По этому миру шведы получили
русское Приладожье, возможность колонизовать
Карельский перешеек и юго-восточное побережье
Финляндии. В 1631 г. в Москве появилось первое
дипломатическое представительство Швеции,
одной из задач которого был надзор за главным
объектом российского вывоза – зерном, интересовавшим не только страны Северной Европы. Так
было положено начало длительным отношениям в
шведско-русской торговле.
От датчан Швеция стремилась отобрать южные провинции Скандинавского полуострова,
прежде всего Сконе, чтобы получить доступ к
Зунду (Эресунну) – единственному проливу, соединяющему Балтийское и Северное моря: без
этого Швеция оставалась «запертой» в Балтийском море. Сначала были неудачи – в Кальмарской войне (1611–1613) победу одержали датчане, за что и получили 10 бочек золота и некоторые привилегии. Шведам удалось только выторговать для себя беспошлинный проход по Зунду.
Но следующие шаги Швеции оказались более
успешными. Заключив в 1619 г. союз с Нидерландами и получив от них большой заем, Швеция в результате кампании 1643–1645 гг. получила острова Готланд и Эзель (Сааремаа), пограничные норвежские области Емтланд и Херьедален и свободу от зундских пошлин. Наконец, в
1660 г., после Трехлетней войны и в результате

339

Грани средневековья

340

Роскилльского мира, шведы овладели югом Скандинавского полуострова и получили ряд других
территориальных приобретений. Но это было
потом, после десятилетий всяческих нелегких
усилий, в другие времена, наступившие уже после Тридцатилетней войны.
Совершенно очевидно, что ведение столь
агрессивной, наступательной внешней политики
требовало от небольшой, совсем небогатой и довольно отсталой Швеции создания новых социальных опор и, конечно же, введения новых, рациональных методов государственной жизни: в области управления, финансов, военного дела и кадров.
Густав II Адольф начал с «головы»: с укрепления центральной власти, усматривая в этом первый шаг к усилению страны и к фактической реализации шведского абсолютизма.
Во главе правительства король поставил канцлера Акселя Оксеншерна, талантливого и прогрессивного деятеля, преданного реформам Густава II, что он доказал и после ранней гибели
своего государя. Исполнительная власть была
организована в виде пяти коллегий. Казенная (камер-коллегия) занималась финансами. Судебная,
по существу, была представлена придворным судом в Стокгольме, но позднее судебные дела были
значительно децентрализованы. Так называемая канцелярия вела иностранные и внутренние
дела. Чтобы подчеркнуть важность армии и флота, их дела вели две отдельные коллегии: военная
и военно-морская. Все коллегии находились под
управлением дворян и, частично, представителей

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

высшего слоя горожан, обычно получивших дворянство (аноблированных).
С начала 1630-х гг. страна была поделена на 11
исторических областей – ленов, во главе с губернаторами: это нововведение пришло на смену старинному делению на ланды во главе с выборными
председателями, обычно из местной аристократии, оппозиционной в отношении центральной
власти. Каждый лен делился на более мелкие административные единицы: традиционные херады (уезды), во главе с управляющими – фогдами.
Фогды ведали сбором налогов и являлись представителями на местах центральной и ленной администрации.
Король стал практиковать регулярный созыв
сословно-представительного собрания, шведского парламента – риксдага, возникшего еще в
середине XIV в. Риксдаг состоял из представителей четырех сословий страны: дворянства, лютеранского духовенства, горожан и свободных крестьян – мелких землевладельцев (бондов). Иногда,
в случае необходимости, государь собирал так называемый херредаг (съезд всех господ) или собрание представителей всех или отдельных сословий
одного или нескольких ленов. Таким образом, система сословного представительства действовала
весьма гибко. А в 1617 г. была разработана и введена в действие регламентация риксдага – процедура его работы (риксдагсорднинг). Регламентация
1626 г. определила разряды в среде дворянства:
три разряда, в зависимости от знатности, с равным представительством от каждого в риксдаге.

341

Грани средневековья

342

Риксдаг должен был действовать непрерывно, заменяя короля в случае его отсутствия или тяжелой болезни. Таким образом, Густав II опирался в
своем правлении на сословия. Его политика оказалась оправданной, так как после гибели короля
его дело продолжил регентский совет во главе с
Акселем Оксеншерной, также опиравшийся на
риксдаг.
Наконец, в 1634 г. появляется продуманная
«форма правления» (регерингсформ), приводящая в соответствие все ветви власти: законодательную, исполнительную, судебную. Так был
создан регламент государственного устройства
абсолютной монархии, которому затем в течение
длительного времени подражали или черпали из
него важные и полезные положения правители
Европы, в частности государь Петр I.
Это была дворянская монархия. Дворяне имели
тогда в Швеции почти монопольные возможности
для занятия всех государственных должностей, в
том числе и военных. Они получали щедрые вознаграждения землей, пенсиями, орденами, освобождались от ряда повинностей, предусматриваемых средневековыми вассальными присягами
государю. Естественно, что дворяне активно поддерживали все начинания короля и его завоевательную политику. Государственный регламент
Густава II Адольфа способствовал росту бюрократического аппарата и соответствующего социального слоя, который, постепенно видоизменяясь
вместе с самим государством, впоследствии легко
впишется в правящий аппарат Нового времени.

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

В этих условиях заметно возрастает потребность в грамотных служащих и офицерах, государственно мыслящих и образованных придворных,
а также в европейски воспитанных купцах и мануфактуристах. Король всемерно способствует развитию в стране гимназий. Он расширяет, реорганизует, фактически создает заново старинный
Упсальский университет. Приветствует ренессансные постройки, новые моды, развитие историописания, литературных и всех художественных занятий. В этом, как и в других отношениях,
он был подлинно «ренессансным государем», который щедро оплачивал и всячески приветствовал все культурные достижения.
Неизбежный и огромный рост повинностей
всякого рода, связанный с внутренними реформами, расширением правящего слоя, военными
реформами и войнами этого государя, ренессансной культурой, целиком ложился на податные сословия, прежде всего крестьянство. Но мощная
воля, умение говорить с народом, поддержка дворян, совершенство фискального аппарата, сильная армия и, конечно же, победы, военная добыча
и территориальные захваты предохраняли короля
от активных проявлений народного недовольства, столь характерных для предыдущих и более
«легких» правлений.
Все реформы короля развивались параллельно с важными военными кампаниями, предваряя
их, обеспечивая их успешность или закрепляя достигнутое. В числе этих реформ, как неоднократно упоминалось, важнейшее место занимали военные преобразования.

343

Грани средневековья

344

Густав Адольф начал с введения всеобщей воинской повинности, которую он возложил на свободных крестьян-бондов. Вся страна была разделена на 9 военно-территориальных округов,
каждый из которых делился на «полки». Службе
в армии подлежал каждый десятый крестьянский
юноша в округе. Это не значит, что практика приглашения иноземцев-наемников, прежде всего
из немецких земель, вовсе исчезла. Но главной,
преимущественной основой воинских сил страны
стала регулярная, социально однородная, национальная армия. Содержание армии стало народной повинностью. В обычное время оно целиком
обеспечивалось жителями тех мест, где размещались воинские подразделения: обыватели предоставляли солдатам и офицерам постой, пищевое
довольствие и фураж. От этих обязательств не
освобождались и дворянские усадьбы в воинских
округах и «полках».
Командный состав армии составлялся прежде всего за счет прошедших военную подготовку
дворян и, в значительно меньшем объеме, представителей бюргерства. Нередко приглашались и
иностранцы, обычно специалисты высокой квалификации. Кадровую политику Густава II в отношении армейской верхушки можно охарактеризовать как новую (после эпохи средневекового
рыцарства) милитаризацию дворянства, что было
важной частью создания в этом сословии своей
устойчивой социальной опоры. Король серьезно
заботился о профессиональном обучении офицеров и солдат, создавая для этой цели специальные

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

методики и учебные заведения. Был разработан и
образцовый военно-дисциплинарный устав, которым затем столетиями пользовалась вся Европа.
Была введена линейная (рассыпная) тактика с
одновременным уменьшением пехотных подразделений (эта идея использовалась во Франции до
самой революции конца XVIII в. и наполеоновских войн). Значительно увеличили производство
мушкетов, при этом заметно уменьшив их вес.
Пехота теперь была широко вооружена личным
огнестрельным оружием и могла вести залповый
огонь, что было еще одним шведским нововведением в армии. Расширяется использование пик,
что привело постепенно к их «сращению» с личным огнестрельным оружием, т. е. превращению
в штык. Облегчается вес пушек, артиллерия становится легкой, подвижной, появляются скорострельные пушки. Создается полевая артиллерия
как род войск, и каждому пехотному полку придается артиллерийское подразделение. Сохраняется и усовершенствуется кавалерия.
Создание и реформирование трех самостоятельных родов войск – пехоты, артиллерии и
кавалерии; разработка гибкого взаимодействия
между ними, подвижных боевых порядков необыкновенно усилили маневренность и общую боевую мощь шведской армии. Большое внимание
король уделял созданию и укреплению флота,
особенно военного, что составляет особую страницу в истории страны.
Важной частью внутренней политики Швеции
того времени было покровительство торговле и

345

Грани средневековья

346

мануфактурному делу. Множество, если не большинство, мануфактур работали на государство,
на его военные и придворные заказы. Пушечные,
оружейные, холодного оружия, канатные, парусиновые, судостроительные, суконные, сапожные, тележные, монетные и многие другие мануфактуры, небольшие по размеру, благодаря государственным заказам были весьма устойчивыми.
Поддержку от государства получали и торговые
предприятия, особенно связанные с государственными выгодами.
Густав II неустанно учился воинскому искусству у немецких и нидерландских полководцев,
внимательно следил за всеми изменениями в военном деле. Но большинство его нововведений –
результат его собственного военного гения. Он буквально произвел прорыв в военном деле, воинском
искусстве и организации армий. Его гений и его
реформы, неплохие хозяйственные ресурсы страны (активная торговля, прекрасная горнодобывающая и металлургическая промышленность),
но также, безусловно, сложная и противоречивая
международная обстановка позволили Швеции
достичь значительных успехов во внутренней
жизни и выйти победительницей из затяжных,
тяжелейших европейских войн XVII столетия.
Еще в 1617 г. Густав II Адольф вмешался в борьбу за наследство распавшегося Ливонского орденского государства. Объектом его интереса были
Лифляндия, Курляндия, Литва, затем и Восточная Пруссия. Швеция вела военные действия в
Прибалтике, время от времени прерывавшиеся

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

перемириями. По перемирию 1629 г. она получила Лифляндию, ряд торговых портов, включая
Данциг (Гданьск), и право на взимание там торговых пошлин. Теперь Швеция – впервые в своей
истории – добилась господства на Балтике. В ее
распоряжение попали все важнейшие торговые
пути региона: устья Невы, Западной Двины, Немана, Вислы, порты от Нарвы до Данцига. Она
стала торгово-политическим «хозяином» европейского Севера.
Главнейшим международным событием в
первой половине столетия стала Тридцатилетняя война (1618–1648). Ее развязывание явилось
результатом совпадения или соединения ряда самых разнородных обстоятельств и интересов. Это
было время, когда все еще продолжалась борьба
вокруг реформы церкви, – эпоха Реформации. Некоторые европейские страны (Нидерланды, Англия, Скандинавские страны, Швейцария, Чехия)
уже решительно приняли сторону лютеранства, в
его разновидностях, хотя и там еще было немало
сторонников возвращения «папизма». В других
странах – Италии, Испании, Польше – католицизм сохранил свои господствующие позиции. Во
Франции и особенно в многочисленных германских княжествах население и территории разделились по религиозному признаку. Более всего
была заинтересована в разжигании конфликта
мощнейшая европейская династия Габсбургов. В
начале столетия ярые католики, испанские и австрийские Габсбурги, собрали вокруг себя ряд немецких князей в Католическую лигу. Протестант-

347

Грани средневековья

348

ские княжества организовались в Евангелическую
унию, к которой позже в конце концов присоединились другие протестантские страны и Франция.
За религиозными распрями, как обычно, стояли
вполне материальные интересы: споры из-за территорий и сфер влияния. В частности, противники собирались решить вопросы о судьбах Эльзаса
и Лотарингии, Северной Италии и Восточной Испании и др. Швеция внимательно наблюдала за
этими событиями уже потому, что претензии Габсбургов угрожали принадлежавшими ей Шлезвигу (Северная Ютландия) и Голштинии и вообще
ее балтийскому господству.
Ситуация все более накалялась, и нужен был
лишь повод или толчок, чтобы произошел взрыв.
Таким толчком стало гуситское восстание в Праге
против власти Фердинанда Габсбургского, в состав империи которого входила Чехия. Итак, война началась.
Первый, «чешский» этап войны проходил вдали от европейского Севера и был успешным для
Лиги: чехи были жестоко разгромлены, подвергнуты террору, конфискациям и разграблению;
протестантов решительно изгоняли. «Похоронный» сейм в побежденной Праге закрепил зависимость Чехии от Австрии. Теперь силы Католической лиги угрожали Англии, Дании и Нидерландам. Война перешла во второй, «датский»
этап, когда король Дании Кристиан IV, получив
денежную помощь от Англии и Голландии, войсковые соединения северонемецких протестантских князей и набрав 30 тыс. наемников, попы-

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

тался противостоять Лиге. Он решил применить
опыт реформ Густава II Адольфа, прежде всего
«жить за счет местного населения». Но это было
чужое население, оно не собиралось терпеть мародерство датских наемников. Да и военные таланты датского короля были не на высоте. Так или
иначе, войну он проиграл, и дело дошло до подхода сил Лиги к Ютландии. По достигнутому соглашению Дания вышла из войны и обязывалась
к невмешательству. Рестуционный эдикт того же
1629 г. обязывал датское правительство вернуть
церквям и монастырям секуляризованные земли,
что возрождало мощь и значение католических
учреждений в стране. Теперь война вплотную подошла к границам Швеции, грозила ее интересам.
И Густав Адольф приняв вызов.
Следующий, третий этап войны получил название «шведский». К этому времени король Густав II Адольф уже провел свои основные государственные и военные реформы, успешно испытал
многие свои воинские нововведения в войнах за
балтийскую гегемонию, обрел в них большой опыт
и уверенность победителя. Собранная им национальная армия, перемещенная в Померанию, составляла почти 30 тыс. обученных воинов, полностью экипированных личным огнестрельным оружием и легкой полевой артиллерией. Он вдохновил
свою армию лозунгами защиты протестантизма,
отмены Рестуционного эдикта, жестким запретом
мародерства и зверств в отношении местного населения и побежденных войск. Это выгодно отличало войско шведов от армии Католической лиги

349

Грани средневековья

350

(которая только в Магдебурге ухитрилась уничтожить тысячи мирных людей) и обеспечило ему теплый прием у местного населения.
Последующий вскоре разгром Лиги у Лейпцига переломил ход войны, а в следующем году
поражения Католической лиги под Аугсбургом и
потеря столицы Баварии Мюнхена позволили Густаву II Адольфу фактически овладеть всей Германией. Обстановка здесь, однако, оказалась весьма
накаленной, в том числе из-за массы бродячей
солдатни. Было уже невозможно остановить мародерство, в котором стали принимать участие и
шведы. Разгром в 1632 г. армии известного немецкого полководца Валленштейна был последней
блистательной победой шведского короля: в этой
битве король Густав II Адольф героически погиб.
И хотя взявший на себя управление страной и военными действиями Оксеншерна продолжал политику и тактику покойного короля, шведская армия, уже значительно разложившаяся, перестала
обеспечивать победу Евангелическому союзу.
В войну пришлось вступить Франции (до сих
пор ограничивавшейся преимущественно финансовой поддержкой), так что последний, четвертый этап затянувшейся войны известен как
«франко-шведский». К этому времени обе стороны были уже истощены. Тем не менее шведы
вторично победили немецкие войска у Лейпцига,
продвинулись в Южную Чехию, угрожая Праге и
Вене. С 1644 г. невероятно усталые противники
уже потихоньку приступают к мирным переговорам, которые завершились в 1648 г. Вестфальским

Король Швеции Густав II Адольф – портрет на фоне эпохи

миром. Этот мир стал знаменитым, поскольку
оформил значительные территориальные изменения и, соответственно, новую политико-стратегическую расстановку в Европе. И особенно много выиграла признанная победительница – Швеция. Она получила: часть Восточной Померании с
островами Рюген и Волин; право на Померанский
залив с расположенными там портами. Став герцогами Померанскими, правители Швеции получили под свою власть секуляризованные епископства Бремен и Верден (на реке Везер) и мекленбургский Висмар. Швеция, таким образом,
обрела контроль над Северным морем, устьями Везера, Эльбы и Одера. Эти огромные и стратегически неоценимые территориальные приобретения
были дополнены большой контрибуцией.
В результате Швеция стала госпожой Балтики
и великой европейской державой со значительной
территорией на континенте и необъятными возможностями для торгового и политического контроля в примыкающем регионе. В истории Швеции начался самый выдающийся по европейскому
значению период – период великодержавия. Он не
мог продлиться долго: небольшая провинциальная страна была невероятно изнурена и разорена
агрессивной внешней политикой и амбициями ее
правителей. Менее чем через сто лет король Карл
XII попытался повторить победы своего великого
пращура, направив свои войска против России. Но
и его амбиции, и шведское великодержавие рухнули под ударом российской армии, ведомой Петром
I, что было исторически вполне закономерно.

351

Мечты поэта – историк строгий гонит вас.
А.С.Пушкин. «Герой»

Сколько бы мы не толковали о том, что герой
или какой-либо персонаж произведения и
сам автор – не идентичны, их определенная
зеркальность в отношении друг друга безусловна. Стремление узнать об авторе по его
тексту столь же привлекательно и правомочно, как толкование его текста на основе биографии. И оба подхода могут быть результативными – разумеется, при корректном отношении к предмету, при недопустимости
прямых сопряжений…

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

Пушкин и его поэтические сказки –
глазами медиевиста

353

* * *

Пушкин и история.
Хорошо известно, что Пушкин глубоко интересовался историей: он был убежден в том, что
«уважение к минувшему – вот черта, отличающая
образованность от дикости» (1830)105. Теме историзма Пушкина посвящено немало специальных
исследований, где литературоведческие аспекты
смыкаются с историческими – например, в сочинениях Б.В. Томашевского, А.А. Ахматовой. Посвящены ей и специальные исследования историков, от К.В. Базилевича и Л.В. Черепнина – до
Н.Я. Эйдельмана и В.Д. Сквознякова, где оцениваются как отношение поэта к историческому источнику, так и его собственный вклад в формирование исторической мысли. Не случайно некоторые труды Пушкина включены в библиографию
Пушкин А.С. Полн. собр. соч. – М., 1950 (далее –
Пушкин. ПСС. ГИХЛ., 1950). Т.5. С.165. В настоящей
статье использованы также следующие издания сочинений поэта: Пушкин А.С. Полн. собр. соч. в шести
томах / Под ред. Ю.Г. Оксмана и М.Я. Цявловского.//
Изд. АН СССР.– М., 1936 (далее – Пушкин. ПСС. АН.
1936); Пушкин А.С. Соч. в трех томах /Ред. текста и
комм. С. Бонди, А. Слонимского, Б. Томашевского.
Общая ред. А.Слонимского. – М.–Л., 1937 (далее –
Пушкин. Соч. 1937); Пушкин А.С. Полн. собр. соч. /
Общая ред. С.М. Бонди. Контрольн. ред. Б.В. Томашевского. – М., 1948 (далее – Пушкин. ПСС. 1948);
Пушкин А.С. Полн. собр. соч. /Общая ред. Д.Д. Благого и С.М. Петрова. Изд. «Правда». – М., 1954 (далее – Пушкин, ПСС. ИП. 1954).

Грани средневековья

105

354

106

См.: «История исторической науки в СССР.
Дооктябрьский период. Библиография. – М., 1965.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

отечественной истории исторической науки106 –
притом, что, как писал сам Пушкин, «мечты поэта – историк строгий гонит вас» («Герой»).
В пушкинское время и в пушкинском окружении интерес к истории – а это была преимущественно отечественная история – опирался на
публикации источников и исторические сочинения, которые с последней трети ХVШ в. начали все
чаще появляться в России. Интерес этот особенно усилился после победоносной Отечественной
войны 1912 г. и под влиянием трудов Н.М. Карамзина, которые сыграли большую роль в известной переориентации интересов тогдашней читающей публики. Многие известные поэты, в той
или иной мере близкие Пушкину (В.А. Жуковский, И.И. Козлов, К.Н. Батюшков, К.Ф. Рылеев,
Н.Я. Языков и др.) создавали стихотворные произведения на темы русской истории – древней и
средневековой, где естественно звучали и мотивы
связанной с ней истории зарубежной. Эти поэты
все более отходили и от принятых церковно-славянских оборотов («надутых славянщизною», по
выражению Карамзина), что подготовило пушкинскую «языковую революцию».
Сам Пушкин в прошлом отечества выделял
наиболее значимые – драматичные, событийно насыщенные, переломные моменты: Древняя
Русь и варяги, «Смутное время», Пугачевский
бунт, эпохи Петра I и Екатерины II. По моему
мнению, именно внимательное отношение Пуш-

355

Грани средневековья

356

кина к истории собственной страны, стремление
понять суть, особенности общественного развития своего народа, сложения его менталитета,
движения его души явились, как это ни парадоксально на первый взгляд, одним из главных побудительных мотивов освоения поэтом различных,
в том числе исторических, образцов и сюжетов
западноевропейской культуры и в выборе форм
этого освоения. И здесь одно из ведущих мест в
содержании его творчества получила эпоха Средневековья.
Интерес к западноевропейскому Средневековью
Действительно, даже беглый обзор пушкинского наследия позволяет обнаружить в нем
огромный пласт произведений, особенно поэтических, в которых идеи, события, мотивы, традиции, образы в той или иной мере почерпнуты
автором в западноевропейском Средневековье и
тем или иным способом им использованы. Интерес этот был характерен для Пушкина с лицейских времен и на протяжении всей жизни, но особенно увеличился в зрелые годы, что свидетельствует о возрастающем значении опыта западной
культуры для творческого самовыражения поэта.
Свидетельства тому – его переводы и переложения из средневековой поэзии (особенно Данте,
Петрарки, Шекспира), включение поэта в международную творческую перекличку при разработке
известных сюжетов (сочинения о Фаусте или Дон
Жуане) или в дискуссии о свойствах человеческой
природы, отношениях между личностью и обществом, о власти, мере добра и зла и т. д. (таковы

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

его «Анджело», «Скупой рыцарь», «Пир во время
чумы»).
Пушкинские произведения с очевидной
средневековой тематикой хорошо изучены литературоведами, но вовсе недостаточно – историками. Скорее всего, эта исследовательская
лакуна в необъятной Пушкиниане объясняется
тем, что заполнять её следует медиевистам, а их
интерес в этой области фактически еще не проявлялся. Предлагаемый ниже текст содержит
именно такой опыт медиевиста: попытку определить задачи, место, влияние, роль, пути и формы освоения в поэтическом творчестве Пушкина наследия западноевропейской цивилизации
эпохи Средневековья и, одновременно, воззрения, принципы, суждения, черты ментальности
самого Пушкина, которые проявились в его обращении к данному материалу и в применении
его.
Если историей российской Пушкин занимался специально, то в отношении западного Средневековья он был «реципиентом». «Краев чужих
неопытный любитель», как сказал о себе поэт в
одном из первых постлицейских стихотворений
(1817), и всегда «невыездной» – что знал он о той
эпохе? Ведь изучение отечественных древностей
в его время уже имело свою источниковедческую
и историографическую традицию, а изучение западного Средневековья таких традиций в России
не имело. Конечно, после крещения Руси в стране
делались переводы, пересказывания и сюжетные
заимствования из западноевропейских произве-

357

Грани средневековья

дений разного жанра107. В 1837 г., когда погиб поэт,
основатель российской медиевистики как особой
области исторического знания Т.Н. Грановский
еще учился, его знаменитая первая лекция состоялась лишь в 1839 г. Швейцарец Фредерик Лагарп, который преподавал западную историю в
Лицее, был сторонником деятелей Просвещения
и разделял их неприязнь к Средневековью. Поэтому он вел своих воспитанников от Античности
почти прямиком к Возрождению.
В начале творческого пути знания Пушкина
о средневековой эпохе в Западной Европе были,
как и в его окружении, далекими от системы и отрывочными. Они во многом состояли из романтических клише: отношения государя и вассалов,
рыцари-крестоносцы, турниры, дуэли, служение
Прекрасной Даме, Дева Жанна, алхимия, чума…
Однако со временем знания Пушкина в области медиевистики все более умножались. Судя
по библиотеке и записям поэта, он читал Вольтера, Шлецера, Нибура, Гизо, Тьерри, Минье и
других историков и философов, эрудированных
в области эпохи Средневековья, а также многие
оригинальные произведения средневековой и
ренессансной литературы. Его знания с середины 1820-х и, особенно, в 1830-е гг. были в этой
107

358

См., например: Изборник. Сборник произведений литературы Древней Руси./ Вступит. ст. Д.С.
Лихачева. Под ред. Л.А. Дмитриева. – М.,1969. С.
516 сл., прим. 770 – 771; Изборник. Повести Древней
Руси. Сост. и комм. Л.А. Дмитриева и Н.В. Понырко.
Вступит. ст. Д.С.Лихачева. – М., 1987. С.412 сл., 417 и
др.

108

Пушкин. ПСС. ГИХЛ. 1950. Т. 5. С. 77, 159 и др.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

области таковы, что позволяли поэту подмечать
неточности в описании средневековых реалий
не только у популярнейшего тогда (и весьма почитаемого Пушкиным) Вальтера Скотта, но даже
у Кальдерона, Шекспира, Расина, Гете108. Но что
же искал, находил Пушкин в материалах западного Средневековья, как осваивал и использовал их,
как облекал в русские формы и что – с их помощью – выражал гениальный поэт?
В качестве объекта исследования мною избраны знаменитые поэтические сказки Пушкина,
которые поэт писал на протяжении всей жизни.
Этот выбор не случаен: трудно найти в наследии
поэта другой, столь же обширный творческий
пласт, который, по всеобщему убеждению, связан
исключительно со стихией национального фольклора. Где, как не в сказках Пушкина, господствует «русский дух» и «Русью пахнет» и, казалось
бы, менее всего стоит искать «иноземщину», тем
более средневековую, далекую от идей Просвещения, на которых вырос поэт!
Интерес Пушкина к сказкам – откуда и почему?
И здесь также необходимо сделать некоторое
отступление, чтобы напомнить об истоках интереса Пушкина к сказкам. Как известно, при большой
широте и всем разнообразии своих родственных,
житейских, духовных и прочих связей, которые,
переплетаясь, соединяли его со многими группами и группками, Пушкин безоговорочно причислял себя к кругу светскому, столичному – знати, дипломатов, вельмож, чинов свиты, высшего

359

Грани средневековья

360

офицерства, а также и старинного московского
барства. Независимо от противоречивого отношения к высшим кругам (которое подчас просто
«разрывало поэта») он последовательно оставался «комильфо» и «невольником чести» светского
общества. Но важнейшим для понимания поэта и
его творчества было и общество соседское: провинциальных поместных дворян, обычно среднего состояния и, подобно семейству Осиповых–Вульф,
высокой культуры. Первые одиннадцать лет своей
короткой жизни Пушкин провел именно в этом
круге, с которым была связана и его семья. И неоднократно возвращался в него во время своих
ссылок в деревню и деловых наездов.
Да, еще мальчиком он перечитал книги во
французских по преимуществу библиотеках Пушкиных и Ганнибалов. Но до Лицея, в Москве и
подмосковных имениях семьи он жил преимущественно в русской среде. Проводил много времени
у любимой бабки М.А. Пушкиной-Ганнибал, которая говорила только по-русски и любила национальный фольклор. В детстве, от бабушки и знаменитой своей няни он услышал и русские народные
сказки, высоко оценить которые впоследствии, уже
зрелым человеком, он мог благодаря тому, что с
детства и на протяжении всей жизни был сроднен
с миром русского народного творчества. Знал традиционные русские обряды и старинные поверья,
проникся стихией прочного народного язычества,
с его верой в приметы, гаданья, сны и «предсказания луны». Подолгу живя в деревне, Пушкин
также прекрасно знал быт деревни и крестьянства.

109

Пушкин. ПСС. 1948. Ред. поэмы и прим.
С.М. Бонди. С. 14–17, 280 сл., 467.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

Он отнюдь не идеализировал «мужиков» и «баб»,
не обманывался на их счет, но видел в них живых
людей, с их характерами, страстями, болями и радостями. «Служение народу» в смысле «служения
мужику» было вне его сознания. Но сочувствие
простому народу, знание и понимание его менталитета, жизни и творчества были в Пушкине глубоко укоренены. В этом смысле можно говорить
о близости великого поэта к «простому народу».
Здесь можно видеть истоки и его интереса к русской сказке, и мастерского владения ею.
«Руслан и Людмила»
Первый же опыт создания стихотворной сказки, предпринятый Пушкиным в молодые годы,
оказался более чем удачным. Речь идет о поэме «Руслан и Людмила», которая создавалась
в 1817–1820 гг. (знаменитое введение к ней «У
Лукоморья» поэт добавил уже в 1828 г.).109 Действие поэмы-сказки отнесено к Древнерусскому
государству, и Пушкин необычайно широко использует в поэме имена, термины и приметы русской старины: Владимир-Солнце, Ратмир, Руслан (Еруслан Лазаревич русских былин), «вещий
Боян» с гуслями (также из «Слова…»), витязи,
порядок свадебного пира в «гриднице высокой»,
с его брашнами и «круговыми кубками», медовое
питье, набеги печенегов, хазары и т. д. Но повествование вписано в более широкую культурногеографическую общность, охватывает соседние
с Русью территории, создавая ощущение запаха

361

Грани средневековья

362

поля, близости то северных (Финн), то западных
(Фальстаф), то восточных (покои Черномора)
земель. Это сразу же настраивает на интернациональный сказочный мотив. Столь же общекультурный характер имеет нравственная подоснова
поэмы-сказки: борьба добра со злом, жизни против смерти, красоты и гармонии против уродства и
распада – как отражение извечного противоречия
бытия. Эти глубинные мотивы будут затем пронизывать все пушкинские произведения сказочного,
да и других жанров. Основные персонажи «Руслана и Людмилы» пришли из волшебных рыцарских поэм (Пушкин, скорее всего, пользовался их
собранием в издании XVIII в.), где рыцари – герои
и антигерои – ведут борьбу за Прекрасную Даму.
Наряду с многообразными фантастическими
персонажами, чудесами, волшебными превращениями и экзотическими деталями (навеянными,
в числе прочего, и «Сказками Шехерезады»), обнаруживаем и исторические реалии.
Например, старик Финн, вспоминающий свою
буйную молодость, плавания с «бесстрашными
земляками» в дальние страны, «битвы и пиры»,
добычу – злато, кораллы, жемчуг, – типичный викинг. В романтической характеристике занятий
и образа жизни молодого Финна Пушкин, разумеется, использует представления о викингах
(варягах), которые отразились в летописях и сложились в историко-литературных кругах. Здесь
присутствуют и многие достоверные детали, выразительно и точно воспроизведенные поэтом.
Опытные мореходы-рыбаки, превратившиеся в

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

команду дерзких морских разбойников; их походы за море, воинственность, кровавые победы
и ужас, который они наводили на побежденных;
взимание дани и раздел добычи между членами
команды; обычай пировать после удачного набега, а вернувшись домой, вешать военное снаряжение на стену горницы – все это было характерно
для северных находников. отряды которых зачастую включали представителей разных племен с
побережий Балтики.
В «зеленом дубе» из Введения узнается древо начальных строк «Слова о полку Игореве», и
древнегерманское «мировое древо», и мировой
«ясень» скандинавских мифов. А «кот ученый» –
это и кот-баюн из русских сказок, и волшебный
кот европейских поверий, и напоминание о божественных кошках египтян. При широком использовании былинно-сказочных, языческих мотивов (неизбежность рока, меч-кладенец, живая
и мертвая вода, русалки, лешие и др.) и известных
штампов рыцарских поэм. Пушкин, в отличие от
их манеры, в ряде случаев вводит в повествование
индивидуальные психологические характеристики
персонажей. Если в произведениях двух названных жанров, даются «типовые», в немалой мере
схематичные образы персонажей, соответствующие их амплуа или рангу, то у Пушкина, наряду
с величественным князем Владимиром, отважным витязем Русланом, отвратительным колдуном Карлой, мудрым волшебником Финном, мы
встречаем жизнерадостную и шаловливую Людмилу, глупого и завистливого Фальстафа, злоб-

363

Грани средневековья

364

но-горделивую Наину, обаятельного Ратмира.
Психологизм не только содержания, но и характеров, – примечательное свойство пушкинских
сказок, творческой манеры их создателя.
Образ Ратмира, «младого хазарского хана»,
красивого, отважного и благородного, вызывает
особый интерес тенденцией через него выраженной и занимавшей Пушкина. Оказалось, что Ратмир, «избранный славой…, в любви, в войне кровавой» соперник Руслана, «Людмилу, славу позабыл» и «в пустыне безмятежной…им навеки изменил в объятиях подруги нежной». Царственным
девам Ратмир предпочел простую рыбачку, и сам
он теперь – «рыбак счастливый». По «тихоструйной реке» направляет он свой скромный челнок
«под смиренным парусом» к «лесистым берегам», где ждут его «хижина смиренная», «младая
дева», ее любовь и «час беспечного досуга». Такой
мотив в европейской общественной мысли не нов.
В виде противопоставления то деревенской чистоты – и городского разврата, то «золотого века»
человечества – ужасам цивилизации, то простой и
честной бедности – корысти, лжи и фальши большого света, этот идейный мотив присутствует в
произведениях античности и Средневековья, находит привлекательные обоснования у Руссо, расцветает в Новое время и, наконец, звучит в наши
дни. В культуре – литературе, живописи, театре –
времен Пушкина такого рода идиллии занимали
заметное место. Известно, что сам Пушкин отдал дань романтике деревенской простоты, не
раз возвращался к ней мыслями посреди тягот и

110

Пушкин. ПСС. АН. 1936. Т. Ш. С. 475.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

круговерти своей петербургской жизни, особенно в последний период. В этой связи обращает на
себя внимание на первый взгляд мало примечательная рецензия поэта на произведение Федора
Глинки «Карелия или заточение Марфы Иоанновны Романовой» (СПб, 1830), опубликованная
им в «Литературной газете» за 1830–1831 гг. Особенно привлекло рецензента описание Глинкой
царства лесных карелов, которые «среди пустынь
лесных» живут в простоте и честности, без всяких
«балов, торговок модных, карет, визитов, суеты
и бестолкового круженья». Нет у них «мотовства
и разоренья», «и у судейского кафтана / у них не
делают кармана»110. Этот узнаваемый пассаж был
явно направлен против «суетного света», сложные отношения с которым все более отягощали
жизнь самого Пушкина, и против неизбывного
корыстолюбия судейских. Не случайно в те годы
он серьезно подумывает (или мечтает?) о переезде в деревню: пусть там его ожидает лишь «щей
горшок», зато он будет хозяином своей жизни –
«сам большой». Эти настроения поэта, давно прослеженные пушкиноведами по материалам его
литературных произведений, различных записей
и переписки, начиная, по меньшей мере, с 1830-х
гг., оказывается, нашли место и в «молодой» его
поэме. Конечно, они выражены еще не горько, не
желчно, не безнадежно, а идеально, романтично
и со светлой надеждой, но – выражены…
Манера, сюжет и монтаж повествования, образы главных героев и отношение к ним автора,

365

Грани средневековья

366

наконец, великолепный язык «Руслана и Людмилы» – сочный, ясный, напевный и «речевой» – таковы, что эта поэма-сказка навсегда и органично
вошла в русскую литературу как самобытно-национальное произведение, со славянскими традициями и корнями.
Так Пушкин в «Руслане и Людмиле» разрабатывал методы творческой (смысловой и языковой) интеграции в отечественную культуру иноязычного, иностранного материала иной эпохи.
Освоение этого материала, его влияние, разумеется, началось в России давно. Для образованной
российской публики пушкинских времен было
привычным слушать произведения западных
композиторов, читать иностранные книги на
языках подлинников (таких книг был много и в
библиотеке Пушкина). Русские поэты, писатели,
как и сам Пушкин, переводили произведения западной словесности, в том числе фольклорные,
нередко прибегая к вольному пересказу, к свободной интерпретации сюжета. Но при этом было
ясно, что речь идет об иностранном материале.
Пушкин же, полностью осознавая своеобычность
российского менталитета (поскольку, как напоминал он в «Барышне-крестьянке», «на аглицкий манер хлеб русский не родится»), стал укоренять иноземный материал в русскую культурную
почву иным путем: соединяя фольклорные иноземные и национальные формы, т. е. на народной,
очень традиционной, а, следовательно, – базовой,
глубинной подоснове культуры. Это было замечательное открытие, которое позволило Пушкину,

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

в числе прочего, прокладывать магистральный
мост между элитарной, социально-избирательной культурой – и широкой, общенародной.
Если в «Руслане и Людмиле» Пушкин использовал лишь отдельные элементы иноземного
Средневековья, синтезировав их с выразительными средствами отечественного фольклора, то
позднее он принялся за «пересадку» на русскую
почву целых средневековых сюжетов, точнее стал
разрабатывать их на национальной основе, опять
же используя жанр сказки или легенды.
«Русалка»
Вершиной здесь стала, конечно, драматическая поэма «Русалка» (1829–1832), к сожалению,
не завершенная поэтом и оставленная им без названия. В принципе русалки и их взаимоотношения с людьми – это общеевропейский фольклорный мотив, также восходящий к языческим
временам. Сюжет же своей поэмы Пушкин, как
известно, заимствовал из популярной в то время
оперы-сказки австрийца Генслера «Деревенская
фея», которая шла в России под названием «Днепровская русалка». Однако поэт основательно переработал это произведение. Новое качество оно
приобрело уже благодаря языку: Пушкин снова
обращается к русской речи, теперь еще более образной, афористичной, точность и напевность
которой подчеркивается белым стихом. Он решительно вводит в действие новые, притом простонародные персонажи и новые сцены, устанавливает новые связи между действующими лицами,
приближая действие к русским реалиям. Появля-

367

Грани средневековья

ется старый мельник – любящий отец, ворчливопоучительный и простодушно-корыстный («…
по крайней мере, можно \ Какой-нибудь барыш
себе – иль пользу \ родным да выгадать…»). Подругой князя становится дочь мельника, любящая
страстно и бескорыстно («Кто нас разлучит? Разве
за тобою я следовать повсюду не властна?»). Соответственно, «прелестное дитя», русалочка – дочь
князя и обманутой мельничихи.
Пушкин вводит трагические сцены разлуки
князя и его возлюбленной, самоубийства и превращения девушки в холодную русалку, сумасшествия мельника, его встречу с тоскующим князем.
Он искусно встраивает в поэму русские бытовые
реалии: церемониал подлинного, старинного
свадебного обряда, с подлинной же скоморошьей
свадебной песней:

368

Сватушка, сватушка,
Бестолковый сватушка!
По невесту ехали,
В огород заехали…

Наставления свахи («Княгиня, душенька, не
плачь, не бойся, послушной будь»), жалобы княгини («Женился он, и все пошло не так»), утешения
мамки («Княгинюшка, мужчина что петух…») и
т. д. – все в русском народном стиле. Чего стоит хотя
бы монолог безумного мельника («…Что за мельник? Я продал мельницу бесам запечным…»)! В
стиле народной песни написаны «голос» старшей
русалки на княжеской свадьбе и ночные речитативы перекликающихся русалок («Веселой толпою»
и «Что, сестрица? в поле чистом…»).

Я мальчиком оденусь. Верно буду
Тебе служить, дорогою, в походе
Иль на войне – войны я не боюсь –
Лишь видела б тебя…

За счет включения новых, самобытных персонажей, деталей быта, психологической обрисовки
поведения героев, выразительного языка значительно углубилась реалистическая линия сюжета.
Более того, трагедию обманутой любви Пушкин
переплетает с трагическими же противоречиями
социальных статусов. Князь растолковывает бедной девушке:
Сама ты рассуди. Князья не вольны,
Как девицы – не по сердцу они
Себе подруг берут, а по расчетам…

Мельник, до поры заискивая перед князем,
ожидая от него подачек, в то же время относится
к нему недоверчиво и презрительно, причем, мотивы неприязни, как рисует их Пушкин, весьма
характерны для народных низов, которые, помимо прочего, почитали за труд только физическую
работу. В этом смысле показателен разговор между отцом и дочерью по поводу отсутствия князя:
Дочь
Он занят; мало ль у него заботы?
Ведь он не мельник – за него не станет

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

В результате из западных элементов остался,
пожалуй, лишь момент, когда девушка предлагает
возлюбленному следовать за ним, переодевшись в
мужское платье, – игровой мотив, введенный литературой Возрождения:

369

вода работать…

Грани средневековья

Мельник
Да, верь ему. Когда князья трудятся,
И что их труд? травить лисиц и зайцев,
Да пировать, да обижать соседей,
Да подговаривать вас, бедных дур.
………………………………………
…………………. а мне покою
Ни днем, ни ночью нет, а там посмотришь:
То здесь, то там нужна еще починка,
где гниль, где течь…

370

Отмечая эту особенность простонародного сознания, как и его простоватую хитрость, Пушкин
все же отдает нравственный авторитет старику и
его дочери. В сцене прощания князь, с его многословными и лживыми оправданиями, безответственностью и явным облегчением оттого, что
всё, вопреки его опасениям, «кончено…довольно
тихо», выглядит не только непорядочным, но жалким. А простая девушка, не венчанной, презрев
позор, отдавшаяся возлюбленному, но как знак
подлинного позора, знак «лукавого врага» (т. е.
дьявола) отвергающая его подарки («выкупить
себя он думал, он мне хотел язык засеребрить…
венец позорный…») и кончающая с собой, – это
фигура высокой трагедии. В величественную фигуру вырастает и несчастный мельник; отвергая
предложенные князем благодеяния, опасаясь их,
он сравнивает себя с вороном – вещей, могучей
птицей европейских, в том числе русских, языческих и средневековых сказаний. Да и сам Мель-

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

ник – фигура не случайная: ведь мельников, как и
кузнецов, большинство народов мира с глубокой
древности считали колдунами либо близкими к
колдунам ведунами.
Под пером Пушкина вполне банальная пьеса
о несчастной любви и обманутой невинности совершенно преобразилась. Поэма-сказка «Русалка» становится не только подлинно русским произведением, но психологической народной драмой, преисполненной трагического напряжения.
Найденные поэтом способы интеграции фольклорного и литературного наследия западного
Средневековья в русскую национальную культуру
применены уже зрелым Пушкиным при создании всех его знаменитых, ставших уже хрестоматийными сказок, которые он объединил в серию
«простонародных». Ниже пойдет речь о тех из
них, где средневековые западные и вообще распространенные в мире сказочные и легендарные
мотивы использованы в наибольшей мере и где
они наиболее точно отражают, позволяют понять
настроения автора и его глубинные замыслы.
На первый взгляд, сказки Пушкина (как и его
«маленькие трагедии») – относятся к распространенному жанру обличения тех или иных распространенных пороков человеческого рода, наказание за которые неотвратимо. Но это впечатление,
как и неназойливая увлекательность, особая легкость пушкинских сказок (вполне справедливо
заслуживших славу интересного, поучительного
и литературно образцового чтения для детей), не
должны вводить в заблуждение. Идейная, обще-

371

Грани средневековья

372

ственная содержательность этих сказок, их задачи
и смысл весьма глубоки и сложны – не случайно
сам поэт придавал своим сказкам столь большое
значение. В них он несравненно шире, сильнее и
изощреннее, чем в поэме «Русалка», использовал
игровую, сказочную форму для выражения своих
личных и общественных настроений, достигая в
этом искусстве подлинных вершин. Созданные
поэтом в 1830-е гг., на последнем отрезке его
жизни, его народные сказки звучат как завещание.
Народные сказки. «Сказка о царе Салтане»
Обратимся к трем сказкам этого цикла и начнем по порядку – со «Сказки о царе Салтане»
(1831). Сказка воспринималась тогда и воспринимается многими сегодня как легкое произведение, лирическое и шутливое одновременно,
вроде бы отражающее жизнерадостность и счастье Пушкина – молодожена111 (на что, видимо,
поэт и рассчитывал), да еще созданное «на спор»
с Жуковским. В этом произведении нет пересказа какого-либо зарубежного сюжета, и очевидных
западных элементов здесь совсем немного. Можно, например, считать таким элементом обращение к купцам – «господа», что не входило в старорусские традиции; читая же о том, что младенец Гвидон в бочке «рос не по дням, а по часам»,
вспомнить античного Геракла. В отношении персонажей сказка также вполне следует отечествен111

Именно таков общий комментарий к этой
сказке заслуженных пушкинистов в кн.: Пушкин.
Соч. 1939. Т. 2. С. 741.

112

Ср. один из старейших былинных образов –
«Марья лебедь белая». Здесь и далее материал былин почерпнут из кн.: Былины. Сост., вступит. ст.,
вводные тексты В.И. Калугина. – М., 1987.
113
Топоним «остров» нередок и в Центральной
России. Согласно топонимическим исследованиям,
это участок леса посреди степи, возвышенность на
равнине, грива» (невысокие и плосковерхие холмы,
бугры), т. е. не «часть суши, окруженная со всех сто-

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

ной фольклорной и былинной традициям: кроме
царя, царицы и царевича здесь присутствуют сватья Бабариха и завистливые свояченицы, 33 богатыря, «гости» – купцы и т. д., а также царевна Лебедь112. Но при анализе сказки именно медиевистом обнаруживается основное (и не замеченное
комментаторами) пушкинское заимствование из
западного Средневековья, которое, в конечном
счете, составляет главный объект его замысла: это
образ идеального острова.
В «Сказке о царе Салтане» нарисовано островное государство, состоящее из города-крепости
и округи, охраняемое могучей стражей. Такой
остров-город-государство не характерен для России, но зато имел распространение в ряде регионов Западной Европы во времена античности
и в Средние века и достаточно изучен. С другой
стороны – и еще важнее – что в западной традиции образ острова был издавна распространен как
символ некоего «отлета», выхода из привычной
реальности, чаще всего чуда. Со времен «Одиссеи» этот образ имел разные знаковые признаки: блаженства, изгнания и одиночества, угрозы
жизни 113. Описание идеального острова-государ-

373

Грани средневековья

374

ства –«Утопия» сэра Томаса Мора (1516) была известна читающей пушкинской России благодаря
переводу XVIII в. Население Утопии, как известно, составляли равные совладельцы общей собственности и, одновременно, труженики; однако
для тяжелого (читай: «черного») труда использовались подневольные и бесправные люди. Через
двести лет после Мора в той же островной Англии
писатель, политик и прагматичный протестант
Даниэль Дефо создает образ нелюдимого острова,
где его единственный обитатель Робинзон реализует волю к жизни через упорный, тяжкий, но
всепобеждающий труд. И «Утопия», и «Робинзонада», каждая в своем роде, стали затем символами, постоянно используемыми в общеевропейской культуре.
Менее известен среди непосвященных еще
один остров-символ – своеобразный «остров дураков»: широко распространенная в Средние века
и позднее народная мечта в виде утопического
государства всеобщего благоденствия. Смысл ее
(глубоко иллюстрированный, например, картинами Босха) в том, что в этом обществе все одинаково хорошо живут, вообще не работая. Живут
же они за счет чудес и чар: особых «хлебных» и
«одежных» деревьев, волшебного кольца или горшочка, скатерти-самобранки, услуг чародея, или
рон водой». Однако и здесь «остров» все же несет некий отпечаток особости. См. в кн.: Горбаневский М.В.
Имена земли Московской. – М., 1989. С. 20. Исключение составляет, пожалуй, лишь остров-град Китеж, но его образ и история – также общеевропейский мотив.

114

Изборник. С.182–186.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

молочных рек с кисельными берегами; все это в
разной мере было освоено также русской сказкой и былиной. Народная утопия часто помещала
царство всеобщего блага на какие-то неведомые
или мифические острова. Такая мечта отражена,
в частности, в греческом «Послании» XII в.; переведенное на Руси в XIII – начале XIV в., оно стало
основой «Сказания об Индийском царстве»114.
Пушкин использует, прежде всего, общую
идею острова как выхода, «отлета» из повседневности на основе серии чудес. Его безвинно пострадавшие герои, подобно библейскому младенцу Моисею отданные на волю волн, не погибают:
волна буквально выбрасывает их на остров. Этот
остров – идеальный образец народной утопии,
где жизнь протекает без труда и конфликтов, но
с полным изобилием для всех. Царевич и царица
находят там готовый и благоустроенный город,
жители охотно принимают их в качестве правителей (что имеет и античные мифологические
прототипы). Горожане прекрасно живут за счет
чуда, роль которого Пушкин предоставил жизнерадостной белочке. Белочка трудится за всех: гдето достает золотые орешки, круглосуточно грызет
их, добывая «ядра – чистый изумруд» и при этом
еще напевает народную песенку.
Традиционно сказочны и снижены до уровня
простонародности образы государей – добрых, но
беспомощных, неумелых правителей. Отважный
царевич Гвидон не подготовлен к жизни, он достигает желаемого, по-детски обращаясь за по-

375

Грани средневековья

мощью к волшебной деве-лебедушке. В ее образе обращает на себя внимание использованный
Пушкиным мотив о мощном, творящем женском
начале, укорененный в европейском, в том числе русском фольклоре еще с архаических времен;
в России он был характерен для сказок и легенд,
героями которых были именно простолюдины,
героини же чаще всего носили имя Мария115. Что
касается основного персонажа – царя Салтана, то
он, при всем своем очевидном добродушии, еще
более зауряден и слаб. Подчиняется ничтожному
окружению в лице коварных сватьи (скорее всего – свахи) и своячениц, а тоску своего существования пытается развеять, слушая фантастические
рассказы заезжих людей (подобно замоскворецким купчихам в пьесах А.Н.Островского; первые
из них появятся менее чем через 29 лет после этой
сказки). Имя Салтан (или Салтан Салтанович) в
былинах встречается как обозначение «извечных
врагов Руси»116. Следует, однако, отметить, что
Пушкин вводит в эту сказку мотив царского милосердия (Салтан «от радости такой отпустил …
домой» коварных разлучниц), что фольклорным
произведениям в принципе не свойственно: зло
должно получать по заслугам.
Очевидно, что счастье начавшейся семейной
жизни не отвлекло познавшего многие житейские бури Пушкина от его гражданских позиций.
115

376

Ср. сказки о Марье – искуснице, царевне – лягушке, Марье – солдатской жене и др.
116
Былины. С. 7. В «Последней жертве» Островского это имя носит ростовщик.

117

Ахматова А.А. О Пушкине // Ахматова А.А. Соч.
в двух томах. Т. 2. Сост., подг. текста, прим. к разделу
Э.Г.Герштейн. – М., 1986. С. 28.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

Прелестная, романтичная сказочка, написанная
легчайшим, как дуновение, музыкальным стихом
(«Ветер по морю гуляет / И кораблик подгоняет…»), на самом деле маскирует достаточно едкую
сатиру, объектом которой явились и монаршие
правители, и мечтающий о даровом благополучии народ. Включает она, в виде легкого намека,
и «урок царям» – мотив, который занимает важное
место в сознании и творчестве Пушкина.
Гражданские настроения Пушкина, которые
при внимательном прочтении обнаруживаются в этой сказке, я склонна объяснять, вслед за
А.А. Ахматовой, тем общим состоянием «поисков
социального положения», в котором находился
поэт в 1830-е гг. С одной стороны, пишет Ахматова, он пытается стать профессиональным литератором, с другой – осмыслить себя как представителя родовой аристократии. Звание историографа должно было разрушить эти противоречия. Для Пушкина это звание неотделимо было от
образа Карамзина – советника царя и вельможи,
достигшего высокого положения своими историческими трудами. Однако Николай I117 и его приближенные вовсе не предназначали Пушкина для
такой высокой цели.
Но и попытки упрочить свое общественное положение и отношения с властью, которые входили
в противоречие с мятежной натурой Пушкина и
его идеалами и приводили лишь к новым обидам

377

Грани средневековья

378

на властные круги, – все это на самом деле проявилось раньше. И к 1830-м гг. поэт уже вполне
сформулировал для себя противостояние, в центре которого оказался. Об этом неоспоримо свидетельствует его знаменитая «Моя родословная»,
написанная (в связи с общеизвестными обстоятельствами) в 1830 г. Не опубликованное по цензурным причинам при жизни поэта, стихотворение было широко известно в обществе, и Пушкин
самолично посылал его царю. Гордое, страстное,
сатиричное, резкое, как дуэльный выстрел, это
произведение по существу содержит ряд программных положений пушкинской оппозиции.
Родовые и личные заслуги перед отечеством поэт
противопоставляет лакейскому аристократизму
у подножия трона; образованность и творчество,
мужество и независимость – самовластию правителей и покорности подданных. И в последние
годы жизни, постоянно и мучительно лавируя
между неприязнью к властям – и необходимостью
с ними ладить, между своими убеждениями – и
заботой о заработке и безопасности, Пушкин все
решительнее вводит в свои произведения обличительные «уроки царям» – и все тоньше маскирует свои обличения. Эти пушкинские иносказания развились, углубились в последующих его
сказках.
«Сказка о рыбаке и рыбке»
Сюжет повествования «О рыбаке и рыбке»
(1833) Пушкин нашел в собрании немецких сказок братьев Я. и В. Гриммов, где последовательно
проводится мораль о пагубности таких пороков,

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

как глупость и жадность. Казалось бы, таково же
назначение этой сказки и в пушкинском варианте,
но это опять же – на первый взгляд. И дело отнюдь
не в том, что поэт переложил эту сказку вольным
стихом и своим чистым, выразительным русским
языком, широко используя «простонародный говор», с его характерными оборотами. И не в том
даже, что поэт слегка «подправил» на русский лад
сюжет сказки, убрав, например, из карьеры старухи последнюю ступень – место «римской папы».
Пушкин вообще существенно перестроил в этом
произведении сущность и стиль отношений – как
между людьми, так и между сословиями.
У Гриммов итогом было все то же разбитое корыто, но в остальном все делалось «аккуратно».
Старуха-крестьянка поднималась по социальной
лестнице достойно, без бесчинств, и при этом
неизменно разделяла со стариком возрастающие почести. Не то – в пушкинском варианте. В
начале повествования жена рыбака была нищей
и зависимой «черной крестьянкой», хозяйкой
«ветхой землянки». Богатая изба изменила не ее
сословный статус, а лишь позицию внутри крестьянского сословия. Резкий взлет происходит с
превращением старухи в «столбовую дворянку»,
т. е. наследственную, старинного рода: тут уже
появляются не только «высокий терем» и роскошные одеяния, но и «усердные слуги», которых она бьет, «за чупрун таскает». Став, наконец,
царицей, бывшая нищая рыбачка, не умевшая
«ни ступить, ни молвить», оказалась в «палатах»,
окруженная прислуживающими ей господами и

379

Грани средневековья

380

«грозной стражей», готовой по ее приказу зарубить мужа – «мужика». Народ, наблюдавший все
это, не осудил царицу и ее стражников, а «насмеялся» над пострадавшим стариком, поскольку он,
«невежа», вздумал-де «сесть не в свои сани». Благодаря пушкинскому мастерству немецкая сказка
настолько наполнилась русскими реалиями, что
не возникает и мысли об ее происхождении из
иноземного фольклора.
Нельзя не согласиться с тем, что Пушкин искусно возвращает в народно-поэтическую стихию
свои заимствования из нее, которые он «претворил по законам индивидуального литературного
творчества», что свидетельствует об «органичности пушкинского фольклоризма»118.
Вместе с тем, очевидно, что пушкинская сказка
откровенно и многопланово сатирична. Здесь еще
раз осмеян вариант милых народному сердцу дармовых благ – за счет «золотой рыбки» (или, согласно известной русской сказке, «по щучьему велению»). Несколькими штрихами описаны крепостнические нравы господ: чего стоит хотя бы приказ старухи «сослать на конюшню», т. е. выпороть
«холопа». Таким легким мазком очерчено наивное
народное представление о роскоши царской трапезы: старуха пьет заморские вина, «заедает их пряником печатным». Показано пренебрежительножестокое отношение господ к «черному» народу, а
верховного правителя – также к раболепствующим
«боярам и дворянам». Зло высмеивается фено118

Ларионова Е.О. «Гусар» // Звезда. 1999. № 8.
С. 237.

119

Ср. стихотворения: NN, адресованное члену
«Зеленой Лампы» В.В. Энгельгардту, 1819; знаменитое «К Чаадаеву» и др.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

мен пути «из грязи в князи», особое высокомерие
и убожество выскочек. Показателем их душевного
ничтожества служит аморальное, ужасающее отношение старухи к безропотному мужу, которого
она вместо благодарности держит «на посылках»,
оставляет в «черном» состоянии, наделяет пощечиной, ссылает на конюшню и, наконец, приказывает вытолкнуть «в зашеи», чуть не зарубить.
Эти мотивы близки Пушкину, они отражают
настроения и мысли поэта, которые он неоднократно разрабатывал в своем творчестве, обращался к ним в письмах и дневниках. В «Моей
родословной» и других произведениях Пушкин
скорбит по поводу падения столбового дворянства,
место которого занимают выскочки и куртизаны.
И в юности, и в зрелые годы он равно не приемлет
ни «холопа записного», т. е. навечно записанного
за помещиком в ревизских переписях, ни «глупца, вельможи злого», «холопа знатного, грабителя в звезде»119. Стоит вспомнить, что в стихотворении «Анчар» (1828), где вольно использована
легенда XVIII столетия, он также возмущается
деспотизмом царей, не признает за ними права
распоряжаться жизнью даже «бедного раба», ибо,
как люди они равны («Но человека человек послал к Анчару властным взглядом…»).
«Сказка о золотом петушке»
В последней пушкинской сказке – «Сказке
о золотом петушке» (1834) – предостережения,

381

Грани средневековья

382

обличения, политические идеи поэта выражены
еще более откровенно, резко и остро. Открытие
прототипа этой сказки (как и мастерское сопоставление их текстов) принадлежит А.А. Ахматовой120. Она доказала, что Пушкин заимствовал
сюжетную основу для «Петушка» из новеллы
американца Вашингтона Ирвинга «Легенда об
арабском звездочете» (ее французский перевод
в составе книги «Альгамбрские сказки» вышел в
1832 г. и имелся в библиотеке Пушкина). Ахматова доказала также, что новелла Ирвинга, хотя и
представляет собой в известной мере авторский
вымысел, базируется на средневековых восточных преданиях и легендах, имевших хождение в
арабской Испании.
Пушкин строит сказку как незамысловатое
изложение замысловатого сюжета, приправленное скоморошьим балагурством, с которым хорошо сочетается короткий стих и афористичный
«народный» язык. Главный персонаж сказки –
«славный царь Дадон», который правит «тридевятым царством». Грозный смолоду, он теперь
«захотел отдохнуть от ратных дел и покой себе
устроить». Но он стар и немощен, воеводы его неповоротливы, и «многочисленная рать» уже не
может сдержать напор осмелевших воинственных
соседей. «Со злости инда плакал царь Дадон». Но
затем обратился за помощью к некоему мудрецу,
который в повествовании назван «звездочетом»
(в русском представлении – колдуном), да еще
и «скопцом» (намек на некую секту либо гарем,
120

Ахматова А.А. Указ соч.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

что для православного равно неприемлемо). Мудрец принес царю золотого петуха, который мог
предупреждать своим криком о приходе врагов.
Известно, что в западном и русском фольклоре
петух – привычный страж. Но образ волшебной
птица вообще многоролевой: от мифологических сирен античности, через ритуального павлина крестовых походов – к синей птице счастья
Нового времени. Здесь уместно также напомнить,
что у Ирвинга петух был медным, и это не случайно: средневековые испанцы приписывали меди
волшебные свойства, использовали ее в качестве
амулетов, оберегов, в приворотной магии и т. п.
Чуткий к подобным деталям поэт делает своего
петушка золотым, чтобы придать ему особую знаковость в глазах русского читателя.
Но вернемся в «тридесятое государство». Обрадованный царь пообещал отдарить звездочета,
«как друга»: «Волю первую твою я исполню, как
мою». Он посадил петушка на башенную «спицу»
(известно, что в западных городах, особенно портовых, на таких спицах размещались флюгеры в
виде различных фигурок, – чтобы знать, «откуда
ветер дует»). Петушок исправно предупреждает
царя об опасности приятным криком: «кири куку! Царствуй, лежа на боку!» Соседи присмирели,
и все шло прекрасно, пока не появился неизвестный доселе враг в виде некоей обольстительной
«девицы, Шамаханской царицы», которая, как
оказалось впоследствии, была коварной колдуньей. Не поделив девицу, убили друг друга сыновья
и наследники Дадона, которых он посылал против

383

Грани средневековья

384

нее во главе ратей: мотив смертельной вражды сестер и братьев, поединка последних, рожденный
реальной жизнью, распространен в мировой историко-литературной традиции. Сам же вдовый и
престарелый царь, уже было привыкший к удобству править «лежа на боку», недолго погоревав о
сыновьях, замыслил сам жениться на красавице и
привез ее в столицу. А там объявился звездочет и
потребовал девицу себе в качестве обещанной награды за петушка. Грубо повздорив с «Другом»,
царь «хватил его жезлом по лбу», от чего старик
скончался. Но за него отомстил петушок: клюнул
царя «в темя» так, что тот свалился со своей колесницы, «охнул раз» – и тоже умер. Сразу же пропала
куда-то и погубительница-девица. Кончается эта
сказка прекрасным фольклорным клише: «Сказка
ложь, да в ней намек: добрым молодцам урок».
Какие же уроки Пушкин предлагает извлечь из
этой сказки? Начнем с того, что главный ее персонаж – царь не соответствует высокой роли главы
государства: неумен, жаден, неблагодарен, сластолюбив, коварен, базарно груб, совершенно разленился и тяготится делами страны (царствуя, «лежа
на боку»). Его слава – в прошлом, грозен он только для подданных. Отношение к людям, особенно
реакция на гибель сыновей подтверждают, что у
царя нет сердца. Для Пушкина это окончательный
приговор: поэт недаром говорил, что отсутствие
сердца, даже у героя, – первый признак тирана.
Так, еще не совершив своего финального преступления, царственный персонаж сказки развенчан
и приговорен Пушкиным как антигерой.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

Обратим далее внимание на то, что в сказке
снова разыгрывается вариант даровых благ, на
которые, как и в «Сказке о царе Салтане», рассчитывает не простолюдин, а царственная особа.
Волшебную роль исполняет здесь петух, благодаря которому государь может царствовать, «лежа
на боку». Аналогия с Иваном-дурачком, который
совершал свои деяния, лежа на печи, получилась
вполне прозрачной, т. е. здесь Пушкин опять ставит на одну доску «грабителя в звезде» и «холопа
записного». Не случайно при публикации сказки
это выражение было изъято цензурой.
Царь, коварный тиран, не только с легкостью
обманул своего благодетеля – мудреца, лишив его
обещанной награды, но публично и грубо оскорбил его, а затем самолично и в присутствии всего народа убил. Поэт комментирует эти обстоятельства афористически кратко: «с царями плохо
вздорить». Однако в результате и сам царь поплатился жизнью. Так в сказке реализуется угроза
бедного Евгения из поэмы «Медный всадник»
погубившему его жизнь «кумиру на вздыбленном
коне»: «ужо тебе!» (этот крик души «маленького
человека» также был изъят цензурой). Все же, как
мечтает поэт, в извечном противостоянии справедливости и несправедливости первая должна
побеждать.
Пушкинские сказки и идеи поэта
Пушкин еще раз показывает, что в важнейшем
вопросе о справедливости, в том числе социальной,
не следует полагаться на народ. В «Сказке о рыбаке и рыбке» народ не только не протестует против

385

Грани средневековья

386

самовластия грубой царицы, но напротив, смеется
над обиженным стариком, над его глупостью – попытками доказать свою правду. В «Сказке о золотом
петушке» народ упоминается дважды. В первом
случае он, наслушавшись молвы, которая «бежала,
быль и небыль разглашала», с интересом встречает Дадона с Шамаханской царицей «близ ворот»,
«с шумом» следует за колесницей, чтобы не пропустить интересное зрелище – свое излюбленное
развлечение. Затем, на площади, народ с тем же
интересом наблюдает сцену между царем и звездочетом. И хотя от убийства старика «столица содрогнулась», царь был наказан за свое преступление не
потрясенным, но безмолвствующим народом, а все
той же волшебной силой. От показа реакции народа на смерть тирана Пушкин воздержался.
Да, заключает поэт, не стоит отдавать решение
принципиальных нравственных вопросов на «суд
черни»121, поскольку она «любить умеет только
мертвых». Ведь, как с горечью говорит не безгрешный Борис Годунов,
…милости не чувствует народ:
Твори добро – не скажет он спасибо,
Грабь и казни – тебе же будет хуже…

Пушкин предпочитает также не передавать
решение поединка между добром и злом только
высшим силам, поскольку «Все говорят: нет прав121

Проблема «народа» и «черни» у Пушкина –
особая и большая, она заслуживает специального
рассмотрения. Здесь же она затрагивается лишь краем, сугубо попутно, в связи с темой данной статьи.

Владыки! вам венец и трон
Дает Закон – а не Природа –
Стоите выше вы Народа,
Но вечный выше вас Закон123.

Некоторые общие соображения
Уместно отметить, что эта идея, воспринятая
Пушкиным и его кругом от Руссо, является детищем именно западного Средневековья. Тогда она
воплощалась политически – в тронных клятвах
королей, в конституциях, письменных и устных
клятвенных обязательствах монархов. Нарушение
королями своих обязательств перед народом (защита прав и привилегий, военная защита, законный суд и пр.) давало право подданным поднять
мятеж против венценосца, сместить его с престола, изгнать из страны, даже казнить. Система этих правообязанностей действовала во всех
вертикальных структурах, включая короля. И это
привлекало Пушкина настолько, что он включает – прямо или в виде чуть заметного фона – в свои

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

ды на земле. Но правды нет и выше»122. В результате наибольшие надежды поэт возлагает на разумных и просвещенных земных владык, которые
должны действовать по принципу договора с народом и только законно:

122

Пушкин. Моцарт и Сальери. Сцена 1, монолог
Сальери.
123
См. стихотворение «Вольность», 1817 г.: «Самовластительный злодей, тебя, твой трон я ненавижу…»). Ср. также подход Пушкина к самовластию
правителя в поэме «Анджело» (на основе «Меры за
меру» Шекспира).

387

Грани средневековья

388

произведения эти элементы культурно-исторического наследия западноевропейского Средневековья, тонко используя их для выражения собственных взглядов, настроений и идеалов.
И еще одно небезынтересное, на мой взгляд,
обстоятельство, хотелось бы здесь отметить в связи с поднятой темой. Речь идет о гуманизме Пушкина. Действительно, отбирая сюжеты, мотивы,
образы для своих сказок, в том числе из необъятной копилки западного и вообще мирового фольклора, поэт заметно избегает так часто свойственной встречающейся там жестокости. Например,
он не воспользовался «Сказками Матушки Гусыни», наполненными – особенно самые старые
стихи этого цикла – мотивами и проявлениями
постоянного голода, отчаяния, нищеты, насильственной смерти124. Эти сказки, распространенные еще и в Новое время во всем мире европейского Запада (скорее всего и не только там), были
известны Пушкину хотя бы по части их, использованной братьями Гримм. Но у Пушкина мы не
найдем ни брошенных родными родителями в
лесу детей («Мальчик с пальчик»), ни съеденной волком Красной Шапочки, ни других тем, с
их ужасающим безысходностью, с шокирующими
натурализмом и жестокостью.
В этой связи стоило бы, вероятно, поговорить
немного о записанной поэтом в России «Сказке о
попе и работнике его Балде», которая кончается
124

См.: Дарнтон Р. Кошачье побоище и другие
эпизоды из истории французской культуры, гл. I. –
М., 2002.

Пушкин и его поэтические сказки – глазами медиевиста

жестокой расправой почти дарового работника с
глупым и корыстным хозяином – сельским попом.
Но эта сказка настолько наполнена социоментальными смыслами, что заслуживает особого разговора. Тем более что и здесь Пушкин нашел возможность пожалеть жертву расправы, напомнив в предпоследних строках, что речь ведь идет о старике…
Нравственные и социальные идеи, включенные Пушкиным в его сказки, особенно «народные», которые создавались в период его полной
зрелости, высшего расцвета его умственных сил и
таланта, были выношены поэтом. Он выражал их,
разумеется, не столько в сказках, сколько в драматических произведениях, в том числе стихотворных драмах на западносредневековые мотивы.
Важная роль сказок здесь, несомненно, в том, что
этот как бы несерьезный жанр позволял поэту более свободно, открыто высказывать ряд опасных
для его судьбы суждений, надеясь при этом также
преподать «уроки царям».
Особо пристальным, очень серьезным интересом к западному Средневековью и включением
его наследия в свое творчество поэт был обязан
своей прославленной интуиции – дочери знаний,
ума и таланта. Одновременно Пушкин, не являясь исследователем в области западной средневековой эпохи, был (наряду с Чаадаевым) одним
из первых россиян, кто понял ее общественное
значение для судеб Европы, кто предвосхитил, в
известном смысле определил возникновение российской медиевистики и ее последующую важную
роль в развитии отечественной культуры.

389

Летом 2009 г. медиевисты и журнал «Средние
века» поздравляли с 80-летним юбилеем Аду
(Аделаиду) Анатольевну Сванидзе, доктора
исторических наук, профессора, главного научного сотрудника-консультанта ИВИ РАН,
председателя редсовета журнала. По этому
случаю член-корреспондент РАН, заведующий отделом Средних веков и раннего Нового времени ИВИ РАН Павел Юрьевич Уваров
задал юбиляру несколько вопросов.

Интервью

Интервью

391

Грани средневековья

П.У. Вы работаете с городской проблематикой
вот уже полвека. Начав с английской истории, Вы
довольно быстро погрузились в историю шведского
города, дебютировав в жанре ныне уже подзабытой
(надеюсь, что временно) социально-экономической
истории. Чем запомнился Вам этот период Вашей
научной жизни? Что он дал Вам для дальнейшего
творческого пути?

392

А.С. Как всегда, я предпочитаю начинать рассмотрение любых вопросов с истоков явления,
которое рассматривается. Поэтому, испытывая
Ваше терпение, вернусь к студенческим временам, к собственным «истокам». Увлечением городской историей я «заразилась» в 1948–1949 гг.,
на II курсе истфака МГУ, в просеминаре по средним веками старейшины отечественных медиевистов-урбановедов Веры Вениаминовны Стоклицкой-Терешкович. Тогда я написала курсовую
работу об одном городском восстании – в Нюрнберге, кажется, XII в. Источником послужил отрывок из некоей летописи, который В.В. перевела
и отпечатала на машинке: именно таким образом
она обеспечивала членов своего просеминария
источниками, преимущественно по немецкому
городу, историю какового сама исследовала. Источник выглядел как 3–4 затрёпанных листочка,
но дал возможность путём скрупулёзного анализа
текста самостоятельно (так как литературу В.В. не
давала) разобраться в событии, о котором там шла
речь. Анализировать текст было интересно, вдох-

Интервью

новляло и послужило посылом. Благодаря этому
малому опыту я поняла прелесть Средневековья,
поэтому поступила на кафедру Средних веков.
Научно-преподавательский энтузиазм и преданность В.В. делу были столь велики, что вместе со
мной на эту кафедру из её семинара пришли также
Вера Романова и Николай Попов – обеспечив ровно половину кафедральных студентов III курса. Я
сохранила интерес к городу, тогда мало изученному отечественной медиевистикой. К тому же, как
вскоре выяснилось, изучение средневекового города как такового тогда тщательно маскировали,
непосредственно связывая его не столько с этими
веками, сколько с развитием капитализма, и тем
самым оправдывая «актуальность» городской тематики. Мне же городская жизнь была интересна
именно как феномен Средневековья. В.В. к сожалению, вскоре ушла из жизни, не успев прочитать
мою очень лестную рецензию на её книгу «Некоторые проблемы истории западноевропейского
средневекового города» – первую в своём роде…
А я занялась английским городом.
Моим наставником стала профессор Евгения
Владимировна Гутнова, а темой дипломной работы – возникновение городской торгово-ремесленной корпорации, так называемой gilda mercatoria. В моём дипломе, насколько я помню, была,
в частности, доказана высказанная еще Я. А. Левицким идея о социально смешанном характере ранних городских гильдий, что, как я поняла
позднее, сыграло заметную роль в самоидентификации городов как общественных структур той

393

Грани средневековья

394

эпохи. Интерес к сравнительно ранней городской истории тогда остался в моём сознании, но
нашёл выражение впоследствии и в других формах…
Позднее, в заочной аспирантуре, готовя один
из рефератов для экзамена по специальности, я
исследовала находившийся в полном забвении
интересный, давно опубликованный источник:
две имущественно-налоговые описи рубежа XII–
XIII вв. жителей города Колчестера (примерно,
девятого тогда в стране по величине и значению).
Этот реферат был принят в «Средние века» в качестве статьи. На основе описей имущества горожан, я обнаружила, что они в той или иной мере,
но практически поголовно занимались также
сельским хозяйством; рецензент сборника счёл
вывод крамольным, не отвечающим общепринятым у нас. Но позднее оказалось, что в более мелких городах роль сельскохозяйственных занятий
была ещё значительней. Эта работа потребовала
вдумчивого отношения и большого терпения, позволивших построить цифровые ряды и сделать
свои выводы. Так закрепился мой интерес к городской истории и подозрительность в отношении хрестоматийных представлений о средневековом городе, прежде всего как «центре ремесла
и торговли». Кроме того, появились работы о так
называемых аграрных городах. Стоит также поговорить о городах-крепостях и монастырских,
а также епископских и, разумеется, королевских
городах. Короче говоря, роль, значение, функции средневековых городов оказались очень ши-

Интервью

рокими и разнообразными, что было убедительно доказано и показано впоследствии, уже в XXI
столетии, в четырёхтомном коллективном труде
«Город в средневековой цивилизации Западной
Европы» (об этом несколько ниже).
Когда в 1960 г. я перешла на работу из средней школы в Академию Наук, в тогдашний Сектор
истории средних веков, мне было поставлено условие: не умножать число англоведов, а обратиться к «неизученной стране», желательно скандинавской.
А.Я. Гуревич очень благожелательно уговаривал меня заняться Норвегией, её законами и исландскими сагами, к чему, как оказалось, я и пришла на своём нынешнем, последнем этапе. Но
почему-то всё же выбрала Швецию. А тема диссертации? А.С. Кан допустил меня к собранной
им обширной библиографии по средневековой
шведской истории, за что ему также спасибо. Но
англовед Я.А. Левицкий, изучавший возникновение городов в Англии, порекомендовал мне
не менять «объект», поскольку трудности погружения в историю иной страны и изучение как её
нового, так и средневекового языка были велики
уже сами по себе. К тому же тогда сотрудники моего статуса («мнс» без степени) ходили в Институт ежедневно, по утрам снимая и вешая вечером
табель. Поэтому я занялась шведским ремеслом и
цехами, т. е. уже мне знакомой, к тому же востребованной тогда социально-экономической, более
того, производственной (ремесленной) историей
города. Так началась моя научная жизнь, всегда

395

Грани средневековья

396

напряжённая, поскольку я постоянно отягощалась своими метаниями, жаждой узнать «сверх»
того, что формально обязательно (а сынишка, конечно, всё время болел…).
Дело в том, что, соприкосновение с городским ремеслом и цехами, породило неодолимую
потребность поместить предмет своего исследования в некий общий контекст промышленной
истории страны того времени. Поэтому я одновременно и внимательно изучала крестьянские
ремёсла и промыслы; горнорудное и металлургическое производство, очень влиятельные в Швеции; торговлю ремесленными изделиями в городе и вне его; особенности цехового строя как формы общности, как корпорации. Основной общий
итог книги – широкий взгляд на цехи и гильдии
как на автономные общности, формы добровольной самоорганизации населения, средства обратной связи с властями, обучения и воспитания
производственных, профессиональных навыков,
норм общественного поведения, а также важный
источник самоуважения городских ремесленников.
Защитив в 1965 г. кандидатскую диссертацию
и издав по ней книгу (свыше 25 п. л.), я уже во
многом познала историю средневековой Швеции
в целом. Но продолжала метаться, так как стремилась теперь учесть весь её исторический, или, хотя
бы социально-экономический путь в Средние
века. Это был большой позыв, который постепенно вывел меня на ряд новых направлений.

А.С. Самые истоки средневекового города и
его населения по настоящему тогда были оценены у нас лишь Левицким, разрабатывавшим эту
тему на материале Англии, но также с уклоном в
ремесло. В 1960–1970-е гг. появилось множество
почти однотипных работ, главным образом по
истории всё тех же ремесленных цехов, которые
снова и снова подтверждали тот факт, что цехи во
многих городах и странах действительно были,
притом, весьма сходные по главным параметрам
своей организации. Но дискуссия (или, точнее
дискуссии, поскольку споры продолжались в научной печати медиевистов) была интересна тем,
что там получили чёткое выражение различия
между двумя позициями в отношении социальной сущности средневекового города вообще,
точнее, соотношения города (конечно, строго по
Марксу – преимущественно «центра ремесла и
торговли»), феодализма и Средневековья. С.М.
Стам настаивал на том, что средневековый город
играл в ту эпоху очень большую роль, но не был
феодальным (его собственная прекрасная книга

Интервью

П.У. В 1970-х гг. советская медиевистика словно
заново "заметила" проблему средневекового города. Началась дискуссия о месте города в феодальной
формации. Довелось принять в ней участие и Вам.
Это была первая (и, кажется пока единственная)
серьёзная дискуссия, посвящённая урбанистической
тематике. Как Вы могли бы оценить этот эпизод
из жизни отечественной медиевистики, сейчас, по
прошествии стольких лет?

397

Грани средневековья

398

о южнофранцузском городе это отнюдь не иллюстрирует, но саратовская школа, которую он возглавлял, долго стояла на этой позиции). Говоря
языком того времени, это означало, что город был
особой структурой, которая как бы извне влияла
на феодальный строй. А.Л. Ястребицкая считала
город амбивалентной структурой, не феодальной
по сути, но приспособившейся к феодальной системе. Я.А. Левицкий, А.А. Кириллова, Г.И. Курбатов и ряд других московских и питерских учёных, не употребляя термин «феодальный город»,
тем не менее, считали его единосущным средневековому феодализму. На этой же позиции стояла
и Н.А. Хачатурян, выразив своё мнение в статье о
характере городской собственности. У меня ещё
раньше сложилась такая же точка зрения, причем, в конце концов, я прямо стала говорить о
«феодальном городе». На мой вопрос, адресованный авторитетной А.Д. Люблинской, также выступавшей на вышеупомянутой конференции по
городу, касательно того, как бы она определила
город, ответила, что город всегда видно: приближаешься к поселению – и сразу понимаешь, что
перед тобой, например, город. Это произвело на
меня большое впечатление. Дискуссия же в целом
оказалась бесплодной, поскольку так и не породила новые подходы к проблеме функций и сути
средневекового города в целом.
П.У. Работа над "Историей Европы" вывела Вас
на новую проблематику генезиса средневекового города. Что дала Вам эта работа? Возникло ли тогда

А.С. Ощущение возникло. Но перемены наметились ранее «Истории Европы», в связи с
внутренней уверенностью в неизбежности пересмотра не только генезиса, но и функционального
«предназначения» средневекового города. Дело в
том, что в 1970–1980-е гг. мои метания умножились, а интересы стали всё более «ветвиться». С
одной стороны, я продолжала изучение социально-экономической истории Швеции, расширив
ареал исследования собственно городов. Источники, хотя далеко не столь обильные, как, скажем,
по Италии, Франции, или той же Англии, увлекали своим региональным своеобразием, но мучили отрывочностью и неравномерностью данных.
Я изучала муниципальный строй городов – по
городским книгам и грамотам, характер платёжных средств и монетного обращения – по нумизматической литературе, формы купеческих общностей – по уставам, городскую демографию – по
налоговым описям, пути, ассортимент и объём
товарных потоков – собирая данные по крупицам,
наконец, историю вендской Ганзы – в той мере, в
какой ганзейцы господствовали в экономической
(и не только) жизни тогдашней Скандинавии, и,
соответственно, «немецкий вопрос» в шведских
городах. Провинциальная Швеция в ХIV–ХV столетиях стала постепенно догонять континентальных соседей по ряду параметров, и, как мне пред-

Интервью

у Вас ощущение, что раннесредневековый материал
требует некоторого пересмотра общепринятой в
то время в науке концепции генезиса городов?

399

Грани средневековья

400

ставлялось (и представляется ныне), её поводырём на этом пути была торговля.
Средневековая торговля со времён Дживелегова у нас толком не рассматривалась. Она размещалась на задворках даже экономической истории, поскольку наши марксисты на первое место
жёстко выводили производство. У меня зародились большие сомнения по поводу действительной роли торговли, тем более что в зарубежной
историографии эта тема была и остаётся одной
из обсуждаемых, литература по ней велика, хотя
Скандинавия фигурирует в ней редко. Исследование городского рынка даже в рамках ремесленной
продукции Швеции обнаружило неразрывную
связь городской торговли и торговцев с обращением товаров, исходивших из хозяйства всех слоёв населения. Пришлось заняться анализом крестьянской торговли, рыночных связей поместий,
соборов и монастырей, товарных путей и потоков,
социальным составом и формами организации
торгующих лиц и учреждений, монетным обращением, ролью выхода на рынок разных слоёв
применительно к развитию ренты и т. д. Это привело меня к отрицанию абсолютно монопольной
позиции города не только в производстве, но и в
товарном обмене. Работа была очень сложной и
обширной из-за отсутствия комплексных источников, так что родившаяся в результате большая
монография («Город и рынок в Швеции, XIII–ХV
вв.», защищённая затем как докторская диссертация, 1980 г.) настолько перенасыщена конкретными фактами и аргументами, что, как мне

Интервью

теперь кажется, её почти невозможно читать. Её
основной общий итог, как я его себе представляю,
таков: средневековая торговля была одним из самых важных двигателей развития страны, притом
не только экономического, но и социального, и
политического. В процессе исследования выяснилось, что в торговле, как в большой, международной, дальней, так и в местной, районно-региональной, участвовали все слои населения, город
же играл роль центра и регулятора этой всеобъемлющей стихии, притом с самыми разными функциями, отнюдь не только производственными и
торговыми. Поэтому товарное обращение имело,
помимо прочего, важную функцию общественного взаимодействия и организации общества как по
горизонтали, так и, что примечательно, по вертикали социальных статусов.
Книга оказалась в русле новых исследований
того времени, к которым призывал в своё время
Е.А. Косминский, говоря о необходимости изучения «города и деревни в едином контексте»
(книги Л.А. Котельниковой, Ю.Л. Бессмертного, В.Е. Майера, Т.С. Осиповой). Основные выводы книги, во-первых, об огромной роли торговли, в том числе повседневной, которая всё более
расширялась по мере развития средневекового
общества, и, во-вторых, о втянутости – в той или
иной форме и мере – в простое товарное обращение буквально всех социальных страт средневекового общества, – оригинальны и дали толчок
исследованиям средневековой торговли, по существу долгие годы питавшихся трудом Дживи-

401

Грани средневековья

402

легова. Эти выводы я привнесла в свои главы для
«Истории Европы».
Тогда же мой первый шведский материал –
о ремесле – к 1980-м гг. вывел меня на материал
общеевропейский. Сначала по поручению редколлегии «Истории средневекового крестьянства в
Европе» я написала для II тома небольшой раздел
о деревенских ремёслах Европы в период классического Средневековья. Списывать было неоткуда, поскольку общих работ на эту тему в требуемом
территориальном объёме не оказалось. Пришлось
собирать материал по каждой стране, его набралось очень много. Так появилась небольшая книга
о деревенских ремёслах и промыслах в Европе V–
ХV вв. (1985). В этой книжке номенклатура, характер и организация ремёсел в деревне, отчасти и в
поместьях практически всех европейских стран
прослеживается, начиная с истоков Средневековья и вплоть до ранней мануфактуры включительно. Результаты этой работы оказались неожиданными для меня самой: роль деревенских
ремёсел и промыслов оказалась вообще отнюдь не
маргинальной, хотя бы исходя из общего объёма
этих изделий, места в рыночных, а также рентных
отношениях. А к концу классического Средневековья деревня и город отчётливо устремились навстречу друг другу, объединяясь в новых формах
организации промышленности – раздаточной
системы, а затем и рассеянной мануфактуры. И
стремление ранних городских мануфактуристов
в деревню диктовалось отнюдь не только цеховыми ограничениями (как обычно полагали ранее),

Интервью

но широкой базой домашних ремёсел в деревне,
на которые и смогла опереться система «скупкираздачи».
В дальнейшем я как бы завершила свои «ремесленные штудии» большой специальной статьёй об особенностях наёмного труда в городском
ремесле, выводы которой относились ко всей Европе, а позднее – небольшим этюдом об этических
нормах в городском ремесле. Позднее коллеги и я
включили тему цеховых и гильдейских организаций в коллективный труд об общностях и корпорациях в средневековой Европе, который затем
пригодился при организации работы над проблемой идентичности средневекового человека и
общества.
Стало очевидным, что уже пора заняться феноменом города в целом. Обращение к раннему
Средневековью в книге о деревенских ремёслах и
в главах для институтского учебника по истории
Средних веков повысило мой уже сложившийся
интерес к раннему Средневековью, притом также во
всей Европе. Первым шагом в этом направление
уже в 1980-е гг. стала проблема генезиса средневековых городов. Эта проблема заинтересовала меня
ещё раньше, особенно после того, как я, занявшись политической историей Швеции, «из интереса» сопоставила фазы складывания государства
и городов, с учётом функций последних. Статью
на эту тему в «Средние века» не приняли: тогдашний ответственный редактор сборника А.И. Данилов счёл статью «еретической», поскольку
автор якобы утверждает «ведущую роль городов

403

Грани средневековья

404

в складывании государства». Автор этого не утверждал, отнюдь. Я только обратила внимание
на то, что даже в Северной Европе так называемые «ранние города» использовались складывающимся государством и церковью часто или в ряде
важных отношений как опорные пункты, поэтому
государство стимулировало их развитие, а города
«подпирали» развивающуюся королевскую власть
и церковное строительство. Статья всё же увидела свет в одном из сборников институтской малой
печати, под ред. В.И. Уколовой. Потом я жалела,
что не решилась выступить с таким докладом публично. (Моя особенность в том, что я никогда не
«столбила» свои идеи, не популяризировала их;
скорее всего – напрасно). Другим толчком стала работа опять же над «Историей Европы», где
проблема генезиса средневековых городов была
поставлена особо, и где я также использовала свой
опыт. Эта работа, а также поручение написать
главу о средневековых городах Западной Европы в
вузовском учебнике позволили мне как-то обобщить обильный имеющийся материал и сделать
попытку расширить понимание и генезиса средневекового города, и его общественных функций.
Обнаружилось, что специальных общих трудов
по проблеме генезиса средневекового города в
медиевистике нет. В результате я стала набирать
европейский материал по этой теме, который
после долгий размышлений представила в виде
большой (4,5 п. л.) статьи, также опубликованной
малой институтской печатью. Эта работа подтвердила мои представления о том, что город уже

П.У. На рубеже 1980-х и 1990-х годов родилась
идея обобщающей работы «Город в средневековой
цивилизации Западной Европы». Чем была вызвана
необходимость этого труда? Удалось ли открыть
что-то новое в этом четырёхтомнике? Какие радости или разочарования были связаны с работой над
ним?
А.С. К этому времени к идеям о феодальности
или нефеодальности города добавилась идея его
амбивалентности, которую вкратце можно выразить так: город нефеодален по своей сути, но
он принимает феодальную форму, т. е. вписывается в соответствующие социальные отношения

Интервью

складывался как полифункциональная структура,
т. е. изначально не только (а зачастую не столько) как концентрат многотоварного обмена и ремесла, но как демографический и в разной мере
финансовый,
политико-административный,
религиозный и военно-стратегический центр
(с соответствующими учреждениями), причём
экономическая функция, опять же изначально,
отнюдь не повсеместно определяла статус и роль
возникающего города. Более того, я сделала вывод, что город в своих разных формах, характерных для разных регионов Европы, участвовал в
самом процессе сложения средневекового строя с
его феодальной подосновой и формирующимися
административной и финансовой системами, т. е.
был не внешней, а внутренней, органичной структурой этого строя.

405

Грани средневековья

406

(А.Л. Ястребицкая, отчасти С.М. Стам). Я полагала тогда и полагаю теперь, что город и горожане
проходят через все эпохи собственно цивилизаций, как и другие структуры, свойства и социальное членение на исторических этапах, сменивших родовой строй: государство, моногамная
семья, классы-сословия, письменность (и развивающиеся способы фиксирования и передачи
информации вообще). Но, подобно этим и другим «трансэпохальным» свойствам и структурам
цивилизаций, не говоря о социальной стратификации, он не мимикрирует «под эпоху», а органичен каждой из них, более того, по сути, является
как бы её «лицом» (поскольку отражает и вбирает
в себя особенности данной культуры), к тому же
всегда активной, наиболее динамичной структурой. Эти идеи побудили небольшую группу единомышленников – вместе со мной в неё входили
О.И. Варьяш и П.Ю. Уваров – организовать обширный труд «Город в средневековой цивилизации Западной Европы». Мы поставили своей задачей не только обобщить международный опыт
исследований по истории средневекового города
как такового, в его внутренних свойствах и проявлениях, но и выяснить место города как структуры и бюргерства как слоя-сословия в системе
общественных отношений и социальных связей в
целом. Обе эти задачи мы выполнили, и в этом –
большое удовлетворение участников проекта.
Работа имеет сложный, комплексный, многоуровневый характер, в ней соединены обобщения
и многие конкретные описания. Большому автор-

Интервью

скому коллективу удалось подытожить изучение
городов разных стран и регионов Западной Европы, подчеркнуть как сложность внутригородских связей и противоречий, так и межгородские,
точнее, межбюргерские связи. Безусловно, в работе выявлена роль города и бюргерства в сословно-корпоративном устройстве Средневековья, их
неразрывные связи с другими классами-сословиями и сословными группами. Особое внимание
привлечено к их участию в важнейших событиях
того времени – в народных движениях, в войнах, в
сфере внутригосударственной жизни и дипломатии, в развитии права и демократических устоев,
в появлении и действии парламентов, наконец,
в формировании средних слоев европейского
«общего дома». Некоторые проблемы, особенно в
отношении общественной роли городов, состава
их населения и особенностей политической организации были поставлены впервые. Но радость
свершения этого объёмного труда не была полной, поскольку в ходе работы выявилось множество не разработанных предварительно сюжетов
и нехватка специалистов, готовых такие сюжеты
разработать: это было как раз время повального увлечения наших медиевистов ментальными
проблемами, так что структурные и обобщающие темы, как и хозяйственные вопросы, надолго остались как бы в стороне. Поэтому проспект
труда оказался реализованным неравномерно и
не полностью. В принципе этого следовало ожидать, но уход в те годы от городской тематики не
позволил продолжить эту работу, в частности в

407

отношении городской культуры и её роли в развитии культуры Возрождения, а также некоторых
других тем.

Грани средневековья

П.У. Каким видится Вам будущее отечественной
средневековой урбанистики (если у неё вообще есть
будущее)? Как нужно изучать средневековый европейский город? И, главное, зачем его нужно изучать
в России?

408

А.С. Несомненно, что материал коллективного
труда наталкивает на необходимость дальнейшего развития наших представлений о многих сторонах городской тематики – хотя бы потому, что
трактовка функций и роли города является неразрывной частью определения параметров связки
«феодализм как общественный строй – Средневековье как эпоха». Без городской тематики сколько-нибудь полное представление о Средних веках
сегодня невозможно, это касается и науки в нашей стране, где традиции медиевистики давние,
многосторонние и перспективные. Я убеждена,
что урбановедение, которое отнюдь не исчерпало свои необозримые возможности и находится
по-прежнему в центре внимания мирового историописания, имеет будущее, в том числе в рамках
отечественной историографии. В пользу моего
убеждения говорит появление в последние годы
новых, хотя пока и редких, отечественных трудов –
книг, статей, диссертаций по разным аспектам
городской тематики – от раннего средневекового
города до города в раннее Новое время.

Интервью

Если бы у меня был ещё определённый запас лет и сил, я бы с удовольствием поработала
над темой «Город в цивилизациях и городская цивилизация», имея в виду период от возникновения первых зародышей городов и по Новое время, включая итоги промышленного переворота,
ХХ и даже начала ХХI вв. и, конечно, включая не
только Западную Европу. Предсказания всегда
смешны, и всё же я верю, что, может быть, придёт новый учёный, «затеплит он свою лампаду»
и создаст такой труд. Тем более, что ХХI в., его все
расширяющаяся компьютеризация, обнаружил
признаки и явные проявления того, что наступает совершенно иная культура, с иной информативной подосновой, иными категориями престижей, ценностей и приоритетов. Можно предположить, что по сравнению с начавшейся новой
эрой не только Новое время, но и минувшее столетие окажутся в ряду некой общей эры патриархальных эпох. «Сквозное» исследование обещает
урбановедам много интересного. А каковы будут
место, облик будущего города – здесь, как и всегда, «загад не богат».
Что касается городов России, то здесь поле деятельности «засеяно» ещё недостаточно, а «урожай» ещё менее осмыслен. Город был иной, нежели в Западной Европе, но иной и по сравнению
со странами Востока. То, что городам и мещанству
в России не удалось сыграть столь же конструктивную роль в истории Средневековья, как городам и бюргерству европейского Запада, казалось
бы, очевидно; но очевидно ли? В какой мере за-

409

служивает внимания известная мысль (Фроянов)
о том, что на определённом этапе на Руси господствовали города-государства? И каковы истоки и
причины самобытности русских городов?

Грани средневековья

П.У. В настоящее время Вы вернулись в историю
Скандинавии – с Вашим участием выходят страноведческие работы, публикации источников. Какое
место продолжает занимать средневековый город в
сфере Ваших интересов?

410

А.С. Павел Юрьевич, в этом случае, как и во
всех предыдущих, вы задаёте не один вопрос, а
несколько, и все важны, и все требуют ответа.
Что касается истории Скандинавии, то я в неё
не «возвратилась», поскольку никогда из неё не
уходила. В истории Швеции я со временем заинтересовалась политическими вопросами, писала
о Кальмарской унии, о восстании Энгельбректа,
руководила изданием перевода моими учениками
стихотворных «Хроники Эрика» (А. Желтухин)
и «Хроники Энгельбректа» (А.Д. Щеглов) и т. д.
Более того, со временем (и, как уже понятно, довольно быстро) мои интересы вышли за пределы
только Швеции. В той же «Истории Европы» я
писала главы по истории Скандинавии до конца классического Средневековья, во втором томе
вузовского учебника – о Скандинавских странах в
ХVI–ХVII вв. Мои главы – в коллективных трудах
по истории Швеции и истории Дании. С удовольствием написала главу о периоде Возрождения в
Дании для интереснейшего коллективного тру-

Интервью

да по эпохе Возрождения в Западной Европе (под
ред. Л.М. Брагиной). Пока я могла преподавать,
ученики побуждали меня обращаться к истории
Дании и Норвегии, находить новые темы в скандинавской истории в целом. Так, моя дипломница
в МГУ много лет назад попросила тему по исландским сагам. И пять–шесть лет назад, покончив с
коллективными трудами, я занялась сагами как
источником по эпохе викингов, конечно, вовлекая
и другие материалы – литературные, законодательные и т. д. Мне было интересно изучить не
европейские походы викингов, о которых написаны сотни прекрасных трудов, а их повседневную
жизнь, жизнь на своей северной родине.
Основная задача этой книги – подробно рассматривая повседневную жизнь викингов на своей родине, понять, каким образом, какими путями происходил в Северной Европе процесс формирования цивилизации. В данном случае – Средневековой. А это был очень сложный процесс: на смену
архаической родоплеменной системе приходят
государство, новые формы собственности, классы-сословия, вассальная система и сеть городов,
единая христианская религия и церковно-монастырские учреждения, наконец, латинская
грамотность и письменные средства сохранения
и передачи информации. Это была крупнейшая общественная революция, и она произошла
именно в эпоху викингов. Поэтому их история
чрезвычайно заинтересовала меня, тем более что
работать предстояло преимущественно с литературными источниками. Особенное наслаждение

411

принесли мне саги. Наконец, в 2008 г. получилась большая книга (она до сих пор не напечатана
из-за мошенничества некоторых издателей!).
И средневековый европейский город не отпускает меня. Я написала о нём (в соавторстве) главу
для «Всемирной истории», некоторые связанные
с ним статьи – для новой «Исторической энциклопедии».

Грани средневековья

П.Ю. Вы иногда задумываетесь о путях истории России. Как это связано с Вашими исследованиями в области западного Средневековья? Как сформировался и в чём теперь выражается Ваш интерес?

412

А.C. Пока я только размышляю, накапливаю
мысли и факты, которые могут солидно обосновать
причины диалектической связки «Запад и
Россия». Но интерес к российской истории у
меня неизменно сохраняется со времён даже
не истфака, а средней школы, где я регулярно
вела курсы отечественной истории, читала и
продолжаю читать хорошие труды по истории
России.
Свою роль здесь сыграл постоянный, глубокий
интерес к творчеству А.С. Пушкина. Перечитывая
то одну, то другую из его бесподобных сказочных
поэм и стихотворных сказок, я постепенно
обнаружила истоки их мотивов в европейской
культуре, преимущественно эпохи Возрождения,
которую поэт прекрасно знал. В довольно
романтическом плане он интересовался и

Интервью

эпохой викингов, отражённой в карамзинской
истории России. Толчком стала поэма «Руслан и
Людмила», потом обратилась к сказкам, потом
к маленьким трагедиям, но эту работу только
начала. Появились статья, заметка (в журнале
«Знание–сила»).
Отсюда, как и из знакомства с ранней историей
русского города и историей викингов, возник
интерес к проблеме исторического наследия
Средневековья, в том числе в сравнительном
аспекте Западной Европы и Руси. Свои
предположения по некоторым из возникающих
вопросов я решилась высказать в докладе на
Учёном Совете Института Всеобщей истории 3
июня 2009 г., а в этой книге их кратко формулирую
и пытаюсь по мере возможности обосновать
постановку саму постановку этого вопроса
Но возникают всё новые вопросы, и не только
потому, что византийский или норманнский
следы прослеживаются в жизни Руси еще долго.
Например, вопрос о роли варягов в завязывании
связей между Древнерусским государством и
Византией. В частности, что и кто побудило
язычницу-рюриковну княгиню Ольгу к путешествию в Константинополь?
То, что Россия получила от Средних и ранних
Новых веков наследие, в котором оказалось немало моментов, в той или иной форме сопровождающих её жизнь по сей день, свидетельствует об их
укоренении, в том числе в менталитете сверху донизу и, при всех условиях, неслучайности.

413

Эти мысли, как и всё, что накопила я за свою
научную жизнь, остаётся со мной и, конечно,
нуждается в дальнейших исследованиях.
Спасибо за внимание.

Грани средневековья

20.08.09.

414

* Идёт 2013 год и начался новый период моей
жизни – «постельный». В ней, кроме беззаветной
любви сына, поддержки друзей и коллег остался ещё один могучий якорь: работа. Рецензирую
труды бывших учеников, некоторых авторов журнала «Средние века» (отв. ред. П.Ю. Уваров). Мне
удалось завершить ещё 30 лет назад начатую книгу о моём старшем и заботливом коллеге Я.А. Левицком (умер в 1970 г.). Написала три первые главы для коллективного труда «Очерки по истории
веры и церкви в Швеции»: очень приятно работать с О.В. Чернышевой, моим многолетним другом и крупнейшим специалистом по современной
истории Швеции, с моими бывшими аспирантами, а ныне маститыми учёными А.Д. Щегловым
и В.В. Рыбаковым. Завершаю сборник некоторых
своих статей, докладов и очерков, которые вошли в мои монографии, «Грани Средневековья». И
очень надеюсь увидеть напечатанной мою книгу
о викингах. Дальнейших планов не строю, их исполнение не в моей воле. Жить и работать – интересно!
А. Сванидзе
Весна 2013 г.

Научное издание
Сванидзе Ада Анатольевна

ГРАНИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
калейдоскоп
Издатель Леонид Янович
Редактор Татьяна Гатова
Корректор Александра Раткина
Верстка и оригинал-макет Евгений Янович
Техническая поддержка Евгений Янович
Художник Антонина Байдина
Налоговая льгота –
Общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2;
953000 – книги, брошюры
НП Издательство «Новый хронограф»
Контактный телефон в Москве (095) 671-0095,
по вопросам реализации 8-985-427-9193
E-mail: nkhronograf@mail.ru
Информация об издательстве и Интернете: http://www.
novhron.info
Подписано к печати 07. 03. 2013
Формат 84х108/32. Бумага офсетная.
Печать офсетная. Объем 13,5 усл.печ.л.
Тираж 500 экз. Заказ №
Отпечатано в ООО «Чебоксарская типография № 1»
428019, г .Чебоксары, пр. И. Яковлева, 15
НОВЫЙ
ХРОНОГРАФ
ISBN 594881215
-4

9 785948 812151

Издания
Нового Хронографа
можно приобрести в магазинах:
в Москве:
«Библио–Глобус» – ул. Мясницкая, 6, тел. (495) 924–46–80
Галерея книги «Нина» – ул. Бахрушина, 28, тел. (495) 959–20–94
«Гилея» – Тверской бульвар, 9 ( помещение Московского музея
современного искусства), тел. (495) 925–81–66
«Москва» – ул. Тверская, 8, тел. (495) 629–6483, (495) 797–87–17
«Московский Дом книги» – ул. Новый Арбат, 8, тел. (495) 789–35–91
«Молодая гвардия» – ул. Большая Полянка, тел. (495) 238–50–01
«У Кентавра» – РГГУ, ул. Чаянова, д.15, тел. (495) 250–65–46
Книжный киоск изд–ва «РОССПЭН» (Институт российской истории) –
ул. Ульянова, д.19, тел. (499) 126–94–18
«Книжная лавка обществоведа» (ИНИОН) – Нахимовский пр. 51/21,
тел. (499) 120–30–81
Книжный киоск «Русская деревня» – Глинищевский пер., д. 6,
тел. (495) 650–60–31
Книжный магазин «Циолковский» – Новая площать, д. ¾, пд. 7Д,
тел. (495) 628–64–42
«Книжная лавка историка» (РГАСПИ) – ул. Большая Дмитровка, д. 15,
тел. (495) 694–50–07
«Фаланстер» – М.Гнездниковский пер., д. 12/27, тел. (495)629–88–21
в Санкт–Петербурге:
«Академкнига» – Литейный пр.., д. 57, тел. (812) 230–13–28
«Вита Нова» – Менделеевская линия, 5, тел. (812) 328–96–91
Киоск в Библиотеке Академии наук – ВО, Биржевая линия, 1
«Книжная лавка писателей» – Невский пр. 66, тел. (812) 314–47–59
Книжные салоны при Российской национальной библиотеке –
Садовая ул., 20; Московский пр. 165, т. (812) 310–44–87
«Книжный окоп» – Тучков пер., д. 11/5 (вход в арке), т. (812) 323–85–84
«Книжный салон» – Университетская наб., 11 (в фойе филологического
факультета СпбГУ), тел. (812) 328–95–11