УАРИ ШАНАЕВ
ПРЕДАНИЯ
СЕВЕРО-ОСЕТИНСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ОР ДЖОНИКИДЗЕ * 1963

С (осет)
Ш 20
Имя старейшего осетинского писателя Уари Ша-
наева известно широким читательским массам.
Щедро одаренный природой, прекрасно владеющий
богатствами родного языка, писатель вдохновенно
рассказывает о людях, боровшихся в прошлом за
счастье и свободу. Ослепший более тридцати лет
тому назад, У. Шанаев увлеченно работает над
созданием образов народных героев Чермена и сыновей
Бата. Его одноименные исторические были,
рассказ о горькой участи горянки в былом («Сафи-
рат»), повесть «Партизаны», изданная отдельной
книгой, впечатляют исключительным трагизмом
судеб и самоотверженностью поведения героев,
глубокой человечностью писателя.
У. О. ШАНАЕВ
ПРЕДАНИЯ ГОР
ПОВЕСТИ
Перевод с осетинского
Сепсро-Осетимское
книжное издательство
Орджоникидзе * 1963

ЧЕРМЕН
Ч ермен родился в Кобани. Отец его — Мадзу
Бестолов и мать — урожденная Агудзова
были свободными горцами среднего сословия. Детей у
них кроме него не было. Жили они скудно и, когда
Чермену исполнилось двенадцать лет, отдали его в
услужение Мырзабегу Быдтаеву.
Силен и богат был Мырзабег. И шустрый,
трудолюбивый Чермен пришелся ему по душе.
Однажды возле селения Даллагкау волк унес
ягненка у кобанских пастухов. Старшим из них был
некий Кубалов. Двенадцатилетний же Чермен был
младшим. Он крикнул им:
— В овраге волк пожирает ягненка, пойдем
отобьем его.
— Как же, как же, иди, чтобы он и тебя сожрал!—
лениво потягиваясь, ответил Кубалов.
— Провалиться тебе,—возмутился
Чермен.—Мужчина, да еще с кинжалом, ты-то чего боишься?
Кубалов выхватил кинжал из ножен и протянул
его Чермену:
з

— Вот тебе кинжал, положи его за пазуху своей
матери, если не прикончишь волка.
Завладев кинжалом, Чермеи подкрался стороной к
волку и вонзил его в зверя по рукоятку. Раненый
волк бросился на своего врага. Но Чермен потому и
был Черменом, что силы против него не сыскать
было. Как только волк открыл пасть, он схватил его за
челюсти и разорвал их.
Как раз в этот момент Мырзабег Быдтаев язился
в кошару проведать свою баранту и стал невольным
свидетелем подвига Чермена.
Вечером, когда пастухи собрались, Мырзабег
пригласил всех к старейшему в их роду Тотрадзу Тла-
тову. Мырзабег рассказал Тотрадзу о том, как
Чермен убил волка. Растроганный старик опустил руку на
свою белую бороду, затем притянул мальчика и
крепко прижал его к груди.
— Живи так, как об этом мечтает твоя
мать,—сказал он, и, сняв со стены кинжал, подарил его Черме-
ну.— А тебя, Мырзабег,— продолжал
Тотрадз,—прошу об одном: никогда не обижай этого ребенка,
поблагодари от моего имени его отца и мать, Мадзу и
Агудзон. Волчью же шкуру расстелите в моей
комнате как подарок Чермена.
* *
*
Однажды тлатовская молодежь отправилась в
балц1. У окраины селения Синдзикау их
подстерегала группа баделят2, и между ними завязался бой.
Среди Тлатовых оказался двоюродный брат Мыр-
забега Амзор, и он был убит в перестрелке. Оружие
его осталось в руках врагов. Это считалось
величайшим позором. И Мырзабег несколько раз попытался
завладеть им, но счастье ему не улыбалось.
К тому времени Чермену исполнилось уже
двадцать лет.
1 Бали, — путешествие, набег.
2 Баделята — привилегированное сословие.
4

Мырзабег не знал юноши отважнее Чермена и
договорился с ним отобрать оружие Амзора. Чермен
согласился и они отправились к баделятам вдвоем.
Стали подстерегать убийцу Амзора и вот однажды
настигли его. Преградили ему путь. Завязался бой. Чермен
хотел взять бадилона живьем, но Мырзабег не
утерпел, поторопился и выстрелил в него. Тот ответил ему
тем же. У Мырзабега пал конь. Сам же бадилон
обратился в бегство. Тогда Чермен устремился за врагом,
нагнал его и поразил подаренным Тотрадзом
кинжалом. Смертельно раненный враг сполз с коня, но
Чермен не тронул его больше; забрал только коня и
оружие побежденного: винтовку ичлашку.
* *
*
Чермен возмужал и умом и силой. Чем больше ему
удавалось, чем шире распространялась его слава, тем
больше завидовали ему молодые алдары Тлатовы.
— Наш доблестный Мырзабег растит сына Агуд-
зон, чтобы сделать его алдаром над нами! Мырзабегу
жаль открыть молодежи своей фамилии такую
дорогу, какую он открыл сыну Бестола. Давайте на зло
не дадим ему ни кусочка земли,— решили они.
Виднейшие из Тлатовых, братья Кайсын и Май-
рамыко, доводившиеся племянниками кабардинским
князьям Астемировым, ждали удобного момента,
чтобы досадить Чермену. И когда он ушел в балц, Май-
рамыко и .Кайсын осуществили свой коварный
умысел. Они поделили землю и даже не вспомнили
Чермена. Один Мырзабег говорил, что Чермен не ровня
другим кавдасардам1, о нем следует помнить и надо
выделить ему землю, но его слова ни в ком не нашли
отклика.
— Хоть бы в беду попал Чермен,— мечтали втайне
кичливые Тлатовы,— он же в балце, может, его кто-
нибудь убьет, ведь пуля и скалы пробивает.
1 Кавдасард (буквально: рожденный в яслях) — раб,
представитель низшего сословия.
5

К несчастью алдаров Чермен вернулся живым,
невредимым, да еще с большой добычей. Его
возвращение с балца бывало праздником для кобанцев. Он
угонял скот у алдаров и наделял им бедняков: кому
давал быка, кому — корову, кому — коня.
Чермен не завидовал обладателям несметных
богатств, но не мог оставаться равнодушным к нужде
горца. Страдания бедняков болью отзывались в его
мужественном сердце.
Многие в Кобани ждали возвращения Чермена. И
не успел он даже передохнуть, как двор его стал
заполняться людьми. Они радостно сообщали друг
другу добрую весть: явился наш заступник, наша
надежда. Когда показался сам Чермен, кобанцы, перебивая
друг друга, начали жаловаться ему:
— Ты слышал, Чермен, что опять с нами
проделали алдары? Разделили землю, а нас обошли. Мы
привыкли к нужде и насилию. Но ты наша опора, наша
крепость, Чермен, и они не посчитались с тобой, да
поразит их бог!..
Опечалился Чермен, услышав это. До глубины
души возмущен был алдарской несправедливостью.
Глянул он на Кобанский нихас1 и увидел сидящего там
Мырзабега. Вокруг него старшие и молодежь Тлато-
вых. Взял свою палку и отправился на нихас.
Молча остановился около алдаров. Мырзабег обратился
к нему:
— Добро пожаловать, Чермен! Что слышно в
мире? Что нового? Расскажи нам, как прошел твой
балц?
Чермен отдал дань уважения старшим,— как же
иначе,— затем сказал:
— Я не могу пожаловаться на свой балц.
Новостей же у меня никаких нет, зато у вас их, кажется,
достаточно.
Тлатовы поняли намек Чермена, но никто из них
не шевельнулся, не издал ни звука. Тогда Чермен
излил свое возмущение:
I Нихас — место мужских сборищ в осетинском ауле,
б

— Мырзабег, вы поделили землю... Хоть бы один
ее клочок вы связали с моим именем... Неужели я не
заслужил этого? Разве носилки с вашими
покойниками никогда не поднял в дни траура? Или у вашего
фынга1 никогда не услужил старшим? Есть, наконец,
у меня старушка-мать, которая провела жизнь свою
среди вас. Обидно мне, что вы сочли меня чужим для
себя. Я говорю не только о себе, но и о тех, кто,
засучив рукава, дни свои провел в услужении вам. А в
ваших сердцах не нашлось жалости к ним! Мырзабег,
много земли под небом, я свою долю, если не в Коба-
ни, так в другом месте найду. Но, Тлатовы, я к вам
обращаюсь, чем вы можете оправдаться перед
бедными, которых обобрали?-Они гнут горбы на вас, а чем
отвечаете вы им? Когда человек на время пахоты
берет у кого-нибудь быка, то даже и его накормит. А вы
людей ставите'ниже скотины!.. Из поколения в
поколение вы попираете слабых, из бедняка вы делаете
раба и прислужника. Вы не знаете жалости. Вам
нельзя доверять. Так в чем ваше благородство?
Возмущенный Чермен так стучал палкой о землю,
ч^о от нее только щепки летели в разные стороны.
Мырзабег пытался утихомирить его:
— Не волнуйся, Чермен,— говорил он,— мы дадим
тебе участок около моей поляны.
Но Чермена уже нельзя было успокоить, Чермена
нельзя было купить подачками.
— Очень вам благодарен,— сказал он зло,— но
теперь я сам лемехом сохи выделю себе участок
земли.— С этими словами Чермен схватил огромную
дубину и, указывая ею в сторону лугов, гневно
продолжал:— Вон видите, Тлатовы, поляну, которую выбрал
себе Майрамыко при разделе? Если вы завладели ею
силой, то и я попытаю свою силу...
Чермен в этот момент был подобен раненому
медведю. Ему невозможно было противостоять. Тлатовы
не смели прямо выступить против него и молчали.
— Майрамыко! — сказал Чермен,— это твои дела
и дела твоих младших. Завтра ты найдешь меня на
1 Фынг — трехножный столик.
7

своей поляне. Я вспашу ее. Я не скрываю, подобно
вам, своих намерений.
Тогда Майрамыко ему заметил:
— Что ты нам угрожаешь, Бестолов сын? Целой
фамилией нас подолом своей черкески хочешь
накрыть?
— Это не угрозы,— отвечал Чермен,— но то, что я
задумал, не буду скрывать из боязни перед кем-то.
Еще раз повторяю, гордые Тлатовы! Завтра вы
найдете меня с сохой вон на той поляне. Пусть выйдет
самый отважный из вас и мы померяемся силой!
Эти слова вылетали из уст Чермена, как горящие
головни. Он был прекрасен в гневе, он весь искрился
мужеством.
Чермен вернулся домой, Мырзабег остался на ни-
хасе.
— Вы слышите и видите с кем имеете дело? —
сказал Мырзабег Тлатовым.— Вы глубоко ошибаетесь, не
ценя его. Чермен — не один человек, это целое войско.
Против него выступать нельзя.
Майрамыко возмутился и заявил следующее:
— Скажи пожалуйста, Мырзабег, ты сына Агудзон
хочешь сделать нашим алдаром? Или отпустить ему
узду по его воле?
— Если вы не захотите дать ему его прав,—
ответил Мырзабег,— он их сам возьмет.
Кайсын сердито обратился к Мырзабегу:
— Ты старше, я не должен был бы тебе этого
говорить, Мырзабег, но ты делаешь нас стремянными
для сына Агудзон? Но не забудь, что завтра народ,
о котором сегодня печется Чермен, сядет нам на шею
и сделает из нас дровосеков и водовозов!
— Я ничего больше не говорю,— сказал
Мырзабег,— я, вероятно, ошибаюсь, но прошу вас об одном:
не допускайте ошибки, не чините насилия над Чер-
меном.
Мырзабег поднялся и с обиженным видом
направился к своему дому. Когда молодежь осталась одна,
то тоже начала роптать:
— Что это Мырзабег превозносит Чермена!
— А почему ему этого не делать? — говорит Маго-
8

мет Кайсыну.— Они же вдвоем угнали табуны
родственников нашей матери Астемировых в Кабарде.
Наша кабардинская родня давно нас умоляет:
«Помогите нам завладеть или Мырзабегом или Черменом».
Пусть Мырзабег состарился, но куда денется Чермен?
Если мы сами не справимся, то предадим его
кабардинцам.
*
Чермен ушел от Тлатовых рассерженным, но с
большей радостью встретился со своими друзьями.
Шутя и смеясь, явился он к ним и сказал:
— Ну, мои братья и сестры, приходит конец
вашим мукам, Тлатовы подарили вам лучшие из своих
земель — поляну Майрамыко. А поделю ее между
вами я сам завтра. Тег,— крикнул Чермен,— приведи в
порядок нашу соху, чтобы она хорошо пахала. Темир-
би, а ты задай быкам сена, чтобы они были сыты.
На следующий день Чермен встал, как только
стало светать. Затянул пояс с кинжалом, подаренным
Тотрадзом, и сказал:
— Кинжал мой, Тотрадз носил тебя со славой,
пусть и меня не захочется тебе бесславно отправить к
праотцам.
После этого Чермен закинул за плечо винтовку и
вышел. Взял с собой Тега и направился к поляне
Майрамыко. Здесь он вонзил соху в землю и взмолился:
— О, мой создатель! Сегодня мы прокладываем
первую борозду во имя прав человека. Да будет это
счастливым началом! Соха моя, пусть твоя борозда
будет вестником нашей победы!
С этими словами Чермен пустил соху по наделу
Майрамыко. Удивительно споро шли сытые быки,
вновь налаженная соха пласт за пластом отваливала
жирную землю.
Когда Тлатовы увидели Бестолова сына пашущим
поляну Майрамыко, их словно громом поразило. В
смятении собираются они у пострадавшего
Майрамыко. Взбешенный Кайсын не находит себе места:
9

— Видите... Сын Агудзон живьем нас похоронил
под своей сохой. Он не отступает от своих слов и
угроз: нашу фамильную землю, напевая,
переворачивает. Сбылось желание Мырзабега... Завтра его примеру
последуют другие... Надо бить тревогу!
Кайсына никто не поддержал. Тлатовы лопались
от злости, но выступить против Чермена не решались.
Дивился Чермен тому, что никто из них не
показывается, но не дождавшись их, он вспахал всю поляну.
Потом сказал людям, чтобы собрали семена и
вышли сеять. Наславу потрудились в этот день кобанцы,
и стар и млад, и женщины и мужчины дружно
взялись и много им удалось. Да и день выдался
погожий,—на небе ни облачка. Чермена все радовало и
он весело говорил:
— И небо и земля за нас. Смотрите, как все
улыбается вокруг!
Отовсюду слышалось:
— Будь только ты жив и здоров, а мы согласны
идти за тобой хоть в ад.
Чермен смеялся:
— Все это мы делаем для того, чтобы избавиться
от адского огня! Нет, ад нам не нужен, нам нужен рай
и притом земной. Если мы будем единодушны,
обретем его.
* *
Кайсын не дремал. Он развернул бурную
деятельность против Чермена.
— Чермен не только майрамуковский надел
вспахал, он поджигает дремучий лес, и если это ему
удастся, то потушить это пламя уже будет не в наших
силах,— говорил он.
И хотя Кайсын всячески старался подлить масла в
огонь, его никто не поддержал. Тогда собралось все
потомство Майрамыко и стало судить-рядить между
собой.
Кайсын сказал:
— Если мы сами ничего с ним не сделаем, то
ждать помощи нам неоткуда. Видите сами, родня, да
10

и все знатные-именитые притаились. Это надо
понимать так: выкручивайтесь, мол, как хотите, наше
дело—сторона. Я так думаю. Бунтующий люд — это
ядовитая змея, а Чермен — её голова. Змею же с
головы убивают.
И решили тлатовские старшие: заманить Чермена,
пользуясь его доверчивостью, в Кабарду, чтобы там
его убили. Долго думали, но не могли найти повода
для поездки Чермена в Кабарду вместе с Тлатовыми.
Но, наконец, нашелся и повод.
* *
У Чермена был верный друг Сахмарза Калтуров.
Как-то он был на охоте со своим сыном Алиханом.
Около Гудзыдзуара их встретили кабардинские алда-
ры и хотели отобрать у него оружие. Сахмарза, даже
не вынув взведенную винтовку из чехла, сделал вид,
что отдает ее алдару.
— Вот тебе, алдар, незабываемый подарок от Кал-
турова!—сказал он и нажал курок. Раздался выстрел.
Кабардинский алдар упал замертво. Убили и самого
Калтурова, а сына его, пятнадцатилетнего Алихана,
взяли в плен.
Сахмарза по материнской линии был племянником
Байматовых. А Чермен, Бестолов сын, считался зятем
Байматовых, — дочь Баймата Госага, была
просватана за него.
И Чермен и Госага много думали о спасении Али-
хана. Не проходило дня, чтобы они не вспоминали
племянника. Бывало, Госага скажет:
— Сахмарза был мужчиной и умер как мужчина.
Но если маленький Алихан найдет свою смерть от рук
этих злых, кровожадных алдаров, то и тени моей уже
не дойти до страны мертвых. Если бы эта печаль,
я бы никого в мире не считала счастливее себя.— И
чистый, невинный взгляд ее проникал в самую душу
Чермена.
— Мы спасем его,— горячо отвечал ей Чермен,—
у меня в Кабарде есть друг, смелый и верный человек,
И

он не из князей, имя его Хаджи-Паго. Он обещал
помочь и, с божьей помощью, Алихан скоро будет на
свободе.
*
На одном из сборищ в Кабарде встретились
младший брат Кайсына Магомет и Хаджи-Паго. Когда
Хаджи-Паго узнал, что их гость — кобанец, да еще из
фамилии Тлатовых, то стал расспрашивать его о своем
друге. Тот отвечал, будто им одна рубаха широка с
Черменом, и они ни одно мгновение не могут обойтись
друг без друга, живут, как братья.
— А как поживает старый Мырзабег? Он жив
еще? Жаль, что он состарился. Как он доводится
тебе? — спрашивал Хаджи-Паго.
— Мы дети двух братьев — ответил Магомет.
— В таком случае,— сказал Хаджи-Паго,— я
прошу тебя осчастливить мою дымную саклю. Я буду
сердечно рад тебе. Удостой мой дом своим посещением,
почти вниманием имена Мырзабега и Чермена.
Что лучшего мог послать Магомету бог! Дело,
ради которого он приехал и требовало столько ухищре-"
ний, само давалось ему в руки.
— Добро пожаловать,— сказал Магомету Хаджи-
Паго в своем доме, приветливо встретив его хлебом-
солью. Передавая ему почетный гостевой бокал, он
сказал:— Поводом для нашей встречи и знакомства
послужил Чермен. Он мой друг и брат. Да и не
только мой, но и твой брат он... и многих. Осетия, в
особенности же Кобань, достойны зависти... Добрый
богатырь вырос на вашей земле! Вот поэтому, Магомет,
я вручаю тебе бокал. Пусть процветает Кобань, чтобы
там побольше рождалось таких, как Чермен! Пусть
осенит счастье и тот день, в который он родился!
Хаджи-Паго обласкал гостя, как только мог, затем
вынес из хадзара два кнута из оленьей кожи, пару
ноговиц, обшитых красивой бечевой, и обувь из
сыромятной кожи.
— Магомет, это тебе мой подарок: кнут из оленьих
жил, свитый мной собственноручно. Пусть он будет
12

свидетелем нашей первой встречи. А это передай от
моего имени Чермену,— сказал Хаджи-Паго, и они
распрощались.
Радости Магомета не было границ,— в его руках
подарки для Чермена!
— Погоди, серый волк, теперь я устрою тебе
ловушку, вот капкан и ты скоро угодишь в него! —
грозил он про себя своему заклятому врагу.
Магомет немедля выехал в Кобань. Он торопился,
чтобы поскорее добраться и договориться с Кайсыном
о темном деле — убийстве Чермена. Ночью он
нетерпеливо ждал наступления рассвета, днем не мог
дождаться сумерков. Не помня себя от радости,
доскакал он до Кобани.
Подарки Хаджи-Паго несказанно обрадовали Кай-
сына и его друзей. Им казалось, будто они стояли на
берегу разлившейся по весне бурной реки и не смели
ее перейти, и вдруг увидели мост, перекинувшийся
через нее...
Магомет, захлебываясь, рассказал Кайсыну, как он
встретил Хаджи-Паго и как тот наставлял его:
«Скажи Чермену, что он скоро получит сообщение о деле,
которое мне поручил». Я старался осторожно
разузнать, выпытать, что же он ему поручил, но Хаджи-
Паго не открыл своей тайны.
Кайсын, оживясь, сказал:
— С божьей помощью узнаем и то, что он ему
поручил. Нам нужна удочка, и она у нас теперь есть.
Завоевав доверие Чермена, мы выловим рыбку... Я
стараюсь усыпить его бдительность, держусь так, будто
меня нисколько не возмутила вспашка нашей земли.
Пусть доверится нам, а там... Магомет, ты рос у
родственников своей матери. Чермен в тебе не
сомневается. Завоюй его доверие... Убеди его, будто вы с
Хаджи-Паго очень давно знаетесь и между вами
никогда никаких тайн не было... Короче говоря, Хаджи-
Паго— горящая головня, которой ты должен
растопить Чермена. Может быть, он откроет тебе то, что
они задумали с другом. Чувяки и ноговицы мы пока
не отдадим ему. Для этого еще наступит подходящее
время. Только смотри, не проговорись о них Чермену.
13

* *
Магомет стал подстерегать Чермена, но встретить
его не удавалось. Наконец, однажды, когда тот шел
в дом своей невесты, они столкнулись лицом к лицу.
Сделав вид, будто это совершенно случайная
встреча, Магомет обрадованно воскликнул:
— Чермен, а я еще хотел зайти к тебе домой!
— Это недалеко, можем вернуться,—
недружелюбно сказал Чермен.
— Не буду возвращать тебя с дороги. Есть вести
из Кабарды, так я и здесь скажу...
— Из Кабарды? — спросил Чермен.— Это
любопытно!
— Сердечные приветы шлет тебе Хаджи-Паго. Он
просил передать: дело, которое ты поручил ему,
скоро удастся, и ты будешь извещен об этом. А это его
подарок — кнут собственноручной выделки из оленьих
жил.
Чермен некоторое время недоверчиво косился на
Магомета, с которым всегда враждовал, но разговор
о друге рассеял его сомнения. Он с радостью взял
кнут, ему показалось, что встретил самого
Хаджи-Паго. От души поблагодарил Магомета, а затем
спросил:
— Прости, Магомет, я не знал, что ты знаком с
Хаджи-Паго... Ты хорошо его знаешь? Или вы
случайно где-нибудь по делу встретились?
Магомету не трудно было ответить на эти вопросы,
и он начал:
— Как тебе сказать, Чермен... О том, как мы
познакомились с Хаджи-Паго, ты его самого спроси при
встрече. Скажу только: между нами нет тайн, мы
доверяем друг другу. Вот видишь кнут. Это товарищ
твоего кнута — его подарок. Ты спрашиваешь, что он
за человек? Я вырос в Кабарде, у Челохсаевых. Я
знаю, Хаджи-Паго в хлебосольстве, в товариществе
никто не превзойдет. Я никогда ни на кого не
променяю его, потому что этот человек глубоко запал в мое
сердце...
и

— Как видно, Магомет, Хаджи-Паго наш общий
друг... Благодарю тебя, будь счастливым вестником...
Если ты раньше меня увидишь его, передай ему
привет, скажешь, что я жду от него вестей...
Магомет поспешил к Кайсыну. Чермен же
отправился своей дорогой. Он повеселел. Перед его глазами
замелькали чудесные картины,— ведь Хаджи-Паго,
говоря о деле, имел в виду спасение Алихана. И как
тут было не повеселеть! И дорога через горы и узкие
ущелья казалась ему ровной и гладкой, как стекло.
Он видел уже улыбающуюся Госага. Он видел возле
нее Хаджи-Паго с маленьким Алиханом. Самые
радужные картины рисовало ему воображение, буря
радостных чувств рождалась в его сердце. И чудилось
ему, что все вокруг ликует, и вековые горы
встряхнули свою дрему.
Магомет был опьянен радостью не меньше Черме-
на. Только радость Чермена красива и чиста. Радость
же Магомета напоминала холодный пронзительный
ветер в непогоду. «Чермен, Чермен! — восклицал он
про себя,— в имени Хаджи-Паго ты найдешь свою
смерть!»
Магомет разыскал Кайсына и рассказал ему о
встрече с Черменом. Кайсын похвалил его и,
довольный, заговорил:
— Теперь у нас есть повод заманить его в Кабар-
ду. Раньше поедем туда сами, выясним, какое у них
дело с Хаджи-Паго, а потом уже отдадим ему
чувяки и ноговицы, будто друг его приглашает по тому
самому делу... Тогда он нам поверит...
Вскоре они были в Кабарде. Остановились у
родственников и начались расспросы. Как ни хотелось
злодеям узнать, о чем договаривались Чермен с
Хаджи-Паго, и поскорее расправиться с ним, им пришлось
разочароваться. Хаджи-Паго был в балце, а спросить
больше некого. Все же решили не откладывать
задуманное: вернуться домой, сказать Чермену, будто
Хаджи-Паго назначает ему время и место встречи по
известному делу... Место? Под старым ветвистым
деревом вблизи Эльхотова.
15

* *
Чермен гостил в доме своей невесты, у Баймато-
вых. В его нартском сердце ключом бил источник
радости, которую не вместил бы весь мир. Он говорил
Госага:
— Смотри, как ловки руки твоего брата, этот кнут
свит им самим из оленьей кожи. Посмотри-ка
хорошенько, разве он уступает твоему золотому шитью?
Так же, как дошел до меня этот подарок, мы скоро
встретимся с Хаджи-Паго и Алиханом. Хаджи-Паго
никогда не бросает слов на ветер. Его сердце —
словно меч, который он не обнажает, если не рассчитывает
рассечь врага. А если он обнажил его, то не вложит в
ножны, не победив. Магомет в Кабарде, он привезет
нам от него добрые вести. Хотя по крови он враг мой,
я верю ему,— его знает Хаджи-Паго.
— Не знаю почему, но на сердце у меня
тревожно... Между тобой и Хаджи-Паго — Магомет... Во
вчерашнем враге трудно обрести надежного друга...
— За что же Магомет должен ненавидеть нас? Мы
ни у кого ничего не крали, живем правдой, никогда
его никто из нас не обидел... Нет, не нужно излишних
подозрений... Уже светает... если кто-нибудь из
старших увидит меня уходящим отсюда, я сделаюсь
посмешищем. Спокойной ночи, Госага...
Проезжая по Даргавской равнине, Чермен у Ках-
тысара1 лицом к лицу столкнулся со своим товарищем
Абырегом Бадзуевым. Тот узнал его раньше и еще
издали весело заговорил с ним:
— А, байматовский избалованный зять, так ты не
пройдешь!
— О, нартский Хамыц! — вскричал Чермен,— где
ты бродишь по ночам?
Друзья стали шутливо теснить друг друга.
— Бестолов сын, почему меня ни разу не было в
доме твоей невесты? Что ты его так оберегаешь? Рас-
1 Кахтысар — местечко между селениями Кобань и Даргавс.
16

ходов боишься? Или думаешь, что Госага про тебя
насплетничаю?
— Ты прав, Абырег, ты имеешь право так
говорить: я виноват перед тобой.
Абырег обратил внимание на коня друга и
поинтересовался:
— Чермен, откуда у тебя этот конь?
— Мне подарил его мой друг и брат Хаджи-Паго.
Конь из Абайхановской саулоховской породы.
— Да, Чермен, конь твой саулоховской породы:
волчий бок, белое пятно, выпуклый лоб, круглое
копыто, свиной глаз. На здоровье... на здоровье... Хороший
подарок сделал тебе твой брат. Познакомь же и меня
с ним!
— Хорошо. Скоро мы с ним встретимся. Тогда и
очистимся от своих грехов в Байматовском доме,—
улыбнувшись, сказал Чермен.
— Ладно, Чермен, пусть все будет к лучшему.
Только не заставь меня глаза проглядеть.
— Я не заставлю тебя долго ждать. Хаджи-Паго,
Абырег и Чермен скоро будут в Байматовском доме
вручать друг другу почетные бокалы.
— Быть во рту у тебя шашлыку, Чермен!
Пусть скорей придет этот счастливый час! — сказал
Абырег.
— Хаджи-Паго зовет меня,— говорил Чермен,—
кто знает, может быть, нужно будет ехать в Кабарду.
Тогда буду считать тебя товарищем в балце...
— Я готов, Чермен! Не только в Кабарду — куда
угодно, только извести меня заранее.
Друзья распрощались. Чермен поехал в Кобань,
Абырег — в Даргавс.
Не мало времени прошло, пока Чермен получил
известие, которого он ждал. Наконец-то он встретил
Магомета. Тот знал теперь, с какой стороны подойти
к нему, и стал задабривать и опьянять его именем и
добрыми делами Хаджи-Паго. Он говорил:
— Три дня прошло с тех пор, как я приехал из Ка-
барды. Мой долг велел мне раньше передать
поручение твоего друга, да тебя все дома не бывало.
— Откровенно говоря, Магомет, я очень ждал
Предания гор
17

твоего приезда. Может, думаю, тебе удалось увидеться
с Хаджи-Паго. Я рад тебе, будто вижу его самого.
— Чермен, будучи в Кабарде, к кому же я должен
был пойти прежде всего? К Хаджи-Паго! Сидели в его
собственном доме и провели время в приятных
разговорах. Он передавал тебе самые сердечные приветы
и извинялся, что так долго не может проведать тебя.
Три дня еще потерпи, а потом он нагрянет сам. Но
чего не бывает: может быть, к этому сроку ему не.
удастся собраться, тогда тебе самому нужно будет
поехать в Кабарду.
Произнося эти слова, Магомет внимательно
разглядывал лицо Чермена, будто хотел узнать его
сердечные тайны. Но лицо его не выражало ничего,
кроме доброты, трогательной мягкости и любви.
Выслушав Магомета, Чермен спросил:
— А о месте нашей встречи он ничего тебе не
сказал?
Магомет, шутя, ответил:
— Чермен, указать это отсюда очень трудно, но,
может быть, к тому времени он появится сам. Ну, а
если нет, то я не поленюсь проводить тебя.— После
этих слов Магомет притворно удивился и
воскликнул:— Да, Чермен, чуть было не забыл еще одно
поручение твоего друга! — Потом он достал из-за
седла ноговицы с чувяками и передал их Чермену:— Это
его подарок тебе. Хаджи-Паго сказал, чтобы ты надел
их, когда в дом своей невесты пойдешь.
Радость и смущение овладели сердцем Чермена,
когда он увидел подарки друга. Недоверие к
Магомету, которое еще теплилось в нем, вмиг исчезло,
подобно погребу, заполненному землей. Сердце
Чермена растаяло перед чистотой и непорочностью
Магомета. Он с чувством пожал ему руку и дружески
сказал:
— Благодарю тебя, Магомет, за то, что ты
доставил мне столько радости. Я тоже в долгу не останусь.
Чермен стал ждать Хаджи-Паго. Он ждал его с
таким нетерпением, что день ему казался месяцем, а
ночь — годом. И хоть длинными были эти три дня, они
все же прошли. А Хаджи-Паго все не было. Чермен
18

решил ехать к нему. «Если бы у Хаджи-Паго была
хоть малейшая возможность, он ни за что бы не
нарушил сроков. Что же теперь делать? Поехать с Абы-
регом, но не знаю точно, куда ехать. Поехать с
Магометом, но если Хаджи-Паго увезет Алихана, то кто-
нибудь может донести об этом родственникам
Магомета!»
Сердце Магомета тоже было неспокойно и он вновь
навестил Чермена.
— Ну, какие вести есть от нашего брата? —
спросил он.
— Видимо, мне придется ехать самому,— ответил
Чермен.
— Чего же нам лениться,— удивился Магомет,—
может, нам удастся еще какой-нибудь табун угнать.
— Какой еще табун,— сказал Чермен,— но из-за
этого несчастного мальчика придется ехать...
Над головой Чермена собирались зловещие тучи.
Он шел по пути, предначертанному ему Магометом и
Кайсыном. Он рассуждал так: «Ну что мне еще
беспокоить Абырега? Если бы я точно знал указанное
Хаджи-Паго место, то и Магомета бы не взял с собой. Но
что делать? Нужно ехать с Магометом. За ночь я
подготовлюсь к поездке и съездим вдвоем. Завтра днем я
остановлюсь где-нибудь, а Магомет даст знать обо
мне Хаджи-Паго».
Уговаривать Магомета не пришлось: ему легко
давалось в руки то, о чем он так истово молился богу.
Сердцем Госага овладела какая-то смутная
тревога.
— Удивительно,— сказала она Чермену,— почему
в мое сердце закралась такая тревога? Мне кажется,
что я услышу ужасную весть. Разговоры о Магомете
сжимают мое сердце. Что только мне не чудится? Я
пугаюсь, когда кто-нибудь даже проходит мимо меня.
Что это, не знаю.,. Да будет все к лучшему...
19

* *
Чермен и Магомет отправились в свой балц. Они
уже порядком отъехали от родного аула, когда
Магомет показал Чермену рукоятью кнута дерево, под
которым была назначена встреча с Хаджи-Паго.
Подъехав поближе к дереву, он сказал:
— Чермен, спешить теперь некуда, давай отдохнем
на этом пригорке, и кони наши пусть попасутся.
Обсудим, что нам дальше делать.
Чермен согласился и они, спешившись,
стреножили коней. Немного погодя, Чермен опустил руку на
плечо своего спутника и сказал, глядя ему в лицо:
— Магомет, я останусь здесь, а ты иди и извести
Хаджи-Паго. Пусть привезет сюда того, кого он хотел
спасти. Прошу тебя, Магомет, чтобы обо всем этом
никто из Астемировых ничего не знал. Ты знаешь, они
во вражде со мною, и я бы сейчас не хотел с ними
встретиться.
— В этом можешь не сомневаться,— сказал
Магомет.— Я еду, и скоро вернусь с Хаджи-Паго.
Чермен остался один. Изредка поглядывая вокруг
себя, он впал в раздумье. «О, безжалостный Хаджи-
Паго, неужели ты не нашел более ровного места!
Прямо волчье логово! Интересно, почему он выбрал такой
темный лес?..»
Пока Чермен размышлял, добродушно поругивая
друга, Магомет добрался до Астемировых. Его
прибытие очень обрадовало их. Все они были в сборе.
Кайсын был тут же. Магомет рассказал собравшимся
о том, как легко и ловко обманул Чермена.
Возбужденный Кайсын воскликнул:
— Ну, Астемировы, будьте мужественными, олень
сам пришел к топору!
Посовещались, и Магомета отправили обратно.
— Поезжай и скажи ему, что Хаджи-Паго скоро
будет. Мы поедем вслед за тобой по оврагу.
Остановимся за деревом, ты поговоришь с ним, а немного
погодя сделай вид, что хочешь посмотреть, не едет ли
Хаджи-Паго, и присоединишься к нам.
?0

Вскоре Магомет весело рассказывал Чермену о
«встрече» с Хаджи-Паго.
— Чермен, счастье нас балует! Я застал Хаджи-
Паго дома, у него были какие-то гости, но я дал ему
понять, что мы ждем его. Он был очень рад,
удерживал и меня. Подожди, говорит, вот-вот гости уедут,
и отправимся к Чермену вместе. Но я не остался,
боялся, что меня увидит кто-нибудь из родственников.
— Хорошо ты сделал, Магомет, осторожность нам
очень нужна! — заметил Чермен.
Магомет занимал Чермена разговорами, а тем
временем их окружали Астемировы. Когда прошло
достаточно времени, он вдруг «забеспокоился»:
— Интересно, почему Хаджи-Паго так
задерживается? Он должен был вскоре подъехать! Ну-ка я
гляну, не едет ли он.
Он встал, направился к оврагу и вскочил на коня.
Проехав порядочное расстояние, он спешился в кустах
и присоединился к Астемировым.
Чермен же в это время поднялся с места и
медленно направился к дереву. «Я должен посмотреть и
узнать, чем замечательно это дерево, облюбованное
Хаджи-Паго,— внимательно осматривая здоровенный
кряж, думал он.— Дай-ка я посмотрю вокруг с его
вершины». Снял ружье, прислонил его к дереву, и
вздрогнул. Ему показалось, что за деревом
шевельнулся куст. «Чтобы это могло быть?»— шагнул он вперед,
оставив ружье у дерева.
В кустах показался незнакомый человек. Чермен
резко повернулся за ружьем, но тот выстрелил и
ранил его в ногу. Он еще раз рванулся к оружию, но тут
наткнулся на дрань и упал. Чермен вскочил и...
столкнулся с Магометом, который тоже хотел схватить его
ружье. Со стремительностью рыси, в один прыжок
очутился он около Магомета, выхватил из его рук
винтовку и вскочил:
— О, подлая кровь!
Блеснуло лезвие кинжала. Голова Магомета, как
арбуз, покатилась по земле. Чермен и сам пошатнулся
и опять упал. Кабардинец, который выстрелил в него
первым, вышел из засады, думая, что тот уже не
21

встанет на ноги. Но пока тот высвобождал ружье из
чехла, Чермен не терял времени — его пуля пробила
врагу грудь. И тогда выстрелы участились, Чермен
был несколько раз ранен.
В изможденье упал он на землю. Один из
кабардинцев хотел прикончить его кинжалом. Чермен
ухватился за подол его черкески и рванул к себе с такой
силой, что тот, как ребенок, очутился в его объятиях.
Чермен сдавил ему горло и прохрипел:
— Противно умирать возле тебя, но хоть ядовитых
змей станет на одну меньше!..
* *
*
Рассеялся пороховой дым. Притих лес. Слегка
моросило, и, казалось, деревья загрустили и бросали
упрек товарищу за то, что под его сенью совершено
такое злодеяние.
Были убиты Хамит и Хату Астемировы, убит был
и Магомет Тлатов, по чьей вине случились все эти
несчастья. Его отрубленная голова скатилась вниз по
косогору так далеко, что ее долго не находили.
Живым ушел Кайсын.
— Дорого ты нам обошелся, сын Агудзон,—
произнес он уходя восвояси.— Нужно быстро убрать
убитых, и молчать, никому ни слова. А эту змею нужно
сбросить в какую-нибудь яму, пусть его разорвут
лисы. Поразительно! Девять пуль пронзило его грудь, и
он все же не умирал!
Когда сгустились сумерки, Астемировы увезли
своих покойников.
* *
Хаджи-Паго добрался с Алиханом до Кобани,
остановился у дома Чермена и прислушался. Там
наверняка сидел Абырег Бадзуев. Это его веселый говор
послышался ему:
— Агудзон, вот уже три дня я жду Чермена. У ме-
22

ня были кое-где важные дела, но из-за нега я никуда
не поехал. Куда же он запропастился!
Агудзон отвечала:
— Не знаю, да принять бы мне все твои болезни
на себя, Абырег. Кто-то вызвал его в полночь. Голос
пришельца показался мне похожим на голос Магомета.
Помнится, Чермен мне говорил: «К нам должен
приехать мой друг, кабардинец, если он приедет в мое
отсутствие, попроси его подождать меня». Сказал так
и уехал.
Кто-то постучал в ворота. Абырег выглянул в окно
и, выходя навстречу гостю, бросил:
— Агудзон, это какой-то необычный гость!
Прибери немного, может, он захочет войти в дом!
Всадник сидел на высоком, упитанном, в серых
яблоках, коне. Было заметно, что он спешил и чуть не
загнал своего коня. Гость заговорил на ломаном
осетинском языке:
— Чермена нет дома?
— Дом его здесь, найдем и его самого,— отвечал
Абырег.
Гость спешился. Откинул бурку, из-за его седла
спрыгнул довольно рослый мальчик. Это были Хаджи-
Паго с Алиханом.
Когда Агудзон узнала, что перед ней тот самый
Хаджи-Паго, о котором так часто вспоминает Чермен,
то обняла его по-матерински.
— О, корень моего сердца, свет моих очей. Я так
хотела видеть тебя, я так боялась, что умру, не
увидев брата моего сына!
— Умирать, Агудзон, рано,—весело сказал Хаджи-
Паго,— твои два сына еще должны вознаградить тебя
за труды. На этих днях невестку приведем в дом,
сестру мою Госага. Чермен, с одной стороны, мой
брат, с другой — зять... Вот тогда твои сыновья дадут
тебе возможность отдохнуть. Твоим мукам пришел
конец! А это,—сказал Хаджи-Паго, указывая на Алиха-
на,— брат матери Госага — Алихан.
Агудзон, смеясь и плача, обнимала Алихана,
потом вышла в хадзар и принялась готовить угощенье.
Хаджи-Паго и Абырег остались одни.
23

— Хаджи-Паго, у нас есть поговорка: или Хетаг
к лесу, или лес к Хетагу. Я просил Чермена
познакомить меня с тобой, но ты сам явился к нам в гости.
Мы часто говорили о тебе, и даже договорились,
когда и как мы встретимся с тобой в доме твоей сестры.
Хаджи-Паго на это ответил:
— Счастливые слова вы говорили с Черменом, и
они исполнились. Однако меня удивляет одно: я не
извещал его о своем приезде... Как же это он? Ну и
мы ему, Абырег, досадим. Если он к вечеру непоявит-
ся, расшевелим своих коней и поедем к Байматовым,
а он пусть заглядывает к нам в щели дверей.
Они рассмеялись.
Абырег и Хаджи-Паго тотчас сблизились, будто
давно были знакомы.
Летняя ночь быстро миновала. Но Чермена все
не видно. Наутро, позавтракав, Хаджи-Паго сказал
Агудзон:
— Мне очень хочется повидать сестру. И Алихана
самолично хочу вручить ей. Когда Чермен приедет,
пошли его к нам. Мы ему отплатим за причиненное
нам зло. Он не подождал нас и мы с Абырегом тоже
не ждем его,— и весело рассмеявшись, он с
Абырегом отправился к Байматовым.
*
Хаджи-Паго держал Алихана за руку. Около него
стояли Госага, ее мать, отец и Абырег. Очень
обрадовались Байматовы спасению Алихана, весело стало
в их доме. Госага рассказала Хаджи-Паго о делах
Чермена: он уехал на три дня, сказал, чтобы его
искали, если он к сроку не вернется. А уехал он с
Магометом, и она этим очень обеспокоена.
Как было не понять Хаджи-Паго, в чем дело? Он
сказал Абырегу на ухо: «Нам нужно ехать!»
Чтобы не напугать сестру, он оставался внешне
весел. Выехав из Байматовского дома, он сказал
своему новому другу:
— Брат наш в затруднительном положении, Абы-
24

рег, судя по словам Госага. Его обманули. Нужно
помочь ему, спасти его. Ты пойди и проведай Магомета.
Если он будет дома, скажи ему, что я его жду.
— Магомета здесь нет, он в Кабарде.
Услышав это, Хаджи-Паго совсем опечалился.
— Абырег, туго приходится нашему брату. По
словам Госага, они с Магометом перед отъездом
говорили о старом ветвистом дереве под Эльхотовом. Нужно
ехать следом за ним... Это дерево находится над Асте-
мировским селом. Это подлые люди, родственники
Магомета. Ума не приложу, как он в таком опасном бал-
це положился на этого выродка Магомета!
* *
Чудесный летний день. Птицы поют на разные
голоса. Беззаботно струится река, играя своими
волнами. Башня Дзылат, точно из-под ладони, смотрит
спокойно вдаль, а мимо нее проезжают два
всадника с печальными лицами. Они то пускают коней
вскачь, то вдруг придерживают их и начинают
разговаривать, размахивая руками, как будто угрожают
кому-то кнутами. А то вдруг они огибают дорогу,
словно раскрывая чьи-то следы.
Это Абырег и Хаджи-Паго, ищущие Чермена. Они
направляются к дереву, о котором им говорила
Госага. Чем ближе они к нему подъезжают, тем больше
у них опасений за судьбу друга. Прибыли, наконец,
на место следования, осмотрели склон, на котором
Чермен и Магомет стреножили коней, и... видят следы
арбы. Хаджи-Паго удивился:
— Откуда же здесь этот след?
Спешились, обошли дерево. Трава под ним смята,
а там, куда вел след арбы, нашли запекшуюся кровь.
Еще в нескольких местах кровавые следы. Идут
дальше. На склоне пригорка обнаружили новый след: он,
подобно Млечному пути, вел куда-то в глубь леса.
Увидев его, они совсем пали духом.
— Если что-нибудь случилось с нашим братом, то
это произошло только здесь,— сказал Хаджи-Паго,^
25

но меня поражают кровавые следы. Это кровь не
одного человека; много было жертв, слишком далеки
следы друг от друга, и ничего толком не поймешь.
Поедем по следу арбы.
След привел их на кладбище Астемировых.
Стемнело, и им ничего больше не удалось узнать. Тогда
они разыскали Хомбадзера, работника Астемировых.
Он ездил за покойниками и рассказал им, как погиб
Чермен, и где его оставили убийцы.
— Астемировы говорят,—сказал
Хомбадзер,—будто с Биаслановыми они были в набеге на берегу
большой реки и родственники их убиты там. Меня же
заставили поклясться, что я никому об этом не скажу,
но я говорю правду. А это и перед аллахом не грех.
Громом поразили Хаджи-Паго и Абырега слова
Хомбадзера, не было границ их горю. Словно
зашаталась земля под их ногами.
— Что нам делать, Абырег?.. Нет больше нашего
дорогого брата на свете, съели его хищные волки...
Предадим его тело земле, спасем его хоть от лесных
зверей, а то и вовсе сбудутся коварные замыслы
наших врагов.
Братья Хаджи-Паго выехали по тревоге искать
труп Чермена. Доехали до дерева, под которым
происходило кровавое побоище. Чермен лежал на боку,
на лице его не было следов ни страха, ни злобы.
Казалось, будто взгляд его с упреком обращен к дереву.
Хаджи-Паго обнял труп друга и стал горестно
причитать, ударяя себя по голове:
— Чермен, Чермен!.. Почему ты сделал меня
таким несчастным? С каким сердцем мне ехать к Агуд-
зон? Нет мне пути на тот свет, все эти несчастья
произошли из-за меня... Мое имя было на устах твоего
убийцы...
— Слезами горю не поможешь, но труп Чермена
нужно доставить в Кобань,—с тяжелым вздохом смог,
наконец, произнести Абырег.
2Р

Хотя Астемировы и уверяли, что их братья погибли
в набеге, люди не верили им. Кайсын поспешил в Ко-
бань узнать, что люди говорят, знают ли о гибели
Чермена. «А впрочем, откуда им это знать? — думал
он.— Никто не видел, что я с Магометом выехал.
Буду держаться так, как будто ничего не случилось и
ничего мне неизвестно. А труп Чермена тем временем
хищники растащат по лесу».
Чем ближе подъезжали Хаджи-Паго и его
спутники к Кобани, тем чаще встречались им люди. Узнав,
что убит Чермен, они присоединялись к печальному
шествию и толпа росла и росла. Она разрослась
настолько, что уже не вмещалась в теснине Кобанского
ущелья. От плача и стона сотрясались горы. Труп
Чермена сняли с арбы и понесли его на руках. Когда
его опустили во дворе у ног Агудзон, то удержать
людей уже не было никакой возможности. Тег и Те-
мирби припали к нему. Женщины и мужчины не
давали друг другу подойти к трупу — плотным кольцом
обступили они бездыханное тело своего любимца.
Абырег и Хаджи-Паго подошли к Агудзон, ударяя
себя, по обычаю, в головы.
— О, провалиться бы нам сквозь землю, наша
старая мать, как посметь нам еще предстать перед
тобой!..
Вдруг толпа на мгновение стихла, вперед
выступила Агудзон. Она повернулась лицом к толпе и тихо,
но внятно сказала:
— Простите меня, добрые люди, в последний раз
я посвящу Чермену свои труды.— Она медленно
остановилась у покойника.— Много мягких слов говорил
ты мне, Чермен, много надежд подавал, обещал
вознаградить меня за труды и муки. Но жалуюсь тебе,
не выполнил ты своего долга, поторопился умереть.
Мягко материнское сердце. Ты был не в набеге, ты
погиб не при бегстве с поля сражения. Этому
свидетельница твоя широкая грудь, она полна вражеских
пуль. Ты боролся во имя человека, ты сложил свою
голову в борьбе за угнетенных. Ты был настоящим
мужчиной и умер, как подобает мужу. Пребывай в
царстве небесном! Впрок тебе пошло мое молоко!..
27

Агудзон произнесла эти слова и тихо прикоснулась
к похолодевшей руке Чермена:
— Прощай, моя опора, моя скала!..
Чермена похоронили на широкой равнине вблизи
оврага. Когда здесь вырос могильный холмик, Тег и
Темирби прижались к надгробному камню, обвили его
руками и плач их эхом отдавался в горах:
— Чермен! Ты был отцом сирот и обездоленных!
Ты заботился о них, как мать. Ты посвятил им свою
жизнь. Ты говорил, что хотел бы стать древком
знамени свободы, чтобы кровь твоя алела на этом
знамени! Клянемся тебе своими сердцами, своей жизнью,
что мы будем бороться за свободу под этим
знаменем! Мы выкуем оружие из цепей! Мы сделаем из
ярма ружья!
К могиле подвели Госага, убитую горем и как-то
сразу увядшую. Она остановилась у надгробия и
тихо сказала:
— Я при жизни была твоею... Даю тебе слово, что
и из жизни уйду только с твоим именем.
Люди скорбно молчали. Слово попросил Хаджи-
Паго. Он увидел, что Кайсын стоит вблизи могилы, и
весь загорелся негодованием. Решительно подошел он
к надгробному камню и заговорил, сверкая
глазами:
— Кобанцы, я кабардинец, имя мое Хаджи-Паго.
Я был другом и братом Чермена. Так дорог мне не
был никто даже из родных братьев. Нет больше
второго такого, как Чермен ни у вас, ни у нас. Почему
же он убит? Чермен защищал честь и достоинство
человека, он ненавидел тех, кто готов есть человечье
мясо. Люди! Чермена обманул Магомет Тлатов, это он
позволил астемировским волкам растерзать его.—
Хаджи-Паго резко повернулся к Кайсыну и сказал:—
Вот один из этих волков!—и выстрелил ему в лицо.—
О, дорогой брат мой, Чермен! Они убили тебя тайком,
а я отомстил за это Кайсыну открыто, при всем
народе!
Может быть, Кайсын и оправился бы от своей
раны, но обозленные Тег, Темирби и другие тут же
изрубили его на части.
2Ь

Потомству Майрамыко люди объявили коды1. Они
были изгнаны из Кобани навсегда.
Мырзабег сошел в могилу уже глубоким старцем.
Сам я, рассказчик истории Чермена, живу в Кобани,
в доме Мырзабега Быдтаева.
1 Коды — бойкот.

1
гш то было давным-давно...
^^ Дарьяльское ущелье вплоть до Сана
принадлежало Слоновым. Много народа проезжало по ущелью
в Закавказье и обратно. Тагаурцы1 с каждого путника
взимали плату за проезд по Военно-Грузинской
дороге. Эта плата называлась илци-хай.
В то время большая часть осетин жила в глубине
гор за Кобанским ущельем — в Санибанском и Дар-
гавском ущельях. Тагаурцы собирались в Кобани по
одному от каждого рода и здесь держали совет о
порядке взимания илци-хай. Они бросали жребий, и
тот, чей жребий выпадал, становился полновластным
хозяином Военно-Грузинской дороги на шесть месяцев
с правом взимания дани с путников. По
установленному порядку избранец давал клятву присутствующим,
что ни одна копейка не будет им утаена.
На одном из таких собраний выпал жребий Дуда
Мамсурова. Это был маленький, тщедушный человек,
1 Тагаурцы — привилегированное сословие.

хитрый и недоброжелательный. Самым большим
удовольствием для него было причинить кому-нибудь
неприятность, огорчить человека, увидеть чужое горе,
И такой вот человек стал на некоторое время,
властелином Военно-Грузинской дороги.
По истечении шести месяцев у входа в Дарьяль-
ское ущелье на Аркаевой поляне собралось много
горцев. Слева от дороги одиноко стояла сакля, покрытая
глиной, и двумя окошечками печально смотрела на
мир. За саклей в землю был врыт дубовый ствол, к
которому привязано множество скакунов. В стороне
от них, ближе к Тереку, паслось еще больше
упитанных коней, оседланных и стреноженных.
Возле сакли сновало несколько мужчин во
всеоружии. На них были широкополые черкески с короткими
рукавами. На груди у каждого под солнечными
лучами переливались серебром и позолотой газыри, на
ногах — красивые ноговицы из жеребячьей кожи, на
поясах — шашки с белыми рукоятками и прангские
пистолеты, за плечами — ружья в чехлах из звериных
шкур. Одни из них были совсем юными, с едва
пробивавшимися усиками, а бороды других достигали
пояса. В руках одного из стариков самодельный фандыр1.
Он сидел на низеньком чурбаке и играл сандрак —
мелодию старинного осетинского танца. Группа
людей взялась под руки и, разбрасывая носками ног
мелкую гальку, танцевала симд2. Другая группа
подъехала на скакунах прямо к танцующим и с восторгом
следила за весельем, разгоревшемся на Аркаевой
поляне. Они натягивали поводья, успокаивая коней, и те,
грызя удила, высоко держали вытянутые головы. К
седлам привязаны добротные абазинские бурки, а на
груди всадников блестят шитые золотом
украшения.
Праздник в разгаре. Вот танцующие подходят к
всадникам и бросают на землю серебряные монеты.
Джигиты разгорячили коней и на всем скаку
простреливают монеты.
1 Фандыр — струнный инструмент, напоминающий лиру.
2 Симд — осетинский массовый танец.
31

Звенит фандыр, поет молодежь, отважные
всадники упражняются в' стрельбе и верховой езде. Словом,
такого веселья Аркаева поляна не видывала до сих
пор. Проезжавшие мимо люди останавливались и
подолгу смотрели на богатырски сложенных юношей и,
надивившись их ловкости, продолжали свой путь.
Уже было время делить илци-хай, но не было еще
старшего из рода Аликовых, Ахбола, и все ждали
его.
Солнце склонилось к закату. Умолк фандыр,
присмирели джигиты. Самые нетерпеливые стали
сердиться. Заметив это, Дуда возмутился:
— Где же до сих пор Ахбол? Почему он нас
задерживает? Его поставили в известность, и если он хотел
быть на празднике, то почему до сих пор его нет?
Довольно ждать!
— Следовало бы еще немного подождать. Все-таки
Ахбол самый старший среди нас, а ради старшего не
зазорно и устать и повременить с дележом илци-хай,—
сказал статный старик Заурбег.
Дуда возразил:
— Люди добрые, Аликовым мы и без их
присутствия выделим их часть. Давайте начинать.
Все согласились с ним и плотнее обступили Дуда.
Заурбег вышел на середину круга. Он принимал из
рук Дуда куски материи и бросал их на землю.
— Это вам парча, это — глази, это — тик. А это —
чертова кожа. Это—мадаполам, это—купеческий
платок. А вот это — тюль, это—цветные головные платки.
Это—сафьян. Смотрите как следует. Это — грубая
кожа, это — шевро, а это — тонкий сафьян, а еще тут
вам сапоги, солдатским духом от них несет,— сказал
Заурбег, отбросив в сторону сапоги концом
кнутовища, и продолжал:—А это то, что собрано
деньгами — сто пять рублей.
Когда вещи были перебраны, Дуда повернулся к
собравшимся, и осторожно погладив кончик бороды,
сказал:
— Люди, пусть меня покарает божественная сила,
пусть имя мое покроется позором, если я утаил хоть
одну денежку.
32

— Зачем ты так говоришь, Дуда, в этом никто не
сомневается. Но хорошо было бы, если бы еще Ахбол
был здесь,— проговорил Заурбег.
— Мы два дня ждем Ахбола, он — один, а нас —
много,— не выдержал Дуда.
— Воля ваша. Я не стану противиться вашему
решению,— сказал Заурбег, затем спросил: — Как же
будем делить?
— Разделите вещи между всеми семьями, а
потом бросим жребий. Так будет справедливее,—
послышался чей-то голос.
Избранные для этого люди тотчас поделили вещи
по количеству семей и начали бросать жребий. Тот,
чей жребий выпадал, выходил на середину, брал
намеченную кучу вещей и отходил в сторону. Весь илци-
хай был роздан, люди уже собрались разъезжаться.
Молодежь побежала за конями старших и по обычаю
подводила их к ним. В этот момент прибыл Ахбол со
своим младшим Асланбеком. Поприветствовав народ,
он повернулся к Дуда и сказал:
— Дуда, а тебе следовало бы подождать нас.
— Мы ждали тебя два дня: ты—один, а нас —
много,— недовольно проговорил Дуда.
— Ты еще и ворчишь! Как ты посмел повысить
голос, будто я ребенок и ты меня девять месяцев в
своей утробе носил? — зло упрекнул его Ахбол.
— А почему я должен ждать тебя, что ты царь
что ли? — рассердился Дуда.
Ахбол вплотную подъехал к Дуда и, приставив
кнутовище к его глазу, зашипел:
— Я не царь, но тебя окружает молодежь и около
них не смей грубить старшему, а то и они учатся
неповиновению!
Дуда резким движением натянул поводья и огрел
кнутом Ахбола, крича:
— Ты к чьему глазу поднес кнут?!
Асланбек молча наблюдал происходящее, но когда
Дуда второй раз ударил Ахбола, не выдержал,—
подъехал к нему, грудью коня оттолкнул его, не
давая в обиду старшего. Дуда покачнулся и упал, как
°ноп, на землю. Схватились и другие, и уже трудно
Продания гор
33

было разобраться, кто против кого. Дуда с
окровавленным лицом вскочил на камень и крикнул:
— Люди! Прошу вас успокоиться. С Аликовыми не
мечом и пулей нужно бороться! Их род подобен
скале, и я хорошо знаю, чем ее раздробить!..
Люди опомнились, каждый сел на своего коня и
отъехал. На Аркаевой поляне водворилась тишина.
Ее нарушали только шум Терека и пенье птиц.
*
Время шло, день сменялся днем. Казалось, забыто
происшествие на Аркаевой поляне. Но не у всех
коротка память, тяжким камнем запал тот злополучный
день в сердце Дуда. И он ждал, вынашивал планы
мщения Асланбеку за оскорбление, нанесенное ему
всенародно.
Дуда не удавалось на людях отомстить за
кровную обиду, и в груди его росла злоба, порождая
злодейские замыслы. Ему не хватало отваги, но сильны
были его змеиный язык и коварный ум.
Однажды вечером он сидел по обыкновению на
низенькой деревянной скамеечке возле своего дома.
Подперев щеки руками, Дуда мысленно унесся опять
на Аркаеву поляну, вспомнил дерзость Асланбека,
кнут Ахбола у самых своих глаз, падение с коня,
кровоподтеки на лице...
«Другой на моем месте не встал бы больше на
ноги, не появлялся бы среди людей,— размышлял
Дуда,— а я вот встал, и как прежде пользуюсь
уважением. Говорят, встал лицом к лицу с врагом — или
ты его убей, или он пусть убьет тебя! Этот обычай
считается признаком хорошего тона, но это сумосбродст-
во. Действуй языком, тайно, улыбайся врагу в лицо,
а сам жилы ему подрезай: это другое дело! И у меня
есть это надежное оружие, язык. Принесу в жертву
даже дочь свою, согласен на сговор с Ахболом. Он
для Цора сватает мою дочь. Я не хотел ее выдавать
за него. Теперь выдам. С его помощью мне удастся
отомстить Аликовым... Такие мысли сменяли друг
34

друга в голове. Что бы такое придумать для Асланбе-
ка, чтобы он был навеки- опозорен,— мучительно
думал он и не заметил, как возле ворот спешились три
всадника.
Привязав коней к коновязи, гости оправили
черкески и затем по старшинству, как полагалось по
обычаю, направились к Дуда. Это были Ахберд, Заурбек
и Агубекир, приехавшие от Аликовых с предложением
помириться.
Увидев сидевшего в задумчивости Дуда,
белобородый Ахберд шутливо заметил:
— Будь удачлив в своих замыслах, Дуда!
Дуда бодро вскочил с места и, заставив себя
улыбнуться, приветствовал гостей, пригласил их в
кунацкую. Поговорив о том, о сем, те перешли к делу.
— Дуда,—заговорил Ахберд,— когда человек
рождается, он живет для брата. Он может и умереть за
него, и простить обиду ради него. Мы приехали'к тебе
просить прощения...
— К чему такие слова, Ахберд? Я был бы
счастлив, если бы смог достойно вас принять!
— Спасибо, Дуда, на добром слове. Ты моложе
меня, и я надеюсь, верю, что ты оценишь наши
усилия. Мы говорили с Аликовыми, они согласны
помириться. Вы для нас не чужие и нам не хотелось бы,
чтобы вы жили, враждуя друг с другом. Ты счел себя
оскорбленным, но и Аликовы оскорблены не меньше:
ты ударил их старшего. А удар кнута равен удару
меча...
Дуда помолчал. Про себя он согласен на
примирение, но, набивая себе цену, произнес:
— Я с глубоким уважением слушаю вас, Ахберд,
но это была кровная обида для меня. На каком
основании поднес Ахбол свой кнут к моим глазам? Они
от избытка спеси оскорбили меня.
— Если бы во всем этом ничего особенного не
было, то и мы не явились бы сюда, Дуда. Но в этом
деле, очевидно, один из нас более прав, другой более
виноват. Между вами пропасть, и через нее
необходимо перекинуть мост. Этот мост должны поддерживать
традиции предков. Когда единственный кормилец
35

семьи погибает от чьей-нибудь руки, то люди
заставляют даже кровников обниматься. Ты думаешь, это
легко? Нет, но обычаи предков, воля людей —
превыше всего для нас...
Дуда сидел молча, не проронив ни слова, пока
говорили гости. Теперь он сказал:
— Я согласен с вами, не могу противиться вашей
воле. Говорят, худой мир лучше доброй ссоры, так
пусть наша ссора закончится миром.
Посланцы Аликовых ушли из дома Дуда
довольными. Но у него были другие намерения.
* *
*
Раннее воскресное утро. В Нижней Кобани на
большом нихасе собралась аульная молодежь. Была
поздняя осень. Народ убрал плоды своих трудов и
теперь весело проводил время. Участились свадьбы и
пиры. Каждый старался устроить свадьбу побогаче,
пообильнее, заслужить большую честь и похвалу.
Цора некогда было в этот день и он даже не
вышел на нихас, не соревновался в стрельбе, как это
бывало, не разрезал своим дуновением волоса,
положенного на острие стального кинжала. Но молодежь
почему-то заговорила о нем.
— Цора ноги не несут на нихас, от молодой жены
его не оторвешь,— говорили одни.
— Такую красавицу подарил ему Дуда,— шутили
другие.
— Цора любит себя больше всего на свете, но
готов умереть за честь свою. Видели, какую свадьбу
закатил!
— Не знаю, не знаю, но в последнее время Цора
стал держаться как-то особняком. Он никогда не был
расположен к сыновьям Бата, но с тех пор, как стал
зятем Дуда, кажется, совсем перестал с ними
считаться...
Вдруг кто-то вспомнил:
— Сегодня Дуда приглашен к своим новым
родственникам. Надо помочь принять гостей.
В этот день в доме сыновей брата Бата была боль-
36

шая радость. Цора пригласил Дуда и принял его с
почетом, ничего не пожалев. Со стороны Аликовых гостям
оказывали почести старшие рода: Сырхау, Беслан, Та-
тархан, Сахуг и другие именитые лица.
Далеко за полночь звучали тосты пирующих,
передавались почетные бокалы старших младшим.
Дуда был доволен оказываемыми ему почестями.
Развязался его красноречивый язык — он усердствовал, не
зная, как лучше благодарить свою родню.
— Я обласкан вами, родные,— говорил Дуда,
держа в руках большую деревянную чашу с пивом,—
ваше гостеприимство, ваше доверие и
предупредительность делают вам честь. То, чего я ждал, когда
породнился с вами, я увидел своими глазами. Я благодарю
и тебя и твоих младших, Сырхау.
— Спасибо, Дуда, мы не в силах принять тебя так,
как хотели бы, но ты всегда можешь положиться на
нас, на наши верные сердца,— скромничали хозяева.
— Благодарю вас и снимаю перед вами шапку.
Сердечное расположение, готовность всегда помочь
близкому — это бесконечно дорогие качества, и пусть
по воле бога вы всегда будете владеть этими
сокровищами!
— Мы заверяем тебя, Дуда, что сердца наши
перед тобой всегда будут открыты и чисты, как алмаз.
Дуда внимательно вслушивался в каждое слово
Сырхау и умело отвечал ему. Новые родственники
так сердечно благодарили друг друга, что им самим
стало казаться, что до сих пор не было еще
счастливее союза, и каждый искал такие слова для
выражения своих чувств, которые бы проникали в самое
сердце.
Почести, оказываемые Дуда фамилией Аликовых,
льстили ему, словно солнечные лучи обогревали его
старое сердце, но порой в его глубоко сидящих глазах
нет-нет да мелькало коварство. Он вспоминал Аркае-
ву поляну и думал: «Все это я устроил из-за той
обиды». Но держал себя так, будто вовсе забыл об
оскорблении, нанесенном ему Асланбеком. Он решил
завоевать аристократические сердца хозяев. Хорошо
зная, что Аликовы не считают сыновей Бата достой-
/7

ными своей фамилии, и называют их детьми номыл-
ус1, Дуда задумал поссорить их. Тогда,— он не
сомневался в этом,— храбрые сыновья Бата, как осенние
цветы, будут смяты и растерзаны под ногами самих
же спесивых Аликовых, а Дуда будет, наконец,
отомщен. После ласковых слов и сердечных излияний он
окинул взглядом сидящих за столом и осторожно
начал:
— Пусть благодать снизойдет на тебя, Сырхау. Я
очень счастлив тем, что породнился с вами. Честно
говоря, нехорошо вмешиваться в чужие семейные
дела, но так как я вас очень высоко ценю и считаю
себя вашим родственником, мне хочется вам только
добра... хочется знать о вас все...
— Почему ты так говоришь, наш дорогой
родственник! А кому же еще и знать о наших делах? Кому
мы еще можем рассказывать о них? Для чего же и
роднятся люди? — удивился Сырхау, не понимая еще,
к чему Дуда клонит.
Тот еще раз обвел взглядом своих маленьких
хитрых глаз сидящих за столом и сказал:
— Да так, ничего особенного, но мы еще в
прошлый раз говорили о сыновьях Бата... Как у вас с
ними идут дела? Они все еще так неуступчивы?
— Если говорить откровенно, то отношения у нас
не улучшаются. Мы все так же холодны друг к
другу,— ответил Сырхау.
— Царство небесное нашим предкам! Как они
были мудры... Со стороны, говорят, виднее. Сыновья
Бата довольны собой, непреклонны и смотрят на вас
свысока. Поверьте, это и нам обидно. Как ты
думаешь, Татархан?
— Дуда, ты совершенно прав. Если бы здесь не
на что было смотреть, то и со стороны ничего не
видно было бы, но... Здесь что-то есть.
— А если есть, а есть наверняка, то чего мы еще
ждем, почему не ищем избавления от сыновей Бата? —
проговорил Сахуг.
1 Номилус — рабыня, дети от которой считались
незаконными.
38

— Сахуг прав,— живо поддержал Дуда,— не
надо ждать того, что так или иначе должно произойти,
поторопись навстречу беде, и несчастья будет меньше.
— Дуда, а какого еще дня ждать, чтобы
поговорить об этом? Вот мы все здесь. Давайте решать... И
ты, наш дорогой родственник, думаю, не пожалеешь
ни ума, ни советов своих,— сказал Татархан.
Дуда продолжал лить воду на мельницу Аликовых,
которая и без того вертелась с предельной быстротой,
и с каждым скрипучим звуком его колеса маленькие
зеленоватые глазки гостя все больше оживлялись.
Сердце Дуда учащенно забилось, он чувствовал себя
так легко, будто только что на свет явился. Он
говорил:
— И по долгу и по обычаю я всегда готов
разделить с вами тяжесть любого дела.
Старый Татархан, взглянув в глаза Дуда, спросил:
— Нам очень хочется выслушать, Дуда, как ты
смотришь на сыновей Бата.
Дуда сказал:
— Вы дороги мне, как братья, и мне ни днем, ни
ночью не дают покоя раздумья о них. Если вы не
укротите сыновей Бата, то это вам, кроме несчастья,
ничего не принесет. Немного надо подстричь ветви
вокруг их дерева.
— Дуда, выскажись, пожалуйста, откровеннее, мы
плохо понимаем твою мысль,— попросил Сырхау.
— Я не знаю, как вам это кажется,— продолжал
Дуда,— но я с вами совершенно откровенен. Лучшие
земли ваши в их руках. Бата умер, царство ему
небесное, но что бы было, если бы дали понять его
сыновьям, что права их отца на землю на них не
распространяются? Если они будут возражать, то мой
второй совет таков: вам известно, что Хазби убил
кабардинского князя. Родственники этого князя
давно рыщут за ним, поджидая случая для мести. Было
бы недурно подсунуть кабардинцам сыновей Бата.
Что мы теряем, кроме сыновей Цалон? А может быть,
вы заставили бы еще Тараса взять в жены вдову Хам-
бечер? Так выбив пару, другую камней из башни, вы
завалили бы ее всю. Вот вам мой совет. Судите сами.
39

Некоторое время Аликовские старшины хранили
молчание. Слова Дуда заставили их глубоко
задуматься. Наконец, Сырхау сказал, что все они согласны с
тем, что нужно натянуть узду сыновей Бата,
просят Дуда пойти к ним для переговоров.
— Было бы неплохо, если бы кто-нибудь другой
пошел к ним, но раз вам так хочется, я поговорю с
ними и обо всем сообщу вам.
— Иначе нам нельзя, Дуда. Мы не видим никого
другого, кому бы могли доверить это дело. Уж
потрудись, а мы не останемся в долгу перед тобой.
Выпив еще за берекет1 в этом доме, гости встали
из-за фынгов. Дуда от себя и от имени пришедших с
ним гостей поблагодарил хозяев за гостеприимство, и
шагнул через порог.
* *
*
Помирившись с Ахболом, Дуда все-таки никогда
не был в гостях у сыновей Бата, хотя и они
принадлежали к фамилии Аликовых. Но теперь, когда
Сырхау и другие старшие поручили ему вести с ними
переговоры, он не мог больше уклониться от
нежеланного визита в дом Бата. Аркаева поляна опять встала
перед его мысленным взором и он подумал: «Кажется,
счастье мне улыбнулось. Сбывается то, о чем я даже
мечтать не мог. Эх, Дуда, олень сам пришел к
топору, но как же, интересно, проявят себя сыновья Бата?
Впрочем, чего мне об этом заранее волноваться!
Поживем, увидим».
На второй день к вечеру Дуда был уже у дома
сыновей Бата. Асланбек и Будзи были рады его
приходу, пригласили его в дом. Увидев, наконец, Дуда у
себя в гостях, Асланбек весело произнес:
— Добро пожаловать, Дуда. Нам приятно видеть
тебя в своем доме. Благодарим ангела, осенившего
тебя мыслью заглянуть к нам. Садись, пожалуйста,
не побрезгай нашим хлебом-солью.
1 Берекет — изобилие, за которое обычно провозглашается
последний тост.
40

Поблагодарив Асланбека, Дуда с достоинством
опустился на стул.
— Гора с горой не сходится, а встреча двух
людей — не диво! Пусть наша встреча будет счастливой.
Проведать вас было моей обязанностью, но сейчас я
зашел по делу.
— Пусть это будет счастливым делом,—
недоверчиво взглянув на Дуда, в один голос сказали Аслан-
бек и Будзи.
Хитрые глаза Дуда бегали по лицам сыновей Ба-
та, в голове у него была одна единственная мысль,
как лучше добиться своего. Он сказал:
— Я послан к вам Аликовыми по делу... Оно
неприятно для вас. Но я должен был выполнить
свой долг, и согласился с их просьбой пойти к
вам...
Сыновья Бата удивленно смотрели в лживые глаза
Дуда. Некоторое время они молчали, пытаясь понять,
для чего же могли Аликовские старики прислать к ним
Дуда. Наконец, Асланбек спросил Дуда:
— Что это^ за великое дело, для решения которого
нашим братьям понадобились посредники?
— Аликовы считают, что земли, на которых вы
живете, не могут принадлежать вам после смерти
вашего отца и требуют их возвращения,—
невозмутимо сказал Дуда.
Асланбек был потрясен услышанным. В одно
мгновение он вспомнил все: мимолетные обидные попреки
и оскорбления, связанные с тем, что они были детьми
номылус. Закипело у него в груди, но он всегда
отличался выдержкой, и сейчас постарался унять свое
негодование, чтобы Дуда ничего не понял.
— Дуда, твои слова мне неясны, они как гром
средь бела дня,— с достоинством отвечал Асланбек,
не выказывая ярости, охватившей его.
Дуда довольный, погладил кончик своей
щетинистой бороды и, посмотрев прямо в глаза Асланбека,
отрезал:
— Понимайте, как хотите. Если не понимаете
меня, могу пояснить. Но, по-моему, здесь ничего
непонятного нет. Родственники вашего отца отбирают свои
41

земли, не признавая вас своими единокровными
братьями.
— Мы их считаем братьями, но они нас, видно,
даже детьми своего отца не признают. Мы были бы
очень благодарны им, если бы они пояснили нам, кто
же мы такие, от кого мы произошли, откуда мы
родом и как фамилия нашего отца? — приглушенным
от ярости голосом спросил Будзи.
— За кого они нас принимают? Если они
признают Бата своим братом, если у Бата была земля, то
почему мы, его сыновья, лишаемся прав на нее,— не
сдержался и Асланбек.
— В том-то и беда, что они вас считают только
сыновьями Цалон.
Асланбек густо покраснел от обиды, глаза его зло
блеснули, и он заговорил горячо и страстно:
— Если братья наши ни в чем больше не могут
нас упрекнуть, то это прекрасно: да, мы сыновья
Цалон! Но ярмо, которое приготовили для нас те, кто
кичится дворянской кровью, мы никогда не
согласимся надеть на свои шеи. Мы не дворяне, мы не из
знати. Но у нас есть и мы ценим человеческое
достоинство и сумеем отстоять его, чтобы быть не ниже тех,
кто считает себя дворянами. А тебе, Дуда, мы
благодарны за то, что открыл нам глаза, теперь мы лучше
знаем наших братьев. Нам хотелось бы, чтобы ты еще
раз взял на себя труд упрекнуть их за то, что они
возложили труд посредника на тебя, старшего в роду.
— Честно говоря, мне и самому не хотелось
ввязываться в это дело. Я хочу, чтобы ваши споры
кончились миром. Люди не одинаковы. Язык камень
дробит. Посредником мог оказаться недоброжелатель,
который мог бы сделать вас кровниками. Я же
передам вашим родственникам только то, что слышал от
вас. И вам я в точности передал их волю. Мы лучше,
скорее поймем друг друга.
— Ты прав, Дуда,— ответил Асланбек.— Счастье
может привести к несчастью, а несчастье к счастью.
Братьям же нашим передай: земли никуда не убегут.
И земли и души наши мы готовы принести в жертву
ради них. Угрозы и сила здесь не помогут. Мы братья
42

и обо всем можем договориться. Просим упрекнуть их
за опрометчивость. Скажи, что кровопролитию не
должно быть места между нами. Земли они хотят,
пусть берут ее. Попрекают нас тем, что мы сыновья
Цалон, и в этом они правы. Мы ведь ее сыновья.
Дуда слушал внимательно и, к великому
сожалению, не улавливал в словах Асланбека даже намека
на угрозу. Это его озадачило, и он про себя измышлял
всякую всячину, чтобы переврать услышанное,
озлобить Аликовых. Да и сыновей Бата надо бы
раззадорить, еще больше настроить против их родственников.
И он елейно заговорил:
— Будзи и Асланбек, я благодарен вам за этот
прием и за радушие, за ваш достойный ответ. Я
нахожу, что вы совершенно правы. Но ваши
родственники пытаются устрашить вас силой. Я послан ими, но
я прежде всего за справедливость, и мне это не
нравится. Я недоволен ими и за то, что они позорят имя
доброй, безгрешной женщины Цалон. Да и что это за
спешка? А вдруг Бата раздумает и вернется с того
света? Дали бы хоть могиле его остыть. Это не братья,
а враги лютые. Но простите, я передам им ваш ответ.
Пусть их осенят более добрые мысли.
Дуда встал. Асланбек и Будзи попросили у него
прощения за причиненные ими хлопоты и проводили
его.
После ухода Дуда братья долго еще сидели,
раздумывая о черных тучах, которые собирались над
ними. Хотя до сих пор Аликовы не так уж плохо к ним
относились, братья после визита Дуда потеряли покой.
— Будзи,— говорил Асланбек,— я совершенно не
понимаю прихода Дуда.
— И я не знаю, почему наши родственники на нас
ополчились,—сказал Будзи, повергая в новые
размышления брата.
Подперев ладонями подбородок, тот долго сидел,
Уставясь в землю. Будзи удивленно смотрел в лицо
любимому брату — что он решит? В доме было так
тихо, что можно было слышать шелест крыльев
пролетающей мухи. Наконец Асланбек поднял голову и
с горечью сказал:
43

— Удивительно, ей-богу! Ну завидовали бы они
нашему богатству, но ведь у нас ничего нет. Может
быть, Дуда помнит старую обиду, не может простить
ее мне и теперь впутался между нами, чтобы
отомстить...— думал вслух Асланбек.
— Это святотатство, Асланбек, как это можно?
Дуда же свою единственную дочь отдал за Цора,
сына Ахбола. Им и одна рубаха на двоих широка. Нет,
грех о Дуда так думать: это они сами, наши братья,
замышляют черное дело. Да что говорить об этом,
время покажет...
— И это верно, предоставим решить все
времени,— улыбнулся Асланбек.
Заплетая на ходу новый кнут, он вышел во двор,
сел на камень у плетня, огораживающего двор. В
этот момент из ближнего оврага раздался выстрел.
Пуля прошла мимо Асланбека, но сняла с его черкески
газыри. Еще не рассеялся дым, как Асланбек, подобно
раненому льву, в несколько прыжков очутился возле
стрелявшего.
— Цора! О, предатель! Позор! Пусть на тебя
ляжет позор братоубийства! Впрочем, какой ты брат?
Ярый враг!
Все произошло так быстро, что Цора не успел
вторично зарядить ружье. Асланбек вырвал его у него
из рук. Цора сам не понял, что случилось, но на его
счастье, мимо них проходили молодые невестки Али-
ковых. Поняв, в чем дело, они бросили к ногам
Асланбека свои головные платки.
— Ради нас прости его, Асланбек,— едва могли
вымолвить молодые женщины.
Асланбек опустил руки, встал как вкопанный.
Женские платки у его ног. В таких случаях обычай не
велит трогать врага. Опустив голову, опершись на
ствол ружья, он тяжело вздохнул и крикнул
уходящему Цора:
— Сегодня погасла бы на небе твоя звезда,
благодари наших невесток.— И, повернувшись к ним,
смущенно сказал: — Простите, если я перед вами в чем-
нибудь виноват, ошибся...
44

Цора, не оглядываясь, спотыкаясь о камни, как
пьяный, шел домой.
Будзи выскочил на шум, но к тому времени кругом
все стихло, и он спокойно вернулся домой. Вошедший
вслед за ним в саклю Асланбек рассказал ему обо
всем.
— Если мы не расправимся с ними, мы навечно
предадим свое имя позору. Я договорился с нашим
названым братом Хусина на завтра, будь готов.
— А что мне готовиться. Есть у меня душа, так
она всегда при мне,— сказал Будзи.
— За что Цора поднял на нас оружие? Чем мы
провинились перед сыном Ахбола? — задумчиво
произнес Асланбек.
На этот вопрос ни Асланбек, ни Будзи ответить не
могли.
А дело было так. Дуда, вернувшись к Аликовым,
наговорил бог знает что от их имени.
— Аликовы,— говорил он,— пусть господь пошлет
вам более счастливого посредника. Но я бессилен.
Если дело, которое ведет посредник, кончается
мирно, это приносит славу и честь и самому посреднику.
Но в этом деле я ничего не вижу, кроме несчастья.
Мне совесть не позволяет сказать вам: помиритесь.
Слов сыновей Бата ишаку за раз не поднять. Чего
скрывать, прислали вам три дара: лезвие меча, дуло
ружья и собственную грудь. Удивляюсь, как вы такое
перенесли. Дочь Касполата, перед которым гром не
смеет греметь, который с неба звезды срывает, а из
преисподней жар загребает, эту Гого они вздумали
получить в жены сынку Цалон Асланбеку... Ну и
бросайте ее в объятия сына Цалон вместе с богатствами
Касполата. Он будет ходить с серебряным с чернью
кувганом1, а у детей Сырхау и Ахбола не будет и
сломанного кувгана... А сами вы не чувствовали, что у
сыновей Цалон такие настроения? Как вы на это
пошли? Помириться, конечно, хорошо, если вы все это
можете снести.
Такие речи не могли не разжечь Аликовых. Стари-
Кувган — сосуд, в котором держат воду для омовений.
45

ки, перебивая друг друга, торопились высказать свое
возмущение. Они упрекали друг друга в том, что не
натянули до сих пор узды сыновей Бата, не
растоптали их, и теперь на головы им хотят забраться. Горячий
и легкомысленный Цора вскочил с места и, хотя по
обычаю не полагалось оставлять старших, схватив
ружье, побежал испытывать свое мужество.
Так произошло то, над чем ломали головы Будзи и
Асланбек, не находя ответа. В этот момент к ним
пришел Хусина.
— Добрый вечер и да минует вас всякое несчастье!
Что с вами, сыновья Бата, почему ваши братья
избрали вас своей мишенью? — спросил Хусина.
Асланбек и Будзи вскочили с мест,
приветствовали гостя.
— Поверь мне, Хусина, смерть хотела меня
крепко обнять, но сердце ей не позволило,— сказал
Асланбек.
— Словом, грудь твоя оказалась церековым
панцирем1, и пули отскакивают от твоего сердца?
— К счастью, оно не хочет меня с позором
отправлять на тот свет.
— Было бы ему, пройди пуля чуть левее,—
вставил Будзи.
— Что бы не произошло с нами от руки наших
братьев, это никого не удивит,— сказал Асланбек,—
меня поражает другое... Как беззаботно справляют
свадьбу Битаровы. Они убили нашего брата Дочче
и нам об этом следует подумать, Будзи и Хусина.
— Сегодня мы должны попытать свое счастье с
Битаровыми,— ответил Будзи.
— Да будет счастлив ваш первый шаг. Так
счастлив, чтобы мы могли считать свою совесть перед
Дочче чистой,— заговорил Хусина.— Но я хочу сообщить
вам другую новость. Нужно решить судьбу вдовы
Дочче Хамбечер. Люди говорят, что Тарас хочет
похитить ее, и надо спасаться этого.
Будзи молча слушал Хусина, потом сказал:
— Мне кажется, твои слова относятся ко мне. Вы
1 Панцирь, отличавшийся, по преданию, непроницаемостью.
46

думаете, что я совсем глуп и не понимаю вас. Вы
хотите, чтобы я по обычаю взял в жены Хамбечер, друга
жизни родного брата. Хамбечер я считаю не
невесткой, а сестрой и я не перешагну через кровавую
могилу Дочче. Да разве это человеческий обычай?
Сегодня — сестра, завтра — жена? А зачем же тогда мне
идти мстить за Дочче? С какой совестью я предстану
перед ним?
Под градом упреков брата Асланбек опустил
глаза. Вдруг по его небритым щекам скатились две
слезинки. Он глубоко вздохнул и сказал:
— Хусина, мы ничего больше не можем сказать
Будзи. Пусть и Хамбечер не о чем будет сожалеть.
Нам не уйти от судьбы, от счастья, что несет нам
грядущее. Нужно собираться в путь, спешить достичь
цели, время не ждет.
Асланбек, Будзи и Хусина отправились в
намеченное место. Там они встретили своего наперсника.
— Добрый день, сыновья Бата. Час вам добрый.
— Добро пожаловать, дорогой друг,— дружно
ответили те.
— Простите, я немного опоздал, но так было
нужно,— говорил наперсник.— Я разузнал, что враги
ваши, братья Битаровы, и тот, что убил Дочче, и его
младший, были в Харискине1 и вскоре проедут по
этой дороге.
Сыновья Бата были обрадованы этим сообщением,
не знали, как и благодарить друга. Асланбек сердечно
пожал ему руку:
— Благодарим тебя. Человек должен быть
хозяином своего слова, должен защищать свою честь. А
пуще всего, надо дорожить доверием друзей и беречь
его. У тебя есть все эти качества. Желаем тебе
никогда не терять их.
Тот, к кому были обращены эти слова, улыбаясь,
смотрел на Асланбека.
— Должен вас предупредить, друзья, Битаровы
отважны и хорошо вооружены. Это ловкие, полные
огня парни.
Харискин — село в Куртатннском ущелье.
47

— Благодарю за любезность,— улыбнулся Аслан-
бек, еще раз пожимая ему руку.— Позорно иметь
трусливых и глупых врагов.
— Дальнейшее мое пребывание здесь излишне.
Близок ваш час,— сказал приятель сыновей Бата и.
пожелав им счастья, скрылся за поворотом дороги.
— Вы знаете, где мы сейчас находимся? — спросил
Асланбек Будзи и Хусина.— Мы на той грани, где
жизнь и смерть встречаются лицом к лицу, где не
может быть речи о пощаде. Кто знает, улыбнется нам
жизнь или смерть заключит нас в свои холодные
объятия. Но ты, Хусина, не для того здесь, чтобы помочь
нам. Мы знаем, ты отважен и любишь нас, но помни,
что ты должен быть только свидетелем этого
единоборства жизни и смерти. И ради бога не подвергай
себя опасности ради нас.
Последние слова Асланбека волной обиды и
горечи захлестнули сердце Хусина. Он густо покраснел,
глаза его сердито блеснули:
— Асланбек, я знаю, где и с кем нахожусь, не
тебе мне об этом говорить. Нас трое, но мы едины
духом; едины и в радости, и в горе.
Лицо Асланбека осветилось радостью:
— Подойди ко мне ближе, мой друг, я обниму
тебя. Хоть и три имени у нас, но духом мы едины. Это
верно!
Все трое крепко обнялись. В это время вдали
показались два всадника. Первым их увидел Будзи.
— Кажется едут наши «друзья».
— Совершенно верно, это — Битаровы,—
подтвердил Хусина.
— Встретим их лицом к лицу или ударим им в
спину? — резко спросил Асланбек.
— Если меня господь не обманывает, Асланбек,
здесь у меня растут усы,— тронув свои усы, сказал
Хусина.— А это не платок, а шапка. Мы же мужчины!
— Грудью встретим их, Асланбек, грудью,—
твердо произнес и Будзи.
Тем временем Битаровы приблизились к ним.
— Встретим грудью,— все больше распаляясь и
48

сердито сверкая глазами, сказал Асланбек и шагнул
наперерез Битаровым.
Битаровы, как орлы, сидели на своих породистых
скакунах. Не ожидая беды, они ехали, громко смеясь.
Но вдруг их оглушил окрик Асланбека:
— Эй, Битаровы, не уйти вам теперь от возмездия.
Мы сыновья Бата, братья Дочче!
Битаровы резко осадили коней и вместе
выкрикнули:
— Клянемся своим отцом, Битаровы никогда не
были беглецами!
В руках одного из Битаровых блеснуло ружье, и
в тот же момент раздался выстрел. Пуля сбила
шапку Асланбека. Тот даже не вздрогнул, только
улыбнувшись сказал:
— Эй, Битаров сын, как же ты оплошал? Ты и
на охоте никогда не был, что ли, стреляешь
неловко?
Асланбек и Хусина выстрелили одновременно и
сняли с коня одного из Битаровых. У другого ружье
дало осечку, он пытался скрыться, но конь подвел
его — настигла его пуля Будзи. Она прошибла ухо
коня и вошла в грудь всадника.
Погибли оба Битарова. Асланбек, Будзи и Хусина
подошли к трупам, и долго смотрели на них молча.
— Давайте отрежем им уши и возложим их на
могилу Дочче,— предложил сгоряча Будзи.
— Эх, Будзи, я тебя мужчиной считал, а ты... Уши
отрезать тогда было бы доблестью, когда оружие у
них в руках сверкало. А теперь и головы, и уши их
в наших руках. Снимите с них оружие, расстелите
бурки и положите их на бурки. Таких смелых и
ловких юношей жаль убивать. Царство им небесное! На
том свете сами с Дочче миритесь.
Немного погодя, братья и Хусина возвращались в
Кобань. По пути им встретились жители аула Джизи.
Асланбек остановил их:
— Простите нас, но мы просим передать Битаро-
вым, что их молодежь поехала за невесткой для Доч-
Че- Вы и сами их увидите. Если Битаровы захотят
Встретиться с нами, то легко смогут сделать это — мы
ПРСТ0цня гор ^

поедем шагом. Скажете им, что я, старший сын Бата—
Асланбек, а это — мой младший брат Будзи.
Асланбек умышленно умолчал о Хусина. Но тому
это показалось обидным, и он не выдержал.
— А я третий брат сыновей Бата, их друг Хусина
Кануков. Пуля, которая прошла под газырями,
принадлежала мне. Объясните и это Битаровым.
После этого путники разъехались.
*
Время шло, день сменялся днем, ночь — ночью.
Дуда усердствовал, все туже затягивая узел вокруг
сыновей Бата. Он уговорил кабардинского князя
отомстить им за князя, которого убил Хазби. Он убедил
Тараса, который не соглашался жениться на Хамбе-
чер, сделать это.
— Что ты, Тарас? — говорил он.— У тебя ведь
сироты, злая мачеха для них погибель. Попадется
какая-нибудь злодейка и заест их. А Хамбечер — ангел,
веселое солнышко, детям — нежная мать, а тебе —
славная подруга! О чем ты еще раздумываешь? Кого
ты стесняешься? Сыновей Цалон? Дни их сочтены:
скоро я их упеку в ад.
И Тарас согласился.
Как-то вечером Будзи и Асланбек зашли в свою
башню. Умаялись за день и легли спать. Будзи,
любивший поспать, тотчас очутился в объятиях сна и
спал без сновидений. Асланбек же поминутно
вздрагивал беспокойно и наконец встал. Широко
раскрытыми глазами он осмотрел башню, потом растолкал
Будзи:
— Будзи, проснись, я видел дурной сон.
— Да будет это к лучшему. Слушаю тебя.
— Я видел сон, будто вокруг нашей башни
обвилась двуглабая змея. Из одной пасти она жар
выбрасывала, из другой лилась кровь. Она преследовала
нас, настигла, ухватила за полы черкесок, но нам
удалось спастись... К чему бы это?
— Каких только снов человек ни видит во время
солнцестояния,— засмеялся Будзи.— Успокойся, и ели.
50

Но Асланбек не успокоился. Он накинул на плечи
шубу и вышел во двор. Только он открыл двери
башни, как до слуха его дошел какой-то смутный, шорох.
Асланбек понял, башня окружена множеством людей.
Он бесшумно вернулся и снова разбудил Будзи.
— Будзи, я слышал шорох, это от движения
множества людей... они опоясали нашу башню.
— Удивляюсь, как это после твоего сна каждый
камень нашей башни в змею не превратился! —
сердито огрызнулся тот со сна.
Пока Будзи и Асланбек препирались, рассвет стал
одолевать ночную тьму. Асланбек не обманулся,—
при тусклом свете раннего утра Будзи разглядел в
кустах непрошенных гостей.
— Да здравствует твой сон! Если бы ты еще умел
гадать, мог бы прослыть ясновидящим.
— Не о себе моя дума,— не ответил на шутку
Асланбек.— Но что будут делать без нас Гого с
детьми, или Огулла? — горестно воскликнул Асланбек.
— Асланбек, как бы ни извивалась змея на
дороге, она непременно должна выпрямиться, вползая в
нору. Как бы мы ни скрывали истины, при свете дня
они сами все поймут. Скажи им обо всем, подбодри их.
Рассвело. Лучи солнца весело заиграли на окнах
Гого. Посреди комнаты в люльке под кумачовым
покрывалом лежала маленькая дочурка Асланбека Са-
лимат и играла своими пухлыми ручонками.
Солнечные зайчики бегают по ее лицу. Ребенок пытается
поймать зайчика, смеется, когда он ускользает.
— Доброе утро, Гого,— сказал, входя в комнату,
Асланбек.— Вокруг нашей башни бродят какие-то
люди; если поднимется какой-нибудь шум, не пугайтесь.
Мы с братом лучше погибнем, чем дадим вас в обиду.
Не бойтесь ничего...— Асланбек повернулся и вышел,
оставив в смятенье испуганно смотревшую ему вслед
Гого.
*
Башню Бата окружили кабардинские князья
вместе с Аликовыми. Князья хотели увести в рабство
Будзи и Асланбека, а Аликовы помогали им, чтобы, нако-
51

нец, избавиться от них. Обе стороны подзадоривал
Дуда, мечтавший отомстить за давнюю обиду. Но
дела разворачивались не так, как ему хотелось, и он
стал волноваться, боясь, что братья могут
ускользнуть. Тогда они могли бы уличить его и ему, кто
знает, может, пришлось бы и ответ держать...
Весть о назревающей беде молниеносно разнеслась
по Кобанскому ущелью и люди по тревоге
съезжались на холм Аспиевых. Друг сыновей Бата Хамыр-
за Аспиев сказал собравшимся:
— Люди добрые, сегодня в Кобани тревога.
Кабардинские князья вместе с Аликовыми окружили башню
сыновей Бата, хотят взять их живыми и угнать в
рабство. К вам, Саулох и Хамырза Моргоевы, Уари Быд-
таев, обращаюсь я! Сыновья Бата — наши верные
друзья. Если бы сейчас мы были на их месте, они не
пожалели бы и своей жизни ради нашего спасения.
Сын Дзала Адеева Дзарахмет, Саухусина Кануков,
Габа Кундухов и другие в один голос твердо сказали:
— Пусть поразит нас бог, если мы позволим этим
князькам увести отсюда сыновей Бата, как
жертвенных быков.
Вышли вперед два брата-близнеца Адыльгирей и
Азаматгирей, приходившиеся родственниками Бата по
материнской линии, и попросили слова:
— Царство небесное предкам нашим, они,
бывало, так говорили: лучше умная медлительность, чем
глупая поспешность. Что, если мы попросим
кабардинских князей разрешить нам, как родственникам,
попрощаться с сыновьями Бата, а там переоденем их в
рашу одежду и, таким образом, спасем их.
После долгих раздумий все согласились с этим.
Братья направились к башне Бата, а все остальные
стояли на холме Аспиевых, готовые к бою. Братья
подошли к старшему из князей и попросили его
разрешить им в последний раз повидаться с сыновьями
Бата. Тот согласился. Асланбек и Будзи узнали братьев-
близнецов и открыли им двери.
— Мы к вам пришли по делу: вы должны
переодеться в наши одежды и выйти отсюда,—сказал
Адыльгирей.
62

— Вы останетесь на произвол врага, а мы будем
спасать свои шкуры? — воскликнул Будзи.— Да с
какой совестью мы предстанем после этого перед Бата?
И для чего вам такие трусливые братья? — сердито
продолжал он.
Обидным показалось предложение
братьев-близнецов и Асланбеку, но он ответил более сдержанно:
— Адыльгирей, нам не нужна жизнь, за которую
мы заплатим вашей смертью. Как вы можете желать
нам такого позора?
— Выслушайте и меня, я с вами говорю от имени
старших Кобанского ущелья. В их руках и честь, и
слава наша, и правосудие,— настаивал Адыльгирей.—
Вы должны исполнить их волю. Это их решение, они
вас просят об этом. Мы только посредники... Если они
решат бросить вас в огонь или в воду, и тогда вы
должны покориться им,— они отвечают за вас. Они
взяли в свои руки вашу судьбу, ваше счастье. Не
забывайте об этом.
Асланбек категорически отказался выполнить то,
что от него требовали. Адыльгирей рассердился:
— Как вы можете вернуть меня к кобанцам без
своего согласия? Меня повсюду в Осетии
приглашают, когда надо установить мир и справедливость, а
вы... Так-то вы цените и нас, и наших старших, и
ваших сверстников? Я не вернусь к ним без ответа, или
я должен покончить здесь с собой,— вскричал он,
хватаясь за оружие.
Это озадачило сыновей Бата. Азаматгирей, схватив
брата за руку, взволнованно произнес:
— Зачем вы толкаете его на самоубийство?
Почему не слушаетесь его? Снимите черкески и надевайте
наши,— повелительно сказал он.
Будто лишившись разума, сыновья Бата как-то
помимо своей воли, бездумно принялись раздеваться.
Выполнили все требования близнецов и вскоре
были готовы выйти из башни.
Смело проходят они между врагами. Ни
кабардинским князьям, ни Аликовым и в голову не приходит
мысль о такой хитрости осажденных. Да они и не
очень внимательно на них смотрели. Вскочив на при-
53

готовленных для них коней, братья поскакали к лесу.
Подъезжая к лесу, Асланбек оглянулся и в этот
момент Цора узнал его.
— Это Асланбек! Ускользнули сыновья Бата! —
воскликнул он.
Раздались выстрелы, но братья уже скрылись в
чаще темного леса.
— Выведите на аркане тех, кто остался в башне,
хоть на них выместим свое зло! — взревел, подобно
раненому медведю, старший из кабардинских князей.
— Ей, князь, арканы у тебя тонки, смотри, чтоб
не лопнули! — подал голос Хамырза.
— Я как скотину погоню вас! — закричал
разъяренный князь.
— Мало пастухов у тебя, не справиться им!—
выкрикнул Уари Быдтаев.
— Да знаете ли вы, что вашим Хазби пролита
кровь моего брата?!
— Ну и что ты поднял на щит своего олененка?
— Если даже он был олененком, вы заплатите за
него восемнадцатирогим оленем!
В перепалку вступил Бада Кадиев:
— Князь, это лживый сон. Если ты зажжешь
костер из всего Кобанского леса и то не видать тебе
оленьего мяса.
Князь совсем вышел из себя:
— Пусть я сложу здесь свою голову, если каждая
капля крови моего брата не станет вам в ведро крови!
— Что ты нас кровью пугаешь, князь,— вставил
Дзиу Дзгоев.— Пусть прольется столько крови, чтобы
мельница на ней заработала.
Князья перестали препираться, увидев, как
дружно выступают кобанцы, и сорвали свою злость на
Дуда и Аликовых.
Дуда был на грани сумасшествия. «Ушли,
ускользнули сыновья Бата... Сердце мое горит, руки дрожат,
голова кружится, пропал я, меня уличат во всем. В
старости моей окрестят меня двуязычным колдуном.
В глазах темнеет, земля поплыла под ногами, в груди
моей огонь»...— теснились мысли в его голове. Он
опустился на камень, осмотрелся. Со всех сторон на
54

него смотрели злые, враждебные глаза. «С каким
укором смотрят на меня люди старой Кобани,— подумал
было Дуда, но в глазах потемнело, он покачнулся,
упал, и тут же испустил дух.
Кабардинские князья, опустив головы, отправились
домой. Аликовы занялись похоронами Дуда. А тем
временем Адыльгирей и Азаматгирей благополучно
выбрались из башни.
Сыновья Бата стали абреками. Это всех
волновало. Кто боялся их, а кто помогал им. Цора пытался
преследовать их. Однажды, устроив засаду, он слегка
ранил Асланбека, но счастье изменило ему; тут же
сам погиб от пули Асланбека.
— Я не хотел этого, Цора,— сказал Асланбек,
подойдя к убитому.— Я избегал тебя, боясь какой-либо
твоей глупой выходки, но и не уходил от тебя, боясь
прослыть трусом. Пусть грех падет на тебя самого.—
Он перевязал себе рану, сел на коней, и вместе с Буд-
зи скрылся в лесу.
Братья ушли в Алагирское ущелье и поселились
под гостеприимным кровом Ахмата Зангиева,
родственника по матери. Зажила рана Асланбека, нашли
новых друзей. Их полюбили алагирцы, они
пользовались таким уважением, будто давно жили в этом
ущелье и прославились множеством добрых дел. Но
они всегда помнили о Кобани. Там остался их млад-,
ший брат Огулла, которого Аликовы отдали в
услужение Тарасу Канукову.
— Асланбек, мы же сюда не гостить приехали,
надо нам проведать бедного Огулла,— заметил
однажды Будзи.— Тарас сидит-посиживает себе спокойно,
песенки распевает. Давай хоть постреляем у его
дверей, попугаем трусишку...
Ни словом не возразил ему Асланбек, решили
ехать в Кобань. В товарищи они выбрали Магомета
Бутаева, Ахмата Зангиева и Дзарахмата Дзалаева.
Известил их об этом Асланбек. Через три дня друзья
отправились в Кобань.
Путь их лежал через темный лес, через горы и го-
55

лые скалы. Миновали Кодахчин, доехали до перева
ла, носящего имя их отца Бата.
Был ясный день, на небе ни облачка. Усталые
путники расположились на отдых и вскоре заснули
крепким сном. Солнце стало припекать сильнее. Асланбек
проснулся раньше всех и, посмотрев с перевала вниз,
увидел невдалеке табун Тараса. Пас табун Огулла.
Глядя на брата, он предался горестным
размышлениям. Вдруг до его слуха донесся сердитый голос
Огуллы. Он проклинал табуны Тараса, а своим
братьям, покинувшим его, желал умереть от жажды, чтобы
перед ними закрылись двери потустороннего мира. Не
утерпел Асланбек и подкрался к Огулле. Тот был одет
в рваную черкеску и бешмет, на ногах его —
ноговицы из старого домотканного сукна и старые арчита.
На боку у него висел большой нож в деревянных
ножнах, опоясан он был арканом, а через плечо
перекинута сума. Когда Асланбек появился перед ним, он
испугался и обмер. Но Асланбек схватил его и заключив
в свои объятья.
— Не бойся, наш бедный брат. Пришел конец
твоим страданиям; мы переправим тебя через перевал в
Алагирское ущелье на лучшем коне Тараса. Когда
солнце будет садиться, заворачивай табуны к лесу.
Асланбек вернулся к товарищам, разбудил их, и
они поехали дальше.
— Угнать табуны тайком — это позор, это
воровство. Нам нужно поднять тревогу. Только под огнем
мы имеем право угнать их,— сказал Асланбек.
— Если Тарас — сила, то мы силой угоним его
табуны. Мы должны подоеряться с ним в мужестве,
ружьем и шашкой. Дзарахмат, ты крикнешь Тарасу,
что его табуны угнали сыновья Бата и, когда он
поднимется, предоставь его мне.
Огулла ожил. Он загнал к вечеру табуны в
лощину и стал ловить там норовистого серого коня
Тараса. Но все тщетно. Тогда Ахмат Зангиев взял у
Огуллы аркан и, подкравшись, набросил его на коня. Аркан
змеей обвился вокруг шеи коня. Он встал на дыбы и
дико заржал. Но привычные руки Ахмата держали
его крепко и не дали ему больше и шевельнуться.
56

— Вы не ждите нас с Дзарахматом, гоните
табун,— сказал Асланбек.
Товарищи погнали табун, и тогда Асланбек с
Дзарахматом спустились к селу, чтобы поднять тревогу.
Дзарахмат остановился подальше, а Асланбек сошел
к самой башне Тараса.
— Фадис\ твои табуны, Тарас, угоняют сыновья
Бата! На твоем сером они увозят Огуллу! — крикнул
Дзарахмат.
Тарас, сидевший в этот момент у дверей кунацкой,
так и подскочил.
— В чем дело? Это кто там дурака валяет?! —
были его последние слова — пуля Асланбека сразила его.
Асланбек и Дзарахмат поскакали за товарищами.
Кобанцы всполошились, но пока они возились с
Тарасом, уже стемнело — лес и мгла поглотили табун и
тех, кто его угонял.
* *
*
Кобанцы по-разному отнеслись к происшествию:
одни радовались, другие злились. Но в самом
тяжелом положении оказался Хусина Кануков. Тарас
доводился ему двоюродным братом, а Будзи и Асланбек
были его друзьями и назваными братьями.
— На чью сторону встать? — мучительно думал
Хусина.— Будь, что будет, пусть даже сложат песню
позора обо мне. Я на стороне сыновей Бата: нет
братьев по крови, есть братья по сердечной близости
и цели.
Благополучно выбравшись из Куртатинского
ущелья, Асланбек и его друзья выбрали самого
жирного быка и, заколов его в честь счастливого исхода
своего балца2, принялись пировать. Пир был в
разгаре. Угощали всех проезжавших по ущелью. Все были
веселы и довольны, только один из путников угрюмо
сидел, не притрагиваясь к трапезе. Заметив его,
Асланбек спросил его:
1 Фавдис — тревога;
2 Балц — поход, путешествие.
57

— Гость наш, это жертва в честь Уастырджи1,
почему ты не отведаешь мяса?
— Как же отведать мне мяса, когда ты зарезал
моего быка, я его откармливал для
жертвоприношения?
— А что твой бык делал в Кобани-*
— Мой бык пасся в табуне Тараса Канукова.
— Не печалься, за одного быка выберешь себе
двух из табуна Тараса. Мы не знали, что он
предназначен для жертвоприношения, и пусть бог нам
простит это.
Гость ничего не ответил и таким же хмурым
отправился дальше в путь.
Асланбек и его друзья пригнали табун в Алагир-
ское ущелье. В то время у Ахмата Зангиева гостил
друг Асланбека балкарский алдар Саулох Айдаболов.
Увидев вернувшегося с добычей Асланбека, Саулох
заявил:
— Мне бы хотелось, чтобы этот табун был моим.
— Из-за скота много бывает неприятностей, скот—
это бурка черта. Но скажи мне, что ты хочешь
сказать?
— За коня я дам вам коня, за быка — быка, когда
вы будете у меня. Приедете и угоните взамен своего
табуна другой. Наш хозяин и друг будет свидетелем
тому.
Асланбек согласился, и Саулох угнал табун к
берегам Аруана, в Каскатау, в родное Балкарское
ущелье.
*
К назначенному Саулохом сроку, ранней осенью,
Асланбек и Будзи собрали своих друзей и отправились
из Алагирокого ущелья в Каскатау.
Быстроногие кони, привычные к ночным походам,
шли споро. Кто знает, сколько они провели времени
в пути, но еще засветло добрались до Каскатау. И
тут им встретился огромный табун.
1 Уастырджи — покровитель путников.
58

— Асланбек, что нам дальше ехать, давай угоним
вот этот табун,— сказал Хусина.
— Великолепные кони, и мулла не устоит перед
ними,— засмеявшись добавил Магомет.
— Нет, это недостойное дело,— ответил
Асланбек,—видите тавро? Это табун моего друга Сау-
лоха.
Не согласился Асланбек с друзьями и тронул коня.
Встретив на пути загон для скота, они спешились.
Попросили пастуха Саулоха сообщить хозяину о
прибытии его осетинских друзей. Лицо Саулоха
омрачилось, когда ему сказали о приезде гостей. Немного
подумав, он сказал:
— Иди скажи, что меня нет, я в балце.
Пастух исполнил волю хозяина. Друзья
переглянулись.
— Асланбек, не спрятался ли твой друг? —
спросил Габа.
— Нет, он не такой человек, Саулох—хозяин
своему слову,— сказал Асланбек, вторично посылая
пастуха к Саулоху.
Сам же тайком последовал за ним. Ночь была
темная, и пастух не замечал Асланбека. Когда тот
вошел в дом, Асланбек остановился под окном.
— Зачем ты еще вернулся? — закричал Саулох на
пастуха.
— Твои друзья меня опять прислали. Пусть,
говорит, Саулох к нам сам выйдет.
— Иди и скажи им, что я уехал в долгий балц и
ждать меня нечего. Смотри-ка на этих ослов! Табун
им нужен? Я вот выйду и всех свяжу, будут пасти
мой скот в Балкарских горах. Будет им тогда табун!
Щенки! Они забываются, не понимают, с кем имеют
дело! Не ходи больше к ним, пусть себе торчат в
поле!
Услышав эти слова, Асланбек опешил. Ну и друг!
Рассердившись, он чуть было не забрался в
комнату, чтобы расправиться с лицемером. Но быстро
овладел собой, и зашагал к товарищам.
— Что-то, Асланбек, твой друг плохо принимает
нас. Уж очень ты зол,— сказал Магомет.
59

Не входя в подробности, Асланбек коротко сказал:
— Этот друг обманул нас, он прячется. Что вы
советуете делать? Не нужно бояться обидеть того, кто
сам обманывает, и трусливо прячется.
— Давай угоним его табун. Он заслужил этого.
Гора Кариу оплачет нас, если мы вернемся в Осетию
с берегов Аруана с пустыми руками,— сказал Ахмат.
— Саулох, наверно, самодовольно ухмыляется,
думая, что одурачил нас и легко выманил у нас табун,—
сердился Магомет.
Это еще больше подогрело Асланбека, и он
вскричал:
— Решено! Угоняем табун!
Друзья взялись за дело, но один жеребец кружил
вокруг табуна и не давал собрать его.
Тогда Дзарахмат соскочил с коня, пустил его в
табун, а сам подкрался к необъезженному жеребцу,
схватил его за гриву и ястребом вскочил на него.
Жеребец заржал и понес седока в сторону. Но табун стал
послушным воле погонщиков.
Жеребец носил Дзарахмата по кочкам и густым
зарослям камыша. Сколько ни старался сбросить
седока, это не удавалось ему. Когда он устал и стал
успокаиваться, Дзарахмат надел на жеребца уздечку
из телячьей кожи и поехал за своими товарищами.
Те были уже далеко, и остановились, чтобы отдохнуть.
Хусина залез на дерево посмотреть, нет ли за ними
погони и сказал:
— Нигде ничего не видно. Только один всадник
несется по дороге. Пар из пасти его коня облаком
клубится, а комья земли взлетают из-под копыт, как
стая ворон.
— Это Саулох,— сказал Асланбек.— Вы гоните
табун, а я пойду ему навстречу.
Поскакав обратно, Асланбек остановился на
повороте дороги в тени дерева. Всадник и вправду
оказался Саулохом. Когда он подъехал ближе, Асланбек
выступил из своего укрытия. Приветствуя друга, он
так неожиданно схватил под уздцы его коня, что у
того из-под копыт сверкнули искры.
— Куда ты несешься в таком смятении, Саулох?
бр

— Лжив твой салам, и сам ты плут!
— Спокойно, Саулох, спокойно, иначе мы не
поймем друг друга.
— Что мне еще понимать, когда ты заживо
похоронил меня!
— Плут тот, кто, сидя дома, не выходит к гостю.
Тот, кто лжет и обманывает!
Саулох понял намек Асланбека. Делать было
нечего и он вскричал:
— Тесен мир для нас, или я, или ты!
— Право первого выстрела я предоставлю тебе,—
сказал Асланбек.— Ты выехал по тревоге. Выехавший
же по тревоге бывает зол. Стреляй же!
Саулох выстрелил. Пуля попала в мякоть бедра
Асланбека, но он резко повернулся и спокойно сказал:
— Ну, берегись теперь, Саулох!
Раздался выстрел. Саулох, перелетев через голову
своего коня, шлепнулся на землю. Прискакали
товарищи Асланбека. Увидев раненого брата, Будзи
закричал:
— Асланбек, Асланбек, на кого ты меня
покидаешь?
— Будь тверже, Будзи, все мы смертны.
Друзья опечалились. Рана Асланбека была
тяжела. Он побледнел и весь дрожал, хоть и
крепился.
— Крепись, Асланбек! Твои предки не стонали,
когда кость бывала перебита, а о таком ранении
стыдились даже громко говорить,— подбадривал его Ху-
сина.
Перевязав рану Асланбека, товарищи снова
двинулись в путь, и к вечеру добрались до Алагирского
ущелья. Первой им встретилась Госга Бутаева,
названая мать сыновей Бата. Асланбек еще издали
узнал ее. Подъехав ближе, он сошел с коня.
— Добрый вечер, дорогая моя мать!
— Пусть радость всегда будет с тобой, моя
надежда,— ответила обрадованная Госга.
— Нана1, есть ли у тебя, что зарезать для поми-
1 Нана — мама.
61

нок? Возьми это, пригодится тебе,— Асланбек достал
из кармана один туман1 и передал его матери.
— Да будет нана принесена за тебя в жертву.
Очень хотела бы я, чтобы ты сам похоронил свою
старую нана!
Госга и Асланбек расстались. Немного отойдя от
матери, он вдруг остановился и сказал:
— О, моя старая мать, я отправляюсь в далекое
путешествие. От слова огонь — рот не горит, но
человека на каждом шагу подстерегают опасности.
Вдруг и со мной что-нибудь случится. Я прошу
благословить меня и сказать мне, что не жалеешь о трудах,
потраченных нд меня.
Крупные слезы полились из глаз Госга.
— О, мой отважный, моя единственная надежда,
похорони сначала свою старую мать! Что ты говоришь,
что задумал ты? — Госга обняла его, заливаясь
слезами.— Будь благословен, пусть труды мои пойдут
тебе впрок, как молоко твоей матери.
Друзья отправились в путь. Вскоре они были в
глубине Алагирского ущелья.
— Ахмат, что-то я плохо себя чувствую, мне
хочется остановиться у брата матери Татархана Цалое-
ва,— сказал Асланбек.
— Я и до сих пор мог принять гостей, а теперь,
когда тебе нужна помощь, я уже не гожусь в
товарищи? — обиделся Ахмат.
— Не обижайся, Ахмат. Больной становится слаб
и не всегда выглядит как следует, а у тебя в доме
молодые невестки, юные дочери. И мне самому будет
неловко. А там все-таки родственники, я буду
чувствовать себя свободнее. Мне кажется, ты поймешь
меня.
Ахмату нечего было возразить, и он повез Аслан-
бека в дом Татархана Цалоева.
Все ущелье дивилось табуну Айдаболова.
Особенно поражал людей необъезженный жеребец, которого
поймал Дзарахмат. Старики, сидя возле больного Ас-
ланбека, говорили:
1 Туман — монета достоинством в десять рублей.
62

— Жеребец Айдаболова чистейшей породы.
Волчий бок, тонкие ноги, выпуклый лоб, круглое
копыто, свиной глаз.
Звезда Асланбека, между тем, угасает. Знахари
усердствуют, но рана делает свое дело. Дзарахмат
поехал к Асахмату Сохиеву, который славился как
исцелитель ран.
— Асахмат,— сказал он ему,— нужна твоя
помощь, рука у тебя, говорят, исцеляющая. За труды
получишь все, что сам пожелаешь, ничего не пожалеем.
Ранен Асланбек, сын Бата, и я прошу тебя, как
просил бы бога, вылечи его.
— Зачем ты так говоришь, Дзарахмат,— отвечал
Асахмат,— он ведь и наш гость, и мы сделаем для
него все, что в наших силах. Завтра же я буду у вас, а
сейчас уже темно, прошу переночевать у нас.
— Пусть множится твоя слава, но я должен ехать,
будем ждать тебя,— поблагодарил его Дзарахмат.
Когда, проводив гостя, Асахмат вернулся в дом,
он с удовлетворением подумал: «Пусть превратится в
золотую пуля, пронзившая бедро Асланбека. Бог даст,
он больше не поднимется. Теперь-то я буду отомщен.
Когда-то моя хозяйка по нему сходила с ума. Люди
уже кругом судачили об этом».
Он -едва дождался рассвета, и поспешил к
раненому. Он боялся одного: вдруг рана окажется
несмертельной. Тогда радость его преждевременна.
Асланбека всегда окружали товарищи, коротая
ночи в анекдотах, сказаниях и легендах. Рана
беспокоила его все сильнее, но он мужественно превозмогал
боль. Осунулся, побледнел, но речь его была четкой,
ум — ясным.
Миновала ночь. Солнце протянуло свои золотые
нити от горы к горе. Коснулось ими и окна той
комнаты, в которой лежал Асланбек, но на сердце у него
не стало светлее.
В это время прибыл и Асахмат. Появление гостя
обрадовало сидящих у постели больного,— в его
руках было спасение Асланбека.
— Будь здоров, Асланбек,— сказал Асахмат,—
пусть исчезнут твои недуги!
63

— Молимся на тебя, как на дзуара1, пусть с твоей
легкой руки пропадут его недуги,— сказал Магомет.
— Хорошо бы осмотреть рану.
— Пожалуйста, пожалуйста,— Магомет бросился
разбинтовать рану.
Взглянув на рану, Асахмат с грустью покачал
головой:
— Сломана бедреная кость, темнеет костный мозг,
жилы перерезаны. Нужно большое счастье... Но есть
единственное средство: если он выпьет бульона, в
котором сварится кусок его же мяса, то это на него
подействовало бы, как чудодейственный бальзам.
Услышав это, Асланбек возмутился:
— Благодарю, Асахмат, но зачем еще терзать
меня, отправляя на тот свет?
— Асланбек,— умоляюще заговорил Будзи,—
послушайся Асахмата, если это будет для тебя
бальзамом.
— Не проси меня об этом. Как я могу выпить
бульон из человеческого мяса?
— Асахмат — твой спаситель и надо делать то,
что он говорит.
Асланбек погоревал еще, но сдался.
— Если вы так хотите, то я не обижу вас. Дайте
мне нож.
Асланбек отрезал кусок мякоти своей ноги и
подал ее Асахмату.
— Вот, друзья мои! А то еще скажете, что я
пренебрег вашей просьбой. Бальзам ли вы из него
сделаете, поминки ли — дело ваше.
Маленькие хитрые глазки Асахмата злорадно
сверкнули. «Если ты когда-нибудь торопился на этой
ноге на свиданье с моей хозяйкой, то теперь уже не
встанешь на нее»,— подумал он.
Как это ни тяжело было, братья сварили мясо в
глиняном кувшине и принесли его больному. Асахмат
уставился крысиными глазками на кувшин и
торопливо произнес:
— Дайте-ка кувшин, я сам сначала попробую, не
1 Дзуар — святой.
С4

горяч ли,— глотнув бульона, он поднес кувшин к
губам Асланбека и шепнул ему на ухо:— Асланбек,
помнишь, как ты выбрал из стада Тараса моего
жертвенного быка и зарезал его? Теперь ты платишь за свое
святотатство.
Асланбек вздрогнул:
— Несчастный, какой ты жалкий, столько яда в
твоем сердце, не достоин ты имени человека...
Услышав это^удзи схватил нож Асланбека и
хотел зарубить Асахмата, но брат остановил его:
— Не надо, Будзи. Нож не для таких, это собака,
а собака заслуживает только палки.
Но Будзи не унимался и все кричал:
— Уберите эту падаль, иначе я убью его!
В кровь избив Асахмата кнутом, товарищи
Асланбека с проклятиями выставили его из дома Татархана.
Дни шли. Здоровье Асланбека ухудшалось.
Однажды, сев на постели, он сказал:
— Друзья и братья мои! Смерть уже спешилась
возле меня. С нею нельзя бороться оружием, дай-ка,
Будзи, мой фандыр .
— Вот это мне нравится, а то на тот свет
собрался,— сказал Будзи, снимая со стены фандыр.
Асланбек опустил на струны смычок и запел,
будто ничего у него и не болело:
Аруаиские воды в объятиях Черека.2
Ты слышишь, Будзи,
Хамбечер наша осталась
В объятиях мохнатоухого Тараса.
Недолго пел Асланбек. Голос его слабел, фандыр
звенел все тише. В последний раз струны его
задрожали, словно рыдая, и он выпал из рук Асланбека.
А он сам медленно откинулся на подушку и закрыл
глаза. Асланбека не стало.
Много слез пролили люди. Причитала и его
названая мать Госга. Горы эхом отзывались на ее скорбные
стоны. Будзи и Огулла были безутешны.
1 Аруан — река в Балкарии, Черек — река в Кабарде.
й Предания гор 05

Народу на похороны собралось столько, что если
бы с неба упала горящая головня, она не достигла бы
земли. Прогремел гром, роняя крупные капли,
словно заплакало небо. ■
Друзья поставили на могиле Асланбека памятник,
и спели песню, прославляющую его. Песня разнеслась
по всей Осетии и глубоко запала в сердца бедноты.
Время шло. Оно подкосило родовую башню Ба-
та. На последний свой столп опиралась еще она.
Столпом этим был Будзи.
Что такое жизнь? Чего должен ждать, к чему
должен стремиться человек? Почему он порабощен и
принижен?—Такие мысли часто рождались в голове
Будзи. Они были подобны волнам горной реки и он
не знал, что делать, на чем остановиться, мечтал
избавиться от них, но они еще плотнее обступали его.
А природа вокруг благоухала. Солнце ласково
светило. На небе не было ни облачка. Птицы пели
радостными голосами. Пенясь и отливая серебром,
бежала река между поросшими мхом валунами. Как-
то на заре Будзи пошел к памятнику Асланбека. Как
с живым, разговаривал он с братом.
— Доброе утро, моя гордая скала, моя башня! Что
ты так печален? Покинул меня, оставил одного, а сам
ушел! О детях думаешь? Они здоровы, растут! Ты
думаешь о наших врагах и предателях? Потягаюсь я и
с ними... Ты же говорил мне, бывало, человеку нужна
свободная жизнь, лучше смерть в бою, чем рабство.
Каждый должен бороться за человеческие права, если
даже эта борьба так же трудна, как трудно со дна
морского достать песок. Дорогой брат Асланбек...
Будзи задумался, обнял памятник руками и горько
зарыдал.
— Клянусь твоей могилой, я выполню твой завет!
Грустным вернулся Будзи с кладбища. Во дворе
играли дочурки Асланбека Дзылла и Салимат.
Увидев дядю, они наперегонки бросились к нему.
Салимат прибежала первой и, попросившись к нему на
руки, с победоносным видом посмотрела на Дзылла.
Размахивая ручонками, и та добежала до Будзи и вошла
в объятия дяди. Будзи поцеловал ее в пухлые щечки
66

— О мои ласточки, я вам из Калана1 свистульки
привезу, да еще ахалцихские пояса серебряные, да
сше зеленые башмаки.
Опустив Салимат на землю и взяв ее за руку, он
тел с детьми к дому. Будзи радовался им, будто
давно не видел их. Жалостью к ним, к их сиротской доле
наполнилось его мужественное сердце. Это чувство не
растопило его горя. Ему хотелось бы превратиться в
горящую головню, чтобы сжечь всю подлость и
несправедливость на земле.
*
Было заполночь. Природа уснула, как усталый
человек. Недосуг был только реке, совам и летучим
мышам. Можно было еще услышать олений крик, да стук
рогов диких баранов. Звезды подмигивали путнику
с высоты. Шепталась лесная листва. Куда в этот
поздний час торопится путник? Горе или радость
подгоняют его?
— Эгей, вон где теперь «Семь сестер»! — огорченно
заметил человек, взглянул на луну и ускорил шаг.—
Не остановлюсь, пока не перевалю через хребет и не
спущусь в Бурус, в Даргавское ущелье...
Ночь сняла свою черную бурку. Первые лучи
солнца коснулись скалистых вершин, когда запоздалый
путник спустился в Бурус, что стоит на вершине Ках-
тысара. Тяжелые мысли собрали множество складок
на его лбу.
— Идти в Даргавс? Рассвело, а туда днем нельзя
показываться. Идти в Кобань? И об этом следует
подумать. Перейти реку? Но и это опасно. Ее бурные
волны запросто расправляются с огромными
валунами, ее глухой рев вселяет в сердце человека страх.
Но не идти нельзя!
Выбрав самое узкое место в реке, где она особенно
бурлива, он встал на большой камень и перепрыгнул
на другой берег. Постояв немного, путник подумал:
Калак — Тбилиси.
67

«Если бы слегка поскользнулась моя нога, то — вер.
мая гибель... Не так страшна гибель, но гибель с
позором... Костей моих даже ворона бы не отыскала...
Теперь мне надо добраться до Кобани». ,
Справа — скошенный склон, слева — голые скалы.
Трудно взобраться на вершину и там и тут.
Задумался Будзи, но делать нечего, и он осторожно пошел по
уступам и оползням.
С перевала хорошо видны родные места. Родина.
Мысли роились в голове, как пчелы в новом улье,
сердце забилось в груди сильнее. Стал спускаться по
узенькой тропинке вниз, в ущелье. Уже яснее
становился печальный лик Кобани. Будзи опустился под
большим дубом и долго смотрел на село. Его
обступили воспоминания, перед глазами проносились
картины детства.
«Вон там мы играли в волчка. А вот родник Дже-
ры. Он часто утолял мою жажду. А это «поляна
Бестоловых». Много лет я пас там чужой скот... Эх,
родина, как дорога ты! Как крепко привязано к тебе
сердце!» — раздумывал Будзи. Взгляд его остановился на
их родовой башне. Его радостные мысли упорхнули,
на сердце похолодало, и он с горечью смотрел на
башню. Лицо потемнело, по нему видно было, какие
мысли занимали его, хотя он ни слова не сказал. Он
тяжело вздохнул и произнес вслух:
— Как грустно, как сиротливо ты смотришь, наша
башня?.. Будто скорбишь о нас или выражаешь нам
сочувствие...
Будзи вспомнил, как их окружили кабардинские
князья, как переодели их Адыльгирей и Азаматгирей.
Увидев груду камней, он почему-то вспомнил
предсмертные слова Дуда: «Огонь извергал я из своего
горла, а теперь полощу его кровью. Что посеял, то и
пожал. Пусть пропадут со мной коварство и все те,
кто несет людям несчастье*. Мысли, которые были
вызваны видом родной башни, унесли Будзи далеко.
Ему хотелось взглянуть в лицо кому-то неведомому,
хотелось упрекнуть его, высказать все, что он думал о
несправедливости на земле. Но к кому обратить свою
речь здесь, под этим высоким дубом?
1:8

— Дуда и Ахбол поссорились из-за кнута. Друг
другу они прощают обиды, а нас губят. За что же?
За что они натравили на нас кабардинских князей?
В чем мы провинились? Только в том, что мы умеем
ценить человеческое достоинство и права и боремся
за них? Нас называют кавдасардами. Позорная
кличка! А Тарас, Дуда, Ахбол, Цора, Сахуг — это дворяне.
Они считают себя неземными существами, у них
должно быть все, бедняки должны работать на них,
никогда не вкусив сладости свободы, никогда не
почувствовав себя человеком!
Перед мысленным взором Будзи проносились
картины их жизни. Жизнь была беспощадна и
несправедлива к ним. Остановив взгляд на оружии своем, он
решил:
— Эх, немой друг мой, быть тебе разбитым и
измятым в руках плохого кузнеца, если подведешь меня!
И пусть тогда злая пуля врага пронзит мне грудь!
Смерть, смерть рабству1
Гневно сверкая глазами, смотрит Будзи на
башню Тараса. С новой силой вспыхнуло в нем пламя
ненависти к нему.
— Тарас! Ненасытный злодей Тарас, растоптавший
нашу жизнь, сегодня нам надо расквитаться. О,
справедливость, где ты, будь на моей стороне!..
Чернокрылая ночь медленно опустилась на Кобань.
Все небо усеяно звездами. Легкий ветерок подул с
гор. Вдали послышался стук колес арбы запоздалого
путника. Будзи направился к башне Тараса. Дверь
ее — на запоре. Он обошел башню — войти в нее
невозможно. Тогда он постучал в ворота. Тарас спит в
комнате, расположенной в глубине башни. Он слышит
стук, но ленится выйти к запоздалому гостю. Не
спеша ищет свои чувяки. Ходит по углам, заглядывает
под кровать, и все не находит. Жена Тараса Хамбечер
поняла, что мужу не хочется выйти к гостю.
— Ты же нездоров, я сама выйду,— сказала она и
пошла к двери.— Кто там?
Изменив голос, Будзи ответил:
— Извини, я — поздний гость, мне нужен Тарас,
позови его.
69

Хамбечер узнала Будзи.
— Прости, но тот, кого ты ищешь, в Даргавсе.
Кроме детей и женщин, здесь никого нет, и мы не
можем тебя принять,— ответила она. Тарас притворился
обиженным.
— Куда ты с вечера ставишь мою обувь? Кто это
был? Кто так неприлично стучал в мою дверь?
— Не волнуйся больше, он ушел и уже где-то
около Накусовых. Слышишь, их собаки лают на него.
— Если бы я вышел к нему, я задал бы ему
Накусовых! — пробормотал Тарас и снова лег. Он
понял, что стучал в его двери Будзи. Его стало трясти,
как в лихорадке.
«Кажется, он сегодня притворялся, а сейчас его
вправду лихорадит. Какие они разные люди! Сколько
страха вселил в него опять Будзи. Пусть никогда не
исчезнут люди, наделенные отвагой!» — думала
Хамбечер, глядя на Тараса.
Будзи забрался по стене на крышу, но и оттуда
нельзя было спуститься в башню. «Можно здесь
просидеть до утра, но он может поздно выйти и дело мое
рухнет»,— размышлял Будзи. Он приложил руку к
дымоходу — оттуда шло тепло.
«Занялась заря, скоро начнет светать. Тарас,
тебя бережет счастье! Пуля Асланбека не пронзила
тебя, но теперь я рассчитаюсь с тобой. Хорошо, что
дети и жена спят в другом месте! — обрадовался
Будзи, что-то придумав.— Теперь ты от меня не уйдешь.
С этим трусом и от страха может что-нибудь
случиться!»
Радуясь собственной выдумке, Будзи вытащил из
переметной сумы мешочек с дорохом и бросил его в
дымоход. Мешочек за что-то зацепился. Он
попробовал протолкнуть его рукой, но не достал. Тогда он
вытащил ружье из чехла и им протолкнул мешочек вниз,
к очагу. А сам стал ждать взрыва. Но взрыва не
было. Он сердился, сгорал от нетерпения. Поднес опять
руку к дымоходу и жар обдает его ладонь.
— «Ну и чудо, на счастье Тараса даже порох на
горячих углях превратился в песок! А может, это и в
самом 'деле песок. Дай-ка я проверю, у меня же есть
70

еще,— удивлялся Будзи. Он высыпал на камень
немного пороха, поднес к нему огниво, порох
вспыхнул.— Чудеса! Тараса счастье бережет, порох в
песок превращается! Горизонт бледнеет, не пробил еще
твой час, наверно. Но день-то, день! Неужели и лезвие
моей шашки в тесто превратится и тоже только
скользнет по твоему жирному телу?»
Будзи спустился с башенной крыши и направился
к опушке леса. Там он прилег на кучу высохшей
листвы. Густой туман застлал ущелье. Кругом потемнело.
Будзи боролся со сном, усталостью и отчаянием. Сон
одолел его. Он так дружески и ласково окутал его, что
затушил разбушевавшееся в нем пламя мести. Сон
беззаботно покачивал его на своих крыльях.
Пастух Царуевых гнал стадо через ту опушку
леса, где спал Будзи. Увидев спящего, он поднял в селе
тревогу. А в селе в это время готовился кувд1,
который устраивается по случаю рождения мальчиков.
Враги Будзи, как назло, были в сборе. Чего еще
желать этой волчьей стае! В пьяном угаре они
торопились к опушке леса, будто шли на зверя. Быстро
окружили спящего. Будзи лежал на левом боку. Под ним
бурка. Выражение его лица беззаботно. Как он мог
знать, что к нему подкрадывается смерть. Звук
первого смертоносного выстрела эхом покатился по ущелью.
Как молодой олень, подскочил слегка раненный
Будзи. Не обращая внимания на рану, ом схватил
ружье.
Будзи заметил белую папаху Сахуга. Раздался
выстрел. Сахуг взревел и отскочил. Афако и Будзи
выстрелили одновременно друг в друга. Будзи ранен
вторично. Афако был убит.
— Эй, негодяи, чего вы таитесь, как молодые
невестки! — крикнул Будзи и обнажив шашку, пошел на
своих врагов. Из-за камня в него прицелился Вахта.
Раздался выстрел, но дрожащая рука Вахты послала
пулю в сторону. Клинок Будзи сверкнул над его
головой и он нашел свою смерть. Раздалось еще
несколько выстрелов. Будзи смертельно ранен. Патро-
1 Кувд — пир.
71

нов у него больше нет. Но он высоко поднял свое
ружье.
— Это оружие не должно попасть в руки таких
ядовитых змей, как вы,— громко сказал он и со всей
силой опустил его на камень. Ружье разлетелось на
куски. Опираясь на шашку, он пошел в ту сторону,
откуда чаще стреляли.
— Эй, трусы! Чего вы так боитесь смерти! Где же
ваша отвага?
Будзи стоял между жизнью и смертью, выставив
свою грудь, как мишень для врагов.
— Эй, людоеды, каждая капля моей крови
возгорится факелом свободы! Слышите! Поднимаются лю«
ди... Они разорвут цепи рабства! Моя смерть — не
печаль, а радость... Слышен клич свободы... Я принес
ей в жертву свою голову и горжусь тем, что нашел
смерть с оружием в руках, но не пошел в рабство!..
Будзи швырнул свой клинок.
— Будь вестником свободы, расскажи людям о
правде и страданиях сыновей Бата!
Он опустился на землю у большого камня и
скончался.
Небо очистилось от туч. Они окрылись за
склонами. Солнечные лучи, точно по тревоге, забегали по
окровавленной груди Будзи, будто хотели оживить
его.
Мешочек с порохом, который бросил Будзи в
дымоход башни Тараса, попал в котел, где варился квас.
Тарас испуганно говорил:
— В наш дымоход кто-то бросил камень!
Хамбечер хотела помешать свое варево и,
наткнувшись на мешочек с порохом, страшно испугалась. Она
вытащила его и показала Тарасу. Сначала они были
озадачены, а когда поняли, что это такое, Хамбечер
запричитала:
— Пошатнулся мой очаг! Мы чуть не погибли!
Тарас побледнел. Сердце его остановилось. Кровь
застыла в жилах. Он не мог произнести ни слова. За-
72

шатался и упал на скамью. Глаза его закатились.
Увидев это, Хамбечер запричитала еще громче:
— Пропал мой дом! Случилось то, чего я боялась.
С громким криком она выбежала во двор.
Собрались соседи, но к их приходу Тарас умер.
Будзи уже ничего не узнал о судьбе Тараса. И
Тарас не услышал о гибели Будзи.
Словно гром, разнеслась по ущельям весть о
гибели Будзи. Люди стекались в Кобань и не было им
числа. По желанию всех собравшихся Будзи был
похоронен на той вершине, где в последний раз блеснул
отвагой. Много слез было пролито, много слов
сказано у могилы. Хусина Кануков, лучший друг сыновей
Бата, опустил руку на памятник Будзи и, роняя
крупные слезы, говорил:
— Дорогие братья, друзья! Рухнул еще один наш
столп. Смят золотой росток. Мы стоим у немого
памятника храброго Будзи. От руки коварного врага
сошел в могилу гордый сын Бата. За что погибли Ас-
ланбек и Будзи, преемники легендарного Чермена?
Они не позволили надеть на себя ярмо рабства. Они
чувствовали боль народную, как свою боль, они
принесли себя в жертву ради свободы. Сыновья Бата
были искорками пламени, зажженного Черменом.
Один из них горит вечным огнем свободы в Алагир-
ском ущелье, другого приняла родная земля... Чермен,
Асланбек, Будзи! Пламя вашей борьбы не потухло.
Оно разгорается все больше и больше и призывает
нас к борьбе за нашу свободу. Мы клянемся, что не
дадим ему потухнуть! Мы доведем до конца дело,
начатое вами, чтоб дотла сгорели ярмо рабства и корни
алдарства.

САФИРАТ
Поздняя осень. Облака, как заблудившиеся ба-
рашки, кочуют по небу. Первые лучи солнца
заиграли на белоснежных вершинах гор, но тут же
погасли. На востоке стали сгущаться тучи. Постепенно
мрачнели краски дня.
Осень капризна и обманчива. И каждый старается
скорее убрать урожай. Вот и наш дед встал сегодня
пораньше и, забыв о возрасте и недугах, принялся за
урочный труд. Любо смотреть на него! Движения его
легки и уверенны, как у молодого человека. К
полудню он успел накрыть соломой шалаш для хранения
корма скота, а потом взялся выправлять погнутые
зубцы железных вил.
Лоб его покрылся испариной, вздулись жилы на
морщинистом лбу. Дед вытер пот тыльной стороной
ладони, оглядел небо и, нахмурив брови, глухо
произнес:
— Опять не будет погоды! Зря ты, старуха,
вынесла зерно для просушки. Если над вершиной Гули по-
74

явится черная туча, то знай: быть ненастью. Смотри-
ка, и куры заклевали друг друга. Это уж верная
примета... Неспроста ревматизм сверлит мне колени. Э-эх,
старость!.. Ну, бог с ней, с тучей-то... Да, а с кем ты
там шепталась так долго?
Бабушка возилась у плиты, собирала щепки и
сухой хворост. Услышав голос деда, выпрямилась,
поправила черный платок и заговорила:
— Да это же была дочь Бибо Хабаева, Мисурат.
О, она чудеса рассказывала!
Дед склонился над вилами и сначала не придал
значения ее словам, а потом, как бы опомнившись,
резко повернулся к бабушке.
— Кто была, говоришь, эта женщина?
—г Я же тебе сказала, это дочь Бибо Хабаева,—
ответила жена.
— Дочь Бибо? И вдруг чудеса! О каких же
чудесах она могла рассказать тебе?
— Чудеса, и впрямь чудеса.
— Ну, ну?
— Ты знал о болезни сына Джерихана? Он вот
уже несколько лет не встает с постели. Говорят, так
и родился с больным сердцем.
— Да, да, бедняжка! Помню... Я даже пировал на
его крестинах. К каким только знахарям не возили
его родители, и все напрасно, ничего не помогло
ему,— ответил дед, качая головой.
— И к врачам разным его возили...
— А сейчас ему хуже, да? — с тревогой спросил
дед.
— Нет, нет! Дай мне все по порядку рассказать.
Говорю же тебе: чудеса! Поправился он! Мисурат
говорит, что он вчера из Москвы приехал сам. Стоит на
ногах, ходит.
— Ну, ну, не выдумывай... Как это случилось? —
не поверил дед.
— В Москве ему сделали операцию, сердце ему
лечили... Что-то вырезали, а потом прилепили...—
боясь, что ей не поверят, старушка часто заморгала
глазами.
75

— Ха-ха-ха! Ох, и насмешила же ты меня,
старуха! Разве сердце можно трогать? Это тебе не мозоль!
— Ой, старик! Тебе хоть рассказывай, хоть нет...
А глаза разве можно трогать? Ведь ты же сам
знаешь мужа нашей Дзылла — Абисала. Двенадцать лет
прожил он слепым. А теперь он видит лучше, чем мы
с тобой — врачи вылечили его... У сына Джерихана
остановили сердце и целых два часа кровь текла по
жилам с помощью машины,— затараторила жена.
— Насчет Абысала я знаю. Но, чтобы машина
заменила сердце! Табу всевышнему!..— в сомнении
покачал головой старик.
— А ты знаешь, кто делал операцию сыну
Джерихана? Осетинка. Она знаменитый доктор. Зовут ее
Тутырдзан. Когда парень выписался из больницы, он
неделю прожил у нее дома, как родной. Мисурат все
разузнала...
— Постой-ка, ради бога! Ее имя Тутырдзан,
говоришь? А не сказали тебе откуда она родом? —
поинтересовался старик.
— Ну, потерпи же немного, я ведь об этом и
хотела рассказать тебе.
— Хорошо, хорошо, только говори толком, прошу
тебя,— нетерпеливо покосился на нее дед.
— Она из наших мест... племянница Хабаевых...
Старик внимательно выслушал старуху и,
глубоко задумавшись, уставился в землю. Перед глазами
деда, сменяя одна другую, прошли жуткие картины
былого. Он с утомленным видом опустился на
каменное сиденье и тихо заговорил:
— Как бы мне не соврать, но эта печальная
история началась в тот четверг, когда в горах начинают
стричь овец...
В глубине Куртатинского ущелья, среди высоких
ребристых гор, расположился аул Даллагкау.
Маленькие горские сакли, с плоскими крышами, как
ласточкины гнезда, в беспорядке лепятся к скалам. Редкий
кустарник покрыл северные склоны, одинокие березы
сиротливо покачиваются на гребнях гор. На южных
же склонах, как латки на бешмете бедняка, еще
издали видны вспаханные сохой клочки земли. А дальше,
76

чуть ли не до самых белоснежных вершин, тянутся
альпийские луга, поросшие сочной пахучей травой.
На подставках, сплетенных из березовых прутьев,
стоят небольшие скирды сена, издалека похожие на
муравьиные кучи. Вблизи аула, по дну ущелья,
разбиваясь о заплесневелые камни, струится голосистая
река, стремясь скорее покинуть этот суровый край. У
самого берега, на выступе скалы, точно отвергнутый
миром, высится древняя родовая башня с грозными
бойницами. Это башня Хабаевых.
Двор со всех сторон огорожен каменным забором.
Низкие коридоры вымазаны глиной. В большой
просторной сакле с земляным полом, от стены до стены
тянется длинная скамья со спинкой, разукрашенной
причудливым горским орнаментом. Посреди сакли
стоит старинный фынг — круглый столик о трех
точеных ножках. Вокруг фынга сидят старики. Они о
чем-то спорят. Из небольших окошек хадзара1 наружу
доносятся их громкие голоса.
В сторонке приглушенно шепчутся молодые
мужчины. Глаза их поблескивают, руки лежат на рукоятках
кинжалов. Но вслух высказаться не велит адат.
Женщины дома измотались в хлопотах: кто печку
топит, кто у корыта тесто месит, а кто дрова подносит.
Рядом с хадзаром в небольшой комнатке у окна
сидит стройная смуглая девушка, пышные черные
косы ее опускаются до самого пола. Она грустна,
задумчива. Это Сафират. Сегодня решается ее
судьба.
Распахнулись двери хадзара и послышался
неприятный гортанный голос:
— Она моя сестра и я ее отдаю Дзлаевым!
Это голос брата Сафират — Буца. Девушка знала
крутой нрав брата. В открытые двери видны его
нахмуренный низкий лоб и маленькие злые глазки с
зеленоватым отливом. Острый длинный нос Буца
вытянулся, как клюв ястреба, тонкие губы плотно
сжаты.
1 Хадзар — дом.

На глазах Сафират выступили слезы, они
жгучими каплями покатились по ее побледневшим щекам.
Только на одном из пальцев ее левой руки тускло
поблескивает золотое обручальное кольцо.
Напротив ее окна, над рекой стелется серый туман.
Сафират кажется, что туман поднимается все выше и
выше и вот-вот все исчезнет под его густым покровом,
и никогда ничего больше не будет, ни ее, ни... Слезы
полились из глаз, и она громко зарыдала, причитая:
— Пусть провалится бог, создавший женщину!
Будь проклята, судьба наша, доля женская! О, мой
жестокий брат, Буца! Почему ты хочешь смерти
родной сестры?.. Неужели в твоей груди вместо сердца —
холодный камень? Слово своего старшего брата Би-
бо растоптал ты...
* *
Хозяева и гости сидели за столом, но не могли
договориться, и старшим ничего не оставалось, как
вручать друг другу почетные бокалы и произносить
молитвы за счастье девушки.
Богатый фынг ломился под тяжестью
всевозможных яств, и все же пиршество выглядело панихидой.
Буца упрямо твердил, что отдает свою сестру жениху
из рода Дзлаевых; гости согласно кивали головами,
довольные, поглаживали бороды, подбадривая его.^
Ему негромко перечили молодые, что столпились в
углу сакли. Раздавались голоса:
— Девушка несогласна!..
— Она просватана за Фидарова!..
— Слово дано Фидаровым...
Те, что были постарше из гостей, недовольно
хмурились, из-под насупленных бровей поглядывая на
молодежь. Наконец, один из них заговорил:
— Мы посланцы Дзлаевых. Все вы хорошо знаете
их. Они знатны и уважаемы... И хотят породниться с
вами, достойные Хабаевы. Да поможет нам бог, нам
хотелось бы вернуться к пославшим нас с добрыми
вестями... Дело полюбовное... Ни принуждение, ни на-
78

сил не, а чистое и разумное сердце да будет нам
советчиком всегда!
Когда умолк старший, слово попросил Созрыко
Дзлаев.
— Простите нас, младших, за нескромность... Но...
Прав наш старший. Если Хабаевы не хотят с нами
породниться, то мы не можем настаивать. Мы сватаем
вашу девушку, но хотим быть в родстве со всей
уважаемой фамилией Хабаевых. Между нашими
фамилиями должно быть братство и искренняя любовь.
Еще раз прошу прощения у старших за слишком
смелую и длинную речь...
Эти слова насторожили сидящих за столом.
Заметив это, Буца, нахмурившись, повернулся к своим и
зло бросил:
— Кому какое дело?! Она моя сестра и дом этот
мой!
Грубость Буца возмутила представителей
Хабаевых.
— Если и девушка только твоя сестра и дом
только твой, то для чего мы здесь собрались? Для чего ты
пригласил нас сюда, Буца?!
Вот-вот должен был вспыхнуть спор. Но в это
время порог переступил высокий худощавый мужчина с
козлиной бородкой. Это был Азо, родной дядя Сафи-
рат по матери. Он прямо с порога начал
кричать:
— Уауу, кажется дом моего племянника стал
святилищем! Не к святым ли я попал? Смотрите, вот
сидит почетный тамада Гацыр! Уауу, и старый Афсати
Куртатинского ущелья Уане здесь! Глядите-ка, и Бри-
таевскии строжайший Уацилла Татаркан к нам
пожаловал! Табу, табу вам!
Наконец Азо повернулся к Созрыко.
— О, золотой ты побег наш, Созрыко! Подойди-ка,
я обниму тебя.
Покончив с восторженными приветствиями, Азо,
будто ни о чем не подозревая, спросил:
— Пусть старшие простят мне мое любопытство...
Мне кажется, что вы здесь собрались по важному
делу... Перед вами щедрый фынг, но до еды никто не
79

дотрагивается. Я вижу, между вами сквозит холод-
ный ветерок. Не так ли?
— Азо, дорогой, спасибо за доброе слово, бога
ради, не прими нас за бездельников. Мы не из тех,
кто ходит по домам, чтобы поесть и выпить. Ты
хочешь знать, по какому делу пришли сюда? Важное
у нас дело, да поможет нам бог... Дзлаевы хотят
породниться с Хабаевыми. Они сватают твою
племянницу Сафират, если это будет угодно и богу, и вам...
А теперь мы готовы выслушать тебя, Азо.
— Ох, лучше бы мне умереть! Вы же говорите
всего навсего о девушке! Она же не стоит даже вашего
прихода. Я могу ее вместо барашка в жертву
принести.
Азо повернулся к Хабаевым и с возмущением
спросил:
— В чем дело, Хабаевы? Решать такие вопросы
наши предки завещали нам. Разве вы не видите, кто
сидит за вашим столом. Это люди почетные! Судьи!
Гордость ущелья! Они примиряют самых
непримиримых кровников. Их слово — верное слово. Чего же
еще вам? Вы хотите знать мнение матери моей
племянницы. Ну-ка, пустите меня, я поговорю с сестрой.
Азо пошел к сестре, которая сидела в отдельной
комнате.
— Что это творится в твоем доме, сестра моя?
Племянница хочет свое счастье носком отбросить в
сторону? — начал Азо.
— Не знаю, не знаю, стать бы мне жертвой твоей...
Убивается она, никого не слушает... Настаивает на
своем: «или покончу с собой, или...» Разве ишаку
седло подходит? Дзлаевы — известная фамилия. Их
дом — полная чаша. Все ущелье завидует их
богатству и тучным стадам. Но она и слышать о них не хочет.ч
Грозится броситься в горный поток. Потеряла совсем4
совесть и я ничего не в силах с ней поделать. Спроси
ее и сам, может она тебя послушается,— говорила
мать Сафират своему брату Азо.
— Где она?
— Сидит в крайней комнате.
— Я сам пойду к ней! С вами говорить — это все
80'

равно, что черпать воду решетом. Да и чего ее
спрашивать? Что она понимает? Подумать только, чего
захотела! Она своими капризами и других девушек
взбаламутит.
Азо пошел к Сафират. А в это время девушка,
точно цепляясь за последнюю надежду, рассуждала
сама с собой: «На мою беду и Азо не появляется. Как
в воду канул. Может он пожалеет меня и спасет от
несчастья». Сафират так глубоко ушла в свои
невеселые думы, что не заметила, как ее дядя вошел в
комнату. Увидев его, она радостно вскрикнула и
бросилась к нему на шею.
— О, какое счастье, что ты пришел, Азо, тебе
вручаю свою судьбу, спаси меня!..
Азо обнял ее и спросил:
— Что с тобой, моя ласточка, моя синичка, мой
весенний солнечный луч? Скажи мне, кто тебя
обижает, что беспокоит?
— Буца хочет выдать меня за... Ты должен спасти
меня!
— Подожди-ка, подожди, Сафират, успокойся. Так
не долго и с ума сойти! Насильно тебя никто не
выдаст. Мне кажется, что и Буца не захочет причинять
тебе боль, чтобы кости твои горели в огне. Но, доро-
гая моя Сафират, надо все взвесить, разобраться во
всем, как следует. Я жизнь понимаю так. Человек
рождается для того, чтобы жить. Чем богаче он
будет, тем меньше проведет непроглядных дней.
Богатому человеку легче осуществить свои желания. А
сердце, что оно? Оно слепо и упрямо. Оно и само часто
не знает, чего хочет. А мы называем это любовью. Это
•ложное чувство часто приводит нас к ошибкам, и
человек должен этого остерегаться. То, что вы
называете любовью, человеку, кроме несчастья, ничего не
приносит. Царство небесное нашим предкам, они нам
оставили чудесную поговорку: «На пустую ладонь
даже хъыргъы1 не садится?» Так-то моя дорогая
племянница, одной любовью не проживешь. Бедность
1 Хъыргъы — хищная птица;
6 Предания гор §1

быстро гасит огонь любви... И что остается? Вечная
нужда и страдания...
Азо хитрил, изворачивался, клялся, лишь бы
рассеять сомнения Сафират, сломить ее упорство. Но чем
больше он старался, тем сильнее жалась к нему
девушка, умоляя спасти ее. Азо был в затруднении, он
думал увидеть племянницу растерянной, жалкой,
податливой, но Сафират разочаровала его. Она стояла
на своем, она отстаивала свое счастье. Счастье ли
это? — зло думал про себя Азо.
— Сафират, солнышко мое, я не хочу быть
причиной твоего несчастья, выслушай меня. Твой брат
отдает тебя Дзлаевым, и он плохого тебе никогда не
пожелает. Дзлаевы славятся своим богатством и
мужеством...
Усилия Азо были напрасны. Сафират твердила
одно и то же: «Это равносильно смерти! Пойми это,
дорогой дядя. Моя судьба в твоих руках, защити
меня!»
Азо, злой и расстроенный, покинул Сафират,
хлопнув дверью. «Что я с ней болтаю попусту, она же не
понимает, что для нее лучше, а что хуже? Как бы не
убивалась, быть ей в доме Дзлаевых. Пусть надеется
на меня, а я вынесу свой приговор,— рассуждал про
себя Азо.— Отсрочка — гибель. То, что у нас в руках
сегодня, завтра можем потерять навсегда».
Азо в этот момент походил на голодного матерого
волка,— перед ним жирный ягненок, а съесть его он
не может, руки коротки. Он не находил себе места, ни
на минуту не забывал о калыме, полученном им от
Дзлаевых. Не возвращать же его? При одной мысли
об этом он вздрагивал и приходил в бешенство.
Приходилось сдерживать себя, прикидываться нежным,
любящим дядей. Он слышал, что старший брат
Сафират Бибо в сговоре с Фидаровым, что он дал слово
Ахсару. Это их дело. Это не касается Азо. Он не
желает утруждать себя такими бесплодными мыслями.
«Все должно быть так, как я хочу,— рассуждает Азо
про себя.— А Сафират если хочет, пусть не только
утопится, но бросится с вершины горы Тыба».
Так решил Азо, когда вернулся к сестре. Она с не-
82

терпением ждала брата, желая узнать ответ дочери.
И вот он предстал перед ней, довольный и веселый.
— Ну, чего ты добился у своей племянницы? —
поднялась она навстречу Азо.
— Чего я добился, сестра? Сначала она билась
об стенки, грозилась, что утопится, покончит с собой,
но потом... Когда я нарисовал ей райскую жизнь у
Дзлаевых, она сказала: «Делай, как хочешь!» А как
же ты думала, сестра? Брат твой никогда не был
беспомощным! Вы глупые, не знаете, как подойти к
человеку, и каждый раз запутываете дело!
— Стать бы мне жертвой твоей, дорогой брат.
Мне было легче провалиться сквозь землю, чем
видеть, как эти почтенные старики сидят, не зная, как им
быть. Что же дальше делать?
— Пойди и приготовь три пирога, поджарь
бараньи ребра, так полагается при помолвке. А я пойду
к гостям. Потом я наведаюсь к тебе.
Азо долго не возвращался, и старики пали духом.
Один из них, Татархан, не торопясь сказал:
— Эх, солнышко ты мое, Гацыр, легкомысленные
старики всегда попадают в такой вот переплет.
— Что делать, Татархан, лишь один черт не верит
слову. Не зря же пословица гласит: «что для ногайца
печать» для осетина — слово». Так тому и быть...
говорят же, человек учится на собственных ошибках.
Среди младших ведется приглушенный разговор:
— Нет, Азо в таких случаях умеет проявить
мужество.
Другой скорчил мину и с насмешкой добавил:
— Ты прав, Азо мастер приносить несчастья! —
Вся молодежь рассмеялась негромко.
Наконец явился Азо.
— Азо, твой приход да принесет нам счастье!
Ждали мы тебя с нетерпением. Что ты замешкался?
Если бы ты был синицей, люди проворонили бы
весну, не успели бы вспахать свои клочки земли.
— О, наши почетные старшие, простите меня, но
для урожая ранняя пахота вредна, она мало пользы
приносит: семена замерзнут,— улыбнулся Азо.—
Всему свое время.
83

— Азо, солнышко ты мое, ты вселяешь в нас
надежду. Что скажешь нам?
Азо с гордым видом отвечает старшим:
— Гацыр, да будут счастливы дни твои! Удивляюсь
я нынешним людям, если девушка говорит сватам
жениха: согласна, мы называем ее нескромной, стыдим
ее... А зачем, собственно, приходим? Не затем ли?
Словом, мы заставляем ее танцевать так же, как
Дзауаг свою дочь: руки не поднимай, ногами не
двиган, и в то же время танцуй красиво.
Все рассмеялись. Один из старших, довольный,
сказал:
— Азо, да будут долги дни твои, сумел ты
развязать тугой узел, рассеял наши сомнения, успокоил
нас...
— Пусть душа Азо станет жертвой для наших
дорогих гостей, но фынг жалуется на вас, вы и не
прикоснулись к нему!
После этих слов старшие словно ожили, младшие
тоже заметно повеселели. К тому времени подоспели
три пирога и поджаренные бараньи ребра. Когда все
это поставили перед старшими, один из младших
воскликнул:
— Айтт, Созрыко! Дело теперь за выкупом!
Выкладывай-ка свои лопуховые листья, где же «екате-
рйнки», или не принес сторублевок!
— Не пугайте меня этим, Хабаевы! Я всегда готов
на все!
Азо с улыбкой бросает:
— Рыбу водой пугаете!
Как ни старался Азо казаться радушным, лицо его
оставалось холодным, отчужденным.
Созрыко не заставил себя долго ждать, он тут же
выложил выкупные деньги, да еще несколько лишних
сторублевок подкинул, больше полагающейся
суммы,— знай, мол, наших.
Перед тем, как произнести последний тост,
хозяева хотели договориться с гостями о калыме. Но Дзлае-
вы возразили, заявив, что обо всем договорятся
полюбовно в более спокойной обстановке.
84

— Татархан, фынг обижается на нас,^ заметил
один из старших.
— Табу его неиссякаемому изобилию, Татархан,
но было бы лучше, если бы новый тост произнес ты,—
сказал и другой сосед Татархана.
— Как это так, Гацыр! Взять из твоих рук бокал
и произносить тост! Это равносильно тому, чтобы
грудью столкнуть гору Кариу.
— Ну, хорошо, если на то воля господа бога, пусть
я буду плохим пророком, но добрым вестником.
С этими словами Гацыр взял правой рукой
наполненный рог, а в левой — шашлык на вертеле, и, не
торопясь, заговорил проникновенно:
— О всевышний, табу тебе самому! Благослови то
доброе дело, ради которого мы здесь собрались. Ха-
баевы и Дзлаевы решили сегодня породниться,
побрататься. Пусть будет на то твоя воля. Пусть молодые
будут самыми счастливыми из молодоженов, а две
фамилии — лучшими родственниками. Табу и вам,
горные и плоскостные духи, счастье и благополучие
жениха и невесты мы поручаем и вам...
Младшие хором кричат:
— Оммен!
Другими словами, но тоже самое пожелал двум
фамилиям и Татархан, второй старший. Когда
очередь произносить тост дошла до Уане, старшего из
гостей, он сказал:
— Люди добрые, пусть гооподь поможет нам,
чтобы слова, сказанные нашими хозяевами, сбылись. Они
молились за счастье двух фамилий. Так пусть же они
долгие годы будут походить на дуб с глубокими
корнями. Дай бог им семеро сыновей, смелых и
отважных, как львы, и семь дочерей — красавиц. Мы с
великим удовольствием принимаем ваш бесценный
подарок.
— Айтт, младшие, держите бокалы. Подойдите
ближе, Буца и Созрыко,— сказал Татархан, а потом
еще добавил: — Плетень на двух кольях не держится,
дайте бокал и Габуеву.
Младшие, смущаясь, подошли к Татархану, взяли
бокалы и, сказав: «за благополучный исход дела», вы-
85

пили, отвернувшись в стороны. За столом стало
оживленно. Старшие преподнесли почетный бокал Азо.
— Азо, подойди к нам ближе,— говорит ему Уа-
не.— Мы приветствуем тебя и благодарим за
мужество и мудрость, которые ты всегда проявляешь!
Спасибо, что не позволил выпроводить нас с позором, без
ответа... Ты чтишь законы наших дедов и пусть бог
воздаст тебе за это. Мы же готовы принести свои
жизни в жертву тебе!
— Прошу старших простить меня! — с
достоинством отвечает Азо.— Я ничего особенного не сделал.
Хабаевы не могут нарушить законы гор!..
Старшие, почувствовав под ногами твердую почву,
начали пить и закусывать в свое удовольствие. Им
казалось, что если не достигнут своей цели, то гора
Сана свалится на их бедные головы. Теперь все
позади. И они стали произносить длинные,
восторженные тосты, вручали друг другу почетные бокалы.
Вспомнили и хозяек, хлопотавших у плиты.
Созрыко, осмелев, встал с бокалом в руках.
Заметив его, Азо обратился к старшим:
— Прошу прощения у наших почетных старших.
Дайте слово Дзлаеву, он стоит с бокалом перед
нами.— А потом, повернувшись к Созрыко, говорит
ему: — Пожалуйста, Созрыко, говори! Ты младший
гость, права у тебя большие...
Созрыко в затруднении. Он почувствовал, что
помолвка совершается без согласия девушки. И хотя
старался казаться веселым, на душе у него
неспокойно. Перед ним словно вырос дремучий лес — адаты
предков — и ему трудно обойти их. И все же как-то
хотелось поведать старшим о своих сомнениях. Не
молчать же! И испросив разрешение, он начал свою
речь:
— Пусть простят меня наши старшие за смелость
суждений. Адаты наших предков незыблемы, как
неприступная скала, дай бог, чтобы они и впредь так
держались.— Сидящие за столом притихли и стали
слушать его внимательно.— Одна эпоха приходит на
смену другой, и у каждой из них свои законы, свои
порядки. Адаты предков тверды, но и жизнь требует
86'.

своего. И мы порой невольно заходим в тупик. Жизнь
так построена, что человеку не миновать трех богом
данных испытаний: первое — когда он рождается,
второе — когда решается его судьба, когда он ищет свое
счастье — я имею в виду замужество или женитьбу, и
третье — смерть. Я подхожу к цели своего разговора.
Я начал издалека, ведь все это не так просто. Два
человека, ради которых мы сегодня собрались сюда,
родились и выросли в счастливых семьях, завидна их
доля, ничто не туманит их взор, оба прекрасны,
красоте их не нарадуются люди во всем ущелье. И вот
теперь они стоят перед выбором, настал важнейший
момент в их жизни. Это не легко, это требует
большой осторожности и мудрости. Не дай бог совершить
грех, допустить ошибку, сделать хоть один неверный
шаг, человек на всю жизнь останется несчастным. Его
судьбу можно будет сравнить тогда с костром,
разожженным из сырых поленьев: гореть они не горят, только
тлеют и густой едкий дым разъедает глаза. И человек,
ни разу не загоревшись в жизни, будет тлеть в этом
вечном исчадии, и пепел его разнесет ветер по степи.
А тот, кто сделает верный шаг, будет благословен и
счастлив навеки. Такому человеку и темная ночь
будет казаться светлой, а морозная зима — знойным
летом. Поймите меня правильно. Я желаю лишь одного,
я хочу, чтобы мы породнились с Хабаевыми в
счастливый день, чтобы эти два молодых человека любили
друг друга. Вот все, что я хотел сказать. А теперь я
еще раз прошу прощения у старших: младшие
осмеливаются преподнести вам почетные бокалы и просят
принять их. Если мы в чем и ошибаемся, простите нас
великодушно!
Старшие приняли бокалы, и Уане ответил Соз-
рыко:
— Для старших ваши почетные бокалы большая
радость, дорогие младшие.
Опять пошли тосты, один цветистее и щедрее
другого.
Ночь хоть и была длинная, но пришлось призанять
времени еще у следующего дня. Разговор зашел о
калыме. Тут Азо разошелся не на шутку. Наконец, он
87

добрался к тому, что его больше всего занимало, к
чему он стремился. Он вошел в раж, был так
красноречив, говорил так веско и убедительно, что Хабаевы
не имели возможности вставить хоть слово. Он взял
на себя миссию всей фамилии Хабаевых. Требовал,
убеждал, не жалея красок, не давая опомниться
гостям. Переговоры затягивались, но Азо был неумолим.
Дзлаевы оказались в тяжелом положении. Сваты
расхвалили богатства жениха и фамилии, показали
себя людьми с широкой натурой. Но когда Хабаевы
выставили свои требования, и заломили за девушку
такой калым, что у гостей колени стали подгибаться,
они заметались. Отступить поздно, слово—крепче
кремня, но и хозяева должны быть покладистей. Ни к
чему не приходили Хабаевы и Дзлаевы, и тогда кто-то
из молодых не выдержал:
— Дорогие Хабаевы! Разве мы против калыма?
Нет! Но нам кажется, что вы начинаете возноситься!
— Почему тебе так кажется, Созрыко? —
спрашивает Азо.
— Потому что оно так и есть,— отвечает
невозмутимый Созрыко.
Тут выступает вперед один из хабаевских молодых
людей, и возмущенно говорит:
— Скажи-ка пожалуйста, Азо, ты свою
племянницу на скот обмениваешь, или желаешь ей счастья!
— А причем тут я? — с невинным видом развел
Азо руками.
— Как это причем? Мы все видим, ты взял дело на
себя, ведь Хабаевы даже слова вставить не могут.
Мы здесь только ради Дзлаевых — неприлично гостей
покидать,— а то бы и ноги нашей не было в этом
доме. Буца давно объявил нам, что и девушка — его
сестра, и дом его, и никому здесь дела нет.
— Молодые люди, слишком много вы на себя
берете,— строго заметил Гацыр.—Для чего же еще
старшие в доме! Идите и займите мое место! Знайте же!—
сказал он, сверкая глазами.— Калым берем мы,
девушку тоже отдаем мы, старшие!
Молодежь, пристыженная, притихла, как будто в
рот воды набрала.
88

Много было споров вокруг калыма, много бурь
разгорелось, но все улеглось и было сделано так, как
того хотел хитрый, оборотистый Азо. Гостям пришлось
согласиться со всеми требованиями Хабаевых, как бы
тяжелы они не были — не возвращаться же домой с
позором.
А калым был велик и выплатить его не так-то
легко было: шесть отборных быков, десять
телят-двухлеток, десять баранов и пятнадцать овец с барашками,
да с ними еще козла и коня для дяди девушки по
материнской линии.
У Дзлаевых много родни. И они надеялись на
облегчение калыма. В день, когда Хабаевы приедут за
калымом, они решили выйти навстречу им с богато
накрытыми фынгами. По обычаю полагалось, чтобы
те, кто гонит калымный скот, оставлял^ по одной
голове тем, кто их угощает в пути.
Но вместе с Хабаевыми за калымом приехал и
Азо. И это перепутало карты Дзлаевых. Он не
оставил им даже ягненка, несмотря на то, что фынги
были один богаче другого и сопровождались самыми
почетными мужчинами из рода Дзлаевых. С шутками да
с прибаутками ненасытный Азо перешагнул
«почитаемые» им адаты предков.
Случилось так, что именно в это время из
продолжительной поездки в Россию возвращались брат Са-
фират Бибо со своим другом Ахсаром Фидаровым.
Там, вдали от родины, Бибо подружился с Ахсаром и
пообещал ему выдать за него свою любимую сестру.
Он писал об этом из России своим братьям и те
хорошо знали, что их сестра нареченная Ахсара. Каково
же было Бибо, когда он, вернувшись домой, узнал о
происшедшем! Он сгорал от стыда, не мог показаться
на людях, ломал голову и ничего путного не мог
придумать. Выхода не было. Бибо укорял братьев, те
молчали.
— Что скажете в свое оправдание, куда мне
прикажете деваться от стыда,— спрашивал Бибо,— слово
ведь я дал, а теперь выходит, что поиздевался я над
Фидаровыми? Стыд и срам, песни позора сложит обо
мне молодежь ущелья.
89

— А что ты меня упрекаешь? Мотался где-то в
России, жил, как тебе хотелось, а у нас дом, и обычаи
не нам нарушать... Пришла пора и мы отдали
сестру...— ответил ему старший брат Батрадз.
— А разве я не брат вам, не такие у меня права?
Хотя бы дождались моего возвращения. Я хорошо
знаю свою сестру. Знаю и Ахсара. Они были бы
счастливы... А вы поспешили, как будто погоня
преследовала вас...
Несчастье, как резкий порыв горного ветра,
влетело в дом Хабаевых и все перемешалось. Братья и
родственники перестали понимать друг друга, вспыхивали
ссоры, упрекам и даже оскорблениям не было конца.
Назревала буря.
Дни шли за днями, время бралр свое. Но Сафират
чахла, хотя и старалась не обнаруживать своих
переживаний. Но разве боль утаишь, разве от судьбы
скроешься.
Сафират казалось, что все это видит во сне. Дзлае-
вы шлют подарки своей невестке, всячески
задабривают ее, оказывают ей внимание, но девушка не
может до конца осознать случившееся, не в силах
вырвать Ахсара из своего сердца. Она видит, чувствует,
что все в доме готовятся к свадьбе, что ее выдают
замуж за Дзлаева, а ей кажется, что она выходит за
Ахсара. Временами, когда до ее сознания доходят
слова: свадьба, Дзлаевы..., сердце в ужасе замирает и
больно колотится в груди, и она словно в
беспамятстве шепчет: «Неужели Ахсар позволит, чтобы меня
забрали Дзлаевы? Нет, это невозможно! Я ведь
посылала за ним. Пусть пламя охватит весь мир, пусть
земля задрожит от громовых раскатов! Я люблю
Ахсара... Ахсар любит меня, и мы будем вместе!»
Дни и ночи проводила Сафират в слезах и
причитаниях. Дни и ночи... Ахсара все нет и нет...
Внезапный приезд Бибо и Ахсара чуть-чуть
поколебал планы Азо, заставил его призадуматься. Но от
него не легко отделаться, с ним не всякому справиться.
Азо обдумывал, взвешивая каждое слово, готовился
к встрече с Бибо. Сначала он всячески избегал его,
а потом осмелел и при первой же случайной встрече
90

с радостными возгласами бросился обнимать его,
приговаривая:
— О, с приездом, дорогой мой племянник!
Представляю, какой подарок привез ты своему дяде из
России! Это должно быть что-то вроде темно-серой
каракулевой папахи, тонкой черной шерсти для
бешмета или хорошего шерстяного отреза на черкеску!
Бибо спокойно рассматривал Азо, но временами
кровь бросалась в лицо и оно покрывалось бурыми
пятнами; силой сдерживает себя Бибо и, наконец,
заговорил взволнованно:
— Азо, подарков, которые ты перечислил, мало
для такого дяди. Ты заслуживаешь большего, потому
что очень ценишь и души не чаешь в своих
племянниках!
Азо знал, что Бибо зол на него, и боялся взрыва
его гнева, поэтому резко переменил тему разговора:
— Пусть будет счастлив день, в который
состоялась помолвка твоей сестры, Бибо! Да ниспошлет вам
бог добрых родственников!
— С такими приветствиями я должен обращаться
к тебе. Однако хочу спросить тебя, Азо: ты ведь
прекрасно знал, что я дал слово Ахсару Фидарову. Так
почему же не дождались моего возвращения? Может,
я сам отвел бы свою сестру к Дзлаевым! Как мне
быть теперь, что сказать Фидаровым?
— Ты прав, Бибо. Я старался оттянуть помолвку
до твоего приезда, но твои братья и родственники
поспешили, и мне не удалось уговорить их.
Бибо знал проделки дяди, его возмутило
лицемерие Азо.
— Азо, ты слишком далеко зашел, если не сказать
больше, ты торгуешь нами, как лавочник. Фидаровы
будут требовать ответа и от тебя, помни это! Куда
девалась твоя осетинская честь? Какой ты нам дядя?
Продал нашу честь за пару быков! Не забывай же,
у Фидаровых тоже есть молодежь, которая постоит
за себя, есть у них и почетные старики, знающие и
почитающие адаты предков. Что скажут о нас люди?
Одни из нас договариваются с Фидаровыми, другие —
с Дзлаевыми!
91

Азо, обиженный, покинул племянника. По дороге
он в смятении рассуждал сам с собой: «Эх,
задержался бы ты, Бибо, еще малость, я бы спокойно, без шума
выпроводил Сафират; будь они неладны и эти Дзлае-
вы, чего они так тянули со свадьбой! Говорил же я
им. Да и сейчас нечего тревогу поднимать! Пошумят
Фидаровы, а потом Дзлаевы заберут свою невестку.
Азо же в свое удовольствие будет пахать землю
отборными быками».
Осень. Лес пожелтел. Издали доносится громкий
рокот реки. На северных склонах чаще стали
собираться черные тучи. Люди заканчивают уборку
хлебов. На нихасе с каждым днем становилось больше
народу. Суды-пересуды... Говорят обо всем,— об
урожае, о новорожденных, о породнившихся фамилиях.
Но чаще всего о Дзлаевых и Фидаровых. Говорят
нерешительно, вполголоса. Что еще будет, бог знает.
Одни обвиняют Джетагаза Дзлаева. «Знал же он о
намерениях Ахсара, о слове, данном ему Бибо, и не
должен был свататься к Сафират». Другие возражают
им: «А почему бы и нет, ведь Дзлаевы тоже
уважаемая фамилия!»... Эти разговоры высекали искры
раздора между Фидаровыми и Дзлаевыми, и тлеющая
неприязнь распалялась.
В последние дни Ахсар стал неузнаваемым,
осунулся, помрачнел. Да и как ему не грустить, не
печалиться— столько разговоров вокруг! Нет-нет да кто-
нибудь как бы в шутку бросит ему: «А все же, Ахсар,
как это Дзлаевы вырвали из твоих объятий красавицу
Сафират!» Хоть не показывайся на людях. И он
сторонился их, избегал встреч и разговоров.
Оставаясь наедине, он рассуждает так: «Что же
готовит мне еще судьба? А впрочем... ничего хорошего
не жду я от нее, зла и беспощадна она бывает
подчас,— кровь приливает к лицу Ахсара, как-будто он
вот-вот бросится в рукопашную с судьбой.
Задумывается еще больше, а погом, как бы спохватившись,
начинает думать еще лихорадочнее: «Лязг оружия,
потоки крови, лужи слез — пусть все это случится! Во
92

имя любви я принесу в жертву и себя и Сафират!
Надо рвать ржавые цепи, сковавшие мою любовь!» В
голове Ахсара теснится столько мыслей, что он не
знает, на чем остановиться. Часами ходит он из угла в
угол в своей комнате. Остановится у стола и, грозя,
стучит по нему кулаком: «О, бессердечный Азо!
Трепещи!.. А, впрочем, что это может дать? Азо достиг
своего... Но жизнь — борьба, и побеждает тот, кто
сильней. Не страшно быть в плену у сильного, но быть
трусом и терпеть издевательства, насилия — позор.
Пусть волны жизни подхватят меня и унесут в даль,
пусть судьба разобьет меня об острые выступы скал.
Назад — ни шагу! Сафират, Сафират!..— и,
задумавшись, устремляет свой невидящий взгляд в окно.—
О, мужество, не покинь меня, о, судьба, не будь так
жестока! И стыд, позор... Что подскажете мне вы?
Дзлаевы заберут Сафират, они будут петь, танцевать,
веселиться, а ты, Ахсар, произноси тосты за их
здоровье и счастье. Нет, лучше смерть, чем позор!»
Мысли его прервал шум реки, он прислушался, и
словно ожил, весело воскликнул:
— Я готов принести себя в жертву тебе, бурная
река, табу твоей неукротимой силе! — опять
задумался:— «Почему она так сердито ворчит, куда так
неудержимо мчит свои волны? Скалы хотят заградить
ей путь, заставить служить себе. А она ищет
свободы, и рушит на своем пути все, пробивает даже
скалистые горы! Через преграды и трудности — к
победе! Вот что она хочет сказать, вот о чем поет! Но
куда, куда держит она путь? К морю, океану, чтобы
насладиться счастьем! Море! Море!... Сердце мое,
видишь реку, слышишь ее рокот? Приглядись к реке,
сердце! Она грудью пробивает гранитную скалу, ей
тоже не легко. Но что такое жизнь без счастья?
Ничто! Силой надо ломать кандалы, разрывать ее
ржавые цепи, как эта буйная река!»
*
Ночью небо заволокли густые тучи. У. всех было
такое ощущение, что вот-вот хлынет дождь. Но к рас-
93

свету небо очистилось и наступило ясное
безветренное утро.
Солнце поднялось высоко над горами, а Ахсара все
не покидал сон. Он бы, наверно, еще поспал, но
пришли его самые близкие друзья Темыр и Хаджиумар.
Они постучались в дверь, перебрасываясь веселыми
шутками. Ахсар проснулся внезапно. Хаджиумар с
улыбкой пожурил его:
— Долго же ты спишь, Ахсар. Можно подумать, что
ты всю ночь у Хабаевых в углу стоял, как зять!
А Темыр еще добавил:
— Бедненький, наверно, девушки донимали его,
все просили конфет, а он не знал, куда деться.
Кажется, он вернулся от тестя поздней ночью и прилег
только на рассвете.
Ахсар не отвечал на шутки друзей, был мрачно
настроен, и тогда они перешли на серьезный тон.
Темыр начал, не торопясь:
— Ахсар, мы твои верные друзья, ты это знаешь,
мы ради тебя готовы пойти на что угодно... Что нам
делать? Чем помочь тебе. Мы на все согласны...
Хочешь похитить Сафират?
— Надо подумать. Ты окунешься в гущу пламени.
И мы последуем за тобой туда же. Не думай, что мы
струсили и хотим отступить, уйти от неприятностей.
Но перед таким шагом, нужно все взвесить, что
будет дальше? Чем все это кончится. Огонь — опасная
штука, он не разбирает ни правых, ни виновных,
уничтожает все на своем пути.
Хаджиумар поддержал Темыра:
— У русских есть такая пословица: «Семь раз
отмерь, один раз отрежь». Я говорю вам об этом
потому, что надо подумать о последствиях. Мы решили
испытать совесть Дзлаевых. Это одно. Но и другое
не следует забывать: в ответ на наш вызов адаты
отзовутся громом и молнией. Старики скажут: «Как
они посмели перешагнуть через адаты?»
— Пусть адаты разразятся таким громом,
чтобы они сами рассыпались на мелкие кусочки!
Они и есть причина всех несчастий,— зло сказал
Ахсар.
94

— У ошибающегося во рту да будет кусок
шашлыка!1
— Одним словом, назад возврата нет!
— Этих слов я тебе не прощаю, Ахсар. Ты понял
нас так, будто мы отступили. Нет, мы и не думали
скрываться. Ничего страшнее смерти нет! И мы
пойдем на смерть во имя нашей дружбы.
Ахсар извинился и сказал друзьям:
— Я ненавидел и жизнь, и судьбу, но сейчас вижу:
в людях много человечности, доброты и доверия...
А такую жизнь есть за что любить и ценить. И ради
нее я с радостью войду в пылающий огонь. Пусть я
пеплом останусь на раскаленной плите жизни. Мне
нельзя отступать! Некуда! Скажи, Темыр, когда ты
последний раз видел Сафират?
— Вчера.
— Какое у нее настроение?
— А почему тебя это интересует? Она несчастна,
она вынуждена, словно лягушка, идти змее в пасть, и
если ты в силах, спаси ее!
— Темыр, прости меня, но море и женское сердце,
говорят, обманчивы,— заметил и Хаджиумар.
— Ты прав, Хаджиумар, но в данный момент
море спокойно. И буря не предвидится.
— Ладно, пусть будет то, что будет! — решил
Ахсар и друзья разошлись.
* *
л»
Ночь. В башне Хабаевых светится только одно
окно. Это окно Сафират. Девушка сидит с подругой
Аминат. В комнате светло, но им так печально, что
кажется, они сидят в темной пещере, куда никогда не
заглядывают лучи солнца. Волнение никак не
уляжется, и девушки место себе не находят. Аминат
смотрит прямо в глаза подруге и говорит ей:
— Сафират, мы готовы, но ты подумай еще раз.
— Аминат, дорогая моя подружка, думать уже
1 Осетинская поговорка.
95

не о чем, все обдумано. Если на сердце повесит
замок, разве это жизнь, это хуже темницы, хуже
смерти... Каждый будет делать с тобой все, что ему взду.
мается...
— Ты права, дорогая сестра, тяжело все это, но не
забывай, что не легко обойдется и твое бегство.
— Я предвижу все, Аминат, но мы принесем себя
в жертву во имя спасения наших сестер от рабства
адатов. Пусть мы погибнем в этой борьбе. Свобода,
правда — они даром не даются.
— О, Сафират, как прекрасно твое лицо, когда ты
произносишь эти слова! Я завидую тебе. Мне
начинает казаться, будто ты разрываешь эти тяжелые
цепи... Я готова помочь тебе, я буду делать все, что ты
скажешь! — воскликнула Аминат и лицо ее
осветилось счастьем. Во взгляде ее черных глаз — глубокий
ум. Лицо у нее слегка конопатое, нос широковат, но
доброе, ясное выражение и белозубая улыбка делают
ее очень привлекательной.
Неожиданно в комнату вошла Дзерасса,
родственница Дзлаевых, невысокая, вся какая-то круглая и
смешная. У нее беззаботный характер и веселый нрав.
Едва переступив порог, Дзерасса принужденно
расхохоталась и затараторила:
— Что сидите, как сычи, скучные? Счастливая ты,
Сафират, выходишь замуж за Джетагаза! Какой дом
тебя ждет! Будешь кататься в сыре и масле. Захочешь
тягучий дзыкка1 —сделаешь, уалибах2 с обильной
начинкой — тоже. Будешь доить десять коров! Вся стена
твоей комнаты обвешана шелковыми платьями. На
чердаке висят туго перевязанные круги сала, им не
меньше, чем по пять лет. Четыре деверя, один лучше
другого. Что тебе? Каждое утро будешь подавать им
начищенную обувь. А выгнать телят от десяти коров
на пастбище тоже немалое удовольствие. А масла
будешь сбивать ежедневно по четыре раза!..
Дзерасса глубоко вздыхает и продолжает,
обращаясь к Аминат:
1 Дзыкка — блюдо из свежего сыра, сливок и муки.
2 Уалибах — пирог со свежим сыром.
96

— Да, да, Аминат. Выпадает же некоторым такое
счастье! Вот смотри на нашу Сафират. Она будет
плавать в молочном озере и про нас забудет. К свадьбе
зарежут двух быков, а подарков столько, что не
перечесть.
Болтовня Дзерассы раздражала Сафират, но
она сдерживалась. А потом в тон ей, шутя,
заметила:
— Будь спокойна, Дзерасса, масло мы будем
сбивать вместе с тобой, и я буду класть в твое ведро со
сколотиной побольше масла.— Встретившись
взглядом с Аминат, она нехотя усмехается, а про себя
думала: «Дай бог, чтобы ты шею сломала! И чего
явилась?»
К счастью, в это время со двора крикнул какой-то
мальчик:
— Дзерасса, нана тебя зовет!
*
В доме Джетагаза Дзлаева большой праздник.
Еще с утра женщины с радостными лицами спешат
к ним с подарками и приношениями.
Залдуз, пожилая цветущая женщина, с красиво
накрученными локонами вдоль висков, встречает
гостей и принимает приношения. Предварительно
ознакомившись с ними, она показывает их женщинам,
сидящим вокруг нее. При этом старается показать их
в более выгодном свете.
— Вот эти подарки от брата матери... А эти от
шафера...
Залдуз женщина умная и благородная, много
видавшая на своем веку. Никто лучше ее не сумеет
оценить и описать приношения. Через руки Залдуз
прошло немало таких подарков. Не только в доме
Дзлаевых, но и во всем ауле она бывает
украшением свадебных пиршеств. Кроме женщин, в хадзаре
сидели и самые почетные старики. Залдуз просит их
подойти поближе и осмотреть теперь уже ее
собственные подарки:
7 Придания гвр
97

— Посмотрите, уважаемые, какие подарки
приготовили Дзлаевы для Хабаевых.
Бицко и Габыл от души поблагодарили Залдуз.
Габыл заметил:
— Залдуз, подарки твои хорошие. Ты чтишь
Хабаевых и пусть всевышний воздаст тебе за это.
— Габыл, это еще не все подарки, будут еще
шерстяные отрезы и белые шелковые платки,— с
гордостью отвечает Залдуз.
— О, если еще и отрезы и платки, то я просто
вижу сон. Клянусь богом, прожил я столько лет, а
подобного не встречал.
Габыл и Бицко были приняты радушно, и,
довольные, покинули Дзлаевых. Слегка захмелевшие, они
по дороге домой разговорились.
— Клянусь святым Хетагом, жизнь и сама себе не
отдает отчета в том, что творит,— говорит Бицко.—
Подумай, пожалуйста, Габыл, сколько добра
направил бог в дом Дзлаевых!
— Да, Бицко, все от бога.
— А что это за бог, неужели он должен печься
только о счастье Дзлаевых?
— О, Бицко, родись только счастливым, остальное
в расчет не берется. Если хорошенько подумать, то
Дзлаевы слишком осмелели. Они мои родственники,
а Фидаровы мне никто, но меня до сих пор поражает,
как это вместо Ахсара можно выбрать этого Джетага-
за. Ахсар — красавец, огонь-парень, и честен, и умен,
а Джетагаз кто? С виду, как сноп ржи. Умного слова
от него не услышишь. Делает топорище, обязательно
семь раз испортит.
— А ты не заметил, один глаз у него кривой.
— О, Бицко дорогой! Все это прикрывают
достатки. Все дело в богатстве. Видел, как ломился стол под
тушами и шерстяными отрезами? Когда человек
богат, солнышко ты мое, он перестает быть и хромым и
кривым...
Зверя лесного в поле выгоняет огонь, а самые
затаенные мысли заставляет высказать арака.
Наговорившись вдоволь, захмелевшие старики разошлись по
своим домам.
98

* *
*
Вечерело. Моросил мелкий дождь. Но лунный свег
все >юе проникал сквозь обложные серые тучи. Из
дома Ахсара Фидарова слышен приглушенный гул
голосов, но слов разобрать невозможно. Вот еще одна
небольшая группа людей скрылась за калиткой, но в
темноте трудно узнать кого-либо из них. С их
приходом разговор стал вестись громче.
— Не надо сидеть сложа руки, ждать и думать,
что случится, так тому и быть... Нужно быть смелей,
итти навстречу опасностям. Никогда не следует
откладывать намеченное дело — это к добру не
приведет. Не зря пословица гласит: «олень, назначая
сроки, остался без хвоста».
— Так, если олень, назначая сроки, без хвоста
остался, то и мы не будем откладывать решенное
дело. Настал час! Что вы скажете, братья?
— Пришло время! Мы готовы принять любой
приговор судьбы!
— Ты прав, Батрадз. Я сегодня видел Аминат, она
рассказала мне обо всем. Завтра, в субботу, ей
принесут хуын1, а послезавтра играют свадьбу. И тогда
на твоем олене не только хвоста, но и ушей не
останется. Ждать нам больше нечего.— Сказал Хаджи-
умар.— Долг платежом красен. Джетагазу надо
отплатить должок — «подарок», который он преподнес
Ахсару к его возвращению в родной аул.
— В последние дни Азо нет-нет да о чем-нибудь
заикнется,— сказал Темыр.— Клянусь породившей нас
землей, не пойму я, что он хочет. Видимо, пытается
выведать у меня что-нибудь! Шут с ним! Ладно,
оставим эти разговоры, время не ждет. Дорога каждая
минута!..
Один за другим друзья покинули дом Ахсара. В
лицо никого нельзя узнать. Промелькнули лишь их
темные силуэты. Стало моросить сильнее, почти
померк лунный свет. Как бы в ожидании неведомых
грозных событий, аул притих.
1 Хуын — приношение накануне свадьбы
99 *

Сафират мечется по комнате, разбросала вещи,
что-то ищет, не находит и нервничает. Но вот она,
как бы внезапно вспомнив что-то, быстро выходит из
комнаты, спускается на крышу старой сакли, которая,
служит двором.
В глубоком раздумьи постояла минуту-другую у
старого дымохода и вернулась к себе.
Вдруг за окном вспыхнул огонек зажженной
спички. Девушка вздрогнула, как будто ее обожгли искры
этого огонька, невольно схватилась за сердце, а
потом, опомнившись, забегала по комнате и в каком-то
отчаянии стала хватать то одну, то другую вещь. Вот
она схватила свой платок, отбросила его в сторону,
взяла платок матери, прижала его к груди, накинула
его на плечи, приговаривая плачущим голосом: «О,
дорогая, родимая мать, не проклинай меня! Пусть твой
платок заменит мне твои теплые объятия».
Дрожащая, с широко раскрытыми глазами,
Сафират стоит минуту, потом решительно подходит к
лампе и тушит свет. Оставшись в темноте, она идет к
окну, раскрывает его и... уже во дворе. Делает
несколько шагов. Поровнялась с хадзаром. Слух
улавливает веселые голоса. Она встрепенулась, и отрезвела
вмиг, как-будто внезапным толчком прервали ее
тревожный сон. Сафират ясно различала голоса Буца и
Азо. Задрожала с ног до головы: «Во сне или наяву
я решаюсь на этот шаг? Что я делаю? Я лишилась
сил, разума. Мои братья, мои родственники ждут
гостей от Дзлаевых. А что я им готовлю? Вместо
радости — тревогу, вражду...»
Сафират постояла, задумавшись. «Как ни
стараюсь, а не в силах оторвать хоть на миг солнышка
моего ясного от своего сердца».
Вдруг ее взгляд приковывается к чему-то темному,
надвигавшемуся на нее. Она стоит, как вкопанная,
невольным движением протирает глаза, поправляет
волосы на голове. Сафират чувствует, как по мере
приближения тени, к ней возвращаются силы.
Расправив плечи, гордо вскинув голову, она говорит себе:
«Ничего я не боюсь, я готова идти навстречу любым
испытаниям, даже смерти, но не быть тому, что хочешь
100

ты, брат мой Буца! Я не позволю, чтобы мною
торговали, как, скотом!»
Но вот ей слышатся выстрелы, перед глазами
возникают картины кровной мести, трупы невинных
людей, братья, истекающие кровью... Все это свыше сил
молодой, неискушенной Сафират. Ее покидают силы,
мутнеет разум. В изнеможении она прислоняется к
скале. Мысли, одна тяжелей другой, одолевают ее: «Что
я делаю, на что обрекаю и себя и три фамилии?
Какую бурю посею я?! Что делать? Но нет, нет! Я не
теряю рассудка!» Она в самом деле отрезвела,
решительным движением повернулась и... лицом к лицу
столкнулась с высоким стройным юношей. Его тонкое
красивое лицо дышало отвагой и мужеством. На нем
была темно-серая каракулевая шапка, поверх
черкески накинута бурка. Тихо, слегка дрожащим
голосом он сказал:
— Пусть встреча наша принесет нам счастье,
чтобы мы никогда не испытали злого чувства раскаяния,
Сафират!
Блеснула молния. Дождь льет все сильней, не
переставая. Сафират молчит. Ей кажется, что все это
она видит во сне или же померещилось ей. Безмолвно
следует она за юношей.
На берегу реки, под ветвистой алычой, наготове
ждут друзья. Один из них держит коней, другой в
некотором отдалении поджидает товарища. До слуха
Сафират стали доходить фырканье и топанье конских
копыт, звон стальных удил. Хаджиумар, радостно
улыбаясь, подходит к Сафират, берет ее за руку.
Потом привычным жестом легко сбрасывает бурку с
плеч, надевает ее на девушку и помогает ей
взобраться на коня. Вмиг все вскакивают в седла. Темыр
звонко произносит:
— О, Уастырджи, направь нас на верный путь!..
Хабаевы вместе со всем селом устроили погоню,
обыскали каждый бугорок, каждую ямку, осмотрели
101

все углы и закоулки в лесу и на скалах, но беглецов
и след простыл. Утром обнаружили следы конских
копыт возле реки, но и они растаяли в траве.
Дзлаевы были потрясены, словно на них
опрокинулось небо или обвалились горы. И они день и ночь
рыскали по всему ущелью. Как в землю канули
беглецы! Одни строили догадки, что Сафират увезли на
плоскость, другие — в горы.
Велись и такие разговоры среди наиболее ретивых
Дзлаевых:
— Видим самого медведя, а ищем его следы.
Пойдемте к Фидаровым, уведем всех их женщин и
мужчин. Они спрятали девушку у родственников матери
или же у себя дома.
Азо действовал наверняка, активно, напористо,
подливая масла в огонь, кричал со всех сил, чтобы
раззодорить Дзлаевых:
— Сафират, где ты? Это я, Азо!..
Сафират не откликалась, но это не охлаждало пыл
Азо. Все смешалось — не разобрать, кто что делает,
кто на кого нападает, кто кого сдерживает.— Дальше
криков и угроз никто не шел, но в ауле было
неспокойно, все ждали кровавых событий.
На нихасе с утра судачат старики. Хасако,
ковырнув негнущимся ногтем обгорелую трубку,
говорит:
— Господь нас проклял, Астемыр. Нет уже ни
стыда у людей, ни порядков. Как это так? Взять и
похитить просватанную девушку! Где это видано? Это все
равно, что из дома вынести надочажную цепь.
Несмываемый позор!
— Эх, Хасако, к сожалению, ты прав! Кто знает,
что нам предстоит увидеть еще завтра.
— Ничего хорошего, Астемыр! Видишь, на что
решился Ахсар? Ведь он всю жизнь на Дзлаевых
батрачил. Вырос на их хлебных корках и сыворотке. Пятки
свои разбил, бегая за их отарами.
Астемыр задумался, что-то вспоминая, а потом
ответил соседу:
— О, дай тебе бог здоровья, Хасако! Напомнил ты
мне Ахсара. Он хоть и не богат, но не уступает Дже-
102

тагазу. Помнишь, Хасако, когда у Дзлаевых отары
угнали? Джетагаз был вооружен с ног до головы, а
струсил. Ахсар один ушел в погоню, убил двух
похитителей и пригнал отары. Так-то! Да и неласково с
ним обходились Дзлаевы-то. Вот он и запомнил зло.
Бывало, они все крутили и тянули с оплатой, а он горб
на них ломал. Ахсар что им сказал? Ничего
особенного: «Вам очень много нужно, вы ненасытны, вот и
оставьте все себе, ешьте на здоровье! Я не пропаду».
Хоть Дзлаевы и пылали от злости, а что они могут
сделать, богатство им не прибавит мужества. А его
у них не бывало и не будет, Хасако!
— Ты не прав, Астемыр. Что же получится? Если
я не рассчитался с тобой, то ты должен мою невесту
похищать? Растоптать законы, оставленные нам
предками? Я вижу, и ты, Астемыр, стоишь за тех...
— Хасако, дорогой, послушай меня немного. Как
же я не прав?.. А как можно так: заставить бедного
человека работать на себя, безвозмездно... Абреки
угоняют скот и он вместо хозяина пускается в погоню,
идет, можно сказать на смерть, становится кровником
двух фамилий, возвращает им скот, а они берут
палку и прогоняют его со двора. Э-э, Хасако, не за скот
воевал Ахсар, а за свою честь. А потом, дай бог тебе
здоровья, Хасако, я уверен, что Ахсар решился на
похищение только с согласия самой Сафират. Говорят,
что у него была договоренность с Бибо, с братом
девушки. Одним словом, у них состоялась помолвка. Об
этом знали и Дзлаевы и другие братья девушки.
Выходит, Ахсар забрал свою невесту. И ничего тут
постыдного и необычного нет!
— Астемыр, если бы ты был судьей Фидаровых,
легко обвинил бы Дзлаевых в страшных грехах. Такие
вот, как ты, подстрекают молодежь нарушать адаты,
и люди проливают кровь друг друга. Над Дзлаевыми
солнце закатилось, а ты еще выгораживаешь Ахсара,
пушинке не даешь на него упасть.
— А чего ты, Хасако, так горячишься? Я говорю
то, что слышал в народе, так говорят.— Обиделся
Астемыр.— Ни твои, ни мои слова не изменят ничего.
Без нас рассудили...
103

— Пусть так, Астемыр, но не тебе решать такие
вопросы. Сложно это... Ты знаешь, я был старшиной
двенадцати аулов и разрешал самые сложные дела,
ссоры там... примирял даже кровников. Без моего
ведома и птица не смела пролететь в ущелье. Так с кем
ты так говоришь? — рассердился Хасако.
— Э, Хасако, когда-то, говорят, река Ардон
галушки несла, а теперь там и гальки не найдешь. Боюсь,
как бы твои речи не повредили тебе же... Ты и
раньше никогда не отличался особым благородствем, и
было бы лучше, если бы помнил, что ты уже не
старшина...
Рассерженный Хасако поплелся домой. Астемыр с
хитроватой ухмылкой глядел ему вслед.
*
Тревога в ауле росла. И люди старались примирить
враждующие фамилии. Дзлаевы не хотели и думать
об этом, грозя смертью всем обидчикам. Фидаровы
вместе с родственниками и друзьями стояли наготове
и день от дня ждали несчастья. И оно пришло.
Ничего не подозревавший родственник Ахсара по матери
Саулохов неожиданно лицом к лицу столкнулся с
погоней Дзлаевых. Обозленные, изрядно выпившие
Дзлаевы даже и спрашивать не стали, кто он, откуда
и куда идет. Раздался выстрел, потом другой...
Закипел настоящий бой. В суматохе тяжело ранили Дже-
тагаза. Стрельба все усиливалась. И трудно было
разобрать, кто в кого стрелял. Было темно, да страсти
так разыгрались, что участники погони перестали
узнавать и понимать друг друга. По тревоге к месту
стычки прискакали односельчане и только тогда
пальба затихла. Тишину взрывал громкий плач женщины:
был убит Саулохов, тяжело ранили Джетагаза,
неизвестно чьей пулей, но наповал был сражен и Азо.
Дзлаевы присмирели после этого. Казалось, что
пламя огня стало заметно ослабевать. Но поиски
девушки продолжались, хотя никто не мог напасть на
след беглецов.
104

* *
*
Небо нахмурилось и было неподвижно. Ночь
близилась к концу, но все вокруг было еще под властью
темноты. Меж облаков с трудом пробиваются
кроваво-красные полосы утренней зари. Постепенно
расползается гулкая предрассветная тишина. Перебивая друг
друга, прокричали петухи. Им вторит неистовый лай
собак. Большая медведица выглянула из-под рваных
облаков, и покоившиеся в объятиях гор пушистые
облака зашевелились, точно почувствовали приближение
дня и приготовились к дальнему путешествию. Из-за
села донесся топот конских копыт, в воздухе снова
повис заливистый лай собак, тревожный крик птиц.
Куда это в такой неурочный час торопятся
незнакомые всадники? Что их гонит в тревожный путь:
радость или горе?
Свернув за угол, всадники резко остановили коней.
Кто-то из них концом плетки постучал в ворота. На
стук отозвался голос:
— Кто там?
— Можешь ты принять гостей?
— Гость — божий гость, добро пожаловать!
Хозяин дома широко распахнул ворота. Это был
Магомет Тохов. Всадников было много, но во двор
заехали только двое. Другие же замешкались
нарочно, стараясь не обнаружить себя. Правда, это им
легко удавалось: было еще темно, а лица их закутаны
в башлыки. Когда во дворе раздались голоса, братья
Магомета в одно мгновение очутились тут же.
Женщины быстро прибрали комнаты и вышли навстречу
гостям. Ахсар объяснил хозяевам, в чем дело.
Магомет осторожно взял Сафират за руку и сказал:
— С этого дня ты для меня будешь дочерью, а для
моих братьев — сестрой.
Девушки и женщины окружили Сафират и,
ласково обнимая, провели ее в одну из комнат. Пробыв еще
немного с друзьями, Хаджиумар стал собираться в
обратный путь, хотя хозяева не отпускали его.
— Мне здесь оставаться нельзя,— вскочив на ко-
105

ня, сказал Хаджиумар, и вздохнул, будто хотел
сказать: «слава тебе господи, хорошо, что Сафират
благополучно добралась до места».
* *
Сафират молча, с поникшей головой, сидела среди
женщин. Они старались развлечь и приласкать ее, но
она была грустна и задумчива. Выражение испуга
еще не сошло с ее красивого, нежного лица. Мрачные
мысли кружились в голове девушки. Перед глазами
проходили картины недавнего тяжелого путешествия.
А потом мысли перенесли ее в родной аул. Она видит,
как люди с озабоченными, тревожными лицами
бегают по узким кривым улицам... Вот и родной дом. У
ворот — толпа, незнакомые люди. Брат Буца, его
суровое лицо, угрозы... Сафират вздрагивает и
непрошенные слезы катятся по ее бледным щекам. Сериф-
фа, дочь Магомета, успокаивает гостью:
— Не расстраивайся. Оглянись-ка вокруг себя,
шесть твоих братьев гранитной стеной стоят вокруг
тебя. Для всего села ты теперь и сестра, и желанная
гостья. Ничего не бойся!
Время шло своим чередом. Где только ни искали
Дзлаевы и Хабаевы Сафират, их старания ни к чему
не приводили.
Буца потерял покой, рыскал по аулам, не
ночевал дома, исхудал, весь почернел от злости, стал
вспыльчив и зол. Но и его постигала одна неудача
за другой. И тогда он пустился на хитрость. «Как бы
не бились и мы, и Дзлаевы, без помощи Фидаровых
нам не обойтись,— думал он.— Нам не развязать этот
узел.— И решил: — Будь, что будет. Попытаю еще
свое счастье... У Фидаровых есть клятвенный брат —
Ельмурза...»
Ельмурза Дзодзиков убил в стычке некоего Коче-
нова и бежал к отцу Ахсара, Лади. Кровник бросился
в объятия матери Ахсара и, прильнув к ее груди,
воскликнул:
— Я убил человека из фамилии Коченовых. Спаси
меня... Моя судьба в твоих руках...
106

Ельмурза с тех пор стал родным человеком не
только в доме Ахсара, но и во всем селе. Его
защищали от кровников, они же добились и примирения их,
выполнив все обряды.
И вот Буца решил сблизиться с Ельмурза, чтобы
с его помощью осуществить свои коварные замыслы,
отомстить за свой позор обидчику.
Как-то при встрече он говорит Ельмурза:
— Бог всему судья, Ельмурза. Наверно, таково
было счастье Ахсара и Сафират. Что теперь из того,
что наши фамилии перебьют друг друга? Зачем
крови литься! Пусть живут в мире и дружбе. Но обычай
требует, чтобы мы спросили свою сестру, как она
думает жить дальше. Я буду ждать твоего ответа,
Ельмурза. Кроме тебя я никому не доверяю.
— Буца, благодарю тебя за оказанную честь. И
думаю, что ты не ошибся, обратившись ко мне. Фида-
ровы доверяют мне больше, чем кому-либо.
— Ельмурза, я жду тебя. Вот — рука друга.
С того самого дня Ельмурза стал самым дорогим,
желанным гостем Дзлаевых и Хабаевых. Льстивые
речи Буца опьянили его. Чего только он не сулил ему:
и чистокровного скакуна, и денег, обещал даже
сосватать ему свою племянницу Мадину. Легковерный
Ельмурза старался изо всех сил. Ни днем, ни ночью не
покидал он теперь Фидаровых. А они, считая его
своим братом, близким человеком, ничего не скрывали
от него. Выпытал он и то, что Сафират прячется в
селе Хурикау.
Прошло пять месяцев с тех пор, как Сафират и
Ахсар живут в Хурикауе. Возможно, она ждет
ребенка. Не будут же Дзлаевы вводить в дом беременную
невестку?
Не сегодня, так завтра делу надо положить конец.
Ельмурза одолевают противоречивые мысли: с
одной стороны, полное доверие Фидаровых и его
собственное человеческое достоинство, а с
другой—просьба, настояния, уговоры Буца. Фидаровым он
представил Буца чуть ли не ангелом, но сам ему не очень
доверял. Но обещанные Буца скакун, деньги и
красавица'Мадина не выходили из головы, заставляли за-
107

думываться. Мысли путались, и порой ему казалось,
что он летит с вершины высокой скалы в глубокую
пропасть и ему не за что ухватиться, повисает в
воздухе. Не знает Ельмурза, что предпринять, не
находит в себе мужества сделать смелый честный шаг, но
и деваться некуда, дал слово — будь достоин его.
Надо повидаться с Сафират, а гам видно будет...,—
наконец решает Ельмурза.
От противоречивых мыслей на сердце у него то
радостно, то грустно.
* *
По улицам Хурикау едет всадник. Когда он
миновал стариков сидевших на нихасе, те заметили:
— Видно, гость! Уж очень подтянут он и
держится как-то скованно...
Доехав до крайней поперечной улицы, гость
придержал коня. На углу, у ворот, сидело несколько
мужчин. Всадник останавливается на почтительном
расстоянии от них, приветствует их и спрашивает:
— Извините, добрые люди, Магомет не здесь
живет?
Один из мужчин встает, делает несколько шагов
навстречу и, ответив на приветствие гостя, говорит:
— Проходите в дом! Магомета тоже найдем! — А
сам берет коня под уздцы, и Ельмурза спешивается.
Вошли в дом. Присели. Поговорили о том, о сем.
Магомет не спешит узнать: кто его гость. А гость ждет
вопроса хозяина. Вынесли угощение. Пироги с
начинкой, графин с аракой. Выпив по рогу араки, и гость
и хозяин почувствовали себя свободней. Первым
заговорил Ельмурза:
— Дорогой хозяин, есть такая пословица: «Как бы
змея не извивалась, она все же выпрямляется, влезая
в свою нору». И мы как бы не тянули, а узнать друг
друга нам все же придется. Я посланец Фидаровых.
Имя мое Ельмурза. Они поручили мне повидаться с
Ахсаром и Сафират и узнать, как они живут и что
намерены делать дальше.
— Да благословит тебе господь! Если ты Ельмур*
108

за, то ты любимый брат Фидаровых. А Магомет—это я.
Ахсар и Сафират гостят не у меня. Я слышал, что
они находятся у кого-то здесь, в Хурикау, и мы их
найдем, ты увидишься с ними...
Магомет стал расспрашивать гостя о том, что
произошло у них после бегства Ахсара и Сафират, что
слышно сейчас. Ельмурза рассказал обо всем, что
знал и слышал, ничего не утаив.
Магомет печально произнес:
— Нехорошо, что так получилось, Ельмурза, но то,
что прошло — не вернешь. Ну, и какое у Дзлаевых
настроение, что сами Хабаевы? Ты все же ближе к ним
стоишь.
— Что сказать тебе, Магомет! Трудно
разобраться во всем этом. Были убиты невинные люди... Надо
признаться, люди В!инят, главным образом, нас,
Фидаровых.
— Ельмурза, люди правы, ведь вы же увезли
чужую невесту. Хорошо, если бы дело было только в
этом, но у Ахсара убит дядя по матери, у Буца—тоже.
А у Дзлаевых? Мало того, что похитили их
просватанную невесту, еще и Джетагазу перебили ногу. Трудно
теперь распутать этот клубок...
— Да, это так, Магомет, люди ломают головы над
этим, и ни к чему не могут прийти.
— Не прими в обиду мой вопрос, Ельмурза, но
мне бы хотелось знать, с каким поручением послали
тебя.
— Цель моего приезда заключается вот в чем:
Буца желает увидеть моего брата и свою сестру. Он
хочет знать: все это произошло с ее согласия или она
была похищена. И выяснить это должен я. Дзлаевы
требуют ответа у Буца. Кроме того, и людям надо,
наконец, разъяснить, в чем дело.
— Все это верно, Ельмурза, но, говорят, Сафират
ждет ребенка...
— Да будет счастлив их будущий младенец!
— Повторяю еще раз, Ельмурза, вот эти пятеро
молодцов, что стоят возле нас, мои младшие братья.
Они найдут Ахсара. Ахсар ваш брат, для меня же
и для всего нашего села—он дорогой, желанный гость.
109

А честь гостя для нас также дорога, как честь родного
брата. Не раз искали Ахсара и Сафират, но не нашли,
и не могли найти. Дорогой мой Ельмурза, ты
вскормлен грудью матери Ахсара, и это дает тебе больше
прав. Но ты и должен помнить об этом. Извини за
откровенность.
Магомет встал и вышел из хадзара. Между гостем
и младшими братьями завязался оживленный
разговор. Братья больше интересовались Буца.
— Говорят, Буца жесток и успокоить его будет
не легко, Ельмурза.
— Мало ли что может сказать человек в минуты
гнева. Не так страшен черт, как его малюют!
— Так-то оно так, Ельмурза. Но иногда гром
бывает не силен, а удар — страшен.
— Не спорю с вами, время покажет свое.
Повидаться бы мне пока с братом, а там уж будет
виднее,— намекает опять Ельмурза.
— Сегодня это уже невозможно, а завтра мы вам
устроим встречу с вашим дорогим братом.
* *
*
Ночь вступила в свои права. Вокруг все стихло.
Неспокойно только в доме Тоховых. Гостя уложили
спать. А в соседней комнате тихо разговаривали
Магомет и Ахсар. Тут же сидит и Сафират.
— Ахсар, меня возмутили твои братья тем, что
рассказали Ельмурза о месте вашего пребывания.
Когда он сказал, что приходится тебе мо.лочным
братом, я успокоился. Но... будь осторожен. Кто такой
Ельмурза и доверяешь ли ты ему?
— Магомет, Ельмурза совершенно безопасен. Я
ему доверяю больше, чем родным братьям.
— В таком случае я молчу, Ахсар. Он нам друг
и брат, но все же я прошу тебя: не доверяйся до
конца. Соблюдай осторожность. Не забывай о своем
положении. Береженного бог бережет, говорят. А пока
спокойной ночи. Пусть утренние лучи солнца принесут
вам счастье.
ПО

Не зря говорят —время — великий лекарь. Ахсар
и Сафират привыкли к своему положению беглецов.
Им даже стало казаться, что ничего особенного не
произошло. Но неожиданный приезд Ельмурза
заронил в их сердца семена беспокойства и тревоги. И
сейчас прошлое предстало пред ними кошмарным
сновидением.
— Сафират, может ты жалеешь о случившемся?
— Нет, Ахсар, нет! Об этом нечего и говорить.
Но я хочу задать тебе тот же вопрос. Говори все
прямо.
— О, моя дорогая Сафират, я скажу тебе все.
Слово огонь рта не обжигает,— гласит поговорка. Но мы
с тобой пытаемся пересечь бурлящий океан, плывем
против течения. Сейчас мы в самой середине океана
и нам надо решить: продолжить путь или покориться.
— Как, Ахсар? Вернуться назад? Пусть лучше
небо упадет на нас, горы превратятся в пепел,
загорятся пламенем реки. Возврата к прежнему нет!
Сафират нежно заглянула в глаза Ахсару и с
мягкой улыбкой произнесла:
— Лев никогда не отступает.
— Будем бороться за наше счастье, за честь!
Лучше смерть, чем позорная жизнь! — как бы рассуждая
сам собой, с чувством произнес Ахсар.
Они провели бессонную ночь, без конца
объяснялись друг другу в своих чувствах, повторяя, как
клятву, одно и то же слово: любовь. Лицо Ахсара
светилось радостью, когда он слушал нежный голос своей
возлюбленной. В порыве нежности он привлек ее в
свои объятия.
— О, крепость ты моя неприступная! Башня чести
и скромности! О, слеза ты чистая дней черных моих!
Слова твои зажгли пламя в сердце моем. Что такое
смерть? Ничто! Кто посмеет разлучить нас? Никто! —
все сильнее прижимаясь к нему, шептала Сафират.
— О, жизнь, судьба наша, выносите свой приговор,
мы все равно добьемся своего счастья! — в отвег
говорит Ахсар. Задумавшись, он через минуту
продолжает: — сердце, сердцу, какое ты сильное и смелое!
Никому не одолеть тебя! Даже смерть отступает перед
111

тобой, перед твоей негасимой любовью..» Даже море
не в силах потушить твое пламя...
Раннее утро. Первые лучи солнца коснулись седо-
главых вершин гор. Ельмурза не может оторвать от
них взгляда. «О, Уастырджи, пусть дело, ради
которого я явился сюда, завершится так же красиво, как
этот ясный день»,— с надеждой произносит он.
Ахсар и Сафират жили в доме Магомета, но
сделали вид, будто пришли издалека. Открылись ворота и
они вошли во двор. Увидев друг друга, Ельмурза и
Ахсар разом побледнели. Глядя на них, Сафират
залилась горькими слезами и скрылась в комнате.
Магомет воскликнул:
— Что с тобой, дорогой гость? Почему ты
побледнел? Неужели встреча с братом так опечалила
тебя?
Ахсар горячо обнял Ельмурза. Расстроенный от
встречи, он сказал:
— Ельмурза, потомки, наверно проклянут мое
имя...
— Не горюй, Ахсар... Ничего не поделаешь, от
судьбы никуда не уйдешь!—успокаивал его Ельмурза.
Тут Магомет не выдержал:
— Пройдите в комнату. Человек должен быть
готов к любым невзгодам. Ваша счастливая встреча не
должна омрачаться горестными воспоминаниями.
Магомет сам первым переступил порог, вслед за
ним прошли Ахсар с Ельмурза. Сафират все плакала.
Она не могла расстаться со своими печальными
переживаниями. Магомет ласково говорит ей:
— Сафират! Сестра дорогая, не убивайся же... Ты
ни в чем не виновата. Все нам предписано судьбой.
Мы бессильны...
Наступила напряженная тишина. Никто не
решался заговорить первым. Молчание прервал Ахсар:
— Как беспощадна жизнь!.. Царство небесное
дяде моему Саулохову и дяде Сафират Азо...
112

Все печально вздохнули и опять надолго
замолчали. Спустя некоторое время Ахсар спросил:
— Как же наши?.. Не тревожат их Дзлаевы?.. Что
слышно в ауле?
Ельмурза заговорил легко и свободно, речь его
лилась, как освобожденный от запруды ручей.
— У Джетагаза тоже положение не завидное. Сау-
лохов убит, а у него раздроблено бедро.
Сафират опять залилась слезами. Ахсар понимал
ее и боясь еще больше расстроить ее, перевел разговор
на другое:
— А как к нам относятся в ауле? Что думают
люди?
— Скажу тебе, Ахсар, все, ничего не скрою!
Некоторые выступают против вас, а иные поддерживают
тебя... Есть, конечно, и злоумышленники. Без них
никогда не обходится...— угрюмо добавил Ельмурза.
— Все это хорошо, но что поделывает Буца? Все
сердится? — горько пошутил Ахсар.
— Буца был оглушен, когда узнал о вашем
бегстве, метался, как раненый зверь, но сейчас вроде
притих. Почему-то привязался ко мне, следует за мной,
как тень.
— А что он хочег от тебя, Ельмурза?
— Он хочет с глазу на глаз поговорить с тобой и
со своей сестрой.
— Не пойму, Ельмурза, чего он добивается?
— Об этом спросишь его самого. Может он
рассчитывать на встречу с вами?
— Почему же нет? Он не удав, не проглотит нас.
Что ты скажешь, Сафират?
— Я не знаю... только... брат мой очень упрям,
как бы не натворил бед... несчастья...
Было далеко за полночь, когда Ахсар и
Ельмурза пожелали друг другу спокойной ночи.
А наутро Магомет Тохов проводил своего гостя с
большими почестями. Он выслушал его внимательно,
посоветовался с Ахсаром и они дали свое согласие
на встречу Буца с сестрой. Ельмурза покинул дом
гостеприимного хозяина с чувством благодарности и
исполненного долга.
Я Предания гор
из

Уже в пути, проезжая мимо святого куста Хетага»
Ельмурза облегченно вздохнул и произнес вслух:
— Табу тебе, святой Хетаг, я должен принести
тебе в жертву барана! Просьбу Буца мне удалось
выполнить. Он может всгретиться со своим зятем и
сестрой, а что дальше будет, меня не касается.
Задумавшись, он продолжал рассуждать про себя:
«Нет тебе доверия, Буца, ты способен нарушить
любую клятву. Но если ты лиса, то я твой хвост. Не
услышишь ты от меня ни одного слова, пока не
вручишь мне в руки хотя бы часть того, что обещал».
Ельмурза так углубился в свои мысли, что.не
заметил, как доехал до пастушьего оврага. Неистовый лай
собак заставил его вздрогнуть и он придержал коня.
Пастух Айтег стоял в стороне от дороги возле отары
овец и весело приветствовал его:
— Доброго пути тебе, Ельмурза! Никак с равнины
возвращаешься? Милости прошу в шалаш. Раздели с
нами наш скромный ужин.
— Благодарю, Айтег! К сожалению, у меня нет
такой возможности, спешу. Дай бог тебе побольше овец
и изобилия в доме.
— Как на плоскости урожай хлебов, кукурузы?—
не унимался Айтег.
— Обещает быть богатым, слава создателю,—
отвечал Ельмурза, не спешиваясь.
— Если на плоскости будет добрый урожай, и мы
не умрем с голоду,— заметил Айтег и снова за свое:—
Мне бы очень хотелось, Ельмурза, чтобы ты отведал
нашего ужина... Но если торопишься, счасгливого тебе
пути.
Ельмурза гикнул на коня и вскоре был в ауле.
Буца не находил себе места, поджидая Ельмурза.
Каждую минуту справлялся о нем. Наконец, кто-то
прибежал к нему с радостной вестью:
— Эй. Буца, посыльный твой, Ельмурза, вернулся!
Буца побледнел от волнения, не смог даже
поблагодарить за хорошую весть. Но туг же пришел в
себя, смутился, извинился перед гостем. Проводив его,
он сел на стул и задумался: «с какой же вестью
вернулся Ельмурза? Когда же он будет?..» Не дождав-
114

шись его, Буца вскочил, взял винтовку, надел
патронташ и вышел наружу.
Ельмурза тоже не терпелось повидаться с Буца!
Еще бы немного и он сам направился бы к нему. Но
раздумал: «Нет, так не годится. Я не должен
унижаться перед этим заносчивым Буца. Надо
подождать, пусть он сам побегает за мной. Так-то оно
будет лучше»,— решил он.
Ельмурза, довольный принятым решением,
потянулся, зажмурил глаза и тут же открыл их. Скрипнула
калитка, раздался чей-то вкрадчивый голос:
— Добрый вечер, Госама!
— Да благославит тебя господь, Буца, заходи в
дом!
— Как живете, Госама?
— Спасибо, живем с божьей помощью.
— Ельмурза дома?
Узнав голос Буца, Ельмурза крикнул в окно:
— Прошу в дом! —раскрыл дверь хадзара и
пригласил:— Заходи, заходи, Буца!
— С благополучным возвращением, Ельмурза!
Как ни старался Буца казаться веселым, но на
лице его отразилось беспокойство, одолевавшее его все
эти дни. Как встретились они у порога, так и остались
стоять, расспрашивая друг друга.
— Я очень беспокоился за тебя! Что ни
случается...
— Еще бы, в такое дело ты меня вовлек.
— Шутки шутками, Ельмурза, но священник,
наверно, с большим терпением ждал наступления пасхи,
чем я твоего возвращения, — сказал Буца с
неприятной, деланной улыбкой.—Расскажи, как ты ездил?
Как прошло твое путешествие в этот Хурикау!
— Поверь, Буца, мое путешествие было не из
легких. Меня можно сравнить с охотником, который
преследует смертельно раненного зверя, следует за ним
по пятам, и каждую минугу рискует оказаться в
пропасти.
— Ну, ну...— буркнул Буца.
— Слушай... Приехал я в Хурикау. Есть у меня
там знакомые, есть и родственники, но всюду вместо
115

гостеприимных дверей встречал каменные стены.
Наконец, мне с трудом удалось добраться до дома
Магомета Тохова. Познакомились. Разговорились. Но
встретиться с Ахсаром и Сафират мне разрещили
лишь после того, как тщательнейшим образом, что
называется, просеяли меня через мельчайшее сито. И
после этого пришлось мне еще преодолеть массу
препятствий.
Буца, как ошалелый, подскочил на месте и
воскликнул:
— И ты видел своими глазами Ахсара и...
Сафират?!
— Оглох ты или рассудка лишился, что ли? Не
чужими же глазами я на них смотрел! Я ему
рассказываю о своих злоключениях, а он думает о чем-то
другом.
— Ну, ну, не обижайся, Ельмурза, как они...
— Вид у них измученный.
— А про меня не спрашивали?
— Как же, спрашивали! Первый же вопрос был
о тебе. Сафират, правда, больше интересовалась
матерью... Оставим пока эти разговоры. Дай мне
рассказать о том, что ты просил и чего я добился в Хурикау.
И зять твой и сестра хотят встретиться с тобой.
Дорога для тебя открыта... Что еще от меня требуется?
— Спасибо тебе, Ельмурза, спасибо за дружбу.
Пока я жив, буду считать себя твоим
должником.
Буца вытаскивает из кармана кошелек,
протягивает Ельмурза сто рублей, и небрежно замечает:
— Это пустяки, в долгу не останусь, я помню
добро и, верь мне, сумею ответить на него.добром же.
Ельмурза делает вид, что не хочет брать денег, но
Буца бросает их на стол и говорит:
— Ельмурза, ты обижаешь меня, я же сказал
тебе, в долгу не останется Буца Хабаев!
Буца и Ельмурза пожелали друг другу доброй
ночи. Возвращаясь домой, Буца дал волю своим
настоящим мыслям, которых кроме себя никому не доверял:
«Радуйся пока, Ельмурза, ста рублям. Ты
расплатишься за них кровью Ахсара, своего молочного бра-

та. А пока утешайся надеждой, что будешь гарцевать
на моем скакуне, а моя племянница — красавица Ма-
дина будет ласкать тебя...»
За ужином мать спросила Ельмурза:
— Скажи пожалуйста, о чем вы говорили с этим
кровожадным Буца?
— Нана, я скажу тебе все, о чем говорили... Он
пристал ко мне, ходил по моим пятам, все просил
устроить ему встречу с Ахсаром и Сафират.
— Глупенький ты, сын мой! Чего ты добьешься
этим, что ты сделаешь там, где бессилен целый аул?
— А вот добился же: я пробил дорогу там, где
были бессильны все.
— Каким же образом, сын мой?
— Буца просил меня узнать, где находится мой
брат и его сестра. Фидаровы, говорит, любят тебя и
доверят свою тайну. И я узнал, что они живут в Ху-
рикау, в доме Магомета Тохова...
— О, сын мой, мороз по коже пробегает от твоих
слов! Нехорошо, что ты вмешался в это дело, дитя мое.
Люди избегают Буца за версту, называют его алар-
ды1.
— А что он может сделать? Пусть все несчастья
останутся при нем... А впрочем, ты права, мать, с
ним надо быть осторожнее. Пусть поразит его небо за
то, что так всполошил весь аул.
...Вернувшись домой, Буца со злостью отбросил в
сторону патронташ, повесил ружье и присел к столу.
Мать тихо подошла и сообщила ему:
— Дзлаевы спрашивали тебя, просили передать,
что ты им нужен срочно.
Буца молчит, как будто и не слышал слов матери,
а потом с каким-то злорадством сказал:
— Да, могу обрадовать тебя, кто-то видел твою
изнеженную дочь.
Мать вздрогнула:
— О ком ты говоришь?
— О той, что ославила нас на все ущелье... Если
не помнишь дочь... то видели Сафират и этого недо-
1 Аларды — святой,посылающий черную оспу.
117

стойнейшего раба, с которым она бежала. Могу
сообщить тебе еще одну радостную новость: скоро ты
станешь счастливейшей бабушкой! Будет у нас именитый
племянник!.. Ну, как? Хорошие вести я принес тебе,
нана! На твоем месте я бы приподнес бокал...
Мать залилась горькими слезами и долгое время
не могла вымолвить ни слова. Сердце Буца
смягчилось, он сказал ей:
— Она просит тебя приехать к ней.
— О, проклятье! Лучше бы я родила змею... и
пусть бы она проглотила меня!
— Брось свои проклятия, нана, они не помогут...
Но нам надо встретиться с этой несчастной...
Послушать, что она скажет. Должны же мы дать какой-то
ответ Дзлаевым. Джетагаз требует свою невесту, что
бы с ней не случилось.
— Я уже не энаю, перед кем нам держать ответ.
Хоть бы черная могила меня взяла...
— Черная могила от нас не уйдет, не торопись,
нана! — грубо сказал Буца и налил себе полный рог
араки и жадно выпил ее.— С какой совестью выйдут мне
навстречу Ахсар и Сафират?— задумчиво произносит
он, утирая губы.— Что они скажут?! Надо иметь
железное сердце, чтобы выдержать все это.
Буца не спал эту ночь и встретил рассвет все с теми
же мыслями. Встал, освежился, собрался идти к
Дзлаевым. Он знал, почему они искали его. Дзлаевы
чувствовали, что Ельмурза на их стороне, и ждали
его возвращения не с меньшим нетерпением, чем
Буца. И вот теперь, когда Буца вошел в дом Дзлаевых,
вслед за ним явилась сюда и их родня. Он сообщил
им все, что слышал от Ельмурза.
— Надо дать им испить крови,— глухо сказал он,
налившимися глазами окинув Дзлаевых.
— Буца, нас не интересует, что ты собираешься с
ними делать,— хладнокровно заметил старший Дзла-
ев.— Мы требуем одного, чтобы ты привел свою
сестру в свой дом, если она даже десятерых родила. А
дальше поступай, как тебе заблагорассудится!
Буца и не ожидал другого ответа, но высокомерие
Дзлаевых вывело его из себя. Однако по возвращении
113*

домой, объявил матери, будто и не было неприятного
объяснения с «родней»:
— Другого выхода нет, дзыцца! Возьми себя в
руки, едем в Хурикау. Остановимся у твоей сестры. Их
фамилия почетна в селе, с ними считаются, спросим
и мы у них совета.
Мать неохотно согласилась ехать,— от Дзлаевых
нет проходу, поскорей бы все решилось...
Неспокоен был Ельмурза, его встревожили слова
матери Госама: «А вдруг случится беда и все
откроется». Но тут же успокоил себя: «А что собственно
может случиться? Ахсар не даст себя в обиду, если
заподозрит Буца в чем-нибудь таком... С другой
стороны, кто посмеет сунуться в дом Тоховых? Пять
отважных братьев сумеют защитить свою честь и гостей
своих...»
* *
*
Ночь. Звезды, словно воспользовались тем, что
луна притаилась за облаками, озорно перемигиваются.
Кажется, они стараются хоть в какой-то степени
заменить свою ясноликую предводительницу, но это не
удается им. Усталые облака кучами рассыпались по
небу, чтобы до утра набраться новых сил. Тишина.
Лишь одна река, весело напевая, несет свои воды к
морю.
По ночной дороге катит арба. Кто это и куда
держит путь в такой поздний час? Лошадь, видно,
уморилась, еле волочит ноги, точно крадется. Не скрипит
арба. Да и возница безмолвен, будто затаил дыхание.
Когда колесо налетает на камень, он вздрагивает и
готов бывает разбить его на кусочки. Поравнявшись со
случайными путниками, он огрел плетью лошадь и
погнал ее во весь опор. Голова его обмотана башлыком,
а сам он отвернулся в сторону и путники не узнали
его.
— Ради бога, скажи мне, что это за люди
проехали? Уж не боятся ли они, что мы сглазим их? Хоть бы
слово проронили,— удивленно говорил один из
путников.
119

— Если я не ошибаюсь, в арбу впряжен мерин Бу-
ца Хабаева,— сказал его товарищ.
— Может быть это и был Буца, но кто же тогда
женщина, что сидела рядом с ним?
Ответа не последовало.
К восходу солнца Буца доехал до Хурикау.
Остановил арбу у ворот Уртаевых. Здесь жила сестра
матери. Сыновья тети вышли встречать их. Когда они
предстали перед ними с печальными лицами, мать
Буца с душераздирающим плачем стала обнимать своих
племянников.
— О, если бы вместо меня у этих ворот спешился
глашатай и сообщил о смерти вашей племянницы Са-
фират! — голосила она.
Хозяева тщетно пытались успокоить ее.
— Не убивайся, дзыцца. Когда с неба падает
камень, земле волей-неволей приходится удерживать
его,— сказал старший из братьев и почти на руках
занес ее в комнату.
Весть о приезде Буца и его матери с быстротой
молнии разнеслась по селу. Старики уртаевской
родии потянулись к гостям. Забеспокоились и Тоховы.
Магомет оповестил старших своей фамилии о приезде
матери и брата Сафират, и вскоре к его дому начали
стекаться самые почетные и уважаемые люди
Хурикау. Они запрудили не только двор, но и улицу. У
всех деловое настроение. Каждый спешит высказать
свое мнение о том, как лучше и деликатнее повести
предстоящий разговор, чтобы избежать неприятных
осложнений.
Хотя утро и было ясное, к обеду откуда-то с
запада вереницей потянулись тучи и вскоре затянули
небо. Потом, будто оно хотело "разрядить напряженное
состояние хурикауцев, даже немного побрызгало.
Во дворе Уртаевых собравшиеся образовали
большой замкнутый круг. В центре его стояли Буца и его
мать. Она была в трауре.
Двоюродный брат Буца Ахберд, высокий,
широкоплечий мужчина с длинной бородой, вел неторопливый
разговор. Обращаясь к гостям, он говорил:
— Дорогая сестра наша, Ханисят, мы знаем, что
120

тебе сейчас очень тяжело. И я, и все собравшиеся
здесь, просим тебя взять себя в руки. Надо избегать
лишних разговоров и ненужных слез, нехорошо
выходить за рамки приличия. Буца, брат мой, обращаемся
и к тебе. Случилась беда, но надо иметь силу, чтобы
возвыситься над ней. Это возвысит и тебя в глазах
людей. Достоин чести и уважения лишь тот, кто
внемлет голосу народа, его разуму...
Выслушав Ахберда, печальное шествие безмолвно
двинулось от двора Уртаевых. Притихло все село в
ожидании. Замерла природа. Дойдя до того угла, где
жили Тоховы, Ахберд и сопровождающие его люди
выстроились в ряд вдоль домов. Напротив также в ряд
стояли односельчане — близкие Тоховым. Обе
стороны, сняв шапки и опустив руки, выразили друг другу
соболезнование. Старик Саго, представитель Тоховых,
выступил на несколько шагов вперед и не торопясь
начал говорить:
— Царство небесное Азо и Саулохову. Все наше
село скорбило и скорбит, оплакивало и оплакивает их
до сих пор. Но что мы в силах сделать? Мир их
праху... Ахсар — наш брат, а Сафират — сестра. И для
тебя мы готовы примести себя в жертву, Буца. Немного
нужно для того, чтобы разжечь огонь вражды между
людьми, а для того, чтобы потушить его, надобны и
мужество и большая душевная сила. Мы надеемся,
что у тебя, Буца, цайдется и мужество и сила!
Когда Саго стал на свое место, к собравшимся
обратился Ахберд. Во взгляде его чувствовалась
озабоченность, а лицо выражало бесконечную мягкость
и добродушие.
— Братья! Дорогие наши сестры! Вы выслушали
уважаемого всеми нами старшего Саго. Мудрое
слово Саго дорого нам и каждого из нас наполняет
надеждой. Мы молим бога, просим всех ангелов и
святых: избавьте нас от несчастья. Вместе с людьми
появляются на свет и несчастья. Счастливы те, кто не
покоряется беде, умеет отстоять свою долю... Шанаев
Шем оставил нам мудрый завет: «Что такое фамилия?
Фамилия — это человек — говорил он.— А кто такой
человек? Это тот, который шагает в ногу со своим
121

временем... Каковы же его обязанности? Быть
честным, достойным подражания...»
Место Ахберда занял Магомет. Речь его полна
благородства и мудрости, каждое его слово проникает в
душу. Окинув спокойным взглядом стоявших перед
ним людей, он произнес:
— Мы все сегодня переживаем большое горе.
Между нами пылает огонь кровной мести, который
грозит разгореться... Надо погасить его, чтобы всюду
царил мир. Но кровью его не потушишь. Предки наши
не раз прибегали к этому средству, но они обычно еще
сильнее разжигали пламя, и гибли люди, плач и стон
стояли над осиротевшими домами. Мы же этот пожар
потушим чистой братской слезой... Это наш
человеческий долг; не дадим пролиться крови...
Пока говорил Магомет, Сафират несколько раз
теряла сознание. Иссякло мужество, силы покидали
ее. Она мечтала о встрече с матерью, она жаждала ее
ласки, но сейчас, когда они остались с глазу на глаз,
готова была провалиться сквозь землю. Мать, родимая
мать, накинулась на нее с проклятиями и угрозами.
— Опозорила ты нас навеки! Ниспослал бог на
наши головы несчастья и беды вместе с тобой!
Сафират, обливаясь горючими слезами, шептала.
— Я и сама не рада своему рождению, оплакиваю
несчастную судьбу свою... О, дзыцца, и ты виновата...
Зачем ты меня родила? Брат мой Бибо выдал меня
за Ахсара. Я люблю его. Он считал меня невестой
своей... И Фидаровы и вся наша родня знали об этом...
Услышав слова дочери, Ханисят закрыла лицо
руками и закричала:
— Пропади с глаз долой... Совесть потеряла
совсем... Ой-ой! Какую гадюку я родила!
Буца хмуро смотрел на мать и сестру. Внешне
спокойный, он весь кипел от негодования, был готов
изрубить Сафират на куски. Он так бы и поступил
сейчас, но сдерживал себя и затаил злобу. Нет, она
достойна более жестокой кары, а пока не хватайся за
кинжал,— говорил он себе и с притворными вздохами
успокаивал мать:
— Не будь с ней слишком строга, дзыцца! Не за-
122

бывай, что мы в доме Тоховых. Ну, ошиблась она...
Что же теперь поделаешь. Пусть возвращается в
родной очаг и мы, как велит обычай, выдадим ее замуж.
Мать всхлипывала и отвернулась от дочери. Буца
повернулся к Сафират:
— Что случилось, того не вернешь. Но тебе
следует вернуться домой, у тебя есть семья—братья,
родственники. Они проводят тебя, как полагается по
обычаю, и живи себе на здоровье... Ты должна считать
ниже своего достоинства такую позорную жизнь. Вы
же живете по-волчьи... Словно похитили ягненка и
рвете его на куски где-то в овраге...
Буца очень зол, но старался быть спокойным,
чтобы расположить сестру к себе. Но Сафират думала
иначе и спросила:
— Буца, ты слышал, о чем говорили сегодня люди?
Что они скажут, если мы не прислушаемся к их
пожеланиям?
— А что нам. люди? Пусть это тебя не беспокоит!
Полают, как собаки, и успокоятся. А нам нужно
строить свою жизнь...
Сафират догадывалась о мыслях брата и не
стала больше спорить с ним. Буца тоже почувствовал,
что промахнулся и заговорил о другом:
— Хорошо бы встретиться с Ахсаром. Может быть,
мы лучше поняли бы друг друга.
Увидев проходившего мимо младшего брата
Магомета Тохова Ацамаза, Буца подозвал его и дал ему
понять, что хотел бы увидеться с Ахсаром. Ацамаз
вернулся через несколько минут и сообщил:
— Старшие дали свое согласие... Ты можешь
встретиться и поговорить с Ахсаром...
Ахсар был спокоен, хотя и выглядел утомленным
и очень осунулся. Лицо его не выражало ни страха, ни
обиды. А у Буца срывался голос, он совсем не
соответствовал выражению его лица. Даже на расстоянии
было заметно, каких усилий ему стоило владеть собой.
Но заговорил он первым, улыбнувшись как-то криво,
с ухмылкой:
— Ну и натворил же ты бед, Ахсар! На какие
муки обрек ты нас!
123

— Я ничего плохого не сделал ни тебе, Буца, ни
твоему брату... Вы выдали за меня свою сестру... Я
приехал, чтобы сыграть свадьбу, но мою невесту
просватал Джетагаз Дзлаев. И я вынужден был
похитить Сафират. Вот и все... Теперь скажи мне, Буца, в
чем я провинился перед тобой и перед Дзлаевыми?
Буца не знал, что ответить и сказал:
— Пусть так, Ахсар, но надо подумать, как лучше
выйти из создавшегося положения.
— Я поступил так, как думал, а если по-твоему я
допустил ошибку, то исправляй ее, как знаешь.
Буца весь загорелся от злости, но прикусил язык.
Постояв некоторое время в задумчивости, он сказал
как можно спокойнее, будто между ними ничего не
произошло:
— Дорогой Ахсар, всему есть конец, и
неприятностям, и мору, и страданиям. И мы должны забыть все,
что было между нами.
— Буца, я согласен с тобой. Верные слова ты
сказал. Но слова это слова, а дело есть дело. Ты
считаешь меня виновным. Я должен сказать, что
виноват лишь в том, что полюбил твою сестру. И не
забудь, Буца, что разъединить два любящих сердца не в
силах ни кинжал, ни пуля.
Поняв, что ничего больше не добиться от Ахсара,
Буца сказал, сдвинув ершистые брови:
— Ладно, я еще наведаюсь к вам. Буду делать
так, как сочту нужным.
Сверкнув глазами, Буца вместе с матерью
направился в дом Уртаевых, не попрощавшись. По дороге
он обдумывал, как сорвать свою злость на
несговорчивых сестре и зяте. Внешне он держался так, будто
добился своего, уговорил Сафират вернуться домой.
А на уме было все одно и то же: надо заманить ее в
аул, а там... Буца не замечал прохожих, не отвечал на
их приветствия, и те недоуменно поглядывали на
него...
Ахсар и Сафират судили-рядили, но ничего не
могли придумать, не знали, на чем им остановиться.
— Не понимаю, Сафират, почему Буца так
настаивает на своем?.. Почему он хочет, чтобы мы сыграли
124

свадьбу в ауле... Что он выиграет? Чего он
добивается?
— Я тебе и раньше говорила, и сейчас повторяю:
он пойдет на все, чтобы отомстить нам. Ничего
хорошего я не жду от Буца.
— Эх, Сафират, много горя и неприятностей я тебе
доставил! Пусть Буца делает, что хочет. Я готов
вынести все, лишь бы тебе было хорошо. Почему ты
молчишь?
— О, любовь моя, Ахсар, я вижу ты не понял
меня! Одним дыханием ледники не растопишь... Но я
не собираюсь прыгать в змеиную пасть. Я готова
выдержать любые испытания!
...Буца с матерью возвращался домой, в Куртатин-
ское ущелье. Тяжелые думы бурей поднимались в
голове, но лицо его ничего не выражало — оно было
бесчувственно, как у мертвеца. По дороге в Хурикау ему
казалось, что конь слишком медленно двигается, и
нещадно погонял его плеткой. Теперь же, на обратном
пути, у коня будто крылья отросли, и это еще больше
раздражало Буца. Чем ближе он подъезжал к
родному аулу, тем больше думал о Дзлаевых, и злоба
поднималась в нем, упреки и требования их бесили его.
«Что мне сделал плохого Ахсар? Ничего! Почему
Дзлаевы не оставят меня в покое? Сватались к моей
сестре, и я дал свое согласие. Ахсар похитил их
невестку— пусть от него и требуют ответа»,—рассуждал
про себя Буца. Проходит минута, другая и он думает
о другом: «А впрочем, чего бы мне возмущаться?
Небось я радовался, когда Азо пригнал в мой двор целое
стадо! Провалиться бы тебе на том свете, Саулохов,
что не добил Джетагаза. Я был бы сейчас избавлен
от неприятных хлопот. Теперь забирай сестру у Ахса-
ра, выдавай ее замуж. Так хотят Дзлаевы! А где это
видано, чтобы беременную женщину у мужа
отбирать?»
Все ближе аул, все сильнее нервничает Ханисят.
Наконец, она не выдержала и запричитала:
— О, лучше бы труп мой везли домой, чем
выслушивать опять упреки и угрозы Дзлаевых!..
Буца с каким-то злорадством говорит матери:
125

— Что ты убиваешься, дзыцца? Над кем
проливаешь горючие слезы, ведь я же у тебя жив и здоров.
А что бы ты делала, если бы меня убили?
— Пусть хранит тебя господь, сын мой!.. Пусть.те,
кто обрек нас на муки ада, обмотаются своими над-
очажными цепями и скитаются по миру!
...Дзлаевы ожили, будто рассеялся туман, который
окружал их все это время и они стали яснее видеть
окружающее. Аул насторожился. То и дело слышались
угрозы, снова запахло кровью.
— До каких пор мы будем терпеть и ждать! Наша
невестка похищена, брат наш Джетагаз лежит с
переломанным позвоночником. Перед кем мы
провинились? Неужели истощилось у Дзлаевых мужество, и
через наши головы, как через засохшую кучу навоза,
может переступать, кому это вздумается!
Предки говорили, что плетень переходят там, где
он ниже. Так неужели же наш плетень ниже, чем у
людей?. Нам не с кем говорить, кроме Хабаевых. Мы
знаем только одно: они должны вернуть Сафират в
свой дом. А там посмотрим. Если не помогут обычаи,
если молчит их совесть, мы применим силу. Хватит
разгадывать загадки. Вот вам мое слово, младшие,—
говорил Мацыко, самый старший из Дзлаевых.
Джетагаз не вставал еще, не мог ступить на
ногу, как следует, и, покусывая от злости губы, слушал
Мацыко в постели. Слушал, проклиная свою слабость
и Фидаровых.
— Я должен смыть свой позор. Он обесчестил
меня навеки. Или он, или я!..— будто жаловался он
кому-то.— Мы должны сразиться с тобой. Ахсар, один
на один, и тогда люди узнают, кто такой Джетагаз!—
угрожал он уже самому обидчику. А потом,
уставившись в одну точку, тупо задумывается: — Нет!
Почему я опять должен рисковать жизнью? Это долг Бу-
ца! Перед людьми ответ должен держать он! —
глубоко вздохнул, мысли завертелись вокруг Сафират.—
Непонятно ты, женское сердце! Что Сафират нашла в
Ахсаре? Он батрачил у меня... Правда, он не лишен
мужества, силен, энергичен... Но это не пройдет ему
даром. Я знаю, Сафират не любит меня... Знаю, она
126

ждет ребенка. Женитьба на женщине не делает чести.
Но что мне остается, когда я... остался калекой? А Са-
фират так красива...
Слова старого Мысырыко распалили не только
Джетагаза. Вся молодежь Дзлаевых стала
вооружаться.
— Мы будем говорить только с Хабаевыми,—
говорили они.— Мы уплатили калым за их сестру. Где
же она сама? Похитили ее или сбежала она с
кем-нибудь — нас это не касается!
Хабаевы собрались в доме Буца. Всех
интересовала поездка в Хурикау, все ждали новостей, хотели
поскорей услышать добрые вести — ожидание беды
стало невмоготу, напряжение последних месяцев извело
всех. Не будь одноаульцев, давно пролилась бы кровь.
И вот вернулись посланцы в Хурикау. Что они
скажут? Что...
Ханисят, обливаясь слезами, сбиваясь, рассказа
ла о встрече с Сафират, но ничего толком не могла
объяснить. Тогда дядя Буца Атто спросил его:
— Буца, ты видел Ахсара или нет г*
— Видел и разговаривал с ним,— равнодушно
ответил Буца, и все поняли, что их надежды не
оправдались.
— Что же он собирается делать? Рассорил три
фамилии, а сам умыл руки. Хорош, молодец!
— Эх, о чем ты говоришь, Атто? Ахсар и в ус не
дует. Я, говорит, никому ничего не должен, Сафират
была моей невестой и я увез ее; и на моем месте
любой поступил бы точно так же.
Атто задумался. Все ждали, что он скажет.
— Он прав, Буца-. — Наконец сказал он. —
Старший брат наш Бибо договорился с ним, получил
даже калым. Ведь и тебе, Буца, досталась тогда
каракулевая шапка. Ох, эти проделки Азо. Как вихрь
ворвался он в нашу семью, закрутил всех и вот... плоды...
И сам убит, неизвестно кем и как, и нас ввел в беду...
И Дзлаевы хороши... Подайте им Сафират пусть даже
беременную, пусть стоит в углу, как невестка. Не мы
же заставили ее похитить! Такое может случиться с
каждым. Я не понимаю, чего ради они забили тревогу
127

и мы убиваем друг друга! Обычаи! Честь фамилии!
Что с того, если Сафират станет в угол дзлаевского
дома? Этим мы укрепим дедовские обычаи, а
Сафират снова станет девушкой... Так что-ли?
Никто ни слова не проронил. В душе все
соглашались с Атто, но законы гор всесильны — на фамилию
легла тень позора и только мужество смоет его. А
речи Атто, они о чем-то другом. Вот и Буца сморщился,
словно проглотил перец, всего его передергивает, хоть
и не смеет перечить старшему.
Хабаевы разошлись, ни о чем не
договорившись.
Аул жил тревожной жизнью. Как перед грозой, над
тремя фамилиями сгущались снова тучи. Вот-вот
должна разразиться гроза. Между ними сновали
ходатаи— люди наиболее почетные, располагающие
доверием аула и ущелья. Дзлаевых просили оставить
Сафират в покое. Те настаивали на своем, считая
похищение невестки несмываемым позором. Они винили
теперь только Буца:
— Ты же говорил, что и сестра твоя, и дом твой,
и что ты выдаешь Сафират за нашего Джетагаза.
Так где же наша невестка?
Буца только бычился, наливался злостью и горел
жаждой мести.
Сами Хабаевы тоже все время напоминали Буца
его обидные слова в день помолвки:
— Буца, ты тогда все дело взял в свои руки,
никого не желал слушать, так отвечай же теперь перед
Дзлаевыми, как знаешь...
Буца зло огрызался и все больше уходил в себя,
в свои черные думы. Беда железным кольцом все
туже обвивала его. Он вертелся, как белка в колесе, и
не мог вырваться из ее цепких лап. Одно из двух: или
привести свою сестру домой или погибнуть. Третьего
не дано!
...В доме Тоховых царит оживление. Соседские
женщины и девушки потеряли покой. Суета.
Радостные возгласы. Одна из них говорит другой:
— Я ей дам имя!
Другая, смеясь, отвечает:
128

— Опоздала, милая моя, я дала ей имя, когда она
еще не родилась!
Магомет слушал их с улыбкой, потом вмешался в
их разговор:
— И чему вы радуетесь? Не понимаю! Я думал,
у Ахсара родился сын. Ну уж ладно, пусть будет
счастливым четверг Тутыра1, когда родилась дочь.
Племянница Магомета Гуасса поспешила
добавить:
— А имя у нее будет Тутырдзан. Правда,
Магомет!
Так это имя и закрепилось за новорожденной.
Рождение дочери Сафират принесло Буца уйму
новых неприятностей. Дзлаевых точно подменили. И
раньше они не отличались покладистостью, но с
появлением на свет этой девочки, они стали просто
несносными. Один бог ведает о чем думают и какие планы
строят Дзлаевы, но без конца тормошат Хабаевых, то
и дело появляются их послы, требуют своего. И вся
тяжесть их домогании легла на плечи Буца. Он за все
в ответе, ему было поставлено условие: «делай что
хочешь, но Сафират должна вернуться в твой дом».
Буца потерял покой. Противоречивые мысли
раздирают его, и он не знает, что делать. Жизнь или смерть,
доверие или предательство — с головокружительной
быстротой сменяется в голове одна картина другой.
То перед его взором встают Тоховы. Вот их двор,
сюда собралась чуть ли не половина села, люди
взывают к благоразумию... Вот он говорит с Ахсаром, еле
сдерживая себя... А вот радушный хозяин Магомет
преподносит ему почетный бокал... Иногда ему
начинало казаться, что пять братьев Тоховых стоят вокруг
него, предупреждая каждый шаг его, каждое
движение...
А то он оказывался среди Дзлаевых, и его сверлил
неумолимый взгляд Джетагаза... Все, все
перемешалось в голове, и никуда не уйти от этих кошмарных
видений. Это они заставили его встать однажды с мес-
1 Тцтыр — святой дух. Рожденный в дни Тутыра, по
верованиям осетин, обладает таинственной силой.
Предания гор
129

та, покинуть дом, семью и выйти к любимому скакуну.
Буца не отдавал себе отчета в том, что делает. Время
от времени нет-нет да протрет подолом черкески коня,
будто хочет задобрить его. Потом оседлал скакуна.
Все это делалось спокойно, неторопливо. Перед тем,
как сесть на него, он с жадностью осмотрел родной
дом, знакомые места, словно навеки прощался с
ними и хотел насытиться их видом. Вскочив на коня,
Буца еще раз оглянулся на родимый дом, выехал со
двора.
...Когда последние лучи солнца скрылись за
дальней горой, Буца подъехал к Хурикау. Тяжелые мысли
ни на минуту не покидали его. Но чем сильнее
сгущались сумерки, тем легче становилось ему—меньше
будет соглядатаев. Совсем стемнело, когда Буца
въехал во двор Тоховых. С веселым удальством он
осадил у самого порога коня и тот послушно встал
на дыбы. Из хадзара выскочили гостеприимные братья
Магомета.
— Вот это настоящий джигит!.. — радостно
воскликнули они и помогли гостю спешиться.
— Да будет счастлива и племянница наша
новорожденная,— как бы между прочим произнес Буца.
Жизнерадостным, беспечно-веселым казался Буца
со стороны, так искусно он притворялся, а в душе у
него кипели злость и ненависть. Увидев своего брата
радостно-возбужденным, Сафират побежала к Ахсару.
— Иди-ка посмотри, Ахсар, наконец-то Буца стал
походить на человека!
Ахсар вышел к гостю и, увидев как мирно,
непринужденно беседуют хозяева с ним, обрадовался и с
сияющим лицом вмешался в разговор:
— Здравствуй, земляк!
— Какой ты мне еще земляк! Ты же отказался
от родных мест,— ответил Буца и с дружеской
улыбкой передал ему своего коня.
Все зашли в дом. Буца поддерживал этот легкий,
ни к чему не обязывающий разговор, явно не желая
переходить на серьезный тон. Тоховы и Ахсар ждали,
что он, наконец, скажет о цели своего приезда, но тот
не торопился делать это, причем не вызвал у окру-
130

жающих даже тени подозрения в чем-либо
неблагоприятном. Наоборот, он старался дать всем понять,
что его поведение в прошлый раз было
непростительной глупостью. Только почему-то чаше, чем
следовало бы, напоминал младшим братьям Тохо^ым:
— Не оставьте моего коня некормленным.
Вернулись с поля и другие братья Магомета.
Задали корм коням и собрались вокруг гостя. Ацамаз
оставил Буца на попечение младших братьев, а сам
вышел на улицу и присел на скамейку у ворот.
Так ничего и не сказав о цели своего приезда,
Буца попрощался с Тоховыми, сел на коня и отправился
домой. Когда немного отъехал от ворот, он как бы
вспомнив что-то, резко придержал коня и крикнул:
— Да, Ахсар, ты нужен мне на одно слово!
Ахсар подошел к нему.
— Я хотел оставить тебе свой наган.
— А зачем мне твой наган? Оставь его себе. У
меня есть свой.
— На, бери хоть гильзы,— и как бы невзначай
роняет* их на землю. Когда Ахсар нагнулся, Буца сверху
выстрелил в него два раза и, пришпорив коня,
ускакал.
Ахсар сгоряча выхватил свой наган, но тут же
падает замертво. Магомет выскочил на улицу и
закричал:
— Ах, предатель Буца!.. Скорее мне оружие, коня!
Этот негодяй может скрыться!
Ацамаз оглянулся на выстрелы, все понял и по
ближайшему переулку бросился наперерез Буца. Он
хотел схватить его коня, и когда это ему не удалось
сделать, проткнул кинжалом ногу седока да так, что
он застрял в боку скакуна. Буца выстрелом в голову
уложил Ацамаза.
Весь Хурикау поднялся по тревоге. Но все
произошло так неожиданно, что в первую минуту люди
растерялись. Только Магомет на неоседланном коне, с
винтовкой в руках, один гонится за Буца. А он
уходит все дальше и дальше, и кричит: «Я ни в чем не
виноват! Только убил своего кровника!» Кричит хоть
никто и не слышит его. Из-за угла выскочил Магомет
131

и в упор выстрелил в беглеца. Конь его шарахается в
сторону, замедляет бег, но тут же, огретый плетью,
рванул вперед. Навстречу ему из переулка несется Че-
рыко:
— Остановись, не уйдешь, коварный гость!
Черыко не ожидал, что Буца будет стрелять в
него, и бедный старик тут же нашел свою смерть.
Буца не жалеет коня, пытается добраться хотя бы
до края села, но раненый конь скачет из последних
сил, и с каждой минутой все ближе и ближе погоня.
Вот Магомет нагнал его. Буца совсем потерял голову,
стреляет, не целясь, как будто хотел сказать: «Для
меня вы все враги». Меткая пуля Магомета
ссадила его и положила конец кровопролитию. Люди
собрались вокруг убитого. Из возбужденной толпы
раздавались возгласы.
— Надо сжечь этого предателя вместе с его
конем!
— Надо выбросить его труп за околицу!
Но Магомет покачал головой и произнес, указывая
на коня:
— Посвящаем тебя Ахсару! Служи ему на том
свете!
...Просторный двор Тоховых не мог вместить всех
собравшихся. Отовсюду слышны душераздирающие
крики. Рыдают мужчины, женщины и дети. Это
жители Хурикау оплакивают полюбившегося им Ахсара.
Как каменное изваяние стоит тут же Сафират. Сняв
шапку, вперед выступил самый старший из Тоховых.
Став у изголовья покойника, не скрывая горючих слез,
он сказал:
— Ахсар, ты был нашим гостем, мы полюбили
тебя,.как брата, как сына, но не смогли уберечь от
смерти.— После этих слов он повернулся к собравшимся.—
Односельчане, братья и сестры, слезами и
причитаниями горю не поможешь. Ахсара не стало. Тело его
бездыханное лежит перед нами. Это был человек,
который умел ценить любовь, дружбу, человечность. Но
ему связали руки обычаи, старые дедовские обычаи.
Не будь их, не было бы этого кровопролития.
Но что теперь говорить, дорогие братья! Мертвого не
132

оживишь, но память о нем пусть не умрет никогда...
Дорогой Ахсар, мы клянемся у твоего гроба, что
будем заботиться о Сафират и Тутырдзан, как о своих
родных. Пусть твоя трагическая смерть послужит
счастьем для твоей дочери. Ахсар, ты был рожден для
славы и честной жизни, и мы сегодня отдаем тебе
нашу чистую братскую слезу... А Буца пусть будет
проклят навеки, чтобы райские ворота никогда не
раскрывались перед ним. Ельмурза, а тебе пусть будет
судьей доверие Ахсара и его погибшего дяди. Пусть муки
раскаяния не покидают тебя ни на минуту.
Умолк старик, снова раздались причитанья. Над
селом собрались тучи. Сверкнула молния, раздался
оглушительный гром, и крупными каплями полил
дождь, а потом посыпались градины. Природа
неистовствовала, будто хотела скорее смыть так жестоко
и несправедливо пролитую кровь невинных людей.
Стемнело. Дождь стих. Но было пасмурно и
печально, словно природа скорбела о трагической
гибели Ахсара.
* *
*
В Даллашауе из уст в уста передавали весть о
страшной беде, постигшей Фидаровых. Никто не
решался объявить об этом во всеуслышание, но досужие
люди шептались и о том, что Дзлаевы во что бы то
ни стало хотят добиться своего и забрать овдовевшую
Сафират. Сообщались даже такие подробности,
будто Дзлаевы силой отнимут ее у Фидаровых, когда те
повезут свою невестку из Хурикау.
Прослышав об этом, вся дзлаевская молодежь
вооружилась и притаилась у скал вблизи Гусыра. Ждут,
не дождутся, когда Сафират провезут мимо них. На-
прасно прождали. Тоховы перехитрили их. Они
тайком переправили ее с грудным ребенком через Дар-
гавский перевал в Куртатинское ущелье, а оттуда — в
Харисджын, в дом Ахсара.
Родные похоронили Буца. Ельмурза, проклятый
всем аулом, отвергнутый даже родной матерью, стал
заговариваться.
133

Одна беда вела за собой другую. Сафират ушла в
себя, ничего не слышала, ничего не понимала.
Единственная ее радость — дочь. Чем больше испытаний
выпадало на ее долю, тем сильнее любила Сафират
свою маленькую Тутырдзан. «Муки и страдания
твоих родителей да принесут тебе счастье, крошечка
моя!» — часто думала она.
Несмотря на чудовищные события последних дней,
Дзлаевы настаивали на своем: Сафират должна
вернуться в отчий дом. Народные судьи старались
довести дело до конца, но не знали с чего начать. После
долгих переговоров они решили пойти с просьбой к
Фидаровым и не возвращаться без ответа. Сафират
должна оставить свою дочь и перейти к Дзлаевым.
— Между Дзлаевыми и Фидаровыми произошли
события, повлекшие за собой неслыханные бедствия.
Ответственность за дальнейшее ложится на нас,,
поэтому мы должны вынести такой приговор, который
бы отвечал как божеским законам, так и нашим ада-
там. Ахсар погиб, царство ему небесное. Юная
Сафират осталась одна и будет несправедливо, если она
проведет жизнь в одиночестве. Между Дзлаевыми и
Фидаровыми образовался глубокий овраг. Нельзя
допустить, чтобы и впредь этот овраг заполнялся
человеческими жертвами. Через него надо перекинуть
мост, по которому Сафират должна перейти к
Дзлаевым,— выразил свое мнение другой судья.
— Это справедливое решение'подсказал нам сам
бог и с ним мы пришли к тебе, Сафират! Ты грешна,
но бог прощает твои грехи. Двери Дзлаевского дома
открыты перед тобой,— с таким решением пришли к
ней народные судьи, почетнейшие старики Даллагкау.
Сафират выслушала их и, не посчитавшись ни с
Фидаровыми, ни с другими людьми, собравшимися у
них, начала говорить:
— Спасибо вам, добрые люди! Меня умиляет
ваше неслыханное благородство! Вы готовы раскрыть
передо мной, грешной и недостойной, двери славного,
почетного дома Дзлаевых! — Низко надвинутый
платок ее сполз с головы и она сказала громче:— Вы не
правы, люди добрые! Как пы можете перед грешницей.
134

отвергнутой и богом, и людьми, раскрыть двери
святилища? Именем бога... Что это за бог? Разве он
такой бессердечный? Как он может безучастно взирать
на потоки крови, на сиротские слезы Тутырдзан?!
Поймите, во мне не осталось ничего человеческого,
все унес с собой тот, кто стал жертвой наших адатов.
Я буду догорать, как свеча, буду освещать темноту,
в которой мы прозябаем. Я буду кричать о пожаре,
который вы разжигаете, прикрываясь именем бога и
законами предков...
Огнем пылает лицо Сафират. Она срывает платок
и горячо продолжает:
— Я отвержена вами! Я покидаю вас, ухожу со
своим ребенком искать правду. Может где-нибудь и
встречусь с ней...— и она ушла с ребенком на руках.
Все, как пораженные громом, молчали и смотрели
ей вслед. Может быть кто-нибудь из них и подумал:
«Сафират, ты пускаешься в славный и смелый путь,
но трудна, очень трудна твоя дорога. Счастливого тебе
пути, Сафират! Да хранит тебя судьба!»
Да, были и такие среди онемевшей толпы.
Неожиданно возле Сафират очутился ее ангел-хранитель.
Это Бицо, стройный, широкоплечий мужчина с
длинной черной бородой, в которой кое-где пробивалась
седина. На нем — видавшие виды бешмет и черкеска.
Лицо его нельзя назвать красивым, но оно дышало
мужеством. Бицо вышел вперед и стукнув палкой
оземь, воскликнул:
— Братья, односельчане! Обидеть, отвергнуть
слабую, беззащитную женщину не такое уж большое
мужество! Эх вы, судьи народные, неужели вы не могли
прийти к более мудрому решению? Неужели так уж
виновата Сафират, что полюбила достойного
человека? Как вы можете отправить мать грудного ребенка
в чужую семью? Наши советчики и судьи, обиженная
нами слабая женщина оказалась сильнее нас...
Бицо говорил смело и уверенно. Судьи сразу и не
смогли возразить ему. Только мулла и хаджи
закричали, что его следует наказать за неслыханную
дерзость, но никто не решился подойти к нему — Бицо
славился силой и храбростью.
135

...Утро. Бесконечной вереницей с гор тянутся
облака, как будто не спеша собираются в далекое
путешествие. Восток заалел, солнце первыми лучами
приветствует древнюю гору Сана. На улицах аула
показались пастухи. То тут, то там над саклями курится
дымок. Далеко в горах раздался выстрел охотника.
Мужчина и женщина, стоявшие у подножья горы,
вздрогнули. Видно мужчина чем-то очень озабочен.
Кажется, он показывает ей дорогу. Ветер доносит
обрывки фраз:
— Видишь вон тот выступ горы? Теперь посмотри
левее. Там тянется темная линия, она как борозда.
Это тропинка. Иди прямо по ней, никуда не
сворачивай. Она тебя доведет до Алагирского ущелья, а если
захочешь, и до Моздока. Вот все, чем я могу тебе
помочь... Посмотри вон на то плоскогорье. Когда
смотришь отсюда, то кажется, будто это гладкая
поверхность. Но там страшная пропасть,— помолчав
некоторое время, он продолжал: — злые языки рассорили
моих родителей. Отец довел мать до того, что она
бросилась с той горы. Младший брат остался грудным
ребенком. Я дожил до седых волос, но и до сих пор
не могу забыть слезы матери... Ну, солнышко ты мое,
не буду больше задерживать тебя. Тяжелый путь ждет
тебя впереди... Но что поделаешь. Жизнь — это
борьба.
Мужчина вручает ей березовую палку и
прощается. Женщина направляется к тропинке. Провожавший
долго стоит и молча смотрит ей вслед. Один бог
ведает, о чем он думал. Наконец, он резко
поворачивается и не спеша идет обратно, в сторону
аула.
...Женщина с ребенком на руках с трудом
пробирается сквозь кустарник по тропинке. Высохшие
губы шепчут одни и те же слова:
— О, до чего же ты беспощадна, жизнь! Одни
живут в свое удовольствие, другие рождаются для
бесконечных страданий.
Чем больше удалялась Сафират от дома Ахсара,
от родного аула, тем тяжелей становилось ей идти. Но
вот она, наконец, добралась до Алагирского ущелья.
136

Остановилась меж двух дорог и, как будто у кого-то
спрашивала совета, произнесла вслух:
— Куда идти? Налево — Алагирское ущелье,
направо — Моздок. Пойти в Алагирское ущелье? Но
злые языки моих врагов дойдут и сюда и не дадут мне
покоя. Податься в Моздок? Но ведь это так далеко!
Да и нет у меня там ни знакомых, ни родных...
Добрые люди везде отыщутся. Бицо говорит, что там
живут осетины и русские, и живут в большой дружбе.
Неужели я пропаду среди них? Сколько мне нужно?
Наймусь в батрачки, прокормлю своего ребенка... Я
вынесу любые трудности, любые испытания, но назад
не вернусь!.. Иду в Моздок! — решительно сказала
женщина.— Радость ты моя единственная, а что
тебе предначертано судьбой? Кто знает, может когда-
нибудь взойдет звезда и твоего счастья, звезда
бедных, несчастных людей,— горячо поцеловала Сафи-
рат свою малютку Тутырдзан и уверенно зашагала
по дороге в Моздок.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Чермеи. Перевод А. Хадарцевой 3
Сафират. Перевод Л. Туаевой 30
Сыновья Бата. Перевод А. Хадарцевой. ... 74

Шанаев Уари Омаровин
Предания, гор
Редактор С. Т. Марзоев
Художник М. Н. Дзбоев
Худож. ред. У. К. Кануков
Технический редактор Е. У. Датриева
Корректоры С. X. Гутиева, Т. А. Кайтукова
Сдано в набор 8-ХП-1962 г. Подписано к печати
19-1У-1963 г. Формат бумаги 84х1081/32. Печат.
листов 7,17. Учетно-иэд. листов 6,24. Заказ МЬ 2484.
Изд. № 132. Тираж 10000. ЕИ1Ю542. Цена 19 коп.
Севсро-Осетннское книжное издательство,
г. Орджоникидзе, ул. Гражданская, 2.
Республиканская книжная типография,
г. Орджоникидзе, ул. Джанаеоа, 20.

СЕВЕРО-ОСЕ ТИНС КОЕ
КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
ВЫПУСТИЛО ИЗ ПЕЧАТИ СЛЕДУЮЩИЕ КНИГИ:
Г а г и е в Г. «Лирика и крылатые годы».
Критические статьи на осет. языке.
Дарчиев Д. «Песня путника». Стихи
в переводе на русский язык.
Р. Тагор «Крушение». Роман в
переводе на осст. язык.
Тетцоев Т. «Моя любовь». Стихи на
осет. языке.
Гайдар А. «Маленькие рассказы» для
младшего школьного возраста, в переводе на
осет. язык.
Д з е с о в К. «Чудесная кукла». Рассказы
на осет. языке.
Секинаев В. «Дружные собаки». Рас
сказы на осет. языке.
Мам су ров. Д. X. «Джерихан». Рассказ
на осет. языке.
Маршак С. «Почему кошку назвали
кошкой». Стихи в переводе на осет. язык.
Цагараев М. «Осетинская быль».
Повесть на осет. языке.
Указанные книги можно приобрести в
магазинах и киосках Книготорга.