Титул
Благодарность
1. Цель и средства
2. Джордж Герберт Уокер Буш и смена советского режима
3. Контроль за ядерным оружием
4. Ограниченная помощь экономической реформе
5. Политика помощи Билла Клинтона
6. «Наш человек в Москве»
7. Партнеры в области безопасности?
8. НАТО - ругательное слово
9. Август 1998-го: всё разваливается
10. Косово
11. Снова Чечня
12. Никаких сделок
13. Джордж Буш-младший и Россия
14. Уроки
Примечания
Приложение. Список интервью
Text
                    Дж. Голдгейр, M. Макфол
и cpepciea


rowér Ρ, and urpose U.S. Policy toward Russia after the Cold War James M. Goldgeier Michael McFaul Brookings Institution Press Washington, D.C.
Дж. Голдгейр, M. Макфол ЦЕЛЬ и cpepciea Политика США в отношении России после "холодной войны" m МОСКВА «МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ» 2009
УДК 327.8(73:(470+571) ББК 66.4(7Сое),9(2Рос) Г60 Голдгейер Дж., Макфол М. Г60 Цель и средства. Политика США в отношении России после «холодной войны». - М.: Междунар. отношения, 2009. - 520 с. ISBN 978-5-7133-1350-0 Как формировалась внешняя политика США по отношению к России в 90-е годы XX века? В чем видела свои интересы в разваливающемся Советском Союзе правящая американская элита и правильно ли оценивала ситуацию? Какие были совершены ошибки и почему? На эти вопросы на основании широкого спектра источников, бесед с известными политическими деятелями, личных наблюдений пытаются найти ответ авторы нашумевшей в США книги. УДК 327.8(73:(470+571) ББК 66.4(7Сое),9(2Рос) ISBN 978-5-7133-1350-0 © Голдгейер Дж., Макфол М., 2005 © Подготовка к изданию и оформление издательства «Международные отношения», 2009
Содержание Благодарность 7 1. Цель и средства 9 2. Джордж Герберт Уокер Буш и смена советского режима 30 3. Контроль за ядерным оружием 56 4. Ограниченная помощь экономической реформе 78 5. Политика помощи Билла Клинтона 111 6. «Наш человек в Москве» 151 7. Партнеры в области безопасности?* 195 8. НАТО - ругательное слово 225 9. Август 1998-го: всё разваливается 258 Ю.Косово 301 11. Снова Чечня 324 12. Никаких сделок 347 13. Джордж Буш-младший и Россия 369 14. Уроки 397 Примечания 439 Приложение. Список интервью 517
Благодарность Наши первые слова благодарности обращены к Ричарду Хаассу, бывшему вице-президенту, директору программы внешнеполитических исследований Института Брукингса, и бывшему президенту Института Брукингса Майклу Армакосту, обеспечившим первоначальную поддержку данного проекта. Мы также благодарны их преемникам Джеймсу Стейнбергу и Строубу Тэлботту за то, что они продолжили эту поддержку. Успех данного проекта в огромной степени зависел от готовности наших собеседников делиться своими мыслями и предоставить нам возможность цитировать их в книге. Бесценные советы были получены авторами от участников семинаров по обсуждению рукописи книги в Институте Брукингса и в Стэнфордском университете. В Институте Брукингса это были: Эндрю Беннет, Тоби Гати, Фиона Хилл, Джордж Колт, Эндрю Кучине, Роберт Легволд, Сара Менделсон, Брюс Пэррот, Дэнис Росс, Стивен Сестанович и Джеймс Стейнберг. В Стэнфордском университете в обсуждении рукописи участвовали: Херб Эйбрамс, Дэвид Бернстайн, Койт Блэкер, Джон Данлоп, Лин Идеи, Джеймс Фирон, Дэвид Холлоуэй, Гейл Лапидус, Алекс Монтгомери, Скотт Саган, Тодд Сечсер и Стив Стедмэн. Кроме того, замечания по проектам отдельных глав представили: Михаил Алексеев, Эштон Картер, Дерек Чоллет, Адам Элстайн, Тимоти Фрай, Джоел Хеллман, Павел Хохряков, Юджин Крамер, Элизабет Шервуд- Рэндалл, Алекс Соколовский и Эндрю Вайс. С рукописью всей книги ознакомились и высказали свои комментарии студенты Майкла Макфола из Стэнфордского университета. Три анонимных рецензента издательства «Брукингс пресс» представили исключительно подробные заключения, а Джеймс Линдсей от имени Института Брукингса сделал заключительный обзор рукописи. Наша особая благодарность покойному Эндрю Карпендейлу, который помог нам запустить этот проект и дал исключительно важные разъяснения относительно внешней политики США в связи с коллапсом Советского Союза. 7
Архив национальной безопасности Университета им. Джорджа Вашингтона подал заявки в соответствии с Законом о свободе информации и организовал получение соответствующих документов. Редакторы журнала «Каррент хистори» сделали важные замечания по главе 13, которая в октябре 2002 года была опубликована в этом журнале. Исследовательскую работу для книги проводили: Эрик Бан, Рэйчел Дубин, Джанет Лини, Кэтрин Нил- сен, Мистелл Олсен, Энджела Шитс, Кэтрин Дорнбуш, Татьяна Краснопевцева, Кэролайн Макгрегор, Лаура Бэйли и Эллина Трэйгер. Превосходное административное содействие оказывала Тоула Папаниколас. Работа Джеймса Голдгейера поддерживалась Институтом европейских, российских и евразийских исследований при Университете им. Джорджа Вашингтона и «Фондом Кар- неги за международный мир»; работа Майкла Макфола поддерживалась Институтом им. Гувера. Разнообразную помощь оказывали административные работники программы внешнеполитических исследований Института Брукингса: Моника Принсипи, Тара Миллер, Бетани Хэйз и Стэйси Розенберг. Работники издательства «Брукингс пресс» Беки Кларк, Джанет Уокер и Тереза Уокер способствовали завершению этого проекта. Шарлота Рибар осуществила корректуру, а Роберт Элвуд подготовил именной указатель. Эта книга никогда не появилась бы на свет без огромной поддержки со стороны членов наших семей, которым мы высказываем свою глубочайшую признательность.
1 Цель и средства На протяжении четырех десятилетий после окончания Второй мировой войны в мире доминировали две сверхдержавы, возглавлявшие антагонистические политические и социально-экономические системы. Центральным фактором мирового развития был конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом, между капитализмом и коммунизмом. В тот период каждая из сверхдержав обладала армиями и арсеналами, с которыми никто не мог сравниться, а в их внутренней организации имелись радикальные различия. В Соединенных Штатах существовала демократическая форма правления и рыночная экономика, в то время как Советский Союз жил в условиях тоталитаризма и командной экономики. Поскольку каждая из стран была убеждена в превосходстве своей системы, они активно поддерживали распространение в мире подобных себе режимов и всячески противодействовали попыткам экспансии противоположной системы. Это идеологическое противоречие определяло характер соперничества двух систем. Другими словами, Советский Союз и Соединенные Штаты были соперниками не только в силу того, что являлись крупнейшими мировыми державами, но и потому, что у них были принципиально противоположные воззрения на организацию политической, экономической и социальной жизни общества. В конце 1991 года один полюс этой идеологически разделенной биполярной системы исчез. Впервые в современной истории мировой баланс сил изменился без масштабной войны. Для лидеров России и США это было пьянящее время. С той и с другой стороны не было недостатка в легкомысленных разговорах о преобразовании России в направлении рыночной экономики и демократической формы правления, о новом партнерстве с Западом и мгновенном искоренении наследия «холодной войны». Однако уже к концу 90-х годов климат в американо-российских отношениях стал гораздо больше напоминать эру «холодной войны». Романтический период 1991 года ушел в прошлое. Журналисты, ученые, члены Конгресса США и участники развертывавшейся президентской кампании Джорджа Буша подвергали осмеянию политику, проводимую президентом Биллом Клинтоном и вице-президентом Альбертом Гором в отношении 9
ельцинской России. Они обвиняли администрацию Клинтона во всех мыслимых грехах: чрезмерном вмешательстве во внутренние дела России, преувеличении значения личности президента Ельцина, попустительстве распространению коррупции среди ведущих российских деятелей, игнорировании жестокостеи, чинимых российскими властями в сепаратистской Чечне, неспособности пресечь сотрудничество России с Ираном в осуществлении военных ядерных программ, вопрошая при этом: «кто потерял Россию?». Послушать эдаких экспертов и представителей Республиканской партии - так всё, что только могло случиться плохого в России и в американо- российских отношениях, действительно случилось. Что же произошло в период между эйфорией, вызванной коллапсом Советского Союза, и началом «охоты на ведьм» под лозунгом «кто потерял Россию?» десятилетие спустя? Одни считали, что виновата администрация Буша-старшего, не сумевшая оказать в 1992 году достаточной помощи нарождающемуся режиму Ельцина. Другие утверждали, что после 1993 года администрация Клинтона оказывала России совсем не ту помощь, какая была ей нужна, и вообще проводила «антирусскую» политику, расширяя НАТО и участвуя в конфликте в Косово, что только усилило антизападные настроения в России. Менее чем через год после вступления Буша-младшего в должность президента, после террористического акта против США 11 сентября 2001 г., казалось, что в американо-российских отношениях снова произошел решительный поворот к лучшему. Сразу же после теракта президент Путин выразил сочувствие Соединенным Штатам и пообещал свою поддержку в создании единого фронта борьбы с международным терроризмом. Это вызвало прилив оптимизма: Россия наконец решила, что она видит себя частью Запада. На внутреннем фронте российская экономика уже не вызывала чувства жалости, государство, похоже, консолидировало свои позиции после десятилетия упадка, а большинство россиян положительно оценивало деятельность президента Путина. Американо-российские отношения выглядели значительно лучше по сравнению с предыдущими годами, по крайней мере до тех пор, пока возглавляемая Америкой коалиция не начала войну в Ираке. Пытаясь объяснить ход событий, мы уделяли основное внимание тем целям, к которым стремились американские политики, тому, как они понимали ситуацию, каковы, по их мнению, были ставки. Осознавали ли они в 1991 году происходившие в Советском Союзе перемены и каковой им виделась в этой связи их роль? Считали ли они, что с распадом Советского Союза со старым врагом покончено и Соединенные Штаты должны оказать России крупномасштабную помощь, или они попросту приветствовали эту революцию в качестве сторонних наблюдателей? И как в целом американские политики определяли интересы США применительно к России в период после окончания «холодной войны»? 10
Новый мировой порядок Падение Берлинской стены в 1989 году и распад Советского Союза в 1991 году стали событиями, которые после окончания Второй мировой войны в наибольшей степени способствовали преобразованию мира. С конца 40-х и вплоть до 1989-1991 годов основной целью внешней политики США было сдерживание угрозы, которую представлял Советский Союз. В этот период любая мировая проблема: оборона Европы, мир на Ближнем Востоке, гражданская война в Африке и даже разработка ресурсов морского дна, рассматривалась официальным Вашингтоном через призму «холодной войны» с Советским Союзом1. Таким образом, коллапс Советского Союза обрадовал, но вместе с тем и дезориентировал творцов американской внешней политики. Теперь, когда главный противник потерпел поражение, что должно было прийти на смену сдерживанию как основополагающей внешнеполитической доктрине США2? Самый известный американский дипломат Генри Киссинджер даже счел необходимым написать специальную книгу, отвечавшую тем, кто задавался вопросом, нужна ли Америке внешняя политика3. Проблема интеллектуальной и организационной переориентации внешней политики на новые отношения между США и Россией после четырех десятилетий «холодной войны» представлялась исключительно сложной. Перед американскими лидерами, вырабатывавшими новую внешнюю политику, встал вечный вопрос: в какой степени США являются традиционной великой державой, проводящей глобальную политику силового балансирования, а в какой - «городом на холме»*, который помогает другим развивать рыночную экономику и демократические институты? И когда творцы американской внешней политики в 90-х годах пытались сбалансировать мощь Америки и ее цели, они действовали в обстановке постоянно возрастающего американского верховенства в мировых делах, в то время как статус России как мировой державы за последнее десятилетие заметно снизился. Американские лидеры должны были также определить свои интересы в России, где официальный истеблишмент и общество в целом переживали одну из самых радикальных революций современности. Перед американскими лидерами с 1945 года просто не вставала проблема концептуализации внешней политики в таких масштабах. Тогда новый мировой порядок был полон неопределенностей. * Авторы, видимо, имеют в виду аллегорию 3. Бжезинского (см. Бжезин- ский 3. Выбор: мировое господство или глобальное лидерство. - М.: Между- нар. отношения. - 2004. - С. 8). См. также Евангелие от Матфея. - Гл. 5, стих 14-16. - Прим. ред. 11
В 1945 году советские намерения многим были неясны, и система двух блоков в Европе возникла только после коммунистического переворота в Чехословакии и берлинской блокады 1948 года. Многие международные нововведения, предложенные сразу же после окончания Второй мировой войны, включая идею «четырех полицейских» Франклина Д. Рузвельта и даже Совет Безопасности ООН, в ретроспективе оказались наивно неадекватными для решения фундаментальных международных проблем, но это стало ясно только со временем4. Перерастание американо-советского противостояния в Европе в глобальное противоборство титанических масштабов началось лишь через пять лет после окончания Второй мировой войны, когда была развязана война в Корее. Однако в некоторых важных аспектах обстановка в мире в 1945 году характеризовалась меньшей степенью неопределенности, чем это было в 1991 году. Потребовалось время, чтобы американцы приняли немцев и японцев как своих партнеров и интегрировали их в структуры-безопасности Запада, но в 1945 году было ясно, что эти тоталитарные режимы потерпели полное поражение. Соединенные Штаты и их союзники нанесли Германии и Японии военное поражение, территории этих стран были оккупированы, а их лидеры преданы суду. Американский генерал Дуглас Макартур со своим штабом написал послевоенную конституцию Японии. А появление новой угрозы со стороны Москвы помогло США понять важность установления тесных отношений с бывшими противниками. Возникшая в начале 50-х годов коммунистическая угроза сделала абсолютно необходимыми преобразование Германии и Японии в демократические страны и включение их в экономическую систему Запада и структуры обеспечения безопасности. Ситуация, сложившаяся в мире в 1991 году и в последующие годы, не давала столь же четкой картины в отношении бывшего противника США. СССР потерпел поражение в «холодной войне» потому, что коммунистическая идеология как фактор мирового развития себя исчерпала, и Советский Союз перестал существовать как страна. И все же победа, одержанная над противником в 1991 году, не была столь же полной, как это было в 1945-м. Советский Союз перестал существовать, но постсоветская Россия не потерпела военного поражения и продолжает располагать десятками тысяч ядерных боезарядов, способных уничтожить США. Соединенные Штаты не оккупировали постсоветскую Россию, поэтому процесс политических и экономических преобразований в стране был в значительно большей степени внутренним делом России, чем это имело место в случае Германии и Японии после Второй мировой войны. Президент новой, независимой России Борис Ельцин производил впечатление человека демократической, рыночной и прозападной ориентации, но отдельные фигуры в его окружении были в меньшей степени 12
склонны вести Россию по пути внутренних преобразований и интеграции с Западом. Некоторые из его противников, в том числе располагавшие широкой поддержкой в стране, были категорически против этих перемен. В 1945 году оккупационные власти подавляли антизападные силы в Германии и Японии. Ельцин в 1991 году не мог обратиться к союзникам на Западе за помощью в подавлении своих противников. Не было у него и сил справиться с этой задачей самостоятельно. В первые годы независимости власть Ельцина была довольно хрупкой, в то время как коммунисты и националисты как в правительстве, так и вне его бросали вызов президенту и его политике. Способность России к интеграции с Западом после «холодной войны» выглядела проблематично по сравнению с вероятностью эффективной интеграции оккупированной Западной Германии; сама необходимость интеграции в 1991 году не была столь настоятельной, как в 40-х годах. Помимо всего прочего, на Востоке Россия не представляла угрозы американской безопасности. Соответственно, во внутриполитическом плане в США не было сил, которые были бы заинтересованы в проведении широких преобразований в мире после окончания «холодной войны»5. Все, кто был связан с разработкой новой большой стратегии внешней политики США после «холодной войны», были готовы согласиться с двумя исходными постулатами: во-первых, Соединенные Штаты остались единственной доминирующей глобальной военной державой, и, во-вторых, существование демократической и рыночно ориентированной России, прочно связанной с Западом, будет отвечать национальным интересам США. Но может ли американская мощь быть использована для стимулирования такого пути развития России? Способны ли Соединенные Штаты и следует ли им использовать свое могущество для поощрения рыночных преобразований, осуществляемых режимом в самой России? Если да, то насколько США стоит упреждать события, какие денежные средства нужно выделить на это предприятие, кто должен их расходовать и как? Может быть, руководителям американской внешней политики просто следует заявить, что они приветствуют желание России вступить в западное демократическое сообщество, и сосредоточить свои собственные усилия на снижении уровня ядерной угрозы и сохранении нынешних границ России? Или Соединенные Штаты должны ставить перед собой более амбициозную цель выработки некоего подобия «плана Маршалла», который помог восстановить Западную Европу после Второй мировой войны? Другими словами, насколько приоритетной должна быть задача поддержки преобразований в России и ее интегрирования с Западом по сравнению с задачей сохранения мирового баланса сил, выгодного Соединенным Штатам? 13
«Преобразователи режима» и «сторонники баланса сил» После окончания «холодной войны» творцы политики и те, кто хотел повлиять на них, выдвинули две различные (и даже противоположные) стратегии американского внешнеполитического курса. В одном лагере находились сторонники преобразования режима, которые считали, что американские лидеры должны использовать всю имеющуюся в арсенале США мощь - кроме военной - для осуществления внутренних преобразований в России. Они были убеждены, что демократическая Россия больше не будет угрожать Соединенным Штатам, поскольку, как показывает история, демократии не воюют друг с другом, и утверждали, что рыночно ориентированная Россия будет заинтересована в привлечении иностранных инвестиций и в конечном счете в членстве в таких многосторонних институтах, как Всемирная торговая организация (ВТО). Если Россия сможет укрепить свои демократические и рыночные институты, то число имеющихся в ее распоряжении ядерных боезарядов не будет иметь значения. Сторонники другого подхода, а именно баланса сил, предостерегали против миссионерского рвения, ссылаясь на то, что характер внутриполитического режима России не влияет на ее поведение на международной арене. И, кроме того, даже если тип режима и имел значение, Соединенные Штаты все равно не располагали возможностями влияния на внутренние дела России, поэтому определяющим являлся баланс сил между Соединенными Штатами и Россией. Сторонники этой концепции утверждали, что американские лидеры должны воспользоваться слабостью России и закрепить выгодное для США соотношение сил, что означало проведение наступательной линии в вопросе уничтожения ядерного арсенала России, а также обеспечение гарантий независимости новых государств, появившихся на ее границах. Приверженцы этой точки зрения считали, что Россия слишком слаба, чтобы защитить свои границы или обеспечить контроль над своим ядерным арсеналом, что в конечном счете могло создать новую угрозу Соединенным Штатам. Вместе с тем, большинство сторонников баланса сил полагали, что, чем слабее этот бывший противник, тем лучше. Некоторые даже надеялись на распад самой России. Эти два варианта стратегического ответа на окончание «холодной войны» не являлись чем-то новым. Скорее, они отражали две глубоко укоренившиеся модели формирования американской внешней политики. Сторонники преобразований представляли традицию столь же старую, как и сами Соединенные Штаты. С момента создания США некоторые американские лидеры считали, что американская система демократического правления делала Америку уникальным государством. Многие американские политические деятели противопостав- 14
ляли демократическую Америку алчным до власти европейским державам как новый моральный фактор в международных делах. Чем больше стран пойдет по пути свободы и демократии во внутриполитической жизни, тем более мирной станет международная жизнь. В XIX веке руководители американской внешней политики, придерживавшиеся такого подхода, имели ограниченные средства и ограниченные горизонты. Американские миссионерские импульсы редко выходили за пределы Западного полушария. Только после вступления США в Первую мировую войну президент Вудро Вильсон попытался применить американские моралистические принципы в глобальном масштабе. Выступая на совместном заседании палат Конгресса США в январе 1918 года, он следующим образом изложил свои 14 пунктов нового мирового порядка: «Чего мы требуем в этой войне? ...для себя - ничего особенного. Мы хотим, чтобы мир стал безопасным и пригодным для жизни; в первую очередь безопасным для всех миролюбивых народов»6. По мнению Вильсона, лучшим способом обеспечения безопасности Америки должна была стать не защита США от внешнего мира, а фундаментальное изменение самого этого мира. В политических кругах эта традиция получила название вильсониан- ства7. И хотя Вильсон был представителем Демократической партии, его философия внешней политики выходила за партийные рамки. В период «холодной войны» одним из самых ярых поборников виль- сонианства во внешней политике стал республиканский президент Рональд Рейган, который также был убежден, что смена режима [в России] будет служить интересам обеспечения национальной безопасности США. В академических кругах такой подход к теории и практике внешней политики стал известен как либерализм (название, в известной мере вводящее в заблуждение, с учетом того, как этот термин используется в американской внутриполитической жизни)8. Попытка Вильсона сделать мир безопасным для демократии потерпела неудачу. Контролируемый республиканцами Сенат заблокировал вступление США в Лигу наций. Появление в Европе коммунистической России, приход к власти в Германии нацистов и начало Второй мировой войны привели к появлению новой школы в американской внешней политике - сторонников «баланса сил», или «реалистов»9. В противоположность «наивному идеализму» Вильсона «реалисты» утверждали, что Соединенные Штаты должны уделять больше внимания оценке мощи держав и соотношению сил между ними. Внутриполитическое устройство государств - демократическое или автократическое - имело гораздо меньшее значение. Эта школа приобрела особое влияние в период «холодной войны», когда главным императивом американской внешней политики стало сдерживание советской мощи. Во время «холодной войны» стремление способствовать изменению режимов в зарубежных странах не исчезло. Наоборот, американ- 15
ские политики создали целый ряд новых инструментов для проведения внешней политики, включая Агентство международного развития, Корпус мира, Союз ради прогресса, Радио «Свободная Европа», Национальный фонд за демократию, которые должны были способствовать изменению режимов в других странах. Более того, сторонники как реализма, так и либерализма (или сторонники изменения режимов и поддержания баланса сил) принимали участие в выработке и осуществлении американской внешней политики с 1945 года; просто разные администрации делали больший акцент на тот или иной подход10. Колебания между либеральной и реалистической тенденциями не всегда четко следовали партийной принадлежности президента. Например, республиканский президент Ричард Никсон и его главный советник по внешней политике Генри Киссинджер были классическими реалистами и приверженцами теории «баланса сил». Они фокусировались на соотношении сил как на ключевом ингредиенте системы международных отношений и проводили политику, направленную на поддержание позиций США в мире, например пошли на развитие отношений с Китаем, чтобы создать противовес растущей советской мощи11. В период пребывания у власти Никсон и Киссинджер не придавали особого значения вопросам внутренней политики Советского Союза или Китая. Они были готовы идти на сотрудничество с диктатурой китайского типа, если это помогало уравновесить мощь Советского Союза. Никсон однажды заявил китайскому лидеру Мао Цзэдуну: «Важна не внутриполитическая философия, которой руководствуется то или иное государство. Важно, какую оно проводит политику в отношении остального мира и в отношении нас»12. В отличие от Никсона, Рональд Рейган, также республиканец, уделял больше внимания внутриполитическим режимам и проводил политику, направленную на ослабление автократических, особенно, хотя и не исключительно, коммунистических режимов13. Рейган избирательно подходил к решению вопросов смены режима в тех или иных странах, беспокоясь скорее о коммунистических диктатурах в Восточной Европе, чем о капиталистических диктатурах в Африке или Латинской Америке. Тем не менее, подход Рейгана к вопросам внешней политики имеет больше общего с позицией демократов Вильсона и Трумэна, чем республиканца Никсона. Приоритетность личностей и идей в политике США в отношении России Вряд ли какая-либо из администраций проводила политику смены режимов столь ревностно, как администрации Вильсона и Рейгана, или же с такой энергией действовала в сфере баланса сил, как при 16
Никсоне и Киссинджере. Большинство президентов пытались сочетать в своей деятельности оба начала. Советник президента Билла Клинтона по национальной безопасности Энтони Лэйк еще за десять лет до занятия им этого высокого поста писал: «Во внешней политике американцы постоянно разрывались между наследием твердолобого реализма и идеалистической верой в миссию Америки способствовать укреплению демократии и свободы личности... Последнее побуждает американцев в расширительном смысле толковать свою мощь, а первое - заставляет их осознавать ограниченность этой мощи»14. Независимо от «окраски» президенты, склонные к балансированию силой, всегда будут испытывать давление исторического наследия США как лидера демократического сообщества в плане привнесения в силовую политику либеральных идей, а сторонники изменения режимов - понимать, что, когда Америка нуждается в союзниках, она всегда может закрыть глаза на попрание либеральных ценностей. На протяжении первого десятилетия после окончания «холодной войны» обе эти тенденции оказывали влияние на политику США в отношении России. И все же в различные периоды после окончания «холодной войны» два различных философских подхода оказывали влияние на внешнюю политику конкретно и дифференцированно15. Центральным аргументом данной книги является утверждение о том, что идеи действительно оказывают влияние на выработку внешней политики. Цели внешней политики определяют не государства, какие-то структуры или бюрократические образования, а персонажи. Конкретные люди с именами и лицами, не просто «Соединенные Штаты» или «Россия» либо «глобализация» или «международный баланс сил» определяют внешнюю политику. В ходе выработки внешней политики представления людей о природе международных отношений оказывают самое непосредственное и ощутимое влияние на тот или иной выбор участников этого процесса16. Политические деятели - приверженцы конкретных идей могут повернуть политику всего правительства в определенном направлении. В нашем случае это Джеймс Бейкер и его идея ядерного разоружения, Энтони Лэйк и его идеи расширения НАТО, Уильям Перри и его идея сотрудничества в деле уменьшения угрозы или Лоренс Саммерс и Дэвид Липтон с их идеей макроэкономической стабилизации. Это только некоторые, наиболее яркие примеры того, как сочетание активных политических деятелей и новых идей оказало серьезное влияние на формирование политики США в отношении России в 90-х годах. Потенциальная значимость и казуальность таких идей особенно возрастают в периоды быстрых перемен, как это имело место после окончания «холодной войны», когда старые институты, нормы и привычные способы действий были поставлены под сомнение или разрушены, а новые правила игры, определяющие внешнюю политику (как внутри стран, так и на международной арене), еще не сложились17. 2-1669 17
В конечном счете, пределы, в которых могли действовать творцы американской внешней политики, определялись соотношением сил на международной арене. Американской дипломатии приходилось принимать решения относительно поддержки процесса смены режима в России или уничтожения российского ядерного оружия именно потому, что США располагали возможностями для действий в этом направлении18. Тем не менее, сам по себе баланс сил на международной арене еще не определяет внешнюю политику государств19. Структурные или системные факторы, будь то баланс сил или международные институты, в наименьшей степени могут сдерживать самую могущественную страну в этой системе - Соединенные Штаты20. Равно как и ни одно геостратегическое соображение, например нефть или безопасность важного союзника, не перевешивает все остальные внешнеполитические интересы. Ближе всего к этой черте - проблема распространения ядерного оружия, но даже это соображение не определяет, какой должна быть политика США в отношении России. При выработке внешнеполитического курса США в отношении России в постсоветский период творцы американской внешней политики стояли перед выбором альтернатив, и этот выбор в значительной степени определялся их представлениями о международной политике. Нельзя сказать, чтобы внутриполитические соображения были существенным фактором, который ограничивал возможности исполнительной власти США в плане формирования политики в отношении России после 1991 года. В тот же период (как и в другие периоды) на других направлениях внешней политики важную роль в ее формировании играли корпоративные лобби, группировки в Конгрессе, этнические и другие группы специальных интересов21. Однако что касается России, то после 1991 года влияние этих групп было менее ощутимым22. Скорее, на формировании «русской» политики США после окончания «холодной войны» в большей степени сказывался философский подход к этой проблеме президента и его ключевых советников. Со сменой администраций менялись представления о системе международных отношений и о самой России; менялись представления об интересах национальной безопасности США, и это, естественно, оказывало влияние на выработку политики США в отношении постсоветской России. Джордж Герберт Уокер Буш и разумный реализм Президент Джордж Буш-старший был приверженцем теории «баланса сил». Он склонялся к реализму никсоновского типа, и это неудивительно, учитывая, что он сам и его советник по вопросам национальной безопасности Брент Скоукрофт занимали высокие посты в администрации Никсона. Когда Советский Союз начал разваливаться, Буш был больше обеспокоен сохранением глобальной 18
стабильности, чем поддержкой свободы в Советском Союзе и России. С учетом приверженности республиканцев идеям свободного рынка и демократии первая администрация Буша подчеркивала важность сохранения западной системы мира и процветания и возможности для России найти свое место в этой системе. Последний президент эпохи «холодной войны», однако, не был склонен тратить на это существенные ресурсы. Главным для Буша-старшего было гарантировать мирный переход от привычной для нас системы к новому мировому порядку. В то время как мир менял свои очертания, основной целью администрации Буша оставалось обеспечение бескровного характера этих преобразований. Ведущая задача в области национальной безопасности - создание условий для того, чтобы на постсоветском пространстве не возникло другой державы, которая могла бы противостоять американской гегемонии. В докладе, подготовленном под руководством министра обороны Дика Чейни, говорилось: «По существу, цель региональной оборонной стратегии заключается в том, чтобы обеспечить лидерство США в формировании неопределенного пока будущего, сохранить и расширить стратегическую устойчивость, добытую ценой таких больших усилий»23. Преобладание реализма в первой администрации Буша над виль- сонианством было заметно не только по отношению к Советскому Союзу и России. Команда Буша могла говорить о своих обязательствах по сохранению целостной и свободной Европы (обращаясь, таким образом, к идеалам Вильсона), однако на Балканах администрация четко давала понять, что она не будет предпринимать каких- то шагов по предотвращению этнических чисток, поскольку у США, по выражению госсекретаря Джеймса Бейкера, «в этой драке не было своей собаки»24. Югославия могла стать проблемой лишь в случае распространения конфликта и вовлечения в него других крупных держав. Поэтому администрация Буша направила небольшой американский контингент в Македонию, но только для того, чтобы не допустить распространения конфликта, а не для тушения пожара. Аналогичным образом США возглавили коалицию для изгнания Ирака из Кувейта, но не для свержения Саддама Хусейна или расчленения Ирака, а потому, что главной задачей было сохранение баланса сил в регионе25. Президент Буш сделал очень мало для поощрения смены режима в Советском Союзе. И хотя он сам и его внешнеполитическая команда приветствовали инициированные Михаилом Горбачевым внутренние перемены в СССР, они воздерживались от проведения активного курса, который мог бы ускорить этот процесс или придать ему какое- то конкретное направление. Реформы, по мнению Буша, были внутренним делом советского руководства, на что США должны были только реагировать, но не пытаться стимулировать их или придать 2* 19
им какую-то форму. Вообще перспективы радикальных перемен вызывали у Буша и его команды чувство нервозности. Распад в 1991 году Югославии стал наглядным примером того, что может случиться в многонациональном государстве, когда его составляющие потребуют независимости. В области внешней политики Джордж Буш стремился заручиться советской поддержкой идеи членства в НАТО объединенной Германии, а также войны в Персидском заливе. Что касается внутренней ситуации в Советском Союзе, Буш хотел прежде всего избежать возникновения гражданской войны по югославскому сценарию в стране, которая простиралась на одиннадцать часовых поясов и обладала тысячами ядерных боезарядов. Поэтому проблема независимости составлявших Советский Союз национальных республик для большинства членов внешнеполитической команды Буша не была приоритетной26. Большую часть срока пребывания в Белом доме Буш и его советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт надеялись, что Горбачев удержится у власти. В конце концов Горбачев делал США одну уступку за другой, и Буша со Скоукрофтом беспокоило, что за этим может последовать. Но на события осени 1991 года было невозможно повлиять извне, и команде, ориентированной на «холодную войну», уже в начале 1992-го пришлось перестраиваться в условиях драматического появления пятнадцати новых постсоветских и посткоммунистических государств. После распада Советского Союза команда Буша предпринимала шаги, которые должны были способствовать интеграции России с Западом, но основной акцент все-таки делался на внешнюю политику России, а не на внутренние преобразования. В ядерной сфере это означало совместную работу с Россией и новыми независимыми государствами по консолидации советского ядерного арсенала, обеспечению единого управления и командования. В области экономики основное внимание уделялось мерам, которые позволили бы России избежать дефолта по внешним долгам, а не оказанию крупномасштабной помощи в строительстве рыночной экономики. После развала Советского Союза стратегическое ядерное оружие осталось на территории четырех бывших советских республик: России, Украины, Беларуси и Казахстана. Зиму и весну 1992 года госсекретарь Джеймс Бейкер потратил на то, чтобы склонить Беларусь, Украину и Казахстан согласиться с вывозом их огромных ядерных арсеналов на территорию России. Вывоз всех ядерных боеголовок был завершен к концу первого срока пребывания в Белом доме Билла Клинтона, и это стало одним из самых важных, хотя и оставшимся почти незамеченным, успехов американской внешней политики в этом регионе. В 1991-1992 годах усилия администрации Буша по снижению уровня этой вполне реальной и непосредственной угрозы предпринима- 20
лись без какого-либо активного участия в происходивших в России внутренних преобразованиях. Таким образом, ее цели в экономической сфере были гораздо менее амбициозны. Кандидат в президенты США Билл Клинтон и бывший президент Ричард Никсон (демонстрируя драматическое отступление от своей прежней практики игнорирования внутренней политики других стран) весной 1992 года призывали президента Буша оказать крупномасштабную финансовую помощь новой команде российских реформаторов. Но такая помощь не поступила. Вместо этого Министерство финансов США во главе с министром Николасом Брэйди потребовало, чтобы Россия признала долги, накопленные предыдущим режимом. В целом смысл сигналов, которые посылала команда Буша России и другим республикам, поднимавшимся из руин Советского Союза, заключался в следующем. Если вы хотите, чтобы Запад вас принял, вы должны сделать «это», «это» и еще «то». Установите контроль над ядерным оружием. Возьмите обязательство выплатить долги. Несмотря на то что многие на Западе призывали администрацию Буша предоставить России более существенную экономическую помощь, уделять ей больше внимания и вообще более активно включиться в процесс ее преобразования, Буш и его команда возложили это бремя на саму Россию. И если преобразование России увенчается успехом, ее примут в западный клуб. Билл Клинтон и демократическое расширение Преемник Буша Билл Клинтон был сторонником преобразования режимов - либералом вильсонианского типа. Он считал, что после окончания «холодной войны» важнейшей задачей в сфере обеспечения национальной безопасности должно стать расширение сообщества демократических стран с рыночной экономикой. В концептуальном документе администрации Клинтона, подготовленном в 1994 году, отмечалось: «Наша стратегия в области национальной безопасности основывается на расширении круга демократических стран с рыночной экономикой при одновременном сдерживании и противодействии целому ряду угроз нашим союзникам и нашим интересам. Чем прочнее будут позиции демократии и чем глубже будут идти процессы политической и экономической либерализации в мире, особенно в странах, представляющих геостратегическое значение для США, тем в большей степени будет обеспечена наша безопасность и тем больше будет вероятность процветания нашей нации»27. Клинтон считал, что появление демократического режима в России приведет к возникновению новых отношений в сфере безопасности, позволит США уменьшить расходы на оборону и высвободить ресурсы для осуществления особенно важных, с его точки зрения, внутренних программ. Только с преобразованием России 21
могут быть получены настоящие мирные дивиденды. В отличие от администрации Буша, Клинтон и его команда были намерены проводить политику содействия проведению демократических и рыночных реформ России в качестве основного средства ее интеграции в западное сообщество демократических государств. Однако оказание экономической помощи и поддержка демократии не были столь очевидны. В качестве своей первой внешнеполитической инициативы Клинтон подготовил внушительный пакет иностранной помощи для России, но это оказалось одноразовым мероприятием. Американские лидеры постоянно подчеркивали важность демократического процесса, но на практике Клинтон принял решение поддерживать Ельцина вне зависимости от того, что делал его московский друг, особенно в драматический период штурма Ельциным собственного парламента в октябре 1993 года и военной интервенции в Чечне год спустя. Для команды Клинтона именно Ельцин олицетворял реформы, а его противники - регресс и возможный возврат коммунизма. Клинтон не отказался от политики «баланса сил», проводившейся его предшественником. Администрация Клинтона добилась вывода ядерного оружия из нерусских республик (при этом предполагалось, что Россия будет их добрым соседом), а также вывода российских войск из стран Балтии: Эстонии, Латвии и Литвы. Однако в период администрации Клинтона даже эта политика «баланса сил» имела некий вильсонианский оттенок. Достижение отмеченных целей в области национальной безопасности было принципиально важно для Клинтона в реализации его планов включения России в западный клуб демократических стран с рыночной экономикой. Для ускорения этого процесса и поощрения России Клинтон предложил ей финансовую помощь, дипломатическую поддержку и даже проявил готовность несколько изменить правила приема стран в западное сообщество. Это уже было совсем не то, о чем говорил Буш: «Сначала реформируйтесь, а потом вы сможете вступить в клуб». Клинтон предложил свою помощь в вопросе приема России в западное сообщество потому, что считал: если Россия станет членом сообщества, это поможет процессу внутренних преобразований, которые, в свою очередь, будут способствовать улучшению ее отношений с Западом. Подход Клинтона подчеркивал причинно-следственные связи между преобразованиями, интеграцией и ролью США в достижении обеих целей. Команда Клинтона даже использовала терминологию взаимодействия и интеграции в решении таких проблем, как, например, Дэйтон- ские мирные соглашения 1996 года, которые принесли мир Боснии, а также в расширении НАТО, что в понимании российской элиты создало угрозу интересам России. В каждом из этих случаев повестка дня определялась США: в первом - путем принуждения к окончанию войны в Боснии и Герцеговине на американских условиях, а во вто- 22
ром - путем создания благоприятных условий, на которых страны - бывшие члены Варшавского договора: Польша, Венгрия и Чехия, могли вступить в НАТО. Однако это не была чисто силовая игра вильсонианской администрации. США активно предлагали России конкретную компенсацию за согласие с американской повесткой. В случае с Боснией администрация Клинтона помогла России найти такое место в составе миротворческих сил, чтобы это не выглядело, будто российские войска оказались в непосредственном подчинении НАТО. В случае с расширением НАТО Клинтон организовал в мае 1997 года пышную церемонию в Париже, где Ельцин смог подписать со всеми лидерами НАТО новое соглашение об отношениях России с этим блоком. Не случайно именно тем же летом Клинтон предоставил России равноправное членство в том, что в тот период являлось «большой семеркой» (группой семи промышленно развитых стран), которая теперь стала «восьмеркой» (следующим летом на своей ежегодной конференции в Бирмингеме «семерка» официально стала «большой восьмеркой»). Несмотря на заинтересованность в осуществлении внутренних преобразований в России, Клинтон считал себя абсолютно свободным действовать в плане защиты национальных интересов США, даже когда Россия решительно возражала. Клинтон и его администрация добились расширения НАТО и возглавили военную кампанию этого блока против Сербии, потому что новое соотношение сил в международном сообществе позволяло им сделать это. Однако в начальный период правления своей администрации он подчеркивал необходимость активного использования денег и опыта США для оказания помощи России в строительстве капитализма и демократии. Именно этот акцент на традиционное вильсонианство оказался под огнем критики, когда в конце 90-х годов российские политические и экономические реформы стали пробуксовывать. Во второй срок пребывания у власти Клинтона и Ельцина три крупных политических катаклизма: в развитии демократии, экономической помощи и интеграции в вопросах безопасности, привели к краху амбициозных американских планов и вызвали настоящий спад в американо-российских отношениях со времени окончания «холодной войны». Сначала произошел экономический кризис августа 1998 года, вызвавший разочарование американских экономистов и побудивший их дистанцироваться от попыток оказания помощи в проведении реформы российской экономики. Вскоре все сообщество западных экспертов по России стало дебатировать вопрос: «Кто потерял Россию?». Потом в марте 1999 года НАТО начало воздушные военные операции в Косово. И хотя русские сыграли существенную роль на заключительном этапе этого конфликта, когда Слободан Милошевич капитулировал, война привела к охлаждению отношений между 23
Россией и НАТО до конца президентства Клинтона. Американские и российские официальные представители видели эту войну по-разному. Администрация Клинтона считала, что Америка несет свободу угнетенному народу. Команда Ельцина полагала, что американская военщина вторглась в традиционную сферу российского влияния. Это означало конец любых надежд на сотрудничество США и России в рамках НАТО (и только события 11 сентября 2001 г. смогли их воскресить). Через несколько месяцев Россия возобновила войну в Чечне, что привело к массовым проявлениям жестокости и нарушениям прав человека. Затем последовало подавление прессы, что еще больше ослабило хрупкие демократические институты России. Теперь уже казалось, что все шансы на экономические и демократические преобразования и объединение усилий в плане безопасности были окончательно потеряны. К осени 1999-го российская политика Клинтона оказалась в тупике. Главный эксперт Клинтона по России Строуб Тэлботт призывал к «стратегическому терпению», но терпение иссякло. Эксперты по вопросам безопасности выражали все большую тревогу в связи с тем, что Россия продолжала продажу ядерных технологий Ирану. К тому же новый российский президент Владимир Путин отказывался заключить крупное соглашение по сокращению арсенала наступательных ядерных боеголовок при условии, что США сохранят за собой право вести работы по созданию ограниченной противоракетной обороны в соответствии с пересмотренным Договором о противоракетной обороне. Когда на завершающем этапе своей администрации Клинтон занялся поисками мира на Ближнем Востоке и попытками продвижения в решении проблем Корейского полуострова, Россия вообще отошла на задний план. Это стало разительным контрастом с тем серьезным акцентом на Россию, которым началось президентство Клинтона в 1993 году. Джордж Уокер Буш: от реализма к выборочному либерализму К началу американской президентской кампании 2000 года уже говорили не о том, как Россия была преобразована и интегрирована, а скорее о том, как она была потеряна. Если Клинтон жаловался, что Буш-старший сделал слишком мало, то новый Джордж Буш и его советники критиковали Клинтона и вице-президента Альберта Гора за то, что те пытались сделать слишком много, чтобы повлиять на внутренние дела России. Они утверждали, что подлинные интересы Америки лежали не в русле вильсонианства, а в возврате к реальной политике. Поскольку же сила была единственным фактором, имевшим значение, команда Буша пришла в Белый дом не с акцентом на 24
Россию, как две предшествующие администрации, а с политикой, которая ставила во главу угла укрепление отношений прежде всего с союзниками в Северной Америке, Азии и Европе и только после этого - развитие связей с Россией. И хотя эта политика радикально расходилась с той, с чего начинала команда Клинтона, она не сильно отличалась от того, с чем Клинтон завершал свое пребывание в Белом доме в январе 2001 года. Было совершенно очевидно, что Россия отошла на периферию внешней политики Соединенных Штатов. Новая команда Буша критиковала Клинтона и Гора в ходе избирательной кампании 2000 года за то, что в вопросах внешней политики они придавали слишком большое значение тесным личным взаимоотношениям с президентом Борисом Ельциным и премьер- министром Виктором Черномырдиным. По иронии судьбы Буша- старшего обвиняли в такой же привязанности к Михаилу Горбачеву. Но как бы ни пыталась новая команда Буша строить свою внешнюю политику с государствами, а не с индивидуальными политиками, она не могла игнорировать вопросы внутренней политики и персоналий в России. На первой же встрече с Путиным в Словении в июне 2001 года Буш уделил особое внимание установлению личных отношений со своим русским коллегой. После террористических актов против США 11 сентября 2001 г. президент Буш неожиданно вышел на совершенно новый комплекс идей относительно внешней политики, который был гораздо ближе философии Рональда Рейгана и Вудро Вильсона, чем его собственного отца или Ричарда Никсона. В нескольких важных выступлениях он провел мысль о том, что является сторонником пересмотра системы международных отношений, а не их сохранения28. Опубликованная осенью 2002 года доктрина «национальной безопасности» Буша делает защиту свобод личности во всем мире четко провозглашенной целью американской внешней политики. Во многих регионах мира, объяснял президент, свобода личности может быть обеспечена только путем смены режима. После 11 сентября Буш, по крайней мере риторически, стал ближе к сторонникам преобразования режимов и дистанцировался от сторонников поддержания баланса сил29. До настоящего времени, однако, Буш старался избирательно продвигать вильсонианские идеалы. Если, например, на Ближнем Востоке Буш и сторонники преобразования режимов в его администрации были готовы укреплять демократию, даже если это означало применение силы, то они не проявили особого энтузиазма в использовании такой же стратегии в отношении России. После 11 сентября Буш еще более энергично стал сближаться с Путиным как с союзником в войне с терроризмом. Команда Буша была более чем счастлива перейти от политики игнорирования России к политике тесных связей с ней, тем более что Россия не препятствовала созданию американских военных баз в Средней Азии. Это сближение, однако, не было полным воз- 25
вратом к ранним годам администрации Клинтона, и внутренние преобразования в России не стали предметом двусторонней заинтересованности. Вместо этого после 11 сентября на первое место вновь вышла международная роль России. Администрация Буша также уделила первостепенное внимание выработке новой повестки в вопросах стратегических ядерных вооружений (включая отмену Договора о противоракетной обороне), войне с терроризмом и стала уделять меньше внимания внутренним проблемам России, таким как поведение российской армии в Чечне или наступление Путина на независимость прессы. Изменяющиеся параметры силы и угроз Понимание важности преобразования режимов в отличие от поддержания баланса сил оказало прямое влияние на формирование политики США в отношении России после 1991 года. Однако на протяжении десятилетия два других фактора, действовавших за пределами границ США, приобретали все более серьезное значение для творцов американской политики. Особенно важным стало более глубокое понимание тенденции нарастания асимметрии в соотношении сил между Россией и США. В начале десятилетия мощь России с трудом поддавалась оценке. Поскольку Россия не потерпела военного поражения, многие российские внешнеполитические эксперты все еще продолжали считать ее ведущей мировой державой, а многие американцы запаздывали с пониманием того, как быстро менялся мир30. Первоначально неясность относительно реального соотношения сил сдерживала осторожную администрацию Клинтона31. Понимание этой асимметрии менялось медленнее, чем само соотношение сил, но со временем реальное распределение мощи прояснилось. К концу 90-х годов вашингтонские лидеры верно считали, что Россия располагает минимальными возможностями для оказания влияния на американскую внешнюю политику даже в таких традиционных сферах российского влияния, как Балканы. Это актуализированное представление придало смелости деятелям администрации Клинтона. Они стали проводить внешнюю политику, которая включала расширение НАТО и войну против Сербии, что еще десять лет назад, безусловно, вызвало бы конфликт между двумя великими державами. Во-вторых, со временем неопределенность относительно курса российской революции ослабла. В начале десятилетия конечная точка перехода России от коммунизма к новому состоянию представлялась весьма тумайно. Те, кто считал, что тип режима имеет значение и что интересам Соединенных Штатов отвечает возникновение демократической, а не коммунистической или фашистской России, стояли перед грандиозной задачей выработки такой политики, кото- 26
рая поощряла бы развитие демократии и рыночной экономики в самой крупной стране мира, история которой являла собой непрерывное автократическое правление и семидесятилетний эксперимент с командной экономикой. Оказание помощи в трансформации подобной системы в направлении рыночной экономики и демократической формы правления, которая могла бы торговать с Западом и участвовать в западных институтах, не имело прецедентов. В конце десятилетия развитие России по наихудшим сценариям уже представлялось маловероятным32. В конце 90-х годов в России возник весьма далекий от совершенства капитализм и еще более далекая от совершенства демократия, что вызывало в команде Клинтона чувство фрустрации. Вместе с тем опасения по поводу установления в России фашизма или возврата коммунизма рассеялись, и такое развитие событий несколько успокоило администрацию уже Джорджа Буша-мл. относительно отрицательных последствий внутреннего развития России для интересов национальной безопасности США. Отмеченные два фактора со временем стали оказывать существенное влияние на формирование американской внешней политики, хотя ее общая направленность складывалась под воздействием обстановки в мире в целом. Осознание увеличивающейся асимметрии соотношения сил между Соединенными Штатами и Россией позволило американским представителям предпринимать односторонние политические инициативы без особой оглядки на реакцию России. Завершение российской революции позволило США уделять меньше внимания развитию внутриполитической обстановки в России. В то же время растущая асимметрия в соотношении сил между этими когда-то равными державами, а также неоднозначный в политическом плане характер преобразований в России оказывали в целом отрицательное влияние на состояние двусторонних отношений. Российские лидеры устали от проявления американской бесцеремонности в международных делах и с тревогой следили за попытками США повлиять на развитие внутриполитической обстановки в России. Только сочетание новых идеологических ориентиров в Белом доме и глубокий шок, который испытало мировое сообщество 11 сентября, смогли изменить обстановку в американо-российских отношениях. В фокусе анализа Эта книга посвящена главным образом тому, как американский президент и его главные советники в исполнительной власти формулировали и проводили политику в отношении России. У нас нет намерения преуменьшить роль Конгресса или других участников внешнеполитического процесса, но мы стремимся сосредоточить внимание на вопросах общего подхода США к России в рассматри- 27
ваемый период. В определенные моменты Конгресс играет очень важную роль, например в выработке политики США в отношении России в 90-х годах, когда сенаторы Сэм Нанн (демократ от штата Джорджия) и Ричард Лугар (республиканец от штата Индиана) добились от первой администрации Буша выделения России помощи для реализации программы ядерного разоружения или когда республиканцы в Конгрессе ограничивали возможности администрации Клинтона по оказанию помощи России или сопротивлялись отмене ограничений в торговле, принятых в период «холодной войны». Мы рассмотрим роль этих участников и их действия, но книга все- таки посвящена в основном тому, как три администрации вырабатывали и реализовывали политику в отношении России, и сравнительной интенсивности их усилий по ее преобразованию и интеграции в мировое сообщество. Анализируя политику США в отношении России, мы также пишем о приливах и отливах в американо-российских отношениях после «холодной войны». Главные фигуры с российской стороны, естественно, занимают центральное место, причем не только в контексте внутренней политики России, но также с точки зрения их влияния на американских лидеров, принимавших решения. Мы пытаемся описать обстановку в России и дать представление о влиянии России на американский политический процесс. И все-таки книга главным образом посвящена вопросам выработки политики США в отношении России. Мы не ставили своей задачей описать шаг за шагом процесс эволюции российской политики США в постсоветский период. Вместо этого мы попытались изложить основные темы, компромиссы, проблемы и возможности, то есть то, с чем встречались творцы американской внешней политики в процессе уникального перехода от мира, в котором Россия была главным противником США, к миру, где, как надеются Соединенные Штаты, Россия будет стоять рядом с Америкой, которой предстоят новые (или в некоторых случаях старые, но давно игнорировавшиеся) вызовы. В рассматриваемый период США решали и многие другие внешнеполитические задачи, но выработка политики в отношении России была самым трудным, противоречивым и требовавшим огромных усилий направлением. В своем изложении мы опираемся на воспоминания высших руководителей США, а также других лиц, вовлеченных в решение этих проблем. Мы часто брали интервью у официальных лиц или тех, кто надеялся занять такое положение в будущем. Иногда мы просили их припомнить события, имевшие место пять или более лет назад. Мы пытались уточнить информацию путем многочисленных интервью, а также используя документальные материалы, в том числе рассекреченные в соответствии с Законом о свободе информации правительственные документы. На большинство запросов о предо- 28
ставлении таких материалов мы получили отказ, но все же некоторые важные документы были нам предоставлены, и они дополнили наше исследование необходимыми подробностями. Таким образом, даже если некоторые интервью можно воспринять критически, сам метод действий, описанный теми, кто принимал решения, и то, как они оправдывают свои действия, составляют исключительно важную часть нашего повествования и наших оценок. Анализируя внешнюю политику каждой из администраций, мы фокусируем свое внимание на трех важных политических проблемах, о которых уже говорилось выше: поддержка демократии (в широком плане), экономическая помощь и сотрудничество в области безопасности. В главах, посвященных первой администрации Буша и первой команде Клинтона, мы рассматриваем, как формировалась политика в каждой из названных сфер. Применительно ко второй команде Клинтона мы обсуждаем основные политические провалы в этих же областях: финансовый коллапс 1998 года, войну в Косово в 1999 году, возобновление войны в Чечне в 1999 году, наступление на свободу прессы и неспособность добиться в 2000 году от России прекращения поставок в Иран критически важных технологий или заключения соглашения о контроле над вооружениями. Применительно к администрации Буша-младшего мы анализируем первоначальный подход новой команды к этим трем областям и эффект, который оказало И сентября на первоначальные подходы к ним. Заключительная глава книги представляет собой попытку широкой оценки успехов и провалов внешней политики США в отношении России в первом десятилетии после окончания «холодной войны». На протяжении всего исследования мы пытаемся размышлять над тем, как могущество и цель определяли внешнюю политику США и как с течением времени менялось восприятие этих категорий не только в широких политических кругах США, но и внутри самих администраций.
2 Джордж Герберт Уокер Буш и смена советского режима Коллапс Советов потряс мир, но процесс смены режима в СССР уже происходил на протяжении нескольких лет еще до того, как грянул неудавшийся переворот августа 1991 года и последовавший за ним роспуск в декабре 1991 года Советского Союза1. Политические реформы были начаты Михаилом Горбачевым, которого в марте 1985 года его коллеги по Политбюро избрали Генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза (КПСС). Авторитарный характер существовавшего в то время режима означал, что реформы могут прийти только сверху. Горбачев сделал главный акцент на оживление экономики, которая в условиях централизованного планирования находилась в состоянии застоя. На Пленуме Центрального комитета партии в 1987 году он хотя и призвал к проведению свободных выборов, но в первые три года пребывания у власти пытался провести экономическую реформу в рамках существовавшей системы политических институтов. В конечном счете он пришел к выводу, что его программа политических и экономических реформ (перестройка) может быть осуществлена только путем смены системы правления, которая ослабит его противников, занимавших прочные позиции в существовавших партийных и государственных структурах, и усилит позиции сторонников реформ в государственном аппарате и обществе в целом2. Чтобы расширить круг сторонников перестройки, Горбачев провел серьезные реформы, направленные на либерализацию политической сферы. Горбачевская политика гласности позволила публиковать и обсуждать материалы о тех сторонах жизни общества, которые ранее считались запретными, в то время как изменения, внесенные в советский Уголовный кодекс, отменили уголовную ответственность за проведение политических манифестаций и демонстраций - целью этих мер было оказание давления на консервативные институты власти. На проведенной в 1988 году XIX партийной конференции КПСС Горбачев изложил свой план фундаментальных реформ в виде проведения относительно свободных выборов в новый законодательный орган - Съезд народных депутатов, которые должны были состояться 30
весной 1989 года. За ними весной 1990 года должны были последовать выборы законодательных органов республиканского, областного и городского уровней. Понимая, что разрушение правящих структур Коммунистической партии Советского Союза слишком опасно, он решил пойти по пути восстановления государственных институтов, которые постепенно должны были отобрать власть у партии. На первых этапах либерализации казалось, что план Горбачева себя оправдывал. Выборы 1989 года вызвали в советском обществе беспрецедентный политический подъем. Критический настрой средств массовой информации приобрел взрывообразный характер, повсеместно возникали клубы избирателей, проперестроечные и другие нетрадиционные организации проводили съезды. Избранные в состав Съезда народных депутатов реформаторы составляли явное меньшинство, но само проведение выборов и последующие телевизионные трансляции в реальном времени заседаний съезда способствовали росту активности беспартийной массы впервые за десятилетия советской власти. Эта активность низов стала еще более ощутимой весной 1990 года, когда новое оппозиционное движение «Демократическая Россия» получило сотни мандатов в Верховном Совете Российской Федерации, а также большинство в Московском и Ленинградском Советах народных депутатов3. Весной 1990 года лидер демократической оппозиции Борис Ельцин был избран 'председателем Съезда народных депутатов Российской Федерации. В июне следующего, 1991 года Ельцин одержал убедительную победу на выборах первого президента Российской Федерации. Первоначально эти действовавшие снизу силы были союзниками Горбачева в его борьбе со средним слоем партийной бюрократии. Однако вскоре исходившие из низов требования более решительных перемен вышли за рамки реформистской повестки дня Горбачева. Политические активисты, добивавшиеся более радикальных перемен сначала в рамках Межрегиональной депутатской группы Съезда народных депутатов, начали объединяться для решительных действий против традиционных институтов советского режима. Возглавляемая Борисом Ельциным новая политическая сила быстро трансформировалась в революционную оппозицию эволюционным реформам, предлагавшимся Горбачевым4. Ее первоначальные требования были расплывчаты, но вскоре она выдвинула несколько тем, которые вступали в прямой конфликт с теперь уже «устаревшим» режимом Горбачева. Сначала они потребовали независимости от СССР. Весной 1990 года, после того как прошли выборы в Советы республиканского уровня, оппозиция советскому коммунистическому режиму наиболее наглядно проявилась в виде требований национального суверенитета сначала в республиках Прибалтики - Эстонии, Латвии и Литве, а затем 31
и в России. К 1990 году вспыхнула «война законов» между общесоюзным и российским Съездами народных депутатов, причем каждый пытался использовать свой законодательный мандат для утверждения своего верховенства над другим5. Второй, хотя и менее четко сформулированной, концепцией оппозиции был призыв к проведению рыночных реформ. Если горбачевская перестройка была направлена на реформирование и обновление старой социалистической системы, то Ельцин, «Демократическая Россия» и их союзники, в конечном счете, выступили за полную ликвидацию социализма6. Третьим компонентом идеологической платформы оппозиции была демократия. Чтобы еще нагляднее подчеркнуть свои разногласия со старой системой, оппозиция в июне 1991 года организовала избрание своего лидера Бориса Ельцина на специально созданный пост президента России. Победа Ельцина на президентских выборах в июне 1991 года стала его третьей по счету оглушительной победой за последние три года, при том что лидер Советского Союза Горбачев ни разу не получил прямого мандата от народа. В этот же период националистические движения, набиравшие силу в нерусских республиках Советского Союза, бросили дополнительный вызов власти Горбачева. В своих мемуарах Горбачев признает, что он сильно недооценил «национальный вопрос» - эвфемизм, которым обозначали межэтнические конфликты в Советском Союзе7. Он не ожидал взрыва насилия на национальной почве в декабре 1986 года в Казахстане, когда казахские студенты выразили протест против смещения первого секретаря Коммунистической партии Казахстана Динмухамеда Кунаева (этнического казаха), снятого со своего поста в ходе начатой Горбачевым кампании борьбы с коррупцией. В 1988 году вспыхнул еще более кровопролитный конфликт на национальной почве между Арменией и Азербайджаном по поводу спорной территории Нагорного Карабаха. За этими протестами последовали требования предоставления независимости республикам Прибалтики и Грузии. В Грузии демонстрации 1989 года привели к человеческим жертвам, когда советские войска в Тбилиси открыли огонь по безоружной толпе. Два года спустя, в январе 1991 года, советские войска захватили помещения средств массовой информации в Риге и Вильнюсе. В ходе этих операций погибло около двух десятков человек, сотни получили ранения. Горбачев заявил, что не имеет отношения к этим инцидентам, и президент Джордж Буш ему поверил. Тем не менее, в целом режим Горбачева выглядел все более реакционным, но никак не реформистским8. К тому же становилось очевидным, что власть от него ускользала. 32
Реакция США на Ельцина и других антисоветских лидеров Ельцин и его сторонники старались представить себя, в отличие от Горбачева, деятелями в большей мере прозападными и проамериканскими. Горбачев говорил о реформировании социализма; Ельцин и его союзники выступали за неолиберальный рыночный капитализм. Горбачев допускал ограниченную состязательность в выборах; Ельцин выступал за многопартийные выборы и узаконил институт прямых выборов президента России. Горбачев хотел создать новую советскую федерацию; Ельцин добивался полной независимости для России и других республик. Вскоре после провозглашения летом 1990 года суверенитета России Ельцин создал российское Министерство иностранных дел и назначил дипломата среднего уровня Андрея Козырева первым российским министром иностранных дел. Горбачев призывал к созданию Общеевропейского дома; Ельцин и его союзники хотели (в то время) вступить в НАТО. Горбачев искал, как сохранить Прибалтийские республики в составе союза; Ельцин и его правительство признали независимость Балтийских «государств» и объявили их аннексию Советским Союзом в 1940 году незаконной9. Не менее важным было и то, о чем умалчивал Ельцин. Больше всего российская оппозиция избегала идей и тезисов, которые ассоциировались бы с этническим национализмом. Стараясь избежать сравнения с движениями за независимость в Югославии, она облекала свои требования независимости в форму, лишенную этнической окраски, и придерживалась мирной тактики. Российская оппозиция стремилась избежать насилия как средства захвата власти, опасаясь, что насилие дискредитирует движение как внутри страны, так и на международной арене. Появление на политической арене Ельцина, его более революционный подход к изменению советского режима и более прозападный курс во внешней политике создали реальную дилемму для администрации Буша. В момент прихода к власти в 1989 году внешнеполитическая команда Буша первоначально была настроена скептически в отношении подлинных намерений Горбачева. Новая администрация замедлила процесс сближения, начатый Горбачевым и президентом США Рональдом Рейганом, и приступила к длительному процессу пересмотра политики. Однако согласие Горбачева к концу 1989 года со свободными выборами в Восточной Европе, падение Берлинской стены, а также вывод советских войск из Афганистана и общее сокращение советского присутствия в странах «третьего мира» заслужили ему высокие оценки как непосредственно президента Буша, так и его ближайших внешнеполитических советников. Решение Горбачева не препятствовать объединению Германии и его поддержка военной акции США против Ирака еще более укрепили симпатии 3-1669 33
к нему в администрации Буша. В области внешней политики Горбачев и его министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе соглашались почти со всеми крупными инициативами администрации Буша10. Неудивительно, что администрация Буша не хотела предпринимать нечто такое, что могло бы ослабить позиции надежного друга Америки в Кремле. Если бы противниками оппозиции в борьбе за власть являлись Иосиф Сталин или Леонид Брежнев, ей было бы гораздо легче заручиться поддержкой администрации Буша. Но вызов, брошенный Ельциным Горбачеву, создавал серьезные неудобства для США в плане национальной безопасности. Горбачев шел на уступки, которые имели большое значение для Буша и его внешнеполитической команды. С какой стати эти американские чиновники стали бы делать что-то для ослабления позиций советского лидера? К тому же для большинства в администрации Буша альтернатива представлялась не вполне привлекательной. В то время считалось, что за падением Горбачева последует сдвиг вправо, и так называемый прогрессивный вариант многих отталкивал. Деятелям администрации Буша Ельцин представлялся пьяницей и недипломатичным демагогом, которому нельзя было верить. Во время своего первого визита в США в сентябре 1989 года он произвел на Белый дом ужасное впечатление11. На запланированную встречу Ельцина с советником президента по национальной безопасности Брентом Скоукрофтом должен был «заглянуть» президент12. Ельцин пришел в ярость от того, что Буш не собирался встречаться с ним официально. Он не был знаком с традицией «спонтанного» появления президента как способа проведения деликатных встреч и какое-то время стоял на подъездной дорожке к западному крылу Белого дома, оскорбленный, что ему не предложили войти в Белый дом через главный вход, и недовольный тем, что ему была назначена встреча со Скоукрофтом, а не с президентом13. Невоспитанность Ельцина произвела особенно отрицательное впечатление на Скоукрофта, который увидел в нем не только пьяницу и эгоиста, но автократа и демагога. Скоукрофт вспоминает: «Первый раз он появился здесь очень напыщенным, хотя по положению он был еще никто. Когда он вошел в мой кабинет, я спросил его о цели визита. И он начал рассказывать мне какие-то сказки. Ельцин был типичным оппортунистом. Он был демократом только потому, что это сулило ему продвижение. На самом деле ему была нужна только власть. В отличие от Горбачева, он был популистом, знал, что нравится людям, и хорошо этим пользовался»14. Как утверждалось, Ельцин на многие запланированные для него в Вашингтоне встречи приходил пьяным и совершенно неподготовленным, создав тем самым в Белом доме твердое впечатление, что ему нельзя доверять. 34
Призыв Ельцина к объявлению суверенитета России, брошенный им в 1990 году при подцержке российского Съезда народных депутатов, сделал его особенно «радиоактивным» для многих деятелей администрации Буша. Он не производил впечатления рассудительного лидера. В отличие от многих революционных движений, российская оппозиция не отвергала существующее международное сообщество, но, наоборот, стремилась полностью войти в него. Однако, поставив под вопрос суверенитет Советского Союза, российская оппозиция нарушила один из кардинальных принципов международного сообщества, в котором государства признают право друг друга на существование. Ельцин и его окружение нарушили статус-кво. И хотя освобождение от колониальной зависимости считалось признанной нормой международного сообщества, сепаратизм таким признанием не пользовался. Поскольку большинство членов международного сообщества не считали Россию колонией, призыв Ельцина к российскому суверенитету представлялся им незаконным. Как отметил в 1993 году Марк Бейсинджер, «если не принимать во внимание случай Югославии, который еще не нашел своего разрешения, до роспуска СССР единственным четким случаем успешного сепаратизма после Второй мировой войны был Бангладеш - на этот факт часто указывали те, кто считал роспуск СССР маловероятным»15. Призыв Ельцина к суверенитету России испугал многие государства, которые опасались возникновения гражданской войны в стране с тысячами ядерных боезарядов. В силу этого, несмотря на укрепление позиций Ельцина, президент Буш твердо придерживался курса на невмешательство во внутренние дела Советского Союза. Буш и Скоукрофт не видели каких-то стратегических преимуществ в том, чтобы подталкивать происходившие в СССР политические перемены. Что же касается политической борьбы и острого личного конфликта между Горбачевым и Ельциным, Белый дом твердо оставался на стороне международно признанного лидера СССР. Президент Джордж Буш и его советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт решили поддержать «своего» человека в Москве - Михаила Горбачева в силу важности сохранения политической стабильности в СССР и в американо- советских отношениях и уверенности в том, что Горбачев пойдет им навстречу в вопросах, представляющих важность для США. Скоукрофт рекомендовал США «избегать вовлечения в советские внутриполитические войны»16. Не все в администрации разделяли точку зрения Скоукрофта. На другом конце спектра были аналитики Центрального разведывательного управления и некоторые руководители из аппарата министра обороны, ключевые аналитики ЦРУ, включая начальника Управления советского анализа Джорджа Колта и председателя Националь- з* 35
ного совета по разведке Фрица Эрмарта, усиленно рекламировали Бориса Ельцина как истинного демократа в Москве еще до того, как он был избран российским президентом. Министр обороны Дик Чейни и его советники считали, что передача власти от центра на места и потенциальная независимость Украины будут выгодны в плане обеспечения геостратегических интересов США. Поскольку Ельцин был главным катализатором процесса децентрализации власти, Пентагон его всецело поддерживал17. Помощник Чейни по вопросам международной безопасности Стивен Хэдли вспоминает: «Пентагон раньше других понял, что у Горбачева не было плана и даже представления о том, как сделать то, к чему он стремился. Пентагон раньше, чем кто-либо в администрации, разглядел потенциал Ельцина. Горбачев был коммунистическим реформатором, а Ельцин явным демократом, готовым отказаться от коммунизма. Ельцин считал, что надо расчленить Советский Союз и прикончить коммунизм, чтобы спасти Россию. И мы стали склоняться к тому, что Ельцина стоило поддерживать. Так в администрации считали далеко не все. Недостаточно сказать, что мы выступали за развал Советского Союза. Вопрос заключался в том, что Горбачев вообще никуда не двигался, а у Ельцина была подходящая программа. И, таким образом, ответ на вопрос, нужно ли бояться развала Советского Союза, был отрицательным. Появление Ельцина может принести пользу»18. В этом же духе высказывается занимавший в то время пост заместителя заместителя министра обороны Льюис «Скутер» Либби: «Некоторые считали Ельцина пьяницей и пустозвоном. Мы в Пентагоне так никогда не думали. Другие полагали, что он скрытый автократ. Мы эту точку зрения не разделяли. Мы считали, что ему нужно было дать шанс провести демократические реформы, ослабить партийное руководство, а детали его программы могут быть согласованы. Главное было в том, что он двигался в верном направлении»19. Сторонники Ельцина и смены режима в Пентагоне имели союзника в лице посла США в Советском Союзе Джека Мэтлока, который считал, что в администрации сложилось ложное черно-белое представление о Горбачеве и Ельцине. Он был уверен, что США могут сохранять отношения с Горбачевым и в то же время более активно работать с Ельциным и другими лидерами республик: «Советская Конституция совершенно недвусмысленно предоставляла республикам право поддержания дипломатических отношений с другими странами, и в каждой из них 36
было свое министерство иностранных дел. Таким образом, главы союзных республик теоретически имели больше прав, чем губернаторы американских штатов, поддерживать отношения с иностранными правительствами, а наши губернаторы никогда не стеснялись путешествовать по миру и встречаться с иностранными лидерами в целях расширения торговли и привлечения инвестиций, то есть заниматься как раз тем, о чем Ельцин хотел говорить с нами. В силу отмеченных причин я не понимаю, почему аппарат Белого дома решил, что мы должны делать выбор между Горбачевым и Ельциным»20. Госсекретарь США Джеймс Бейкер и его советники стояли где- то посредине между осторожным Белым домом и более активными сторонниками изменения советского режима в Пентагоне. Бейкер раньше своих коллег в Белом доме понял значение Бориса Ельцина и лидеров других союзных республик, но он опасался, что развал Советского Союза повлечет за собой худший кошмар: Югославию с ядерным оружием21. Бейкер и его главный советник по советским делам Дэннис Росс провели очень много времени с Шеварднадзе, и он оказал большое влияние на их образ мыслей. Росс вспоминает: «Я всегда придерживался мнения, что нам следует больше работать с республиками. Дело было не в том, что я был дальновиднее других, но я находился под сильным влиянием бесед с Шеварднадзе, который придавал большое значение национальному вопросу, а также собственной приверженности поиску путей примирения в отношениях между центром и республиками. Он, в отличие от Горбачева, хорошо это понимал»22. Как и посол Мэтлок, некоторые представители разведсообщества возражали Бейкеру, что большее внимание Ельцину вовсе не означает, что вопрос стоит «или - или». Бейкер писал, что, выслушав на совещании в Белом доме в конце января 1991 года доклады специалистов ЦРУ по Советскому Союзу Роберта Блэквилла и Джорджа Колта, он ответил: «Вы, ребята, по сути, говорите нам, что рынок идет вниз, и нам следует продавать свои активы». Однако Колт припоминает, что, когда Бейкер спросил его, какую политику следует проводить в отношении Советского Союза, он ответил: «Прежде всего надо работать с Горбачевым, поскольку он является президентом страны и нам надо поддерживать отношения. Во-вторых, я думаю, надо так строить отношения, чтобы они зависели от того, какие в этой стране будут происходить преобразования. И наконец, теперь надо относиться к Советскому Союзу как к более плюралистическому образованию и взаимодействовать с различными силами, включая Ельцина»23. Несмотря на раздававшиеся в администрации голоса в поддержку Ельцина, президент проводил скорее осторожную политику сохране- 37
ния статус-кво, чем активность широкого плана, которая поощряла бы демократизацию и децентрализацию власти. Так, 17 марта 1991 г. президент Буш сделал в своем дневнике запись, которая могла быть внесена в любой из дней его пребывания в Белом доме: «Я считаю, что надо танцевать с теми, κτα находится на танцплощадке, не надо пытаться повлиять на преемственность власти, и особенно следует избегать того, что может быть воспринято как открытый призыв к дестабилизации. Мы встречаемся с лидерами республик, но чрезмерно не усердствуем в этом»24. В представлении Буша Горбачев был на танцплощадке, а другие, включая Ельцина, не были. Отвечая на вопрос журналиста о треугольнике «Вашингтон - советское центральное правительство - республики», он пояснил: «Я не думаю, что существует какой-то треугольник. Другими словами, я считаю, что президент Соединенных Штатов имеет дело главным образом с президентом Советского Союза»25. Эта политика означала откровенную поддержку Горбачева. Как заявил на совещании по вопросам национальной безопасности в Овальном кабинете 31 мая 1991 г. Скоукрофт: «Наша цель заключается в том, чтобы как можно дольше держать Горби у власти, направляя его по нужному пути, что отвечает интересам нашей внешней политики». «Скоукрофт был склонен считать, - пишет бывший заместитель советника по национальной безопасности и впоследствии директор ЦРУ Роберт Гейтс, - что ЦРУ отдавало явное предпочтение Ельцину, и не воспринимал серьезно оценку ЦРУ взаимоотношений Горбачева и Ельцина»26. Но даже Скоукрофт писал, что он всегда относился с некоторым недоверием к демократическим убеждениям Горбачева, в отличие от Шеварднадзе, которого считал настоящим демократом27. Отставка Шеварднадзе в декабре 1990 года и его предупреждение о готовящемся перевороте породили сомнения в способности Горбачева идти дальше по пути реформ. Правительство Горбачева в 1991 году было гораздо более консервативным, чем в предыдущие периоды. Тем не менее, Скоукрофт продолжал считать, что Горбачев был наилучшим партнером для США: «Во-первых, Горбачев делал то, что мы от него хотели. Претензий у нас было немного. Он замедлил темп реформ, но шел в правильном направлении. Во-вторых, как можно отказать в поддержке, когда имеешь дело с такой системой, и что это будет означать, если она будет оказана кому-то другому? В-третьих, я опирался на собственные впечатления о Ельцине, понимая, что он не обеспечит изменений в лучшую сторону, и, думаю, если бы Горбачев ушел годом раньше, для России это было бы еще хуже. Я не думаю, что правы те, кто считал, что мы должны были поддержать Ельцина раньше, а таких людей было немало; в ЦРУ очень многие наделяли Ельцина качествами, которыми он, по моему мнению, не обладал»28. 38
Со временем, однако, становилось все более неловко игнорировать Ельцина. Во время визита в Москву в марте 1991 года Бейкер ухитрился избежать встречи с Ельциным один на один, и это вызвало раздражение российского лидера и членов его правительства. Когда же Ельцин был избран на пост российского президента, в администрации Буша решили, что настало время как-то с ним взаимодействовать. В ходе визита в Москву в июле 1991 года - как это ни удивительно, первой поездки в Москву с марта 1985 года, когда он в качестве вице- президента присутствовал на похоронах Константина Черненко, - Буш встретился с Ельциным один на один, оказавшись, таким образом, первым главой государства, общавшимся с Ельциным в таком формате. Ельцин призвал американского президента развивать прямые связи с Россией29. Буш, беспокоясь о том, чтобы не обидеть своего друга Горбачева, отказался. Хотя Буш и назвал последнюю поездку Ельцина в Вашингтон большим успехом, его встреча с Ельциным была непродолжительной, а высказывания Буша после встречи были краткими и бессодержательными. Однако во время этого же визита он весьма положительно отозвался о Горбачеве как о лидере, который «заслужил наше уважение и восхищение своим нетрадиционным видением и мужеством, которое он проявил, заменив старый, ортодоксальный подход гласностью и перестройкой»30. Во время этого визита таких хвалебных высказываний Буша в адрес Ельцина не прозвучало. В своих мемуарах Буш откровенно пишет, что хотел использовать эту встречу на высшем уровне для укрепления позиций Горбачева: «Я надеялся, что встреча в верхах позволит ослабить оказывавшееся на него внутриполитическое давление»31. Однако эта демонстрация солидарности не помогла. Уже в следующем месяце члены собственного правительства Горбачева арестовали его и попытались захватить власть. Другие республики Придерживаясь линии, выработанной в отношении драматического противостояния России и СССР, администрация Буша старалась поддерживать статус-кво по поводу требований суверенитета, выдвигавшихся другими республиками. Единственным исключением были более жесткие призывы к советскому правительству о признании независимости Эстонии, Латвии и Литвы, чье включение в состав Советского Союза Соединенные Штаты никогда не признавали. Но даже в отношении стран Балтии администрация Буша никогда не опережала события. Эту линию администрации Буша наиболее удачно отразил обозреватель газеты «Нью-Йорк тайме» Томас Фридман, когда в июне 1991 года отметил: «За последние три года администрация Буша выработала четкий метод реагирования на перемены в странах восточного блока: она никогда не вскакивает в первый вагон, 39
но и не пропускает последнего»32. И теперь Буш не спешил забегать вперед истории. В августе 1991 года он разъяснял Верховному Совету Украины: «Мы не будем пытаться определить победителей и побежденных в политическом состязании республик между собой и с центром. Это ваше дело, а не дело Соединенных Штатов Америки»33. Признание Германией Словении и Хорватии ускорило коллапс Югославии, последствия которого администрация Буша считала катастрофическими34. Никто не хотел повторения югославского сценария в Советском Союзе. Соединенные Штаты не признавали независимости советских республик, исключая три балтийские нации, пока Беловежские соглашения декабря 1991 года фактически не распустили Советский Союз35. До попытки переворота в августе 1991 года администрация Буша воздерживалась от оценок внутриполитического положения в Советском Союзе. Буш также никогда не называл Советский Союз империей и не ставил под сомнение легитимность советского режима. Однако поскольку США никогда формально не признавали включения Балтийских «государств» в состав Советского Союза в 1940 году, Буш призывал новое советское руководство «отречься от одного из самых темных наследий сталинской эры» и «найти путь предоставления свободы балтийским народам»36. Буш, однако, никогда не прибегал к таким же выражениям применительно к Армении, Украине или России. Он не был сторонником самоопределения в духе вильсонианства; он, скорее, был реалистом, желавшим завершить «холодную войну». Последовательно придерживаясь политики невмешательства, Буш поддерживал Горбачева и статус-кво, как он это признает в своих мемуарах: «Каким бы ни был политический курс, как бы долго ни шел процесс и каким бы ни был его исход, я хотел, чтобы перемены были стабильными и, более всего, мирными. Я считал, что ключом к этому будет политически сильный Горбачев и эффективно работающие структуры центра. Исход зависел от того, что Горбачев был готов сделать»37. Буш старался подчеркнуть нейтралитет США и в то же время хотел, чтобы курс реформ определялся Горбачевым, а не его противниками. Но для тех, кто на баррикадах боролся за независимость и демократизацию, этот нейтралитет означал поддержку центра, СССР и Горбачева. В январе 1991 года президент Буш прямо осудил советское военное вмешательство в Латвии и Литве. Он направил письмо Горбачеву и упомянул эти события в своем послании о положении страны. Буш, однако, воздержался от установления прямых контактов с местными правительствами и удовлетворился заверениями Горбачева о «прекращении насилия». Другими словами, Буш все еще «танцевал» с Горбачевым, а не с критикуемыми демократическими движениями в республиках Балтии. Буш не прислушался к рекомендациям Конгресса сделать публичный «анализ всех экономических выгод», ко- 40
торые Советский Союз получил от США. Неофициально Буш предупредил Горбачева, что в случае продолжения насилия он заморозит все экономические связи с Советским Союзом и не поддержит просьбу СССР о предоставлении аффилированного членства во Всемирном банке и Международном валютном фонде. Президент четко заявил, что «разочарован действиями Советского Союза в странах Балтии, поскольку применением силы эта проблема не решается». Но он также добавил: «У нас есть много общего с Советским Союзом как страной, которая твердо поддержала нас в Персидском заливе»38. Советское военное вмешательство в Латвии и Литве произошло как раз в тот момент, когда США необходимо было согласие Советского Союза с американским планом войны против Ирака. В этой связи Буш не хотел слишком сильно критиковать своего советского партнера. Он даже использовал кризис в Прибалтике для выражения поддержки советскому лидеру: «Я не забываю о том, что г-н Горбачев на самом деле был катализатором большинства перемен, произошедших в Восточной Европе; он сделал очень много для воссоединения Германии, что, безусловно, в интересах немецкого народа и, думаю, в интересах Соединенных Штатов, он сделал очень много для выработки общей платформы в Персидском заливе». В своих мемуарах Буш высказал предположение, что приказ об использовании военной силы был отдан не Горбачевым, поверив, таким образом, в то, что Горбачев ему сказал»39. В течение 1991 года представители администрации Буша избегали высказываться относительно возможности распада Советского Союза. Буш никогда не давал понять, что считает распад неизбежным. Когда в июле 1991 года ему задали вопрос о будущем СССР, он ответил: «Я смотрю на это с оптимизмом и думаю, что вы увидите Советский Союз урегулировавшим свои отношения с республиками. Я не хочу сказать, что это надо сделать как у нас - 50 штатов и центральное правительство. Но могут быть какие-то подобные схемы: как мы строим отношения в сфере налогообложения или распределяем власть на федеральном и штатном уровнях. Этот вопрос будет урегулирован и в масштабах Советского Союза, но по советской, а не по американской или французской моделям»40. В ходе встреч с руководителями республик администрация Буша призывала их к сдержанности, а не к революционным действиям. Пожалуй, наиболее неблагоприятный резонанс получило предупреждение Буша об опасности конфликтов на этнической почве, высказанное им в столице Украины Киеве в августе 1991 года, всего за несколько недель до попытки государственного переворота. В своей речи, за которой закрепилось название «котлета по-киевски», Буш заявил: «Мы поддерживаем борьбу вашей великой страны за демократию и экономические реформы». В то же время он предостерег сторонников независимости Украины: «Свобода не выживет, если 41
мы позволим деспотам процветать или дадим мелким ограничениям множиться, пока они не превратятся в цепи, пока они не превратятся в кандалы... Но свобода и независимость - это не одно и то же. Америка не поддержит тех, кто хочет сменить общую тиранию на местный деспотизм. Она не будет помогать тем, кто проповедует самоубийственный национализм, основанный на этнической ненависти. Мы будем поддерживать тех, кто хочет строить демократию»41. По словам дипломатического корреспондента журнала «Нью- Йоркер» Джона Ньюхауза, Буш сам вставил слова «самоубийственный национализм» в речь, подготовленную его аппаратом42. Буш предостерег от самоубийственного национализма, чтобы многонациональный Советский Союз избежал судьбы Югославии43. По словам Горбачева, Буш также отклонил приглашение главы литовского парламента Витаутаса Ландсбергиса сделать в ходе своей поездки по региону остановку в столице Литвы Вильнюсе. «Естественно, - пишет Горбачев в своих мемуарах, - Буш заверил меня, что не собирается этого делать», хотя в приватном порядке призывал Горбачева во время их встречи в июле «отпустить» государства Балтии44. Другими словами, Буш пытался повлиять на изменение режима в СССР путем оказания воздействия на центр, а не на республики или демократические движения в Советском Союзе. В ходе той же поездки Буш высоко отзывался о Горбачеве как о лидере, который достиг «ошеломляющих результатов», и даже сравнил советского президента с Авраамом Линкольном45. К моменту прибытия Буша на Украину радикальные националисты, выступавшие под видом демократов, уже развязали этнические конфликты в таких «раздробленных» республиках, как Грузия и Молдавия. Гремучая смесь русского большинства, активизация партий украинских националистов и наличие ядерного оружия вызывали у американцев большую тревогу относительно будущего Украины. Тем не менее, многие в Советском Союзе, а также западные обозреватели восприняли высказывания Буша относительно проявления осторожности как фактическую поддержку Советского Союза и его лидера Михаила Горбачева. Как заметил лидер движения «Рух» Иван Драч, «Буш приехал сюда как посланец Горбачева. По вопросу суверенитета Украины он был еще менее радикален, чем наши собственные коммунистические деятели»46. Придерживаясь выработанной позиции нейтралитета по «федеральным проблемам», Буш и его команда избегали давать какие-то рекомендации или подталкивать Советы по пути демократизации. Американские представители были реалистами, для которых характер режима в Советском Союзе не входил в круг вопросов внешней политики США. Буш не был склонен поучать иностранных лидеров. Он говорил: «Мы не можем подсказывать вам, как надо реформировать ваше общество»47. 42
Роль американских неправительственных субъектов в содействии изменению режима Если Буш и другие высокопоставленные деятели его администрации активно не высказывались за демократизацию Советского Союза, то это делали другие. Американские неправительственные организации, не будучи столь строго ограничены в своей деятельности международными принципами уважения суверенитета, более энергично поддерживали российское оппозиционное движение. Например, такие американские группы, как «Национальный фонд за демократию», «Национальный демократический институт», «Международный республиканский институт», а также профсоюзное объединение Американская федерация труда и Конгресс производственных профсоюзов (АФТ-КПП) установили деловые контакты и предоставляли ограниченную финансовую помощь российским оппозиционным лидерам и организациям российской оппозиции задолго до признания России [Соединенными Штатами]. В 1989 и 1991 годах АФТ-КПП оказывало помощь бастующим шахтерам и позже помогло в создании Независимого профсоюза горняков48. В тот же период «Национальный фонд за демократию» безвозмездно предоставлял факсы, компьютеры и услуги советников Российской конституционной комиссии. В то время когда президент Буш предостерегал об опасности национализма, этот фонд оказывал помощь националистам в Прибалтике, на Украине, в Армении, Азербайджане и Грузии49. В 1991 году фонд выделил крупные средства на типографию для движения «Демократическая Россия». Аналогичным образом «Национальный демократический институт» направил свои «первоначальные усилия на оказание помощи институтам, способствовавшим проведению демократических реформ, - городским советам, также России и Украине»50. Вектор этих усилий был прямо противоположен политике администрации Буша по поддержке центра и Союза. В тот период «Национальный демократический институт» избегал оказания прямой финансовой помощи российским организациям, однако оказывал техническое содействие в виде подготовки кадров и предоставления некоторого количества оргтехники «Демократической России». Этот институт также способствовал признанию российских демократов путем тесного взаимодействия с министром иностранных дел России Андреем Козыревым, а также присуждением в 1991 году престижной международной демократической награды мэру Санкт-Петербурга Анатолию Собчаку. «Международный республиканский институт», который в то время назывался «Национальным республиканским институтом», был глубоко вовлечен в партийное строительство со своими российскими партнерами задолго до коллапса Советского Союза. В тот период все названные неправительственные организации финансировались в основном из правительственных источников51. 43
Таким образом, можно утверждать, что правительство США придерживалось двойного стандарта и косвенно содействовало развитию демократизации в Советском Союзе и России. Временами между представителями правительства США и неправительственных организаций возникали конфликты по поводу допустимости поддержания связей с русскими «революционерами». Неправительственные организации яростно отстаивали свою независимость от правительства США, но время от времени «вмешивались» во внутренние дела Советского Союза, что противоречило обязательствам Буша о невмешательстве. Однако в большинстве случаев эти неправительственные субъекты работали под плотным контролем американского посла Мэтлока и в тесном взаимодействии с местными американскими официальными представителями. Мэтлок сам был весьма активным сторонником более тесного взаимодействия с российскими «революционерами»52. В своей официальной московской резиденции «Спа- со-хаус» посол Мэтлок устраивал обеды и диспуты с этими антисоветскими лидерами, в том числе в мае 1988 года организовал для Рональда Рейгана ланч с активистами борьбы за права человека53. Эти мероприятия давали хотя и символическое, но очень важное признание новым политическим лидерам. Реакция на переворот 19 августа 1991 г., когда советский президент Горбачев находился в отпуске за пределами Москвы, был создан Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), который объявил, что берет на себя управление страной. Комитет заявил, что Горбачев болен, но после выздоровления вернется к своим обязанностями и возглавит ГКЧП. Переворот подготовили и осуществили восемь высших советских руководителей: вице-президент Геннадий Янаев, формальный глава ГКЧП, первый заместитель председателя Совета обороны Олег Бакланов, председатель КГБ Владимир Крючков, премьер-министр Валентин Павлов, министр внутренних дел Борис Пуго, председатель Крестьянского союза Василий Стародубцев, президент Промышленного союза Александр Тизяков и министр обороны Дмитрий Язов. Кроме того, не будучи формально членами ГКЧП, ключевую роль в заговоре играли: Председатель Президиума Верховного Совета СССР Анатолий Лукьянов, член Политбюро Олег Шенин, руководитель аппарата Горбачева Валерий Болдин и командующий Сухопутными силами Советской Армии генерал Валентин Варенников. Другими словами, большинство участников заговора были членами правительства, они же контролировали Вооруженные силы. Горбачев оказался единственным, кто был прямо отстранен от власти54. Ельцин и его союзники немедленно осудили действия заговорщиков как антиконституционные и заявили, что окажут сопротивление. 44
Ельцин поспешил в Белый дом (резиденцию российского Съезда народных депутатов) и начал организовывать «национальное», то есть российское, движение сопротивления. Стратегия сопротивления Ельцина была простой. Как законно избранный президент России он призывал российских граждан, военных и гражданских, подчиняться его указам и не выполнять распоряжения ГКЧП55. В России появилось два не зависимых друг от друга правительства, каждое из которых заявляло о своем суверенитете на одной и той же территории. Верховный Совет России собрался на чрезвычайную сессию и одобрил указы Ельцина. Эта правовая альтернатива распоряжениям лидеров ГКЧП дала военным необходимую возможность не выполнять приказы. Возникло двоевластие. Какое правительство следовало признавать Соединенным Штатам? Первоначальные сигналы из американского Белого дома были неясными. В августе большинство ведущих деятелей администрации находились в отпусках. Скоукрофт вспоминает: «Около полуночи я включил Си-Эн-Эн и позвонил в ЦРУ. Там ничего не знали. Связаться с посольством не удавалось. И мы не знали, что делать»56. Вновь назначенный американский посол в Советском Союзе Роберт Страусе еще не прибыл в Москву, и старшим американским представителем в стране в эти критические дни был заместитель посла Джеймс Коллинз. Рано утром в первый день переворота Коллинз и его аппарат без какой-либо подсказки из Вашингтона приняли решение - не предпринимать никаких действий, которые могли бы придать законность перевороту. Коллинз вспоминал: «Мы не хотели иметь никаких дел с этой бандой». Коллинз и его аппарат уклонились от контактов с ГКЧП и решили, что ограничатся поддержанием контактов с «новым» российским правительством только по вопросам, касающимся безопасности американских граждан, находившихся в тот момент в Советском Союзе57. Коллинз, однако, направил своих сотрудников в российский Белый дом, расположенный в нескольких кварталах от американского посольства, чтобы они могли оценить силы движения сопротивления. В первый день переворота администрация Буша следовала своей политике осторожного реагирования на происходящие события, но не пыталась влиять на них. В первой беседе с журналистами в Кенне- банкпорте (штат Мэн), где президент проводил отпуск, Буш критически, но не слишком резко высказался по поводу переворота: «С каждым моментом становится все яснее, что вопреки поступающим из Москвы официальным заявлениям этот шаг был неконституционным, то есть выходящим за рамки установленных Конституцией процедур. Нет сомнений, что это очень тревожное событие, и оно может иметь серьезные последствия для советского общества и отношений Советского Союза с другими странами, включая Соединенные Штаты». Он также намекнул, что «если неконституционные действия будут продолжаться, то мы можем приостановить экономическую помощь»58. 45
Но даже в этом заявлении Буш намекнул, что Соединенные Штаты могут быть готовы работать с новым советским правительством, пока Советский Союз «будет в полной мере выполнять свои международные обязательства». Все происходившее внутри страны имело явно второстепенное значение. Он четко дал понять, что США не прекратят переговоры по выработке договора о сокращении стратегических ядерных вооружений (СНВ-1), который отвечает интересам Соединенных Штатов, независимо от того, кто будет контролировать Кремль. Примечательно, что Буш охарактеризовал происшедшее как неконституционный акт, но он не осудил заговорщиков. Наоборот, отвечая на вопрос об исполняющем обязанности президента Геннадии Яна- еве, Буш, к несчастью, заявил: «У меня такое чувство, что он является в определенной степени приверженцем реформ». Когда его спросили, поддерживает ли он меры противодействия со стороны Ельцина, такие как призыв к всеобщей забастовке или непризнание советских декретов, президент ушел от прямого ответа59. Буш подчеркивал: «Сейчас мы мало что можем сделать». В первый день он не пытался связаться с Горбачевым, не пытался звонить в Кремль и по горячей линии, поясняя: «Мы не собираемся чрезмерно будоражить американский народ или мировое сообщество. Мы будем вести свою дипломатию рассудительно, избегать эксцессов или каких-то крайностей»60. Выразив надежду, что воля народа в конце концов восторжествует и остановит заговорщиков, он в то же время признал, что вскоре ему, возможно, придется иметь дело с новым советским правительством»61. На второй день переворота десятки тысяч российских граждан выступили на защиту правительства Ельцина в российском Белом доме62. За день до этого президент Буш напомнил репортерам, что перевороты иногда оканчиваются провалом. И на второй день уже было похоже, что данный переворот не удался. Тогда Буш уже гораздо строже осудил произошедшее и более твердо выразил свою поддержку тем, кто противился мятежу. Скоукрофт отметил: «По мере того как мы убеждались, что переворот не удавался, мы относились к нему все более отрицательно»63. В своей летней резиденции в штате Мэн президент заявил журналистам, что «события в Советском Союзе продолжают вызывать в мире глубокую обеспокоенность. Неконституционный захват власти бросает вызов надеждам и чаяниям советских людей, возникшим у них в последние годы. Этот акт противопоставляет Советский Союз всему мировому сообществу и сводит на нет те позитивные шаги, которые были сделаны в направлении превращения Советского Союза в неотъемлемый и позитивный фактор мирового развития». К этому времени Буш уже позвонил Ельцину, которого назвал «свободно избранным лидером Российской республики». Буш заверил Ельцина, что Соединенные Штаты продолжают выступать за «восстановление г-на Горбачева как конституционно 46
избранного лидера». По вопросу независимости республик Прибалтики Буш не стал использовать переворот как повод для движения в сторону их формального признания, но вместо этого повторил: «Мы не отказываемся от восстановления конституционного правительства Советского Союза и пока на этом остановимся»64. К концу 1991 года августовские события привели к тому, что Горбачев был вынужден оставить Кремль, поскольку Советский Союз прекратил свое существование. Однако в гуще событий, связанных с августовским переворотом, Буш желал возвращения к власти Горбачева. На третий день переворот закончился, избавив Буша от принятия трудного решения, как вести дела с появившимся в Москве новым легитимным правительством. В этот день Буш впервые говорил с Горбачевым и сообщил репортерам, что советский лидер возвращается в Москву к своим обязанностям главы государства. Буш охарактеризовал такой исход как настоящую победу демократии и реформ. Американский президент назвал «глупостью» измышления о том, что Горбачев мог быть в сговоре с заговорщиками65. По оценке Буша, противостояние было между силами добра и зла, и Горбачев-победитель был безусловно в лагере первых. Позиция Буша в период переворота хотя и не соответствовала интерпретации событий, которую ей давал российский президент, все же не оттолкнула Ельцина. Несколько лет спустя в своих мемуарах Ельцин так описал действия американского президента в августе 1991 года: «Джордж Буш не только позвонил мне, но и незамедлительно организовал международную поддержку России, говорил с лидерами стран НАТО, делал политические заявления и тому подобное. Джордж Буш, бесспорно, проявил себя прежде всего как высокоморальный политик... Его поддержка была неоценимой и много значила для меня лично»66. История ускоряется Для многих в администрации Буша и вне ее провалившаяся попытка августовского переворота означала последний удар по советской системе, способный наконец развалить ее. Теперь в Москве тон задавал не Горбачев, а российский президент, который, похоже, был намерен добиваться роспуска Советского Союза. В администрации наибольший энтузиазм по поводу Ельцина и его программы испытывали в Пентагоне. Министр обороны Дик Чейни публично выразил свои взгляды уже через неделю после провала переворота. В ходе выступления в Ассоциации политических наук 29 августа Чейни высказался в поддержку четырех основных принципов: «демократия, добровольное объединение, экономическая реформа и демилитаризация». И добавил: «Если вы посмотрите на программу Бориса 47
Ельцина, то увидите, что она очень близка к тому, что я только что изложил». Он также добавил, что поскольку переворот дискредитировал КГБ, КПСС и военных, то вполне естественно, что узы, скреплявшие Советский Союз почти 70 лет, должны ослабнуть, и за этим последует распад той советской империи, какую мы знали на протяжении стольких лет67. Однако даже после переворота Чейни выражал мнение меньшинства в администрации. Бывший директор ЦРУ Роберт Гейтс отмечает в своих мемуарах: «Мнение Чейни расходилось с мнением большинства сотрудников, работавших в регионах»68. Чейни выступал против поддержки центра, который считал препятствием на пути реформ. Однако Бейкер на совещании ведущих советников Буша 11 октября 1991 г. заявил: «Было бы сильным упрощением считать, что если кто-то поддерживает центр, то он выступает против реформ. Именно эти парни в центре и являются реформистами». И добавил: «Нам не следует проводить курс на разделение Советского Союза на двенадцать республик. Надо поддерживать то, что они хотят, если это не противоречит нашим принципам»69. Буш продолжал считать, что Горбачев и центр все еще могут сыграть свою роль, и Соединенные Штаты должны им помогать. 7 ноября на совещании НАТО на высшем уровне в Риме, чуть более чем через два месяца после провала попытки переворота и незадолго до прекращения существования СССР, Буш встретился с германским канцлером Гельмутом Колем. Коль напрямую спросил его: «Скажи мне, Джордж, позиция США в отношении Советского Союза остается прежней?» Буш ответил: «Я поддерживаю центр и Горбачева, хотя меня в США за это критикуют. Мы наладили и будем сохранять контакты с Ельциным, Кравчуком, Назарбаевым и другими. Некоторые говорят, что там все разваливается, но я так не считаю. Нам приходится иметь дело с республиками... Но я отвечаю на ваш вопрос положительно. Мы поддерживаем центр или по крайней мере Горбачева. В противном случае там может наступить анархия». И он добавил: «Я излагаю вам теорию Джорджа Буша: Горбачев и Ельцин не ладят между собой»70. Что же касается настроений в республиках, то после переворота Буш, Бейкер и другие представители администрации высказывали различные мнения в отношении Балтийских «государств», призывая в начале сентября Горбачева и Ельцина признать их независимость. Но эти «государства» представляли собой отдельный случай, поскольку США никогда не признавали факта их включения в состав Советского Союза. Однако в отношении остальных республик в период после переворота Буш не высказывался аналогичным образом. До конца 1991 года основное внимание администрации Буша было, однако, сосредоточено не на развитии демократии в Советском 48
Союзе и не на взаимоотношениях Горбачева и Ельцина, а на том, что делать в связи с назначенным на 1 декабря референдумом о независимости Украины. Без Украины, этой второй по величине после России республики, не может быть Союза. Без Украины Советский Союз потеряет значительную часть свой промышленной базы и 50 миллионов славянского населения, что было весьма важно в плане поддержания баланса между славянами и мусульманами в империи, а также в целом в плане геостратегической обстановки в Центральной и Восточной Европе. Даже Ельцин, говоривший Бушу, что если Украина проголосует за независимость, то Россия ее признает, отмечал, что хотел бы сохранить единство двух стран: «Наши отношения с Украиной гораздо важнее отношений со среднеазиатскими республиками, которых мы все время кормим»71. По мере приближения даты референдума министр обороны Чейни и его ближайшие советники хотели, чтобы США заняли более четкую позицию. Деятели Пентагона настаивали, чтобы президент четко высказался сразу же после референдума, и ссылались на то, что позиция США в отношении Украины уже и так достаточно однозначна, чтобы признать ее независимость. Один официальный представитель заявил, что Соединенные Штаты должны признать Украину «без проволочек» и «включиться в процесс», чтобы «не испортить отношения с этим нашим важным союзником»72. Однако Госдепартамент и Белый дом не спешили. Один представитель Госдепартамента так прокомментировал позицию Пентагона: «Мы хотим посмотреть, что будут делать Горбачев и Ельцин, пусть они начнут игру. Вопрос в том, усилятся ли наши позиции в том случае, если мы признаем Украину или если заявим, что собираемся сделать это и нуждаемся в некоторых гарантиях. Было бы просто неразумно принимать такое решение до того, как мы узнаем, какое правительство будет управлять независимой Украиной»73. На протяжении всей осени Чейни выступал за развал Советского Союза, а Бейкер считал более важным мирный распад СССР, что означало избежание конфликта между Россией и Украиной. Госдепартамент высказывался за направление в Киев после референдума карьерного дипломата в качестве представителя, но не в ранге посла. Госдепартамент не хотел, чтобы складывалось впечатление, будто бы США стремятся ускорить процесс распада Советского Союза. Соединенные Штаты также не хотели усложнять процесс принятия на себя республиками обязательств в области демократии и прав человека, которые Америка устанавливала в качестве предпосылки признания. В своих мемуарах Бейкер отмечает, что 26 ноября президент поддержал предлагавшийся Госдепартаментом вариант «отложенного признания», что в то время означало «недели, а не месяцы»74. На формирование позиции США оказали влияние и некоторые внутриполитические факторы. 28 ноября Буш встретился с группой 4-1669 49
«украинских американцев», которые, в свою очередь, дали утечку информации о позиции США, которая сильно напоминала позицию Пентагона. Горбачев, так же как Буш и Скоукрофт, были в ярости75. Росс так прокомментировал это в разговоре с Бейкером: «Вот что случается, когда в Белом доме начинает превалировать политика». С этим согласился Скоукрофт: «Да, вмешались соображения внутренней политики. Принципиальной разницы тут не было, но это означало унижение Горбачева, и нам не следовало этого делать»76. Но после того как Украина проголосовала за независимость, распад Советского Союза ускорился, и то, что кто-то мог делать или не делать за рубежом, уже не имело значения. 8 декабря Ельцин прилетел в Минск для встречи с президентом Беларуси Станиславом Шушкевичем и президентом Украины Леонидом Кравчуком с целью создания Содружества Независимых Государств - рыхло очерченной группировки новых независимых государств, которая должна была заменить Советский Союз. Об этом Ельцин сообщил сначала Бушу и только потом Горбачеву. Вспоминает Бейкер: «Я помню, что Минск стал для нас большим сюрпризом. И, думаю откровенно, мы, так же как и многие в Советском Союзе, были удивлены скоростью, с которой он развалился. Я не помню, чтобы мне докладывали какую- то разведывательную информацию о намеченной в Минске встрече и о поездке туда Ельцина или чтобы я вообще что-то знал об этом заранее, а также о приезде туда тех других парней и их решении о фактическом роспуске Советского Союза». На следующий день в передаче Си-Би-Эс «Лицом к нации» Бейкер, отвечая на вопрос ведущего Боба Шифера, заявил: «Думаю, что Советский Союз, каким мы его знали, больше не существует»77. Демократия: вопрос вне повестки дня На первоначальном этапе становления новой, независимой России Ельцин и его правительство считали, что самыми неотложными задачами были обеспечение границ нового Содружества Независимых Государств и быстрый запуск экономической реформы78. В августе 1991 года у Ельцина не было суверенных границ, не было собственной валюты и армии, и он располагал только слабо оформленными государственными институтами. Даже после заключенного в декабре соглашения об образовании СНГ политические и территориальные параметры России, сама ее государственная идентичность выглядели неопределенными. В одночасье миллионы этнических русских, живущих в «нерусских» республиках, лишились Отечества. В это же время этнические меньшинства в самой России стали добиваться собственной автономии. Вскоре же после роспуска Советского Союза основные политические группировки в России осудили подписанные в Беларуси Беловежские соглашения как незаконные и не 50
отвечающие национальным интересам. Эта оценка широко распространена среди российского населения. В это же время как предвестник кровавых и трудноразрешимых событий власти Чечни провозгласили свою независимость от России. Таким образом, вопрос о том, «какая Россия и в каких границах», был не столь уж тривиальным. Столь же масштабными и сложными представлялись проблемы российской экономики. На протяжении ряда лет, предшествовавших краху 1991 года, советская экономика быстрыми темпами шла к упадку. Новому российскому правительству досталось трудное наследие. Золотой запас и валютные резервы были истощены, дефицит бюджета достиг 20% валового внутреннего продукта. При большой денежной массе товаров не хватало, производство остановилось, торговля была парализована79. Зимой 1991 года эксперты предсказывали в Советском Союзе голод. В центре внимания Ельцина и его правительства немедленно оказались проблемы экономики, а затем уже вопросы границ. В то время уделялось мало внимания демократическим реформам. Из трех первостепенных проблем - границы, рыночная реформа, политическая реформа - наиболее благополучной представлялась проблема демократического режима. В июне 1991 года Ельцин был провозглашен президентом, и в стране стали формироваться такие элементы демократического устройства, как политические партии, гражданское общество и независимые средства массовой информации. Ельцин и его команда считали, что Горбачев излишне сфокусировался на политических переменах и не уделил должного внимания экономической реформе. Они не хотели повторять то, что считали его ошибкой. Ельцин предпринял первые важные шаги в направлении преобразования советской системы, когда он запретил КПСС, подчинил советские министерства России и - самое драматическое - в декабре 1991 года распустил СССР. Вместе с тем, бросается в глаза то, что он не сделал. Он не стал добиваться принятия новой конституции, хотя проект у него уже был на руках; он воздержался от проведения посткоммунистических «основополагающих» выборов; он отказался создать свою политическую партию в качестве основы, которая обеспечила бы поддержку его реформ в экономике и обществе в целом; он также не стал демонтировать многие правительственные институты советского периода, включая самые важные - Съезд народных депутатов и КГБ. Со временем все эти нерешенные проблемы серьезно осложнили выработку новых демократических процедур80. Однако в январе 1992 года мало кто предвидел эти грядущие последствия. Высокопоставленные представители администрации Буша тоже не слишком отличались от Ельцина и его нового правительства 4* 51
в оценке стоящих перед Россией приоритетов. Как видно из следующей главы, Бейкера и его советников больше всего тревожила судьба ядерного оружия, которое оказалось рассредоточенным по территории четырех стран вместо одной. Однако в целом в администрации Буша были согласны с Ельциным, что наиболее актуальными проблемами для России были: как поднять экономику и как избежать конфликтов по поводу новых границ. Американское видение приоритетов России отразилось в характере и объеме помощи, предоставленной ей в первый год независимости. Основную помощь, предоставленную на двусторонней основе, составляло продовольствие. И лишь незначительная часть помощи была направлена на развитие демократизации. Буш твердо придерживался своего принципа невмешательства. Он не давал Ельцину советов о том, как писать новую конституцию. Это просто не приходило ему в голову. Он даже в самом общем виде не акцентировал необходимость строительства в России новых, демократических институтов управления. Озвученный Бейке- ром после переворота перечень политических принципов включал приверженность демократии, но роль США в создании и развитии новых, демократических институтов никак не выделялась. Как и в период до коллапса Советского Союза, американские неправительственные организации, большинство из которых финансировалось Конгрессом США, продолжали и расширяли свою деятельность по содействию развитию демократии в России. В июне 1992 года «Национальный демократический институт» открыл в Москве свое представительство. «Национальный фонд за демократию» предоставлял прямые субсидии российским демократическим организациям, которые теперь пользовались еще большей свободой и большей властью. Ни одна из этих [американских] организаций не получала подсказок от администрации Буша отчасти потому, что это не предусматривалось их статусом, но также и потому, что у администрации Буша их просто не было. Несмотря на финансирование из правительственных источников, на данном этапе эти группы действовали в России независимо от политики правительства. В первый год российской независимости многие из западных неправительственных организаций сосредоточивали свою деятельность на передаче российским партнерам своих идей относительно создания новых политических институтов, поскольку в этот период в Советском Союзе, а впоследствии и в России существовал определенный недостаток опыта, знаний и учебных пособий. Американские программы помощи были направлены на адаптацию западной конституционной практики к российским условиям через предоставление прямых грантов Конституционной комиссии Съезда народных депутатов, проведение семинаров и использование других форм подготовки ключевого персонала, занятого выработкой проекта конституции, перевода на русский язык западных конституций и дискус- 52
сионных материалов вроде «Федералистских документов». После проведения в 1990 году выборов в областные и городские Советы США также финансировали программы передачи опыта относительно практики разделения полномочий между законодательной и исполнительной ветвями власти на местном уровне путем организации семинаров, стажировок и перевода документов81. Эти программы продолжались и после коллапса Советского Союза. Помощь Запада также позволила ознакомить российских политиков с особенностями различных избирательных систем и опытом выработки избирательных законов. В 1992 году «Национальный демократический институт» провел серию семинаров, посвященных анализу практики взаимодействия партий и избирательных систем, в которых участвовали специалисты по американской одномандатной системе, а также специалисты по португальской, германской и венгерской избирательным системам82. В этих встречах принимали участие все основные разработчики избирательных законов, включая народных депутатов Виктора Балабу и Виктора Шейниса - авторов двух конкурировавших в то время избирательных законопроектов, а также ответственные представители администрации президента. Естественно, российские политики имели и другие источники информации об избирательных системах, но большинство их было связано с западным опытом. Помимо указанной работы в конституционной области, западные неправительственные организации несли в Россию идеи и проводили встречи по всему спектру проблем создания демократических институтов, стоявших перед новой российской демократией: от выборов и партий до создания независимых средств массовой информации, от роли групп активистов в сфере демократии до важности гражданского образования в формировании демократического сознания. Западные группы играли особенно важную роль в обеспечении российских активистов конкретной информацией относительно техники мониторинга выборов, организации избирательных кампаний и создания политических партий, групп наблюдения за прессой и использования Интернета для объединения усилий этих групп. Однако в первый год независимости ни одна их указанных американских организаций не играла ключевой роли в принятии принципиально важных решений о демократической консолидации России. Осенью 1991 года представители «Национального демократического института» попытались было продвинуть идею проведения выборов и принятия новой конституции в возможно короткие сроки83. Их русские собеседники внимательно выслушали эти советы, но ничего не сделали в этом плане. Они были заняты тем, что казалось им более неотложным. 53
Заключение Развитие демократии в Советском Союзе и России не было для президента Буша и его старших советников вопросом, которому они уделяли бы большое внимание. Они даже не высказывались на эту тему. Конечно, им хотелось, чтобы в Советском Союзе развивалась демократия. Некоторые представители администрации желали видеть консолидацию демократических сил в России, даже если наступление демократии означало разрушение Советского Союза, что являлось наиболее предпочтительным вариантом для верхушки Пентагона. Однако для продвижения демократии Буш не собирался вмешиваться во внутренние дела Советского Союза и России. Вместо того чтобы влиять на события в СССР и России, Буш предпочитал реагировать на происходившие там исторические процессы. В то время критики администрации Буша утверждали, что американские представители проявляли излишнюю медлительность в сближении с Ельциным или в признании независимости Балтийских «государств». Критика по поводу чрезмерной привязанности США к Горбачеву раздавалась не только со стороны внешних наблюдателей, но и внутри самой администрации от тех, кто осенью 1991 года выражал недовольство нежеланием администрации сближаться с Ельциным и способствовать развалу Советского Союза. Заместитель госсекретаря и советник Джеймса Бейкера Роберт Золлик утверждает: «Некоторые в ЦРУ и Министерстве обороны считали, что продолжение тесных отношений Буша с Горбачевым приведет к обострению отношений между Горбачевым и Ельциным, чего на самом деле не произошло». Руководитель Управления советского анализа ЦРУ Джордж Колт на это ответил: «Вопрос был совсем не в этом, а в том, как строить отношения со всеми силами в Советском Союзе»84. Была ли эта стратегия Буша вредной? Золлик так говорит о своих впечатлениях того времени: «Я считал, что нам следовало работать с обоими лидерами, и мы могли это делать. Еще оставались вопросы, которые можно было решать с Горбачевым. Соединенные Штаты были нужны Ельцину не меньше, а даже больше, чем он был нужен нам». И добавляет: «Отнесись мы к нему с уважением, и он отвечал бы нам тем же»85. Даже Роберт Гейтс, призывавший администрацию признать Ельцина раньше, чем она сделала это на самом деле, утверждает, что в ретроспективе не было смысла бросать Горбачева раньше времени, поскольку он все еще принимал решения по важным для США вопросам»86. Госсекретарь США Джеймс Бейкер еще более откровенно отвечает тем, кто критикует администрацию Буша за тесные связи с Горбачевым: «Как только Ельцин получил власть, он просто сгорал от нетерпения (сблизиться с Соединенными Штатами. - Прим. авт.). Таким образом, это (критика администрации Буша за близость к Горбачеву. - Прим. авт.) полная чушь»87. 54
На самом деле отсутствие уважительного отношения к Ельцину со стороны Соединенных Штатов, которого он заслуживал, когда Советский Союз еще продолжал существовать, никоим образом не придало его внешней политике антиамериканского оттенка. Наоборот, как только Россия стала независимым государством, Ельцин стал проводить явно прозападную или более точно - проамериканскую внешнюю политику. Внешнеполитические интересы США никак не пострадали в результате некоторой отстраненности администрации и ее выжидательной позиции в вопросе роспуска Советского Союза главным образом потому, что Советский Союз в конце концов рухнул. Когда официальные представители говорят, что США, проводя выжидательную политику, ничего не проиграли, - это потому, что они знают, чем все закончилось. Но Буш, Скоукрофт, Бейкер и Золлик в то время не знали и не могли знать, как все закончится. Если бы август 1991 года имел другой исход и оппозиция оказалась за решеткой, мы бы не говорили, что политика выжидания в отношении Ельцина не имела последствий. Упустила ли администрация Буша в 1991 году возможность помочь установлению демократического режима в России? В ретроспективе становится очевидным, что принятые или не принятые осенью 1991 года решения имели серьезные последствия для становления демократии в России. Однако трудно представить, что вмешательство президента США в этот период могло способствовать дальнейшему укреплению демократии в России. И если отвлечься от некоторых частных мнений, то Джордж Буш был не тем человеком, который мог бы вмешаться в этот процесс. Он был реалистом, который последовательно придерживался своей философии в вопросах внешней политики до последнего дня своей администрации. Соединенные Штаты могли приветствовать со стороны процесс нарождения демократии, но для данного американского президента внешняя политика означала внешнеполитическое взаимодействие с другими лидерами, которые действовали на международной арене, а не вмешательство в их внутренние дела. Более твердая политика американской поддержки преобразований в России стала проводиться только после того, как в Белом доме появился новый вильсонианский преемник Буша.
3 Контроль за ядерным оружием После августа 1991 года наиболее важным вопросом, вставшим перед администрацией Буша в плане интересов национальной безопасности США, был вопрос о том, что делать, когда на международной арене вместо одной ядерной державы (СССР), обладавшей ядерным потенциалом, способным уничтожить США, появятся четыре державы, обладающие существенным ядерным потенциалом: Россия, Украина, Беларусь (в то время называвшаяся Белоруссией) и Казахстан. На Украине имелось 130 ракет СС-19 наземного базирования, каждая с шестью разделяющимися боезарядами индивидуального наведения, 46 десятизарядных ракет СС-24 и 30 бомбардировщиков дальнего радиуса действия, базирующихся на ее территории, - всего 1600 стратегических боезарядов. В Казахстане находилось 104 ракеты СС-18, каждая с 10 боезарядами, и 40 бомбардировщиков, способных нести ядерное оружие, - в общей сложности 1400 ядерных боеголовок. В Беларуси была размещена 81 ракета типа СС-25 с моноблочными боеголовками. В период «холодной войны» все это ядерное оружие контролировалось из Москвы, и теперь возник вопрос, будет ли оно контролироваться республиками совместно или новые потенциально независимые страны в случае распада Советского Союза попытаются получить самостоятельный контроль над этим оружием1. В администрации Буша к этой проблеме старались подойти реалистически. Представители старшего эшелона полагали, что в интересах США было помочь «реорганизовать» советскую систему ядерного оружия так, чтобы повысить уровень национальной безопасности Америки. Однако трезвый взгляд на развитие мировой обстановки выдвигал два различных рецепта решения этой проблемы. Одни считали, что в интересах национальной безопасности США было сбалансировать ядерную мощь России соответствующими силами в граничивших с ней странах. Другие придерживались точки зрения, что американским интересам отвечало бы сохранение существующего положения. Была одна ядерная держава, и должна остаться одна ядерная держава. Для сторонников такого подхода угроза «Югославии с ядерным оружием» была гораздо важнее потенциала украинского ядерного сдерживания. 56
Ключевым выразителем этого второго подхода был госсекретарь Джеймс Бейкер, и его аргументы имели в то время наибольшее и самое непосредственное влияние на выработку политики администрации Буша. Сразу же после коллапса Советского Союза Бейкер очень энергично добивался, чтобы вопрос вывода ядерного оружия, дислоцированного на Украине, в Беларуси и Казахстане, стал высшим приоритетом администрации. В ретроспективе решение добиваться ядерного разоружения Украины, Беларуси и Казахстана представляется вполне очевидным, а завершение в 1996 году этой программы - одним из самых крупных успехов администраций Буша и Клинтона. Однако этого могло бы и не случиться, если бы не исключительная целеустремленность Бейкера. Нельзя сказать, чтобы советники Буша дружно выступали против линии Бейкера, но некоторые деятели в Белом доме и Пентагоне высказывали сомнения в целесообразности такого курса. Они не были склонны действовать в этом вопросе столь же энергично, как там, где дело касалось проблем развития демократии и экономической помощи России. И если бы ближайший советник Буша не сделал это центральным приоритетом своей деятельности, как это сделал Бейкер с момента своей первой поездки по региону после провала путча в сентябре 1991 года, а затем последовательно не добивался своей цели в ходе встреч с представителями новых независимых стран вплоть до встречи в мае 1992 года в Лиссабоне, вполне вероятно, что безъядерные «нерусские» республики не стали бы реальностью. Почему же другие столь спокойно относились к перспективе появления ядерной Украины или Беларуси? Отчасти потому, что считали: чем меньше ядерного оружия останется у России, тем будет лучше. Москва была вражеской столицей в период «холодной войны». И некоторые сторонники баланса сил в администрации Буша полагали: чем слабее будет Россия, тем в большей безопасности будут США. В поддержку такого политического курса высказывались некоторые реалистически настроенные представители академических кругов, считавшие, что ядерное оружие может стабилизировать обстановку по той модели взаимного сдерживания, которая действовала в период «холодной войны»2. Многие опасались, что со временем новая независимая Россия может попытаться реализовать в регионе свои имперские амбиции. Один из видных специалистов по России Дмитрий Сайме предостерегал: «Коллапс коммунизма не означает, что автократическая, имперская традиция России закончилась. Это означает только то, что в следующий раз она может проявиться в другой форме, с другими лозунгами и другими лидерами»3. Не было на Западе и консенсуса относительно долгосрочных демократических перспектив России. Уже через несколько недель после провала путча некоторые стали говорить о популистских и автократических склонностях Ельцина. В ноябре 1991 года два специа- 57
листа по России писали: «Предстоит суровая зима, даже реформаторы поворачиваются от демократии в сторону авторитаризма»4. Появление в Кремле нового царя могло означать возобновление российского экспансионизма. Для противодействия имперским наклонностям России некоторые политические деятели выступали за «уравновешивание» местного гегемона другими региональными державами. Особую активность в вопросе украинской независимости проявляли деятели Пентагона. Некоторые считали, что обладание Украины собственным ядерным оружием будет служить надежным средством сдерживания в случае поползновений со стороны России. По иронии судьбы те же самые люди в Пентагоне, которые выступали за сближение с Ельциным в период распада Советского Союза, хотели подстраховаться и создать некий силовой противовес на случай провала демократических реформ в России после коллапса Советского Союза. Скоукрофт писал об этой дискуссии: «Я, пожалуй, волновался меньше всех. Я считал, что дробление функций контроля и управления советским стратегическим ядерным оружием между несколькими республиками было положительным моментом. Все, что могло способствовать уменьшению масштаба возможного нападения на США, перевешивало любые отрицательные моменты, связанные с ликвидацией системы единого контроля над ядерным оружием»5. Позже он дополнительно пояснил свои разногласия с Бейкером: «Ядерное оружие меня не беспокоило, но оно беспокоило Бейкера. Его волновал развал системы контроля и управления. Было принято решение, что мы не будем вмешиваться в этот процесс. Пусть все идет своим путем. Я просто был не согласен с Джимом Бейкером. Вопрос ядерного оружия не был столь уж значительным. Дело было в Джиме Бейкере. Я относился к этому гораздо спокойнее. Ядерное оружие не было в руках сумасшедших. Особенно в Беларуси. Там были разумные люди. Поэтому я не делал из этого проблемы»6. Помощник министра обороны по политическим вопросам международной безопасности Стивен Хэдли так отвечает на вопрос о дискуссии вокруг ядерного оружия на Украине: «Я не знаю, какой в конечном счете была позиция Чейни. В Пентагоне существовало мнение, что Украина с ядерным оружием будет лучшей гарантией того, что Россия не попытается подчинить ее себе; был и другой подход, согласно которому Украина с ядерным оружием будет такой проблемой для России, что это вообще исключит установление между этими странами хороших отношений. Чейни знал об этих дебатах, но я не знаю, какой точки зрения придерживался он сам. Как политик он, видимо, не верил, что оружие можно будет вывести, хотя этот вариант вполне устроил бы политика, но когда он увидел, что Бейкер будет добиваться этого от Украины, Беларуси и Казахстана, он не стал ему мешать. Но одновременно они старались сделать так, чтобы 58
ничто не помешало движению Украины к независимости. Заместитель заместителя министра обороны Скутер Либби так оценивал обстановку: «Межведомственное взаимодействие было четко направлено на придание Украине безъядерного статуса. Пентагон хотел, чтобы ядерное оружие было вывезено из Украины с соблюдением всех мер безопасности, но так, чтобы это не создавало угрозы независимости. Мы считали, что независимость Украины важна сама по себе, прежде всего для самих украинцев, но также и для нас»7. Бейкер не припоминает, что кто-то в Белом доме считал, что ему не следует добиваться вывода ядерного оружия из республик, и выражает недоумение, что кто-то из его коллег не понимал важности предпринимаемых им усилий. Он говорит: «Какого черта мы хотели добиться? Породить ядерное соперничество в сердце Евразии?» Но он вспоминает, что на регулярных завтраках по средам у Скоукрофта министр обороны Чейни высказывал мысль о том, что интересам США, может быть, и не отвечает вывод всего ядерного оружия в Россию»8. Бейкер возражал. Фактически он и его команда в Госдепартаменте добивались принятия идеи единого командования и контроля в сфере ядерного оружия еще до распада Советского Союза. Первоначально обсуждалась даже идея создания новыми независимыми государствами совместного командования. Однако, принимая во внимание размеры России и ее статус правопреемника Советского Союза по международным договорам и в международных организациях, все склонялись к тому, что если возникнет единое ядерное командование, то оно будет российским. Хотя Скоукрофт говорит, что политика администрации заключалась в том, чтобы не вмешиваться в решение вопросов контроля над ядерным оружием (как это мы видели в сфере формирования демократических институтов), Бейкер действовал так, как если бы в администрации было принято решение добиваться ядерного разоружения. Он одержал верх потому, что никто из скептиков ему не препятствовал. Тактическая ядерная инициатива Ядерные арсеналы новых независимых государств не ограничивались только стратегическим оружием. По инициативе президента Буша администрация стала добиваться внесения изменений в планы размещения тактического ядерного оружия меньшего радиуса действия, предназначенного для потенциального использования на поле боя, которое сверхдержавы развернули в Европе в период «холодной войны». Впервые этот вопрос в начале 1991 года поставил перед министром обороны Чейни председатель Объединенного комитета начальников штабов Колин Пауэлл. Он отметил, что его аппарат в принципе выступает за ликвидацию артиллерийских ядерных бое- 59
зарядов, поскольку Соединенные Штаты располагают гораздо более точными обычными вооружениями. В своих мемуарах Пауэлл пишет: «Предложение пошло в аппарат планирования политики Пентагона - прибежище сторонников проведения жесткой линии времен Рейгана, которые постарались его «затоптать», причем в этом участвовали все, начиная с заместителя министра обороны Пола Вулфовица и ниже». Позже, возвращаясь в Вашингтон из Персидского залива на самолете вместе с Чейни, Пауэлл вновь попытался привлечь внимание министра обороны к этому вопросу, отметив, что командующие видами вооруженных сил занимают отрицательную позицию. Чейни знал, что его советники были против, и не поддержал Пауэлла. Однако на совещании в Белом доме 5 сентября 1991 г. по поводу дальнейших действий в связи с августовским переворотом в Москве Буш потребовал от своей команды новых предложений по контролю над вооружениями. На этот раз никто не сопротивлялся. «Начальники штабов, - пишет Пауэлл, - реагируя на изменившуюся в мире обстановку, поддержали это предложение, так же как Пол Вулфовиц и его советники - сторонники жесткой линии. Чейни готов был действовать в духе времени»9. Наряду с новой оценкой Пентагоном полезности тактического ядерного оружия была еще одна озабоченность, которая способствовала реализации предложения Пауэлла, - риск утраты контроля над отдельными боеприпасами. С распадом Советского Союза многие американские представители испытывали тревогу относительно способности нового российского государства осуществлять контроль над своим ядерным наследием. В силу небольших размеров и мобильности опасность утраты контроля над отдельными экземплярами тактического ядерного оружия была вполне реальной. В силу этого администрация Буша была заинтересована в уничтожении как можно большего количества тактических боеприпасов, прежде чем они могут попасть в чужие руки в Советском Союзе или будут вывезены за рубеж, например в Иран или Ирак. Ответ на эти новые реалии был дан президентом Бушем в выступлении 27 сентября 1991 г., когда в обращении к нации он вьщвинул широкий круг новых инициатив в области контроля над вооружениями и призвал Советский Союз последовать этому примеру. С учетом новых реалий президент заявил: «Таким образом, я распорядился о полной ликвидации Соединенными Штатами всего имеющегося арсенала тактического ядерного оружия. Мы возвратим в США и уничтожим все ядерные артиллерийские снаряды и ядерные боеголовки баллистических ракет малого радиуса действия». Буш также заявил, что США снимут с вооружения все тактическое ядерное оружие, находящееся на американских военных кораблях, подводных лодках и самолетах морской авиации наземного базирования. В области ядерных вооружений президент предложил снять с боевого дежур- 60
ства стратегические бомбардировщики и все межконтинентальные баллистические ракеты, подлежащие сокращению в соответствии с соглашением СНВ-1. Он также предложил оставить на вооружении обеих сторон только моноблочные баллистические ракеты наземного базирования. В тот период некоторые советские ракеты имели до 10 боеголовок индивидуального наведения (МИРВ), которые давно вызывали главную озабоченность США возможностью нанесения первого удара со стороны Советского Союза. Буш также призвал советское руководство «присоединиться к нам в принятии конкретных неотложных шагов, которые позволили бы осуществить ограниченное развертывание неядерных вооружений оборонительного характера по защите от ограниченного ракетного нападения, из какого бы источника оно ни исходило, но при сохранении достаточных сил сдерживания»10. Президент позвонил Горбачеву и предоставил ему возможность заранее ознакомиться с шагами в области контроля вооружений, которые США намеревались предпринять (он также впервые позвонил Ельцину по вопросу контроля над вооружениями). Через неделю Горбачев ответил и, в свою очередь, предложил уничтожить тактические ядерные средства морского базирования, а также снизить численность советского ядерного арсенала ниже потолка, предусмотренного Договором ОСВ-1 (5000 боеголовок), и, кроме этого, объявить о годичном моратории на проведение ядерных испытаний11. А как же Украина? В этот период в администрации продолжалась дискуссия о том, как относиться к распаду Советского Союза и особенно к проблеме независимости Украины, обладающей ядерным оружием. 19 октября 1991 г. в ходе подготовки совещания высших политических экспертов старший директор аппарата Совета национальной безопасности Эд Хьюит и старший помощник Бейкера по советским делам Дэннис Росс подготовили совместный доклад Скоукрофту и Бейкеру. В этом докладе они отмечали, что, хотя администрация надеялась на продолжение существования «добровольного» союза как гарантии экономической и ядерной стабильности и опасалась последствий быстрого распада страны, обладавшей 27 000 ядерных боезарядов, перспектива сохранения Союза представлялась все менее вероятной. Они призывали США использовать свое влияние в плане обеспечения в этот период ответственного поведения республик, включая Россию12. Возможность такого влияния основывалась на ряде принципов, сформулированных сразу же после провала путча. Сама идея формулирования руководящих принципов была предложена Бейкеру еще 27 августа двумя членами его Аппарата планирования политики 61
Эндрю Карпендейлом и Джоном Ханной. Карпендейл и Ханна, в свою очередь, заимствовали идею у своего коллеги Джона Фокса, который впервые сформулировал ее применительно к Югославии. Правда, эти принципы никогда не применялись на практике по отношению к республикам бывшей Югославии, поскольку тут все сводилось к гораздо более простому принципу: «не распадайтесь». В августе и в начале сентября Росс пытался убедить Бейкера, что президенту надо выступить с важным обращением, в котором разъяснить эти принципы применительно к советским республикам. Бейкер, по всей видимости, пытался склонить к этому Буша, но Буш и Ско- укрофт считали, что время для такого выступления президента еще не пришло. Буш, однако, согласился с тем, чтобы Бейкер озвучил эти принципы, что тот и сделал в ходе встречи с прессой в Розовом саду 4 сентября. Эти пять принципов включали: мирное самоопределение, уважение существующих границ, соблюдение демократических и правовых норм, гарантии прав человека и уважение норм международного права и международных обязательств. С того момента Бейкер и его советники использовали эти принципы в плане побуждения центра и республик к принятию шагов, которые способствовали бы их интеграции с Западом (даже не оказывая им, как мы это видели, существенной помощи в данном вопросе). Теперь Хьюит и Росс выступали за включение в перечень принципов еще одного, который касался бы контроля над ядерным оружием. В соответствии с более сдержанным подходом Белого дома к указанной проблеме Скоук- рофт позже писал, что эти принципы нельзя было рассматривать как «четкую политику администрации в вопросе распада Советского Союза»13. Спор между Пентагоном и остальными звеньями администрации по поводу Украины обострялся. Бейкер вспоминает: «Это, насколько я помню, был единственный случай, когда спор по поводу политики администрации Буша, в котором я принимал участие, стал достоянием прессы до того, как основные участники смогли выработать общую позицию»14. С ним согласен сотрудник аппарата Совета национальной безопасности Николас Берне: «Главный вопрос был не в том, как вести дела с Москвой, а в том, как разрешить разногласия внутри самой администрации в отношении Украины»15. В отличие от Госдепартамента или Совета национальной безопасности, такие ведущие деятели Пентагона, как Пол Вулфовиц, Скутер Либби, Стивен Хэдли и Эрик Эделман, ни минуты не колебались, что Соединенные Штаты должны изо всех сил «нажать на газ». По их мнению, если Украина станет независимой, это фундаментальным образом изменит в пользу США весь геостратегический пейзаж Европы. «Мы считали, - вспоминает Хэдли, - что без Украины отсталая Россия никогда не восстановит Советский Союз. Она уже никогда не будет представлять той угрозы, которую являла во времена Советского Союза из-за колоссальных людских ресурсов и географи- 62
ческого положения Украины. И это должно было стать важнейшим принципом американской политики, оставляя в стороне все другие важные принципы: в стратегическом смысле независимая Украина превращалась в наш страховой полис»16. Несмотря на горячий характер этой дискуссии, она быстро утратила свое значение после референдума 1 декабря, за которым спустя всего неделю последовали Беловежские соглашения, создавшие Содружество Независимых Государств. Обсуждение проблемы коллапса Советского Союза быстро перешло из гипотетической в практическую плоскость. Вопрос уже был не в том, быть ли Украине независимой, а в том, быть ли ей независимой и ядерной. Начало переходного периода С 27 сентября 1991 г., со времени выступления Буша по проблеме ядерного оружия, никто из представителей администрации не выступал с какими-то программными или концептуальными заявлениями относительно политики США в новых условиях. Буш опасался получить ярлык президента, чрезмерно увлеченного проблемами внешней политики, особенно после дополнительных выборов сенатора от штата Пенсильвания 5 ноября 1991 г., когда демократ Харрис Вофорд нанес поражение бывшему министру юстиции в администрации Буша Ричарду Торнбергу. Бейкер в октябре был занят вопросами Ближнего Востока, что позволило созвать в конце месяца в Мадриде крупную международную конференцию. И вообще отсутствие уверенности в том, кого должны поддерживать Соединенные Штаты - Горбачева или Ельцина, создавало неподходящую обстановку для крупного политического выступления. Однако после украинского референдума 1 декабря кто-то должен был выступить с важной речью, поскольку, как Росс сказал Бейкеру, «Соединенные Штаты рисковали утратить контроль над событиями»17. И вот, чтобы подготовить почву для выработки политики США в постсоветский период, Бейкер 12 декабря отправился в свою альма- матер - Принстонский университет с намерением выступить перед аудиторией, включавшей легендарного Джорджа Кеннана - отца доктрины «сдерживания», которую теперь можно было официально сдать в архив. Даже в ходе подготовки выступления Бейкер не был уверен, на что будет похоже новое образование, возникшее в бывших советских границах. В течение двух дней, пока он писал текст выступления, Горбачев и Ельцин по отдельности встречались с представителями военных, чтобы заручиться их поддержкой. Это было то, отмечал Бейкер в своих мемуарах, из чего состоят «геополитические кошмары». Он даже не знал, как надо называть это новое образование. В проекте выступления говорилось об отношениях США с «Россией, 63
Украиной и другими республиками». Но поскольку никто не знал, что в конце концов получится из СНГ, то в окончательном тексте было сказано о «России, Украине, других республиках и их объединениях». Но Бейкер и его команда четко знали, что Соединенные Штаты должны были сохранять отношения с тем, что осталось от Советского Союза, а не идти по пути изоляционизма, ссылаясь на то, что «холодная война» окончилась, как он это делал еще за несколько дней до выступления, чтобы подготовить себе соответствующую почву18. В выступлении Бейкера были две главные темы. Первая касалась намерений предпринять международные усилия по оказанию финансовой поддержки новым независимым государствам. Вторая должна была напомнить о позиции США в вопросе контроля над ядерным оружием. Бейкер подтвердил намерение США добиваться, чтобы на развалинах СССР не возникло новых ядерных держав, чтобы Договор ОСВ был ратифицирован и выполнен, а все ядерное оружие передано «под единое командование» (лидеры новых стран должны были сами решить, как это сделать). Украина, Беларусь и Казахстан должны присоединиться к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве неядерных государств и установить эффективный контроль над экспортом технологий, в которых могут быть заинтересованы другие страны, проявляющие ядерные амбиции»19. За выступлением Бейкера последовала его поездка в регион. В Москве 16 декабря он встретился отдельно с Горбачевым и Ельциным. Помимо вопросов оказания гуманитарной помощи Бейкер и его команда затронули несколько крупных проблем международной безопасности. Будет ли СНГ проводить свою собственную внешнюю политику и какую-то собственную линию в вопросах безопасности? Кто и какие обязательства взял на себя в области ядерного оружия? Есть ли уже у России своя собственная внешняя политика? После беседы с глазу на глаз с Ельциным Бейкер пригласил свою делегацию для двусторонней встречи в расширенном составе. Как пишет Бейкер, у всех были вопросы: «Посол Страусе спросил, собирается ли Россия признать другие страны - члены СНГ и обменяться послами. Дэннис Росс задал вопрос о ближневосточном мирном процессе. Эксперт Госдепартамента по вопросам контроля над вооружениями Реджи Бартоломью спросил, что будет с передачей обычных вооружений. Работник аппарата СНБ Эд Хьюит поинтересовался оплатой поставок зерна, а новый помощник госсекретаря по европейским делам Том Найлс спросил, что станет с валютными поступлениями за нефть и газ». У российского министра иностранных дел Козырева ответов, естественно, не было, но он сам поставил вопрос о признании России Соединенными Штатами, и, как позже Бейкер телеграфировал Бушу, «признание само по себе эту проблему не решит»20. Ответ на один из вопросов Бейкер получил, когда новый советский министр обороны маршал Евгений Шапошников, сменивший на этом посту од- 64
ного из заговорщиков, появился на встрече Бейкера с российским президентом Ельциным. Примечательно, что эта встреча проходила в Екатерининском зале Кремля - традиционном месте встречи с советскими лидерами. При обсуждении того, что воспринималось в тот период как продовольственный кризис в России, Ельцин согласился на участие американского военного персонала в поставках продовольствия и медикаментов. Это было беспрецедентное приглашение военным работать на территории бывшего противника. Ельцин выразил надежду, что вооруженные силы СНГ будут тесно взаимодействовать со своим бывшим противником - Организацией Североатлантического договора (НАТО): «Важным компонентом обеспечения безопасности России станет ее взаимодействие с единственным оставшимся в Европе военным союзом»21. Относительно ядерного оружия Бейкер впоследствии мог сказать: «Я лично чувствовал себя уверенно. Я не услышал ничего такого, что усилило бы мое беспокойство»22. Ельцин подтвердил, что Россия, Украина, Беларусь и Казахстан присоединятся к Договору о нераспространении ядерного оружия, последние три страны - в качестве неядерных держав23. Он также информировал Бейкера, что его правительство согласно с осуществлением строгого контроля в области экспорта ядерного оружия и технологии, и добавил, что Украина и Беларусь уже согласны с ликвидацией своего ядерного оружия, а не с его передислокацией в Россию. Он также отметил, что еще не говорил по этому вопросу с президентом Казахстана Нурсултаном Назарбаевым24. Позже в тот же день Бейкер встретился с Горбачевым и спросил советского лидера, как можно избежать катастрофы. Он заявил Горбачеву, что Соединенные Штаты не будут вмешиваться во внутренние дела СССР и видят в нем, Горбачеве, не только партнера, но и друга. Он сказал Горбачеву, что США с ним было спокойно, и теперь США обеспокоены, видя плохое к нему отношение. Он спросил Горбачева, как можно было бы избежать распада до простейшего «множителя»25. Вместе с тем Бейкер понимал, что «поезд уже ушел», а Горбачев и его Советский Союз остались на платформе26. После Москвы Бейкер посетил Кыргызстан, Казахстан и Украину. Он был поражен возможностью США формировать мнение в этих регионах. Он писал: «Во всех моих встречах на той неделе одна тема присутствовала постоянно: неистовое желание угодить Соединенным Штатам. Назарбаев сказал мне, что он держит пять принципов у себя на столе, а Кравчук попросил прислать специалистов, которые помогли бы украинцам в воплощении этих принципов»27. Это всеобщее стремление получить одобрение со стороны единственной оставшейся в мире сверхдержавы не будет продолжаться вечно. Не прошло и трех лет, как к власти в Беларуси пришел антиамериканский диктатор. Но Бейкер пользовался этим уникальным периодом в мировой истории, чтобы добиваться ядерного разоружения. 5-1669 65
Украинский президент Кравчук четко заявил: «Украина намерена проявлять и поддерживать процессы, направленные на полное уничтожение стратегического ядерного оружия... Мы обратились к Соединенным Штатам с просьбой прислать на Украину экспертов для оказания помощи в уничтожении ядерного оружия, и не в семилетний период, как об этом говорилось ранее, а желательно - скорее». Кравчук даже заявил одному репортеру, что единственным препятствием было отсутствие технической базы для уничтожения ядерного оружия, и если США помогут, «то мы уничтожим его завтра же». И хотя президент Казахстана Назарбаев выразил Бейкеру желание и готовность присоединиться к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве неядерной державы в ответ на признание независимости, официально сообщалось, что перед Ельциным он ставил вопрос о том, что некоторое количество ядерного оружия должно остаться в Казахстане, даже при наличии единого командования»28. После СССР " В 1990-1991 годах Буш пытался избежать любых действий, способных ускорить процесс распада Советского Союза. В начале 1992 года темп американской внешней политики резко изменился, когда администрация предприняла ряд быстрых шагов, имевших своей целью закрепить произошедший коллапс СССР. Бейкер срочным порядком открывал посольства в новых странах, чтобы закрепить их независимость. Соединенные Штаты созвали в Вашингтоне крупную конференцию с целью сбора ресурсов для оказания финансовой помощи региону. Затем команда Буша начала думать над мерами, направленными на решение ключевых вопросов в ядерной сфере: снижение уровней наступательного ядерного оружия, предотвращение утечки «ядерных мозгов» из России, Украины и других республик, а также на разработку средств экспортного контроля утечки чувствительных технологий и предотвращение случаев продажи бывшими советскими учеными-ядерщиками своих знаний таким странам, как Ирак и Северная Корея. Началась даже проработка идеи совместной американо- российской противоракетной обороны. В первый год независимости России Организация противоракетной обороны США начала обсуждать с российскими партнерами экспериментальный совместный проект раннего предупреждения о ракетном нападении. Результатом этих усилий явилась Российско-американская система спутникового наблюдения - первый пример сотрудничества двух стран в сфере чувствительных технологий. Ельцин, несмотря на плохое отношение к нему Соединенных Штатов в период, когда он соперничал с Горбачевым, быстро проявил готовность сотрудничать с США в сфере международной безопасности. Это породило очень большие надежды относительно новых направлений сотрудничества в военной сфере. 66
Сенаторы Сэм Нанн и Ричард Лугар Для принятия мер, направленных на предотвращение неконтролируемого распространения ядерного оружия, администрация располагала 400 млн. долл., вьщеленных в соответствии с Программой сотрудничества в области снижения угроз, более известной как программа Нанна-Л угара. В августе 1991 года конгрессмен-демократ от штата Висконсин Лес Эспин и сенатор-демократ от штата Джорджия Сэм Нанн предложили выделить из бюджета Пентагона 1 млрд. долл. на цели гуманитарной и «ядерной» помощи. Эспин утверждал, что бюджет Пентагона был самым логичным источником, который можно было использовать в этих целях. Он также подчеркивал, что это было «еще одной формой расходов на оборону... В период «холодной войны» угрозу представляло намеренное нападение со стороны Советского Союза. Теперь же большую угрозу представляло возникновение хаоса в стране с 30 тыс. единиц ядерного оружия. Если мы сможем уменьшить эту угрозу, затратив менее половины процента нашего оборонного бюджета на гуманитарную помощь, мы тем самым будем защищать демократию и нас самих»29. Министр обороны Чейни немедленно отверг предложение Эспи- на. Он прежде всего сослался на то, что нарушение бюджета является плохой политикой. И добавил: «Я бы предложил Лесу не искать пути дальнейшего сокращения оборонного бюджета, а попытаться найти деньги, чтобы компенсировать необоснованные сокращения этого бюджета, которые его комитет сделал в отношении Стратегической оборонной инициативы»30. Нанн предпринял еще одну попытку. 19 ноября 1991 г. на встрече, организованной президентом Корпорации Карнеги Дэвидом Хэмбургом, он и его республиканский коллега Ричард Лугар обсудили с экспертом Гарвардского университета по вопросам ядерного оружия Эштоном Картером, профессором Стэнфордского университета Уильямом Перри и ученым из Института Брукингса Джоном Стейнбрунером вопросы стратегии уничтожения ядерного оружия в Советском Союзе31. Так родилась идея программы совместного снижения угроз. Два дня спустя Нанн и Лугар устроили завтрак дня ряда сенаторов с целью получения одобрения своей идеи. К концу месяца Нанну и Лугару удалось набрать 86 голосов в Сенате, дававших безусловную поддержку их поправки к закону об ассигнованиях на оборону. Эта поправка предусматривала выделение 500 млн. долл. из бюджета Пентагона на оказание помощи Советскому Союзу, из которых 400 млн. долл. направлялось на ликвидацию ядерного и химического оружия32. 12 декабря Буш подписал этот законопроект, но ни он сам, ни его аппарат не прилагали особых усилий для его продвижения. Было несколько причин, в силу которых команда Буша не предпринимала особых усилий для увеличения финансирования этой программы, 5* 67
явно отвечавшей интересам США. Одну из причин советник Бейкера Дэннис Росс назвал «интеллектуальной усталостью» от войны в Персидском заливе. Росс утверждает, что еще весной 1991 года его команда в Госдепартаменте начала продвигать идею необходимости решения вопроса, связанного с риском утраты контроля над ядерным оружием. И добавляет, что после изматывающей войны в Персидском заливе «не осталось интеллектуальной энергии для решения новых проблем»33. Во-вторых, тот факт, что эта идея пришла с Капитолийского холма, вызывал настороженность в исполнительной власти. Скоукрофт вспоминает: «Мы на самом деле даже не думали об этом до Нанна и Лугара. И я не думаю, что это вызвало особый энтузиазм»34. И наконец, бюрократическое политиканство оказало свое влияние на замысел, исполнение и темпы реализации программы. Когда Бейкер узнал об инициативе Нанна-Лугара, он сразу оценил ее достоинства, но хотел, чтобы Госдепартаменту была отведена большая роль. К сожалению, программа требовала денег, а это означало сокращение существующего бюджета Министерства обороны. Но получить деньги из действующего бюджета Пентагона можно было только за счет сокращения финансирования других важных для Пентагона программ. Да и вообще сама идея использования американских долларов для уничтожения чужого ядерного оружия не вызывала в Пентагоне ни интеллектуального, ни бюрократического энтузиазма. Подобный метод укрепления обороны США был слишком новаторским35. Тем не менее, к концу декабря Госдепартамент уже думал, как форсировать эту программу и извлечь из нее выгоды, которые можно было получить от новой команды Ельцина. Незадолго до официального коллапса Советского Союза Росс представил Бейкеру предложения относительно дальнейших шагов в развитии отношений с Россией в сфере безопасности. Он напоминал, что Ельцин совершенно ясно дал понять, что ему нужно какое-то политическое прикрытие для продвижения вперед, ибо консерваторы в России не одобряли его намерения сокращения военной мощи, в том числе ее ядерного компонента. И Росс не хотел, чтобы потом оппозиция в России могла говорить, что Соединенные Штаты использовали ее в своих интересах. Для обсуждения этих вопросов и выработки конкретных шагов в этом направлении Бейкер в середине января направил в Москву своего эксперта по контролю над вооружениями Реджинальда Бартоломью36. Еще более сговорчивый друг в Кремле - Борис Ельцин Во время визита в Москву 29 января 1992 г. для переговоров по Ближнему Востоку Бейкер встретился с Ельциным. Отчасти в результате этой встречи Бейкер снова стал раздумывать над тем, что 68
здравый смысл, которым руководствовалась администрация, мог подвести ее. В 1989 году Бейкер был первым, кто понял, что Горбачев и Шеварднадзе серьезно настроены на окончание «холодной войны», потому что он встретился с ними еще до того, как это сделали его коллеги из Белого дома37. Теперь Бейкер убедился, что Ельцин совсем не был пьяным дураком, но, наоборот, «производил впечатление... он пространно говорил без заметок по технически сложным вопросам»38. Накануне в своем послании «О положении страны» Буш заявил, что Соединенные Штаты сократят свой ядерный арсенал до 4700 боеголовок, ликвидируют все межконтинентальные баллистические ракеты типа «Пискипер» с кассетными боеголовками, сократят количество боезарядов на ракетах «Минитмэн» до одного, а также на треть сократят свои ядерные силы морского базирования при условии, что Россия и другие советские республики возьмут на себя обязательство ликвидировать все ракеты наземного базирования с разделяющимися боеголовками. Ельцин выступил со встречным предложением: ликвидировать все ракеты с разделяющимися боеголовками и снизить число боеголовок до 2,5-3 тыс. Фактически за день до выступления президента, 27 января, Ельцин сообщил Бушу, что Россия «без всяких условий и увязок» прекращает .производство самолетов ТУ-160 и ТУ-95М, тяжелых бомбардировщиков, крылатых ракет воздушного базирования большого радиуса, а также ядерных крылатых ракет морского базирования39. Докладывая Бушу о своей встрече с Ельциным, Бейкер передал радикальные предложения, выдвинутые новым обитателем Кремля. Российский лидер хотел произвести крупные сокращения ядерных сил, был готов участвовать в совместном проекте глобальной противоракетной обороны (при условии подтверждения действенности Договора о противоракетной обороне) и хотел во время предстоящей встречи на высшем уровне подписать совместную декларацию президентов о наступлении новой эры в отношениях двух стран. Ельцин также сообщил Бейкеру, что Советский Союз имел секретную программу создания биологического оружия, которую он распорядится прекратить в течение одного месяца. Бейкер сказал Бушу, что у Соединенных Штатов появилась реальная возможность изменить военную угрозу, висевшую над США в течение десятилетий, и предупредил своего шефа: нельзя допускать, чтобы складывалось впечатление, будто Ельцин один делает уступки40. После провала попытки переворота и последовавшего за этим роспуска СССР Ельцин и его правительство пытались наладить контакты с администрацией Буша, а также с другими западными правительствами. Ельцин уже забыл, как высокомерно отнеслись к нему в Белом доме в 1989 году, и не таил зла на Буша за столь продолжительную поддержку его соперника Михаила Горбачева41. Ельцин даже позаботился о том, чтобы, учитывая статус Горбачева на Западе, 69
он мог уйти в отставку, не опасаясь преследований. В целом режим Ельцина стремился к тому, чтобы переходный период проходил возможно более мирно. Коммунистическая партия была предана суду, но индивидуальные ее члены к ответственности не привлекались. Правительство Ельцина также воздержалось от проведения чистки правительственного аппарата от членов Коммунистической партии. В начальный период пребывания у власти Ельцин и его революционные союзники хотели продемонстрировать миру, что они были не радикалами, а надежными партнерами Запада. Готовясь к встрече на высшем уровне с Ельциным, которая должна была состояться в Кэмп-Дэвиде 1 февраля 1992 г., Буш и его команда думали о том, как они могут помочь в укреплении позиций Ельцина. Мысль о том, что судьба российских реформ зависит лично от Ельцина, возникла не в администрации Клинтона в 1993 году, а еще в начале 1992 года. Один представитель администрации заявил в тот период, что «единственной альтернативой Ельцину может быть Сталин и авторитарный режим». Посол США в Москве Роберт Страусе предупреждал Бейкера, что «лучшей альтернативы», чем Борис Ельцин, нет. В Вашингтоне считали, что Ельцин стремился понравиться Западу потому, что ему нужна была поддержка в борьбе с коммунистами, и все больше понимали, что Запад должен был его поддержать42. Тем не менее, когда Ельцин появился в Кэмп-Дэвиде, было еще много сомнений относительно того, кто он такой и чего он хочет. Бейкер уже убедился, что Ельцин может хорошо держаться, но у остальных были сомнения, оставшиеся со времени его первой поездки в США в 1989 году. Однако после Кэмп-Дэвида сомневающихся почти не осталось (может быть, за исключением вице-президента Дэна Куэйла)43. Заместитель министра иностранных дел России Георгий Мамедов позже рассказывал своим американским коллегам, что Ельцин два или три дня репетировал, готовясь к тому, что считал важным экзаменом. И он действительно был готов. Во время беседы с Бушем Ельцин в течение получаса, не прибегая к записям, излагал свою позицию, обосновав восемь стратегических приоритетов. И этот новый российский лидер говорил все то, что нужно было американцам. Сотрудник аппарата Совета национальной безопасности Николас Берне, производивший запись переговоров, вспоминает, что Ельцин говорил, что много лет подряд отдыхал в Латвии, хорошо знал латвийских руководителей и хотел видеть Прибалтийские республики независимыми и процветающими. Он также сказал, что Украина является великой страной и имеет право на независимость. И наконец, он заявил, что хочет устранить все белые пятна в советской истории. Берне вспоминает, что Ельцин сказал Бушу: «Когда Советская Армия освободила Польшу и восточную часть Германии, она освободила также многие лагеря военнопленных, где содержались 70
американцы. Генерал Дмитрий Волкогонов [советник Ельцина] обнаружил, что мы изолировали американских летчиков с русскими и еврейскими фамилиями. Мы не возвратили вам 320 американских офицеров, которые были евреями и имели славянские имена. Это было время паранойи, и всех их казнили. Мы лгали американским властям. Волкогонов будет работать с вами и разбираться с тем, что вас беспокоит»44*. Самое важное - Ельцин предупредил американских представителей (не в последний раз), что другие потенциальные российские лидеры будут представлять опасность для Соединенных Штатов. Он сказал Бушу, что если реформы потерпят крах, то следует ожидать появления в России полицейского государства и возобновления гонки вооружений. Потом он попросил продовольственной помощи. Он выразил надежду, что к апрелю Россия станет полноправным членом Международного валютного фонда. В стратегической области он призвал к сокращению численности ядерных боеголовок до 2500 единиц и подтвердил свою готовность к участию в создании глобальной системы обороны, отметив, что в России есть около двух тысяч экспертов, которые могут в этом помочь. Он намеревался использовать 400 тыс. долл. по Программе Нанна-Лугара для обеспечения надежного^ хранения демонтированных ядерных боезарядов и хотел пойти еще дальше, продавая высокообогащенный уран Соединенным Штатам45. И в заключение Ельцин хотел обсудить еще один вопрос. Он спросил Буша, надо ли продолжать считать их страны противниками или * Недостаток места не позволяет дать развернутый анализ этого шокирующего заявления. Можно лишь отметить, что позже Д. Волкогонов, на которого ссылается Ельцин, сам дезавуировал себя и своего шефа. Выступая на заседании сенатского Комитета по военнопленным и пропавшим без вести, Волкогонов заявил, что на завершающем этапе Второй мировой войны «более 22 тысяч американских солдат было освобождено Советской Армией из немецких лагерей военнопленных. ...Вскоре после войны большинство из них возвратились в США, но 119 американских граждан с русскими, украинскими и еврейскими именами [фамилиями] были задержаны. Большинство из этих 119 человек впоследствии возвратились в США, но некоторые, кого заставили отказаться от своего гражданства, длительное время оставались в советских лагерях, 18 из них умерли в заключении». (Steven Α. Holmes. Moscow Says Some G.I.'s Held In Camps Are Alive // New York Times, 1992. November 12.) Ранее бывший посол США в Советском Союзе Малколм Тун, являвшийся вместе с Волкогоновым сопредседателем американо-российской комиссии по изучению этого вопроса, заявил, что Ельцин «оговорился» [misspoke]. «Мне ясно, что он оговорился, поскольку мы не нашли здесь никого, кто мог бы сказать нам, что информация Ельцина была верной и основанной на солидных источниках... Думаю, что он действовал искренне, но он оговорился» (Serge Schmemann. Ex-U.S. Envoy Says Yeltsin Misspoke on M.I.A's // New York Times, 1992. June 27). - Прим. пер. 71
нет. Буш ответил отрицательно, но Ельцин хотел знать, почему же тогда в совместном заявлении сторон не сказано, что они являются союзниками. Бейкер заметил, что там говорится о «дружбе и партнерстве». Но Ельцин хотел большего: чтобы в заявлении было сказано, что бывшие противники4движутся в направлении союзничества. Буш не был готов к этому и возразил: «Мы используем переходные формулировки, потому что не хотим действовать так, будто все наши проблемы решены»46. Этим «переходным формулировкам» предстояла долгая жизнь. Дорога в Лиссабон С февраля по май 1992 года Бейкер был в центре бурной активности, связанной с вопросами нераспространения. В середине февраля он побывал в одной из самых знаменитых советских секретных лабораторий в Челябинске-70 для обсуждения проблем создания при поддержке США и Германии нового научного центра, чтобы поощрить российских ядерщиков направить их интеллектуальную энергию на коммерческие проекты и удержать их от продажи ядерных технологий другим странам. В трехстороннем заявлении, опубликованном 17 февраля, Бейкер, министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер и российский министр иностранных дел Андрей Козырев объявили об этой инициативе и призвали частные фонды и другие неправительственные организации оказать материальную поддержку. Финансист Джордж Сорос еще с декабря начал предоставлять денежные средства на эти цели47. На ядерном «фронте» дела шли неплохо, хотя сенатор Нанн на слушаниях в Конгрессе в начале февраля сокрушался, что «ни одного цента» не было потрачено на уменьшение ядерной опасности48. И вдруг в середине марта украинский президент Кравчук объявил о приостановлении вывоза ядерного оружия в Россию, ссылаясь на то, что нет гарантий того, что это ядерное оружие будет уничтожено или складировано с соблюдением требований безопасности (российские военные, тем не менее, продолжали свою работу, и вскоре все тактическое ядерное оружие было вывезено). Всего за несколько месяцев до этого Украина проявляла горячее желание избавиться от всего ядерного оружия с учетом антиядерных настроений, возникших после взрыва в 1986 году на атомной электростанции в Чернобыле. 30 декабря 1991 г. Украина пообещала избавиться от всего ядерного оружия в течение трех лет. Однако украинская элита вскоре начала подозревать, что в данном вопросе была проявлена неоправданная поспешность. Это было особенно заметно в парламенте, где возникло недовольство тем, что Россия получит всю компенсацию за вывезенное и демонтированное оружие49. 72
Потом украинцы решили, что как суверенное государство Украина должна официально стать участником Договора СНВ. 7 апреля Бейкер позвонил российскому министру иностранных дел Козыреву, подчеркнув необходимость присоединения к договору всех четырех ядерных держав. Неделю спустя состоялся еще один разговор, и Бейкер сказал Козыреву, что Соединенные Штаты, прежде чем говорить с Кравчуком, хотели бы иметь твердую позицию России по отношению к договору. Тем временем Скоукрофт стал выражать беспокойство, что ратификация Договора СНВ может быть сорвана, если США будут настаивать, чтобы все три государства присоединились к Договору о нераспространении как неядерные государства, в то время как Казахстан проявлял несговорчивость и был готов опустить упоминание Договора о нераспространении в протоколе к Договору СНВ50. Получив четкие заверения со стороны России, представители Госдепартамента решили проявить твердость. Вскоре между США и Украиной начались интенсивные переговоры. С 28 апреля по 4 мая Бейкер восемь раз говорил с украинским министром иностранных дел Анатолием Зленко. Украинский министр выразил тревогу по поводу парламентского одобрения, говорил о необходимости гарантий безопасности и международного контроля над всеми сокращениями. Соединенные Штаты не согласились с последним требованием, поскольку хотели, чтобы украинское правительство само взяло на себя ответственность. Кроме того, Договор СНВ не предусматривал международного контроля51. Хотя ситуация с Казахстаном была еще не урегулирована, Бейкера и его команду больше беспокоила Украина. Казахский президент Назарбаев лучше контролировал внутриполитическую обстановку, чем Кравчук, у которого действительно была проблема с парламентом, подталкивавшим его к более националистической позиции. И, по мнению американцев, Назарбаев был более искушен в дипломатии, чем его украинский коллега. Наконец, между Россией и Украиной уже были конфликты по таким проблемам, как размещение Черноморского флота, и напряженность в отношениях двух стран возрастала52. В ходе визита в Вашингтон 19 мая 1992 г. Назарбаев заявил, что Казахстан подпишет договор на американских условиях. 23-24 мая Бейкер и министры иностранных дел Беларуси, Украины, Казахстана и России встретились в Лиссабоне для подписания протокола к Договору СНВ, в котором отмечалось, что «нероссийские» государства станут неядерными «в кратчайший срок и незамедлительно предпримут надлежащие шаги в соответствии со своими конституционными процедурами». В сопроводительном письме Кравчук от имени Украины взял обязательство избавиться от всего стратегического ядерного оружия в семилетний срок с момента вступления в силу Договора СНВ. Но даже во время церемонии подписания американская делегация не могла твердо сказать, что произойдет 73
в конечном счете. Бейкер был настолько взбешен явным отступлением Украины в последний момент перед началом встречи в Лиссабоне, что в ходе разговора с украинским министром Зленко бросил телефонную трубку. И уже перед самой церемонией Зленко заявил, что не уверен, будет ли он подписывать договор. Бейкер накричал на Зленко, что если Украина не подпишет, то они лишатся американской поддержки. Бейкер утверждал, что отношения Украины с Россией улучшатся, если Украина откажется от ядерного оружия, и ясно дал понять, что если Украина не откажется, то ее отношения с Западом немедленно ухудшатся. И все же Бейкер был настолько не уверен в исходе, что решил не позволять другим выступать с заявлениями во время церемонии, опасаясь, что кто-то может отказаться от своих обязательств. Наконец, четверо вышли, и «шесть минут спустя» Бейкер получил то, к чему стремился, - обязательство, что на развалинах Советского Союза останется только одна ядерная держава53. Снижение численности Там же, в Лиссабоне, министр иностранных дел Козырев предложил Соединенным Штатам и России взять на себя обязательства резкого сокращения численности стратегического ядерного оружия, чтобы на первой фазе в течение семи лет стороны сократили свои арсеналы до 4500-4700 единиц, а затем сделали еще более радикальный шаг и не позже 2005 года достигли бы уровня в 2500 боеголовок, полностью ликвидировав все межконтинентальные баллистические ракеты наземного базирования с разделяющимися головными частями (РГЧ). Как пишет Бейкер, предложение имело один существенный недостаток - оно было «значительно ниже того, с чем мог бы согласиться Пентагон». Русские же были обеспокоены тем, что они не смогут позволить себе реально осуществить это сокращение. И впервые они, похоже, проявили готовность отказаться от увязки вопроса о своих ракетах наземного базирования с РГЧ с вопросом об американских средствах морского базирования54. В последующие недели Бейкер вел переговоры не с русскими, а со своими американскими коллегами. И он так характеризует бюрократов Пентагона, занятых контролем вооружений: «Им не нравится контроль над вооружениями. Разговаривать с начальниками штабов все равно, что рвать зубы»55. 4 июня Бейкер встретился со Скоукрофтом, Чейни и Пауэллом и попытался их убедить: «Они предложили нам как раз то, чего мы хотим и к чему еще никто не подходил так близко, - «ноль» по межконтинентальным баллистическим ракетам наземного базирования с РГЧ без уничтожения ракет с РГЧ морского базирования. Мы не можем позволить себе упустить 74
этот шанс потому, что думаем, что нам нужны более высокие численные потолки. Конгресс и общественность этого не поймут»56. Чейни был настроен на другое; он хотел сделать совместную противоракетную оборону центральным моментом встречи на высшем уровне и связать процесс ликвидации ракет с РГЧ с прогрессом в области оборонных систем. Бейкер считал, что США на протяжении многих лет добивались «расстыковки» наступательных и оборонительных компонентов этого уравнения (начиная с предложений Горбачева увязать сокращение наступательных вооружений с готовностью Рейгана пойти на уступки в вопросах Стратегической оборонной инициативы) и теперь не могли отступить назад. Госдепартамент также считал, что Ельцин согласится на ликвидацию РГЧ лишь при условии, если США будут готовы опуститься ниже уровня в 4000 единиц57. Потом Бейкер встречался с Козыревым 8-9 июня в Вашингтоне и 12 июня в Лондоне в попытке продвинуть переговоры. В Лондоне американская сторона в предварительном порядке согласилась с уровнем 3000-3500 боеголовок для каждой стороны в рамках второй фазы переговоров, но одновременно старалась добиться ликвидации к 2003 году межконтинентальных ракет наземного базирования с кассетными боеголовками. Козырев, в свою очередь, четко дал понять, что Ельцин не согласится с решением, которое потребует от России форсированного сокращения вооружений и будет обременительным для нее в экономическом плане58. 15 июня Ельцин прибыл в Вашингтон с официальным визитом. Одним из пунктов повестки встречи было подписание Заявления об американо-российском партнерстве и дружбе. В Белом доме Ельцин предложил постепенное сокращение боеголовок обеих сторон в рамках переговоров СНВ-2 до уровня 3000-3500 единиц. За несколько дней до этого Ельцин жаловался, что США пытаются повернуть дело в свою пользу и заставить его ликвидировать российские ракеты СС-18 без соответствующего сокращения американских ракет морского базирования. Однако к моменту встречи в верхах он уже сфокусировался на диапазоне 3000-3500 и в силу экономических причин был готов пойти на такие сокращения, которые, однако, были неприемлемы для США59. Он публично объявил о том, что должно было стать очевидным обеим странам много лет назад. «Каждая страна изберет численность, которая, по ее мнению, должна обеспечить ее оборону и безопасность. Таким образом, мы отступаем от зловещего паритета, когда каждая страна старалась из последних сил, чтобы не отстать от другой, что, например, в России привело к тому, что половина населения жила за чертой бедности»60. (Чейни был обеспокоен, что Конгресс заставит американскую сторону принять уровень в 3000 единиц, если русские пойдут на это, а Пентагон считал, что Америке нельзя было опускаться ниже 3500.) 75
После встречи Бейкер позвонил Бушу и сказал: «Думаю, что Вы примете предложение Ельцина. Это станет значительным достижением вашего президентства, но Вам придется заявить «жрецам» контроля над вооружениями, что Вы этого хотите. Я сделал все возможное, чтобы поднять этот камень на гору». Буш согласился. И на следующий день обе стороны объявили, что в течение семи лет после вступления в силу Договора СНВ-1 они снизят свои стратегические силы до уровня между 3800 и 4250 боезарядов, а к 2003 году до максимального уровня - между 3000 и 3500 единиц и ликвидируют все межконтинентальные баллистические ракеты с РГЧ наземного базирования61. 3 января 1993 г., за несколько недель до ухода из Белого дома, президент Буш при полной поддержке только что избранного президентом Уильяма Джефферсона Клинтона встретился с Ельциным в Москве для подписания Договора ОСВ-2. Клинтон был очень счастлив, что ему не придется подписывать договор, который может вызвать критику справа. Заключение Вплоть до самого последнего момента кончины Советов президент Буш и его администрация воздерживались от вмешательства во внутренние дела Советского Союза. В период революционных перемен в Советском Союзе команда Буша выступала за сохранение статус-кво. Политика невмешательства фактически свелась к поддержке Горбачева - нашего человека в Москве. Однако на ядерном фронте после коллапса Советского Союза Бейкер действовал очень быстро и без особой поддержки со стороны своих коллег в направлении достижения важной политической цели - ядерного разоружения Беларуси, Казахстана и Украины. Для этого он установил связи с лидерами новых стран, действовал энергично и упреждающим порядком, предлагая признание, сотрудничество и обещания помощи в ответ на обязательства отказа от ядерного статуса. Если бы Бейкер не нажимал так энергично, то решение ядерных проблем могло бы пойти по тому же пути, как и демократизация, которая считалась чисто внутренним делом, что было предпочтением Скоукрофта, и такая позиция имела много сторонников в Пентагоне. Эти реалисты также обсуждали возможность «уравновешивания» России ядерной Украиной в качестве возможной стратегии обеспечения национальной безопасности США. Однако Бейкер считал, что он имеет согласие Буша добиваться создания единой системы контроля и управления, которая, как он полагал, наилучшим образом будет служить интересам национальной безопасности США. Бейкер почти в одиночку бился за решение этой проблемы, заботясь о том, чтобы США в полной мере использовали отчаянное стремле- 76
ние стран региона добиться признания Запада, и, таким образом, получил необходимые обязательства не только со стороны России, но также от Беларуси, Украины и Казахстана. В рамках программы Нанна-Лугара США также принимали участие в процессе снижения ядерного потенциала России, но на долю администрации Клинтона выпало расширить эту программу как один из элементов вильсони- анского вторжения во внутренние дела России.
4 Ограниченная помощь экономической реформе На Западе мало кто ожидал коллапса Советского Союза. Тем более мало кто мог просчитать скорость этого фундаментального процесса. И уж совсем немногие могли предсказать степень стремления лидеров правительства независимой России воспроизвести западные экономические институты на российской почве. После 70 лет боязни Советского Союза и 40 лет попыток сдержать (если не уничтожить) советский коммунизм западные лидеры неожиданно оказались перед совершенно противоположной задачей: как помочь созданию рыночной экономики и демократической системы правления в России. Западные правительства, в том числе и администрация Буша, не были подготовлены к этой задаче. Сразу же после распада коммунистической системы, в декабре 1991 года, российские власти предоставили западным правительствам огромные возможности вмешательства в суверенные дела России. Западные советники были приглашены «оккупировать» почти все ветви российской власти; чиновников МВФ попросили подготовить развернутые экономические планы; американский военный персонал получил возможность субсидировать и контролировать уничтожение российского ядерного оружия. Вместе с этими возможностями пришла огромная ответственность, поскольку трансформация советской командной экономической системы в рыночную, а советского авторитарного режима - в демократическую систему правления представляла собой самую масштабную мирную революцию, когда-либо предпринимавшуюся в современной мировой истории. Многие считали, что возникший перед Западом вызов был сравним с тем, который стоял перед архитекторами «плана Маршалла», американской программы восстановления Западной Европы после Второй мировой войны. В некоторых критических аспектах задача была еще сложнее, чем та, которая возникла после Второй мировой войны. В России, отличавшейся от западноевропейских стран, нельзя было просто восстановить институты рынка и демократии. Они должны были создаваться заново, одновременно с мирным демонтажом старых, советских институтов1. Независимая Россия также унаследовала от Советского 78
Союза экономику, находившуюся в состоянии свободного падения, включавшего глубокий кризис платежного баланса, огромный избыток денежной массы, истощенные запасы твердой валюты и общество в состоянии паники. Зимой 1991/92 года даже замаячил призрак голода. Прежде чем взяться за долгосрочные реформы и создавать здоровую экономику, российским лидерам надо было позаботиться о том, чтобы пациент не умер2. Более того, в отличие от Германии и Японии 1945 года, Россия к моменту реконструкции не потерпела поражения в большой войне, и многие политические силы отвергали западное вмешательство, сопротивлялись ему. Ситуация осложнялась тем, что Запад в целом не видел необходимости и не поддерживал идею срочного восстановления России в той мере, в какой это было характерно для западных лидеров применительно к восстановлению Западной Европы после Второй мировой войны, чтобы спасти эти страны от коммунизма и предотвратить новую войну в Европе. Если бы у России был противник, который угрожал бы не только ей, но и западным державам, то оказание помощи России было бы гораздо более важным, однако такой геополитической ситуации не существовало. Было еще одно различие между послевоенной Европой и Россией после окончания «холодной войны». В 1945 году официальная Америка приветствовала поражение нацистской Германии и империалистической Японии. В отличие от этого, коллапс Советского Союза был воспринят в некоторых западных столицах неоднозначно. Многие деятели администрации Буша видели в этом не столько возможность, сколько опасность. Опасность того, что твсе, чего этой администрации удалось добиться с Михаилом Горбачевым, может превратиться в прах (может быть, даже радиоактивный). В конце концов Горбачев не стал мешать воссоединению Германии в рамках НАТО или проведению операции «Буря в пустыне» против Ирака. Он прекратил помощь антизападным режимам и позволил Восточной Европе идти своим путем. В области безопасности опасения по поводу возможной дестабилизации заставили Бейкера бороться за то, чтобы на обломках СССР не возникло новых ядерных держав, а затем добиваться сокращения, но не очень радикального, численности ядерных вооружений. Весной 1992 года Беларусь, Украина и Казахстан встали на путь держав с безъядерным статусом (хотя, как мы увидим, стратегия запугивания, использовавшаяся Бейкером, в 1993 году себя уже не оправдывала в случае с Украиной и ее пришлось заменить поощрением и вовлечением). В январе 1993 года Буш и Ельцин подписали Договор о сокращении стратегических вооружений (ОСВ-2), открыв дорогу для некоторого сокращения тяжелых ракет, которое было большой головной болью для военных стратегов Запада в период «холодной войны». Но если в сфере безопасности администрация Буша вела наступательную и изобретательную политику, которой соответствовали 79
и полученные результаты, то в области экономики ситуация была более расплывчатой. Администрация Буша не проявила особой изворотливости в подходе к проблеме трудного перехода России к рынку. Поскольку никто в команде Буша не был последовательным приверженцем концепции преобразования режима, политика широкомасштабного вмешательства во внутренние дела России с целью построения капитализма не имела там своего поборника. В результате мелкие вопросы заслоняли более серьезные проблемы экономических преобразований. Осенью 1991 года для Министерства финансов США главная проблема заключалась в том, чтобы добиться от республик, которые вскоре станут независимыми, заверений в том, что они примут на себя все обязательства по долгам Советского Союза. Таким образом, как раз в тот момент, когда Россия могла бы избавиться от бремени прошлого, Запад во главе с Соединенными Штатами добился того, что на России осталось огромное финансовое бремя, оставленное ей в наследство советским коммунистическим режимом. Администрация Буша также никак не увязала эти обязательства выплаты долгов с какими-то существенными предложениями об оказании экономической помощи. Многие в администрации выражали скептицизм по поводу способности России эффективно использовать массированную экономическую помощь Запада. Брент Скоукрофт отмечает: «Мы не оказали им экономической помощи просто потому, что не верили, что эта помощь будет использована, а не провалится в бездонную дыру»3. Внутриполитическая обстановка в США укрепляла позиции этих скептиков. Сочетание американского экономического спада и вызова со стороны республиканского кандидата в президенты изоляциониста Патрика Бьюкенена заставило команду Буша проявлять осторожность в выдвижении предложений о предоставлении России крупномасштабной экономической помощи. По иронии судьбы критика со стороны другого перспективного кандидата в президенты - Билла Клинтона заставила Буша предложить в апреле 1992 года серьезный пакет помощи, хотя и этот пакет не содержал необходимых ингредиентов, которые могли бы помочь переходу России от командной системы к рыночной экономике. В апреле 1992 года мало кто в администрации Буша обладал энергией или проницательностью для того, чтобы мыслить стратегически об экономических бедах России. Вместо этого они думали о бедах президентской кампании самого Буша. Помощь противнику? На протяжении 40 лет после окончания Второй мировой войны творцы американской внешней политики действовали в рамках всеобъемлющей концепции «сдерживания» советского коммунизма. По- 80
явление в Кремле прозападного реформатора Михаила Горбачева поставило под вопрос рациональность логики сдерживания, но это произошло не сразу. Даже после коллапса Советского Союза многие опасались появления в Москве нового враждебного Западу режима и перспективы возобновления конфронтации между Соединенными Штатами и Россией. Другие просто считали, что Россия еще до прихода к власти коммунистов была и навсегда останется империалистической державой. А такому государству нельзя оказывать какую-либо помощь, поскольку Советский Союз или Россия могут снова представить угрозу интересам Запада. Консервативный экономист Мартин Филдштейн отмечал: «Предложение об оказании помощи нашим бывшим врагам, не связанное с требованием разоружения, является ошибочным». Для этого лагеря сторонников баланса сил предоставление помощи России выглядело иррациональным4. Изоляционисты выдвигали другой набор аргументов, которые они противопоставляли сторонникам взаимодействия и оказания активной помощи новому советскому и российскому правительствам. В Республиканской и Демократической партиях раздавались голоса, призывавшие к дистанцированию Америки от мировых дел, поскольку главная угроза ее безопасности - советский коммунизм был разрушен. Наиболее громогласным противником предоставления помощи был Патрик Бьюкенен, но левое крыло Демократической партии также проводило изоляционистскую линию. Например, в ответ на предложение президента Буша о предоставлении пакета помощи России в размере 24 млрд. долл. конгрессмен-демократ от штата Мичиган Дэвид Бонуа направил в Белый дом письмо, подписанное сотней его коллег в Палате представителей Конгресса США, где, среди прочего, заявлялось, что «на первом месте должны быть рабочие места для американцев»5. Еще одна группа выступала против предоставления помощи на том основании, что она не принесет никакой пользы. В начальный период администрации Клинтона обозреватель Лесли Гелб писал в газете «Нью-Йорк тайме»: «Бросать триллионные суммы в экономику, сползающую в политическую анархию, непроизводительные расходы и коррупцию, не такая уж блестящая идея»6. И хотя Гелб писал о России, многие аналитики говорили то же самое о Советском Союзе до его коллапса. «Согласие на шанс» Пока американские политики методично дискутировали вопрос о полезности оказания помощи экономическим реформам в Советском Союзе и России, перемены в Советском Союзе ускорялись по нарастающей. В этот период американо-советские отношения были как никогда теплыми. Продолжая традицию дружеских отношений 6-1669 81
между президентом Рональдом Рейганом и Генеральным секретарем Михаилом Горбачевым, с одной стороны, и госсекретарем Джорджем Шульцем и министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе - с другой, президент Буш и его администрация также установили отношения тесного сотрудничества со своими советскими партнерами. Буш и Горбачев успешно работали вместе по проблемам сокращения вооружений, мирного роспуска Варшавского договора и воссоединения Германии. Исходя из этих дружеских отношений, которые сложились главным образом в результате советских уступок американским интересам, Михаил Горбачев и его правительство надеялись, что Соединенные Штаты будут играть существенную роль в оказании помощи экономическим реформам в Советском Союзе7. (В то время Советский Союз не просил помощи Запада в проведении политических реформ.) Представители обеих стран считали, что Запад может сыграть позитивную роль в руководстве советскими экономическими реформами. Бывший посол США в Советском Союзе Джек Мэтлок пишет в своих мемуарах: «Анализируя обстановку в начале 1989 года, я пришел к выводу, что этот год может стать для США годом возможностей в плане оказания влияния на развитие советской системы. Наша политика уже помогла определить советский курс в таких вопросах, как права человека и свободный обмен информацией; теперь настало время пустить в ход нашу экономическую мощь, но не так, как мы это делали в период «холодной войны», путем введения санкций и других мер принуждения, а путем поддержки шагов, направленных на то, чтобы вовлечь Советский Союз в мировое сообщество»8. В 1990 году эти дискуссии стали еще более серьезными, потому что Горбачев был готов двинуться дальше по пути радикализации реформ, а советская экономика была на грани коллапса. В начале 1991 года Горбачев поручил своему экономическому советнику Григорию Явлинскому разработать программу широкомасштабной помощи и партнерства с правительствами Запада. Весной 1991 года Явлинский совместно с профессором Гарвардского университета Грэхемом Аллисоном (в 1993 г. он придет в клинтоновский Пентагон) и Робертом Блэквиллом (который только недавно оставил свой пост в аппарате СНБ) предложил план под названием «Согласие на шанс». В этом плане были две главные идеи. Первая заключалась в том, что Запад должен предоставить помощь в реформировании Советского Союза в размере нескольких миллиардов долларов, то есть выделить средства, по масштабам приближающиеся к «плану Маршалла». Вторая сводилась к тому, что деньги должны начать поступать после того, как Советский Союз предпримет определенные шаги по созданию институтов, необходимых для осуществления рыночных преобразований. Аллисон и Блэквилл утверждали, что Горбачев оказал Западу огромные услуги, и «у Америки не было никакой за- 82
интересованности в быстром распаде Советского Союза». Поскольку избежание ядерной войны оставалось главным приоритетом национальной безопасности США, а распад Советского Союза представлялся вполне реальным, гарвардские академики считали, что предстоявшая в июле 1991 года встреча «большой семерки» давала Западу идеальную возможность выделить реальные денежные средства «при условии продолжения политической плюрализации и последовательной экономической программы для быстрого перехода к рыночной экономике». Если Советский Союз сократит расходы на оборону и на субсидирование государственных предприятий, легализует частную собственность и отпустит цены, тогда Соединенные Штаты, Европа и Япония должны в течение трех лет выделять ежегодно по 15-20 млрд. долл. в виде грантов для поддержания платежного баланса, развития инфраструктурных проектов и обеспечения социальных гарантий9. 21 мая 1991 г. Аллисон организовал встречу Явлинского с представителями Госдепартамента Робертом Золликом и Дэнисом Россом. Золлик считал, что Явлинский хорошо понимал, как надо сочетать микро- и макроэкономику, но, к несчастью, в тот период в советском обществе не было микроэкономических основ, необходимых для развития рыночной экономики. По мнению Золлика, план «Согласие на шанс» предусматривал, что «деньги извне могут компенсировать отсутствие основ собственности, договорных прав и даже самого примитивного верховенства закона, регулирующего процесс рыночного обмена в обществе». Он предупредил Явлинского, что план «Согласие на шанс» может вызвать в России отрицательную реакцию, поскольку националисты и коммунисты будут утверждать, что реформы идут по планам Запада. Золлик предложил Явлинскому сделать заявление, что его план будет служить интересам России и Россия при любых условиях должна будет принять эти меры, но это будет легче осуществить, если США и Европа окажут поддержку. Явлинский со своей стороны дал понять Золлику, что, по его глубокому убеждению, Советскому Союзу не надо давать «деньги вперед», но делать это надо только после того, как он предпримет определенные шаги. Явлинский заявил: «В противном случае вы только будете опутывать долгами моих детей. Вы должны использовать обещание предоставления денег в будущем, чтобы мы делали то, что нужно делать сейчас»10. Оказание помощи в масштабах, предложенных Явлинским, Алли- соном и Блэквиллом, сталкивалось с тремя крупными проблемами. Первая заключалась в том, что эта помощь предназначалась Советскому Союзу, который все еще тратил значительные средства на создание вооружений, нацеленных на Соединенные Штаты. Как мир узнал в августе 1991 года, сторонники жесткой линии все еще оставались в высших эшелонах власти. В силу этого сторонники смены власти и даже распада Советского Союза не хотели оказывать под- 6* 83
держку режиму Горбачева крупными денежными вливаниями. В этом они имели союзника в лице Бориса Ельцина, который не хотел, чтобы страны Запада субсидировали советский режим и тем самым продлевали его существование. Российские лидеры предприняли ряд шагов, направленных на блокирование плана «Согласие на шанс». В качестве противовеса связям советского правительства с Гарвардским университетом правительство Ельцина установило отношения с Гуверовским институтом и получило свою собственную группу американских советников, которые занялись дискредитацией советского плана. Задолго до коллапса Советского Союза российские лидеры также установили контакты со Всемирным банком и Международным валютным фондом с целью блокирования возможных переговоров с советским правительством об оказании помощи. И хотя российские лидеры понимали, что эти международные институты могут подписать соглашения с Россией только после того, как она получит международное признание и вступит в эти институты, они хотели не допустить оказания финансовой помощи Советскому Союзу. С учетом этого плюрализма суверенитетов в Советском Союзе участие Запада в экономических реформах застопорилось11. Вторая проблема заключалась в трудности создания убедительной программы, которая могла бы обеспечить микроэкономическую стабильность и проведение структурных перемен в стране, которая почти на протяжении века уделяла очень мало внимания проблемам дефицита, инфляции или праву собственности. По сравнению со странами Восточной Европы в Советском Союзе требовались более глубокие перемены. Западные экономисты буквально бродили в потемках, когда пытались оценить, не говоря уже о том, чтобы рекомендовать, политику, которая могла бы привести к изменениям в этих институтах. Экономист Массачусетского технологического института и советник Явлинского Стэнли Фишер, ставший впоследствии управляющим директором Международного валютного фонда, размышляет: «Читаешь, как нас критикуют за то, что мы не понимали необходимости перестройки системы управления, и думаешь, что критики ошибаются. По правде говоря, никто не представлял, насколько трудной будет эта реформа управления с учетом бюрократических и других специальных интересов, существовавших в России. Поэтому я считаю, что неодооценивалась не необходимость, а трудность осуществления этих мер»12. К тому же американские политические лидеры испытывали определенные сомнения в том, что Горбачев понимал насущность проведения радикальных экономических реформ и был готов пойти на них. Соединенные Штаты четко заявляли, что сначала Горбачев должен начать подлинные реформы и только потом он получит обещания помощи. Но даже весной 1991 года 84
американские чиновники не были уверены в том, что Горбачев искренне принял идеи рыночной экономики, и продолжали выражать скептицизм в отношении возможности заключения сделки «Согласие на шанс» с Горбачевым13. И наконец, был вопрос о том, где взять деньги. Японцы не проявляли энтузиазма в оказании крупномасштабной помощи Советскому Союзу, пока не будет урегулирован территориальный спор в отношении Курильских островов, оставшийся после Второй мировой войны. Немцы уже предоставили Советскому Союзу массированную помощь в качестве платы за воссоединение Германии и вывод советских войск. К тому же само воссоединение потребовало от правительства в Бонне огромных расходов. Джордж Буш шел на выборы в период, когда американская экономика находилась в полосе спада и правительство имело бюджет с огромным дефицитом. Таким образом, политический фон для предложений об оказании крупномасштабной помощи, да еще не кому-нибудь, а Советскому Союзу, представлялся администрации весьма неблагоприятным. Весной и летом 1991 года Аллисон и Явлинской энергично лоббировали свой проект помощи в столицах западноевропейских стран и в Вашингтоне. В июле того же года состоялось историческое появление Горбачева на заседании «большой семерки» в Лондоне, где ему представилась возможность выступить с призывом об оказании Западом крупномасштабной помощи Советскому Союзу14. Однако ни американская помощь, ни помощь «семерки» не поступили. Если не считать небольших сумм на финансирование обустройства передислоцируемых войск, согласованных на переговорах о воссоединении Германии, американские представители тормозили рассмотрение просьб о помощи. Путч августа 1991 года вообще поставил крест на плане «Согласие на шанс». Коллапс Советов и новое «окно возможностей» После распада Советского Союза в декабре 1991 года возможности для проведения экономических преобразований в России радикально изменились. Осенью 1991 года Борис Ельцин назначил Егора Гайдара заместителем председателя правительства, ответственным за экономическую реформу. Гайдар привлек группу молодых радикально настроенных реформаторов, исполненных решимости провести в возможно короткий срок широкие рыночные реформы. Поскольку эта команда Гайдара предвидела (совершенно правильно), что ее пребывание у власти будет непродолжительным, она попыталась провести весь комплекс экономических реформ сразу - эта стратегия получила очень неудачный ярлык «шоковой терапии»15. Стратегия 85
Гайдара предусматривала немедленный отпуск цен и полную свободу торговли. В то же время правительству нужно было контролировать расходы и денежную массу, чтобы как можно быстрее достичь макроэкономической стабилизации. За освобождением цен и достижением макроэкономической стабильности должна была последовать полномасштабная приватизация. По мнению Гайдара, этот план быстрого снижения роли государства был оправдан еще и тем, что российское государство, возникшее всего несколько недель назад, просто не обладало возможностью провести экономическую реформу административными средствами16. Другие варианты, требовавшие сильного государства, как, например, постепенное освобождение цен или проведение под контролем государства конкурентных аукционов по распродаже предприятий, в то время были просто неосуществимы. Поскольку Гайдар и его команда считали, что они пробудут у власти недолго, они хотели сделать как можно больше и как можно скорее. При проведении радикальных реформ Гайдар первоначально не рассчитывал на помощь Запада. Он ринулся вперед со своей программой либерализации цен и макроэкономической стабилизации без каких-либо гарантий помощи от Запада. Он достиг сокращения дефицита бюджета и снижения инфляции с 20% в январе до примерно 8% в августе 1992 года, еще до того, как в Россию стала поступать сколь-нибудь существенная помощь Запада. Он и его коллеги в новом правительстве просто не верили в то, что США будут вкладывать деньги в страну, которая еще недавно была главным противником Запада. Его первый опыт взаимодействия с представителями МВФ также настроил его и других коллег в российском правительстве скептически в отношении перспектив своевременных и позитивных действий со стороны МВФ. Консервативная бюрократия МВФ не спешила принять Россию в эту организацию. Более того, одной из первых рекомендаций фонда стало предложение о сохранении на территории бывшего СССР рублевой зоны, что, по мнению Гайдара, имело бы для России катастрофические последствия. Помощь и советы иностранных правительств и международных финансовых институтов намного отставали от темпа происходивших в России революционных преобразований. Сделанное в апреле 1992 года президентом Бушем и канцлером Колем заявление о предоставлении России крупной помощи вызвало энтузиазм Гайдара относительно возможных выгод от этого17. Сначала он и его коллеги думали, что Запад может незамедлительно предоставить крупную помощь для ликвидации дефицита и достижения сбалансированности бюджета, что даст России возможность взять под контроль инфляцию18. Российские реформаторы также надеялись, что западные правительства могут предложить России стабилизационный фонд для поддержки конвертируемости рубля, подобно тому как это было сделано в 1990 году в Польше. Многие эксперты считали, что такой внешний стабили- 86
зационный фонд был необходим, чтобы у России появились какие- то шансы достижения стабилизации в краткосрочной перспективе. Весной 1992 года Фишер и экономист Яков Френкель писали: «Общая финансовая помощь и поддержка программы платежного баланса пока не поступили. Такая помощь России, особенно в виде фонда стабилизации валюты, просто необходима для того, чтобы реформы могли набрать темп и работать»19. Масштаб, разумеется, должен быть различным. Если Польше для стабилизации валюты потребовался 1 млрд. долл., то российские представители и их западные адвокаты лоббировали создание для России фонда размером в 6 млрд. долл. В конкретных условиях осени 1991 и весны 1992 года перед Западом были широко распахнуты двери для участия и оказания влияния на перестройку российской экономической системы и политического устройства. Вопросы суверенитета, которые так часто в других странах становятся камнем преткновения между донорами и получателями помощи, для российских реформаторов на этом этапе просто не существовали. Поскольку задача преобразования советской командной системы в российскую рыночную экономику была, пожалуй, самой амбициозной экономической «реформой», которая когда-либо предпринималась, российские реформаторы приветствовали интеллектуальную помощь Запада. Гайдару и его команде Запад был нужен как источник идей и знаний об экономической реформе. К тому же Гайдар и его команда в политическом плане были никому в России не известны. Они нуждались в поддержке Запада для легитимизации во внутриполитическом плане перед своими критиками в российском парламенте, а также перед президентом Ельциным. Если авторитетные фигуры из Всемирного банка, Международного валютного фонда или Белого дома скажут Ельцину, что его команда молодых реформаторов проводит правильную политику, его можно было убедить продолжить данный курс. В силу этого в тот период такие фигуры, как Андерс Аслунд, Дэвид Липтон и Джефри Сакс, оказывали прямое и весьма важное влияние, давая советы новому российскому правительству по проблемам макроэкономики. Одновременно в Государственном комитете по имуществу, который в то время возглавлял Анатолий Чубайс, команда западных советников во главе с гарвардским экономистом Андреем Шлейфером и американским адвокатом Джонатаном Хэем в тесном контакте с российскими специалистами разрабатывала законы и инструкции по приватизации20. И хотя присутствие в Госкомимуществе этих иностранных (в большинстве американских) советников в конечном счете вызывало интуитивный протест российских националистов и коммунистов, это внешнее вмешательство во внутренние дела России продолжалось в течение нескольких лет. Позже через программы, поддерживавшиеся американским Агентством международного развития, американ- 87
ские консультанты работали непосредственно или по контрактам практически во всех российских правительственных учреждениях, связанных с процессом экономических реформ, включая Центробанк, Минфин, Минэкономразвития и Федеральную комиссию по ценным бумагам. У Гайдара и его команды были сторонники в США, считавшие, что Запад получил историческую возможность навсегда похоронить коммунизм, которую нельзя упускать. Гарвардский профессор Джефри Сакс, один из самых рьяных проповедников активного вовлечения Запада, настойчиво проводил мысль о том, что международная помощь была необходимым условием экономических реформ в России: «Страны нельзя преобразовывать без щедрого и дальновидного участия международного сообщества». Оказав помощь Польше сделать прыжок в рыночную экономику посредством всеобъемлющего пакета реформ, проводимых одновременно, Сакс считал, что то же самое можно будет сделать и в России21. Однако масштаб помощи должен быть больше. По оценке Сакса, «пакет всесторонней помощи, включая стабилизационный фонд, поддержку платежного баланса и продовольственной помощи, обойдется в 1992 году в 15-20 млрд. долл.»22. Всемирный банк оценивал финансовые потребности России на 1992 год в размере около 23 млрд. долл., большая часть которых не могла быть обеспечена за счет внутренних источников. Неожиданным сторонником стратегии Сакса стал бывший президент США Никсон. Сравнив ситуацию Россия-Запад с дебатами о Китае и Западе в 50-е годы, Никсон предостерег политиков, что историки будут задаваться вопросом, кто потерял Россию, если реформы в России потерпят крах, а Запад в это время будет стоять в стороне. Канцлер Гельмут Коль тоже довольно активно старался убедить Соединенные Штаты занять более конструктивную позицию в вопросе оказания помощи российским реформам. Другие сторонники взаимодействия с Россией и оказания ей помощи проводили аналогию с «планом Маршалла», подчеркивая тем самым сложность ситуации и масштаб задач23. Не все, однако, поддерживали такой смелый подход. Например, такие экономисты, как Чарльз Вольф из корпорации «Рэнд», Мартин Филдштейн из Национального бюро экономических исследований и Джуди Хел- дон из Гуверовского института, предлагали направлять в Россию группы специалистов для оказания технической помощи, но выступали против выделения правительственных субсидий. Они считали, что в России эти деньги будут потеряны, поскольку там отсутствовали основные рыночные институты. Эти консервативные экономисты считали, что, пока не будут определены основные «правила игры» в плане собственности, принят коммерческий кодекс и не будет проводиться здравая кредитно-денежная политика, помощь России будет просто питать коррупцию и задерживать проведение реформ24. Другие ставили на первое место российские инициативы, а не западную 88
помощь. Министр финансов Германии Тео Фогель во время встречи с Гайдаром в апреле 1992 года в Вашингтоне убеждал своих западных коллег: «Мы должны ориентировать их на «самопомощь»... Мы должны дать им понять, что мы хотим помочь, но главная ответственность лежит на них». Другие считали, что членство России во Всемирном банке и МВФ будет иметь катастрофические последствия для российских реформ. Весной 1992 года Крэйг Робертсон из Центра стратегических и международных исследований категорически заявил: «Я не думаю, что любой совет, который МВФ может дать бывшему Советскому Союзу, будет стоить пару центов»25. Долг По иронии судьбы самым оживленно обсуждавшимся в администрации Буша вопросом после роспуска Советского Союза было не то, сколько США должны дать России, чтобы помочь ее возрождению, а сколько Россия должна заплатить долгов бывшего СССР. После большевистской революции 1917 года новый советский режим отказался от долгов царского правительства. Теперь Запад хотел позаботиться о том, чтобы российская революция 1991 года не вызвала такого же отречения26. Во время пребывания в Москве в сентябре 1991 года госсекретарь Бейкер постарался донести до Горбачева мысль о связи западной помощи с выполнением обязательств по предыдущим советским долгам. Встречаясь с Горбачевым 11 сентября, Бейкер изложил позицию США следующим образом. Во-первых, советское правительство должно очень аккуратно подходить к реструктуризации, поскольку, если Советский Союз утратит кредитоспособность, Запад не сможет обеспечить ему даже чрезвычайных поставок продовольствия и медикаментов. Во-вторых, советское правительство должно обеспечить свою «прозрачность» для «большой семерки» в отношении размеров своих золотовалютных резервов. Наконец, если рычаги управления экономикой будут передаваться республикам, им придется принять на себя и ответственность за долги Советского Союза27. В ту осень для советников Бейкера вопрос долга не был приоритетным: советник Госдепартамента Роберт Золлик считал главным стратегическим вопросом создание микроэкономических основ рыночной экономики; директор аппарата планирования политики Дэн- нис Росс полагал, что необходимо использовать представившуюся историческую возможность и оказать существенную помощь новым демократам. Однако впервые с 1989 года, когда администрация Буша пришла в Белый дом, возглавляемый Бейкером Госдепартамент утратил контроль над одним из важных вопросов политики США в отношении СССР, в данном случае в пользу Министерства финан- 89
сов, которое не было расположено проводить активную линию в вопросах оказания экономической помощи. Дэннис Росс вспоминает: «Если Бейкер хотел добиться чего-то от Буша, то никто не мог его остановить - ни Скоукрофт, ни Чейни. А [министр финансов Николас] Брэйди мог. Конечно, тут было сплошное соперничество, но Буш не хотел отдавать кому-то предпочтение и не желал, чтобы его ставили перед необходимостью выбора. И Бейкер знал, что нажимать не следует». «Но, не принимая решения, Буш тем самым вставал на сторону Брэйди», - добавляет Росс. И хотя Золлик время от времени возвращался к этому вопросу, он постепенно терял контакт со своими русскими партнерами. У него сложились тесные отношения с советником Горбачева Явлинским, но не было контакта с Егором Гайдаром и новой экономической командой, сложившейся вокруг Бориса Ельцина28. Ведущую роль в определении экономической политики в отношении России играл заместитель министра финансов Дэвид Малфорд, занимавший этот пост с 1984 года. Помимо России он также отвечал за координацию политики в рамках «большой семерки». Он очень хорошо знал историю советских долгов и считал, что «проблема долгов в принципе очень прозрачна, и решается она в соответствии с определенными финансовыми реалиями». Более того, по словам одного представителя Госдепартамента, который достаточно тесно работал с Министерством финансов, «в то время все были согласны, что мы имеем дело не с бедной страной. Она являлась экспортером энергоресурсов. Но если она хочет тратить деньги на оборону, то это ее выбор. Она может и должна платить свои иностранные долги»29. В октябре 1991 года, перед ежегодным заседанием Всемирного банка и Международного валютного фонда в Бангкоке, министры финансов «большой семерки» услышали от Явлинского (в то время он был членом комиссии по экономической политике, созданной переходным правительством после путча), что после 10 ноября Советский Союз будет не в состоянии выполнять свои обязательства по долгам. Это, как вспоминает Малфорд, «стало для всех нас большой новостью». В Москву немедленно отправились эмиссары «большой семерки», поскольку ни США, ни их партнеры не собирались оказывать финансовую помощь стране, которая не справлялась с обслуживанием имеющегося долга. Это, как сказал в сентябре Бейкер Горбачеву, сделает невозможным оказание гуманитарной помощи, а Запад считал положение настолько серьезным, что не исключал возникновения беспорядков предстоящей зимой, если такая чрезвычайная помощь не будет оказана. Предоставление новых кредитов будет возможно только в том случае, если советское правительство достигнет взаимопонимания с Западом по поводу реструктуризации своего долга30. Встречи посланцев «большой семерки» проходили в течение нескольких дней в гостинице «Октябрьская». Вспоминает 90
Дэвид Малфорд: «Мы всей «семеркой» пытались объяснить им, как это все работает, что произойдет, если выплаты по долгам прекратятся, что такое «Парижский клуб» и как он действует. Было много разногласий и враждебности, например между Украиной, Россией и другими [республиками]. Они утверждали, что Советский Союз, может быть, и сделал эти долги, но они этих денег никогда не видели и не могут нести ответственность за часть этого долга, потому что они никогда и ничего от этого не имели»31. «Семерка» приняла решение, что Россия и остальные республики должны заключить так называемое соглашение о солидарной и индивидуальной ответственности. Такое соглашение устанавливает не только общую ответственность, но каждый из участников также отвечает в полном объеме за весь долг. Малфорд так характеризует подобное соглашение: «Оно идеально подходит, если вы хотите связать кого-нибудь или связать какую-то группу, но если члены этой группы сильно отличаются друг от друга по своим возможностям, тогда главное преимущество заключается в том, что самый сильный участник, в данном случае Россия, будет «на крючке» и в ответе за всех. Но если Россия не будет платить и никто другой не будет платить, то в конечном счете «крайним» оказывается самый слабый, что абсолютно непрактично. По этой причине я немного волновался в отношении соглашения о солидарной и индивидуальной ответственности, но мы все же решили попробовать заключить его»32. Последовавшие переговоры были исключительно трудными, поскольку республики настаивали на том, что они не могут отвечать за долги, которые не дали им никакой пользы. Российские представители понимали, что им придется взять на себя весь долг при том условии, что к России переходят все зарубежные активы Советского Союза (например, здания посольств и другая собственность). Дэвид Малфорд и помощник министра финансов по международным вопросам Олин Ветингтон были убеждены в преждевременности рассмотрения любых программ помощи, даже если Москва выполнит основные условия создания рыночной экономики. Они считали главным, чтобы мировой рынок испытывал доверие к России, а это означало, что России необходимо избежать дефолта. По их мнению, это был единственный путь для вступления ее во Всемирный банк и Международный валютный фонд, что, в свою очередь, являлось ключом к получению западных кредитов. Учитывая природные ресурсы России, особенно ее запасы нефти и газа, многие выражали скептицизм по поводу якобы имеющей место ее неспособности погашать долги, к тому же в случае необходимости Россия всегда могла перебросить деньги из области обороны на другие цели33. Представители Министерства финансов США не только считали, что Советский Союз, а затем Россия должны взять обязательство по обслуживанию внешнего долга, чтобы сохранить свою кредитоспо- 91
собность, но также утверждали, что Россия никогда не ставила вопрос о прощении долга34. Отчасти это объяснялось стремлением российских представителей быть признанными в качестве государства - правопреемника Советского Союза. Но они также просто могли бояться поставить этот вопрос. Гайдар вспоминает, как Мал- форд «угрожал, что, если не будет заключено письменное соглашение, он остановит поставки американского зерна». По сути, Гайдар утверждает, что новое российское правительство присоединилось к переговорам с западными представителями в Москве еще в ноябре 1991 года, когда советское правительство уже пообещало экспортировать 100 т золота. Однако Запад в ответ на готовность России подписать соглашение о солидарной и индивидуальной ответственности снял свое требование о продаже золота, экспорт которого, по словам Гайдара, означал бы «финансовый Брест-Литовск»35. Дефолт, конечно, мог нанести серьезный ущерб международной репутации России, хотя критики вроде Сакса утверждают, что необходимость обслуживать долг (даже в ограниченных масштабах) способствовала «финансовой дестабилизации России в критический период начала 1992 года»36. Он также задается вопросом, что могло бы произойти, если бы «семерка» проявила инициативу и предложила России простить хоть часть советского долга, особенно после коллапса Советского Союза в декабре 1991 года. Кредитоспособность России была бы подорвана, но, как мы теперь знаем, она и так упала. Однако Россия все же не была бы обременена долгами, накопленными ужасным режимом, правившим страной на протяжении семи десятилетий. Консервативно настроенный Ричард Перл в то время говорил: «Мы должны найти какой-то способ списать долги и дать Ельцину шанс на победу. По крайней мере мы можем уничтожить долговые расписки его недемократических предшественников»37. Правда, Россия была должна Германии значительно больше, чем другим странам Запада, и Соединенным Штатам было бы трудно подбить союзников на такой шаг, поскольку из общей суммы советского долга на декабрь 1991 года в 65 млрд. долл. задолженность США составляла всего 2,8 млрд. долл.38 И все же хотелось бы вообразить реакцию российского общественного мнения, если бы в конце 1991 года Соединенные Штаты предложили простить хотя бы часть этого долга в 2,8 млрд. долл., чтобы помочь новой России встать на ноги. Между тем этому воображению не суждено было сбыться. Представитель Госдепартамента Дэннис Росс отмечает, что частично это было связано с тем, что Египту предложили простить долги за его участие в коалиции, которая вела войну в Персидском заливе, и на этом фоне Министерству финансов было крайне трудно выступить с новой инициативой о прощении долгов. Но он также сетует, что «проблема была не только в подходе Министерства финансов к долгам, тут сказывалось и отношение этого ведомства к оказанию 92
помощи. Они выступали против и смотрели на проблему через темные очки. Мы готовили предложения, учитывали стратегические реалии, что было похоже на то, как если бы мы тащили в гору телегу, нагруженную камнями. Они сопротивлялись на каждом шагу. Брэйди всегда мог пойти к Бушу и свести все к узким экономическим интересам. И Бушу было трудно с ним спорить. Буш говорил, что он хотел бы что-то сделать, но все это сильно ограничивалось критериями, которыми руководствовалось Министерство финансов»39. Вялая двусторонняя помощь Двусторонняя помощь России была весьма ограниченной и оставалась таковой до конца администрации Буша. Помимо обстоятельств, на которые ссылался Росс, существовали еще две причины, ограничивавшие масштабы помощи: во-первых, опасение по поводу того, что может случиться с деньгами, поскольку никто не знал, куда делись деньги, которые были ранее направлены в Москву; во-вторых, принципиальное соображение политического плана в отношении иностранной помощи. После победы Харриса Вуфорда в ноябре 1991 года на выборах в Сенат от штата Пенсильвания президент был сильно обеспокоен, что оказание крупной экономической помощи России может повредить ему, поскольку опросы общественного мнения указывали на большие сомнения американцев в отношении его способности управлять экономикой. Робость Буша видна из его собственных мемуаров. Описывая первое заседание кабинета после августовского путча, состоявшееся 4 сентября 1991 г., на следующий день после его возвращения из отпуска, проведенного в Кеннебанкпорте, Буш вспоминает: «Чем больше я слушал, как шло заседание кабинета, тем больше убеждался, что мы просто не располагали достаточной информацией для выработки конкретной программы помощи. Мы не хотели наступления голода в Советском Союзе или возникновения там дефицита лекарств. На мой взгляд, широкая программа помощи, согласованная «большой семеркой», была наилучшим вариантом... Прежде чем предлагать какую- то крупную финансовую помощь, мы должны были понять, как сложатся отношения между центром и республиками»40. Для изучения вопросов помощи была создана небольшая межведомственная рабочая группа во главе с председателем Совета экономических консультантов Майклом Боскиным, в которую также вошли представители Белого дома, Госдепартамента и Министерства сельского хозяйства. Учитывая отсутствие заинтересованности в оказании помощи, направленной на решение задач перехода к рыночной экономике, группа довольно скоро сосредоточилась на краткосрочных задачах. 20 ноября 1991 г. США объявили о предоставлении 93
продовольственной помощи в размере 1,5 млрд. долл., главным образом в виде гарантированных сельскохозяйственных кредитов. Через неделю Конгресс выделил еще 100 млн. долл. в качестве чрезвычайной помощи в рамках программы Нанна-Лугара. Однако к этому моменту у администрации все*еще не было четкой стратегии в вопросах оказания помощи41. Официально советник Госдепартамента Роберт Золлик возлагал ответственность на Советский Союз: до тех пор, пока в стране не будут проведены реформы, требуемые основными международными финансовыми институтами, деньги не окажут никакого эффекта. В начале октября 1991 года он заявил в одном из подкомитетов Конгресса: «Учитывая масштабы советской экономики, даже крупные финансовые вливания со стороны западных правительств будут недостаточны для решения фундаментального вопроса - обеспечения экономического роста. Мы окажем новым лидерам реформаторов плохую услугу, если затушуем тот факт, что только приток частного капитала даст им возможность создавать новые рабочие места и обеспечить экономический рост»42. Вопрос о прямой помощи России и другим республикам все еще не стоял в повестке дня. Советский Союз на тот момент действительно еще не приступил к формированию основ рыночной экономики. Но не менее важной причиной дальнейших событий было то, что американская администрация не смогла наладить контакт с командой Бориса Ельцина, о чем говорит и Виктория Нуланд, работавшая в посольстве США в Москве осенью 1991 года, утверждая, что платой за «слишком большую привязанность к Горбачеву» явилось то, что американцы до весны 1992 года не могли установить рабочего контакта с командой Ельцина43. Нельзя сказать, чтобы команда Буша была настроена враждебно к правительству Ельцина. Просто американские официальные представители не могли как следует сфокусироваться на проблемах и нуждах нового российского правительства. Команда Буша откладывала налаживание отношений с российским правительством до тех пор, пока Советский Союз не перестал существовать, а это означало, что более четырех месяцев было потеряно как раз в тот момент, когда время бежало очень быстро44. Контакты между командой Гайдара и администрацией Буша были эпизодическими. Самое поразительное, что объявленный в апреле 1992 года Бушем и Колем пакет помощи в размере 24 млрд. долл. не был согласован и даже не обсуждался с правительством Гайдара. Сам Гайдар узнал о нем всего за несколько часов до официального сообщения45. Этот провал был обусловлен не только бюрократическим ступором в высших эшелонах администрации, которая никак не могла решить, как ей подойти к правительству Ельцина, но и общим снижением роли Госдепартамента в экономических вопросах. Министерство финансов захватило инициативу и свело все к проблеме задолженности, 94
в результате в течение нескольких месяцев после путча проблема экономической помощи оставалась вне поля зрения. Роберт Золлик вспоминает: «Когда Гайдар сменил Явлинского и Министерство финансов объявило, что оно берет дело в свои руки, для меня наступила пауза. Меня беспокоило то, что Минфин был слишком зациклен на проблеме задолженности, которая при всей ее важности была лишь частью более широкого микро- и макроэкономического вызова. Центр активности сместился в сторону министров финансов «большой семерки» и их заместителей, что сделало еще больший акцент на проблеме бюджетов и долгов, оставив в стороне вопрос о создании других основных элементов экономической конструкции». По его мнению, общественность придавала слишком большое значение размерам долларовой помощи, что еще больше искажало картину. Считалось, что критики администрации будут оценивать ее роль в оказании помощи России по числу долларов, которые она готова была дать России, хотя, если там не будет создано основ частной собственности, четких принципов контрактного права, конкурентного и прозрачного рынка, эти деньги будут потеряны. Он также утверждал, что американцы попали в трудное положение, поскольку, по его убеждению, русским прежде всего надо было решать вопросы микроэкономики. И хотя Золлик признает, что администрации, чтобы завоевать доверие в этой сфере, нужно было предложить значительно большие суммы денег, он в то же время отмечает, что если бы Буш заявил, что микроэкономика должна быть на первом месте, то критики президента заявили бы, что он «упускает великую историческую возможность»46. После нескольких месяцев пребывания на вторых ролях как в концептуальном, так и в практическом плане, с точки зрения оказания экономической помощи, Госдепартамент наконец сделал усилие, чтобы вернуть себе ведущую роль. Местом действия стал Принстонский университет, где Бейкер выступил 12 декабря, за две недели до официальной кончины Советского Союза. Госдепартамент был так решительно настроен вернуть себе лидирующую роль, что даже не стал согласовывать проект выступления с представителями Министерства финансов. Дэннис Росс перестал отвечать на телефонные звонки из Минфина. К декабрю рейтинг Буша снизился до 47%, и президент не хотел выступать по вопросам внешней политики, что создавало благоприятный момент для Бейкера47. В основе выступления Бейкера был меморандум типа «Что делать?», подготовленный его аппаратом сразу же после путча. В этом документе было выдвинуто несколько предложений, которые составили сердцевину выступления: проведение конференции доноров для оказания гуманитарной помощи, выделение финансовых средств на конверсию оборонной промышленности и другую техническую помощь, а также направление Корпуса мира в Россию и другие респуб- 95
лики48. Когда в сентябре 1991 года Бейкер был в России, он сообщил Бушу из Санкт-Петербурга о том, сколь высоки ставки в деле поддержки новых демократов. При этом он проводил аналогию с послевоенным восстановлением Германии и Японии и снова повторил, что Москва должна иметь «серьезную программу движения к рыночной экономике», согласованную с международными финансовыми институтами, и если они это сделают, то «очередь будет за нами, и мы не сможем идти на попятную»49. В декабре ему наконец представилась возможность выдвинуть некоторые идеи. Важным компонентом экономического пакета стало объявление о проведении «координационной конференции» (по политическим соображениям ее не стали называть «конференцией доноров», как это первоначально предполагалось). Эта конференция, по словам Бейкера, должна была свести вместе «наших союзников по НАТО, Японию, Южную Корею, других членов Организации экономического сотрудничества и развития, а также наших партнеров по коалиции в Персидском заливе и международные организации». Кроме того, Бейкер заявил, что тремя другими важными задачами являются: демилитаризация, развитие демократии и оказание помощи силам свободного рынка50. Бейкер также объявил, что поручает заместителю госсекретаря Лоу- ренсу Иглбергеру возглавить работу по оказанию помощи. Развивая другие ранее прорабатывавшиеся в Госдепартаменте идеи, Бейкер сообщил о расширении присутствия в России Корпуса мира, о создании при Министерстве торговли США программы подготовки бизнесменов, а также об усилиях, предпринимаемых «большой семеркой», по отсрочке платежей по советским долгам»51. И хотя проект выступления Бейкера, подготовленный аппаратом планирования политики Госдепартамента, скрывался от Министерства финансов, он получил апробацию Эда Хьюита из аппарата СНБ и Пола Вулфовица из Пентагона, которые встречались в Госдепартаменте с Россом и высказывали свои соображения. Европейское бюро Госдепартамента тоже ознакомилось с проектом выступления, но никто не заметил самой вопиющей ошибки: в тексте не было упомянуто Европейское сообщество (эту ошибку Госдепартамент взял на себя). Европейцы пришли в ярость, и не только потому, что, по их мнению, они уже делали больше американцев, но и потому, что как раз в это время должен был подписываться Маастрихтский договор, дававший жизнь новому и более широкому, чем Европейское сообщество, политическому и экономическому объединению континента. Бейкер постарался сгладить этот конфликт, заверив европейцев в Брюсселе, что невключение их в число участников конференции было просто ошибкой, но французы были настолько разгневаны, что отказались поддерживать эту намеченную на январь следующего года встречу. В конце концов помощник Иглбергера Кеннет Джастер, отвечавший за организацию конференции, предложил, 96
чтобы январская конференция в Вашингтоне стала первой из трех, вторая была бы организована Европейским сообществом (она состоялась в мае в Лиссабоне), а третья - в Японии52. Тот факт, что Бейкер, а не Буш изложил основы политики США в отношении иностранной помощи, не остался незамеченным. На следующий день после выступления Бейкера в Принстоне обозреватель газеты «Вашингтон пост» Кеннет Краутхаммер писал: «Трумэн понимал, что крупномасштабная программа восстановления далеких стран, бывших до недавнего времени нашими противниками, является слишком крупной и чуждой для американцев задачей, чтобы их мог поднять на это кто- либо, кроме президента. Наш президент должен выйти из своего кокона в Розовом саду, встретить лицом к лицу волну изоляционизма, обратиться по телевидению к нации и объяснить, что в настоящий момент нет более важной задачи для нашего будущего, чем демилитаризация, демократизация и умиротворение Советского Союза. Независимо от того, происходит это в год выборов или нет, было бы просто неуместно проявлять политическую робость и ссылаться на то, что это слишком сложная для понимания проблема. Те, кто не может понять это, должны не лавировать, а просто уйти в отставку». Или, как несколько лет спустя написал ученый Леон Сигал: «Когда Советский Союз в 1991 году прекратил свое существование, закончился и спор о том, кому надо помогать, Горбачеву или Ельцину. Ответ был - никому»53. Координационная конференция и далее··· В ходе подготовки намеченной на январь 1992 года в Вашингтоне координационной конференции Бейкер старался обеспечить высокий уровень участия других стран и держать под контролем подготовку самих Соединенных Штатов. Бейкер сказал Иглбергеру, что согласен с созданием межведомственной рабочей группы, поскольку Госдепартамент во многом будет зависеть от Министерства сельского хозяйства, Агентства международного развития, Министерства энергетики, Министерства обороны и Объединенного комитета начальников штабов, но Иглбергер должен все это жестко контролировать, поскольку, как отметил Бейкер, «у нас нет времени для межведомственного дискуссионного клуба»54. В конце декабря Дэн- нис Росс и исполняющий обязанности помощника госсекретаря Ралф Джонсон подготовили для Бейкера и Иглбергера концептуальный документ, в котором детализировали цели и перспективы конференции помимо очевидной задачи демонстрации американского лидерства. Одна из этих целей сводилась к тому, чтобы послать «сигнал надежды» от имени мирового сообщества демократам в России и в других новых независимых государствах. Вторая заключалась в том, чтобы 7-1669 97
создать базу политической поддержки долгосрочной политике участия США в постсоветских преобразованиях. Росс и Джонсон предупреждали, что на стадии подготовки конференции администрация должна четко донести до американской общественности, почему расходование американских денег на эти цели укрепляет безопасность Америки, делает американцев более свободными и процветающими55. Росс уже на протяжении нескольких месяцев и в гораздо большей степени, чем его коллеги из Белого дома и Госдепартамента, занимался вопросами преобразований. Некоторые доморощенные скептики считали, что США не смогут найти достаточного количества финансовых средств, конференция окончится провалом и США как инициатор ее созыва будут выглядеть очень глупо. Министерство финансов твердо выступало против выделения денег на эти цели. Даже в самом Госдепартаменте Роберт Золлик поддержал ее лишь потому, что «она отвечала существовавшим в американском обществе настроениям (что-то надо было делать) и стала организующим моментом для Запада в целом: он мог продемонстрировать свой интерес к преобразованиям в России». Но, поскольку сам Золлик считал, что материальная поддержка не принесет пользы, пока Россия не займется структурными преобразованиями, он не испытывал особого энтузиазма по поводу этого мероприятия56. Наибольший энтузиазм проявлял Дэннис Росс, который уже через несколько дней после провала путча предлагал провести «конференцию доноров». Он признает: «Я видел это не через призму экономики, а с точки зрения исторического момента, понимая, сколь высоки были исторические ставки, исторические возможности или исторические потери в случае нашей пассивности. Мы просто не оправдаем возлагаемых на нас надежд, если ограничимся чисто риторической поддержкой». И добавляет: «Их потребности были столь велики, что поддержка извне была им совершенно необходима». Но в ретроспективе он также отмечает, что «проявлялась излишняя самонадеянность относительно того, что может быть сделано извне. Золлик более взвешенно и трезво рассчитал, что принесет плоды, а что - нет»57. Координационная конференция создала пять рабочих групп: по продовольствию, по медицине, по жилью, по вопросам энергетики и технической помощи. В Госдепартаменте обсуждался вопрос, стоит ли приглашать страны, которым требуется помощь, но возникли опасения, что в этом случае возникнет атмосфера безобразной торговли (в конце концов было решено через два дня после окончания конференции направить в Минск специальную группу для разъяснения ее решений). Параллельно проходила конференция представителей неправительственных организаций и деловых кругов, созванная для обсуждения возможной роли неправительственного и частного секторов в этом процессе58. 98
22 января 1992 г. на открытии координационной конференции присутствовали представители 47 стран и семи международных организаций59. Что же касается американских долларовых вливаний, то, как пишет Бейкер, он «вытряс» из директора Управления бюджета и менеджмента Ричарда Дармана 645 млн. долл., и именно такую цифру президент назвал, выступая на координационной конференции. Это были не такие уж большие деньги, но, защищая данное решение, Бейкер спустя несколько лет говорил российским официальным представителям: «Если вы помните, я получил для вас 5 млрд. долл. у саудовцев... Это, конечно, не 15 млрд., но это одна треть той суммы, - неплохая мелочь... В тех условиях, учитывая законодательные ограничения, мы просто не могли собрать для вас 20 млрд. Но в отсутствие реальных и принципиальных реформ и признаков того, что вы двигались вперед, это все равно бы не помогло»60. Однако на критиков это в то время не произвело впечатления. Обозреватель «Нью-Йорк тайме» Уильям Сафайер писал: «На этой неделе Бейкер организовал грандиозный дипломатический спектакль, долженствовавший показать наше стремление выступать в роли сверхдержавы и в то же время предоставив в год выборов платить по счету японцам и саудовцам». Сафайер отмечал, что неоказание помощи России объясняется серьезными отрицательными моментами, а риск, связанный с оказанием помощи, представляется несущественным. Таким образом, отмечал Сафайер, «разумная твердая линия заключается в том, чтобы оказать помощь, но данное вчера президентом обещание вьщелить 645 млн. долл. нельзя считать большой помощью». Рассматривая вопрос о помощи России в перспективе, один репортер заметил, что на Европейский Союз приходился 71% направленной в регион помощи, а на США - только 6%61. Самым конкретным шагом, предпринятым США в ходе конференции, было решение о проведении операции «Надежда» по доставке неотложной гуманитарной помощи Советскому Союзу. Американским представителям было трудно дать точную оценку угрозы возникновения предстоящей зимой голода и гражданских беспорядков. Подготовленная ЦРУ Национальная разведывательная оценка не давала четкого ответа. В ноябре 1991 года аналитики ЦРУ считали, что, с одной стороны, «серьезные экономические трудности, раскол вооруженных сил и продолжающиеся межэтнические конфликты могли в сочетании привести этой зимой к возникновению самых серьезных гражданских беспорядков в бывшем Советском Союзе со времени прихода большевиков к власти»; с другой - всего через несколько страниц эти же аналитики отмечали, что «в целом заявления и действия Ельцина дают основания для осторожного оптимизма в том плане, что российское правительство сохранит стабильность»62. Под руководством представителя Госдепартамента Ричарда Арми- тиджа США в феврале 1992 года организовали 54 рейса грузовых 7* 99
самолетов типа С-5 и С-141. К концу года в Россию 65 авиарейсами и 311 морскими контейнерами было доставлено гуманитарной помощи (продовольствие и медикаменты, оставшиеся после операции «Буря в пустыне») на 189 млн. долл. Бейкер еще в декабре 1991 года предложил Ельцину, чтобы российские и американские военные взяли на себя доставку грузов чрезвычайной помощи, и Ельцин согласился63. Операция «Надежда», помимо того что она была важным символическим жестом в сторону России и других бывших советских республик, дала им реальное продовольствие и реальные лекарства, но при этом она не была чисто альтруистическим мероприятием. Бейкер вспоминал, что представители Объединенного комитета начальников штабов и Министерства обороны выбирали вместе с Госдепартаментом объекты для оказания помощи. «Пять лет назад, - писал он, - эти специалисты по объектам занимались бы тем, что выявляли цели для нанесения ракетных ударов, а специалисты Агентства по инспекциям на местах гонялись бы за советскими ракетами. Теперь это стало еще одним свидетельством того, что «холодная война» перевернулась с ног на голову»64. Это было не совсем так. Бейкер умалчивает, что, когда специалисты по целям достали свои карты Советского Союза, чтобы выбрать города, куда должна была пойти гуманитарная помощь, они изучали их не только с точки зрения доставки грузов, но и для уточнения данных на цели, включенные в американские стратегические ядерные планы65. Странное партнерство : союз Клинтона и Никсона против Буша Россия и другие новые независимые государства (ННГ) не были приглашены на координационную конференцию, но они вполне явно выражали свою заинтересованность в получении большей помощи. Во время работы конференции первый заместитель председателя российского правительства Геннадий Бурбулис выразил признательность за предоставленную гуманитарную помощь, но попросил еще больше. Имелось в виду как минимум 6 млрд. долл. для финансирования импорта, оплачиваемого в твердой валюте, 7 млрд. для создания стабилизационного фонда на период достижения конвертируемости национальной валюты и еще 6 млрд. для чрезвычайных закупок продовольствия и медикаментов. Он также просил об отсрочке выплаты процентов по внешнему долгу на 1992 год. В конце января руководитель администрации Ельцина Юрий Петров встретился с помощником госсекретаря по европейским делам Томасом Найлсом и заявил ему, что шансы российской программы реформ на успех в условиях отсутствия реальной помощи оценива- 100
ются как пятьдесят на пятьдесят. «Время риторики прошло, - заявил Петров. - Гуманитарная помощь нас не спасет. Русские должны увидеть улучшение их жизни завтра, а не в 1995 году. Мы на грани обвала». Но за день до этого госсекретарь Бейкер, встречаясь с министром иностранных дел Андреем Козыревым, заявил, что даже запланированный «воздушный мост» - не такое простое дело «в период экономического спада и в год выборов». Он также предупредил, что продолжение поставок вооружений Ирану и Ливии отрицательно скажется на поддержке программ помощи американской общественностью66. В Кэмп-Дэвиде президент Ельцин тоже высказал угрозу: если его правительство потерпит неудачу, «холодная война» и гонка вооружений возобновятся, и «снова это будет тот же самый режим, от которого мы только что избавились». Американцы информировали своих союзников, что в ходе этих встреч Ельцин попросил увеличить поставки продовольствия, но «не высказывал просьб о более широкой экономической помощи». Пресса, однако, сообщала, что Ельцин был так расстроен, что ему не удалось получить в Кэмп-Дэвиде конкретной помощи, что когда он оказался в Канаде, то пожаловался на страны, которые «говорят и говорят», но не реагируют на просьбы России о помощи67. Администрацию действительно надо было подталкивать, поскольку в целом она занимала позицию, которую лучше всего выразил в феврале 1992 года Малфорд. В ответ на российские просьбы он заявил: «Никто не собирается - а я говорю за всю «семерку» - завтра же утром сесть и выписать чек на 12 млрд. долл.»68. Точно так же как команда Буша старалась избежать вмешательства в процесс политических преобразований в России, она хотела избежать втягивания Америки в процесс происходивших в России экономических преобразований. Однако политическое давление ощущалось по двум направлениям. Одним источником такого давления был губернатор штата Арканзас и кандидат от Демократической партии на пост президента США Билл Клинтон, который назначил на 1 апреля, непосредственно перед первичными выборами в штате Нью-Йорк, свое важное выступление по вопросам внешней политики. Большую часть своей кампании кандидат Клинтон посвятил внутренним проблемам Америки, косвенно критикуя Буша за чрезмерно большие расходы в сфере внешней политики в ущерб внутренним проблемам американского общества. «Глупец, все дело в экономике» - таков был главный боевой клич кампании Клинтона. Однако под влиянием Института прогрессивной политики (аналитического центра Демократической партии, связанного с Советом демократического лидерства, который Клинтон возглавлял до выдвижения своей кандидатуры) команда Клинтона разработала внешнеполитическую программу, содержавшую призыв к увеличению и ускорению помощи российским реформам. 101
У Буша были внушительные достижения в других областях внешней политики, но его пассивность в вопросе экономической помощи дала возможность Клинтону критиковать его именно в этом вопросе. В своем выступлении 1 апреля ведущий претендент от Демократической партии подверг критике действующего президента: «Нынешняя администрация слишком осторожничает в вопросах помощи России. Причем не из политических соображений, а из политического расчета. Вот теперь, подталкиваемый демократами в Конгрессе, критикуемый Ричардом Никсоном и понимая, что я поднимал этот вопрос с декабря, президент, наконец, именно в тот момент, когда я говорю об этом, выдвигает план оказания помощи России и другим новым республикам». «Триумф демократии в России, - добавил Клинтон, - станет огромным благом для Америки и всего мира, обеспечит снижение расходов на оборону, уменьшение ядерной угрозы, уменьшение риска экологических катастроф, сокращение экспорта вооружений и риска распространения ядерного оружия, обеспечит доступ к огромным ресурсам России путем мирной коммерческой деятельности, создаст новый крупный рынок для американских товаров и услуг»69. Как явствовало из выступления Клинтона, он шел в фарватере другого критика Буша - Ричарда М. Никсона. Напоминая об исторических дебатах на тему «Кто потерял Китай?», сыгравших в 50-х годах такую важную роль в его политической карьере, бывший президент предостерегал, что потеря России будет иметь в 90-х годах «несравненно более разрушительные последствия». Это предостережение содержалось в «секретном» меморандуме Никсона от марта 1992 года, озаглавленном «Как проиграть "холодную войну"», содержание которого стало достоянием всех журналистов и других заинтересованных сторон в Вашингтоне. Меморандум содержал исключительно жесткую критику администрации Буша и ее неспособности поддержать Ельцина, этого «самого прозападного лидера в российской истории». Если Ельцин потерпит неудачу, писал Никсон, то «перспективы на следующие пятьдесят лет будут весьма мрачными». А что сделала администрация Буша? «Мы предоставили кредиты для закупки сельскохозяйственной продукции. Мы провели международную конференцию для фотографов... которая была богата риторикой, но скудна действиями. Мы отправляем шестьдесят грузовых самолетов с остатками продовольствия и медикаментов от войны в Персидском заливе. Мы решили послать двести добровольцев Корпуса мира - очень щедрый жест, если бы объектом нашей помощи была небольшая страна вроде Верхней Вольты, но чисто символический, когда речь идет о России... Это жалкий и неадекватный ответ»70. Никсон предлагал оказать гуманитарную помощь путем направления «тысяч менеджеров», которые должны научить русских и других, 102
как надо строить частные предприятия, реструктурировать долги советского периода и регулировать график выплаты процентов по долгам, выходить с российскими товарами на западные рынки, создавать многосторонний фонд стабилизации валюты в размере «десятков миллиардов долларов». Никсон также предлагал создать на Западе единую организацию, которая координировала бы все эти усилия. «Ставки высоки, - писал бывший президент, - а мы играем так, как если бы это была игра на мелочь»71. Чтобы быть услышанным, Никсон провел настоящий блиц в средствах массовой информации. Он выступил в программе «Найтлайн» телевизионной компании Эй-Би-Си и на шоу Ларри Кинга в программе телекомпании Си-Эн-Эн. Он добился, что о его меморандуме стали писать ведущие репортеры и обозреватели: Томас Фридман из «Нью- Йорк тайме» и Строуб Тэлботт из журнала «Тайм». В результате всех этих усилий 11 марта в вашингтонском отеле «Времена года» состоялась большая конференция, на которой за ланчем выступил сам Никсон, а за ужином - президент Буш72. Однако Буш и его высшие советники продолжали проявлять осторожность. Их беспокоили главным образом спад в американской экономике и ситуация с первичными выборами в Республиканской партии, где изоляционист Патрик Бьюкенен критиковал Буша за увлечение внешней политикой. Они также продолжали испытывать беспокойство по поводу уже выделенных Москве денег, за которые никто не собирался отчитываться. В день конференции заместитель госсекретаря Лоренс Иглбергер выступил в Комитете по ассигнованиям Палаты представителей Конгресса с предупреждением, что ресурсы Америки не безграничны. Администрация предлагала выделить бывшим советским республикам на 1992-1993 годы чуть больше 600 млн. долл. в дополнение к уже выделенным 860 млн. Наконец, когда Буша на пресс-конференции прямо спросили о его отношении к призывам Никсона, он выразил свое несогласие: «Этих денег просто нет. Мы и так тратим слишком много. У меня просто нет денег для того, чтобы сделать все, что мне хотелось бы сделать», и добавил уклончиво: «В этом вопросе у нас могут быть некоторые разногласия»73. Но даже Конгресс оказывал давление на президента и требовал от него более решительных действий. В день открытия организованной Никсоном конференции посол США в Москве Роберт Страусе выступил в сенатском Комитете по иностранным делам и поддержал обеспокоенность Никсона: «Мы не с погремушкой играем. Это большие проблемы, вопросы жизни и смерти, решается будущее наций». Сенатор-республиканец от штата Северная Каролина Джесси Хелмс, не склонный к проявлению благотворительности в международных делах, написал послу: «Веди нас, и мы пойдем за тобой. И скажи, Боб, что нам надо делать»74. 103
Обещание в 24 миллиарда долларов Хотя ближайшие советники Буша и признают, что они чувствовали давление со стороны Конгресса, тем не мнее они отрицают, что Никсон или Клинтон заставили президента сделать 1 апреля 1992 г. первое заявление по вопросу иностранной помощи. Скоукрофт отмечает, что в условиях политического давления администрация должна была что-то сделать, но оговаривается, что ей просто потребовалось больше времени, чтобы определить, о каком пакете в тех условиях должна была идти речь. Скоукрофт добавляет: «Никсон, конечно, раздражал, но он не оказал никакого влияния на наши действия». Тем временем, пишет Бейкер, Бушу после 31 марта (предельная дата, установленная Конгрессом) необходимо было сделать заявление в отношении резолюции об иностранной помощи России. Но администрация как раз хотела избежать обсуждения в рамках этой резолюции вопроса о финансовой помощи России. Однако такое заявление должно быть сделано, и не позже 6 апреля - дня открытия российского Съезда народных депутатов, на котором Гайдар и его команда реформистов будут бороться за свое политическое выживание. Ельцин еще до встречи с Бушем в телефонных разговорах с президентом и в письмах несколько раз высказывался о желательности американской поддержки. Об этом же российский министр иностранных дел Козырев говорил с Бейкером во время их встречи в марте в Брюсселе. Поскольку 3-5 апреля приходились на пятницу- воскресенье, Бейкер считал, что любое заявление должно быть сделано 1 или 2 апреля75. Вряд ли можно считать случайным совпадением, что пресс-конференция Буша началась в 11.04, за 20 минут до начала выступления Билла Клинтона в Ассоциации внешней политики в Нью-Йорке. Буш предложил пакет помощи в размере 24 млрд. долл.: 4,5 млрд. долл. должны быть выделены МВФ и Всемирным банком; 11 млрд. - странами «семерки» на двусторонней основе, причем 2 млрд. из этой суммы должны поступить от США (главным образом в виде безвозмездных ссуд и кредитов для закупки американского продовольствия); 6 млрд. предполагалось направить на создание фонда стабилизации российской валюты и 2,5 млрд. - на реструктуризацию «неамериканских» долгов России76. Таким образом, теоретически финансовый вклад США будет достигать 5 млрд. долл. Предложение Буша также предусматривало принятие специального законопроекта, известного как Закон «О поддержке свободы России, нарождающихся евразийских демократий и открытых рынков». Кроме того, Буш обещал обратиться к Конгрессу с просьбой о выделении дополнительно 15 млрд. долл. международным кредитным организациям для оказания помощи новым странам, возникшим на месте Советского Союза77. 104
И хотя это было всего лишь одно выступление в ходе долгой избирательной кампании, сама по себе цифра - 24 млрд. долл.- оживила в России надежды на расширение участия Америки в российских преобразованиях. Как уже отмечалось, это заявление вызвало настоящий взрыв оптимизма в команде Гайдара в отношении того, что Запад может действительно сыграть ключевую роль в поддержке стабилизационной программы, за спасение которой она в то время боролась. По мнению Гайдара, проведенная в январе либерализация цен прошла лучше, чем ожидалось. Случившийся в одночасье астрономический взлет цен не привел к массовым выступлениям на улицах. После января месячный показатель инфляции стал двигаться в нужном направлении. И все же к апрелю промышленные лобби стали добиваться увеличения субсидий, а популистские политики - указывать на отсутствие результатов реформ как на доказательство их провала. Гайдар и его сторонники считали, что крупномасштабная одномоментная финансовая помощь федеральному правительству будет идеальным антиинфляционным способом устранения проблем платежного баланса. Выбор времени для указанного заявления также оказал существенное влияние на ход внутриполитической борьбы в России. Одновременно противники гайдаровской формулы экономических преобразований консолидировали силы на Съезде народных депутатов с намерением изгнать Гайдара и его молодых реформаторов. В качестве защиты Гайдар и его сторонники ссылались на обещанные 24 млрд. долл. иностранной помощи и результаты собственной работы, предупреждая, что в случае отстранения их от власти предложения о помощи будут аннулированы. Пригрозив отставкой, Гайдар и его команда отбили все атаки на апрельской сессии Съезда народных депутатов. В этом раунде борьбы американская риторика помогла спасти российских реформаторов. За риторикой, однако, не последовало реальной помощи. Выдвигая это предложение, американцы даже не посоветовались с «семеркой». Японцы были не согласны с цифрами, а премьер-министр Кииси Миядзава узнал о предстоящем выступлении Буша только за шесть часов. Представители британского казначейства заявили после выступления Буша: «Если сделать моментальный снимок, то он покажет нас в воздухе, когда мы сделали только три четверти первого оборота двойного сальто-мортале». А германский представитель пренебрежительно отозвался об этом как о предвыборном политиканстве78. Отдельные элементы пакета помощи были предметом больших споров в последние месяцы. Еще в феврале Ельцин во время визита в Москву Бейкера обратился к нему с просьбой создать для России по примеру Польши фонд стабилизации национальной валюты. Бейкер пообещал предпринять шаги в этом направлении и сдержал свое слово, несмотря на первоначальное сопротивление Министер- 105
ства финансов и большой скептицизм со стороны своего собственного советника Роберта Золлика, считавшего, что «шансы на стабилизацию российской валюты были весьма слабыми. Кроме того, подобный стабилизационный фонд сковал бы значительные средства, которые могли найти лучшее* применение. Таким образом, вопрос о стабилизационном фонде стал еще одним символом поддержки, вышедшим далеко за рамки своей относительной полезности». И хотя предложение об увеличении квоты МВФ находилось некоторое время на рассмотрении Конгресса, президент только в апреле подал сигнал, что он действительно хотел этого79. В своем выступлении 1 апреля Буш признал, что в предложенном пакете помощи было «не так уж много действительно новых денег». Заместитель министра финансов Дэвид Малфорд к этому добавляет: «Сумма в 24 млрд. долл. складывалась из ранее заявленных обязательств. Позиция США сводилась к тому, что мы не выделяем для России новых денег». Сам Буш через неделю после своего выступления так разъяснил свой подход к вопросу иностранной помощи: «Хочу сказать вам, что в этом году просто невозможно провести через Конгресс что-то новое в плане иностранной помощи сверх того, что мы предложили. Было бы просто нереально думать, что можно сделать что-то большее»80. Самая неотложная потребность в деньгах была связана с необходимостью макроэкономической стабилизации в России, и эти деньги должен был дать МВФ, а не США81. В конечном счете МВФ в августе 1992 года выделил первый миллиард долларов, но эта помощь пришла только после того, как гайдаровская программа стабилизации стала разваливаться. К тому моменту, когда деньги МВФ поступили на счета правительства, Гайдар потерял контроль над реформами82. Положение усугублялось тем, что обещанный Бушем 6-миллиардный стабилизационный фонд никогда так и не был создан ни МВФ, ни кем-либо еще. Когда те, на кого была возложена задача оценки целесообразности создания такого фонда, высказали свои рекомендации, первые попытки России в этом направлении уже провалились. Эти попытки оказания многостороннего содействия процессу макроэкономической стабилизации были слишком робкими и слишком запоздалыми. Обещанная в апреле двусторонняя американская помощь не была предназначена для целей стабилизации. Наоборот, существенная часть этих денег - 1,1 млрд. долл. - представляла собой «связанный кредит», который мог использоваться только для покупки американского продовольствия, то есть для увеличения американского экспорта. Если бы эти кредиты были выделены в декабре 1991-го или январе 1992 года, они могли бы быть полезными, но в апреле 1992 года, когда угроза голода миновала, они уже не выглядели столь своевременными. 106
Наиболее существенным и новаторским элементом пакета помощи был Закон «О поддержке свободы...». Для оказания практической помощи Соединенным Штатам надо было отменить бесчисленное множество всевозможных ограничений, действовавших в период «холодной войны». Бейкер предложил идею законопроекта в своем выступлении в Принстоне в декабре 1991 года, и после нескольких месяцев напряженной работы в Госдепартаменте президент получил законопроект, который он мог направить в Конгресс83. В течение следующего десятилетия эта программа оказала существенное влияние на внутриполитическое развитие России в широком плане. Однако в 1992 году стратегическое значение законопроекта было еще неясно. Администрация намеревалась добиться его скорейшего принятия, но представители обеих партий в Сенате жаловались: не могут понять, что Закон «О поддержке свободы...» имеет в виду. Администрация также поспешила со своими апрельскими предложениями и выдвинула их без достаточных консультаций. Когда представитель Госдепартамента Ричард Армитидж выступал в Конгрессе, сенатор-республиканец от штата Висконсин Роберт Кастен заявил, что законопроект о поддержке свободы - просто «блесточки, скрепки и дымовая завеса»84. Когда Ельцин в июне 1992 года находился с визитом в Вашингтоне, Буш осторожно пытался добиться от него четкого заявления в отношении судьбы американских военнопленных, что должно было способствовать поддержке этого закона в Конгрессе. Президент даже написал записку Бейкеру с предложением формулировок, которые следовало использовать Ельцину: «Ельцин должен сказать Конгрессу примерно следующее: "Я не знаю ни одного случая, чтобы в России или в других бывших республиках Советского Союза остался хоть кто-то живой из американских военнопленных или пропавших без вести лиц. Но я заявляю, что мы проверим все отчеты и все архивы, чтобы пролить свет на судьбу этих пропавших американцев. Заверяю вас, что если кто-либо из американцев когда-то удерживался и его можно отыскать, я его найду. Я верну его семье"»85. 17 июня 1992 г., выступая на редко созываемом совместном заседании обеих палат Конгресса, Ельцин заявил: «Я обещаю вам, что будут изучены все документы во всех архивах для выяснения судьбы каждого пропавшего американца. Заверяю вас, что, если в моей стране хоть одного можно найти, я его найду. Я возвращу его семье...»86. Ельцин также упрекнул своих слушателей за недостаточную поддержку: «Благодарю вас за аплодисменты. Вижу, что все встают. Однако некоторые из вас, кто поднялся и аплодирует, пишут в газетах, что до тех пор, пока Ельцин все не сделает и не выполнит свою работу, Конгресс не примет Закон "О поддержке свободы..."». Я, по правде говоря, не совсем понимаю вас, дамы и господа... Вы говорите, что сначала я должен сделать свою работу, а потом вы поддержите меня и примете закон. Я что-то вас не понимаю»87. 107
К лету в администрации Буша все были убеждены, что без Ельцина любые реформы в России потерпят крах. Даже Малфорд заявил на одном из совещаний в июне: «Посол Боб Страусе сообщает, что, когда Ельцин находится в Москве, он - номер один и два, и три, и четыре, и пять, и шесть, а других вообще нет. Он сам принимает все решения, и ближайшее окружение зависит от его физического присутствия, таково реальное положение дел»88. И хотя аналогичная оценка спустя всего лишь год побудила Билла Клинтона выделить огромную по масштабам помощь, Буш был слишком ограничен в политическом плане, слишком неуверен в своих оценках перспектив развития России и слишком осторожен по природе, чтобы пойти на большее. Принятый осенью Закон «О поддержке свободы...» обеспечил выделение около 400 млн. долл. на гуманитарную и техническую помощь. Однако в конце 1992 года, накануне смены администрации в Вашингтоне, российский Съезд народных депутатов отправил в отставку Гайдара и заменил его опытным аппаратчиком Виктором Черномырдиным, занимавшим пост министра в правительстве Горбачева. Самый удачный момент для оказания помощи российским реформам был упущен. Заключение Подход Джорджа Буша к вопросам оказания экономической помощи Советскому Союзу и России определялся его принципиальными идеологическими установками в международной сфере. По его представлениям, государственными делами конкретной страны должны управлять ее собственные государственные деятели. Попытки оказания влияния на положение дел в других странах недопустимы. Буш не был склонен добиваться демократизации в Советском Союзе, а потом и в России. Он был готов довольствоваться ограниченной ролью в вопросе преобразования российской экономики от командной к рыночной модели. В результате США действовали в этом направлении медленно и осторожно. Такая политика определялась не соотношением сил на международной арене или внутриполитической обстановкой в США - как раз эти два фактора действовали в благоприятном плане. Но Россия все еще была страной, способной уничтожить Соединенные Штаты в ядерной войне. А теоретики-реалисты все еще ссылались на это как на препятствие для оказания помощи соперничающей державе. Однако призрак экономического хаоса в России потенциально создавал гораздо большую угрозу, чем ее реформирование. Соотношение сил в мире не давало четких указаний на то, как США должны относиться к внутриполитическим переменам в России. Внутриполитическая обстановка в самих Соединенных Штатах, как уже отмечалось, тоже 108
оказывала влияние на подход к данной проблеме. Буш не был готов давать что-то жителям Москвы в то время, когда жители Манчестера в Нью-Гэмпшире тоже ожидали от него денег*. Вместе с тем, экономические проблемы Америки хотя и несколько осложняли возможности выбора, но не определяли его. Энергичный нажим на МВФ в плане быстрого выделения более крупных ресурсов сказался бы незначительно или вообще никак не сказался бы на положении американских налогоплательщиков. Тот факт, что некоторые представители администрации выдвигали альтернативные подходы, говорит, что принятый курс не был единственно возможным. Такие представители администрации, как сотрудник Госдепартамента Дэннис Росс, выступали за проведение более активной политики на российском направлении после распада Советского Союза. Андерс Аслунд вспоминает, что в то время Зол- лик говорил ему: надо быть готовым выделить 25 млрд. долл. на дело, в которое веришь, но в то же время надо быть готовым потерять эти деньги, а если шансы на успех невелики, то вообще не стоит рисковать. Сам Золлик не был уверен, что игра стоила свеч. Росс был более склонен рассматривать вопрос о предоставлении существенной помощи, но в конечном счете все это наталкивалось на сопротивление Министерства финансов. Росс вспоминает: «Я был настроен на крупную акцию. На наших глазах происходили наиболее существенные стратегические перемены XX века. Речь шла о крахе российской революции. Для меня главное заключалось в том, что в России были наши парни, которые хотели демократии, и у нас была просто колоссальная заинтересованность в том, чтобы они добились успеха. И им нужны были деньги. Дайте им 60 млрд. долл. в год». Однако Скоукрофт, который был настроен гораздо более скептически, чем Росс и даже Золлик, в отношении возможных результатов, напоминает: «Минфин вообще не проявлял никакого энтузиазма»89. Другими словами, политика Буша в вопросе оказания экономической помощи России явилась результатом столкновения точек зрения деятелей его администрации, по-разному оценивавших систему приоритетов американской внешней политики. В конечном счете президент, как и многие другие деятели его администрации, не разделял точку зрения Росса. И в первую очередь тогда это касалось Министерства финансов. Трудно сказать, могла ли крупномасштабная помощь иметь в то время решающее значение. Но даже если бы США и их западные союзники сформировали зимой 1991/92 года программу, которая предусматривала бы выделение гораздо более крупных сумм в ответ на конкретные шаги с российской стороны, трудно сказать, получила * Очевидный намек на проводимые в штате Нью-Гэмпшир первичные выборы. - Прим. пер. 109
ли бы эта программа серьезную поддержку в Вашингтоне и Москве. Политолог Питер Реддавэй утверждает, что правительство Ельцина не могло пойти по пути польской шоковой терапии 90-х годов просто потому, что оно не удержалось бы у власти. Требовать проведения подобной программы было все равно, что «требовать умышленного самоубийства, на что правительства обычно не идут»90. (В декабре 1992 г. Ельцин отправил Гайдара в отставку.) Сакс, Аслунд и некоторые другие специалисты утверждают, что вливание реальных денег в российскую экономику могло бы обеспечить достижение стабилизации в 1992 году. Естественно, быстрая стабилизация более полезна для экономического роста, чем затяжная борьба91. Никто не может сказать, какой эффект более существенная финансовая помощь могла бы оказать в первый год правления Ельцина и в последний год пребывания Буша в Белом доме. И вообще, могла бы Россия освоить большие суммы денег, учитывая слабость правительства и отсутствие частной инфраструктуры? Мы можем только отметить, что в первый критический год российских реформ так и не было предпринято серьезных попыток оказать России помощь в достижении стабилизации.
5 Политика помощи Билла Клинтона В январе 1993 года, к моменту прихода к власти новой администрации Билла Клинтона, первое «окно возможностей» для фундаментальных реформ в российской экономике закрылось, и одновременно с этим быстро истекало время для проведения радикальных политических реформ. Когда осенью 1991 года команда молодых реформаторов во главе с заместителем премьера Егором Гайдаром взялась за выработку экономической политики правительства, они исходили из того, что быстрые рыночные преобразования могут быть осуществлены за счет стратегии так называемого «большого взрыва»1. Как уже отмечалось в главе 4, этот план предусматривал немедленную либерализацию цен и правил торговли, сопровождаемую сокращением бюджетных расходов и жестким контролем денежного обращения. За либерализацией и стабилизацией должна была быстро последовать массовая приватизация. В январе 1992 года, когда Гайдар начал реализовывать свой план с частичной либерализацией цен, мало кто в России его открыто поддержал2. Уже весной 1992 года Ельцин начал уступать давлению антиреформистских сил в парламенте и искать пути корректировки своей политики реформ. Через несколько месяцев после начала «шоковой терапии» Ельцин «разбавил» реформистский потенциал команды Гайдара, включив в правительство еще трех вице-премьеров, которые в то время были известны как «красные директора», среди которых был бывший директор гигантского газового конгломерата «Газпром» Виктор Черномырдин. Теперь вместо «шоковой терапии» это коалиционное правительство стало осуществлять «смешанный» план реформ3, реализация которого повлекла отсрочку либерализации цен на нефть и газ, возобновление государственных субсидий предприятиям и уступки директорам предприятий в проведении правительственной программы приватизации. Расширение практики субсидий незамедлительно и отрицательно сказалось на стабилизации и привело к росту ежемесячного индекса инфляции в сторону двузначных величин. Назначение Ельциным в июле 1992 года Виктора Геращенко на пост председателя Центробанка усилило инфляционный пресс, поскольку Геращенко тут же принял решение 111
о дополнительной эмиссии денег и выделении государственных кредитов предприятиям. (Центральные банки других бывших советских республик еще более усугубили эту проблему за счет предоставления собственных рублевых кредитов.) К концу года инфляция понеслась вверх, и кредиты Центробанку достигли 31% совокупного внутреннего продукта (СВП)4. Когда Гайдар попытался урезонить Геращенко и Центробанк, новый председатель заявил, что он подчиняется Съезду народных депутатов, а не правительству5. Сложившаяся катастрофическая ситуация в экономике - не результат «шоковой терапии», а следствие половинчатых и путаных реформ - подорвала веру Ельцина в способности его команды молодых реформаторов. В конце 1992 года на седьмой сессии Съезда народных депутатов Ельцин избавился от Гайдара и назначил главой правительства Виктора Черномырдина, пообещавшего осуществлять более прагматичный подход к выработке экономической политики, который российские либералы истолковали как конец подлинных реформ. Помимо этого пересмотра повестки экономических реформ Россия к моменту приведения к присяге Билла Клинтона оказалась в разгаре конституционного кризиса. После провала августовского путча 1991 года Ельцин воспользовался моментом для проведения существенных политических перемен, включая самую драматическую - роспуск Советского Союза. Но он удержался от проведения других политических реформ. Он не пошел на проведение новых выборов, не создал новой политической партии и не попытался ратифицировать новую конституцию. К осени 1992 года отсутствие четких политических правил игры привело к поляризации сил и противостоянию между российским президентом и Съездом народных депутатов6. Конфликт продолжался всю весну и лето 1993 года и завершился трагедией октября 1993 года, когда противостоящие стороны в попытке найти выход из тупика использовали друг против друга вооруженную силу. Кантианские идеалы К моменту, когда администрация Клинтона взяла в свои руки бразды правления в Вашингтоне, основная драма политических и экономических реформ в России уже завершилась. К январю 1993 года потерпели неудачу первые попытки стабилизации, программа российской приватизации уже действовала шесть месяцев, а Ельцин и Съезд народных депутатов угрожали друг другу соответственно роспуском и импичментом. Клинтон и его команда были вынуждены разрабатывать свою стратегию отношений с Россией не в обстановке эйфории, вызванной коллапсом коммунизма, а в условиях пробуксовки 112
экономических реформ и нарастающей политической поляризации российского общества. Советник избирательной кампании Клинтона и в недалеком будущем - сотрудник аппарата СНБ Тоби Гати отмечала в декабре 1992 года в меморандуме для переходной команды: «Соединенные Штаты, вероятно, слишком запоздали, чтобы могли оказать какое-то существенное влияние на общее направление процесса реформ. Возможности, которые у нас были еще год назад, теперь исчезли, а Ельцин августа 1991 года совсем не тот Ельцин, которого президент Клинтон встретит в 1993 году»7. Большое значение имела обстановка в самих США. Американцы избрали Клинтона, чтобы он занялся широким кругом проблем, стоявших перед страной. (Глупец, дело в экономике, а не в российских преобразованиях!) В соответствии с обещаниями, данными в ходе избирательной кампании, основной акцент в первый год пребывания у власти администрация Клинтона сделала на внутренние реформы в самих США. Многие из ближайших советников Клинтона, как, например, Джордж Стефанопулос, хотели и дальше сохранить этот акцент и избежать отвлечений на международные проблемы8. В целом Клинтон пытался не допускать особой вовлеченности во внешнеполитическую проблематику в начальный период своей администрации. Тем не менее, несмотря на свой имидж молодого, неопытного и незаинтересованного в вопросах внешней политики президента, а также несмотря на явный спад в российских рыночных и демократических реформах, Клинтон и его внешнеполитическая команда сделали Россию своим главным приоритетом. В то время, по оценкам помощника президента, Клинтон примерно половину своего времени, которое он посвящал вопросам внешней политики, тратил на то, чтобы понять, как функционирует американский внешнеполитический механизм9. В отличие от Буша и его советников, Клинтон и его команда в первые годы администрации сосредоточились на проблемах российских внутренних преобразований. Возможно, новую администрацию привлекал сам предмет: экономические и политические преобразования в масштабах, которых еще не знала мировая история. Тоби Гати вспоминает: «Когда я наблюдала за Клинтоном в Белом доме, я понимала, что это была внешняя политика, но это была и экономика. Ему это нравилось. Он был намерен сделать для России то, что он обещал сделать для Америки, хотя на это ушло бы больше времени»10. Но, что было еще более важно, содействие процессу экономических и политических перемен в России отвечало представлениям Клинтона о либеральной виль- сонианской философии международных отношений. Интеллектуальные истоки такого подхода к вопросам внешней политики восходили к немецкому философу Иммануилу Канту11. Клинтон и многие его внешнеполитические советники были увлечены Кантовой идеей «демократического мира»12. Кант считал, что демократии не воюют 8-1669 113
друг с другом, и, таким образом, укрепление демократии в России будет способствовать поддержанию мира в отношениях России и США. Но деятели администрации Клинтона не хотели пассивно ждать, пока демократия пустит в России глубокие корни. Они считали, что США должны помогать процессу реформ, что рыночные реформы будут способствовать развитию демократии в России и привязывать Россию к Западу. Клинтон четко видел себя «либеральным интернационалистом»13. В 1992 году старый друг и однокашник Клинтона по Оксфордскому университету, а вскоре и его главный советник по России Строуб Тэлботт так писал о Джордже Буше: «Будучи, несомненно, интернационалистом, Буш считал себя прагматиком и всегда относился без каких-либо эмоций к проблеме или самой концепции вмешательства в дела других стран, исходя из интересов демократии или гуманитарных принципов. «В отличие от него, советник президента по национальной безопасности Энтони Лэйк так объясняет значение, которое команда Клинтона в политическом и идеологическом плане придавала проблеме продвижения демократии: «В период избирательной кампании я помогал развивать тезис о важности демократии, поскольку, во-первых, я сам в это верил, а потом этот акцент на идеи демократии помогал нам преодолевать раскол в Демократической партии, существовавший со времени вьетнамской войны. Эта линия продолжалась и в 1993 году в форме нескольких выступлений по проблемам демократии»14. В администрации Клинтона считали, что поддержка рыночных и демократических реформ отвечает национальным интересам США, особенно в условиях идеологического и политического вакуума, возникшего после коллапса коммунизма. Конечной целью было расширение сообщества демократических стран в Европе. Если госсекретарь Джеймс Бейкер после краха коммунизма лишь мимоходом высказывался в плане этой концепции международных отношений, то администрация Клинтона в 90-х годах сделала тезис о демократическом мире заклинанием американской внешней политики15. В одном из выступлений весной 1996 года Строуб Тэлботт, перефразируя философа Исайю Берлина, напомнил своим слушателям, что лис знает много мелочей, а ежик знает одну, но главную. Для американской внешней политики такой одной большой «мелочью» является поддержка демократии. «На поле американской внешней политики все еще остается место для ежика. Мы будем двигаться к достижению всех перечисленных мною и других целей, если мы одновременно будем укреплять сотрудничество состоявшихся демократий и поддерживать переход к демократии в государствах, которые возникают на месте диктатур или выходят из полосы гражданских распрей. Короче говоря, демократия является той одной большой вещью, которую мы должны защищать, поддерживать и продвигать везде, где 114
это возможно, даже когда нам одновременно приходится решать многие другие задачи»16. Клинтон воспринимал Россию через призму вильсонианских идеалов. В выступлении по вопросу американо-российских отношений накануне своей первой зарубежной поездки в качестве президента США в Ванкувер в апреле 1993 года, где была запланирована его первая встреча с российским президентом Борисом Ельциным, Клинтон заявил: «Только подумайте - в XX веке войны в Европе унесли жизни сотен тысяч американцев. Появление демократической России, живущей в своих границах в окружении миролюбивых и демократических стран, может гарантировать, что нам больше никогда не придется платить такую цену. Мы с вами знаем, что в конечном счете историю России будут писать россияне и будущее России зависит от них. Но я настаиваю, что мы тоже должны делать то, что можем сделать, и именно сейчас. Не из благотворительности, а потому, что это разумное капиталовложение... Наши усилия потребуют новых расходов, но результаты, которые мы пожнем в плане нашей безопасности и процветания, если будем действовать без промедления, стоят того». Он также подчеркнул, что расходы, связанные с оказанием помощи российским реформам, позволят американцам сэкономить триллионы долларов, которые США были бы вынуждены истратить на оборону в иной обстановке, в случае победы в России авторитарного режима. Он также добавил, что реформированная Россия создаст новые экономические возможности для американского бизнеса, дав ему 150 млн. новых потребителей»17. Экономическая помощь России никогда не преподносилась как бескорыстный альтруизм, но, скорее, как политика, отвечающая интересам американской безопасности. Деятели администрации Клинтона отвергали ярлыки «идеалистов» и «либералов» и старались представить idealpolitik как realpolitik1*. Выступая в Сенате США с разъяснением политики администрации в области иностранной помощи, Строуб Тэлботт отмечал: «В основе нашей внешней политики лежат интересы Америки. Точно так же как программа Нанна- Лугара означает оборону другими средствами, Закон «О поддержке свободы...» является инвестицией в более безопасное будущее. Это - инструмент для развития геополитических и экономических тенденций, которые укрепят благополучие нашей нации». И позже добавил: «Для увеличения шансов на победу интеграционных и прозападных тенденций мы должны выявить ключевые точки в системе и политике обществ, пришедших на смену Советскому Союзу, на которые мы могли бы воздействовать и помогать им. Мы не спасаем и не теряем Россию; мы стараемся создать такую среду, которая наконец позволила бы России реализовать себя»19. «Демократическая и рыночно ориентированная Россия, тесно связанная с западными институтами, будет более удобным партнером для Америки и тем 8* 115
самым будет способствовать укреплению национальной безопасности США. Россия, не сумевшая провести преобразования, снова станет угрозой для нашей национальной безопасности». Томас Дайн во время рассмотрения сенатским Комитетом по иностранным делам его кандидатуры на пост заместителя администратора Агентства международного развития по Европе и новым независимым государствам заявил: «"Холодная война" закончилась, но провал реформ в Евразии поставит Америку перед лицом новых вызовов и новых колоссальных расходов. Действовать сейчас в превентивном плане гораздо разумнее и намного выгоднее, чем преодолевать последствия бездействия»20. Расширение целей американской помощи Будучи реалистом, Джордж Буш считал, что Соединенные Штаты мало что могут сделать в плане развития преобразований в России, даже при том, что в конечном счете они выиграют от этих перемен. Клинтон и его помощники, наоборот, были убеждены, что могут повлиять на этот процесс. Они были преобразователями режимов, которых не устраивала роль простых свидетелей истории - в данном случае истории России. Они хотели делать эту историю. Первым шагом Клинтона в плане изменения политики его предшественника в отношении России стало увеличение финансовой помощи с целью поддержки проводимых в этой стране преобразований. Во время избирательной кампании 1992 года Клинтон критиковал Буша за недостаточную поддержку российских реформ. Администрация Буша сформировала новую программу помощи России и новым независимым государствам, поддерживая, по крайней мере риторически, инициативу Нанна-Лугара по демонтажу ядерных вооружений и, более явно, путем разработки «законопроекта о поддержке свободы». Клинтон одобрял эти программы, но хотел быстро и существенно нарастить усилия США в этом плане. На третий день пребывания Клинтона в Белом доме ему позвонил Ельцин с предложением о безотлагательной встрече. Работник аппарата СНБ Николас Берне вспоминает: «Президент Клинтон сказал, что отношения с Россией будут в числе его высших приоритетов в первый год пребывания у власти». Вопреки советам своих помощников по внутриполитическим вопросам Клинтон удовлетворил просьбу Ельцина и предложил встретиться в апреле в Ванкувере. Подготовка к этой встрече стала главным моментом в деятельности новой внешнеполитической команды американского президента21. Новый президент хотел в ходе своей первой встречи с Ельциным объявить о чем-то очень серьезном. Клинтон лично забраковал пер- 116
вый пакет помощи, составленный его аппаратом, как «недостаточно смелый». Когда Клинтону напомнили, что его предложения должны получить одобрение Конгресса, он заметил: «Вы, ребята, говорите мне, что надо сделать, исходя из того, что вам кажется правильным. Вас не должно волновать, как Конгресс будет реагировать на ярлычок с ценой этого пакета. Этих парней я беру на себя»22. В первом бюджете, представленном на одобрение Конгресса в апреле 1993 года, администрация Клинтона увеличила двустороннюю помощь России и другим новым независимым странам до 704 млн. долл., почти в два раза по сравнению с 417 млн. долл., предложенными год назад администрацией Буша23. На встрече в верхах в Ванкувере Клинтон объявил, что американская помощь России и другим новым независимым государствам в 1994 году увеличится до 2,5 млрд. долл. (некоторые из этих денег формально проходили как «дополнение» к бюджету 1993 года). В целом это было шестикратное увеличение по сравнению с тем, что предлагала в своем последнем бюджете администрация Буша. Из этой суммы 1,6 млрд. долл. предназначались России. Прозвучавшие в Ванкувере еще более внушительные цифры касались многосторонних обязательств по оказанию экономической помощи и не были связаны с бюджетом США. Министры финансов «семерки» в апреле, а вслед за ними на Токийской встрече в июле 1993 года лидеры семи наиболее развитых держав подняли планку помощи России до 43 млрд. долл. Эти цифры фактически удвоили то, что Буш и его партнеры обещали в 1992 году, хотя практическое наполнение и порядок предоставления этой помощи остались неясными24. Масштаб и диапазон оглашенных на Ванкуверской встрече в верхах обязательств знаменовали поворотный момент в вопросе оказания американской помощи России. Соединенные Штаты не только выделили существенные финансовые средства, но и пообещали оказать помощь реформам практически во всех сферах общественной и частной жизни России - от политики в области охраны окружающей среды до создания женских организаций, от реструктуризации угольной промышленности до реорганизации политических партий, от демонтажа ядерного оружия до открытия школ бизнеса. Соединенные Штаты (и другие западные страны) инициировали крупномасштабные программы, направленные на преобразование почти всех аспектов экономической, политической и общественной жизни России. Тэлботт так это описывает: «Весь этот комплекс представлял собой не просто «иностранную помощь», какую мы на протяжении многих лет предоставляли странам Азии, Африки и Латинской Америки, чтобы помочь им выбраться из нищеты и достичь ка- 117
кого-то «устойчивого развития». Он также отличался концептуально (не говоря уже о масштабе) от «плана Маршалла», имевшего своей целью помочь Западной Европе восстановить свою экономическую основу и политическую инфраструктуру, разрушенные в ходе Второй мировой войны. Ванкуверский пакет был направлен не на восстановление чего-то потерянного. Скорее, он имел своей целью помочь в создании того, что еще не существовало. Это было капиталовложение в революцию, попытка помочь России завершить разрушение старой системы и начать строительство новой»25. Клинтон мог давать обещания, Тэлботт - концептуализировать, но деньги на эти новые программы должен был выделять Конгресс. Поэтому в первый год пребывания в Белом доме Клинтон уделил много времени и энергии продвижению своего пакета предложений об оказании помощи новым независимым государствам в размере 2,5 млрд. долл. Это была нелегкая задача. В промежутке между последним годом администрации Буша и первым годом администрации Клинтона в американской экономике мало что изменилось. Она находилась в состоянии спада, и все рецепты Клинтона по ее стимулированию пока не давали результата. К моменту внесения в Конгресс предложений по иностранной помощи первый экономический пакет Клинтона в размере 16 млрд. долл., направленный на стимулирование американской экономики, был заблокирован республиканцами в Сенате. Опросы общественного мнения в то время также не фиксировали особого энтузиазма в плане выделения денег России. В марте 1993 года опрос, проведенный Институтом Гэллапа, показал, что только 18% респондентов высказывались в пользу увеличения помощи России, за ее сокращение - 35% опрошенных26. Тем не менее, вопрос об оказании России экономической помощи имел прочную двухпартийную поддержку, сложившуюся в ходе серии приемов, устроенных президентом в Белом доме, а также при содействии республиканских лидеров на Капитолийском холме, включая представителя штата Джорджия Ньюта Гингрича, представителя штата Иллинойс Роберта Мичела и такого видного демократа, как, например, Дэвид Оби от штата Висконсин. Однако даже эти сторонники оказания помощи России предупреждали, что сумма в 2,5 млрд. долл. является разовым увеличением и не может стать регулярной статьей ежегодного бюджета. Только так и удалось провести этот пакет помощи через Конгресс27. В конечном счете так оно и произошло - это был одноразовый пик в оказании помощи. После 1994 года на протяжении всего последующего десятилетия, как видно из таблицы 5.1, финансирование российских реформ устойчиво снижалось. 118
Таблица 5.1 Американская двусторонняя помощь новым независимым государствам в соответствии с Законом «О поддержке свободы...» (млн. долл., если не указано иное) Год 1993 1994 1995 1996 1997 1998 1999 2000 2001 2002 2003* 2004* Общая сумма 417 2,5 млрд. 850 641 625 770 847 839 808 958 755 576 Россия 86,6 1,6 млрд. 379 100 95 152 167,9 168,1 159 157,08 148 73 Источник: Аппарат координатора по вопросам помощи новым независимым государствам. Ежегодные отчеты о правительственной помощи и координации новым независимым государствам в 1994-1999 финансовых годах. Госдепартамент (www.fpa.org); за 2000 и 2001 годы (www.state.gov/p/eur/ace); запросы на международную помощь в 2002-2004 годах (www.state./gov/m/rm/rls/iab). Все сайты по состоянию на июль 2003 года. Примечание: Резкое увеличение общей суммы в 2003 году произошло за счет увеличения помощи странам Центральной Азии. * Запросы на 2003 и 2004 годы. И все же 2,5 млрд. долл. - мало или много? Сторонники помощи говорят - мало. В 1985 году гарвардский экономист Джефри Сакс писал: «Да, Клинтон предоставил больше помощи, чем Буш, но все равно слишком мало, чтобы это имело последствия»28. Однако для тех, кто боролся за поддержку мер в Конгрессе, это было огромным достижением и радикальным шагом вперед по сравнению с тем, чего удалось добиться администрации Буша29. Учитывая слабость американской экономики в тот период, это был максимум, на который можно было надеяться. В конце концов американское общество обращалось к своим внутренним проблемам, и ему можно простить мнение, что с окончанием «холодной войны» Америку больше не должны волновать события в России. Клинтон был готов поставить на карту свою политическую репутацию, доказывая Конгрессу и американскому народу необходимость больших жертв с целью поддержки внутренних реформ в России. Но это он мог позволить себе только однажды, в первый год своего президентства. 119
Решение Клинтона заключить «стратегический альянс с российскими реформами» (как он назвал это в своем выступлении 1 апреля 1993 г.) означало не только изменение объема предоставляемой России помощи, но и принципиальное изменение подхода американской администрации к поддержке российских внутренних реформ. Клинтон объявил о стратегическом союзе не с Россией, а с российскими реформами. Чтобы подчеркнуть новый характер отношений с Россией, которые он намерен был строить, Клинтон создал в Госдепартаменте новый пост специального советника госсекретаря и посла по особым поручениям для новых независимых государств. Назначение на этот пост Строуба Тэлботта еще больше подчеркнуло его значение. Тэлботт вспоминает: «Было много споров о том, должен ли новый специальный советник, как другие помощники госсекретаря, подчиняться заместителю госсекретаря по политическим вопросам. Я категорически настаивал на прямом подчинении госсекретарю, и именно такое решение было принято». Но дело этим не ограничивалось. Советник президента по национальной безопасности Энтони Лэйк высоко ценил знание Тэлботтом России и его отношения с президентом, что фактически делало Тэлботта ключевой фигурой политики США в отношении России. Госсекретарь Уоррен Кристофер также понимал важность прямого контакта Тэлботта с президентом и влияние этого фактора на выработку политики Клинтона в отношении России30. Координатор по вопросам американской помощи новым независимым государствам - институт, созданный в соответствии с Законом «О поддержке свободы...», тоже подчинялся Тэлботту. (Впоследствии Тэлботт поднял статус координатора, добавив ему титул «специального помощника президента и госсекретаря по вопросам помощи новым независимым государствам» в ранге посла, но координатор знал, что в практическом плане его начальником оставался Тэлботт.)31 Микроэкономика и двусторонняя помощь Если в задачу Госдепартамента входила координация двусторонней экономической помощи России, то Агентство международного развития (AMP) взяло на себя главную ответственность за направление средств конкретным операторам, которые эту помощь практически предоставляли. Американская помощь Советскому Союзу, а потом России быстро выросла с нулевой отметки в 1990 году до 400 млн. долл. в 1991 году и достигла своего пика 1,6 млрд. долл. в 1994 году. В центре внимания AMP были проекты, связанные с «технической помощью» и подготовкой кадров. AMP заключило контракты с частными американскими компаниями и бесприбыльными организациями, которые должны были предоставить россий- 120
ским партнерам информацию, опыт и оказать другую помощь в осуществлении реформ. Само агентство практически никогда не оказывало прямой помощи российским представителям или организациям. Например, AMP заключило контракт с Гарвардским институтом международного развития с целью оказания «технической помощи» российскому Госкомимуществу в плане подготовки и реализации программы приватизации. Агентство привлекло к работе многочисленные американские консультационные компании и бухгалтерские фирмы, помогавшие в реструктуризации российских компаний. В итоге AMP финансировало программы «технической помощи» практически во всех сферах реформ. Помимо «технической помощи» AMP также заложило основы подготовки российских специалистов как через подготовку кадров в США, так и путем финансирования российских исследовательских центров и оказания финансовой поддержки таким учреждениям, как Евразийский фонд, который выделял финансовые гранты связанным с реформами российским организациям32. AMP и другие американские правительственные ведомства также принимали участие в программах, направленных на поддержку развития торговли и капиталовложений. Практическая деятельность AMP в России была связана с немалыми трудностями. В советский период это ведомство никогда не имело представительства в Москве, и даже установление официального присутствия в стране оказалось весьма трудной задачей. Руководитель AMP в период администрации Клинтона Брайан Этвуд вспоминает: «До 1995 года у нас фактически не было там представительства. Мы пытались руководить всем из Вашингтона, и это было очень трудно. Если рассматривать эволюцию этой программы, то будет видно, насколько она углубилась и усложнилась в стратегическом плане после того, как в России появились представители AMP, которые могли определить, с кем из русских они могут работать, а с кем - нет»33. AMP также не располагало кадрами, владеющими русским языком34, которые могли бы осуществлять крупные операции в России. Не располагало AMP и достаточным количеством специалистов по преобразованию командной экономики в рыночную. Работники AMP имели неплохой опыт работы в развивающихся странах Африки, Азии и Латинской Америки. Какая-то часть этого опыта могла быть применена в России, но в основном он оказался бесполезным. Например, высокий уровень урбанизации России, грамотности и индустриализации резко контрастировал с типичной страной - клиентом AMP, где значительная часть населения проживала в сельской местности, не умела читать и писать и работала в поле. В AMP была создана специальная оперативная группа по новым независимым государствам (ННГ), в которую перевели самых способных работников других подразделений. Тем не менее, на переподготовку этих специалистов и формирование многомиллионной 121
программы помощи - одной из самых крупных в истории AMP - ушло немало времени. Деятельность AMP в Вашингтоне проходила достаточно конфликтно. С одной стороны, агентство подвергалось критике за якобы проявляемую им некомпетентность. К моменту прихода к власти администрации Клинтона AMP уже было под огнем критики со стороны прессы, обвинявшей его в коррупции, неэффективности и потере американских рабочих мест в пользу иностранцев. Уже в то время многие предсказывали, что AMP будет ликвидировано, а его функции переданы Госдепартаменту, что в конечном счете и произошло после проведенного Конгрессом расследования. Политические баталии вокруг этого слияния, без сомнения, отвлекали руководителей AMP как раз в то время, когда они должны были отдавать все свое время и энергию оказанию помощи реформам в посткоммунистическом мире. С другой стороны, как раз в то время, когда AMP защищало свои программы, боролось за существование и в целом осторожно двигалось в новом направлении, политические назначенцы Клинтона, объединившие свои усилия с лидерами Конгресса, требовали форсировать деятельность AMP в России, пребывавшей в состоянии кризиса и срочно нуждавшейся в американской помощи. Как отмечает Этвуд, «деятели Конгресса имели в виду совсем иные темпы, особенно члены Палаты представителей, обновляемой каждые два года... Они считали, что наши действия уже на следующий день приведут к желаемым преобразованиям»35. Ситуация цейтнота приводила в ряде случаев к нежелательным результатам. Стремясь как можно скорее донести финансовую помощь до получателей в России, AMP полагалось на своих традиционных партнеров, так называемых «бандитов вашингтонской окружной дороги»36*. Фактически AMP было обязано отдавать свои деньги этим американским компаниям, а не направлять их напрямую российским организациям. Эти американские контрагенты AMP не имели никакого представления о России, но были весьма изощрены в искусстве получения контрактов AMP37. В направляемых в AMP конкурсных заявках эти организации показывали наличие партнерских связей с более мелкими организациями, якобы обладавшими опытом работы в Советском Союзе, однако, когда начиналось фактическое расходование средств, оказывалось, что эти небольшие организации, не * На американском политическом жаргоне так называют расположенные в пригородах Вашингтона многочисленные консультационные фирмы, укомплектованные главным образом отставными чиновниками и военными и занимающиеся консультационной деятельностью и лоббированием интересов частного бизнеса. - Прим. пер. 122
привыкшие жить на деньги AMP, получали незначительное финансирование или вообще ничего не получали. Фактически большая часть средств, выделенных на «техническую помощь», расходовалась не в Москве, а в Вашингтоне. А контракты были крупными, потому что AMP должно было расходовать деньги быстро и не могло возиться с мелкими компаниями38. Получатели грантов также вознаграждались за быстрое «освоение» средств, а не за их мудрое расходование. Руководитель финансировавшегося AMP проекта по оказанию помощи российским шахтерам Мэри Луиза Вителли откровенно признает: «Такова система. Если не истратишь то, что отпущено на этот год, то в следующем вообще ничего не получишь»39. Марк Медиш, работавший в тот период в AMP и Минфине, говорит: «Первоначально (1991-1992 гг.) денег было мало. А в 1994 году бюджет, наоборот, был настолько велик, что AMP не могло с этим справиться. Координатору просто невозможно было пропустить все выделенные деньги через свою систему. Немалые проблемы также возникали из-за чрезмерной саморекламы и «пиара» в интересах конгрессменов и общественности»40. Ситуация во многом напоминала практику советских пятилеток: был план, и, чтобы его выполнить, люди должны были к конкретной дате истратить определенное количество денег. Таким образом, результат был менее важен, чем своевременное расходование средств. Участники программы, занимавшиеся развитием частного сектора в России, имели очень мало рыночных стимулов. Например, получатель гранта на реструктуризацию не имел никакой выгоды, если реструктурируемая им компания добивалась успеха. У AMP просто не было времени для разработки таких контрактов, которые стимулировали бы получателей грантов. Горькая ирония заключалась в том, что западные организации, привлеченные к развитию рыночных реформ в России, сами работали отнюдь не на рыночных принципах. Желание скорее добиться результатов имело и другие негативные последствия для AMP. Пожалуй, самое главное заключалось в том, что AMP (и получатели его грантов) должны были продемонстрировать внешний успех в сильно политизированной среде. Работавшим в Москве представителям AMP приходилось иметь дело с непрерывной чередой делегаций представителей Конгресса, перед которыми надо было демонстрировать успех программ. Без какой-либо научной проработки или аналитического обоснования партнеры AMP были вынуждены разрабатывать какие-то «качественные» показатели измерения успеха. AMP даже привлекало писателей и направляло их в Россию с целью подготовки сообщений об «успехах». Администраторы AMP и персонал сотрудничавших с ним компаний вынуждены были отказываться от какой-либо подготовки собственных кадров, поскольку они испытывали большое давление - скорее выйти «в поле» и начать оказывать русским практическую 123
помощь. Недостаточность подготовки особенно остро ощущалась в языковой сфере - очень немногие официальные представители AMP могли говорить по-русски. Эта же проблема серьезно осложняла деятельность многих американских компаний, помогавших России через контракты и фанты AMP. В первые годы реализации этих программ стремление как можно быстрее истратить выделенные средства затрудняло выработку стратегии оказания помощи российским реформам. Любая попытка выявить post factum какой-то план или последовательность западных программ развития экономических реформ в России не дала бы результата. Как только администрация Клинтона приняла политическое решение об оказании экономической помощи реформам в России, американские чиновники выдвинули целый набор программ и проектов в различных сферах политики и экономики, которые осуществлялись одновременно. Большая часть решений о том, как тратить деньги, принималась бюрократами среднего уровня в AMP без участия ответственных представителей внешнеполитической команды Клинтона. Только после того, как в 1995 году Ричард Морнингстар был назначен помощником координатора AMP, произошла смена приоритетов и предпринята попытка проводить в жизнь какую-то стратегию «сверху». Как утверждает работник аппарата СНБ Карлос Паскуаль, ранее работавший в AMP, «для Белого дома главное было в том, как побыстрее истратить деньги. Морнингстар понимал, что дело было не в скорости, а в том, «приносило ли это пользу». Даже Этвуд признает, что «Морнингстар заставил работников AMP задуматься, насколько эффективно тратились доллары американских налогоплательщиков. В тот момент это напоминало работу с представителем Главного счетного управления в Госдепартаменте»41. В 1996 году в своем наиболее важном стратегическом выступлении Морнингстар объявил о новом подходе к проблеме помощи, получившем название «Партнерство ради свободы», в соответствии с которым средства, направляемые организациям российского федерального правительства, уменьшились, а неправительственным и региональным организациям - увеличились42. Макроэкономика и многосторонняя помощь Администрация Клинтона с самого начала дала понять, что наряду с двусторонней помощью она будет более целенаправленно и активно взаимодействовать с международными финансовыми институтами в плане оказания помощи российским реформам. При Буше Министерство финансов было озабочено прежде всего тем, чтобы Россия 124
выплачивала долги СССР. При Клинтоне приоритетом Минфина стало продвижение в России рыночных реформ. Работник Министерства финансов администрации Клинтона Дэвид Липтон объясняет: «Мудрость заключается в том, чтобы понимать: нельзя заставлять страну платить долги, если это снижает ее возможности в достижении успеха в проведении реформ. Проблема [администрации Буша] заключалась том, что у нее не было плана экономического возрождения России, который должен был сопровождать любое решение проблемы долгов, а условия погашения долгов практически лишали эти страны возможности выполнения их обязательств»43. В отличие от своих предшественников, заместитель министра финансов Лоренс Саммерс, профессор экономики Гарвардского университета и бывший главный экономист Всемирного банка, и его заместитель Липтон, в прошлом тоже бывший работник Всемирного банка, который вместе с Саксом консультировал Польшу, Россию и другие посткоммунистические страны в отношении рыночных реформ, приехали в Вашингтон с четким представлением, как реформы должны осуществляться44. Эта пара обладала необходимыми полномочиями и авторитетом в администрации. Тэлботт припоминает, что министр финансов Ллойд Бентсен «оставил вопрос об оказании помощи России полностью на усмотрение Саммерса». Тэлботт, со своей стороны, считал эту команду в Министерстве финансов ответственной за выработку политики администрации в вопросе оказания экономической помощи России45. К моменту прихода Саммерса и Липтона в Министерство финансов первая попытка России в плане макроэкономической реформы провалилась. Как уже отмечалось ранее, в начале 1992 года Гайдар провел либерализацию цен в большинстве секторов экономики, исключая критически важные нефть и газ46. Однако неудавшаяся попытка Гайдара достигнуть макроэкономической стабилизации способствовала его отставке как раз за месяц до прихода к власти администрации Клинтона. И все же новая команда в Министерстве финансов верила, что массированные финансовые вливания в Россию западного капитала могут восстановить процесс стабилизации. В тот период главной причиной провала попыток стабилизации была российская политика в сфере денежного обращения, но как раз денежное обращение было такой сферой, контролировать которую извне можно было только косвенно и в незначительной степени47. Целью прямого внешнего воздействия был бюджет. Первоначально мало кто в администрации Клинтона одобрял такой подход. Предшествующая администрация была не склонна выделять прямую помощь российскому правительству в крупных масштабах, во-первых, в силу того, что предложенные проекты были слишком дорогостоящими и, во-вторых, намерения российского правительства и его способность выполнять взятые на себя обяза- 125
тельства вызывали сомнения. Первоначальные проекты программы помощи, подготовленные командой Клинтона к встрече в Ванкувере, были почти полностью посвящены мелким проектам двусторонней помощи и не предусматривали помощи российскому правительству на макроэкономическом уровне48. Дэвид Липтон вспоминает: «В правительстве США многие были настроены на программы помощи гражданскому обществу, а не правительству. Такой подход встречал хорошую поддержку в Конгрессе». Мы также считали, что американская помощь должна направляться на поддержку экономических реформ, так называемых «-заций» (либерализации, стабилизации, приватизации). Это были необходимые условия для капитализации, и их создание зависело от правительства. И, разумеется, если бы эти реформы пошли плохо, то они бы обрекли на провал многие наши усилия по поддержке творческих сил в гражданском обществе»49. Прямая поддержка российского правительства была, однако, очень дорогостоящим делом. Если бы даже весь пакет двусторонней помощи был направлен на поддержку бюджета российского правительства, то даже выделенных Клинтоном 1,6 млрд. долл. оказалось бы недостаточно. Никто прямо не высказывал сомнений в правильности подхода Липтона и Саммерса, но политические советники Белого дома считали, что Клинтон не может выходить в Конгресс с многомиллионными запросами на помощь России как раз тогда, когда он пытался реализовать свой пакет мер экономического стимулирования американской экономики. Таким образом, решение заключалось в том, чтобы получить поддержку стабилизации из многосторонних источников. Липтон отмечает: «Мы быстро поняли, что не сможем получить финансирование Конгрессом программ помощи на межправительственном уровне, и обратились за финансовой поддержкой к международным организациям. Так появился пакет в сумме 43 млрд. долл., о котором было объявлено на встрече «семерки» в Токио»50. По существу администрация Клинтона переложила ответственность за помощь экономическим преобразованиям в России на плечи Международного валютного фонда (МВФ). МВФ установил рабочий контакт с российским правительством задолго до прихода в Минфин Липтона и Саммерса, хотя отношения МВФ с новым российским правительством на первых порах складывались неважно51. В последний год администрации Буша экономисты МВФ помогли Гайдару и его команде разработать принципиальную концепцию реформ в виде «теневой программы», которая была принята правительством 27 февраля 1992 г.52 Как упоминалось в главе 4, МВФ также предоставил кредит на сумму 1 млрд. долл., который был согласован к августу 1992 года, когда позиции Гайдара и его коллег-реформаторов сильно пошатнулись. В апреле 1992 года был также обещан стабилизационный фонд в размере 6 млрд. долл. - 126
по типу исключительно успешной аналогичной акции в Польше, - но он так и не был создан. В 1993 году разговоры о рублевом фонде подогревали ожидания о грядущем поступлении 6 млрд. долл. Выступая вскоре после встречи в Ванкувере, российский министр финансов Борис Фёдоров сообщил, что ожидает создания этого фонда летом 1993 года, но предостерег, что невыполнение такого рода обещаний чревато опасностями: «Если в 1993 году мы будем иметь только разговоры или подтверждения прошлых обещаний, то это будет катастрофой»53. Однако МВФ так и не создал стабилизационного фонда ни в 1993 году, ни в последующем. На первоначальном этапе отношений с российскими чиновниками МВФ призывал российское правительство делать больше, в то время как сам предоставлял очень мало реальной финансовой помощи. В этот ранний период помощь выделялась как награда за достижение прогресса в экономических реформах, а не как фактор, способствующий его достижению. Этот принуждающий подход к проблеме экономической помощи заставлял многих российских представителей, включая наиболее рьяных сторонников реформ, ставить под сомнение подлинные цели и компетентность многосторонних кредитных учреждений. В целом подход МВФ к проблеме преобразования российской экономики был далек от совершенства, поскольку он не учитывал политических факторов54. К 1993 году у МВФ было мало опыта работы в посткоммунистических странах, где задача стабилизации была намного сложнее того, с чем приходилось встречаться в экономиках капиталистических стран. Деятели МВФ были вынуждены импровизировать и искать какие-то новые подходы к проблемам, связанным с переходом от коммунизма к капитализму. Кроме того, деятели МВФ как банкиры предоставляли кредиты, а не гранты, и они ожидали возврата своих денег. Эта форма помощи радикально отличалась от системы грантов, лежавших в основе «плана Маршалла»55. Перед лицом высокой степени неопределенности банкиры склонны проявлять осторожность. После прихода в Белый дом администрация Клинтона попыталась привнести новое ощущение срочности во всю деятельность МВФ в России. Представители Министерства финансов США вели осторожную разъяснительную работу со своими партнерами в МВФ, стараясь добиться смягчения условий предоставления кредитов России. После Ванкувера Клинтон публично призвал к смягчению условий предоставления кредитов МВФ, так чтобы Россия могла получать ежегодно 13,5 млрд. долл.56 10 апреля 1993 г. МВФ согласился с предложением об изменении подхода к России и выразил намерение предоставить ей кредит в размере 5,4 млрд. долл. на более благоприятных условиях в плане требований к уровню инфляции и размеру бюджетного дефицита57. Директор МВФ Мишель Камдессю объявил, что в ближайшие четыре-пять лет фонд планирует пре- 127
доставить России кредиты на общую сумму 30 млрд. долл. Той же весной МВФ ввел в действие новый кредитный инструмент под названием «Фонд системных преобразований» (ФСП), который должен был позволить предоставлять России кредиты, даже если она не сможет выполнить требования МВФ о ежемесячном уровне инфляции или бюджетного дефицита. Идея Фонда системных преобразований принадлежала не МВФ, а Саммерсу. Липтон описывает это так: «Ларри [Саммерс] уловил главное. Однажды он сказал мне: «Знаешь, если люди не могут перепрыгнуть высокий барьер, то надо пристроить к нему лестницу с определенным количеством ступеней». И Ларри создал новый инструмент МВФ, который был связан с меньшим числом условий, меньшими деньгами, ограничен временными рамками и предназначен только для стран с переходной экономикой. Эта программа соответствовала применяемому МВФ критерию равного подхода и была доступна всем странам с переходной экономикой, в том числе восточноевропейским, которые в ней участвовали», и добавляет: «Мы знали, что ФСП не позволит нам добиться нулевой инфляции или нулевого бюджетного дефицита. Идея заключалась в том, чтобы Россия сделала шаг в этом направлении и закончила этот процесс позже и на более строгих условиях, но тогда, когда она будет в состоянии их выполнить. Мы должны были считаться с тем, что в этот период Центральный банк России находился в руках людей, которые не поддерживали программу реформ. И значение этого фактора просто нельзя было недооценивать»58. Формально МВФ был независимой организацией, подчиненной только своему Совету директоров. Однако в действительности Соединенные Штаты оказывали определенное влияние на решения МВФ, и в.период администрации Клинтона США проводили в МВФ четкую линию по отношению к России. Экономисты фонда на рабочем уровне жаловались на «политизацию» их деятельности, но их протесты не доходили до руководства фонда59. Камдессю и его заместитель Стэнли Фишер принимали непосредственное участие во всех операциях по России. Камдессю особенно высоко ценил выпавшую на его долю геополитическую миссию. МВФ играл ведущую роль в вопросе российской стабилизации, но другие международные финансовые институты в начале 90-х годов тоже развернули в России свои программы60. Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР) начал крупную программу кредитования России, нацеленную на стимулирование реструктуризации предприятий. Всемирный банк также выделил ссуды, дополнявшие кредиты МВФ, направленные на макроэкономическую стабилизацию. Однако основное внимание Всемирного банка в России было сосредоточено на реализации крупномасштабных структурных программ в различных секторах экономики: сельском хозяйстве, транс- 128
порте, угольной и нефтедобывающей промышленности, социальной сфере. Подчиненная Всемирному банку Международная финансовая корпорация (МФК), отвечавшая за финансирование частного сектора, также инициировала крупные программы по приватизации и развитию рынка капиталов. За первые два года работы в России Всемирный банк выделил 10 кредитов на общую сумму около 3 млрд. долл., что в короткий период сделало Россию почти самым крупным клиентом этого банка. Однако этот ранний период был неблагоприятным для Банка России. Сельское хозяйство, бывшее одним из главных объектов приложения его усилий, менялось очень медленно. Миллиарды, истраченные в попытках реструктурировать угольную отрасль, сопровождались коррупцией и невысокими экономическими показателями. И хотя к середине 90-х годов Россия стала третьим по величине получателем кредитов Всемирного банка, результаты были неоднозначными. Как откровенно признавалось в пресс-релизе Всемирного банка, «к 1995 году российский финансовый портфель банка вызывал наибольшую тревогу»61. Помощь российским реформаторам (и тем, кто говорил о реформах) Принимая решения об оказании помощи России в сфере микро- или макроэкономики, представители администрации Клинтона старались выявить в российском правительстве лиц, наиболее тесно связанных с реформами. Учитывая нестабильность российских институтов в тот период, те, кто занимался вопросами американской помощи России, уже на раннем этапе приняли решение поддерживать конкретных лиц, выступавших за реформы, полагая, что без реформаторов не может быть реформ. На самом высшем уровне эта стратегия предусматривала поддержку Бориса Ельцина. На протяжении всего бурного периода 1992-1993 годов, когда правила политической игры в России выглядели неопределенно и прочность власти Ельцина оставляла желать лучшего, правительство США пыталось использовать обещания помощи как средство сохранения у власти Ельцина и его команды62. Сначала Буш выступил с большой речью об оказании помощи, а в апреле 1992 года, во время бурной шестой сессии Съезда народных депутатов, когда Егор Гайдар, в то время заместитель премьера по экономике, боролся за политическое выживание, МВФ объявил о своей первой программе помощи России. В сентябре 1993 года, в разгар противостояния Ельцина с российским парламентом, Клинтон подписал закон о предоставлении России и другим новым независимым государствам помощи в размере 2,5 млрд. долл. Тем самым 9-1669 129
американский президент недвусмысленно дал понять, что помощь шла на ту сторону баррикады, на которой находился Ельцин. Российский президент тоже играл в эту игру, призывая западные правительства весной 1993 года оказать ему помощь, «пока еще не поздно»63. В ответ Руслан Хасбулатов, .спикер Съезда народных депутатов и в то время главный противник Ельцина, потребовал от правительств стран Запада, в первую очередь Соединенных Штатов, прекратить вмешательство во внутренние дела России64. Западные критики Клинтона отмечали, что он слишком явно связал себя с одной личностью, а не с политикой. Однако на протяжении нескольких периодов обострения обстановки творцы американской внешней политики продолжали придерживаться этого курса. Помимо поддержки самого Ельцина, представители американской администрации оказывали особую помощь тем деятелям российского правительства, которых они считали реформаторами. В этом плане наиболее предпочтительным партнером американских программ помощи был Анатолий Чубайс, сначала как глава Госкомимущества, а потом как первый заместитель премьера. Задолго до прихода к власти Клинтона и открытия представительства AMP в Москве Чубайс при финансовой поддержке Фонда Форда создал вместе со своими американскими партнерами Андреем Шлейфером и Джонатаном Хэем весьма эффективную программу технической помощи. Российский эмигрант, специалист по микроэкономике из Гарварда, Андрей Шлейфер снабжал Чубайса идеями для первой программы приватизации, а молодой юрист Хэй, работая непосредственно в аппарате Госкомимущества, являлся главным каналом доведения этих идей до российской бюрократии. Вопреки распространенным представлениям, Россия никогда не принимала американскую модель приватизации. Шлейфер, Чубайс и их единомышленники выступали за такую программу приватизации, при которой большая часть собственности приватизируемых предприятий перешла бы в руки «внешних» субъектов, поскольку только эти «внешние» собственники могут реально дисциплинировать менеджеров предприятий и заставить их «выполнять доверенную им миссию максимального увеличения доходов акционеров»65. Эта схема в дальнейшем была узаконена как первый вариант программы приватизации 1992 года. Съезд народных депутатов выступал за другой вариант, согласно которому работники предприятий (и в первую очередь директорский состав) получат основную долю собственности. Это было названо вторым вариантом приватизации в той же программе 1992 года. Три четверти из 100 тыс. приватизированных в 1992-1994 годах предприятий избрали второй вариант, а не более американизированную модель собственности66. Таким образом, в одной из, пожалуй, наиболее важных программ экономической реформы на этом раннем этапе к американским советам не 130
прислушались. Тем не менее, по другим аспектам приватизации, как, например, о предпочтительности бесплатной передачи собственности перед продажей, необходимости проведения приватизации в максимально сжатые сроки, влияние американцев было заметно67. Общая идеология, щедрая финансовая поддержка со стороны Фонда Форда и тесные личные взаимоотношения между Чубайсом и его заместителями Дмитрием Васильевым и Максимом Бойко, с одной стороны, и Шлейфером и Хэем - с другой, привели к тому, что Госкомимущество воплотил в жизнь самую успешную программу «технической помощи» в России того периода68. Когда Агентство международного развития начало в конце концов осуществлять свои программы в России (и заменило Фонд Форда в качестве ведущего источника финансирования Госкомимущества), оно попыталось повторить успех ГКИ, делая ставку на то, что поддержка конкретных реформаторов воплощает наилучшую стратегию поддержки реформ. Если Чубайс поддерживал какое-то предложение, то оно щедро финансировалось при минимальном контроле или вообще без такового. Годы спустя некоторые наблюдатели подвергли AMP резкой критике за поддержку Чубайса69. Однако в ретроспективе представители администрации Клинтона продолжали защищать стратегию выявления реформаторов и их поддержки. Говорит Брайан Этвуд: «Экономическая политика в национальном масштабе проводилась практически одним человеком и его коллегами. Если бы у вас не было с ним контакта, вы не смогли бы в такой степени влиять на его мышление, как это имело место в действительности»70. Координатор Госдепартамента Ричард Морнингстар к этому добавляет: «Считали ли мы, что с Чубайсом можно было работать? Несомненно. Он был нашей лучшей надеждой, тем человеком, через которого можно было осуществить перемены, к которым мы стремились. Это был не вопрос поддержки его как личности. Речь шла о поддержке того, чего он и другие пытались добиться. При всем моем критическом отношении к некоторым программам я в этом не усомнюсь ни на минуту. Выпали определенные карты - а он выглядел как серьезный козырь, - и мы постарались извлечь из этого максимум»71. На пике операций AMP в России американские специалисты работали практически во всех российских правительственных учреждениях, имевших отношение к экономической реформе. В бюрократии тесные личные отношения с реформатором были ключом к успеху. Например, Министерство финансов, возглавляемое радикальным реформатором Борисом Фёдоровым, считалось перспективным объектом приложения помощи, в то время как Министерство сельского хозяйства - бюрократия, в которой реформатор не выделялся, - считалось в этом плане менее перспективным и менее приоритетным72. Эта стратегическая установка на оказание помощи реформаторам не вызывала особых споров в руководстве администрации Клинтона. 9* 131
Например, в Госдепартаменте те, кто более скептически и с осторожностью относился к России, такие как руководитель аппарата госсекретаря Уоррена Кристофера Томас Донилон и руководитель аппарата планирования политики Джеймс Стейнберг, старались уделять больше внимания политике в сфере безопасности, например Боснии и расширению НАТО, а не экономическим вопросам. Как отмечает Стейнберг, «никто не считал это дело безнадежным и что там никогда не будет демократии. Люди считали это возможным. Может, были различные оценки, сколько это займет времени. Но в вопросе о том, что нам надо постараться ускорить этот процесс, разногласий не было. Был также полный консенсус, что разрыв с прошлым должен быть по возможности необратимым»73. На более низких ступеньках бюрократической лестницы и в посольстве США в Москве некоторые выражали сомнение в целесообразности сосредоточения внимания только на реформаторах, особенно когда содержание их реформ вызывало вопросы74. Однако на высоком уровне эта стратегия не вызывала сомнений, поскольку работа с нереформаторами или работа с теми, кто не обнаруживал приверженности к-демократии и рынку, не проявлял прозападных настроений, явно не отвечала интересам национальной безопасности США. В долгосрочном же плане политика поддержки реформаторов сталкивалась с трудностями, поскольку сами они едва удерживались у власти. Гайдар ушел в отставку еще до того, как Клинтон пришел в Белый дом. Чубайс оставался в Госкомимуществе, Фёдоров - в Минфине и еще некоторое количество деятелей меньшего калибра оставалось на правительственной службе в течение 1993 года. Их позиции на какое-то время укрепились осенью 1993 года, когда Гайдар вернулся в правительство в качестве министра экономики. Однако вскоре после парламентских выборов 1993 года Гайдар и Фёдоров были вынуждены уйти в отставку, оставив Чубайса единственным видным реформатором в правительстве. В знак солидарности с Гайдаром экономисты Сакс и Аслунд тоже ушли со своих постов западных советников российского правительства75. Это поставило администрацию Клинтона перед дилеммой: стоит ли пытаться начинать работать с Виктором Черномырдиным и другими деятелями, чья приверженность делу реформ вызывала сомнения, или надо подождать, пока реформаторы вернутся к власти? Творцы политики, пребывание которых в коридорах власти ограничено конкретным сроком, не отличаются терпеливостью, и команда Клинтона не была исключением. Вице-президент Альберт Гор постепенно установил тесные личные отношения с Черномырдиным, что превратило вице-президента и его аппарат в прочерномырдинское лобби в администрации. Представители Министерства финансов США после некоторых колебаний пришли к выводу, что не могут ограничиваться контактами с небольшой группой молодых реформаторов, которые то вхо- 132
дили в правительство, то уходили из него. И они не могли, в отличие от администрации Буша, пассивно наблюдать за провалом реформ - особенно в сфере макроэкономики. Вместо этого они выбрали активную наступательную стратегию. Бывший профессор Саммерс прочел несколько лекций по макроэкономике российскому премьеру, что Тэлботт описывал как намеренную обработку Черномырдина по «полной программе» Саммерсом76. Черномырдин в конце концов после нескольких лет ограниченных реформ получил «экономическую степень», которую российские либералы называли самым дорогим образованием в истории. Торговля и инвестиции Наряду с оказанием технической поддержки реформаторам в проведении экономических реформ, а российскому правительству - в сдерживании роста инфляции и достижении стабилизации еще одним важным компонентом помощи России уже в 1993 году было развитие торговли и инвестиций. В следующем году это направление получило еще больший импульс. На этой второй .фазе оказания экономической помощи всевозрастающую роль в реализации программ стали играть организации, ранее специально созданные с этой целью: Корпорация по зарубежным частным инвестициям (КЗЧИ) и американское Агентство по торговле и развитию (АТР)77. В этот период расширялись и создавались новые программы для России и других посткоммунистических стран, включая создание в Министерстве торговли США делового информационного центра для новых независимых государств, а также иные программы, направленные на содействие развитию бизнеса. В администрации Клинтона считали, что торговля и инвестиции будут способствовать успеху рыночных реформ в России78. Идея оказания помощи американским компаниям, действовавшим в этом направлении, отвечала планам Клинтона по стимулированию американской экономики. Сторонники этих программ считали, что Корпорация по зарубежным частным инвестициям, Агентство по торговле и развитию и Эксимбанк являлись ключевыми американскими организациями, в задачу которых входило «подготовить площадку» для американских экспортеров, чьи иностранные конкуренты получали субсидии от правительств своих стран. Особую заинтересованность в развитии этих программ проявляли представители Конгресса США. Как заявил сенатор-республиканец от штата Кентукки Митч Макконнел, возглавлявший Сенатский комитет по ассигнованиям на зарубежные операции, «мы сможем укрепить общественную поддержку иностранной помощи, если более четко поставим ее на службу интересам американского бизнеса»79. К середине 90-х годов пример- 133
но 20% всех операций КЗЧИ было связано с высокорискованными рынками бывшего Советского Союза80. Операции на российском рынке также составляли существенную часть портфелей АТР и «Эксимбанка». Принципиальным новшеством в плане развития торговли и инвестиций явилось создание американо-российской двусторонней Комиссии по экономическому и техническому сотрудничеству - Комиссии Гора-Черномырдина. Возглавляемая двумя сопредседателями - вице- президентом Альбертом Гором и председателем правительства России Виктором Черномырдиным, эта межправительственная комиссия заседала раз в шесть месяцев. Идея комиссии была в неофициальном порядке предложена российским министром иностранных дел Андреем Козыревым Строубу Тэлботту в апреле 1993 года, в ходе подготовки к встрече в Ванкувере, как способ стимулирования процесса становления нового российского государственного аппарата. В ходе первой же встречи с Ельциным Клинтон предложил эту идею своему российскому коллеге. Ельцин согласился с предложением, как только понял, что партнером Гора будет Черномырдин, а не его собственный вице-президент и противник Александр Руцкой81. Своим главным приоритетом комиссия сделала развитие торговли и инвестиций, сосредоточившись вначале на сотрудничестве в области космоса и энергоносителей, а впоследствии превратившись в главный форум для урегулирования всех спорных вопросов - от российского экспорта в Иран ядерных технологий до импорта американской курятины в Россию. Комиссия Гора-Черномырдина была создана «для поддержания динамики развития отношений путем проведения регулярных встреч»82. Липтон так говорит о работе комиссии: «Столь интенсивное взаимодействие между правительствами двух стран было новым моментом в американской истории. Принимая во внимание состояние дел в России, это был очень мудрый шаг. В то время я не знал, что это была идея Козырева. Комиссия помогла им на нашем примере лучше понять, как работает правительство. Это также позволяло нам знакомиться с представителями российской элиты. Они участвовали в подготовке заседаний. Там можно было познакомиться с заместителем министра или еще с кем-то. Это давало нам возможность решать конкретные проблемы, которые были в сфере деятельности комиссии, и поощрять определенные тенденции»83. По мере развития инвестиционной деятельности в России и других постсоветских странах за счет американской финансовой помощи был создан ряд инвестиционных фондов. В конце 1997 финансового года AMP выделил 440 млн. долл. Американо-Российскому инвестиционному фонду и еще 50 млн. долл. для двух других инвестиционных фондов, созданных при поддержке ЕБРР84. 134
Забытые экономические проблемы Некоторые аспекты и секторы экономики получали меньше внимания со стороны тех, кто занимался в США вопросами экономической помощи. В начальный период своего кратковременного пребывания у власти Гайдар и его правительство имели в виду обеспечить некий минимальный уровень экономической поддержки тем слоям населения, которые в наибольшей степени пострадали от шока либерализации цен. Некоторые западные советники, включая Джефри Сакса, подчеркивали необходимость западной помощи в этой критически важной сфере базовых реформ85. В ходе подготовки к американо-российской встрече в Ванкувере российский министр финансов Фёдоров предложил создать фонд социальной помощи в размере 3-4 млрд. долл.86 Российское правительство, однако, не располагало средствами для создания более прочной «сетки социальной безопасности», а Запад не протянул руку помощи. В реальности страны Запада и международные финансовые учреждения оказали весьма скромную помощь в создании новой системы социального обеспечения в России. Клинтон считал, что он не может просить американский народ платить за социальную безопасность России, в то время как многие американцы сами нуждались в большей защите. Только в апреле 1997 года Всемирный банк подписал крупное соглашение с Россией о предоставлении целевого кредита, предназначенного главным образом для реструктуризации социального сектора. Правительства западных стран также не выделяли достаточных ресурсов для разъяснения процесса экономических реформ. Сфера образования также не получала должного внимания на начальном этапе экономической помощи87. Совместное снижение угроз и другая помощь в области безопасности Клинтон и его команда использовали основные выступления по России для разъяснения значения российских внутренних преобразований в интересах национальной безопасности США. Впоследствии аналитики посвящали большинство своих исследований (в основном критических) действиям администрации Клинтона в области поддержки российских экономических реформ88. Однако официальные представители правительства США постоянно подчеркивали три компонента своей стратегии помощи России: поддержка демократии, помощь в развитии рынка и совместное снижение уровня угроз. В своем отчете за 1996 год координатор помощи Ричард Морнинг- стар указал три основные цели этой политики (не одну и не десять): 135
цель № 1 - поддержка строительства демократических институтов, обеспечение верховенства законов и создание гражданского общества; цель № 2 - оказание помощи в создании открытой и конкурентной экономики, расширение возможностей для торговли и инвестиций; цель № 3 - укрепление безопасности США, новых независимых государств и международной безопасности в целом через совместное снижение угроз и укрепление режима нераспространения89. Программа совместного снижения угроз (ССУ), которая создана на основе поправки Нанна - Лугара к Закону об ассигнованиях на оборону 1992 года, не была направлена на поддержку каких-то внутренних перемен в России. И хотя небольшая часть этих ассигнований предназначена для поддержки конверсии российской оборонной промышленности, большая часть средств предназначалась для финансирования вывода ядерного оружия с Украины, из Казахстана и Беларуси с его последующим уничтожением в России. Сенаторы Нанн и Лугар, а также заместитель (впоследствии министр) обороны США Уильям Перри всячески пропагандировали этот проект как вид превентивной обороны, который должен осуществляться независимо от того, какими будут политический режим и экономическая система России. Правда, команда Пентагона считала, что любое сотрудничество в рамках реформирования российской военной машины в конечном счете будет способствовать укреплению общей тенденции демократизации общества90. Порядок, в котором Морнингстар перечислил названные им цели, никак не отражал приоритетности финансовых затрат в трех названных сферах. Наоборот, многие в администрации Клинтона, особенно Перри и его окружение в Министерстве обороны, считали Совместное снижение угроз наиболее важной программой помощи России. Перри называл эти программы «обороной другими средствами» и поддерживал их на протяжении первой администрации Клинтона, особенно подчеркивая необходимость придания безъядерного статуса Украине91. К нему прислушались. В 90-х годах бюджет ССУ составлял около половины средств, выделявшихся на экономические реформы, но в шесть раз больше того, что шло на поддержание демократии. Постепенно экономическая помощь России сокращалась, но бюджет ССУ оставался на достаточно высоком уровне - примерно 400 млн. долл. в год, хотя это постоянно вызывало споры в администрации92. Всего за время пребывания Клинтона в Белом доме Пентагон получил около 2,6 млрд. долл. на ССУ и фактически истратил на эту программу почти 2 млрд. долл.93 В 2001 финансовом году бюджет Министерства обороны все еще предусматривал 385,7 млн. долл. на оказание помощи России. По сравнению с этим в бюджете AMP на 2001 год 9 млн. долл. было выделено на экономическую реструкту- 136
ризацию, 10,4 млн. долл. - на развитие частного сектора и 16 млн. долл. - на развитие демократических реформ94. Первоначально программа ССУ по России была направлена главным образом на уничтожение ядерного оружия. В 1997 финансовом году сенаторы Нанн, Лугар и республиканец от штата Нью-Мексико Пит Доменичи добились принятия поправки к Закону об ассигнованиях на оборону, предусматривавшей выделение Министерству обороны и Министерству энергетики дополнительно 94 млн. долл. на помощь России и другим постсоветским государствам в обеспечении безопасного хранения их ядерного, химического и биологического оружия. В рамках программы ССУ администрация Буша создала в Москве и Киеве Международные центры по науке и технике (МЦНТ). В задачу центров входило обеспечение работой специалистов-атомщиков, чтобы удержать их от эмиграции в страны-изгои. В конечном счете финансирование этих центров перешло от Министерства обороны к Госдепартаменту. В момент наибольшей активности, по оценке Госдепартамента, центры в Москве и Киеве обеспечивали работой до 11,5 тыс. бывших советских ученых-атомщиков95. Параллельно с этим Министерство энергетики также осуществляло несколько программ, направленных на реформирование сферы ядерной безопасности в России. В 1994 году американские ядерные лаборатории установили контакты с коллегами в прежде закрытых российских городах Арзамас-16 и Челябинск-70. В результате этих контактов между национальными лабораториями, дополнявшими межправительственное сотрудничество между американским Министерством энергетики и российским Министерством атомной промышленности, была разработана Программа по защите, контролю и отчетности в отношении ядерных материалов (ПЗКОЯМ). Эта программа была направлена на обеспечение безопасности хранения и ведения отчетности о российских ядерных материалах. Развивалась она медленно, поскольку никто не хотел отвлекаться от главной задачи - ядерного разоружения, особенно придания безъядерного статуса Украине, Беларуси и Казахстану96. Начав со скромного бюджета в 3 млн. долл. в 1993 году, эта программа в период администрации Клинтона к 2001 году расширилась до 145 млн. долл.97 В этот же период Министерство энергетики США инициировало Программу предотвращения распространения (ППР). Сходная по своему содержанию с программой МЦНТ, она была направлена на то, чтобы предоставить средства ученым-ядерщикам, которые были готовы использовать свои знания и технологический потенциал в гражданской сфере. В 1994 году Конгресс выделил на эту программу 35 млн. долл. В последующем эта цифра ежегодно снижалась. В 1998 году Министерство энергетики начало новую программу под названием «Инициатива ядерных городов», на которую в 2000 году 137
было выделено 25 млн. долл.98 К 2001 финансовому году бюджетные средства, выделенные Министерству энергетики на оказание помощи России, составляли 335,5 млн. долл., что делало это бюрократическое ведомство самым крупным поставщиком помощи России, его опережало лишь Министерство обороны. В отличие от этого, «российский» бюджет Агентства международного развития на 2001 финансовый год составлял 91,4 млн. долл., в то время как все ассигнования в рамках Закона «О поддержке свободы...» составляли 159,4 млн. долл., то есть менее половины того, чем располагало Министерство энергетики". В первые годы осуществления Программы совместного снижения угроз никто в администрации Клинтона не сомневался, что она должна быть продолжена. Однако были споры относительно приоритетности этой программы в общей бюджетной схеме Пентагона. Уильям Перри и его аппарат настойчиво добивались расширения финансирования этой программы, даже в ущерб некоторым другим проектам Министерства обороны. Перри вспоминает: «Мне надо было составить реалистичную программу, найти источники ее финансирования, а затем пойти в Конгресс и заявить: «Мы не собираемся выполнять те шесть программ, которые вы от нас ожидаете. Вместо этого мы намерены направить деньги на реализацию программы Нанна-Лугара». Теперь мы это делаем... Сэм Нанн оказал мне очень серьезную поддержку, и нам удалось преодолеть сопротивление оппозиции»100. Сотрудники Перри также считали, что эту программу следует продолжать вне зависимости от развития политической или экономической обстановки в России, поскольку сокращение ядерного потенциала способствовало укреплению национальной безопасности США независимо от того, кто сидел в Кремле. Особенно энергично защищал эту программу заместитель министра обороны Эштон Картер, старавшийся сбросить со счетов всех, кто пытался перераспределить денежные средства на экономическую и политическую реформы. Он объяснял это так: «Я делал акцент на вопросах безопасности, а не на реформах, поскольку считал, что поддержка всеобъемлющего плана реформ выходила за рамки возможностей внешней политики США. Может быть, это и была хорошая идея, но она оказалась не по силам нашему правительству. Я знал, что были люди, считавшие помощь реформам ключевой проблемой, и что это было возможно, но я так не считал»101. В своем выступлении по России в марте 1994 года Перри также отмечал: «Как у министра обороны у меня более узкий круг интересов. Моя главная забота заключается в укреплении безопасности Соединенных Штатов»102. В то же время те, кто занимался экономическими преобразованиями в России, старались добиться расширения помощи в деле экономической стабилизации и осуществления программы привати- 138
зации. Эти экономисты считали, что, если Россия получит крепкую экономику, ее правительство сможет самостоятельно финансировать свою программу ядерного разоружения. Более того, если Россия сможет дополнить крепкую экономику демократической системой правления и полностью интегрироваться в западное демократическое сообщество, Соединенным Штатам не надо будет беспокоиться, сколько у России останется ядерного оружия. Те же, кто был больше заинтересован в российских внутренних преобразованиях, считали, что баланс помощи был слишком явно смещен в пользу программ безопасности. Преемник Тэлботта на посту посла по особым поручениям для новых независимых государств, впоследствии посол США в России Джеймс Коллинз отмечает: «В 90-х годах нам так и не удалось оторваться от старой круговой диаграммы времен «холодной войны». Основные денежные средства, основные программы и основные усилия направлялись на обеспечение безопасности, остальные не могли за этим угнаться. Если говорить об упущенных возможностях, то я всегда считал одной из важных упущенных возможностей в 90-е годы... то, что нам не удалось лучше сбалансировать эту круговую диаграмму расходов. Я бы сказал, что почти все - около 80% - было направлено на безопасность; на программу Нанна- Лугара, программы Министерства энергетики - лишь в некоторых аспектах»103. Однако выделяемые в качестве помощи России денежные суммы не могли свободно перебрасываться даже при администрации Клинтона. Поскольку средства на программу Нанна-Лугара шли из бюджета Министерства обороны, чиновники в Министерстве финансов или Агентстве международного развития не могли по своему усмотрению направлять их на другие цели. Программы по линии Министерства обороны в финансовом отношении реализовывались независимо от других программ помощи. Даже координатор американской помощи новым независимым государствам в Госдепартаменте, в обязанности которого входили контроль и координация всей помощи России, фактически мало что контролировал, не говоря уже о том, чтобы оказывать какое-то влияние на эти программы104. Помощь демократии: третья и самая слабая опора Программа совместного снижения угроз была инициирована администрацией Буша и получила дальнейшее развитие при Клинтоне. В центре внимания также оставалась продовольственная помощь России. Гуманитарная катастрофа, которую в 1992 году предсказывали бывшему Советскому Союзу с обложек американских еженедельных журналов, так и не произошла. Однако сформировавшееся 139
в Конгрессе США могущественное аграрное лобби позаботилось о том, чтобы эти программы не сокращались, несмотря на поступавшую информацию о коррупции, бесхозяйственности и вообще отсутствии потребности в ней. Даже в 1993 году на встрече в верхах в Ванкувере почти половина всех средств, выделенных в помощь России, предназначалась для обеспечения поставок продовольствия. Из общей суммы в 1,6 млрд. долл. двусторонней помощи, выделенной России, 194 млн. долл. ушло на оплату безвозмездных поставок, 700 млн. - предоставлено в виде связанных кредитов на закупку продовольствия. На этом фоне определенным контрастом выглядит то, что администрация Клинтона на этой же встрече в Ванкувере выделила дополнительно 148,4 млн. долл. на развитие частного сектора и только 48 млн. долл. - на поддержку демократии. Почти десятилетие спустя бюджет помощи все еще предусматривал 60,5 млн. долл. на продовольствие по линии Министерства сельского хозяйства США, то есть в четыре раза меньше того, что Управление международного развития выделило в тот же год на поддержку демократии105. Примат экономики Несмотря на глубокую вовлеченность новой команды Клинтона в вопросы уменьшения стратегической угрозы и предоставления продовольственной помощи России, у нее была возможность принимать некоторые стратегические решения в плане расстановки акцентов в отношении экономической и политической помощи. В период администрации Буша средства, выделявшиеся на оказание помощи России, были невелики, а стратегия их распределения определена весьма нечетко. Руководитель Управления международного развития в тот период Брайан Этвуд вспоминает: «Если взять начальный период, когда мы только пришли к власти, эта программа была абсолютно неорганизованна; все было в руках Дика Армитийджа из Госдепартамента. Он вел себя, как ребенок в кондитерской лавке, бросал деньги в разные стороны, надеясь, что из этого что-нибудь да выйдет. Никакой стратегии не было, а в AMP многие просто не хотели связываться с этой программой»106. Однако по мере того, как ассигнования на помощь росли, новой команде приходилось определять приоритеты. Начиная с 6 февраля 1993 г., когда состоялось первое заседание руководителей администрации, эта группа в течение трех месяцев занималась разработкой общей стратегии в отношении России и других новых независимых государств. В работе группы участвовали: Клинтон, советник по национальной безопасности Энтони Лэйк, его заместитель Самуэль Бергер, вице-президент Гор со своим советником по национальной безопасности Леоном Фертом, ответственные сотрудники аппарата СНБ по данному региону Тоби Гати и Николас 140
Берне, посол по особым поручениям для стран ННГ Строуб Тэлботт и советник президента Джордж Стефанопулос107. На этой ранней стадии у представителей Министерства финансов и СНБ были различные приоритеты, а Госдепартамент, несмотря на высокий статус Тэлботта, не играл особой роли в этой сфере в силу того, что тот (по его собственному признанию) не имел опыта в вопросах экономики. В период своего пребывания в должности он фокусировался на таких традиционных стратегических проблемах, как американо-российские отношения, которые стали темой многих книг, написанных им в более ранний период его карьеры. Многие бывшие деятели администрации Клинтона отмечают, что Тэлботт не занимался техническими аспектами приватизации, стабилизации или социальных реформ. Брайан Этвуд вспоминает: «Эти вопросы нагоняли на него скуку. Он - блестящий аналитик, репортер и писатель. Я видел [его] некоторые личные заметки после возвращения из поездок, там все было очень четко. Но в экономике он был слаб. Госсекретарь Уоррен Кристофер и представитель США при ООН Мадлен Олбрайт также отмечали, что Тэлботт не уделял внимания экономике»108. Была ли разработка программ помощи технической проблемой, которой должны были заниматься специалисты, а не высокопоставленные деятели политического направления? Вспомним, что последняя грандиозная программа помощи Европе была названа не по имени заместителя или помощника госсекретаря. Все помнят ее как «план Маршалла» в честь госсекретаря, который огласил ее и наблюдал за ее реализацией. Оглядываясь назад, бывший исполняющий обязанности российского премьер-министра Егор Гайдар отмечает, что отсутствие на этом поле крупной политической фигуры имело отрицательные последствия: «Я не думаю, что лидеры основных западных держав не понимали масштаба стоящей перед ними задачи. Проблема, на мой взгляд, заключалась в том, что не было лидера, способного выполнить ту организующую и координирующую роль, которую сыграли в послевоенном восстановлении Европы Гарри Трумэн и Джордж Маршалл»109. И вот вместо плана Кристофера или плана Клинтона Россия получила план Саммерса-Липтона. В первые годы именно Саммерс и Липтон предложили администрации Клинтона основные принципы организации помощи России. Это им удалось главным образом потому, что у них были теоретически обоснованный план реформ и четкое представление об инструментарии, необходимом для его воплощения в жизнь. У тех же, кого интересовала демократизация, не было ни вразумительного плана, ни инструментов. Эти два новых чиновника Министерства финансов считали, что осуществление экономических реформ создаст лучшие условия для реформ в политической сфере. Вспоминает Липтон: «Мы считали, что Америка должна была четко обозначить свою поддержку реформ в России. 141
Мы исходили из того, что американская поддержка реформ в глазах Ельцина, в глазах элиты и общественности в целом поможет тем, кто хотел провести эти реформы»110. Если Россия не сможет стабилизировать свою экономику, то у демократии не будет никаких шансов. Саммерс и Липтон разработали комплексный план достижения стабилизации, которая, в свою очередь, должна была создать благоприятный контекст для других реформ на микроэкономическом уровне и для политических перемен. И хотя многие в администрации просто не понимали технических деталей стабилизации или помощи в сфере приватизации, сама по себе общая идея приоритета экономических реформ, за которыми должны были последовать другие реформы, пользовалась широкой поддержкой. Эта стратегия формировалась под влиянием академических теорий. Четыре десятилетия назад весьма уважаемый ученый Сеймур Мартин Липсет писал: «Чем богаче нация, тем больше шансов на ее демократическое устройство»111. Многие в администрации принимали эту гипотезу как факт, ссылаясь на то, что модель экономического развития Южной Кореи и Тайваня явилась мощным стимулом к демократизации, и Россия должна пойти аналогичным путем112. Даже китайская модель отсрочки демократических реформ и форсирования реформ экономических многим представлялась более предпочтительной переходной моделью по сравнению с той неразберихой, которую создал Михаил Горбачев, начав те и другие реформы одновременно. Слабое развитие российского гражданского общества было дополнительным аргументом в пользу такой последовательности. С этой точки зрения России необходимо было сначала создать средний класс и только потом переходить к демократии113. В тот период, как утверждали некоторые, в России не было четко определившихся групп, выступавших за капитализм. У избирателей должен был появиться интерес, определяемый в контексте новой капиталистической системы, прежде чем они смогут осмысленно голосовать. По иронии судьбы этот анализ перекликался с марксистской теорией: россияне должны были обрести классовое сознание, прежде чем они начнут действовать политически114. Еще один аргумент в пользу последовательного осуществления реформ с приоритетом в области оказания экономической помощи был опять-таки связан с опасностями, которые таило в себе одновременное проведение политических и экономических реформ. Многие экономисты считали, что большая часть общества будет переживать экономические трудности, связанные с издержками переходного экономического периода. Однако если это большинство, как и полагается в демократическом обществе, будет контролировать правительство, то оно будет испытывать искушение отстранить реформаторов от власти, прежде чем реформы приведут к экономическому росту115. 142
Таким образом, сторонники этого подхода считали, что в переходный период реформаторы должны быть защищены от популистского давления. Некоторые даже выступали за временную диктатуру, пока не закончится процесс экономических преобразований. Американские сторонники отсрочки политических реформ в интересах экономики выдвигали еще один вполне убедительный аргумент, ссылаясь на то, что их партнеры в России придерживались такого же мнения. Российские реформаторы тоже считали, что реформы должны проводиться последовательно, с приоритетом в области экономики116. После провала августовского путча 1991 года и последовавшего в декабре того же года роспуска СССР в российском правительстве сложилось единое мнение, что Ельцин имел всенародный мандат на проведение радикальной экономической реформы. В октябре 1991 года Ельцин заявил на Съезде народных депутатов: «Мы боролись за политическую свободу, а теперь должны дать свободу экономическую»117. Российские реформаторы также поддержали этот новый акцент на экономику. Так, Владимир May, в то время советник Гайдара, вспоминает: «В тот момент [конец 1991 года] - осознанно или нет - было принято важное решение, и реформа политической системы остановлена. Если в 1988-1989 годах политические реформы были главным приоритетом Горбачева и его сподвижников, то Ельцин решил заморозить ситуацию, сохранить статус-кво в отношении организации государственной власти»118. Даже те, кто позже критиковал темпы и масштабы экономической реформы Ельцина, были согласны с его последовательной стратегией. Такие организации как «Демократическая Россия», которые ранее выступали за политические реформы, теперь признали приоритет экономических реформ119. Неудивительно, что их сторонники в США также высказались в поддержку такого подхода. И наконец, российские экономические реформаторы считали, что время их ограничено до той поры, пока вера в Ельцина и поддержка его реформ не пойдут на убыль120. Кстати, к концу 1992 года Гайдар уже был отстранен от власти. Движимые представлением о лимите времени, реформаторы хотели провести экономические преобразования в максимально сжатые сроки и сделать их необратимыми, пока они остаются у власти121. Все, что отвлекало от целеустремленной работы по закреплению рыночных реформ, считалось второстепенным. Их американские партнеры, особенно в Министерстве финансов, разделяли эту точку зрения. Даже когда приверженность Ельцина демократии оказалась под вопросом - во время обстрела парламента в октябре 1993 года и особенно после начала военной акции в Чечне в декабре 1994 года, - сторонники экономических реформ в американской администрации продолжали настойчиво доказывать необходимость поддержки Ельцина и его правительства, поскольку оставалось все меньше времени до наступления 143
того момента, когда российское общество отвергнет программу реформ122. Эти система приоритетов отражалась в бюджетах. В начале 90-х годов и на протяжении всего десятилетия главную роль в этом играл Международный валютный фонд, который был сфокусирован исключительно на экономической реформе123. Двусторонняя американская экономическая помощь, осуществлявшаяся под контролем правительства США вне связи с многосторонними финансовыми институтами, тоже отражала этот «приоритет экономики». В первые годы львиная доля западной помощи России вообще шла на обеспечение экономических, а не политических реформ. Суммарный бюджет Управления международного развития за 1995 год отражает этот приоритет экономических реформ по сравнению с политическими124. В таблице 5.2 эти программы перечислены в порядке размера бюджетов. Таблица 5.2 Помощь России по линии AMP на 30 сентября 1995 г. Категория Инициативы частного сектора Фонды предприятий Реформа жилищного сектора Демократическая реформа Энергетика и окружающая среда Улучшение здравоохранения ННГ: обмены и подготовка кадров Энергосбережение и рыночная реформа Природоохранная политика и технология Экономическая реструктуризация и финансовая реформа Реструктуризация продовольственной системы ННГ: специальные гуманитарные инициативы Фонд Евразии Итого: Млн. долл. 445,91 274,00 203,60 99,50 98,70 90,00 88,17 75,83 62,60 59,60 49,70 38,46 12,90 1598,97 Источник: Аппарат координатора помощи новым независимым государствам. U.S. Government Assistance to and Cooperative Activities with the New Independent States of the Former Soviet Union (Department of State, 1996). P. 200 (www.fpa.org (July 2003). Из 5,45 млрд. долл. прямой американской помощи России в период 1992-1998 годов только 2,3%, или 130 млн. долл., предназначались программам, непосредственно связанным с демократической реформой125. Когда к этим цифрам добавляются средства, направленные правительством США по каналам Министерства торговли, Зарубежной корпорации частных инвестиций, американского Эксимбанка 144
и Агентства по торговле и развитию, то приоритет экономики становится еще более наглядным. В годы дискуссий, возникших в ответ на неоднозначные результаты российских экономических реформ, аналитики, неправительственные эксперты и правительственные чиновники - все подчеркивали отрицательные последствия указанной системы приоритетов в области реформ, которая с подачи Саммерса и Липтона была в целом принята администрацией Клинтона за основу политики. Некоторые утверждали, что еще раньше не было уделено достаточного внимания реформированию российских институтов126. Другие подчеркивали пренебрежение вопросами социальных гарантий. На эту критику Клинтон и другие западные представители отвечали в то время и в последующем, ссылаясь на то, что они хорошо понимали важность реформирования российских институтов, но просто видели, что в тех условиях нельзя было откладывать реформы до тех пор, пока в стране не укоренятся эти новые институты. Напомним приводившееся ранее высказывание Стэнли Фишера: «Сейчас вы читаете высказывания этих критиков о том, как мы не понимали необходимости институционной реформы. Это неправильно. Честно будет сказать, что никто не понимал, насколько трудной будет эта реформа с учетом интересов бюрократических и других групп, специальных интересов, существовавших в России. Я бы не сказал, что необходимость этой реформы недооценивалась. Скорее, это касалось оценки трудностей, связанных с изменением этих институтов»127. Кроме того, российское правительство уже само начало (хотя частично и с неоднозначными результатами) многие реформы, которые обычно ассоциируются с попытками проведения в России политики «шоковой терапии». Команда Клинтона видела свою роль в том, чтобы помочь в проведении этих реформ, а не пытаться переписать их или повернуть вспять то, что уже было спланировано. Другая группа критиков подчеркивала отсутствие демократических реформ как главную причину экономических трудностей в странах с переходными режимами вообще и конкретно в России128. Например, в докладе Национального демократического института Госдепартаменту в декабре 1994 года отмечалось: «Экономическое развитие без политической свободы является противоречием и в конечном счете обречено на провал. Демократическая политическая система и свободная рыночная экономика являются двумя сторонами одного и того же процесса, зависящими друг от друга»129. В ретроспективе опыт реформ в посткоммунистических странах показывает, что те, кто более быстро идет по пути демократизации, показывают лучшие результаты в экономике130. Однако решения относительно последовательности проведения реформ должны были приниматься тогда, когда этого опыта еще не было. Общее мнение в 1993 году было как раз противоположным - считалось, что демократизация затруднит 10-1669 145
проведение экономической реформы. К тому же в январе 1993 года эта критика не звучала столь четко, а сторонники такого подхода еще не вошли во внутренний круг администрации Клинтона, определявший политику в области иностранной помощи131. Советники Клинтона считали, что демократическая консолидация в России имела важное значение для национальной безопасности США132, что экономическая реформа будет способствовать консолидации демократических сил, а не наоборот. Таким образом, отдавая приоритет экономике, все полагались на «настоящих экономистов» - Саммерса и Липтона, и в центре внимания было здоровье макроэкономики. Продолжение демократической помощи на местном уровне В риторическом плане администрация Клинтона была за продвижение демократии в России. Однако американская риторика не подкреплялась американскими долларами. Например, в 1993 году на встрече в Ванкувере США и Россия создали совместную Комиссию по проблемам конверсии, окружающей среды и торговли, но аналогичной рабочей группы по проблемам политической реформы создано не было. Управление международного развития совместно с Национальным фондом за демократию финансировали деятельность в России Международного республиканского института, Национального демократического института и Института свободных профсоюзов, Центра международного частного предпринимательства. AMP поддерживало программы демократической помощи, осуществлявшиеся через его организации ABA-CEELI и ARD-CHECCHI, а также Международным фондом избирательных систем, агентством «Интер- ньюз», Фондом Евразии и рядом других неправительственных организаций133. Эти группы вели работу по формированию политических партий, ассоциаций бизнеса, профсоюзов, гражданских организаций, по продвижению избирательной реформы, созданию правового режима и независимой прессы. Бюджеты этих организаций были всего лишь бледной тенью того, что шло на «техническую помощь» в области экономики. На пике программ финансовой помощи в 1994 финансовом году, когда Россия получила 1,6 млрд. долл. в рамках Закона «О поддержке свободы...», только 99,5 млн. долл. предназначались на поддержку политических реформ. Помощь администрации Клинтона к моменту последнего бюджета экономической помощи России на развитие демократии в рамках того же Закона несколько расширилась - на 16,1 млн. долл. Эта цифра составляла всего лишь 2% от общего объема американской помощи России в 2001 году134. 146
Учитывая энергичную риторику высших представителей американской администрации по поводу важности демократических преобразований в России, относительно малые ассигнования на помощь развитию этой демократии представляются примечательными. Поддержка демократических реформ - трудный и плохо понимаемый процесс, заставляющий одних утверждать, что США вообще не должны с этим связываться. Такой подход заметно контрастировал с хорошо понятной программой достижения экономической стабилизации. Западные чиновники, как американцы, так и европейцы, вообще трудно представляют себе, как надо эффективно продвигать демократию за рубежом135. Другие предостерегали, что поддержка демократии - слишком деликатный процесс. Но тогда почему поддержка идеи свободных выборов является политически более острой проблемой, чем советы о том, как перераспределять собственность? Третий и, пожалуй, самый убедительный аргумент связан с уже обсуждавшимся приматом экономической реформы. Если американцы будут слишком энергично двигать демократические реформы, они могут осложнить достижение своих целей в преобразовании российской экономики. Четвертый, часто употреблявшийся представителями администрации Клинтона аргумент сводился к тому, что помощь демократии не требует таких больших затрат и обходится дешевле, чем помощь в экономике. Брайан Этвуд поясняет: «Программы поддержки демократии не требуют больших затрат. Даже если речь идет о проведении успешной избирательной кампании, может потребоваться 15-20 млн. долл. на оборудование и обеспечение процесса голосования, а это не такие большие деньги»136. Скудным американским ассигнованиям на помощь российской демократии соответствовало и недостаточное внимание, уделявшееся российской государственной реформе. Рынок для своего успешного развития нуждался в государстве, которое защищало бы его, но помощь США в реконструкции российского государственного аппарата была минимальной. AMP финансировало некоторые проекты, направленные на создание режима правового государства, но в начале 90-х годов эти программы были малоэффективны137. Программ, направленных на сокращение государственного аппарата, считавшихся многими иностранными аналитиками приоритетными, просто не существовало138. Были некоторые мелкие проекты по оказанию технической помощи в плане проведения реформ местного самоуправления, но они составляли лишь часть общего пакета помощи. Например, Фонд Евразии вел некоторую работу в этом направлении, но из его общего годового бюджета в 20 млн. долл. только 23% было выделено на обеспечение реформ местного самоуправления139. 10* 147
Россия и другие новые независимые государства В первые годы осуществления программ помощи новым независимым государствам основной объем американской помощи направлялся в Россию. В 1994 году, когда программы достигли своего пика, в регион было направлено 2,5 млрд. долл., причем на долю России пришлось 65% всех ассигнований. Отчасти это отражало стратегический расчет. Если России удастся успешно перейти к рынку и демократии, то у остальных стран, возникших на постсоветском пространстве, будет больше шансов последовать ее примеру. Если же Россия потерпит фиаско, ни одной из них не удастся создать у себя рыночные и демократические институты. Россия продолжала оставаться ключевым звеном региона. Экономический рост ее благотворно скажется на всех этих странах, в то время как экономический застой даст цепную реакцию по всей территории бывшего Советского Союза. Однако к 1995 году размер «пирога» помощи сократился до 850 млн. долл., и доля России в нем тоже сократилась до 45%140. В 1995 году заместитель госсекретаря Тэлботт (он получил повышение с должности посла по особым поручениям) сообщал, что Соединенные Штаты проводят целенаправленное перераспределение помощи в пользу других республик бывшего Советского Союза, и предсказывал, что около 2/3 всех ассигнований по Закону «О поддержке свободы...» будет направлено в остальные 11 государств СНГ141. Отчасти это перераспределение помощи в пользу «нерусских» республик диктовалось стратегическими соображениями укрепления безопасности и независимости Украины и Узбекистана и развития отношений с нефтедобывающими государствами Каспийского региона142. В этом же плане оказывалось определенное давление со стороны Конгресса. К 1997 году Украина оказалась самым крупным получателем американской помощи в регионе, занимая третье место после Египта и Израиля в общем перечне получателей американской помощи в мире. Армения стала самым крупным получателем помощи в пересчете на душу населения, в то время как ее заклятому врагу Азербайджану вообще было отказано в помощи в соответствии с пунктом 907 Закона «О поддержке свободы...»143. Это распределение не было связано с какими-то стратегическими расчетами, но отражало расстановку внутриполитических сил в США, в первую очередь преференций армянской общины в значимой Калифорнии. К 1998 году Россия получала только 17% ассигнований, выделенных на помощь новым независимым государствам144. (В конце концов в Америке нет российского лобби, в отличие от существующих там лобби государств Балтии, Украины и Армении.) 148
Заключение Администрация Клинтона сделала проблему преобразований в России значительно более приоритетным направлением своей внешней политики, чем это имело место при президенте Буше. В философском плане основные политические советники Клинтона были виль- сонианцами. Они были глубоко убеждены и вполне убедительно аргументировали, что укрепление демократии и капитализма в России имело принципиальное значение и могло рассматриваться как отвечающее интересам национальной безопасности США. Эти аргументы подкреплялись конкретными политическими шагами, включая расширение двусторонней помощи и более целеустремленную работу по мобилизации многосторонней помощи России. На слушаниях по его утверждению в должности Лоренс Саммерс заявил: «Задача реконструкции российской экономики - самая крупная задача такого рода после "плана Маршалла"»145. Таким образом, прошло почти полвека с того момента, когда Америка взвалила на себя подобную гигантскую миссию «строительства нации», причем на этот раз в таком большом и важном государстве, как Россия. Команда Клинтона взялась с оптимизмом за эту задачу - помогать и направлять осуществление реформ в далекой чужой земле. В конце концов «холодная война» только что закончилась. В сравнении со сдерживанием коммунизма такая задача представлялась легкой. Но на сдерживание коммунизма было затрачено в десятки раз больше средств, чем на демонтаж коммунизма и его замену капитализмом и демократией в России. Администрация Клинтона увеличила ассигнования, направляемые на достижение целей реконструкции, однако даже 1 млрд. долл. в год был лишь малой частью средств, которые требовались для такой крупной страны и с таким множеством проблем, как это имело место в посткоммунистической России. Данный уровень финансирования ставил представителей администрации Клинтона перед необходимостью стратегического выбора: что и как финансировать, а это, в свою очередь, означало, что многие секторы, остро нуждавшиеся в помощи, такие как образование и социальное обеспечение, почти ничего не получали. Оглядываясь назад, Тэлботт отмечает: «Мне казалось, что в администрации Буша не было никакого плана оказания экономической помощи. Они просто хватали первое, что попадалось под руку. В порядке самокритики я признаю, что у нас план был, но он не отвечал реалиям в такой степени, как этого хотелось бы в ретроспективе. Представители Министерства финансов Лоренс Саммерс и Дэвид Липтон заслуживают благодарности за проведенный ими глубокий анализ и выработку стратегии, но в реальности сотрудничество не состоялось, и русские отказывались сотрудничать»146. 149
В конце 1991 года Ельцин предполагал, что трудный переходный период экономических преобразований в России продлится от шести до восьми месяцев147. К сожалению, многие американские наблюдатели, финансисты и администраторы помощи повторили это ошибочное предположение. Творцы американской политики, чтобы продемонстрировать результаты использования средств, были склонны преувеличивать скорость и масштаб реформ в России. Сочетание ограниченного бюджета и больших ожиданий привело к созданию сложного, если не опасного, контекста, в котором надо было предпринимать попытки оказания помощи в преобразовании страны, каковая на протяжении семи десятилетий жила в условиях командной экономики и на протяжении сотен лет - в обстановке автократического правления. В начале 1995 года Тэлботт писал в частном письме Кристоферу, что они имели дело с «ветхим, протекающим, перегруженным пушками судном под названием «Россия», с сумбурным и деспотичным капитаном, полувзбунтовавшейся командой (с черными повязками на глазах и деревянными культями) и вонючим трюмом»148. Чем больше «преобразователи режимов» в администрации Клинтона узнавали о режиме в России, тем труднее представлялась им выпавшая на их долю миссия. А их главный российский партнер, стоявший во главе всего этого начинания, все больше представлялся как человек ущербный, с весьма ограниченными способностями для преобразования такого режима. Явной поддержки Борису Ельцину не светило, но, принимая во внимание, как Соединенным Штатам виделась команда этого корабля и содержимое его трюма, неудивительно, что в первый срок своего пребывания у власти Клинтон и его помощники делали все возможное, чтобы помочь этому капитану удержаться на мостике.
6 «Наш человек в Москве» Когда Клинтон и его администрация проводили политику оказания моральной, экономической и некоторой политической поддержки российским деятелям, которых они считали реформаторами, этот список возглавлял президент Борис Ельцин. Для Клинтона Ельцин был незаменимым лидером российской рыночной и демократической революции. Клинтон считал, что падение Ельцина будет означать конец реформ. Некоторых представителей новой администрации беспокоила тенденция разработки политики вокруг одной личности, как это делал Буш с Михаилом Горбачевым. Тоби Гати, еще до того как она стала первым старшим директором по России, Украине и делам Евразии в аппарате СНБ, советовала переходной команде: «Нам следует избегать наиболее типичной (и ошибочной) черты прошлой политики США в отношении России - персонализации процесса реформ вокруг одного человека. Для Соединенных Штатов важно продолжение ельцинских реформ, а не президентства Ельцина»1. Другие члены новой команды с подозрением относились к подлинной ориентации Ельцина. Брайан Этвуд вспоминал, что, когда они вместе с вице-президентом Уолтером Мондейлом в 1991 году встречались с Ельциным, тот фактически читал им лекцию, а не участвовал в диалоге. По словам Этвуда, Ельцин «не производил впечатления демократа»2. Среди старших политических экспертов первой команды Клинтона с наибольшим подозрением относился к Ельцину советник президента по национальной безопасности Энтони Лэйк, который особенно сомневался в его демократических наклонностях. В частности, Лэйк говорил: «Президент очень злился на меня по поводу политики в отношении России. Думаю, что он больше меня был уверен в Ельцине». Койт Блэкер, который в 1995-1996 годах был старшим директором по России, Украине и делам Евразии аппарата СНБ, добавляет, что Лэйк видел Россию в довольно «темных тонах». Он считал, что у Строуба и других специалистов по России было романтическое представление об этих парнях, а они были бандитами - бандитами-реформаторами, что было хорошо, но это были коммунисты, которые просто сменили свои красные костюмы на синие»3. 151
Но даже если оставить в стороне Лэйка, то среди многих, кто настороженно относился к России (за исключением некоторых аналитиков в ЦРУ и в посольстве США в Москве), существовало твердое убеждение, что без Ельцина реформы умрут. Вспоминает Строуб Тэлботт: «Мы много спорили, был ли Ельцин главнокомандующим российских реформ. И, взвешивая все оговорки, мы приходили к выводу, что ответ на этот вопрос был положительным». Советник по национальной безопасности вице-президента Леон Фёрт добавляет: «Не было такого момента, когда, задаваясь вопросом, кого надо было поддерживать в России, если вы хотели продолжения реформ, вы бы представляли какую-то другую кандидатуру, кроме Ельцина». Директор аппарата планирования политики Госдепартамента, а впоследствии заместитель советника по национальной безопасности Джеймс Стейнберг утверждает: «Я считал в 1993 году и продолжаю считать, что при всех его недостатках Ельцин был демократом, причем в гораздо большей степени, чем другие. В некотором смысле он был даже предпочтительнее реформаторов западного толка, потому что он был российским популистом». Клинтон в этом плане никогда не колебался. Заместитель Лэйка, а впоследствии советник по национальной безопасности Самуэль (Сэнди) Бергер говорит, что Клинтон «был убежден: все надежды сохранения демократии в России были связаны с Ельциным»4. На протяжении всего периода администрации Клинтона Борис Ельцин был нашим человеком в Москве. В период между 1993 и 1996 годами антидемократические поступки, а также угрозы нарушения демократического процесса ставили под сомнение предположение Клинтона о наличии причинной связи между Ельциным и реформой. В сентябре 1993 года Ельцин приказал распустить российский парламент, в октябре использовал вооруженную силу для изгнания непокорных парламентариев, в декабре 1994 года вторгся в отколовшуюся российскую республику Чечню. Наиболее откровенный вызов демократии был брошен весной 1996 года, когда высшие советники Ельцина намекнули на существование плана отмены предстоящих в 1996 году президентских выборов. В течение всего этого периода власть Ельцина постоянно находилась в осаде, особенно после ошеломляющей победы на парламентских выборах в декабре 1993 года ультранационалиста Владимира Жириновского и возвращения на политическую арену в декабре 1995 года Коммунистической партии. Несмотря на эти вызовы, а может быть, и благодаря им, Клинтон и его администрация твердо поддерживали Ельцина, осторожно пытаясь сделать все, что было в их силах, чтобы сохранить его у власти. И даже скептически настроенный по отношению к Ельцину Лэйк ретроспективно отмечал: «Мы были правы, когда желали победы Ельцина. Он боролся с лидером Коммунистической партии Геннадием Зюгановым, которого едва ли можно было считать убежденным 152
демократом или экономическим реформатором»5. В течение всего этого периода администрация ни разу серьезно не пересматривала свою политику. Некоторые официальные представители утверждают, что в какие-то моменты Лэйк хотел провести переоценку политики администрации, но он это отрицает. «Никто и никогда не призывал к мучительному пересмотру нашей политики в отношении России. Будет правильнее сказать, что временами я выражал свой скептицизм и недовольство тем, что мы делали... Были проблемы, по которым я был не согласен с Госдепартаментом: Гаита, Босния и т.п., где я действительно отстаивал свою позицию. Одной из причин, по которой я не требовал пересмотра нашей политики в отношении России и полномасштабной бюрократической войны, был Строуб Тэлботт, которым я глубоко восхищался и продолжаю восхищаться. Я очень доверял ему. Вот почему я не спорил по этим проблемам». Но он также отмечает, что команда Буша была сфокусирована на «частностях»: на экономике, на Ельцине, на ядерной проблеме и т.п., а «нам надо было видеть нашу стратегию в более широком плане». Впоследствии Лэйк писал, что его администрация не видела, сколь пагубными в долгосрочном плане были «наша зацикленность на вопросах экономической реформы» и невнимание к демократическим реформам. В 1995 году Лэйк сделал профессора Стэнфордского университета Койта Блэкера своим главным советником по России в аппарате СНБ отчасти именно потому, что Блэкер был «настроен более скептически» относительно тенденций в России. Однако Тэлботт твердо контролировал политику и не собирался допускать ее принципиального пересмотра. Он вспоминает: «Пару раз Тони заводил разговор о том, что в России дела идут плохо и нам следует провести заседание кабинета или главных представителей ведомств. Я сопротивлялся. Не потому, что я не хотел допускать вмешательства руководителей ведомств в нашу российскую политику, но просто потому, что так работает администрация. Немедленно появятся публикации о том, что прошло заседание кабинета для рассмотрения и, возможно, для изменения политики. Такие переоценки обычно ассоциируются с провалами, а никому не хочется признавать или даже думать о возможности провала политики»6. Конституционный кризис и гражданская война Первый вызов был брошен нашему человеку в Москве в первый же месяц администрации Клинтона. К моменту прихода Билла Клинтона в Белый дом, 20 января 1993 г., его российский коллега Борис Ельцин уже боролся за сохранение власти. В первый год независимости программа экономических реформ Ельцина и его 153
команда реформаторов, возглавляемая Егором Гайдаром, подвергались ожесточенным нападкам. Некоторые политические силы выступали в принципе против реформ. Коммунистические партии и группировки различной политической окраски требовали введения контроля над ценами, ограничения импорта, коллективной собственности и «планово-рыночной экономики»7. Более серьезную угрозу представляли те, кто требовал частичных реформ, особенно менеджеры советского периода предприятий государственной собственности, так называемые «красные директора», которые объединились, чтобы противостоять гайдаровским планам приватизации и подорвать жесткую политику реформаторов в сфере финансов и денежного обращения. Политические требования директоров предприятий можно различить в заявлениях и действиях руководителей региональных администраций, а также в таких парламентских фракциях, как Промышленный союз, Аграрный союз, а в июне 1992 года - и в деятельности нового политического движения - Гражданский союз8. Возглавляемый президентом Союза промышленников и предпринимателей Аркадием Вольским, вице-президентом Александром Руцким и парламентским лидером и председателем Демократической партии Николаем Травкиным, Гражданский союз предложил более медленный и умеренный рецепт реформ, в отличие от идей так называемой «шоковой терапии» Гайдара и его единомышленников. Они призвали к индексированию цен и заработной платы, приватизации в рамках трудовых коллективов, субсидированию и кредитованию стратегических отраслей промышленности, ограничению импорта и иностранных инвестиций. Лидеры Гражданского союза утверждали, что Международный валютный фонд, Всемирный банк и другие западные институты одурачили правительство Гайдара и заставили его разрушать промышленную базу России. Заявления Гражданского союза имели явно антизападную тональность9. Предложения Гражданского союза отвечали интересам советских директоров и их союзника - Федерации независимых профсоюзов, но они также имели и популистское звучание. Кто будет возражать против менее болезненных реформ? На седьмом Съезде народных депутатов в декабре 1992 года Гражданский союз и поддерживавшие его парламентарии добились серьезной победы, заставив Ельцина отправить в отставку исполняющего обязанности премьер-министра Егора Гайдара и продвинув на этот пост своего человека - Виктора Черномырдина. И все же Съезд, и особенно его председатель - бывший выдвиженец Ельцина, ставший его противником, Руслан Хасбулатов, был не удовлетворен этой кадровой победой. На той же декабрьской сессии Съезда Хасбулатов и его союзники, обладавшие теперь большинством в этом законодательном органе, ограничили возможность президента управлять посредством декретов и приняли ряд поправок 154
к Конституции, еще больше ограничивавших власть президента. В то время Россия не имела собственной постсоветской конституции. Депутаты и администрация президента руководствовались Конституцией, созданной под руководством Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева, в которую были внесены многочисленные поправки. Конституционная комиссия Съезда подготовила новый проект Основного закона, но этот проект еще предстояло поставить на голосование Съезда. Некоторые восприняли конституционные поправки и перестановки в правительстве как крупную победу российского Съезда и как движение в направлении перераспределения власти в пользу парламента и большей конституционной четкости10. Ельцин не разделял этой точки зрения. Он осудил принятые Съездом народных депутатов конституционные поправки, считая, что эти новые ограничения его власти затруднят проведение экономических реформ и усилят политическую нестабильность. В ответ он пригрозил провести в следующем месяце референдум с целью ответа на вопрос: «Кому вы доверяете вывести страну из экономического и политического кризиса и восстановить Российскую Федерацию: нынешнему составу Съезда и Верховному Совету или президенту?»11. В соответствии с ельцинской формулировкой победитель останется у власти с мандатом на выработку программы реформ, а потерпевший поражение должен будет идти на новые выборы в апреле 1993 года. План Ельцина не удался, поскольку Конституционный Суд признал предложенный референдум незаконным. Однако в ходе дискуссии возникло согласие на проведение в апреле референдума по основным принципам новой конституции, включая, прежде всего, четкое разделение власти между Съездом и президентом. Компромисс, достигнутый в декабре 1992 года в результате переговоров между Ельциным, Хасбулатовым и председателем Конституционного Суда Валерием Зорькиным, оказался недолговечным, поскольку стороны не смогли договориться о перечне вопросов, выносимых на референдум. Ельцин пригрозил провести референдум без согласия Съезда, ссылаясь на то, что «назревает угроза коммунистического реванша»12. В конце концов российский президент призвал объявить чрезвычайное положение и создать временное правительство на период до принятия новой конституции. Вице-президент Руцкой и глава Совета безопасности Юрий Скоков отказались подписать указ о введении чрезвычайного положения. Раздраженный Съезд на своем заседании осудил «попытку государственного переворота» со стороны Ельцина и начал процедуру импичмента13. Противники Ельцина чуть-чуть не набрали двух третей голосов, необходимых для отрешения его от должности. Весенний конституционный кризис был еще в полном разгаре, когда Ельцин сел в свой самолет для поездки в Ванкувер. Во время подготовки встречи Клинтона и Ельцина на высшем уровне команда 155
специалистов по России Клинтона высказалась в поддержку Ельцина. Лично для Клинтона внутриполитические баталии Ельцина сделали еще более актуальной проблему увеличения экономической помощи России. Некоторые представители посольства США в Москве выражали сомнение в целесообразности открытой поддержки Ельцина14. Дипломаты опасались, что Ельцин может проиграть эту конституционную схватку. Таким образом, Соединенным Штатам стоило подстраховаться за счет укрепления отношений с другими политическими фигурами. Во время рабочего ужина с экспертами по России, готовившими встречу с Ельциным в Ванкувере, Клинтон услышал предупреждения об опасности слишком тесной идентификации его политики в отношении России с Ельциным15. Однако в первые месяцы администрации Клинтона идея отказа от поддержки Ельцина не рассматривалась. Конституционная неопределенность, которая обострила поляризацию сил в России, также серьезно затруднила американским представителям выбор «правильного» кандидата, которого они могли бы поддержать. Хасбулатов и делегаты Съезда бросали вызов власти Ельцина, опираясь на Конституцию советского периода. Угроза Ельцина ввести чрезвычайное положение звучала конфронтационно, и в то же время это был тот самый президент, который только что согласился с требованиями Съезда о новом правительстве. Для таких представителей Клинтона в Министерстве финансов, как Дэвид Липтон и Лоренс Саммерс, отправка Ельциным в отставку Гайдара означала серьезный откат реформ. Другие, однако, указывали на это, как на проявление Ельциным способности к компромиссу. Депутаты Съезда получили свои мандаты от избирателей весной 1990 года, а Ельцин обеспечил свой демократический мандат на всеобщих выборах в июне 1991 года. Победа Ельцина на выборах первого президента была его третьей победой за последние три года. Таким образом, в этот момент не было преувеличением утверждать, что поддержка Ельцина означала поддержку демократии. Когда Клинтон со своими главными советниками смотрел трансляцию по Си-Эн-Эн выступления Ельцина во время мартовского кризиса 1993 года, Строуб Тэлботт сказал ему, что «Ельцин был единственной лошадью, оставшейся у реформы». Как пишет советник президента Джордж Стефанопулос, Клинтон согласился, но спросил: «Что будет, если Ельцин окажется тираном, а нас на втором месяце администрации будут обвинять как "тех, кто потерял Россию?"»16. На встрече в верхах в Ванкувере Клинтон нахваливал Ельцина как демократического лидера России и использовал встречу, чтобы объявить о предоставлении 1,6 млрд. долл. в порядке двусторонней помощи, а также о пакете многосторонней помощи в размере 43 млрд. долл., который, однако, должен был получить одобрение «семерки» 156
летом того же года в Токио. Ельцин поблагодарил за обещания, но подчеркнул, что было бы очень хорошо, «если бы мы смогли получить 500 млн. долл. до 25 апреля» - даты национального референдума по ельцинским реформам17. Клинтон публично обозначил свою позицию в отношении Ельцина, заявив в присутствии прессы: «Господин президент, наша нация не будет стоять в стороне, когда речь идет о судьбе демократии в России. Мы знаем, где нужно стоять... Мы активно поддерживаем реформы, реформаторов и Вас в России». Попрощавшись с Ельциным, он добавил: «Победить! Победить!»18. Ельцин вернулся из Ванкувера в Москву, чтобы продолжить свою битву. В виде окончательного компромисса Ельцин позволил Съезду подготовить четыре вопроса к референдуму: -Доверяете ли вы президенту России Ельцину? - Одобряете л