Similar

Роман И.С. Тургенева "Новь" и революционное народничество 1870-х годов

История русской литературы XIX века (вторая половина)

В мире Лескова. Сборник статей

О русской литературе

Text 
                    
ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА
И ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени А. А. ЖДАНОВА

А. Б. МУРАТОВ

И. С. ТУРГЕНЕВ
ПОСЛЕ „ОТЦОВ И ДЕТЕЙ“
(60-е годы)

ИЗДАТЕЛЬСТВО
ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

1972


Печатается ПО постановлению Редакционно-издательского совета
Ленинградского университета
Творчество И. С. Тургенева 60-х годов освещается в книге в связи с общественноисторической обстановкой в России и мировоззрением писателя.
Подробно рассматри­
вается роман «Дым», а также лирико-философские повести «Призраки» и «Довольно».
Книга рассчитана на литературоведов, преподавателей, аспирантов и студентовфилологических
факультетов университетов
и педагогических г институтов, 'учителей
средней школы и читателей, интересующихся историей русской литературы XIX века.

Отв. редактор проф. Г. А. Вялый

ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение ..............................................................................
3
«Призраки» и «Довольно» .
.
...
.
7
Литвинов и вопрос о центральном герое романа
«Дым»
.............................................................. 37
Потугин и положительная программа Тургенева в
«Дыме»....................................
69
Борьба Тургенева среакцией . .............................................. 107
«Гейдельбергскиеарабески» .................................................
124

МУРАТОВ АСКОЛЬД БОРИСОВИЧ

И. С. ТУРГЕНЕВ
ПОСЛЕ „ОТЦОВ И ДЕТЕЙ"

(60-е годы)
Редактор Н. А. Захарова. Обложка художника Л. А. Яценко.
Техн, редактор Л. И. Киселева
Корректоры С. Е. Хазанова, М. В. Унковская

М-36683.
Сдано в на,бор 10 III 1972 г.
- Подписано к печати 24 IV 1972 г.
Формат бум. бОхЭО'Ае. Бумага типографская № 3. Уч.-изд. л. 9,95. Печ. л 9. Бум. л. 4,5.
Тираж 18 000 экз. Заказ 89.
Цена 60 коп. Издательство ЛГУ
им. А. А. Жданова.
Типография ЛГУ им. А. А. Жданова. 199164. Ленинград, Университетская наб., 7/9.
7-2-2
303—72


***
ВВЕДЕНИЕ

Тот период в жизни и творчестве Тургенева, который состав­
ляет содержание книги, вызывает особенно острые споры в
тургеневедении. Тургенев написал за эти годы, т. е. с 1862 по
1868 год, немного: три повести («Призраки», «Довольно», «Со­
бака») и роман «Дым». Но и повести не были похожи на пре­
дыдущие, и роман по своим идейно-художественным принципам
мало напоминал «Рудина» или «Отцов и детей». Впрочем,
в этом нет ничего необъяснимого. Исторически указанный пе­
риод совпадает со временем реакции, наступившей после пора­
жения первого натиска революционных сил на русское самодер­
жавие. Для Тургенева, как и для значительной части русской
интеллигенции, он оказался связанным с переоценкой ценно­
стей, подчас с убеждением, что история дает все больше осно­
ваний для пессимистических выводов, с раздумьями над самы­
ми разнообразными проблемами действительности, начиная с
общих вопросов развития мировой цивилизации и истории и
кончая чисто практическими вопросами, поставленными отме­
ной крепостного права.
60-е годы в творчестве Тургенева с полным основанием мож­
но считать переходными, как переходным был и сам историче­
ский период, определивший смысл и художественную специфи­
ку «Призраков», «Довольно» и «Дыма». «Новое принималось
плохо, старое всякую силу потеряло, — говорится на последних
страницах романа, — неумелый сталкивался с недобросовест­
ным; весь поколебленный быт ходил ходуном, как трясина бо­
лотная, и только одно великое слово ,,свобода” носилось как
божий дух над водами» (IX, 318).1
Этот особый характер эпохи наложил свой отпечаток на
произведения Тургенева 60-х годов и сделал их не похожими
на повести и романы писателя предшествующей поры.
И эта непохожесть действительно разительна. Прежние тур­
геневские повести и романы всегда были теснейшим образом
связаны с конкретными проблемами дня. Герой романов Турге­
1 Все ссылки на произведения и письма Тургенева здесь и далее даются
в тексте по изданию: И. С. Тургенев. Поли. собр. соч. и писем. Соч.,
тт. I—XV. Письма, тт. I—XIII. М.—Л., 1960—1968; П. — означает «Письма».
3


нева по своему цоциально-психологическому складу всегда ЯВ­
ЛЯЛСЯ воплощением данной исторической эпохи и оценивался с
точки зрения ее практических задач. Повести Тургенева, по об­
щему признанию исследователей, подготавливали обобщающую
мысль романа и в этом отношении тоже содержали характер­
ные черты конкретной эпохи. В 60-х- годах все оказалось иначе.
Видоизменились и тургеневская повесть, и тургеневский роман.
Читатели искали в новых повестях Тургенева ответ на те же
злободневные вопросы времени и недоумевали по поводу фан­
тастического колорита «Призраков» или вневременных и сугу­
бо интимных излияний героя «Довольно». Они думали найти
в «Дыме» продолжение темы Базарова, я встретились с пас­
сивным, очень недалеким Литвиновым и бездеятельным, лишь
рассуждающим Потугиным. Иные воспринимали «Дым» как
выражение абсолютного неверия писателя в будущее России.
Тургенев вспоминал впоследствии: «„Ни отцы, ни дети, — сказа­
ла мне одна остроумная дама по прочтении моей книги, — вот
настоящее заглавие вашей повести — и вы сами нигилист”. По­
добное мнение высказывалось еще с большей силой по появле­
нии „Дыма”» (XIV, 103). Слово «нигилист» интерпретировалось
в данном случае во вкусе Кирсановых, т. е. как обозначение че­
ловека, который ни во что не верит и ничего не признает.
Вообще надо сказать, что отрицательные отзывы о романе
«Дым» в значительной степени были связаны с полемикой во­
круг «Отцов и детей»: часть читателей, увидевшая в Базарове
карикатуру на русскую радикальную молодежь, восприняла
«Дым» как подтверждение своего мнения; отсюда то большое
значение, которое придавалось сто лет назад и придается те­
перь «гейдельбергским арабескам», одному из «вставных» эпи­
зодов романа.
Произведения Тургенева 60-х годов, написанные после «От­
цов и детей», обычно рассматриваются не как новый этап твор­
ческого развития писателя, а как некое отступление от уже
установившегося канона тургеневской повести и романа. Это
сказывается и в работах о них. Так, исследования о «Призра­
ках» и «Довольно» сводятся или к описанию творческой исто­
рии произведений, или же к освещению некоторых философских
вопросов, чаще всего отношения Тургенева к философии Шо­
пенгауэра. В этих работах повести мало соотносятся с истори­
ческими проблемами и редко ставятся в связь с общим твор­
ческим развитием писателя.
«Дым» тоже не укладывается в схему классического турге­
невского романа. Его появление в 1867 году вызвало недоуме­
ние. русских читателей и заставило их говорить об отсутствии
и тургеневской героини, и прежнего тургеневского героя, выра­
зителя современных тенденций общественного развития, о не­
свойственной Тургеневу публицистичности и сатирическом на- чале, ярко сказавшихся в речах Потугина и в двух «вставных»
4.


эпизодах («гейдельбергские арабески» и сцены с баденскими'
генералами), о дробности композиции всего произведения ит.д.
В связи с этим делался даже вывод об. оскудении таланта пи­
сателя.2
Такой вывод нашел свое законченное обоснование в статье
Л. В. Пумпянского, который пришел к убеждению, что «с „Ды­
ма” начинается падение романного творчества Тургенева», или,
точнее говоря, «распад жанра» тургеневского культурно-исто­
рического романа, «выразившийся в первую очередь в падении
централизующей роли героя».3 Это, по мысли исследователя,
лишь «усложненная в направлении романа повесть»,4 дополнен­
ная одной политической идеологией (Потугин) и двумя сатири­
ческими памфлетами (Губарев и генералы).
Тезис о «падении романного творчества Тургенева» ныне
отвергнут всеми исследователями. Но бесспорными остаются
особый характер «Дыма», его новые идейно-художественные
принципы.
Романы Тургенева, прежде всего те, которые были написа­
ны в последние два десятилетия его жизни, представляют со­
бой как бы непрерывную хронику русской общественной жизни.
Судьба нового общественного типа, впервые воспроизведенно­
го писателем в «Накануне», не перестает интересовать и волно­
вать его до конца творческой деятельности. Размышления о
новом герое русской действительности объединяли все турге­
невские романы от «Накануне» до «Нови».
Действие «Отцов и детей» приурочено к 1859—1860 годам,
т. е. к моменту, которым кончается действие «Накануне».
«Дым» был написан еще через пять лет, но изображенная в нем
эпоха явилась непосредственным продолжением событий, вос­
произведенных в «Отцах и детях»: Тургенев отнес начало сво­
его романа к 1862 году — году появления «Отцов и детей», ко­
нец же его совпадает с 1865 годом. Роман «Новь», увидевший
свет еще десятилетие спустя, в свою очередь тесно связан с
предыдущими. Его действие начинается в 1868 году — в этом
году вышло отдельное исправленное и дополненное издание
«Дыма».
Такая хронология событий не вызывалась, конечно, жела­
нием Тургенева написать обстоятельную историю своего вре­
мени; подобного замысла у него не было. Но тем не менее в
его романах нашел последовательное отражение процесс об­
щественного развития России 60—70-х годов, как он представ­
лялся глазам чуткого художника, обеспокоенного будущим
2 См.: В. Кузнецова. Критическая борьба вокруг романа И. С. Тур­
генева «Дым». Уч. зап. Калининградок, пед. ин-та, 1961, вып. 9, стр. 10—33;
Е. И. К и й к о. Комментарий к роману «Дым» — IX, 528—542.
3 Л. В. Пумпянский. «Дым». Историко-литературный очерк. В кн.:
И. С. Тургенев. Соч., т. IX. М.—Л., 1930, стр. V.
4 Там же, стр. XIX.
5


своего народа. Тургенев оставил нам художественные произ­
ведения, которые могут служить во многом одним из важных
источников изучения истории нашего общественного сознания.
В той или иной мере его романы неразрывно связаны с судь­
бой «русского Инсарова». В них своеобразно запечатлен один
из интереснейших периодов развития русского общества.
«Дым» является необходимой составной частью серии турге­
невских романов, в которых писатель намеревался «добросо­
вестно и беспристрастно изобразить и воплотить в надлежащие
типы и то, что Шекспир называет „the body and pressure
of time”, и ту быстро изменявшуюся физиономию русских лю­
дей культурного слоя, который преимущественно служил пред­
метом» его наблюдений (XII, 303). В «Дыме» отразились неко­
торые существенные черты эпохи 60-х годов и со всей полнотой
проявились симпатии и антипатии писателя. Реформы 60-х го­
дов, правительственная политика, славянофильство и западни­
чество, судьба наследия Белинского, положение народа после
крестьянской реформы, значение деятельности образованного
русского помещика, настоящее и будущее революционной эми­
грации и дворянской^ оппозиции — вот далеко не полный пе­
речень вопросов, которые волновали Тургенева, которые он так
или иначе поставил в «Дыме» и которые вызвали столько раз­
норечивых мнений.
Споры вокруг «Призраков» и «Дыма» начались более ста
лет назад и продолжаются в наши дни. И всегда это были спо­
ры как о месте Тургенева в общественной жизни России и его
отношении к насущным проблемам своего времени, так и об
особенностях его художественного развития. Этим вопросам
посвящена и настоящая книга.


«ПРИЗРАКИ» И «ДОВОЛЬНО»

«Призраки» — одно из наиболее загадочных произведений
Тургенева. Начатая в 1855 году, эта повесть была закончена
.лишь восемь лет спустя и вызвала решительное осуждение и
даже насмешки значительной части русской критики. Притом
самый процесс ее создания оказался необычайно трудным.
Внешне это выразилось сначала в известных публичных объ­
яснениях писателя с М. Н. Катковым, а затем в длительной
переписке с Ф. М. Достоевским,1 внутренне — в той творческой
истории повести, которая нашла свое отражение в рукописях.
«Призраки» были восприняты как произведение, мало свя­
занное с задачами времени; и сейчас повесть нередко рассма­
тривается лишь как своеобразная поэтическая философия пес­
симизма. А между тем в сознании Тургенева пессимизм «При­
зраков» был обусловлен конкретной исторической эпохой:
именно 60-е годы оказались для писателя тем историческим мо­
ментом, который максимально способствовал осуществлению
замысла подобного рода.. Тургенев писал в 1863 году В. П. Бот­
кину: «Это ряд каких-то душевных dissolving views [отрывоч­
ных впечатлений] — вызванных переходным и действительно
тяжелым и темным состоянием моего Я. Никакого нет сомне­
ния, что я либо перестану вовсе писать, либо буду писать со­
всем не то и не так, как до сих пор» (П. V, 179). Кризисное со­
стояние эпохи привело писателя к убеждению, что современная
жизнь не слагается в цельную картину, и это ощущение не­
устойчивости русской жизни выразилось в произведении совер­
шенно особенном: на смену повести, скрепленной единым сю­
жетом и героем, пришла «фантазия», «ряд картин, связанных
между собою довольно поверхностно» (IX, 389). И характерно
то, что Тургенев как будто заново обдумывает произведение,
замысел которого сложился уже в 1855 году. «Странная выхо­
дит штука,— писал он Достоевскому 18 марта 1862 года. —Это
именно те „Призраки”, из-за которых несколько лет тому на­
зад поднялась у нас пря с Катковым — не знаю, помните ли
Вы это» (П. IV, 359). Если бы речь шла лишь об осуществле­
1 См.: Н. К. Пиксанов. История «Призраков». В кн.: Тургенев и его
время. М.—Пг., 1923, стр. 164—192.

7


нии замысла, суть котораго была ясна Тургеневу еще в 50-х
годах, то при чем тут «выходит»? Значит, конкретное содержа­
ние «Призраков» только теперь обрело плоть и кровь, и, зна­
чит, начало 60-х годов — время «переходное», «тяжелое и тем­
ное»— оказалось именно той питательной, средой, в условиях
которой они были написаны.
1855—1861-е годы, эпоха относительно более ясная в смысле
исторических перспектив русской жизни, определила иной, по
сравнению с «Призраками», «Довольно», а затем и «Дымом»,
характер тургеневского творчества. Подготовка и осуществле­
ние крестьянской реформы и первая революционная ситуация
были восприняты Тургеневым как время больших исторических
сдвигов, на фоне которых ясно определялось значение всех рус­
ских деятелей в масштабе страны и истории. Поэтому-то турге­
невские романы той поры и могли быть романами «персональ­
ными» и культурно-историческими; темы вечные (натурфилосо­
фия и философия истории), разработанные писателем в ряде
повестей, «окружавших» эти романы и подготавливавших их
проблематику, служили целям суда над героями, иногда при­
давая трагический оттенок их деятельности и жизни, но ни­
когда не заслоняя социально-политического смысла всего про­
изведения. Так, в «Рудине» и «Дворянском гнезде» в полной
мере сказалось отрицание деятельных способностей «людей 40-х
годов»; в «Накануне» впервые появился герой, противопостав­
ленный в социально-психологическом плане «лишним людям»
и выразивший насущную потребность в русской «сознательно­
героической натуре»; «Отцы и дети» стали конкретной реализа­
цией мысли Добролюбова о «русском Инсарове» как главной
исторической силе 60:х годов.
И хотя отношение Тургенева к «новым людям» было ослож­
нено особого рода социально-философской концепцией истории,
изложенной им в речи «Гамлет и Дон-Кихот», хотя писатель
спорил со своими революционными современниками, исходя из
этой концепции, доказывал неосуществимость их идеалов, ссы­
лаясь на фатальный опыт революций, он всегда признавал в
них великих деятелей, благодаря усилиям которых только и
возможно еще читать «книгу истории». Внимание к деятельно­
сти Базаровых стало тогда главным в идейных и литературных
исканиях Тургенева, и эта эпоха явилась для него временем,
•когда была более или менее ясна расстановка общественных
сил и когда угадывались перспективы их развития. Этой цен­
тральной проблеме — смене русских деятелей на исторической
арене посвящены первые четыре романа Тургенева. Темы же
общие, философские, с высоты которых писатель судил Лаврец­
кого или спорил с Базаровым, расширяют основное социальное
звучание его романов. Их «конкретно-историческое начало...
тесно связанное с русской действительностью, органически пе­
реплетается с началом общечеловеческим, с „вечными” пробле­
8


мами жизни и смерти, неизбежными для людей во все времена
человеческой истории».2
То же и в тургеневских повестях 50-х годов, где трагическое
значение стихийных законов природы как будто становится
главной темой. Но в том-то их специфика, что речь в них всегда
идет о человеке, испытывающем на себе действие этих законов,
и притом человеке, характер и поступки которого строго опре­
делены временем. Об этом могло говориться более или менее
лрямо («Фауст») или косвенно, путем изображения человека
«слабого», который не в состоянии преодолеть,житейские невз­
годы («Ася»), но те черты характера героя, которые породили
общественно-литературную полемику 50-х годов и заставили го­
ворить о нем как о «литературном типе слабого человека» или
как о человеке «лишнем», предполагали очень ясную, так ска­
зать «стихийно-историческую», подоплеку поведения и норм
жизни героев тургеневской повести.
Не в этой ли «исторической» направленности повестей 50-х
годов одна из причин того, что задуманная в то время повесть
«Призраки», посвященная общефилософским проблемам, писа­
лась Тургеневым трудно и практически была им оставлена,
едва были написаны две страницы.
Эти две страницы (IX, 377—378) показывают, однако, что
основной композиционный прием повести (полеты с таинствен­
ной женщиной-призраком) и намерение изобразить в ряде кар­
тин-обозрений существенные черты исторической и личной жиз­
ни человека уже определились. Отличие первоначального за­
мысла. «Призраков» от соответствующих страниц их оконча­
тельного текста лишь в том, что в 1855 году повествование
предполагалось вести от лица некоего молодого человека и оно
было мотивировано как сновидение, вызванное фантазией, спи­
ритическим сеансом. Как подобная мотивировка повлияла бы
на содержание повести, в данном случае не существенно, так
как поздние изменения не сказались на основной мысли произ­
ведения: «Призраки» с самого начала были задуманы как по­
весть об общих вопросах, прямо не соотносящихся с конкрет­
ными современными проблемами. Поэтому-то самый дух «При­
зраков», их главный мотив не вполне соответствовал характеру
эпохи, которая ставила перед Тургеневым другую, конкретную
задачу — определение того социально-психологического ком­
плекса «лишних людей», который помог бы сделать оконча­
тельные выводы об их исторической несостоятельности.
Повести 60-х годов исследователи часто рассматривают в
ряду так называемых таинственных повестей Тургенева 70—
80-х годов.3 И хотя «Призраки» — повесть фантастическая, а
2 А. И. Б атюто. Тургенев и Паскаль. «Русская литература», 1964,
№ 1, стр. 157.
3Л. В. Пумпянский. Группа «таинственных повестей». В кн.:
И. С. Тургенев. Соч., т. VIII. М,—Л.,'1929, стр. XVI—XVIII.
9


«Довольно» лишено «таинственного» колорита, они действитель­
но во многом предвосхищают «Сон» или «Клару Милич».
«Таинственные повести» представляют собой относительно са­
мостоятельную линию в творчестве писателя, но общественные
предпосылки появления самой этой линии возникли именно в
60-е годы. Они определили и особый характер первых «таин­
ственных повестей».
Эпоха, последовавшая за 1861 годом, была для Тургенева
временем постепенного разочарования в надеждах, которые он
возлагал на отмену крепостного права и перспективы общест­
венного развития России. Писатель внимательно следил за
деятельностью различных общественных групп, выступивших в
новых условиях, и убедился, что ни одна из них не стала под­
линно исторической силой. Конкретное содержание этого про­
цесса, нашедшего прямое выражение в романе «Дым», будет
подробно рассмотрено далее. Но не только в тургеневских оцен­
ках разнообразных фактов и сторон русской действитель­
ности отразилось это разочарование. Оно проявилось и в скеп­
тическом тоне его писем, и в обостренном внимании к общефи­
лософским вопросам, и в настойчиво повторяющейся мысли,
что фатальная неизбежность поражения донкихотов неумоли­
мо подтверждается.
Под воздействием безотрадных впечатлений действительно­
сти Тургенев окончательно укрепился в мысли, что характер
его творчества должен решительно измениться и что он может
теперь писать только «сказки», т. е. «личные, как бы лирические,
шутки, вроде „Первой любви”» (П. IV, 388). Сближая «Пер­
вую любовь» с «Призраками» и «Довольно», Тургенев имел в
виду, что личностный, «автобиографический» характер его по­
следних произведений вызван в первую очередь неопределен­
ностью современной, прежде всего русской жизни. В такие
эпохи личность остро ощущает свою беспомощность перед ли­
цом стихийных сил, и перед ней в мрачном свете встают вечные
проблемы мироздания, вызывая мысль о ничтожности человече­
ской жизни и тщетности человеческих усилий. Об этом Турге­
нев ..скажет в повести «Довольно», перефразируя слова Мак­
бета: «Наша жизнь... — сказка, рассказанная безумцем, пол­
ная звуков и ярости и нё имеющая никакого смысла» (IX.
117—118).4 Слово «сказка» появится и в эпиграфе «Призра­
ков»:
Миг один... и нет волшебной сказки —
И душа опять полна возможным. ..
('А. Фет).

4 У Шекспира Макбет говорит о жизни:
.. .это повесть,
Которую пересказал дурак:
В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.
(В. Шекспир. Поли. собр. соч., т. 7. М., 1960, стр. 94.
Пер. Ю. Корнеева).

10


Подобных мотивов много и в письмах Тургенева (см.: П. IV,
238, 274, 349; V, 25, 70, 457 и др.).
Тургенев не был уверен, что за фантастическим колоритом
повести читатели захотят распознать выстраданное годами раз­
мышлений чувство. Поэтому для него особенно дорого было
мнение П. В. Анненкова, который сумел увидеть в «Призраках»
прежде всего «автобиографический очерк»: «историю художни­
ческой души», преисполненную «относительной правды, жизнен­
ности, душевной исповеди, грусти и теплоты» (П. V, 588). «...Я
даже дрогнул, прочтя слово: „автобиография”...» (П. V,
161), — писал Тургенев в ответ. О том же по существу он го­
ворил и Боткину, намекая на душевные отрывочные впечатле­
ния, вызванные «переходным» и «темным состоянием» своего Я.
Тургенева больше всего смущал фантастический- колорит
«Призраков» и прежде всего образ Эллис.
Этот образ — один из наиболее загадочных и непонятных в
творчестве Тургенева. В нем угадывали следование традициям
романтической литературы (Н. В. Гоголь, В. Ф. Одоевский,
Т. Г. Шевченко, Э. По, А. Ф. Вельтман, В. А. Соллогуб, англий­
ский прерафаэлизм) ,5 отыскивали аллегорический и даже ми­
стический смысл и т. д. Но большое число проведенных анало­
гий, подчас весьма убедительных, все же не решило вопроса об
истоках этого образа. Да и сам Тургенев способствовал этому;
в уже цитированном письме Боткину он признался: «Тут нет
решительно никакой аллегории, я так же мало сам понимаю
Эллис, как и ты» (П. V, 179). Это «непонимание» отразилось и
в самих «Призраках». «Что такое Эллис в самом деле? — спра­
шивал автор в конце повести. — Привидение, скитающаяся ду­
ша, злой дух, сильфида, вампир, наконец? Иногда мне опять
казалось, что Эллис — женщина, которую я когда-то знал...»
(IX, 109). Писатель сознательно не дал ответа на этот вопрос,
о чем убедительно свидетельствуют и рукописи «Призраков».
В черновом и беловом автографах можно обнаружить попытки
Тургенева более точно определить Эллис как скитающуюся
душу, вампира или сильфиду. Но от этих попыток в конце кон­
цов он решительно отказался, вычеркнув все, что способство­
вало такой точности.
Так, в рукописных вариантах текста есть мотив, который
совершенно отсутствует в окончательной редакции: это готов­
ность Эллис отвечать на вопросы о себе. Настойчивость, с кото­
5 См: К. F <rehzel>. Iwan Turgénjew. «Deutsches Museum», 1866, Nr 3,
18. Jan; M. Мочульский. Літературні паралелі. Шевченків «Сон» i
«Призраки» Тургенева. «Украіна», 1924, № 3, стр. 62—70; А. С. Орлов.
«Призраки» Тургенева (Одоевский—Гоголь — Тургенев). В сб.: Родной язык
в школе, кн. 1. М., 1927, стр. 46—75; Л. В. Пумпянский. Группа «таин­
ственных повестей». В кн.: И. С. Тургенев. Соч., т. VIII, стр. XIII, XVI,
XVIII; Е. И. К и й к о. Комментарий к «Призракам» — IX, 476; ср. М. О. Г абель. Вопросы изучения творчества Тургенева. Харьков, 1959, стр. 54 исл.;
Ch. Е. Passage. The Russian Hoffmannists. The Hague, 1963, pp. 192—193.
11


рой герой пытается добиться ответа, могла означать, что загад­
ка Эллис все же- получит то или иное разрешение, и Тургенев
действительно сначала намекнул на это. В черновом автографе
сказано: «„Эллис! .. вы, может быть, преступная, осужденная
душа?” Лицо моей спутницы слегка потемнело... „Преступ­
ная— но не осужденная”, — послышался чуть слышный ше­
пот».6 Однако Тургенев вскоре изменил ситуацию. Эллис не
только не отвечает на вопросы, но даже не понимает, о чем ее
спрашивают: «Голова моей спутницы наклонилась. „Я тебя не
понимаю”, — шепнула она» (IX, 85, ср.: 382). Возможность
проникнуть в тайну Эллис исчезла. Загадка не только сохраня­
лась, она даже становилась теперь неразрешимой, и вопросы
героя скорее напоминают размышление про себя, чем попытку
ее разгадать. Преследуя ту же цель, Тургенев в дальнейшем
сокращает и некоторые другие подобные вопросы героя, обра­
щенные к Эллис, так же как и подробное описание ее пор­
трета.7
Другое изменение, внесенное Тургеневым в окончательный
текст «Призраков», такого же рода. Возможно, оно связано с
одним из замечаний Достоевского, который писал автору: «Если
что в „Призраках” и можно бы покритиковать, так это то, что
они не совсем вполне фантастичны. Еще бы больше надо. Тог­
да бы смелости больше было. У Вас являющееся существо объ­
яснено как упырь. По-моему бы не надо этого объяснения».8
Тургеневу тем легче было согласиться с замечанием, что он
и сам осознавал его справедливость. Уже в беловом автографе
он снял достаточно прозрачный намек, почти прямо «объясняв­
ший» Эллис как вампира и противоречивший тем самым'заклю­
чительному рассуждению: «Что такое Эллис в самом деле? ..»
Вместо окончательного: «Прощай! прощай навек! — явственно
произнес замиравший голос — и все исчезло» (IX, 109, ср.:
388)—было: «Прощай! прощай! моя муха! — явственно произ­
нес замиравший голос, и странное дело! Мне вдруг показалось,
что я точно муха и что меня душит и сосет паук ... прощай! —
повторил еще раз голос и все исчезло».9
Но с изменением указанного отрывка возможность толкова­
ния Эллис как вампира не снималась. Достоевский скорее всего
имел в виду следующий эпизод: «„Ревность! — воскликнул я. —
Но что значит твоя любовь? [Как можешь ты — ты любить!]. И
притом ты меня обманула: ты хотела предсказать мне мою
судьбу”. — „Я сказала: может быть”. — „Разве это не от тебя
зависит? Ты мне не отвечаешь? Это несносно! И я опять-таки
повторяю: как можешь ты, без тела, без крови, любить ме­
ня?”— „У тебя есть кровь”, — промолвила моя спутница, и мне
6
7
8
9
12

Тургеневский сборник, вып. V. Л., 1969, стр. 118.
См. там же, стр. 114, 117, 118; ср.: IX?, 380, 381—382.
Ф. М. Достоевский. Письма, т. I. М.—Л., 1928, стр. 344.
Тургеневский сборник, вып. V, стр. 145.


показалось, что она улыбнулась. Сердце во мне иокнуло. Рас­
сказы об упырях, о вампирах пришли мне на ум. „Неужели я
во власти подобного существа”.. ,».10 В соединении с довольно
многочисленными упоминаниями о том, что Эллис постепенно
приобретала телесный вид и т. д., такое рассуждение героя дей­
ствительно давало повод считать, что в повести «являющееся
существо объяснено как упырь».
Приведенные факты творческой истории «Призраков» ука­
зывают на вполне ясную тенденцию — сознательное стремление
Тургенева сделать образ Эллис неопределенным. Не сам по
себе этот призрак был важен для него, а некая «форма», по
словам Достоевского, максимально способная выразить «тоску»
автора, «брожение по всей действительности без всякого облегчения».11 «Я много и долго размышлял об этом непонятном,
почти бестолковом казусе, — писал Тургенев в последней главе
„Призраков”, — и я убедился, что не только наука его не объ­
ясняет, но что даже в сказках, в легендах не встречается ни­
чего подобного» (IX, 109).
Все это важно отметить потому, что тогда получает объяс­
нение и одно недоумение, высказанное А. С. Орловым. Исследо­
ватель пришел к выводу о наличии несомненной связи между
«Призраками», с одной стороны, и несколькими фантастически­
ми произведениями Гоголя и «Сильфидой» В. Одоевского,
с другой. Эта-то множественность возможных параллелей и
смущала ученого. Он связывал ее с интересом Тургенева к ро­
мантической литературе. Но здесь дело, может быть, не столько
в самом этом интересе, сколько в особой природе тургеневского
образа, который благодаря своей неопределенности оказался
соотнесенным с широкой литературной традицией. Открывается
возможность сопоставлений повести с многочисленными произ­
ведениями, в которых присутствует фантастический элемент,
хоть отдаленно напоминающий полеты Эллис и видения, с ним
связанные. Вот некоторые примеры.
Вполне естественно было бы провести аналогию между Эл­
лис и Аэлло (от’АеШо— быстрая, бурная), одной из Гарпий,
. богинь бури, которые, как думали, похищали людей, исчезав­
ших затем бесследно. Об Аэлло у Гесиода говорится:
Как дуновение ветра, как птицы, на крыльях проворных
Носятся Гарпии эти, паря высоко над землею.12

Здесь связь можно видеть не только в некоторой близости са­
мих образов ■ (полеты над землей с людьми, сравнение с птицей
и т. д.)., но и в созвучии имен.
Другая аналогия приведена Г. Швирцем, который убедительно
доказал, что в число источников «Призраков» должны войти и
шварцвальдские легенды (о Шварцвальде как стране легенд
10 IX, 383—384; ср.: Тургеневский сборник, вып. V,. стр. 127—128.
11 Ф. М. Достоевский. Письма, т. I, стр. 344.
12 Эллинские поэты. М., 1963, стр. 178 (пер. В. В. Вересаева).

13


говорится в повести), в частности одна из них, послужившая
темой фрески галереи главного лечебного корпуса в Баден-Ба­
дене.-На ней изображен рыцарь, коленопреклоненный перед па­
рящей женщиной-призраком, над ними — птица, вблизи виден
старый дуб.13
Можно, наконец, провести параллель и со сценой классиче­
ской Вальпургиевой ночи из второй части «Фауста» Гёте. Образ
«мрачно-скорбной» Эрихто и ситуация, изображенная Гёте, дей­
ствительно многим напоминают «Призраки». Героиня «Фауста»
также говорит о «великом празднестве полночном», когда,
Чудесной ночью этой привлеченные,
Слетаются толпами мифы древние;
Парят в тумане иль вокруг огней сидят
Эллады древней образы чудесные.14

Эрихто также вредна всему живому и боится дневного света:
Но что за дивный метеор несется там?
Он светится; в нем что-то есть телесное.
Я чую жизнь. Уйду я. Мне не следует
К живому приближаться: я вредна ему.

Вдали появляются «воздухоплаватели в вышине»15 — Мефисто­
фель, Фауст и Гомункул. Тургенев был одним из лучших знато­
ков Гёте в ту эпоху. Это увеличивает вероятность сознательной
ориентации писателя на «Фауста», тем более, что монолог
Эрихто близок «Призракам» и по своему содержанию. Эрих­
то— фессальская колдунья, по преданию, предсказавшая Пом­
пею трагический конец его борьбы с Юлием Цезарем. Поэтому
и вспоминает она римского императора, рассказывая, как и
Тургенев в своей повести, о вечной неизменности насилия и
крови, о стремлении к господству. На эти мысли наводит ее
«вставший призрак ночи, полной ужасов»:
Увы, как часто это повторяется
И повторяться будет! Никогда никто
Не уступает власти, взятой силою:
Насильно завладевши ею, хочется
Господствовать надменно над соседями
Тому, кто даже сам собой не властвует.
Но этот бой — пример великий смертным всем.
Стоял здесь грудью сильный против сильного,
Венец свободы дивный здесь разорван был,
И жесткий лавр обвил чело властителя.
Великому здесь снилась слава прежних дней,
А гордый Цезарь здесь следил внимательно
За стрелкою часов судьбы изменчивой. . ,16
13 См.: G. Schwirtz. Baden im Leben und Schaffen Turgenevs. В кн.:
I. S. Turgenev und Deutschland, Bd. I. Berlin, 1965. — Связь «Призраков» с
баденской фреской тем более вероятна, что Тургенев, как известно, первона­
чально хотел изобразить «картинную галерею, по которой проходит худож­
ник, рассматривая отдельные картины» («Новое время», 1883, 5 октября).
14 Гёте. Фауст. М., 1962, стр. 340 (пер. Н. А. Холодковского).
15 Там же.
16 Там же, стр. 339.

14


Аналогия данного отрывка с «Призраками» вероятна потому,
что и общий строй повествования, отвлеченно-фантастического,
и мысль о кровавом круговороте истории («пролитой кровью
дышит вновь земная грудь»),17 и обращение к имени Цезаря —
все это соответствует одной из сцен тургеневской повести.
Подобных соответствий, видимо, можно привести немало.
Но их достоверность будет столь же относительной, сколь и
сходство иронического описания сна в одном раннем письме
Тургенева к П. Виардо (П. I, 492—493), на которое обычно
ссылаются как на «первоначальный набросок» «Призраков».
Там есть и белая таинственная фигура, и перевоплощение в
птицу, и полет над морем, отдаленно напоминающий описание
острова Уайт в повести, и губительное действие солнца. Отме­
тить такие совпадения, конечно, важно. Но существо дела все
же не в них. В этом письме, есть перефразированное изречение
Кальдерона: «Жизнь есть сон, и сон есть жизнь». И эта полу­
серьезная в контексте письма фраза хорошо поясняет суть ху­
дожественного задания «Призраков», как и многих других позд­
них произведений Тургенева. Не случайно сновидение, состоя­
ние, когда теряется ощущение реальности и в то же время все
кажется правдоподобным, станет сюжетной основой подавляю­
щего числа тургеневских «таинственных повестей» («История
лейтенанта Ергунова», «Сон», «Песнь торжествующей любви»,
«Клара Милич») и ряда «стихотворений в прозе». Здесь, как
и в «Призраках», сон — не просто удобная художественная
схема. Тургенева привлекает он как состояние, в котором обна­
руживаются скрытые, загадочные стороны жизни всеобщей,
часть которой — жизнь человека. В этом смысле для Тургенева
не только сама жизнь призрачна, непонятна, таинственна, как
сон, но и сон есть проявление каких-то страшных и странных сто­
рон человеческого существования. Мотив сна и был той осно­
вой, на которой в творческом сознании писателя объединялся
опыт фантастической литературы.
Окончательный текст «Призраков» подтверждает это. Эллис
загадочна потому, что она может быть объяснена и как плод
воображения героя, вызванного спиритическим сеансом, как сон
и как некая смутная реальность одновременно. «Спустя немно­
го я заснул, — рассказывает герой, — или. мне казалось, что я
заснул. Мне привиделся необыкновенный сон». Сомнение, выра­
17 Там же, стр. 340. — Известно, что Тургенев из всей второй части
«Фауста» выделял именно Вальпургиеву ночь. «Мы,- наконец, закончили чте­
ние второго „Фауста”! — писал он Клоди Виардо. — Наряду с местами не­
приятными, скучными, то непонятными, то детски наивными, там есть перво­
классные красоты. Весь апофеоз конца — чудо! Если ты захочешь — мы про­
чтем вместе эти прекрасные страницы (классическую „Вальпургиеву ночь”
и другие). Поэтическое чувство, которое так сильно и так истинно в тебе...
будет, я не сомневаюсь в этом, возбуждено и потрясено!» («Иностранная ли­
тература», 1971, № 1, стр. 200).
15


женное в этих словах, оказывается определяющим. Если
это сон, то он настолько реален, что заставляет героя верить в
существование таинственной женщины, ожидать ее прихода на
следующий день, явственно ощущать ее присутствие и даже от­
правиться на свидание. Герой постоянно думает о своей «ноч­
ной гостье», приближение ночи кажется ему полным какого-то
тайного значения и загадочного смысла, он чувствует, что
«как будто попал в заколдованный круг» и его влечет какаято «неодолимая, хотя тихая сила» (IX, 77, 80). Постепенно
сон как бы действительно становится явью: герой говорит с
призраком, соглашается летать с ним и описывает ощущение
полета.
Правда, Тургенев тут же оговаривается: «.. .меня поймет
всякий, кому случалось летать во сне» (IX, 84), но эта оговор­
ка не разрушает реальности описания. Сон здесь — то состоя­
ние, о котором Тургенев когда-то писал П. Виардо: «В эту ми­
нуту я был птицей, уверяю вас, и сейчас, когда я пишу вам, я
помню эти ощущения птицы... все это совершенно точно и ясно
не только в воспоминании моего мозга, если можно так выра­
зиться, но и в воспоминании всего моего тела, что доказывает,
что „Іа vida es sueño, y el sueño es la vida”» (П. I, 492—493).
Да и в повести это напоминание о сне вскоре совершенно ней­
трализуется. Далее следует почти реальное ощущение пережи­
того, видения «великой ночи», и писатель снова ставит своего
героя перед загадкой: «Да уж не во сне ли я все это вижу?»,—
которая, впрочем, тут же неожиданно разрешается. Оказывает­
ся, он действительно бродит по ночам и «осунулся маленько»
(«вот как есть ни кровинки в лице»). «Летанье-то, значит, не
подлежит сомнению» (IX, 97), — заключает он. Поэтому и в
конце повести говорится об Эллис как о «непонятном, почти
бестолковом казусе», и в то же время оказывается, что жизнь
героя как-то резко переменилась: начались болезни («Доктор
уверяет, что у меня-крови мало»), и смутное ощущение чего-то
неуловимо страшного не дает покоя, вызывая мысль о ничто­
жестве всего существующего.
Эта мысль и составляет итог повести; она слагается из сово­
купности видений и картин, открывшихся взору носящегося над
миром героя. Писатель не раз подчеркивал это, утверждая, что
«в фабуле „Призраков” видел только возможность провести
ряд картин» (П. VIII, 172), что не Эллис, а описания состав­
ляют его основную цель. «Я кончил недавно небольшую вещь —
и представьте — фантастическую! — скорее описательную» (П.
V, 145), — сообщал он Е. Е. Ламберт. Читателей и исследовате­
лей смущало то, что все видения и картины, столь реально
описанные-Тургеневым, облечены в форму фантастическую.
Л. Пич отмечал: «Это сочетание сильнейшего и тончайшего реа­
лизма в картинах природы, с одной стороны, и самой жуткой
чертовщины, — с другой, весьма оригинально и производит
1G


именно то впечатление, которое и должно произвести».18 О том
же фактически писал и М. К. Азадовский,19 обративший внима­
ние на ясно выраженное стремление Тургенева к описанию зри­
тельных образов и сделавший из этого наблюдения гипотетиче­
ский вывод о том, что в «Призраках» сохранились следы пер­
воначального замысла о художнике, обозревающем картинную
галерею. И все же такое сочетание естественно для повести.
«Сильнейший и тончайший реализм» картин, их описательная
достоверность делали фантастический сюжет почти реальным.
С другой стороны, пластическая реальность описаний воспри­
нималась как органическое целое с фантастической фабулой
потому, что и Эллис, и полеты с нею объяснялись как призрач­
ные и достоверные одновременно.
Построение повести, сменяемость отдельных картин и виде­
ний подчинены строгой поэтико-философской концепции. В ее
развитии важно отметить три момента. Вощервых, чередование
общих тем (природа — история — современность — природа),
как бы неопровержимо приводящее автора к пессимистическо­
му заключению о ничтожестве и суетности человеческого су­
ществования. Во-вторых, дробность самих этих тем, построен­
ных на прямой антитезе прекрасного и ужасного и в то же
время на своеобразной «рифме ситуаций» (особенно в централь­
ных главах)., связывающей явления одной тональности в единое
целое и подчеркивающей однообразную повторяемость ужасно­
го в жизни. В-третьих, явную ориентацию всего повествования
на Россию, благодаря чему повесть становится не только про­
изведением о всеобщих законах природы и жизни, но о русской
жизни в первую очередь. Это обстоятельство лишний раз дока­
зывает, что в «Призраках» не просто сконцентрировались
многолетние пессимистические размышления Тургенева, но что
сами эти размышления отразили «переходное состояние» писа­
теля, вызванное русскими проблемами 60-х годов.
Проследим за развитием поэтико-философской концепции
«Призраков».
Повесть открывается лирическим описанием среднерус­
ского пейзажа (гл. VI, VIII), напоминающим лучшие стра­
ницы «Бежина луга». Природа спит и полна тихого одушевле­
ния. И река, и птицы, и лес живут своей, непонятной, но мир­
ной жизнью, и кажется, ничто не напоминает о грозных, .где-то
таящихся силах, безразличных ко всему живому: «Все молча­
ло, отягченное сном» (IX, 86).
Но это молчание обманчиво. Природа, может властно за­
явить о себе. И вот на смену мирному русскому пейзажу, как
18 Литературное наследство, т. 76. М., 1967, стр. 584. Ср.: X. Р а п п и х.
Тургенев и Боденштедт. Литературное наследство, т. 73, кн. 2. М., 1964,
стр. 348.
19 См.: М. К. Азадовский. Три редакции «Призраков». Уч. зап. ЛГУ,
1939, № 20, вып. 1, стр. 133—137.
2 А. Б. Муратов

17


контраст к нему, появляется описание острова Уайт (гл. IX),
«где так часто разбиваются корабли». Страшная, смертоносная
стихия приобретает зловещий облик: тучи, «как стадо злобных
чудовищ», «разъяренное море», «леденящее дыхание расколы­
хавшейся бездны» — и всюду страдания, смерть и ужас. В «тяж­
ком плеске прибоя» «чудится что-то похожее на вопли, на да­
лекие пушечные выстрелы, на колокольный звон» (IX, 86—87),
и мысль человека о ничтожестве его перед лицом таинствен­
ных и враждебных сил природы теперь становится центральной
в повести. Пока это ничтожество перед стихией природы. Но
та же мысль со всей ясностью открывается герою в видениях
«великой ночи», когда «можно видеть, что бывает закрыто в
другое время» (гл. XI—XVI).
Объединенные одной темой, эти видения говорят о кругово­
роте истории, о неизменности и жестокости ее законов, столь же
стихийных и страшных, как и законы природы вообще, о попыт­
ке человека уцелеть, забыть о своей беспомощности и обрести
хотя бы видимость счастья. «Но с законами природы, будь они
физиологического, патологического или политического характе­
ра, трудно'бороться» (П. VI, 396), — писал Тургенев в 1867 году.
Эмоциональное введение к этим сценам — унылые итальян­
ские ночные пейзажи: понтийские болота, «печальный забро­
шенный край», «огромное тусклое пространство», оглашаемое
«пронзительным и дремотным гулом, этим ночным голосом пу­
стыни», «священная земля Кампании», хранящая следы преж­
ней великой жизни, о которой немо свидетельствуют одинокие
развалины. От одной из них веяло «тяжелым запахом погре­
ба»,20 и «черный плющ обливал ее всю своей мертвенной силой»
(IX, 89—90). Ощущение мертвенности, запустения, смерти лишь
подчеркивает ужас следующего затем видения: разбуженная
возгласом, развалина оживает, являя грозного .Цезаря и его
легионы. Эти легионы поднимаются из «какой-то бездонной
глубины», «волнуясь и перекликаясь чуть слышно, как бы
сквозь сон, сквозь подавляющий, многовековой сон»; и могила
разверзлась, и казалось, что сила, способная «приподнять це­
лый мир», приветствовала тысячеголосым шумом и криками им­
ператора: «.. .голова бледная, строгая, в лавровом венке, с опу­
щенными веками, голова императора стала медленно выдви­
гаться из-за развалины...» (IX, 91). Цезарь как олицетворение
тирании, жестокости, власти и его легионы, «мириады теней,
миллионы очертаний», «несметная толпа», воплощающая силу,
оправдывающую эту тиранию, — вот что вызывает ужас, для
выражения которого «на языке человеческом нету слов». «Мне
казалось, что раскрой эта голова свой глаза, разверзи свои гу­
20 В черновом автографе сказано: «тяжелой (мертвенной) могильной сы­
ростью» (Тургеневский сборник, вып. V, стр. 123) .

18


бы — и я тотчас же умру. „Эллис! — простонал я, — я не хочу,
я не могу, не надо мне Рима, грубого, грозного Рима... Прочь,
прочь отсюда!”» (IX, 92).
Но человек может найти успокоение от враждебной ему
жестокости того «грубого, грозного», что символизировала со­
бою цезарианская Италия. «Великое тебя пугает ... любуйся
красивым» (IX, 383), — говорила Эллис в одном из ранних ва­
риантов повести. Есть иной мир, мир вечной красоты, высокого
искусства и великой страсти. Символ его—Isola Bella (Изола
Белла) и молодая женщина, поющая песнь любви. «Очарован­
ный звуками, красотою, блеском и благовонием ночи, потря­
сенный до глубины сердца зрелищем этого молодого, спокой­
ного, светлого счастья» (IX, 93), герой способен, кажется, уве­
ровать в гармонию, представившуюся ему, в реальность этого
счастья и непреходящую ценность Красоты. Но неожиданное
«прочь!», произнесенное на сей раз разгневанной Эллис, воз­
вращает его к грозной 'действительности. Впрочем, «голос пе­
вицы, оборванный на высокой ноте», не сразу изгладился в его
сознании:, русская песня, преисполненная своего очарования, но
звучащая как продолжение итальянской арии,21 тем самым
напоминает о той же жажде счастья, об извечности стремления
к Прекрасному и от века существующей враждебности ему
великих грозных сил, время от времени напоминающих о себе.
Эта враждебность проявляется еще раз в видении Степана Ра­
зина. Во многом описание его перекликается с повествованием
о Юлии Цезаре, подчеркивая несомненную для Тургенева
истину: нет разницы между императорским Римом и разгулом
русской вольницы, кровь и жестокость всегда сопровождают
историю человечества. Снова возглас, призывающий видение,
потом мгновенное безмолвие, «как и перед римской развали­
ной», и затем «крики и визги, яростная ругань и хохот, хохот
пуще всего, удары весел и топоров, треск, как от взлома две­
рей и сундуков, скрип снастей и колес, и лошадиное скакание,
звон набата и лязг цепей, гул и рев пожара, пьяные песни и
скрежещущая скороговорка, неутешный плач, моление жалоб­
ное, отчаянное, и повелительные восклицанья, предсмертное
хрипенье, и удалой посвист, гарканье и топот пляски...» (IX,
95). И затем грозное: «Степан Тимофеич! Степан Тимофеич
идет!».22
Конечно, «грубый бурлацкий смех», необузданное пьяное
насилие, грабеж и беспощадные убийства — все то, что вопло­
21 «Высокая нота, та же нота, все звенела и не переставала звенеть, хотя
я чувствовал совсем другой воздух, другой запах...» (IX, 93). См. также
сравнение русской и итальянской поэзии в одном из писем Тургенева 1862 го­
да (П. XIII, кн. 2, 202).
22 Любопытно отметить, что соответствующее этому «Caesar, Caesar ve­
nit» появилось только в беловом автографе. Тургенев сознательно стремился
к полной тождественности двух сцен (Тургеневский сборник, вып. V, стр. 124'IX, 383).

2*

19


щает в себе стихию народного восстания, внешне не похоже
на описание Рима времен Цезарей. Но Тургенев не случайно
сблизил эти две сцены, и это сближение имело злободневный
смысл: многочисленные крестьянские восстания напоминали
разинщину, а русский и европейский абсолютизм заставлял
вспомнить цезариашский Рим. И в сознании писателя бунт,
пусть даже и вызванный социальными причинами,23 но бессмыс­
ленный, кровавый и грозный, ничуть не лучше ликования тол­
пы, упоенной величием императорской власти.
Связь исторических и современных глав «Призраков» прямо
подчеркнута Тургеневым в последующих (XIX—XXII) сценах
повести. Эта связь объясняется особым характером «Призра­
ков» как произведения «автобиографического».
Как уже давно отмечено, в основе почти всех «сюжетов»
«Призраков» лежат конкретные впечатления Тургенева, отра­
зившиеся в письмах и иных биографических материалах.24 Это
относится к описаниям итальянских пейзажей, барской усадьбы
средней полосы России, Парижа, Швецингенского сада, гор
Шварцвальда, петербургской ночи, острова Уайт. Эпизод с ви­
дением Цезаря наверняка имеет своим источником случай,
о котором Тургенев рассказал в «Воспоминаниях о Станкеви­
че», рассуждения при виде журавлей могут быть безошибочно
соотнесены с одним из писем 1850 года (П. I, 502—503), а по­
явление Степана Разина — с семейными преданиями и чтением
исследования И. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина»
(2-е изд. СПб., 1859). Наконец, сам полет Эллис, как уже гово­
рилось, во многом напоминает пространное письмо Тургенева
к П. Виардо. Развернутые сопоставления подобного рода уже
неоднократно делались, и нет необходимости их повторять.
Важно лишь выделить два момента: разнообразие жизненных
впечатлений, которые вобрали в себя «Призраки», и большой
временной промежуток (1840—1860-е годы), который они охва­
тывают. И то и другое доказывает справедливость слов Аннен­
кова о том, что «Призраки» — «автобиография».
В творчестве Тургенева, пожалуй, нет другого произведения,
столь тесно связанного с фактами биографическими. Но «При­
зраки»— не просто «автобиография», но и «история художни­
ческой души», «душевная исповедь», не только произведение, в
котором отразились разновременные воспоминания, но и по­
весть, которая вместила в себя многолетние душевные искания
и сомнения Тургенева, как бы сконцентрировала их, обострила
23 Можно указать в связи с этим на один отзвук суждений Тургенева
в письме Т. Шторма 1868 года. «Правительство показало и у нас, что оно не
уважает прав нации, если только его не принудят к этому на баррикаде», —
писал он-Тургеневу (Тургеневский сборник, вып. I. М.—Л., 1964, стр. 436).
24 См.: А. Андреева. «Призраки» как исповедь Ив. С. Тургенева.
«Вестник Европы», 1904, кн. V, стр. 17—22; Б. М. Эйхенбаум. Примеча­
ния к «Призракам». В кн.: И. С. Тургенев. Соч., т. VII. М.—Л., 1929, стр.
368—373.
20


те переживания, которым писатель поддавался в разные мо­
менты и под воздействием разнообразных впечатлений жизни.
Отсюда схожесть и в то же время непохожесть отдельных сцен
«Призраков» на «сюжеты», которые были их прообразом. Эти
«сюжеты» со 'временем и под влиянием новых впечатлений
осложнились, наполнились новым содержанием, изменили свою
тональность, ассимилируя накопленный писателем опыт чтения
и размышлений. Поэтому было бы неверно при рассмотрении
их в связи с «Призраками» ограничиться простой констатацией
факта, не-принимая во внимание других литературных и исто­
рических источников, способствовавших такому осложнению.
Особенно ясно это показывают сцена видения Цезаря и
другие связанные с нею современные эпизоды «Призраков».
Вспоминая о своем путешествии по Италии, Тургенев расска­
зывал: «Раз, возвращаясь уже вечером в открытой коляске из
Альбано, — поравнялись мы с высокой развалиной, обросшей
плющом, мне почему-то вздумалось вдруг закричать громким
голосом: „Divus Cajus Julius Caesar!” — в развалине эхо ото­
звалось будто стоном» (VI, 392). Связь этого коротенького от­
рывка из «Воспоминаний о Станкевиче» с «Призраками» вне
сомнения: и место действия («там, вдали, Альбанские горы») и
какая-то «уединенная развалина», тоже обвитая плющом, и сам
возглас — все это повторится в «Призраках». Характерно и то,
что «Воспоминания о Станкевиче» писались в 1856 году, т. е.
вскоре после того, как возник первоначальный замысел по­
вести. Поэтому и смысл обоих эпизодов — реального и перене­
сенного в «Призраки» — оказывается близким. Тургенев вспо­
минает о случившемся, подтверждая свои слова о страхе,
«предчувствии близкой смерти», который овладевал Станкеви­
чем в последний год- его жизни; о смерти, страхе перед неиз­
бежным много говорится и в «Призраках». Но очевидно, что
реальный факт, возникший в сознании писателя в 1856 году,
все же существенно преобразился ко времени окончания
«Призраков».
В 1856—1857-х годах Тургенев тщательно штудирует латин­
ских авторов, главным образом историков и биографов,25 стре­
мясь отыскать в их трудах ответы на вопросы современности.
Он писал 24 ноября 1856 года А. И. Герцену: «Ты спросишь —
что за латиномания на меня напала? Не знаю, может быть, она
навеяна современностью» (П. III, 45).
Несомненно, что он увидел в деяниях Юлия Цезаря явное
соответствие новой эпохе диктатуры, тирании и реакции. И не
только римские авторы, но и «Римская история» Т. Моммзена,
которой Тургенев «упивался» тогда (П. III, 162), возможно,
25 Следы этого чтения можно обнаружить в черновой рукописи «Призра­
ков». К словам «железный, громовой крик» Тургенев сделал примечание:
«A4<illesi-ma> Ferrea vox» (Тургеневский сборник, вып. V, стр. 125).
21


способствовали такому сближению.26 Во всяком случае, в «При­
зраках» и реальный факт, и почерпнутые благодаря чтению
исторические сведения соединились с идеями, навеянными со­
бытиями современными.
Показательна, например, характеристика Наполеона III,
данная Тургеневым в одном из писем 1859 года Анненкову.
«Знаю, что завтра происходит в Париже великое преторианскицесарское празднество, что все улицы Парижа перерыты,
везде наставлены триумфальные ворота, венецианские мачты,
статуи, эмблемы, колонны, везде навешаны знамена и цветы, —
писал он по поводу вступления французской армии в Париж
после победы над Австрией, — это император будет держать
аллокуцию в цесарско-римском духе своим militibus [воинам],
так что maxima similitudo inveniri .debet между Galliam hujusсе temporis et Romam Trajani necnon Caracallae et aliorum He­
liogabalorum» (П. III, 333).27 Ведь и в «Призраках» сцена виде­
ния Цезаря соотносится с картиной современного Тургеневу
Парижа, которая начинается словами: «Минуя дворец, минуя
церковь св. Роха, на ступенях которой первый Наполеон в
первый раз пролил французскую кровь, мы остановились вы­
соко над Италиянским бульваром, где третий Наполеон сделал
то же самое и с тем же успехом» (IX, 99—100). Цезарианская
тирания и деспотизм, таким образом, оказывались тоже сопо­
ставленными с деспотизмом и тиранией французских импера­
торов XIX века, еще раз создавая тем самым впечатление без­
ысходной повторяемости ужасных периодов человеческой
истории. Характерно, что еще в 1849 году Тургенев писал о
Наполеоне Бонапарте: «Монархия умирала в Европе: он орга­
низовал власть, правительство, этот отвратительный призрак,
который бессилен что-либо произвести, пустой и глупый, со
словом Порядок на устах, с саблей в одной руке и с золотом
в другой, всех нас давящий своими железными ногами» (П. I,
485).28 Только если в 1849 году Тургенев считал, что «не было
человека, более принадлежавшего прошлому, чем Наполеон I,
то в 60-х годах он убедился в обратном, поставив его рядом с
Наполеоном III и Цезарем, о котором в черновом варианте
«Призраков» было сказано: «Я мог увидать — увидать лицо са­
мого Цезаря, того Цезаря, время которого, кажется, только
теперь наступает».29 Тургенев снял в окончательном тексте по­
вести слова о полном соответствии тирании всех времен. Но
мысль эта осталась для него несомненной. Она явно при­
26 Тургеневу рекомендовал эту книгу Герцен, с восхищением отозвав­
шийся именно о тех страницах, где речь шла о Цезаре (А. И. Герцен.
Собр. соч., т. XXVI. М., .1962, стр. 52).
27 «Можно найти величайшее сходство между Галлией нынешнего вре­
мени и Римом Траяна, а также Каракаллы и прочих Гелиогабалов» (лат.).
28 И. А. Винникова. Тургенев в шестидесятые годы (очерки и наблю­
дения). Саратов, 1965, стр. 56.
29 Тургеневский сборник, вып. V, стр. 130; ср.: IX, 384.

22


сутствует в «Призраках» благодаря близкой соотнесенности
сцен исторических и современных. Это та же мысль, которую
Тургенев повторит в речи о Шекспире (1864), где сказано:
«.. .его [Шекспира] победы прочней побед Наполеонов и Цеза­
рей» (XV, 50). Не случайно также Тургенев с интересом читал
памфлет Луи Огюста Рожара «Речи Лабиена», в котором
содержался прямой намёк на империю Наполеона III и кото­
рый был построен как повествование о Юлии Цезаре и его
помощнике Лабиене. «Вещь, написанная удивительно!» (П. V,
-367) — говорил он Анненкову.
Итак, картина Парижа, с которой начинается новая часть
«Призраков», вводится напоминанием о кровавой миссии двух
Наполеонов. И тотчас же, без всякого перехода, Тургенев гово­
рит о современной толпе, наводняющей Итальянский бульвар.
Ей тоже имя легион, и она тоже по-своему оправдывает жесто­
кость. Это «человеческий муравейник», которому нет дела_до
крови, пролитой здесь Наполеоном III, который занят мишурными
удовольствиями, представляющимися ему истинным выраже­
нием жизни. Отвратительные образы уличной лоретки и рус­
ского степняка-помещика, «бегущего дрянной припрыждой за
продажной куклой», символизируют безразличную ко всему
буржуазную сытость, то «отвращение ко всякой гражданской
ответственности» (П. V, 52), о котором, как о характерной чер­
те буржуазности, Тургенев писал Герцену в одном из полеми­
ческих писем 1862 года.30 И недаром наряду с Парижем «мабилей и мезон-доре», «стаканов мутного абсенту» и «даровых
консультаций д-ра Шарля Альбера» появляется Франция
игроков на бирже, «выбритых солдатских лбов», «вылощенных
казарм», «сержандевилей с эспаньолками», «либеральных лек­
ций и правительственных брошюр» (IX, 101), т. е. казарменная
буржуазная империя Наполеона III.
И снова на смену отвратительному и ужасному приходит
умиротворяющая картина, только окрашенная уже в элегиче­
ские тона. Швецингенский сад как будто хранит следы былого
наслаждения жизнью и пышного великолепия: «.. .парк с ал­
леями стриженых лип, с отдельными елками в -виде зонтиков,
с портиками и храмами во вкусе помпадур, с- изваяниями сати­
ров и нимф Берниниевской школы, с тритонами рококо на сре­
дине изогнутых прудов, окаймленных низкими перилами из
почерневшего мрамора», «небольшой дворец, тоже рококо», и ле­
бедь, заснувший на глади пруда (IX, 101). Теряются границы
настоящего и прошедшего. Кажется, все только спит, и «мгно­
венное появление напудренных модников» (IX, 379), столь гар­
монично сливающееся со всей этой изысканной обстановкой, —
30 На связь XIX главы «Призраков» с полемикой Герцена и Тургенева
тех лет впервые обратила внимание И. А. Винникова (см.: Тургенев в шести­
десятые годы, стр. 56—58).
23


реальность. Но «струйка падавшей воды», как бы отсчитываю­
щая неумолимый ход времени: «Да, да, да, всегда, да», — напо­
минает о том, что все это великолепие, наслаждение, красота
иллюзорны, быстротечны, что «это сны бродят»: «Странные,
бледные лица... Я хочу вглядеться в них... Но уже все исчезло,
и только по-прежнему болтает вода» (IX, 102).
То же чувство вызывает мирная природа. «Прекрасный,
старый, могучий лес» Шварцвальда, развалина башни, не соз­
дающая уже впечатления чего-то мертвенного или напоминаю­
щего о смерти, «печально и слепо выставляет с вершины голого
утеса свои полуобрушенные зубцы; над старыми, забытыми
камнями мирно теплится золотая звездочка». Эти камни гово­
рят о какой-то прошедшей жизни, может быть о страстях, на­
деждах и желаниях. «Мне чудятся другие звуки, длинные, том­
ные, подобные звукам эоловой арфы... Вот она, страна ле­
генд!» (IX, 102). Все полно задумчивости и заставляет человека
сильнее почувствовать свое ничтожество. Отсюда и эмоцио­
нальное заключение: «Мне самому легко и как-то возвышенно
спокойно и грустно...» (IX, 103). Отсюда та зависть, которую
испытывает человек к свободным в своих стремлениях, сильным
духом журавлям. Эта глава и является выводом из всего «ба­
денского эпизода».
Для понимания его смысла существенное значение имеет ру­
копись повести.
В первоначальном варианте (конец 1861 года) содержалось
то же противопоставление «горячей, сильной жизни», «неу­
клонной воли», несокрушимой уверенности, т. е. тех же устрем­
ленных вперед гордых птиц людям. Но во второй половине
1863 года (IX, 472—473) Тургенев одним, как будто незначи­
тельным штрихом изменил смысл всего отрывка. Он вписал
одну фразу: «„Мы долетим небось, хоть и трудно”, — казалось
говорили они [птицы], ободряя друг друга».31 Тем самым траги­
ческая сторона жизни вообще с е.е неуверенностью («долетим
небось»), трудностями, .сомнениями и в то же время неудержи­
мостью стремлений и героическим желанием преодолеть неве­
домое («ободряя друг друга») выдвигалась на первый план.
Вся сцена становилась органическим звеном универсальной
концепции повести как произведения о неподвластных сознанию
общих неведомых законах жизни.
Об этом Тургенев говорил уже в «Поездке в Полесье». Но'
трагизм тургеневской натурфилософии в этой ранней повести
складывался из противопоставления неразмышляющих существ,
лишь испытывающих на себе действие «неизменного закона»
природы, и человека, понимающего свое несовершенство перед
лицом этого закона, но стремящегося высвободиться из-под его
давления. В «Призраках», это неизведанное, трагическое стано­
31 Тургеневский сборник, вып. V, сгр. 139.

24


вится центральной темой: оно и в страшных видениях прошлого,
и в отвратительной картине настоящего, и в природе, и в кра­
соте, созданной человеком, и в образе смерти, венчающем все
произведение. «Неизменным законам» подчинены и Эллис, и
птица, и человек. И тем существеннее «что-то гордое, важное,
что-то несокрушимо-самоуверенное в этих громких возгласах»,
в этом стремлении и надежде. Все живое стремится к чему-то,
и эта неудержимость, как в перелете журавлей, заставляет Тур­
генева заключить: «И тут мне пришло в голову, что таких лю­
дей, каковы были эти птицы, в России — где в России! в целом
Свете немного» (IX, 103—404)..
Как бы в подтверждение этой мысли о России возникает
картина Петербурга XIX века. Здесь нет блеска французской
столицы, наоборот, «все печально спит, странно громоздясь и
рисуясь в тускло-прозрачном воздухе»: и непонятно-серого
цвета облупленные дома, и рядом «золотая шапка Исаакия»,
и «ненужная пестрая биржа», и «гранитные стены крепости, и
взломанная деревянная мостовая», и окаменелые дворники в.
тулупах и «скорченные мертвенным сном извозчики» (IX, 104).
Этот сонный, как бы больной Петербург не менее отвратителен
Тургеневу, чем Париж. Это тоже столица казарменного госу­
дарства, и символ его — протяжный крик перекликающихся ча­
совых. Да и люди здесь заняты по существу тем же. Писатель,
упоминает о «девице в измятом шелковом платье, без рукавчи­
ков, с жемчужной сеткой на волосах и с папироской во рту»,
которая «благоговейно» читает «том сочинений одного из но­
вейших Ювеналов».32 Это подобие Кукшиной и тех временных:
попутчиков Базаровых, которые займут их место в условиях ре­
акции. В «Призраках» Тургенев лишь -глухо упоминает о них;
в романе «Дым»-писатель представит в развернутой картцне
свои суждения об этой общественной «силе». Есть и иная моло­
дежь: «кучка молодых людей с испитыми лицами», толкующая
о танцклассах. И те и другие тоже не помышляют ни о какой:
гражданской ответственности.
Важность этой сцены в общей концепции «Призраков,» в.
том, что она показывает всю глубину тургеневского скептициз­
ма, вызванного русскими событиями.60-х годов. Недаром имен­
но она предшествует кульминационной XXIII главе, в которой,
дан общий пессимистический вывод повести.
Снова, как и в VI—VIII главах «Призраков», взору откры­
вается пейзаж средней полосы России. Но это «подобное свит­
ку нескончаемой панорамы обширное пространство родной зем­
ли» теперь вселяет иные чувства в душу героя: «Грустно стало
мне и как-то равнодушно скучно. И не потому стало мне груст­
но и скучно, что пролетал я именно над Россией. Нет! Сама.
32 В черновом автографе было сказано более определенно: «Эго был том
сочинений г-на Вс. Крестовского» (там же, стр. 141).

2&


земля, эта плоская поверхность, которая расстилалась подо
мною; весь земной шар с -его населением, мгновенным, немощ­
ным, подавленным нуждою, горем, болезнями, прикованным к
глыбе презренного праха; эта хрупкая, шероховатая кора, этот
нарост на огненной песчинке нашей планеты, по которому про­
ступила плесень, величаемая нами органическим, растительным
царством; эти люди-мухи, в тысячу.раз ничтожнее мух; их слеп­
ленные из грязи жилища, крохотные следы их мелкой, одно­
образной возни, их забавной борьбы с неизменяемым и неиз­
бежным,— как это мне вдруг все опротивело! Сердце во мне
медленно перевернулось, и не захотелось мне более глазеть на
эти незначительные картины, на эту пошлую выставку... Да,
мне стало скучно — хуже чем скучно. Даже жалости я не ощу­
щал к своим собратьям: все чувства во мне потонули в одном,
которое я назвать едва дерзаю: в чувстве отвращения, и силь­
нее всего, и более всего во мне было отвращение — к самому
себе» (IX, 105—106). Значит, все, о чем шла речь в. «Призра­
ках», — великие видения прошлого, красота старого мира, ве­
личие природы и современные стремления человека, — лишь
«незначительные картины», «пошлая выставка», вызывающая
мысль о ничтожестве, отвращение к самому себе и человече­
ству.
Мы привели полностью это итоговое рассуждение «Призра­
ков», потому что с ним в первую очередь оказалась связана
тема «Тургенев и Шопенгауэр», на которой следует остановить­
ся несколько подробнее ввиду той важности, которая ей при­
дается в современном тургеневедении.
Философский пессимизм Тургенева в «Призраках» и по­
вести «Довольно» часто объясняют воздействием Шопенгауэра,
идеи которого завоевали большую популярность в России в
50—60-е годы.33 Но следует сразу же отметить, что тургенев­
ские обобщенные характеристики и тургеневская философия
жизни, пусть даже и созвучная в какой-то мере концепциям
или отдельным размышлениям немецкого философа, не обяза­
тельно восходят к его трудам. Они вобрали в себя целый ряд
пессимистических идей и картин, подсказанных русскому писа­
телю его огромным интеллектуальным кругозором.
33 См.: Д. Н. .0 в с я н и к о - К У л и к о в'с к и й. «Довольно» и «Призра­
ки» как продукты субъективного творчества и связь их с некоторыми сторо­
жами натуры Базарова. Собр. соч., т. II. СПб., 1909, стр. 57—99; М. К- Кле­
ман. И. С. Тургенев. Очерк жизни и творчества. Л., 1936, стр. 167—168;
-Л. В. Пумпянский. Группа «таинственных повестей». В кн.: И. С. Тур­
генев. Соч., т. VIII, стр. V—VII; М. К. Азадовский. Три редакции
«Призраков». Уч. зап. ЛГУ, 1939, № 20, вып. 1, стр. 147—153; С. М. Петров.
И. С. Тургенев. Творческий путь. М., 1961, стр. 426; И. А. Винникова.
Тургенев в шестидесятые годы, стр. 65—73; Е. И. К и й к о. «Призраки». Ре­
минисценции из Шопенгауэра. Тургеневский сборник, вып. III. Л., 1967, стр.
123—125; А. Walicki. О «schopenhaueryzmie» Turgieniewa. Osobowosc
ж historia. Warszawa, 1959, ss. 278—353.

26


Соотношение концепций Тургенева и Шопенгауэра толкова­
лось по-разному: некоторые исследователи (Л. В. Пумпянский,
М. К. Клеман) обнаруживали тесную зависимость «Призраков»
и «Довольно» от пессимистической философии автора книги
«Мир как воля и представление», другие, принимая эту точку
.зрения в целом, отвергали категоричность сравнения. Второе
мнение сейчас явно возобладало. Сторонники его приходят к
выводу, что Тургенев воспринял философию пессимизма Шо­
пенгауэра .сквозь призму своих мыслей, концепций и настрое­
ний (М. К- Азадовский), или же, отрицая нёпосредственное
■влияние Шопенгауэра на Тургенева, видят возможность сбли..зить лишь некоторые конкретные сцены и картины, в которых
речь идет о человеческой жизни и обществе (И. А. Винникова).
Правомерность такой темы не вызывает сомнений. Интерес
ж Шопенгауэру в России в тот период был велик, и Тургенев
безусловно читал его труды: в 1862 году в одном из писем Гер­
цену, отвечая на его пятую статью «Концов и начал», писатель
ссылается на Шопенгауэра в подтверждение «мизантропиче­
ской», по словам издателя «Колокола», мысли о единстве исто­
рических судеб России и Запада.
Это, по существу единственное, упоминание имени Шопен­
гауэра в переписке и произведениях Тургенева стимулировало,
однако, поиски конкретных соответствий и аналогий и привело
■в результате к установлению некоторых, как будто бесспорных
реминисценций из трудов немецкого философа в ряде романов
и повестей русского писателя. Но следует ли придавать боль­
шое значение этому высказыванию Тургенева?
Герцен был обеспокоен.тлетворным влиянием западноевро­
пейской цивилизации на Россию, в самобытный путь развития
которой верил. Тургенев же, соглашаясь с -его характеристикой
«безобразной внутри» Европы, доказывал, что и Россия, как
страна европейская, не может представлять в этом смысле
исключения и что ей свойственны те же пороки, которые столь
верно и прозорливо подметил в^ современной буржуазной Ев­
ропе Герцен. Тургенев писал: «Горе, которое ты чувствуешь при
мысли о ней [России], горько; но, поверь, оно в сущности еще
горше, чем ты предполагаешь, — и я на этот счет — больше ми­
зантроп, чем ты». Развивая далее в полусерьезном тоне свою
мысль об отсутствии принципиальных различий между образо­
ванной Европой и «невежественной» Россией, Тургенев заклю­
чал: «Шопенгауэра, брат, надо читать поприлежнее, Шопенга­
уэра» (П. V, 65).
Герцен воспринял тургеневскую ссылку всерьез и увидел в
апелляции Тургенева к авторитету Шопенгауэра, этого, по его
словам, «идеального нигилиста, буддиста и мертвиста», «пол­
нейший нигилизм устали, отчаяния».3* Но любопытно, что Тур34 А. И. Г ер цен. Собр. соч., т. XXVII, кн. 1, стр. 266.

27


генев поспешил оправдаться: «...я называю Шопенгауэра — ты
упрекаешь меня в поклонении авторитету» (П. V, 74). Следо­
вательно, Тургенев не придавал своей рекомендации столь
серьезного значения, которое придал ей Герцен, а лишь ссы­
лался на немецкого философа, увидев в его концепции истории,
мысль, подтверждающую его- собственный пессимистический
вывод. Ссылка на Шопенгауэра во многом была случайной,,
так как «конкретные наблюдения Шопенгауэра над жизнью
человека и человеческого существа», которые, по. мнению
И. А. Винниковой, могут быть сопоставлены с тургеневскими,,
или те мысли немецкого философа, которые соответствовали^
как считал М. К- Азадовский, пессимистическим выводам рус­
ского писателя, на самом деле оказываются общими для миро­
вой литературы.
Наиболее подробное обоснование взаимосвязей Тургенева и
Шопенгауэра содержится в указанной статье М. К. Азадовского.
Оно сводится к следующим двум положениям. Тургенев,- как и
Шопенгауэр, утверждает «ничтожество всемирной истории» и
«отрицает исторические универсалии; в поэзии и искусстве.. _
больше философии, чем истории».35 В подтверждение приво­
дятся (в конкретно-сопоставительном плане) XXIII глава «При­
зраков и XIII—XIV главы' «Довольно». Как шопенгауэровскую
расценивают XXIII главу «Призраков» также И. А. Винникова
и Е. И. Кийко. Другой тезис Азадовского касается автобиогра­
фического метода Тургенева, который рассматривается как «пе­
ревод на художественный язык философского метода Шопен­
гауэра»: «родство философии и искусства» в «Призраках» и
«Довольно» в известной мере есть «тургеневская специфика
мирового шопенгауэрианства».36
Последний тезис в высшей степени относителен уже потому,,
что отмеченную М. К- Азадовским мысль о родстве философии
и искусства генетически столь же правомерно отнести к Гёте,.
Шекспиру или Лессингу, сколь и к Шопенгауэру. Кроме того,,
автобиографический метод, поэзия воспоминаний и философски-художественное переосмысление своего жизненного опы­
та— это характерная черта творчества Тургенева вообще,
сложившаяся еще в 40-х годах, вне прямого воздействия Шо­
пенгауэра («Переписка», «Дневник лишнего человека», «Ру­
дин», «Фауст» и т. д.). Следовательно, этот тезис не можетслужить серьезным доказательством связей между Тургеневым,
и-Шопенгауэром.
Что касается конкретных сопоставлений «Призраков» и «До­
вольно» с. Шопенгауэром, то и их нельзя признать убедитель­
ными. В XIII—XIV главах «Довольно», развертывая мысль о>
ничтожности человеческой жизни и доказывая извечность же­
35 М. К. Азадовский. Три редакции «Призраков». Уч. зап. ЛГУ, 1939^
№ 20, вып. 1, стр. 147; ср. IX, 495.
36 Там же, стр. 149—150.
28


стокости, насилия, крови и суетность человеческих желаний,
Тургенев ссылается на Паскаля и Шекспира. М. К. Азадовский
видел связь этих глав повести с идеями Шопенгауэра в том,,
■что Тургенев цитирует Шекспира «по-шопенгауэровски». Одна­
ко, как убедительно доказал Ю; Д. Левин, цитаты из «Мак' бета» и «Короля Лира», приведенные писателем, вообще не
встречаются у Шопенгауэра.37 Поэтому гораздо естественнее в
данном случае в поисках истоков тургеневского пессимизма
обратиться к самому Шекспиру или Паскалю, как это и сделал
А. И. Батюто, который пришел к выводу, что в повести «До­
вольно» налицо переосмысление, трансформация некоторых
художественно-философских положений английского драматур­
га и французского философа.38
Второе сопоставление, проведенное Азадовским, поддержано
в новейших исследованиях. Но обращает на себя внимание то,
что в подтверждение мысли о той или иной зависимости XXIII
тлавы «Призраков» от Шопенгауэра приводятся различные
тексты Шопенгауэра, никакие же другие главы повести с Шо­
пенгауэром не сопоставляются.39 Рассуждениям о «людях-мошжах», ничтожных перед безучастной и равнодушной природой
(кстати, как верно отметил . Азадовский, в значительной мере
повторенным в XIII—XIV. главах «Довольно»), можно найти
многие соответствия в мировой литературе, начиная от Эккле­
зиаста. Ничего специфически шопенгауэровского они в себе не
заключают. Не случайно Д. Н. Овсянико-Куликовский, одним
из первых поставивший тему «Тургенев и Шопенгауэр», -писал:
«И прежде всего мы встречаемся здесь с мыслью или точкой
зрения на вещи, которая неизменно повторяется у всех песси­
мистов или вообще у людей, когда они пессимистически на­
строены. Одно из древнейших выражений этого взгляда, сде­
37 См.: Ю. Д. Левин. «Довольно». Тургеневский сборник, вып. I, стр.
253—254.
38 См.: А. И. Батюто. Тургенев и Паскаль. «Русская литература», 1964,
№ 1, стр. 160—161.
39 Ср.: М. К. Азадовский. Три редакции «Призраков». Уч. зап. ЛГУ,
1939, № 20, вып. 1, стр. 147—148; И. А. Винникова. Тургенев в шестиде­
сятые годы, стр. 68—69; Е. И. К и й к о. «Призраки». Реминисценции из Шо­
пенгауэра. Тургеневский сборник, вып. III, стр. 123—124.—Кстати, последняя
работа может служить хорошим примером своеобразного увлечения темой.
Во-первых, сопоставление цитаты из XXIII главы «Призраков» и из Шопен­
гауэра опирается на сомнительное прочтение одного из слов в плане повести
как собственного имени Шопенгауэра (IX, 379, ср. с автографом—IX, 79). Но
дело даже не в этом. Кийко пишет, что имя Шопенгауэра «неоднократно упоми­
нается в письмах писателя 60-х годов», между тем как оно упомянуто в них
всего один раз; автор утверждает, что «собран значительный фактический
материал», подтверждающий знакомство Тургенева с трудами Шопенгауэра,
и не ссылается ни на один источник; в статье, наконец, говорится, что, «уста­
навливая ряд аналогий и совпадений в тексте „Призраков” с рассуждениями
и афоризмами Шопенгауэра, исследователи указывали и на XXIII главу
,,фантазии ’ Тургенева», а на самом деле эти аналогии сводятся исключительно
к XXIII главе повести.
29


лавшееся классическим и вошедшее в поговорку, мы находим.”
у Экклезиаста, этого Шопенгауэра древности: „ничто не ново
под луною, — суета сует и всяческая суета”».40
И в самом деле. Столь же правомерно, например, XXIII гла­
ву «Призраков» было бы соотнести со строками одного из пи­
сем Тургенева 1850 года. Обычно бно рассматривается как пер­
воначальный вариант главы XXI (о журавлях). 2 сентября.
1850 года Тургенев писал П. Виардо: «Я не знаю ничего тор­
жественнее журавлиного крика, который, кажется, падает вам
па голову с облаков. Этот крик раскатист, звучен, могуч и
очень меланхоличен. Он словно говорит вам: „Прощайте, жал­
кие, маленькие пешки-люди, вы, которые не можете передви­
гаться с места на место; мы летим на юг, туда, где теперь бу­
дет хорошо и тепло. Вы же оставайтесь в снегах и нищете! ...
, Терпение!”» (П. I, 502—503). Неудержимость, с которой жу­
равли совершают свой утомительный и опасный перелет, не же­
лая смириться с жалким прозябанием, подобным жизни людей,,
обреченных самой природой на страдания, — вот смысл этого*
высказывания, затем действительно почти целиком перенесен­
ного в XXI главу «Призраков». Но в этом отрывке из письма
есть и мотив, повторенный в главе XXIII: ведь «люди-мухи»,
«мгновенные, немощные, подавленные нуждою, горем, болезня­
ми, прикованные к глыбе презренного праха», — это и есть тег
самые «люди-пешки», которые не могут «передвигаться с места
на место», вынуждены терпеть холод и нужду и которым оста­
ется только одно — терпение. Возможность сопоставления пись­
ма одновременно с двумя главами «Призраков» указывает, вопервых, на тесную их взаимосвязь. Глава XXIII развивает
мысль и настроение предшествующей главы. Во-вторых, это
лишний раз свидетельствует о том, что мотив повести, который
обычно рассматривается как шопенгауэровский, сложился вне
влияния немецкого философа. В-третьих, наконец, можно ука­
зать и конкретный литературный источник этого мотива. В со­
знании Тургенева он как-то ассоциировался с «Фаустом» Гёте.
Цитата из письма к П. Виардо предваряется следующими сло­
вами: «Вы помните стихи из „Фауста”:
Wenn über Flächen, über Seen
Der Kranich nach der Heimat strebt.41

Употребление слова streben весьма удачно, попробуйте-ка
перевести его по-французски» (П. I, 502).
Противопоставление жалких людей сильным в своем стрем­
лении птицам,, а тем самым и мотив о ничтожестве были свое­
40 Д. Н. ОвсяникѲтКуликовский. Собр. соч., т. II, стр. 58.
41 «Когда журавль через равнины, через моря стремится на родину»
(нем). — Любопытно, что в сознании современников «Призраки» соотносились
с «Фаустом» (см.: Д. Д. Минаев. Фауст на Неве. «Будильник», 1865,
№ 58). •
30


образным переосмыслением, интерпретацией двух стихов
«Фауста» Гёте.
Можно найти и другие подобные примеры. А. С. Орлов не
без оснований видел возможность сравнить XXIII главу «При­
зраков» с романтической литературой, в частности с «Сильфи­
дой» В. Ф. Одоевского;42 не менее убедительны и параллели с
Марком Аврелием, приведенные в книге. А. И. Батюто.43 Мож­
но сослаться и на «Гамлета» Шекспира, где та же мысль
о ничтожестве человека,' воображающего себя высшим созда­
нием природы, выражена в таких, словах: «.. .и, действительно,
на душе у меня так тяжело, что эта прекрасная храмина, зем­
ля, кажется мне пустынным мысом; этот несравненнейший полог,
воздух... эта великолепно раскинутая твердь, эта величествен­
ная кровля, выложенная золотым огнем, — все это кажется
мне не чем иным, как мутным и чумным скоплением паров.
Что за мастерское создание — человек! Как благороден разу­
мом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движе­
ниях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела
глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса
вселенной! Венец всего живущего! А что для меня эта квинт­
эссенция праха?»44
Итак, Гёте, Шекспир, Паскаль, Экклезиаст, Марк Аврелий
— вот, разумеется, далеко не исчерпывающий перечень авторов,
произведения которых наряду с шопенгауэровскими с равным
правом могут быть названы в числе тех, которые послужили
источником отдельных мотивов «Призраков» и «Довольно».
А если это так, то прав Д. Н. Овсянико-Куликовский: Тургенев
выразил «точку зрения на вещи, которая неизменно повторяет­
ся у.всех пессимистов или вообще у людей, когда они пессими­
стически настроены».
К тому же мысль о ничтожестве человека перед лицом ми­
роздания, как она выражена в XXIII главе «Призраков»,—
лишь часть общей идеи повести. Окончательно она сформули­
рована в заключительных главах, где она предстает в своем
высшем воплощении — образе смерти.
Смерть рисуется воображению героя как страшная, слепая,
от века данная сила. Это какая-то «грозная масса», похожая на
ящерицу, змею, зловещую хищную птицу или паука. «Под ее
веянием... все уничтожалось, все немело... Это сила шла; та
сила, которой нет сопротивления, которой все подвластно, кото­
рая без зрения, без образа, без смысла — все видит, все знает,
и как хищная птица выбирает свои жертвы, как змея их давит
и лижет своим мерзлым жалом...» (IX, 107). Она приобретает
42 См.: А. С. Орлов. «Призраки» Тургенева (Одоевский—Гоголь —
Тургенев). «Родной язык в школе», кн. 1. М., 1927, стр. 51—56.
43 А. И. Батюто. Тургенев-романист. Л., 1972, стр. 144—165.
44 В. Шекспир. Поли. собр. соч., т. 6. М., 1960, стр. 57—58 (пер. М. Ло­
зинского) .

31


образ, выбрав себе жертву, и этот образ, извечно служивший
ее выражением,—апокалиптический всадник на бледйом коне,45
символизирующий конец мира. А жертва — Эллис, и теперь она
произносит слово «ничтожество». Она, призрак, «обречена ни­
чтожеству, разрушению» (IX, 108), как и все в мире.
Итак, в пессимистической концепции «Призраков» Библия,
«одно из древнейших выражений этого взгляда», служит под­
тверждением вечно существующей «стихийной силы реального
процесса фатализма природы и истории».46 Люди страдают,
помышляют о величии, гонятся за иллюзорной красотой и
счастьем, история человечества знает жестокие, страшные и
светлые мгновения, но все эти мгновения, стремления, счастье
призрачны. «Но что значат те пронзительно чистые и острые
звуки, звуки гармоники, которые я слышу, как только загово­
рят при мне о чьей-нибудь смерти? Они становятся все гром­
че, все пронзительней... И зачем я так мучительно содрогаюсь
при одной мысли о ничтожестве?» (IX, 109). Так кончается
повесть.
Эти слова появились лишь на одной из последних стадий
работы' над «Призраками».47 Вероятно,, их можно рассматри­
вать как своеобразный переход к проблематике другого про­
изведения, которое писалось параллельно с «Призраками»,—
повестью «Довольно». Та же мысль, только более логизирован­
ная, лежит и в основании этих «нескольких писем без начала и
конца» (как названо произведение в черновом автографе),48
написанных художником, покончившим счеты с жизнью. «Увы!
не привидения, не фантастические, подземные силы страшны,—
говорит он, как бы поясняя самое существо „Призраков», — не
страшна гофманщина, под каким бы видом она ни являлась...
Страшно то, что нет ничего страшного, что самая суть жизни
мелко-неинтересна и нищенски плоска» (IX, 118). В «Довольно»
тоже речь идет о жалком «достоинстве сознания собственного
ничтожества» (IX, 117) ио «тщете всего человеческого, всякой
деятельности, ставящей себе более высокую задачу, чем добы­
вание насущного хлеба» (IX, 122). «Фантастические образы
„Призраков”, — писал П. Л. Лавров, — поэт перевел на язык
точной мысли в „Довольно” ...» 49
Так же как и в «Призраках», в «Довольно» Тургенев гово­
рит о мгновенности, краткости человеческой жизни, обуслов­
ленной неизменным и слепым законом природы. Это и опреде­
ляет, по мысли писателя, ничтожество личности, исторической
жизни человека и ее самого высокого проявления — искусства.
45 Этот образ возник лишь в последней редакции повести (Тургеневский
сборник, вып. V, стр. 144; ср.: IX, 388).
46 П. Л. Л а в р о в. И. С. Тургенев и развитие русского общества. Ли­
тературное наследство, т. 76, стр. 230.
47 См.: Тургеневский сборник, вып. V, стр. 146.
48 Тургеневский сборник, вып. III, стр. 15.
49 Литературное наследство, т. 76, стр. 230.
32


-Принято считать, что «Довольно» распадается на две отно­
сительно самостоятельные части: воспоминания-исповедь и фи­
лософию исторической жизни и искусства. Об этом можно го­
ворить только очень условно. Такого разделения не существо­
вало в сознании Тургенева, о чем и свидетельствуют творче­
ская история произведения и его содержание.
В первоначальном варианте «Довольно» «интимная» X гла­
ва была помещена между философскими XIII И.XIV, а глава
XII, последняя из глав-воспоминаний, составляла часть главы
XVII, фактически завершающей все произведение. Изменение
композиции было вызвано, вероятнее всего, соображениями те­
матического характера; главы X и XII действительно более
связаны сюжетно с начальными страницами повести. Но воз­
можность помещения их в «философской» части повести уже
говорит о том, что они не лишены философского значения и,
напротив, что заключительные главы «Довольно» пронизаны
ярким интимным чувством. Самая жизнь, как верно отметил
П. Л. Лавров, представлялась тогда Тургеневу «одним бес­
цельным повторением бессодержательных действий»,50 все рав­
но каких — личных, исторических или природных. Повесть и
строится как последовательное доказательство этого тезиса и.
делится на три неразрывно связанные друг с другом части:
любовь, деятельность историческая и красота в природе и
искусстве.
Основная' мысль повести была прямо высказана уже в конце
I главы первоначальной редакции: «Досадно, как подумаешь,
что в прежних самых пылких, самых порывистых восторгах
твоей молодости, в самом смелом их выражении опять-таки не
было ничего твоего, собственного, личного, непредвиденного.
Все закон, закон, глухой и неизменный, как закон тяготения».51
Эта же мысль- повторена в окончательной редакции более ла­
конично: «Все это было, было, повторялось, повторяется тысячу
раз—и как вспомнишь, что все это будет продолжаться так
целую вечность, словно по указу, по закону, — даже досадно
станет!» (IX, 111). Намечая основную антитезу повести — че­
ловек и закон, глухой и неизменный, Тургенев повторяет слова
эпилога своего «Фауста», где тоже говорилось об увлечениях
молодости, которой свойственно ошибаться, но которой «стыд­
но тешиться обманом, когда суровое лицо истины глянуло нако­
нец... в глаза» (VII, 50). Разница лишь в том, что в ранней
повести речь шла о «трагическом значении любви», которая и
напоминала об этом законе, а теперь закон в своем универ­
сальном выражении стал в центре повести, тема же «трагиче­
ского значения любви» — лишь одним из мотивов общего за­
мысла. Этот мотив составляет содержание первых тринадцати
50 Там же.
51 Тургеневский сборник, вып.. III, стр. 17.
3 А. Б. Муратов

33


глав «Довольно». Нет радости от общения с природой, потому
что «все изведано — все перечувствовано много раз...» (IX,
ПО), нет и ощущения счастья, хотя и оно казалось когда-то
полноценным. От него остались лишь «прекрасные воспомина­
ния», которые «восстают, как образы умерших богов» (IX, 112).
«Строго и безучастно ведет каждого из нас судьба — и только
на первых порах мы, занятые всякими случайностями, вздором,
самими собою, не чувствуем ее черствой руки» (IX, 117). Это
и есть закон, который познается лишь после пережитых оболь­
щений молодости и познается каждым для себя. Личность мыс­
лит себя в центре мироздания и не знает о слепой и безразлич­
ной ей силе. Но «даже то высшее, то сладчайшее счастье,
счастье любви, полного сближения, безвозвратной предан­
ности— даже оно теряет все свое обаяние; все его достоинство
уничтожается его собственной малостью, его краткостью. Ну
да: человек полюбил, загорелся, залепетал о вечном блажен­
стве, о бессмертных наслаждениях — смотришь: давным-давно
уже нет следа самого того червя, который выел последний оста­
ток его иссохшего языка» (IX, 118).
Но есть другая сфера человеческой деятельности и жизни,
есть «великие представления, великие утешительные слова:
„Народность, право, свобода, человечество, искусство...” Да;
эти слова существуют, и много людей живет ими и для них»
(IX, 118). Истинны ли они? Исторической жизни человека Тур­
генев посвящает всего одну маленькую главку. Новому Шекс­
пиру, говорит он, нечего было бы прибавить к тому, что заме­
тил его проницательный взор два века назад: «То же легкове­
рие и та же жестокость, та же потребность крови, золота,
грязи, те же пошлые удовольствия, те же бессмысленные стра­
данья. .. те же ухватки власти, те же привычки рабства, та же
естественность неправды...» (IX, 118—119). В XIX веке есть
свои «мрачные, трагические тираны», только «без венцов на
голове»,52 свои Ричарды, Гамлеты и Лиры. Следовательно, че­
ловеческие пороки даны'человеку той же природой, и в своей
исторической жизни он всегда проявлял их в - полной мере.
А великие слова так и остаются словами, и все великие идеи
человечества бренны. Но «Венера Милосская, пожалуй, несо­
мненнее римского права или "принципов 89-го года» (IX, 119),
т. е. искусство выше выработанных человечеством норм госу­
дарства, права и принципов свободы, равенства и братства,
написанных на знамени самой великой из всех революций.
Эту фразу иногда воспринимают как признание со стороны
Тургенева за искусством прав абсолютной истины.53 В таком
52 Там же, стр. 24.
53 Так воспринял ее и Г. Успенский, посвятивший полемике с Тургене­
вым один из самых лучших своих очерков «Выпрямила» (1885). Ему возра­
жал А. Г. Горнфельд. Признавая плодотворность спора Г. Успенского с Тур­
геневым и благородство намерений первого, Горнфельд между тем заметил:

34


толковании есть преувеличение. Тургенев ставит Венеру Милос­
скую выше принципов Великой французской революции, он
резко возражает против материалистической эстетики, объяв­
ляющей искусство подражанием природе (в природе нет, гово­
рит Тургенев, симфоний Бетховена, «Фауста» Гёте, картин
Рюисдаля или образов Шекспира). Но, во-первых, Тургенев
утверждает относительность этого величия искусства, потому
что его творцы и сами творения живут тоже мгновенной
жизнью, потому что природе враждебно стремление человека
к бессмертию, а искусство и. есть такое стремление. Во-вторых,,
следует уточнить, что Тургенев понимает под красотой искус­
ства.
Ведь у Тургенева речь идет не о какой-то «чистой» красоте.
И Венера Милосская, и образы Шекспира или Гёте выражают
прежде всего красоту человеческих стремлений, поисков и же­
ланий. И это самая истинная красота искусства, она тем пре­
краснее, что создается человеком, который «смутно понимает
свое значение, чувствует, что он сродни чему-то высшему, веч­
ному...» (IX, 121). И даже если это только заблуждение, то
оно прекрасно, как выражение лучших сторон человеческого
гения, его души, и трагично, так как «свободное творение» все
же оказывается творением на час. Искусство выше историче­
ских движений человечества и даже природы, но только «в дан­
ный миг» и то «пожалуй» (IX, 119). Единственно., что истин­
но— это «слепорожденная», «глухонемая» сила природы, «кото­
рая даже не торжествует своих побед, а идет вперед, все по­
жирая...» (IX, 120).
Но если все бренно — и личная жизнь, и историческая, и
искусство — то мир с его стремлениями — не более чем «тол­
кучий рынок призраков», «торжище, где и продавец и покупа­
тель равно обманывают друг друга», не сознавая ни истинного
значения истории, ни собственного ничтожества. Общую идею
«Довольно» хорошо понял Л. Толстой. Отмечая ведущие
«формы» жизни и'творчества Тургенева, он говорил, что их от­
личает «1) вера в красоту (женскую любовь — искусство). Это
выражено во многих и многих его вещах; 2) сомнение в этом и
сомнение во всем. И это выражено и трогательно и прелестно в
„Довольно”...» 54
«.. .сравнивать принципы 89 года с Венерой Милосской с точки зрения их
несомненности можно и должно, потому что это прежде всего два идеала^
два обобщения желательного. И, очевидно, из этих двух идеалов Венера Ми­
лосская устойчивее и несомненнее. Принципы 89 года подвергнуты в некоторой
части сомнениям и серьезной критике именно в тех кругах, откуда
выходили и выходят их самоотверженные и убежденные поборники»
(А. Г. Гор н фельд. Эстетика Глеба Успенского. В его кн.: О русских
писателях, т. I (Минувший’век). СПб., 1898, стр. 231). Так по крайней мере
представляла себе Великую французскую революцию значительная часть рус­
ской интеллигенции и в середине XIX века, и полвека спустя.
54 Л. Н. Толстой. Поли. собр. соч., т. 63. М., 1934, стр. 150.
3*

35


«Призраки» и «Довольно» были напечатаны в 1864—1865
годах; через два года Тургенев закончил новый роман «Дым»,
тоже задуманный в 1862 году, в пору работы над обеими по­
вестями. Его проблематика и основное настроение, в нем ска­
завшееся, позволили П. Л. Лаврову считать, что «Дым» может
быть «прокомментирован лирической прозой тургеневского
отрывка „Довольно”»: так же как и повести, новый роман
«стал типичным выражением разочарования и скептицизма, ха­
рактерных для всех классов России во второй половине 60-х
годов... Г-н Тургенев просто посвящал свой талант выраже­
нию тенденции, которая преобладала в русском обществе в
определенную эпоху».55 Роман «Дым» и явился итоговым суж­
дением Тургенева о русской действительности периода реакции
60-х годов. Пессимизм «Призраков» и «Довольно» получил в
этом романе свое конкретно-историческое объяснение.
55 Литературное наследство, т. 76, стр. 200.


***
ЛИТВИНОВ
И ВОПРОС О ЦЕНТРАЛЬНОМ ГЕРОЕ
РОМАНА «ДЫМ»

Центральным событием 60-х годов была отмена крепостного
права. В системе либерально-постепеновских взглядов Турге­
нева этот акт знаменовал собой конец тысячелетнего рабства и
начало нового этапа в истории России. Вот почему вопрос об
отношении Тургенева к крестьянской реформе и изменении на
протяжении десятилетия этого отношения весьма существен при
рассмотрении творчества писателя этого периода.
' Тургенев, как известно, восторженно принял Манифест
19 февраля. Он полагал, что осуществляется давняя мечта не­
скольких поколений русских людей: крепостное право уходит в
прошлое, а вместе с ним должны стать историей несправедли­
вые и противоестественные общественные отношения, с которы­
ми в течение целого столетия боролись многие писатели и по­
литические деятели. Тургенев был горд сознанием своего
вклада (как автора «Записок охотника») в дело освобождения
крестьян и преисполнен веры в незыблемость «принципов ве­
ликих преобразований», открывших перед Россией возмож­
ность быстрого и «правильного» развития, которое поставило
бы страну в один ряд с просвещенными европейскими госу­
дарствами.
Тургенев навсегда сохранил веру в справедливость реформ
60-х годов. Однако его взгляды на совершающиеся в России
преобразования не остались неизменными и в конце десятиле­
тия уже не были столь радужными, как в 1861 году. Станови­
лось все более ясно, что надежды на скорое осуществление
идей реформы и на улучшение жизни народа не оправдались.
Поэтому на смену надеждам приходят неуверенность, сомнение
в том, что «новый быт» в ближайшем будущем сможет заме­
нить старый.
Тургенев столкнулся с множеством «непредвиденных» об­
стоятельств, которые тормозили, по его мнению, общественное
развитие: крестьяне не желали переходить с барщины на оброк,
ожидали «настоящей» воли, а введение уставных грамот со­
вершалось до того медленно, что отодвигало на неизвестное
время окончательный переход к новому взаимоотношению со­
словий. Писатель не понимал истинной причины этих явлений,
37


заключавшейся в грабительском характере самой реформы,
проведенной целиком в интересах помещиков, а потому был не
в состоянии разобраться в новых порядках. Его растерянность
увеличивается из года в год, и вместо оптимистических пред­
сказаний будущего появляются сознание безысходности на­
стоящего и боязнь заглядывать в завтрашний день. С одной
стороны, он верит в прогресс, обусловленный реформой, и хо­
чет ее быстрого осуществления, с другой, сталкиваясь с «непо­
ниманием», «неумением», «недобросовестностью», часто впадает
в мрачный тон и признает, что до решительных изменений еще
далеко, что остается единственное — йоложиться на волю судь­
бы и «выжидать дальнейшего».
Постепенно Тургенев приходит к выводу, что надеяться на
радикальные перемены в общественной и экономической жизни
в недалеком будущем бессмысленно. «.. .Большая чувствуется
шатость» (П. IV, 346), — эта мысль, высказанная в письме
Боткину 10 марта 1862 года, может объяснить взгляд писателя
на русскую жизнь тех лет. Через два года, когда срок «пере­
ходного времени», обозначенный в Манифесте, истекал, а не­
ясность перспектив крестьянского дела отнюдь не уменьшилась,
мрачный тон его писем, посвященных положению России, ста­
новится преобладающим. Тургенев понял, что «шатость» есть
единственное отличительное свойство времени, переживаемого
страной. В этом писателя еще больше укрепили события в
Польше, выстрел Каракозова и трудности проведения реформы
в его собственном и соседних с ним имениях.
После посещения России в 1867 и 1868 годах мысль о том,
что страна находится лишь на пути к новому будущему и неиз­
вестно когда придет к какому-то прочному состоянию, укрепи­
лась в сознании Тургенева. «Теперешнее время — не веселое на
Руси...», — писал он брату 10 марта 1868 года, :а через не­
сколько месяцев, вспоминая о страшном голоде 1867—1868 го­
дов, как бы пояснял свои слова: «И что за вид представляет
теперь Россия, эта, по уверениям всех, столь богатая земля!
Крыши все раскрыты, заборы повалились, нигде не видать ни
одного нового строения, за исключением кабаков, — лошади,
коровы — мертвые, люди — испитые, — три ямщика едва могли
поднять мой чемодан! Пыль стоит везде как облако:—вокруг
Петербурга все горит — леса, дома, самая земля... Только и
видишь людей, спящих на брюхе плашмя врастяжку, — бесси­
лие, вялость и невылазная грязь и бедность везде. Картина
невеселая — но верная» (П. VII, 77, 195). Тургенев воочию убе­
дился, что его родина еще не выбралась на новый путь.
В пору этих раздумий и складывался замысел «Дыма». Реа­
лизация его связана с годами, когда сомнение писателя в поло­
жительных перспективах развития России усилилось. Теперь
Тургенев верил только в истинность самой идеи реформы, но
как и когда она осуществится, этого он не знал. Как и воз38


вратившийся в Россию Литвинов, он не ожидал близкого на­
ступления лучших времен.
Но откуда черпал Тургенев, помимо своих личных кратко­
временных наблюдений над жизнью деревни, сведения о на­
строениях русских людей? На чем, кроме газетных сообщений и
журнальных статей, он основывал свой взгляд на положение
России? Ответ следует искать в переписке писателя с его
друзьями, постоянно и подробно сообщавшими Тургеневу о
своих заботах и ходе крестьянского дела.
К сожалению, до нас не дошли письма А. А. Фета • и
Н. Н. Тургенева (он был тогда управляющим имениями писа­
теля).1 В них, видимо, содержался' драгоценный материал на
интересующую нас ’ тему. Однако сохранилась часть писем
И. П. Борисова, соседа Тургенева по имению, которые проясня­
ют вопрос о реальных источниках, подкреплявших пессимисти­
ческий взгляд писателя на перспективы русской жизни.
Эти письма тем более интересны, что Тургенев, как уста­
новлено современным исследователем, непосредственно исполь­
зовал их при работе над «Дымом», вставляя в свое произведе­
ние отдельные слова и даже эпизоды, рассказанные Борисо­
вым.2 Но дело не только в прямом цитировании тургеневского
корреспондента. Писатель гораздо шире воспользовался ма­
териалом этих писем: он увидел в них отражение типичных
мнений русского помещика, занятого последовательным про­
ведением в жизнь идей реформы.
В период работы над «Дымом» Тургенев постоянно сооб­
щает, что обстоятельные письма Борисова доставляют ему
•большую радость, так как связывают его с родиной и служат
материалом для творчества. «Вы не поверите, как я люблю по­
лучать от Вас письма: не говорю уже о том. что они напоми­
нают мне о человеке, к которому я искренно привязан,— но
•они составляют почти единственную мою связь с некоторою
сутью” русской жизни, которая с каждым днем слабеет и те­
ряется для меня» (П. V, 364), — пишет он 28 марта 1865 года.
«Ваши описания уездных и прочих съездов — просто пре­
лесть,— и я наперед говорю Вам, что я ими воспользуюсь» (П.
VI, 60), — заявляет он в другом письме. Хотя именно этим опи­
санием Тургенев не воспользовался, «некоторая „суть” 'русской
жизни», которую он извлекал из писем своего орловского дру­
га, помогла ему в оценке переживаемого Россией момента. Они
давали писателю возможность уяснить изменения в настрое­
ниях поместного дворянства.
Как явствует из писем Борисова, он, подобно Тургеневу, до
1 См.: Р. Б. Заборова. Тургенев и его дядя Н. Н. Тургенев. Тургенев­
ский сборник, вып. III. Л., 1967, стр. 221—234.
2 См.: А. Б атюто. И. С. Тургенев в работе над романом «Дым» (жиз-ненные истоки образа Потугина). «Русская литература», 1960, № 3, стр.
156—160.
39


1863 года надеялся на быстрое наступление перемен. Непоряд­
ки, всевозможные трения с крестьянами воспринимались им как
неизбежные, связанные с неудобствами переходного периода.
«Бог даст, к тому времени (к приезду Тургенева в Спасское
весной 1862 года. — А. М.) все повеселеет, все подвинется впе­
ред и если не вылезем совсем на гору, то по крайней мере с
самой кручи-то выберемся», — писал он 12 октября 1861 года.3
А 22 февраля 1862 года предупреждал: «Спешите возвращать­
ся, а то многого уже не застанете. В письме невозможно пере­
дать Вам, как мало-помалу тают с снегом старые заботы.. .»4
Но уже в конце 1862 года тон его писем совсем меняется.
26 октября он пишет Тургеневу: «У нас будет не жизнь, а бла­
женство, со временем только, т. е. лет через 50, но не прежде,
в этом всякий день, всякий час убеждаюсь, и то слава богу,
если будет так скоро. Дикие мы люди».5 Борисов пытается по­
нять, куда, идет жизнь, хочет выяснить основные тенденции ее
развития, но все-таки не может прийти к ясному выводу. «Раз­
рушение ли или возрождение? — спрашивает он в письме 6 де­
кабря 1864 года и отвечает. — Но только жизнь всех встормошилась. Осень я начинал с Спасского Вашего, объехал много
дворянских гнезд, послушал много толков. Все на разные лады
поют „Плыви мой челн”... Все по-старому, милейший Иван
Сергеевич, не бойтесь, что не узнаете чего на родных берегах».6
А через год, снова возвращаясь к тем же мыслям, Борисов как
бы суммирует свои наблюдения: теперь он убежден, что ничего
и не могло измениться. Рассказывая о мировом съезде в Орле,
Борисов так отзывается о местном обществе: «Дух разрушения
все еще не угомонился, а творить еще не приладимся, да и не
ведаешь что? Ну просто ничего не поделаешь... Видно, еще не.
пришло время творителей. Да откуда же им и было взяться."
Везде они приготовляются в утробах еще. Ну что могла подго­
товить в своей утробе наша баба-барыня».7 Таким образом, Бо­
рисов выражает уверенность, что «творители» выйдут не из
среды помещиков, так как дворянство «страждет против всех
недостаточностью практической жизни».8
Борисов подкрепляет свои выводы фактами. За строками его
пространных и взволнованных повествований постоянно чув­
ствуются острая заинтересованность происходящим и желание
скорейшего наступления «новых времен». Лишенный возможно­
сти непосредственно наблюдать русскую жизнь в середине 60-х
годов, Тургенев прислушивался к «голосам из России» и не­
сомненно учитывал их при подведении «итогов». Не могло не
3
4
5
6
7
8

40

Тургеневский сборник, вып. III, стр. 351.
Там же, стр. 357.
Там же, стр. 364.
Тургеневский сборник, вып. IV. Л., 1968, стр. 396—397.
Тургеневский сборник, вып. V. Л., 1969, стр. 506—507.
Там же, стр. 511.


привлечь его внимания и высказывание Борисова об отсутствии
новых деятелей. Письма эти как бы подтверждали вывод писа­
теля о том, что время настоящих «творителей» еще не пришло.
«.. .Быстрая, тяжелая, острая ломка всех старых „устоев”’
старой России.. .»9 вызывала у многих желание видеть новую,,
«обновленную» Россию и в то же время обнаруживала неспо­
собность широких масс населения разглядеть это нарождаю­
щееся новое.
Конечно, Тургенев иначе, чем Борисов, представлял себеэтих будущих «творителей». Но сообщения орловского коррес­
пондента были для него чрезвычайно дороги как одно из убе­
дительных доказательств того несомненного факта, что творче­
ские силы еще не,народились,10 что конец мучительного пере­
ходного времени не близок.
Тургенев всегда считал, что историческое развитие совер­
шается не деяниями честных и правильно мыслящих Лежневых
или Литвиновых; .им писатель отводил иную роль в жизни;
Лишь люди, одержимые идеей, слепо -верящие в нее и готовые
во имя ее осуществления на любую жертву, по мнению Турге­
нева, способствуют историческому прогрессу. Не будь их —
история прекратила бы течение свое. Тургенев не был едино­
мышленником этих людей и даже не верил в возможность до­
стижения их целей. Они напоминали ему самоотверженных, но­
вее же смешных Донкихотов, которые в борьбе за свои идеи
нередко жестоко ошибаются; но это святые ошибки — они и
есть история. Честные служители идеи, по мысли Тургенева,,
делают историю, но не они являются повседневными строите­
лями жизни. Для этого-то и .нужны Лежневы и Литвиновы, на
плечи которых ложится кропотливая, но почетная задача вы­
полнения обыкновенных, будничных и прозаических дел.
Под влиянием пессимистических раздумий о судьбе базаров­
ского типа в 60-х годах писатель более чем когда-либо уверо­
вал в плодотворность «терпеливого деятельного труда» честных
и образованных помещиков, т. е. класса общества, поставлен­
ного самой жизнью перед необходимостью действовать. Цен­
тральный герой «Дыма» Литвинов в связи с этим и стал для
Тургенева таким полезным деятелем — не в широком, историче­
ском, а в более узком и скромном, практическом смысле этогопонятия.
'£

Сразу после появления «Дыма» на страницах «Русскоговестника» критика почти единодушно высказала свое недоумениещо поводу главного героя романа. Русская читающая пуб­
лика, привыкшая видеть в центральном персонаже каждогоромана Тургенева выразителя насущных потребностей времени,.
9 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 20, стр. 39.
10 СкГ.: Тургеневский сборник, вып. V, стр. 507.
41;


хотела и в «Дыме» найти ответ писателя на животрепещущие
вопросы. Однако ее внимание больше привлек Потугин, нарочи­
то прямолинейные суждения которого не оставляли сомнения
в то-м, что за ним стоит писатель, что устами этого персонажа
сформулирована положительная программа самого Тургенева.
Литвинов же, хотя и поставлен в центре романа и даже наде­
лен симпатиями автора, по-мнению критиков, не был похож на
типичного тургеневского героя и воспринимался преимущест­
венно как герой любовной истории. «Итак, хотя ошибка неволь­
но-напрашивается,. но ошибиться невозможно: Литвинов —
главное лицо»,—писал Н. Н. Страхов в 1867 году.11 «Попробуем
разобрать этого Литвинова внимательнее, действительно ли он
лучший представитель нашей жизни, не ошибается ли г. Турге­
нев в своем герое?» — спрашивал вслед за ним А. М. Скабичев­
ский.12 Тургенев в свою очередь отметил недоуменное отноше­
ние критики к своему герою. «Замечателен однако приступ
моего бывшего защитника в „С.-Петербургских ведомостях”
(последние „Недельные очерки”), — писал он по поводу крити­
ческих заметок о „Дыме” А. С. Суворина. — Сперва мне гово­
рят, что Литвинов мною представляется как герой; потом до­
казывают мне, что он тряпка, и с торжеством объявляют, что я
сам -себе противоречу» (П. VI, 256). Сходной была и реакция
Д. И. Писарева на тургеневский роман.
Как и большинство критиков того времени, Писарев был
удивлен тем, что центральный герой «Дыма» не человек база­
ровского типа, а помещик, заботящийся о своем благосостоя­
нии. 30 мая 1867 года он писал Тургеневу: «Вы смотрите на
явления русской жизни глазами Литвинова, вы подводите итоги
с его точки зрения, вы его делаете центром и героем романа,
а ведь Литвинов — это тот самый' друг Аркадий Николаевич,
которого Базаров безуспешно просил не говорить красиво.
Чтобы осмотреться и ориентироваться, вы становитесь на эту
низкую и рыхлую муравьиную кочку, между тем как в вашем
распоряжении находится настоящая каланча, которую вы же
сами открыли и описали».13
Писарева не удовлетворило то, что критика русской жизни
исходила не от лица передового демократического деятеля, а
от «обыкновенного», хотя, может быть, и типичного для эпохи
Литвинова, который не мог исторически правильно и с прогрес­
сивных позиций оценить сложность переживаемого Россией мо­
мента. Писарев, мечтавший о появлении в литературе нового
положительного героя, верил, что Тургенев, всегда столь чут­
кий ко всему новому, изобразивший Базарова в начальный мо­
11 Н. Н. Страхов. Новая повесть г. Тургенева. «Отечественные запис­
ки», 1867, май, кн. 1, стр. 157.
12 А. М. Скабичевский. Новое время и старые боги. «Отечественные
записки», 1868, № 1, стр. 19.
13 Д. И. Писарев. Соч., т. 4. М., 1956, стр. 424.
42


мент его самоопределения, мог и в русской действительности
конца 60-х годов увидеть прогрессивную силу, хотя и вынужден­
ную бездействовать. В отзыве Писарева, в его недоумении по
поводу того, что центром романа становится Литвинов и что
Базарова нет по крайней мере среди тех, кого Тургенев опи­
сывает ,с высоты «муравьиной кочки», чувствуется не только
неудовлетворенность самим героем романа. Критик считал, что
в нем представлен очень старый герой жизни, напоминающий
Аркадия Кирсанова, которого сам Тургенев справедливо сбли­
зил несколько лет назад с «отцами».
Такое истолкование романа побудило Тургенева дать ответ.
Писатель объяснял, почему он выбрал героем произведения
человека небазаровского типа. Прежде всего он отвел адресо­
ванный ему упрек в смещении исторической перспективы, В су­
ществовании Базаровых автор «Дыма» не сомневался, он даже
верил в их будущую деятельность. Но в новых исторических
условиях, когда, как казалось Тургеневу, совершенно необхо­
димо было как-то определить свое отношение к происхѳдящим
преобразованиям, те еще «не заявили» себя, не выступили с
четкой программой действия. Поэтому-то писатель и. не мог
изобразить этих людей как главную действующую силу в со­
временных условиях, т. е. не имел права судить русскую жизнь
устами этой молодежи.
Уточнив свое отношение к людям базаровского типа и
указав, что сделать Базарова героем романа он не мог из-за
неопределенности его взглядов и положения в данный истори­
ческий момент, Тургенев тут же пояснил свою точку зрения на
современную русскую жизнь. Идейным’ центром романа писа­
тель считает Потугина, своеобразно «поправляя» при этом Пи­
сарева и подчеркивая, что именно этот герой, а не Литвинов,
выражает положительную программу произведения. Тургенев
пишет 4 июня 1867 года: «...ну а кочку я выбрал — по-моему —
не такую низкую, как Вы полагаете. С высоты европейской ци­
вилизации можно еще обозревать всю Россию. Вы находите,
что Потугин, (Вы, вероятно, хотели его назвать, а не Литвино­
ва) — тот же Аркадий; но тут я не могу не сказать, что Ваше
критическое чувство Вам изменило...» (П. VI, 261).
«Поправка» Тургенева знаменательна. Назвав настоящего
положительного героя своего романа, он тем самым отверг по­
пытку воспринимать Литвинова в качестве неудавшегося на
сей раз выразителя прогрессивных общественных взглядов.
Этот герой не был в глазах Тургенева идеалом общественного
деятеля, на что он сразу же указал в письме Писареву: «А об
Литвинове и говорить нечего: он тоже не Аркадий;14 он дюжин­
ный честный человек — и все тут» (П. VI, 261).
14 Думается, что это признание Тургенева полностью противоречит гипо­
тезе А. М. Гаркави, смысл которой заключается в том, что в лице Литвинова
должно видеть прямое продолжение Аркадия Кирсанова и что рассказ об
43


Тургенев считал, что в пореформенные годы никто не вы­
двинул сколько-нибудь реальной программы действия. Ее заме­
нила до известной степени деятельность дюжинных честных
помещиков, пытающихся поднять благосостояние страны.
Одного из них Тургенев и сделал героем романа. Литвинов, по
мысли писателя, возвышается над всеми остальными персона­
жами «Дыма» лишь тем, что он — практически действующая
сила, «честный труженик» реформы. Такой взгляд на развитие
русской жизни 60-х годов отражал не только разочарование
Тургенева в деятельных способностях разночинной молодежи,
но и особенность воззрения писателя на результаты крестьян­
ской реформы.
£

Однако в отношении Тургенева к судьбе базаровского типа
в русской действительности середины 60-х годов есть большая
доля истины. Крах революционной ситуации отразился на умо­
настроении радикальной молодежи и вызвал кризис в среде
революционной интеллигенции. Это в свою очередь не могло не
сказаться на литературе, где легко обнаружить следы такого
кризиса.
В начале 60-х годов, когда революционная демократия вела
ожесточенную борьбу с самодержавием, появились романы о
«новых людях». Объективная логика общественного развития
подсказывала писателям, что именно за этими людьми буду­
щее. Наиболее полным выражением взглядов и настроений но­
вого поколения революционной интеллигенции явился роман
Чернышевского «Что делать?». Вслед за ним, как отголосок
идей этого романа и своеобразное его «продолжение», появи­
лись повесть Н. Ф. Бажина «Степан Рулев» (1864) и неокон­
ченный роман . Н. А. Благовещенского «Перед рассветом»
(1865—1866). В этих произведениях показан революционер, жи­
вущий и действующий в новых условиях, когда уже с доста­
точной силой определился спад революционного движения.15
Однако эти произведения были единичным явлением. Высту­
пать прямо с критикой современности было практически не­
возможно, правительство жестоко преследовало за выражение
радикального образа мыслей. В трудные годы начавшейся ре­
акции мог появиться лишь роман «зашифрованный», в котором
«самая, казалось бы, невинная фраза сплошь и рядом оказы­
Аркадиц в эпилоге «Отцов и детей» намечает проблематику «Дыма» (Уч. зап.
Калининградск. ун-та. Кафедра русской и зарубежной литературы, 1970,
вып. 5, стр. 126—127). С таким же успехом можно считать, что и Лежнев в
«Рудине» непосредственно предвещает Литвинова. Известную общность этих
образов нельзя отрицать, но это еще не дает права объявить Литвинова ге­
роем, воплощающим, даже с точки зрения Тургенева, действительные истори­
ческие потребности времени.
15 См.: Б,-Ф. Егоров. Романы о «новых людях». Тарту, 1963.
44


вается замаскированным выпадом против тогдашней действи­
тельности».16 Таким произведением стала повесть В. А. Слеп­
цова «Трудное время» (1865).
Но попытки демократической беллетристики показать ре­
волюционера-разночинца во весь.рост вскоре исчерпали себя.
Писатели были не в состоянии найти для своих героев дело и
указать им, как надо жить. В массовой демократической белле­
тристике вскоре появятся разочарованные и уставшие герои,
не умевшие найти применения своим силам.17 Отсутствие в ли­
тературе целеустремленных героев чрезвычайно показательно,
так как помогает глубже уяснить слова Тургенева о «незаявив­
шем себя» Базарове. Тургенев не отрицает существования этого
типа в жизни, но считает невозможным вывести его в литера­
турном произведении из-за неясности его деятельности и взгля­
дов.
Рассматривая отношение литераторов к положительному ге­
рою 60-х годов, особенно интересно остановиться на литератур­
ной судьбе Бажина и Благовещенского; в творчестве этих ря­
довых писателей-шестидесятников наиболее полно сказались
изменения русской жизни тех лет.
Произведения Бажина 60-х годов отразили сначала подъем,
а потоМ-спад настроений разночинной интеллигенции, которая
надеялась на крестьянскую революцию.18 Вслед за «Степаном
Рулевым» Бажин печатает в «Русском слове» в 1865 году
своеобразное продолжение этой повести — «Чужие меж свои­
ми» (№ 1—2). Герой этого произведения Братанов — едино­
мышленник Рулева; на страницах «физиологического очерка»
(так назвал новое произведение Бажин) даже рассказано о
свидании Братанова со своим «наставником». Герой мечтает пе­
ределать основу жизни, работать для будущего. Автор уверен,
что хотя таких людей, как Братанов и Рулев, еще мало, влия­
ние их проникает всюду и скоро настанет время их действия.
Однако в «очерке» «Чужие меж своими» представлен и другой
герой — Черноперов, который, мечтая о лучшей жизни для всех,
вместе с тем не верит в возможность ее осуществления, так как
в основном воспринимает одну мрачную и ужасную сторону
действительности. Страдая от сознания собственной ненуж­
16 См.: К. Чуковский. Тайнопись «Трудного времени». В его сб. ст.:
Люди и книги. М., 1960, стр. 199.
17 См.: Г. А. Вялый. Проза 60-х гг. В кн.: История русской литерату­
ры, т. VIII, ч. 1. М.—Л., 1956, стр. 282—289; А. В. К а р я к и н а. К вопросу
о создании образов новых людей в демократической литературе второй поло­
вины 1860-х годов, -Уч. зап. Ленингр. пед. ин-та им. А. И. Герцена, 1957,
т. 150, вып. 2, стр. 181—194.
18 О, произведениях Бажина 1864—1865 годов см. статью: М. А. Алда­
нова. «Что делать?» и повести Н. Ф. Бажина 60-х годов. В кн.: Н. Г. Чер­
нышевский. Статьи, исследования и материалы, т. 3. Саратов, 1962, стр.
317—333.
45


ности, он кончает жизнь самоубийством. Бажин решительно
осуждает Черноперова, отдавая все симпатии Братанову.
В 1865 году Бажин еще верил в возможность большого дела
для своих героев. Рулев и Братанов оптимистически смотрят на
жизнь. И все же в этом произведении уже появляется столь
характерная для последующих произведений писателя мысль о
«заедающей среде», среде, губящей разночинцев. Наряду с
людьми, работавшими над разносторонним развитием своей
личности, существовали и Черноперовы, которые получили
«одностороннее развитие» и не смогли подняться над пош­
лостью жизни. Поэтому, несмотря на бодрый тон всего произ­
ведения, в нем чувствуется сильное беспокойство за людей,
«заедаемых средою». Это беспокойство было не напрасно. По­
следующие годы не оправдали надежд Братанова и Рулева:
вопрос «что делать?» не был практически решен и для них.
В новых рассказах и повестях Бажина все чаще начинает по­
являться образ разночинца, раздавленного жизнью, не знаю­
щего, куда направить свои, силы; герои же, подобные Братано­
ву, почти совсем исчезают со страниц его произведений.
Характерен в этом смысле рассказ «Приключения Лаврен­
тия Молодкова», впервые опубликованный в журнале «Дело»
(1867, № 3). Герой его, некогда вращавшийся в центре передо­
вой демократической интеллигенции, не может теперь ни к чему
приложить свои силы и тяготится сознанием своей никчемности.
«Лаврентий был величайший эгоист в широком значении этого
слова; он желал счастья всем, потому что своего личного
счастья не отделял от счастья других. Одно без другого он счи­
тал невозможным. Но как сделать счастливыми всех? При та­
ком вопросе Лаврентий Молодков разводил руками, с ужасом
смотрел на расстилавшуюся перед ним длинную перспективу
людской глупости и предавался глубокому раздумью».19 Сюжет
рассказа составляют поиски героем настоящего «дела». И все
они оканчиваются неудачно: он помогает брату-фабриканту и
отступает перед интригами его жены; хочет спасти падшуюг
женщину, но она его обворовывает и уезжает; подбирает ни­
щего мальчишку, но не может его перевоспитать и т. д. Скука
и сожаление о бесполезной жизни — вот что остается Молодкову.
Грустью полны и другие произведения Бажина этих лет.
Так, герой рассказа «Добрые намерения» («Женский вестник»,
1867, № 5—7) учитель Боровиков терзается невозможностью
совершить доброе дело: роковые обстоятельства все время раз­
рушают его «добрые намерения». Это один из тех, кого также
«среда заела». Неудовлетворен и герой рассказа «Маня» («Де­
ло», 1870, № 12); нравственно «погребен в Болотной улице,
в доме под № 167, квартире 15» и автор «отрывка из дневника»
19 Н. Бажин (Холодов). Повести и рассказы. СПб., 1874, стр. 483.

46


(«Квартира № 15» — «Дело», 1871, № 2). Лишь в романе «Исто­
рия одного товарищества» («Дело», 1869, № 4 — 8, И — 12)
непосредственно отразилась уверенность Бажина в счастливом
будущем русского народа. Но это будущее смутно рисовалось
писателю: печальная судьба социалистического начинания Фи­
липпа Рябинина была тому-подтверждением. Жизнь еще не да­
вала Бажину материала для оптимистических прогнозов.
Подобную же картину можно наблюдать и - в творчестве
другого демократического писателя 60-х годов — Н. А. Благо­
вещенского. Неоконченный роман «Перед рассветом», который
печатался в 1865—1866 годах в демократических журналах, от­
разил эволюцию писателя, также обусловленную спадом рево­
люционного движения.
Первая часть романа «На погосте» написана еще под воз­
действием общественного подъема.20 В ней явственно ощу­
щаются ненависть писателя к старым'устоям и вера в приход
нового. Это как бы продолжение «Очерков бурсы» Н. Г. Помя­
ловского: молодые люди, окончившие бурсу, едут на свой по­
гост, чтобы стать священниками и пойти дорогой отцов. Но
некоторые из них выбирают другой путь, уходят «из тьмы и
ищут еведа». Таков герой романа Трепетов, который под воз­
действием передового человека Березина порывает со своим
прошлым, желая приблизить долго ожидаемый человечеством
рассвет.
Продолжение романа появилось через два года.21 В нем отра­
зилось иное отношение Благовещенского и его героя к жизни. Тре­
петов не выдерживает столкновения с идейными противниками;
его дух сломлен, он разуверился, потерял опору, не знает, что
делать. Роман показывал, как погибали люди, лишенные руко­
водителей типа Рахметовых. Рядовые «новые люди», потеряв
наставников, оказались не в состоянии правильно определить
свое место в жизни и не нашли в ней реального «дела».22
Произведения Бажина и Благовещенского второй половины
60-х годов с очевидностью обнаруживают растерянность демо­
кратических сил. Это не было, конечно, разочарованием в идеа­
лах, разночинная интеллигенция -продолжала верить в их спра­
ведливость. Однако события тех лет ограничивали поле дея­
тельности революционно настроенных людей. Это и было при­
чиной их уныния и растерянности.
Думается, что и неоконченный роман «Хороший человек»
(1868—1869) не удавался В. А. Слепцову по причине все той
20 Впервые опубликована в «Русском слове» (1865, № 1, 2, 4).
21 См.: Н. Благовещенский. Невинные забавы. «Женский вестник»,
1867, № 4.
22 О Н. А. Благовещенском см. работы: А. М. Шаныгин. Роман
Н. А. Благовещенского «Перед рассветом». Уч. зап. ЛГУ, серия филолог,
наук, 1954, вып. 19; С. Б. Рассадин. Роман демократа-шестидесятника
Н. А. Благовещенского «Перед рассветом». «Филологические науки», 1959,
№ 2, стр. 69—81.
47


же «неустойчивости» русской жизни. Теребенев, долго скитав­
шийся за границей, старается определить свое место в жизни,
понять, -что может сделать «хороший человек» в ужасных
условиях русской и европейской реакции. Но этому демократи­
ческому герою так и не удалось прийти к положительному вы­
воду: он лишь уверен, что нужно все «начать сначала».23
Те же причины обусловили появление романов А. К. Шелле­
ра-Михайлова о «новых людях». В 1864—1865 годах в «Совре­
меннике» печатаются «романы без героя» — «Гнилые, болота» и
«Жизнь Щупова, его родных и знакомых». Эти произведения
■были не только значительным снижением, но и опошлением
идей революционной демократии. Недаром Салтыков-Щедрин,
приветствуя в 1871 году роман И. Ф. Омулевского «Шаг за
шагом», считал его попыткой «освободиться от голословных
разглагольствований» о «новых людях».24 Либеральная пропо­
ведь «умеренности» и «золотой сёредины» была очень -далека
от истинных задач демократии.
О чем же говорят приведеные факты? В каком соотношении
•они находятся с романом Тургенева «Дым»?
Устремления демократических писателей безусловно отлича­
лись от устремлений Тургенева. Его Литвинов не похож на
тероев Бажина, Благовещенского или Слепцова.25 Но их про­
изведения могут до известной степени помочь объяснению отка ­
за. Тургенева от изображения революционера-разночинца. Ведь
■если писатели демократического направления не могли в те го­
ды изобразить самоотверженного борца и указать своим ге­
роям настоящее дело, то еще более понятно заявление Турге­
нева, что в новых исторических условиях говорить о новом Ба­
зарове рано. Создать такого героя могли прежде всего писа­
тели, стоящие, «по малой мере, на одном уровне с изображае­
мым» предметом.26 Но и в среде демократических писателей
середины 60-х годов не нашлось такого автора, который бы
23 Об этом романе см.: Л. А. Евстигнеева. «Хороший человек». Пер­
воначальная редакция. Литературное наследство, т. 71. М., 1963, стр. 17—36.
24 М. Е. Салтыков-Щедрин. Светлов, его взгляды, характер и
деятельность. Собр. соч., т. 9. М., 1970, стр. 418.
25 Об этом красноречиво свидетельствуют отрицательные отзывы о
«Дыме» Благовещенского («Женский вестник», 1867, № 6, стр. 96—97) и
В. А. Слепцова (Литературное наследство, т. 71, стр. 246, 251). В романе Слеп­
цова «Хороший человек» можно- видеть скрытую полемику с пессимистиче­
скими размышлениями Литвинова. Подъезжающий к России Теребенев ду­
мает о том, что он будет делать на родине, и с тоской смотрит на «густой и
удушливый» дым погорелой деревни, «который несло ветром пря­
мо навстречу поезду». Но этот дым не наводит героя слепцовского романа па
мысль об изменчивости и неустойчивости русской жизни. «Это дым моей
родины, это русский дым, — рассуждает Теребенев. — Там ХепеРь горят леса
и народ умирает с голода. Мой народ, да...» (В. Слепцбв. Соч., т. II. М.,
1957, стр. 386, 374). Растерянность героя Слепцова была вызвана невозмож­
ностью помочь этому голодающему народу.
26 См.: М. Е. Салтыков-Щедрин. Напрасные опасения. Собр. соч.,
т. 9, стр. 28.
48


убедительно изобразил настоящего революционера. Демократи­
ческие силы «трудились в тишине». Только с наступлением но­
вого революционного подъема в конце 60-х годов они открыто
выступили на арену общественной жизни. Тогда снова возник­
ли романы о «новых людях» («Шаг за шагом» Омулевского,
1870; «Пролог» Чернышевского, 1871) ; с 1868-м годом связал и
Тургенев действие романа «Новь», в котором рассказал о на?
родниках. В «Дыме» же он не желал говорить о Базаровых,
так как не знал, как они представляют теперь свои задачи.
И это обеднило изображение русской жизни. Литвинов, явля­
ясь по существу представителем старой России (приговор ко­
торой был произнесен Тургеневым еще в «Отцах и детях»), не
может правильно оценить переживаемый Россией - момент.
-Однако не следует забывать, что тургеневский роман появился
в годы, когда даже демократическая литература не в силах
■еще была воспроизвести характер «нового человека».27
Россия должна пойти по новому пути, в русской жизни по­
явятся новые силы, способные указать стране этот путь, — об
этом думали все передовые люди. Но где этот путь, знали не­
многие. Подготовка нового общественного подъема, выработка
положительных основ революционной мысли и определение так­
тики в те годы происходили болезненно и принимали зачастую
для современников видимость «раскола в нигилистах» или
оставляли их в недоумении и подводили, как Бажина и Благо­
вещенского, к мысли о невозможности найти в настоящих
условиях ответ на вопрос «что делать?». Недоумевал и Турге­
нев. Его «Дым», как уже сказано, является продуктом этого
мучительного и тяжелого для русского общества переходного
времени.

В тургеневских романах, предшествовавших «Дыму», появ­
ление главного героя обычно предварялось тщательным изо­
бражением социального фона, среды, в которой’ герою пред­
стояло действовать. Это нужно было для выяснения его куль­
турно-исторической ценности: герой выделялся на этом фоне и
27 Это чувствовал Тургенев. Недаром уже после «Дыма» он обратил
внимание на цикл очерков М. В. Авдеева «Наше общество (1820—1870) в ге­
роях и героинях литературы», назвав их «умными, тонкими и дельными».
«Этюды эти несомненно мастерские; в них резюмируются главные черты рус­
ской жизни за последние 40—50 лет — спокойно и свободно — sine ira ét
studio» (П. X, 141), — писал он Авдееву 2 сентября 1873 года. В этих очер­
ках Тургенева могла, между прочим, заинтересовать и мысль, высказанная
по поводу литературы второй половины 60-х годов. Говоря о герое «Трудного
времени» Слепцова, в котором автор видит «человека, разбитого жизнью
вдребезги», «великого страдальца» за неоправдавшиеся надежды его поколе­
ния, Авдеев пишет: «После Рязанова новые люди окончательно стушевыва­
ются. Позднейшая литература не дала ни одного типа, который бы показал,
в какую форму выльются люди настоящего времени» (М. В. Авдеев. Наше
■общество (1820—1870) в героях и героинях литературы. СПб., 1874, стр. 136).
4 А. Б. Муратов

49


оценивался с точки зрения подготовленности его к практиче­
ской деятельности в данных исторических условиях. В «Дыме»
мы видим иное. Первые главы, в которых Тургенев рисует раз­
личные силы, выступающие в русской жизни после реформы
1861 года, составляют общественный фон романа, но Литви­
нов как бы делается неотъемлемой частью этого фона. Хотя
Тургенев, в противоположность губаревским единомышленни­
кам или русскому баденскому обществу, и сочувствует Литви­
нову, тем не менее он сразу же показывает читателю, что это*
не тот герой, которого действительно ждет Россия.
Тургенев лишил Литвинова даже каких бы то ни было от­
личительных черт характера, его образ не связан с исторически
прогрессивными идеями. Литвинов наделен единственным ка­
чеством— уверенностью в полезности своего маленького прак­
тического дела. Но и это качество он утратит после первых жесерьезных столкновений с жизнью.
Во внешности Литвинова, в его манере держаться Тургенев;
все время подчеркивает «обыкновенность». «На первый взгляд
он производил впечатление честного и дельного, несколько са­
моуверенного малого, каких довольно много бывает на белом;
свете» (IX, 148), — говорит писатель. Эта же «обыкновен­
ность» — в его «прошедшем, весьма незатейливом и несложном».
Литвинов не прошел большой умственной школы, какая харак­
терна, например, для Рудина. Тургенев справедливо говорит,,
что он даже не Аркадий Кирсанов, который хоть на время
увлекся нигилизмом. Это человек узкопрактического мышле­
ния. Он изучил курс наук, которые могут непосредственно при­
годиться ему в жизни. «.. .И вот теперь, уверенный в самом
себе, в своей будущности, в пользе, которую он принесет
своим землякам, пожалуй даже всему краю, он собирается
возвратиться на родину, куда с отчаянными заклинаниями и.
мольбами в каждом письме звал его отец, совершенно сбитый
с толку эманципацией, разверстанием угодий, выкупными сдел­
ками, новыми порядками, одним словом...» (IX, 149). «Само­
уверенность» Литвинова основана на убеждении в том, что он
сможет уже теперь, в 1862 году, применить свои знания, чтоэти знания необходимы России. Так «обыкновенный» тургенев­
ский герой сразу же оказывается связанным с вопросом о про­
ведении в жизнь идей крестьянской реформы.
Крестьянский вопрос — один из главных в романе. О нем
говорят и думают все персонажи. Более того, в зависимости от
отношения к свершающимся преобразованиям, от желания или
нежелания содействовать осуществлению крестьянской рефор­
мы Тургенев определяет значение отдельных общественных
группировок.
Литвинов сразу же противопоставлен русскому загранично­
му обществу. Герой «Дыма» «простодушно забавляется рас­
стилавшейся перед ним картиной» нравов русского высшего*
50


света, смотрит на окружающее «с детской усмешкой», чувствуя
себя чужим среди этих людей. В чем же превосходство Лит­
винова? Прежде всего в том, что он имеет ясно осознанную
жизненную цель, состоящую в практической реализации «вели­
ких принципов реформы». Настоятельная необходимость по­
добных людей неоднократно подчеркивается Тургеневым: име­
ние Литвиновых, подобно множеству помещичьих хозяйств
России, «было давно запущено, но многоземельно, с разными
угодьями, лесами и озером, на котором когда-то стояла боль­
шая фабрика, заведенная ревностным, но безалаберным бари­
ном, процветавшая в руках плута купца и окончательно погиб­
шая под управлением честного антрепренера из немцев» (IX,
148—149).
Это хорошо понял Литвинов, непосредственно столкнувший­
ся перед самой реформой с- положением дела в деревне. Как
человек, неравнодушный к судьбам страны, он осознал важ­
ность решительных преобразований на основе «опыта и зна­
ний», которых так не хватало непросвещенной России; нужны
были деятели, вооруженные знаниями и желающие бескорыст­
но служить обществу и народу. Таких было мало в среде по­
мещиков: они, подобно отцу Литвинова, оказались «совершен­
но сбитыми с толку эманципацией». Бегло говоря о положении
крестьянского дела в России, Тургенев все же воссоздает мрач­
ную картину разоренной страны, ждущей своего «обновления».
Письмо Литвинова-отца — типичное выражение настроений
русского помещика, не знающего, что предпринять ввиду «по­
колебленного» старого быта: «Отец изливал в нем свои обыч­
ные жалобы, уверял, что хлеба никто даже даром не берет,
что люди вышли вовсе из повиновения и что, вероятно, скоро
наступит конец света» (IX, 177). Это одно из многочисленных
писем, в которых отец звал сына на родину.28
Но Тургенева волнует не только эта неспособность русского
помещика приобщиться к новым порядкам. Отец Литвинова по­
дробно рассказывает в письме о «порче» и «излечении» кучеракалмычонка. Этот факт демонстрирует бессмысленность ожида­
ния каких-нибудь реальных дел от некультурных и диких поме­
щиков. «Правительство освободило нас от крепостной зависи­
мости, спасибо ему; но. привычки рабства слишком глубоко в
нас внедрились; нескоро мы от них отделаемся» (IX, 168),—
говорит писатель устами Потугина. Итак, помещики не в со­
стоянии разобраться в происходящем, страна разорена, «степ­
28 Тургенев, видимо, использовал свои наблюдения над практикой введе­
ния уставных грамот в Спасском. Однако он знал и о трудностях в других
имениях. Так, постоянно писал о нежелании крестьян идти на выкуп тот же
Борисов (см., например, его письма от 22 ноября 1862 года, 19 февраля и
23 апреля 1863 года. Тургеневский сборник-, вып. III, стр. 365—366; вып. IV,
стр. 372—373, 376—377). Сообщал Борисов и о низких ценах на хлеб, и о
фактах «неповиновения» крестьян.
4*

51


ная глушь», невежество, рабство — вот что, по мнению -Турге­
нева, представляет собой пореформенная Россия. Кто будет ее
преобразователем? Сможет ли Литвинов решить ее больные
вопросы?
Литвинов полон решимости развеять «слепой мрак заплес­
невевшей жизни» — наследие крепостного права. Он понимает,
что его деятельность будет тяжела, может быть, неблагодарна,
но не боится трудностей и лишений. И Тургенев готов признать
его «самоуверенность» обоснованной.
Но все же писатель далек от того, чтобы идеализировать
Литвинова. Признание его положительной роли не означает
«идеализации» «дворянина-практика», как утверждает А. Г.
Цейтлин, или «возвышения практики буржуазного реформатор­
ства», «прославления деятельности постепеновца», как пишет,
например, Г. Б. Курляндская.29
Для Тургенева Литвинов был относительно положительным
героем только потому, что другие деятели, которым должно
принадлежать будущее, тогда еще, по мысли писателя, не ска­
зали своего слова. Тургенев сознательно сводит задачи героя
«Дыма» лишь к практической деятельности, как бы подчерки­
вая этим его ограниченность и «обыкновенность». «Дело», на
которое способен Литвинов, доступно всем. Он даже не желает
вникать в суть общественно-политической борьбы 60-х годов и
не затрудняет себя размышлениями о судьбах России. Он при­
нимает жизнь такой, какова она есть. На вопрос Губарева о по­
литических взглядах он дает весьма характерный ответ: «Соб­
ственно у меня нет никаких политических убеждений»,— и тут
же поясняет: «Мне кажется, нам, русским, еще рано иметь по­
литические убеждения или воображать, что мы их имеем» (IX,
160).
Тургенев считал, что в политических деятелях сейчас в Рос­
сии нет даже потребности. Они появятся со временем, когда
страна определит свой путь.30 Такой взгляд нашел отражение и
в письмах Тургенева. В 1867 году он писал Авдееву: «Явно
одно: от литературно-эстетического берега наше общество
отстало — а к политическому еще не пристало... тут и плыви
по середине» (П. VI, 212). До реформы в России преобладал
«литературно-эстетический» взгляд на развитие общества, го­
сударства, т. е. наиболее полное выражение насущных задач
времени принадлежало4 писателям, которые и содействовали
29 См.: А. Г. Цейтлин. Мастерство Тургенева — романиста. М., 1958,
стр. 153—154; Г. Б. Курляндская. К вопросу о характере Литвинова из
романа И. С. Тургенева «Дым». Уч. зап. Орловск. пед. ин-та, 1959, т. XV,
стр. 33, 35.
зо «Кто знает, ко времени, когда он возмужает, у нас явится потребность
в политических деятелях!», (П. VII, 241),—с горечью восклицает Тургенев
в одном из писем 1868 года к Борисову, интересуясь успехами сына своего
друга.

52


формированию общественно-политической
мысли
страны.
«У каждого народа есть своя чисто литературная эпоха, кото­
рая мало-помалу приуготовляет другие, более обширные раз­
вития человеческого духа...» (I, 219),— написал Тургенев еще
в 1844 году в рецензии на «Фауста» Гёте в переводе М. Вронченко. Через 20 лет эти мысли сохранили для Тургенева всю
свою значимость. Статьи Белинского, художественные произ­
ведения Гоголя и Герцена оказали, по его мнению, огромное
влияние на мировоззрение целого поколения людей и подгото­
вили тем самым «новую эпоху», начавшуюся в 60-х годах.
«Записки охотника» безусловно также стоят в ряду таких про­
изведений. С наступлением «эпохи великих реформ» открылось
широкое поле для практической деятельности. Россия, как по­
лагал писатель, встала на спасительный путь цивилизации, по
которому давно уже идут передовые страны Запада: появилась
возможность развития общественности, государственности,
гражданственности. Во имя этого следовало трудиться. Однако
сейчас едва ощутимы перспективы такого развития. В стране
нет политических партий, способных выдвинуть четкую про­
грамму, до сих пор отсутствуют условия для конституционных
форм борьбы, нет привычки к политической деятельности. Поэтому-то «обыкновенные» Литвиновы и не могут говорить о ка­
ких-то «политических убеждениях». Политическая борьба, по­
литическая жизнь невозможны в стране, лишь идущей к сво­
ему будущему. Автор призывает пока терпеливо трудиться, не
ожидая быстрых перемен.31
Слова Тургенева о невозможности политической жизни (в
широком понимании слова)32 в России существенно отлича­
лись от рассуждений некоторых реакционных и славянофиль­
ских идеологов. В 60-х годах эти общественные деятели утвер­
ждали, что в России нет политических.партий и они не нужны.
На деле, отрицая политическую борьбу, они фактически вы­
ступали в защиту своих охранительных взглядов. Так,
М. Н. Катков в известной статье «К какой принадлежим мы
31 Когда Потугин говорит об отсутствии в России собственных методов
«управления», он имеет в виду политические формы управления государством.
Это особенно наглядно выражено во французском переводе «Дыма»:
«Durant dix grands siècles, la Russie n’a rien inventé ni dans le domaine de la
politique, ni dans celui des arts, ni dans celui de la sience, ni même dans celui
de l’industrie» (I. T о u r g u è n e v. Fumée. Paris, 1868, p. 51 ).
32 Характерно, что M. В. Авдеев, в письме к которому Тургенев наиболее
прямо высказал эту мысль, не согласился с автором «Дыма». Упрекая Турге­
нева в том, что он поддался «мизантропии», Авдеев писал: «.. .тут бы следо­
вало высказаться Вам, и опять-таки именно Вам, гораздо положительнее,
и дать свою программу» (Тургеневский сборник, вып. I. М.—Л., 1964, стр.
419). Эту программу искали в «Дыме» и другие критики, не заметив или не
желая заметить той важной мысли романа, которую Авдеев назвал «полити­
ческим индифферентизмом» и которая в действительности сводилась к утвер­
ждению, что в России нет еще серьезных предпосылок к политической дея­
тельности.

53


партии?», отвергая самую возможность политических партий в
России, активно поддерживал правительственную реакцию и
заявлял о своей преданности «консервативному началу», при­
званному охранять основы монархического строя.33 Об этой
статье Каткова Тургенев писал Герцену 28 апреля 1862 года:
«Если ты распек Каткова за его статью в „Русском вестнике”,
то я рукоплещу тебе и с наслаждением прочту статью твою в
„Колоколе”» (П. IV, 383).
Столь же несовместимыми с тургеневскими взглядами бы­
ли и воззрения славянофилов. Они или совсем не признавали
«разумной причины» к образованию в России политических
партий и, как Ю. Ф. Самарин, заботились лишь о том, чтобы
самодержавие лучше исполнило свою великую историческую
миссию,34 или, как И. С. Аксаков-, утверждали, что «русский на­
род не политический, никогда не бунтовал за свои политиче­
ские права, а народ социальный, имеющий задачею внутреннюю
жизнь земскую», и отсюда делали вывод о чуждости для Рос­
сии борьбы за государственные принципы. «Его [народа] иде­
ал — не государственное совершенство, а создание христианско­
го общества», — писал И. С. Аксаков А. Д. Блудовой 15 января
1862 года.35 Таким образом, тургеневское сожаление об отсут­
ствии в России политической жизни и призыв писателя к тер­
пеливому труду не имели ничего общего с утверждениями сла­
вянофилов или Каткова о враждебности политической борьбы
самим основам русского государства.
Как же представлял себе Тургенев задачу Литвинова? Гово­
ря о невозможности разглядеть будущее «планетарное состоя­
ние» страны, заставляя своего героя смотреть на жизнь с вы­
соты сугубо практических задач времени, Тургенев не делает
его в то же время дельцом-предпринимателем.36 Деятельность
Литвинова носит принципиально иной характер, ибо направле­
на не на собственное обогащение. Она прежде всего пресле­
дует просветительскую цель: пример европейски образованных
помещиков со временем должен принести «пользу всему краю»,
и тогда Россия станет полноправным членом в семье передозз «Русский вестник», 1862, № 2, стр. 842.
34 См.: Ю. Самарин. К читателю. Окраины России, вып. I. Берлин,
1868, стр. II.
35 И. С. Аксаков в его письмах, т. 4. СПб., 1896, стр. 228.
зз Попытка сближения Литвинова с практическими дельцами была сде­
лана еще в статье Г. Е. Благосветлова «Старые романисты и новые Чичико­
вы» («Дело», 1868, № 1). Однако эта попытка была справедливо отверг­
нута тогда, же. См. суждения по этому поводу Н. К- Михайловского («Не­
деля», 1868, № 7, 15) и А. С. Суворина («С.-Петербургские ведомости», 1868,
24 фёвраля). «Статья г. Лунина „Старые романисты и новые Чичиковы” ста­
рается провести совершенно неудобоосуществимую параллель между героем
последнего романа г. Тургенева—Литвиновым и Чичиковым. Весь беззаветно
отдающийся любви Литвинов и приобретатель Чичиков — тут сходства
мало», — писал Н. К. Михайловский в одном из своих обзоров («Неделя»,
1868, № 7).
54


•вых стран Западной Европы. Поэтому Литвинов с интересом
-слушает Потугина, хотя и не вполне соглашаясь со своим собе­
седником.. Сам Литвинов смутно представляет общие принципы,
во имя которых происходят преобразования; у него нет еще
«политических убеждений». Программа Потугина должна со
временем стать той высшей целью, которой ему недостает.
Авторское признание положительного значения практики
Литвинова не ставило его на пьедестал героя жизни. «Надо
вооружиться терпеньем и выжидать» (П. IV, 271), — вот что
советовал Тургенев , Я. П. Полонскому, тоже обеспокоенному
состоянием крестьянского дела. К этому выводу в конце кон­
цов приходит и недалекий герой романа. Самоуверенность Лит­
винова, вызванная убеждением в возможности немедленного
наступления «новых времен», оказывается неосновательной.
Изменившийся характер героя повлек за собой и видоизме­
нение любовной истории.
«Персональный» характер «Дыма» не столь очевиден, как
в прежних романах Тургенева. Прежде всего в нем не один,
а два героя — Литвинов и Потугин. Но дело не только в этом.
Писатель сделал Литвинова героем романа не для того, чтобы
признать новизну его идеала и произвести суд над ним, а ско­
рее для того, чтобы обратить внимание на отсутствие настоя­
щих деятелей в России. И в любовной истории Литвинов ста­
новится пассивным лицом, лишь испытывающим на себе сти­
хийную силу страсти.
Общественное значение любовной истории, показанной Тур­
геневым в «Дыме», отметил еще П. В. Анненков. Он писал:
«Перенесите историю, рассказанную им [Тургеневым] из любов­
ной сферы в другую общественную сферу — это будет история
множества явлений социального порядка, происходивших на
наших глазах, история проектов, предприятий, начинаний, ро­
дившихся из тех же побуждений и случайностей, которые
управляли Ириной и Литвиновым, представлявших такую же
незаконную помесь, ряд таких же усилий до чего-то догово­
риться и также разлетевшихся „дымом” при первых попытках
их осуществления».37
Критик отметил вслед за Чернышевским, но .применительно
к интересующему нас произведению, присущее всем тургенев­
ским романам свойство: через, любовную историю раскрывать
значение героя в общественной жизни. Верно указал Анненков
и на. основную черту героини — ее «двойной характер».38
Образ Ирины соединяет в себе противоречивые качества,
из которых . одни — результат ' светского воспитания, другие
рождены непосредственностью и одаренностью натуры героини.
Это обнаруживается уже в ее портрете. «Черты ее лица, изящ­
37 «Вестник Европы», 1867, № 6, стр. 116.
38 Там же, стр. 111.
55


но, почти изысканно правильные, не вполне еще утратили то
простодушное выражение, которое свойственно .первой моло­
дости; но в медлительных наклонениях ее красивой шейки,,
в улыбке, не то рассеянной, не то усталой, сказывалась нерви­
ческая барышня, а в самом рисунке этих чуть улыбавшихся,
тонких губ, этого небольшого, орлиного, несколько сжатого но­
са было что-то своевольное и страстное, что-то опасное и для
других и для нее» (IX, 180).
Тургенев отмечает, что Ирина могла иногда без предвзятых
мнений относиться к окружающему. Этим качеством писательобычно наделял своих лучших героинь, так как считал, что онодано человеку от рождения, составляет самую лучшую частьего натуры, не испорченной еще дурным развитием. И в то жевремя во внешности Ирины сказывается влияние другой, искус­
ственной жизни, которую она как бы получила в наследство от
своей среды («не то рассеянная, не то усталая» улыбка «нерви­
ческой барышни»). Воспитание в семье, зараженной аристокра­
тическими предрассудками, сделало Ирину равнодушной свет­
ской красавицей, хотя и не заглушило в ней способности есте­
ственно относиться к жизни.
Двойственность внутреннего облика постоянно ощущается всловах, мышлении и поступках Ирины. Ей «как будто с самогорождения дано было право на богатство, на роскошь, на покло­
нение» (IX, 181), но в то же время она мечтает о чем-то ином,
не похожем на окружающий ее мир. Потому Ирина и полюби­
ла «плебея» Литвинова; она смотрела на него, как на человека
с определенными убеждениями, и сама хотела быть такой, ка­
кой он желал бы ее видеть. «Ирина стала вдруг повадлива как
овечка, мягка как шелк и бесконечно добра; принялась да­
вать уроки своим младшим сестрам — не на фортепьяно, — она
не была музыкантшей, — но во французском языке, в англий­
ском; читала с ними их учебники, входила в хозяйство; все еезабавляло, все занимало ее...» (IX, 183). Ирина, в меру своих
сил и умения приносящая пользу людям, пока, правда, толькородным, — вот какой, казалось бы, предстает перед нами герои­
ня в пору первой молодости и первой любви. Но Тургеневсразу же дает понять, что пробудившееся желание деятель­
ности не составляет существа натуры Ирины, что светское вос­
питание уже принесло свои плоды. Деятельность лишь «забав­
ляет» ее, но не является естественной потребностью ее натуры.
Это становится особенно очевидным из дальнейшего. «.. .Она;
то болтала без умолку, то погружалась в безмолвное умиле­
ние,— продолжает Тургенев, — строила различные планы, пу­
скалась в нескончаемые предположения о том, что она будет
делать, когда выйдет замуж за Литвинова (они нисколько несомневались в том, что брак их состоится), как они станут
вдвоем... „Трудиться?” — подсказывал Литвинов... „Да, тру­
диться,— повторяла Ирина, — читать... но главное — путешест­
56


вовать”. Ей особенно хотелось оставить поскорее Москву, и
когда Литвинов представлял ей, что он еще не окончил курса
в университете, она каждый раз, подумав немного, возражала,,
что можно доучиться в Берлине или .... там где-нибудь» (IX,.
183—184). Здесь полно раскрывается другая сторона обликаИрины: ее эгоистическая любовь, не считающаяся с жизненны­
ми обстоятельствами. Эта-то любовь и должна вызвать отказ
Литвинова от своих намерений, так как труд для Ирины лишен
конкретного значения. Ирина не понимает ни его существа, ни
его целей. Ее влекут удовольствия света, к которому она при­
надлежит по своему рождению и воспитанию.
Два начала, сосуществующие в натуре героини, обнаружи­
ваются и в ее поступках: высокомерное отношение к жениху^
который пришел к ней после занятий в старом сюртуке, сме­
няется искренним раскаянием, неподдельная горесть о том, что
у нее нет красивого платья, — столь же искренним обвинением,
самой себя в «испорченности» и сознанием того, что Литвиновдолжен ее «спасти».
Эти же качества, только более резко выраженные, присущи
Ирине и при встрече с Литвиновым в Баден-Бадене. Она будет
стремиться вырваться из пошлой среды, которая ее окружает^
но у нее все так же не будет сил для решительного шага; при­
вычки и предрассудки света снова окажутся сильнее.
Характер Ирины получил уже достаточно подробное осве­
щение в литературе.39 Отметим лишь наиболее существенное в-,
этом образе.
Потугин говорит об Ирине, отвечая на вопросы Литвинова:«...все-таки она искренна. Ну, а вообще говоря, у кого захо­
тели вы правды? Лучшие из этих барынь испорчены до мозга
костей» (IX, 238). Смесь искренности и «испорченности», жела­
ния другой жизни и невозможности понять, в чем заключается
это желаемое, можно увидеть почти в каждом- эпизоде, почти
во всех поступках Ирины. В ее поведении, даже во время са­
мого страстного признания, проскальзывает страх за положе­
ние в свете и нежелание посягать на его условности. Она го­
ворит «вкрадчивым голосом» и «почтительно» приседает перед,
герцогиней, хотя только что жаловалась Литвинову на свою
тяжелую жизнь среди ничтожных людей. Характером самой
русско-французской речи Ирины, усвоенной ею в аристократи­
ческих гостиных,40 Тургенев дает почувствовать, что она, по­
39 См., например, работы: А. Г. Цейтлин. «Дым». В, сб.: ТворчествоИ. С. Тургенева. М., .1959, стр. 411—418; С. М. Петров. И. С. Тургенев.
Творческий путь. М., 1961, стр. 430—431; ,Г. А.Бялый. Тургенев и русский
реализм. М.—Л., 1962, стр. 193—195.
40 Вот один из примеров. «.. .Мы должны объясниться с вами, не откла­
дывая и раз навсегда, — говорит Ирина Литвинову, — чтоб уже потом небыло никакой. .. gêne, никакой неловкости, раз навсегда, Григорий Михайлыч,.,
и что вы должны сказать мне, что вы меня прощаете, а то я буду предпола­
гать в вас... de la rancune! Voilà!» (IX, 215).
t

5T


добно другим людям из высшего дворянского круга, все более
теряет органическую связь со своей родиной.
Ирина ощущает страшную пустоту своего существования,
хорошо понимает свои недостатки, но не может жить иначе.
«.. .Видно, мне нет спасения; видно, яд слишком глубоко про­
ник в меня;/видно, нельзя безнаказанно в течение многих лет
дышать этим воздухом!» (IX, 307), — говорит1 она.
Последний, весьма характерный штрих — в эпилоге романа.
В обществе установилось мнение, что у Ирины «озлобленный
ум». «Такая составилась о ней ходячая фраза, — говорит писа­
тель,—-в этой фразе, как во всякой фпазе, есть доля истины»
(IX, 327—328).
В чем смысл этого замечания?
В статье «Значение Пушкина для творчества Тургенева»
И. Эйгес сделал интересное сопоставление этого места «Дыма»
со строками из «Евгения Онегина» и высказал предположение,
что выражение «озлобленный ум» заимствовано у Пушкина и
соотносится с характеристикой «современного человека», дан­
ной поэтом светскому обществу.41 Вероятнее, однако, что Тур­
генев в данном случае использовал не столько пушкинскую
характеристику Онегина, сколько интерпретацию ее Белинским
в восьмой статье о Пушкине. Как известно, Тургенев в 60-е го­
ды не раз возвращался мыслью к Белинскому и хотел писать
воспоминания о нем. Об одном из высказываний критика Турге­
нев мог вспомнить, воссоздавая характер своей героини.
Белинский писал, оправдывая Онегина: «Озлобленный ум
есть тоже признак высшей натуры, потому что человек с озлоб­
ленным умом бывает недоволен не только людьми, но и самим
собою. Дюжинные люди всегда довольны собою, а если им ве­
зет. то и всеми».42 Это замечание как нельзя более справедливо
и по отношению к Ирине, которая хорошо понимает пороки и
лживость света и может «безжалостно заклеймить» «незабы­
ваемым словом» любого человека, достойного этого. Но турге­
невская героиня не менее остро осознает и собственную беспо­
лезность, она «недовольна сама собою». Говоря об «озлоблен­
ном уме» Ирины,’Тургенев как бы подводит итог изображенному
им типу; в этом итоговом определении еще раз раскрывается
«двойной характер» героини. Ирина тяготится обществом, сме­
ется над ним, но остается его рабой. Тургенев снова дает почув­
ствовать то же озлобление против света и силу предрассудков
и понятий, наложивших на Ирину свой отпечаток.
Почему же Ирина оказалась неспособной ни на что, кроме,
беспочвенного озлобления? Кто виноват в этом?
41 «Литературная учеба», 1940, № 12, стр. 72—73.
42 В. Г. Белинский. Поли. собр. соч., т. 7. М., 1955, стр. 454. — О «до­
вольстве самим собою» как характерном признаке «пошлости» и ординарно­
сти Белинский писал и в рецензии на тургеневскую «Парашу».
58


Ответ возникает сам собою — виновато светское общество,
•среда, воспитавшая ее. Тургенев говорит о тлетворном влиянии
.людей, к кругу которых принадлежит Ирина. Любовная история
в «Дыме» раскрывается прежде всего в этом смысле. Героиня
не в состоянии дать Литвинову ничего, кроме такой любви, ко­
торая должна опустошить его.
В «Дворянском гнезде» Тургенев противопоставил двух ге­
роинь. Варвара Павловна Лаврецкая — яркое воплощение по­
роков света. Она не может дать мужу настоящего счастья, ее
-любовь обрекает его на праздность. Любовь Лизы Калитиной
придает силы Лаврецкому, воодушевляет его. Вот как размыш­
ляет герой, почувствовавший приближение новой любви:
«Неужели, — подумал он, — мне в тридцать’пять лет нечего
другого делать, как опять отдать свою душу в руки женщины?
Но Лиза не чета той: она бы не потребовала от меня постыд­
ных жертв; она не отвлекла бы меня от моих занятий; она бы
сама воодушевила меня на честный, строгий труд, и мы пошли
<бы оба вперед к прекрасной цели» (VII, 226).
Татьяна в «Дыме» не заменяет Лизу, но Ирина в этом смыс­
ле аналогична Варваре Павловне: она также не способна на
вдохновляющую любовь.
Раскрывая трагическую судьбу Ирины, Тургенев тем самым
придает особый смысл своей старой теме о враждебности чело­
веку стихийных сил природы и любви. Эти мотивы получили
наиболее полное выражение в «Призраках» и «Довольно». Но
если в предшествовавших «Дыму» произведениях они носили
•обобщенный философский характер, то в «Дыме» они приобре­
тают конкретный социальный смысл. Делая Ирину способной
только на бездеятельную любовь-страсть, парализующую волю
Литвинова, Тургенев в то же время непосредственно связывает
судьбу героини с пагубным влиянием среды и тем самым не­
разрывно соединяет философский и общественный смысл рома­
на. Так органически образ Ирины входит в общую картину
русского
аристократического
общества, нарисованного в
«Дыме».
Но это только одна сторона вопроса. В нравственной гибели
Ирины повинно не только светское общество.
Противоречивый характер Ирины давал возможность двоя­
кого выхода для нее: она могла либо превратиться в пустую
•светскую красавицу, либо порвать со светом и .найти другой
путь. Но участь Ирины стала иной. Будучи не в состоянии пре­
одолеть влияние света, она в то же время не встретила на своем
пути человека, который помог бы ей порвать со средой. Как и
в предшествовавших романах, Тургенев проверяет истинную
ценность своего героя любовью. И Литвинов не выдерживает
этой проверки, он терпит «поражение» на любовном,свидании.
Вспомним сцену перед отъездом Ирины на бал в Москве;
этот бал должен был решить ее судьбу.
5.9


«Она быстро взглянула на Литвинова, протянула руки и^
внезапно схватив конец ветки, украшавшей ее голову, промол­
вила:
— Хочешь? Скажи только слово, и я сорву все это и оста­
нусь дома.
У Литвинова сердце так и покатилось. Рука Ирины уже*
срывала ветку...
— Нет, нет, зачем же? — подхватил он торопливо, в порыве*
благодарных и. великодушных чувств, — я не эгоист, зачем стес­
нять свободу... когда я знаю, что твое сердце...
— Ну, так не подходите, платье изомнете, — поспешно про­
говорила она.
Литвинов, смешался» (IX, 189).
Это «смешался» весьма красноречиво. Герой оказался ниже*
надежд, которые смутно возлагала на него Ирина. И впослед­
ствии, в Бадене, он также не смог увлечь Ирину в новую жизнь.
Литвинов был в какой-то мере тем же «лишним человеком», О’
котором Тургенев писал еще в конце 50-х годов.43
Герой «Дыма» в сущности не в состоянии бороться за сча­
стье Ирины. На всем протяжении романа он является скореефигурой страдательной, испытывающей на себе неотвратимые*
удары судьбы и неспособной противостоять ей. Любовь Ири­
ны— разрушающая стихия, она уничтожила все, чем Литвинов-,
жил, и прежде всего его уверенность в своем предназначении и
деятельности. «.. .Им овладел ужас при мысли, что будущность,,
его почти завоеванная будущность, опять заволоклась мраком,,
что его дом, его прочный, только что возведенный дом внезапно
пошатнулся...»’ (IX, 251), —так передает писатель состояниеЛитвинова, понявшего свое чувство. А после разрыва с невестой:
герой еще более отчетливо осознал, что влечет за собой его
любовь. Литвинову казалось, что Татьяна унесла с собою все,,
что для него «до сих пор было желанным и дорогим». «.,. Вее­
мой предположения, планы, намерения исчезли вместе с нею;
самые труды мои пропали, продолжительная работа обратилась,
в ничто, все мои занятия не имеют никакого смысла и примене­
ния; все это умерло, мое я, мое прежнее я умерло и похоронено
со вчерашнего дня» (IX, 299), — писал он Ирине. Литвиновпокорился своей участи.
Переключение основного смысла любовной истории в чисто1
личную сферу, сюжетная несвязанность образа Литвинова с
другими героями романа (Губарев, генералы, даже Потугин}
подчеркивают важную мысль: Литвинов вне тех проблем, кото­
рые ставились каждой из изображенных в «Дыме» обществен­
ных групп. Уже этим задачи Литвинова существенно ограниче­
ны, а тем самым ограничен и круг его действий, и его борьба с
43 Литвинова как «лишнего человека» расценивали в рецензиях на роман
А. М. Скабичевский («Отечественные записки», 1868, № 1) и Н. И. Соловьев.
(«Всемирный труд», 1867, № 5).
60


аристократическим миром, к которому принадлежит героиня.
В соответствии с этим неверным представляется вывод, что «к
анализу внутреннего психологического конфликта» Тургенев
в данном случае 'обращается «с целью доказать волевой и дейст­
венный характер Литвинова». Согласно этой точке зрения,
«психологическая драма Литвинова определяется борьбой
нравственного сознания с неразумной стихийной страстью к
.Ирине, духовно чуждой ему женщине, связанной с враждебной
-аристократической средой. Благодаря четко осознанной жизнен­
ной цели Литвинов сумел выйти победителем из этой драмати'ческой ситуации».44 Но в том-то все и дело, что Литвинова нель­
зя назвать победителем, так как «осознанная им цель» не была
осуществлена.
В покорности, нежелании что-либо противопоставить своей
оудьбе и заключается объяснение нежизненности героя «Дыма»,
его неспособности быть настоящим деятелем. «Трудный путь»,
~на который он хочет увлечь за собой Ирину, представляется
-ему самому смутно.
До новой встречи с Ириной Литвинов самоуверенно считал
■себя одним из деятелей новой России, тем, кто будет вести ее
вперед. Жизнь заставила его критически взглянуть на себя и
на окружающее. Под влиянием пережитой любовной истории
Литвинов понял, что почти завоеванное им счастье безвозврат­
но утрачено, а прежние убеждения, мечтания — «дым», который
ветер носит из одной стороны в другую. Тургенев дает понять,
что история Литвинова имеет более общий, глубокий смысл.
'Судьба героя романа знаменовала для автора неполноценность
•той жизненной силы, которая стояла за Литвиновым. Поэтому•то и звучат столь пессимистично слова Литвинова, а вместе с
ним и Тургенева, признавшего «дымом» всю русскую жизнь;
включая «великие преобразования» 19 февраля и западниче­
скую программу Потугина. До радикальных перемен было еще
-очень далеко. «Вспомнилось ему многое, что с громом и тре­
ском совершалось на его глазах в последние годы... Дым, шеп­
44 Г. Б. Курляндская. Проблема характера в романах Тургенева,
«Вопросы литературы», 1958, № 9, стр. 76. — В последнее время получила
распространение точка зрения, согласно которой в «Дыме» Тургенев приходит
к новому принципу раскрытия душевного мира героя — некоему подобию тол­
стовской «диалектики». Это мнение высказано и в указанной статье Г. Б. Кур.ляндской; см. также: Ю. Сазонов. Образ автора в романе И. С. Тургенева
«Дым». Уч. зап. Курск, пед. ин-та. Второй межвузовский тургеневский сбор­
ник. Орел, 1968, т. 51, стр. 50—71; И. А. Винникова. Тургенев в шести­
десятые годы (очерки и наблюденйя). Саратов, 1965, стр. 105—114. — Однако
все отмеченные исследователями приемы были и в «Дворянском гнезде», и
.ничего нового в этом смысле в «Дыме» нет.' Напротив, именно сходство Лит­
винова с «лишними людьми» приводит к сходству манеры изображения внут­
реннего мира героя «Дыма» и Лаврецкого. Не всякая внутренняя речь свиде­
тельствует о «диалектике души». У Тургенева и в «Дворянском гнезде», и в
«Дыме» она передает не диалектику, а статичное душевное состояние. Турге­
нев как был, так и остался противником этой диалектики в толстовском
смысле (см.: Г. А. Бялый. Тургенев и русский реализм, стр. 87—94).
61


тал он, дым...» (IX, 315), — пишет Тургенев, безусловно под­
разумевая под этим прежде всего события 1861 года.45
«Дым» создавался в то время, когда остро ощущалась не­
обходимость положительных ответов на вопрос «что делать?».
«Если последнее [общество] недоумевает и находится на распу­
тии, если оно чувствует свои прежние силы упраздненными, а
новых еще не сознает, то литература обязывается вызвать ивтьмы эти новые силы, указать на них обществу и убедить его, чтоотныне его существование фаталистически с ними связано,—
писал Салтыков-Щедрин в декабре 1863 года. — Никаких дру­
гих обязанностей литература иметь не может, и не вправе дать
обществу ничего иного, кроме того, что таится в нем самом.
Все эти скромные деятели, на которых свысока смотрят наши
выдохшиеся и выболтавшиеся литературные авторитеты, в сущ­
ности, делают единственно возможное и единственно почетноедело, которое доступно в настоящее время для литературы.
Они не лгут и не клевещут на жизнь и не выдают за истину
праздных фантазий подкупленного воображения, но скромнособирают материалы для будущего творчества, ничего не при­
бавляя и ничего не утаивая».46 Салтыков-Щедрин имел в виду
появившуюся в те годы литературу о народе: в статье 1868 го­
да «Напрасные опасения» он подвел итоги этого «собирания»,,
выделив произведения Ф. М. Решетникова и сказав, что за этой
литературой будущее.
Но нам важно сейчас отметить другое: перед многими писа­
телями в те годы вставал вопрос об изображении героя, кото­
рый смог бы указать выход обществу, находящемуся на рас­
путье. В поисках такого героя литературе суждено былопройти довольно значительный путь: нужно было тщательнорассмотреть различные стороны жизни и взвесить имеющиеся
силы. Одни обратили внимание на народную среду — и появи­
лась массовая литература о «простонародье»; другие стреми­
лись найти героя в иной сфере. Попытался это сделать и Турге­
нев. В его «Дыме» также отразился этот период собирания
«материалов для будущего творчества», о котором писал Салты­
ков-Щедрин. Писатель считал, что в данный исторический мо­
мент Литвиновы, терпеливо стремящиеся к проведению в жизнь
идей реформы, являются, при всей их ограниченности, единст­
венно полезными людьми. Не случайно за кульминационной
главой романа — размышлениями Литвинова о «дыме» — следу­
ет описание возвращения героя к своему «делу» и примирения
с Татьяной. Литвинов, как и Лежнев («Рудин»), оказался неспо­
45 Действие романа происходит в 1862 году. «Последние годы»—это без
сомнения, годы подготовки и проведения крестьянской реформы. Ср.:
А. Б. Муратов. «Дым». Ф. Ф. Павленков о романе Тургенева. Тургеневский
сборник, вып. IV, стр. 165—167.
46 М Е. С а л т ы к о в - Щ е д р и н. Собр. соч., т. 6. М., 1968, стр. 191—
192.

62


собным к высшей деятельности, обрел счастье с одинаково мыс­
лящим и таким же средним человеком.47 Однако и в этом
можно видеть выражение все того же факта: он лишь рядовой
практик реформы. В этом его осуждение и его оправдание.
Татьяна Шестова так же мало напоминает лучших турге­
невских героинь, как Литвинов — героев. Ее идеалы совершенно
совпадают с не слишком далекими стремлениями Литвинова.
С самого начала жизнь, связанная с маленьким хозяйством,
подсказала ей пользу того же кропотливого и терпеливого тру­
да, в необходимости которого был так уверен ее жених.
Татьяна самостоятельно встала на путь, выбранный и Литви­
новым. Она похожа на Липину («Рудин»): подобно той завела
больницу и затем, как Липина, связала свою судьбу с челове­
ком, который думал так же, как и она.
В романе убедительно показана бескрылость Литвиновых,
которые не могут стать не только борцами, подобными Инсаро­
ву или Базарову, но и «пропагандистами» хотя бы для одной
женской души (по словам Добролюбова). Писатель готов при­
знать практически мыслящего человека нужным для данного
исторического момента, но самый этот момент отмечен в созна­
нии автора печатью безвременности: чем скорее он пройдет,
тем лучше. Литвиновы способны честно вести свою маленькую
деятельность в переходный период, но они не способны содейст­
вовать наступлению «новых времен». В этом смысле и они
«дым». Автор уклонился от окончательного ответа на вопрос о
положительном деятеле. Но одно очевидно: Тургенев не счел
возможным причислять их к носителям теории «малых дел»,
которая уже довольно четко вырисовывается в некоторых про­
изведениях второй половины 60-х годов.
Само по себе признание полезности «малых дел», направ­
ленных на улучшение общего благосостояния страны, — если
только этим не исчерпывается программа, — не обязательно
приводит- к апологетике буржуазного строя. В 60-х годах, не­
посредственно после крестьянской реформы, многие возлагали
надежды на европейски образованных деятелей, способных со­
действовать просвещению страны. Об этом недвусмысленно
писал в 1864 году Д. И. Писарев в статье «Мотивы русской
драмы». Ратуя за распространение «положительных знаний»
среди молодежи, заботясь о «народном труде», он так представ47 На связь образов Литвинова и Лежнева указывал еще М. К- Клеман
(см.: М. К. Клеман. И. С. Тургенев. Очерк жизни и творчества. Л., 1936,
стр. 84). Прототипом Татьяны послужила О. А. Тургенева (см.: Л. Н. На­
зарова. Тургенев и О. А. Тургенева. Тургеневский сборник, вып. I, стр.
293—299). В сюжете «Дыма» автобиографический элемент занимает значи­
тельное место (см.: Н. М. Г уть яр. Тургенев и семейство Виардо-Гарсия.
«Вестник Европы», 1908, № 8, стр. 434—437;- И. М. Греве. История одной
любви. Тургенев и П. Виардо. М., 1927, стр. 99; К- Я. Грот. Воспоминания
об О. А. Тургеневой и Н. М. Еропкиной. Тургеневский сборник, вып. I, стр
299—303).

63


лял себе недалекое будущее: «Но придет время, — и оно уже
вовсе не далеко, — когда вся умная часть молодежи, без разли­
чия сословия и состояния, будет жить полною умственною
жизнью и смотреть на вещи рассудительно и серьезно. Тогда
молодой землевладелец поставит свое хозяйство на европей­
скую ногу; тогда молодой капиталист заведет те фабрики, кото­
рые нам необходимы, и устроит их так, как того требуют общие
интересы хозяина и работников; и этого довольно; хорошая
-ферма и хорошая фабрика, при рациональной организации
труда, составляют лучшую и единственную возможную школу
для народа, во-первых, потому, что эта школа кормит своих
учеников и учителей, а во-вторых, потому, что она сообщает
знание не по книге, а по явлениям живой действительности. Кни­
га придет в свое время, устроить школы при фабриках и при
фермах будет так легко, что это уже сделается само собою».48
Разумеется, такого рода культурнические тенденции в ста­
тьях Писарева не исчерпывают его программы. «Писарев был
-бы ординарнейшим либералом, если бы он ограничивался этой
программой общественного развития, — справедливо пишет
Л. А. Плоткин. — Уже в 1864 году Писарев понимал ограничен­
ный и временный характер своей социально-политической кон­
цепции».49 Ставя конечной целью своей «теории реализма» до­
стижение «общечеловеческой солидарности», он считал полез­
ной в условиях общей неразвитости масс , культуртрегерскую
деятельность «новых людей».
Тургенев не верил в торжество социалистических идей, ли­
беральные взгляды писателя не позволяли ему увидеть отда­
ленное будущее и его «творителей». Однако и автор «Дыма»,
несмотря на умеренность своей программы, все же не был ни
«ординарнейшим либералом», ни адептом теории «малых дел».
'Он стоял в стороне от того течения русской литературы, кото­
рое впоследствии провозгласило эту «-теорию», и не «Дым» под­
готавливал ее.
Среди произведений, которые действительно ее подготавли­
вали, можно назвать,, например, романы А. К. Шеллера-Михай­
лова. В них все честные люди, независимо от того, имеют ли
•они вообще какую-нибудь общественно-политическую програм­
му, являлись настоящими героями времени, призванными обно­
вить жизнь. Людей следует ценить за их поступки — и только,
утверждает автор. «Что вам за дело, например, слывет ли те­
перь Розенкампф ярым .нигилистом или нет, если вы знаете,
что он не паркетный шаркун, пускающий пыль в глаза неучено­
му обществу, не полотер Невского проспекта и Английской на­
бережной, не пошлая тупица, повторяющая чужие фразы и
щеголяющая своей подслеповатостью, а умный и опытный док­
48 Д. И. Писарев. Соч., т. 2. М., 1955, стр. 393.
49 Л. А. П л о т к и н. Д. И. Писарев. Жизнь и деятельность. М.—Л., 1962,
стр. 99.
64


тор, старающийся помогать развитию своей науки, и безукориз­
ненно добрый человек? — заявлял автор „Гнилых болот” в кон­
це романа и делал вывод. — Для общества нужны только честные
деятели».50 Расчет Шеллера-Михайлова лишь на честную дея­
тельность «не-героев», отрицание значения общественно-полити ­
ческих взглядов и программ — это в самом деле предвещало
теорию «малых дел».
Произведения другого писателя 60-х годов, П. Д. Боборы­
кина, его неоконченный роман «Земские силы» и особенно ро­
ман «Солидные добродетели»,51 могут служить еще более ярким
примером произведений, стоящих у истоков будущей теории
«малых дел».
Крутицын, герой романа «Солидные добродетели», человек
беспокойный и не' удовлетворенный обеспеченной жизнью, ни­
как не может найти себе дела ни в России, ни за границей, не
может определить «свою мощь, годность и реальность».52 Он
ищет место в жизни и, встречаясь со своими соотечественника­
ми за рубежом, пытается понять, какая деятельность нужна
его родине.. Его не могут прельстить ни шумные собрания рус­
ских нигилистов, ни искатель «новой Арапии» Ломов (недву-смысленный намек на Чернышевского), ни циническая филосо­
фия преуспевающего приобретателя доктора Швецова, ни дея­
тельность русского капиталиста Алексея Аввакумовича, ни
блестящая научная карьера. Постепенно Крутицын понимает,
что не следует искать больших дел, их вполне может заменить
скромная земская деятельность. Возвратившийся на родину
герой боборыкинского романа наконец осознал свое призвание.
«Вот сюда, в подполья замочников (артель, изготовляющая
замки, — А. М.), на многострадальную почву народного труда
придем мы искупить все наши себялюбивые порывания, ей от­
дать наше душевное добро, не просяшного возмездия, кроме
веры в наши смиренные начинания, кроме простого мужицкого
спасиба», — рассуждает он.53 Крутицын, как и другой герой ро­
мана Швецов, в конце концов решает идти «на весь крестьян­
ский люд работать». Его не страшит «скромность желаний».
«К чему программы, зачем клеточки, какая тут табель о рангах
полезности, серьезности, благонамеренности? Я ее держался
когда-то, а теперь всячески отплевываюсь! К чему на каждом
50 А. Михайлов (А. Шеллер). Поли. собр. соч., т. I. СПб., 1894,
стр. 219.
51 См.: П. Д. Боборыкин. 1) Земские силы, ч. I. Дело и порывания.
«Библиотека для чтения», 1865, № 1—8; 2) Солидные добродетели. «Отече­
ственные записки», 1870, № 9—12. — Некоторые образы и сюжетные коллизии
романа являются сколком с тургеневского «Дыма» (см.: Т. П. Ден. Бобо­
рыкин. ,В кн.: История русской литературы, т. IX, кн. 2. М.—Л., 1956, стр.
195)'. Реминисценции из «Дыма» появляются и в других романах Боборыки­
на, в частности в романе «Доктор Цыбулька» (1874).
52 П. Д. Боборыкин. Солидные добродетели. СПб., 1871, стр. 32.
52 Там же, стр, 509.
5 А. Б. Муратов

65


шагу щупать сеое пульс и шептать: жизнь уходит, а я еще ни к
чему не приспособился? Читал я не мало о лишних людях и
объявляю, что никаких лишних людей — нет. Все нужны, а без
этого жизнь была бы безобразный хаос!»54 — говорит осознав­
ший смысл жизни Швецов. «И пойдем с котомкой простого ра­
ботника! Выше нет звания этой святой поденщины; и никакие
солидные добродетели не поднимутся до нее!..»55 — в этом вся
мудрость романа. Прославление «святой» деятельности земско­
го врача и учителя привело автора к утверждению, что боль­
шие «дела» не нужны, так как жизнь постоянно доказывает их
бесплодность. Земскую деятельность Боборыкин противопоста­
вил бесплодным «порываниям».
Такого-то прославления и избежал Тургенев. Писатель су­
мел увидеть в деятелях типа Литвинова -по-настоящему скром­
ных тружеников, но не признал за ними права на'1 окончательное
подведение «итогов» своего времени. Автор «Дыма» оставил
вопрос об истинном деятеле эпохи открытым: деятельность в
боборыкинском вкусе не могла удовлетворить его. От нее был
только один шаг до теории «малых дел», выдвинутой народни­
ками десятилетие спустя.
Провозглашая узкопрактическое культурничество и рьяно
отстаивая свою теорию, они направили удар против револю­
ционных и даже либеральных методов борьбы с царизмом.
Делая «обыкновенного» человека, со всеми его слабостями и
недостатками, универсальным противоядием против любых не­
счастий века, сторонники этой теории проповедовали отречение
от политической оппозиции в любой форме и призывали отка­
заться от всякой борьбы с правительством. Наиболее ярко та­
кого рода взгляды выразились в публицистических статьях
«Недели» 80-х годов. Проникли они и в беллетристику тех лет.
Например, рассказ Я. В. Абрамова (одного из самых активных
сотрудников «Недели») «Гамлеты — пара на грош»56 и повесть
К. С. Баранцевича «Чужак», опубликованные в журнале «Устои»,
программа которого была близка основным положениям «Неде­
ли»,57 непосредственно отразили идеи народнической теории
«малых дел». Не чужды были ей и другие писатели либераль­
но-народнического толка. Героем их произведений становится
«средний человек», активно содействующий процветанию «свое­
го края». Он не помышляет ни о каком «геройстве», но возве­
ден в ранг героя жизни и объявляется выразителем истинных
потребностей общества. -Среди писателей, выдвинувших такого
героя, можно назвать, например, Н. Н. Златовратского с его
54 Там же, стр. 488.
55 Там же, стр. 488—489.
56 «Устои», 1882, № 10.
57 «Устои», 1882, .№ 1—2. — См. об этом: Г. А. Бялый. В. М. Гаршин
и литературная борьба восьмидесятых годов. М.—Л., 1937, стр. 97—103;
И. А. Груздев. Горький и его время. 1868—'1896, М., 1962.
66


знаменитой повестью «Золотые сердца» (1877), в которой гово­
рится об очистительной силе «добрых сердец», добровольнопришедших на помощь «меньшому брату», или роман Вас. И. Не­
мировича-Данченко «Незаметные герои» (1889). Ярко вырази­
лось апологетическое отношение к герою «малых дел» и врассказах второстепенного писателя А: В. Круглова («Бездип­
ломный учитель», «Зеленый домик», «Книжный дед» и др.)^
объединенных позднее в сборнике под характерным заглавием
«Не герои».58 Это заглавие дано, видимо, в подражание И. Н. По­
тапенко, роман которого «Не-герой» (1891) может служить наи­
более показательным образцом подобной литературы.
В романе Потапенко нарисованы картины развращенного
Петербурга, пошлости и низости его нравов, как они предстают
непредубежденным глазам провинциального жителя, ведуще­
го «жизнь простых маленьких ' будничных интересов». Кредо
героя романа Рачеева выражено в словах, которые вполне мог
бы произнести герой Тургенева: «У меня нет никакой програм­
мы. Я вникаю во всю жизнь, во все мелочи жизни моего ма­
ленького района и стараюсь облегчать и улучшать его сущест­
вование».59 Роман Потапенко вообще очень отдаленно напоми­
нает «Дым». Рачеев, как и Литвинов, является беспристраст­
ным наблюдателем жизни чуждой ему среды; в «Не-герое» есть
и блестящая светская красавица — Высоцкая, которая терзает­
ся невозможностью делать добро людям и которой герой дол­
жен указать истинный путь. В обоих романах героем является
человек одного и того же круга интересов, которого автор про­
тивопоставляет всем другим силам общества. Однако сравне­
ние Рачеева с его более ранним предшественником убедительно
показывает различное отношение писателей к своим, героям, а
потому и к жизненным явлениям, стоящим за ними. Потапенко
возвышает Рачеева, делает его настоящим героем жизни, обла­
дающим даром влияния на окружающих, умеющим силой пригмера увлечь людей иных убеждений. Само заглавие романа
(оно поставлено автором в кавычки) звучит полемически. «Не­
герой»—это, в глазах Потапенко, единственно положительный
человек в обществе. Вместо сомневающегося Литвинова позд­
няя народническая литература создала образ, «исполненный
добродушно-незлобивого оптимизма»,60 на фоне которого еще
ярче вырисовывается недоверчивое отношение Тургенева к тео­
рии «малых дел» более раннего этапа. Тургеневская культур­
трегерская " программа 60-х годов имеет мало общего с теми
«идеалами», которые нашли отражение в произведениях Бобо­
рыкина и беллетристов позднего народничества.
58 А. В. Круглов. Живые души. Очерки и рассказы, т. I (Не герои).
Изд. 2-е, доп. СПб., 1895.
59 И. Потапенко. «Не-герой», ч. II. М., 1896, стр. 40.
60 А. М. Скабичевский. История новейшей русской литературы.
СПб., 1903, стр. 390.

’ 5*

67


Как мы видели, Тургенев не признал за своим героем права
‘■быть единственно полезным деятелем эпохи. Чутьем художника
•он угадал в своем Литвинове того не-героя, которого выдвинул
в 60-х годах Боборыкин и упорно защищал позднее Потапен­
ко.61 Тургенев как будто предвидел, что последовательно раз­
витый идеал его героя может привести к прославлению узень­
кого миросозерцания обывателя, образец которого дал Пота­
пенко в своем Рачееве.
Тургенев не отвергал полезности «малых дел» в переживае­
мый Россией момент, но полагал, что в общем балансе истори­
ческого прогресса героические дела необходимы. И хотя он
искренне сочувствовал «деятельному труду» Лежневых, Литви­
новых и Соломиных, тем не менее его всегда привлекали нату­
ры героического склада, великие сподвижники идеи. «Сердечным
смыслом» своих произведений Тургенев был не с помещикамипостепеновцами и не с теми, кто проводил в жизнь теорию «ма­
лых дел». Он понимал величие героического подвига и прекло­
нялся перед ним. В период работы над «Дымом» писатель не
увидел такого героя, но не изменил о нем своего мнения. Сви­
детельство тому — отсутствие в «Дыме» настоящего тургенев­
ского героя. Ведь даже Потугин, как бы дополнявший Литви­
нова, т. е. излагавший тургеневскую положительную программу,
которую должен воспринять не имевший твердых политических
убеждений Литвинов, не был в сознании Тургенева тем героем,
в котором действительно нуждалась Россия.
61 Попытки представить беллетристов позднего народничества как пря­
мых продолжателей лучших традиций русской литературы 60-х годов пред­
принимались еще в конце прошлого века. Так, Р. И. Сементковский рассмат­
ривал «Не-героя» И. Н. Потапенко и «Незаметных героев» Вас. И. Немиро­
вича-Данченко в качестве дальнейшего развития «критико-литературного дви­
жения», вынесшего суровый приговор увлечениям шестидесятников (Р. И. С ементковский. Современная беллетристика и шестидесятые годы. «Исто­
рический вестник», 1892, № 4, стр. 185—208). Но очевидно, что не произве­
дения Гончарова, Некрасова, Достоевского или Тургенева являлись (вопреки
утверждению Сементковского) предшественниками серой' литературы о «не­
заметных героях». Ими в'известной мере можно считать романы Шеллер а^ихайлова и Боборыкина.


ПОТУГИН
И ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ ПРОГРАММА
ТУРГЕНЕВА В «ДЫМЕ»

Образ Потугина вызвал всеобщее недовольство русской чи­
тающей публики. В его «разговорах» сразу же распознали мыс­
ли самого автора, и эта.ярко выраженная авторская позиция
почти никого не удовлетворила. Более того, в пространных
«разглагольствованиях» Потугина, как будто искусственно при­
стегнутых к повествованию, увидели художественный просчет
Тургенева: неорганичность этой фигуры для романа в целом.
«Потугин собственно не характер, а скорее тень или более или
менее верное отражение личных мнений и чувствований авто­
ра. ..», — писал, например, критик реакционного «Всемирного
труда» Н. И. Соловьев. Потугин у «Тургенева весь как бы сшит
из рассуждений, и их вообще так много в романе, что, несмот­
ря на всю картинность,- живость языка, свойственную перу это­
го писателя, рассуждения эти, говорю, нарушают ход целого
происшествия. Ко всему, что совершается, чем держится ро­
ман,— длинные и ловко поставленные речи Потугина приклее­
ны в виде какой-то критической статьи».1 С иных позиций, но
по существу о том же писал и Г. Е. Благосветлов, утверждав­
ший, что Потугин «пришит к общему ходу рассказа так себе,
неизвестно зачем и ради чего; очевидно, он был нужен автору,
как маска^его собственных назиданий, бедность которых надо
же было чем-нибудь прикрыть».2 Такого взгляда придерживал­
ся и Н. Русланов (Н. Й. Бакст) в большой и в общем довольно
сочувственной статье о «Дыме».3 Об это.м говорил Тургеневу и
Герцен: «Я искренно признаюсь, что твой Потугин — мне на­
доел. Зачем ты не забыл половину его болтанья?»4
Однако то, что было отмечено читателями как недостаток
романа, на самом деле было выражением сознатель'ной позиции
Тургенева. Он нарочито стремился сделать Потугина рупором
собственных идей; герой излагал свою и в то же время автор­
1 Н. Соловьев. Дым отечества. «Всемирный труд», 1867, № 5, стр. 189.
2 Н. Лунинг(Г. Е. Благосветлов). Старые романисты и новые
Чичиковы. «Дело», 1868, № 1, стр. 7.
3 См.: Н. Русланов. Русские belles-lettres в Баден-Бадене. В кн.: Но­
вые писатели, т. I. СПб., 1868, стр. 308.
4 А. И. Герцен. Собр. соч., г. XXIX, кн. 1. М., 1963, стр. 102.

69


скую программу в виде прямых деклараций. Желание придать
роману «Дым» подчеркнуто публицистический характер несом­
ненно. Об этом своеобразном идейно-художественном принципе
Тургенев писал, отвечая Герцену: «Тебе наскучил Потугин, и
ты сожалеешь, что я не выкинул половину его речей. Но пред­
ставь: я нахожу, что он еще не довольно говорит,—и в этом мне­
нии утверждает меня всеобщая ярость, которую возбудило про­
тив меня это лицо. Иосиф ІІ-ой говорил Моцарту, что в его опе­
рах— слишком много нот.—„Keine zu viel”,5—отвечал тот. Я не
Моцарт — еще гораздоуменыпе,- чем ты не Иосиф 'ІІ-ой, — но и
я осмеливаюсь думать, что тут „Kein Wort zu viel”.6 То, что за
границей избито как общее место, — у нас может приводить в
бешенство своей новизной» (П. VI, 252).
Утверждая в письме к Герцену, что Потугин «еще не доволь­
но говорит», Тургенев подчеркнул особый смысл этого образа,
значимость его речей.
Обеспокоенный суровыми оценками русской критикой обра­
за Потутина, писатель через два месяца после выхода романа
в свет задумал написать предисловие к отдельному изданию
«Дыма», в котором хотел еще сильнее доказывать «необходи­
мость нам, русским, по-прежнему учиться у немцев, — как нем­
цы учились у римлян и т. д.» (П. VI, 276). Это желание Тур­
генев, однако, не осуществил: появившееся в том же 1867 году
отдельное русское издание «Дыма» предварялось кратким пре­
дисловием, в котором лишь упоминалось о былом намерении
объясниться с русской публикой по поводу высказываний Потугина. В этом предисловии писатель обращал внимание чита­
телей на «несколько новых черт», приданных им своему герою:
они должны были «еще определительнее» высказать «его зна­
чение, сущность и смысл» (IX, 329). Вместо того чтобы самому
декларировать собственные взгляды, Тургенев «передоверил»
это Потугину, сделав его речи еще более пространными.
Нельзя, конечно, ставить знак равенства между Потугиным
и Тургеневым, стремившимся воплотить в лице своего героя
отчетливо выраженный тип западника. На вопрос В. В. Стасова,
разделяет ли он взгляды Потугина на поэзию, писатель так
ответил своему собеседнику: «Ну, Потугин не Потугин... тут
есть маленькая charge, я хотел представить совершенного за­
падника, однако я и сам многое так же думаю.. .».7 «Много­
словие» героя «Дыма» объяснялось «программным» характе­
ром Потугина, публицистической направленностью всего про­
изведения.
Ведь стихия публицистичности, внесенная в роман образом
Потугина, и сатирические сцены, также не связанные прямо с
любовной историей, но составляющие необходимую часть «Ды­
5 «Ни одной лишней» (нем.).
6 «Ни одного слова лишнего» (нем.).
7 «Северный вестник», 1888, № 10, стр. 148.
70


ма», послужили для критиков поводом к утверждению, что
изменение манеры художественного письма привело к неудаче.
Но появление новых для тургеневского романа элементов следу­
ет поставить в прямую связь с особенностями исторической об­
становки 60-х годов. Именно она заставила Тургенева почув-ствовать необходимость видоизменить тип своего романа.
Творческая история «Дыма» еще во многом не прояснена.
Несомненно лишь то, что в 60-е годы более решительно обнару­
жился скептицизм Тургенева в отношении не только револю-,
дионных, но и реформистских способностей русских' деятелей.
Писатель, всегда стремившийся распознать новые живые силы,
не только не увидел- их в эпоху реакции, но и счел их попытки,
«заявить» о себе тщетными. Это повлекло за собой сомнение в
возможности изобразить русскую жизнь с точки зрения этих
.деятелей, сделать их центром романа. Изменения в своих на­
строениях, вызванные неопределенностью переживаемого Рос­
сией момента, писатель считал основным препятствием в осу­
ществлении своего замысла. «За новый роман серьезно еще не
принимался: по правде говоря, мне мешают это сделать другие
дела, — сообщал он 20 сентября 1863 года Валентине Делес­
сер.— Неопределенность — самое неподходящее для творчества
душевное состояние, а в нынешние времена нет русского, кото­
рый не находился бы во власти этого чувства. Будущее по.прежнему очень мрачно — и неизвестно, чего вообще следует
желать» (П. V, 433). О том же в сущности, отложив на время
работу над «Дымом», сказал Тургенев в «Призраках» и «До­
вольно». В них, если воспользоваться словами Достоевского,
-отразились «сомнения философские, перешедшие в живое»,
«тоска развитого и сознающего существа, живущего в наше вре-мя, уловленная тоска».8
Роман столь же пессимистичен по выводам, как и другие
произведения писателя 60-х годов, но в нем ставится более ши­
рокая задача: Тургенев как бы оценивает значение разнообраз­
ных общественных и политических группировок, решительно
•отвергая одни и указывая на неполноценность других. Поэтому
в «Дыме» существуют на равных правах сцены и лица, прямо
между собой не связанные, но одинаково важные для автора,
намеревающегося по-своему ответить на вопрос «что делать?».
В «Дыме» воплотился итог пятилетних наблюдений Тургенева
над русской жизнью, итог в высшей степени безотрадный. Пи­
сатель не признал ни за правительственной партией, принимаю­
щей активное участие в делах государства, ни за «прогрес­
систами», ни даже за «честным» помещиком'Литвиновым права
называться героем жизни. .Деятелей было много, но настоящий
^отсутствовал.. .
8 Ф. М. Достоевский. Письма, т. I. М.—Л., 1928, стр. 331, 343..
71


Все это делало «Дым» качественно новым произведением,
несходным с привычной и уже ставшей канонической формой
тургеневского романа. € одной стороны, роман как бы продол­
жал проблематику прежних больших произведений писателя,
так как в нем снова ставился вопрос об основном герое эпохи.
Но ответ на него давался совершенно иной. Об этом Тургенев
хорошо сказал сам’ в своих письмах. «Так как Вы желаете
знать, что именно я предпринял, то скажу Вам, — писал он
Авдееву 18 февраля 1866 года, — что я затеял большой ро­
ман— в продолжение моих прежних; только не знаю, что вый­
дет из этого: задача трудная по своей сложности и неопреде­
ленности, а собственный жар охладел — пожалуй, что так на­
зываемый талант оскудел» (И. VI, 49). А через год, сообщая
уже о выходящем в свет романе, он так писал тому же Авдее­
ву: «Роман мой озаглавлен: „Дым” — может быть, заглавие это
переменится — и написан в новом для меня роде» (П. VI, 138).
Это. действительно был роман прежний по задаче и совер­
шенно новый по манере изложения и характеру изображенных
в нем лиц. Одним из проявлений «новой» манеры стала фигура
Потугина.
Современники были правы, когда говорили, что выступления
этого героя «Дыма» представляют собой своеобразную «кри­
тическую статью», вставленную, в сюжетную канву романа. Же­
лание заявить о реальной программе, причем связанной не
столько с ближайшим моментом, сколько с более отдаленным
будущим, было вызвано в те годы (и не только у Тургенева)
неудовлетворенностью настоящим и ожиданием кардинальных
перемен. В ряде романов, которые можно условно назвать
«учительными», высказаны заветные мысли их авторов о Рос­
сии. Это были люди различных и даже противоположных обще­
ственно-политических взглядов. Но мечта об обновлении России
и отрицание современности были настолько искренни и сильны,
что обусловили большую значимость их произведений. Среди
таких романов нужно прежде всего назвать «Что делать?»
Чернышевского и «Идиот» Достоевского.
Конечно, утопический социализм Чернышевского, неразрыв­
но связанный с идеей крестьянской революции, не имел ничего
общего с почвенническими взглядами Достоевского или либе­
ральной программой тургеневского Потугина в «Дыме». Их
объединяют не общие взгляды, а стремление сформулировать
свою программу и при этом сформулировать ее открыто, устами
героя, который мог бы прямо говорить от лица автора. Их на­
рочитая полемичность и дидактичность до .известной степени
нарушали цельность развития действия: общественно-философ ­
ские программы, как бы вставленные в роман в виде журналь­
ной статьи или речи, не были вызваны логикой сюжета. Ука­
занные романы цельны не единством интриги, а идейной про­
граммой их авторов. В программных выступлениях героев

72


заключался весь смысл произведения: с высоты этих программ'
судится русская жизнь. Роман становится открытой трибуной
писателя.9
«Положительно прекрасный человек» князь Мышкин сам
высказывает те взгляды, в которые воплотились сокровенные
идеи Достоевского, его мечта о будущем братстве людей. «Кри­
тическая статья» стала необходимой частью романа. Эпоха
сблизила художественные задачи трех писателей.
Какую же программу отстаивал Тургенев в «Дыме»? Что
именно хотел он сказать образом Потугина?
Западническая программа Потугина (и Тургенева) исходила
из признания единства исторического прогресса России и Запа­
да. Писатель считал, что русский человек «принадлежит и по>
языку и по породе к европейской семье», и потому Россия^
искусственно вырванная из истории европейского развития, не­
избежно должна пройти путь, который прошли передовые стра­
ны Запада (П. V, 67), и выработать на основе европейской
науки государственные и общественно-политические принципы,,
соответствующие духу своего народа. Однако ¿Тургенев сводил
свои требования «учиться у Запада» к провозглашению аб­
страктно понятой цивилизации. Это слово было для него сино­
нимом культуры и образованности вообще; Тургенев употреблял
даже слово «революция», в отречении от которой он упрекал
Герцена, не верившего в «принципы», выработанные культур­
ной Европой. В те годы у писателя не было еще конкретной
программы либерального действия. В «Дыме» Тургенев отстаи­
вал лишь идею постепенных изменений государственной, эконо­
мической и культурной жизни страны и призывал «меньшинствообразованного класса» всеми силами содействовать этому. Его*
программа в это время не шла далее общих категорий «просве­
щения». «Народ без образования (я употребляю это слово всмысле гражданском — не в ученом или литературном смысле)
всегда будет плох, несмотря на всю свою хитрость и тон­
кость,—писал он Е. Е. Ламберт 27 июня 1861 года. — Надо, с
одной стороны, вооружиться терпением — а с другой — старать­
ся учить их (мужиков. — А. М.)...» (П. IV, 262). Расходясь с
Н. П. Огаревым и М.. А. Бакуниным в вопросах, касающихся'
«революционных или реформаторских начал в народе», Турге­
нев, как уже говорилось, активно защищал «образованный,
класс в России», так как именно от него ждал решительных
действий во имя «революционных» (в тургеневском понимании)
преобразований. «Революция в истинном и живом значении это­
го слова — я бы мог прибавить — в самом широком значении
9 О публицистичности романов Чернышевского и Достоевского см.г
Д. Л. Соркина. Роман Ф. М. Достоевского «Идиот» и общественно-лите­
ратурная борьба 1860-х годов. Автореф. канд. дисс. Л., 1956; Л. Гроссман..
Достоевский — художник. В кн.: Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959^
стр. 380—382; А. Лебедев. Герои Чернышевского. М., 1962, стр. 62 и сл.
73


этого слова — существует только в меньшинстве образованного
класса — и этого достаточно для ее торжества, если мы только
самих себя истреблять не .будем» (П. V, 49), — писал он
В. Ф. Лугинину в 1862 году.
Наиболее ясно западническая позиция Тургенева раскры­
лась в его письмах Герцену. В них отразилась и вера в спаси­
тельную западноевропейскую цивилизацию, и неверие, в воз­
можность для России самобытного пути развития, и политиче­
ский скептицизм писателя, и либеральная убежденность в том,
что социалистический путь совершенно неприемлем для Рос­
сии. Эти же идеи, как установлено исследователями,10 писатель
вскоре перенес на страницы «Дыма». Через пять лет он про­
должал их так же страстно отстаивать и мог столь же реши­
тельно защищать слова, сказанные им в 1862 году в ответ на
«Концы и начала»: «Мне начинает сдаваться, что в столь часто
повторяемой антитезе Запада, прекрасного снаружи и безобраз­
ного внутри — и Востока, безобразного снаружи и прекрасного
внутри — лежит фальшь, которая потому еще держится даже в
замечательных умах — что она, во-первых, не сложна и удобо­
понятна, а, во-вторых — а Гаіг d’être très ingénieuse et neuve.11
Но уже на ней мне видятся белые нитки и истертые локти — и
все твое красноречие не спасет ее от зияющей могилы, где она'
будет лежать en très bonne compagnie12 вместе с философией
Гегеля и Шеллинга, французской республикой, родовым бытом
славян и — дерзну прибавить — статьями великого социалиста
Николая Платоновича» (П. V, 64).
В 1862—1867 годах взгляды Тургенева в основном не меня­
лись,'и эта неизменность тургеневской положительной програм­
мы обусловила связь споров начала 60-х годов с идеологией
«Дыма». Устанавливаемые же тургеневедами совпадения от­
дельных мест переписки Тургенева с Герценом и высказываний
героя романа не следует преувеличивать. Они бросаются в гла­
за потому, что именно в письмах к издателю «Колокола» писа­
тель наиболее полно выразил свои западнические взгляды.
Нельзя забывать, что через пять лет острота полемики в значи­
тельной мере утратила свою силу.13
Уже из первого разговора Литвинова с Потугиным выясня­
ется характер взглядов основного идейного героя «ДЬіма».
«После того, что вы сейчас сказали, — промолвил с улыбкой
Литвинов, — мне нечего и спрашивать, к какой вы принадлежи­
те партии и какого мнения вы о Европе» (IX, 171). И Потугин
подтверждает его догадку: «Да-с, да-с, я западник, я предан
Европе; то есть, говоря точнее, я предан образованности, той
1° См.: И. С. Тургенев. Соч., т. IX. М.—Л., 1930, стр. 419—422 (прим.),
и «Кажется очень замысловатой и новой» (франц.).
12 «В очень хорошей компании» (франц.).
Подробнее см.: И. А. Винникова. Тургенев в шестидесятые годы
(очерки и наблюдения). Саратов, 1962, стр. 31—52.
74


самой образованности, над которою так мило у нас теперь по­
тешаются,— цивилизации, — да, да, это слово еще лучше, — и
люблю ее всем сердцем, и верю в нее, и другой веры у меня
нет и не будет»^(ІХ, 173).
Так сразу же определяется исходная точка политической
программы героя, и эта программа оказывается тождественной
мыслям, высказанным Тургеневым в начале 60-х годов. Далее
Потугин несколько уточняет и конкретизирует свое понимание
цивилизации и с позиции «совершенного западника» оценивает
переживаемый Россией момент и ее деятелей. Он не признает
серьезных достижений в русском искусстве и науке, потому что
они не основаны на истинном образовании и учении, с ожесто­
чением говорит о русском зазнайстве и самохвальстве, видя в
них проявление того же нежелания учиться, решительно восста­
ет против нигилистического отрицания опыта Западной Евро­
пы— и при этом каждый раз доказывает одно и то же: нужно
воспринять лучшие достижения Европы, без этого не может
быть «правильного» развития. Потому-то Потугин считает узко­
практическую деятельность Литвинова «делом хорошим»
(IX, 166) и советует ему при расставании: «Всякий раз, когда
вам придется приниматься за дело, спросите себя: служите ли
вы цивилизации — в точном и строгом смысле слова, — прово­
дите ли одну из ее идей, имеет ли ваш труд тот педагогический,
европейский характер, который единственно полезен и плодо­
творен в наше время, у нас? Если так — идите смело вперед:
вы на хорошем пути, и дело ваше — благое!» (IX, 313). Поэтому
же он упрекал молодое поколение, которое думает быстро раз­
решить противоречия жизни, «в ошибке в расчете», отстаивая
полезность в данную эпоху «прежней, темной, подземной рабо­
ты» (IX, 235),14 и особенно настойчиво пропагандировал «ци...
ви... ли... зацию», упорно противопоставляя это «и понятное, и
14 Тургеневская мысль о полезности этой работы («.. .хорошо было ста­
ричкам-отцам рыться наподобие кротов, а для нас-де эта роль унизительна,
мы на открытом воздухе действовать будем, мы будем действовать...» (IX,
235—236),—иронизирует Потугин) не должна расцениваться лишь как вы­
ражение либеральной умеренности и постепенства писателя. Уличив И. Ива­
нова в произвольном толковании тургеневской мысли, В. И. Засулич писала в
статье «Добролюбов и Писарев»: «Нам кажется, что в тоне этой речи слы­
шится упрек молодому поколению за старичков-идеалистов, за тех поневоле
„лишних людей”, которых корили за бездействие и называли обломовцами.
То же, только другим тоном, говорит Потугин и своим рассказом о Ваське
Буслаеве и валяющейся в пыли мертвой голове. Васька ее ногой пихнул,
а она ему говорит: „И тебе то же будет”. Потугинское предсказание относи­
тельно „открытого воздуха” сбылось и продолжает сбываться. Но на каком
же языке констатирование ошибки в расчете и неизбежности возвращения
в норку по следам старичков может означать: „Вперед, молодое поколе­
ние!”?» (В. И. Засулич. Статьи о русской литературе. М., 1960, стр. 246).
В. Засулич переосмыслила, слова Потугина, приспособив их к новой истори­
ческой ситуации. Но и это характерно, так как показывает, что в словах ли­
берального героя Тургенева было много справедливых, пусть даже не в исто­
рическом, а в формально-логическом смысле, упреков в адрес молодежи.
75


чистое, и святое» слово иным лозунгам («народность», «сла­
ва»), особенно часто повторявшимся официальными органами
печати в связи с кровавым подавлением польского восстания.
Тургенев справедливо считал, что эти лозунги, выдвинутые
реакционным правительством, «кровью пахнут» (IX, 173).
Таков общий смысл тургеневских взглядов, определивших
образ Потугина.
Однако то, что для Тургенева было понятно, чисто и свято,
другим представлялось далеко не таким ясным и абсолютным.
Потугинская цивилизация, равнозначная понятию «образован­
ности», которая должна была служить лекарством от всех бед
переходного времени, в действительности не могла решить его
сложных вопросов. На это обратили внимание критики Турге­
нева еще в 60-е годы. Так, П. Л. Лавров, признавая смелость
выступления автора «Дыма» против правого лагеря, специально
остановился в статье «Цивилизация и дикие племена» на турге­
невском понимании цивилизации. Он справедливо находил, что
писатель и его герой в сущности не дали четкого определения
своей позиции, да и не могли дать его, ибо являлись представи­
телями «одной из групп быстро стареющего поколения», уже
исчерпавшего свои возможностти.15 «Это выражение слишком
темное, годное и прогрессисту, и реакционеру, и бессмысленно­
му попугаю громких слов», — таков был суровый вывод крити-'
ка, подвергшего основательному анализу бытовавшие тогда
взгляды на «цивилизацию».16
Эта оценка положительной программы тургеневского романа
была исторически оправдана. Веруя единственно в «педагогиче­
ский» смысл воспринимаемых Россией западноевропейских «на­
чал» жизни, исключая' при этом из их числа революционный
опыт буржуазной Европы, Тургенев сужал смысл проповедуе­
мых им принципов цивилизации и становился на позиции аб­
страктного просветительства.
Скептическое отношение Тургенева к революционному опыту
Европы не подлежит сомнению. Оно проявилось еще раз не­
посредственно перед выходом «Дыма», в 1866 году, в оценке
труда французского историка Эдгара Кине «Революция». Эта
-оценка полностью соответствует системе взглядов Тургенева,
отразившихся в «Дыме».
■ История Великой французской революции'постоянно привле­
кала внимание Тургенева, а в 60-х годах, в связи с особенностя­
ми русского общественно-политического движения, интерес пи­
15 «Отечественные записки», 1869, № 5, стр. 108.
16 «Отечественные записки», 1869, № 9, стр. 128.—-Таково же было мне­
ние безымянного автора статьи «Тургенев и Молодая Россия». «Действитель­
но, гражданско-политические идеи Тургенева были очень бледны и находи­
лись как бы в зародышевом состоянии,— писал он. — Высказывая их, он не
шел дальше общего слова „цивилизация” и напрасных потуг выяснить его
значение в лице одного из героев своего „Дыма”, так и названного им Потугиным» («Общее дело», 1883, № 56, стр. 3).
76’


сателя к ней обострился. Это нашло отражение в ряде отзывов.
Так, Тургенев приветствовал статьи Герцена о «Молодой Рос­
сии», особенно статью «Журналисты и террористы», в которой
была выражена надежда издателя «Колокола» на возможность
бескровной революции и с большой долей скептицизма говори­
лось о революционной Франции. Герцен писал, что он потерял
любовь к насильственным переворотам, так как «за перевод с
феодально-монархического языка мест и чинов на римско-рес­
публиканский не стоит проливать не только крови, но и чер­
нил».17 Эта-то отрицательная оценка французских революций и
импонировала Тургеневу. 27 августа 1862 года он писал Герце­
ну: «Второе твое письмо к „Молодой России” — лучше первого:
тебе более чем кому-нибудь следует вразумлять их» (П. V, 40).
А через два года писатель сказал ставшую знаменитой фразу
в «Довольно»; «Венера Милосская, пожалуй, несомненнее рим­
ского права или принципов 89-го года» (IX, 119). В ней отра­
зилось глубокое неверие будущего автора «Дыма» в возмож­
ность и действенность революционных методов борьбы и в зна­
чение политики для жизни общества. Неосуществившиеся
великие принципы великой революции служили для Тургенева
подтверждением его неверия. Но его скептицизм еще более
усилился после того, как он прочел «Революцию» Кине.
В книге активного участника революции 1848 года, повест­
вующего о,б «уроках» революций во Франции, Тургенев нашел
мысли, близкие собственным взглядам, и восторженно принял
их. «Получили Вы книгу Э. Кине: „La Révolution”? — спраши­
вал он П. В. Анненкова 1 января 1866 года. — Это большая,
капитальная вещь. Прочтите непременно» (П. VI, 41). «Я очень
рад, что книга Кине Вам окончательно понравилась, — писал он
месяц спустя М. В. Авдееву, — она — со всеми' своими недостат­
ками — принадлежит к числу немногих книг, из которых можно
научиться, а самые эти недостатки . подобны неправильностям,
в живом человеческом лице. Это книга живая — в ней изложе­
но целое существование со -всеми его противоречиями, горечью
и мудростью, добытой не одним личным опытом» (П. VI, 48).
Тургенева привлекала основная мысль исследования Кине, в
которой он видел объективное отражение исторического опыта.
Признавая, что Французская революция 1789 года была не­
избежной, и приветствуя ее как борьбу против абсолютизма и
феодализма, Кине вместе с тем ставил перед собой вопросы:
«Почему совершались наши революции, как современники по­
нимали их в тот самый момент, когда они вспыхивали, какое
значение они получали в будущем, почему за такими большими
надеждами следовали такие страшные неудачи, наконец, есть
ли лекарство от подобных болезней и что нужно сделать, чтобы
найти его?».18 Кине приходит к выводу, что жертвы и кровь
17 А. И. Герцен. Собр. соч., т. XVI. М., 1959, стр. 221, 225.
18 Е. Quinet. La Révolution, vol. I. Paris, 1865, p. 2.
77


революций не помогли достижению истинной свободы; они лишь
знаменовали «падения и противоречия» эпохи. «В революции
нет соответствия между жертвами и достигнутыми результата­
ми»,19 — писал историк. Идеи свободы, которые руководили
людьми в начале революции, впоследствии были забыты. Ре­
лигиозные и политические идеи, борьба за власть породили
кровь, «бури и грозы». «Чему учат нас люди всех партий в ре­
волюции?— спрашивал он и решительно отвечал: Умирать.
Они были совершенными учителями в этом искусстве. Но тот,
кто хочет жить свободно, должен разглядеть -другое. Свободы
нет ни в одной из наших прошедших эпох. Не будем искать ее
позади нас».20
Оценка Великой французской революции была дана с точки
зрения человека, пережившего 1848 год. Глубоко пессимистиче­
ские мысли, разочарования в революционном прошлом Фран­
ции, надежды на какой-то другой, не кровавый, путь истории,
утверждение, что Франция, родина революции, исчерпала свои
возможности, доказав более чем полувековой историей, что
путь насилия не разрешает социальных противоречий, — все это
отвечало настроениям Тургенева. «Революция» Кине стояла в
сознании писателя в ряду тех «редких сочинений, в которых
авторы пытались указать своим согражданам на их коренные
недостатки» (XV, 24). Тургенев с большим сочувствием вос­
принял скептицизм Кине в отношении своего народа: этот скеп­
тицизм был близок будущему автору «Дыма», не увидевшему в
русской жизни 60-х годов деятеля и обратившегося к пропове­
ди идей «отрицательного» направления 40-х годов. «Ни одна
книга еще не оскорбляла французской публики так, как книга
Кине: все партии скрежещут зубами, — писал Тургенев Аннен­
кову 29 января 1866 года. --- Они не могут простить ему его
презрительное неверие в будущность, силу и интеллигенцию ла­
тинских рас вообще и французского народа в особенности. За­
мечательная книга, и ваше напоминание имени Белинского
весьма верно» (П. VI, 44) ,21
Почти безоговорочное признание Тургеневым идей либе19 Ibid., vol. II, р. 74.
20 Ibid., р. 342.
21 Тургенев имеет в виду письмо Анненкова от 3 января 1866 года, в ко­
тором говорилось: «Ваше письмо застало меня за книгою Кине, и это удвои­
ло мое внимание к ней так, что облик Белинского... на иной.странице Кине
вставал совершенным живьем. Книга точно капитальная. Удивляться только
надо, как этот бодрый ум, освободившийся от католицизма и, что труднее, —
узкого францусизма, остается мистиком перед идеей о народе и плашмя
иногда лежит у своего истукана, взывая о его догадках, прозрениях, мудро­
стях и т. п. Это было и у Белинского. Со всем тем я не читал еще такого
л} чезарного объяснения внутреннего смысла манкированной революции и пси­
хической природы ее главных агентов» (Рукоп. отдел ИРЛИ (Пушкинский
дом), ф. 7, № 8). Хотя Тургенев, видимо, не разделял высказанного Анненко­
вым утверждения, что Белинский был «мистиком перед идеей о народе», тем
не менее общий смысл его письма близок будущему автору «Дыма» и «Ли­
тературных воспоминаний».
78


ральнѳго французского историка убедительно свидетельствует
о скептическом отношении писателя к революции вообще. Это
отношение не давало ему возможности увидеть продолжателей
дела Базарова в эпоху реакции — на что обратил внимание
Писарев. Оно поясняет и скептицизм писателя в «Дыме», и
смысл тургеневского либерального западничества, из которого
совсем исключалась идея революционного преобразования.
На связь своих отзывов о книге Кине с положительной
западнической программой писатель указал сам. Найдя в «Ре­
волюции» подтверждение своим взглядам, Тургенев счел, что
они вполне отвечают «идеалам сороковых годов» с их отрица­
нием настоящего и не очень ясными прогнозами на будущее.
Об этом- свидетельствует упоминание имени Белинского в толь­
ко что приведенном письме Тургенева Анненкову. Писатель
видел в Белинском вполне правоверного постепеновца, рыцаря
прогресса и просвещения, не помышлявшего о кровавой рево­
люции.
Идеи Белинского, как их понимал Тургенев, занимали зна­
чительное место в его положительной западнической програм­
ме. Их нельзя не учитывать при выяснении реального истори­
ческого содержания тургеневского западничества.
Писатель, воспитанный «школой Белинского», был убеж­
ден, что выступает против охватившего все сферы обществен­
ной жизни «славянофильства» с испытанным оружием, заве­
щанным его поколению великим учителем. Воскрешая «запад­
ничество 40-х годов» как направление «отрицательное», высту­
пившее когда-то против крепостного права и окрепшее в борьбе
с догмами славянофильского учения, Тургенев верил, что оно
еще не потеряло своего значения, так как враг окончательно не
побежден. Об этом писатель говорил Герцену, обвиняя его в
измене делу, завещанному Белинским. «Я не нигилист, — писал
он 25 ноября 1862 года, отстаивая свое кредо и определяя при­
чины своего расхождения с Герценом, — потому только, что я,
насколько хватает моего понимания, вижу трагическую сторону
в судьбах всей европейской семьи (включая, разумеется, и Рос­
сию). Я все-таки европеус — и люблю знамя, верую в знамя,
под которое я стал с молодости. Ты одной рукой рубишь его
древко, а другою ловишь какое-то для нас еще невидимое
древко — это твое, дело — и, может быть, ты прав» (П. V, 73).
Тургенев упрекал Герцена в отказе от прежних западнических
взглядов, которые были ясно сформулированы в 40-х годах и яв­
лялись актуальными в 60-х, и в переходе на какие-то еще не
вполне определенные.и четкие позиции..
Этот несколько неожиданный упрек издателю «Колокола»,
однако, вполне объясним с точки зрения самого Тургенева.
Не поняв сути народнических взглядов Герцена, писатель вос­
принял их как отречение от прежнего «знамени». Преданность
идее революции, которая была основным связующим звеном
79


между демократизмом Белинского и Герцена, не могла быть
воспринята Тургеневым. Он взял из учения великого критика
только мысль о просвещенном влиянии Запада, воспринял па­
фос его борьбы с крепостным правом, но совершенно не увидел
в его высказываниях боевого революционного духа. Об этом с
полной очевидностью свидетельствуют «Воспоминания о Белин­
ском» (а шире — «Литературные воспоминания»), имеющие не­
посредственное отношение к «Дыму».22
Стремление осмыслить с точки зрения принципов западни­
чества значение Белинского приводило к исторически ограни­
ченному пониманию роли его деятельности, в общественной
борьбе, т. е. превращению критика-демократа в провозвестни­
ка либерального западничества.23
Идейная связь «Дыма» с книгой тургеневских мемуаров
уже давно отмечена исследователями. В 30-х годах на нее об­
ратил внимание М. К. Клеман, утверждавший, что появление
«Воспоминаний о Белинском» вызвано критическими откли­
ками на «Дым».24 Указания на эту связь нередко служили ис­
следователям доказательством прежде всего антиреволюционных устремлений Тургенева, настойчиво проповедовавшего свои
западнические идеи.25 Авторы новейших работ, видимо, считают
вопрос о близости «Литературных воспоминаний» и «Дыма»
решенным и поэтому либо совсем обходят его молчанием,26 ли­
бо ограничиваются констатацией наличия самой этой связи.27
22 О взаимоотношениях Тургенева и Белинского и об их борьбе со сла­
вянофильством см. статьи: Н. Л. Бродский. Белинский и Тургенев. В кн.:
Белинский — историк и теоретик литературы. Сб. статей. М.—Л., 1949, стр.
331—335; М. О. Габель. И. С. Тургенев в борьбе со славянофильством
в 40-х гг. и поэма «Помещик». Уч. зап. Харьковск., библ, ин-та, 1962, вып. VI,
стр. 119—144.
23 Это понял еще Н. К. Михайловский, который в рецензии на книгу
М. В. Авдеева «Русское общество (1820—1870) в героях и героинях литера­
туры» писал: «Что касается людей сороковых годов, то из них лишь немногие
поднялись вместе с Белинским на последнюю ступень его развития. Да и из
этих немногих многие потом обратились вспять. .. Разночинец не мог доволь­
ствоваться общими категориями цивилизации, из которых выходили люди
сороковых годов. Он ценил их лишь по отношению к народу, и благо послед­
него было для него таким же критерием, каким для людей сороковых годов
были отвлеченные категории цивилизации» (Н. К. Михайловский. Поли,
собр. соч., т. 2. СПб., 1907, стр. 637—638).
24 См.: М. К. Клем'ан. И. С. Тургенев. Очерк жизни и творчества. Л.,
1936, стр. 178—181.
25 См.: А. Бескина и Л. Цы р л ин. Тургенев—мемуарист. В кн.:
И. С. Тургенев. Литературные и житейские воспоминания. Л., 1934, стр.
5—34.
26 См.: А. Г. Цейтлин. «Дым». В сб.: Творчество И. С. Тургенева. М.,
1959, стр. 391—423; Г. А. Вялый. Тургенев и русский реализм. М;—Л., 1962.
27 См.: С. М. Петров. И. С. Тургенев. Творческий путь. М., 4961.—
«Теперь он ‘обращается к Белинскому за подкреплением своей осмеянной и
„справа и слева” идеи европеизации России, в защиту которой был написан
„Дым”», — пишет С. М. Петров (стр. 467). Это не совсем точно, так как не
только «теперь», но и во время работы над «Дымом» Тургенев постоянно ду­
мал о «западничестве»'Белинского.
80-


А между тем смысл образа Потугина трудно понять, не учиты­
вая отношения Тургенева к западничеству 40-х годов в целом
и его самому значительному представителю — революционерудемократу Белинскому.
Появившиеся в 1869 году как своеобразное предисловие
Тургенева к собранию сочинений, «Литературные воспомина­
ния» могут служить комментарием к суждениям героя его
недавно вышедшего романа. Это по существу одни и те же мыс­
ли, но высказанные на сей раз более спокойным тоном самого
автора.
Ознакомившись с критикой «Дыма» и «дополнив» мысли
своего героя словами, поясняющими смысл его «западничест­
ва», Тургенев не счел необходимым что-либо изменить во вто­
ром издании романа (1868). Канонический текст «Дыма» уста­
новился. Однако это не означало, что писатель прекратил
борьбу за «истинное западное направление» и не пытался впо­
следствии еще более определенно высказать свою точку зре­
ния. В том же 1868 году, когда шли жаркие споры-о «Дыме»,
Тургенев усердно работает над «Литературными воспоминания­
ми», которые должны были пояснить его идейную позицию и
решить, наконец, вопрос: разделяет или нет автор «Дыма» мыс­
ли своего Потугина. «Воспоминания», явившиеся ответом на
суровую критику «Отцов и детей» и «Дыма», одновременно
должны были продемонстрировать неизменность идейно-худо­
жественных принципов писателя, сформировавшихся в эпоху
40-х годов. Тургенев, год назад провозглашавший «святые прин­
ципы» западничества, разъяснил, теперь «происхождение» этих
принципов, апеллируя к имени Белинского и его эпохе. «И я не
думаю, чтобы мое западничество лишило меня всякого сочув­
ствия к русской жизни, всякого понимания ее особенностей и
нужд, — писал он в 1868 году в краткой заметке, предваряю­
щей „Литературные воспоминания”.—„Записки охотника”, эти,
в свое время новые, впоследствии далеко опереженные этюды,
были написаны мною за границей; некоторые из них — в тяже­
лые минуты раздумья о том: вернуться ли мне на родину, или
нет? Мне могут возразить, что та частичка русского духа, ко­
торая в них замечается, уцелела не по милости моих западных
убеждений, но несмотря на эти убеждения и помимо моей воли.
Трудно спорить о подобном предмете; знаю только, что я, ко­
нечно, не написал бы „Записок охотника”, если б остался в
России. Скажу также, что я никогда не признавал той непри­
ступной черты, которую иные заботливые и даже рьяные, но
малосведущие патриоты непременно хотят провести между Рос­
сией и Западной Европой, той Европой, с которою порода,
язык, вера так тесно ее связывают» (XIV, 9—10).
Многочисленные совпадения «Литературных воспоминаний»
с высказываниями Потугина (в статье «По поводу „Отцов и
детей”» есть даже прямая ссылка на. этого героя) ясно под6 А. Б. Муратов

81


черкиваю.т, что слова героя «Дыма» тесно связаны с мыслями
автора романа и идеями 40-х годов, как их понимал Тургенев.
И самое главное — потугинские оценки и взгляды нередко бы­
вают аналогичны тургеневской характеристике Белинского,28
что особенно сказалось в его оценке «западничества» великого
критика.
51
Объявляя Белинского «отрицателем» и «идеалистом» («он
отрицал во имя идеала» — XIV. 42), Тургенев так говорит о
своем понимании его «идеализма»: «Этот идеал был свойства
весьма определенного и однородного, хотя именовался и имену­
ется доселе различно: наукой, прогрессом, гуманностью, цивили­
зацией,— Западом, наконец. Люди благонамеренные, но недоб­
рожелательные, употребляют даже слово: революция. Дело не в
имени, а в сущности, которая до того ясна и несомненна, что
и распространяться о ней не стоит: недоразумения тут немыс­
лимы. Белинский посвятил всего себя- служению этому идеалу;
всеми своими симпатиями, всей своей деятельностью принад­
лежал он к лагерю „западников”, как их прозвали их против­
ники» (XIV, 42).
Нетрудно заметить сходство этих слов с потугинскими рас­
суждениями о цивилизации: утверждение, что прогресс в рус­
ской жизни невозможен без плодотворного влияния Западной
Европы; постоянная мысль писателя, основная и в высказыва­
ниях Потугина, 'что самое понятие цивилизации равнозначно
общим категориям человеческого прогресса; слово «революция»
как синоним той же отвлеченно-просв.етительской цивилизации,
проповедь которой заключена в высказываниях героя «Дыма».
Здесь как бы разъясняется причина слишком скупой, немного­
словной характеристики Потугиным своих идей: сущность поня­
тий «западник», «цивилизация», неразрывно связанная для
Тургенева со школой Белинского, была для него всегда «ясна
и несомненна». Тургенев ориентировался на читателя, хорошо
знакомого с общественной борьбой своего времени. Поэтому
было достаточно назвать Потугина «западником», чтобы чи­
татель догадался, что речь идет о герое 40-х годов, свято веря­
щем в принципы, завещанные Белинским.
Современники не связывали Потугина с Белинским, но по­
чувствовали, что тургеневский герой отстаивает именно идеи
старого западничества. Так, Достоевский в отрывке, не вошед­
шем в окончательный текст «Дневника писателя», противопо­
ставляя «Дым» «Дворянскому гнезду», писал, что Тургенев
представляется ему «одним из самых односторонних ярых за­
падников по убеждениям своим». Особенно раздражало Досто25 См., например, интересные сопоставления высказываний Потугина
о фольклоре со статьями Белинского в работе М. К. Азадовского «„Певцы”
И. С. Тургенева» (Известия АН СССР. Отд. лит. и яз., 1954, т. XIII, вып. 2,
стр. 148—152).

82


евского то, что Тургенев представил «дрянный и шутовской
тип Потугина, с любовию нарисованный, олицетворяющий со­
бою идеал ненавистника России 40-х годов со всею ограничен­
ностью 40-х годов, разумеется».29 О том же писал и славяно­
фильский критик старых «Отечественных записок» (возможно,
H. Н. Страхов). В анонимной - заметке, озаглавленной «Все
русское — дым», он утверждал, что мысли Потугина малоори­
гинальны; они были еще в 30-х годах сформулированы в зна­
менитом «Философическом письме» П. Я. Чаадаева.30 Но для
Тургенева идеи Потугина соотносились прежде всего с именем
Белинского. В восприятии писателя великий критик был за­
падником не просто потому, что верил «в превосходство запад­
ной науки, западного искусства, западного общественного
строя», а потому, что, страстно любя Россию, желал ей само­
бытного и быстрого развития. Тургенев писал: «Принимать
результаты западной жизни, применять их к нашей, сообра­
жаясь с особенностями породы, истории, климата — впрочем,
относиться и к ним свободно, критическй — вот каким образом
могли мы, по его понятию, достигнуть наконец самобытности,
которою он дорожил гораздо более, чем обыкновенно предпо­
лагают ... Дело Петра Великого было точно насилием, было
тем, что в новейшее время получило название: coup d’Etat;31 но
только по милости целого ряда этих насильственных, свыше
исходящих мер были мы втолкнуты в семью европейских наро­
дов. Необходимость подобных реформ еще доныне не прекра­
тилась. В подтверждение этого мнения можно было бы при­
вести самые недавние примеры» (XIV, 42, 43). Это уже почти
дословное повторение того, что говорил Потугин Литвинову,
отвечая на его возражения: «. . .но как же возможно перени­
мать, не соображаясь с условиями климата, почвы, с местными,
с народными особенностями? ;— Кто же вас заставляет перени­
мать зря? Ведь вы чужое берете не потому, что оно чужое,
а потому, что оно вам пригодно: стало быть, вы соображаете,
вы выбираете. А что до результатов — так вы не извольте бес­
покоиться: своеобразность в них будет в силу самых этих мест­
ных, климатических и прочих условий, о которых вы упоми­
наете. Вы только предлагайте пищу добрую, а народный желу­
док ее переварит по-своему; и со временем, когда организм
окрепнет, он даст свой сок» (IX, 171). Тургеневская интерпре­
тация Белинского и взгляды героя .«Дыма» близки. Потугин
также страстно любит и ненавидит «свою Россию, свою стран­
ную, милую, скверную, дорогую родину» (IX, 174), и это дает
ему возможность трезво смотреть на ее настоящее и будущее.
29 Цит. по ст.: А. С. Долинин. Новое о Достоевском. Уч. зап. Лен.
пед. ин-та им. М. Н. Покровского, 1940, т. 4, вып. 2, стр. 317.
30 См.: «Отечественные записки», 1867, май, кн. 2, стр. 77—82.
31 «Государственный переворот» (франц.).

6*

83


Он советует учиться у Запада, не боясь потери самостоятель­
ности: нужно только «предлагать пищу добрую». В доказа­
тельство Потугин приводит пример из ’истории развития русско;
го языка при Петре I.
То, что Тургенев заставляет Потугина повторять дорогие
для него мысли Белинского и судить на этом основании о со­
временных вопросах русской жизни, достаточно красноречиво
свидетельствует о важности и злободневности для писателя про­
возглашенных еще в 40-х годах принципов западничества.
«Факты», «недавние примеры», на которые ссылается в воспо­
минаниях о Белинском Тургенев, содержались в достаточном
количестве в «Дыме». Таким образом, «Воспоминания» как бы
разъясняли пафос «Дыма».
Возможно, на связь Потугина с Белинским хотел указать и
сам Тургенев в одном из писем Я. П. Полонскому. Подкрепляя
мысль о тесной зависимости своих произведений от жизненных
фактов, он утверждал, что «самому даже Потугину лежит в
основании известный образ». Этим «образом» мог быть для
Тургенева образ Белинского (П. VII, 328).
Конечно, Белинский не является непосредственным прототи­
пом Потугина: даже Тургенев не согласился бы с некоторыми
крайностями в высказываниях героя «Дыма». Но взгляды вели­
кого критика служили писателю основой, на которой он созда­
вал образ Потугина.32
Выступление Тургенева во второй половине 60-х годов с идея­
ми либерального западничества, либеральную апелляцию его к
имени Белинского нельзя, конечно, рассматривать в одном
ряду с позицией тех либералов, которые после 1861 года пошли
на союз с самой откровенной реакцией против революционной
демократии. На это справедливо указывают исследователи.33
И. А. Винникова, например, устанавливает принципиальные
расхождения Тургенева с К- Д. Кавелиным и Б. Н. Чичериным
и приводит факты, убедительно свидетельствующие об острой
полемике писателя в «Дыме» с этими представителями либе­
32 Вопрос о прототипах Потугина еще даже не ставился в тургеневедении. Комментируя список действующих лиц «Дыма» (1862), А. Мазон выска­
зал догадку, что буква П., поставленная автором рядом с фамилией Поту­
гина, означает простое повторение начальной буквы его фамилии (А. М азон. Парижские рукописи И. С. Тургенева. М.—Л.,. 1931, стр. 90). Мазон
объясняет это тем,'что Тургенев якобы указывал на авторский характер этого
персонажа. Такое утверждение неверно, во-первых, потому, что замысел об­
раза Потугина в 1862 году совсем не совпадает с его реализацией в 1867 го­
ду. Во-вторых, это не согласуется с характером записей Тургенева: писатель
стремился точнее определить наиболее близкий прототип каждого образа ро­
мана. Если бы он хотел указать на себя, то, во всяком случае, не стал бы
давать отрицательной характеристики этому герою (см. там же, стр. 88).
Кого имел в виду Тургенев в 1862 году, обозначая буквой П., установить
пока не удалось.
33 См.: П. Г. Пу сто войт. Роман И. С. Тургенева «Отцы ті дети» и
идейная борьба 60-х годов XIX века. Изд. МГУ, 1960, стр. 20—43.
84


рализма. Тургенев осудил их за сближение с реакционным кур­
сом правительства.34 Другие тургеневеды так же убедительно
доказывают актуальность борьбы автора «Дыма» с реакцион­
ным славянофильством 60-х годов и делают из этого вывод о
прогрессивности тургеневского романа.35 Все это верно. Однако
при рассмотрении вопроса о реальном содержании полемиче­
ских высказываний в «Дыме», стремясь аргументировать свои
правильные наблюдения, авторы этих работ нередко совершен­
но забывают об общей положительной программе писателя,
в целом либеральной, хотя и не равнозначной реакционным
идеалам Кавелина или Чичерина. Поэтому нет оснований го­
ворить о «безусловной прогрессивности политической идеоло­
гии „Дыма” __ даже в границах высказываний Потугина»,36
или о том, что «тургеневскую идею о необходимости усвоения
крепостной, а затем полукрепостной Россией западноевропей­
ской цивилизации вполне поддерживали бы и Белинский и
Чернышевский».37 Правда, С. М. Петров, которому принадлежат
последние слова, оговаривается, что Тургенев «не принимал
идеи социализма» и полемизировал с революционными демо­
кратами. Но дело в том, что революционно-демократическое и
тургеневское понимание цивилизации принципиально отлича­
лись друг от друга. Западническая программа тургеневского
героя могла иногда совпадать с прогрессивными требованиями
момента, иногда — противоречить им. Но это всегда была кри­
тика явлений русской жизни с позиций либерального западни­
чества, даже в том случае, когда она была направлена против
реакции.
#
#

Идейная позиция Тургенева в «Дыме» выявилась прежде
всего в методе спора писателя с противниками, в характеристи­
ке общественно-политических группировок 60-х годов. Этот во­
прос, во многом уже решенный в тургеневедении, все же тре­
бует более полного рассмотрения.
Как верно замечено исследователями, в «Дыме» много вы­
падов против славянофильского учения по самым различным
вопросам. Недаром появление романа послужило причиной
серьезных разногласий между Тургеневым и И. С. Аксаковым,
разногласий, которые после выхода в свет «Литературных вос­
поминаний» перешли в разрыв.38 Потугин решительно не согла­
шается с утверждением славянофилов о неизбежности само34 См.: И. А. Винникова. Тургенев в шестидесятые годы, стр. 74—104.
35 См.: А. Г. Цейтлин. «Дым». В сб.: Творчество И. С. Тургенева, стр.
400—406; С. М. Петров. И. С. Тургенев, стр. 457—459.
36 А. Г. Цейтлин. «Дым». В сб.: Творчество И. С. .Тургенева, стр. 400.
37 С. М. П е т р о в. И. С. Тургенев, стр. 465.
38 См.: П. Матвеев. Тургенев и славянофилы. «Русская старина», 1904,
№ 4, стр. 182—184, 191.

85


битного пути развития России, восстает против их взглядов
на искусство и против слепого преклонения перед «наивным,
бессодержательным творчеством» народа, не может принять
огульного отрицания всего иностранного, отвергает славяно­
фильский идеал, как он выражен в произведениях Кохановской,
и т. д. Но выступление автора «Дыма» не было простым про­
должением спора 40-х годов: Тургенев объявил славянофиль­
ство главным врагом прогресса в пореформенной русской жиз­
ни. Он считал это направление консервативным, не учитываю­
щим изменений действительности, и непосредственно связывал
его с активизацией реакции в русском обществе вообще. По­
этому выступление Тургенева против славянофильства — это
прежде всего выступление против реакции. Не случайно почти
всякий выпад писателя против славянофилов оказывался не­
избежно направленным- «вправо». Автор «Дыма» подметил су­
щественную черту политической идеологии позднего славяно­
фильства— ее связь с официальной охранительной програм­
мой.39
Знаменательны в этом смысле, например, слова Потугина о
значении цивилизации для понимания прекрасного в жизни и
искусстве. На первый взгляд оно кажется самым- безапелля­
ционным осуждением народного идеала, получившего выраже­
ние в фольклоре, карикатурным изображением «поэтического
идеала русского нецивилизованного человека», «первобытного,
нецивилизованного славянина» (IX, 236, 237). Однако преуве­
личения писателя, его «ожесточение» направлены против из­
лишней идеализации патриархальной старины славянофилами.
Резкие высказывания Потугина отражают не представления
Тургенева о фольклоре, а его отношение к славянофильскому
пониманию народного творчества.40
Выпад Тургенева против «самородков», которые будто бы
могут, не учась, добиться результатов, достигнутых просвещен­
ной Европой, также был направлен против славянофилов.41
При этом Тургенев не вкладывал в слово «самородок» обид­
ного или оскорбительного для народа значения. Разъясняя
А: Голицыну, переводчику «Дыма» на французский язык, смысл
его, писатель предупреждал: «Я перевел „самородок” словами
„diamant brut”; это ироническое определение довольно удачно
передает смысл; и не в бахвальстве упрекает Потугин своих со­
39 Подробнее об антиславянофильских высказываниях Потугина см. в ук.
статье А. Г. Цейтлина (сб.: Творчество И. С. Тургенева, стр. 400—406).
40 О взглядах Тургенева на фольклор см. указанную выше статью
М. К. Азадовского «„Певцы” И. С. Тургенева», а также: Е. И. К и й к о.
«Дым». Роман Тургенева и русские былины в записях П. Н. Рыбникова. Тур­
геневский сборник, вып. IV. Л., 1968, стр. 162—165; Т. И. Орнатская.
Фольклористические интересы Тургенева. Там же, стр. 240—250.
41 См., например, статью о самоучке-механике Акиме Пирожкове. «День»,
1864, № 4, стр. 17—19.
86


отечественников, а... в отвращении к труду, в излишней само­
уверенности в своих природных дарованиях, которые характе­
ризуют русских „самородков”» (П. VI, 427). Следует также
иметь в виду, что демократическая, критика высказывалась о
русских самородках столь же скептически.42
Тургенев не ограничился разоблачением неверных представ­
лений славянофилов о народе. Он писал и об антинародном
смысле славянофильских представлений о будущем России.
Указывая на злободневный характер своей полемики, писатель
называет появившийся в 1864 году в аксаковском «Дне» роман
Н. С. Кохановской «Рой-Феодосий Саввич на спокое», поднятый
на щит славянофильской критикой как наиболее яркое выра­
жение «истинно народного» понимания идеала. «Попытай­
тесь,— говорит герой „Дыма”, — прочесть простолюдину — на­
стоящему— самые хлесткие, самые „народные’’ места из „Роя”:
он подумает, что вы ему сообщаете новый заговор от лихоман­
ки-или запоя» (IX, 236).
Таким образом, вопрос о славянофильстве в данном случае
для Тургенева был неразрывно связан с вопросом о беспочвен­
ности русского общества, с которой писатель вел столь непри­
миримую борьбу. В конце 50-х годов уже не было сомнений в
реакционности этого течения. Поэтому он приписал даже изо­
браженному им кружку аристократического общества фразео­
логию славянофильских теоретиков, еще сильнее подчеркнув
тем самым реакционность их призывов.43
В гостиной Ратмировых можно встретить и госпожу X., рас­
суждающую о «славянских княжествах и о необходимости пра­
вославной пропаганды за Дунаем» (IX, 247), и князя Коко,
«представителя и защитника дворянских интересов», противни­
ка преобразований, готового «почесать зубки насчет гнилого
Запада» (IX, 246, 175), — прототипом его послужил славянофил
Кошелев. Да, собственно, и разговоры генералов о необходи­
мости «остановиться», «совсем назад вернуться», переделать
все сделанное и т. д. были для западника Тургенева выраже­
нием того же славянофильства, стремящегося доказать вред­
ность «заемной» цивилизации и прогресса, которые могли
ущемить их крепостнические интересы. Тургенев распространяет
влияние славянофильских настроений до Петербурга, «до од­
ного из первых тамошних зданий». Там, где царствует «действи­
тельная тайная тишина», тоже ведутся разговоры о «предме­
тах духовных и патриотических, „Таинственно?!
капле”
42 См.: А. П. Щапов. Русские самородки. «Век», 1862, № 9-10, стр. 68.
43 Увлечение славянофильскими -идеями в высшем свете Тургенев отме­
тил еще в «Отцах и детях». Повествуя о' судьбе Павла Петровича Кирсанова,
потерявшего всякую связь с русской жизнью, писатель замечал: «Он придер­
живается славянофильских воззрений: известно, что в высшем свете это счи­
тается très distingué [весьма почтенным]» (VIII, 400).
87


Ф. Н. Глинки, миссиях на Востоке, монастырях и братчиках в
Белоруссии» (IX, 327).44
Тургеневский Потугин целиком принимает основные поло­
жения только одной реформы — судебной, ибо она наиболее
полно использует опыт Европы, «берет хорошее чужое цели­
ком». «Я вот сейчас вычитал в газете проект о судебных пре­
образованиях в России, —говорит он Литвинову, — и с истин­
ным удовольствием вижу, что и у нас хватились, наконец, умаразума...» (IX, 230). И эту реформу герой «Дыма» противопо­
ставляет положению 1861 года, видя главный недостаток его в
том, что манифест был составлен непоследовательно. По мне­
нию писателя, правительство, при свершении крестьянской ре­
формы обнаружило сильную приверженность к славянофиль­
ским по существу фразам о «самостоятельности... народности
или оригинальности». Это стесняло развитие России, оставляло
страну в полукрепостническом состоянии, не позволяя ей стать
полноправным членом семьи европейских народов.
В адрес славянофилов и правительства направлено и основ­
ное противопоставление Потугиным цивилизации «славе» и
«народности», которые «кровью пахнут». В 60-х годах эти ло­
зунги («народность», «патриотизм») особенно яро отстаивались
славянофилами и Катковым, приветствовавшим Муравьева,
который подавил в крови польское восстание. Недаром Турге­
нев в 1873 году писал Фету, объясняя свое отношение к славя­
нофильству: «Что же касается до моей нелюбви к славяно­
фильству, то, как ни совестно, а приходится цитировать самого
себя: „все дело в ощущении”, — говорит Базаров. Вы не лю­
бите принципы 92-го года (а 89-го Вы уж будто так любите?),
Интернационалку, Испанию, поповичей, — Вам это все'претит;
а мне претит Катков, баденские генералы, военщина и т. д. Об
этом, как о запахах и вкусах, спорить нельзя» (П. X, 152). Го­
воря о своих расхождениях со. славянофилами, Тургенев на
этот ра~з прямо указывает на реакционные силы и вспоминает
при этом остросатирические сцены из «Дыма». Любопытно, что
в данном случае писатель невольно смыкается с прогрессивным,
революционным лагерем («поповичи», «Интернационалка»),
столь же непримиримо боровшимся с Катковым и «военщи­
ной».
После отмены крепостного права вопрос о дальнейшем раз­
витии России встал как первоочередной. Выберет ли страна
самостоятельный путь или повторит судьбу Европы? — это вол­
44 Последний намек может иметь непосредственное отношение к И. С. Ак­
сакову, в газете которого большое место уделялось преобразованиям в Бело­
руссии, «подверженной» в 1863 году влиянию «польского мятежа». Акса­
ков — во второй половине 60-х годов он был близок ко двору (см. оценку
этого факта в письме Тургенева Герцену от 22 мая 1867 года — П. VI, 252) —
решительно отстаивал идею активного проникновения православия в Запад­
ный край; оно должно было противостоять католицизму, идущему из Поль­
ши, и служить .целям русификаторской политики царизма.
88


новало всех.- Наиболее крайним выражением первого взгляда
было учение славянофилов, заметно ожививших теперь свою
деятельность. Глава славянофилов И. С. Аксаков активно за­
щищал старую идею самобытного развития России, для кото­
рой открылась будто бы практическая возможность проявле­
ния исконно русских начал «общественного и нравственного
быта». Об активизации славянофильства говорило возникнове­
ние особого течения внутри него — «почвенничества».45
Идеи, в которых признание необходимости западноевропей­
ского влияния на русскую жизнь сочеталось со славянофиль­
ской верой в «почву», в корне расходились с тургеневским
пониманием цивилизации и ее роли в русской жизни. Не случай­
но Достоевский "отрицательно воспринял образ Потугина, уви­
дев в нем оскорбление национального чувства русских.46 Вско­
ре и редактор, и критики «Времени» и «Эпохи» стали меньше
говорить о влиянии Запада на Россию, обратив все свое вни­
мание на утверждение положительной программы, которая все
больше сближалась со старым славянофильством. По основ­
ным вопросам между ними не было разногласий. Так,
И. С. Аксаков с появлением первых же номеров «Времени»
понял славянофильский характер этого журнала. Даже статьи
А. А. Григорьева против славянофильства он не счел серьез­
ным отступлением от взглядов, проповедовавшихся «Русской
беседой». «Всего забавнее то, что автор, повторяя о вас, чуть
ли не слово в слово, все сказанное в „Русской беседе”, в то же
время умалчивает о „Русской бёседе”,— писал он Кохановской
20 октября 1861 года, имея в виду анонимную статью „Явле­
ния, не замеченные нашей критикой”. — Вообще —этот журнал
славянофильствует отчаяннейшим образом и при всяком удоб­
ном случае нас ругает, говорит, что славянофильство — отжив­
ший момент, и хочет создать’ учение о русской народности —
минус вера и нравственный закон! Впрочем, не одно „Время”,
но и большинство петербургских журналов проповедует в том
же духе».47
45 О почвенничестве см. статьи: У. А. Гуральник. 1) «Современник»
в борьбе с журналами Достоевского (идейно-политическое содержание поле­
мики). Известия АН СССР. Отд. лит. и яз., 1950, т. IX, вып. 4, стр. 265—285;
2) Ф. М. Достоевский в литературно-эстетической борьбе 60-х годов. В кн.:
Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959, стр. 293—329.
46 См. письмо Достоевского А. Н. Майкову от 28 августа 1867 года
(Ф. М. Достоевский и И. С. Тургенев. Переписка. Л., 1928, стр.
164—168). Свои идеи Достоевский впоследствии сформулировал в набросках
к «Дневнику писателя», указав при этом на отрицательное отношение к тому,
что проповедовал Потугин: «Потугин. С уничтожением крепостного права
кончилась Петровская реформа (книга Победоносцева). Народ идет, что-то
скажет» (з.апись к январско-мартовским очеркам за 1876 год). И еще о том
же: «Народ идет. Вот идеалы которого осмеял Потугин» (Литературное на­
следство, т. 83. М., 1971, стр. 375). Этот несколько запоздалый ответ Достоев­
ского Тургеневу не только продолжал их споры 1867 года; но и обнаружил,
что тургеневская критика почвенничества была действенной.
47 «Русское обозрение», 1897, № 4, стр. 570.
89


Ведь и славянофилы 60-х годов были вынуждены считаться
с несомненным фактом влияния Европы на русскую жизнь. Не­
которые из них даже признавали возможность заимствования
достижений Запада, хотя строго ограничивали эти заимство­
вания «внешними формами цивилизации». Это изменение по­
зиции славянофилов имело чрезвычайно важные последствия.
На основе несколько более терпимого отношения к заимство­
ваниям возникла возможность сближения славянофильских
программ с реакционными западническими органами печати:
они объединялись в борьбе за охранительные идеи.
Славянофилы старались сгладить противоречия, указать на
несущественность своих расхождений с реакционными издания­
ми. Ю. Ф. Самарин, решительно защищавший почвенника
Н. Н. Страхова от нападок Каткова и столь же решительно
критиковавший «западничество» редактора «Русского вестни­
ка», в то же время стремился найти некоторые точки сопри­
косновения теории славянофилов с идеями катковского журна­
ла. Говоря о не очень ясном, с его точки зрения, разграничении
Катковым понятий «общая цивилизация» и «индивидуальные
цивилизации», Самарин утверждал: разница- судеб Европы и
славянского мира громадна, поэтому в политическом, религиоз­
ном и «племенном» смысле они должны развиваться самостоя­
тельно, самобытно; заимствования не должны касаться этих
коренных «начал», они допустимы только в сфере «внешней ци­
вилизации»— в области фактического знания, «внешнего опы­
та» и «материальных усовершенствований». Самарин полагал,
что «Русский вестник», перед которым- открывается новый пе­
риод деятельности, должен согласиться с такими утверждения­
ми. Этот период «начинается для него открытием Русской зем­
ли» и естественно явится временем, когда славянофильские
идеи «Дня» и «Времени» не будут противоречить мыслям Кат­
кова. Для сближения их ..позиций, по мнению Самарина, есть
все основания.48
Этот факт не является единичным в истории общественной
борьбы. 60-х годов. Тенденция найти общее в позиции официаль­
ных органов печати и славянофильских была одной из главных
тенденций времени, которая не могла пройти мимо внимания
Тургенева. Общественно-политическая ориентация славянофи­
лов оказалась неразрывно связанной с реакционным курсом
правительства. Программа «Дня» и «Времени», например, по
польскому вопросу отличалась от позиции «Московских ведо­
мостей» разве только фразеологией. Об этом красноречиво
говорит ряд сочувственных отзывов этих изданий о политиче­
ской линии друг друга. Даже статья Страхова «Роковой во­
48 См.: Ю. Самарин. По поводу мнения «Русского вестника» о заня­
тиях философиею, о народных началах и об отношении их к цивилизации.
«День», 1863, 7 сентября, стр. 4—10.

90


прос», в которой проводилась мысль о различии польской «за­
емной» и самобытной русской цивилизации как одной из при­
чин восстания 1863 года, встреченная сначала резкр отрица­
тельно «патриотической» прессой, вскоре была положительно
оценена и газетой «День», и изданиями .Каткова.49 Славяно­
фильство 60-х годов совершенно лишилось свойственного ему
ранее относительно прогрессивного характера. Показателем
этой "перемены может служить также следующий характерный
эпизод из истории общественной борьбы.
_
1863 год оказался переломным в истории славянофильства.
Активно поддерживая правительственный курс на подавление
польского восстания и прикрываясь громкими фразами о «па­
триотизме» и «народности», оно обратилось к откровенному
шовинизму и реакционным идеям панславизма. Почувствовав
себя сильной, славянофильская партия открыто заявила свое
кредо, все более сближавшееся с официальной народностью.
Уже в середине 1864 года Страхов объявил в «Эпохе» о полной
солидарности почвенников с аксаковским «Днем» и о несущест­
вующей более противоположности «истинно народного направ­
ления» и политики «Московских ведомостей». «Славянофилы
победили», — торжественно провозгласил он, подводя итоги со­
вершающимся переменам — победе «действительных» идей сла­
вянофильства над «отвлеченным» западничеством «Современ­
ника» и былого «катковского направления». «В нас пробуди­
лось и заговорило все громче и громче чувство своей народ­
ности,— писал Страхов. — Это была правильная и неизбежная
реакция народного организма». Представив славянофилов
истинными выразителями народного сознания, критик так за­
канчивал свою статью: «Опыт обнаружил настоящую цену
наших взглядов и настроений; то, что имело действительную
силу, развилось и раскрылось в ответ на вызывавшие влияния;
а то, что имело призрачное значение, значение явлений воздуш­
ных и эфемерных, потерялось и рассеялось в прикосновении с
действительностью. Вот, мне кажется, настоящий смысл лите­
ратурного события, которое я обозначил краткою формулою:
славянофилы победили» 50
Комментируя передовую «Московских ведомостей», в кото­
рой говорилось о «глубокой связи» русской нации с европей­
ской цивилизацией,51 Страхов так приветствовал нового союз­
ника: «Если русское дело есть дело цивилизации и человечест­
ва, то конечно потому, что наша духовная жизнь, наше праврславие, наша история, наш общественный склад составляют
важный элемент в европейской цивилизации, важный элемент
49 См. об этом в кн.: П. С. Р е й ф м а н. Демократическая газета «Совре­
менное слово». Тарту, 1962, стр. 81—88.
50 «Эпоха», 1864, № 6, стр. 237, 242—243.
51 «Московские ведомости», 1864, 5 сентября.
91


в истории человечества. Только таким образом права русской
народности получают полное и незыблемое основание».52
Так солидаризовались откровенно реакционная и славяно­
фильская позиции. Полемизируя с ними, Тургенев полемизиро­
вал с воинствующим славянофильством, ставшим союзником
самых ярых проповедников реакционной «космополитической»
идеи. Страхов хорошо понял это. Он оценил «Дым» как вы­
ступление против «господствующего ветра» и так пояснял его
смысл: «Этот ветер, вероятно, слышится г. Тургеневу, как и
всякому, в каждом листке любой русской газеты. Это ветер,
противный обличительному и самооплевательному, веяние неко­
торой народной гордости и самоуверенности, большее уваже­
ние к нашей истории, большая вера в насущные силы России,
большая надежда на ее будущность. Говоря литературными
формулами, все-мы до 1862 года были более или менее запад­
никами, а после этого года все более или менее стали славя­
нофилами. Вот та превратность земных вещей, которая не на­
шла себе сочувствия в душе нашего поэта».53
Полностью солидарен был со Страховым и Ф. И. Тютчев.
Написав «негодующие стихи» по поводу «Дыма» («Современ­
ное»), он просил Страхова поместить их без подписи в «Оте­
чественных записках» рядом с его статьей о тургеневском ро­
мане. «Вчера я был у Ф. И. Тютчева, — он только что прочел —
и очень недоволен. Признавая все мастерство, с каким нари­
сована главная фигура, — он горько жалуется на нравственное
настроение, проникающее повесть, и на всякое отсутствие на­
ционального чувства»,54 — сообщал В. П. Боткин Тургеневу
25 апреля 1867 года.
О сочувствии идеям, высказанным Страховым в его статьях
о «Дыме», писал и К- Н. Леонтьев. В одном из писем 1870 года
он говорил критику о том, что вполне разделяет «пренебреже­
ние, которое справедливо возбуждают» в нем «последние вы­
ходки» Тургенева.55
52 «Эпоха», 1864, № 8, стр. 2—3.
53 «Отечественные записки», 1867, май, кн. 1, стр. 172—173. — Л. Панте­
леев вспоминает, что Страхов, в начале 60-х годов чрезвычайно высоко отзы­
вавшийся о Тургеневе, в конце десятилетия резко переменил о нем свое мне­
ние. «Покойный Л. Н. Майков говорил мне, — пишет он,—что было еще ка­
кое-то личное обстоятельство (кроме статьи «По поводу „Отцов и детей”.—
А. М.), которого он не мог припомнить, повлиявшее на такую разительную пе­
ремену во взглядах Страхова» (Л. Ф. Пантелеев. Воспоминания.
М.—Л., 1958, стр. 256). Очень вероятно, что этой причиной был
«Дым», в котором Страхов увидел скрытущ полемику со своими идеями, вы­
раженными в статьях «Времени» и «Эпохи».
54 В. П. Боткин и И. С. Т у р г е н е в. Неизданная переписка. 1851 —
1869. М.—Л., 1930, стр. 264. — Об этом стихотворении Тютчева см. в заметке:
E. Н. Д р ы ж а к о в а. Неизвестные автографы Ф. И. Тютчева. «Русская ли­
тература», 1959, № 2, стр. 203—205.
55 Рукоп. отдел ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, ф. 747, Страхов,
№ 16, л. 20.
92


Тургенев был исторически прав, направляя свой удар про­
тив якобы победившего славянофильства. И это становится осо­
бенно очевидно, если мы -вспомним, что в середине 60-х годов с
ним столь же решительно вел борьбу «Современник»: в ста­
тьях М. А. Антоновича последовательно доказывалась зависи­
мость взглядов почвенников от идей правых славянофилов.56
Объективно Тургенев неожиданно сблизился в этой борьбе с
Антоновичем.
Критика славянофильства и почвенничества в «Дыме» вос­
принималась и самим Тургеневым как очень важное, нужное
дело. «Представьте, что я уверен, что это — единственно дель­
ная и полезная вещь, которую я написал!» (П. VI, 292) — ре­
шительно заявлял он Фету 7 августа 1867 года, отвечая на
его отрицательный отзыв о романе.57
Выступая против славянофильства, Тургенев не ограничился
борьбой с теориями, выраженными в аксаковском «Дне» или
журналах братьев Достоевских.58 Говоря о позиции Тургенева
в «Дыме», нельзя забывать, что в 60-х годах славянофильство
уже не было для него синонимом строго определенного общест­
венно-политического направления.
В 50-х годах, когда накануне крестьянской реформы лучшие
из славянофилов активно выступали против крепостного права,
писатель видел в их учении прогрессивные черты, которые
могли служить важным и практически ценным ответом- на
актуальные вопросы времени.59 Но после отмены крепостного
права славянофильство знаменовало для него не простое воз­
рождение догмы, казалось бы, давно опровергнутой Белинским,
а распространение разного рода антиисторических взглядов и
теорий, заимствованных из арсенала далекого прошлого. По­
этому «славянофилами» в понимании Тургенева оказались и
56 См. статьи М. А. Антоновича: «Вопрос, обращенный к стрижам» («Со­
временник», 1864, № 8), «К какой литературе принадлежат стрижи — к петер­
бургской или к московской?» («Современник», 1864, № 9). В них критик про­
тестовал против упомянутой статьи Страхова о «победивших славянофилах».
Антиславянофильская направленность «Дыма» была отмечена «Женским вест­
ником». В своем разборе романа Н. А. Благовещенский уверенно указал на
положительное значение позиции тургеневского героя в идейной борьбе поре­
форменной России. Кратко излагая свое мнение о «Дыме» (в общем отрица­
тельное), автор писал: «Этим романом Тургенев сразу ставит себя в число
так называемых западников, против которых когда-то так яро восстало по­
койное „Время”, славянофилы и все наши крайние патриоты» («Женский
вестник», 1867, №' 6, стр. 96).
57 Об этом Тургенев неоднократно писал своим друзьям (П. VI, 258, 269,
275 и др.).
58 Некоторые не очень проницательные критики «Дыма» именно так и
восприняли роман. «.. .Неужели единицы славянофильства требуют посмея­
ния и свиста?», — недоумевал Н. И. Трубецкой (Рукоп. отдел ИРЛИ АН
СССР (Пушкинский дом), 5832, ХХХб, 122).
59 В 1861 году, прочитав в «Колоколе» сочувственный некролог К. Акса­
кову, Тургенев писал Герцену о своем согласии с мыслями, выраженными
в нем (П. IV, 194).
93


крепостники и народники. Тургенев решительно боролся против
первых и предостерегал вторых от возможности солидаризо­
ваться с неугодными им «союзниками». Об этом свидетельст­
вуют его высказывания тех лет. Такой же смысл вкладывал в.
понятие «славянофильство» писатель и в «Дыме». Во взглядах
Тургенева неправомерно и причудливо сближались различные и
даже противоположные общественно-политические группировки.
4 февраля 1862 года Тургенев писал Фету, споря с ним о
соотношении «ума» и «художества» в жизни и творчестве:
«Впрочем, это между нами — нескончаемый спор.: я говорю, что
художество такое великое дело, что целого человека едва на
него хватает — со всеми его способностями, между прочим и с
умом; — Вы поражаете ум остракизмом — и видите в произве­
дениях художества — только бессознательный * лепет спящего.
Это воззрение я должен назвать славянофильским — ибо ононосит на себе характер этой школы: „здесь все черно — а там
все бело” — „правда вся сидит на одной стороне”» (П. IV, 330).
Фет, в глазах Тургенева, уподобился славянофилам именно по­
тому, что счел свои воззрения истиной в последней инстанции,,
в то время как его умозаключения не имеют' объективного
смысла, а являются плодом-его личных, слишком прямолиней­
ных размышлений, основанных к тому же на принципиально
неверной методологической основе. Тургенев подразумевал под
славянофильством схоластическое стремление навязать свой
идеал и свои мысли, не подкрепленные знанием жизни, и неже­
лание считаться с другим мнением. Тургенев спорил в данном
случае с теорией «чистого искусства», объявляя и ее «славяно­
фильством» за метафизическую отвлеченность и прямолиней-,
ность.
Почти в тех же словах писал Тургенев и о других явлениях
действительности. Так, пытаясь разобраться в причинах своего
сложного отношения к «Войне и миру», он склонен был и «не­
достатки» романа Л. Толстого отнести за счет того же славя­
нофильства.60 Писатель опасался пагубного влияния на Тол­
стого этого догматического образа мышления. «Боюсь я, как
бы славянофильство, к которому он, кажется, попал в руки, не
испортило его прекрасный и поэтический талант, лишив его
свободы воззрения — как оно уже испортило Кохановскую
60 Тургеневские опасения имели некоторое основание. Влияние славяно­
фильства на Л. Толстого в 60-е годы можно уловить в «Войне и мире» в
его идеализации- патриархальности русского крестьянина, в рассуждениях
о «роевом начале», «добром русском круглом» и т. д. (см.: Б. М. Эйхен­
баум. Лев. Толстой. Шестидесятые годы. М.—Л., 1931, стр. 281—403). Не
случайны также восторженные отзывы Н. Н. Страхова о «Войне и мире» в
журнале «Заря» (см.: Б. Эйхенбаум. Лев Толстой. Семидесятые годы. Л.,
1960, стр. 9—26). См. также: А. И. Батю.то. Полемика Тургенева с
Л. Н. Толстым в 1869 г. (по данным чернового автографа статьи «По поводу
„Отцов и детей”»). Тургеневский сборник, вып. III. Л., 1967, стр. 135—140.
94


и др., — писал он Борисову 27 марта 1870 года, выражая с-вое
неудовольствие тем, что во всех образах „Войны и мира” видно
„отражение системы”, априорно выдвинутой Толстым. — Худож­
ник, который лишается способности видеть белое и черное —
и направо и налево — тот уже стоит на краю гибели» (П. VIII,
200).61
То же Тургенев говорил Фету в письме 17 марта 1862 года,
не соглашаясь с его оценкой пьесы А. Н. Островского «Козьма
Захарьич Минин, Сухорук». Неуспех этой драмы писатель так­
же объяснял «славянофильством» драматурга, еще не изжитым
им с 50-х годов, и настойчиво утверждал, что все недостатки
Островского, проявившиеся в этом произведении, как раз и
доказывают губительное влияние на талант узкого миросозер­
цания славянофилов. «...Ум мог бы помешать этому — а уж
никак не способствовать», — писал Тургенев, указывая на пря­
мую зависимость «благочестиво-народной тенденции — с обыч­
ными лирическими умилениями» «Минина» от мнения недав­
них учителей Островского — славянофильствующих «профессо­
ров» (П. IV, 351).62
Об этом губительном влиянии Тургенев говорил в связи с
творчеством Гоголя, а .также талантливой писательницы 60-х
годов Н. С. Кохановской. В беседе с А. Н. Луканиной писатель
признавался: «Я ненавижу славянофилов... они всех погубили,
кто приходил с ними в соприкосновение, и Кохановскую, и Го­
голя. . .Я их ненавижу за то, что они, в сущности, вовсе не рус­
ские люди, а немцы больше самих немцев... во-первых, они
систематики, а систематичность чужда русскому человеку ...
Славянофилы создали себе идею о русском человеке и подго­
няют всю русскую жизнь под эту идею».63
Тургенев был искренне убежден, что настоящее западни­
чество, даже тогда, когда оно еще только вырабатывалось и
когда его сторонники верили в «действительность и важность
■философических. - и метафизических выводов», заимствованных
на Западе, не имело ничего общего с отвлеченными и не свя­
занными с жизнью умствованиями. «... Мы нисколько не’ были
философами и не обладали способностью мыслить отвлеченно,
61 Оценка высказываний Тургенева о «Войне и мире» дана в кн.:
Н. Н. Гусев. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1855 по
¡869 год. М., 1957,. стр. 863—876.
62 Про одного из этих «профессоров», С. П. Шевырева, Тургенев писал
26 марта 1862 года В. П. Боткину: «Я присутствовал на одной лекции Шевырева. Было человек 40. Этакой скуки и вообразить нельзя... Повеяло. самой
преисподней Сивцева Вражка и Малой Конюшенной!.
Какие звуки выле­
тали из его беззубого рта! Это ужасно — а придется еще'сходить. Он говорил
о духовной старинной литературе и такую пропасть митрополитов вытащил
на свет божий, что можно было задохнуться от вони их козлиных бород»
(П. IV, 357).
63 А. Луканина. Мое знакомство с И. С. Тургеневым. «Северный вест­
ник», 1887, № 3, стр. 52—53.
95


чисто, на немецкий манер.'.. — писал он в „Воспоминаниях о
Белинском”. — Впрочем, мы тогда в философии искали всего,
на свете, кроме чистого мышления» (XIV, 29).
Тургеневские обвинения Герцена в славянофильстве обще­
известны: в письмах редактору «Колокола» он полнее всего
сформулировал свое понимание этого термина. Надеясь на ци­
вилизаторскую роль «образованного класса» в России, писа­
тель не мог согласиться с герценовской верой в особые «рус­
ские начала» и счел его «народнический социализм» таким -же
«немецким», на манер славянофильского, абсолютно нежиз­
ненным рецептом спасения русского народа. Возражая Герцену,
он писал: «Вы же, господа, напротив, немецким процессом
мышления (как славянофилы) абстрагируя из едва понятой и
понятной субстанции народа те принципы, на которых вы
предполагаете, что он построит свою жизнь — кружитесь в ту­
мане— и, что всего важнее, в сущности отрекаетесь от револю­
ции...» (П. V, 51—52). Это обвинение в абстрактном, «славяно­
фильском» способе мышления, который не считается с живыми
процессами русской жизни, давало повод Тургеневу сблизить
Герцена и Огарева с их недавними врагами славянофилами.
Писатель считал, что в условиях пореформенного времени еще
нет почвы для определенных выводов о неизбежности самобыт­
ного пути России и тем более для реальных прогнозов относи­
тельно «чисто русских основ» ее будущего государственного
устройства. Умственные, «кабинетные», как считал Тургенев,
построения Герцена постоянно опровергаются жизнью, как и
теории славянофилов, основанные на умозрительных философ­
ских категориях, а не на изучении живых процессов действи­
тельности. В качестве примера такого рода славянофильских
построений, не оправданных жизнью, Тургенев ссылался на
свои споры с издателями «Колокола» о возможности - револю­
ции в России, об уставных грамотах, о земстве и т. д. (см. П.
V, 52).
В исканиях Герцена, в его желании начертать на своем
знамени конкретные лозунги, которые явятся в будущем осно­
вой общественного устройства страны, Тургенев видел «ошибку»,
которая может вредно сказаться на самом народе, так как
исходит из придуманных господами философами и навязан­
ных этому народу .совершенно чуждых ему демократическисоциальных тенденций — вроде „общины” и „артели”» (П. VII,
13). Он упрекал издателей «Колокола» в отказе от своего на­
стоящего дела — пропаганды и обличений — и переходе на
«шаткую» почву нежизненных утопий, в «мистическом прекло­
нении перед русским тулупом», в котором Герцен будто бы
«видит великую благодать и новизну и оригинальность буду­
щих общественных форм». Эта вера, так же как и надежды на
земство, говорил Тургенев, опровергается народом: он любит
то, что ненавидит Герцен, но изобретатели «русского социа96


лизма» упрямо твердят свое, не ( желая считаться с фактами
жизни (П. V? 67).
Можно найти много подтверждений этим мыслям в письмах
Тургенева 60-х годов. Он неоднократно, в том числе и в связи
с «Дымом», упрекал Герцена в славянофильстве. «Я нахожу,
что ты— делаешь Слишком много
„Kratzfüsse vor den Slavophilen”,64 которых по старой памяти носишь в сердце» (П. VI,
252), — писал он 22 мая 1867 года, намекая на сочувственное
отношение Герцена к славянофилам, высказанное в «Былом и
думах» и ряде статей «Колокола». «Сожалею я только о том, что
ты почел нужным нарядится в платье, не совсем тебе подхо­
дящее»,— говорил писатель 12 декабря 1867 года, вспоминая
о «старом споре» и с огорчением заключая, что Герцен, вероят­
но, так и умрет «последним славянофилом», напрасно тратя­
щим свой талант (П. VI, 355). А позже, как бы суммируя свое
отношение к герценовским теориям, Тургенев писал, повторяя
западническую теорию, высказанную еще в 1862 году, а затем'
в «Дыме»: «Что же делать? Я отвечаю, как Скриб: prenez шоп
ours — возьмите науку, цивилизацию — и лечите этой гомеопа­
тией мало-помалу. А то, пожалуй, дойдешь до того, что будешь,
кйк Ив. Сер. Аксаков, рекомендовать Европе для совершенного
исцеления — обратиться в . православие. Вера в народность —
есть тоже своего рода вера в бога, есть религия — и ты — не­
последовательный славянофил — чему я лично, впрочем, очень
рад» (П. VII, 14)..
В оценке народнических воззрений Герцена Тургенев был
исторически неправ. Как показал В. И. Ленин, «сущность на­
родничества . лежит глубже: не в учении о самобытности и не
Е славянофильстве, а в представительстве интересов и идей
русского мелкого производителя». Поэтому, по
мысли
В.. И. Ленина, «лучшие из народников», к которым, безусловно,
принадлежал и Герцен, «не имели ничего общего с славяно­
фильством».65 Герцен вкладывал в свое учение о- «русском со­
циализме» революционное содержание, которое было чуждо
Тургеневу и которое он воспринял как «кабинетную» теорию
наподобие тех, что не выдержали исторической проверки, но в
свое время рьяно защищались славянофилами.
Более того, объявляя славянофильством взгляды Фета, Гер­
цена и Аксакова, Тургенев ставил по существу знак равенства
между крепостниками и демократами. Такое сближение,-по мне­
нию писателя, являлось -исторически проверенным фактом66 и
64 «Поклонов славянофилам» (нем.).
65 В. И. Ленин. Поли. собр. соч.,"г. 1, стр. 422.
66 Тургенев не раз с горечью указывал на сближение позиций «крепост­
ников» и «социалистов» как на факт, знаменательный для русской жизни
60-х годов. «Кавелин подтвердил мне факт о соединении крепостников с со­
циалистами в оппозиции к правительству» (П. IV, 357), — писал он 26 марта
1862 года В. П. Боткину, имея в виду выступление московского дворянства
с требованием конституции. Недоволен был Тургенев и герценовским адресом

7

А. Б. Ліуратов

97


должно было служить предупреждением издателю «Колокола»:
оно показывало, к чему ведет его проповедь. Но оно было
принципиально ошибочным. «С такими категориями, как- славя­
нофильство и западничество, в вопросах русского народничест­
ва никак не, разобраться, — писал В. И. Ленин, возражая про­
тив попыток П. Б. Струве представить борьбу народничества и
марксизма как продолжение споров 40-х годов. — Народничест­
во отразило такой факт русской жизни, который почти еще от­
сутствовал в ту эпоху, когда складывалось славянофильство' и
западничество, именно: противоположность интересов труда
и капитала».67
Тургенев в оценке народнических взглядов Герцена был
заранее обречен на неизбежность ошибочных выводов.68 Это
обнаруживают многие факты переписки Тургенева и его ро­
ман «Дым». Вот один из выразительных примеров.
Помня об особом внимании, уделяемом славянофилами об­
щине,69 Тургенев отнес и герценовские идеи о русском «общин­
ном социализме» к его «непоследовательному славянофиль­
ству». 25 декабря 1'867 года в письме Герцену он утверждал,
царю, так как тот «составлен явно с целью приобрести несколько сотен или
тысяч подписей от крепостникой, которые, обрадовавшись случаю высказать
свою вражду к эманципации и „Положению” — зажмурят глаза на послед­
ствия Земского Собора» (П. V, 49). А в «Воспоминаниях о Белинском» он
упрекал Добролюбова за то, что тот бранил Кавура в первый год после ре­
формы. Это, говорил писатель, было «несвоевременно»: критик не понял, ка­
кой партии эти упреки «должны были оказать услугу, кто бы порадовался
им» (XIV, 34).
67 В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 422.
68 Любопытно, что тургеневские обвинения Герцена в славянофильстве
оказались идентичными той оценке герценовского «русского социализма», ко­
торая была дана некоторыми деятелями славянофильского и даже реакцион­
ного лагеря. Так, о связи идей «Колокола» со славянофильством говорил
«Русский листок» (1863, 4 августа, стр. 571), а Страхов, написавший в 1870
году чрезвычайно сочувственный очерк жизни и деятельности Герцена, пред­
ставил его как союзника славянофилов. «С последовательностью и быстротою
русского ума Герцен пробежал через все ступени этого процесса, которого
отдельные черты беспрестанно, просвечивают в нашей литературе прошлой и
настоящей, — писал он в заключении своего исследования. — Отчаявшийся
западник превратился в нигилистического славянофила, а во многих отноше­
ниях оказался истинно русским человеком. Вот пример и поучение для всех
наших литературных партий. Наше типовое, народное, наш особый культур­
но-исторический тип—понемногу растет и зреет, все претворяя в свою поль­
зу» (Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей литературе, т. I. СПб., 1882,
стр. 137). Споры вокруг имени Герцена между запоздалыми «западниками»
и «славянофилами» продолжались до начала XX века. Они послужили, на­
пример, поводом для статьи Н. Белозерского «Славянофилы, западники и
Герцен» («Вестник Европы», 1898, № 11, стр. 183—201), в которой еще раз
отстаивалась мысль о «западничестве» Герцена.
69 Тургенев высказал свое отрицательное отношение к общине уже в
«Отцах и детях». Когда 'Павел Петрович, отстаивая русские общественные
«начала», указывает на общину, Базаров решительно возражает: «Ну, насчет
общины... поговорите лучше с вашим братцем. Он теперь, кажется, изведал
на деле, что такое община, круговая порука, трезвость и тому подобные
штучки» (VIII, 248).
98


что крестьяне отрицательно относятся к артели и общине и- не
видят в ней пользы, так как смутно понимают, что они основа­
ны на «бесчеловечно эксплуататорских началах» (П. VII, 13).
11 декабря 1869 года Тургенев писал о том же Фету, так оце­
нивая его «Очерки из деревни»: «Вот вы, напр., из того факта,
что Вы хотите заключать контракты только с миром — а не с
отдельными лицами — выводите следствие, что община и круго­
вая, порука— вещи прелестные — и бьете себя по груди и кри­
чите: „mea culpa!”70 Да кто же сомневается в том, что община
и круговая порука очень' выгодны для. помещика, для власти,
для другого, одним словом; .но выгодны ли они для самих
субъектов — вот в чем вопрос! Оказывается, что больно невы­
годны— да так, что, разоряя крестьян и мешая всякому’раз­
витию хозяйства, становятся уже невыгодными и для других»
(П. VILI, 138).'При этом свои возражения против общины
и артели Тургенев неизменно заканчивал утверждением един­
ства исторических судеб Европы и России, доказывая, что «все
это можно до последней йоты найти в настоящем или в про­
шедшем Европы». «Община существует у арабов (отчего они и
мерли с голоду — а кабилы, у которых ее нет, не мерли), —
писал Тургенев Фету 2 января 1870 года, — пар, круговая по­
рука— все это было и есть в Англии, в Германии — большей
частью было, потому что отменено. Нового ничего нет под лу­
ною, поверьте, даже в Степановне...» (П. VIII, 150).
Тургеневская критика приверженности Герцена и Фета к
общине была справедливой. Писатель чутко уловил развитие
капиталистических элементов в русской пореформенной'жизни
и оказался во многом прав в своих упреках сторонникам
общины. Однако при всем том Тургенев не видел разницы в по­
зиции Фета и Герцена. Обвиняя их в одном и том же (в защи­
те «эксплуататорских начал»), он в сущности измерял взгля­
ды Герцена славянофильской меркой, которая была явно не­
достаточна для определения смысла народничества.
Между славянофильским и герценовским пониманием общи­
ны лежала непроходимая пропасть. Соединенное с идеей кре­
стьянской революции, оно не имело «ничего общего» с надеж­
дами, которые возлагали на нее крепостники пореформенного
времени и славянофилы. Тургенев верно отметил, что крестьян­
ская община используется с корыстными целями помещиками
новой формации; справедливыми оказались и его прогнозы о
том, что она .не явится формой социального обновления стра­
ны. Однако указание на «славянофильский характер» герценовской проповеди «русского социализма» было совершенно
неверно. Кроме того, логически развитое, это указание неволь­
но приводило к сближению позиции крепостников и народ­
ников.
70 «Моя вина» (лат.),

у*

99


«....Вера в особый уклад, в общинный строй русской жизни;
отсюда — вера в возможность крестьянской социалистической
революции, — вот что одушевляло их, поднимало десятки и сот­
ни людей на геройскую борьбу с правительством», — писал
В. И. Ленин, определяя особенности и историческую прогрес­
сивность идей «первых русских социалистов».71 Тургенев же,
разумеется, не мог понять, что социалистические идеалы, демо­
кратизм и вера в революцию составляли главное и прогрессив­
ное в проповеди Герцена.72
Это непонимание обнаруживается и в «Дыме» — в кратких
репликах Губарева, в которых чувствуется налет славянофиль­
ской фразеологии, и в монологах Потугина, наиболее прямоли­
нейно выражающего взгляды Тургенева.
Как - известно, пространные рассуждения тургеневского ге­
роя о «самородках» и «доморощенных гениях» были направле­
ны прежде всего против славянофильских попыток выдать их
за проявление сил самостоятельной русской цивилизации и тем
самым оправдать свою полемику с теориями «западников» всех
оттенков. Как вывод из этих рассуждений звучит потугинское
сожаление об отсутствии в России практически мыслящих лю­
дей, способных дать стране так нужную ей зерносушилку.73
Однако писатель не ограничился этим; он тут же заставляет
своего героя указать на другой адрес своей критики и желчно
высказывается о людях, которые вместо конкретных дел заня-------------\
71 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 1, стр. 271.
72 О различии славянофильской и революционной веры в общину см. в
статье: Н. С. Б а г р а м я н. Н. Г. Чернышевский — выразитель революцион­
но-демократических настроений крестьянства. Труды Моск, ин-та тонкой хи­
мической технологии. Кафедра марксизма-ленинизма, 1962, вып. 2, стр.
147—170.
73 В интересной заметке А. И. Батюто «И. С. Тургенев в работе над ро­
маном „Дым”» («Русская литература», 1960, № 3, стр. 156—158) говорится
о реальных фактах, подсказавших писателю это замечание. Они основаны,
как утверждает исследователь, на статьях Фета о деревне. Это верное наблю­
дение нуждается, однако, в некотором .уточнении. Тургенев потому и обратил
внимание на рассуждение Фета, что уже ранее сталкивался с явлениями, по­
добными тем, которые описал его приятель И. П. Борисов. Свидетельством
тому могут служить письма Борисова, постоянно сообщавшего писателю
о плохо удавшемся внедрении новых сельскохозяйственных орудий (см. пись­
ма от 25 декабря 1861 года, 10 марта 1863 года — Тургеневский сборник,
вып. III, стр. 355; вып. IV, стр. 374). В них' говорилось о «негодных нам пока
земледельческих орудиях», о «новых орудйях, не прилаженных к делу».
Иногда корреспондент Тургенева с иронией писал и о русских «изобретате­
лях», силящихся создать «новый двигатель» (письмо от 14 марта 1862 года.
Тургеневский сборник, вып. III, стр. 360). Должны были привлечь внимание
писателя и многочисленные сообщения русских газет о «жалобах помещиков»
(о них говорит Потугин—IX, 233). Так, например, в «Московских ведомо­
стях» (1864, № 219) сообщалось о заседании «хозяев», обеспокоенных малым
«распространением земледельческих орудий и машин», непригодностью ино­
странных орудий и совершенным отсутствием отечественных. Эти вопросы
беспокоили и Тургенева. Он следил за сообщениями об изобретениях и по­
дробно обсуждал со своим управляющим Кишинским возможности их исполь­
зования в имении.
100


ты бесплодными рассуждениями о «различных вопросах». Этим
Тургенев - показывает, что и сознательная идеализация славя­
нофилов, и отвлеченные «умствования» демократов приводят в
действительности к одинаковым выводам. «Вот поднять старый,
стоптанный башмак, давным-давно свалившийся с ноги СенСимона или Фурие, и, почтительно возложив его на голову,
носиться с ним, как со святыней, — это мы в состоянии; или ста­
тейку настрочить об историческом и современном значении про­
летариата в главных городах Франции — это тоже мы мо­
жем...» (IX, 234), — говорит Потугин, высмеивая увлечения мо­
лодых русских демократов.74
Указывая на «славянофильство» Герцена, Тургенев хотел
предостеречь своих друзей от чрезмерного обольщения этими
идеями. В такой позиции были свои сильные и слабые сторо­
ны, которые и -определили силу и слабость тургеневского ро­
мана,^ первую очередь его критического пафоса. В целом же
она не открывала возможности исторически верно осмыслить
ни причины реакции 60-х годов, ни сущность раннего народ­
ничества, ни взгляды демократии вообще.
Это очень хорошо поняли революционно настроенные оппо­
ненты Тургенева. Н. В. Шелгунов отметил, например, анахро­
низм «западничества» Тургенева и Потугина и с грустью гово­
рил после появления «Дыма» о «тяжелой утрате», постигшей
Россию: Тургенев, который всегда откликался своими произве­
дениями на самые злободневные вопросы жизни и умел чутко
улавливать ее стремления, на сей раз, по мнению критика, вы­
ступил со старыми и уже обветшалыми идеями 40-х годов, не
удовлетворявшими идейным запробам нового времени.75 Салты­
ков-Щедрин в свою очередь в «Истории одного города» сати­
рически откликнулся на потугинскую проповедь цивилизации,
показав, какие формы она принимает на деле.76
Таков был смысл либеральной западнической программы
Тургенева, в полной мере отразившейся в «речах» Потугина
в «Дыме». Но, говоря о значении этого образа в системе рома­
на, нужно принимать во внимание не только прямой смысл при­
зывов и сетований данного героя. Самая суть этих сетований,
значение этих призывов, а следовательно и вся положительная
программа романа, существенно уточняются, если учесть, кем
в глазах Тургенева был сам Потугин и как в связи с этим он
произносит свои «речи». Ведь Тургенев строит этот образ так,
что его никак нельзя признать истинно положительным героем
романа.
74 См. подробнее в кй.: Г. А. Б ялы й. Тургенев и русский реализм, стр.
187—189.
75 См.: А. Б. Муратов. И. С. Тургенев, Н. В. Шелгунов и
Л. П. Блюммер (об идейном смысле образа Потугина в романе Тургенева
«Дым»). Вестник ЛГУ, 1964, № 20, стр. 67—76.
76 См.: Е. И. П о к у с а е в. Революционная сатира Салтыкова-Щедрина.
М., 1963, стр. 54—55.

101


Наблюдения над жизнью подсказали автору «Дыма», что и
его западническая программа не отвечает в полной мере зада­
чам времени. Своеобразный скептицизм позволил Тургеневу
избежать крайностей либерального западничества.
Не случайно в письме Я. П. Полонскому от 5 марта 1868 го­
да, высказывая свое отношение к критическим откликам на
«Дым», он писал: «Что же касается до критик — то я, грешный
человек, питаю к ним довольно большое равнодушие, и не по­
тому, чтобы я был убежден, что они неправы: напротив, я почти
всякий раз соглашаюсь с моим рассекателем — но я слишком
уже стар, чтобы переделать себя; те, которым я по вкусу, дол­
жны меня глотать вместе с моими грехами» (П. VII, 72). Тур­
генев сознавал половинчатый характер западнической програм­
мы, исповедуемой Потугиным.
Это обнаруживается в характере изображения героя. Со
страниц романа встает противоречивый образ человека и мы­
слителя.
В глазах Тургенева и слова, и жизнь такого человека, как
Потугин, заключают в себе особую мудрость. Бедный «чудак»,
испытавший на себе все превратности жизненной судьбы, он бо­
лее других знает настоящую цену человеческой жизни и потому
может говорить ло ней с большим правом. Неприкаянный не-,
удачник, бездомный скиталец, он, как Рудин, не сумел устроить
свою личную жизнь, но научился стоически переносить ее уда­
ры, не помышляя более о каком бы то ни было счастье' и не
стремясь к определенной цели. Его речь проникнута пессимисти­
ческими раздумьями, свойственными и самому Тургеневу, о фа­
тальной предопределенности наказания за эгоистическое жела­
ние счастья и т. д. «Жизнь тоже шутить не любит — говорит
Потугин Литвинову. — Вот вам сравнение: дерево стоит перед
вами, и ветра нет; каким образом лист на нижней ветке прикос­
нется к листу на верхней ветке? Никоим образом. А поднялась
буря, все перемешалось — и те два листа прикоснулись»
(IX, 213). А впоследствии поясняет: «Человек слаб, женщина
сильна, случай всесилен, примириться с бесцветною жизнию
трудно, вполне себя позабыть невозможно... А тут красота и
участие, тут теплота и свет, — где же противиться? И побе-'
жйшь, как ребенок к няньке. Ну, а потом, конечно, холод, и
мрак, и пустота... как следует. И кончится тем, что ото всего
отвыкнешь, все перестанешь понимать. Сперва не будешь пони­
мать, как можно любить; а потом не будешь понимать, как
жить можно» (IX, 239).
Тургеневский герой знает изнанку жизни, и его суждения
становятся от этого еще более авторитетными. Он может выска­
зать Литвинову горькую истину, выстраданную им самим. Не­
даром после двух пр.одолжитёльных разговоров Литвинова с
Потугиным Тургенев повествует о трагической, неудавшейся
судьбе последнего. Его жизнь служит как бы комментарием к
102


судьбе Литвинова; она показывает, куда могла бы завести его
безрассудная любовь к Ирине. «Разве вы не видите, что тут
дело совсем другого рода, — говорит Потугин, — что перед вами
человек, разбитый, разрушенный, окончательно уничтоженный
тем самым чувством, от последствий которого он желал бы
предохранить вас, и. ..и к той же самой женщине!» (IX, 277).
Потугин направляет Литвинова, передавая ему свой жизненный
опыт.
В «Дыме» центр повествовательный и центр идейный явно
не совпадают.
Идейный центр романа — Потугин. Тургенев заставляет ге­
роя, который не принимает активного участия в интриге произ­
ведения, высказать свои сокровенные мысли о будущем России.
В своеобразном раздвоении, центрального героя «Дыма» есть
большая логика. Тургенев не видел в русской жизни 60-х годов
реальной силы, сочетающей в себе положительные принципы
и способность их осуществления, и потому не создал образа та­
кого героя.77
Тургенев считал, что осуществление принципов реформы —
длительный и трудный процесс. Россия унаследовала от эпохи
крепостного права множество всякого рода противоречий. По­
вседневное преодоление их выпало на долю обыкновенных Лит­
виновых. Страна продолжала оставаться экономически отста­
лой. «О преобразованиях и нововведениях, разумеется, не могло
быть и речи, — пишет Тургенев о своем герое, вернувшемся в
Россию, — применение приобретенных за границею сведений
отодвинулось на неопределенное время; нужда заставляла пе­
ребиваться со дня на день, соглашаться на всякие уступки —
и вещественные и нравственные» (IX, 31&). В таких’ условиях
программа Потугина не могла быть осуществлена, но его прин­
ципы должны указать путь среди неясных перспектив’ первых
пореформенных лет.
Однако, как уже говорилось, сам,Потугин не был для Тур­
генева воплощением нового деятеля.
Прежде всего —это человек 40-х годов не только идейно,
но и психологически. Он рядовой представитель своей эпохи.
Тургенев неоднократно подчеркивает это,' говоря о нем, как об
«ограниченном западнике», «забитом Потугине», или утверж­
дая, что в его высказываниях есть «маленькая charge». Сын
священника, разночийец, он не был, как Рудин, одержим идеей
жертвенности и не участвовал во французских баррикадных
боях 1848 года. Потугин сделался скромным чиновником. Но
проповедь Рудиных для него не прошла даром. Он воспринял
идеалы 40-х годов, поверил в их историческое значение и те­
перь, в 60-х годах, выступает их поборником. Но в Потугине
осталось рудинское противоречие между словом и делом и
77 См. об этом в статье: С. М. Петров. Роман Тургенева «Дым».
Известия АН СССР. Отд. лит. и яз., 1958, т. XVII, вып. 5, стр. 411—412.
103


столь свойственное таким людям резонерство. Этим объясняет­
ся и его «многоречивость». Он уже не стремится найти дело:
годы николаевской реакции сделали его раздражительным
скептиком.
Историческое значение этих людей как передовых деяте­
лей— в прошлом, нового слова от них ждать не приходится, и
поэтому Потугин появляется в романе лишь для того, чтобы
напомнить о прогрессивных идеях, выработанных отцами. Та­
кое отношение писателя к герою обнаруживается в тоне, кото­
рым Тургенев говорит о Потугине. Автор «Дыма» постоянно
заботится, чтобы длинные и справедливые, с его точки зрения,
монологи «русского философа», заключающие в себе резкие, но
правдивые суждения о русской жизни, не воспринимались ни
как злобное осуждение, ни как безусловное поучение молодому
поколению.
Потугин не борец, который страстно отстаивает свои взгля­
ды. Он верит в идеал, хочет его осуществления, но не желает
и не может приложить силы к какому-нибудь практическому
делу. Впервые мыѵвстречаем его на вечере у Губарева, где он
сидит, «сгорбившись, в уголку», и не принимает никакого уча­
стия в разговоре. Только один раз, когда Литвинов заговорил
о своих политических убеждениях, Потугин «внезапно поднял
голову и внимательно посмотрел» на него (IX, 160). Писатель
как бы оправдывает суровые оценки своего героя неустроенно­
стью его судьбы. Тургенев все время говорит о нем с грустью и
сожалением. «Пред ним сидел, перебирая по краю стола тонки­
ми ручками, человек широкоплечий, с просторным туловищем.
на коротких ногах, с_понурою курчавою головой, с очень умны­
ми и очень печальными глазками под густыми бровями, с круп­
ным правильным ртом, нехорошими зубами и тем чисто рус­
ским носом, которому присвоено название картофеля; человек
с виду неловкий и даже диковатый, но уже, наверное, недюжин­
ный. Одет он был небрежно: старомодный сюртук сидел на нем
мешком, и галстух сбился в сторону» (IX, 165). Слегка ирони­
ческий, но, впрочем, весьма доброжелательно написанный порт­
рет Потугина, говорит о новом отношении Тургенева к этому
герою 40-х годов. На это отношение должно указать сочетание
противоречивых черт в его облике (этот портрет несколько нацоминает описание внешности Рудина) .78 Его неловкость, не­
устроенность в жизни, диковатость заставляют читателя сожа­
леть о бесприютном горемыке. Качества, которые раньше (на­
пример, у Рудина или Михалевича) придавали герою особое
благородство, теперь вызывают сочувствие. «Странное впечат­
ление произвел он на Литвинова, — говорит писатель, — он воз­
буждал в нем и уважение, и сочувствие, и какое-то невольное со­
жаление» (IX, 165).
78 См. кн.: Г. А. Вялый. Тургенев и русский реализм, стр. 79 и сл.
104


И сама проповедь Потугина, и его суд над русской жизнью,
мнению Тургенева, не продиктованы страстным желанием
активно воздействовать на общество хотя бы своими словами.
Жизнь научила его терпеть. Потугин, который подобно всем
людям 40-х годов «точно и любил и умел говорить», лишь «с
философическим спокойствием ждал случая, встречи по серд­
цу», чтобы излить свою боль. Он был человеком, «из которого
жизнь уже успела повытравить самолюбие» (IX, 167). Это как
бы Рудин, прошедший сквозь реакцию 50-х годов, Рудин, уже
не так страстно помышляющий об «общем благе». Он остался
оратором, который произносит пламенные речи, но перестал
быть проповедником в широком. значении этого слова. В нем
появилась лежневская правильность мысли, но исчезла рудинская «самоуверенность». Он стал скептиком, правильно рассуж­
дающим, но не действующим, а потому и не воплощающим
силы исторического развития. Это как бы составленный из луч­
ших черт герой 40-х годов, остро переживающий неустроен­
ность русской пореформенной жизни, и Тургенев постоянно
подчеркивает, что его слова проникнуты «особым, ему свойст­
венным, не болезненным, но унылым юмором» (IX, 167), что
«речь его, горькая и даже злая, не отзывалась желчью, а ско­
рее печалью, и правдивою, искреннею печалью» (IX, 169).
Потугин сломлен жизненными обстоятельствами. Он слепо
следует за Ириной, выполняя любые ее поручения. На это ухо­
дит его жизнь, которая хоть и протекает где-то вне событий
романа, но значительность которой Тургенев , постоянно дает
нам почувствовать. А разговоры при случайной встрече оказы­
ваются для него делом пусть и серьезным, но все же второсте­
пенным. Это ставит его ниже людей рудинского типа. Потугин
остается «одиноким горемыкой», «старым болтуном», о котором
при расставании Литвинов снова думает «с сожалением» и
грустью. И если прежние герои Тургенева, такие же недюжин­
ные «неудачники», с благородным достоинством удалялись со
сцены-и тем доказывали величие своего жизненного подвига, то
судьба героя «Дыма» совершенно иная. Он остается жить, ког­
да дело его жизни уже закончено.
Неполноценность личности Потугина отразилась и в самой
его фамилии, история которой в творческом замысле Тургенева
представляет некоторый интерес.
В первоначальном варианте романа образ Потугина. зани­
мал значительное место; в списке действующих лиц ему одному
уделено несколько слов: «К Потугину: взволнованные улитки
(улитка с намёчком). Третьестепенная порода» (IX, 396). По­
добная характеристика не могла относиться к герою, который
выражал бы мысли и настроения автора. В намерение Тургене­
ва, очевидно, входило изображение человека недалекого, кото­
рый «тужится» быть умным и, может быть, даже играть какуюто большую роль. В списке 1862 года он назван Сократом По-

jio

105


тугиным (зачеркнутый вариант фамилии — Тугин). Позднее, в
результате изменения замысла, иронически звучавшее имя это­
го героя было заменено нейтральным — Созонт. Однако ирони­
ческий оттенок, содержащийся в фамилии, остался. Тургенев
изменил, видимо, характер высказываний своего героя, но зна­
чение и место его в романе, как резонера-героя остались теми
же. И любопытно, что в статье Г. Е. Благосветлова о «Дыме»
Потугин назван «вицмундирным Сократом», который постоянно
ворчит и чем-то недоволен: рецензент как бы заглянул в ранний
набросок Тургенева. Ирония над проповедующим героем, кото­
рая должна была содержаться в романе по замыслу 1862 года,
осталась и в окончательной редакции «Дыма».
Поэтому писатель и его проповедь назвал «дымом». В этом
лишний раз проявилась та тургеневская «объективность», кото­
рая составляла один из основных принципов его творчества.
Тургенев не считал идеи своего героя новыми, он указал на
них лишь как на проверенные жизнью принципы, которые за
отсутствием других программ могли бы еще сослужить хоро­
шую службу.79 Таким образом, и Потугины не решали для
Тургенева в конце 60-х годов вопроса о деятеле эпохи.
Не могли решить его и другие общественные силы, высту­
пившие в русской жизни в 60-е годы. Свое отношение к ним
Тургенев высказал в двух «вставных» эпизодах романа — сати­
рических сценах, в которых -перед читателем предстают персо­
нажи, близкие к правительственным кругам, и группа молодых
«прогрессистов», в той или иной мере связанная с революцион­
но-демократическим движением.
79 Именно указал, а не высказал или отстаивал, как утверждается в не­
которых исследованиях (Е. Е ф и м о в а. Тургенев и Писарев (из темы «Тур­
генев и революционно-демократическая общественность»). Уч. зап. Курск,
пед. ин-та, т. 51. Второй межвузовский тургеневский сборник. Орел, 1968, стр.
118—124). Потугин не «сменяет» Базарова, и герой «Дыма» не есть «утверж­
дение положительных начал будущей деятельности в России». Он отнюдь не
современный деятель. Нельзя говорить об этом образе, не учитывая его спе­
цифического художественного значенйя в контексте романа.


БОРЬБА ТУРГЕНЕВА С РЕАКЦИЕЙ

Сцены с баденскими генералами наиболее полно изучены в
литературе, посвященной «Дыму»: выяснены прототипы основ­
ных и лишь упоминающихся эпизодических героев,1 определены
содержание, общественно-политический смысл и эстетическая
природа тургеневской сатиры.
Тургеневеды установили, что выступление писателя против
аристократического общества и бюрократии в «Дыме» перерос­
ло в прямой суд над «отживающими .силами старой России», в
политическое и моральное осуждение реакции 60-х годов. Тур­
генев не признал за изображенными им людьми какого-либо
исторического значения,2 и его сатира при этом не ограничива­
лась узким кругом лиц; она затронула разнообразные социаль­
ные слои русской жизни: и придворную аристократию, и госу­
дарственных лиц, и либералов, ставших откровенными реакцио­
нерами;3 здесь мы найдем намеки и на императорский дом. Все
это красноречиво свидетельствовало о непримиримости турге­
невской сатиры и о глубоко прочувствованной писателем нена­
висти ко всей политике пореформенного русского государства.
Но, несмотря на изученность, эта часть тургеневского рома­
на все еще требует пристального внимания: необходимо внести
уточнения как в реальное содержание памфлета, так и в опре­
деление его места в общем замысле «Дыма».,
Прежде всего следует отметить, что памфлет такой обличи­
тельной силы, как эпизоды с баденскими генералами, стал воз­
можен в творчестве Тургенева толькд в 60-е годы. Тургеневская
сатира отразила долгие раздумья писателя над судьбой русских
1 См.:'И. С. Тургенев. Соч., т. IX. М.—Л., 1930, стр. 417—437 (прим.).
2 См.: Г. А. Вялый. «Дым» в ряду романов Тургенева. Вестник ЛГУ,
1947, № 9, стр. 92—94; А.'Г. Цейтлин. «Дым». В сб.: Творчество И. С. Тур­
генева. М., 1959, стр. 406—411;. С. М. Петров, И. С. Тургенев. Творческий
путь. М., 1961, стр. 428—437; А. И. Б атюто. Последние романы Тургенева
«Дым» и «Новь». В кн.: И. С. Тургенев. Собр. соч., т. 4. М., 1961, стр.
368—369.
3 И. А. Винникова убедительно показала связь сцен с баденскими гене­
ралами и высказываний Б. Н. Чичерина и К. Д. Кавелина после реформы
1861 года (И. А. Винникова. Тургенев в шестидесятые годы (очерки и
наблюдения). Саратов, 1965, стр. 74—104).

107


общественно-политических деятелей эпохи реформ. Постепенно
складывающееся отрицательное отношение к русским полити­
кам выразилось на страницах «Дыма» в едкой, уничтожающей
сатире. Это ясно видно из оценок, даваемых Тургеневым рус­
скому дворянскому обществу 60-х годов. Такие оценки в значи­
тельной мере могут объяснить смысл «Дыма».
Особенно сильный интерес Тургенева к теме «русские за
границей» возник в середине 50-х годов. Тогда была задумана
серия писем ' «Из-за границы» для журнала Е. Ф. Корша
«Атеней»; в 1858 году появилось первое письмо, в котором автор
намеревался- разрешить вопрос о причине «скуки», овладеваю­
щей русскими путешественниками в Европе. Тургенев сетует,
что русские туристы не стараются сблизиться с иностранцами,
узнать, их жизнь, не желают учиться у них, а бесцельно «обо­
зревают» природу, здания и людей. В этой заметке, которая
безусловно подготавливает будущие «речи» Потугина, еще нет
сатиры, хотя бы отдаленно напоминающей соответствующие
сцены «Дыма». Маловероятно, что она появилась бы и в сле­
дующих «письмах», в которых должна была идти речь о рус­
ских в Париже.4 Это горестное размышление просвещенного
человека, обеспокоенного малой культурностью своих сооте­
чественников.
Тургенев не 'написал продолжениея своих «писем». Однако
впоследствии он неоднократно возвращался к-замыслу, харак­
тер которого с течением времени видоизменился. Жизнь русско­
го общества за границей дав.ала Тургеневу богатый материал
для размышлений и придала иную форму замыслу. Вскоре его
перестает удовлетворять заметка из «Атенея». В конце черно­
вого наброска первого «письма» Тургеневым сделана позднее
приписка: «Письмо, напечатанное в „Атенее”, — глупейшее».5
Неудовлетворенность «быстро написанной статейкой» (П. IV,
196) вызвана менявшимся отношением писателя к русскому
дворянскому обществу. Мысль написать «продолжение» он не
оставил, но понимал, что осуществление должно быть иным.
Об этом Тургенев сообщал Е. М. Феоктистову 23 ноября 1860
года, говоря о замысле статьи для «Русской речи»: «Предмет
этой статьи будут „Русские в Париже”, взятые, разумеется,
если не. с сатирической, то с'критической точки зрения. К ново­
му (нашему) году статья эта будет, по всей вероятности, у Вас
в руках» (П. IV, 159). Ка'к видим, основной тон предполагаемой
статьи (Тургенев так и не написал ее) иной. Можно с достаточ­
ной уверенностью сказать, что задуманная им корреспонденция
в «Русскую .речь» была по своему характеру значительно бли­
же к сценам с баденскими генералами в «Дыме». Об-этом
свидетельствуют все чаще появляющиеся в письмах Тургенева
4 Сохранился черновик начала второго письма (XV, 285—286).
5 A. Mazon. Manuscrits parisiens d’Ivan Tourguènev. Paris, 1930, p. 59.
108


«критические» и «сатирические» зарисовки и характеристики
русского заграничного общества.
Одна из таких зарисовок имеет непосредственное отноше­
ние к «Дыму». Почти одновременно со статьей «Русские в Па­
риже» Тургенев обдумывал другую заметку — «письмо» для
журнала «Век». В нем писатель намеревался изобразить «засе­
дание медиумов», «где происходили необыкновенные, сиречь
комические штуки». «Других сторон парижской жизни я не изу­
чал до сих пор, — писал он П. В. Анненкову 1 декабря 1860 го­
да,— да и вряд ли успею этим заняться при многочисленных
предстоящих мне работах» (П. IV, 163). Это, тоже ненаписан­
ное письмо, которое, однако, Тургенев «начал», впоследствии,
видимо, вошло в сцену спиритического сеанса у Ратмировых.
Но кроме такого рода прямых аналогий отдельным страни- ■
цам в «Дыме» встречаются в переписке писателя и отдельные
характеристики «русских за границей». Тон, в котором о них
повествуется, несколько предвосхищает сатиру будущего рома­
на. Так, в письме Герцену от 10 июня 1860 года Тургенев рас­
сказывает о неком генерале, которого он встретил в Содене.
Это описание, рассчитанное, видимо, на возможность использо­
вания в «Колоколе», представляет как бы художественную харак­
теристику определенного типа, порожденного крепостнической
эпохой: «...здесь, к счастью, русских мало, зато есть один та­
кой генерал, что на двадцать пять шагов от него несет пощечи­
ной, харчевым хлебом, коридором Измайловских казарм в ноч­
ное время и Станиславом на шее» (П. IV, 86). Эти слова напо­
минают самые сильные сатирические сцены «Дыма». Постепен­
ное изменение отношения писателя к русскому дворянству и
особенно аристократии было обусловлено быстро менявшейся
русской действительностью. Она заставляла Тургенева осо­
знать, что больших перемен в русской жизни не произошло.
Он находил в дворянской среде полное «невежество» и «непо­
нимание всего, на чем зиждется, чем украшается человеческая
жизнь» (IX, 248), непонимание, скрытое за внешним лоском и
мнимой образованностью.
Тургенев перенес действие «Дыма» в Баден-Баден не только
потому, что сам жил тогда в Германии и лучше знал нравы
русского общества за границей. Это перенесение было подска­
зано внутренней логикой романа, так как позволяло писателю
наглядно показать, что подлинное западничество не имеет ни­
чего общего с поверхностным увлечением основной массы рус­
ского дворянства всем иностранным. Сатирически рисуя жизнь
русского общества за границей, Тургенев разоблачает его внеш­
ний европеизм, наиболее .полно раскрывшийся вне России. Эти
люди, и совсем незнатные, и находящиеся «на самой высшей
вершине современного образования», попав за границу, стара­
ются перенять манеры парижского полусвета и с подобостра­
стием внимают «затасканным, крайне нахальным и крайне пло­
109


ским выходкам давным-давно выдохшегося французского экслитератора» (IX, J44) или какого-нибудь месье Вердье, в то
же время презрительно относясь ко всему русскому. Их речь
пересыпана французскими, а у наиболее высокопоставленных
особ —• и английскими словами, но их внешне эффектные и бле­
стящие фразы отличаются полным непониманием или неприя­
тием того хорошего, что может дать столь обожаемый ими За­
пад. Так, «государственные люди, дипломаты, тузы с европей­
скими именами» — почти постоянные жители Бадена — обнару­
живают, в глазах Тургенева, глубокое невежество и пустоту
своей мысли, а молодым генералам их европейский лоск ничуть
не мешает мечтать о возвращении самых варварских времен.
Этот подражательный европеизм служит для Тургенева
убедительным доказательством беспочвенности русского дво­
рянства и прежде всего тех,- кто призван управлять страной.
Критика дворянской беспочвенности, начатая писателем в
«Дворянском гнезде», и связанное с ней осуждение «комических
.и пошлых сторон западничества» (XIV, 100), имели свое не­
посредственное продолжение в «Дыме». Тургенев, так же как
и Герцен, хорошо понимал, что мещанская.Европа с ее игорны­
ми домами и «исторически выработанным бытом европейских
бельэтажей» (Герцен) не может служить примером для России.
«Гнилой Запад» есть, и «хороший ученик видит ошибки своего
учителя, но молчит о. них почтительно; ибо самые эти ошибки
служат ему в пользу и наставляют его на прямой путь» (IX, 175.).
Русское же дворянство воспринимает лишь самое дурное на
Западе, забывая об иных, высоких «началах».
На страницах почти всех столичных газет и журналов тех
лет появляются. ’ многочисленные корреспонденции, заметки,
статьи, «письма» русских путешественников, обеспокоенных
громадным наплывом русской публики в Европу. Этой теме бы­
ла посвящена статья Е. Тур, сцены Н. Потехина «Наши в Па­
риже», «письма» Касьянова (И: С. Аксакова), напечатанные в
газете «День»,6 «Зимние заметки о летних впечатлениях» До­
стоевского, появившиеся в «Эпохе», и т. д.
«Сомневаюсь, чтоб сатирическое перо могло сыскать для се­
бя сюжет более благодарный и более неистощимый, как „Рус­
ские за границей”, — писал в майской хронике (1863) „Наша,
общественная жизнь” Салтыков-Щедрин, обративший внимание
на „письма” Касьянова и другие заметки о русских за грани­
цей.— Тут все дает пищу, и с какими бы намерениями вы ни
приступили к этому предмету, все будет хорошо».7 «Дым» тема­
тически перекликается с такими произведениями. Появление
6 См.: Е. Тур. Шесть недель в гостях и дома. «Время», 1862, № 4;
Н. Потехин. Наши в Париже. «Искра», 1863, № 22, 23, 39; Касьянов.
Из-Парижа (письмо в редакцию). «День», 1863, 23 мартаг-20 апреля.
7 М. Е. Салтыков-Щедрин. Собр. соч., т. 6. М., 1968, стр. 99.

НО


сатирического романа о жизни русских путешественников было
и Тургеневу подсказано временем.
Но сходство тематики, конечно, не предопределяло сходства
мыслей: тургеневский роман не был похож ни на одно из про­
изведений 60-х годов, в котором говорилось о русских за гра­
ницей. Это связано не только с его жанровой особенностью: в
отличие от «Дыма» большинство появившихся в те годы произ­
ведений были журнальными или газетными статьями, лишь
иногда слегка беллетризованными. Роман Тургенева выделяет­
ся среди них самим характером изображенной в нем жизни.
В произведениях о жизни русского общества за границей
чаще всего рассказывалось о крупнейших .городах Европы, об
их пороках и достопримечательностях или же описывались
факты недостойного поведения русских дворян, их слепое .под­
ражание всему иностранному, боязнь скомпрометировать себя,
ложный стыд за свою родину и т. д. В.се они, независимо от по­
литической программы автора, имели одну цель: противопо­
ставление России и Запада, выражавшееся или в отрицании
самых основ западноевропейской жизни, в доказательстве не­
возможности восприятия Россией этих основ (Достоевский,
Аксаков), или же, наоборот, в указании на высокие достижения
европейской цивилизации и науки и в признании плодотворно­
сти ее широкого влияния на русскую жизнь. Поэтому для основ­
ной массы появившихся произведений (кстати, большинство их
недаром написано славянофилами) было характерно изображе­
ние русского заграничного общества как особой породы
русских «гулящих, людей», потерявших связь с Россией. В раз­
ряд этих людей часто попадал и отказавшийся от своей нацио^
нально'сти русский помещик, и активный защитник польской
свободы Герцен.
В «Дыме» писатель не ограничился разоблачением ложно
понятого европеизма. Рамки романа позволили ему поставить
вопрос гораздо шире. Тургенев увидел в жизни русских за гра­
ницей Россир с ее недостатками, пороками и уродствами: здесь
наиболее откровенно и полно проявляются те качества русских
людей, которые по разным причинам незаметны или не могут
непосредственно обнаружиться в России. Рабство в поведении,
мыслях и отношениях во всех слоях снизу доверху и в то же
время активное стремление увековечить это рабство — вот в
чем увидел Тургенев тяжелое наследие крепостного права и
выступил против него. Его сатира направлена против тех
«отцов», о которых писал Салтыков-Щедрин, комментировав­
ший «письма» Касьянова из-за границы. Сатирик доказывал,
что причина всех ненормальностей русской жизни, раскрываю­
щихся в многочисленных сообщениях из-за рубежа, заключает­
ся в приверженности русского помещика к родной крепостни­
ческой Загибеевке, в желании «с помощью ли мания руки или
с помощью денег, но устроить крепостное право, где бы то ни
111


было».8 Можно без преувеличения сказать, что «Дым», в кото­
ром эта. ненависть к крепостному праву выразилась наиболее
сильно, был одной из самых острых политических сатир 60-х
годов.
Эта острота была вызвана именно тем, общим разочарова­
нием в русской дворянстве, и прежде всего в людях, стоящих у
власти, которое столь характерно для Тургенева в порефор­
менный период. Будущий автор «Дыма» судил русскую жизнь
с точки зрения человека, верящего в громадное значение и исто­
рическую справедливость идей, провозглашенных 19 февраля,
но не видящего возможности воплотить эти идеи. Его сурового
суда-не выдерживают те, кто цепляется за старые, крепостни­
ческие устои, и те, кто оказался не в состоянии способствовать
осуществлению этих идей. Поэтому Тургенев, который привет­
ствовал эпоху реформ, все более решительно, восстает сначала
против крепостников, недовольных самим фактом свершения
реформы, а вскоре — против открытой и скрытой реакции, про­
тив сторонников правительственных мероприятий, направлен­
ных на сохранение крепостнических привилегий помещиков. Не
оценив этой эволюции тургеневских взглядов, невозможно по­
нять истинный смысл «Дыма» и силу отрицания в нем прави­
тельственной реакции.
Об активной, оппозиции крестьянской .реформе со стороны
значительного числа членов Главного комитета по подготовке
крестьянской реформы Тургенев знал до опубликования мани­
феста. «...Главные противники указа — кто бы ты думал? (Не
говорю о Гагарине, это само собою разумеется)—Муравьев,
Княжевич и ... кн. А. -М. Горчаков! !» — писал он в. феврале
1861 года -Герцену, а полмесяца спустя, характеризуя силу
этой оппозиции, добавлял, что «государю приходилось по иным
пунктам быть в меньшинстве» (П. IV, 197, 205). Писатель тог­
да верил в твердую решимость Александра II отстаивать идеи
реформы и с негодованием говорил о «взбеленившихся планта­
торах», недовольных Манифестом (П. IV, 205—206). Этим не­
годованием полны письма Тургенева первых месяцев после ре­
формы. Писатель, пристально следивший тогда за настроением
русского общества, увидел в «ярости неизъяснимой» некоторых
помещиков несбыточное желание вернуть уходящие навсегда
времена крепостного права. «Здесь русские бесятся: хороши
представители нашего народа! Дай бог здоровья государю. Су­
дя по тому, что здесь говорится — мы бы никогда ничего путно­
го не дождались. Бешенство бессилья отвратительно, но еще
более смешно» (П. IV, 207), — писал он Анненкову 18 марта
1861 года, а через неделю сообщал то же, но более резко Гер­
цену: « У здешних русских высунулись рожи: но они уже сми­
рились. А „Таймс” толкует о haughty and factions noblesse!»^
■ 8 Там же, стр. 108.
9 «Горделивом и независимом дворянстве» (англ.).

112


(П. IV, 212). Более обстоятельно познакомившись с настроения­
ми русских помещиков, живших тогда за границей, Тургенев
смог 3 апреля того же года еще определеннее сказать о причи­
нах неудовлетворенности «пл'антаторов». «Здесь господа рус­
ские путешественники очень взволнованы, — писал он Анненко­
ву,— и толкуют о том, что их ограбили (из Положения реши­
тельно не видать, каким образом их грабят!), но принимают
меры к устроению своих дел» (П. IV, 218).' Вскоре Тургенев
убедился, что сопротивление крестьянской реформе в помещи­
чьей среде приняло довольно большие размеры. Посетив в 1861
году Спасское, он говорит о «зловредном упорстве некоторых
помещиков», как характерной черте времени (П. IV, 244).
Но эти первоначальные наблюдения Тургенева над отноше­
нием русского дворянства к крестьянской реформе вскоре усту­
пают место более серьезным опасениям: писатель обращает
внимание на непоследовательность правительственной поли­
тики.
Совершившаяся реформа дала Тургеневу надежду на ско­
рые коренные преобразования во всей системе русского госу­
дарства. Но первые же мероприятия правительства после опуб­
ликования Манифеста заставляют писателя переменить свое
слишком поспешное суждение. Уже в июне 1861 года, уве­
ренный в необходимости воспитания народа и решивший, что
реформа открыла возможность широкого развития образования,
он довольно резко высказывается о намерении правительства
увеличить плату за обучение в университетах, видя в этом фак­
те существенное отступление от идеи преобразования. «Надо,
с одной стороны, вооружиться терпением—,а с другой — ста­
раться учить их... а наше дальновидное правительство нала­
гает 50 руб. сер. пошлины на студентов и на посетителей уни­
верситетов! !— „Quos vult perdere Jupiter — dementat”» (П. IV,
262),10 — возмущается Тургенев в письме Ламберт от 27 июня
1861 года. А 22 декабря он уже без всякого сомнения говорит
Ламберт о ложности пути, по которому идет русское правитель­
ство, руководимое людьми, глубоко оппозиционными по отно­
шению к самой идее реформы: «Известия из России меня огор­
чают. Не могу я во многом не винить своих друзей — но и пра­
вительство я оправдать не могу; отсутствие людей и глубокое
незнание России — сказывается на каждом шагу» (П. IV, 313).
Правда, в начале 1862 года, после назначения А. В. Головнин-а
министром народного просвещения, Тургенев как будто надеет^
ся на какие-то перемены и даже просит Герцена «не трогать
пока» Головнина в «Колоколе» (П. IV, 326, 328, 334), позднее
он приветствует освобождение государственных крестьян
(П. VI, 55) и судебную реформу (П. V, 58). Но и эти надежды
были недолговечны. Тургенев вскоре совершенно перестает ве­
10 «Кого Юпитер хочет погубить — того лишает разума» (лат.).
8 А. Б. Муратов

113


рить в возможность «разумных свобод» в России, «правильного
и успешного развития» сил, о чем он писал в самый момент
свершения крестьянской' реформы Александру II (П. IV, 394).
Тургенев начинает сознавать неспособность дворянского сосло­
вия быть строителем этой новой жизни. «Общество наше, лег­
кое, немногочисленное, оторванное от почвы, закружилось, как
перо, как пена, — пишет он 12 июля 1862 года Анненкову, — те­
перь оно готово отхлынуть или отлететь за тридевять земель от
той точки, где недавно еще вертелось; а совершается ли при
этом, хотя неловко, хотя косвенно, действительное развитие на­
рода, этого никто сказать не может. Будем ждать и прислуши­
ваться» (П. V, 25). Люди, которые, по мнению Тургенева, приз­
ваны быть «преподавателями _ цивилизации народу», которые
должны практически содействовать укреплению государства и
«нового быта», оказываются совершенно неспособными выпол­
нить свою почетную миссию. Это обнаруживают как «планта­
торские» наклонности русских помещиков, так. и реакционный'
курс правительства, которое всеми силами стремится помешать
России встать на путь цивилизованного развития и тем самым
выказывает полное непонимание нужд страны. Именно поэтому
в 1862 году Тургенев выступает со своим проектом адреса царю.
Его споры с Герценом и Огаревым по вопросу об адресе чрез­
вычайно характерны: в них выражены вера в принципы рефор­
мы и в то же время неудовлетворенность правительственной
политикой.
Тургенев считал, что выступать против «Положения» через
год после его опубликования «и не практично,'и не своевремен­
но,. и не справедливо», так как не оно является источником
всей современной «неурядицы». Народ уже связал, по мнению
писателя, свои представления о свободе с «Положением», и кри­
тика Манифеста поэтому может лишь содействовать оконча­
тельному разрыву связи с народом. Адрес с призывом к царю
о созыве Земского собора нужно составить иначе, направив
критику против принимаемых правительством конкретных мер.
Говоря о «необходимости некоторых дополнений и улучшений»,
а также о «настоятельной потребности привести весь остальной
состав русского государства в гармонию с совершившимся пе­
реворотом», Тургенев считал первоочередной задачей тех, кому
дорого будущее России, раскрыть «беспощадной рукой все бе­
зобразия нашей администрации, суда, финансов и т. д., требо­
вать созвания Земского Собора, как единственного спасения
России — одним словом, доказать правительству, что оно долж­
но продолжать дело, им начатое» (П. V, 50). Писатель, конеч­
но, не понял глубокой правоты Герцена, отрицавшего какую
бы то ни было плодотворность проведенной реформы. Но жела­
ние Тургенева выступить против политики правительства, его
стремление «возбудить», «поднять и расшевелить общественное
мнение» (П. V, 50, 55) нельзя не оценить. Оно ярко выражает
114.


глубочайшую разочарованность писателя в политике русского
самодержавия и объясняет его позицию в споре с Герценом.
Тургенев упрекал издателей «Колокола» в переходе от прямых
разоблачений правительства, по его мнению, единственно полез­
ных сейчас, к пропаганде еще неясных социалистических идей.
Эти разоблачения он сам намеревался осуществить в романе,
задуманном в конце того же 1862 года.
Со временем разочарование Тургенева все более подкрепля­
лось фактами и переросло в полнейшее отрицание способности
русской правящей партии направить Россию на путь истинной
свободы.
Правительственная реакция вызывает резко отрицательное
отношение Тургенева. Уже в начале 1863 года он предвидит ее
будущий размах: писатель обеспокоен «вопиющей, безобразной
несправедливостью» рекрутского набора в Польше (П. V, 96) ,п
Через три месяца его предчувствия оправдываются. «Какая
причина замещению. Назимова — Муравьевым? Назимов глуп,
но Муравьев оставил в Вильне самые гнусные воспоминания.
Подобное назначение не может повести к добру» (П. V, 124),—
пишет он Н. В. Ханыкову 19 мая 1863 года. Характерно, что
М. В. Авдеев, отвечая на какое-то не дошедшее до нас письмо
Тургенева 1863 года, отмечал: «Как я ни раскидывал своим
слабым умом относительно будущности нашей родины, — а ви­
жу, что Вы правы. Настоящий переворот кончится бюрократи­
ческим либерализмом, — это уж теперь чуется».12 Последую­
щие годы подтвердили опасения. Тургенева. Он неоднократно
резко высказывается против кровавого подавления польского
восстания и против политики Муравьева. В 1866 году после вы­
стрела Каракозова реакция становится более сильной. И писа­
тель, который считает «большим счастьем для страны» спасе­
ние Александра II, все же не может оправдать ни террора пра­
вительства, ни даже позиции самого царя, разрешившего мас­
совые преследования. «Нежелание Ваше возвратиться в Рос­
сию— мне более понятно, — пишет Тургенев Алексею Жем­
чужникову 11 июня 1866 года — там все еще свирепствует
Комиссаров. Я душевно предан государю; но это „ломание
стульев” — из рук вон» (П. VI, 83). А несколько месяцев спу­
стя, когда тяжелая атмосфера правительственного террора ста­
ла немного разряжаться, Тургенев начинает смутно надеяться
на лучшее. «Каракозовская история оканчивается, по-видимо­
му,— „пшиком” — и я этому рад, хотя это, быть может, и огор­
чит Василия Петровича, — писал .он 28 сентября 1866 года
11 Следует подчеркнуть, что Тургенев совершенно верно оценил смысл
этого мероприятия. Писатель считал, что правительство сознательно пошло
на прямое нарушение закона, чтобы «забрить всех так называемых револю­
ционеров» (см. об этом его обстоятельное и очень интересное письмо
Н. В. Ханыкову от 15 февраля 1863 года—П. V, 96).
12 Тургеневский сборник, вып. I. М.—Л., 1964, стр. 396.
х

8*

115


Ханыкову. — А то уж очень становилось странно в воздухе, и я
до сих пор не переварил письма Делянова к какому-то архие­
рею 13— так и повеяло букетом Магницкого и Ширинского»
(П. VI, 104).
Ко времени написания «Дыма» Тургенев уже разуверился в
скором осуществлении надежд, возникших у него в 1861 году.
Эта безнадежность вылилась на страницах «Дыма» прежде
всего в полное отрицание деятельных способностей русской
аристократической партии, занимающей важное положение в
стране. Стоящая у кормила власти в николаевскую эпоху, она
боится потерять свои привилегии и всячески сопротивляется
происходящим переменам. Молодая аристократическая партия,
«глубоко сознающая собственное достоинство, важность своей
будущей роли в государстве» (IX, 198), тормозит, по мнению
Тургенева, развитие страны, будучи не в состоянии понять ее
новые потребности и невозможность возвращения к прежним
временам. Обеспокоенная разорением дворянства, продажей
имений с аукциона, эта партия считает необходимым заявить
о своих взглядах на будущее, напомнить о принадлежащих ей
правах и, видя, что «некоторое, так сказать, омрачение овладе­
вает даже высшими умами», открыто сказать: «Мы разорены —
прекрасно; мы'унижены — об этом спорить.нельзя; но мы, круп­
ные владельцы, мы все-таки представляем начало... un principe.
Поддерживать этот принцип — наш долг» (IX, 203). О существе
.этого принципа и о своем отношении к прогрессу «снисходитель­
ный генерал» выразился весьма откровенно: «Уж лучше постарому, по-прежнему... верней гораздо. Не позволяйте умни­
чать черни да вверьтесь аристократии, в которой одной и есть
сила... Право, лучше будет. А прогресс... я, собственно, ничего
не имею против прогресса. Не давайте нам только адвокатов,
да присяжных, да земских каких-то чиновников, да дисципли­
ны, — дисциплины пуще всего не трогайте, а мосты, и набереж­
ные, и гошпитали вы можете строить, и улиц газом отчего не
освещать?» (IX, 205—206).
Генеральская партия решительно восстает против всех ре­
форм 60-х годов — судебной, крестьянской и земской, усматри­
вая в них проявление враждебной силы, способной со временем
совершенно ущемить права представителей некоего высшего
'«принципа». Вокруг этого вертятся все разговоры молодых ге­
нералов. «Политические вопросы», которые их занимают, не
идут далее тех же сожалений об уходящем прошлом. Их пугает
13 Тургенев имеет в виду ответ товарища министра народного просвеще­
ния И. Д. Делянова черниговскому архиепископу Филарету по поводу указа­
ния последнего на вредность книги- А. С. Суворина «Боярин Матвеев», разос­
ланной по сельским училищам. Делянов сообщал, что книга изъята («Север­
ная почта», 1866, № 186, 28 августа), и уверял Филарета, что в будущем все
книги, предназначенные министерством для народных училищ, будут высы­
латься ему.
116


неопределенность будущего и необходимость менять свою так­
тику: они так же презрительно относятся к подчиненным и чер­
ни, так же имеют неограниченную власть, но вынуждены не­
сколько считаться с общественным мнением, «оправдываться,
приводить разные там причины», если ими допущены явные
беззакония (IX, 202). Но все это только внешний либерализм,
который совершенно исчезает, когда речь заходит о существе
дела. В действительности эти люди только и мечтают о возвра­
щении. времен крепостного права и самого свирепого деспотиз­
ма. И образ жизни этих людей, и их мысли, довольно распро­
страненные после реформы 1861 года, пугают Тургенева. Они
не без основания представляются ему типичными.14
Так, подобные мнения неоднократно высказывались реак­
ционной «Вестью», которая активно выступала в защиту «энер­
гичных» мер и критиковала недостаточно жесткую политику
правительства. «Если б нас спросили — в чем больше всего
нуждается Россия, мы не колеблясь ответили бы — в порядке, в
порядке и еще раз в порядке»,15 — писала газета в одной из
своих передовых. «Гуманность и либерализм, это — очень хоро­
шо. Но хорошо ли, что собственники не получают того, что. им
выговорено в законе?» — беспокоился безымянный автор статьи
«Гуманисты и недоимки».16 Доказывая, что «распущенность
под фирмою гуманности и либерализма делается истинной эпи­
демией», автор настаивал на решительных мерах. «Все призы­
вают энергию и энергию, и все — а в том числе и сами крестья­
не— будут благословлять ее, как благодеяние»,17 — утвер­
ждал он.
1
14 «Надо, впрочем, сказать, что в настоящее время генералы эти не’ ред­
кость и что, вероятно, многие из читателей „Дыма” имеют по несколько зна­
комых в этом кругу», — писал Н. Русланов (Новые писатели, тГ I. СПб.,
1868, стр. 283). Об одном таком генерал-камергере и после России в Бельгии
Рихтере вспоминает Б. Н. Чичерин: «В нем иногда не совсем приятно пора­
жали замашки так хорошо описанных Тургеневым молодых генералов: порою
с важным видом занятие пустяками, великосветские позы, с сверстниками
особого рода фамильярность, долженствующая быть высокого тона, но в сущ­
ности довольно пошлая» (Б. Н. Чичерин. Воспоминания.-Московский уни­
верситет. М., 1929, .стр. 122). Интересно, что «Дым» заинтересовал и Алек­
сандра II, который-также должен был признать верность воспроизведенных
Тургеневым черт высокопоставленных чиновников. «.. .Как-то на днях рас­
сказывали императору об одном из этих господ. „Ах да, — сказал импера­
тор,— это еще один баденский генерал»,— вспоминал сам писатель в 1868 го­
ду (Литературное наследство, т. 76. М., 1967, стр. 372).
15 «Весть», 1866, 30 мая.
16 «Весть», 1866, 20 января.
17 Там же.—Под «энергией» авторы «Вести» понимали меры, подобные
тем, какие применял Муравьев в Вильне (см.: «Весть», 1866, 8 августа). Ха­
рактерно, что критика ,60-х годов также связывала высказывания ’ тургенев­
ских генералов с выступлениями публицистов «Вести» (см. статью А. С. Су­
ворина в «С.-Петербургских ведомостях», 1867, 12 мая). Да и сам Турге­
нев намекал на возможность этой связи: в 1868 году он просил Анненкова
подписаться на «Весть», объясняя свое желание необходимостью «знать, что
наши враги думают» и говорят (П. VII, 22).
117


Против ущемления прав аристократии решительно выступал
и М. Н. Катков. «Уничтожьте естественный аристократический
элемент в обществе, место его не останется пусто, оно будет
занято или бюрократами, или демагогами, олигархией самого
дурного свойства»,1’8 — писал он еще в 1862 году. Сходные речи
произносились и на московских дворянских выборах. Выборы
1865 года, например, стали широко известны благодаря откро­
венной реакционности выступлений на них представителей оп­
позиции справа. Год спустя Тургенев писал Анненкову, ирони­
зируя над выступавшими: «... француз, с которым я путешест­
вовал по железной дороге во время оппозиционных выходок
московского дворянского собрания, поговорив со мной, заметил:
,,eh bien, monsieur! cet Orlow-Dawidof est peut-être votre Mirabeau
futur“.19 Припомните... физиономию будущего Мирабо... — и
умилитесь душой» (П. VI, 41). Через месяц, отвечая на письмо
того же Анненкова, писатель снова вспомнил Орлова-Давыдова:
«А преудивительно, однако, то обстоятельство, что какие у нас
тузы всё в оппозицию лезут: Орлов-Давыдов, Строганов! и ка­
кие умницы, нечего сказать!» (П. VI, 53).
Все это говорит о том, что выступление Тургенева против
реакционных устремлений дворянства в 60-е годы было как
нельзя более своевременным и острым.20 Хорошо знакомый с
творческим замыслом писателя, Анненков 22 апреля 1867 года
сообщал А. Ф. Писемскому: «Большинство напугано романом,
который приглашает верить, что вся русская аристократия да и
вся русская жизнь есть мерзость»?1 Автор «Дыма» никогда бы
не согласился с безапелляционным осуждением «всей русской
жизни». Но признание «всей русской аристократии» «дымом»
или «мерзостью» входило в намерения писателя. На это он сам
намекнул в конце романа. «Вспомнился, наконец, и знаменитый
пикник, вспомнились и другие суждения и речи других государ­
ственных людей.., — говорит Тургенев устами Литвинова,—
дым, дым и больше ничего» (IX, 315—316. Курсив мой. — А.М.).
Это же, вероятно, имел в виду и А. В. Никитенко, когда он пи­
сал о «Дыме»: « В романе веет дух недовольства всем, что де­
лалось и делается в ней [России]».22
Это поняли и настоящие генералы. Однако они обиделись на
«Дым» не только потому, что Тургенев «приглашал верить» в
реакционную сущность и беспочвенность русского дворянства.
Их обида имела и другие основания, которые заключаются в
характере тургеневской сатиры.
18 М. Н. Катков. К какой принадлежим мы партии? «Русский вест­
ник», 1862, № 2, стр. 841.
19 «Ну, сударь! этот Орлов-Давыдов — может быть, ваш будущий Мира­
бо» (франц.).
20 Тургенев по совету Анненкова' несколько- смягчил свои характеристики
генералов. Черновой автограф романа красноречиво свидетельствует об этом.
21 «Новь», 1888, № 20, стр.-201.
22 А. В. Никитенко. Дневник, т. 3. М., 1956, стр. 83.

118


Это была не просто политическая сатира, но и сатира на
лица, что придавало ей особую остроту. Писатель хотел не
только верно воспроизвести типические жизненные явления, но
и изобразить по возможности более точно конкретных людей,
играющих важную роль в жизни страны. Не случайно главные
персонажи «Дыма» были сразу же узнаны современниками.23
Выше говорилось, что прототипы героев «Дыма» уже давно
установлены. Но некоторые факты требуют уточнения. Это от­
носится к эпизодическим героям из высшего круга. Так, напри­
мер, вызывает сомнение утверждение, что прототипом князя
Коко был Н. И. Трубецкой.24 В письме к автору «Дыма» на во­
прос, сердится ли он на роман, Трубецкой отвечал: «Это за что
же? По-моему, критическая часть верна и даже недостаточно
сильна.. ,».25 Следовательно, Трубецкой не воспринял тургенев­
ский образ как намек на какие-то стороны своей личности. Ведь
Трубецкой или его близкие родственники, которые тоже внима­
тельно читали «Дым»,26 должны были бы заметить сходные
черты облика персонажа и его предполагаемого прототипа.
«Последняя фрейлина» Екатерины II, появляющаяся на вечере
у Ратмировых (IX, 241), — видимо, намек на М. Г. Разумов­
скую, умершую в 1868 году.27
Однако гораздо существеннее уточнение конкретного содер­
жания образа Ратмирова. Оно значительнее, чем о нем обычно
говорится в работах о «Дыме». Писатель направил удар против'
«кружка», действительно «дирижировавшего тогда судьбами
России».28
Известно, что прототипом Ратмирова послужил генерал
П. П. Альбединский. Основные этапы тщательно разработанной
биографии Ратмирова, . история-его быстрой карьеры должны
были вызвать у осведомленного читателя вполне определенное
представление о реальной личности, а сближение героя с про­
тотипом позволяло наполнить имеющиеся в романе скупые на­
меки конкретным и злободневным содержанием.
К таким многочисленным намекам относится, например,
беглое упоминание о событиях в Лифляндии в начале 50-х го­
дов. Тургенев не был удовлетворен происходившим там беззе­
мельным освобождением крестьян. Альбединский неразрывно
связан с этими «делами» — с 1.865 года он становится прибал­
23 См.: В. Е. Чешихин-В етринский, Заметки о Тургеневе. III.
К созданию «Дыма». В кн.: Тургенев и его время, сб. I. Под ред. Н. Л. Брод­
ского. М.—Л., 1923, стр. 293—295.
24 См.: И. С. Тургенев. Соч_т. IX, стр. 425 (прим.); Е. Феокти­
стов. Воспоминания. Л., 1929, стр. 73.
25 Рукоп. отдел ИРЛИ АН СССР (Пушкинский дом), 5832, ХХХб. 122.
26 Там же, ф. 309, № 3738.
27 См.: К. Головин. Мои воспоминания, т. I. СПб., 1908, стр. 50—52.
23 П. Л. Л а в р о в. И. С. Тургенев и развитие русского общества. Ли­
тературное наследство, т. 76, стр. 231—232.

119


тийским генерал-губернатором. Нравственно нечистоплотные и,
корыстные деятели николаевских времен (в романе их пред­
ставляет граф Рейзенбах), осуществлявшие политику царизма
в Прибалтике, нашли в лице Альбединского старательного про­
должателя. Тургенев указывает на один немаловажный факт
биографии Ратмирова-Альбединского. Во время польского вос­
стания герой-, как и сам Альбединский, командовал войсками,
участвовавшими в военных действиях против крестьян в Бело­
руссии. Это существенно: Ратмиров был активным помощником
Муравьева-Вешателя. 29
Антиправительственную направленность «Дыма» хорошо
понял Катков. Печатая роман в «Русском вестнике», он реши­
тельно потребовал от Тургенева исключения биографии генера­
ла Ратмирова и смягчения некоторых характеристик высших
лиц. Этот эпизод из творческой истории «Дыма» заслуживает
особого внимания.
«Редакторская цензура кое-что урезала» (П. VI, 213),—
писал Тургенев Авдееву 11 апреля 1867 года после свидания с
Катковым, который настаивал на изменениях, чтобы «не выз­
вать слишком бурных протестов» и не оказаться «в неприятном
положении» (П. VI, 424, 209). О характере таких изменений
некоторое представление дает переписка Тургенева. «Что же
касается до выражений, которые Михаил Никифорович желал
бы устранить, — пишет он Н. А. Любимову 5 апреля 1867 го­
да,— то я сам заеду к нему завтра вечером — и поговорю с
ним. Я признаюсь, теперь уже не вижу ничего, что бы могло
остановить мысль на известном недоумении» (П. VI, 200—201).
«Недоумение» Каткова, видимо, было вызвано прозрачными
намеками в «Дыме» на высокопоставленных лиц и даже на
императорский дом. К тому времени писатель уже сделал неко­
торые уступки редактору «Русского вестника»: была устранена
биография генерала Ратмирова, введена «вставная фиоритура»
о «царской свободе». Однако Каткову этого было мало. Он
требовал других «сокращений и смягчений» (П. VI, 425). 10 ап­
реля 1867 года Тургенев писал П. Виардо: «С Катковым дело
улажено; я пожертвовал одной сценой, впрочем, маловажной,
и спас остальное. Главное осталось нетронутым, но вот это и
есть оборотная сторона медали в литературе» (П. VI, 210).
Однако радость оказалась преждевременной. В тот же день он
вынужден был «выкинуть щекотливые фразы», в которых содер­
жался намек на порочность высокопоставленных лиц, не брез­
гующих давать взятки в желании подслужиться к высшим, и
сделать некоторые другие изменения (П. VI, 209). Эти сокра­
щения и изменения, восстановленные Тургеневым во француз­
29 Подробнее об этом см.: А. Б. Муратов. Тургенев в борьбе с прави­
тельственной реакцией (к истории некоторых'образов «Дыма»). «Филологиче­
ские науки», 1964, № 1, стр. 151—161.
120


ском и отдельном русском издании «Дыма»,30 имеют одну осо­
бенность: они снижали антидворянский, антиаристократический
и антиправительственный пафос романа. Поэтому-то писатель
так и дорожил восстановленными страницами текста, хотя и не
без основания считал, что они, «вероятно, еще усилят то всеоб­
щее негодование», которое он «успел возбудить своим произве­
дением» (П. VI, 285—286).
А для негодования были свои причины. В одном из восста­
новленных мест писатель очень ясно намекал на русского импе­
ратора. Это были те самые «щекотливые фразы», которые
смущали Каткова и которые Тургенев «выкинул» в самый по­
следний момент. «... На [странице] 46-ой вместо „высокой осо­
бе”— поставил „иностранному дипломату” — так что теперь
уже, кажется, все в порядке» (П. VI, 209), — писал он 10 апре­
ля 1867 года Н. А. Любимову. Тургенев имеет в виду те слова
отца Ирины, в которых говорится о графе Рейзенбахе: «А по­
том я гляжу: подошел он к... важной особе- и говорит, а сам
все посматривает на Ирину... ну, и особа посматривает...»
(IX, 192). Смысл этих слов бесспорен. Человек, который по
отношению к важному государственному чиновнику, «богачу,
камергеру» Рейзенбаху был «важной особой» (или, как еще
более ясно сказано во французском издании, «очень ... очень
высокой особой»),31 мог быть только царем или наследником,
в честь одного из которых и давался бал в московском дворян­
ском собрании. Этот довольно прозрачный намек на Николая I
или будущего императора Александра II (кому-то из них хотел
угодить «умеющий прислуживаться» чиновник) и был снят по на­
стоянию Каткова в первом издании «Дыма».
Но этот намек был очень важен для Тургенева: он давал
ему возможность более определенно указать на' трагическую
судьбу героини, ставшей любовницей царя. «Имя княжны Осининой, окруженное блеском, отмеченное особенною печатью,
стало чаще и чаще упоминаться даже в губернских круж­
ках, — пишет Тургенев. — Оно произносилось с любопытством,
с уважением, с завистью, как произносилось некогда имя гра­
фини Воротынской. Наконец распространилась весть об ее за­
мужестве» (IX, 196). Историю возвышения Ирины писатель
уже прочно связал с именем императора Александра II. Тур­
генев еще раз ясно высказал свое отношение к нему. «Единст­
венный, пожалуй, из всего своего рода, он целомудрен и всегда
был таким, — напишет впоследствии Тургенев о вступающем на
трон Александре III, явно сравнивая его с отцом. — В собст­
30 Сводка разночтений первого русского издания и французских перево­
дов 1867—1868 годов дана и прокомментирована в статье: Р. М. Горохо­
ва. «Дым». Работа Тургенева над французским переводом романа. Тургенев­
ский сборник, вып. V. Л., 1969, стр. 250—261.
31 «Il s’approche d’un très... très-haut personnage, lui parle, sans quitter
des yeux Irène, et le personnage la regardait aussi...» (I. Tourguènev.
Fumée. Paris, 1868, p. 88).
121


венной семье он часто выказывал свое глубокое отвращение к
распущенности» (XIV, 278). Об этой «распущенности» Алек­
сандра II Тургенев говорил и в «Дыме».
Автор сделал все возможное, чтобы читатели поняли этот
намек. Поэтому, рассказывая устами Потугина «страшную,
темную историю», он точно определяет годы п¡роисходящих' со­
бытий: за восемь лет до того времени, к которому относится
действие «Дыма» (т. е. в 1854 году), когда Потугин только по­
знакомился с Ириной, она «жила..у графа» (IX, 279). Но через
три года (в 1857 году), уже в новое царствование, когда разы­
грались роковые события, судьба Ирины решительно перемени­
лась: «Ирина не жила уже у графа Рейзенбаха»,— многозна­
чительно говорит Тургенев (IX, 280). Прося Потугина об огром­
ной услуге — «жениться на одной девице, которая занимала
видное положение в свете и для которой свадьба стала необхо­
димостью» (IX, 279), она «оказывала услугу тому, кто был все­
му причиной и кто сам теперь стал весьма близок к ней»; на
это лицо писатель «едва решился намекнуть» (IX, 280). Ирина
сделалась любовницей нового русского императора.
В эпилоге «Дыма» некоторые современники усматривали
также намек на «приемную императрицы».32 Правда, другие
современники Тургенева склонны были считать, что писатель
изобразил «салонное богослужение» у графини И. Д. Паниной.
«Дом графини Натальи Дмитриевны был настоящим местом
священнодействия, — вспоминал К. Ф. Головин. — И обедни в
ее крошечной церкви, и ее утренние приемы по вторникам, и да­
вавшиеся у ней балы, — носили почти религиозный характер.
Здесь был свет по преимуществу и его центральная точка, глав­
ный алтарь его культа. В заключительной сцене своего „Дыма”
Тургенев, кажется, намекал именно на этот дом, называя его
„храмом”».33 Но даже независимо от того, на что именно наме­
кал в данном случае Тургенев, ясно одно: автор посягнул на те
круги, в которых создавалось общественное мнение и произно­
сился высший суд. «Богомольно-великосветская гостиная на
последних страницах „Дыма” — прелесть! — и чрезвычайно в
жилку», — писал Тургеневу Авдеев.34
Довольно ясные намеки на царствующий дом, в котором
происходили «страшные, темные истории», имели для Тургене­
ва принципиальное значение в общем замысле «Дыма». Эти на­
меки убедительно раскрывают всю глубину тургеневского скептизма, распространявшегося в 1867 году и на царя, в освободи­
тельную миссию которого он еще недавно свято верил.. Недаром
в конце романа вставленное Катковым, или ему в угоду, слово
«царская свобода» было без всякого сожаления вычеркнуто
автором «Дыма» при подготовке отдельного издания. Прав был
32 Литературное наследство, т. 76, стр. 2.32.
33 К; Головин. Мои воспоминания, т. I, стр. 143.
34 Тургеневский сборник, вып. I, стр. 420.
122


П. Л. Лавров, который, вспоминая реакцию русских читателей
на «Дым», писал: «.. .нельзя было не поставить на счет автору
■самую смелую для него картину кружка, дирижировавшего тог­
да судьбами России, начиная с его молодых генералов разного
типа, кандидатов на места министров и генерал-губернаторов
и . кончая „храмом, посвященным высшему приличию”, с его
„тайной тишиной”, храмом, в котором злые языки узнавали
будто бы приемную императрицы. За признание этого дымом,
да еще очевидно зловредным, удушающим, Ивану Сергеевичу
прощали многое».35
Тургенев верил теперь лишь в справедливость идей 19 фев­
раля, но не видел их возможных свершителей. Вероятно, тогдато и началась переоценка им Александра II, которая нашла
отклик в 70-х годах в ряде отрицательных отзывов о нем. «Для
Мак-Магона, как и для нашего владыки, республиканец и раз­
бойник— синонимы, с тою только разницею — что республика­
нец осторожнее и хитрее — и что след., и с ним хитрить надо»
(П. ХИ, кн. 2, 15—16), — писал Тургенев в 1879 году.
Таков был смысл одного «вставного» эпизода в «Дыме».
35 Литературное наследство, т. 76, стр. 231—232. — Аналогично воспри­
нял сцены с баденскими генералами М. В. Авдеев. «....Что все наши русские
повороты—дым, направляемый дуновением сверху,—совершенно верно»,—
писал он Тургеневу 19 июня 1867 года (Тургеневский сборник, вып. I, стр.
419).


«ГЕЙДЕЛЬБЕРГСКИЕ АРАБЕСКИ»

Другой эпизод—так называемые «гейдельбергские арабе­
ски»— наиболее спорная часть романа Тургенева.
Спор об историко-литературном и политическом смысле
«гейдельбергских арабесок» до сих пор не решен. Высказанное
в 30-х годах мнение о том, что прототипом образа Губарева
явился Н. П. Огарев и, следовательно, сцены у Губарева —
памфлет против «лондонской эмиграции»,1 разделяется и совре­
менными исследователями.2 Этому мнению противостоит точка
зрения, впервые высказанная в 1947 году Г. А. Вялым. Он
утверждал, что «Дым» содержит лишь косвенное осуждение
Герцена и Огарева; основной же удар направлен против мни­
мых, способных к ренегатству единомышленников Герцена.3
Попытка разрешения затянувшегося спора путем непосред­
ственного обращения к истории общественно-политической
борьбы 60-х годов и прежде всего к истории «молодой эмигра­
ции» была предпринята лишь сравнительно недавно. Ведь не
случайно Губарев живет в Гейдельберге, а не в Лондоне. На­
звав в письме к Герцену эти главы романа «гейдельбергскими
арабесками», писатель подчеркнул тем самым связь своего по­
вествования с историей русской студенческой колонии в Гей­
дельберге.
Появилось довольно большое число работ, в которых изуче­
на общественно-историческая основа «гейдельбергских арабе­
сок».4 Тем самым оказалось возможным поставить на реальную
1 См.: И. С. Тургенев. Соч., т. IX. М.—Л., 1930, стр. 417—424.
2 См.: А. Г. Цейтлин. «Дым». В сб.: Творчество И. С. Тургенева. М.,
1959, стр. 391—423.
3 См.: Г. А. Вялый. «Дым» в ряду романов Тургенева. Вестник ЛГУ,
1947, № 9, стр. 88—102; см. также: А. И. Б атюто. Примечания. В изд.:
И. С. Тургенев. Собр. соч., т. 4. М., 1954, стр. 481—499; В. Фридлянд.
Послесловие. В кн.: И. С. Тургенев. Дым. М., 1955, стр. 166—167;
С. М. Петров. • Роман Тургенева «Дым». Известия АН СССР. Отд. лит.
и яз., 1958,т. XVII, вып. 5, стр. 401—416, и др.
4 См.: А. Б. Муратов. 1) О «гейдельбергских арабесках» в «Дыме»
И. С. Тургенева. «Русская литература», 1959, № 4, стр. 199—202; 2) «Гей­
дельбергские арабески» в «Дыме». Литературное наследство, т. 76. ДІ., 1967,
стр. 71—105; Е. И. К и й к о. Комментарий к роману «Дым» — IX, 510—511,

124


почву фактов спор о смысле этих сцен и романа в целом. Об­
щий вывод исследователей можно свести к такому положению:
используя свои наблюдения над жизнью «молодой эмиграции»,
Тургенев исторически достоверно изобразил некоторые сущест­
венные стороны жизни русской молодежи за границей, продол­
жая в то же время полемику с революционной демократией,
начатую еще в «Отцах и детях». Однако наличие указанных
конкретных историко-литературных работ еще не означает, что
вопрос о смысле «гейдельбергских арабесок» можно считать ре­
шенным окончательно. Авторы не согласны друг с другом глав­
ным образом относительно полемических целей тургеневской
сатиры, направленной против руководителей «Современника»
и «Колокола».
Обратимся к фактам.
История «молодой эмиграции» и связь этой истории с «гей­
дельбергскими арабесками» подробно освещена нами в указан­
ных выше работах. Она заключается в следующем.
До 1863 года, по единодушному свидетельству современни­
ков, русская молодежь, жившая в Гейдельберге (часть ее попала
туда в связи с закрытием Петербургского университета и реп­
рессиями в России), активно участвовала в агитационной и
пропагандистской работе Герцена и Огарева. Сами издатели
«Колокола» тогда возлагали большие надежды на гейдельберг­
скую молодежь. Этого не мог не знать Тургенев. Весной 1862
года состоялось известное объяснение писателя со студентами
через К. К. Случевского по поводу «Отцов и детей», а осенью
того же года он посетил Гейдельберг, интересовавший его как
средоточие радикальной молодежи. Эта поездка была необхо­
дима Тургеневу-художнику. Н. В. Альбертини вспоминал, что
«писатель приезжал в Гейдельберг .со специальной целью
узнать, что за молодежь такая живет там, чтобы для нового
своего романа... набраться типов».5 В 1862 году Тургенев, су­
дивший о гейдельбергской молодежи по высказываниям людей,
.которые играли важную роль в жизни русских радикалов за
границей (В. И. Бакста, В. Ф. Лугинина, А. И. Герцена и др.),
не собирался писать памфлета о ней. По свидетельству того же
Альбертини, будущий автор «Дыма» изменил свое мнение об
этой молодежи лишь после того, как более близко познакомил­
ся с умонастроением и жизнью русских студентов в Гейдель­
берге. Тургенева поразила несерьезность политических увлече­
ний основной массы студентов. В его письмах того времени
появляются упреки Герцену и Огареву в том, что они непра­
вильно ориентируют неопытную молодежь. Издатели «Колоко514; И. А. Винникова. 1) Тургенев в шестидесятые годы (очерки и на­
блюдения). Саратов, 1965, стр. 93 и сл.; 2) «Дым». Тургенев и Писемский
(еще раз о «гейдельбергских арабесках»). Тургеневский сборник, вып. V. Л.,
1969, стр. 261—265.
5 ЦГАОР СССР, ф. 95, оп. 1, № 311, л. 135об — 136.

125


ла», с его точки зрения, наполняют головы своих молодых при­
верженцев «еще не перебродившей социально-славянофильской
брагой» (П. V, 68). В этом Тургенев особенно винил Огарева
(см., например, письмо Герцену от 3 декабря 1862 года —
П. V, 74).
Под воздействием этих впечатлений Тургенев начинает об­
думывать замысел своего романа. Тогда-то и был набросан
список действующих лиц «Дыма». Отрицательное отношение к
Огареву нашло здесь свое отражение: против фамилии Губарев
стоит буква О (IX, 396).
Впоследствии Тургенев значительно. отошел от замысла
1862 года. В завершенном романе разоблачаются не «учителя»,,
смущающие молодежь своими идеями, а те, кто стал на время
их «союзниками» и «единомышленниками». Герцен видел сла­
бые стороны общественного движения и резко критиковал их.
после 1863 года. Тургенев в свою очередь подметил эти же сла­
бые стороны. И хотя художественный суд писателя опирался на
иные, чем у Герцена, идейные позиции, он не был уже направ­
лен против издателей «Колокола».
В пору реализации замысла «Дыма» социальные взгляды
Тургенева не изменились, но его спор с Герценом, приведший
в середине 60-х годов к разрыву, утратил враждебный харак­
тер. Посылая экземпляр своего нового романа Герцену и поль­
зуясь этим, чтобы возобновить прерванную связь с ним, Турге­
нев сам недвусмысленно указал на объект своей сатиры. Он
писал: «...да сверх того и Гейдельбергские мои арабески тебе,,
вероятно, не понравятся. Как бы то ни было — дело сделано.
Одно меня несколько ободряет: ведь и тебя партия молодых
рефюжиэ пожаловала в отсталые и в реаки; расстояние между
нами и поуменьшилось» (П. VI, 247). Тургенев говорит о «мо­
лодой эмиграции» и ее разрыве с лондонскими пропаганди­
стами.
Новые архивные материалы, а также газетные и журналь­
ные разыскания позволили более подробно, чем это делалось
до сих пор,6 проанализировать деятельность «гейдельбергской
эмиграции» и прийти к выводу, что художественный суд писа­
теля, опиравшийся на реальные факты, оказался в значитель­
ной мере правдивым. Осенью 1862 года среди студентов нача­
лись разногласия, быстро утратившие свой идейный характер.
Состав русской колонии был слишком пестрым. В заграничные
университетские города попали не только вынужденные изгнан­
ники, но и те, кто гнался за общественной модой. Радикализм
этих людей был весьма поверхностным. Он исчез при первых
же серьезных испытаниях. После поражения польского восста­
ния многие молодые «сторонники» Герцена резко изменили свои
6 См.: Б. П. Козьмин. Герцен, Огарев и «молодая эмиграция». В его
кн.: Из истории революционной мысли в России. М., 1961, стр. 488—498 и сл.
126'


убеждения. Начиная с 1863 года все меньше становится русских
учащихся в Гейдельберге (и Тургенев специально указывает
на этот факт в «Дыме»), а ко времени, когда возникло дело о
«гейдельбергской русской читальне», оказалось, что почти все
лица, привлеченные к дознанию, уже разочаровались в своей
«революционной»
деятельности
(исключение
составляли
В. И. Бакст, А. Л. Линев и С. Т. Констайтинов).
Обо всем этом хорошо знал Тургенев, внимательно следив­
ший за жизнью русской молодежи в Гейдельберге. Подобное
впечатление сложилось не у одного Тургенева. Воспоминания о
жизни гейдельбергской молодежи единодушно свидетельствуют
о том же.
Тургенева не раз упрекали в том, что он, ограничив изобра­
жение русской молодежи кружком Губарева, якобы тем самым
подвел под понятие «губаревщины» не только всю «молодую
эмиграцию», но и все русское революционное движение 60-х
годов. Писатель действительно не показал в «Дыме» радикаль­
но настроенной молодежи и не вывел на сцену нового Базарова,
хотя и не отвергал существования в русской жизни той поры
истинных «отрицателей». Он лишь считал, что Базаровы еще
не успели проявить себя в новых исторических условиях с до­
статочной ясностью и силой (см. письмо Тургенева Писареву
от 4 июня 1867 года — П. VI, 261—262). Признавая существо­
вание Базаровых, Тургенев обратил внимание не на их дея­
тельность, для него еще неясную, а на те черты жизни русской
заграничной молодежи, которые особенно поразили его и кото­
рые он не без основания счел типичными для переходного вре­
мени. Шум, поднятый русскими студентами в Гейдельберге
в 1862 году, по мнению Тургенева, был не более чем «дымом»,
который к 1867 году уже рассеялся. Наблюдения над русской
молодежью в Гейдельберге и определили суть «арабесок» в их
окончательной редакции.
В последнее время справедливость этого утверждения по­
ставлена под сомнение. На основе некоторых фактов, свиде­
тельствующих о том, что неприязненные отношения Тургенева
с гейдельбергскими /студентами сложились еще в 1860—1861
годах (финал «Отцов и детей», где сообщается, что Кукшина
отправилась в Гейдельберг изучать архитектуру, а также ряд
упоминаний о Гейдельберге в письмах тех лет), А. М. Гаркави
считает необходимым «либо заново пересмотреть историю рус­
ской студенческой колонии в Гейдельберге, либо признать, что,
говоря о гейдельбергских студентах, Тургенев не сумел (может
быть, и не захотел) увидеть различие между действительно пере­
довыми людьми и. теми, которые щеголяли лишь показным ли­
берализмом суждений».7 Думается, что это ненужное усложне7 А. М. Гаркави. Заметки о романе Тургенева «Отцы и дети». Уч.
зап. Калининградск. ун-та. Кафедра русской и зарубежной литературы, 1970,
вып. 5, стр. 129.
127-


ние. Приведенные Гаркави факты говорят лишь о том, что
Гейдельберг, который всегда привлекал массу русских студен­
тов (и Тургенев не мог об этом не знать, так как постоянно жил
в Германии), «отличался сочинением сплетен» и ранее того
периода, с которым непосредственно связан замысел «Дыма».
Там и в 1860 году были пустые болтуны и сплетники. Ряд их
суждений писатель впоследствии переадресовал губаревскому
кружку (сплетня о Тентелееве-Тургеневе, например). Но дело
не в этом. Русская студенческая колония как вполне определен­
ное общественное явление сложилась именно после 1861 года,
ее история самым тесным образом связана с герценовской про­
пагандой после отмены крепостного права. Вот почему нет
оснований для пересмотра как самой этой истории, так и источ­
ников «гейдельбергских арабесок».
Разговоры, мысли и суждения героев «губаревских сцен»
тесно связаны со спорами и жизнью гейдельбергской молодежи
60-х годов. Сами же герои непосредственно взяты из той же
среды. Так, прототипом Ворошилова, как уже установлено, по­
служил К. К. Случевский. Е. В. де Роберти и А. О. Преженцов
узнали себя в романе, образ Суханчиковой также*оказался
связанным с жизнью и спорами гейдельбержцев 1863—1864 го­
дов: его внутренней основой служит содержание сатирического
листка «A tout venant je crache, или Бог не выдаст — свинья
не съест», который раскрыл Тургеневу мнимый радикализм
гейдельбергской молодежи.8
Тургенев, впрочем, не снял полностью в окончательном ва­
рианте «Дыма» полемику с лондонской эмиграцией. Губарев
произносит слова, несколько напоминающие герценовско-огаревскую проповедь «русского социализма». Это значит, что,
направляя удар в сторону мнимореволюционной молодежи,
Тургенев хотел показать, как «славянофильские» (по его пред­
ставлениям) идеи'Герцена приводят к нему совершенно ненуж­
ных союзников, к тому же малонадежных. В образах Губарева,
Бамбаева, Ворошилова, Суханчиковой, Биндасова и других пи­
сатель сатирически изобразил тех, кто на время прельстился
герценовской фразеологией, но уже через несколько лет, испу-^
гавшись ответственности, отвернулся от своего «учителя». Это
было обобщение жизненного явления, характерного для исто­
рии политической эмиграции середины 60-х годов.
Образы Губарева, Ворошилова и Суханчиковой были вос­
приняты как типические и В. И. Лениным, который воспользо­
8 Этот журнал был "'разыскан лишь недавно (см.: А. Черняк. Журнал
русских студентов в Гейдельберге. «Вопросы литературы», І959, № 1, стр.
173—183). Любопытно также свидетельство П. Мериме, который писал Тур­
геневу 18 мая 1867 года: «Не знаю, было ли у вас намерение рисовать порт­
реты, но мне кажется, что я знал г-жу Суханчикову» (Литературное наслед­
ство, т. 31—32. М., 1937, стр. 727).
128


вался ими для оценки некоторых фактов политической борьбы
XX века.9
Таким образом, изучение вопроса о «гейдельбергских ара­
бесках» показывает, что прямолинейное сближение образов
губаревского кружка с Герценом и Огаревым неправомерно.
Тургенев имел в виду .лишь временно -примкнувших к револю­
ционному движению. Косвенным подтверждением служат от­
клики Герцена 'на «Дым». Издатель «Колокола» отнесся к ро­
ману критически, однако «гейдельбергские арабески» он при­
знал правдивым обобщением слабых сторон русской политиче­
ской эмиграции. «Тургенев с ними только пошутил, — писал
Герцен Огареву 29 апреля 1868 года, — их надобно выставить
к позорному столбу — во всей наготе, во всем холуйстве и наг­
лости, в невежестве и трусости, в воровстве и доносничестве. И
может, если силы не ослабеют, я еще и буду их палачом и по­
ложу им клеймо глупости на лоб».10 Тургеневская характери­
стика отрицательных черт, проявившихся в жизни русской мо­
лодежи за границей, перекликалась с герценовской оценкой
«хористов революции» в «Былом и думах» (см. ч. V, гл: XXX,
и ч. VI, гл. III, а также главы «В. И. Кельсиев» и «Молодая
эмиграция») и с подчас крайне субъективными и резкими, но
во многом верными упреками деятелям «молодой эмиграции»,
содержащимися в его частных письмах 60-х годов. «Мне с ними
ужасно скучно — все так узко, ячно, лично—и ни одного инте­
реса, ни научного, ни в самом деле политического, никто ничему
не учится, ничего не читает»,11 — писал он, например, Огареву
уже в начале 1865 года.
Писарев, не удовлетворенный романом, сцены у Губарева
воспринял тоже сочувственно. «Есть русская пословица: дураков
в алтаре бьют, — писал он Тургеневу. — Вы действуете по этой
пословице, и я с своей стороны ничего не могу возразить против
такого образа действий. Я сам глубоко ненавижу всех дураков
вообще, и особенно глубоко ненавижу тех дураков, которые
прикидываются моими друзьями, единомышленниками и союз­
никами».12
Вскоре после выхода романа возникли споры о судьбе рус­
ской эмиграции. Эти споры, возбужденные отступничеством
Кельсиева, показали, что почва для них подготовлена уже дав­
но. Почему эмигрировали люди, подобные Кельсиеву, что за
явление современная эмиграция — об этом думали, спорили и
писали многие, в том числе и сами деятели «молодой эмигра­
9 См.: А. Б. Муратов. Образы романа И. С. Тургенева «Дым» в ра­
ботах и письмах В. И. Ленина. Сборник студенческих научных работ ЛГУ,
вып. 4. Л., 1963, стр. 240—249.
10 А. И. Герцен. Собр. соч., т. XXIX, кн. 1. М., 1963, стр. 326.
11 Там же, т. XXVIII, стр. 9.
12 Д. И. Писарев. Соч., т. 4. М., 1956, стр. 424.
9 А. Б. Муратов

129


ции».13 Посильный ответ попытался дать и Тургенев в «гейдель­
бергских арабесках» «Дыма».
Таковы итоги конкретно-исторического анализа сцен у Губа­
рева. Однако, как пишет И. А. Винникова, «при всей важности
соотнесений кружка Губарева с реально существующими про­
тотипами нужно иметь в виду и другие моменты. Конечно, Тур­
генев основывался на своих непосредственных наблюдениях над
представителями революционной эмиграции,используя в романе
как материал реальные факты и выступления деятелей „моло­
дой эмиграции” и других противников существующих в России
порядков. Но нам кажется неслучайным такой политический
„винегрет” из лозунгов, призывов, рассуждений одновременно
и Герцена, и представителей „молодой эмиграции”, и даже Чер­
нышевского».14 В данном случае имеется в виду, во-первых,
«ироническое переосмысление» мотива романа «Что делать?»
в той из реплик Суханчиковой, где упоминается о необходимо­
сти для каждой современной женщины запастись швейными ма­
шинами и составлять общества (IX, 159—160), во-вторых, «не­
сомненный намек на статьи Герцена» в рассуждениях Губарева
о Польше, общине, а также в определении Потугиным главной
темы разговоров — о будущности России; в-третьих, намеки на
«Современник» в реплике Губарева о «слиянии с народом» и
недостаточности в настоящих общественных условиях изучения
естественных наук, о необходимости познания наук политиче­
ских и социальных. «Тургенев намеренно соединил столь проти­
воположные моменты, — делает вывод исследовательница,—
затрудняя точное политическое определение губаревского круж­
ка».15 И далее: «Таким образом, Тургенев доказывает бессмыс­
ленность всякого революционного движения. В его понимании
несостоятельными оказываются не отдельные люди (хотя естьи такие), а самые революционные идеи, которые кажутся Тур­
геневу временными и преходящими, а главное, ложными. Отто­
го и все движение обречено на неудачу».16
Текст «Дыма» и ставшие ныне известными варианты черно­
вого автографа романа как .будто дают достаточно аргументов;
в пользу такого вывода. Прежде всего б «Современнике» и Чер­
нышевском. В словах Суханчиковой о швейных машинах дейст­

13 См.: Н. Я. Никол'адзе. Русская эмиграция. «Современность» (Же­
нева), 1868, № 3; А. А. С 6 р н о - С о л о в ь е в и ч. Миколка — публицист. Поповоду статейки «Русская эмиграция». Женева, 1868.
14 И. А. Винникова. Некоторые проблемы пореформенного развития
России в романе И. С. Тургенева «Дым» (Тургенев и либералы во II поло­
вине 60-х гг.). В кн.: Историографический сборник. Саратов, 1962, стр. 167.
15 Там же.
16 Там же, стр. 168. Ср.: И. А. Винникова. Тургенев в шестидесятые
годы, стр. 92—94. — Здесь та же мысль повторена в несколько развернутом,
виде.
130


вительно нельзя не видеть прозрачного намека на роман «Что
делать?». Та же Суханчикова рассказывает о некоем князе Вахрушкине, который выгнал своего бедствующего пансионского
товарища, и ссылается при этом на какую-то Прасковью Яков­
левну, названную в черновом автографе Авдотьей Яковлевной
(IX, 399). Это имя не оставляет сомнений в том, что писатель
имел в виду А. Я. Панаеву и, следовательно, в данном случае
мог намекать на то, что сплетни исходят из среды «Современ­
ника».17 В черновом варианте также указывалось, что Суханчи­
кова говорила «о Кавуре, о женском труде, о русской литерату­
ре» (IX, 400). И здесь можно видеть намерение Тургенева
(впрочем, неосуществившееся) еще раз дискредитировать статью
Добролюбова о Кавуре, против .которой, как известно, Тургенев
резко возражал несколько лет назад. Есть в романе и другие
явные и скрытые намеки на «Современник» и отчасти на «Рус­
ское слово». Так, писатель сообщает, что какой-то офицерик на
вечере у Губарева «привел стишки из „Искры”» (IX, 164).
В пренебрежительном «стишки» тоже, вероятно, сказалось отри­
цательное отношение Тургенева к демократическому журналу,
близкому к «Современнику». А насмешка над людьми, толкую­
щими о современном пролетариате и желающими поднять стоп­
танный башмак, свалившийся с ноги Сен-Симона или Фурье,
скорее всего относится к статье Н. В. Шелгунова «Рабочие
ассоциации» («Русское слово», 1865, № 2, 11).18 Впрочем, в дан­
ном случае исследователи не единодушны в своих мнениях.
А. Г. Цейтлин видел здесь явный упрек Герцену и Чернышев­
скому,19 Е. И. Кийко относит слова о Сен-Симоне и Фурье к
циклу статей Огарева «Частные письма об общем вопросе»
(1866), а реплику о современном пролетариате — к Шелгунову,
поместившему в «Современнике» (1861) изложение книги
Ф. Энгельса «Положение рабочего класса в Англии» под назва­
нием «Рабочий пролетариат в Англии ш Франции» (IX, 555).20
Это не единичный случай различного толкования отдельных
намеков в «Дыме». Так, И. А. Винникова по поводу слов Губа­
рева: «.. .нам нужно теперь слиться с^народом, узнать... узнать
его мнение»— говорит, что писатель намекал на «Современник»,
17 В романе есть еще одно упоминание о Прасковье Яковлевне, которая
«благородно с мужем разошлась» (IX, 159), лишний раз подтверждающее
намерение Тургенева указать, что в данном случае имеется в виду именно
А. Я. Панаева.
18 См.: А. Б. Муратов. И. С. Тургенев, Н. В. Шелгунов и Л. П.
Блюммер (об идейном смысле образа Потугина в романе Тургенева «Дым»).
Вестник ЛГУ, 1964, № 20, стр. 69—71.
19 См.: А. Г. Цейтлин. «Дым». В сб.: Творчество И. С. Тургенева,
стр. 400.
20 Впрочем, мнение А. Г. Цейтлина ничем не подтверждено, а мнение
Е. И. Кийко в части, касающейся статьи Шелгунова, маловероятно ввиду
большой хронологической удаленности этой статьи от времени опубликования
романа «Дым».
9*

131


который в 1861 году ставил на своих страницах этот вопрос,21
в то время как Е. И. Кийко безоговорочно утверждает, что «Гу­
барев повторяет слова М. А. Бакунина из его статьи „Русским,
польским и всем славянским друзьям”», помещенной в 1862 году
в «Колоколе» (IX, 550). Последнее более вероятно, так как в
романе есть достаточное число примеров, указывающих на то,
что Губарев знаком с изданиями и идеями Герцена и Огарева.
Это обнаруживается и в ссылке на Андрея Ивановича (вероят­
нее всего, А. И. Герцена), который хвалил Губареву какую-то
брошюру, а слова самого Губарева: «Ну, и артель... как'зер­
но. .. Община... Понимаете ли вы? Это великое слово!.. А не­
согласие крестьян подписывать уставные грамоты?» (IX, 161) —
представляют собой, по всей вероятности, намек на герценовскоогаревскую проповедь «русского социализма», их веру в особый,
самобытный путь развития России.22 Об этих же вопросах Тур­
генев спорил с Герценом, отвечавшим писателю на его частные
письма в цикле статей «Концы и начала».
Однако существующие расхождения в конкретной интерпре­
тации отдельных полемических пассажей в «Дыме», видимо,
устранить невозможно, потому что реплики персонажей губаревского кружка подчас слишком кратки, и при известной близо­
сти направления «Колокола» и «Современника» они могли на­
мекать не на какие-то определенные высказывания, а на общие
положения демократической журналистики. Такая близость
существовала, например, во взглядах Герцена и Чернышевского
на общину и артель;23 о слиянии с народом писали в разные
годы и «Колокол», и «Современник». Поэтому можно лишь го­
ворить о большей или меньшей ориентации Тургенева на. какуюто конкретную статью или конкретное высказывание. Но пол­
ностью исключить возможность того,-что писатель нередко имел
в виду и «Колокол», и «Современник», и «Русское слово» одно­
временно, нельзя. Ведь не случайно он интересовался, какое
впечатление произведут «гейдельбергские арабески» не только
на Герцена и его окружение, но и на Писарева и «его кружок».
Следовательно, мнение И. А. Винниковой о том, что Турге­
нев «намеренно» затруднял «точное политическое определение
губаревского кружка», заслуживает самого серьезного внима­
ния. В «Дыме» мы действительно имеем дело с неким «полити­
ческим „винегретом”», составленным «из лозунгов, призывов,
рассуждений» «Современника», «Колокола» и «Русского слова».
Но весь вопрос заключается в том, для чего это делает Турге­
нев? Винникова считает, что с целью доказательства «бессмыс­
ленности всякого революционного движения». Думается, что это
21 См.: И. А. В и н н и к о в а. И. С. Тургенев в шестидесятые годы,
стр. 93.
22 См. подробнее в комментариях Е. И. Кийко (ГХ, 548—549).
23 См., например, в кн.: И. А. Винникова. И. С. Тургенев в шести­
десятые годы, стр. 38—40.
132


вывод неверный. Дело не столько в возможном сходстве слов
персонажей с конкретными высказываниями действительно су­
ществовавших лиц, сколько в том, как эти слова осмыслены в
художественном произведении.
Уже современники Тургенева обратили внимание на то, что
один из героев губаревского эпизода, Бамбаев, — «сколок с гри­
боедовского Репетилова».24 Сейчас исследователи нашли, что в
губаревском кружке «есть свой Ипполит Удушьев (Ворошилов),
есть и нечто вроде „ночного разбойника и дуэлиста” — это Тит
Виндасов».25 Возможность подобных аналогий помогает более
точному пониманию губаревских сцен. И дело здесь не в слу­
чайных или единичных совпадениях. III и IV главы «Дыма»,
в которых мы впервые знакомимся с Губаревым и его окруже­
нием (именно они-то и вызывают наибольшее недоумение иссле­
дователей), построены с явной ориентацией на «Горе от ума»:
репетиловская тема как бы просвечивает сквозь тургеневское
повествование, придавая ему тем самым вполне определенный
и закрепленный литературной традицией смысл.
Особенно явно это можно увидеть в III главе. Уже первые
реплики Бамбаева заставляют вспомнить об обстоятельствах
встречи Чацкого с Репетиловым, «Ба! ба! ба! вот он где!.. Вот
что называется встреча.. Ай да Баден! Все сюда как тараканы
лезут. Как тьг сюда попал?» — встречает Литвинова Бамбаев,
почти цитируя слова Репетилова:
... .Ах, мой создатель!
Дай протереть глаза; откудова? приятель!. ;
Сердечный друг! Любезный друг! Mon cher!26

Такой же, как и Репетилов, «добродушный энтузиаст» (IX, 398),
«человек хороший, из числа пустейших»27 (IX, 151), и тоже
«вечно от чего-нибудь в восторге», Бамбаев, подобно грибоедов­
скому герою, «шлялся с криком, но без цели по лицу нашей
многосносной матушки земли» (IX, 151). Преисполненный стра­
сти ко всему запретному, он готов был говорить с первым
встречным без разбору и при этом неизменно называл его на
«ты». Репетилов с порога начинает рассказывать о «секретней­
шем союзе», «обществах», «тайных собраниях» и «умнейших
людях».
Послушай, миленький, потешь меня хоть мало;
Поедем-ка сейчас; мы, благо, на ходу;
С какими я тебя сведу
24 А. М. Скабичевский. Новое время и старые боги. «Отечественные
записки», 1868, № 1, стр. 7. См. также статью О. Миллера в «Голосе» (1867,
4 июля, стр. 1).
25 Г. А. Вялый. Тургенев и русский реализм. М.-т-Л., 1962, стр. 191.
26 А. С. Грибоедов. Соч. М.—Л., 1959, стр. 85. (В дальнейшем ссылки
на это издание даются в тексте с указанием страницы.) "
27 Ср.: Репетилов говорит о самом себе:
Способностями бог меня не наградил,
Дал сердце доброе, вот чем я людям мил,
Совру — простят... (90)
133


ЛюдьмиІ!.. уж на меня нисколько не похожи,
Что 3à люди, mon cher! Сок умной молодежи! (88) —

говорит Репетилов Чацкому, а через несколько минут объясняет
Скалозубу, что эти «умнейшие люди»
. . .Таким вещам научат,
Каких, конечно, нам не выдумать с тобой (91).

Бамбаев в свою очередь совсем по-репетиловски зовет Литвино­
ва к Губареву: «Сейчас, сию минуту мы тебя к нему потащим.
Этакого человека не знать!» (IX, 151), — и тут же заявляет, что
это совершенно необходимо, ибо каждый человек найдет «чему
поучиться» у него. «Скажу тебе одно, Григорий Михайлович:
чем бы ты ни занимался в последнее время, — а я и не знаю,
чем ты вообще занимаешься, — какие бы ни были твои убежде­
ния, — я их тоже не знаю, — но у него, у Губарева, ты найдешь
чему поучиться. К несчастию, он здесь ненадолго. Надо восполь­
зоваться, надо идти. К нему, к нему!» (IX, 152). При этом Бам­
баев знакомит Литвинова с одним из приверженцев Губарева,
Ворошиловым, которого Репетилов отнес бы к «соку умной
молодежи», а Бамбаев величает «фениксом».
Впрочем, и сам Ворошилов чем-то похож на Репетилова.
Тургенев пишет, что большое недоумение Литвинова вызвала
способность Ворошилова говорить о новейших и модных «вопро­
сах». «И все это разом, безо всякого повода, перед чужими,
в кофейной» (IX, 154), — размышляет тургеневский герой. Но
ведь и Репетилов готов изъясняться о «секретнейшем союзе» и
«умнейших людях» все равно перед кем — Чацким, Скалозубом
или Загорецким.
Бамбаев же между тем продолжает говорить языком Репе­
тилова и подчас настолько близко к тексту комедии, что созда­
ется впечатление почти цитатной близости тургеневского и гри­
боедовского текста. «Но Губарев, Губарев, братцы мои!! Вот
к кому бежать, бежать надо! Я решительно благоговею перед
этим человеком! Да не я один, все сподряд благоговеют. Какое
он теперь сочинение пишет, о... о... о!..
— О чем это сочинение? — спросил Литвинов.
— Обо всем, братец ты мой, вроде, знаешь, Бекля... только
поглубже, поглубже... Все там будет разрешено и приведено
в ясность.
— А ты сам читал это сочинение?
— Нет, не читал, и это даже тайна, которую не следует раз­
глашать; но от Губарева всего можно ожидать, всего!» (IX, 152).
Эти слова—уже прямая реминисценция из «Горя от ума».58
Репетилов говорит:
28 См.: Г. А. Вялый.
Тургенев и русский
Е. И. К и й к о. Комментарий к роману «Дым» — IX, 547.
134

реализм,

стр.

191;


z

Но если гения прикажете назвать:
Удушьев' Ипполит Маркелыч!!!
Ты сочинения его
Читал ли что-нибудь? хоть мелочь?
Прочти, братец, да он не пишет ничего;
Вот эдаких людей бы сечь-то,
И приговаривать: писать, писать, писать;
В журналах можешь ты однако отыскать
Его отрывок, взгляд и нечто.
Об чем бишь нечто? — обо всем;
Все знает, мы его на черный день пасем (89—90).

При этом сходство с грибоедовским' текстом оказывается тем
более разительным, что и тургеневскишгерой «не пишет ничего».
Бамбаев в присутствии Литвинова спросил Губарева о его со­
чинении. «„Материалы собираю”, — отвечал, насупившись, Гу­
барев. ..» (IX, 160)..
Но не только в III главе, где роль Репетилова поручена Бамбаеву, можно видеть ориентацию автора «Дыма» на «Горе от
ума». И в следующей главе, изображающей собрание у Губа­
рева, описание строится таким образом, что репетиловская тема
постоянно дает о себе знать; писатель как бы закрепляет в чи­
тательском сознании уже появившуюся литературную ассоциа­
цию. Литвинов по существу попадает в тот круг, куда звал Репетилов Чацкого и Скалозуба, но куда те не поехали. Так
«много набралось народу», «случалось не раз, что трое, четверо
кричали вместе в течение десяти минут, и все были довольны
и понимали. Беседа продолжалась за полночь и отличалась, как
водится, обилием и разнообразием предметов» (IX, 163). Здесь
и Гарибальди, 'и Наполеон III, и женский труд, и откуп, и зна­
чение национальностей, и вопрос о будущем России в первую
очередь. Или, как сказал бы Репетилов, там теперь
. . .народу тьма,
Увидишь человек нас сорок,
Фу! сколько, братец, там ума!
Всю ночь толкуют, не наскучат... (91).

Только вместо шампанского, которым поили «на убой» у князя
Григория, у Губарева «бутылки холодного пива появлялись и
опоражнивались мгновенно» (IX, 164).29 Одним словом, Литви­
нов имел все основания, подобно Чацкому, задать себе вопрос:
«Что это.. . при чем это я присутствовал? Зачем они собрались?
Зачем кричали, бранились, из кожи лезли? К чему все это?»
{IX, 164). Ведь эти слова, пусть не дословно, но по существу
повторяют диалог Репетилова и Чацкого:
29 В черновом автографе Тургенев заставил Литвинова высказаться бо­
лее определенно: «. . .при чем это я сейчас присутствовал? При совершенной
лжи и чепухе или при чем-то еще не установившемся, но имеющем право
жить?» (IX, 400—401). Тургенев изменил слова Литвинова, убедившись, ви­
димо, что «жить» эта «чепуха» не может.
135


Р епети л ов.
Ч а ц к и й. Репетилов.
Чацкий.

...у нас... решительные люди,
Горячих дюжина голов!
Кричим — подумаешь, что сотни голосов!..
Да из чего беснуетесь вы столько?
. Шумим, братец, шумим!
Шумите вы? и только? (88—89).

Такую близость «гейдельбергских арабесок» и репетиловского эпизода нельзя считать случайной. Прав Г. А. Бялый, кото­
рый писал: «Появление репетиловской темы в губаревских эпи­
зодах „Дыма” представляется как нельзя более естественным,,
если учесть подчеркнутое стремление Тургенева показать кру­
жок Губарева как паразитический нарост на теле чуждого для
этого кружка политического организма».30 Губаревщина.и репетиловщина — явления одного порядка; разница между ними —
разница историческая, так как естественно, что Репетиловы
1 60-х годов XIX века повторяют модные или ходячие слова, за­
имствованные ими из популярных журналов иного, по сравне­
нию с грибоедовским, времени. Губаревщину нельзя восприни­
мать как карикатурное изображение революционно-демократи­
ческого движения,, точно так же как нельзя видеть в репетиловщине попытку осмеяния декабризма. Грибоедов тоже скептиче­
ски относился к реальным перспективам социального обновле­
ния, декларированным его друзьями-демократами, и говорил
о 25 прапорщиках, которые хотели перевернуть государствен­
ный строй в России. Но его Репетилов не был осуждением де­
кабризма, хотя и характеризовал в какой-то' степени скептиче­
ский взгляд Грибоедова.
Губаревские эпизоды более конкретны в смысле ориентации
на политическую программу революционных демократов: сквозь,
реплики героев «Дыма» можно явственно уловить намеки на
определенные высказывания «Современника», «Колокола» или
«Русского слова». Но это не меняет сути дела. Тургенев более
детально разработал свой эпизод, более точно указал на связь
своих персонажей с революционным движением той эпохи, под­
черкивая тем самым, что именно «Современник» или «Колокол»
оказались притягательной силой для разного рода Бамбаевых
и Ворошиловых. Однако все герои, а следовательно, и суть все­
го эпизода — это лишь репетиловщйна, которая не может бытьвоспринята сочувственно и всерьез. Недаром Писарев назвал
участников губаревского кружка дураками, которые прикиды­
ваются его единомышленниками.
Присмотримся, например, к Суханчиковой, в репликах кото­
рой можно, пожалуй, найти наибольшее число намеков на «Со­
временник». При всем желании ее слова о швейных машинах^
«женском вопросе» и даже о Кавуре (вероятно, она читала
статью Добролюбова) трудно признать пародией на идеи Чер­
нышевского или «Современника» вообще. Знакомая с людьми^
30 Г. А. Бялый. Тургенев и русский реализм, стр. 191.
136


близкими к «Современнику» (вспомним намек на Прасковью
Яковлевну — А. Я- Панаеву, к которой Тургенев имел все осно­
вания относиться недружелюбно,31 но которую никогда не
смешивал с редакцией «Современника»), Суханчикова переносит
сплетни с удивительной самоотверженностью и фанатической
верой в незыблемость тех истин, которые она только что вычи­
тала в «Современнике» или почерпнула из разговоров с той же
Прасковьей Яковлевной. Конкретные намеки здесь ни в коей
мере не меняют общего характера персонажа. Суханчикова с
таким же успехом могла бы произносить и другие имена, лишь
бы они были новые, модные и запретные.
Это подтверждает и черновой автограф «Дыма». Тургеневотбросил два варианта разговора Бамбаева с Суханчиковой
о книгах, которые читают молодые «радикалы». Бамбаев спра­
шивает: «Читали вы „Mademoiselle de la Quintinie”? Вот пре­
лесть-то! И с принципами вашими в самый раз! — Я романов,
больше не читаю, — сухо и резко отвечала Суханчикова. — От­
чего? — Оттого, что теперь не то время; у меня теперь одно ь
голове: швейные машины. — Какие машины? — спросил Литви­
нов. — Швейные, швейные; надо всём, всем женщинам запас­
тись швейными машинами и составлять общества...» и т. д.
(IX, 159—160). Первоначально же Бамбаев должен был гово­
рить не о Жорж Санд, а о Прудоне или о Шопенгауэре (ІХУ
398). Изменение текста скорее всего было вызвано тем, что и
Шопенгауэр, и Прудон были для Суханчиковой давно пройден­
ным этапом. Роман же Ж. Санд вышел в 1863 году (в нем шла
речь о воспитании молодежи и об эмансипации этого воспита­
ния от влияния католической церкви). Для тургеневской герои­
ни даже это самое последнее слово европейской мысли оказа­
лось устарелым. Она уповает на роман «Что делать?» (для Су­
ханчиковой это было не художественное произведение, а некое
руководство к практическому действию) именно в силу егопопулярности, для того чтобы не казаться отсталой, но при этом
перемежает свои филиппики в защиту швейных машин самыми
невероятными сплетнями.
То же можно сказать и о Губареве, многозначительно повто­
ряющем общие слова демократической журналистики, о Воро­
шилове, который цитирует или упоминает имена ученых и пи­
сателей, только что вычитанные им в очередном журнале, и а
всех других персонажах губаревских сцен.
Репетиловщина многолика. Она была свойственна значитель­
ной части русской студенческой молодежи, обосновавшейся в
первой половине 60-х годов в Гейдельберге. Те тоже были уве­
рены в искренности и последовательности своего радикализма
31 Это ясно видно из «Воспоминаний» А. Я- Панаевой (М., 1948) и болеечем нелестных оценок, которые давал ей Тургенев уже во второй половине50-х годов (П. III, 123—124, 128).
137


и даже боролись за него, выпуская, например, сатирический ли­
сток, переполненный оскорблениями, сплетнями и грубостями
по адресу инакомыслящих. Но сами они были лишь временными
и к тому же очень поверхностными сторонниками революцион­
ного движения, а потому в основе своей — чуждыми ему.32 Их'
привлекала только игра в запретное и желание пощеголять зна­
комством с «опасными людьми». Это ли не репетиловщина, су­
ществовавшая и во времена Грибоедова, и во времена Тургене­
ва? Суть ее одна и та же: ходячие и модные фразы повторяют
(répètent) люди пусть даже и субъективно честные, но пустые.
Потому и естественна ориентация. Тургенева на «Горе от ума»:
сквозь реплики тургеневских героев явно просвечивает грибое­
довский Репетилов, и это определяет стилевую особенность и
вместе с тем содержание «гейдельбергских арабесок». Внутрен­
няя основа губаревских сцен тургеневского романа — история
русской студенческой колонии в Гейдельберге, в которой писа­
тель увидел характерные признаки репетиловщины.
И это не единственный случай обращения Тургенева к Гри'боедову. Можно сказать, что репетиловская тема в той или иной
мере присутствует во всех романах Тургенева от «Накануне» до
«Нови», причем всегда в тех случаях, когда писатель живопи­
сует карикатурных спутников людей передового круга. Это и
Лупояров из «Накануне», появляющийся рядом с Инсаровым,
.и Ситников с Кукшиной, которые оказываются рядом с Базаро­
вым, и Голушкин рядом с Неждановым и Маркеловым в романе
«Новь». Характерно то, что и манера изображения (саркастически-ироническая) , и даже самые слова, которые произносят эти
эпизодические персонажи, часто почти текстуально совпадают
со словами героев губаревского кружка. Это нельзя назвать
-случайным совпадением.33 Тургенев исходил из мысли, что «вся­
кое новое общественное движение порождает и своих Базаро­
вых и своих Ситниковых».34 Эта мысль писателя не может быть
истолкована в том духе, что он, мол, намеревался дискре­
дитировать своих основных героев, Базаровых, или, наоборот,
желал защитить чистоту их собственной революционной теории.
Прав Г. А. Вялый, который писал: «Тургенев мог опираться на
опыт Грибоедова, который вывел в „Горе от ума” подлинно но­
вого человека своего времени — умницу Чацкого и в то же вре­
32 См.: А. Б. Муратов. О «гейдельбергских арабесках» в «Дыме»
И. С. Тургенева. «Русская литература», 1959, № 4, стр. 199—202.
33 В «Нови», например, есть такие слова. «У нас все гнило, где ни
тронь,-—кричал Голушкин немного спустя. — Все, все гнило!.. Какие полу:меры! .. тут одно: с корнем вон!.:» (XII, 144). Как не вспомнить при этом
губаревское: «Сверху донизу все гнило. .. Тут не казнь... Тут нужна... дру­
гая мера» (IX, 157). Точно так же явно напрашивается на сравнение шум
«велий» у Голушкина (XII, 145) и описание полуночной «беседы» у Губа.рева (IX, 163). Оба собрания отличались ^«разнообразием предметов» и репетиловской сущностью.
34 Г. А. Бялый. Роман Тургенева «Отцы и дети». М.—Л., 1963, стр. 70.
138


мя где-то на задворках комедии показал карикатурного сторон­
ника новых людей — глупца Репетилова».35
г
Это утверждение тем более верно, что и другие писатели,
современники Тургенева, четко разграничивали репетиловщину
л истинный демократизм. Герцен в «Былом и думах», повест­
вуя, например, об итогах революции 1848 года, писал о «кофей­
ных агитаторах и революционных лаццарони», предупреждая,
что он никак не имеет в виду при этом истинных борцов и ре­
волюционеров, а только ту «накипевшую закраину, покрытую
праздным пустоцветом, для которого сама агитация — цель и
награда, которым процесс народных восстаний нравится, как
процесс чтения нравился Петрушке Чичикова или как шагисти­
ка — Николаю».36 Не в этом ли можно видеть причину положи­
тельного отношения Герцена к «гейдельбергским арабескам»?
Конечно, разница между «Отцами’и детьми», «Новью», «На­
кануне», с одной стороны, и «Дымом», с другой, есть. Она со­
стоит в том, что в первых трех романах наряду с репетиловской
темой представлен герой, отраженным светом которого светятся
Репетиловы разных эпох и мастей. В «Дыме» такого героя нет.
.Но только на этом основании выделить «Дым» как произведе­
ние, дискредитирующее все революционное движение, нельзя.
Тургенев сам объяснил это. Он писал Писареву: «. . .Вы не союбразили того, что если Базаров и жив — в чем я не сомне­
ваюсь, — то в литературном произведении упоминать о нем
нельзя: отнестись к нему с критической точки—не следует,
с другой — неудобно; да и наконец — ему теперь только можно
заявлять себя — на то он Базаров; а пока он себя не заявил,
беседовать о нем или его устами — было бы совершенною при.хотью, даже фальшью» (П. VI, 261).
Это признание Тургенева особенно важно напомнить в связи
■о недавно высказанным мнением, что в эпилоге «Отцов и де­
тей», где уже нет «живого Базарова» и где Тургенев будто бы
«наметил как основные типы, так и многие сюжетные ситуации
„Дыма”», он «как бы давал понять читателям, что историческая
роль людей базаровского типа исчерпана, или, точнее, она и не
■состоялась, ибо базаровский „нигилизм” оказался бесплод­
ным».37 Тургенев, как видим, не сомневался в том, что Базаров
жив. Он сознательно обошел молчанием тех революционеров,
которые и во время реакции продолжали свою деятельность.
Он не имел намерения написать памфлет, направленный против
радикальной молодежи вообще, а счел, что сейчас, когда База­
ровы не могут открыто и прямо высказать свои убеждения, их
место неизбежно займут Губаревы, глупые и пустые, представ­
35 Там же.
36 А. И. Герцен. Собр. соч., т. X. М., 1956, стр. 48.
37 А. М. Гаркав и. Заметки о романе Тургенева «Отцы и дети». Уч.
зап. Калининградок, ун-та. Кафедра русской и зарубежной литературы, 1970,
зып. 5, стр. 126.
139


ляющие собой новейшую вариацию Репетиловых. Таким образом,,
«гейдельбергские арабески» — лишь своеобразный репетиловский эпизод в романе. И при этом именно эпизод. Тургенев до­
статочно точно определил место губаревских сцен в романе,,
назвав их «арабесками». Они действительно кажутся органиче­
ски не связанными с сюжетом «Дыма». Губареву и его друзьям;
посвящены лишь четыре самостоятельные главы, и во всех этих,
главах центральный герой Литвинов остается сторонним наблю­
дателем; он совершенно не принимает участия в спорах у Губа­
рева (гл. III—IV), безучастно наблюдает из окна вагона за губаревскими, друзьями, пришедшими встречать своего кумира на
гейдельбергский вокзал (гл. XXVI), и, наконец, уже вернувшисьв Россию, узнает от Бамбаева о судьбе своих знакомцев’ (гл.
XXVIII). А между тем в общей концепции «Дыма» «гейдель­
бергские арабески» играют значительную роль. Не случайно
герои губаревских сцен эпизодически появляются на всем про­
тяжении романа (гл. XI, XIII, XIV, XVII, XX), а их имена то іг
дело мелькают в разговорах действующих лиц (гл. V, XIV, ХѴ„
XVIII). Писатель как бы боится потерять из поля зрения губаревский кружок; он необходим Тургеневу при подведении
«итога».
Это важно подчеркнуть потому, что «Дым» при своем появ­
лении был причислен некоторыми критиками к разряду антинигилистических романов, публиковавшихся на страницах «Рус­
ского вестника», именно за «гейдельбергские арабески».38 И дело
оказалось не только в том, что в «Дыме» нет Базарова. Роман
Тургенева был поставлен в один ряд с «Маревом» Клюшникова
и «Панурговым стадом» Вс. Крестовского еще и потому, что его*
заглавие воспринималось как созвучное названиям тех произве­
дений, в которых клеветнически изображалось революционноедвижение и революционеры. Согласно, этой точке зрения, Турге­
нев сближался со своими соседями по журналу Каткова «введе­
нием аллегорического заглавия, недвусмысленно отвергавшегонигилистическое движение (образ „дыма”, как символа непроч­
ности, эфемерности революционных начинаний)».39 Следова­
тельно, заглавие тургеневского романа в первую очередь рас­
сматривалось в неразрывной связи с «гейдельбергскими арабес­
ками».
Но общая концепция «Дыма» не сводится к губаревскимг
38 См., например, пародию А. М. Волкова («Дым». Карикатурный роман
А. Волкова и К0-, живым взятый из художественно-сатирического романа.
И. С. Тургенева. СПб., 1869), статьи Тригорского—Е. П. Ермолаевой («Дым»,,
повесть И. С. Тургенева. «Весть», 1867, 1 мая) и О. Миллера («Дым», повесть
И. С. Тургенева. «Голос», 1867, 6 мая). К антинигилистическим произведениям
отнес «Дым» и К. М. Станюкович (В. П. Вильчинский. 1) Константин
Михайлович Станюкович. Жизнь и творчество. М.—Л., 1963, стр. 55—57;
2) Тургенев и Станюкович. Тургеневский сборник, вып. IV. Л., 1968, стр.
339—341).
39 А. Г. Цейтлин. «Дым». В сб.: Творчество И. С. Тургенева, стр. 400_
140


сценам, и заглавие романа в равной мере относится и к другим
его частям.
«Дым» нельзя искусственно расчленить: сцены у Губарева—
-лишь одно из звеньев общего замысла. Идея его сконцентриро­
вана в монологе Литвинова. Этот монолог и представляет собой
вывод писателя. Герой Тургенева говорит: «... и все вдруг по­
казалось ему дымом, все, собственная жизнь, русская жизнь —
все людское, особенно все русское. Все дым и пар, думал он;
все как будто беспрестанно меняется, всюду новые образы, яв­
ления бегут за явлениями, а в сущности все то же да то же;
все торопится, спешит куда-то — и все исчезает бесследно, ниче­
го не достигая; другой ветер подул — и бросилось все в проти­
воположную сторойу, и там опять та же безустанная, тревож­
ная и — ненужная игра. Вспомнилось ему многое, что с громом
и треском совершалось на его глазах в последние годы... Дым,
шептал он, дым; вспомнились горячие споры, толки и крики
у Губарева, у других, высоко- и низкопоставленных, передовых
-и отсталых, старых и молодых людей... Дым1, повторял он, дым
и пар. Вспомнился, наконец, и знаменитый пикник, вспомнились
и другие суждения и речи других государственных людей — и
.даже все то, что проповедовал Потугин... дым, дым и больше
.ничего. А собственные стремления, и чувства, и попытки, и ме­
чтания? Он только рукой махнул» (IX, 315—316). Эти слова
дімеют определяющее значение и для понимания общей мысли
автора, и для уяснения содержания заглавия романа.
Созданный в эпоху реакции, «Дым» отразил настроения пи­
сателя, тщетно пытавшегося разрешить вопрос о деятеле 60-х
годов или же найти общественную силу, которая смогла бы
устранить назревшие противоречия русской действительности.
<2 этой целью он и предпринял своеобразный разбор различных
•сил, действовавших в русской жизни в те годы.
Писатель хорошо видел, что среди консервативной части
■русского общества появилось стремление вернуться назад, све­
сти на нет результаты реформ. Сцены с баденскими генералами
показывали разочарованность Тургенева во всей политике рус­
ского правительства и деятельных способностях дворянства,
Однако автор «Дыма» не изобразил революционного деятеля,
направив свой удар против мнимых союзников демократии.
Базаровы стали редкостью, а прежние их единомышленники
полностью себя дискредитировали. Вот почему в романе нет ти­
пичного тургеневского героя — выразителя важнейших потреб­
ностей времени. В центре «Дыма» .стоит «обыкновенный» скром­
ный, честный человек Литвинов, который не знает, куда идти,
тде и в чем искать идеалы. Не знал этого и сам автор. Его По­
тугин, выражавший сокровенные мысли Тургенева, так и не
может в конце концов дать убедительный ответ на вопрос «что
делать?». Тургенев не знал, куда идет жизнь, в которой «все пе­
реворотилось» после реформы 1861 года.
141


Поэтому в «Призраках» и «Довольно» особенно громко за­
звучала давняя тургеневская тема, напоминающая о слепых,
враждебных человеку жизненных силах, с которыми невозмож­
но бороться. В тургеневских письмах и произведениях образ
«пены», «дыма» как символ непрочности, неустойчивости жизни
становится чуть не преобладающим.
«. . .Всеобщая газообразность России меня смущает — и за­
ставляет меня думать, что мы еще далеки от планетарного со­
стояния. Нигде ничего крепкого, твердого — нигде никакого зер­
на; не говорю уже о сословиях — в самом народе этого нет»(П. IV, 238), — писал Тургенев графине Е. Е. Ламберт летом.
1861 года. «А что „ругали” тебя, — пишет он 13 мая 1866 года
Я. П. Полонскому, — это в порядке вещей: все это не что иное,,
как пена, которую ветер гоняет с одного берега на другой —
противуположный. Воспел же Некрасов’ графа Муравьева!»
(П. VI, 74). О том же Тургенев писал Анненкову, Делессер,,
Авдееву и другим. Тема «дыма» занимает видное место в «При­
зраках» (1864). Заглавие «Дым» дано роману, который, явился
как бы итогом размышлений писателя над вопросом, куда идет
Россия. «Дым», «газообразность», «пар», «всеобщая неяс­
ность» — вот вывод писателя.
Не таков смысл заглавий антинигилистических романов.
Авторы их утверждали, что именно революционные идеи, и толь­
ко они — «марево», что именно среда революционеров — «панургово стадо» или «взбаламученное море». На доказательствоэтих положений были направлены все силы романистов, не гну­
шавшихся прибегнуть даже к пасквилю. Пафос антинигилисти­
ческих романов заключался в том, чтобы противопоставить ре­
волюционеров народу, незлобивому и чуждому какого бы то ни.
было протеста, указать на авантюристический, преступный ха­
рактер их деятельности и тем дискредитировать революционное’
движение в целом. В. И. Ленин писал о таких произведениях:
«.. .следовало бы откопать „Русский Вестник” времен Каткова
и взять оттуда романы с описанием благородных предводителей
дворянства, благодушных и довольных мужичков, недовольных
извергов, негодяев и чудовищ-революционеров». 40
Но характерно, что сам Тургенев не был удовлетворен на­
званием своего романа. Сомнения начались еще во время рабо­
ты над новым произведением. «Изучение рукописи ясно обнару­
живает степень колебания автора, — пишет А. Мазон. — Турге­
нев сначала написал: „Дым”, потом зачеркнул и сверху надписал
„Две жизни”. Наконец, зачеркнув второе заглавие, восстановил
первое, проведя под ним черту пунктиром».41
Неуверенность Тургенева в правильности выбранного им за­
главия отражена в его письмах. 6 февраля 1867 года он сооб­
40 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч., т. 22, стр. 87. 41 А. Мазон. Парижские рукописи И. С. Тургенева.
стр. 92.
142

М.—Л.,

1931у


щает Авдееву: «Роман мой озаглавлен: „Дым”— может быть,,
заглавие это переменится...» (П. VI, 138); о том же несколько
ранее Анненкову: «Название (которое, впрочем, переменить мож­
но) роману „Дым”...» (П. VI, 136) . Своему издателю Тургенев,
видимо, сообщил несколько заглавий, среди которых были и
оба неудовлетворивших его — «Дым» и «Две жизни». Каткову
была предоставлена возможность выбора. 21 марта 1867 года
Тургенев извещает Анненкова: «.. .завтра еду в деревню, пере­
давши рукопись Каткову, который предпочитает заглавие
„Дым”» (П. VI, 173). Но автор, очевидно, все же не сразу со­
гласился с мнением Каткова: на корректурных листах «Русско­
го .вестника», правленных автором в середине марта 1867 года
(П. VI, 183), заглавие «Дым» отсутствует. Оно вписано каран­
дашом неизвестной рукой.42
Но и с появлением «Дыма» на страницах журнала неудо­
влетворенность Тургенева не исчезла. Она еще раз была выска­
зана им 30 апреля 1867 года в письме к переводчику М. Гарт­
ману. Тургенев называет заглавие романа «плохим» и предла­
гает заменить его иным — «Туман» (П. VI, 416).
Колебания в выборе заглавия могут быть объяснены неуве­
ренностью автора в точном соответствии его смыслу романа.
Они показывают, что писатель предвидел возможность неверно­
го истолкования названия «Дым», а вместе с .ним и всего про­
изведения. Тургенев не хотел, чтобы его роман был воспринят
как памфлет на современное ему общество. Когда в связи с пе­
реводом «Дыма» на французский язык переводчик А. П. Голи­
цын решил дать ему заглавие «La société russe contemporaine»
(Современное русское общество), Тургенев не согласился, найдя,
что такое название годится для журнальной статьи, но не для
•художественного произведения. «Что бы Вы сказали на „Со­
мнение”? или еще лучше „Между прошедшим и будущим”?
или „Без берега” или, может быть, „В тумане”?» (П. VI, 284),—
писал он Голицыну 10 июля 1867 года.
Все эти заглавия находят аналогию представлениям Турге­
нева о неясном пути России 60-х годов. Писатель явно хотел
подчеркнуть «газообразность» русской жизни, т. е. неясность ее
целей и будущего. «Дым» в смысле «тумана» (Тургенев говорит
об этом дважды), «сомнений», которые должны будут рас­
сеяться, а не «дым», равнозначный «мареву», «чаду», — вот ка­
кова сущность данного заглавия.43 Оно довольно точно передает
мысль автора: Тургенев утверждает неустойчивость нынешних
исканий. «Дым» был создан переходной эпохой в жизни России.
Это был не только роман-отрицание, но прежде всего — роман42 Рукоп. отдел ИРЛИ АН СССР (Пушкинский дом), ф. 160, № 1.
43 Сам Тургенев дал понять, что он недоволен сопоставлениями своего
нового произведения с такими антинигилистическими романами. «С каждым
произведением имя писателя разыгрывается вперемежку с самыми недостой­
ными»,— сказал он словами А. де Виньи в предисловии к «Дыму» (IX, 329).
143


сомнение. В то же время в нем Тургенев вел важный спор с
друзьями-противниками. В 1867 году он повторил в «Дыме» то,
что говорил Герцену пять лет назад, во время известной поле­
мики, нашедшей отражение в цикле «Концы и начала»: зачем
вы наливаете «социально-славянофильской брагой» головы мо­
лодых людей и «пускаете их хмельными и отуманенными в мир,
где им предстоит споткнуться на первом шаге». «.. .Так дей­
ствовать, как ты теперь действуешь — бесплодно...» (П. V,
68)., — убеждал Тургенев Герцена тогда и как бы говорил ему
это же теперь.
Но важно то, что такая позиция была именно спором или,
вернее, продолжением спора, возникшего в начале 60-х годов. От
этого еще очень далеко до прямой дискредитации Герцена и
тем более всего революционного движения. Есть романы, цель
которых действительно сводилась к дискредитации революцион­
ной демократии и авторы которых при этом не брезговали ника­
кими средствами. Это и были романы антинигилистические в
самом .точном смысле этого слова. Но были'и другие романы
(«Обрыв» Гончарова, «Отцы и дети», «Дым» и «Новь» Турге­
нева, романы Достоевского). У них иная стилистика и иная
цель.44 Тургенев, например, мог не соглашаться с Добролюбо­
вым или Герценом, но как «честный скептик» всегда «уважал
стоика». Именно на этом основании нельзя и «Дым» сопричис­
лить к реакционно-охранительным романам типа «Марева».
Клюшникова или «Панургова стада» Вс. Крестовского. Его
можно назвать «антинигилистическим» в ином, широком смысле
слова. Признавая «дымом» репетиловщину, которая оказалась,
по мысли Тургенева,* на поверхности жизни в условиях реакции.
60-х годов, писатель утверждал, что в качестве реальной силы
молодое поколение радикалов сейчас не может открыто высту­
пить. И это, с его точки зрения, лишний раз характеризовало
эпоху как эпоху безвременья.
В этом плане следует рассматривать и «гейдельбергские
арабески», и другие части романа.
44 См. об этом: А. Г. Цейтлин. Сюжетика антинигилистического ро­
мана. «Литература и марксизм», 1929, № 2, стр. 33—74; Ю. С. Сорокин.
Антинигилистический роман. В кн.: История русского романа, т. 2. М.—Л.,
1964, стр. 97—120.

*


60 коп.