/
Author: Нольде Б.Э.
Tags: язык языкознание лингвистика литература история российского государства биографии серия властители дум
ISBN: 5-699-02281-3
Year: 2003
Text
Борис Нольде
время
и
его
эксмо!
7" w;:y--.
Монография Б. Э. Нольде, вышедшая впервые в 1926 г.
в Париже и ни разу не переиздававшаяся
в России, — лучшая и наиболее подробная биография
Ю. Ф. Самарина (1819—1876), выдающегося мыслителя
и государственного деятеля, одного из вождей русского
славянофильства.
Юрий Самарин и его
время
»
Властители дум
Юрий
Самарин
и его время
Властители дум
История в лицах
и фактах
Москва
«Алгоритм»
ЭКСМ01
2 0 0 3
Борис Нольде
Юрий
и его время
Москва
«Алгоритм»
эксмоЕ
2 0 0 3
УДК 882
ББК 63.3(2)-8
Н 80
Оформление художника Е. Ененко
Нольде Б.Э.
Н 80 Юрий Самарин и его время. — М.: Изд-во Эксмо,
2003. - 544 с.
ISBN 5-699-02281-3
Книга посвящена жизни и мировоззрению выдающегося мыслителя и
государственного деятеля Юрия Федоровича Самарина (1819—1876), одного
из вождей русского славянофильства. Самарин был исключительно и разно¬
образно одарен, — тонкий и глубокий богослов, философ, историк, литера¬
турный критик, блестящий публицист, — он в то же время являлся непосред¬
ственным и активнейшим участником Великих реформ Александра II, прежде
. всего — освобождения крестьян от крепостного права. Его ум, гражданское
мужество и личное благородство признавали даже его идейные противники,
среди которых были В.Г. Белинский и А.И. Герцен. Ф.М. Достоевский отно¬
сил его к числу «лучших людей» своего времени.
Монография Б.Э. Нольде, вышедшая впервые в 1926 г. в Париже и ни ра¬
зу не переиздававшаяся в России, лучшая и наиболее подробная биография
Ю.Ф. Самарина. В книгу также включен содержательный этюд М.О. Гершен-
зона о философских взглядах Юрия Федоровича, а также впервые переиз¬
дающиеся статьи и письма.самого мыслителя, среди которых особенно выде¬
ляются злободневно звучащие работы по национальному вопросу. Цените¬
лям хорошего литературного стиля истинное наслаждение доставит яркий,
образный, отточенный язык Самарина — «одного из лучших русских писа¬
телей» по определению Б.Э. Нольде. Некоторые'" его письма публикуются
впервые.
УДК 882
ББК 63.3(2)-8
ISBN 5-699-02281-3
© ООО «Алгоритм-Книга», 2003
© ООО «Издательство «Эксмо». Оформление. 2003
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Юрий Федорович Самарин (1819—1876) — уникальная
фигура в отечественной культуре и общественно-политичес¬
кой жизни XIX века. Блестящий аристократ, выдающий¬
ся ученый (философ, богослов, историк), тонкий литератур¬
ный критик, темпераментный публицист, признанный вождь
(наряду с А. С. Хомяковым и братьями К. С. и И. С. Аксако¬
выми) славянофильского движения, ведущий деятель Великих
реформ 1860—1870-х гг., пламенный борец за русские нацио¬
нальные интересы в Прибалтике и Польше... Все это удиви¬
тельно органично сочеталось в одном человеке, совмещав¬
шем в себе так редко совмещающиеся дары: интеллектуаль¬
ную мощь, практическую деловитость, гражданское мужество
и личное благородство. Самарин был своеобразным «мона¬
хом в миру», для него не существовало своей особой личной
жизни, — всю ее он посвятил горячо любимой Родине, ис¬
полняя великий гоголевский завет: «Монастырь ваш — Рос¬
сия!»
Современники — друзья и недруги — сходились в востор¬
женных оценках творчества, деятельности и личности Юрия
Федоровича. На его смерть откликнулся в своем «Дневнике
писателя» сам Достоевский, назвавший Самарина «дарови-
тейшим человеком, с неколебавшимися убеждениями», «по¬
лезнейшим деятелем», «твердым и глубоким мыслителем»
(Поли. собр. соч. Т. 22, с. 102). Многолетний оппонент лиде¬
ра славянофильства, К. Д. Кавелин говорил о нем как о
«нравственной личности, в полном и лучшем смысле слова»
6
(«Вестник Европы», 1876, № 4, с. 909). Известный исто¬
рик, придерживавшийся умеренно-западнических взглядов,
В. И. Герье писал в письме от 21 мая 1912 г. племяннику
Юрия Федоровича — Ф. Д. Самарину о его дяде: «Какой ори¬
гинальный богословский ум и какой мощный синтез! То, что
я узнал об этом, дало мне совершенно новое представление о
деятельности и личности Юрия Федоровича, и самая роль
славянофильства в истории русской мысли представляется
мне в ином свете. Жалею о том, что я об этом так поздно
узнал, и особенно жалею о том, что я не имел случая лично
познакомиться с Вашим дядею» (Научно-исследовательский
отдел рукописей Российской государственной библиотеки
(НИОР РГБ), ф. 265, к. 185, ед. хр. 30, лл. 3 об. — 4). Похожие
отзывы можно найти у столь разных людей, как П. Я. Чаада¬
ев, Ф. И. Тютчев, В. Г. Белинский, А. И. Герцен, И. С. Акса¬
ков...
К сожалению, в советское время наследие Самарина (как,
впрочем, и других славянофилов) было известно только спе¬
циалистам и практически не издавалось. Ситуация стала ме¬
няться совсем недавно, когда вышли два сборника самаринских
сочинений: «Избранные произведения» (М., 1996, составле¬
ние и вступ. статья Н. И. Цимбаева) и «Статьи. Воспомина¬
ния. Письма» (М., 1997, составление, вступ. статья, коммен¬
тарии Т. А. Медовичевой). Однако эти весьма ценные книги
(особенно вторая, где впервые опубликован ряд архивных ма¬
териалов) далеко не исчерпали творчества мыслителя, доре¬
волюционное собрание сочинений (неоконченное!) которого
составило 12(!) томов. На сегодняшний день мы имеем две
очень хорошие монографии о Самарине — Б. Э. Нольде (о
ней речь ниже) и безвременно скончавшейся Т. А. Назаровой
(1962—1996), изданной уже после ее трагической смерти
(«Общественно-политические взгляды Ю. Ф. Самарина». М.,
у
1998) и составленной по материалам ее кандидатской диссер¬
тации. И все же пока что полной научной биографии Юрия
Федоровича у нас нет. Будем надеяться, что в скором времени
мы ее дождемся, так же как и Полного собрания сочинений
«одного из лучших русских писателей» (Нольде).
7
Настоящее издание не претендует на академичность и ставит
перед собой простую цель: как можно более полное знаком¬
ство широкого читателя с жизнью и творчеством Ю. Ф. Сама¬
рина. Первую часть книги занимает исследование Б. Э. Ноль-
де «Юрий Самарин и его время». Два слова об авторе. Барон
Борис Эммануилович Нольде (1876—1948) — представитель
старинного немецко-прибалтийского дворянского рода,
крупный русский правовед и историк, профессор Петроград¬
ского университета, член партии кадетов. После 1917 г. — в
эмиграции. Автор книг «Постоянно нейтральное государст¬
во» (СПб., 1905), «Очерки русского государственного права»
(СПб., 1911), «Внешняя политика. Исторические очерки»
(Пг., 1915), «Петербургская миссия Бисмарка. 1859—1862»
(Прага, 1925), «Далекое и близкое. Исторические очерки»
(Париж, 1930) и др. Монография о Самарине впервые вышла
в 1926 г. в издательстве «YMCA-PRESS» (репринтное переизда¬
ние в 1978 г.) и получила положительную рецензию П. Б. Стру¬
ве («Возрождение», 1926, 13 июня). При всей неполноте этой
прекрасно написанной работы, обусловленной недоступнос¬
тью для автора самаринского архива, она и по сей день оста¬
ется единственным систематическим жизнеописанием мыс¬
лителя. Книга Нольде в России издается впервые. Для более
развернутой характеристики самаринского мировоззрения
мы сочли возможным в качестве приложения поместить со¬
держательный этюд известного историка русской культуры
Михаила Осиповича Гершензона (1878—1944), «лучшее, что
написано о философских взглядах Самарина» (Зенысовский
В. В. История русской философии. T. 1, ч. 2. Л., 1991, с. 29),
извлеченный из его книги «Исторические записки (о русском
обществе)» (М., 1910). Наконец завершают данный том ста¬
тьи и письма самого Самарина. Мы намеренно старались не
дублировать издания Цимбаева и Медовичевой, дабы ввести в
читательский оборот как можно больше сочинений Юрия
Федоровича. Их тексты печатаются по Полному собранию
сочинений (ПСС) мыслителя (т. 1, 6, 12. М., 1877—1912), за
исключением шести писем, взятых из издания Медовичевой.
9 писем Самарина И. С. Аксакову 1862—1865 гг. публикуются
8
впервые по автографам, хранящимся в НИОР РГБ (ф. 265, к.
140, ед. хр. 1). В ряде случаев мы сохранили комментарии из¬
дателей ПСС — Д. Ф. и Ф. Д. Самариных. Правописание
приведено к современным нормам, но сохранены некоторые
особенности авторской орфографии и пунктуации. Перевод
иноязычных фрагментов выполнен 3. Г. Антипенко.
Составитель посвящает эту книгу светлой йамяти друга и
коллеги, замечательной русской женщины — Татьяны Апол¬
лоновны Назаровой, в центре научных"интересов которой на¬
ходилась личность Ю. Ф. Самарина.
Б. Нольде
Юрий
Самарин
и его время
Эта книга была написана в 1918—1919 гг. в России, но лишь
совсем недавно рукопись ее оказалась снова в моем обладании.
Печатаю ее без изменений. Пережитые годы отдалили от нас
то прошлое, которое я хочу воскресить моим рассказом, но это
прошлое еще выросло перед нашим умственным взором.
Искренно благодарю Н. Б. Глазберга за данное им разрешение
напечатать настоящую книгу, не ожидая восстановления дея¬
тельности его издательства в России.
Н.
Париж
1926 г.
Глава первая
ЖИЗНЕННАЯ ШКОЛА
1819-1849
1
Самарин принадлежал к тому поколению людей, е кото¬
рых начинается современная Россия.
Между царствованиями Николая I и Александра II лежит
исторический рубеж громадной, еще недостаточно оценен¬
ной, исторической важности. В начале царствования Алек¬
сандра II сложились все основные вопросы, составляющие
содержание русской жизни нашего времени, наметились
главные решения этих вопросов, решения, вокруг которых
расслояется и кристаллизуется новая Россия. Высшая точка
борьбы вокруг этих решений, окончательная схватка из-за
осуществления того или другого из них тогда — еще далеко
впереди; и тем не менее нет ни одного крупного вопроса по¬
литической, социальной и культурной жизни России, кото¬
рый не был бы уже тогда поставлен и так или иначе не решал¬
ся тем первым поколением современных русских, к которому
принадлежал Самарин; только внешний облик спора тогда
иной, чем на наших глазах: он не вышел на улицу, идет в
тиши кабинетов и канцелярий, в журналах и казенных запис¬
ках. Здесь — как бы прелюдия к будущей драме русской
жизни, прелюдия, в которой вы слышите все мотивы грозных
аккордов будущего, только смягченные и как бы подготови¬
тельные. Такие прелюдии встречаются в ходе исторического
процесса. Связь борьбы 50-х и 60-х годов и нашей борьбы
12
есть нечто большее простой исторической преемственности.
Конечно, и ранее Александра II, и после него текла все одна и
та же русская история, совершались исторические судьбы
одного и того же русского народа, но мы начинаем узнавать
новую Россию только в России на грани 1855 г., и только
переходя эту грань, мы в нашей России, а не в России наших
предков.
Чтобы принадлежать к этому первому поколению новой
России, надо было родиться в десятых и двадцатых годах про¬
шлого века, когда родились Толстой, Достоевский и Фет,
Катков, Герцен, Чернышевский и Сергей Соловьев, Ник.
Милютин и Валуев, Барятинский и Кауфман, вел. князь Кон¬
стантин и, наконец, сам имп. Александр И, именем которого
названа вся эпоха. Дата рождения Юрия Федоровича Сама¬
рина падает на 21 апреля 1819 г.
Как бы вопреки всей жизненной своей дороге, Самарин
родился в Петербурге, в специфически петербургской среде
двора и чиновничьей знати. Мать его, Софья Юрьевна, была
дочерью Ю.А. Нелединского-Мелецкого, поэта, сенатора и
почетного опекуна, одного из самых близких людей вдовство¬
вавшей императрицы Марии Федоровны, неотлучного ее со¬
трудника и неизменного участника всего ее Петербургского и
Павловского обихода. Софья Юрьевна, девушкой, была лю¬
бимой фрейлиной Марии Федоровны. Отец Ю.Ф., Федор Ва¬
сильевич, исправлял должность шталмейстера императрицы.
Рождение первого сына в семье, вдвойне близкой старой го¬
сударыне, было событием при ее дворе. Вместе с имп. Алек¬
сандром Павловичем она была записана восприемницей от
купели маленького Юши и до самой своей смерти не переста¬
вала интересоваться детьми Софии Юрьевны и внуками
Юрия Александровича. Ее именем полны детские воспоми¬
нания Самарина. В те времена русская монархия не растрати¬
ла еще своих верных слуг, и в семье Юрия Федоровича храни¬
лись искренние и подлинные чувства глубокого монархизма.
После смерти имп. Марии Федоровны старик Ю.А. Неледин¬
ский-Мелецкий, больной и живший несколько лет в Калуге у
второй своей дочери княгини Оболенской, узнав, что Ф.В.,
тоже в то время бывший в отставке, едет на похороны импе¬
ратрицы, писал ему на своеобразном карамзинском языке на¬
чала прошлого века: «Как хвалю тебя! Как благодарю тебя,
дорогой мой друг Федор Васильевич, что ты едешь Ей покло¬
ниться! Хотя один из нас да прольет у гроба Ее сердечные
слезы благодарности нашей! Когда будешь перед Нею, вспом¬
13
ни, мой друг, обо мне; я с тобой тут же буду» (7 ноября 1829 г.).
Ю.Ф. было в эту минуту десять лет, и он сознательно должен
был наблюдать в своих близких то подлинное монархическое
чувство, выражением которого служило письмо его старого
деда.
Для семьи, в которой родился и рос Самарин, близость к
самим верхам русской общественной лестницы и открывав¬
шаяся ею возможность в любую минуту открыто и свободно
войти в те центры, которые управляли страной и ею руково¬
дили, не менее характерны, чем ярко выраженная и для той
эпохи отнюдь не обычная, моральная независимость семьи от
этих верхов. Внешней опорой этой независимости было ог¬
ромное состояние Федора Васильевича, жалованные еще
московскими царями и благоприобретенные земельные вот¬
чины и крепостные души под Москвой, в Тульской губернии
и на Волге. Но богатство в ту эпоху не давало само по себе не¬
зависимости. Источник ее в Федоре Васильевиче внутрен¬
ний, вытекавший из непреклонной природной воли и умения
подчинить всю свою жизнь своим, самому себе самим постав¬
ленным целям. В нем не было так часто нераздельной с на¬
личностью данных для блестящей петербургской карьеры нрав¬
ственной зависимости от этой карьеры — неспособности
добровольно лишить себя всех ее привычных соблазнов и
выгод. Федор Васильевич доказал свою внутреннюю свободу
от Петербурга и петербургской карьеры принятым им в 1826 г.
на сорок втором году жизни решением бросить свое штал¬
мейстерское звание и уехать жить в Москву, чтобы отдаться
целиком делу воспитания детей.
Так семилетний Самарин стал москвичом, которым он ос¬
тался на всю жизнь. Решение Федора Васильевича отдаться
воспитанию сыновей не было в его устах фразой. Напротив
того, с настойчивостью и выдержкой, которая ему была свой¬
ственна, он сделал это воспитание своим главным жизнен¬
ным делом. Сам он был человеком широкой .умственной
культуры, воспитанным, как лучшие люди его поколения в
России, на французской литературе; он знал ц ценил Запад;
любовь к книге, которая так характерна для Юрия Федорови¬
ча, всецело унаследована им от отца, который собрал в своем
московском доме, на углу Тверской и. Газетного, обширную
библиотеку. К воспитанию и обучению сыновей — у Самари¬
на было четыре младших брата и сестра Мария, впоследствии
графиня Сологуб, — он привлек все лучшие силы, которые
были в его распоряжении. Еще до переезда в Москву к ма-
и
ленькому Юрию был приглашен, по рекомендации париж¬
ских педагогических знаменитостей, молодой французский
учитель Пако, впоследствии популярный преподаватель в
Московском университете и других московских школах, к ко¬
торому Самарин всегда питал самое нежное чувство и кото¬
рый очень скоро стал совсем своим человеком и для семьи
Самариных, и для всей Москвы сороковых и пятидесятых
годов. Пако учил Ю.Ф. французскому языку, который Сама¬
рин навсегда усвоил в совершенстве и которым он владел с
такой же свободой и таким же талантом, как русским; по мере
того как Самарин рос, к этому добавлялись науки’, прежде
всего латинский язык; сохранились записи в дневнике Пако,
свидетельствовавшие, что в десять лет Самарин говорил сво¬
бодно по-латыни. Классицизм по французскому педагогичес¬
кому образцу, лежавший в основании преподавания Пако,
чувствуется на всем умственном укладе Самарина, на безуко¬
ризненности его логики, на тщательности и красивой просто¬
те форм его писаний, и Ю.Ф. высоко ценил полученное им
классическое образование. В одном из писем к отцу, много
лет спустя, по поводу учения младшего брата Миши, Сама¬
рин высказывает следующие мысли: «...Все это вовсе не уди¬
вительно, а свидетельствует о том только, что в нем не разви¬
то слово. А не развито оно потому, что оно в нем не воспита¬
но, потому что его не выдержали на выражении мысли; его не
умели заинтересовать к этому, не умели пробудить в нем же¬
лания видеть свою же мысль ясно и изящно выраженною.
Одним словом, он не прошел сквозь круг учения словесного...
Пусть увидит Строганов и все поверившие ему, что значит
пренебрегать тем, что искони веков признаваемо было за ос¬
нову всякого человеческого образования: les humanités, или
по-латыни studia humaniora, или по-нашему: эта словесность,
которою так пренебрегают, как делом в практической жизни
бесполезным...»
Пако сам сознавал, что Самарину не хватало знаний рус¬
ского языка. Тотчас после переезда семьи в Москву это было
исправлено. Ф.В. пригласил в дом, кроме Пако, еще рекомен¬
дованного ему русского учителя, и им оказался даровитый и,
позднее, очень известный литератор и профессор Н.И. На¬
деждин. Надеждин был еще тогда совсем молодым челове¬
ком, едва кончившим московскую духовную академию. Он
пробыл у Самариных два года, с 1826 по 1828 г., и, кажется,
эти два года входят более в его биографию, чем в биографию
Самарина. Надеждин проводил весь свой досуг в богатой са¬
15
маринской библиотеке и там впервые соприкоснулся, после
своего духовного образования, с миром современной ему за¬
падной, главным образом французской, культуры. Самарину
было семь лет, когда его стал учить Надеждин, и девять, когда
его уроки кончились. При таких условиях они вряд ли могли
отразиться на Самарине сколько-нибудь глубоко. Можно
лишь думать, что первое приобщение к русской словесности
именно на уроках живого и одаренного учителя было для Са¬
марина очень полезно и сразу же установило правильное рав¬
новесие между французским классицизмом Пако и родной
речью. Нет данных, кто сменил Надеждина. Можно думать,
что вскоре дело преподавания перешло к нескольким про¬
фессорам Московского университета. Ф.В. завязал, по пере¬
езде в Москву, самые дружелюбные сношения с рядом из
них, и постепенно в доме его создалась как бы маленькая
школа, тянувшая к университету. В воспоминаниях одно¬
курсника Самарина по университету Ф.И. Буслаева сохрани¬
лась любопытная характеристика этой маленькой школы.
«В то время, — рассказывает Буслаев, — богатые и знатные
дворяне приготовляли своих сыновей к вступительному в
университет экзамену у себя дома, и не только в своих помес¬
тьях, но и в самой Москве, где тогда был очень хороший дво¬
рянский институт; впрочем, он предназначался для дворян
средней руки и ограниченных средств. В гимназиях по пре¬
имуществу учились дети горожан и местных чиновников и,
как вы уже знаете, приобретали очень скудные познания, ко¬
торые не могли удовлетворять требованиям образованных
людей из высшего дворянства. Этим объясняется настоятель¬
ная потребность того времени учреждать в благовоспитанных
зажиточных семействах сколько возможно полные и пра¬
вильные домашние школы для своих детей с надлежащим ко¬
личеством воспитателей и наставников, Такая домашняя
школа, примерная и образцовая, процветала в Москве более
двадцати пяти лет в семействе Федора Васильевича Самари¬
на, начиная с детства Юрия Федоровича и потом по мере воз¬
растания его пятерых братьев. Это домашнее учебное заведе¬
ние оставило по себе самые светлые из моих воспоминаний о
старинной Москве, потому что я сам лично принимал в нем
участие много лет сряду в качестве наставника и экзаменато¬
ра и мог вполне оценить высокие достоинства отца семейст¬
ва, когда он с сердечным рвением, а вместе и с неукоснитель¬
ной точностью и примерным благоразумием исполнял обя¬
занности директора и инспектора своей родной школы. На
16
летнее время эта образцовая школа из московского дома Са¬
мариных... переносилась в их имение Измалково, отстоящее
от Москвы в двадцати верстах по Смоленской дороге, и обу¬
чение в ней без всякого перерыва и в том же порядке шло, как
и в Москве. Экипаж, запряженный четверней, с пунктуаль¬
ной точностью часов и минут ежедневно доставлял учителей
из города в деревню и отвозил назад».
Весной 1835 г. Самарин поступил в университет. Универ¬
ситет, как школа, был для него непосредственным продолже¬
нием учения дома. Ему минуло всего 15 лет, когда он оказался
на университетской скамье, и весь университетский обиход
того времени был больше похож на обиход старших классов
нашей гимназии, чем нашего университета. Студенты — и в
их числе один из первых Самарин — шалили и школьничали
совсем по-детски. На лекции их сопровождали гувернеры или
родители, и Ф.П. неукоснительно прослушивал, сидя в сто¬
ронке, все лекции, на которых бывал его первенец. Самарин
поступил на словесное отделение, и те курсы, которые препо¬
давались, были непосредственным продолжением домашних
уроков. Господствовала словесность, представленная Давы¬
довым, Шевыревым и Надеждиным, история и теория изящ¬
ных искусств, эстетика, древние языки. По своему умствен¬
ному складу Самарин был мало приспособлен к тому, чтобы
целиком уйти в эти области. В 1856 г. он так характеризовал
старику С.Т. Аксакову свою эстетику: «Судя по тому, сколько
наслаждения в жизни доставили мне не только Гоголь, Гете,
Шекспир, но и второстепенные писатели, я не могу считать
себя совершенно обделенным эстетическим чувством; но во
мне впечатления чрезвычайно медленно осаживаются и вы¬
зревают в суждения. Я так легко и охотно отдаюсь писателю,
которому сочувствую, что он может меня вести всюду, сби¬
ваться с дороги, сбиваться с тону, лгать, надувать, морочить
меня, и я этого не замечу долго, без постороннего указания —
может быть, никогда». Самарин был одним из лучших рус¬
ских писателей, а многие страницы, им написанные, пред¬
ставляют великолепные образцы русской прозы, но все же
показания приведенного письма очень ценны для характе¬
ристики основных способностей и склонностей Самарина.
Они объясняют, почему, вопреки гегемонии словесности в
тогдашней университетской программе, Самарин, прекрасно
подготовленный и продолжавший охотно заниматься литера¬
турой и языками — он писал сочинения о Гнедичевой Илиаде
17
и Державине и, задумывая в 1838 г. свою первую статью, ни¬
когда не появившуюся в печати, выбрал темой для нее Верте-
ра, — все же увлекся в университете иным. Из университет¬
ских наук его больше всего захватила история.
Вот что рассказывает он об этом в отрывке студенческих
воспоминаний, написанном в 1855 г.: «Из профессоров того
времени сильнее всех действовал не только на меня, но и на
многих других Погодин. Он не заискивал популярности, как
И.И. Давыдов, лекции его не отличались художественностью
и совершенной новизной лекций Печерина; в даре изустного
изложения он далеко уступал Крюкову, но он отличался тем,
чего не имел никто из них: мы чувствовали в нем самостоя¬
тельное направление мысли, направление, согретое глубоким
сочувствием к русской жизни. Чему нас выучил Погодин, я не
могу сказать, передать содержание его лекций я был бы не в
состоянии; но мы были наведены им на совершенно новое
воззрение на русскую историю и русскую жизнь вообще.
Формулы западные к нам не применяются, в русской жизни
есть какие-то особенные, чуждые другим народам, начала; по
иным, еще не определенным наукою законам совершается ее
развитие. Все это высказывал Погодин довольно нескладно,
без доказательств, но высказывал так, что его убеждения
переливались в нас. До Погодина господствовало стремление
отыскивать в русской истории что-нибудь похожее на исто¬
рию народов западных; сколько мне известно, Погодин пер¬
вый, по крайней мере первый для меня и для моих товари¬
щей, убедил в необходимости разъяснения явлений русской
истории из нее самой».
Эти строки, посвященные Погодину, отражают на себе
интерес, который, в момент их написания, первенствовал в
Самарине, и главный, стоявший тогда на очереди, русский
культурно-политический вопрос — полемику славянофилов с
западниками. Двадцать лет спустя Самарин, превратившийся
к тому времени в политического деятеля больше и прежде
всего, в московском губернском земском собрании, в день
смерти Погодина, произнес несколько слов о нем как глас¬
ном и прибавил: «М.П. Погодин и в литературе служил земст¬
ву. Он едва ли не из первых начал отделять из истории госу¬
дарства историю «земли». Он занимался одним предметом, не
упуская из виду этой земской задачи» (заседание 10 декабря
1875 г.). Обе оценки наводят на мысль, что уже на универси¬
тетской скамье Самарин, будущий политик, почувствовал в
Погодине родственное ему господство таких же политичес¬
18
ких интересов, по тем временам еще прикрытых рамками не¬
сколько дубоватого преподавания курса русской истории.
Недаром проницательный и ядовитый С.М. Соловьев гово¬
рил, что настоящим признанием Погодина был «политичес¬
кий журнализм, палатная деятельность или — к чему он еще
более годился — площадная деятельность», и называл его
«Болотниковым во фраке министерства народного просвеще¬
ния».
Самарин кончил университет 19 лет. Он вышел из него не
тем шаловливым мальчиком, которым он в него вступал, но
вместе с тем еще далеким от умственной зрелости и оконча¬
тельного определения. путей последующего умственного и
нравственного развития. Но два бесспорных и окончательных
приобретения сделаны были Самариным в университете.
Первым был вкус и интерес к людям, умение их находить и
связывать их с собой узами взаимной дружбы и личного свое¬
го обаяния. В семье он рос один, окруженный лишь младши¬
ми братьями; даже с родными своего возраста, двоюродными
братьями Мещерскими, Оболенскими, Гагариными, кото¬
рых, как полагается в хорошей семье, было множество, —
«millesimus ex gente Obolenscia», говорил шутливо Самарин об
одном из них, — он виделся, по-видимому, сравнительно ма¬
ло, ибо детская компания не входила в воспитательную схему
Ф.В. Зато университет открыл ему сразу множество новых
друзей и близких. В поколении студентов Московского уни¬
верситета 30-х и начала 40-х годов на каждый год падает ряд
имен крупных русских деятелей: можно почти сказать, что
через аудитории на Моховой прошла вся будущая русская
культурная и политическая история. Одновременно с Сама¬
риным в университете были К. Аксаков, Катков, Буслаев,
Бычков, Кудрявцев, А.Н. Попов, кн. В.А. Черкасский, буду¬
щий министр народного просвещения Делянов, армянский
историк Эмин, С.М. Соловьев, Леонтьев, Калачев, украин¬
ский деятель Ригельман, Бодянский, будущий эмигрант Са¬
зонов. Фигура Самарина сразу выделилась среди этого ряда
талантливых юношей. Погодин в 1838 г. записал в своем
дневнике, что на четвертом курсе словесного отделения пер¬
вое место принадлежит Юрию Самарину, что он имеет много
сведений, обладает средствами для приобретений новых, рас¬
суждает логически, говорит ясно и складно и что только
после него идут Буслаев, Катков и Мих. Строев. То же пер¬
венство принадлежало Самарину и в глазах студентов. В жиз¬
ни каждого это первое соприкосновение с оценкой внешней
19
среды, за пределами родного семейного мирка, в момент воз¬
мужалости, имеет громадное значение. Когда эта оценка бла¬
гоприятна и когда человек, который ее получает, способен к
развитию своих природных дарований, она служит великим
стимулом к жизненной работе и огромным источником ду¬
шевной бодрости. Самарин получил ее в полной мере уже на
университетской скамье. Этого мало. Новые связи дружбы,
возникшие в университете, ввели Самарина в такие москов¬
ские круги, с которыми он семейно был сравнительно мало
связан. Самаринский дом был одним из больших домов в
Москве, стоявшим на верхах московского дворянского обще¬
ства. Но к нему более или менее приложима та, довольно из¬
вестная, характеристика московского дворянского быта, ко¬
торую давал — тонко и остроумно — князь Вяземский: «Мос¬
ква была в то время каким-то убежищем, затишьем людей,
доживающих свой век. Ныне как-то никто не доживает: каж¬
дый с жизни на юру, с жизни на маковке, прямо и скоропос¬
тижно падает в могилу. Эти закаты жизни, эти мерцания име¬
ли и свою теплоту, и свои отблески. Жизнь, в остатке годов
своих, после трудного, часто тревожного, часто блистательно¬
го поприща, удалялась, ретировалась в свои внутренние
покои. Москва была эти внутренние покои русской жизни».
Профессора университета и студенты, с которыми Самарин
сблизился, и среди них прежде всего К. Аксаков, ввели его в
круг другой Москвы, приобщили к начинавшим биться все
сильнее и сильнее источникам культурной жизни старой сто¬
лицы.
К. Аксаков, который был старше Самарина на два года, в
течение следующих лет стал как бы Виргилием Юрия Федо¬
ровича в этой новой для него литературной Москве. В письме
к доброму Пако, вскоре после окончания университета, Са¬
марин, говоря о написанной им статье о гетевском Вертере,
пишет следующие, дышащие молодостью строки: «Статья
моя произвела впечатление на всех, кто ее читал, однако впе¬
чатление неодинаковое. Впрочем, ее вполне одобрил тот,
мнением которого я наиболее дорожу. При свидании я пого¬
ворю с вами об этом человеке, в котором я нашел поэта и дру¬
га; он мне очень советует напечатать мою статью в журнале,
издаваемом кружком молодых людей, которым я вполне со¬
чувствую как по философским, так и по литературным вопро¬
сам». Речь шла о К. Аксакове. В сущности, сошлись совсем
разные люди. С.М. Соловьев в том сборнике ядовитейших ха¬
рактеристик, которым являются его записки, говорит об Ак¬
20
сакове — «силач, горлан, открытый, добродушный, не без да¬
рований, но тупоумный». Ни одной черты Самарина. О нем
тот же Соловьев пишет: «Человек замечательно умный, но хо¬
лодный, не симпатичный господин». Обе формулы, сами по
себе взятые, суммарны и неверны, но в них верно схвачено
многое. В К. Аксакове были налицо несомненные элементы
«тупоумия» — узость и упрямство, неумение учиться и готов¬
ность повторять самостоятельно и даровито очерченный, но
не богатый круг размышлений; Самарин был, в самом деле,
«человеком замечательно умным», с железною дисциплиною
воли, огромной рабочей способностью, бесконечно совер¬
шенствующимся, с открытыми глазами на мир Божий и на
человеческие отношения, с широкой, подлинно «европей¬
ской» культурой. Но несомненно в те годы — это продолжа¬
лось, впрочем, недолго — Аксаков влиял на Самарина: он не
мог не импонировать ему своими литературными связями —
в доме его бывали Гоголь и Лермонтов, своей дружбой с пред¬
шествующим поколением московских студентов, группиро¬
вавшихся вокруг Станкевича и включавших таких людей, как
Белинский, Герцен, Бакунин, Вас. Боткин, Грановский, сво¬
ими, уже сложившимися и оказавшимися близкими Самари¬
ну «славянофильскими» воззрениями. Дружба носила все
признаки возраста обоих. Они вместе готовились к магистер¬
скому экзамену и одновременно его держали весной 1840 г.*
вместе читали учебники и книги, вместе ездили в гости, по¬
стоянно видались и постоянно переписывались, вместе выра¬
батывали свои взгляды на мир и на людей. И наконец —
то была общая молодость, общая радость жизни, так мило
передающаяся в одном из неизменно плохих стихотворений
К.С. Аксакова 1844 г.:
Льет дождик, любезнейший Юрка,
Льет дождик, мой светик Маруся,
Такой он, что вымокнет шкурка,
Пожалуй, у самого гуся.
Деревья, трава — все намокло,
Но дождик, признаться, люблю я.
И слыша стук капель о стекла,
Письмо наконец к вам пишу я.
Писал бы я вам и вначале,
Но разные были помехи:
Княжевичи к нам приезжали,
А с ними и игры и смехи.
21
Добрейший из всех Добродеев,
Всю жизнь не изведавший злости,
С Княжевичами Казначеев
Приехал в Абрамцево в гости.
На мельницу ездили все мы,
Там, удя, мы громко и частот
Болтали, а рыбы ведь немы:
Была тут вся прелесть контраста.
Чай пили, и ели, и пели.
Во всем Антонин был искусен.
Клевать пискари не хотели,
Но чай показался всем вкусен.
Второе, что дал Ю.Ф. университет, это его научные стрем¬
ления. Самарину не суждено было стать профессиональным
ученым. Жизнь сделала из него политического деятеля. Но
ученые инстинкты и вкусы остались у него на всю жизнь и
гармонически сочетались с главенствовавшими в нем поли¬
тическими интересами. И, в сущности, банальная мысль,
будто политик не может быть ученым и ученый — политиком,
верная в отдельных случаях, в большинстве неправильна. По¬
литика слагается из творчества оценок жизненной действи¬
тельности и из опирающейся на эти оценки деятельности;
наука есть исследование той же жизненной действительнос¬
ти, приводящее в конечном счете тоже к творчеству оценок.
Пути восприятия действительности у политика и у ученого
могут быть различны: у первого главенствуют чутье и ин¬
стинкт, у второго — научное изыскание; но первый тогда
только силен, когда его понимание действительности, полу¬
ченное хотя бы чутьем и инстинктом, точно и ясно, а вто¬
рой — когда в его изыскание вложено даваемое чутьем и ин¬
стинктом синтетическое вдохновение. Точки соприкосновения
лежат равным образом и вне собственно интеллектуального
процесса: у настоящего политика и у настоящего ученого долж¬
ны быть одинаково налицо качества воли высокого напряже¬
ния. Конечно, ученый и политик в одном человеке перекрещи¬
ваются более или менее случайно, но когда это случается, как
это было с Самариным, в слиянии первого и второго нет ни¬
чего неестественного.
Вынесенным из университета решением отдать себя науке
определяется содержание пяти лет жизни Самарина, следо¬
вавших за окончанием курса.
22
г
Магистерский экзамен, который Самарин держал в февра¬
ле 1840 г., сам по себе не был существенным этапом в разви¬
тии Ю.Ф. Главным предметом экзамена была русская словес¬
ность: Давыдов спрашивал его «о трагедии древней и новой»
и «о фон Визине и его комедиях»; из вспомогательных пред¬
метов он отвечал Крюкову о «современном эстетическом уче¬
нии Гегеля» и по истории славянских литератур Каченовско-
му; здесь, таким образом, продолжала царить чистая словес¬
ность. Только покончив с экзаменом и взявшись за писание
диссертации, Самарин ушел из области совсем не родствен¬
ной ему эстетики и филологии. Ему задана была тема — в те
времена предмет магистерских диссертаций определялся про¬
фессорами — «Стефан Яворский и Феофан Прокопович». Он
работал над нею три года, с 1840 по 1843, и в этой работе сло¬
жились его знания, созрела его мысль, кристаллизовались его
убеждения; кончив ее, он как бы прошел свой собственный
университет, настолько широко он поставил свою задачу и
настолько глубоко и разносторонне ее стремился решить.
Писание диссертации так поглощало его, что поневоле свя¬
занная с нею умственная работа определяла в те годы и содер¬
жание его участия в общей жизни культурной и литературной
Москвы, с которой его сблизил университет и дружба К. Ак¬
сакова.
Самарин был так устроен, что всякое проявление его ак¬
тивности укладывалось сразу же в рамки внутреннего поряд-.
ка и логики. Переехав весной 1840 г. в Измалково, Самарин
принялся изучать «Камень Веры» Стефана Яворского и дог¬
матические сочинения Прокоповича и очень быстро составил
себе первоначальный план предстоявшей работы. Чтение
вводило его в круг богословских споров и междуисповедной
полемики. Он не был готов к их усвоению. Правда, воспита¬
ние Ю.Ф. покоилось на религиозной основе, и, кроме креп¬
кой религиозной семейной традиции, он воспринял дома
цикл общепринятого тогда духовного обучения. Но нет ника¬
ких следов, чтобы это детское и отроческое обучение «закону
Божию», — которое русская церковь, к великому ущербу для
культуры страны и народа, умела делать необыкновенно мерт¬
вым, но, надо надеяться, когда-нибудь воскресит при помощи
своих лежащих под спудом великих духовных богатств, — сыг¬
рало какую-либо роль в умственном развитии Ю.Ф. до 1840 г.
Теперь, углубившись в старые богословские фолианты, Сама¬
23
рин почувствовал всю громадную ценность, весь неисчерпае¬
мый интерес религиозной проблемы. Со свойственным ему
мужеством он решил понять ее основное содержание и уста¬
новить свое воззрение на религиозную полемику прошлого и
настоящего. Отсюда первая задача, которую он себе поста¬
вил, и первая часть его будущей диссертации — определение,
по поводу Стефана Яворского и Феофана Прокоповича, по¬
ложения православия в великой религиозной распре челове¬
чества. Но рядом с этой задачей уже тогда перед ним ясно
очерчивалась и вторая. Обе характерных фигуры прошлого
Русской церкви, с которыми он имел дело, так тесно перепле¬
тены с историей русской государственности, что, как необхо¬
димая предпосылка оценки их, подлежала решению и другая
задача, опять-таки громадного принципиального интереса —
определения отношения Русской православной церкви к рус¬
скому государству. Отсюда рисовавшаяся ему вторая часть
диссертации. И лишь на самый конец оставлялась, как дань
прошлым занятиям дома и в университете и как признание
официальной университетской квалификации темы, как дис¬
сертации на степень магистра философского факультета пер¬
вого отделения по русской словесности, третья часть, посвя¬
щенная литературной стороне писаний двух иерархов начала
XVIII в. — тема для Самарина простая и тем самым мало ин¬
тересная. Отсюда три части будущего сочинения — (1) Сте¬
фан Яворский и Феофан Прокопович как богословы, (2) как
сановники Церкви и (3) как проповедники. Этому плану Са¬
марин неукоснительно следовал в течение трех лет работы,
одну за другой преодолевая трудности, собирая новые знания
и вырабатывая новые убеждения.
Летом 1840 г. из Измалкова он пишет К. Аксакову: «Я не
могу сказать Вам, как я был вознагражден за эти, по-видимо¬
му, сухие и бесплодные труды» — речь идет о чтении бого¬
словских книг. «Вопрос о католицизме и протестантстве, о
религии вообще начинает мне уясняться. Наконец, воскреса¬
ет во мне давно почившая, живая, нетерпеливая деятельность
мысли. Она кипит во мне и не дает места другим интересам в
моем существовании. Есть такие вопросы, которые меня ни¬
когда и нигде не покидают. Они принимают в глазах моих
различные формы, сначала неточные и произвольные, потом
яснеют, приближаются ко мне ближе и ближе, наконец... Да
можно ли передать словами отрадное сознание этой живой,
органической работы ума, которая совершается в нас от вре-
24
мени до времени и стократно вознаграждает нас за целые пе¬
риоды скуки и бесплодных занятий!»
Открытием этого увлекательного мира богословских иска¬
ний Самарин больше всего был обязан самому себе, своему
решению преодолеть трудности оценки творений двух старых
духовных писателей. Но эта решимость осознать религиоз¬
ную проблему поддерживалась и извне несколькими встреча¬
ми в московском обществе, в котором он стал много бывать
по окончании университета и которое встретило его очень ра¬
душно, как сына Ф.В. и С.Ю., как блестящего и многообеща¬
ющего юношу, как представителя верхов московского света.
Первая из этих встреч — П.Я. Чаадаев. В его кабинете на Бас¬
манной собирался цвет культурной и* светской Москвы и ве¬
лись бесконечные беседы и споры о России и о Европе, о пра¬
вославии и о католицизме, беседы, постоянно возвращаю¬
щиеся к тому, что больше всего интересовало самого
хозяина, — к мысли о необходимости для России и русских
преклониться пред величественной католической цивилиза¬
цией Запада. Молодой Самарин особенно нравился Чаадаеву,
который особенно охотно вводил его в свой круг религиозно¬
философских воззрений. В одном из своих, как всегда не¬
сколько манерных, но полных ума писем, шесть лет спустя
после первого знакомства, - Чаадаев говорит Самарину:
«...Aussi, dès les premiers jours où jJappris à Vous connaître, mon
opinion se trouva-t-elle formeée sur Votre compte et c’est la no¬
blesse de Vos sentiments tout autant que la distinction de Votre es¬
prit qui m’attira vers Vous. Il y a d’ailleurs tant de choses qui ne
s’aperçoivent que de l’oeil de coeur, que l’on ne saurait guère
apprécier parfaitement la mesure de notre être tout entier. Je suis
charmé d’àvoir trouvé l’occasion de Vous exprimer ce que.je pen¬
sais de Vous et il m’est doux de songer que j’aurais peut-être
contribué pour ma faible part au développement des meilleures
puissances de Votre nature...» (29 января 1846 г.)1
Чаадаев должен был заинтересовать Самарина, но вряд ли
мог его увлечь. Более решающее значение для развития рели-
«Итак, с первых дней нашего знакомства у меня сложилось опре -
деленное мнение о вас, а именно о благородстве Ваших намерений,
равно как и тонкости Вашего ума, которые влекут меня к Вам. К тому
же есть множество вещей, которые можно постигнуть только созерца¬
нием сердца, которые являются по сути мерилом нашего бытия в целом.
Я очень рад, что предоставлялась возможность сказать Вам то, что я
думаю о Вас, и мне отрадно помечтать, что и я внесу свой посильный
вклад в развитие незаурядных способностей Вашей натуры» (фр.).
25
гиозных интересов Самарина, чем частые визиты на Басман¬
ную, имела происшедшая в начале 1840 г., в кабинете того же
П.Я. Чаадаева, встреча с Хомяковым и И.В. Киреевским. Так
же, как Чаадаев, Киреевский был человеком одной мысли, всю
жизнь лелеянной и высказанной в окончательной форме
только гораздо позднее. Очень широкое философское образо¬
вание служило для него средством обоснования истины право¬
славной веры как системы непосредственного, мистически-
волевого, постижения высшего божественного начала мира,
недоступного Западу, но сохраненного в русской народной
православной стихии. Хомяков, в противоположность Кире¬
евскому, был необыкновенно разносторонен, обладал почти
безбрежными умственными интересами, начиная от самых
отвлеченных проблем метафизики и кончая постройкой па¬
ровых машин. Но в этом калейдоскопе знаний и мыслей и у
Хомякова религиозные интересы занимали первое место. Он
равным образом был православным до мозга костей и, по
слову Ю.Ф. Самарина, всегда «жил в Церкви». Но для него
православие не было несколько элементарным выражением
некоторого мистического прагматизма, как для Киреевского,
а представляло собой сложную совокупность догматов, над
которыми он всю жизнь размышлял и которые он самостоя¬
тельно строил. В нем лежали подлинные богословские иска¬
ния, и им он отдавал весь свой совершенно исключитель¬
ный — качественно и количественно — талант.
И Киреевский, и Хомяков были оба гораздо старше Сама¬
рина и, в первые годы знакомства, несравненно его зрелее.
Вероятно, в первую минуту свойственная молодости самоуве¬
ренность и желание отстоять себя от чужих влияний не позво¬
лили Самарину просто-напросто признать себя, в вопросах
веры, учеником двух этих выдающихся представителей стар¬
шего поколения. Непосредственное и прямое влияние Хомя¬
кова на развитие воззрений Самарина сложилось позднее, а
Киреевский, по самым свойствам своей тихой, одинокой и
скромной думы, по своей мягкости и женственности, никогда
не оказывал на Самарина непосредственного действия. Но
обе встречи с первой минуты не могли тем не менее не укре¬
пить его интереса к чисто религиозным и богословским во¬
просам, которые он поставил себе, чтобы сознательно оце¬
нить старую церковную полемику Стефана и Феофана.
Было еще — к сожалению, мало освещенное наличными
данными — обстоятельство, которое должно было сыграть роль
в деле определения путей первых самостоятельных изыска-
26
ний Самарина: это — его дружба в те годы с двоюродным бра¬
том Гагариным, будущим иезуитом, тогда секретарем русско¬
го посольства в Париже, в отпуску в соседней с Измалковым
Подмосковной. Кн. И.С. Гагарин был несомненно недюжин¬
ным человеком, и общение с ним, как раз в те годы, когда
подготовлялся его переход в католичество (осуществившийся
в апреле 1842 г.), и споры на чисто религиозные темы не мог¬
ли не содействовать «нетерпеливой деятельности мысли», о
которой Самарин писал Аксакову летом 1840 г.
Первый набросок воззрений, к которым он пришел после
чтений в Измалкове, изложен в любопытном пославши к за¬
езжему французскому политическому деятелю, члену палаты
депутатов, Могену. Редкие иностранцы, отваживавшиеся на
путешествие в Россию до железных дорог, приезжая в Мос¬
кву, попадали к Самариным. Одним из них был вышеуказан¬
ный Моген, весьма любезный французский господин, гово¬
ривший о том, что Россия необыкновенно выигрывает при
ближайшем знакомстве с ней и что русские заслуживают изу¬
чения, и вежливо выслушивавший длинные объяснения Са¬
марина и Аксакова о национальных особенностях русского
народа. Перед отъездом его из России Самарин написал ему
письмо, в котором изложил свои мысли об этих особеннос¬
тях. Одной из них, по Самарину, является самодержавие, дру¬
гой — православная вера. Вот несколько строк, посвященных
православию: «Православное вероучение одинаково чуждо
уклонений католицизма и заблуждений протестантизма... Так
же, как и католики, мы признаем авторитет Церкви, но непо¬
грешимость, следовательно, и безусловный авторитет мы
признаем только за вселенскими соборами. Наша Церковь не
конфисковала в свою пользу, подобно Церкви римской, обе¬
тования, данного Христом Церкви вообще, когда он покинул
землю; она не воплотила в лице папы духовного единства
Церкви и не материализировала христианства. Лишенная влас¬
ти светской, Церковь наша принимала участие в истории
нашей чисто нравственное. Не будучи поставлена в необхо¬
димость вмешиваться в дела светские и блюсти мирские ин¬
тересы, она не имела и случая уклоняться от своей задачи и
входить с собою в сделку, допуская отступление от исповеду¬
емых ею начал. Таким образом отсутствие безусловного авто¬
ритета, постоянно присущего одному лицу, отсутствие свет¬
ской власти — вот что спасло нас от злоупотреблений, кото¬
рым подвергся католицизм... Считаю излишним говорить о
том, что нас отделяет от протестантства. Оно само произне-
27
ело себе суждение, обнаружив свое бессилие. Протестантство
есть только ряд отрицаний, порожденных злоупотреблением
католицизма и связанных друг с другом необходимо и логи¬
чески...»
Эти строки указывают, в каком направлении шли вызван¬
ные работой над диссертацией религиозные размышления
Самарина. В самом деле по мере того, как он знакомился с про¬
изведениями Стефана Яворского и Феофана Прокоповича,
ему становилась все яснее и яснее зависимость первого, в его
полемике против протестантизма, от католических учений и
зависимость второго, в его полемике с католицизмом, от уче¬
ний протестантских. Отсюда необходимость противопостав¬
ления католицизма и протестантства с основами истинного
христианства, которое Самарин —■ этот исходный пункт ему
никогда не был. сомнительным — находил только в церкви
православной. Собственно, изложенные в письме к француз¬
скому путешественнику мысли идут в двух направлениях.
С одной стороны, католичеству вменяется в вину его непра¬
вильное отношение к государству и к делам светским — мысль
для второй части диссертации, о которой Самарин пока еще
не думал сколько-нибудь пристально. С другой — католиче¬
ство обвиняется в неправильном понимании основ христиан¬
ской церковности, а протестантство признается лишенным
положительного содержания. Это — уже мысли по существу
чисто богословских вопросов, область первой части диссерта¬
ции, над которой он в ту минуту работал. В отношении про¬
тестантизма Самарин остался до конца своей работы верен
указанной первой своей мысли. В окончательном виде диссер¬
тация стоит на том, что протестантство является отрицанием
Церкви. Свобода исследования и отказ ©т священного преда¬
ния разрушают Церковь в ее христианском понимании. Вот
заключительная оценка отразившей на себе протестантское
влияние системы Феофана Прокоповича в диссертации Са¬
марина: «Что касается до положительного достоинства Фео¬
фановой системы, то мы заметили при разборе первой книги,
что Феофан Прокопович, допуская без всякого внешнего ог¬
раничения личное исследование, следовательно, принимая
протестантское начало, открывал дорогу всем дальнейшим
заблуждениям протестантизма и лишал свои собственные по¬
ложения той силы, которую имеет только слово Церкви и ни¬
какое лицо себе присвоить и удержать за собой не может.
Между тем в системе Феофановой факт Церкви занимает
место второстепенное. Поэтому против его основного поло¬
28
жения вполне сильны все возражения Стефана Яворского...»
Другого отношения к протестантству нельзя было ждать от Са¬
марина, раз он стоял на точке зрения православной церкви,
хранительницы предания, одинаково обязательного со Свя¬
щенным Писанием.
Но в отношении католицизма, которого учение о Церкви
несравненно ближе к учению православному, Самарин не
мог удовольствоваться своим первым доводом — о «материа-
лизировании» в нем христианства посредством «конфиска¬
ции» папством в свою пользу данного Христом церкви обето¬
вания. Прежде всего этот тезис не годился для оценки систе¬
мы Стефана Яворского, ибо, каково бы ни было влияние на
него католической догматики, он, конечно, не был повинен в
признании папской непогрешимости. Но и независимо от
этого довод письма к Могену, сам по себе, не был достаточно
ясен: чтобы раскрыть его содержание, требовалось предвари¬
тельное выяснение вопроса о том, как с православной точки
зрения совершается в Церкви обнаружение духовной истины.
Размышляя над этим вопросом, Самарин в начале следующе¬
го 1841 г. взялся за чтение философских книг, сначала Гегеля,
потом Канта, которые должны были помочь ему в выяснении
общего вопроса — о религиозной истине. Уже первое знаком¬
ство с философскими трудами Гегеля — в университете он
читал только его эстетику — отразилось на его постановке во¬
проса о церковном авторитете: он стал подходить к нему под
углом зрения гегелевской категории развития. Зимой 1841—
1842 гг. он сделал попытку изложить свои воззрения на этот
вопрос, независимо от диссертации, в нескольких письмах,
адресованных А. Н. Попову, но предназначенных для чтения в
московских кружках,* в которых он тогда вращался; в особен¬
ности он имел в виду Хомякова. Первое из этих писем посвя¬
щено доказательству положения, что Церковь развивается,
т.е. постоянно приводит к своему сознанию вечную неисчер¬
паемую истину, которою она обладает. Вот его рассуждения:
«Воплощением Сына Божия совершилось примирение между
человеком и Богом в лице Бого-человека. Но видимое при¬
сутствие Спасителя на земле должно было кончиться. Спаси¬
тель возносится и дает своим ученикам обетование Духа —
создает Церковь. Дух Божий постоянно живет в Церкви...
Итак, в Церкви два элемента: божественный и человеческий.
Весь вопрос в том, как они взаимно относятся. Пребывают ли
они равнодушно один к другому: Дух, как вечная истина, в
своей полноте и неподвижности, а человечество под своим
29
определением постоянного развития. В таком случае из двух
предположений вы должны будете допустить одно: или вы
оторвете человечество от Бога, примите ветхозаветное отно¬
шение и низведете Церковь на степень жреческой касты, но
тогда вы отрицаете существенный факт христианства, или же
из общего развития человечества вы исключите одно лицо и
укажете на него, как на такое, на котором Дух постоянно кон-
кретизуется; тогда это лицо будет Церковь, а все остальное
случайная толпа людей. Так было в католицизме. Частные
лица резко отделяются от Церкви и относятся к ней как под¬
данные к Государю; они живут под Церковью, а не в Церкви.
Они развиваются, Церковь остается неподвижною... То и дру¬
гое предположение ложно. Остается допустить тесное, нераз¬
рывное сочетание двух элементов: частных лиц, представляю¬
щих собою Церковь, и Духа — развивающееся сознание Цер¬
кви... Церковь развивается, но развитие ее стоит бесконечно
выше всякого человеческого развития, потому что каждый мо¬
мент его запечатлен Духом, каждый результат, каждое слово
Церкви есть необходимо истинное. Поэтому самый путь, ко¬
торым она достигла истины, Церковь должна признать, долж¬
на благословить развитие. Торжество над злом, победа над
смертью лежит в основании Церкви. Это значит, что ей дана
возможность непогрешимого развития, постижения всякой
истины, обличения всякой лжи».
Каковы бы ни были внутренние достоинства этих мыс¬
лей — Вл. Соловьев признавал за ними большое значение в
истории русской богословской доктрины, — они во всяком
случае были мало пригодны для обоснования с православной
точки зрения возражений против католичества. Последнее не
только никогда не отрицало развития Церкви, но с достаточ¬
ным основанием указывало, что именно Православная Цер¬
ковь повинна в таком отрицании. Папский авторитет не яв¬
ляется, конечно, отрицанием возможности внутреннего раз¬
вития Церкви, ибо и для православия, и для католичества в
одинаковой мере необходимо найти внутри Церкви орган,
который мог бы в вопросах веры развивать истинный смысл
писания и предания: разница лишь в том, где обе Церкви этот
орган находят.
В связи с этим первым вопросом — вопросом о развитии
Церкви, для Самарина возникал другой, ближе связанный с
его темой и, по всей вероятности, вызвавший постановку и
первого, — о значении богословской науки вообще. Прошту¬
дировав Стефана Яворского и Феофана Прокоповича, он
30
нашел у первого школу католического богословия и у второго
школу богословия протестантского. Самостоятельной бого¬
словской системы Православной Церкви налицо не оказа¬
лось. Отвергая католическую науку Стефана и протестант¬
скую Феофана, Самарин должен был невольно склоняться к
выводу, что Православная Церковь отрицает вообще бого¬
словскую науку, что она «себя не доказывает». Такой чисто
отрицательный тезис мало гармонировал с его мыслями о внут¬
реннем развитии Православной Церкви, и письма к А.Н. По¬
пову свидетельствуют, что он колебался его принять. В тре¬
тьем из этих писем он говорит: «Спрашиваю: когда Церковь
допустила доказывание вообще, когда определила характер
самых доказательств, исключивши все неудовлетворительные,
слабые и признавши только те, которые в своей совокупности
представляют полное оправдание догматов, т.е. систему, по
какому праву она откажет этой системе в догматическом зна¬
чении?» Однако в том же письме он формулирует и соображе¬
ние, которое внутренне останавливало его в признании закон¬
ности богословской догматики для Православной Церкви:
«Допуская в свою сферу требования науки, Церковь необхо¬
димо разрешается в философию». А если так, то, должен был
себе говорить Самарин, все хорошо сознававшиеся им пробе¬
лы православной догматики принадлежали бы восполнению
заново, при помощи философской науки и, вероятно, ценою
отказа от неприкосновенности того исторического правосла¬
вия, которому Самарин был до этой минуты безусловно верен.
Не значило ли это в конечном счете стать на почву протес¬
тантского «свободного исследования», отказаться от «единст¬
ва» Церкви — хранительницы Христова обетования?
В этих размышлениях, вызванных проблемой размежева¬
ния православия от католицизма, прошла зима 1841—1842 гг.
Недовольный медленным развитием своей работы Самарин
принял в конце ее два решения: он оставил на время фило¬
софские чтения и уехал из Москвы в Измалково с твердым
намерением провести там лето и зиму. Сосредоточенная ра¬
бота в деревенской тиши сопровождалась чрезвычайно харак¬
терным для Самарина актом внутренней умственной дисцип¬
лины: он отложил-разрешение всех своих сомнений, на время
отсек их, упростив постановку вопросов богословской части
своей работы и временно приняв ряд пока не доказываемых,
а лишь догматически утверждаемых положений. В результате
к концу лета 1842 г, он мог окончательно переделать и закон¬
чить первую часть диссертации и приняться за вторую. Но его
31
оценка католичества приняла следующий, значительно су¬
женный в своем содержании вид. Он больше не противопо¬
ставляет православия, как Церкви развивающейся, католи¬
цизму, как Церкви не развивающейся, а возвращается к аргу¬
менту письма к Могену, лишь отдаленно намекающему, в
теперешней редакции, на смелые положения письма к Попо¬
ву. «В католицизме, — говорит он, — предстает нам идея един¬
ства. Но эта идея, понятая отвлеченно и заключенная в сим¬
вол, не проникает христианского человечества. Напротив
того, в протестантизме являются отдельные частные лица с
живым религиозным стремлением, но неспособные возне¬
стись до общего и потому разобщенные между собою. Ни там,
ни здесь мы не видим Церкви, как живого явления; но узнаем
две отвлеченные ее стороны. Церковь вполне выражает свое
сознание о себе самой, называя себя духовным телом, кото¬
рого члены суть все верующие, а глава есть сам Христос. Сле¬
довательно, понятие Церкви воплощается не в одном лице,
как ее представителе, а во всей совокупности христианского
человечества. Дух Божий постоянно живет в Церкви, т.е. в
живой совокупности ее членов, а не в одном из них в особен¬
ности». То же значительное упрощение и в рассуждении о бо¬
гословской науке.
Ее наличность признается безусловным грехом Католи¬
ческой церкви, ее отсутствие провозглашается коренным ус¬
тоем православия. «Главное свойство католицизма, как уче¬
ния, — говорится в диссертации, — заключается в насильст¬
венном сочетании двух начал, церковного и философского.
Первое является в положительном содержании религии, ос¬
нованном на авторитете Церкви; второе — в отвлеченной
мысли, стремящейся доказать это содержание и развить его
логически. То и другое начало католицизм признает и силит¬
ся совместить в себе. Отсюда вред для обоих. Догматы теряют
первоначальный характер свободного откровения и низво¬
дятся на степень правильных выводов. Церковь, как будто
потеряв веру в себя, ищет внешней опоры и призывает на по¬
мощь философское начало; но, вводя его в свою сферу, она
необходимо стесняет его, не дает ему свободного развития из
самого себя и ограничивает его деятельность доказыванием
данного, извне на него возложенного содержания, резониро¬
ванием над определенными истинами — рационализмом;
следовательно, держит его на степени рассудка». Отсюда, с
другой стороны, принципиальное отрицание богословской
системы в православии, как коренной вывод всей работы, по-
32
священной анализу богословских учений Стефана Яворского
и Ф. Прокоповича. «В сфере церковного учения, — говорится
в заключительных строках первой части диссертации, — вли¬
яние католицизма и протестантизма выразилось двумя систе¬
мами, взаимно опровергающимися в том, что составляет сущ¬
ность системы. Одна из них заимствована у католиков, другая —
у протестантов. Первая была односторонним противодейст¬
вием влиянию Реформации; вторая — таким же односторон¬
ним противодействием иезуитской школе. Церковь терпит ту
и другую, признавая в них эту отрицательную силу. С двух
противоположных сторон они оберегают ее пределы. Но ни
той ни другой Церковь не возвела в степень своей системы, и
ни той ни другой не осудила; следовательно, общее понятие,
лежащее обеим в основании, — понятие о церковной систе¬
ме — Церковь исключила из своей сферы, признала себе чуж¬
дым. Мы вправе сказать, что Православная Церковь не имеет
системы и не должна иметь ее».
По всей справедливости, такой вывод для русского рели¬
гиозного мыслителя может быть назван не только отрица¬
тельным, но и самоубийственным. Каково бы ни было обо¬
снование исповедуемой им церковной истины, отрицание воз¬
можности ее систематического развития есть лишение Церкви
могущественного средства влияния и проповеди. И как мало
вяжется оно с гордою мыслью: «Церковь развивается и посто¬
янно приводит к своему сознанию вечную, неисчерпаемую
истину, которою она обладает», — провозглашенной в пер¬
вом письме к Попову.
Самарин, видимо, сознавал отрицательный характер ко¬
нечной своей оценки двух старых русских богословов. Конеч¬
но, центр произведенной им работы лежал не в нем, а в ха¬
рактеристике — ценной с научной точки зрения, полной и
внимательной — содержания учений иерархов Петровского
времени. Тем не менее, продолжая со свойственной ему вы¬
держкой работу над дальнейшими частями диссертации, Са¬
марин возобновил философские чтения и свои размышления
над коренными вопросами веры и знания. Но об этих чтениях
и размышлениях, сыгравших очень важную роль в умствен¬
ном развитии Самарина, надо говорить позднее. Они совер¬
шенно не отразились на диссертации. Между тем не исчерпа¬
на еще «школа» этой последней.
Вторая часть диссертации, посвященная вопросу о Право¬
славной Церкви и русском государстве, разрабатывалась Са¬
мариным несколько иначе, чем первая. Он ушел в изучение
33
памятников русской истории, летописей, актов археографи¬
ческой экспедиции, румянцевского собрания грамот и дого¬
воров, полного собрания законов. Непосредственная работа
над источниками существенно дополнила недостаточные
лекции Погодина, и Самарин на всю жизнь научился само¬
стоятельным историческим изысканиям. Но и в этом иссле¬
довании прошлых судеб Русской церкви он шел по некото¬
рой, извне привнесенной схеме религиозно-политического
порядка, построенной на противопоставлении православия
католичеству и протестантству. Строя эту схему, Самарин в
первый раз самостоятельно ставил и решал вопрос полити¬
ческий, впервые входил в ту область, которая с течением лет
стала основной для всей его жизненной работы. Условия, в
которых он рос, семейная традиция, шедшая из Павловского
дворца, и традиция общественная, вытекавшая для верхов рус¬
ского общества из трагических воспоминаний о бесплодной
попытке 14 декабря, — все это делало из Самарина монархис¬
та. Мы видели, что в письме к Могену самодержавие ему ка¬
залось одним из коренных устоев русской народности. Но,
столкнувшись при писании второй части диссертации с опре¬
делением положения Церкви в государстве, Самарин впервые
наметил коренную поправку к этой своей основной полити¬
ческой формуле: убеждение в необходимости для России не¬
ограниченной власти неразрывно слилось со столь же твер¬
дым убеждением, что эта власть, как всякая государственная
власть вообще, должна покоиться на признании за подданны¬
ми широкой сферы свободы. Здесь в первый раз, по поводу
охраны бесконечно ценного для Самарина религиозного ин¬
тереса, намечается основной «либерализм» будущей самарин¬
ской политики.
Запад, полагает Самарин, не сумел построить правильных
отношений между Церковью и государством: он не мог выйти
из альтернативы: католического господства Церкви и отрица¬
ния государства и протестантского господства государства и
отрицания Церкви. Русская история доказала возможность
примирения двух сфер. «Церковь православная, сознавая се¬
бя как живое явление, само в себе конкретное, никогда не ис¬
кала осуществиться в форме государства. Она живет в своей
чисто духовной сфере, как уже вполне осуществившаяся це¬
лая, как воплотившийся Дух». И далее: «Церковь всегда при¬
знает государство, но государство может не признавать ее, и
потому в этом последнем признании Церковь не полагает не¬
обходимого для себя условия. Как бы ни относилось к ней го-
2 - 7945 Нольде
34
сударство, хотя бы даже оно не признавало ее, хотя бы гоне¬
ние падало на ее представителей, полная веры в обетование,
свыше ей данное, она не прибегает к внешним для нее средст¬
вам и не отражает силу силою. В этой возможности отрешаться
от государства лежит ее свобода, которой никакая земная
власть отнять у ней не может...» Отсюда и другая мысль, креп¬
ко, на всю жизнь, проникшая в сознание Самарина. Право¬
славная Церковь не должна, во имя сохранения своей незави¬
симости от государства, искать помощи последнего в борьбе с
иноверцами; отступая от этого требования, она впадает в грех,
который свойствен католичеству, отожествлявшему себя с го¬
сударством. Приведя известные слова Стефана Яворского —
«егда меч духовный мало успевает, меч вещественный пособ-
ствует», Самарин замечает: «Лучше этого не сказал бы сам
Беллармин. Вся эта страница — неизгладимое пятно на памя¬
ти Стефана Яворского». Свобода Церкви и свобода совести —
таков политический идеал Самарина.
Под этим углом зрения рисуется ему и прошлое Русской
церкви. «Нормальное отношение, — гласят заключительные
строки второй части диссертации, — Церкви к государству в
православном мире определяется как взаимное признание.
Влияние католицизма нарушило ту гармонию, в которой пре¬
бывали Церковь и государство в России. Оно набросило на
патриаршество отблеск папизма и воздвигло в духовенстве
политическую партию, враждебную государству. Католичес¬
кое влияние вызвало со стороны государства противодейст¬
вие, само по себе необходимое, но уклонившееся в протес¬
тантскую односторонность. Это противодействие было делом
Петра Великого и Феофана Прокоповича. Мы назвали его
необходимым и этим осудили направление, ему% предшество¬
вавшее; мы назвали его односторонним, следовательно, не
останавливаемся на нем. Воздав ему должное, мы освобожда¬
емся от его односторонности и сознаем его только как мо¬
мент, — и это сознание есть уже начало выхода».
Когда сопоставляешь политические тезисы диссертации с
ее тезисами богословскими, ясно чувствуешь неизмеримо
большую зрелость первых по сравнению со вторыми. Здесь,
во второй части работы, Самарин сразу же находит то, чему
он оставалсяэверен всю жизнь, и это — недаром. Сфера поли¬
тики — государственной и церковной, одинаково, — ему бли¬
же, он двигается в ней свободнее, чем на высотах религиоз¬
ной философии. Там потребовалось новое усилие мысли и
воли, прежде чем у Самарина сложился — и сложился с чу¬
35
жою помощью — определенный и законченный круг понятий
и мыслей; здесь политическая истина пришла как бы сама,
путем логического развития коренного либерализма воззре¬
ний Самарина.
Вторая часть диссертации писалась осенью 1842 г. и зимой
1842—1843 гг. в Измалкове, где, после отъезда семьи, Сама¬
рин оставался один, лишь изредка наезжая в Москву видаться
с родными и запасаться книжным материалом. К весне она
была кончена и тогда же написана третья — литературная
часть, о проповедях Стефана Яворского и Феофана Прокопо¬
вича. Готовые, набело переписанные три тома были пред¬
ставлены в университет в том же 1843 г. Самарин и раньше
знал, что напечатать всего исследования не удастся, так как
первые две части должны были бы идти в духовную цензуру, и
университет не мог взять на себя разрешение на их обнародо¬
вание. Словесное отделение в апреле 1844 г. постановило на¬
печатать третью часть, составившую маленькую книжечку
под заглавием «Стефан Яворский и Феофан Прокопович как
проповедники». Защита ее состоялась летом. Полностью дис¬
сертация была напечатана только после смерти Ю.Ф. в 1880 г.
История умственного развития Самарина в эпоху диссер¬
тации не исчерпывается теми результатами, которые вложе¬
ны им в текст исследования. Мы видели, что он более или
менее насильственно оборвал свои богословские размышле¬
ния и чтение философских книг летом 1842 г., чтобы вернуть¬
ся к ним после. И в самом деле, в измалковском одиночестве
осени и зимы этого года, между чтениями Голикова и актов
археографической экспедиции, Самарин снова деятельно при¬
нялся обдумывать вопросы веры и знания, оставленные им
более или менее открытыми. К концу года у него стали сла¬
гаться первые выводы, но насколько далекие от богословских
тезисов диссертации! Он понял, что ему не удастся справиться
с грандиозным вековым зданием католической догматики, не
заполнив пустоты, образуемой ранее принятым положением,
что православие не знает и не должно знать богословской
системы; он ясно почувствовал, что католическому богосло¬
вию надо противопоставить богословие православное. Един¬
ственный путь, который он теперь видел для построения пра¬
вославия как системы, лежал через философию, в частности
через Гегеля. Хорошо известно, что в те годы для московской
молодежи именно Гегель воплощал собой западноевропей¬
ское философствование. «Только и слышишь, что Гоголь да
Гегель», — описывал Москву Катков. Такой результат, перед
36
которым Самарин несколько месяцев перед тем остановился
с некоторым внутренним ужасом, теперь представлялся ему
простым и естественным. «Скажу вам одно, — писал Самарин
находившемуся за границей А.Н. Попову 5 декабря 1842 г., —
изучение Православия, конечно, ограничившееся одним мо¬
ментом — проявлением в нем двух односторонностей: като¬
лической и протестантской, — привело меня к результату, что
Православие явится тем, чем оно может быть, и восторжест¬
вует только тогда, когда его оправдает наука, что вопрос о
Церкви зависит от вопроса философского и что участь Цер¬
кви тесно, неразрывно связана с участью Гегеля. Это для ме¬
ня совершенно ясно, и потому с полным сознанием отлагаю
занятия богословские и приступаю к философии». Некото¬
рый задор этих слов не вполне передает то настроение, кото¬
рое было вызвано в Самарине его новыми мыслями. При всей
его умственной уравновешенности и внутренней дисциплине
отказ от традиционного православия во имя нового правосла¬
вия, по Гегелю, вызывал в Самарине подчас мучительные со¬
мнения. Он чувствовал, насколько близок был избранный им
путь к простому отрицанию веры, в которой он родился и
воспитывался. Но он шел новым путем именно потому, что
видел в нем средство отстоять эту веру. «Пусть тот, кто изучил
православие, — записано в одном из отрывков, сохранивших¬
ся от того времени в рукописях Ю.Ф., — и кто прочел начало
второй части Символики Мелера, в котором развито понятие
о Церкви католической, пусть тот положит руку на сердце и
скажет, есть ли в православной Церкви, как Церкви, оставя в
стороне то особенное определение ее, вытекающее из ее от¬
ношения к философии, что-либо такое, чего бы не было в
Церкви католической. И может ли православный человек,
пребывая исключительно на точке зрения религиозной, не
признать в этой Церкви той, которой членом он себя считает?
Я убежден, что нет...» Новое философское богословие, кото¬
рое должно было спасти православие как Церковь, представ¬
лялось, насколько можно судить по сохранившимся скудным
данным, как принципиальное размежевание области веры и
области науки.
Православие, своим отрицанием догматики, признало, что
обе сферы существуют независимо друг от друга, как незави¬
симо от религии существует искусство: вера — чаемых изве¬
щение, вещей обличение невидимых — есть вечно присущий
момент в развитии духа, но она оставляет неприкосновенной
и самостоятельной область науки и философии, ту «высшую
37
сферу, которую укрепляет за собою разум, навсегда удаляясь
из сферы религии», по выражению другого отрывка в рукопи¬
сях Самарина.
Герцен, с которым в 1843 г., после его возвращения из
ссылки, Самарин очень подружился и который по складу
своего ума был во многих отношениях внутренне близок пос¬
леднему, после одной из бесед с Ю.Ф. довольно основательно
и метко назвал в своем дневнике его новые построения «юкс-
тапозицией» веры и науки, их «формальным, внешним сосуще¬
ствованием».' Он тут же отмечал, что на такой «юкстапозиции»
не позволяет Самарину остановиться «благородное устройст¬
во его головы». Конечно, Самарин не мог не чувствовать, что
«юкстапозиция» в самом деле не решает тех основных вопро¬
сов, над которыми он работал, что, так или иначе, надо вы¬
брать между «православием и Гегелем», между Церковью и ее
отрицанием.
Самарин выбрал Церковь. Этим выбором он был обязан
Хомякову. Постоянно видясь с ним с самого выхода из уни¬
верситета, Самарин окончательно сблизился с ним, водво¬
рившись в Москве после своего продолжительного пребыва¬
ния в Измалкове в 1842—1843 гг. Хомяков с большим интере¬
сом следил за происходившим в Самарине кризисом и знал,
что мужественная логичность его молодого друга не позволит
ему «с утомления закрыть глаза» и «насильно наложить на се¬
бя забвение», что душевный мир, подобный «гробу повоплен-
ному», не в природе Самарина. Он подходил к переживавше¬
муся Самариным кризису с полным спокойствием человека,
для которого религиозная истина непоколебима. Эта уверен¬
ность Хомякова в прочности веры всего более поразила Са¬
марина, когда он с ним сблизился: он чувствовал, что Хомя¬
ков для нее ничего не боится, что он на все смотрит во все
глаза и не жмурится, прошел школу современной философии
и науки, изучил критическую работу западной учености над
Священным Писанием и преданием, исследовал развитие дру¬
гих мировых религий, и, несмотря на эту полнейшую свободу
умственной работы, ни на минуту не поколебался в своих ре¬
лигиозных убеждениях. После долгих бесед и споров с ним
Самарин чувствовал себя каждый раз как бы освобожденным
от мучительно переживавшейся им узкой заботы об охране
своего православия, как чего-то хрупкого и не совсем надеж¬
ного. С высот религиозной истины, которую проповедовал
Хомяков, все прежние сомнения Самарина начинали ему ка¬
заться условными и детскими. Вместе с Хомяковым Самарин
38
понял, что Церковь есть организм истины и любви и что
только в ней открывается истина живая и животворящая. Он
признал, как и Хомяков, что, говоря о вере, мы говорим в
одно и то же время о поведанной Церковью полной и безус¬
ловной истине и вместе с тем об особом, отличном от знания,
пути ее постижения и усвоения и что именно поэтому ника¬
кое знание не может ни опровергнуть, ни изменить вероиспо¬
ведной истины; наука и философия опасны только для тех,
кто усвоил себе отрешенную от любви логическую истину:
для католиков с рационализмом их внешнего папского авто¬
ритета и для протестантов с рационализмом их самодельной
истины.
Н. А. Бердяев правильно и глубоко отмечает сходство между
богословской системой Хомякова и современным философ¬
ским прагматизмом. В конечном счете прагматизм Хомякова
есть выражение глубокого волюнтаризма всякого подлинного
христианства. И в этом волюнтаризме его богословия лежит и
психологическая разгадка тайны глубокого влияния Хомякова
на Самарина. Православие Самарина есть в первую очередь
акт его воли. Он спас свою веру в ту минуту, когда, благодаря
Хомякову, он понял, что религиозная истина утверждается, а
не доказывается; и он остался православным, укрепив свой ре¬
лигиозно-философский прагматизм на коренном «прагматиз¬
ме» всего своего душевного уклада.
3
Самарин был счастлив своими научными занятиями; его
московская жизнь была полна; он окружен был рядом людей,
представлявших лучшее в самых блестящих поколениях рус¬
ских людей последнего столетия. Как равный, он занял место
среди них, сразу оцененный и признанный. Необыкновенно
благоприятные внешние условия обеспечивали ему полную
свободу и независимость. Он мог бы продолжать жить в Мос¬
кве, ездить к Свербеевым и Елагиным, к Каролине Павловой
и Герцену, спорить о новой статье Хомякова или новом сочи¬
нении Гоголя, об особенностях русской народности или о ло¬
гике Гегеля, писать статьи в «Москвитянине», обедать в Анг¬
лийском клубе, а летом уезжать в Измалково или в самарские
деревни. Но Федор Васильевич, быть может, инстинктивно
сознавая, что превращение сына в такого московского дворя-
нина-литератора, ездящего в гости и ведущего бесконечные
беседы на разные темы, было бы извращением положенной
39
Юрию Самарину жизненной роли, а может быть, и просто
под влиянием традиционного убеждения, что молодым лю¬
дям надо служить, настоял на том, чтобы Юша уехал в Петер¬
бург и поступил на службу в сенат. Ф.В. досадовал на сына,
пока тот писал диссертацию, что она все не кончается и что
его планы службы откладывались. До окончания работы Ю.Ф. с
большой твердостью отстаивал свою свободу. Но после дис¬
пута, который состоялся 3 июня 1844 г., Ф.В. настоял на
своем, и в этом его не поколебал ученый успех, одержанный
Ю.Ф., ибо диспут, на который собралась вся Москва — «все
друзья Самарина обоего пола», как писал старый холостяк
П.Я. Чаадаев, — и который был большим в ней событием, дал
Ю.Ф. случай в первый раз обнаружить публично свои уверен¬
ные и глубокие знания, свое красноречие и свое искусство
спорить и кончился всеми признанным его торжеством. Ис¬
полняя желание отца, Самарин 7 августа уехал в Петербург.
Впервые он соприкасается в этот момент с государствен¬
ной машиной России, работа которой составляла потом его
главный интерес и которая позднее, на несколько десятиле¬
тий, восприняла отпечаток именно им творчески намеченных
политических указаний и выкладок. Но в первую минуту ат¬
мосфера государственного центра николаевской России про¬
извела на него удручающее впечатление. Он был причислен к
«департаменту министерства юстиции», надо полагать пото¬
му, что во главе министерства юстиции стоял, тогда еще со¬
всем молодой, но хорошо известный и близкий всей родови¬
той Москве граф Панин, «Victor», как о нем говорили его
московские родичи. Самарина посадили писать «доклады»,
«т.е. — как он объяснял в письме к отцу — переводить гото¬
вые дела с серой бумаги на белую, с прибавлением знаков
препинания». За этим занятием, которое, после размышле¬
ний последних лет об основах православия, об отношениях
государства и Церкви в России и т. д., не могло, конечно, его
увлечь, он провел несколько месяцев, а в начале марта следу¬
ющего, 1845 г. был откомандирован в первый департамент
правительствующего сената, где с конца июня исправлял
должность секретаря, потом, в начале июля, был назначен
секретарем общего собрания первых трех департаментов, в
канцелярию которого фактически перешел в начале октября.
Работа в сенате оказалась столь же мало занимательной. «Вот
уже четвертый день, как я езжу в сенат, — пишет он брату
Мише 8 марта 1845 г., — и просиживаю от 91/2 до 3-х часов.
Занятия — самые интересные, сопряженные с приятностью и
40
пользою для ума и сердца. Экзекутор принесет кипу получен¬
ных из разных присутственных мест рапортов; их запишешь в
настольный реестр и отметишь год, число, номер и т. д. По¬
том принесут копий 30 с 3-х или 4-х указов; их перечтешь в 6
или 7 рук и выправишь. Потом дадут на дом составить запис¬
ку из какого-нибудь дела или извлечение из варварской про¬
сьбы. Сперва меня бесили беспрестанные повторения, дикое
правописание и вычурный слог; я принимался исправлять
ошибки и слог, но после бросил это дело, как и ненужное и
ни к чему не ведущее. Теперь я начинаю свыкаться с канце¬
лярскими формами, т.е. могу писать без зазрения совести
предмет, принимание и пр., могу обходиться без знаков препи¬
нания и сочинять периоды в три страницы, нанизывая при¬
частия и деепричастия и не употребляя глаголов. Это прият¬
ное занятие отнимает послеобеденное время от 6 до 11 и 12
часов. Боже мой, сколько времени, и как бы можно было
употребить его!» Независимо от того, что начинающему сек¬
ретарю лично выпадало на долю из производившихся в сенате
дел, самая компетенция первого департамента и общего со¬
брания первых трех департаментов сената, в которых он рабо¬
тал в те годы, была необыкновенно мертвой: первый департа¬
мент ведал остатками чисто правительственной компетенции
старого сената, которые сохранялись за ним и после того, как
управление ушло в министерства, и производство всех этих
дел было совершенно механическим и бессодержательным;
общее собрание было главным образом ревизионной инстан¬
цией по судебным делам и давало квинтэссенцию дорефор¬
менной судебной волокиты и бумажности.
И тем не менее та близость к государственной машине, ко¬
торая составляла, и тогда, и потом, самую коренную черту
Петербурга, не могла не производить впечатления на Сама¬
рина. В его письмах родным и друзьям в Москву появляются
неожиданные для славянофильского штаба ноты: он упрекает
К. Аксакова, — с которым он оставался дружен, но который
немного сердил его в последние годы своим шумным упрям¬
ством и узостью, — в «московитизме», пишет о том, что, пока
Москва только разговаривает, а никакого дела не делает, объ¬
явленный ею поход против Петербурга мало оправдывается и
т. д., с другой стороны, в тех же письмах начина]эт мелькать
сообщения о правительственных мерах и новых законах, сви¬
детельствующие о нарождающихся интересах к большой пе¬
тербургской политике. Люди, с которыми он постоянно вида¬
ется в Петербурге и которые составляют его петербургский
41
кружок, — Вяземский, Одоевский, семья Карамзиных, А.О.
Смирнова, — равным образом дышат петербургским возду¬
хом: они помогли бы Самарину избавиться от «московитиз-
ма», если бы таковой в нем был налицо; но по всему своему
складу и воспитанию Самарин был и без того лишен всяких
следов провинциальности и всю жизнь свободно входил в
любую среду, чтобы сразу же занять в ней то место, которое
ему, по праву его культуры и его дарований, принадлежало.
Но еще характернее для этого невольного влияния поли¬
тического центра — окончательно слагающийся теперь в Са¬
марине теоретический интерес к вопросам политики. Этот
интерес подготовлялся еще в Москве работой над второй час¬
тью диссертации и другой работой, задуманной и начатой в
1843 г., о появившейся в 1842 г. и произведшей на Ю.Ф. боль¬
шое впечатление книге Лоренца Штейна «Социализм и ком¬
мунизм современной Франции» (Der Socialismus und Kommu¬
nismus des heutigen Frankreich. Ein Beitrag zur Zeitgeschichte.
Leipzig, 1842). К сожалению, по-видимому, сохранившаяся
рукопись Самарина сейчас недоступна, и поэтому мы лише¬
ны возможности выяснить со всею точностью мысли, на ко¬
торые навело его чтение этой, во многих отношениях замеча¬
тельной книги. Но знаменитые ее противопоставления: госу¬
дарства и общества, политического и социального вопроса, ее
проповедь социальной справедливости и организации, осу¬
ществляемой обновленным государством, — все эти положе¬
ния мы найдем у Самарина в первом его политическом трак¬
тате несколько лет спустя.
В том же направлении идут и ученые занятия Самарина,
которые он возобновил по приезде в Петербург, в те сравни¬
тельно небольшие досуги, которые у него оставались от служ¬
бы и света. Занятиям этим он придавал огромное значение:
он подчинился Ф.В. скрепя сердце и хотел во что бы то ни
стало сохранить в себе то, что в эти годы было ему всего доро¬
же: свои ученые стремления и вкусы. Тема, которую он те¬
перь себе ставит, есть выяснение государственного строя ста¬
рой России, отношение верховной власти и народной общи¬
ны. Из двух работ, которые были результатом этих занятий,
«Князь» и «Вече» — сохранилась рукопись первой, но и она
пока не обнародована. Однако переписка Самарина не остав¬
ляет сомнения, что исторические исследования должны были
отвечать на запрос политики: изыскивались формулы рус¬
ской исторической государственности. «Я занимаюсь теперь
русской историей... —- пишет Самарин в начале 1845 г, К. Акса-
42
кову, — ...хочу подвергнуть исследованию все наши положе¬
ния: об отсутствии завоевания, об отсутствии аристокрации,
о значении личной власти и т. д.». Эти краткие указания
легко дешифрируются в свете московских бесед и споров.
Главным образом у Гизо Самарин и его друзья почерпали
мысль, что в истории Запада завоевание играло огромную
роль; им казалось, что в России политическая постройка воз¬
двигнута совсем иначе — путем свободного единения народа
с верховной властью. Итак, для Самарина в те годы русская
история уже не просто предмет чистой научной любознатель¬
ности, но путь к доказательству политического тезиса.
Постепенно выясняющийся переход центра его интере¬
сов в область государства и политики может считаться свер¬
шившимся фактом в 1846—1847 гг. Он ознаменован почти
одновременно двумя событиями в его жизни: в области теоре¬
тических размышлений статьею «О мнениях Современника
исторических и литературных» и в области практической дея¬
тельности переходом на службу в министерство внутренних
дел и командировкой в Ригу для участия в ревизии местного
городского хозяйства.
Статья «О мнениях Современника» была написана в са¬
мом начале 1847 г., уже во время пребывания в Риге, и состо¬
ит из трех частей разного интереса и значения; две последних
части, посвященные Никитенко и Белинскому, представляют
собой образец любимого литературного рода того времени —
как бы универсальной, эстетико-политической критики, и
полемизируют со статьями двух других «критиков» в первом
номере только что народившегося тогда «Современника» Па¬
наева и Некрасова. Они — не первое выступление Самарина
на этом поприще: еще в Петербурге в июне 1845 г. он написал
критический этюд о «Тарантасе» Соллогуба, который и был за
подписью «М.. 3... К...» напечатан в следующем году в «Мос¬
ковском сборнике». Но и эта первая статья Самарина, и две
упомянутых выше части статьи «О мнениях Современника»
не представляют собой существенного этапа в его умствен¬
ном развитии и не произвели того впечатления, как первая
часть, посвященная критике появившегося в «Современнике»
«Взгляда на юридический быт древней России» К.Д. Кавели¬
на. Как все, что писал в своей жизни Кавелин, его «Взгляд»
весьма неглубок. Излагается знаменитая теория родового бы¬
та древней России и доказывается, что в России до татар на¬
чало индивидуализма, свойственное германцам и привитое
им христианством, отсутствовало, расплываясь в родовых от-
43
ношениях, и что этот «индивидуализм» был перенесен к нам
только Петром Великим* Нет надобности вспоминать чрез¬
вычайно меткие и остроумные критические замечания Сама¬
рина, от которых так и трещит рассуждение Кавелина и которые
обличают в Ю.Ф. будущего, может быть самого блестящего,
русского полемиста. Гораздо существеннее положительные
тезисы, противопоставляемые Самариным чистому «либера¬
лизму» Кавелина. Западную историю нельзя свести, утверждает
Самарин, к какому-то голому торжеству идеи личности. На¬
против того, весь смысл того, что переживает Запад — тут Са¬
марин переходит на линию рассуждений Лрренца Штейна —
есть скорбное признание несостоятельности человеческой
личности и бессилия так называемого индивидуализма. «Об¬
щественный договор», искусственная ассоциация отдельных
человеческих личностей' не представляют собой для совре¬
менной Европы того идеала, что он был в прошлом. Напро¬
тив того, основное требование современности — крепкое,
самостоятельное начало, собирающее личности. Почему для
Кавелина христианство является каким-то воплощением инди¬
видуализма, когда, по самому существу своему, христианство
есть новое иго и благое бремя, есть союз, община, освящен¬
ная вечным присутствием Св. Духа? Русское прошлое органи¬
чески близко коренным основам той новой правды, которую
ищет Европа. Древняя Русь — не мир хилых домоседов, каки¬
ми рисуются Кавелину русские «родового быта». Следя за
развитием русского государства, он упустил из виду русскую
землю, забывая, что земля создает государство, а не государ¬
ство землю. Земля представляет собою в нашем прошлом не
бесформенную массу отдельных индивидов, а крепкую ткань
общинной организации: не родовые, а общинные отношения
суть коренной факт русской истории. Русская община нашла
свое видимое единство в княжеской власти. Князь есть при¬
знанный защитник всех членов общины перед этой послед¬
ней, олицетворение сострадания и свободной милости. В ка¬
честве органического примирения начала индивидуальности
с началом объективной и для всех обязательной нормы рус¬
ская община и венчающая ее верховная власть — воплощение
того основного общественного идеала, осуществления кото¬
рого ищет современное человечество.
Таково первое выражение самаринской идеи русской на¬
родной монархии, творящей социальную справедливость и
стоящей над общественной распрей.
44
4
Отныне Самарин — политический писатель. Одновремен¬
но он становится и политическим деятелем.
Осенью 1845 г. Самарин принял предложение ехать в Ригу
в составе ревизующей комиссии для исследования городского
устройства и хозяйства главного Прибалтийского городского
центра и перейти на службу в министерство внутренних дел.
В ту минуту, когда он принимал это предложение, поездка в
Ригу казалась ему прежде всего выходом из тяжелых для него
условий петербургской обстановки. Ему во что бы то ни стало
хотелось освободиться от удручавшей его службы в сенате, и
он советовался с отцом и Хомяковым, как перебраться «в гу¬
бернию». Хомяков старался успокоить его нервность, шутли¬
во напоминая ему, что «и Бэкон был канцлером», но мысль
об отъезде его не оставляла. С радостью ухватившись за риж¬
скую командировку, Самарин не предвидел, какую огромную
роль она сыграет в его жизни.
Московские друзья имели довольно неясное представле¬
ние о Прибалтийском крае и отнеслись к поездке Самарина
сочувственно просто потому, что она освобождала его от Пе¬
тербурга, но в петербургском обществе уже тогда существовало
решительное предубеждение против всяких объединительных
мероприятий правительства на окраинах. Самарину при¬
шлось столкнуться с внушенными этим предубеждением от¬
зывами, которые задели его за живое, и он, приняв предложе¬
ние, сейчас же занялся изучением балтийского вопроса. Первые
собранные им в Петербурге сведения очень его заинтересова¬
ли и вместе с тем дали ему уверенность, что он принял учас¬
тие в деле полезном и правильном. Изложив отцу свои впе¬
чатления, Самарин добавлял, что дело серьезно и важно и что
он считает его добрым и справедливым, ибо правительство
действует в духе национальном и человечном.
Содержание первых впечатлений сводилось к тому, что
Прибалтийский край сохранил старый феодальный уклад, ко¬
торый препятствует развитию края и налагает тяжелый гнет
несправедливого господства дворянства над низшими класса¬
ми, что перед правительством лежит важная задача освобо¬
дить эти низшие классы от немецкого железного кольца пу¬
тем широкого социального законодательства и что в городах
необходимо, сверх того, сломить остатки средневековья для
обеспечения свободы труда.
С этими впечатлениями, подкрепленными работой в тече-
45
ние нескольких зимних месяцев 1846 г. в двух комитетах по
остзейским делам, учрежденных тогда в Петербурге, Самарин
в июле этого года оказался в Риге. Он прожил там, с коротки¬
ми поездками в Москву в декабре 1846 г. и в январе 1848 г.,
около двух лет, проводя дни и ночи в работе над изучением
края, и в частности города Риги. Ханыков, председатель реви¬
зующей комиссии, поручил ему составление исторического
обзора рижского городского устройства, и этот труд поглощал
главное его внимание. Но он привлекался и к другим работам
комиссии, а главное, по собственному почину расширил круг
своего исследования, чтобы обнять положение края в его
целом. Накануне своего окончательного отъезда из“Риги Сама¬
рин записал в своем дневнике, что смотрел на свои занятия в
течение двух лет «как на школу» (1 июля 1848 г.). Таковы они и
были на самом деле.
Чтобы понять выводы, которые должна была дать Самари¬
ну эта школа, надq, вспомнить, что представлял собой в сере¬
дине прошлого века Прибалтийский край.
Две трети его — Лифляндия и Эстляндия — уже почти
полтора столетия входили в состав русского государства, а
последняя треть — Курляндия — около полувека. Утвердив¬
шись, после долгой борьбы, на балтийском побережье, рус¬
ская государственная власть сохранила в трех провинциях их
старый правовой уклад. Данными ею местным корпоратив¬
ным союзам — земствам и городам — «привилегиями» были
утверждены весьма разнообразные по своему происхождению
грамоты и акты, накопленные провинциями сначала за сто¬
летия самостоятельного политического существования, а за¬
тем за время зависимости от Польши и Швеции, а отчасти и
Дании. Общий смысл этого правопорядка заключался в том,
что местное государственное дело, управление, суд, даже за¬
конодательство составляли достояние местных корпоратив¬
ных организаций, земских и городских. То не был сословный
строй в том виде, как он существовал в московском государ¬
стве, строй, покоящийся на общественном тягле, возложен¬
ном на каждое сословие, строй централизованной сословности,
строй сословных обязанностей перед государством. Напротив
того, здесь государственный порядок покоился на сословных
привилегиях и изъятиях, на захвате и борьбе за сохранение го¬
сударственных функций местными общественными группами,
строй сословной децентрализации и сословных прав.
Гегемония высших сословных корпораций, составлявшая
содержание местных привилегий, была в Прибалтийском крае
46
осложнена тем, что высшие корпорации были немецкими по
своей национальности, между тем как внизу находилось зави¬
симое и подчиненное латышское и эстонское большинство
населения, а верховная государственная власть принадлежала
русским. Отстаивая корпоративно-сословные права, немец¬
кое меньшинство боролось за права немецкой национальнос¬
ти края против русских верхов и латышско-эстонских низов.
Метода, при помощи которой край отстаивал указанный пра¬
вопорядок, отражала на себе все опасности, которые связаны
были с положением тонкой и численно слабой национальной
прослойки между иными по национальности верхами и низа¬
ми. Это была оборона слабых против сильного, притом в ус¬
ловиях крайне необеспеченного и даже опасного тыла. Есте¬
ственно подсказывалась тактика защиты чисто правовой при
помощи старых хартий и их возможно льготного истолкова¬
ния. Вместе с тем надо было всячески беречь то настроение
русской власти, которое позволило сохранить привилегии,
избегать резких конфликтов, по возможности вести дело без
шума, в тиши канцелярий и кабинетов. Старые хартии, при
некоторых усилиях, могли быть истолкованы как акты кон¬
ституционных вольностей, как ограничения самодержавной
власти русских монархов в крае. Но такое открытое и под¬
черкнутое построение — с которым мы встретимся позднее —
было не в стиле николаевского царствования, и его избегали,
оставаясь, однако, по существу, на почве правовой аргумен¬
тации и юридической защиты местных прав против той объ¬
единительной политики центра, которой пуще всего боялись.
Под защитой привилегий край жил скромной провинци¬
альной жизнью, без честолюбивых замыслов, в атмосфере
местных счетов, местной не шумной, но настойчивой борьбы
против власти и местного соперничества тех элементов, из
которых край складывался. Метода государственной оборо¬
ны, о которой я говорил, порождала искусственное охране¬
ние стареющих учреждений и институтов, с которыми свык¬
лись и с которыми мирились из страха, что новшества будут
покушением на привилегии и на национальную гегемонию
немецкого элемента края. С другой стороны, она порождала
дух правового крючкотворства, привычку искать спасения в
неразберихе старых хартий и в их более или менее искусст¬
венной подтасовке, приемы политического сутяжничества
вместо приемов политической борьбы. При всех недостатках
этой системы она скрашивалась глубокой преданностью на¬
циональным интересам и местной государственной тради-
47
ции. Под ее покровом совершалось культурное развитие края,
стоявшего во многих отношениях впереди остальной России.
Соприкосновение с этим своеобразным и мало похожим
на все, что он знал и видел раньше, маленьким миром произ¬
вело на Самарина глубокое впечатление. Это впечатление
было резко отрицательным и возбудило таившиеся в нем
силы страстного политического борца. Но этого мало. Сделав
из Самарина политического деятеля, балтийский опыт был
для него действительно «школой», ибо под его влиянием сло¬
жились окончательно некоторые коренные его политические
убеждения: отрицание конституционализма и вера в социаль¬
ную монархию, монархию, служащую народным массам.
Попав в Ригу, Самарин тотчас же столкнулся с местными
приемами политической борьбы, с тем политическим сутяж¬
ничеством, о котором я говорил. Ревизия Ханыкова непо¬
средственно угрожала традиционному городскому строю го¬
рода. Отсюда прежде всего потребность местных руководящих
политических сил по возможности затруднить Ханыкову и
его помощникам задачу разбора комплекса привилегий и ут¬
вержденных ими старых актов, на которых покоилось бытие
этого традиционного строя. До нас дошла в балтийском изло¬
жении история этой борьбы рижского магистрата и гильдий с
ханыковской комиссией. Даже если считать, согласно этим
данным, что чины ревизии, в особенности член комиссии
Штакельберт («воспитанный в Петербурге немец эстляндско-
го происхождения, совершенно чуждый балтийским услови¬
ям и, несмотря на лютеранское исповедание, целиком рус¬
ский» — в характеристике балтийского историка), прибегали
к демагогическим приемам для борьбы с городскими властя¬
ми и не стеснялись подкупом маленьких людей ради получе¬
ния всякого рода документов, все же несомненно, что комис¬
сия могла по справедливости жаловаться на недобросовест¬
ную и мелкую, как по форме, так и по существу, обструкцию
городских корпораций. Все это оскорбляло честность Сама¬
рина и усвоенную воспитанием, и положением его смелую
справедливость. Его письма из Риги друзьям полны жалоб на
«проделки» и «плутовство» местных деятелей. Впечатление
было настолько резким, что Самарин не видел мотивов обо¬
роны прав города в этих «проделках» и «плутовстве». Но не
под влиянием одних этих внешних наблюдений сложился
взгляд Самарина на правовые основы местной жизни. Напро¬
тив того, он самым добросовестным образом отдался изуче¬
нию истории Риги, составление которой ему было поручено
48
Ханыковым, и именно это двухлетнее исследование в город¬
ских архивах и в литературе относительно городского строя
Риги в прошлом ввело его в многовековую историческую
тяжбу между городскими корпорациями и верховной государ¬
ственной властью из-за вольностей города и закрепило в нем
те оценки, на которые наводило его непосредственное сопри¬
косновение с рижской действительностью.
«История г. Риги», как позднее назвали труд Самарина из¬
датели его «Сочинений», — оно было напечатано в 1852 г. и
составило первый том официального издания «Общественное
устройство города Риги. Исследования ревизионной комис¬
сии, назначенной министром внутренних дел. 1845— 1848», —
представляет собой превосходную, до сих пор не устаревшую,
историческую и юридическую монографию. Работа над ее со¬
ставлением занимала Самарина прежде всего уже потому, что
близко соприкасалась с теми историческими изысканиями о
князе и вече, которые, как мы знаем, составляли предмет его
ученых работ в годы после «Стефана Яворского и Феофана
Прокоповича»: он делился с Погодиным теми историческими
параллелями, которые извлекал из истории Риги и Новгоро¬
да, и строил свои выводы на широком сравнительном фунда¬
менте истории средневековых городов. Но тема его заинтере¬
совала и самостоятельно, и в самом деле она была интересна.
В течение долгих веков Риге пришлось вёсти сложнейшую
борьбу за автономное существование сначала с соседними ли¬
вонскими центрами — орденом и епископом, затем с Поль¬
шей и Швецией, наконец, с Россией.
История этой любопытной, местами захватывающей борь¬
бы не внушила Самарину никаких симпатий к городу. Напро¬
тив того, он всецело на стороне тех, кто в прошлом пытался
подчинить Ригу авторитету государственной власти. Приведу
характерную в этом отношении выдержку из самаринского
изложения одного из эпизодов в истории города. Речь идет о
соединении с Польшей: «Польские владения подходили уже
вплотную к стенам Риги, и волей и неволею она должна была
разделить участь всей Лифляндии. Радзивил во второй раз
приехал в Ригу и дал ей вторую грамоту, которая была под¬
креплением первой, но нисколько не лишила ее силы. Он
вновь ручался за короля, что последний утвердит все условия,
изложенные в первой грамоте и здесь повторенные с некото¬
рыми, впрочем, изменениями в редакции. Так, статья о при¬
вилегиях изложена пространнее; из опасения лишиться чего-
нибудь, вследствие пропуска в инвентарной описи своего
49
юридического достояния, граждане, при каждом удобном
случае, прибавляли к ней по нескольку слов, из коих, нако¬
нец, как бы составилась упругая сеть общих и неопределен¬
ных выражений, покрывавшая весь городской быт того вре¬
мени и под которую не трудно было подвести все, что бы ни
вздумалось им присвоить себе впоследствии...»
Вы чувствуете, читая эту выдержку, как мало сочувствия
вызывает в Самарине «инвентарная опись юридического до¬
стояния» граждан города Риги. Их усилия расширить эту
опись для него только попытка обойти верховную власть. От¬
куда эта антипатия? Еще одна выдержка из «Истории г. Риги»
вскроет нам ее источник. Самарин говорит о введении в горо¬
де общерусского городового положения императрицей Екате¬
риной II: «...в этом акте проявилось окончательно государст¬
венное начало во всей полноте его прав. И прежде того, на¬
пример, в 1604 году, верховная власть изменяла внутреннее
устройство городского общества; но это всегда происходило
по требованию одного из трех городских сословий, которые,
имея одни юридическое устройство и право голоса в делах уп¬
равления, предлагали свои предположения на утверждение
правительства; в настоящем же случае, преобразование шло и
должно было идти сверху, от самого правительства, ибо зада¬
ча заключалась уже не в том, чтобы помирить и уравновесить
прежние начала, олицетворявшиеся в магистрате и обеих гиль¬
диях, но в организации управления на основании новых прин¬
ципов и в обеспечении класса простых обывателей, не имею¬
щих дотоле никаких прав и, как доказал вековой опыт, ника¬
кого повода надеяться на добровольные уступки со стороны
граждан. Преобразование Екатерины II могло казаться на¬
сильственным, но последствия оправдали его...» Итак, корпо¬
ративные права несовместимы с началом государственным,
которое одно способно спасти низшие классы от гнета выс¬
ших. Отсюда и практический вывод всей обширной работы
Самарина по истории Риги; он высказан им в записке, со¬
ставленной, по-видимому, уже по возвращении из рижской
командировки зимой 1848—1849 гг. в Петербурге и представ¬
ляющей сжатое изложение истории: «Первое условие сущест¬
вования государственного союза есть подчинение всех прав и
интересов частных — как местных, так и сословных — поль¬
зам общественным, и право верховной власти, в какой бы, впро¬
чем, форме она ни проявлялась, решать без апелляции все во¬
просы, до последних относящиеся, и приводить их в исполнение.
С уступкою или с разделом этого права было бы неминуемо
сопряжено уничтожение или раздвоение государства».
50
На всю жизнь вынес Самарин из этого анализа правовой
борьбы за рижские хартии политических вольностей величай¬
шее недоверие к формальным ограничениям верховной влас¬
ти. Для него конституционализм навсегда сохранил привкус
сословности и «плутовства» высших классов в ущерб низшим.
Другая коренная мысль, вынесенная Самариным из его
балтийской «школы», близко связана с первой и касается ос¬
вобождения крестьян. Изучая остзейские дела, Самарин в
первый раз имел случай обдумать те законодательные усло¬
вия, в которых должна разрешаться эта задача, в его сознании
уже в те годы начинавшая ставиться как главный вопрос рус¬
ской жизни. Еще до отъезда из Петербурга в Ригу Самарин
должен был для одного из остзейских комитетов, к которым
он был тогда прикомандирован, составить записку по исто¬
рии уничтожения крепостного состояния в Лифляндии. Его
выводы таковы. Освобождение сельского сословия не может
быть делом свободного соглашения между дворянством и на¬
родом. Верховная власть должна заступиться за народ и выну¬
дить признание его прав. Она шла сначала правильным путем
при разрешении этого вопроса в Лифляндии. До крестьян¬
ского положения 1804 г. включительно она понимала, что для
крестьянина ценна не отвлеченная свобода, а его права на
землю, которую он обрабатывал при крепостном праве, и это
право за ним законодательство признавало. Но в положении
1819г. лифляндское «расчетливое дворянство» сумело вместе
с провозглашением полной свободы крестьян добиться при¬
знания за ним высшей властью прав на крестьянскую землю.
«Этим устранено было понятие о нераздельности крестьяни¬
на с землею, которое лежало в основании всего сельского бы¬
та и которому предшествующее законодательство всегда было
верно. При этом самый характер развития законодательства
изменился: не бытовые, действительные отношения возводи¬
лись в форму законов, а, напротив, новые отвлеченные нача¬
ла, развитые систематически, вводились в жизнь из области
умозрения». Получился «быт возможный в теории, но невоз¬
можный на деле», ибо свободный договор между дворяни-
ном-землевладельцем и освобожденным крестьянином в сущ¬
ности лишь освящал подневольное положение последнего.
Поэтому правительство должно вернуться к основам своей
прежней законодательной работы в интересах крестьянства.
Для этого оно должно «восстановить связь лица с землею,
признав зависимость земли от лица, т.е. право крестьянина
на землю».
51
5
Все то новое, что Самарин передумал и перечувствовал за
годы своих занятий Прибалтийским делом, породило в нем
неудержимое стремление помериться силами с защитниками
ливонских вольностей, выйдя для этого за узкие рамки кан¬
целярской работы и розысков в городском архиве города Ри¬
ги. Переписка Самарина позволяет установить ближайшие
психологические мотивы этого решения. На второй год пре¬
бывания в Риге, в августе 1847 г., в городе собрался местный
ландтаг. В письме к А.О. Смирновой Самарин сообщает по
этому поводу: «Возвратившись в Ригу (из недельной поездки
по делу в Ревель), я застал уже все лифляндское дворянство,
съехавшееся на ландтаг. Какие вдруг появились бороды, галс¬
туки и охотничьи куртки! Вся эта компания чрезвычайно ори¬
гинальна, и хотя у меня вовсе не лежит к ней сердце, однако,
должно сознаться, в ее движениях и речах заметно какое-то
сознание собственной силы и собственного достоинства, ко¬
торое, конечно, не есть еще добродетель, но, по крайней ме¬
ре, предохраняет от многих гадостей». После мелких интриг и
сплетен рижского бюргерства соприкосновение с дворянским
элементом края, его характерным национальным самосозна¬
нием и чувством внутренней правоты и прирожденного права
на власть и влияние не могло не возбудить в русском дворя¬
нине Самарине его национального самосознания, его чувств
внутренней правоты России и ее права на власть и влияние в
Прибалтийском крае. Может быть, маленькие люди рижских
магистрата и гильдий не вызвали бы в нем решения смело по¬
мериться с ними в открытой борьбе, и Самарин остался бы в
границах своего практического воздействия на ход ревизии в
качестве одного из ее чинов, естественно влиятельного в силу
своих способностей, ума, знаний и выдержки. Совсем иную
реакцию должно было вызвать в нем и в самом деле вызвало
высокомерие и гордость других руководящих элементов края.
Он чувствовал себя равным им по культуре и по чувствам, а
между тем эти элементы не скрывали, что смотрят на русских
сверху вниз. «Я могу сказать это теперь, — пишет он Погоди¬
ну 9 октября того же года, — все здесь дышит ненавистью к
нам, ненавистью слабого к сильному, облагодетельствован¬
ного к благодетелю и вместе гордым презрением выжившего
из ума учителя к переросшему его ученику. Здесь все окруже¬
ние таково, что ежеминутно сознаешь себя как русского и,
как русский, оскорбляешься». А к весне 1848 г. созрел план
52
открытого объявления войны всему балтийскому. «Система¬
тическое угнетение русских немцами, — пишет он К. Аксако¬
ву, — ежечасное оскорбление русской народности в лице не¬
многих ее представителей — вот что теперь волнует мне кровь,
и я тружусь для того только, чтобы привести этот факт к со¬
знанию, выставить его перед всеми. Независимо от служеб¬
ных моих занятий, я пишу теперь письма об Остзейском крае,
которые буду посылать в Москву на имя Хомякова, которому
они давно обещаны. Прошу и тебя не только прочесть их, но
дать им ход».
Результатом накопленных впечатлений и чувств было пер¬
вое по времени собственно публицистическое сочинение Са¬
марина, его «Письма из Риги», датированные маем и июнем
1848 г., впрочем, не только его первое публицистическое со¬
чинение, но, как справедливо отметил Д.Ф. Самарин, одно из
первых произведений русской политической литературы во¬
обще.
Оно не могло быть, конечно, напечатано, так как содержа¬
ло страстную критику русской политики в Прибалтийском
крае. Но Самарин сделал все, чтобы распространить его во
всех тех кругах Петербурга и Москвы, S которыми он сталки¬
вался и считался. По возвращении из Риги он осенью 1848 г.
читал «Письма» в Москве на вечерах у Свербеевых и в Петер¬
бурге у своего двоюродного брата Д. Оболенского. Копии бы¬
ли переданы на прочтение всем видным людям обеих столиц,
в частности в Петербурге всему либеральному крылу чинов¬
ничества — Киселеву, Милютину, наконец, тогдашнему ми¬
нистру внутренних дел Перовскому, очень дружественно на¬
строенному к Самарину. Словом, вея доступная, по тем вре¬
менам, публичность была дана «Письмам»; они произвели
сильное впечатление и вызвали оживленные разговоры. Надо
помнить глухую обстановку тогдашней русской жизни, в ког
торой ничего не случалось и не о чем было говорить и думать, —
чтобы понять это впечатление. Письма были написаны не¬
обыкновенно смело и с огромным блеском. Они заключали
резкую критику правительственной политики. Все это делало
появление их целым событием.
По своему содержанию «Письма из Риги» представляли
собой общую историческую и политическую характеристику
Остзейского края и русской политики в нем. Самарин начи¬
нал с краткого обзора последовательных судеб Прибалтий¬
ского края и доказывал, что Россия имела на него, по сравне¬
нию с Польшей и Швецией, неизмеримо больше историчес-
53
ких и естественных прав. Заняв край, русская власть сделала
все, чтобы выполнить в отношении края свои государствен¬
ные обязанности: она ввела его в свой состав и широко от¬
крыла Россию для остзейцев, пригласив их к участию в своей
общественной и политической жизни. «Россия в отношений
их права, даже более чем права; но правы ли они в отношении
к ней? Нет, не правы», — думает Самарин. Остзейские сосло¬
вия не покорились русскому государственному началу, а, на¬
против того, отгородились от всего русского в своей сослов¬
ной средневековой замкнутости. «Претензия эта ни на чем не
основана: край отгораживал себя от иноплеменников во имя
немецкой национальности; но какое право называть себя на¬
цией имела горсть прищельцев, попиравших ногами инопле¬
менный народ и в то же время склонявших головы перед дру¬
гим народом, распространявшим на них свое государствен¬
ное владычество? Неужели всякий обрубок, без корня и
верха, вправе присваивать себе значение нации? Отмежевав¬
шись от России своими привилегиями, Остзейский край вос¬
питал в своих сынах чувства племенной смеси, ничем не оп¬
равданной хвастливости и смешного презрения к России, де¬
лающие положение там русских невыносимым и сводящие
отношения края к России к вечной тяжбе. Современное уст¬
ройство Прибалтийского края противоречит началам госу¬
дарственности, достоинству и выгодам России и правильно
понятым интересам самого края. Оно держится только пото¬
му, что находит себе поддержку в русской власти. Не будь
этой опоры, оно рухнуло бы немедленно от собственной
своей ветхости и обременительной многосложности». Чтобы
добиться опоры у русской власти, немецкое население края
построило ложную, исторически и юридически, доктрину не¬
прикосновенности данных, краю привилегий. Вместе с тем,
доказывая свою особую лояльность и свою преданность кон¬
сервативным началам, край нашел среди своих представите¬
лей в Петербурге могущественных защитников и покровите¬
лей. Местная власть таюке была отдана остзейским интригам.
Когда в 40-х годах среди латышей обнаружилось стремление,
служившее естественным выражением потребности выйти.из
невыносимого рабства, в котором его держало немецкое дво¬
рянство, представители русской власти в крае стали на сторо¬
ну дворянства и сделались «Покорным орудием страстей и не¬
навистей немецкого общества». В Остзейском крае необходи¬
ма реформа. Правительство должно ее осуществить. Но ему
нужна поддержка общества, ибо, как доказывает прошлое,
54
без этой поддержки оно не доведет дела до конца. «А корен¬
ное преобразование, — гласит заключительный аккорд «Пи¬
сем», — повторяю последний раз, с каждым днем становится
необходимее. Я желаю его от всей души, не потому только,
что продолжительное торжество лжи, обмана и злоупотребле¬
ний убивает всякую веру в правительство, не ради одних толь¬
ко русских, более пятидесяти лет страдающих за свою народ¬
ность, но ради будущей судьбы самих остзейцев, которая вся
заключена в России. Все простит им Россия, и старые и но¬
вые грехи; но для этого нужно, чтобы они покаялись и не вы¬
ставляли грехов своих как заслуги; нужно, чтоб изменились и
их, и наши понятия, дабы не возгорелась когда-нибудь та ве¬
ликая буря, о которой пророчил умирающий Ломоносов».
При чтении «Писем из Риги» необходимо, чтобы понять
произведенное ими впечатление, отделаться от воспомина¬
ний о балтийской полемике позднейших десятилетий. Все ар¬
гументы этой полемики, позднее столь навязшие в зубах и став¬
шие столь тривиальными, были высказаны тогда в России в
первый раз, причем с совершенно непривычной в те годы
смелостью. Никто никогда до того не говорил в России таким
языком об остзейских делах и русской государственной мис¬
сии в Прибалтийском крае. Размеры произведенного Сама¬
риным волнения в тихой заводи русской политической жизни
40-х годов всего лучше измеряются хорошо известными об¬
стоятельствами заключения Самарина по повелению Нико¬
лая I в крепость. Мера вызвана была жалобой на «Письма»
князя Суворова, тогдашнего остзейского генерал-губернато¬
ра, который чувствовал себя прямо затронутым в своей герма¬
нофильской политике натиском Самарина и которому, в свою
очередь, жаловались петербургские влиятельные остзейцы.
Перовский сделал все, что мог, чтобы помочь Самарину, но
император Николай считал Самарина неправым, и 5 марта
1849 г. фельдъегерь отвез Ю.Ф. в Петропавловскую крепость.
Он пробыл в ней двенадцать дней, а 17 марта новый фельдъ¬
егерь взял его из крепости и привез в кабинет Николая Пав¬
ловича в Зимнем дворце.
‘ . Разговор императора и Самарина вечером 17 марта 1849 г.
необыкновенно ярко передает столкновение традиции с нов¬
шествами политического выступления Самарина. В этом раз¬
говоре лучший исторический комментарий к «Письмам из
Риги». В свете всего, последующего невольно спрашиваешь
себя, кто прав был в своей оценке русской окраинной поли¬
тики — молодой, талантливый глашатай новой народничес¬
&
55
кой истины или узкий, но выдержанный и последовательный
носитель привычной консервативной государственности.
Вот этот разговор:
«Государь„ Понимаете ли Вы Ваше положение?
Самарин. Сознаю, Государь, что я виноват.
Г. В таком случае, по русской пословице, повинной голо¬
вы и меч не сечет. Я был всегда другом Ваших родителей и
Вас хотел не казнить, а спасти; теперь садитесь. Понимаете
ли Вы, в чем Вы виноваты? Вы были посланы с поручением
от Вашего начальника, и Вы исполнили его, как я хочу ду¬
мать, добросовестно; но рядом с этим Вы вели записки и вно¬
сили в них свой суждения о предметах, которые до Вас не ка¬
саются. В этом еще нет греха. Что человек думает и пишет про
себя, тому судья один Бог. Но Вы пошли далее: Вы составили
из своих записок книгу и сообщали ее своим близким знако¬
мым, как Вы писали в первом своем рапорте, а во втором Вы
высчитали 13 человек. Удивляюсь, что у Вас столько друзей.
Я живу дольше Вас и нашел их не более трех, которым я могу
говорить все от души; некоторые из Ваших друзей оказались
недостойными Вашей доверенности. Это уже было преступ¬
ление, против служебных обязанностей Ваших, и Вы сами
знаете законы лучше меня; Вы знаете, чему Вас это подверга¬
ло. Но я хочу думать, что Вы увлеклись авторским самолюби¬
ем, желанием блеснуть ученостью и умом, которым Вас ода¬
рил Бог; но сообразили ли Вы, к чему вел Ваш поступок? Вы
не давали, говорите Вы, копий с Ваших писем, но Вы не за¬
прещали брать их, и Ваша книга разошлась по рукам, так что
теперь и я ее остановить не могу. Обращаюсь к содержанию
ее (Государь взял книгу в руки). Не говоря уже о том, что
многое в том, что Вы пишете, неверно и лживо, что я мог бы
доказать одним словом...
С. Я могу, Государь, ошибаться, но сознательной, наме¬
ренной лжи в моей книге нет.
Г. Вы, очевидно, возбуждали вражду немцев против рус¬
ских, Вы ссорили их, тогда как следует их сближать; Вы уко¬
ряете целые сословия, которые служили верно; начиная с Па¬
лена, я мог бы высчитать до 150 генералов. Вы хотите при¬
нуждением, силою сделать из немцев русских, с мечом в руках,
как Магомет; но мы этого не должны, именно потому, что мы
христиане. Вы писали под влиянием страсти; я хочу думать,
что она была раздражена личными неприятностями и оскор¬
блениями. Но Вы нападали и на правительство, и на меня,
ибо что правительство, что я — все одно, — хотя я и слышал,
56
что Вы отделяете меня от правительства, но я этого не при¬
знаю. Как Вы можете судить правительство? Правительство
многое знает, чего оно не высказывает до времени и держит
про себя. Вы пишете: если мы не будем господами у них и т.д.,
т.е. если немцы не сделаются русскими, русские сделаются
немцами; это писано было в каком-то бреду; русские не могут
сделаться немцами; но мы должны любовью и кротостью
привлечь к себе немцев. Вы прямо метили на правительство:
Вы хотели сказать, что со времени императора Петра I и до
меня мы все окружены немцами и потому сами немцы. Пони¬
маете, к чему Вы пришли: Вы поднимали общественное мне¬
ние против правительства; это готовилось повторение 14 де¬
кабря.
С. Я никогда не имел такого намерения.
Г. Верю, что Вы намерения не имели, но вот к чему Вы
шли. Ваша книга ведет к худшему, чем 14 декабря, так как она
стремится подорвать доверие к правительству и связь его с
народом, обвиняя правительство в том, что оно националь¬
ные интересы русского народа приносит в жертву немцам.
Вас следовало отдать под суд, и Вас судили бы как преступник
ка против служебных обязанностей Ваших, против присяги,
Вами данной, против правительства. Вы сами знаете, что Вы
сгинули бы навсегда. Много есть молодых людей, которые
пострадали за то же, которых я лично не знаю и не могу знать;
но я Вас знал; я знал про Ваши способности, знал, что Вы
были воспитаны Вашими родителями в твердых правилах, и
думал, что у Вас доброе сердце, и потому я Вас не хотел погу¬
бить. Я отослал Вас в крепость, чтобы Вы имели время наеди¬
не одуматься; я Вас не предал суду, а посадил в крепость,
желая спасти. Я сделал это тою деспотическою властью, про¬
тив которой, вероятно, и Вы не раз же восставали. Вы стояли
на краю пропасти. Случай дал мне возможность узнать чело¬
века достойного, которого я уважаю; сам Бог вложил мне в
сердце мысль послать его к Вам, чтобы испытать Вас (Нико¬
лай Павлович разумел своего духовника протопресвитера Ба¬
жанова, которого он посылал в крепость для беседы с Сама¬
риным); я хотел узнать, не ожесточились ли Вы. Он мне за¬
свидетельствовал, что Вы приняли наказание как должное,
что у Вас доброе сердце; я не ошибся. Теперь Вы должны со¬
вершенно перемениться, служить, как Вы присягали, верою и
правдою, а не нападать на правительство. Мы все так должны
служить; я сам служу не себе, а вам всем; и я обязан наводить
заблуждающихся на путь истины; но я никому не позволю за¬
57
бываться; я не должен этого по той же самой присяге, кото¬
рой и я верен, Теперь это дело конченое. Помиримся и обни¬
мемся. Вот Ваша книга; Вы видите, что она у меня и остается
здесь.
С. Государь, в продолжение всей жизни я буду стараться
заслужить эту минуту.
Г\ Поезжайте теперь в Москву и успокойте Ваших родите¬
лей; поезжайте завтра, если соберетесь; ступайте сейчас к ми¬
нистру внутренних дел и скажите ему, что я Вас отпускаю.
В Москве мы, я надеюсь, увидимся, и там Вы узнаете, какой
род службы я Вам предназначил. Вы будете служить в Мос¬
кве, в глазах Ваших родителей; это для Вас лучше, чем здесь,
где Вы можете подвергнуться неприятностям и дурным влия¬
ниям».
Глава вторая
ПОДГОТОВКА КРЕСТЬЯНСКОЙ РЕФОРМЫ
1849-1858
1
Хомяков, живой и восприимчивый, в начале 1848 г. писал
Самарину: «Для нас русских теперь один вопрос всех важнее,
всех настойчивее»: он разумел освобождение крестьян. Исто¬
рическое чутье не обманывало Хомякова: в истории России
начиналась полоса, когда вся жизнь, все интересы и вся энер¬
гия сосредоточились вокруг одного центра — крестьянской ре¬
формы. Долго еще жизнь внешне продолжала идти своши че¬
редом, и на поверхности ее был мало заметен тот глубокий,
прежде всего моральный, кризис, который наступал. И тем не
менее ощущение Хомякова было верным. Для тех, кому судь¬
бой предназначено было стать вождями реформы, вторая по¬
ловина 40-х годов представляет собой минуту, когда крес¬
тьянское дело превращается для них в основное содержание
их умственной и нравственной жизни. Так было с Юрием Са¬
мариным. С 1848 г., без внешней причины, совершенно незави¬
симо от внешнего течения его жизни, крестьянский вопрос
овладевает его помыслами и сливается с ним на целые пят¬
надцать лет его короткого жизненного пути.
История Самарина за 1848—1863 гг. есть история крес¬
тьянской реформы. Разумеется, — не вся история. Как бы
близко и деятельно ни было его участие в осуществлении ре¬
58
формы, жизнеописание Самарина может дать только исто¬
рию крестьянской реформы в его размышлениях и его дейст¬
виях. Но рассматриваемая через призму развития и деятель¬
ности Самарина история акта 19 февраля получает яркость и
выпуклость, часто чуждую схематическим и стилизованным,
по выражению Риккерта, данным общего исторического опи¬
сания.
Когда Самарин в первый раз столкнулся с крестьянским
делом, — мы видели, это было в 1846 г., перед отъездом в Ри¬
гу, по поводу проектов о лифляндских крестьянах, — самостоя¬
тельное значение вопроса об освобождении русских крестьян
не было для него вполне очевидным: политическая сторона
проектов, важность их для русской Прибалтийской политики
еще заслоняли собой вопрос социальный и вопрос русский.
Нов последний год его пребывания в Риге перелом чувству¬
ется совершенно определенно и ясно. Этот перелом был, по-
видимому, вызван в Самарине впечатлениями французской
февральской революции 1848 г.
Рига была ближе к Европе, чем остальная Россия, и извес¬
тия приходили полнее и интереснее. Парижские события
1848 г. не для одного Самарина, конечно, но для всего куль¬
турного европейского общественного мнения были целым
откровением. С необыкновенной яркостью в них обнаружи¬
лось, что наряду со старыми и привычными политическими
вопросами перед Европой встает вопрос социальный. Появ¬
ление социализма, о котором в широком общественном мнении
никто не думал, было, по выражению француза-современни¬
ка, «великой февральской неожиданностью» (Сюдр), и под
влиянием этой «великой неожиданности» Европа, так или
иначе, перестраивала свою общественную философию. То,
что лучше всех выразил Лоренц Штейн в своей знаменитой
книге, — конец чистой политики и начало политйки социаль¬
ной, — чувствовал и Самарин, размышляя в Риге о париж¬
ских событиях. Он видел, что в основе своей революция была
не политической, а социальной, что не столько форма прав¬
ления вызвала против себя восстание, сколько слишком
долго не признанные требования рабочего класса. Мы знаем,
рассуждал Самарин, что работники такого-то числа подня¬
лись, выстроили баррикады, завязали перестрелку с войском
и пр., и за это мы осуждаем их как возмутителей; он против
этого не спорил. Но кому же известно, сколько они перед
этим выстрадали и наплакались? Слово «коммунизм» служит
пугалом для всех; он не думает его оправдывать, но комму¬
59
низм для него есть только карикатура мысли прекрасной и
плодотворной. Коммунизм относится к учению об ассоциа¬
ции, об организации промышленности и земледелия, о при¬
общении рабочего класса к выгодам производительности, как
тирания к монархии, как царствование Иоанна Грозного к
власти царской. Надо чистосердечно признать необходимость
коренного преобразования и совершить его правомерным по¬
рядком; это лучшее и единственное средство обессилить и
победить коммунизм. Если требование устройства земледе¬
лия и промышленности естественно и необходимо, то уже по
этому самому оно осуществимо.
.За этими размышлениями чувствуется не высказанная, но
настойчивая мысль о русской социальной реформе. Переписка
с отцом из Риги в этот год вскрывает настроение Самарина с
полной ясностью. По поводу указа 1848 г. о праве крепостных
приобретать недвижимости, только что полученного в Риге,
он спешит советом распорядиться прочесть указ «во всех на¬
ших имениях» и объявить единожды навсегда, что требуемое
законом разрешение помещика на приобретение дано всем и
каждому; он замечает, с досадой, что лежащая в основе указа
мысль «искажена уступками той партии, которая не хочет до¬
пустить никаких перемен». Под этими впечатлениями рожда¬
ются первые попытки Самарина построить для себя програм¬
му положительного решения крестьянского вопроса в России
и уяснить себе природу русских поземельных отношений.
Та сумма правовых отношений, которая обнималась об¬
щим именем крепостного права, была в России того времени
гораздо больше бытовым фактом, чем правовой формулой.
Было ясно одно: помещик, крестьяне и земля составляли нераз¬
рывное целое, но ни закон, ни, главное, правосознание не от¬
давали себе точного отчета в том, какова природа прав поме¬
щика в отношении сидящих на земле крепостных и каковы
права крепостных на землю. Только систематический ум
самого крупного русского юриста XIX века Сперанского под¬
ходил к установлению отсутствовавшей правовой формулы,
но его рассуждения оставались под спудом, а в глазах никогда
не отличавшегося отчетливостью своего правосознания рус¬
ского общества крепостные отношения рисовались в право¬
вом смысле необыкновенно расплывчато и туманно. Те, кто,
как Самарин, подходили впервые к вопросу об освобождении
крестьян, сталкивались прежде всего с необходимостью, так
или иначе, квалифицировать крепостные отношения, чтобы
определить, чьи и какие права подлежат отмене, изменению
60
или сохранению, и в этой первой задаче для них открывался
широкий простор для собственных построений. Их постро¬
ения были поневоле более или менее произвольны и понево¬
ле отражали на себе прежде всего те практические задачи, ко¬
торые ими руководили. Самарин, из своего Прибалтийского
опыта, извлек убеждение, что прочная земельная реформа
может быть осуществлена только под условием наделения
крестьян землею. Совершенно неизбежно его понимание
русской крепостной системы приспособлялось к этому поли¬
тическому заданию, и, как бы задним числом, коренной осо¬
бенностью всей системы он должен был признавать право крес¬
тьян на землю. В небольшом отрывке, написанном, по всем
признакам, в Риге, около марта месяца 1848 г. и сохранив¬
шемся в бумагах Самарина, мы находим его первую попытку
так построить крепостную систему. Он берет ее исторически
и утверждает, что у народов славянских крепостные отноше¬
ния сложились отнюдь не путем завоевания и нашествия чу¬
жого племени, сопровождавшимся «апроприацией» земель
помещичьим классом. Первоначально владение землей у них
есть простой, всем доступный факт, не имеющий характера
права собственности. Затем появляется государство, во имя
охраны общих интересов объявляющее свое право распоря¬
жаться землей, которой фактически владеют.другие. Переда¬
вая право на нее своим слугам, государство налагает на преж¬
них фактических владельцев земли — крестьян личные по¬
винности в пользу этих слуг. Отсюда крестьяне, «если б были
не безгласны», должны, были бы так определить свое отноше¬
ние к государственному чиновнику — будущему помещику:
так как ты получаешь от нас содержание, то очевидно, что ис¬
точник, из которого мы извлекаем это содержание, т.е. земля,
принадлежит нам.
Другой вариант тех же первоначальных построений Сама¬
рина был изложен им в письме к Хомякову, с которым он
привык делиться всей своей умственной работой, письме, к
сожалению не сохранившемся, но известном нам по ответу
Хомякова. Оно относится к тому же времени и выражает са¬
маринское понимание крепостных отношений следующим
образом. Крестьянская земля не является предметом исклю¬
чительного права собственности помещика. Рядом с помещик
чьим правом наследственной собственности стоит право на¬
следственного пользования крестьянина. Оба права по суще¬
ству своему равноценны.
Сейчас нам надо сделать усилие, чтобы отдать себе отчет,
61
насколько смелым и новым было такое понимание крепост¬
ных отношений и какие огромные практические последствия
оно за собой влекло. Но эти, кажущиеся нам теперь почти аз¬
бучными истины, извлекаемые из любого учебника по*исто-
рии русского права, тогда были целым умственным переворо¬
том, и ответ Хомякова на письмо Самарина наглядно передает
то сильное впечатление, которое они должны были произво¬
дить и производили. «Спасибо Вам за то, что вы попали на ту
юридическую формулу, которая выражает этот смысл с наи¬
большей ясностью и отчетливостью, именно на существова¬
ние у нас двух прав одинаково крепких и священных: права
наследственного на собственность и такого же права наслед¬
ственного на пользование. В более абсолютном смысле в
частных случаях право собственности истинной и безуслов¬
ной не существует: оно пребывает в самом государстве (вели¬
кой общине), какая бы ни была его форма... Всякая частная
собственность есть только более или менее пользование,
только в разных степенях». Разница между правом помещика
и правом крестьянина, продолжает Хомяков, только в степе¬
ни. «Таково отношение юридическое, вышедшее из обычая
или создавшее обычай, и кто хочет этому отношению нанести
удар, тот хочет возмутить все убеждения, всю сущность наро¬
да... Не позволительно нам молчать, и, признаюсь, я ожидаю
от вас изложения этого начала. Нельзя вам высказать эту
мысль печатно в ее реальной форме; но вы можете это выска¬
зать в теоретическом отношении».
. Обстоятельства личной жизни помешали Самарину ис¬
полнить совет Хомякова — по крайней мере, скоро. Его время
уходило на писание «Писем из Риги», на работы в остзейских
комитетах. Потом пришли волнения, связанные с заключе¬
нием в крепости, и крайняя неопределенность положения,
вызванная объявленным' ему желанием имп. Николая самому
определить место дальнейшей его службы. Но и за эти меся¬
цы второй половины 1848 г. и первой половины 1849 г., в те¬
чение которых Самарин был поглощен своим походом про¬
тив официальной политики на Прибалтийской окраине,
мысль об освобождении крестьян его не покидала ни на ми¬
нуту. Осенью 1848 г. в деревне у Хомякова, где он прогостил
несколько дней в промежутке между Ригой и Петербургом, он
ведет длинные разговоры со своим старшим другом о кре¬
постном праве, а потом в Измалкове горячо спорит с братья¬
ми, доказывая им необходимость реформы. Хомяков был не
единственным собеседником Самарина по крестьянскому во-
62
просу в Москве. Другой приятель, А.И. Кошелев, принадле¬
жавший к кружку Хомякова, не менее последнего был занят
этим вопросом. Разговоры с ним имели для Самарина боль¬
шое значение. Кошелев был практик: его интересовала не
столько абстрактная сторона дела, сколько реальные практи¬
ческие мероприятия по улучшению положения крестьян. Уже
в 1847 г. он хлопотал о разрешении внести на обсуждение Ря¬
занского дворянского собрания свой проект образования ко¬
митета для изучения крестьянского вопроса, мотивировав¬
шийся радом чисто экономических соображений относительно
условий крепостного хозяйства. Эта сторона дела для Сама¬
рина, который знал деревню более или менее издали и сам
никогда не хозяйничал, была совершенно нова и в том на¬
строении, в котором он находился, должна была его живо за¬
интересовать. После своей высылки в Москву в марте 1849 г.,
ожидая решения своей участи, Самарин взялся за чтение эко¬
номических книг, ища в них ответа на темные для него сторо¬
ны положительной хозяйственной действительности России
и ответа на все те вопросы, которые родились в нем под впе¬
чатлением февральской революции.
Мы не знаем точно, что за книги перечел он за эти полго¬
да, но об этом можно догадываться. Во Франции царил Жан
Батист Сей, в Германии — Рау; последними новинками лите¬
ратуры были Экономические Противоречия Бастия, курс
Росси, очень распространенная в свое время книжка Сюдра
по истории коммунизма, брошюры Прудона и Луи Блана. Со¬
лидная наука проповедовала «свободу торговли» и была по¬
глощена полемикой с нарождавшимся социализмом, а пос¬
ледний только еще складывался в стройную систему, переживая
период составления более или менее утопических социаль¬
ных рецептов. Самарин не стал ни фритредором, ни социа¬
листом. Он был уже тогда зрелее того и другого. В замечатель¬
ном письме к Хомякову, написанном в начале осени 1849 г.
из Москвы, он рассказывает ему о том, что вынес из своих
чтений. «С тех пор, как мы расстались, — пишет Самарин, —
я занимался постоянно политической экономией и поглотил
до 15 довольно толстых томов. После такого приема я остаюсь
при том убеждении, что эта наука (или, точнее, этот ряд вы¬
водов из исторического развития народного хозяйства на За¬
паде) не заслуживает ни того неблаговоления, с которым с не¬
которого времени смотрят на нее многие почтенные люди, ни
той огромной важности, которую приписывают ей те, кото¬
рые видят в обществе компанию акционеров, в жизни народ-
63
ной торговое предприятие, а в жизни человека процесс пище¬
варения. Политическая экономия, в законных пределах ее
специальности, не только не вредна, но, напротив, нужна и
может быть очень полезна; вольно же, с одной стороны, ожи¬
дать от нее разрешения задач, вовсе не входящих в ее круг, с
другой — отвергать ее потому, что она не разрешает этих
задач или разрешает их ошибочно. Что касается до практи¬
ческой ее применяемости в России, то, за исключением неко¬
торых ее положений (нап. о превосходстве труда свободного
перед трудом вынужденным, о выгоде свободного обмена, о
вреде всякого искусственного возбуждения промышленной
деятельности и некоторых других), я думаю, что в том виде, в
каком она существует теперь, ее должно изучать не с целью
прилагать к делу советы и наставления, выдаваемые ею за
безошибочные, но для собственного своего образования.
Она может направить взгляд на такие стороны народной
жизни, которые часто ускользают от внимания, расширить
круг наблюдений, возбудить много важных вопросов. Вот не¬
сколько примеров. Французские и английские экономисты
вдоволь насмеялись над ateliers nationaux1 и прочими затеями
социалистов. Им возражали обыкновенно тем, что человек
трудится по нужде и по охоте. Нужда предполагает необходи¬
мость собственными средствами обеспечить себя и свое се¬
мейство; охота предполагает свободное распоряжение своими
силами и обеспечение права собственности на результаты
труда. Наше общество восхищалось дельностью этих возра¬
жений. Но кому же пришло в голову, что они одинаково под¬
рывают ateliers nationaux и крепостное состояние у нас, что
наш крестьянин обеспечен со стороны нужды обязанностью
помещика кормить его, а сильной охоты к труду ощущать не
может, когда трудом его распоряжается другой, нередко про¬
стирающий руку и на плоды его трудов. От этого происходит,
что сельская промышленность у нас не может развиваться...
Современная политическая экономия полагает, как desidera¬
tum, как желанную, но недостижимую цель, с одной стороны:
la participation du plus grand nombre possible aux bienfaits de la
propriété territiriale, с другой — l’emploi des procédés de la cul¬
ture en grand1 2. Действительно на Западе, где развилась так ис¬
ключительно идея личной собственности, не было середины
1 Национальные мастерские (фр.).
2 Предельно возможное содействие в пользу земельной собствен¬
ности, использование в широком масштабе методов возделывания (фр.).
64
между дроблением земли до бесконечности и пролетариатст-
вом. Желанное примирение не заключается ли в общинном
владении?.. Ограничиваюсь этими примерами, полагая, что
для Вас будет ясно, какого рода применение я ожидаю от по¬
литической экономии. Вы, я думаю, согласитесь, что изуче¬
ние ее с этой точки зрения, по крайней мере, безвредно. Я не
жалею, что употребил на нее полгода».
2
Оставалось, при сложившейся уже в те годы систематичес¬
кой последовательности жизненных усилий и работы Сама¬
рина, восполнить пробелы реального знания деревни и ее
быта. Но Самарин не был еще тогда тем свободным челове¬
ком, каким он стал через несколько лет. Над ним тяготела по¬
печительная заботливость имп. Николая, и он долго ждал, где
будет ему предписано продолжать службу. Но случилось так,
что его послали в Симбирск, в обстановку свойственной вся¬
кому губернскому городу близости к деревне и ее интересам.
Попасть в Симбирск было для Самарина огромным наслаж¬
дением. После всех волнений и борьбы последних лет безмя¬
тежная тишина губернской обстановки, умный и благодуш¬
ный губернатор, при котором он состоял, возможность, тот¬
час же использованная, проехать поблизости в сызранское
имение отца, освобождение от начинавшей его тяготить неж¬
ной дружбы московской приятельницы Е.А. Свербеевой, все
это дало ему давно не испытанный прилив душевной бодрос¬
ти и радости жизни. Особенно хороши- были шесть дней в
Сызранском уезде. Уборка хлеба подходила к концу. За дерев¬
нями строились и росли с каждым часом богатые скирды;
длинные обозы тянулись по степям; ночью табуны лошадей
паслись на свободе, на полях, и пастухи, подавая друг другу
голос, прерывали торжественное молчание. Кругом залегла
настоящая степь. Земли много, земля обильна, и человек спе¬
шит как будто собрать эти первые плоды, которыми так щед¬
ро дарит его природа, еще не тронутая. Стрепета и куропатки
срывались из-под ног Самарина, а ружье не поднималось;
глаз только следил за ними, а сердце радовалось богатству
края и баснословному изобилию дичи.
Мысль Самарина продолжала работать, в этой новой для
него губернской и деревенской обстановке, над крепостным
правом. В Васильевском-Сызранском имении, с которым Са¬
марин будет потом так тесно связан, между охотой и долгими
65
прогулками по полям и в степи он вел длинные беседы с на¬
родом о барщине и вольном труде, о земле и ее свойствах и о
сельском хозяйстве. Здесь впечатления от этих бесед были
скорее радостными, как все кругом. Но они не закрывали со¬
бой окрепшего морального протеста против крепостной сис¬
темы, и в Симбирске, видаясь с помещиками, он собирал и
записывал, видимо, замышляя большую работу об окружаю¬
щей его экономической действительности, данные о тяжких
последствиях для населения крепостного права, «материалы
для истории мертвящей силы», как он озаглавил папку с эти¬
ми заметками.
Симбирское пребывание Самарина продолжалось очень
коротко, всего два с половиной месяца, с конца августа до на¬
чала ноября 1849 г. Петербургские друзья рекомендовали его
киевскому генерал-губернатору Бибикову, искавшему началь¬
ника канцелярии, и Самарин получил предписание немед¬
ленно выехать в Киев. Довольный Симбирском, он не доса¬
довал и на новое назначение. В том состоянии душевной бод¬
рости, в котором он находился, пребывание в Малороссии
казалось ему интересным и заманчивым. В конце 1849 г. он
был уже в Киеве и пробыл там, сначала в качестве прикоман¬
дированного к генерал-губернатору чиновника, а потом пра- v
вителя канцелярии, до 1853 г., т.е. почти полных четыре года,
с короткими перерывами служебных отпусков и командиро¬
вок, которые возвращали его по временам в Москву и Измал-
ково.
Много лет спустя Самарин писал: «Я довольно долго жил в
Киеве, кое-что мог высмотреть своими глазами, кое-что
узнал по служебным моим занятиям и всею душою привязал¬
ся к этой богатой, дивной, но во многих отношениях несчаст¬
ной стороне». Поставленный, в силу служебных обязанностей,
лицом к лицу со всем механизмом местной жизни, Самарин не
мог не чувствовать двух, ему особенно тягостных особеннос¬
тей тогдашней Малороссии — гнета польского и гнета кре¬
постнического, одновременно падавшего на русскую народ¬
ную массу края. Не надо забывать, что Самарин жил в запад¬
ном крае в годы до второго польского восстания, когда край в
законе, официально, именовался «губерниями, от Польши
присоединенными», и в самом деле сохранял еще яркие чер¬
ты былой общественной гегемонии польского элемента.
«А знаете ли вы, что это был за порядок?» — спрашивает Са¬
марин в тех же своих воспоминаниях 1863 г. и отвечает, быть
может, с некоторой долей преувеличения, свойственного его
3 - 7945 Нольде
66
оценкам во всех окраинных вопросах: «Нет, кто не видел по¬
ляка, эконома или официал иста с хлыстом в руке, распоряжа¬
ющегося барщиною на поле или на гумне, тот не может себе
его вообразить. Представьте себе все полновластие крепост¬
ного права, весь его произвол, но произвол обдуманный, рас¬
четливый и приправленный безграничным презрением циви¬
лизованного, рыцарского племени к отверженному племени хо¬
лопов; прибавьте к этому тот особенный вид озлобления,
который зарождается в угнетающем от внутреннего и невольно¬
го сознания исторической беззаконности его гнета; наконец,
откиньте все бытовые условия, которыми у нас смягчалось
крепостное право, единство веры и языка, нашу добродуш¬
ную беззаботность, дворянскую лень ит. д., и тогда вы получите
понятие о том положении, в котором очутились крестьяне...»
Конечно, не такие наблюдения могли прервать нить раз¬
мышлений Самарина об освобождении крепостных крестьян.
Западный край лишь давал для них новый материал, отрица¬
тельный и положительный. Бибиков настоял в 1848 г. на прове¬
дении в крае т. наз. инвентарей, системы законного и точного
установления крестьянских повинностей. Самарин с вели¬
чайшим интересом обратился к изучению этого мероприя¬
тия, представлявшего первую попытку русской власти от¬
речься от поддержки полноты помещичьих прав. Дружба с
несколькими умными и просвещенными местными людьми,
игравшими крупную роль в жизни края, Балаганом и Тарнов-
ским, со скромным, глубоким и благородным киевским уче¬
ным экономистом Журавским, близость к Бибикову, умевше¬
му вкладывать в управление краем разумную и твердую волю
и верный взгляд на местные общественные и национальные
отношения, ввели Самарина в обстановку, в которой разре¬
шался в крае крестьянский вопрос. Он продолжал собирать
начатые в Симбирске материалы, постепенно начинавшие
укладываться как определенные мнения, раньше ему не хва¬
тавшие, относительно практических условий разрешения
крепостного вопроса.
Предпосылкой сложившихся в Киеве воззрений на кре¬
постное право и на средства его упразднения было оконча¬
тельно созревшее здесь у Самарина понимание крепостной
системы как порядка, основной внутренней пружиной кото¬
рого является историческое право крестьян на землю. «Крес¬
тьянин, — пишет Самарин в одной из своих киевских заме¬
ток, служившей критикой некоторых положений труда его
ученого друга Журавского по статистическому описанию Ки-
67
евской губернии, — должен работать на помещика: помещик
должен наделом земли обеспечить своих крестьян. Поэтому
их взаимные отношения должны быть ненарушимы и основа¬
ны на справедливости. Теперь они основаны на произволе,
почти неограниченном, одного помещика, на насилии и от¬
того тягостны для крестьян. Когда они изменятся, вследствие
ли добровольной между ними сделки, или на основании
нормы, введенной правительством, тогда установится закон¬
ный порядок, вытекающий из условий нашего исторического
развития. В основе его лежит, мне кажется, понятие о нераз¬
дельности земледельца с землею, понятие совершенно чуждое
Западной Европе. Эта нераздельность проявляется двояким
образом: как зависимость земледельца от земли — крепостное
право, и как зависимость земли от земледельца, т.е. отношение
обратное, осуществление которого предоставлено будущему».
Отсюда высокая оценка Самариным системы инвентарей.
Основная мысль ее заключается именно в том, что в крепост¬
ной системе признано право крестьянина на определенный
земельный надел, в соответствии с которым устанавливаются
его повинности. В этом направлении должна идти крестьян¬
ская реформа. Центр ее не в абстрактном провозглашении сво¬
боды крестьянской личности, а в восстановлении историчес¬
кого права крестьянина на землю. В этом смысле переходный
и неокончательный характер инвентарной системы в глазах
Самарина бледнеет по сравнению с огромной выгодой пра¬
вильности основного направления в решении крестьянского
вопроса, которое ею намечено. Самарин заботливо сохраняет
в своих заметках положительные отзывы передовых людей
края об инвентарях. Общественное мнение в Киевской губер¬
нии, по крайней мере просвещеннейших из русских, реши¬
тельно в пользу инвентарей. Все убеждены в том, что нравст¬
венное влияние их на народ было огромно и в высшей степе¬
ни благотворно. Народа узнать нельзя, так он преобразился:
он ходит веселее, держит прямо голову; по выражению
В.В. Тарновского, так подняло его вдруг сознание, что у него
есть право. «Опыт сделан, — кончает Самарин свою замет¬
ку, — и опыт удался. Огромный переворот произошел мирно,
без шума и кровопролитий, которыми нас пугают недобросо¬
вестные защитники крепостного права».
Работа, лежавшая на Самарине как правителе канцелярии
генерал-губернатора и поглощавшая все его время, не позво¬
ляла ему и в Киеве отдаться целиком крестьянскому делу.
Желание отца долгое время мешало ему бросить службу, как
68
ему хотелось. Уже в первые месяцы своего пребывания в
Киеве он предупреждал Федора Васильевича, что уйдет со служ¬
бы, если на него падут служебные обязанности, «которых по¬
рядочный человек не примет». Этого не случилось, и, напро¬
тив того, работа с Бибиковым давала Самарину, сама по себе,
полное удовлетворение. Тем не менее жажда стать свободным
человеком не исчезла. Федор Васильевич серьезно заболел в
1852 г., и ему стало не под силу ведать крупным самаринским
состоянием. Вопрос об отставке разрешался таким образом сам
собой. В декабре 1852 года Самарин окончательно покинул Киев,
а 21 февраля 1853 г, последовала формальная отставка. В кон¬
це того же года отец Самарина скончался. Ю.Ф. присутство¬
вал при его смерти. «Батюшка точно удостоился непостыд¬
ной, мирной и безмятежной кончины, — писал он Е.А. Свер-
беевой, отвечая на ее соболезнование, — но при всем моем
убеждении, что ему лучше на том свете, чем здесь, страшное
действие производит появление смерти. В первый раз человек
умирал на моих глазах...»
После смерти отца давнее стремление узнать подлинный
сельский быт могло наконец осуществиться. Самарин уехал в
доставшееся ему по наследству приволжское Васильевское и
взял на себя управление им. В позднейшие годы он передал
хозяйство в этом имении брату, Дмитрию Федоровичу, с ко¬
торым был в совладении, и можно думать, что сам он едва ли
имел настоящее призвание стать хозяином. Но теперь управ¬
ление имением было ему дорого, как возможность изучить
крепостной порядок.
Попав в Васильевское, он весь отдался хозяйству, находя
занятие для каждой минуты, с раннего утра до поздней ночи.
Он не воображал себе, чтобы деревенская жизнь могла быть
так полна, но такою она для него была, потому что, в сущнос¬
ти, все в ней было ему ново. Он живал в деревне и раньше, но
не деревенским образом жизни. Теперь деревня стала для
него предметом постоянного занятия и, ему казалось, целью
его жизни.
Самарин не мог подойти к деревне, как простой зритель и
исследователь. Он постоянно чувствовал, что нравственной
ответственностью был связан с предметом своего изучения,
Ибо таким предметом были люди, перед которыми он чувст¬
вовал себя в ответе. Всякое явление в их быте щемило его со¬
весть,- и деревня в целом производила на него тяжелое, горь¬
кое впечатление. Он с каждым днем убеждался, что для того
поколения, к которому он принадлежал по своим летам и
69
воспитанию, воспроизведение типа «доброго помещика» бы¬
ло решительно невозможно. Он понимал, что помещик, имен¬
но как помещик, может сделать много добра, и испытывал
приятные минуты, когда ему удавалось его сделать, Но для
того чтобы успокоиться на этом, ему и его поколению недо¬
ставало веры в правоту и законность своего помещичьего зва¬
ния и призвания. Исчезла эта вера, родилось сомнение — и
выпало из рук орудие, которое старикам позволяло со спо¬
койною совестью и простодушием осуществлять идеал добро¬
го барина.
Описывая С.Т. Аксакову всю сложную совокупность этих
деревенских своих переживаний, Самарин прибавлял: «Об¬
щее впечатление так тяжело, что, если бы не надежда на буду¬
щее, если бы не твердое убеждение, что оно еще пока в наших
руках, я бы недели не прожил в деревне. Но к счастью для на¬
шего поколения, что задача его совершенно ясна. Цель стоит
неподвижно, высоко, никакие умствования не могут затем¬
нить ее».
3
Чувство горечи и моральный протест против крепостной
системы находили исход в работе над большой «запиской» об
упразднении крепостного права. Она была начата, надо пола¬
гать, осенью 1853 г. в Васильевском, после окончания поле¬
вых работ, и писалась зимой в Москве. К весне 1854 г. она
была дописана, и Самарин готовился пустить ее в обращение.
Записка не была для него простым удовлетворением теорети¬
ческой любознательности; она должна была стать определен¬
ным практическим действием. Мне уже приходилось отме¬
чать, что по условиям николаевского царствования всякая
политическая проповедь облекалась в необходимую форму
рукописных «записок», которых впечатление измерялось не
количественным распространением, а влиянием на тот узкий
круг людей, в руках которых находились культурные судьбы
России. По мысли Самарина, записка должна была прежде
всего поступить на суд его московского крута друзей и близ¬
ких. Вернувшись из Киева, он возобновил все прерванные в
1844 г., с отъездом в Петербург, постоянные и тесные отно¬
шения с московским литературным и светским миром, с Хо¬
мяковым и Киреевскими, Елагиными и Свербеевыми, Акса¬
ковыми, Погодиным и Щевыревым, Кошелевым и Черкас¬
ским и снова приобщился к той культурной жизни, которая
70
била ключом, вопреки всем внешним условиям, в маленьких
особнячках московских переулков. Все, что думали и делали
отдельные члены этого круга, поступало р парламент москов¬
ских гостиных, где по очереди в долгие зимние вечера горячо
обсуждались стихи и проза, критика и история, вера и поли¬
тика. Естественно первой мыслью Самарина по окончании
записки было «подвергнуть ее строгому разбору в нашем кру¬
гу», как он писал К. Аксакову, а потом уже «пустить в ход».
Но обе части плана пришлось на время отложить. Записка
была дописана ранней весной, когда Самарин должен был то¬
ропиться в Васильевское, а Москва уже начинала пустеть, по¬
тому что почти весь самаринский «круг» состоял из помещи¬
ков, тянувшихся на лето в тульские, рязанские и орловские
деревни. Только следующей зимой, по возвращении из дерев¬
ни, Самарин мог дать ход своему труду. В дневнике сестры
К. Аксакова, Веры Сергеевны, записано, как в начале января
1855 г. Самарин приехал к ним в подмосковное Абрамцево и
читал свою записку. Ее запись немножко наивна, но в жен¬
ском отражении, неточном и поверхностном, но выпуклом и
прочувствованном, живо переданы первые впечатления от за¬
писки Самарина в кругу его московских друзей и приятелей.
«6 января... Самарин приехал часа в три. Константин вслед за
ним, пошли тотчас разговоры. Самарин был очень прост,
дружествен. После обеда читал свой проект об крепостном
праве. Это еще не кончено, но написано очень умно, местами
прекрасно выражено, но применения к делу кажутся вовсе
неудобоисполнимыми. Это самый затруднительный вопрос,
и вряд ли можно разрешить его на бумаге, но необходимо
приготовить к этому неизбежному перевороту, а главное, убе¬
дить помещиков добровольно на него согласиться. В настоя¬
щую минуту это самый главный и важный вопрос. Теперь
ясно становится, что покуда народ не получит глаз и ушей,
чтоб понимать, что около него и с ним делается, то никакого
возрождения Россия ждать не может, а уши и глаза откроются
только тогда, когда будет он освобожден от рабства, парали¬
зующего его способности, его жизнь и участие. Но Самарин
думает его распространить; но это не может пройти даром,
Негодование благородного русского дворянства изыщет все
средства, чтобы повредить ему. Не дай Бог! После чтения
много говорили и толковали».
Со времени кары за «Письма из Риги» прошло всего около
пяти лет, и опасения добродушной Веры Сергеевны не были
преувеличенными. Крепостное право охранялось властями
71
не менее строго, чем балтийские привилегии, а записка Сама¬
рина, мы увидим, его не шддила. Готовясь сделать новый сме¬
лый жизненный шаг, Самарин не мог не чувствовать с осо¬
бенной горечью тяжелого гнета николаевских порядков. Он
переживал в эти годы то, что переживалось всей культурной
Россией, — постепенный рост сознания, что жизнь страны
замирает и грозит погаснуть. Совпадавшая с его работой над
запиской Крымская кампания делала это чувство мертвящего
гнета особенно сильным. Неудачи и поражения оскорбляли
его патриотизм, и правительство в его сознании растрачивало
в них остатки своего обаяния, покоившиеся на привычной уве¬
ренности в его военной и дипломатической мощи. Ни в ка¬
кой период своей жизни — кроме, может быть, 70-х годов —
Самарин не ощущал такой потребности протеста и оппози¬
ции, как в последние месяцы царствования Николая I. В ян¬
варе 1855 г. праздновался столетний юбилей университета:
Самарин, вместе с К. Аксаковым, не пошел на празднество,
потому что «в него вмешалось правительство», в феврале про¬
исходили выборы начальника московского ополчения, толь¬
ко что призванного императорским манифестом: Самарин,
как представитель Звенигородского уезда, страстно агитиро¬
вал на дворянском собрании за Ермолова, потому что Ермо¬
лов был кандидатом, неприятным правительству. В этих ме¬
лочах сказывалась вообще не свойственная ему потребность к
внешнему выражению раздраженной досады.
19 февраля Самарин, одним из первых в Москве, узнал о
смерти Николая Павловича. Извещая Погодина, он написал
ему коротенькую записочку, где стояло: «Hestea посте Im¬
perator defunctus est». Торжественный пафос этой латинской
фразы знаменовал глубокий переворот, который наступал с
окончанием николаевского царствования: Самарин после па¬
мятного для него вечера в кабинете Зимнего дворца непо¬
средственно чувствовал — как он писал позднее — «строгую и
благородную простоту обаятельного величия» личного обли¬
ка Николая, но вместе со всей Россией он сознавал, что толь¬
ко смерть «Незабвенного», как Самарин вместе с другими
тогда обозначал Николая I, могла снять со страны мертвый
груз негодной и убийственной правительственной системы.
Он предчувствовал, что — вопреки недоверию, что внушало
все тогда известное в обществе об Александре II, вопреки
мало благоприятному впечатлению, которое произвело на
Самарина его представление Александру-наследнику в Мос¬
кве после «Писем из Риги», в апреле 1849 г,, когда тот убеж¬
72
дал автора Писем влиять в Москве для искоренения распро¬
страненного там духа неприязни немцам, — для России с
новым царствованием открывается наконец возможность
осуществления крестьянской реформы и обновления народ¬
ной жизни, а для него, Самарина, наступают условия настоя¬
щей политической деятельности. В день присяги он вместе со
своим кружком, вечером, у Кошелева радостно пил за здоро¬
вье Александра II и за совершение им великого дела освобож¬
дения; он принимал деятельное участие в выработке адреса
новому монарху от московского дворянства и бесконечно об¬
суждал с друзьями все предстоявшие стране возможности.
Но, как известно, первые доверчивые надежды на обновле¬
ние мало отвечали первым шагам нового государя. Общество
года на полтора опережало события: рутина старых порядков
продолжала оставаться в силе, особенно подавляя настро¬
ение, и без того омраченное все продолжавшейся неудачной
войной. После первой вспышки бодрых надежд на Самарина
нашла полоса мрачного отчаяния, с которым он уехал в де¬
ревню, в царство всё еще не упраздненного крепостного пра¬
ва. Здесь его ждала перемена. В июле 1855 г. призыв второго
ополчения был распространен на Поволжье, и сызранское
дворянство избрало его в капитаны местной ополченской
дружины. Он не считал себя вправе отказаться, хотя несколь¬
ко братьев его были уже на военной службе, но без всякого
восторга превратился, по словам Хомякова, в «вооруженного
гражданина». «Я приехал сюда проститься со своими, —
писал Самарин Е.А. Свербеевой из-под Москвы 20 сентября
1855 г., — на днях еду в Сызрань набирать ратников, а оттуда
к концу зимы или началу весны мы должны выступить на
Кавказ, если, если... мало ли что до весны может случиться
такого, что расстроит все предположения. Я застал здесь се¬
стру и маменьку в ужасном беспокойстве о брате Владимире.
Дошло известие, что он ранен на штурме — и только. Нако¬
нец вчера и сегодня мы получили от него два письма доволь¬
но успокоительных. Он ранен в ногу, не тяжело и лежит в
Бахчисарае. Другой брат мой, Петр, вчера поехал от нас дого¬
нять свой полк по Тульскому тракту... Какое странное время.
Кого берут, кто сам идет, с кого дерут; везде пожертвования,
признаки всеобщего напряжения и при всем этом какое-то
холодное безучастие к общественному делу. Это глубокое
равнодушие под наружною суетою и заказным одушевлени¬
ем самый сокрушительный признак нашего нравственного
упадка. Причины его ясны до очевидности, но зато самое
73
сильное воображение едва ли в состоянии представить себе,
каким путем совершится восстановление. Едва ли мы уви¬
дим его. Мы останемся под .развалинами нашего политичес¬
кого величия и нашей военной славы. А тяжело с нею расста¬
ваться!»
Сызранская дружина поневоле рассеяла это мрачное на¬
строение. Маленький городок, с его тишиной, ополченцы,
военное начальство и товарищи, во главе с командиром дру¬
жины Давыдовым, «не глупым человеком, благородным и
добрым малым, отставным гвардейцем», как о нем отзывался
Самарин, занятия в канцелярии дружины, куда его сначала
прикомандировал Давыдов, а потом рота, которой он коман¬
довал, маленькое общество, необыкновенно радушно встре¬
тившее Самарина и восторгавшееся его рассказами, его суж¬
дениями и тем юмором, который всегда ключом бил в Сама¬
рине. Со свойственной ему чрезвычайной добросовестностью
он взялся за исполнение возложенных на него обязанностей в
канцелярии, и Давыдов по вечерам находил его в приютив¬
шей последнюю грязной избе, тускло освещенной тремя
сальными огарками, шагающего взад и вперед, с необычай¬
ным терпением диктующего трем плутовато смотревшим на
него татарам-писарям и объясняющего им правила правопи¬
сания. Канцелярия брала утро и вечер, а все остальное время
он отдавал чтению и работе; когда Давыдов дал ему командо¬
вать ротой, строевые занятия мало изменили распределение
его дня.
Самарин работал главным образом над своей запиской по
крестьянскому делу. Он совершенно переделал ее, был очень
доволен, что, проведя все утра на учениях и вникая по вече¬
рам в тайны ротных построений, всоже успел сделать ее, ему
казалось, полнее и лучше. В январе 1856 г. окончательный
текст записки был установлен, и Самарина стало тянуть из
Сызрани. Война кончалась, и выяснилось, что дружина № 270
никуда из Сызрани не попадет. При самом живом и добросо¬
вестном внимании к ее интересам и нуждам — а Самарин с
обычной ему горячностью откликался на них, хлопотал об
улучшении ее снабжения, вступался за честь ополченцев в
предназначенном к оглашению письме по.поводу приказа ге¬
нерала Лидерса, предписывавшего не «глумиться» над ратни¬
ками при их включении в регулярные части», и т. д., — он тя¬
готился все не кончавшимся состоянием «вооруженного
гражданина». Письма друзей делались все живее, в Москве и
Петербурге шли все более и более определенные разговоры
74
об «эмансипации». Еще в августе предшествующего года,
перед отъездом в Сызрань, Самарин вел, от имени своей мос¬
ковской группы, переговоры с Погодиным о передаче им из¬
дания «Москвитянина», а теперь ему писали, что шли хлопоты,
обещавшие успех, о разрешении Кошелеву издавать «Русскую
Беседу». Все это, вместе взятое, и в особенности страстное
желание поскорее пустить в обращение свою записку делали
дальнейшее сызранское пребывание невыносимым. С тоской
он думал о том, как его московские друзья сидят у Елагиных
или Киреевского и ведут беседу по-прежнему, а ему прихо¬
дится учить ополченцев и «делать репетиции, зная наперед,
что представление не состоится». Только к весне пришло ос¬
вобождение, и Самарин с запасом бодрости и ощущением ум¬
ственного голода вернулся домой, в Москву.
Москва встретила его с обычным радушием. Все старые
друзья были полны надежд на открывавшееся светлое буду¬
щее и были счастливы, что в предстоящей работе могут рас¬
считывать на живое и непосредственное участие Самарина.
Создавалась наконец возможность все накопленные в тиши
николаевского царствования умственные богатства, все спо¬
ры и все сложившиеся в них убеждения вынести на свет Бо¬
жий, не считаясь более с необходимостью торговаться с цен¬
зором о каждой фразе. Политика не только не убивала в Москве
первых лет нового царствования общекультурных и философ¬
ских тем 40-х годов, но и придавала им как будто новое значе¬
ние, ибо со всеми размышлениями о роли русского народа,
русской православной Церкви, об отношениях к Западу и т.д.
связывалась впервые надежда на предстоящее исцеление ъсех
зол реальной России и очищение подлинного лика русского
народа и подлинного значения его культурных ценностей.
Из всех московских друзей Самарин в эти годы всего
ближе к Хомякову. Их связывает и тот глубокий отзвук, кото¬
рый в Хомякове находили господствовавшие теперь в Сама¬
рине политические размышления и стремления и прежние
узы общих религиозных и философских интересов. Написан¬
ные Хомяковым во второй половине 50-х годов работы о гер¬
манской философии изложены в форме писем к Юрию Сама¬
рину и представляют собой продолжение их долгих бесед на
эти темы после возвращения последнего из Сызрани. По-
прежнему в этой области Хомяков покорял Самарина остро¬
той своей отвлеченной мысли и глубиной своей веры. Старая,
как бы вассальная зависимость Ю.Ф. от его старшего друга в
вопросах веры оставалась в силе. Но зато Хомяков, нежно
75
любивший Самарина, открывал ему всю полноту самых лич¬
ных, самых внутренних своих переживаний. Самарии не был
мистиком; напротив тот, рассудочность всего его душевного
облика закрывала в нем ключ, откуда бьет непосредственный
религиозный энтузиазм и вдохновение. Но сила, с которой
этот источник бил в душе Хомякова, заражала Самарина и
воспитывала в нем непреклонную уверенность в вероиспо¬
ведной и церковной истине. Много лет спустя, вспоминая
Хомякова, Ю.Ф. написал о нем и его религиозной жизни стра¬
ницы, которые останутся навсегда одним из лучших памят¬
ников русской мистики и которые нельзя читать без внутрен¬
него волнения: так ярко и резко врезались эти воспоминания
в сознание Самарина. Я имею в виду изумительный «Отрывок
из записок», сравнительно недавно обнародованный С.А. Ра-
чинским.
Самарин с радостью наблюдал, какую горячую поддержку
готов был оказать Хомяков в его политических интересах.
Для Хомякова необходимость освобождения крестьян твердо
опиралась в его религиозно-нравственные концепции, и это
внутреннее единство и стройность всех его воззрений заража¬
ли Самарина и сковывали в одну цепь этапы и его собствен¬
ной умственной жизни.
4
Теперь время познакомиться с самаринской запиской,
сразу завоевавшей ему место в первом ряду государственных
людей новой России.
Она великолепна по своему внешнему выполнению. Блеск
таланта политического писателя, с такой силой обнаружен¬
ный Самариным в «Письмах из Риги», здесь достигает пол¬
ной зрелости. В ней нет ни одного лишнего слова, и вместе
мысль Самарина развита с исчерпывающей полнотой и все¬
побеждающей целостностью и логичностью. Она отточена,
как острый меч, и наносит смертельный удар. Никаких коле¬
баний, ничего недоговоренного. Изумительная внешняя сти¬
листическая форма, делающая отдельные части записки по¬
истине классическими образцами русской прозы. «Как же от¬
носится правительство к настоящему вопросу? Чего оно
хочет? Запереться вместе с помещиками в крепостном праве,
как в осажденном городе, держаться в нем до последней воз¬
можности и, по мере усиления натиска, изобретать новые обо¬
ронительные средства, снабжать защитников новым оружи-
76
ем, или, приучив их заранее к мысли, что на настоящей пози¬
ции нельзя удержаться, проложить из нее верный исход, прежде
чем она будет занята с бою?» Как ярок и прост этот образ и
как врезывается в сознание облеченная им мысль. Надо пере¬
честь и сравнить произведение Самарина с другими, пущен¬
ными в оборот в те же годы записками об освобождении крес¬
тьян даже крупных людей, как Кавелин, Черкасский, Коше¬
лев, чтобы в полной мере оценить совершенство его формы.
Чтобы понять ее внутреннее построение, надо помнить,
что она была предназначена служить политическим действи¬
ем, не научным изысканием, даже не публицистическим вы¬
ступлением. В ней все подчинено политической цели; запис¬
ка дает то, что было полезно, на взгляд Самарина, для задачи,
которую он себе ставил, и исключено все, что могло затруд¬
нить ее достижение. Продолжая много думать о юридической
природе крепостного права, и в частности о праве крестьян
на землю, и, как свидетельствуют сохранившиеся рукописи,
дальше развивая в письменной форме когда-то столь пора¬
зившие Хомякова мысли по этому поводу, он в записке 1856 г.
обходит эту тему, ибо его цель — обосновать необходимость
окончательно осудить как невозможную крепостную систему
и сделать этот вывод морально и логически обязательным для
всех, прежде всего для защитников системы; а для такой цели
преждевременное возбуждение самого острого спора в деле
практического выполнения реформы только опасно. Той же
политической задаче подчинена вся вторая, очень обширная,
часть записки, посвященная положительным предложениям
Самарина. Требования Самарина необыкновенно умеренны
и кажутся почти робкими. Но он думал, что в ту минуту, когда
записка писалась, надо было главным образом поставить во¬
прос перед всеми, как неизбежный и необходимый, никого
не пугая далекими радикальными требованиями. Он хорошо
знает, что чем меньше он будет настаивать на основной, и для
него давно ясной, конечной задаче освобождения крестьян и
передаче им возможно широкого земельного обеспечения,
тем легче будет провести во всеобщее сознание тезис, в ту ми¬
нуту ему с практической точки зрения кажущийся наиболее
важным, тезис невозможности крепостного «status quo». Сво¬
ей умеренностью он как бы завлекает незаметно на путь, ко¬
торый, он знает, все равно неизбежно ведет к полному осво¬
бождению. Положительная программа второй части записки
такова. В сознании зла крепостного права правительство
должно принять меры против всего, что клонится к его даль-
77
нейшему развитию, и облегчить все, что может содействовать
его уничтожению. С этой последней целью должны получить
дальнейшее развитие существующие законы о выходе из кре¬
постного права с тем, чтобы открылась широкая возможность
добровольных сделок между помещиками и крестьянами об
освобождении целых обществ и отдельных крестьян. Сама¬
рин подчеркивает, что предпочитает путь добровольных сде¬
лок тому, на который вступило правительство в западном крае
введением инвентарей. Инвентаря суть контракты, но состав¬
ленные не сторонами, обязанными их исполнить, а, вместо
сторон, властью. Противоположность интересов сторон, не
примиренных, а лишь взаимно ограниченных, открывает об¬
ширное поприще ухищрениям, уловкам, обидам всякого рода.
Только добровольная сделка, предложенная самими сторона¬
ми и утвержденная правительством, связывает совесть, воз¬
буждая сознание гражданской свободы и нравственного дол¬
га. Критика инвентарей, на первый взгляд противоречащая
тем оценкам, которые давал им Самарин в киевский период
своих размышлений над крепостным правом, в его устах в за¬
писке 1856 г., конечно, только условна. «Во избежание всяко¬
го недоразумения, — говорит Самарин, — мы... откровенно
прибавим, что, если бы Провидению утодно было казнить
Россию, поразив наше правительство неисцельным ослепле¬
нием, а наше дворянство безнадежным упрямством, и если
бы затем нам предстояло одно из двух: оставить неприкосно¬
венным крепостное право или ввести повсеместно инвента¬
ри, то из двух зол, избирая меньшее, мы, не задумываясь,
предпочли бы последнее».
Скромность такой положительной программы не должна
вводить в заблуждение, как это случается иногда в историчес¬
кой литературе. Обстоятельный летописец царствования Алек¬
сандра II, А.А. Корнилов, полагает, будто она есть результат
того, что «автор не представлял себе, чтобы падение крепост¬
ного права могло произойти так скоро и радикально, как оно
совершилось в действительности». Дело, конечно, не в этом.
Реформа осуществлена была скоро и радикально именно по¬
тому, что с первой минуты вопрос не ставился слишком рез¬
ко. Расчет Самарина был в общем правилен, и в той мере, в
какой его записка 1856 г, повлияла на ход событий, — а мы
увидим, что она повлияла самым серьезным образом, — это
влияние оправдывало построение, которое он ей придавал.
Но, конечно, это влияние объяснялось не только умереннос¬
тью самаринских требований, но прежде всего огромной си-
78
лой доводов первой и основной части записки, посвященной
характеристике крепостной системы.
Самарин вложил в эту часть итог своих многолетних работ
и размышлений. Мы знаем главные их этапы и остается толь¬
ко добавить, что, составляя записку, он их восполнил при¬
стальным изучением воскрешенной в общей памяти П.Б. Стру¬
ве старой русской экономической литературы, посвященной
крепостному хозяйству и крепостной агрономии. Отсюда не¬
обыкновенная ценность его экономической характеристики
крепостной системы, до сих пор остающейся неисчерпанным
кладом интереснейших наблюдений над дореформенным
русским аграрным строем.
«Мы сдались не перед внешними силами западного сою¬
за, — начинается записка, — а перед нашим внутренним бес¬
силием... Эта истина, под тяжкими ударами судьбы, посте¬
пенно проникает в общественное сознание, и оттого в мину¬
ты, подобные настоящей, охотнее, чем в спокойное время,
выслушивается горькая правда, совесть общественная гово¬
рит громче, больнее отзываются старые, запущенные недуги
и, казалось бы, в той же мере должна возрастать решимость
на всякую жертву для коренного исцеления». Внутреннее об¬
новление России в первую очередь требует разрешения во¬
проса о крепостном праве. Он должен быть поставлен, не от¬
кладывая, ибо разумное его направление возможно только до
известной поры. Сдавленные общественные * потребности,
встречая отпор, уходят вглубь и, дозревая в тишине и мраке,
там перерождаются в темные страсти, неразумные, как сти¬
хийные силы, и также неодолимые. Никакая человеческая
сила не может ни сдержать, ни направить взрыва этих страс¬
тей, и он надолго потрясает основы общества. Вопрос о кре¬
постном праве еще не вступил, по счастью, в эту стадию свое¬
го развития, но пора повернуться к нему лицом, назвать его
по имени и решиться наконец произнести во всеуслышание
то, что давно уже лежит у всех на сердце как опасение или на¬
дежда, как разумное убеждение или как темная забота, неот¬
вязчиво нас преследующая». Влияние существующих отно¬
шений на помещиков, вооруженных крепостным правом, на
крестьян, связанных им, на чиновников, охраняющих его,
налагает свое клеймо на нравственную физиономию всех эле¬
ментов русской жизни. Помещик, не встречая отпора в рав¬
номерных правах людей, его окружающих, ежечасно подвер¬
гается искушению дать волю своему произволу. Народ поко¬
ряется помещичьей власти как тяжелой необходимости, как
79
насилию, «как некогда покорялась Россия владычеству мон¬
голов в чаянии будущего избавления». Но эта покорность
унижает нравственность человека. Она развивает в крестья¬
нах притворство, обман и лесть. «Оттого крестьяне почти во
всех обстоятельствах жизни обращаются к своему помещику
темными сторонами своего характера. Умный крестьянин, в
присутствии своего господина, притворяется дураком, прав¬
дивый бессовестно лжет ему прямо в глаза, честный обкрады¬
вает его, и все трое называют его своим отцом».
Правительство, поддерживая крепостное право, потворст¬
вует неправде всех русских общественных отношений. Между
тем русское государство сложилось из цельного вещества
дружным усилием всей земли. «Почему 22 миллиона поддан¬
ных, платящих государственные подати, служащих государст¬
венную службу, поставлены вне закона, вне прямого отношения
верховной власти, числясь в государстве только по ревизским
спискам как мертвая принадлежность другого сословия?»
Онемение одного члена живого государственного организма,
«наглухо перехваченного мертвым узлом крепостного права»,
отзывается расслаблением или судорогами в государственном
целом. Крестьяне, живо ощущая беззаконность своей зависи¬
мости от помещиков, ставят ее в вину дворянству, которое в
их сознании заслонило народ от верховной власти. «Сила ис-
торического убеждения или предчувствия» заставляет народ
верить, что верховная власть стоит за него и что она давно за¬
мышляет даровать ему желанную свободу. «Разумно ли с на¬
шей стороны желать, чтобы народ разочаровался? Страшно
теперь, когда он надеется; менее ли будет страшно, когда в
нем заморят надежду и он отчается?» Правительство должно
сознавать, насколько опасна была бы гибель в народе его еще
не искорененного чувства доверия к верховной власти.
«Итак, — подводит записка политические итоги крепост¬
ной системы, — триста тысяч помещиков, не без основания
встревоженных ожиданием страшного переворота; одиннад¬
цать миллионов крепостных людей, твердо уверенных в су¬
ществовании глухого, давнишнего заговора дворянства про¬
тив Царя и народа и в то же время считающих себя заодно с
Царем в оборонительном заговоре против их общего врага,
дворянства; законы, в которых народ не признает подлинного
выражения царской воли; правительство, заподозренное на¬
родом в предательстве и не внушающее ему никакого дове¬
рия, — вот чем мы обязаны крепостному праву в отношении
политическом. Может ли считать себя безопасным внутри и
80
благоустроенным государство, под которое подведен этот
страшный подкоп? Может ли оно свободно и бестрепетно
двигать всеми в нем заключенными силами?»
Не менее плачевны результаты крепостной системы с эко¬
номической точки зрения. Она нарушает основной закон
производительности труда — его свободу. Этот закон не есть
только одно из немногих бесспорных положений политичес¬
кой экономии, но давно признанная истина, выведенная из
наблюдений над русским сельским хозяйством. Крестьянин
лишен уверенности в спокойном обладании нажитым им
имуществом и в то же время уверен, что зависимость от поме¬
щика страхует его от нищеты и голода. При таких условиях кре¬
постное право имеет своим прямым последствием невозмож¬
ность усовершенствования русского сельского хозяйства, ибо
хозяйство помещика, как правильно отмечал выдающийся
теоретик сельскохозяйственной промышленности России,
Вилькинс, всецело зависит от частного хозяйства его крес¬
тьян, а таковое лишено необходимого стимула развития.
Вместе с тем всякая попытка увеличить доходность сельского
хозяйства влечет за собой усиление давления помещика на
крепостных. Беднея, помещики усиливают предъявляемые к
крестьянскому труду требования. Прежде господствовавшая
система оброка постепенно переходит в систему барщинных
работ. «Воззрение на крестьян, как на рабочую силу, заме¬
няющую оборотный капитал, и сознание ответственности по¬
мещика за принадлежащих ему людей ведут к учреждению
над ними предупредительной опеки. Опека, единожды допу¬
щенная, естественно распространяется; польза ее очевидна, а
вред ускользает от глаз. Она проникает все глубже и глубже в
домашнее хозяйство крестьянина, связывая его по рукам и по
ногам. На этом скате нет средств удержаться; ибо, с одной
стороны, любовь к порядку и благоустройству побуждает идти
далее, а с другой — по мере ограничения личной ответствен¬
ности крестьянина за самого себя он действительно утрачива¬
ет постепенно способность жить своим умом. Мало-помалу
личность его, как хозяина и семьянина, теряет вместе с есте¬
ственными своими правами природные свои способности,
низводится на степень какой-то бездушной рабочей единицы
и поглощается в механизме помещичьего хозяйства. Мы, —
замечает Самарин, — не спорим, что и в этом есть своего рода
порядок, но не тот, который сам собою образуется при сво¬
бодном развитии человеческой природы, а весьма близко
подходящий к тому, о котором мечтали западные организато-
81
ры труда и прочие исправители законов, предустановленных
Творцом». Рассматривая главные типы отношений крепост¬
ных к помещикам — крестьян оброчных, издельных, дворо¬
вых и месячников (крепостных рабочих, не имеющих своего
хозяйства), — записка делает следующий вывод, который со¬
временный экономист назвал бы, вероятно, законом разви¬
тия современного Самарину крепостного хозяйства: «...масса
крепостного сословия движется последовательно по одному
цаправлению, и должно сознаться, это движение совершается
не снизу вверх по лестнице, ведущей от рабства к свободе, а
сверху вниз по ступеням этой лестницы», оброчные крестья¬
не постепенно превращаются в издельных, а издельные пере¬
водятся в дворовые и месячников.
В построении самаринской записки за этой характеристи¬
кой основной тенденции, или, как он Выражался, «струи», в
развитии крепостного права естественно следовало требова¬
ние, чтобы правительство, не откладывая, приняло меры к
предотвращению совершающегося ухудшения положения
крестьян, а затем изложение тех положительных мер для по¬
степенного прекращения крепостных отношений, с которы¬
ми мы уже знакомы. Кончалась записка чрезвычайно харак¬
терным для Самарина призывом к гласному обсуждению
крестьянского вопроса. Испытанная им кара после «Писем из
Риги» и его первая балтийская борьба на всю жизнь сделали
Самарина горячим приверженцем свободы печати. К защите
ее он постоянно возвращается в своей публицистике и своих
политических выступлениях, и можно сказать, что она явля¬
ется коренным устоем всей его государственной программы.
«Необходимо, — говорит Самарин, — чтобы заодно с прави¬
тельством работало общественное мнение. Одними указами не
пересоздать бытовых отношений двух сословий. Нельзя, до¬
вольствуясь одним безмолвным послушанием, пренебрегать
теми нравственными преградами желанному преобразова¬
нию, которые противопоставляют ему закоренелые предрас¬
судки, привычки, обратившиеся в убеждения, превратное по¬
нимание вопросов и, более всего, неопределенные опасения
за будущее, питаемые таинственностью, ничего доброго не
предвещающею, которою облечены все действия правитель¬
ства, касающиеся крепостного права. Нельзя ни ведать обще¬
ственного мнения, ни упразднить его. Это сила, сила, кото¬
рой предназначено расти и множиться, и кто не хочет искать
ее союза, тому предстоит нескончаемая с нею война». Сама¬
рин ссылается на гласное обсуждение вопроса о крестьянах в
82
печати и на дворянских собраниях в Прибалтийском крае и
добавляет: «Мы никак не видим, почему бы одни остзейские
дворяне могли казаться достойными содействовать прави¬
тельству в тех же пределах». Отмечу попутно, — но это надо
запомнить для понимания последующего политического раз¬
вития Самарина, — что остзейский прецедент как раз не ис¬
пользован им в том направлении, которое, казалось, подска¬
зывалось обстановкой: он вовсе не требует, чтобы дворянское
представительство было привлечено, хотя бы с совещатель¬
ным голосом, к выработке будущей русской крестьянской ре¬
формы. Важна гласность, а не представительство.
5
После странной зимы в маленькой Сызрани Самарин ока¬
зался сразу в атмосфере живого и постепенно все повышав¬
шегося настроения столичного города. Его друзья получили
наконец разрешение издавать «Русскую Беседу», и он сейчас
же вошел в крут редакционных забот и литературных интере¬
сов. В первой книге «Беседы», вышедшей в апреле 1856 г., ка¬
жется еще до приезда Самарина в Москву, появилась напи¬
санная им в Сызрани статья «Два слова о народности в науке» —
на старую тему споров славянофильства и западничества. Она
внешне мало связана с его главным интересом в те годы, с
крестьянским делом, и есть как бы акт его вступления в лите¬
ратурное братство «Русской Беседы», вклад в общую построй¬
ку той «славянской» программы, ради которой журнал был
предпринят. Статья защищает ту мысль, что наука, «познаю¬
щая мысль», достигает до полного своего развития только при
условии совокупного и сосредоточенного участия в процессе
познавания всех сил и способностей духа и что поэтому сти¬
хия народности может не играть существенной роли в спо¬
собности познавать явления народной жизни. Но сквозь это
на первый взгляд совершенно отвлеченное рассуждение, воз¬
вращающее нас к спорам сороковых годов, в самаринской
статье явственно выступают очередные политические интере¬
сы — все то же освобождение крестьян. Он хочет доказать,
что будущее решение крестьянского вопроса в России долж¬
но быть решением национальным и что именно, как таковое,
оно способно творчески распутать сложнейшие задачи поли¬
тико-экономической теории. «Может быть, вопросы об отно¬
шении личной свободы к общественному предустановленно¬
му порядку, о соглашении выгод сосредоточенности позе-
мельного владения (la grande propriété) и раздробления земли
на мелкие участки (la petite propriété) и многие другие найдут
свое решение именно у нас, вследствие того, что наука найдет
их в жизни и взглянет на самые вопросы с новой точки зре¬
ния, на которую поставит ее народная жизнь. Может быть
также, что это мечта; но возможность подобного участия в ре¬
шении поставленных вопросов оправдывается прошедшими
веками. В ответ на мировой запрос история не приносит ло¬
гической формулы, а выводит на .сцену нового деятеля, жи¬
вой быт свежего народа, и много спустя мысль, воспитанная в
сочувствии с ним, возводит его на степень понятия и перено¬
сит из действительности в область науки как закон». В этих
рассуждениях заглушенная еще цензурным гнетом прелюдия
будущих, так занимавших Самарина, споров об общине и о
национальном характере будущей крестьянской реформы.
Самарин — гораздо меньше его друзей Хомякова и^ Киреев¬
ского — склонен к чистым спекуляциям, и неизменно ему
присущий политический интерес почти инстинктивно тянет
старый отвлеченный спор ближе к земле. При таком постро¬
ении писание статей для «Русской Беседы» и переписка и
свидания по делам ее издания, конечно, не отодвигали на
второй план той главной мысли, с которой Самарин вернулся
в Москву, мысли о своей записке и о ее распространении.
Летом 1856 г., вскоре после возвращения, он съездил в Петер¬
бург и повидал тамошних друзей и знакомых, чтобы передать
им записку, вероятно, Карамзиных, Одоевского, Н.А. Милю¬
тина, Головнина. Не надо говорить, что по приезде записка
была широко распространена в Москве. Она была одной из
первых, по времени своего появления в обществе, эмансипа¬
ционных записок, впоследствии рождавшихся в очень боль¬
шом числе, и уже в силу этого одного на нее был огромный
спрос. Все хотели ее достать и прочесть, все ее обсуждали, и
имя Самарина было у всех на устах.
В августе состоялась коронация Александра II. Москва
вступила в полосу тех своеобразных, единственных в своем
роде, полных полузападного и полувосточного блеска, глубо¬
кой символики и светской суеты, торжеств, которыми старая
монархия ознаменовывала начало новых царствований. Са¬
марин был в Москве, и целиком переселившийся туда на ко¬
ронацию правительствейный и придворный Петербург, так
или иначе весь социально опиравшийся на поместное земле¬
владение и очень волновавшийся «эмансипационными» раз¬
говорами, не мог не интересоваться «красным», но уже в те
84
годы, лично и понаслышке, всем импонировавшим талантли¬
вым представителем московского высшего дворянского слоя.
Великая княгиня Елена Павловна еще в предшествующем
году, проводя несколько недель в Москве, со свойственной ей
живостью и стремлением ко всему «передовому», просила
представить ей всех выдающихся москвичей, в том числе Са¬
марина, К. Аксакова и других. На коронации между выхода¬
ми, обедами, балами и раутами великая княгиня успела опять
говорить с Самариным и просила его составить для нее сооб¬
ражения о крестьянской реформе. Ю.Ф. представил ей, на
нескольких страницах, повторение основных доводов своей
большой записки, особенно выдвигая необходимость глас¬
ности в крестьянском вопросе. Он принимал тогда довольно
деятельное участие в работах знаменитого в те годы Лебедян¬
ского сельскохозяйственного общества, в котором состояли
все -его друзья, в частности Кошелев и Хомяков, и, видимо,
под влиянием этих планов, высказался в особенности за раз¬
решение всем существовавшим в то время еще в очень не¬
большом числе сельскохозяйственным обществам открыть у
себя, как он называл, «отделения сельского управления» спе¬
циально для подготовки освобождения крестьян и предавать
гласности их труды вне общей цензуры.
Благодаря великой княгине и петербургским друзьям за¬
писка Самарина уже осенью 1856 г. попала на самые верхи
правительственного Петербурга. Самарин после коронации
проехал в Васильевское и оттуда писал: «Моя записка пошла
в ход и имеет большой успех». В самом деле в дневнике двою¬
родного брата Самарина, князя Д.А. Оболенского, тогда ди¬
ректора канцелярии морского министерства, человека очень
близкого Самарину и умно сочетавшего связи с молодой Мос¬
квой и бойкую петербургскую административную карьеру,
8 октября 1856 г. мы читаем: «На прошедшей неделе великий
князь Константин Николаевич просил меня доставить ему за¬
писку Самарина о крепостном состоянии, о которой писал
ему Головнин. Когда я привез эту записку великому князю,
он объявил мне, что накануне он спрашивал государя, читал
ли он записку Самарина о современном вопросе, т.е. о кре¬
постном состоянии, на что государь ему отвечал, что нет, он
не читал, но слышал о ней, кажется, от Елены Павловны, ко¬
торая, кажется, хочет даже что-то попробовать у себя в име¬
нии. ...Я, признаюсь, с моей стороны употребил все мои ста¬
рания, дабы отвратить великую княгиню от намерения пода¬
вать государю записку, о которой выше было упомянуто, и
85
возбуждать столь важный вопрос накануне своего отъезда за
границу. Я советовал ей не делать этого, вовсе не потому,
чтобы я опасался со стороны государя оппозиции, напротив,
слова великого князя испугали меня тем, что из них явно
видно, как мало он приготовил все к уразумению важности
этого вопроса и как легко им кажется попробовать что-ни¬
будь сделать, не приготовив к тому ни деятелей и не обсудив
порядочно мер... Добро бы еще сам государь имел твердое
убеждение и волю, тогда бы он мог заставить действовать всех
к одной цели или направлять их, но этого нет. Одно поверхност¬
ное чтение какой-нибудь записки недостаточно для уяснения
понятий, когда читающий не подготовлен ни воспитанием,
ни образованием к пониманию вопросов общих, администра¬
тивных и тесно связанных с ходом всех дел внутреннего уп¬
равления. В одном долгом разговоре с великой княгиней я
настоятельно уговаривал ее отложить, до возвращения, ее на¬
мерение подать записку; к тому времени, я полагал, многое
переменится, в особенности в личном составе и направлении
духа и способностей нового правительства... Великая княгиня
сказывала мне, что граф Киселев точно так же, как и я, угова¬
ривал ее повременить, но, по-видимому, советы наши не по¬
действовали, потому что записка подана, принята очень хоро¬
шо, но, что из этого будет, неизвестно. Я убежден, что кон¬
чится ничем или вздором... Записку Самарина великий князь
еще не прочел, но, вероятно, на днях прочтет. Любопытно
будет знать его образ мыслей по этому предмету. До сих пор
он был весьма поверхностен, но по прочтении записки Сама¬
рина многое должно будет ему уясниться, потому что он в со¬
стоянии понять и вникнуть в глубь предложенного вопроса».
Все характерно в этом рассказе: и описание путей, кото¬
рыми влияние записки Самарина проникло до Александра II,
и изображение незрелости царивших в Петербурге настро¬
ений, и, более всего, эта боязнь хорошо ориентировавшегося
и опытного Оболенского, как бы в умственных сумерках рус¬
ского политического центра яркость записки Самарина не
оказалась слишком ослепительной. Но Оболенский преуве¬
личивал. При всем своем консерватизме и узости ум Алек¬
сандра II был открыт всем добрым влияниям в крестьянском
вопросе, и нет ровно никаких оснований думать, что чтение
записки Самарина произвело на него неблагоприятное впе¬
чатление. Напротив того, несомненно, что именно в эти зим¬
ние месяцы 1856—1857 гг., когда самаринская записка лежала
у него на столе, в нем созревала твердая решимость провести
86
в жизнь освобождение крестьян. У нас нет данных, чтобы
связать впечатление, произведенное на него запиской, с тем
первым приступом к обсуждению реформы, которое в собра¬
нии нескольких министров и сановников, составивших по¬
том т. наз. «секретный комитет по крестьянскому делу», под
его председательством, происходило 3 января 1857 г.; можно
только отметить, что в этом собрании, как гласил его журнал,
«Его Величество изволил объяснить, что в последнее время
было представлено много предположений о способах, по¬
средством коих может быть совершено у нас освобождение
крепостных крестьян». Император не назвал Самарина, огра¬
ничившись приказанием прочесть в собрании записку Позе-
на, которая ему была подана несколько позднее (18 декабря
1856 г.) и которую хвалил близкий в то время Позену и поль¬
зовавшийся большой благосклонностью Александра II Рос¬
товцев.
6
Успех записки, дававший Самарину справедливое чувство
удовлетворения, начавшиеся с января 1857 г. правительствен¬
ные работы по крестьянской реформе, хотя и хранившиеся в
тайне, но проникавшие в общество, вызванный ими подъем
настроения кругом, — все это окончательно поглощает Юрия
Федоровича и приковывает его к крепостному делу. Сначала
продолжается с новой энергией прежняя добровольческая ра¬
бота, потом работа в учреждениях, созданных правительством
для разработки крестьянского положения, в рамках, офици¬
ально поставленных для такой работы. В орбиту последней он
попадает летом 1858 г., а два года, разделяющие коронацию
от этого срока, он без устали выясняет себе и другим теперь
уже не столько принципиальную необходимость реформы,
сколько ее желательное направление. Практический политик
по натуре, он и в этом не может не считаться с реальными ус¬
ловиями, и для понимания самаринской теории реформы мы
всегда должны помнить минуту, когда он ее развивает.
Работа отмеченных двух лет идет в разных направлениях.
Прежде всего, завоевание практического влияния на ход
крестьянского дела. Самарин старается установить связь с на¬
чавшимися правительственными разговорами и суждениями
по реформе. Сделать это было сначала не так легко, После ко¬
ронации великая княгиня Елена Павловна, первая устано¬
вившая точки соприкосновения между обществом и прави-
87
тельственными кругами, уехала на продолжительный срок за
границу. За границей был до лета 1857 г. и вел. князь Кон¬
стантин. В секретном комитете заседали чиновники, в боль¬
шинстве тщательно отмежевывавшиеся от всякого внешнего
воздействия. Правда, и в этот круг проникало имя Самарина,
но на настоящее влияние в Петербурге он еще не мог рассчи¬
тывать. В дневнике того же Д. Оболенского в январе отмечен
его любопытный разговор на завтраке у вел. княгини Екате¬
рины Михайловны с тогдашним шефом жандармов и членом
секретного комитета князем Долгоруковым: тот спросил Обо¬
ленского: «Что вы, тоже прогрессист?», а на ответ удивленно¬
го Оболенского, что он, как и все, хочет «эмансипации», вы¬
разил желание прочесть записку Самарина и назначил Обо¬
ленскому день и час, чтобы тот приехал ему ее прочесть. «Ему
хочется, — резюмирует Оболенский свое впечатление, — хотя
бы схватить какие-нибудь верхушки, чтобы уметь что-нибудь
сказать в комитете». В марте 1857 г. разнесся слух, что секрет¬
ный комитет пришел к заключению о невозможности присту¬
пить к освобождению крестьян. Слух произвел удручающее
впечатление, и Самарин, с благословения московских друзей,
решил съездить в Петербург, чтобы постараться сдвинуть
дело с мертвой точки. Известие оказалось не точным: офици¬
ально комитет работал. Но впечатления Самарина все же не
были утешительными. Он писал своим московским едино¬
мышленникам: «Вопрос... составляет предмет всеобщих раз¬
говоров и толков; долго он колебался в разные стороны, но
теперь, кажется, попал на надежную, очень мне известную
колею. Вот вам в двух словах вывод из всего мною слышанно¬
го. Мы все желаем эмансипации, но, разумеется, нужно,
чтобы она совершилась так тихо, чтобы ни помещики, ни
крестьяне о ней не толковали. Надобно приступить к ней как
можно скорее, хотя само собой разумеется, что сперва нужно
просветить народ, улучшить полицию и устроить финансы...»
Д. Оболенский 15 марта 1857 г. записал в дневнике: «Сюда
приезжали почти все составители лучших проектов, как то:
Самарин, Кошелев, Тарновскийи др., все они имели свида¬
ния и разговоры с Ланским, Долгоруковым и др., и все они
уехали, махнув рукою, с полным убеждением, что проповеду¬
ют в пустыне. К действительному участию в разработке во¬
проса они не приглашены, несмотря на то, что Долгоруков
уверял меня.,, что это непременно так будет».
Неудовлетворенность Самарина петербургскими впечат¬
лениями проистекала в самом деле из двойного источника.
88
Прежде всего, по существу, ход дела реформы был, конечно,
далек от того, что ему хотелось бы видеть: секретный комитет
ограничился тем, что образовал из трех своих членов комис¬
сию, которая собиралась и рассуждала, но дела не подвигала.
А затем Самарин убедился, что петербургские сановники ма¬
ло склонны дать место при проведении реформы представи¬
телям передового общественного мнения, и лично с некото¬
рой болью должен был почувствовать, что завоеванное им на
минуту запискою влияние еще не обеспечивало ему права на
участие в деле, которому он мечтал отдаться целиком и в ко¬
торое, он сознавал, он мог вложить столько сил и знаний.
Оставалось продолжать начатые в Москве работы и на
время отказаться от мысли влиять на события. Но через не¬
сколько месяцев, в августе того же 1857 г., оказалось, что пе¬
тербургский курс резко изменился к лучшему и что за Сама¬
риным признали наконец и в Петербурге принадлежавшее ему
по справедливости место в деле направления реформы. Алек¬
сандр II, вернувшись из заграницы летом 1857 г., привез с
собой твердое решение довести реформу до конца; с другой
стороны, в комитет был назначен великий князь Константин,
человек живой и смелый. Близкие к последнему люди —
Д. Оболенский и Головнин внушили ему, что участие Сама¬
рина в освобождении крестьян необходимо. 14 и 17 августа
секретный комитет принял первые положительные решения
по реформе, а вслед затем великий князь Константин вызвал
в Петербург Самарина. Ему переданы были на изучение жур¬
нал секретного комитета и рад бумаг, которые к нему относи¬
лись, и поручено составить соображения, которыми в даль¬
нейших работах мог бы руководиться великий князь.
При всей робости первых решений комитета по крестьян¬
скому делу, получивших утверждение Александра II18 авгус¬
та 1857 г., Самарин должен был, при их чтении, испытать
удовлетворение. В них заключалось прямое и несомненное
отражение именно его, Самарина, записки. К тому времени
налицо было уже много других проектов и записок по крес¬
тьянской реформе, большей частью шедших гораздо далее
той положительной программы, котороюкончалась записка
Самарина. Общественное мнение эту программу к августу
1857 г. значительно опередило, и еще в марте совсем не ради¬
кальный Погодин, лапидарным слогом своего дневника, писал:
«Прочел проект Самарина. Запоздало». А Кошелев, с кото¬
рым в эти годы Самарин особенно сблизился на почве крес¬
тьянского вопроса, составил и в начале 1857 г. послал в Пе¬
89
тербург записку, в которой резко нападал на мысль о «посте¬
пенности» освобождения. Прочтя журнал секретного комите¬
та, Самарин мог убедиться, что его политический расчет при
составлении записки был правильным и что Петербург мог на
первый раз осилить лишь малый прием горького для прави¬
тельственных верхов лекарства. Комитет идет в своем плане
реформы по путям, намеченным запиской Самарина: «В сем
важном государственном деле, думает комитет, надо действо¬
вать не вдруг, а осторожно и благоразумно». На первую оче¬
редь он ставит, как и Самарин, меры «приуготовительные»:
смягчить и облегчить крепостное состояние, открыть поме¬
щикам все способы и возможность увольнять крестьян по
взаимным между ними соглашениям, собрать все данные для
мер последующих. Потом откроется второй период рефор¬
мы — «переходный»: обращение крестьян в лично свободных,
но крепких земле и несущих за нее повинности в отношении
помещиков, сельских обывателей, а затем наступит оконча¬
тельный период: полной свободы. Как и самаринская запис¬
ка, журнал придает огромное значение всяческому содейст¬
вию заключению помещиками и крестьянами добровольных
сделок об освобождении и намечает, согласно требованиям
Самарина, ряд облегчений, по сравнению с существующим
законодательством, в условиях возникновения таких сделок.
Самарин понимал, что в решениях 18 августа важны были
не те или другие подробности плана реформы, а принципи¬
альное признание, что реформа должна быть начата. Ничего
другого он не имел в виду и в своей записке. Но теперь, когда
первый шаг был сделан й когда оказалось, что он правильно
нащупал, с какой стороны надо было влиять на правительст¬
во, чтобы сделать для него незаметным переход от старого к
новому, Самарин с новой энергией переходит к защите своих
положительных идеалов крестьянской реформы, уже без ого¬
ворок и предосторожностей, а в полноте и со всем свойствен¬
ным его воззрениям на дело радикализмом. Таковы представ¬
ленные им в августе великому князю Константину четыре за¬
писки. Они посвящены центральным вопросам реформы и
развертывают совокупность основных воззрений Самарина.
Первая записка озаглавлена «О праве крестьян на землю».
Смело и откровенно излагает в ней Самарин свою, оставлен¬
ную сознательно в стороне при составлении записки 1856 г.,
когда-то так поразившую Хомякова, доктрину прав крестьян
на землю. Она, по существу, прежняя, но только выражена
ярче и яснее. «Имеют ли крестьяне право на землю?.. Очевид¬
90
но, что, возбуждая этот вопрос, мы должны искать на него от¬
вета не в Своде законов: права, законодательною властью
признанного и формальным порядком опубликованного,
крестьяне, конечно, не имеют не только на землю, даже на
свою личность; но здесь идет дело об историческом праве, ко¬
торое нельзя ни создать, когда его нет, ни упразднить, когда
оно установилось само собой». Такова характерная для исто¬
ризма Самарина постановка вопроса. Естествен и ответ.
Крестьяне имеют историческое право на землю; его можно не
видеть, если становиться только на почву отношений, суще¬
ствовавших непосредственно перед прикреплением, но то
была эпоха исторического кризиса; надо обратиться к пред¬
шествующему состоянию и станет ясным, что исходной точ¬
кой развития земельных отношений в России было свободное
фактическое занятие пустопорожней земли земледельцами;
возникшие впоследствии вотчинные права государства, Цер¬
кви и частных лиц не сталкивались с этим исконным факти¬
ческим владением й его не отрицали, а «так сказать, воздвига¬
лись над ним»; поместная система, подчинившая вотчинников
государственной службе, вызвала возвышение крестьянских
повинностей, а это, в свою очередь, повлекло за собой непре¬
станный й хаотический переход крестьян с одной земли на
другую; земледелец отвыкал от земли, терял оседлость, а на¬
родная нравственность, хозяйство частное и государственное
шатались в своих основах; двумя путями можно было выйти
из этого хаотического брожения: «Восстановить прежнее, ис¬
конное отношение крестьян к земле, признать бесспорный
исторический факт владения и возвести его на степень поло¬
жительного права — укрепить законом землю за крестьянами,
или, наоборот: прикрепить крестьян к земле»; интересы по¬
мещиков не могли не перетянуть правительственную полити¬
ку в свою сторону, «крестьяне надолго утратили личную сво¬
боду, право располагать собою, но этою жертвою спасено бы¬
ло для лучших времен их право на землю».
В свете современных научных данных конструкция Сама¬
рина недостоверна. Масса будущих крепостных людей сади¬
лась в далеком прошлом на чужую землю, и помещичье право
на эту последнюю вовсе не воздвигалось поверх крестьянско¬
го владения пустопорожними землями. Но в то время, когда
писалась предназначенная для великого князя записка, про¬
шлое крепостного права не было еще достаточно исследова¬
но; первая крупная работа Беляева, после которой Самарин
не мог бы уже писать то, что он излагал, составилась из ста-
91
тей, появившихся в «Русской Беседе» в 1859 г*, спустя два
года после записки и возникших, кстати говоря, надо пола¬
гать, по почину того же Самарина. Но дело не в научной цен¬
ности записки 1857 г. В подкупающей стройности своего по¬
никания прошлых судеб русского крестьянства он сам ценил
не историческую гипотезу, а, по его выражению, «положи¬
тельный результат». Этот результат таков: тяжелое испытание
крестьянского прикрепления утвердило право крестьян на
владение землею, носящей название крестьянской или мир¬
ской и составляющей необходимое условие их материального
существования как самостоятельного сословия. Отсюда ос¬
новная, историей подсказанная задача предстоящей рефор¬
мы: освобождая крестьянина, надо признать и упрочить за
ним право на землю.
Вторая записка посвящена общине. Самарин знал, что в
секретном комитете шел спор об общинном мирском или о
личном владении и что более консервативная часть комитета
стояла за последнее. Дело шло об одной из самых дорогих Са¬
марину идей, и он вкладывает в защиту общины всю силу
своей логики. Защита строится в первую очередь на том же
историческом основании. «В какой истории вычитано, —
спрашивает Самарин, — что революционные начала приви¬
ваются к сельским общинам легче, чем к отдельным личнос¬
тям?» Сельские и городские общины в России спасли в 1612 г.
целость русского государства; на западе королевская власть
обязана своим торжеством над могучими вассалами содейст¬
вию общин. Покушение на общину есть покушение на заве¬
щанный историей устой народной жизни. «Нельзя не поди¬
виться легкости, с которою одним росчерком пера решается
вопрос о господствующей форме народного быта и дается
совет исключить ее навсегда. Едва ли в правильно устроен¬
ном правительстве найдется другой пример подобной законо¬
дательной удали». Община ценна как единица хозяйственная,
не как единица административная, ибо последняя сама по
себе только тягость для обывателей. Хозяйственная община
дает разумную и справедливую основу всему экономическому
быту. Благодаря ей каждый крестьянин получает долю в мир¬
ской земле, пропорциональную и его рабочим силам, и его
потребностям; она устанавливает тот предел дробления зе¬
мель, который соответствует требованиям полевого хозяйст¬
ва. Упразднить общину — значит разбить и перестроить все
деревни и перерезать все поля. Если в будущем хозяйствен¬
ной общине суждено перейти в личное владение, то этот
92
переход совершится естественно. «Но если мы легкомыслен¬
но потрясем ее и самовольно введем в нее стихию личного
владения, то мы навсегда убьем сельскую общину; ибо, раз
распавшись на единицы, она уже никогда не сомкнется опять
в одно целое».
Третья и четвертая записки непосредственно связаны с
теми положительными решениями, которые заключались в
утвержденном 18 августа журнале секретного комитета. Обе
они очень важны для понимания развития взглядов Самари¬
на на крестьянское освобождение. Решения правительства,
мы знаем, совпадали с программой самаринской записки 1856 г.:
они рекомендовали приступить к освобождению крестьян пу¬
тем добровольных сделок. Но для Самарина этот, по-прежне¬
му, кажущийся ему ценным приступ к освобождению не должен
извратить положительных требований, которые он предъяв¬
ляет к реформе. Одна из записок представляет собой проект
статей будущего закона о добровольных сделках, которые
должны определять их по существу. Основные требования —
представление крестьянам земельной оседлости и признание
за нею характера «мирской земли». Другая записка озаглавле¬
на: «Можно ли допустить срочные договоры?», но она шире
своего заглавия и является доказательством необходимости
властного вмешательства правительства в заключение сделок.
«Правительство может дозволить заинтересованным сторо¬
нам изыскание способа к обоюдному, их соглашению, и дай
Бог, чтобы они нашли его; но оно не может предоставить на
их волю вступить во взаимное обязательство или разойтись.
Тем или другим способом, полюбовною ли сделкою или зако¬
нодательным актом взаимные права и отношения сторон долж¬
ны непременно быть установлены, ибо стороны разойтись не
могут без утраты целым сословием, может быть, и обоими,
самого существенного условия их крепости и самобытности.
Договор в этом случае только по происхождению и по форме
своей носит характер частной сделки, а по существу своему —
это акт законодательный. С этой точки зрения бессрочность и
ненарушимость его вполне оправдываются». Следует ли на¬
стаивать на том, что только что воспроизведенные мысли за¬
писки 1857 г. не совпадают с рассуждениями записки 1856 г. о
преимуществе добровольных сделок над инвентарями: реко¬
мендуемые теперь добровольные сделки весьма похожи на
инвентарную систему. Но это не внутреннее изменение воз¬
зрений Самарина, а лишь новое построение политической
93
аргументации. Обстановка позволяет говорить по-новому, и
Самарин спешит изложить весь свой взгляд.
Приезд Самарина в Петербург в августе 1857 г, имел для
него большое значение. Я отмечал уже, какое впечатление
производил Самарин везде, где он появлялся. Сохранился от¬
носящийся к этому времени рассказ о появлении Самарина
на петербургском горизонте, написанный знаменитым впос¬
ледствии кн. В. П. Мещерским, которому можно отказать во
всем, что угодно, но не в уме и не в умении разбираться в
людях. «С Самариным в эту зиму, — пишет Мещерский, — я
встречался уже как взрослый, в гостиной князя Д.А. Оболен¬
ского; до того я встречался с ним в своей семье, где он издав¬
на был, как родной, но тогда я был мальчик и ребенок и не
удостаивался его внимания. Ю.Ф. Самарин был одним из
самых оригинальных и замечательных умных русских людей:
подобного ему я после никогда не встречал. С очень умным
открытым лицом, в котором выразительные, полные мысли
глаза соединялись с улыбкой, принимавшею самые разнооб¬
разные впечатления, с прямым носом, внизу которого ноздри
расширялись всякий раз, когда он говорил с увлечением и
жаром, Самарин производил сразу впечатление на того, кто с
ним встречался. Семья его была старинная московская дво¬
рянская семья, и отец и мать пользовались необыкновенным
уважением всей Москвы; и странная вещь: любимый этими
родителями сын, сам их нежно любивший — Ю.Ф. Самарин
уже со студенческой скамьи считался по мысли и по духу ре¬
волюционером в своей семье. Это революционерство заклю¬
чалось в том, что своим очень тонким и сильно едким умом
он пользовался с самой молодости, чтобы осмеивать и дени-
грировать все то, что ему в людях и строе жизни не нравилось.
Его ум, прежде всего требовавший свободы, роднился с мос¬
ковскими славянофилами только потому, что в них было
много духовной свободы, но в то же время всем своим сущест¬
вом он жил гораздо более в современной политической жиз¬
ни. Затем из первого же свидания с Ю.Ф. Самариным я убе¬
дился, что он не любит дворянства: почему он его не любил, я
никогда после не мог узнать, ибо сам он давал своею, так ска¬
зать, жизнью всякому право видеть и признавать в нем только
дворянина. Потом, когда началась горячка работ по крес¬
тьянскому делу, я понял, что это враждебное к дворянству
чувство в Самарине сыграло свою роковую роль в разработке
крестьянского вопроса. Роль эта заключалась в том обаянии и
в том влиянии, какие имел Самарин между деятелями по
94
крестьянскому вопросу... Для большинства их Самарин был
учитель с огромным авторитетом, которого они не только
чтили, но и боялись. И вот под этим обаянием самаринского
ума, его духа, так сказать, велось крестьянское дело, и велось
именно в духе какого-то партийного недоверия к дворянско¬
му сословию». Откинув подробности, связанные с особеннос¬
тями личности автора этих строк, мы получаем яркий* отзвук
положения, занятого Самариным осенью 1857 г. В глазах той
части Петербурга, которая стояла за крестьянскую реформу,
Самарин делается общепризнанным вождем нечиновной
передовой России, первым ее авторитетом по крестьянскому
делу. Отныне к нему обращаются всякий раз, как признается
нужным знать внеправительственное мнение по тому или.
другому вопросу, возникающему по подготовке реформы. Его
имя фигурирует в первом ряду людей, которые должны быть
привлечены, по мнению передового Петербурга, к разработке
самой реформы, когда до нее дойдет все еще колебавшееся
правительство. В свою очередь, для своего московского круга
и для местных людей, сочувствовавших освобождению, в
России Самарин становится выразителем в Петербурге об¬
щих чаяний и ожиданий.
Совершенно естественно Самарин должен был ценить за¬
воеванное им положение и ценил его. Оно открывало ему на¬
дежду принять непосредственное участие в предстоящей пра¬
вительственной работе по освобождению и влиять на нее.
А это, все последние годы, составляло его главный помысел.
Он относился с большой бережностью к своему положению
«общественного эксперта» и готов был ради него идти на не¬
которые жертвы даже в своей независимости, которая всегда
была для него так дорога. В конце декабря 1857 г., после выхода
в свет рескрипта генерал-губернатору Назимову, о котором
речь впереди, Погодин и приехавший из Петербурга Кавелин
хлопотали об устройстве, в ознаменование события, торжест¬
венного политического обеда. Был, конечно, зван и Самарин,
но он уклонился и так мотивировал свой отказ: «Я отказался
решительно от всякого участия в манифестации, которую счи¬
таю вредною, несвоевременною, от которой не может быть
никакой пользы, а мажет произойти большой вред для дела.
Я знаю, как это будет перетолковано, и иду на все. Пусть ду¬
мают, что хотят. Недалеко то время, когда каждому дастся
возможность заявить свое убеждение не количеством нали¬
тых и разбитых рюмок, не звонкими фразами, а делом»; затем
следовало и личное пояснение: «...отступаться от вчерашнего
95
соборного (вместе с Самариным отказались Аксаков и Коше¬
лев) постановления нет никаких причин, по крайней мере
лично для меня. Лично никто ничем не рискует; в этом убеж¬
дены Кавелин, Катков и мы все; следовательно, отказываясь
от участия, мы никого не выдаем. Если могут быть неприят¬
ные, личные последствия для кого-нибудь, так именно толь¬
ко для нас помещиков; а именно вот какие: может быть, в ко¬
митете согласились бы выслушать мнение Кошелева или мое;
если ж мы явимся на обеде, то наши бритые заткнут нам глот¬
ку. Все в один голос закричат: «Что вас слушать, вы не наши,
вы такие и сякие» и т.д.»
7
Очень характерно для политического мышления Самари¬
на и существенно для его последующей политической дея¬
тельности, что такое участие в разрешении крестьянского во¬
проса законодательным путем рисовалось ему отнюдь не в
виде формального «представительства» от русских местных
групп и интересов. Он знал, что многими в Петербурге ста¬
вился вопрос именно в таком формальном представительст¬
ве, о том, чтобы связать с крестьянской реформой некоторую
программу «конституционных» — конечно, пока довольно за¬
чаточных — требований. Эта мысль не находила себе в Сама¬
рине никакого отклика, и он представлял себе свое участие в
крестьянском законодательстве вне всякой мысли «конститу¬
ционного» порядка.
«Конституционная» постановка крестьянского вопроса —
повторяю, в форме очень еще скромной — сложилась в пер¬
вые годы царствования имп. Александра II в совершенно
своеобразных условиях. В начале 1857 г., когда созрело реше¬
ние приступить к освобождению крестьян, естественно при¬
ходилось определить тот путь, которым реформа будет прове¬
дена, и прежде всего решить, будет ли привлечено к ее разра¬
ботке дворянство. Сразу обнаружилось два течения: одно — за
такое привлечение, другое — против. Первый официальный
спор об этом происходил в уже упоминавшейся «приготови¬
тельной комиссии» из трех членов секретного комитета по
крестьянскому делу, комиссии, выделенной из состава комитета
во втором его заседании 17 января для составления проекта
реформы. В «приготовительную комиссию» вошли князь
П.П. Гагарин, барон М.А. Корф и Я.И, Ростовцев, люди весь¬
ма различного склада и разных стремлений. Гагарин был тип
96
старого, умного и опытного консерватора николаевского вре¬
мени, относившийся к мысли об «эмансипации» чрезвычай¬
но враждебно, но вместе с тем не склонный опираться в своей
оппозиции на дворянство и полагавшийся, целиком и исклю¬
чительно, на правительственную мудрость и старую бюрокра¬
тическую традицию. Корф был балтийцем, и уж в силу этого
одного для него мысль об обращении к дворянству при разре¬
шении вопроса должна была быть и привычной, и привлека¬
тельной; к реформе он относился как к политической необхо¬
димости и, конечно, не связывал с мыслью о привлечении
дворянства тайной надежды найти в нем точку опоры для пред¬
отвращения крестьянского освобождения. Ростовцев делал
карьеру на освобождении крестьян и больше всего думал о
том, как бы стать во главе дела реформы: с этой точки зрения
участие в разрешении вопроса дворянства его мало интересо¬
вало. Во втором заседании подготовительной комиссии (19
марта) Корф выступил со своим предложением образовать для
обсуждения крестьянского вопроса комитет в каждой губер¬
нии; Гагарин возражал решительно и резко, убежденный, что
предложение носит «зажигательный характер» (proposition in¬
cendiaire), и вопрос остался открытым. Через месяц, в заседа¬
нии комиссии 14 апреля, Корф опять вернулся к своему пред¬
ложению и снова встретил возражения Гагарина. «Неужели
же во всех странах, — записал вечером в своем дневнике Гага¬
рин, которому мерещились генеральные штаты, — суждено
повторять одни и те же ошибки?» Как уже упоминалось, ра¬
боты секретного комитета подвигались вперед очень медлен¬
но, так что общее собрание совсем не заседало между январем
и августом и спор о губернских комитетах оставался не разре¬
шенным. Когда в августе Александр II приказал ускорить ра¬
боту и состоялись заседания секретного комитета, приведшие
к решениям 18 августа 1857 г., в которых русское правитель¬
ство в первый раз сказало, что его целью было сделать крес¬
тьян в России «людьми совершенно свободными», мысль
Корфа нашла себе нового защитника в лице вел. кн. Констан¬
тина Николаевича, но и с его поддержкой не была принята.
Государственный секретарь Бутков, составляя журнал заседа¬
ния, по принятой тогда и долго державшейся методе сглажи¬
вания всех углов прений канцелярскою,.безличной и бесцвет¬
ной фразою, свел весь этот спор к такому пункту постановлений
комитета: «Разрешить министерству (внутренних дел) требо¬
вать не только сведения, но даже мнения, мысли и предполо¬
жения от губернских начальств: губернаторов и предводите¬
97
лей, от опытных помещиков и вообще от всех тех, практичес¬
кие сведения коих могут быть полезны не только для опреде¬
ления главных начал, но и для указания подробностей пере¬
ходных мер, с тем только, чтобы министерство действовало
при этом со всевозможною осторожностию и благоразумием».
Обстоятельства сложились, однако, так, что принятое ре¬
шение обойтись без дворянства при проведении реформы,
так глубоко затрагивавшей его права, интересы, самое его су-,
ществование, очень скоро изменилось. В Петербург приехал
виленский генерал-губернатор Назимов и привез ходатайство
дворянских предводителей трех литовских губерний об осво¬
бождении местных крестьян от крепостной зависимости, с
сохранением прав помещиков на землю, и об образовании в
этих губерниях комитетов для выработки соответствующих
проектов. Польское дворянство Западной России, жившее в
условиях большей близости к Европе, в соседстве с Польшей
и Прибалтийским краем, где крепостного права не существо¬
вало, брало на себя почин требований, которые не приходили
в голову дворянским корпорациям остальной России, пас¬
сивно и опасливо прислушивавшимся к глухим толкам об ос¬
вобождении крестьян и недоверчиво смотревшим на вышедших
из его рядов отдельных смелых поборников реформы Сама¬
рина, Кошелева, Кавелина. Литовское дворянство, напротив
того, очевидно, считало, что, взяв в свои руки неизбежное
преобразование, оно сумеет отстоять свои интересы. В том
настроении, в котором был Александр II, Назимов должен был
встретить полное сочувствие. Секретный комитет, куда во¬
прос был передан, не мог уже остаться на принятом полтора
месяца перед тем решении ограничиться поручением минис¬
терству внутренних дел со всевозможной осторожностью и бла¬
горазумием собирать мнения предводителей и опытных сель¬
ских хозяев, и в нескольких заседаниях, в первой половине
ноября, выработал известный рескрипт виленскому генерал-
губернатору, в котором литовскому дворянству разрешалось
образовать выборные, с участием правительственных пред¬
ставителей, комитеты для обсуждения крестьянской реформы.
Рескрипт Назимову, который был тогда же обнародован,
заключал в себе, казалось, с точки зрения русского помещи¬
чьего класса, почти равнявшегося в те времена всему русскому
культурному обществу, большую политическую ценность: ре¬
форма такого громадного для него значения получала начало
осуществления с привлечением к ее разработке его организо¬
ванного представительства. Я уже не говорю о дальнейших
4 - 7945 Нольде
98
политических перспективах, которые открывались таким пре¬
цедентом. На самом деле, однако, эта сторона рескрипта
20 ноября 1857 г. в общественном сознании отразилась очень
мало. Большинство, боявшееся реформы, прочитало в нем
только угрозу для своих прав на крестьян, талантливые вожди
меньшинства во главе с Самариным — только шаг, по суще¬
ству, в направлении осуществления своих идеалов по крес¬
тьянскому вопросу. Ни первые не увидели в рескрипте указа¬
ния на пути обороны своих прав и своих интересов, ни вто¬
рые — средства добиться влияния на дело реформы.
Юрий Самарин, за осеннее свое пребывание в Петербурге,
составляя свои записки по крестьянскому делу, совсем не ос¬
танавливается на вопросе об участии в предстоящей законо¬
дательной реформе выборных представителей: вопрос суще¬
ства реформы для него неизмеримо важнее формальных усло¬
вий ее осуществления.
Если тем не менее были созданы губернские комитеты, то
только потому, что правительство почти насильственно навя¬
зало их русскому обществу. Началось с петербургского дво¬
рянства. Оно возбудило вопрос об образовании дворянских
уездных комитетов для составления положения о «вотчинном
управлении помещичьих крестьян», без всякого намека на ос¬
вобождение. Ходатайство было внесено в секретный комитет,
который, по забавным словам журнала, «рассмотрев это дело,
нашел, что вышеозначенные проекты... развивая с большою
подробностию и определительностию существующие поста¬
новления о крепостных людях, не вполне соответствуют об¬
щим видам правительства; оно желает не сохранения в прежней
силе крепостного состояния, а прекращения оного». Вместо ко¬
дификаций крепостных прав петербургскому дворянству бы¬
ло предложено заняться их упразднением, а для того образо¬
вать комитет по образцу литовского. Второй губернский ко¬
митет образовался, таким образом, путем этой любопытной
правительственной передержки, вопреки желанию заинтере¬
сованных общественных кругов.
На другие губернии было оказано прямое давление. Лан¬
ской циркулярно сообщил рескрипт Назимову губернаторам
и губернским предводителям дворянства «для сведения и со¬
ображения на случай, если бы дворянство этих губерний изъ¬
явило подобное же желание». По тогдашним нравам такое об¬
ращение приближалось к предписанию, и оно так было поня¬
то и губернаторами, и предводителями. Один из участников
первого дворянского собрания, возбудившего вопрос о созда¬
99
нии губернского комитета — Нижегородского, описывает
воздействие рескрипта следующим образом: «Мысль о выра¬
жении пред государем желания освободить крестьян от кре¬
постной зависимости высказали все и никто. Все — как под¬
данные самодержца и никто — по убеждению». Имеющиеся
данные о нижегородском дворянстве заставляют признать это
описание слишком суммарным. Среди дворянства были за¬
щитники освобождения. Но, в общем, нижегородское дворян¬
ство, конечно, больше слушалось предписаний из Петербур¬
га, поддержанных губернатором, чем сознательно и искренно
стремилось обеспечить за собой право быть представленным
при выработке закона об освобождении крестьян. Получив
нижегородское обращение, Александр II написал: «Полагаю
приличным изъявить дворянству Нижегородской губернии
рескриптом мое удовольствие за первый данный пример го¬
товности по сему важному делу», а старый князь Гагарин
занес в свой дневник: «Le Gouvernement de Nijni vient de
s’exécuter...»1
Самарин относился с некоторым недоверием к дворянско¬
му представительству в деле крестьянской реформы. Он не
поехал в Самару, — с которой потом так тесно будет связана
его работа по крестьянскому делу, — на дворянское собрание,
которое состоялось в январе 1858 г., чтобы просить прави¬
тельство об образовании комитета по образцу других губер¬
ний, а перед дворянским собранием в Москве для выбора
членов комитета писал Головнину в Петербург 8 февраля:
«Вот, коли хотите, мелочной, но, по-моему, многозначитель¬
ный признак. В «Московских ведомостях» напечатано объяв¬
ление о приглашении дворян на съезд к 15 февраля для выбора
депутатов в комитет об изменении быта помещичьих крес¬
тьян. Мы уже не решаемся повторить употребленного в рес¬
криптах выражения об улучшении быта; оно, по-видимому,
слишком обязательно, слишком связывает. «Московские ве¬
домости» читаются всеми и везде. Все прочли в рескриптах,
что государь призвал дворян к обсуждению вопроса об улуч¬
шении быта крестьян, а теперь прочтут, что дворяне собира¬
ются рассуждать об изменении этого быта. Что это значит?
Вывод сделать не трудно».
Но, так или иначе, крестьянскую реформу направили в
русло губернских дворянских комитетов, и чтобы работать,
надо было в них участвовать. Самарин взял предложенный
1 «Руководство Нижнего готово к соглашению...» (фр.)
100
ему самарским губернатором К.К. Гротом пост члена от пра¬
вительства в Самарском комитете и летом 1858 г. выехал из
Москвы в Самару. Приняв должность члена от правительства
и нисколько не заботясь о том, чтобы попасть по выборам в
какой-нибудь из дворянских комитетов тех нескольких губер¬
ний, с которыми он был связан благодаря своим имениям,
Самарин чувствовал, что первое положение, несравненно боль¬
ше, чем второе, обеспечит свободу в отстаивании того пони¬
мания реформы, на котором он стоял.
8
Отъезд в Самару происходил в самый разгар в полном
смысле слова кипучей деятельности, которая наполняет со¬
бой рассматриваемый период жизни Самарина. 1857и 1858 гг.
были особенно оживленны в Москве, и это прежде всего от¬
ражалось на литературе. Рождались новые журналы, вся Мос¬
ква с жадностью читала и обсуждала приносившиеся ими ли¬
тературные и политические новинки. Как бы отдавая дань
прошлому, Самарин прежде всего продолжал свои писания
на тему о народности и спорил с Чичериным и Соловьевым.
В этих статьях, появившихся в «Русской Беседе» Кошелева в
1857 и 1858 гг., нет ничего нового по сравнению с написан¬
ным в Сызрани рассуждением «Два слова о народности в нау¬
ке». Тот же национальный «прагматизм», только по другому
поводу и в другой связи. В статье «Об исторических трудах
г. Чичерина» — по поводу его «Опытов» и «Областных учрежде¬
ний» — много тонких критических замечаний, значение ко¬
торых, пожалуй, до сих пор не вполне исчерпано. «В конце
своей книги о русской администрации г. Чичерин сводит итог
своих розысканий, — пишет Самарин, — и перед читателем
является длинный перечень всего не оказавшегося в налич¬
ности. Отсутствие союзного духа, отсутствие систематическо¬
го законодательства, отсутствие общих разрядов и категорий,
отсутствие юридических начал и юридического сознания в
народе, отсутствие общих соображений, отсутствие теорети¬
ческого образования и еще несколько других отсутствий уда¬
лось отметить г. Чичерину на перекличке учреждений допет¬
ровской Руси. Так что же наконец в ней присутствовало? Ведь
жизнь народа не может наполняться -тем, чего в ней нет или
чего мы в ней не нашли. Должны же мы допустить в ней и по¬
ложительное содержание, да и самое множество действитель¬
но или мнимо отсутствующих в ней начал может быть понято
101
только как признак решительного преобладания каких-либо
других творческих сил». Но й в этих статьях Самарина на от¬
влеченную тему, как и раньше, пробивается господствующий
в нем политический интерес, и они служат выражением вла¬
девшей им мечты, что русское разрешение крестьянского во¬
проса станет ценным вкладом в. социальный опыт человече¬
ства.
Вторая тема писаний Самарина за это время может пока¬
заться неожиданной. Это — Пруссия эпохи Штейна и Гар-
денберга. Исторические интересы у Самарина старого проис¬
хождения, и они с университетской скамьи и до самой смерти
не покидали его. Но как все в его жизни, и они были подчи¬
нены его политике. Политика объясняет и происхождение
этой, оставшейся у Самарина на всю жизнь склонности к изу¬
чению Пруссии после Иены. Глубоко пережив испытания
Крымской кампании, он черпал из прусской истории указан¬
ного периода утешительные и полные-надежд аналогии. Внеш¬
няя катастрофа и ее исцеление внутренними преобразования¬
ми — таков ясный смысл этой аналогии. В первой книге «Рус¬
ской Беседы» за 1857 г. появился самаринский разбор книги
флигель-адъютанта графа Николая Орлова — впоследствии
выдающегося русского дипломата князя Н.А. Орлова —
«Очерк трехнедельного похода Наполеона против Пруссии в
1806 году». Отзыв об этой книге есть для Самарина повод об¬
ратиться к русскому обществу в форме как бы исторической
притчи, чтобы сказать, не считаясь с тяжелым цензурным
гнетом, как должен действовать великий народ в годины ка¬
тастроф. Для Самарина причина катастрофы лежала в^том,
что прусское государственное управление накануне Йены
приобрело отвлеченно-бюрократический характер и, уйдя от
живого дела и мысли, уединилось в бумажной деятельности,
оно исчерпывало живые народные соки, их не восполняя, а
общество от вынужденного бездействия пёреходило к без¬
участию, потом к равнодушию и наконец к бесплодной хуле
на правительство; внизу царило крепостное право, обрекав¬
шее на полный застой народные силы; средневековые учреж¬
дения порождали систему частного произвола и разновлас-
тия. При таком состоянии страны оказалось, что с потерею
двух сражений исчезло всякое сопротивление, не дрогнула
земля, когда погибла ее военная слава, и народ поспешно скло¬
нился под чужеземное иго; «земля не заступилась за государ¬
ство и не дала от себя отпора». В старой системе не было мес¬
та здоровой общественной критике. «Но где лишается закон¬
ных прав своих критика слова, — продолжает Самарин, —
102
там мстит за нее неотразимая критика событий, и эту критику
самодовольная, самоуверенная ослепленная Пруссия должна
была принять из рук надменного победителя, одним ударом
посрамившего ее военную славу. Никогда целая нация не ис¬
пытывала такого полного и неожиданного разочарования, и,
к чести Пруссии, мы должны прибавить, и никогда нация не
извлекала для себя столько внутренней пользы из общего
горя. Пруссия не искала себе оправдания и не старалась уйти
от собственного суда над собой. Она осушила горькую чашу
политического унижения, не подслащая ее, и, с полным со¬
знанием своей слабости, своих ошибок и своей испорченнос¬
ти, приступила к трудному подвигу самоуправления».
Статья о книге Орлова или, точнее, по поводу книги Орло¬
ва была результатом первых чтений Самарина по прусской
истории, и прежде всёго известной биограф™ Штейна, на¬
писанной Перцом. По намекам, рассеянным в статье, видно,
что в истории возрождения Пруссии после Йены Самарина
прежде всего занимала прусская крестьянская реформа. Имен¬
но она делала аналогию с русскими условиями особенно яркой,
а вместе с тем вводила Самарина в круг технических законо¬
дательных подробностей дела освобождения крестьян на За¬
паде, подробностей, к которым он чувствовал все больше и
больше интереса по мере того, как приближалась законода¬
тельная разработка крестьянской реформы в России. Продол¬
жая свои чтения, он выписал всю наличную немецкую лите¬
ратуру, посвященную крестьянскому законодательству Штейна
и Гарденберга, и осенью 1857 г., по возвращении из поездки в
Петербург, с огромным пакетом книг отправился в Васильев¬
ское писать назревшую большую работу об освобождении
крестьян в Пруссии. В один из долгих осенних вечеров за
письменным столом в своем деревенском доме Самарин пи¬
сал находившейся в Риме своей приятельнице, княгине
Е.А. Черкасской, жене его друга и будущего соратника кн.
В.А. Черкасского, что увлечен биографией Штейна — дело
шло все о той же книге Перца, — что давно не читал ничего
«so aufregent und so aufrichtend»1 и что «она точно писана про
нас, именно для нашего положения»; мысль его невольно
переносилась в письме на русские аналогии, и он прибавлял,
переходя на французский язык: «Ce qu’il у a de plus triste, c’est
qu’on semble ne pas comprendre, qu’un échec politique, comme
celui que nous avons subi, et que nous subissons encore, oblige à
entrer franchement dans la voie du progrès à l’intérieur, qu’il ne
1 «Что столь возбуждает и поднимает дух» (фр.).
103
s’agit pas seulement de réparer quelques injustices criantes, ou de
distribuer quelques aumônes, mais bien d’éveiller toutes les forces
productives du pays, les forces morales et intellectuelles, comme les
forces matérielles, en abolissant le servage (казенное и помещи¬
чье крепостное право), en rendant la parole à l’église, en donnant
une base plus large a l’enseignement public, en réformant notre
système d’impôt persoimel et notre mode de recrutement»1.
Писавшаяся почти целый год работа, которой Самарин
дал заглавие «Упразднение крепостного права и устройство
отношений между помещиками и крестьянами в Пруссии»,
была напечатана в новом кошелевском журнале, специально
посвященном креЬтьянскому делу, «Сельское Благоустройст¬
во» в течение 1858 г. Если отзыв о книге Орлова — блестящая
страница публицистики Самарина, только облеченной на
этот раз в формы исторических тезисов, то работа его об уп¬
разднении крепостного права в Пруссии есть подлинная ис¬
торическая монография высокой научной ценности. Как та¬
ковая, она до сих пор сохраняет свое значение, и, сопоставляя
ее содержание с новейшим классическим трудом Кнаппа об
освобождении прусских крестьян, проникаешься глубоким
уважением к точности и богатству знаний и глубине выводов,
собранных и сделанных более полувека тому назад — и не
германским университетским профессором, а русским поме¬
щиком и политическим деятелем среди множества других дел
и забот.
Было бы бесцельно пересказывать содержание моногра¬
фии Самарина. Это значило бы уйти в историю Пруссии и
прервать нить моего рассказа. Достаточно сделать одно общее
замечание. При всей своей подлинной научности, моногра¬
фия Самарина остается прежде всего историческим поучени¬
ем, рассчитанным на русского читателя anno 1858. Когда Са¬
марин рассказывает, например, о законодательных мерах
прусских королей XVIII века, направленных на ограждение
неприкосновенности крестьянской земли, и добавляет, что в
«То, что очень печально, что кажется непостижимым, как полити¬
ческий крах, как то, чему мы покорились и все еще покоряемся, будучи
обязанными смело выступить на путь прогресса изнутри; и речь не про¬
сто об устранении какой-то вопиющей несправедливости или распреде¬
лении какой-то вопиющей несправедливости или распределении
каких-то благодеяний, а о пробуждении всех творческих сил страны,
моральных, интеллектуальных, способном отменить казенное и поме¬
щичье крепостное право, дать слово церкви, создать более глубокую
базу для общественного образования, реформировать нашу систему
взимания подати с граждан и нашу методу рекрутства» (фр.).
104
результате этих мер создалось положение для обеих сторон —
помещиков и крестьян — тягостное, но зато уравновешивав¬
шее два права, одинаково существенных и законных помещи¬
чье право вотчинной собственности и крестьянское право
обеспеченного пользования, — он, очевидно, доказывает рус¬
ский политический тезис. Или когда он излагает волнения
прусских крестьян в 1848 г. и говорит, что конституционный
вопрос, выдвинутый революционным движением, оставлял
равнодушным простой народ, но последний был увлечен не
причиной волнений, а самым волнением, которое расшеве¬
лило его и породило острое движение, направленное против
помещиков, настолько опасное, что помещики вынуждены
были потребовать от правительства немедленных мер по за¬
вершению выкупной операции, — он обращается к русскому
дворянству, приглашая его взвесить последствия его оппози¬
ции разрешению крестьянского вопроса. Еще пример. Я не
нахожу у Кнаппа следующей характеристики положения кре¬
постных крестьян накануне первых прусских реформ, харак¬
теристики, которая кажется мне в достаточной мере обосно¬
ванной у Самарина и которая, бесспорно, подсказана ему жи¬
выми русскими наблюдениями: «Крепостное право в начале
XVIII века, видимо, для всех клонилось к упадку, и, как это
бывает всегда при разложении общественных отношений, ут¬
ративших свою жизненность* старина одновременно наруша¬
лась под влиянием двух противоположных на нее воззрений.
Сословие, находившее свою выгоду в ее поддержании, но со¬
знававшее внутренне ее непрочность, цеплялось за нее всеми
силами, наскоро выжимая последний сок из перезрелого пло¬
да... Но пока отсталое большинство дворянского сословия
подвигало бессознательно разложение крепостных отноше¬
ний тем самым, что доводило их до последних крайностей,
дальновидные люди помышляли уже о том, как бы добро¬
вольным пожертвованием предупредить опасный кризис и
ускорить мирное осуществление другого порядка вещей, не
только лучшего в нравственном отношении, но и более вы¬
годного». Разве эти положения не кажутся целиком взятыми
из круга доводов самаринской записки 1856 г.?
Число таких иллюстраций чисто практических русских за¬
дач в монографии об упразднении крепостного права в Пруссии
можно было бы увеличить сколько угодно. Эти практические
задачи не портят самаринского изложения, ибо со свойственной
ему умственной дисциплиной он не позволяет себе подгонять
исторические факты под политические тезисы; но, несомнен¬
но, наличностью их объяснялось то сильное впечатление, ко-
105
торое произвела в России его монография. У нас ряд свиде¬
тельств об этом впечатлений, и статьи Самарина на самом деле
стали тем, чем они должны были быть в мысли автора новым
вкладом в развитие дела освобождения крестьян в России.
Ряд других статей был написан им в 1857 и 1858 гг. и прямо
на темы крестьянской реформы в России. Статьи эти в из¬
вестной мере параллельны его политическим действиям в эти
годы и должны были закреплять в общественном мнении по¬
ложения, которые он проводил в Петербурге. В тех же двух
первых книгах «Сельского Благоустройства», в которых была
напечатана монография о прусской реформе, Самарин от¬
крыл серию статей под общим заглавием «О теперешнем и
будущем устройстве помещичьих крестьян в отношениях
юридическом и хозяйственном», в которой, по его мысли,
подлежали освещению все основные вопросы освобождения.
Серия начиналась статьей о крестьянской земле, представ¬
лявшей воспроизведение, с несущественными переделками,
его записки о праве крестьян на землю, которая была пред¬
ставлена великому князю Константину Николаевичу. Вторая
статья «О неизбежности переходного состояния» очень суще¬
ственна для развития взглядов Самарина и для определения
основного направления его будущей практической деятель¬
ности. В рескрипте виленскому генерал-губернатору, пред¬
ставлявшему в момент написания статьи, изложение прави¬
тельственной программы по крестьянскому делу, переход к
освобождению крестьян рисовался как постепенный — через
период инвентарей, мысль, как известно, сохранившаяся в силе
и по акту 19 февраля. Самарин считает этот путь целесообраз¬
ным, но с оговоркой. Он боится, как бы рамки рескрипта не
послужили поводом к формальному ограничению свободы
суждений по крестьянскому вопросу, и начинает с утвержде¬
ния, что рескрипт есть некоторый mi nimurn и что при его
развитии допустима полная свобода, в том числе и положи¬
тельное решение о непосредственном переходе от крепостно¬
го права к безусловной свободе. Но по существу этот непо¬
средственный переход он отвергает, и по очень характерным
для него основаниям. Ему кажется, что переходный период в
деле освобождения лучше охранит крестьянское право на землю.
На время этого периода будет определена земля, посту¬
пающая в пользование крестьян за соответствующую сумму
повинностей, определена на основании существующего фак¬
та пользования. Рескрипт требует улучшения быта крестьян и
в переходном периоде; такому улучшению противоречило бы
сокращение площади крестьянской земли, между тем как при
106
немедленном освобождении возникала бы опасность, что за
него крестьянам придется поступиться частью земли, находя¬
щейся в их пользовании. Конечно, переходный период будет
тягостным, и тягостным прежде всего для помещиков, но на
последних лежит тяжелый долг помочь крепостным вырабо¬
тать из себя полноправных граждан. Не буду упоминать дру¬
гих, технических по содержанию доводов против немедлен¬
ного освобождения — трудности выкупной операции, труд¬
ности сразу наладить без барщины помещичье хозяйство
и т.д., — эти доводы имеют меньшее значение для характе¬
ристики воззрений Самарина. Но то основное, что пишет Са¬
марин в пользу переходных мер, представляет его коренное
мнение по крестьянскому делу, от которого он не отступил до
конца работ по составлению акта 19 февраля. Третья статья
рассматриваемой серии, «Об усадьбах», касается ставившегося
тогда правительством самостоятельно вопроса о выкупе крес¬
тьянами их оседлости, не ожидая выкупа будущих наделов.
Самарин решительно против обязательности отдельного вы¬
купа усадеб, ибоз нем он видит опасность для коренной зада¬
чи реформы — обеспечения крестьян землей: он предпочита¬
ет, чтобы усадьбы остались на переходный период в пользо¬
вании крестьян, как и остальная земля, и чтобы их скудные
средства не тратились на преждевременный выкуп усадебной
оседлости, которая не есть доходная статья, а необходимое
условие существования крестьян. За этими тремя статьями
должны были следовать другие по всем главным вопросам ре¬
формы, но цензурные условия были еще настолько тяжелы,
что Самарин вынужден был отказаться от их продолжения;
едва-едва удалось добиться разрешения напечатать статью
«Об усадьбах», казалось, достаточно скромную по своему со¬
держанию. Как бы то ни было, серия «О теперешнем и буду¬
щем устройстве» свидетельствовала, что к началу 1858 г. у Са¬
марина окончательно созрел положительный план освобож¬
дения, и в самом деле еще до отъезда в Самарский губернский
комитет на официальный запрос своего приятеля времен сыз-
ранского ополчения, сызранского уездного предводителя дво¬
рянства П.А. Бестужева, относительно его мнений по крес¬
тьянской реформе он в мае 1858 г. мог уже с полной точнос¬
тью и конкретностью изложить свою программу. Она такова.
Крепостной порядок должен уступить свое место порядку
временно-обязанных отношений, если говорить термином акта
19 февраля, или системе «регулирования», если брать термин
изучавшихся Самариным прусских образцов. Эти переходные
отношения должны заключаться в том, что крестьянам пере¬
107
дается в пользование земля в количестве, соответствующем
обычной для данной местности норме. За эту землю он отбы¬
вает барщину в размере, уменьшенном сравнительно с бар¬
щиной крепостной; в этом ее уменьшении предписанное пра¬
вительством улучшение его быта. Одновременно с барщиною
устанавливается размер оброка, которым крестьянин в любое
время вправе заменить барщину, под условием уплаты его за
год вперед. Если у крестьян в фактическом пользовании
больше земли, чем указывает норма, то излишек они могут
удержать за собой под условием дополнительных повиннос¬
тей. Система Самарина в общем необыкновенно проста и по
тому времени необыкновенно радикальна, ибо в ней переход¬
ными мерами незаметно предрешалось отчуждение всей об¬
рабатывавшейся крестьянами помещичьей земли в пользу
крестьян. Построенное Самариным «историческое право»
крестьянина на землю получало реальное и весьма суровое
для помещичьей собственности воплощение.
Наконец, в этот период жизни Самарина написаны его
статьи об общине. Они развивают тот же тезис, что он изло¬
жил, в одной из записок, представленных великому князю
Константину Николаевичу, но с полнотой, которой не было в
этой записке. Спор об общине, который велся в тогдашней
литературе, утверждал Самарин, носил академический харак¬
тер, и представители противоположных воззрений обменива¬
лись аргументами, почерпнутыми из западных книг. Между
тем в вопросе об общине Запад готов выслушать русскую экс¬
пертизу, которая одна может покоиться на непосредственном
изучении живого общественного явления. Эту живую и ре¬
альную общину Самарин и стремится понять и оценить. Для
него русская поземельная община есть система, сочетающая в
себе три элемента: общинного владения, совокупного поль¬
зования и личного пользования. Мирская община, как кол¬
лективная единица, владеет всей землей и определяет спосо¬
бы пользования ею: часть земли идет в совокупное пользова¬
ние всех членов общины — выгон, пастбище, лес, другая часть
передается в личное, срочное или бессрочное пользование
отдельных членов общины — поля; здесь каждый член общи¬
ны является самостоятельным хозяином. Благодаря такому
сочетанию каждому крестьянину предоставлена справедли¬
вая возможность обеспечить свое существование личными
усилиями. Достигается это посредством передела общинной
земли по тяглам. Для Самарина система тягол есть «полней¬
шее и самое характерное проявление нашего сельскохозяйст¬
венного быта». Вот в чем она заключается. Одинаково не¬
108
справедливо было бы делить землю только между взрослыми
работниками, ибо тогда не получили бы обеспечения все чле¬
ны общины — неработники, или распределять ее между все¬
ми наличными душами, ибо тогда во многих случаях землю
некому было бы обработать. Русский народ разрешил труд¬
ность целесообразного раздела земли — путем наделения ею
особых единиц, выражающих одновременно и сумму физи¬
ческих потребностей, и сумму рабочей силы. Эта единица
есть тягло, группа работников и потребителей, колеблющаяся
в пределах от 2!//2 до 3 душ. Между этими единицами делится
вся мирская земля, предназначенная для личного пользова¬
ния, и между ними же распределяются все повинности. Чис¬
ло тягол в каждой общине зависит от того, как по местным
условиям определяется минимум земли, на котором может
быть построено одно самостоятельное хозяйство. Каждый
крестьянский двор получает столько земли, сколько тягол он
собой представляет. «Нужно ли, — заключает Самарин свою
«теорию тяглового надела», — теперь подробно развивать глу¬
бокую разумность и выгоду тяглового надела? Мне кажется,
они очевидны, и потому достаточно на них указать. Пропор¬
циональность надела сырым материалом, землею к рабочим
силам, нуждам и тягостям удовлетворяет требованиям спра¬
ведливости и обеспечивает общее благосостояние. Не посягая
на продукты свободного труда, эта система косвенным обра¬
зом предупреждает вредные крайности в распределении об¬
щественного богатства. Земля не может достаться в руки того,
кто в ней не нуждается или не способен ею воспользоваться,
и наоборот: тот, кому она нужна и кто обладает средствами,
потребными на ее оплодотворение, не может быть вынужден
затратить свой капитал на приобретение права на землю или
принять на себя тяжелый, часто неоплатный долг. Вот почему
народ наш так дорожит общинным владением; и народ наш прав».
Таким образом, община для Самарина есть прежде всего
форма разрешения социального вопроса, русское националь¬
ное воплощение начал общественной справедливости. Он
нашел в ней то, что напряженно искал с тех самых пор, как,
после чтения Лоренца Штейна и особенно после 1848 г., соци¬
альный вопрос стал перед ним во весь свой рост. Но Самарин
не был утопистом по своей методе. Он не был способен увле¬
каться социалистическими абстракциями и в той же статье
высокомерно отвергает аргументацию Чернышевского в за¬
щиту общины. Он ценил общину, потому что она ему пред¬
ставлялась, в изложенной конструкции, бесспорной реаль¬
ностью русского хозяйственного быта. Но тот же реализм не
109
позволял ему закрывать глаза и на невыгоды общинного вла¬
дения: Он хорошо сознавал, что переделы земли вредны для
улучшения земледелия и что зажиточные и исправные крес¬
тьяне являются противниками общинного владения. Ему
ясно, однако, что невыгоды общинного землепользования не
перевешивают пока ее выгодных сторон и что ради этих не¬
выгод община не может быть разрушена. Но он не хочет пред¬
решать будущее и готов допустить, что со временем решение
вопроса об общине будет иным, чем в ту минуту, что он пишет.
Все эти положения изложены в статье «О поземельном об¬
щинном владении», появившейся в начале 1858 г. Две другие
статьи, написанные в том же году, носят полемический ха¬
рактер. Они направлены против статей, появившихся в «Рус¬
ском Вестнике», в которых забытые теперь авторы — Бутов¬
ский и Иванов — развивали положения классического запад¬
ноевропейского экономического либерализма о достоинствах
личного права собственности. Для Самарина вся эта школа
западных экономистов была давно превзойденной точкой
зрения. Чтение Листа, которому Самарин с талантливой про¬
зорливостью отводит выдающееся место в экономической
теории, окончательно укрепило его старый протест против
экономических классиков. В изложении Бутовского и Ивано¬
ва мысли последних не могут поколебать коренного убежде¬
ния Самарина, что община с тягловым переделом представ¬
ляет собой ключ к разрешению проблемы бедности в будущей
русской освобожденной деревне. Свою конструкцию общины
Самарин сохранил неприкосновенной до времени работ по
составлению крестьянского положения, и самарский проект
положения об освобождении крестьян, мы увидим, был по¬
пыткой законодательного воплощения того, что он называл
своей «теорией тяглового надела».
Глава третья
КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕФОРМА
1858-1863
1
Вооруженный огромными знаниями и многолетними раз¬
мышлениями, с готовым планом реформы в голове, Самарин
приехал летом 1858 г. в Самару и очутился в среде губернско¬
го комитета, составленного из представителей более или ме-
110
нее захолустного дворянства отдаленной, еще мало населен¬
ной восточной русской окраины, людей мало подготовлен¬
ных, в массе, к предстоявшей работе, весьма средних по сво¬
им дарованиям, ничем не вооруженных, кроме инстинктив¬
ного стремления защитить свои права и свои интересы в
качестве собственников той земли, за счет которой должен
был осуществляться самаринский идеал социальной справед¬
ливости. Среди четырнадцати дворянских депутатов, с кото¬
рыми Самарин провел целый год в непрерывной работе, ему
удалось найти только двух, сразу же признавших его своим
вождем и следовавших за ним безусловно и во всем. Кроме этих
двух верных и искренних соратников, скромных провинци¬
альных защитников освобождения крестьян на основах ши¬
рокой справедливости и самоотверженного отречения от по¬
мещичьего интереса, — Д.Н. Рычкова из Бугульмы и А.А. Шиш¬
кова из Бузулука, к которым частью примыкали игравшие
довольно видную роль в комитете братья И.Д. и А.Д. Лазаре¬
вы, владельцы разоренных крестьянских деревень Ставро¬
польского и Новоузеньского уездов, мечтавшие о получении
выкупных платежей и видевшие в освобождении крестьян
средство улучшить свои собственные расстроенные дела, —
весь остальной состав комитета совсем не склонен был к
самоотречению и жертве. Он встретил Самарина — взгляды
которого были хорошо известны всей России — с понятным
чувством недоверия и недоброжелательства. И если тем не'
менее сотрудничество с ним оказалось возможным и в конце
концов, кроме эпизодических конфликтов, расхождение за¬
щитников прав дворянства и поборников крестьянских инте¬
ресов оказалось довольно скромным, то это объяснялось об¬
щими условиями, в которых правительством поставлена была
работа губернских комитетов по крестьянскому делу.
Петербург, решившись, после долгих колебаний, привлечь
дворянское представительство к делу реформы, обставил его
работу самой суровой опекой. Нельзя сказать, чтобы эта опе¬
ка была результатом ясной и определенной программы крес¬
тьянской реформы, ради охраны которой против покушений
непосредственно заинтересованных для этих последних со¬
здавали препоны и ограничения. Скорее, правительственная
опека была выражением недоверия ко всякой внеправитель-
ственной работе, привычного чувства бюрократического пре¬
восходства и бюрократической монополии. Как бы то ни было,
ко времени открытия губернских комитетов они оказались
снабженными множеством правительственных указаний и
Ill
инструкций, нагроможденных в несколько рядов. Внизу
лежал рескрипт 20 ноября 1857 г., впервые данный Назимову,
а затем переписывавшийся при образовании всякого нового
губернского комитета. Рескрипт для Самары был датирован
9 марта 1858 г. и предписывал оренбургскому и самарскому
генерал-губернатору Катенину открыть губернский комитет,
а комитету принять к руководству «главные основания» ре¬
формы, выраженные в трех следующих пунктах, которые
надо воспроизвести, ибо иначе мы не поймем работ Самар¬
ского комитета и участие в них Самарина: «1. Помещикам со¬
храняется право собственности на всю землю, но крестьянам
оставляется их усадебная оседлость, которую они, в течение
определенного времени, приобретают в свою собственность
посредством выкупа; сверх того предоставляется в пользова¬
ние крестьян надлежащее по местным удобствам, для обеспе¬
чения их быта и для выполнения их обязанностей перед пра¬
вительством и помещиком, количество земли, за которое они
или платят оброк или отбывают работу помещику. 2. Крес¬
тьяне должны быть распределены на сельские общества; по¬
мещикам же предоставляется вотчинная полиция. 3. При уст¬
ройстве будущих отношений помещиков и крестьян должна
быть надлежащим образом обеспечена исправная уплата го¬
сударственных и земских податей и денежных сборов». Над
этим первым слоем указаний проходил второй, с меньшим
формальным авторитетом, — циркуляр министра внутренних
дел, толковавший «главные основания» рескрипта. Наконец,
поверх этих двух актов была положена еще и «программа» за¬
нятий губернского комитета, в-которой ставились все подле¬
жавшие решению вопросы и предписывалось заняться именно
ими. Весь этот груз правительственных указаний, наложен¬
ный на комитеты, делал свободу движений для них чрезвы¬
чайно затруднительной.
Как должен был относиться Самарин к этому грузу? Не¬
смотря на то что он не принимал прямого участия в выработ¬
ке актов, указывавших дорогу губернских комитетов, — кро¬
ме замечаний на один из ранних проектов «программы» для
деятельности комитетов, представленных им по просьбе то¬
варища министра внутренних дел Левшина, — он вполне раз¬
делял основные линии, по которым развивался правительст¬
венный план; и он мог думать, что, вероятно, косвенно, через
великого князя Константина Николаевича, его записки 1857 г.
не остались без влияния на выработку этого плана. Прави¬
тельственный план стоял, как и Самарин, на точке зрения
112
переходного состояния между крепостным правом и полной
свободой крестьян. Торжественно провозглашая право собст¬
венности помещиков на всю землю, он на деле так же, как
Самарин, устанавливал передачу крестьянам в переходный
период в пользование, за повинности, части этой помещичьей
земли; рескрипт об этом умалчивал, но циркуляр Ланского
добавлял — отведенная крестьянам земля должна была оста¬
ваться в крестьянском пользовании постоянно. Размер отво¬
димой крестьянам земли в рескрипте определялся несколько
неясными словами: «...надлежащее для обеспечения их быта
и для выполнения их обязанностей перед правительством и
помещиком количество», а циркуляр добавлял, что это коли¬
чество должно соответствовать местным обычаям. Рескрипт
не упоминал, должна ли земля перейти к крестьянским об¬
щинам или отдельным крестьянам, но зато циркуляр — опять-
таки в полном согласии с воззрениями Самарина — разъяс¬
нял, что там, где существовало общинное устройство, оно не
должно было нарушаться. И рескрипт, и циркуляр стояли на¬
конец на том, что крестьяне должны составить сельские об¬
щества: правда, добавлено было о вотчинной полиции поме¬
щиков, но и Самарин в известных пределах считал ее неиз¬
бежной в переходном периоде. Ко всему этому «программа»
для занятий губернских комитетов добавляла, по существу,
чрезвычайно узкий, обязательный перечень вопросов, на ко¬
торые требовалось ответить, перечень, не позволявший коми¬
тетам свернуть в сторону от данных им в рескрипте и цирку¬
ляре наставлений и поставить вопрос о реформе по-своему,
во всей его широте. Механически, любая сумма ответов на
систему изложенных в программе вопросов давала не само¬
стоятельное построение, а вариант на тему правительствен¬
ных взглядов.
Самарин приехал в Самару в июне 1858 г., а открытие ко¬
митета состоялось 25 сентября. За эти месяцы он осмотрелся,
выяснил настроение своих будущих товарищей по комитету и
наметил себе дорогу в предстоявшей работе. Она подсказыва¬
лась отношением его к существу правительственной програм¬
мы реформы и его основным настроением в вопросе о дво¬
рянском представительстве по крестьянскому делу. Ему было
совершенно ясно, что спасти правильные, по его мнению, ре¬
шения можно было, только заставив большинство комитета,
враждебное реформе, склониться перед правительственными
указаниями и инструкциями. Правительство было право, и
формальная свобода в защите дворянских прав и интересов
ничего не говорила Самарину.
113
18 июля 1858 г., в письме к Кошелеву, он так определял
свою тактику: «...я понял совершенно ясно, что, как ни слаба
программа, но голос наш в комитете может иметь некоторое
значение только в том случае, когда мы будем крепко за нее
держаться и как можно меньше от нее отступать. Вести одно¬
временно спор с дворянством и правительством я считаю де¬
лом невозможным, по крайней мере мне, в Самарском коми¬
тете, оно не по силам. Я понимаю, что соблазнительна мысль —
на первых же порах поставить себя так: «Господа, я не стряп¬
чий и не адвокат правительства, я не стою за программу, я
такой же помещик, как и вы, я готов с вами вместе и заодно
искать лучшего для нас разрешения», но думаю, что это
ошибка; дворянство обрадуется уступке, завтра потребует
другой, на третий день — третьей, а вам ни йоты не уступит.
Поэтому я решился настаивать, чтобы в порядке занятий и в
самом существе дела комитет держался программы, по край¬
ней мере, сколько возможно. Мне кажется, что какова бы она
ни была, в рамки ее можно втиснуть если не все желанное, то,
по крайней мере, все необходимое на первое время и доста¬
точное для определения дальнейших мер».
Как только губернский комитет открыл свои действия и
занялся составлением устава о внутреннем своем порядке,
Самарин выступил со своим тактическим планом. Он предло¬
жил внести в устав параграф такого содержания: «Так как на¬
чала, изложенные в Высочайшем рескрипте, безусловно обя¬
зательны и цель комитета заключается в изыскании средств к их
исполнению, то, если во время совещаний кто-либо из чле¬
нов отступит от рассматриваемого предмета или войдет в об¬
суждение вопроса, уже решенного Высочайшим рескриптом,
председатель, во избежание напрасной потери времени, име¬
ет просить говорящего обратиться к сущности предмета и не
выходить из пределов Высочайшего рескрипта». Предложе¬
ние Самарина сразу же давало определенное направление
всей деятельности, предстоявшей комитету, и, естественно,
оно вызвало целую бурю. Но дворянская оппозиция в те го¬
ды, как, впрочем, и позднее, не отличалась в России особен¬
ной смелостью, и отвергнуть параграф, приглашавший под¬
чиниться Высочайшему рескрипту, у комитета не хватило
духу. § 10 был принят. В самаринском предложении не было
речи об обязательности циркуляра Ланского и «программы»,
но предлагать первое — значило сразу обострить отношения в
комитете и, вероятно, рисковать отрицательным решением, а
предлагать второе было излишним, так как по высочайшему
114
повелению работы комитета и без того должны были следо¬
вать в порядке вопросов программы.
Приняв устав, комитет перешел к обсуждению програм¬
мы. В ней заключалось десять глав, обнимавших множество
частных, вытекавших из общего правительственного плана
освобождения вопросов, и, в сущности, ни одного вопроса
принципиального: сначала говорилось о переходе крестьян из
крепостного состояния в срочнообязанное и предписывалось
включить в разрабатывавшееся комитетом положение правила
о прекращении личного крепостного права, о даровании по¬
мещичьим крестьянам лично и по имуществу всех прав дру¬
гих податных состояний и о перечислении всех этих прав по
своду законов, о наименовании впредь крестьян срочнообязан¬
ными; потом предлагалось определить сущность срочнообя¬
занного положения — об оставлении крестьян крепкими зем¬
ле, о переходе в другие сословия, об оставлении повинностей
в пользу помещиков и т.д.; затем таким же порядком и с таки¬
ми же подробностями должны были получить характеристику
права помещиков на землю, усадебное устройство крестьян,
надел, повинности, устройство дворовых, образование сель¬
ских обществ, полицейские права помещиков и порядок вве¬
дения нового порядка в действие. По этим пунктам програм¬
мы, переходя от одной главы к другой и от одного вопроса к
следующему, Самарский комитет и двигался в течение девяти
месяцев, что шли его работы. Понятно, борьба, которая была
неминуемой в комитете ввиду присутствия в нем Самарина, с
одной стороны, и крепостнически настроенных помещиков —
с другой, получила чрезвычайно узкие пределы. В самые ост¬
рые минуты ее спор всегда шел о частностях, иногда сущест¬
венного практического значения, но редко возвышавших пре¬
ния до принципиальной высоты.
К открытию работ Самарин приготовил для себя проект
положения о крестьянах по системе программы. Это вместе
со всеми данными и дарованиями, которыми он располагал,
дало ему сразу особое положение в комитете. Он немедленно
сделался его главной деловой силой. Были целые главы поло¬
жения, принятого комитетом, которые целиком писались Са¬
мариным и почти без поправок голосовались присутствием.
Так шло особенно в последних стадиях работ комитета, кото¬
рый не поспел закончить составление проекта в положенный
шестимесячный срок, исходатайствовал продление работ на
два месяца, но и эту отсрочку нарушил. К таким, целиком са¬
маринским, главам проекта относятся три последние: VIII.
115
Образование сельских обществ, IX. Права и отношения поме¬
щиков и X. Порядок и способы исполнения нового Положе¬
ния. VIII и IX главы дают описание будущего сельского само¬
управления. Самарин считает, что в основу этого самоуправ¬
ления должна была быть положена община хозяйственная —
та живая мелкая единица, на которую он возлагал всегда боль¬
шие надежды. Хозяйственная община должна стать общиной
административной: для того она наделяется органами влас¬
ти — сельской сходкой, сельским старостой и старшинским
судом. Волости Самарин не признает. Сельское общество долж¬
но пользоваться всевозможной свободой и вне всякого посто¬
роннего вмешательства ведать весь крестьянский быт. Поэтому
помещик не получает в отношении общества прав начальни¬
ка. Его полицейские права ограничены тем, что необходимо
для обеспечения исполнения крестьянами своих в отноше¬
нии к нему обязанностей по срочнообязанному положению.
Все это — мысли, которым Самарин остался верен до конца
своих дней, всегда защищая полную свободу крестьянского
самоуправления. Но и в главах проекта, обсуждавшихся в на¬
чальных стадиях работ комитета и не целиком самаринских,
множество статей перенесены прямо из его рукописи и носят
печать его воззрений. Однако по этим главам дело шло не так
гладко, как по перечисленным трем последним. Самарским
помещикам было более или менее безразлично, как устроится
сельское самоуправление и какова будет внешняя процедура
составления уставных грамот, но когда дело шло о крестьян¬
ских усадьбах, о наделе крестьян, о крестьянских повиннос¬
тях, о дворовых и т.д., каждое слово взвешивалось на весах
помещичьего права й помещичьего интереса.
Самарин не был склонен к компромиссам; напротив того,
он смело, решительно и страстно гнул свою линию, не жалел
своих диалектических способностей и не церемонился с пра¬
вой частью комитета. Во главе консерваторов стоял, как при¬
званный их вождь в Самаре, бугурусланский уездный предводи-
тель дворянства, отставной штабс-ротмистр И.П. Рычков, одно¬
фамилец союзника Ю.Ф. в комитете, старый уже человек, с
трудом мирившийся с предстоявшей реформой. На него на¬
правлены были стрелы Самарина в первую очередь. Самарин
предложил, чтобы помещикам было воспрещено переводить
дворовых в крестьяне — шло обсуждение II главы программы
«Сущность срочнообязанного положения». Рычков возражал,
ссылаясь на свою опытность старого помещика и утверждая,
что дворовые — те же крестьяне и что злоупотреблений быть
116
не может. Вот часть возражений Самарина: «...г. Рычков ста¬
вит мне в вину, будто бы я упустил из виду, что дворовые
люди не все состоят из камердинеров и музыкантов и что, ве¬
роятно, мне неизвестно, что в Самарской губернии много та¬
ких помещиков, которые сами не носят фраков и весьма
редко пьют чай... Но я утверждал и утверждаю теперь, вопре¬
ки 26-летней опытности моего почтенного возражателя, что
не только из камердинеров и музыкантов, но точно так же из
фельдшеров, писарей, ключников, кучеров, сортировщиков,
слесарей, печников, ткачей, нарядчиков и т.д. нельзя сделать
пахарей и что всемогущество помещика никак не произведет
переворота в привычках человека, которого вся жизнь про¬
текла в занятиях, ничего общего не имеющих с пахотою, бо¬
роньбою и жнитвом. Известно ли мне или нет про существо¬
вание бедных помещиков, этот вопрос, кажется, никого инте¬
ресовать не может и к делу не относится. Если г. Рычков
предполагает, что человек, не носящий фрака и не пьющий
чаю, по этому одному годится в пахари, то в таком случае сле¬
довало бы предположить, что и те бедные помещики, кото¬
рых он имел в виду,, могли бы без особенного труда взяться за
плут и соху; но это едва ли справедливо...» и т.д., и т.д. Можно
себе представить, как такая полемика действовала на мало
привычных к прениям степных помещиков. Несколько раз
дело доходило до прямых столкновений. Одно из них описа¬
но Самариным в письме 26 октября 1858 г. к Кошелеву и Черт
касскому, которым он периодически сообщал о ходе работ
своего комитета: «Глава консерваторов Рьгчков — дело шло, в
заседании 23 октября, о сущности срочнообязанного положе¬
ния — предложил десять дополнительных статей, которые все
были забаллотированы, по моим возражениям, большинст¬
вом восьми голосов против семи. Заседание кончалось. В эту
минуту наш производитель дел, очень молодой человек, на¬
клонившись к моему соседу, сказал ему шепотом несколько
слов и, между прочим, назвал предложения консерваторов
глупостями. Это слово подхватил один из них и повторил его
во всеуслышание. Производитель дел не отрекся. Тогда под¬
нялась буря... Однако до рукопашной не дошло. Само собою
разумеется, что по совету губернатора заседания отложены,
чтобы дать время страстям улечься. Между тем Р. вызвал цир¬
кулярным письмом из Бугурусланского уезда 20 человек по¬
мещиков для интимидации комитета. Начались собрания по
домам, стачки; появились подметные письма с угрозами. Нако¬
нец, посланы и приняты были два вызова». Попечительный и
117
ведший «либеральную» линию генерал-губернатор Катенин,
рассказывая, в официальном донесении министру внутрен¬
них дел, о происшедших этом и других столкновениях в Са¬
марском комитете, добавлял: «Ш моему убеждению я не могу
не сочувствовать членам первой партии, в числе коих занима¬
ет первое место колл. сов. Самарин, человек весьма образо¬
ванный и основательно подготовившийся к суждениям о
крестьянском вопросе; это, так сказать, осязательное превос¬
ходство его, внутренне сознаваемое членами второй партии,
служит причиною некоторых неуместных со стороны их вы¬
ходок, оправдываемых отчасти слабостью, сродною более или
менее многим, чье страдает самолюбие. Я принял меры, что¬
бы внушить г. Самарину необходимость беречь по возмож¬
ности самолюбие тех, которые невольно вынуждены при¬
знать его превосходство» (13 ноября 1857 г.).
Так или иначе, но столкновения улаживались и работа
продолжалась. Возможно, что Самарин почувствовал пра¬
вильность диагноза Катенина, а И.П. Рычков — непосиль-
ность борьбы с Самариным. С течением времени оппозицию
Самарину стали представлять более молодые элементы коми¬
тета, с меньшим темпераментом, чем старый Рычков, но с боль¬
шей грамотностью, большей умеренностью и лучшим образо¬
ванием. Во второй период работы таким предводителем более
правых элементов комитета стал Б.П. Обухов, будущий са¬
марский губернский предводитель, губернатор и товарищ ми¬
нистра внутренних дел, человек, с которым Самарину при¬
шлось еще несколько раз, в разные периоды своей жизни,
сталкиваться и всегда спорить.
Было бы утомительным и бесполезным следить за каждым
шагом Самарского комитета, за спорами, предложениями и
контрпредложениями по бесконечному множеству всякого
рода частностей. Самарский проект положения был одним из
многих десятков комитетских проектов при рассмотрении
крестьянской реформы в редакционных комиссиях, и он
влиял на их работы только в той мере, в какой воззрения про¬
екта представлял Самарин. Таким образом и объективно са¬
марский проект положения о крестьянах весит только как
часть биографии Самарина и как этап в развитии его мыслей
по крестьянскому делу. В этом отношении важны, конечно,
не детали, бесследно исчезнувшие в последующих стадиях
истории акта 19 февраля, а то новое, что по крупным вопро¬
сам реформы Самарин извлек из своей работы в Самарском
комитете. В общем и целом он остался верен своим прежним
118
построениям, и составленные им статьи проекта представля¬
ли собой только частные выводы из нам известных предпосы¬
лок. Но было два крупных вопроса, в которых именно в Са¬
маре Ю. Ф. пришлось окончательно определить свои воззрения.
Первый вопрос касался приемов определения крестьянских
наделов и повинностей, второй — выкупа и окончательной лик¬
видации срочнообязанных отношений. Оба вопроса имели,
понятно, громадное практическое значение, и своим непо¬
средственным отражением на помещичьем праве и интересе
вызывали в Самарском комитете усиленное внимание и борь¬
бу, в особенности, конечно, первый, обсуждение которого в
феврале и марте 1859 г. привело снова к резким конфликтам.
«Чуть-чуть не довелось мне, — писал Самарин Черкасскому
25 марта, — подставить лба одному из членов, который осме¬
лился сказать председателю в комитете, что некоторые члены
(т.е. я и Рычков) пользуются его покровительством. Я его тут
же оборвал как следует, а прочие члены заставили его изви¬
ниться. Я отвечал ему: «Gue jamais l’injure ne monterait jusqu’à
la hauteur de mon dédain...»1.
В вопросе о наделе и повинностях правительственная про¬
грамма по крестьянскому делу не имела достаточной опреде¬
ленности; с другой стороны, и Самарин представлял себе
дело далеко не так ясно. Между тем было несомненно, что
жизненный узел всей реформы лежит здесь. Исходной точкой
все в комитете, как и Самарин, считали определение надела
соответственно существующему размеру крестьянской земли.
Но в приложении этого общего мнения возникали трудности.
Для того чтобы вывести средние фактические размеры
крестьянских участков, требовались статистические данные.
Уездами были, на основании представленных помещиками
описаний имений, сделаны своды, на основании которых
большинство и полагало вывести норму надела. Самарин еще
в начале работы комитета почувствовал, что уездные своды
могут оказаться неточными, и настоял на том, чтобы подлин¬
ные описания имений были сохранены при делах комитета.
Когда дело подошло к установлению наделов, он обратился к
уездным сводам и, к ужасу своему, убедился, что они состав¬
лены крайне небрежно и ими решительно нельзя воспользо¬
ваться. Он заявил об этом комитету и принялся по подлин¬
ным описаниям исправлять своды. Описаний оказалось до 800.
1 Что еще никогда оскорбление не доходило до такой точки моего
презрения.
119
«Работа дьявольская, — писал Самарин Кошелеву 1 марта
1859 г., — от которой у меня преждевременно поседели воло¬
сы. Вы и Черкасский, при прочтении моего письма, разумеет¬
ся, пожатием плеч выразите сожаление о моем рвении, кото¬
рое вам покажется совершенно излишним, но выслушайте до
конца. Этою работою (не забуду ее по гроб) мне удалось дока¬
зать, что во всех представленных выводах надел у крестьян
уменьшен где на 1*/2, где на 2, а где и на 4 десятины на тягло.
Разумеется, полного надела мне не дадут, но все же я, навер¬
ное, натяну где одну, а где и три десятины». Спор о размерах
надела тянулся в течение ряда заседаний, и, несмотря на всю
произведенную Самариным огромную работу и на элемен¬
тарность возражений его противников, он не успел в защите
выведенных им норм. Главным образом именно это разногла¬
сие побудило Самарина и двух его союзников, Рычкова и
Шишкова, в конце занятий комитета представить от имени
меньшинства свой проект положения.
Но в этих пределах разногласия и трудности были факти¬
ческими, зависели от того, присчитывать или нет в том или
другом уезде то или другое имение с большим наделом при
выведении средней, от того, как определить нормальный укос
травы с луговой десятины, и проч. Гораздо более сложным,
по существу, был вопрос о соотношении надела и повиннос¬
тей крестьян в отношении помещиков на срочнообязанный
период; впереди уже мелькал выкуп повинностей, а следова¬
тельно, размером последних должен был в конечном счете
определиться, сколько получат помещики за уступавшуюся
крестьянам землю. Самарину пришлось здесь впервые поста¬
вить себе и разрешить вопрос, может ли размер повинностей
быть поставлен в зависимость от ценности предоставлявших¬
ся крестьянам наделов. Мысли по этому поводу, с которыми
Самарин приступил к делу, поскольку они выражены, напри¬
мер, в предшествующем мае месяце в письме сызранскому
предводителю дворянства Бестужеву, о котором я упоминал,
были более или менее случайными: барщина ему рисовалась
уменьшенной сравнительно с законными тремя днями имп.
Павла, а оброк — соответствующим средней наемной плате за
десятину. Когда комитет подошел к определению барщины и
оброка, в его распоряжении еще не было цифр земельного
надела, которые были установлены только позднее, и он, не
ожидая определения надела; поступил более или менее ощу¬
пью, не задаваясь целью соразмерять повинности с наделом,
как на то указывала правительственная программа. В заседа-
120
нии 19 января 1859 г. Самарин провел определение барщины
в два дня конных мужских и два дня пеших женских с тягла,
норму, которую он считал правильною еще в письме к Бесту¬
жеву, а в заседании 28 января, вопреки его мнению, после
долгих споров оброк был определен с тягла в 22 рубля за зем¬
лю и 6 рублей за усадьбу, между тем как Самарин настаивал
на общем оброке в 23 рубля. Но обе нормы были выведены на
глаз, без всякой связи с неизвестной еще комитету величиной
надела. Казалось, трудно было представить себе прием менее
рациональный и менее логичный. Но Самарин, обдумывая во
время прений принципиальную сторону дела и, быть может,
опасаясь, как бы комитет не отказался от раз принятого ре¬
шения, благоприятного, в общем, для крестьян, пришел к
тому выводу, что именно тот путь, которым шел комитет при
определении повинностей, был по существу правильным.
В представленном им комитету, по поводу одного, частного
разногласия, в заседании 3 февраля мнении он, в первый раз,
наметил оправдание произвольности определения комитетом
повинностей, оправдание, которое, кажется, для самого ко¬
митета было неожиданностью.
«Мы собраны не для того, — писал Самарин, — чтобы со¬
ставить кадастр, оценить землю, оценить повинности и ввес¬
ти уравнительное отношение надела к повинностям, каковы
бы ни были последствия этой операции для помещиков и для
крестьян. Задача наша гораздо проще и, смею думать, гораздо
важнее в отношении политическом и общественном. Нам
предстоит улучшить быт крестьян на столько, на сколько это
возможно без разорения помещиков. Теперь спрашивается:
совместно ли с этою целью увеличение существовавшей досе¬
ле повинности без увеличения надела или уменьшение надела
без уменьшения повинности». Позднее при составлении про¬
екта меньшинства в объяснительной записке к нему он раз¬
вил эти первые намеки в целостную и очень остроумную сис¬
тему. Он рассуждает так: «Частные повинности, крестьянами
отбываемые в пользу помещика, представляют вознагражде¬
ние за отведенную им землю, из чего вытекает, что ценность
сих повинностей как денежных, так и натуральных должна
соответствовать в точности ценности крестьянской земли.
По-видимому, не может быть другого основания для опреде¬
ления меры повинности. Не оспаривая его справедливости,
мы, однако же, не могли принять его по нижеследующим при¬
чинам. Если бы дело шло об установлении новых, еще не су¬
ществующих на практике хозяйственных отношений между
ni
двумя, друг от друга совершенно независимыми и в первый
раз встречающимися сословиями, из которых одно предъяв¬
ляет на землю право вотчинной собственности, а другое же¬
лает приобрести право пользоваться ею, то нет сомнения, что
условия сдачи никаким иным способом определены бы быть
не могли, как только сравнительною оценкою земли, с одной
стороны, денег, труда или произведений — с другой. Но вовсе
не таково теперешнее отношение помещиков к крестьянам;
эти два сословия издавна слоились вместе; их взаимные инте¬
ресы тесно переплелись, за ними лежит целое историческое
прошедшее, которым обусловливается настоящее их положе¬
ние и которого нельзя не принять во внимание при определе¬
нии их будущности. Нам предстоит теперь разрешение не
арифметической задачи регулирования, а социального вопроса
первой величины: улучшить быт крестьян, не разоряя помещи¬
ков. Если ни то ни другое сословие не может быть принесено
в жертву и если нельзя предложить им разойтись в разные
стороны, то остается принять за основание, при определении
обязательных их отношений друг к другу, обоюдные их по¬
требности, иными словами: арифметические выводы подчи¬
нить условиям социальной сделки, для обеих сторон безобид¬
ной... По всем изложенным причинам мы должны были отка¬
заться от мысли привести крестьянские повинности в точную
соразмерность с ценностью земли. В представляемом нами
проекте размер обязательного труда и денежной повинности
выражает не оброчную плату за нормальный надел, а крайний
предел пожертвования со стороны помещиков на улучшение бы¬
та крестьян». В частности, в этих соображениях лежит для
Самарина объяснение, почему раз определенная повинность
должна оставаться неизменной: поставленная в зависимость
от ценности земли, она подлежала бы, при возвышении тако¬
вой, изменению, т. наз. переоброчке.
Если «историческое право крестьян на землю», построен¬
ное Самариным, было первым его подкопом под вотчинное
право помещиков, то теория произвольности отношения
между наделом и повинностями делала вторую, не менее опас¬
ную, брешь в осаждавшейся им с таким энтузиазмом крепос¬
ти. Кажется, комитет не оценивал принципиальной разруши¬
тельности самаринской теории: он отстаивал интересы земле¬
владельцев торговлей о лишнем рубле оброка и о лишнем дне
барщины. Но Самарин понимал, что делал. В письме к старо¬
му другу, А.О. Смирновой, написанном 13 марта 1859 г., он
говорит, что потери помещиков будут огромны и что боль-
122
шинство этого даже не понимает, и прибавляет: «...но удовле¬
творится ли народ нашими пожертвованиями? Подойдут ли
они хоть близко к его надеждам? — вот вопрос, который тор¬
чит у меня в мозгу, как осиновый кол, и которого я не могу
себе разрешить, потому что я просто неглупый малый, а не ге¬
ниальный человек с даром исторического предвидения». Мы
знаем теперь, в свете полувекового опыта русской истории,
ответ на тот вопрос, который задавал себе Самарин, разрушая
сферу частных прав русского землевладельческого сословия.
Может быть, именно в сознании тяжелых жертв, которые
несли на алтарь общественного идеала люди его социального
круга, Самарин крайне сдержанно относился к мысли о выку¬
пе земли и повинностей. Мысль о немедленном выкупе как
обязательной ликвидации денежной сделкой срочнообязан¬
ных отношений в то время все больше и больше выдвигалась
в общественном мнении и искренними сторонниками рефор¬
мы и, главное, помещиками, мирившимися с ней и стремив¬
шимися, по крайней мере, извлечь из нее немедленную де¬
нежную пользу. В Самарском комитете за нее выступил один
из уже упоминавшихся «эмансипаторов» поневоле, братьев
Лазаревых, представителей левого крыла комитета; консерва¬
тивная часть комитета была в первую минуту настроена, на¬
против, враждебно к мысли открыть широкую возможность
выкупа, и Самарин немедленно поддержал своих обычных
противников. Он продолжал стоять на этом до конца работ
комитета. В написанном им проекте положения о крестьянах
выкуп поставлен в гораздо более узкие пределы, чем в проек¬
те большинства, которое постепенно успело изменить своему
первоначальному настроению: по его проекту выкуп необяза¬
телен; он составляет лишь право, притом целых крестьянских
обществ, а не отдельных крестьян, должен распространяться
непременно на всю крестьянскую землю имения и допустим
только после перехода общества от барщины на оброк. Таким
образом, Самарин в этом вопросе не изменил своему старому
пониманию реформы: он продолжал верить в целесообраз¬
ность переходного периода в деле освобождения и не желал —
искусственно, как ему казалось, — ускорять его окончание.
Самарин много думал об этом вопросе в последние месяцы ;
Его возражения против обязательного и немедленного выку¬
па изложены вкратце — в объяснительной записке к проекту
меньшинства комитета и подробно — в появившейся тогда в
«Сельском Благоустройстве» переписке с «Самарским помет
щиком» — П.А. Булгаковым, очень известным в то время дея-
123
тел ем, бывшим губернатором, директором провиантского де¬
партамента военного министерства, оказавшим огромные ус¬
луги русской армии во время Крымской кампании, богатым
помещиком и честнейшим человеком, который пробыл неко¬
торое время в Самаре в разгар споров о выкупе. «Кроме не¬
отъемлемого пользования землею, — рассуждает Самарин в
объяснительной записке к проекту меньшинства, — мы предо¬
ставили крестьянам право выкупить ее в полную собствен¬
ность; но мы не могли вменить им выкупа в обязанность: во-
первых, потому, что крестьянский оборотный капитал, чрез¬
вычайно еще скудный, уменьшился бы ко вреду земледелия
на всю сумму, ежегодно отчисляемую на вознаграждение по¬
мещиков; во-вторых, потому, что количество земли, действи¬
тельно потребное крестьянам, обозначится не прежде, как по
истечении переходного состояния, когда крестьяне получат
право свободного выхода из имений». В «Замечаниях на пред¬
положение самарского помещика (Булгакова) о выкупе крес¬
тьянской земли» эти доводы развиты глубже и подробнее. От¬
срочка выкупа выгодна для крестьян. Повинность, которая
должна быть предметом выкупа, неизменна, а цены на землю
растут, следовательно, отсрочка выкупной операции означа¬
ет, что крестьяне заплатят за землю дешевле, чем если бы
выкуп был произведен немедленно. Оставаясь в руках крес¬
тьянина, деньги, которые могут пойти на выкуп, принесут
больший доход, чем если бы, путем выкупа, они перешли по¬
мещику. Наконец, — и этот довод* не вполне ясный в изложе¬
нии объяснительной записки, очень интересен для общей ха¬
рактеристики реформы 19 февраля, — «в настоящее время все
сельское народонаселение наше привинчено к земле крепост¬
ным правом, и мы не имеем никакого основания предпола¬
гать, чтоб это народонаселение было повсеместно распределе¬
но сообразно с выгодами и потребностями самих жителей. Есть
немало таких неблагодарных местностей, где крестьяне тратят
время и труды на землю единственно потому, что они к ней
прикованы; при свободе передвижения многие из них пере¬
шли бы частью в города, частью в соседние губернии. Прежде
чем наступит эта свобода и обнаружится само собою, где
именно и сколько земли крестьяне пожелают оставить за
собою, едва ли можно обязывать их к выкупу. Решившись на
это теперь, мы в иных местностях принудили бы их затратить
часть своего капитала непроизводительным образом, на при¬
обретение ненужной земли. Сохрани нас Бог от пролетариа¬
та, но желание оградить от него Россию не должно перехо¬
124
дить в другую крайность: не надо насильно навязывать земли,
не справляясь с условиями жителей».
Таковы новые доводы, главным образом экономические,
заставлявшие Самарина относиться по-прежнему отрицательно
к той обязательности выкупа, на которой понемногу стали
сходиться самые разнообразные течения русской жизни. Его
не смущало, что, высказываясь против выкупа, он высказы¬
вался против немедленного полного и окончательного осво¬
бождения. Ценой улучшения условий реформы он готов был
платить за ее постепенность. Своеобразное сочетание в воз¬
зрениях Самарина самого яркого радикализма с самым на¬
стойчивым консерватизмом сказалось вновь в этой его основ¬
ной общей оговорке к реформе.
2
Пока шли работы комитета, в Самару проникали из Пе¬
тербурга довольно смутные известия о том, что творилось в
крестьянском деле в правительственных кругах. В ноябре до¬
шли известные заграничные письма генерал-адъютанта Рос-
товцова к Александру II, с изложением его весьма курьезных
мыслей о предстоявшей реформе. Они повергли Самарина в
горестное изумление. «Боже, в какие руки попадут наши ра¬
боты», — писал он Черкасскому в Тулу. В самом деле, письма
свидетельствовали о большом убожестве мыслей Ростовцева;
но Самарин не знал, что, несмотря на то, их появление было
добрым знаком, Ростовцев открыто становился в них на путь
реформы и связывал с ней все свое честолюбие, а это, при за¬
ведомом его влиянии на императора и при его свойствах лу¬
кавого царедворца, знаменовало собой решительный шаг
вперед и начало настоящего движения реформы. В феврале
Ростовцев, вместе с Ланским, провел указ об образовании ре¬
дакционных комиссий, куда должны были поступить все гу¬
бернские проекты для обработю! перед их внесением в сек¬
ретный комитет, получивший к тому времени название главно¬
го комитета, и затем сделался председателем этих комиссий.
Редакционные комиссии — их предполагалось две, но на деле
они функционировали слитно, хотя по традиции множест¬
венное число осталось общеупотребительным — должны
были, по мысли Ростовцева, включить в свой состав, кроме
чиновников, еще «членов-экспертов», тех «опытных помещиков»,
об обращении к которым говорилось с самого начала прави¬
тельственных суждений по крестьянскому вопросу. 22 марта
125
1859 г. Самарин совершенно неожиданно получил два пись¬
ма — официальное приглашёние Ростовцева, как председате¬
ля редакционных комиссий, войти в них в качестве такого экс¬
перта, и частное письмо Милютина, убеждавшее его принять
приглашение. Письмо Милютина несло с собой атмосферу
хорошо знакомой Самарину «большой политики» Петербур¬
га, но с новыми веяниями широких надежд и широких пла¬
нов. «В дополнение к официальному приглашению... — писал
Милютин, — мне поручено обратить к Вам дружеское воззва¬
ние и от себя. С радостью исполняю это поручение, в надежде,
что Вы не отклоните от себя тяжелой, но приятной обязан¬
ности довершить великое дело, которому мы издавна были
преданы всей душой... Могу Вас вполне уверить, что основа¬
ния для работы широки и разумны. Их может по совести при¬
нять всякий, ищущий правдивого и мирного разрешения кре¬
постного узла. Отбросьте все сомнения и приезжайте сюда.
Мы будем, конечно, не на розах: ненависть, клевета, интриги
всякого рода, вероятно, будут нас преследовать. Но именно
поэтому нам нельзя отступить перед боем, не изменив всей
прежней нашей жизни...» Самарин сейчас же принял пригла¬
шение. Когда письмо Ростовцева пришло в Самару, заседа¬
ния редакционных комиссий уже начались, и Самарин знал,
что там, а не в Самаре, идет настоящая работа по дорогому
ему делу. Но свойственная ему выдержка не позволила бро¬
сить Самарский комитет. Через К.К. Грота он просил разре¬
шения Ростовцева остаться до конца мая в Самаре, чтобы за¬
кончить писание проекта меньшинства: он знал, что без него
его верные Рычков и Шишков не справятся с этой задачей.
Грот, искренний защитник реформы, всей душой следивший
за комитетской работой и оказывавший в ней неизменную
поддержку Самарину, считал успешное завершение этой рабо¬
ты как бы вопросом честисвоей, как самарского губернатора,
самым настойчивым образом просил удовлетворить ходатай¬
ство Самарина, и Ростовцев дал свое согласие. Среди весен¬
них напряженных занятий в Самарском комитете, проверяя
статистические данные и формулируя статьи и мотивы своего
проекта, Самарин мысленно уже переносился в Петербург.
Черкасский, который был тоже назначен членом-экспер-
том, попал туда раньше Самарина'и всячески его торопил с
приездом, рассказывая о ходе заседаний в редакционных ко¬
миссиях. Только в конце мая удалось вырваться из Самары;
пробыв несколько дней в деревне, куда ему нужно было по сроч¬
ным делам, Самарин сел на пароход и 3 июня 1859 г. входидв
126
палатку в саду на даче Ростовцева на Каменном острове, где
заседала редакционная комиссия. Ростовцев, успевший пре¬
вратиться к тому времени в самого горячего «эмансипатора»,
всецело усвоивший себе оценки и настроения передового Пе¬
тербурга и хорошо знавший репутацию Самарина, с подчерк-
цутой радостью встал ему навстречу и приветствовал: «Будьте
желанным у нас».
Самарин должен был чувствовать себя в редакционных ко¬
миссиях совсем иначе, чем он чувствовал себя в Самарском
комитете. Вместо плохо скрытой враждебности, здесь боль¬
шинство окружало его самой горячей симпатией и заранее го¬
тово было признавать его одним из своих вождей. И вместе с
тем это дружественное настроение исходило от группы лю¬
дей, в которой было собрано, может быть, все, что было луч¬
шего тогда в России, — цвет петербургского либерального чи¬
новничества и ряд выдающихся провинциальных деятелей.
Для Самарина это были, большей частью, старые друзья и
знакомые. С Милютиным и Арапетовым он был дружен еще в
период своей петербургской службы в середине сороковых
годов, Черкасский был самым близким и единомышленным
человеком, с Балаганом и Тарновским он постоянно и дру¬
жески виделся в Киеве, с Татариновым сошелся за короткое
пребывание в Симбирске, с Булгаковым — только что в Сама¬
ре; более или менее новые для него люди — Соловьев, Петр
Семенов, Заблоцкий-Десятовский, Голицын и ряд других —
готовы были, как и Ростовцев, принять его с распростертыми
объятиями. Но вместе с тем здесь, в редакционных комиссиях,
за ним уже не было монополии знаний и мыслей по крестьян¬
скому делу. Уровень работы был неизмеримо выше, и скла¬
дывавшиеся результаты ее неизмеримо крепче, чем в Самаре.
Самарин сразу понял, что всей своей концепции, реформы
ему здесь провести не удастся, что ему придется делать в на¬
стоящем смысле слова общее дело, в которое он внесет свою
долю, как другие внесут свою.
Когда Самарин появился в редакционных комиссиях, ее
работы были уже значительно подвинуты вперед. Шло обсуж¬
дение вопроса о крестьянском самоуправлении, и здесь сразу
же, в том самом первом заседании общего присутствия ко¬
миссий, на котором он появился, он столкнулся с тем, что
понимание большинства не всегда совпадает с его понимани¬
ем. Проект был построен на признании отдельности админи¬
стративной и хозяйственной единиц крестьянского самоуп¬
равления: создавалась волость и волостное административно¬
127
полицейское управление. Для Самарина это было коренной
ошибкой. Он спросил разрешения Ростовцева представить
возражения на доклад Административного отделения по это¬
му поводу, уже обсуждавшийся общим присутствием, и по¬
ставил вопрос: чем определяется в сущности юридическая
или административная единица общественного устройства
крестьян? Он сказал, что не понимает юридического положения,
отдельного от хозяйственного быта. Отделение хозяйствен¬
ной единицы от административной на практике совершенно
невозможно по неразрывной связи интересов, сопряженных с
общинным владением землей, в России почти повсеместно
существующим, и тех обязанностей крестьян к правительст¬
ву, которые находятся в прямом отношении к этому владе¬
нию. Общинное устройство прочно и обладает высокими ка¬
чествами, обнаруживающими все особенности русской на¬
родности. «Вы навязываете народу, — говорил он, — такую
насильственную правительственную форму в волостном уп¬
равлении, в которой крестьяне вовсе не поймут ни вашего уч¬
реждения, ни того, что вы от них требуете, и примут на себя
предписанные вами обязанности как тяжелую для них повин¬
ность. Они совсем не будут интересоваться этим управлени¬
ем». Вопрос был, однако, предрешен, и Ростовцев любезной
фразой прекратил прения по речи Самарина. «Я буду просить
Вас, — сказал он, обращаясь к Ю.Ф., — еще ближе ознакомить¬
ся со всеми предшествовавшими трудами комиссий, так как,
по моему мнению, наши мысли во многом сходятся с Bànm-
ми воззрениями».
Этот спор происходил в заседании 3 июня 1859 г., а в засе¬
дании 18 июня подошли к еще более основному вопросу ре¬
формы — к определению надела, и Самарин снова разошелся
с той группой большинства комиссий, к которой он естест¬
венно принадлежал. Проект Хозяйственного отделения при¬
нимал за основание существующий надел, однако с установ¬
лением максимума и минимума отдаваемой крестьянам земли
для ограждения интересов помещиков и интересов крестьян.
Самарин возражал, развивая мысль, что существующий надел
не есть случайность, а факт исторический, имеющий огром¬
ное значение в жизни русского крестьянства, и что, по его
мнению, не следует допускать ни наибольшего, ни наимень¬
шего размера надела и в особенности никакой отрезки земли
у крестьян. В следующем заседании 20 июня он опять энер¬
гично боролся против отрезки. Он говорил: «Хозяйственное
отделение исходит из существующего начала: у крестьян ос-
128
тается все, что было, по-старому. Но правительство задало
комиссиям задачу улучшить их быт. Этого не должно терять
из виду, и поэтому в некоторых, по крайней мере, случаях,
где положение крестьян было очень стеснительно, необходи¬
мо из владения помещика дополнить то, чего у них недостает;
но ни в коем случае никакой клочок земли у крестьян отнят
быть не может, потому что тогда их быт ухудшился бы несо¬
мненно, а это уже не соответствовало бы цели реформы...
Я остаюсь при своем мнении, уже высказанном в Хозяйст¬
венном отделении, что не нужно вовсе установлять наиболь¬
шего размера надела». Несмотря на эти возражения, мини¬
мум и максимум были приняты.
Разногласия настолько огорчили и встревожили Самари¬
на, что он совсем было решился отказаться от участия в ре¬
дакционных комиссиях и остался только по настоятельным
просьбам друзей. Впрочем, его колебания должны были есте¬
ственно исчезать по мере того, как он ближе входил в работу
и начинал на нее влиять. Из трех отделений, на которые рас¬
падались редакционные комиссии, Самарин записался в Хо¬
зяйственное и Административное — Юридическое его инте¬
ресовало меньше — и целые ночи проводил на даче министра
внутренних дел на Аптекарском острове, где жил председа¬
тель Хозяйственного отделения Милютин, в жарких спорах
по поводу составлявшихся отделением докладов общему при¬
сутствию. Из центральных вопросов реформы, которые не
прошли отделений до приезда Самарина в Петербург, за ним
был оставлен, чрезвычайно его занимавший еще и в Самаре,
вопрос об определении крестьянских повинностей. Он тотчас
же взялся за составление доклада по этому вопросу. Этот до¬
клад Хозяйственного отделения № 5 весь написан им и в ряду
многочисленных других документов редакционных комиссий
резко выделяется совершенством своего внешнего наложе¬
ния: в комиссиях были другие, кроме Самарина, талантливые
политики, но не было другого талантливого писателя. В рам¬
ках установившейся формы казенных «представлений» уло¬
жен блестящий очерк по экономической политике. Основная
мысль доклада нам уже знакома: повинности подлежат опре¬
делению согласно существующему факту, вне всякой зависи¬
мости от определения стоимости земли и труда. Это положение
изложено в докладе № 5, которому, после превращения его в
часть акта 19 февраля и осуществления выкупной операции
на основании размера повинностей, суждено было сыграть
такую роль в экономических судьбах России, следующим об¬
129
разом. «При внимательном рассмотрении проектов тех из гу¬
бернских комитетов, — пишет Самарин, — которые руково¬
дились первыми двумя системами (системы, покоившиеся на
определении соотношения ценностей земли и труда), Хозяй¬
ственное отделение со своей стороны не может не заметить,
что почти во всех предположениях, основанных на более или
менее подробных вычислениях, существующий факт: потреб¬
ности помещиков, нужда, средства и ожидания крестьян, со¬
знательно или невольно, не только принимались в соображе¬
ние, но и служили окончательною поверкою, после которой
первоначальные выводы, по-видимому, основанные на строгой
справедливости и на неопровержимых данных, подвергались
часто весьма значительным изменениям. Одного этого опыта,
которого важности нельзя отвергнуть, было бы почти доста¬
точно, чтобы привести к убеждению, что точное соразмере¬
ние повинностей, возлагаемых на крестьян, с их наделом, на
основании какого бы то ни было выведенного или предуста¬
новленного отношения ценности земли к ценности труда,
представляется в настоящее время задачею неразрешимою.
Кроме того, это убеждение подкрепляется следующими сооб¬
ражениями. Во-первых, засвидетельствованная многими коми¬
тетами скудность и недостаточность доступных числовых
данных отнимает всякую надежду извлечь из них достоверные
выводы. Во-вторых, эти выводы, как бы точны ни были, не
могли бы служить нормами для определения будущих обязан¬
ностей крестьян и прав помещиков, потому что в настоящее
время запрос на землю и на труд, количество земли и масса
труда, находящиеся в обращении, цены на землю и на труд
находятся в прямой зависимости от крепостного права и не¬
минуемо должны измениться с его упразднением... Самый
так называемый вольный труд поступает в обращение на ус¬
ловиях, сходных с теми, при которых является на рынок
товар, оплаченный таможенной пошлиною. Наконец, нельзя
упустить из виду, что строгое применение систем, которым
следовали комитеты, отнесенные к двум первым категориям,
могло бы, во многих случаях, отклонить от главной цели пра¬
вительство в предстоящем устройстве хозяйственного быта
помещичьих крестьян и привести к результатам, вовсе не со¬
ответствующим всеобщему ожиданию... Если бы было приня¬
то за правило, при определении будущих отношений крестьян к
помещикам, доискиваться повсеместного уравнения ценнос¬
ти повинностей с ценностью надела или подводить надел и
повинности под какое бы то ни было предустановленное от-
5 - 7945 Нольде
130
ношение, то в иных местностях, конечно ограниченных, до¬
велось бы, может быть, увеличить тягости, лежащие на крес¬
тьянах, в большей же части случаев, наоборот, помещики не
выдержали бы крутого экономического кризиса, и вообще
потери последних разложились бы крайне неравномерно. Та¬
кой результат, конечно, не соответствовал бы цели преобра¬
зования, ибо самые существенные интересы двух сословий
были бы принесены в жертву неосуществимому желанию урав¬
нять величины, между собою несоизмеримые».
Доклад Самарина был утвержден общим присутствием
18 июля, и Ю.Ф. тотчас же принялся за следующий, не менее
важный по своему существу, — «Об общих свойствах повин¬
ностей, определении хозяйственной единицы, служащей для
исчисления повинностей и способе их разверстания»: в нем
он должен был доказывать тезис, существенно дополнявший
доклад №5,- неизменность повинностей. Готовясь к нему
вместе с П.П. Семеновым, Самарин продолжал участвовать в
заседаниях двух своих отделений и общего присутствия, уси¬
ленно изучая и исправляя доклады своих товарищей. В самый
разгар этой работы он почувствовал себя плохо. Работа стала
подвигаться туго. В первую минуту он ощущал зародыш бо¬
лезни, который никак определить себе не мог, но через не¬
сколько дней, 5 августа, у него сделался такой мозговой при¬
лив, что он боялся сойти с ума. Сильное кровопускание, ле¬
карства и заботы друзей — главным образом Черкасского,
который его горячо любил и ухаживал за ним, по словам Ю.Ф.
в письме к матери, «как брат», отвратили катастрофу, которой
боялись. На некоторое время Самарин почувствовал себя
лучше. Черкасские перевезли его на Каменный остров, на
дачу великой княгини Елены Павловны, где они жили, и он
продолжал ходить в заседания, даже принимать участие в
спорах. Но улучшение продолжалось недолго, и 12 сентября
1859 г. Самарин, чувствовавший себя совсем больным, по со¬
вету врачей, уехал за границу, не успев даже изложить вполне
обдуманного им доклада «О свойствах повинностей» и других
работ, которыми он был занят.
Так прервалось участие Самарина в редакционных комис¬
сиях. Он вынужден был уехать в ту минуту, когда как раз на¬
чинали развертываться события, имевшие немалое значение
для истории крестьянской реформы и, можно смело сказать,
для общей истории России. К концу августа в Петербург съе¬
хались дворянские представители, чтобы участвовать в об¬
суждении крестьянского дела, и решался вопрос, какое место
131
должно быть отведено представительству русского поместно¬
го класса в действии государственной машины империи.
С крайней неохотой пойдя на создание первых органов свое¬
го представительства, губернские комитеты, дворянство те¬
перь резко изменило свое настроение и связывало с появле¬
нием своим в Петербурге большие надежды, притом надежды
по своему существу уже конституционного порядка, в смысле
некоторого раздела власти и влияния между всероссийским
представительством и правительством или, как тогда говори¬
лось, «бюрократией».
3
Почин этих «конституционных» требований исходил от
кругов одновременно близких и далеких Самарину, от по¬
местного дворянства. Создание губернских комитетов и вызов
представителей их в Петербург естественно порождали ожи¬
дание, что правительство Александра II стремится, в государ¬
ственной реформе коренной важности, считаться с мнением
дворянства и работать с ним рука об руку. Столь же естест¬
венно те элементы поместного дворянства, которые стреми¬
лись отстоять глубоко затронутые реформой свои интересы и
подходили к крестьянской реформе не как к огромному опы¬
ту государственного социального законодательства, а как к
разграничению прав, своих и крестьянских, связывали со
своим участием в законодательной реформе надежду на воз¬
можность защищать перед правительством то, что они счита¬
ли своим интересом и своим правом. Юрий Самарин и тогда,
и всю жизнь считал себя земским человеком, и был таковым,
и в этом смысле был тесно связан с поместным дворянством.
Но, мы знаем, он был строг и суров к своему общественному
кругу. Он требовал от него принятия чистой точки зрения
«улучшения крестьянского быта», как тогда говорилось, и пол¬
ного отказа от точки зрения разграничения прав и интересов.
Всякое иное течение в поместном дворянстве было для него
проявлением ненавистного «барства», крепостничества. Этот
привкус он особенно остро ощущал, встречаясь с теми кон¬
ституционными течениями, которые начали слагаться в связи
с привлечением дворянства к крестьянской реформе, И в этом
отношении он сходился с передовыми деятелями того време¬
ни. Как и они, дворянскому конституционализму он проти¬
вопоставлял социальную монархию, и для него не было спору
о выборе между ними.
132
Первое столкновение двух настроений происходило в тот
момент, когда в Петербург собрались т. наз. депутаты первого
призыва, представители губернских комитетов, ранее других
закончивших свои проекты. Чрезвычайно характерны для
точек зрения группы людей, окружавших Самарина, сообра¬
жения, которые в предвидении появления депутатов докла¬
дывал Александру II Ланской. Доклад был писан Милюти¬
ным и заключал в себе, конечно, именно его, а не Ланского
мысли.
«В заключение, обращаясь к предстоящему прибытию из¬
бранных комитетами членов, я признаю священным долгом, —
писал министр внутренних дел пером и разумом Николая
Милютина, — выразить, что... каждый из членов едет с наме¬
рением поддержать и если можно, то ввести в будущее поло¬
жение о крестьянах свой взгляд на предмет. Не подлежит так¬
же сомнению, что поборники каждого направления выразят
стремление действовать по взаимному между собою соглаше¬
нию, стараясь достигнуть изменения принятых правительст¬
вом начал, несогласных с их мнением. Такое стремление не
может не затруднить дела. Для спокойствия государства, для
успешного окончания предпринятого преобразования, глав¬
ная забота должна состоять в том, чтобы мнения, рассеянно
выраженные в разных комитетах, не слились бы в единомыс¬
ленные и не образовавшиеся еще разноцветные партии, ги¬
бельные как для правительства, так и для народа. Посему стрем¬
ление к образованию партий с самого начала должно быть
положительно устранено. Согласно Высочайшего Вашего Ве¬
личества повеления избранные комитетами члены вызывают¬
ся «для представления правительству тех сведений и объясне¬
ний, кои оно признает нужным иметь». Правительству же по¬
лезно иметь от них отзывы не о коренных началах, которые
признаны неизменными, не о развитии их, которое принад¬
лежит самому правительству, а единственно только о приме¬
нении проектированных общих правил к особенным услови¬
ям каждой местности. Посему не должно давать развиваться
мечтаниям, будто бы избранные комитетами члены призыва¬
ются для разрешения каких-либо законодательных вопросов
или изменения в государственном устройстве. Уничтожение
крепостного права есть дело уже решенное в благотворной
мысли Вашего Величества и никакой перемене подлежать не
может. Царское слово непоколебимо. Дело подданных осу¬
ществить это священное слово с таким же радушием и любо-
133
вью, с какими оно произнесено Вами для блага современни¬
ков и потомства». (Август 1859 г.)
Быть может, в оттенках, мысли Самарина и не совпадали с
тем, что было написано во всеподданнейшем докладе Лан¬
ского: ему, вероятно, были чужды элементы некоторого бю¬
рократического самодовольства этой записки. Но несомнен¬
но враждебное отношение к первым, показывавшимся на
свет Божий росткам конституционных стремлений, опирав¬
шееся на идею свободно творящей социальную справедли¬
вость монархии, было общим для Самарина и его бюрократи¬
ческого друга. Во всяком случае Самарин принял деятельное
участие в секретном совещании группы членов редакционных
комиссий, которое собрано было Милютиным с благослове¬
ния Ростовцева, чтобы составить такую инструкцию для де¬
путатов, которая в корне пресекла бы в них всякие претензии
на образование «разноцветных партий, гибельных как для
правительства, так и для народа».
На совещание, состоявшееся 10 августа 1859 г., был собран
весь цвет редакционной комиссии: Н. Милютин, Черкасский,
Як. Соловьев, Жуковский, Петр Семенов и Самарин. Предсе¬
дательствовавший Милютин поставил вопрос: «Можно ли до¬
пустить соединение депутатов с членами комиссии в такое
общее собрание, в котором все 90 депутатов первого призыва
были бы равноправными членами комиссии?» Самарин и все
остальные собравшиеся дали решительный отрицательный
ответ: такой парламент (слово это, впрочем, не произносилось,
но было, очевидно, на уме у всех) казался присутствующим
«крушением всего дела». Со всей свойственной ему страст¬
ностью Милютин шел дальше и предложил поставить депута¬
там лишь некоторое число определенных вопросов, связан¬
ных с реформой, не допуская их до обсуждения всех остальных,
и, кроме того, вообще не допускать общих собраний депута¬
тов. Последний запрет показался Самарину чрезмерным. Со
свойственным ему внутренним тактом и глубоким либерализ¬
мом он не считал возможным идти так далеко, как Милютин.
Но как интересны его возражения, записанные тогда же
П. Семеновым: «Нельзя стеснять свободу мнений и суждений
представителей того сословия, которому, во всяком случае,
принадлежит добровольный почин в великом деле освобож¬
дения крестьян... В конце концов, во всяком случае послед¬
нее слово остается за правительством, которое ни в каком
случае не примет хотя бы и коллективного предположения
представителей одного сословия в деле, касающемся всего
134
русского государства и народа, интересы бесправных сосло¬
вий которого правительство представляет». Милютин, Соло¬
вьев и Жуковский горячо оспаривали и эту уступку, и в конце
концов в инструкции было изображено, что депутаты, отдель¬
но по губерниям, призваны давать лишь ответы на частные, им
предложенные, вопросы.
Самарин, несмотря на отдельные возражения, был, конеч¬
но, совершенно солидарен с общим духом инструкции. Это
чувствуется в каждой строке его, очень милого и забавного,
описания первого собрания депутатов, которое состоялось
под председательством Ростовцева 25 августа 1859 г. в боль¬
шой зале меншиковского дома и на котором собравшимся со
всех концов России депутатам была прочтена пресловутая
инструкция (в письме к княгине Черкасской 26 августа):
«...Когда все расселись и водворилось молчание, Яков Ивано¬
вич мигнул Семенову, который встал и, без всяких предисло¬
вий, прочел Высочайше утвержденную инструкцию, опреде¬
лившую цель призыва и круг действия депутатов; затем, без
перемежки, были прочтены все вопросы (числом около 30),
на которые они должны изготовить ответы. Не знаю, извест¬
но ли Вам, что этою инструкциею значение депутатов умале¬
но и обрезано донельзя. В двух словах содержание ее может
быть выражено следующим образом: вы больше ничего как
ходячие справочные книги; о чем вас спросят, на то и отве¬
чайте, но от участия в совещаниях вы избавляетесь. Любо¬
пытно было во время чтения наблюдать за различными про¬
явлениями разочарования на лицах депутатов. У кого судо¬
рожно сжимались губы, у другого лицо вытягивалось в аршин, а
выпученные глаза устремлялись на председателя, третий злоб¬
но косился на обе стороны. М.П. Позен, наклонив на сторону
голову, с насмешливой улыбкой исподлобья заглядывал на
некоторых из наших. Вся физиономия его выражала вот что:
хотя вся штука направлена против меня, но, как старый и
опытный греховодник и мастер по этого рода делам, я не могу
не сознаться, что для первого опыта вы повели дело не дурно.
Когда чтение кончилось, Яков Иванович встал и с видимым
волнением, дрожащим голосом сказал несколько слов: «Гос¬
пода, Государь Император надеется», и т.д. Затем все разбре¬
лись без закуски. Итак, все обошлось благополучно. Со сто¬
роны депутатов молчание ни на минуту не прерывалось, и
слава Богу. Если бы один из них вымолвил хоть слово, пред¬
ложил бы хоть один вопрос, то, судя по смущению, худо зата¬
енному на нашей стороне, завязавшееся объяснение, может
135
быть, повело бы к целому ряду неожиданных уступок.
Heureusement qu’ils avaient encore plus peur de nous que nous
n’avions peur d’eux»1.
Сквозь юмор этого описания чувствуется совершенное
равнодушие Самарина к участи той идеи, которую представ¬
ляли депутаты так называемого первого приглашения. Во
всяком случае не предстоявшая в Петербурге борьба вокруг
этой идеи и не желание принять в ней участие на стороне де¬
путатов заставляли Самарина огорчаться вынужденному отъ¬
езду за границу, а невозможность продолжать работу над вы¬
работкой крестьянского положения в недрах той «бюрократии»,
против которой шла волна нового дворянско-конституцион¬
ного настроения. Борьба, впрочем, как известно, была корот¬
кой: несколько проектов адреса, записки протеста и полеми¬
ческие брошюры за границей, выговоры через губернаторов и
чествование в некоторых губернских городах депутатов, полу¬
чивших выговоры, а по существу, готовность депутатов усту¬
пить и подчиниться инструкции Ник. Милютина и князя
Черкасского.
Но вся эта полемика происходила, пока Самарин странство¬
вал за границей. Это был первый его, после раннего детства,
выезд за пределы России. Позднее заграничные путешествия
сделались для него постоянной и настоятельной потребнос¬
тью, и это первое соприкосновение с западноевропейским
культурным миром, с которым он был так своеобразно связан
всю жизнь, представляет любопытную подробность всей ум¬
ственной фигуры Самарина.
4
Первый месяц пребывания за границей Самарин провел в
Германии, в Вюрцбурге, лечась виноградом. Осмотрев все цер¬
кви, замки и монастыри, он в продолжение трех недель с утра
до вечера бродил по городу и окрестным деревням, с их дома¬
ми, крытыми черепицей, посреди виноградников. Ему было
любопытно вникнуть в подробности домашней жизни, се¬
мейный и хозяйственный быт впервые наблюдавшейся им чу¬
жой страны. Он сдружился с ремесленниками и крестьянами
из окрестных деревень, у которых не раз бывал в гостях. Их
домашний быт поразил его с первого взгляда своею прочнос¬
тью и какой-то строгой определенностью во всех подробнос-
1 «К счастью, они боятся теперь нас больше, чем мы боимся их» (фр>).
136
тях. Каждый, наблюдал Самарин, выработал себе здесь целый
свод о своих правах и обязанностях, о принятом для него об¬
разе жизни, о той степени благосостояния, о тех развлечениях
и удовольствиях, которые ему доступны. Все потребности в
точности соразмерены со средними средствами и заключены
в известных пределах, которые никогда не переступаются.
Малейшее нарушение этих всеми подразумеваемых кодексов
общежития немедленно казнится общественным мнением.
Отсюда какая-то странная, для Самарина неожиданная, огра¬
ниченность в понятиях и требованиях. Он чувствовал, что об¬
щество, в котором все так прочно обжилось на своем месте,
решительно не способно обновиться сверху донизу. От быта
Самарин перешел к учреждениям, закупил законодательные
сборники и комментарии по тем областям государственной
жизни, которые его интересовали, знакомился с деятельнос¬
тью местных органов власти и самоуправления, и тот же дух
дисциплины и разграниченного порядка, добросовестной
точности и узкой определенности поразил Самарина. Впечат¬
ление было глубоко, и весь этот строй пришелся ему необык¬
новенно по душе. Самарин боролся с немецким элементом в
России в эпоху «Писем из Риги», и ему предстояло в будущем
возобновить эту кампанию с еще большей резкостью и ожес¬
точением. И несмотря на это, Германия, такая, какой он ее
узнал осенью 1859 г., была для него родственна и близка по
духу. Он был человеком глубокой внутренней дисциплины и
сильной воли. Попадая в Германию или изучая германские
учреждения, он чувствовал себя в атмосфере, которая давала
ему то, чего ему так не хватало в родной стране.
Из Вюрцбурга Самарин проехал в Италию. Был самый
разгар Risorgimento1, и, проезжая из Милана в Венецию, он
видел в один день три армии: утром — французскую, в пол¬
день — сардинскую, а вечером — австрийскую. Жизнь била
ключом, и Самарин невольно уносился мыслью в далекую
Россию: «Нельзя не позавидовать народу, которому далась же
наконец историческая минута, вызывающая к полному про¬
явлению всего, что накопилось у него на душе. Каково же
тем, кому приходится целый век утешаться мыслью, что хотя
все, что у них по виду дрябло, бесцветно и мертво, но зато на
какой-то неизведанной глубине, за тремя замками и пятью
затворами, сидят до поры до времени какие-то неведомые си¬
лы, приберегаемые судьбою для неразгаданного призвания.
Надобно видеть восход и закат солнца на Адриатическом мо¬
1 Борьба за объединение Италии (сост.).
137
ре, чтобы понять, что у нас оно как будто нехотя выглядывает
и потом прячется; стоит взглянуть на Италию в настоящую
минуту, чтобы почувствовать вдруг разницу между полнотою
народной жизни и полусном...»
5
С обновленными силами Самарин вернулся 2 декабря
1859 г. в Петербург. 5 декабря он — уже на заседании общего
присутствия редакционных комиссий в оживленном споре по
дополнительному докладу Хозяйственного отделения, о том,
какие луга должны входить в крестьянский надел.
К возвращению Самарина работы редакционных комис¬
сий вступили в новый фазис. Основные принципиальные во¬
просы были решены, и шла работа проверочная. Просматри¬
вались проекты некоторых губернских комитетов, опоздавшие
к началу занятий комиссий, и по ним представлялись т. наз.
дополнительные доклады, большей частью оставлявшие в пол¬
ной неприкосновенности положения, на которых комиссии
остановились в первый период работ. Из-за позднего приезда
Самарина ему досталось сравнительно мало работы по непо¬
средственному составлению этих дополнительных докладов;
он участвовал главным образом в их предварительном рас¬
смотрении в отделениях и окончательном — в общем собра¬
нии. Понятно, что в этой стадии Самарин не мог вновь поды¬
мать своих первоначальных коренных разногласий с боль¬
шинством, и то, что он теперь вкладывал в работу, было главным
образом защитой тех или иных подробностей осуществления
реформы, казавшихся ему правильными, то есть отвечавших,
по его мнению, интересам крестьянства. Короткий диалог
между Самариным и председательствовавшим в комиссиях во
время болезни Ростовцева П.А. Булгаковым может иллюстри¬
ровать общий тон и манеру этой защиты. В заседании 7 янва¬
ря 1860 г. обсуждался дополнительный доклад Хозяйственно¬
го отделения об отводе надела и обмене земель. В одной из
статей проекта перечислялись — довольно узко — условия,
при которых помещик мог требовать при наделе нового раз¬
граничения крестьянской и помещичьей земель; Булгаков пред¬
ложил опустить статью и сделать право помещика безуслов¬
ным, утверждая, что в некоторых случаях помещик прикупит
землю для того, чтобы ее дать крестьянам в обмен на сущест¬
вующий надел. Самарин возразил: «Вы... требуете того, чего
нет. Этого невозможно допустить. Наши положения должны
138
быть применены к тому, что есть, застать или захватить все,
как оно существовало, потому что везде мы берем существую¬
щий факт. Помещику без того уж предоставляются здесь ог¬
ромные выгоды и преимущества перед крестьянами. Надельная
земля — их, а вы предоставляете одному помещику право тре¬
бовать разграничения и выбирать ее где угодно. Вы делаете
экспроприацию». Как ни авторитетен был Самарин в комис¬
сиях и как ни стремился Булгаков идти с большинством, он
все-таки не мог не заметить, — конечно, не без основания с
точки зрения тогдашнего права: «...вы забываете, что эта зем¬
ля прежде всего все-таки собственность помещика. Какая же
тут экспроприация?»
В первый период занятий редакционных комиссий, до бо¬
лезни, Самарин, мы видели, был недоволен решениями, ко¬
торые были приняты в отношении крестьянского самоуправ¬
ления. Мысль о том, что в редакционной кошгссии может по¬
страдать община, смущала его и за границей, и он, дав себе
зарок не думать о работе комиссий, все-таки не мог удержать¬
ся и в письме к Милютину убеждал его не допускать покуше¬
ний-на дорогое ему учреждение. Очень влиятельный в комис¬
сии голос Черкасского был скорее враждебен общине, так что
в этом отношении опасения Самарина могли иметь некото¬
рые основания. Теперь основы крестьянского самоуправле¬
ния и сохранение общинного устройства уже не составляли
более вопроса, но болезненная чувствительность Самарина ко
всему, что касалось этой темы, продолжала оставаться преж¬
ней. Для него всякая регламентация и всякое вмешательство
правительства в жизнь самоуправляющихся крестьянских
общин и в деятельность их властей казались совершенно не¬
допустимыми. Он горячо отстаивал, чтобы на крестьянских
властей не накладывалось общеполицейских функций, чтобы
крестьянский суд не подчинялся общим судебным местам и
началам общего процесса, и т.д. Когда добросовестнейший
юрист редакционных комиссий, М.Н. Любощинский, наста¬
ивал, например, на том, чтобы в законе указано было, что во¬
лостной суд должен выслушивать обе стороны, утверждая,
что это — принцип, который составляет азбуку гражданского
производства, Самарин восстал против этого, говоря, что
провозглашение этого начала косвенно приводит к восста¬
новлению, по счастью, отвергнутого комиссиями права апел¬
ляции на крестьянский суд в общие судебные места. Юрис¬
пруденция его коллеги внушала Самарину истинный ужас, и за
завтраком перед заседанием в сборном зале 1-го кадетского
корпуса, где зимой собиралось общее присутствие, он шутли¬
139
во доказывал Любощинскому, что последний — истинный
революционер, потому что отстаивает юридические теории в
то время, как факт не выносит теорий, что он ломает сущест¬
вующее и что лишен консервативного умения уступать силе
вещей.
Один самостоятельный большой доклад успел выпасть на
долю Самарина в этот период деятельности комиссий, и то —
только потому, что самая необходимость этого доклада выяс¬
нилась уже после возвращения его из заграницы. Распростра¬
нение общего, писавшегося комиссиями крестьянского поло¬
жения на западные окраины империи вызывало ряд коренных
оговорок, вследствие особенностей местного правопорядка, и
прежде всего существования там инвентарей. Когда в первый
раз вопросы, связанные с Юго-Западным краем, были затро¬
нуты в общем присутствии, Самарин обнаружил глубокое
знание тамошних условий, и принятое в конце декабря реше¬
ние выделить эту окраину в особый доклад, силой вещей, рав¬
нялось поручению его Самарину. Его доклад, озаглавленный
«Особые правила о наделе крестьян, о пользовании отведен¬
ною им землею и о повинностях, ими отбываемых, в губерни¬
ях Киевской, Подольской и Волынской», представлял круп¬
ную по своим размерам и по своей сложности работу; Сама¬
рин занят был ею в течение января и февраля 1860 г. Ему
выпало на долю завершить ту работу по улучшению быта за¬
падно-русских крестьян, которую в сороковых годах начал
Бибиков своими инвентарями и которой он так интересовал¬
ся во время своего пребывания в Киеве. Основная мысль до¬
клада, из которого потом целиком вытекло вошедшее в акт
19 февраля «Местное положение о поземельном устройстве
крестьян, водворенных на помещичьих землях в губерниях
Киевской, Подольской и Волынской», заключается в исполь¬
зовании, при освобождении крестьян, всех выгод системы
инвентарей. Киевская «общая комиссия», которая по рес¬
крипту была образована из представителей трех губернских
комитетов и состояла главным образом из польских крупных
землевладельцев, в предоставленном в редакционные комис¬
сии проекте крестьянского положения стояла на том, что ин¬
вентарная система подлежит исправлению в одной из самых
важных своих особенностей. До введения инвентарей поли¬
тика большинства помещиков края сводилась к тому, что в
руках сильных крестьян сосредоточивались сравнительно
крупные участки с соответственным возвышением повиннос¬
тей. По инвентарным правилам 1848 г., построенным на записи
в инвентаря существовавших размеров крестьянской земли,
140
эти сравнительно большие крестьянские владения были освя¬
щены, причем повинности были построены по единообраз¬
ным нормам: для нормальных малых участков, т. наз. пеших,
в одной сумме барщины, для двойных, т. наз. конных, в дру¬
гой, наконец, для самых крупных в соответствии с размером
земли, по определению инвентаря. Таким образом рядом с
обычным малым, т. наз. пешим, наделом создавались обяза¬
тельные для помещиков крупные наделы — конные и превы¬
шавшие конные, а повинности стали неподвижными. Киев¬
ская общая комиссия построила свой проект на признании за
крестьянами права лишь на пеший надел, утверждая, с одной
стороны, что инвентари разрушили соразмерность повиннос¬
тей с наделами, служившую основой всей системы крупных
крестьянских участков, и с другой — что в интересах края не¬
обходимо сохранение крупного помещичьего хозяйства, для
чего, ценою уменьшения повинностей, следует придержаться
при наделении крестьян землею нормы размера пеших участ¬
ков, достаточных для обеспечения существенных потребнос¬
тей крестьян.
Доклад Самарина исходит из совершенно иного понима¬
ния аграрных отношений Юго-Западного края. Доинвентар-
ная система не представляется ему царством экономической
гармонии в противоположность системе инвентарной. Он со¬
мневается в том, чтобы до инвентарей существовала повсе¬
местная соразмерность крестьянских наделов с средствами каж¬
дого хозяйства и с повинностями, падавшими на крестьян.
Если даже инвентари нарушили — Самарин готов это допус¬
тить — правильное соотношение наделов и повинностей, то
из этого следует лишь, что надо исправить размеры повин¬
ностей. Устранение недостатков учета последних в правилах
1848 г. не только не повлечет за собой противоречия с основ¬
ными началами всей инвентарной системы, но и составит
лишь дальнейшее правильное развитие их основной мысли.
Значительный тяглый двор не только никогда не почитался в
киевском генерал-губернаторстве экономическим явлением
неестественным и несообразным с условиями края, но, со¬
вершенно наоборот, принимался всегда за образец крестьян¬
ского хозяйства. Инвентарные правила ошибочным опреде¬
лением повинностей, падавших на конный надел по сравнению
с наделом пешим, вызвали сокращение числа более крупных
крестьянских хозяйств, но это послужило к явному ущербу
земледельческого развития края. Задача предстоящей рефор¬
мы, по мнению Самарина, заключается в том, чтобы восста¬
новить и сохранить крупное крестьянское землевладение,
141
само собой разумеется, в условиях, при которых повинности
не оказывали бы искусственного давления на сокращение
крупных участков. Из этого основного задания Самариным
выводится следующая остроумная система освобождения
крестьян в Юго-Западном крае: надел крестьян распадается
на коренной и на дополнительный; коренной надел соответ¬
ствует пешим участкам инвентарных правил, и принятие его
крестьянами обязательно, дополнительный надел соответст¬
вует всей остальной земле, которая находилась в пользовании
крестьян при введении в действие инвентарных правил 1848 г.;
от этого дополнительного надела, являющегося, — в этом ха¬
рактерная особенность всей самаринской системы, — не фак¬
тическим наделом в момент освобождения, а наделом 1848 г.,
восстанавливаемым в интересах крестьян, с признанием, таким
образом, за всем законом некоторой обратной силы, — крес¬
тьяне могут отказаться, если пожелают; повинности коренного
надела и повинности надела дополнительного должны нахо¬
диться в строгом между собой соответствии, путем помноже-
ния единицы повинностей коренного, пешего надела на про¬
порциональное отношение размера дополнительных участ¬
ков к размеру коренных.
Система Самарина была принята, и можно смело сказать,
что именно он спас крупное крестьянское землевладение Юго-
Западного края.
Другая коренная особенность аграрных условий киевского
генерал-губернаторства, с которой Самарин встретился при
разработке своего доклада, —' отсутствие в крае общинного
порядка, — ставила перед ним вопрос, близко затрагивавший
всю его общественную философию. Он верил в общину, как
наиболее совершенную форму разрешения социального во¬
проса, и можно было бы ожидать, что он будет стремиться на¬
вязать ее и русскому юго-западу. В инвентарных правилах
1848 г. заключался как бы некоторый намек на общинную
идею и для этого края. «Вся земля, находящаяся ныне в поль¬
зовании крестьян и подробно означенная в инвентаре, — гласил
§ 1 правил 29 декабря 1848 г., — должна, как мирская, оставать¬
ся у них без всякого изменения». Как ни ярки и ни определенны
были симпатии Самарина к общинному землевладению, его
отвращение к «революционным» методам в законодательстве,
к методам всегда претившего его коренному «историзму» на¬
вязывания жизни того, чего она не знает, спасли его от разру¬
шения личного крестьянского землевладения в Юго-Запад¬
ном крае. Но он все же частично использовал, при разреше¬
нии там крестьянского вопроса, свою общинную идею в
142
пределах, которые не нарушали, по его мнению, основ мест¬
ного хозяйственного быта: формула инвентарных правил
«мирская земля» давала ему формальное к тому основание.
Местные проекты, признавая необходимым сохранить обыч¬
ное наследственное подворное пользование участками, исхо¬
дили из того, что при освобождении земля должна отводиться
каждому крестьянину порознь. Самарин защищает другую
систему. «Устранение сельского общества, — пишет он, — от
всякого участия в распоряжении землею произошло от опасе¬
ния нарушить обычное право наследственного, подворного
пользования и подать повод к установлению срочных переде¬
лов; но это опасение едва ли справедливо: участок, достав¬
шийся хозяину по приговору общества, может пребывать в
потомственном, ненарушимом пользовании его дома или семьи
до тех пор, пока все условия пользования исполняются им в
точности; нужно только, чтобы в случае упразднения этого
пользования участок, оставшийся без хозяина, возвращался
во временное распоряжение общества, которое лучше всех
рассудит, кому из его членов он необходимее, кто им лучше
воспользуется». Поэтому земля, входящая в надел, должна ос¬
таваться «мирской землей» и поступать к крестьянскому об¬
ществу, которое должно передавать ее в наследственное по¬
дворное пользование своих членов, с правом общества распо¬
ряжаться участками, остающимися праздными, до сдачи их
новым хозяевам. Таким образом, общинная форма служит
здесь, по проекту Самарина, в сущности лишь средством обес¬
печения неприкосновенности земельного фонда крестьянст¬
ва, не устраняя обычного права личного и наследственного
обладания отдельных крестьян своими участками. И соответ¬
ственно этому, по проекту Самарина, в юго-западных губер¬
ниях нет и круговой поруки, к которой он, как к органической
части общинной системы, относился тогда вообще с большим
сочувствием.
Доклад о киевском генерал-губернаторстве делает вели¬
чайшую честь серьезной вдумчивости, гибкости мысли и реа¬
лизму Самарина: он открывает юго-западному крестьянству
совсем иные пути развития, чем те, которые составляли его
идеал для крестьянства Великороссии: здесь община, переде¬
лы, уравнительность пользования, там личная собственность,
право наследования, крупное крестьянское хозяйство. Со¬
блазн универсального применения его коренных воззрений
на крестьянский вопрос был велик, но Самарин мудро пре¬
143
клонился перед противоположными указаниями жизненных
данных.
В открывшийся с возвращением из заграницы период учас¬
тия Самарина в работах редакционных комиссий он совер¬
шенно слился с тем общим делом, которое вместе с другими
он делал. Тесная дружба с Черкасским и Милютиным, самые
дружественные отношения с большинством других членов
комиссий крепли с каждым месяцем, поддерживаемые созна¬
нием громадного значения дела, общим подъемом общест¬
венного настроения Петербурга в эти годы, наконец, посто¬
янным общением вне заседаний с кружком привлекательных,
молодых, культурных и светских женщин, который сложился
у жен участников комиссий, с МЛ. Милютиной и княгиней
Е.А. Черкасской во главе. Когда в конце апреля 1860 г. в Пе¬
тербург прибыли представители губернских комитетов второ¬
го приглашения, Самарин принял самое деятельное участие в
защите перед ними проектов, выработанных общими усилия¬
ми редакционных комиссий. Согласно инструкции депутаты
от каждой губернии вызывались отдельно в общее присутст¬
вие редакционных комиссий и на одного из членов возлага¬
лось отвечать на их критические замечания по поводу проек¬
тов. Эти обязанности spokesman’^ комиссий, по очереди,
несли Самарин, Черкасский, Петр Семенов, Тарновский. Са¬
марину досталась львиная доля полемики, и он обнаружил в
ней свой блестящий талант полемиста. Началось с депутатов
Киевской, Подольской и Волынской губерний. В письме к Ко¬
шелеву, которого Ростовцев в свое время не решился позвать в
редакционные комиссии из-за его репутации крайнего и ко¬
торый был в числе депутатов первого призыва и принимал
самое деятельное участие в происходившей во время загра¬
ничного пребывания Самарина борьбе с «бюрократами» ре¬
дакционных комиссий, письме, написанном на следующий
день после объяснений с депутатами трех юго-западных гу¬
берний, 29 апреля 1860 г., Самарин рассказывает: «Депутаты
второго призыва настрочили не меньше вашего; но они в ты¬
сячу раз хуже вас: c’est beaucoup dire!1 Их замечания пересы¬
паны прямыми обвинениями в коммунизме и в скрытом же¬
лании, раздражив дворянство, лишить престол его опоры.
Третьего дня начались в комиссии словесные диспуты с депу¬
татами. Прежде всех вызваны были три депутата от Киев¬
ской, Подольской и Волынской губерний, Я был назначен
1 Это сильно сказано! (фр.)
144
оппонентом от комиссии. Диспут продолжался два дня от
часу до пяти часов, и наш председатель, видимо, держал сто¬
рону наших противников. Последние обнаружили крайнее,
желчное раздражение. Спор беспрестанно переходил в запо-
дозривание наших намерений и в прямое обвинение в подло¬
гах, в искажениях и т. п. Мне стоило неимоверного труда вы¬
держать хладнокровие». Если в этом споре с юго-западными
депутатами Самарин защищал ту часть работ редакционных
комиссий, которая была почти исключительно его личным
делом, то в «диспуте», который ему был поручен с самарским
депутатом Обуховым (заседание общего присутствия 2 мая
1860 г.) и депутатами Оренбургской губернии (заседание
4 мая 1860 г.), он защищал коллективную работу редакцион¬
ных комиссий, и защищал с тою же твердостью и увереннос¬
тью, что и свою собственную работу.
Тяжеловесный Панин, сменивший в начале 1860 г. на пред¬
седательском кресле комиссий Ростовцева, не позволял раз¬
вернуть «диспуты» слишком широко и устранял от обсужде¬
ния все принципиальные вопросы. Он несомненно импони¬
ровал провинциальным депутатам, и они подчинились его
указаниям. Поэтому прения носили более или менее техни¬
ческий характер, затрагивая главным образом частности. Но
и в этих рамках Самарин проявлял необыкновенную наход¬
чивость и умелость. Особенно характерны его объяснения с
Б.П. Обуховым, его самарским товарищем по губернскому
комитету. Попав в Петербург, в ту атмосферу дворянской оп¬
позиции редакционным комиссиям, которую принесли с
собой депутаты второго приглашения, Обухов построил свои
возражения, совершенно не считаясь с проектом большинства
Самарского комитета, который он подписал. Самарин шаг за
шагом опровергал его возражения правилами самарского
проекта; Обухов пытался спасти свои доводы, указывая, что
обстоятельства изменились и что удовлетворительное в общей
системе самарского проекта — неудовлетворительно в систе¬
ме редакционных комиссий. Самарин немедленно перевел
свои возражения на эту линию и без труда с наглядностью до¬
казал, что опровержения его противника одинаково противо¬
речат обеим системам. Бедный Обухов, робевший и не успевший
еще в те годы приобресть самоуверенность, которой позднее
в нем было совершенно достаточно, вышел из заседания раз¬
битый по всей линии.
Депутаты второго приглашения внесли в работы редакци¬
онных комиссий некоторое внешнее разнообразие, но, по су-
145
ществу, их появление мало отразилось на общем ходе дела.
Лето прошло в обсуждении докладов отделений по отзывам
депутатов обоих приглашений; из них доклад по киевскому
генерал-губернаторству был составлен Самариным. Этот до¬
клад — огромная работа, занимающая около 150 печатных
страниц и шаг за шагом опровергающая замечания тех трех
представителей губернских комитетов, с которыми Самарин
спорил в конце апреля в общем присутствии комиссии. Как
все, что писал Самарин для редакционных комиссий, этот до¬
клад безукоризнен по своей логике и по своему изложению, но
он не прибавляет ничего нового к первоначальному основно¬
му построению будущих аграрных условий в Юго-Западном
крае, которое я описал выше. 11 июля 1860 г. было выбрано ко¬
дификационное отделение, которое должно было свести в
единый законопроект «заключения» принятых общим при¬
сутствием отделенских докладов. Самарин, естественно, ока¬
зался в числе ее членов, и на его долю выпала кодификация
положения для киевского генерал-губернаторства и положе¬
ния о дворовых людях. Работы редакционных комиссий под¬
ходили к концу; в кодификационном отделении снимались те
леса, при помощи которых воздвигалось здание реформы
19 февраля, и все ее значение выступило перед составителями
положения. «Да, любезная Александра Осиповна, — писал
Самарин 15 сентября 1860 г. А.О. Смирновой, — все наши
лучшие надежды оправдаются, наш болезненный скептицизм
будет осрамлен, и тогда нам останется сложить руки крест-
накрест и сказать: ныне отпущаеши раба твоего».
10 октября 1860 г. редакционные комиссии были закрыты.
Самарину суждено было в записке 1854—1856 гг. произнести
первое смелое слово в процессе реального приступа к осущест¬
влению реформы, и ему же выпало на долю сказать заключи¬
тельное слово в главной стадии работ по этому осуществле¬
нию — в редакционных комиссиях. Еще летом ему поручено
было составить краткую объяснительную записку к проекту
крестьянского положения. Последнее заседание было посвя¬
щено ей. Перед тем в комиссиях возник острый конфликт, в
котором Самарин особенно деятельного участия не прини¬
мал, с одним из членов меньшинства, Булыгиным, представ¬
лявшим ведомство М.Н. Муравьева, и атмосфера комиссий,
как это часто бывает под конец продолжительной коллектив¬
ной работы, была полна электричества, Председательствовав¬
ший в последнем заседании Булгаков поторопился приступить
к чтению самаринской объяснительной записки, и один из
146
свидетелей так передает нам впечатление, произведенное ею:
«Чтение записки Самарина, лучше всяких рассуждений, про¬
извело успокоительное действие на собрание: краткая, сжа¬
тая, ясная и сильная по мысли и выражению, она представила
все дело освобождения крестьян с обеспечением их землею,
которою они всегда пользовались, будучи с нею нераздельны,
в таком величественном виде, что отречься от этого великого
и святого дела, в котором не было дано места ни вражде, ни
злобе, ни помыслам о земных интересах, казалось невозмож¬
ным. И действительно, когда председательствующий пригла¬
сил желающих подписать объяснительную записку Самари¬
на, долженствующую быть поданною от их имени, то Булы¬
гин быстро поднялся к столу и подписал записку, не изменив
окончательно великому делу и не руководясь уже так же, как
и другой представитель министерства государственных иму-
ществ Н.Н. Павлов, мнением тех, в чьих руках находилась его
участь. После подписания составленной Ю.Ф. Самариным
записки, сделавшейся вступительной запиской общего собра¬
ния редакционных комиссий при представлении в главный ко¬
митет законопроекта об освобождении крестьян, прочтено было
следующее предложение председателя комиссий графа Пани¬
на: «Государь император высочайше повелеть соизволил за¬
крыть редакционные комиссии 10 числа сего октября и пере¬
дать все неоконченные работы в ведение и распоряжение го¬
сударственного секретаря. Вместе с тем Его Императорскому
Величеству благоугодно было всемилостивейше повелеть
объявить комиссиям и их канцелярии высочайшее благоволе¬
ние за неутомимые и усердные их труды...»
Записка действительно великолепна. В ней выражена вся
сущность того, что за долгие годы Самарин думал и делал по
крестьянскому делу. В основных линиях крестьянская рефор¬
ма 19 февраля была осуществлением именно самаринской ее
концепции, и в этом смысле записка не только заключитель¬
ный аккорд работ редакционных комиссий, но и заключи¬
тельный аккорд личной деятельности Самарина за 1848—1860
гг. Он начинает указанием условий крестьянского прикреп¬
ления. Земледелец сделался как бы принадлежностью земли и
вместе с нею собственностью землевладельца. Народ покорно
подчинился новому положению, но вынес глубокое убежде¬
ние, что земля составляет коренное условие его существова¬
ния. Отрешиться от этой исторической основы народного быта
невозможно, и даровать крестьянам личную свободу без проч¬
ного обеспечения их землею значило бы пожертвовать един¬
147
ственным положительным результатом, купленным двух с
половиной вековым испытанием. Россия при осуществлении
крестьянской реформы имела перед собой весь опыт запад¬
ных стран и свой собственный опыт на западных окраинах.
Поэтому она может, не отказываясь от разумной последова¬
тельности в деле крестьянского освобождения, сразу же наме¬
тить конечную точку, к которой она приведет, последователь¬
ными этапами, свое крестьянство. В этом отличие русской
реформы от реформы в других странах: России дана «обнять
сразу весь предстоящий путь, от первого приступа к делу до
полного прекращения обязательных отношений посредством
выкупа земли». Эта основная черта русской реформы пред¬
ставляет собой громадное благо. Видя перед собой конечную
цель, крестьянин, путем упорного труда и строгой бережли¬
вости, приблизит ее осуществление. Пробужденные силы на¬
рода получат правильное направление, и опасность потрясе¬
ний будет избегнута. Поэтому постепенность освобождения
есть необходимое условие правильного разрешения крестьян¬
ского вопроса не только в интересах помещиков, но и в инте¬
ресах народа. Редакционные комиссии, открывая широкую
возможность немедленных добровольных соглашений о вы¬
купе, отвергли обязательность выкупа как нарушение необхо¬
димой постепенности реформы. Но уже ныне основные ее
требования, связанные с коренными интересами многомил¬
лионной крестьянской массы, выполнены. Крестьяне полу¬
чают личную свободу, обеспечение своего хозяйственного
быта и широкое самоуправление. В частности, обеспечение
хозяйственного быта достигается, в проекте положения, не
путем «проведения какой-либо отвлеченной теории, осно¬
ванной на математическом отношении исчисленных потреб¬
ностей крестьян к производительности почвы и ценности
земли к ценности денег или труда», а путем признания руко¬
водящего значения за вековым опытом, только очищенным
от всяких случайностей, — посредством определения надела
и повинностей согласно существующему факту. «Таковы нача¬
ла, — заключает Самарин объяснительную записку, — кото¬
рыми руководились комиссии. Они старались развить их в
своих проектах, со строгою последовательностию применяя
общие основания к разнообразным условиям сельского быта в
различных местностях. Ныне, после девятнадцатимесячных
трудов, подробно изучив не только проекты губернских дво¬
рянских комитетов, но и множество частных мнений, посту¬
пивших по настоящему делу, выслушав и тщательно взвесив
148
все указания и отзывы вызванных от губернских комитетов
членов, наконец, проверив свои предположения многочис¬
ленными данными, доставленными преимущественно сами¬
ми помещиками о состоянии их имений, комиссии утверди¬
лись еще более в том глубоком убеждении, что лишь при
общем сохранении всех изъясненных начал, положенных в
основание крестьянского дела Державною волею Государя Им¬
ператора, предстоящий России благодетельный переворот со¬
вершится согласно с коренными историческими основами
народной жизни и принесет все ожидаемые от него благие
плоды».
6
Последние*строки объяснительной записки, призывавшие
сохранить основы, принятые комиссиями, передавали неко¬
торую тревогу Самарина за судьбу выработанных комиссиями
проектов в течение предстоявшей стадии обсуждения рефор¬
мы в главном комитете и в государственном совете. Несмотря
на то что дело переходило на сановно-бюрократические вы¬
соты тогдашнего Петербурга, по привычке отмежевывавшие¬
ся от остального мира, всеми наиболее активными членами
редакционных комиссий было принято решение остаться в
центре до конца рассмотрения проекта. В лице вел. князя
Константина Николаевича, Блудова, Ланского и Чевкина в
главном комитете нашлись союзники, готовые поддерживать
проект, и надо было, хотя бы и в скромной роли суфлера, по¬
мочь им в защите принятых в проекте оснований. Маленькая
группа членов редакционных комиссий постоянно собира¬
лась, распределяла между собой составление записок по раз¬
ногласиям, возникавшим в главном комитете, докладывала
их великому князю. В нее входили, кроме Самарина, Милю¬
тин, Черкасский, Соловьев, П. Семенов, Домонтович, Жу¬
ковский. Сохранилось несколько таких записок, исходивших
от маленького кружка неофициальных опекунов реформы.
Из них Самариным составлена, кроме нескольких менее зна¬
чительных, большая записка против князя П.П. Гагарина.
Это был самый умный и наилучше подготовленный против¬
ник проектов редакционных комиссий, правда, не пользовав¬
шийся еще в те годы, по независимости своего характера и
определенности своей консервативной репутации, большим
влиянием, но все же заставлявший всех считаться со своим
опытом и своими юридическими дарованиями. Записка Са¬
149
марина имела поэтому большое практическое значение, и она
несомненно достигла своей цели, ибо в журнале главного ко¬
митета опровержение предложений Гагарина от имени боль¬
шинства комитета все написано словами самаринских сооб¬
ражений. По содержанию записка не представляет в настоя¬
щее время интереса, ибо особое мнение Гагарина, которому
она посвящена, нимало не отразилось на крестьянской ре¬
форме и задумано было, от начала до конца, несомненно не¬
удачно. 14 января 1861 г. кончилось прохождение проектов
через главный комитет, 28 января дело перешло в общее со¬
брание государственного совета и там было завершено 17 фев¬
раля. Покончив затем с последним поручением, которое на
него выпало, — составлением проекта манифеста 19 февра¬
ля, — и оставшись им весьма недоволен — ему действительно
не удалось попасть в искусственно-торжественный тон тако¬
го рода актов, — Самарин в начале февраля уехал из Петер¬
бурга сначала в Москву, а потом в Самару и в деревню. После
почти трех лет, посвященных обдумыванию и составлению
законодательных текстов и объяснений к ним, Самарина тя¬
нуло скорее попасть на места и воочию следить за примене¬
нием закона, в который вложено было столько его личного
творчества.
Несмотря на всю свою нелюбовь к службе и на продолжав¬
шиеся приступы болезни, Самарин решился вступить в со¬
став открывавшихся актом 19 февраля учреждений по приве¬
дению в действие реформы. Он выбрал должность члена гу¬
бернского по крестьянским делам присутствия в Самаре. По
закону к предметам ведомства губернского присутствия при¬
надлежали, во-первых, жалобы на действия мировых посред¬
ников и уездных: мировых съездов, во-вторых, дела по добро¬
вольным между помещиками и крестьянами соглашениям и,
в-третьих, особо указанные в положениях о крестьянах рас¬
порядительные действия. Таким образом, присутствие стояло
в центре всей работы по приведению в действие крестьянско¬
го положения, а заведывание делом добровольных соглаше¬
ний помещиков и крестьян сосредоточивало в его руках от¬
ветственность за ближайшие судьбы окончательной ликвидации
крепостного права. В состав губернского присутствия входи¬
ли, кроме некоторых губернских властей, члены по выборам
и члены по назначению от правительства из местных дворян-
помещиков. Самарин также, как в 1858 г., без всяких колеба¬
ний взял должность члена по назначению.
Ему хотелось попасть на место к моменту оглашения но-
150
вого положения. «Я поскакал в деревню, — пишет он из Са¬
мары князю Черкасскому 23 марта 1861 г., — в надежде, что
там услышу манифест в Церкви посреди своих. Но вышло
иначе. Я прожил в деревне четыре дня, но в этот срок мани¬
фест не дошел до священника, а долее я оставаться не мог
ради распутицы и спешных занятий по губернскому присут¬
ствию. Таким образом, я не слыхал манифеста. Минута, кото¬
рая так долго меня занимала, от которой я ожидал такой пол¬
ноты живых ощущений, пронеслась мимо меня. Я помню,
что в детстве я не мог удерживать слез, когда гувернер уводил
меня наверх в темные, будничные покои в то самое время,
когда в приемные дни внизу зажигались свечи, принаряжа¬
лась прислуга, гостиные принимали праздничный вид и раз¬
давался стук первой подъезжавшей к крыльцу кареты. Впос¬
ледствии судьба постоянно исправляла при мне ту же долж¬
ность гувернера».
Попав в Самару, Ю.Ф. тотчас же со свойственным ему
одушевлением принялся за дела губернского присутствия. Он
нашел атмосферу Самары иной, чем она была два года перед
тем, во время работ губернского комитета. Отсталые консер¬
ваторы, которые в то время были вожаками, теперь сошли со
сцены. В присутствие от дворянства были избраны Соснов-
ский и Тургенев, которые оба искренно поддерживали ре¬
форму в губернском комитете, первый как его постоянный
член, а второй как приглашенный эксперт. Вторым членом
по назначению был верный Д.Н. Рычков. Открывалась воз¬
можность спокойной работы, без той постоянной борьбы, ко¬
торая так отравляла губернский комитет 1858—1859 гг. Это
новое настроение охватило и Самарина: его боевой натуре не
было повода проявиться. Самарин считал, что, раз реформа
проведена в жизнь и проведена, на его оценку, вполне удов¬
летворительно для обеих сторон, и для дворянства, и для
крестьян, то ее применение должно было осуществляться с
полным беспристрастием и полной объективностью. «Вражда
к дворянству», которую отмечал в Самарине кн. В.П. Мещер¬
ский и которая, и в годы подготовки реформы, и часто позд¬
нее, действительно руководила Самариным, как обратная
сторона его преданности народным интересам, теперь смени¬
лась стремлением помочь дворянству согласовать свои инте¬
ресы с интересами крестьян. Политика Самарина нашла себе
отзвук, и самарское дворянство прониклось к нему полным
доверием уже в первые месяцы его работы в губернском при¬
сутствии. И Ю.Ф. высоко ценил и это доверие, и все новое
настроение окружавшей его среды. Всего лучше сказалось это
151
чувство в очень известном и действительно очень характер¬
ном для Самарина эпизоде отказа его от пожалованного ему
ордена. Панин, совсем не разделявший воззрений Самарина,
но, как все, кто с ним соприкасался, проникшийся к нему глу¬
боким уважением и ценивший в нем человека своего круга,
7 мая 1861 г. испросил высочайшее повеление о награждении
его орденом Владимира III ст., казавшимся, очевидно, посе¬
делому в приказах Панину достойным увенчанием «одного из
главных и усерднейших, по словам его всеподданнейшего до¬
клада, деятелей редакционных комиссий». По получении ор¬
дена и письма Панина, которое орден сопровождало, Сама¬
рин ответил так (привожу это необнародованное письмо пол¬
ностью): «Милостивый Государь, граф Виктор Никитич,
Начальник Самарской губернии передал мне присланные ему
на мое имя знаки ордена Святого Равноапостольного Князя
Владимира 3 степени и конверт, содержащий в себе грамоту
на упомянутый орден и письмо от 27 прошлого мая, коим
Ваше Сиятельство изволили меня почтить. Обдумав зрело
последствия этой награды в теперешнем моем положении, я
пришел к убеждению, что мне нельзя принять ее, и потому я
считаю себя обязанным и вместе с тем имею честь покорней¬
ше просить Ваше Сиятельство позволить мне, с полной от¬
кровенностью, высказать те причины, по которым я решился
от нее отказаться. Всем известно, что члены от Правительства
Губернских Комитетов и в особенности тех из них, которые
впоследствии вызваны были в Редакционные Комиссии, не¬
вольно навлекли на себя нерасположение большинства дво¬
рянства. Не трудно было предвидеть, что неизбежное столк¬
новение мнений в вопросе об освобождении крестьян подаст
повод к несправедливым нареканиям и к заподозриванию
самых намерений. Вступая в Комитет или Комиссии, всякий
знал наперед, чему он подвергается, и готовился перенести
терпеливо эти временные неприятности; в то же время если
не все, то многие, в том числе и я, надеялись, что, благодаря
совершенно независимому положению, которым пользова¬
лись члены от Правительства и члены-эксперты, их нельзя
будет заподозрить ни в угождении Правительству, ни в жела¬
нии выслужиться. Эта надежда оправдалась. Не раз, в минуты
крайнего раздражения, зарождались обвинения в отступниче¬
стве от сословных интересов дворянства, рассчитанном на
желании отличиться и получить награду; но оно падало само
собою, потому что Правительство не давало ему пищи и не на
что было указать. Я желал бы и впредь оставаться в этом отно¬
шении неуязвимым. С обнародованием Положения раздра¬
152
жение, сопровождавшее обсуждение крестьянского вопроса,
видимо, стало утихать, и недавняя рассылка медалей всем
лицам, участвовавшим в трудах по освобождению крестьян,
без различия мнений и направлений, уравняла всех и, так
сказать, закрепила примирение в общем чувстве благоговей¬
ной признательности. Но да позволено мне будет засвиде¬
тельствовать, как эксперту, в деле, касающемся моего личного
положения, что это счастливое настроение непременно нару¬
шится всяким знаком отличия, пожалованным тому или дру¬
гому лицу, избранному из многих за его образ мыслей или за
его труды; ибо подобная награда, выделяя одного из ряда его
товарищей и сотрудников, указывая на него, как на лицо, в
особенности угодившее Правительству, не может не оживить
еще свежих воспоминаний о недавних раздражительных столк¬
новениях. У нас теперь одно желание: покончить с этими вос¬
поминаниями и не переносить их в новую жизнь. Если бы с
закрытием Редакционных Комиссий прекратилось мое пас¬
сивное участие в преобразовании крестьянского быта, я бы и
не подумал останавливаться на ожидаемых мною толках, но я
удостоился назначения от Правительства в Губернское При¬
сутствие и дорожу этим местом. Теперь, более чем когда-
либо, нужен примирительный образ действия, а где дело идет
о примирении и соглашении, где предстоит каждому действо¬
вать своим лицом на другие личности, я не считаю себя впра¬
ве пренебрегать даже предубеждениями той среды, в которой
я поставлен. Напротив, я обязан отклонить от себя все то,
что, не принося никакой пользы делу, могло бы послужить
поводом к подозрениям и помешать мне заслужить доверен¬
ность местного дворянского общества. Знаю наперед, что, от¬
казываясь от пожалованной мне награды, я подвергаю себя
другому подозрению в дерзком желании выказать пренебре¬
жение к знакам отличия. Как ни чужда мне подобная мысль,
но против этого обвинения я ничем себя оградить не могу.
Отдавая себя на суд Вашего Сиятельства, я позволю себе
только прибавить, что, удостоившись назначения от Прави¬
тельства, я не могу действовать иначе, как по крайнему моему
убеждению, и считаю себя обязанным высказывать мое убеж¬
дение, поскольку оно касается дела, которому я служу. Един¬
ственная моя цель: предупредить все то, что могло бы ухуд¬
шить настоящее мое положение, при котором я могу надеяться
принести делу посильную пользу. Возвращая при сем при¬
сланные мне орденские знаки и грамоту, с глубочайшим по¬
чтением и полною преданностью имею честь быть — Вашего
153
Сиятельства — покорнейший слуга — Юрий Самарин. — Са¬
мара, июня 15-го 1861».
Сама по себе предстоявшая Самарину в губернском при¬
сутствии работа по приведению в действие, в духе «мира и со¬
глашения», нового крестьянского положения, состояла из
частностей и мелочей. Только в начале работ присутствия — и
совсем изредка, позднее — приходилось составлять более об¬
щие указания и инструкции мировым посредникам по при¬
менению положения, надо было выработать формы уставных
грамот, в которых должны были устанавливаться новые отно¬
шения помещиков и крестьян, составить проект урочного по¬
ложения о порядке отбывания барщинных работ временно¬
обязанными крестьянами, распоряжаться открытием волост¬
ных и сельских обществ, потом устанавливать образ действий
посредников при отказе крестьян принимать составленные
уставные грамоты и т.д. Все это очень занимало Самарина: он
переписывался по возникавшим вопросам со своими товари¬
щами по редакционным комиссиям, работавшими на местах
и в центре, обдумывал все подробности, советовался с миро¬
выми посредниками. Но такой, более принципиальной рабо¬
ты было сравнительно немного. Главное, с чем приходилось
иметь дело, было составление уставных грамот по каждому из
имений губернии. Как только началось приведение в дейст¬
вие положения, губернское присутствие — очевидно, по по¬
чину всегда необыкновенно аккуратного и добросовестного
Ю.Ф., — приняло за правило все без исключения уставные
грамоты, в том числе и те, которые присылались не на'ут¬
верждение, а на хранение, подвергать самой внимательной и
точной проверке и немедленно требовать исправления всех
разнообразных и многочисленных ошибок и недостатков, ко¬
торые в них оказывались, не выжидая жалоб. Работа эта, по
отзыву Самарина, «мелочная и утомительная» и к тому же не
составлявшая обязанности присутствия, была необыкновен¬
но полезна, как для помещиков, так и для крестьян. Из сотен,
прошедших через руки Самарина за два года до участия в гу¬
бернском присутствии, уставных грамот Самарин — взяв¬
ший на себя, как несколько лет перед тем в губернском коми¬
тете, львиную долю работы, — убеждался, что обе стороны,
почти в одинаковой степени, были не способны справиться
самостоятельно с правильным размежеванием своих взаим¬
ных прав и обязанностей, Через полтора года после утвержде¬
ния акта 19 февраля Самарин с некоторым ужасом рассказы¬
вал находившемуся за границей Н.А. Милютину, что многие
дворяне и так не прочли положения (17 августа 1862 г,). «Бар-
154
ская лень и боязнь труда, — писал он другому приятелю не¬
сколько ранее, — иногда возвышаются до героического само¬
отвержения. Я часто вспоминаю рассказ про того человека,
который застрелился из страха дуэли» (Черкасскому, 29 ноября
1861 г.). Если к лени и барству одной стороны прибавить по¬
дозрительность и недоверчивость к власти и к дворянам дру¬
гой стороны, то станет понятным, почему составление устав¬
ных грамот давало столько хлопот губернскому присутствию.
Но не работа в присутствии — с каким бы интересом к ней
ни относился Самарин (сохранилось письмо его к самарско¬
му губернскому прокурору А. К. Жизневскому, в котором,
принося повинную по поводу каких-то слов, сказанных ему в
присутствии, Самарин пишет: «Я часто во зло употребляю тер¬
пение и снисходительность моих товарищей по присутствию,
я бываю желчен и раздражителен, спорю, отстаиваю свое
мнение и уступаю не так, как бы следовало») — составляла
сама по себе центр умственной жизни Ю.Ф. за эти годы пребы¬
вания в Самаре. Его в первую очередь занимали наблюдения
над окружающим миром крестьянских деревень и помещичьих
усадеб и над совершавшимся на его глазах великим переворо¬
том в его жизненном строе. Он проверял на этих наблюдени¬
ях себя и свою деятельность по выработке крестьянских по¬
ложений. Письма к друзьям и две замечательных статьи, на¬
печатанные в «Дне» И.С. Аксакова в феврале 1862 г. под
заглавием — «Ответ на статьи Д.Ф. Самарина», статьи, под¬
писанные за него, во избежание родственной полемики в печа¬
ти, Д.Н. Рычковым, — дают возможность следить за этими на¬
блюдениями и за теми выводами из них, которые он делал.
Часть этих впечатлений определенно радостно отзывалась
в душе Самарина. «Народ нравственно выпрямился и переро¬
дился», — пишет он Черкасскому 29 ноября 1861 г. «Народ...
преобразился с ног до головы, — читаем мы в письме к Ми¬
лютину 19 мая 1861 г. — Положение развязало ему язык, раз¬
било узкий круг мыслей, в котором народ, как заколдован¬
ный, бесцельно вращался, не имея выхода из своего положения.
Его речь, его манеры, его походка — все изменилось. Уже
сейчас вчерашний крепостной выше казенного крестьянина,
конечно, не в экономическом отношении, но как гражданин,
знающий, что у него есть права, которые он должен и может
защищать».
Открытие волостных и сельских обществ, на ускорении
которого Самарин всячески настаивал в начале работ губерн¬
ского присутствия, давало в его глазах наглядное подтвержде¬
ние того нового настроения крестьянства, которое он с такой
155
радостью наблюдал. «Основываясь на представлении трех пред¬
водителей, — пишет Самарин А.Н. Татаринову 3 мая 1861 г., —
мы взяли на себя немедленно приступить к открытию сель¬
ских и волостных обществ, чтобы положить конец существую¬
щему безначалию и поставить, на местах, начальников, ответ¬
ственных за крестьян и за которых сами крестьяне сознавали
бы себя нравственно ответственными; это уже исполнено по
Самарскому уезду и приводится в действие по Ставрополь¬
скому. Последствия были самые благоприятные. Порядок во¬
дворился, повинности отбываются лучше. Учреждение об¬
ществ крестьянами повсеместно было принято к сердцу, и
они выбрали положительно лучших людей». Через четыре ме¬
сяца, когда картина нового крестьянского самоуправления
раскрылась еще шире, Самарин так передает Кошелеву свои
выводы: «Лучшее, что мы сделали, без всякого сомнения,
это — немедленное и единовременное открытие сельских и
волостных обществ... Частные промахи искупаются с избыт¬
ком огромною пользою. Чтоб объяснить ее в двух словах, я
расскажу Вам один случай. — Тому назад дней десять к нам
явился прямо в Присутствие бурмистр из Новоузенского
уезда. Надобно Вам сказать, что этот уезд и Николаевский,
вместе взятые, вдвое более Баварии, оба находятся в заведыва-
нии одного предводителя, притом больного человека; миро¬
вых посредников взять решительно неоткуда. Поэтому там
поневоле замедлилось открытие сельских обществ и волос¬
тей. Вышереченный бурмистр помолился на икону (зерцала у
нас нет), поклонился на все три стороны и заговорил так:
«Отцы мои! сжальтесь: сил моих не стало, совсем от рук отби¬
лись, не идут на работу, да и только. Кланяешься им, а они
только рыло ворочают, вздумаешь пристращать, а они огры¬
заются. Уж терпел я, терпел, да невмоготу стало» и т.д. — Чего
ж ты просишь? — «Да уж будьте милостивы, прикажите во¬
лость открыть и старшину выбрать». Мы переглянулись и ста¬
ли допрашивать далее: да на что тебе волость? ведь не легче
будет: пожалуй, и волостного слушаться не будут. «Как же
можно. Волостного-то? нет уж тут, значит, им повадки не бу¬
дет. Уж волостной что прикажет, нельзя не исполнить. Мы
вон видели в Николаевском уезде: как где поставили стар¬
шин, так сейчас пошли на работу и деньги внесли, что из кон¬
торы израсходованы на сторонних пахарей с весны». Это сущая
правда. Признаюсь Вам, меня даже иногда пугает решитель¬
ность, с которою новоизбранные старшины заступились за
угнетенных помещиков, и усердие, с которыми они выполня¬
ют требования правительства. Соблазн власти велик. Им
156
лестно стать на ее стороне и приобщиться к нашему кругу. До
сих пор их нельзя еще ни в чем обвинить. В каждом их слове и
действии видно страстное желание уразуметь Положение и
выполнить его с буквальною точностью; все это прекрасно, а
между тем опасность предусматривается. Некоторые пятиде¬
сятилетние старшины стали учиться грамоте» (29 июня 1861 г.).
Начинавшаяся жизнь крестьянского самоуправления раз¬
вивалась на глазах Самарина так складно* что в нем совер¬
шенно исчезло его старое предубеждение против волостной, в
противоположность сельской, организации. Он признал его
теперь своей грубой ошибкой. Опыт убедил его, что в тесных
пределах сельского общества не улеглось бы брожение умов,
что для беспристрастного разрешения хозяйственных вопро¬
сов нужно было открыть именно высшую и именно крестьян¬
скую общественную среду, в которой, по разнопоместности
ее состава, сглаживались бы резкие противоположности част¬
ных хозяйственных интересов. Он знал теперь, что волости,
волостные суды, волостные старшины были необходимы и
принесли огромную пользу.
Более смутны и более сложны были самаринские впечат¬
ления от чисто хозяйственной стороны акта 19 февраля в его
жизненном приложении. Верное основной мысли Самарина,
крестьянское положение, как известно, стояло на том, что с
введением его в действие открывается переходный период
временнообязанных отношений. Без согласия помещика крес¬
тьяне в течение двух лет не могли переходить с барщины на
оброк, а выкуп надельной земли при содействии правительст¬
ва был дозволен только крестьянам, состоящим на оброке;
таким образом, немедленная ликвидация старых хозяйствен¬
ных связей помещика и крестьянина была принудительно от¬
срочена. Естественно, что центром всех деревенских интере¬
сов в первый момент после освобождения стала именно жиз¬
ненная конструкция этих временнообязанных отношений.
Самарин продолжал верить в огромное воспитательное зна¬
чение переходного периода в жизни освобожденного крес¬
тьянства. В письме к Черкасскому, написанном 29 ноября
1861 г., он утверждает, что из девятимесячного испытания акт
19 февраля вышел оправданным и что в условиях происшед¬
шей, первой после петровской реформы, прямой встречи
двух друг от друга отныне независимых сословий лежали ус¬
ловия, необыкновенно благоприятные для гражданского вос¬
питания крестьян. «Оно началось с борьбы, с тяжбы, продол¬
жается благодаря этой борьбе, которую можно вести с другим
сословием... Вот огромное историческое значение срочно-
157
обязательных отношений. Не будь их, число казенных крес¬
тьян умножилось бы на 11 миллионов — и только. Свободных
крестьян все-таки бы не было. Правда, мы, помещики, служим
теперь оселком, для полировки крестьян; они шлифуются о
наши бока. Тяжело, но неизбежно».
Однако не сознание «исторического значения» временно¬
обязанных отношений составляло, конечно, содержание пере¬
живаний самарских мужиков и самарских помещиков. Преж¬
де всего крестьянство. Его отношение к акту 19 февраля всего
больше интересовало Самарина, и самаринское описание на¬
строений крестьянской массы после 19 февраля глубоко и
проницательно. Я приведу ее в двух вариантах, разделенных
друг от друга полугодом, из которых первый ярко передает
непосредственные конкретные впечатления, а второй поднят
до высот отвлеченной исторической формулы. В письме к
Кошелеву 29 июня 1861 г., на которое я уже ссылался, мы чи¬
таем: «Со дня обнародования манифеста народ пережил два
периода и теперь вступил в третий. Первый период я назову
периодом тупого недоумения и грустного разочарования. Это
была пора сумасбродных толков, нелепых ожиданий, Бог ве¬
дает откуда всплывших исторических воспоминаний и угроз,
впрочем, далеко не искренних, а так, пущенных на ветер.
Пьянства не было. Затем началась пора самых разнообразных
попыток и опытов, посредством которых народ старался на
практике изведать пределы отведенного ему простора. Без¬
грамотному люду нужно было узнать, до какой степени мож¬
но теперь безнаказанно не слушаться приказчиков, грубить
нарядчикам, не выходить на работу и дразнить помещиков.
Народ начал расправлять свои усталые члены и потягиваться
во все стороны, но как скоро он ударялся об стену, так он не¬
медленно убирал свои раскинутые руки и ноги. Встретив от¬
пор, он зарубил себе на память: А! значит далеко зашел, этого
нельзя. Согласитесь, это больше ничего, как своего рода про¬
цесс чтения Положения... Наконец, народ убедился, что до
поры до времени той вольности, которой он ожидал, с даро¬
вой, выслуженной землею ему не дано, что два года нужно по¬
работать и обождать. Двухгодичный срок глубоко засел в
умах. Крестьяне еще далеко не отреклись от своих надежд, но
они отсрочили их на два года, а между тем они очень охотно и
не морщась принимают все те права и льготы, которые им да¬
рованы с первого дня. Значит, Положение принято...» А вот
второй вариант того же описания в статье за подписью Д.Н. Рыч¬
кова в газете «День», в феврале следующего года: «Сколько я
могу судить по моим наблюдениям, взгляд народа на позе-
158
мельные отношения есть не что иное, как живое воспомина¬
ние о тех исторических условиях, среди которых установи¬
лось крепостное состояние. Минута закрепления была нача¬
лом того громадного переворота в нашей истории, которого
прямым и неизбежным последствием было устранение наро¬
да, или низведение живого исторического деятеля на степень
исторического вещества. С тех пор народ погрузился в исто¬
рический сон; история проходила мимо него, опоражнивая
его карманы, высасывая из него кровь, перебрасывая его со
стороны на сторону; но сам он не принимал в ней живого и
сознательного участия. Она для него не существовала. Те¬
перь — народ пробуждается, протирает глаза, припоминает,
что с ним было, и естественно — первое его слово прямо об¬
ращается к той минуте, давно прошедшей, которая предшест¬
вовала его двухвековому забытью. Он вступает во вторую по¬
ловину XIX века с кристаллизованными понятиями XVII в. о
служебно-поместном характере поместного землевладения и
прямо применяет их к настоящему своему положению. Пер¬
вое его слово: мирскую-то землю, кажись, я выслужил. Если
бы он знал историю, как знаем ее мы, он обратился бы к нам
с такою речью: «Земля была вам дана,' чтобы вы с нее отбыва¬
ли царскую службу. Так прослужило у вас не одно поколение,
и вот наконец вы себе землю выслужили; стала она ваша кре¬
постная, хоть служи не служи, а все земля ваша, и ни повин¬
ности, ни выкупа с вас никто не берет. Как есть выслужили.
Служили и мы вашей братье, век ли, два ли, а может, и больше;
служили и в зной и мороз, серпом и косою, служили пешую и
конную службу — теперь и наше время пришло. Увольняет
нас Царь от службы. Будет, мол, православный народ, послу¬
жил ты на своем веку довольно и выслужил ты себе мирскую
землю трудом и потом;"кормись с нее во веки вечные. Так-
то». Вы понимаете, что вся сила этого представления заклю¬
чается в мысли о необходимости и законности повторения за¬
тверженной формулы и применения ее к условиям, сверху донизу
изменившимся. Но очень бы ошиблись те, которые пришли бы
к заключению, что из этого взгляда истекают все современные
явления, вызванные настоящей реформой, и что все суждения
крестьян о ней суть только выводы из этого основного поня¬
тия. Я сказал, что исторические воспоминания — первое
слово пробудившегося народа, и повторяю: первое, но отнюдь
не последнее. Рядом с воззрением, которое есть как бы вывод
из исторических данцых, слагается другое воззрение, возни¬
кающее из живого сравнения чисто практических ощущений
159
нынешнего быта с вчерашним. Народ не задается вопросами о
том: что это, рента или оброк, барщина или плата за землю?
Вотчинный начальник или барин? Выборный или чиновник?
Он просто вдумывается в целую совокупность условий и от¬
ношений, определенных царским указом, и сравнивает их с
прежними условиями и отношениями, чтобы окончательно
уяснить себе, легче ли стало против прежнего и насколько...
«Все Положение не годится, и мы ничего 4не подпишем» —
это своим чередом — «а ну-ка теперь давай рассчитывать!»
И тут выступает наружу неподкупный здравый смысл, зор¬
кость, проницательность, изворотливость и находчивость,
так часто ставящие нас в тупик... Вот к чему сводятся мои на¬
блюдения: в народных толках и суждениях о новом положе¬
нии обозначаются два воззрения: одно истекает из историчес¬
кого воспоминания, другое из чисто практической оценки усло¬
вий нового быта; теперь оба эти воззрения сталкиваются и
скрещиваются, но первое постепенно вытесняется вторым и
мало-помалу перерабатывается под его влиянием».
В конечном счете настроение крестьянской массы оказы¬
валось, в глазах Самарина, в общем удовлетворительным для
осуществления реформы в том виде, как она была задумана.
В отчаяние приводило Самарина дворянство — теперь не
своим крепостничеством, а своей слабостью и неспособнос¬
тью вложить энергию в дело выполнения ложившейся на него
в срочнообязанный период задачи. «Дворяне, — рассказывает
он в письме к Черкасскому 29 ноября 1861 г., — просят при¬
нудительного перевода на оброк, принудительного выкупа —
всего, что угодно, лишь бы скорее развязаться без хлопот.
Барская лень и боязнь труда иногда возвышаются до герои¬
ческого самоотвержения». При таком стремлении трудно
было внушить дворянству понимание воспитательного значе¬
ния переходного периода, которое было у Самарина.
Правительство в лице близкого дворянству нового мини¬
стра внутренних дел Валуева, впрочем, облегчило трудную за¬
дачу построения временнообязанных отношений. 27 июня
1862 г. последовал закон — мало известный, но по существу
заслуживающий в исторической памяти стоять рядом с поло¬
жениями 19 февраля — о распространении правительственного
содействия выкупу наделов на крестьян, состоявших на бар¬
щине. Создавалась механическая ликвидация переходного
периода сохраненной по акту 19 февраля части крепостного
строя. Самарин был естественно недоволен этой мерой. Из¬
вестие, что закон будет издан, привез в Самару заменивший
Катенина новый генерал-губернатор Безак в мае 1862 г. Са-
160
марин увидел в нем только признак лихорадочного метания и
беспомощности правительства. Новый акт для него знамено¬
вал подрыв правительственного авторитета на местах; как на¬
рочно, нашли нужным вмешаться в дело, когда оно пошло
было на лад само собою. «Я всеми мерами восставал, — оце¬
нивал Самарин новый закон в письме к Черкасскому 27 ав¬
густа 1862 г., — против нового положения о выкупе... потому
что оно преждевременно... Я вижу тут искусственный пере¬
рыв органического процесса, завязавшегося при самых благо¬
приятных условиях. Беременная женщина стонет и мечется,
но кто вздумает, из сострадания, ускорить роды, тот получит
выкидыш, вместо здорового ребенка».
Верный раз выбранной линии, Самарин сохранил до кон¬
ца своего пребывания в Самаре вполне дружественные отно¬
шения с местным дворянством. Оно чествовало его обедом и
горячими речами перед его отъездом, собрало деньги на сти¬
пендии его имени, словом,, всячески выражало ему призна¬
тельное внимание и симпатию. Самарин совершенно искрен¬
но радовался этому искуплению всей вражды 1858—1859 гг.
Но в душе он уносил с собой из Самары глубокое убеждение в
бессилии и неспособности к делу верхов русского общества, в
его «застое, лени, дряблости, вялости, отсутствии костей и
мускулов». Это чувство — именно потому, что в самом Сама¬
рине были «кости и мускулы» — не только не вызывало в нем
желания уйти и замкнуться вне убогой русской местной жиз¬
ни, но, напротив того, как бы закаляло его волю и его твердую
решимость отдать себя в будущем строительству этой жизни.
«Теперь нужны не зодчие, а каменщики; не планы сочинять,
а кирпичи класть», — писал он Н.А. Милютину через месяц
после своего отъезда из Самары, в июне 1863 г.
Глава четвертая
ПОЛЬСКАЯ МИССИЯ
1863-1864
1
Самарин, как и вся Россия, был глубоко захвачен поль¬
ским восстанием 1863 г. В монотонной работе крестьянского
присутствия и тихой жизни Самары известия о вспыхнувшем
в конце января движении и о вмешательстве европейской
дипломатии воспринимались особенно ярко, а открыто напи-
161
санный на знамени восставших лозунг восстановления исто¬
рической Польши воскрешал старые размышления Самарина
о судьбе русских окраин и русском государственном единст¬
ве, отодвинутые на второй план в годы крестьянской рефор¬
мы. В апреле предводители дворянства обратились к Самари¬
ну с просьбой составить всеподданнейший адрес самарского
дворянства по поводу восстания, и Самарин вложил в него всю
полноту переживавшихся им чувств. «Несмотря на скудость
доходящих до нас из-за границы известий, русское сердце
давно почуяло, что новая туча надвигается на нас с Запада»;
стремясь ослабить и унизить «неразгаданную ими Россию»,
западные политики задумали «наше домашнее дело поднять
на степень общеевропейского вопроса». Но недруги ошибут¬
ся в расчетах. «Пусть на бумаге и в речах сочиняют небыва¬
лую историю, переименовывают целые племена и отписыва¬
ют к Польше половину России: земля русская заявит свое
единство». И в конце адреса славянские ноты: «Мы не потре¬
буем отплаты за рассчитанные оскорбления и за невинную,
коварно пролитую кровь, но сбережем для лучших времен со¬
знание нашего племенного родства с поляками. Пусть знают
они, что не мы обрадуем врагов славянского мира отречением
от уверенности, что рано или поздно благодушие победит оз¬
лобление, улягутся предубеждения и примиренные поляки
протянут нам братскую руку».
В письме к И.П. Арапетову от 26 апреля 1863 г. ярко выра¬
зилось все, что перечувствовал Самарин при известиях о
польском восстании и дипломатической кампании против
России. Письмо это не обнародовано и заслуживает воспро¬
изведения полностью. «Любезнейший Иван Павлович, — пи¬
шет Самарин, — теперь, конечно, не время писать длинные
письма; но Вы не можете себе представить, до какой степени
невыносимо в настоящую минуту жить в глуши. Положение
таково, что приходится желать войны, как бы мы ни были не
подготовлены к ней. Последствия самой несчастной войны,
при неравных силах, не могут быть хуже тех условий, с кото¬
рыми связано соблюдение мира во что бы ни стало. Тут под¬
нят вопрос не только государственный, но земский и, если уж
непременно нужно произносить это слово — вопрос династи¬
ческий. В моих понятиях, война дело решенное, а при пред¬
стоящей такой войне роль каждого, способного поднять ружье,
ясна. Все ждут ополчения или чего-нибудь в этом роде. Соб¬
ственно по этому-то поводу я к Вам и пишу. В настоящее вре¬
мя здесь в губернии настроение таково, что лучшие люди из
6 - 7945 Нольде
162
дворянства и купечества (из молодого) по первому призыву
пойдут с радостью в волонтеры. Я говорю о тех, которых я
знаю, с которыми я говорил. Конечно, их немного, каких-ни¬
будь человек восемь или десять, но это цвет губернии: пред¬
водители, посредники, богатейшие из купцов. Есть повод ду¬
мать, что за ними потянутся другие. Разумеется, все это даже
не капля, а еще меньше капли; но дело в том, что в этой бы¬
линке заключается хорошая закваска. Маленькая артель
охотников может раздвинуться и принять в свой состав целое
губернское ополчение. Капля может окрасить всю бесцвет¬
ную массу. Образовать хорошие кадры — это, мне кажется,
единственное средство предупредить повторение тех пошлос¬
тей, гадостей и гнусностей, которыми запятнали себя все
ополчения в прошлую войну. По моему мнению, следовало бы,
когда дойдет до того: во-первых, вызвать охотников из всех со¬
словий без различий для образования из них вольных стрелко¬
вых рот. Принимать их всех совершенно на одинаковых пра¬
вах (это необходимо) и не так, чтобы коллежских советников
переименовывать в ротных командиров. Во-вторых, едино¬
временно открыть пожертвования для содержания вольных
рот или артелей и для их вооружения. В третьих, каждой из
них дать по возможности самостоятельное устройство, в хо¬
зяйственном и дисциплинарном отношении, между прочим —
право исключать из среды своей недостойных, право вербо¬
вать новых охотников и т.д. Обучить охотников стрельбе и не¬
обходимым маневрам, можно, кажется, довольно скоро, если
взяться за дело с толком. Повторяю опять — все это мелочь;
но когда против нас пущены в ход все средства передней про¬
паганды, мне кажется, ничем пренебрегать не должно. Дви¬
жение, охватившее теперь всю Польшу, тоже началось с ме¬
лочей: один подбивал другого, двое вербовали третьего, мало-
помалу накоплялась шайка или, как нынче говорят, — банда,
за нею другая и т.д. Наше правительство находится в таком
положении, что оно может легко усвоить себе весь механизм
революционной пропаганды, ни мало, ни на волос не теряя
власти.
Напротив, если оно с перепугу или в виде задабривания
вздумает с кем бы то ни было делиться властью, оно выпустит
из своих рук тот рычаг, которым оно теперь еще может под¬
нять всю землю. Разумеется, я пишу наугад, не зная ровно ни¬
чего; но мне не хотелось бы сидеть на месте, сложив руки.
Здесь в крошечном, микроскопическом кружке я имею неко¬
торое влияние — вчера подписан единогласно собравшимися
163
дворянами не пошлый адрес, мною написанный. Мне уда¬
лось убедить здешнего батальонного командира, чтоб он до¬
пустил нас (человек шесть) участвовать вместе с солдатами в
учении цельной стрельбе. Публики, вероятно, наберется до¬
вольно. Я прошу только намека. Что делать? К чему готовить¬
ся и готовить других? Вы, именно Вы, по Вашим связям мо¬
жете мне дать этот намек. Вы знаете меня не со вчерашнего
дня, и потому нет надобности уверять Вас, что я буду держать
про себя, чего разглашать не нужно. Еще одно слово. Когда
же наконец развяжут язык Аксакову и «Дню»? Не пускаю в
ход других соображений, неужели правительство не убедится
наконец, что очень выгодно иметь при себе людей не подкуп¬
ленных, не бесстрастных, от которых бы можно было отречь¬
ся, если они чересчур заврутся, как отступился Наполеон от
своего двоюродного братца, им же спущенного с цепи. Ведь в
самом деле, не Северная же Почта с ее величавым бесстрасти¬
ем, английскими приемами и самодельным языком, во вся¬
ком случае не русским, расшевелит умы и возбудит энергию в
обществе. Завтра здешнее депутатское собрание, по поручению
дворянства, подпишет приглашение всем самарцам, пребы¬
вающим за границей, вернуться домой. Мне поручено напи¬
сать. Статья Касьянова в «Дне» сделала свое дело. — Дружес¬
ки Вас обнимаю. Ю. Самарин. P. S. Передайте мой дружес¬
кий поклон друзьям и в особенности Дмитрию Алексеевичу
Милютину. Когда Вы ждете Николая Милютина?»
При таком настроении, несмотря на всю его выдержку,
сидеть за Волгой, когда с Запада, казалось, шла гроза, Сама¬
рину было невыносимо, и он торопливо заканчивал дела при¬
сутствия, чтобы поскорее попасть в Москву. Еще в апреле из
Самары он послал в «День» свою первую статью по польско¬
му вопросу, и теперь его страстно тянуло опять оказаться в
центре и принять непосредственное участие в начавшейся во¬
круг польских дел борьбе. Из Самары он проехал в Москву, а
оттуда в Петербург. Неделя, проведенная в июле 1863 г. в Пе¬
тербурге, с друзьями времен редакционной комиссии, оста¬
вила в нем смешанное чувство. Он пришел к выводу, что, соб¬
ственно, в Петербурге ему делать было нечего. Сравнительно
с 1859 и 1860 гг. обстановка там действительно изменилась.
У власти стояли новые люди: вместо назначенного сенатором и
отдыхавшего за границей Милютина внутренними делами
ведал Валуев, который всегда был Самарину весьма непри¬
ятен; Ростовцев был в могиле; Панин ушел из министерства
юстиции; великий князь Константин Николаевич был на-
164
местником в Варшаве; оставалась вел. княгиня Елена Пав¬
ловна, начинавшая, впрочем, утрачивать свое прежнее поло¬
жение. Но вместе с тем Самарин почувствовал, как привыкли
прислушиваться к его голосу и какое значение придавалось
его мнению и его публицистике. Вернувшись к матери в под¬
московную (Рожествено-Серпуховского у.), он, под влияни¬
ем этих впечатлений, с особенным воодушевлением взялся за
перо, и к сентябрю были готовы три больших статьи, частью
посвященных непосредственно польскому делу, частью с ним
связанных.
В этой серии статей, помещенных в 1863 г. в «Дне», мысль
Самарина развита во всей полноте. После пяти лет большей
частью довольно конкретных размышлений над довольно кон¬
кретными вопросами Самарин особенно охотно вернулся к
основным началам своей политической философии, чтобы в
них найти мерило оценок в польском вопросе.
Опять на очереди спор западничества и славянофильства.
В большой статье под заглавием «По поводу мнения «Русско¬
го Вестника» о занятиях философией, о народных началах и
об отношении их к цивилизации» («День», 7 сентября) Сама¬
рин опровергает, в самом деле довольно комичную по своей
«западнической» запальчивости, заметку тогда «либерально¬
го» катковского журнала. Не стоит вспоминать подробностей
полемики: «Русский Вестник» отвечал Страхову, а Страхов,
по поводу польских дел, противопоставил Россию Западу;
нам пришлось бы уклониться далеко в сторону, если бы мы
взялись за разбор всего этого сцепления забытых статей. В су¬
ществе дела, спор вызван был порожденным польским вос¬
станием и несколько наивным стремлением части русского
общества противопоставить нежданному дипломатическому
походу Европы громкое заявление солидарности обновлен¬
ной России с Западом и западным, как тогда говорили, «про¬
грессом». Все положительные выводы статьи Самарина на¬
правлены против этого настроения. Прилив «западничества»
по поводу польских дед заставляет его вновь провозгласить
свой национальный тезис. Он выражен так: «Всякое творче¬
ство, личное и народное, всякое движение вперед предпола¬
гает непременно веру в силы, еще не проявленные, именно
веру, то .есть живое извещение чаемого, способность предчув¬
ствовать будущий факт, в тех внутренних побуждениях, кото¬
рые должны в нем выразиться. Поэтому когда русские циви¬
лизованные люди, с самодовольной улыбкой искушенной муд¬
рости, говорят: «Да где же эти пресловутые народные начала,
165
покажите их, дайте ощупать и взвесить, тогда и мы охотно им
поверим» — они этим заявляют только свою неспособность к
участию в народном творчестве и добровольно, как бы выпи¬
сываясь из среды своего народа, становятся к нему в отноше¬
нии сторонних зрителей. Те также не откажутся от призна¬
ния, когда все будет высказано, проявлено и доказано».
Таков основной источник национализма Самарина. Для
него значение и ценность России не измеряется степенью ус¬
воения ею «так называемой общей цивилизации». Различие
между Россией и Западом не количественно, а качественно.
Напрасно «Русский Вестник» пытается доказать, что в поль¬
ском вопросе конфликт вызван подкупом европейской жур¬
налистики и неосмысленными притязаниями поляков. На¬
против того, конфликт носит органический характер. Как
только в эпоху Крымской войны Россия сделала попытку вес¬
ти на Востоке национальную политику, вся Европа ополчи¬
лась на нее, вопреки уверениям дипломатии, что она необхо¬
дима в системе европейского равновесия. В польском вопросе
повторяется то же самое. Притязания поляков не случайны.
Они вытекли из исторической роли Польши, как передовой
дружины латинства в Восточной Европе.
«Не согласится ли «Русский Вестник» признать, — пишет
Самарин, — во-первых, что между Россиею, землею, насе¬
ленною славянским племенем, землею православною, имев¬
шею свою особенную историческую судьбу, и всеми латино¬
германскими й католико-протестантскими землями сущест¬
вует разница более существенная, более глубокая, чем та,
которая усматривается при сравнении этих земель между со¬
бою или с Польшею; во-вторых, что во всем, что обусловли¬
вается в жизни началами религиозным, политическим и пле¬
менным, Россия должна развиваться самобытно, и хотя бы
результаты, к которым она придет, расходились далеко с ре¬
зультатами развития народов западных, однако мы этим ни¬
сколько не должны смущаться; в-третьих, наконец, что заим¬
ствование должно ограничиться тою областью, которая отно¬
сится индифферентно к этим коренным началам, то есть
областью фактического знания, внешнего опыта и матери¬
альных усовершенствований».
Школа Хомякова целиком видна на этих предпосылках са¬
маринской оценки политического положения 1863 г. Польский
вопрос для него прежде всего столкновение западного латин¬
ства и русского православия. В статье, посланной в «День» из
Самары ранней весной 1863 г. и отражающей в себе неволь¬
ное упрощение всякого вопроса, вызываемое отдаленностью
166
впечатлений, это понимание польских дел выражено особен¬
но резко, и, надо сказать, без чувства меры. Самарин назвал
статью «Как относится к нам Римская Церковь?» («День»,
11 мая) и утверждал в ней, что польские события сорвали
маску с Римской церкви в ее отношениях к России; делав¬
шиеся раньше попытки сближения с русским народом конче¬
ны, ибо католичество открыто приняло участие во всех пре¬
ступлениях, которыми запятнала себя восставшая Польша.
«Из густого леса пробирается в деревню... банда инсургентов.
Впереди всех едет ксендз. Не более как час тому назад он,
может быть, приносил на алтаре бескровную жертву. В одной
его руке остался крест, а в другой... что бы вы думали? Уже не
Петров ли меч, не символ ли духовной власти? Нет, этот меч,
дававший некогда размахи на всю вселенную, давно уже вы¬
пал из одряхлевшей руки. Он сдан в арсенал, и, вместо меча, в
руке служителя Латинской Церкви шестиствольный револь¬
вер. Где не берет слово, там возьмет пуля и пробьет насквозь не
поддающийся увещанию череп, будь он мужской или жен¬
ский. Перед судом Церкви ведь все равны». Эти звучащие
почти кощунственно слова не вяжутся с высокими примири¬
тельными тонами, которыми кончался составленный Сама¬
риным всеподданнейший адрес самарского дворянства. Но
мы не раз еще встретим в жизни Самарина минуты, когда по¬
литическая страсть ослепляет коренной либерализм его воз¬
зрений и его политической деятельности.
В статье «Современный объем польского вопроса», напи¬
санной летом в Рожествене и напечатанной в «Дне» 21 сен¬
тября, тоже основное понимание польского вопроса, как борь¬
бы двух религиозных стихий, выражено Самариным уже не¬
сравненно глубже и лучше, чем в страстных и поверхностных
формулах первого, весеннего его выступления в печати по
польскому деду. Здесь налицо тщательно продуманная оцен¬
ка событий и зрелые указания о путях разрешения вопроса.
Мысли Самарина высказаны накануне его привлечения к ак¬
тивной государственной работе в царстве и служат таким об¬
разом как бы напутствием к этой работе. Больше того: в них
зерно политики не одного Самарина и его друзей, но и после¬
дующих поколений русских официальных деятелей в Поль¬
ше, вплоть до начала мировой войны.
Польский вопрос слагается, думает Самарин, из трех по
существу различных вопросов: о поляках, как ветви славян¬
ского племени, о Польше, как самостоятельном государстве,
и о полонизме, как особом просветительном начале, пред¬
ставляющем латинство среди славянского мира, Политика
167
поляков заключается в отождествлении этих трех начал, рус¬
ская политика должна заключаться в их разъединении.
Для Самарина не составляет ни малейшего сомнения, что
поляки, обладающие всеми условиями «народной личности»,
имеют право на свободное проявление народной жизни —
свободу вероисповедания, народный язык в делах внутренне¬
го управления, своеобразие гражданского быта. Но отсюда не
следует, говорит Самарин, что Польша необходимо должна
составлять особое государство. Национальность сама по себе
еще не оправдывает притязания на политическую самостоя¬
тельность; с другой стороны, не всякое сложившееся государ¬
ство должно быть обликом непременно одной народности.
Поэтому вопрос о польском государстве должен быть отделен
от вопроса о польской национальности. Первый вопрос ре¬
шен отрицательно совокупностью условий исторического
развития Польши.
Польское государство, в глазах Самарина, погибло пото¬
му, что оно было носителем полонизма, воинствующих като¬
лических начал. В угоду латинству Польша пожертвовала на¬
циональными, славянскими, элементами своей природы, ла¬
тинство привило ей неестественную борьбу с остальным
славянством, которая привела к гибели польскую государст¬
венность. В этом трагизм ее истории. «Во имя своей народ¬
ности она требует для себя политического господства над
другими, равноправными с нею народностями и оправдывает
это притязание обетом — служить просветительному началу,
которое сгубило и губит ее внутреннюю жизнь».
Конфликт между Россией и полонизмом так глубок, что
тщетны, думает Самарин, надежды найти немедленное оконча¬
тельное решение польского вопроса. Полное примирение по¬
ляков с русскими не есть «дело решительно и навсегда невоз¬
можное», но оно совершится только тогда, когда Польша от¬
речется от роли передового борца за латинство против других
славян, а это наступит не скоро. Сейчас надо решать поль¬
ский вопрос не с точки зрения отдаленных перспектив буду¬
щего внутреннего русско-польского мира, а с,точки зрения
наличных русских интересов, держась в пределах политичес¬
ки и нравственно возможного.
Программа реального решения польского вопроса рисует¬
ся Самарину в следующих основных чертах. Надо прежде все¬
го подавить восстание самыми действительными мерами,
военной диктатурой и улучшением положения крестьян. За¬
тем надо локализировать вопрос о Польше в пределах царства
и для того «подрезать в западных губерниях и на Украине все
168
корни полонизма и обеспечить там преобладание русской и
православной стихии над латино-польскою». Завоевав Поль¬
шу и взяв в свои руки решение судьбы царства, Россия может
выбрать один из двух — единственно возможных, по мнению
Самарина, — путей: или нераздельное сочетание Польши с
Россией бесспорным утверждением русской власти в крае
или полное отречение России от царства. Сейчас второй путь
практически невозможен, и надо идти первым путем. Про¬
межуточные решения, раздельность под скипетром одной ди¬
настии, административная автономия и т.д. осуждены опытом
и в будущем не должны повторяться. В этом отрицании всяких
формул польской автономии в составе русского государства и
предпочтении им открытого отказа от Польши Самарин верен
традициям русского консерватизма. Еще Николай I высказы¬
вал эту мысль, а накануне восстановления польской незави¬
симости во время мировой войны ее держались, вопреки пред¬
ставителям русского либерализма, наиболее правые элемен¬
ты русской высшей бюрократии.
2
Когда в уме Самарина, в деревенской тиши, слагались все
эти положения, он был далек от мысли, что очень скоро ему
придется принять живое и непосредственное участие в на¬
правлении польских дел”!
Мы видели, что одной из первоочередных мер в Польше
Самарин считал крестьянскую реформу. В этом мнении он не
был одинок. Напротив того, сознание необходимости пере¬
смотра польского крестьянского законодательства было тогда
в русских правительственных и общественных кругах всеоб¬
щим. Осуществление такой реформы не могло обойтись без
Самарина. В конце августа 1863 г. В.А. Арцимович, приехав¬
ший в Москву, чтобы проститься с семьей перед отъездом в
Польшу, куда его посылал Александр II в качестве будущего
начальника польского министерства внутренних дел, теле¬
граммой вызвал Самарина из деревни, прося совета по крес¬
тьянскому делу в Польше. Это первое обращение за его помо¬
щью застало Самарина готовым к активному участию в польских
делах. Все его размышления последние месяцы вращались
вокруг Польши, и он переживал прилив энергии и бодрости,
тяготение к большим политическим вопросам и большой по¬
литической деятельности после мелочей самарской работы.
Он тотчас же откликнулся на приглашение Арцимовича и вы-
169
ехал в Москву. К сожалению, нет данных о беседах его с Ар¬
цимовичем между 2 и 7 сентября, но составленная последним
за эти дни записка по польским делам, носящая явные следы
влияния мыслей Самарина, обнаруживает, что в крестьянской
реформе по образцу русской, даже с такими ее подробностя¬
ми, как община и крестьянское самоуправление, Самарин
видел лучшее средство восстановления русской власти в цар¬
стве и борьбы с враждебными стихиями польской жизни.
Свидание с Арцимовичем еще усилило деятельное настро¬
ение Самарина. Не возвращаясь в деревню, он из Москвы вы¬
ехал 7 сентября в одном вагоне с Арцимовичем в Петербург.
Целью поездки было свидание с возвращавшимся из заграницы
Н.А. Милютиным, но за ней — может быть, не высказанное да¬
же самому себе — желание быть там, где в эту минуту назревали
поворотные решения по польскому вопросу.
Попав к Милютиным под непосредственным впечатлени¬
ем продолжавшихся в поезде горячих бесед с Арцимовичем,
Самарин оказался лицом к лицу с предложением немедленно
ехать в Варшаву. Милютин был вызван в Царское тотчас пос¬
ле своего приезда, 31 августа, и получил предложение госуда¬
ря взять на себя миссию в Польшу: он не дал ответа и коле¬
бался. Самарин застал своего друга в этом настроении. Ми¬
лютин, только что отправивший ему, разошедшуюся с ним в
дороге, настоятельную просьбу приехать, необыкновенно об¬
радовался Ю.Ф. Возбужденный всеми своими размышлениями
о Польше и любимыми воспоминаниями о крестьянской ре¬
форме, Самарин убедил Милютина принять предложение
Александра Н и сам выразил в принципе готовность его со¬
провождать. Было решено обратиться и к Черкасскому и вос¬
становить триумвират редакционной комиссии. Самарина
немного смущало только отношение к поездке его матери,
наслышавшейся всех ужасов, которые печатались в течение
года о польском восстании. Вернувшись в Москву после трех¬
дневных совещаний с Милютиным, он успел успокоить Со¬
фию Юрьевну и в последних числах сентября был снова, на
этот раз одновременно с Черкасским, в Петербурге. 8 октября
вместе с Милютиным, Черкасским, Петерсоном и Протопо¬
повым он выехал в Варшаву.
Высочайшее повеление о миссии Н.А. Милютина указыва¬
ло, что она должна была ознакомиться с делами царства поль¬
ского и, изучив на месте положение тамошнего гражданского
управления, составить ближайшие соображения о мерах к ус¬
170
покоению края и дальнейшем его устройстве; крестьянское
дело отмечалось как предмет, требующий особенного внима¬
ния и исследования. Таким образом, предстояла широкая ан¬
кета, которая должна была закончиться составлением законо¬
проектов о преобразовании всех частей управления Польши.
Задача огромная, неизбежно растянувшаяся на несколько
лет. Самарин принял участие только в начальной стадии этой
работы, от октября 1863 г. по апрель следующего года. Но
именно за это время совершена была центральная часть рабо¬
ты и намечены все ее отправные точки. Собственно, главная
работа пала даже не на весь этот период, а на те несколько не¬
дель, которые Милютин и его спутники провели в Польше в
октябре и ноябре 1863 г. В этом смысле Самарин, несмотря
на свой ранний выход из состава миссии Милютина — офи¬
циально в апреле, а фактически уже в январе 18,64 г., — был
одним из трех равноправных авторов польской реформы пос¬
ле январского восстания. Определить точную долю влияния
собственно Самарина на выработку оснований реформы, по
сравнению с долей Милютина и Черкасского, молено только
гипотетически. Работа была действительно общей. Каждый
вопрос обсуждался сообща, и решения выносились по обще¬
му соглашению. Самое писание соображений и проектов бы¬
ло естественно распределено между отдельными участниками
миссии: в этом распределении на долю Самарина выпала
центральная часть — аграрная реформа. Но это распределе¬
ние писания еще не знаменовало собой распределения ис¬
тинного авторства.
Из членов триумвирата Самарин обладал, конечно, наи¬
большим запасом собственно творческих сил и способностей
и наиболее глубоко обдумал польское дело. Милютин и Чер¬
касский в гораздо меньшей степени были теоретиками рефор¬
мы, нежели ее практиками: первый внес в нее привычную ему
государственную технику, без которой нет вообще государст¬
венной работы, свое умение поставить и решить законодатель¬
ный вопрос, свой огромный и выдающийся опыт просвещен¬
ного бюрократа, второй — неуклонность и последователь¬
ность своего практического мышления, огромный деловой
инстинкт, дух организации. Но настоящим вдохновителем
политики, созданной миссией Н. Милютина, был Юрий Са¬
марин. Сознание, что на его долю выпадает определяющим
образом влиять на характер будущих реформ в Польше, сыг¬
рало немалую роль в самом его решении поехать с Милюти¬
ным.
171
Политика, намеченная миссией, сложилась частью под
влиянием идей, которые Самарин и его друзья привезли с со¬
бой из России, частью из тех впечатлений, которые они выне¬
сли на месте. С огромным напряжением сил и труда то и дру¬
гое было ими переработано в короткий срок их первого пре¬
бывания в царстве польском в стройную политическую
конструкцию, результат единого усилия мысли, не подверг¬
шийся всем мытарствам и всем выгодам и невыгодам дли¬
тельной подготовки по правилу: семь раз отмерь... Будущее
Польши здесь было отрезано от его прошлого зараз, одним
взмахом, после одной примерки.
Первым соприкосновением с реальностью польского во¬
проса после выезда триумвирата из Петербурга было их трех¬
дневное свидание по дороге, в Вильне, с М.Н. Муравьевым.
Линия, которую усвоил себе этот последний в качестве гене¬
рал-губернатора Западного края, соответствовала воззрениям
Самарина и его друзей. Они все были давно убеждены, что
только диктатура может вывести русскую власть на правиль¬
ный путь в польском вопросе. Разговоры с Муравьевым, к ко¬
торому они привыкли со времен крестьянской реформы от¬
носиться с некоторым недоверием, произвели на них самое
благоприятное впечатление. Муравьев стоял за самое широ¬
кое покровительство крестьянским интересам против поль¬
ского помещичьего класса, и в этом отношении программа,
которую он развивал своим прежним противникам, представ¬
ляла для них как бы нравственную победу над прежним Мура¬
вьевым времен редакционной комиссии. Виленские совеща¬
ния еще тверже укрепили их в мысли, что крестьянский во¬
прос стоит в центре всех других польских вопросов. Приехав
в Варшаву 12 октября, миссия через неделю выехала оттуда,
чтобы собственными глазами взглянуть на польскую дерев¬
ню. Еще под Москвой Самарин мечтал обойти весь польский
край в хвосте подвижных колонн, высмотреть положение дел
и вынести наглядное представление о положении сельского
класса. Поездка в глубь страны, предпринятая, надо полагать,
по почину Самарина, была построена по плану гораздо более
скромному. В ночь на 20 октября Милютин, Самарин, Чер¬
касский и Арцимович по Варшаво-Венской железной дороге
отправились на станцию Рогов, оттуда рано утром в двух ко¬
лясках по шоссе проехали около 40 верст до Лодзи, там пере¬
ночевали и на следующее утро снова в колясках отправились
через Ржов и Тушин, сделав опять около 40 верст по шоссе до
ст. Бабы, где сели в поезд, — Милютин, чтобы вернуться в
172
Варшаву, а Самарин, Арцимович и Черкасский, чтобы через
Пиотрков и Ченстохов доехать по австрийской границы;
выйдя в Домброве, они на лошадях по шоссе и проселками
проехали еще около 60 верст на Славков, Олькуш и Огродзе-
нец и выехали на ст. Лазы Варшаво-Венской железной доро¬
ги, откуда к 25 октября вернулись в Варшаву.
Поездка была необыкновенно интересна. В составленном
Самариным отчете о ней, о котором речь впереди, сохрани¬
лось прелестное описание общего фона, на котором склады¬
вались собранные им впечатления: «Для взгляда и слуха, при¬
выкшего к нашей великороссийской обстановке, все почти
было ново. Тщательно выровненные поля, более похожие на
наши подмосковные огороды; почти совершенное отсутствие
кустарных зарослей и выгонов; иногда, в узкой низменности,
на малом клоке земли, пасущаяся пара коров и непременно к
ним приставленная для караула девочка; вдали, на самом луч¬
шем месте, белеющийся господский дом или хутор и кругом
кирпичные фольварочные строения; дорога к ним, обсажен¬
ная пирамидальными тополями; в стороне, убогая, неболь¬
шая, деревня, с тесными, скудными надворными строениями
и мрачным костелом, или разбросанные на большом про¬
странстве одинокие усадьбы колонистов, с разведенными при
них садами; местечки, не похожие ни на селения, ни на горо¬
да, а скорее на предместья несуществующих городов, с бес¬
численным множеством шинков и с выбегавшими поглазеть на
проезжих суетливыми жидами, степенными немцами и обо¬
рванными, подозрительного вида шляхтичами; за селениями
и местечками тщательно расчищенные хвойные леса и выруб¬
ленные вновь по обеим сторонам дороги просеки с еще не
выбранными, сваленными в кучу деревьями; вдали синею¬
щие отроги Карпатских гор; на станциях выстроенные на
платформах неподвижные взводы пехоты и около них толкот¬
ня всякого рода людей и хлопотливая беготня бесчисленного
множества начальствующих лиц; по дороге своротившая в
сторону жидовская громадная фура, доверху нагруженная
грязными тюфяками и множеством рыжих и черных жидят;
усатый пан в легкой бричке и рядом с ним сидящая в глубо¬
ком трауре пани, принимающая нас по конвою за арестован¬
ных патриотов и мимоездом бросающая нам сочувственный
привет; худощавая фигура ксендза в длиннополом сюртуке,
исподлобья высматривающего, что делается по сторонам;
разнообразные типы военных начальников, их живые расска¬
зы и поразительное отсутствие всякого согласия и единства в
173
их действиях и понятиях, выходящих из круга военных опера¬
ций; наконец, самая обстановка нашего путешествия: конвой
линейцев в бараньих шапках, с закинутыми на спину винтов¬
ками, плавно несущихся на кавказских иноходцах, веселый и
бодрый вид пехоты — этой неутомимой пехоты, почти не от¬
стающей от кавалерии, солдатские песни и солдатский зара¬
зительный смех; кое-где, в рядах, заломленные набекрень крас¬
ные конфедератки, отбитые у повстанцев, — все это и многое
другое, как движущаяся панорама, пронеслось мимо нас во
время этой достопамятной для нас поездки».
Самарину и его спутникам казалось, что за эти дни им уда¬
лось непосредственно нащупать пульс польской крестьянской
жизни. Они останавливались в деревнях и местечках, собира¬
ли крестьян, расспрашивали их. Откровенность выслушан¬
ных заявлений их удивила: они думали найти более забитую
массу. Но, по существу, все те мысли, что они извлекли из
чтения казенных бумаг и книг, когда готовились к поездке, в
их глазах полностью подтверждались соприкосновением с дей¬
ствительностью. Законные права крестьян на землю поверга¬
лись, по объяснению крестьян, систематическому урезыва¬
нию со стороны шляхты. Находившееся в ее руках местное
управление служило лишь средством угнетения крестьянской
массы. Несмотря на щедрость обещаний революционного
фонда, крестьяне смотрели на революционное движение как
на чуждую им шляхетсьсую затею, смутно ожидая удовлетво¬
рения своих нужд от верховной власти. Когда Самарин и его
спутники говорили на сходах, что царь не забыл крестьян и
они должны терпеливо ждать от него милостей, не приставая
к его врагам, им каждый раз представлялось, что сходы вы¬
слушивали эти речи с жадностью и трогательным сочувстви¬
ем, как оправдание их собственных смутных и самим себе не
уясненных чаяний.
Как часто у Самарина, глубокая вера в великую и благоде¬
тельную миссию русской власти сталкивалась и здесь с горь¬
ким чувством, что представители этой власти не на высоте
своего призвания. За дни поездки ему пришлось, выполняя
поручение Милютина, иметь резкое объяснение с команди¬
ром одного из крупных русских военных отрядов, действовав¬
ших в Западной Польше, своим отдаленным родственником,
генералом князем Витгенштейном, образ действия которого в
отношении крестьянского населения края отражал на себе
русские крепостнические тенденции, Самарин убедился, как
далеки от его программы широкой социальной реформы в
174
царстве польском даже несшие на своих плечах всю тяжесть
вооруженной борьбы с инсургентами русские военные эле¬
менты.
Диссонансы выступили гораздо ярче в Варшаве, по воз¬
вращении из объезда. Бодрый и в общем очень довольный
своим странствованием по польской деревне триумвират, во¬
дворившись в Брюлевском дворце, весь отдался работе.
С утра до поздней ночи, почти не отходя от письменного сто¬
ла, члены милютинской миссии выслушивали доклады местных
чиновников, читали переписку, составляли отчет о поездке,
соображения о будущей реформе и статьи будущих законо¬
проектов. Их охватила здесь тяжелая атмосфера, в которой
жило царство польское в эпоху январского восстания. Собст¬
венно повстанческое движение кончалось, но тот психологи¬
ческий кризис, выражением которого служило движение, не
был еще пережит. Январское восстание было делом крайних
польских партий, к которым примкнули белые, потому что в
те времена для поляка колебания в выборе между «Москвою»
и борьбою с «Москвой», какова бы ни была эта борьба и ка¬
кими бы группами она ни велась, быть не могло. Лишенное
организации, раздираемое внутренними распрями, восстание
держалось ненавистью к русским, а эта ненависть рождала
террор, анархический и по существу бессильный, но отрав¬
лявший всю страну и парализовавший ее нормальную жизнь.
Польская бюрократия, управлявшая царством во времена
Паскевича и маркиза Велепольского, с которой в Варшаве
пришлось иметь дело Милютину и его товарищам, не могла
быть искренней в своих отношениях к русской власти: окру¬
женная ненавистью общества, она, в свою очередь, в душе не¬
навидела русских пришельцев. Среди крестьян Пиотркова и
Олькуша гнет этого настроения мог не чувствоваться, но в
Варшаве он должен был насквозь пронизывать атмосферу
Брюлевского дворца. Милютин, Самарин и Черкасский не
были людьми, которых могла смутить эта атмосфера. В каж¬
дом из них лежал темперамент политического борца, энергия
которого лишь закаляется противодействием. Милютин жа¬
ловался в письме к жене, что им с каждым днем тошнее об¬
становка Варшавы, но это лишь ускоряло их работу и застав¬
ляло глубже верить в необходимость коренного преобразова¬
ния общественного уклада Польши.
Первой работой триумвирата по возвращении в Варшаву
было составление отчета о поёздке. Милютин придавал ему
большое значение. Д.А. Милютин обещался представить от-
175
чет Александру II, и написанный блестящим пером Самари¬
на, без всякой официальности, как простое изложение путе¬
вых впечатлений, этот первый документ миссии должен был
наперед подготовить благоприятное отношение монарха к бу¬
дущей программе польских реформ. Покончив 1 ноября с от¬
четом, миссия перешла к писанию соображений, а затем и
- текста законопроектов по крестьянскому делу. Не доверяя
окружающему варшавскому чиновничеству, в лучшем случае
проявлявшему совершенное равнодушие к широким планам
друзей, члены миссии Милютина делали все сами. Новость
для каждого из них польских права и факта, при таком их ре¬
шении обходиться собственными средствами, делала работу
особенно нервной. Дойдя до полного изнеможения, они ус¬
пели закончить дело ко второй половине ноября. 26 ноября
миссия была уже в Петербурге, с готовым проектом крестьян¬
ской реформы в царстве польском.
В основании его лежала мысль о политической обязатель¬
ности для русской власти в Польше немедленно провести
широкое социальное преобразование. Она выливалась в двух
главных положениях привезенных Милютиным в Петербург
проектов: изменении собственно аграрных отношений и пре¬
образовании крестьянского управления.. Польский крестья¬
нин должен был получить землю и власть на местах. Благода¬
ря наличности самаринского отчета о поездке, мы в состоянии
точно установить генезис обоих основоположений реформы.
Но чтобы сделать его вполне понятным, необходимо в двух
словах остановиться на том, какие земельные порядки заста¬
ли в Польше Милютин и его сотрудники.
Польские крестьяне были лично свободны со времен гер¬
цогства варшавского. Законодательство эпохи Наполеона
стояло на том, что земля, на которой сидели крестьяне, при¬
надлежала помещикам и что отношения между крестьянами
и помещиками должны всецело подчиниться цивильному ко¬
дексу, договору найма и аренды. В связи с аграрным движе¬
нием в Галиции Николай I издал в 1846 г. закон — «большую
хартию польского крестьянства», как его называл Ю.Ф., — по
которому все фактически владевшие не менее как тремя мор¬
гами (I72 дес.) земли крестьяне получали право на будущее
время пользоваться своими участками, под условием исправ¬
ления связанных с этим пользованием существующих повин¬
ностей. Крестьяне могли добровольно докинуть свои участки,
но освободившиеся таким образом «пустки» не должны были
обращаться в состав помещичьей фольварочной земли, а под¬
176
лежали новой сдаче крестьянам. Природа созданного законом
1846 г. права крестьян на землю не была точно определена. По
существу это был род эмфитевтического права на основании
status quo 1846 г. Перемена сравнительно с идеями кодекса
Наполеона была, конечно, огромною. Свободный договор
помегцика-землевладельца с безземельным хлопом уступил
место бессрочной их взаимной друг от друга зависимости,
обусловленной возведением факта 1846 г. в права и обязан¬
ности неразрывно связанных между собой сторон. Факт зе¬
мельных отношений 1846 г. в принципе освящался на буду¬
щее время полностью, однако с проверкою состава крестьян¬
ских повинностей, ибо закон предусматривал отмену особым
регламентом (он издан был в конце того же года князем-на-
местником) всех тех типов повинностей крестьян в отноше¬
нии помещиков, которые не имели титула в законе. Таковых
оказалось и было отменено в общей сложности целых 121.
Закон 1846 г. был огромным благом для крестьян. Если он не
коснулся владельцев мелких, менее 3 моргов, крестьянских
участков и крестьян безземельных, то все же для массы поль¬
ского крестьянства он создал, как бы из ничего, их право на
землю. Акт 1846 г. не давал все же принципиального и окон¬
чательного разрешения крестьянского вопроса. Обусловлен¬
ные повинностями, права крестьян на землю заново создава¬
ли если не крепостную их зависимость, то во всяком случае
неразрывную связь с помещиком. Правда, закон предвидел
частичную реформу, в будущем, этих крепких взаимоотноше¬
ний, возлагая на органы управления содействие заключению
между помещиками и крестьянами контрактов о превраще¬
нии одной из форм существовавших повинностей — пань-
щизны в другую — чинш (барщины в оброк). Но, во-первых,
после 1846 г. польской администрацией ничего сделано не
было, чтобы привести в исполнение эту часть закона, а во-
вторых, чинш был все же формой зависимости.
В таком виде крестьянский правопорядок царства поль¬
ского просуществовал до годов политической смуты. Всеми в
Польше сознавалось, что реформа необходима. Но админи¬
страция и руководящие верхи польского общества первона¬
чально нащупывали возможность отделаться паллиативом, в
принципе намеченным, но не осуществленным законом 1846 г.,
превращением паныцизны в чинш. Таков закон 1858 г. о добро¬
вольном очиншевении, таковы проекты сыгравшего такую
роль в ибтории польского движения землевладельческого об¬
щества в Варшаве, руководимого Андреем Замойским, тако¬
177
вы частные попытки отдельных крупных землевладельцев.
Маркиз Велепольский, под влиянием усилившейся смуты в
крае и неизбежного отражения русской крестьянской реформы
на польском крестьянстве, в годы своего управления Поль¬
шей сделал дальнейший шаг на пути реформы. Закон 1861 г.
сделал обязательным, по требованию крестьянина, переход от
паныцизны на окуп — денежный оброк, а закон 1862 г. уста¬
навливал систему обязательного постепенного пересмотра
всех существовавших повинностей и замены их, на основа¬
нии указанных в нем нормальных оценок, постоянной рен¬
тою в пользу землевладельца за наследственное пользование
землей. Путем медленного процесса законы Велепольского
должны были создать такие отношения между крестьянами и
помещиками, при которых сделался бы возможным выкуп зе¬
мельных рент, предварительно пересмотренных — по прин¬
ципам, клонившимся к выгоде помещичьего класса.
Но события не ждали. Восстание, руководимое польскими
радикалами, сразу же порвало с осторожными мероприятия¬
ми конца пятидесятых и начала шестидесятых годов. Мечтая
привлечь на свою сторону крестьянскую массу, революцион¬
ный жонд в самом начале восстания издал «декрет», в кото¬
ром было — в явном противоречии с истиной — сказано, что
крестьянская реформа не могла быть доселе осуществлена в
Польше из-за препятствий со стороны «наездного правитель¬
ства», — так на жаргоне декретов жонд а всегда означалось
русское правительство, — но что отныне всякая земельная
оседлость, которою каждый хозяин доселе владел за барщину,
чинш или по другим основаниям, делается исключительною
и наследственною собственностью владельца, без всяких обя¬
занностей, даней, барщины или чинша, помещики же возна¬
граждаются из народных фондов. В условиях минуты этот
«декрет» 22 января 1863 г. не только не мог быть осуществлен,
но даже частью не дошел до крестьянской массы, так что
жонду приходилось постоянно напоминать своим агентам о
необходимости его широкого распространения. Однако под
влиянием ли смутных слухов или в общем замешательстве,
вызванном восстанием, в большинстве мест края исправле¬
ние крестьянами повинностей в пользу помещиков факти¬
чески приостановилось. При всей своей суммарности декрет
революционного жонда вскрывал глубокую ненормальность
аграрных отношений в царстве польском и настоятельность
прекратить экономическую и правовую зависимость крестьян
от пана.
178
, Столь же ясным образом требовала реформы и другая сто¬
рона крестьянского быта — местное управление. От наполео¬
новского времени край получил низшую административную
единицу — коммуну и коммунального мэра — войта. Но войт,
по действовавшему в крае законодательству времен конгрес-
совой Польши (закон 1818 г.), обязательно назначался из
местных помещиков, и коммуны превращались в мельчай¬
шие единицы — вотчины, находившиеся под властью или не¬
посредственно помещика, или же его заместителя из конторы
имения — т. н. оффициалиста. Велепольский накануне своего
ухода успел разработать проект реформы, основанный на
мысли о превращении вотчинных коммун в подлинные еди¬
ницы местного самоуправления, всесословного, но цензово¬
го, но проект его, за свершившимися переменами в общей
русской политике в царстве, не был утвержден.
Самаринский отчет о поездке в польскую деревню не дает
никаких догматических описаний состояния польского крес¬
тьянского быта. Он построен как безыскусственная запись
непосредственных наблюдений на местах. Но самым подбо¬
ром этих данных он ясно доказывал, в каком направлении ра¬
ботала мысль Самарина и его спутников при постепенном оз¬
накомлении с положением крестьян. Весь узел современного
польского вопроса, пишет Самарин, в том, как отнесся народ
к борьбе правительства «не с польскою нациею, как думают
многие, а с уродливым сочетанием революционного одушев¬
ления и иезуитского лукавства». Ряд собранных на местах
фактов убеждает его, что своими обещаниями жонд умел за¬
тронуть в крестьянах чувствительную струну. Тем не менее
крестьяне не доверяют безличному правительству и сомнева¬
ются в прочности обещаний и распоряжений, исходящих от
людей, которые прячутся в лесах и убегают при виде казаков.
Удовлетворения земельных нужд крестьяне ждут от законной
власти. Их волнует мысль, заставят ли их снова платить чинш
и идти на барщину и подвергнутся ли они снова злоупотребле¬
ниям панов — владельцев земли, на которой они сидят. Из рас¬
сказов крестьян следует, что на практике закон 1846 г. под¬
вергается постоянным нарушениям со стороны помещиков к
их ущербу. Так, образовавшиеся пустки дробятся, чтобы изъять
их из-под действия правила о трехморговой норме; непра¬
вильности, допущенные при составлении престационных та¬
белей (уставные грамоты польского закона) в определении
размеров крестьянского владения, служат основанием, под
предлогом проверки их, к уменьшению крестьянских участ-
179
ков; крестьяне вынуждаются к обмену хороших участков на
плохие. При замене паныцизны окупом помещики лишают
крестьян пользования сервитутами в лесах имения; отменен¬
ные законом повинности — т. наз. даремщины продолжают
взиматься; окуп и чинш определены слишком высоко и непо¬
сильны для крестьян. Но еще хуже положение крестьян низ¬
ших разрядов, не владеющих тремя моргами и оставленных
законом без всякого покровительства, т. наз. огородников и
коморников.
Наблюдения на месте убеждают, продолжает Самарин,
переходя к вопросу о власти на местах, что польские крестья¬
не обладают всеми условиями, нужными для самостоятельно¬
го заведования своими общественными делами. Между тем в
царстве нет сельских обществ; есть только отдельные личнос¬
ти, живущие вместе в деревнях, но не связанные между собой
никакой организацией. Каждый крестьянин стоит изолиро¬
ванно перед помещиком — войтом. Благодаря своим правам
на замещение должности войта шляхта отделила крестьян¬
скую массу от государственной власти. Полицейская власть
помещика или его ставленника служит лишь как бы подбивкою
сословным, шляхетским и имущественным землевладельчес¬
ким интересам.
Незаметно в самаринском рассказе о виденном и слышанном
намечена целая программа. Надо покончить с неразмежеван-
ностью крестьянских и владельческих прав на землю; надо
вернуть крестьянам все неправильно ими утраченное, и в пер¬
вую голову сервитуты; надо дать землю всем разрядам крес¬
тьян — таковы главные положения земельного преобразова¬
ния; надо создать крестьянский мир и дать ему самоуправле¬
ние — таково требование переустройства административного.
3
Привезенная Милютиным и его друзьями из Варшавы раз¬
вивавшая эти основные мысли подробная программа состоя¬
ла из четырех готовых законопроектов с объяснительными за¬
писками к ним; об устройстве сельских гмин, о хозяйственном
устройстве крестьян, о выкупном банке и о порядке введения
в действие новых положений о крестьянах. Главное полити¬
ческое значение имели проекты об устройстве быта крестьян
и о гмине. Соображения по первому из них представляли труд
главным образом Самарина, а соображения по проекту о гми¬
нах, по-видимому, главным образом Черкасского. Но коллек-
ISO
тивность авторства всей реформы и уже отмеченная роль Са¬
марина в ее возникновении позволяют считать обе работы
частью самаринской биографии.
Общая разъяснительная записка к проекту об устройстве
крестьянского быта построена по излюбленному Самариным
плану широких исторических обобщений, из которых выте¬
кает, естественно и почти незаметно, ясный и определенный
политический тезис. Являясь одним из самых блестящих пи¬
саний Самарина, она до сих пор сохранила, даже если при¬
знать ее тенденциозность в отдельных подробностях, значе¬
ние лучшей из существующих в литературе работы по исто¬
рии крестьянского строя в Польше, и очень жаль, что она не
издана и доступна только при архивных изысканиях.
История крестьян в Польше сходствует, думает Самарин, с
общей историей крестьян на Западе. Постепенно, но неудер¬
жимо масса крестьянства от первоначальной свободы и без¬
отчетного пользования землею пришла к тройственной зави¬
симости от помещика, сосредоточившего в своих руках право
на личность крестьянина, право на землю, им занятую, и пра¬
во патримониальной над ним юрисдикции. Но, в отличие от
других стран, в Польше крестьянин не нашел в себе заступни¬
ка в высшей власти. Власть совмещала в себе здесь самую ди¬
кую неурядицу ничем не сдержанных стремлений крайнего
демократизма с суровым и безграничным пренебрежением
крайнего аристократизма к низшим классам. Но все же ста¬
рое законодательство не отрицало, что крестьянин, исправно
отбывающий повинности, не может быть произвольно ото¬
рван от земли. Наполеоновское законодательство было в этом
смысле полным разрывом с прошедшим. «Все то, чего закон
еще не признавал, но что,- так сказать, просилось в закф* и
держалось силою обычая» — право крестьян на землю было в
угоду отвлеченной идеологии одним росчерком пера вычерк¬
нуто из истории. Под влиянием идеи невмешательства в сво¬
бодную и благодетельную игру экономических сил русский
законодатель не заботился о крестьянах вплоть до указа 1846 г.
Этот последний по цели и по существу для Самарина есть
«лучший памятник русского влияния в Варшаве». Польская
администрация, под давлением шляхетства, исказила указ в
его применении. Целью закона было облегчить переход от
барщины к чиншу. Крестьяне более всего ценили в нем имен¬
но эту задачу, как залог будущего полного освобождения. Но
именно в этом направлении польская администрация ничего
не сделала. Закон 1858 г. о добровольном очиншевении ос-
181
тался вообще мертвой буквой, а поскольку был использован
помещиками, то только чтобы завершить устройство фольва-
рочного хозяйства за счет крестьян. Законы эпохи Велеполь-
ского «теряют характер последовательных и исподволь заго¬
товленных мер и принимают, вместо сего, вид отрывочных
явлений, вызываемых, каждый раз, неотразимо напирающим
ходом событий». Самдрин готов признать добрые намерения
Велепольского. «Предоставленный личным своим побужде¬
ниям маркиз Белопольский, быть может, решился бы соста¬
вить новое положение на основаниях, более льготных для
крестьян. Так, по крайней мере, можно полагать, судя по не¬
которым о том показаниям лиц, знакомых с ходом тогдашне¬
го управления. Но встреченная им общая в Варшаве оппози¬
ция не позволила ему обнаружить такое расположение, если
даже оно действительно таилось». Ко второму из законов,
проведенных Велепольским, закону 1862 г. об обязательном
очиншевении, Самарин относится с суровой критикой. В нем,
по его мнению, наглядно выразилась ничем не сдержанная
забота о выгодах помещиков в ущерб крестьянам.
Задача русской политики в земельном вопросе ясно выте¬
кает из этого понимания прошлых судеб польского крестьян¬
ства. Правительство должно взять на себя наконец окончатель¬
ную ликвидацию всей системы зависимых отношений крес¬
тьян к помещикам. Ближайшее направление, в котором должна
идти реформа, заключается в безусловном признании прав на
землю всех разрядов польского крестьянства, с одновремен¬
ным исправлением всего того, что в нарушение интересов
крестьянства совершилось после закона 1846 г.,, вопреки его
духу и цели. Земельный проект миссии Милютина рисуется
поэтому в следующих основных чертах. Земли, состоящие в
пользовании крестьян, вместе с постройками и инвентарем
поступают в их полную собственность, притом как подходя¬
щие, так и не подходящие под действие указа 1846 г., в том
числе и усадьбы, заключающие менее трех моргов. Таким об¬
разом, по образцу реформы 1846 г., в основу кладется status
quo времени издания нового положения, с той, однако, ко¬
ренной разницей, что фактическое крестьянское владение
превращается здесь уже не в условное право пользования за
повинности, а в чистое право собственности. Владельцы воз¬
награждаются при помощи выкупной операции. Этого мало.
Крестьянам предоставляется в течение определенного срока
право, во-первых, приобрести и те участки, которыми они
пользовались до издания указа 1846 г., хотя бы эти участки на¬
182
ходились впусте или поступили в непосредственное распоря¬
жение владельца без обмена на другие, и, во-вторых, вернуть
себе прежние свои участки, если они были обменены ими на
дворовые земли после указа 1846 г. в противность закону. Так
должны быть исправлены злоупотребления, о которых Сама-
pmi писал в своем отчете об октябрьской поездке. Раз приоб¬
ретенные крестьянами участки должны, по проекту, навсегда
оставаться в крестьянских руках: брать их в залог или приоб¬
ретать в собственность могут только крестьяне. Не забыты и
сервитуты. Крестьяне и по приобретении ими в собственность
своих земельных участков должны сохранить право на те уго¬
дья (сервитуты), которыми они пользуются, во время издания
закона, на основании престационных табелей, контрактов,
словесных условий или по обычаю, как то: право на получе¬
ние строевого леса, дров, на сбор сушни.ка, валежника, лис¬
тьев для подстилки, на пастбище в господских лесах и на дво¬
ровых или фольварочных землях. И здесь права крестьян, ут¬
раченные, вопреки закону, после 1846 г., восстанавливаются
такими, как они существовали в 1846 г. Составители проекта,
стремясь, по выражению одного из историков реформы (Евг.
Карцева), «сколь возможно шире раскинуть сеть крестьян¬
ских сервитутов во владельческих имениях», все же чувство¬
вали, что создают систему отношений, чрезвычайно тягост¬
ных для помещичьего хозяйства, и предполагали издание в
будущем закона о выкупе сервитутов.
Самарин не был доктринером, и.всякое насилие над жиз¬
нью во имя отвлеченного принципа ему претило. Уезжая в
Польшу с мыслью создать там столь дорогую ему земельную
общину и еще в отчете о поездке выразив свое сочувствие об¬
щинным началам, он так же, как в юго-западном положении
1861 г., не сделал попытки в земельном проекте привить этот
чуждый краю порядок. Проект стоял, открыто и определенно,
на переходе крестьянских участков в личную собственность
владельцев. Земельная община лишь осторожно и слабо на¬
мечена в двух частных отношениях, имевших совершенно
второстепенное значение: по проекту, сельским обществам
принадлежит право охоты и рыбной ловли и право пропина-
ции на крестьянских землях.
Больше доктринерства в проекте о сельских гминах: в нем
чувствуются упорство и недостатки гибкости, столь свойст¬
венные Черкасскому. Исходной точкой зрения при постро¬
ении гмины проект миссии считает упразднение патримони¬
ального характера сельского управления, но практический к
183
тому путь он видит не во всесословной в собственном смысле
слова общине, с привлечением всех наличных интеллигент¬
ных сил, как строил гмину в своем проекте маркиз Велеполь-
ский, а в передаче всего влияния на местах крестьянской
массе под строгой опекой русской администрации. Тминное
управление состоит из двух этажей: сельского общества и сель¬
ской гмины; первое составляется исключительно из крестьян
и имеет довольно узкую компетенцию, в соответствии с от¬
сутствием по проектам поземельной общинности; второе со¬
ставляется из «домохозяев», т.е. опять-таки крестьян и поме¬
щиков, с равным правом голоса для тех и других и с устране¬
нием всех других элементов, живущих в деревне, в частности
духовенства; эта «двухсословная», по выражению Спасовича,
гмина и является центром местного управления. Над нею тя¬
готеет суровая опека администрации/
Чрезвычайно важной с практической точки зрения чертою
всей задуманной реформы, чертою, имевшей очень важные
последствия, является образование, по проектам, специаль¬
ного аппарата для проведения реформы в жизнь. При том не¬
доверии к местному чиновнику, которым прониклись Милю¬
тин и его друзья, была понятной их мысль передать дело ре¬
формы в руки новых, ad hoc образованных учреждений, в
которых поляков устраняли. Наверху должен стоять Учреди¬
тельный комитет, направляющий все дело, в каждой губер¬
нии от одной до четырех комиссий по крестьянским делам, в
каждом участке — участковый комиссар. Они ликвидируют
отношения между помещиками и крестьянами, а потом опе¬
кают последних.
4 .
Вылившиеся в рассмотренных проектах результаты мис¬
сии Ник. Милютина нуждались в общем политическом ком¬
ментарии. Таким был всеподданнейший доклад, представ¬
ленный Милютиным Александру II21 декабря 1863 г. Судя по
манере, написанный не Самариным, этот доклад так же, как
и проекты, был выражением общих воззрений Милютина,
Самарина и Черкасского и вводит нас в самую сердцевину по¬
литической программы, намеченной триумвиратом в долгие
часы напряженной работы в Брюлевском дворце в Варшаве.
«Вся общественная жизнь в царстве, — гласит доклад, —
потрясена ныне до глубины оснований. Революционный тер¬
рор успел укрепиться и владычествует почти безгранично над
т
умами населения, искусно и бессовестно пользуясь теми бро¬
дячими элементами, которые, быть может, нигде не получили
такого непомерного развития, как в Польше...» «Молодое по¬
коление, зараженное самыми разрушительными и несбыточ¬
ными теориями, завладело общественной мыслью... Латин¬
ская Церковь... вступила в тесный союз с крайними револю¬
ционерами... Все страдают, все вопиют, и никто не сознает в
себе довольно нравственной силы, чтобы дать честный отпор
беззаконию и собраться около знамени гражданского поряд¬
ка». Первая задача русского правительства — восстановление
законной власти. Только тогда откроется возможность при¬
ступить к органическому врачеванию общественных недугов,
издавна зародившихся в этой несчастной стране. К числу та¬
ких органических мер принадлежит, бесспорно, окончатель¬
ное устройство земледельческого сословия— этой прочной
основы государственного порядка... Настоятельность крес¬
тьянской реформы вытекает из созданной восстанием обста¬
новки, выразившейся в деревне полным прекращением, под
влиянием событий, крестьянских повинностей. «Народ, хотя
и не доверяет прочности такого небывалого порядка вещей,
но, видимо, смущается и недоумевает, привыкая постепенно
и бессознательно к такому льготному положению. Самое про¬
стое благоразумие требует, чтобы правительство высказало
наконец свое решительное слово и — так или иначе — положи¬
ло конец опасному недоумению». Реформа должна устранить
влияние шляхты, и, мало того, она должна быть проведена
без всякого участия поляков. «При настоящем ненормальном
положении царства нельзя и помышлять о приобретении та¬
ких деятелей из среды туземцев, а потому очевидная надоб¬
ность вынуждает обратиться к пособию природных русских...
Если с Божиею помощью и при твердой и неуклонной после¬
довательности в действиях правительства благополучно за¬
вершится эта первая коренная реформа, то можно ожидать
постепенного обновления всего гражданского быта в Поль¬
ше. Во всяком случае, введение нового консервативного эле¬
мента в польское общество должно несколько укрощать или
хотя сглаживать те невоздержанные порывы, которые доселе
постоянно парализовали всякое разумное управление в крае.
Только по мере развития этих начал общественного порядка
можно будет вводить и расширять те учреждения, которых
требует современное настроение всего европейского общест¬
ва, причем, однако же, необходимо полное и безусловное со¬
глашение их с учреждениями прочих частей империи. До тех
185
пор тщетно было бы искать разрешения польского вопроса в
каких бы то ни было политических комбинациях, столь явно
обнаруживших доселе свою политическую несостоятель¬
ность».
Все, что было сказано в докладе Милютина, стало про¬
граммой русской политики в Польше в течение нескольких
десятилетий. Но если доклад открывает завесу будущего, то
он вместе с тем позволяет установить и истинный генезис
этой программы. Доклад в своем существе повторяет то, что
задумал Самарин, когда летом 1863 г. в Рожествене писал свою
руководящую статью по польскому вопросу. Юрий Самарин,
в полном смысле этого слова, предуказал вперед на полвека
исторические пути России и Польши, со всеми многообраз¬
ными и громадными по своему значению последствиями
новой политики для обеих стран и для всей Европы.
5
Когда определилось, что, вопреки опасениям триумвира¬
та, привезенные им из Варшавы проекты встречают сочувст¬
вие Александра II и имеют все шансы пройти, Юрий Сама¬
рин мог по справедливости считать, что задача, которую он
себе ставил, соглашаясь ехать с Милютиным, выполнена.
Мысль снова оказаться в Польше его не соблазняла, и он
слишком дорожил своей свободой, чтобы продолжать оста¬
ваться на службе. Милютин, докладывая Александру II 25 де¬
кабря 1863 г., что только благодаря познаниям, опытности и
самоотвержению Самарина и Черкасского, специально и ис¬
ключительно занимавшимися обработкой проектов, он мог
окончить дело в такой короткий срок, должен был одновре¬
менно сказать государю, что Самарин болен и просит его ос¬
вободить от дальнейшего участия в польском деле. Самарин
действительно чувствовал себя совсем больным, и доктора
посылали его на долгий срок за границу. В конце декабря он
уехал в Москву. Но ему не удалось тогда же покончить с поль¬
скими делами. В начале 1864 г. он был вызван Милютиным в
Петербург, чтобы принять участие в комитете, образованном
для рассмотрения проектов польской крестьянской реформы.
Заседания комитета происходили 9, 14, 16, 22, 26 и 30 января
и 8 февраля. Основы реформы были приняты комитетом без
изменений по существу. Только в одном важном пункте ко¬
митет исправил предположения миссии Милютина, пойдя
еще дальше в поддержке крестьянских интересов, чем шли
186
составители проектов. По образцу русской крестьянской ре¬
формы, выкуп крестьянских повинностей в Польше должен
был, по проектам, совершиться путем возложения на крес¬
тьян довольно низко исчисленных выкупных платежей. В ко¬
митете председателем его кн. П.П. Гагариным был возбужден
вопрос, не лучше ли вместо такой системы принять возна¬
граждение помещиков на счет казны, изыскав для того необ¬
ходимые средства: говорилось, что, ввиду ненормального по¬
ложения дел в царстве, желательно обставить крестьянскую
реформу так, чтобы в положении крестьян наступило немед¬
ленное улучшение; между тем система выкупных платежей
требовала сложной работы по определению их для каждого
имения, что задержало бы ликвидацию старого порядка. Ми¬
лютин не только не возражал против такой поправки, но го¬
рячо к ней присоединился, и в законе выкупная операция бы¬
ла построена так, как было предложено Гагариным: на крес¬
тьян для усиления средств казны была наложена поземельная
подать, независимая от определения цены их повинностей, а
с помещиками казна расплатилась, на довольно невыгодных
для них основаниях, из своих ресурсов.
Юрий Самарин присутствовал только на первых заседани¬
ях комитета и в конце января снова уехал в Москву. 19 февра¬
ля 1864 г. проекты были утверждены Александром II и стали за¬
коном. Дело, в которое так верил Самарин, совершилось. При
всех ее недостатках, польская крестьянская реформа 1864 г. в
главной ее части, к которой Самарин больше всего приложил
свою руку, — в поземельном устройстве польских крес¬
тьян, — была бесспорно крупным историческим делом. Не
оправдали себя лишь отдельные подробности этой части ре¬
формы. Сервитуты на много десятилетий отравили хозяйст¬
венную жизнь края, искусственно понижая уровень агроно¬
мической культуры не только фольварков, но и крестьянских
земель, ибо крестьяне, вместо того чтобы развивать травосея¬
ние, долгое время довольствовались скудными кормами в
портившихся ими помещичьих лесах и лугах. Бесцельными
препонами для правильного хозяйственного развития оказа¬
лись и все правила относительно ограничения крестьян в
праве свободного распоряжения своими участками и их зало¬
га. Но центральная задача поземельной реформы — создание
крепкого крестьянства — была сполна достигнута. Принесен¬
ные помещичьим классом жертвы, ценой которых достигнута
была эта задача, искупили прошлые грехи шляхетской поли¬
тики. Через полстолетия выдающийся польский политичес-
187
кий деятель давал такую оценку последствий крестьянской ре¬
формы; «Реформа, являвшаяся актом меттерниховской поли¬
тики и вследствие способа ее проведения с самого начала
оцененная дворянством как несправедливость, стала благо¬
деянием для края; она создала здоровый и многочисленный
крестьянский слой на крепкой экономической основе, пред¬
назначенный служить элементом равновесия общественных
отношений в крае» (Роман Дмовский).
Гораздо хуже обстояло дело с административной частью
реформы. Двусословная гмина функционировала неудовле¬
творительно и не дала добрых плодов. Доза чисто политичес¬
ких целей в ее образовании оказалась слишком большой. Та¬
кова же вынесенная историей оценка и всей собственно по¬
литической стороны реформы 1864 г. как целого. В добром и
злом она одинаково не достигала того нравственного завоева¬
ния Россиею польского крестьянства, о котором думали ее
творцы. Она была огромным благом для польского народа, но
благом этим воспользовалась Польша, а не Россия.
Приехав в Москву в феврале 1864 г., Самарин внешне по¬
кончил с польскими делами. Он написал здесь две небольшие
статьи в «Дне» по крестьянскому вопросу уже в России и го¬
товился к продолжительному заграничному путешествию. По
настоятельной просьбе Милютина, вернувшегося в Польшу в
качестве председателя учредительного комитета, по дороге за
границу он на некоторое время остановился в Варшаве, но
лишь мимоездом, и в конце апреля был уже в Вене. Само со¬
бой разумеется, живой интерес к польскому делу не мог быть
вычеркнут в Самарине прекращением официальных поль¬
ских занятий. В переписке с близкими за время заграничного
пребывания, продолжавшегося почти год, он то и дело воз¬
вращается к Польше; Польша же служит летом 1864 г. одной
из главных тем его споров с Герценом в Лондоне, о которых я
буду говорить ниже. Но теперь главный предмет размышле¬
ний Самарина не отдельные и конкретные задачи русской по¬
литики в царстве польском, а польский вопрос в его принци¬
пиальной постановке, как столкновение стихий католичества
и православия. Впечатления, собранные в Варшаве, не только
не ослабили, но и резко обострили этот исходный пункт са¬
маринских мыслей, нашедший такое яркое выражение в его
первых статьях по польскому делу. Польша вернула Самарина
к его старым богословским интересам времен из 'чения С. Явор¬
ского и Ф. Прокоповича и споров и бесед с Хомяковым о
Православной церкви. Но и в другом отношении польская
188
миссия сыграла громадную роль в жизни Самарина, воскре¬
сив в нем его старые размышления по вопросам русской ок¬
раинной политики. Он начал думать о них в Риге в конце со¬
роковых годов, а потом в Киеве в начале пятидесятых, но
позднее, целиком уйдя в крестьянское дело, он лишь изредка
мысленно к ним возвращался. Теперь он понял ту основную
истину, что русский политический деятель неминуемо осуж¬
ден всегда возвращаться к судьбам того пояса народностей и
земель на западном рубеже России, с которыми, на горе или
на счастье, история связала судьбы русского народа.
Глава пятая
ПОЛИТИКА ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ
1864-1876
1
Социальная реформа в Польше есть последний крупный
государственный4 акт, в осуществлении которого Самарин
принял непосредственное участие. Преобразовательная вол¬
на начала царствования шла на убыль. Земство и новый суд
завершали собой оборудование страны на новых началах, и
запас преобразовательной энергии был исчерпан. Стране
предстояло организоваться, как бы извнутри, в тех новых фор¬
мах жизни, которые были созданы.
Объективный ход вещей совершенно совпадал с тем, что
субъективно переживалось Самариным и что он выразил в
словах своего письма к Милютину 1863 г. — «теперь нужны
не зодчие, а каменщики». Разбираясь в хаосе общественных
настроений, порожденном новыми формами жизни страны,
Самарин совершенно сознательно считал дело законодатель¬
ного обновления России в основном законченным и с доса¬
дой смотрел на неуравновешенность настроений окружавше¬
го его общественного мира.
Нам надо на минуту вернуться несколько назад, к 1862 г.,
чтобы понять политику Самарина за десятилетие между кон¬
цом его польской миссии и его смертью. 1862 год можно было
бы назвать — конечно, не без некоторого преувеличения и
более или менее условно — годом первого конституционного
кризиса новой России, и положение, занятое тогда Самари¬
ным, имеет значение для всей его последующей деятельности.
189
Требования, которые нашли себе выражение в записках,
брошюрах и адресах времени редакционных комиссий и ко¬
торые сводились к тому, чтобы дворянству дано было право
принять участие в разработке реформы, не могли быть и не
были исчерпаны. Напротив того, после 1861 г. реальность на¬
ступившей огромной перемены в условиях существования
высшего культурного слоя русского народа, несомненно, да¬
вала настроениям 1858—1859 гг. еще более прочное основа¬
ние.
Весь этот верхний слой был выбит из колеи. Освобожде¬
ние крестьян лишало его чего-то большего, чем просто прав
или выгод, оно лишало его быта. Если рядовые его представи¬
тели воспринимали это лишение более или менее пассивно,
отдаваясь ежедневным заботам по ликвидации старых отно¬
шений и по приспособлению себя к новым условиям, то сре¬
ди сознательного меньшинства неминуемо наступал глубо¬
кий моральный кризис. До освобождения крестьян конститу¬
ционные стремления были прежде всего попыткой отстоять
свое право перед законодателем, который считал себя при¬
званным творить социальную справедливость, не считаясь с
этим правом. Теперь в конституционных формулах искали
выхода из крушения старого быта также и те группы, которые
принимали основания освобождения крестьян, установлен¬
ные 19 февраля. Иван Аксаков, близкий настроениям поме¬
щичьей России по всему своему жизненному укладу и тесно
связанный с лучшим, что в ней было, со свойственной ему
яркостью и впечатлительностью передает в своих статьях
конца 1861 и начала 1862 гг. то, что переживалось после осво¬
бождения.
«Так называемое крестьянское дело, — писал он 2 декабря
1861 г. в «Дне», — есть в то же время и дворянское дело: оно в
равной степени затронуло интересы крестьян и помещиков,
оно сдвинуло оба сословия с их векового подножия. Едва ли
движение одного не находится в обратном отношении к дви¬
жению другого, — но, как бы то ни было, несомненно, что все
наше дворянство чувствует é настоящую минуту невольную
потребность отдать себе отчет в своем современном призва¬
нии и значении...» «Дворянам необходимо, — добавляет он в
статье 9 декабря, — определить себе самим, что они такое и
чем могут быть, пристроить себя, отыскать себе почву и фун¬
дамент общественный».
И тот же И. Аксаков давал на эти вопросы характерный для
переживавшихся сознательным большинством дворянства
190
настроений, характерный особенно, быть может, своей неко¬
торой расплывчатостью и туманностью, ответ: «...распущен¬
ная дружина возвращается домой, в земство, и вносит в него
новые элементы...» («День», 2 декабря 1861 г.)
Аксакову рисовалась картина — имевшая громадный успех и
произведшая громадное впечатление — торжественного отка¬
за дворянских обществ всей России от сословных привилегий
и торжественного заявления о готовности слиться с остальны¬
ми сословиями страны в едином земстве. В статье 6 января
1862 г. в том же «Дне» — дата должна быть отмечена, ибо она
есть исходный пункт возобновившегося конституционного
движения, — под заглавием «О самоуничтожении дворянства
как сословия» Аксаков предлагает свой проект соответствую¬
щего выступления всех дворянских собраний России. Он по¬
лагал, что все эти собрания должны, перед лицом всей Рос¬
сии, совершить акт уничтожения дворянства, просить о рас¬
пространении своих прав на все остальные сословия и тем
достигнуть нравственного единства и цельности русской зем¬
ли. Аксаков не говорил, в каких организационных и правовых
формулах выльются эти «единство и цельность» и чем будет
то «земство», о котором он мечтал. Но практика не была во¬
обще сильной стороной способностей И.С. Аксакова, и даль¬
нейшее развитие его мысли повторить в России знаменитую
ночь французской конституанты выпало на долю тех групп
дворянства, которые подхватили пыл и настроение его статей.
Что дворянству предстояло принять какие-то решения,
было ясно и правительству. Новый министр внутренних дел
Валуев, имя которого мы здесь в первый раз встречаем в исто¬
рии русского конституционализма, циркулярно поручил дво¬
рянским собраниям обсудить некоторые вопросы, вытекав¬
шие из освобождения крестьян: большей частью это были во¬
просы специальные, но один носил более общий характер —
о пересмотре действующего ныне устава о службе по выбо¬
рам. Пользуясь этим молчаливым благословением Валуева,
дворянские собрания начала 1862 г. одно за другим обраща¬
лись к правительству с программой политических реформ.
Некоторые из этих обращений непосредственно вытекали из
призыва Аксакова.
Дворянское собрание соседней с Москвой Твери 4 февра¬
ля 1862 г. огромным большинством голосов приняло поста¬
новление, в котором прежде всего провело подсказанное Ак¬
саковым торжественное «отречение» от всех своих сословных
привилегий и делало тот положительный вывод, которого не
191
было у Аксакова. «Осуществление... реформ невозможно
путем правительственных мер, которыми до сих пор двига¬
лась наша общественная жизнь; предполагая даже полную го¬
товность правительства произвести реформы, дворянство глу¬
боко проникнуто тем убеждением, что правительство не в со¬
стоянии их совершить. Свободные учреждения, к которым
ведут эти реформы, могут выйти из самого народа, а иначе
будут одною только мертвою буквою и поставят общество в
еще более натянутое положение. Посему дворянство не обра¬
щается к правительству с просьбою о совершении этих ре¬
форм, но, признавая его несостоятельность в этом деле, огра¬
ничивается указанием того пути, на который оно должно
вступить для спасения себя и общества. Этот путь есть собра¬
ние выборных от всего народа без различия сословий».
Таков был политически самый левый отзвук настроений
1861—1862 гг. Подчеркнутая резкость постановления — «не¬
состоятельность» правительства в деле проведения реформ
тотчас после 19 февраля было выражением, конечно, пара¬
доксальным — свидетельствовала, как и вся обстановка тверско¬
го собрания, о некотором юношеском задоре группировав¬
шихся вокруг совсем молодого еще предводителя тверских
дворян Унковского.
Лучшим выражением требований дворянского «центра» в
те же годы может служить публицистика старого приятеля и
единомышленника Самарина — А.И. Кошелева. Кошелев
был человеком себе на уме, несколько грубоватым и прими¬
тивным по своему мышлению, но во всяком случае житейски
опытным и зрелым. В самом начале 1862 г. он обнародовал в
Берлине большую политическую брошюру под заглавием
«Какой исход для России из ее нынешнего положения?». По¬
вторив аксаковский призыв к дворянству «совершить подвиг
великий», «сойти с пьедестала привилегированного сословия
и пригласить лиц из других сословий стать в его ряды», Коше¬
лев спрашивает себя: «Неужели дворянство согласится оста¬
ваться в нынешнем своем положении — быть чем-то и вместе
с тем не быть ничем?» «Мы отдельно слабы, ничтожны, мы
пользуемся мнимыми привилегиями, платя за них ценою
действительных прав, коих мы лишены.., пока мы останемся
чем-то особенным, мы будем только покорными слугами не
Царя, не отечества, а всем нам равно ненавистной бюрокра¬
тии, и... только соединением с народом мы можем приобрес¬
ти значение в государстве...» Это подсказывает Кошелеву его
главное требование — созыва народного представительства.
192
«Созвание Земской думы в Москве, в сердце России, поодаль
от бюрократического центра, есть, по нашему крайнему разу¬
мению, единственный путь к разрешению великих задач, на¬
шему времени указанных».
Кошелев довольно точно объясняет, что в его представле¬
нии есть Земская дума. Прежде всего — и в этом .целиком
классическая доктрина К. Аксакова — Земская дума не должна
ограничивать «самодержавия». «Что это, парламент? Консти¬
туция? Ни то ни другое», — говорится в его брошюре. Несколь¬
ко месяцев спустя в том же 1862 г. осенью Кошелев написал и
напечатал опять в Германии вторую брошюру, которая долж¬
на была пояснить первую, — «Конституция, самодержавие и
Земская дума». В ней он подробно — в согласии с классичес¬
ким славянофильством — рассказывает, «как можно подать
голос против конституции и за самодержавие». Зато компе¬
тенция Земской думы рисуется Кошелеву весьма широкой: ей
надо передать «те существенные дела, коих решение для Рос¬
сии необходимо». И еще любопытная черта кошелевского по¬
литического замысла: без конституции и с самодержавием, он
стоит почти что на точке зрения ответственного министерст¬
ва.. Из выдвинувшихся членов думы, по его мнению, должно
составлять «министерство единомысленное, дельное, знаю¬
щее нужды и желания России и внушающее ей полное дове¬
рие», думское министерство должно прийти на смену бюро¬
кратам, столь ненавистным живой части дворянства в те годы.
Из общего источника неудовлетворенных настроений 1861 и
1862 гг. вышло наконец и третье течение: чисто дворянский
вариант раннего русского конституционализма. Он характер¬
но представлен большинством московского дворянского со¬
брания в начале 1862 г. Об этом собрании один из близких на¬
блюдателей, тот же Кошелев, писал Ю.Ф. в Самару: «Вообра¬
зите, какой салат или масседуан: ярые аристократы, бары
прежних времен, английские аристократы, немецкие аристо¬
краты, либералы, демократы, демагоги и проч. и проч. — все
это спорит, горячится, и никто ничего не переварил,.. Одним
словом, ералаш страшнейший: кто желает сделать дворянство
замкнутым сословием...; другой требует отмены вовсе дво¬
рянства и переименования его в землевладельцев; третий
кричит — нет, мы ничего решать не можем — давай нам зем¬
ский собор — выборных от всех сословий. Иные хотят, чтоб
им сейчас вынули из печи готовую конституцию, приправ¬
ленную судом присяжных, свободою книгопечатания и пр.
лр.» (17 декабря 1861 г.). Но на этом несколько хаотическом
193
фоне, живо описанном Кошелевым, в конце концов выдели¬
лось и восторжествовало течение, представленное Ник. Без¬
образовым. 197 голосами против 161 московским собранием в
январе 1862 г. было принято внесенное им предложение про¬
сить государя «всемилостивейше дозволить дворянству из¬
брать из своей среды уполномоченных, от каждой губернии
по два, с возложением на них обязанности исправить новое
Положение о поместных крестьянах» и «дозволить сим упол¬
номоченным дворянам собраться в одной из столиц, в виде
Общего или Государственного Дворянского Собрания».
Приведенные данные свидетельствуют, как глубоко было
захвачено общественное настроение конституционными тре¬
бованиями в годы после манифеста 19 февраля. Если эти тре¬
бования не нашли себе в ту минуту осуществления, то в этом
не повинен стоявший тогда во главе внутреннего управления
Валуев. На смену воинствующего отрицания Н. Милютина
Валуев принес в отношении конституционных требований на¬
строение благожелательного нейтралитета, если не более, —
что, при тогдашнем огромном влиянии правительства на весь
обиход страны, имело огромное значение.
Самарин не только не был захвачен новым настроением,
но сразу же занял резко враждебное к нему положение. Со
всей силой глубокой моральной уверенности и во всеоружии
сложившегося публицистического таланта, он смело выступил
лидером противников конституционной программы. Цензур¬
ные условия того времени были еще таковы, что обсуждение
вопроса во всей его полноте в печати не могло иметь места.
Аксаковский «День», к которому Самарин был тогда очень
близок, мог позволить себе затрагивать вопрос только мимо¬
ходом, но напечатать манифест Юрия Самарина против кон¬
ституционных требований Аксаков не решился. Он был рас¬
пространен так, как оглашены были в свое время «Письма из
Риги» и «Записка об освобождении крестьян» — путем рас¬
пространения копий: общественное мнение еще не отвыкло
тогда с особенным интересом следить за рукописной полити¬
ческой полемикой.
Еще раньше написания своего манифеста, в статье «Из
Самары», напечатанной в «Дне» 18 марта 1862 г., Самарин
высказывал практическую, не принципиальную, часть своих
доводов против созыва земского представительства. Ссылаясь
на неаккуратное осуществление местными людьми своих прав
по проведению в жизнь крестьянской реформы, он писал:
«...нет, не верится, чтобы была готовность трудиться, дейст-
7 - 7945 Нольде
194
вительно й серьезно потрудиться на общерусском деле, когда
мы равнодушны к делу местному, губернскому; не верится,
чтоб были наготове для дела губернского, когда для дела уезд¬
ного не хочется запречь саней и проехать тридцать верст на
морозе... Наша современная деятельность не только не пере¬
ливает через края, в которых она заключена, а совершенно
наоборот, далеко еще не наполнила отведенного ей просто¬
ра». Конституционные требования для Самарина — или «ре¬
бячество», или — эта оценка особенно для него характерна —
«полусознательная сделка с совестью, упрекающей нас в рас¬
пущенности и лени».
Не попавший в печать самаринский протест 1862 г. против
«требований конституции» звучит еще строже и суровее. Вся¬
кая попытка ограничить верховную власть, думает Самарин,
есть дело безумное, потому что оно невозможно, а если бы
оно было возможно, то оно было бы бедствием и преступле¬
нием против народа. Сочувствие народа электрическим то¬
ком тянет прямо к царю, через все посредствующие сословия,
упреждения, общественные слои. Между народом и царем за¬
ключен не высказанный, а всеми понимаемый союз для вза¬
имной защиты. Если им доведется вместе начать борьбу про¬
тив политических притязаний посредствующих элементов
русской жизни, то этим элементам суждено погибнуть. Правда,
можно, создавая представительство, сделать попытку обой¬
тись без народа или его обмануть. Но безнадежность таких за¬
мыслов доказана русской историей. «Анна Иоанновна подпи¬
сала подвернутую ей конституцию и на другой день изорвала
ее в клочки, а люди, в то время стоявшие за конституцию,
были покрупнее нынешних; закал был надежнее. Это они до¬
казали в ссылке. Был и другой пример: 14 декабря обманом
ввели на Дворцовую площадь два гвардейских полка. Что же
из этого вышло?..»
Но если бы даже конституция была в России осуществле¬
на, то она все же оставалась бы злом и ложью. Злом, потому
что усилила бы централизацию. «Петербург, центр самодер¬
жавия, тяжел для России; Петербург, центр конституционно¬
го правительства, задавил бы ее окончательно». Ложью — по¬
тому что народная масса оставалась бы вне новой государст¬
венной организации. «Народной конституции у нас пока еще
быть не может, а конституция ненародная, т.е, господство
меньшинства, действующего без доверенности от имени боль¬
шинства, есть ложь и обман».
Самаринский протест лишен всякой тени политической
195
метафизики. Для него «самодержавие» не есть догмат. «Мы не
признаем выработанной западной схоластикой и нашим ду¬
ховенством повторяемой с чужого слова теории de jure divino.
Утверждать, что в силу Божественного закона верховная госу¬
дарственная власть принадлежит какой бы то ни было динас¬
тии, по праву ей прирожденному, что целый народ отдан Бо¬
гом в крепостную собственность одному лицу или роду — мы
считаем богохульством... Спаситель и апостолы создали Цер¬
ковь и дали человечеству учение об отношении человека к
Богу; но они не создавали государственных форм и не писали
конституций». Каждый народ выбирает себе политическую
форму по своим потребностям; если в России должна сохра¬
няться неограниченная монархия, то потому, что, по глубо¬
кому убеждению Самарина, в этом заключается потребность
страны. Его выводы — выводы трезвого политика, чуждого
всякого догматизма, в особенности столь противоречащего
его, выработанному еще в 1843 г., пониманию отношений го¬
сударства и Церкви, догматизма монархии Божией милостью.
Пожалуй, далее более того. Протест против конституцион¬
ных требований есть прежде Всего результат непосредствен¬
ных впечатлений годов службы в самарском губернском при¬
сутствии, вывод из его постоянных жалоб на барство, лень и
дряблость русского общества. По его наблюдениям, «самый
благовидный предлог ничего не делать» есть именно то «драз¬
нение правительства», которым занимаются А.И. Кошелев и
тверские дворяне. Мечтая о конституции, ленивые общест¬
венные верхи не ведают, что творят. «Я вижу из вашего пись¬
ма, — говорит он, обращаясь к Черкасскому (письмо 27 нояб¬
ря 1862 г.), — что и вам ближайшая наша будущность пред¬
ставляется не в розовом свете. Признаюсь, и я не поручусь,
что не осуществятся на сих днях ребяческие затеи Кошелева,
но я ожидаю от них еще худших последствий, чем Вы. При
настоящих обстоятельствах Земская дума поставила бы весь
тот кружок, в котором сосредоточено русское просвещение,
всю грамотную Русь, между двух огней; ее бессилие и изоли¬
рованность высказались бы самым очевидным образом, и
благодаря ее глупым замашкам последовало бы неудержимое
движение между властью и массами, — сближение на счет се¬
рединной России во имя произвола и невежества. Les suites
peuvent être incalculables, et la leçon serait payée trop cher»1.
1 Последствия были бы непредсказуемы, а урок стоил бы очень до -
рого.
196
Таково настроение, в котором Самарин пережил важный
моральный кризис в русском обществе, следовавший за 19 фев¬
раля. Он вынес из него то коренное убеждение, что надо без
оговорок принять вышедшую из полосы больших реформ
Россию такою, как ее эти реформы создали; под углом этого ко¬
ренного убеждения сложилась вся деятельность Самарина
после того, как ранней весной 1864 г. он уехал из Варшавы за
границу и снова вернул себе столь дорогую для него свободу
частного человека.
2
Самарин уезжал за границу в апреле 1864 г. совсем боль¬
ным. В одном из писем перед отъездом он говорит: «Мое здоро¬
вье в одном положении, т.е. со дня на день хуже. Надежды на
выздоровление я никакой не имею. Придется умирать мед¬
ленно, долго и постепенно; впрочем, я далек от уныния и на¬
деюсь рассчитаться с жизнью непостыдно» (30 марта). К это¬
му предчувствию близости смерти надо прибавить чувство
личного одиночества. Самарин был холост. Один из его дру¬
зей по университету, Н.А. Ригельман, в речи, произнесенной
после кончины Самарина, говорил о нем так: «Он отвернулся
от всех утех житейских, отказался от утешения иметь семей¬
ство, с насмешливою холодностью, может быть не всегда ис¬
креннею, относился ко всему, что привлекает других; только
в сфере идей и стремлений, им избранной, только в том, что
относилось к жизни православно-религиозной и народной,
он делался человеком горячего чувства, увлекающимся,
почти фанатиком». Эта характеристика, кажущаяся как будто
нежизненной, необыкновенно верна по отношению к такому
характеру, каким был Самарин. Он очень любил женское об¬
щество и был дружен, в течение всей своей жизни, с рядом
женщин. Но он ни разу не отдал им своей свободы и своей не¬
зависимости, — и не случайно, не потому, что жизнь не от¬
крывала ему блестящих и соблазнительных возможностей, а
потому, что всю свою свободу и всю свою независимость он
твердо охранял ради задач жизненной работы и обществен¬
ной службы. Но это холодное и вместе с тем страстное отста¬
ивание личной свободы не могло — в минуты физической
слабости — не отзываться чувством личного одиночества.
Близкий в эти годы Ю.Ф. Иван Аксаков писал старой при¬
ятельнице Самарина А.О. Смирновой (22 февраля 1866 г.):
«Я вполне разделяю ваше мнение насчет необходимости для
197
Самарина жениться. Он сильно тоскует своим одиночеством;
участь старого холостяка, с неизбежным развитием себялю¬
бия, любви к комфорту, очерствения, справедливо пугает его.
Я думаю, что, только женившись, примется он за настоящий
плодотворный труд, по плечу своему таланту; этот труд —
разъяснение истинного идеала Православной церкви, про¬
должение трудов Хомякова...» Но минуты слабости у Самари¬
на проходили быстро, и он с прежней силой воли и в прежнем
одиночестве брался за свой жизненный руль.
Так было и в 1864 г. Он уехал за границу на неопределенно
долгий срок, пробыл там до весны следующего года, объехав
пол-Европы, и очень скоро почувствовал себя бодрым и отдо¬
хнувшим. Он направился сначала в Прагу, где раньше не
бывал, и с величайшим ийтересом весь отдался наблюдениям
над одновременно близким и далеким, маленьким славян¬
ским миром Чехии. Национальная работа чехов произвела на
него огромное впечатление своими почти чудесными резуль¬
татами, достигнутыми в каких-нибудь тридцать лет, и своей
методической и спокойной выдержкой и неуклонностью. Как
резко отличались эти впечатления от всего, что Самарин
только что наблюдал в царстве польском. Он с удивлением на¬
блюдал, как, не прибегая ни к раздражению нервов театраль¬
ными выходками, ни к возбуждению несбыточных чаяний
распространением ложных слухов, чешское национальное
движение взяло силу одним орудием убеждения, наставле¬
ния, проповеди, больше изустной, чем печатной, одним не¬
посредственным сближением грамотных и просвещенных с
безграмотными и темными, медленным и незаметным дейст¬
вием лица на лицо, меньшинства, сперва едва видного, на
большинство, в котором, казалось, оно должно было исчез¬
нуть бесследно. Ригер — Ю.Ф. познакомился со всеми чеш¬
скими знаменитостями — предложил ему съездить на три дня
к нему в деревню, и Самарин воочию изучил ту крепкую
почву деревенской культуры и благосостояния, на которой
вырастало поразившее его национальное движение. И вместе
с тем многое показалось Самарину чуждым в этой прекрас¬
ной стране. Видя, с каким жаром и увлечением Ригер, Брау-
нер и другие его собеседники перебирали вопросы о партий¬
ных комбинациях, о формах парламентских прений, о разных
избирательных системах, и слыша от них постоянно один и
тот же вопрос — «когда же наконец для России наступит по¬
литическое совершеннолетие и когда она последует примеру
Австрии», — Самарин высказал им, что его удивляет безус¬
198
ловность их убеждения в применимости общеконституцион¬
ных форм к славянскому миру и их беззаветная готовность
ринуться, на всех парах, с их тщательно взращенною народ¬
ностью, по рельсам немецкого политического развития- По
этому поводу завязался спор. Старик Палацкий долго слушал
молча и наконец сказал Самарину: «Россия должна развиться
и устроиться совершенно самобытно; в этом и вся наша на¬
дежда; но от нас не ждите и не требуйте, чтобы мы выработа¬
ли какие-либо новые политические формы. Мы слишком
глубоко приняли в себя германскую образованность, и мы
не в состоянии от нее отрешиться: wir sind zu sehr in ihre
Gegensätze begriffen1. Наше дело было спасти народное веще¬
ство от материального поглощения его чуждой стихиею, и мы
этого достигли, воскресив в себе историческую память и от¬
стояв свой язык; но в нас пересохло начало исторического
творчества». Эти слова стоили Палацкому — казалось Сама¬
рину — так дорого и он их произнес с такою искренностью,
что на этом спор оборвался. Никто ему не возражал, а Сама¬
рину было совестно подхватить его признание и воспользо¬
ваться им. В этом конфликте столь чуждых друг другу стихий
австрийских парламентских настроений и русских идеалов
демократического абсолютизма Самарина особенно больно
кольнуло то несочувствие чешского политического мира к
русской политике в Польше, которое почерпалось ими из
классической общеевропейской вражды к России.
Из Праги Самарин проехал в Англию, где он раньше ни¬
когда не был. Он не знал английского языка и не сумел по¬
дойти достаточно близко к английской жизни, чтобы понять
своеобразную прелесть и обаяние Лондона. Но здесь его не¬
удержимо потянуло к русской политике. Он приехал для того,
чтобы устроить издание одного из богословских сочинений
Хомякова на английский язык; наладив дело и осмотрев, под
руководством члена парламента м-ра Ханкей, все лондонские
достопримечательности, он сел за стол и написал следующее
письмо А.И. Герцену: «Любезнейший Александр Иванович,
Вы знаете, что мы с вами стояли всегда не рядом друг с дру¬
гом, а на диаметрально противоположных концах. Вы, конеч¬
но, догадываетесь, что в настоящее время едва ли кто-нибудь
строже меня осуждает всю Вашу деятельность и жалеет ис¬
креннее о том вреде, который вы сделали и делаете в России,
Но у нас обоих много общих воспоминаний; думаю, что вам
1 Мы слишком глубоко погрузились в ее противоречия (нем,).
199
они так же дороги, как и мне. К тому же я не могу забыть, что
Вы одни во всей русской литературе помянули с сочувствием
людей, которых память для меня священна (речь шла о К. Ак¬
сакове и Хомякове). Не хотелось бы мне уехать отсюда, не
пожав Вам руки и не переговорив с Вами искренно, с Вами
одними. Если Вы с своей стороны также пожелаете со мной
повидаться, то научите, как это сделать. В четверг я уеду из
Лондона в Торкей, откуда обратно в Лондон, из Лондона на
один день в Оксфорд, потом обратно в Лондон дня на два и
поспешу на материк, где мне предстоит лечение. Хотите ли
Вы, чтобы я к Вам приехал или Вы приедете в Лондон. Дайте
ответ поскорей и обстоятельный. Я не знаю английского язы¬
ка: справиться не в состоянии, и потому, если Вы вызовете
меня к себе, то пропишите обстоятельный маршрут и научи¬
те, где остановиться». Герцен был в Борнемаусе и тотчас же
ответил, что «страстно хочет» видеть Самарина. Свидание со¬
стоялось в Лондоне в гостинице, где стоял Самарин, 9/21—
11/23 июля.
Самарин и Герцен: были очень дружны в Москве в 1843—
1844 гг. С отъездом Самарина в Петербург в августе 1844 г. от¬
ношения не прервались: они переписывались и продолжали
свои бесконечные московские споры. Но с тех пор утекло
много воды для обоих, и старые споры о Гегеле и русской на¬
родности для обоих превратились в светлое прошлое. Но про¬
текшие годы создали новые, более глубокие, разногласия. Для
Самарина Герцен 1864 г. был Герценом «Колокола», а «Коло¬
кол» воплощал в его глазах самую резкую и самую вредную
политическую и философскую неправду. Для Герцена Сама¬
рин был представителем всего того, с чем он боролся с такой
страстностью в далекой и делавшейся ему понемногу чужой
России. Но то глубокое и полусознательное, что соединяет
людей, было по-прежнему налицо, и, несмотря на три дня
продолжавшийся, горячий спор, свидание было умственной
радостью для обоих, — может быть, именно благодаря этому
спору. В письмах Герцена к Огареву сохранились непосредст¬
венно после разговоров записанные впечатления первого от
лондонского свидания. Часть этих записей так характерна,
что надо сделать из них длинную выписку. «У меня все еще
идет кругом в голове, — пишет Герцен (10/22 июля), — от
разговора, который длился от шести до часу беспрерывно. Де¬
сять раз он принимал ту форму, после которой следовало бы
прекратить и его, и знакомство. О сближении не может быть
и речи, и при этом лично С. и уважает и любит меня. Я только
взошел в № и спросил об нем, как он явился сам (он у челове¬
200
ка записал мое имя, стало, не боится). Я протянул ему руку,
но он бросился обнимать меня. — Вот главные тезисы. Что
касается до правительства, оно не имеет никакого направле¬
ния и идет зря; оно с самого начала искало руки ведущей, но
ее не нашлось, и теперь ищет. Террор ему приказало общест¬
во, и этим С. доволен (против террора в Петерб. Суворов, Ва¬
луев, Адлерб). Было время, которое «Колокол» мог влиять
громадно. Все потеряно колоссальной ложью в польском деле.
Он считает теперешнюю деятельность окончательно пустой,
потому что, кроме исключительного кружка, никто не хочет и
не читает «Колокола». Все уверены, что ложные манифесты
шли от нас, или по крайней мере от Бак(улина), и он так
думал до разговора. Польшу, поляков он ненавидит, — вещи,
им рассказанные, действительно ужасны. С Милютиным он в
тесной дружбе и, кажется, воротится на свое место после ле¬
чения в Рагаце. (У него были два удара паралича, но легкого;
он от последнего почти совсем окривел, но сохранил и преж¬
нюю энергию, и удвоенный фанатизм, и необыкновенно из¬
воротливый ум, но зато — кроме немножко бордо — пить не
может.) Крестьянское дело в Польше он считает великим, ис¬
торическим делом. Твою статью винит он в том, что ты, зная,
что польские крестьяне не бунтовали, сказал, что они бунто¬
вали, и что ты не оценил, что уступленная полякам земля ми¬
нимум за отрезками, сделанными в 1807—1846 и в последнее
время. — По всему сказанному он ближе к Каткову и Мура¬
вьеву, чем к «Колок». «Современник» ненавидит. Чернышев¬
ского тоже... Мысль у него проявляющаяся или затаенная, та:
«Всему этому и вы способствовали». (Он считает влияние мое
на поколение с начала царствования самым главным и силь¬
ным, больше сильным, чем влияние Николая Павловича! —
каково?!), — и в то время как надобно было все силы, все по¬
мышления устремить на то, чтоб двинуть машину вперед...»
Эта запись и нервна, и субъективна. Но она передает ос¬
новной смысл свидания. Самарин со всею страстностью своей
природы явился на него в качестве обвинителя. Для него Гер¬
цен воплощал явление русской жизни, которое он больше
всего ненавидел — он воплощал русскую революцию, и рус¬
скую революцию, благословившую в 1863 г, польское восста¬
ние. Он торопился высказать Герцену все, что у него накипе¬
ло против него на душе. Уже после отъезда из Лондона он на¬
писал Герцену огромное письмо (Рагац, 22 июля /3 августа), в
котором его обвинительный акт был заново формулирован в
необыкновенно резкой и жестокой форме: сам Самарин при¬
бавлял, что не запомнит, чтобы ему когда-нибудь приходи-
201
лось говорить так жестоко. «Повторяю вам опять, — писал
он, — что я говорил вам в Лондоне: ваша пропаганда подейст¬
вовала на целое поколение как гибельная противоестествен¬
ная привычка, привитая к молодому организму, еще не ус¬
певшему сложиться и окрепнуть. Вы иссушили в нем мозг,
ослабили всю нервную систему и сделали его совершенно не¬
способным к сосредоточению, к выдержке и энергической
деятельности. Да и могло ли быть иначе? Почвы под вами
нет; содержание вашей проповеди испарилось; от многих и
многих крушений не уцелело ни одного твердого убеждения;
остались одни революционные приемы, один революцион¬
ный навык, какая-то болезнь, которой я иначе назвать не мо¬
гу как революционною чесоткою... В последние года два яв¬
ления в нашем русском мире выдались особенно ярко. Это,
во-первых, попытка привести в исполнение безумную про¬
грамму, кем-то продиктованную нашей неучащейся молоде¬
жи; я разумею разные подпольные издания («Земля и Воля»,
«Великоросс» и т.п.), в которых проповедывались поджоги и
бунт, воровская прививка грубого безбожия к мальчикам и
девочкам, отданным на веру в распоряжение преподавателей
воскресных школ, подложные манифесты, которыми надея¬
лись обмануть крестьян, и т.д. Во-вторых, польский мятеж с
его атрибутами: веревкою для подлой черни, отравленным сти¬
летом для польских журналистов и русских офицеров, и за¬
казною ложью, по стольку-то за строку, для общественного
мнения Европы. Как же отнеслись вы к этим явлениям? Вы
спасовали перед обоими... Отчего же вы спасовали перед рус¬
ской молодежью и перед польскою шляхтою? А вот отчего. Во
время оно вы мирились с революцией, как с средством, кото¬
рое вам казалось необходимым для достижения положитель¬
ных целей. Вы полагали, что можно вынести кратковремен¬
ную операцию, после которой язва человечества должна была
затянуться и ожидалось наступление царства вечного мира,
довольства и свободы. Вместо того наступило царство Напо¬
леона III. Положительные цели одна за другою исчезли из
виду, формулы стушевались, убеждения съежились и обрати¬
лись в нуль. Осталось обычное средство: революция как цель
для самой себя, революция революции ради. Ее знакомые
приемы вы увидали в проповедях польских ксендзов, в под¬
ложных грамотах, в «Великороссе», и вы не посмели ослу¬
шаться ее призыва. Как кабальному человеку революции, вам
все равно, откуда бы она ни шла, из университета, села, кос-
202
тела или дворянского замка. Вы у нее не спрашиваете, куда
она идет и какие побуждения она поднимает на своем пути...»
И любопытно: Герцен выслушивал филиппику Юрия Са¬
марина с каким-то чувством необыкновенной грусти. Он был
слишком стар, и его жизненная дорога была слишком наката¬
на, чтобы самаринская филиппика могла заставить его свер¬
нуть с этой дороги. Но в письмах к Огареву и в ответных пись¬
мах самому Самарину чувствуется какая-то внутренняя робкая
неуверенность, выливающаяся в нервных и эпизодических
возгласах о жестокости подавления польского мятежа, о по¬
литических преследованиях в России, о ее «немецком» пра¬
вительстве и т.д. и вместе с тем в моральной невозможности
противопоставить целостному и твердому как алмаз мировоз¬
зрению Самарина одинаково целостный и одинаково твер¬
дый положительный идеал. Отсюда примирительные и глубо¬
ко грустные ноты всего его разговора с Самариным и всех его
писем к нему после его отъезда на континент, поневоле обез¬
оруживавшие Ю.Ф. В одном из писем — переписка продол¬
жалась до ноября — Самарин просил Герцена откинуть в его
обвинениях все угловатое и резкое и все же, с железной на¬
стойчивостью своего характера, звал его отрешиться хоть на
несколько дней от его обычных возбуждений, привести себя в
равновесие, восстановить в себе спокойствие и повторить
себе смысл его слов в той форме, которая Герцену ближе и
ему не оскорбительна. «Вдумайтесь беспристрастно и решите
сами про.себя, — кончалось письмо, — правду ли я вам гово¬
рил или нет».
Герцен несколько месяцев спустя вернулся к своим словам
с Самариным в статьях «Колокола», но эти статьи бледны и
не передают и сотой доли многозначительности спора. О под¬
линном споре узнали немногие близкие двух участников, и
он был, конечно, событием только в личной жизни Самарина
и Герцена. Но теперь — когда протекли десятилетия — свида¬
ние в Ройаль-Хотел на Блакфрайар-Бридж получает смысл
исторического символа. Как когда-то в Зимнем дворце, в
конце зимы 1849 г., в лице Самарина и императора Николая
сошлись две разных России, Россия новая и Россия старая,
так здесь сошлись две новых России — Россия революции и
Россия исторической традиции. Их спор еще не закончен, но
свидание Герцена и Самарина останется навсегда одним из
самых ярких его выражений.
Из Лондона Самарин поехал в Рагац, где сразу же очутил¬
ся в совсем другой среде близких ему по всему их укладу лю-
203
дей — представителей того верхнего круга придворного и пра¬
вительственного Петербурга, с которым Самарин тесно сжился
в годы своего участия в редакционных комиссиях. Здесь была
вел. княгиня Елена Павловна, баронесса Э,Ф. Раден, послан¬
ник в Турине Штакельберг, Киселев, Титов, Дм. Нессельроде
и другие; все группировались вокруг великой княгини, при¬
нимавшей по утрам и вечерам без всякого этикета. В это за¬
граничное пребывание Самарину было суждено иметь не¬
сколько многозначительных в его жизни встреч. Здесь, в Ра-
гаце, такою была встреча с баронессой Раден. Он знавал ее по
Петербургу, но не был с нею близок. С Рагаца началась их
дружба, продолжавшаяся до самой смерти Юрия Федорови¬
ча. Баронесса Раден — фрейлина Елены Павловны — была
женщиной совершенно выдающегося ума, глубины настро¬
ений и благородной твердости характера. Они сошлись на
спорах о Прибалтийском крае. Баронесса Раден была уро¬
женкой прибалтийских губерний и горячо защищала весь
прибалтийский дворянский мирок; Самарин был для нее ав¬
тором «Писем из Риги», и поневоле, видаясь с ним постоян¬
но, она стала говорить в защиту ей близкой Прибалтики. Са¬
марин давно не думал об этой последней, но вся важность и
сложность окраинных вопросов России была ему яснее, чем
когда-либо, после его польской миссии. Разговоры с умной
баронессой Раден подняли в нем все, что когда-то он пережил
и передумал по балтийскому вопросу. Он обещал ей изложить
свои взгляды в письме, и, переехав в Остенде, на морские ку¬
пания, снова перебрал в своей памяти все эти заслоненные
жизнью мысли и написал ей большое письмо, представляв¬
шее его обвинительный акт и его программу по близкому ба¬
ронессе Раден вопросу. С этого письма начинается история
самаринских «Окраин России», его балтийской полемики,
которой он отдал столько сил и столько внимания в послед¬
ние годы своей жизни. Тема Самарина в этом письме к баро¬
нессе Раден (16/28 сентября 1864 г.) та же, что в «Письмах из
Риги»: XVI век в Прибалтийском крае XIX столетия, охраняе¬
мый во имя национальной и социальной гегемонии немцев и
разобщения края с остальной Россией; в другом письме, ко¬
торым он отвечал на возражения своей корреспондентки, он
дополняет это положение тем, что стало теперь его основ¬
ным, вынесенным им из борьбы в Польше, политическим
требованием в окраинной политике. Для него в Прибалтий¬
ском крае так же, как на других окраинах, идет борьба двух
пониманий русской государственности: идеал денационали-
204
зованной империи, в целом ни русской, ни польской, ни не¬
мецкой, где все народности живут друг возле друга, чуждые
одна другой, «comme qui dirait la reproduction très en grand de
l’hôtel Ragatz, où Russes, Américains et Français venaient, sans se
connaître, s’asseoir à la même table-d’hôte» , — или России, в
которой русский «чувствовал бы себя так, как француз себя
чувствует во Франции и англичанин в Англии» (Брюссель,
5/17 октября 1864 г.).
3
Запасшись новыми силами, накопив множество новых
впечатлений, поставив себе ряд новых или обновленных во¬
просов, Самарин вернулся в Москву, чтобы, по словам, ска¬
занным им Герцену, «все силы, все помышления устремить
на то, чтоб двинуть машину вперед».
В России самаринского времени не было парламента, но
все же существовала публичная трибуна. Дворянские собра¬
ния, а с 1866 г. губернские земские собрания в те годы не
представляли собой более или менее бледных и только техни¬
ческих и деловых съездов, какими они стали, пройдя полосу
охранительной политики второй половины царствования Алек¬
сандра II и царствования Александра III. На них ставились
большие вопросы, происходили прения, выражаясь в терми¬
нах конституционных, по общей политике. Самарин с огром¬
ным интересом вошел в эти политические споры. В 1862 г.
Черкасский шутливо писал ему, что им обоим не пришлось бы
попасть в русский дворянский парламент, так как дворянство
их не выбрало бы, но Самарин также шутливо отвечал: «Про¬
шу Вас меня не браковать. Знайте, что нет лица популярнее
меня в губернии, так что, если бы я вздумал баллотироваться
на следующих выборах в губернские предводители, то полу¬
чил бы, несомненно, огромное число белых шаров». Сквозь
шутливую форму этих слов чувствуется, что Самарин дейст¬
вительно по коренным свойствам своей природы неминуемо
во всякой парламентской стране стал бы парламентарием. По
условиям, в которых он жил, он сделался только московским
губернским гласным. Но когда перечитываешь записи пре¬
ний тех собраний, в которых он участвовал, то наблюдаешь 11 «Как та огромная репродукция в отеле Ragatz, где русские, американцы
и французы, придя в него садятся за один и тот же стол» (фр.).
205
настоящего политического оратора и подлинного политичес¬
кого деятеля.
За год отсутствия Самарина политическая обстановка в
России в некоторых отношениях существенно изменилась.
В начале 1865 г. общественное мнение пережило последний
свой конституционный кризис. Со времени самаринской про-
тивоконституционной записки 1862 г. вопрос о представи¬
тельстве прошел несколько фазисов. В 1863 г. Валуев разрабо¬
тал свой конституционный проект — лучшее, что возникало в
этом направлении до 1905 г., — вдохновляясь английскими
политическими формами и пытаясь согласовать их с учрежде¬
нием государственного совета Сперанского, но потерпел кру¬
шение; конституцию проповедывал в том же году Катков, как
средство разрешения польского вопроса путем слияния Рос¬
сии и Польши в одном парламенте, но судьбы польского во¬
проса пошли по линии, намеченной не Катковым, а Юрием
Самариным. Однако общественная тяжба из-за Земской
думы не была еще окончательно снята с очереди. Вопросом
интересовались во всех тех кругах, которые делали в те годы
русскую политику. Из-за тяготевшего по-прежнему цензур¬
ного запрета тяжба эта не могла еще носить в России характе¬
ра живой и напряженной политической борьбы, для которой
необходим свободный типографский станок, но о введении
народного представительства продолжали говорить и думать
в кабинетах и гостиных Петербурга и Москвы. Чувствовалась
потребность серьезно и даже научно подготовиться. В 1864 г.
вел. княгиня Елена Павловна, стремившаяся в каждом рус¬
ском вопросе стоять в первом ряду, с самым передовым в
каждый данный момент знаменем в руках, заказала Ю.Ф. Са¬
марину программу научного исследования о народном пред¬
ставительстве в истории России. Ю.Ф. выработал программу,
и по его совету разработка ее была поручена великой княги¬
ней И.Д. Беляеву. Результатом была известная книга послед¬
него «Судьбы земщины и выборного начала на Руси», увидев¬
шая свет только в 1906 г., но использованная Беляевым для
его очень важной в истории разработки вопроса о земских со¬
борах университетской речи 1867 г. В эти же годы Б.Н. Чиче¬
рин писал свою книгу «О народном представительстве», в ко¬
торой, с высот своего гегелианства, рассказывал о всех за и
против представительных учреждений.
Для того, чтобы снова поставить вопрос в единственно су¬
ществовавших тогда представительных учреждениях — на
дворянских собраниях, приходилось выжидать истечения трех¬
летий, по которым они собирались. В 1864 г. не было дворян-
206
ских собраний ни в Москве, ни в Петербурге. Зато в начале
1865 г. оно должно было состояться в Москве. Все помнили
бурные прения и адрес Московского собрания начала 1862 г.
и с естественным интересом ждали, что будет теперь. Собра¬
ние было чрезвычайно многолюдно и шумно. Налицо были
лидеры конституционного течения — Н.А. Безобразов и граф
В.П. Орлов-Давыдов; противником его, как бы по некоторой
моральной доверенности Юрия Самарина, выступал всю
жизнь шедший за ним его младший брат Дмитрий Федоро¬
вич; в качестве новой фигуры появляется Голохвастов, кото¬
рому предстояло играть довольно заметную роль в русской
общественной жизни последующих лет. Свидетель — редак¬
тор петербургской «Вести», всецело поддерживавший идею
дворянского конституционализма, один из вождей группы,
будущий друг наследника Александра Александровича, Ска-
рятин — живо передает в своих корреспонденциях в «Вести»,
стоивших газете закрытия, повышенное настроение своих еди¬
номышленников. «...Говорил Н.А. Безобразов... Счастливая
наружность, твердый, сильный и вместе приятный голос; ясное
и строго последовательное изложение, наконец, знание закона
и глубокое к нему уважение, — все располагало в пользу ора¬
тора. И действительно всякая речь г. Безобразова, а он гово¬
рил несколько раз, — возбуждала... ропот одобрения и вызы¬
вала громкие рукоплескания. Напротив, г. Самарин, пробо¬
вавший возражать ему, сделал полнейший fiasco: не было ни
одного голоса, который решился бы поддержать его...» Ска-
рятин продолжает: «Заседание дворянского собрания 9 янва¬
ря было одним из самых замечательных. Г. Безобразов сделал
предложение об исходатайствовании разрешения созвать в
одной из столиц по два выборных от дворянства каждой гу¬
бернии... Благодаря гг. Голохвастову, Безобразову и графу
Орлову-Давыдову, а равно беспримерному сочувствию, кото¬
рым приветствовало их собрание, дворянство показало в эти
дни, что оно — действительный вождь народа и что ему пред¬
стоит еще великая будущность». Ы января происходили пре¬
ния и голосование. «Соединились все силы, враждебные дво¬
рянству... — повествует Скарятин, — и* чиновническая партия,
и люди боязливые, и, как венец всего этого, славянофилы...»;
с «истинным патриотизмом» Безобразов «пожертвовал неко¬
торою частью своих предложений» и «в решительную мину¬
ту», став на сторону другого проекта адреса, «своею блиста¬
тельною речью похоронил г. Самарина». В самом деле речь
Дм. Ф., прочтенная, а не сказанная, довольно бледна по фор¬
ме; по содержанию она, как весь Дм. Фед., отражение мыслей
207
талантливого старшего брата: она развивает положение, что
дворянский конституционализм только увеличит пропасть
между крестьянами и высшим классом. За Самарина и против
обращения к верховной власти с ходатайством о созыве на¬
родного представительства оказалась лишь очень малая часть
собрания — на 270 защитников обращения, как показала бал¬
лотировка, всего 36 представителей «чиновнической партии»,
робких дворян и славянофилов, о которых писал Скарятин.
Но среди защитников обращения не было большинства в
пользу той чисто дворянской формулы представительства,
которая прошла в 1862 г. и поддерживалась Безобразовым.
Оно склонялось скорее в пользу представительства от всех со¬
словий. Усилиями Орлова-Давыдова и уступкою Безобразова
на общеземской идее удалось почти объединить собрание. Ссы¬
лаясь на необходимость прочно укрепить государственное
единство России, принятый адрес так говорил Александру II:
«Довершите же, Государь, основанное Вами государственное
здание созванием общего собрания выборных людей от земли
русской, для обсуждения нужд, общих всему государству. По¬
велите Вашему верному дворянству с этою же целью избрать
из среды себя лучших людей... Этим путем, Государь, Вы уз¬
наете нужды отечества в истинном их свете. Вы восстановите
доверие к исполнительным властям...»
Скарятин был прав: в лице Д.Ф. политический тезис Юрия
Самарина потерпел фиаско на Московском собрании. Но
судьба дворянского конституционализма была предрешена
совершенно независимо от того. Александр II, который не¬
сколько месяцев спустя, встретив Голохвастова, сказал ему,
что московские дворяне своим адресом хотели отомстить ему
за освобождение крестьян, был теперь резко настроен против
мысли о представительстве. Валуев, через сенат, вынужден
был объявить состав дворянского собрания незаконным и его
закрыть.
Ю.Ф. издали с величайшим интересом следил за этой
борьбой вокруг вопроса о Земской думе. На обратном пути в
Россию из Рима и Неаполя, под впечатлением известий из
Москвы, он изложил во Флоренции свою оценку происхо¬
дившего одному приятелю, постоянно жившему за границей,
в следующих строках: «Без всякого сомнения, почтеннейший
Николай Владимирович, Вы уже получили из разных источни¬
ков сведения о шалостях Московского дворянского собрания.
Тем не менее прилагаемая подробная реляция очевидца (Ив.
Аксаков), может быть, не лишена будет для Вас интереса,
хотя бы только патологического. Она довольно живо передает
208
то, что всего труднее выразить словом, — нестройный говор и
вдохновенный сумбур опьянелой толпы. Представляя себе про¬
исходившее в Московском дворянском собрании, я невольно
вспомнил виденный мною недавно в Парижской оперной
зале galop infernal. И там, и здесь карикатурные олицетворе¬
ния самых противоположных типов и непримиримых поня¬
тий бросаются друг другу в объятия, замыкаются в нестрой¬
ный хоровод, увлекают за собою ликующую толпу и кружат ее
до окончательного одурения. А есть чему поучиться в этом
безобразном явлении как самому обществу, так и правитель¬
ству. Тому назад три года дворянство, как сословие, само чи¬
тало себе отходную и собиралось умереть тихою смертью. Так
нет же, не дали! Валуев расшевелил его, расщекотал дворян¬
ский гонор, привил к нему конституционную чесотку и, не
будучи в состоянии направить к чему-нибудь положительно
определенному эту искусственную возбужденную жизненность,
сам же произвел бесплодную агитацию, с которою правитель¬
ству приходится теперь бороться. Мне пишут из Москвы, что
купечество сильно негодует на дворянство, а в народе ходят
слухи о том, что дворянство бунтует с досады на правительст¬
во за освобождение крестьян. Можно было предсказать это
заранее. Желательно, по крайней мере, чтобы урок этот не
пропал даром. Сделайте одолжение, прочтите письмо Акса¬
кова Н.И. Тургеневу. Пусть он увидит, из каких видов и по¬
буждений хлопочут у нас о представительстве и какие допо¬
топные чудовища всплыли бы на поверхность земского собо¬
ра...» (письмо к Ханыкову, 17 февраля/ 1 марта 1865 г.).
4
Когда Самарин, после года отсутствия, оказался в России
и снова вступил, в качестве активного участника, в русскую
общественную и политическую борьбу, конституционный во¬
прос был снят с очереди. Для него по-прежнему этот вопрос
был как бы преюдициальным вопросом русской государст¬
венности : он радовался вынесенному отрицательному его ре¬
шению, ибо оно открывало поле той, по его мнению, единст¬
венно важной работы, которая предстояла стране. Такой насто¬
ящей работой было для него устроение русской местной
жизни, и к ней он для себя добавлял работу по пропаганде
здравой государственной и национальной политики на окра¬
инах. Обе эти работы он вел постоянно и неуклонно до самой
своей смерти, двигая их как бы параллельно: от земского со-
209
бранил и статьи по политическим вопросам России он пере¬
ходил к окраинной полемике и от окраинной полемики воз¬
вращался к земской и городской деятельности, с одинаковой
энергией и одинаковым воодушевлением и страстностью отда¬
ваясь и тем, и другим.
1865 годом открываются и земская деятельность, и окра¬
инная полемика. Надо начать со второй, ибо она хронологи¬
чески предшествует первой.
Герцен на своем своеобразном языке — немало содейство¬
вавшем созданию русского революционного «жаргона» —
описывал Огареву часть своих разговоров с Самариным так:
«Но он толкует, что без «ла кестион релижиос и полонес», —
и трава не растет». Мы знаем, что для Самарина действитель¬
но польский вопрос продолжал оставаться и после его миссии
в царство вопросом не только политическим, но и религиоз¬
ным. И не случайно его первые писания по польскому вопро¬
су 1863 г. совпадают во времени с решением продолжить, как
он говорил, «дело Хомякова». Оно должно было начаться с
переиздания в переводе на русский язык забытых полемичес¬
ких брошюр Хомякова и некоторых его рукописей по бого¬
словским вопросам. Работа в этом направлении была им пред¬
принята, по-видимому, именно.в 1863 г., но прервана рядом
других дел. За продолжительное пребывание за границей в
1864—1865 гг. он накупил и перечел множество книг, чтобы,
сверх того, самостоятельно продолжать хомяковскую поле¬
мику с католичеством, задачу, сделавшуюся, в его глазах, осо¬
бенно настоятельной после польского восстания. Эта работа
вылилась у него в форме «Ответа Иезуиту отцу Мартынову»,
написанного, вероятно, летом 1865 г. в Васильевском и напе¬
чатанного в последних номерах «Дня» за этот год. Поводом к
этому ответу послужили нападки на иезуитов И.С. Аксакова и
присланное последнему из Парижа русским членом ордена о.
Мартыновым опровержение на эти нападки. «Ответ» Самари¬
на, составивший в последующих изданиях целый том, пред¬
ставляет собой, несомненно, самое слабое из всех его сочине¬
ний. В нем нет и следа истинного религиозного вдохновения
Хомякова в его нападках на католичество и хомяковской фи¬
лософской глубины. Налицо классический образец полити¬
ки, внесенной в вопросы веры. Краски сгущены до несооб¬
разности, эстетической и логической. Местами характерис¬
тики сбиваются на размалеванный шарж. «Преторианцы или
янычары папизма», «атмосфера, насыщенная обманом и ко¬
щунством» и т.д., и т.д., — такими формулами пестрит вея
210
книга Самарина. А по существу его полемика против иезуи¬
тов лишена оригинальности и самостоятельности. Самарин
имел дело с темой старинной, почти классической. В истории
западной церковной жизни борьба против ордена Иисуса по¬
родила рад знаменитых произведений, начиная с «Провинци¬
альных Писем» Паскаля и кончая когда-то всеми читавшимся
томиком лекций Мишле и Кине в «Collège de France» в соро¬
ковых годах XIX века. Приемы этой борьбы давно установи¬
лись. Она строится главным образом на двух основаниях — на
приписывании иезуитам сочинений, от которых они всегда
отрекались и которые представляют, как доказано историчес¬
кой наукой, несомненную и злостную подделку, и на разборе
иезуитской моральной казуистики в сочинениях преимуще¬
ственно XVII века. Этими путями шел Паскаль, ими же шли
Мишле и Кине, и им же последовал Самарин. Он преодолел,
для обоснования своих нападок, очень большую и самостоя¬
тельную работу, перечел огромные латинские трактаты ста¬
рой иезуитской литературы, знаменитого Бузенбаума, Эско¬
бара, Санчева и т.д.; для второго издания книги он сделал
даже, ему казалось, целое открытие, напав в 1867 г. в праж¬
ской библиотеке на одну из рукописей, игравших такую роль
в борьбе с иезуитами, поддельных «Monita sécréta». Но от это¬
го его полемика не выиграла ни в свежести, ни в глубине, ни в
исторической содержательности. Ряд страниц, заполненных
выписками из казуистики Бузенбаума, лишены убедитель¬
ности. Не так давно, со всем спокойствием и беспристрасти¬
ем крупного ученого, Габриэль Моно, разбираясь в иезуит¬
ской литературе XVII века, сказал, что, кроме нескольких,,
шокирующих нас решений частных, досуже измышленных
случаев, составленные иезуитской казуистикой правила вооб¬
ще «совпадают с моралью честных людей в самом широком
смысле этого слова». Также мало оригинально, почти триви¬
ально и все остальное, что пишет Самарин о иезуитах,
«Ответу» Самарина свойственна необыкновенная страст¬
ность. Читая его, чувствуешь, что разгоряченная атмосфера
борьбы на польской окраине не остыла и что он ищет нанести
политический удар, а не раскрыть истину, В таком настро¬
ении оценка сложного -и замечательного явления религиоз¬
ной культуры Запада приобретает характер карикатуры и сен¬
сации. Та же страстность, мы увидим, будет перенесена Сама¬
риным и на другие окраинные вопросы.
211
5
Покончив с писанием «Ответа о. Мартынову», Самарин
проехал на первое из многочисленных земских собраний, в
которых ему пришлось принять в жизни участие. Земские уч¬
реждения только что открывались, и Самарское уездное со¬
брание, которое должно было конституировать первые зем¬
ские учреждения уезда, вызывало в Самарине большой инте¬
рес. С удовлетворением принял он затем в декабре того же
года предложение председательствовать, по высочайшему по¬
велению, в первом очередном губернском земском собрании
в Самаре, происходившем от 28 декабря 1865 г. по 16 января
следующего года. К сожалению, журналов обоих собраний
нет в Публичной библиотеке, и только в общих чертах можно
судить о том положении, которое занял Самарин в отноше¬
нии земских учреждений, появление которых он приветство¬
вал и на которые, не без некоторых сомнений, внушенных
знакомством с местной жизнью, все же возлагал большие на¬
дежды. В разработке самого земского положения Самарин
принимал мало участия. В 1862 г., вместе с будущим самар¬
ским земским деятелем Л.Б. Тургеневым, он составил для ко¬
миссии Валуева проект земских учреждений, построенный на
совершенно иных основаниях, чем закон 1863 г., но в состав
валуевской комиссии не вошел; когда был обнародован про¬
ект этой комиссии, совпадавший, в своем существе, с буду¬
щим Положением о земских учреждениях, он в статьях «Дня»
летом 1863 г. признал «искренность и добросовестность пра¬
вительственного начинания», в особенности одобрял всесо¬
словный характер, приданный Валуевым земским учрежде¬
ниям. Теперь земство начинало жить. Самарин больше всего
опасался, как бы не утрачена была сразу же деловая почва и
земские собрания и управы не стали искать недостижимого.
В качестве председателя Самарского губернского собрания
конца 1865 г. он, по словам одного из его участников, ставил
себе задачей, с первых же шагов земства, направить его на тот
путь легальности, разумной экономии и практических при¬
емов при удовлетворении хозяйственных нужд края, по кото¬
рому земству надлежало идти в будущем, и со свойственной
ему энергией и авторитетом без труда справился с этой задачей.
Гласным Самарского земства Самарин баллотироваться не
стал. Проводя лето и осень большей частью в Васильевском,
он всецело отдавался там своим писаниям и не хотел ослож¬
нять своих связей с Самарой функциями в местном земстве.
212
Но в том же году он баллотировался и был избран губернским
гласным в Московской губернии. Здесь обстановка была
иная, чем в Самаре. В состав собрания входил целый ряд вид-
ных москвичей, главным образом представителей московского
дворянства, общественно или лично близких Самарину, при¬
дававших земским собраниям уже отмеченный выше облик
маленьких парламентов, особенно в первые годы существова¬
ния земства. Самарин естественно стоял здесь на той же точ¬
ке зрения земской деловой работы, как и председательствуя в
Самарском собрании; он всегда самым добросовестным обра¬
зом готовился к собраниям, изучая все, даже самые мелочные,
доклады управы и комиссий, участвовал в прениях о направле¬
нии трактов и о постройке новых школьных зданий где-ни¬
будь в Волоколамске или Бронницах, но все же общая атмо¬
сфера московских земских собраний заставляла его часто не¬
вольно выходить далеко за пределы частностей местной жизни
и местного управления.
Уже на том Московском губернском собрании, на котором
он впервые появляется в качестве губернского гласного, в де¬
кабре 1866 г., ему не пришлось выдержать той строго техни¬
ческой ноты, которую он считал единственно правильной в
земском деле. Муж его приятельницы, Н.М. Смирнов, от¬
ставной губернатор, живший в Москве и принимавший дея¬
тельное участие и в дворянских собраниях, и в земстве, внес в
заседании 18 декабря записку, трактовавшую преимущест¬
венно о поднятии нравственности крестьян. Эта записка, в
общем довольно наивная и довольно невинная, покоробила
самаринское народничество и, главное, его глубокое убежде¬
ние, что после освобождения крестьян пришла пора всесо-
словности и взаимного доверия прежде разобщенных элемен¬
тов земской России; в предложении Смирнова он чувствовал
тот дух «дворянского гонора» и дворянских претензий, кото¬
рый ему так претил в дворянских собраниях 60-х годов и ко¬
торый действительно дал вскоре пышные цветы. Он произнес
большую, резкую и ядовитую речь, воспроизведение которой
весьма скромные «Журналы» собрания сопровождают отмет¬
кой: «Одобрение» — надо полагать, лишь части присутство¬
вавших. Эта речь любопытно и очень характерно построена.
Он начинает с того, что был несколько удивлен постановкой
в собрании вопроса о степени нравственности или безнравст¬
венности одного сословия, вопроса, казалось бы, не предус¬
мотренного компетенцией земства и могущего с таким же ус¬
пехом быть притянутым к делу ограждения местных хозяйст¬
венных нужд, как вопрос о том, хорошо ли ограждаются
213
существенные для губернии государственные интересы дип¬
ломатией в Париже и Константинополе. Разделение труда ка¬
жется ему существенным условием успеха деятельности всяко¬
го государственного, общественного и частного предприятия.
Но раз мнение Смирнова заслушано, он с своей стороны на¬
мерен предложить записку, в которой, совершенно парал¬
лельно, изложит свои соображения об упадке нравственности
дворянского сословия. «Я обшарю вдоль и поперек, сверху
донизу, весь дворянский быт и соберу в одну кучу все, что мне
удастся найти нестройного, грязного, нечестного, отврати¬
тельного. Разумеется, чтобы придать этой куче больше весу, я
прибегну к тем приемам, к которым прибег почтенный
Н.М. Смирнов, т.е. какой-нибудь случайно подсмотренный
факт я раздую и возведу на степень обычая, припишу его
всему дворянскому быту... Затем я коснусь влияния законов
на степень нравственного развития дворянского сословия.
Подобно тому, как г. Смирнов благословляет Самодержав¬
ную Десницу, снявшую с России позорное клеймо крепост¬
ного права, и затем мимоходом только замечает, что упразд¬
нение этого позорного учреждения имело одно легонькое не¬
удобство, а именно упадок нравственности, разложение
семейного быта и т.д., я также благословлю эту власть, уп¬
разднившую в исходе прошлого века, если не позорную, то
крайне стеснительную для дворянского сословия, обязан¬
ность, вследствие которой каждый дворянин обязан был от¬
быть служебную государственную барщину. Я благословлю
эту власть, но замечу мимоходом, что вследствие упразднения
этой стеснительной обязанности произошел упадок дисцип¬
лины и нравственности в дворянском сословии, что вследст¬
вие этого оно обленилось и ему открылся доступ к разным
вольнодумным замыслам...» И т.д., и т.д. — Речь Самарина
произвела огромную сенсацию. На его предложение выразить
неодобрение записке Смирнова сейчас же последовало от
главарей московского дворянства Голохвастова, П.А. Василь-
чикова, И.И. Мусина-Пушкина встречное резкое предложе¬
ние выразить неодобрение равным образом и речи Самарина,
и председателю стоило больших усилий успокоить конфликт.
Но Н.М. Смирнов все же взял назад свое предложение.
Но в том же собрании шли и мирные речи. Самарин вы¬
сказывался и о порядке исправления подводной повинности,
и о постойной повинности, и о правилах раскладки земских
сборов на недвижимые имущества, и о ведении уездными упра¬
вами отчетности по земским суммам, и о крестьянских про¬
довольственных запасах, и о проекте поземельного банка.
214
Если во всех его выступлениях чувствовалась постоянная за¬
бота о сохранении за прениями делового характера, то отсюда
вовсе не следовало, чтобы Самарин сколько-нибудь понижал
уровень этих прений. Напротив того, благодаря ему москов¬
ские губернские собрания 60-х и 70-х годов чрезвычайно прин¬
ципиальны и держатся на очень высоком уровне. Два приме¬
ра, взятых из прений по перечисленным выше вопросам, об¬
суждавшимся на декабрьском очередном собрании 1866 г.
Идут прения о порядке отчетности уездных земских управ
(зас. 15 декабря): Самарин говорит о том, как должны пра¬
вильно распределяться полномочия губернского и уездных
земств в области обложения вообще. Идут прения о крестьян¬
ских продовольственных магазинах (зас. 16 декабря): Сама¬
рин высказывается за сохранение самостоятельности крес¬
тьянских обществ в деле заведования этими магазинами и
предпосылает своим предложениям следующую характерис¬
тику отношения правительства к крестьянскому самоуправ¬
лению: «По внимательном прочтении доклада Губернской
управы, по рассмотрении разных статей Положения об обес¬
печении народного продовольствия, я убедился, что едва ли в
каком-либо ином нашем законоположении отчетливее, яснее
выразилась противоположность тех двух начал, которые в на¬
стоящую минуту борются в нашем законодательстве, а имен¬
но: начала благонамеренной предупредительной опеки и на¬
чала самоуправления... В 1861 г. с изданием Положения 19 фев¬
раля было принято и в первый раз введено новое начало.
Законодательство исходило из мысли, совершенно противо¬
положной той, которая господствовала прежде, а именно: чем
человек ближе стоит к делу, тем лучше понимает его и тем
лучше будет орудовать им... Я знаю очень хорошо, что струя,
пробившая наше законодательство традициями 1861 г., в на¬
стоящую минуту ослабела и теперь уступает напору прежнего
течения. Очень может быть, что сельскому самоуправлению
предстоят разные стеснения, ограничения, но если это и долж¬
но сделаться, я желал бы, чтобы оно делалось не руками зем¬
ства, а чьими-нибудь другими...»
6
В 1866 г. Самарин попал в Васильевское довольно поздно:
он проводил лето в Москве, дожидаясь, пока его сестра, гра¬
финя Соллогуб, у которой он жил в те годы на Ордынке, за
Москвой-рекой, вернется с Рижского взморья. Только осе¬
215
нью он выехал в деревню и засел за давно подготовлявшийся
им к изданию перевод богословских сочинений Хомякова.
Перевод был написан им и Гиляровым-Платоновым из Мос¬
ковской духовной академии, но окончательная отделка его
вызвала, благодаря своеобразию французского изложения Хо¬
мякова, сложную и трудную работу. Втянувшись, после дол¬
гого перерыва, в крут понятий религиозной философии, Са¬
марин почувствовал необходимость предисловия, которое
разъяснило бы русской публике роль его покойного друга.
Это предисловие представляет собой одно из лучших, и по
своей внешней форме, и по своему внутреннему содержанию,
произведений пера Самарина. Конечно, в знаменитых заклю¬
чительных словах этого предисловия — «А.С. Хомяков — учи¬
тель Церкви» («... славянофильской», прибавлял Влад. Соло¬
вьев, в скобках) — лежало несомненное преувеличение; ко¬
нечно, Самарин обобщил в историческом объяснении роли
Хомякова прежде всего то, что он сам пережил в 1843 и 1844 гг.
под влиянием своего друга. Но как субъективная и личная,
почти автобиографическая, оценка Хомякова предисловие
Самарина блестяще и увлекательно. Оно передает самарин¬
ское понимание богословской идеи Хомякова с удивительной
художественною силой и наглядностью. Нет надобности пог
вторять здесь содержание этого предисловия: оно — часть
рассказанной выше биографии молодого Самарина. Конеч¬
но, в известной степени предисловие отражает на себе и ту
основную полемическую ноту, которая присуща всем писа¬
ниям Самарина о католичестве: оно есть тоже часть полемики
по окраинным вопросам, и недаром хронологически оно по¬
мещается между «Ответом Иезуиту о. Мартынову» и первым
выпуском «Окраин России». Но высота религиозной мысли
Хомякова поневоле заражает Самарина, и его предисловие
лишено страстных преувеличений двух во времени соседних
его писаний.
Должен быть отмечен благородный призыв Самарина не
верить, чтобы Церковь была враждебна свободе. «Я признаю,
подчиняюсь, покоряюсь — стало быть, я не верую, — пишет Са¬
марин. — Церковь предлагает только веру, вызывает в душе
человека только веру и меньшим не довольствуется; иными
словами: она принимает в свое лоно только свободных. Кто
приносит ей рабское признание, не веря в нее, тот не в Цер¬
кви и не от Церкви». Церковь для Самарина одинаково благо¬
словляет свободу гражданскую, свободу политическую и сво¬
боду мысли, самую дорогую, самую святую, самую нужную из
216
всех. Этот призыв не нов для Самарина: он выражен еще во
второй части диссертации и, мы помним, с суровой опреде¬
ленностью изложен в противоконституционном выступлении
1862 г. Вспоминая облик воплощавшего духовную свободу
Хомякова, Самарин не мог не изложить вновь своего корен¬
ного тезиса. Сохранился, обнародованный только после его
смерти, вариант предисловия, где этот тезис развивается им с
еще большей подробностью. Он прямо говорит там, что если
бы дана была полная свобода всем мнимо православным хрис¬
тианам открыто от нее отделяться, то Церковь от этого только
очистилась бы, что теория о божественном установлении
власти есть величайшее злоупотребление церковной доктри¬
ной, что Церковь не знает в области мысли понятия авторите¬
та и отвергает всякие формы умственного рабства.
Настойчивость, с которой в эти годы Самарин возвраща¬
ется к мысли о свободе совести, не только отражает на себе
яркие воспоминания о Хомякове, но объясняется потребнос¬
тью отмежеваться в своей борьбе по окраинным вопросам от
всякого намека на духовное насилие. Быть может, росшая с
каждым годом дружба его с баронессой Раден, воплощавшей
для него подлинное благородство чувств и мыслей и в своих
беседах с ним и письмах к нему отстаивавшей свободу внут¬
ренней жизни и развития немецко-лютеранской стихии При¬
балтийского края, заставляла его особенно болезненно ощу¬
щать нравственно компрометировавшую его борьбу, грубость
насилия в делах совести и веры.
Самарин думал печатать богословский том Хомякова со
своим предисловием за границей, в Прагё, которая ему при¬
шлась так по вкусу в 1864 г. и где он был свободен от духов¬
ной цензуры. Но осуществление этого намерения пришлось
отложить до конца следующего года. Из Васильевского он
должен был спешить в Москву на то первое свое земское со¬
брание, о котором я уже говорил. Зима, весна и лето 1867 г.
прошли в Москве, в разных делах, общественных и личных.
И.С. Аксаков, у которого была страсть к журнализму, возоб¬
новил издание славянофильского органа, на этот раз в форме
ежедневной газеты «Москва». Самарин обещал ему принять в
ней участие и действительно в марте 1867 г. написал ряд ста¬
тей по окраинным делам, служащих как бы вступлением в бу¬
дущие «Окраины России». Две из них касаются собственно
Прибалтийского края. Они были вызваны известиями о пере¬
ходе тех православных латышей, судьба которых в сороковых
годах так занимала Самарина в эпоху «Писем из Риги», из
217
православия обратно в лютеранство, — явление, в котором
он, по всему его пониманию положения в остзейских губер¬
ниях, должен был видеть новое проявление немецкого наци¬
онального гнета. Статьи — призыв к верховной власти помочь
латышским низам Остзейского края в их борьбе за существова¬
ние. Пусть и там народ, в своей инстинктивной надежде на
верховную власть, встретится, наконец, с нею лицом к лицу,
без посредников, как он встретился лицом к лицу с самодер¬
жавием в России и в Польше в 1861—1864 гг. «Мудрено ли,
что и в Остзейском крае народ надеется, что когда-нибудь и
для него наступит 19 февраля». Остальные статьи обобщают
балтийскую полемику. В те годы складывалось весьма влия¬
тельное политическое течение, представленное в обществе
Скарятиным и его газетой «Весть» и в правительстве главным
образом Валуевым и сочетавшее идеи дворянского конститу¬
ционализма и дворянских прав в области русского местного
управления с мыслью об охране местных автономий на окра¬
инах России, не исключая даже, несмотря на события 1864 г.,
царства польского и Западного края. По всей линии это воз¬
зрение претило Самарину, его идеалам демократической и
народнической самодержавной монархии. Статьи «Москвы»
посвящены этим петербургским течениям, в частности газете
«Весть» с ее статьями в защиту передачи руководства массами
в центре и на окраинах дворянству. Для Самарина это поже¬
лание ложно в самом своем основании. На окраинах массы
тянут в одну сторону — к русской народности, а местные дво¬
рянские сословия тянут в разные стороны. Все это наглядно,
сподручно, очевидно до пошлости, но очевидно для нас, по¬
тому что мы стоим на земле; а там, наверху, на той высоте, от¬
куда нисходит на газету «Весть» вдохновляющие ее мелодии,
эти противоречия исчезают и все сливается в один стройный
аккорд.
Валуев, в которого метили прежде всего и больше всего са¬
маринские статьи, со свойственной ему мелочностью и не¬
умением стоять на уровне широких европейских принципов,
которые он представлял, не выдержал натиска и ответил тре¬
тьим предостережением газете Аксакова и приостановкой ее
на три месяца. Второй раз попытка Самарина писать об ост¬
зейских губерниях кончилась административной карой. Но
она, конечно, могла только укрепить в нем стремление к
дальнейшей борьбе, и он взялся за писание большой публи¬
цистической работы по тем вопросам, о которых ему при¬
218
шлось коротко говорить в статьях «Москвы»; он готовил
новый крепкий удар по политике Валуева — Скарятина.
За этими работами пришел знаменитый славянский съезд в
Москве. Самарин взял на себя все заботы по приему и угоще¬
нию гостей, что естественно вызвало много хлопот и отнима¬
ло много времени. К тому же со съездом славян, обедами и
речами, совпали личные неприятности и столкновения. У нас
так мало данных о Самарине в частной жизни, что, может быть,
позволительно привести целиком его письмо к Е.А. Свербее-
вой от конца весны 1867 г., которое бросает луч света на мало
пока освещенную часть жизни Ю.Ф. «Благодарю Вас усердно,
добрейшая Катерина Александровна, — говорилось в этом
письме, — за Ваше дружеское участие. Как я ни безусловно
уверен в нем, но всякий раз с особенною радостью узнаю зна¬
комый Ваш почерк. Вам я, конечно, не вправе не рассказать
всего, но, признаюсь Вам, как-то совестно занимать Вас де¬
лом, теперь уже прошлым и вдобавок не стоящим выеденно¬
го яйца. Вы, может быть, слышали, что Н.Г. Рюмин, вос¬
пользовавшись крайнею неопытностью моей матушки и се¬
стры в денежных делах, довольно бесцеремонно провел их по
одному вексельному делу, по которому он был поручителем.
На обеде в Сокольниках я против воли вовлечен был в объяс¬
нение с ним и, при свидетелях, сказал ему довольно резко,
что не желаю иметь дела с человеком, которого не уважаю.
После долгих переговоров, которые ни к чему не могли по¬
вести, его племянник Кондоменцев, по поручению своего
дяди, потребовал от меня удовлетворения, и в Троицын день
мы стрелялись. По первому разу ни мой противник, ни я не
выстрелили; по второму разу он выстрелил и промахнулся, а я
разрядил свой пистолет в землю. Тем дело и кончилось. Гово¬
рят, что Н.Г. Рюмин остался доволен; я тоже не имею причин
тужить. К счастью, матушка ничего об этом не знала и не
знает. Да, наши дорогие друзья, разместившиеся на подмос¬
ковных кладбищах, не дождались первой всеславянской сход¬
ки в Москве. Я надеюсь, по крайней мере, что их помянут со-
борно на Даниловском кладбище; служба была заказана, и я
хотел Вас об этом предуведомить; но накануне все расстро¬
илось. Мне приходило на мысль послать к Вам тех из славян,
которые об Вас слыхали и лично знавали Хомякова и Валуе¬
ва; но я не решился на это по причине, которую Вы легко уга¬
даете. Завидую Вам, что Вы едете в деревню; я проведу все
лето в Москве, до возвращения сестры из Дуббельна; в сен¬
тябре съезжу на Волгу, а оттуда поеду в Прагу печатать второй
219
том сочинений Хомякова. Еще раз от души Вас благодарю и
крепко жму Вашу руку. Преданный Вам Юрий Самарин».
Но еще в сентябре Самарин был в Москве, на губернском
земском собрании, которое прошло тихо, в обсуждении раз¬
ных вопросов хозяйственного значения. По-видимому, пря¬
мо оттуда, отказавшись от любимой осени и охоты в Васи¬
льевском, он проехал в Прагу, с двумя рукописями — второго
богословского тома сочинений Хомякова и первым выпуском
своих «Окраин России». Декабрем того же года и Прагой по¬
мечено предисловие к этой его первой книге по балтийским
делам. Правка корректур и свидания с чешскими деятелями,
связи с которыми были закреплены на московском съезде, но
которые по-прежнему, европеизмом своей политической
жизни, казавшимся Самарину мелким, приводили его в неко¬
торое отчаяние, не поглощали всего его времени. Он работал
в Пражской университетской библиотеке, разбираясь, между
прочим, для переиздания своих «Иезуитов», в хранящихся
там фондах иезуитской коллегии Св. Климента и сделав уже
упоминавшуюся мною, казавшуюся ему целым открытием,
находку рукописи «Секретных Наставлений ордена», т. наз.
«Monita sécréta», признаваемых современной наукой — во¬
преки всем доказательствам Самарина — безусловно баснею.
Может быть, ни одно из сочинений Самарина в обычных
представлениях не связывается так тесно со всей его истори¬
ческой ролью и со всей его исторической фигурою, как имен¬
но «Окраины России». И в самом деле, его публицистический
талант достигает в них полной зрелости. «Окраины России», в
особенности в этом первом выпуске, полны жизни и увле¬
кающей внутренней энергии. Их форма безукоризненна. Ко¬
нечно, в жизненном деле Самарина шесть выпусков «Окра¬
ин» представляют собой далёко не главное, и они далеко не
исчерпывают работы даже последнего десятилетия его жизни.
Но все же, конечно, они органически слиты с Самариным и
составляют часть того, что в его жизненной деятельности ока¬
залось исторически наиболее влиятельным. Можно так или
иначе оценивать пользу и вред дела, защиту которого взял на
себя Самарин в «Окраинах», но нельзя отрицать, что пропо¬
ведь его оказала могущественное воздействие на судьбы рус¬
ской политики в Прибалтийском крае. В Александре II была
еще жива унаследованная им от Николая I традиция покро¬
вительственного отношения к самобытному правопорядку в
трех остзейских губерниях. Но вся деятельность Александ¬
ра III: упразднение старых балтийских судов, обрусительная
220
школьная политика, превращение Дерпта в Юрьев и Дерпт-
ского университета в Русский университет, появление в При¬
балтийском крае таких фигур, как Шаховской, — есть не что
иное, как осуществление программы, с такой энергией и страст¬
ностью построенной Юрием Самариным. А через Александ¬
ра III издали просвечивают и будущие республики Латвия и
Эстония.
Материал первого выпуска «Окраин России» определяется
его подзаголовком: «Русское балтийское поморье». Он посвя¬
щен Прибалтийскому краю и в особенности Лифляндии и
опирается на данные, которые хранились у Самарина со вре¬
мен рижской ревизии Ханыкова, и на содержание нескольких
брошюр, изданных во второй половине 60-х годов балтийца¬
ми, в особенности «Livländische Beiträge»1 фон Бокка. Если
сопоставлять эти брошюры с тем, что в Прибалтийском крае
Самарин лично наблюдал в конце сороковых годов, то, в из¬
вестной степени, объясняется все новое по сравнению с со¬
держанием «Писем из Риги» и «Истории Риги», что мы нахо¬
дим в «Окраинах». Довольно естественно, защита балтийца¬
ми автономных учреждений и быта их края в 60-х годах велась
иначе, чем она велась при Николае Павловиче. Разница изме¬
ряется изменением всего политического обихода России за
тот же период времени. Появляется балтийский конституци¬
онализм, стремление растолковать старые хартии как источ¬
ник настоящих конституционных вольностей. Таков ф. Бокк.
Этот конституционализм, сопровождавшийся особенно раз¬
дражавшей русскую печать и Самарина апелляцией к евро¬
пейскому, и в особенности к германскому, общественному
мнению, не представлял собой и в те годы в самом крае гос¬
подствовавшего политического настроения: он был произве¬
дением более или менее безответственной публицистики, а
ответственные руководители края опору для старых порядков
гораздо вернее строили на традиционных связях и влияниях в
Петербурге, на внутренней близости придворных и чиновни¬
чьих верхов Петербурга к балтийскому дворянству. Баронесса
Э.Ф. Раден, после выхода в свет первого выпуска «Окраин
России», получила от Самарина, с просьбой прочесть, бро¬
шюры ф. Бокка. Она писала ему в ответ 27 мая 1868 г., что
еще не успела с ними познакомиться, и прибавляла: «Seule¬
ment, afin de sauvegarder votre bonne foi en laquelle je me confie,
je vous préviens que M-r de Bock s’est expatrié à la suite de ses dis-
1 «Лифляндс^ие взносы».
221
sentiments avec toutes les classes de ses compatriotes, qu’il aspire
un peu au rôle d’un Herzen baltique, et que je n’ai vu personne à
Riga qui voulut être solidaire de ses élucubrations»1. Но «балтий¬
ский Герцен» в глазах Самарина, своей конституционной про¬
поведью и своей ненавистью к России, подчеркивал и обо¬
стрял все то, что давал обличительный материал времен «Пи¬
сем из Риги», и его писания использованы Самариным вдоль
и поперек. Уже в этом одном «Окраины России» лишены объ¬
ективного историзма. Да они, конечно, на него и не претен¬
дуют. Для Самарина они акт борьбы, призыв к объединению
остзейских губерний с Россией во имя гегемонии русского го¬
сударства и во имя освобождения латышей и эстов от немец¬
кого дворянского гнета.
Содержание первого выпуска «Окраин России» сводится к
следующему. В Прибалтийском крае царят порядки, не со¬
вместимые с интересами и достоинством России. Балтийцы
отрицают авторитет русского закона и свода местных узако¬
нений, утверждая, что они не соответствуют привилегиям,
данным краю, между тем как эти привилегии давались с ого¬
ворками о неограниченности прав самодержавной власти. Пра¬
вославная вера подвергается угнетению во имя торжества лю¬
теранства, всецело служившего орудием германизации. По¬
ложение балтийских крестьян чрезвычайно тяжело и резко
отличается от положения крестьян в России по акту 19 февра¬
ля. В городах царит средневековый порядок, лишающий рус¬
ское их население всяких прав. Русский язык вытеснен из
местных учреждений. Русская судебная реформа не распро¬
странена на край. Балтийское дворянство все больше и боль¬
ше смотрит в сторону Германии, открыто говоря о своей при¬
надлежности к германской народности и возлагая все упова¬
ния на поддержку из-за границы. Пока же она пользуется
разговорами о введении в России конституционного строя,
чтобы успеть еще до его осуществления добиться от верхов¬
ной власти признания конституционной же автономии края и
устроить на Прибалтийском поморье Остзейскую Финляндию.
И отсюда вывод: в крае пахнет гарью; русская правитель¬
ственная цензура, под влиянием балтийского дворянства, ме¬
шает поднять тревогу и бить в набат в русской печати. «В своем
«Только ради того, чтобы уберечь ваше честное слово, которому я
верю, предупреждаю вас, что месье де Бокк уехал за границу из-за раз¬
ногласий со всеми классами своих соотечественников; что он примеря¬
ет на себя роль Герцена балтийского и что я не встречала в Риге никого,
кто был бы солидарен с его разглагольствованием» (фр.).
222
приходе будить людей нельзя — это уж дознано рядом опы¬
тов, и я перехожу в другой приход, в гостеприимную Богемию
и ставлю на пражском Вышеграде скромную пожарную ка¬
ланчу. Авось увидят сигнал из дому», — кончает Самарин.
«Окраины России» были задуманы Самариным как целый
ряд публикаций по всем русским окраинам: первая серия по¬
свящалась русскому балтийскому поморью, вторая — Северо-
Западному краю, третья — Польше и Юго-Западному краю.
План этот не был осуществлен за те несколько лет, которые
отделяли Самарина от смерти. Но в серии балтийского помо¬
рья им было издано шесть выпусков; второй готовился, печа¬
тался и вышел в свет одновременно с первым. В нем были на¬
печатаны записки православного латыша Индрика Страумита
за 1840—1845 гг., пошловатая, слезливая кляуза, относящаяся
к упоминавшемуся мною движению начала сороковых годов
среди латышских крестьян, просивших обратить их в «цар¬
скую веру», — «Fidigne pamphlet qui compose Votre seconde
livraison» , как довольно справедливо написала Самарину ба¬
ронесса Раден, по прочтении первых двух выпусков «Окра¬
ин», осенью 1868 г.
Печатание богословского тома Хомякова и двух книг «Ок¬
раин» продолжалось почти год, и в течение его Самарин был
как бы прикован к Праге. К новому году (1868) он вернулся в
Москву, участвовал в январе в губернском земском собрании,
в марте опять уехал в Прагу, в начале мая возвратился в Мос¬
кву, где провел май и опять участвовал на чрезвычайном зем¬
ском собрании, в мае снова выехал через Петербург и Берлин
в Прагу, провел там два летних месяца и в августе получил на¬
конец из типографии три печатавшихся книги. Все они рус¬
ской цензурой были запрещены к ввозу в Россию, но, несмот¬
ря на это, произвели громадное впечатление.
Два. выпуска «Окраин России» прежде всего затронули,
конечно, балтийский-немецкий мирок в трех губерниях и в
Петербурге. Появились опровержения и от «балтийского Гер¬
цена», и от выдающегося историка в Дерптском университете
Ширрена, стоявшего, как и ф. Бокк, на почве балтийского кон¬
ституционализма и укрепления связей с Германией, и еще
брошюры; лифляндское дворянство написало всеподданней¬
ший адрес, чтобы защитить себя от натиска Самарина и вмес¬
те с тем отмежеваться от балтийского конституционализма.
С своей стороны, Петербург в конце 1868 г. вступился за 11 «Безобразный памфлет, который вошел в ваш второй выпуск» (фр.),
223
Прибалтийский край. В половине ноября Самарин был вы¬
зван к московскому генерал-губернатору, который объявил
ему высочайшее неудовольствие по поводу предпринятого им
издания. Наконец, и близкий его друг, женщина, к которой
он питал чувство нежной и братской дружбы, баронесса Ра¬
дей, прислала Самарину письмо, полное горьких упреков.
Все это, вместе взятое, невольно поглощало внимание Ю.Ф.,
хотя на очереди перед ним стояли другие задачи, связанные
уже с чисто русскими делами и отношениями. Он должен был
защищаться, и защищаться в разных направлениях,^а защи¬
щаться по его натуре значило вновь нападать.
В декабре 1868 г. он написал и 23-го отправил по назначе¬
нию большое всеподданнейшее письмо Александру II с изло¬
жением своей защиты. В этом письме —. весь Самарин, с его
неподдельным монархизмом и его смелой независимостью. В
нем столько подлинного красноречия, что не хочется пере¬
сказывать его своими словами. Лучше сделать две выписки.
Самарин говорит в письме об опасностях, грозящих России в
Прибалтийском крае, и о праве своем, как русского гражда¬
нина, высказывать все, что он думает о правительственных
действиях. Вот первая выдержка: «Если бы когда-нибудь рус¬
ское общество повернулось спиною к Прибалтийскому краю,
махнуло рукою на Польшу, забыло про Кавказ и Финляндию,
отучилось вообще интересоваться своими окраинами, это бы
значило, что оно разлюбило Россию как целое. В тот день
возрадовались бы представители всех враждебных ей партий
и народностей; Мирославский и Шедо-Феротти, Герцен и
фон Бокк забыли бы на время свои разномыслия; они сбежа¬
лись бы со всех концов Европы на братский пир и отпраздно¬
вали бы вместе канун политического крушения Империи. Не
к этому ли, очень еще недавно, вели наши враги в Варшаве и
не с этого ли пути повернула нас твердая десница Ваша, ког¬
да, ввиду угрожавшей нам Европы, Ваше Величество не усум-
нилось опереться на общественное мнение, в то время гласно
и безбоязненно выражавшееся. Может быть, есть люди, счи¬
тающие возможным в мирное время проповедовать обществу
безмолвие, безмыслие и безучастие, даже требовать от него
этих добродетелей как верноподданнического долга, а в ми¬
нуты опасности вызывать общественные восторги и общест¬
венные пожертвования; но осмелится ли кто-нибудь оскор¬
бить русское правительство предположением, что оно могло
бы когда-нибудь усвоить себе подобную систему». И в другом
месте: «Русский самодержец ничем не связан в своих дейст-
224
виях и безответствен перед своими подданными — это зна¬
чит, что нет в России другой равносильной ему власти, обле¬
ченной в видимый образ народного представительства; но,
независимо от ответственности, основанной на статье кон¬
ституционного учреждения, существует в мире ответствен¬
ность нравственная, от которой никакая власть на земле ук¬
лониться не может. Этой-то в точности неопределимой, но
несомненно действительной ответственности не вынесло бы
на плечах своих и русское Самодержавие, если бы все то, что
ежечасно говорится от имени его и по уполномочию от него
на всем необъятном протяжении Империи, приписывалось
непосредственно Верховной Власти и принималось за без¬
ошибочное выражение ее воли и ее желаний».
Письмо было, по тем временам, так смело, и оно так опре¬
деленно давало понять, что начатое дело будет продолжено,
что Самарин был совершенно, уверен в неизбежности какой-
нибудь меры административного воздействия и готовился
мысленно к высылке в деревню или в отдаленную местность
империи. Этого не случилось: потому ли, что письмо не было
прочтено усталым уже в те годы монархом, или потому, что у
него рука не поднялась на такого человека, как Самарин, —
этого мы не знаем.
Может быть, еще труднее было Самарину отвечать баро¬
нессе Раден. Она откровенно и честно написала, что его кни¬
га — дурная и неправдивая книга, что она полна клеветы, не¬
точностей и сознательных умолчаний, что в ней она не чувст¬
вует духа христианства, а лишь воинствующие притязания
Православной церкви, опирающиеся на пышность культа и
помощь цезарей; она прощалась с ним, благодаря его за те
прекрасные часы, которые он дал ей, посвящая'ее в развитие
своей благородной мысли в часы освобождения общей роди¬
ны (12 ноября 1868 г.). Ответ Самарина полон сдержанной
грусти. Он благодарит баронессу Раден за ее письмо, ибо
больше всего боялся ее молчания; но с суровой категоричнос¬
тью он продолжает, что не возьмет назад ни одного слова в
своих писаниях и что совесть его ни в чем не упрекает; что ба¬
ронесса Раден не может правильно судить в балтийском во¬
просе, ибо ей не хватает знаний и ее связывают воспомина¬
ния, семейные узы, все ее прошлое; он кончает, что питал к
ней чувства братской любви, наслаждался ее умом, прекло¬
нялся перед ее твердой и непреклонной совестью, что любил
даже ее предрассудки расы и касты и что все это он теряет в ту
минуту, когда — он думал о высылке — ее рукопожатие было
225
бы ему особенно дорого. Но переписка не прервалась, и нити,
связывавшие два таких характера, каким были Ю.Ф. и баро¬
несса Раден, только окрепли после этих мужественных объяс¬
нений. Оставалась балтийская публицистика. Самарин начал
с возражений на маленькую анонимную брошюру, которая
появилась в Бадене по поводу первого выпуска «Окраин», и
напечатал их в Берлине в самом начале следующего, 1869 г.
Одновременно был написан третий выпуск «Окраин»; он со¬
держал начало исторического очерка, посвященного столь за¬
нимавшему его переходу лифляндских крестьян в правосла¬
вие в начале сороковых годов; он носит заглавие: «Православ¬
ные латыши. Период первый, 1840 и 1841» и дополняет собой
главу первого выпуска, которая посвящена религиозным от¬
ношениям в Лифляндии. Рукопись «Православные латыши»
была сдана для печатания в «Русском Архиве» в марте 1869 г.
и появилась там в мае. Лишь после этого Самарин сделал на
некоторое время перерыв в своих писаниях по балтийскому
вопросу: дальнейшая полемика, на этот раз с главными бал¬
тийскими публицистами, и следующий выпуск «Окраин» от¬
носятся к 1870 г. Но он не только не отказывался от мысли о
продолжении своего издания, но в начале января 1869 г., вос¬
пользовавшись отъездом в Северо-Западный край одного зна¬
комого ему деятеля по учебному ведомству (Н.Н. Новикова),
составил программу изучения политического положения в
этом крае, — аграрные отношения, влияние на край соседней
Курляндии, отношение генерал-губернатора Потапова к рус¬
ским чиновникам, — и начал собирать по ней всякие мате¬
риалы, видимо, задумывая обещанную в предисловии к пер¬
вому выпуску «Окраин» вторую серию издания.
7
Два года, с 1867 по 1869 г., отданных в первую очередь хо-
мяковскому богословию и балтийской политике, с продолжи¬
тельными поездками за границу, не изменили постоянного
интереса Самарина к делам собственно русской внутренней
политики и к земской работе. Мы видели, он прерывал каж¬
дый раз, как собиралось московское губернское собрание, свое
заграничное пребывание, возвращался в Москву и был неиз¬
менно на своем месте в составе губернских гласных. В рус¬
ской жизни появлялись симптомы, с каждым годом все более
и более определенные, таких явлений, которые внушали Са¬
марину тревогу и звали его на новую борьбу. Происходил
8 - 7945 Нольде
226
процесс вырождения дворянского конституционализма в
дворянские домогательства сословных привилегий в местной
жизни и в экономическом обиходе страны: подготовлялось
царствование Александра III, эра Толстого, Каткова и Побе¬
доносцева. В Петербурге в центрах местного управления, в
дворянских губернских кругах начинались разговоры о несо¬
вершенствах земских учреждений, о невозможности оставить
крестьян без опеки, о необходимости создать в деревне уч¬
реждения, обеспечивающие руководящую роль дворянства в
местной жизни, о настоятельности помочь дворянам для охра¬
ны их зе. юльного фонда и т.д. Эти темы были Самарину так же
чужды, как и дворянский конституционализм. Он продолжал
стоять на всесословной точке зрения, считая добровольное
слияние народа к высших классов в единую крепкую земскую
массу необходимым; по-прежнему он верил, что крестьяне,
предоставленные самим себе, в своих крестьянских делах раз¬
берутся не хуже, чем в них разбиралось бы правительственное
или «вотчинное» начальство; ему претила та поддержка, кото¬
рую оказывали дворянским претензиям тогдашняя публицис¬
тика в лице Каткова и Скарятина и тогдашнее правительство
в лице Валуева и Шувалова.
Общие университетские воспоминания не мешали Сама¬
рину всегда смотреть на будущего вдохновителя и вождя дво¬
рянской реакции, Каткова, с чувствами антипатии и некото¬
рого презрения. Он был мало привлекателен ему и тогда, ког¬
да отстаивал западничество против славянофильства в конце
50-х годов, и тогда, когда требовал дарования конституции в
1863 г., и тогда, когда он стал превращаться в чистого реакци¬
онера, после польского восстания. В одном из писем Самари¬
на 1866 г. сохранились любопытные строки, посвященные
Каткову. Рассказывая Е.А. Свербеевой о пребывании в Мос¬
кве, летом указанного года, американского епископа Уайт-
хоуза, он прибавлял: «...к сожалению, не с кем его свести, не
на кого ему указать. Попадет он, вероятно, в руки Каткова и
вывезет убеждение, что не стоило переплывать море. Кстати,
о Каткове. Вы, конечно, знаете, что он восстановлен во всех
своих редакторских правах и, судя по первым его передовым
статьям, стал еще заносчивее и пошлее прежнего. Рассказы¬
вают, что он имел продолжительное свидание с графом Шува¬
ловым и что оба остались друг другом отменно довольны. Ока¬
залось будто бы, что вся размолвка произошла от недоразуме¬
ния. Действительно недоразумений столько, что отпадает
всякая надежда разъяснить их».
227
На губернском земском собрании в январе 1868 г. Сама¬
рин в первый раз вступил в борьбу с другим, гораздо менее
крупным, но тоже игравшим некоторую роль в Москве деяте¬
лем того же толка, который, в глазах Самарина, по-видимому,
воплощал все грехи противного ему дворянского «барства» и
всегда необыкновенно его раздражал, с будущим московским
губернским предводителем дворянства кн. AJ3. Мещерским. Это
первое столкновение, за которым следовали другие, почти
непрерывно до 1874 г., произошло на почве обсуждения про¬
екта поземельного банка для помощи дворянскому землевла¬
дению. Этот проект составлял излюбленное детище Мещер¬
ского, который в первый раз выдвинул его еще на знамени¬
том Московском дворянском собрании начала 1865 г., а потом
перенес его в земство. У Самарина был прием борьбы, к кото¬
рому он много раз обращался. Он давал себе труд изучить
спорный вопрос досконально, и тогда, при его огромном об¬
разовании и очень разностороннем опыте и при его красно¬
речии и диалектике, все то, что его противниками по привы¬
чной лени бралось больше темпераментом и настроением,
рассеивалось, как дым. Так было и с проектом Мещерского.
Самарин исследовал вопрос о поземельном кредите со всей
обстоятельностью, по русским и иностранным данным, и воз¬
ражал на все подробности предложений Мещерского. Пос¬
ледний больше думал о политической манифестации на тему
о помощи русскому дворянству, чем о существе банковского
дела, и возражения Самарина его сердили и задевали за жи¬
вое. Кончилось тем, что он не вытерпел и назвал соображе¬
ния Самарина канцелярскими. Ю.Ф. совершенно спокойно
ответил, что считает совершенно произвольным делить род
человеческий на канцеляристов и неканцеляристов, чинов¬
ников и нечиновников, и продолжал свои возражения. Про¬
ект был сдан в комиссию (зас. 13 января 1868 г.).
Доклад этой комиссии появился на чрезвычайном зем¬
ском собрании того же года, в мае. Самарин снова возражал
по каждой статье, и Мещерский снова сердился. Он протес¬
товал против потери времени, вызываемой обсуждением по¬
дробностей, и снова выслушал спокойную и наставительную
отповедь Самарина: «Не подлежит никакому сомнению, что
если не обсуждать основательно и серьезно того, что от лица
всего земства должно идти на утверждение высшего прави¬
тельства, то задача наша облегчилась бы, но я не могу отно¬
ситься к ней так легко и потому полагаю, что, если статья из¬
ложена комиссиею в той или другой форме и если Собрание
228
усвоит ее и от своего лида, а не от лица комиссии представит
на утверждение высшего правительства, то тот труд и то
время, которое мы употребим на обсуждение этого устава,
нравственную ответственность за который должно принять
на себя Собрание, есть время и труд не потерянные, и я ни¬
сколько не сочувствую желанию стеснять прения...» (зас. 23
мая 1868 г.). Проездом за границу, в промежуток между этими
двумя земскими собраниями, Самарин пробыл несколько
дней в Петербурге, где ему дали прочесть еще один документ
из серии выражений новой дворянской политики — записку
его самарского товарища по губернскому комитету 1858—
1859 гг., потом самарского губернского предводителя, самар¬
ского и псковского губернатора Б.П. Обухова. Записка эта
представляла результаты объезда им Псковской губернии и
излагала разные соображения по вопросам местной жизни.
Обухов был легковесным карьеристом, сначала противником
широкой крестьянской реформы, потом ее защитником и го¬
рячим приверженцем других реформ начала шестидесятых
годов, а теперь старался и успел попасть в тон с годами вы¬
цветавшей дворянской идеологии министра внутренних дел
Валуева. Записка так понравилась, что была разослана, с теп¬
лым сопроводительным циркуляром, министерством внут¬
ренних дел всем губернаторам и другим властям. Обухов, мы
знаем, тоже принадлежал к числу людей, которые раздражали
Самарина, а содержание его записки резало ему ухо. П.П. Се¬
менов достал Ю.Ф. экземпляр записки, а князь А.И. Василь-
чиков, связанный с Псковской губернией очень тесными
узами, доставил ему возражения. Самарин увез весь этот ма¬
териал в Берлин и обнародовал особой брошюрой под загла¬
вием «Русский администратор новейшей школы» (апрель
1868 г.). В ней перепечатана записка Обухова с подстрочными
примечаниями Ю.Ф. и запиской Васильчикова. «Я слышал, —
говорилось в самаринском предисловии, — что в циркуляр¬
ном письме, при котором она (записка Обухова) препровож¬
дается, бывший министр (Валуев к этому времени был заменен
Тимашевым, а этот последний назначил товарищем министра
Обухова) рекомендовал ее не как поучительное предостереже¬
ние от пустозвонства, до которого администратор новейшей
школы может быть доведен модною страстью примешивать
высшие политические взгляды к самым простым предметам,
а, напротив, как труд образцовый по своей дельности и как
мастерское воспроизведение, в применении к одной губер¬
нии, воззрения, ло-видимому, патронируемого министерст-
229
вом...» В подстрочных выносках Самарин самым тщательным
образом подчеркивает все, действительно пустые, выпады Обу¬
хова против деморализующе влияющих на крестьян сельских
сходов, против крестьянской нерадивости, против бессистем¬
ности земских постановлений и т.д., и т.д. и всякому из этих
выпадов противопоставляет несколько язвительных замечаний.
На декабрьском Московском земском собрании 1868 г.
предстал новый вариант тех же течений, на этот раз в форме
проекта Н.М. Смирнова о приходских попечительствах, с ко¬
торыми связывалась тогда надежда, в форме мелкой самоуп¬
равляющейся деревенской единицы, укрепить помещичью
опеку над крестьянами. Самарин возражал, указывая, что об¬
ращаться к обществу с новым запросом на людей досужих и
на пожертвования кажется совершенно невозможным и что
всякое «принудительное сведение» общественных элементов
положительно вредно (зас. 17 декабря 1868 г.).
8
После двухлетней напряженной борьбы и работы, с поле¬
микой во всех направлениях и по всем близким ему вопросам
Самарин чувствовал потребность отдыха в спокойной обста¬
новке. В июне 1869 г. он уехал в Васильевское, где пробыл
около месяца, а оттуда — за границу, через Вильдбад, где гос¬
тил два дня у разбитого параличом Н.А. Милютина, и Лю¬
церн, куда заезжал повидать московских друзей, в Рагац. Пос¬
ле курса лечения он совершил классическое восхождение на
Монблан, а затем, побывав снова у Милютиных в Баден-Ба¬
дене, проехал в Париж и Лондон и через Берлин вернулся к
началу зимы в Москву. Очередное губернское земское собра¬
ние в декабре 1869 г. было довольно мирным, и Самарин со
свойственной ему добросовестностью высказывался и по рас¬
кладке в уездах губернских земских сборов, и по вопросам
земского страхования, и снова по все еще не конченному об¬
суждением проекту нормального устава поземельного банка.
Никакая срочная работа не звала теперь Самарина назад за
границу, и он всю зиму 1869—1870 гг. провел в Москве, отда¬
ваясь неторопливому продолжению балтийской полемики,
работе по городскому самоуправлению, в котором он теперь
принимал более деятельное участие, чем раньше, может быть,
отчасти под влиянием избрания городским головой его друга
кя. В А. Черкасского, всяким обычным в городе делам и сви¬
даниям. В июне была готова полемическая брошюра против
230
ф. Бокка и Ширрена. Отправив рукопись ее печатать в Бер¬
лин, Самарин уехал в Васильевское в давно не осенявшем его
благодушном настроении, радуясь возможности несколько
месяцев провести в деревне, отдаться ее успокоительной ти¬
шине, охоте, чтению и по вечерам излюбленной игре в шах¬
маты. На шестой день из Москвы приходили газеты, полные
известий с театра франко-прусской войны. Самарин знал хо¬
рошо и любил Германию, и совершавшиеся ее исторические
судьбы его живо захватывали и интересовали. Самарин всегда
следил за внешней политикой, меньше, конечно, чем за внут¬
ренней, — ибо его больше захватывало все то, где он мог не¬
посредственно бороться и действовать, — следил в последние
годы, благодаря своей близости к И.С. Аксакову и его изда¬
ниям, благодаря постоянным поездкам за границу, наконец,
благодаря своему политическому темпераменту. К славяно¬
фильской внешней программе он был всегда довольно холо¬
ден, хотя никогда от нее не отрекался. Он был слишком трез¬
вым политиком, чтобы разделять увлечения Ивана Аксакова:
он знал, что славяне тянут в разные стороны, что они не пита¬
ют искренних чувств к России, смотрят в глаза западных
стран и готовы всегда спасовать перед их «цивилизацией»;
«...мы считаем себя дураками, но дюжими; а у тех и этого
нет», — шутливо писал он раз княгине Черкасской, которая
было передовой женщиной и любила интересоваться полити¬
кой. Самарин, читая известия о Седане и Меце, испытывал
смешанное чувство. Он был бы глубоко оскорблен, писал он
баронессе Раден, в своем достоинстве нравственного сущест¬
ва, если бы Франция победила. Но вместе с тем он чувство¬
вал, что та новая Германия, которая выйдет из победы, будет
опасна для России и что с победами уйдет и та старая Герма¬
ния, которая ему была дорога. «Il ne semble pas impossible
qu’enfin de compte il ne reste plus que deux Allemands de l’an¬
cienne roche: vous d’abord, et puis un peu votre très humble ser¬
viteur, qui vous baise cordialement les mains»1, — кончал он
письмо к баронессе Эдите Федоровне (23 августа 1870 г.).
Во второй половине сентября Самарин вернулся из дерев¬
ни, привезя с собой почти готовую рукопись нового выпуска
«Окраин России», и почти сразу очутился в обстановке неко¬
торого политического оживления. На очереди стояла прежде
«Кажется просто невероятным, чтобы в конечном счете осталось
только двое немцев старой закалки: это прежде всего вы да, как видно,
весьма скромный слуга, который от всей души целует ваши руки» (фр.).
231
всего новая большая работа, которой Самарин придавал су¬
щественное значение, ибо, в его глазах, она была необходи¬
мым завершением освобождения крестьян. Правительство
готовилось осуществить податную реформу, отмену подуш¬
ной подати и обновление на более современных основаниях
всего прямого обложения. Земствам был прислан циркуляр,
приглашавший их высказаться по существу выработанного
правительственной комиссией плана податной реформы, и
могло казаться, что к усталому правительству возвращается
наконец некоторый приток творческих сил. Земское собрание
выбрало, еще до возвращения Самарина из деревни, комис¬
сию для изучения правительственного проекта, и Ю.Ф. взял
на себя председательство в этой комиссии. 15 октября 1870 г.
состоялось ее первое заседание.
В ноябре в городской думе был поднят другой вопрос, так¬
же задевший Самарина за живое. Отказ Горчакова от Париж¬
ского трактата, по традиции еще 1863 г., вызвал составление и
представление всеподданнейших адресов. Самарин, вместе с
Черкасским и И. Аксаковым, естественно вошел в комиссию,
которая составляла такой адрес для городской думы. Но на¬
сколько отличным было его настроение в эту минуту сравни¬
тельно с тем вечером в Самаре, когда в начале польского вос¬
стания он составлял адрес местного дворянского собрания.
Правительство Александра II за эти семь лет утратило свой
авторитет и свое обаяние, и тот горький упрек самаринского
письма к Александру II о проповеди безмолвия и безмыслия,
который был приведен выше, оправдывался в полной мере.
Адрес, составленный тремя друзьями и принятый думой еди¬
ногласно, был определенно и по тогдашнему ярко оппозици¬
онным: он требовал довершения реформ — простора мнению и
печатному слову, свободы церковной и свободы совести. Упо¬
минание о свободе совести было вставлено в адрес по настоя¬
нию Самарина, на котором тяготел старый упрек баронессы
Раден о «помощи цезарей», оказываемой Православной цер¬
кви, и который особенно болезненно чувствовал его именно
тогда, готовясь к новой полемике с балтийским лютеранст¬
вом. Самарин сначала колебался, целесообразно ли заявле¬
ние городской думы, но потом горячо его поддержал, считая
нравственным долгом обратиться к Александру И с этим при¬
зывом свернуть с дороги последних лет.
Кн. Д.А. Оболенский, продолжавший процветать в Петер¬
бурге, по-прежнему один из самых близких Самарину людей,
написал ему после отказа Александра И принять адрес, спра-
232
шивая, как мог решиться Черкасский провести адрес в думе.
Ответ Самарина сохранился, и он необыкновенно полно и
наглядно описывает его настроение в декабре 1870 г. Он пи¬
сал: «Странно вы судите в Петербурге. Я долго спорил против
подачи какого-либо адреса, потому что не верил в серьез¬
ность и обдуманность декларации, но теперь я рад, что под¬
писал его. Неужели ты думаешь, что мы все, и в особенности
Черкасский, не ожидали такого впечатления, которое он про¬
извел, и что никому из нас не пришло на ум все, что можно
сказать о несовременности такого заявления, о необходимос¬
ти избегать раздражения, не подавать орудия реакции и т. д.?
Додуматься до всего этого своим умом, право, не так трудно,
а поддаваться ребяческому увлечению и задору на шестом де¬
сятке было бы чересчур глупым. Поймите же наконец, что
можно, но не только можно, но и должно служить одному и
тому же делу разными способами. Воспитывать общество и
вразумлять правительство, ставить вопрос и проводить его,
обстреливать слух и облекать созревшее намерение в форму
доклада — все это задачи совершенно различные, и из того,
что вы в Петербурге заняты одной из них, никак не следует,
чтобы люди иного разбора, при совершенно иной обстанов¬
ке, должны были воздерживаться от прочих. Тебе удалось не¬
сколько лет тому назад выхлопотать для печати полусвободу,
которая завтра у нас отменяется (Оболенский был автором
закона о печати 1865 г.), но скажи по совести, не в значитель¬
ной ли степени помогали в этом случае невоздержанность
Герцена и запальчивость нашей заграничной литературы? Ес¬
ли бы русская мысль не отвоевала себе полнейшей свободы
там, кто посмел домогаться полусвободы ее у нас. И к чему
наконец приводила нас эта хваленая осторожность и житей¬
ская мудрость лишней практичности? В сущности, это прене¬
брежение всем действительно серьезным и крупным, это без¬
условное подчинение самых разумных требований мелочным
соображениям, не выходящим из областей придворных ни¬
зостей и служебных интриг. Сбылось ли хотя одно из ваших
ожиданий? Удалось ли вам что-нибудь предупредить? чему
нибудь помешать? Сколько я запомню, все сделалось по-
своему, вопреки всем вероятностям, в силу каких-то законов,
не вмещающихся ни в какой программе. Дело об адресе веде-
но было честно. Черкасский действовал не нахрапом. Проект
был прочитан раз шесть, разобран по волоскам, смысл его и
вероятные последствия были разъяснены всем и после пяти¬
часовых предварительных возражений и толков, через сутки,
233
данных на размышление, подписан всеми, в том числе меща¬
нами и купцами. Я знаю, что благодаря именно этому во мно¬
гих темных и сонных умах зашевелилось много несознатель¬
ных требований и зародилось немало новых понятий; я дово¬
лен и этим, хотя очень хорошо знаю, что за этим могут
последовать и извинения, и огорчения. Там у вас наши дерз¬
кие надежды озадачили и раздражили — пусть так, но сказан¬
ное слово оставляет след, если не в мозгу, то в слуховом органе;
повторение того же слова подействует уже иначе, и понемно¬
гу с ним свыкнутся. Я бы мог многое рассказать, но недостает
времени. У нас теперь заседает земство. Безмозглый Мещер¬
ский настаивает на подаче нового адреса и придумывает сред¬
ства, как бы не допустить до возражений. Я объявил ему, что
без этого не обойдется и что произойдет неминуемый скан¬
дал, но он, по глупости, а может быть, по каким-нибудь своим
расчетам, упрямится. В податной комиссии, выбранной зем¬
ством, дело идет успешно. По-вашему тоже, вероятно, не сле¬
дует пугать привлечением к обложению имуществ всех сосло¬
вий?»
Вопреки опасениям- Самарина, губернское земское собра¬
ние, продолжавшееся в этом году с 1 по 15 декабря, прошло
благополучно. Самарин высказывался по ряду вопросов, на¬
чиная от покупки пожарных труб и просьбы мещанина Кар¬
пова о дозволении питейной продажи на обрезе Дмитровско¬
го шоссе и кончая самыми основными вопросами земской
жизни. У Самарина и в земской работе постепенно сложилась
своя программа, свое представление о соотношении губерн¬
ского земства и земств уездных, о роли управы и комиссий, о
надзоре правительства и законных пределах независимости
земств, об основах земской политики и земских задачах. На
собрании 1870 г. он развивает, например, свою теорию зем¬
ского обложения. Строить все губернские сборы в полном со¬
ответствии с данными тех оценок облагаемых имуществ, ко¬
торые устанавливаются уездами, кажется ему неправильным,
ибо губернское земство хорошо знает несовершенство уезд¬
ных оценок. Но он не допускает, чтобы из этого несовершен¬
ства делался тот вывод, что надо взимание уездами своих сборов
подчинить правилам, устанавливаемым земством губернским.
Пусть уезды сохраняют в этом отношении свою автономию,
но пусть, с другой стороны, губернское земство преобразует
порядок распределения сборов губернских между уездами на
основании своего более совершенного расчета платежеспо¬
собности каждого уезда в отдельности. Для этого Самарин
234
предлагает произвести силами губернского земства исследо¬
вание имущественного состояния населения уездов и полу¬
ченными данными воспользоваться для раскладки губерн¬
ского сбора, уже нимало не считаясь с уездными оценками.
Так рисуется ему идеальное равновесие двух одинаково важ¬
ных частей общей земской машины.
Но в 1870—1871 гг. в земской работе его больше всего за¬
нимала податная комиссия. В течение зимы он провел трид¬
цать ее заседаний, с участием самых заметных гласных мос¬
ковского земства: Голохвастова, Черкасского, Наумова, ака¬
демика В.П. Безобразова и даже князя А.В. Мещерского,
оставшегося в конце концов при особом мнении. Самарин
поставил вопрос о реформе русского прямого обложения во
всей его широте, не стесняясь рамками правительственного
проекта и не боясь дилетантских суждений мало подготов¬
ленных участников комиссии. Он был уверен, что сумеет в
конце концов обеспечить успешность занятий, при помощи
проделанной им самим большой подготовительной работы по
изучению раньше сравнительно ему мало знакомых финансо¬
вых вопросов и своего непосредственного руководства ко¬
миссией. Единственным специалистом был академик Безоб¬
разов, но он наезжал только изредка и изредка посылал за¬
ключения письменно. Присутствуя при «самозарождении» —
только этим словом мог он описать происходивший обмен
мнений — разного рода финансовых проектов в комиссии,
Самарин дивился необыкновенной легкости, с которой рус¬
ский ум отрешается от окружающей его действительности и
доходит до радикальнейших постулатов, увлекаемый одной
своей логикой. И вместе с тем после проделанной им самим
работы по изучению западных финансов он с интересом на¬
блюдал поразительное постоянство и единообразие в приемах
человеческой мысли. Где-нибудь в Богородске или Можай¬
ске, в среде финансистов, она, на его глазах, пробегала через
все те фазисы развития и поддавалась тем же увлечениям, че¬
рез которые проходили целые школы ученых и государствен¬
ных деятелей во Франции или Англии лет сто, полтораста или
двести перед тем. В этой живо занимавшей Самарина атмо¬
сфере ему удалось выработать полный проект податной ре¬
формы, шедший гораздо дальше проекта правительственного
и действительно обновлявший русскую финансовую систему.
Присланные из Петербурга предположения были подвергну¬
ты суровой критике. Земская комиссия всецело отказалась от
системы подушных сборов и от начала сословных привилегий
235
в налоговом деле. Составленный Самариным, как всегда без¬
укоризненный по своей логике и ясности, доклад комиссии
указывал, что подушная подать не есть только технически не¬
совершенный налог, лишенный реальной основы и заменяю¬
щий эту реальную основу обложением фиктивных единиц, но
своими несовершенствами представляющий необходимое
последствие всей системы возложения тяжелого финансового
гнета на беднейшие, «податные», слои населения, системы,
которая вынуждает прибегать к фиктивным единицам обло¬
жения, к возложению-налогов на группы за их круговой пору¬
кой. Надо решиться выйти из заколдованного круга податных
состояний и привлечь к обложению все имущества без разли¬
чия сословий, так как иначе не преодолеть несовершенств
старого обложения. Правительственный проект, заменяя по¬
душную подать подворным налогом, сохраняет все недостат¬
ки старой системы, а в некоторых отношениях является даже
попятным шагом.
Подушная подать, отказ от которой есть необходимое ло¬
гическое последствие реформы 19 февраля 1861 г., по проекту
земской комиссии, должна быть заменена тремя налогами —
бессословными и реальными: поземельным, на строения в
уездах и поразрядным. Центром будущей системы прямого
обложения должен стать этот поразрядный налог, упрощен¬
ный подоходный налог, основанный на распределении всего
населения на классы по признакам состоятельности. На по¬
доходном налоге в чистом виде комиссия не считала возможным
сразу остановиться, так как в России, по ее мнению, прихо¬
дится пока собирать крупные доходы от множества мелких
сборов и мельчайших единиц, между тем как подоходный
налог требует изъятия от обложения малых доходов. Устране¬
ние фиктивной податной единицы — ревизской души; замена
ее лицом взрослого работника, которого труд является дейст¬
вительным источником богатства; соразмерение налога если
не со строго исчисленным имуществом и доходом платель¬
щика, то, по крайней мере, с существеннейшими наглядны¬
ми признаками его быта и его достатков; привлечение к по¬
датному обложению не только всех видов труда, но, в известной
мере, и капитала, при помощи удобоопределимого признака
ценности квартирного помещения; наконец, возможность уст¬
ранения круговой поруки и взимание прямого налога не по
одному месту приписки, а и по месту действительного жи¬
тельства и заработков плательщика — таковы, по мнению ко¬
миссии, немаловажные выгоды принятой ею формы обложе¬
236
ния, дальнейшее усовершенствование которой в смысле пере¬
хода к подоходному налогу представлялось, она думала, не¬
трудным.
Еще до окончания работ податной комиссии до Самарина
дошли из Петербурга известия, что там косились на ради¬
кальность вырабатывавшегося в Москве проекта и готовили
даже циркуляр с целью «осадить» комиссию и охладить ее
участие к делу. Известия эти не оправдались, но правительст¬
во все же снова оказалось неспособным к осуществлению
крупной реформы. Подушная подать была, как известно, от¬
менена лишь через полтора десятка лет, а круговая порука —
через тридцать лет с лишним. Самаринский доклад отражал
на себе господствовавшее в нем чувство недоверия ко всем
правительственным актам того времени — и в его, подчерк¬
нутой местами, остроте критики проектов, переданных на за¬
ключение земств, и в начальных его строках, выражавших
уверенность, что, обращаясь к земским учреждениям, прави¬
тельство «ожидало'от него не безоговорочного одобрения, а
отчетливо мотивированного заключения».
Как всегда бывало у Самарина, неодобрение правительства
не мешало ему столь же ясно сознавать грехи общественные.
Он был сам решительным противником всякой сословности в
налоговой системе; но то обстоятельство, что достаточно, раз¬
нородный состав достаточно консервативных московских
земцев с такой легкостью отказался от своих привилегий, не
вызывало в нем никакого энтузиазма. «L? aptitude au renonce¬
ment, — передавал он свои впечатления баронессе Раден, —
est bien une vortue négative et une condition de progrès, mais,
quand elle a sa source dans une incapacité absolue à toute espèce
de résistance, elle témoigne en même temps d’un relâchement so¬
cial qui explique, pourquoi l’oeuvre négative une fois accomplie,
les forces vives et l’initiative spontanée manquent pour remplir le
vide»1 (10 июля 1871 г.).
Это ощущение «пустоты» русской политической жизни с
годами становилось в Самарине все более и более определен¬
ным. Несмотря на всю страстность своего темперамента, за¬
ставлявшую его искать борьбы, «où je reçois des balafres et où
«Склонность отрекаться весьма отрицательная добродетель и
следствие прогресса, но когда она проистекает из абсолютной неспо¬
собности к какому бы .то ни было сопротивлению, она является также
свидетельством социального упадка, который объясняет, почему нега -
тивная благотворительность однажды имеет конец, силы живут и спон¬
танной инициативы недостаточно, чтобы заполнить собою пустоту» (фр,).
237
j’essaye d’en donner», несмотря на свою огромную внутрен¬
нюю дисциплину, которая не позволяла ему ни на минуту
уйти от исполнения того, что он раз признал своей общест¬
венной обязанностью, — постепенно, после московского ад¬
реса 1870 г. и работ земской податной комиссии, он невольно
начинает уходить из чистой политики в область теории и нау¬
ки, как бы возвращаясь к тем настроениям, с которыми он
когда-то, в августе 1844 г., уезжал из Москвы на службу в Пе¬
тербург; такой уклон получают отчасти даже те его работы 70-х
годов, которые непосредственно связаны с прежней борьбой:
последняя часть «Окраин России» и изучение истории прямо¬
го обложения в Пруссии, вытекшее из пробужденного в нем
председательством в земской комиссии 1870—1871 гг. интере¬
са к финансам; он возвращается наконец — и в этом самое
определенное выражение нового уклона его умственной
жизни — к философии и мечтает продолжать дело Хомякова.
Только один раз предстояло ему за эти последние годы взять
на себя ответственное и важное выступление по делам русской
внутренней политики и вместе с тем произнести как бы за¬
ключительное слово своей жизненной политической проповеди.
9
Наступившее в 1871 г. некоторое утомление политической
борьбой чувствуется прежде всего в ослаблении темпа изда¬
ния «Окраин». В первые годы Самарин спешил сказать все,
что могло, по его мнению, повернуть ход русской политики
на балтийской окраине; мы видели, что вынужденный сде¬
лать небольшой перерыв в писании своих статей о Балтике
после, обнародования «Православных латышей» в «Русском
Архиве» весной 1869 г. он при первой возможности вернулся
к балтийской полемике: уже весной 1870 г. он пишет «Ответ
ф. Бокку и Ширрену» и летом в Васильевском перерабатыва¬
ет для заграничного издания «Православных латышей». По¬
лемическая брошюра против двух балтийских конституцио¬
налистов, вышедшая в том же году, не затрагивает никаких
новых тем по сравнению с первым выпуском «Окраин Рос¬
сии»: она только подчеркивает выдержками из опровержений
ф. Бокка и Ширрена знакомый нам тезис, что балтийцы гото¬
вят превращение остзейских губерний в новую Финляндию.
Напротив того, переиздание «Православных латышей», со¬
ставившее третий выпуск «Окраин», открывает страницы но¬
вой полемики, на этот раз против попыток «Евангелического
238
Союза» на Западе выступить в защиту будто бы преследуемо¬
го русским правйтельством лютеранства в трех губерниях.
В западной агитации балтийских публицистов, приведшей к
принятию Александром II в 1870 г., на вилле Берг близ Штут-
гарда, представителей Евангелического Союза, швейцарских
пасторов Моно и Прессансе, он чувствует начало такой же
дипломатической кампании, как та, которая велась западны¬
ми правительствами в 1863 г. по поводу польских дел. Он про¬
тивопоставляет ей свой рассказ о преследовании, с молчали¬
вого благословёния русской власти, немецким элементом края
тех латышей-крестьян, которые в начале 40-х годов перешли
в православие.
Но после того как с окончанием работ податной комиссии
15 мая 1871 г. он стал свободен от другой работы, Самарин не
только не возвратился тотчас же, как несомненно было бы
два-три года ранее, к продолжению «Окраин», но на несколь¬
ко лет отложил эту работу в сторону, — хотя тема о Евангели¬
ческом Союзе, мельком затронутая в предисловии к третьему
выпуску, оставалась в глазах его очень острой. Лето 1871 г.
Ю.Ф. провел на водах в Франценсбаде, и в письмах его отту¬
да, в августе, чувствуется нарождение в нем новых интересов.
Он рассказывает баронессе Раден, по-прежнему его постоян¬
ной корреспондентки, что из присланной ему берлинским
книгопродавцом большой кипы новинок он отложил в сторо¬
ну все политическое и отдался чтению новых книг по фило¬
софии и богословию; письмо полно размышлений о судьбах
германской философии, о народившемся германском позити¬
визме и т. п. По возвращении в Россию, сначала в Васильев¬
ское, а потом, в начале зимы, в Москву, он продолжал рабо¬
тать в том же направлении. Земские и городские дела не мог¬
ли особенно его отвлекать. Декабрьское губернское земское
собрание 1871 г. было спокойным и скорее мало интересным,
а городские дела, с уходом Черкасского с должности город¬
ского головы, свелись к текущей, внимательно исполнявшей¬
ся Самариным, но не способной его захватить работе. Весной
1872 г. возник и внешний повод продолжать начатые в Фран¬
ценсбаде размышления на философские темы. Кавелин прислал
ему свои статьи в «Вестнике Европы» о «Задачах психологии».
Сами по себе эти статьи, когда их теперь перечитываешь, —
только лишнее свидетельство беспомощной неспособности
Кавелина к отвлеченному мышлению. Они совершенно наив¬
ны , Кавелин последние годы слышал кругом разного рода
перепевы модного тогда материализма и вознамерился дока-
239
зать, что «душа есть самостоятельный и самодеятельный ор¬
ганизм»! Но бедность философской мысли в те годы в России
была так велика, что и почти детское упражнение Кавелина
вызвало внимание и интерес. Самарину статьи показались
«добросовестными», и он обещал Кавелину написать на них
ответ. «При первом чтении я уже набросал кое-какие отмет¬
ки, — писал он ему 15 июня 1872 г., — а все-таки еще не уве¬
рен, удастся ли мне написать что-нибудь сносное... Предсто¬
ящий мне дальний Путь на Волгу, может быть, поможет мне
отрешиться от обычных забот и занятий и отыскать тропу в
другую область, в которую мне уже давно не приходилось за¬
глядывать». В самом деле, в Васильевском, где он пробыл до
середины ноября, он обдумал затрагивавшиеся Кавелиным
вопросы и написал ему большое письмо, первоначально не
рассчитанное на печатание и лишь через несколько лет обна¬
родованное по просьбе Кавелина вместе с его ответом. Пись¬
мо это лишено всякой претензии; Самарин предупреждает,
что, увидев опять нерукотворные вершины человеческой мыс¬
ли, на которые он пробовал когда-то взбираться, он почувст¬
вовал, что умственное зрение его притупилось и ноги сколь¬
зят на гладких подъемах и что в его письме Кавелин найдет
лишь впечатления старого инвалида, давно выписавшегося из
действующей армии. И тем не менее насколько глубже эти
несколько самаринских страниц длинного трактата Кавели¬
на. Самарин, вопреки своей оговорке, совсем твердо стоит на
ногах и отдает себе совершенно ясный отчет во всех погреш¬
ностях кавелинской попытки слегка исправить материализм
и в этих поправках найти место свободе воли. Он противопо¬
ставляет Кавелину знакомый нам, хомяковский по проис¬
хождению, круг религиозно-философских положений о вере
и знании, свободе и вменении.
Кавелин просил разрешения Самарина воспользоваться
его письмом для ответной статьи в печати, с некоторой наив¬
ностью прибавляя: «...ломаю себе голову, на какой почве
мы могли бы разрешить вопрос». Такой общей почвы, конеч¬
но, не было, но переписка продолжалась. В следующем году
Кавелин прислал рукопись своего ответа на первое письмо
Самарина, прося сделать, до сдачи ее в печать, замечания и
поправки. Самарин написал по этому поводу вторую серию
замечаний и направил ее Кавелину в феврале 1874 г., а в сле¬
дующем году еще и третью. Внимание к религиозным вопро¬
сам не ослабевало до самой смерти Самарина. Почти накану¬
не ее в Берлине он изучал чрезвычайно заинтересовавшие его
240
работы Макса Мюллера по истории языка и сравнительной
истории религий и написал на них по-немецки замечания,
общий смысл которых сводился к тому, что строгий научный
позитивизм в деле изучения явлений веры не способен один
раскрыть подлинный смысл этих явлений.
Самарин знал, что ни одна из его работ в области религи¬
озной философии — ни предисловие к Хомякову, ни полеми¬
ка с Кавелиным, ни замечания на Макса Мюллера, — не
представляли собой самостоятельной ценности: он лишь раз¬
вивал в них положения, которые вложил в него Хомяков и ко¬
торые — в этом заключалось все личное, что прибавлял от се¬
бя Самарин, — он глубоко перечувствовал, много раз переду¬
мал и блестяще изложил. Но в нем мелькала надежда, что из
ощущавшегося так сильно в последние годы подъема интере¬
са к этим вопросам постепенно сложится работа творческая и
своя в истинном смысле слова, и вместе с тем подымалось со¬
мнение, создан ли он для такой работы. «Мысль бросить
все, — писал он из Берлина 27 февраля 1876 г., — и.поднять с
земли нить размышлений, выпавшую из рук умиравшего Хо¬
мякова, меня много раз занимала; но я сознаю слишком глу¬
боко, что до этой задачи я далеко не дорос умственно и не
подготовлен душою (это главное)». Эта самооценка верна.
Именно «душою» Самарин не был подготовлен к роли истин¬
ного продолжателя Хомякова: он был слишком рассудочен,
чтобы стать творцом больших самостоятельных религиозных
концепций, и недаром жизнь, вопреки всему, сделала из него
политического борца и политического мыслителя. Ему не хва¬
тало воздуха в русской политике последних лет его жизни, но
от того он не делался другим человеком. Его религиозные
воззрения были крепки и прочны, его религиозная филосо¬
фия не была бедна; но крепость его воззрений была рефлек¬
сом его сильной воли, а их богатство — рефлексом огромного
таланта Хомякова.
Я уже отмечал, что годы возрождения философских инте¬
ресов Самарина суть в то же время годы, когда другие его ра¬
боты — политического содержания получают новое внутрен¬
нее равновесие: публицистика начинает уступать в них пер¬
венство теоретической научности. Таковы прежде всего его
работы по истории прусских финансов. В августе 1874 г. Са¬
марин был на водах, а потом проехал в Берлин и здесь снова
занялся изучением своей любимой эпохи — эпохи Штейна и
Гарденберга в Пруссии. Мы помним, как после Крымской
войны он искал в ней общих моральных предпосылок для
241
приступа к крестьянской реформе, а немного позднее — ма¬
териала для установления правильных путей проведения этой
реформы. Теперь в ней же он нашел данные, чтобы укрепить
в себе вынесенные из земской комиссии финансово-полити¬
ческие взгляды. Работа эта Самариным не была закончена.
По возвращении из Берлина — с заездом в Эйзенах на съезд
близкого ему по духу Союза социальной политики, где Нассе
читал доклад о прямом обложении, — он написал, — надо по¬
лагать, частью в Москве зимой 1874—1875 гг. и частью осе¬
нью 1875 г. в Васильевском, — предварительный очерк исто¬
рии финансовых реформ Пруссии, и в частности введения
там классного налога в эпоху наполеоновских войн. Продол¬
жение труда было отложено до дальнейших изысканий в ли¬
тературе и возобновлено в Берлине перед смертью, в январе,
феврале и марте 1876 г. То, что оказалось налицо, после смер¬
ти Самарина, из этой работы было обнародовано академиком
Безобразовым в Сборнике Государственных Знаний за 1878 г.:
даже как отрывки, эта работа Самарина представляет боль¬
шую научную ценность и все обычные его качества мастерст¬
ва изложения и ясности мысли. Она почти лишена прямой
связи с русской политикой того времени, почти не содержит
когда-то занимавших его исторических аналогий и советов.
В атмосфере политической жизни России 1874—1876 гг. не¬
кому было давать советов, и Самарин поставил крест на воз¬
можность разбудить дремавший Петербург.
Такой же характер носит последний, шестой, выпуск «Ок¬
раин России»: он тоже научное исследование прежде всего. Те
два публицистических выпуска, которые ему предшествова¬
ли, — выпуск четвертый «Процесс русского правительства с
евангелическим союзом» и пятый «Привесок к IV выпуску», —
были последней данью Самарина первоначальным заданиям
его серии. Еще в 1870 г. в третьем выпуске он начал полемику
с Евангелическим Союзом, и задача эта, так непосредственно
связанная со всей концепцией «Окраин», так наглядно под¬
тверждавшая все обращенные к русской власти уже в первом
выпуске предостереженья и все его аналогии с польским
делом, казалось, должна была близко задевать Самарина. Но
первоначальная страстность балтийской полемики с началом
70-х годов стынет, и, как бы только исполняя свой полити¬
ческий долг, Самарин взялся в конце 1872 г. за перо и в тече¬
ние 1873 и 1874 гг. обнародовал два этих предпоследних вы¬
пуска. Они писаны в прежних тонах, но самая Их растяну¬
тость и местами утомительность выдает, что этот прежний тон
242
лишь пережиток, а не настоящее. Взявшись летом 1873 г. в
Васильевском за дальнейшую работу, Самарин незаметно для
себя самого превратился в историка. Шестой выпуск, оза¬
главленный «Крестьянский вопрос в Лифляндии», есть по¬
дробная, на основании архивных данных история крестьян¬
ского законодательства Лифляндской губернии, начиная с
XVII века и кончая законом об освобождении лифляндских
крестьян 1819 г. В еще большей степени, чем отрывки по фи¬
нансовой истории Пруссии, эта часть «Окраин России» была
выдающимся научным исследованием: Если откинуть привы¬
чный элемент тенденциозности всей балтийской самарин¬
ской серии, то этот труд может быть признан лучшей исто¬
рией ранних проектов разрешения крепостного вопроса в
самой важной из трех остзейских губерний, сохранившею
всю свою ценность и после недавних отличных работ Тобина.
Этот последний выпуск «Окраин» писался не торопясь и ис¬
подволь. Рукопись его была закончена только к концу 1875 г.;
с нею Самарин и выехал тогда в Берлин за три месяца до свое¬
го конца, чтобы начать ее печатание.
10
В обстановке полного затишья, наступившего в легко под¬
вергающейся заболачиванию русской жизни с началом 70-х
годов, к Самарину лишь дважды возвращался его прежний
страстный интерес к политическим делам и политической
борьбе. Обе эти последние вспышки его коренных стремле¬
ний относятся к 1874 г.: одна была более или менее эпизоди¬
ческой, другая, напротив того, была связана с обсуждением
самых основ русской государственности; но, по существу, обе
они связаны друг с другом, — может быть, с некоторой фа¬
тальностью для вынесенных Самариным решений представ¬
ших перед ним вопросов.
В октябре 1874 г. кн. А.В. Мещерский, тогда московский
губернский предводитель дворянства, внес в московский учи¬
лищный совет программу полной перестройки в Москве и
Московской губернии школьного дела. Этот необыкновенно
курьезный проект, подкрепленный не менее курьезной аргу¬
ментацией, сам по себе только оправдывал ту характеристику
Мещерского, которую мы прочли в письме Самарина к кн.
Д.А. Оболенскому по поводу московского думского адреса
1870 г. Мещерский требовал, чтобы школьное образование
было основано «исключительно на религиозно-нравственных
243
началах, не исключая'грамотности», чтобы оно обращалось
«к сердцу детей прежде, чем к их уму», чтобы в основу уроков
было положено чтение псалтыря и катехизиса для алеутов
митрополита Иннокентия. Все это доказывалось обвинения¬
ми по адресу существующей школы в сухом резонерстве и не¬
удовлетворительности преподавания веры Христовой. Ме¬
щерский, как пример нравственно-губительного резонерства
учителей, рассказывал, что в школе в Сухаревой башне один
из них, «философски направленный», объяснял при нем уче¬
никам, почему разбиравшаяся им басня Крылова не так оза¬
главлена, как следовало бы, и что в одной сельской школе
другой учитель при нем же объяснял детям естественную ис¬
торию осы, что, «очевидно, по малой мере бесполезно». Все
это кончалось заявлением, будто народ чувствует, что он про¬
пал, если школа не будет ограничиваться обучением страху
Божию и церковному чтению. Мещерский настаивал, чтобы
училищный совет своею властью осуществил его программу в
подведомственных ему школах, не спрашивая ни земства, ни
министерства народного просвещения. Этот проект попал в
«Русские Ведомости» и очень встревожил земство, которое
поспешило избрать своими представителями в училищный
совет вместо Скалона, с которым Мещерский не считался,
Юрия Самарина и князя А. А. Щербатова.
Самарин написал совершенно убийственные для Мещер¬
ского возражения. Его очень интересовала народная школа:
он устроил три училища у себя в деревне, следил за ними и,
когда мог, учил в них крестьянских мальчиков; в московском
земстве каждый раз, как ставились вопросы народного обра¬
зования, он говорил и обнаруживал большие знания по школь¬
ному делу; он следил за земской педагогической литературой,
в особенности высоко ставя работы барона Корфа. Самодо¬
вольные невежество и примитивность Мещерского должны
были его особенно коробить именно в этом, близком ему деле
земского народного образования. Тот дух, который внушал
Мещерскому его выступление, не был уже более или менее
безобидным выражением дворянских мечтаний Н.М. Смир¬
нова или бюрократического карьеризма «администратора но¬
вейшей школы», а подлинным возрождением дворянских на¬
строений времен крепостного права: в лице Мещерского перед
Самариным как бы всплывал образ его старого самарского
противника по губернскому комитету Рычкова — может
быть, в несколько ином, более элегантном бытовом обличьи,
но со всей внутренней его некультурностью.
244
Мнение, заявленное в училищном совете его новыми чле¬
нами от земства 22 ноября 1874 г., было написано Юрием Са¬
мариным; оно необыкновенно корректно по форме, но полно
сарказма. Предложение основать грамотность исключитель¬
но на нравственно-религиозных началах нисколько не послу¬
жило бы, говорится в заявлении двух гласных, вере и нравст¬
венности, но, конечно, не могло бы не повредить грамотности:
учитель, которому вменено было бы в обязанность выводить
исключительно из религиозно-нравственного начала склоне¬
ния, спряжения, правила об употреблении буквы ь и е, ъ и ь,
и т.д., поставлен был бы в безвыходное положение. Предлага¬
ется обращаться не к уму, а к сердцу учащихся, но обращаться
к сердцу — значит возбуждать чувство, а по свойству челове¬
ческой природы в ней может возникнуть чувство лишь к лицу
или предмету, ей знакомому; неизвестного икса она реши¬
тельно не в состоянии полюбить или возненавидеть; и так не
после возбуждения чувства, а прежде всего нужно передать о
лице или предмете какое-нибудь понятие, усвоение же поня¬
тий считается вообще функцией ума. Всякое преподавание
может стать тенденциозным, и как гарантировать, что объяс¬
нение предметов мира духовного не сделается в руках негод¬
ного педагога таким же поводом к внушению ученикам вред¬
ных мыслей, как объяснение предметов мира вещественного?
Как члены от земства, как гласные московской городской
думы, наконец, как дворяне, Самарин и Щербатов считают о
своим долгом противопоставить валовому нареканию на на- °
чальные школы Московской губернии решительный протест.
К сожалению, бездоказательность произнесенного приговора
отнимает у них возможность обстоятельного, на него возраже¬
ния. В подтверждение своего мнения князь Мещерский ука¬
зал только два случая, — объяснение свойств осы и толкова¬
ние названия басни Крылова, — очевидно показавшихся ему
особенно убедительными и произведших на него особенно
сильное впечатление. Едва ли, однако, оба они заслуживают
такой оценки. Особенно трудно разгадать, в чем заключается
вина учителя, объяснявшего соответствие названия крылов¬
ской басни ее содержанию: в том ли, что учитель получил фи¬
лософское образование, в том ли, что он разбирал именно
басню, а не другое сочинение, или в том, что, позволив себе
критически отнестись к Крылову, он поколебал в учениках
веру в его непогрешимость. Как бы то ни было, этот случай
приведен как пример нравственно-губительного резонерства.
Появляясь в заседаниях училищного совета уже после
245
того* как большая часть соображений князя Мещерского бы¬
ла советом одобрена, представители земства не считают себя
вправе возвращаться к новому обсуждению этих предположе¬
ний, но они предлагают совету высказаться по вопросу о том,
считает ли он себя вправе регламентировать учебную часть в
школах, в то время как по закону такая обязанность лежит на
других властях.
По-видимому, Мещерский понял, что в его предложениях
не все было ладно; он обиженно заявил, что писал свое мне¬
ние не для печати и наскоро, но зато со всею откровенностью
своих убеждений. Что касается до поставленного Самариным
и князем Щербатовым вопроса, то он признает его несвое¬
временным, раз совет уже одобрил основные пункты его про¬
екта. После длившихся до поздней ночи споров заседание
было закрыто. Следующее состоялось 10 января 1875 г. Мещер¬
ский прочел возражение на протест Самарина, состоявшее из
ссылки на происходившие перед тем в английском парламен¬
те прения, в которых многие ораторы говорили о пользе ре¬
лигиозного характера обучения. Самарин ответил, что боль¬
шая часть записки, прочитанной председателем совета, за¬
ключает в себе весьма интересное свидетельство в пользу
установления и поддержания религиозно-нравственного на¬
правления в начальных школах Англии, но не имеет никакого
отношения к записке, внесенной в совет членами от земства и
не содержит в .себе ответа на вопрос, поставленный им на
предварительное его разрешение. Он продолжал настаивать
на решении вопроса о компетентности училищного совета.
Мещерский в этом отказал и вместо того поставил на голосова¬
ние остававшийся еще не разрешенным частный вопрос из
своего проекта. Самаринские заявления произвели, однако, свое
действие, и к нескольким членам училищного совета верну¬
лась некоторая доза гражданского мужества. Предложение
Мещерского на этот раз большинства голосов не получило.
Мещерский заявил, что передаст вопрос на обсуждение ми¬
нистерства народного просвещения — только что перед тем
перешедшего в управление графа Д.А. Толстого. Но и оно его
не поддержало. Полученный официальный ответ московско¬
го учебного округа гласил, что обязательные правила для
школ могут устанавливаться только министерством народно¬
го просвещения. Мещерский окончательно обиделся и ушел
из московских губернских предводителей. Самарин мог быть
доволен результатом своего вмешательства: школьное дело
246
было спасено, а «бессовестный и тупоумный Мещерский»,
как о нем говорил Самарин, исчез со сцены.
Самарин оказался прав в своем предсказании во флорен¬
тийском письме Ханыкову: допотопные чудища стали всплы¬
вать на поверхность русской политической жизни. Но что мог
он им противопоставить, кроме своего скромного «труда мис¬
сионера», о котором он когда-то писал княгине Черкасской?
Вера в возрождение творческих сил правительства была к
тощ' времени в корне подорвана. Он знал, что идеал живой,
демократической и социальной монархии, который являлся
исходным пунктом его политических убеждений, перестал
быть реальной программой и что Петербург будет все больше
и больше сползать под гору, превращаясь в «область служеб¬
ных низостей и придворных интриг».
Был ли выход, можно ли было организовать страну и вдох¬
нуть в нее новую жизнь, — этот вопрос стал перед Самари¬
ным с полной ясностью во всей его силе как раз в период его
последней борьбы с князем Мещерским. Поставлен он был
талантливой книгой Р.А. Фадеева; книга эта теперь забыта,
но в ту минуту она была некоторым событием, и Самарин не
мог ее обойти, не мог не ответить на тот коренной вопрос
русской политической жизни, который она ставила. «Генерал
Фадеев прислал мне, — сообщает Самарин Кавелину 24 нояб¬
ря 1874 г., — извиняюсь за задержку своего второго ответа на
«Задачи психологии», — свою брошюру («Чем нам быть») при
письме, в котором он прямо вызывает меня на объяснение и
настоятельно требует ответа. Дело такого свойства, что укло¬
няться от этого нельзя. Такие же письма получили Черкас¬
ский и Аксаков. Очевидно, с той стороны ощупывается почва.
Нужен ответ, зрело обдуманный».
Этот «ответ, зрело обдуманный» содержится в изданной
Самариным в 1875 г. в Берлине книге «Революционный кон¬
серватизм». Собственно, книга состоит из двух частей, статьи
Самарина под указанным заглавием и статьи его старинного
приятеля Ф.М. Дмитриева, посвященной «Всесословной во¬
лости по проектам петербургских дворян». Самарин объяснял
в предисловии, что издаются они вместе под общим заголов¬
ком потому, что обе имеют предметом характеристику «не¬
большой партии, школы или группы, представляющей собою,
в современном движении русского общества, как бы отдельную
струйку, бегущую против течения. Предмет критики Дмит¬
риева — проекты реформы местного управления, внесенные
на петербургское дворянское собрание двумя деятелями дво¬
247
рянского конституционализма того времени, Платоновым и
графом Орловым-Давыдовым, о передаче дворянству опеки
над местной жизнью. Полемика Дмитриева остроумна, но не
выходит из общего круга мыслей защитников земской рефор¬
мы Александра II. Зато первая половина книги, принадлежа¬
щая перу Юрия Самарина, посвящена программе деятеля,
впервые появляющегося в ту минуту в рядах защитников рус¬
ской конституционной формулы, необыкновенно даровитого
и глубокого политического мыслителя той эпохи. Едва ли Са¬
марин, говоря, что Фадеев был представителем «партии,
школы или группы», вполне прав. Вокруг Фадеева несомнен¬
но не было партии или даже группы, и он не принадлежал к
какой-то школе и сам таковой не создал. На всей его фигуре
лежит печать резкой индивидуальности и совершенно само¬
стоятельного умственного почина. Его мысли в конечном вы¬
воде совпадали с одним из возникших тогда в России полити¬
ческих направлений, но не сливались с ним ни в исходных
посылках, ни в путях и способах аргументации, ни, наконец,
в подробностях политических пожеланий. В лице Фадеева
Самарин — может быть, в первый раз — встретил равного
себе по таланту и умственной подготовке противника.
Р.А. Фадеев теперь забыт, и, вероятно, все, что я сейчас
сказал, вызовет некоторое удивление. Фадеева никто не чита¬
ет, хотя сравнительно недавно, в 1890 г., было издано собра¬
ние его сочинений, а оно заключает в себе ряд работ поистине
не умирающей ценности. Я не знаю книг по восточной полити¬
ке России, равных по силе и по широте исторического гори¬
зонта фадеевской «Кавказской войне» и его «Письмам с Кав¬
каза»; конечно, славянская внешняя программа России ни¬
когда не излагалась глубже и зрелее, чем в его «Мнении о
восточном вопросе»; наконец, лучшим выражением идей рус¬
ского конституционализма эпохи Александра II бесспорно
была та книга Фадеева «Русское общество в настоящем и бу¬
дущем (Чем нам быть)», которой посвящена самаринская часть
книги «Революционный консерватизм».
Забыли Фадеева по разным случайным причинам. Жизнь
не выдвинула его в те передовые ряды, на долю которых вы¬
падает делать обычно интересующую историков историю; он
был боевым кавказским генералом, прошедшим тяжелую
школу кавказской войны, самостоятельным по характеру и не
умевшим делать карьеру; в конце шестидесятых годов он
вышел в отставку и с приобретенным уже тогда именем выда¬
ющегося военного писателя перебрался в Петербург, где от¬
248
казался от всякого официального положения и отдался тому,
что мы сейчас называем общественной деятельностью, т.е. по
тем временам — писал статьи и книги, подавал записки пра¬
вительственным учреждениям, видал много народу и много
разговаривал. В противоположность Ю.Ф. Самарину — ко¬
ренному человеку великорусского севера, Фадеев был новым
человеком в центрах всероссийской жизни: даже после пере¬
селения в Петербург он подолгу живал на юге, в Одессе, у се¬
стры (матери графа С.Ю. Витте), и во многом более разнооб¬
разные и более подвижные условия жизни на южных окраинах
отразились на укладе Фадеева как публициста и политическо¬
го мыслителя: он не мирился с привычным несколько вялым
и бледным, основным тоном всероссийской стихии и, попав
в сферу, где нет индивидуальности, где, после коротких подъ¬
емов, вся жизнь легко возвращается к стоячим водам, ин¬
стинктивно искал вдохнуть в новую для него стихию больше
жизненной энергии и больше политических красок.
«Представим себе сон, — открывает Фадеев свое рассужде¬
ние в «Русском обществе», — нам снится, что все частные
русские люди, семьдесят девять с половиною миллионов из
восьмидесяти, перенесены мгновенно на другую планету, и
им приходится устраивать свой общественный быт без помо¬
щи готовой правительственной склейки, которою у нас все
держится; этим частным людям надо сложиться в общество и
государство одною силою своей исторической закваски и со¬
временных убеждений. Может ли даже присниться, чтобы,
при такой крайности, в нынешнем русском обществе на¬
шлось достаточное большинство, правильнее сказать — до¬
статочная нравственная сила для твердого и скорого установ¬
ления не только соответствующих форм, — мы о них уже не
говорим, — но даже самых коренных основ?.. Существует ли
в современном русском обществе какое-либо мнение с таким
большинством или, говоря иначе, существует ли такая группа
единомысленных людей, которая в предлагаемом нами сне
могла бы обратить свою волю в обязательный закон, без чего
новой планете пришлось бы быть свидетельницей сумятицы
и даже полного разложения, еще не виданных на нашем све¬
те. Вопрос этот сводится на следующий: оказываются ли в об¬
новленном русском обществе хотя бы только завязки само¬
стоятельной и сознательной народной жизни, без которой мы
можем быть расой, можем быть государством, но не можем
стать живою, развивающеюся нацией, идущей вперед по
своему пути».
249
Вопрос поставлен глубоко и смело, и столь же смел ответ.
Фадеев продолжает: «Мы покуда только государство, а не об¬
щество. Очевидно, крепость государственного сложения обес¬
печивает нам переходный срок, в течение которого мы можем
сростись в общество; но тем не менее срок этот, едва ли растя¬
жимый произвольно, должен окончательно решить, что нам
предстоит впереди: быть ли живым народом, или политичес¬
ким сбором бессвязных единиц». Нет здорового «центротяго-
тения русской национальной мысли», в русском обществе
царит «умственная пустота, в которой вращается вихрь ос¬
колков — даже не мыслей, осколков фраз и слов». Нравствен¬
ная и общественная бессвязность грозит России величайши¬
ми опасностями. «Возмужалость не придет сама собой, с каж¬
дым годом мы будем скорее рассыпаться, чем складываться; а в
настоящем положении света, сросшись с Европой так тесно,
как мы с нею срослись, нам некогда уже подрастать потихонь¬
ку. Глиняный горшок не спутник железному».
Отсюда горячий призыв Фадеева к немедленной организа¬
ции русского общества, к созданию «связанности» на месте
«бессвязности», «нации» на месте «расы». К этому может при¬
вести, думает Фадеев, только конституционная реформа. Фа¬
деев по цензурным условиям не произносит этого слова, но
мысль его совершенно ясна. «Громадное большинство наших
развитых людей, — говорит Фадеев, — сознают необходи¬
мость организовать русскую жизнь, дать ей средоточие... Из¬
вестно, что никакое тело, растворенное в слишком большом
количестве жидкости, не кристаллизуется. Время требует...
объединения русского исторического слоя, выросшего и вы¬
растающего из слоев стихийных, способного осуществить в
себе самостоятельную умственную жизнь России и стать со¬
знательным, ответственным во всем своем объеме, орудием
верховной власти для развития нашего будущего». Для Фа¬
деева этот исторический слой, призванный организовать Рос¬
сию и создать русское общество, есть дворянство. Но, чтобы
оно могло сыграть эту великую роль в истории страны, надо,
чтобы государство активно помогло ему в этом. Он отвергает
мнение о «самородном и безыскусственном восстановлении
русской цельности»: «Всякая сила, конечно, имеет вероят¬
ность восторжествовать рано или поздно, если она сила сово¬
купная, растущая; но в том и дело, что у нас существуют толь¬
ко запасы общественной силы, а связаться им не на чем. Под
щитом сильного правительства, обеспеченные в сохранении
наружного порядка, мы можем долго прожить в состоянии
беспорядка внутреннего, так долго, что наконец по привычке
250
утратим веру во все на свете, кроме одной полиции; тогда
будет уже поздно поправляться». Надо, чтобы законодатель¬
ство сознательно взялось за «организацию русского культур¬
ного слоя» и передало ему существенную долю влияния на
ход государственного дела. «Наше культурное сословие, ко¬
нечно, утратило веру в себя после того, как порвалась его со¬
мкнутость и от него остались одни бессвязные единицы; можно
испарить всю невскую воду, разлив ее по стаканам, выстав¬
ленным на солнце, хотя нельзя испарить текущую Неву. Так
же и с сословием. Самые развитые люди, кроме гениев, силь¬
ны только общественными, а не личными силами. Русское
культурное сословие, сложенное в государственное, необхо¬
димо проявит всю суть умственных и нравственных сил, при¬
сущих русскому народу, так как эти силы в нем только, и ни в
ком, кроме его, — становятся вполне сознательными».
Не надо предрешать заранее, продолжает Фадеев, в какие
формы выльется участие этой будущей общественной «серд¬
цевины» в государственном управлении, выльется ли оно
сразу в парламентаризм или другие западные политические
формы; это — вопросы будущего. Для него главное — при¬
знать начало организованной общественности, а она уже су¬
меет найти порядок своего участия в государственной жизни.
У Фадеева отсутствует в этой программе всякий след арис¬
тократизма. Он очень хорошо знает, что есть русское дворян¬
ство и как в нем мало сходства с подлинными «аристократия¬
ми». Оно потому и дорого Фадееву для устроения русского
общества, для разрешения главного «нравственного вопроса»
русской жизни, что оно народно и не аристократично. «Наше
дворянство — не отрезанный ломоть, даже в известном смыс¬
ле не группа, резко отгороженная историей, а высший слой
русского народа». Таким дворянство, призванное выполнить
новую организующую миссию, должно остаться и впредь. Фор¬
мула его у Фадеева такова: «наследственный и сомкнутый об¬
разованный слой, доступный снизу притоку созревающих сил».
Оценивая теперь, спустя полстолетие, эти мысли Фадеева,
мы не должны забывать, что, когда они были высказаны, про¬
цесс гибели русского дворянства, вызванный крестьянским
освобождением, еще только начинался. Дело шло не о вос¬
крешении мертвых, а о сохранении и использовании еще живых
сил. С этой точки зрения формула Фадеева реальна, и исто¬
рически, и политически. Наступала действительно та послед¬
няя минута, когда можно было учесть своеобразный истори¬
ческий уклад русского дворянства для строительных полити¬
ческих целей. Фадеев понимал это положение лучше и
251
глубже, чем все его современники и чем следующее русское
поколение.
В рассуждениях Фадеева бесспорно — не внешне, а внут¬
ренне — много точек соприкосновения с оценками Самари¬
на. Разве призыв к организованности, к созданию «нации»
вместо «расы» не отвечает коренным инстинктам Самарина?
И разве Фадеев не выразил ярко и наглядно многое из того,
что переживал Самарин за последнее десятилетие? И тем не
менее для Юрия Самарина Фадеев стоял, по выражению его
письма к Кавелину, «на той стороне». Он мог бы признать
многое в его политическом диагнозе, но предлагавшийся ме¬
тод лечения противоречил тому, что он считал правильным, и
со свойственной ему суровостью и неуклонностью он поспе¬
шил решительно отмежеваться от фадеевской книги в ее
целом. Отказ признать его конституционную формулу звучит
так же твердо и решительно, как и протест 1862 г., — вопреки
горьким урокам пережитого и переживавшегося.
Для Юрия Самарина вся фадеевская программа была «ре¬
волюционной». «То, в чем вы видите, — начинает он ответ
Фадееву, — наше спасение и ничем не заменимое условие
нормального развития нашей общественности, пугает меня
как программа исподволь подготовляемой революции...». «По
моим понятиям, — поясняет он бросаемый Фадееву грозный
эпитет, — революция есть не иное что, как рационализм в
действии, иначе: формально правильный силлогизм, обра¬
щенный в стенобитное орудие против свободы живого быта.
Первою посылкою служит всегда абсолютная догма, выведен¬
ная априорным путем из общих начал или полученная обрат¬
ным путем — обобщением исторических явлений известного
рода. Вторая посылка заключает в себе подведение под эту
догму данной действительности и приговор над последней,
изрекаемый исключительно с точки зрения первой — дейст¬
вительность не сходится с догмой и потому осуждается на
смерть. Заключение облекается в форму повеления высочай¬
шего или нижайшего, исходящего из бельэтажных покоев
или из подземелий общества и, в случае сопротивления, при¬
водится в исполнение посредством винтовок или пушек или
вил и топоров. Это не изменяет сущности операции, пред¬
принимаемой над обществом».
Итак, нет надобности в радикальной перестройке русской
политической действительности, и да торжествует «свобода жи¬
вого быта». Призыв Фадеева к конституционному преобразо¬
ванию есть для Самарина в существе своем только выражение
«революционных» поползновений русской «реакции». В пер¬
252
вую минуту поражает такая оценка, но она в высшей степени
характерна для политического упорства Самарина. Фадеев
для него только вариант князя Мещерского и Б.Н. Обухова.
Он думает, что, если бы правительство опросило Россию, то
люди мыслящие и трудящиеся на разных поприщах общест¬
венной деятельности* вероятно, выразили бы желание, чтобы
правительство «дало России вздохнуть». Законодательная
власть... по установке тех или других форм должна не расша¬
тывать их и не подкапываться под них, а дать им время осесть
как следует и сплотиться. А между тем, оказывается, за ре¬
формами начала царствования пришли революционные чая¬
ния, подобные фадеевским, — стремление переделать то, что
сделано, отказаться от раз осуществленных принципов. «В
одно прекрасное утро Россия принимает праздничный вид —
правительство открывает новое сооружение, только что воз¬
веденное им по зрело обдуманному плану, и вводит в него об¬
щество, выражая последнему свои надежды и полное свое до¬
верие; Общество кланяется и благодарит и выражает свою
безграничную веру в правительство. Правительство, в свою
очередь, благодарит общество за доверие, и обе стороны рас¬
ходятся в умилении. На другой день из высших правительст¬
венных сфер падает на новое здание первый косой взгляд. За
ночь люди, стоявшие в стороне, пока кипела работа, открыли
в нем какие-то капитальные пороки, возбуждающие сомне¬
ние в его прочности. Обыкновенно, как особенно опасное,
выставляется то обстоятельство, что фундамент слишком
широк и заложен чересчур прочно, а верхние надстройки
слишком легки; гораздо бы лучше наоборот: на жидком фун¬
даменте построить грузное здание. На третий день правитель¬
ство выходит на площадь, кается всенародно в своих ошибках и
пугает общество грозящим крушением. Общество, только что
разместившееся на своем новосельи, оглядывается в недоуме¬
нии и уходит, покачивая головою; работа, начавшаяся внутри
довольно живо, естественно утихает. На четвертый день отря¬
женными мастерами этого дела замазываются некоторые окна и
законопачиваются некоторые двери. На пятый правительст¬
венное сооружение отдается под стражу, наряжается следст¬
венная комиссия и объявляется конкурс на тему: как бы раз¬
нести здание, но так, чтобы не было ни стука, ни пыли и
чтобы этого не заметили ни русский народ, ни Европа». Этой
только минуты и выжидали «охранительные люди»; почуя
ломку, они «оживают, скликаются, напрягают свое воображе¬
ние, и проекты сыллятся со всех сторон».
Отзыв о фадеевской книге в этих строках явно несправед¬
253
лив, — как многое в самаринской политической полемике во¬
обще. Фадеев действительно не считал, что вся стоявшая
перед русским правительством в 70-х годах задача сводилась к
тому, чтобы «дать обществу вздохнуть», и Самарин знал, что
русская политическая действительность той минуты была
мертва и бессодержательна совсем не потому, чтобы общест¬
ву мешали работать. Реформы начала царствования не запол¬
няли собой образовавшихся пустот государственного быта
России. Фадеев принимал эти реформы, но был достаточно
смел, чтобы признать наличность этих пустот и предложить
средство их заполнить. Но это средство было давно осуждено
Самариным, правда, осуждено в другой обстановке и в другой
связи, и он не уступает Фадееву ни одной из прежних своих по¬
литических оценок. Антитеза его воззрений и воззрений Фа¬
деева выражена в приведенной выше выдержке необыкно¬
венно правильно и ясно. Спор шел действительно о том,
строить ли политическое здание России «на широком фунда¬
менте с легкими верхними надстройками» или же следовало
на более-более узком, быть может, фундаменте воздвигнуть
более крепкое здание. Для Самарина не могло быть колеба¬
ний в выборе: Россия, не построенная на широком фунда¬
менте, для него по-прежнему не есть Россия. Отказ от него
даже во имя крепости политического здания, в его глазах,
есть отказ от «исторических.преданий», от «всего националь¬
ного закала». Проекты Фадеева — только повторение старых
сословных покушений на земскую власть русского царя, со¬
зданную народной стихией. Отсюда и последнее обвинение
по адресу Фадеева. Призыв его к созданию в России «общест¬
ва», «живого народа» вместо «политического сбора бессвяз¬
ных единиц», к организации в ней «сборного мнения» кажется
Самарину чистым политическим '«формализмом». «Вы верите
в чудодейственную силу формы, в способность ее творить из
себя дух»; «я воображаю, как обрадуются и, в то же время, как
изумятся, дочитав вашу книгу до этого места, бедные бюро¬
краты, на которых вы наступаете так беспощадно, противо¬
поставляя им дворян как людей другой породы... С чего ваш
гнев? Ведь и бюрократы, по крайней мере, культурные покло¬
няются форме и лелеют ее не ради ее самой, а только потому,
Что и они, как вы, твердо уверены, что была бы графа, а со¬
держание явится, была бы форма, народится и дух. Их вера и
ваше вера — одна вера; но вы сгоряча не опознали своих...»
Самарин чувствовал и сознавался в письме к своему другу
баронессе Раден, что книга его против Фадеева «вышла слиш¬
ком длинной и очень бледной». Несмотря на рассыпанные в ней
254
блестки публицистического таланта, это ощущение Самарина
его не обманывало. Последнее политическое выступление
Самарина было, конечно, бледным. Вялость, натянутость,
внутренняя холодность аргументации, местами банальность
не отвечали серьезной искренности сделанной Ростиславом
Фадеевым попытки указать выход из политической обстанов¬
ки, оценка которой у Самарина не могла быть и не была
иной, чем в книге Фадеева. Он не мог, не чувствуя некоторой
фальши, с достаточной внутренней уверенностью противопо¬
ставлять призыву Фадеева свои прежние, когда-то глубоко
прочувствованные и непосредственно вытекавшие из живой
действительности приглашения заняться скромной стро¬
ительной работой на местах, совет «не планы сочинять, а кир¬
пичи класть», как он говорил после 19 февраля. В общей ат¬
мосфере русской жизни эти кирпичи покрывались плесенью,
и с каждым годом слой ее делался все гуще и гуще. Как реаль¬
ный и трезвый политик, он чутьем должен был заподозрить
свое право возражать Фадееву так, как он это делал. И вместе
с тем он не мог построить своего ответа иначе, чем он его по¬
строил. Суровая жизненная дисциплина связывала настоящее с
прошлым, и в этой связанности трагизм судьбы Самарина как
политика. Налицо было инстинктивно сознававшееся, но
еще не выговоренное противоречие созданных всей предше¬
ствующей деятельностью и всеми предшествующими размыш¬
лениями идеалов и тех тягостных реальных условий, которые
кругом слагались и готовили еще более противоречащее этим
идеалам будущее. И не было времени для нового синтеза.
Последние годы, подготовленный тяжелыми болезненны¬
ми припадками 1859 и 1864 гг., Самарин не мог не чувство¬
вать близости смерти. Один за другим уходили его друзья и
близкие. В 1869 г. умер Одоевский, в 1872 г. Н. Милютин, в
том же году на его руках — его младший брат Владимир. Тяж¬
ко заболела и едва поправилась княгиня Черкасская. Летом
1873 г., выехав из Васильевского к больной матери в Серпу-
ховский уезд, он сломал себе ногу и был сам в таком состоя¬
нии, что доктора боялись за его жизнь. Но он выжил и попра¬
вился. Смерть пришла случайно. В декабре 1875 г. с шестым
выпуском «Окраин» он выехал из Москвы в Берлин, послед¬
ний раз свидевшись по дороге в Петербурге со своим верным
другом баронессой Раден; из Берлина он съездил в Париж к
больному Черкасскому, вернулся в Берлин, был полон энер¬
гии и бодрости, но из-за легкой раны на руке слег в больницу
и умер один, без близких кругом, от заражения крови 19
марта 1876 года.
ЛИТЕРАТУРА
Основным источником для биографии Самарина являются его
Сочинения, включающие и переписку. Превосходное издание Со¬
чинений, составляющее жизненное дело семьи Самариных, пока не
доведено до конца. Д. Ф. Самарин последовательно издал томы: I
(1877), II (1878), V (1880), III (1885), VI (1887), VII (1889), VIII
(1890), X (1896), IX (1898); Ф.Д. Самарин - т. IV (1911), П.Д Сама¬
рин — т. XII (1911). С.Д Самарин последние годы подготовлял т. XI,
в который должны войти статьи и речи гл. обр. по земским вопро¬
сам, и т. XIII — XIV, с окончанием начатой в т. XII переписки. Он
был добр сообщить мне предполагаемое содержание XI тома и тем
значительно облегчил мне поиски напечатанных сочинений Сама¬
рина, не вошедших в собрание.
Из не нашедших пока место в «Сочинениях» писаний Самари¬
на напечатаны:
(1855) Из воспоминаний об университете 1834 — 1838, Русь,
1880, № 1.
(1861) Из Владимира, День, 1861, № 24.
(1862) Из Самары, День, 1862, № 27.
По поводу толков ö конституции в России, Русь, 1881, № 29.
(1863) О проекте земских хозяйственных учреждений, День,
1863, №№ 29, 30 и 35.
Два слова в ответ на статью Современной Летописи (июнь,
№ 22) по вопросу: полезно ли было бы для России, если бы рус¬
ские, проживающие за границею, возвратились в свое отечество?
День, 1863, №31.
(1868) Предисловие, примечания и послесловие к книге: Рус¬
ский администратор новейшей школы, Записка Псковского Губер¬
натора Б. Обухова и ответ на нее. — Берлин, 1868.
(1878) Доклад Московской Губернской Земской Комиссии по
вопросу об изменении системы подушных сборов, Современная
Летопись, Повоскресное прибавление к Московским Ведомостям,
16 июня 1871, № 21.
(1874) Революционный консерватизм Ю. Самарина и Ф. Дмит¬
риева. — Берлин, 1875.
Протест гг. Членов от Земства Ю.Ф. Самарина и князя Щерба-
256
това 22 ноября 1874 г., Журналы Московского Губернского Учи¬
лищного Совета за 1874 г., 1890.
(1874—1876) Финансовые реформы в Пруссии в начале нынеш¬
него столетия, Сборник государственных знаний, т. 6 (1878), 257.
(?) Отрывок из записок, Татевский сборник С.А. Рачинского,
1899, 128.
Переписка Самарина до 1853 в т. XII Сочинений; сверх того,
выдержки в разных томах Соч. Отдельной книгой издана: Перепис¬
ка Ю.Ф. Самарина с баронессою Э.Ф. Раден, 1861 — 1876, 1893.
Множество писем 1855 — 1863 у княжны Трубецкой, Материалы для
биографии кн. В.А. Черкасского, I—II, 1901—1904. Кроме поме¬
щенных в этих изданиях обнародованы письма: С.Т. Аксакову,
Русь, 1880, № 7 (1853, 1856); Погодину, Барсуков, Жизнь и труды
Погодина, т. 13 (1854, 1855); кн. И.А. Мещерскому, Русск. Арх.,
1877, II, 103 (1855, 1871); Хомякову, Русск. Ст., 1897, т. 92, 19
(1857); Бартеневу, Русск. Арх., 1912, II, 472 (1857); Н.А. и М.А. Ми¬
лютиным, Русск. Ст., 1899, т. 97, 270, 271, 282, 284, 286, 288, 295,
598 и в книгах Anatole Leroy-Beaulieu, Un homme d’état russe (Nicolas
Milutine), 1881, и L’Empire des Tsars, I, 1881, passim, (1858 — 1864);
Головнину, Русск. Ст., 1898, т. 93, 77, 92 (1858); Жизневскому,
Русск. Арх., 1906, И, 276 (1861); Татаринову, Русск. Мысль, 1911,
кн. 3, 113 (1861); Из Дрездена, Русь, 1881, № 11 (вероятно, княгине
Черкасской, 1864); княгине Е.А. Черкасской, Русь, 1881, № № 43 —
45 (1864, 1866); Герцену, Русь, 1883, № № 1—2 (1864); Жихареву,
Соч. Чаадаева, изд. Гершензона, 1, 403 (1869); Галагану, Ежегодник
Коллегии Павла Галагана, 1897—1898, 1898, 270, и год 8, 1902 —
1903, 1903, 64 (1869, 1871).
Сверх того, я имел возможность пользоваться необнародован-
ными письмами к Е.А. Свербеевой (собственность кн. Н.В. Голицы¬
на, 13 писем разных годов, 1852—1874) и Д.Н. Свербееву (1869) (в
том же собрании), Панину 2 письма (1861), Арапетову (1863), В.П.
Безобразову (1871, 1874), П. П. Семенову (1868) и Бартеневу (1872)
( Собрание Пушкинского Дома), Н.В. Ханыкову (1865) и Н.Н. Нови¬
кову (1869, 1871) (Рукописное Отделение Российской Публичной Биб¬
лиотеки) и кн. Д.А. Оболенскому (в его рукописном дневнике,
собств. покойной Е.Д. Новосильцевой).
Сохранившиеся записи речей Самарина указываются ниже.
Настоящей биографии Самарина не написано. Д.Ф. Самарин
составил очень ценный, но короткий очерк для Русского Биогра¬
фического Словаря, перепечатанный в IX томе Сочинений; кроме
того, им и Ф.Д. Самариным составлены для Сочинений обзоры от¬
дельных периодов жизни Самарина, равным образом представляю¬
щие большую ценность. И. С. Аксаков начал составление биогра¬
фии, но, по-видимому, не кончил, и о судьбе рукописи ничего не
известно (Аксаков Я.К. Гроту 4 мая 1876 г., Русск. Арх., 1906, П,
275). Краткие и компилятивные обзоры жизни Самарина дали Кор¬
257
нилов, Очерки по истории общественного движения и крестьянско¬
го дела в России, 1905, 453 и Бочкарев в книгах: Великая Реформа, 5
(1911), 92, Освобождение крестьян, Деятели реформы, изд. Научно¬
го Слова, 1911; Ср. сборник — В память Юрия Федоровича Сама¬
рина. Речи, произнесенные в Петербурге и в Москве по поводу его
кончины, 1876.
Глава первая. Семья. Д.Ф. Самарин о Ф.В. Самарине в Русском
Биографическом Словаре, т. Сабанеев-Смыслов, 1904, 146; Хрони¬
ка недавней старины, Из архива князя Оболенского-Нелединского-
Меледкого, 1876. Воспитание дома: Буслаев, Мои воспоминания,
Вести. Европы, 1890, кн. 12, 519 и отд. книгой, 1897; Козмин, Н.И.
Надеждин, 1912, 32; Д. Протопопов, Русск. Арх., 1876, И, 229. Уни¬
верситет: кроме Буслаева, ук. соч., К. Аксаков, Воспоминание сту-
дентства, изд. «Огней»; Соловьев, Записки; Черкасский, в сборн.
князь Влад. Ал. Черкасский. Его статьи, его речи и воспоминания о
нем, 1879, VII; Неведенский, Катков и его время, 1888, 1; ср. Воспо¬
минания о студенческой жизни, 1899, 115, 168; Барсуков, Жизнь и
труды Погодина, т. 4 и 5; Козмин, 251. Диссертация и религиозно¬
философские искания: Письмо Чаадаева в рукописях Пушкинского
Дома (не обнародовано); встреча с Хомяковым и Киреевским:
письмо к Жихареву в Соч. Чаадаева, изд. Гершензоном, I, 403 и
Соч. 12, 10; отношения к Гагарину: Билъбасов, Самарин Гагарину о
Лермонтове, Ист. мон., 2 (1901), 411. Значение автобиографичес¬
кой исповеди имеет Предисловие Самарина к богословским сочи¬
нениям Хомякова 1867 г. (целиком, а не только в частных указани¬
ях, на которые обратил внимание Д.Ф. Самарин); совершенно не¬
достоверно предисловие И.С. Аксакова к письмам Хомякова к
Самарину в Соч. Хомякова, 8, 235. Для оценки Самарина, как рели¬
гиозного мыслителя: Вл. Соловьев, История и будущность теокра¬
тии в Собр. соч., 2 изд., IV, 1914, 249; Национальный вопрос в Рос¬
сии, там же, V, 181; Ю.Ф. Самарин в письме к баронессе Э.Ф.
Раден, там же, VI, 401; Ср. Пыпин, Характеристика литературных
мнений, 3, 1907; Гершензон, Исторические записки, 1910, 41; Бердя¬
ев, Хомяков, 1912. Надо добавить, что эпоха сороковых годов имеет
огромную литературу, которую здесь указывать невозможно; в из¬
ложении мне пришлось в первую очередь считаться с собраниями
сочинений и переписки Чаадаева, Киреевского (изд. Гершензоном),
К. Аксакова, Хомякова, Герцена (изд. Лемке), Кавелина, Ив. Аксако¬
ва, С. Т. Аксакова; много данных в летописи Барсукова. Служба в
Петербурге: мелочи у кн. А. В. Мещерского, Из моей старины, Русск.
Арх., 1901,1, 101, 486; Из записок Л. О. Смирновой, Русск. Арх., 1895,
III, 77; Ср. Историю Правительствующего Сената за двести лет,
т. 3, 1911. — О мнениях Современника: чтобы судить о произведен¬
ном статьей впечатлении, надо прочесть оценку Герцена в его исто¬
рии революционных идей, Соч., 6, 282. — Два года в Риге: данные о
ревизующей комиссии, тщательно собранные в т. 7 Соч., в извест-
9 - 7945 Нольде
258
ной степени дополняются статьей Die Stackeiberg-Chanykow’sche
Commission в книге Julis Eckardt, Bürgenthum und Bureaukrafte,
1879, 169, 222. — Разговор в Зимнем дворце составлен мной на ос¬
новании тогда же сделанной Самариным записи и дополнений, ко¬
торые осенью 1875 г. он внес в эту запись, перечитывая ее Д.Ф. Са¬
марину. Соч. 7, ХС1Х. Конечно, Д.Ф. не прав, приписывая Николаю Г
сочувствие «Письмам из Риги»: император стоял на противополож¬
ном полюсе, его разговор с Ю.Ф. Самариным выражал его корен¬
ные убеждения.
Глава вторая. Первые размышления о крепостном праве в Рос¬
сии: несохранившееся письмо к Хомякову, содержание которого
выясняется из ответа Хомякова, Соч. 8, 273, и отрывок, напечатан¬
ный в Соч. Самарина, 2, 439, под № 1, тесно связанный по содер¬
жанию с указанным письмом к Хомякову. Я датирую и то и другое
примерно мартом 1848 г,, вопреки догадкам редакторов сочинений
Хомякова (вып. I на.стр. 270) и Самарина (вын. на стр. 439): ср. на
стр. 170, 179 и 190 Соч. Хомякова, т. 8, данные для определения вре¬
мени получения им самаринского письма; что касается заметки под
№ 1, то она навеяна непосредственными балтийскими впечатле¬
ниями и примыкает по содержанию к письму Хомякова. Кошелев:
Записки А.И. Кошелева, 1884, 64 и прил.; Колюпанов, Биография
А.И. Кошелева, 2, 1892, 79 и прил. — Симбирск. Чувства Е.А. Свер-
беевой — Дневник Е.И. Поповой, 1911, 149; ср. в письме к Аксакову,
Соч. 12, 205 (одно из немногих указаний на личную жизнь Самари¬
на). Киев. Кое-какие данные о киевском обществе в переписке Ба¬
лагана в Киевск. Старине и Ежегоднике Коллегии Галагана за раз¬
ные годы. Тенденциозный, как все, что он писал, но обстоятельный
обзор взглядов славянофилов на крестьянский вопрос в николаев¬
ское царствование дает Семевский, Крестьянский вопрос в России,
2, 1888, 386; ср. его статья в сб. Крестьянский строй, I, 1905, 157.
Записка: Первоначальная редакция, по-видимому, не сохранилась;
о ней Дневник В. С. Аксаковой, 1913, 31. Новое царствование. Барсу¬
ков, Погодин, т. 15; Кошелев, в соч. Хомякова, 8, 127 — Сызранская
дружина: Давыдов, Самарин-ополченец, Из воспоминаний его дру¬
жинного начальника по ополчению 1855 г. Русск. Арх., 1877, 11, 42.
К рукописям времени составления записки я отношу отрывки № II
и, может быть, III, напечатанные в Соч. 2, 441 (№ III — вопреки
указанию Д.Ф. Самарина в вын. на стр. 443). — Распространение
записки: Рукописный дневник князя Д.А. Оболенского; Барсуков,
т. 14; R., На заре крестьянской свободы, Русск. Стар., 1897, т. 92, 5;
(Хрущовские) Материалы для истории упразднения крепостного со¬
стояния, I, 1860, 124. Самарин у Кошелева в 1856 г.: Записки Лебе¬
дянского Общества сельского хозяйства за 1856 год, ч. I, 1857, 75. —
Самарин в Петербурге в 1857 г. R., Русск: Стар., т. 92, 27; дневник
Оболенского; Мещерский, Мои воспоминания, I, 1897, 102; записка
Кавелина о составе комиссии — Собр. сочинений Кавелина, 2, 1898,
259
103; письмо Хомякова, Соч., 8, 294 и прил., 54; письмо Галагана,
К., Русск. Ст., т. 95, 77. — Для первых правительственных актов:
Журналы секретного и главного комитетов по крестьянскому делу,
1, 1915; ср. Попелъницкий, Секретный комитет в деле освобождения
крестьян от крепостной зависимости, Вести. Евр., 1911, февр., 48,
март, 127; рукописный, необыкновенно ценный, дневник князя
ИИ Гагарина. — Конституционная проблема в связи с освобожде¬
нием крестьян: дворянские общества и рескрипт Назимову — Ниж¬
ний Новгород: Савельев, Несколько слов о бывшем нижегород. гу¬
бернаторе А.Н. Муравьеве, Русск. Стар., 1898, т. 94, 609; Ярославль:
Ширяев, Ярославский губернский комитет, Юрид. Зап., 1911, 2/3-,
369; Калуга: Корнилов в сб. В.А. Арцимович, 1904, 129; Самара и
Оренбург: Кречетович, Крестьянская реформа в Оренбургском
крае, I, 1911, 69.
Глава третья. Самарин в Самарском губернском комитете. Кре¬
четович, 113, 151; К.К. Грот как государственный и общественный
деятель, 1, 1915, 11, 37, 117, 120, 130. Редакционная комиссия:
Письмо Милютина, Русск. Стар., т. 27, 1880, 388, т. 97, 1899, 285;
Запись прений общих присутствий у П.П. Семенова, Освобождение
крестьян в России, 1—3, ср. по указателю. К сожалению, эта за¬
пись, являющаяся единственным источником для изучения исто¬
рии общих присутствий, не всегда полна и частью несовершенна; в
известной степени ее восполняют поздние воспоминания П.П. Се-
менова-Тян-Шанского, Мемуары, т. 3 — 4, 1915 — 1916. Материалы
редакционных комиссий, т. 1 (1—2), 2 (1—2), 3 (1—2), 4, 18. Ими
удобно пользоваться также в добросовестнейшем и скучнейшем
своде Скребицкого, Крестьянское дело в царствование Имп. Алек¬
сандра II, 1—4, 1862 — 1868. История крестьянской реформы вооб¬
ще до сих пор по-настоящему не написана. Работа Иванюкова и
юбилейные издания 1911 г. не могут претендовать служить такой
историей; старые Хрущовские Материалы, 1 — 3, 1860—1862, час¬
тью существенны, частью же состоят из пересказа характерных для
того времени петербургских сплетен; жаль, что им до сих пор верят,
как подлинным историческим оценкам. После редакционных ко¬
миссий; Журналы и мемории общего собрания Государственного
Совета, 1915; ср. Попелъницкий, Дело освобождения крестьян в Го¬
сударственном Совете, Русск. Мысль, 1911, кн. 2, 126. — Губерн¬
ское по крестьянским делам присутствие: День, 1863, № 26 (Из Са¬
мары); Д.Ф. Самарин, Собрание статей, речей и докладов, I (1903), I.
Глава четвертая. Leroy-Beaulieu, Milutine; Спасович, В.А. Ар¬
цимович, в Соч. Спасовича, 10 (1902), 347. Польская крестьянская
реформа 1864 г. надлежащим образом не изучена. В первую очередь
приходится обращаться к печатным материалам миссии Н. Милю¬
тина, собранным в Исследованиях в Царстве Польском, по Высо¬
чайшему повелению, произведенных под руководством Сенатора,
Статс-Секретаря Милютина, т. I и II. Доклад Милютина 21 декабря
260
напечатан Анучиным в Русск. Стар., 1893. — В экземпляре Архива
Государственного Совета, которым я пользовался, к т. I Исследова¬
ний приложен и журнал комитета выс. учр. для рассмотрения про¬
ектов об устройстве крестьян в Царстве Польском (янв. — февр.
1864). Журнал этот безличен и мало передает прения в комитете;
данные о них у Леруа-Болъе не точны; я брал их из рукописного
дневника кн. П. П. Гагарина. Затем надо иметь в виду официозную
книгу Mollei\ Situation de la Pologne au 1-er Janvier, 1865, Paris, 1865.
Из позднейших работ Горемыкин, Очерки истории крестьян в Поль¬
ше, 1869 (скудость литературы всего нагляднее подтверждается тем,
что эта скромная компилятивная работа сравнительно недавно
была переведена на польский язык, чтобы восполнить пробел);
ценная статья Евг. Карцева, Аграрные отношения в Польше, Вест,
Евр., 1882, Окт., 511, ноябрь, 7; поверхностная, но не лишенная не¬
которого значения книжка A. J. F. С. Craf von Rostworowski, Die
Entwicklung dert bäuerlichen Verhältnisse in Köigreich Polen im 19.
Jahrhundert (Conrad’s Sammlung, XII), Jena, 1896; превосходная мо¬
нография Спасовича, Гмина в губерниях Царства Польского, в
сборн. Мелкая земская единица, I, изд. 2, 178, представляющая
пересмотр более ранней его работы в Соч? 7 (1890), 451; сводная ра¬
бота Корнилова, Судьба крестьянской реформы в Царстве Поль¬
ском, в его Очерках по истории общественного движения и крес¬
тьянского дела в России, 1905, 344; указания в книге Спасовича и
Пыльца, Очередные вопросы в Царстве Польском, 1 (изд. 2, 1902),
В.Р. (В. О. Гурко), Очерки Привислянья, 1897, Дмовского, Герма¬
ния, Россия и польский вопрос, 1909, Скаржинского, Свод трудов
местн. ком. по губ. Царства Польского, 1905, Boles law Kos-
kowski. Politika gminna, Warszawa, 1907, 10 и Трудов местных ко¬
митетов совещания Витте помогают наметить оценку реформы 1864 г.,
но далеко не полно. — Даты биографии для первой половины
1864 г. определяются указаниями у Кошелева, Записки, 145, вын., и
в необн. письме к Е.А. Свербеевой из Варшавы от 20 апреля 1864г.
Глава пятая. Политический кризис 1862 г. Кроме т. 5 Соч.
И. Аксакова, см. Эпизод из истории общественных движений в Рос¬
сии, Освобождение, кн. 1 (1903), 17; Кошелев, Какой исход для Рос¬
сии из ее нынешнего положения, Лейпциг, 1862; Кошелев, Консти¬
туция, самодержавие и земская дума, Лейпциг, 1862; Предложение
дворянству Николая Безобразова, магистра законоведения, Берлин,
1862. — Записка Ригелъмана в Киевлянине, 13 апреля 1876 г., № 44;
письмо Аксакова, Русск. Арх., 1895, III, 470. — Свидание с Герце¬
ном и переписка с ним: Русь, 1883, 3 янв., № 1, 17 янв., № 2; Из
переписки Герцена и Огарева, Вести. Евр., 1907, июнь, 666. К сожа¬
лению, датировка писем Самарина за 1864 г., обнародованных в
«Руси» И.С. Аксаковым, полна очевидных ошибок, так что хроно¬
логию моего повествования за этот год пришлось строить на догад¬
ках. — Московское дворянское собрание 1865 т.; адрес в Русск.
261
Арх., 1912, III, 290; Из записок Д.Д. Голохвастова, там же, 408;
Весть, 1865, № № 3 и 4, Д.Ф. Самарин, Собр. статей, речей и докл.,
2 (1908), XVII, 139; полная запись заседаний во французском пере¬
воде в книге Le vote de la noblesse de Moscou, Débats d’une adresse à
l’Empereur Alexandre, Paris, Dentu, 1865. Семенов-Тян-Шанский, Ме¬
муары, III, 1915, 179 сообщает, что в 1865 г. Самарин написал
И.П. Арапетову письмо против конституционных требований и что
это письмо через вел. княгиню Елену Павловну дошло до Алек¬
сандра II и удержало его от принятия олигархической конституции,
выработанной тогда Валуевым и Шуваловым. Это указание в своих
подробностях крайне не точно. В 1865 г. Валуев и Шувалов не вы¬
рабатывали конституции, а конституционный вопрос был постав¬
лен на очередь в этом году именно московским дворянским собра¬
нием; несомненным представляется далее, что неуспех адреса 1865
г. не стоял в зависимости от письма Самарина, ибо упомянутый в
тексте указ сената последовал по рапорту Валуева от 8 января, а
самое собрание открылось 3 января, так что письмо Самарина не
могло, просто хронологически, влиять на решение правительства о
роспуске собрания; в том же не оставляет ни малейшего сомнения
такой первоисточник, каким является рукописный дневник кн.
П.П. Гагарина, на который я уже ссылался. Но самый факт посыл¬
ки Самариным письма Арапетову, вероятно, правильно запечатлел¬
ся в памяти П. П. Семенова-Тян-Шанского. Самарин, мы видели,
пользовался Арапетовым, многообразно связанным с влиятельны¬
ми кругами Петербурга, для своей пропаганды в этих кругах. К со¬
жалению, все мои поиски этого письма остались без результата. Его
заменяет в известной степени неизданное письмо к Н.В. Ханьпсову,
приведенное в тексте. — Самарское губернское земское собрание
1865 — 1866 гг.: П. Алабин, Двадцатипятилетие Самары, как губерн¬
ского города, Самара, 1877, 583; Самарское земство 1864 — 1914,
Юбилейный доклад-очерк, Самара, 1914, 23. — Московское гу¬
бернское земское собрание 1866 г.: Журналы Моек. губ. земск. со¬
брания, декабрь 1866 года, Москва, 1867. — Славянский съезд: Бес¬
сонов, кн. В.А. Черкасский, Русск. Арх., 1878, 11, 221. Земское со¬
брание 1867 г.: Журналы моек. губ. земского собрания, сентябрь
1867 года, 1868. — Окраины России: библиографию балтийских
публикаций, с которыми они считались, можно найти в тексте Са¬
марина; ср. Нолъде, Очерки русского государственного права, 1911,
331. — Отзыв о Каткове: надо проследить развитие публицистики
Каткова хотя бы по интереснейшей книге Любимова, М.Н. Катков и
его историческая заслуга, 1889, чтобы понять антагонизм между
ним и Самариным. — Земское собрание 1868 г.: Журналы Моек,
губ. земск. собрания, январь 1868 г., 1868; Журналы моек. губ.
земск. собрания, май 1868 года, 1869; Журналы моек. губ. земского
собрания, декабрь 1868 года, 1869; О кн. А.В. Мещерском заметка
Бартенева, Русск. Арх., 1901, 500. Земское собрание 1869 г.: Журна¬
262
лы моек. губ. земск. собрания, декабрь 1869 года, 1870. — Земское
собрание 1870 г. Журналы моек. губ. земск. собрания, декабрь 1870
года, 1871; Приложения к журналам и т.д., 1871. Податная комис¬
сия: надо иметь в виду данные по истории реформы прямого обло¬
жения в т. IÏ Министерства Финансов, 1801—1901, 1902. — Земское
собрание 1871 г.: Журналы моек. губ., земск. собрания, декабрь
1871 года, 1872. Полемика с Кавелиным ср. т. III Сочинений Каве¬
лина. Шестой выпуск «Окраин»: его нынешнее значение определя¬
ется сопоставлением с книгой Тобина, Лифляндское аграрное зако¬
нодательство в 19 ст., 1, 1900. — 1874: Журналы Московского Гу¬
бернского Училищного Совета за 1874 год, С.-Петербург, 1890;
отзыв Самарина о Мещерском в одном письме к Свербеевой; поле¬
мика с Фадеевым: Фадеев, Русское общество в настоящем и буду¬
щем (Чем нам быть)., изд. газеты Русский Мир, 1874; Собрание со¬
чинений Р.А. Фадеева, изд. В.В. Комарова, I, 1—2, II, 1—2, III, 1—2,
1890; биографические и иные данные о Фадееве — Воспоминания о
Р. Фадееве и Обзор литературной деятельности Р. Фадеева в т. I Со¬
чинений; Трубачев, Р.А. Фадеев, в Русск. Биогр. Словаре, т. Фабер-
Цявловский, 1901, 6; Т-в, Р.А. Фадеев и его сочинения, Русск.
Вести., 1891. — Смерть: Сборн. гос. знаний, 6 (1878), 257.
СОДЕРЖАНИЕ
От составителя 5
Б. Нолъде. ЮРИЙ САМАРИН И ЕГО ВРЕМЯ 9
ПРИЛОЖЕНИЯ
М.О. ГЕРШЕНЗОН
Учение о природе сознания (Ю. Самарин, главы из книги
«Исторические заметки») 265
СОЧИНЕНИЯ Ю.Ф. САМАРИНА
Предисловие к богословским трудам А.С. Хомякова 298
Предисловие к отрывку из записок А.С. Хомякова
о всемирной истории 333
Письма о материализме 338
По поводу сочинений Макса Мюллера по истории
религий 349
Тарантас. Путевые впечатления. Сочинение
графа В.А. Соллогуба. СПб., 1845 г 362
О народном образовании 385
Замечания на заметки «Русского Вестника» по вопросу
о народности в науке 405
По поводу книги «L’ancien régime et la révolution par
Alexis de Tocqueville». Paris, 1856 417
Повесть об украинском народе. Написал для детей
старшего возраста Кулеш. С.-Петербург, 1846 418
Проект адреса самарского дворянства 422
Современный объем Польского вопроса 424
ИЗ ПИСЕМ Ю.Ф. САМАРИНА 445
БиЭ. Нольде
ЮРИЙ САМАРИН И ЕГО ВРЕМЯ
Редактор П. Ульяшов
Художественный'редактор А. Новиков
Технический редактор Н. Носова
Компьютерная верстка Л. Панина
Корректор В. Янковская
ООО «Издательство «Эксмо».
127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18, корп. 5. Тел.: 411-68-86, 956-39-21.
Интернет/Home раде — www.eksmo.ru
Электронная почта (E-mail) — info@ eksmo.ru
По вопросам размещения рекламы a книгах издательства «Эксмо»
обращаться в рекламное агентство «Эксмо». Тел. 234-38-00.
Оптовая торговля:
109472, Москва, ул. Академика Скрябина, д. 21, этаж 2.
Тел./факс: (095) 378-84-74, 378-82-61,745-89-16.
Многоканальный тел. 411-50-74. E-mail: reception@eksmo-sale.ru
Мелкооптовая торговля:
117192, Москва, Мичуринский пр-т, д. 12/1. Тел ./факс: (095)411-50-76.
Книжные магазины издательства «Эксмо»:
Супермаркет «Книжная страна». Страстной бульвар, д. 8а. Тел. 783-47-96.
Москва, ул. Маршала Бирюзова, 17 (рядом с м. «Октябрьское Поле»). Тел. 194-97-86.
Москва, Пролетарский пр-т, 20 (м. «Кантемировская»). Тел. 325-47-29.
Москва, Комсомольский пр-т, 28 (в здании МДМ, м. «Фрунзенская»). Тел. 782-88-26.
Москва, ул. Сходненская, д. 52 (м. «Сходненская»). Тел. 492-97-85.
Москва, ул. Митинская, д. 48 (м. «Тушинская»). Тел. 751-70-54.
Москва, Волгоградский пр-т, 78 (м. «Кузьминки»). Тел. 177-22-11.
Северо-Западная Компания представляет весь ассортимент книг издательства «Эксмо».
Санкт-Петербург, пр-т Обуховской Обороны, д. 84Е.
Тел. отдела реализации (812) 265-44-80/81/82.
Сеть книжных магазинов «БУКВОЕД». Крупнейшие магазины сети:
Книжный супермаркет на Загородном, д. 35. Тел. (812) 312-67-34
и Магазин на Невском, д. 13. Тел. (812) 310-22-44.
Сеть магазинов «Книжный клуб «СНАРК» представляет самый широкий ассортимент книг
издательства «Эксмо». Информация о магазинах и книгах в Санкт-Петербурге по тел. 050.
Всегда в ассортименте новинки издательства «Эксмо»:
ТД «Библио-Глобус», ТД «Москва», ТД «Молодая гвардия»,
«Московский дом книги», «Дом книги в Медведково», «Дом книги на Соколе».
Весь ассортимент продукции издательства «Эксмо»
в Нижнем Новгороде и Челябинске:
ООО «Пароль НН», г. Н. Новгород, ул. Деревообделочная, д. 8. Тел. (8312) 77-87-95.
ООО «ИКЦ «ДИС», г. Челябинск, ул. Братская, д. 2а. Тел. (8512) 62-22-18.
ООО «ИнтерСервис ЛТД», г. Челябинск, Свердловский тракт, д. 14. Тел. (3512) 21-35-16.
Книги «Эксмо» в Европе — фирма «Атлант». Тел. + 49 (О) 721-1831212.
Подписано в печать с готовых диапозитивов 16.07.2003.
Формат 84x108^/32. Печать офсетная. Бум. газ.
Уел. печ. л. 28,6. Уч.-изд. л. 34,0.
Тираж 3 000 экз. Зак. № 7945.
N 5-699-0228
022816
>
Отпечатано в полном соответствии с качеством
предоставленных диапозитивов в Тульской типографии.
300600, г. Тула, пр. Ленина,109 .
* <
h f 4 ц
«I fl \ *
#1 rt t 4 w* *
•4Tfcl't-’,/'Ù Vn V
c^v' .
-1
4
v< i/*1 ^ v
л
t * ** » ♦*
♦ • Ф
• ♦
t
r * 4 \ ,
*~äß
^ «4
r*
•
*' *
V
é
* t 1
1 ♦
#
•
%
t I
• *
t
kî