В этой книге
нет ни придуманных ситуаций,
ни вымышленных персонажей.
Это повесть о человеке,
отдавшем жизнь во имя идеи коммунизма.
Правда, коммунизм Гракха Бабефа
был незрелым, утопическим.
Но вера Бабефа в социальное равенство
как основу счастливого общества тружеников,
его страстность в борьбе,
его талант писателя-публициста
внесли свой вклад в историю
мирового революционного движения
и были высоко оценены основоположниками
научного коммунизма.
Книга «Во имя равенства»
примыкает к повестям А. Левандовского
«Наследники господина Чамберса»,
«Триумвиры революции»
и «Великие мечтатели»,
которые были опубликованы
издательством «Детская литература»
в 1973-1980 годах.

БИБЛИОТЕЧНАЯ СЕРИЯ
Анатолий
Левандовский
ВО ИМЯ
РАВЕНСТВА
ПОВЕСТЬ
Москва
„Детская литература"
1987

Р2
Л34
Художник О. Пархаев
4803010102-259
Л 279—87
М101 (03)87
© ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1987 г.

Часть I
ВЕЛИКИЙ
ПЛАН

1
ВСТРЕЧА
А произошло это так.
Был ясный весенний день 15 вантоза III года
республики (5 марта 1795 года)1.
Он сидел в приемной за письменным столом и разбирал
очередные бумаги. Накопилось их много. Его последняя
поездка в Ниццу почти на две недели оторвала от текущих
дел. И вот Филипп настолько погрузился в отчеты,
донесения и ходатайства, что даже не обратил внимания на шум
в коридоре.
Ввалились сразу шестеро. Дюжий жандарм схватил его
за руки, в то время как щеголеватый комиссар кивком
указал на папки, лежавшие на столе.
Буонарроти обладал большой физической силой. Он без
труда освободил руки и отшвырнул жандарма.
— Полегче, граждане. Что значит все это?
Комиссар бросил резко:
— Взять!
Разом насели остальные. Несколько умело нанесенных
ударов чуть не лишили его сознания. С пятерыми ему было
не сладить.
— Что это значит? — повторил он задыхаясь.
— Узнаешь позже, злодей. Тебя приказано доставить
в Париж. Вот ордер на арест.
Он не сопротивлялся более. Ему все стало ясно. Он ведь
давно ожидал подобного. И удивлялся, что за ним не
приходят. Так долго удивлялся, что даже перестал ожидать.
И тогда они пришли.
1 Все даты приводятся по республиканскому календарю, принятому
Конвентом осенью 1793 года. В скобках — даты по современному
календарю.
7

...Филиппа Буонарроти недаром называли «человеком
Робеспьера». Он был одним из самых верных и стойких
проводников идей якобинского революционного
правительства.
По происхождению итальянец, наследственный
аристократ, потомок великого Микеланджело, Филипп с ранней
юности, презрев дворянское воспитание и сословные
традиции, тянулся к свободе и равенству. Началась эпоха
социальных бурь, и он с радостью включился в борьбу,
сначала у себя на родине, потом во Франции, ставшей его
второю родиной. Великая революция сделала его
гражданином республики, членом Якобинского клуба, комиссаром
Конвента, посланцем робеспьеровского Комитета
общественного спасения. Ему доверяли самые ответственные
поручения, и он всегда выполнял их с честью. Поэтому, когда
9 термидора II года (27 июля 1794 г.) клика богачей и
отступников свергла режим Робеспьера, Буонарроти не имел
никаких оснований рассчитывать на пощаду и не
рассчитывал на нее.
Правда, добрались до него враги не сразу. Он был
слишком далеко, чтобы быстро попасть в их поле зрения. Он
находился тогда на берегу Лигурийского моря, в солнечном
городке Онелье, где выполнял весьма сложные и
ответственные функции уполномоченного французской
республики.
От термидора до вантоза срок не такой уж большой, но
и не совсем маленький: семь месяцев. Более полугода
верный соратник Неподкупного все еще продолжал не только
жить, но и действовать по заветам учителя. И лишь семь
месяцев спустя после падения Робеспьера пришел черед
и «его человека» — Филиппа Буонарроти.
С ним обошлись как с грабителем или убийцей:
заковали в цепи и бросили в одну из самых грязных камер
местной тюрьмы.
Там он, впрочем, пробыл недолго.
Во исполнение приказа правительственного комитета
«государственного преступника» поспешили отправить
в Париж.
Прежде чем добрались до столицы, пришлось проехать
две трети Франции. Хотя в тесном экипаже справа и слева
сидело по жандарму, окна, забранные решетками, не были
занавешены, и он мог смотреть. Многое видел и слышал
также во время остановок.
8

И сердце его болезненно сжималось.
Милая Франция, его Франция, как изменилась она!..
Он не видел ее только год, но можно было подумать,что
прошло несколько десятилетий, причем прошли они в
обратном направлении: все возвращалось ко
временам старого порядка!
Где они ныне, мужественные и неунывающие
санкюлоты в красных фригийских колпаках и с пиками в руках —
живой символ народной революции? Где братские трапезы
под открытым небом, пестрые толпы у газетных киосков,
дружные праздничные шествия, женщины, танцующие
карманьолу на площадях?
Всего этого нет и в помине.
Все это и многое другое безвозвратно унес термидор
II года.
А что дал взамен?
Ложь, демагогию, белый террор, голод среди изобилия.
Особенно поразил Буонарроти Париж.
Революционная столица, казалось, прочно забыла о
революции. Исчезла прежняя скромность и простота
трудовых санкюлотских будней. На улицах центра, как во
времена королей, щеголи лорнировали сверкавших
драгоценностями дам. Вновь появились экипажи с лакеями на
запятках. Театры ломились от нарядной публики.
Ювелирные магазины зазывали своими витринами богатых
покупателей. А роскошные рестораны, словно возродившиеся
из пепла, кишели прожигателями жизни и их нарядными
подругами.
Все это, конечно же, Филипп увидел лишь мимоходом —
разглядывать долго ему не довелось. По приезде в Париж
он был помещен в тюрьму Плесси, где без суда и следствия
протомился около года.
Плесси, как было всем хорошо известно, принадлежала
к числу столичных тюрем наиболее строгого режима. При
поступлении арестованный подвергался тщательному
обыску. У него отбирали деньги, личные вещи и даже шнурки от
башмаков, вручая деревянную миску и чашку. Любые
сношения с внешним миром были строжайше запрещены.
Ни письмо, ни газета по распорядку не могли проникнуть
в мрачную тюремную камеру.
Тем не менее заключенные — в особенности если они
располагали какими-то средствами — успешно
преодолевали все эти затруднения. Благодаря подкупности
тюремных надзирателей они всегда имели свежие вести с воли.
9

Почти все вели активную переписку. И главное — без
всяких помех общались друг с другом.
Обычно вечером, когда надзиратели, гремя ключами,
разбредались по своим закуткам,
арестанты-единомышленники собирались в одном из углов общей камеры. Первым
долгом они спешили достать из карманов заботливо
припрятанные огарки сальных свечей, полученные с воли.
Укрепив на столе такой огарок, собравшись тесным кругом,
читали вслух смятые листки газет, листовки, брошюры,
письма. Горячо обсуждали их. А затем строчили свои
декларации и требования, обращенные к властям, и призывы
к народу. Вполголоса пели любимые революционные песни.
И расходились только под утро, чтобы успеть занять свои
места к моменту первого обхода надзирателей.
В Плесси Боунарроти пережил Жерминаль и
Прериаль — два заключительных аккорда народной революции,
последние отзвуки славной борьбы 1793 — 1794 годов.
Как волновались его товарищи по камере, какие
надежды возлагали они на вновь поднявшихся
санкюлотов!
Когда в тюрьме стало известно, что 12 жерминаля
(1 апреля 1795 года) повстанцы, окружившие Конвент,
выступили под лозунгом «Хлеба и конституции 1793 года!»,
это вызвало подлинный взрыв энтузиазма.
— Каковы молодцы! Ударили в самую точку!
— Хлеба — оно понятно: термидорианцы душат
санкюлотов голодом со дня переворота. Но требование возврата
к конституции — 1793 года, к нашей, демократической
конституции,— это же просто замечательно!
— Еще бы не замечательно! Народ наконец разобрался
в главном. Если презренные демагоги смогли околпачить
простаков 9 термидора, то теперь люди поняли, что наша
конституция давала им ныне отобранное: свободу, братство,
право на труд!
— Теперь бедняки вспомнят о Робеспьере, от которого
отвернулись в дни контрреволюции,— они воочию
убедились, кто их друзья, а кто враги.
— Теперь все пойдет на лад. Против народа,
действующего дружно, негодяям не устоять...
— Скоро, очень скоро все мы будем свободны...
Как хочется желаемое принять за сущее! Даже когда
стало ясно, что 12 жерминаля не дало результатов,
узники Плесси отнюдь не пришли в отчаяние. Они были уве-
10

рены: на этом дело не кончилось, не может кончиться.
И правда, 1 прериаля (20 мая) начался новый тур
восстания, посеявший надежду, что сейчас все обернется
по-иному.
В пять часов утра заключенных разбудил звук набата.
Первому удару колокола дружно ответили в разных
районах столицы. Стало ясно: весь Париж на ногах...
А затем каждые два-три часа до камеры Филиппа и его
товарищей стали доходить новые и новые вести.
Около девяти утра поднялись повстанцы предместий
Сент-Антуан и Сен-Марсо. Их примеру последовали другие
районы. Занимая по пути правительственные здания и
полицейские участки, люди в сопровождении пушек
устремились к Конвенту...
— На этот раз с ними легко не разделаются,— заметил
кто-то из заключенных.— Недаром восстание возглавляет
сам Гракх Бабеф!..
— Бабеф? — удивился другой.— Абсурд! Бабеф уже
несколько месяцев сидит в тюрьме за последние номера
«Трибуна народа». Разве тебе не известно это?
— Известно. Как раз в этих номерах он и призывал к
восстанию. А сегодня я получил записку, из которой
следует, что их расклеивают на стенах домов. Кроме того, как
вы знаете, повстанческим комитетом руководит Клод Фике,
один из соратников Бабефа. Так что можно сидеть в тюрьме,
а идеи твои будут звать на борьбу...
— Ты прав. Но ведь и в самом Конвенте есть наши
сторонники — Ромм, Бурбот, Гужон и другие, последние
монтаньяры1.
— Последние монтаньяры? Ну, на них-то надежда
слабая. Все они слишком большие законники и чересчур
уж доверчивы...
Был момент, когда казалось, что повстанцы одержали
полную победу. Ликование в Плесси становилось все более
бурным.
И как было не ликовать! Санкюлоты стали хозяевами
поля боя! Они овладели Конвентом! Теперь они
продиктуют свою волю депутатам, устранят изменников — и
победа станет полной!..
— Ты заметил, как изменилось поведение этих
хамелеонов? — спросил Филиппа его сосед по нарам, указывая
на одного из тюремщиков.— Они стали льстивы и предуп-
1 Монтаньяры (от франц. «монтань» — гора) —
депутаты-якобинцы, заседавшие на «горе», в верхней части амфитеатра Конвента.
11

редительны, они делятся с нами свежими новостями...
Чуют, канальи, что скоро мы поменяемся с ними ролями...
Но этого не произошло.
На следующий день стало известно, что инсургенты не
сумели использовать своей победы, не развили и не
закрепили ее. Они поверили лицемерным заверениям
термидорианцев, их «братским объятиям» и, упустив драгоценное
время, дали возможность врагам стянуть войска...
«Все кончено,— подумал Филипп при этой вести.—
Повстанческий комитет не сумел установить единства
действий с монтаньярами, время потеряно, битва проиграна».
Но многие из его товарищей не хотели верить
очевидному. Ведь борьба продолжалась еще целый день! На
короткое время даже ратуша попала в руки санкюлотов,
и они, потеснив национальных гвардейцев, вновь окружили
Конвент.
Однако термидорианцы уже прочно удерживали
ключевые позиции в своих руках. Их войска намного
превосходили силы повстанцев. Простояв несколько часов на
Карусельной площади, санкюлоты разошлись по домам.
Это был конец. Оставалась расправа.
4 прериаля (23 мая) армия карателей ворвалась в
рабочие предместья. Тысячи санкюлотов были схвачены и
брошены в тюрьмы. Военная комиссия, созданная
Конвентом, ускоренным порядком творила «суд праведный».
Наказание было одно — смерть.
Шестеро последних монтаньяров, как и предвидели
многие, не сумели возглавить восстание. Но умерли они как
герои: в момент произнесения приговора каждый из них
нанес себе смертельный удар кинжалом.
Демократы потеряли последнюю опору в Конвенте.
Рабочие Парижа, обессиленные в неравной борьбе,
надолго сложили оружие.
В тюрьме Плесси воцарилась подавленность.
Но именно после этих событий и произошла встреча,
определившая весь дальнейший жизненный путь Филиппа
Буонарроти.
24 фрюктидора (10 сентября) в Плесси поступила
новая партия политических заключенных. Их доставили из
тюрем Арраса, центра провинции Артуа.
В один из ближайших дней после этого Филипп обратил
внимание на новичка, который что-то горячо проповедовал
окружившим его арестантам. Внешне оратор не
представлял из себя ничего особенного. Это был худощавый человек
12

среднего роста в потертом сером рединготе и стоптанных
кавалерийских сапогах. Но говорил он с необыкновенным
чувством. Его глаза сверкали. Он оживленно
жестикулировал, и его то падавшие, то простиравшиеся к
слушателям руки казались не менее выразительными, чем слова.
Слова же были достойны древнеримского трибуна:
— Друзья! Наши новые господа с каждым днем все
более изощряются в своих злодеяниях... Преступление
господствует повсюду!.. Народ стонет под игом гнуснейшего
рабства!.. И никто, опасаясь разгрома, не отваживается
повести бедняков на борьбу с угнетателями. Я сделаю это, я
без страха стану во главе отрядов борцов за лучшее
будущее!..
Тогда эта тирада неприятно поразила Буонарроти.
Ему, человеку сдержанному и скрытному, столь бурная
декламация здесь, в тюрьме, показалась неуместной.
— Кто это? — спросил он стоявшего рядом товарища.
— А ты не знаешь? — удивился тот. — Ведь это же
знаменитый Гракх Бабеф, редактор «Трибуна народа». Он
вместе с другими переведен сюда из аррасской тюрьмы
Боде...
Их познакомили. Беседа с Бабефом укрепила первое
впечатление Филиппа. Трибун показался ему слишком
восторженным и несколько наивным. В тот момент он еще
не распознал главного: насколько эта восторженность, эта
полная душевная открытость, проистекавшая из твердой
веры в справедливость дела и неизбежность его победы,
была органично свойственна Бабефу. Не догадывался
Буонарроти и о том, что наивность Бабефа лишь кажущаяся,
что он был доверчив лишь к тем, в ком не сомневался, кому
верил безусловно. И горе человеку, если трибун
разочаровывался в нем!..
Это Филиппу было суждено понять лишь много позднее.
Зато вскоре он почувствовал другое: глубокую
убежденность Бабефа, его несгибаемость, бескомпромиссность в тех
вопросах, в которых трибун считал себя правым. Тогда
убавить его пыл, его веру казалось просто невозможно.
И любая попытка подобного рода могла лишь обозлить его
и превратить из друга во врага.
Все это Буонарроти постигал постепенно, в течение
дней и недель, проведенных бок о бок с трибуном в Плесси.
И чем больше и чаще Филипп беседовал с Бабефом, чем
теснее сближался с ним, тем сильнее чувствовал желание
узнать как можно больше о новом друге, о его прошлом,
о его планах и надеждах на будущее.

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ
ФЕВДИСТ
— Сколь непредугадываемы судьбы человеческие,—
сказал ему как-то Гракх Бабеф.— Сегодня мы идем в одной
упряжке, делаем общее дело и словно бы члены одной семьи.
А в прошлом были антиподами: ты наследственный
аристократ, сын вельможи, изнеженный барчук, получивший
утонченное дворянское воспитание, а я жалкий плебей,
воспитанный улицей...
— Почему же жалкий? — спросил Филипп.
— Разумеется, жалкий, с точки зрения таких, как ты,
«благородных», ибо происхожу я с самого что ни на есть дна
общества, из самой «грязи», как вы изволите образно
величать семьи честных бедняков, добывающих хлеб
насущный своими руками.
— Пожалуйста, оставь иронию. Расскажи все попросту.
— Изволь, можно и попросту. Мой отец, Клод Бабеф
плебей, всю жизнь мыкался, пытаясь найти для себя место
под солнцем. В молодости он завербовался в королевские
солдаты, где не видел ничего, кроме жестокой муштры и
побоев. Затем тщетно искал фортуну за рубежом, истратив
на это лучшие годы жизни. Наконец, будучи уже
обремененным семьей, в качестве особой милости получил должность
рядового стражника при откупном ведомстве. Его жалованье
составляло жалкие гроши — от 19 до 23 ливров в месяц.
У моих родителей было тринадцать детей, среди которых
я был старшим. Но глубокая нужда, в которой мы жили,
привела к смерти в раннем детстве большинство моих
братьев и сестер. Выжили только четверо, включая и того,
который ныне тебе рассказывает об этом.
14

— Какой ужас! — не выдержал Буонарроти.
— Ужас? Это неподходящее слово. Ужас — это когда
вдруг происходит что-то страшное, из ряда вон выходящее,
и происходит неожиданно. У нас же в семье ничего вдруг
не происходило. Было бесконечное, тоскливое прозябание,
без надежд, без перспектив... Отец страстно хотел, чтобы
выжившие дети получили какое-то образование, и пытался
сам нас учить. Это ему плохо удавалось. Впрочем, природа
наградила меня бесценным даром — каллиграфическим
почерком, который, благодаря добрым людям, я
усовершенствовал и развил. Это и дало мне в конце концов
счастливую возможность стать учеником февдиста, а затем и
самостоятельным февдистом. Но до этого еще был канал...
— Канал?
— Вот именно. Канал, который я буду помнить до
конца дней. Здесь-то был подлинный ужас. Но зато и
первая школа жизни...
Бабеф задумался, словно вновь переживая что-то давно
прошедшее. Когда он снова заговорил, голос его был тихим
и каким-то тусклым, словно усталым.
— Весть о строительстве Пикардийского канала
всколыхнула всю нашу провинцию. Еще бы! Земляные работы,
планировавшиеся на много лет, обещали какой-то
заработок беднякам. Приободрился и отец. Сначала он сам
собирался пойти на строительство — канал должен был
проходить поблизости от нашей деревни. Но поскольку отец
имел уже работу, он отправил на канал меня, благо мой
возраст давал возможность это сделать... О, друг мой!
Согласившись тогда с отцом, я не представлял, что меня
ожидает в ближайшем будущем... Послушай, Филипп, ты
принимал когда-либо участие в земляных работах?
— Не доводилось.
— Но хотя бы видел, как там организован труд?
— Как-то наблюдал в период осады Тулона, но не
слишком вникал в суть дела.
— Ну, тогда тебе не понять всего, что я, мальчишка, в
те дни претерпел. Работали на канале восемнадцать часов
в сутки. Часовой перерыв на обед, пятичасовой — на сон.
Повсюду маячили надсмотрщики, следившие, чтобы люди
не мешкали, не отдыхали. В ушах беспрерывно стояло:
«А ну, тащи камни!», «Вези песок!», «Умер ты, что ли?»,
«Быстрее, бездельник, быстрее!». Почти ежедневно
случались несчастья. Как-то на моих глазах тяжелым камнем
придавило мальчонку. Трудились по пояс в ледяной воде,
простужались, болели. Никакого лечения не полагалось;
15

кто не умирал, тот выздоравливал, а безнадежных увозили
домой. Любое нарушение, каждый простой, вольный или
невольный, будь то по болезни, будь то по увечью,—
карались штрафами, вычетами. И когда к концу месяца
приходил очередной платежный срок, многие не получали
ничего, а иные спешили тут же пропить полученное... Это
был ад, но одновременно и первая школа жизни...
— Ты уже второй раз говоришь это.
— Могу повторить и в третий. Ибо там я впервые кое
над чем задумался и кое-что понял. С разными людьми
встречался я на канале. Были здесь те, кого называли
отбросами общества: жалкие бродяги, воришки, готовые
обмануть и обокрасть своего же брата — рабочего. Но
большинство из тех, с кем мне бок о бок довелось копать землю
и таскать камни, оказались такими же, как мой отец, как
наши соседи по деревне, честными и терпеливыми
бедняками, покорными тружениками, гнувшими спину, чтобы
заработать грош. Вдоволь насмотрелся я и на работодателей.
Канал часто посещали знатные господа, вложившие
средства в строительство. Они желали убедиться, что деньги их
не расходуются зря, и обходили многие участки. Как они
были расфранчены, эти господа! Головы их покрывали
белые надушенные парики, пальцы холеных рук были
унизаны перстнями. Они не удостаивали нас взглядом, а с
приказчиками изъяснялись больше жестами, будто желая
показать, что слишком дорожат своими словами. И их
холуи прекрасно понимали эти жесты. Стремясь
предупредить желания господ, они носились словно угорелые...
Естественно, возникали мысли, недоумения. Ну почему те,
кто не трудится, кто вовсе ничего не делает, купаются в
роскоши, получают буквально все за счет бедняков, а
бедняки работают до изнеможения и не имеют самого
необходимого? Ну почему, почему?.. Жизнь тогда лишь рождала
эти и подобные им вопросы. Ответить на них я смог позднее,
когда стал февдистом...
Бабеф замолчал. На лице его вдруг появилась лукавая
ухмылка.
— Чему ты улыбаешься? — спросил Филипп.
— Так, одной своей мысли... Впрочем, могу поделиться
с тобой. Видишь ли, в этом месте своей биографии я мог бы
с глубокомысленным видом сказать: «Февдистом я стал
именно с той целью, чтобы ответить на мучившие меня
вопросы, чтобы лучше познакомиться с социальными
проблемами предреволюционной Франции». И это как будто
выглядело бы убедительно и логично. Но это была бы ложь.
16

На самом деле февдистом я стал потому, что мне
опостылел проклятый канал и я стал искать более легкого
заработка, профессии, где можно было бы использовать мои
каллиграфические способности... А уж потом, сделавшись
февдистом, я действительно прекрасно понял все то, о чем
раньше лишь догадывался...
— Кстати, не уточнишь ли, что означает сам термин
«февдист»? — прервал собеседника Буонарроти.— Если не
ошибаюсь, это что-то вроде землемера?
— Не ошибаешься. Слово «февдист» происходит от
слова «феод». Со времен средневековья в обязанности фев-
диста входило решение вопросов, связанных с феодальной
собственностью. Февдист устанавливал ее размеры,
границы и точно выявлял повинности, которые держатели
земли были обязаны выполнять феодальному сеньору.
— Иначе говоря, февдист должен зорко охранять
феодальные права помещиков?
— По идее да... Я же, как ты увидишь, поступал
несколько иначе, что и привело к соответствующим
результатам... Но не станем забегать вперед. Профессия февдиста
одно время начала терять былое значение. Однако во второй
половине нашего века, как тебе, вероятно, известно,
земледелие вновь сделалось модным. Стоимость земли
утроилась. Торговля сельскохозяйственными продуктами
начала приносить большие барыши. Теперь установить
точные границы своих феодальных прав и владений стало
насущной заботой каждого помещика. Соответственно
возросла и роль тех, кто помогал землевладельцам в
разрешении этой задачи. Профессия февдиста получила второе
рождение.
— Но ты-то как стал февдистом?
— Помогла природная смышленость.
— Не сомневаюсь в этом. Однако при всей природной
смышлености вряд ли ты имел знания и навыки,
необходимые для столь сложной профессии.
— О, я осваивал ее постепенно, очень постепенно.
Начал с того, что поступил переписчиком к одному нотариусу-
февдисту, жившему близ Абвиля. Работал без жалованья,
за стол и жилье. Трудился как каторжный. В свободное же
время — которого было так немного! — читал книги и
статьи по специальности. Так-то, друг мой. Только скоро
сказка сказывается... Через год довольный моей работой
шеф положил мне три ливра в месяц. А еще год спустя
предложил быть его компаньоном. Но я потребовал расчета.
К этому времени я освоил профессию настолько, что мог
17

работать самостоятельно. Так переписчик бумаг
превратился в февдиста. За годы своей новой деятельности я
исходил и изъездил родную Пикардию вдоль и поперек. Меня,
«господина комиссара по описям», хорошо знали крестьяне
и слуги помещиков, владельцы придорожных трактиров
и постоялых дворов, муниципальные чиновники и
администраторы мелких городишек. В Домфроне и Эпелее, в Ле-
фитуа и Мондидье, в Тьекуре, Созуа, Нойоне, Одерши,
Кенуа, Арманкуре и множестве других населенных
пунктов и округов я был, что называется, своим человеком...
Кстати, во время работы в замке Домери я встретил
девушку, которая стала верной спутницей моей жизни,
матерью моих горячо любимых детей, человеком, глубоко и
беззаветно преданным нашему общему делу... Думаю,
узнав поближе мою Викторию, ты согласишься со мной...—
Бабеф вытащил из кармана толстый бумажный пакет.—
Вот, к примеру, ценнейшие материалы с воли, которые мне
сегодня удалось получить благодаря ее изобретательности...
Но вернемся к моим февдистским успехам. О да, успехи
были налицо. У меня образовалась обширная клиентура.
Знатные господа наперебой стремились заключить со мной
договор. Вскоре работы стало так много, что пришлось
вызывать младшего брата, которого я обучил и который стал
моим постоянным помощником. Я снял уютный домик в
Руа, имел небольшие накопления, всегда был хорошо одет
и вращался в порядочном обществе. Представители этого
общества не только охотно меня принимали. Я вел
регулярную переписку кое с кем из них по литературным и
философским вопросам. Но все это благополучие продолжалось
недолго...
— Что, земледелие опять вышло из моды и знать
утеряла интерес к феодальным описям? — попробовал
догадаться Буонарроти.
— Нет, дело было не в ней, а во мне,— задумчиво
произнес Бабеф.
— Как прикажешь тебя понимать?
— Видишь ли, в былые дни я и сам не все понимал. Мои
последующие злоключения я старался объяснить цепью
случайных, внешних факторов. В частности, тем, что мне
не повезло с клиентами, что я под конец связался с
бесчестными людьми, которые меня обокрали при расчете. Лишь
много позднее я догадался, что это всего лишь одна сторона
проблемы. Будь мои клиенты даже честными людьми, я все
равно пришел бы к тому же, только в другие сроки...
— Ты говоришь загадками.
18

— Сейчас их разгадаешь. Февдистская практика, как
я уже упомянул, дала мне возможность обследовать всю
Пикардию и проникнуть во все поры феодальных порядков
и их последствий. Постепенно моему пытливому уму не
только открылись картины, подтверждавшие вычитанное у
Руссо, но и раскрылась их подлинная подоплека. Я понял,
что Пикардию раздирают глубокие внутренние
противоречия. Что они не случайны и не мимолетны, а, напротив,
характерны для всей Франции и всего «старого порядка».
Пикардия, одна из процветающих областей страны,
ежегодно плодила тысячи нищих. И по-видимому, то был
необратимый процесс. Растущая крупная феодальная
собственность с роковой неизбежностью поглощала мелкую,
крестьянскую, обрекая вчерашних тружеников-землепашцев на
голодную смерть. Задумывался ли ты, как образовались
наши крупные поместья? Не приходила ли тебе в голову
мысль, что все они являются плодом чудовищного
ограбления?
— Честно говоря, в юности я как-то не думал об этом.
— Оно и понятно. Ты ведь по рождению и сам
принадлежал к сонму привилегированных. Я же в качестве
комиссара по описям открыл для себя, что все эти де Соку-
ры, де Ламиры и де Кастежа, владеющие двумя третями
земель нашей провинции, при всей своей внешней лоще-
ности не более чем разбойники и бандиты.
Чудовища-вампиры, живущие потом и кровью крестьян, они отобрали
у этих бедняков не только их землю, но и свободу
распоряжаться собой. Нет, будь граф де Сокур, нагло отказавшийся
оплатить мой многомесячный труд, не бесчестным
подлецом, а высоконравственным моралистом, он все равно
остался бы графом де Сокуром, иначе говоря, угнетателем
своих крестьян, их самым жестоким врагом. Но когда я
понял это, мне стало ясно: наше общество и государство не
может быть подправлено, реформировано, как полагали
некоторые философы. Нет, это здание абсолютно непригодно
для благополучия подавляющего большинства. И только
полностью уничтожив его, можно приступить к
сооружению нового здания, по абсолютно новому плану, в
соответствии с требованиями свободного и совершенного
развития нового человека, человека-труженика...
— Иначе говоря, ты предвидел революцию 1789 года! —
воскликнул Буонарроти.
Бабеф уловил сомнение в словах своего собеседника.
— Конечно,— заметил он,— можно подумать, что
теперь я пытаюсь объяснить свои взгляды с учетом прошед-
19

шей революции... Поверь мне, это не так. У меня есть
доказательство. Только что высказанные тебе мысли дословно
выражены в одном неотправленном письме моем от 1789
года... При случае покажу его тебе... Да, я предвидел
революцию и призывал ее задолго до того, как она началась. Суди
сам, мог ли я в подобной ситуации заниматься своими
описями? Удивительно ли, что все валилось у меня из рук?
Я стал презирать профессию февдиста, я ненавидел
«благородных», ради благополучия которых столько лет
вынужден был уточнять повинности их крестьян... Да что тут
толковать! Замечу лишь, что заработки мои вдруг упали
почти до нуля, накопления исчезли со сказочной быстротой,
уютный домик пришлось сменить на угол в одном из самых
грязных предместий Руа, а общество как по команде
отвернулось от незадачливого бедняка... Впрочем, могло ли
подобное обескуражить меня? Я знал, что Виктория целиком
разделяет мои взгляды и способна ради них вытерпеть
многое. А впереди была революция, и это воодушевляло...
Необыкновенный февдист замолчал.
Молчал и Буонарроти. Он пытался осмыслить только
что услышанное, а это было нелегко. И тут-то он понял:
хотя в жизни ему довелось повидать всякое, с подобным
человеком, пожалуй, он встретился впервые...
ТРИБУН НАРОДА
Прошло несколько дней, прежде чем Буонарроти
и Бабефу удалось возобновить свою беседу. Когда,
наконец, они смогли разговаривать без помех, Филипп
сказал:
20

— Теперь для меня многое разъяснилось. Ты пришел в
революцию вполне сложившимся борцом. Ну а потом? Как
же складывалось дальше твоя жизнь?
— Дальше? — переспросил Бабеф.— Ты ведь знаешь
не хуже меня, как развивалась революция. Помнишь, как
всех нас взволновало и обрадовало ее начало? Генеральные
штаты, смелостью третьего сословия превращенные в
Национальное учредительное собрание, взятие Бастилии
парижским народом, отмена сословий, Декларация прав
человека и гражданина... Разве можно было остаться к
этому равнодушным, не возликовать, когда казалось, будто
вековые надежды и чаяния народа вот-вот свершатся?..
А потом — вспомни — начался отлив: цензовый закон,
лишавший пять шестых населения страны политических
прав, аристократическая конституция 1791 года,
наделившая короля огромной властью, серия антинародных мер
и их венец — избиение народа на Марсовом поле... Что
делал я в течение всего этого времени? Как умел, помогал
простым людям, беднякам, всем тем, кто начал революцию
и ради кого она должна была бы завершиться полной
победой. Я, некогда изучивший в качестве февдиста все уловки
сильных мира, теперь использовал свои знания, борясь
против обременительных налогов, за права сельских общин,
за лучшую долю бедняка. Чтобы всем было ясно мое
революционное кредо, я сменил даже имя, данное мне при
рождении. Вместо «Франсуа-Ноэль» я всюду подписывался
«Камилл»...
— Камилл? Но почему же Камилл?
— Ты не понимаешь? Но это же очень просто. В
Древнем Риме законодатель и политический деятель Камилл
боролся за права плебеев. Вот я и избрал себе такой
жребий... Естественно, богачи, бывшие помещики и их агенты
ненавидели меня лютой ненавистью, пытались сжить со
свету. И вот — представь себе, парадокс! — старания их
едва не увенчались успехом в тот самый момент, когда
наша славная революция достигла своего апогея.
Предатель король был казнен, богачей-жирондистов народ изгнал
из Конвента, демократические принципы Марата и
Робеспьера воплотились в новой конституции. А я... оказался
в тюрьме!..
— Как же такое могло произойти?
— Очень просто. Я в то время жил и работал в Париже,
состоял секретарем Продовольственной комиссии,
боровшейся за хлеб для санкюлотов. А враги мои в провинции,
используя один мой неосторожный поступок, состряпали
21

грязное «дело о подлоге», грозившее мне каторгой. Пустив
в ход разные средства, они добились того, что по решению
столичных властей я был отрешен от должности и
заключен в тюрьму. Разумеется, в конце концов, благодаря
настойчивости и энергичным действиям, мне удалось
добиться пересмотра дела. Но вышел я из тюрьмы уже в
период агонии якобинцев, буквально накануне падения
Робеспьера...
— И вероятно, именно поэтому ты так чернил его в
первых номерах своей «Газеты свободы печати»?
— Пожалуйста, не преувеличивай. Даже в те дни я
воздавал должное Неподкупному как великому
государственному деятелю. Но, признаюсь, из-за долгого пребывания
в тюрьме я лишился правильной политической ориентации.
Сбитый с толку демагогией термидорианцев, всех этих
грязных тальенов и фреронов, которые кричали о тирании
Робеспьера и о полной свободе при новом правительстве,
я действительно был не вполне справедлив к этому
замечательному человеку... В дальнейшем я полностью искупил
и исправил свою невольную ошибку...
— Знаю,— сказал Буонарроти.
— Но ты не знаешь всего. О, если бы ты знал все! Если
бы ты мог только представить себе в полной мере мой гнев,
когда я понял, наконец, подлинное существо дела! Когда
мне стало ясно, что восхваляемая Фрероном свобода печати
всего лишь ловушка, созданная, чтобы дурачить простаков
и затыкать рот подлинным демократам! Как стало стыдно
мне за мою кратковременную доверчивость, вследствие
которой я невольно подыгрывал проходимцам, бросавшим в
тюрьмы истинных патриотов! Именно тогда, в
вандемьере III года1, я изменил название своей газеты: вместо
«Газеты свободы печати» она стала «Трибуном народа».
— «Трибуном народа»,— задумчиво повторил
Буонарроти.— Смысл нового названия очевиден.
— Вполне очевиден. Название должно было напомнить
моим читателям о «Друге народа» Жана Поля Марата.
Я и не пытался скрыть тесной связи моей газеты с
традициями «Друга народа». Напротив, я гордился этим.
Бесстрашный борец и вождь, отдавший жизнь за счастье
народа, Марат всегда оставался для меня высоким образцом
революционной принципиальности в публицистике.
Повторять название его газеты я не хотел — слишком многие
спекулировали этим названием. Слово «трибун», на мой
Октябрь 1794 года.
22

взгляд, лучше всего отвечало понятию друга и защитника
народных прав.
— Если не ошибаюсь, именно тогда-то ты и принял свое
нынешнее имя: Гракх Бабеф.
— Не ошибаешься. Имя древнеримского трибуна Кая
Гракха, подлинного защитника народа, погибшего во имя
своего идеала, подходило редактору «Трибуна народа»,
пожалуй, лучше, чем имя Камилл.
— Что ж, с этим трудно не согласиться. И именно тогда
ты начал крушить своих бывших «союзников» и
«покровителей» — Тальена с Фрероном?
— Да. Впрочем, дело не в них одних. Все оказалось
значительно сложнее... Ты хорошо помнишь позднюю осень
и зиму III года республики?.. Помнишь, как выглядел и
что испытывал в те дни Париж?..
— Не могу помнить при всем желании, ибо я находился
тогда в Северной Италии.
— В Италии... В благодатном тепле, в лучах
животворного солнца... А в Париже та зима была подобна кошмару.
Уже в первые дни фримера 1 повалил густой снег. Замерзли
городские фонтаны, и Сена покрылась льдом. Старики
утверждали, что не помнят столь суровой зимы. Говорили
даже, что она была самой суровой за все столетие...
— Я слышал об этом.
— О, это было страшно. Птицы замерзали на лету.
Каждое утро полиция подбирала окоченевшие трупы нищих.
Холоду сопутствовал голод. Да какой! Хлебный паек
сократили вдвое, а цены на рынке выросли в десять раз!
— А правительство? Что предпринял Конвент?
— Право же, ты юморист. Правительство! Оно лишь
содействовало горю и ужасу простых людей. Оно не жалело
денег на ссуды богатым предпринимателям и «обиженным»
аристократам-эмигрантам. Вину же за «экономическую
нестабильность» взваливали на «казненного тирана», на
Робеспьера.
— Как и сейчас.
— Как и сейчас, ты совершенно прав... Термидорианцы
закрывали демократические клубы, травили санкюлотов,
повсюду в учреждениях заменяли их толстосумами и
подхалимами, изощрявшимися в лести горстке правителей.
Само слово «санкюлот», рожденное революцией, стало
позорным. Из всех прав санкюлотам оставили одно — право
умирать с голоду. А как пали нравы! Республиканская доб-
1 Конец ноября.
23

родетель высмеивалась, над ней издевались в прессе и в
театрах. Депутаты Конвента и члены правительственных
комитетов не считали зазорным родниться с грязными
дельцами, скупщиками и спекулянтами. Все стало
продаваться и покупаться, начиная с любви и кончая выгодной
должностью. Вот тогда-то я и понял: республика под
угрозой, дни ее сочтены. Это я понял и об этом писал на
страницах моего «Трибуна»...
— А вывод? Практический вывод? Делал ли ты его?
Бабеф усмехнулся.
— Был и вывод. Его я сформулировал в 31-м номере,
предпоследнем из тех, что мне удалось выпустить перед
арестом. Собственно, вывод мог быть только один. Если
раньше я щедро предлагал различные средства
законодательного и морального плана, то теперь, на мой взгляд,
спасти республику от гибели могло только народное
восстание.
— Ого! И ты написал об этом открыто?
— А как еще? В том же номере «Трибуна народа» я не
только провозгласил неизбежность и благотворность
подобного восстания, но и в общих чертах обрисовал его
характер. Я утверждал, что восстание должно быть мирным,
бескровным. Его следовало тщательно продумать, хорошо
организовать и подготовить. Восставшие санкюлоты
парализуют деятельность правительства, заставят признать
свой манифест с изложением насущных нужд и требований
народа. В случае же если Конвент окажет сопротивление —
распустят его и заменят новым, истинно демократическим
представительством...
— Теперь я понимаю, почему тебя считали отцом и
вдохновителем Жерминаля и Прериаля,— прошептал
Буонарроти и громко воскликнул: — Представляю их
ярость по выходе этого номера!
— Вряд ли ты можешь себе представить ее в полной
мере. Впрочем, ярость их накапливалась и закипала
постепенно. Еще 22 вандемьера { Комитет общей безопасности
отдал приказ о моем аресте. То был первый приказ. Правда,
пока термидорианцы дали лишь предупредительный залп:
никто и не подумал меня арестовывать, мне просто
намекнули, что пора образумиться. Я «образумился»: в
следующем номере газеты я объявил войну всему Конвенту. Тогда
был принят новый приказ, заставивший меня уйти в
подполье и задержавший почти на два месяца выход очеред-
1 13 октября.
24

ного номера «Трибуна народа». Именно этот, 28-й номер
и вызвал к жизни третье постановление о моем аресте.
Схватили Викторию. Допрос ее ничего не дал, ибо моя верная
подруга заявила категорически, что не имеет ни малейшего
понятия, где скрывается ее муж. А я между тем, переходя
из убежища в убежище, еще и поддразнивал моих
преследователей. В номере 30 я дал, например, следующее
объявление: «На газету можно подписаться в бюро, которое
патриоты легко разыщут; аристократам же его обнаружить
все равно не удастся».
— Но ты же играл с огнем!
— Естественно. И доигрался в конце концов. Но
предварительно вымотав их, доведя их ярость до пароксизма.
10 плювиоза1, после выхода номера 31, призывавшего народ
к восстанию, враги мои буквально взревели. «Что же это
получается? — с горечью вопрошал Тальен в Конвенте,—
Неужели всей полиции страны недостаточно, чтобы
заткнуть рот одному смутьяну?» Неделю спустя Конвент
издал четвертое по счету постановление, в котором
предписывал полицейским властям арестовать «злодея,
призывающего к мятежу, убийствам и роспуску национального
представительства ».
— Ну и что же? Арестовали?
— Арестовали. Но не сразу. Были мобилизованы самые
опытные сыщики. Я почувствовал, что кольцо окружения
стало сжиматься. Они схватили разносчиков «Трибуна
народа» и кое-что выпытали у них. Наконец, 19
плювиоза 2, меня накрыли в очередном убежище... Радость врагов
была беспредельна. «Арестован Бабеф, известный
нарушитель законов и изготовитель фальшивых документов,—
с гордостью сообщил Конвенту Матье, член Комитета
общей безопасности.— Сейчас он обезврежен и лишен
возможности призывать граждан к мятежу».
— Но при чем здесь «изготовитель фальшивых
документов»? — удивился Филипп.
— А, «фальшивые документы»... Да это все то же
пресловутое «дело о подлоге», которое мои враги снова
вытащили на свет божий, чтобы представить меня в особенно
неприглядном виде... С этой же целью тот же Матье пошел на
низкую ложь, приписав мне попытку подкупить
задержавшего меня жандарма суммой в 30 000 ливров... Эту чушь
я легко опроверг, доказав, что к моменту ареста располагал
1 29 января 1795 г.
2 7 февраля.
25

всего шестью франками... Прочно упрятав меня за
решетку, торжествующие враги поспешили расправиться и
с «Трибуном народа»: молодцы Фрерона устроили
«Всенародное сожжение» последних номеров моей газеты...
О, если б знали они, сколь преждевременным было их
торжество!..
Буонарроти показалось, будто он понял, что имеет в
виду его собеседник, произнося эти слова.
— Скажи,— спросил он,— а твой Великий план к
этому времени уже вполне сложился?
Бабеф подозрительно взглянул на Филиппа.
— Великий план? Что и откуда знаешь ты о моем
Великом плане?
— О нем поговаривают многие, хотя толком никто
ничего не знает.
— Тем хуже,— в раздумье сказал Бабеф.— Это значит,
что я обязан, во избежание недоразумений, познакомить
с планом всех находящихся здесь патриотов...— И
добавил: — Нет, в то время плана еще не было. Он родился в
аррасской тюрьме Воде.
4
ВЕЛИКИЙ ПЛАН
Он родился в аррасской тюрьме Воде...
Но почему сам Бабеф, арестованный в Париже, вдруг
очутился в Аррасе, в тюрьме Воде? Никакой особой
причины в этом не было. В те дни столичные тюрьмы оказались
переполненными и власти перемещали целые партии
политических заключенных в тюрьмы других городов.
Так или иначе, но трибуну Гракху повезло: его
отправили на север. Попади он на юг — в Лион, Бордо или Мар-
26

сель,— он вряд ли уцелел бы. На юге в ближайшие
месяцы после его ареста начался разнузданный белый террор,
вылившийся прежде всего в массовые избиения
заключенных.
Конечно же, Гракх Бабеф и не догадывался о своей
«удаче». Направляясь в Аррас с группой других
арестованных парижан, он думал, как бы рациональнее использовать
время, которое там просидит, и как бы поскорее
освободиться из тюрьмы.
Сегодня, сравнивая режим своего нынешнего
пребывания в Плесси с режимом Боде, Бабеф понимал, что, как ни
суровы порядки в Плесси, в аррасской тюрьме было
значительно хуже. Если здесь заключенные жили вместе, в
больших общих камерах и могли постоянно общаться друг с
другом, то там преобладали одиночки или камеры на два-
три человека и связь с внешним миром была крайне
затруднена. Тем не менее Гракх Бабеф, человек энергичный,
находчивый и упорный, быстро обнаружил возможности
контактов. Вскоре он знал уже многое не только о своих
товарищах по Боде, но и о заключенных других аррасских
тюрем. Сумел он связаться и с местными патриотами,
находившимися на воле.
В Боде собрались демократы из разных департаментов
Франции. Среди них было много парижан. В одной камере
с Бабефом оказался парижский журналист-издатель Лебуа.
Но особенно сблизился трибун с молодым гусарским
офицером Жерменом, препровожденным из столицы в одну из
аррасских тюрем еще в начале зимы 1794 года.
Слово «сблизился» может показаться странным, когда
речь идет о заключенных, находящихся в разных тюрьмах
города. А между тем это было именно так.
Сразу же по прибытии в Боде Бабеф завязал обширную
переписку с рядом лиц, среди которых рассчитывал найти
единомышленников. Так он и напал на Жермена. Молодой
офицер, оказавшийся решительным и пылким патриотом,
поддержал его инициативу. Они стали посылать друг другу
тайные депеши ежедневно, а при оказии и по нескольку раз
в день. Вскоре Бабеф познакомился с историей
злоключений своего адресата. Жермен несколько месяцев томился
в тюрьме, а между тем толком даже не знал, за что его
арестовали. По-видимому — так думал сам гусар,—
единственной виной его было частое присутствие на заседаниях
демократических обществ и клубов. Во всяком случае,
когда он попытался узнать у властей причину своего
ареста и потребовал ускорения судебного разбирательства, ему
27

ответили, что суда не будет, а задержан он «для порядка»
и останется в тюрьме «впредь до последующих
распоряжений»...
Иной раз Гракх Бабеф думал: не окажись Жермена,
не было бы и Великого плана. Конечно, Великий план
создал не Жермен. Его создал сам Бабеф, от начала до
конца, от первой до последней строчки.
Но создал его в переписке с Жерменом.
Он всегда помнил: в споре рождается истина. И всегда
старался следовать этой пословице.
Так уж был устроен ум трибуна Гракха, такова была
особенность его интеллекта, что ему постоянно требовался
оппонент, человек, который спорил бы с ним, уточнял его
мысль, требовал разъяснений, давал свои варианты.
В Плесси таким человеком стал Филипп Буонарроти.
В Воде им был Шарль Жермен.
Может возникнуть вопрос: зачем понадобилось трибуну
переписываться с Жерменом, находившимся в
другой тюрьме, когда под боком находился Лебуа,
патриот и человек просвещенный, вполне способный
сыграть ту же роль?
Но оказалось, что подобную роль способен сыграть не
каждый.
С Лебуа Бабеф не нашел общего языка. Парижский
журналист-издатель вел себя порою несколько
высокомерно, а порою излишне вкрадчиво, и трибун отнесся к нему
с крайним недоверием. Лебуа показался ему двурушником
и провокатором. Время покажет, что Бабеф ошибся:
пройдут месяцы — и оба товарища по камере в Боде окажутся
товарищами в общей борьбе. Но это будет потом. А пока...
Пока именно Жермен приковал к себе внимание Бабефа.
Молодой человек, восторженный и увлекающийся, он сразу
уверовал в особую миссию трибуна Гракха, безоговорочно
провозгласил себя его учеником, заявил о готовности
следовать всем его предначертаниям и если отваживался
спорить с ним, то лишь с целью придать еще большую
отточенность и ясность мыслям своего кумира.
Почувствовав искренность и энтузиазм Жермена, Бабеф
в свою очередь проникся к нему полным доверием и не
скрыл от него ни единой из своих идей и надежд.
Отсюда все и пошло.
Жермен спрашивал, Бабеф объяснял.
Жермен сомневался, Бабеф аргументировал.
Жермен спорил, Бабеф доказывал.
И это из письма к письму.
28

Так рождался и набирал силу Великий план.
Конечно же, идейные истоки плана уходили в далекое
прошлое.
Еще в предреволюционную пору Бабеф писал:
«Поверьте мне, все придется разрушать, все придется
переделывать, пока не будет срыта до основания
постройка, непригодная для благополучия всех людей, пока ее
вновь не примутся воздвигать с самого фундамента по
абсолютно новому плану, в полном соответствии с
требованиями свободного и совершенного развития».
Стало быть, еще до 1789 года, еще до взятия Бастилии
парижским народом, он, Бабеф, уже серьезно подумывал
о новом плане!
Затем наступила революция.
Она выполняла первую часть задачи —
разрушительную, хотя и ее выполнила не до конца.
Что же касается созидательной — перестройки
«по абсолютно новому плану», то здесь революция, даже
в свой наиболее яркий период — в эпоху якобинского
правительства Робеспьера,— сделала, по существу, ничтожно
мало.
Робеспьер и якобинцы всегда оставались поборниками
политического равенства граждан, равенства перед
законом. На этих принципах была построена
демократическая конституция 1793 года — самый яркий документ
периода господства якобинцев.
Бабеф высоко ценил конституцию 1793 года,
провозгласившую главные демократические свободы — всеобщее
избирательное право, право на труд, на образование, на
обеспечение в старости.
Но конституция не посягнула на богатства
плутократов — она и словом не обмолвилась о равенстве
имущественном, социальном. А без равенства социального грош
цена равенству политическому, равенству перед законом:
от него до всеобщего благоденствия так же далеко, как от
неба до земли!
Это хорошо понял Бабеф в годы революции.
Понял он и другое.
Уже в период Учредительного собрания среди народа
возникла мысль об «аграрном законе». То тут, то там
появились проекты «черного передела» — полного
перераспределения всей земельной собственности таким образом,
чтобы каждый человек получил равный клочок земли. Бур-
29

жуазные законодатели испугались подобных требований
настолько, что даже утвердили декрет, карающий
смертной казнью любое выступление в пользу «аграрного
закона». Но это не уничтожило страстного стремления
тружеников к земельному уравнительству. Призрак
«аграрного закона» продолжал пугать буржуазию и в период
Законодательного собрания, и в период Конвента.
Что греха таить: одно время и он, Бабеф, склонялся к
«аграрному закону» и даже пропагандировал его.
Но, в отличие от многих других, он быстро понял: нет,
это совсем не то, что по-настоящему нужно людям труда.
Как не решало проблему равенства всеобщее
избирательное право, так не мог решить ее и любой «черный
передел». Ведь даже если бы и удалось добиться полного
перераспределения земли, с тем чтобы каждый получил равный
участок, ловкие и жадные быстро нашли бы способы
завладеть наделами честных и непрактичных! Земельная
собственность стала бы концентрироваться; прошло бы какое-
то время, и все вернулось бы к исходному положению,—
имущественное неравенство вновь бы господствовало в
обществе.
Да, Гракх Бабеф давно разобрался во всем этом.
И, в отличие от большинства самых смелых мыслителей
своего времени, он выдвинул утверждение: в основе
подлинного совершенного равенства должно лежать
не разделение собственности, а
обобществление ее.
Теперь он был абсолютно уверен: строить будущее
можно только на этой основе.
Отринув частную собственность, люди будущего тем
самым откажутся от эксплуатации себе подобных. Их
общество организуется на совершенно иных началах. В нем
не будет больше тунеядцев и рабов, богатеев, пухнущих
от избытка, и бедняков, не имеющих самого необходимого.
Земля будет общей, нераздельной, и все, что стоит на ней,—
мастерские, фабрики, склады,— также станет общим
достоянием всех людей, людей-тружеников. Ибо ведь труд,
только труд, дает человеку и человечеству право на жизнь.
Целенаправленно трудясь, создавая своими руками все
необходимое для существования, каждый член рабочего
коллектива сочтет священной обязанностью заботиться о
всех, а все не оставят без внимания каждого. Владеть
предприятиями, средствами связи, конторами будет не тот или
иной хозяин, хозяевами окажемся не «я» и не «ты», а «мы».
Это местоимение получит новый смысл в новой лексике.
30

Именно м ы , люди труда, сможем четко и рационально
руководить всем производством и распределением
произведенных продуктов, согласно справедливой оценке
затраченного труда и справедливому учету потребностей членов
нашей коммуны.
Только такое общество может быть и будет
обществом совершенного равенства, дающим
членам его всеобщее счастье.
Да, всеобщее счастье, поскольку при рациональном
труде и справедливом распределении каждый получит
добротное жилище, удобную и красивую одежду, здоровую
пищу, необходимый отдых. И чем лучше, чем
целенаправленнее и беззаветнее человек будет трудиться, тем больше
добьется общество в целом и каждый его член в отдельности.
Но когда появится все это?
Ценою каких затрат?
При каких обстоятельствах?
Здесь также все зависит от нас. Мы можем ждать у моря
погоды, а можем и ускорить бег времени, приблизить
всеобщее счастье.
Ведь уже весь ход нашей революции как бы направил
французов на верный путь. Шаг за шагом, преодолевая
все препятствия, шли мы к свободе и равенству. Сначала
уничтожили привилегии избранных — духовенства и
дворянства. Затем ликвидировали монархию. Наконец,
ограничили собственность. В своей Декларации прав
Робеспьер прямо заявил, что право собственности не
должно наносить ущерба безопасности, свободе и
существованию членов общества. Оставался один рывок, и частная
собственность была бы упразднена. Но Неподкупный не
нашел в себе сил пойти на это: в конституцию 1793 года его
статья о собственности не вошла. И тогда,
воспользовавшись слабостью якобинцев, бесстыдные демагоги,
именовавшие себя «друзьями свободы и равенства», свергли
Робеспьера. Свергли под флагом «продолжения
революции», на деле же с целью повернуть назад, ликвидировать
все завоевания прежних лет.
Подлинные демократы, борцы за равенство не могли с
этим примириться.
Тогда-то и выступил он, Гракх Бабеф. В своем
«Трибуне народа» он открыл людям подлинную сущность
политики термидорианцев и призвал народ к «мирному
восстанию» как к самой действенной мере восстановления
демократии и перехода к совершенному равенству.
Но призыв его запоздал.
31

Враги свободы и счастья народа, презренные демагоги-
термидорианцы, сумели подготовиться, укрепиться. Они
окружили Конвент армией «золотой молодежи»,
жандармами и солдатами.
«Мирное восстание», как показали Жерминаль и
Прериаль, в этих условиях становилось, недостаточным,
недейственным.
Оно не смогло обеспечить победу демократам.
Мало того, оно лишь разъярило сильных мира,
разнуздало их, углубило термидорианскую реакцию, вызвало
небывалые репрессии, подняло волну белого террора,
грозившего поглотить всех подлинных борцов за счастье
народа.
Санкюлоты, попытавшиеся оказать давление на
правительство, захлебнулись собственной кровью.
Это значило, что возможности для мирных и
полумирных форм борьбы исчерпаны.
Наступало время иных, новых планов и действий.
Нужно было планировать не «мирное» или
«полумирное», не частичное, а всеобщее народное
восстание, хорошо подготовленное и радикальное по своим
результатам.
А подготовить такое восстание могли лишь опытные
революционеры, закаленные в прежних боях борцы,
несгибаемые демократы, преданные принципам свободы и
равенства, готовые отдать жизнь во имя этих принципов.
Им, этим революционерам, в силу сложившихся
обстоятельств надлежало действовать тайно. Тайно
собираться, тайно вырабатывать программу борьбы, тайно
агитировать и поднимать народ.
Полную тайну мог обеспечить лишь хорошо
законспирированный заговор.
Отныне заговор, тайный заговор, заговор во имя
равенства — вот то, что должно осуществиться, и
осуществиться как можно скорее, в целях осуществления
нашего Великого плана.
К такой мысли постепенно, в ходе переписки с Жерме-
ном, пришел Гракх Бабеф в тесной камере аррасской
тюрьмы.
Жермен полностью с ним согласился.
Молодой гусар немедленно приступил к набору
«рыцарей ордена равенства» и делал это с такой рьяностью, что
трибуну Гракху пришлось даже обуздывать его пыл,—
действовать было нужно с большой осмотрительностью и
осторожностью.
32

Тем не менее и сам автор Великого плана понимал, что
создание круга будущих организаторов заговора — одна
из важнейших и первоочередных задач.
Ей он и отдал себя всецело в парижской тюрьме Плесси.
Если не считать Жермена, Буонарроти был первым,
кого он познакомил со своим Великим планом. В
дальнейшем, во время ночных собраний, приоткрывая то одну, то
другую сторону своей программы, Бабеф вводил в курс
дела многих товарищей по камере.
Его пропагандистская миссия прервалась совершенно
неожиданно. Ее нарушили внешние события,
обернувшиеся весьма серьезными последствиями для демократов,
томившихся в Плесси.
ВАНДЕМЬЕР
Белый террор начался еще в дни, когда Бабеф
находился в арресской тюрьме Боде. По существу, сигнал к
террору подали сами правящие термидорианцы, а первыми
исполнителями его оказались «молодцы Фрерона», или
«мюскадены» 1.
Контрреволюционный переворот, покончивший с
якобинским правительством Робеспьера, открыл дорогу
всевозможной нечисти, до этого тщательно укрывавшейся
от бдительного надзора революционных властей. Сынки
богатых промышленников и банкиров, еще недавно
прятавшиеся от мобилизации, родственники аристократов,
репрессированных или бежавших за рубеж, всякого рода
сомнительные элементы, которым прежде якобинцы не
1 Мюскаденами называли термидорианскую «золотую
молодежь», употреблявшую крепкие духи, содержавшие мускус.
2 Во имя равенства
33

давали потачки, теперь, чувствуя себя хозяевами
положения, смело вышли на улицу. Они стали законодателями
нравов и мод. Одевались с вызывающей
экстравагантностью: фрак с перламутровыми пуговицами, тесно
стягивающий талию, непомерно высокое жабо, подпирающее шею,
короткие штаны, наподобие дореволюционных кюлотов,
туфли с уродливо длинными и острыми носами. Они
говорили с жеманным присюсюкиваньем, а к глазам
постоянно подносили лорнет. В руках у мюскадена
обязательно поигрывала сучковатая дубина, внутри залитая
свинцом, которую он называл своей «исполнительной
властью»...
Мюскадены никогда не действовали в одиночку; они
нападали, когда их было пятеро или шестеро против одного.
Их постоянными жертвами были члены народных обществ,
бывшие служащие революционных комитетов и
учреждений, простые санкюлоты. Сделав своей штаб-квартирой
аристократическое кафе «Шартр», мюскадены устраивали
оттуда вооруженные «экскурсии» и набеги. Они
разгромили Якобинский клуб. Во время спектаклей в театрах
они заставляли актеров-патриотов становиться на колени и
исполнять контрреволюционные куплеты.
Правительство молчаливо поддерживало все эти акции.
И недаром мюскаденов вскоре окрестили «молодцами
Фрерона»: они сформировали как бы почетную гвардию
этого видного термидорианца и действовали по его прямым
указаниям.
Впрочем, все это была лишь прелюдия.
Подлинный белый террор начался после разгрома пре-
риальского народного восстания, с той поры, когда при
попустительстве властей во Францию стали возвращаться
аристократы-эмигранты, когда были отменены якобинские
декреты против контрреволюционного духовенства, когда
все силы роялизма сумели объединиться и стали
действовать сообща по заранее продуманному плану.
Именно тогда — весной и летом III года республики —
начали возникать разного рода тайные организации
«мстителей» вроде «братьев Иисуса» или «рыцарей Солнца».
От единичных убийств и разрозненных нападений на
демократов они перешли к хорошо организованным актам
массового террора.
Кровавые деяния «братьев Иисуса» были облегчены
тем, что термидорианское правительство заполнило многие
тюрьмы страны бывшими якобинцами и активистами
секций. И вот, используя равнодушие местных властей, в
34

Лионе, Марселе, Эксе, Тарасконе, Тулоне, «братья»
приступили к систематической «очистке» тюрем. Отряды
вооруженных людей в масках окружали очередную
тюрьму, отбирали у тюремщиков ключи от камер или просто
вышибали двери, потом убивали заключенных. Уголовные
преступники получали «прощение», смерти подлежали
лишь революционеры и демократы. Действуя подобным
образом, «рыцари» и «братья» истребили тысячи
политических заключенных. Правительство послало на места
своих «комиссаров», но не с целью предотвращения
убийств, а с целью их поощрения и ускорения. В своих
депешах Конвенту подобные «комиссары» величали убийц
«терпевшими притеснения», жертвы же именовались
«угнетателями», а правительство призывалось к принятию
«скорейших общих мер», иначе говоря, к поголовному
истреблению арестованных демократов.
Конечно же, правительство термидорианцев не
нуждалось в подобных призывах. Продолжая следовать по пути
углубления реакции, оно решило раз навсегда покончить с
надеждами санкюлотов на лучшее будущее.
Еще недавно Конвент торжественно обещал вскоре
ввести в действие демократическую конституцию 1793 года.
Теперь эта конституция была объявлена
«антигосударственной» и «анархистской».
В июне — августе 1795 года правые термидорианцы
провели через Конвент свой проект конституции, которая
была торжественно утверждена 5 фрюктидора (22
августа) и получила название «конституции III года
Республики». Новая конституция вызвала живейшие протесты
всех демократов. С гневом и негодованием обсуждали ее
заключенные тюрьмы Плесси.
— Нас подло обманули! — кричали в разных углах
общей камеры.— Нам обещали расширить права народа, а
в действительности свели их к нулю!
— Так называемая «конституция III года» — это
настоящая тирания,— говорил Гракх Бабеф своим
товарищам.— Мы принесли невиданные жертвы ради всеобщего
избирательного права, а ныне снова вводят высокий
избирательный ценз. Мы отдавали кровь свою ради
свержения монархии, а ныне вместо одного нам дают пятерых
королей!..
Действительно, отвергая принцип народного
суверенитета и отдавая всю полноту власти крупной буржуазии,
новая конституция допускала к избирательным урнам
только собственников. Законодательная власть вручалась
35

двум советам (Совету пятисот и Совету старейшин), а
исполнительная — пяти директорам, получившим весьма
широкие полномочия. В руках Директории оказалась, вся
внутренняя и внешняя политика страны, все вооруженные
силы и право на репрессии в отношении
«дезорганизаторов», проще говоря — демократов.
— Да, нынче у нас в стране осталась одна лишь
республиканская вывеска,— с грустью заметил Буонарроти.
— Более бесстыдно лгать народу, чем это делают наши
правители, попросту невозможно,— ответил Бабеф.
И затем, подумав, добавил:
— Теперь я понимаю, насколько был прав, предлагая
восстание как единственный выход из тупика. Очевидно,
ныне мы должны отдать все силы подготовке нашего
святого заговора, единственно способного обеспечить успех
восстания!
— Для этого нам нужно сначала выйти из тюрьмы,—
проворчал Буонарроти.
— Выйдем, скоро выйдем,— решительно заявил Бабеф.
Было ли это просто утешением? Или трибун
действительно был уверен, что скоро их заключение окончится?
Но даже и он не подозревал, что долгожданную свободу
обеспечит им последняя из акций осмелевших роялистов,
происшедшая в месяце вандемьере (октябрь 1795 года).
В Плесси давно уже было неспокойно.
Противоречивые вести с воли то сеяли иллюзии скорого
освобождения, то, напротив, несли глухие угрозы.
К этому времени среди заключенных сложился
прочный актив республиканцев-демократов, возглавляемый
Бабефом и Буонарроти. В его состав вошли такие
проверенные революцией патриоты, как участник взятия
Бастилии отважный Александр Дарте, бывший лионский
мэр Антуан Бертран, автор известного труда против
собственности Дебон, один из организаторов прериальского
восстания Фике, бельгийский демократ Фион, получивший
чин революционного генерала, Жермен, прибывший вместе
с Бабефом из Арраса, Жюльен и Треншар, люди близкие
Робеспьеру, Симон Дюпле, личный секретарь
Неподкупного, многочисленные члены революционных комитетов
Парижа, Нанта, Невера, Мулена. Все это были люди
молодые, очень разные по интеллекту и темпераменту, но
одинаково воодушевленные идеями свободы и равенства,
готовые отдать себя общему делу, бороться за него
беззаветно и до конца.
36

В начале вандемьера их ночные совещания стали
постоянными. Но обсуждение программы Бабефа, которому
было отдано так много часов, теперь вдруг
приостановилось. Новые слухи, все более грозные, день ото дня
прочнее приковывали к себе внимание узников Плесси.
— Эмигранты и англичане высадились на полуострове
Киброн!
— В городе Дре вспыхнул роялистский мятеж!
— Он перебросился на Шатонеф!
— Роялистские банды под самой столицей!
— Конвент не устоит перед ними!
— Готовится всеобщее избиение в тюрьмах!
Пока это были лишь слухи. Но возникли они отнюдь не
на пустом месте.
Чем явственнее термидорианцы проявляли свои
симпатии к правым силам страны, тем более наглели роялисты.
Принятие конституции III года вызвало их надежду на
скорую реставрацию монархии.
Все чаще раздавались выкрики: «Да здравствует
Людовик XVIII!»
На принца Людовика Ксавье, брата казненного короля,
прозябавшего в эмиграции, бывшие аристократы уже
смотрели как на Людовика XVIII.
Но тальены и фрероны, а вместе с ними и вся
термидорианская буржуазия не жаждали восстановления
монархии Бурбонов. Они понимали, что орды
дворян-аристократов, нахлынувшие из-за рубежа вместе с претендентом на
престол, потребуют возвращения своих поместий. А
поместья-то давно перешли в другие руки, в руки той же
термидорианской буржуазии, и расставаться с ними она не
имела ни малейшего желания.
Учитывая все это, Конвент покачнулся влево и провел
ряд мер против контрреволюционного духовенства и
дворян-эмигрантов. Одновременно были ослаблены гонения на
демократов.
Однако меры благоразумия запоздали.
Вечером 12 вандемьера (4 октября) в общую камеру
вбежал Дарте. Он размахивал только что полученной
запиской.
В ней значилось следующее: роялистский мятеж
вспыхнул в самом Париже. Одна из столичных секций призвала
сторонников короля к оружию. Ее поддержали сначала
ближайшие районы, затем движение охватило две трети
37

Парижа. Сегодня к мятежникам примкнула часть армии
столицы...
Когда Дарте кончил читать, воцарилась тишина.
И в этой настороженной тишине стали слышны звуки,
проникавшие с улицы: звон набатного колокола, какой-то
неясный гул, по временам — одиночные выстрелы.
— Дело плохо,— сказал Бертран.— Они передушат
нас, как кроликов.
К ночи стали слышны орудийные залпы. Набат
продолжал гудеть. Новых известий не поступало. Многих
охватило отчаяние. Тем более что было замечено:
надзиратели, словно предчувствуя судьбу заключенных, стали
вести себя особенно грубо и дерзко, а то и прямо
вызывающе.
Бабеф отвел Буонарроти в сторону.
— Надо поднять настроение людей.
— Попробуй это сделать,— пожал плечами Филипп.
Бабеф вышел на середину камеры. Голос его звучал
громко, уверенно. Он мгновенно овладел вниманием
слушателей.
В своем коротком слове трибун напомнил, что дело
революции — их общее, кровное дело. И если завоеваниям
революции грозит смертельная опасность, если
существование республики находится под угрозой, необходимо,
оставив на время все разногласия, защитить Конвент от
мятежников, помочь спасению республики.
— Но ведь в Конвенте окопались наши враги, именно
те, кто вверг всех нас в эти стены! — воскликнул Жермен.
— Верно,— подтвердил Бабеф.— Но из двух врагов в
первую очередь следует уничтожать более страшного и
беспощадного — это азбучная истина. Если ныне не
сплотятся все силы республиканцев — хороших и плохих,—
завтра мятежники одержат верх, республика погибнет, а
вместе с нею будут уничтожены и все подлинные
демократы, в том числе и мы с вами. Бертран сказал точно: нас
передушат, как кроликов.
— Что же конкретно мы можем сделать? — недоуменно
спросил Буонарроти.— Мы, арестанты, лишенные
свободы?
— Что мы можем сделать? — повторил вопрос
Бабеф.— Не так мало, как ты думаешь. Только не нужно
сидеть сложа руки. Для начала направим делегацию к
начальнику тюрьмы. Пусть он, учитывая серьезность
положения, пошлет нескольких из нас в Конвент, и мы
убедим депутатов в нашей доброй воле, нашем желании
38

помочь им в бою с врагами, дав при этом слово после
победы снова возвратиться в Плесси!..
Раздались аплодисменты. Бабеф и его двое товарищей
были единодушно избраны в состав делегации.
Начальник тюрьмы, гражданин Али, был маленьким
толстым человечком с плешивой головой и высоким,
писклявым голосом. Он и сам казался встревоженным —
это почувствовал не только Бабеф, но и члены
возглавляемой им делегации. Во всяком случае, Али принял их
довольно вежливо, пригласил сесть и внимательно выслушал
заявление трибуна Гракха.
— Прежде чем принять решение, я должен сделать
запрос в высшие сферы,— сказал он.— Если ваше
предложение будет принято, я дам знать.
— Надеюсь, вы не станете медлить? — спросил Бабеф.
— Ни в коем случае. А теперь идите.
Делегаты вернулись вполне удовлетворенные
результатом своей миссии.
Общее настроение поднялось.
Но ненадолго.
К вечеру вдруг наступила полная тишина.
И это было столь неожиданно, что взволновало
заключенных не менее чем вчерашний набат.
— Что бы это значило? — спрашивали повсюду.—
Неужели мятежники победили? Тогда наши часы
сочтены!..
— Спокойствие, друзья,— уговаривал Бабеф.— Не
стройте догадок прежде времени. Затишье может
означать разное, в том числе и победу Конвента. И это, сдается
мне, наиболее вероятный вариант. Во всяком случае, надо
выждать.
Но выжидать никто не желал. Бабефа уговорили снова
отправиться к начальнику тюрьмы.
— Сейчас ночь, и вряд ли он примет нас особенно
ласково,— проворчал трибун.
Он был прав. Начальник тюрьмы, разбуженный среди
ночи, утратил былую вежливость. Он выругался, обозвал
делегатов бунтовщиками и не пожелал их выслушать.
— Он знает кое-что, чего не знаем мы,— заметил
Бабеф.— Думаю, сейчас нужно обращаться не к нему.
С трудом успокоив своих товарищей, трибун лег, чтобы
отдохнуть несколько часов, оставшихся до утра.
Утром же 14 вандемьера (6 октября) он составил адрес,
обращенный непосредственно к членам Конвента.
39

Но этот адрес отправлен по назначению не был: днем
стало ясно, что надобность в нем отпала.
Депутаты Конвента понимали остроту положения.
И когда Бабеф утверждал, что для ликвидации
роялистского мятежа необходимо объединение всех сил
республики, он прекрасно знал, что наиболее дальновидные из
термидорианцев станут на ту же точку зрения — иного выхода
у них не было.
И правда, уже 12 вандемьера Конвент обратился с
призывом ко всем левым силам. Из демократов, еще недавно
подвергавшихся травле, были сформированы батальоны
«патриотов 1789 года».
На следующий день, когда мятежники окружили
Конвент, правительство обратилось к помощи верных
республике генералов. Мюрат сумел захватить большое
количество пушек. Молодой Наполеон Бонапарт, удачно
использовав точно расставленные орудия, несколькими залпами
устрашил мятежников и расстроил их ряды. К концу 13
вандемьера последние отряды сил сторонников монархии
были изолированы и уничтожены.
А 26 вандемьера (18 октября) был подписан приказ об
освобождении Гракха Бабефа. Его выступления 12 и 13
вандемьера все-таки, как видно, ему зачлись!
Трибуну не так уж долго пришлось дожидаться своих
единомышленников и друзей. Неделю спустя, 4 брюмера
(26 октября 1795 года), объявляя о своем роспуске,
термидорианский Конвент издал декрет об амнистии
политическим заключенным.
Теперь, наконец, Бабеф, Буонарроти, Жермен, Дарте,
Бертран и многие другие, связанные нерасторжимыми
узами, возникшими в дни долгой тюремной неволи, могли
на свободе продолжить дело, основы которого были
заложены в Боде и Плесси.
От Великого плана Бабефа протянулась прямая дорога
к заговору во имя равенства.

Часть II
ЗАГОВОР

1
ПЕРВЫЕ ШАГИ
Филипп Буонарроти, домашняя жизнь которого была
совершенно не устроена, привык столоваться в кафе. Это
было и удобнее, и дешевле. К тому же с первых дней
революции многие из парижских кафе представляли не
только место, где можно было пообедать. Каждое из них
стало своего рода клубом, где удавалось пообщаться с
единомышленниками.
Появились кафе демократов и кафе аристократов,
иначе говоря, убежища патриотов-якобинцев и опорные
пункты молодцов Фрерона. Всем была памятна, к примеру,
гнусная роль кафе «Шартр», которое явилось отправным
пунктом разнузданных манифестаций «золотой
молодежи», приведших к закрытию Якобинского клуба.
В первые месяцы Директории, когда белый террор стал
сходить на нет и мюскадены притихли, демократические
кафе вновь оживились. Главными из них сделались «Наи»
на улице Фавар и «Жине» на улице Оноре, близ бывшего
Якобинского клуба. Но особенной известностью начало
пользоваться кафе «Китайские купальни» в районе
Больших бульваров. Хозяин кафе, гражданин Кретьен, в свое
время оказавший не одну услугу патриотам, по праву
располагал их полным доверием. В «Китайских купальнях»
имели обыкновение собираться многие деятели
революционного правительства II года. Здесь можно было
встретить бывшего военного министра Бушотта и бывшего
финансиста Конвента Камбона, бывших членов Комитета
общей безопасности Вадье, Амара и Вулана, бывших
генералов-санкюлотов Россиньоля и Жавога. Всех этих
граждан Филипп хорошо знал. Поэтому-то он и сделал
кафе «Китайских купален» своим обычным пристанищем.
Не последнюю роль здесь, впрочем, играло и то, что по
вечерам у Кретьена часто выступали с патриотическими
43

куплетами народные певцы, а Буонарроти очень любил
музыку и пение.
Но сегодня, 15 брюмера (6 ноября), ни на музыку, ни
на пение в кафе «Китайских купален» рассчитывать не
приходилось: сегодня все завсегдатаи кафе были заняты
обсуждением только что вышедшего 34-го номера
«Трибуна народа».
Буонарроти, войдя в кафе, сразу не понял даже, почему
здесь такой шум. С Бабефом он не виделся со дня своего
выхода из Плесси, а сегодня, занятый все утро делами, еще
не видел нового номера. Поэтому, заметив за ближайшим
столом Бертрана, он спросил удивленно:
— А что, собственно, здесь происходит?
Бывший лионский мэр вытаращил глаза.
— Так ты ничего не знаешь? Ну-ка вот возьми
прочти.— И он сунул Филиппу несколько смятых листков.
Первые слова, которые бросились в глаза Буонарроти,
гласили:
«Трибун народа свободен. Правительство имело
глупость отпустить его; посмотрим, куда заведут последствия
этого неосторожного шага...»
И тут же следом:
«Как это я сказал, что я свободен? Я не свободен.
Я по-прежнему в заточении. Я только переменил
тюрьму...»
«Какая горькая ирония,— подумал Филипп.— Это
целиком в его духе».
И дальше... Нет, он не мог себе представить, чтобы
можно было написать и опубликовать подобное. Он читал и
больше не слышал ни шума, царившего вокруг, ни реплик
сидевшего рядом Бертрана, ни вопроса кельнера, трижды
обращенного к нему...
Нет, никогда еще не приходилось ему видеть столь
смелых разоблачений, так ярко и напористо выраженных,
и это в дни, когда многие жили иллюзиями о
«благодатных переменах» при новом правительстве.
Трибун Гракх смело и недвусмысленно выявлял свою
позицию: если бы он, защитник и выразитель интересов
простых людей, заранее не обрек себя на ярость и месть
правителей, если бы он не был преступником в их глазах,
он стал бы преступником в глазах честных тружеников —
иного быть не может.
За этим следовала серия ударов, точных и беспощадных.
Бабеф издевался над «оптимистами», которые
утверждали, будто «все идет к лучшему в этом лучшем из ми-
44

ров». О, разумеется. Если «лучшим» можно считать голод,
бесправие народа, умножающиеся лицемерие и обман со
стороны тех, кто призван заботиться о счастье и
процветании республики. Говоря иными словами, все эти
«оптимисты» — не более чем мнимые патриоты,
защитники плутократов и демагогов, истинных врагов
демократии.
И дальше Бабеф давал общую формулировку,
потрясающую по ясности понимания существа прошедшей
революции.
«Что же такое революция? — спрашивал он.— Что
такое, в частности, французская революция? Это —
открытая война между патрициями и плебеями, между
богатыми и бедными...»
Филипп перечитал последнюю фразу — нет, сам он не
смог бы сформулировать лучше.
Воистину падение и смерть Робеспьера явились
«катастрофой термидора».
А потом широко разверзлась пропасть, которую
вырыли революции и республике богачи-плутократы с
помощью «безликой части Конвента». Но далеко не
безликими были те, кто протащил конституцию III года и
проморгал роялистский мятеж. Термидорианцы попрали
принципы свободы и равенства, те принципы, за которые
патриоты боролись не один год. Боролись беззаветно, не
жалея себя, отдавая общему делу все, что имели...
Нет, не может, не должна великая революция
закончиться столь убогими результатами, своим собственным
отрицанием. Этого нельзя допустить.
И публицист призывает всех честных людей, всех
демократов и патриотов французской республики:
«Объединимся же и образуем грозный союз против
негодяев. Возвратим на землю добродетели. Придем на
помощь слабым и обездоленным. Вспомним, что совершили
мы революцию для того, чтобы исправить беды,
удручающие мир, чтобы поставить каждого на место,
принадлежащее ему по праву, чтобы устранить беспорядки и нищету,
порожденные отвратительными учреждениями, чтобы
ликвидировать ужасающую нужду, от которой страдает
большинство, и уничтожить избыток богатств
меньшинства, чтобы достичь цели общества, заключающейся во в с е -
общем счасть е...»
— Ну, что скажешь? — спросил Бертран, следивший за
тем, как взор Филиппа переходил со строки на строку.
— Что же можно сказать? — пожал плечами Буонар-
45

роти.— Мысли нам хорошо известные, но изложенные
остро и произнесенные во всеуслышание.
— Вот именно,— подхватил Бертран.— Слишком уж
во всеуслышание. Но следовало ли делать такое именно
сейчас?
Буонарроти удивленно посмотрел на собеседника.
Бертран понял смысл его взгляда и указал на шумевший
зал.
— Послушай-ка, что говорят.
Филипп, до этого целиком занятый газетой, стал
прислушиваться. Из общего неясного гула довольно отчетливо
выделялись голоса нескольких особенно заядлых
спорщиков.
— Нет, это он зря. По термидорианцам он ударил
правильно, но нельзя ведь всех валить в одну кучу!
— Нынешние все-таки не то, что прошлые. Ведь
первую скрипку в правительстве Директории играет Ла-
зар Карно, а Карно не враг демократов, да и, кроме того,
с его именем связаны все наши славные победы
II года!
— Карно, это верно. А Баррас? Разве не он боролся с
голодом при термидорианцах? И не он ли возглавил
и организовал разгром вандемьерского мятежа
роялистов?
— Полно хвалить Барраса. Баррас — продажная
шкура. Он сам из термидорианских заводил. Трибун Гракх
прав, когда утверждает: ничто не изменилось — в
правительстве те же люди, тот же дух.
— Ну, не скажи. Директория внушает патриотам
надежды. Ты погляди: роялисты притихли, попы сникли,
демократов освободили из тюрем. Сам-то трибун Гракх
своей свободой обязан новым веяниям!
— Не перебарщивай: Бабефа освободили еще в период
Конвента. А в целом, конечно, пока-то нечего особенно
горланить. Ожидаются важные реформы.
— Жди их!
— И подожду. Рубить же сплеча сейчас ни к чему.
— Нет, зря он так, право. Недаром его осуждают все
журналисты-демократы.
— Так уж и все!
— Не все, так многие. И они правы: особенно хулить
Директорию сейчас не следует...
Буонарроти переглянулся с Бертраном. Было ясно:
мнения расходятся, и большинство не согласно с Бабе-
фом.
46

Это впечатление у Филиппа укрепилось после того,
как он побывал в других демократических кафе.
На следующий день он отправился на дом к трибуну.
Гракх Бабеф проживал вместе с семьей в секции Ели-
сейских полей, в одном из глухих переулков, выходивших
на улицу Оноре. Хотя у Филиппа был записан точный
адрес, он долго мучился, прежде чем нашел каморку своего
друга, расположенную под самой крышей старого,
покосившегося доходного дома.
Он постучал; дверь оказалась незапертой.
Обстановка комнаты, в которую он вошел, поразила
Филиппа. Конечно, зная обстоятельства жизни
журналиста, он был готов ко всему. И все же такого увидеть не
ожидал...
Потолок, мокрый от проникавшей сырости, стены с
потрескавшейся, а местами и облупившейся штукатуркой,
пол, кое-где провалившийся и заложенный необструган-
ными досками, почти полное отсутствие мебели...
Крошечный мальчонка копошился в темном углу. Второй мальчик,
лет десяти, что-то рассматривал у разбитого и кое-как
заклеенного простой бумагой окна. Трибун Гракх сидел за
столом и что-то писал; он был одет для улицы, и, видимо,
Буонарроти застал его случайно...
Увидев Филиппа, Бабеф радостно бросился ему
навстречу.
— Наконец-то! Я жду тебя уже неделю, а время не
терпит. Почему не приходил?
Буонарроти что-то пробормотал в свое оправдание, но
журналист не слушал его.
— Видал, что происходит? Я взорвал это стоячее
болото, и потоки грязи, поднявшейся со дна, окатили меня с ног
до головы.
Буонарроти промолчал.
— Слышал, конечно, как поносят меня
братья-публицисты и иже с ними?
— Кое-что слышал.
— Это заслуга Фуше и некоторых других господ,
подобных ему.
— При чем здесь Фуше?
— Я не сразу понял натуру этого хамелеона. Когда-то
я верил Фуше и считал его даже своим
единомышленником... Находясь в аррасской тюрьме, я имел наивность
поручить ему своих бедных детей... Когда старший —
47

вот этот, что стоит у окна,— явился к нему с моей запиской,
Фуше вручил ему десять франков и сказал: это все, чем он
может помочь... Сегодня этот «бедняк» свободно предлагает
мне пять тысяч франков. Подумай только, пять тысяч
франков!..
— Но за что же?
— Почти ни за что. Просто он предлагает быть
цензором моей газеты. Разумеется, ради моей же пользы: чтобы я
не наговорил лишнего, могущего мне повредить... Видишь
ли, ему не понравился последний номер. Он считает, что я
неоправданно резок по отношению к Директории. Он
пообещал мне: если я соглашусь отдать ему материал
тридцать пятого номера на просмотр и исправление, он
обеспечит мне дополнительный тираж в шесть тысяч
экземпляров за счет Директории. Каково?
— Ну а ты?
— Я сказал ему, что никогда не ряжусь в платье, взятое
напрокат, что мне чужды лицемерные уловки и никакая
корысть не заставит меня изменить народному делу. Я
сказал также, что раскусил его, всегда умевшего втереться
во все партии и группировки, чтобы играть и вашим и
нашим... Одним словом, я выгнал его.
— И правильно сделал. А он?
— Перед тем как уйти, он стал грозить, что восстановит
против меня общественное мнение и добьется закрытия
«Трибуна народа»... К счастью, дело происходило при
свидетелях — в числе их находился наш соратник Ан-
тонель... И все равно этот проклятый оборотень — я
имею в виду Фуше — сделал все, чтобы сдержать свое
слово...
Буонарроти задумался.
— Полагаю,— сказал он,— что здесь вина не только
Фуше. Многие патриоты еще недостаточно хорошо
понимают тебя, не прониклись твоими справедливыми
идеями. Довольныа тем, что прекратились репрессии, они
забыли клятвы, данные в тюрьме Плесси... К
сожалению еще очень и очень многие надеются на
Директорию...
— Но на что здесь можно надеяться?
— Ты-то хорошо знаешь, что не на что. Я тоже знаю
это. С нами полностью согласны десяток-другой истинных
демократов. Но людям в массе своей всегда свойственно
надеяться на лучшее. Всякая смена правительства сулит
какие-то перемены. А Директория не скупится на
обещания...
48

В этот момент дверь распахнулась и на пороге
появилась худая, бедно одетая, молодая женщина с корзинкой в
руках. Дети тотчас кинулись к ней и стали заглядывать в
корзинку. Женщина испытующе посмотрела на Филиппа.
— Вот познакомьтесь,— сказал Бабеф.— Это моя
верная Виктория, без которой я не мог бы ни жить, ни
бороться. Мать этих сорванцов, честная республиканка,
надежнейший друг... Прошу любить и жаловать.— И сразу же
обратился к Виктории: — Я ждал тебя, чтобы не оставить
ребят одних. Теперь мы с гражданином должны уйти.—
Затем, чувствуя ее законное беспокойство, добавил: —
Этот гражданин наш друг... Скоро не жди. И не волнуйся
понапрасну: все идет хорошо...
Выйдя на улицу, он сказал:
— В твоих словах большая доля истины. Именно
поэтому-то и нельзя терять времени. Нужно собирать людей,
разъяснять, направлять. Нельзя допустить, чтобы планы и
клятвы, данные в Плесси, пропали даром...— И тут же,
пристально взглянув на Буонарроти, неожиданно
переменил тему: — Теперь ты видел, как я живу. Ты должен
все понять. Моя газета, моя справедливая борьба иссушили
всех нас. У нас нет ни дома, ни денег, ни хозяйства. Дети
живут тем, что принесет мать, а что она может принести?
К счастью, старший, Эмиль,— ему только что исполнилось
девять,— настоящий мужчина, стойкий патриот: ради
идеи он готов вытерпеть многое... И не смейся,
пожалуйста...
Буонарроти и не думал смеяться.
— Конечно, я преувеличиваю,— сказал Бабеф, опустив
голову. И тут же вновь поднял ее: — Но я верю в этого
ребенка — он пойдет по моим стопам. И верю в Викторию.
А виктория, ты ведь знаешь,— это победа. И мы победим,
не сомневаюсь в этом.
— Но как же вы все-таки умудряетесь жить? — не
утерпел Буонарроти.
— То есть ты хочешь спросить, как мы умудряемся не
умереть с голоду? — усмехнулся Бабеф.— А вот так.
Поддерживает вера в идею. Кое-что дает газета. Кое-что —
друзья. Свет не без добрых людей. На свете есть издатели,
дающие подработать. На свете есть богатый патриот Ан-
тонель. На свете есть мой друг и брат Феликс Лепель-
тье.
—- Феликс Лепельтье? Это не брат ли Мишеля Ле-
пельтье, убитого роялистом накануне казни
Людовика XVI?
49

— Он самый. Весьма состоятельный человек и бывший
аристократ, а ныне почетный член «ордена равенства»,
патриот и борец за свободу, без помощи которого «Трибун
народа» не мог бы выходить... Кстати, именно к Феликсу я
сейчас и направляюсь. Там будет наш соратник, публицист
и поэт Марешаль. Не составишь ли компанию?
Прежде чем Буонарроти успел ответить, Бабеф, словно
спохватившись, вдруг добавил:
— Впрочем, нет. С ними еще успеешь познакомиться.
А сейчас нельзя терять времени. Видишь ли, я полагаю, что
где-то в конце месяца нам нужно собраться. Всем прежним
узникам Плесси, объединенным общими мыслями и
патриотической присягой. Так что иди, постарайся
разыскать Жермена, Дарте и других, внуши им эту идею.
А потом повидаемся и наметим для всех удобную
дату...
Встреча состоялась в намеченный срок в просторной
гостиной Лепельтье. Собрались если и не все, то многие.
Встреча была сердечной и трогательной. Вспоминали
прошлое, вновь пели революционные песни, некогда
исполнявшиеся в Плесси. Кое-кто утирал непрошеные
слезы.
Бабеф прервал сентиментальные излияния.
Он напомнил о Великом плане, о клятвах, данных в
общей камере, и призвал к действиям.
И тут-то стало ясно: в тюрьме было одно, а на воле —
совсем другое.
Всего лишь несколько человек — сам Бабеф,
Буонарроти, Жермен, Дарте — в своих выступлениях показали, что
твердо стоят на некогда занятых позициях.
Остальные либо молчали, либо призывали к тому, чтобы
не торопиться, а выжидать.
Зачем выступать против Директории, если она идет
навстречу патриотам? Зачем без конца поносить
конституцию III года, если путем постепенных реформ и улучшений
она сама, быть может, приблизится к демократической
конституции 1793 года? Зачем вопить о равенстве
социальном, пока что явно недостижимом, если есть прямая
возможность получить равенство политическое, которое
необходимо в первую очередь?
Кто-то заметил:
— Директория родилась в ходе подавления вандемьер-
ского мятежа роялистов. По существу она не враг демокра-
50

тии. И недаром директор Карно, едва новое правительство
приступило к своим обязанностям, пригласил на весьма
ответственный пост хозяина квартиры, в которой мы
собрались сегодня, гражданина Лепельтье!
При этих словах Феликс Лепельтье вспыхнул, но
промолчал.
За него ответил Бабеф:
— Если начал, нужно договаривать до конца. Разве
тебе, разве всем вам, граждане, не известно, что честный
Лепельтье с презрением отказался от предложения Карно?
— Мог бы и не отказываться.
— Ну, если мы пойдем и дальше в этом направлении,
то вскоре уподобимся льстецам и лицемерам, некогда
подпевавшим термидорианцам,— с чувством возразил Бабеф.
Но и он понял: на этот раз его не поддержат. И виноват
в этом не один Фуше,— Буонарроти совершенно прав...
Собравшиеся разошлись, так и не приняв никакого
решения. Увидев, что Филипп помрачнел, трибун Гракх
ударил его по плечу:
— Не горюй, друг. Этого можно было ожидать. Все они
ныне несколько размякли. Свобода после долгой неволи
лишила их прежней зоркости и целостности. Нам нужны
новые люди. Как можно больше новых людей. Нам нужен
весь революционный народ. Теперь я знаю, что
следует делать.
Буонарроти с удивлением посмотрел на него.
— Да, знаю, — продолжал Бабеф.— Надо предать самой
широкой гласности все мои идеи и замыслы, родившиеся
в тюрьмах Боде и Плесси. Надо познакомить весь народ
Франции с Великим планом. Надо раскрыть глаза честным
людям. Воодушевить и объединить их. Так мы подготовим
почву к решающим действиям.
— Но как же ты добьешься этого? — спросил
Буонарроти.
— Очень просто. Печать дает для этого неограниченные
возможности, а новые правители еще не успели наложить
на нее руку. Я посвящу указанной проблеме весь
следующий, 35-й номер «Трибуна народа».
— Ты с ума сошел! Тебя ведь немедленно арестуют!
Бабеф махнул рукой:
— Э, что там арестуют! Не арестуют. На этот раз я им
не дамся. А если даже и арестуют, ну что ж, дело будет
сделано. Идея станет достоянием народа. Если же народ
поймет и поддержит идею, то никакие аресты уже не будут
страшны... Разве не так?..

2
ЖРЕБИЙ БРОШЕН
Директория, сделавшая своей резиденцией старый
Люксембургский дворец, начала заседать с 5 брюмера
IV года республики (27 октября 1795 года). Пятью
директорами стали люди, хорошо известные парижанам: Карно,
Баррас, Ларевельер, Летурнер и Ребель. Все они в прошлом
были депутатами Конвента и деятелями высшей
администрации, все выражали интересы тех слоев крупной
буржуазии, которые сложились за годы революции.
Карно и Баррас особенно выделялись из этой
пятерки.
Лазара Карно когда-то называли организатором побед.
Крупный военный специалист, участник революционного
правительства II года, он много сделал для успешного
ведения войны Франции с коалицией, для побед 1793—1794
годов. Однако, враг Робеспьера, Карно сыграл одну из
ведущих ролей в контрреволюционном перевороте 9 термидора.
В дальнейшем Карно целиком встал на защиту порядков,
угодных крупным собственникам, и поэтому оказался
наиболее авторитетным членом Директории.
Поль-Жан Баррас, бывший аристократ, имел твердо
устоявшуюся репутацию продажного политика. Как и
Карно, участник термидорианского переворота, Баррас
отличался большой политической гибкостью. Он заигрывал
со всеми партиями и группировками, чтобы обеспечить себе
место под солнцем при любой политической раскладке.
Но все знали, что он возглавил силы, подавившие ванде-
мьерский мятеж роялистов, а поэтому многие демократы
поглядывали на него с определенными надеждами.
52

На первых порах новое правительство пыталось
продемонстрировать свою «общенародность» и «добрую
волю».
Члены Директории и депутаты обоих советов в
пространных речах рассыпались в комплиментах народу и
всячески подчеркивали «классовый мир», на котором
отныне будет покоиться республика.
— Кончилось время внутренних недоразумений и
междоусобиц,— вопили продажные борзописцы.— Свобода
и достаток граждан станут прочным фундаментом нашего
общества!
При этом, однако, не уточнялось, о каком достатке и
каких гражданах идет речь. Впрочем, очень быстро все
стало на свои места, и уже через несколько недель после
установления новой власти количество бумажных денег
более чем удвоилось, а стоимость их стала ниже стоимости
бумаги, на которой они печатались. Продовольственными
проблемами, как и при термидорианцах, никто не
занимался. Скупщики и спекулянты по-прежнему процветали,
удесятеряя свои доходы. Вчерашние подрядчики
становились владельцами феодальных замков и обширных угодий.
Уделом же бедняков оставалась голодная смерть. По
сравнению с 1790 годом большинство продуктов повысилось в
цене в 25 — 30 раз, а цена хлеба выросла в 112 раз.
Все чаще и чаще жалели сегодня о времени
правительства якобинцев.
— При Робеспьере было куда лучше,— говорили
в народе.— При Робеспьере, по крайней мере, был
хлеб...
И еще:
— Нам нужен новый Робеспьер, чтобы заставить их
исполнять законы. Иначе с республикой покончено...
Слова эти записывали не только полицейские
шпионы. Их чутко улавливали Бабеф и его
единомышленники.
Правительство Директории видело, что происходит.
Однако оно не сразу вступило на путь репрессий.
Сначала попытались пойти по линии компромисса.
Пробовали, и не безуспешно, подкупить нескольких
прогрессивных журналистов.
Этот же трюк после выхода № 34 «Трибуна народа»
решили провести и с Бабефом.
Попытка не увенчалась успехом.
Но она не могла не насторожить журналиста.
И вот теперь, используя последние дни «свободы
53

печати», трибун Гракх спешит нанести новый удар
правительству Карно и Барраса. Одновременно с этим он
посвящает широкие слои читателей в свои самые заветные
мысли.
35-й номер «Трибуна народа», вышедший 9 фримера
(29 ноября), произвел и в правительстве, и в народе эффект
разорвавшейся бомбы.
Вначале Бабеф изобличил Директорию, пытавшуюся
посредством подкупа зажать рот правде. Он пространно
изложил инцидент с Фуше и приложил свое открытое
письмо к предателю.
Но не это было главным.
Всю остальную часть номера составлял «Манифест
плебеев».
По существу это был Великий план, составленный
трибуном еще в тюрьме Боде в Аррасе. Но выражен он был
иными словами, более просто и ясно, чтобы стать
доступным для рядового читателя.
Бабеф напоминает: все прежние правительства, от
Учредительного собрания до Конвента, мало что дали
народу. Декретируя равенство граждан перед законом, они
обманули рядовых санкюлотов. Ибо равенство перед
законом — иллюзорное равенство: голодному нужен хлеб, а не
уравнение в правах с богачом.
Сейчас наступает иное время. Народ, наученный
горьким шестилетним опытом, значительно поумнел. Он понял,
что основная задача его — покончить с политическими
софизмами и уничтожить не только побочные стороны
нищеты, но и само ее существование.
«Пускай народ провозгласит свой Манифест»,—
заявляет Бабеф. И сам провозглашает его.
Статья за статьей, параграф за параграфом
разворачивает он свой Великий план. Пусть все узнают, в чем
состоит подлинное всеобщее счастье!
Лишь о способе реализации плана, по вполне понятным
причинам, автор пока умалчивает.
Вместо этого он призывает своих читателей:
«Народ! Пробудись, стряхни с себя оцепенение и
упадок духа... Да будет это произведение сигналом, да будет
оно молнией, которая оживит и оздоровит всех,
преисполненных некогда пылом и мужеством!.. Смело пойдем
к Равенству!..»
Хотя Бабеф и пытался успокоить Буонарроти, сам он
54

не сомневался, что этого номера правительство ему не
простит.
Ждать ответа Директории долго не пришлось.
Утром 14 фримера (5 декабря), отправив Викторию
с детьми на прогулку, Бабеф и сам собирался уходить из
дому, как вдруг в дверь постучали.
Вошел неприветливый субъект, одетый в черное.
— Можно мне видеть гражданина Роша?
Бабеф поздравил себя. Рош было вымышленное имя,
под которым он принимал подписку на газету.
— Гражданина Роша нет дома.
— Тогда я подожду его.
— Вам придется, по-видимому, ждать долго.
— Это неважно. Я не спешу.
Субъект в черном уселся на колченогий стул и,
очевидно, не собирался уходить.
Прошло какое-то время.
Ерзая на своем стуле, субъект вдруг начал
всматриваться в лицо Бабефа.
— А может быть, вы и есть Рош? — подозрительно
спросил он.
— Нет, я не Рош,— ответил трибун.— Но если бы я был
Рошем, что бы вы мне сказали?
— Я бы предъявил вам вот это.— И субъект протянул
сложенный вчетверо лист бумаги.
Это было предписание гражданину Рошу немедленно
явиться к мировому судье секции Елисейских полей,
фактически — ордер на арест.
«Итак, они все же решились,— подумал трибун.— Это
скверно. Правда, ищейки Директории не слишком
осведомлены. Они назвали меня Рошем, несуществующим
именем... Что ж, может, это к лучшему...»
Бабеф возвратил бумагу субъекту в черном,
заметив:
— Как хорошо, что я не Рош.
— Нет, ты Рош! — Человек в черном начал злиться.—
Если бы ты не был Рош, ты не спросил бы у меня бумагу!
— Говорю тебе, я не Рош.
— Тогда предъяви документы.
«Так я и предъявил тебе документы!» — подумал
Бабеф и сказал:
— У меня нет при себе документов.
— Тогда пойдем со мной.
55

— И не подумаю. Я пойду по своим делам — ты и так
сильно задержал меня. А Роша можешь подождать на
улице.
Трибун поднялся, благословляя небо, что нет жены и
детей. Пропустив полицейского вперед, он запер дверь и
стал спускаться с лестницы.
У входа в подъезд он попытался обогнать стража. Но тот
схватил его за шиворот. Трибун не растерялся. Дав
полицейскому подножку, он рванулся вперед, оставляя в руках
преследователя свой галстук и ворот камзола. Быстро
огляделся.
Ба!.. Какой густой туман!.. В десяти шагах ничего не
видно... И как будто прохожих поблизости нет...
«Все складывается удачно»,— подумал Бабеф.
Он припустился бежать что было мочи.
Оправившись от шока, полицейский выскочил из
подъезда.
— Стой! — закричал он и кинулся вдогонку.
Но трибун Гракх был помоложе и попроворнее своего
преследователя. Расстояние между ними быстро росло. На
ходу Бабеф оглянулся — черная фигура едва виднелась
в тумане.
«Не догонишь»,— подумал Бабеф.
— Держи вора! — истошно орал полицейский.
Вот на дороге появился какой-то человек. Он широко
расставил руки, пытаясь схватить беглеца. Бабеф
увернулся и помчался дальше.
«Только бы добежать до угла... Там проходной двор...»
И вдруг... Это была группа бедно одетых людей,
по-видимому грузчиков, возвращавшихся с Хлебного
рынка.
— Держи! Держи его! — надрывался
преследователь.— Это вор!
Несколько сильных рук вцепились в камзол трибуна.
— Друзья,— воскликнул он,— не верьте этому шпику.
Я не вор. Я журналист, Гракх Бабеф!
— Бабеф? — удивился один из санкюлотов.— Так мы
знаем тебя!
— Стойте, ребята! — воскликнул второй.— Это
редактор «Трибуна народа», наш постоянный защитник! Скорей
прикроем его!..
Пропустив Бабефа, люди сомкнулись перед
полицейским.
— А ну, не так быстро!
— Осади!
56

— Сам ты, как видно, вор!
Проходной двор был совсем рядом.
Ворота оказались запертыми. Бабеф юркнул в калитку.
«Спасен»,— подумал он, очутившись в хорошо
знакомом переулке.
Это был подарок судьбы. Но обстоятельства избавления
от ареста теперь казались трибуну еще более важными, чем
само избавление. Он вдруг понял, что пользуется
известностью и даже симпатией среди своих читателей —
рядовых санкюлотов Парижа.
А это означало, что последние номера его газеты не дали
осечки, что они метко поразили избранную им цель.
Говоря иными словами, ставка на простой народ вполне
оправдала себя.
Стало быть, не стоило жалеть, что на этот раз он всего
сорок шесть дней пробыл на легальном положении.
Эти полтора месяца были использованы с предельной
полнотой и дали положительные результаты.
Что же касается подполья, то оно не пугало.
Подполье бывало и раньше.
И теперь он просто вернулся к тому, что для истинного
революционера является нормальной формой бытия в
условиях жестокой борьбы с ненавистным врагом.
Бабеф понимал, что над его квартирой установлен
полицейский надзор и туда ему путь заказан. Не мог он
обосноваться и у Лепельтье: за домом Феликса давно
велось негласное наблюдение.
Трибуна на короткое время приютил Дарте.
Потом общими силами нашли более безопасное
убежище.
Это были живописные развалины бывшего монастыря
Успения.
Здесь Бабеф прожил до тех пор, пока не почувствовал
на себе подозрительных взглядов сторожей.
Потом пошли разные убежища. Патриотов в столице
было достаточно, и каждый из них был готов укрыть
своего трибуна.
Но он не просто скрывался. Ни на один день он не
прекращал своего упорного и планомерного труда.
Как и предвидел Бабеф, 35-й номер «Трибуна народа»
всколыхнул патриотов.
57

Все те, кто создавал первые ячейки борьбы в условиях
термидорианских гонений, все прежние активисты
народных обществ и деятели бывших революционных
комитетов потянулись к факелу, зажженному газетой. И хотя сам
факельщик скрывался, он с удовлетворением мог видеть,
что общее дело быстро движется вперед.
Под руководством Буонарроти и Дарте прошли новые
собрания демократов. Гораздо более людные, чем первое,
они сулили несравненно больший результат.
— Теперь мы горим надеждой,— говорил Филипп при
встрече с трибуном Гракхом,— что нам удастся
восстановить и закрепить единство, сложившееся некогда в тюрьме
Плесси.
— Что же вселяет в тебя эту уверенность? — спросил
Бабеф.
— Что? Да прежде всего то, что движение становится
в полном смысле слова массовым. И хотя ему пока
недостает организованности и дисциплины, оно приобретает
истинно санкюлотский характер. Именно такой характер
присущ сегодня нашему Клубу Пантеона.
3
ПАНТЕОН
В давние времена холм святой Женевьевы был одним
из любимых мест воскресных прогулок парижан.
У подножия холма раскинулся густой, заросший парк.
Буйная растительность окружала и маленькую церковь
Женевьевы, патронессы Парижа, расположенную на
вершине холма.
58

В 1744 году Людовик XV по случаю счастливого
выздоровления от тяжелой болезни решил заменить старую
церковь более внушительным сооружением. Архитектор
Суффло составил проект. Новая церковь должна была
в плане иметь форму равноконечного креста с огромным
куполом в двадцать метров высоты. Эта грандиозная
постройка еще не была закончена, когда началась революция.
Учредительное собрание в 1791 году переименовало новую
церковь Женевьевы в Пантеон и постановило, что отныне
здесь будут покоиться останки великих людей.
Первым нашел успокоение в Пантеоне лучший оратор
Учредительного собрания граф Мирабо. Сюда же
перенесли гроб с телом Вольтера. На недолгое время в Пантеоне
оказался и прах замечательного
революционера-публициста, кумира Бабефа — Жана-Поля Марата. И хотя
термидорианцы вскоре выкинули останки Марата из
Пантеона, парк у холма Женевьевы остался излюбленным местом
тайных сходок революционеров и демократов.
Здесь с некоторых пор начали собираться и бывшие
заключенные тюрьмы Плесси: место было достаточно
обширным и свободным от бдительного надзора властей.
Одно плохо: собрания под открытым небом волей-неволей
зависели от капризов погоды.
И тогда нашли выход.
Некий патриот, снимавший часть хозяйственных
пристроек к церкви, предложил своим единомышленникам
бывшую монастырскую трапезную. А затем число их
резко увеличилось, они стали собираться в подвале церкви.
Когда состав собиравшихся более или менее
определился, они стали называть себя Обществом друзей республики
или — еще чаще — Клубом Пантеона.
Организаторы клуба на первых порах действовали с
крайней осторожностью.
Они боялись, как бы их новая организация не
напомнила властям о Якобинском клубе, разгромленном некогда
термидорианцами. Желая показать, что между ними
и прежним клубом нет ничего общего, пантеонисты
отказались от письменного устава и от постоянной должности
председателя. Не было и секретаря, поскольку не писалось
протокола. Для приема в клуб было достаточно
рекомендации двух его членов. Конечно, это подчас открывало
доступ в клуб случайным людям и создавало текучесть:
появившись на одном-двух заседаниях, иные члены затем
исчезали. И все же численность пантеонистов быстро
росла. Если поначалу клуб состоял из полутора сотен
59

членов, то уже через месяц их насчитывалось почти
полторы тысячи.
Эпизодические встречи будущих клубистов
происходили еще в конце брюмера. Но регулярные заседания в
подвальном этаже церкви начались с середины фримера
(декабрь 1795 года).
Подвал Пантеона произвел на Филиппа Буонарроти
неизгладимое впечатление.
Чад факелов, едва освещавших трибуну оратора и лица
слушателей, глухой резонанс голосов, плесень на стенах,
древние кресты, перемежающиеся с красными
фригийскими колпаками...
— Как это романтично, не правда ли? — прошептал
Филипп, обращаясь к Дарте.
Но Дарте не был склонен к романтике.
— В данный момент я думаю лишь о том, где нам
примоститься. Здесь, насколько я понимаю, нет ни стульев,
ни скамеек.
— Обопремся о стену,— улыбнулся Буонарроти.
Но Дарте в темноте не заметил его улыбку.
Эти двое ближайших единомышленников Бабефа, такие
разные по характеру, темпераменту, интеллектуальному
уровню, во многом дополняли друг друга.
Суровый Александр Дарте недаром при Робеспьере был
прокурором провинциального революционного трибунала.
Мрачноватый, неразговорчивый человек, он всю жизнь
боролся за социальную справедливость, причем не
останавливался перед самыми беспощадными мерами.
Аристократы Арраса и Камбре, где он олицетворял
революционное правосудие, трепетали при одном его имени.
Чудом уцелев после термидора, он не сдался, не изменил
своему символу веры и в тюрьме Плесси, где познакомился
с Бабефом и Буонарроти, оставался все тем же
сторонником крайних революционных мер.
Буонарроти, как и Дарте, был человеком дела, как и
Дарте, преклонялся перед памятью Неподкупного. Но,
прекрасно образованный, утонченный интеллигент, поэт
и музыкант, любитель пофилософствовать и порассуждать,
он действовал совершенно иными способами, чем Дарте.
Спокойным, вдумчивым убеждением, приводя веские
аргументы и рисуя возможные последствия, он добивался среди
своих слушателей большего, нежели его соратник, всегда
рубивший сплеча.
60

В Клубе Пантеона оба поборника равенства
пользовались особой популярностью. Но вскоре им пришлось
столкнуться с немалыми трудностями.
Среди членов клуба отчетливо выявлялись два
направления.
Одно состояло из бывших руководителей и
администраторов II года и более ранней поры. Лидеры этой группы
интересовалось в первую очередь чисто политическими
преобразованиями. Веря в демократичность Карно и Бар-
раса и в возможность восстановления конституции 1793
года мирным путем, эти деятели были вполне готовы
сотрудничать с Директорией.
Им противостояло направление, возглавляемое Буо-
нарроти и Дарте. Не веря в искренность
«демократической» политики Директории, они стремились максимально
использовать временное затишье для проповеди идей
равенства и создавали кадры, необходимые для грядущих
боев.
Неоднородность организации приводила к постоянным
спорам и раздорам. Лидеры обеих группировок только
и делали, что обличали и укоряли друг друга, а оставшееся
время тратили на чтение газетных статей, подтверждавших
их взгляды.
Буонарроти был крайне недоволен подобным ходом дел.
— Нам необходим руководящий центр, способный
выработать и обеспечить единую линию действий,— говорил
он на заседании клуба.
Такой центр попытались создать. Он получил название
комитета Амара.
Однажды, когда несколько сторонников равенства
вместе с Дарте и Буонарроти возвращались из клуба и громко
обсуждали результаты заседания, их нагнал Амар.
Андре Амар, бывший член Конвента и Комитета общей
безопасности, некогда принадлежал к числу врагов
Робеспьера и даже участвовал в перевороте 9 термидора. Но
затем он быстро раскаялся в этом и находился в постоянной
оппозиции ко всем последующим правительствам. В Клубе
Пантеона он часто выступал, и речи его были
содержательными и острыми. Теперь, прислушиваясь к тому, о чем
говорили впереди идущие, он заметил:
— Вы правы, все наши прения беспомощны. Но здесь
61

и наша вина: прения нужно готовить, направлять, а не
идти на поводу у стихии.
— Это верно,— подхватил Буонарроти.— Я всегда
считал, что каждому заседанию клуба должно предшествовать
собрание организационной группы, узкого круга людей,
которые предварительно намечали бы главные линии
работы.
С ними согласились и остальные.
Амар, оглядевшись по сторонам, сказал:
— Граждане, я думаю, обсуждать это дело на ходу
едва ли полезно. Зайдем ко мне — я живу совсем
недалеко, на улице Клери,— и там продолжим этот разговор.
Предложение было принято.
Постепенно совещания на улице Клери приняли
регулярный характер. Так возник комитет, в состав которого,
кроме хозяина квартиры, вошли Буонарроти, Жермен,
Дарте, Массар, Дебон и Лепельтье.
Члены комитета Амара засиживались на улице Клери
до глубокой ночи. Во многом они были единодушны, но
многое вызывало горячие и страстные споры. Все члены
комитета одинаково отрицательно относились к
Директории и конституции III года. Все полагали, что только
народное восстание может избавить общество от угнетения и
голода. Большинство соглашалось также, что главным злом
является социальное неравенство.
Но как ликвидировать его? Как добиться всеобщего
счастья?
Амар утверждал:
— Достаточно восстановить твердые цены на предметы
первой необходимости, покончить со спекуляцией — и зло
исчезнет.
— Исчезнет ли? — усомнился Буонарроти.
— Несомненно. Если добавить еще прогрессивное
обложение богачей...
— Но ведь все это уже было,— воскликнул Жермен,—
было при Робеспьере и якобинцах, а неравенство
сохранилось...
— Нет, нужен аграрный закон,— несмело добавил
кто-то.
— По-моему, Бабеф ясно показал, что аграрный закон
ничего не даст,— напомнил Дебон.
Тогда слово взял Буонарроти. Он произнес большую
речь, в которой утверждал, что все предложенные меры
62

полезны, а для переходного периода даже необходимы,
но ими одними не обойтись. Все они могут носить лишь
вспомогательный характер.
— Что же ты предлагаешь? — спросил Амар.
— Предложение уже сделал Гракх Бабеф в последних
номерах своего «Трибуна народа». И вывод его предельно
прост: необходимо обобществление имущества и труда. Это
очевидная истина. К ней мы пришли в результате анализа
прошлого и раздумий над будущим.
Буонарроти поддержали Дебон и Лепельтье.
В конце концов в комитете установилось единство.
И все же комитет Амара не стал повстанческим
центром.
Не стал, хотя и подготовил ряд практических мер для
будущего народного восстания.
Но собрания Равных на улице Клери не пропали даром.
Именно здесь были выработаны единые мнения по
многим теоретическим проблемам, связанным с
существом планируемого заговорщиками общества всеобщего
счастья.
Но где же был Гракх Бабеф в течение столь
насыщенного событиями времени?
Никто не видел и не слышал его в эти дни и недели.
Оно и естественно: гонимый, преследуемый по пятам
полицейскими агентами, он не мог появиться ни в Клубе
Пантеона, ни в комитете Амара.
Больной, сверх меры утомленный, оторванный от семьи,
скитался он из убежища в убежище, меняя чердак на
подвал и подвал на чердак, переходя из покинутой сторожки
в заброшенную церковь или в пришедшее в негодность
складское помещение.
Но глубоко ошибались те, кто думал, будто он ушел от
борьбы, склонил голову, спасовал перед трудными
обстоятельствами.
Из глубины очередного подполья Гракх Бабеф
внимательно следил за всем происходящим, через верных
связных поддерживал постоянный контакт и с Клубом
Пантеона, и с комитетом Амара, во многом направлял
деятельность и одного и другого, предостерегал своих соратников,
снабжал их нужными идеями, поддерживал их усилия
своей боевой газетой.
Газетой? Но как же, находясь в подобных условиях,
он мог выпускать газету?
Это казалось чудом, но это было.
63

Конечно, теперь «Трибун народа» не имел возможности
выходить часто и регулярно. Иногда новый номер
приходилось ожидать две-три недели, иногда — месяц. Но зато
газета увеличилась в объеме. И каждая статья была
злободневной, метко била в цель, вызывая радость демократов
и полную растерянность властей. Кроме того, чтобы
сделать идеи равных всеобщим достоянием, Бабеф в это же
время приступил к изданию листка «Просветитель
народа», сжатого и доступного для самых широких слоев
парижской бедноты.
Нет ничего удивительного, что именно в эти дни
поступило множество заявлений от рабочих парижских
предместий с просьбой о приеме в Клуб Пантеона.
Полицейские чины сбивались с ног. Сам министр
полиции занялся делом Бабефа. Было выдвинуто несколько
планов поимки «государственного преступника». Министр
утвердил тот из них, который показался ему наиболее
действенным.
16 плювиоза (6 февраля) 1796 года была задержана
жена трибуна Виктория. Ее вызвали якобы для проверки
документов и домой больше не отпустили. Вопли и слезы
бедной женщины, оставившей без питания и присмотра
двоих детей, не произвели ни малейшего впечатления
на гражданина Меньера, судью секции Елисейских полей.
Он допрашивал Викторию почти без перерыва в течение
двух суток, задавая в разном контексте один и тот же
вопрос: «Где твой муж?» А затем, не добившись ответа,
бросил несчастную в тюрьму Форс по обвинению в
«соучастии в заговоре против правительства».
Расчет властей был прост. Зная, как Гракх Бабеф любит
своих детей, они надеялись, что он выйдет из убежища
и тут же будет схвачен.
Но публицист обнаружил себя только тем, что в
очередном номере газеты подробно описал всю эту грязную
историю и пристыдил своих преследователей. О семье же
его позаботился Клуб Пантеона, немедленно организовав
подписку в пользу детей Бабефа.
Правительство Директории усмотрело в этом акте
прямой вызов. Тем более что на последних заседаниях
клуба прямо с трибуны читались вслух статьи из «Трибуна
народа»...
— Довольно,— сказал Карно,— пора кончать комедию,
а то как бы она не стала трагедией.
64

— Но надо сделать это тихо и воздержаться от
репрессий,— уточнил Баррас, все еще не желавший расставаться
с надеждой на «демократические иллюзии»
французов.
8 вантоза (27 февраля) вышел приказ о закрытии
Клуба Пантеона. На следующий день генерал Бонапарт
выполнил волю Директории. Не производи большого шума,
он заставил клубистов покинуть подвал Пантеона и
опечатал место их сборов.
Еще до этого окончил свои дни комитет Амара.
Начавшиеся полицейские облавы заставили его членов сначала
перенести свои собрания в другое место, а затем и вовсе
прекратить их.
Однако закрытие Клуба Пантеона, как и ликвидация
комитета Амара не вызвали тревоги в сердцах Бабефа
и его друзей. В это время они уже напряженно обдумывали
другие, новые планы.
4
ДВЕ ДИРЕКТОРИИ
В самом конце вантоза, сменив одно за другим два
убежища, Бабеф осел наконец в маленькой квартире
портного Клере, близ Хлебного рынка.
Здесь трибун почувствовал себя в относительной
безопасности.
Дом, предназначенный к радикальной перестройке, был
заброшен, соседи разъехались, свою семью портной
переправил к тестю. Полиция не интересовалась этими
руинами, ничей любопытный взор не проникал сюда, и даже
молочницы и разносчики мелких товаров стороной
обходили покинутый дом.
3 Во имя равенства
65

Тем не менее даже здесь трибун соблюдал обычную
осторожность. Ни один активист, находившийся на
полицейском учете, не переступал порога конспиративной
квартиры. Связным являлся сам портной, человек
абсолютно не скомпрометированный. Только Сильвен Маре-
шаль и Феликс Лепельтье отваживались сюда заходить,
да и то лишь к ночи.
Так было и сегодня.
Честный портной отправился спать, а трое сообщников
на кухне редактировали статью для «Просветителя
народа». В отличие от других, Бабеф казался рассеянным;
он довольно невнимательно просмотрел текст, а затем,
отложив листы бумаги в сторону, вдруг сказал:
— Довольно заниматься пустяками. Перейдем к
главному.
— Пустяками? — изумился Марешаль.— С каких это
пор «Просветитель народа» стал пустяком?
— Есть дело и поважнее.
— Что же это?
Бабеф с минуту помолчал. Потом, чеканя каждое слово,
торжественно произнес:
— Создание Повстанческого центра.
Лепельтье и Марешаль переглянулись. Волнение,
охватившее их, они и не пытались скрыть.
Бабеф рассмеялся:
— Что вас так поразило, друзья? Неужели вы
думали и впредь ограничиваться статьями и разговорами?
Цель поставлена, народ ждет нас. Пора приниматься за
главное.
Марешаль напомнил:
— Но ведь попытка такого рода уже была. Комитет
Амара...
Бабеф не дал ему закончить.
— Ваш комитет Амара никуда не годился. Нам нужен
действенный центр, подлинный руководитель
восстания.
— Я понимаю это,— ответил Марешаль.— И прекрасно
понимаю другое. Ты автор Великого плана. Сделай же
свое предложение о составе центра. Кто возьмет на себя
руководство будущим восстанием?
— Все мы трое, здесь присутствующие.
— Не маловато ли? — усомнился Лепельтье.
— Разумеется, тремя дело не ограничится. Состав
дополним по ходу обсуждения. Что вы скажете, например,
об Антонеле?
66

Заговорщики не возражали.
Бабеф собирался предложить дальнейшие
кандидатуры, но Лепельтье его перебил:
— Подождите. Прежде чем говорить о составе, давайте
подумаем, как назвать наш повстанческий комитет.
Бабеф улыбнулся:
— Ты уже назвал его: Повстанческий комитет.
— Может, добавить к этому «общественного
спасения»? — спросил Марешаль.
— В память о временах Робеспьера? Повстанческий
комитет общественного спасения... Что ж, это неплохо.
Бабеф задумался.
— Но мне кажется,— продолжал он с расстановкой,—
что такое название можно будет дать потом, когда
восстание уже разразится. А пока я предлагаю нечто более
хитрое.
— Что же именно? — спросили двое разом.
— Назовем наш комитет Тайной директорией...
Заговорщики снова переглянулись.
— Вот это да! — вдруг сообразил Марешаль.— Мне
кажется, я понял тебя. Ты как бы хочешь
противопоставить нынешнему антинародному правительству —
Директории — истинное народное правительство под тем же
названием, но пока, в силу обстоятельств, вынужденное
действовать тайно...
— Именно,— подтвердил Бабеф, весьма довольный,
что его поняли.
Так возник Повстанческий комитет равных, или Тайная
директория. Она сформировалась окончательно в первую
декаду жерминаля, когда в ее состав дополнительно вошли
Буонарроти, Дарте и Дебон.
Теперь число ее членов достигало семи человек.
Они собирались с соблюдением величайших
предосторожностей по вечерам на квартире Клере.
Дел у них было много. Но первым долгом было решено
составить специальную декларацию, которая в самой
общей форме определила бы цель и структуру
организации.
Члены Тайной директории заявляли, что «они берут на
себя инициативу всех мер, которые должны привести
народ к новому завоеванию своего утраченного
суверенитета».
Так определилась цель.
67

Далее зафиксировали, что в совещаниях будут
участвовать только члены Тайной директории. Никто со
стороны не может быть допущен к этим совещаниям,
никто не должен знать имен семи главных
руководителей.
Все семь директоров обладали равными правами и не
имели председателя.
Но конечно же, подлинным главой Тайной директории
был автор Великого плана, инициатор и создатель
заговора.
Гракх Бабеф, как правило, лично составлял или
редактировал все письма, инструкции, листовки, афиши. Его
талант публициста, необыкновенная работоспособность
и твердость убеждений делали его как бы первым среди
равных.
Итак, Повстанческий центр создан, он стал явью и уже
принялся за работу — первый акт его деятельности,
декларация, вполне готов.
Но дальше? Что делать дальше? Какими средствами
и способами вновь пробудить к жизни санкюлотов,
погрузившихся в спячку после неудач Жерминаля и Прериаля,
после белого террора и демагогии нынешнего
правительства?
Пожалуй, ничто не занимало так долго и так упорно
членов Тайной директории, как решение этой проблемы.
Несколько вечеров подряд они собирались у Клере,
спорили до глубокой ночи, искали правильных путей. И в конце
концов как будто нашли их.
Бабеф и его соратники давно уже поняли: только
живое общение с людьми, ежедневная и ежечасная
агитация на местах, в коллективах с максимальным
использованием революционной прессы, плакатов, афиш,
листовок может дать положительный результат.
Но чтобы добиться этого, одной Тайной директории
было недостаточно. Нужно было создать
разветвленную организацию, по отношению к которой Тайная
директория была бы хорошо законспирированным
руководящим центром.
Верхний слой этой организации составили бы
проверенные годами демократы, бесстрашные борцы,
прошедшие торный путь революции, патриоты, преданность
которых общему делу не вызывала ни малейших сомнений.
Ядром этого слоя могли стать революционеры, давшие
68

клятву верности идее всеобщего счастья еще в
тюрьмах Боде и Плесси, а также активные члены Клуба
Пантеона.
Этот ведущий слой Равных должен был опираться на
широкий контингент сочувствующих, еще не
посвященных во все детали будущего восстания и будущего строя,
но готовых откликнуться на призыв пропагандистов и
увлечь за собой других.
И наконец, третий эшелон движения представляют эти
«другие», сами народные массы, широкие слои
обездоленных — ремесленники и рабочие, беднота предместий, все
те, ради кого организован заговор, кто, по выражению
Бабефа, является «целью и средством» всего
движения.
Так наметился общий план постановки дела.
Приняв этот план, Тайная директория не замедлила
приступить к его реализации.
Прежде всего раздобыли план столицы.
Внимательно изучили его.
Затем разбили на двенадцать округов.
Во главе каждого округа должен был стоять
революционный агент. В число революционных агентов
наметили своих наиболее опытных соратников, в том числе
Менесье, Буэна, Клода Фике, Казена, Моруа. Эти люди
должны были осуществлять связь между Тайной
директорией и низовыми ячейками, а также руководить
агитацией и пропагандой в своих округах.
В обязанность каждого революционного агента входил
подбор руководителей мелких народных обществ,
отдельных ячеек на мануфактурных предприятиях, в мастерских,
на стройках. Пропагандисты этих ячеек, получающие
все материалы и инструкции от революционных агентов,
были обязаны в осторожной, ненавязчивой форме
постепенно знакомить своих подопечных со статьями,
листовками и другими документами, постепенно создавая
общественное мнение среди санкюлотов и готовя их
к борьбе.
Не менее важной задачей представлялась работа в
армии.
Правительство Директории, чувствуя шаткость своего
положения и боясь как огня народа, пыталось опереться на
вооруженные силы. Оно окружило себя отборными
внутренними войсками и превратило столицу в вооружен-
69

ный лагерь. Но члены Тайной директории знали о тех
оппозиционных настроениях, которые царили в армии,
о недовольстве рядового состава политикой правительства.
Чтобы использовать эти настроения и превратить солдат
в союзников, было решено выделить специальных
военных агентов. Всего их нужно было пять
человек. Четверых подобрали без труда.
Фиону поручили работать среди частей Дома
инвалидов, Жермену — в Полицейском легионе, Массе — в
районе Сены, Ваннеку — в остальных районах столицы.
Пятый военный агент был необходим для Гренельского
лагеря — большого скопления вооруженных сил под
Парижем.
Этого агента долго не могли подобрать.
Но тут помог случай.
Однажды, ужиная в кафе «Китайских купален», Дарте
обратил внимание на молодого офицера, беседовавшего
за соседним столом с несколькими товарищами и
высказывавшего довольно смелые идеи.
Дарте прислушался, а затем и присмотрелся.
Офицер понравился ему. У него было простое,
открытое лицо, а политические взгляды не вызывали сомнений —
в этом член Тайной директории окончательно убедился,
несколько раз побеседовав за чашкой кофе со своим новым
знакомым.
Капитан Гризель служил именно в Гренельском лагере.
Он, как и его товарищи, возмущался политикой
Директории и проклинал власть «кучки плутократов и
негодяев».
Дарте, который как раз подыскивал военного агента,
решил, что это перст судьбы. Молодой капитан, полный
энтузиазма и не скрывший, что пользуется авторитетом
среди товарищей, показался ему весьма подходящим
кандидатом.
Ближайшее будущее подтвердило, что Дарте не ошибся
в выборе.
Капитан Жорж Гризель был весьма деятелен. Во время
каждой новой встречи он с пылом рассказывал о растущих
успехах своей агитации. Он же оказался мастером сочинять
листовки.
Дарте не мог нарадоваться на молодого человека. Он
искренне привязался к Гризелю, всячески расхваливал его
и в конце концов добился того, что и другие члены Тайной
директории, несмотря на всю свою осторожность, стали
относиться к гренельцу как к своему человеку.
70

...В то время как Тайная директория медленно, но верно
набирала силы и продвигалась вперед, постепенно
претворяя свою программу подготовки «общего дела», другая
Директория, Директория официальная, все больше
сползала с начальных позиций, скатывалась к состоянию
неуверенности и колебаний, теряя остатки престижа в
глазах своих прежних приверженцев.
Сами граждане директора, поначалу щеголявшие своей
спартанской простотой и доступностью, на глазах меняли
образ жизни.
В Люксембургский дворец, еще недавно бывший
государственной тюрьмой, отовсюду свозили стильную мебель,
венецианские зеркала, дорогие канделябры. Швейцарам
выдали новую форму — черные плащи, пунцовые ливреи
и трехцветные банты. Большой зал дворца, где члены
Директории собирались на совещания, без конца окуривали
благовониями, чтобы выветрить запах устоявшейся
сырости.
Сегодня собрались все пятеро. Собрались по
требованию Карно, считавшего, что обстановка в столице требует
немедленных и радикальных решений.
Лазар Карно сидел в председательском кресле, хотя
никто председателем его не выбирал. Он был в
отвратительном настроении. Его сухое, надменное лицо, обычно
казавшееся вытесанным из камня,— чем, кстати, гражданин
директор очень гордился,— сегодня выглядело словно
опрокинутым. Он почти с ненавистью поглядывал на Бар-
раса, сидевшего визави.
Гражданин Баррас, напротив, источал благодушие. Его
рыхлое, женоподобное лицо застыло в парфюмерной
улыбке. Он, как обычно, был расфранчен: голубой фрак,
полосатые чулки, сапоги из мягкой кожи с желтыми
отворотами, золоченая шпага на коленях, серые перчатки,
которых он демонстративно не снимал. Принимая участие
в общем разговоре, про себя он обдумывал одну выгодную
аферу, которую вчера ему предложили двое богатых
подрядчиков.
По ходу разговора Карно переводил взгляд с Барраса
на других своих коллег.
Толстый и глупый Летурнер, как всегда, смотрел ему
в рот. На этого он мог спокойно положиться.
Ларевельер крутился и манерничал, словно барышня на
выданье. Он все старался принять позу, при которой был бы
не так заметен его горб. О, Карно знал прекрасно, этот
его не выносит. Бывший жирондист, некогда прятавшийся
71

от якобинских репрессий по чужим домам, все еще не мог
простить прежней причастности «организатора побед»
к робеспьеровскому Комитету общественного спасения.
Но с другой стороны, Ларевельер боялся дезорганизаторов
не меньше, чем Летурнер, и при голосованиях обычно
был с ним, с Карно, а не с Баррасом.
Что же касается Ребеля, то о нем можно не
беспокоиться. Карно знал: этот флегматик и молчун больше озабочен
собственными делами, чем делами государственными.
Сейчас ему главные огорчения доставлял выродок-сынок,
устраивавший ежедневные дебоши и без счета соривший
отцовскими деньгами...
Директор Ребель — Карно был уверен в этом — в
конечном итоге предпочтет ориентироваться на него, нежели
на Барраса.
И тем не менее сегодня Баррас брал верх.
— Граждане,— будто через силу говорил он,— я не
знаю, что вызывает ваше беспокойство. Клуб
Пантеона был прикрыт без всякого шума, словно бы его
никогда и не бывало. Анархия присмирела. Наши кредиты
растут.
— Как бы не так,— проворчал Ребель.— Сами знаете,
что мы накануне финансового краха. Все наши
кредитные начинания провалились. Предместья шумят. Ожидать
можно всякого...
— В том-то и дело,— подхватил Карно.— Только
подумайте, граждане, что происходит вокруг. Отовсюду
поступают сведения о недовольстве. Наши меры вызывают
молчаливое сопротивление. Я не сомневаюсь, что-то зреет.
А мы... Мы живем, словно птицы небесные, витаем в
фантазиях и выдаем желаемое за сущее. Мы не можем поймать
одного смутьяна, этого пресловутого Гракха. Министр
полиции — думаю, его нужно сменить,— решил арестовать
его жену... И что же? Мы снова в луже — за недостатком
улик ее пришлось выпустить, а над нами смеются...
Повсюду только и слышно что сожаления о тиране
Робеспьере и его пресловутой конституции...
— А тебе что, это неприятно? — с ехидством ввернул
Ларевельер. И чуть слышно добавил: — Сам ведь вышел из
этой своры.
Карно побагровел и стукнул кулаком по столу:
— Я запрещаю говорить в таком тоне. Я требую
уважения к правительству Директории! — Затем, видя, как
обмяк Ларевельер, продолжал более спокойно: — Нужно,
граждане, принимать какие-то действенные меры. Иначе
72

мы окажемся под пятой дезорганизаторов и смутьянов.
Предсказываю вам это.
— Не будем спешить,— мягко промолвил Баррас.—
Твои подозрения, Карно, пока невесомы. Всегда нужно
искать золотую середину. А со смутьянами можно
договориться.
— Никогда,— возразил Карно.— Мы ведь уже
пробовали через Фуше договориться с Бабефом, и дело
кончилось нашим же позором. А теперь этот так называемый
трибун усердно поливает нас грязью и сыплет угрозами
в своей газете.
— Газета выходит крайне редко.
— Редко, да метко. Впрочем, у нас начался какой-то
диалог,— спохватился Карно.— А вы-то, граждане, как
смотрите на это?
— Карно прав,— воскликнул Летурнер.— Их нужно
душить.
— Да, потачки давать им нельзя,— подтвердил
Ларевельер.— И все же не следует действовать слишком
поспешно и прямолинейно.
— А я о чем толкую? — воодушевился Баррас.—
Смотрите, как бы нам не очутиться в плену у роялистов.
Вспомните вандемьер!
Напоминание о вандемьере произвело неприятное
впечатление на директоров. Карно скривился. Летурнер
развел руками.
— Я же говорю, не следует спешить,— повторил
Ларевельер, довольный тем, что сказал явно впопад.
— Это верно,— резюмировал Ребель.— Пока что у
нас недостаточно данных. Во всяком случае, надо дать
плоду созреть, и тогда можно будет спокойно его
срезать.
— Как бы плод не превратился в бомбу и не взорвался
в наших руках,— недовольно пробурчал Карно.—
Впрочем, граждане, если вы считаете, что нужно выждать,—
подождем. А пока усилим наблюдение, не пропуская
ничего, что может выявить истину...
...Две Директории как бы застыли в динамическом
равновесии, словно борцы, ощупывающие взглядом друг
друга. Но если Директория официальная могла выжидать,
то у Тайной директории времени на это не было. Вторая
половина жерминаля IV года республики стала
кульминацией заговора Равных.
73

5
ГОРЯЧЕЕ ВРЕМЯ
Да, это было очень горячее время.
Подбор людей, их обучение, подготовка печатных
материалов, их распространение, объяснение, сколачиванье
первых ячеек.
Ощущалась нехватка чего-то общего, цемента,
скрепляющего здание.
Гракх Бабеф пришел к мысли: именно сейчас
надо познакомить самые широкие слои населения столицы
с подлинными целями и замыслами Равных.
Хватит эзоповского языка. Довольно иносказаний и
намеков.
Когда он выступил с этой идеей на очередном заседании
Тайной директории, кое-кто из его товарищей не смог
скрыть недоумения.
— А наши плакаты и листовки? — спросил Буонар-
роти.
— А газеты? — вторил ему Антонель.— Твои
«Трибун» и «Просветитель», моя «Газета свободных людей»,
«Друг народа» Лебуа и другие — разве этого мало?
— Мало,— сказал Бабеф.— Настал момент, когда
нужно составить генеральное обращение к
народу.
— Раз нужно, так и составь,— заключил Дебон.
Бабеф ухмыльнулся:
— Благодарю за доверие. Но не думаете ли вы, что
все взваливать на одного не слишком честно? Поработайте
и вы, друзья. Пусть кто-то один набросает проект. Потом
обсудим, дополним.
Предложение не встретило энтузиазма.
Переводя взгляд поочередно на всех членов Тайной
74

директории, Бабеф задержал его на Марешале. Он хорошо
знал поэта — они были знакомы еще со времени
якобинской диктатуры. Уже тогда трибун Гракх отметил про
себя талантливость Марешаля, его глубокий
аналитический ум при всем своеобразии его натуры, при кажущемся
легкомыслии и некоторой разболтанности этого
публициста-безбожника. Он сам выдвинул Марешаля в состав
Тайной директории и не жалел об этом.
Марешаль выдержал взгляд трибуна.
— Я понял,— сказал он.— Мне оказано большое
доверие.
— Ты правильно меня понял,— подтвердил Бабеф.—
Стало быть, на той неделе мы слушаем тебя.
Но слушать пришлось гораздо раньше: уже через два
дня поэт помахивал над головой своим Манифестом
равных.
Чтение Манифеста стало событием в жизни Тайной
директории.
Манифест равных Марешаля не был особенно длинен:
он умещался на шести небольших листках. Но сколько
мыслей автор сумел вложить в эти листки! Сколько здесь
было огня, сколько пафоса!
— «Мы претендуем на то,— читал Марешаль,— чтобы
жить и умереть равными, подобно тому как равными мы
родились. Мы хотим полного равенства или смерти!..»
Собравшиеся аплодировали поэту, раздались крики
«браво!».
Марешаль напомнил, что французская революция
стала лишь предвестником другой, более великой и полной
социальной революции, которая будет последней,
завершающей.
Эта революция будет сокрушительной.
— «Мы готовы смести все с лица земли, лишь бы
победило равенство. Пусть исчезнут, если надо, все искусства,
только бы осталось оно одно!»
Отвергнув «аграрный закон», поэт провозгласил:
— «Земля не будет больше частной
собственностью».
В то же время он заклеймил «аристократические
хартии 1791 и 1795 годов, поработившие народ» и
потребовал полного уничтожения различий между правителями
и управляемыми, полной ликвидации государственной
власти.
75

Когда он кончил читать, его товарищи стоя
аплодировали ему.
«Отлично!», «Превосходно!», «Он прекрасно справился
с задачей!» — слышалось со всех сторон.
— И правда превосходно,— сказал Буонарроти.— Но
только не понимаю, как ты, человек искусства, мог
потребовать, чтобы исчезли все искусства?
— Верно,— сказал Антонель,— это совершенно
лишние слова.
— Позвольте,— пытался увернуться поэт,— я вовсе не
требую уничтожения искусств, я сказал иначе: уж если
выбирать между искусствами и равенством, то следует
выбрать равенство!
— А зачем предлагать такой выбор? — спросил Ба-
беф.— Разве одно другому противоречит? Мне кажется,
в обществе будущего искусства станут занимать одно из
ведущих мест. И потом, понятие «искусство»
многообразно: сюда относится и архитектура, планирующая
великолепные дворцы и прекрасные города, и инженерное
искусство, создающее различные полезные машины.
— Машины сюда не относятся,— буркнул Маре-
шаль.— А потом, к чему нам машины? Древние греки жили
без машин и были счастливы!
— Эк куда хватил! — разозлился Дебон.— При чем
здесь древние греки? Вспомнил бы еще древних египтян!
Мы должны смотреть не в прошлое, а в будущее!
— Или, скажем, дворцы. Зачем нам дворцы? — не
унимался автор Манифеста.
— Хотя бы для того, чтобы устроить там детские сады,
театры, библиотеки,— отпарировал Бабеф.— А в общем, не
спорь, здесь ты не прав. Но не это главное. Враги, как
тебе известно, обвиняют нас в анархии. И это явная ложь.
А ты, когда требуешь уничтожения правителей и
управляемых, вольно или невольно вторишь им! Нет, дорогой
Марешаль, рано пока что говорить об уничтожении
государства...
Спорили еще долго. И в конечном итоге от публикации
Манифеста Равных отказались. Буонарроти было
предложено составить другой документ.
Филипп быстро и по-деловому справился с задачей.
Через несколько дней он принес документ, единодушно
принятый Тайной директорией. Его «Анализ доктрины Бабе-
фа», менее эмоциональный, чем Манифест Равных, но
более точный и ясный, представлял как бы развернутую
программу построения общества будущего.
76

Отпечатанный в виде прокламации, «Анализ доктрины
Бабефа» был пущен в обиход уже 20 жерминаля (9
апреля).
Между тем Сильвену Марешалю не повезло еще в одной
дискуссии. Бабеф положил его на обе лопатки в споре по
пресловутому «женскому вопросу». Впрочем, в тот день
досталось не одному Марешалю.
Обсуждали конституцию 1793 года и критиковали ее
подход к собственности.
— С собственностью все понятно. Но есть еще один
вопрос, более деликатный,— сказал Дебон.— Заметили ли
вы, что в параграфах конституции, касающихся
политических прав, речь идет о человеке и гражданине, но нет ни
слова о женщине и гражданке?
— Еще бы не заметить! — грохнул Дарте.— Это вполне
логично. Так и должно быть.
— Должно ли? — с сомнением промолвил Бабеф.
— Безусловно! — воскликнул Марешаль.— Наши
законодатели прекрасно понимали суть дела. Женщина это
только женщина. Дай ей политические права — она уйдет
от своих прямых обязанностей и превратится в конкурента
мужчины!
— В конкурента или соревнователя? — спросил Бабеф.
— А какая разница? Женщина существует для
материнства и домашних дел. Она должна быть охранителем
покоя мужчины, а вовсе не соревнователем его. Я даже не
уверен, следует ли женщин обучать грамоте. Женщина
слишком говорлива, зачем же ей еще читать и писать?
— Ах вот оно что! — не без горечи молвил Бабеф.
Во время всего этого разговора он нет-нет да и
поглядывал на Буонарроти, хранившего молчание.
— Ну а ты что скажешь, Филипп?
Буонарроти пожал плечами.
— Собственно, на мой взгляд, говорить здесь не о чем.
Марешаль прав. Насчет грамотности, пожалуй, он уж
слишком... А в остальном... Ты же прекрасно знаешь, что
политическим воспитанием женщины у нас пока никто не
занимается. А не разбираясь в политике, но допущенная
к ней, при своей экзальтированности она может натворить
всякого...
Бабеф с грустной иронией оглядел своих товарищей.
— Молодцы, ничего не скажешь... Вы снисходительно
подтруниваете над слабым полом, но, вижу я, и сами-то
77

не слишком сильны... Вы хотите лишить права голоса
тех, кто является не только вашими верными подругами,
но и такими же борцами, как вы. Женщина не менее
энергична и целеустремленна, чем мужчина. Уравняйте
ее с собою в правах, и вы найдете в ней самого преданного
защитника равенства. Эта ошибка демократической
конституции, следствие нашей неразвитости, должна быть
обязательно исправлена...
Произнося эти слова, Бабеф с болью думал о Виктории,
отдавшей всё ради дела, которому он служил. О своей
верной подруге, в силу их неустроенной жизни
оставшейся малограмотной...
Марешаль переживал свои неудачи болезненно, но
быстро о них забывал. Ведь он же был поэтом!
И вот теперь, отойдя в сторону от теоретических
проблем, он целиком отдался любимой поэзии, решив, что
именно здесь покроет свой долг перед соратниками в борьбе
за равенство.
Он с лихвой покрыл этот долг уже в ближайшие дни.
Стихи лились из-под его пера и тут же превращались
в песни.
Песен было много, но особенной популярностью
пользовалась «Песнь предместий».
Она стала гимном санкюлотов.
Вот как она начиналась:
Народ, лишенный прав своих,
Ты, мучим голодом, притих
И только стонешь, бедный,
Меж тем как наглый мироед,
Тобой щадимый много лет,
Возносит клич победный.
Мошны набившая орда,
Ни сил не тратя, ни труда,
Жрет мед, забравши улей;
А ты, трудящийся народ,
Попробуй — может, впрок пойдет —
Глотать, как страус, пули...
Не меньшей популярностью пользовалась песня,
прославлявшая мучеников 9 термидора. Она призывала народ
к новому восстанию:
На бой вставайте, санкюлоты!..
78

Эти песни стали знаменитыми после первого
исполнения их в кафе «Китайских купален». Здесь под
аккомпанемент гитары их исполняла Софи Лапьер, прекрасная
певица и верная соратница Равных.
Софи Лапьер была не единственной женщиной,
участвовавшей в общем деле.
Гракх Бабеф знал, что делает, когда призывал своих
товарищей не пренебрегать помощью и поддержкой
слабого пола.
Жены и сестры санкюлотов оказывали заговорщикам
бесценные услуги. Они не только охраняли их покой,
кормили и обстирывали их, помогали им скрываться от
полиции. Некоторые из женщин стали прекрасными
пропагандистами и вели успешную агитацию среди бедняков
предместий и в армейских частях.
В группу Софи Лапьер, занявшую особое место в
движении, входили пять женщин: сама Софи, Мари-Аделаида
Ламбер, Мари-Луиза Моннар, Жанна Бретон и Николь
Мартен.
Ночь.
Столица спит.
В эту весну освещение балует парижан не больше, чем
в прежние годы. Только в центре кое-где мерцают фонари,
да и то часть их едва горит.
От времени до времени четкий шаг патрулей.
В интервалах между патрулями — легкие
вскрики:
— Мари!
— Я здесь, Жанна.
— Еще один листок!
— Вот он.
— Скорее... клей.
— Сейчас...
Под покровом ночной темноты, чутко улавливая
опасность, они носятся, словно привидения,— легкие, быстрые
и почти невидимые. Нужно успеть сорвать со стены
правительственное объявление и заменить его плакатом
Равных.
А днем, после бессонной ночи, они, находясь в
толпе любопытных, будут осторожно разъяснять смысл
того, что содержится в расклеенных ночью
плакатах.
79

Ну разве можно было недооценивать подобную
помощь?..
Особенно преуспевала в этой работе бесстрашная Мари
Ламбер.
По вечерам же, когда Софи пела посетителям кафе
Кретьена революционные куплеты, Мари Ламбер читала
рядовым Полицейского легиона свежие номера газеты
Бабефа, брошюры и памфлеты Повстанческого комитета
и постепенно склоняла сердца солдат на сторону
равенства.
Одним из наиболее опытных и деятельных
революционных агентов, известным своей везучестью, был агент
12-го округа Жюст Моруа. Впрочем, в том, почему ему
везло, не было ничего загадочного.
Сын рабочего и сам рабочий, он хорошо представлял
себе нужды простых людей и умел разговаривать с ними.
Поэтому там, где другой агент успевал
распропагандировать одного-двоих, он обращал в веру Равных по крайней
мере пятерку. Руководители заговора, знавшие его еще со
времени общего заключения в Плесси, доверили ему весьма
обширный и ответственный участок. В состав его округа
входили секции Пантеона, Финистера, Ботанического сада
и Обсерватории. Все это были людные кварталы, а секция
Ботанического сада недаром во II году называлась секцией
Санкюлотов: население ее почти сплошь состояло из
бедноты.
Именно там Моруа и обнаружил две красильни,
одну с тридцатью, другую с восемьюдесятью
рабочими.
Сегодня, 24 жерминаля (13 апреля) у Моруа был
особенно удачный день.
Раздав накануне пачку листовок, он расспрашивал,
как рабочие поняли прочитанное.
Оказалось, поняли как надо.
В меньшей мастерской все прошло особенно
хорошо.
Хозяина не было на месте, отлучился куда-то и мастер,
поэтому рабочие, видя, что некого стесняться, вели себя
свободно и говорили в полный голос.
Беседуя с ними и стараясь незаметно переключить их
на острые политические и социальные темы, Моруа видел,
как своим пролетарским чутьем они верно схватывали
главное, близкое им.
80

— Правильно здесь все сказано,— заметил пожилой
рабочий, вынимая из кармана печатный текст «Анализа
доктрины Бабефа».— Наши хозяева — супостаты и
кровопийцы, гнут нас в бараний рог, а правительство — их
прямая защита... Взашей бы и тех и других...
— Да где там! — проворчал сосед пожилого.— Они
окружили себя жандармами и солдатней...
— Загородились, канальи, лесом штыков...
— Друзья,— сказал Моруа,— все зависит от нашего
единства. А что касается солдат, то это такие же люди,
как и мы. Вспомните: им ведь обязана родина славными
победами II года, которые спасли республику... Нужно
только, чтобы солдаты, ваши братья, правильно поняли
существо дела, чтобы им стало ясно, с кем и против кого
нужно идти... Среди солдат действуют наши люди, и, надо
думать, не безуспешно...
Они проговорили несколько часов, и Моруа ушел с
добрым чувством. Он верил: на этих людей можно
положиться.
В другой, большей красильне все обошлось не так
удачно. Мастера были на местах, и Моруа смог поговорить лишь
с несколькими людьми. Но он сразу почувствовал:
настроение и здесь было боевым.
Тайно снабдив рабочих новыми материалами и
договорившись о ближайшей встрече, Моруа отправился домой,
чтобы все это описать в отчете Повстанческому
комитету.
По дороге встретил Гилема, агента 5-го округа, в
состав которого входили секции Нор, Бонди, Бон-Нувель
и Бон-Консей.
Гилем, молодой энтузиаст, был сегодня явно в
приподнятом настроении.
— Привет, коллега. Как дела? — Он с чувством пожал
руку Моруа.
Не вдаваясь в подробности, Моруа отметил свои
успехи.
— Представь, и у меня то же самое. Мне удалось
познакомиться с рабочими нескольких небольших
мастерских... Все они внимательно слушали меня... Думаю, кое-
чего добьемся...
Прощаясь, он заметил:
— На рабочий класс вполне можно положиться: не
подведет.
Моруа улыбнулся. Уж ему ли было не знать этой
истины...
81

Полицейские власти метались из стороны в
сторону.
Их агенты буквально сбивались с ног.
Ничего толком они сообщить не могли, они давали лишь
отдельные разрозненные факты, но и по этим фактам
можно было понять: готовится что-то серьезное —
пожалуй, очень серьезное.
И при этом везде и повсюду чувствовалось присутствие
неуловимого Бабефа, во всем была видна его рука. А с
конца жерминаля полицейские донесения уже не
обходились без его ненавистного имени.
«...В Антуанском предместье собралась большая толпа
вокруг афиши, озаглавленной «Анализ доктрины Бабефа».
Поблизости — та же афиша, но мелкого формата, читалась
какой-то женщиной, у которой она не без труда была
отобрана нашим человеком...»
«...«Анализ доктрины Бабефа» читается под
аплодисменты слушателей, преимущественно рабочих;
прокламация эта оживленно обсуждалась в течение
вчерашнего дня, новые экземпляры были вывешены сегодня
ночью...»
«...В кафе распевают некую «Песнь предместий»; на
рынках находят все новые экземпляры «Анализа доктрины
Бабефа»...»
Имя Бабефа стало известно и в армии. Полицейский же
легион, ведавший охраной Законодательного корпуса,
настолько попал под влияние пропагандистов равенства, что
его рядовые и младшие офицеры не стесняясь поносили
правительство.
Все эти материалы Карно торжественно
продемонстрировал на ближайшем совещании
Директории.
Его коллеги подавленно молчали.
— Чепуха,— изрек наконец Баррас— Детские
игрушки. Все раздуто до крайности. Такое уже бывало, и не
раз.
— Такого еще не бывало никогда,— отрезал Карно.—
Нет, это не детские игрушки, это очень серьезное дело.
Анархисты, враги собственности и порядка, поднимают
повсюду голову. Их наглость становится с каждым днем
все более ощутимой. И мы ничего не предпринимаем, чтобы
ее пресечь.
— Как не предпринимаем? — обиженно воскликнул
82

Ларевельер.— Не далее как 25 жерминаля я выпустил
прокламацию, которая была разослана по всей стране. Я вывел
на чистую воду заговорщиков, показав, что они хотят
провести в жизнь ужасный кодекс 1793 года,
осуществить раздел собственности и вновь воздвигнуть
эшафоты.
— Ну и чего же ты добился этой прокламацией? —
с презрительной иронией спросил Карно.
— Как чего? Я поставил негодяев на место и показал
всем частным людям...
— Можешь не продолжать,— перебил его Карно.—
Ты только показал «всем честным людям», что мы ослы,
достойные осмеяния. А заговорщики, читая твою
прокламацию, потирали руки. Ведь когда ты говорил об их
желании провести «ужасный кодекс 1793 года» и «осуществить
раздел собственности», ты лишь во всеуслышание повторял
их пропаганду!..
Директор Ларевельер растерянно молчал.
— Правильно,— одобрил Летурнер, по обыкновению
вторивший словам и мыслям Карно.
Директор Ребель только пожал плечами.
— И что же ты предлагаешь? — словно нехотя
процедил Баррас.
— Предложить можно одно,— жестко сказал Карно.—
Да, бесспорно, эшафоты следует воздвигнуть. И это
должны сделать мы, не дожидаясь, пока это сделают
заговорщики.
Баррас скривил физиономию.
— Ну нет, согласиться с этим невозможно. Ты же
знаешь, и вы все знаете, коллеги, что нам равно следует
бояться опасности и слева и справа. Если мы начнем
крушить заблуждающихся революционеров, то этим
немедленно подыграем роялистам, как уже было накануне
вандемьера.
— Пожалуй, это верно,— подтвердил Ребель.
— Оставим разглагольствования,— резко и зло сказал
Карно.— Мы мастера болтать и доказали это не раз.
А злодеи, в отличие от нас, не теряют времени даром и
действуют. Мы и не оглянемся, как будет поздно. Нет,
правая и левая опасности не равнозначны. Роялисты давно
присмирели, их сегодня бояться не следует... Впрочем,—
добавил он с хитрой улыбкой,— я вижу способ призвать
к порядку и одних и других...
83

...В конце концов Карно сумел убедить нерешительных
и склонить правительство к жесткому курсу. Он предложил
объявить и роялистов и сторонников равенства
«мятежниками, стремящимися к ниспровержению республики
и реставрации монархии». В соответствии с этим
Директория обратилась к Законодательному корпусу, требуя
принятия самых решительных мер против «врагов
республики ».
И меры были приняты.
27 жерминаля (16 апреля) оба совета утвердили декрет,
согласно которому для всех, кто «будет подстрекать к
восстановлению королевской власти или конституции 1793
года... или к грабежу и разделу частных владений»,
устанавливалась смертная казнь.
Так Директория окончательно перешла от игры в
демократию к откровенной реакции. Отныне борьба за
демократическую конституцию будет приравниваться к борьбе
за восстановление монархии и равно караться
смертью.
Одновременно Карно провел ряд ближайших
предупредительных мер. По его инициативе «либеральный»
министр полиции получил отставку и был заменен
более «твердым» человеком, махровым реакционером Ко-
шоном, а ненадежные воинские части выведены из
Парижа.
Однако директор Баррас, не убежденный аргументами
и действиями своего властного коллеги, решил повести
собственную игру и в ближайшее же время приступил к ее
осуществлению.
30 жерминаля (19 апреля) Жермен явился на квартиру
Клере в час, когда Тайная директория была в полном
составе.
Молодой человек был необычно взволнован.
— Что с тобой? — сразу заметил Бабеф.
— Случилось событие... Непредсказуемое и
непонятное... Даже не знаю, как сказать вам об этом...
Жермен нервно теребил поля своей шляпы.
— Успокойся. Говори по порядку.— Бабеф положил
ему руку на плечо и заставил сесть.
— Я к вам прямо из Люксембургского
дворца...
— Ого! — воскликнул Лепельтье.— Побывал в самом
логове Директории!..
84

— И пил кофе с директорами? — ухмыльнулся Маре-
шаль.
— Не паясничай! — одернул его Бабеф.— И дайте же,
наконец, ему говорить!..
Жермен рассказал следующее.
Сегодня утром он получил вызов в запечатанном пакете
от самого Барраса. Баррас просил явиться немедленно и
никого не ставить в известность о приглашении. Когда
Жермен пришел, его сразу пропустили к директору. Бар-
рас был очень внимателен и любезен, предложил место на
диване рядом с собой и начал весьма дипломатичный
разговор...
— Поначалу,— рассказывал Жермен,— он все пытался
вытянуть из меня какие-то сведения о нашем деле или хотя
бы узнать об истинных замыслах Равных...
— Ну и хитрюга! — не выдержал Марешаль. Но
Бабеф посмотрел на него столь выразительно, что тот сразу
смолк.
— Когда он понял,— продолжал Жермен,— что с этим
ничего не выйдет, он стал пугать меня призраком роялизма
и вместе с тем намекать, что он вовсе не враг нам и при
известных условиях готов поддержать нашу деятельность...
Я не стал продолжать этот разговор и ушел. Но я
почувствовал, что директор крайне обеспокоен...
Жермен замолчал. Молчали и остальные.
— Это примитивная провокация,— сказал Буонар-
роти.
— Может быть,— задумчиво произнес Бабеф.— А
может быть, и нечто другое... Во всяком случае, здесь не так
уж все просто... Но уже то, что господа правители устами
одного из них предлагают нам вступить в переговоры,
является косвенным свидетельством роста нашего
влияния...
С доводом Бабефа все согласились.

6
АКТ О ВОССТАНИИ
Каждый новый день поднимал настроение
заговорщиков.
Всё, буквально всё свидетельствовало о росте и
укреплении авторитета Равных, о проникновении их идей в
самую гущу парижских санкюлотов.
Сообщения революционных агентов дышали
оптимизмом.
Гризель доносил, что в частях Гренельского лагеря,
под влиянием его пропаганды усиливается недовольство
Директорией.
Парижские военные агенты отмечали брожение в
полках внутренней армии, и особенно в Полицейском легионе.
Тайная директория снова собиралась ежедневно.
Количество деловых бумаг умножалось, и Бабеф завел
даже специальную печать с эмблемой Заговора и надписью:
«ОБЩЕСТВЕННОЕ СПАСЕНИЕ».
Во время встреч уже не только выслушивали донесения
агентов и составляли новые инструкции, но все чаще
занимались теоретическими вопросами, связанными с
грядущим восстанием, которое давно было у всех на устах.
С чего начинать? Как добиться быстрого и
решительного успеха? Как закрепить захваченную власть? Эти
проблемы теперь в первую очередь волновали членов Тайной
директории.
Особенно бурно обсуждался один из проектов,
возникший у трибуна Гракха еще в аррасской тюрьме Воде.
Однажды он сказал:
— Вот мы все спорим, с чего начать. Конечно, главное,
чтобы удар, нанесенный нами противной стороне, оказался
сокрушительным и полным, исключающим всякую воз-
86

можность контрудара. Мы согласны, что это осуществимо
лишь при условии самой тщательной подготовки. И все
же — подумайте об этом — никакая подготовка не может
застраховать от случайностей...
— Случайности надо исключить,— вторгся Буонар-
роти.
— Это легче сказать, нежели исполнить,— возразил
Бабеф.— Все предусмотреть очень трудно. И тут, в данной
связи, определенно вырисовываются два варианта.
Восстание можно начать в центре страны, в Париже...
— Другого мы и не мыслим,— тут же отреагировал
Марешаль.
Его поддержал Лепельтье.
— Не спешите,— продолжал Бабеф,— дайте мне
высказаться до конца... Восстание в Париже, разумеется, в
случае успеха сулит наиболее быстрые и
всеобъемлющие результаты. Ну а в случае неуспеха? В случае
срыва?..
— Срыва не должно быть! — воскликнул Дарте.— Мы
просто не можем себе его позволить!
— Конечно. И все же, если мы не достигнем победы?..
— Тогда конец всему,— сказал Марешаль.
— Конец не конец, но нет сомнения, что дело очень
осложнится и мы надолго выйдем из строя... А теперь
представьте себе другой вариант. Представьте
«плебейскую Вандею».
Все заговорщики уставились на своего вождя.
Он молчал, с улыбкой следя за тем, какое впечатление
произвели его слова.
— При чем здесь Вандея? — не выдержал Буонар-
роти.— Ведь в Вандее некогда вспыхнул и по сей день
до конца не подавлен роялистско-католический
мятеж!
— Вот именно,— подхватил Бабеф.— Вандейский
мятеж многому учит. Заметьте: он вспыхнул в небольшом
районе, и, казалось, подавить его было несложно. Он не
подавлен и по сей день. Мало того. Разрастаясь, он
охватил весь запад, и ныне наши правители, не надеясь
разбить мятежников, идут с ними на переговоры!
— Все это так,— пожал плечами Дарте,— но нам-то
что до этого? Ты-то к чему распространяешься о вандей-
ском мятеже?
— Я тоже ничего не могу понять,— проворчал Анто-
нель.
— И никто не поймет,— подтвердил Марешаль.
87

— Почему же? — с улыбкой спросил Бабеф.—
Когда-то, в тюрьме, Жермен меня сразу понял... Но
продолжаю. Вандейский мятеж плохо организован. Его вожаки
постоянно ссорятся. Нет у них и материальной основы —
население ряда областей не поддерживает их. А
представьте, мятежники были бы едины, действовали по плану,
с учетом всех ресурсов и при поддержке всего населения.
Что было бы тогда?
— Не было бы нашей республики! — воскликнул Буо-
нарроти.
— Почему бы нам,— продолжал Бабеф,— не
позаимствовать у врага маневр, который дал хорошие результаты?
Создадим свою «плебейскую Вандею»! Конечно, подняв
восстание в центре и выиграв битву, мы сразу стали бы
хозяевами в стране. Зато проигрыш имел бы необратимые
последствия. А так, начав в небольшом районе периферии,
где состояние умов наиболее благоприятствует нам, мы
шаг за шагом, от области к области поднимали бы новые
территории, осуществляли повсюду принципы равенства и
в конечном итоге приобщили бы к ним всю страну!
Идея трибуна произвела на всех впечатление. И все же
члены Тайной директории отвергли ее.
— Это, мсжет быть, и правильный, но слишком долгий
путь,— заявил Антонель.
— Да, мы не можем теперь, когда в столице все
подготовлено к восстанию, принимать новый вариант и
надолго откладывать дело,— подтвердил Дебон.
— Очень надолго,— уточнил Буонарроти.
— И потом, все это слишком уж необычно,— в
раздумье произнес Лепельтье.
— А ты можешь назвать что-либо обычное в нашей
революции? — поддел его Бабеф.— Мы живем в необычное
время и должны из этого исходить. Другое дело — и это
правда,— что в случае принятия моего предложения
пришлось бы многое менять... Но подумайте еще раз, пока
не поздно: быть может, игра стоит свеч?..
— Уже поздно,— твердо сказал Буонарроти.— Мы не
должны забывать о главном. Народ Парижа верит нам
и ждет нашего сигнала. Не следует
пренебрегать этим, идя на слишком долгий, да и к тому же весьма
умозрительный эксперимент.
Слова Буонарроти как бы подвели итог прениям.
Бабеф заключил их.
— Я предложил вам, друзья, один из возможных
вариантов, быть может, самый разумный вариант. Не исклю-
88

чено: когда-то мы пожалеем о том, что не приняли его. Но
мы не приняли его, и соображения ваши достаточно вески.
Тогда, коль скоро мы отвергаем мою «плебейскую
Вандею», вернемся к тому, на чем перед этим остановились.
Продолжим нашу подготовку спокойно, без спешки, но и
не медля. Подумаем и взвесим, как и когда будем
начинать, каковы будут первые результаты, что последует за
ними.
Сидя долгими вечерами в маленькой комнатушке
Клере, они говорили, говорили, говорили.
Они обсуждали, принимали, уточняли.
И вот уже не было ни маленькой комнаты, ни тусклого
огонька лампы, ни этой надвигающейся ночи...
...Было раннее утро.
Повсюду звучал набат. Его звонкие переливы отходили
от предместьев к центру.
Тысячи горнов давали сигнал тревоги.
Вот он, наконец, этот долгожданный сигнал!..
А Париж давно уже на ногах. Люди покинули свои
теплые постели, несметное число парижан высыпало на
улицы.
В каждом квартале — революционный агент и его
актив.
Активисты ответственны за каждую улицу, каждый дом
своего района. Они вручают санкюлотам полотнища с
надписями:
КОНСТИТУЦИЯ 1793 ГОДА.
РАВЕНСТВО. СВОБОДА. ВСЕОБЩЕЕ БЛАГО.
КОГДА ПРАВИТЕЛЬСТВО НАРУШАЕТ ПРАВА НАРОДА,
ВОССТАНИЕ - СВЯЩЕННОЕ ПРАВО И ОБЯЗАННОСТЬ.
УЗУРПИРУЮЩИЕ СУВЕРЕНИТЕТ ДА ПРЕДАЮТСЯ
СМЕРТИ СВОБОДНЫМИ ЛЮДЬМИ.
Даются последние инструкции. Бойцов разбивают на
взводы, взводы соединяются в дивизии. Три дивизии
повстанцев, руководимые тремя народными генералами,
направляются к центру города.
Вот Тюильри, а вот и Люксембургский дворец. Охрана
Законодательного корпуса подготовлена: она
присоединяется к повстанцам. Заспанные члены Директории, не
успевшие толком понять, что к чему, арестованы.
Повстанцы не медля занимают Генеральный штаб, арсенал, на-
89

циональное казначейство, почту и другие
правительственные учреждения.
Все магазины и склады Парижа в их руках.
Главные магистрали города забаррикадированы. Если
появятся войска, оставшиеся верными Директории, их
ждут потоки кипятка и купороса, которыми повстанцы
окатят их из окон домов. Но бояться правительственных
войск не приходится: уже подняты армейские части Вен-
сенского и Гренельского лагерей, верные народу. Тем, кто
не с нами, остается либо присоединиться к нам, либо сдать
оружие.
Между тем Тайная директория быстро преобразуется
в Повстанческий комитет общественного спасения.
Комитет получает неограниченные полномочия от народа. Не
дожидаясь конца восстания, он проводит ряд мер в
целях удовлетворения насущных потребностей
санкюлотов.
Бедняки получают бесплатно хлеб, необходимые
продукты, одежду. Их вселяют в дома богачей, за
которыми сохраняются лишь минимальные жилые
помещения.
Восстание окончено.
Понадобилось всего лишь несколько часов, чтобы
освободить Париж от тирании плутократов.
Еще несколько дней уйдет на то, чтобы к столице
присоединилась Франция.
А в это время завершается суд над прежними
правителями, узурпаторами народного суверенитета, авторами
аристократической конституции III года, всеми
сановниками и чиновниками бывшей Директории.
Народный суд над изменниками скор и
справедлив: все они, виновные в тягчайших преступлениях против
революционной родины, наказываются смертью.
Вот и всё.
Отныне власть в руках народа.
Народ стал подлинным хозяином своей страны — мечта
тысячелетий сбылась...
...Они сидят в маленькой комнате Клере, а на улице
давно уже ночь.
Гракх Бабеф пишет.
Ровным бисером текут строки из-под его пера.
Почти без помарок.
Они, все семеро, говорят, говорят, говорят.
90

Бабеф отбирает нужные мысли, складывает их в фразы,
фразы превращаются в строки, ровно ложащиеся на
бумагу.
Почти без помарок.
Так рождается «Акт о восстании», директивный
документ Тайной директории, который откроет, начнет великое
дело Равных.
7
СОВЕРШЕННОЕ РАВЕНСТВО
Восстание окончено.
Ну а потом?
Удастся ли сразу же реализовать Великий план во всем
его объеме? Возможно ли немедленное установление
совершенного равенства в пределах всей Франции?..
Как мучительно трудно, среди скольких споров и
уточнений раскрывалась эта проблема, выявлялись ее
отдельные аспекты и нюансы! Как долго обрастал плотью
Великий план Бабефа!
Но теперь очертания его уже ясно выделялись во мгле.
То, что когда-то представлялось огромной нерасчлененной
глыбой, теперь под умелым резцом мастера превращалось
в дивную статую, законченный шедевр, каждая деталь
которого имела свои неповторимые черты, сверкала ярким
блеском будущего, радовавшим создателя плана и его
верных соратников...
Разумеется, хотелось бы сразу после победы восстания
установить всеобщее благоденствие, иначе говоря,
совершенное равенство счастливых тружеников-победителей.
91

Но члены Тайной директории, тщательно все продумав,
поняли, что сделать это невозможно. Между прежним,
порочным и несправедливым строем, глубоко угнездившимся
тысячелетиями своего существования, и будущим
временем всеобщего счастья должно обязательно пройти какое-то
время, составляющее промежуточный, переходный
период.
Ведь и после победы восстания сохранятся богатые
и бедные, предприниматели и рядовые работники. Первые
жизненно необходимые меры в отношении бедняков были
приняты уже в ходе восстания. После победы они
умножаются и закрепляются. Санкюлотам раздают имущество
врагов народа, бесплатно возвращают заложенные в
ломбардах вещи. Семьи погибших повстанцев берутся на
содержание республики. Параллельно этому усиливается
нажим на состоятельных граждан. Их облагают
прогрессивным налогом, у них изымаются излишки продуктов,
которые поступают в общественные склады.
Тайная директория была очень обеспокоена тем, чтобы
в этих вопросах не было перегибов. Победа восстания была
возможна лишь при участии средних слоев общества —
ремесленников, торговцев, людей интеллигентных
профессий. Они составляли значительную часть населения
страны, и их игнорировать было нельзя. Заговорщики
продумали систему мер перевоспитания собственников, чтобы
они сами в конце концов отказались от собственности.
Центральным ядром совершенного равенства должна
стать Большая национальная коммуна.
Она образуется сразу же после восстания.
Коммуна создается на основе общественнойсоб-
ственности. Сюда входят земли, принадлежащие
государству, национализированные владения духовенства,
дворян-эмигрантов, врагов республики, в разное время
осужденных революционным судом. Коммуне
принадлежат также хозяйства госпиталей и больниц, здания
государственных учреждений, квартиры, переданные
неимущим гражданам в ходе восстания.
Большая национальная коммуна не знает денег и
частной собственности. Ее члены обязаны трудиться, причем
коммуна гарантирует им равный достаток. Сама коммуна
распадается на мелкие общины. Граждане,
принадлежащие к каждой общине, делятся по роду занятий на
профессиональные группы, каждая из которых имеет своих
92

выборных руководителей и представителей. Представители
профессиональных групп составляют особый орган —
совет старейшин. Этот совет распределяет работу и
наблюдает за ее исполнением. Сведения об этом он дает в
верховную администрацию коммуны, которая оценивает труд
каждой общины и наделяет общину необходимым
инвентарем, включая технические усовершенствования,
способные облегчить человеческий труд.
Национальная коммуна отвечает за материальное
благополучие всех своих членов. Она предоставляет каждому
удобное жилье, необходимую мебель, освещение и
отопление, рабочую и выходную одежду, продукты питания,
медицинское обслуживание. Развитию духа коллективизма
содействуют обязательные совместные трапезы членов
коммуны, продукты для которых распределяются
общинной администрацией из общественных складов.
Администрация коммуны строго планирует свое производство. Это
дает возможность осуществлять справедливое
распределение предметов производства, а также делать заготовки на
случай неурожайных лет.
Все те, кто живет за пределами национальной коммуны,
продолжают какой-то период времени сохранять свой
старый уклад. У них остаются частная собственность и
товарно-денежные отношения. Однако во имя равенства
коммуна стремится к тому, чтобы существование это
оказалось по возможности непродолжительным.
С этой целью сначала отменяется право частных
завещаний: после кончины жившего вне коммуны вся его
собственность переходит к коммуне. Затем, по прошествии
известного времени, все люди, живущие вне коммуны,
теряют политические права. И наконец, резко
увеличиваются приходящиеся на них налоги, удваиваясь с каждым
годом. Но главное не это. Лица, живущие вне коммуны,
будут постоянно видеть, как улучшается благосостояние
Равных, какие материальные и моральные преимущества
несет новая система, насколько лучше стало бы им самим,
если бы и они пошли этим же путем. К тому же им
известно: если они добровольно передадут коммуне свое
имущество и изъявят желание стать ее членами, им на
первое время будут предоставлены льготы, в частности
избавление от тяжелого труда. Все это, вместе взятое, без
сомнения, приведет очень скоро к тому, что национальная
коммуна включит в себя все население республики
и совершенное равенство станет всеобъемлющей
формой бытия счастливых граждан обновленной Франции.
93

Так, по мысли Тайной директории, должна была
сложиться социальная и экономическая
основа общества Равных.
Но заговорщики не собирались ограничиваться
этим.
Не было проблемы, касающейся внешнего облика
нового общества, воспитания будущих граждан, отдыха
и развлечений равных, которой бы они двадцать раз не
обсудили и не включили, после утверждения, в свои
документы.
В споре с Марешалем Бабеф недаром указал на задачи
нового градостроительства. Нынешние большие города,
полагал трибун, собирают в себе болезни и пороки.
Характерная для них скученность людей деформирует,
растлевает общество. В новом мире они уступят место новым
городам и поселкам, небольшим по размерам, раскинувшимся
среди живописной природы. Жилые дома должны быть
удобны и предельно просты по планировке. Что же
касается общественных зданий — театров, концертных залов,
библиотек,— то, став предметом соревнования художников
и архитекторов, они будут не только внушительными по
размерам, но и прекрасными по оформлению.
Искусство, как и наука, должно носить в обществе
будущего только жизнеутверждающий характер. Из
литературы и изобразительного искусства отныне будут
беспощадно изгоняться пустая развлекательность и
фривольность, как опошляющие и отравляющие общественные
нравы. Вместо этого в полный голос зазвучит прославление
труда и подвига, что поможет идейному формированию
граждан, достойных обновленной республики.
Радикально изменится воспитание детей и юношества:
оно будет национальным, всеобщим и равным, причем
возьмет его на себя полностью государство. Закаленные
физически и облагороженные нравственно, хорошо
знающие законы и учреждения своей страны, молодые люди
должны стать в первую очередь примерными тружениками
и образцовыми солдатами, готовыми беззаветно служить
своему народу.
Итак, люди нового общества совместно трудятся, вместе
завтракают и обедают, общими силами воспитывают детей.
И отдых от труда у них должен обязательно проходить
в коллективе. Ведь отдых — это не просто восстановление
физических сил человека. Это и обогащение его интел-
94

лекта, и углубление духа равенства. Поэтому дни отдыха
в коммуне, как правило совпадающие с днями народных
празднеств, будут отмечаться только коллективно — на
митингах и собраниях, в народных шествиях и массовых
зрелищных предприятиях. Отрыв от товарищей по труду,
уход в мелкие, частные развлечения, ведущие к
замкнутости, обособленности и, в конечном итоге, к порче нравов,
будут категорически запрещены. Для юношей и девушек
большая часть свободного времени заполнится
гимнастикой и спортивными играми, закаляющими молодых
граждан, повышающими их потенциал к труду и обороне
республики.
Но кто же будет следить за этой широко задуманной
программой, кто будет совершенствовать ее и проводить
в жизнь?
Разумеется, государство.
В Тайной директории неоднократно возникали споры
о возможности и нужности сохранения государства в эпоху
равенства и о характере этого государства, коль скоро
оно будет сохранено.
Общий вывод был однозначным.
Без государства в сложных условиях настоящего
и ближайшего будущего просто не обойтись: только
оно может утвердить и сохранить равенство как
социальную систему, только оно может эту систему
упрочить.
Сразу после победы восстания Комитет общественного
спасения передаст полноту власти Национальному
конвенту, созванному из числа демократов, избранных народом
по спискам, составленным комитетом. Будет восстановлена
исправленная и дополненная конституция 1793 года.
Постепенно, по мере укрепления общества, государственный
аппарат станет упрощаться. Он утратит функции
подавления и принуждения, сохранив и усилив организационно-
хозяйственные функции. Но это произойдет лишь в том
случае, если изменится нынешнее международное
положение.
Республика Равных — государство мирное. Оно не
признаёт насильственного вторжения с целью захвата
территории или навязывания политического режима. Но не
следует забывать, что Франция окружена врагами, которые
вот уже шесть лет как добиваются ее гибели. Когда
установится общество совершенного равенства, без сомнения,
ненависть врагов к республике усилится во много раз.
Только сильное государство, опирающееся на весь револю-
95

ционныи народ, может предотвратить или остановить
новую агрессию европейских монархов. Только оно
способно создать вооруженные силы, достаточно мощные, чтобы
отразить любую агрессию.
Опасность иностранного вторжения делает военную
подготовку одной из главных забот нового общества.
Военным делом занимаются все полноправные члены
Национальной коммуны.
Во время войны все хозйство республики
перестраивается на новый лад. Юноши и здоровые мужчины
подлежат всеобщей мобилизации и составляют сильную и
боеспособную армию, готовую отразить вторжение любого
агрессора.
Роль государства в обществе Равных не ограничивается,
впрочем, исключительно задачами обороны. Оно же
возьмет на себя и весьма ответственные функции мирных
отношений с зарубежными странами. Отношения эти в
первую очередь будут носить торговый характер. Они сведутся
к покупке у соседей полезных для населения республики
товаров, в первую очередь машин и приспособлений,
способных облегчить человеческий труд. Естественно, любые
частные интересы здесь будут полностью исключены.
Монополия в зарубежной торговле будет всецело
принадлежать государству равных.
Таковы были положения, которые, занимая
беспрерывно членов Тайной директории, постепенно сложились
в стройный ряд, составляющий развернутую
программу жизни счастливого общества освобожденной
республики.
И по мере того как отдельные ячейки этого ряда
заполнялись, по мере того как оставалось меньше и меньше
частных нерешенных вопросов, с возрастающей отчетливостью
и настойчивостью вновь и вновь вставал во весь рост вопрос
главный, определяющий, вопрос всех вопросов: когда же
начнем? Скоро ли?..
Его задавали себе вожди заговора, собиравшиеся на
конспиративных квартирах.
Его задавали революционные агенты, военные агенты
и рядовые активисты, доклады которых становились
напористей и требовательней день ото дня.
Тайная директория и сама горела нетерпением.
Но все члены будущего Повстанческого комитета
прекрасно понимали, что любая неоправданная спешка, лю-
96

бой преждевременный шаг могут стать роковыми для всего
дела.
И вдруг в первой декаде флореаля произошли
события, которые чуть ли не привели к долгожданному
взрыву...
8
ПОЛИЦЕЙСКИЙ ЛЕГИОН
Вскоре после разгрома прериальского восстания
бедноты правительство сформировало особую воинскую часть,
получившую специальное задание: охранять
Законодательный корпус и поддерживать порядок в столице.
Это и был пресловутый Полицейский легион.
Он состоял из трех батальнов пехоты и отряда легкой
кавалерии.
Среди легионеров было много выходцев из беднейших
слоев демократических кварталов. Эти санкюлоты не
проявляли особенной склонности охранять Директорию от
смутьянов, напротив, весьма чутко прислушивались к
агитации и пропаганде равных.
Заговорщики быстро поняли обстановку и постарались
ее максимально использовать. Тайная директория решила
взять Полицейский легион под особое наблюдение и
бросила туда свои наиболее квалифицированные силы.
Военные агенты взялись за работу.
Им удалось проникнуть в казармы легионеров.
Поддерживая недовольство и оппозиционные
настроения солдат, агенты разъясняли им сущность политики
Директории и осторожно приоткрывали программу
Равных.
4 во
имя равенства
97

А по вечерам в демократических кафе, где имели
обыкновение собираться легионеры, в дело вступали
женщины.
В «Китайских купальнях» Софи Лапьер очаровывала
солдат своим низким сопрано, и куплеты Сильвена Маре-
шаля быстро выучивались наизусть. От своей подруги
старались не отстать и другие ученицы Равных, читая
завсегдатаям кафе сатирические стихи, высмеивающие
политику правительства.
Результаты оказались налицо.
К началу флореаля полицейские наблюдатели
забросали Директорию тревожными рапортами о положении
в Полицейском легионе.
Правители не могли не взволноваться.
Утром 4 флореаля (23 апреля) директор Карно созвал
своих коллег.
— Поздравляю,— сказал он мрачно,— вот вам плоды
попустительства бунтовщикам...
Он швырнул на стол последние донесения соглядатаев.
Все члены правительства, за исключением Барраса,
выглядели обеспокоенными.
— Непонятно,— заметил Ребель.— Ведь этим же
частям доверена наша охрана. И вдруг...
— Вовсе не вдруг,— оборвал его Карно.
— В том-то и дело,— подхватил Летурнер.—
Необходимы самые строгие репрессивные меры.
— Надо арестовать смутьянов,— подтвердил Ларе-
вельер.
— Этого делать не следует,— тихо сказал Баррас.
Карно смерил соперника ледяным взглядом.
Помолчал. Затем изрек тоном, не допускающим
возражений:
— Да, этого делать не следует. Пока. Время еще не
пришло. Но надо сделать нечто другое. На вид более
безобидное, а по существу — более радикальное. Надо с ними
проделать то же, что было проведено с другими
ненадежными частями.
— Удалить из Парижа? — догадался Летурнер.
— Совершенно верно. Но не просто удалить.
Перебросить их на границу. Это не должно вызвать
подозрений — подобная переброска выглядит почетно. И она,
кстати, вполне обусловлена.
Баррас криво усмехнулся:

— Сомневаюсь, коллега, чтобы подобная операция
прошла безболезненно. Они далеко не такие простаки, как мы
себе вообразили.
— Посмотрим,— сказал Карно.— Во всяком случае,
на данном этапе это единственный выход.
Решение было принято.
Оно претворилось в приказ.
День спустя его уже расклеивали на стенах домов
столицы.
Легионерам постановление Директории зачитали в
обеденный перерыв, когда после утренних учений они
собрались в казарме.
Гулко прозвучали последние слова чтеца:
«...В связи с указанным два батальона Полицейского
легиона не позднее чем через сутки должны покинуть
свои казармы и явиться по месту назначения...»
Воцарилась мертвая тишина.
Затем словно прорвало.
Заговорили все разом.
— Мерзавцы! Они хотят таким способом от нас
избавиться!.. Подставить нас под пули врага!..
— Это же беззаконие! По уставу мы должны нести
службу только в столице!..
— А что им до устава? Или до законов? Это тираны,
которые именем республики и народа творят что хотят!..
Старший офицер попытался навести порядок:
— Тише вы, оглашенные! Перестаньте драть глотки!
Неужели в штрафной батальон захотелось?..
Эта угроза лишь подлила масла в огонь.
— Плевали мы на штрафной!
— А ну, пусть попробуют!
— Иди отсюда вон, целуйся со своими
хозяевами!..
Офицеры, видя столь сильный накал страстей, не
пожелали рисковать и один за другим покинули
казарму.
Рядовые продолжали шуметь.
— Ребята,— сказал один из сержантов,— не будем
терять дисциплину. Главное, действовать всем сообща —
тогда мы непобедимы.
Отовсюду послышались крики:
— Правильно! Будем держаться вместе!
— Им не согнуть нас!
— Объединимся — и правда восторжествует!..
99

На следующий день легионеры заполнили улицы.
Солдаты братались с народом.
На многих перекрестках читали вслух
листовку:
«Отважные братья!
Ваш сигнал услышан, ваш поступок всеми одобрен,
ваша решимость вызывает восхищение. Неужели, наконец,
настал момент сокрушить новые скипетры? Неужели
наступает конец всеобщему угнетению?.. Дорогие товарищи,
от вас сегодня зависит спасение родины...»
Это было обращение равных к солдатам
Полицейского легиона.
Тайная директория заседала непрерывно. Вечером
9 флореаля (28 апреля), когда все были в сборе, примчался
Дарте.
Он был вне себя.
— Известно ли вам, что происходит в Париже?
— Полагаю, известно,— спокойно ответил Бабеф.—
Мы только и заняты сейчас что этим вопросом... Ты,
конечно же, имеешь в виду события, связанные с
легионом?
— Но вы наверняка не знаете последних новостей.
Только что я получил рапорт двоих наших агентов... Кроме
того, я и сам увидел многое, пока добирался сюда... Да и
добраться до вас оказалось не легко. Улицы буквально
запружены народом. Повсюду солдаты обнимаются с
санкюлотами...
Захлебываясь и сбиваясь, Дарте продолжал:
— Приказ о выводе двух батальонов привел к
возмущению. Легионеры, не повинуясь своим командирам, в
беспорядке покидали казармы. Сегодня после полудня по городу
прошли вооруженные манифестации, причем солдаты
шагали в одних рядах с санкюлотами. Сначала слышались
лишь проклятия в адрес вероломной Директории, а затем
стали открыто требовать низложения правительства...
Казалось, народ и армия объединились в едином
порыве ненависти к угнетателям, и достаточно подать
сигнал...
Дарте не докончил и, обливаясь потом, упал в кресло.
— Дошел ли по назначению наш призыв к легиону? —
спросил Буонарроти.
— Как не дошел... Им-то в значительной мере и
вызваны сегодняшние события,— ответил Дарте.
100

— Чего же мы медлим? — воскликнул Марешаль.—
Ведь это удобнейший случай. Подумайте-ка: победа сама
идет к нам в руки!
— Можешь ли ты быстро поднять всех своих людей? —
обратился к Дарте практичный Дебон.
— Это уже сделано. Мы с Жерменом тут же вызвали
всех военных агентов, они наготове. Кроме того, легионеры
создали свой комитет, члены которого вошли в контакт
с Жерменом.
— Так чего же мы ждем? — снова спросил горячий
Марешаль.
Ему никто не ответил. Члены Тайной директории
поднялись со своих мест и напряженно смотрели на Бабефа.
Но тот не произнес своего «добро». Только когда молчание
стало нестерпимым, он тихо сказал:
— Все это так. И все же не следует делать решительный
шаг немедленно. Мы еще не знаем, как может все
обернуться завтра. Искренни ли легионеры в своем порыве? Что
движет ими? Поддержит ли их народ Парижа? К тому же
Полицейский легион — отнюдь не вся внутренняя армия.
У нас нет известий из Гренеля и из других мест. А
Директория никак не проявляет себя. Как это понимать? Не
провоцирует ли она преждевременное восстание, с тем чтобы
всех нас прихлопнуть как мух? Это и многое другое
определится в ближайшее время. Во всяком случае, дождемся
завтрашнего дня.
Бабеф, как обычно, видел дальше, чем другие.
Выдержка этого человека, его умение все предусмотреть
еще раз спасли общее дело.
Директория легко могла разгромить поднявшихся
легионеров: у нее доставало преданных ей частей
внутренней армии.
Но она не сделала этого. Она умышленно воздержалась
от кровопролития.
Призыв Равных к солдатам Полицейского легиона
насторожил правительство.
Карно решил выждать: не клюнут ли на приманку
члены заговора, о котором столько болтают, но который
пока ничем не выдал себя всерьез.
Только 10 флореаля (29 апреля), когда стало ясно, что
заговорщики не поддались на провокацию, Директория
вышла из кажущегося бездействия.
Она решила пойти на обходный маневр.
101

Во изменение предшествующего приказа правительство
издало декрет о роспуске Полицейского легиона.
Это был весьма хитрый ход.
Обнародование декрета смутило поднявшихся было
легионеров. Если какая-то их часть продолжала выражать
недовольство, то подавляющее большинство личного
состава — и командиры и солдаты — чувствовало себя
вполне удовлетворенным.
— Вот видите,— говорили офицеры,— вы зря
волновались: никто и не собирается угонять вас к границам!..
Угонять к границам...
Пожалуй, это казалось самым страшным для
большинства, и снятие этой угрозы мгновенно утихомирило
недавние страсти.
«Искренни ли легионеры в своем порыве?» —
спрашивал Бабеф накануне.
И он не зря задал этот вопрос.
Теперь становилось очевидно, что многие, слишком
многие солдаты склонялись к бунту не вследствие своей
приверженности к идеям Равных, а из чисто шкурнических
интересов: из-за боязни угодить на фронт.
При таком положении дел — и Бабеф предвидел это —
преждевременный сигнал Тайной директории к восстанию
обернулся бы для заговорщиков неминуемой гибелью.
И все же события, связанные с легионом, не пропали
попусту для дела Равных.
Вскоре стало ясно, что среди легионеров было много
честных и преданных революции патриотов, а некоторые
из них даже сами проповедовали идеи равенства. Бабеф
и его соратники помогли этим солдатам, скрывавшимся от
Директории, в их бедственном положении. Им подыскали
жилье и работу. Эти люди, полагал Бабеф, будут
надежными союзниками и в положенный час создадут ядро
армии повстанцев.
В положенный час...
Да, подумал Бабеф, ведь ныне отсчет времени
изменился. И время считается уже не на месяцы и недели,
как раньше, а на дни и часы...

9
ДНИ И ЧАСЫ
— История с Полицейским легионом характерна,—
сказал Бабеф в тот же день.— Она показала нам одно из
слабых мест нашего заговора: мы не располагаем
достаточным количеством военных специалистов.
— А Жермен? А Фион? А Гризель? — всполошился
Дарте, который ведал военными агентами.
— Перечисленные тобой — прибавь к ним Массара,—
конечно, лица сведущие в военном деле. Но нам
нужен опытный полководец, знающий стратегию и
тактику боя, способный руководить армией в день
восстания.
— Этакий генерал Бонапарт? — по обыкновению,
съязвил Марешаль.
— Бонапарт не разделяет наших убеждений и никогда
не будет с нами,— спокойно продолжал Бабеф, словно не
заметив иронии в словах поэта.— Нет, нам нужен в
подлинном смысле слова революционный генерал, генерал-
санкюлот.
— Но такой же есть, и его вполне можно привлечь! —
воскликнул Буонарроти.— Это Россиньоль!
— Его я и имею в виду,— подтвердил Бабеф.— Рос-
синьоля нужно вовлечь в наше сообщество, и как можно
скорее.
Трибун Гракх, по обыкновению, был прав: привлечение
к заговору Россиньоля напрашивалось само собой.
Жан-Антуан Россиньоль происходил из самой гущи
народа. Рабочий-ювелир, участник взятия Бастилии,
103

пламенный агитатор предместий, он сыграл видную роль
в восстании 10 августа 1792 года, покончившем с
монархией. Первый генерал-санкюлот, выдвинувшийся в высшее
командование из беднейшего плебейства, Россиньоль
пользовался особым доверием Робеспьера и был вполне достоин
этого доверия. В течение какого-то времени он руководил
боевыми операциями против мятежной Вандеи. Падение
Робеспьера привело к отставке Россиньоля, снискавшего
бешеную ненависть термидорианцев. После прериаля он
был арестован, и только амнистия 4 брюмера освободила
его из тюрьмы.
При Директории этот тридцатисемилетний
военачальник с большим боевым опытом с заслугами перед
революцией был обречен на бездействие. Он проводил дни в
поисках случайного заработка, а вечера коротал среди старых
боевых товарищей в кафе «Китайских купален». Там-то
его и разыскал Дарте.
Они быстро договорились.
Россиньоль давно догадывался о заговоре, радовался
его успехам и рвался принять участие в деле освобождения
революционной родины.
Дарте свел его с Бабефом.
11 флореаля (30 апреля) состоялось первое заседание
Тайной директории с участием военных специалистов.
На квартиру Клере пригласили Массара, Фиона,
Жермена, Гризеля и Россиньоля.
Совещание было непродолжительным.
Бабеф ввел приглашенных в курс дела и познакомил их
с важнейшими материалами — инструкциями, планами
и прочими документами, относящимися к будущему
восстанию.
Было решено, что специалисты составят особый
Военный комитет при Тайной директории, который возьмет
на себя разработку тактических вопросов и руководство
непосредственными наступательными операциями в
решающие часы.
Военный комитет не стал откладывать дела.
Уже на следующий день он приступил к работе.
15 флореаля (4 мая) военные специалисты,
собиравшиеся на квартире у Рейса на улице Монблан, смогли
подытожить первые результаты своих трудов, о чем Жер-
104

мен, взявший на себя роль связного, тут же доложил
Тайной директории.
Доклад Жермена вызвал всеобщий интерес.
Среди разных предложений, сделанных военными, о
том, как начать восстание, особенно выделялись два, на
которых докладчик подробно остановился. Первое
сводилось к тому, чтобы использовать роялистов, враждебных
Директории. Предполагалось вооружить их и сделать
первым эшелоном восстания, его пробойной силой. Этот
вариант был встречен дружным смехом. Второе
предложение казалось более серьезным. Два офицера
внутренней охраны предлагали в ночное время убить членов
Директории. В случае успеха этот акт мог стать сигналом
к восстанию.
Этот проект был не сразу отвергнут.
— Недурная мысль,— воскликнул пылкий Марешаль,
едва докладчик сказал последнее слово.
— От мысли до дела немалое расстояние,— возразил
Дебон.
— Как эти двое представляют себе непосредственный
переход от их действия к восстанию? — спросил Антонель.
— Они просят, чтобы в помощь им дали отряд
демократов,— ответил Жермен.— Этот отряд, которому они
сообщат пароль, сможет подстраховать их, а в дальнейшем
осуществит связь с основной массой повстанцев. Все
произойдет ближайшей ночью, в их дежурство.
— Стало быть, к ночи все должно быть готово и весь
народ поднят, чтобы немедленно после устранения
членов Директории начался общий взрыв? — спросил Буонар-
роти.
— Разумеется.
— Это очень трудно сделать,— в раздумье сказал
Буонарроти.
— Это невозможно сделать,— резко подытожил Ба-
беф.— И вообще, проект — чистая авантюра, стоящая
немногим больше, чем план использования роялистов. Мы
не можем начинать с убийств — мы не террористы. Не
можем мы также полагаться на волю случая. До тех пор пока
не будет обеспечено одновременное действие всех сил,
сделающее победу несомненной, мы не станем рисковать.
— Уж больно мы осторожничаем,— проворчал
Марешаль.
Однако все остальные члены Тайной директории
поддержали Бабефа. Не приняли они и других проектов,
предложенных Военным комитетом. Было решено оставить в
105

силе общий план, намеченный в «Акте о восстании», и
продолжать подготовительную работу.
Не спешить с началом восстания пришлось и по другой
причине: оказалось, что будущие повстанцы не
обеспечены порохом, а в казне Тайной директории на
сегодняшний день было всего 250 франков.
Проблема нуждалась в быстром и радикальном
разрешении.
И кроме всего прочего, к оттягиванию решительных
действий привело еще одно обстоятельство, выявившееся
из того же доклада Жермена.
Россиньоль и Фион, на которых Бабеф и его соратники
возлагали большие надежды как на военных специалистов,
не были свободны в своих действиях. Они уже входили
в «комитет монтаньяров», действовавший одновременно
с Тайной директорией и также подготовлявший восстание
против Директории. Членами этого комитета были многие
монтаньяры-якобинцы, бывшие администраторами и даже
членами революционного правительства II года.
Бабеф и Буонарроти не могли простить руководителям
этого комитета их причастности к перевороту 9 термидора;
они оба помнили, что значительная часть монтаньяров
была повинна в гибели Робеспьера и Сен-Жюста.
Но Россиньоль и Фион настаивали на объединении
обеих организаций, и игнорировать их требования было
невозможно. Тем более что объединения желал и недавно
примкнувший к заговору равных депутат Друэ, весьма
популярный среди санкюлотов и средних слоев
парижан.
Учитывая все это, Тайная директория согласилась на
переговоры с лидерами «комитета монтаньяров».
Эти переговоры продолжались в течение двух дней.
Они проходили в очень сложной обстановке.
Один момент даже казалось, что вследствие
непримиримости монтаньяров соглашение так и не состоится:
Бабеф и его соратники даже ради единства не собирались
поступаться своими принципами.
Однако, поскольку ближайшая цель — свержение
правительства Директории — у обеих групп заговорщиков
была общей, они, после всех споров и раздоров, не могли
не прийти к соглашению.
Вечером 18 флореаля Дарте доложил Тайной
директории, что на собрании «комитета монтаньяров», на кото-
106

ром он присутствовал, после бурных прений большинство
проголосовало за единство.
Бабеф и его коллеги приветствовали это решение.
Чтобы закрепить союз и окончательно договориться
по всем нерешенным вопросам, заговорщики постановили
созвать на следующий день расширенное совещание с
участием военных специалистов и делегатов «комитета
монтаньяров».
Они встретились на квартире депутата Друэ близ
площади Пик.
Совещание было весьма представительным.
Тайная директория направила к Друэ Бабефа, Буонар-
роти и Дарте. Из числа военных присутствовали Россинь-
оль, Фион, Массар и Гризель. «Комитет монтаньяров»
делегировал Ленде, Рикора, Жавога и Леньело.
Прибывавших встречал сам хозяин квартиры, имя
которого давно стало легендарным.
Жан-Батист Друэ, сын почтмейстера в Варене, был
именно тем санкюлотом, который в июне 1791 года узнал
и задержал Людовика XVI при попытке к бегству из
Франции, чем были начисто сорваны реакционные планы двора.
Избранный членом Конвента, Друэ был захвачен
австрийцами и более трех лет просидел в крепости Шпильберг.
Только в 1796 году он вернулся на родину и был избран
депутатом Совета пятисот. Когда Друэ спросили, с кем
бы он был, если бы в предшествующие годы находился
во Франции, он, не раздумывая, ответил, что шел бы в
одних рядах с Маратом и Робеспьером. Естественно,
участие Друэ, как и участие Россиньоля, в заговоре Равных
оказалось магнитом, притянувшим к Бабефу и его
единомышленникам целую плеяду демократов II года.
Совещание 19 флореаля продолжалось около двух
часов.
Оно подвело итог работе, проделанной за последние
недели, провозгласило единство мыслей и действий
всех друзей равенства и демократической республики и
объявило восстание делом ближайшего
будущего.
Речи участников совещания дышали верой в победу.
От имени Тайной директории поднялся Филипп
Буонарроти.
107

В его большой речи для сведения новых участников
заговора были перечислены и объяснены причины
движения и намечены ближайшие перспективы. Кратко
охарактеризовав весь период деятельности демократов после
вандемьерского мятежа, оратор подошел к положению на
сегодняшний день и подвел итог:
— С нами все честные и достойные люди. Бесчестные
трепещут. В назначенный день оружие, которое тирания
тщетно пытается у вас отнять, будет в ваших руках. Вы
пожелали, чтобы революция была завершена, и она будет
завершена. Народу не придется больше довольствоваться
фиктивной свободой и смехотворным равенством.
Равенство фактическое, возведенное в общий закон,— вот
то великое дело, которое суждено вам совершить и которое
отличит ваше возвышенное начинание от всех
предшествующих попыток. Ныне трудности преодолены. Любовь
к отечеству объединила всех нас. Единодушно приняты
положения «Акта о восстании». Это гарантирует нам
успех. Но время не ждет. Нетерпение народа достигло
крайнего предела. Не станем и дальше медлить. В этом
случае мы рискуем упустить момент, который, быть может,
нам не представится более...
Последние слова Буонарроти утонули в дружных
аплодисментах. Он выразил то, что было в мыслях у всех.
От «комитета монтаньяров» ответил Робер Ленде.
Этот высокий, худощавый человек был хорошо известен
собравшимся. Член робеспьеровского Комитета
общественного спасения, Ленде в период революционного
правительства ведал продовольствием страны и был
вместе с Сен-Жюстом, одним из тех, кто спас республику от
голода.
— Все мы,— сказал Ленде,— полностью поддерживаем
и одобряем благородные слова Буонарроти. Идея
равенства, которая так дорога и близка французскому народу,
придаст грядущей революции воистину всенародный
характер...
Выступили и другие монтаньяры. Жавог обнял
Буонарроти и поцеловал его.
Вновь раздались аплодисменты.
— Кто желает высказаться от Военного комитета? —
спросил Бабеф.
Массар представил общий отчет Военного комитета.
Он указал, что принято коллективное решение назначить в
день великого штурма командующими тремя народными
колоннами Россиньоля, Фиона и его. На вопрос о точной
108

дате восстания ответил, что установить ее станет возможно,
когда будет точно выяснено число бойцов и расположение
складов оружия.
— Но ведь это как раз вы и должны были сделать,—
напомнил Бабеф.— А как обстоит дело с Гренелъским
лагерем?
Вскочил Гризель. Вид у него был крайне
обеспокоенный. Он все время озирался по сторонам, будто чего-то
ждал.
— Все обстоит отлично,— быстро проговорил он.
— Хотелось бы поточнее,— попросил Бабеф.
— Если потребуется, могу представить цифры... А в
целом я доволен положением дел. Мои храбрецы горят
нетерпением. По первому сигналу они будут в строю...
Заметив, что слова его приняты холодно, Гризель
постарался исправить впечатление.
— Друзья,— сказал он,— чтобы доказать вам, как
близко принимаю я к сердцу торжество святого равенства,
признаюсь, что я вырвал у моего богача-дяди десять тысяч
ливров на общее дело...
— Уже вырвал или только собираешься? —
поинтересовался Буонарроти.
— Дядя обещал их мне... Мы сможем их истратить на
покупку пороха...
— Улита едет,— проворчал Буонарроти. В отличие от
Дарте, он не любил Гризеля.
И правда, в похвальбе Гризеля проглядывала фальшь.
Слишком уж был он сладок. Да и не верилось, чтобы так
просто он достал столь значительную сумму.
— Ладно,— сказал Бабеф.— Все это общие слова.
Я вижу, граждане военные специалисты, что вы не очень
торопитесь; цифрами, во всяком случае, вы не запаслись.
А жаль. Предлагаю собраться завтра, чтобы выслушать
ваш полный отчет. Тогда, и только тогда, можно будет
установить точную дату...— Он посмотрел на часы.— Ого!
Уже без четверти одиннадцать. Пора по домам.
Подошел Друэ.
— А может быть, по чашечке кофе на дорожку?
— Не до этого,— отмахнулся Бабеф.— Сейчас опасно
собираться столь поздно в таком количестве. Надо
уходить.
Задержался один лишь Дарте, то ли соблазненный кофе,
то ли желавший о чем-то поговорить с хозяином квартиры.
Минут через десять раздался стук в дверь.
Друэ открыл.
109

У порога стоял сам министр полиции, за ним виднелись
жандармы.
Дарте выглянул в окно. У подъезда гарцевали
кавалеристы. Дом был окружен.
Оттолкнув Дарте, Кошон в сопровождении жандармов
быстро обошел квартиру, проверяя не только каждую
комнату, но и каждый чулан.
— Это возмутительно! — воскликнул Друэ.
—Конституция запрещает ночные обыски. Не забывайте, что я
депутат!
— Мы не собираемся вас обыскивать,— примирительно
сказал Кошон.— Произошла ошибка. Простите, гражданин
депутат.
Так же бесшумно, как и появились, полицейские
исчезли.
На следующее утро Дарте чуть свет был на квартире
Клере. Он разбудил лишь недавно уснувшего Бабефа.
— Друг, беда.
Когда трибун услышал, что произошло, сон
мигом покинул его. Откуда такая напасть? Неужели
измена?..
— Все может статься,— сказал Дарте.— Надо
прикинуть, чья это работа. Нас мог предать только тот, кто сам
не явился на собрание. Не явился Жермен, хотя должен
был выступать с докладом...
Бабеф возмутился:
— Ну и сказанул! Жермена я знаю, как самого себя.
Еще со времени аррасских тюрем... Да и ты знаешь его...
И как такое могло прийти в голову!
Дарте растерянно заморгал.
— Разное приходит... Слишком уж страшно все это...
Но... быть может, то была обычная полицейская проверка?
Сейчас ее часто проводят...
— Возможно,— в раздумье сказал Бабеф.
Теперь, когда почти все было готово, верить самому
страшному не хотелось. Они решили не придавать
значения случившемуся и не отменять совещания военных,
назначенного на сегодня.
Совещание, как и было намечено, состоялось вечером
20 флореаля (9 мая) на квартире Массара.
Собрались все военные специалисты и
революционные агенты всех двенадцати округов Парижа. Были
оглашены цифры, которые скрывались до этого, и они произве-
110

ли сильное впечатление: по сводке Массара можно было
рассчитывать, по крайней мере, на семнадцать тысяч
бойцов. И это без учета сил Гренельского лагеря — Гризель,
несмотря на свои обещания, так и не представил
обещанных сведений.
В принципе восстание решено было назначить на один
из ближайших дней. Перед этим Бабеф и Буонарроти
должны были встретиться еще один раз, чтобы выверить
документы, связанные с восстанием, и окончательно
уточнить его дату.
В тот же вечер произошло еще одно событие.
Директор Баррас тайно вызвал к себе генерала
Россиньоля, с которым давно был знаком, и через него снова
попытался связаться с Равными.
Теперь гражданин директор отказался от всяких
недомолвок. Боясь как огня нового роялистского мятежа и
монархического переворота, он заявил Россиньолю, что
готов присоединиться к Бабефу и его штабу. Если бы
заговорщиков не устроил этот вариант, он, Баррас,
согласился бы даже на то, чтобы сдаться им в качестве заложника.
Баррас трепетал перед будущим, это казалось
очевидным.
Но Тайная директория не дала ответа на его новое
предложение: она не успела этого сделать.
10
ПРОВАЛ
Капитан Жорж Гризель шел нервным шагом по
Тюильрийской набережной.
Весна была в полном разгаре.
111

Ярко светило солнце, няни прогуливались с детьми, а
молоденькие женщины с интересом заглядывали в лицо
бравому офицеру.
Но Жорж Гризель не обращал на них ни малейшего
внимания. Не до того было ему сегодня. Его не радовали
ни весеннее солнце, ни зелень, проступающая повсюду,
ни воды Сены, игриво скользившие вдоль гранитных
берегов.
На душе у капитана было скверно.
Сегодня, направляясь в Люксембургский дворец и
ощупывая в кармане измятый конверт, он еще раз
продумывал всю эту историю от начала и до конца.
Сын портного и сам портной, Гризель, казалось бы,
вовремя сменил иглу с ниткой на голубой мундир:
революция и война с монархической Европой давала военному
возможность сдалать блистательную карьеру. И с
молниеносной быстротой. Взять хотя бы Гоша или Бонапарта,
да и многих, многих других. Кем все они были до
революции?.. А кем стали сегодня?..
И вроде бы на первых порах Гризелю повезло. Он
быстро получил офицерский чин, затем второй...
Но дальше капитана не пошел.
И чего ему не хватало? То ли протекции, то ли случая
выделиться?..
Жорж Гризель не хотел признаться самому себе, но
дело здесь заключалось в другом: он был трусоват. Всегда.
С детских лет. И ничего не мог поделать с этой слабостью.
Так или иначе, но с некоторых пор доблестный капитан
обозлился на весь мир. В особенности когда увидел, как
продвигается этот маленький артиллерийский поручик,
ныне ставший генералом армии,— Наполеон Бонапарт.
Жил Гризель скудно. Капитанское жалованье было
невелико, да и его Директория постоянно задерживала.
Приходилось надеяться на щедрость родственников. Но и
здесь было не густо. Луковый суп, который два раза в
декаду он ел у бездетной тетки, вызывал отвращение, а
«богач-дядя», которым он похвалялся, не давал ему не только
тысячи ливров, но и одного су.
Когда подвернулся этот простак Дарте, Гризель
поначалу возликовал.
«Вот она где, карьера!» — подумалось ему.
Действительно, если заговорщики сильны, если эта
так называемая Тайная директория может противостоять
Директории официальной и с помощью его, Гризеля,
свергнет ее, тогда генеральские эполеты у него на плечах! Что ге-
112

неральские! Он, конечно же, заткнет за пояс этого выскочку
Бонапарта и станет главнокомандующим... Да, обязательно
главнокомандующим!..
Но постепенно восторг Гризеля стал убывать, а затем
сменился унынием. Когда его ввели в существо дела, он
сразу же понял: это не для него. Прежде всего ему
совершенно ни к чему было их пресловутое равенство. Луковый
суп два раза в декаду он имел и без того, а на большее — на
карьеру и деньги — здесь рассчитывать явно не
приходилось. Да и кроме того, он быстро разуверился в
возможности их победы. Они слишком много говорили — спорили,
доказывали, выясняли, в особенности сам этот их Гракх.
Они были безнадежными идеалистами, мечтателями и
действия заменяли словами...
«Ничего у них не выйдет,— решил Гризель. — Не те
люди, не те дела. Они никогда не свергнут Директорию.
Но зато, когда их схватят, ему, Гризелю, не поздоровится».
Он и сейчас помнил, какой страх объял его, как только
он понял это. Потом страх стал расти, превратился в
кошмар. Он перестал спать, начал увиливать от встреч с ними.
Но Дарте каждый раз его находил и снова тянул в дело,
и снова приходилось лгать о том, как он агитирует своих
солдат, готовых умереть за равенство...
Да, это был кошмар. И вдруг... Вдруг пришла в голову
спасительная мысль: выдать их всех Директории! Тогда из
заговорщика он превратится в героя! Тогда, быть может,
появятся и генеральские эполеты, и уж, во всяком случае,
деньги!..
И снова возник страх: а вдруг они догадаются о его
плане? О, если они проведают, узнают, что он собирается
предать их, они убьют его. Обязательно убьют!..
Значит, не следует мешкать. Нельзя, чтобы Равные
заподозрили его. Тем более что они так торопятся с этим
восстанием!..
И сегодня, 17 флореаля (6 мая), он наконец решился.
Подойдя к парадному подъезду Люксембургского
дворца, Гризель дрожащею рукой протянул швейцару
скомканный конверт.
— Это для гражданина Карно...
Прочитав записку за подписью «Арман», гражданин
Карно в первый момент хотел бросить ее в корзину для
мусора. Но не сделал этого. Интуиция подсказала опытному
политику, что здесь не просто попытка выудить подачку.
11З

Он и сам много наслышался об этом заговоре, и теперь,
по-видимому, все подтверждалось.
Директор принял Гризеля, имел с ним длительную
беседу и тут же, поблагодарив «честного патриота» и даже
пожав ему руку, направил доносчика к министру полиции
Кошону.
Кошон, понимая серьезность дела, не стал медлить.
Тем же вечером, 19 флореаля, он устроил налет на квартиру
Друэ, где, по словам Гризеля, должны были собраться все
заговорщики.
Но министр полиции допустил непростительную
ошибку, Гризель сказал, что все конспираторы придут к девяти
часам, а Кошону послышалось «к десяти». Зная, что
собрание будет долгим, и опасаясь, что кто-то из заговорщиков
может опоздать, министр набросил еще час и вместе с
отрядом жандармов прибыл к одиннадцати, когда на квартире
остались лишь ее хозяин и Дарте. Кошона ожидало полное
разочарование. Понимая, что арест двоих ничего не даст
и лишь спугнет остальных, он счел за лучшее
ретироваться и отсрочить задуманную акцию на день-другой.
Гризель уверял, что на заседании 20 флореаля Бабефа
не будет. В тот же день предатель донес министру, что на
следующее утро две группы заговорщиков будут в двух
разных местах: Бабеф и Буонарроти на улице
Гран-Трюандери, у Тиссо, остальные — на улице Папильон, у Дюфура.
Отправив по этим адресам два сильных отряда, можно
будет взять сразу всех и одновременно овладеть их
обширной документацией.
На этом порешили остановиться. Руководить арестом
Бабефа и Буонарроти Кошон поручил старому специалисту
по сыску, инспектору уголовной полиции Доссонвилю.
На квартиру к честному патриоту, портному Тиссо,
Бабеф перебрался потому, что закралось подозрение: за
квартирой Клере стали следить.
Вечером 20 флореаля, когда он разбирал бумаги,
пришел Буонарроти. Филипп рассказал о встрече Россиньоля
с Баррасом и передал, что общее собрание поручило ему
и Бабефу еще раз просмотреть «Акт о восстании» и
отредактировать прокламацию к народу. Восстание
предполагалось назначить на следующий день.
...Майская ночь коротка, а время, занятое напряженным
трудом, проходит быстро. Потушив лампу, Бабеф
отодвинул бумаги.
114

Филипп заметил его жест.
— Устал?
— Не в этом дело,— улыбнулся Бабеф.— Все думаешь
и думаешь о благословенном «завтра»... Как-то все
пройдет?.. Неужели правда, всего через день мы будем
свободны?..
— Не сомневайся в этом,— ответил Буонарроти.—
А пока хоть немного отдохни.
Сам он не отрывался от работы. Ему осталось совсем
немного: переписать набело «Воззвание к французам».
Он пишет: «Французский народ, ты победил...»
Что это? Словно какой-то шум? Нет, видимо,
почудилось... Теперь все время чего-то ожидаешь...
Он продолжает писать: «...ты победил, тирании больше
не существует, все свободны...»
Старший инспектор Доссонвиль принял все меры к тому,
чтобы операция прошла тихо и безболезненно.
На руках у него был план квартиры Тиссо,
вычерченный самим гражданином директором Карно,— недаром
когда-то гражданин директор был военным инженером...
Дом № 21 на улице Гран-Трюандери был заранее оцеплен
конными жандармами. Чтобы удовлетворить любопытных,
пустили слух, будто собираются взять шайку воров,
известных по многим уголовным делам.
Ровно в десять утра Доссонвиль решил начинать. И сразу
же столкнулся с непредвиденным затруднением.
По закону при аресте должен был присутствовать
понятой — кто-либо из судебных магистратов. Учитывая это,
Доссонвиль заранее договорился с одним из мировых судей
района. Но теперь инспектору сообщили: человек этот
неожиданно заболел и никого к себе не впускает. Самым
странным было то, что двое других судей, к которым
последовательно обращался Доссонвиль, тоже оказались
больными! Причем один из них, когда инспектор стал
настаивать, выпроводил его весьма невежливо и крикнул вслед:
— Учти, что я судья, а не полицейский шпик!
Доссонвиль совсем было приуныл и уже собирался идти
в другой округ столицы, когда, на счастье свое, встретил
знакомого полицейского комиссара, согласившегося
присутствовать при аресте.
Вместе с ним и пятью полицейскими инспектор быстро
поднялся по лестнице.
Позвонил.
115

Дверь открыла какая-то женщина.
Не вступая с ней в разговор, Доссонвиль бросился по
длинному коридору, затем налево и еще раз налево.
В темноте белела еще одна дверь.
Инспектор распахнул ее...
У стола сидели двое. Один что-то писал. Другой, словно
в полудреме, опустил голову на грудь...
— Ни с места! Вы арестованы!
Бабеф удивленно поднял голову. Перевел взгляд на
Филиппа. Он еще не верил. Но нет, сомнений быть не могло.
— Тирания торжествует,— тихо сказал Бабеф,
обращаясь к другу. Затем обернулся к инспектору и с горечью
добавил: — Несчастный наймит! Ты и не подозреваешь
всей величины зла, которое совершил. Ты не дал открыться
самой светлой странице истории!..
В тот же день и час другой полицейский отряд
арестовал Дарте, Жермена, Друэ и остальных заговорщиков,
собравшихся на квартире Дюфура.
Было 11 часов 30 минут утра 21 флореаля IV года
республики (10 мая 1796 года).

Часть III
ПРОЦЕСС

1
ТАМПЛЬСКАЯ БАШНЯ
Весна...
Пора любви, пора надежд.
Месяц флореаль — время цветения, удел богини Флоры.
Но первая весна Директории не отвечала своим
обычным приметам.
Надежды давно иссякли, любовь на пустой желудок
мало вдохновляла парижан, что же касается цветения...
Расцветала пышным цветом одна лишь реакционная
пресса, щедро субсидируемая правительством.
В конце флореаля очереди у булочных выросли в два
раза, а у мясных лавок исчезли вовсе, за полным
отсутствием мяса.
Теперь очередь не молчала.
И даже повсюду сновавшие шпики, перемежавшиеся
с жандармскими патрулями, больше не смущали
изможденных людей.
Все чаще слышалось:
— Предатели!
— Изменники!
— Они убили Робеспьера и готовят нам короля!
Но иной раз в словах санкюлотов звучали усталость и
безразличие:
— Робеспьер или король — не все ли равно?..
Семь лет революции истомили бедняков. Сколько же
превращений пережили они за эти семь лет! Королю
наследовали конституционалисты, конституционалистов
сменили жирондисты, жирондистов — робеспьеристы, ро-
беспьеристов — термидорианцы, термидорианцев —
Директория. А простой народ, плебеи, на плечах и на крови
которых происходила революция, влачили жалкую жизнь в
тех же трущобах и питались теми же отрубями...
119

Только один раз на горизонте замаячило что-то иное.
Гракх Бабеф приоткрыл полог будущего и указал бедным
людям на возможность всеобщего счастья...
Гракх Бабеф...
А где же он сейчас?
И он, и его газета, и его бесстрашные
агенты-пропагандисты — где они все?..
Эти вопросы иногда задавались, и главным образом
все в тех же бесконечных очередях.
В секции Тампля было шесть булочных.
Но четыре из них давно закрылись, пятая торговала
нерегулярно, а у шестой, на улице Божоле, творилось
такое, что не всегда могли разобраться даже полицейские
наряды.
Чтобы установить хоть какой-то порядок, граждане
секции Тампля применили проверенный способ: к двери-
булочной привязывали крепкую и длинную веревку, и
покупатели, выстраиваясь друг за другом, держались за эту
веревку, словно за якорь спасения.
Простаивая долгие часы, санкюлоты нет-нет да и
поглядывали направо, где, выступая над серыми кровлями и
заборами, уныло торчал нескладный силуэт Тампльской
башни.
Это видение не вызывало добрых чувств.
Квадратная башня в четыре этажа, с флюгером в виде
флажка на острой кровле, с четырьмя башенками по углам,
с узкими окнами, на две трети забитыми досками, чтобы
узники не могли видеть происходившего во дворе... Когда-
то очень давно в недрах башни томились
рыцари-тамплиеры1, прежде чем отправиться на костер. В ней же, но уже
не так давно, ожидал приговора и казни бывший король
Людовик XVI.
А сегодня здесь, в одиночной камере, находился трибун
Гракх Бабеф.
Это знали все. Если и не все, то многие. Во всяком
случае, это было одной из тем разговоров в очереди у булочной
на улице Божоле.
1 Тамплиеры — духовно-рыцарский орден, уничтоженный
XIV веке французским королем Филиппом IV Красивым.

...Рыжеватый мужчина с лицом, изборожденным
морщинами, кивнув на башню, негромко заметил:
— Он думал о наших нуждах, поэтому он там.
Женщина, стоявшая рядом, подхватила:
— Есть еще люди... Но всех их скоро изведут.
Вмешался третий:
— О ком вы говорите? Разве вам не известно, что
именно они создали голод? Они же подкуплены
английским золотом, и главная цель их — уничтожить
республику!
— Верь тому, что плетут тебе наймиты
Директории, они и не такое скажут! — воскликнул кто-то в
сердцах.— Они всех нас уморят голодом, а валить будут на
других!
— Но разве ты не знаешь, что все эти во главе со своим
Гракхом демагоги и обманщики? Они же хотели всё
разделить и переделить, всё до мельчайших лавок и постоялых
дворов!
— Ну и что? А тебе было бы хуже? И потом, они хотели
не делить, а объединять, дурень!
— Сам ты дурень! Ни делить, ни объединять своего я
не желаю!
— Вот и подохнешь нищим!
— А ты, как и они, сдохнешь в тюрьме!..
Страсти накалялись и угрожали перейти в драку. Но
тут появился патруль, кого-то, особенно голосистого,
вытащили из очереди и увели, остальные быстро
успокоились...
Нет, Гракх Бабеф, слишком рано заговорил ты о
всеобщем счастье. Много воды утечет, прежде чем все простые
люди поймут и оценят твои заветные принципы...
...Сидя в одиночке Тампльской башни, он думал об
этих принципах, о несостоявшемся восстании, о причинах
неудачи. И словно видел сквозь стены. И многое начал
понимать. И во многом усомнился. Разумеется,
особенно мучил вопрос: почему же все кончилось именно
так?
Как могло предательство одного негодяя уничтожить
такое дело, долго и тщательно подготовлявшееся
подлинными революционерами, людьми с большим опытом
конспирации? В чем здесь просмотр, ошибка? Где и что они
проглядели?..
Сразу после ареста он тешил себя: ерунда. По существу,
ведь все уже готово. Вышла небольшая осечка — ну и что
же? Схватили ведь далеко не весь штаб. На воле оста-
121

лись и вожди и солдаты. Завтра же — нет, сегодня! — они
бросят клич, бойцы поднимутся, увлекут за собой народ,
свергнут ненавистную Директорию и освободят своих
вдохновителей!
Ничего этого, однако, не произошло.
Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.
Вожаки, избежавшие ареста, затаились и молчали,
пресса, в том числе еще недавно дружественная, подняла
остервенелый вой, а народ...
Стали закрадываться сомнения.
Но быть может, все дело в том, что не было
достаточной подготовки? И жили они иллюзиями, несбыточными
надеждами, обретаясь в своем придуманном мирке, и все
их связи с народом, все сообщения агентов, эти
ободряющие сведения о новых тысячах приверженцев были лишь
плодом экзальтированной фантазии?
Что уж тут говорить — теперь он прекрасно понимал
это,— материальные средства у заговорщиков были самые
ничтожные.
Годами жившие в нужде, они спокойно переносили
лишения и могли до предела ограничить свои личные
потребности. И конечно, по их глубокому убеждению, в будущей
Республике Равных не оставалось места «презренному
металлу».
Однако сегодня они находились в обстановке, где
металл этот был совершенно необходим. Больших расходов
требовала агитация и пропаганда. Одна только
публикация многочисленных ежедневных материалов — газет,
листовок, афиш и плакатов Тайной директории — влетала
в сотни ливров. Дорого обходилось и содержание
революционных агентов — большинство из них не имело своих
средств. Наконец, что греха таить, при всем аскетизме,
при всей невзыскательности членов Тайной директории,
самим им все-таки нужно было есть и пить, чинить
стоптавшуюся обувь и износившуюся одежду, платить за
снимаемые углы и квартиры...
Конечно, в какой-то мере выручали добровольные
пожертвования. Помогало то, что Летгельтье и Антонель были
состоятельными людьми. И все же в основном заговор
держался на энтузиазме вождей, в первую очередь на
энтузиазме его, Гракха Бабефа, который умел внушить свою веру
окружающим. Энтузиазм же не мог заменить реальных
средств. Кроме того, энтузиазм всегда склонен к
преувеличениям: всегда видится больше, чем есть в
действительности...
122

...Все эти мысли и чувства раздирали мозг и сердце
узника Тампля. Он так мечтал о всеобщем счастье! Он так
верил в добрую природу человека! А теперь он здесь, один
как перст, и только немой тюремщик бросает ему дважды
в день миску скверного пойла. Кругом же, там, на воле,—
трусость, клевета, злоречие врагов, молчание друзей...
Временами его охватывало отчаяние. И он сам
становился злым, бессердечным. Даже своей безмерно преданной
Виктории, измученной до предела, не знающей, чем
кормить голодных детей, и сетующей на тяжелую жизнь, он
холодно замечал в короткой записке: «Что же могу я тебе
ответить? Ты говоришь, что решила умереть? Ну так умри,
если хочешь этого...»
Потом ему станет безмерно стыдно за эти слова. И своей
нежностью, постоянной заботой о ней, о детях, в письмах,
дышащих любовью, он будет стараться загладить этот
минутный взрыв холодного отчаяния.
Нет, отчаяние, как и всегда, у Гракха Бабефа окажется
недолгим. Борец по самой своей природе, он и в Тампле,
и еще до Тампля, и после Тампля отдаст себя целиком делу
торжества идеи и спасения тех, кто были его товарищами
по идее.
Быстро взяв себя в руки, он тщательно продумывает
план действий.
Он знает: вместе с арестованными членами Тайной
директории в руки врагов попал весь их обширный архив.
Проекты будущих законов Равных, воззвания к
санкюлотам Парижа и солдатам, наконец, сам «Акт о
восстании».
Поэтому отрицать наличие заговора бессмысленно.
Значит, надо показать, как велики силы заговорщиков,
насколько разветвлена их подпольная организация, какие
нити тянутся в департаменты и города Франции. Надо
убедить власти, что арестованные — это капля в море. Все
может произойти и без них. Восстание может вспыхнуть
внезапно, и тогда правительству несдобровать.
С другой строны, полагал Бабеф, устрашив врага,
нужно намекнуть ему на то, что возможен и другой выход, если
правительство проявит благоразумие. Ведь и у Директории,
и у демократов есть общий враг, враг жестокий и
беспощадный, который только и помышляет о том, чтобы
вернуть Францию к временам старого порядка и посадить на
престол Людовика XVIII. Мятеж вандемьера наглядно
показал, что только единство всех сил, противостоящих
роялизму, может спасти республику. А раз так, то правитель-
123

ство Директории должно прислушаться к голосу Равных
и отказаться от репрессий по отношению к ним!..
Уже 23 флореаля (12 мая) Бабеф потребовал личной
встречи с министром полиции.
Министр, полагая, что главный заговорщик струсил и
пойдет на важные разоблачения, поспешил вызвать его к
себе.
Каково же было разочарование и гнев Кошона, когда он
понял, что на подобное рассчитывать не приходится. Бабеф
держался независимо и потребовал немедленного
освобождения.
— Об этом можно ставить вопрос лишь в том случае,
если вы во всем раскаетесь и выдадите всех ваших
сообщников,— сказал Кошон.
— Я вступил в сговор со всеми демократами
республики,— ответил Бабеф.— Долг не позволяет мне назвать ни
одного из них.
Беседа с Кошоном не дала ничего ни одной из сторон.
Но она укрепила мужество Бабефа и подсказала ему форму
поведения на ближайшие дни.
Трибун решил обратиться непосредственно к
правительству.
Не теряя времени, он тут же отправил письмо членам
Исполнительной директории, пытаясь втянуть их в
серьезный, деловой разговор:
«Сочтете ли вы, граждане члены Директории, ниже
своего достоинства вести со мною переговоры на равных
основаниях, как сила с силою? Вы убедились воочию,
каким широким доверием я окружен! Вы убедились воочию,
что моя партия вполне равносильна вашей! Вы убедились
воочию, сколь велики ее разветвления! Я более чем уверен,
что это повергло вас в трепет!..»
Намекая на контрреволюционный мятеж в вандемьере,
Бабеф заявил:
«Вы нуждаетесь в партии, которая бы оказала вам
поддержку. И если партия патриотов исчезнет, вы неизбежно
окажетесь лицом к лицу с контрреволюцией. Как вы
думаете, что они сделают с вами, если вы будете одни против
них?»
Пугнув врага, трибун тут же пытался призвать его к
благоразумию:
124

«Поймите, что смерть или изгнание открыли бы мне
путь к бессмертию... Но мое осуждение, равно как и
осуждение других схваченных вами демократов, ничего
бы вам не дало и не обеспечило бы благо республике...»
Он согласен допустить, что правители «временно
заблуждались». Так не следует ли, в конце концов,
отказавшись от крайностей, найти разумный выход?
И Бабеф предлагает его:
«Граждане члены Директории, правьте по-народному.
Это всё, о чем вас просят патриоты...»
Однако попытка Бабефа не увенчалась успехом. Члены
Директории не ответили на это послание. Заговорщики
были разгромлены, и правительство не собиралось вступать
в переговоры с арестантом, томящимся в Тамильской
башне.
Показания предателя Гризеля, становившиеся с
каждым днем все более обильными, равно как и захваченные
бумаги Тайной директории, позволили правительству
хотя бы в общих чертах представить размеры заговора и
планы заговорщиков.
Результаты предварительного следствия были
опубликованы.
Они вызвали такой всеобщий страх собственников,
такие приветственные адреса в Люксембургский дворец, что
Директория временно перестала беспокоиться за свое
будущее. Она умножила аресты, которые теперь
проводились не только в столице, но и в Тулузе, Аррасе, Бурже
и других городах. Одновременно с Равными начали
преследовать всех демократов и сторонников конституции
1793 года. Газеты, подыгрывавшие правительству,
представляли Бабефа извергом, а заговор — чудовищной
бойней.
Руководители заговора, оставшиеся на свободе,
затаились и ничем не выдавали себя. Смолк пылкий Марешаль,
исчез в неизвестном направлении Дебон. Только Феликс
Лепельтье да Антонель, сумевшие скрыться от
преследования полиции, кое-как пытались защищать в печати
дело Равных. Впрочем, Антонель был вскоре тоже
арестован.
Рядовые демократы были более решительны и даже
задумали попытаться освободить узников Тампля.
Заговорщики рассчитывали вступить в контакт с солдатами
караула, дежурившего у Тампльской башни, и одновременно
поднять народ. Это комбинированное выступление, наме-
125

ченное на 7 прериаля (26 мая), так и осталось в проекте. Но
полиция узнала о планах Равных и еще более усилила
охрану зловещей башни.
Между тем Париж был взбудоражен новым событием,
на какое-то время отвлекшим обывателей от Тампльской
башни и ее обитателей.
Это был «казус Друэ».
2
«КАЗУС ДРУЭ»
С некоторых пор директор Лазар Карно чувствовал себя
настоящим триумфатором. Он был бы не прочь, чтобы
благодарные коллеги преподнесли ему достойный его
добродетели почетный титул вроде, скажем, «отца отечества»,
который некогда римляне присвоили Цицерону. И правда,
если великий оратор древности спас Рим от бесноватого
Катилины, то не спас ли он, Карно, точно таким же образом
Францию от людоеда Бабефа?..
Почетного титула размечтавшемуся Карно коллеги так
и не преподнесли.
Но авторитет его сильно вырос, и отныне никто из
остальных директоров уже и не мыслил противиться его
воле.
На ближайшем заседании Директории Карно огласил
письмо Бабефа, а потом иронически-участливо спросил
Барраса, бледного до синевы:
— Ты что, заболел?
Физиономия Барраса сразу стала багровой.
— Я не болен, я возмущен! — заорал он.— Я всегда
был против анархистов! Не по моему ли требованию
закрыли их Клуб Пантеона?
— Ну, это положим,— совсем тихо сказал Карно.
— Я окружен интригами! — вопил Баррас.— Все до-
126

биваются моего падения. И только потому, что я воюю с
открытым забралом!
— Как бы не так,— снова, словно про себя, заметил
Карно.
Впрочем, четыре члена Директории, обо всем хорошо
знавшие, уже договорились между собой. Они решили не
допекать Барраса. Они не хотели раскола. Карно в ходе
следствия показал им листок, исписанный почерком Бабе-
фа. На листке были слова: «Убить пятерку» — то есть всех
пятерых директоров. И тогда Барраса объял ужас. Он
понял: все его заигрывания с Равными ни к чему не привели.
Победи они — он получил бы пулю, как и остальные...
Теперь, естественно, приходилось оправдываться...
Оправдываться и поносить злодеев.
— Каков негодяй! — надрывался Баррас, указывая на
письмо Бабефа.— Еще и хитрит, пытаясь спасти свою
шкуру!
— Об этом нечего толковать,— промолвил Карно,
брезгливо отбрасывая письмо в сторону,— Каким судом будем
судить заговорщиков?
— Каким же, как не военным трибуналом? —
воскликнул Летурнер.— Их нужно уничтожить, и
поскорее!
— Уничтожить — это бесспорно,— в раздумье
промолвил Карно. — А вот в отношении спешки — не уверен.
Чтобы раз навсегда покончить с подобными
экспериментами, процесс должен стать образцовым... Кстати, по
конституции военный трибунал может судить только военных —
в данном случае это исключено.
— Тогда создадим специальный трибунал,—
попробовал подсказать Ларевельер.
— Не годится,— снова отвел Карно.— Повторяю,
процесс должен быть образцовыми вестись в рамках
ныне существующих конституционных норм... Кроме всего
прочего, вызывает серьезное беспокойство «казус Друэ»...
«Казус Друэ» и правда весьма беспокоил директоров —
здесь Карно попал в точку. Друэ, бывший узник Шпиль-
берга, а ныне член Законодательного корпуса, депутат
Совета пятисот, был популярен не только в народе. У него
сохранились старые связи с многочисленными бывшими
монтаньярами Конвента. Он был вхож в дома высших
сановников Директории и сохранял добрые отношения с
прежними термидорианцами, ныне занявшими левые
позиции, в частности с Тальеном и Фрероном. Как депутат
Друэ пользовался парламентской неприкосновенностью, и
127

без особого решения Законодательного корпуса его нельзя
было предать суду. Разумеется, директора добились бы
этого решения. Но что будет говорить Друэ на суде?
Кого станет изобличать? И с какими
подробностями?..
Нет, судебное красноречие Друэ было ни к чему ни
Карно, ни Баррасу, ни прочим. Они не горели желанием
услышать, что скажет во время процесса этот бывший
почтмейстер.
— Его надо как-то выделить,— заметил Ребель.
Выделить... Но как?.. Проще было бы его
уничтожить...
Летурнер словно прочитал эту мысль Карно.
— Уничтожить злодея! — воскликнул он.
«Нет,— думал Карно.— Так просто подобного дела не
решить. Его не прирежешь и не повесишь в камере:
начнется страшный шум. Нет, все нужно делать как-то иначе...
Вот если бы ему удалось, скажем, бежать...»
— Не забывайте: Друэ — депутат,— напомнил Ларе-
вельер.
— Вот именно, депутат,— повторил Карно и
задумался.— Но прикиньте,— продолжал он минуту спустя,—
здесь есть для нас известная выгода... В качестве
депутата Друэ может судить только Верховный суд
республик и...
— Ну и что? — не понял Летурнер.
— А то,— оживился Карно,— что это позволяет
вынести нам решение: все заговорщики, связанные с Друэ,
подсудны тоже только Верховному суду!
«Вот это ход! — подумал Баррас.— Он сразу отрезает
им путь к спасению».
Верховный суд республики решал только дела особой
важности, решал окончательно, без права апелляции и
пересмотра. Он должен был заседать вне Парижа, что
исключало опасность санкюлотских выступлений столицы в
защиту Бабефа... Да, это был ход...
Остальные директора утвердили предложение
Карно.
Годовщину девятого термидора Директория решила
отметить пышным праздником.
Это казалось символичным: тогда — свержение тирана
Робеспьера, сегодня — низвержение злодея Бабефа.
На этот раз скуповатые директора не пожалели
денег.
128

Было запланировано торжественное шествие с
колесницами, гирляндами, фейерверками.
Члены большой пятерки выступали в парадном
облачении.
Это особенно радовало горбуна Ларевельера, страсть
как любившего наряжаться. Сначала он без конца
вертелся перед зеркалом, а потом, точно так же, перед
зрителями.
— Пусть парижане веселятся! — изрек суровый Карно.
И сытый Париж, Париж буржуазии, веселился вовсю.
Наслаждались жизнью, танцами, бегами.
В предпраздничную неделю число балов достигло
рекордной цифры — тысячи восьмисот. Пытались даже, хотя
и безуспешно, организовать «рабочий бал» в Сент-Анту-
анском предместье.
Правительство лезло из кожи вон, чтобы сделать свой
праздник народным.
И все же из праздника ничего не вышло.
Праздник явно не удался. На торжественное шествие
собралось очень мало народу.
Когда члены Директории в положенный момент
воскликнули: «Да здравствует республика!», их никто не
поддержал: подлинные друзья республики ненавидели
Директорию, а враги предпочитали другие лозунги.
Несколько дней спустя, 30 термидора (18 августа) по
Парижу распространилась новость: подсудимый Друэ
бежал.
Бежать из тюрьмы Аббатства? При двойной охране?
При бдительнейшем надзоре жандармов? Это казалось
просто невозможным.
Министр полиции Кошон, вызванный на совещание
директоров, растерянно разводил руками.
— Ничего не понимаю. Сторож его видел в шесть. А
в половине восьмого камера была пуста. Решетка
перепилена не была. Да и спуститься из окна было невозможно:
сорок пять футов высоты и у всех на виду!
— Почему не поместили его в Тампль, как
остальных вожаков? — возмущался Летурнер.— Из Тампля бы
он не сбежал!..
— Сбежал бы и из Тампля,— улыбнулся Баррас —
Чему вы удивляетесь, коллеги? Друэ — храбрый человек.
И ловкий. В свое время он едва не убежал из Шпильберга.
Удивительно ли, что он ушел из Аббатства?..
5 Во имя равенства 129

Именно ушел. Кто-кто, а уж Баррас хорошо знал все
подробности этого дела. Еще бы! Ведь он был и автором
и организатором мастерски проведенного трюка...
Нет, здесь не нужно было ни перепиленной решетки,
ни спуска по отвесной стене. И вовсе не бежал Друэ —
зачем ему было бежать, если все заранее обговорили и
подготовили? Баррас уплатил кому следует, и надзиратель
научил Друэ, что ему нужно делать, а привратник открыл
перед ним ворота, и он спокойно вышел, словно
посетитель. Ему, правда, повстречался патруль, но начальник
патруля, имевший соответствующую инструкцию, отдал
честь и провел солдат мимо...
Летурнер потребовал расследования.
— Ладно, расследуем,— сказал Карно, искоса
поглядывая на ухмылявшегося Барраса.
На том и кончилось.
Карно не более чем Баррас был заинтересован в поимке
Друэ.
Исчезновение Друэ не повлияло на план, ранее
принятый директорами: заговорщиков должен был судить
Верховный суд.
Думали о том, где заседать суду. Свой выбор
остановили на Вандоме. Этот небольшой, спокойный городок был
удобен тем, что его не волновали политические страсти.
Кроме того, в нем имелись хорошие казармы, где можно
было разместить часть войск.
Проведя предварительную подготовку, заполнив
казармы солдатами и превратив предградье в военный лагерь,
правительство отдало приказ: перебросить всех
заключенных к месту процесса.
Их перевезли в Вандом в течение 9—10 фрюктидора
(26—27 августа).
Года три назад в Париже много судачили о том, что
изверги-австрийцы в Шпильберге держали Друэ в
железной клетке. Это были пустые россказни досужих сплетниц.
То, до чего не додумались австрийские тираны, устроило
ныне правительство французской Директории.
Равных, словно зверей, везли в железных клетках,
всюду выставляя на посмешище обывателей, которым
сообщалось, что транспортируются опасные грабители и
убийцы. Офицеры конвоя, как могли, оскорбляли несчастных.
А за клетками ползли по грязи родственники
арестованных, их жены и дети.
Бабеф старался не глядеть сквозь решетку. Он знал, что
130

не увидит Викторию, не увидит Эмиля: обстоятельства
задержали их в Париже. Как недоставало ему их сегодня!
Всю дорогу он думал о них.
Бедная семья! Несчастная Виктория! Что дал он им
всем, кроме бесконечной тревоги и страшной нужды? Но
разве он мог поступить иначе? Разве мог он, даже ради
самых близких, пожертвовать великой идеей, которая
касалась всего человечества? Видимо, уж таков его жребий,
его, наследника римского трибуна Кая Гракха!..
Телеги с клетками двигались медленно. Вокруг
бесновалась толпа: франтихи с зонтиками от солнца, надушенные
клерки, «золотая молодежь», скрывавшаяся от
мобилизации. И все они вопили:
— Смерть грабителям! Смерть террористам!..
И лишь изредка раздавался одинокий ободряющий
возглас:
— Держись, Гракх! Не унывай!..
3
ГРЕНЕЛЬ
Сытый Париж веселился.
Веселился, как никогда.
Как во времена старого порядка.
Вновь вышли на улицу мюскадены. Прелестницы в
богатых салонах диктовали новые моды: чем
экстравагантней, тем красивей. В театрах шли новые пьесы: чем
фривольней, тем больше сбор. Появлялись новые выезды:
чем богаче, тем престижней.
Пешеходы жаловались: улицу не перейдешь —-
раздавят лихачи.
Когда директор Баррас давал бал, съезжались сотни
131

карет, у Люксембургского дворца собирались тысячи
зевак — поглазеть на откормленных рысаков, на золоченые
экипажи, на разряженных кавалеров и дам.
На спортивные игры и состязания атлетов сбегались и
съезжались из всех фешенебельных районов столицы.
Прыгать, танцевать, кружиться до упаду и ни о чем не
думать — значит жить, уверяли знатоки.
И правда, о чем было думать?
Заботами правительства злоумышленники раздавлены,
их коноводы схвачены, вывезены из Парижа и
обречены — всем им отрубят головы, как отрубили когда-то
Робеспьеру и Сен-Жюсту.
Ну и слава богу. Все к лучшему в этом лучшем из
миров.
Сытый Париж веселился.
А голодный?
Голодный Париж по-прежнему коротал дни в тяжелом
труде, а ночи — в очередях у булочных.
Но было и нечто новое.
Равных увезли — и словно угрызения совести вдруг
охватили санкюлотские кварталы.
— Теперь их убьют,— говорили простые люди.— Для
этого их и увезли.
— А ведь они были за нас... Помнишь, что
писалось в «Трибуне народа»? Они хотели счастья для
всех...
— Богачам не нужно счастье для всех. Богачи
убрали их из Парижа, боясь, что мы встанем на их
защиту...
— Мы и должны встать на их защиту. Даже если их
убрали из Парижа. Потому что они хотели счастья для
нас...
Медленно выявлялась истина. Медленно доходила она
до людей. Но когда дошла, стихийно созрело решение:
надо помочь им. Надо их спасти.
Эту идею подхватили демократы, пропагандисты и
агенты Равных, оставшиеся на свободе.
В кафе «Китайских купален», хотя здесь и не пела
больше Софи Лапьер, арестованная в флореале вместе с
другими, по-прежнему собирались друзья равенства.
Бывшие члены Конвента, якобинцы Жавог, Юге и Кюссе,
бывший лионский мэр Бертран, когда-то в тюрьме Плесси
подружившийся с Буонарроти, бывшие солдаты и младшие
132

офицеры Полицейского легиона остались завсегдатаями
кафе.
В задней комнате, где двери всегда запирались и куда
допускались только избранные, кое-когда появлялся даже
депутат Друэ, скрывающийся от полиции. Он решил:
нужно сделать последнюю попытку поднять патриотов, а
если она не удастся — бежать из Парижа и из Франции.
Пока же он принимал горячее участие в разработке плана
нападения на Люксембургский дворец и в спорах о составе
будущего правительства.
Насчет кандидатур Бабефа, Жермена и Друэ не
спорили.
Кюсе предложил:
— В состав нового правительства должны войти
Тальен и Фрерон. Они теперь наши.
Это предложение развеселило Бертрана. Он нагнулся к
своему соседу и тихо сказал:
— О парижане! Сколь коротка у вас память!..
Всех смущало одно: у патриотов нет оружия.
Но кто-то напомнил:
— Оружие есть у наших друзей — гренельцев. Гре-
нельский лагерь за нас. В Гренеле Гарский батальон,
состоящий из рядовых бывшего Полицейского легиона.
Соединимся с гренельцами — и мы станем непобедимы!..
Кто первый подбросил эту идею? Потом вспоминали, но
вспомнить не могли.
А идея уже жила в санкюлотских кварталах.
— Гренельцы за народ. Они ненавидят Директорию.
Соединимся с гренельцами — и мы спасем Бабефа!..
Министр Кошон докладывал директору Карно о
настроении в Париже.
— Стало быть, они не хотят веселиться? И на бал,
устроенный для рабочих, никто не пришел? Тем хуже,
тем хуже,— задумчиво повторял Карно. Потом
доверительно посмотрел на Кошона.— Ну а как с нашим планом?..
С походом на Гренель?..
— Все готово, гражданин директор,— весело
отрапортовал министр.— Мои люди действуют. Они не только
улавливают общественное мнение, но и создают его.
Карно огляделся по сторонам.
— Вы понимаете, что здесь необходима полная
тайна?
— Еще бы, гражданин директор!
133

— До поры до времени ничего не должны знать даже
мои коллеги.
— Это ясно, гражданин директор.
— А как в Гренеле? Договорились с Мало? Успели
удалить ненадежных?
— Все в порядке, гражданин. С Мало договорились,
а Гарский батальон заменен другой, верной нам
частью.
Карно и Кошон понимающе посмотрели друг на
друга.
— Пройдет благополучно — ждите награды,—
закончил разговор Карно.
Патриоты собирались вечером 23 фрюктидора (10
сентября) .
Из своих замыслов они не делали тайны.
Руководители заранее договорились с батальонным командиром
Мало, и он одобрил их замысел.
Они шли безоружные, с пением революционных песен.
Толпы санкюлотов на улицах провожали их
добрыми напутствиями, многие на ходу присоединялись к
ним...
Депутат Друэ ожидал в задней комнате кафе
«Китайских купален». Только под утро пришел Жавог. По его
виду Друэ понял, что все пропало.
— Нас было сотни три,— рассказывал Жавог.—
Навстречу нам вышел Мало. Мы приветствовали его, а он
крикнул своим людям: «В седла! Руби!..»
Друэ не стал дослушивать.
— Прощай,— сказал он.
— Куда ты?— спросил Жавог.
— Еще не решил. Может быть, в Индию...
Жавога взяли прямо в кафе. Когда его обыскивали,
на груди под рубахой обнаружили полуистлевшую
трехцветную ленту.
— Это все, что у меня осталось от революции,— сказал
Жавог.
Это была правда. В то время как многие получили от
революции деньги, земли, должности, почет, у Жавога
сохранилась только трехцветная лента — знак комиссара
Конвента... Его недаром когда-то называли «железным
134

комиссаром». Суровый и неподкупный, беспощадный к
спекулянтам и саботажникам, он облагал миллионными
налогами богачей, но сам не нажил и нескольких су. Он
чудом уцелел в термидоре и Прериале. Теперь ему было
не уцелеть.
Найдя в одном из его карманов перочинный нож,
полицейский написал в протоколе: «Гражданин Жавог
задержан с оружием в руках». Это означало смертный
приговор.
Спровоцированная Карно и Кошоном, желавшими
одним ударом покончить с «остатками крамолы», фрюк-
тидорская трагедия завершилась кровопролитием. Той
ночью было убито на месте более двадцати «инсургентов»
и сто тридцать два человека арестовано. Их судила
специальная военная комиссия, приговорившая к смерти
тридцать три человека. Среди осужденных были Жавог,
Бертран, Юге и Кюссе.
Когда их, точно скот, гнали через весь Париж к месту
казни, многие узнавали бывших депутатов.
Все они умерли с «Марсельезой» на устах.
Карно доложил своим коллегам о разгроме «нового
мятежа» только после того, как все было кончено.
Ларевельер возмутился:
— Ты действовал точно диктатор!
Его поддержал Ребель:
— Правильно. Мог бы посоветоваться с нами.
Карно смерил их презрительным взглядом.
— С вами? Вы люди сугубо штатские, а это дело
военных.
— Это дело военных,— точно эхо повторил
услужливый Летурнер.
Что же касается директора Барраса, то он, потягиваясь
и сладко зевая, промурлыкал:
— Как я крепко спал этой ночью, граждане!
Директор Баррас больше не хотел конфликтовать с
Карно.
А вечером гражданин Баррас, желая немного
развеяться, отправился в театр Фейдо.
Театр ломился от нарядной публики. Царило
приподнятое, праздничное настроение. И когда актриса,
следуя своей роли, произнесла слова: «На этот раз мы
спасены», раздались бешеные аплодисменты.
135

Сидя в глубине правительственной ложи, Баррас
не отставал от других.
И потом, возвращаясь из театра, все еще продолжал
напевать себе под нос: «На этот раз мы спасены...»
4
ВАНДОМ
Когда в город Вандом приезжают туристы, им
показывают готический собор постройки XI века и
живописные окрестности вдоль реки.
Упоминают и о том, что город славится своей жареной
колбасой.
А в общем город как город.
Собственно, даже не город, а городок.
Тихий, спокойный, провинциальный.
Но этой осенью Вандом стал неузнаваем.
Повсюду появились палатки, биваки, костры.
Вдоль дорог потянулись обозы: многие почтенные
буржуа спешили временно покинуть опасное место.
Въезд в город был запрещен.
Прежний монастырь Троицы превратился в тюрьму.
Окна камер, как в Тампле, помимо решеток, забили
досками. Против каждого окна — заряженная пушка.
Полторы сотни солдат несли караул днем и ночью. И почти
беспрерывно слышался стук топоров и визжание
рубанков: целая армия столяров занималась
переоборудованием монастырской часовни под зал судебных
заседаний.
Но заседания начнутся не скоро — только через
полгода после того, как узники прибыли в Вандом.
136

В чем была причина подобной медлительности?
Разумеется, не только в строительных работах.
Обвинителям и судьям пришлось изучить изрядное
количество документов следствия, а также инструкций
правительства Директории. Проведение столь необычного
процесса требовало от стражей закона значительной
подготовки.
Но и обвиняемые, стремясь использовать ситуацию,
не тратили времени даром.
Нет, их не огорчали ни забитые окна, ни грубые
окрики надзирателей.
Первое время даже было что-то похожее на радость:
после долгой разобщенности в тюрьме Аббатства и
одиночках Тампльской башни они, наконец, снова оказались
вместе! А это значило, что можно совещаться, строить
планы, вырабатывать общую линию поведения.
Филипп Буонарроти, обнимая Бабефа, сказал:
— Друг мой, здесь снова, как некогда в Плесси,
собрались все друзья равенства!
— Нет, далеко не все,— грустно ответил Бабеф.—
А потом, есть существенная разница: в Плесси мы твердо
знали, что выйдем на волю; отсюда же многие из нас
выйдут только на эшафот...
— Ну зачем же так мрачно? — попробовал улыбнуться
Филипп.
— Бабеф прав,— словно отрезал Дарте.
Он знал, что его ожидает.
Но это не сломило его.
Напротив, он готовился к борьбе, готовился с энергией
и тщательностью, стараясь ничего не забыть, не упустить.
Через несколько дней после водворения в тюрьму
Гракх Бабеф уже поставил перед товарищами важный
вопрос. Это была проблема, достойная опытного юриста.
— Наши враги постановили, что судить нас будет
Верховный суд республики. Но нас не устраивает этот суд
без права апелляции и обжалования. Зачем он нам?
— Ты странно ставишь вопрос,— пожал плечами
Буонарроти.— Я согласен, Верховный суд — самое
худшее, что может быть. Но как мы можем избавиться от
него?
— Очень просто. Они допустили промах. Нам
навязали Верховный суд только потому, что среди нас был
депутат Друэ, а депутата может судить лишь Верховный
137

суд. Но теперь Друэ исчез, а поэтому, следуя логике,
должен отпасть и Верховный суд. Следуя логике, его
должны заменить обычным судом, вот и всё!
— Следуя логике — да,— ответил Буонарроти.— Но
для этого у членов Директории должна быть логика, а не
злая воля. И при этом, самое главное, каким путем можем
мы выразить наш протест?
— Путь я уже нашел. Виктория и дети остановились
на квартире у одного местного патриота, Эзина. Это
публицист, придерживающийся наших взглядов. Я
только что получил записку от Виктории. Эзин согласен с
нами сотрудничать и опубликует нашу
Декларацию.
Соратники Бабефа только переглядывались.
И правда, трудно было не удивляться тому, как этот
никогда не сникавший боец умел даже в самых, казалось
бы, невозможных условиях отыскивать единоверцев,
договариваться с ними и добиваться, чтобы его призывы из
темницы становились достоянием множества жителей
разных провинций и городов!
Связь с Эзином оказалась длительной и плодотворной.
Хотя первоначальная цель установления этой связи
достигнута так и не была — Верховный суд отклонил
Декларацию заключенных, опубликованную вандомским
журналистом, отклонил, несмотря на повторное ее
представление,— Бабеф сохранил тесный деловой контакт с
Эзином и его супругой.
Пьер Эзин был местным якобинцем-демократом. Он
имел много соратников среди населения Вандома. Его
жена, гражданка Эзин, полностью разделяла взгляды
мужа и сотрудничала с ним в его газете. Когда Виктория с
детьми прибыла в Вандом, ей посоветовали обратиться
именно к Эзину. Он великодушно приютил беглецов, а
его жена окружила их трогательными заботами. Через
Викторию публицист и установил регулярную переписку
с Бабефом.
В газете Эзина стали появляться материалы о Равных.
В осторожной и ненавязчивой форме раскрывались и
пропагандировались их идеи. Публиковались различные
сообщения Бабефа и его соратников, их протесты, их
требования и обличения.
Конечно, подобная смелость не могла остаться для
журналиста безнаказанной.
Местные власти спохватились не сразу, но, когда
спохватились, немедленно приняли меры.
138

Эзину было приказано выехать из Вандома, а затем,
поскольку и вне города он не прекратил своих
«мятежных» действий, его арестовали.
Жена публициста в смелости и решительности не
уступала Эзину. Она умудрилась продолжать издание его
газеты, где по-прежнему публиковались материалы
Равных.
Газету преследовали, ее экземпляры конфисковывали;
их находили не только у граждан Вандома, но и у солдат,
стороживших заключенных.
В эти дни Бабеф много писал.
Передавая через жену материалы для газеты Эзина, он
никогда не забывал утешить, ободрить Викторию, давал
ей постоянные советы относительно воспитания
десятилетнего Эмиля.
Писал он почти ежедневно и самому Эмилю,
наставляя его на добрые дела, предостерегая от праздности и
нестоящего времяпрепровождения. Трибун старался
сделать мальчика достойным наследником своих идей.
Чтобы наставления приобрели наглядность, отец вспоминал о
собственном детстве, о том, как с годами он понял, что
только учеба превратит его в подлинного человека, и
сразу же покончил с детскими шалостями ради серьезных
занятий.
В переписке с Эзином Бабеф не скрывал обуревавших
его чувств, обнажая боль своей души. Теперь он все
упорнее убеждал себя в том, что дело провалилось из-за
«плохого состава штаба». На эту мысль его снова и снова
наталкивало молчание членов Тайной директории,
избежавших ареста.
«Наши соратники разбежались,— с горечью писал
Бабеф Эзину,— как только нас не стало, и, естественно,
вслед за этим рассеялись колонны рядовых участников
общего дела».
Теперь он часто думал: удайся ему, Буонарроти, Дар-
те и другим выбраться из этой тюрьмы, еще не все было
бы потеряно. Быть может, удалось бы собрать людей,
поднять общий энтузиазм и провести восстание, как было
намечено накануне ареста. Он верил, что это не только
возможно, но и весьма вероятно. Именно поэтому среди
разных дел, которыми он был занят в Вандомской
тюрьме, Бабеф долгое время не переставал думать о побеге и
при первых благоприятных обстоятельствах попробовал
его осуществить.
139

...В камерах монастыря Троицы целыми днями шли
разговоры. Обсуждались вслух новые протесты Директории,
строились разные планы, в том числе и планы избавления
от Верховного суда.
И вот как-то вечером, в начале зимы, Бабеф собрал
своих товарищей по заключению.
— Надо бежать. Иначе наше дело погибнет.
На него посмотрели как на сумасшедшего.
— Отсюда бежать невозможно,— мрачно сказал Дар-
те.— Разве ты не видишь, как охраняется каждый
наш шаг? Через дверь мы не уйдем, а через стену и
подавно.
— Вот в том-то и дело,— подхватил Бабеф,— что
через стену уйти вполне можно.
Дарте покачал головой.
— Стена шесть футов толщины, а за стеной —
дежурная команда в несколько десятков вооруженных
солдат.
— Стена толстовата, это верно. Но в ряде мест она
вполне пробиваема — я уже сделал несколько проб. И
потом, обратите внимание: наша камера угловая. Это
замечательно. Вот эта стена отделяет нас от внутреннего
дворика, в котором, в отличие от главного двора, обычно
дежурит всего лишь один конвойный. К дворику
примыкает здание, через которое можно выйти на довольно
безлюдную улицу...
— Откуда ты знаешь все это? — поразился Буонар-
роти.
— Не подвела обычная наблюдательность... Скажу
вам больше. Следя несколько месяцев за сменой караула,
я обнаружил славного парня и установил с ним контакт.
Он ненавидит правительство и сочувствует нашим идеям.
Если удастся уйти, мы возьмем его в Париж...
Своим энтузиазмом трибун, как всегда, заразил
остальных.
Начались дни и ночи, полные тревог и надежд.
В стене и правда Бабеф обнаружил место, где между
каменными глыбами оказалась большая щель, заделанная
цементом и известкой. С помощью нескольких
самодельных инструментов, трудясь в основном в ночное время,
заговорщики умудрились расковырять щель, в которую
мог пролезть человек. Одновременно Бабеф договорился с
часовым и 4 плювиоза (23 января) отправил Виктории
шифрованное письмо, в котором все было точно
размечено и расписано.
140

Часовой занимал свой пост на внутреннем дворике от
6 до 8 вечера. Улучив благоприятный момент, он должен
был подать сигнал, просвистев мотив «Победы» и трижды
ударив об землю прикладом ружья. Все подготовив к
этому моменту, заговорщики один за другим покинули бы
камеру, а затем через намеченное Бабефом здание
выбрались бы на волю...
Все было предусмотрено, но побег не состоялся.
Была ли то простая случайность, или кто-то что-то
узнал, но как раз накануне установленного дня под
предлогом ремонта заговорщиков перевели в соседнее
помещение.
Естественно, дыра была обнаружена.
Эта неудавшаяся операция привела лишь к еще
большему усилению охраны и постоянным бдительным
проверкам.
Надежду на побег пришлось оставить.
Теперь Равные должны были решить, как держать
себя на суде.
Сам Гракх Бабеф с момента своего ареста занял
весьма ясную и недвусмысленную позицию.
И при допросе Кошоном, и в своем письме
Директории он стал в гордую позу участника заговора, которого
он не только не отрицал, но, напротив, трактовал весьма
преувеличенно, превращал в мощную организацию,
способную противостоять правительству.
Эта позиция определялась как стремлением Бабефа
представить дело Равных во всем его историческом
величии, так и полной невозможностью отрицать наличие
заговора, изобличенного доносом Гризеля и большим
количеством бумаг Тайной директории, захваченных
полицией.
Но среди узников Вандома большинство было связано
с заговором в очень незначительной степени. Между тем
характер обвинения делал вполне вероятным для всех
вынесение судом смертного приговора. Понимая это,
представители большинства чем дальше, тем более
настойчиво начинали протестовать против точки зрения
Бабефа. Они требовали, чтобы вожди отрицали
наличие заговора.
— Отказывайтесь от существования какого бы то ни
было заговора в какой бы то ни было форме,— умоляли
они.— Среди присяжных есть подлинные
республиканцы. Утверждайте, что заговора не было, и это поможет
141

присяжным оправдать если не вас, то, во всяком случае,
нас.
Резкий Дарте возмущался подобным подходом.
— Мы не лицедеи,— повторял он.— Отрицать
очевидное глупо и недостойно. Кровь патриотов разожжет огонь
в сердцах народа.
Бабеф колебался. Нежелание принижать дело
собственных рук боролось в нем с человечностью. И
человечность взяла верх над гордостью. О себе он не думал, но
ему хотелось спасти своих товарищей.
— Примирись, Дарте,— сказал он, обнимая друга.—
Мы вправе пожертвовать собой, но не будем жертвовать
другими...
Буонарроти поддержал трибуна.
В результате, полностью отбросив свои прежние
показания, Бабеф твердо стал на линию формального
отрицания заговора.
Он понимал, какую непомерно трудную задачу
взваливает на свои плечи.
Но трибун Гракх никогда не боялся трудностей, сколь
бы непомерными они ни казались. Он готовился к своему
новому подвигу, и ничто на свете не могло бы теперь его
остановить...
Зима V года республики была на исходе.
Снег сменился грязью. По размытым дорогам редко
проезжал экипаж: кто хотел уехать — уехал, а в город
по-прежнему без специального разрешения не впускали.
Вандом затих, словно затаился. И даже больше не
стучали топоры: перестройка часовни в зал суда была
завершена.
Только по вечерам редкие прохожие близ бывшего
монастыря Троицы могли услышать сквозь решетку окон
мелодичный голос Софи Лапьер, исполнявшей для своих
друзей «Песнь предместий»...

5
СУД ИДЕТ
2 вантоза V года (20 февраля 1797 года) в И часов
утра стража впервые ввела сорок семь обвиняемых в зал
суда.
Еще пахло краской и свежим сосновым тесом.
Зал был вместительным. Значительную часть его,
отгороженную барьером, занимали места для публики. Стол
жюри находился на возвышении, напоминавшем сцену.
Справа, за другим барьером, находились скамьи
подсудимых.
Поднялся председатель, высокий седой человек в
черной мантии, и объявил скрипучим голосом:
— Суд идет.
Председатель суда, гражданин Гандон, и два
национальных обвинителя, расположившиеся справа от него,
граждане Вейяр и Байи, были старыми службистами и
точными исполнителями воли правительства, как бы это
правительство ни называлось — Конвентом или
Директорией. У них имелись точные инструкции, они хорошо
изучили материалы следствия и прекрасно знали, что им
нужно делать. Они были уверены: «анархисты» от них не
уйдут.
Шестнадцать присяжных заседателей с интересом
разглядывали подсудимых.
С не меньшим интересом подсудимые разглядывали
их.
143

Еще бы! Ведь именно присяжные, произнеся свое
«да» или «нет», определяли приговор, выносимый
судом.
Согласно закону, обвиняемым давалось право
немотивированного отвода определенного числа кандидатур
присяжных. Бабеф и его соратники умело использовали это
право. Теперь они знали: из этих шестнадцати на троих
можно было безусловно рассчитывать; быть может, на их
стороне находился еще один, четвертый, но это не
наверняка.
А между тем, для того чтобы роковой приговор не был
вынесен, требовалось по крайней мере благорасположение
четвертой части жюри...
В качестве свидетелей фигурировали только свидетели
обвинения.
Главным из них был Гризель.
Строго говоря, согласно закону, Гризель, как
доносчик, имевший корысть от своего доноса, был не вправе
давать показания на суде. И обвиняемые это прекрасно
знали. Исходя из этого, они попытались отвести
кандидатуру Гризеля.
Но Верховный суд не пожелал терять свой главный
козырь.
Было объявлено, что, поскольку Гризель свое
первое заявление сделал не полиции, а правительству, он
вовсе не доносчик, а «разоблачитель государственного
преступления»...
Остальные свидетели были под стать Гризелю:
платные агенты полиции, подкупленный уголовный сброд —
все люди «верные», готовые утверждать то, что им было
подсказано и приказано.
Но даже и при таком подборе не все проходило
гладко.
Обвинение привлекло в качестве свидетелей двух
солдат бывшего Полицейского легиона, Менье и Барбье.
Ранее приговоренные к десяти годам тюрьмы, ныне они
были обнадежены, что срок заключения будет уменьшен,
если оба дадут показания, нужные обвинителям. Обоих
доставили в Вандом. И что же? И Барбье и Менье
публично разоблачили интригу, заявили о своей полной
солидарности с Равными и, зная, что их ждет каторга,
остались непреклонными. Им горячо аплодировали и
подсудимые и зрители.
144

...Защищать Бабефа и его сообщников взялся Пьер-
Франсуа Реаль. Некогда, в эпоху робеспьеровского
режима, видный администратор, ныне Реаль стал деловым
человеком. «Реаль всегда реализует свои материальные
выгоды»,— смеясь говорили о нем современники. Еще
недавно Реаль был ожесточенным врагом Равных и
клеветал на них в прессе, за что получил похвалу от
Директории. Ныне, понимая, что в этом «процессе века» вне
зависимости от его исхода можно повысить свою
репутацию адвоката, Реаль снова «реализовал»...
Обвинение было выдвинуто против шестидесяти пяти
человек. Однако восемнадцати из них, в том числе Ле-
пельтье, Друэ, Ленде и Россиньолю, удалось избежать
ареста, и их судили заочно.
Обвинительный акт гласил: «Все поименованные
лица обвиняются в тайном соглашении, имеющем целью
уничтожение конституции III года и свержение
правительства, восстановление конституции 1793 года,
уничтожение двух законодательных советов, Директории,
гражданских и военных властей, вооружение одних
граждан против других и грабеж собственности».
Было ясно: столь серьезные преступления чреваты
смертной казнью.
И действительно, обвинители сразу же потребовали
смертной казни для всех подсудимых.
Главные обвиняемые делали все зависящее от них,
чтобы придерживаться принятой ранее формы защиты.
Но каждый из них, в зависимости от своего характера и
темперамента, делал это по-своему.
Дарте вообще отказался говорить. И обвинителям
и судьям, на все их вопросы он отвечал одно и то же:
— Я неподсуден вам.
Всех потрясла речь Буонарроти. Несмотря на то что
враги неоднократно его прерывали, он сумел с большой
проникновенностью и похвалой вспомнить о
революционном правительстве II года и о демократической
конституции якобинцев.
Жермен сосредоточил огонь своих убийственных сар-
казмов на предателе Гризеле.
Но разумеется, основную роль на процессе, от начала
и до конца, сыграл Гракх Бабеф.
Он был самым главным обвиняемым — это
понимали и друзья, и враги.
145

Судили прежде всего именно его, судили его
идеи, его организаторскую деятельность, его
революционные планы.
И он, как никто другой, чувствовал ответственность
за своих товарищей в борьбе. Поставив перед собой
задачу с п а с т и и х, он сделал все ради выполнения этой
задачи.
Собственно, с самого же начала процесс превратился
в поединок между членами суда и трибуном Гракхом
Бабефом.
Силы были неравными.
В их руках имелись десятки возможностей прервать
его, исказить его мысль, нейтрализовать эту мысль
ложными свидетельскими показаниями, наконец, если нужно,
перенести, отложить очередное заседание.
Он не имел ни одной из подобных возможностей. Он
отвечал за каждое свое слово. Он знал, что, если не будет
выражаться предельно осторожно, ему не дадут говорить.
К тому же он был болен, его все время лихорадило.
И все же он был сильнее их.
Вера в идеи, за которые он боролся, убежденность в
правоте дела, которому отдал жизнь, желание защитить,
спасти от неминуемой смерти товарищей делали его
непобедимым.
Эту непобедимость порождало величие его духа.
Оно проявилось в полной мере в его защитительной
речи, речи небывалой по содержанию и объему, над
которой он промучился десятки бессонных ночей и одно
произнесение которой заняло четыре заседания суда.
Основное содержание этой речи, ее смысл Бабеф так
определил во вступительном слове, сделанном 14 флореа-
ля (3 мая):
— Я убедительно докажу вам, что никогда не
существовало ни тайной организации, ни тех методов борьбы, ни
тех намерений и целей, какими их представляет
обвинение...
Да, он брался доказать присяжным и судьям, что не
было ни заговора, ни заговорщиков, ни запланированного
восстания, ни даже помыслов о нем.
Была лишь чистая идея, идея равенства.
И еще общество демократов, вполне мирное, державшееся
в рамках строгой законности, занятое исключительно
теоретическими изысканиями.
146

Поскольку доказать подобные положения было
невероятно трудно, Бабеф составил целый трактат,
занявший свыше двухсот страниц убористого текста.
Трибун начал с того, что напомнил: еще великие
просветители XVIII века, Руссо, Мабли, Дидро,
проповедовали равенство. Он и его товарищи, следовательно,
лишь повторили доктрину просветителей. За что же
судить их в таком случае?.. Использовав благоприятную
ситуацию, Бабеф попробовал тут же раскрыть основы
учения равных... Однако суд понял его замысел. Его
прервали и обвинили в уклонении от существа дела.
Отложив заседание, судьи потребовали, чтобы в дальнейшем
подсудимый не выходил за рамки, установленные
обвинительным актом.
На следующий день Бабеф продолжал избранный
способ защиты. Он уверял, что всех их зря обвиняют. Ибо
они, подлинные патриоты, думали не о том, чтобы
свергнуть правительство, а лишь о том, чтобы помочь ему.
Ведь угроза реставрации монархии была вполне
реальной — это доказал вандемьерский мятеж роялистов.
И подобно тому как в вандемьере демократы спасли
Конвент от Людовика XVIII, так и сейчас они были готовы
сделать то же в помощь Директории.
Такова была логическая конструкция, шаг за шагом
продвигаемая Бабефом, подкрепляемая многочисленными
ссылками на факты и казавшаяся непреоборимой. И все
же один просчет главный обвиняемый допустил, и
просчет этот был тотчас замечен и учтен судом. Словно забыв
о жерминальском законе Директории, установившем
смертную казнь за подстрекательство к восстановлению
конституции 1793 года, Бабеф принялся восхвалять этот
документ... Впрочем, мог ли он поступить иначе, зная,
что в руках врагов многочисленные номера его газеты, в
которых прославлялась якобинская конституция? И не
был ли этот демарш простым отвлечением на с е-
б я того, что могло угрожать всем? Это выглядело вполне
в духе Бабефа и полностью отвечало его плану спасения
своих товарищей. На это ясно намекают слова из
заключительной части его речи:
— Если смерть предрешена, если роковой миг пробил
для меня, если мой последний час уже записан в книге
судеб,— что ж, я его жду давно. Чем может удивить это
меня, с первого года революции ставшего жертвою моей
любви к народу, привыкшего к темницам, свыкшегося с
мыслью о мучениях, насильственной смерти, почти всег-
147

да являющейся уделом революционеров!.. Прекрасно
знать, что твое имя будет запечатлено в ряду жертв любви
к народу! Я уверен, что мое имя будет там!.. И Гракх
Бабеф счастлив умереть за добродетель!..
Эти слова, произнесенные с большим подъемом,
взволновали всех окружающих.
Сидевшие на скамьях подсудимых аплодировали своему
руководителю. Зрители — мужчины и женщины —
утирали непрошеные слезы. Даже присяжные казались
растроганными.
И только обвинители и члены суда не могли скрыть
охватившего их чувства удовлетворения: они,
наконец, нащупали слабое место в речи подсудимого,
уцепившись за которое, можно было увлечь его к
гибели...
6
ПРИГОВОР
3 прериаля (22 мая) присяжные собрались, чтобы
принять окончательное решение.
В комнате сумрачно и душно. Скоро станет темно. Вот
уже пять часов глотают они спертый воздух, а конца не
видать. Хотя все уже давно разъяснилось и можно было
бы прекратить эту затянувшуюся процедуру...
Но кто-то не заинтересован в этом.
Кому-то угодно тянуть.
Кому и зачем?
Этот вопрос они задают друг другу и смотрят на
председателя, а председатель отводит глаза, останавливает их
на двери и продолжает уговаривать:
148

— Терпение, граждане! Сейчас мы получим
последние инструкции. Неужели вы не понимаете, как много
зависит от вашего окончательного решения?..
— Но ведь решение уже принято! — возмущается
толстый присяжный, ежеминутно вытирающий пот с
лица.
Да, решение принято, и довольно быстро, и почти без
споров, и почти единогласно.
Когда перед ними, согласно заранее установленному
регламенту, поставили три серии вопросов, они не стали
тратить время на их обсуждение.
Собственно, все три серии вопросов сводились к
одному, основному вопросу: существовал ли в жерминале и
флореале IV года республики заговор, ставивший целью
вооружить одних граждан против других, поднять их
против законных властей и вызвать роспуск
Законодательного корпуса и свержение правительства?
И тут стало ясно, что речь Бабефа сделала свое
дело.
Сразу же раздались выкрики:
— Какой заговор? Довольно морочить нам
голову!
— Разве вы не слышали разъяснений?
— Обжегшись на молоке, на воду дуете, граждане.
— Лучше бы подумали о роялистах — вот ведь откуда
подкарауливает опасность!..
После легкого спора — так, обмена несколькими
репликами — члены коллегии присяжных выносят решение:
нет.
Ни в жерминале, ни в флореале подобного заговора не
было.
Никто не вооружал одних граждан против других.
Никто не собирался разгонять существующее
правительство.
Председатель коллегии, худой вертлявый человечек,
почувствовал, как почва уходит из-под его ног. Это был
полный крах. Крах образцового процесса. Крах власть
имущих. Обвинение развалилось, словно карточный
домик. Заговора не существовало в природе, а значит, не
может быть и виновных в нем.
Оправдательный приговор становился явью.
Председатель, понимая всю сложность своего
положения, послал за дополнительными инструкциями.
И инструкции были даны.
Нет, крючкотворов из Верховного суда нельзя было
149

взять голыми руками. Они понимали, что, если суд
оправдает «злодеев», Директория никогда не простит им
оплошности. И они, хоть и с некоторым опозданием (кто
мог заранее догадаться о подобном вердикте присяжных!)
приняли ответные меры...
Перед присяжными совершенно неожиданно были
поставлены еще два вопроса, якобы в дополнение и
разъяснение к предыдущим:
1. Имело ли место после принятия закона
от 27 жерминаля подстрекательство к
восстановлению конституции 1793 года?
2. Имело ли место подобное подстрекательство в в
иде печатных произведений?
Это был хитрый ход.
Не имея возможности осудить вождей Равных в
качестве организаторов заговора против правительства,
Верховный суд решил осудить их на основании закона от
27 жерминаля, карающего смертью за устную или
письменную пропаганду конституции 1793 года...
Новые вопросы вызвали известную растерянность
среди присяжных.
Поскольку отрицать очевидное было невозможно,
большинство согласилось с первым пунктом, признав
виновными в нем девятерых обвиняемых, в том числе
Бабефа, Дарте, Буонарроти и Жермена. Однако, понимая,
к чему подобное решение может привести, присяжные
тут же добавили, что были смягчающие
обстоятельства.
Это значило, что смертного приговора не будет.
По второму пункту, поскольку на суде фигурировали
номера «Трибуна народа» и многочисленные печатные
афиши в защиту конституции 1793 года, присяжные
оказались вынужденными признать двоих, а именно Бабефа
и Дарте, виновными. Если бы, как и в первом случае,
было добавлено, что имелись смягчающие обстоятельства,
смертный приговор был бы отведен окончательно, причем
для этого было достаточно четырех голосов из
шестнадцати. Но подобную смелость обнаружили лишь трое
заседателей. Четвертый — это был тот самый толстяк, который
стирал пот с лица,— обнаружил некоторую
нерешительность. Вероятно, в конце концов он проголосовал бы с
теми тремя, но тут председатель подскочил к нему и стал
быстро шептать:
150

— Гражданин Дюфо, будьте осторожны. Вас давно
подозревают в приверженности к анархии. В приговоре
заинтересовано правительство. Надеюсь, вы поняли
меня?..
Гражданин Дюфо все понял. Он смертельно устал,
хотел спать, и ему было в принципе совершенно все равно,
что станется с этими «анархистами». И он проголосовал
с более осторожным большинством.
В результате по второму пункту была проведена
формулировка «без смягчающих
обстоятельств».
Это значило, что поименованные двое могут быть
осуждены на смерть.
Трибун Гракх знал, что делает. Его поведение на суде,
его небывалая речь спасли обвиняемых. Спасли всех, за
исключением самого трибуна и непреклонного Дарте.
Суд должен был вынести приговор 7 прериаля (26
мая).
Но Бабеф не сомневался в характере приговора.
Ночь накануне последнего заседания суда казалась
ему бесконечно долгой. Он почти не спал. Прохаживаясь
по камере или сидя на своем жестком матраце, он вновь
и вновь продумывал прошлое.
С какой быстротой промчалась эта жизнь! А ведь ему
было всего тридцать шесть...
Под утро написал прощальные письма: ближайшему
другу и семье.
В письме к Лепельтье он не скрыл своего состояния.
«Никогда не думал, что так трудно будет расставаться с
жизнью. Что ни говори, но природа берет свое.
Философия дает нам какое-то оружие, чтобы справиться с
мыслью о смерти, но приходится все же отдать ей дань.
Я надеюсь сохранить достаточно сил, чтобы встретить
свой последний час, как подобает; но не надо требовать
от меня большего...»
Письмо к Виктории и Эмилю полно глубокой грусти и
уверенности в честно исполненном долге. Оно
заканчивается словами: «Прощайте. Меня связывает с землей
лишь тонкая нить, которая завтра оборвется. Это
неизбежно, мне это совершенно ясно. Надо принести жертву.
Злые люди оказались сильнее, я уступаю. Приятно, по
крайней мере, умирать с такой чистой совестью, как у
меня...»
151

Он знал, что умрет.
И все же тень надежды сохранялась у него до самого
последнего момента.
Сегодня зал был переполнен. Не только отсек для
публики, но и проем дверей, и соседний коридор
наполнены людьми. На лицах виделось разное: и боль, и
злорадство, и праздное любопытство, и сочувствие. В первом
ряду сидели две женщины с заплаканными глазами и
мольбой во взоре. Это были Виктория, жена Бабефа, и
Тереза, жена Буонарроти.
Председатель огласил вердикт присяжных. Потом
сказал:
— Оправданных освободить. Остальных ввести.
Вводили по одному.
Первым появился Бабеф, за ним — Дарте и
Буонарроти.
Бабеф посмотрел на Реаля. Спросил:
— Смерть?
Глядя в сторону, Реаль, будто нехотя, ответил:
— Присяжные не нашли для тебя смягчающих
обстоятельств.
Бабеф изменился в лице.
— Неужели после всех моих аргументов они
осмелились утверждать, что заговор существовал?
— Нет, аргументы твои оказались непоколебимы. Ты
доказал им, доказал блестяще, что заговора не было. Они
осудили тебя на основании закона 27 жерминаля.
— На основании закона, давно потерявшего силу...
Могу я взять слово?
— Конечно.
Бабеф секунду подумал, затем посмотрел на Реаля
долгим взглядом.
— Нет, это ни к чему. Я не стану говорить.
Присяжные не проявили справедливости. Разве можно после
этого ожидать ее от судей? — Он горько улыбнулся.—
Смерть за несколько газетных статей... О чем же здесь
еще толковать?..
После короткого совещания суда председатель огласил
приговор.
Бабеф и Дарте приговаривались к смертной
казни.
Семеро обвиняемых «со смягчающими
обстоятельствами» — Буонарроти, Жермен, Казен, Моруа, Блондо, Ме-
152

несье и Буэн (двое последних — заочно) — были обречены
на бессрочную ссылку.
Всех остальных, «за отсутствием доказанности
обвинения», пришлось оправдать...
Едва отзвучали последние слова председателя, в зале
началось смятение.
Буонарроти воскликнул:
— Народ,, ты видишь, как судят твоих друзей?
Неужели же ты не вступишься за своего трибуна?..
Напрасный призыв.
Лес штыков преградил людям путь к барьеру.
Бабеф сделал шаг вперед.
Обращаясь к залу, он громко крикнул:
— Да здравствует республика!
В правой руке его что-то сверкнуло. Прежде чем ему
успели помешать, трибун быстро опустил руку к левому
боку. Секунду стоял неподвижно. Затем пошатнулся и,
обливаясь кровью, рухнул в объятия Реаля.
Почти одновременно раздался второй выкрик:
— Да здравствует республика!
Дарте, медленно оседая, свалился на пол.
Вопль ужаса пронесся над залом суда...
Они сделали ножи из пружин тюремных
подсвечников. Нож Бабефа сломался, не достигнув сердца. Не
сумел убить себя и Дарте.
Перед казнью, назначенной на следующий день, 8
прериаля (27 мая), им предстояла ночь агонии: они безмерно
страдали от ран.
Их казнили на заре.
К месту, где стояла гильотина, их, обессилевших от
потери крови, несли на руках.
Непримиримый Дарте и тут показал свой характер.
Едва живой, он пытался вырваться из рук солдат.
Бабеф был спокоен и просветлен. С высоты эшафота
смотря на море голов, он сказал:
— Прощай, народ. Оставляю тебе моих детей. Я
умираю с любовью...
Тела казненных не выдали родственникам и запретили
хоронить. Их вывезли за город и бросили в придорожную
канаву.
Ночью пастух из деревни Монтуар, возвращаясь с по-
153

ля домой, обнаружил трупы. Он рассказал о своей
находке односельчанам. Один из них, человек грамотный и
смышленый, догадался:
— Это Бабеф и его товарищ. Их казнили в Вандоме.
Следующим утром крестьяне из Монтуара тайно
похоронили тела казненных. А смышленый крестьянин,
бросив последнюю лопату земли, сказал:
— Его звали «трибун народа». За это его и убили. Его
и того другого...

БЕССМЕРТИЕ ИДЕИ
(Вместо эпилога)
Можно убить человека, творца прогрессивной идеи, но
идею убить нельзя.
Враги убили Бабефа, но бабувизм остался и
продолжал жить в людях — его соратниках, учениках,
последователях. Через поколения борцов дошел он и до наших
дней, заняв прочное место в истории учений раннего
коммунизма.
Шестеро соратников Бабефа, приговоренных к ссылке,
были помещены в те же клетки, которые доставили их
в Вандом, и отправлены на север, в Нормандию. Три года
держали их в крепости под Шербуром, на острове Пелле,
в тяжелых условиях. Потом ссыльных перевели на остров
Олерон. Шли годы. Менялись правительства. Директорию
сменило консульство, за консульством намечалась
империя. Только в конце 1802 года в судьбе ссыльных
произошли изменения. Правительство Наполеона I разбросало их
по разным местам, оставив под надзором полиции.
Марешаль и Дебон, чьи имена не фигурировали на
Вандомском процессе, в дальнейшем ничем выдающимся
себя не проявили. Антонель, оправданный по делу
Бабефа, позднее также отошел от бабувизма. Он признал
реставрацию Бурбонов и отказался от общественной
деятельности.
Феликс Лепельтье, Жермен и Буонарроти, напротив,
остались верны делу Равных, выступали в качестве
активных пропагандистов и борцов.
Лепельтье помогал осиротевшей семье Бабефа и взял
на воспитание его старшего сына Эмиля. Неоднократно
преследуемый Наполеоном, он провел два года в ссылке
на острове Олерон, откуда успешно бежал. В 20-е годы
Лепельтье жил в изгнании в Брюсселе, сохраняя тесную
духовную связь с Буонарроти.
155

Дружбу с Буонарроти сохранил и Шарль Жермен.
Этот первый ученик и последователь Бабефа, пламенный
приверженец «ордена равенства», много претерпел за
свои убеждения. Долгие годы провел он в ссылке на
островах Пелле, Олероне и в Гвиане, побывал в плену
у англичан, распространяя идеи своего учителя.
Самым последовательным и верным хранителем идей
Бабефа, передавшим их следующим поколениям,
оказался Филипп Буонарроти.
После Пелле и Олерона Буонарроти перевели в
городок Соспелло, близ Ниццы. Затем он жил в Швейцарии
и Бельгии. И при Наполеоне, и при реставрации
Бурбонов Буонарроти вел непрестанную борьбу с
реакционными правительствами Европы. Он создавал тайные
организации и готовил новые восстания. Но вечную память о
себе и своих соратниках он оставил благодаря своей
книге о заговоре Бабефа, изданной в Брюсселе в 1828 году,
а затем неоднократно переиздававшейся на разных
языках. Книгу эту Ф. Энгельс характеризовал как основной
труд по раннему коммунизму.
Книга Буонарроти, сохранившего ясные воспоминания
о своей совместной борьбе с трибуном Гракхом, стала
главным источником для ученых и писателей,
занимающихся историей бабувизма. Она была постоянно перед
глазами и у автора этой повести.
После революции 1830 года Буонарроти получил
возможность вернуться в Париж. Здесь, последние семь лет
своей жизни, он готовил кадры борцов за дело
коммунизма. Его учеником был Огюст Бланки. Его влияние
испытали на себе многие видные деятели домарксова
социализма, в том числе Тест, Распайль, Кабе, Луи-Блан. Умер
Буонарроти в 1837 году. Его похороны превратились в
политическую демонстрацию, в которой участвовало
более 1500 человек.
Основоположники научного коммунизма К. Маркс и
Ф. Энгельс высоко оценили историческую роль заговора
Равных. Энгельс называл общество Равных
«коммунистическим заговором». В «Святом семействе» Маркс и
Энгельс писали, что революционное движение, начавшееся
в 1789 году и потерпевшее временное поражение вместе с
заговором Бабефа, «породило коммунистическую
идею, которая после революции 1830 г. снова введена
была во Франции другом Бабефа, Буонаррот и...».
Бабефу и его соратникам не удалось добиться
претворения в жизнь своих идей. В повести показаны общие и
156

частные причины их неудачи. Даже если бы им и удалось
провести восстание, сорванное Гризелем и его хозяевами,
это мало бы что дало. Условия, в которых протекала
деятельность бабувистов, были бесконечно далеки от
возможности построения общества без эксплуатации и частной
собственности — общества совершенного
равенства, как называл его Бабеф.
Но дело равных, их идеи, их самоотверженная борьба,
их жертва не пропали даром.
Прошло много десятилетий, прежде чем полностью
сложились условия, благоприятные для нового этапа
борьбы, и появились люди, способные этой борьбой
руководить. Подлинный, научный коммунизм с его
философской и социальной основой, стратегией и
тактикой борьбы и обеспечением пути к победе был разработан
Марксом, Энгельсом и Лениным и одержал
блистательную победу в нашей стране и в странах мирового
социалистического лагеря.
И в этой победе, бесспорно, есть и заслуга человека,
который жил, боролся и умер во имя равенства, во имя
счастливого завтрашнего дня общества освобожденных
людей труда,— трибуна Гракха Бабефа.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть I. великий план
1. Встреча 7
2. Необыкновенный февдист 14
3. Трибун народа 20
4. Великий план 26
5. Вандемьер 33
Часть II. ЗАГОВОР
1. Первые шаги 43
2. Жребий брошен 52
3. Пантеон 58
4. Две Директории 65
5. Горячее время 74
6. Акт о восстании 86
7. Совершенное равенство 91
8. Полицейский легион 97
9. Дни и часы 103
10. Провал 111
Часть III. ПРОЦЕСС
1. Тампльская башня 119
2. «Казус Друэ» 126
3. Гренель 131
4. Вандом 136
5. Суд идет 143
6. Приговор 148
БЕССМЕРТИЕ ИДЕИ (Вместо эпилога) 155

Рецензент
кандидат исторических наук
Г. С. Черткова
БИБЛИОТЕЧНАЯ СЕРИЯ
Для старшего школьного возраста
Анатолий Петрович Левандовский
ВО ИМЯ РАВЕНСТВА
Повесть
Ответственный редактор
С М. Пономарева
Художественный редактор
В. А. Тогобицкий
Технический редактор
Е. В. Буташина
Корректоры
Г. Ю. Жильцова, В. А. Иванова
ИБ № 9871
Сдано в набор 11.10 86. Подписано к печати 24 02 87.
А05366 Формат 84ХЮ81 /32. Бум. киижно-журн. № 2.
Шрифт обыкновенный. Печать высокая. Усл. печ. л. 8,4.
Усл. кр.-отт. 9,24. Уч -изд л. 8,7. Тираж 300 000 экз.
Заказ № 4386. Цена 55 коп.
Орденов Трудового Красного Знамени и Дружбы народов
издательство «Детская литература» Государственного
комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 103720, Москва, Центр, М. Черкасский
пер , 1.
Ордена Трудового Красного Знамени фабрика «Детская
книга» № 1 Росглавполиграфпрома Государственного
комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 127018, Москва, Сущевский вал, 49.
Отпечатано с фотополимерных форм «Целлофот»

Левандовский А. П.
Л34 Во имя равенства: Повесть/Рис. О. Пархаева.—
М.: Дет. лит., 1987. —158 с, ил.— (Библиотечная
серия).
В пер.: 55 к.
Книга о французском коммунисте-утописте Гракхе Бабефе (1760 — 1797 гг.),
который в период Великой французской революции отстаивал интересы неимущих
классов, являлся одним из руководителей народного движения «Во имя равенства».
4803010102-259
Л 279—87 Р2
М101 (03)87