Роман Эд. Кипиани «Шапка, закинутая
в небо» был удостоен премии на респуб­
ликанском конкурсе, проводившемся в
связи со 100-летием со дня рождения
В. И. Ленина.
Повествование в романе, посвященном
высоким нравственным исканиям нашей
молодежи, проблемам их сегодняшней
жизни, развивается чрезвычайно напряжен­
но. История расследования обстоятельств
несчастного случая, приведшего к гибели
мальчика, помогла автору, однако, не толь­
ко создать острый динамичный сюжет, но
и нарисовать целую галерею образов на­
ших современников, людей, чья жизнь и
искания — яркое свидетельство продол­
жающегося
процесса созидания новой
коммунистической морали.
КИПИАНИ ЭДИШЕР ЛАВРЕНТЬЕВИЧ
ШАПКА, ЗАКИНУТАЯ В НЕБО
Редактор М. Заверин.
Художник Т. Самсонадзе
Худож ественный редактор А. Сарчимелидзе.
Технический редактор Э. Ахсахалян .
Корректор И. Ахсахалян
Сдано в набор 28.VI 1971 г. Подписано к печати 26.Х 1971 г.
Бумага 84Х108'/з2. Печ. л. 4,87, уел. п. л. 8,19 , уч.- изд. л. 8,92.
Тираж 50 ООО экз. Цена 37 коп . Заказ No 149.
Издатель ств о «М ера ни », Тби лиси, пр. Руставели, 42.
Типографи я изд-ва
«Таврида» Крымского ОК КП Украины,
г. Симферополь, пр. Кирова , 32/1.
0^0*306 С”636ЭБ<2>0Ь d0 ЗО'ЗОбБО qc/Эо оЬ ^ со^ о ^ о
^ £)£оо
дбо'Ь '))
Г2
899.962 .1 -31
К 4Ъ2

ГЛАВА I
Это утро запомнится мне надолго. Смутный рас­
свет, казалось, медлил, выбирая цвета и оттенки для
неба на целый день. А пока молочно-голубым теле­
экраном мерцало утро в окне моей комнаты. Экран
этот еще не был тронут изображением, и только при­
вычные звуки раннего утра — щебет проснувшихся
птиц, шарканье дворницкой метлы и гул редких ма­
шин — наводили на мысль, что телевизор включен и
вот-вот начнется передача.
Тревожный телефонный звонок перекрывает мир­
ные утренние шорохи и усиливает сходство всего про­
исходящего с телевизионной постановкой. Вот на эк­
ране вырисовываются контуры моей комнаты. Я вска­
киваю с кровати и беру трубку. Оперуполномоченный,
убедившись, что у телефона именно я, а не кто-нибудь
другой, приступает к изложению дела. При этом он
сразу меняет тон на сугубо официальный. Сообщение
его сухо и лаконично. Только факты: подросток 15
или 16 лет упал с третьего этажа... Несчастный слу­
чай или самоубийство.., а возможно, это... одним сло­
вом, есть подозрения, и небезосновательные. Надо рас­
следовать. Он диктует адрес и просит меня поспешить.
«Глупости, — успеваю бросить вслух, направляясь
в ванную, — глупости! — бормочу в пригоршню хо­
лодной воды, — пятнадцатилетний мальчишка и са­
моубийство? Невероятно!» — заключаю, бегло оки­
нув взглядом свое изображение в зеркале.
Теперь в кадре наш видавший виды «газик», ко­
торый несется- по сонным пустым улицам к новому
жилому массиву. Я сижу рядом с водителем, в ногах
у меня «следовательский» портфель. «Газик» замед­
5

ляет ход на рытвинах с осторожностью человека, бе­
регущего вывихнутую ногу, переваливает через уха­
бы. Я поеживаюсь от утреннего холодка. Теплое ды­
хание города сейчас спрятано в домах, квартирах,
комнатах. Через какой-нибудь час люди высыпят из
подъездов на улицы — и сразу станет теплее.
«Нет, так тоже нельзя, — говорю я себе, — ни в
чем не разобравшись, заладил: «глупости! невероят­
но!» Это может только помешать следствию. Я должен
отбросить все предубеждения, чтобы прийти туда, как
первоклассник на первый урок».
Дорога стала ровнее, и «газик» увеличивает ско­
рость, под ветром скрипит брезентовый верх. Перед­
нее стекло покрывается мелкими каплями дождя. Не
нравится мне этот дождь, следы — если таковые, ко­
нечно, имеются, — смоет и перепутает. Правда, до­
рога пока совсем сухая, как будто наша машина пе­
рехватывает дождь на полпути и не дает ему обрушить­
ся на землю.
Настроение у меня паршивое. Чем ближе к месту
происшествия (несчастный случай? самоубийство?
или...), тем слабее ощущаю злость, которую должен
был бы испытывать по отношению к воображаемому
преступнику и к самому факту преступления. Ясно,
версия самоубийства сыграла в данном случае не по­
следнюю роль. Ловлю себя на мысли: только бы ЭТО
не подтвердилось. Пусть я столкнусь с неслыханным
злодеянием, но только не это.
—
Кажется, здесь, — шофер высовывается из ма­
шины и тормозит. Знает, что на месте происшествия
«лишних» следов быть не должно.
Краем глаза замечаю, как заспешили к «газику»
сотрудники милиции. Во дворе, притихшие и расте­
рянные, толпятся люди, но сейчас я смотрю не на
них. Взгляд мой прикован к простыне, резко белею­
щей на пыльном асфальте. Я вскидываю глаза на дом.
На балконах четвертого и пятого этажа висит белье.
Почему я посмотрел наверх? Уж не подумал ли я,
что простыня упала, случайно упала с балкона? Или
просто хотел прикинуть высоту третьего этажа, от­
куда упал тот, кто сейчас лежал под этой нестерпимо
белой простыней.
—
Сперва я решил, что он под машину попал, —>
говорит старший лейтенант милиции и показывает на
в

две жирные черные полосы, уходящие под простыню
и вновь появляющиеся у другого ее края. — Потом
думаю, может, его машина стукнула и отбросила, стал
внимательно осматривать и заметил вот это, — он
наклоняется, приподнимает простыню и показывает
мне узкий, глубокий след, похожий на шрам, перере­
зающий подошвы ботинок. Потом лейтенант выпрям­
ляется и показывает мне на второй этаж, откуда сви­
сают обрывки проволоки, на которой обычно сушат
белье.
—
Понятно, — говорю я.
—
А где врач? Врача
вызывали?
—
Не смогли с ним связаться. А «скорая» сейчас
приедет, — лейтенант милиции снова наклоняется,
чтобы снять простыню.
—
Пока не надо, — говорю я с деланным спокой­
ствием и поворачиваюсь к людям, все также молча
стоящим во дворе.
—
Есть кто-нибудь у этого мальчика? — спраши­
ваю я.
Все молчат. Странно. Было бы понятнее, если бы
кто-то рыдал, рвал на себе волосы. Или все это уже
позади?
—
Матери плохо стало. Ее увели к себе соседи с
первого этажа. Она и сейчас там.
—
А где отец?
—
Спит. Он ему не отец... отчим..,
—
Так где же он?
—
Спит. Пьяный.
—
Он знает?
—
Нет. Соседи не стали его будить. А я .как раз
сейчас собирался подняться, — старший лейтенант
опять посмотрел наверх.
«Спит... Соседи не стали будить!..» Изображение
на телеэкране становится мутным и расплывчатым.
Предметы распадаются на мириады мерцающих то­
чек. Ничего разобрать невозможно. Я возвращаюсь
на землю. Удивительная тишина стояла во дворе.
Дождь перестал. Я стоял, отделенный от всех белым
йрямоугольником простыни. Милиционеры выстрои­
лись вдоль невидимой линии, переходить за которую
воспрещалось. У входа в котельную стоял низенький
пожилой человечек в ветхой соломенной шляпе. Как
на костыль, он опирался на ржавую водопроводную
7

трубу. Из окна противоположного дома высовывался
пожилой мужчина. В этой напряженной тишине осо­
бенно неуместно было беспечное пение дрозда. Отку­
да оно неслось? Может, из этого окна, откуда высо­
вывается старик. Может, дрозд сидит у него в клетке
и поет.
По двору взад и вперед ходит старушка в длинном
темном платье. Время от времени она всплескивает
руками и в отчаянии ударяет себя по ногам, покачи­
вая головой. За старушкой следует маленький маль­
чуган с игрушечной тележкой. Как только тележка
переворачивается, он огорченно качает головой и
звонко шлепает себя по голым ножкам.
И внезапно я понял, что все ждут меня, моего ре­
шения, действия, приказа, и тогда мне показалось,
что я молчу уже целый век, что я все упустил, про­
воронил, растерял, позволил всем тайнам разбежать­
ся по своим глухим норам.
—
Кто вам сообщил о случившемся? — обратился
я к старшему лейтенанту. Вопрос прозвучал, как уп­
рек, как выговор.
—
Первый я увидел! — услыхал я за своей спи­
ной и, обернувшись, увидел, что ко мне идет, посту­
кивая железкой, тот самый старик в соломенной
шляпе.
—
Ты что — сосед?
—
Истопник я, в котельной.
—
В мае месяце отопление включаешь?
—
Хватит, сколько зимой топил, теперь ремон­
тирую.
—
В пять утра начинаешь ремонт?
—
Нет, в пять я спал.
—
Где?
—
В котельной.
—
Чтоэто?—явзялунеготрубуи—ужене
знаю, как это у меня получилось, конечно, по неопыт­
ности! — одним словом, я заглянул в нее, словно же­
лая проверить, не старались ли с нее смыть какие-
нибудь подозрительные следы. Потом я долго корил
себя за такой необдуманный поступок.
Истопник засмеялся:
—
Ищь ты, прямо как труба подзорная!
—
Не забывай, с кем разговариваешь! — прикрик­
нул на него старший лейтенант.
8

—
Почему запаздывает врач? — я перевел раз­
говор.
—
Не знаю.
—
Лейтенант посмотрел на часы.
—
Я звонил десять минут назад.
—
Адрес верный назвали?
—
15-6. Все правильно.
—
Ну, рассказывай, что же ты видел? — Я от­
дал истопнику его «костыль».
Солнце еще не взошло, а старик так щурил глаза,
словно спасался от беспощадных лучей. Эту привыч­
ку я замечал за многими крестьянами. Наверно, она
связана с работой в поле под палящим солнцем.
—
Ничего особенного я не видел, — истопник сно­
ва оперся на трубу, как на костыль, — услышал
шум — вроде кто-то упал, выбежал из котельной...
Эта труба у меня в подвале заместо задвижки, от со­
бак... Выбежал, значит, вижу, кто-то лежит. Я сна­
чала решил — пьяный, пусть, думаю, лежит, отсы­
пается. Потом смотрю, что-то не то, подошел поближе
и сразу узнал. Уж такой уважительный парень был,
как идет мимо, непременно здоровается.
—
Дальше?
—
Что дальше... Стал людей скликать. Позвонил
куда надо. Тут и они пришли, — старик кивнул на
старшего лейтенанта.
—
Откуда звонил?
—
Из той квартиры, куда сейчас мать отвели.
—
След от машины тогда уже был?
—
След? — Истопник задумался.
—
Не помню...
Наверное, был, не по нему же она проехала.
—
У кого в доме есть машина? — я взглянул в
сторону железных гаражей.
—
У него и еще...
—
У кого это «у него»?
—
Да у отчима, и у того, на пятом этаже, — ста­
рик указал на противоположный дом.
Судя по следу, машина направлялась отнюдь не в
гараж, не сговариваясь, мы с лейтенантом пересекли
двор и очутились возле елки с ободранной корой.
—
Бампер «Волги», — уверенно произнес лейте­
нант. — Я уже проверял.
И вдруг я вспомнил, что до сих пор не высказал
терзавших меня сомнений. Мне показалось, что я мол­
9

чал слишком долго и что молчания этого уже ничем
не восполнить.
Мы стояли вдвоем, но я все-таки отвел лейтенанта
еще немного в сторону.
—
По телефону вы говорили о самоубийстве. Ка­
кие у вас основания?
—
Вот протокол, уважаемый Заал! — он с готов­
ностью протянул мне протокол устных показаний. Он
давно держал этот листок в руке, видимо, думая, что
я знаю о его существовании, и ждал только знака,
чтобы передать его мне.
Гражданка Муджири, проживающая по Виноград­
ной ул., No 15-6, свидетельствовала, что в течение двух
последних недель ее сосед Иродион Парменович Ме-
набде держал взаперти своего пасынка Паату Херги-
ани.
Почему он не отпускал ребенка в школу, чем про­
винился Паата — гражданка Муджири не знает, толь­
ко каждый вечер из квартиры Менабде доносились
крики и детский плач. Раз или два, спускаясь по ле­
стнице, она слышала голос Иродиона Менабде. Он
кричал: «Я тебя убью, негодяй, за то, что ты меня на
весь город осрамил! Лучше бы ты под машину попал
или в реке утонул!..»
Иродион Менабде бил мальчика. Об этом граж­
данке Муджири рассказывала мать Пааты; Хергиани...
По тому, как поспешно отвернулся лейтенант, зна­
чительно более опытный в таких делах, чем я, я по­
нял, что не сумел скрыть волнения. Да, я ужасно
волновался... Что же получается? Отчим довел маль­
чика до самоубийства? Нет, я не мог в это поверить.
Всем своим существом, обретшим неведомых ранее
союзников, я был готов бороться за свое убеждение,
заключавшееся в том, что ребенок, подросток НЕ МОГ
пойти на такой шаг.
«Сегодня, сейчас, в наши дни, — думал я разго-
ряченно, — когда я, когда мы все живем на этой
земле, в этом городе, не может мальчишка кончить с
собой. А если это так, значит, я виноват, значит, все
мы виноваты...» Нет, я не мог смириться с этой мыс­
лью, тогда все теряло смысл — солнце, цветы, ра­
дость.
Выходит, что в это утро я не преступника искал, а
спасал свою собственную веру в жизнь.
10

«Из тебя судьи не получится, — часто говорил мне
отец,— ты слишком веришь в добро... А следователь—
и подавно! Ты даже не можешь смотреть, как курицу
режут...»
А впрочем, я ведь еще ничего не выяснил. Может,
парень под машину попал, может, случайно из окна
вывалился... Все может быть. Да и врач еще не сказал
своего слова. Все еще впереди.
—
Выберите двух понятых и следуйте за мной,—
приказал я старшему лейтенанту.
—
Надо вызвать
автоэксперта...
—
У мальчика на руке часы...
—
начал неуверен­
но лейтенант.
—
Знаю. Проследите, когда они остановятся, —
подхватил я.
—
Понятно. Чтобы узнать, когда их завели...
—
Попросите врача без меня осмотра не начи­
нать, — крикнул я уже из подъезда.
Этер Муджири дверь открыла не сразу. Серые гла­
за ее под воспаленными веками были влажны от слез.
Она пригладила ладонями обесцвеченные краской во­
лосы и провела меня в комнату. На столе— рассыпан­
ная горка ткемали, в пепельнице несколько еще не
успевших обсохнуть косточек. Узнав, кто я такой,
Этер Муджири подтвердила свои показания и сказа­
ла, что в протоколе все записано верно.
—
Вы уверены, что Иродион Менабде выразился
именно так или его слова вы привели по памяти?
—
Нет. Он говорил точно так.
—
Вы так хорошо запомнили?
—
Я не могла этого забыть, — она нервно огля­
дела стол, потом достала из кармана своего желтого
халата сигарету, помяла ее в пальцах, сигарета лоп­
нула, и ей пришлось взять другую. Глубоко затянув­
шись, она повторила: — Он сказал именно так.
—
А вы не могли ошибиться? Вдруг это кричал
кто-нибудь другой?
—
Оба раза? Но я прекрасно знаю голос Ироди-
она. Мы давно знакомы.
—
Давно? Ведь ваш дом заселен всего год назад.
—
Мы — соседи по старой квартире... К сожа­
лению.
—
Как по-вашему, зачем Паата чуть свет спус­
тился во двор? — осторожно спросил я.
11

—
Ни на рассвете, ни в полночь Паата не мог
никуда спуститься,— раздраженно ответила женщина.
—
Почему же не мог?
—
Потому что его заперли, понятно вам это или
нет? — в голосе ее звенели слезы.
—
Зачем его заперли? Чтобы он не ходил в школу?
—
Не знаю... Наверно. Однажды утром Паата убе­
жал, но отчим поймал его на лестнице и снова за­
пер.
—
Этер Муджири опустила голову, дым от сига­
реты заструился над самым полом.
—
Где находится комната мальчика?
—
Лоджия у них перегорожена пополам. Паату
он запирал в правой половине. Пока отчим был на
работе, Мака выпускала сына.
—
Ясно, — сказал я, хотя все было по-прежнему
неясным и запутанным.
—
Вы одна живете в этой
квартире?
—
Да, — Этер Муджири, прежде чем ответить,
опять нервно огляделась по сторонам. Потом резко
поднялась и, не прощаясь, вышла из комнаты.
Я достал авторучку и принялся составлять поста­
новление о возбуждении дела, сознавая, что немного
поспешил, что, возможно, даже ошибся, но поступить
иначе я не мог. Что-то подсказывало мне, что след­
ствие не даст никакого материального подтверждения
моим подозрениям относительно преступления, если
таковое имело место, или несчастного случая. Только
скрупулезное изучение жизни мальчика, с детства до
сего дня, могло что-нибудь прояснить. Помню, один
знакомый эксперт рассказал мне занимательный слу­
чай. Изучая почерк обвиняемого, он обратил внима­
ние на то, что тот пишет букву «о » , начиная не слева,
как обычно, а справа. Даже такая мелочь требует
подробнейшего анализа физической и психологиче­
ской структуры личности. Возможно, в детстве чело­
век подражал кому-то, кто обладал таким странным
почерком, и сохранил привычку на всю жизнь. Так
вот, эта самая буква навела эксперта на одно инте­
ресное воспоминание: точно так писал его дядюшка.
И что же? Дядюшка с обвиняемым, как выяснилось,
учились в одной школе, у одного и того же учителя,
обладавшего своеобразным почерком, который пере­
няли у него все его ученики...
Так вот. Дело-то я возбудил, но тотчас почувство­
12

вал, какая страшная тяжесть легла на мои плечи.
Какая ответственность. Я стоял перед входом в лаби­
ринт. Тысяча извилистых тропинок — каждая ведет
в душу незнакомого человека. Мне предстоит одолеть
эту самую сложную и таинственную в мире дорогу,
не упустив ни стона, ни смеха для того, чтобы рас­
крыть, расследовать, понять, почему одно сердце вдруг
перестало биться.
Разумеется, прокурор может со мной не согласить­
ся и упрекнуть меня в том, что я возбудил дело, не
имея на то никаких оснований, потому что пока в ру­
ках у меня нет конца нити, способной вывести из ла­
биринта.
—
Нам еще придется встретиться с вами, — обра­
тился я к Этер Муджири, которая вышла из соседней
комнаты, изменившаяся до неузнаваемости. Туфли на
высоком каблуке, узкое яркое платье подтянули, пре­
образили ее, настроили, как настраивают музыкаль­
ный инструмент.
—
Простите, что я вас оставила, но я опаздываю
на работу, — она прошла вперед и открыла мне дверь.
В подъезде меня поджидал старший лейтенант с
двумя понятыми.
—
Мать все еще без сознания? — спросил я.
Лейтенант кивнул.
—
Я возбудил дело.
—
Я так и понял.
Дверь была открыта, но я все же постучал, а за­
метив кнопку звонка, нажал на нее. Раздалась ме­
лодия, напоминавшая отрывок из старинного менуэта.
Я снова прижал пальцем’ кнопку. Заводные куклы в
напудренных париках заскользили в заученных пи­
руэтах, многозначительно и таинственно кивая голо­
вами. И пока я пытался разгадать их знаки, они спря­
тались, растворились, исчезли.
—
Кто там? — хрипло донеслось из глубины ко­
ридора.
—
Мака, открой, кто-то там пришел.
Я сноза позвонил: раз проснулся, выйдет...
—
Мака! Ты что, оглохла?!.
Вслед за этим раздалось шарканье шлепанцев и
на пороге появился полный рыжеватый мужчина. Его
пронзительные бегающие глазки, почти не видные за
опухшими веками, так и сверлили нас.
—
В чем дело? Что вам надо? — синие глазки
13

наконец остановились в узких прорезях, обнаружи­
вая испуг и робость, вызванные милицейской формой.
Мужчина вышел за порог, стараясь незаметно при­
крыть за собою дверь. —
Что случилось? — испуганно
и в то же время раздраженно спрашивал он.
—
Вы ничего не знаете?
—
Кто оставил дверь открытой? И где вообще
моя жена? — на нас дохнуло винным перегаром.
—
Ваша жена внизу у соседей, — ответил старший
лейтенант. —
Мальчик упал и разбился.
—
Упал... Разбился... — нелепая ухмылка растя­
нула его губы, но тотчас исчезла.
—
Паата?! — он все
понял и, толкнув дверь, побежал по коридору в глубь
квартиры. Мы последовали за ним.
Иродион Менабде кинулся к дверям, ведущим в
лоджию. Он дважды повернул ключ в скважине и,
толкнув плечом дверь, застыл на пороге в позе смер­
тельно раненного человека. Рука его безжизненно со­
скользнула с ручки. Тут я заметил, что тело его едва
заметно устремляется вперед, как в замедленной ки­
носъемке. Немного отставшие руки, поспешили вслед
за повелителем, словно замешкавшиеся слуги, потяну­
лись к развороченной постели, как будто хотели врас­
плох застать кого-то и удержать, остановить перед
распахнутым настежь окном. Иродион, казалось, ока­
менел возле этого окна. И я имел возможность убе­
диться в том, что лицо его в самом деле было неесте­
ственно распухшим.
Я внимательно осмотрел лоджию. Под потолком
горела лампочка без абажура. Под ней — опаленная
мошкара и ночные бабочки. На подушке — две кни­
ги: Ремарк и Галактион Табидзе. Рядом с кроватью—
книжный шкаф, на столе стакан с остатками чая и
тарелка с куском яблочного пирога. У самого входа
в лоджию — глубокое коричневое кресло, в кресле —
пестрый фирменный пакет центрального универмага,
из которого выглядывает клетчатая ковбойка. Новая.
Ненадеванная, словно выставленная специально на­
показ.
Иродион Менабде все стоял у окна. На лице его
можно было прочесть безграничное удивление и уп­
рек. Но когда я взглянул на него еще раз, убедился,
что эти чувства я сам приписывал ему, хотел видеть
его таким, исходя из версии: если он не виноват, сей­
14

час должен чувствовать изумление и в глубине души
укорять пасынка за сумасбродный поступок. На са­
мом же деле лицо Иродиона Менабде было безжиз­
ненно, как маска, и весь он казался окаменевшим на­
вечно. Я вспомнил Жана Габена в фильме «Сильные
мира сего», где он исполнял роль богатого дельца.
Желая отговорить сына от начатого дела, он подстро­
ил на бирже инсценировку разорения, а сын принял
все за чистую монету и в отчаянии покончил с собой.
Вот такой же окаменевший стоял Жан Габен над тру­
пом сына.
Я еще раз окинул взглядом лоджию. Попробовал
рукой перегородку— некапитальная, из дикта. Выгля­
нул в окно и представил себе, что стою там внизу, где
белеет простыня, и смотрю оттуда на растерянного
Иродиона Менабде. Попробуй, узнай, что он сейчас
испытывает, о чем думает. Потом я вижу себя рядом
с ним. Что ж, я сдержан, стою на страже закона, да­
же не пытаюсь вывести из оцепенения ошарашенного
человека. И во мне растет уверенность, что в его
поведении не было ни фальши, ни притворства, что
он никогда не мог представить той картины, которая
сейчас открылась его взору... И тем не менее винов­
ность его не исключена.
Во двор въезжает «скорая помощь». Я вижу ее
как бы и сверху из окна, и снизу, откуда смотрю на
себя и на Иродиона Менабде со стороны. Не успевая
разобраться, где же я сейчас на самом деле, громко
кричу доктору в белом халате, чтобы он меня подо­
ждал. Пока сбегаю с лестницы, врач уже отходит от
мальчика, лежащего под простыней, и устремляется
к машине. Он явно спешит, из ушей торчат шнуры
фонендоскопа.
—
Скорей, помогите мне, — кричит он санита­
рам, пытаясь вытащить из машины носилки.
—
Что такое? — Я не понимаю, в чем дело.
—
Он жив!.. Быстрее, быстрее!..
ГЛАВА II
Меня часто упрекают в том, что я нетерпелив, что
в спешке пропускаю важные детали, не изучив дело
досконально, вынужден возвращаться к нему и все
15

начинать сначала. А приступая вторично, опять-таки
теряю из виду многое, считая, что все это я уже знаю.
Возможно, те, кто обвиняет меня в поспешности, пра­
вы. Но я бы хотел действовать еще в тысячу раз бы­
стрее, чтобы поскорее раскрыть то, чему суждено стать
известным только через тысячу дней. Хотел бы знать,
каким будет мир завтра, какие радости и печали су­
лит он знакомым и незнакомым мне людям. По-мое­
му, теперь время идет значительно быстрее. Для уче­
ного, конечно, минуты, секунды, часы остались теми
же. Но стоит ему выйти из своей лаборатории, как и
для него время мчится быстрее. Прочтет он, скажем,
в газете, что эксперимент, над которым он бьется, ус­
пешно проведен где-то позавчера вечером, или услы­
шит по радио, что к Венере послана космическая стан­
ция. Наш бедный ученый потрясен. Несмотря на ог­
ромный поток информации, он не представлял себе,
что человечество за такой короткий срок шагнуло так
далеко вперед. Он растерян, начинает сомневаться в
собственных силах. А земля с прежним неистовством,
с прежней торжественностью вертится вокруг солнца.
Весной покрывается зеленью, пьянит ароматом рас­
пустившихся цветов. Затем приходит зима и как ве­
ликий художник одной-единственной белой краской
наносит на землю контуры лесов и гор. Реки по-преж­
нему устремляются к морям. Гонимые вечной неудов­
летворенностью морские волны льнут к берегам, та­
ким знакомым и все-таки манящим. Но человек меня­
ется. Он спешит. Меня охватывает странное чувство —
зависть, смешанная с сожалением, когда я пред­
ставляю мысли и поступки человека, который будет
жить через сто лет. Но я смиряюсь с тем неизбежным
фактом, что меня уже не будет в живых.
Для наших предков будущее было более кратко­
временно, чем для людей современных. Умирая, наши
современники теряют несравненно большую возмож­
ность познать и увидеть, чем, допустим, те, кто рас­
стался с жизнью в эпоху Рима или Вавилона.
Паата должен был пережить меня. Должен был
увидеть то самое грядущее, в котором меня уже не
будет. Я говорю «должен был», потому что врачи по­
теряли всякую надежду его спасти и настолько сми­
рились с мыслью о смерти, что часто продолжают эту
страшную мысль вслух.
16

Я был так подавлен, что в первые дни после про­
исшествия вместо того, чтобы заняться следствием,
погрузился в размышления. Я предоставил своим мыс­
лям полную свободу. Каждой версии я позволял раз­
виваться в любом направлении, пока она не оказыва­
лась в тупике. Мне хотелось в тот же самый день, в
то же утро, никого не допрашивая, ничего не рассле­
дуя, понять, что все-таки произошло. Я старался пред­
ставить себе жизнь Пааты от рождения до той зло­
счастной минуты, словно я мог спасти его от того, что
случилось. Я спешил разобраться во всем этом.
Сначала мне казалось, что мое нетерпеливое стрем­
ление докопаться до истины объясняется профессио­
нальной привычкой и обыкновенным человеческим
любопытством. Но потом я понял, что я просто с'пе-
шил избавиться от тяжкого груза неизвестности, вы­
зывавшего огромную душевную боль. Это открытие
меня обескуражило. Так, значит, я пекусь только о
себе? О своем спокойствии и благоденствии? Мозг
сверлила мысль о самоубийстве мальчика, и я убеж­
дал себя в ее ошибочности. Стоило мне представить
последние минуты, когда Паата принимал роковое
решение, как я приходил в ужас и уверял себя, что
это глупость, безумие, что не могла такая мысль со­
зреть в голове ребенка. Не убедив себя в этом, я не
мог успокоиться и заснуть.
Смешно, но я ни на минуту не допускал, что спра­
ведливой может оказаться противоположная точка
зрения. Я обеими руками отмахивался от коварного
вопроса: «А что, если именно так оно и было?» Эта
мысль подбиралась ко мне, росла с пугающей быстро­
той. Я спешил прогнать ее прочь, отталкивал от себя,
она скатывалась вниз, но тотчас с завидным упорст­
вом снова преследовала меня, крепнущая и все более
грозная.
Что ж, если это так, значит, виноват я и все жи­
вущие сегодня на земле. Но ведь невозможно, чтобы
все люди, до единого, были виновны? Этот слабый ар­
гумент успокаивал меня, но ненадолго, до той поры,
пока не приближалась мрачная тень ненавистного
подозрения.
Я больше не мог так жить. Боль росла, и я пони­
мал, что надо как можно скорее излечить эту неза­
живающую рану, а не растравлять ее. Я ощутил дело
17

Пааты не как служебное поручение, а как собствен­
ную беду, тяжкую болезнь, с которой надо разде­
латься.
Так оно и было в действительности. Я пекся о своем
душевном равновесии.
***
—
Садитесь, пожалуйста! — я указал истопнику
на стул.
—
Простите, забыл ваше имя-отчество.
—
Эх, какое там еще имя! Не больно я знаменит.
Пиши — слесарь-истопник, и ладно.
—
Истопников много.
—
В том-то и дело, что много... Чего вызывали?
Я уже сказал все, что знал...
—
Мне надо еще кое-что уточнить... Снимите пид­
жак, если вам жарко.
—
Спасибо. Ладно, пиши: Дата я, Кавтиашвили.
—
Давно в Тбилиси живете?
—
Да уж не помню. Лет десять, наверно...
—
Дети у вас есть?
—
Откуда им быть, когда жены нет.
—
И не было?
—
Никогда.
—
Отчего так?
—
Оттого, что не женился — и весь разговор! —
Он сердито комкал в руках старенькую соломенную
шляпу.
—
В деревне родня осталась?
—
Никакой. Отца с матерью не помню, как по­
мерли, я совсем мальцом был. Двоих старших брать­
ев тоже рано потерял. Родственники, конечно, оста­
лись, но, чтоб не соврать, даже не знаю, где они жи­
вут. Да и сами они не больно мной интересуются...
—
Чем вы в деревне занимались?
—
Пахал, сеял, полол. Работал, чтоб себя прокор­
мить.
—
Себя одного?
—
Да... Колхозу от меня подмога была невеликая,
еще им приходилось мне помогать. — Старик вздох­
нул и покачал головой, — в том-то и беда моя, что ни­
кому я ничего не сделал. Уйду — и следа на земле не
останется.
—
Не надо так думать.
18

—
Думай не думай, так оно и есть. От силы
еще два годика протяну, а там, глядишь, господь и
приберет; а что я сделал? Ничего. Даже щенка не
вырастил.
—
Ну, почему же. Вот вы говорили: сеял, пахал...
—
Пахал! Для себя самого, а другим — ничего.
Что жил, что не жил — толку никому никакого.
Старик совсем расстроился. Было видно, что ду­
мал он об этом не в первый раз.
—
Не прав ты, дед!
—
Тебе, может, моя жизнь лучше известна?
—
Может, и лучше.
—
Ну, так давай рассказывай! — он насмешливо
сощурился и в ожидании моего конфуза уселся по­
удобнее.
—
Ты говоришь, что никому за всю жизнь добра
не сделал. А я не поверю, что друга никогда советом
не поддержал, нуждающемуся руки не протянул.
—
А ты поверь! — рассердился старик, и я по­
нял, что не на меня обращен его бессильный запозда­
лый гнев, а на его собственное прошлое, должно
быть, безрадостное и тяжелое. — У меня, может, и
друзей никаких не было и никому я не помогал.
—
Что ж так? — Я улыбнулся, боясь, что он со­
всем разобидится.
—
А вот так! Я и в деревне-то не жил, а за око­
лицей на самом краю домишко мой притулился.
—
И все равно не поверю, чтоб ни разу человек
на собрании не выступил, не поспорил ни с кем, чтоб
его ни разу не похвалили или не покритиковали.
—
И чего ты ко мне пристал? Подумаешь, дело
какое. Приходил на собрание, сидел и молчал.
—
Так и сидел? И сосед ни разу не сказал: под­
винься, мол, я рядом сяду?
—
Может, и говорил, да я запамятовал.
—
Неужели ты и ребенка не приласкал никог­
да? — не выдержал, наконец, я и сразу понял, что
попал в точку.
Дата Кавтиашвили посмотрел наг меня долгим
взглядом. Твердо сжатые губы его расползлись в
улыбке, которая осветила морщины, глубокие, как
шрамы, сердито сомкнутые брови расправились. Все
лицо его просветлело, как светлеет небо на рассвете,
19

и в зеленоватых глазах засияла яркость распустив­
шихся по весне почек.
—
Отчего же ребенка не приласкать? — смущен­
но проворчал он.
—
А ведь дети добра не забывают.
—
Как раз у детей память короткая.
—
Не согласен. Ребенок может забыть того, кто
его приласкал, но сама ласка — великая сила. Он бу­
дет сравнивать ее с холодностью других людей и, сле­
довательно, ты не забыт, не думай.
—
Думай не думай!.. Я как тот камень, что ва­
ляется где-то со дня сотворения мира. Об него даже
никто не споткнулся ни разу. Лежит себе полежи­
вает, а из других камней люди дома строят.
—
Человек — не камень. Он думает, мыслит —
этого уже достаточно. Никто не ходит по земле напра­
сно. Может, ты когда-нибудь что-нибудь сказал в нуж­
ный момент или подоспел куда-то в нужную мину­
ту... — Я на мгновение запнулся: в какие философ­
ские дебри увлек меня этот упрямый старик! Но раз
начал — надо кончать. — Допустим, двое дерутся,
оскорбляют друг друга, ослепленные злобой, готовы
на все, кажется, убить могут. Но тут мимо проходит
человек, усталый, погруженный в свои заботы. Он не
глядит на дерущихся, но они вдруг затихают, расхо­
дятся. Гаснет злоба, разум берет верх.
—
Вот ты рассказываешь, а я припоминаю, что
так оно и было, — старик поглядел на меня с удивле­
нием.
—
А не будь тебя, произошло бы непоправимое не­
счастье, — осмелел я, — и никто другой, не мог по­
явиться там в ту минуту.
—
Никого там и не было, я один, — удивление не
сходило с напряженного лица старика, он словно пы­
тался вспомнить что-то важное. Вдруг он спросил: —
Может, это и есть след?
—
Почему бы и нет? Как знать, не спугнул ли
твой кашель среди ночи воров. А ты об этом не узна­
ешь. Нет, бесследно с збмли не уйдешь, если даже
очень этого захочешь.
—
Хорошо говоришь, как по-писаному, — не сда­
вался старик. —
А если мой кашель влюбленных спуг­
нул да разлучил навеки?
—
Что ж, и так бывает, — я засмеялся, он отве­
20

тил коротким нервным смешком. Я было подумал,
что мои слова растопили ледяную броню прожитых
стариком лет и прошлое, наконец, показалось ему не
таким беспросветным. Но теперь я понял, что до
конца он мне не поверил, оттого и смеется не смело,
натянуто. Не позволяет сомнениям поколебать усто­
явшуюся годами веру. Дата Кавтиашвили молчал, но
такую боль выражало его лицо, что я больше не сом­
невался в том, что недавний смех был всего лишь по­
пыткой скрыть набежавшие слезы.
—
Итак, начнем, товарищ Кавтиашвили! — ска­
зал я, берясь за бумагу и перо.
—
Начинай, я для того и пришел, — еще одна не-
' уловимая перемена в его лице, и теперь оно выражает
досаду. Может быть, старик сожалеет, что разоткровен­
ничался не к месту с незнакомым человеком?
Он еще раз повторил то, что рассказывал мне во
дворе, и добавил одну деталь. Первым на его крик из
окна выглянул Георгий Ландия, тот, у которого птич­
ки. Он, видимо, не спал, быстро сбежал вниз, и они
вдвоем позвонили в милицию. А машина проезжала,
по его мнению, раньше, потому что в первый раз его
разбудил какой-то шум. И когда он увидел ободран­
ное дерево, понял, что треск его и разбудил. Хотя ма­
шина Иродиона Менабде и без аварии кого хочешь
разбудит, так она гудит и фыркает.
—
Машина старая?
—
Старая, вся разбитая. Он ее почему-то не ремон­
тирует. Злые языки говорят — боится, что если он ее
обновит, будет слишком в глаза бросаться.
—
Сколько времени прошло между вашим пер­
вым и вторым пробуждением?
—
Не знаю, — старик пожал плечами.
—
Ночью
солнце без ног, не движется.
—
Раз вы сразу заснули, видимо, еще не успели
выспаться.
—
Наверно.
—
Горел ли свет в комнате мальчика?
—
Горел.
—
Вы знакомы были с Паатой?
—
Какое тут знакомство? Спускался он во двор,
играл...
—
Во что играл?.. Вы давно здесь работаете?
21

—
Как дом заселили. Больше года.
—
Так во что он играл?
—
На велосипеде катался. Мяч гонял. Однажды...
В общем, как всякий мальчик.
—
Что — однажды?
—
Разделились они на две команды, в воротах по­
ложили сумки...
—
В футбол, значит, играли?
—
Угадали.
—
Очевидно, летом дело было или весной, а вы
зимой только топите, не так ли?
—
Почему только зимой? Сейчас разве зима, что я
от котельной не отхожу, — ремонт идет. Нет, стоял
март, солнечный март, и дети играли в футбол. А впро­
чем, это не важно.
—
Какой вы обидчивый, дед! Продолжайте, нам
это очень важно.
—
Да ничего интересного. Я просто так вспомнил.
—
Дело ваше. — Я притворился равнодушным.
—
Ну ладно, раз уж начал... Значит, бросили сум­
ки прямо на асфальт и стали играть, как вдруг во дво­
ре появился незнакомый парень, взрослый, уж борода
с усами растет. Стоит и смотрит, вроде игрой любует­
ся. Мяч залетел в соседний двор, и товарищ Пааты по­
бежал за ним. Тут незнакомый парень хватает порт­
фель того мальчишки, который за мячом побежал,
вытряхивает книги прямо на землю и уходит. Паата
за ним. Видно, портфель был из дорогой кожи, иначе
бы этот хулиган так за него не цеплялся. Но, убедив­
шись, что Паата ему не уступит, парень выпустил сум­
ку из рук и кулаком ударил Паату в лицо. Паата,
конечно, в долгу не остался. Обменявшись тумаками,
они разошлись, так что вернувшийся с мячом парниш­
ка даже не узнал, какая драка разгорелась из-за его
сумки. Игра возобновилась, а усатый присел на сту­
пеньку и чего-то ждет. Мальчишки играли долго, до­
темна, он все сидел. Наконец мяч покатился к тому
крыльцу, где он устроился. Он сначала хотел бросить
его играющим, но увидел, что за мячом ,идет Паата,
передумал и голову опустил, будто ничего не заме­
тил... А Паата доверчиво так подошел и за мячом на­
гнулся, тут усатый подскочил сзади, повалил его, сел
верхом и ну колотить, да все норовил в лицо...
22

—
А вы? Что же вы? — не удержался я.
—
Я далеко был. Закричал на негодяя, да он толь­
ко взглянул в мою сторону и опять за свое принялся:
понял, что пока я доберусь до него, он смыться успе­
ет... Так и вышло, я подбежал, а он наутек, только на
бегу все штаны подтягивал.
—
Товарищи не заступились за Паату?
—
Нет.
—
Даже хозяин портфеля?
—
Все растерялись. Никто не ожидал, что столь­
ко времени можно таить на сердце зло. Ребята впер­
вые столкнулись с такой подлостью...
—
А родители?
—
Мать спустилась во двор, до ночи искала обид­
чика, плакала...
—
Отец? То есть отчим?
—
Крикнул сверху: так, мол, тебе и надо, не лезь,
куда не просят. Бедный Паата долго потом с перевя­
занной головой ходил.
Я долго думал над рассказом старого истопника.
Старался представить, какой след оставил этот слу­
чай в душе Пааты. Затаил ли он в сердце злобу на
обидчика или вскоре забыл о нем. Уверенный в люд­
ской справедливости, возможно, он впервые столкнул­
ся с низостью, мстительностью. Может, его детское
воображение поразило вновь совершенное открытие,
мысль о том, что этот парень, его ровесник, безобидно
наблюдавший за игрой, был способен на преступление,
мог убить человека. Какие выводы он сделал для себя
из этого открытия? Стал осторожным, излишне преду­
предительным, взвешивал каждое свое слово, чтобы
не навлечь на себя опасность? А ведь отсюда всего
один шаг до того, чтобы закрыть на правду глаза,
сложить оружие, когда понадобится выступить в за­
щиту справедливости.
—
Продолжайте, — вернулся я к делу.
—
Да продолжать-то нечего. Все я вроде рас­
сказал.
—
Я слышал, что в последнее время отчим часто
наказывал Паату, запирал его дома...
—
Чего не знаю, того не знаю. И врать не буду.
Одно только скажу — давно я его во дворе не видел,
—
Говорят, будто он сам выбросился...
—
Это ложь, — старик не дал мне договорить.
23

*— Почему?
—
Потому что этого не может быть, — в его го­
лосе звучала такая уверенность, что я удивился.
—
А все-таки почему?
—
Хотя бы потому, что была ночь.
—
При чем здесь ночь?
—
А при том... Было еще темно, когда я про­
снулся.
—
Не понимаю...
—
Господи! Да я же объясняю, было темно, и зем­
ли бы сверху он не увидел.
—
Простите...
—
Кто на такое дело решается, непременно дол­
жен сначала увидеть, куда прыгает, иначе ни за что не
прыгнет.
—
А вы почем знаете? — не уступал я, хотя и
чувствовал, что старик близок к истине.
—
Знаю. Так уж человек устроен.
—
Скажите, раз знаете. Для следствия это весьма
существенно. — Я нарочно заговорил официальным
тоном.
Но он молчал, и я подумал: может, он сам ко­
гда-нибудь пытался... Кто знает... Слова его так похо­
дили на правду, но! В лучшем случае — это находка
для красноречивого адвоката. Следователю же здесь
не за что уцепиться.
Я дал старику прочесть и подписать протокол. Он
спросил:
—
Еще будете вызывать?
—
Не думаю... посмотрим.
Он встал, неловко, обеими руками нахлобучил на
голову свою ветхую шляпу и пошел к выходу, с та­
ким трудом переставляя ноги, словно подошвы прили­
пали к паркету.
—
Будьте здоровы, и спасибо за ценные показа­
ния, — сказал я.
Ему было не под силу обернуться ко мне на ходу,
поэтому получилось, что он кланяется пустому кори­
дору.
—
Будь здоров, сынок... А ты, кажется, прав, ни­
кто, кроме меня, там появиться не мог.
—
Что вы сказали? — я не сразу понял, о чем он
говорит.
В коридоре прохаживался высокий мужчина.
24

—
Простите, вы — Заал Анджапаридзе?
—
Я.
—
Я получил повестку. Моя фамилия Ландия.
Георгий Ландия, — он проводил глазами удаляющего­
ся истопника.
—
Заходите.
—
Я пригласил нового свидетеля в
кабинет. Это был высокий седой мужчина с добрым
спокойным взглядом. Садясь, он достал из кармана
сигареты. Я придвинул к нему пепельницу и преду­
предительно чиркнул спичкой.
—
Представьте себе, я впервые попал в прокура­
туру, — заметил он, закуривая, и почему-то посмотрел
на потолок. — Большая беда приключилась, такого и
врагу не пожелаешь... *
—
Если не ошибаюсь, вы — актер?
Не люблю официальных допросов: фамилия?
имя? год рождения? профессия? Я предпочитаю заво­
дить непринужденную беседу, как в поезде со слу­
чайным попутчиком. Мне кажется, из этого я извле­
каю больше пользы: человек проникается доверием,
делается откровеннее, искреннее. Не люблю запуги­
вать — известно ли-де вам, что ложные показания
наказуются со всей строгостью закона и т. д. Соответ­
ствующий параграф кодекса выписан у меня круп­
ными буквами и лежит на столе под стеклом. Обра­
щен в сторону собеседника. Так что каждый и без
меня прочтет. А вот обвиняемого я обычно предупре­
ждаю, что эта статья его. не касается, что он вообще
может не отвечать на вопросы. Но мне кажется, он
понимает, что ложные показания добра и ему не при­
несут.
—
Вы угадали. Я актер, но бывший. Сейчас на пен­
сии, — он смутился, отвел глаза в сторону, но быстро
справился с минутным замешательством, и на лице
его снова появилась легкая, едва заметная улыбка.
—
В ТЮЗе играли, верно?
—
Совершенно верно. В театре юного зрителя.
—
Я вас помню. По-моему, в роли шерифа.
—
Да, в «Робин Гуде».
—
И еще, кажется, в «Проделках Скапена»?
—
Нет-нет, в «Проделках» никогда не играл.
—
Простите, перепутал. Плохо помню. Немало лет
уж прошло. У вас, наверно, самые приятные воспоми­
нания о театре?
25

—
О детях. Больше всего я скучаю без детей.. Так
и вижу зал — как огромный удивленный глаз. Это
для меня одно и то же...
—
Что, простите?
—
Зрительный зал и детские глаза. — Ландия,
улыбаясь, рассеянно смотрит в окно. — На сцене ге­
рой в опасности, в безвыходном положении, — в зале
тишина, все как один затаили дыхание. Но вот герой
с честью вышел из трудного испытания — сразу радо­
стно в зале, легко дышится.
—
Да, дети особенно переживают все приключе­
ния героев, — поддержал я.
—
А смерти они просто не признают. Помню,
когда артисты выходили кланяться после «Сурам-
ской крепости», в зрительном зале поднималась бу­
ря: «Где Зураб? Покажите Зураба!». Артистка, ис­
полнявшая роль Зураба, освобождалась раньше и к
концу спектакля успевала переодеться. Поэтому кла­
няться она не выходила. Но ребята не успокаивались:
«Покажите Зураба! Где Зураб?» Вы, может, помните
актрису Твалиашвили, она великолепна была в этой
роли! И что же начиналось в зале, когда заживо за­
мурованный в Сурамской крепости Зураб выходил
на сцену! Я боялся, что наши зрители свалятся с
ярусов...
—
Вас, должно быть, любил Паата.
—
Паата? — Он не сразу сообразил. Потом мах­
нул рукой. — Эх, бедный Паата! Не знаю... Я ничего
особенного для него не сделал.
—
Дети любят актеров.
—
Возможно... Паата вырос на моих глазах. В ста­
ром доме мы тоже жили по соседству... — Ландия за­
молчал, видимо, вспоминая о чем-то. — Был такой за­
нятный случай, — он улыбнулся.
—
Лет пять назад,
я как раз в «Арсене» играл, — замечаю, что Паата
перестал со мной здороваться. Понимаете, даже не
смотрит в мою сторону. Чем же, думаю, я мальчонку
обидел? Ведь до этого мы прямо неразлучными дру­
зьями были. Как-то раз столкнулся я с ним на лестни­
це, здороваюсь, а он молчит, исподлобья смотрит. На­
до, думаю, выяснить отношения. Может, его дома про­
тив меня настроили? Но зачем? Подхватил я Паату
под мышки и хотел поднять, как делал это в. пору на­
шей дружбы. Но куда там! Он стал вырываться, нога­
26

ми в воздухе заболтал, потом презрительно отвел мои
руки в сторону и гордо прошествовал мимо.
—
Значит, до этого случая вы с Паатой общались?
—
Я же говорю вам — неразлучными друзьями
были. Потому я и удивлялся. Однажды захожу к ним
домой, встречает меня Мака и лукаво этак улыбается.
Заходите, говорит, уважаемый сосед, но только знай­
те, что в этой семье есть у вас кровный враг. Кто же
это такой? — спрашиваю.—
Да Паата! Повела я его в
театр на «Арсену», а вы как раз Георгия Кучатнели
играли, Паата до сих пор вам убийства Арсены про­
стить не может. *
Георгий Ландия улыбнулся и замолчал. Потом до­
бавил :
—
Может, на Паату особенно повлияло то, что мы
с Кучатнели тезки?..
Я достал бумагу для протокола. Ландия сразу стал
серьезным, даже руки сложил на столе, как прилеж­
ный ученик.
—
Расскажите все, что знаете... Простите, вы про­
чли это? — я указал на выписку, лежащую под сте­
клом.
—
Спасибо. Прочел. Даже несколько раз. Не очень
складно составлено.
—
Так, я вас слушаю.
—
Должен вам сказать, что в последнее время я
страдаю бессонницей. Иродион Менабде иногда доста­
вал мне дефицитные лекарства — у него среди аптеч­
ных работников есть знакомые. Но ничего не помога­
ет — нормальная доза на меня не действует, а увели­
чивать боюсь из-за сердца. Сплю плохо. Сижу ноча­
ми — пишу, творю, если можно так выразиться...
А зачем? Кому это нужно? —4сам не знаю. За воспо­
минания взялся... — Ландия привычным жестом на­
щупал колпачок авторучки и только теперь заметил
на костюме чернильное пятно (я заметил это пятно,
когда он входил в мой кабинет).
—
В ту ночь, я как раз не спал, — продолжал
Ландия, откручивая колпачок авторучки. — Выгля­
нул в окно — я живу на пятом этаже, — заметил свет
в окне Пааты. Видел его самого часов в двенадцать...
—
Он был одет?
—
В майке и трусах. Потом свет горел еще долго,
но мальчика я больше не видел. Должно быть, он спал
27

или читал... Так я, во всяком случае, думал... Прости­
те, можно листочек бумаги, благодарю вас...
—
Лан­
дия стал вытирать залитое чернилами перо. — Лег я в
четыре часа, но заснуть не смог, слегка вздремнул.
В пять услышал во дворе шум и выглянул в окно. Ви­
жу, Иродион Менабде, пьяный, ходит вокруг своей
машины и ругается. Может, спуститься, помочь,
спрашиваю. А он в ответ: спи, старый хрыч, ведь не
зря же я тебе лекарства достаю!.. Будьте добры, еще
бумаги... — я передал ему чистый лист, и он завернул
в него ручку, но в карман ее класть не стал. — И тут
как раз я снова увидел Паату.
—
Паату? — я насторожился. — Одетого?
—
Да. Он выглянул в окно и сразу спрятался.
Я проследил, как Иродион нетвердым шагом зашел в
подъезд, и закрыл окно: наступало утро, и я боялся,
что шум помешает мне уснуть... Ну, а дальше — услы­
шал крик нашего истопника, выбежал, но, к сожале­
нию, поздно... Помочь уже ничем не мог...
—
Георгий
Ландия нервно вертел в руках завернутую в бумагу
авторучку. — Помочь ничем не мог, — повторил он,
словно надеясь, что его реплика поможет мне подхва­
тить диалог. Но я молчал, и ему пришлось продол­
жать: — Хотел сейчас сказать: слава богу, что Паа­
та не разбился насмерть, но вовремя спохватился:
стоит ли себя обманывать? Мне известно, что положе­
ние его безнадежное.
—
Сколько времени прошло с того момента, когда
Менабде скрылся в подъезде, и до того, как вы услы­
шали крик?
—
Я же сказал, что заснул, и поэтому не могу ска­
зать точно. Не говорил? Простите... Может час, а мо­
жет, десять минут... Трудно сказать, сейчас так быстро
светает, как на сцене.
—
Когда спустилась во двор мать Пааты?
—
Мы позвонили в милицию от Ксении Сургула-
дзе, которая на первом этаже живет. Она, конечно, как
узнала, подняла крик, разбудила Маку... Та, несчаст­
ная, кинулась вниз... А я тем временем пытался раз­
будить Иродиона, но тщетно! Он только храпел в от­
вет. Слишком я с ним церемонился: надо бы встрях­
нуть его как следует, чтобы проснулся да протрезвел,
и сказать все, что следовало... Но у меня духу не хва­
тило.
28

■— Вы не знаете, почему Менабде запирал мальчи­
ка дома и не пускал в школу?
—
Лично я ничего, об этом не знаю. Только слы­
хал краем уха, что Паату выставили с уроков.
—
Почему?
—
Будто бы он какой-то девочке покоя не давал.
—
Девочке?
—
Да-да, будто бы влюблен был в нее и все такое.
Но что такое любовь в этом возрасте? Какие-нибудь
наивные знаки внимания, особой симпатии— и только!
—
Откуда вам известна эта история?
—
Да весь наш двор ее обсуждал.
—
Вы не можете вспомнить, кто именно говорил
об этом?
—
Боюсь, что нет.
—
А если постараетесь?
—
Не совсем понимаю, какое это имеет значение?
Мне показалось, что моя настойчивость обидела
Георгия Ландия, и я ответил как можно мягче:
—
В нашем деле каждая мелочь имеет огромное
значение.
—
Пожалуйста, если это так важно. Говорила
Этер Муджири, других не помню.
—
Этер Муджири?
—
Да. А вы ее знаете?
—
На основании ее показаний мы возбудили дело,
но об этом пока не надо никому говорить.
—
Ясно.
—
Может, вы слышали когда-нибудь, что Менаб­
де плохо относится к пасынку, бьет его, обижает? Осо­
бенно в последнее время?
—
Нет, ничего такого не слыхал. Тем паче в по­
следние дни.
—
А прежде?
—
И прежде ничего не замечал. Может, он и бра­
нил, и наказывал мальчонку, но ведь это естественно.
—
Квартира Менабде прямо напротив вашей...
—
Совершенно верно. Но я никогда не видел, что­
бы Иродион бил ребенка.
—
И раньше, когда вы жили на старой квартире?
—
И раньше... Только раз...
—
Я вас слушаю...
—
Да нет, просто так вспомнилось...
—
Ландия за­
думчиво улыбнулся.
29

-
—
Продолжайте, пожалуйста...
—
Это к делу не относится... Однажды Иродион
пригласил меня на встречу Нового года... Паате тогда
было лет пять...
—
Значит, вы еще жили в старом доме?
—
Конечно.
—
Очень интересно.
—
Да нет же. Это даже в протокол заносить не­
ловко.
—
Я и не заношу. А для меня любая подробность
жизни Пааты очень существенна.
—
Это все мелочи, другой бы на моем месте вовсе
внимания не обратил бы, но на меня почему-то подей­
ствовало... Сидели мы с Иродионом, в нарды играли,
а Мака на кухне возилась. Возле нас примостился
Паата с новенькой машиной.
—
Ух, какой у тебя грузовик прекрасный! — го­
ворю я ему. А он в ответ с гордостью: — Это мне дед-
мороз принес. — Паата показал на порог: — Принес и
сюда поставил. Машину и конфеты шоколадные. Пол­
ный кузов.
—
Брось глупости болтать! — оборвал ребенка Иро­
дион.
—
При чем здесь дед-мороз? Мама вчера купи­
ла машину и, когда ты заснул, положила под дверь.
Понял?
—
Иродион! — я пытался его остановить.
—
Внушают детям всякую глупость...
—
настаи­
вал на своем Иродион. — Ребенок должен знать прав­
ду... Неплохо бы нам жилось, если бы деды-морозы
подарки бесплатно раздавали!
Паата смотрел на нас расширенными, остановив­
шимися глазами. И я понимал, что рушится целый
мир, любовно выстроенный детской наивностью и фан­
тазией.
—
Мама! Ведь правда, дед-мороз принес мне ма­
шину! — плакал Паата, и я долго потом слышал его
отчаянный крик. — Скажи мне, правда? Мамочка...
Я встал из-за стола и подошел к окну. Георгий
Ландия замолчал. Я стоял и курил, бессознательно от­
мечая про себя все, что видел за окном. Вот перед
прокуратурой остановилась черная «Волга», из нее
вышел наш прокурор. С ним еще двое. Вошли в зда­
ние. Красный свет перекрыл движение. Как похожи
30

автомобили на нетерпеливо грызущих поводья коней.
Наконец дали зеленый свет, машины табуном рину­
лись вперед, но теперь растерянно заметались посреди
мостовой девочки-школьницы, не успевшие перейти
улицу. Но вот они успокоились, стоят, заключенные в
белый овал на перекрестке, который автоинспектора
называют «островком безопасности». Тут хоть умри,
а ни одно колесо не переедет заветной черты. Я вер­
нулся к столу. Георгий Ландия курил, не затяги­
ваясь.
—
Вы, Иродион Менабде и Этер Муджири, на ста­
рой квартире были соседями. Верно?
—
Да.
—
Расскажите, какие отношения связывали Этер
с Иродионом?
—
Обыкновенные, соседские... Не понимаю, какое
это может иметь значение для следствия.
—
Я же вам сказал, что на основе показаний
гражданки Муджири я возбудил дело. Только об этом
пока никого оповещать не следует.
—
Да, я помню.
—
Этер Муджири показала, что Менабде бил и
оскорблял пасынка, всячески унижал его и третиро­
вал. Не могла ли она сгустить краски, чтобы не ска­
зать — выдумать чего-нибудь, движимая желанием
свести личные счеты?
—
Как вам сказать, — замялся Ландия, — вы
следователь, вам виднее. Я одно знаю... Только этого
не надо записывать.
Я положил ручку на стол.
—
Так вот: Иродион собирался жениться на Этер
Муджири... С первой женой он разошелся. Детей у них
не было. Усыновлять чужого ребенка он не захотел,
вот и расстались. Потом Иродион стал ухаживать за
Этер Муджири. Все думали, вот-вот женится, как вдруг
он привел Маку с Паатой...
—
Этер Муджири была раньше замужем?
«— Да, она три года прожила с мужем и разошлась.
■— Детей не имела?
—
Нет.
—
Все понятно. Спасибо.
Красота Маки, матери Пааты, успела поразить ме­
ня уже в тот миг, когда я зашел к соседке и увидел
ее, без чувств лежавшую на диване. Тогда же пришла
31

мне в голову мысль, которую я совсем некстати выра­
зил сейчас вслух:
—
Странная пара — Иродион и Мака... Не подхо­
дят они друг другу... — я прикусил язык и отругал
себя за несдержанность.
—
О-о, Иродион безумно любит свою жену. Види­
мо, любовь эта компенсирует все его недостатки... Ма­
ка относится к нему с уважением. Иногда кажется,
что она жалеет его, старается убедить мужа в том, что
он такой же человек, как и все, что он имеет полное
право на любовь, счастье...
—
Не совсем вас понял.
—
Понять это трудно, — Ландия улыбнулся, —
постараюсь вам объяснить свою мысль. Иродион Ме-
набде боится жизни, ему кажется, что существова­
нием своим он кому-то мешает, что за это его ненави­
дят, преследуют, травят. Я твердо верю, что жизнь
каждого человека имеет какой-то высокий смысл,
оправдывающий появление его на свет, но складывает­
ся впечатление, что Иродион не ведает о высоком на­
значении каждого из нас, и мечется, терзаемый сом­
нениями: имею ли я право на любовь ц счастье? Мо­
жет, все, кроме меня, видят, что я этого права лишен
и потешаются надо мной? Он живет в постоянном
страхе, тщательно обдумывает каждый свой шаг,
боясь ошибкой, промахом, невзначай брошенным сло­
вом подтвердить правильность мнения, которое яко­
бы сложилось на его счет у окружающих. Иродион
давно перестал различать выдуманные им самим
страхи от реальных. Он борется неустанно с первыми
и вторыми и терпит всякий раз поражение.
—
Все это известно Маке?
—
Думаю, что да. Оттого она и жалеет его. Иро­
дион даже того боится, что у него такая красивая
жена. Сколько раз, подвыпив, он проговаривался:
имел ли я право жениться на Маке? Кто знает, что
думают об этом мои сослуживцы? Или мой началь­
ник?.. При этом он так испуганно поглядывал на дверь,
словно ждал чьего-то появления. Даже не просто
чьего-то, а появления официального лица, которое
именем закона призовет его, Иродиона Менабде, к от­
вету: «Товарищ Менабде, — скажет строго официаль­
ное лицо, — кто дал вам право жениться на красави­
це? Почему вы ввели в заблуждение общественность?
32

Вы знаете, какое суровое наказание ждет вас за об­
ман и очковтирательство?» Я хорошо представляю
себе, как терялся бедный Иродион перед этим вообра­
жаемым стражем закона. Мака однажды рассказала
соседке Ксении Сургуладзе, как Иродион вдруг вбе­
жал к ней на кухню и без всякой связи с чем бы то
ни было выпалил: «Но зато я жизнью готов для тебя
пожертвовать!» Мака, конечно, не поняла, в чем дело,
отчего так взволнован Иродион. Он смутился и объяс­
нил свое поведение дурным сном: «Не пугайся, мне
приснилась чепуха какая-то, — оправдывался он, —
просто никто не знает, как я люблю тебя, вот и зави­
дуют мне, ненавидят...»
Георгий Ландия замолчал. Чтобы прервать затя­
нувшуюся паузу, я протянул ему протокол.
—
Прочтите, пожалуйста, и подпишите.
Георгий Ландия извлек из бумаги свою злополуч­
ную авторучку прежде/ чем я сообразил предложить
ему свою, и подписал протокол. Когда он ушел, я еще
долго вспоминал его добрую рассеянную улыбку. Она
неожиданно напомнила мне наш деревенский родник.
В период опрыскивания виноградников воду из него
выбирали до последней капли, и казалось, что он ис­
сяк. Но если не спешить, а постоять над ним немного,
нетрудно заметить, как увлажнится сухое дно и выбь­
ется из недр земных на поверхность живительная
струя. Такой же неиссякаемой была улыбка старого
актера. Она‘ была результатом многолетнего общения
с детьми. Он просто заразился от них этим умением
улыбаться. Ну, скажите мне, пожалуйста, разве так
уж часто люди плачут без причины? А улыбаются
без причины часто, даже очень часто! Выражаясь язы­
ком спорта, радость и улыбка — исходная позиция для
человека. Правда, жизнь наносит ему довольно болез­
ненные удары, случается, даже с ног сбивает, но неви­
димый и могучий вестибулярный аппарат радости не­
истребимой улыбкой восстанавливает равновесие и
увлекает вас вперед, к будущему счастью.
Я собирался к прокурору и приготовил все нуж­
ные бумаги, когда в кабинет без стука вошел крупный
представительный мужчина и направился прямо к
моему столу:
—
Разрешите войти?
—
Но вы уже вошли...
2 Э. Кипиани
зз

—
Прошу вас без церемоний, я сейчас в таком
настроении, что мне не до вежливости.
—
А в чем, собственно, дело?
—
Вы Заал Анджапаридзе?
—
Допустим.
—
Это вы мне прислали? — он протянул мне по­
вестку.
—
Мы.
—
А при чем здесь я?
—
Пока мы все «не при чем». Для того вас и вы­
зывают, чтобы выяснить, кто прав, а кто виноват.
—
И все-таки, какое я имею к этому отношение?
—
В ту ночь именно вы кутили с Иродионом Ме­
набде.
—
Ну и что? Разве я не имею права выпить со
своим начальником, если он мой приятель?
—
Почему вы не садитесь?
—
Потому что вы мешаете людям работать, вызы­
ваете ни в чем не повинного человека да еще угрожае­
те: в случае неявки вам грозит то-то и то-то.
—
В повестке не совсем такая формулировка, —
мягко поправил я.
—
Не вижу разницы, смысл один и тот же. Знаю
я эти судейские фокусы.
—
Садитесь. Если вы будете так горячиться, у нас
с вами ничего не получится.
Он презрительно поглядел на меня с высоты свое­
го внушительного роста и махнул рукой:
—
Эх, разве вам докажешь! Все равно вы думае­
те, что я... что мы... В общем, скорее допрашивайте, я
спешу.
Он сел.
—
На работу вы представите справку о том, что
были к нам вызваны.
—
Работа... меня мало волнует, — он хотел выра­
зиться покрепче, но сдержался.
—
В котором часу вы расстались после попойки?
—
Может, в три, а может, в четыре. Не помню.
Я был пьян.
—
Иродион поехал домой?
—
Да. Еще меня завез по дороге. Уж не Иродиона
ли вы подозреваете? Как будто ему своего горя мало.
Вот чудаки!
—
Пока что мы никого не подозреваем, а хотим
34

выяснить, как все произошло. Скажите, не вспоминал
ли Менабде за столом своего пасынка?
—
Как будто вспоминал, а впрочем... — Вдруг он
просительно и угрожающе вскинул обе руки вверх. —
Ради бога, не делайте из меня доносчика!
—
Вы прочли это? — я указал на бумагу под
стеклом.
—
Да, видел, — он небрежно окинул взглядом вы­
писку.
—
Я знаю, что видели. Меня интересует, прочли
или нет?
—
Вот наказание!.. Ну вот, читаю, прочел...
—
Мне показалось, что он немного успокоился, но я
ошибся: он снова вскинулся: — Послушайте, нельзя
же все время угрожать! За неявку — одно, за ложные
показания — другое. Что я вам — преступник?
—
Никто вам не угрожает, возьмите себя в руКй
и отвечайте: что говорил Менабде о своем пасынке?
—
Да ничего нового, только то говорил, что все
и раньше знали.
—
А что вы знали раньше?
:— Я же просил вас — без фокусоз. Не притворяй­
тесь, что вы ничегошеньки не знаете! У меня своих
неприятностей хватает, а тут еще... — он вскочил и
нервно зашагал по комнате.
—
Сядьте и успокойтесь. Почему Менабде жало­
вался на Паату?
—
Потому что Паата его осрамил!
—
В чем это заключалось?
—
Вы хотите, чтобы я поверил, будто вы не знае­
те, что Паата влюбился в свою одноклассницу?!
—
Я не знал, что это позор.
—
Девчонке проходу не давал... Что вы, не знаете
современную молодежь? Ох, я бы им всем!.. Я сказал
Иродиону: зачем ты его дома запер, ведь экзамены
на носу. Лучше бы в другую школу перевел. А он гово­
рит мне: все равно Паата побежит туда, лучше я его
дома подержу... — он помолчал и после паузы доба­
вил : — Что поделаешь, Иродион боится.
—
Кого?
—. Кого-кого! Министра боится,
—
Какого министра?
Тут мой свидетель окончательно вышел из себя:
—
Перестаньте меня разыгрывать! Если вы ничего
2*
35

не знаете, сначала ознакомьтесь с делом, а потом тре-
пите людям нервы.
—
Я прошу вас отвечать на вопросы.
—
Нет уж, простите, я пошел. Мне сейчас не до
вас и не до кого на свете, у меня у самого зарез! — он
провел ребром ладони по тучной шее.
—
Гражданин, остановитесь, я ведь с вами не в
игрушки играю. И здесь не детский сад.
—
А по-моему, именно детский сад с игрушками.
Я ухожу.
—
Вы пожалеете об этом!
—
Ну вот, опять угрозы! — Он был уже возле
дверей, как вдруг остановился и с горечью бросил: —
Вы бы лучше настоящими бандитами занимались, но
это дело опасное, трудное, верно?
—
Верно, — согласился я. — Тем более, что я не
знаю, о чем и о ком вы говорите.
—
В том-то и беда, что знаете, но не принимаете
никаких мер!
—
Откуда у вас такая осведомленность о работе
наших органов?
—
Работа! — насмешливо протянул мужчина.
—
Тоже мне, деятели! Даже на след напасть не могут!
Попадись только они мне в руки, я им покажу...
—
Не выражайтесь! — я встал из-за стола ни на
шутку рассерженный.
—
А я сына своего ругаю... Мой сын! Хо ч у—ругаю,
хочу — совсем убью! Убью, если попадется мне в ру­
ки! — Он прямо зубами скрипел от злости. Я заинте­
ресовался и спросил:
—
Что он такого сделал, ваш сын?
—
Разорил! По миру пустил! — возопил, обра­
щаясь к потолку, нервный свидетель. — Недавно я по­
терял отца, горячо любимого папочку, — он порылся
в карманах и извлек полоску черного шелка, которую
нашивают на рукав в знак траура, — вот, видите? Ре­
шил я к годовщине его смерти поставить памятник.
Пусть все видят, как я отца уважаю. Весь год деньги
собирал, по копеечке копил, а он, паршивец, взял и
фр-р-р! — все по ветру пустил.
—
Ваш сын?
—
Мой собственный.
—
И много было денег?
—
Если очень интересуетесь, скажу, мне чихать!—
36

Снова было распетушился мой собеседник, но окон­
чил фразу каким-то потухшим и плачущим голо­
сом: — Ни много, ни мало, шестьдесят тысяч*.
—
И куда же ваш сын скрылся с этими деньгами?
—
Он еще меня спрашивает! Откуда я знаю?!
К черту, к дьяволу!.. Он жениться собирался, наверно,
вместе и сбежали. Его барышни тоже нигде не ви­
дать.
—
Значит, они поженились.
—
Вы еще смеетесь! — он подскочил ко мне так
близко, что я почувствовал на лице его разгоряченное
дыхание.
—
Я лишь высказываю предположение, — я по­
старался сказать это как можно серьезнее, хотя мне
было ужасно смешно.
—
Вам легко шутить, деньги-то не ваши... Бедный
отец! Теперь все будут говорить, что у него негодный
сын...
—
Сколько лет было вашему отцу?
—
Немного не дотянул до девяноста восьми...
А почему вы спрашиваете?
—
Просто так. Неужели ваш сын совсем не оста­
вил денег?
—
Как же! Расщедрился, семь тысяч оставил...
—
По-моему, для памятника этой суммы вполне
достаточно.
—
Нет! Вы только послушайте, что он говорит!
Вокруг не могилы, а дворцы, а бедный папочка будет
лежать под семитысячным гранитом!
—
И все-таки мне кажется, сумма приличная.
—
Я на всякий случай отстранился от вспыльчивого по­
сетителя и коварно продолжал: — Я бы на вашем ме­
сте позаботился о сыне с невесткой, подкинул бы им
еще деньжонок — ведь молодым и квартира нужна, и
мебель, на все не хватит...
Но я напрасно боялся: мой собеседник только та­
ращил воспаленные глаза и безуспешно пытался спра­
виться с прыгающей челюстью. Махнув в отчаянии
рукой, он кинулся к выходу.
*
События, описанные в повести, происходят до денежной
реформы 1961 г.
37

ГЛАВА III
Десять часов вечера. Лежу, не раздеваясь, и смо­
трю в потолок. На его белой чистой поверхности мои
мысли делаются зримыми. Впечатления, воспомина­
ния, неуловимые ощущения обретают силуэт, иногда
даже окраску и устремляются к центру, освещенному
лампочкой кругу, где начинают так невыносимо свер­
кать, что я отвожу глаза и стараюсь смотреть в сторо­
ну, в угол, где потолок сходится со стеной и откуда,
как мне кажется, выплывают образы, созданные мо­
им воображением.
Гоню от себя сон, боюсь — засну и прервется тече­
ние мысли. Кто знает, куда она приведет меня, с чем
столкнет. А если я засну, наутро могу встать, и мысли
потекут совсем по другому руслу, и то, что мне над­
лежало узнать, навек останется непознанным. Естест­
венно, что я волнуюсь. Это мое первое самостоятель­
ное дело. И такое сложное! Почему его доверили
именно мне? Ведь столько опытных следователей! При­
знаться, я опасался, что прокурор мне вежливо отка­
жет и передаст дело другому. Но он, видимо, решил,
что настал срок меня испытать. Если так, то еще ни­
чего. Но меня другое подозрение мучит, может, и не
такое уж безосновательное, как на первый взгляд ка­
жется. Аргументы укладываются в логическое настрое­
ние, как листья на ветки, листья эти распускаются и
зеленеют, потом так же естественно вянут и осыпают­
ся. Ветка оголяется и сохнет. Это и страшно, потому
что остальные ветки моих рассуждений покрыты гу­
стой вечнозеленой листвой!
«Бог тебя наказал, внучек!» — часто говаривала
моя бабушка. Помню, однажды старший брат пошел
на мельницу, а меня не взял. Он шел с товарищами и
не хотел с маленьким в дороге возиться. Я долго пла­
кал и за стол, накрытый на балконе, сел, весь опух­
ший от слез. Собиравшийся все утро дождь наконец
хлынул, и ветер заносил на балкон крупные частые
капли.
«Пусть льет, — злорадно подумал я, — пусть сов­
сем смоет эту противную мельницу вместе с Вах­
тангом!»
Не успел я подумать, как тарелка с горячей кашей
опрокинулась на мои коленки, и я взвыл от боли.
38

—
Это тебя бог наказал, — говорила бабушка,
посыпая содой мои ожоги, — нельзя другому зла же­
лать.
В другой раз, когда я вырвался из слабых бабуш­
киных рук и побежал смотреть на деревенскую драку,
из которой запомнился мне только страшный блеск
топоров, зацепился пальцем босой ноги за могучие
корни столетнего ореха и чуть сознание не потерял от
пронзившей всего меня боли. И все же тогда я успел
подумать, что меня бог наказал за то, что я бабушку
не послушался.
Это было в далеком детстве, но на всю жизнь за­
пала мне в душу бабушкина уверенность в том, что
не только поступки, но и мысли людей имеют послед­
ствия и результаты. Что мысль так же видима и ося­
заема, как дождь или топор, что желание — доброе
или злое, — порожденное сердцем или мозгом, стре­
мится выполнить свое назначение.
Когда я повзрослел, — уж не знаю, то ли под
влиянием бабушки, то ли в силу стечения обстоя­
тельств, — не раз замечал тесную связь между устрем­
лениями, наклонностями людей и событиями, вокруг
них разыгрывающимися. Наверное, это естественно, и
я понимаю, что был наивен, пытаясь объяснить слож­
ные явления действительности полумистической ба­
бушкиной формулой.
Дата Кавтиашвили, старый истопник, никого не
спасал от смерти, никого не укрывал под гостеприим­
ным кровом, никому не помогал ни словом, ни де­
лом, не нажил за долгую жизнь ни друзей, ни вра­
гов — и теперь страдает от мысли, что, покидая этот
мир, не оставляет за собой следа. Ему кажется, что, не
появись он на свет вовсе, ничего на земле не переме­
нилось бы. Но как он не прав! Тот скромный хлебный
колосок, который он выращивал, чтобы прокормить
себя, взошел густой нивой, может, где-то неподалеку,
а может, в заморской стране, и кормит теперь других
людей. Тропинка, которую он протоптал, старик Да­
та, как ни одинока и затеряна, а все равно пересе­
кается с путями других людей — разных и многочис­
ленных. Нет, человек не исчезает бесследно, если да­
же живет и умирает в той самой каморке, в которой
родился.
—
Что за мысли лезут тебе в голову, Заал? — спро­
39

сил я у человека, сидящего напротив меня за следо­
вательским столом, бледного и взволнованного.
—
Боюсь, как бы мои выдуманные страхи не ока­
зались правдой.
—
А что это за страхи? — я был куда увереннее
своего измученного сомнениями собеседника.
—
Думается мне, что на земле все переплетается
так тесно...
—
Дальше?
—
Так тесно, что люди, живущие на разных кра­
ях света, которые никогда не видели друг друга и,
возможно, никогда не увидят, оказываются связан­
ными невидимыми, но прочнейшими узами. Посту­
пок одного человека влияет на судьбу многих и наобо­
рот, но так, что никто из них и не подозревает об
этом.
Он говорил убедительно, но мне не хотелось со­
глашаться.
—
Сложно закручено: не подозревая, влияют!..
—
Да-да! Самый ничтожный мой проступок, кото­
рый невозможно взвесить на самых точных весах,
пусть на йоту, но все же меняет обстановку, в кото­
рой я живу, и если каждый человек, соседствующий
со мной, тоже совершит самый незаметный проступок
и его мирок так же изменится, как мой, ты не ста­
нешь отрицать, что в таком случае из наших крошеч­
ных провинностей сложится одна большая вина...
—
Не понимаю, говори яснее, Заал!
—
Все это не может не отразиться на судьбе ни в
чем не повинного, не известного нам человека.
—
Скажи-ка прямо, что хочешь сказать.
Заал долго не отвечал, словно хотел переложить
на меня всю тяжесть предстоящего признания.
—
Почему Паата решился на такой отчаянный
шаг? — прошептал он.
—
Я еще не знаю, так ли это, ведь расследование
только началось.
—
Но ты не можешь отрицать, что в любом слу­
чае имело место событие, из ряда вон выходящее: ли­
бо его выбросили, либо он сам выбросился...
—
И что же? Ты готов в этом винить себя?
—
И себя, и тебя.
—
Меня? Интересно.
—
Мы оба живем не так, как надо.
40

—
Ну, конечно! — язвительно подхватил я: —
И наше недостойное . поведение повлияло на судьбу
Пааты Хергиани.
—
Да, наше поведение в совокупности с проступ­
ками других людей.
—
И все-таки в чем ты меня обвиняешь?
—
Во многом.
—
Давай тогда поменяемся местами. Ты будешь
следователем, а я обвиняемым.
Так и сделали.
—
Заал Анджапаридзе, — начал он торжественно
и официально, — вы обвиняетесь в том, что бросили,
предали забвению прекрасную девушку после того,
как долго и настойчиво добивались ее дружбы и
любви.
—
Какую девушку? — я притворился удивленным.
—
Ах, вы не помните? Еще лучше! Мы вам на­
помним.
—
Вы имеете в виду Наи Ратиани? — спохва­
тился я.
—
Да. Именно ее.
—
Я протестую против выражения: «добивался
любви и дружбы».
—
Вы хотите сказать, что она сама, с первого
взгляда влюбилась, очарованная вашими модными
усиками? Нет, мой друг, я-то знаю, к каким ухищре­
ниям вы только не прибегали для того, чтобы при­
влечь ее внимание!
—
Но я любил ее. И сейчас люблю, — от нападе­
ния я перешел к защите.
—
Вам только кажется, что бы любите, как рань­
ше казалось, что без нее вы дня не проживете... Вы
ведь даже ни разу ей не сказали о своей любви!
—
А разве это обязательно?
—
Не сказали, потому что боялись ответственно­
сти! А вы хотели...
—
Глупости! — рассердился я. — Я ничего не хо­
тел, кроме...
—
Кроме, простите?
—
Я хотел быть рядом с ней, никогда не расста­
ваться.
—
А теперь? Вам теперь и этого не хочется?
Я почувствовал, что угодил в ловушку, и сделал
слабую попытку вырваться:
41

—
Собственно говоря, с чего вы взяли, что она
меня любит?
—
A -а, попался!
—
Мы встретились... а потом разошлись...
—
Здорово! Встретились, разошлись! Прекрасная
была встреча... Вспомним как, это случилось. Наи
шла по проспекту Руставели к площади Ленина, спе­
шила, а ты околачивался возле кинотеатра. У тебя
так коленки и подкосились, когда она мимо прошла.
Стоял солнечный осенний день. Ты даже жмурился от
удовольствия, вдыхая запах опавшей листвы... Наи
была в скромном розовом платье, широкий подол не
скрывал стройных ног. Хрупкая тень Наи скакала по
стенам домов, мимо которых она проходила. Вряд ли
ты был способен в ту минуту принять какое-нибудь
решение. Ты просто пошел за ней, как завороженный,
быстро обогнал ее, затерявшись в толпе, потом повер­
нул назад и пошел навстречу, чтобы разглядеть лицо
девушки, так внезапно тебя поразившей. Но она опять
прошла мимо, не заметив тебя...
—
Потом Наи говорила, что тогда почувствовала
на себе чей-то взгляд, — вставил я.
—
Ничего она не говорила, — возразил мой обви­
нитель, — это ты сам придумал.
—
Нет, говорила, припомни, как следует, — на­
стаивал я.
—
Допустим. Это не имеет решающего значения.
Короче говоря, ты последовал за девушкой на почти­
тельном расстоянии и едва не потерял ее из виду, как
вдруг заметил с радостью, что она поворачивает к
публичной библиотеке. Почему с радостью? Да пото­
му, что это давало тебе надежду познакомиться с нею
поближе. В регистратуре тебз выписали разовый про­
пуск, потому что ничего, кроме именного абонемента
в плавательный бассейн, у тебя с собой не оказалось.
Ты выждал время, достаточное для получения вы­
писанной книги и, рассчитав, что девушка уже заняла
свое место за столом, вошел в читальный зал. Тебе
хотелось попасть туда после нее: вновь пришедший
всегда привлекает к себе внимание — пусть мимолет­
ное,— но тебе так хотелось, чтобы она тобой заинтересо­
валась! Увы, девушки не оказалось ни в общем зале,
ни в периодике, ни в научном. Обескураженный бро­
дил ты по тихим коридорам, сбросив бесполезную те­
42

перь маску библиотечного завсегдатая. Ты мечтал уви­
деть девушку и уже согласен был на то, чтобы она
догадалась, что сюда ты попал исключительно ради
нее. Пугаясь неожиданной встречи, ты старался ’Под­
тянуться и выглядеть как можно привлекательнее.
—
Но это ложь!
—
Нет. Истинная правда. Ты придирчиво осмат­
ривал свой костюм, прическу, лицо, стараясь угадать,
понравишься ли прекрасной незнакомке... Наконец ты
наугад толкнул какую-то дверь и очутился в фоноте­
ке, о ‘ существовании которой прежде не знал. В ма­
ленькой комнате едва умещалось семь столов (ты их
сосчитал значительно позднее, когда пришел сюда в
третий или четвертый раз). Два стола оставались сво­
бодными, за остальными столами сидели люди в на­
ушниках — кто откинувшись на стуле и самозабвен­
но прикрыв глаза, кто подавшись вперед и подпирая
руками голову. ОНА сидела прямо, сцепив под подбо­
родком тонкие длинные пальцы и смотрела на тебя...
Правильно я говорю?
Я вздохнул:
—
Правильно. Я смутился...
—
Ты смутился и так растерялся, что чуть было
не повернул назад, но, вовремя спохватившись, напра­
вился к каталогу, делая вид, что выбираешь пластин­
ку. Обратиться к сотрудникам фонотеки боялся, не
желая выдавать свою неопытность. Сквозь приоткры­
тую дверь ты увидел бесшумно вертящиеся диски маг­
нитофонов и подумал: интересно, что ОНА слушает?
Комната с высоким потолком была двухэтажной,
наверх вела крутая деревянная лестница, на антресо­
лях размещались полки с пластинками и пленками.
Со стен строго и вопрошающе на тебя смотрели порт­
реты великих композиторов. Не удержавшись от со­
блазна блеснуть эрудицией, ты спросил, есть ли запи­
си Клемперера и Вальтера, хотя тебе ничего не было
известно об этих именах, кроме того, что это были
знаменитые западные дирижеры. Но так хотелось в
ЕЕ глазах показаться искушенным знатоком музыки!
—
Я и сейчас не знаю, что это за дирижеры! —
засмеялся я.
—
Я о том и говорю. Но все твои старания не
увенчались успехом. Как только тебе принесли науш­
ники, девушка поднялась и ушла. Ты почувствовал
‘43

себя глубоко оскорбленным, и прекрасная музыка
впервые в жизни не доставила тебе удовольствия. Ми­
нут пять ты высидел, потом, придумав какую-то при­
чину, не заботясь о ее правдоподобии, покинул фоно­
теку. Ни в библиотеке, ни на улице девушки не было.
Всю неделю не было ее и в фонотеке, хотя ты стал
ежедневным исправным посетителем и слушателем.
Тебя одолевала тоска, ты стал походить на классиче­
ского влюбленного, и новая роль где-то даже пришлась
тебе по душе.
—
Это не роль, — обиделся я.
—
Я не притво­
рялся.
—
Тогда, может, не притворялся, а потом притво­
рялся. На восьмой день ты решил в последний раз по­
пытать счастья... Кстати, именно это решение обнару­
жило всю поверхностность твоего чувства. Какая-ни-
будь неделя поиска и ожидания показалась тебе вели­
кой жертвой. Ты должен был тогда же понять, что дви­
жет тобой простое любопытство, подстрекаемое само­
любием или тщеславием, в те дни такое же далекое
от истинной любви, как и сегодня... Итак, на восьмой
день девушка сидела на прежнем месте, слушала му­
зыку и время от времени что-то записывала в свою
тетрадь. Она вскинула на тебя большие задумчивые
глаза, и тебе показалось, что она все понимает. Ты
смущенно уткнулся в каталог, не зная, как себя вести
дальше. В соседней комнате все так же приглушенно
шелестели магнитофоны. Молодой человек, дежурив­
ший возле них, позвал сотрудницу фонотеки: «Фе-
ридэ, я принес себе Риту Павоне, иди сюда, послу­
шаем». Он поставил пластинку совсем негромко, что­
бы не мешать посетителям, но ты все равно расслы­
шал, какой теплый и проникновенный голос был у
юной итальянки. Пока ты рылся в каталоге, девушка
сняла наушники и вышла из фонотеки. Тетрадь и руч­
ку она оставила на столе. В комнате в этот момент
никого не было, и это укрепило твое странное решение.
Ты подошел к столу и поднял включенные наушники.
Еще раньше, чем услышать музыку, ты ощутил лег­
кий аромат духов, и смутился: в этом невинном, на
первый взгляд, прикосновении было что-то интимное,
недозволенное. Но как сладок запретный плод! Как
хотелось приникнуть к наушникам, хранящим тепло
ее щеки, услышать музыку, которую она любила. Му­
44

зыку ты, к счастью, узнал, это была пятая симфония
Бетховена. Эта пластинка была у тебя дома. И ты лю­
бил прокручивать ее еще с университетских времен.
И если тебе не изменяла память, проигрывалась послед­
няя часть. Ты тихонько отошел от стола и стал дожи­
даться возвращения девушки, чтобы осуществить свой
замысел до конца.
Она вскоре вернулась и села на свое место.
—
Пожалуйста, еще раз финал, — попросила она
дежурного, надевая наушники. — Да-да, отсюда, боль­
шое спасибо! — Она благодарно улыбнулась.
Ты впервые услышал ее голос и так поразился,
словно произошло неслыханное чудо.
—
И после этого ты продолжаешь утверждать,
что я не любил! — горько усмехнулся я.
Мой двойник не стал спорить.
—
В ту минуту, может, и любил, не спорю, но те­
перь...
—
И теперь люблю.
—
Теперь тебя приятно щекочут воспоминания.
—
А ты жесток, братец, — заметил я обидчиво.
—
Каков уж есть, — развел он руками.
—
Я докажу тебе, что ты ошибаешься, — запаль­
чиво воскликнул я, но он отмахнулся.
—
Спорить будешь потом, а сейчас слушай... На­
конец появилась Феридэ, сотрудница фонотеки, хоро­
шенькая молодая женщина.
—
Простите, что заставила ждать, что вы хоте­
ли? — справилась она любезно.
—
Пятую симфонию Бетховена, — тебе самому
твой голос показался удивительно фальшивым.
—
Пятую, по-моему, слушают, — Феридэ посмот­
рела в сторону Наи.
—
Слушают? — ты притворился удивленным и
тоже поглядел на девушку. Она почувствовала на се­
бе ваши пристальные взгляды и сняла один наушник.
—
У вас пятая? — спросила Феридэ.
—
Да, а в чем дело? — Наи поняла, что ты
«ждешь» ту же запись, и так заспешила, словно чувст­
вовала себя виноватой. — Я сейчас, сию минуту кон­
чаю, — как будто она могла ускорить финал симфо­
нии. Смущение и неловкость так шли ее нежному ли­
цу, что ты влюбился без памяти и стал судорожно при­
думывать, как быть дальше. Ведь сейчас она прослу­
45

шает пленку до конца и уйдет, а ты останешься тут
сидеть, как дурак!
Тогда ты решил выйти из фонотеки и дожидаться
Наи на улице. Она появилась очень скоро, улыбнулась
тебе и сказала:
—
Вы можете идти, пленка свободна...
Ты стоял, согретый ее лучезарной улыбкой, забыв
обо всем на свете. И по тому, как ты медлил, как от­
кровенно. любовался ею, она догадалась, что здесь
что-то не так, и насторожилась. Ты понял, что сейчас
ни в коем случае нельзя бежать за ней. Но ты и так
был счастлив безмерно. ОНА сама заговорила с тобой,
улыбнулась тебе... Эта улыбка показалась тебе каплей
из теплого волнующего моря, которое пока еще остава­
лось неведомым.
—
Смотри не увлекайся, как бы не утонуть в
этом море, — заметил я.
—
Увлекся-то как раз ты, хотел заплыть за флаж­
ки, а получил веслом по голове... Разочарованный, ты
изменил прежним мечтам.
—
Не будем говорить о том, чего не знаем, —
прервал я его.
—
Не заставляй лгать свою память, — с упреком
взглянул на меня мой непримиримый следователь.—
Ты еще раз увидел Наи, когда она выходила из кон­
серватории вместе с друзьями. Ты услышал, как ее зо­
вут, и в тот же день кинулся к своему приятелю Тазо,
Тенгизу Мерквиладзе.
—
Наи?—Тазо задумчиво потер подбородок.— Ты,
наверное, имеешь в виду Наи Ратиани? Знаю, знаю.
Что-нибудь случилось?
—
Да, Тазо. Случилось.
—
Тогда я вас непременно познакомлю. Она не­
много молода для тебя, но ничего... Прекрасная пиа­
нистка Наи. Но учти: соперников у тебя будет
много...
Время шло. А удобный для знакомства случай
все не представлялся. Ты часами простаивал возле
консерватории, внушая себе, что, завидев Наи, ты
сам подойдешь к ней и представишься. Но ты знал,
что никогда на это не решишься. Когда надежда поч­
ти иссякла, судьба над тобой смилостивилась, и в один
прекрасный вечер ты увидел, как Наи выходит из кон­
серватории. Несмотря на то, что она была одна, по­
46

дойти к ней ты, разумеется, не посмел и поплелся
следом к остановке. Возле оперы Наи заговорила с
каким-то пожилым мужчиной. Ты спрятался за аркой
оперного театра и жадно вслушивался в беззаботную
болтовню и смех Наи. Ее удлиненная тень лежала воз­
ле твоих ног. Стоило тебе сделать шаг, как ты сливал­
ся с этой густой трепетной тенью и радовался этому,
как влюбленный школьник.
Вдруг кто-то подкрался к тебе сзади и поднес к
твоим глазам газету, свернутую трубкой. Чьи-то силь­
ные руки так сжали тебя, что ты не мог обернуться.
—
Тебе бинокль необходим, раз ты предпочитаешь
издали людей разглядывать! — засмеялся Тазо, когда
ты высвободился из его могучих объятий.
—
Идем, познакомлю! — он подтолкнул тебя впе­
ред.
—
Скорей! А то уйдет.
Пока ты мялся в нерешительности, автобус и в са­
мом деле подошел.
—
Ну вот, видишь, — рассердился Тазо и кинулся
к остановке, чтобы удержать девушку, которая уже
поднималась в автобус.
Она грустным взглядом провожала удалявшийся
красный огонек и рассеянно слушала Тазо, который
завел пустейшую беседу о каких-то лекциях, концер­
тах, новых преподавателях. А тебя вдруг обуяло такое
волнение, что ты едва не сбежал. Тазо словно угадал
твои намерения, притянул тебя за рукав поближе и
представил Наи.
—
Мы, кажется, знакомы, — с улыбкой прогово­
рила Наи, протягивая тебе руку. Твое волнение и рас­
терянность достигли предела, когда ты ощутил в сво­
ей руке ее тонкие пальцы, ты внятно пробормотал
свое имя, задыхаясь от восторга и счастья: она тебя
помнила!..
—
Вот так мы и познакомились, — прервал я
красноречивого двойника.
—
В тот вечер... — продолжал он, но я остано­
вил его:
—
Не надо, хватит.
—
Но почему же? Сейчас начнется самое главное.
—
Я все прекрасно помню.
—
Но ведь до сих пор...
-
—
До сих пор слушал, а дальше не хочу.
—
Ты просто не представляешь, что я скажу.
47

—
Вполне представляю! — Я вскочил со стула. —
Сейчас ты скажешь, что мы с Наи часто виделись, вме­
сте ходили в кино и театры. Чем больше я поддавался
ее очарованию, тем тверже становилось убеждение,
что она должна принадлежать мне и только мне, что
на всем свете больше нет человека, который был бы
ее достоин. Я сам придумывал за нее желания и капри­
зы и сам выполнял их с наслаждением. Я писал сти­
хи, где возносил до небес красоту и талант Наи.
Конечно, ты скажешь, что счастье это было быстро­
течным, что ревность—вечная спутница любви— изуро­
довала мое чувство и меня самого сделала мелким и
ничтожным. Я не выносил, когда Наи осыпали ком­
плиментами, более того — похвала ее педагога вызы­
вала у меня дикий приступ ревности. А что я испыты­
вал после концертов, когда поклонники окружали
Наи и лезли со своими поздравлениями и поцелуями!
Наи стояла среди них торжествующая и сияющая, а
я мрачный стоял в стороне. Ты, разумеется, будешь
меня уверять, что Наи только обо мне помнила, иска­
ла меня глазами, жаждала только моего одобрения.
Я все знаю, что ты можешь сказать. А каково было
мне, когда она стала участницей конкурса и ей надо
было так много заниматься, что наши встречи почти
совсем прекратились? Ты назовешь мое поведение
низкой местью и спросишь: как я мог на глазах у Наи
ухаживать за другой девушкой и всюду появляться
вместе с нею... Впрочем, называй это как хочешь, и
кончим.
—
Э-э, брат, ты пропустил главное, так дело не
пойдет, — злорадно заметил мой обвинитель.
—
Я же сказал: довольно!
Но он не слушал меня:
—
Ты не мог примириться с мыслью, что Наи не
бросит ради тебя любимого дела, не мог простить Наи
дружеского общения с коллегами — старыми и моло­
дыми, красивыми и некрасивыми, не мог допустить
частых поездок на гастроли. Потому что везде и всю­
ду тебе мерещился соперник. Ты искал следы измены
в ее глазах, в лице, вместо того, чтобы ценить ее лю­
бовь и преданность. Наконец, когда терзания твои
достигли предела и ты внушил себе, что. теряешь лю­
бимую, ты решил потребовать от нее неопровержимо­
го, главного доказательства ее любви и готовности при­
48

надлежать тебе... Ты позволил себе перепрыгнуть сту*
пеньки, ведущие к сближению, и стал добиваться...
—
Ты циник! — Я не желал более его слушать.
—
И вот тут-то ты и получил веслом по голове, а
употребив специфический термин, — пощечину. Дол­
жен заметить, что это был случай, когда действия обо­
роны не превышали мер, необходимых для самозащи­
ты.
—
Каждое слово моего безжалостного двойника
было пронизано смертельным ядом.
—
Ты хоть раз
подумал, на какие страдания обрек девушку? Вместо
того, чтобы прийти с повинной, признать, что твое
безобразное поведение было достойно еще более суро­
вой кары, вместо того, чтобы просить прощения, ты
дал волю своему болезненному самолюбию и прибег­
нул к самому подлому способу: решил отомстить лю­
бящей тебя девушке и перестал с ней встречаться.
—
Ты кончил?!
—
Не кончил. Я бы мог назвать еще целый ряд
провинностей и мелких проступков, но пусть это бу­
дет в другой раз.
—
Инатомспасибо!Ачтожтысам?Нивчем
не виноват.
—
Как же! И я не святой. Но ты не хотел каять­
ся, поэтому я тебе все и припомнил.
—
Но какая все-таки связь между нашими ошиб­
ками и случаем с Паатой?
—
Я ведь уже объяснял тебе. Мне кажется...
—
...что всякий проступок ведет за собой нескон­
чаемую цепь последствий,— заученным тоном продол­
жал я, — и таким образом каждый из нас может ока­
заться соучастником преступления. Честно говоря,
мне надоела эта твоя нелепая теория.
—
Может, она и нелепая, но в данный момент я
иначе мыслить не могу. Я не имею права расследо­
вать это дело, пока чувствую себя виновным.
—
О, великий, невиданный под солнцем следова­
тель! — возопил я не без злорадной иронии.
—
Пер­
вое же дело, которое тебе доверили, ты распознал с
закрытыми глазами! Твоя гениальность не нуждается
в таких мелочах, как дознание, опрос свидетелей и
пр., и пр. Ты после минутных раздумий безошибочно
указал виновного, выволок его на свет божий. И что
же? Им оказался ты сам, собственной персоной! Ка­
кой великолепный ход, как это просто и в то же время
49

гениально. Только мой совет: никому об этом своем
гениальном открытии не говори. Чего доброго не пой­
мут и кретином объявят!
Я засмеялся вслух и посмотрел на часы. Одинна­
дцать. Быстро встал, пригладил волосы и вышел на
проспект Руставели. Погруженный в свои мысли, я
отвлекся от них только возле шахматного клуба, где
под демонстрационной доской, несмотря на поздний
час, горячо спорили болельщики. В другой раз я бы
непременно остановился и принял участие в обсуж­
дении, кто же все-таки выиграет отложенную партию
и станет чемпионом мира. Но сейчас я спешил, так
спешил, как никогда в.жизни.
« А вдруг она увидит меня из окна и догадается?
Впрочем, я ведь могу идти к товарищу. К Отару, до­
пустим? А если она поздоровается, что мне делать?
Господи, разумеется, ответить!.. Ну ладно, а что, если
она стоит у окна и молчит — не окликает меня?
Остановиться и заговорить самому?»
Сердце у меня так колотилось, словно Наи была
уже совсем близко. Вообще-то до дома ее оставалось
совсем немного. Вот круглый скверик, обнесенный ре­
шеткой. В летний зной он не раз одаривал нас тиши­
ной и прохладой.
Всей кожей ощущали мы невидимую, но такую
явную границу между плотным зноем улицы и
текучей прохладой сквера. Сделаешь шаг вперед —
холодно, назад — жарко! Как в забытой детской
игре.
Но сейчас этой границы нет, стоит первая полови­
на мая, и повсюду разлита пьянящая весенняя про­
хлада.
«Сколько времени я ее не видел? Как она, инте­
ресно? Может, ее и вовсе нет в городе?» — но я по-
чему-то был уверен, что Наи в Тбилиси и я ее непре­
менно увижу. Я свернул на безлюдную, погруженную
в вечерний сумрак улицу Барнова.
Однако почему так тихо? Обычно отсюда я уже
слышал чуть приглушенные расстоянием звуки рояля.
Весь репертуар Наи я знал наизусть. Особенно любил
я одну старинную мелодию. Кажется, так и вижу тон­
кие пальцы Наи на поющих клавишах. Но здесь бди­
тельная память еще раз заставила вспыхнуть мою
50

щеку... Мелодия умолкла. Близость цели подсказала
мне походку глубоко задумавшегося человека.
Вот и железные ворота, такие знакомые, а теперь
запретные. Обычно их закрывали в двенадцать, а я
засиживался у Наи и потом перелезал через острые
пики ограды. Но кто это вышел из ворот и, пройдя под
освещенными окнами, кому-то помахал рукой? Ка­
жется, это Тазо! Хорошо, я успел спрятаться, и он ме­
ня не заметил. Но что он делал у Наи в такой позд­
ний час?
Я все еще стоял в своем темном убежище, пре­
красно понимая, что прячусь не от Тазо, а от страш­
ных подозрений. Я боялся выйти на свет и очутиться
со своей ревностью лицом к лицу. Не знаю, как долго
я бы простоял в чужом подъезде, если бы не прибли­
жающийся стук каблучков. Я сообразил, что могу ис­
пугать женщину, и вышел на тротуар.
Я старался ни о чем не думать и поступать так,
как на моем месте вел бы себя обычный прохожий.
Вот я поравнялся с домом Наи. Яркий прямоуголь­
ник окна лежит на тротуаре, в прямоугольнике две
тени. Всякий невольно поднимет голову. Поднимаю и
я. У окна стоят Наи и Мелита. Мелита высовывается,
Наи прячется в тени.
9
—
Заал? Ты куда в такой поздний час? Здрав­
ствуй!
—
Здравствуй, Мелита. Да вот решил заглянуть к
Отару. — Я сделал вид, будто только что увидел Наи,
и молча кивнул ей. Губы Наи шевельнулись. Она, ви­
димо, что-то сказала, но я не расслышал.
—
Отар давно уже спит, — лукаво улыбнулась
Мелита, всем своим видом давая понять, что не сом­
невается в причине моего появления.
—
Нет, он уезжает, и я должен его проводить, —
твердо отвел я все ее намеки.
—
Где ты пропадал столько времени? — не сдава­
лась Мелита.
—
Да как тебе сказать. Служба, дела...
—
Вы с кем это разговариваете? — раздался из
комнаты голос тети Тамары, матери Наи.
—
С Заалом, тетя Тамара, — охотно отозвалась
Мелита.
—
До свидания, Мелита, — заторопился я. Потом
повернулся к Наи и сказал: — До свидания.
51

Она ответила почти шепотом, по обыкновению по­
правив спадавшие на лоб волосы. Я успел заметить
ее платье без рукавов, потому что нестерпимо белели
в темноте ее открытые плечи.
Я не шел, а на крыльях несся, как первоклассник,
получивший первую пятерку. Господи, какой же я ду­
рак! Как я мог на нее обижаться! Она же необыкно­
венная девушка! Волшебница! Конечно, волшебница,
если одним взглядом она сумела превратить меня в
маленького Залико, которому снится принцесса из
сказки, рассказанной на ночь. Правда, принцесса мол­
чала, но Залико знал, что она хочет сказать: «Я так
давно жду тебя, Заал. Всех царевичей и королевичей
я перехитрила и ни с чем отправила восвояси, потому
что знала, что ты вернешься. Сегодня истекал назна­
ченный срок — и ты пришел».
Как хорошо, что Мелита стояла у окна. Вообще-то
Мелиту я не очень любил, но сейчас она появилась
очень кстати. Мелита — эстрадная певица, поклонни­
ков у нее масса, хотя мне ее голос кажется довольно
бесцветным. Впрочем, она красивая, и этим можно объ­
яснить ее успех. Я часто говорил Наи, что не понимаю
этой дружбы, — уж очень они были разные! Но Ме­
лита любила На# и на правах соседки проводи­
ла с ней больше времени, чем мне хотелось.
Я не должен был врать про Отара, надо было дать
Наи почувствовать, что я пришел сюда ради нее. А что
получилось? Будто я иду к товарищу и случайно уви­
дел Наи. Так мы могли и на улице встретиться! Что
изменилось? В глазах Наи я остался тем же отверг­
нутым и мстительным неудачником. Нет, ужасно глу­
по я себя повел, сам все испортил! Теперь вся надежда
на Мелиту. Она, как на афише, прочла на моем лице
все мои тайны, и, наверно, сейчас со смехом объяс­
няет Наи, что привело меня к ее дому.
А все-таки что делал там Тазо? И почему Мелита
мне не сказала, что он только что был у них. Ведь
она знает, что Тазо мой друг... Два года назад Тазо
говорил, что Наи чересчур молода. Но сам-то он на
добрых шесть лет старше меня. Странный человек
Тазо. В трех институтах учился и ни одного не кончил.
С детства увлекался музыкой, а поступил на архитек­
турный. Обнаружил какую-то сложную связь между
музыкой и архитектурой, оставил институт и посту­
52

пил в консерваторию. Потом занялся физиологией и
выдвинул предположение, что напряжение мускула­
туры и нервных волокон ‘ нарастает или убывает по
той же системе, что музыкальные звуки. Вообще все,
чем он интересовался, так или иначе было связано с
музыкой. Тазо говорил о минорном и мажорном со­
стоянии организма. В подтверждение приводил горло,
которое называл термометром нашего внутреннего
психического состояния. Голосовые связки напряга­
ются по-разному, когда мы кричим от боли, когда иро­
нически насмехаемся, когда плачем или смеемся. Та­
зо предполагал использовать музыку для составления
языка программ кибернетических машин. Для каждой
группы слов Тазо старался подобрать мелодию.
Пожалуй, из всех моих знакомых Тазо — самый
одаренный, но у него сильно затянулся тот смутный и
сложный процесс, который предшествует творчеству,
созиданию. Боготворящий во всем систему, сам он ра­
ботал без всякой системы.
В детстве Тазо повредил ухо и при самой страст­
ной любви к музыке не может долго слушать оркестр.
Может, это и породило у него чисто механический
подход к музыке. В непримиримое противоречие впа­
ли духовные устремления и физические возможно­
сти, — в данном случае— недостаток. Примирить одно
с другим Тазо стремится при помощи «беззвучной му­
зыки». Он мечтает придумать формулу, которая бы
из соответствующего настроения создавала мелодию.
Тазо так и пышет новыми идеями. Он всегда встре­
чает меня, оживленно размахивая руками, пристрастно
допрашивает, все ли мне понятно. Потом вдруг умол­
кает, уставясь в одну точку, и я вижу, как гаснет, уле­
тучивается недавнее вдохновение. «Дальше, дальше,
я тебя слушаю!» — подбадриваю я его, хотя и пони­
маю, что он уже остыл и теперь искусственно подо­
гревает себя. «Одним словом, я еще не додумал до
конца, надо будет над этим поработать», — сдается
он наконец, и это значит, что к этой идее он больше
не вернется, она уступит место новой.
Тазо терпеливо сносит шутки и дружеские насме­
шки, однако, если высказать ему серьезные сомнения,
он забросает аргументами и доказательствами, лишь
бы защитить свое «открытие».
Как-то я сказал ему, что пора хотя бы одну из его
53

теорий (он любил, когда по отношению к нему упот­
ребляли это слово) сформулировать окончательно и
перенести на бумагу. Ответ прозвучал для меня более
чем неожиданно. «Я в десять раз быстрее закончил
бы все свои дела, если бы не один щекотливый вопрос.
Как ни странно, большую роль здесь играет жен­
щина...»
Я, признаться, не понял, шутит он или говорит
серьезно, но расспрашивать не стал, хотя и долго ду­
мал : что он все-таки имел в виду.
«Т. Мерквиладзе» неровными буквами выведено
под кнопкой звонка. Кнопок много, как пуговиц на
мундире, — Тазо живет в густонаселенной квартире.
Дом старый, балкон свисает над Курой, входная дверь
забрана литой чугунной решеткой, где среди причуд­
ливых орнаментов можно разглядеть инициалы быв­
шего владельца дома. Теперь в доме много жильцов,
очень часто они выходят не на свой звонок и, открыв
дверь чужому гостю, недовольно бурча, возвращаются
к себе. Когда я прихожу поздно, мне всегда открывает
дверь Люся — высокая, синеглазая женщина. Кажет­
ся, будто она всегда кого-то ждет. Я не совсем пони­
маю Тазо, когда он, загадочно.улыбаясь, говорит, что
без Люси он бы совсем пропал.
Итак, Люся открыла мне дверь и, моргая нама­
занными ресницами, сказала:
—
О, Заал, известный полуночник! — покачивая
на ходу бедрами, она скрылась в своей комнате. На
балконе показался Тазо. Я иду по длинному балкону,
который заворачивает то вправо, то влево, столбы и
перила густо увиты плющом, и это придает жилищу
моего друга вид таинственный и экзотический.
—
Я разбудил тебя? — осведомился я у Тазо.
—
Нет. Где ты был?
—
В Тбилиси.
—
В ресторане?
—
Почему непременно в ресторане? Просто в го­
роде.
—
Я сам только оттуда, — Тазо потягивается, иг­
норируя мою плоскую шутку.
—
Садись. Ты где все-
таки был?
—
Там же, где и ты, — сердито бросаю я.
54

Он не обращает внимания, видимо, думает, что я
продолжаю острить.
—
Выпьешь чего-нибудь? — Тазо идет к буфету.
—
Ничего не надо.
Я смотрю на рояль с открытой крышкой. На пю­
питре — ноты, испещренные карандашными пометка­
ми. Огрызок карандаша лежит тут же, на последней
клавише. Рядом с роялем — магнитофон, большой
письменный стол завален книгами и бумагами. В со ­
седней комнате гремит радио. Слышимость прекрас­
ная — комнаты соединены между собою дверью, ко ­
торой, правда, давно не пользуются.
Тазо смотрит на часы.
—
Сейчас передача окончится.
—
Как он? — киваю я в сторону двери.
—
Плохо. Все время ж д у: вот-вот заплачет и за­
кричит его жена. Ужасное состояние...
—
внезапно
Тазо оживляется: — Знаешь, о чем он меня попросил?
Сейчас я тебя удивлю! Представь себе, заказал мне
музыку для панихиды.
—
Что-о?
—
Да-да. Мне, говорит, слышать тошно, как на
каждой панихиде один и тот же «Плач Маро»* ис­
полняют... Можно подумать, что его каждый день х о ­
ронят.
Соседа Тазо, дядюшку Александра, я знал давно.
Старый фронтовик, он весь изранен: одна нога
отнята по самое бедро, вся грудь и шея в шрамах и
самое страшное — крошечный осколок мины, засев­
ший где-то возле легкого. Поздно обнаружили его вра­
чи, оперировать было рискованно, да и сам дядя Алек­
сандр отказался от хирургического вмешательства.
Удивительный он был человек, о смерти говорил с та­
кой снисходительной улыбкой, как сын о капризном
и упрямом отце. Чувствовал, что не сегодня-завтра
придется ему примириться с неуживчивым родителем,
и на лице его можно прочесть следующее: «Что поде­
лаешь? Все мы — дети смерти».
—
Значит, плохи дела, если дядя Саша о собст­
венной панихиде заботится, — заметил я.
—
Я стал его успокаивать: мол, рано вам о смер­
* Ария из оперы 3. Палиашвили «Даиси»,
55

ти думать, а он обиделся: я, говорит, никогда тебя ни
о чем не просил, и в единственной просьбе ты мне не
должен отказывать.
—
И что же ты решил?
—
Я такую программу составил, братец ты мой,
что ты сам не откажешься!
—
От чего? От смерти?
—
Ну хотя бы от небольшой панихиды, — Тазо,
улыбаясь, стал загибать пальцы: — Вступление ко
второй части 7-й симфонии Бетховена — раз, «Гада­
ние Кармен» — два, «Плач Фредерико» — три...
—
В вокальном исполнении?— заинтересовался я.
—
Нет! Одни скрипки... Да, чуть не забыл, третья—
прелюдия Шопена. Так, это займет примерно полчаса,
а панихида длится минимум час. Надо еще поду­
мать.
—
Ты, я смотрю, увлекся, — ехидно заметил я.
Тазо покраснел.
—
Представь себе, вошел в роль. Я и сам поймал
себя на том, что занялся этим делом с удовольствием.
—
Ты — палач и больше никто! Небось упива­
ешься мыслями о панихиде, когда все будут подходить
и шептать тебе на у х о : «Неужели это вы составляли
программу? Бездна вкуса! Позвольте вас поблагода­
рить». Ты будешь пожимать всем руки и расклани­
ваться.
—
Нет, я тебе серьезно говорю. Я так прилежно
этим занялся, словно к защите диссертации готовлюсь.
—
Все очень просто — у тебя наконец появилась
цель и реальная задача.
Тазо обиделся. Ему кажется, что я ничего не понял
и подозреваю его в бессердечии. Он перестает улыбать­
ся и, указав на магнитофон, говорит:
—
Я кое-что задумал. Ведь дядя Саша такой му­
зыкальный, у него абсолютный слух...
—
И что же ты задумал?
—
Не скажу... Вернее, скажу, но не сейчас.
—
Тазо достает початую бутылку коньяка, рюмки, хлеб
и сыр.
—
Рассказывай, что у тебя нового? Наставля­
ешь людей на путь истинный?
—
Да не очень-то их наставишь, — отвечаю не ду­
мая, так как голова занята одной мыслью: «Зачем
Тазо был у Наи?».
—
Мне сейчас одно дело поручи­
ли, — говорю я рассеянно.
56

—
Ясно: кто-то кого-то щелкнул по лысине, и тебе
поручили разобраться...
—
Послушай, Тазо... Мальчишка погибает...
—
Ты, между прочим, обещал пригласить меня
на первое же дело о покушении на честь юной краса­
вицы при ее участии и согласии...
—
Тазо, здесь очень серьезное дело...
—
Ничего не знаю. Раз обещал — держи слово.
—
Ты понимаешь или нет — мальчишка погиба­
ет! — закричал я.
—
Что с тобой? — растерялся Тазо и после паузы
тихо проговорил: — Прости. Я не понял. Теперь рас­
сказывай.
Я рассказал обо всем в двух словах — скупо и
неохотно.
—
Да-а, — протянул Тазо.
—
Запутанная исто­
рия. Тебе ее не распутать. Если парня спасут, он сам
обо всем расскажет. Пей, чего не пьешь?
—
Спасут... В том-то и дело, что надежды почти
никакой.
—
Я тоже не верю в возможность самоубийства,—
раздумчиво проговорил Тазо, — но основания у меня
иные... Это не совсем потому, что ребенок — вообще
оптимист, потому что он еще не изведал всей горечи
жизни и т. д. Нет. Ребенок еще многого не понимает,
я думаю, он и страданий не осознает, как бы нечело­
вечески его ни мучили... Кстати, дядя Саша рассказал
мне историю одного самоубийства. Покончил с собой
солдат, которому взрывом оторвало обе ноги. Так вот
дядя Саша считает, что он не потому так поступил,
что все равно был обречен и не сегодня-завтра должен
был умереть, а потому, что боялся страдания, боли.
Ведь самоубийство — иногда результат эгоизма. Па­
радоксально звучит, верно? Я тоже ему сказал, что
парадокс. Получается, что, желая избавиться от муче­
ний, человек накладывает на себя руки.
Я почему-то вспомнил, какую боль испытал, озна­
комившись с делом Пааты Хергиани, и как спешил
докопаться до истины, чтобы поскорее сбросить с ду­
ши тяжкий груз. Не эгоизм ли руководил мною?
—
Бедный мальчик, — вздохнул Тазо.
—
Ничего
не поделаешь, так уж видно на роду написано ему
было...
Меня взорвал его тон:
57

—
При чем здесь этот глупый фатализм?
—
Факт остается фактом: с ним случилось то, что
должно было случиться...
—
Может, ты скажешь, что и мое появление сего­
дня у тебя тоже было предопределено свыше? — я
едва удержался, чтобы не съязвить по поводу его ви­
зита к Наи.
—
Или, скажем, выключил дядя Саша
радио — это тоже судьба?
—
Ты прекрасно во всем разобрался, только ме­
шают вопросительные знаки в твоей тираде. Вот имен­
но, все, что сейчас происходит, давно уготовано нам
судьбой!
—
И то, что я тебе сейчас двину, тоже уготовано?
Тазо смеется:
—
Ясное дело. Так же, как и то, что получишь
от меня сдачи. Все судьба.
—
Значит, ты вообще исключаешь случайность
как философскую категорию?
—
Если расшифровать эту самую случайность, по­
лучится необходимость. Но в том-то и дело, что мы
не умеем ее расшифровывать и потому называем слу­
чайностью.
—
По-твоему получается, что существует прямая
зависимость между тем, в какую пещеру вошел наш
первобытный предок, — в правую или левую, и тем, ка­
кой коньяк у нас на столе — три звездочки или
четыре.
—
Видишь ли, предок мог войти в левую пещеру,
а не в правую, и это повлекло бы за собой другую
необходимость, не обязательно связанную с качеством
этого коньяка... Вот смотри, — Тазо взял карандаш и
провел по чистому листу бумаги прямую линию, —
скажи, изменится ли эта линия в дальнейшем? Я
не говорю об изменениях, недоступных нашему
глазу.
—
Сама по себе не изменится.
—
Значит, ее теперешняя форма необходима.
—
Тазо снова провел карандашом по бумаге.
—
Ведь я
не знал, как продлю эту линию или где остановлю ка­
рандаш — в той ли точке, в этой ли...
—
Что ты этим хочешь сказать?
—
Забыл... Интересная мысль пришла в голову,
да жаль — вылетела... Пей, ты что-то сегодня не в
настроении. С таким чутким сердцем нельзя быть сле­
58

дователем. Малейшая провинность так настораживает
тебя, как будто...
—
Провинность или преступление?
—
Интересно, почему ты не можешь примириться
с существованием в мире зла? Либо это происходит
от того, что ты хочешь, чтобы все были хорошими и
добрыми, либо... Вот в этом «либо» и кроется загвозд­
ка... Либо ты сам боишься зла, боишься, что оно нане­
сет тебе лично непоправимый урон, покалечит, погу­
бит. В чем же истинная причина твоей боли и беспо­
койства? В первом или во втором? По-моему, во вто­
ром, Заал! Да-да, ты боишься стать жертвой зла, —
Тазо замолчал, почесывая голову.
—
Но это не так
уж плохо придумано, а? Если все будут бояться зла,
все невольно будут с ним бороться, пока оно не ис­
чезнет. Но не все боятся и далеко не все .борются, по­
чему так?
В дверь постучали.
—
Входите, тетя Нино! — крикнул Тазо.
Я встал, чтобы поздороваться с женой дядюшки
Александра.
—
Тазо, ты выиграл, Саша готов выполнить любое
желание!
—
Я в своей команде уверен, — отозвался доволь­
ный Тазо.
—
А что там в политике нового?
—
Парижские переговоры сорвались... Опять про­
иски империалистов.
—
Да, этого следовало ожидать, —
подтвердил
Тазо.
—
А самое главное забыла, — огорчилась тетя
Нино, — зачем пришла-то, забыла, ну и ну...
—
она
ушла, покачивая головой.
Мы с Тазо вернулись к своим спорам, но я был
рассеян и всеми силами старался удержать вертя­
щийся на языке вопрос:
«Тазо, друг мой любезный, что ты вое-таки делал
у Наи?!»
—
Войной попахивает срыв таких важных пере­
говоров, — разглагольствовал Тазо.
—
Они не посмеют начать.
—
Ты знаешь, я провожу удивительный экспери­
мент... Как у тебя дела обстоят с математикой? Не­
важно? Так я и думал. А без математики — никуда,
понимаешь? Шагу нельзя ступить без математики.
59

Тазо выудил из ящика толстую замусоленную тет­
радь.
—
Что это такое? — удивленно спросил я.
—
Я вывел теорему Пифагора, — гордо сообщил
он, будто совершил великое открытие.
—
Большое дело! Открой учебник геометрии...
—
А если его нету? — загадочно улыбнулся Тазо.
—
Не понимаю.
—
Нету ни учебников, ни заводов, ни цивилиза­
ции. Ты остался наедине с природой, и весь вопрос в
том, сможешь ли ты создать паровой двигатель.
—
По-моему, ты уж е спишь, и тебе кошмары
снятся.
—
Ты угадал, старина! Мне снится страшный сон:
будто атомная война разрушила и уничтожила все
на свете. Остался я один. Смогу ли я повторить самые
примитивные изобретения человечества? Смогу ли
высечь огонь, создать паровой котел?
—
Но если все погибнут, зачем тебе паровой
котел?
—
Погибнут, конечно, не все... Кто-нибудь да уце­
леет. Родится первый ребенок после атомной ката­
строфы, и все начнется сначала... Мы введем новое
летосчисление. Я тебе советую провести такой экс­
перимент.
—
А чем ты растопишь свой котел? — Я сделал
вид, что Тазо меня убедил, и мне осталось уточнить
кое-какие детали.
—
У меня есть увеличительное стекло.
—
А что вы будете есть?
—
Я об этом еще не думал. Неужели не найдется
хоть одного зернышка пшеницы или кукурузы ?
—
Допустим, найдется. Но что ты будешь делать,
если после атомной катастрофы уцелеет мужчина, а
не женщина? Тоже будешь вводить новое летосчис­
ление.
—
Хватит, не смеши меня, — улыбнулся Тазо.
—
Я тебе серьезно говорю, через месяц у меня будет па­
ровой котел.
—
Начни писать фантастические рассказы — са­
мое время.
—
Уже написал.
—
Теперь ясно, отчего ты свихнулся. Но ты, меж­
ду прочим, о друзьях не заботишься: что будет со
60

мной, если я останусь один на земле, я ведь не раз­
бираюсь в паровом котле и даже теоремы Пифагора
не помню.
—
Ты погибнешь, если не сменишь профессию.
—
Это почему же?
—
Потому что не нужна будет ни милиция, ни
прокуратура.
—
Напрасно ты так думаешь. Я лично готов при­
влечь тебя к строжайшей ответственности.
—
Это за что же?
—
Соберу я всех оставшихся после катастрофы
людей и скаж у : смотрите на этого человека, он пред­
рекал конец мира, тем самым накликал беду. Смерть
предателю!
—
Ты опять за свое. Даже среди уцелевшей пя­
терки ищешь виноватого.
—
И буду искать, если даже уцелеет один.
—
Э-э, — разочарованно протянул Тазо, — ты
не туда повел, не развил тему! — Тазо встал и потя­
нулся, отчего создалось впечатление, что он перелил
свое*крупное могучее тело в сосуд другой формы.
—
Тенгиз! Ты меня слышишь? — донеслось из-за
двери.
—
Слышу, тетя Нино!
—
Саша говорит, английские футболисты приез­
жают в конце мая, совсем забыла...
—
Спасибо! — крикнул Тазо, а вполголоса доба­
вил: — Если так будет продолжаться, никакой па­
нихиды я им не устрою.
—
Они ведь знают, что у тебя радио испорчено...
Вот и сообщают тебе последние известия.
Я почувствовал, что пора уходить, но не мог уйти,
не выяснив, зачем Тазо был сегодня у Наи.
Уже возле самых дверей я обернулся и без всякой
связи с предыдущим спросил:
—
Тазо, зачем ты был сегодня у Наи?
Мне показалось, что он побледнел и попытался
скрыть растерянность за деланной улыбкой.
—
Почему тебя это интересует? — он уже овладел
собой и легко, как игрушку, подхватил с полу 32-ки­
лограммовую гирю. Сколько бы раз я за нее не брал­
ся, никогда не мог поднять выше подбородка.
—
Ты можешь ответить или нет? — Собственно,
по какому праву я его допрашиваю?
61

—
Сейчас не могу, — Тазо продолжал выделывать
с гирей самые сложные упражнения.
Я вспомнил, как эту двухпудовую гирю притащи­
ли Тазо на рождение четыре девушки и среди них
Мелита — поздравить его с 32-летием.
—
Я не понимаю, почему ты не можешь сейчас
ответить? — явно нервничал я.
—
Почему ты ходишь
к Наи?
—
А ты можешь ответить, почему ты НЕ ходишь
к Наи?
—
Это мое дело.
—
Ты подсказал мне прекрасный ответ. Это мое
дело, почему я хожу к Наи.
—
Как хочешь. Мне было просто интересно уз­
нать...
—
Наверно, интересно, раз ты специально для это­
го явился ко мне и просидел весь вечер.
—
Может, ты и прав, — я взялся за ручку двери.
—
Потренируешься? — он с размаху перекинул
ко мне гирю.
Я невольно подался назад.
Тазо довольный засмеялся:
—
Тогда прощай. Не обижайся, я все тебе объ­
ясню, но не сейчас.
Я пожал плечами и прикрыл за собой дверь.
Город спал.
Спала и ночь, раскинув по крышам руки, таинст­
венная и молчаливая. Я шел по улице и, как карлик
на великана, взирал на дремлющее ночное простран­
ство.
ГЛАВА IV
С детства знаком мне безотчетный страх, вызы­
ваемый сущим пустяком — безобидный день вдруг
представится грозным чудовищем. Едешь, бывало,
ночью по деревенскому проселку, знакомому до каж­
дого камешка, и вдруг вздрогнешь и поежишься от
необъяснимого страха. Одно только стр анно: я не
спешил убегать, а напротив, заставлял себя прибли­
зиться к страшному видению, и убеждался, что это
всего-навсего вязанка хвороста, упавшая с телеги ка­
кого-нибудь ротозея.
Кому не знакомы эти детские страхи, когда, ощу­
62

тив прикосновение чего-то холодного и скользкого, в
ужасе скидываешь одеяло и вскакиваешь, повинуясь
желанию немедленно, не мешкая ни минуты, освобо­
диться от гнетущего необъяснимого страха и боли.
Вот такой же, примерно, ужас испытываю я перед
неопределенностью, неизвестностью. Я готов на отча­
янный шаг, лишь бы избавиться от гнетущего чувства
бессилия перед грозной, загадочной силой. Но поди
раскуси ее сразу! Это в детстве было просто: подбе­
жал и увидел, что кровожадный дракон — всего-на­
всего корявое дерево. А теперь нужны долгие недели,
а то и месяцы кропотливого труда, чтобы проникнуть
в недобрую тайну преступления...
Школьный коридор пуст. До звонка еще целых
двадцать минут. Я с интересом рассматриваю стенга­
зеты. Особенно занимают меня детские рисунки. В них
каждая линия, самая нелепая на взгляд взрослого,
несет огромную смысловую и эмоциональную нагруз­
ку. Вот какая-то девочка нарисовала себя и свою се­
стру. Стоят на ножках-спичках две куклы, похожие,
как близнецы, взявшись за растопыренные руки. Для
усиления сходства юная художница даже шнурки на
ботинках нарисовала одинаковыми. А вот отважный
Киквидзе на лихом коне. За ним черной тучей вьется
бурка, такая широченная, что под ней умещается весь
отряд с грозно занесенными саблями.
В застекленной витрине — экспонаты кружка
«Умелые руки». Здесь и вырезанная из дерева кро­
шечная люлька, и миниатюрное пандури с нейлоно­
выми ниточками вместо струн. Кажется, тронь — за­
играют. Макет Загэса, весь величиной с тетрадный
лист. Я загляделся: все честь-честью, только что не
журчат целлофановые струи Куры, и памятник Ле­
нину скопирован с удивительной точностью. Рядом с
образцами традиционной грузинской чеканки кто-то
нацарапал карандашом:
1. Дворянские типы в творчестве Давида Клдиа-
швили.
2. Поэзия Галактиона Табидзе.
3. Тема дружбы народов в советской грузинской
литературе.
Может быть, это вопросы из билета, а может, темы
контрольной работы.
63

В конце коридора я остановился перед газетой
школьного литературного кружка. Обратил внимание,
что девиз взят из Галактиона Табидзе: «Поэзия пре­
жде всего!»
Девочки выступали в газете со своими сказками.
Одна писала о зеленом листочке, который гордился
тем, что раньше всех распустился, и свысока смотрел
на своих запоздавших собратьев. Бахвальство его бы­
ло вскоре наказано. Он увял прежде всех остальных
листьев.
Вторая сказка была посвящена приключениям ма­
ленькой снежинки, которая жила на маленькой серой
тучке и каждый день умирала от страха, как бы солн­
це ее не растопило. Однажды, не дожидаясь восхода,
она сорвалась с облака и полетела вниз, трепеща от
ужаса. В дороге ее застал рассвет, и что она видит?
Все небо усеяно такими же снежинками, как она сама.
Весело приплясывая, устремились они к земле. И, при­
ободрившись, маленькая снежинка подумала: «То-то
детишки обрадуются!».
Когда взошло солнце, снежинка вновь затрепетала
от страха, но солнце сделало вид, будто не заметило
снежных хлопьев, опускающихся на землю.
Вдруг мой взгляд остановился на аккуратных бу­
ковках, которые складывались в такое до боли зна­
комое имя: «Паата Хергиани». Так вот оно что! Па­
ата писал стихи. Четыре строчки под названием «Но­
вогоднее утро» . Я переписал их в свою записную кни­
жку, предварительно заучив наизусть.
Туфельки быстро по снегу бегут —
Ночь новогодняя следом приходит.
Елки в игрушках и елки в снегу,
В нашем кругу и в лесном хороводе.
Это коротенькое стихотворение, по-детски наивное,
написанное рукой еще неопытной, показалось мне
проникновенным и поэтичным. Оно дышало зимней
свежестью и новогодней сказочной таинственностью.
В лесу, где стояли заснеженные ели, было тихо и тор­
жественно. А в доме, где на белоснежных простынях
спала хозяйка маленькой туфельки, было тепло и уют­
но, и в углу нарядно мерцала новогодняя елка...
Утром я имел беседу с директором школы, высо­
ким седым мужчиной, педагогом старой закалки. Од­
64

но его присутствие заставляло подобраться и взвеши­
вать каждое свое слово. Я думаю, не только ученики
этой школы не посмели бы развязно при нем держать­
ся, так он был строг и подтянут.
Он мне сказал, что Паату никто из школы не ис­
ключал, просто отчиму посоветовали перевести маль­
чика в другую школу во избежание недоразумений,
но тот совету не внял, а запер пасынка дома. Дирек­
тор несколько раз обращался к Иродиону Менабде с
просьбой отпустить Паату в школу, но тот упорно
стоял на своем. Я спросил, во избежание каких недо­
разумений мальчика рекомендовалось перевести в
другую школу. Директор стал объяснять мне, в ка­
ком сложном и мало изученном возрасте находятся
подростки. Каждый организм по-своему реагирует на
половое созревание. Один погружается в мучительные
кошмары, другой, напротив, проникается нежнейшей
любовью ко всему окружающему и как бы заново
видит мир. С особой остротой воспринимает такой под­
росток краски, звуки, пропорции, вся красота мира
сосредоточивается для него в какой-нибудь представи­
тельнице противоположного пола. Паата влюбился в
Ингу любовью неосознанной, ребяческой. Директор
выразил уверенность, что никакие низменные устрем­
ления и грязные помыслы не касались возвышенного
чувства Пааты. Более того, ему, как старому педаго­
гу, эти отношения казались естественными и абсо­
лютно приемлемыми. Но, к сожалению, вмешались
взрослые. Мещанка с апломбом, мать Инги, от без­
делья преследующая дочку назойливым вниманием,
сыграла во всей этой истории самую дурную роль.
Выдавая свое бестактное вмешательство в жизнь де­
вочки за эталон материнской заботливости, эта жен­
щина не давала дочери шагу ступить. Паата ни от
кого не скрывал своего отношения к Инге. Он носил
ее сумку или рюкзак — во время экскурсий, всегда
старался держаться возле нее, но никогда его вни­
мание не выходило за рамки приличий. «Мне изве­
стно, — сказал директор, — что во время летних ка­
никул Паата о Ингой переписывались. Я попросил
Ингу, и она принесла письма Пааты. Ничего неожи­
данного я в них не прочел. Обычные детские впечат­
ления — о книгах, кинофильмах. В одном письме
Паата писал* «Я очень скучаю, мне тебя очень не­
3 Э. Кипнаш!
66

достает». По-моему, ничего страшного. А мать Инги
забила тревогу, стала выяснять: что за мальчик, что
за семья... Все разузнав, еще больше заволновалась:
как-де это — безотцовщина, пасынок, достаток в семье
скромный, положение не видное. Инге совсем житья
не стало: где была? С кем? Опять с Паатой? Не смей
с ним встречаться! Попалось как-то матери на глаза
стихотворение, которое Паата посвятил Инге. Самое
невинное сочинение, романтическое и возвышенное.
Но какой шум подняла эта женщина! Она требовала,
чтобы Паату исключили из школы, грозилась снять
меня с работы. — Директор улыбнулся: — Ну, а я не
посмотрел, что она жена министра, и выставил ее из
кабинета.
Когда я попросил директора показать мне письма
Пааты, он ответил, что Инга забрала их обратно.
Я поинтересовался, чем же эта история кончилась и
почему все-таки Иродион Менабде запер пасынка до ­
ма, и в ответ услышал следующее:
После урока физкультуры, когда девочки и маль­
чики разошлись по своим раздевалкам, а часть
ребят еще толпилась вокруг преподавателя, в зал во­
шла руководительница Гванца Шелиава и объявила,
что за отличные успехи школьники награждаются
путевками на теплоходный маршрут Батуми — Одес­
са. Паата, не помня себя от радости, спеша поделиться
с Ингой новостью, вбежал в женскую раздевалку, где
в силу несчастливой случайности оказалась мать Ин­
ги (урок физкультуры был последний, и она явилась
за дочерью). Можно себе представить, какую безобраз­
ную сцену она устроила! Все ее попытки объявить
Паату бандитом и растленным типом не увенчались
успехом. Тогда она принялась «обрабатывать» своего
м уж а— министра. Тот вспомнил, что Иродион Менабде
служит в подведомственном ему учреждении, и за­
явил: «Товарищ Менабде и работу провалил, и за сы­
ном присмотреть не м ожет» . Видимо, эти слова дошли
до слуха Иродиона. Он решил не обострять отношений
с начальством и убрать Паату с глаз долой. Должно
быть, у него и впрямь рыльце было в пуху, раз он так
министерского гнева испугался.
Я сообщил директору о своем намерении побесе­
довать с преподавателями и одноклассниками Пааты.
Он одобрил мое решение и сказал: «Ступайте, пого­
66

ворите с ними, и вы убедитесь, каким прекрасные
мальчиком был Паата Хергиани».
Прозвенел звонок, и в коридор хлынула смеющая­
ся, галдящая волна. Я не мог разглядеть лица детей,
как ни старался, все они сливались в кипящем водо­
вороте. Я с трудом пробрался к учительской, мне не
терпелось узнать, здесь ли классная наставница Па­
аты. Я уже открывал дверь, когда почувствовал чье-
то легкое прикосновение. Я быстро обернулся и увидел
маленькую большеглазую женщину. Не знаю почему,
но я сразу догадался, что эта молодая миниатюрная
женщина в школьных туфельках на низких каблу­
ках и есть Гванца Шелиава.
—
Простите, — смущенно сказала Гванца Шели­
ава, — если не ошибаюсь, вы — Заал Анджапаридзе.
—
Да, я.
—
Пожалуйста, пройдемте со мной, — она приве­
ла меня в кабинет истории, весь увешанный картами:
карта крестовых походов, владения арабского хали­
фата, завоевания древнего Рима. В углу — стенд с
портретами выдающихся исторических деятелей. Под
каждым портретом — биография, выведенная стара­
тельной детской рукой.
—
Вы, наверно, догадываетесь...
—
начал я, но
Гванца Шелиава меня мягко прервала:
—
Я знаю, зачем вы пришли в школу. У моего
класса еще один урок, а после него они придут сюда.
—
Кто — они?
—
Ближайшие друзья Пааты.
—
Вы давно руководите классом? — спросил я.
Она казалась мне очень молодой, и я хотел узнать,
как давно она работает в школе.
—
Когда скончалась их прежняя наставница,
класс передали мне.
—
Мне было бы интересно узнать, как реагиро­
вал Паата на замечания, на плохие оценки.
—
Как и все. У меня он двоек не получал.
—
Какой недостаток в характере Пааты вы могли
бы назвать? — я сам был недоволен вопросами, ко ­
торые задавал: бессвязные и необязательные.
Гванца задумалась.
—
Паата умел чрезвычайно увлекаться, если, ко ­
нечно, это считать недостатком. Многие наши педа­
гоги порицали его за излишнюю восторженность и
3*
67

склонность к преувеличениям. Паата умел радовать­
ся чужой удаче, как своей собственной. Вообще он
отличался чуткостью и повышенной эмоционально­
стью. Я лично считала, что с возрастом это пройдет
и сдержанность возьмет верх над чувствительностью.
Паата был ласков, как теленок, многим это казалось
притворством, а я видела, что он просто не может
совладать с напором эмоций... Мальчик он был не по
годам развитый, много читал...
—
вдруг Гванца за­
молчала и подняла на меня огромные, ставшие вино­
ватыми глаза.
—
Дачтожэтояделаю, — стихим
отчаянием проговорила она, — о живом говорю, а все
в прошедшем времени, как будто его уже...
Гванца Шелиава говорила тоном человека, пере­
жившего большое горе, но умеющего держать себя в
руках. Я не уставал дивиться *ее огромным лучистым
глазам. Наверное, таких больших глаз не бывает ни
у джейранов, ни у ланей. Каждый поворот этих глаз
был значителен и нетороплив и напоминал мне дви­
жение небесных светил. Они излучали какое-то внут­
реннее сияние и, должно быть, светились во тьме, рас­
пространяя вокруг себя добрую силу, волнующую и
успокоительную одновременно. Они обладали даром
исцеления, и ты готов был доверить им свои сердеч­
ные раны. Сквозь тонкую кожу на висках и запястьях
просвечивали голубые жилки. Одна из них доверчиво
и беззащитно билась в ложбинке на шее, и от этого
казалось, что ты становишься свидетелем жизни серд­
ца Гванцы Щелиава, наблюдаешь, как рождаются в
ней мысли и настроения. Необычайно женственная,
она казалась созданной из какой-то неведомой мате­
рии. Не одно сердце, без сомнения, ранила красота
Гванцы Шелиава, хорошо еще, на страже этой красо­
ты стояли глаза, которые каждого мужчину превра­
щали в рыцаря, защитника чистоты и невинности.
Воображение мое уже отождествляло Гванцу Ше­
лиава с героинями славного прошлого, осиянными
ореолом святости и подвига. И все-таки я заставил
себя вернуться к делу.
—
Не можете ли вы рассказать, чем кончился тот
неприятный случай на уроке физкультуры?
Странную скованность ощущал я, допрашивая
Гванцу. С небывалой силой одолевали меня сомнения:
имею ли я право требовать от нее искренности и прав­
68

дивости? Мне казалось, что я ловлю на ее лице тень
недоверия, словно она хьтела спросить: а кто ты, соб­
ственно говоря, такой, что смеешь допрашивать меня.
Сам-то ты разве безупречен, что позволяешь себе взве­
шивать на весах правосудия чужие провинности и до­
бродетели? «Должно быть, и Пилат в глазах Христа
читал подобные сомнения», — подумал я скептически.
—
Я вам лучше о другом случае расскажу, —
очень тихо, почти шепотом, проговорила Гванца Ше
лйава.
—
Это произошло примерно через месяц после
того, как я начала работать в школе. Только боюсь,
вы не поверите...
—
Я вам верю, — твердо произнес я.
—
Я так говорю, — она словно бы оправдывалась
передо мной, — потому что история эта невероятная...
Но вы спросите у тех ребят, которые были с Паатой
в больнице, они подтвердят.
—
Я никого спрашивать не буду, потому что аб­
солютно вам доверяю, — повторил я, но следователь­
ская привычка взяла свое: — Что за больница? Когда
это было?
Но, казалось, Гванца не слышала моих вопросов.
Справившись с волнением, она начала рассказывать.
—
В тот день по расписанию было подряд два
урока математики. После первого урока учительница
вышла из класса, оставив на столе журнал и свою
сумочку. •Вернувшись, она зачем-то открыла сум ку и
вдруг вскрикнула. Пятисот рублей, которые, как она
помнила, лежали в кошельке, не было. Дети расте­
рянно переглянулись и молчали. Пришла классная
руководительница— пожилая больная женщина. В ее
многолетней педагогической практике это был первый
случай. Она изо всех сил старалась крепиться и не
выказывать волнения, но в лице ее не было ни кро­
винки и руки предательски дрожали. Она попросила
всех выйти из класса, вышла в коридор сама и велела
ученикам поодиночке заходить в пустой класс. Взяв­
ший деньги должен был положить их на место. Таким
образом, никто бы не узнал, кто из 27 учеников вино­
вен в пропаже. Однако, когда последний из них при­
крыл за собой дверь, сумка по-прежнему пустовала.
Значило ли это, что дети не брали денег? История
получила огласку, невзирая на то, что классная на­
ставница утверждала, что никто из ее подопечных
69

кражи совершить не мог, директор пригрозил вызвать
милицию и расформировать класс. Ребят продержали
взаперти до восьми часов вечера. Не знаю, что про­
исходило там, за закрытой дверью, только и после
этого никто не признался. Паата все время твердил,
что среди них виноватых нет, но никто ему не верил.
Через два дня классную наставницу положили в
больницу. Нервное потрясение обострило неизлечимую
болезнь, которой она давно страдала. Врачи не скры­
вали, что положение безнадежное, и мы со дня на
день ждали печальной вести. Ребята вообразили, что
в болезни любимой учительницы обвиняют их, и сов­
сем расклеились, стали придираться друг к другу, сде­
лались недоверчивыми и резкими. Дружный когда-то
класс распадался, и мы ничем не могли помочь.
Сейчас я перехожу к главному, только сначала
я хочу описать тот день, когда это происходило, сы­
рой, осенний день с небом, давящим тяжестью пропи­
танных дождем облаков. Все вокруг было одноцвет­
ным и безрадостным, и мои ученики уходили после
уроков понурые и молчаливые. Я боялась, что подо­
зрение, все время незримо присутствующее в последние
дни, разобьет то доверие, которое установилось между
мной и детьми за время моей работы в школе. По­
этому я старалась как можно больше времени прово­
дить с ними. Так вот, значит, когда мы выходили по­
сле уроков, навстречу нам кинулась учительница ма­
тематики, вся какая-то растрепанная и растерянная.
С трудом переводя дыхание, она сбивчиво стала изви­
няться перед ребятами. Бедняжка чуть не плакала:
оказывается, ее муж, уезжая в командировку, взял
у нее из сумки деньги ц оставил записку, чтобы она
их не искала. Записка затерялась, и только сегодня
все выяснилось... Вы бы посмотрели в ту минуту на
нашего Паату. Глаза у него расширились и наполни­
лись светом, как у человека, который всю жизнь за­
блуждался и только сейчас прозрел...
—
Гванца за­
пнулась, подыскивая подходящее сравнение.
—
Я хо­
чу, чтобы вы ясно представили, что происходило с
Паатой. Он полной грудью вдохнул воздух, и тут ра­
дость перехватила ему горло. Он только смог выкрик­
нуть: «Эге-гей!», сорвал с головы nianfty и обеими
руками подбросил ее вверх и — что самое забавное —
ловить ее не стал, а сорвался с места и побежал. На
70

бегу он обернулся и рукой дал знак товарищам сле­
довать за ним. Так всей гурьбой они и побежали.
—
Куда?
—
К своей классной наставнице.
—
В больницу?! ‘
—
В больницу. Их, конечно, не пустили, тогда
Паата перемахнул через высокий забор. Но его все
равно задержали и повели к дежурному врачу. Тот
стал ему втолковывать, что учительнице очень плохо
и ее ни в коем случае нельзя беспокоить. «Ты пони­
маешь, — говорил врач, — она почти без сознания.
Она и не узнает тебя».
«Узнает, — упрямо твердил
Паата, — непременно узнает... Я должен сообщить
ей новость, такую, что ей сразу станет лучше. Вы
только пропустите меня к ней...» В конце концов его
пропустили. Сначала он прошептал на ухо больной
радостное известие — не хотел, чтобы другие услы­
шали, но потом ему пришлось повторить очень гро м к о:
«Деньги нашлись! Мы говорили правду — никто из
нашего класса их не брал, и вы, пожалуйста, ни о
ком из нас не думайте плохо, любите нас всегда, как
любили раньше». Учительница притянула Паату к
себе и не смогла удержать слез: «Всегда», — повто­
рила она, — ты сказал «всегда», Паата?»
—
Когда она скончалась?
—
В тот же вечер. Паата чудом успел.
—
Хорошо, что он не дал ей утерять веры...
Гванца неожиданно встала:
—
Звонок. Сейчас придут дети.
—
Она понизила
голос.
—
У меня к вам просьба: не говорите, откуда
вы, не надо...
—
Хорошо. Если только они уже не знают...
—
Не знают. Я сказала, что вы руководитель шах­
матного кружка, в котором занимался Паата, — по­
следняя фраза прозвучала у нее по-детски просительно
и виновато.
Я улыбнулся: мне самому требовался наставник
по шахматам.
Гванца испуганно прошептала:
—
А вдруг они его знают?
—
Но там наверняка не один руководитель! —
успокоил я.
Дверь приоткрылась, и в кабинет проскользнула
71

высокая круглолицая девочка. При виде меня она сму­
тилась и закусила губу. Следом за нею появилась еще
одна девчушка и два мальчика.
—
Садитесь, — Гванца указала не знающим куда
деваться от смущения ребятам на длинную скамью.
Они молча расселись и вопросительно взглянули
на Гванцу.
Я не знал, была ли в числе вызванных Инга, но
во мне росла уверенность, что эта рослая круглолицая
девочка, — скорее девушка — с вздымающейся под
школьным передником грудью, и есть Инга. И она,
наверно, знает, кто я такой и зачем пришел, потому
и не смотрит мне в глаза... Вторая девочка по сравне­
нию с Ингой выглядит совсем ребенком. Мальчишки—
оба вихрастые с едва заметным пушком над губой.
Один — робкий и стеснительный, с большим лбом и
вдумчивым взглядом. Другой — побойчее, резкий из­
лом бровей и капризный, упрямый рот выдают харак­
тер своенравный и строптивый.
—
Вы все из одного класса? — спросил я как
можно непринужденнее.
—
Да, — по школьной привычке они поднялись,
отвечая старшему.
—
Садитесь, садитесь.
—
С первого класса вместе учитесь?
Все четверо снова сделали попытку встать, но я
рукой их остановил.
—
Кто из вас играет в шахматы? — я вспомнил
о своей роли.
—
Я, — поднялся строптивый.
—
С Паатой тебе приходилось играть?
—
Да. Мы часто играли, — он почему-то взглянул
на Гванцу, — только не в школе. .
—
И кто же выигрывал?
■—Тоя,тоон.
—
Чаще Паата, — заметил большелобый.
—
Ничего подобного!
—
Забыл, как три раза подряд он у тебя выиграл?
—
Ну и что же! Вот он поправится, и я у него
выиграю.
«Только они верят в выздоровление Пааты, — с го­
речью подумал я, — только дети могут в это верить».
—
Ты тоже играешь в шахматы? — спросил я
большелобого.
72

—
Да.
Теперь стояли оба мальчика.
—
Как тебя зовут?
—
Каха.
—
А тебя?
—
Гизо.
Девочки назвались прежде, чем я успел к ним об­
ратиться.
—
Мери.
—
Инга...
—
Легенду о происхождении шахмат знаете? —
я призвал на помощь все свои знания.
—
Конечно, знаем, — за всех ответил Гизо.
—
Нам рассказывали, когда мы по Индии путешество­
вали.
—
Где-где? — мне показалось, что я ослышался.
—
По Индии.
—
В глазах Гизо играли лукавые
искорки. Он рад был своему преимуществу в нашей
беседе.
В разговор вмешалась Инга:
—
Мы не взаправду путешествовали. Паата та­
кую игру придумал...
—
Мы не только в Индии были, и в Америке, и
в Африке, — Гизо обиделся, что друзья выдали его
тайну.
—
Да, — подтвердила Инга, — однажды мы уви­
дели часы, которые на Центральном телеграфе...
—
Там на циферблате — десять стрелок, — вста­
вил Гизо.
—
Не десять, а больше, — поправил его Каха.
—
Эти часы, — продолжала Инга, — показывают
время в самых крупных городах мира...
—
Одна стрелка показывает, который час в Лон­
доне, другая — в Риме, — не удержался Гизо.
—
Тогда сам рассказывай, — обиделась Инга и
замолчала.
—
Нет-нет, продолжай, я просто так.
—
Паата всегда спрашивал: интересно, а что сей­
час происходит в Париже или Нью-Йорке? И начинал
фантазировать...
—
Мы тоже рассказывали все, что знали об этой
стране или о городе, — опять вмешался Гизо.
—
Каж ­
дый выбрал себе стрелку. Моя была голубая, у Ин­
ги — синяя... Инга, хочешь, расскажи сама... Ну, лад­
73

но... Когда мы проходили мимо телеграфа, каждый
смотрел на часы и рассказывал про тот город, где
стояла его стрелка. Кто не мог ничего рассказать —
проигрывал. Это была очень интересная игра. Прав­
да, Инга? Пожалуйста, говори ты дальше...
Но Инга молчала, опустив голову.
Тогда Гизо охотно продолжал:
—
А Инга еще придумала путешествовать по ча­
совой стрелке...
Внезапно Инга встала со скамьи и, с трудом сдер­
живая слезы, пробормотала:
—
Разрешите мне выйти... Я . ..
—
она умоляюще
смотрела на Гванцу.
—
Ступай, ступай, Инга, — поспешила успокоить
девочку Гванца. Когда девочка выбежала в коридор,
учительница тотчас вышла за ней.
Дети растерянно глйдели на - меня. Видимо, они
ждали, что я начну расспрашивать о причинах стран­
ного поведения Инги. Гизо наклонился к Кахе и до­
вольно громко прошептал: «Инга воображает, что
только она одна любила Паату». «Ничего она не во­
ображает», — с досадой отозвался Каха.
—
Вы ссорились с Паатой? — спросил я у ребят.
—
Случалось, — ответил Гизо, поднимаясь со
скамьи.
—
И тебе случалось? — обратился я к Кахе.
—
В этом году мы ни разу не ссорились, в поза­
прошлом, правда, бывало.
—
А Инга ссорилась с Паатой?
—
Нет. Иногда дулись друг на дружку.
—
А ты, Мери?
—
Мы никогда не ссорились, — вздохнула Мери.
Я встал:
—
Спасибо вам, ребята, можете идти.
Они поспешно кинулись к дверям, только Каха
немного замешкался.
—
Скажите, пожалуйста, — спросил он, — а ме­
ня примут?
—
Куда?
—
В кружок.
—
В какой кружок? — удивился я.
—
В шахматный.
—
Видишь ли в чем дело, Каха, я там уже не ра­
ботаю. Но ес#и ты хорошо играешь, я уверен, что те­
74

бя примут... Гизо, подожди-ка минутку, у меня к тебе
один вопрос.
Гизо подошел.
—
В самые цоследние дни кто из вас видел Паату?
—
Каха, — не задумываясь ответил мальчик.
Пришлось снова вернуть уходящего Каху.
—
Каха, ты был у Пааты накануне того дня, ко ­
гда это случилось?
—
Был, — Каха заметно волновался.
—
Мы соби­
рались назавтра пойти на Тбилисское море, и я зашел
узнать, пойдет ли с нами Паата.
—
И что же он ответил?
—
Обязательно, говорит, пойду, если пустят. Он
очень обрадовался.
—
Вспомни, пожалуйста, что еще он сказал.
—
Он спросил, где мы собираемся и скоро ли вер­
немся.
—
Ты не помнишь, он говорил «вернемся» или
«вернетесь»?
—
Нет, «вернемся», — твердо повторил Каха, —
потому что он был уверен, что пойдет с нами, но мы
все собрались утром, а его не было, тогда пришла
классная руководительница и сказала, что...
—
Все ясно... Ну и сумка у тебя, Каха! Ты что,
на весь класс учебники носишь?
—
Сумка-то у него всегда полная, а вот про голову
этого не скажешь, — сострил Гизо.
Когда мальчики вышли, в кабинет вернулась
Гванца Шелиава.
—
Вы отпустили ребят?
—
Да. Мне трудно с ними разговаривать.
—
Я вам так благодарна за то, что вы тактично с
ними обошлись. Особенно с Ингой... Признаться, я
боялась, что вы... Словом, что вы дадите ей почувст­
вовать... Она и так очень страдает. Садитесь, отчего
вы стоите?
Я собирался уходить, но почему-то охотно сел. Я не
мог сопротивляться обаянию ума и доброты, которое
излучала Гванца, подобно тому, как цветущая липа
источает аромат. Я был весь во власти одного жела­
ния: узнать, что кроется за этой удивительной внеш­
ностью, какие мысли и желания будоражат эту чут­
кую душу. Скажу больше — я уже не представлял
себе, как я мог жить, не зная Гванцы Шелиава, и как
75

буду жить дальше, не видя ее. Я твердил себе, что
это глупость, что всякая красивая женщина вызы­
вает желание побыть с ней подольше, не расставать­
ся. Это ^се так. Но одно я знал твердо: впервые я
встретил женщину, чье внутреннее содержание влекло
меня значительно сильнее красивой внешности...
—
Простите, я отнял у вас столько времени, —
положительно в ее обществе я терял дар речи. Мне
хотелось сказать, что я приду еще раз уточнить кое-
какие обстоятельства, но вместо этого я произнес: —
Какие славные у вас ученики.
—
Да, — просто согласилась она.
—
Я их очень
люблю.
—
Она неожиданно вскинула на меня свои
большие глаза: — У вас есть дети?
—
Нет.
—
Другой женщине я бы постарался бес­
печным тоном ответить, что я холост и свободен, но,
повторяю: с Гванцей я не мог разговаривать со бвет-
ской небрежностью.
Гванца подошла к шкафу и вынула небольшой
сверток. Это оказалась мальчишечья шапка с ко­
зырьком.
—
Это и есть ТА шапка?
Гванца кивнула.
—
Шапка Пааты, котор ую он подбросил вверх,
когда узнал, что деньги нашлись?!
Я представил себе, как, подкинув шапку, Паата
побежал в больницу, за ним товарищи. А шапка упа­
ла и осталась лежать на земле. Гванца подняла
ее...
Голос Гванцы вернул меня к действительности:
—
Паата помчался в больницу, позабыв о шапке.
До нее ли было! Я принесла ее в школу, но Паата на
следующий день не пришел. Уборщица спрятала шап­
ку и долго не могла найти. Только вчера отыскала и
принесла со слезами...
Я хотел спросить, для чего Гванца Шелиава так
старательно заворачивает шапку, но сдержался. Я за­
метил, что вообще остерегаюсь задавать ей вопросы,
а если задаю, то совсем не те, что надо бы. Я молча
любовался точными и легкими движениями ее паль­
цев, пока она заворачивала шапку в газету. Но вот
она кончила и вопросительно на меня посмотрела.
Мне следовало бы откланяться, но я не двинулся с
меота*
76

—
Простите, меня ж дут в учительской.
Я нехотя встал:
—
Спасибо вам большое за все. До свидания.
Я увидел в ее блестящих глазах свое отражение—
маленький растерянный человечек стоял, не зная,
куда девать руки.
—
До свидания, — Гванца Шелиава повернулась
и унесла с собой крошечного человечка.
—
Мне очень' жаль, что нам пришлось познако­
миться при таких печальных обстоятельствах, — про­
говорил я, идя за ней по школьному коридору.
—
А я вас еще по университету помню, — улыб­
нулась Гванца.
—
Я была на первом курсе, когда вы
кончали...
ГЛАВА У
Почти каждое утро я звонил в больницу. Вторая
неделя была на исходе, а Паата все не приходил в соз­
нание. Его с трудом вывели из состояния клинической
смерти и не без оснований опасались, что второй при­
ступ может оказаться роковым. Одним словом, на­
дежды почти не было никакой.
Я часто задавал себе вопрос: принимал бы я так
близко к сердцу трагедию Пааты, будь он развязным
хулиганом, приносящим родителям и учителям одни
сплошные огорчения? Думаю, что в таком случае. я
переживал бы еще больше, ибо не стал бы винить во
всем одного Паату. Н апротив: я бы твердо знал, что
в гибели его виновны окружающие, допустившие, что­
бы он вырос плохим. А теперь я безмерно сожалел о
случившемся и не мог побороть стыда, снедающего
меня при мысли, что ему ежеминутно грозит гибель,
а я официально, по-деловому расследую причину этой
гибели и даже зарплату за это получаю. Ничего не
поделаешь... И еще — боролись во мне два противоре­
чивых желания. С одной стороны — доказать, что
Паата не кончал с собой, а с другой — раскрыть во
всей его глубине и мерзости вину Иродиона Менабде...
Но следствие шло своим чередом, истина медленно
и постепенно прокладывала себе дорогу среди моих
сомнений и заблуждений...
Не без интереса ознакомился я с личным делом
Т7

Иродиона Менабде. Здесь были собраны его автобио­
графии, написанные в разное время, трудовая книж­
ка, справки и характеристики из учреждений, где он
когда-либо работал.
Прокуратура потребовала также документы из
архивов военного комиссариата и республиканского
суда.
Вот, допустим, такой факт: после окончания ин­
ститута Иродиона Менабде призывают в армию. Идет
война, товарищи Иродиона уходят на фронт, а он яв­
ляется в военкомат весь распухший — глаз не видно.
Врачи в недоумении пожимают плечами, но от армии
его освобождают. Получив освобождение, Иродион
расхаживает здоровехонький. Его опять вызывают на
комиссию, он снова является опухший, как отпустят—
он здоров. Тогда его дело передают экспертам-медикам.
Ему угрожает привлечение к ответственности за си­
муляцию в военное время. Но медики устанавливают,
что это не симуляция. Внезапная отечность — резуль­
тат нервного потрясения. Попробуй призови труса в
армию и отправь его на фронт так, чтобы от страха
с ним не случилось шока! Иродиона освободили от
воинской повинности...
В 1945 году он работает в городской больнице
(часть здания тогда занимал военный госпиталь). По-
чему-то не указано, кем он работает, какую должность
занимает. После войны Менабде расходится с первой
женой, из больницы его увольняют вместе с завхозом
«за
злоупотребление служебным положением».
Из
бумаг видно, что начальник пытался втянуть Ироди­
она в какие-то махинации. С работы его увольняют, но
под суд не отдают. После больницы Иродион работает
в транспортном отделе треста. Здесь его привлекают
к судебной ответственности при следующих обстоя­
тельствах: Иродион Менабде работает на строитель­
стве Дигомского жилого массива, под его руководством
самосвалы привозят песок на стройку с дальних карь­
еров. (Мне кажется, «дело» Иродиона Менабде дос­
тойно учебника психологии как пример того, какую
фантазию будит в человеке трусость и угодничество!)
Главный инженер стройки — любитель чужими рука­
ми жар загребать — быстро раскусил, что из Менабде
веревки можно вить... Вызывает он Иродиона и начи­
нает пробирать за плохую работу: я-де тебя уволю
78

и к ответственности привлеку... Перепуганный Иро­
дион, хоть и работал не хуже других, не стал доказы­
вать свою правоту, а внял «добрым людям», шептав­
шим, что «главный» берет взятки. Фантазия его за­
работала, и вот до чего он додумался: подговорил сто­
рожей Земо-Авчальской ГЭС ночью на несколько ча­
сов открыть шлюзы и пустить поток из водохрани­
лища на стройку... (и как не побоялся этот трус риска:
аварии, возможных человеческих жертв!). После «на­
воднения» на стройке осело столько песка, что только
оставалось оформить его «доставку» на самосвалах...
Денежки потекли в карман главному. А Иродион ли­
шился покоя. Отнюдь не от сознания своей вины, а
все из того же страха. Холодный пот прошибал при
мысли о том, что милиции и прокуратуре все давно из­
вестно. Неторопливо собирают там доказательства его
виновности и, многозначительно улыбаясь, потирают
руки, хотят застать его врасплох. Нет, не доставит им
Иродион Менабде такого удовольствия! Нервы его не
выдерживают, и он сам является с повинной. Два года
отсидел, сидел бы еще, да, спасибо, амнистия подо­
спела. В 1950 году Иродион Менабде женится на Маке
Хергиани. В 1956 году получает сообщение о реаби­
литации родителей, скончавшихся в ссылке. В настоя­
щее время заведует гаражом одного из министерств.
В основном обеспечивает транспортировку химическо­
го сырья для медицинских препаратов. Год назад по­
лучил строгача с последним предупреждением, теперь
дрожит за свое место... Вот, пожалуй, и все.
В кабинете у прокурора сидел какой-то старичок.
Сначала он с любопытством принялся меня разгляды­
вать, водрузив на нос очки, потом так же внезапно
потерял к моей персоне всякий интерес и, сцепив руки
на животе, завертел большими пальцами.
—
Что нового, Заал? — бодро спросил прокурор и,
не дожидаясь ответа, широким жестом указал в сто­
рону своего посетителя.
—
Ты, конечно, знаешь на­
шего уважаемого Левана Антоныча?
Я еще раз поклонился старичку и только сейчас
сообразил, что передо мной — заслуженный юрист
республики, в свое время снискавший славу лучшего
знатока права, Леван Андриадзе. Он снова поглядел
на меня сквозь очки и не спеша протянул мне легкую
79

старчески сухонькую ручку, которую мне пришлось
самому нащупать, чтобы заключить в рукопо­
жатие.
—
Знаю, — поспешил я загладить свое замеша­
тельство.
Старичок, довольный, заулыбался.
—
Ничего, дружок, скоро и тебя будут знать. Ты
еще молод...
—
Заал скоро заставит говорить о себе весь мир,—
позволил себе сыронизировать прокурор.
—
Не сомневаюсь. Сейчас за любое дело возь­
мись — оно громкое, — серьезно, словно не поняв
шутки, подхватил Андриадзе.
—
Не надо преувеличивать, нарушений всегда хва­
тало, — мягко возразил прокурор.
—
Но такого, как сейчас, не было никогда! Во
всем мире людей охватила какая-то лихорадка, они
все себе позволяют... Я получаю судебный бюллетень,
так хронику просто читать не могу, не по себе стано­
вится. А ведь меня удивить не чтак просто. Впрочем,
это разговор длинный, а я спешу. Меня в президиуме
ждут, я ведь у них почетный член.
—
Если вы подождете буквально пять минут, я вас
подвезу, — пообещал прокурор, и старичок снова опу­
стился в кресло.
—
Так что новенького, Заал? — повторил свой
вопрос прокурор.
—
Вчера я был в школе. Говорил с ребятами. На­
кануне того дня они собирались на экскурсию...
—
Что из этого следует? — рассеянно спросил про­
курор, роясь в бумагах.
—
Паата очень обрадовался и сказал, что непре­
менно пойдет на Тбилисское море...
—
Ты знаешь, Заал, над твоей версией собираются
тучи. Ты составил протокол школьного допроса?
—
Я их не допрашивал. Я просто с ними бесе­
довал.
—
Нам не беседы нужны, а документы. Дальше?—
он явно куда-то спешил и хотел побыстрее меня спро­
вадить.
—
Я должен вызвать министра и его жену, — я
почувствовал на себе пристальный, удивленный взгляд.
—
Это обязательно?
—
Да. Во всяком случае, жену...
80

—
Так вот, вызывай жену, а министра оставь в
покое. Впрочем, это, возможно, еще хуже...
—
Вызвать их сюда или мне самому подъехать?
—
Дело твоей тактичности.
—
Вызову так, как всех, на общих основаниях.
Прокурор смотрел на меня с любопытством и не­
много сердито.
—
Министр никуда не убежит, успеешь его вы­
звать. Лучше займись делом, оно у тебя пока с места
не сдвинулось... Я понимаю, что тебе не терпится по­
хвастать: такое, мол, дело веду, что самого министра
допрашиваю. Зачем тебе, в конце концов, министр
понадобился?
—
Иродион Менабде — его подчиненный, в той
же системе работает...
—
Знаю, — отрезал прокурор.
—
Как же дело может сдвинуться, если самых не­
обходимых свидетелей я не могу допросить...
—
Каких это — самых необходимых?
—
Мать Пааты, например... Ей очень плохо. Я бы
не хотел сейчас ее тревожить. ,
—
Твое джентльменство до добра не доведет. Ну,
допустим. Кого же еще ты хотел бы допросить?
—
Иродиона Менабде вы мне рекомендовали не
трогать — собираем материал. Когда налицо будет
состав преступления, мы его не только вызовем, но и
под стражу возьмем... Если и семью министра не тро­
гать, то мне делать нечего.
Леван Андриадзе поднял руку и зашевелил губа­
ми, собираясь что-то сказать.
—
Послушай-ка меня, дружок, — наконец заго­
ворил он, стараясь не утерять мысли, — вызывай
своего министра и допрашивай, ничего с ним не слу­
чится.
Я направился к выходу.
—
Зайдешь в конце дня! — крикнул мне вслед
прокурор.
***
Еще издали я увидел — возле моего кабинета нер­
вно прохаживался Иродион Менабде. Завидев меня,
он ухватился за ручку двери и попытался ее открыть.
—
Вас вызывал кто-нибудь? — вежливо осведо­
мился я, отпирая дверь.
81

—
Пока нет, но, кажется, собираются, — дерзко
ответил он и следом за мной, без приглашения, вошел
в кабинет.
—
Кто же это собирается?
—
Если не ошибаюсь, вы!
—
Откуда у вас такие сведения?
—
Мир не без добрых людей.
—
Садитесь, раз уж пришли. Но я не собирался
вас вызывать, мы пока собираем материал, рассле­
дуем.
—
Интересно, что же вы расследуете? И кто вам
дал право копаться в моих личных делах?! Рассле­
дуют! Как будто я что-то скрываю.
—
Вот мы и выясняем, скрываете или нет.
—
Но почему именно я? Почему не другой, не
третий?
—
Потому что не другой, не третий, а именно
вы — отчим Пааты Хергиани.
—
Удивляюсь я вам, молодой человек! Вы как-
никак юрист, а позволяете себе прислушиваться к ба­
бьим сплетням. Если меня спросить, я тоже мог бы
многое порассказать.
—
Придет время — и вас спросят.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на ме­
ня с жалостью и презрением, как на глубоко заблуж­
дающегося человека.
—
Меня спрашивать нечего, тут все ясно : маль­
чишка во сне перепутал дверь с окном...
—
Надел брюки, ботинки — и все это во сне?
—
Ничего он не надевал, а заснул одетый, зачи­
тался...
—
Странно. У меня есть справка из поликлиники,
где лечился Паата. Врачи считают его абсолютно здо­
ровым и нормальным...
—
Вполне возможно, — недоверчиво пожал пле­
чами Менабде.
—
И припадками он не страдал, и лунатиком не
был. Обычно дети, если встают по нужде, не просы­
паясь, то повторяют ты сячу раз пройденный путь и
ни в коем случае не вываливаются из окон.
—
Тогда, может, вы скажете, что же все-таки слу­
чилось? — насмешливо предложил Иродион.
—
Пока я могу сказать только то, что подтвердили
82

эксперты и медики: мальчик разбился при падении.
Но что? как? и почему? Пока не выяснено.
—
А ваше личное мнение? — он почему-то сам
испугался своего вопроса.
—
Сейчас рано об этом говорить.
Мой ответ придал ему смелости.
—
Не такому, как вы, следователю в этом деле
разбираться...
—
Почему же? Объясните подробнее.
—
А чего объяснять!.. Вы ко всякой болтовне при­
слушиваетесь. Как можно верить этой потаскушке,
как?! Мне вы не верите, а ей поверили, почему? Что
она — с выражением говорит или голос у нее при­
ятный?
—
О ком вы говорите?
—
О соседке своей, Этер Муджири, — он деланно
рассмеялся.
—
Обидел, видите ли, в жены не взял Г
Оказывается, я должен на всякой уличной девке же­
ниться! Вот она и мстит, да как мстит; чуть ли не в
убийстве^ меня обвиняет. Так мне, дураку, и надо,
с кем связался! Сам себя погубил...
—
Я не знаю, какого поведения гражданка Муд­
жири, но жениться на #ей вы все-таки собирались?
—
Кто вам это сказал? — он так вздрогнул, слов­
но невидимый великан тряхнул его за шиворот.
—
Вы сами только что говорили. С первой женой
вы разошлись потому, что у нее не было детей...
—
Это тоже я сказал только что? — Великан про­
должал трясти Иродиона Менабде, и слова срывались
с его непослушных губшротив его воли.
—
Потом вы сблизились с Этер Муджири, своей
соседкой, собирались на ней жениться, но в решающий
момент раздумали: она была в разводе и за три года
жизни с мужем...
—
Ясно! Это все она наболтала.
—
А вы мечтали о наследнике и не хотели бездет­
ную жену...
—
Доложила, со всеми подробностями!..
—
. .. И вы женились на Маке Хергиани. Правда,
у нее был ребенок, но это ли не гарантия, что она и
вам родит наследника...
Я хотел было продолжить, но передумал. Еще пред­
ставится случай, тем более, что моя версия не содер­
жала ничего приятного для слуха Иродиона Менабде:

шло время, а Мака все не беременела. Тогда Иродиона
охватило сильнейшее подозрение, которое, к ужасу его,
подтвердили врачи. Жены, ни первая, ни вторая, не
были виноваты в его несчастье — бездетным был он
сам. Теперь не оставалось ни сомнений, ни надежд.
Примириться с этим было трудно. Как? И за ч то ?!
Такая несправедливость, такая суровая кара! Когда у
всякого проходимца, ничтожества есть дети, он,
человек обеспеченный, солидный, неглупый, обречен
на оскорбительное бесплодие.
И гнев обиженного судьбой Иродиона Менабде об­
рушился на пасынка, самое существование которого
он воспринимал как напоминание о собственном бес­
силии...
—
На что это похоже! — поднял голову Менаб­
де.
Мальчику угрожает смерть, а вы... вы терзаете
родителей, как будто нам своего горя мало. Можно
подумать, что вы только и ждали этого, чтобы наки­
нуться на меня, когда я убит горем, подавлен...
Я насторожился:
—
Говорите яснее. Чего я ждал?
—
Ну, этого...
—
он замялся, и я не углядел, как
отекло и побледнело его большое мясистое лицо.
—
Как раз меня интересует, что вы под этим
словом подразумеваете. Чего «этого» я, по-вашему,
ждал?
Он смотрел на меня растерянно и ненавидяще, и
растерянность постепенно вытеснила злобу с его лица.
—
Я, между прочим, не на допрос явился, — на­
конец выговорил он.
—
И не добираюсь отвечать на
глупые вопросы. Должен заметить, что подобным о б­
разом вы не то что преступника, но и мальчишку, ста­
щившего варенье, не заставите признаться. Лучше не
перебивайте, дайте договорить... Я удивляюсь, как вам
позволяют таскать в прокуратуру родителей, когда ре­
бенок — на пороге смерти. Это и есть ваши гуманные
законы?
—
Вас никто, кстати, никуда не таскал, вы сами
пришли. Я вас вызывать не собирался и супругу вашу
пока тревожить не хочу.
В это время отворилась дверь кабинета, и вошел
Леван Андриад-зе. Он сначала внимательно поглядел
на меня и, убедившись, что я — тот, кого он ищет,
пошел к столу шаркающей старческой походкой.
84

—
Я вот зачем пришел, — он показал рукой, что
я могу садиться.
—
Вспомнил интересный эпизод из
нашей истории. Когда-то царица Тамар обратилась к
святейшему синоду — а в те времена правосудие вер­
шила церковь, — со следующими словами: «Восста­
новите справедливость, защитите истину, отлучите не­
праведных и греховных, опросите каждого. И начните
с меня...»
—
Леван Андриадзе торжественно поднял
указательный палец.
—
Слышишь, сынок? «Начните
с меня, и пусть не сокроет от вас истины ни слава и
богатство власть имущих, ни бедность и бесправие ни­
щих». Ты понял меня?
—
Понял. Отлично сказано.
—
Мы все равны перед законом: царица Тамар,
министры, ты и я. Вот так-то. Иначе не может быть
никакого правосудия. Извините, что помешал, — ста­
рик поклонился в сторону Иродиона Менабде и пошел
к выходу. Я проводил его и подумал, что Леван Ан­
дриадзе так и не дождался, пока прокурор освободит­
ся и отвезет его на своей машине.
Когда я вернулся в кабинет, Менабде все еще сидел
у стола.
—
Покажите мне донос Этер Муджири, — про­
тянул он руку жестом требовательным и одновремен­
но просительным.
—
Никакого доноса нету. Есть протокол — мы за­
писывали с ее слов.
—
Назовем это протоколом, дайте мне прочесть.
Должен же я знать, что она там наболтала.
—
В свое время узнаете. А возможно, мне и не
придется вас вызывать.
—
Я в этом уверен, но мне просто.интересно, в чем
меня обвиняют.
—
Гражданка Муджири ни в чем вас не обвиняет,
она рассказала только то, что видела и слышала.
—
Вы уверены, что все это она видела и слышала?
—
Я проверяю факты.
—
Ну-ну, действуйте. А сами-то вы что вменяете
мне в вину?
—
Пока ничего. Собираю материал.
—
Тогда что же вам от меня надо?! — он повысил
голос.
—
Не кричите. Я вас не вызывал. И вы можете
идти.
85

—
Утешьте человека, скажите, какой срок пола­
гается за клевету. Я эту дрянь все равно за решетку
посажу...
—
Кстати, у меня был ваш сослуживец, — пре­
рвал я Иродиона.
—
И что же? — он так и подскочил на стуле.
—
Сын его обчистил, шестьдесят тысяч рублей
увез в свадебное путешествие.
—
В этом, я надеюсь, не меня обвиняют.
—
Что вы! Разумеется, нет. Несчастный человек
только и живет надеждой, что вы одолжите ему денег.
Ему надо памятник на могиле отца поставить.
Иродион Менабде сокрушенно покачал голо во й:
—
Напрасно вы, молодой человек, стали следова­
телем. Это я вам по-дружески говорю. Может, в даль­
нейшем из вас и выйдет толк, когда вы наберетесь ума
и опыта, но пока... Вы так наивно пытаетесь меня рас­
колоть — прямо смешно! Разве я скрываю, что у меня
есть деньги? Двадцать лет копил, честным трудом. По­
том, так сказать, и кровью. В месяц по пятьсот рублей
откладывал. За двадцать лет немало набежало. Все
в ажуре, не придерешься. Почему другу не одолжить,
не помочь в трудную минуту? И еще премии не за­
будьте, — Менабде достал из кармана замусоленные
бумажки.
—
Эх, ничего-то вы, юноша, не знаете. Ж и з­
ни не знаете. А время какое? Вот мы с вами сегодня
сидим,„разговоры разговариваем, а завтра война может
начаться. Атомная, между прочим, и ни вас, ни меня,
ни города нашего благословенного — как ни бывало!
Думали вы когда-нибудь об этом? Вот то-то же!
Пока он разговаривал, я разглядывал его разно­
шенные желтые полуботинки. Кожа вздувалась и то­
порщилась, повторяя форму суставов и пальцев. При­
вольно чувствуя себя под столом, полуботинки терлись
друг о друга, соприкасались подошвами, одним словом,
жили независимой и беспечной жизнью. И я, глядя
на них, подумал, что Иродиона вовсе не волнуют
проблемы войны и мира, что он лжет и притворя­
ется.
—
Вы никогда не убедите меня, будто огромные
запасы атомного оружия останутся неиспользован­
ными. Это не картошка, которую капиталисты сбра­
сывают в море, чтобы взвинтить цены на рынке. Вот
и живем, как на вулкане. Нервы не выдерживают.
86

Молодежь на западе разлагается: наркотики, убийст­
ва, абстрактная живопись... Да и у нас некоторые по­
зволяют себе...
—
Что же они себе позволяют?
—
Например, расхищать социалистическую собст­
венность. Я, скажем, за 20 лет службы лишней копей­
ки в карман не положил. Ачкакое это имеет значение,
если в один прекрасный день мир рухнет. Вот почи­
тайте, — он протянул мне сложенную вчетверо газе­
ту.
—
Я прочел и так расстроился, что весь день ра­
ботать не мог. Прочтите, если вам не трудно.
—
Он
ткнул пальцем в обычную информацию: «Это случи­
лось в Нью-Йорке». Описывалась учебная тревога, с
оглушительными сиренами, с толпами горожан, уст­
ремившимися в убежища.
Я кончил читать и снова посмотрел на самодоволь­
ные желтые полуботинки. Нет, их не волновала учеб­
ная тревога в Нью-Йорке. Они беспечно ерзали под
стулом, блаженствовали, словно слепые животные,
греющиеся на солнце.
—
Что, страшно? — с победоносным видом спро­
сил Иродион.
—
Теперь ответьте мне, какое преступ­
ление может идти в сравнение с этим? — Он постучал
пальцем по газете и уточнил: — В сравнение с войной?
Я не выдержал:
—
Но война только кончилась, когда вы махини-
ровали с песком на дигомской стройке. Чем же это
объяснить?
Менабде вскочил, словно ужаленный. Загремел от­
брошенный стул.
—
Вы... вы. .. ответите за это! Вы ставите мне в
вину то, в чем я сам добровольно признался и за
что понес наказание. По нашим законам за прошлое
всю жизнь ответственности не несут. Что вам от меня
в конце концов нуж но? Что такого наговорила эта
шлюха? Ну, поколачивал я парня, бранил, но в тот
вечер пальцем его не трогал, еще и подарок при­
нес, — шмыгая носом, он продолжал плаксиво: —
Можно подумать, что вас отец не выдрал ни разу.
—
Он вдруг снова разъярился.
—
А впрочем, оно и вид­
но, что мало тебя, молокососа, били! — При этом он
так резко откинул назад голову, словно опасался по­
щечины.
—
Вы... вы даже в студенты не годитесь!
Пора бы сообразить, что у меня есть алиби: я пришел
87

пьяный и повалился спать. Все случилось, когда я
спал. Я ничего не видел и ничего не знаю!
Он кричал, а я с удивлением следил, как распухает
его квадратное лицо, и думал:
«Если я и знаю что-нибудь, так только о дно: пере­
до мной подлинный Иродион Менабде».
—
Напрасно вы прячетесь за свое алиби, оно толь­
ко подтверждает вашу виновность.
—
Вы, наверное, шутите, молодой человек!
—
Какие тут могут быть шуткй! Я говорю о том,
что в отношении Пааты у вас было постоянное алиби.
Когда ему было трудно, вас никогда не было рядом,
как надлежит отцу. Он всегда был для вас не сыном,
а пасынком. Вы никогда не пытались заглянуть ему
в душу, разделить с ним его радости и горести. Впро­
чем, вы ко всем относились так же безразлично. За­
нимала вас только собственная персона, заботила од­
на мысль: найти местечко потеплее. А у вас алиби на
все случаи жизни. Мимо вас, не коснувшись, не задев,
прошла война. Люди голодали, страдали, гибли, со ­
вершали подвиги, а у вас было алиби.
—
Я ругал себя
за несдержанность, но остановиться уже не мог. Я дол­
жен был высказаться до конца.— Хотите, я скажу, по­
чему вы так боитесь войны? Да всего только потому,
что она может лишить вас привычного комфорта.
А надо бы только таких, как вы, отправлять на бой­
ню, пусть бы, как тарантулы, трусы и приспособленцы
пожирали друг друга. Это была бы последняя война в
истории человечества!..
Иродион Менабде распухал у меня на глазах, но
не сдавался.
—
Вы сводите со мной личные счеты. Сначала я
думал, что вы меня не помните, но теперь я вижу, что
ошибся. Все вы помните и хотите мне отомстить. Но
я буду жаловаться!..
Я недоуменно пожимал плечами, не понимая, о
чем он говорил.
—
Что вы бормочете, Менабде? Роль какую-нибудь
играете?
—
Играете как раз вы, но бездарно! Не притворяй­
тесь, будто не узнаете меня. Года не прошло после
нашего знакомства. Правда, напился ты тогда, бра­
тец, здорово. Нализался и оскорбил порядочных лю­
дей. Я и мои друзья вытолкали тебя из-за стола взашей,
88

как и следовало. Вспомнил теперь?.. Прекрасно! Но
я не позволю, чтобы вы, злоупотребляя своим служеб­
ным положением, мне мстили. Причем так низко, по-
бабьи, исподтишка, когда у человека горе... Не-ет, я
этого так не оставлю. Пойду по инстанциям!
Желтые полуботинки гневно оскалились и вздер­
нули свои тупые носы, нетерпеливо топчась на мес­
те, — ближе подойти они не решились.
—
Не к лицу советскому юристу в служебное время
сводить личные счеты. Вы за это поплатитесь, вас
совсем разжалуют, с работы снимут, — ка ждую фразу
Менабде сопровождал энергичным взмахом поднятого
указательного пальца, словно стрелял из пистолета.
Но вот палец остановился, как будто истощив запас
пуль. Нет, осталась одна, последняя: — Я сейчас же
пойду и напишу на вас жалобу, куда следует.
С этими словами он вышел из кабинета.
Самое удивительное, что Иродион Менабде говорил
правду. Год назад мы с ним действительно встрети­
лись. И вот при каких обстоятельствах. В прошлом
году Грузию посетила группа деятелей итальянской
прессы. Мой друг Шио — автор двух романов и не­
скольких сборников — пригласил итальянцев на обед
(один из рассказов Шио совсем недавно появился в
каком-то итальянском журнале). Мы с Тазо при­
соединились к Шио и повезли гостей обедать за
город.
Итальянцев сопровождала переводчица-москвичка,
тоненькая живая блондинка, Галина.
Расторопный Шио успел предупредить директора
ресторана, что с нами иностранцы. Тот засуетился,
велел накрыть для нас стол в саду (дело было в июне).
Сначала мы с Тазо смущенно отмалчивались, но по­
сле двух выпитых бокалов языки наши развязались,
и Тазо принялся доказывать итальянцам, что никому
пока еще не удалось создать совершенную музыку,
которая не меняла бы характера от перемены темпа
исполнения. Для наглядности Тазо пропел популяр­
ную арию из оперы Верди со скоростью плясовой. Уз­
нать знакомую музыку было трудно, и Галина, пере­
водя гостям парадоксальную мысль Тазо, вполголоса
пропела арию в нормальном темпе. Гости смеялись,
89

расценивая выступление Тазо, как остроумную шутку.
Плохо же они его знали!
Смеялись в тот вечер много. Подшучивали над
Шио, который боялся собак. По саду бродил огром­
ный пес, но безобидный и добродушный. Как только
он появлялся возле нашего столика, Шио пересажи­
вался со своим стулом. А пес, как назло, приставал
именно к Шио, терся о его колени в ожидании подач­
ки. За соседним столом я заметил маленькую девчу­
шку, которая прижимала к груди резиновую надув­
ную собачку. Я, будучи уже не очень трезвым, по­
просил у девочки игрушку. Вопросительно поглядев на
мать, она протянула мне собачку. Я подкрался к Шио
и, к всеобщему удовольствию, напугал его. Вряд ли
кого-нибудь могла испугать лупоглазая и лопоухая
игрушечная собачонка, но Шио хотелось рассмешить
гостей, и он превосходно разыграл испуг.
^
Галина все чаще поглядывала на часы, боялась
опоздать в театр, и Шио встал, чтобы произнести по­
следний тост. Л
—
Я не был в Италии, — сказал он, — но видел
полотна гениальных итальянских мастеров. И я ду­
маю, если их собрать воедино, они займут солидную
часть итальянской земли. Так вот эту часть Италии я
видел и могу сказать, что был там. Поэтому сегодня
я хочу выпить за вашу прекрасную родину и за ту
божественную ее часть, котор ую мне довелось посе­
тить.
Гости были растроганы, а одна дама даже попро­
сила разрешения записать столь поэтический тост,
чтобы потом прочесть его соотечественникам.
—
Счастливчик! — шепнул Тазо смущенному, но
довольному Шио, — мало твоих рассказов печатают,
а теперь еще тосты публиковать начнут.
Когда мы шли к выходу по густой зеленой аллее,
кто-то окликнул Тазо, и ему пришлось оставить нас и
присоединиться к компании немолодых, подвыпивших
мужчин. Они сначала заставили его выпить, потом
сами стали пить за его здоровье. Мы задерживали
гостей, поэтому Шио предложил нам остаться, а сам
увез итальянцев в город.
—
До дна, до дна, Иродион! — слышалось из-за
деревьев.
—
А то премиальных в этом месяце не по­
лучишь!
00

То ли пирующие меня заметили, то ли Тазо меня
выдал, но вскоре и я оказался за сдвинутыми столами.
Я, признаться, сердился на Тазо: какая необходи­
мость была присоединяться к этим малознакомым и
малоприятным людям? Только на том основании, что
один из присутствующих знал его дядюшку? Но Тазо
уже успел опрокинуть три внушительных стакана и,
видимо, был расположен продолжать в том же духе.
После долгих уговоров мне тоже пришлось последо­
вать примеру друга, и я понял, что отделаться от на­
ших новых друзей будет не так-то легко. Тогда я на­
чал поглядывать на часы и громко напоминать Тазо,
что нас ждут иностранцы. Услышав, что уже девять
часов, один толстяк вскочил из-за стола и завопил,
что должен бежать на вокзал, встречать жену. Но
не тут-то было! Тамада усадил его на место и пред­
ложил всем перевести на часах стрелки, чтобы никто
не следил за временем и не знал, который час.
Тамада, как выяснилось, верховодил не только за
столом, он был руководителем того учреждения, где
служили эти почтенные мужи. Поэтому все подчини­
лись его нелепому распоряжению: одни со смехом,
другие неохотно стали переводить стрелки своих ча­
сов. Колышущийся от хохота сосед поднес к моим гла­
зам часы, которые показывали половину первого, дру­
гой совал мне под нос циферблат с растопыренными
стрелками — шесть часов! У третьего часы показыва­
ли пять минут четвертого, у пятого — без четверти
десять... У меня закружилась голова, и я закрыл лицо
руками... В глазах рябило от пузатых шестерок, то­
щих единиц, головастых девяток, безмозглых четве­
рок... А стрелки? Потерявшие смысл, бездушные, то
насупленные, то глупо ощеренные, торчащие, как на­
фабренные усы, или раскинувшие руки, словно рас­
пятые...
Я затряс головой, пытаясь сбросить пьяную одурь.
—
А х ты, хитрец! — набросился тамада на тол­
стяка, который спешил на вокзал.
—
Провести меня
хочешь! Не выйдет! Дай сюда руку! — с этими сло­
вами он снял с бедняги часы и забросил их в кусты.
—
Убьет! Убьет меня жена, если я ее не встре­
чу, — захныкал толстяк.
Под одобрительный гул тамада выбросил и свои
часы. И тут началось! Словно все только и ждали зна­
91

ка, чтобы предаться пьяному безумству. Каждый под­
нимался со стула, снимал часы, забрасывал их как
можно дальше и, удовлетворенный, плюхался на место.
—
А ты что же, Иродион? Часиками дорожишь
или выделиться из коллектива хочешь? — ядовито
спросил тамада.
—
Часы-то у меня золотые.
—
Мне плевать на твое золото! Снимай!
—
А что же гостя не заставляешь?
Я понял, что говорят обо мне.
—
Ему простим. Молод еще, зелен.
У меня голова раскалывалась — от пьяного шума,
нелепости происходящего, от выпитого вина.
Стараясь остаться незамеченным, Иродион Менаб­
де встал йз-за стола и нырнул в кусты. Он вернулся
очень быстро, бросил на стол три или четыре пары ча­
сов, и, надевая свои, заискивающе улыбнулся тамаде.
—
Э-э, так дело не пойдет, — нахмурился тот.
—
Дай-ка сюда!
Он бросил злосчастные часы на землю и раздавил
их каблуком.
И все опять последовали его примеру: один пытал­
ся бутылкой размозжить свои плоские круглые часы,
другой метил часами в дерево, третий примостил часы
на край стола и колотил по ним камнем. Мне ка­
залось, что они издеваются над живыми, разумными
существами, сами безмозглые и бездушные.
Я выскочил из-за стола, потому что меня нещадно
мутило. Мне казалось, что я умираю, небо обрушива­
лось на мою голову, в глазах было темно, и я прова­
ливался в бездонную, бескрайнюю пропасть. Землю
затопили бесчисленные минуты. Достигнув незримой
черты, они разбивались, распадались на секунды, мгно­
венья, на самые мельчайшие доли секунды — тысяч­
ные и миллионные. Вспугнутой стаей вдруг взмывали
они в воздух, где в беспорядочной пляске соединялись
с веками, безжизненными, безликими тысячелетьями
и снова рассеивались и неуловимым пеплом оседали
на земную кору. Время, рассеченное, искромсанное,
потеряло четкость и определенность, и я тщетно искал
свое время, напрасно пытался обрести пусть самый
безрадостный день, но мой собственный. Все распада­
лось, никто и ничто не желало объединения с себе по­
добными. И только пепел осыпался на землю.
92

Шевелящиеся черные секунды назойливой мошка­
рой облепляли меня, и голова моя гудела, как колокол
в бурю...
Когда я вернулся к столу, меня встретили недруж­
ными воплями.
—
Внимание! — неожиданно для самого себя за­
кричал я. — Минутку тишины! Я хо чу что-то сказать.
Я вцепился обеими руками в край стола, чтобы не
упасть, поочередно оглядел всех присутствующих и,
когда дошел до тамады, решительно произнес:
—
Вы — просто варвары!
Наступила мертвая тишина, и я мог теперь про­
должать не повышая голоса.
—
Настоящие дикари, мне стыдно за вас!
Все возмущенно повскакивали с мест, а тамада
схватился за карман, и его стали рьяно удерживать,
словно он собирался достать револьвер.
—
Я тебя проучу, сопляк! — ревел он.
—
Не беспокойтесь, я сам с ним расправлюсь, —
подскочил ко мне Иродион Менабде и, набрав в легкие
побольше воздуха, нечеловеческим голосом заорал:
—
Убирайся отсюда, ублюдок! — при этом он по
глядывал на тамаду: ценит ли тот его усердие.
—
Дикари! — повторил я.
—
Убирайся! — он толкнул меня, но не очень
сильно.
—
Дикари!
—
Убирайся! — он яростно вращал глазами и для
вида отталкивал удерживающих его дружков.
Тазо я увидел только на следующий день. Сцены
с часами он, оказывается, не видел, так как заснул за
столом, и, как очутился дома, не помнил. Зато я пом­
нил все слишком хорошо.
В конце дня меня снова вызвал к себе прокурор.
Он иронически улыбнулся.
—
Пока ты искал виновного, тэбя самого обвини­
ли. Читай!— он протянул мне исписанный лист бумаги.
—
О чем он пишет в конце?
—
Ты так спрашиваешь о конце, как будто нача­
ло тебе известно.
93

—
Догадываюсь, что там может быть.
—
Ты проговорился, как настоящий обвиняе­
мый! — посерьезнел прокурор.
—
Раз ты догадыва­
ешься, значит, ты знал об этом раньше. Зачем же...
—
Он сам сказал, что будет жаловаться.
—
Это не так просто, как тебе кажется. Дело в
том, что Менабде тебе дает отвод на том основании,
что ты сводишь с ним личные счеты и будто бы
мстишь ему.
—
Разве он имеет право требовать отвода? Ведь
он еще не участник процесса.
—
К сожалению, уже участник.
—
Как же так?
—
Ты уже допросил его.
—
Но он сам явился, неофициально. Держался вы­
зывающе, ну, и я вышел из себя, наговорил лиш­
него.
—
Следователь не должен выходить из себя.
—
И все же он не имеет права давать отвод.
—
Имеет. Ты слишком, явно высказывал подозре­
ния на его счет. Он увидел, что взят на мушку, и вы­
думал: де, мне охотник не нравится, он со мной ста­
рые счеты сводит. Менабде — воробей стреляный.
—
Не имеет он права отвод давать! — твердил
я свое.
—
Ладно, оставим это. Ты мне лучше другое ска­
жи, — прокурор играл спичечными коробками.
—
Ты
в самом деле собираешься министра вызывать? — Он
надел коробок на указательный палец и уставил его
мне в грудь.
—
Да, хоч у узнать его мнение относительно Иро­
диона Менабде. Он должен его хорошо знать.
—
Но друзья и сотрудники Менабде тоже ведь
могут рассказать о нем, — в голосе прокурора мне
послышались просительные нотки.
—
Почему именно
министра беспокоить?
—
Потому что, помимо всего прочего, он отец этой
девочки. Из страха перед ним Менабде запер Паату
дома. Я хочу проверить, насколько основателен был
этот страх.
—
Хочешь, я дам тебе один совет? Если тебе так
необходимо свидание с министром, — а кто не хочет
познакомиться с влиятельным человеком? — он заго­
ворщицки улыбнулся, — позвони ему, объясни, в чем
94

дело, скажи, что хотел бы побеседовать с его женой,
и спроси, где и когда удобнее это сделать.
—
За совет спасибо, но я им не воспользуюсь.
—
Я встал, давая понять, что продолжать этот разговор
не намерен.
ГЛАВА VI
—
Алло! Попросите Заала!
—
Я слушаю.
—
Алло, алло! Мне нужен Заал!
—
Это я, Тазо!
—
Что-то плохо слышно, подожди, я перезвоню.
Кладу трубку и жду. Я не один. Передо мной си­
дит сотрудник Иродиона, тот самый, у которого сын
сбежал с деньгами. Он подписывает протокол. Сего­
дня он ведет себя спокойнее, получил от сына пись­
м о: дорогой папочка, обо мне не беспокойся, живу со
своей женой, как бог!
—
Я надеюсь, вы мне ничего не припишете за
то, что я у Иродиона деньги одолжил. Что в этом та­
кого ? По-вашему, получается, если директору жена
изменяет, главному бухгалтеру изменяет, значит, и
мне должна изменять? Нет уж, простите! Я за других
не отвечаю! Деньги одолжил — спасибо, но пусть сам
за себя отвечает.
Снова телефон.
—
Слушаю! — Делаю знак, что мой посетитель
свободен.
—
Теперь слышно, — говорит Тазо.
—
Заал, ты
можешь зайти ко мне сегодня в семь?
Таинственность его голоса настораживает.
—
А в чем дело? — спрашиваю.
—
Meлита достала билеты на концерт...
—
Мелита? — я совершенно уверен, что мое серд­
це услышало это имя, так близко стоящее рядом с
именем Наи, раньше, чем оно достигло моего слуха.
—
Да, Мелита. Наи тоже идет. .—
Тазо молчит.
Я безуспешно пытаюсь проглотить ком, застрявший
в горле, и борюсь с сердцебиением.
—
Я непременно приду ровно в семь. Спасибо, —
наконец говорю я и вешаю трубку.
95

В половине седьмого я стою перед подъездом Тазо
и зачем-то составляю слова из инициалов бывшего
владельца д ома: «Д. С.». Открывает мне Люся.
—
Спасибо. Опять я вас побеспокоил.
—
Пока ваш приятель изволит встать да натянуть
свои брюки, вы тут истомитесь. Какой вы сегодня на­
рядный, Заал! Уж не жениться ли собрались?
—
Да нет. Просто знал, что вы мне откроете, и
хотел вам понравиться.
—
О-о, все вы обманщики, я вам не верю, — к о ­
кетливо грозит пальчиком Люся, но я вижу, что моя
ложь доставляет ей удовольствие.
—
Я говорю чистую правду, — продолжаю наив­
ную игру.
—
В таком случае ваша цель достигнута, вы мне
нравитесь.
—
Благодарю. Я сегодня — счастливейший чело­
век на земле, — я отвешиваю театральный поклон.
—
Как легко вас сделать счастливым! Если бы
всем для счастья было нужно так мало!
—
А что им еще нужно, не понимаю!
—
Прекрасно понимаешь, Заал, не притворяйся.
—
Ты отличная девушка, Люся. Ты просто цены
себе не знаешь.
Тазо спит. Я бесцеремонно проникаю в комнату и
разглядываю вещи, которые в полутьме кажутся ка­
кими-то новыми и таинственными. Тазо лежит нав­
зничь, беззаботно посапывая. Рот у него полуоткрыт,
словно он приготовился получить лакомый кусочек.
Я ощущаю некоторую неловкость от того, что разгля­
дываю спящего, но не спешу его будить. Меня охва­
тывает какое-то таинственное чувство: рядом живой
человек, и он не знает, что ты здесь. Совсем другое
дело, если бы он видел тебя, засыпая. Но сейчас каж ­
дая вещь в комнате приобретает новый необычайный
оттенок: книги, ноты, картины, даже гиря, мирно
дремавшая в углу. Как будто ничего этого давно нет
и я хожу и воскрешаю в памяти прошлое: вот здесь я
любил сидеть, за этим столом справляли мы день
рождения Тазо, Мелита включила магнитофон... Пре­
красное было время... Как мне было хорошо в этой
комнате, среди этих немудреных вещей, с этим ч у­
даком, который сейчас мирно посапывает во сне. Что
96

снится ему? Музыка? Наи? Может, он влюблен в нее?
По-моему, Тазо проснулся, но притворяется спящим.
Сажусь за рояль, наигрываю его любимую мелодию й
слышу хриплый со сна голос:
—
Молодец!
^
Тазо встает, потягиваясь.
—
Уже семь?
—
Почти.
Из соседней комнаты все время доносится грустная
музыка.
—
Ты давно пришел? — Тазо так пытливо на ме­
ня смотрит, словно боится, не выдал ли во сне какую-
нибудь тайну.
—
Только что. Послушай, кто пригласил меня на
концерт, ты или Мелита?
—
А почему ты пропустил Наи?
—
Наи не стала бы меня приглашать.
—
Ты совершенно прав! Наи о тебе и думать
забыла. (Зачем он так?! Но мы сейчас зайдем за ней в
консерваторию, у нее занятия кончаются в 8 часов.
—
Я никуда не пойду.
—
Пойдешь, как миленький.
Тазо берет полотенце и направляется в ванную.
—
Ты просто сумасшедший.
—
Неправда. Во всяком случае в эту минуту я аб­
солютно нормален.
—
Это еще надо доказать.
—
Брось!
—
Нет, серьезно. Докажи мне, что ты — не су­
масшедший. Интересно, как тебе это удастся.
—
Ладно, пока ты умоешься, я буду думать.
—
Учти, что ты этим ничего не докажешь. Су­
масшедшие тоже думают!
Тазо выходит. Вещи в комнате постепенно приоб­
ретают свой обычный вид: стакан — просто стакан,
стул — как стул. А совсем недавно вместо них было
воспоминание о стакане, о стуле. Все равно чье вос­
поминание, мое или Тазо, потому что он спал и не
имел никакой реальной связи с этим миром. Если бы
я ушел до его пробуждения, он бы никогда не узнал,
что я здесь был.
Опять эта плачущая музыка.
—
Что это? Радио? — спрашиваю у Тазо, кото­
рый входит, крепко растираясь полотенцем.
Э. Кипиани
97

—
Ты должен знать, что это, — он заговорщицки
улыбается.
—
Заказ!
—
Значит, живого человека хоронишь! — воз­
мущаюсь.
—
Да не выдумывай! — махнул рукой Тазо.
—
У дяди Александра такой тонкий слух, что многие
композиторы позавидуют. И в то же время он совсем
не приобщен к музыке. Сейчас, по-моему, он откры­
вает для себя целый мир. Во всяком случае он без
конца проигрывает мои записи. Надоест — потребует
новые.
—
Опять траурные? — съязвил я.
—
Не обязательно, достаточно ему почувствовать
вкус к хорошей музыке, его потом не оторвешь, и о
смерти уже некогда будет думать.
—
Поздравляю тебя, Тазо! — насмешничаю я без­
злобно.
—
Ты опять совершил переворот в науке. На
сей раз в медицине — с помощью все той же музыки.
Благодарное человечество тебя не забудет.
—
Напрасно ты смеешься. Это же очень просто.
Вот послушай: дядя Саша, дожив до шестидесяти лет
и обладая абсолютным слухом, не сталкивался с серь­
езной музыкой. Конечно, время от времени слушал
радиопередачи и концерты, но случайно, не придавая
этому значения. Но я убежден, что с самого рождения
подспудно, неосознанно он ждал встречи с музыкой.
Если же встреча, наконец, состоится, он найдет в себе
новые силы, которых в себе и не подозревает, и выжи­
вет. Непременно выживет! Ты не знаешь, на какие
чудеса способна музыка! Как сильно действует она
на нас, грузин. Разве не волшебство — наше много­
голосие? Когда не знающий ни одной ноты крестьянин
раскладывает на голоса сложнейшие мелодии. Со мной
был интересный случай. Сижу я как-то за деревенским
столом и напеваю вполголоса мотив из„ Вагнера. Не­
ожиданно мой сосед — самый обыкновенный колхоз­
ник — начинает мне вторить, и через несколько минут
могучее многоголосье взмывает к потолку. Можешь
себе представить мой восторг, — Тазо безуспешно пы­
тается перед зеркалом завязать галстук.
—
Эх, Заал,
грузины не случайно никогда не были фанатиками в
религии. Господа-бога им благодарить не за что. На­
ша история — сплошные нашествия и кровопролитные
битвы. Четырехсотлетнее чужеземное иго, арабы, мон­
98

голы, турки, персы... Жгли, резали, топтали... Кто зна­
ет сколько талантов — композиторов, астрономов,
поэтов — все свои способности отдавали не по назна­
чению — сабле и седлу...
—
Тазо сердито сдергивает
с шеи галстук и протягивает мне: — Завяжи.
Пока я тружусь над модным узлом, Тазо продол­
ж а е т философствовать:
—
Ты читал, как двое американских ученых, ки­
тайцев по происхождению, Ян и Ли, получили Но­
белевскую премию за открытие закона асимметрии в
микромире?
—
Нет, не читал.
—
Темнота. Это же переворот в физике! Какой-то
ученый заметил, что их открытие наверняка имеет
глубокую внутреннюю связь с таким явлением, как
асимметрия восточного искусства. Воспитанные на
симметрии, западные ученые вряд ли выдвинули бы
гипотезу об асимметричности мира. А посмотри на на­
ши памятники! Древние зодчие, словно боясь прогне­
вить бога совершенством форм и пропорций, смеща­
ли орнамент от центра в сто рону: смотри, мол, гос­
поди, как мы беспомощны! Ты помнишь окна на ю ж ­
ной стене Светицховели? С первого взгляда они со ­
вершенно одинаковые, а приглядишься — не имеют
ничего общего. Кто знает, как поразили бы сегодня
мир потомки этих мастеров...
—
Поэтому ты и галстук завязываешь асимметри­
чно? — я знаю, что Тазо рассердится. Так и есть —
надувается, как ребенок.
—
Не дуйся. Лучше посмотри, как прекрасна
симметрия, узел — в центре и все как надо.
—
Спасибо, — буркнул Тазо.
—
Ты мне скажи, как тетя Нино реагирует на
твою музыку? — перевожу я разговор на другую
тему.
—
Она со мной не разговаривает, обиделась. Я, го­
ворит, понимаю, что Саша — человек больной, но ты,
как ты м ог?! Запретить ему проигрывать записи она
не может, боится его нервировать, только уши затыкает
и выбегает из комнаты.
Тазо до блеска начищает ботинки.
Я курю.
—
Совсем забыл тебе сказать, Тазо! У тебя по­
Ук 4 Э. Кипиани
99

явился могучий соперник, я тоже начал совершать от­
крытия.
—
В какой области?
—
Позавчера ко мне заявился Иродион Менабде,
отчим Пааты...
—
А как Паата?
—
Плохо.
—
Не приходил в себя?
—
Нет.
—
Значит, ничего нового?
—
По-моему, я на верном пути. От такого чело­
века, как Менабде, всего можно ожидать. Кстати,
ты его знаешь.
И я напомнил Тазо тот злополучный вечер в заго­
родном ресторане.
—
Лица его я не помню, но как они безобразно
пели! — Тазо болезненно морщится.
—
Ты прав, так
могут петь только преступники и рецидивисты.
—
Тебе бы судьей быть у эскимосов, там процесс
выигрывает тот, кто лучше поет.
—
В таком случае тебя бы всегда признавали ви­
новным! — парирует Тазо.
—
Так что же ты все-таки
открыл?
—
Алиби не существует.
—
Не понимаю.
—
Я говорю, что алиби не существует. Вообще.
Никакого. Если ты сегодня живешь фальшиво и подло,
ты виноват во всем, что произойдет завтра.
—
Ты опять за свое.
—
Постой, еще од но : допустим, ты живешь плохо,
но думаешь, что никому не делаешь зла, только се­
бе — сокращаешь свою жизнь, калечишь свою душу!
Ты глубоко ошибаешься, ты вредишь тем самым всем
окружающим!
—
Неясно...
—
Потому что ты — член общества, и если все бу­
дут жить дурно, хорошего общества не построить.
—
Кажется, понял. Значит, если я до сего дня
живу холостяком, соблазняю женщин, нигде не слу­
жу — да и не учусь толком, значит, я виноват в том,
что Паата разбился?
—
Совершенно верно!
—
Ну так вяжи меня и суди. Или, может, все же
сходим сначала на концерт?
100

—
Не смейся, Тазо. Я говорю серьезно.
—
Я тоже. Только я убежден, что рядом с добром
непременно должно существовать зло. Тогда люди бу­
дут все время начеку. Допустим, зла немного, но оно
сильно, а если добро слабее, то его больше. Равнове­
сие между ними невозможно, то одно перевешивает,
то другое. И я начинаю склоняться к мысли, что
зло — врожденное свойство человеческой натуры, а
добро — благоприобретенное.
—
Ошибка! Как раз добро — врожденное, а зло
приобретенное, иначе добра не могло быть больше, как
ты сам только что утверждал.
—
Давай отложим этот мудрый спор. Мы можем
опоздать, — миролюбиво предлагает Тазо, облачаясь
в пиджак.
В дверь стучит тетя Нино.
—
Тенгиз, сынок, скорее, Саша волнуется, что ты
спутник не увидишь.
Мы оба срываемся с мест. Неужели так просто,
невооруженным глазом, можно увидеть спутник?
Тетя Нино семенит за нами:
—
Только с одним условием я тебя прощаю, Тен­
гиз, если ты заберешь назад свою пленку.
—
Заберу, если дяде Саше не нравится.
—
В том-то и дело, что нравится, — чуть не пла­
чет соседка, — ты ему скажи, что она тебе позарез
нужна.
—
Ладно, так и быть, скажу.
—
Скорее, скорее! — кричит дядя Саша и сует в
руки Тазо маленький театральный бинокль, — вот он
летит, видишь?
—
Нет, ничего не вижу,
—
огорчается Тазо и
вдруг радостно: — Вижу, вижу!
По спуску Элбакидзе бегут мальчишки, задрав го­
ловы и протягивая руки к небу. Самый маленький из
них остановился и, разинув рот, смотрит вверх, видно,
никак не разглядит того, что видят все. Медленно
ползет в гору троллейбус. Водитель протирает рукавом
стекло и, вывернув шею, старается поймать в небе дви­
жущуюся звезду. Навстречу спускается грузовик с
прицепом; трамвайные рельсы, которые он везет, све­
шиваются с кузова и, ударяясь о мостовую, высекают
из булыжника искры. Шофер переключает скорость,
пытаясь разглядеть спутник, искры гаснут.
101

Яркая звездочка движется по небу.
—
На, смотри, — Тазо великодушно передает мне
бинокль, инкрустированный перламутром. Я с трудом
нахожу в небе удаляющийся теплый огонек.
—
Ну вот и до этого дня я дожил, — счастливо
вздыхая, произносит дядя Саша. Мы осторожно пере­
двигаем его кровать на место.
—
Значит, скоро че­
ловек полетит.
—
Сначала на животных испытают воздействие
космоса, — авторитетно поясняет Тазо, — а потом
только человек полетит.
Я возвращаю бинокль дяде Саше, он ласково по­
глаживает его рукой.
—
Дожили мы с тобой и до полета в космос!
—
Это заслуженный бинокль, — говорит мне Та­
зо, — он видел Чехова, Шаляпина, Месхишвили...
—
Сару Бернар! — кричит из кухни тетя Нино.
—
Илью Чавчавадзе, — добавляет дядя Саша, —
это бинокль моей тещи, великая была театралка.
—
Мама даже Николая II видела в ложе Мариин­
ского театра, — тетя Нино входит в комнату.
—
Какое счастье, — иронизирует дядя Саша.
—
А потом всю войну Саша с этим биноклем не
расставался.
—
Верно, — улыбается дядя Саша.
—
Сам не
знаю, зачем он был мне нужен? Наверное, генералом
втайне мечтал стать и в бинокль осматривать враже­
ские позиции. Ротный командир отобрал его у меня
в самом горячем б ою : здесь, говорит, не балет. Когда
в госпитале лежал — вернули.
—
Тогда вы на мине и подорвались?
—
Эх, лучше бы этот осколок, — он показывает
на спину, — во вторую ногу попал.
—
Болит? — спрашивает Тазо.
—
Так давно болит, что и замечать перестал.
Только он, проклятый, не вылазит, боится, что фа­
шисты разделаются с ним — ведь не смог он убить
сержанта Алаксандра Пирцхалаву. Не знает, дурак,
что война давно кончилась и ему нечего бояться.
—
Тунеядец ваш осколок, дядя Саша, ведет пара­
зитический образ жизни, — неуклюже сострил, я . .
—
Совершенно верно, — подхватил дядя Саша,—
вылез бы на свет, посмотрел бы, что вокруг делается.
А он сидит, 1
—
и не ржавеет, главное, не тупеет, все
102

равно как новенький... Прочел я тут недавно интерес­
ную вещь, оказывается, во время этой войны каждые
три секунды умирало по человеку... Вот я и думаю, как
*5ке я все-таки уцелел в остальные две секунды... Вы что
*переглядываетесь, ребята, небось, спешите куда-нибудь?
—* Есть такое дело, дядя Саша, — смутился Та­
зо, — немного спешим.
—
Тогда бегите, я вас задерживать не буду.
—
Я хотел у вас пленку попросить, она мне мо­
жет понадобится, — Тазо не умеет врать и предатель­
ски краснеет.
—
Не выдумывай. Это тебя Нино подучила!
Рядом с кроватью замечаю магнитофон, дядя Са­
ша любовно прикрывает его рукой.
—
Отдай, Сашенька, на что она тебе! Тенгиз дру­
гую тебе принесет, — просит тетя Нино.
—
Я не выдумываю, пленка мне вправду нужна,—
Тазо не может скрыть улыбки.
—
Я тебе обещаю, Нино, включать магнитофон
только в твое отсутствие.
—
Осрамил на всю улицу! Люди скажут, что я по
живому мужу панихиду справляю, — вздыхает тетя
Нино.
—
Это не панихида, а музыка, — неожиданно
строго говорит дядя Саша.
—
Музыка, понимаешь?
Тазо многозначительно мне подмигивает.
Мы стоим перед консерваторией. Я с нетерпением
жду Наи. Сейчас мне достаточно увидеть ее, услышать
ее голос, чтобы почувствовать себя счастливым. Но
я знаю и другое; потом я осмелею, крылья желаний
моих окрепнут... Все это уже было.
—
Войдем в здание и постоим перед аудиторией, —
предлагает Тазо, — а то ее непременно кто-нибудь за­
держит.
Я*замечаю, как бережно Тазо упомянул Наи: дес­
кать, не она сама заговорит с кем-нибудь и опоздает,
а с ней заговорят и задержат.
Сейчас я так же смущен и взволнован, как в пер­
вый день, когда стоял на остановке и ждал удобного
момента, чтобы познакомиться с Наи. Все было как в
сказке, как во сне. Прекрасное видение растаяло, ис­
чезло, я остался с протянутыми руками, а Тазо сжа­
44- 7а+ К Э. Кипиани
ЮЗ

лился надо мной и сказал: «Нет, это не сон, она в са­
мом деле существует, идем, я тебе ее покажу».
И вот я покорно иду за своим проводником и не
могу избавиться от недостойной ревности и зависти:
ведь ему так просто пойти и увидеть ту, которую я
все еще не могу отделить от мира мечты и сказки.
Консерваторские вахтеры, не менее свирепые, чем
Сцилла и Харибда, пропускают Тазо — он здесь свой
человек, а с ним и меня. Вся атмосфера здесь только
способствует развитию моих фантазий. Мраморная
лестница взлетает вверх, отовсюду несутся обрывки
воздушных мелодий. Из-за высокой белой двери, как
самая чистая и прекрасная музыка, выходит Наи. Она
в цветастом нарядном платье, и, чтобы не нарушить
сказочной атмосферы, я думаю про себя: богиня при­
крыла наготу свою полевыми цветами. При виде меня
Наи смущается и, не желая выдавать смущения, улы­
бается не мне, а Тазо, и берет его под руку.
«И невидимой сделалась богиня, закутавшись в
покрывало из тумана, и лишь взору могучего Тезея
красота ее небесная открылась», — горько и насмеш­
ливо подумал я. Почувствовав себя уверенней, Наи
решила, что, не роняя собственного достоинства, впол­
не может поздороваться со мной. «Свои тонкие, длин­
ные пальцы она, сжалившись, ему протянула, и он,
тотчас пав на колени, прижался к ним жаркими гу­
бами».
Возле учебного концертного зала Наи вдруг оста­
новилась и. указывая на кого-то, взволнованно заго­
ворила :
—
Это он, Тазо! Я его узнала! Спроси и убедишь­
ся, что это он.
Тазо убегает, и я остаюсь с Наи.
—
В чем дело? — голос мне не подчиняется, и не
удивительно: мы так давно не оставались вдвоем!
Наи продолжает смотреть в ту сторону, где скрыл­
ся Тазо, но отвечает очень быстро:
—
Вчера мы с Тазо стояли вот на этом месте, а
в зале студент четвертого курса играл вторую рапсо­
дию Листа. Играл хорошо, и я заметила, что Тазо
внимательно слушает...
«Наи! Как я выдержал без тебя столько времени!
Без твоих рук, без твоего голоса!»
—
Студент доиграл рапсодию с блеском почти до
104

конца и почему-то не взял трех заключительных ак­
кордов. Мы ждали, что вот-вот после затянувшейся
паузы эти аккорды все-таки Йрозвучат. Но нет, сту­
дент ушел, и Тазо не смог его догнать. Тогда Тазо
вбежал в зал и могучим форте исполнил финал. Ин­
тересно, правда? По-моему, Тазо был слегка навеселе.
«Наи, милая, как хорошо, что ты спросила: «ин­
тересно, правда?» Из всего, что ты рассказывала,
только этот вопрос относился непосредственно ко мне».
Возвращается сияющий Т азо:
—
Это он! Ветер, говорит, распахнул окно, упал
горшок с цветами, я вскочил, чтоб поднять, и не стал
доигрывать, спешил...
—
Ты сказал, что доиграл за него рапсодию? —
спрашивает Наи с улыбкой.
—
Сказал. Благодарю, говорит, по гроб жизни
обязан.
Мы останавливаем такси, Наи садится впереди, мы
с Тазо — сзади.
—
Ни за что не довезешь нас за пять минут до
филармонии, — подзуживает водителя Тазо.
—
За три довезу, — обещает тот, и мы летим, как
на крыльях. Наи только успевает испуганно ойкнуть.
Волосы Наи, отнесенные ветром, щекочут мое лицо.
Мне кажется, они шелестят: «Нет, нет, нет!» Но по­
чему же? И до каких пор?! Эти плечи, такие хрупкие
и такие непокорные, этот зовущий и наивный вырез
платья, обладающий великой властью сделать меня
несчастливейшим из несчастных или осчастливить на­
веки...
Нас встречает разобиженная Мелита:
—
Не могли не опоздать?
Она сердито стучит каблучками. Серебристое пла­
тье тесно охватывает ее ладную фигурку, на запястьях
звенят браслеты.
В зале уже темно, и мы, согнувшись, на цыпочках,
пробираемся на свои места. Только садимся, медленно
и торжественно раскрывается занавес, как будто нас
именно ждали. Пока женщина-конферансье объявля­
ет программу, — сегодня выступает знаменитый фран­
цузский мим, — я разглядываю публику — глаза по­
степенно привыкают к темноте. И вдруг в ложе вто­
рого яруса я вижу Иродиона Менабде и рядом с ним...
Нет, я, кажется, схож у с ума. Неужели это Этер Муд-
4+^+И'
105

жири? Та самая, которую Иродион обещал сгноить в
тюрьме? Сейчас они сидят, склонившись друг к другу,
как голубки, и жуют конфеты. Так, так. Очень хоро­
шо. Только бы они меня не заметили. Видно, здорово
перепуган Менабде, если решился на такой шаг. Зав­
тра Этер Муджири явится ко мне и откажется от своих
показаний. Но меня провести тоже не просто. Я толь­
ко удивляюсь, ка к Иродиону удалось обломать обма­
нутую невесту, — не жениться
же он на ней пообе­
щал?!. Либо он действительно виноват в случае с
Паатой, либо боится, чтобы другие его грехи не вы­
вели на чистую воду.
—
Ты куда смотришь? — шепчет Мелита.
Я стараюсь следить за происходящим на сцене, но
мысли мои все время возвращаются к ложе. Я злюсь
на себя: ведь завтра Этер Муджири придет в про­
кур атуру (я послал ей повестку), и я все узнаю, зачем
же сейчас портить себе удовольствие?
—
«Клетка», — объявляем конферансье.
Темная сцена слегка освещается. Мим сидит, спря­
тав лицо в ладонях. Он медленно поднимает голову,
медленно встает, и я понимаю — свет на сцене озна­
чает пробуждение героя, сам он остается в полном
мраке. Актер осторожно подходит к авансцене и слов­
но ударившись обо что-то потирает лоб. Мне кажется,
я так и вижу, что он расшибся до крови. Он шарит
вокруг руками, пытаясь определить, на что он на­
ткнулся. И вдруг застывает на месте, нащупав ладо­
нями непреодолимую преграду. Руки движутся вправо,
влево, вверх, вниз — везде одно и то же. Стена? Нет.
Актер сжал кулаки и просунул между ними лицо.
Ясно, что, схватившись за прутья решетки, он стара­
ется пролезть между ними, но тщетно. Нога высовы­
вается только по колено. Тогда он на цыпочках под­
ходит ко второй стене в надежде обнаружить дверь.
Ищут ладони, ищут пальцы — ничего! Наконец, оста­
ется последняя стена, четвертая. На нее вся надежда.
Почти с нежностью ощупывает он железные прутья,
как будто молит, чтоб надежда его не обманулась.
Но выхода нет. Отчаявшийся герой наконец прини­
мает решение. Он идет к первой стене, хватается за
прутья и пытается их раздвинуть. По лицу ручьями
стекает пот, но он лишь удваииает усилия. Человек
побеждает. Довольный, гордый, он пролезает между
106

прутьями решетки. Лицо его сияет от счастья: он сво­
боден, вся ж изнь у него впереди! Высоко подняв го­
лову, он идет к авансцене и вдруг опять натыкается
на что-то. Он останавливается в ужасе, воровски-испу­
ганно шар ит перед собой руками: вверх-вниз, вправо-
влево... Нет! Он не ошибся! Снова кл етка, большая, в
которую была заключена первая, поменьше. Снова
железные прутья, снова решетка... Человек прячет ли­
цо в ладонях. На сцене гаснет свет.
Потрясенный зал не сразу разражается аплодис­
ментами, но зато потом они шквалом обрушиваются
на актера. И я только теперь понял, что в начале но­
мера свет на сцене означал не пробуждение героя, а
рождение, а все остальное — ж и зн ь его в стране, пре­
вращенной в клетку.
Я невольно взглянул в сторону лож и, где сидел
Иродион Менабде, и с удивлением обнаружил, что
он собирается уходить. Вид у него был недовольный,
а может, взволнованный? Он застегнул пиджак и дал
зн ак Этер Муджири, чтобы она следовала за ним. Она,
видимо, не прочь была остаться, но ослушаться не
посмела. Встала, поправила прическу и вышла из
ложи.
Что случилось? Спешат они куда-то или концерт
им не понравился? Конечно, Иродиону такое не по
вкусу — ни песен, ни танцев, одна пантомима. А воз­
можно, Иродион увидел в зале министра или — что
тоже вполне возможно — , мен я? Конечно, если они
заметили меня, их волнение легко объяснимо. Нет.
Вряд ли... А может быть? Нет, это исключено... А все-
таки?.. Не «клетка» ли подняла бурю в душе Иро­
диона. Настоящий Шекспир, прямо сцена из «Гамле­
та»... Если так, то давайте, уваж аемый Иродион, под­
нимем этот тост... Нет-нет, только до дна... Ах, вы
спешите?! Ничего не знаю... О како м времени вы гово­
рите? К черту время и все часы, вместе взятые... Да­
вайте выпьем... за искусство!
ГЛАВА VII
Вагон девятый. Полка — верхняя. Лежу и прислу­
шиваюсь к голосам, льющимся из коридора: детское
лепетанье, мужской басовитый смех, ж енские искус­
107

ственно-любезные голоса. В соседнем купе — молодо­
жены: кутаисец Вахтанг везет в свой родной город
уроженку Тбилиси — Кетино. В поезде свадьба про­
должается. Дружки невесты не хотят уступать пер­
венства за столом до самого Сурамского тоннеля.
Я долго не могу уснуть. Перед глазами — события
недельной давности, неожиданные, неприятные... Я си­
дел у себя в кабинете и выписывал ордер на арест
Иродиона Менабде. Я счел, что дольше оставлять его
на свободе не следует. Появление его с Этер Муджири
на концерте подтвердило мои наихудшие подозрения.
Либо он хочет запу тать тот верный след, на который
я напал, либо заботится о сокрытии преступлений,
органам пока не ведомых.
В кабинете было накурено, и голубой сигаретный
дым тянул ся от пепельницы к потолку. Создавалось
впечатление, что пепельница висит на голубой ленте.
Но вот лента всколыхну лась: дверь бесшумно приот­
крылась, и на черном ледерине я увидел белые тон­
кие пальцы с яркими ногтями.
—
Войдите, — крикнул я, и рука исчезла. Затем
дверь отворилась, и вошла Этер Муджири. Я думаю,
выражение всего лица и, особенно, глаз она предва­
рительно отрепетировала дома перед зеркалом и те­
перь устремила на меня грустный, проникновенный
взгляд, смягченный улыбкой смущения: мол, не хочу
навязывать вам своего горя. Вырез ее платья был так
велик, что оно рисковало соскользнуть с плеч. Она в
отчаянии ломала руки и явно ждала, что я спрошу,
что с ней. Но я молчал и терпеливо ждал, с чего она
начнет свой монолог. Ничего д л я меня неожиданного
Этер Муджири не сообщила. Она сказала, что много
лет назад Иродион Менабде нанес ей тяжкое оскорб­
ление. Ослепленная обидой, она решила ему отомстить
и оклеветала его, оболгала честного человека. С того
дня, как она подписала протокол, нет ей покоя. При­
шла покаяться. Наказывайте, как хотите, но показа­
ния свои я беру обратно!
—
Что вы, что вы! — вежливо изумился я.
—
Вы
снабдили нас бесценным материалом. Каждое ваше
слово подтвердили соседи.
—
Никто не мог этого подтвердить, — вскинулась
она, — потому что никто, кроме меня и Маки, этого
слышать не мог, а Маку вы еще не допрашивали.
108

-
—
В таком случае, позвольте вас спросить: что
слышали вы с матерью Пааты и чего не могли слы­
шать соседи?
Этер Муджири пыталась заплакать, но у нее не
получилось.
—
Может, вы под впечатлением концерта решили
отказаться от прежних показаний? — спросил я, от­
метив про себя, что моя осведомленность произвела
на нее достаточно сильное впечатление.
Я подробно объяснил ей, что она напрасно стара­
ется, что все равно прокуратура дело Иродиона Ме­
набде расследует до конца. Она захныкала, стала ссы­
латься на трудную жизнь, нервы: иной раз так рас­
ходятся нервы, что готов, кажется, самого близкого
человека под удар поставить.
Я смотрел, как она трет сухие глаза надушенным
платочком, и думал: странные есть люди, во всем ви­
нят время, жизнь, как будто время и жизнь суще­
ствуют отдельно от людей...
...Мы уже проехали Хашури. В дверях моего купе
появляется,группа туристов, они непринужденно рас­
полагаются на полках и засыпают. В вагоне стано­
вится тихо, только неутомимый тамада витийствует в
соседнем куп е:
—
Нет, погодите! Мы еще не доехали до середины
тоннеля, значит, я еще хозяин и могу поднять тост
за счастье молодых...
Наконец мы проезжаем длинный тоннель, тостом
тамады завладевает родственник жениха, пошли но­
вые тосты. А я все ворочаюсь на верхней полке и в
тысячный раз переживаю все заново.
.. .Не успела выйти Этер Муджири, как меня вы­
звал к себе прокурор. Я знал, зачем он меня вызыва­
ет: я уже приготовил повестки дл я министра и его
супруги.
—
Заал, дорогой, ты только не подумай, что мы
тебя недостаточно уважаем или ценим, — он стара­
лся смягчить неприятное сообщение, — но
тебе не
повезло: первое самостоятельное дело и такое запу­
танное. Давай передадим его более опытному коллеге.
Я стоял и чувствовал, как по спине у меня ползет
холодная струйка пота.
—
Вы решили удовлетворить просьбу Менабде о
моем отводе?
109

—
При чем здесь Менабде? — разводит руками
прокурор.
—
Дело слишком затянулось, ты повел его
не совсем правильно...
Вдруг я понял, откуда ветер дует.
—
Предварительное дознание ты провел поверх­
ностно, осмотр места происшествия несерьезен, подо­
зреваемый у тебя до сих пор на свободе, — перечис­
лял прокурор.
—
Раньше у меня не было оснований, сегодня он
будет задержан.
—
Сегодня уже поздно. Повторяю: никто не сом­
невается в твоих способностях, но ты сам знаешь , что
опыта тебе недостает. Мы и решили передать это дело
другому следователю, чтобы...
—
Чтобы я не вызывал министра...
—
прервал я.
—
Подумай, что говоришь! — обычно сдержанный
прокурор стукнул кулаком по столу.
Но я не сдавался:
—
. ..и
его жену...
—
Глупости болтаешь! — прокурор стукнул ку­
лаком по столу, наливаясь краской до корней волос,
словно столбик спиртового термометра.
—
.. .Потому что боитесь испортить отношения с
влиятельным лицом, — не унимался я.
—
Как ты, оказывается, наивен. Боюсь, что ты
не достоин звания юриста.
—
Возможно. Но вы испугались министра.
—
И это говоришь ты, такой честный, порядочный
человек? Клянусь совестью, я своим ушам не верю!
—
Ладно бы только ушам. А сердцу своему вы ве­
рите?
—
Ай-ай-ай, не ожидал я от тебя такое услы­
шать, — сокрушенно покачал он головой.
—
Как же
я, оказывается, в тебе ошибался.
—
Разрешите идти? — я закрыл за собой дверь.
Назавтр а прокурор пришел ко мне сам, примири­
тельным тоном сказал, что не сердится на меня и
относит все за счет моей молодости и горячности. Но
дело он все-таки передал другому, так как , по его мне­
нию, я допустил слишком много ошибок.
Тогда мне не оставалось ничего другого, как только
попроситься в отпуск. Тем более, что Тазо, Мелита и
Наи уехали на море, и мне хотелось к ним нагрянуть.
110

—
Что ты, что ты! — испугался прокурор.
—
Ка­
кой отпуск, мы в делах по горло!
Но, подумав, согласился и отпустил меня на не­
делю.
И вот теперь я еду на побережье.
Вагон спит, даже красноречивый тамада угомо-
нился. Мерно покачивается на крючке круглая вой­
лочная шляпа, словно отсчитывает секунды. Ночная
лампочка испускает таинственный синий свет. Я слы­
шу далекие голоса и звуки: завывание ветра, в дет­
стве казавшееся особенно страшным, журчанье род­
ника, скрип арбы. Нет, они не пропали бесследно, эти
звуки, они спят в глубине моего сердца, и встрепенув­
шись, наполняют его зеленым весенним шумом и на­
поминают, кто я и откуда родом.
Где-то в коридоре забыли закрыть окно, и ущелье
Квирилы врывается в вагон запахом сырости и про­
хлады.
«Наделал ошибок!» Не ошибается тот, кто ничего
не делает! Я бы даже так сказал: тот, кто не суще­
ствует. Бога оттого и нет, что он не сделал ни одной
ошибки, непогрешим! Оттого люди и усомнились в его
существовании. «Наделал ошибок!», к а к будто кому-
нибудь удавалось обойтись без них.
Тот бог, в которого я верю, наверняка, часто оши­
бается: злу приписывает благородные качества — ра­
зум, проницательность, волю, артистическую способ­
ность перевоплощаться, он невольно служит злу,
как наивный мальчишка, которого воры заставили
пролезть в форточку. Как огорчается бог, узнав, что
его надули! Чего только не придумывает, чтобы ис­
править допущенную ошибку! Не он ли позволяет уга­
дать виновного по неестественно распухшему лицу?
А ведь Иродион испугался, я даже письмо от него
получил, без подписи, правда. «Я надеюсь, вы меня
простите, я погорячился и потребовал вашего отвода.
Неужели вы, человек великодушный и благородный,
станете за это мстить и т. д.».
Я вспомнил забавный случай из жизни Иродиона,
рассказанный кем-то из сослуживцев. Иродиона н а­
значили директором большого гаража, а заместителем
одного инженера, который давно мечтал о дирек­
торской должности. Иродион, как узнал, слег от стра­
ха, что заместитель будет мстить ему из зависти. По­
111

том он изо всех сил лебезил перед заместителем, ра­
ботал плохо, чтобы его сняли, а того назначили.
Трус Иродион Менабде, а страх — плохой в ж изни
советчик.
Купе растворяется в синем, потустороннем свете
ночника, и мне кажется, что я поднимаюсь куда-то
ввысь. Это происходит оттого, что сон увлекает меня
в свое царство. Проверив ряды своих верноподданных,
он обнаружил мое отсутствие и властно призывает меня
к себе. Глаза слипаются, но беспокойная мысль гонит
сон прочь и заставляет сердце биться учащенно. Сов­
сем близко я вижу огромные глаза и свое отражение
в них, ясное и выпуклое, как в стереоскопе. Приот­
крываются губы, обнаруживая ровный ряд влажно
поблескивающих зубов... Гванца заворачивает в газе­
ту синий картуз, как разумные живые существа, дей­
ствуют гибкие пальцы. Это шапка Пааты, которую он
подбросил вверх в минуту величайшей радости. Мне
хочется спросить Гванцу, зачем она так бережно за­
ворачивает шапку и куда собирается *ее нести, но я
не осмеливаюсь.
—
Ты можешь сказать мне, Гванца, отчего человек
закидывает в небо шапку?
Гванца усаживает меня за парту, а сама идет к
доске.
—
Мне кажется, оттого, что ему самому хочется
взлететь в небо, — задумчиво отвечает Гванца.
—
Может, люди когда-то умели летать?
—
Кто знает, — Гванца улыбается, — может, ле­
тали и были счастливы. А теперь, когда кто-то осо­
бенно, невыразимо счастлив, он подбрасывает вверх
свою шапку, охваченный желанием взлететь.
—
Скажи мне, Гванца, может ли злой, нехороший
человек ощутить огромную радость, испы тать насто я­
щее счастье, закинуть в небо шапку?
—
Нет. На это способен только тот, кто в минуту
восторга забывает обо всем на свете, а дурные люди
никогда не забывают себя и свою злобу, поэтому им
никогда не закинуть шапки в небо.
—
К ак бы я хотел испытать такую радость, чтобы...
—
Это непременно случится, З аал . Надо только
ждать.
—
Ты удивительная девушка, Гванца.
,—Я
—
самая обыкновенная.
112

—
Мне кажется, я знаю тебя давно...
—
А я вас помню еще по университету, вы конча­
ли, а я была на первом курсе...
—
Ты в самом деле меня запомнила?
—
Если я не ошибаюсь...
—
Какая ты хорошая, Гванца...
—
Простите, я спешу...
—
Не уходи...
—
Меня ждут в учительской. До свиданияI
—
Гванца, постой, дай мне сказать только одно
слово! Я никогда не посмею говорить с тобой о любви,
позволь мне хотя бы побыть с тобой немного... Куда
ты несешь эту шап ку?
—
Пойдешь со мной?
—
Гванца!
Гванца остановилась. Некоторое время она стояла
ко мне спиной. Потом едва заметным движением по­
вернула голову, и я увидел ее лицо, чистое и светлое,
словно луна, выплывавшая из-за темного облака волос.
—
Пойдешь со мной туда, куда я несу эту шапку?
—
Гванца!
Мы летели над городом, и от небывалой высоты
захватывало дух. Внизу голубой жилкой билась река.
Стаи птиц то сопровождали наш полет, то исчезали,
не выдержав палящих лучей солнца. Наши тени про­
бежали по крышам домов и заскользили дальше, по
лугам и полям, не отставая от нас. Наконец Гванца
протянула руку:
—
Это здесь!
Мы опустились вниз и очутились перед круглым
дворцом, который сверкал, как хрустальный. Когда
Гванца отперла высокие ворота, изнутри на нас по­
веяло гробовым молчанием. Тишина, казалось, вы­
глянула на мгновение для того, чтобы заманить нас
к себе. Гванца взяла меня за руку и повела за собой.
Мы шли в полной темноте, и пространство вокруг нас
гудело, как морская раковина. Я боялся оступиться
или наткнуться на что-нибудь, но живительное тепло,
исходящее от Гванцы, вселяло в меня уверенность. Но
вот Гванца остановилась, я услышал какой-то щел­
чок, сопровождаемый искрой, и все вокруг окраси­
лось в бледно-лиловый цвет, который постепенно пе­
решел сначала в желтый, а потом в голубой. Мы сто­
яли в зале, таком просторном, что я не мог охватить
113

его взглядом. Я поднял голову и увидел над собой
белые облака. Теперь я понял, что крышей волшеб­
ному дворцу служило небо, и этот мерцающий голу­
боватый свет шел сверху. Когда облака уплыли, я
не мог удержать крика восторга и удивления. Я на
какое-то мгновение забыл о земле и почувствовал себя
лучом, затерянным во вселенной, который, увидев
в небе нечто, не виданное прежде, устремился ввысь.
Все небо было усыпано шапками, которые сверкали
и переливались, как звезды. Воздух вокруг них стру­
ился и дрожал, словно они говорили о чем-то и хоте­
ли, чтобы земля, чтобы весь мир узнал о том, что с
ними приключилось. Казалось, они наполнят все
вокруг радостным щебетом, как золотые птицы, за­
стывшие в воздухе перед тем, к ак сесть на дерево.
—
Что это, Гванца? — воскликнул я пораженный.
—
Это мое небо, Заал, — ласково отозвалась Гван­
ца, — и закинутые в небо шапки.
—
Ты показывала кому-нибудь это чудо? — Я,
разинув рот, разглядывал мерцающие в синем куполе
звезды.
—
Ты — первый. Но я хочу, чтобы люди приходи­
ли сюда и видели это.
Гванца развернула шапку Пааты и подбросила ее
вверх. Обдав нас легким ветерком, шапка быстро
взлетела, постепенно из синей становясь прозрачной.
Подобно комете источала она яркий слепящий свет и,
наконец, найдя свое место в небе, застыла, словно
звезда.
Мечтательным взглядом Гванца проводила шапку
Пааты, по-детски раскрыв пухлые губы.
—
Это сказка, Гванца? Ответь мне, это сказка?
—
Нет, не сказка. Ведь не каждая шапка остается
здесь, а только та, которую закинул человек, испытав­
ший великое счастье.
Я сорвал с головы свою серую кепку и что было
силы подбросил ее вверх. К ак птица с подбитым кры­
лом, закружилась она в воздухе и упала к моим ногам.
Гванца засмеялась:
—
Вот видишь. Я же говорила...
Я теребил шапку в руках и чувствовал себя бес­
конечно несчастным: значит, я не способен испытать
радости и самозабвения, значит, у меня бедная, уны­
л ая душонка.
114

—
Гванца, давай объявим всему свету: «Внима­
ние! Внимание! Детям и взрослым, женщинам и муж­
чинам! Просим всех, испытавших великое счастье,
сообщить нам об этом! Наше небо коллекционирует
счастье, только и только счастье!»
—
И все придут к нам со своими радостями, —
смеясь, подхватывает Гванца.
—
И у нас соберется
счастья видимо-невидимо, и мы разделим его между
всеми. Не забудем и тех, кого обидела судьба.
—
Дата Кавтиашвили...
—
вдруг вспомнил я.
—
Кого?
—
Дата Кавтиашвили, — повторил я.
—
Всем хватит—и ему, и другим. К нам будут хо­
дить школьники — мальчики и девочки, как на экс­
курсию, и я буду им рассказывать историю каждой
шапки, закинутой в небо.
—
Какая ты хорошая, Гванца!
—
Я... я вас еще по университету помню.
—
Ты говоришь правду? Неужели ты меня за­
помнила?
—
Я была на первом курсе, а вы кончали.
—
Гванца!
—
Простите, меня ждут в учительской...
—
Гванца, не уходи, я хочу сказать тебе... Где ты,
Гванца-а!
Я открыл глаза и сразу зажмурился от яркого све­
та, в нос ударил свежий солоноватый воздух.
—
Море? — спросил я, и чей-то незнакомый голос
ответил:
—
Давно уж е море.
Я стал торопливо одеваться. Девушка-туристка
продолжала спать крепким сном, и ее войлочная шап­
ка раскачивалась в такт движению поезда. Я подо­
шел к окну, до последней минуты не поднимая головы,
чтобы увидеть все море сразу, целиком, и насладить­
ся его величием.
ГЛАВА VIII.
Берег полон купающимися. Живой коричневой
лентой окаймляют они мыс. Я иду вдоль линии при­
боя, одетый, с маленьким чемоданом в руке, и сам
себе напоминаю фотографа, рыскающего по пляжу в
115

поисках клиентуры. Я высматриваю Тазо, уверен, что
среди загорелых тел сразу увижу его могучие плечи,
А с ним наверняка Наи и Мелита. Но Тазо не видно
на берегу: либо он в море, либо вообще не явился на
пляж.
Я ступаю на узкий деревянный мостик, здесь в мо­
ре впадает неглубокая, но сердитая речушка. Море
заглатывает ее, как великан — слюну. Подхожу к
стеклянной коробочке павильона — может, они еще
завтракают. Но за столиками на тонких алюминиевых
ножках их тоже нет. Я начинаю думать, что мне ни­
кого не найти, пока я не разденусь и не смешаюсь с
купальщиками. Так и есть: только разделся, смотрю,
из воды выходит Мелита и, осторожно ступая по кам­
ням, пробирается к своему месту.
Мокрым платком она прикрывает обгоревшие пле­
чи и ложится ничком. Я на цыпочках подкрадываюсь
поближе и слащавым голосом начинаю:
—
Извините, девушка, вода холодная?
—
Искупаетесь и узнаете, — не поворачивая го­
ловы, отрезает Мелита, видимо, привыкшая к заиг­
рываниям.
—
У меня такая кожа нечувствительная, что я
холодное от горячего не отличаю.,
—
говорю первую
пришедшую щ ум глупость.
—
Тогда обратитесь к врачу.
—
Врач говорит, пусть вас полюбит красив ая де­
вушка— и все пройдет!
—
Вам что, делать нечего?! — Мелита гневно
вскакивает и, узнав меня, радостно и растерянно улы­
бается :
—
О-о, Заал! Какой ты молодец, что приехал!
Ведь мы здесь совсем одни.
—
А где же Тазо?
—
Он по дороге завернул в деревню, к своим, и
до сих пор не приехал.
На камнях замечаю платье Наи — синее в белый,
горошек. И полотенце, должно быть, ее, и босоножки.
Вдруг мне с такой силой захотелось увидеть ее сию
минуту, сейчас же, как будто она была не здесь,
рядом, а где-то далеко-далеко.
—
Что ты улыбаешься? — заглянула мне в лицо
Мелита.
—
Я?
116

■— Вон Наи,—Мелита протягивает руку к морю,—
видишь, в голубой шапочке.
—
В глазах Мелиты заго­
раются озорные искорки: — Если бы ты подплыл к
ней незаметно... Постой, куда сорвался! Расскажи, что
нового в Тбилиси.
—
Весь Тбилиси здесь, — крикнул я на ходу.
Как только я вошел в воду, увидел, что Наи плы­
вет к берегу. « Неужели увидела!» — обрадовался я,
но, как выяснилось, преждевременно: Наи снова по­
вернула и поплыла в море. Мне остается всего несколь­
ко взмахов, чтобы настигнуть ее, но я хоч^ появиться
перед ней внезапно: поэтому ныряю, чтобы обогнать
ее под водой. Однако план мой срывается по той прос­
той причине, что под водой я, вместо того, чтобы сде­
лать рывок вперед, как завороженный слежу за раз­
меренными изящными движениями рук и ног Наи.
Они казались исполненными смысла и значения, ясного
только обитателям морских глубин. Для меня же они
оставались прекрасными, но таинственными и нераз­
гаданными. Когда я вынырнул, Наи была далеко, и я
решил, что не стоит ее догонять: пусть у меня будет
своя тайна. Она ведь не знает, что я наблюдал за ней
под водой. И потом, если я догоню ее, все равно, ус­
талый и запыхавшийся, толком ничего не скажу.
Я выхожу на берег. Мелита в темных очках рас­
сматривает журнал:
—
Не догнал?
—
Все равно перемирие на воде не считается.
—
Верно. На земле провинился, на земле и покай­
ся.
—
Мелита все знает, поэтому я говорю с ней от­
кровенно.
—
Советую тебе присматривать за Наи, — шепчет
Мелита, — видишь вон тех парней, которые в шахма­
ты играют, это физики, вчера они весь день по пятам
за Наи ходили. У них даже шеи удлинились.
...Из моря выходила Наи. Сначала показалась ее
гордая головка на стройной шее, потом хрупкие плечи
и маленькая крепкая грудь, потом тонкая талия и
плоский, как хевсурский щит, живот. Понятно, почему
бедные физики скривили себе шеи. Мелита машет
Наи рукой. Наи останавливается, но, узнав меня, поч­
ти бежит к нам. Физики перестают делать вид, что
увлечены шахматами, и пристально меня разгляды­
вают.
117

Наи стоит передо мной, вся осыпанная трепещу­
щими капл ями морской воды, словно утренней росой.
Мне начинает казаться, что каж дая клеточка ее тела
вдруг обрела память, но этому телу, еще ничего не
изведавшему, не испытавшему, запоминать было не­
чего.
Я вскакиваю, подстегнутый восторгом: Наи замет­
но рада моему приезду.
—
Когда ты приехал?
—
Час назад.
—
Жарко в Тбилиси?
—
Не очень.
—
А где Тазо? — этот вопрос относится к Ме­
лите.
—
Тазо — предатель, — Мелита надулась.
—
Вот увидишь, завтра он непременно приедет, —
говорит Наи.
Я снял большую комнату неподалеку от девушек,
с расчетом на приезд Тазо. Дом был старый, двухэтаж­
ный, с большим фруктовым садом, колодцем. Во дворе
под душ приспособили железную бочку, вода в ней
нагр евал ась солнцем. За беседкой, увитой виноградом,
висел гамак. Отсюда было видно море, и верхняя план­
ка ворот удивительно точно сливалась с линией гори­
зонта.
Я представил себе, как хозяин, строивший дом,
нет-нет да поглядывал на море, сверяя постройку с
далеким горизонтом. Кто знает, может, древние колхи
так и строили свои крепости и жилища.
Тазо не приехал и на следующий день. Вечером
за Мелитой заш ли ее местные родственники и увезли
ее в Сухуми. Мы с Наи остались вдвоем. Я долго мая­
чил перед ее окном, наконец, осторожно стукнул в
стекло. Наи лежала, держа в руках какие-то ноты. Она
сделала неопределенный знак рукой, и я не понял,
выйдет она или нет. Снова пришлось вышагивать пе­
ред домом. Видимо, Наи сжалилась надо мной, от­
крыла окно и сказала, что сейчас оденется и выйдет.
Она вышла в закры том спортивном джемпере, с
распущенными волосами. В руках у нее была книга
в светлом переплете. Со стороны наша прогулка, на­
верное, выглядела смешной. Наи быстро шла впереди,
почти беж ала, я едва поспевал за ней. Я понимаю, по­
118

чему она так спешила: ей казалось, что медленная
прогулка будет означать примирение, сближение. Но
вдруг Наи споткнулась о камень и чуть не упала. Она
словно свал илась с вершин неприступности и гордости,
и я едва удержался, чтобы не подхватить ее на руки, та­
кой она стала маленькой и беспомощной. Если бы я
мог прижаться к ее лицу, заглянуть ей в глаза, она
бы ничего не смогла от меня скрыть, и мы бы выяс­
нили все раз и навсегда...
—
Надо осмотреть городок, а то так и уеду, ни­
чего не повидав, — беспечно проговорил я.
—
Ничего здесь нет интересного, — отозвалась
Наи.
—
Только море... Сядем?
У входа в парк стояла длинная деревянная скамей­
ка на гнутых чугунных ножках.
Удивительно, к ак быстро темнеет на юге. Вокруг
нас — непроглядный мрак и таинственно шелестит
молодая листва. Сквозь листву вдруг прорвался яркий
свет, словно одновременно вспыхнула целая армия
светлячков.
—
Маяк! — Наи пересела на самый конец скамьи,
чтобы деревья не мешали ей смотреть. Я тоже пере­
сел и опять оказался рядом с ней.
—
Я вчера подсчитала, он восемь секунд горит,
а 32 секунды отдыхает.
—
Сейчас проверим, — я начинаю считать.
Когда маяк загорается, мы обнаруживаем возле
скамь и собаку. Она миролюбиво помахивает хвостом,
как бы просит разрешения расположиться побли­
зости.
—
Собака спокойнее чувствует себя рядом с людь­
ми, — говорит Наи, откидываясь на спинку скамьи, и
вскрикивает: — Ой, забыла! Я же спину на солнце
сожгла! -
—
И у меня плечи горят, даже через рубашку чув­
ствуется, — не успевая обдумать свой поступок, беру
руку Наи, хочу приложить ее к своему плечу, но,
увы! — пальцы крепко вцепились в белый переплет
книги. Я надеялся, что она возьмет книгу в другую
руку, но нет! Книга неприступной стеной воздвиглась
между нами.
Как можно беспечнее я говорю:
—
Пойду, посмотрю, что за башня такая, — ки­
ваю в сторону виднеющейся неподалеку башенки.
119

—
Сейчас не стоит, — спокойно отвечает Наи, —
темно, ничего не увидишь.
—
Что делать, завтра могу уехать в Тбилиси, так
что откладывать не стоит.
—
Сам прихожу в ужас от
своей нелепой л жи.
—
Ты здесь меня подождешь?
Наи молчит. Видимо, на нее подействовало мое
напускное безразличие: как, мол, хочешь, мне все
равно, я буду осматривать достопримечательности ку­
рорта, и до тебя мне нет дела. Эта новая манера — на­
гловатая и самоуверенная — где-то мне нравится, хо­
тя одновременно я сам себе становлюсь противен.
—
Нет. Я пойду с тобой, — немного растерянно
говорит Наи.
Теперь мы идем медленно: темно, и тропинка не­
знакомая. Помогая Наи перейти через овражек, опять
натыкаюсь на твердый корешок переплета.
Мы с трудом добрались до башни, почва вокруг
нее была глинистая и сырая. Наи благоразумно
остановилась поодаль, а мне, чтобы не сдаваться, при­
шлось месить ногами грязь. Заглянув внутрь башни,
я убедился, что издали она куда поэтичнее, чем
вблизи.
Обратно мы шли медленно и молча, не замечая
веток, которые били по лицу влажными от росы лис­
тьями. Я ничего не видел вокруг, кроме деревьев и
тени Наи. Сейчас все решится. Если бы рука Наи по­
коилась в моей ладони! Я уверен, что тепло ее паль­
цев подсказало бы мне первое слово. Но книга! Этот
вездесущий бесстрастный белый прямоугольник, кото­
рым Наи пользовалась, как щитом, незаметно и ловко
отражая мои коварные атаки. Я готов был разорвать
бумагу на куски, если бы мой гнев неожиданно не
вынудил меня произнести такую простую и трудную
фразу:
—
Наи, я виноват, прости и давай помиримся.
—
Я не сержусь на тебя.
—
Я люблю тебя, Наи... Больше, чем когда-либо...
—
Когда-либо... — по вторила Наи, и в ее тоне мне
послышалась горечь.
Она шла впереди, почти скрытая от меня густым
ночным мраком, а я видел ее такой, как сегодня утром
на пляже, — всю в сверкающих водяных брызгах.
—
Ты что-нибудь сказала? Я не расслышал.
—
Я сказала, что давно уже на тебя не сержусь
120

Я обнял ее за плечи, якобы для того, чтобы она
не оступилась, и только хотел прижаться щекой к ее
лицу, как увидел, а скорее не увидел, а почувствовал,
как она подняла свой верный щит, и моя щека уткну­
лась в холодный гладкий коленкор. Господи! Я бы с
великим удовольствием закинул эту книгу на край
света! Но я только взял ее у Наи и вежливо осведо­
мился :
—
Что за книга? — наверно, никогда еще гнев не
выливался в такие безобидные слова.
—
«Песнь о Роланде», — ответила Наи.
—
Зачем ты ее носишь с собой? — не удержался
я, — вместо сумочки, что ли? Кладешь туда деньги,
платок?
—
Зачем мне деньги в полночь?
—
Но и читать в такой темноте не очень удобно.
—
Я ее давно прочла, а сейчас хочу подарить свое­
му другу на день рождения.
—
Тогда отчего же ты не поздравила этого друга?
—
В том-то и дело, что его здесь нет.
—
Я помню «Песнь о Роланде», на лекции по ис­
тории права профессор рассказывал, как судьбу Гане-
лона решал исход поединка. Ганелон был предателем,
победил воин, который обвинял его в измене.
—
А если бы он не был предателем, победил бы
другой воин?
—
Тогда не было бы эпоса.
—
Значит, главное в эпосе — измена?
—
Нет. Главное в нем — любовь и подвиг,
—
А ты помнишь Альду?
—
Невесту Роланда?
—
Да. Помнишь?
—
Не очень хорошо.
—
Помнишь, как она умирает?
—
Нет.
—
Когда ей сообщают о гибели Роланда, она па­
дает замертво, потому...
—
Потому что она его очень любила.
—
Потому что он был самый смелый и самый бла­
городный.
Я принял это как упрек в свой адрес и обрадовал­
ся, потому что того, к кому абсолютно равнодушен,
упрекать не станешь.
—
Что делать, Наи, я не похож на Роланда. Но
121

если такого, как он, предали, меня тем более легко
предать.
Я почувствовал, как Наи насторожилась.
—
А что, если мы вернемся домой, а там Тазо?..—
вдруг спросила она.
—
Почему ты вспомнила Тазо? — я с трудом
сдерживался, чтобы не закричать: «При чем здесь
Тазо!»
—
Потому что сегодня день его рождения, — про­
сто ответила Наи.
—
И эта книга?..
—
Да, и я бы преподнесла ему эту книгу.
Все ясно! Значит, весь вечер не книга стояла меж­
ду мной и Наи, а Тазо! Нет, с меня хватит, я сегодня
же еду в Тбилиси. Чутье меня не обмануло. Что ж,
хорошо, по крайней мере, теперь я знаю, что ревновал
не напрасно.
До самого дома мы шли молча. В комнате Наи
горел свет, наверное, Мелита вернулась.
—
Спокойной ночи,
—
подчеркнуто вежливо по­
клонился я.
—
Ты, наверное, голоден, захо ди к нам.
Какой властью обладал надо мной ее голос!
—
Спасибо, не хочется.
—
Ты, наверное, расстроился, что забыл про день
рождения Тазо, но мы что -нибудь придумаем, не огор­
чайся.
«Она еще надо мной смеется!» — св ирепо думал я,
ворочаясь с боку на бок в своей постели.
Всю ночь я прощался со своей любовью. Спал я
или бодрствовал, боролся с дремотой или наоборот—
стар ался заснуть, не уставал твердить про себя одно
и то ж е: «Прощай, Наи... Во всем виноват я один...
Прощай...»
Утром я взглянул на море, сверкающее под косы­
ми лучами солнца, вдохнул прохладный плотный воз­
дух. и призвал на помощь спасительное войско воспо­
минаний. Чувствуя себя полководцем, я распределил
силы по своему усмотрению: вспомнил все улыбки и
добрые слова, которые Наи адресовала мне, ее поступ­
ки, в которых выражалось ее расположение. Таким
образом я вернул потерянную было надежду.
В Тбилиси я не уехал.
Первым, кого я увидел, выйдя на пляж, был Тазо.
122

Он шел одетый, как и я три дня назад, и тащил ог­
ромный чемодан. Мы обнялись и расцеловались, как
люди, давно не видевшие друг друга. Тазо рассказал,
что в деревне у них умер сосед и отец не позволил
ему уехать, пока похоронный ритуал не был завершен.
Через полчаса мы вчетвером сидели на пляже и с
огорчением наблюдали, как портится погода. Солнце
с трудом прорывалось сквозь тучи и освещало то один,
то другой уголок пляжа. Отдыхающие не падали ду­
хом и плескались у самого берега, лишь самые отча­
янные решались заплывать за флажки. Наи и Мелита
поддразнивали Тазо, будто он специально задержался
в деревне, чтобы не о тмечать день своего рождения.
Тазо вполне серьезно оправдывался и жаловался, что
вместо веселья вы нужден был просидеть весь вечер
на поминках. Я все ждал, что Наи достанет «Песнь о
Роланде» и вручит подарок Тазо, но она почему-то не
спешила поздравить его, а может, просто забыла кни­
жку дома. Злосчастные физики, с приездом Тазо ли­
шившиеся последней надежды, уныло бродили вокруг
нас, и мы степенно раскланивались с ними, как науч­
ные сотрудники солидного института, часто сталки­
вающиеся в коридорах.
—
Давайте искупаемся, — предложила Наи.
—
Тазо боится, — п оддела Мелита моего самолю­
бивого друга.
—
Я не волны боюсь, а того, что все расценят мой
поступок как бахвальство. В такую погоду купаются
только пижоны, чтобы покрасоваться перед публикой,
так сказать, пощекотать нервы.
—
Тогда пошли все вчетвером! — вырвалось у
меня.
Без особого энтузиазма мы подошли к воде. В эту
минуту как нарочно с ревом разбилась о берег огром­
ная волна и, шипя, пенистым языком облизала нам
ступни, намочила одежду и поползла вперед, словно
желая настичь берег, убегающий в горы. Лежавшие
на пляже женщины с криком вскочили и побежали,
спасая обувь и платья. Мы нерешительно перегляну­
лись, но следующая волна кротким ягненком ласти­
лась к берегу, и Тазо нырнул, за ним Мелита. Я заме­
тил, что Наи дрожит.
—
Если боишься, давай останемся,— предлагаю я.
—
С тобой и с Тазо не боюсь.
123

—
Ты не должна бояться, ты лучше нас плаваешь.
—
Я на берег выходить не умею, — жалобно го­
ворит Наи, беспомощностью своей в ы зы в ая в душе мо­
ей настоящую бурю. К акая она маленькая, незащи­
щенная! И я говорю как можно мягче:
—
Не волнуйся, мы тебя выведем. Только сейчас
смотри внимательно и, как только волна приблизится,
ныряй!
Мы скользнули под высокую волну, коброй изо­
гнувшуюся в прыжке, и вынырнули, как мне показа­
лось, где-то посреди моря. Тазо и Мелита то поднима­
лись на гребень волны, то исчезали в пучине, как буд­
то катались на гигантских качелях. Наверное, каж ­
дый из нас не без ужаса думал о том, как мы выбе­
ремся на берег. А море продолжало жить своей ж из­
нью и, не тратя сил, кидало нас, как щепки. Мы ведь
тоже без особого труда сдерживаем трепещущие кры­
лья бабочки.
Наи все чаще оглядывалась на берег.
—
Ты прекрасно плаваешь, Наи, — сказа л я, что­
бы приободрить ее немного.
—
Смотри, Заал, пчела! — Наи подняла руку, и
на руке действительно сидела пчела.
—
Оставь, нам сейчас не до нее!
—
Но она живая.
—
В таком случае она тебя укусит, как только об­
сохнет.
—
Помоги мне вынести ее на берег.
—
Дай, я сначала тебя вынесу.
Наи поплыла к берегу, высоко над водой подняв
руку с пчелой. Хорошо, Тазо ее остановил.
—
Плывите вперед спокойно, не торопясь, — р ас­
порядился он, — я буду подстраховывать. Если волца
захлестнет — не пугайтесь... У берега не пытайтесь
нащупывать ногой дно, плывите, пока возможно, по­
том дождитесь отлива и бегом на берег, пока новая
волна не настигла. Ну, пошли!
На берегу собралась большая толпа. Видно, наша
(затея была и впрямь не из безопасных. Плыть стано­
вилось все труднее. Море не спешило расставаться со
!своей добычей. Я чувствовал себя беспомощным щен­
ком в пасти разъяренного льва, который, правда, не
сж имал своих смертоносных челюстей, чтоб убить ме­
ня, но и не отпускал на волю. Наи выбилась из сил,
124

хотя и молчала, мы с Тазо переглянулись, и оба за­
спешили к ней на помощь.
—
Держись за меня! — Тазо подставил обесси­
левшей Наи свое плечо.
—
Я только немного передохну, — виновато, с тру­
дом шевеля непослушными губами, прошептала Наи.
—
Сколько угодно! — молодецки о тозвался Тазо.
Первой на берег вынесло Мелиту. Она, правда, ус­
пела вскочить на ноги и, прихрамывая, побежала от
настигающей волны. Очутившись вне опасности, она
потерла разбитые коленки, по-моему, собиралась за­
плакать, но неожиданно рассмеялась.
Тазо подтолкнул Наи вперед, и она побежала, на
каких-нибудь полшага опережая свирепую пенистую
волну. Но вот Наи в безопасности, а волна сердито
выплевывает на берег камешки и с рокотом отступает.
Конечно, мы поступили неразумно, риск был боль­
шой и ненужный. Но зато как сблизило нашу четвер­
ку это маленькое приключение. Мы словно возвра­
тились домой после многолетнего, полного риска, пу­
тешествия, в котором наша дружба выдержала испы­
тание на прочность.
Тазо с подобающей пышностью отметил день своего
рождения — угостил нас отличным обедом, и все бы­
ло бы прекрасно, прояви мы чуть больше выдержки.
А случилось вот что: за соседним столиком сидела
громоздкая старуха с мальчуганом лет шести. Маль­
чик ел суп, а сам глаз не сводил с полосатой кошки,
сидевшей на пороге. Было ясно, что ему не терпелось
скорее покончить с нудным обедом и поиграть с кош­
кой. Старуха давно кончила есть и теперь сидела,
высокомерно поглядывая вокруг. Ей не хватало только
лорнета, но мое воображение мгновенно пририсовало
этот необходимый атрибут.
Мальчик доел суп и, как и следовало ожидать, ки­
нулся к кошке. Его остановил грубый окрик:
—
Сейчас ж е вернись!
Он покорно вернулся на свое место.
—
Бабушка накормила тебя обедом, а ты даже не
благодаришь ее? — выговаривала мальчугану стару­
ха.
—
Где твоя благодарность?
Пока она это говорила, ее р ука как-то незаметно
оказалась на уровне губ ребенка, и он, подняв испу­
ганные глаза, поцеловал эту руку раз, другой, третий...
5 Э. Килиани
•125

—
Спасибо, бабушка! — он выжидающе смотрел
на нее, надеясь получить прощение.
—
Впредь не забывай об этом! — наставительно
погрозила пальцем старуха.
Я не выдержал и резко, вместе со стулом повер­
нулся в сторону старухи.
—
Может, вы объясните, на что похоже ваше по­
ведение?!
Девушки пытались нас удержать, но поздно —
мы с Тазо уже стояли над дрожащей от негодования
бабой-ягой.
—
Я прошу вас выйти отсюда! — как можно спо­
койнее проговорил Тазо.
Старуха направила на нас свой невидимый лорнет
и неожиданно громко завопила:
—
Официант! Вызовите милицию! Эти хулиганы
меня оскорбляют!
—
Стыдно, ребята, старуху обижать, — урезонива­
ли нас посетители столовой.
—
Вы, наверное, не видели, как она издевалась
над ребенком, — непослушным от волнения голосом
проговорила Наи.
—
Видел, но что делать? Это нас не касается.
—
А кого касается?! — Тазо вырвался из рук
Meлиты.
—
Если вы не вызовете милицию, я все запишу в
жалобную книгу, — неистовствовала баба-яга.
—
Успокойтесь, молодые люди! Раз мнения р аз­
делились, надо разобраться! — Еще один посредник
вы искался!
—
Какие тут могут быть мнения! Это просто безо­
бразие и издевательство! — не утихал Тазо.
Я почувствовал резкую боль в руке и одновремен­
но сильный удар в щиколотку. Себя не помня от зло­
сти, я оглянулся и увидел мальчугана, который в ожи­
дании расправы прикрыл лицо и голову ручонками.
Я обомлел. Нет, он не бабушку защищал; раб защи­
щал своего господина, который завтра опять будет
истязать его. Мне захотелось плакать .над этим ма­
леньким, искалеченным созданием. Тазо, словно уга­
дав мои мысли, тронул меня за плечо:
—
Пошли отсюда! Не могу я здесь оставаться.
—
Убегаете, герои? — вслед прокричала стару­
ха.
—
Все равно я вас найду, это вам так не сойдет.
126

Мы шли пристыженные и гордые одновременно,
с ощущением, что не победили врага окончательно.
Может, опустившаяся ночь помешала? Не просить же
у бога задержать в небе солнце, чтобы сегодня же мы
могли отпраздновать победу!
—
В первый раз такое вижу! — возмущался Тазо.
—
Вы, мальчики, выпили и немного все преувели­
чили, — успокаивала нас Мелита.
—
Куда еще преувеличивать? — негодовал Тазо.
Наи шла молча. Я вспомнил слова, которые часто
повторяла моя бабушка: всякое желание, доброе или
злое, не остается втуне, порожденное человеческим
разумом, оно крепнет, объединяется с родственными
мыслями и желаниями и стремится выполнить свое
назначение в этом мире.
Мелиту дома ждала телеграмма из Тбилиси, ей
надо было срочно выезжать на предгастрольные репе­
тиции. Наи тоже заспешила в город: давно не зани­
малась, всю экзаменационную программу забыла. Од­
ним словом, наша компания распадалась.
Мы с Тазо играли в шахматы, Мелита складывала
чемодан, Наи варила кофе. Тазо вертел в руках про­
волоку, которую подобрал на дороге. Я присмотрелся
и заметил, что не так уж просто он с этой проволо­
кой балуется, вот сейчас, например, сделал двойку и
показывал кому-то из девушек. Поглощенный этим
странным открытием, я делал одну ошибку за другой,
потерял коня и пешку. После Тазо согнул проволоку
буквой «ч». Ага, сообразил я, назначает свидание на
2 часа. Прекрасно! Лучше всякого телефона, кусок
проволоки и — свидание назначено.
—
Сдаюсь! — я встал .
—
Наконец-то! Партия-то давно проиграна.
—
Спать пора! — я демонстративно зевнул.
—
Не сваливай свой проигрыш на сонливость.
—
Спокойной ночи!
—
Заал, ты кофе не будешь пить? — мягко спро­
сила Наи.
—
Спасибо, не хочется, — ответил я, даже не гля­
дя в сторону Наи, потому что был уверен, что Тазо
именно ей назначил свидание.
—
Заал в последнее время как-то странно ведет
себя, как будто мы чужие, — заметила Мелита.
5*
127

—
Что ж, благодарю за лестное замечание.
—
-
С этими словами я вышел и направился к себе. При­
мерно через час появился Тазо.
—
Ты что, старик, свихнулся? — накинулся он
на меня.
Я промолчал. Он зажег свет и лег с книгой.
—
Странный ты человек.
Молчали мы долго. В конце концов я не выдержал:
—
Не опоздай на свидание.
Он уронил книгу и удивленно уставился на меня:
—
Откуда ты знаешь?
—
Случайно подслушал телефонный разговор.
—
Я тебе однажды уже сказал, что ты дурак. Сей­
час могу повторить.
—
Не такой я дурак, как вы думаете. До 2-х ча­
сов времени много, мы можем все выяснить .
—
Во-первых, свидание у меня не в два, а в две­
надцать, ты единицу проглядел, а, во-вторых, выяс­
нять тут нечего.
—
В таком случае, скажи хотя бы, с к е м у тебя
свидание.
Тазо вскочил и поднес к моему носу свой внуши­
тельный кулак.
—
Одевайся сейчас же, пойдешь вместо меня и
увидишь, кто меня будет ждать...
—
Нет. Я хочу, чтобы ты сам мне сказал. Клянусь
тебе, я не лишусь сна от ревности, тут ж е повернусь
на бок и захраплю.
—
Вставай и иди на мост!
Я видел, что Тазо не шутит, подозрения мои его
серьезно обидели.
—
Но сейчас только половина двенадцатого, — я
попытался отшутиться.
—
Пока я не поколотил тебя, вставай и иди. На
месте объяснишь, почему и как ты там оказался.
Его искреннее возмущение пристыдило и отрезви­
ло меня: ослепленный ревностью, я, кажется, сморо­
зил глупость.
—
Ты слышишь или нет! Вставай и иди! — у Та­
зо дрожал голос.
—
Тазо, — я сел на кровать и посмотрел на по­
бледневшее лицо своего друга.
—
Ты правду гово­
ришь, Тазо?
128

—
А ты сомневаешься? Как ты только мог поду­
мать? Не стыдно? Ты ведь оскорбляешь меня.
—
Тазо!.. Одевайся скорее и уходи, уходи, пока я
окончательно не свихнулся и не убил тебя!
Утром мы проводили Мелиту на аэродром. Она
почему-то не разговаривала с Тазо, и глаза у нее бы­
ли заплаканные. Она распрощалась с нами и исчезла
в облаках.
Погода совсем испортилась, лил беспросветный
дождь, волны смыли с берега все человеческие следы
и вернули ему первозданный облик, и только цветные
навесы на пл яж е свидетельствовали о том, что когда-
то здесь был пляж и в море плескались курорт­
ники.
В полдень Наи заявила, что сна едет в Сухуми за
билетами на вечерний поезд. Погода все равно плох ая,
а экзамен на носу. Совсем неожиданно для себя я
тоже решил ехать, вдруг вспомнил, что слишком лег­
ко уступил дело, на которое положил столько сил, что
трусливо покинул поле битвы, чтобы избежать вол­
нений и жить спокойно. Заботясь о себе, забыл обо
всем. Забыл Паату! Думая об этом, я покраснел, не­
смотря на то, что был в комнате один. Значит, спра­
ведливый упрек получил я от сердца, того самого
сердца, которое влекло меня сюда, к Наи.
Тазо и без того был не в настроении, а, узнав о
моем решении, и вовсе скис: ну вот, оставляете меня
одного. Все-таки он решил остаться и немного отдох­
нуть.
Мы приехали на вокзал за час до отхода поезда.
Сидели в ресторане, пили холодный «боржоми» и смот­
рели, как мощные фары электровоза выхватывают из
темноты все новые и новые дождевые потоки. Ресто­
ран постепенно наполнялся до нитки промокшими
пассажирами.
Тазо посмотрел на часы и, пообещав скоро вернуть­
ся, куда-то исчез. По радио объявили посадку, а Тазо
все не было. Мы прождали его добрых полчаса, и Наи
взволновалась. Она продолжала искать Тазо на плат­
форме, натыкаясь на чужие чемоданы и ящики. На­
конец подали сигнал к отправлению, но мы напрасно
вглядывались в полумрак, иссеченный дождем, — Та­
зо не было видно. Матово поблескивали мокрые рель­
129

сы, пузырились под хлесткими струями лужи, и Наи
не замечала, что с крыши капает вода и мочит ее
плащ. Состав мягко двинулся, и только тогда я увидел
Тазо, который догонял наш вагон, перепрыгивал через
лужи, наверняка перекрывая рекорды при каждом
прыжке. Он что-то бережно прижимал к груди.
—
Вот он! — закричал я, потому что не мог оши­
биться. Это был Тазо, такой мокрый, как если бы его
только что вытащили из моря. Поезд набирал скорость,
и он бежал все быстрее, пока наконец одной рукой не
сх ватил ся за поручень. Второй рукой он, сильно р а з­
махнувшись, забросил в тамбур огромную охапку цве­
тов. После этого он еще долго стоял на удаляющейся
платформе и махал нам обеими руками, пока вовсе
не скрылся из глаз.
Наи собрала все цветы, которые рассыпались в
тамбуре, и радовалась подарку, как ребенок. Цветы и
в самом деле были необыкновенные: благоухающие
камелии, белоснежные олеандры и упругие, яркие
гладиолусы. Наше купе превратилось в небольшой
цветник, на полу валялись зеленые листья и осыпав­
шиеся лепестки, стоял терпкий и влажный цветочный
аромат. Мне казалось, Наи никогда не устанет бере­
жно перебирать стебли и заворачивать их в мокрую
бумагу, чтоб не завяли за ночь. Утром, едва проснув­
шись, она кинулась к букету и с радостью обнаружи­
ла, что цветы совсем свежие.
Она грустным взглядом провожала каждый опав­
ший лепесток, пока мы шли к стоянке такси. Обере­
гала свой букет в машине, как только могла, не до­
верила его мне даже на лестнице. Мне пришлось от­
пирать дверь, потому что руки Наи были заняты.
Пока я складывал чемоданы в передней, она вошла в
гостиную, чтобы поставить цветы в вазу, и вдруг ос­
тановилась перед большим зеркалом, словно увидела
в нем что-то для себя неожиданное.
Я вошел в комнату за ней следом и увидел в зерка­
ле хрупкую совсем юную девушку, с трудом обхватив­
шую обеими руками огромный, словно сноп, букет
цветов. Наи напряженно вглядывалась в свое отра­
жение, как будто хотела понять что-то очень для себя
важное.
Потом она резко повернулась, бросила цветы на
стол и выбежала на балкон.
130

—
Мелита! Мелита! — звала она так, как обычно
зовут на помощь, и не удивительно, что Мелита при­
бежала встревоженная, в длинном домашнем халате.
—
О-о, Наи, ты приехала! Заал, извини, я в таком
виде. Как вы доехали?.. Боже, какие роскошные
цветы!..
—
Мелита... Это тебе... Это твои цветы... Тазо про­
сил передать.
—
Голос Наи показался мне сухим и
натянутым.
Но Мелита этого не почувствовала:
—
Какой он внимательный! Молодец Тазо! Ко­
нечно, ему пришлось тебя побеспокоить, но я так сча­
стлива!
Мелита собрала беспорядочно разбросанные цве­
ты и, прижав их к груди, так же как Наи, первым
делом подошла к зеркалу. Огромный букет на фоне
ее пышной груди казался лишь украшением, безде­
лушкой. Я невольно сравнивал ее с Наи: та робким
зайчонком выглядывала из-за цветов. Какие они
разные!..
—
Сейчас я их поставлю в воду и вернусь, — по­
обещала Мелита.
—
Погода исправилась?
—
Нет, дождь.
Не успела Мелита выйти, как Наи прижалась к
стене и горько расплакалась.
—
Наи! Что с тобой, Наи?!
Я, наверное, неумело утешал ее, потому что она
только больше расстраивалась. Я никак не мог ото­
рвать ее рук от заплаканного лица.
—
Наи, не плачь. Ну, я невнимательный, глупый,
я тебя не достоин! Не умею дарить цветов!
Она отрицательно качала го л о б о й и лишь крепче
прижимала к лицу мокрые от слез пальцы.
—
А, может, Тазо вовсе не Мелите, а тебе подарил
эти цветы?
—
Не-ет. ..
—
Я тебе столько цветов принесу, ставить будет
некуда, только не плачь. Скажи, кто тебя обидел, кто
виноват?..
—
Я-a са -а-ма-а... виновата, — Наи еще глубже
засунула голову в дверную нишу и зарыдала совсем
по-детски.
—
В чем же ты виновата? Отвечай и не плачь,
ради бога!
9*
131

—
В том, что тебя злила...
—
Ну и прекрасно, я не сержусь. Я ведь тоже од­
нажды тебя обидел...
—
Обижала, мучила...
—
А я все равно не сержусь и люблю тебя.
—
И я люблю, и всегда любила, и все равно оби­
жала...
—
Где твой платок... Вытри слезы, не плачь...
Я, наконец, отнял от лица ее горячие руки и стал
целовать соленые от слез тонкие пальцы. Она повер­
нула ко мне мокрое, но сияющее лицо с губами, еще
дрожащими от недавних рыданий, и я прижался ртом
к этим влажным ждущим губам и забыл обо всем на
свете.
ГЛАВА IX
Первым делом я распахнул окна в кабинете, чтобы
впустить свежий воздух. Потом закурил сигарету и
стал ходить от стены к стене, собираясь с мыслями.
Мне надо было обдумать все аргументы дл я предстоя­
щего поединка с прокурором. Наверное, я походил на
ту легендарную реку, которую приказал уничтожить
персидский царь Кир за то, что в ней утонул его лю­
бимый конь. Царь велел вырыть каналы, разветвить
реку, дабы она измельчала и иссякла. Мне предстояло
вернуть фактам первоначальное русло, собрать все рас­
терянное и забытое за эту неделю. Я чувствовал себя
человеком, создающим из ничего нечто цельное и
стройное. Я был упоен своей силой и могуществом, я
не мог представить себе препятствия, которого бы за­
просто не мог преодолеть. Я был уверен в своей спо­
собности проникнуть в любую тайну, постичь самое
невероятное.
Вера моя была так сильна, что казалось, она су­
ществует вне и помимо меня, трепещет в самом воз­
духе, заражает других людей, заинтересованных в де­
ле Пааты Хергиани.
Если это не так, то чем объяснить, что именно
сегодня, без всякого вызова и приглашения, пришла
ко мне мать Пааты, Мака Хергиани, высокая светло­
волосая женщина, которая в тот страшный день ле­
жала без чувств в комнате соседки и которую я по­
сле этого ни р азу не видел.
132

Она была в закрытом сером платье, которое мне
сначала показалось черным, и я вздрогнул: ведь
Паата был еще жив!
Горе и страдание не смогли убить в этой женщине
ее удивительной красоты. Каждое движение ее было
проникнуто девичьей грацией и гибкостью, тонкие чер­
ты лица отражали малейшее изменение в ее настрое­
нии, выдавали напряженную духовную жизнь боль­
шие печальные глаза.
Когда она села, я спросил о Паате. Наверное, сот­
ни р аз за день ей приходилось отвечать на этот вопрос,
и она спокойно отвечала, потому что именно в этом
состояла теперь ее жизнь. Она сказала, что приехал
профессор из Москвы и предлагает повторную опера­
цию, что она, должно быть, согласится, потому что
большого риска здесь нет — мальчик все равно об­
речен.
Она говорила медленно и спокойно, и, казалось,
слезы из глаз текли сами по себе, независимо от ее
воли.
Она очень старалась не выдавать своего горя, не
навязывать его мне, поэтому быстро вытерла слезы и
достала из сумки конверт.
—
Я хочу, чтобы вы прочли эти письма.
С одной стороны, я не имел права их брать, пото­
му что был отстранен от следствия, но ведь я не соби­
рался мириться с этим несправедливым решением, я
все равно доведу это дело до конца! Поэтому я взял
конверт, достал письма, свернутые солдатским тре­
угольником, и вопросительно посмотрел на Маку.
—
Это отец Пааты ... писал ... мне. .. с фронта, —
девическим румянцем окрасилось бледное лицо.
—
Вы хотите, чтобы я ознакомился с этими пись­
мами?
—
Да, если вы располагаете временем.
—
Я бы хотел знать, имеют ли они отношение к
делу...
—
Я их нашла у Пааты, в кармане брюк, в кото­
рых он был в тот день... В потайном кармашке.
—
Зачем он их носил с собой?
—
Не знаю. Он их сам отобрал.
—
Писем было много?
—
Да, я их храню в чемодане, никто об этом не
знал, даже Иродион.
133

—
Где лежал чемодан?
—
В лоджии, в стенном шкафу. Когда Иродион
уезжал, я доставала их и перечитывала.
—
Возможно, Паата когда-нибудь заметил, как
вы их доставали, и заинтересовался или случайно на­
ткнулся, когда искал что-нибудь...
—
Не знаю. Он прочел все.
—
Откуда это вам известно?
—
Письма все перепутаны, а я их складывала по
порядку.
—
Вы предполагаете, что он прочел их именно в
ту ночь?
—
В другое время это было невозможно, стенной
шкаф был заперт, а в тот день я забыла ключ в дверце.
—
Значит, если писем, вы говорите, много, он их
читал всю ночь... Мог ли он понять, что это письма
от отца.
—
Конечно.
—
Вам кажется, есть какая-нибудь связь между...
—
Я ничего не знаю. Я только хочу, чтобы вы про­
чли эти письма, — она подняла на меня свои горест­
ные серые глаза.
—
Я знаю, что вы подозреваете Иро­
диона. Он — тяжелый человек pi плохо относится к
Паате, но...
—
она не договорила, И я не стал наста­
ивать.
—
Разрешите? — я раскрыл первый треугольник.
Она кивнула, снова залившись краской.
Письмо было любовное. Обычное письмо влюблен­
ного юноши, готового весь мир положить к ногам сво­
ей избранницы. В этом письме он за что-то просил
прощения. Во втором письме было уже много горечи,
вызванной разлукой с любимой. В третьем — какой-то
серж ант сообщал Маке Хергиани подробности гибели
ее мужа.
Зачем эти письма Паата спрятал в карман брюк?
Чтобы ответить на этот вопрос, я должен прочесть
в с е письма и понять, почему он выбрал именно эти
три.
—
Паата говорил вам, что утром собирается с
товарищами на Тбилисское море?
—
Да, и я обещала его отпустить, — Мака разры­
далась, спрятав лицо в ладони.
Каждый ее всхлип болью отзывался в моем сердце
и, когда, казалось, сострадание и сочувствие во мне
134

вытеснили все остальные чувства, вдруг взошло золо­
тое всемогущее солнце и осветило самые затаенные
уголки моего сознания. И я прозрел, и все понял, и
готов был рассказать обо всем этой плачущей, поте­
рявшей надежду женщине, но что-то меня удержало.
Еще немного, какой-нибудь шаг, мгновение, и в цепи
моих рассуждений все звенья будут на месте, тогда
попробуй — разорви их!
—
У меня к вам большая просьба.
Она подняла голову и перестала плакать.
—
Я понимаю, как дороги вам эти письма и как
тяжко отдавать их в чужие руки, но я бы хотел полу­
чить их все — на два-три дня.
Она ответила не сразу.
—
Мне страшно...
—
Я обещаю вам беречь их как зеницу ока.
-
—
Вам это необходимо?
—
Я хочу понять, почему ваш сын выбрал имен­
но эти три письма и какое впечатление они произвели
на него, когда он читал их в ту ночь.
Мака Хергиани быстро поднялась со стула, снова
поразив меня девичьей легкостью и хрупкостью, дол­
гим взглядом поглядела мне в глаза и, не прощаясь,
вышла из кабинета.
Мне показалось, что она тоже поняла и хочет
мне помочь, до лж на помочь.
До самого вечера я ждал. Курил сигарету за сига­
ретой, расхаживал среди голубого табачного тумана.
Когда я почти перестал надеяться, она пришла и мол­
ча протянула мне пакет, аккуратно перевязанный шел­
ковым шнурком.
В тот вечер я должен был идти к Наи, но не пошел,
заперся у себя и разложил на столе письма. Большин­
ство из них было написано карандашом, лежали они
вразброс, и мне захотелось сложить их по порядку. Рас­
кладывая листочки по датам, я старался не вчиты­
ваться в отдельные фразы, как стараешься не слушать
разговор о фильме, который только предстоит посмот­
реть, о книге, которую должен прочесть. Никогда не
думал, что меня так взволнует одно только присут­
ствие в моей комнате писем чужого, незнакомого че­
ловека. Письма эти принесли с собой особый запах —
то ли слабых женских духов, то ли старой истертой
бумаги — запах прошлого.
136

В ту ночь я не помнил ни о чем, кроме прекрасной
и возвышенной любви, которой были посвящены пись­
ма Гочи Хергиани.
3.8 .42 .
Мака, родная!
У меня к тебе просьба: напиши, что приедешь сю­
да. Я хоть и знаю, что это невозможно , все равно буду
счастлив.
Как же я стосковался без тебя!
Взглянуть бы на тебя хоть одним глазком, чтобы
ты даже не заметила, и то — мечта несбыточная.
Вчера я забежал к твоим. Мама приняла меня так
тепло, что я с трудом сдержался, чтоб не расцеловать
ее. Когда я пришел, она гладила и все было так про­
сто, по-домашнему, что мне уходить не хотелось.
Хочется мне кр икну ть на весь мир, что люблю тебя
бесконечно. Если бы люди тысячу лет назад не соз­
дали бога, я бы придумал религию сегодня, потому
что боготворю тебя. Ты улыбаешься, да? А я прошу
у тебя прощения за то, что люблю тебя так сильно и
все-таки недостаточно!
Твой Гоча.
9.12 .42 .
Одно твое имя, Мака, так действует на меня, толь­
ко удивляться можно. Повторяю — и кажется, что
впервые слышу его. У слов есть странное свойство —
произносишь их десятками лет и вдруг однажды услы­
шишь как бы по-новому. Начнешь разглядывать его,
как рисунок, разбирать, как музыку, и покажется оно
исполненным таинственного смысла и значения. Мо­
жет, это оттого, что когда-то давно оно, это слово, име­
ло совсем другой, ныне забытый смысл. Если вдруг
на улице я слышу твое имя — я весь напрягаюсь и
готов к бою, к а к будто кто-то на тебя покушается.
В руке у меня — самый обычный карандаш, но
когда я пишу, мне кажется, ты выглядываешь из него
наружу, как будто он волшебный, и я тороплюсь ис­
писать его, чтобы увидеть тебя всю, целиком. Но сам
останавливаю себя: что я буду делать потом? Надо
растянуть это блаженство, чтоб оно длилось подольше.
Целую тебя один-единственный раз.
136

11.2 .43.
Без тебя время тянется бесконечно. Я чувствую,
как длинен час, как нескончаем день, а когда я с то-
бой — вообще не замечаю, как бегут секунды.
Иногда я думаю, Мака, что эта война разразилась
для того, чтобы р азлу чить всех влюбленных. Помнишь,
как вражда разлучила Монтекки и Капулетти? Но лю­
бовь победит. Я чувствую, что мне очень скоро при­
дется принять участие в этом единоборстве со смертью.
И я с радостью готовлюсь к этому.
Если ты не веришь, что ты для меня необходима,
как воздух, что я дышу тобой, то лишь потому, что
ты сама — щедра и неиссякаема, как воздух, и просто
не замечаешь, когда я вдыхаю тебя в свои легкие. Хо­
чу иметь легкие, как гигантский мех, чтобы при каж­
дом вздохе ты чувствовала, как я от тебя зависим.
Если прибегать к поэтическим сравнениям, ты
больше всего похожа, на весну — солнечную, благо­
уханную, цветущую. А я — как горный ледник, рас­
топленный твоими лучами. Знаешь ли, какими бур­
ными потоками низвергаются тающие снега в долину?
Но ты не должна бояться, у ног твоих я разольюсь
ласковым синим морем, и волны мои будут ластиться
к тебе, как прирученные хищники...
Знаешь, какую странную робость испытываю я
всегда перед чистым листом бумаги. Так трудно напи­
сать первое слово. Но я успокаиваю себя тем, что бу­
маге, будь она существом разумным, вряд ли хотелось
бы оставаться нетронутой. Мне каж ется, чистый лист
завидует исписанному, и тогда я набираюсь смелости
и пишу.
Ты не обидишься, если я скажу, что твоя душа
иногда мне кажется белоснежным листом бумаги, на
котором твоя любовь позволит мне начертать свои
желания и мечты. А вдруг я ошибусь и не то напишу,
не то сделаю? Ты разгневаешься и, как полагается
богине, превратишь меня в дерево или в камень. Что
ж! У меня только одна просьба, лучше уж преврати
меня в коротенькую мелодию, которую ты будешь на­
певать, когда тебе станет грустно. И я опять буду с
тобой.
Твой Гоча.
137

5.5 .43.
(Письмо, найденное в кармане Пааты)
Неужели все кончено?! Мака! Скажи мне, неужели
все кончено?! Наверное, ты рассердилась на то, что
я выпил, и не захотела со мной разговаривать? Я все
понимаю и согласен, что ть \. была права. Но я не верю,
что ты так легко можешь разлюбить меня. Скажи,
что мне это просто показалось, что я напридумывал
всякую чушь и сам в нее поверил, Я вспоминаю все,
что ты мне сказала в тот вечер, и выискиваю среди
жестоких слов (наверно, я их заслужил, потому что
был пьяный и противный) такие, которые бы могли
рассеять мои страшные подозрения. Я не хочу, чтобы
это письмо было последним, потому что я не могу
без тебя.
Я надоел тебе, верно? Приходил каждый день, по­
корно выполнял все твои капризы. И ты перестала ува­
жать меня. Но если я мог тебе надоесть, значит, ты
меня не любила, потому что я, видя тебя каждый день,
полюбил тебя еще сильнее...
Прости, если сегодня я поступил бестактно, обидел
твоих спутников — родственников и друзей, не знаю,
кто они. Я был не трезв...
Мака, может, я все преувеличиваю и ничего такого
не произошло? Прости мне мои каракули, чем силь­
нее я тебя люблю, тем хуже пишу. Поэтому не верь
каллиграфическим любовным письмам...
Совсем забыл, что ты меня не любишь и длинных
писем, да еще неразборчивых, читать не станешь.
Напиши мне только одну ф разу : «Гоча, тебе все это
просто померещилось». Ладно?
12.5 .43.
Какой бедной и в то же время какой великолепной
была наша свадьба, Мак! Как трогателен был Отар в
роли шафера. Все было бы прекрасно, если бы не при­
шлось сегодня уехать. Но я не верю, не верю, что это
была первая и последняя ночь, которую нам суждено
провести вместе.
Моя мама больше меня самого переживает мой
внезапный отъезд. Я очень боюсь за ее здоровье и очень
надеюсь на тебя, Мака... Когда не стало отца, мама
138

кричала во сне, и я будил ее, чтобы прервать кошма­
ры, терзавшие ее по ночам. Ты — умница и все пони­
маешь, поэтому кончаю об этом. Если не застану тебя
дома, положу это письмо в карман твоего халата. Ты
будешь читать его, и мы хоть еще несколько мгнове­
ний сможем побыть наедине.
22.6 .43. Бухара.
Как ты далеко, Мак! Несколько тысяч километров
сейчас между нами. И все-таки приятно сознавать, что
мы с тобой хотя бы на одной планете. Если бы мы пеш­
ком двинулись навстречу друг другу, я не знаю, через
сколько месяцев мы бы увиделись. А в общем, не так
уж далеко Бухара, правда? Наше училище готовит
офицеров противотанковой артиллерии. Нас обучают
старые кадровые военные — опытные педагоги. Но я
даже во время занятий, очень напряженных и труд­
ных, умудряюсь думать о тебе. Вижу тебя, как ты сто­
ишь на перроне, прощально вскинув руку. Ты плакала,
когда я уезжал? И я не мог тебя утешить! Разве я
- з а с луживаю хоть одной твоей слезинки, Мака? Сколь­
ко же я должен совершить добра, чтобы оправдать
твою любовь, доверие, твои слезы!
В ту горькую минуту расставания я как будто уви­
дел тебя впервые в жизни и снова полюбил с какой-
то новой, особой силой и позавидовал тому парню
(неужели самому себе?), которого ты будешь любить
и ждать до самой смерти.
Ты и сейчас со мной, в моих чувствах, мыслях, в
сердце, в каждой клеточке моего тела, и я возьму тебя
с собой, когда попаду на фронт, и буду защищать до
последней капл и крови.
Неужели найдется на свете сила, которая заставит
меня смириться с разлукой?
...Когда состав двинулся, я видел, как. ты беспо­
мощно и отчаянно кинулась за вагоном. Но мы ехали
быстро, и ты терялась в толпе провожающих. Только
твою тонкую руку я еще долго различал среди леса
вскинутых в прощальном взмахе рук. Но мне каза­
лось, что я вижу тебя всю, от головы до пят, вижу
слезы на щеках, вижу твои широко распахнутые глаза.
И ты уплывала, улетала назад, в последней надежде
занеся вверх ладонь, а я стоял, стоял на месте, как
прикованный, как солдат на своем посту...
139

9.11 .43, Бухара.
Поздравляю, Мак! Наши взяли Киев! Мне хочется
плясать от радости, и я с нетерпением жду, когда же
нас отправят на фронт. Мне даже как-то обидно, что
Киев освободили без меня. Боюсь, что нас не выпус­
тят до конца войны, хотят продержать еще около го­
да. А зачем мне тогда звание младшего лейтенанта,
я лучше сейчас в бой пойду рядовым!
Если бы ты знала, как ты мне нужна, как без тебя
плохо! Что тебе стоит появиться здесь у меня, хоть
на один час, ты же волшебница, ты все можешь! Если
ты этого не сделаешь, я убегу из Бухары и явлюсь к
тебе. Ночью, когда все будут спать. Сброшу свои гро­
мыхающие сапоги во дворе, прокрадусь в твою ком­
нату и сяду на кровать. Поцелую тихонько, чтоб не раз­
будить, и скажу, что люблю тебя, что тоскую, не мо­
гу... Потом еще раз скажу, что люблю тебя, и еще, и
еще раз, пока тебе не надоест. Скажи, Мак, ты не за­
была меня? Может, просто помнишь, что любила кого-
то, а кого — не знаешь, забыла! Ведь бывает так.
Я шучу, не сердись! И на однообразие моих писем то­
же не сердись. Я так полон тобой, что ни о чем дру­
гом не могу писать.
Твой Гоча.
P. S. Бываешь ли ты у моей мамы?
2. 3. 44.
Вчера получил два твоих письма, два конверта,
голубых, как твои глаза. Я заглянул в их глубину, и
мне показалось, что я вижу слезы. Ты плачешь? Что
случилось? Не болен ли малыш? Очень тронуло меня
описание похорон генерала Леселидзе. Этот талантли­
вейший и отваж ный воин был достоин самой пышной
церемонии. Из твоего письма я впервые узнал о герой­
ской и мученической гибели футболистов-киевлян .
Сюда эта страшная весть еще не дошла. Я прекрасно
помню вратаря Трусевича, виртуозный был игрок, на­
стоящий артист в своем деле! Все наши курсанты —
ребята молодые, еще незнакомые с горечью потерь,
поэтому гибель известных всему Союзу спортсменов
они восприняли как гибель родных, близких людей.
Политзанятия, на которых я вслух прочел твое пись-
140

мо, превратились в митинг, и только решительное вме­
шательство полковника остудило горячие головы.
Письмо не кончаю, срочно бегу на артподготовку.
Не забудь фотографию сына.
В твоем письме не разобрал одно слово. Весь
день думаю, что это за слово, и не могу угадать. Го­
тов оставить неразгаданными все тайны в мире,
только не это слово! Я серьезно готовлюсь к выпуску,
тренируюсь в расчетах; иногда мне вдруг кажется,
что все люди погружены в эту грозную математику
смерти, весь мир, и я в том числе, бредит кровью. То­
гда я бегу в библиотеку, беру какой-нибудь сборник
стихов, например, « Античные поэты об искусстве» ,
и с наслаждением читаю:
«Дал ьш е паси свое стадо,
па сту х,
Чтобы Мирона тел ку, точно
жи вую,
Тебе со стадо м коров
не угнать».
Это Анакреонт-младший писал о скульптуре ве­
ликого ваятеля древности Мирона.
...И я успокаиваюсь.
12. 7. 44.
Мака, это письмо пишу тебе перед самым вы хо­
дом на линию огня. До передовой всего 15 километ­
ров. Весь день я проверял вновь прибывшую техни­
ку. Никому этого дела не доверил — воевать -то буду
я, значит, должен отвечать за все! Мы проходили
через города и деревни, освобожденные 3 —4 дня на­
зад. Сегодня прошли Ковель, облик города так изу­
вечен, что трудно представить, каким он был до
войны. Все подступы к городу заминированы, кажет­
ся, нет клочка земли, не грозящего взрывом. Людей
не видно совсем, руины и пожарища.
Прости за краткость, но времени в обрез. Зайди
к маме, успокой ее. Привет всем, кто меня помнит.
Не забывай меня, Мака. Если мне суждено погиб­
нуть, что ж — ничего не поделаешь! Но если я вер­
нусь — берегись!
Гвардии младший лейтенант Гоча Хергиани.
141

P. S. He думай, что я хочу похвастаться своим
званием, здесь ко мне все так обращаются, и я при­
вык. Как Паата? Научился ли он ходить? Или еще
не время? Я забыл, в каком возрасте малыши начи­
нают ходить.
(Письмо, найденное в кар ман е Пааты).
11.11 .44 .
Мака, любимая!
Сам удивляюсь, что среди того ада, который во­
круг, умудряюсь тебе писать. В двух шагах от окопа
рвутся бомбы, дымятся осколки. Сейчас ночь, дождь
льет стеной. В такие минуты мозг особенно напря­
жен. Вчера мы отбили атаки 16-ти танков. Сегодня
их будет больше. Пушки противника нацелены
прямо на наши окопы. Я пока не имею права стре­
лять. Моя задача остановить вражеские танки. Са­
мые томительные часы ожидания. Сейчас бы с удо­
вольствием почитал «Трех мушкетеров». Действует
на настроение и дождь. Наши батареи молчат, мы
готовимся к могучему броску — до самого Берлина.
Враг стреляет всю ночь напролет — изматывает нам
нервы. Фрицы хотели испортить нам праздник Ок­
тября. Небо то и дело бороздили вражеские снаря­
ды. Но мы решили относиться к этому, как к празд­
ничному фейерверку. Стрельба продолжается. Хочу
отвлечься, но трудно думать о чем-нибудь другом,
когда в двух шагах немецкие танки.
Я боюсь завтрашнего дня. Псйми меня правиль­
но, я не смерти боюсь. Мне только страшно, что я
больше никогда тебя не увижу. Моя любовь растет,
как великан в сказке, — за день становится на год
старше.
Каждое твое письмо — для
меня настоящий
праздник. Я как будто вижу тебя и разговариваю с
тобой наяву. Прочту письмо — и начинаю сначала,
как будто что-то пропустил или забыл. И так — до
бесконечности. Думаю, здесь дело не только в войне,
та к было и будет и в мирное время и вообще всегда,
пока мы с тобой существуем и любим друг друга.
Я это письмо пишу сейчас только дл я того, что­
бы еще раз сказать тебе, как ты необходима мне, я
почему-то представляю тебя прелестным ребенком,
142

безобидным и беспомощным, которого хочется под­
хватить на рукк и расцеловать. И сдерживаешься
только из-за родителей, с которыми не знаком.
Мне часто приходилось заставл ять себя не «при­
ставать» к чужим ребятишкам, чинно проходить ми­
мо. А теперь у меня есть ты и Паата!
Пиши почаще, Мака! И если боишься несчастли­
вых чисел, совсем не ставь дату. Только пиши. Твои
письма сейчас дл я меня — все.
Ого, кажется, танки пошли. Повторяю: я не
боюсь смерти, боюсь только, что никогда больше те­
бя не увижу! Какой я глупый, правда? Когда про­
чтешь это, пожалуйста, громко повтори вслух: «Ты
глупец, Гоча! Не смей думать и писать такие вещи!»
Повтори и засмейся, ладно?
Когда Паата вырастет, скажи ему, чтобы он лю­
бил людей. Остальное придет само.
Прощай, моя любимая, моя незабвенная!
Прощай, мое одиннадцатое ноября!
(Третье письмо, найденное у Пааты).
9.12 . 44.
Уважаемая Мака! (Простите, не знаю, ка к Вас по
отчеству).
Пишет Вам друг гвардии младшего лейтенанта
Гочи Хергиани, радист артиллерийской части, гвар­
дии серж ант Олег Максименко.
Я долго думал, писать ли мне о том, что случи­
лось, вдруг Вы еще не знаете. Но мне сказали, что
Вам сообщили, и тогда я решил обо всем написать,
потому что я был все время рядом с лейтенантом
Хергиани и, если я не расскажу, как он погиб, то ни­
кто уже не расскажет, потому что в живых никого
из нашего расчета не осталось.
14 ноября в десять утра наши пошли в наступле­
ние под прикрытием артиллерийского огня. Мы по­
чти вплотную подошли к окопам противника. Враг,
конечно, открыл контрогонь со свои^ батарей, кото­
рый очень мешал нашей пехоте, особенно на правом
фланге. Батарея эта находилась как раз напротив.
Гоча высчитал, где находились вражеские пулеме­
ты, дал приказ орудиям. Мы в два счета уничтожили
батарею врага. Тогда £оча вместе со мной и пятью
143

автоматчиками обошел нашу пехоту и направился к
разгромленной батарее противника. Мы преодолели
опасный путь, ежеминутно рискуя подорваться на
мине, так к ак окопы отступавших фашистов были
заминированы. Снаряды вокруг нас рвались беспре­
рывно, пули так и вжикали. Но Гоча упорно вел нас
вперед... Я только потом понял, какой план созрел
у него в голове. Разбитая батарея противника была
расположена на опушке леса. Совсем неподалеку, за­
маскированный между кустов и деревьев, стоял вто­
рой враж еский эшелон, сильным огнем отвечавший
на наши атаки. Гоча установил здесь свой наблюда­
тельный пункт, рация моя заработала, и мы стали
передавать артиллеристам новые ориентиры. Все бы
хорошо, да не заметили мы, как из окопа выскочил
немецкий оберлейтенант, кину лся к орудию и поло­
жил наших автоматчиков всех до одного. Мы с Го-
чей стояли за деревом. Снаряд разнес дерево в ще­
пы, а нас волной отбросило метров на пять. Благода­
ря этому дереву мы уцелели, но нам тоже досталось:
меня в руку ранило, его в плечо. Но он сгоряча не
почувствовал боли, выскочил с револьвером и на вра­
га, тот, собака, после выстрела убитым притворился,
а на самом деле Гоча его только ранил. Тут только
Гоча заметил, что кровь из раны так и хлещет. Я, го­
ворит, думал, контузия. Я стал его уговаривать в
медпункт бежать, он, конечно, ни в какую, только
сердито сверкнул на меня своими черными глазища­
ми. Ну, я разорвал* на себе рубаху, кое-как ему рану
перевязал и сам удивляюсь — как он боль такую
терпит.
Гоча повернул орудия немецкой батареи и к ак
саданет по фашистским гадам. Те небось ахнули!
Вдруг видим: обер-лейтенант недобитый по траве к
своим ползет. Воскрес, собака! Гоча и говорит мне:
давай его сюда, живого!
Только я к нему кинулся, как он изловчился, гад,
откуда-то нож вытащил и себя в самое сердце, тут же
подох.
Полтора часа Гоча отдавал приказы со своего
наблюдательного пункта. Нет-нет, да из орудий не­
мецких пальнем. Я еще несколько раз просил его в
медпункт пойти. Да разве он пойдет! Часа через два
пришла к нам подмога, тут мы с Гочей к своим
144

двинулись, полтора километра ползти пришлось под
пулями... Гоча еще минут 20 на своей батарее огнем
командовал, а я бегом к командиру части: так, мол,
и так, Хергиани тяжело ранен, а в медпункт не идет.
Тот — раз в машину и к нам. Выругал Гочу, любя,
конечно, а тот только улыбается, как малец прови­
нившийся. А сам побледнел, аж до синевы, и вот-
вот сознание потеряет.
Мы его подхватили — и в машину. Больше я
своего дружка закадычного, Гочу Хергиани, не
видел...
В медпункте операции ему делать не стали —
условий не было и специалистов для такого сложно­
го ранения. Повезли в госпиталь, а он по дороге от
потери крови скончался...
Но я не считаю его мертвым. Такие смелые, доб­
рые ребята не умирают, потому что память о них жи­
вет в сердцах родных и близких.
Простите, если Вашу рану разбередил своим пись­
мом, но я не имел права молчать.
Остаюсь с уважением
гвардии сержант Олег Максименко».
ГЛАВА X
Я долго не мог прийти в себя и сидел, уставясь в
одну точку. «С уважением гвардии сержант Олег
Максименко. С уважением, гвардии серж ант Олег
Максименко»...
Мне трудно было отделить себя от автора писем,
которые сейчас лежали передо мной. Было горько,
что так преждевременно прервалась моя жизнь, что
я г;е встретился со своей женой, не увидел маленько­
го сынишку, не вернулся к матери... Одно хорошо,
что я до конца был искренним, что любил всем серд­
цем, был прав перед всеми и перед собой — выпол­
нил свой долг до конца.
«С уважением... гвардии сержант... Олег Макси­
менко...»
Я с удивлением присматривался к себе: не знал
я за собой способности к такой самоотверженной
любви и многого еще не знал. Мне показалось, что
я выше стал, старше, добрее.
145

Телеэкраном мерцало рассветное окно. Шуршала
прилежная дворницкая
метла, щебетали ранние
птахи.
Я стоял у окна и с удовольствием наблюдал за
предсмертными судорогами мр ака. Люблю утро.
Паата, должно быть, в такое же время кончил чи­
тать письма, и, я думаю, законная гордость за отца
также распирала ему грудь. Нет. Не было у него
н икаких оснований выбрасываться в окно. Накануне
мать обещала отпустить его с товарищами на Тби­
лисское море.
Паата с нетерпением ждал встречи с друзьями,
которых давно не видел, встречи с Ингой...
Два письма из трех отобранных он наверняка хо­
тел прочесть товарищам, а, может, и учителям? Ему
хотелось, чтобы они узнали о подвиге его отца. По­
нятно, почему он отобрал письма, присланные с по­
л я боя. А вот третье письмо, где Гоча Хергиани про­
сит у любимой прощения за какой-то проступок, П аа­
та, наверное, хотел показать Инге. Он боялся, что
Инга обижена на него, и хотел дать ей почувство­
вать, как остро переживает он свою ошибку, свою
неосмотрительность. Так же, как когда-то переживал
его отец. И потом, это письмо ды шало такой вели­
кой любовью и страхом потерять любимую, что Паа­
те, несомненно, хотелось, чтобы Инга прочла его... и
догадалась обо всем.
На рассвете во двор въехала машина, и Паата
услышал пьяный голос отчима. Он испугался, что
Иродион не позволит ему пойти на экскурсию и дол­
гожданная встреча с друзьями сорвется. Но Иродион
заснул, и Паата решил, не дожидаясь его пробуж­
дения, выбраться из лоджии, чтобы незамеченным
выйти в коридор. (Лоджия была перегорожена, и вто­
рая ее половина выходила в кухню.) Таким образом,
Паата вылез из окна только затем, чтобы, минуя пе­
регородку, влезть снаруж и во вторую половину лод­
жии и через кухню пройти в коридор.
Карниз был достаточно широк, во дворе никого
не было, дома все спали — операция обещала быть
удачной. Никакого самоубийства не было — Паата
поскользнулся и сорвался с карниза.
Истина вдруг засияла передо мной, как жемчу­
жина, обнаруженная в раковине: Паата и не думал
146

о самоубийстве, он спешил встретиться с друзьями,
с нетерпением ждал наступления дня, обещавшего
быть таким прекрасным.
Мне показалось, что я снял с себя и со всех лю­
дей, живущих в этом городе, на этой земле, груз тяж­
кого обвинения.
Правда, радость моя была мгновенной:
пока
жизнь Пааты была в опасности, я не мог считать се­
бя счастливым.
В девять часов утра я был у Наи, объяснил ей,
почему не мог прийти накануне, оставил письма,- по­
тому что не мог не поделиться с ней открытием, так
внезапно обогатившим меня, сказал , что через не­
сколько часов зайду за письмами, и направился в
прокуратуру. Там я нашел следователя, которому пе­
редали дело Пааты Хергиани, и показал ему копии
писем, найденных у мальчика в кармане. Мой колле­
га чувствовал явную неловкость, нервно постукивал
каблуком по паркету, ерошил седую шевелюру, и, на­
конец, сказал, что для серьезных выводов ему необ­
ходимо прочесть все эти письма.
Я искренне обрадовался — он шел тем же путем,
что и я, значит, я не ошибся! Я охотно пообещал до­
ставить все письма к концу дня. Когда я собрался
уходить, коллега задержал меня и, смущенно хму­
рясь, заговорил о том, что я не должен на него оби­
жаться, потому что дело это ему передали вопреки
его желанию. Он добавил, что Иродиону Менабде все
равно не избеж ать ответственности. Если обвинение
в гибели пасынка будет снято, вряд ли он выпутает­
ся из других своих грязных делишек. Прокуратуре
стала известна еще одна махинация, в которой он
принимал участие. Его заместитель, не без его ведо­
ма, очевидно, включил в число списанных легковых
машин две совсем новые и, продав их втридорога ка-
ким-то частным лицам, деньги положил себе в кар­
ман. Возможно, поделившись выручкой с начальст­
вом. Во всяком случае, из страха или ради денег
Иродион поставил свою подпись на фальшивом доку­
менте. Ордер на арест Менабде выписан. Одно удиви­
тельно, он выгораживает заместителя и всю вину бе­
рет на себй...
Я думал о Маке. Сначала сын... Теперь муж...
Интересно, почему она все-таки вышла за Иродиона
147

Менабде? Наверное, в рассказах соседей есть доля
истины : после гибели Гочи Мака осталась с ребен­
ком на руках и больной матерью. Иродиону пригля­
нулась красивая вдова, и он одаривает ее знаками
внимания: то лекарство дефицитное достанет, то
малышу игрушку принесет, то продукты. Мака чув­
ствовала себя кругом обязанной и не могла такому
«добряку» отказать. Ей казалось, что и для мальчи­
ка лучше, когда в доме мужчина...
Я думаю, она вскоре поняла свою ошибку, но из
жалости не оставляла Иродиона, все надеялась вы­
править его изуродованную душу, убедить в том, что
не только вражда и злоба существуют в этом мире.
Говорят, однажды Мака взяла сына и ушла из
дому. Иродион заперся и в течение шести дней не вы­
ходил на улицу. Соседям пришлось высаживать две­
ри. Своего он достиг: на седьмой день Мака верну­
лась...
Наи сидела на тахте, забившись в угол, и плака­
ла. Перед ней были разложены письма Гочи Хергиа­
ни. «Ты кончила?» — спросил я, хотя было ясно, что
она прочла их и не один раз. Я стоял возле тахты,
сам взволнованный не меньше, чем Наи. Вдруг она
обхватила мои колени руками и прижалась к ним
лицом. Я и вовсе окаменел, хотел сначала поднять
ее, но потом почувствовал, что не надо ее тревожить:
что-то важное происходило сейчас в душе моей люби­
мой. Пусть сегодня я не узнаю об этом, но завтр а
или через какой-то промежуток времени я почувст­
вую, что она изменилась ...
Наи позвонила через два дня.
—
Заал, ты меня слышишь?
—
Прекрасно слышу.
—
Ты один в комнате?
—
Один.
—
Тогда слушай. Приходи сегодня вечером.
—
Непременно приду.
—
Мы пойдем в кино или еще куда-нибудь... Ты
только приходи.
—
Хорошо, Наи...
—
Я буду ждать, — она положила трубку.
Я не сразу понял, в чем дело, даже стал наби­
рать номер ее телефона, чтобы иыяснить, но вовремя
спохватился: Наи говорила совсем-совсем о другом../
148

Весь день я ходил как помешанный, никого не
узнавал, ничего не соображал. Только все время на­
певал про себя, и в каждый мотив упорно вплета­
лось имя Наи.
.. .Возле стеклянного кафе «Аквариум» я почему-
то остановился и уставился на милиционера, кото­
рый чинно расхаживал вдоль белой линии посреди
мостовой. Какая-то сила подтолкнула меня к нему.
А впрочем, я могу объяснить, почему я это сделал.
Мне вспомнился один случай.
Мне было лет семь или восемь, когда отец вернул­
ся из двухлетней командировки. Помню, как он си­
дел за столом и смотрел на меня и на маму. Навер­
ное, целый час глаз с нас не сводил, словно хотел
наглядеться за те два года, что был в разлуке с
семьей. Назавтра мы с отцом поехали в деревню, где
жила бабушка. Как только мы сошли с поезда, при­
шлось разуться — в деревню вела грязная проселоч­
ная дорога. Отец засучил брюки, и мы двинулись в
путь. Отец жадно оглядывал все вокруг: линию бе­
логоловых гор вдали, дома и сады, крестьян, везу­
щих на базар нагруженные арбы. Встречные привет­
ствовали отца, но не узнавали его, — он давно уехал
из деревни. Наконец, отец не выдержал и, остановив
одного почтенного крестьянина, спросил, ка к добрать­
ся к такому-то дому. Я даже рот разинул от удивле­
ния — отец спрашивает о собственном, родном доме,
где родился и вырос и где сейчас жила бабушка.
Я знал дорогу назубок, а он у чужих спрашивает!
Незнакомец степенно провел рукой по усам и
начал подробно объяснять. Теперь я понимаю, как
приятно было слышать отцу знакомые с детства на­
звания. Прекрасной музыкой звучали в его ушах та­
кие обыденные слова, к ак родник, сельсовет, пере­
кресток...
Вот и я шел сейчас к милиционеру с желанием
услышать названия, связанные с Наи, с домом, с
улицей, где она жила, где она ждала меня сегодня...
вечером...
Милиционер, видя, что я перехожу улицу в недо­
зволенном месте, взялся за свисток, но я опере­
дил его.
—
Скажите, пожалуйста, как пройти на улицу
Барнова?
149

Он шумно выдохнул воздух, набранный в легкие
дл я грозного свистка, и недоверчиво ка меня поко­
сился.
—
Мне нужен 53-й номер, — уточнил я.
Он несколько смягчился и начал объяснять. А я
упивался названиями улиц, переулков, скверов, с ко­
торыми было связано столько воспоминаний!
—
Мне нужен дом, в котором живет Наи Ратиа-
ни, — не удержался я от соблазна вслух произнести
заветное имя.
—
Иди-иди, — улыбнулся милиционер,
прини­
мая меня за пьяного, — сам знаешь, где живет Наи
Ратиани. Не мешай, а то совсем в другое место тебя
отведу.
Даже в грозных устах этого стража порядка имя
Наи звучало божественной музы кой. И я полюбил
этого милиционера, как родного, как, впрочем, любил
сегодня все человечество.
—
Поцелуй меня, — попросила Наи, когда мы
вышли из кино.
—
Поцелуй меня, — снова
сказала она, прячась
за чугунной решеткой парка.
—
Теперь здесь, — прислонилась она к дереву.
Словно ей хотелось освятить нежностью и лю­
бовью все, мимо чего мы с ней проходили в тог вечер.
Войдя в комнату, она первым делом задернула
занавески и погасила яркую люстру. Легкий аромат
цветов как-то сливался с приглушенным светом тор­
шера.
—
Наи, — я не узнавал своего голоса и повторил
как можно тверже.
—
Наи...
—
В чем дело, Заал? — ласково отозвалась
она.
—
Знаю, знаю, ты сейчас потребуешь кофе.
—
Нет, кофе ты меня угостишь завтра утром.
—
Что-о?
—
Завтра утром, потому что я не уйду отсюда
или уйду вместе с тобой.
—
Заал!
Мы долго, очень долго сидели молча. Я не пом­
ню, когда я погасил свет, как погасла лампочка,
150

скры тая голубым абажуром. В комнате было темно,
и только бледный свет проникал в окно с улицы. И в
этом мерцающем полумраке я увидел Наи, увидел,
какой слепящей белизной сверкнули ее грудь и бед­
ра, не тронутые загаром. Она искала что-то, скло­
няясь к стульям, к тахте, шаря рукой по стене, и
плавные движения ее складывались для меня в
стройный ошеломляющий танец. Наконец она оты­
скала ночную рубашку и сразу стал а невидимой.
Я только услышал, как ступает она по полу босыми
ногами, и почувствовал, что она совсем близко, по
волне тепла, захлестнувшего меня прежде, чем она
подошла.
...К утру определились узоры на занавесках, про­
явились краски. Наи спала. Или не спала. Лежала,
прижавшись к моему плечу.
Так завершилась, — а может, только началась? —
история нашей любви. Мы нашли друг друга и отны­
не будем вместе. И нам предстоит впереди путь с не­
избежными находками и потерями, радостями и пе­
чалями.
В то утро я вспомнил, как плакала Наи, читая
письма Гочи Хергиани, и думал о том, как было бы хо­
рошо, если бы Мака позволила еще многим людям про­
честь эти письма. Кто знает, может, она бы и разреши­
л а, но Иродиона боится... А что Иродион?.. Его дела
плохи. До чего же ботинки на хозяина похожи. Пря­
мо карикатура, дружеский шарж! «Гав-гав-гав!» —
лают ж елтые полуботинки. По извилистой горной до­
роге летит грузовик, груженный мышьяком. На ящи­
ках сидит Иродион Менабде, пьет водку прямо из
горлышка. Вдруг на дороге появляется какая-то ста­
рушонка, машет рукой, чтоб машина остановилась.
Шофер тормозит. Иродион — или его ботинки? —
злобно, по-собачьи, оскаливается, рычит на старуху,
та в долгу не остается. Шофер поминутно огляды­
вается и не замечает, как грузовик сползает с дороги
в реку. Старуха повисает на дереве и злобно хихика­
ет, глядя, как машина погружается в воду вместе с
мышьяком и Иродионом и желтыми полуботинками...
К реке подходит стадо, коровы жадно пьют, по­
махивая хвостами, через минуту валятся наземь с
раздутыми животами. Пьет собачонка, лакает крас­
151

ным языком черную воду, падает замертво. Женщи­
на поднимает ведро из колодца, к воде приникают ре­
бятишки — распухают и задыхаются. Вянет трава во­
круг отравленной реки, умирают птицы, бабочки,
стрекозы. А река несет свои ядовитые воды дальше,
к морю, сливается с синими волнами и — нет моря!
Осталась огромная рыба, раздутая и страшная.
—
Вот, — говорю я Дата Кавтиашвили, старому
кочегару, — это тоже след, который оставляет за со­
бой человек!
—
Упаси господи! — отмахивается Дата.
—
Раз­
ве о таком следе я говорю.
Я поднимаю голову и в ижу небо, усыпанное звез­
дами, или шапками, закинутыми в небо?
—
Гванца! — зову я громко.
—
Я здесь, Заал! — Она сидит, склонившись над
вышиванием. Медленно откидывает со лба челку, и
лицо ее, как светлая луна, выплывает из-за облака
волос.
—
Гванца! Теперь я счастлив. Я люблю замеча­
тельную девушку, и она меня любит. Я так счаст­
лив, что мне хочется взмыть в воздух и летать —
как птице. Я тоже хочу закинуть шапку в небо!
Гванца смотрит на меня испытующе:
—
Однажды ты пытался, но твоя шапка упала
обратно на землю.
—
Но сейчас она улетит, я уверен, и останется в
небе!
—
Попробуй, я буду только рада.
Я подбросил свою кепчонку изо всех сил и не
успел глазом моргнуть, как она ракетой взвилась в
небо и застыла там мерцающей звездочкой.
И тут я услышал плач. Гванца плакала громко,
навзрыд, обеими руками утирая слезы.
—
Гванца, что с тобой?! Почему ты плачешь!..
—
Знаешь... Знаешь, что я скажу детям', когда
они придут в мой дворец на экскурсию? Я скажу, что
эта шапка принадлежит человеку, которого я люби­
ла, очень любила... и сейчас люблю...
—
Гванца! — я не мог собраться с мыслями и
только повторял ее имя, как попугай.
—
Гванца, по­
слушай! Ну, посмотри мне в глаза.
—
Она подняла
на меня свои грустные, мокрые от слез глаза, и я со­
всем растерялся.
—
Гванца, понимаешь, ты — идеал,
152

недоступное божество, я не решался... Я боялся, что
ты прогонишь меня, засмеешь...
Кажется, она перестала плакать, вздохнула преры­
висто и повторила:
—
Я им скажу, что это шапка человека, которого
я любила.
—
Да, да. Сегодня. Приходите непременно. Мы
вас ждем. Что ты сказала? Внезапно? Да... Так полу­
чилось.
Я просыпаюсь. Наи говорит по телефону.
После свадьбы мы еще дня два никак не могли
встать из-за стола. Наконец, в воскресенье Наи и Ме­
лита взбунтовались: ведите нас в театр, в кино, куда-
нибудь! Но билетов в театре мы не достали, а в кино
опоздали.
—
Тогда пошли в ресторан, — ск азал а Мелита,—
а то вы все без нас ходите.
Мы с Тазо долго «отнекивались», но в конце кон­
цов оказались в ресторане.
И вот золотым тбилисским вечером мы идем по
Университетской улице, взявшись за руки.
—
Как дела, Заал? — подмигивает мне Тазо.
—
Как тебе нравится семейная жизнь?
—
Заал, может, съездим на море? — улыбается
Мелита.
—
Тебе не холодно, Наи? — спрашиваю заботливо.
Мимоходом заглядываем в магазин, где продают
телевизоры. Мы с Тазо вспоминаем, что сегодня ин­
тересная игра, и, к неудовольствию наших спутниц,
торчим возле экрана до конца тайма. (Правда, они
тоже потом увлеклись и болели не меньше нашего.)
Выходим из магазина и шествуем дальше по ули­
це, освещенной поздними закатными лучами. Лето.
—
Позвольте узнать, уважаемый юрист, — крив­
ляется подвыпивший Тазо, — исправили ли вы допу­
щенные следствием ошибки?
Я отвечаю ему вполне серьезно:
—
Знаешь, Тазо, почему люди усомнились в су­
ществовании бога? Потому что он никогда не делал
ошибок.
153

—
Ты мне лучше скажи, как Иродион Менабде
по живает?..
—
Я говорил тебе, что он своего заместителя вы­
гораживал? Мы выяснили, почему он это делал. Од­
нажды этот самый заместитель записал на магнито­
фон вечеринку, на которой Менабде какой-то анекдот
рассказал. Когда раскрылась махинация с машина­
ми, он пригрозил Иродиону: если не возьмешь всю
вину на себя, я эту пленку куда следует доставлю.
Иродиону со страху стало плохо. Вызвали «скорую».
Он, по обыкновению, на глазах у врачей стал опухать,
даже пуговица на воротничке отскочила... Сигареты
есть?
Тазо пошарил по карманам и двинулся к гастро­
ному.
—
Что вам купить, девушки? — галантно осведо­
мился. я.
—
Шоколад, — заявила Мелита.
—
И тебе тоже, Наи?
Она кивнула.
Мы подошли к прилавку. Продавца не оказалось
на месте.
—
Вот этот, — указала Мелита.
Я, недолго думая, зашел за прилавок и встал на
место продавца.
—
Выходи сейчас же, а не то тебе достанется, —
зашептала Мелита, но я уже вошел в роль.
—
Не угодно ли торт, абсолютно свеженький,
только что привезли! Советую вам взять.
Вдруг я заметил двух мальчуганов лет девяти-де-
сяти, которые таинственно перешептывались, счита­
ли на ладошках мелочь. Наконец, один из них подо­
шел к прилавку и попросил сто граммов конфет.
Я. почему-то сразу вспомнил Паату с его машиной,
нагруженной новогодними конфетами. Как скоро я
забыл о нем, поглощенный своим счастьем!
Я насыпал в кулек конфет, которые мне показа­
лись самыми лучшими, и протянул мальчонке.
—
Что я вижу? — изумился я, когда он высыпал
на прилавок мелочь.
—
Разве ты не знаешь, что се­
годня, по распоряжению директора, мы все выдаем
бесплатно? Нет, дру жок, забирай свои деньги и вер­
ни их маме.
Краем глаза я заметил, что в дверях, ведущих,
154

очевидно, на склад, показался изумленный продавец.
Не менее изумленный мальчик, забыв даже побла­
годарить меня, отошел к своему приятелю, и они оба
наблюдали, что же будет дальше.
К прилавку подошел пожилой раздражительный
мужчина в шляпе.
—
Яблочного торта, конечно , нету? — сварливо
справился он.
—
Яблочный торт есть? — кр икну л я продавцу.
Он только кивнул, вытаращив глаза.
—
Старый? — не успокаивался покупатель.
—
Абсолютно свежий.
—
Я лихо прикрыл торт
крышкой.
—
Сколько я должен?
—
Сколько? — крикнул я продавцу.
—
Двадцать рублей, десять копеек.
—
Вы что, новенький? — спросил покупатель.
—
Нет. Я был в отпуске.
Он протянул мне деньги, и я чуть было не взял
их, но вовремя вспомнил о мальчуганах, которые
ещ е'не успели уйти.
—
Возьмите свои деньги, гражданин, — сказал я
вполне официально, — сегодня мы все раздаем бес­
платно, по распоряжению директора.
Продавец молчал. Я поглядел на ребятишек и по­
нял, что убедил их окончательно.
—
Слушай, ты из отпуска вернулся или...
—
нервный покупатель не договорил, но я понял, что
он хотел сказать: «или из сумасшедшего дома».
Я улыбнулся и повторил:
—
Сегодня все бесплатно. Не верите, — спросите
у этих товарищей, — я указал на ребят, и они радост­
но закивали в подтверждение моих слов.
—
Вы напрасно думаете, что я не возьму этот
торт, — рассердился мужчина в шляпе, направляясь
к выходу.
—
Расплачивайтесь сами за свои шуточки.
Мальчики последовали за ним, и я выщел из-за
прилавка.
—
Один торт, два шоколада, полкило конфет, —
доложил я продавцу и, расплатившись, присоединил­
ся к Тазо, Наи и Мелите.
—
Заходите почаще! — крикнул мне вслед про­
давец.
155

—
Ты что, свихнулся! — накинулась на меня М е­
лита.
—
По-моему, сошел с ума, вот и полез за прила­
вок, — бесстрастно констатировал Тазо.
—
Раз и
навсегда.
—
Было бы достаточно одного раза, зачем же на­
всегда! — пошутила Мелита.
—
Недостаточно! — я почему-то разволновал­
ся.
—
Недостаточно! Не кажется ли вам, что мы
слишком рассудочно живем и слишком разумно по
ступаем?
Мы шли еще долго, бесцельно и медленно, пока
со стадиона не хлынула толпа, и нам пришлось повер­
нуть, потому что идти против общего движения было
невозможно. Улица наполнилась голосами, смехом
гулом, и среди этого многолюдья я снова вспомнил
Паату. Неужели он не выживет? Не выскользнет из
цепких рук смерти? Если верить моей бабушке, то
это зависит от меня и Наи, Тазо и Мелиты, от всех
этих горячо спорящих и жестикулирующих людей.
Не знаю. Но если верить тому, что даже самая
безобидная мысль не исчезает бесследно, что добрые
и злые желания влекут за собой самые неожиданные
последствия, значит, права моя старенькая бабушка,
и все в этой жизни зависит от нас.