Александр Кривицкий

Александр Кривицкий

ММФЛЕТЫ
1.
КОЕ-ЧТО
О ПЕНТАГОНЕ
И ЕГО

ОКРЕСТНОСТЯХ
2.
ИЗ БИОГРАФИИ
ДЬЯВОЛА
3.
РАЗНООБРАЗНАЯ
ЕВРОПА

Москва
Издательство
политической литературы
1983

66.3(0)
K82

Кривицкий А. Ю.

К82 Памфлеты и портреты.— М.: Политиздат, 1983.—
511 с.
В этой книге представлены лучшие публицистические работы писателя
А. Ю. Кривицкого на международную тему. В острой памфлетной форме ав¬
тор рисует облик «сильных мира сего» на Западе — политиков, генералов,
финансистов. С большой теплотой и душевностью написаны портреты наших
зарубежных друзей.
Книга рассчитана на массового читателя.

0804000000—262 г 66.3(0)
079(02)—83 305—83 327
© ПОЛИТИЗДАТ, 1983 г.

ОБ АЛЕКСАНДРЕ КРИВИЦКОМ
И ЕГО КНИГЕ

Книга «Памфлеты и портреты» вобрала в себя главное из того,
что написал Александр Кривицкий на международные темы.
Портреты друзей и врагов исполнены им с отличной точностью
и тем разнообразием изобразительных средств, какие доступны
лишь большому мастеру художественной публицистики. Именно
художественной, поскольку первый ее признак — мысль, дока¬
занная образно! — проступает в каждом его произведении.
Портреты его картинной галереи отличаются друг от друга
типажом — от болгарского революционера Ярымова до амери¬
канских «ястребов»; фоном — от экономической сферы, в которой
действует банкир ван Флирден, до злокозненной советологии,
чью сорную ниву возделывает Збигнев Бжезинский; сюжетом —
от необычайных зигзагов в судьбе польского писателя СтрумфВойткевича до прямого, ясного пути Марчелло Маточча, вагоно¬
вожатого из Рима. Каждый из этих портретов исполнен еще
и в разной, если можно так сказать, тональности, в различной
манере — от острографических линий, образующих фигуру
желчного и хитроумного подполковника Лера из штаба бундес¬
вера в Бонне, до акварельной прелести облика молодой италь¬
янской коммунистки Карлы Каппони — героини антигитлеров¬
ской акции: знаменитого взрыва на улице Раззела в центре
Рима.
Читатель уже понимает, что в книге Кривицкого он встретит¬
ся с увлекательным материалом, написанным горячо и серьезно.
И еще об одной ее особенности нужно сказать в самом же нача¬
ле. Старейший советский литературовед Виктор Перцов в статье
о творчестве Кривицкого охарактеризовал его памфлеты и порт¬
реты как произведения сюжетные. Да, художественная публи¬
цистика А. Кривицкого сюжетна. Политическая проблема под
его пером персонифицируется, то есть из нее вырастают живые
люди, очень часто она приобретает новеллистические черты или
разрабатывается с помощью литературных ассоциаций. На стра¬
ницах его памфлетов действуют в новых обличьях шекспиров¬
ский Яго, мольеровский Тартюф, гоголевский Поприщин и так
далее.

Читатель этой книги сам убедится в том, как тонко и уверен¬
но ведет автор иных своих персонажей сквозь точные литератур¬
ные ассоциации к сокрушительному изобличению.
5

Еще одно достоинство этой книги — обширное знание исто¬
рии, каким располагает автор. Никакого желания просто щеголь¬
нуть цитатой или примером из прошлого вы здесь не найдете.
Только самое необходимое, самое уместное, подложенное, как
говорится, «в масть»,— и все становится убедительным, вырази¬
тельным, понятным. Скупо, но всякий раз вовремя и к делу при¬
мененные исторические познания украшают многие страницы
книги.

Это предисловие я пишу не только как писатель-международ¬
ник, но и как человек, близко наблюдавший первоначальный про¬
цесс создания американского раздела книги «Памфлеты и порт¬
реты».

Что жизнь рождает неправдоподобные сюжеты — давно изве¬
стно. Увы, известно и то, что им часто не верят. Свидетельствую:
то, что я сейчас расскажу, истинная правда.
Вспоминаю, как мне, корреспонденту «Известий» в Нью-Йор¬
ке, выпала нелегкая миссия — выступать в роли чичероне до той
поры лично незнакомого мне Александра Кривицкого, прибыв¬
шего из Москвы. Много читал его и слышал о нем, а вот встре¬
чаться прежде не доводилось. Запомнились чьи-то слова о госте:
«Человек со злым умом и добрым сердцем».
Все было правильно, молва на сей раз не подвела. Пошли
вместе «открывать Америку». Знакомство с Нью-Йорком начали
с посещения отделения ТАСС, разместившегося в человеческом
муравейнике, именуемом Рокфеллер-сентр. Подступиться с ма¬
шиной к нему было немыслимо. Повезло. На сопредельной
Парк-авеню нашли в отведенном для прессы закутке драгоцен¬
ное место: оно было чуть меньше автомобиля, но выглядело до¬
статочным, чтобы пробудить надежду. Приняли решение — пар¬
коваться! Я отчаянно крутил руль в этой битве за жизненное про¬
странство, а Александр Юрьевич, выйдя из машины, лихо коман¬
довал: «Вперед!», «Назад!»
Стоявший рядом человек с интересом наблюдал за этой
операцией. А когда машина, растолкав соседей, каким-то
чудом втиснулась в весьма ограниченное пространство, едва
не взобравшись на тротуар, этот человек закричал на чи¬
стейшем русском языке: «Стоп! Велика Россия, а отступать
дальше некуда!..» Александр Юрьевич, помнится, побледнел.
Для перенасыщенного первыми нью-йоркскими впечатлени¬
ями автора знаменитого очерка о 28 панфиловцах это было
чересчур.

Я выскочил на тротуар. «Откуда вы это знаете?» — спросил я
у незнакомца. «Кто же у нас в Союзе не знает слова политрука
Клочкова, я-то их помню с войны...» — как-то жалко, проситель¬
но заулыбался он.
6

Кривицкий, видимо, все-таки решил, что это кто-то из наших
сограждан, признавших в нем автора «Подмосковного караула».
Дело, однако, было сложнее. Прохожий оказался американцем,
или почти американцем.

Мы шли быстро, спешили, а он семенил сбоку, старался не
отставать, хотя ему и трудно было поспеть за нами, и рассказы¬
вал, рассказывал, все сокрушался, как это он бросил родную
Одессу или Херсон — не помню, какой портовый город он на¬
звал,— и оказался за океаном. Он ругал жену и свое слабово¬
лие. «До сих пор не могу понять, какие черти занесли меня сю¬
да». Он был уже в летах, но назвал себя так: «Я — Жора Бразильев». И дальше: «Меня все знали. Я был хорошим инжене¬
ром, а здесь работаю рассыльным. Ну что вы на это скажете?»
Речь у него была торопливой, сбивчивой. Он задыхался.
Нас ждали, мы не могли остановиться, расспросить подроб¬
нее, и пожилой Жора Бразильев вскоре остался позади, затеряв¬
шись в уличной толпе.
Трагикомедия развернула перед нами свой пестрый свиток.
Кривицкий пожал плечами: «Что же это делается? Пролететь
полсвета — ив первый же день на американской земле услы¬
шать девиз панфиловцев! И написать ведь об этом не смогу.
Даже близкие люди скажут: «Придумал».
Пишу об этом не только потому, что сам Кривицкий об этом
не напишет. Хочу сказать, что очень много у нас всего было за
месяц поездки по Америке: встречи с самыми разными людьми,
яркие впечатления. Но держу сейчас в руках новую книгу Алек¬
сандра Кривицкого и вижу, как круто отсек он все вторичное,
оставив главное.

В международную публицистику Александр Кривицкий внес
те качества, какие ему давно были присущи как автору военной
темы: зоркость видения, точность оценок, образная емкость.
И все это присутствует в книге. Я с удивлением фиксировал, как
Кривицкий отметает наседавшие и оглушавшие американские
впечатления, как он стремится добраться до сути событий, их
пружин, как важна для него концепция, подкрепленная собствен¬
ным проникновением в тему.
Когда в очерке «Бар в Рокфеллер-сентре» он, суммируя ин¬
тереснейшую дискуссию с Джозефом Хеллером, пишет: «На
«миллионы одиночества» расфасованы людские судьбы в этой
стране, достигшей высокого уровня технологической цивилиза¬
ции», понимаешь, что сказано это не просто так, а в результате
нелегких раздумий, оценок, анализа.
Одной фразы Кривицкого из очерка «Чудо в Спокане»:
«В Штатах мне не приходилось встречать людей, жалующихся
на свое здоровье» — достаточно, чтобы увидеть: приехав нена¬
7

долго в Америку, автор книги уловил в этой непростой для по¬
нимания стране нечто существенное: болеть тут нельзя, в этом
обществе нужно если не быть, то хотя бы казаться сильным.
Когда, понаблюдав американские нравы, Кривицкий в том
же очерке замечает: «Современный бизнес хорошо научился
камуфлировать идею ненасытной наживы флером демократиче¬
ской терминологии. В середине XX века старокупеческое откро¬
венное живоглотство никак не проходит в калитку элементар¬
ной гласности. Ныне^ предприниматель хочет репутации благо¬
детеля отечества — никак не меньше. Недаром в каждой маломальски приличной компании есть «паблик релейшнз» — отдел
связи с общественностью»,— он и тут обнаруживает беспощадно
точный взгляд на вещи в стране, в которой можно прожить дол¬
гие годы, а этого не понять и не увидеть.

Хочется сказать и еще об одном. Александр Кривицкий при¬
ехал в Соединенные Штаты, очень-очень основательно подгото¬
вившись к знакомству с этим государством. Видно было, что он
не полагался только на хватку, общие знания или профессиона¬
лизм.

Багаж был специальный: вошли в него прежние сведения об
Америке, огромное количество информации, собранной для это¬
го визита и из беллетристики, и из статистических справочников.
И это все сторицей окупилось: тогда, в США, и сейчас, на стра¬
ницах книги. Опыт этот представляется поучительным.
Писатель, вступающий в мир международных проблем, не
может быть дилетантом. Публицистика на иностранные темы
требует особого знания предмета. Подход к международным про¬
блемам с точки зрения «пикейных жилетов» высмеян еще Иль¬
фом и Петровым.
Кажущаяся общедоступность международных сюжетов не
должна обманывать. За ней скрывают свои подводные течения,
хитросплетения политики империалистических государств, лаби¬
ринты тайных ходов и неожиданность провокаций.
Только тщательное исследование материала может помочь
его глубокому освоению. Для пищущих на международные темы
очень непросто уметь соединять отточенность стиля, образный,
афористичный язык со-свободным владением материалом, как
это свойственно Александру Кривицкому.
Почитайте хотя бы его памфлет «Как ищут героя в Амери¬
ке», и вы ощутите, каким знанием биографии исследуемой про¬
блемы, ее движения во времени насыщены эти страницы. Вме¬
сте с тем вы нигде не увидите натуги автора, все написано легко
и свободно, как бы на одном дыхании. История и современ¬
ность взаимодействуют здесь в боевом содружестве на поле при¬
цельной полемики. И только опытный коллега-профессионал от¬
8

дает себе отчет в том, какого огромного труда стоит такая убе¬
дительная легкость и раскованность.
Это удивительно цельная книга, хотя сама поездка в США за¬
нимает в ней одну треть объема. Вторая, «Из биографии дьяво¬
ла», представляет собой вполне научное исследование, связанное
с историей Пентагона, с происхождением и особенностями вер¬
бовочных армий, анализом «вьетнамского ожога», полученного
США в ходе нашествия на Юго-Восточную Азию.
Вот где автор выступает во всеоружии своего военного опы¬
та и образования. Этот раздел читается с тем большим интере¬
сом, что в нем пет нарочитого наукообразия. Все движется и
живет. Портреты деятелей Пентагона написаны глубоко и серь¬
езно, а вместе с тем ярко и образно. Генералы Джордж Мар¬
шалл, Омар Брэдли, штатские министры обороны Макнамара,
Клиффорд, Лэйрд, Шлесинджер и другие, в разное время быв¬
шие хозяевами Пентагона, представлены автором не фельетонно,
не облегченно-риторически, а с глубоким проникновением в суть
политики и стратегии военно-промышленного комплекса. Как
писал Юрий Жуков, «для того чтобы сделать это, требовалась
огромная исследовательская работа, помноженная на ювелир¬
ную шлифовку стиля».
Значительную часть книги занимают памфлеты с их полеми¬
ческой основой. Перед нами — мастер этого редкого в нашей
международной публицистике жанра. Такие памфлеты, как
«О, лицемеры!», «Одержимые бесом», «Предупреждение из
прошлого», «Из жизни монстров», «Кое-что о правах человека»
или «Как изгоняют дьявола в Сиэтле», невозможно пересказать,
их надо прочесть. В них автор демонстрирует действительно со¬
вершенное владение стилевыми возможностями жанра и неот¬
разимую контраргументацию в споре с нашими идеологически¬
ми противниками.

В книге нашел место и очерк «Рукопожатие на Эльбе». С его
страниц веет духом той давней встречи, знакомой Александру
Кривицкому не понаслышке, поскольку он был ее участником и
очевидцем. «Дух Эльбы, царивший на развалинах гитлеровского
рейха, священен,— пишет автор.— Мы не забываем его никогда,
и он хорошо согласуется с Программой мира, выработанной на
съездах Коммунистической партии Советского Союза». Точные,
емкие слова.

Последнюю треть книги занимает раздел «Разнообразная Ев¬
ропа». Он оказался в чем-то неожиданным для меня. Работая
долгое время за рубежом, я не читал многое из того, что пред¬
ставлено в этом разделе. Италия, ФРГ, Польша, ГДР, Болгария,
Западный Берлин — таково географическое содержание этой
части книги, отмеченной теми же достоинствами, что и произве¬
дения о Соединенных Штатах.

Александр Кривицкий написал очень емкую книгу. Она —
об Америке, о некоторых тенденциях европейского развития, но
она и о жизни в целом, о всех сложностях сегодняшнего мира,
противоречиях, в которых запутался капитализм.

Разобраться в этих противоречиях, во всем многообразии
политической жизни на Западе — дело многотрудное.
Кривицкий не берется давать ответы на все вопросы: это по¬
просту невозможно. Но то, за что он берется, уже не уходит из
поля его зрения, он доводит анализ до конца.

В этой книге собраны портреты и памфлеты — политические
новеллы, написаниые на разных этапах наших отношений с
США и странами Европы. Мне кажется правильным, что автор
широко дополнил сборник, по сравнению с предыдущим изда¬
нием, новыми произведениями, но не исключил ничего из того,

что было им создано раньше. Таким образом, читатель получит
возможность ощутить ход времени, зигзаги американской внеш¬
ней политики, ее отзвуки в Западной Европе и меру трудностей
в борьбе за разрядку международной напряженности.
Счастливый ключ к шкатулкам с секретными замками, кото¬
рый держит в руках Александр Кривицкий,— не везение, не вы¬
игрыш по лотерее. Это — глубокое знание марксистско-ленин¬
ской теории, истории. Автор находит в прошлом параллели, слов¬
но специально заготовленные для нынешних времен.
Опыт большой жизни, марксистский взгляд на вещи, не зна¬
ющая снисхождения требовательность к себе, иепрекращающийся труд — вот что стоит за его книгами, вот где «секреты» Кривицкого, удостоенного звания лауреата Государственной премии
РСФСР, премии имени А. Толстого за художественную публи¬
цистику на международную тему, премии имени А. Фадеева за
произведения о войне.
Виталий Кобыш

ОТ A&TOPA

Можно вообразить, как некий путешественник прошел или про¬
ехал от Ла-Манша всю Европу, пересек рубеж Советского Со¬
юза и от его западной или южной границы двинулся дальше, че¬
рез все великое пространство нашей страны, из края в край, все
вперед и вперед, на Дальний Восток, к берегу Тихого океана или
в другой ее угол, на Чукотский полуостров, к Берингову проли¬
ву. А передохнув, посмотрел из-под ладони вдаль и спросил:
— А что там, на том берегу?
А на том берегу Америка, Соединенные Штаты. В сущности,
мы соседи. Что такое океан при современных скоростях авиации
или пассажирских космических аппаратах недалекого будуще¬
го! «Достаточно взглянуть на географическую карту,— говорил
мне в Сан-Франциско вице-президент «Бэнк оф Америка» Кон¬
стант ван Флирден.— Западное побережье США. Советский
Дальний Восток. Прочный торговый мост между этими двумя
массивами естествен и обоюдовыгоден. С коммуникативной точ¬
ки зрения бассейну Тихого океана принадлежит будущее».
Ну что ж, такие соображения вполне соответствуют и духу
Эльбы, и духу Хельсинки — важных этапов советско-американ¬
ских и международных отношений в целом. Весь вопрос в том,
возобладает ли в Соединенных Штатах стремление — на деле! —
к разрядке политической и военной, или окончательно возьмут
верх силы реакции и конфронтации.
Эта книга, вернее, ее американская часть берет начало еще
в пору президентства Никсона. В ней проходит и то время, когда
Белый дом стал поприщем команды Картера — Бжезинского. Но
открывается она нашими днями, временем президента Рейгана.
Таким образом, читатель идет от настоящего к недавнему прош¬
лому, а затем и дальше, знакомясь с историей возникновения
Пентагона и с характером его деятельности, вылившейся в фор¬
сированную подготовку к ядерной войне.
В 1980 году особенно резко обозначился курс, избранный
США. Его нельзя назвать иначе как откровенно империалисти¬
ческим. Он находит свое отчетливое выражение в так называе¬
мой «новой ядерной стратегии». Эта безрассудная концепция воз¬
никла не сразу.

Процесс ее становления, а также нарастание злобной «пси¬
хологической войны» против СССР и его друзей длится — и мы
11

это хорошо знаем — не один год. Кое-что мне довелось наблю¬
дать, как говорится, своими глазами еще в ту пору, когда нельзя
было точно знать, какие силы возьмут верх в определении внеш¬
ней политики США.
На холодном камне ничего не растет. Все возникает и подни¬
мается из горячей среды жизни. Ее нужно знать.
Итак, лечу за океан.
Полеты пассажирских самолетов через Северный полюс или
Берингов пролив, движение скоростных поездов в тоннелях под
его дном еще впереди, поэтому мы летели в Новый Свет обычным
путем — над Атлантикой.
Что же там, на том берегу, совсем недалеко от нас?

1.
КОЕ-ЧТО
О ПЕНТАГОНЕ
И ЕГО

ОКРЕСТНОСТЯХ

Сон троглодита
О, лицемеры!
История и мифы
Г ром гремит над Тарсусом
Коварство и политика
Кое-что о тартюфах
Из жизни монстров
Кое-что о правах человека
Как ловят крабов в Сан-Франциско
Визит в „Бэнк оф Америка"
Вечерняя прогулка
Бар в Рокфеллер-сентре
Чудо в Спокане
Как изгоняют дьявола в Сиэтле
Сюжет с участием Спейнела
Как ищут героя в Америке
Предупреждение из прошлого
Кое-что о безумии... или Опыт политической эпитафии
Итак, что же такое советология
Рукопожатие на Эльбе

Открывать Америку все равно что изобретать велосипед. Амери¬
ка давно открыта, велосипед давно изобретен. И все-таки... Об
этой стране написано бесчисленное множество книг. Но каждый,
кто побывал в Америке, изучал ее вблизи или издали, может най¬
ти в ней нечто увиденное только им самим.
Когда-то автор этой книги работал на авиамоторном заводе
имени Фрунзе. Там делали первые отечественные авиамоторы.
Чкалов и Громов полетели на этих двигателях за океан. Серп и
Молот прибыли в гости к Звездам и Полосам, чтобы сказать:
«Мы соседи, давайте жить в мире».
Утро Америки нам открывали Фенимор Купер и Брет Гарт.
На страницах их книг мчались по прерии на низкорослых мус¬
тангах индейцы. Коренное население материка боролось с белы¬
ми пришельцами. Потом мы читали путевые очерки Диккенса,
русских путешественников, Маяковского и Есенина с его удиви¬
тельно точной художественной характеристикой этой страны —
«железный Миргород», многое другое.
А по-настоящему мы поняли Соединенные Штаты, когда про¬
чли письмо В. И. Ленина американским рабочим, его знаменитое
определение социальных уродств США.
С тех пор много воды утекло. В отношениях между нашими
государствами были разные периоды. Мы стали союзниками во
второй мировой войне. Потом «холодная война», затеянная аме¬
риканской реакцией, омрачила наше боевое содружество и по¬
ставила планету на грань катастрофы. Программа мира, выра¬
ботанная Коммунистической партией, вызвала горячий отклик
честных людей земли, в том числе и в Соединенных Штатах. Но
не всем там она пришлась по нраву.

Начало 80-х годов было омрачено открытым курсом Белого
дома на конфронтацию с нашей страной, обострением междуна¬
родной обстановки.
В моем открытии Америки нет, разумеется, никаких сенса¬
ций. Но те или иные подробности, штрихи, детали каждый, не¬
сомненно, обнаруживает по-своему и на свой лад обдумывает.
Я беседовал в США и с безработными, и с миллионерами, спорил
с советологами и коротал вечера с писателями, бывал на огром¬
ных заводах и в барах — американских «бытовках», ходил по
15

улицам и присутствовал на бродвейских премьерах. Размышлял,
делал выводы.

Читатель, разумеется, не ждет от меня сколько-нибудь пол¬
ной картины американской действительности. Она пестра, раз¬
нохарактерна, разноречива, и в ее мозаике подчас нелегко раз¬
глядеть главное. Я пытался соединить в этой работе впечатление
с исследованием и таким образом открыть себе хотя бы малую
толику того, что происходит на том берегу. Ведь, в конце концов,
каждый человек открывает для себя мир заново из книг, из опы¬
та других, из собственных наблюдений, из жизни.

сон
ТРОГЛОДИТА

Какие сны видел троглодит? Что ему мерещилось в далекие до¬
исторические времена, когда, лежа в пещере, защищенной огнем
костра, он ворочался на своем жестком ложе в тяжелой дремо¬
те? Обтесывал ли он каменным топором тяжелую палицу, гото¬
вил ли дротики для боя с существами другой орды, живущей в
соседней долине, насаживал ли кремневый угольник на копье,
способное поразить страшного махайродиса — саблезубого тиг¬
ра? Кто теперь может рассказать о снах троглодита? Даже у
Рони-старшего, писателя, известного всем подросткам мира ро¬
манами из жизни первобытных людей, нельзя найти ни одного
такого описания.

Механизм сновидений не изучен до конца еще и в наши дни.
Сеченов считал их небывалыми комбинациями подлинных про¬
исшествий и впечатлений. И вряд ли троглодит мог отделить
их от яви. Скорее всего, проснувшись, он недоуменно таращил
глаза: куда же исчезло стадо мамонтов, что вот только сейчас
приближалось к его укрытию?
Мы с удивлением и болью думаем о наших пращурах. Нас
поражает миллионолетний путь эволюционного процесса на зем¬
ле. По его бесконечной лестнице почти безъязыкий, обросший
шерстью троглодит поднимался к гениям античности, к титанам

Возрождения, к великим социальным бунтарям современности.
«Вот человек, который начал бег давно, когда светало во все¬
ленной. Не вычислю, какой по счету век бежит он вверх»,—
прекрасно сказал поэт. И только само слово «троглодит» оста¬
лось синонимом свирепого дикаря, решающего все свои пробле¬
мы «с позиции силы».

В череде миражей ему, быть может, чаще всего снились от¬
весные скалы, где можно надежно укрыться, куда не добраться
пещерному льву, не допрыгнуть и саблезубому убийце. И потом,
со скалы так удобно сбрасывать тяжелые камни на головы себе
подобных. Троглодит уже хорошо разбирался в категории веса.
Эти скальные обломки не нужно ни обтесывать, ни заострять.
Пущенные с вершины вниз, они собственной тяжестью сокруша¬
ют все вокруг, устрашают осаждающих, калечат им ноги и руки,
разбивают черепа, наваливаются на их грудь, становятся пер¬
выми надгробьями.
2

17

Камень — первое боевое оружие человека, а праща — пер¬
вая артиллерийская система. Вес, помноженный на скорость,
стал первым простейшим снарядом для человекоубийства. Это
уж потом, спустя тысячелетия, пришли взрывчатые вещества.

Их разрушительная сила росла и росла, пока не достигла апока¬
липсического эффекта ядерной бомбы.
Фигура нашего дальнего предка как бы раздваивается. У не¬
го два облика. Сознание совмещает их с огромным трудом. Фан¬
тазия души подсказывает нам образ первых дней творенья. Юноша-человек попирает ногами молодую землю, и веселый гром
гремит из древнего неба. Природа короновала на свой престол
законного государя. Он разгадает все ее тайны, откроет новые
миры и посеет на нивах вселенной зерна человеческого разума.
Но рядом с ним или в нем самом мы видим существо, лишь
недавно вставшее с четверенек, ведущее полузвериную жизнь,

полную роковых опасностей. Приматы не знали старости. Они
умирали молодыми. Им не давали пощады ни им подобные, ни
хищные звери. И они еще ничего не знали о перевалах истории,
какие суждено преодолеть веренице поколений на крестном пути
тяжких проб, ошибок и удивительных находок, прежде чем воз¬
никнет сама идея общей судьбы людей и человеческой свободы.
Будущее было окутано мраком, и троглодитам снились огромные
камни, летящие вниз с вершины скалы и одним своим весом уби¬
вающие врагов.

— Все, наверно, так и есть,— скажет читатель.— А что же
следует из этой присказки автора? Куда он клонит, в чем дело?
А в том, что не каждого, кто встал с четверенек и ходит на
двух ногах, можно считать человеком. В этом мнении хоть кого
способно укрепить чтение статьи Джерома Слейтера в американ¬
ском журнале «Диссент». В 80-х годах XX века научные экспе¬
диции продолжают поиски не тронутых цивилизацией дикарей.
Ищут их в джунглях бассейна Амазонки, а они, оказывается, си¬
дят в офисах с кондиционерами и по внешнему виду совсем не
похожи на первобытные существа, носят не звериные шкуры, а
модные костюмы с высоким вырезом глухого жилета. Сорочки
с пристегнутыми на пуговки уголками воротничков, одноцветные
галстуки и башмаки фасона «утиный нос». Но сны им снятся
те же самые, что видел знакомый нам троглодит.
Судите сами.

Статья Слейтера называется так: «Какой ракетный потенци¬
ал можно считать достаточным?». Немало довелось нам читать
на эту тему в американской печати, но высказыванию этого ав¬
тора нет равных. Сначала он припасает большой камень на го¬
ловы тех, кто кричит, что ядерный боеприпас США значительно
превзошел все мыслимые пределы. Слейтер стоит на макушке
18

отвесной скалы и выбирает, кому бы это из толпящихся внизу
размозжить череп? Для почина целит в Макнамару. Когда тот
был министром обороны США, математические службы Пентаго¬
на, вооруженные компьютерами, доложили: трехсот ядерных
боеголовок достаточно для «гарантированного уничтожения»
25 процентов населения СССР и разрушения 50 процентов его
промышленности. Эту задачу может решить совместными уси¬
лиями ядерная триада: межконтинентальные баллистические ра¬
кеты наземного базирования, МБР, размещенные на подводных
лодках, и боезаряды на стратегических бомбардировщиках.
— Какая ерунда!.— кричит сверху Слейтер.— Эти цифры
и эти раскладки были ничтожны и для 60-х годов, а теперь, в
наши дни, и подавно.

Слейтер не намерен исходить только из совокупной силы
триады. Он предлагает совсем другой подход. А именно: «клю¬
чевой признак этой триады состоит в том, что каждый ее компо¬
нент должен обладать способностью самостоятельно обеспечить
«гарантированное уничтожение». Вот потому-то, радуется он ло¬
гике своего вывода, «необходимо не триста, а несколько тысяч
ядерных боеголовок, установленных на самых разнообразных
системах носителей».

План ясен. И что же дальше? А то, что «к концу семидеся¬
тых годов Соединенные Штаты располагали (и мы слышим по¬
щелкиванье на каменных счетах.— А. /С) 3000 ядерных боего¬
ловок, не считая, конечно, установленных на авианосцах и за¬
падноевропейских базах». В этом «конечно», вынырнувшем из

глубин темного сознания, оживает наивная вера дикаря во все¬
властие его тотема — некоего божества, вырезанного камнем из
деревянного чурбана.
Теперь Слейтер доволен?
Конечно нет! Представляю себе, как закипают, по выражению
Бунина, в такой голове черные мухи. Слейтеру даже смешно. Ну
какой это, в конце концов, потенциал? Так, семечки! Ах эти про¬
клятые годы разрядки! Они-то и породили в США толки о пол¬
ной достаточности ядерного потенциала Пентагона. «Куда же
больше!» — говорили эти дурни.
Какой они подняли шум, утверждая, будто общий комплект
американских боеголовок превышает по своей разрушительной
силе более полумиллиона атомных бомб типа тех, какие были
сброшены на Хиросиму и Нагасаки; что только одни подводные
лодки США могут обратить в прах город противника с населе¬
нием более полутора миллионов человек и что боеприпасы од¬
ного лишь стратегического бомбардировщика Б-52 превосходят
мощность всех видов оружия, использованного когда-либо в вой¬
нах на протяжении всей истории человечества.
19

Так негодует и возмущается в своей статье Слейтер.
Особенно ненавистен ему недоуменный вопрос американских
сторонников честного сокращения вооружения. Они задают его
уже не один год. «Зачем,— спрашивают они,— нужно столько
оружия массового уничтожения, сколько необходимо, чтобы два¬
дцать раз убить одного русского?»
Кто же, в конце концов, ответит на этот вопрос? Разумеется,
Слейтер. Ему, стоящему там, на отвесной скале вышиной вро¬
вень со статуей Свободы, виднее. И он ответил так: «Риторичес¬
кий этот вопрос звучит довольно удачно, но в нем упущен важ¬
ный момент. Наша цель, безусловно, не в том, чтобы по двадцать
раз убивать каждого русского. Наша задача — быть в состоянии
убить каждого русского один раз и реально гарантировать эту
возможность». Цитирую точно. Перевод трижды сверен — я не
верил своим глазам. Последние четыре слова подчеркнуты Слей¬
тером.

Задача сформулирована предельно четко: «убить каждого
русского». А под именем русского автор, как и большинство аме¬
риканских политологов, подразумевает — советского. Нацио¬
нальные различия интересуют их лишь как повод для разжига¬

ния розни между народами нашей страны. Когда же речь идет о
ядерном нападении на СССР, они берут его население «чохом»,
поскольку бомба не спрашивает, кто вы — грузин или киргиз,
украинец или русский. Им важен общий итог: убить каждого!
Как же решить эту задачу? Слейтер продолжает свое иссле¬
дование. Он отмечает две важные технологические разработки,
появившиеся еще в начале 70-х годов. Первая: дробный боевой
заряд баллистической ракеты с индивидуальным наведением
каждого его элемента на заданную цель. Эта система называет¬
ся «Мирв». Она давно и хорошо известна. Мало было одной бое¬
головки на носителе, теперь их там как сельдей в бочке — от
трех до пятнадцати. Слейтер горячо одобрил такое количествен¬
ное наращивание ядерной смерти.
Вторая разработка: крылатая ракета. Ее древний прототип —
самолет-снаряд гитлеровского производства. Сегодня он пред¬
ставляет собой качественно новую систему ракетно-ядерного ору¬
жия средней дальности. Благодаря мощному двигателю, элект¬
ронно-вычислительной технике на борту, миниатюризации, дис¬
танционному управлению и наведению крылатая ракета способ¬
на лететь на большое расстояние с высокой скоростью и весьма
точным поражением цели. Крылатая ракета особенно радует
Слейтера, помимо всего прочего, военно-дипломатическим ас¬
пектом. И это понятно. Она открыла возможность манипулиро¬
вания разномастными понятиями «тактика» и «стратегия». Раз¬
личие между ними применительно к боевой технике огромное, но
•20

вместе с тем оно не является величиной постоянной. Поясним

примером. Полковая пушка — тактическое оружие. Дивизион¬
ная артиллерия — оперативно-тактическое. Но когда в июле
1982 года израильские батареи, размещенные на холмах вокруг
Бейрута, крушили в прах столицу Ливана, то тем самым реша¬
ли задачу стратегического масштаба.
Дальность полета крылатой ракеты значительно меньше, чем
у континентальной,— примерно 2500 километров, но, придвину¬
тые под окна Советского Союза, они приобретут новый характер,
способность поражать цели в глубине нашей территории, полу¬
чая при этом выигрыш во времени в сравнении с оружием боль¬
шой дальности.
На крылатые ракеты в их взаимодействии с другими видами
ядерного оружия средней дальности хотят возложить ведение
«ограниченной» ядерной войны без привлечения стратегических
сил, расположенных на территории Соединенных Штатов. Такой
вариант соблазняет военно-политические штабы США искомым
дублем — ядерным «прощупыванием» Советского Союза и таким
ущербом Западной Европы, какой (уж во всяком случае!) начи¬
сто устранит ее экономическую конкуренцию с мирового рынка.
Воспаленное воображение рисует им нашу страну, ослаблен¬
ную до такой степени, когда перед лицом нетронутых стратеги¬
ческих резервов противника она поднимет белый флаг капиту¬
ляции. А то, что останется от Западной Европы, обожженное и
навеки больное, выползет из-под руин и медленно, долгими деся¬
тилетиями поднимаясь с колен, получит новый, сверхкабельный
«план Маршалла» и колониальный статус.
Но и не проникая в суть наших оборонительных планов, а
только понимая свою страну, ее исторический путь, ее духовную
и материальную силу, мы знаем, что такой дубль не состоится.
Не будет злорадно ухмыляющегося троглодита, поглядывающего
на наш старый материк: ну что они там, шевелятся еще или как?
Не будет ограниченной ядерной войны по правилам Пентагона.
В 1812 году Наполеон жаловался: «Россия воюет не по пра¬
вилам!» Впоследствии Лев Толстой прекрасно объяснил, какими
их хотел видеть неприятель и что произошло на самом деле.
Многое входило в это «не по правилам». И тщетное ожидание
дерзким завоевателем депутации «бояр» на Поклонной горе с
ключами от города, и огненная Москва, откуда бежал испуган¬
ный император французов, и марш-маневр Кутузова на Тарути¬
но, и «параллельное преследование» противника до самых гра¬
ниц России, и накат могучих волн партизанского движения, и
даже русское словечко «шаромыжник», образованное из фран¬
цузского «шер #ми» и адресованное битому солдату «великой
армии».
21

«Дубина народной войны» испепелила вражеское нашествие.
«На начинающего — бог!» — говорили русские люди в 1812 го¬
ду. «Берегитесь начинать!» — провозглашаем мы сегодня. Дру¬
гие времена, совсем, другие технические средства борьбы. Иные
исторические условия. Но собирательный образ «дубины народ¬
ной войны» остается в силе. Он воплощен теперь с наибольшей
мощью в ядерном оружии, созданном гением и неимоверными
усилиями советского народа. Эта страшная атомная «дубина»
будет пущена в ход только в ответ на агрессию неразумного вра¬
га. Она будет гвоздить его по собственным правилам. И мы го¬
ворим еще и еще раз: «Берегитесь начинать!»
Между тем общественное мнение Европы продолжают убаю¬
кивать терминологической игрой: «тактическое оружие», «стра¬
тегическое», «ограниченная война», «нулевой вариант». Западная
Европа, кажется, начинает понимать, чем грозит ей эта игра в
«кошки-мышки» с крылатой ракетой и другими модификациями
смертельных распадов. Люди вышли на улицы, чтобы сказать
всему этому «нет!».
Часто спрашивают, удивляются — как же так, неужели пра¬
вительства стран Западной Европы не видят, в какую бездну за¬
влекает их американская сирена своим, даже не сладким, а
хриплым голосом?
Но вспомним, каких ясных проблем и фактов не понимали
многие европейские лидеры в канун второй мировой войны. Как
они хотели «канализировать» (выражение тех лет), то есть на¬
править, войну к пределам СССР. Как открывали корпусам вер¬
махта дорогу на Восток, надеясь отсидеться от военной бури
под зонтиком Чемберлена — одного из творцов политики умиро¬
творения агрессора за счет нашей Родины. Эта политика назы¬
валась мюнхенской, по имени города, где на совещании великих
держав Западной Европы, с одобрения Соединенных Штатов, за¬
клали Чехословакию на алтаре злых умыслов, выдали ее Гит¬
леру.

Но вернемся к Слейтеру. Мы снова слышим щелканье кам¬
ней. Стратег-троглодит откладывает, перекидывает их на своих
счетах. Компьютеры нужны финансистам, инженерам, конструк¬
торам, экономистам. Сложные таблицы сравнительных анализов,
вереницы цифр, высшая математика — все это сфера узких спе¬
циалистов. Архистратеги внимают суммарным числам.
Каковы же они по Слейтеру и как он их оценивает?
«На нынешний день,— пишет он,— мы располагаем 9000 стра¬
тегических ядерных боеголовок (по последним данным иност¬
ранной печати, около 10 тысяч.— А. /С.), более мощных и значи¬
тельно более мощных, чем прежние модели, и 7000 тактических
ядерных зарядов. Вскоре мы начнем развертывание первых из
22

планируемых 11000 ядерных стрел, запускаемых с самолетов
(осенью 1981 года на вооружение ракетных войск США посту¬
пили бомбардировщики, переоборудованные в носителей крыла¬
тых ракет, имеющих боевую часть мощностью до 200 кт.—
А. ТС.)».
И что же Слейтер? Доволен ли он наконец? Ни в коем слу¬
чае. Мы слышим его раздраженное ворчание:
«Эти достижения, уже существующие и ожидаемые (сюда,
очевидно, относятся новые ракеты «МХ», подводные лодки типа
«Огайо», новый стратегический бомбардировщик «Стеле», яко¬
бы невидимый для современных средств ПВО.— А. /(.), возро¬
дили наивные представления о том, что технология развивается
бешеными темпами в неизвестном направлении, что увеличение
производства оружия происходит не ради рациональных страте¬
гических целей, а так — для собственного удовольствия и что
наш военный потенциал значительно превосходит необходимый,
с точки зрения МЭД, уровень, даже по самым заниженным оцен¬
кам».

Кстати, еще в начале своей статьи Слейтер счел нужным
оговорить, что пользуется акронимом МЭД, «не имея, естествен¬
но, в виду его уничижительный подтекст». Дело в том, что
МЭД— аббревиатура от «Мьючуэл Эшьюред Дистракшен» (вза¬
имное гарантированное уничтожение), а английское слово «мэд»
соответствует русскому «сумасшедший».
Троглодит, да еще и сумасшедший,— это уж слишком! Но
что поделаешь, статья Слейтера говорит сама за себя. Он пи¬
шет:

«...Действительно, мы немного опередили расчеты Макна¬
мары относительно 300 боеголовок. Но именно эта новая
технология... открывает широкий диапазон новых стратегиче¬
ских возможностей и (внимание!—А. К.) может даже поз¬
волить нам в конечном счете обойтись без всех видов атомного
оружия».
Первое впечатление от этой конечной декларации ошеломля¬

ет, не правда ли? Слейтер против ядерной войны. Современный
троглодит встает, наконец, с четверенек, становится человеком.

Но не слишком ли быстро — всего лишь на протяжении одной
статьи — произошел этот эволюционный процесс?
Не будем спешить с умозаключениями. Почитаем дальше.
«Не совсем правильно,— морщит лоб Слейтер,— что для устра¬
шения противника достаточно 20 000 ядерных боеприпасов. Спе¬
циалистов по планированию систем вооружения больше всего
смущает невозможность гарантировать функционирование ра¬
кет с ядерными боеголовками, так как они фактически никогда
еще не запускались в боевых условиях».
23

Забыв о Хиросиме и Нагасаки, Слейтер пространно рассуж¬
дает о преимуществе испытаний в настоящей боевой обстановке
перед смоделированной, независимо от того, насколько точно
она воспроизводит действительность. А вдруг какая-нибудь бое¬
головка — упаси боже! — не взорвется во время правдошней
войны?

Именно поэтому, как доказывает нам Слейтер, в Пентагоне
рассчитывают при достаточном количестве ракет заменить их

ядерные боеголовки на обычные и тем не менее осуществить га¬
рантированное уничтожение — «убить каждого русского». И вот
«для этого,— уверенно констатирует Слейтер,— потребуются не
десятки, а даже сотни тысяч ракет, но разве отказ от ядерных
боеголовок не стоит таких затрат?»
Как бы прихотливо ни вился сюжет различных соображений
Слейтера, одно в них остается неизменным — количество ракет
все увеличивается. Нам уже понятно: даже если он пообещает
заряжать каждую боеголовку не взрывчаткой, а букетом поле¬
вых цветов, то все равно количество ракетоносителей в его под¬
счетах будет расти и расти.
Это предположение подтвердилось. От трехсот макнамаровских боеголовок Слейтер в конечном итоге пришел к миллиону и
дальше не двинулся только потому, что идти некуда. Дальше —
тупик. Кончилась статья, и не выдержали, раскололись камен¬
ные счеты, не рассчитанные на такие цифры. Что же касается
начинки боеголовок, то наше предположение относительно по¬
левых цветов оказалось детским лепетом. Мы упустили из виду
психологию троглодита, его сны, путаницу ночной фата-морганы
каменного века.

Теперь мне предстоит обнародовать на русском языке глав¬
ное в изысканиях Слейтера. Он заявляет, что, хотя обычные
взрывчатые вещества известны уже несколько столетий, их еще
ни разу не использовали в качестве боеголовок для межконти¬
нентальных ракет во время военных действий. Можно, в сущно¬
сти, обойтись и без них. Он полагает, что уже в недалеком бу¬
дущем всех нас ждет поразительное открытие. И пусть сегодня
оно покажется фантастикой, но закат XX века увидит его вк ре¬
альности. Ибо оно означает принципиально новую стратегию
«гарантированного,— как пишет, торжествуя, Слейтер,— унич¬
тожения вообще без каких-либо взрывов — ядерных или обыч¬
ных».

Как, каким способом достичь такого результата? А вот как:
«за счет одного только веса падающих объектов».
Утонченность этого метода, безусловно, заключается в его со¬
вершенной простоте: вместо чрезвычайно сложных технических
устройств, способных в критическую минуту выйти из строя,
24

Слейтер полагается на испытанный временем закон грави¬
тации. Этот способ он называет «устрашением с помощью
рогатки».

Признаюсь, прочитав это, я опустил руки. Меньше всего мне
хотелось полемизировать с сатирическим журналом. Объясни¬
те, что же я все-таки прочел. Веселую имитацию неоконсерва¬
тивного краснобайства в Белом доме? Сатирическое изображе¬
ние процесса милитаристского мышления? Не всерьез же все
это написано и напечатано в журнале «Диссент». Может, я
действительно имею дело с изданием юмористического
характера? И кто такой автор? Возможно, неизвестный мне
сатирик, отстегавший бичом Ювенала тех, кто жаждет ми¬
ровой бойни?
Навожу справки. «Диссент» означает «несогласие». Кого и
с чем — понять иногда нелегко. В этом издании намешано вся¬
кое. Джером Слейтер — политолог. Получил степень доктора в
Принстонском университете. Работал в Бруклинском институте
(влиятельное учреждение!), член американской ассоциации по¬
литических ученых. Написал несколько книг, связанных с воен¬
ными проблемами международной политики. Что еще? Сейчас он
преподает политические науки в Сиракузском университете шта¬
та Нью-Йорк в Буффало. Нет, веселыми пародиями тут не пах¬
нет.

После этой справки вернемся к статье Слейтера. Не так-то он
прост. Не желая запугивать американского налогоплательщика,
он обещает, что к началу 90-х годов каждая крылатая ракета
будет стоить лишь несколько сот долларов, причем запускать
их сможет самое обыкновенное артиллерийское орудие. «К это¬
му моменту,— обнадеживает Слейтер,— производство крылатых
ракет практически станет неограниченным. Идеальным условием
для обеспечения эффекта «устрашения с помощью рогатки»
было бы создание парка крылатых ракет... в количестве несколь¬
ких миллионов штук».

Современный троглодит видит сон: он подтягивает огромные
камни к обрыву скалы, сбрасывает их на человечество и бормо¬
чет: «Какой же ракетный потенциал можно считать достаточ¬
ным? Достаточным можно считать такое количество ракет, ка¬
кое необходимо для уничтожения по крайней мере 50 миллионов
русских и разрушения не менее 50 процентов советской промыш¬
ленности, даже если ни одна из ракет на самом деле не взор¬
вется».

Значит, ядерные боеголовки Слейтер и не думал отменять.
Просто ракет должно быть столько, сколько необходимо, чтобы
затмить ими всю советскую землю. Вот так! Концепцию Слей¬
тера можно было бы записать в курьезы международной публи¬
25

цистики, если бы, по слухам, с похожей программой представи¬
тели Белого дома не выступали на переговорах о разоружении.
Фактически сумасброд троглодит сформулировал основы во¬
енной доктрины США. Иметь такое превосходство в ядерном
оружии, чтобы никто в мире и пикнуть не смог вразрез с точкой
зрения США, о чем бы ни шла речь. Не то чтобы возразить,
но и не пикнуть. Сместить ядерный баланс в свою пользу и ко¬
мандовать всем миром.

Спокойной ночи, троглодиты! Ваши сновидения — ваше дело.
Только не путайте их по утрам с явью.

Ог ЛИЦЕМЕРЫ!

Это верно, что человек каждый раз рождается впервые, но ни¬
кто не называет его родителей новаторами и не считает именно
их Адамом и Евой. Каждая новая инвектива Белого дома рож¬
дается с такой помпой, будто на этот раз там наверняка опро¬
вергнут закон земного притяжения. Но ньютоново яблоко попрежнему падает не вверх, а вниз, как и в те времена, когда на¬
ши мифологические прародители вкусили этот плод с древа по¬
знания добра и зла.
Отринуть первопричины и закономерности исторического
развития не легче, чем отменить основные законы мироздания.
Но политики из Белого дома, повторяя старые антисоциальные
наветы, полагают себя новаторами, призванными открыть чело¬
вечеству глаза на его заблуждения. Такая большая амбиция вле¬
чет за собой еще больший конфуз.
Высшие чины администрации США кощунственно назвали
народно-освободительные движения международным террориз¬
мом и обвинили Советский Союз в их организации и поддержке.
Ничего нового мы не услышали в этих обвинениях. Просто — но¬
вый вариант древних легенд о «кознях Коминтерна» и «руке Мо¬
сквы». Только расчетливо пристегнуто модное слово «терро¬
ризм», не без основания пугающее американцев. Есть смысл за¬
глянуть в его историю и семантику родословную.
Что такое террор? Слово это пришло в Россию с Запада. Ла¬
тинский его корень обнажен — terror. В буквальном переводе
оно означает «ужас» и существует давно. Пользовались им еще
в Древнем Риме, даже до нашей эры. Из учебников истории из¬
вестны проскрипционные списки мрачного полководца и дикта¬
тора Суллы, чья опасная ухмылка заставляет вздрогнуть и через
века.

Полистаем, однако, словари. Возьмем иностранные издания,
самые фундаментальные, основополагающие, нормативные,—
десятитомный Ларусс, двухтомный Уэбстер и прославленный
Оксфордский однотомник. Все они имеют солидную репутацию.
Не отразились ли в их определении понятия «террор» конкретно¬
исторический опыт данной страны и суждения ее правящего
класса?

Итак, французский Ларусс: «Террор — насилия и преступле¬
ния, осуществляемые систематически с целью держать группу
индивидуумов в страхе».

Три строчки, а за ними многое... Ночь в прерывистом пламе¬
ни мушкетных выстрелов, звон алебард, лязганье шпаг, белые
кресты на дверях домов, где жили гугеноты — единоверцы и

подданные рыжего короля Наварры, впоследствии Генриха IV
на французском престоле. Они съехались в Париж по случаю
его бракосочетания, но попали в ловушку религиозных распрей.
В эту ночь святого Варфоломея католики убивали гугенотов,
и она навсегда осталась синонимом массовой резни, беспощад¬
ного террора.

Штурмом Бастилии — тюрьмы и крепости — открылась пер¬
вая страница революции 1789—1794 годов во Франции. В детстве
я прочел серию немудреных романов на сюжеты французской
истории, выходивших в зеленоватых обложках издательства
«Каспари». Эта расхожая литература укачивала на своих коле¬
нях не одного подростка, и пудра фрейлин старого королевского
двора, этот снег монархического Олимпа, окутывала юного чи¬
тателя фантастическим и пьянящим облаком.
Феодализм еще хотел нравиться. Дворянские поверья при¬
украшивали его прошлое. Историко-бульварная литература Ев¬
ропы, в том числе и царской России, румянила, припудривала
его облик. Спустя два века средства массовой информации с еще
большим рвением внушали американцам симпатии к одному из
последних самодержцев на земле — к шаху Ирана. Лживая
пропаганда — жестокая птица, вроде грифов, обожает мертве¬
чину.

Так вот и вышло, что мальчишкой, не постигшим смысла ре¬
волюционных событий в Париже, я оплакивал судьбу королевы
Марии-Антуанетгы. Спустя два-три года я стал понимать жи¬
вую, реальную жизнь, начал читать серьезные книги и уже бре¬
дил Маратом, восхищался Сен-Жюстом, сидел с ним рядом на
заседаниях Конвента, распевал «Марсельезу», сражался при
Вальми, где волонтеры, применяя новую тактику, разбили вой¬
ска интервентов.

«Революционная Франция оборонялась от реакционно-монар¬
хической Европы»,— писал Ленин. Королевская семья была в
тайном союзе с чужеземными пришельцами. Я ненавидел Бур¬
бонов и в Марии-Антуанетте узрел не только грациозную женщи¬
ну с приторно-ангельскими глазами, но фурию в короне, наряд¬
ное олицетворение жестокого, деспотичного легитимизма, на
который с такой грозной силой и блеском государственного твор¬
чества поднялась французская революция. Батальоны добро¬
вольцев пошли приводить в чувство мятежные отряды шуанов и
вандейцев, снаряженных аристократами для кровавой борьбы с

новой властью. Ее враги убили Марата. Ей изменяли старые ге¬
нералы. Белый террор свирепствовал в стране, и революция от28

ветйла на него террором. Гильотина была рождена молодым ка¬
питализмом в борьбе за свое утверждение.
Никто в мире не станет отрицать огромного исторического
опыта французской революции. Но, начатая трудовым людом,
она принесла плоды лишь буржуазии. Под ее сильнейшим влия¬
нием, как известно, находились и отцы — основатели Соединен¬
ных Штатов. Многие ее демократические институты были унич¬
тожены, но созданный, прогрессивный в ту историческую пору,
строй уцелел.
Таковы беглые ассоциации, связанные с понятием «террор»
применительно к прошлому Франции. XX век существенно по¬
полнил их, ну хотя бы действиями «оасовцев», французских ре¬
акционеров, разъяренных народно-освободительным движением
в Алжире.
Кажется, именно они первыми пустили в ход пластиковые
бомбы как оружие террора против алжирских патриотов и тех,
кто им сочувствовал в самой Франции. Известная книга Анри
Аллега «Допрос под пыткой» убедительно рассказала о бесчин¬
ствах террористов, грозивших даже тогдашнему президенту
Франции де Голлю — он дальновидно понял неизбежность неза¬

висимости Алжира.
У нас нет претензий к Ларуссу. Его определение террора,
хотя и несколько абстрактное, по крайней мере, лишено реак¬
ционного привкуса.

Обратимся к Оксфордскому словарю. Там сказано: «Тер¬
рор— период французской революции (и аналогичные периоды,
характеризуемые кровавыми эксцессами революционеров)».
Прочел и поразился. Вот так определение! Все многовековое
презрение английских аристократов к народным движениям вы¬
лилось в этой формуле. Вот вам и солидный однотомник! Даже
французская революция объявлена незаконной. А ведь титул
«Великая» единодушно присвоен ей буржуазной историогра¬
фией.
Оксфордский словарь невозмутимо прошел мимо смены об¬
щественных формаций в Европе. Не заметил или, наоборот, по¬
пытался лягнуть и значительное лицо собственной, английской
истории — Оливера Кромвеля, не желая ему простить буржуаз¬
ную революцию и гражданскую войну, борьбу против феодаль¬
ной реакции в Англии XVII века.
С течением времени крупная буржуазия Великобритании пе¬
реняла у земельной знати вожжи государственного управления.
Между тем народно-освободительные движения в британских
колониях привели к распаду империи.

Но имперская надменность твердолобых консерваторов оста¬
лась незыблемой, несмотря ни на что. Вот и Оксфордский сло¬
29

варь вносит в нее свою лепту, уподобляя террору любую револю¬
цию, а всякого революционера — террористу. Похоже, что своей
классовой злобой Оксфордский словарь перещеголял американ¬
ский словарь Уэбстера. Маргарет Тэтчер может быть довольна.
Теперь развернем Уэбстер: «Террор — состояние острого
страха, вызванное систематическим применением насилия, осу¬
ществляемого партией или фракцией (кровопролитие, заточение,
конфискация с целью сохранения власти)».
История политической жизни Соединенных Штатов зеркаль¬
но отразилась в этом определении с его упором на межпартий¬
ную борьбу в условиях плюрализма. Террор применялся в вой¬
не между американским Севером и Югом и достиг апогея в убий¬
стве Авраама Линкольна.
Девять президентов США стали мишенью для стрельбы. Тер¬
рористы, как правило,— субъективно или объективно — дейст¬
вовали в интересах политических противников данного хозяина
Белого дома. Насилие— непременный спутник выборных кампа¬
ний, президентских, губернаторских и прочих. Оно зафиксирова¬
но во множестве произведений американской литературы.
Словарь Уэбстера намеренно исчерпывает понятие террора
его применением в партийных распрях. Увы, повседневная жизнь
США, особенно в больших городах, хорошо знакома — как ни¬
где!— с этим способом делать политику и бизнес. Процветает
рэкет — явление чисто американское и полностью основанное на
терроризме. К владельцу лавки или бара приходят люди и гово¬
рят:

— Ты нам будешь платить, мы тебя будем защищать.
— От кого вы будете меня защищать? Мне ничто не угро¬
жает. Убирайтесь!
— Мы тебя будем защищать от нас самих. Не будешь пла¬
тить — конец твоему заведению.

Похищение детей и возвращение их за выкуп (киднапинг)
возникло в Соединенных Штатах и перекинулось в Европу, где
похищаемые, однако, сильно повзрослели. Захват заложников —
традиционный прием чикагских бандитов. Шайки гангстеров
терроризируют человеческую жизнь от ее начала до конца. Они
«легализуют» награбленное. Иногда не понять, где солидная
фирма и где подставная контора. Профессиональные преступни¬
ки проникают в руководство профсоюзов или убивают их непо¬
корных руководителей.
Само освоение территории, которая стала Соединенными
Штатами, началось с истребления коренных жителей. Террор
против аборигенов и негров длится многие десятилетия, вплоть
до нашего времени. Все, что словарь Уэбстера относит к борьбе
партий, считая остальное как бы не заслуживающим внимания,
30

с куда большей силой направлено против левых сил, черного и
цветного населения США.
Организация Ку-Клукс-Клан, чье название имитирует клаца¬
нье ружейного затвора, громогласно провозгласила террор про¬
тив черных и коммунистов целью своего существования. Убий¬
цы из «Коза ностры», громилы из партии американских фашис¬
тов, «минитмены» — все они обладают международными связями,
действуют заодно с командами террористов в Италии, Сальвадо¬
ре, Ливане, Ольстере, Иране...
Преступность, террор растут на Западе из дикого корня ка¬
питализма. Само его естество замешено на крови. У истоков
почти каждого крупного состояния таится злодейство. «Большие
деньги» очень часто возникают из нечистых источников. Еще в
середине прошлого века Генрих Гейне, наблюдая современную
ему расстановку политических сил и отдавая приоритет чистоте
социалистической идеи, писал: «Исключительно благоприятно
для коммунизма то обстоятельство, что враг, с которым он
борется, несмотря на всю свою мощь, лишен нравственной
опоры».

Но как раз отсутствие этой опоры и рождает насилие и тер¬
рор на всех этапах самодвижения буржуазного общества. Эта
наследственная черта, постоянно питаемая логикой развития ка¬
питализма, дошла до наших дней, отметив его лицо волчанкой.
Несмотря на иногда возникающую угрозу собственному ко¬
шельку, буржуа так или иначе симпатизирует преступнику, тер¬
рористу, ощущая с ними кровную связь. Все живое вышло из
океанской пучины. Потому, может быть, нас так завораживает
плеск и шум морских волн, и мы в раздумье глядим на спокой¬
ные или беснующиеся волны. Капитализм неотрывен от преступ¬
ления, как человечество от водной бездны. Не оттого ли он так
жадно всматривается в близкие ему родовые знаки, горящие на
побледневшем лице схваченного преступника, нарушителя за¬
кона человечности. Того самого закона, что создан для всех,
кроме тех, кто его составлял и кто умеет его нарушать с конеч¬
ным успехом.

Хочу привести одно из красноречивых примечаний, которыми
К. Маркс сопроводил «Капитал», а именно то, где в поддержку
своих размышлений он цитирует «Куортерли ревьюер»: «Капитал
боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли,
как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии доста¬
точная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 про¬
центов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 про¬
центах он становится оживленным, при 50 процентах положи¬
тельно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает
все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступ¬
31

ления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом висе¬
лицы».

Подобная природа общества особенно рельефна в стране, где
главенствует философия прагматизма, а бизнес, политика и на¬
силие находятся в непрерывном процессе взаимопереходов и пе¬
реливов.

Соединенными Штатами правит не демократия, а насилие.
Однажды газета «Балтиморсан» писала: «Вооруженное наси¬
лие стало национальной эпидемией». В таких условиях соблаз¬
нительно перенести сумму его приемов, включая, разумеется, и
терроризм, на международную арену, что и было сделано до¬
вольно давно.

С точки зрения военных специалистов, все боевые действия
США на американском континенте и в его окрестностях носили
и носят характер карательно-террористических экспедиций.
Белый дом приводил к покорности соседние государства ог¬
нем, диверсиями, заговорами, устрашением мирного населения.
И, как видно, жаждет применить этот свой опыт повсюду на зем¬
ном шаре, где он вожделеет стабильности для диктатур. Особен¬
но под боком у Америки, в странах, которые она давно считает
своей вотчиной.

Но кое-что не получается. Борется за свою независимость
Сальвадор. Штаты еще только не ввели армейские дивизии, что¬
бы задавить сопротивление этой маленькой отважной страны.
А так все уже там действует: американское оружие всех спект¬
ров, мастера диверсий, военные инструкторы, специалисты по
противопартизанской борьбе, знатоки всех форм террора.
Сальвадор, восставший против военной хунты, правящей ми¬
лостью США, не сдается. И тогда-то из Белого дома и разда¬
лись подготовленные еще во время президентских выборов об¬
винения Советскому Союзу в организации и поддержке между¬
народного терроризма. Это обвинение обладало двумя головка¬
ми самостоятельного наведения: клеветой на СССР и стремле¬
нием навесить ярлык «террористы» на героев сопротивления.

Так эсэсовцы цепляли на грудь советских партизан дощечки с
надписью «Поджигатель», «Террорист», перед тем как вести их
на виселицу.

Боеголовки сварганили топорно, и они не попали в цель.
Даже союзники США, при всем их горячем желании поддер¬
жать старшего партнера, досадливо морщатся. Обвинение пу¬
стое, вздорное, недоказуемое и такое нелепое, как если бы Анг¬
лия объявила Советский Союз ответственным за народно-осво¬
бодительную войну в ее колонии, увенчавшуюся образованием
Соединенных Штатов, а американских инсургентов и их вождя
Джорджа Вашингтона — террористами.
32

Но тут приходит мистер Пайпс. Он заявляет: «Нет, я дока¬
жу!» Что за фигура такая? Пайпс — советолог, из того племени
лжеученых, что уже давно дурачат невежественных конгрессме¬

нов и неразборчивых обитателей Белого дома, убеждая их в сво¬
ей компетентности.

В 1976 году, когда вице-президент Буш был директором
ЦРУ, Пайпс подрабатывал в этой фирме как «знаток русской
истории, который постоянно анализирует политику Советского
Союза». Так характеризует его газета «Вашингтон пост».
Теперь он ближайший помощник президента по националь¬
ной безопасности. Но нужно предостеречь администрацию
США: пользоваться услугами Пайпса небезопасно, можно по¬
пасть впросак. Некоторые люди в США догадываются о такой
перспективе. По свидетельству той же газеты, Ричард Пайпс
утверждает: «Истоки советского терроризма, и, если на то пош¬
ло, современного терроризма, восходят к 1879 году, когда была
создана организация под названием «Народная воля». Э^а орга¬
низация является подлинным родоначальником всех современ¬

ных террористических организаций... Советский Союз поощряет
терроризм, поскольку он является удобным и сравнительно де¬
шевым оружием».

Ну вот, сразу видно сову по полету. Хорош знаток истории!
Если не искать аналогий в государствах древности, то наиболее
известным образчиком именно международного терроризма
можно считать убийство герцога Энгиенского в ночь на 21 марта
1804 года — на семьдесят пять лет раньше, чем появились на¬
родовольцы.

Молодой герцог жил в Бадену но отряд французских жан¬

дармов по приказу генерала Коленкура перешел границу, на¬
рушил неприкосновенность чужой территории, схватил ни в чем
не повинного человека и доставил его во Францию. Там, во рву
Венсеннского замка, без суда и следствия пленник был расстре¬
лян и уже потом ложно обвинен в заговоре.
По замыслу Талейрана этот кровавый акт должен был тер¬
роризировать всех, кому не нравилось возвышение Наполеона.
Все было сделано как по словарю Уэбстера — заточение в тюрь¬
му, кровопролитие, конфискация имущества...
А что скажет Пайпс, если наконец когда-нибудь узнает о
тайных карбонарских обществах в Италии, основанных в первой
трети XVIII века для борьбы за ее освобождение от иностран¬
ного ига, сначала французского, потом австрийского? Тактика,
принятая этими союзами, оказала сильное влияние на народо¬

вольцев, даже само слово «карбонарий» было популярно в их
среде.

Конфуз, мистер Пайпс, конфуз!
3 Заказ 3743

33

Как можно так ошибиться в поисках родословной террориз¬
ма! Получается, что «знаток истории» попросту малообразован,
а может быть, сознательно морочит голову своим патронам и,
главное, читателям, для которых история Европы—темный
лес.

Заблуждения народовольцев, мстителей царизму за народ¬
ное горе, хорошо известны. Но действия этих людей были лише¬
ны низменной основы. Они не хватали заложников, не требовали
за них выкупа, не входили в контакт с уголовным миром, не
получали субсидий от иностранных разведок и политических
партий, то есть не делали всего того, что отличает американских
наемников-террористов во всем мире.

Самое же существенное состоит в том, что не было в истории
более страстного противника террора как метода завоевания
власти, чем основатель Советского государства В. И. Ленин.
Свыше чем в тридцати томах его собрания Сочинений упомина¬
ется о терроре. Ленин отвергал практику народовольцев и ули¬
чал в псевдореволюционности террористов-эсеров. Террор он на¬
зывал авантюрой, актом отчаяния, а веру в него — иллюзией,
неверием в массы.

В статье «Современное положение России и тактика рабочей
партии» Ленин писал: «Террор был заговором интеллигентских
групп. Террор был совершенно не связан ни с каким настроени¬
ем масс. Террор не подготовлял никаких боевых руководителей
масс. Террор был результатом — а также симптомом и спутни¬
ком— неверия в восстание...»

Другое дело — партизанская война, когда массовое револю¬
ционное движение в той или иной стране уже на деле дошло до
восстания. В 1905 году рабочий отряд в 70 человек напал на
рижскую тюрьму, чтобы освободить политических заключенных.
Ленин писал, что «это уже не заговор против какой-нибудь не¬
навистной персоны, не акт мести, не выходка отчаяния, не про¬
стое «устрашение»,— пет, это обдуманное и подготовленное, рас¬
считанное с точки зрения соотношения сил, начало действий от¬
рядов революционной армии». Ленинская мысль свежа и злобод¬
невна. А ее истоки нетрудно обнаружить в историческом опыте
освободительных движений США, Франции, России...
У вас есть вопросы, мистер Пайпс?
Известно такое понятие — «заурядные военные действия», то
есть обычные, общепринятые на данном этапе развития тактики
и техники: поиск разведчиков, артиллерийская дуэль, вылазки
диверсионных групп в тыл противника, выстрелы снайперов,
разведка боем. Различные формы наступления и обороны. Все
они вытекают из обстановки на фронте, подчиненной общему за¬
мыслу командования.
34

В. И. Ленин, прекрасный знаток проблем войны и мира, по¬
лагал, что «террор никогда не может стать заурядным воен¬

ным действием». Это замечание отсекало террор от революцион¬
ных выступлений масс, но, разумеется, не касалось военных под¬
лостей империализма. США превратили террор в обычные воен¬
ные действия. А американский профессор что-то бормочет о на¬
родовольцах.

Террор всегда шел справа. Такова историческая аксиома.
Революции в разных странах, случалось, прибегали к нему, но
только в целях ответа, обороны, защиты. Звероподобный капи¬
тализм США, как Мария-Антуанетта, строит глазки шуанам
всей земли и в союзе с феодальными расистскими и диктатор¬
скими режимами отстаивает свои сверхприбыли. Косметика ста¬
рой пропаганды гримирует зловещую суть его политики. Рукоят¬
ки топоров террора уже давно не перевиты белыми лилиями
Бурбонов или лентами с двуглавием романовских орлов, а ук¬
рашены скромными надписями: «Демократия западного мира».
Современные реакционеры, подобно роялистам прошлого и
настоящего, не терпят никаких общественных перемен. Соеди¬
ненные Штаты требуют стабильности как изощренной формы
неоколониализма, как гарантий против революционных потря¬
сений в мире. Но подобных гарантий Советский Союз им не да¬
вал и дать не может.

Обещанное всему свету новаторство Белого дома на между¬
народном поприще обернулось старыми догмами имперской по¬
литики США. Страна террора все шире и шире выносит его за
свои пределы, да еще хочет прикрыться русскими народоволь¬
цами.

О, лицемеры!
Кстати, поглядим, как это слово объясняет русский толко¬
вый словарь Даля: «Лицемерить — принимать на себя личину,
быть двуличным, действовать притворно». Вот так!

ИСТОРИЯ
И МИФЫ

Перелистываю «Историю Коммунистической партии». Это са¬
мая драматическая и самая воодушевляющая книга нашего вре¬

мени. Это — Ленин. Это огонь бессмертной революции, память
Отечественной войны. Это песнь песней трудового народа, ге¬
роическая поэма его борьбы и творчества. Нелегким был путь,
не гладкой дорога. Сколько товарищей «жертвою пали в борьбе
роковой». За каждой строкой этой Истории открывается судьба
наших матерей и отцов, старших братьев, собственная жизнь.
«История — величайшая поэтесса»,— писал Энгельс. Старые
летописи подчас говорят не только сухим языком фактов, но и
окрашены личными переживаниями автора, писца, хрониста.

«Слово о полку Игореве» принадлежит в равной степени истори¬
ческой науке и поэзии. В нем живет, скорбит, негодует и верит
сам народ.

Мысль Энгельса не проста, она направлена против формулы
«добру и злу внимая равнодушно» и призывает историка, обла¬
дающего даром научного прозрения и вдохновенностью поэта,

соединиться в одном лице, чтобы опоэтизировать строгие факты
коммунистического движения. И тот же Энгельс в «Диалектике
природы» предостерегал: «Нельзя конструировать связи и вно¬
сить их в факты, а надо извлекать их из фактов».
Буржуазная историография слишком часто поступает не так.
Исторические мифы и фальшивки всегда служили вероломству
и агрессии. Ну хотя бы такие, как мнимое «завещание Петра I».
В 1812 году его высосал из пальца чиновник французского ми¬
нистерства иностранных дел Лезюр.
Цель этой публикации угадывалась как головка вонючего
сыра в плетеной корзинке и была ясна еще современникам: так
и сяк оправдать завоевательный поход Наполеона. В 1876 году
в книге некоего Гайярда, выпущенной в Париже, приводился
даже текст «плана европейского господства», будто бы остав¬
ленный Петром I его преемникам. В годы Крымской войны
1853—1856 годов английские деятели особенно усердно исполь¬
зовали эту фальшивку для подкрепления антирусской поли¬
тики.

Царская Россия, понятно, имела свои резоны и была таким
же империалистическим хищником, как и другие великие дер¬

жавы, но характерно, что пресловутое «завещание» и иныефаль36

шивки пускались в ход всякий раз, когда против нее затевалась
агрессия или враждебная кампания.
В 1915 году, когда страны Антанты вели переговоры о деле¬
же будущей добычи, Лондон потребовал включить в сферу анг¬
лийского влияния нейтральную зону Персии. Мифическое «за¬
вещание Петра I» хладнокровно варьировалось его душеприказчиками-добровольцами в зависимости от спроса. Тогда в
персидские газеты был подброшен новый текст «завещания»,
обогащенный «восточными проблемами». Сразу же после Ок¬
тября этот вариант сильно распух, поскольку именно он помогал
извратить внешнюю политику молодой Советской страны на Во¬
стоке.

И печать третьего рейха, разумеется, не прошла мимо лако¬
мой фальшивки, нелепо сочетая стародавние испуганные отго¬
лоски Западной Европы на преобразования Петра, его Полтав¬
скую победу и ненависть идеологов буржуазии к социалистиче¬
ской цивилизации. После нападения гитлеровской Германии на
Советский Союз геббельсовские ухари поработали над «завеща¬
нием» и представили его как доказательство «вековой» угрозы
России Западу.
И теперь нет-нет да и появятся в буржуазной прессе, в на¬
укообразных обзорах, ссылки на тот же документ, когда-то на¬
спех сфабрикованный расторопным дипломатом.
Так вот и мечется западная пропаганда между утверждения¬
ми, будто Советский Союз унаследовал внешнеполитические
принципы царской России, и яростными нападками на злокоз¬
ненное влияние теории и практики научного коммунизма во всем
мире. Но и тут мы наблюдаем трансцендентальное раздвоение.
Валят все на вредоносный марксизм-ленинизм, а между тем
разглагольствуют о его «старомодности» и «угасании».

История Советского государства сопровождалась бурным со¬
чинительством фальшивок. Было все — и миф о национализации
женщин, и подложные «письма Коминтерна», и «протокол М.»,
и многое другое. Но венценосной королевой-матерью всех ми¬
фов стала «советская угроза».
Эта старая и безобразная особа не существует в реальной
жизни. Она выведена искусственно, взращена в гигантской про¬
бирке «холодной войны». Ее неживое тело наряжено в пестрые
одежды сенсации. К ней подведена сложная электронная тех¬
ника. Она кривляется перед телевизионными камерами, вкрад¬
чиво шепчет по радио, могильно чернеет на газетных столбцах,
вещает из правительственных кабинетов.
А между тем она призрак, похожий на привидения в старых
английских замках. Она выдумана от начала до конца. В меж*
дународные отношения введено пугало, военно-политический
37

мираж. Стоит хотя бы на сутки выключить его оптическую си¬
стему, как Соединенные Штаты тотчас лишатся всех главных
аргументов своей агрессивной политики.
Привидение в красном балахоне необходимо Белому дому,
чтобы создать новую межгосударственную коалицию на анти¬
советской основе. По расчетам суперстратегов обеих американ¬
ских партий — демократической и республиканской,— верховен¬
ство в коалиции позволит держать в экономической узде Запад¬
ную Европу и Японию — основных конкурентов США на миро¬
вом рынке. А заодно вести за собой лидеров таких стран, как
ЮАР, Чили, Гондурас и другие, так далеко, как позволят об¬
стоятельства. Одновременно — терроризировать государства
американского континента, изгнать оттуда не то что идеи мар¬

ксизма-ленинизма, но и вообще любую форму стремления лю¬
дей к национальной независимости и социальному прогрессу.
Ну и сверх всего — получить полную свободу рук для вмеша¬
тельства в чужие дела во всех уголках земного шара.

Одним словом, перед нами еще одна модификация програм¬
мы мирового господства. Века уже отработали в прах не одну
такую попытку. Но следы призрачного величия остались.
Коммунизм, бродивший призраком в иосленаполеоиовской
Европе, давно уже стал реальностью XX века. Но ведь будь на
месте Советского Союза царская Россия да обладай она его ин¬
дустриальным могуществом и ядерным оружием, в Европе, воз¬
можно, могла бы давно разгореться атомная война, она подо¬
жгла бы весь мир.
В старой России, как и теперь на Западе, было немало безот¬
ветственных политиков и сановных авантюристов, а русский
капитализм вряд ли стал бы терпеливо работать в пользу раз¬
рядки. Скорее всего, как это бывало не раз, возникла бы новая
расстановка противоборствующих сил, вроде Антанты и Тройст¬
венного союза, а там уж, как говорит караульщик из бунинского
рассказа, «такая пойдет, что и праха не останется».
Только миролюбие Советского Союза с его антивоенным
декретом первых же дней Октябрьской революции, только мир¬
ное содержание самой доктрины социализма наиболее весомо
охраняют мир в европейском доме.
Чувство истории, ее знамения, доводы рассудка не согла¬
суются с отрицанием объективных закономерностей историче¬
ского процесса. Слепая, эгоистическая политика собственника
не принимает во внимание перемен, происходящих на земле.

И потому буржуазия, словно по тревоге, поднимает свое
прошлое и гонит его маршевые батальоны на идеологический
фронт. Ее футурологи обещают людям «собственнический мир
на веки веков», а проповедники политической ностальгии при¬
зе

поднимают прошедшее, как одеяло, и показывают человечество

умиротворенно посапывающим в объятиях капитализма. Только
вот что делать с настоящим? Оно у всех на виду. Трудно его
фальсифицировать — вокруг полно живых свидетелей.
Буржуазные идеологи пытались в обмен на разрядку полу¬
чить возможность громить неугодные им народные движения и

непослушные их воле правительства. Но наши согласованные
действия с Соединенными Штатами против сил прогресса воз¬
можны только в нелепой, недостоверной ситуации фантастиче¬
ского романа.
Другое дело — совместная забота и общие решения в сфере
мирной разрядки, торговли, культурного обмена. Но у американ¬
ской реакции на уме другое. Она требует военного превосходст¬
ва над Советским Союзом, а ее идеологи тем временем «опро¬
вергают», порочат марксизм-ленинизм. Страх перед социальным
прогрессом водит их пером. Вор любопытные цитаты:
«Многие из его (Маркса) построений разрушены научным
анализом и беспощадной критикой событий».
«Немудрено, что революционный марксизм в той его форме,
в какой в России он был усвоен большевиками разных мастей,
потерпел крах».

«Ученый мир согласен относительно того, что из политикоэкономических теорий марксизма ни одна-единственная не ока¬
залась правильной...»
«Главное зло учения Маркса, который «ненавидел буржуа¬
зию»,— это теория борьбы классов».
Все цитаты датированы мартом. Как же так? Я пишу эти
строки, а на дворе еще только февраль. Но и год другой. Тыся¬
ча девятьсот восьмой. Первая цитата из «Русских ведомостей»,
вторая — из «Речи», третья — из немецкой «Франкфуртер цайтунг», четвертая — из французской «Журналь де деба». Написа¬
но все это семьдесят три года назад, спустя четверть века после
смерти Маркса.
Все еще впереди. Еще лишь через шесть месяцев поэт напи¬
шет: «Россия, нищая Россия, мне избы серые твои, твои мне
песни ветровые, как слезы первые любви!» Еще не захлебну¬
лась в Мазурских болотах беспатронная пехота Самсонова. Еще
бакинская нефть принадлежит Нобелю, и деловая Мясницкая,
будущая улица Кирова, в Москве пестрит вывесками иностран¬
ных .фирм. Еще только через девять долгих лет поведет Ленин
огромную страну на Октябрьский штурм.
Еще все впереди — и наши тракторы, и авиация, и наша вой¬
на с гитлеровской Германией. Еще детские сны снятся девочке
в Гжатске, и не знает она, что сужден ей сын — Юрий Гагарин.
Еще нет нашей жизни, ее спокойной силы и достоинства, еще
39

миллионы людей во всех частях света не встали под знамена

передовых идей эпохи. А уже бранят, ненавидят и снова и снова
хоронят марксизм-ленинизм.

Идут десятилетия, но старая злоба душит его новых врагов.
И они вновь и вновь с жаром лицедействуют на международной
сцене. Вот один из них — Ричард Аллен. Его дебют в череде все
новых и новых ниспровергателей марксизма-ленинизма состоял¬
ся сразу же после того, как он был назначен помощником по на¬
циональной безопасности президента Рейгана. Аллен немедлен¬
но повторил ветхие заветы. В интервью газете «Фигаро» он ска¬
зал: «Спустя тридцать лет после второй мировой войны мар¬
ксизм-ленинизм дал неопровержимое доказательство своего

провала. Эта идеология потеряла всю свою привлекательность,
даже чисто внешнюю. Коммунистическая система нигде не
функционирует успешно. Коммунисты могут распространять
свои идеи лишь при помощи грубой силы. Вот почему они пред¬
ставляют потенциальную угрозу для мира».

Даже как-то неловко иметь дело с таким вульгарно-пропа¬
гандистским ширпотребом.
Во-первых, по точному отсчету Аллена получается, что до
второй мировой войны с марксизмом-ленинизмом все было в по¬
рядке. Тогда зачем же США полезли к нам в 1918 году с интер¬
венцией, долгие годы не признавали отечество социализма, по¬
носили наши идеи в тысячах пасквилей?
Во-вторых, что означают слова Аллена об утрате «даже чи¬
сто внешней привлекательности» нашей идеологией? Что ему не
нравится во внешнем облике социализма? Олимпийские соору¬
жения в Москве? Площадь «Алекс» в Берлине? Пионеры в крас¬

ных галстуках на улицах Луанды? Строительные леса с рестав¬
раторами вокруг Анкгор-Вотт в Кампучии? Городские пейзажи
социалистических стран без вывесок «Биржа труда»?
И в-третьих: где же это коммунисты распространяют свои
идеи при помощи грубой силы? В Персидском заливе при содей¬
ствии американских авианосцев? В измученном Сальвадоре, где
косят народ пулеметным огнем с американских вертолетов по

диспозициям американских же советников? В Афганистане, где
советские воины, по просьбе революционного правительства
этой страны, вместе с афганцами охраняют их границу от напа¬
дения наемников США?
Не действуй грубая сила США на свете, давно бы срослись
воедино Северная и Южная Корея, а Кампучия забыла бы о на¬
летах полпотовцев. Давно бы сгинули генеральские хунты всю¬
ду, где их поддерживает самовластье Белого дома. Так обстоит
дело с грубой силой.
В кабинете у мистера Аллена висит политическая карта
40

мира. Поведем по ней указкой, сравним ее с довоенной. Европа
неузнаваема. А сколько колониальных империй рухнуло под уда¬
рами национально-освободительных сил и сколько бывших ко¬
лоний вступило на путь некапиталистического развития! Вос¬
соединились север и юг Вьетнама. Произошли народные рево¬
люции на Кубе и в Никарагуа...
Но к чему перечисления, в Белом доме знают этот реестр
наизусть. После войны марксизм-ленинизм стал еще привлека¬
тельнее, чем раньше, он завоевал симпатии во всех частях света.
Что-то слишком много несуразностей появляется в интервью

американских сановников. Что-то слишком много шантажирую¬
щих угроз слышит социалистический мир из Вашингтона. Пере¬
фразируя слова поэта, можно предостеречь: чтобы вам не ото¬
рвало рук, не трожьте наш марксизм руками!
Кстати, вскоре после дебюта мистера Аллена на пропаганди¬
стской арене были установлены его финансовые злоупотребле¬
ния по службе. По-русски говоря, он проворовался. И под дав¬
лением общественности должен был уйти из Белого дома. Вот с
какими оппонентами нам приходится иметь дело!
...Не так давно я был в ФРГ. Справившись с делами в Бон¬
не и Кёльне, поехал вдоль Рейнской долины в Трир. Маленький
городок. Каменные свечи готических храмов, невысокие дома
под зеленоватой и коричневой чешуей черепиц и ворота «Порто
Нигро» — гигантский знак, поставленный здесь еще император¬
ским Римом.

На Брюккенштрассе под номером 10 стоит дом, где родился
Маркс. Теперь там музей, и в залах толпится группа юношей —
экскурсия из Вупперталя. Один из научных сотрудников музея,
Хельмут Эльснер, показывает мне экспонаты. Потом мы сидим в
служебной комнате и говорим о том же, о чем теперь высказал¬
ся Ричард Аллен. Только несколько иначе. Ученый знакомит
меня с диаграммой роста тиражей сочинений классиков марк¬
сизма— коммунистические идеи действительно расширяют ор¬
биту своего влияния.
Хельмут Эльснер рассказывает такую историю. В городе
Марбург, что в земле Гессен, на аукционе посреднической фир¬
мы «Стар Гардт» один богатый предприниматель приобрел ав¬
тограф уже известного письма Маркса от 23 марта 1871 года.
Покупатель заплатил 70 тысяч марок и сказал: «Я сделал вы¬
годное дело, марксизм растет в цене».
Одновременно мы узнали две новости. Президент США со¬
общил, что загробная жизнь существует и в нее нужно верить.
Госсекретарь объявил, что есть в мире вещи «хуже, чем атомная
война», очевидно, он имел в виду такие события, как апрельская
революция в Афганистане.
4]

Эти два утверждения связаны гораздо теснее, чем может по¬
казаться с первого взгляда. Если загробная жизнь на небесах
реальность, то почему бы и не рискнуть ядерной войной на зем¬
ле. В конце концов, ее жертвы — а стопроцентные янки в особен¬
ности — доживут свое на том свете.
Такова новая двугорбая концепция Белого дома, пересажен¬
ная в XX век прямиком из эпохи религиозных войн.
С проповедью загробной жизни как утешительного варианта
последствий ядерной катастрофы может по достоверности сопер¬
ничать только обвинение Советского Союза в поддержке меж¬
дународного терроризма. Коварна и кощунственна попытка при¬
равнять его к освободительным движениям народов. Можно га¬
рантировать американской стороне полный провал этой лубоч¬
ной фальшивки, еще более громкий, чем фиаско лицемерной
кампании в «защиту прав человека».
Мифы рушатся, история продолжается.

ГРОМ ГРЕМИТ
НАД ТАРСУСОМ

Итак, президент солгал.
Вот его слова: «Я заявляю, что Соединенные Штаты отказыва¬
ются от применения смертоносного бактериологического ору¬
жия, а также от ведения всех других методов биологической вои¬
ны... Министерству обороны уже поручено дать предложения,
касающиеся обезвреживания запасов бактериологического ору¬
жия».

На первых же страницах романа американского писателя
Генри Саттона два сотрудника научной лаборатории военных
исследований — майор Билл Робертсон и английский ученый
доктор Дип, работающие на испытательном полигоне в городе
Дагуэе, ведут доверительную беседу об этом заявлении прези¬
дента.

— Не волнуйтесь,— сказал Дип.— Не бойтесь. Это огорчает,
но не серьезно...

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Робертсон.
— Это трюк. Вот что я имею в виду,— сказал Дип.— Это
уловка.

Правда, автор недолго задерживается на роли президента
страны, участвующего в обмане мировой общественности. За¬
прет или разрешение бактериологического оружия,— кажется,
не эта альтернатива в первую очередь волнует автора. Не знаю,
возможно, герой романа Пол Донован и согласился бы с его при¬
менением, если б дело ограничилось потерями только у против¬
ника. Ответ на подобное предположение остается за бортом по¬
вествования. Но автор не хочет и не может примириться с мыс¬
лью о жертвах этого оружия среди американцев, да еще на сво¬
ей земле.

Вспомним, что взрыв двух атомных бомб над Японией офи¬
циальная Америка до сих пор оправдывает соображениями «гу¬
манизма», необходимостью сократить тот урон, какой понес¬
ли бы американцы, если бы война затянулась надолго. При этом
полностью игнорируются ужасные жертвы среди мирного насе¬
ления Японских островов. Ну и, кроме того, замалчивается тот
факт, что разгром императорской Квантунской армии советски¬
ми войсками и без ядерного оружия выводил войну с Японией
к последней черте.
43

Повторяем, Генри Саттон как бы оставляет в стороне муки,
к,1хие несут человечеству средства массового уничтожения лю¬

дей. Он словно изолирует конфликт, замыкает его в рамки внут¬
ренних дел США. Разговор двух сотрудников лаборатории во¬
енных исследований — это интродукция. Сюжет возникает поз¬
же и одновременно в нескольких точках городка Тарсус, распо¬
ложенного в Долине Скалл, неподалеку от этой самой лабора¬
тории.

...Том Эдисон, длинный худой старик, распечатал бутылку
виски, сделал несколько хороших глотков и пришел в благо¬
душное настроение. Как раз в это время невестка попросила
его зарезать курицу. Видит бог, ему не хотелось оставлять
бутылку, идти во двор и там гоняться за проклятой курицей.
Том решил эту проблему по-своему. Он взял в руки охотничье
ружье, прицелился, выстрелил через открытое окно, и куриная

голова отлетела. Вдруг этому выстрелу откликнулось какое-то
чудовищное эхо... А может, то был просто удар грома в блеске
молнии.

...Марта Пратт, перед тем как отправиться в молельный дом,
лежала в ванне и мысленно перебирала свои беды и радости.
Она принадлежала к религиозной секте мормонов, а исповеду¬
ющим это вероучение разрешалось многоженство. Марта Пратт
была второй женой Джареда и ревновала его к первой жене,
Эстер. У Марты уже было пятеро детей, и она подумала, что не
было бы грехом не беременеть некоторое время. Словно желая
наказать себя за такое вольнодумство, Марта прикидывала, мо¬
жет ли Джаред завести третью жену. Но это им было не по кар¬
ману. Очень немногие мормоны имели более двух жен. Жизнь
так вздорожала... Она еще лежала в ванне, когда внезапно про¬
гремел гром...

...Пол Донован, учитель биологии, крупный мужчина с широ¬
кой костью, тонкими чертами лица и серо-голубыми глазами, си¬
дел на большом плоском камне и фотографировал ящерицу, за¬
мершую на солнцепеке. Потом он бросил взгляд вниз. Вид ка¬
менистой долины, имевшей восемьдесят миль в длину и трид¬
цать в ширину, ему нравился, хотя вся эта местность выглядела

как огромпяя ошибка при сотворении мира, даже название се
было зловещим — Долина скалл, что означало Долина черепов.
Он сфотографировал еще одну ящерицу, поднялся с камня и в
это время увидел над головой блестящую точку маленького са¬
молета...

...Садовник Джим Ишида сидел у стойки бара и пил пиво.
Оно было скверным, но другого в этом городе не водилось. Бар¬
мен Смит, мясистый, пузатый, похожий на пивную рекламу, от¬
крыл Ишиде вторую бутылку и выскочил на дорогу, к машине,
44

что остановилась у его бензоколонки. Он делал сразу несколько
дел. В бар вошел новый посетитель, доктор Кули, ветеринар.
Начался разговор на тему, которую он обычно и предлагал. Не¬
давно в районе военного испытательного центра внезапно по¬
дохло более шести тысяч овец. «Неожиданно изменилось на¬
правление ветра»,— сказал впоследствии армейский представи¬
тель в беседе с корреспондентом газеты, поясняя, как овцы по¬
пали в смертоносное облако. «А если бы оно было отнесено вет¬
ром в ту сторону, где город?» — растерянно спросил репортер.
Но, кажется, он не получил ответа.
Бармен Смит сказал доктору:
— Вы просто не в себе с тех пор, как это случилось с бара¬
нами.

— Конечно, я не в себе,— резко ответил Кули.— Но что это
за безопасность, что это за правительство, что это за армия?
Зачем нам врут! Я мог бы спасти этих баранов, я мог спасти
семьдесят процентов из них, если бы нам сказали, что там слу¬
чилось.

— Вы думаете, что знаете больше, чем генералы, чем люди
из Вашингтона? — упрекнул Смит доктора.
Чуть позже или немного раньше этого разговора прозвучал
громовой раскат...
...Хоуп Вильсон недавно развелась с мужем-алкоголиком. Сей¬
час молодая женщина вспоминала свою мучительную жизнь с

этим человеком, одичавшим в джунглях большого города. Его
зависть к ее успехам на поприще журналистики, его бесчислен¬
ные измены с девицами из сферы обслуживания — секретарша¬
ми, приемщицами, продавщицами, его вечное балансирование
между пьяными снами и хмурой трезвостью привели к семейно¬
му краху.

Здесь, в Тарсусе, на ранчо она лечила свою душу. Ее строй¬
ная, тонкая, точеная фигура возвышалась в седле, а она тихо
плакала вслед своим воспоминаниям. Конь шел по тропе и вдруг
замер как вкопанный. Дорожку медленно переползала грему¬
чая змея. Молодая женщина вынула из седельной кобуры ре¬
вольвер тридцать второго калибра и разрядила почти всю обой¬
му. Она не знала, что вскоре на ее жизненном пути встанет уг¬
роза куда более опасная, чем встреча со змеей. Прозвучало
лишь дальнее предвестие этой, еще неведомой, беды — прогре¬
мел тяжкий гром.
Так, в разных концах крохотного городка, разные люди, от¬
даваясь своим разным делам и размышлениям, в одно и то же
время услышали древний глас неба, предупреждение, посланное
45

на землю ветром, дождем, бурей. Так, уже в самом начале
романа автор стягивает его сюжетные нити в один тугой узел,
завязанный в самом центре развития интриги.
Но ведь кто-то должен знать, что означает этот удар грома
для всех жителей Тарсуса? Да, такое лицо существует. Это лет¬
чик Доуз с веснушчатым мальчишеским лицом и большими го¬
лубыми глазами. Метеорологи выпустили его в полет на «Тру¬
мэне», чтобы разбрызгать «бактериологический суп» над тем
участком политопа, где, привязанные к кольям, ожидали своей
участи подопытные свиньи. Он открыл бак со смертоносным со¬
держимым, но в тот же миг ударил гром, налетел шквал, пере¬
путал воздушные течения.

Поспешно набирая высоту, Доуз позабыл закрыть бак, и ве¬
тер, изменивший направление, понес этот самый «суп» в сторо¬
ну Тарсуса. Доуз не хотел портить себе военную карьеру и ни¬
чего не написал о происшествии в бортовом журнале, ничего не
сказал и в послеполетном рапорте. Таким образом, вместе с
громовым раскатом и дождем над Тарсусом пролился и «суп»,
приготовленный в лабораториях Дагуэя.
Все, что предназначалось подопытным свиньям, получили
люди. Страшная, необъяснимая болезнь поразила жителей Тар¬
суса, одного за другим. Несколько человек устояли, другие на¬
всегда окажутся увечными, большинство умирает тяжелой, не¬
понятной смертью. Обо всем догадывались армейские врачи, но
они и пикнуть не смели. Между тем высокопоставленные гене¬
ралы опасаются серьезных неприятностей. Ну как же, они под¬
ведут президента. Тарсусские события изобличат его во лжи.
Лицемерие Белого дома станет документально известно всему
миру! Что делать?
Тарсус был запечатан. Его оцепили войска, подходы и подъ¬
езды к нему контролировала армия. Боевая задача состояла в
том, чтобы предотвратить утечку информации о положении в
городке. Его выключили из жизни, он изъят из цивилизованного
мира. Теперь осталось его стереть с географической карты...
С той минуты, когда за дело принялись ЦРУ и военная развед¬
ка, события понеслись галопом. Возник план: обвинить в отрав¬
лении местности правительство Кубы.
Но случилось непредвиденное. Остался здоровым Пол Доно¬
ван, и с помощью Хоуп Вильсон ему удается прорвать кольцо
блокады, обойти посты и потайным ходом уйти в горы. Он дол¬
жен пробраться в какой-нибудь населенный пункт, позвонить
оттуда друзьям, знакомым, передать информацию газетам, на
радио, телевидение, оповестить мир о трагической участи Тар¬
суса. Его исчезновение было обнаружено, и «сюжетчики» из
ЦРУ предложили дьявольскую версию. Власти объявили о бег¬
46

стве из тюрьмы опасного преступника, убийцы-маньяка. Каж¬
дому дано право застрелить беглеца. Началась охота на Донована.

Одного из участников совещания в военном штабе коснулись
легкие сомнения: «Конечно, расстрел — самый надежный способ
сохранить секретную информацию. Но ведь этот Донован ниче¬
го не сделал, в чем его вина? Виновата была погода, неожидан¬
ная гроза и безмозглый пилот. Но теперь уже слишком поздно
рассуждать...»
Тем временем офицер разведки Фред Делео объяснял при¬
сутствующим, как следует сообщать о ходе операции захвата
Донована, чтобы не вызвать паники: «Например, можно пустить
слух, что беглец уже пойман, а потом опровергнуть это. Днем
или двумя позже объявить, что задержали какого-то сумасшед¬
шего, похожего на беглеца. Такие вещи нередко практикуются».
Серия подобных сообщений запутает дело, прикроет расстрел
Донована на месте. И точка.
В XX веке человек, как загнанный зверь, окружен безжало¬
стными загонщиками. Он таится в горах, поставленный вне за¬
кона только за то, что знает правду о гибели своих земляков.
ЦРУ еще неизвестны его намерения, но все равно — свидетель
вырвался из обреченного круга, он не должен уйти живым. Да,
круг, крохотный кружок, едва заметная точка на карте, Тарсус — обречен. Он будет стерт с лица земли. Все будет сделано
просто, в один миг. Не должен жить ни один человек — свиде¬
тель того, как военная лаборатория вызвала эпидемию в Тарсусе и тем самым обнаружила лицемерие торжественного заявле¬
ния президента.

...Из чрева самолета С-47 были вытащены ящики со взрыв¬
чаткой. Их перегрузили в два больших крытых грузовика. Под¬
рывная команда заложила их точно в местах, указанных воен¬

ным инженером. Опытные профессионалы действовали умело и
быстро. Знакомый уже нам офицер разведки Фред Делео отдал
последнее приказание, и над Тарсусом прогрохотал удар грома,
на этот раз спроектированный и осуществленный саперами.
Раскололась земля, задрожали горы, искусственная лавина
обрушилась на Тарсус и навеки погребла его вместе с его дома¬
ми, тротуарами, сквером и со всеми умершими от мучительной
болезни, низринутой с неба центром военных исследований.
Л четверо уцелевших жителей городка, те, кого по воле случая
обошла эпидемия, томились в герметическом отсеке Дагуэя пе¬
ред отправкой в камеру психиатрической больницы. Но этого
они еще не знали.

Какова доля литературного вымысла в этом романе? Напи¬
сан он динамично, состоит главным образом из диалогов и
47

действия. Все поступки героев строго мотивированы. В нем ощу¬
щается нечто от кинолитературы. Без особого труда его можно
превратить в режиссерский сценарий, хотя я и не слышал о
фильме, поставленном по этому роману. Во всяком случае, мож¬
но легко себе представить его зрительный ряд и даже актеров
на главные роли.

Но ответ на вопрос, заданный в начале этого абзаца, инте¬
реснее всего, что можно было бы узнать об этом произведении.
Неужели такое открытое поругание морали и совести, такая
дешевая распродажа человеческих жизней и такой смертоубий¬
ственный цинизм власть имущих возможны в Соединенных Шта¬
тах? Не сгустил ли краски Саттон? Не слишком ли он драмати¬
зировал события? Надо сказать, что автор не принадлежит к
числу тех писателей, которых в США называли «разгребателями грязи». Он не радикал, не «красный», не «розовый». Наобо¬
рот, он был известен как писатель из сферы «коммерческой ли¬
тературы». Его произведения обладали многими признаками та¬
кого вида прозы: вторичность и облегченность мелодрамы,
крапленной сантиментом, «нарядное» повествование с голубы¬
ми виньетками стиля. Они уверенно эксплуатировали расхожий
интерес массового читателя к тем или иным житейским пробле¬
мам. Я не знаю, можно ли считать роман «Гром среди ясного
неба» выражением какой-либо определенности в политическом
кредо автора, но одно бесспорно: он обратился к теме, несом¬
ненно волнующей великое множество американцев. Здесь чутье
его не обмануло.
Итак, хотя городка с названием Тарсус нет на американской
земле, каково же соотношение воображаемого и реального в ро¬
мане Саттона? Скажу откровенно, мне не пришлось проводить
глубоких исследований, чтобы дать ответ на этот законный воп¬
рос читателя. Пока я писал эту историю, простое чтение газет
внесло полную ясность.

Вот телеграмма ТАСС из Вашингтона. Ее заголовок: «Пре¬
ступные эксперименты». Ее текст: «Достоянием гласности ста¬
новятся преступные эксперименты Пентагона по подготовке к
химической и бактериологической войне. Ссылаясь на докумен¬
ты министерства обороны США, общественная организация
«Черч оф сайнтолоджи» сообщила, что в районе городка Сиэрси (штат Арканзас) армейские вертолеты 131 раз распыляли
токсические вещества». Были жертвы. Кто погиб — овцы или
люди,— неизвестно. Но Сиэрси — не вымышленный Тарсус, он
существует реально.

А вскоре после этого сообщения середины 1981 года миро¬
вую печать обошли зловещие корреспонденции из Испании.
В этой стране возрастает беспокойство в связи с эпидемией, вы¬
48

званной таинственным вирусом, поражающим легкие человека.
В клиниках Мадрида, Вальядолида, Саламанки, Авилы, Сеговии
и других городов в 1982 году находилось около двух тысяч
больных. Зарегистрировано 18 смертных случаев. Болезнь пора¬
жает в основном детей и подростков. Эпидемия началась в Торрехон-де-Ардос, городе-спутнике Мадрида. Местные жители ут¬
верждают, что утечка вируса произошла с расположенной в
этом районе военно-воздушной базы США, где хранится биоло¬
гическое оружие.
Столичная газета «Пайс» отмечает, что в 1979 году именно
на этой американской базе скончался в результате заболевания,
напоминавшего по форме нынешнюю эпидемию, двадцатишести¬
летний сержант ВВС США Марсело Перес. Немногим позже при
аналогичных обстоятельствах погибли еще два американских
военнослужащих. Военная администрация базы так и не разре¬
шила испанским врачам произвести вскрытие, чтобы узнать при¬
чину смерти. Определить причину болезни и методы ее лечения
врачи не в состоянии. Эпидемия перекинулась в Португалию.
Смог бы Саттон вдохновиться испанской драмой в той же
мере, как и страданиями соотечественников,— не знаю. Но сле¬
дует твердо сказать: каким бы национально ограниченным ком¬
плексом чувств ни руководствовался автор «Грома среди ясного
неба», как бы ни отсекал он свои выводы от мирового возмуще¬
ния действиями Пентагона, его роман — жестокое продолжение
жизни, а жизнь, в свою очередь, пишет новые трагические гла¬
вы этой истории.
Недавно я прочел фантастический роман двух английских
авторов, Реймо'нда Хойхи и Роджера Бинэма, «Последний ко¬
зырь», и он тоже кажется сколком с реально возможных собы¬
тий. Его фабула с угрожающей логикой заимствовгна у совре¬
менности. Дело происходит за океаном. На страницах романа
президент и его окружение видят, что страна разделена на мно¬
гие враждебные группировки. Социальное единство может быть
достигнуто лишь в случае, если Соединенным Штатам будет уг¬
рожать враг. Он должен быть одинаково опасен каждому аме¬
риканцу в отдельности и всем вместе, независимо от их убежде¬
ний, цвета кожи и политических симпатий. Помощник прези¬
дента по национальной безопасности разъясняет эту задачу
группе ученых.
— Леди и джентльмены,— начал Нейделман голосом даже
несколько мрачным.— На нашу долю как раз и выпала задача
создать этого опасного врага. В течение последующих восьми
месяцев мы должны произвести, именно произвести, доказа¬
тельство, что вся планета, и США в частности, находится под
угрозой нападения более развитой цивилизации из космоса.
4

49

Не обращая внимания на заметно оживившиеся ряды, он
продолжал:

— Мы создадим космический корабль, создадим его экипаж,
вооружим его несмертельным патогеническим оружием и доста¬
вим в Лос-Анджелес, где будет смоделирована картина его ги¬
бели во время разведывательного полета. А для того чтобы уг¬
роза показалась реальной, воздействию патогена будет подверг¬
нуто не менее десяти тысяч человек...

Помощник президента гарантировал ученым, что никто из
них не будет участником фиаско, подобного Уотергейту. В ко¬
нечном счете все так и было сделано, с той лишь разницей, что
патогеническое оружие оказалось смертельным. (В скобках за¬
метим, что и в космосе цели реакционных правителей США рез¬
ко отличаются от тех, какие ставит перед собой Советский
Союз.)
Правящим кругам США мало мифа о «советской угрозе» на
земле. Они додумываются еще и до конструирования «угрозы из
космоса», а на самом деле хотят грозить оттуда всему миру.
Тревожные романы появляются в англосаксонском мире.
В хоре антисоветской литературы их голос звучит негромко, но
отчетливо. Их авторы задумываются над судьбой своих сооте¬
чественников и понимают, что от военно-промышленного ком¬
плекса США можно ожидать какой угодно подлости.

Теперь вернемся еще раз к началу романа, к продолжению
бесед двух сотрудников лаборатории в Дагуэе.
— А Женевская конвенция? — спрашивает Робертсон, не¬
сколько испуганный цинизмом доктора Дипа.
— Да, в свое время мы в Англии тоже подписали Женевскую
конвенцию. Но от этого не пострадал бактериологический центр
в Портоне или Медисин-Хейт в Канаде или Куипслеид в Австра¬
лии.

— Тогда что же это все значит?
— Ничего или почти ничего. Я полагаю, что придется не¬
множко ужесточить меры по сохранению секретности и быть
еще более осторожными. А в остальном... ничего.

Спустя небольшой срок после этого разговора над Тарсусом
грянул гром.

КОВАРСТВО
И ПОЛИТИКА

Какой персонаж в литературе выразительно олицетворяет ко¬
варство? Память листает страницы книг, мелькают имена, и на¬
конец остается одно, бесспорно полномочное принять на себя
все обвинения в бесстыдном лицемерии, тонко рассчитанной
клевете, безжалостном коварстве. Это имя — Яго.

Только мелкий порок не скрывает своих вожделений. Боль¬
шое зло всегда прячет собственную суть. В шекспировской
трагедии Яго говорит, и саркастическая улыбка кривит
его губы:
— Нет в мире ничего невиннее на вид, чем козни
ада.

Коварные доводы, аргументы-перевертыши, нашептывание,
подстрекательство, сеть хитросплетений и, наконец, платок,
беленький кружевной платочек, пахнущий пряной эссен¬
цией Востока,— подстроенное доказательство, ловушка для
слабодушия и оружие злодейства. Душистый платочек — улики
лживая улыбка, такой невинный на вид, а за ним — все козни
ада.

О Яго!.. В одном этом имени жесткий шорох клубка
змей, бездна мировой подлости, смертная тоска обману¬
тых... Занавес падает. Представление окончено. Театральный
разъезд течет по улицам и переулкам. Люди расходятся по
домам, разговаривая еще вполголоса, потрясенные трагедией.
Наутро они вынимают из почтовых ящиков газеты, включа¬
ют радио, читают и слышат: Куба угрожает Соединенным Шта¬
там.

О Яго!.. Когда ты становишься олицетворением между¬
народной политики целого государства, то как не подивиться
чуду искусства, способности художника типизировать харак¬
теры и события и как не разделить при этом великолепной
мысли Салтыкова-Щедрина: «Литература есть сокращенная
вселенная».

51

Итак, Куба.
1
Доктор Мажио говорит американке Смит: «В Запад¬
ном полушарии — и в Гаити, и в других местах —
мы живем под тенью вашей великой и богатой дер¬
жавы. Надо много мужества и терпения, чтобы не
потерять голову. Я восхищаюсь кубинцами...»
Грэм Грин. «Комедианты»

Сколько уже писали, как .советский учебный центр на Кубе
усилиями стоустой американской пропаганды превращен в стра¬
шилище, нависшее над Соединенными Штатами. Ложь эта уже
высмеяна и развеяна, но сердце продолжает возмущаться ее от¬
кровенной наглостью.
Послушайте все-таки, как это делается. Я приведу только
одно интервью. Его дал Ричард Г. Лугар, сенатор-республика¬
нец от штата Индиана, журналу «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт».
Вопрос. Сенатор Лугар, является ли наличие советских бое¬
вых частей на Кубе угрозой для безопасности США?
Ответ. Да...
Вопрос. Чем советские действия на Кубе отличаются от раз¬
мещения нами войск поблизости от русской границы в Европе?
(Там, в Европе, находятся вооруженные до зубов американские
боевые дивизии. На Кубе — учебный центр. Серьезное отличие.
Но послушаем, что скажет сенатор.— А. К.)
Ответ. Наши войска в Европе выполняют чисто оборонитель¬
ную функцию. Они помогают поддерживать равновесие между
вооруженными силами Западной Европы и Варшавского пакта.
Вопрос. США имеют войска на военно-морской базе в Гуан¬
танамо на Кубе. Могут ли они быть противовесом русским вой¬
скам на этом острове?
Ответ. Наши войска на базе в Гуантанамо стоят уже многие
десятилетия. Они сильно отличаются от советской бригады...
численность их известна, и режим Кастро привык к ним. (Это
«привык к ним» просто неподражаемо! — А. К.)
Вопрос. Если советская бригада уже много лет находится на
Кубе, как считают некоторые, то не является ли немного запозда¬
лым наше беспокойство по этому поводу? (Вот именно! — А. /С.)
Ответ. Всякий раз, когда американская разведка обнаружи¬
вает рядом с нами боевую бригаду, это дает повод для очень
глубокого беспокойства. (Сколько же таких бригад обнаружено
в общем итоге? Пятьдесят? Сто? И где? — А. К.)
Вопрос. Как далеко пошли бы вы, требуя вывода с Кубы этой
52

советской бригады? (Да, как далеко? Нам это тоже интересно
знать.— А. К.)
Ответ. Если не ошибаюсь, это очень агрессивный акт совет¬
ской военной дипломатии в отношении нашей страны. Мы долж¬
ны указать, что для нас это вещь достаточно серьезная, чтобы
отказаться от обсуждения Договора об ОСВ, а сверх того, отка¬
заться от торговли и других связей.
Вопрос. Стоит ли ради вывода этих советских военнослужа¬
щих с Кубы рисковать отказом от ОСВ?
Ответ. Как я сказал, ОСВ вполне можно отложить до тех
пор, пока советские войска не будут выведены и ситуация не
прояснится, к нашему удовлетворению... (Сенатор готов идти
далеко, прямо к третьей мировой войне.— А. К.)
Коварство? Да, конечно, но какое-то оно провинциальное
все-таки, пещерное. И тем не менее тезисы Лугара, отдающие
тем мрачноватым временем, когда еще не существовало пись¬
менности, грохочут на радио, прыгают с телевизионных экранов,
пестрят на страницах газет. Примитивное коварство каменного
века использует технику XX столетия.
Есть, конечно, в американском конгрессе и трезвые головы.
«Давайте взглянем в лицо фактам: советский военный персонал
на Кубе — это, если можно так выразиться, не кинжал, нацелен¬
ный нам в сердце, а бельмо на глазу,— заявил сенатор Эдвард
Зорински, демократ от штата Небраска.— Никто не может пред¬
положить что-нибудь иное, во всем этом деле есть нечто смеш¬
ное, и всему городу это известно. Просто ни у кого нет смелости
сказать об этом вслух».
Очень важное и очень точное заявление. Конечно, дело не в
советском учебном центре, а в том, что сама свободная, суверен¬
ная Куба — бельмо на глазу у США, привыкших в течение деся¬
тилетий хозяйничать на всем американском континенте и при¬
легающих к нему территориях.

Из огромной кипы свидетельств мы берем хотя бы книгу
американского историка Коффина «Страсть стервятников».
Вот что он пишет: «Мы вовсе не миролюбивая страна. Все,
что нам было нужно, мы захватили силой, хотя при этом порой
бормотали душеспасительные молитвы. Мы выгнали индейцев
с их земли, наши солдаты бесчинствовали в Мексике и оттяпа¬
ли у нее Калифорнию и другие земли, мы полезли с оружием на
Кубу и Филиппины, устроили свою революцию на Гаваях, дер¬
жали канонерки и войска в Китае. И наконец, создали и бросили
на головы людей атомную бомбу».
Список Коффина, конечно, неполон. В нем отсутствует ко¬
рейская война, агрессия во Вьетнаме, разбой в Лаосе. Всю Ла¬
тинскую Америку Соединенные Штаты прошли с огнем и мечом
53

и, как видно, не прочь применить этот свой опыт повсюду на
земном шаре, где они вожделеют «стабильности».
Они хотят стабильности как изощренной формы неоколониа¬
лизма, как гарантии против революционных потрясений в мире,
а особенно у них под боком, в странах, которые они давно счи¬
тают своими вотчинами. Но таких гарантий Советский Союз им
не давал и дать не может.

Хорошо известно признание американского генерала Смэдли
Батлера, по-военному четко и ясно сформулированное в его
мемуарах: «Я провел 33 года и четыре месяца на действитель¬
ной службе в наиболее мобильном виде наших вооруженных
сил — корпусе морской пехоты. Я прошел все ступени офицер¬
ской иерархии, от второго лейтенанта до генерал-майора. И в
течение всего этого времени я служил громилой высшего класса
для большого бизнеса, Уолл-стрита, банкиров. Я помогал прев¬
ращению Мексики в безопасную страну для американских неф¬
тяных трестов. Я помог превратить Гаити и Кубу в удобные ме¬
стечки для деятельности «Нэшнл сити бэнк». Я помог очистить
Никарагуа для международного банкирского дома «Браун-Бразерс», защищал в Доминиканской Республике интересы амери¬
канских сахарных, компаний, содействовал оккупации Гондураса
нашими фруктовыми компаниями...»
Время шло, и положение в Латинской Америке стало менять¬
ся. Но как яростно расстаются США с тем, что им никогда не
принадлежало! Поэтому позвольте поставить цитату из авто¬
биографии Смэдли Батлера эпиграфом к стенаниям, несущимся
из США по поводу «угрозы» Кубы американскому континенту.
Советские люди с трудом представляют себе, в какое волне¬
ние пришли Соединенные Штаты, взвинченные коварством и де¬
магогией присяжных политических ораторов.
Вот сценка в сенате. Сенатор Джесс Хелмс сказал: Картер
не проявил настоящего руководства, допустив, что «наша стра¬

на выглядит смешно». Сенатор Бэрд, решив, что дело заходит
уж слишком далеко, поднялся с места и иронически произнес:

«Сенатор, вы полагаете, мы должны обменяться с Советским
Союзом ядерными ударами?»
Но могут ли конгресс США и Белый дом полагать, что всю
ответственность за сохранение мира Советский Союз взвалит на
свои плечи, оставив США возможность играть с огнем?
Современная эпоха требует новой теории и практики между¬
народных отношений, основанной на всеобщей морали осужде¬
ния ядерной войны. Нельзя всякий раз хвататься за бомбу, как
мальчишки за рогатку. А использовать угрозу ядерным оружием
как ход в коварных играх непростительно даже реакционным
американским сенаторам.
54

Весь этот вздор о Кубе и советских военнослужащих, по-моему, был задуман как попытка некоего «мудреца» из администра¬
ции Белого дома переплюнуть самых отъявленных реакционе¬
ров в США, занять место на скамье правых у самой стенки, так,
чтобы правее уже никто не сел, продемонстрировать твердость
команды Белого дома, поскольку способность «не моргнуть» при
конфронтации с СССР оспаривали у нее в преддверии прези¬
дентских и прочих выборов другие команды — Джексона, Фор¬
да, Рейгана и так далее. Ну а когда сенаторы из числа трогло¬
дитов стали увязывать Кубу с ратификацией ОСВ-2, тут приш¬
лось играть отбой. Обращались даже к Советскому Союзу, но
оттуда посоветовали, если говорить попросту, не валять дурака,
а скорее закрыть вопрос. Но все-таки эскадру в Карибское море
Пентагон послал и грозит всему региону большой дубинкой.
В июле 1911 года, когда по прихоги Вильгельма II герман¬
ская канонерка «Пантера» метнулась в марокканский порт
Агадир, весь мир расценил этот рейд как серьезную провокацию.
Прыжок «Пантеры» ничего не дал Германии, кроме вспышки
новых вооружений великих держав в Европе и насмешливого
обозначения «дипломатия канонерок».
Доктор Мажио из романа Грэма Грина, написанного два де¬
сятилетия назад и, во всяком случае, как понимает читатель,

задолго до появления советского учебного центра на Кубе, объ¬
ясняет своим тихим голосом заезжему англичанину Брауну аме¬
риканское кредо:

«Папа-доктор (покойный диктатор-президент Гаи¬
ти.— Л. К.) —оплот против коммунизма, и государственный де¬
партамент не допустит беспорядков на Карибском побережье».
Буржуазный английский писатель еще тогда разглядел расста¬
новку сил в этом регионе. Его персонажи продолжают примеча¬
тельный диалог. Доктор Мажио сообщает:
— У меня есть весть от Филиппо. Он в горах, и с ним две¬
надцать человек. Он хочет соединиться с партизанами у домини¬
канской границы, говорят, их там человек двадцать.
— Ну и армия — сорок два человека! — восклицает Браун.
— У Кастро было двенадцать,— с надеждой отвечает
Мажио.

Разве советский учебный центр устроил восстание на Кубе?
И разве победившая революция не имеет права защищаться?
Как же в таком случае рассматривать историю США в тот пери¬
од, когда им грозила интервенция из Европы с целью поддержки
хлопкового Юга? Английский Манчестер нуждался в дешевом
сырье для текстильных фабрик. Тогда Север отменил рабство,
начал воевать «по-революционному», упрочил свою победу. Две
русские эскадры, посланные на мировые морские пути, охладили
55

пыл Англии и окончательно перечеркнули ее интервенционист¬
ские замыслы. У царской России были, конечно, свои резоны.
Но факт остается фактом.
В Штатах.склонны забывать собственную историю, не только
далекую, но и недавнюю. Пентагон хочет стереть из памяти аме¬
риканцев горькие воспоминания о «вьетнамском ожоге». Реак¬
ция гальванизирует усохшую мумию идеи «паксамерикана»—
американского господства над миром.

Опять они ломятся в международные отношения с оружием
в руках и бессчетно вмешиваются не в свои дела то с неслыхан¬
ной бесцеремонностью, то с брутальным коварством. Всюду, где
происходит социальное обновление, США жаждут повторить
«чилийский вариант». Мы хорошо помним, как беленький пла¬
точек провокаций ЦРУ обернулся в Чили окровавленными
рогожами над трупами замученных патриотов.

Эмблема республиканской партии — слон, демократической —
осел. Но в американском конгрессе существует и третья пар¬
тия— военная, она состоит из реакционных элементов первой и
второй, из демократов и республиканцев. Ее эмблемой могло бы
стать изображение шекспировского Яго. Но никому не ведом ее
внешний портрет. Он многолик и опасен, этот Яго.
Не исключено, что история с Кубой, по мысли ее сочините¬
лей, рассчитывалась также как отвлекающий маневр на фланге,
способный прикрыть наступление в Европе, чтобы дать туда
дорогу новым американским ракетам. Некоторые публицисты в
США, такие, например, как Дж. Крафт из «Вашингтон пост»,
настолько усердно играют в эту опасную игру, что объявляют
советско-кубинское сотрудничество опасным «в гораздо большей
степени, чем угроза ядерной катастрофы».
А как обстоит дело с американо-израильским сотрудничест¬
вом? Куба не бомбит города и поселки, подобно Израилю в
Ливане, не оккупирует земли соседей, не строит там военных
поселений. Аракчеев утверждал их в пределах отечества и был
за то ненавидим народом, но эти, окаянные, полезли с ними на

чужую территорию, а в США только усмехаются. Штаты сами
выбирают себе друзей, а нам, выходит, нужно у них испраши¬
вать на то разрешение? Их войска, видите ли, стабилизируют
положение во всем мире, а наш учебный центр на Кубе его рас¬
шатывает?

Такая избирательность оценок, такая двойная мораль, такой
политический чемодан с двойным дном, где сверху, как хрустя¬
щие крахмалом сорочки, разложены назидания и законы для
всех, а в потайном низке контрабандой лежат индульгенции на
вседозволенность для себя,— этот подход к международным от¬

ношениям не может обойтись без коварства и дерзостей.
56

2

Добродетель нм и не снилась. Их мутит от всякого
поведения, внушаемого только совестью и честью.
Широкий и свободный интерес к благу государства
они считают романтикой, соответствующие принци¬
пы — бредом расстроенного воображения. Арифмети¬
ческие выкладки приводят их в восторг.
К. Маркс

Европа в смятении. Еще бы! После провала планов размещения
на ее территории нейтронной бомбы, провозгласившей филосо¬
фию примата «вещей» над «людьми»,— вполне в духе общества
потребления — наступила некоторая пауза.
Но вот замелькали невинные слова — «модернизация», «до¬
вооружение». В самом деле, все ведь модернизируется — архи¬
тектура, моды, взаимоотношения людей. А эта приставка «до»?
Ну, что-то нужно там доделать, докончить, довершить. Ничего
страшного! И только постепенно до сознания европейца начало
доходить, какие козни ада таит невинный стиль этой термино¬
логии.

Соединенные Штаты желают вооружить страны НАТО ра¬
кетами средней дальности. Средней — ведь это не так уж опасно,
не правда ли? Но «средние» они лишь в сравнении с межконти¬
нентальными. Для Европы же с ее короткими расстояниями и
для европейской части Советского Союза это ракеты стратегиче¬
ские, рассчитанные на достижение решающих целей.
Что произошло в Европе, что изменилось в соотношении сил
НАТО и стран Варшавского Договора? Почему возникли эти
евроракеты? Никаких изменений не произошло. Советский Союз
не прибавил ни одной ракеты к уже существующим в этом ре¬
гионе, ни одного танка, ни одного солдата. Стоят друг против
друга войска двух лагерей, ничего с этим пока не сделаешь.
Ждем ратификации ОСВ-2, чтобы начать переговоры об ОСВ-3,
наладить процесс разоружения в Европе.
И вдруг — почти как об уже решенном деле — заговорили
про «модернизацию», с пресловутым «до». Это вновь прорвалась
реакционная сила с ее слепой жаждой военного превосходства
над Советским Союзом, с ее отчаянным стремлением сместить
ядерный баланс в свою пользу. Но в Европе живут люди. Они
не хотят войны, и это так естественно. В череде бесчисленных
поколений землян они хотят прожить свой единственный отпу¬
щенный им срок, такой, в сущности, небольшой, куда же его еще
сокращать! И вот поднимается пляска ведьм большой пропаган¬
ды. Коварство машет над всем миром беленьким платочком
57

адского замысла. Все средства массовой информации приведены
в движение.

Европейцу то доверительно шепчут на ухо, то оглушительно
орут в лицо: советская угроза! Коварство этого мифа XX века
превосходит глубины шекспировского воображения. Пытаются
свести с ума миллионы людей — не одного венецианского мавра.
Американской реакции нужна Европа, потерявшая голову и со¬
слепу готовая поддержать страшную провокацию.
Что делает в ответ советская сторона? Снова зовет к разору¬
жению, принимает на себя обязательство в одностороннем по¬
рядке сократить численность своих войск в Центральной Евро¬
пе на 20 тысяч человек, вывести оттуда тысячу танков и другую
технику. И — переговоры незамедлительно. И — готовность со¬
кратить количество своих средств средней дальности, если такое
оружие не будет дополнительно размещено в Западной Европе.
Мы можем гордиться советским руководством, его хладнокро¬
вием, мудрым долготерпением.
Что же нам отвечают идеологи Запада после первых дипло¬
матических поклонов и волн одобрения в той массовой среде,
где люди мыслят не категориями антикоммунизма, но понятия¬
ми жизни, любви, смерти, постоянных забот и нечаянных радо¬
стей? Нам отвечают: нет, сначала мы будем вооружаться, а пе¬
реговоры потом. И торопят самих себя — скорее, скорее!
Передо мной статья старого антикоммуниста Раймона Арона
«Большой маневр Брежнева», напечатанная во французском
журнале «Экспресс». Она типична для пропаганды атлантистов.
Место здравого смысла занимают в ней парадоксы, а логику
подменяет коварство. Но даже и среди подобных материалов
она выделяется развязностью тона. Арон пишет: «...эти заявле¬
ния (советские.— А. К.) выдержаны в обычной большевистской
или марксистско-ленинской манере».
Этой «манере», то есть органическому миролюбию нашей
страны, Европа, между прочим, в огромной степени обязана
длительным послевоенным миром. Этим господам и на ум не
идет, что, будь на месте Советского Союза империалистическая
царская Россия с ее своевольными импровизациями в междуна¬
родной политике да обладай она ядерным оружием, атомный
пожар, возможно, уже полыхнул бы над землей. Так что эта
самая «большевистская манера» пока что спасает жизнь в Ев¬
ропе и самого господина Раймона Арона.
«...Соглашение об ОСВ-2 касается только СССР и США...»
Ни президент Франции, ни канцлер ФРГ того времени, ни
другие серьезные политики Запада не стояли на таких автарки¬
ческих позициях. Но читателю, полагает Раймон Арон, незачем
вникать в тонкости. Ему нужно дать что-то погорячее.
58

«...Пойти на попятную (то есть отказаться от новых амери¬
канских ракет.— А. К.) было бы равносильно моральной капи¬
туляции»,— предостерегает Раймон Арон.
Один из мифов классической древности рассказывает о похи¬
щении Европы Зевсом в образе быка. В те античные времена
ни боги на Олимпе, ни люди у подножия священной горы не до¬
думались объявить возможность сопротивления похитителю
«моральной капитуляцией».
Сегодня нам предлагают новые мифы, где похитители евро¬
пейской безопасности названы ее благодетелями, а понятия
добра и зла поставлены с ног на голову. В таком положении
трудно заниматься реальной политикой.
И наконец, вывод Арона: «У европейских государств — чле¬
нов НАТО нет оснований откладывать принятие военных реше¬
ний».

Я думаю, Раймон Арон — европеец только по рождению и
местопребыванию. Его статья, его влечение к неотложным воен¬
ным решениям, его спешка — «скорее, скорее!» — тревожат во
мне какое-то воспоминание. Что-то мерцает там, позади, окутан¬
ное тяжелым туманом. Что-то больно саднит память.
Говорят, в лагере уничтожения Треблинка на последнем
марше к печам крематория голые люди, уже понимая, что их
ждет, замедляя шаг, пятились, оглядывались, ища спасения.

А у невысокого барьера, образующего длинный и узкий за¬
гон, стоит их соплеменник, лысый, длиннорукий, похожий на
обезьяну. Здесь, у врат смерти, он выполняет по замыслу наци¬
стских психологов важную функцию.
Раздирая рот в гримасе, изображающей улыбку, он хлопает
людей по голым спинам, каждого — хлоп, хлоп — и приговари¬
вает: «Шнель, киндерхен, шнель!» — «Быстрее, детки, быстрее!»
Мертвенно-ласковая фраза, вызывающая шок, кривлянье шу¬
товского апостола у края могилы, толчок в спину...
Раймон Арон шлепает европейцев по спинам, приглашая их
не замедлять шаг перед термоядерным адом. Такое коварство
не может остаться незамеченным. Отныне мы таким его и запом¬
ним: Раймон Арон — человек у невысокого барьера перед заго¬
ном, повторяющий с кривой ухмылкой: «Шнель, киндерхен,
шнель!»
Я не дипломат, а писатель и могу сказать: похоже на то, что
враги мира хотели бы взорвать евроракетами и соглашение в

Хельсинки, разметать самый фундамент европейской безопас¬
ности, перечеркнуть все, чего удалось до сих пор добиться в этой

сфере.
Судьба европейской цивилизации, кажется, не очень беспо¬
коит идеологов военного атлантизма. То, что они ныне объеди¬
59

няют названием «западный мир», на самом деле представляет
собой весьма расплывчатое понятие.
Средиземноморская и славянская культура, откуда и вышла
вся Европа, чужда современным бизнесменам из-за океана.
Прагматические сердца не волнует перспектива того, как спустя
тысячелетия после ядерного хаоса какой-нибудь новый Генрих
Шлиман отроет руины Кёльнского собора, подобно тому как
его предок в XIX веке обнаружил останки древней Трои.
В конце концов они всегда считали Европу слишком сенти¬
ментальной. Прагматизм родился на американской почве, от¬
крыто, не стесняясь поставил он Выгоду впереди Истины и тем
самым поставил точку над «и» в развитии капитализма. Соеди¬
ненным Штатам 200 лет. За это время они провели 200 войн и
военных акций. Но всегда присваивали себе роль благодетелей
мира, а теперь вот хотят всех нас в Европе обрадовать новыми
атомными бомбами, как елочными подарками к рождеству Хри¬
стову.
Какая, собственно, разница Советскому Союзу, будут ли на
его территорию запускать баллистические ракеты из-за океана
или ракеты средней дальности из стран НАТО? Одной рукой
подписывая ОСВ-2, Соединенные Штаты другой рукой пытают¬
ся его ослабить, обесценить, подталкивая Европу принять на свои
земли ядерные средства, способные достигнуть наших жизнен¬
ных центров.
Не получается ли так, что, продвигая «Першинги-2» и кры¬
латые ракеты в ФРГ и другие страны НАТО, Соединенные Шта¬
ты подставляют нас под удар с европейского континента, а его
в свою очередь под ответные удары СССР? И притом сами по¬
лагают оставаться в стороне. Кажется, так оно и есть. Способ¬
ны ли европейские правительства превозмочь свое классовое ос¬
лепление и заглянуть в лицо реальности?
С чего бы это древним камням Европы становиться пред¬
польем ядерных битв? Того ли мы хотим для средиземноморской
цивилизации? Диснейлэнд — это, конечно, любопытно, но он не
заменит палаццо Веккио во Флоренции. Труба Армстронга звуч¬
на и громка, но она не способна заглушить скрипку Пага¬
нини...

Нужно все-таки быть европейцем, чтобы до конца, до боли
и восторга ощутить свое кровное родство со всеми реликвиями
Старого Света. Карлов мост XIV века в Праге — звук пустой
для экипажа какого-нибудь американского бомбардировщика.
Они там, в США, купили себе один из мостов через Темзу,
кажется Вестминстер-бридж, разобрали его и перевезли к себе
(он, правда, помоложе пражского). Европе негде было покупать
сокровища своей культуры, она их создавала сама. Шестьсот
60

лет она строила Кёльнский собор, на четыре столетия больше,
чем весь срок существования США.
Никто никого не корит за молодость. Но прежде чем предла¬
гать Европе самоубийственные решения, подумайте, куда вы
ведете дело.

Отцы-пилигримы привезли на берега Нового Света не самые
лучшие элементы европейской культуры, но таким лидерам, как
Авраам Линкольн или Бенджамин Франклин, были внятны идеа¬
лы демократии и гуманизма. Укрепившись, Соединенные Штаты
отблагодарили старушку Европу философией эгоизма такой
концентрации, что даже европейские жрецы чистогана помор¬
щились— нужно все-таки соблюдать какое-то приличие! Уже
многие десятилетия янки-бизнесмены ведут себя на европейском
материке с надменностью Эрнана Кортеса в стране ацтеков, и
Европа без НАТО теперь для них вообще не Европа.
Бенджамин Франклин изобрел громоотвод. Но что такое май¬
ская гроза с ее веселым громом, с деревом, расщепленным мол¬
нией, сгоревшим домом? Все это шалости электричества в при¬

роде сравнительно с грозой термоядерной. А ведь американские
стратеги хотят снять громоотводы военного равновесия в Ев¬
ропе.

США ведут имперскую внешнюю политику. Она приходит в
кричащее противоречие со стремлением народов к демократии,

с процессом общемирового развития. Поэтому имперские амби¬
ции скрывают, камуфлируют, набрасывая на них маскировочную
сеть, как это делалось во время войны с боевой техникой в райо¬
нах сосредоточения или на исходных рубежах. Как примирить
даже в собственной стране постоянный риск имперских вожде¬
лений с морализаторской риторикой о правах человека, с напы¬
щенной декламацией о демократическом мессианстве Соединен¬
ных Штатов?

Необходимо в таком случае наличие угрозы, объединяющей
общество хотя бы страхом, угрозы достаточно сильной, чтобы
агрессивная политика государства выглядела как бы защитной,
вовсе не продиктованной планами мирового господства, а, наобо¬
рот, ответной, вынужденной.
Подобной угрозы Соединенным Штатам не существует в
природе. Она вымышлена, подстроена, сконструирована и на¬
звана советской. Лишите этой темы западные средства массо¬
вой информации хотя бы на один-два дня, и мир увидит, как
бессмысленны все действия заокеанской державы с ее полумил¬
лионной армией за пределами собственной территории, с ее сот¬
нями (не десятками!) военных баз во всех уголках планеты, с ее
фантасмагорическим военным бюджетом, с проектом создания
стопятидесятитысячного корпуса жандармов «быстрого реагиро¬
61

вания», искусственно вызванным психозом населения, тоскли¬
вой пляской нервов и чудовищами Франкенштейна на горизонте...
Советская угроза — миф. У себя мы пишем об этом открыто
и ясно, в полной уверенности, что ни один советский человек,
знающий настроение страны изнутри, не упрекнет нас в искаже¬

нии фактов. Ведь, чтобы кому-то угрожать, нужно и собственный
народ готовить к исполнению этой угрозы. Но такая подготовка
в нашей стране не ведется. Каждый советский человек может
«выдать» эту «тайну» любому иностранцу.
Соединенные Штаты привыкли быть сильнее всех в мире.
Сильнее в два, в три, в десять раз. Теперь так не получается.
Отсюда непрерывное раздражение правых сил США. Дань это¬
му чувству отдают там даже реалистически мыслящие политики.
Что же говорить о военной партии!
Советская угроза—умозрительно изготовленная категория.

Это псевдоним жажды всевластия у американской реакции. Это,
как уже сказано, прикрытие жесткой, заносчивой, захватниче¬
ской политики США. И в этом состоит глобальное коварство
современной политики империализма.
Поскольку все же эта политика началась не вчера, я пробую
поискать в литературе подтверждение мысли о коварстве, исхо¬

дящем из-за океана. И, представьте, нахожу.
В рукописном отделе Пушкинского дома хранится несколько
писем Чарльза Диккенса к разным лицам. В «Литературном ар¬
хиве» Академии наук незначительным тиражом (5000 экземпля¬
ров) опубликованы два письма.
Одно из них адресовано английскому журналисту-международнику Ливеру, впоследствии британскому консулу в итальян¬
ском городе Специя.
Это было во вторник, в сырое утро 8 ноября 1859 года. Дик¬
кенс сидит в рабочей комнате своего еженедельника «Круглый
год». Вспоминая путешествие в США — впечатления этой поезд¬
ки нашли выражение в резко обличительных «Американских
заметках» и сатирических эпизодах романа «Мартин Чезлвит» —
и придвинув к себе журнальный бланк, он пишет:
«Яго был бы модным человеком в Нью-Йорке».
Спасибо, дорогой Диккенс!
Ровно 120 лет назад вы увидели зарождение процесса: США
начали оспаривать репутацию и лавры «коварного Альбиона».
Но и человечество с той поры немало узнало, многому научилось,
а кроме того, у шекспировской трагедии, как известно, есть еще
и пятый акт..,

КОЕ-ЧТО
О ТАРТЮФАХ

Опыт современного
прочтения Мольера

Ни одна мать в мире не баюкала в колыбели дитя, названное
этим именем. Ни один народ на земле не числит его в своих
святцах. Между тем оно существует и широко известно. Стоит
его произнести, и тотчас в затылок ему выстраивается вереница
кривляющихся синонимов. Молитвенно опускает глаза Ханжа,
в поддельной улыбке корчат губы Плут и Обманщик, кощунст¬
венно расточает свои речи Лицемер.
Это имя — Тартюф. Его не знал род человеческий, пока ве¬
ликий Мольер не сконструировал имя собственное из слова ста¬
рофранцузского языка — truffe, или truffle, означающего в пере¬
носном смысле Авантюру в маске Добродетели.
Уже в дни премьеры, три с лишним века назад, современники
называли поименно тех, кто мог претендовать на роль прототи¬
пов Тартюфа: агент принца Конде и его помощник Гурвиль, аван¬
тюрист Шарпи и другие. Так имя собственное стало нарицатель¬
ным. Но люди не слишком поспешно избавляются от своих по¬
роков, не правда ли?
Ах, эта прекрасная магия литературы! Читаю сообщения изза океана: некий государственный деятель, прежде чем принять
решение об очередной диверсии против Ирана, молится по не¬
скольку раз в день — и на ум приходят мольеровские строки:
Так ничего гнусней
н мерзостнее нет,
Чем рвенья ложного
поддельно яркий цвет...
Чем люди, полные
своекорыстным жаром,
Которые, кормясь молитвой,
как товаром,
И славу и почет
купить себе хотят
Ценой умильных глаз
и вздохов напрокат.

Знакомлюсь с очередным интервью и речью Бжезинского и
с первых же его фраз вступаю в
сей низменной душн
извилистый тайник.
63

Дипломат, финансист, ученый — люди различных профессий
в разное время исполняли должность помощника президента по
национальной безопасности. Но впервые на этом посту в Белом
доме обосновался советолог-профессионал.
Советология есть наиболее вульгарная форма идеологической
борьбы буржуазного мира против социалистических стран и
марксизма-ленинизма. Она родилась на другой же день после
нашей великой революции и представляет собой свод наукооб¬
разных теорий антикоммунизма и антисоветизма. Поскольку
они преследуют не научные, а остроагрессивные цели, то и к фак¬
там и явлениям жизни относятся вампирически, игнорируя одни,
извращенно трактуя другие, распиная все, что противоречит их
догмам.

Методологически советология близка к таким лженаукам,
как алхимия, астрология, теология... Первая мистически стре¬
милась превратить в золото то, что им и не пахло; вторая — не¬
пререкаемо предсказать судьбу людей и народов по расположе¬
нию небесных светил, а третья — инквизиторски принудить нау¬
ку, и в частности философию, стать ее служанкой и признать за
богословием верховное господство во всех областях умственной
деятельности.

Объединив все три задачи в одну, советология алхимически
«достоверно» объявляет «золотом правды» клевету на Советский
Союз, астрологически «точно» составляет гороскопы нашего
прошлого, настоящего и будущего, теологически бесцеремонно
подгоняет превратно истолкованные или выдуманные факты
под антисоветские схемы.

Советолог не может не быть Тартюфом. В его политических
генах закодированы фальшь и авантюризм. И, подобно мольеровскому персонажу, он отрывает слова от их истинных значе¬
ний, произвольно изменяет и выворачивает их смысл.

Образчик фальши. Именно Бжезинский предложил ввести
принцип «защиты прав человека» в основу отношения Запада к
социалистическим странам. Этот фальшивый тезис облетел весь
мир, хак бумеранг, вернулся к стартовой позиции и больно стук¬
нул тех, кто его запустил на орбиту «психологической войны».
Достаточно вспомнить последние события в Майами; там, где
открывают пальбу по согражданам, нечего болтать о правах
человека. Любопытно, что ложную кампанию защиты прав че¬
ловека в других странах охотно поддерживал шах Ирана. Что
же касается «собственной» его величества страны, то он утверж¬
дал следующее:

«В данное время я связан и объединен с моим народом не¬
разрывными узами, подобных которым нигде в мире не найти.
Основа этой связи... зиждется на почитании личности шаха.
64

В сегодняшнем обществе Ирана, фундамент которого заложен
на основе нашего белого переворота, рабочие и правительство
нераздельны друг с другом».
Вот так! Ну не смешно ли? А ведь американская публика
хотя и смутно, но всерьез считала Иран страной «равных воз¬
можностей» под эгидой шаха. Вот почему гром иранской рево¬
люции, борьба народа за свои элементарные права ошеломили
Соединенные Штаты. Ведь их советологи в это время пеклись о
правах человека в СССР.
Кстати, слова шаха взяты мной из его книги «Белая револю¬
ция». Представьте себе, ее отправляли и даже тайком забрасы¬
вали в разные страны. Издана она и на русском языке аноним¬
ной типографией во Франции (цитирую именно это издание), а
«перевод с персидского сделан,— как гласит сообщение на обо¬
роте первого листа,— под руководством генерала Джаханбани».
Вот так!

«Белой революцией» шах назвал свои реформы — они позво¬
ляли богатым богатеть еще больше, а бедным беднеть еще не¬
переносимее. Иранский народ потребовал выдачи автора этой
надменной книги, желая
На суд представить
справедливый
Его двуличный нрав,
заносчивый и лживый...

Образчик авантюризма. Советский читатель хорошо знает
историю подготовки и провала операции «Коготь орла» по вы¬
зволению американских заложников. Бжезинского считают ее
вдохновителем и координатором. Телетайпы отстучали подроб¬
ности ее подготовки и ее провала. Международные обозреватели
высказали свои мнения. Союзники США вздрогнули, словно на
мгновение заглянули в непредсказуемое будущее. Время идет,
но история этого налета еще не стала прошлым. Хочу добавить
к ней несколько соображений.
С военной точки зрения эта операция была бессмысленной,
с политической — тем более. Соединенные Штаты — богатая,
сильная страна. Она может устроить не один такой рейд с по¬
мощью вертолетов, транспортных самолетов, авиации прикры¬

тия и поддержки. И в конце концов, вовсе не обязательно столк¬
новение своих летательных аппаратов на чужой земле, пожар и
такая паническая «ретирада», когда бросают трупы товарищей.
Допустим, пробился бы спецотряд, переодетый по нацистской
манере в форму противника, к зданию посольства США, нало¬
жил бы он гору трупов и погиб бы сам.
А что стало бы с заложниками? Ведь в сфере огня никто не
может рассчитывать на экстерриториальность! Значит, дело не
б Заказ 3743

65

в заложниках. И это ясно всему миру, кроме американского
обывателя, сбитого с толку, наэлектризованного искусственно
взвинченным шовинизмом. Смысл налета, как давно ясно, был
в другом. В попытке вызвать переворот в стране, инсценировать
восстание силами «пятой колонны», залить улицы Тегерана и
других городов кровью, добраться до Кума...
А что стало бы с заложниками? Да полноте, кто о них дума¬
ет в Белом доме? Уж во всяком случае не Бжезинский. И при
первом, и при втором варианте заложники были заранее приго¬
ворены к смерти. И кем же? Тем же Белым домом. Его тартюфы действуют в масштабах и не снившихся мольеровскому
герою.
Реальности дипломатии
и миражи советологии

Каждый ощущает движение времени по своим приметам. Но
есть и общие признаки. Возникают новые события, рушатся ста¬
рые идолы, меняются люди. Былое горе переходит в новую на¬
дежду, старая обида уступает место новой радости. Вчерашние
враги становятся добрыми соседями. Мир меняется. Человечест¬
во ищет пути социального обновления и прогресса. Мир меняет¬
ся, но есть в нем застойные явления, похожие на заболоченную
землю, источающую ядовитые испарения.

В 1969 году «Литературная газета» опубликовала мой памф¬
лет «Плоды просвещения господина Бжезинского». В ту пору он
возглавлял «институт исследований проблем коммунизма» при
Колумбийском университете. Его высказывания были пересы¬
паны антисоветизмом и антикоммунизмом, как лежалые ве¬

щи нафталином. Меня удивили тогда прямо-таки маниакальная
ненависть этого профессора к нашей стране, какое-то гипноти¬
ческое, непреодолимое желание оболгать ее, отравить почву
советско-американских отношений, вырастить на ней цветы зла...
Он далеко не один такой в Штатах, но некоторые социальные и
человеческие особенности его натуры побудили меня тогда вы¬
делить его в качестве главного персонажа памфлета.
В период, когда СССР и США заключили между собой пер¬
вые важные соглашения во имя разрядки международной напря¬
женности, Бжезинский яростно отстаивал догматы «холодной
войны». Я прошу читателя вникнуть в суть цитаты из его статьи
того времени в журнале «Энкаунтер». Вот она:
«По мере того как старшее поколение увядает, а молодое
становится зрелым, мы будем все чаще и чаще возвращаться
мыслями к «холодной войне» — периоду, отмеченному сравни¬
тельным спакойствием, относительной стабильностью и большой
66

степенью ясности. «Холодная война» была определенной формой
мышления, которой нам будет все больше и больше недоставать
сейчас и в предстоящие годы».
Ясно? Бжезинский оплакивал «холодную войну», как мать
родную. Спустя срок я увидел его в Нью-Йорке, в Интернацио¬
нальном клубе печати при ООН. Нас познакомили в кулуарах.
Сухощавый, с мелкими, птичьими чертами лица, с прической
ежиком, он ровным голосом прочел собравшимся журналистаммеждународникам нечто вроде лекции о «советской угрозе», ак¬
куратно сложил какие-то листки в папку и смахнул какую-то
пылинку с пиджака.
Хотелось, однако, думать, что, привлеченный на пост помощ¬
ника президента по национальной безопасности, Бжезинский
проникнется чувством государственной ответственности и, как
один из тех, кто стоит у руля внешней политики, внесет свой
вклад в разрядку международной напряженности.

Но произошло другое.
Дипломатия — искусство возможного. Эта старая формула
точна и ясна. Она предполагает трезвый и взаимный учет инте¬
ресов, а также доброй или злой воли международных партнеров.
Дипломатия, желающая невозможного, не достигает ничего или
приводит к войне. Признание принципа мирного сосуществова¬
ния придает этой формуле новую ценность, ибо что же можно
предложить взамен в нашу эпоху? Существует понятие «дипло¬
матия канонерок», но всего лишь как иронический псевдоним
демонстрации военной силы. Внешняя политика Гитлера, дея¬
тельность Риббентропа получили, как известно, насмешливое и
вместе с тем зловещее название — «ультрадипломатия». Она и
была не строительством мира, но подготовкой к войне.
Советология — желание невозможного. Ее программа сокру¬
шения нового мира ирреальна. Советологи обманывают себя и
своих патронов. Но именно их злокозненные идеи Белый дом
вводит сейчас в международный обиход. Советология также и
совокупность приемов «психологической войны» с антисоветски¬
ми целями, и ныне особенно ясно обозначился процесс переме¬
щения ее принципов из круга реакционной и буржуазной пропа¬
ганды в сферу внешней политики.
Один из главных инициаторов этой практики — Збигнев
Бжезинский. Да, впервые в Белом доме такой видный пост за¬
нимал советолог-профессионал. Заглянем в американские источ¬
ники, поскольку деятельность Бжезинского озадачивала и пуга¬
ла всех здравомыслящих людей в США.
Журнал «Нью-Йоркер»: Бжезинский «использует свой доступ
к формированию внешней политики Соединенных Штатов для
таких решений, которые согласуются с его антисоветскими убеж¬
67

дениями». И далее: «Его первая реакция, как правило, обладает
антисоветским звучанием». «Нью-Йорк тайме»: «Он, как ни¬
кто другой из официальных американских лиц, заинтересован в
том, чтобы столкнуть Китай с Советским Союзом». Сенатор
Дж. Макговерн: «Бжезинский преисполнен решимости проводить
внешнеполитический курс на кризисы и противоборство». Кон¬
грессмен Ч. Диггс: «Бжезинский превращает Африку в поле бит¬
вы для американо-советской конфронтации».
Помощник президента начал так судорожно вертеть руль
внешней политики, такие закладывать виражи на ровном месте,
что чиновники госдепартамента стали на полном ходу сигать

из машины в разные стороны: не случилось бы непоправимой
беды. Не будем обольщаться. Сайрус Вэнс и его коллеги вовсе
не друзья Советского Союза или нового, в муках рождающегося
Ирана. Но они знают, что дипломатия — искусство возможного.
Поэтому лучше спрыгнуть на ходу, прежде чем лопнет тяга ру¬
левого управления. Водители знают, что такое это в автомоби¬
лизме. Ну а чем оно, это самое, грозит в политике — нетрудно
себе представить.
Давно уже известна его манера:
Он всегда умел щеголевато
Рядить бессовестность
и подлость в то,
что свято.

Эти бесчисленные интервью в газетном каскаде, это прихорашивание у международного зеркала, это желание подбоче¬
ниться и произнести нечто сногсшибательное — такое, чтобы по¬
разить воображение невежественного конгрессмена или поще¬
котать провинциального журналиста. Так возникают термино¬
логические загадки, вроде «дуги кризисов», изобретенной Бжезинским, или ассоциативные аналогии, наподобие упоминания
об «инциденте в Фашоде».
О «дуге кризисов» много говорить не будем. Европейская
пресса не без иронии подхватила это определение, но тем не
менее пользуется им. Карту мира можно испещрить окружностя¬
ми, треугольниками, квадратами. Но геометрические фигуры не
способны объяснить положение в меняющемся мире. «Дугу кри¬
зисов» можно использовать разве что для метафорической уп¬
ряжки и вообразить себе автора в виде надтреснутого колоколь¬
чика, дребезжащего под этой самой дугой.
Но прочь риторику!
А вот возле упоминания об инциденте в Фашоде есть смысл
задержаться. Впервые о Фашоде Бжезинский упомянул в
статье, опубликованной тем же журналом «Энкаунтер». Весьма
68

злорадно предрекал он ситуацию, при которой «две перекрываю¬
щие друг друга глобальные военные силы, конфликтующие ме¬
жду собой, а также глобальные интересы в динамической обста¬
новке нестабильности третьего мира (уф! — А. К.) неизбежно
приведут к вооруженному столкновению где-нибудь».
Далее Бжезинский набрасывал сценарий такого вожделенно¬
го конфликта:
«У каждой из крупных держав может возникнуть желание
вторгнуться куда-то первой в надежде, что, «застолбив» какието притязания, она отобьет у другой державы охоту соваться
туда же».
Вот тут Бжезинский и сослался на инцидент в Фашоде, со¬
слался коротко, без долгих пояснений, просто как на бесспорную
иллюстрацию к сказанному. Тогда на эту Фашоду, кажется,
мало кто обратил внимание. Ну, бросил автор словцо, просто
так, небрежно, через плечо, эрудицию показал. А от статьи в
целом у меня тогда осталось странное ощущение, будто ее автор
потирает руки. Да, вот так, поставил последнюю точку в руко¬
писи, поднялся из-за стола и легонько потирает руки, прохажи¬
ваясь по кабинету. Потирает руки и приговаривает: «Будет стол¬
кновение, будет, стоит только захотеть».
Зачем потревожена
тень Фашоды
Что же это такое — Фашода? Небольшое селение. В 1898 году
капитан Маршан во главе боевого отряда, пройдя сквозь болота
и джунгли Центральной Африки, достиг желтых вод Нила, занял
эту самую прибрежную Фашоду и поднял на башне старой еги¬
петской крепости трехцветный флаг Франции.
А вверх по реке навстречу французскому отряду форсиро¬
ванными переходами шел английский экспедиционный корпус
под командованием генерала Китченера. Огнем и мечом покоря¬
ли бритты суданские земли. Они стремились к безраздельному
господству над всем бассейном Нила. Между тем отряд Маршана разрезал коммуникационные линии между Северной и Южной
Африкой. Желая поскорее выбить французов из Фашоды, Кит¬
ченер отправил туда по реке пять канонерок. Они высадили де¬
сант и на окраине того же селения, на вышке крепостной его
стены, подняли флаг Великобритании. Генерал действовал ре¬
шительно. Еще один десант на берег, к югу от Фашоды,— и от¬
ряд французов был заблокирован, перевозка по реке каких-либо
грузов, военнослужащих или курьеров для связи с метрополией
воспрещена. На протест Маршана Китченер только фыркнул в
рыжие усы.
69

Между тем в европейских столицах началась сложная игра
колониальной дипломатии. Обстановка накалялась. В «Тетрадях
по империализму» Ленин охарактеризовал ее так: «Англия на
волосок от войны с Францией». Три фактора повлияли на
решение Франции отступить: сдержанная позиция ее союз¬
ника— царской России, страх перед нападением Германии в до¬
полнение к вооруженному столкновению с Англией и острый
внутриполитический разброд в стране, вызванный «делом
Дрейфуса».
Итак, Франция отступила, но спустя год, в канун нового,
XX века, ради общих интересов колонизаторов пошел на уступки
Лондон. Африканские владения обеих держав были разграниче¬
ны. Франция окончательно удалилась из бассейна Нила, но вза¬
мен получила большой кусок Судана. В тех же «Тетрадях по
империализму» Ленин записал по этому поводу: «Англия и
Франция делят Африку». Так оно и было. Соглашение 1899 года
завершало раздел центральной части этого континента.
Вот что такое Фашода.
Теперь нам с читателем легко оценить степень эрудиции
Бжезинского, путающего век минувший и век нынешний, време¬
на безнаказанного колониального разбоя с эпохой победоносной
борьбы народов за независимость и суверенитет.
Но на этом тема Фашоды как исторической аналогии еще не
кончена. В той давней статье Бжезинский писал:
«Как минимум, одной такой новой Фашоды следует ожи¬
дать... Вопрос в том, конечно, можно ли будет американо-совет¬
скую Фашоду, при нынешнем ядерном паритете этих держав,
урегулировать таким же мирным путем, что и англо-француз¬
скую в конце XIX века».
Что означает эта в высшей степени странная фраза? Давно
известно: исторические параллели рискованны. А эта еще и бес¬
смысленна. По точному смыслу цитаты из «Энкаунтера» получа¬
ется, что именно ядерный паритет отменяет возможность или
затрудняет мирные урегулирования,— я не ошибаюсь? Да, имен¬
но так. Значит, при военном превосходстве одной из сторон дело
пойдет глаже? Да, именно такой вариант предпочтителен Бжезинскому. И я вспоминаю, что ведь у генерала Китченера уже в
самом начале фашодского кризиса был целый корпус — 20 ты¬
сяч солдат, пять канонерок, а за ними весь большой флот Бри¬
тании. Отряд Маршана насчитывал всего лишь 150 человек.
Бжезинский писал свою статью вскоре после разгрома полу¬
миллионной американской армии во Вьетнаме. За тридевять зе¬
мель от своих пределов она использовала в той войне весь спектр
современного оружия и не смогла принудить Вьетнам к отступ¬
лению. В резерве у США оставалось ядерное оружие. Оно не
70

было пущено в ход, но ведь не по причине гуманности. Весь мир
знал: Советский Союз не даст растерзать Вьетнам.
Вот почему Бжезинский жаловался на ядерный паритет.
«Превосходства!» — слышим мы рев из политических джунг¬
лей США. Превосходства во всем — в средствах доставки и ка¬
честве боезаряда, в войсках, ракетных и обычных, на суше, на
море и в воздухе. Превосходства в пять, десять раз, с запасом
прочности, навсегда, до скончания веков. Только оно даст воз¬
можность Соединенным Штатам достичь мирового господства.
Вот в таком случае, по Бжезинскому, и сподручнее говорить о
мирных урегулированиях на условиях, продиктованных тем, кто
достиг военного превосходства.

Таков смысл фашодского кризиса, как его понимал помощник
президента. Но и на этом история «аналогии» еще не исчерпана.
Она только начинается.
Ровно через десять лет после опубликования статьи Бжезинского ее автор вернулся к полюбившемуся примеру. На этот раз
он сам все объяснил. В мае 1978 года журнал «Ныо-Иоркер» на¬
печатал статью Элизабет Дрю. Известная журналистка взяла
у Бжезинского обширное интервью. И то, как он наконец объяс¬
нил исторический урок Фашоды, четко и открыто охарактери¬
зовало запланированную Белым домом стратегию и тактику
действий Соединенных Штатов в Афганистане, и не только в
нем.

Сейчас я дам возможность читателю в этом убедиться. Эли¬
забет Дрю пишет:
«Беседуя со мной, Бжезинский сказал, что его тезис о том,
что две державы вступят в конфликт в какой-нибудь третьей
стране, подтверждается. Вознагражден будет тот, кто предпри¬
мет упреждающую акцию».
Так Бжезинский подвел «теоретическую основу» под «не¬

объявленную войну» США против Афганистана, начатую ими
как раз в период этого интервью.
Сказано было определенно и ясно, с полным презрением к

той «третьей стране», куда хотел бы забраться Бжезинский.
Несколько смущенная подобной болтливостью и, видимо, же¬
лая дать собеседнику возможность как-то сгладить его апологию
кулачного права, Элизабет Дрю спрашивает:
«Значит ли это, что вы предвидите возможность ситуации,
когда мы можем вступить куда-то первыми?»
И Бжезинский отвечает буквально следующее (перевод тща¬
тельно сверен):
«Да, это достаточно важно. Да, мы должны думать о вступ¬
лении туда (куда? — А. К.) первыми, или же нам придется войти
туда вторыми, чтобы стать первыми». Он улыбнулся».
71

Так вот что скрывалось за навязчивыми рассуждениями об
инциденте в Фашоде. Пишем: «Фашода», а в уме Тегеран, Гава¬
на, Сан-Сальвадор, Манагуа... Такова программа, выношенная
помощником президента. Факт этот теперь опровергнуть невоз¬
можно. Формула Фашоды взята из цейхгаузов колониальных по¬
ходов, когда «третья страна» рассматривалась просто как пят¬
но на карте, а населяющий ее народ — как товарный скот. Этой
формуле — «третья страна» — придан универсальный характер.
Сначала под этим термином подразумевались Куба, Доминикан¬
ская Республика, потом Ангола, Эфиопия, Зимбабве, Никара¬
гуа, теперь — особенно остро Иран и Афганистан. Желают войти
туда, куда их не зовут. С помощью наемников ломятся в закры¬
тые двери. Бронированным кулаком поддерживают продажные
режимы.

Пристрастие Бжезинского к словечку «Фашода» и его трак¬
товка в наши дни этого понятия уличают тех, кто готовил внед¬

рение в Афганистан, мечтал «войти туда первым», чтобы пред¬
отвратить афганскую революцию. Тех, кто пытается теперь прий¬
ти в эту страну «вторым, чтобы стать первым», залить ее кровью,
отомстить ее революции, навязать ей потом систему «делегиро¬
ванного суверенитета» и притом бесстыдно болтать о правах че¬
ловека и
Под облнчнем столь
искреннего рвения
Таить столь хитрый нрав,
столь злые помышления!

Осмелились же Картер и Бжезинский назвать авантюру «Ко¬
готь орла» актом гуманизма. В таких заявлениях образ Тартюфа
вырастает до фантасмагорических размеров.
Теория Мэхэна
и практика Пентагона
В годы колониальных захватов западная дипломатия придумала
понятие «делегированный суверенитет». Несоединимость этих
двух слов подобна несовместимости двух разных групп крови.
Но колониальные державы выступали от имени Индии, Египта,
стран Азии и Африки. И это называлось «делегированный суве¬
ренитет». Генерал Китченер, перед тем как идти на Фашоду,
устроил резню в суданском Хартуме. Он пришел туда незваный.
Его дело — завоевать. А уж в какой форме будут далее сущест¬
вовать порабощенные им земли — дело политиков из метропо¬
лии. Может быть, и само их древнее название исчезнет с лица
земли.
72

В детстве я собирал марки и хорошо помню почтовые мини¬
атюры далеких жарких стран, но почему-то с изображениями
европейских королей и императоров. Октябрьская революция,
всколыхнувшая национально-освободительное и социальное дви¬
жение во всем мире, помогла народам этих стран обрести соб¬
ственные имена, свободу и независимость.
Соединенные Штаты не поспели в свое время к дележу ко¬
лоний. И если бы у меня спросили, что такое неоколониализм,
я бы ответил: «Это прежде всего стремление Соединенных Шта¬
тов утвердить систему вассальных государств под предлогом
защиты их от «советской угрозы» и «коммунистического влия¬
ния», а на самом деле — в целях их экономического и политиче¬

ского порабощения». Из всех форм рабовладения и практики ко¬
лониализма именно эта в наибольшей степени сочетает умиль¬
ную ухмылку и звериную суть. Она и полюбилась Белому дому.
Нельзя сказать, что Картер и Бжезинский положили начало
какой-то принципиально новой политике Соединенных Штатов.
Нет, политика эта традиционна. Военно-политическая стратегия
США, в сущности, развивается в жестких канонах имперских
вожделений. Весьма отчетливо их сформулировал еще в конце
прошлого века классик американской военной мысли контр-ад¬
мирал А. Мэхэн.
Отмечая на карте курс американского флота и сосредоточе¬
ние его крупных сил у Персидского залива, я вспоминаю заве¬
щание Мэхэна. Он писал:
«В нашем младенчестве мы граничили только с Атлантиче¬
ским океаном; наша юность видела границу уже у Мексиканско¬
го залива; сегодня, в период зрелости, мы выходим к Тихому океа¬
ну. Разве у нас нет права и желания продолжать двигаться
дальше?»
Права, разумеется, не было и нет никакого, но желание рас¬
тет и растет. Цели американского большого флота в Персидском
заливе также можно определить по Мэхэну. Он проповедовал:
«Превосходство на море, изгоняющее с его просторов непри¬
ятельский флаг или дозволяющее появление последнего лишь
как беглеца; такое превосходство позволяет установить конт¬
роль над океаном и закрыть пути, по которым торговые суда (посовременному— танкеры с нефтью.— Л. /С) движутся от непри¬
ятельских берегов и к ним».
И, пожалуй, уж совсем откровенно Мэхэн аргументировал
необходимость захвата колоний не только в экономических, но и
в глобально военных целях. Американский историк Уолтер Миллис, излагая теорию Мэхэна, писал: «Для военных кораблей,
приводимых в движение паром, нужны углезаправочные станции
и ремонтные базы. Но для размещения такого рода станций и
73

баз необходимы колонии». Просто, как пареная репа. Неудиви¬
тельно, что расчеты Мэхэна давным-давно превратились в воен¬
ную библию США. Его доктрины стали арсеналом, вооружившим
американский неоколониализм.
Что же нового внесли в американскую внешнюю и военную
политику Картер и его окружение, и в первую очередь Бжезин¬
ский, если империализм США задолго до них успел обзавестись
и своей библией, и катехизисом, и скрижалями — назовите его
агрессивные теории, как хотите. Новое же состоит в некомпетент¬
ности, дилетантизме, истеричности, в бешеном желании приспо¬
собить ход международных отношений к целям избирательной
кампании: усидеть в Белом доме еще четыре года, а там — хоть
трава не расти.

Но главное — и тут, конечно, Бжезинский со своей советоло¬
гией стоит на первом месте — слепая ненависть к СССР, толкаю¬
щая его все дальше и дальше на путь пренебрежения националь¬
ными интересами США, страны, приютившей его в 1953 году.
Бжезинский не существует сам по себе. От времени до вре¬
мени авантюристическое ядро военно-промышленного комплекса
выталкивает глашатая своих интересов на правительственную
авансцену, и тогда начинается пляска ведьм. Во внутренней по¬
литике этот зловещий хоровод водил Джозеф Маккарти. Во
внешней политике появился его двойник — Збигнев Бжезинский.
Конечно, последнее слово оставалось за Картером. Все чаще и
чаще оно звучало в унисон с точкой зрения его помощника.
Хорошо известна история возвышения Картера, замеченного
и привлеченного Бжезинским на заседания трехсторонней комис¬
сии— США, Западная Европа, Япония; комиссию учредила аме¬
риканская реакция, и в частности дом Рокфеллеров, для «прора¬
ботки» проблем мирового значения. Мне кажется, если сказать
просто, речь там у них шла о превращении НАТО в универсаль¬
ный военно-политический орган вселенского масштаба. Регио¬
нальные блоки себя не оправдывали, они разваливались, по¬
скольку были образованы под сильнейшим нажимом США. Ко¬
миссия взяла на себя миссию найти программу сплочения вое¬
дино развитых капиталистических стран для борьбы против
социального прогресса. Эта задача-ракетоноситель имела не¬
сколько боеголовок самостоятельного наведения: закрыть дорогу
развивающимся странам к общественному обновлению, утвер¬
дить и изощрить систему неоколониализма, сформировать общий
фронт против СССР, а кроме всего прочего, привести союзников
к полной покорности Соединенным Штатам. Все вместе означа¬
ло бы политический крах Западной Европы и Японии и продви¬
жение США к мировому господству, хотя бы и в рамках капита¬
листической системы.
74

Таков был замысел. (Помимо прочего, это дело пахло еще и
керосином, поскольку Бжезинский был и остается любимцем
рокфеллеровской династии, а проблемы нефти давно входят в
круг ее насущных интересов.) Но... И это «но» было, по выраже¬
нию классика, таким большим, как амбар у нашего дьякона.
Люблю это сравнение. Ах, это «но»! Оно стоит на всех путях,
наперекор обветшалым доктринам империализма. Когда он был
еще молод, от его имени живописно, уверенно выступали Мэхэн
и многие другие, в том числе и британский купец-завоеватель
Сесиль Родс, чьим именем Родезия — вы только подумайте! —
была названа целая завоеванная страна, вернувшая себе сей¬
час исконное название — Зимбабве.
Возникновение Советского Союза положило конец безнака¬
занности мира собственников. Из-под его власти стали уходить
страны и народы. С тех пор мировой реакцией владеет чувство
классовой вендетты. Вспомним, как мстительно они душили бло¬
кадой Кубу, как, упиваясь местью, выжигали напалмом свободо¬
любивый Вьетнам... Некогда англичане привязывали непокорных
индусов к жерлам пушек и открывали пальбу, разрывая тела
приговоренных к смерти. Сегодня маньяки у власти готовы при¬
вязать к ядерной бомбе весь непокорный им мир, взорвать его
и низринуть в тартарары. При этом они — о боже! — произ¬
носят речи о гуманизме и правах человека.
Я открываю том Сочинений Маркса и читаю... Некто наслаж¬
дается мыслью о том, «как он своего врага сперва повесит, за¬
тем изжарит, затем четвертует, затем нанижет на вертел и, на¬
конец, сдерет с живого кожу, его постоянное разжигание жаж¬
ды мести — все это могло бы казаться очень глупым, если бы
под пафосом трагедии явно не проглядывали трюки комедии...
Он доставляет комедии сюжет, упущенный даже Мольером, а
именно: Тартюфа мести».
Маркс писал это про орган английских твердолобых —
«Таймс», отождествляя его с образом буржуа, разъяренного вос¬
станиями в Индии. С классической ясностью объяснены причины
и следствия: «...так как стены Дели не пали, подобно стенам
Иерихонским, от колебаний воздуха, то необходимо Джона Бул¬
ля так оглушить воплями о мести, чтобы он забыл, что его пра¬
вительство ответственно за те бедствия и за те колоссальные
размеры, до которых оно дало им разрастись».
Слово Маркса и сквозь дистанцию времени удивительно мет¬
ко изобличает суть заявлений Картера и Бжезинского об Иране
и Афганистане.
«Тартюфы мести» — вот их имя. Мести злобной, слепой и бес¬
сильной.

из жизни
МОНСТРОВ

1

Когда-то, в давно прошедшие времена, в старой Москве было
известно имя Юлии Пастрана. Так называлась женщина-монстр.
Лицо ее, заросшее темными волосами, жесткая смоляная борода
и дикие, бессмысленные глаза вызывали странный интерес посе¬
тителей сада «Эрмитаж». Антрепренером зрелища был заезжий
иностранец, господин Морель, деловитый мужчина с кокетливы¬
ми, закрученными кверху усиками.

По дорожкам, посыпанным желтым песочком, берегом боль¬
шого пруда мимо вычурных беседок прогуливались нарядно оде¬
тые люди. В саду на большой эстраде играл лучший в Европе
конца XIX века симфонический оркестр Гунгля, пел цыганский
хор. Но самые большие сборы Морелю делала Юлия Пастрана.
Она сидела за изгородью, в специально выстроенном павильоне.
Публика валом валила поглазеть на страшилище.
Известно, выставленное напоказ уродство, да еще и страшно¬
ватое, вызывает смешанное чувство жалости и страха. Про
Юлию Пастрана говорили всякое. Будто она дочь огромной
обезьяны и женщины, похищенной четвероногими. А то еще и такое^будто нашли ее в глубине Африки — последнюю из прима¬
тов, полулюдей-полузверей, не тронутых процессом биологи¬
ческой эволюции.
Скептики уверяли: борода у нее наклеенная, а вообще это
обычная женщина, только загримированная. Содержатель сада,
отвечая на такие подозрения, самодовольно подкручивал усики,

приглашал профессуру, медиков. Юлию Пастрана усыпляли. Ме¬
дицинские светила проводили обследования, даже дергали ее за
бороду. Но нет, она оставалась монстром.
Полуженщина-полуобезьяна не обладала даром внятной речи.
Иногда она танцевала. Это были странные телодвижения, на
первый взгляд произвольные, а может быть, и с загадочным
ритуальным смыслом, но не лишенные звериной грации, неизмен¬
но таящей в себе неожиданную опасность для человека. Эта пе¬
щерная хореография делала Юлию Пастрана еще непонятнее и
страшнее...

Господин Морель печатал ее фотографии. Они расходились
во множестве, в десятках тысяч экземпляров. Родители пугали
76

ребят: «Вот отдам тебя Пастране!» — а сами, украдкой, и с жут¬
ким холодком в спине поглядывая на изображение, думали:
«Господи, откуда только взялось такое чудище?»
Но где произросла Пастрана, из каких щелей появилась, кто
ее породил или выдумал — оставалось неизвестным. Она молча¬
ла. Мрак окутывал ее прошлое. Доисторическое чудовище дох¬
нуло смрадом в лица людей и исчезло, оставив после себя лишь
забытые рассказы очевидцев о монстре московского «Эрмита¬
жа». Да у меня дома завалялась выцветшая фотография — сви¬
детельство существования Юлии Пастрана.
«Монстр» — французское слово, оно соединяет в себе два по¬
нятия: «урод» и «чудовище». Часто фигурировало в литературе.
У Чехова, например, в «Медведе» помещица Попова восклицает:
«Вы... медведь! Монстр!» У Мамина-Сибиряка в «Горном гнез¬
де» об одном из персонажей сказано: «Это какое-то гороховое
чучело... монстр». Примеров сколько угодно. Но вот самый по¬
следний, и не из литературы, а из жизни.
Полуженщина-полузверь заговорила. Но это не Юлия Паст¬
рана. Той сейчас было бы от роду около полутора веков. Скорее
всего, мы имеем дело с ее внучкой. Новая Пастрана, правда, не
танцует, но вот говорит. Ее зовут Маргрет Гоинг. Она безупреч¬
но владеет английским. И выступает не в павильоне «Эрмита¬
жа», а в Лондонском университете. Бороды у нее нет, фигура
нормальная, имеет звание профессора, однако, представьте, по¬
добно Юлии Пастрана, остается монстром. Мы узнали о ней
из поистине сенсационной статьи Клива Куксона в газете
«Таймс». Будем цитировать:
«Профессор Маргрет Гоинг в прочитанной ею вчера в уни¬
верситете лекции опровергла ряд распространенных мнений от¬
носительно того, как было принято решение об атомной бомбар¬
дировке Хиросимы и Нагасаки. Одна из широко известных точек
зрения заключается в том, что этот шаг был предпринят недо¬
статочно продуманно... Другая точка зрения исходит из того, что
Япония уже фактически потерпела поражение и бомба была
сброшена лишь в желании оправдать затраченные на ее произ¬
водство средства, доказать успешную работу и правоту тех, кто
отвечал за ее создание, а также предварить вступление в войну
Советского Союза».

Есть еще и третья точка зрения. О ней Клив Куксон не пи¬
шет, хотя две предыдущие ей не противоречат. Лидеры Соеди¬
ненных Штатов прекрасно понимали бесцельность атомной бом¬
бардировки. Им было точно известно: немедленно после Крым¬
ской конференции Советский Союз, верный союзническому дол¬
гу, начал подготовку к военным действиям на Дальнем Востоке.
Гарантия капитуляции императорской Японии состояла в не¬
77

минуемом разгроме ее главной военной силы — Квантунской
армии.

Так оно и произошло.
Тем не менее накануне выступления советских войск лидеры
США все-таки швырнули две адские бомбы на Японию. Они хо¬
тели возвестить всему свету эру своей атомной монополии, чтобы
под ее угрозой устраивать послевоенный мир на американский
лад.

В середине июня 1945 года большая группа американских
ученых во главе с лауреатом Нобелевской премии Джеймсом
Франком и Лео Сцилардом представила в Вашингтон доклад.
В нем содержалось предложение: вместо планируемой бомбар¬
дировки Японии устроить демонстрацию мощи нового оружия
перед всеми представителями Организации Объединенных На¬
ций в пустыне или на необитаемом острове. Наилучшая атмо¬
сфера для достижения международного соглашения была бы
создана, по мнению авторов доклада, если бы Америка могла
сказать всем: «Вы видите, какое оружие мы имели, но не
воспользовались им. Мы готовы отказаться от его применения
и в будущем, если другие нации присоединятся к нам и дого¬
ворятся об установлении эффективного международного конт¬
роля».

Авторы доклада предупреждали: «Если это предложение или
ему подобное по конечному смыслу не будет принято, то военное
преимущество США, достигнутое путем внезапного применения
атомной бомбы, сведется к нулю последующей потерей доверия,
волной ужаса и отвращения, которая охватит мир и, вероятно,
расколет общественное мнение внутри страны».
Этот прогноз оказался точным. Желая парализовать воз¬
мущение мировой общественности, но и не только по этой
причине, американская реакция открыла фронты «холодной
войны».
Удивительно все-таки это самоослепление Пентагона. Там

всерьез полагали, будто единоличное владение бомбой будет
длиться столь долгий срок, что ядерный шантаж успеет принести
желанные плоды и поставит весь мир на колени перед звездно-

полосатым флагом. Советскому Союзу пришлось создать и атом¬
ную и водородную бомбы. С тех пор ни один новый виток гонки
вооружений, затеянной Пентагоном, не приносил США никаких
преимуществ. Им не удалось сместить «ядерный баланс» в свою
пользу.

Помню, как гремели победные фанфары в Штатах, прослав¬
ляя систему «МИРВ» — кассетные боеголовки с индивидуаль¬
ным наведением на цель. Карикатуристы многих стран рисовали
тогдашнего министра обороны США Мелвина Лэйрда маньяком,
78

ласкающим трехглавую баллистическую ракету. Новый тур во¬
оружений не мог и не может, как видно, дать США ничего, кро¬
ме новых прибылей военно-промышленному комплексу.
Кого же, однако, теперь изображать в обнимку с крылатой
ракетой или нейтронной бомбой?
Может быть, сенатора Джексона — «крестного отца» новых
видов вооружения? Или бывшего министра обороны Гарольда
Брауна — он был одним из руководителей Ливерморской лабо¬
ратории в Калифорнии, где и создавалась эта самая бомба?
А может быть...
В конечном счете люди захотят точно знать — поименно! —

всех, кто решился открыть дорогу нейтронному оружию.
Иностранные источники уже давно сообщали о планах созда¬
ния в США сверхмощных устройств на основе опытов с более
тяжелыми элементами, чем уран. Хотят оснастить химическим
оружием артиллерию, хлопочут о приборах абсолютно точного
попадания авиабомб в заданную цель. Жаждут дальнобойных
«лучей смерти».
А при этом тратят огромные средства на психологическое
прикрытие всей этой вакханалии поисков новейших, наилучших
средств человекоистребления. Главная задача: рассеять страх
перед видениями ядерной войны, примирить с ее неизбежностью
и даже внушить веру («Слушайте, слушайте!» — как восклицают
иногда на заседаниях английского парламента) в возмож¬
ность надеть на бомбу белоснежные ризы милосердия и гуман¬
ности.

Как добиться такого смещения умов, такого кощунственного
поворота сознания? Ведь Хиросима не пустой звук для всех
живущих на Земле. 6 августа, в день горькой даты, они вновь и
вновь содрогаются при одном лишь воспоминании...
Но нет такого святотатства, на какое не пошла бы реакци¬
онная пропаганда, преследуя свои цели. Она хватает вас за
рукав и тянет к тем политическим эстрадам, на которых крив¬
ляются монстры, уверяющие, в отличие от молчальницы Юлии
Пастрана, что они-то и есть нормальные люди.

2

И вот тут мы как раз и вернемся к профессору истории
Оксфордского университета Маргрет Гоинг. Что же она опро¬
вергла в истории с Хиросимой? Она сказала—и ее подлинные
слова автор отчета в «Таймс» взял в кавычки: «Решение сбро¬
сить бомбу было принято главным образом для того, чтобы пре¬
дотвратить кровопролитие в войне с Японией».
79

В политике, в дипломатии есть такое выражение — «проб¬
ный шар». Терминологическое заимствование у метеорологии.
Шары-зонды запускают в поднебесье, чтобы взять пробу возду¬
ха, определить направление ветра в верхних слоях атмосферы,
а может быть, и в нижних — не знаю точно.
«Пробный шар», запускаемый на страницы газет, в радио¬
волны, на телевизионный экран, по видимости, наделен схожей
функцией. Он как бы берет «пробу» общественного мнения, вы¬
ясняет, куда и откуда дует ветер. Его отличие от метеорологиче¬
ского существенно. Тот взвивается ввысь, нагруженный точной
аппаратурой. Искомые данные придут в результате ее объектив¬
ной работы.
«Пробный шар» в политике, едва выскочив на свет божий,
уже нагружен итогом, выводом, концепцией. Он устремлен не
к истине, а проверяет реакцию на собственное содержимое.
Среди всех мыслимых шаров (детских, разноцветных, воздухо¬
плавательных с корзинами, в том числе и тех, на которых так
увлекательно и счастливо летали жюль-верновские герои, метео¬

рологических, научных),— среди всего их разнообразия «проб¬
ный шар» Маргрет Гоинг—монстр среди шаров.
Теперь посмотрите, как повела дальше эту кампанию
«Таймс», запуская со своих страниц, как со стартовой площадки,
новые «пробные шары». Ровно через неделю после отчета о
выступлении оксфордского лектора газета напечатала «Письмо
в редакцию» полковника авиации Джона Лонга. Вот оно:
«Эти замечания Маргрет Гоинг относительно распространен¬
ных представлений о решении сбросить бомбу на Хиросиму очень
своевременны и необходимы. В качестве офицера сравнительно
невысокого звания я присутствовал на всех совещаниях объеди¬
ненного штаба разведки и хорошо помню, чем были озабочены
мои начальники, все они высокогуманные и глубоко думающие
люди...» И в заключение: «Я могу заверить, что мы были весьма
озабочены перспективой тех огромных людских потерь, с кото¬
рыми могли быть связаны сражения на последнем этапе войны.
Мы были в ужасе. Вряд ли можно поэтому удивляться, что, хотя
нас поразил взрыв атомной бомбы над Хиросимой, все же мы
испытали известное чувство облегчения. Я думаю, не только мы.
Следует широко пропагандировать мнение профессора Гоинг, с
тем чтобы вместо сложившегося мифа стала известна истина».
И подпись: «Джон Лонг, командир крыла королевских воздуш¬
ных сил. Болгарская международная школа. Пальма де Маль¬
орка».

Нет слов для комментариев! Оставлю пока читателей наеди¬
не с докладом Гоинг и письмом Лонга. Только замечу: монстры
поднимаются в небо гурьбой. Через два дня «Таймс» запускает
80

третий «пробный шар» — публикует письмо лорда Шерфильда,
сотрудника британского посольства в Вашингтоне во время вой¬
ны. Вот оно:

«Сэр, меня очень заинтересовало письмо Джона Лонга на
ваших страницах о решении бомбардировать Хиросиму. В каче¬
стве сотрудника британского посольства в Вашингтоне, занимав¬
шегося проблемами атомной бомбы под началом посла лорда
Галифакса и фельдмаршала Генри Вильсона, я был не только в
курсе английской политики, но и знал направление американ¬
ской политики. Как подчеркивает командир крыла Лонг, на чаше
весов была потеря множества жизней американцев и англичан
в случае высадки в Японии...
Я был убежден в то время, что решение, принятое совместно
президентом Трумэном и м-ром Эттли,— решение использовать
две бомбы — было оправдано и необходимо, ибо ничто иное,
кроме такого двойного удара, не заставило бы Японию капиту¬
лировать и не привело бы к быстрому окончанию войны. Ничто из
прочитанного и услышанного мною с тех пор не заставило меня

изменить свою точку зрения». И подпись: <гПреданный вам Шерфильд, палата лордов».
Уверен, читателю все ясно. И действительно, нет у меня же¬
лания комментировать все это бесстыдство. «Пробные шары»,
вылетевшие из распахнутого окна в кабинете шеф-редактора
«Таймс», тащат за собой на всеобщее обозрение оправдательный
вердикт атомной бомбе.
Можно ли представить себе в жестком XX веке образчик бо¬
лее коварного и опасного цинизма? «Таймс», конечно, понимает,
какую «игру с шарами» она ведет. Спустя шесть дней она
обнародовала четвертый материал о Хиросиме. Есть основа¬
ния полагать, что уже в этом промежутке времени редакцию
завалили протестующие письма, и не только английских чи¬
тателей.

Одно из них и публикуется «Таймс». Цель — задним числом
создать ощущение дискуссии вокруг тезиса, утверждаемого им¬
перативно. Тем не менее письмо это достаточно красноречиво.

Оно написано человеком, а не монстром. Вот оно:
«Сэр, лорду Шерфильду не следовало защищать бомбарди¬
ровку Хиросимы. По любым стандартам это было варварское
преступление, которое с моральной точки зрения трудно отде¬
лить от гитлеровских газовых камер. Союзники могли с лег¬
костью довести до сведения японцев, что у них есть могучее но¬

вое оружие, без того, чтобы сбрасывать его на населенные пунк¬
ты. Но нет уверенности, что следовало сделать даже это, ибо,
как писал генерал-майор Дж. Фуллер в своей книге «Вторая
мировая война» (1948 г.), «хотя спасать жизни своих солдат
6

81

похвально, это ни в коей мере не оправдывает средств, противо¬
речащих всякому представлению о гуманности и обычаям войны».
И дальше: «Невозможно применять методы войны, которые опо¬
зорили бы Тамерлана». И подпись: «С уважением Уильям Куксон, редактор «Адженды», Лондон».

3

Но на что же все-таки рассчитывала «Таймс», уступая негодо¬
ванию читателей и давая место на полосе этому письму? А рас¬
считывала она на сложный молекулярный процесс формирования
общественного мнения, на произвольно зафиксированный счет
3: 1 (один отчет о лекции и два письма за бомбу, одно против),
на определенное свойство «пробного шара»: если он и лопнет,
то при этом все же засеет некое пространство своим содержи¬
мым. От него не прольется на земле благодатный дождь, как
это бывает, когда облако, засеянное йодистым серебром, сгу¬
щается в тучу. Начинка «пробных шаров», подобных «таймсовским», низвергает на людей ОВ — вещества, отравляющие
сознание.

Против такого покушения есть одна защита: человечность и
знание фактов. У нас в стране сама мысль об индульгенции для
бомбы над Хиросимой кажется противоестественной. Но вот ведь
на Западе даже и такое возможно. Поэтому есть необходимость
напомнить:

1. Группа японских ученых к тридцатилетию атомных бом¬
бардировок подготовила специальный доклад генеральному сек¬
ретарю ООН. По данным этого документа, в 1945 году в Хиро¬
симе и Нагасаки погибло 220 тысяч человек при общем населе¬
нии 570 тысяч человек.

Если к этому добавить число скончавшихся уже после
1945 года, то количество жертв возрастет до 250 тысяч человек,
что значительно выше цифр, которые приводились ранее. Остав¬
шиеся в живых до сих пор опасаются последствий атомных
взрывов не только для своих детей, но и для внуков.
Согласно докладу, обнаружены заболевания лейкемией у
второго поколения жителей этих городов. В Хиросиме испепелено
70 тысяч из 76 тысяч, в Нагасаки— 18 тысяч из 51 тысячи зда¬
ний.

Сравните этот глобально трагический факт с утверждением
тройки монстров из «Таймс», сформулированным наиболее от¬
четливо Маргрет Гоинг: «Решение было принято главным обра¬
зом для того, чтобы предотвратить кровопролитие в войне с Япо¬
нией».
82

«Позвольте,— может с достоинством возразить профессор,—
но кто вам сказал, будто меня интересуют жертвы среди япон¬
цев? Я вовсе не то имела в виду. Говорю я о гипотетических по¬
терях англичан и американцев». Да, конечно, и в письмах Джона
Лонга и лорда Шерфильда речь идет о том же самом. Судьба
мирного населения двух японских городов их начисто не инте¬
ресует. И в этом случае следует напомнить:
2. Из многих опубликованных источников известно — ва¬
шингтонская администрация, руководители разведывательных
служб армии и флота США к августу 1945 года, учитывая пред¬
стоящее вступление СССР в войну на Дальнем Востоке, в дей¬
ствительности были убеждены, что крушение Японии теперь
уже дело нескольких недель. Альфред Мак-Кормак, начальник
военной разведки на Тихоокеанском театре военных действий,
писал:

«Мы обладали полным господством в воздухе над Японией.
У нее истощились запасы продовольствия, а резервы горючего
оказались практически исчерпанными. Мы начали секретную
операцию по минированию всех заливов и гаваней. Если бы мы
провели эту операцию до конца, то разрушение японских горо¬
дов с помощью зажигательных и других бомб было бы вовсе не¬
нужным».

На островах японцы не могли уже организовать серьезного
сопротивления союзникам, а на континенте, на Маньчжурском
плацдарме, занималась заря советского наступления против
восьмисоттысячной кадровой Квантунской армии с ее полутора
тысячами танков и двумя тысячами самолетов.

4

А теперь зададим себе вопрос: спроста ли выступила в Лондоне
Маргрет Гоинг, а «Таймс» подхватила ее доклад? Конечно нет.
Эта акция лишь малая часть тойу<ампании, что призвана обес¬
печивать психологические тылы нейтронной бомбы и крылатых
ракет.

Над Хиросимой и Нагасаки дьявол американского империа¬
лизма репетировал геенну огненную для человечества. До той
поры, только глядя па пятнадцать провидческих листов «Апока¬
липсиса» Дюрера (и самый страшный из них — «Трубный глас»),
наши предки могли представить себе, что ждет людей XX сто¬
летня по милости кучки монстров, ныне взращенных в толком не
открытой еще тогда Америке.
Майами. Этот райский уголок пользуется теперь не только
репутацией фешенебельного курорта, но и служит местопребы¬
83

ванием нового центра международных исследований. Советологи
из Майами — такие, например, как бывший посол в Москве Ко¬
лер и другие,— предлагают политическую модель мира, не имею¬

щую ничего общего с мирным сосуществованием двух противо¬
положных систем.

Схема такая: военно-промышленный комплекс с помощью
сенаторов-монстров «пробивает» в конгрессе колоссальный воен¬
ный бюджет. В свою очередь Пенгатон субсидирует «мозговые
разработки» в заведениях вроде «Рэнд-корпорейшн», Гудзоновского института, центра в Майами или лекции в Лондоне. А эти
идеологические службы снабжают тех же сенаторов набором
умозаключений, призванных всячески, с любых сторон, оправ¬
дать гонку вооружений, а главное—реабилитировать ядерную
бомбу.
Я не рискну утверждать, будто Маргрет Гоинг выступила со
своим докладом по прямому наущению какой-то заокеанской
конторы. Географически ей ближе НАТО. Но общность интере¬
сов, как уже сказано, позволяет обойтись без вульгарной меха¬
ники, тем более на профессорском уровне.
Поражает лишь риск самой Маргрет Гоинг — она осмелилась
так открыто восславлять атомную бомбу в Лондоне, на европей¬
ском континенте, как будто англичанам мало «Фау» второй ми¬
ровой войны или кто-то полагает, будто ядерное оружие способ¬
но действовать лишь в одном направлении.
Реабилитировать бомбы сорок пятого года — значит хорошо
расчистить дорогу нейтронной... Как же, ведь те — «грязные», а
эта — «чистая». Те уничтожали людей и ценности без разбора,
а эта — только людей. И человечеству предлагают поздравить
себя с таким подарком!
В прошлые времена за каждой армией шла шайка мароде¬
ров, раздевающая трупы на поле сражения. Когда сапог мерт¬
веца бывал иссечен осколками, грабитель недовольно ворчал:
«Испорчено». Теперь, в век баллистических ракет, нейтронная
боеголовка призвана умерщвлять людей, оставляя в целости за¬

воды, фабрики, элеваторы, лаборатории.
Кому?
Они хотели бы приплыть, прилететь из-за океана и застать
нас бездыханными, а наше имущество — в полной сохранности.
Продырявленные башмаки им не нужны.
Ну не монстры ли?
Они так прямо и пишут. Например, Бернард Уэйнрауб в
«Нью-Йорк тайме» о преимуществе нейтронной бомбы: «В слу¬
чае применения атомного оружия «нынешнего поколения» могло
бы потребоваться несколько месяцев, прежде чем возникла бы
возможность оккупации данного района, утверждают сотрудни¬
84

ки Пентагона». Или Уолтер Пинкус в «Вашингтон пост»: «...та¬
ким образом, солдаты гибнут, здания же остаются в целости, и
в них могут поселиться новые обитатели — победители». Нейт¬
ронная идиллия!
«Таймс», осторожно оглядываясь по сторонам, вывела счет
3:1. Дескать, большинство все-таки за бомбу. А не провести ли
сторонникам мира всепланетное голосование по этому поводу?
Счет можно предсказать заранее: четыре миллиарда людей про¬
тив кучки монстров — чудищ XX века.

КОЕ-ЧТО
О ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА

1

Кто был первым диссидентом после второй мировой войны? Не
знаете? Не помните? Люди старшего поколения прекрасно пони¬
мают, о ком идет речь.

Но ведь это произошло более четверти века назад. А всем
вестно, как быстро, увы, забываются подробности недавних
бытий, как торопливо набрасывает Время свое покрывало на
нувшее. Проходят годы — и вот уже не только детали, но и
мый факт становится слабой тенью былого и едва брезжит в

из¬
со¬
ми¬
са¬
ту¬

мане истории.

Итак, кто же этот первый диссидент наших дней? Его имя и
сейчас знаменито на весь свет. Это вам не угрюмый маньяк, обу¬
реваемый заветами крепостничества, извлеченными из рассохше¬
гося сундука, не эротоман, жаждущий вырваться на «оператив¬
ный простор», не алкоголик, готовый на все ради ежедневного
свидания с бутылкой, не тронутый шизофренией бездельник, от¬
крывающий для себя наконец возможность если не быть, то хотя
бы слыть писателем с помощью иностранных спецслужб.
Первым диссидентом после второй мировой войны стал все¬
мирно известный Чарлз Спенсер Чаплин. Он бежал из Соеди¬
ненных Штатов с истерзанной душой, закрыв лицо руками, не
оглядываясь... Бежал, чтобы никогда больше не жить в этой
стране!
«Соединенные Штаты? Мне там уже больше нечего делать, и
моей ноги там не будет, даже если президентом стал бы Иисус
Христос».
Эту клятву Чаплин произнес в Европе, беседуя с американ¬
ским публицистом Седриком Белфрейджем. Кстати, и об этом
человеке можно кое-что рассказать на интересующую нас тему.
Белфрейдж был редактором — основателем нью-йоркского еже¬

недельника «Нешнл гардиан».
Властям не нравилась точка зрения этого издания на некото¬
рые события международной и внутренней жизни страны. Про¬
ще говоря, еженедельник и его шеф мыслили иначе, чем амери¬
канская реакция. То есть были инакомыслящими.
Административные органы США почему-то не воспользова¬
лись отличной возможностью явить свету терпимость и уважить
«права человека» по имени Белфрейдж.
В 1955 году его арестовали агенты ФБР. В тюрьме он отсидел
86

несколько месяцев, но однажды утром был под конвоем достав¬
лен на борт трансатлантического парохода и выслан за пределы
страны. Потом он жил в Англии.
Чаплин многие десятилетия олицетворял в глазах миллионов
людей самую высокую вершину американской культуры. Почему
же его принудили покинуть Штаты?
Все началось в дни войны. Он как бы сделал первый шаг на
пути к изгнанию, когда выступил в Сан-Франциско на митинге,
устроенном общественным комитетом «Помощь России».
Девять тысяч человек, и несколько советских в том числе,
слышали его слова: «Товарищи, да, я называю вас товарищи, и
я приветствую наших русских союзников как товарищей». А по¬
сле того как в Чикаго и Нью-Йорке Чаплин поднял голос, тре¬
буя открытия второго фронта, он стяжал себе репутацию «дваж¬
ды» и «трижды коммуниста».
Что же такого он сказал в этих городах? Цитировал Маркса?
Ленина? Призывал к ниспровержению капитализма? Да нет же!
Он сказал: «Сотни тысяч русских умирают за нас. Но я знаю
также, что американцы сами любят сражаться и готовы умереть
за свое дело».

Немедленно вокруг имени Чаплина закружился бесовский хо¬
ровод. Большая пресса приступила к «исследованию» его личной
жизни. В отелях, где он останавливался, каждое его слово запи¬
сывалось диктофонами. Окуляры длиннофокусной оптики сопро¬
вождали его всюду. При каждом его телефонном разговоре при¬
сутствовал третий — невидимый и молчаливый. Какие уж тут
«права человека», если к делу подключается ФБР!
В дальнейшем сам Чаплин рассказывал (я воспользуюсь
здесь беседой Чаплина с Белфрейджем, опубликованной в нача¬
ле 50-х годов во французской газете «Либерасьон»):
«Послевоенная «охота на ведьм» сразу привела к тому, что
я был вызван в комиссию по расследованию антиамериканской
деятельности, где должен был дать отчет о моих политических
убеждениях и нравственных принципах.
Вызов был отменен, быть может, потому, что комиссии стало
известно о моем намерении выставить в комическом виде моих

обвинителей и появиться перед ними в образе «Чарли» — в ко¬
телке, с тросточкой и в длинных уродливых башмаках. Тем не
менее публичные атаки против меня становились все более ча¬
стыми и агенты ФБР продолжали свои расследования, неизмен¬
но ставя передо мной один и тот же вопрос: «Вы ведь так и ска¬
зали — «товарищи»?»
Я заявил, что не был, никогда не был коммунистом... Мои ад¬
вокаты коварно подсказывали мне возможность уладить дело
простой антикоммунистической декларацией. Я отказался.
&7

Покинув Америку с моей женой Уной и четырьмя детьми, я
уже через два дня, в открытом море, понял, что больше никогда
моя нога не ступит на почву Америки. Из сообщения корабель¬
ного радио мне стало известно, что, как только я туда вернусь,

меня подвергнут заключению на Эллис-Айленде, где я должен
буду дать отчет о своих политических взглядах и нравственности.
Тогда же я утвердился в своем решении остаться на постоянное
жительство в Европе».
Такова в самом сжатом виде история бегства Чаплина из
США. Но и в Старом Свете разные люди встретили его по-раз¬
ному. Группа членов палаты лордов и палаты общин английско¬
го парламента дала в его честь торжественный обед.
За столом он оказался рядом с одним из праволейбористских
лидеров, Гербертом Мориссоном. Чаплин выразил удивление: как
это и зачем британское правительство позволило американцам
соорудить военные базы на английской земле? Когда же он до¬
бавил, что политика «холодной войны» кажется ему вредной, Мориссон сухо ответил: «Я совершенно не согласен с вами» — и де¬
монстративно отвернулся.

На другом обеде, посвященном «Диккенсовским обществом»
памяти великого романиста, Чаплин заявил: «Если бы Диккенс
был сейчас жив, он был бы возмущен до глубины души этой «хо¬
лодной войной».
Чаплин назвал себя «поджигателем мира» и, обведя глазами
респектабельных джентльменов в туго накрахмаленных ворот¬
ничках, заключил: «Если бы вы даже могли посадить в тюрьму
или казнить всех коммунистов, то другие люди поднялись бы,
чтобы потребовать хлеба и справедливости».
Раздался скрежет отодвигаемых стульев — «диккенсистам»
речь пришлась не по вкусу.

Так начал прославленный художник свою вторую жизнь в Ев¬
ропе.

Но на этом сюжет «Чаплин-диссидент» не кончается. Самое

поучительное впереди. Американская реакция мстительна, как
сицилиец средневековья. Она объявила Чаплину вендетту. Ору¬
дием мести стала печать.

На экранах появился фильм «Огни рампы» — шедевр миро¬
вого киноискусства. Но какое до этого дело разъяренным реак¬
ционерам? Они не могут простить Чаплину его выступлений вре¬
мен войны. В их глазах он красный. Этого достаточно, чтобы по¬
слать его к дьяволу со всем его искусством.

Вспомним, как изощрялась американская печать, чтобы
скомпрометировать искусство великого мастера, как стреми:
88

лась навязать публике убеждение в злокозненности его твор¬
чества.

Судьбу героя фильма, старого клоуна Кальверо, потерявше¬
го способность смешить и потому бросающего сцену, газеты ото¬
ждествляли с жизнью самого Чаплина. Образ Кальверо выда¬
вался за автопортрет создателя «Огней рампы».
То была грубая по существу и, надо сказать, тонкая по форме
попытка разлучить Чаплина со зрителем. Закричали дурными
голосами, забились в падучей газетные заголовки: «Прощай, ма¬
ленький человек!», «Чаплин подвел черту: конец творчества»,
«Конченый человек», «Самопризнание: все кончено», «У него все
в прошлом». Американский легион требовал преградить дорогу
фильму на экраны страны.
Известный французский кинорежиссер Рене Клер писал тог¬
да: «То, что Чарли Чаплина публично оклеветали в Америке, не
удивительно. Удивительно, что общественность его не защитила.
Это показательно, но не для Чаплина, а для США».
Но пока шла лишь прелюдия к тщательно оркестрованной
травле. Она разразилась после появления «Короля в Нью-Йорке» — восемьдесят первого творения Чаплина.
Так случилось, что я увидел этот фильм недавно, спустя
20 лет после его премьеры в Лондоне 12 сентября 1957 года.
Я шел на просмотр с каким-то смутным ощущением необя¬
зательности предстоящего. Отголоски чьих-то давних оценок не
обещали мне ничего хорошего: «не смешно», «неинтересно»,
«скучно»... Кому принадлежали эти оценки, память не удержала,
и я занял место в зрительном зале с невольным решением по¬
скучать, но тем не менее увидеть фильм.

И поступил правильно. Иначе имел бы все основания считать
себя жертвой злостной американской пропаганды.
Я был восхищен удивительным произведением, где Чаплин,
ничего не утратив — такой же умный и грустный, легкий и не¬
ожиданный, точный в безошибочном умении рассмешить,— пред¬
стал зрелым и мудрым реалистом, вмешавшись в обсуждение
насущных проблем века.
И его слово, окрашенное всеми оттенками волшебного даро¬
вания человека, соединившего в одном лице сценариста, режис¬
сера, актера и композитора, ошеломляло смелостью и правдой.

Впервые я видел фильм Чаплина, где вместе с иносказанием
притчей звучит и прямое обличение. Оно возникает внезапно, вы
еще не ощущаете его приближения, никто не сколачивает три¬
буну и не ставит на нее графин с водой, чтобы оратор смог оро¬
сить пересохшее горло, вы еще захвачены каскадом смешных
превращений, эпизодов, заряженных остроумием и насмешкой,
как вдруг король, осматривающий американскую школу, наты¬
89

кается на подростка, поглощенного чтением. Он спрашивает, как
спросил бы в такой немудреной ситуации любой другой:
— Что ты читаешь?

— Карла Маркса.
— Но ты, конечно, не коммунист?
— Разве я обязательно должен быть коммунистом, чтобы чи¬
тать Карла Маркса? (Директор одергивает ученика: «Руперт!»
Руперт пожимает плечами.)
Советские зрители видели этот фильм. Мне не нужно пере¬
сказывать сюжет. Хочу только продолжить диалог между коро¬
лем и Рупертом по тексту монтажной записи, сделанной на анг¬
лийской студии «Шеппертон». Теперь речь идет о правах чело¬
века.

«Король. В нашей стране законы не навязываются, они ре¬
зультат волеизъявления всех свободных граждан. (Руперт со¬
бирает газеты со стола и проходит за стенд позади.)
Руперт. А вы немного поездите по стране, тогда увидите,
какую свободу они имеют.
Король. Но ты не дал мне закончить...
Руперт. На каждого человека надели смирительную рубаш¬
ку, и никто без паспорта шагу не может ступить.
Король. Но если ты разрешишь мне догово...
Руперт (приблизившись). В странах «свободного мира» на¬
рушаются естественные права каждого гражданина.
Король. Но ты не даешь мне...
Руперт. Люди стали орудием в руках политических дес¬
потов.

Король. Да, но могу ли я...
Руперт. А если вы мыслите иначе, чем мыслят они, то вас
лишают вашего паспорта.

Король. Разрешишь ли ты мне...
Руперт. Выехать из страны все равно что вырваться из
тюрьмы».

Чаплин открыто и твердо сказал правду о правах человека в
Соединенных Штатах. Он обозначил классовую суть этого поня¬
тия. «Сегодня все в руках монополий»,— го&орит Руперт.
Жизнь человека в XX веке проникнута классовым содержани¬
ем. Таков объективный закон социального развития. Отменить
его никто и ничто не в силах.

Да, права человека в собственническом мире существуют
лишь для богатых и верноподданных. Эта двуединая формула
неразделима.
Чаплин не был бедняком, но и не захотел стать колокольчи¬

ком под дугой купеческой упряжки, не позволила совесть худож¬
ника... А раз так...
90

Нет, его не лишают прав человека, его просто перестают счи¬
тать человеком в этом обществе. Оно признает все виды барского
анархизма, освящает законом биржевые махинации, лелеет рас¬
путство, снисходительно посматривает на тысячу кривляющих¬
ся нравственных Уродств... Все позволено «свободной личности»,
ссли она остается верной основным догматам капитализма.
Обвинение это вложено чаплинским фильмом в уста подрост¬
ка, за чьей спиной стоят скорбные тени его родителей — их пы¬
тают в комиссии по расследованию антиамериканской дея¬
тельности.

С членами правительственной комиссии сталкивается и Ру¬
перт. Он говорит им: «...мой отец приехал в Америку. Он хотел
простора для своих мыслей. Страна свободы и отваги была его
светочем. Но теперь эта свобода находится под угрозой. Разные
комиссии копаются в мозгах людей, контролируют их мысли.
И те, у кого хватает мужества отстаивать свои права, подверга¬
ются бойкоту, лишаются работы, и им остается лишь помирать
с голоду».

Член комиссии Хэммонд: «Постойте... эти расследования,
сэр, необходимы, когда наша безопасность находится под угро¬
зой.

Руперт. Имея водородную бомбу, нельзя быть в безопас¬
ности.

Хэммонд. Да это коммунистическая пропаганда!
Руперт. Только всемирное сотрудничество и взаимопонима¬
ние могут обеспечить безопасность.
Хэммонд. Если бы вы были старше, сэр, я сообщил бы о
вас властям.

Руперт. Очень хорошо, доносите на меня! Заставьте меня
назвать имена! Превратите меня в ничтожного доносчика. Сбей¬
те меня с толку. Только вы не сможете этого добиться».
С новым блеском и с новой глубиной развернулся проникно¬
венный, мудрый и человечный талант Чаплина в фильме «Ко¬
роль в Нью-Йорке». Комическое здесь сверкает, переливается,
словно драгоценности в блеске солнца. Трагическое вступает в
мир веселой игры внезапно, будто летящая в искрах река послед¬
ним усилием проложила себе новое русло напрямую, вздыбилась
в черной пене и с грохотом понеслась дальше, чтобы где-то за по¬
воротом с новым напором возвратиться в прежнее лоно.
Несомненна слитность этих двух начал в фильме-трагикоме¬
дии. Появление Руперта, его переход из комедийного плана в
трагический похожи на то, как мы переступаем из света в тень на
улице. Один шаг...
В конце нас потрясает сломленный, рыдающий мальчик. Воз¬
раст не остановил сенатора Хэммонда. Он донес в ФБР, и за
9!

школьника взялись опытные «разработчики». Но это не конец.
Чаплин оставляет надежду — Руперту и всем, кто, несмотря на
опасности, рискует отстаивать права человека в Соединенных
Штатах.
...В зале вспыхнул свет. Я шел к выходу, раздумывая: как же
зародилось во мне предубеждение, едва не помешавшее посмот¬
реть «Короля...»? Да, видимо, залегло в сознании что-то давно
прочитанное. Через несколько дней я смог вернуться на 20 лет
назад, раскрыв архивные папки со статьями и заметками из га¬
зет того времени.

Трудно вообразить, что писала реакционная пресса о «Коро¬
ле в Нью-Йорке». Еще труднее нашим зрителям представить себе,
что подобные упреки адресованы именно этому фильму.
Накануне торжественной премьеры респектабельная «НьюЙорк тайме» напечатала корреспонденцию из Лондона под сдво¬
енным пространным заголовком: «Критики прохладно отнеслись
к фильму Чаплина. «Король в Нью-Йорке» не произвел впечат¬
ления на лондонских писателей». Имена этих писателей не при¬
водятся. А в тексте сказано: «Американец (тоже безымянный.—
А. /(.), который присутствовал на просмотре и до этого видел по¬
чти все фильмы Чаплина, сформулировал свое впечатление крат¬
ко: «Не смешно!»

Так был предопределен характер комментариев к фильму во
всех изданиях, вращающихся на американской орбите.
В подкрепление этому лаконичному «Не смешно!» (в «НьюЙорк тайме» работают «железные профессионалы») следовали
кивки на уже высаженную рассаду в трех лондонских газетах.

«Таймс» нашла, что «Король в Нью-Йорке» разочаровывает.
«Дейли телеграф» писала, что это «произведение ожесточив¬
шегося человека».

«Дейли мейл» сочла, что это «неудавшаяся смесь тонкого
фарса и грубой политической сатиры».
Палитра готова, краски смешаны, берите и мажьте.
И стали мазать!

«Нейшн» подтверждает: «Критические отклики почти едино¬
душны в выражении разочарования — не идеологической пози¬
цией фильма (какое квалифицированное жеманство!—А. /(.), а
тем, что он не смешной... «Король в Нью-Йорке», может быть,
никогда не будет показан в Нью-Йорке».
Еженедельник «Ньюсуик» предупреждает: «Один человек,
видевший фильм на закрытом показе, весьма решительно ут¬
верждает, что разочарованы будут все, кто рассчитывал хотя бы
просто посмеяться на новом фильме».
Журнал «Сайт энд Саунд» как бы подводит итог; «Чаплина
больше не существует».
92

Таким был тайный механизм применения средств массовой
информации в кампании против классика мирового кинематогра¬
фа Чарлза Чаплина и его прав человека в США. Эта кампания
велась хладнокровно, безжалостно, с полным презрением не толь¬
ко к этим самым «правам человека», но и вообще к литературе
и искусству как к служанкам буржуазного общества. За малей¬
шую строптивость или попытку противоречить можно их немед¬
ленно, рассчитать, да еще и прибить.
В свое время я читал отклики американской прессы на чап¬
линский фильм, и, должен покаяться, что-то из ее инсинуаций за¬
стряло в голове. Понимал, конечно, чем продиктованы эти ужас¬
ные нападки. Рецензент Томас Паркинсон писал в «Нейшн» даже
и такое: фильм попросту «не вызывает какой-либо интеллекту¬
альной реакции, а только физиологическую, от отвращения на¬
чинает трясти». Разумеется, знал я, на какие «адские штуки»
способна буржуазная печать, но, не видев самой картины, поду¬
мал: а вдруг и в самом деле «не смешно!»?
И только теперь, когда смеялся сам и все вокруг меня в зри¬
тельном зале покатывались со смеху, а в сценах диалогов и про¬
щания короля с Рупертом замирали от неподдельного волнения,
я пообещал себе вернуться к исследованию прямо-таки неисто¬
вой, а вместе с тем и весьма хитро обдуманной клеветы на Чап¬
лина.

Дюма-сын однажды рассказал про куртизанку, у которой
спросили, почему она так любит лгать. Она расхохоталась и от¬
ветила:

— От лжи зубы белеют!
У американских вралей, писавших о Чарли Чаплине, были
еще более веские стимулы. Их ложь, бесспорно, сбила с толку
множество людей в США, но мир ей не поддался.
После первого нажима заокеанских коллег английская печать
пришла в себя и возразила друзьям противников Чаплина. «Дей¬
ли геральд» назвала «Король в Нью-Йорке» «гениальным произ¬
ведением», «Нью кроникл» — «одним из самых великих фильмов
Чаплина», «Нью миррор» — «великолепной, разящей насмерть
сатирой».
Прогрессивная Европа взяла под защиту Чаплина. Точка зре¬
ния проамериканской печати была опровергнута. Тогда на по¬
мощь клеветникам явились административно-коммерческие
меры. Прокатные фирмы Западной Европы получили ультима¬
тум: либо вы игнорируете фильм, либо для вас закрывается аме¬
риканский рынок.
Перед такой угрозой мало кто устоял. «Короля в Нью-Иорке» демонстрировали только независимые, но хилые компании,
располагающие ограниченной сетью кинотеатров.
93

Сколько лет прошло с тех пор, а картина Чаплина жива, крас¬
ки ее не тускнеют. Она по-прежнему вызывает смех, слезы и
гнев. Вот такую поучительную историю о судьбе художника в
США, о его поруганных правах человека я и хотел напомнить
читателю.

2

Кажется, все в мире имеет продолжение. Не составила ис¬
ключения и моя статья «Кое-что о правах человека», опублико¬
ванная в «Литературной газете» 8 июня 1977 года. Я напомнил
о том, как в Соединенных Штатах безжалостно травили не когонибудь, а классика мировой кинематографии Чарлза Спенсера
Чаплина, как вынудили его покинуть страну. Через несколько
дней на дипломатическом приеме один знакомый американец, ра¬
ботающий в Москве, сказал мне с досадой:
— Вы правы, в истории с Чаплином Штаты опозорились,—
и, помедлив, добавил: — Но ведь то был период маккартизма...
Теперь у нас новые времена.
Похоже, он хотел произнести большую речь, но умолк, по¬
глядывая на меня выжидательно. Между тем его окликнули,
кто-то устремился в мою сторону, и мы разошлись. Хочу продол¬
жить прерванный разговор во всеуслышание.
Нет, все у них по-старому! Мой собеседник сказал о «новых
временах». Но они изобличены «на вырост» еще одноименным
фильмом Чаплина, где человек, лишенный всех прав, печально
бредет по дороге «в никуда». Маккарти прогнали, поскольку он
стал искать «красных» в Пентагоне: медные каски возмутились.
Но маккартизм без Маккарти еще страшнее, потому что изощ¬
реннее стала в США техника мщения инакомыслящим.
Для примера поговорим лишь о деле Лилиан Хеллман. У нее
громкое литературное имя. Ее пьеса «Лисички» обошла театраль¬
ные сцены всех континентов. Ее голос слышали на форумах сто¬
ронников мира.

Именно это взбудоражило инквизиторов, призванных карать
еретиков. Ну как же, ведь она имела смелость осуждать «холод¬
ную войну», ввергнувшую США в панический страх, подозри¬
тельность, неврозы и, главное, в опасное балансирование на гра¬
ни «войны горячей».
Писательница приехала в Вашингтон, чтобы предстать перед
«страшным судом». Так называли тогда комиссию конгресса по
расследованию «антиамериканской деятельности».
С высоко поднятой головой Лилиан Хеллман заявила этому
94

синедриону бешеных, что не ответит ни на один вопрос, касаю¬
щийся деятельности других людей. Только своей собственной.
То было, пожалуй, первое заявление такого рода, и не у всех, кто
стоял перед свирепым оком этой комиссии, хватало мужества
повторить эти слова.
А другие, как, например, сценарист Элиа Казан или драма¬
тург Клиффорд Одетс, вызванные в комиссию, недолго сопротив¬
лялись приглашению «джентльменски сотрудничать» и стали сви¬
детельствовать друг против друга, помогая властям инсцениро¬
вать «коммунистический заговор» в стране и получив «отпуще¬
ние грехов». Хеллман же была жестоко наказана. Комиссия не
решилась засадить ее в тюрьму, но все ее деловые контакты были
разорваны. Началась тяжкая жизнь в атмосфере преследования
и лишений. Маккартизм гулял по Америке.
Итак, те времена прошли?
В наши дни издательство «Литтл Браун» выпустило книгу
Хеллман под названием «Времена негодяев» — честный, правди¬
вый рассказ о том, как все было.
А как сейчас?
В журнале «Нешнл ревью» появилась статья У. Бакли-младшего об этой книге. Он ставит в вину Лилиан Хеллман... что бы
вы думали? «В дни войны она ездила в Советский Союз и была
встречена как знаменитость. Она отплатила за гостеприимство
статьей в журнале «Кольере» о героизме русского народа и рус¬
ских солдат».

Ну и ну! Признание роли Советского Союза во второй миро¬
вой войне возможно, по Бакли, только в результате «подкупа».
С удовольствием бы вызвал на дуэль этого «военного эксперта»,
чтобы он понюхал пороха хотя бы в такой ситуации!
Бакли — социально малограмотный ерник, чья ирония всякий
раз наводит на мысль об автомобильных авариях с участием са¬
мосвала. Он цитирует «Времена негодяев»: «Респектабельный
чернокожий... стоит у лифта, вежливо приподняв шляпу. Он спра¬
шивает меня, действительно ли я Лилиан Хеллман. Я отвечаю
утвердительно. Он говорит, что пришел вручить мне повестку ко¬
миссии по расследованию антиамериканской деятельности.
Я вскрыла конверт и прочитала повестку. Говорю: «Остроумно,
что на эту работу выбрали чернокожего» — и захлопнула две^ь».
Комментарий Бакли: «Она направила свой гнев против черно¬
кожего посыльного, принесшего ей повестку из Вашингтона, но,
наверно, она не стала бы гневаться на белого посыльного из Мо¬
сквы». Как видно, Бакли-младший хотел побить мировой ре¬
корд сарказма. Судьям остается оценить лишь намерение.
Бакли похваливает Элиа Казана за его давнее сотрудниче¬
ство с комиссией Маккарти и — представьте себе — через столь¬
95

ко лет после всего, что было, издевательски укоряет Хеллман.
«Эту леди преследовала навязчивая мысль, что она и ее муж (по¬
саженный в узилище.— А. К.) стали особыми жертвами терро¬
ра».

Бакли охарактеризовал записки Хеллман как «отвратитель¬
ную книгу». Да, такова последняя фраза его статьи. Под ней под¬
писался бы сам Маккарти.
Эта статья вызвала цепную реакцию. Во второй книжке за
1977 год английского журнала «Энкаунтер», известного своими
связями с ЦРУ, увидела свет объемистая статья Сиднея Хука на
ту же тему. Прием, использованный автором, * может поразить
даже тех, кто хорошо знает, на какие фортели способна буржу¬
азная печать.

Хук озаглавил свое сочинение нацеленно, соединив имя авто¬
ра с произвольно сдвинутым названием книги: «Подлое время
Лилиан Хеллман». Понятно, это только начало.
Далее на протяжении первых пяти страниц он рассказывает
историю некой американской писательницы, тесно связанной с
нацистским бундом — гитлеровской агентурой в США. «На каж¬
дом политическом повороте, по мере того как гитлеровцы все бо¬
лее закрепляют свою власть и затягивают гайки террора против
собственного народа, она аплодирует этому режиму»,— пишет
Сидней Хук.
Верно, в Соединенных Штатах было немало различных немецко-фашистских клубов. Они вели активную пропаганду в
пользу Гитлера, а во время второй мировой войны вступили на
путь шпионажа и диверсий против США.
Негодующе описывает Хук преступления этой женщины и ее
единомышленников, служивших.нацизму, рассказывает о том, как
наконец-то на их след напали власти, как «сам собой сложился

черный список» с именами этих людей, как многие из тех, ктр
попал в него, пошли на мировую с мистером Законом, как про¬
кляли фашизм, выдали коллег и как эта зловредная женщина
упорствовала в своей вере или в своих заблуждениях.
Неосведомленный читатель проглотит эту историю залпом.
Другого возьмет сомнение: когда это в Штатах велась такая
яростная борьба со сторонниками гитлеризма? Ведь среди
них были и владетельные раджи крупного бизнеса, и многие
сенаторы...

Но автор обходит эту категорию лиц и снова возвращается к
странной женщине, упрямой поклоннице нацизма... Он вопроша¬
ет читателя: «Что бы вы подумали об этой женщине теперь, если
бы она решила стать в позу героини, бросившей тогда смелый
вызов властям и обрушивающей свой гнев на тех представителей
интеллигенции и литературного мира, которые... либо сочувство¬
96

вали этим расследованиям и выдавали нацистов, либо сохраняли
молчание из опасения потерять материальные блага?»
Читатель уже накален. Какая же она и в самом деле нехоро¬
шая! И почему это ей позволяют так безобразничать? Нужно при¬
струнить неразоружившуюся нацистку!
И в тот самый, психологически точно вычисленный момент,
когда взрыв читательского возмущения неизбежен, Сидней Хук
заявляет: «А теперь нацистский германо-американский бунд за¬
мените коммунистической партией, а эту вымышленную женщи¬
ну— фигурой Лилиан Хеллман». Автор резко толкнул ее в эпи¬
центр взрыва. Дело сделано!
Даже в истории пасквилей, этой запрещенной формы полеми¬
ки, трудно найти нечто равное кощунственному трюку Сиднея
Хука. Страницы его статьи, уравнивающей Хеллман с яростной
фашисткой, призваны уверить западного читателя в тождестве
фашизма и коммунизма, гитлеровской Германии и СССР.
Лилиан Хеллман права: времена негодяев не прошли!
Кто такой Сидней Хук и где он был бы сейчас, этот ехидно¬
самодовольный господин, если б Советская Армия дрогнула пе¬
ред силой вермахта, не одолела бы ее железом и кровью, не при¬
шла бы в Берлин?
Так кто же он?
Да все тот же либерал-антикоммунист из тех, что бросал ви¬
шневые косточки под ноги писательницы еще в начале «холодной
войны», когда Лилиан Хеллман уже находилась в кругу людей,
отчетливо понимавших ее жестокое бессмыслие.
В отеле «Уолдорф Астория» в Нью-Йорке она выступила на
конференции деятелей культуры и науки. Это было в марте
1949 года, за месяц до Всемирного форума мира в Париже. Гла¬
вой советской делегации был Дмитрий Шостакович.
Столпов реакции на конференции в «Уолдорф Астория», есте¬
ственно, не было, но их пытались заменить либералы-антикомму¬
нисты.

Эта ядовитая часть американской интеллигенции, очевидно,
и сегодня считает признание Советского Союза де-юре ошибкой
Рузвельта. Де-факто они и тогда и теперь верно служат реак¬
ции. Либерализм — это всегда партия капитализма. Прекрасно
отчеканил в 1918 году Блок: «Я — художник, следовательно, не
либерал».
Дмитрий Шостакович — с его профилем вещей птицы, задири¬
стым хохолком и сосредоточенным взглядом — поднялся на три¬

буну, чтобы отразить нападки людей этого клана. Лилиан Хел¬
лман резко отчитала тех, кто хотел затащить конференцию на
политические задворки. А вот Сиднея Хука, насколько я знаю,
конференция и вовсе отказалась слушать.
Заказ 3743

97

Теперь, спустя десятилетия, он излил бездонный резервуар
своей ненависти к коммунизму, к Советскому Союзу и, наконец,
к Лилиан Хеллман — а она никогда не была коммунисткой, и,
кажется, ей не все нравится у нас — в одной из самых непристой¬
ных статей, какие я когда-либо читал. И под нею с полным удо¬
вольствием подписался бы сам Маккарти.
Порывшись в домашней библиотеке, я обнаружил еще коечто касающееся политической биографии Сиднея Хука.
Мне стал яснее источник его злобы. Он ренегат. Когда-то за¬
игрывал с социалистическими идеями. Но уже в начале 50-х го¬
дов ученый Ян Боднар в книге «О современной философии в
США» назвал Хука «одной из ведущих фигур ревизионизма в
Америке».
Еще перед второй мировой войной Хук пропагандировал не¬
кую «философию социализма», предлагая ее в качестве альтерна¬
тивы марксизму. После войны он заявил, что его вероучение «от¬
рицает существование закона прогресса», то есть не признает
принципа закономерностей исторического развития, носящего в
целом поступательный характер.
Но что означает такая точка зрения, если не желание закон¬
сервировать и сохранить все реакционное, гальванизировать и
воскресить, по выражению Маяковского, «всяческую мертве¬
чину»?
Отсюда отчаянное стремление реабилитировать маккартизм,а
посему, среди прочего, оболгать и Лилиан Хеллман, ту, которая
вместе с другими отважными людьми не убоялась гонений в 40-х
годах, осталась на своей позиции и в 70-е.
Именно такова подоплека статьи Сиднея Хука, пробежавшего
без устатка дистанцию от попыток «строить глазки» социализму
до пасквилянтских нападок на критиков буржуазного общества.
Этот профессор Стэнфордского университета — один из кон¬
сультантов реакции по делам прогрессивно настроенных литера¬
торов.

В походе тартюфов буржуазного мира за «права человека»
особой нестройной колонной идут либералы-антикоммунисты, а
среди них и Сидней Хук.
Ленин хорошо знал этот сорт общественных деятелей, и мы
хорошо помним его неумолимый диагноз: «...бесконечный ряд
двусмысленностей, лжи, лицемерия, трусливых уверток во всей
политике либералов, которые должны играть в демократизм, что¬
бы привлечь на свою сторону массы,— и которые в то же время
глубоко антидемократичны, глубоко враждебны движению масс,
их почину, их инициативе, их манере «штурмовать небо»...»
Исходя из этой кристаллически ясной оценки, Владимир Иль¬
ич и считал либерализм идейным черносотенством. Эта беззавет¬
98

но прямая мысль проверена историей развития общественного
движения: либерализм либо поддерживает господство буржуа¬
зии, либо ведет к ее узурпаторской власти.
Американские и прочие либералы-антикоммунисты поддер¬
живают идеологов лицемерного похода за «права человека»
именно потому, что он ведет к узурпации буржуазией основного
права человека нашего столетия — быть свободным от ее господ¬
ства.

«Почему Соединенные Штаты до сих пор не подписали меж¬
дународные пакты, связанные с правами человека?» — спраши¬
ваешь у знакомых американцев, и даже самые словоохотливые
из них теряют дар речи.

А ответ прост. Не хочет вашингтонская администрация да¬
вать в руки отверженным в США — неграм, пуэрториканцам,
мексиканцам — опору в виде международного закона. Соединен¬
ные Штаты «защищают» права человека только в социалистиче¬
ских странах.

В чем тут дело? Почему заокеанские хлопотуны так упрямо
лезут в чужие дела? А потому, что у них в стране кроме расовых
и всяких иных ограничений для различных социальных и нацио¬
нальных групп населения существует основной закон — «его же
не перейдеши»: тот, кому не нравятся капиталистические
принципы в целом или хотя бы частично, вообще не может
считаться человеком, а потому и не должен пользоваться его
правами.

В соответствии с этим мистер Анатоль (Кузнецов) хорош, а
Лилиан Хеллман плоха. Это действует, работает классовая мо¬
раль, буржуазный отбор явлений и поступков. Днем и ночью
идет безостановочная сортировка того, что происходит на белом
свете. По правую сторону — во благо репутации капитализма, по
левую — все, что ей во вред. Так признайте же, что вы всегда и
везде руководствуетесь классовыми интересами, что вам дорог
капитализм, что без него вы не представляете жизни на Земле!

Мы не скрываем смысла и целей нашего движения, не отри¬
цаем его классовой направленности, не прячем своей веры в не¬
отвратимость смены общественных формаций.
Но буржуазные идеологи поступают иначе. Эгоистические
принципы капитализма они выдают за интересы всей нации, все¬
го человечества.

Таков главный миф общества собственников.
А с точки зрения этого мифа Октябрьская революция неза¬
конна, советская власть неправомочна, идея коммунизма пре¬
ступна. (Я все вспоминаю — забыть это невозможно,— как, едва

установив, что в негритянской организации «Черные пантеры» за¬
метен интерес к марксизму, фэбээровцы ворвались на рассвете,
99

в один и тот же час, в разных городах, в жилища руководителей
этой группы и перестреляли их, полусонных, прямо в посте¬
лях...)
Стоит лишь поменять местами добро и зло, и получается все
шиворот-навыворот. Если мораль и закон нашей страны запре¬
щают подрывать коммунистический строй, то это, стало быть, и
есть «нарушение прав человека».
Поэтому клеветники на Советский Союз — мученики, а Чап¬
лин— зловредный красный, Лилиан Хеллман — опасная заго¬
ворщица, Анджела Дэвис — исчадие ада. На каждого коммуни¬
ста в США — без различия пола, возраста, профессии, места жи¬
тельства— заведены полицейские досье, а у всех остальных аме¬
риканцев снимают отпечатки пальцев. Кажется, у ста миллионов
уже сняли.

Такая схема требует «перебежчиков с Востока», желательно
крупных писателей-«гуманистов», способных живописать фанта¬
стические картины бунта интеллигенции против социализма, а в
связи с этим и нарушения ее прав.

Чем же располагает в этом смысле буржуазный Запад? Отве¬
чая на этот вопрос с помощью отнюдь не левого американского

журнала «Ньюсуик», я не буду касаться всех аспектов, связан¬
ных с понятием «диссидент», коснусь только одного — как обсто¬
ит дело с «желательным живописанием».

В одном из номеров этого журнала опубликована статья
Клиффорда Мэя «Голоса в пустыне». Имеются в виду как раз
голоса диссидентов. В первых же строках статьи сказано: «До
сих пор они не создали в изгнании никаких крупных произведе¬

ний». О Кузнецове: «Не опубликовал ничего со времени своего
приезда в Лондон», и он же сам о себе: «Сейчас я всего лишь
бывший писатель». Амальрик сам о себе: «Еще слишком рано го¬
ворить о том, смогу ли я здесь хорошо писать» (этот вообще ни¬
когда ничего не писал, разве что, обливаясь холодным потом, ца¬
рапал черновики антисоветских листовок, а потом издал их на

Западе отдельной книжонкой). О Галиче: «Увы, ничего художе¬
ственного не пишет», и он же сам о себе: «Улицы, пивные, мет¬
ро — все это для нас немо».
И так далее.

Со скорбью, но и раздражением исполнил журнал «Ньюсу¬
ик» отходную компании так называемых диссидентов.

Положение тяжелое. А каково им еще и выслушивать такие
заявления, как то, что сделала о них в США некая деятельница
Клара Дьоргев: «Запад просто пресытился восточноевропейски¬
ми писателями!» Да и какие это писатели, откровенно говоря,
если и писать-то не умеют художественно? Но мы ведь преду¬
преждали: не умеют!
100

Кстати, отходная, исполненная журналом «Ньюсуик» группе
диссидентов, оказалась буквальной. Ни одного из перечисленных
им уже нет в живых. Один спился, другой свихнулся, третий про¬
сто не выдержал превратностей эмигрантского существования.
Недолгим оказался их век на Западе. Им на смену приходят та¬
кие же отщепенцы.

Под крики о «нарушении прав человека в СССР» они идут на
службу во враждебные делу мира органы НАТО и ЦРУ — радио¬
станции «Свобода», «Свободная Европа», журнал «Континент»,
как в годы гражданской войны шли бы в деникинскую разведку
или в отделы пропаганды у Колчака.
Они добились своего. Они на Западе и работают — все без
исключения — против разрядки международной напряженности.
Каждый из них — без исключения — сделал заявления в под¬
держку конфронтации буржуазного Запада с Советским Союзом.
Опасное противоборство стран с различным общественным стро¬
ем— их питательный бульон.
Думают ли они при этом о праве человека на жизнь без
войны?

Новоявленный «мученик» Буковский льнет к самым что ни на
есть правым, а либералы-антикоммунисты в Англии смущенно
ему выговаривают: как же так, неужели вы не понимаете, снами
иметь дело удобнее...
Но диссидентам не до политического политеса. В издании

«их» журнала «Континент» участвуют деньги реваншиста Шприн¬
гера.

Старый Бунин, большой русский писатель, оказавшись в эми¬
грации, злобился на Советы, вспоминал «доброе помещичье вре¬
мя», но, когда во Францию пришли гитлеровцы, не стал сотруд¬
ничать с врагами Советского Союза, скрылся в глухом углу, го¬
лодал и молчал...

Нет, этих окаянных ничто не тревожит, им никого и ничего не
жаль, у них нет ничего святого. Давид Маркиш в интервью Ми¬
лану Кубику, корреспонденту того же «Ньюсуика», сказал: «С
тех пор как я стал взрослым, я всегда рассматривал Россию как
отель, где я случайно родился. Когда мне наконец разрешили
выехать, я чувствовал себя так, будто я просто освобождаю но¬
мер в гостинице».

Маркиш захлопнул за собой дверь отеля, а Солженицын, о
котором «Ньюсуик» сообщает, что «на Западе он опубликовал не¬
много, да и то не очень значительное художественно», наверно,

не прочь бы и возвратиться, но если судить по его сумасбродным
высказываниям, то в совсем другую Россию, в монархическую
разумеется, да не во всякое царствование, а хорошо бы в отбро¬
шенную на несколько веков назад, в ту, которой правил бы
101

царевич Алексей. Тот самый, бледный, высокий, худой, что на
картине Ге и что стоял во главе боярского заговора против Пет¬
ра, дабы вернуть страну назад, во тьму средневековья.
Однажды Гейне выразительно заметил: «Франкфуртский ку¬
пец-христианин столь же похож на франкфуртского купца-еврея,
как одно тухлое яйцо на другое».
Наглый, развязный Маркиш, работающий в артели упаков¬
щиком, и угрюмый Солженицын, источающий ненависть в своем
вермонтском особняке-крепости, стоят друг друга. А все вместе
стоят ломаный грош. Такова цена грязной пены на поверхности
моря житейского.
И не в них, разумеется, суть.
Когда же ко мне доносятся голоса высокопоставленных пер¬
сон Запада, докторально вещающих нам нечто о правах челове¬
ка, я хочу сказать: послушайте, вам и вовек не отмыться от го¬
нений на великого Чаплина, от преследований всему миру изве¬
стной Лилиан Хеллман — не морочьте же нам голову уголовни¬
ком Буковским!

КАК ЛОВЯТ КРАБОВ
В САН-ФРАНЦИСКО

1

День этот начался для меня рано. Отель «Уэстбери» спит. Доро¬
го бы я дал за возможность увидеть сны его постояльцев. Что
там, в этой путанице кадров, мелькающих на экране дремотно¬
го сознания? «Какие страхи и надежды сокрыли трепетные веж¬
ды...» Жильцы спят среди зеленых тумбочек, кроваво-красных
столиков, болезненно-белых подставок для телевизоров, ядови¬
то-оранжевых занавесей. Почти ярмарочная пестрота лубка —
плод прихоти дизайнера — режет глаз. Таков «фермерский»
стиль в модерне. Прожить здесь две недели подряд — можно
взбеситься.

Отель спит. Едва ли кому-нибудь тут снится происходящее
сейчас наяву: некто с советским паспортом в кармане бесшумно
пробирается в лабиринте полуосвещенных коридоров, озираясь
па стеклянный эркер, за которым царит полный мрак. Осторож¬
но выхожу к лифту и спускаюсь вниз в окружении мертвой ти¬
шины. Без пяти минут четыре.
Лифт падает с двадцатого этажа, словно камень, пущенный
из пращи. В вестибюле сонный швейцар, получив доллар, от¬
крывает мне выход на улицу, и я, оглянувшись, ловлю его удив¬
ленный взгляд.

Черный от дождя тротуар. Из-за угла на крутом повороте
вылетает машина. Два желтых янтаря ее фар гаснут у подъезда
гостиницы. Тотчас же из распахнутой дверцы автомобиля высо¬
вывается рука и втаскивает меня в машину...

Нет, это не похищение, не рука «Коза ностры». Просто мы
с шофером консульства Василием Петровичем Кузнецовым едем
к заливу ловить крабов. Днем я был в нашем молодом консуль¬
стве и после делового разговора, возвращаясь в отель, учуял в
машине запах свежесваренных раков или чего-то в этом роде.

Водитель, невысокий, плотный человек, уже немало ходивший
по колкому жнивью жизни, но, видно, сколоченный на долгие
времена, приоткрыл кастрюлю с уловом.

Мы быстро сговорились. Я еще не знал, что доброй заботой
друзей лягу поздно, что едва усну, как часы, идущие внутри нас,
вытолкнут меня из постели, да еще вроде бы наподдадут боль¬
шой стрелкой. И вот теперь, кляня свою опрометчивость, мчусь
в черных пролетах узких улиц ловить крабов, черт бы их
ЮЗ

побрал. Скажу откровенно, вышел я из гостиницы в желании ис¬
полнить уговор, но и в надежде, что о нем забудут другие. Не
тут-то было.
Машина несется по холмам и низинам Сан-Франциско, за¬
кованным в бетон и асфальт. Спит отель «Уэстбери», и спит город,
только где-то в стороне, бессмысленно в этот час, кривляется
неоновый зазывала, обращая в немоту опустевших площадей
истошный призыв посетить бурлеск «Кондор» с участием Кэррол
Дода, да длится ночное бдение в загадочных переулках Китай¬
ского квартала.

Показался знаменитый мост Золотых Ворот — Голден-гейтбридж — серая громада, уходящая в бесконечность. У пирса нас
встретило неожиданное многолюдье. Неужели все они встали
еще раньше нас, завели свои «плимуты», «бьюики», даже «ка¬
диллаки» и махнули сюда ловить крабов?
Оказывается, они еще не ложились. У причалов покачива¬
лись десятки катеров, а их владельцы разъезжались после вече¬
ринок, отшумевших на борту утлых суденышек. Пошатываясь,
они усаживались в машины. На полную мощь гремели транзи¬
сторы. Какая-то женщина в шортах истерически смеялась. В ка¬
ютах катеров гасли огни. Последняя пара дотанцовывала на
пирсе. Последний автомобиль умчался, обдав нас звуками мод¬
ной песенки Хампердинка.
Наступила тишина. Мы остались одни в предрассветных су¬
мерках на самом урезе берега.
Залив Сан-Франциско огромен. Его свирепые штормы не ме¬
нее опасны судам, чем буйство открытой воды. Сейчас залив
лежал в безветрии, спокойный и туманный. Таинственность на¬
висшей над ним пелены будила воображение. Не здесь ли
разыгрывались драмы на браконьерских джонках, так хорошо
описанные Джеком Лондоном? Давно прошли времена короля
пиратов «Большого Алека», когда рыбачьи патрули возились в
Верхней бухте и на впадающих в нее реках с бесчинствующими
ловцами креветок, которые чуть что пускали в ход ножи и дава¬

ли себя арестовать только под дулом револьверов.
По каменным ступеням сходим на доски причала. Василий
Петрович достает из рюкзака две большущие чаши весов.
К каждой из них прикручены гниющие головы тунцов, источаю¬
щие невыразимую вонь.

Вот на этот запах, понимаете, и идут ошалелые от восторга
крабы. Он им милее аромата изысканных духов. Вылей в чашу
хоть целый флакон «Шанели» — не подойдут, а вот на гниль —
пожалуйста, сколько угодно! Чаша весов висит на трех коротких
цепях, они сходятся, образуя треугольник, и к его верхней точке
привязана веревка.
104

— Американский самодур, так это называется,— сказал Ва¬
силий Петрович.
Термин, вполне знакомый рыболову. На Черном море с по¬
мощью «самодура» ловят бычков, ставридку и прочее. Но там
снасть совсем другая. А здесь неужто все ограничивается чашей?
Да ведь и она не глубока. Вроде как мелкая тарелка.
— Секрет тут простой,— объясняет Василий Петрович,—
только краб заползет на нее, на чашу, надо ее спокойненько так
поднимать. Сползти он не успеет — туго соображает, а уж если
вы беседуете с кем, зазевались, значит, он уйдет. Веревку, ста¬
ло быть, нужно держать на весу, чувствовать, что там, под во¬
дой, делается.
И с этими словами Василий Петрович спокойненько так вы¬
тащил чашу, а на ней, как на блюде, лежал и пошевеливал
клешнями большущий серо-зеленый краб.
Тут я и понял, что чаша эта не иначе как от весов морской
Фемиды и служит не только известным символом правосудия,
но еще и средством исполнения приговора. Вот какой казус в
юридической практике.
Сырая предрассветная мгла пронизывала насквозь. Задул
береговой бриз, в отдалении уже поднималось кипение волн. Хо¬
лод побежал за ворот куртки.
И тут я вспомнил один рекламный плакат, впервые увидел его
еще в Нью-Йорке в день приезда, а потом он преследовал меня
со страниц газет и журналов. На нем красовались три бутылки
трех разных фирм и соответственно с различными этикетками.
Под первой стояла подпись: «Неплоха «Смирновская», под вто¬
рой: «Хороша «Эльзасская», под третьей: «Но ничто не сравнится
с настоящей «Столичной» из СССР». Мистер Кендал — крупный
бизнесмен, чьи интересы лежат во многих сферах торговли и
промышленности,— действовал энергично и в этом случае.
И, решив поддержать его бизнес, я вытащил из внутреннего
кармана куртки некое вместилище с изображением нашей ста¬
рой гостиницы «Москва». Несколько глотков укрепили наш дух
и тело, убедительно подтвердив точку зрения председателя аме¬
рикано-советского торгово-экономического совета.
Между тем, пока я отдавался внутреннему монологу, Васи¬
лий Петрович, чутко ощущая рукой, как эхолотом, малейшее
движение там, под водой, таскал из залива одного краба за
другим, переселяя их в ведерко.
Боязливо всходило солнце, и, чем выше оно поднималось,
тем слабее поддувал береговой бриз. Теперь он налетал слабы¬
ми, замирающими порывами.
Вдруг совсем недалеко от нас из клочьев тумана показался
парусник, как будто всплыл со дна залива. В сознании качну¬
105

лась когда-то запавшая в память фраза и вытянулась — слово за
словом — в кильватерном строе: «Переменив галс, он вытравил
гроташкот и пошел фордевинд прямо на абордаж». Парусник
исчез в направлении Саусалито.
Четыре часа провели мы на этом причале, четыре часа пря¬
мо перед нами возвышался то черный на сером, то серый на
синем, то синий на розовом и, наконец, в лучах крепнущего сол¬
нца золотистый на розовом Голден-гейт-бридж — мост Золотых
Ворот.
Тридцать крабов барахтались в ведерке, и среди них только
два мои. В девять часов, отстояв одиннадцать минут в очереди
к дверям кафе в отеле «Уэстбери», я сидел за завтраком и по¬
глощал найденную мною в меню «яичницу-ранчо», что, как и
ожидалось, было нашей глазуньей по-деревенски, то есть с кар¬
тошкой и помидорами.
В глазах еще стояли темный причал, летящий парус, в ушах
мешались гомон на пирсе, звуки разношерстных мелодий из
транзисторов, неврастеничный смех женщины, потом глухая
тишь, объявшая огромный мир, и только шлеп-шлеп набегаю¬
щих волн под деревянными мостками, будто водяной играет с
кем-то в ладошки.

Нужно расплачиваться за завтрак (2 доллара и 40 центов)
и ехать на деловую встречу в «Бэнк оф Америка», где, в отли¬
чие от моего бумажника, этих самых долларов, хотя и сильно
тронутых инфляцией, несметное количество. Но об этом позже,
а сейчас о другом.
2

Высокие метелки придорожных платанов подметают уже совсем
чистое калифорнийское небо. Мы едем в Беркли и Дэвис — уни¬
верситетские городки. До первого — пятнадцать миль от СанФранциско, до второго — еще шестьдесят.
На выезде из уличной путаницы мелькнул огромный ясень.
Двумя нижними ветвями в их узловатом сгибе он склонился к
самой земле, словно встал на колени и просит пощады у совре¬
менной цивилизации. Хорошо бы ему перебраться в Дэвис —
здесь тихо, бьют фонтаны среди подстриженных «под полубокс»
газонов, чистый воздух современных садов Эпикура. Парами и
стайками гнездятся на ухоженных дорожках студенты и сту¬
дентки со стопками книг под мышками, большими сумками или
перекинутыми за плечо гитарами.

Нас встречает толстенький, круглолицый человек с добро¬
душной улыбкой на полных губах. Мистер Пиквик признал бы
в нем свои черты и... вскоре поплатился бы за ошибку. Пол Зин106

нер лукав и осторожно язвителен. Его чарующая улыбка легко,
на доли мгновения складывается в ироническую, когда он пола¬
гает, будто поставил собеседника в тупик. Но пока он отменно
любезен и, поглядывая на часы — время ленча,— приглашает
разделить с ним трапезу.

Пол Зиннер — профессор политических наук. Он советолог,
чех по происхождению. Кроме того, Зиннер — диетик, и упоми¬
нание о чешской сливовице не пробуждает в нем каких-либо
эмоций. Разговор идет главным образом вокруг меню, но эта
интродукция без всяких нюансировок приводит к развитию гене¬
ральной темы.

— Мистер Зиннер, скажите, чем вы объясняете тот факт, что
многие деловые люди Штатов поддерживают разрядку и жела¬
ют развития экономических связей с нашей страной, а, так ска¬
зать, теоретики, советологи — не знаем, как вы лично,— занима¬
ют другую позицию?

Зиннер усмехается и, откинув себя на спинку кресла, как на
дуршлаг, цедит, к моему удивлению:

— Наши бизнесмены необразованны, не знают истории. Их
интересует только прибыль. Теоретики же относятся к вашим
инициативам скептически.

— Ого, надстройка бунтует против базиса! Но прибыль вы
не отрицаете?
— Нет,— с досадой соглашается Зиннер.
И мы оба, конечно, в этот момент вспоминаем последнюю
речь одного сенатора.

— Значит, ваши финансисты и предприниматели не благо¬
детельствуют нам, как утверждает Джексон, а ведут дела на
взаимовыгодной основе?
— При чем здесь Джексон? — вскидывается Зиннер.— Я го¬
ворю не от его имени.

— Хорошо, займемся скепсисом теоретиков. Значит, совето¬
логи настроены заведомо скептически к объекту их изучения.
Как это соответствует принципам объективной науки?
— Ну, знаете,— развел руками Зиннер.— Мы добросовест¬
но изучаем вашу политическую историю.
— Надеюсь, вы нашли в ней и ленинский Декрет о мире, и

принципы мирного сосуществования, и нашу совместную борь¬
бу с гитлеровским фашизмом, и желание развеять кошмары
«холодной войны», наконец, соглашения последнего времени,
где стоит также подпись вашего президента.
— Вы очень любите Никсона? — выжидательно прищурился
советолог.

— Мистер Зиннер, хочу заметить следующее: ни один совет¬
ский человек не участвовал в ваших президентских выборах. Не
107

мы голосовали за Никсона, а вы, ваши избиратели послали его
в Белый дом подавляющим большинством голосов. Мы уважаем
ваш народ, а кто его представляет на международной арене —
это ваше дело...

— Я голосовал за Макговерна! — перебивает Зиннер.
— Но ведь и он клятвенно обещал покончить с «холодной
войной», расширить экономические и культурные связи с Совет¬
ским Союзом?

И тут Зиннера прорвало:
— Вы не хотите свободного обмена идеями! Вы боитесь эро¬
зии вашей идеологии!
Он долго и общеизвестно распространялся на эту тему. А я
тем временем, глядя на этого сидящего рядом со мной толстень¬
кого, румяного, как будто только-только вынутого из целлофана
советолога, вспоминал событие, происшедшее однажды в НьюЙорке.
На реке Гудзон, как и 70 миллионов лет назад, появились
динозавры. Правда, современные чудовища отличались от своих
вымерших предков — их сделали из стали и стекловолокна для

Всемирной выставки 1964—1965 годов. Видавшие виды ньюйорк¬
цы остолбенели от изумления. Встречные суда — и даже океан¬
ский лайнер — приветствовали гудками динозавров, плывших в
нью-йоркское предместье Флэшинг — Медоуз.
Вскоре, к радости любознательных посетителей выставки, чу¬
довищные ящеры паслись на воссозданном мезозойском лугу.
Девять копий исчезнувших с лица земли пресмыкающихся сра¬
ботал ученый и художник Луис Поль Джонс. После выставки
макеты динозавров, не боящихся ни жары, ни холода, поставили
в школьных дворах. Создатель ископаемых обещал, что его тво¬
рения просуществуют даже дольше, чем их погибшие пращуры.
Не знаю, что там стало с макетами динозавров, но живой сидел
со мною рядом.

Когда Зиннер кончил свое бурное выступление, я подвел
итог:

— Понятно, видимо, вы хотели бы голосовать за Джексона.
Но свободный обмен идеями, так, как вы его понимаете,— это,
с одной стороны, желание широко наладить и узаконить некий
«самиздат» и ему подобное в качестве «правды об СССР», а с
другой — открытые ворота Советского Союза для всего, что и
за пределами нашей страны давно вызывает возмущение мил¬
лионов прогрессивно мыслящих людей. Значит, мы вам — под¬
тверждение ваших инсинуаций о Советском государстве, а вы
нам — буржуазный прагматизм, нападки на социалистические
идеи, расизм, порнографию, проповедь насилия. Какой же это
свободный обмен идеями?! Это надувательство с использованием
108

школьного правила арифметики: два пишем, три в уме. Пише¬
те: свободный обмен идеями, а в уме экспорт контрреволюции.
Что же касается эрозии нашей идеологии, то вы и сами прекрас¬
но знаете — ее не будет. Но «холодная война» — ваше попри¬
ще, и...

— Я против «холодной войны»,— скороговоркой произносит
Зиннер.
— Так ли? Вот ваш коллега советолог откровеннее вас.
Он — за!
— Дался он вам! А ведь и он тоже против.

— Против? Ну хорошо же.— И я процитировал на память,
а теперь, в Москве, сверил по источнику слова Бжезинского,
настолько типичные для образа мышления всей этой братии, что
они вполне могут идти от имени собирательного господина Со¬
ветолога:— «По мере того как старшее поколение увядает, а
молодое становится зрелым, мы будем все чаще и чаще возвра¬
щаться мыслями к «холодной войне» — периоду, отмеченному
сравнительным спокойствием, относительной стабильностью и
большой степенью ясности. «Холодная война» была определен¬
ной формой мышления, которой нам будет все больше и больше
недоставать сейчас и в предстоящие годы» 1. Так что же, против
он «холодной войны» или за? И вы, мистер Зиннер, за нее. Вот
вы заказали клубнику, а от сливок отказались — слишком жир¬
но, а в политике диеты не признаете. Хотите задавать лукулло¬
вы пиры! Требуете за разрядку идеологических уступок. Не жир¬
но ли?

И тут Зиннер поднял руки. Что уж с ним произошло — не
знаю, но только он сначала насупился, потом рассмеялся и не¬

ожиданно, не фигурально, а буквально, простер над собой пух¬
лые ручки.

— Фотографа! — воскликнул я, и официант озадаченно огля¬
нулся на шумок за столом.— Фотографа! Советолог сдается.
Есть свидетели и участники всей этой сцены и разговора —
мои отличные спутники в поездке Геннадий Шишкин из ТАССа,
Виталий Кобыш из «Известий» и Николай Курдюмов из
«Правды».
Я далек от мысли, будто Зиннер изменил свои взгляды за
время нашего ленча. Просто аргументация советологов однооб¬
разна, уныла и с точки зрения серьезной политики провинци¬
альна, а сам Зиннер не лишен чувства юмора и, поперхнувшись
клубничной ягодой, по-видимому, оценил метафору — всего
лишь.

1 Я уже приводил эту цитату в памфлете «Кое-что о тартюфах». Делаю
это еще раз — уж больно она красноречива.
109

Дело в другом. Профессиональные антикоммунисты сдаются
не так просто. Еще бы — они не хотят расстаться со своим профи¬
том и влиянием. Но с тех пор как в США заговорили о равенстве
военных потенциалов СССР и Штатов и необходимости норма¬
лизовать отношения двух держав, советологи теряют голову. Их
паника подтверждает, насколько далека так называемая совето¬
логия от подлинной науки и как близка к военному ведомству и
всяким прочим службам.
Теперь советологи «вышли» на прямую связь с Пентагоном.
Они прикрывают его стремление проскочить мимо политической
разрядки, чтобы продолжать гонку вооружении.

Говоря о бунте надстройки против базиса, я, конечно, шутил.
В определенной сфере раздваивается сам базис, и советологи,
сионисты вместе со всей реакцией уцепились за тот его выступ,
что именуется военно-промышленным комплексом.

И все же упреков в защите бастионов «холодной войны» Зин¬
нер боится, тут он вздрагивает. Историю, в отличие от серьезных
бизнесменов, знает плохо или изучает ее уроки сквозь дымку
наркотических иллюзий. Позиция его рушится при первом при¬
ступе, разговаривать с ним нетрудно. Я настолько оценил под¬
нятые руки Зиннера, что простились мы с ним вполне в амери¬
канском духе — с похлопыванием друг друга по спине, с широ¬
кими улыбками и пожеланиями увидеться вновь.
А история... история — плохой помощник Зиннеру и его кол¬
легам. Вот хотя бы такая ее страничка. Она напоминает о яро¬
стном, слепом стремлении буржуазного мира отгородиться от
нашей страны еще в дни ее молодости.
10 октября 1919 года государства Антанты и США офици¬
ально объявили блокаду Советской России, а в постановлении
союзных экспертов перечислили «меры, которые должны заклю¬
чаться, насколько это будет возможным: а) в наложении эмбар¬
го на экспорт товаров для большевистской России; в) в указании
почтовым учреждениям не передавать радио- и другие телеграм¬

мы из большевистской России или в обратном направлении; с) в
указании почтовым властям отказывать в передаче почтовых кор¬
респонденций в большевистскую Россию или из нее; d) в отказе
о выдаче паспортов; е) в наложении банками запрещения всяких
сделок с большевистской Россией».
Вот так!

Мистер Зиннер мог бы ознакомиться с этим документом в биб¬
лиотеке конгресса, в Вашингтоне, развернув на 724-й странице
седьмой том капитального издания «Международные связи
США».
Ленин писал тогда: «Эти люди, хвастающиеся «демократиз¬

мом» своих учреждений, до того ослеплены ненавистью к Совет¬
110

ской республике, что не замечают, как они есми себя делают
смешными. Подумать только: передовые, наиболее цивилизован¬
ные и «демократические» страны, вооруженные до зубов, господ¬
ствующие в военном отношении безраздельно над всей землей,
боятся, как огня, идейной заразы, идущей от разоренной, голод¬
ной, отсталой, по их уверению даже полудикой, страны!»
Провалилась та блокада с треском, хотя, по совести говоря,
империализму не в чем себя упрекнуть — и тогда и позже он
делал все, чтобы сбить нас с ног. А вот не получилось. Захлебну¬
лась интервенция, лопнул «санитарный кордон», прогнил и трес¬
нул «железный занавес». Прошло время, и глазам ошеломлен¬
ного западного мира предстала социалистическая держава в бле¬
ске славы, силы и достоинства.

Видные деятели и демократической и республиканской пар¬
тий США сошлись в положительной оценке предложенного нами
курса на разрядку международной напряженности. Дальновид¬
ные капиталисты хотят с нами торговать. Так как же насчет зна¬
ния истории, мистер Зиннер? Пожалуй, бизнесмены из числа реа¬
листов подучили ее получше, чем советологи.

Президент «Бэнк оф Америка» Томас Клаузен говорил: «Мы
прошли через трудный период конфронтации, и встречи в верхах
открыли дорогу к развитию хороших отношений между нашими
странами. Но всегда среди людей находятся и такие, которые
просто не приемлют каких-либо перемен, изменений, новшеств.
Когда предлагаешь им идти другим путем, они не сразу его при¬
нимают, для этого нужно время...»

Это справедливо. Но, увы, к советологам не относится. Они
остаются при головном отряде реакции в роли «теоретиков» или
же песельников, тянущих привычное свое, на манер: «Эх, в Та¬
ганроге, да ну, да эх, в Таганроге... В Таганроге са-а-алу-чилася
беда». А беда случилась с ними. Но с тем большим рвением раз¬
брасывают они вокруг себя семена подозрения, недоверия к
СССР.
Среда обитания деятелей типа Зиннера, независимо от их ка¬
либра,— преимущественно либеральная интеллигенция, студен¬
чество. Я не говорю здесь о ее наиболее дальнозорких предста¬
вителях, но среда эта в целом впечатлительная, подчас перемен¬
чивая, падкая на моду. Какая-нибудь политическая бутоньерка
может заслонить ей подчас реальный покрой событий. Войны —

ни «холодной», ни тем более «горячей» — большинство людей
этого круга, разумеется, не хочет и испускает вздох облегчения,
когда день переговоров вытесняет из потайных углов тени опас¬
ных конфликтов.
Но вслед за тем наступает время некоего политического кар¬
навала. И хотя серьезное дело еще только начато и нужен
111

упорный труд, чтобы разрядка окрепла, а необратимость стала
ее постоянным спутником,— начинается «бой» конфетти и сер¬
пантина, ералаш с участием диссидентов, когда главное уже за¬
быто, а на сцене кружится хоровод безответственных Теорий,
Капризов и Ужимок, наряженных в пасторальные или трагиче¬
ские маски.

И вот в эту среду вместе со всеми врагами мира идут совето¬
логи, идут не с наукой, не с исследованиями, а с готовыми раз и
навсегда выводами, со старой злобой, с ненавистью к разрядке,
с антисоветской наживкой, напоминающей гниющие головы тун¬
ца, годные для ловли крабов.
Советология источает тление, но этот трупный запах еще дур¬
манит слабых людей, и они лезут, карабкаются на чашу весов с
привадой, а опытные ловцы душ, ухмыляясь, таскают их в свое
ведерко...

Легковерие и неосведомленность иных американских либера¬
лов поражают. Они живут на конвейере инфляции — материаль¬
ной и духовной. Их страна истерзана стрессами и стала ареной
диких преступлений. И они же, подчас ничего толком не зная о
СССР, полагают, будто бы мы нуждаемся в наставлениях извне,
с важным видом рассуждают о перспективах «эрозии режима»,

верят — или хотят верить — тем, кто утверждает, будто мы по¬
терпим вмешательство в наши внутренние дела, стоит только хо¬
рошенько надавить.

Ну не смешно ли?!
И я хочу закончить эти страницы так:
«— Здорово, Америка! Здорово, мои друзья в Америке! Как
у вас дела, старые простаки, целый месяц твердившие друг дру¬
гу, что я заврался насчет Россий? Ну, а если последние сообще¬
ния о ваших делах верны, то вряд ли вы сможете так говорить?
Теперь уже Россия над нами смеется... Мы читали ей лекции с
высоты нашего цивилизованного превосходства, а сейчас мы при¬
нимаем героические меры, чтобы скрыть нашу краску смущения
от России. Мы гордились нашим мастерством в крупных делах и
тем, что оно имеет под собой солидную основу, благодаря наше¬
му знанию человеческой природы, а сейчас мы банкроты.
Крики отчаяния наших финансистов отдались эхом во всем
мире. Наши дельцы не могут найти работы трем миллионам ра¬
бочих, а ваши выбросили на улицу вдвое больше людей. Наши
государственные деятели по обе стороны океана не могут сделать
ничего другого, как разбивать головы безработным или отку¬
паться от них пособиями и обращениями к благотворительности.
Перед лицом всей этой экономической некомпетентности, по¬
литической беспомощности и финансовой несостоятельности Рос¬
сия гордится своим бюджетным активом. Ее население занято до
112

последнего мужчины и женщины. Она блистает своими работаю¬
щими полным ходом, растущими фабриками, своими способными
правителями, своей атмосферой надежды и обеспеченности даже
для бедняков, атмосферой, которой не знала еще ни одна циви¬
лизованная страна.

Наше сельское хозяйство разорено, и наша промышленность
разваливается под тяжестью своей производительности, потому
что мы не додумались, как распределять наши богатства и как
производить... Вы даже не можете защитить ваших граждан от
простого воровства и убийства, вы не можете помешать вашим
бандитам и вымогателям средь бела дня размахивать револьве¬
рами на улицах».

С давних пор помнилось мне содержание этой озорной, но и
очень серьезной речи Бернарда Шоу. Он произнес ее по англий¬
скому радио на Америку, вернувшись из поездки в Советский
Союз, в 1932 году. Как давно это было, как далеко мы шагнули
с тех пор на земле, в небесах и на море! Сколько раз на нелег¬
ком пути в сердце своем и кровью самой запечатлели мы вер¬
ность старому знамени партии — «взвитому красной ракетою, ок¬
тябрьскому, руганному и пропетому, пробитому пулями...».
А ловцы слабых душ посиживают на атлантических берегах,
морщатся на погоду, ладят к снасти наживку. Мутная пена набе¬
гает под шаткие мостки — шлеп-шлеп. Водяной играет с кем-то в
ладошки...

визит
В «БЭНК ОФ АМЕРИКА»

1

Оконная рама в пятидесятидвухэтажном доме «Бэнк оф Амери¬
ка» напоминает наполеоновскую треуголку и чуть выдвинута

одним бедром за линию фасада. Открывается обзор — прямо, на¬
право и налево. Перед нами — вавилонский зиккурат небоскреба
«Трансамерикана», молитвенно обращенный в небеса желто-мед¬
ным, может быть даже золоченым, шпилем. За ним Сан-Францисский залив с птичьего полета, а еще дальше, в сиянии раска¬
ленного воздуха, остров Алькатрас — голубая чашка на синем
подносе океана. Сейчас на острове тишина, еще недавно там гре¬
мела стрельба — индейцы обороняли его, как крепость, протестуя
против политики резерваций.
Жду, поглядываю в треугольное — такими бывают не только
груши — окно, а память перебирает детали биографии финансо¬
во-политической империи, именуемой «Бэнк оф Америка». Он со¬
ставляет ядро «Трансамерика корпорейшн» — холдинговой (то
есть владеющей контрольными пакетами различных предприя¬
тий) компании цепных банков.
Вырастил этих двух гигантов выходец из Италии — крупный
сан-францисский бизнесмен Амадео Джаннини.
У отца-основателя были крепкие зубы, он отстоял свое дети¬
ще в поединке со всемогущим домом Морганов — старый пове¬
литель Уолл-стрита пытался захватить контроль над активами
нового финансового центра.
Прежде чем купить нью-йоркский «Бэнк оф Америка», Джан¬
нини не раз оглянулся в сторону этого дома.

— Я не стану покупать акции, пока не получу согласия Мор¬
гана,— сказал он посреднику.

Встреча императора и претендента на его финансовый престол
состоялась.

— Думаю, все будут рады, если вы войдете в здешний бан¬
ковский круг,— любезно сказал Морган.
Джаннини облегченно вздохнул и дал приказ покупать акции.
Но спустя некий срок председатель нью-йоркской расчетной па¬
латы сказал Джаннини:
— Мы не хотим, чтобы холдинговые корпорации владели бан¬
ками. Однако мы рады будем приветствовать вас на Уолл-стрите,
если вы оставите себе не более 20 процентов акций этой объеди¬
ненной контролирующей банковской компании.
114

Любезная улыбка Моргана обернулась зловещей гримасой.
Но без его одобрения ни один финансист еще не переступал в те
времена порога Уолл-стрита. И уже за первый шаг в эту скинию
финансового завета взималась дорогая цена. Строптивцев нака¬
зывали разорением.

Джаннини стал продавать уже приобретенные акции, но вско¬
ре набрался сил, решимости и стал вновь покупать их, невзирая
на вето.

— Если вы не исполните нашего требования,— сказал ему
компаньон Моргана,— мы попросим вас изъять все ваши текущие
счета из нашей компании. Правильно это или неправильно, вам
придется делать то, что мы говорим. Иначе вас собьют с ног.
— Черта с два,— ответил Джаннини.— Если вы хотите вы¬
звать меня на драку, я не откажусь помериться с вами силами.

Подробная история схватки Джаннини с Морганом не входит
в рамки нашего рассказа. Однако же безграничное могущество
дома Моргана с тех времен несколько потускнело. Этому процес¬
су способствовали экономическая депрессия той поры, «новый
курс» Рузвельта и банковское законодательство — оно потеснило
места за столом с большим финансовым пирогом и дало возмож¬
ность вдвинуть туда новые стулья. Хотя что и говорить, группаМоргана остается и до наших дней наиболее влиятельной на
Уолл-стрите — неказистой улице Нью-Йорка.
А основатель «Бэнк оф Америка» Амадео Джаннини удостоен
особой чести — его портрет можно видеть на марке, выпущенной
почтовым ведомством США в 1973 году в серии «Видные амери¬
канцы».

Какие чувства испытывает житель Сан-Франциско, приклеи¬
вая к конверту изображение финансового магната, умершего
30 лет назад, я не знаю. Как-то не пришлось ни с кем поговорить
на эту тему.

Наверное, все-таки множество американцев поклоняются ус¬
пеху самому по себе, даже вырванному из социальной, правовой,
нравственной сферы: триумфу как таковому, кто бы его ни оли¬
цетворял — космонавт или банкир.
Таков моральный эффект прагматизма, если его понимать не
просто как деловитость, а видеть в нем философию мира собст¬
венников, всегда готовую утопить человеческие чувства в темной
воде ледяного расчета...
2

Но вот пришел некто из «паблик релейшнз» — службы связи с
клиентами. Нас приглашают в небольшой, аскетически пустой
зал с круглым столом. Лишь в углу здоровенный фикус, совсем
115

как в московском «Славянском базаре». На маленьком столике
графин с водой, а в круглом сосуде битый лед. Все.
Входит вице-президент, дородный человек с холеным лицом,
со спокойными, умными глазами, мягкими манерами, европейско¬
го, я сказал бы, а не американского обличия, если судить по
внешности. Строгий серый костюм, синий галстук. Нас принима¬
ет Констант ван Флирден. После взаимных приветствий уса¬
живаемся за стол.

— Вы, политические журналисты,— мягко улыбаясь, говорит
ван Флирден,— конечно, знаете, что банки занимаются не поли¬
тикой, а финансами.
Я сдержанно улыбнулся, а сам мистер ван Флирден даже ле¬
гонько рассмеялся. Мы знаем: он несет главную ответственность
за международные финансовые операции «Бэнк оф Америка» в
87 странах, где действуют филиалы этой корпорации. Он также
член Политического комитета Ассоциации банков внешней тор¬
говли, член правления Национального совета внешней торговли,
член правления Совета развития заморских территорий, член Со¬
вета внешних отношений, член Комитета развития американской
ассоциации содействия ООН...
Ван Флирден рассказывает о деятельности банка. Ему зада¬
ют вопросы, он отвечает, обдуманно и уверенно строит фразу за
фразой:
— Да, конечно, времена нелегкие, но у нас большой опыт, мы
«стоим хорошо»!
Иногда он вскидывает правую руку на уровень плеча, обра¬
щая открытую ладонь к собеседнику. Видимо, привычный жест,
как бы клятвенно подтверждающий сказанное. Я прошу его рас¬
сказать о себе. К моему удивлению, ван Флирден натурально
смущается:

— Боюсь вас разочаровать. Моя жизнь похожа на финансо¬
вый отчет. Я тридцать пять лет занимаюсь банковским делом.
Сначала в Европе — я ведь голландец, а с 1951 года — в США,
стал американским гражданином. Теперь отвечаю за междуна¬
родные операции «Бэнк оф Америка». Я ветеран...
— Вы воевали?

— Я ветеран на банковском поприще. Правда, во время вто¬
рой мировой служил в армии и оказался в трехлетием плену у
японцев на Филиппинах.
— Что вам запомнилось из собственных размышлений тогда,
в плену? Наверное, что-нибудь на банковскую тему?
Ван Флирден, помедлив, отвечает с тонкой улыбкой:
— Я часто думал о колониализме. И полагал, что его век кон¬
чается.
116

«Ну что ж,— подумал я,— эта мысль, между прочим, владела
и Рузвельтом. Впрочем, в том смысле, в каком кра-х стародав¬
них колоний государств Европы открывал перед американским
капиталом рынки, свободные от имперско-колониальных перего¬
родок».
Забыл сказать: вместе с вице-президентом в комнате появил¬

ся молодой человек — невысокий, даже миниатюрный. У него
темные волосы, пронзительные глаза дервиша. И притом очень
аккуратно сидящий костюм, точные, неторопливые жесты, пол¬
ная уравновешенность мимики и движений.
Он начал с того, что налил себе полстакана воды, добавил
льда и аккуратными глотками испил этот простейший коктейль.
Уловив на себе мой взгляд, безмолвно, коротким жестом спро¬
сил, не хочу ли я последовать его примеру, и тотчас же пригото¬
вил второй стакан. Потом внимательно осмотрел лацканы пиджа¬
ка— не осталось ли где капелек воды, снял какую-то невидимую
пушинку и весь обратился в слух, внимательно глядя на ван
Флирдена.
«Идеально точный секретарь»,— мелькнуло у меня в голове.
Приношу мистеру Джону Россу искреннее извинение за свою
ложную, хотя и не высказанную тогда догадку. Наружность об¬
манчива. Старое это заключение оказалось как нельзя более
верным.

Мистер Джон Росс уже в течение двух лет также вице-прези¬
дент «Бэнк оф Америка». Ему 32 года, а на вид еще меньше. Он
управляет здесь центром глобальной информации и отвечает за
оценку и передачу важных экономических и политических сведе¬
ний в коммуникационную систему банка, раскинутую по всему
свету.

Именно Джон Росс готовит доклады-прогнозы о мировой эко¬
номике. В отличие от сейсмографии, не умеющей еще предска¬
зывать землетрясения, Джон Росс обязан заранее предвидеть
смещение, подвижку экономической активности в ту или иную
сторону, в том или ином месте земного шара.

Позже, в Москве, я попробовал разобраться в папке мате¬
риалов, полученных в банке, и, не будучи финансистом, тем не
менее, кажется, кое-что понял: прогнозы не всегда оправдыва¬
ются. Для того года, в частности, они оказались слишком опти¬
мистичными. Доклад-предвидение был опубликован в самом на¬
чале года, в январе. Предполагалось, что основными факторами
экономического роста будут повышение производительности тру¬
да, увеличение занятости, сокращение безработицы.
Как известно по американским же данным, эти расчеты не
подтвердились фактическим ходом экономического развития
США. Доклад обещал, в частности, высокую степень доходности
117

в автомобильной и химической промышленности, производстве
инструментов. Но, увы, автомобилестроение претерпело в том
году серьезнейший кризис — он продолжался и в тысяча девять¬
сот восьмидесятом и позже...

Между прочим, в докладе-предвидении обращает на себя
внимание одно замечание, редкое, если не уникальное, для бур¬
жуазного источника. Поощряя капиталовложения из-за грани¬
цы, «Бэнк оф Америка» опровергает широко распространенное
американской пропагандой представление, будто «издержки на
рабочую силу в США являются высокими». На самом деле, как
четко указывает по этому поводу доклад, в Штатах «действитель¬
ные издержки на рабочую силу вполне конкурентны по сравне¬
нию с такими затратами во многих других высокоиндустриальных
странах».

В переводе на простой язык это означает более реалистиче¬
скую, чем та, которую дают органы пропаганды, оценку положе¬

ния рабочего класса в Америке и разрушение мифа о его супервысокой заработной плате.
Хочу подтвердить свою беглую оценку некоторых сторон раз¬
бираемого прогноза выдержкой из отчета Томаса Клаузена —
президента «Бэнк оф Америка». Он писал: «Некоторые из эконо¬
мических выводов, с которыми мы столкнулись в прошлом году

(1976 год.— А. /(.), несомненно, останутся с нами и дальше. Ин¬
фляция остается проблемой, требующей неотложных действий.
Задержки в разработке реформ международной валютной систе¬
мы разочаровывают. Нехватка ряда основных сырьевых това¬
ров, а также энергетическая проблема требуют внимания руко¬
водителей бизнеса и правительства. Самая большая опасность,
стоящая перед нами,— это падение веры в нашу способность до¬
стигнуть лучшей жизни».
Таков весьма краткий сравнительный анализ прогноза в на¬
чале года и итоговых выкладок в его конце.

Выводы анализа оказались действительными вплоть до
1983 года. Кривая деловой активности шла вниз. В начале
1982 года утих рост инфляции, но ненадолго. Катастрофически
увеличилось количество банкротств. Неимоверно выросла безра¬
ботица.
Но вообще экономическое прогнозирование на Западе — не
очень надежное дело. Оно эрозируется общими закономерностя¬
ми капиталистической системы, и в том нет личной вины Джона
Росса. «Торговали — веселились, подсчитали — прослезились» —
такова ведущая формула экономики стихийного рынка. Но слезы
льют не в банковских конторах, а в жилищах тружеников. Что
касается «Бэнк оф Америка», то, несмотря ни на что, его ресурсы
возросли, например, за тот же 1976 год на восемь с половиной
118

миллиардов, а чистая прибыль — со 192 до 221 миллиона долла¬
ров за то же время. Дальше сохранялась та же пропорция.
Международный масштаб операций «Бэнк оф Америка» ве¬
лик. Он располагает за рубежами США в 87 странах 103 отделе¬
ниями, 12 представительствами и 102 дочерними компаниями
и осуществляет весь комплекс финансовых и других услуг.
Растет его интерес к советско-американским экономическим
связям.

Несколько лет назад «Бэнк оф Америка» открыл представи¬
тельство в Москве, вложил 25 процентов в капитал «Сосьете де
кооперасьон эндюстриэль франко-совьетик» — компании, высту¬
пающей агентом в сфере торговли между Востоком и Западом.
Банк решил финансировать крупные контракты, заключенные
между советскими внешнеторговыми объединениями и американ¬
скими фирмами. В частности, он открыл кредит на 180 миллио¬
нов долларов для финансирования строительства завода хими¬
ческих удобрений в СССР по договору с «Оксидентл петролеум
корпорейшн».
— Достаточно взглянуть на географическую карту,— говорит
ван Флирден.— Западное побережье США. Советский Дальний
Восток. Прочный торговый мост между этими двумя массивами
естествен и обоюдовыгоден. С коммуникативной точки зрения
бассейну Тихого океана принадлежит будущее.— Ван Флирден
поднял перед собой руку, обратив к нам открытую ладонь.
Уже прощаясь, я спросил у Джона Росса:
— Вас называют пифией банка. Что вы думаете о перспек¬
тивах наших экономических отношений в целом?
И Джон Росс, взглянув на меня пристальными, немигающими
глазами, впервые заговорил с неподдельным оживлением:
— Мы тщательно изучили эту проблему. СССР — надежный
партнер. Перспективы — отличные, они будут расширяться. Если
только нам не помешают наши политики.

В этот прогноз можно было верить. Он, несомненно, сделан с
учетом закономерностей развития социалистической экономики
и превратностей политической жизни в США.
Но политики помешали. И не только, а скорее всего, и не
столько они. Помешал и сам банк, тесно связанный с промыш¬
ленным ракетно-ядерным комплексом Калифорнии. Сердце бан¬
кира там, куда вложены его доллары,— старая истина. Было бы
вульгарным полагать, будто «Бэнк оф Америка» вдруг возжелал
третьей мировой войны с ее катастрофическими последствиями.
Мое посещение офиса, этой финансовой цитадели США, отно¬
сится ко второй половине 70-х годов. В сущности, это было еще
вчера. Тогда на дворе стояла погода разрядки. На лице США еще
горел «вьетнамский ожог». Белый дом едва выбрался из этой
119

«грязной» войны. Провал всех широковещательных стратегиче¬
ских концепций и тактических приемов Пентагона стал очевиден
всему миру. И правящая элита по этим причинам и многим дру¬
гим пошла на мирную разрядку международной напряженности,
на взаимоприемлемые компромиссы с СССР. Банк был вовсе не
прочь заработать и при новой обстановке. Он жаждет профита
при любой погоде.
Все дело в проценте прибылей. Военная промышленность, осо¬
бенно ракетно-ядерная, а следовательно, и финансирующие ее
банки дают их в несколько раз больше, чем мирный бизнес. Све¬
дущие экономисты утверждают: в четыре раза! Ради такой сверх¬
прибыли капитал идет на любой риск. Эта злокозненная реши¬
мость отмечена еще Марксом в образном примечании к его «Ка¬
питалу». Оно приведено в другом месте этой книги. Но и
текущая прибыль еще не все. Дело в том, что носителями идеи
«мирового господства» уже давно стали не императорские дина¬
стии, не мировые религиозные центры, как это бывало встарь, а
именно банки — мощные аккумуляторы имперских амбиций раз¬
ного толка в разных странах. В этом, собственно, и состоит су¬
щество современного империализма.

Жаркий флирт «Бэнк оф Америка» с мирной разрядкой длил¬
ся не очень долго. «Как там сложится будущее — неизвестно.
Разразится война или нет — уверенно сказать нельзя. Пока нуж¬
но зарабатывать на подготовке к ней. Политики обещают поста¬
вить на колени СССР и его друзей лишь одним многократным
военным превосходством. Это был бы самый лучший вариант».
Так, я полагаю, рассуждает ареопаг миллионеров, заседаю¬
щих в правлении «Бэнк оф Америка». Кстати, Клаузен там уже
не председательствует. Он стал главой Международного валют¬
ного фонда. Какие теперь прогнозы делает Джон Росс с его серь¬
езными и немигающими глазами—не знаю. Думаю, что от того
предсказания, какое он высказал мне в тот весенний день, у него
еще нет резона отказываться. Поживем — увидим. А тогда я,
простившись с ним, вышел на улицу. Возле банка и дальше вдоль
горбатых переулков движется пестро одетая толпа, говорливая,
жестикулирующая. Я здесь всего несколько дней, но, кажется,
Сан-Франциско — город добродушный, неожиданный и уютный.
Его неровный силуэт изрезан высокими зданиями, живописные
кварталы легко поднимаются на гребни холмов и круто падают
вниз. Коттеджи лепятся по откосам, сбегающим к берегу залива.
Территория Сан-Франциско сравнительно невелика, число его
жителей не достигает миллиона. И я сказал бы так: это самый
большой маленький город в США или, наоборот, самый малень¬
кий из больших. Его жители любят легкий бриз, продувающий
насквозь площади и скверы, охотно откликаются на шутку,
120

гримируя свои огорчения неизменной улыбкой. И все, конечно,
куда-то спешат.
Мы вливаемся в уличный поток, чтобы пойти в лавчонку
«Иринка», названную так по имени молодой супруги Жени Пи¬
терского: родители его — давние выходцы из России. Он торгует
«московскими» пирожками с рыбой и мясом и всей семьей печет
их по дедовскому рецепту. Спрос на них сейчас растет, и он наме¬
рен расширять дело.

Пойдем попробуем русского пирожка в Сан-Франциско.

ВЕЧЕРНЯЯ
ПРОГУЛКА

С больших афишных листов, объятая огненными вспышками,

улыбается Джейн Пауэлл. На Бродвее горит «Минскофф-театр».
Его раскаленный прозрачный прямоугольник слепит глаза даже
тут, где все вокруг залито пронзительным светом. Красный, оран¬
жевый и белый неон охватывает здание пляшущим пламенем,—
кажется, будто оно и впрямь горит.
Но нет, «дымком прогара» здесь и не пахнет. Мы с прияте¬
лем едва достали билеты на вечернее представление, уплатив по
15 долларов за место. Как видно, дела театра не плохи. Уже не
первую неделю здесь идет один из самых старых и популярных
бродвейских мюзиклов — «Ирен».
Спектакль этот — настоящая сенсация сезона. На сцене ни¬
кто никого не убивает. В нем нет абстрактных декораций, кон¬

кретной музыки и группового, многофигурного секса. С тех пор
как на фронтоне театра появилась светящаяся строка рекламы:
«Впервые по возобновлении!» (так писалось и на театральных
афишах в провинции дореволюционной России), «Ирен» идет с
непрерывными аншлагами.

Не буду пересказывать бесхитростный сюжет этой музыкаль¬
ной комедии. Почти буколическая история молоденькой девушки:
она ищет и находит свое счастье. Действующие лица одеты по
моде начала века. Мужчины — в узких брюках, цветных пиджа¬
ках, башмаках с утиным носом и серых или желтых гетрах, в
канотье с яркими ленточками, при тросточках, брелоках и разно¬
образных цепочках, пропущенных сквозь петельки жилетов или
затейливо извивающихся от пояса к кармашкам; девушки и да¬
мы— в строгих блузках и полудлинных юбках «труакар», в ве¬
черних платьях — облачках шифона, газа и шелка, в огромных
шляпах с разбитыми на них цветниками или в маленьких тюрбанчиках со страусовыми перьями, с кулонами, мерцающими в
низких декольте.

В зале весь вечер звучит мелодичная музыка — вальсы, лука¬
вые польки и только начавшие тогда входить в моду томные тан¬

го. Как хороша была жизнь в «доброе, старое время»! Легкие
недоразумения на жизненном пути исчезли бесследно. Все хо¬
рошо, что хорошо кончается, и вот уже все заразительно пляшут
и поют.
122

Спектакль пронизывает тоска зрителей по иллюзорному про¬
шлому, которое из окна современности кажется таким безоблач¬
ным и милым. Репродуцирована старинная постановка «Ирен»,
некогда шедшая на том же самом Бродвее. Наверное, и тогда
были свои горести, про то знают наши предки, возможно, у них
были свои страхи, своя нужда, своя дороговизна, свои неудачи,
но все это вряд ли звучало так грозно, как сейчас.
Американец ежится: газеты обещают новый виток инфляци¬
онной спирали в стране. Вот и недавно мясо подорожало на
шесть процентов, и опять возросла стоимость бензина. Правда,
не намного — на три процента. Но ведь так происходит каждый
месяц, а к концу года образуется большая дыра в бюджете. Дет¬
ройт— центр автомобильной промышленности — дал понять: мо¬
дели будущего года станут дороже. Постоянно и неуклонно до¬
рожает все. Почему?
Кто виноват? Как быть?
Буржуазная пропаганда дает множество хитроумных отве¬
тов на эти вопросы, предлагает рецепты, не затрагивая сути де¬
ла. Один из них — ностальгическая вера, то есть вера в ту же
систему, что властвует на Западе и сегодня. Стоит только что-то
наладить, подвинтить, подправить, и вернется та благословенная
пора...

Ностальгия вошла в житейский обиход. Стародавние моды
одежды, люстры «а-ля Мария-Терезия», роман о сентименталь¬
ной любви, ставший бестселлером, а для богатых так даже мя¬
со, молоко, фрукты и овощи со специальных ферм, не знающих
химических удобрений.
И поветрие это было бы вполне невинно, когда б не его под¬
текст.

Буржуазии охота так или иначе пустить в «дело» каждый вер¬
шок литературы и искусства, особенно те их ответвления, каки¬
ми она управляет непосредственно, то есть коммерческие. Одна¬
ко же вернемся к «Ирен». Я вовсе не склонен именно этому спек¬
таклю инкриминировать все умыслы ностальгии. Он просто на¬
вел на мысль о ней. Режиссеру, художнику, актеру подчас и вовсе
неведомы потаенные цели новой моды. Они лишь движутся в ее
фарватере. А бывает и так: мода возникает стихийно, как это
произошло с движением «хиппи», а уж потом дельцы и «теоре¬
тики» приспосабливают ее к своим интересам, извлекая из нее
материальную прибыль и идеологический профит.

Итак, «Ирен»!
Талантливые актеры, подлинные мастера жанра—Джордж
Ирвинг, Рон Гусман, да и все другие,— превосходно знают дело,
выкладываются на проектную мощность, а посреди их веселого
ансамбля истинной драгоценностью сверкает дарование Джейн
Пауэлл.
J
123

Театральная критика единодушно награждает ее самыми
лестными оценками. «Если вам когда-то нравилась «Ирен», то она
не разочарует вас и теперь. Мисс Пауэлл обладает сильным го¬
лосом и умеет им пользоваться». Это пишет Мэлл Гуссов в «НьюЙорк тайме». С ним перекликается Ричард Уотс из «Нью-Йорк
пост»: «Джейн Пауэлл очаровательна, она блестящая актриса,
мастерски поет и танцует, обладает даром юмора, от нее не
оторвешь глаз».

И дальше — все вверх и вверх, по ступенькам эпитетов. Джек
Гейвер: «Благодаря мисс Пауэлл «Ирен» дарит вам прекрасный
вечер». Эд Салливен: «Джейн Пауэлл волшебна в роли Ирен».
Алан Берк: «Ирен» — лучший мюзикл сезона». Питер Уинн:
«Ирен Джейн Пауэлл живет для нас». Вирджиния Вудров:
«Джейн Пауэлл выходит на поклон в роли Ирен, и в этом вся
история театрального Бродвея».
Начитавшись рецензий, я опасался лишь одного: как бы в
тот вечер, когда мы с приятелем будем на спектакле, не высту¬
пила вместо Джейн Пауэлл дублерша. Программа шла навстре¬
чу опаске зрителя и успокаивала сообщением: «Дублер Джейн
Пауэлл — Пэм Пэдэн. Дублеры никогда не заменяют главных
исполнителей, за исключением тех особых случаев, какие неиз¬
бежны по временам на практике».
Ну вот! Все просто и ясно, хотя, однако же, и загадочно. Ос¬
тавалась, значит, надежда как-нибудь проскочить мимо «особо¬
го случая». И действительно проскочили. Пошел занавес, нача¬
лось действие, и вскоре по обвалу аплодисментов стало ясно: на
сцене Джейн Пауэлл.
Может быть, она и не так знаменита, как Мэрилин Монро,
Джуди Гарланд или Барбара Стрейзанд, известная советскому
зрителю по фильму «Смешная девчонка», но сценическое обая¬
ние Пауэлл действительно неотразимо.
Биография ее, тесно связанная с Голливудом, как будто бы
списана с голливудского же сценария о восхождении новой кино¬
звезды. Семи лет она уже пела в детских радиопрограммах род¬
ного Портленда. Ей не было одиннадцати, когда она начала
учиться пению серьезно. Ее вокальные способности радовали
преподавателей. В двенадцать лет она поехала с родителями на
каникулы в Лос-Анджелес и там неожиданно для себя высту¬
пила в концерте на открытой сцене. Назавтра ее пригласили
в дирекцию радиовещательной компании и вручили контракт.
Пока ее папа с мамой вместе с менеджером вырабатывали
план будущих выступлений, рыкающий лев с эмблемы кинофир¬
мы «Метро-Голдвин-Мейер» приветливо махнул ей лапой и про¬
тянул бумажный свиток с ролью в фильме «Песня Большой до¬
роги».
124

Юную певицу ждал головокружительный успех — 20 мюзик¬
лов с ее участием, и большинство из них критика признала луч¬
шими из выпущенных Голливудом, особенно же «Семь невест
для семи братьев», где вместе с Джейн, словно на парад, вышла
целая когорта кинознаменитостей.
Ей повезло. В переходном возрасте с голосом не случилось
ничего дурного. И она вовремя поняла, что такое Голливуд. Она
не спилась на бесчисленных «коктейль-парти», не пристрастилась
к наркотикам, не покончила с собой, как Монро и Гарланд,
и не захотела стать «секс-бомбой». Она мечтала о серьезной ра¬
боте в театре, о встречах с публикой.
То ли Джейн нашептал внутренний голос, то ли рядом с ней
оказались добрые советчики, но после десятилетия работы с
«Метро-Голдвин-Мейер» она приняла нелегкое решение и спрыг¬
нула с изматывающего душу, мчащегося с бешеной скоростью
голливудского конвейера. Мы помним, как другая знаменитая
звезда, Одри Хепберн, жаловалась на продюсеров и режиссеров,
требующих от нее лишь внешнего лоска и манер: «Представьте,
они не хотели видеть во мне живого человека».

С таким ощущением покидала Голливуд и Джейн Пауэлл.
Она еще нетвердо знала, что ей суждено делать дальше.
Но слава бежала впереди этой гибкой как тростинка, бело¬
курой, теперь уже не очень молодой женщины с милой, по-юному
доверчивой улыбкой. Начались концерты, радость непосредствен¬
ного общения со зрителями и слушателями, турне по стране и
за границей, спектакли, телевизионные шоу.
...Вышла Джейн Пауэлл, и на сцене сразу все преобразилось.
В схеме комедии положений начал возникать характер. На ме¬
сто условных ситуаций пришли явления жизни. Из незамысло¬
ватого драматургического материала Джейн лепит живой образ.
Интонация, жест, взгляд — все в ней естественно и убедительно.
При этом — звучный, сильный голос и тонкая фразировка. При
этом — превосходная пластика танца.

Джейн Пауэлл — дважды звезда, Голливуда и Бродвея.
К тому же еще и настоящая актриса, и сквозь роли, какие она
исполняет, просвечивает ее собственная задушевность и какая-то
трепетность, инстинктивно понимаемая публикой.
Неожиданностью для меня оказалась ее хромота. Ну, может
быть, не совсем точно сказано, не хромота, а так, легкое прихра¬
мывание. И даже эта особенность шла ей в спектакле, вносила
трогательный нюанс в облик ее героини.
Я сразу же вспомнил нашего блестящего актера, покойного
Осипа Абдулова. Впервые увидел его на сцене студии Юрия За¬
вадского, в переулке возле Сретенки. Давали «Школу непла¬
тельщиков» Вернейля. Абдулов и молодая, очаровательная Вера
125

Марецкая составили в этом спектакле восхитительный дуэт. Зри¬
тельный зал поддерживали столбы, и мы буквально метались из
стороны в сторону, чтобы разглядеть происходившее на под¬
мостках.

Абдулов, как известно, тяжело хромал, но как обыгрывал
он свою хромоту на сцене! Я был убежден, что в «Школе непла¬
тельщиков» палка и припадание на ногу — резкий штрих, пре¬
дусмотренный автором для этого персонажа. Между тем ни
палка, ни походка Абдулова не были органической принадлежно¬
стью сюжета пьесы, как, например, заячий тулупчик в «Капи¬
танской дочке» Пушкина, шпага и длинный нос Сирано де Бер¬
жерака у Ростана или костыль пирата Сильвера в «Острове со¬
кровищ» Стивенсона.
Прекрасный актер сумел слить свой физический недостаток с
сутью роли, сделал ее острее, как бы дописав за автора несколь¬
ко броских фраз. И Джейн Пауэлл в «Ирен» нисколько не ме¬
шала ее неровная походка, а лишь подчеркивала трогательность

образа.
И поразительно — в танце ее хромота исчезала вовсе. Ее про¬
сто смывал бурный танцевальный каскад. Или то давалось ог¬
ромным усилием воли? Пришел на память забытый куплет старой-престарой песенки про актерскую судьбу: «И страданья моей
Коломбины вам подробно расскажут о том, как льются слезы в
душе балерины, а на сцене танцует с огнем».
Глядя на Джейн Пауэлл — Ирен, казалось, что этой просто¬
душной, задорной девушке, по формуле поэта, хочется от радо¬
сти схватить губами солнечный луч, потрогать ветерок, веющий
в парке.

Публика восторженно принимала актрису. В зрительном зале,
как видно, сидели люди, знающие и любящие ее давно. Роман¬
тическая одухотворенность Джейн — Ирен привлекает тех, кому
не по нутру зрелище сексуальных экзерсисов или демонстрация
технологии убийств.

На лицах зрителей блуждали улыбки, смутные, словно от¬
блески розовых снов, и добрые, как порывы сердца, открытые на¬
встречу радости.
По окончании спектакля Джейн долго вызывали. Занавес то

поднимался, то опускался. Прихрамывая, она выходила на аван¬
сцену, и к ней неслось из уже освещенного зала: «Джейн — ты
наша радость!» Я посмотрел на соседей по ряду. Молодой чело¬
век и пожилая благообразная пара в равном азарте повторяли
этот возглас. А Джейн, закусывая губы от теперь уже
нескрываемой боли и пересиливая ее, пыталась улыбнуться,
широко раскидывая красивые руки, словно желая обнять
зрителей, и восклицала: «Вы — мое счастье!» Она подошла
126

к самому краю оркестровой ямы и, жестом призывая к тишине,
сказала:

— Вчера я серьезно ушибла ногу. Видите — хромаю. Я мог¬
ла, конечно, заплатить неустойку и не играть, но тогда пострада¬
ли бы мои товарищи. Поэтому я здесь. А танцевала за меня сего¬
дня моя подруга — Пэм Пэдэн. Прошу вас выдать ей ее закон¬
ную долю. Она танцевала превосходно...
На сцене появилась копия Джейн Пауэлл, тот же рост, те же
белокурые волосы и лицо, «сделанное под...». Ее встретили шум¬
ные аплодисменты. Джейн скрылась за кулисы, чтобы не ме¬
шать триумфу дублерши, а когда стихла буря, снова вышла к
публике и, чуть помедлив, сказала:
— А вы все-таки приходите еще раз. Посмотрите, как это де¬
лаю я,— и весело подмигнула.

Ну, а тут уж разразилась форменная овация.
Погасли огни рампы. Мы покинули «Минскофф-театр», огля¬
нулись на здание. Оно уже не горело ни внутри, ни снаружи —
электроэнергию экономят теперь и на Бродвее. Зато источала
белое сияние простирающаяся невдалеке 42-я улица — «улица
греха». Толпа всосала нас в неширокое русло, кипящее тяжелы¬
ми испарениями городской ночи.
Белый свет льется сквозь молочные навесы над бесконечны¬
ми киношками, где навалом крутят порнографические ленты,
мерцают витрины, открывающие взгляду пещеры, забитые жур¬
налами, муляжами, изделиями на электронике, варьирующие
суперэротические темы, распахнуты двери, за которыми зияет

красноватая полумгла подвальчиков стриптизного ширпотреба.
Идут, засунув руки в карманы, молодые люди с физиономия¬
ми карточных валетов. По-кошачьи скользит пуэрториканец со
связкой бус на шее и опасной ухмылкой. Притворно деловой по¬
ходкой спешат никуда белые, черные, кофейные женщины со
сквозным ожиданием в глазах.

После знойного дня воздух насыщен предгрозовым удушьем.
Из глубоких колодцев, куда, очевидно, выведены выходные от¬
верстия отопительных систем, поднимаются, клубятся столбы гу¬
стого пара. Растекаясь, он окутывает серыми саванами про¬
хожих.

А толпа все течет и течет, то образуя людские водовороты
со сдавленным криком в их впадинах, то вдруг неистово броса¬
ясь куда-то в сторону.

Здесь мечется Нью-Йорк в ночном бреду. И только рослые
полицейские по двое, как восклицательные знаки закона, не¬
движно стоят в конце каждого перекрестка.
Я знаю американских советологов, прямо-таки изнывающих:
отчего это в советских городах нет таких улиц, как 42-я, или
127

гамбургский Репербан, или лондонское Сохо... И, конечно, не
только подобных этим, но и улицы Частных Банков, такой, как
Уолл-стрит; и улицы Королей Прессы, такой, как Флит-стрит; и
улицы, где тянется очередь безработных к регистрационному
окошку, такой, как Рахмановский переулок, где в 20-е годы на¬
ходилась, потом навсегда исчезнувшая, московская Биржа труда
и где автор этих строк подростком состоял на учете.
И вот господа советологи зовут нас на свою улицу, из со¬
ветского в западный образ жизни, зовут назойливо, словно
швейцар стриптизного шалмана, хватающий за руки проходя¬
щих мимо.

Но нет, не запроектированы социально-архитектурно такие
улицы в пределах нашего Отечества. Ну и что тут поделаешь!
В свободном культурном обмене право выбора остается за нами,
как, впрочем, и за любой суверенной стороной. И это в полном
согласии с буквой и духом Заключительного акта, принятого на
Совещании в Хельсинки.
А уж если выбирать что-то на коммерческом Бродвее, то мне
лично улыбается прелестная «Ирен»!..

БАР
В РОКФЕЛЛЕР-СЕНТРЕ

Небоскребы буравят тусклое нью-йоркское небо, и здесь, над
Манхэттеном, оно теряет свою космическую суть, первозданность, волшебство и превращается просто в серые заплаты меж¬
ду крышами. Голубые, зеленоватые, синие вертикали из стекла
и тонких алюминиевых рамок холодны, недоступны, загадочны.

Зато блещут орнаментом, инкрустацией, гранитными и мра¬
морными узорами цокольные горизонтали. Небоскребы, особен¬
но построенные в последние годы, щедро украшают себя на
уровне человеческого глаза. Задрав голову, смотрю на геомет¬
рические объемы Рокфеллер-сентра. Но с точки, где я стою, его
и не окинешь взглядом — этот комплекс зданий, возведенных на
макушке города.

Перед входом в импозантную храмину мне рассказывают
анекдот под названием «Запоздалая примета»: на каком-то при¬
еме два человека столкнулись лицом к лицу и один говорит дру¬

гому— Дэвиду Рокфеллеру: «Простите, я вас не узнал. Богатым
будете».
Многоэтажная громадина — скопище, капище банков, кон¬
тор, агентств. Среди их спутников — многочисленных рестора¬
нов и кафетериев, принаряженных на различный лад, и просто
«забегаловок» — затерялся один скромный бар. Кажется, даже
без названия.

В часы обеда к его столикам спешат клерки расположенных
поблизости офисов, вечером он становится «дринк-баром» с маг¬
нитофонной музыкой. Хотите — танцуйте с подругой, хотите —
продолжайте дневной спор с коллегой. Хотите — умирайте в оди¬
ночку со стаканом джина в руке, хотите — также келейно празд¬
нуйте удачу.
Привел меня сюда журналист Гарри Фримэн — очарователь¬
ный человек лет шестидесяти пяти, тихий забияка с вечной си¬
гаретой, прилипшей к губам.
Нас уже ждал за столиком черноволосый мужчина испан¬
ского вида, в пунцовой блузе с открытым воротом, со смугло¬
сухим лицом матадора, какими их рисуют на цветных афишах,
с насмешливыми и одновременно прямодушными глазами.
Я знакомлюсь с Джозефом Хеллером.
— Будем говорить о литературе? — спрашивает он с места в
карьер.— Если да, то давайте сначала быстренько выясним наши
9 Заказ 3743

129

вкусы. Вы — гость. Вы и задавайте вопросы, хотя бы по системе
сравнительного выбора имен. Вам понятно?
— Понятно,— ответил я, удивленный этим несколько облег¬
ченным способом литературного анализа, но мы уже поскакали
галопом.

— Итак! — словно сделав выпад шпагой, открыл диалог
Хеллер.
— Фолкнер или Хемингуэй? — скороговоркой спросил я.
— Хемингуэй,— без задержки ответил Хеллер.
— Хемингуэй или Томас Вулф?
— Хемингуэй.
— Хемингуэй или Скотт Фицджеральд?
— Фицджеральд.
— Фицджеральд или Стейнбек?
— Стейнбек.
— Стейнбек или Эрскин Колдуэлл?
— Стейнбек,— кольнул пространство шпагой Хеллер, и глаза
его насмешливо блеснули, не обещая ни компромисса, ни по¬
щады.
— Стейнбек или Филип Рот?
—

Стейнбек.

— И долго ты намерен буксовать? — свирепо прошептал
Гарри и толкнул Хеллера локтем в бок.
— Не знаю, как пойдет. Наверное, долго.
— Стейнбек или Трумэн Капоте?
— Стейнбек.
— Стейнбек или Сол Беллоу? •
— Стейнбек.

— Однако! — вырвалось у меня.— Вы, автор «Уловки-22»,
простили ему боевой полет над Вьетнамом?
— Я ему ничего не простил. Я люблю Стейнбека «Гроздьев
гнева»... Это великий социальный роман Америки. Кстати, как
только вышла из печати «Уловка-22», он прислал мне письмо,
приветствуя ее социальный смысл. А что касается полета на бом¬
бардировщике, то это был странный поступок... Очень странный.
Он запутался на склоне дней.
— Мне Стейнбек тоже прислал письмо,— храбро сказал я.
— Да? — встрепенулся Хеллер.— Когда?
— Десять лет назад. Но мне пришлось ответить ему на стра¬
ницах наших «Известий».— И я рассказал Хеллеру историю этой
переписки. А сейчас, раз уж зашла о том речь, объясню читате¬
лю существо дела и приведу полностью свой ответ Стейнбеку,
опубликованный тогда в газете. Вот он:
«Я принадлежу к числу стойких поклонников литературного
таланта американского писателя Джона Стейнбека. Его роман
130

«Гроздья гнева» я читал еще юношей. Его произведения пос¬
ледних лет, в том числе «Зима тревоги нашей», доставили мне
истинное наслаждение. Я был приятно удивлен, когда почтальон
принес мне объемистый пакет с грифом в углу: «Джон Стейнбек. Нью-Йорк». Вот, думаю, значит, прочел все-таки там, за
океаном, чтимый мною прозаик что-нибудь из моих военных за¬
писок — книжку или журнальную публикацию — и захотелось
ему сказать мне несколько слов.
В пакете действительно оказалось письмо Стейнбека, да не

отстуканное на машинке, а написанное собственноручно. Из него
я узнал, что мы со Стейнбеком знакомы, что он шлет мне привет
от жены и Эдварда, что «в Москве мы много вместе смеялись».
Нет, что-то тут не так, ошибся, наверно, маститый писатель,
перепутал адрес. Не встречался я со Стейнбеком ни в Москве, ни
в Нью-Йорке, не знаю я никакого Эдварда. Впрочем, чтобы не
прослыть наивным, скажу: это, наверно, драматург Эдвард
Олби, приезжавший в СССР вместе со Стейнбеком, но смеялись
мы все-таки порознь.

Приглядевшись к тексту письма, я без особого труда убедил¬
ся: «написанное от руки», оно склишировано и размножено ти¬

пографским способом. Мой интерес к письму сразу погас. Он,
правда, вспыхивал опять, по мере того как, заходя в Централь¬
ный дом литераторов и встречая знакомых, я узнавал, что мно¬
гие из них получили точно такие же письма. Кто-то заметил
(возможно, это был я сам): «Если адресатом служит весь спра¬
вочник Союза писателей, не проще ли обратиться к ним с от¬
крытым письмом в печати?»
Что все это означает? Повертев в руках объемистое содержи¬
мое пакета, я задал себе вопрос: а имеет ли сам Стейнбек пря¬
мое отношение к этой глобальной почтовой операции?
Итак, как говорит Соммерсет Моэм, подведем итоги. В НьюЙорке, возможно, кто-то доволен и потирает руки. В Москве по¬
жимают плечами. Я — в том числе».
— Мы здесь ничего не знали об этой истории! — вскричал
Хеллер, когда я пересказал ему содержание своего письма в ре¬
дакцию.— Чем же все кончилось?
— Стейнбек был огорчен. Его секретарь мисс Отис сказала
корреспонденту «Известий» в Нью-Йорке: «Это государствен¬
ный департамент все перепутал и по списку Союза писателей
разослал письмо Джона Стейнбека».
Сам писатель имел лишь косвенное отношение к «глобальной

почтовой операции». Он прислал в «Известия» письмо: «Одна из
самых правильных поговорок гласит: «Дорога в ад вымощена
добрыми намерениями». Пишу Вам потому, что недавно я, имея
самые лучшие намерения, совершил ужасную ошибку... Она
131

доказывает также, что добрые намерения могут быть очень опас¬
ными... Дело кончилось, по-видимому, тем, что мое послание и
мои добрые намерения разбились, как яичная скорлупа. Я очень
дорожу дружбой многих русских людей, с которыми я познако¬
мился в вашей стране. Было бы очень печально, если бы неко¬
торая бестактность с моей стороны изменила или в какой-то
степени поколебала это чувство».
Одним словом, мы дружески извинили Стейнбеку его нелов¬
кость, усугубленную проворством чиновников госдепартамента
тех времен. Но вот вызывающий полет писателя на боевом само¬
лете над истерзанным Вьетнамом вызвал осуждение во всем
мире.

Может быть, прав Хеллер, а еще больше Хемингуэй, кото¬
рый в «Зеленых холмах Африки» сказал собеседнику: «Когда
наши хорошие писатели достигают определенного возраста, с
ними что-то происходит... А, черт! Чего только не случается у
нас с писателями!»

Между тем мы продолжали с Хеллером нашу игру:
— Стейнбек или Джон Апдайк?
— Стейнбек.

— Стейнбек или Сэлинджер?
— Стейнбек.

Тогда мне почему-то не пришло на ум имя Синклера Льюи¬
са. Полагаю, он одержал бы победу в этом блицтурнире имен.
Перечитывая «Уловку-22», понимаешь, насколько ее автору близ¬
ка изобличительная суть «Гроздьев гнева», да и вообще стрем¬
ление к художественному освоению общественных проблем.
В генеалогии романа Хеллера мы, несомненно, найдем и твор¬
чество Синклера Льюиса с его яростным протестом против духа
стяжательства, мещанского эгоизма, зоологической жадности, с
его эстетикой критического реализма.
Легко вспоминается роман Льюиса «У нас это невозмож¬
но»— самое сильное, на мой взгляд, что создано в мировой ли¬
тературе об американском фашизме, произведение, где причуд¬
ливо смешались политическая фантастика и реальные события.
И хотя «У нас это невозможно» и «Уловка-22» рассказывают
о минувших временах — у Льюиса о годах борьбы реакционного
сенатора Хьюи Лонга с Франклином Рузвельтом, а у Хеллера о
периоде второй мировой войны,— оба эти романа изобличают
те самые силы Соединенных Штатов, что вчера прокладывали
реакции дорогу к власти или спекулятивно обогащались на вой¬
не, а сегодня выступают против разрядки напряженности.
«Уловка-22» у нас выпущена в свет Военным издательством
и не прошла незамеченной, но, по-моему, если есть возможность
напомнить о ней, это следует сделать. Книга стала уже библио¬
132

графической редкостью. Во многих библиотеках она «зачитана»,
то есть не возвращена на полки, и мне для точных цитат при¬
шлось доставать ее в Ленинской библиотеке.
«Пора отдать должное таланту Хеллера»,— провозгласил
другой американский писатель, Норман Мейлер, автор извест¬
ного у нас романа «Нагие и мертвые».
В «Уловке-22» рассказано о жизни американской бомбарди¬
ровочной эскадрильи на вымышленном острове неподалеку от
Италии. Ироническая гипербола, взрывающаяся на страницах
«У нас это невозможно», превратилась под пером Хеллера в
шрапнельный огонь, бьющий, как говорят военные, «по площа¬
дям» социальных пороков.

Одна из гипербол Хеллера: разумный человек, руководст¬
вующийся рассудком, неминуемо приходит к заключению, что
мир сошел с ума. Знакомясь с персонажами романа, невольно
принимаешь это утверждение. Эскадрилья на острове — оско¬
лок общества, где все добрые чувства людей деформируются
эгоистическим расчетом. Хеллер не оставляет ни единого про¬
света во мраке этой вечной ночи, где человеческие связи, под¬
чиненные власти чистогана, разлетаются вдребезги, а затем,
складываясь в немыслимые, чудовищные ситуации, ужасают
своей алогичностью.

— Что вам понравилось в романе? — спросил Хеллер.
— Многое. Но особенно два эпизода.— И я напомнил авто¬
ру их содержание.

Он слушал с удовольствием, и кто упрекнул бы его за это?
А эпизоды такие. Первый: офицер эскадрильи Милоу Миндербиндер создает коммерческий синдикат. Его пайщики — офи¬
церы, охочие до наживы. Продувная бестия Милоу вступает в
торговые сделки с противником и даже берет у него подряд на
бомбежку... собственного аэродрома, наводит вражеские самоле¬
ты на расположение американской эскадрильи. Каково?!
Сатирическое преувеличение, гротеск? Да, конечно! Но ведь
в основе развернутой до упора гиперболы лежат реальные фак¬
ты сотрудничества некоторых американских монополий с мощ¬
ными картелями в неприятельской стране.
Отчитываясь командиру эскадрильи в «делах» синдиката,
Милоу зарифмовывает географию торговых операций: «Лимон¬
ные корки для Нью-Йорка, эклеры для Танжера, свинину для
Мессины, маслины в Афины, бисквит на остров Крит». И, пере¬
ходя на прозу, добавляет: «Да, чуть было не забыл о «пилтдаунском человеке». Смитсоновский институт хотел бы получить
второго «пилтдаунского человека». Здесь сатира Хеллера до¬
стигает, я бы сказал, классических вершин.
Что же это за «пилтдаунский человек»?
133

Еще до первой мировой войны палеонтологу-любителю
Чарлзу Даусону принесли найденную в Пилтдауне в приреч¬
ном карьере, где добывали гравий, часть окаменевшего черепа.
Позже он и сам обнаружил там же нижнюю челюсть и несколь¬
ко зубов ископаемого существа. Чарлз Даусон стал первоот¬
крывателем первобытного человека периода плиоцена. Его вклад
в палеонтологию прославила мировая пресса. Н-аходка уже на¬
зывалась по имени адвоката «Первобытным человеком Даусона» и вошла во все научные труды по антропологии и палеонто¬
логии.

Одно обстоятельство, связанное с находками Даусона, ста¬
рательно подчеркивалось некоторыми научными изданиями
США и Англии. Объем мозга «пилтдаунского человека» превос¬
ходил на 350—400 кубических сантиметров объем мозга синан¬

тропа. Отсюда ученые-расисты делали тот ликующий вывод, что
«пилтдаунский человек» и был представителем высшей запад¬
ной расы, превосходившей по своему развитию восточную расу
еще сотни тысяч лет тому назад.
Через четыре десятилетия после такого «триумфа» эта вели¬

чайшая мистификация в истории мировой науки была раскрыта.
Разразился огромный скандал, о котором пишут еще и в наши
дни. Установлено, что челюсть и зубы принадлежат современ¬
ному крупному шимпанзе, а куски черепа — современному че¬
ловеку и что все «найденное» было подвергнуто сложной хими¬

ческой обработке. Благодаря этому «находки» и приобрели вид
ископаемых.

Обман раскрыли ученые-доброхоты с помощью той же хи¬
мии, ее самоновейших препаратов, реактивов и методов. И гро¬
тескный ажиотаж персонажа из романа Хеллера, уверяющего в
существовании спроса на «второго пилтдаунского человека»,
совсем не абсурден на фоне бесчисленных мифов, создаваемых
западной пропагандой. В дни разоблачения легенды о «пилтдаунском человеке» кто-то остроумно предложил использовать
мощные средства современной науки для разоблачения фальши¬
вок, отравляющих международную атмосферу.

На этой мысли мы пришли с Хеллером к полному единогла¬
сию, и я сказал ему еще об одном хорошо мне запомнившемся
эпизоде романа. Это диалог между кадетом Клевинджером и
председателем дисциплинарной комиссии, неким полковником с
пышными усами.

Однажды, идя в класс, Клевинджер споткнулся, и на следу¬
ющий день его уже поджидали такие обвинения: самовольный
выход из строя, попытки нападения с преступными целями, безо¬
J34

бразное поведение, отсутствие бодрости и боевого духа, измена
родине, провокация, жульничество, увлечение классической му¬
зыкой.

Короче говоря, беззаконие трахнуло его по голове всем сво¬
им кодексом. Трепеща, он стоял перед разъяренным начальст¬
вом. Полковник с пышными усами орал: ему хотелось бы знать,
понравится ли проклятому Клевинджеру, если его вычистят из
училища и загонят на Соломоновы острова, в похоронную
команду.

«Это несправедливо»,— робко заметил Клевинджер.
«Справедливость? — удивленно спросил полковник.— Что та¬
кое справедливость?»
«Истинная справедливость — это, сэр...»
«Истинная справедливость — это прежде всего несправедли¬
вость,— усмехнулся полковник и, стуча жирным кулаком по сто¬

лу, сказал: — Я тебе сейчас растолкую про справедливость.
Справедливость — это удар коленом в живот, это когда пыряют
снизу ножом в горло под подбородок, исподтишка; справедли¬
вость— это когда в темноте без предупреждения бьют по голов©
мешком с песком. Или прыгают на горло и душат. Вот что
такое справедливость, если мы хотим быть сильными и креп¬
кими».

Два кодекса существуют в мире капитализма. Один охраняет
привилегии богатых, другой — кодекс беззакония, состоящий не
из статей и параграфов, но из уловок,— отсюда и название и
смысл хеллеровского романа. Он написан едко, парадоксально,
кое-где краплен модной эротикой. Комическое в нем чередуется
с трагическим, как черные и белые клетки на шахматной доске.
Я спросил у Хеллера, как бы он сам определил свои эстетиче¬
ские принципы, и он ответил:
— Я пытаюсь писать, сплавляя социальное содержание ран¬

него Стейнбека с психологизмом Достоевского и манерой Пи¬
кассо,— и посмотрел на меня победоносно и насмешливо.
Уф!..
Лучше не задавать писателю таких вопросов. Всегда риску¬
ешь наскочить на его самозаблуждение или минутное кокетство.
В романе Хеллера нет ничего ни от Пикассо, ни тем более от
Достоевского. Сатирическая гипербола, молниеносные удары матадорского клинка на службе у Отвращения к ханжеству адско¬
го мира собственников управляют стилистикой Хеллера.
Структурно этот стиль сродни яростному гротеску Синклера
Льюиса, но оставляет писателю его своеобразие. Недаром тот
же Норман Мейлер писал: «Будь я критиком первого раз¬
ряда, мне было б очень лестно написать основополагающий
труд об «Уловке-22», потому что Хеллер куда основательнее
135

протаскивает читателя через ад, чем любой американский писа¬
тель до него».

Мы сидим с Хеллером два часа и не можем наговориться.
Беседа ветвится в разные стороны: то пустяки, то серьезное. Мой
собеседник остер, его ум гибок и азартен. О чем бы теперь ни
говорили люди, все равно в конце концов они придут к теме раз¬

рядки.— Без разрядки мир задохнется. Только она может теперь
успокоить человека, умерить его страх перед видениями конца
света,— сказал Хеллер.
Закатное солнце обдало стеклянный брусок соседнего небо¬
скреба слепящим неземным огнем, и сразу наступили сумерки.
Официанты заново накрывали опустевшие столики, водружали
на них цветные свечи в черных подставках, наряжали зал к ве¬
черней жизни.
— Почему бы нам не заказать еще по «мартышке»? — сер¬
дито взмолился Гарри Фримэн, научившийся у русских друзей
именно так кодировать коктейль «мартини».
Мы одобрили предложение, и после «посошка на дорожку»
Хеллер, вдруг спохватившись, вернул разговор к литературе:
— Позвольте, но ведь вы мои вкусы определили, а я ваших
еще не знаю. Пойдем по той же системе...
— Я готов.
— Библия или Шекспир? — как резкий взмах шпаги про¬
звучал вопрос.
— Пожалуй, Библия,— решился я.— В этом стариннейшем
сборнике фольклора человек-атеист обнаружит кое-что сущест¬
венное.

— Можно не продолжать,^- засмеялся Хеллер.— Мне все
ясно, согласен с вами, хотя, конечно, Шекспир...
— Ну, вот именно...— подхватил я поспешно.
Кстати, из заметки, напечатанной, кажется, в «Крисчен
сайенс монитор», я понял в тот же вечер, почему Хеллера так
развеселил мой ответ. Он, видимо, заимствовал свой вопрос из
анкеты, разосланной министерством юстиции США в тюремные
библиотеки. Начальство интересовалось характером литературы,
какую предпочитают заключенные: религиозную, классику,
«крими».

Поэтому первый вопрос анкеты так и был сформулирован:
«Что у вас спрашивают преимущественно: Библию, Шекспира
или Агату Кристи?»
Ответы не сошлись с моим. Большинство арестантов требо¬
вало «Новейший курс резания металлов».
Пора расходиться, а Хеллер еще не рассказал мне о своем
новом романе — работа над ним шла к концу. Я спешил, улетал
136

в городок, где открывалась тогда международная выставка, мы
условились встретиться позже, но второе свидание не состоя¬
лось.

А теперь новый роман Хеллера вышел в свет. Называется он
«Что-то случилось», и в размышлениях его главного героя Боба
Слокума — американского «белого воротничка» — автор продол¬
жает ведущую линию «Уловки-22».
Слокум влачит свои дни в одиночной камере отчаяния. В ее
затененных углах гнездятся призраки — опасения, заброшен¬
ность и апатия терзают хеллеровского героя. Мы слышим его
внутренний голос: «В конторе, где я работаю, пять человек, ко¬
торых я боюсь, и все они боятся меня. И, кроме того, маленькая
секретарша — она боится нас всех. Есть один сотрудник, он ни¬
кого не боится. Я бы охотно уволил его, но он внушает мне
страх».

Я прочел это место и вспомнил слова Хеллера о страхе и на¬
деждах, связанных с разрядкой. Многое в современной жизни
Соединенных Штатов способно объять человека тревогой и сом¬
нением.

На «миллионы одиночеств» расфасованы людские судьбы в
этой стране, достигшей высокого уровня технологической циви¬
лизации. Долгие годы жестокой интервенции во Вьетнаме убе¬
дили большинство американцев: с войной не шутят! Она поста¬
вила дыбом и без того неврастенические, полные стрессов уело
вия человеческого существования в США.
И не отражение ли этого морального сумбура и душевных
мучений запечатлено в горьких признаниях Боба Слокума — ге¬
роя нового произведения Хеллера?
И все-таки миллионы «маленьких» страхов ушли бы в тень
перед той грозной тучей, в какую могли собраться темные обла¬
ка международных событий, не будь в руках людей Программы
мира.

Разрядка не в силах, конечно, избавить рядовых американ¬
цев от тяжких бед, имманентно присущих частнособственниче¬
ским отношениям, но она, по крайней мере, снимает страх перед
бедой непоправимой.
Подробный анализ романа не входит в мою задачу. На пер¬
вом его плане мы видим драму личности в «свободном общест¬
ве». Монолог Слокума — это исповедь человека, несущегося на
льдине среди сталкивающихся и расходящихся торосов и жажду¬
щего прибиться к твердому берегу. Еженедельник «Сатердей
ревью уорлд» пишет: «Хеллер показывает с достоверностью, ха¬
рактерной лишь для немногих писателей, горькие стороны на¬
шей жизни. Он рисует кризис более зловещий, нежели нехватка
горючего, истощение природных ресурсов, экономический спад и
загрязнение окружающей среды».

Радуюсь успеху Хеллера. Он писал «Что-то случилось» 12 лет.
Только очень серьезные прозаики в США работают так основа¬
тельно.

Когда-то, получая Нобелевскую премию, Синклер Льюис про¬
изнес полную горькой иронии речь и озаглавил ее: «Страх аме¬
риканцев перед литературой».
Он сказал: «Чтобы быть у нас по-настоящему любимым пи¬
сателем, а не просто автором бестселлеров, надо утверждать, что
все американцы — высокие, красивые, богатые, честные люди и
великолепные игроки в гольф; что жители всех наших городов...
делают добро друг другу; что хотя американские девушки и
сумасбродны, из них всегда получаются идеальные жены и ма¬
тери и что географически Америка состоит из Нью-Йорка, це¬
ликом населенного миллионерами, из Запада, который неруши¬
мо хранит бурный, героический дух 1870-х годов, и Юга, где все
живут на плантациях, вечно озаренных лунным сиянием и ове¬
янных ароматом магнолий».
Так вот, Хеллер не из таких писателей.
Я еще долго буду вспоминать скромный бар в Рокфеллерсентре, ту занятную игру в литературные имена, черноволосого
человека со скупыми, отточенными жестами, его насмешливые и
прямодушные глаза на чеканном лице матадора и в огромном
окне громоздящиеся окрест и уходящие вдаль синие, зеленова¬

тые, голубые вертикали небоскребов — холодные и загадочные.

ЧУДО
В СПОКАНЕ

1
В синем небе вертолет. Он перебрасывает сюда гостей из Ва¬
шингтона. И через десять минут по свайной дорожке, ведущей,
к плоту посредине тихой в этом месте, но дальше порожистой и
шумной речушки Спокан, идут высшие чины Белого дома. От¬
крывается выставка — она посвящена охране окружающей сре¬
ды. Да, кажется, человечество начинает понимать: сохранение
биосферы требует международного сотрудничества, а главное —
мира.
Человеку дорого каждое деревце на земле, его радует незамутнеиность вод, глоток чистого воздуха, прелесть безоблачного
утра, и разве мы можем забыть, как еще недавно выжигались
напалмом леса Вьетнама, как застилался горизонт черным ды¬
мом, как усеялась земля мертвым железом и как в страшном
огне погибали люди — венец всего сущего на нашей планете.
Мы еще вернемся к этой мысли, а пока гремит оркестр се¬
ребряными трубами, слитно поет хор, поднимаются ввысь воз¬
душные шары и стаи голубей, на крышах домов на виду у всех
расхаживают полицейские стрелки в оранжевых жилетах, деко¬
рированные катера стран-участниц выплывают на водный па¬
рад...
*

*

*

Перефразируя классика, можно сказать: «Спокан на карте
генеральной кружком отмечен небольшим». И действительно, в
путанице географических названий трудно найти на северо-западе американской территории, в озерном краю, невдалеке от
границы с Канадой, это человеческое поселение. Кружок крохот¬
ный, но внутри него находится около 170 тысяч жителей.
Спокан — город хваткий, ершистый. Он одержал верх в кон¬
курентной борьбе за право стать обиталищем этой выставки,
конкуренция стоила ему немалых усилий и больших денег. Но
бескорыстным в этой схватке был едва ли не один мистер
Коул — инициатор выставки, владелец юридической конторы.
Остальные сполна вернули затраченное: было продано свыше
100 тысяч входных билетов, ну а кроме того, реклама, реклама,
реклама!
В день, когда представители прессы осматривали павильон
Форда, там была организована экспозиция на тему «Закусывай
и иди дальше».

Кого теперь заманишь на выставку автомобилей в США?
Вон они на улицах бегают по всем направлениям.
Но в фордовском павильоне проблема охвата посетителей
решалась просто. Через каждые две-три модели машин стоит
столик, накрытый скатертью, а на нем некая снедь — «закусы¬
вай и иди дальше». А там дальше еще один столик. И так до
конца, где ты запиваешь съеденное чашкой кофе. Цель достиг¬
нута. От модели к модели тебя сопровождал корректный шепот
гида, и ты узнал о новых машинах фирмы решительно все, что
тебе хотели рассказать.
Но это коммерческая сторона дела, и не она правит вы¬
ставкой. Мистер Коул рассказывает нам ее историю и вспо¬
минает:

— Для меня все решилось в Париже, когда я встретился с
вашими людьми и как бы вскользь сказал им о нашей затее.
Ваши заинтересовались идеей выставки и спросили: «Какую
площадь мы смогли бы получить?» — «Две тысячи метров»,—
брякнул я, еще не представляя себе, мало это или много. «Поду¬
маем»,— сказали ваши, и я понял, что в этот момент решается

судьба выставки. Если Советский Союз будет ее участником,
значит, ей суждены успех и известность. Ваш павильон разме¬
стился на 6 тысячах метров. И каждый из них использован с
вдохновением и вкусом. Я знал многие международные выстав¬
ки, но такого чуда, как ваш павильон, еще не видел.

Мистер Коул прав.
Советский павильон ошеломил американцев. Центр его был
создан как огромная модель биосферы с ее круговоротом жиз¬
ни, веществ, энергии. Золотые лучи солнца, оживляя все окрест,
ниспадают на твердь и воду, переливаются цветами радуги, зву¬
чат музыкой небесных пространств. Перед нами не картина жи¬
вописца, не скульптурное изображение, а комплекс огромной
многоярусной композиции, исполненной из легкого сверкающего
металла, дерева и целой серии материалов, названия которых

мы, неспециалисты, просто не знаем. Свод этой композиции ухо¬
дил как бы в бездонную глубину.
Все здесь вначале казалось таинственным, неожиданным,
необыкновенным, и лишь спустя срок начинаешь понимать: пе¬
ред тобой волшебная панорама зарождения самой жизни, уп¬
равляемого законами природы. Веками их разгадывал человек,
чтобы понять простую теперь истину: он сам органическая часть
этой природы. На нем лежит ответственность за ее охрану.
Мы — создания солнечного луча. Мы — дети солнца и нераз¬
рывно связаны с космосом. Гагарин — первый, кто осмелился
приблизиться к дневному светилу, соединить своей улыбкой зем¬
лю и космическую даль.
140

Но павильон не только прекрасный учебник естествознания.
Он доказывал, что законы социального развития небезразлич¬
ны и самой природе. Она не глуха к ним. Под стеклянной вы¬
пуклостью сияли два ленинских декрета — о мире и о земле.
Едины эти два понятия. По существу, Декрет о мире заложил
фундамент охраны экологической среды, придал этому делу го¬
сударственный размах. Земля и ее недра стали достоянием на¬
рода, а он их разумным защитником.
Солнце, воды, леса... Огромное панно живописало философ¬
скую дилемму человеческих раздумий: куда идти, в какую сто¬
рону— туда ли, где клокочет ад гибельных последствий эгоисти¬
ческой цивилизации, или по дороге, залитой светом, отраженным
в провидческом взгляде мыслителя, как бы дошедшем к нам с
порога мироздания? Не иссякала толпа американцев возле этого
прекрасного произведения.
Вереница людей вступала в царство леса или, вернее, в его
символы. Самая суть могущества природы была представлена
здесь в предельном обобщении. Тайна биосинтеза. Солнце, вода,
почва, соки, пронизывающие дерево, трепет зеленеющих листь¬
ев. Лес — структурная ячейка, клеточка биосферы.
В длинном зале — цепь диорам: «Люди, земля, природа».
Отсюда по радио звучали наши призывы к международному со¬
трудничеству. Вот Антарктида. Специальным соглашением здесь
запрещено строить военные объекты. В этих угрюмых вечных
льдах ученые постигают тайны сурового континента.
Как вернуть живое дыхание земле, умерщвленной открыты¬
ми разработками полезных ископаемых? Перед нами карьер
марганцевой руды под Николаевом, таким, каким его оставили
горняки. И вот явление рекультивации. На восстановленном
слое земли разбит парк. Он опускается террасами вниз к озеру,
заполнившему чашу карьера. Пляж, песок и вечное солнце над
играющими детьми.
Спокан принял участников международного симпозиума.
Они широко обсудили проблему возрождения земель, потрево¬
женных промышленным производством.
У человечества много общих дел. Хорошо бы заменить гонку
вооружений состязанием иного рода: кто пойдет впереди, кто
проявит почин, когда речь идет о судьбе хотя бы и клочка
земли?

Более ста научно-исследовательских институтов социалисти¬
ческих стран объединили усилия для решения проблем окружа¬
ющей среды.
В каждой из них созданы координационные центры: в
СССР — санитарии и гигиены, в Венгрии — утилизации твердых
отходов, в ГДР — защиты атмосферы, в ЧССР — заповедников.
141

Наша страна — один из учредителей-участников Всемирной ор¬
ганизации здравоохранения. В 1980 году Советский Союз внес в
повестку дня Генеральной Ассамблеи ООН проект соглашениязакона о государственной ответственности за охрану окружаю¬
щей среды.
В Спокане люди открывали для себя Советский Союз. Дол¬
гие годы путь к этому неведомому миру преграждал «железный
занавес».

В образах сильных и достоверных они увидели молодое госу¬
дарство и частицу его гуманной жизнедеятельности. Человеч¬
ность и теплота советского павильона потрясли людей.
Тысячами и тысячами они ежедневно приезжали на выстав¬
ку со всех концов страны, возвращались в родные места, чтобы
рассказать об увиденном.
«Факел жизни не удержать одному человеку, одному народу,
одному государству, если все мы, кто живет на Земле, кто на¬
рек себя «гомо сапиенс» — человеком мыслящим,— не будем его
охранять. Биосфера — это мы. Это — роса на зеленом лугу.
Это — улыбка Моны Лизы. Это — любовь. Это — жизнь». Про¬
никновенные слова — они звучат на английском языке. Их
произносит советский человек, сопровождая последние кадры
нашего фильма, сделанного киевской студией и демонстриро¬
вавшегося в советском павильоне на выставке.

Полностью передать все, что содержал советский павильон,
невозможно, подобно тому как нельзя исчерпать впечатление от
талантливого произведения искусства. Здесь не было обычных
стендов, диаграмм, плакатов. Посетителей окружал мир обра¬
зов, метафор, красноречивых понятий. Но и он, этот мир, так
нов и необычен, он разговаривал с вами столь убедительно и
задушевно, что американцы, покидая павильон, на разные лады

восклицали одно и то же: «Вы тронули нас за живое».
И если дуэт «Союз — Аполлон» доказал, что СССР и США
могут вместе работать, покоряя космос, то выставка в Спокане
убедила многих американцев в плодотворности наших общих уси¬
лий спасти Землю, ее животворную биосферу.

2

В Спокане, на приеме после открытия выставки, знакомый аме¬
риканский журналист спросил: «Хотите поговорить с местным
миллионером?»
Меня подвели к высокому, краснощекому мужчине. Грудь его
колесом выкатывалась из атласных бортов смокинга. Люк Виль¬
ямс. Он походил на борца — грубовато вырубленное лицо, боль¬
142

шие руки, но неожиданно плавные жесты смягчали его атлети¬
ческую стать.

В Штатах мне не приходилось встречать людей, жалующих¬
ся на свое здоровье. «Настоящий американец» просто обязан
себя хорошо чувствовать.
Когда во время быстрой ходьбы по Бродвею я спросил у не¬
молодого спутника: «Как сердце?» — он взглянул на меня с
опаской. Инстинктивно человек ощущает в таком вопросе угро¬
зу. «Вы с кем-нибудь говорили обо мне?» — подозрительно спро¬
сил он после паузы.

Здесь непременно нужно быть здоровым, иначе дело плохо.
Иначе вам откажут в кредите — материальном, моральном, об¬
щественном, каком угодно.

Такая ситуация не касается миллионеров, да, глядя на ми¬
стера Вильямса, никому и в голову не пришло бы спросить его о
самочувствии. Он весь, с головы до пят, был олицетворением
процветающего американца — здорового, кредитоспособного,
перспективного.

Я получил приглашение приехать к нему завтра.
...Дорога шла вверх. Город оборвал себя одиноким коттед¬
жем, за поворотом позади открылся Спокан, и он уже лежал под
нами, как средневековое селение у подножия феодального зам¬
ка. Машина поднималась все выше и выше. С окрестных холмов
слетал легкий ветер. Предвечернее солнце тонкой позолотцей
окрашивало придорожную зелень. Окружающий нас вечер был
тих, спокоен, пасторально благостен.
На небольшом плато, слева от дороги, прямо из нагромож¬
дения камней и стенки перелеска продолжением ландшафта
вырос серо-зеленый двухэтажный дом. Входим в гостиную, зна¬
комимся с женой хозяина — маленькой, немолодой и изящной
женщиной, с сыном — чудом акселерации, здоровенным парень¬
ком, бегавшим босиком в засмальцованных джинсах.
Мистер Вильямс любезен и полон желания показать жили¬
ще, рассказать о себе, о своем бизнесе. Он — президент компа¬
нии. Ее название: «Корпорация американских вывесок и указа¬
телей». Сначала речь идет о возрасте фирмы — ей 21 год, о пер¬
воначальных вкладах — они были невелики, о прибылях за
прошлый год — они приемлемы. Потом идут сведения об орга¬
низационной структуре.
— Мы обслуживаем банки, спорт, систему контроля за дви¬
жением на дорогах. В этих сферах мы короли. Мы входим в пер¬
вые две тысячи корпораций страны! — И мистер Вильямс на¬
блюдает за эффектом своего сообщения.
Реагирую с должным почтением. Первые две тысячи — это,
конечно, не «Дженерал моторе», но вполне солидно.
143

Пьем кофе с томным ликером «Куантро». Сынок несколько
раз самумом проносится из холла в распахнутую дверь ве¬

ранды, супруга улыбается, а сам Вильямс с достоинством
и привычной уверенностью расширяет наши познания о кор¬
порации.
— Мы действуем в общенациональном масштабе и выбра¬

лись уже в другие страны континента. Наша реклама отвечает
духу и задачам промышленности.— Тон рассказа становится все
более значительным и достигает гражданского пафоса.— Наша
продукция есть посильный вклад в развитие общественных свя¬
зей.— А дальше в голосе Вильямса звучат бархатные нотки.—
Мы видим свою высшую задачу в артистичности рекламы. Она
должна отвечать окружающей среде, архитектуре зданий, пей¬
зажу. Как видите, дело непростое.
И я соглашаюсь с мистером Вильямсом — мысленно и при
помощи одобрительных восклицаний. Действительно, дело не¬
простое, а ведь всего лишь вывеска, указатель...

Современный бизнес хорошо научился камуфлировать идею
ненасытной наживы флером демократической терминологии.
В середине XX века старокупеческое откровенное живоглотство никак не проходит в калитку элементарной гласности.
Ныне предприниматель хочет репутации благодетеля отечест¬
ва— никак не меньше. Недаром в каждой мало-мальски при¬
личной компании есть «паблик релейшнз» — отдел связи с об¬
щественностью.

И я вспоминаю покойного-патриарха американской литера¬
турной критики де Вото с его призывом поставить перед созна¬
нием читателя образ положительного героя-бизнесмена. Боль¬
шая литература США не откликнулась на эту мольбу, и это го¬
ворит о многом.

Конечно, вынужденная оглядка на общественность то там,
то здесь приносит свою пользу. Но только до той поры, пока не
затрагивает наживы. А если уж так, то просвещенное благооб¬
разие быстро сменяется ветхозаветной купеческой ухмылкой, и
тут уже идет в ход все, что хотите: и вздувание цен, и отступле¬
ние от стандартов качества, и прямая фальсификация продук¬
ции.

Не говорю здесь ничего нового, но, всякий раз соприкасаясь
с изощренной механикой американского бизнеса, не можешь не
подивиться ловкости, с какой он прикрывает эгоистические ин¬
тересы общественными идеалами.
Между тем Вильямс рассказывает о себе. Он и его брат во
время второй мировой войны служили в армии. Он — у торпед¬
ного аппарата подводной лодки. Брат — сержантом в авиации.
И после таких биографических подробностей разговор сразу пе¬
144

реходит к послевоенному устройству мира, к дням нашей жизни
н конечно же к проблемам разрядки.
Спрашиваю, между прочим, довольны ли они деятельностью
сенатора от их штата.

— Ах, уж этот сенатор Джексон! — неожиданно для всех
нас восклицает изящная жена хозяина, и ее постоянная улыбка
переходит в серию непритворных гримас.
Вильямс поясняет эту реплику-оценку, где главное в мимике.

— Мы хорошо и лично знаем Джексона. Его внешнеполити¬
ческих взглядов не разделяем. Его сопротивление торговле ме¬
жду нашими странами абсурдно. И я вам скажу так: он дейст¬
вует в личных интересах, добивается общеамериканской попу¬
лярности во что бы то ни стало — пусть даже скандальной.
В конце концов, он ведет дело к обострению обстановки...
— Но это ваш сенатор.
— Да, и я думаю, настал момент, когда нам, бизнесменам,
нужно спросить у него: как долго он намерен продолжать об¬
струкцию хорошим начинаниям? Я буду говорить с ним серьезно.
— Вы можете повлиять на сенатора?
Вильямс некоторое время раздумывает.
— Я один — нет, но мы все... Скажу вам откровенно,— про¬
должает он,— мы с братом хлебнули в молодости войны и сыты
ею по горло. Вы играете в шахматы? Нет. Но все равно вы знае¬
те, наверное, что такое пат. Так вот, у нас с вашей страной
ядерный пат. Выход один — разрядка. А если иначе? Тогда лети
к черту все, а мой бизнес в первую очередь. Ведь наши вывески
и указатели светящиеся. Кому они нужны во время затемнения?!
Я возвращался в город, твердо уверенный в стремлении ми¬
стера Люка Вильямса к миру. Внизу сверкали огни маленького,
уютного Спокана. Островок на реке — территория выставки,—
залитый электрическим половодьем, кружился под нами сияю¬
щей каруселью, следуя за поворотами спиральной дороги.
Одни надписи и знаки ровно мерцали, другие вспыхивали
и гасли. Буквы выскакивали из-за кустарника одна за другой
или вдруг возникали вместе,'будто взявшись за руки. Цифры
быстро вертелись, то повышая, то понижая себя в ранге. Маши¬
на мчалась в ночной мгле, и по обе стороны дороги веселились
и подмигивали нам желтые гномики.

На политической дороге Белого дома, увы, нет указателей
фирмы Вильямса. Не разбирая неровностей пути, очертя голову
повел Белый дом государственную машину в самом начале
80-х годов. Будем все-таки надеяться, что здравый смысл побе¬
дит. Слишком уж опасна дорога, на которой расставляет знакиуказатели Пентагон.
10

КЛК ИЗГОНЯЮТ ДЬЯВОЛА
В СИЭТЛЕ

1
Итак, дело происходит в Сиэтле.
Я опоздал к началу сеанса, может быть, на минуту. С экрана
уже несся, вздымая клубы песка, желтый ветер первозданной
пустыни. Служитель с аксельбантом, отсвечивающим люминес¬
центными красками, проводил меня на место. Я уселся как раз
в тот момент, когда рухнул чудовищный столб смерча и сквозь
его осыпающуюся завесу возник образ не кого иного, как самого
дьявола. Жуткий вой прокатился с фонограммы по зрительному
залу.
Это что же такое делается?
Я так понял, что нам показывают как бы первоявление са¬
таны. Ну что тут скажешь? Значит, где-то в междуречье Тигра
и Евфрата, в благословенной долине Месопотамии, раскинулись
райские кущи и библейская пара невинно дивится божьему
миру, а неподалеку, на диких просторах Сахары или Аравий¬
ской пустыни, уже накапливается нечистая сила. Вельзевул,
рассеянный в мировом пространстве, материализуется, чтобы
искушать и губить юношу-человека, ступающего по молодой
земле, над которой гремит веселый гром с древнего неба.
Я вспомнил властительницу литературных салонов дорево¬
люционной России Крыжановскую-Рочестер с ее оккультными
романами, поудобнее устроился в кресле и приуготовил себя к
погружению в сюжеты чернокнижия. Внезапно все исчезло: и
мрачная песчаная буря, и вообще весь этот потусторонний пей¬
заж, растерзанный самумом, смолкло рычание апокалипсиче¬
ских псов, провалился в затемнение и сам Люцифер.
На экране возник тихий, спокойный особнячок. Двенадцати¬
летнюю девочку с ангельским лицом снаряжают на прогулку.
В доме ценят уют, тишину, душевное равновесие. Все идет чин¬
но, мирно, благородно до тех пор, пока в прелестное дитя не
вселяется дьявол.

И хотя действие происходит в «технотронных» Соединенных
Штатах, враг рода человеческого действует без современной ап¬
паратуры, по-домашнему, по-простому.
Сначала в комнатах что-то постукивает, позвякивает на чер¬

даке, шебуршит. Похоже, добродушно поигрывает домовой, как
в рассказах ветхозаветной бабки.
146

Потом сами по себе двигаются взад-вперед стулья, беспри¬
чинно открываются и закрываются двери, и это уже так, будто
идет спиритический сеанс с участием профессора Кругосветлова
из «Плодов просвещения».
А затем нечистая сила поднимает девочку в воздух, и она
висит горизонтально под потолком. Это-то мы видели в цирке у
Эмиля Кио. Потешное зрелище.
Но на экране не разделяют нашей иронии. Все смущены,
напуганы, а девочка томится, ее мучает недуг, напоминающий
эпилепсию. Медицина помочь ей не в силах. Еще бы, врачи по¬
спели как раз в тот час, когда дьявол уже проник в ее душу,
еще не угнездился как следует, но уже там. А в этих случаях
медикам делать нечего, приходят священнослужители.

Батюшки светы, что тут началось! Свирепый ветер, видимо
дунувший оттуда, из тьмы веков, из той самой пустыни, рвет
портьеры на окнах, переворачивает в спаленке бедной девочки
все вверх дном, завывает по-звериному. Это значит — дьявол не¬
доволен, ему очень не нравится появление двух пасторов. Но
они, вооруженные священным писанием, бесстрашно приступа¬
ют к старинному средневековому ритуалу изгнания бесов.
И вот тут-то все и пошло и поехало. В девочке заговорил
дьявол, заурчал, зафыркал, заревел страшным ревом. Пастор к
ней с крестом, а она лежит, связанная, на трясущейся кровати
и, оторвав от подушки ангельское личико, извергает детскими
своими устами непотребное сквернословие.

Пастор не отступает. Тогда из пор ее тела брызжет кровь,
на коже отверзаются раны, вокруг грохочут адские силы, все
валятся с ног. Дьявол покрывает эту репетицию конца света до¬
вольным рычанием. Первый круг изгнания демона завершен.

Назавтра пастор приходит снова и снова берется за дело. Лицо
девочки вздуто красно-синими шрамами, взгляд дик и неистов.

Пастор делает попытку приблизиться, она отвечает извержени¬
ем желто-зеленой массы из своего перекошенного ротика.
И так каждый раз.
Стоит пастору подойти к кровати, как обезображенная голо¬
ва ребенка приподнимается и мощный поток нечистот заливает
священнослужителя, а дьявол, довольно рыча, кроет его отбор¬
ной руганью. Вот такая петрушка. Я ничего не преувеличил и
ничего не утаил. Казалось даже, будто в кинозале запахло се¬
рой и послышался хруст разгрызаемого стекла. Говорят, повели¬
телю ада милы и этот запах, и этот звук.

Все кончилось, однако, благополучно. Пастор отвоевал де¬
вочку у дьявола. Обошлось это всего в три трупа и два часа
кинематографического времени. «Виновницу торжества» увозят
куда-то на отдых, в путешествие.
147

В зале вспыхивает свет, и тут я был сражен окончательно.
Меня окружали дети и подростки, взрослые оказались в явном
меньшинстве. В толпе, идущей к выходу, многие оживленно бол¬
тали, иные утирали слезы или отрешенно озирались, другие бре¬
ли в полнейшей угнетенности, не видя вокруг ничего.
Отроческие характеры выступали здесь с четкостью фото¬
снимка.

Две девочки, равно похожие на Линду Блэр, исполнительни¬
цу главной роли, прошмыгнули мимо, беспечно смеясь, забыв,
наверно, все, что они видели, а вслед за ними шел паренек с
глазами, зажженными безумной тревогой.
Толпа быстро растекалась по улице. И уже нельзя было уз¬
нать, кто из идущих по тротуару видел бушевание злого духа
на экране. Выражение лиц у разных людей повторяло те же от¬
тенки, какие я только что читал на лицах зрителей: спокойное
безразличие, подавленность, отчаяние, беспечность.
Американец может принужденно, но при этом сияюще улы¬
баться только в те мгновения, когда он с кем-то разговаривает
или кто-то обращается к нему. Тогда он «держит улыбку», но
вы не знаете, что у него на сердце. Во всех остальных случаях
он, как и большинство людей на свете, не представит загадки
для мало-мальски наблюдательного физиономиста.
И я подумал, охваченный еще смутными размышлениями и
глядя на Страсти и Чувства, быстро, резкой сменой мелькаю¬
щие в человеческом потоке: а может быть, и в самом деле дья¬
вол стоит здесь, где-то поодаль, невидимо улыбаясь, похрусты¬
вая стеклом на желтых зубах, да и прикидывает, что бы ему та¬
кое еще учинить?
Стоит, коричнево-ржавый, пропахший серой, прислонясь к
афишной тумбе, и возбужденно поводит кончиком хвоста по
пыльному тротуару. А?
Примерещится же такое, да еще при свете! Сеанс-то был
дневной, вернее, предвечерний. И теперь, стряхнув наваждение,
я отправился к своему пристанищу.
В Сиэтл я прилетел в полдень. Прямо с самолета опустился
куда-то вниз. Бесшумный подземный поезд, управляемый ком¬
пьютером, доставил пассажиров к просторному, но и уютному
зданию аэровокзала.
В большом отсеке у входа сидели три негра — чистильщики

обуви. В руках у них были механические щетки, похожие на
рассерженных котов с изогнутыми на боевой взвод спинами.
Коты, фыркая электричеством, наводили глянец на обувь тран¬
зитных пассажиров. С аэровокзала я помчался на машине
в «Вашингтон плаза отель» — круглое высоченное здание,
у подъезда которого расхаживал швейцар в красном долго¬
148

полом сюртуке, черном цилиндре и черных брюках в серую
полоску.

Перед отелем, но так, чтобы не мешать подъезжающим ав¬
томобилям, маршировала студенческая демонстрация. Она при¬
ближалась к подъезду, поворачивала обратно, замкнутым вытя¬
нутым эллипсом добиралась до соседней площади и непрерывно
передвигалась к отелю.
А в «Вашингтон плаза отель» происходила ежегодная кон¬

ференция акционеров «ИТТ» — «Интернешнл телефон энд теле¬
граф», могучей компании, чье финансовое участие в чилийском
мятеже доказано. Плакаты напоминали об этой драме, об убий¬
стве Альенде.
Вскоре после приезда я встретился с помощником мэра го¬
рода Мартином Чакояном — молодым человеком при черных
запорожских усах и с вековой армянской грустью во взоре. (Не¬
задолго до того мэр гостил в Ташкенте — Сиэтл дружит со сто¬
лицей Узбекистана.)
Мы отправились к подножию двухсотметровой Космической
иглы. Она сооружена в 1962 году на территории Международ¬
ной выставки. Игла тонка, элегантна, а у ее вершины вращается
ресторан, такой же, как и на Останкинской башне.
За час он делает полный круг, и мы, обедая, поглядывали на
черную, покрытую серебряным узором тюбетейку горы Рейнир,
на взъерошенный ветром залив Пьюджет-Саунд и зеркало в оп¬
раве каменной — голубое озеро Юнион. Сиэтл — краса северозападного побережья США. Нагромождение камней и стали,
брошенное в зелень лесов, прямо к солоноватому простору Ти¬
хого океана.

Мартин Чакоян гостеприимен и словоохотлив. За аперити¬
вом выясняется, что он филолог по образованию; за супчиком —
что в его служебные обязанности входит составление речей для
патрона; за жареной лососиной — что истинное его призвание —
драматургия.

Правда, призвание еще не увенчалось признанием. Пьесы
его пока не увидели света рампы. Прошу Мартина рассказать
хотя бы об одной из них. Некая томность разлилась в его фи¬
гуре, и он, выкатив на меня свои глаза — две черно-синие сли¬
вы,— сказал:

— Вот представьте себе, сидят или стоят люди и кого-то
ждут. Они говорят о том, кого ждут, но из их диалога нам не¬
ясно, кого же именно и зачем. Ясны лишь тревога ожидания и
страх. Вот и все. Эту драму я пишу сейчас.
«Ну и ну,— подумал я,— хорош гусь!» И вслух произнес:
— Да вы озорник, Мартин. Вы рассказали мне пьесу Беккета «В ожидании Годо». Вы что же, переписываете ее? Так силь¬
но любите театр абсурда?

Мартин смущенно потеребил усы:
— Нет, я просто не подозревал, что у вас знают Беккета.
Извините.

Он оказался славным парнем, влюбленным в драматургию
Чехова и Теннеси Уильямса. Тут мы сошлись. Но на разговор
о пьесах самого Чакояна уже не оказалось времени. Вечером
мне предстояло деловое свидание в гостинице, а в промежутке
между обедом и свиданием хотел посмотреть фильм Уильяма

Фридкина «Изгнание дьявола».
Желание осуществилось, и теперь я, как уже известно чита¬
телю, возвращался в круглый отель, в свой закругленный но¬
мер— сегмент общего круга здания — с круглыми бра на сте¬
нах, с круглым столиком и кругленькой пепельницей на нем.
Шел я после фильма, ощущая себя круглым дураком, вполне
подходящим и к внешнему виду отеля, и к его интерьерам...
2

Мы сумерничали с приятелем, когда раздался стук в дверь и
кто-то протиснулся в номер, заштрихованный серо-синей по¬
лутьмой. Сидя в кресле, я наугад нажал какую-то кнопку на
переносном пульте-коробочке, и сильная лампа прямо над вхо¬
дом резко осветила визитера.

На пороге стояло Несчастье в образе невысокого человека с
серым, печальным лицом. И весь он выглядел серым во всех от¬
тенках— от реденьких пепельных волос, открывающих большие
залысины, до тусклой кожи его башмаков, иссеченной пыльны¬
ми морщинами.

— Боб Мэрфи,— с хрипотцой отрекомендовался вошед¬
ший.— Меня зовут Боб Мэрфи1. Вы хотели меня видеть.
Да, я искал кого-нибудь из американцев, с кем встречался в
сорок пятом году на Эльбе. И не просто на Эльбе, а именно воз¬
ле городка Торгау, где произошла самая первая встреча: в тот
день и час из всей пишущей братии нас было там только двое —
Константин Симонов и я.
Сначала я хотел разыскать генерала Эмиля Ф. Рейнхардта,
командира 69-й пехотной дивизии 1-й американской армии. Он
тогда прибыл с западного берега на пароме вслед за своими
разведчиками. Помню, как он поднимался на вымощенный бу¬
лыжником откос, немолодой, с одышкой от быстрой ходьбы,
как снял на припеке каску, вытер платком шею и лицо, как вол¬

новался, пожимая руку командиру нашей дивизии Владимиру
1 Мне пришлось по понятным причинам изменить имя и фамилию собе¬
седника. Разговор с ним передан стенографически. Все другие факты также
строго документальны.
150

Васильевичу Русакову. У меня сохранился снимок — мы все
вместе идем прямо на объектив фотокорреспондента «Правды»
Саши Устинова...
Искать генерала Рейнхардта пришлось через управление
кадров Пентагона. Дело это оказалось нелегким, но достижи¬
мым. И в конце концов выяснилось: генерала уже нет в живых,
он умер три года назад. К лейтенанту Робертсону, командиру
американской роты, надо было ехать в Коннектикут — мне не
с руки, а кроме того, о нем уже писал Борис Стрельников и поз¬
же «Правда» напечатала его отличный очерк. И тут мне сооб¬
щили: в Сиэтле, куда я направился, живет такой человек, Боб
Мэрфи, ветеран, был на Эльбе, да еще и журналист. Позвонил
ему по телефону с вокзала, условился, и вот он у меня, в номере
этого круглейшего отеля.
— Садитесь,— приглашаю я.— Как насчет того, чтобы раз¬
гладить складки на наших проблемах?
— Спасибо,— отвечает Боб Мэрфи,— не пью, мне нельзя.
Я алкоголик.
Он говорит это спокойно, ровным голосом, без стеснения, но
и без аффектации — так, как другой бы сказал: «Я диабетик»,—
но под этой фразой что-то болит очень сильно. Сердце дрогнуло:
такой он стоит передо мной понурый, истраченный. Не был он в
Торгау. Сержант Боб Мэрфи служил в штабе 9-й американской
армии, в управлении снабжения и транспорта. Советских солдат
он впервые увидел в районе Магдебурга, через неделю после
встречи на Эльбе.
— Хорошие ребята,— задумчиво произносит Мэрфи,— но,
сказать по правде, мне не пришлось с ними познакомиться
близко.

Собственно говоря, на этом можно было бы, в полном соот¬
ветствии с конфигурацией моего жилища, закруглить и нашу
беседу, но что-то удерживало меня.
— Вы разочарованы?
— Вот уж нет, Боб,— солгал я.
— Я журналист, все понимаю,— устало отмахнулся от моей
реплики Мэрфи.— Хотите, расскажу вам, как я получил свой
орден? В Арденнском выступе мы были на северном фланге.
На двадцатимильном участке сгрудились девять пехотных и че¬
тыре бронетанковые дивизии. Нам предстояло выйти к Рейну.
Но когда ударил Рундштед, все смешалось. Наступление наци¬
стов ошеломило нас своей неожиданностью, напором, и мы по¬
катились в -полной панике. Ох и катились же мы... Тогда, по
просьбе Черчилля, вы начали наступление и дали нам очнуться.
А я получил орден,
—

?
151

— А очень просто. Я быстро и, как потом подтвердили пере¬
крестные данные, вполне точно подсчитал потери в бронетанко¬
вых соединениях. И вот — орден. На войне каждый делает свое
дело,— заключил Боб Мэрфи и вяло спросил: — Как вы думае¬
те, эта награда была справедливой?
— Вполне! — искренне ответил я.
Он мне начинал нравиться, этот Боб Мэрфи со своим уста¬
лым видом, поношенным пиджаком, с немодной нынче оправой
очков, где оглобельки прикреплены не к середине овала, а на
уровне верхней линии стекол. Что-то живое пробивалось со дна
его существа, какая-то слабая улыбка при воспоминании об
этом ордене. Пусть ирония — все лучше, чем безразличие. И мне
вдруг показалось очень нужным узнать, понять этого американ¬
ца, выяснить истоки его так бросающейся в глаза неустроенно¬

сти. Кажется, Герцен сказал, что мы любим проникать во внут¬
ренний мир другого человека, нам важно коснуться струн в чу¬
жом сердце и слышать его биение, мы стремимся познать его
тайны, чтобы сравнивать, подтверждать, находить оправдание
или утешение, искать сходства.

Мой друг, то ли не расслышав саморекомендации гостя, то
ли не приняв ее всерьез, отлучился на несколько секунд к холо¬

дильнику и затем поставил на стол бутылку «Столичной». Мэр¬
фи обреченно вздохнул, лицо его выразило неподдельное стра¬
дание. Что же брать грех на душу?! Ситуация требовала реши¬
тельности. Недолго думая, я схватил бутылку и грохнул ее о
железную решетку камина. Жидкость, булькая, потекла в его
жерло. Резкое движение, треск, звон разбитого стекла. Ти¬
шина.

Мэрфи внимательно смотрел на меня. Его зрачки в оправе
желтоватых белков заблестели.

— Ну вот,— начал он в интонации какой-то странной благо¬
дарности, но и равнодушия к самому себе.— Я учился в коллед¬
же Рида, это в Портленде. Известное учебное заведение. Но
отец хотел сделать из меня военного, он был армейским офице¬
ром. Что выбрать? Японская бомбардировка Пирл-Харбора от¬
ветила за меня. Я пошел в армию. Мои дела на фронте вам уже
приблизительно известны. Я хорошо считал наши потери, впро¬
чем, и трофеи тоже.
— А после войны?

— О... Ну что же... Поступил в Северо-Западный универси¬
тет в Эванстоне, близ Чикаго. На факультет журналистики.
Война сделала меня нетерпеливым,— он усмехнулся.— Три ме¬
сяца я слушал лекции. Потом бросил. Начал работать. Подвер¬
нулась должность в спортивной газете —в городе Тусоне, штат
Аризона.
152

— Долго работали там? — спросил я, уже предугадывая ха¬
рактер ответа.
— Шесть месяцев. Потом перешел в агентство Юнайтед
Пресс, отделение в Портленде, там продержался долго, около
двух лет. А потом вернулся в колледж Рида, но уже, конечно,
не студентом, а представителем по связям с общественностью —
«паблик релейшнз».
— А потом?

Боб Мэрфи чуть оживился, и даже хрипота его исчезла на
несколько мгновений.

— Вы уже поняли, что без «а потом» дело не обойдется.
А потом уехал в Восточный Орегон и стал там редактором га¬
зеты в маленьком городишке Ла-Гранд. Спустя год вы могли бы
застать меня в Федеральном бюро по контролю над ценами.
Я заведовал сектором информации отделения этого бюро в шта¬
те Орегон. Шла еще наша война в Корее, и контроль над цена¬
ми летел ко всем чертям. Я устроился в большую газету «НьюОрегониэн». Я сочинял там заголовки, только заголовки, боль¬
ше ничего. Ничего, кроме заголовков.
— Какие лучшие вы помните?
— О-о-о... Лучшие? — встрепенулся Боб.— Лучшие никогда
не были опубликованы.
— Вспомните хотя бы один, иначе как определить потери
читателей? Размеры бедствия, так сказать.
— Н-ну... не помню...— пробормотал Боб.
Однажды, отчитывая журналистов — ловцов сенсаций, Руз¬
вельт назвал их людьми с «заголовочным складом ума». Кем
был Боб? Ведь не сразу же у него образовались сложные отно¬
шения с крепкими напитками. Он оставался загадкой, хотя мы
разговаривали уже часа два. Я спросил, знает ли он о знамени¬
том конкурсе 20-х годов на самый сногсшибательный заголовок.
Нет, он не знал или не помнил. А первую премию получил та¬
кой: «Выстрела в Сараеве не было. Первая мировая война —
ошибка».

Мэрфи слабо улыбнулся.
В «Нью-Орегониэн» он пробыл шесть лет — самый большой
стаж работы на одном месте в его жизни. А потом? В 1961 году
он переехал в Нью-Йорк, жил там пять лет и за это время пере¬
менил шесть-семь редакций, в каждой продержался меньше
года. Он служил в «Нью-Йорк пост», «Дейли ньюс», «Ньюс
дей», потом перебивался на разовых заданиях в других газетах.
Видно, в Нью-Йорке дела шли совсем плохо. И мне уже не хо¬
телось спрашивать его, что было «потом».
Его воспоминания напоминали путаницу линий на полотне
абстракциониста. Они не вырастали в отчетливый рисунок
153

судьбы, а лишь оставляли место догадкам, невнятному пред¬
ставлению о целостной жнзни.

— А потом я оказался в городе Колумбус, это в штате
Огайо. И там в газете «Ситизен джорнэл» я снова стал сочини¬
телем заголовков. Два года я выскребал из себя эти заголовки,
потом плюнул, переехал в городок того же штата, Мэнсфилд, и
нанялся в местную газету репортером. И там мне повезло, ка¬
жется, первый раз в жизни. Я написал серию репортажей о за¬
бастовке на местном заводе «Дженерал моторе». Дело было
громкое. Предприятие производило кузова для всех автомоби¬
лей этой фирмы. Большинство рабочих завода в Мэнсфилде —
люди из бедных районов Аппалачей и юга страны. Они устрои¬
ли «дикую забастовку». Компания «Дженерал моторе» начала
демонстративно увольнять рабочих с других заводов — не было
кузовов. Ну, что там долго говорить, я написал серию репорта¬
жей. И представьте, получил премию агентства Ассошиэйтед
Пресс. Не хочу вводить вас в заблуждение. Написаны они за¬
урядно, стилем не блистали, но факты я излагал точно. Вот за
это, очевидно, и премия.

Каким было содержание репортажей, на чьей стороне вы¬
ступал Боб Мэрфи — не знаю. Я не хотел превращать нашу бе¬
седу в подобие интервью и потому избегал лишних вопросов.
В городе, где к нему пришла известность, он прожил около двух
лет, а в 1969 году перекочевал...
— А потом,— усмехнулся Мэрфи,— я приехал сюда и здесь
работал в газете «Сиэтл тайме».
Я понял: наконец мы добрались от «а потом» до «а теперь».
— Теперь я то, что у нас называется «независимый журна¬
лист». Нигде не служу, ни от кого не завишу, делаю, что хочу, а
хочу я работать, но не всегда удается. Вот и вся моя жизнь.
Чего-то он недоговаривал. Человек, который носит очки, не
должен, по-моему, отпускать бороду, курить трубку или ходить
с палкой. Человеку нужно иметь все необходимое и ничего лиш¬
него. У Боба Мэрфи отсутствие необходимого усугублялось на¬
личием чего-то лишнего. Чего?
В нем просвечивала неуживчивость. Я представил себе Боба
у стойки бара и увидел задиру, в редакции — строптивца, в чу¬
жой беде,— может, даже надежного товарища. Но он не пока¬
зался мне добрым.
Ни разу в его потухших глазах не вспыхнул отблеск пускай
далекого, но сильного огня. Горел ли когда-нибудь в нем этот
огонь? Что сделало его таким неустроенным? Ведь уже два года,
как он не пьет. Боб сказал об этом твердо, как тысячу раз пов¬
торенный зарок. Что же пригнуло его к земле? Об этом он мол¬
чал.
154

Разговор иссяк, и наступила тягостная минута молчания,
когда и сказать нечего, и разойтись неловко. Я знал: стоит мне
хотя бы украдкой посмотреть на часы или изобразить на лице
некий итог свидания, как Мэрфи встанет и попрощается. Но я
медлил. Все чувства за пределами пяти уверяли меня: главного
я не знаю.

— Вот какое дело: я написал роман.— Мэрфи облизнул су¬
хие губы и выжидательно посмотрел на меня.— Он называется
«Бегство в Россию».

«Кажется, мы добираемся до сути проблем моего собеседни¬
ка»,— подумал я и тотчас же спросил:
— Он издан?

— Нет. Я даже не закончил его. Мне помогала одна фирма,
а теперь все рухнуло!
— Как же это произошло? Расскажите, если есть желание
и время.

— Пожалуй, вам я расскажу. Я начал писать роман о физи¬
ке, который работает в крупной фирме, производящей космиче¬
ские корабли, самолеты. Он решил бежать в Россию с секрет¬
ными документами. Фирма снабдила меня разной информаци¬
ей,— ну, хотелось, чтобы все выглядело правдоподобно. В штабе
пограничной охраны мне тоже помогли, прикинули, как лучше
бежать из США. Мой герой остановился на такоЪ! маршруте:
Мексика — Куба — Чехословакия — Москва. Не знаю, удобно ли
это на самом деле. Мотивировку побега в романе фирма счита¬
ла самым трудным. В это время она проводила массовое уволь¬
нение персонала. Была, понимаете, ну... депрессия, одним сло¬
вом. Или, скажем, фирма жалела денег на исследования. А он
жаждал сделать открытие и полагал, что русские более щедры
на траты, когда речь идет о науке. Такие мотивировки не про¬
шли.

Информационный отдел фирмы сводил меня с консультан¬
тами. На одном ленче я спросил прямо: «Какие мотивировки
побега в СССР вас устроят?» Они вырабатывали и отменяли
свои же рекомендации. Я перестраивал роман и так и этак. На¬
конец мне стало ясно: ни одна истинная, реальная причина вне

характера моего героя' не устроит фирму. Что было делать?
Я постепенно ухудшал его, он стал под моим пером нелюдимым
эгоистом. Я превратил его в алкоголика, внес в его душу, пони¬
маете, элементы паранойи...
В номере внезапно потянуло гонким запахом серы, раздался
легкий хруст разгрызаемого стекла. Или мне так показалось?
— Ответьте, ради бога, на два вопроса: зачем вы писали этот
роман и для чего он нужен был этой фирме? Не спрашиваю ее
названия.
155

Боб Мэрфи посмотрел на меня с удивлением:
— Видите ли, я писал его, надеясь заработать деньги. Дру¬
гих причин не было. Что касается фирмы, то ее в то время ин¬
тересовала проблема суперзвукового самолета, особенно жаро¬
прочные сплавы. Ваша печать сообщала тогда об успешном ходе
работ над Ту-144. Наши фирмачи считали, будто вы блефуете,
а на самом деле не в
надежную крейсерскую
знаток таких сплавов,
держал бы ту версию,

силах создать покрытия, гарантирующие
скорость машине. Американский ученый,
скажем берилловых, побегом в СССР под¬
что ваша наука держится на промышлен¬

ном шпионаже. Я уже был близок к цели, когда мир узнал
о блестящих испытаниях вашего сверхзвукового самолета.
«Конкорд» остался во времени позади, а наш вообще не был
построен. Роман перестал интересовать фирму. Ну, а теперь
разрядка...

Он облизал пересохшие губы. На моих глазах вырос над¬
гробный холм, под которым Боб Мэрфи похоронил свои на¬
дежды.

— Ах, эти мотивировки! — горестно развел он руками.—
Я обратился в «Совьет лайф» с просьбой снабдить меня мате¬
риалом о лечении алкоголиков в СССР. Понимаете, мне хоте¬
лось это знать для романа.

Я понимал. Мы помолчали. Мэрфи непрерывно курил, и пе¬
пел заносил его серым покровом. Он стал похож на старую пе¬
чальную птицу. Я смотрел на него со смешанным, тяжелым чув¬
ством. Он писал один из романов «холодной войны» и чистосер¬
дечно рассказал мне, как это делается, снял крышку и обнажил
механизм. Но при этом — я уверен — ни тогда, ни сейчас не
испытывал к нам и тени вражды. Просто роман мог поставить
его на ноги, остальное — к черту!
Что же он считает все-таки главной удачей и наибольшей
неудачей в своей жизни?
— Не знаю, я все еще жив, и, кажется, это главная удача.
Да вот, может быть, та премия Ассошиэйтед Пресс. А неудач —
их полно. Но главная — жена уходит.
Он помедлил,'’ может быть ожидая расспросов, закурил но¬
вую сигарету. Я молчал.
— Мы прожили двадцать один год, у нас двое детей. Ей пос¬
ле смерти отца принадлежит ферма в Айдахо. Мы ее сдаем, и
треть прибыли арендатора поддерживала нас. Теперь жена ухо¬
дит, и это самое большое поражение в моей жизни. Если бы я
знал почему... Она продолжает пить, теперь уже без меня... Эти
мои вечные переезды измучили ее, и этот несчастный роман...
Хочу поехать в Европу, успокоиться, может быть, посмотреть
места, где воевал.
156

Чужая жизнь наспех процитировала из самой себя несколь¬
ко страничек. Я ничем не мог помочь этому человеку, кроме как
вниманием к его судьбе, и потому выразил желание или, вернее,
готовность прочитать роман. Он охотно обещал принести экзем¬
пляр рукописи.
— Можете увезти его в СССР, потом вернете.— И Боб Мэр¬
фи пошел к двери, сливаясь серой тенью с темнотой неосвещен¬
ного тамбура. У самого выхода он обернулся: — Скажу вам, ка¬
кая фирма занималась романом: «Боинг».
3

После ухода Мэрфи я полистал календарик моей поездки. В рас¬
писании на завтра прочел: «Боинг», 12 часов дня, встреча с ви¬
це-президентом Кеннетом Луплоу». Поистине жизнь — прекрас¬
ный сценарист.
Что я знаю об этой фирме?
Вначале было имя: Уильям Боинг. Летчик-любитель, сын
богатого лесоторговца, он основал в 1916 году «Тихоокеанскую
компанию авиационных изделий». Теперь его имя известно во
всем мире. Самолеты «Боинга» взлетают и приземляются на
аэродромах пяти континентов. Компания выпускает более поло¬
вины коммерческих самолетов капиталистического Запада. В ее
производственной номенклатуре многоступенчатые ракеты, уп¬
равляемые снаряды, космические корабли.
«Боинг» начался с войны. В первых же строках его биогра¬
фии, написанных в 1916 году, значатся аэропланы для воору¬
женных сил США. Кончились военные действия, и фирма быст¬
ро перестроилась на мирный лад.- Она стала возить почту.
В пробном рейсе Сиэтл — Ванкувер на борту «Боинга-С70» было
всего 60 писем. С этого, собственно, и пошла гражданская авиа¬
ция в США. Потом «Боинг» получил контракт на перевозку поч¬
ты в национальном масштабе, а вскоре наладились и первые пас¬
сажирские маршруты. «Боинг» сегодня — это не только само¬
леты, но и реактивный двигатель «Сатурн-5», швырнувший к
Луне систему «Аполлон», это также межконтинентальная бал¬
листическая ракета «Мннитмен».
В главной конторе «Боинга» нас встречает вице-президент
фирмы Кеннет Луплоу, пожилой, невысокий человек с загорелым
лицом, проницательным взглядом и мягкими манерами воспи¬

танного европейца — он выходец из Швейцарии.
— Мы против политизации торговли. Именно торговля раз¬
мывает конфронтацию. Производство коммерческих самолетов
весьма чувствительно к колебаниям мировой экономической
температуры. Это производство цикличное, у нас во всяком
157

случае. Иногда мы не в силах удовлетворить спрос, но бывают
времена, когда мощности простаивают. Может быть, вы слыхали
о недавней депрессии в авиастроительной промышленности?
(«Слыхал,— подумал я,— слыхал вчера вечером»). Спад на¬
чался в 1969 году. Мы числились в первой двадцатке нацио¬
нальных корпораций, но съехали на пятидесятое место. Поте¬
ряли много денег. В поисках компенсации нашли неожиданные
сферы: разводим скот, сажаем картофель. Сейчас дела поправ¬
ляются.

Но несколько вразрез с этим утверждением мистер Луплоу
откровенно рассказывает:

— Построили новый завод для производства «Боинга-747».
Проектная мощность — восемь самолетов в месяц. Выпускаем
два — больше не продаем.
— Как вы оцениваете «Конкорд»?
-— Убыточная операция. Нет сбыта.
— А наш сверхзвуковой Ту-144?
— Это хороший самолет, плюс дешевое горючее — ведь вы
не знаете энергетического кризиса.

— Американские газеты писали, будто отказ США от само¬
лета этого типа продиктован заботой об охране экологической
среды.

Мистер Луплоу смотрит на меня снисходительно:
— Сущая ерунда. Просто мы не получили нужных кредитов.
А как эта ситуация выглядит в неизданном романе Мэрфи?
Он пишет о своем герое: «В Скотте загорелась искра надежды,
что кто-то примет радушно его исследования по бериллию. Эта
работа, как он думал, страдала от жестоких ограничений, нало¬
женных секретностью и недостатком долларов,— компания
ошиблась в оценке возможностей сбыта на рынке гражданской
авиации, а затем понесла потери, когда рухнули планы строи¬
тельства сверхзвуковых самолетов».

Все вроде бы сходится, и, так как мистер Луплоу рассказы¬
вает об общественно-меценатской деятельности фирмы, я спра¬
шиваю:

— А не приходилось ли «Боингу» финансировать создание
литературных произведений?
Мистер Луплоу после короткой паузы кивает головой в сто¬
рону носатого, желтоволосого человека в синем блайзере, в си¬
нем галстуке, распятом на синей сорочке:
— Мистер Карр, наш «паблик релейшнз», ответит на этот
вопрос.

Долговязый мистер Карр, весьма похожий на диккенсовско¬
го Джингля, чуть приподнялся и, фонетически подтвердив сход¬
ство своей фамилии с тембром голоса, каркнул:
158

— Симфонический оркестр Сиэтла — наш стипендиат. Ху¬
дожники делали кое-что близкое нам.— И все посмотрели на
картину, писанную маслом и висевшую над деревянной панелью:
грузный красавец «Боинг» в облачном небе.— Что касается ро¬
манов, то я не могу сейчас припомнить такого случая.
Ну что ж, быть по сему. А между тем в романе действие идет
своим чередом. Цитирую рукопись: «Старший сотрудник совет¬
ского консульства, пожилой кагебист по имени Стенька Разин»,
все-таки переправляет Скотта в СССР, а там опять не слава
богу: «У Скотта, которого на советский манер лечат от алкого¬
лизма, временами на день наступают периоды довольно ясного

сознания, но больничная няня, которая не любит режима, не¬
прерывно снабжает его водкой».
Пожалуй, окоротив злодейку-няню, мы могли бы подлечить
воображаемого Скотта и «выведать» наконец его секрет жаро¬
прочного сплава, но, пока писался роман, расправил крылья
Ту-144, а «Боингу», как уже известно читателю, пришлось по¬
ставить крест на своих планах строительства такого самолета.

«Побег в Россию» стал не нужен ни фирме, ни Скотту, теперь
он был необходим только Мэрфи. Но и сам Мэрфи тоже оказал¬
ся ненужным.

После дружеского ленча в директорской столовой, где ми¬
стер Карр сидел рядом со мной, мы поехали в Эверетт осматри¬
вать новый завод. Тридцать миль на север от Сиэтла — и мы у
цели. В колоссальном цехе, где могли бы маневрировать две
европейские армии времен Семилетней войны, сиротливо стоял
один «Боинг-747». Мы смотрели на него сверху, с галереи, и он
казался букашкой, этот великан, несущий по воздуху четыреста
пятьдесят человек. Да, вместо восьми самолетов два в месяц!
Мистер Луплоу, я полагаю, был абсолютно правдив, когда
говорил о желании фирмы теснее связаться с нами для деловой
устойчивой работы. Таково желание не одного «Боинга» — это
общеизвестно. Авиафирма уже сажает картошку, не ходить же
ей в лес по грибы...
— Мистер Луплоу, а как же сенатор Джексон? Его давно
называют человеком «Боинга». Но ведь он как будто не разде¬
ляет вашу точку зрения? Сенатор Джексон...
— Дже-к-сон,— почти по слогам произнес мистер Луплоу, и
в зале, обшитом серо-коричневой фанерой и украшенном черны¬
ми быкообразными канделябрами с вонзенными в них банде¬
рильями красных свечей, вдруг словно бы пахнуло серой, разда¬
лось несколько глухих ударов, будто постучало копыто.
— Мы определенно желаем,— продолжал Луплоу,— чтобы
конгресс облегчил нам торговлю с СССР, без всяких условий.
Здесь мы с сенатором разошлись. Нужно идти в ногу со време¬
159

нем.— Вице-президент говорит обдуманно и веско.— Перспек¬
тива соглашения об ограничении стратегических вооружений
способна существенно изменить нашу философию, но мы готовы
к переменам. Мы видим в СССР надежного, стабильного парт¬
нера.

Я тогда подумал: «Боинг» балансирует, фирма продолжает
охотиться за военными заказами, но не хочет, чтобы плоды раз¬
рядки застали ее врасплох.
Такая оценка в то время подтверждалась. Например, газета
«Дейли уорлд» напечатала статью Тима Уилера под заголовком

«Джексону не по душе мирный бизнес компании «Боинг». Автор
писал: «Конечно, компания «Боинг» не отказывалась и не отка¬
жется в будущем от стараний нахватать у Пентагона как можно
больше военных заказов. Но разрядка в отношениях между
США и СССР, локализация военных конфликтов в разных точ¬
ках земного шара — все это заставляло «Боинг» идти на пере¬
смотр своей деловой стратегии. Мир может быть прибыльным —
вот решение, к какому пришли вдруг ее руководители». Но коечто и меняется. В 1978 году «Боинг» получил заказ Пентагона
на крылатые ракеты. В 1980 году он был увеличен, в 1982 году —
еще больше. И теперь фирма гонит военные заказы. Бюджет
Пентагона все увеличивается...
Позже я заглянул в объемистую папку с материалами, по¬
лученными в конце беседы, и в разделе «Философия компании
«Боинг» прочел: «Никто не имеет права отмахиваться от жиз¬
ненной идеи». В самом деле, разрядка международной напря¬
женности не временная кампания. Ее необходимо подкрепить
разрядкой в области военной. Тот, кто уяснил эту истину, пони¬
мает: надо перестраивать дело на мирный лад. Между тем го¬
мерический военный бюджет пожирает в США ресурсы мирных
программ. Когда по цепочке этих проблем пробираешься до их
истока, то видишь прежде всего гонку вооружений и ее демо¬
нических адвокатов, вроде сенатора Генри Джексона.
В 1921 году В. И. Ленин в речи на IX Всероссийском съезде
Советов сказал: «Я не знаю, страшнее ли дьявол, чем современ¬
ный ^империализм». Знаменательное уподобление! Оно особенно
красноречиво именно сейчас.
Дьявол военно-промышленного комплекса США вселился в
американскую экономику, трясет ее посильнее, чем нечистая
сила ту бедную девочку, запугивает всю округу ревом о «совет¬
ской угрозе», да и лезет во внутренние дела стран уж никак ему
не подведомственных. И конечно, как черт от ладана бежит от
разрядки.

Когда-то давно видел я другой американский фильм, где
действует сатана,— «Все, что можно купить за деньги». Его по¬
160

ставил Уильям Дитерле по роману Стивена Бене «Дьявол и Да¬
ниэль Вебстер». Это произведение значится в летописи кинема¬
тографической классики США. Так вот, в этом фильме, где ре¬
альное переплетается с фантастикой фольклора, а сатана
олицетворяет темные силы общества, дело обходится без ок¬
культных аттракционов. Даниэль Вебстер, сказочный народный
герой, расстроив козни злого духа, оставляет завет соотечест¬
венникам:

— Не отдавайте дьяволу нашу страну.
Так, может быть, американцы благословясь, как говорится,
и со господом приступят вовсю к изгнанию дьявола из собствен¬
ной жизни? Им-то он корчит рожи на каждом шагу из любой
магазинной витрины, где на табличках цен приплясывают мел¬
кие бесы. Время покажет — дело серьезное. С одной девочкой, а
как намучились...

11 Заказ 3743

СЮЖЕТ
С УЧАСТИЕМ СПЕЙНЕЛА

«Мистер Бэббит» — таково давнишнее имя-символ американско¬
го бизнесмена. Он соединил в себе черты мистера Джонса —
директора отдела сбыта, мистера Брауна — главного управляю¬
щего и мистера Смита — президента компании. И многих других
столпов стопроцентного американизма.

Мы знаем его по литературе начала века как утомленного
дельца, человека с усами щеточкой и жестким голосом, который
в курительном салоне спального вагона толкует об автомобилях
и «сухом законе», неважно играет в гольф и отлично в покер.
Идиллический образец мещанина в торгово-промышленном дво¬
рянстве.

Мистер Бэббит устарел. В середине XX столетия на аван¬
сцену политической реакции в США выдвинулось другое лицо.
Оно откликается на разные имена, но я позволю себе предло¬
жить кандидатуру, чья фамилия могла бы стать собирательной.
От мистера Бэббита это лицо отличает степень воинственно¬
сти— теперь она доведена до пароксизма. Он из тех оруженос¬
цев дьявола, какие хотели бы поскорее пустить в ход эго самое
оружие.

Перед нами — агрессивный болтун. Я познакомился с ним
в первые же дни «холодной войны». Вы можете столкнуться с
его заявлениями, декларациями и статьями на страницах за¬
океанской прессы почти каждый день. Сегодня его зовут Голдуотер, завтра Лэйрд или Шлесинджер... А я хочу рассказать
сюжет с его участием из времен событий в Конго. Уж очень мне
запомнился тогда этот джентльмен. А поучительность всей си¬
туации, того, что осталось в памяти, нисколько не утрачена.
1

С чего начнем? Попробуем предоставить трибуну врагу. Давай¬
те посмотрим, что из этого получится:

— Коммунистический блок и его вассалы призывают: уби¬
вайте во имя Лумумбы и Карла Маркса.
— Обреченных на смерть заставляли пить бензин, а потом
им вспарывали животы и поджигали.

— Четырех католических священников зарезали и съели.
— Кремль объявил себя единомышленником людоедов.
162

Да, речь, как я уже сказал, шла о памятных всем событиях
в Конго со столицей Леопольдвиль.
Эти пасторы, съеденные с благословения Кремля, живо на¬
помнили мне некоего Саймонса — методистского священника
епископальной церкви в Петрограде. С первым громом рево¬
люции он, опасаясь, видимо, в качестве бараньего жиго попасть
в желудки комиссаров, удрал туда, откуда прибыл,— в США.
Там он давал показания известной оверменовской комиссии,
созданной американским сенатом для расследования «положе¬
ния в России».
Саймонс не рискнул все-таки сказать о том, как он избежал
опасности угодить в котел со щами или на шипящую сковород¬
ку. Он сосредоточился на проблеме «национализация женщин»
и заявил следующее: «В России каждая женщина от 18 до 45 лет
должна явиться в комиссариат, откуда она, независимо от ее
желания и нежелания, передается мужчине, с которым она и
должна отныне жить».

Бывший посол США в России Фрэнсис добавил к этому: «Они
убивают всякого, кто носит белый воротничок, кто получил об¬
разование или кто небольшевнк.— И после паузы добавил: —
В ряде губерний они национализировали женщин».
Сильно запущено! Но, как видите, до «людоедства, инспири¬
рованного Кремлем», ораторы, стоявшие перед комиссией Овермена, не дошли.

Спустя полвека это сделали другие.
Есть ли смысл комментировать цитаты, связанные с собы¬
тиями в Конго? Когда-то в «Литературной газете» появилась
рубрика на международные темы — «Комментарии излишни!».
Влиятельная американская газета «Крисчен сайенс монитор»
однажды опасливо откликнулась и на эти материалы. А смысл
ее отклика сводился к тому, что вот, мол, ах, ах, как же это про¬

глядели «эксперты по русским делам»,— очевидно, в СССР по¬
литическая зрелость интеллигенции действительно вне сомне¬
ний, если тамошняя печать позволяет себе публиковать без ком¬
ментариев цитаты из американских источников.
И на этом можно было бы поставить точку. Цитаты в самом
деле говорят сами за себя. Но так как меня заинтересовал их
автор и я лично имею на него некоторые виды, и не только те,

что связаны с образом, идущим на смену мистеру Бэббиту, то
продолжим.
2

Кому же мы все-таки предоставили трибуну? Кто оплакивает
съеденных священников? Мистер Спейнел. Воображаю, как по¬
163

морщился бы даже Эдлай Стивенсон — тогдашний представи¬
тель США в ООН. Люди, следящие за международными отно¬
шениями, помнят, как бельгийская реакция предприняла от¬
чаянную попытку оставить за собой Конго: высадку десанта
бельгийских парашютистов в Стэнливиль.
И вот тогда-то Стивенсон сказал: «...эта мера помогла избе¬
жать трагической резни белых заложников».
«Помогла избежать» и «съеденные священники» — сущест¬
венная разница. Значит, «помогла избежать». Ну и что же про¬
изошло после того, как бельгийские «рейнджеры» на американ¬
ских самолетах прыгнули с английского батута — острова Воз¬
несения — в Стэнливиль?
А вот что.

Корреспондент Ассошиэйтед Пресс сообщил: «Белые наем¬
ники и жандармы Чомбе расстреливают взятых в плен повстан¬
цев». Ни Эдлай Стивенсон, ни репортер телеграфного агентства
не принадлежали к числу друзей Конго. Но Спейнел стоит на
трибуне и, не обращая внимания на заявление одного и свиде¬
тельство другого, орет: «Съели!»
Почему такая разноголосица? Все очень просто. Здесь нет
большой загадки. Общественное мнение земного шара заставило
бельгийских «ультра» убраться из Конго. В Брюсселе им устрои¬
ли парад и чествование, как воинской части, выполнившей свою
«миссию». Следовательно, они «защитили» белых, спасли их от
превращения в жаркое. Откуда же взялись «съеденные священ¬
ники»?

Так ведь мистер Спейнел разорался после «обратного прыж¬
ка» парашютистов. И в этом вся суть его хладнокровной исте¬
рики. Он тогда так прямо и сказал: «Внезапный отзыв бельгий¬
ско-американских десантников производит самое угнетающее
впечатление».

Вот мы и добрались до самого зерна, отшелушив целехонь¬
ких священников, которых мистер Спейнел использовал в каче¬
стве натурщиков для «страшной» олеографической картинки
времен африканских экспедиций Генри Стэнли — что-нибудь
вроде «Пиршества дикарей в джунглях Лаулабы».
Прадедушки современных колонизаторов, тыча перстом в та¬
кую картинку, приучали своих внучат в скаутских панамках к
мысли о будущей службе на нивах заморских колоний. Внучата
подрастали, ходили в школу.

Поэт со страниц хрестоматии обращался к ним: «Несите бре¬
мя белых!» И они несли его, кося под корень африканские пле¬
мена, ядрами разрывая в клочья индийцев, привязанных к жер¬
лу пушек, а потом, с развитием, так сказать, материальной ци¬
вилизации, выжигая деревни напалмом, сбрасывая фугасные
164

авиабомбы, сгоняя туземцев в резервации, замыкая их «страте¬
гические селения» в колючую проволоку с электрическим током.

История правду знает и хотя говорит ее не скоро, но говорит.
Всему приходит конец, и Африка становится свободной. Я не
буду пересказывать читателю то, что ему хорошо известно о со¬
бытиях в Конго.

Хочу только напомнить: эта страна как бы делит африкан¬
ский материк надвое — север с государствами, добившимися
политической независимости, и юг, все еще закрашенный на гео¬
графических картах в цвета колоний. И вот на юге-то находятся
главные природные богатства континента. Сотни и сотни мил¬
лионов долларов, фунтов, франков извлекают мировые концер¬
ны из африканского юга. Рабочая сила не то что дешевая, а
почти даровая.

На юге Африки международные монополии получают 300 и
более процентов прибыли на свой капитал. И потому они попи¬
рают все человеческие законы, идут на любое преступление,
лишь бы еще вчера сохранить за собой Анголу, а сегодня Нами¬
бию и другие последние доты колониализма.
Вчера еще они пытались удержать Мозамбик — не вышло!
Свобода шагает с севера на юг. И Конго, по мысли банковских
стратегов, должно было преградить ей путь. Ведь как тогда
обстояло дело? Удержат колонизаторы Конго в своих руках —
новая отсрочка концу их господства в Южной Африке и новая
возможность подрывных акций против свободных стран конти¬
нента. Не удержат... Но мистер Спейнел готов был сломать себе
голову даже при одной мысли об этом.
Вот что такое прибыль на капитал в мире концернов совре¬
менности. Да, Маркс далеко глядел. И сейчас, стоя у нас за пле¬
чами, он многое видит и предвидит. Даже то, например, что всетаки может случиться с мистером Спейнелом. Впрочем, я уж
предупреждал: у меня на него есть некоторые личные виды.
3

Кто же такой мистер Спейнел? Он не журналист, не дипломат и
вроде бы не политический деятель. Он президент-основатель
«Интернешнл лейтекс корпорейшн» — международной каучуко¬
вой компании. Его статья «Они защищают геноцид и людоедст¬

во» напечатана в газете «Нью-Йорк геральд трибюн»; Передо
мной этот номер. Большая статья на две колонки набрана не¬
обычным шрифтом, похожим на тот, которым набираются плат¬
ные публикации (есть и такой жанр в американской печати).
В конце выступления мистера Спейнела напечатано: «Статья
публикуется в интересах общественного блага компанией «Ин¬
165

тернешнл лейтекс корпорейшн», 350, Пятая авеню, Нью-Йорк».
И рядом девиз компании: «Вы, как и все деловые люди, являе¬
тесь опекунами страны и мира».

Так вот, оказывается, кто такой мистер Спейнел. Он опекун
Африки.
Я чувствую, как во мне медленно поднимается желание съесть
этого джентльмена.

Я делаю это рискованное признание, отчетливо сознавая, что
оно может быть использовано мистером Спейнелом как неотра¬
зимое подтверждение его правоты.
Я заранее поздравляю «Нью-Йорк геральд трибюн» с воз¬
можностью нового, хорошо оплаченного выступления на ее
страницах. Я хочу только заявить, что это мое просыпающееся
желание не продиктовано ни Кремлем, ни Марксом. Таковы мои
личные виды на мистера Спейнела.
Итак, президент-основатель компании по переработке кау¬
чука— опекун Африки, в частности Конго. Послушайте, но по¬
чему именно Конго?
Люди давно пытались найти универсальный ключ, открываю¬
щий загадки международных отношений. Представим себе тя¬
желый галоп всадника на взмыленном коне, поспешный проход
по темным коридорам Лувра, бешеные удары шпаги, опрокиды¬
вающей гвардейцев кардинала, блеск лукавых глаз сквозь про¬
резь в бархатном занавесе и холеную ручку, принимающую из
окровавленной руки мужественного мушкетера ожерелье коро¬
левы. Кардинал посрамлен. Король в раздумье. Государствен¬
ная политика страны идет по новому руслу.
«Галантный век» кружев и шпаги нашел искомый универ¬
сальный ключ в известном возгласе «Шерше ля фам!» («Ищите
женщину!»). Она причина общественных драм и фарсов, исто¬
рических поворотов и международных катаклизмов. Ну как же,
ведь и Троянская война началась из-за Прекрасной Елены. Уже
античный мир обладал искусством подменять истинные причи¬
ны событий мифами (хотя и прекрасными!).
Мы улыбаемся, перелистывая сейчас страницы Дюма, как
смутно улыбаются люди, вспоминая своп милые детские сны.
А потом, желая понять истоки борьбы за «испанское наследст¬
во», берем с полки том экономического исследования.
Ленин писал о том, как важно объяснить людям тайну, в ко¬
торой рождаются войны. И, обращаясь к истории и объясняя
причины свержения иранского премьера Мосаддыка, мы говорим:
«Ищите нефть!» Возвращаемся к возникновению войны в Корее:
«Ищите вольфрам!» Почему Соединенные Штаты плели интриги
и заговоры против народного правительства Сальвадора Альенде
в Чили? «Ищите медь!» Мы называем главное.
166

Не так давно газеты, радио приносили нам известия: Пен¬
тагон и ЦРУ поддерживают раскольнические группировки в Ан¬
голе, шлют мятежникам оружие на миллионы долларов и даже
ракетные установки тактического назначения. Шлют инструк¬
торов, летчиков. И все это происходит несмотря на «вьетнамский
синдром», записанный в истории болезни американского обще¬
ства.

Поистине магараджи из военно-промышленного комплекса
США, подобно французским Бурбонам, ничего не поняли и ни¬
чему не научились. Чуть только запахнет колониальными сверх¬
прибылями, они уже тут как тут.
А чем же пахла для них Ангола? «Лакомый кусочек эта Ан¬
гола!»— завистливо писал английский журнал «Экономист».
Восемь миллионов тонн нефти добывается в ангольской провин¬
ции Кабинда, где «Америкэн галф ойл компани» имеет 120 вы¬
шек. Недра Анголы богаты алмазами. В 1973 году экспортиро¬
валось свыше двух миллионов каратов. Большинство из них
вывезено американскими концессионерами. Ученые считают, что
ангольская земля содержит крупнейшие в мире запасы титана.
И теперь на вопрос, почему Пентагон разжигал чадные кост¬
ры войны в Анголе, не оставляет в покое ни эту страну, ни Мо¬
замбик, ни Иран, ни Египет, ни Ливан, мы уверенно ответим:
ищите нефть, алмазы, титан...
4

Но нас интересовала статья мистера Спейнела — президентаоснователя компании по переработке каучука. Неужели нужно
сказать себе: «Ищите каучук»? Стоило попробовать. Я взял эн¬
циклопедический справочник «Африка». На странице 422 пер¬
вого тома помещена карта природных богатств Конго. Весь
район, тяготеющий к Стэнливилю, густо усеян значками, кото¬
рыми картографы условно обозначили плантации каучука. А не¬
сколькими страничками дальше статистическая таблица: в Кон¬
го собирают до 50 тысяч тонн каучука.
Вот вам и Прекрасная Елена!
Нет, я решительно готов съесть мистера Спейнела.
Съесть людоеда в отличной обуви с нейлоновой подошвой, с
паркеровским пером во внутреннем кармане пиджака фасона
«Континенталь» на двух пуговицах, с зажигалкой «Ронсон» в
жилетке, с чековой книжкой в плоском шевровом бумажнике.
Он людоед. Но не людская особь, а хищное разъяренное человекоядное животное, у которого из-под носа выхватили лако¬

мый кусок. Смотрите, как точно подходит к его статье ленинское
определение подобных форс-мажоров в буржуазной печати:
167

«...дикий рев, в котором иногда не только доводов, но и просто
членораздельных звуков не отыщешь».
Подумать только, измученные люди вышли из своих жалких
хижин, взялись за оружие, чтобы положить конец своему рабст¬
ву,— они не боятся усовершенствованных технических средств
борьбы, которыми вооружены их враги. Они шли на смерть,
только бы прорваться к свободе. Их лидера — честнейшего из
честных, романтика, чье имя стало знаменем Африки, Патриса
Лумумбу — убили. Его сподвижника, Антуана Гизенгу, заточи¬
ли в тюрьму, выпустили, чтобы подкупить, склонить на свою сто¬
рону, а когда это не вышло — снова бросили в застенок.. Чомбе
сделали премьером, наподобие Квислинга — премьера Норвегии
времен гитлеровской оккупации. Африка тогда еще сказала свое
гневное слово: вон оккупантов из Конго!
А Спейнел, бизнесмен от каучука, пишет: «Что касается аф¬
риканских стран, то они словно задались целью продемонстри¬
ровать свою закоренелую бесчеловечность». Доводы? Нет, не¬
членораздельные звуки, рев.
Мертвой хваткой вцепились международные монополии в ал¬
мазы, кобальт, уран, медь и каучук Африки. И Спейнел требо¬
вал: верните парашютистов! Еще бы, ведь, как мы уже знаем, в
районе Стэнливиля расположены каучуковые плантации. Мистер
Спейнел требовал репрессий, прекращения торговли со всеми
странами, поддерживающими патриотов Конго. Он призывал
расширить «холодную войну». Он даже называл путаниками
тех, кто «скрывается» за нынешней попыткой «прийти к компро¬
миссу с Советской Россией». Вот что наделал каучук!
Конго теперь переименовано в Заир. Но страна так и не до¬
билась подлинной независимости. В ней хозяйничают иностран¬
ные концерны. Правда, Бельгию'сильно потеснили Соединенные
Штаты. В 1977 году в Заире вспыхнуло народное восстание. На¬
чалось оно в провинции Шаба. И что тут поднялось! Экспеди¬
ционный корпус из Марокко. Оружие из США, Франции и Ки¬
тая. Все было брошено на повстанцев. «Быстрота, с которой
принимались решения о военных поставках этой стране, объяс¬
няется крупными американскими капиталовложениями в Ша¬
бе»,— цинично писала в те дни «Нью-Йорк тайме», а француз¬
ская «Матэн де Пари» поясняла: «Медь — причина событий в
Заире».
Что и требовалось доказать!
В политических джунглях Соединенных Штатов ревут еди¬
номышленники Рейгана, Уайнбергера, Голдуотера, расиста Уол¬
леса, Джексона. Среди них Спейнел. Они нажимают изо всех
сил, хотят поворота политики США вправо до таких пределов,
откуда уже не будет возврата.
168

Ради своих прибылей мистер Спейнел готов пролить моря
крови. 10 тысяч человек — мужчин, женщин и детей — было
уничтожено в Конго только белыми наемниками. Кристоф
Гбенье, один из руководителей конголезских повстанцев, заявил
тогда: мы располагаем доказательствами, подтверждающими
эту цифру.

А мистер Спейнел выдумывал «съеденных священников», ли¬
цемерно оплакивал жертвы среди белого населения. Но он, этот
гуманист-людоед, прекрасно понимал, конечно, что на рубежах
боевых действий никто не может требовать экстерриториально¬
сти, включая и тех, кто помогает развязывать кровавые войны в
Африке. Там, где стреляют, всегда возникает угроза жизни.
Спейнелу, разумеется, в равной степени безразлична судьба
и жизнь черных и белых. Он готов, повторяю, пролить моря че¬
ловеческой крови ради своих прибылей — ведь это так! Все
остальное — фикция, дым от сигареты с антиникотиновым мунд¬
штуком.

Мистер Спейнел — людоед, и его самого следовало бы съесть.
И все же я этого не сделаю, даже если он будет гулять по улице
Горького в качестве туриста из США. Мы за мирное сосущест¬
вование с этой страной, как и со всеми другими, несмотря на то
что в ней водятся людоеды. Но уж и им не придется съесть Аф¬
рику. Это точно.
А трибуну врагу иногда предоставлять полезно. Очень крас¬
норечиво получается. Пишите, мистер Спейнел. Но только не
белым по черному. Из этого ничего теперь не выйдет.

КАК ИЩУТ ГЕРОЯ
В АМЕРИКЕ

1
Подслушивать нехорошо, некрасиво, неэтично. Но что я мог
поделать? Так уж случилось. Однажды нью-йоркским вечером я
зашел в небольшой бар, где часто собираются иностранные кор¬
респонденты.
Оцинкованная стойка дымилась чашечками кофе. Из круг¬
лых бойниц выглядывали жерла бутылок — им, стало быть, по¬
лагалось по благородству заряда горизонтальное положение, как
пушкам на лафетах при прямой наводке.
На вертикальной стенке в сомкнутом строю стояли, словно
солдаты опереточной армии, сосуды в разномастных мундирахнаклейках. Все это войско редко вступало в дело. Больше пили
пиво, горькое датское — «Туборг». Сигаретный дым висел в воз¬
духе, как облака разрывов на поле боя.
Здесь шли споры, сталкивались мнения, рождались дежур¬
ные афоризмы, одной репликой простреливались мишени, дру¬
гой— воздвигались... Политический полигон действовал. Мы
заняли свободные табуретки возле стойки, на сгибе ее полукру¬
жия рядом с двумя мужчинами, как раз и сидевшими у загну¬
того конца. Таким образом, я видел их анфас на близком рас¬
стоянии.

Один из них, высокий, бледный и худой, как лезвие ножа,
нависал над собеседником, словно желая его гильотинировать.
Другой был мал, с большой головой, с красным лицом и блестя¬
щими, лживыми глазами, напоминающими своей живостью тре¬
вожный взгляд кабана.
Мой спутник, завсегдатай этого бара, успел мне шепнуть:
«Высокий сотрудничал в «Лайфе», теперь этот журнал не выхо¬
дит, вы знаете. Но карьеру свою он сделал там. А коротышка —
некто Самуэли. Оба из дичающего племени советологов». Ко¬
ротышка, бросив на нас взгляд украдкой, сказал собеседнику:
— Не понимаю, куда вы клоните. И при чем здесь обмен
идеями? Мы любим называть старые вещи новыми именами.
— Вы не в духе,— царапнул его «господин Лезвие»,— одна¬
ко послушайте...
В ровном гомоне бара была ясно слышна каждая их фраза.
Тема нас крайне заинтересовала, и мы невольно, но теперь уже
внимательно слушали их диалог.
170

Сейчас речь держал «человек из «Лайфа». Некое запоми¬
нающее устройство в моем сознании регистрировало каждое его
слово, и одновременно какой-то другой блок расшифровывал и
уже как бы комментировал услышанное. Обычная синхронная
работа нашего мозга, иногда напряженная, а чаще механическая.
— Да, да,— говорил высокий, видимо продолжая и утверж¬
дая свою мысль,— увы, в Соединенных Штатах героизм или, по
крайней мере, признание героизма вышло из моды.
Услышать такое из уст советолога было удивительно. Обыч¬
но охаивание советской жизни сопровождается утверждением
атлантических образцов. Не ошибся ли мой приятель, рекомен¬
дуя его советологом?
— Бизнесмены, эти титаны индустрии,— продолжал «чело¬
век из «Лайфа»,— уже перестали слыть героями, разве что ос¬
тались ими для своих биографов или для собственных детей.
(Вскоре после второй мировой войны известный американский
критик Бернард де Вото настойчиво призывал литературу США
создать положительный образ бизнесмена. На этот призыв от¬
кликнулись лишь ремесленники.— А. К.) Ральф Надер слывет
героем лишь потому, что выступает против бизнеса (речь идет
об американском инженере, протестующем против недоброка¬
чественной продукции американской промышленности.— А. /С.).
Вьетнамская война при ее бесславии и непопулярности не соз¬
дала у нас даже горстки героев: на самом деле для наших сол¬

дат само слово «героизм» кажется декоративным. Мужеству
политических деятелей отдают должное лишь после их смерти.—
«Человек из «Лайфа» поднял указательный палец к лицу собе¬
седника и многозначительно подчеркнул: — После насильствен¬
ной смерти. Наши космонавты огорчаются — их смелость и ис¬
кусство восхищают людей, но их все же считают лишь «техно¬
логическими атлетами». Атлеты же теперь тоже не кажутся
столь особенными существами, как прежде. Их искусственно
откармливают, доводят до определенного веса.
Лезвиеобразный господин помотал головой, словно самоза¬
тачиваясь, и продолжал:

— У нас теперь, помимо всего, другой подход: мы хотим,
чтобы выносливость и мужество проявлялись во имя высоких
целей. Да, теперь уже не осталось героев — таков один из трю¬
измов... Очевидно, все дело в различии между героическими
действиями и героической репутацией. Наша непостоянная де¬
мократия слишком быстро «отрабатывает» людей — сначала от¬
крывает их, затем высоко возносит, а вскоре низводит и отвора¬
чивается.

При этих словах «господина Лезвие» в моем сознании не¬
медленно возникли имена Джейн Фонда, доктора Бенджамена
171

Спока, Анджелы Дэвис — всех, кто был прославлен или при¬
знан в этой стране до той поры, пока они не стали героями про¬
теста и борьбы против социальной несправедливости. Я с сим¬
патией поглядел на «человека из «Лайфа». А он тем временем
торжественно проговорил:

— Только в Советском Союзе, пожалуй, есть люди, которых
я бы назвал героями.
Тут я возымел живейшее желание пожать руку раскаявше¬
муся советологу. Ну вот, подумал я, оценил наконец этот персо¬
нифицированный «Лайф» характер нашего общества. «Однако
с чего это он?» — мелькнула тормозящая мысль. И в следующее
же мгновение ситуация прояснилась. Тех он называл «героями»
в Советском Союзе, кому не по душе советский образ жизни.
Таких и похваливал «человек из «Лайфа», прихлебывая свое
пиво.

f Коротышка с кабаньим взглядом молчал. Ни репликой, ни
жестом он ни разу не прервал говорящей гильотины. Казалось,
он издавна и хорошо знаком с этими ламентациями и только и

было у него заботы, что равнодушно накачиваться красным ви¬
ном. Тревога в его глазах рассеивалась алкоголем и постепенно
уступала место выражению тяжелой злости. Когда же лезвие¬
образный господин, насупившись, перевел дух, Коротышка до¬
садливо стукнул пухлым кулаком по стойке бара и пробормотал:
— И все же, и все же... Увы, западные сторонники таких лю¬
дей заблуждаются...
Он выцедил стакан красного и с горечью продолжал:
— Нетипичные представители. Одинокие волки... Вы не най¬
дете среди них студентов, не найдете рабочих и ни одного кре¬
стьянина. Пропасть отделяет их от советского населения. Этот
народ знает, что ему никогда не'жилось так хорошо, как теперь.
Ну что ж, подумал я, советолог пошел на советолога. «Ре¬
шительная схватка до результата», как значилось в афишах
дореволюционных чемпионатов борьбы — коммерческих пред¬
приятий, где роли борцов-профессионалов определены заранее,
а прозорливая галерка кричит: «Лавочка!»
Желания пожать руку Коротышке у меня не возникло. На¬
ученный опытом, в том числе и сиюминутным, я ждал «до ре¬
зультата». И он последовал. Побив собеседника, Коротышка и
сам понес зауряд-антисоветчину, но на свой лад. Некая разно¬
голосица их суждений демонстрировала всего лишь тренировку
рекламной «независимости мышления», однако же в железных
рамках антикоммунизма.
Результатом такой схватки двух советологов могла быть

только ничья, но их разговор был прерван появлением третьего.
Сухощавый господин профессорского обличья плавно вынырнул
172

из облаков табачного дыма, подгреб к стойке и дружески по¬
жал руки собеседникам. Мой спутник его нё знал, но двое собе¬
седников почтительно называли вновь прибывшего профессо¬
ром. Последуем их примеру.
Свободных мест у оцинкованного бруствера не было. Про¬
фессор остался стоять, а два советолога повернулись к нему
на вертких табуретках. Профессор покивал головой одному,
потом другому и, полностью уяснив суть их словопрений, от¬
кашлялся и докторальным тоном заявил:

— Разрешите мне начать с малоприятного предсказания...
Я не вижу возможности подлинного окончания «холодном
войны»...

«Вот уже действительно некоторые любят похолоднее!» —
подумал я. В США много говорят сейчас о равенстве военных
потенциалов Советского Союза и Соединенных Штатов. Сове¬
тологов эти выкладки ввергают в панику — лишнее доказатель¬
ство того, как далека так называемая советология от подлинной

науки и как близка к военному и всяким прочим ведомствам.
Так я размышлял, пока трое собеседников, отойдя от основ¬
ной темы беседы, обменивались какими-то локальными ново¬
стями. Полигон-бар гудел. Убитых здесь не было, но раненых —
сколько угодно. Официанты в белых куртках, словно братья
милосердия на этом поле боя, утишали душевные раны посети¬
телей лекарственным питьем.
Но вот над самым моим ухом раздался голос профессора.
Складной «Лайфа» уступил ему табуретку и достигал теперь
лезвием потолка. Профессор выражал именно ту растерянность
советологов, о какой я только что думал. Он говорил:
— Новый, важнейший фактор — это паритет в американо¬
советских отношениях. Он не до конца понят нами. Что будет
означать паритет в случае кризиса?
Профессор наморщил лоб. Потянулся рукой к стаканчику с
виски. Я ожидал. Любопытно все-таки, что же нового скажет
этот советолог первой линии. Мир меняется, нужно искать но¬
вые решения. Но, казалось, самый этот вопрос истощил его ду¬
ховные силы, и он, будто на водосвятии, перекрестившись и
зажмурив глаза, прыгнул в прорубь:
— Соединенные Штаты, как общество, не имеют иного вы¬
бора, кроме одного — продолжать активно вмешиваться в ми¬
ровые дела. Длительное глобальное участие в делах других кон¬
тинентов не должно ограничиваться лозунгами и благими поже¬
ланиями: оно должно опереться на ресурсы американской мощи.
Профессор попал пальцем в небо, подумал я. А небо — боль¬
шое. А палец — маленький. А рука дрожит. Да, действительно,
советологи в панике.
173

«Наших» спорщиков здесь хорошо знали. Из облаков табач¬
ного дыма вываливались все новые и новые друзья Коротышки
и Лезвия. Новое пополнение советологов стояло как бы развер¬
нутым по фронту, а те двое повернулись к ним на вертящихся
табуретках. Каждый из вновь прибывших швырял на остываю¬
щие угли словопрений свой пучок хвороста, и они разгорались,
тлели и вспыхивали вновь.

Из всего, что мы услышали дальше в тот вечер, выберем се¬
годня скороговорку человека, появившегося у стойки, кажется,
четвертым, а может быть, и пятым. Он был нервически беспо¬
коен, даже взвинчен и барабанил длинными пальцами по дере¬
вянному перильцу стоики. «Это профессор Бирнс,— прошеле¬
стел мне на ухо мой спутник,— он директор русского и восточно¬
европейского института при университете штата Индиана в
Блумингтоне. Бывает часто в Нью-Йорке».
Тем временем Бирнс громко потребовал у бармена «гимлит»,— я о таком раньше и не слыхивал. Под этим наименова¬
нием таилась всего лишь смесь джина с лимонным соком в рав¬
ных долях и в объеме полного стакана.

Мистер Бирнс бросал отрывочные фразы, прокладывая бе¬
седе советологов курс «строго направо».

— ...Материализация разрядки отвечает лишь интересам со¬
циалистических стран... Концепция «сдерживания коммунизма»
времен Даллеса была гораздо более полезной, чем это думает
большинство американцев.
Возле нас стоял, жестикулировал и ораторствовал советолог
новейшего фасона. Поднимая брови, словно аэростаты воздуш¬
ного заграждения, и округлив глаза, отсекая фразу от фразы
многозначительными паузами, он говорил о превосходстве со¬
ветского военного потенциала.

— Я вам скажу, кто истинный наш герой... Адмирал Замуолт! Да, пришло время, когда, как он говорит, «мы должны
готовиться к более острым отношениям вражды с СССР». И по¬
чему такого человека отправили в отставку? Не понимаю!
Что касается отставного генерала Элмса Замуолта, то еще
недавно он исполнял должность начальника штаба военно-мор¬
ских сил США, а сейчас усиленно хлопочет, среди прочего, на¬
счет сооружения серии подводных лодок «Трайдент». Американ¬
ская реакция, выдвигая его и таких, как он, в национальные
герои Соединенных Штатов, хочет кощунственно возвести борь¬
бу против разрядки в ранг мессианского подвига.
Уже в Москве, заглянув в достоверные источники, я узнал,
что институт Бирнса создан в 1953 году, в разгар «холодной
войны». Он стал одной из баз подготовки антикоммунистов-профессионалов, поставщиком расчетливо направленной информа¬
174

ции о Советском Союзе. В США существует несколько десятков
институтов такого же профиля.
Таких советологических контор в США — тьма-тьмущая. Эти
идеологические службы снабжают сенаторов полным ассорти¬
ментом заведомо ложных аргументов для оправдания гонки во¬

оружений, производства нейтронных бомб и крылатых ракет.
Замкнутый круг вертится за счет налогоплательщика. Рядовые
американцы начинают разбираться во всей этой механике, ко¬
нечно же более сложной, чем она выглядит на нашей схеме.
В 1977 году в американском конгрессе разразилась «битва
из-за оценок». Группа экспертов под руководством профессора
Ричарда Пайпса из Гарвардского университета (потом он стал
одним из влиятельных советников президента Рейгана), инспи¬
рированная Пентагоном и ЦРУ, представила панический доклад
о «советских военных намерениях».

Сенатор Проксмайр иронически заметил по этому поводу:
«Среди наших генералов наблюдается тенденция кричать «ка¬
раул» во время обсуждения бюджета». На этот раз дело не
только в финансовых ассигнованиях — за них Пентагон всегда
дерется до крови,— но и в яростном стремлении обострить меж¬
дународную обстановку.
«Бешеные» в США готовы искусать весь мир, лишь бы не
допустить успешного хода разрядки. В начале 80-х годов про¬
грамму «бешеных» остро и открыто начал осуществлять Бе¬
лый дом.

Еще в ту пору, когда шла последняя фаза переговоров о пре¬
кращении огня во Вьетнаме, американские влиятельные газеты
писали, что прошло то время, когда США превращали конфлик¬
ты на всех континентах в свои собственные, брали на себя от¬
ветственность за будущее всех прочих государств и считали
своим долгом указывать народам других стран, как решать их
проблемы.
Но до сих пор США продолжают бесцеремонно вмешиваться
в чужие дела. Они поддерживают все реакционные режимы вро¬
де пиночетовского и «учат» социалистические страны соблюде¬

нию прав человека. И даже не оглядываются на положение в
своей стране, где эти права давно и цинично попраны.
Как там будет дальше, покажет время. Растет пропасть меж¬
ду вожделениями реакции и сознанием простых американцев. Во
всяком случае, чувство утраченных иллюзий и более скромная
самооценка возможностей США в мировой политике проникают
сейчас во все слои американского общества. Советологи в па¬
нике. Вот видите, они оплакивают «холодную войну», как
175

мать родную. Теперь их устроило бы положение, когда, как
сказал один из них, «войны были бы похожи на мир, а мир на
войну».
Между тем все они, видимо, изрядно надоели самим себе.
Собственно, их беседа состояла из монологов. Набив друг другу
оскомину, они пошли к дверям, чтобы, разойдясь в разные сто¬
роны, идти все-таки одной дорогой. Вслед уходящим выстрелила
пробка из бутылки какого-то шипучего. Они, конечно, остались
живы. Советология, инъецируемая таким возбуждающим сред¬
ством, как интересы мира собственников, действительно необы¬
чайно живуча. Я хотел бы вдогонку этим троим сказать еще
кое-что.

2

Итак, буржуазная публицистика за океаном ищет героев. Давай¬
те и мы примем участие в этом деле. С чего начнем?
В Соединенных Штатах господствует философия прагматиз¬
ма. Ее создатель, Томас Дьюи, так и не смог до конца объяснить
суть своих концепций. Они сухи, как лишайник, жестки, словно
матрац честолюбца, томимого жаждой славы, лаконичны, напо¬
добие револьверного дула — кратчайшего расстояния между
двумя долларами, из которых один в кармане соседа.

Американский журналист, живущий в Москве, недавно ска¬
зал мне: «Мы не знаем, что нам делать с преступностью. Она ра¬
стет у нас из года в год. Полиция бессильна или действует заод¬
но с преступным миром. Мы оказались в тупике».
Я ответил: «В конечном счете все это вам наделал прагма¬
тизм. Проповедь индивидуального произвола тяжелым камнем
разбивает хрупкую перегородку между законом и беззаконием.
С точки зрения прагматизма запрет продажи оружия населе¬
нию— преступление большее, чем грабежи и убийства на улицах.
Не правда ли? Таково прагматическое ядро, вылущенное из скор¬
лупы частнособственнических отношений».— «Ну вот,— помор¬
щился американец,— вы опять за свое».
Да, конечно, мы за свое.

Прагматизм отождествляет Истину с Выгодой и идет навстре¬
чу хищным рефлексам Бизнеса. Он эгоистичен и социально бес¬
плоден. Эта философия — воистину катехизис индивидуализма
Она рождает не героизм, по озабоченность, жажду богатства но
что бы то ни стало и отчаяние неудачи. И даже «Лайф», эта рух¬
нувшая цитадель прагматизма, не составил исключения. Страхи
пробили в ней широкие бреши. В одной из них мы и видим чело¬
века с лезвиеобразным лицом, слышим его голос:
— Увы, в Соединенных Штатах нет героев.
176

И первая мысль — так вот чем оборачивается пропаганда
«американского образа жизни», когда его идеологи-авгуры пере¬
мигиваются наедине. Но общество без героев есть общество без
идеалов. Эта формула двуедина, она читается и с конца, ничего
не теряя в точности: общество без идеалов есть общество без ге¬
роев.

И все же вздохи «человека из «Лайфа» лицемерны. Есть и
были герои в Соединенных Штатах. И капитаны общественного
мнения с потонувших «Лайфов» или плавающих доныне «Тай¬
мов» это прекрасно знают. Истинных героев дает революцион¬
ный процесс, дорога общественного обновления, борьба рабочего
класса.

Это люди совсем другой породы, другого корня, другого нрав¬
ственного цвета, чем те, кого время от времени подсаживает на
пьедестал почета буржуазная пропаганда.

Их бескорыстие потрясает. И даже безумный, безумный мир
порой сжимает виски руками, растерянно замирая на мгновение
перед их нравственной силой. Но в следующую же минуту он об¬
ращает к смельчакам взгляд, полный ненависти.
О судьбе одного из множества таких героев я хочу напомнить.
Он был расстрелян четырьмя пулями «дум-дум» в Солт-ЛейкСити. Его звали Джо Хилл. Он начал свой трудовой путь на во¬
стоке страны. В юности он чистил плевательницы в салуне и раз¬
влекал посетителей игрой на пианино по слуху.
Вскоре он отправился на Запад вместе с десятками тысяч
других рабочих, кочевавших по стране в поисках заработка. Он
скирдовал пшеницу, прокладывал трубопроводы, добывал мед¬
ную руду. И он постоянно что-то записывал в большую тетрадь.
Л если кто заглядывал через его плечо, то видел, что строчки
складывались в строфы.
Джо Хилл писал стихи. И часто подбирал к ним музыку. Из¬
вестность ему принесла песня «Кэйси Джонс — штрейкбрехер».
Хилл работал в то время докером в порту Сан-Педро в Калифор¬
нии. Южную Тихоокеанскую железную дорогу охватила заба¬
стовка, хозяева наняли штрейкбрехеров, а полиция охотилась за
профсоюзными активистами. Забастовщикам пришлось туго.
И вот то там, то здесь зазвучала сатирическая песенка:
Кэйси Джонс на драндулете
Храбро мчится вдаль,
Кэйси Джонсу дали
деревянную медаль.
Кэйси Джонс пыхтит две
Смены, чуть таскает ноги.
Очень верно служит он
хозяевам дороги.

12

177

Едкая насмешка, озорной мотив. Дерзкая ирония шла от
веры в свои силы и в будущее. Песня полетела от человека к че¬
ловеку. Она помогла их сплотить. Ее распевали рабочие в пике¬
тах. Она доносилась из-за решеток тюрьмы, куда бросили зачин¬
щиков стачки. Ее печатали на цветных листках размером в иг¬
ральную карту. Выручка от продажи текста поступала в фонд
забастовки. Вместе с теми, кто колесил по стране, ища работу,
она проникла во все уголки Штатов. Американские моряки вы¬
несли ее, как вымпел, за океан.

Джо Хилл стал признанным поэтом рабочей Америки. Во вре¬
мя стачек, демонстраций, митингов — всюду и неизменно слыша¬
лись его песни. Они высекали мятежные искры в самых забитых
умах.

Герцен когда-то сказал: «Борьба — моя поэзия». Для Джона
Хилла сама поэзия была борьбой.
Он выразил многообразие рабочей пропаганды — от насмеш¬
ливых куплетов о Кэйси Джонсе до полной драматизма клятвы:
«Если я когда-нибудь возьму винтовку, то лишь для того, чтобы
сокрушить власть тиранов». Он сумел выкристаллизовать дух
пролетарской организации в неувядаемых формах народной
песни.

И он сам стал человеком-песней. Шахтеры Солт-Лейк-Сити,
где в это время он жил, обожали своего вожака. Когда он вы¬
ступал организатором забастовок на предприятиях «Юта коппер» и «Юта констракшен», хозяева знали: придется идти на
уступки. Джо Хилл стал им опасен. Тогда буржуазия начала от¬
рабатывать те приемы борьбы с рабочим классом и его идеоло¬
гией, которые можно назвать «судебным террором».
Было сфабриковано «дело» Джо Хилла. Ею обвинили в убий¬
стве полицейского. Этот стандарт лжи был применен впоследст¬
вии неоднократно. Последний раз к Анджеле Дэвис. Ее, в отли¬
чие от Джо Хилла, удалось спасти. Он сидел в тюрьме 22 меся¬
ца, ожидая неминуемой расправы. Американская юстиция охот¬
но идет на процессуальные проволочки, имитирующие демокра¬
тическую терпимость, но редко оставляет в живых намеченную
жертву.

В тюрьме Джо Хилл продолжал создавать боевой альманах
рабочей песни, в том числе и замечательную «Голубку мира».
Элизабет Флин, впоследствии Председатель Коммунистической
партии США, а тогда молодая участница кампании в защиту
Хилла, писала в газете «Солндарити»: «Никогда еще не было
победоносного движения, лишенного своей песии. Предпринима¬
тели страшатся, когда забастовщики объединяются не в сумрач¬
ной апатии, но со смехом и песней».
178

Ей, Элизабет, посвятил Джо ставшую знаменитой «Песню о
мятежной девушке»:
Есть королевы н принцессы
с голубой кровью,
С диадемами из бриллиантов
и жемчуга.
Но единственная и самая
чистокровная леди —
Это мятежная девушка.
Да, ее руки загрубели от
работы,
Может быть, ее платье не
очень нарядно,
Но в груди ее бьется сердце,
Верное своему классу и своим
братьям.

«Дело» Джо Хилла всколыхнуло Соединенные Штаты, поток
протестующих писем и телеграмм захлестывал резиденцию

Спрая — губернатора штата Юта. Вмешалось правительство
Швеции — Джо Хилл был выходцем из этой страны. Госдепарта¬
мент в ответ на демарш заявил о своей некомпетентности. Стра¬
на бурлила. На тысячах собраний люди требовали свободы Джо
Хиллу.
Буржуазная пресса беззастенчиво клеветала на заключенно¬
го, а он за день до казни написал своему другу — Бэну Вильям¬
су: «Господин Закон отдал мне свое последнее и окончательное
приказание убраться с Земли и не появляться на ней больше. Он
говорил мне об этом уже неоднократно, но на сей раз дело как
будто серьезно... Завтра я предполагаю совершить экскурсию на
планету Марс, и если я попаду на нее, то немедленно начну орга¬
низовывать рабочих, роющих там каналы, и вовлекать их в союз
«Индустриальных рабочих мира». И мы будем петь с ними доб¬
рые, старые песни так громко, что ученые-звездочеты на Земле,
раз и навсегда, получат вполне веские доказательства того, что

планета Марс действительно обитаема. Мне нечего сказать о
себе самом, разве только несколько слов: я всегда старался де¬
лать то негромкое, что было в моих силах, чтобы эта Земля ста¬
ла немного лучше для великого производящего класса. И я могу
перейти в великое Ничто, с удовлетворением сознавая, что ни
разу в моей жизни не обманул мужчину, женщину или ребенка».
В винтовки пяти стрелков, стоявших на тюремном дворе,
были заложены четыре боевых патрона и один холостой. Это за¬
тем, чтобы каждый из них мог тешить себя мыслью: убийца не
я — забота о нравственном комфорте палачей.
Джо Хилл был расстрелян в 7 часов 42 минуты утра, через
22 минуты после восхода солнца 19 ноября 1915 года. Хоронили
179

Хилла в Чикаго. Здание Уэст Сайд Аудиториум, где происхо¬
дила гражданская панихида, вмещало 4 тысячи человек. Оно
было заполнено до отказа. И тысячи людей стояли на улицах.
У гроба вокальный квартет пел сочиненный Хиллом гимн «Рабо¬
чие мира, пробуждайтесь!».
Мелодия вынеслась из зала и загремела на площади. Потом
гигантская процессия — 30 тысяч чикагцев и посланцев из других
городов — двинулась к крематорию. Там под открытым небом
происходило прощание с телом Джо Хилла. Все, кто там был,
пели. Такого хора, кажется, еще никто не видел и не слышал на
земле. Люди пели одну за другой песни Джо Хилла — его мар¬
ши, зовущие к борьбе, его грустные баллады о тяжелой доле ра¬
бочего, его язвительные куплеты, высмеивающие буржуазию.
Пепел Джо Хилла был развеян на всех материках и во всех
сорока восьми штатах, исключая штат Юта. Это было последней
волей казненного: «Я не хочу вернуться туда, где меня убили».
3

Джо Хилл — народный герой Соединенных Штатов. Скажите об
этом лезвиеобразному господину. Он только скривит губы. Хил¬
ла казнили в 1915 году — как давно это было. Еще не существо¬
вало ни Советского государства, ни сотен миллионов людей, стоя¬
щих вне системы эксплуатации человека человеком, ни всемир¬
ного движения за мир, ни мощных международных организаций
рабочего класса. Все это было лишь мечтой. И молодой Джон

Рид — народный герой Соединенных Штатов — еще не знал, что
вскоре десять дней потрясут мир и он напишет о них книгу. Но
уже все вокруг полнилось предощущениями. Озираясь в ноч¬
ной пустыне петроградского переулка, шел Блок и повторял
про себя:
И черная, земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи.

В ту пору в поэте вырастало сознание нераздельности жизни
и политики. Он мечтал о «фабричном возрождении России» и
писал стихи «Новая Америка». Как давно и тесно связаны все
звенья нашего мира! Предчувствия Блока переходили в уверен¬
ность Маяковского, когда он называл год шестнадцатый годом
революции. А за океаном водоворот американской юстиции вса¬
сывал в свою крутящуюся воронку Джо Хилла.
Почему я так подробно пишу о нем? А потому, что снова и
180

снова идет битва за жизнь Джо Хилла. Она, собственно, никогда
не кончалась, только затихала, чтобы разыграться с новой си¬
лой. Сильная вспышка борьбы вокруг него возникла в дни аме¬
риканской интервенции в Корее.
Хорошо помню номер журнала «Сатердей ревью» со статьей
известного тогда литературного критика Гаррисона Смита. Ее
заглавие «Смерть героям подошло бы и к воплям «человека из
«Лайфа». Как видите, поиски героизма едва ли не «вечная тема»
буржуазной публицистики в США.
Я уже упоминал Бернарда де Вото, ныне покойного патриар¬
ха американской литературной критики. Он раньше других — по¬
сле бомбы на Хиросиму, речи Черчилля в Фултоне и внешнепо¬
литического обзора в «Таймс» за подписью «Господина Икс» \
где нам от имени США объявлялась «холодная война»,— еще в
1948 году, приложил фонендоскоп к груди отечественной литера¬
туры и горестно объявил: «Герой еще жив». Он хотел вернуть к
жизни идеал стопроцентного американизма. Предприимчивый
прагматик, способный на волчью хватку, бизнесмен казался ему
наиболее подходящим кандидатом в герои.
Критик Гаррисон Смит выступил со своей нашумевшей стать¬
ей уже под гром пушек на Корейском полуострове и прямо по¬
требовал посадить в «красный угол» литературы «героя, который
торжествует над своими врагами во время войны». Осмотрев изпод ладони окрестности, он оповестил читателей: «Герой возвра¬
щается. Его тень уже видна на горизонте».
Почти одновременно с этим программным заявлением вышел
в свет роман Пэта Фрэнка «Задержите наступление ночи» — пер¬
вое монументальное сочинение о войне в Корее. Командующий
корпусом морской пехоты США генерал Вандергрифт написал
предисловие, назвав это произведение «путеводной звездой ар¬
мии».

Действие романа относится к декабрю 1950 года, дню отступ¬
ления американских войск из «долины смерти». Шестнадцать
солдат во главе с капитаном Макензи выходят из «котла» и по
пути бодро рассуждают о своей «цивилизаторской миссии», го¬
товности «воевать за демократию вечно». Сержант Экланд го¬
ворит: «Все мы здесь потому, что мы именно этого и хотели».
Идеологи агрессии разных рангов восторженно встретили ро¬
ман Пэта Фрэнка. Он содержал набор идеологического ширпот¬
реба и ставил перед сознанием читателей «героя-солдата», чья
миссия не кончалась только Кореей. В Пентагоне уже погляды¬
вали на подробные карты Вьетнама.
1 Под этим псевдонимом скрывался бывшим посол США в Москве Джон
Кеннан, который теперь признал бесцельность «холодной воины» и высказы¬
вается за развитие советско-американских отношений.
181

Увы, ни этот роман, ни его литературные близнецы не оправ¬
дали надежд. Реальная действительность зримо противоречила
их декоративному глянцу. Войну в Корее сами американцы на¬
звали «грязной», а роман Пэта Фрэнка — плакатом на призыв¬
ном пункте.

Еще в те времена мне попалась на глаза статья рядового
Шарпа «Бог спас мою жизнь в Корее», опубликованная в журна¬
ле «Сатердей ивнинг пост» 13 января 1951 года. Он рассказал
эпизод из злоключений пятнадцати солдат во главе с лейтенан¬
том Мэтлоком.
Они находились как раз в тех местах, где действовали персо¬
нажи Пэта Фрэнка,— в «долине смерти», то есть в долине Чанджинского водохранилища — районе окружения американских
войск. Эта группа, надо полагать, и стала прототипом персона¬
жей, облюбованных Пэтом Фрэнком для своего романа.
Сходится и время действия, и число солдат, и боевая обста¬
новка. Не совпадают только их чувства, мысли и разговоры. Ни¬
чего похожего на осознанный героизм. Когда от роты осталось
пятнадцать человек, лейтенант Мэтлок завел их в овраг, там они
прятались несколько дней. «Мы все время читали Библию и мо¬
лились,— пишет Шарп.— А потом, уже в плену, северокорейский
солдат спросил меня насчет Макартура. Я сказал, что ненавижу
этого генерала. Потом он спросил о Трумэне, и я ответил то же
самое».

Итак, рождение героев не состоялось. Не состоялось оно и в
среде американских войск во Вьетнаме. Это хорошо известно
всему свету. Не привелось все-таки лейтенанту Колли проехать

по улицам Нью-Йорка в открытой машине под разноцветным
дождиком конфетти и серпантина.
Когда не удается увенчать лаврами насильника-интервента,
то следует по крайней мере унизить тех, кто стоит за мир. Если
супермиллионер не проходит во «властители дум», то нужно опо¬
рочить народных героев.

Так именно и произошло в США вскоре после корейской вой¬
ны. После агрессии США во Вьетнаме вновь начался бой за Джо
Хилла. И теперь, как это уже было не раз, борьба снова и снова
идет за его память.

Прославление разбойничьих баронов требует клеветы на ге¬
роев социального прогресса. В итоге разделения труда происхо¬
дят события, представляющие собой две стороны одной медали.
В то время, как наемный историк посвящает восьмитомный труд
«благородной творческой деятельности» промышленников стра¬
ны, бывший редактор «Лука» Уоллес Стигнер чернит Джо Хил¬
ла в своем романе-хронике.

И до него несколько «литераторов-наемников» написали так
182

называемые изобличительные версии процесса Хилла. Попытки
оправдать его казнь и дать в угоду Бизнесу фальсифицирован¬
ную историю рабочего движения в США не прекращались ни¬
когда.

Старое это дело. Энгельс писал: «Буржуазия все превращает
в товар... также и историю». А став товаром, история продается
кому угодно, хотя бы и юстиции. Нигде, пожалуй, эта их связь
не обнаруживается с такой прямотой, как в скорбном мартиро¬
логе мучеников революционной борьбы. Сначала неправедный
судья убивает народного героя, а потом, с течением времени, оп¬
лаченные историки предают забвению это преступление либо
возвращаются к нему, чтобы опорочить жертву господствующего
класса.

Зачем это делают?
Бизнес наслаждается местью и за гробом своих противников.
Тоже старое дело. Помните, как разодетые дамы знатного Пари¬
жа 1848 года тыкали зонтики в лица мертвых пролетариев? Но
главное в другом. Реакция хотела бы лишить народ его героев,
имен-символов, надругаться над ними. Да, именно так. Сначала
уничтожить борца физически, а потом выжечь его образ из кни¬
ги истории.
Это непросто, конечно. Социальное Добро зорко следит за
своими святцами. Когда вновь разгорелась кампания против Джо
Хилла, известный драматург Барри Стэвис создал драму «Чело¬
век, который не умирал». Это произведение искусства и подлин¬
но историческая работа. Материалы процесса, изученные писа¬
телем как учеиым-исследователем и собранные воедино, предва¬
ряли публикацию пьесы.
В те дни я прочел пронзающие душу слова американского
публициста Джона Питтмана о Джо Хилле: «Его имя, его образ
будут украшать улицы, площади и здания в нашей стране еще
долго после того, как крупные горнорудные и другие монополии
будут пробуждать лишь смутные воспоминания о страшном пе¬
риоде длительной и тяжкой истории борьбы человечества за гу¬
манизм».

У американского народа есть и были герои. Недаром в зна¬
менитой песне Робинсона и Хэйса оживший Джо Хилл отвечает
изумленному человеку нового поколения:
— Я никогда не умирал!

Какая прекрасная правда! Джо Хилл живет вместе с идеей
социальной справедливости и ее героями. И, разумеется, их весь¬
ма изощренно не замечает известный нам заокеанский полито¬
лог, пробующий вербовать героев для «холодной войны» даже не
на своем дворе. Но мы уже хорошо понимаем причины такой
аберрации зрения. Избирательный взгляд на события истории,
183

узкоклассовый кругозор, замкнутый интересами мира собствен¬
ников, конечно, никогда не дадут «увидеть» таких героев, как
Джо Хилл.
«...Умирая, он знал, что дело, которому он отдал всю свою
жизнь, не умрет, что его будут делать десятки, сотни тысяч, мил¬
лионы других рук, что за это дело будут умирать другие товари¬
щи рабочие, что они будут бороться до тех пор, пока не побе¬
дят...»— так писал Ленин о рабочем Бабушкине, расстрелянном
царскими карателями за десять лет до казни в Солт-Лейк-Сити.
Ленинская оценка по росту и Джо Хиллу. Она подойдет всю¬
ду— в США, Италии, Чили...— и всем, кого Ильич называл «на¬
родными героями», о ком писал: «Это — люди, которые не рас¬
тратили себя па бесполезные террористические предприятия оди¬
ночек, а действовали упорно, неуклонно среди пролетарских
масс, помогая развитию их сознания, их организации, их рево¬
люционной самодеятельности».
Ленин писал это в 1910 году.
Посмотрим на социально-политическую карту мира. Подвиги
народных героев не пропадают зря. Многое изменилось на нашей
земле, очень многое. Как бы там ни было, а дела человечества
идут хорошо.
*

*

*

...Что касается «греха» подслушанной беседы, то его не было.
Правда, в бар такого рода я заглядывал. Но представленных
вам собеседников там не видел и не слышал. Хитроумный «госпо¬
дин Лезвие» — это передовая журнала «Лайф» в* одном из по¬
следних номеров перед кончиной этого издания. Реплики «разо¬
чарованного» советолога Самузли — выдержки из его статьи в
английском консервативном еженедельнике «Спектейтор». Воин¬
ственные высказывания Замуолта взяты из его книги «На вах¬
те» в издании «Нью-Йорк тайме», рассуждения профессора Бирн¬
са — это цитата из его статьи в «Вашингтон пост».
В 80-х годах Соединенные Штаты не испытывают недостат¬
ка в еще более агрессивных цитатах из речей и заявлений амери¬
канских советологов и государственных деятелей, начиная от
профессора Хантингтона, Бжезинского и кончая Уайнбергером и
самим Рейганом.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
ИЗ ПРОШЛОГО

1

Когда-то граф Ксавье де Местр, писатель и офицер, брат извест¬
ного дипломата и публициста, посланника Сардинии при дворе
Александра I, не моргнув глазом, философствовал в светском са¬
лоне: «Цивилизация — это растение, требующее для успешного
произрастания поливки кровью». Вокруг восхищались: «Как он
мил», «Как это изящно сказано», «Какая феерическая мысль»...
Что касается сути дела, то кровь из живых леек, русских ли кре¬
постных пахарей, французских ли углекопов или испанских вино¬
градарей, мало кого трогала. Солдаты находились вне сферы на¬
душенного придворного гуманизма.

Изречение де Местра содержится в старой объемистой книге
«Война в мнениях передовых людей». Эта вермишель из цитат
крайне любопытна самим характером обсуждения темы. Извест¬
ные и покрытые мраком забвения военачальники, государствен¬
ные и общественные деятели, писатели обсуждают, выкладывают
аргументы «про» и «контра» и, как сказано в предисловии, вы¬
ясняют, «зло ли война или благодеяние, производительна ли она

или разрушительна, временное ли явление или бесконечное».
В этом сборнике вы познакомитесь со страшными утвержде¬
ниями. Вы узнаете, что война божественна, что она есть высшее
откровение. Вам объяснят, что без войны невозможно существо¬
вание религии, общества, что без нее сама цивилизация теряет
смысл и ее будущее представляется неизвестным, что мир без
войны не имеет смысла, теряет свое положительное значение,
превращается в ничто.

Это чудовищная книга. Звучат в ней и голоса в пользу мира,
но они тонут в хоре тех, кто славит меч. Большинство идеологов
войны, представленных на страницах сборника, принадлежат
XVIII и началу XIX века или еще более раннему времени, начи¬
ная с епископа Августина и его толкования заповеди «Не убий».
А именно: «Ее отнюдь не преступают те, что ведут войны по пол¬
номочию от бога».

Наши предки обсуждали эту проблему вкривь и вкось. Вой¬
ны, за исключением периодов народных движений, вели неболь¬
шие профессиональные армии, да еще и наемные. Было время,
когда уничтожение живой силы вообще не входило в главные
цели военной стратегии. Дело сводилось либо к осаде крепостей,
либо к длительному маневрированию, при котором противники,
как в шахматной партии, добивались «выигрыша качества» —
185

признания одной из сторон своего проигрыша. В такой войне че¬
ловеческие потери были сравнительно невелики, но все равно ей
вслед неслись проклятия и стоны. Кто их слышал?
Еще не произошел радикальный переворот в вооружении
войск. Не было средств массового уничтожения, авиации. Чело¬
век летал лишь в сновидениях. Еще не существовало ленинского
учения о войне и армии, вооруженных столкновениях — справед¬
ливых и несправедливых, и еще непроницаемы были тайны, в ко¬
торых рождались войны. На протяжении веков «поливка кровью»
была делом обыкновенным, узаконенным и признанным, вне за¬
висимости от ее побудительных причин. Была бы только она от
«царя и бога», лишь бы не от «черни». Кстати, именно от нее, от
парижских санкюлотов и бежал из революционной Франции в
Россию Ксавье де Местр.
Прошло то время, когда феодально-буржуазная элита осмели¬
валась беззастенчиво провозглашать свои циничные постулаты.
Девятнадцатый век вывел на поля битв массовые армии. Возник¬
ла необходимость идеологической обработки «пушечного мяса» —
цинизм следовало прятать. По необычным подсчетам русского
писателя М. Энгельгардта, одного из тех, кто изобличал войну
как преступление против человечности, Наполеон «во время сво¬
ей достославной карьеры пролил 800 тысяч ведер крови», истре¬
бив 2 миллиона человек. Век двадцатый еще в начале своего ле¬
тосчисления создал такие средства массового уничтожения, как
пулеметы, резко увеличил убойную силу артиллерии. Словесные
парадоксы, замешенные на крови, стали опасными — кровь люд¬
ская — не водица!
Появление ядерного оружия, казалось бы, и вовсе воспрети¬
ло кощунственные афоризмы, амнистирующие войну. Но вот в
современном Белом доме живут вне времени. Поразительная
формула бывшего секретаря госдепартамента Хейга — «Есть
вещи важнее, чем мир» — потрясла человечество. В том или
ином виде она была повторена и самим президентом Рейганом
и сонмом американских пропагандистов.

Откуда она взялась, эта формула? В ней нет даже беспар¬
донной «игры ума» Ксавье де Местра. Она пряма, как шпицру¬
тен, тупа, как обух топора, груба, как рука палача. Но, кажется,
однажды я уже слышал подобный генеральский рык или где-то
прочитал дословно такое утверждение.
2

Обхожу книжные полки и снимаю с одной из них роман Синкле¬
ра Льюиса в лиловатой обложке «У нас это невозможно». Один
из его эпизодических персонажей, генерал в отставке, веселая
потная рожа в очках, Эджуэйс, говорит:
186

— Признаюсь, хотя я и ненавижу войну, но есть вещи и по¬
хуже. Ах, друзья мои, гораздо хуже! Это — состояние так на¬
зываемого «мира», когда рабочие организации заражены, слов¬
но чумными микробами, безумными идеями анархической крас¬
ной России! Состояние «мира», когда университетские профессо¬
ра, журналисты и видные писатели тайно распространяют все те
же возмутительные обвинения... Нет, такой мир гораздо хуже
самой ужасной войны...
Н-да! Это вам не Ксавье де Местр! Когда и при каких об¬
стоятельствах произнесены эти слова, настолько похожие на

формулу Хейга, что либо то, либо другое можно считать бесспор¬
ным плагиатом?

В романе речь идет о том времени, когда Бэз Уиндрип стал
президентом Соединенных Штатов Америки. В Белом доме рас¬
положился пестрый табор свирепых политиканов, дипломирован¬
ных убийц, гуманистов-людоедов в профессорских очках. Возле
Большого мешка с Золотом произошла смена караула. Часовые
в касках, украшенных перьями демократических лозунгов, были
отправлены в кордегардию. На их места, печатая шаг, встали
идеологические парашютисты — чудовища с гнилыми мозгами,
похожие на оккультных персонажей из фильмов Хичкока.

Итак, к власти в США пришел фашизм, выряженный в за¬
щитные цвета «истинного американизма». В пивных стойлах то¬
пают копытами нетерпеливые погромщики. Минитмены — раз¬
бойничья гвардия новоявленного фюрера — маршируют по ули¬
цам городов. Подвыпившие опричники «верховного вождя стра¬
ны» громят квартиры активных негров, коммунистов и вообще
людей «рузвельтовского толка». Бульварные листки с пылким
усердием сообщают о роспуске всех обществ, союзов и партий,
кроме «корпоративной». Догадливые приверженцы нового строя
тащат на площади еретическую литературу. На веселых кострах
жгут книги Марка Твена, Уолта Уитмена, Хемингуэя, корчится
в огне «Мартин Чезлвит» Диккенса. В джунглях фашизирован¬
ных городов бродят красномордые хищники. Сдвинув котелки
па затылок, они грозно мурлыкают гимны в честь своего повели¬
теля.

Тот, кто хотел бы ознакомиться с сутью программы Бэза
Уиндрипа, может удовлетворить свое любопытство чтением
«Майн кампф». Я же приведу здесь несколько образчиков стиля
нового президента.
— У меня одно желание — заставить всех американцев по¬

пять, что они всегда были и должны оставаться впредь величай¬
шей расой на нашей старой земле, и второе — заставить их по¬
нять, что, каковы бы ни были между нами кажущиеся разли¬
чия— в смысле богатства, знаний, способностей, происхождения
и влияния, все мы братья...

И еще:

— Было бы плохой услугой простому народу — это просто
сбивает его с толку — знакомить его с действительным положе¬
нием вещей так же полно, как и более высокие слои общества.
Стиль Уиндрипа, несомненно, обещал многое. Одна из его
поклонниц, знаменитая Аделаида Гиммич, автор нашумевшего
проекта — посылать из США каждому американскому солдату
па любой фронт, где бы он ни был, по клетке с канарейкой,— за¬
явила на банкете в форте Бьюла: «По-моему, чтобы научиться
дисциплине, нам нужно снова пережить настоящую войну». Вот
тогда-то генерал Эджуэйс и брякнул без обиняков то, что с та¬
кой точностью заимствовал у него генерал Хейг. Да еще и про¬
должил:

— ...А теперь я могу сообщить вам хорошие новости! Пропо¬
ведь открытой наступательной силы очень просто распространя¬
ется в нашей стране...
Генерал Эджуэйс знает, что он говорит. События, видимо, не
заставят себя долго ждать. Есть основания полагать, что объяв¬
ление Уиндрипом войны Мексике — дело нескольких часов.
Прежде чем зажечь мировой пожар, Соединенные Штаты хотят
оккупировать весь американский континент...
Нужно напомнить еще раз. Читатель, который из предыдуще¬
го сделает вывод, что он прозевал новые президентские выборы
в США, ошибется. Все, что мы рассказали,, происходит на стра¬
ницах романа Синклера Льюиса «У нас это невозможно». Книга
эта вышла за океаном в 1935 году и рисует воображаемый фаши¬
стский переворот, приуроченный к выборам президента в
1936 году.
Если вспомнить реальные события того времени, то станет яс¬
ной достоверность источников романа. Национальная ассоциа¬
ция промышленников была встревожена либеральными рефор¬
мами «нового курса». Реакция попыталась устроить «марш на
Вашингтон», наподобие похода Муссолини на Рим. Речь шла —
ни больше ни меньше — о свержении Франклина Рузвельта. Ку¬
чера бизнеса рассчитывали заодно «взять под уздцы» умерен¬
ную часть конгресса. Старому зубру в генеральских погонах Ван
Хорну Мосли поручили возглавить Американский легион и бро¬
сить его в путч. Когда дошло до дела, он струсил, затея прова¬
лилась. Таким образом, Льюис описывает несовершившиеся со¬
бытия. Основа романа — факты, которых не было в жизни. Со¬
вместимо ли это с реализмом? Да, вполне.
Государственная система США основана на институтах бур¬
жуазной демократии. Но явления и тенденция, родственные фа¬
188

шизму, уже давно существуют в США. Синклер Льюис воплотил
эти тенденции в образы. Он слил реализм с фантастикой. И даже
беглый анализ позволяет обнаружить в этом сплаве драгоценные
свойства тоикосаркастичного памфлета. Автор создал галерею
портретов алчных бизнесменов, обезумевших генералов, горил¬
лообразных мещан, жаждущих свести с ума американский на¬
род, скомандовать ему: «В атаку!» — и бросить его на поля апо¬
калипсических битв за мировое господство.
«В атаку!» — так и называется катехизис, составленный из ре¬
чей героя романа Бэза Уиндрипа. Без риска ошибиться можно
утверждать, что одним из прототипов ее автора был покойный
губернатор Луизианы фашист Хьюи Лонг.
Однажды Франклин Рузвельт, как свидетельствует дневник
Додда — посла в Германии периода 1933—1938 годов, довери¬
тельно беседуя с близким ему человеком, сказал:
— Действуя гитлеровскими методами, Лонг хочет выставить
свою кандидатуру на президентских выборах в 1936 году. Он на¬
деется собрать сто голосов на съезде демократической партии.
После этого он намерен организовать самостоятельную группи¬
ровку совместно с представителями блока Юга и Среднего За¬
пада... Таким образом, он рассчитывает победить демократов и
привести к власти реакционного кандидата от республиканской
партии. К 1940 году положение в стране, по мнению Лонга, будет
таково, что он станет диктатором.

И вот фабула романа «У нас это невозможно» развертывает¬
ся так, как если бы план Лонга был проведен в жизнь. Но дело
совсем не в конкретной аналогии. Синклер Льюнс понимал — и
именно в этом огромная ценность его романа для наших дней,—
что ростки фашизма, такие, как проповедь силы, политические
убийства внутри страны и за ее пределами, расизм с ку-клукскланом и многое другое, укоренились не только у обочин амери¬
канской общественной жизни, но и проникли, то здесь, то там, на
основную магистраль политики США.
Роман Синклера Льюиса впервые вышел в свет на русском
языке почти полвека тому назад в сокращенном виде. Второй
раз — в 1965 году — полностью. Его злободневность росла от де¬
сятилетия к десятилетию, и именно сегодня доля реального

значительно превысила в нем процент фантастики. Роман
буквально врывается в современную жизнь, ее насущные проб¬
лемы.

Несомненно, Синклер Льюис написал свой роман в поддерж¬
ку Рузвельта, когда тот вторично баллотировался в президенты.
Автор бросил свой роман на чашу весов предвыборной кампа¬
нии. Шла борьба, и он хотел предупредить: вот что может про¬
изойти, если будет устранен разумный лидер и к власти придет
189

пещерная горилла. Кстати, в романе Бэз Уиндрип после своей
победы, в насмешку над побежденным, предлагает ему пост по¬
сла в Либерии... Но Рузвельт остался тогда в Белом доме.
С тех пор многое переменилось. Факты новейшей истории на
виду у всех.

Я перечитал сейчас свою рецензию об этом произведении, на¬
печатанную еще в то время, просмотрел другие статьи и скажу
откровенно: они были несколько спокойнее самого романа. Иные
важные подробности в размышлениях Льюиса и героев романа
ускользнули от его критиков. Очевидно, 45 лет тому назад мы

знали Соединенные Штаты хуже, чем теперь.
А сейчас можно твердо сказать: во всей американской лите¬
ратуре нет и не было романа, который бы с такой силой предви¬
дения на много лет вперед проследил извилистый процесс фор¬
мирования реакции в Штатах. И в этом смысле «У нас это не¬
возможно» мы могли бы сравнить только с антифашистскими ро¬
манами Фейхтвангера, и прежде всего с «Успехом» и «Семьей
Опперман». Синклер Лыоис вполне отчетливо предсказал инкви¬
зиторский маккартизм и многие другие явления, вплоть до тех,
какие мы наблюдаем в политической жизни США во времена
правления президента Рейгана и его компании.
Этот странно забытый роман мог бы стать в 80-х годах наше¬
го столетия мировым бестселлером.
Любопытна такая деталь. Опричники неофашиста Унндрипа
названы в романе «минитменами». Но сегодня в США сущест¬
вуют люди, рекомендующие себя именно так — «минитмены».
Это вооруженная до зубов, суперпогромная, антикоммунистиче¬
ская организация, чей лидер Роберт Боливер Деныо однажды
заявил, что третья мировая война уже началась.
Как произошло такое совпадение? Уж не взял ли фашист
Депью это наименование из антифашистского романа? Нет, ко¬
нечно. Все дело в том, что Синклер Лыоис превосходно изучил
стремление американской реакции к демократическому камуф¬
ляжу. Его характеристика общества «Дочерей Американской Ре¬
волюции» может считаться классической: «...организация эта со¬
стоит из женщин, тратящих одну половину своего времени на
то, чтобы хвастаться своим происхождением от свободолюбивых
американских колонистов 1776 года, а вторую — чтобы яростно
нападать на своих современников, исповедующих именно те прин¬
ципы, за которые боролись эти колонисты».
И вот, порывшись в материалах о войне американцев с англи¬
чанами за независимость, вы встретите упоминание о «минитменах» — людях, «готовых в минуту», иначе говоря — народных

ополченцев славной эпохи, увековеченной в поэме Лонгфелло
«Скачка Поля Ревира».
190

И когда Синклер Льюис назвал фашистскую гзардию Уиндрипа «минитменами», он предугадал еще одну вполне конкретную
форму кощунственной эксплуатации фашизмом духовных релик¬
вий американца. Предугадал, как мы видим, точно. «Минитмены»
возятся с пулеметами, проводят полевые учения, горланят свои
песни и, можно поручиться, не знают, что давно-давно старый ум¬
ный писатель предсказал их появление, их безумие и даже их
название...

Центральная фигура романа, Дормэс Джессэп,— редактор и
издатель провинциальной газеты «Дейли информер». Где-то мы
уже встречали облик этого человека — утонченного хранителя
моральных богатств, спокойного собирателя духовных ценностей.
Дормэс Джессэп — это Густав Опперман, выросший на амери¬
канской почве. Так же как и его немецкий собрат, Дормэс непо¬
колебимо верит в устойчивость окружающего.
Мир Дормэса Джессэпа складывается из обширного собрания
любимых книг, серьезной привязанности к Лоринде Пайк, беско¬
нечных часов упоительного раздумья в рабочем кабинете, при¬
вычной и в меру обременительной работы в редакции. Это спо¬
койный мир современного отшельника, укрывшегося в «башне
из слоновой кости» или, вернее, пластмассовой — «под слоновую
кость», с паровым отоплением и горячей водой из крана.
Тридцать семь лет Дормэс Джессэп редактировал «Дейли
информер». В 1920 году он выступал за признание России и тем
стяжал себе опасную репутацию отъявленного коммуниста. Пе¬
редовицами о невиновности Тома Муни и осуждением вторжения
Соединенных Штатов в Никарагуа он нарушил покой своих дру¬
зей, поверг в смятение половину благонамеренных подписчиков
и окончательно утвердил за собой славу смутьяна.
Вся эта «крамола» не заключала в себе последовательной
революционности. Статьи провинциального редактора диктова¬
лись благородным сердцем человека, испытывающего инстинк¬
тивное отвращение и даже ненависть ко всякому акту жестокости
и несправедливости. Он с издевкой говорит о «войне за освобож¬
дение Кубы, за освобождение жителей Филиппинских островов,
которых никак не устраивало качество нашей свободы». Но автор
этих гневных обличений «прекрасно понимал свою позицию, знал,
что весьма далек от левого крыла радикалов и в лучшем случае
он умеренный, вялый и, пожалуй, немного сентиментальный ли¬
берал».

Роман Синклера Льюиса особенно роднит с «Семьей Оппер¬
ман» та часть, где автор изображает воображаемый приход аме¬
риканского фашизма к власти. Синклер Льюис цитирует газетные
статьи, политические декларации, речи государственных деяте¬
лей. Это производит впечатление подлинной документации.
191

И не удивительно.
Реакционные тенденции Америки того времени овеществлены
в бесчисленных газетных отчетах о политическом буйстве Хьюи
Лонга, демагогических проповедях радиопопа Кофлина, бандит¬
ских похождениях куклуксклановцев, во множестве фактов от¬
кровенного служения государственной власти трестированному
капиталу.

В окружении Дормэса есть люди, поговаривающие о «сильной
личности»: демократические институты, дескать, не в силах на¬
вести порядок в стране, вылечить ее болезни. Что, например, де¬
лать с безработными, этими «ленивыми шалопаями, которые кор¬

мятся пособием», как говорит о них банкир Краули? Нужен док¬
тор, который возьмет пациента в руки и заставит его выздороветь,
хочет он того или нет. Слово «фашизм» не должно пугать.
На это звериное воркование Дормэс замечает, что он знает
о лечении сифилиса прививкой малярии, но никогда не слышал,
чтобы малярию лечили прививкой сифилиса. Экстравагантное
сравнение помогает Дормэсу сформулировать основную мысль:
«Лечить язвы демократические язвами фашизма! Странная те¬
рапия!»
Дормэс встревожен. Он еще пытается себя утешить: «Если у
нас когда-нибудь и будет фашистская литература, то все будет
совсем иначе, чем в Европе,— слишком сильны в Америке юмор
и дух независимости». Однако вскоре вышло так, что двое-трое
друзей были единственными людьми, с которыми он рисковал
говорить о чем-либо более серьезном, чем о том, будет сегодня
дождик или нет.

При тирании даже мужская дружба — ненадежное дело. Пос¬
ле прихода к власти Унндрипа Дормэс Джессэп неожиданно
обнаружил, что плети и кандалы причиняют такие же мучения
в чистом американском воздухе, как и в болотных туманах Прус¬
сии. Тот, кто был недоволен новыми порядками, не мог заявить
о своем недовольстве дважды. Хроника подвигов клики Уиндрипа
в точности воспроизводит насилия германского фашизма, неслы¬
ханно обогатившего своей деятельностью каталог уголовных пре¬
ступлений.
Синклер Льюис располагал неплохой информацией. Помимо
печатных источников — общедоступных и полусекретных — он
располагал точными и документированными материалами, со¬

бранными его женой. Тот же Уильям Додд, посол США в Герма¬
нии, сообщает любопытную подробность.
Он пишет в своем дневнике: «Сегодня (это было 24 августа
1934 года, как раз в период, когда автор «У нас это невозмож¬
но» приступал к работе над этим романом.— А. /С.) в одинна¬
дцать часов пришла миссис Синклер Льюис, которая в литера¬
192

турных и художественных способностях не уступает своему зна¬
менитому мужу, и мы около получаса беседовали о ее намерении
изучить и описать современную германскую социально-философ¬
скую систему». (Заметим, опять-таки в скобках, что через непро¬
должительный срок миссис Лыоис — известная журналистка До¬
роти Томпсон — получила приказ гитлеровских властей покинуть
Германию в течение двадцати четырех часов.— А. К.)
3

Через четыре года после выхода в свет произведения Синклера
Льюиса на книжном рынке США появилась книга Освальда Гар¬
рисона Вилларда «Годы сражений» с подзаголовком — «Заметки
редактора». Автор — историк, публицист. С 1918 по 1933 год он
редактировал газету прогрессивного направления «Нейшн».
В Нью-Йорке, в квартире знакомого журналиста, я наткнулся
на эту книгу.

Даже беглое знакомство с «Заметками редактора» позволяет
предположить, что какие-то черты облика Вилларда использо¬
ваны Синклером Льюисом при создании образа центрального ге¬
роя романа — Дормэса Джессэпа.
Жизнь Вилларда проходила на виду, и американской обще¬
ственности хорошо запомнилось время, когда отважная газета

боролась против разгула реакции, захлестнувшего Соединенные
Штаты вскоре после свершившейся в России Великой Октябрь¬
ской социалистической революции.
В пору, когда революционная Россия голодала, холодала,
проливала кровь на фронтах гражданской войны, осипшие от
ярости конгрессмены уже вопили о «руке Москвы», о «кознях
большевиков». Искали предлога, чтобы расправиться с рабочим
движением в собственной стране, подавить все честное и прогрес¬
сивное, наконец, зажать рты тем, кто, желая оглядеться в после¬
военном мире, задавал «крамольные» вопросы.

Генеральный прокурор США Митчелл Пальмер с благослове¬
ния тогдашнего президента Вильсона ввел беззаконие в юриди¬
ческую систему. Во всех штатах шла облава на «красных». Мас¬
совые аресты ни в чем не повинных людей стали будничным
делом. Никогда до этих дней американцы не запали такого все¬
объемлющего подавления гражданских свобод. В Уотербери,
штат Коннектикут, продавец магазина готовой одежды, еще юно¬
ша, был приговорен к шести месяцам тюрьмы за одну-единственную полувопросительную фразу: «А что, Ленин там, в России,
наверно, мозговитый человек!»
И вот, возвращаясь в своей книге к этому времени, Виллард
удивительно интересно устанавливает генеалогию такого целс13 Заказ 3743

193

направленного произвола. Зверства германского фашизма он счи¬
тает «вторичными», а пальму первенства отдает реакционерам

из США. Он пишет: «Чтобы перечислить все случаи пыток, са¬
дизма, все преступления, совершенные репрессивным аппаратом
при полной поддержке министерства юстиции, потребовалось бы

бесконечное множество страниц. Синклеру Льюису не надо было
создавать роман «У нас это невозможно». Ему достаточно было
лишь обратиться к делам Вильсона — Пальмера, чтобы сделать
вывод: «У нас это уже было». Многое из того, что произошло в
Германии при Гитлере, напоминало поведение наших официаль¬
ных лиц в то время. Можно было бы даже предположить, что
диктаторы брали с нас пример, если бы они не были невеждами,
ничего не знающими о других странах».

Голосом Вилларда говорят те, кто находился в черные «пальмеровские дни» на линии огня. Но отдадим же должное Синклеру
Льюису. Он не забыл в романе, кажется, ни одного оттенка аме¬
риканской реакции, и выводы, к каким он нас подводит, не рас¬
ходятся сточкой зрения Вилларда. И даже известная социальная
ограниченность этих выводов тоже общая.
Хочу познакомить читателя еще с одним извлечением из книги
Вилларда, чтобы показать, как много сходного в его самохарак¬
теристике с обликом Дормэса Джессэпа. Признаюсь, что испытал
большое удовлетворение, когда обнаружил существование (к со¬
жалению, не переведенной в СССР) книги Вилларда и установил
связь жизненного пути ее автора с образом главного персонажа
из романа Синклера Льюиса.
Конечно, далеко не один Виллард представлял честную прес¬
су США тех времен. Но его мысли и чувства весьма убедительно
подтверждают достоверность человеческого типа, избранного
Синклером Льюисом в герои романа. А мы, сравнивая докумен¬
тальные записки одного с художественным произведением друго¬
го, можем отчетливее рассмотреть достоинства и слабости этого
героя.
Вот что, например, пишет Виллард (и как точно входят эпизо¬
ды его жизни в пазы романа): «Моя репутация опасного ради¬
кала была для многих подтверждена возмутительной фальсифи¬
кацией моего выступления на комиссии реконструкции Нью-

Йорка. Я читал доклад по заранее подготовленному тексту, где
ясно было сказано, что я не коммунист. Я обратился к репорте¬
рам, особо подчеркнув это обстоятельство. Однако, сказал я, так
как о коммунизме спорят многие люди со времен Христа, то для
всего мира хорошо, что русские взяли на себя труднейшую зада¬
чу испытать коммунизм на практике раз и навсегда. Мне каза¬
лось, что мы должны наблюдать за русским экспериментом вни¬
мательно и без предрассудков использовать у себя все, что
194

можно. Я заявил также, что в самой форме новых правительств
в Баварии и в России нет ничего, что должно было нас оттол¬
кнуть».

И даже такое заявление не прошло безнаказанным. Началась
свирепая травля Вилларда. Его «послужной список» был велик.
Он протестовал против захвата Кубы, Филиппин, интервенции в
Мексике, диктата в Латинской Америке, отстаивал, когда мог,
права неимущих, выступал в защиту Сакко и Ванцетти. Этот
реестр политических симпатий и антипатий очень похож на тот,
каким Синклер Льюис снабдил в романе Дормэса Джессэпа.
И они оба — реальный человек и вымышленный герой — не были
коммунистами.

Имя Вилларда было известно не только на его родине. Бер¬
нард Шоу писал ему: «Удивительно, что такая газета, как
«Нейшн», продержалась столько лет в стране, где истину по край¬
ней мере три раза в неделю вываливают в смоле и перьях, лин¬
чуют, бросают в тюрьму, избивают, высылают как нежелатель¬
ную».

Но вернемся непосредственно к роману «У нас это невоз¬
можно».

4

Бэз Уиндрип не медлил. Железной рукой осуществил он свою
программу. Умилительная проповедь о перераспределении
богатств обернулась новыми прибылями концернов. Безработицу
«устранили» лагерями трудовой повинности. Сложнее обстояло
с ликвидацией преступности.
Но наконец и эта проблема была разрешена по германо¬
итальянскому образцу. Наиболее закоренелые уголовники поме¬
няли стезю кустарного порока на широкую дорогу модернизован¬

ного злодейства — они стали инспекторами в штурмовых отрядах
«минитменов».

Дормэс Джессэп с его политикой, выражавшейся формулой
«поживем — увидим», увидел более чем достаточно.
Синклер Льюис поставил своего героя вплотную перед выбо¬
ром: белый платок капитуляции или борьба не на жизнь, а на
смерть. И Дормэс Джессэп решил: действие! Он понял, что с
реакцией нужно бороться не в кружевных, а в железных перчат¬
ках. Решимость его не могут поколебать ни тюрьмы, ни беспо¬
щадное избиение, когда арестованного заставляют громко счи¬
тать удары, пока он не теряет сознание, ни стража, забавляю¬
щаяся стрельбой перед самым носом арестованного, думающего,
что это и есть казнь. Страдания укрепляют душу шестидесяти¬
летнего подпольщика.
195

Но Синклер Лыоис ошибается, видя в Дормэсе Джессэпе
главную фигуру, противостоящую режиму Уиндрипа. Его герой
ведет подпольную работу в форте Быола с помощью близких ему
знакомых. Реденькая цепочка людей связана в романе с органи¬
зацией «НП» — «Новым подпольем», возглавляемым либераль¬
ным сенатором Троубриджем, скрывающимся в Канаде.
Одиночество Дормэса— это замкнутость буржуазного интел¬
лигента, пе разглядевшего еще народной силы, только и способ¬
ной раздавить фашизм. Он понимает, что ход борьбы приводит
его к Карлу Паскалю — единственному коммунисту, сколько-ни¬
будь широко обрисованному в романе (мы еще вернемся к этому
образу). Дормэс говорит о нем — «товарищ». Но так и не может
выйти из почти кабалистического круга своих ложных представ¬
лений о марксизме.
В последних строках романа облик Дормэса Джессэпа выра¬
стает до гиперболических размеров. Оп уходит по тропе одиноч¬
ного подвижничества. Очертания его становятся все более зыб¬
кими. Наподобие блоковского Христа, он уже «за выогой неви¬
дим». Прощаясь со своим героем, автор говорит: «И до сих пор
Дормэс продолжает свой путь в красном свете зари, ибо Дормэс
Джессэп не может умереть».
Да, Дормэс Джессэп должен жить, как символ неумирающей
воли к борьбе с реакцией, жаждущей диктатуры «сильной лич¬
ности». Но Дормэс Джессэп, отгораживающийся от масс стеной
индивидуалистических иллюзий, умрет, чтобы воскреснуть в лю¬
дях американской культуры, идущих рука об руку с социальным
прогрессом.

Синклер Лыоис умело, резко снимает грим с отвратительной
физиономии реакции. Людям, утешающим себя рассуждениями о
специфичности американской почвы, романист как бы говорит:
смотрите, во что могут обратиться ростки фашистского чертопо¬
лоха, если не вырвать их с корнем.

Каковы эти ростки?
Ответ Синклера Льюиса точен: «Достаточно вспомнить исто¬
рию с фермерами-испольщиками или с юношами из Скоттсборо
или же тайную войну калифорнийских 'оптовиков против земле¬
дельческих союзов, диктатуру на Кубе, расстрел бастующих гор¬
няков в Кентукки».
Писатель идет дальше. Он все время помнит, что реальная
жизнь и его фантазия в романе не разделены непроницаемой сте¬
ной, и устами одного из персонажей утверждает: «Поверьте мне,
Дормэс, реакционная братия, которая повинна во всех этих пре¬
ступлениях, сейчас сдружилась с Уиндрипом».
В 80-х годах оживились все реакционные организации США.
Их подмолодила атмосфера неомаккартизма, царящая в стране
196

с благословения администрации Рейгана. Выросло и активно дей¬
ствует во многих штатах «Общество Джона Бэрча».
Эта изуверская организация, в которой, как утверждает аме¬
риканская пресса, насчитывается до 100 тысяч человек, а может
быть, и больше, не только активизировала свою деятельность в
старых, так сказать, традиционных районах. Как подчеркнула
газета «Вашингтон пост», никогда еще за годы своего существо¬
вания «Общество Джона Бэрча» не проявляло столь большой
активности, как сейчас.
Кресты теперь пылают и вдали от рабовладельческого Юга.
Достаточно сказать, что отделение ку-клукс-клана в наше время
существует даже в Нью-Йорке. Вообще же, по данным «ЛосАнджелес тайме», в США насчитывается около двух тысяч ре¬
акционных расистских организаций. Что же касается американ¬
ских нацистов, то, как отмечает пресса, для их деятельности в
1978 году характерна попытка создать некую единую крупную

организацию. А нацистские идеи конца 70-х годов, по существу,
ничем не отличаются от тех, что вынашивал бесноватый фюрер
в 30-х годах.
Крупный промышленник Рипенбекер требовал поставить па¬

мятник Маккарти в Вашингтоне. В офисах «Американской на¬
цистской партии» висят портреты Гитлера и развеваются флаги
со свастикой. «Минитмепы», о которых мы уже писали, просто
сходят с ума и готовы крушить вокруг себя что ни попадя. В США
пытаются изолировать коммунистическую партию. Впрочем, все
это читатель хорошо знает и без меня.
Ситуация, памфлетно изображенная в романе Синклера
Лыоиса «У нас это невозможно», удивительно живуча. Нет Руз¬
вельта, нет сенатора Хыои Лонга, но иные эпизоды этого романа
поразительно совпадают с тем, что происходит на сцене полити¬
ческой жизни США в наши дни 80-х годов XX века.

Персонаж романа сенатор Бэз Уиндрип, почти списанный'с
Хьюи Лонга, теперь до удивления напоминает не только Барри
Голдуотера, Джорджа Уоллеса или сенатора Джексона, но и
еще более членов администрации Рейгана. Когда-то Голдуотер
сказал: «Нужно благодарить небеса sa существование военнопромышленного комплекса, а не сокрушаться по этому поводу».
Президент Рейган и его окружение высказываются еще более
хлестко. Таких откровенных и рьяных трубадуров военно-про¬
мышленного комплекса сразу и не припомнишь. Программы, по¬
вадки, лексика всех этих деятелей и в романе и в жизни почти
тождественны.

Печально известный губернатор штата Алабама Уоллес и в
1976 году добивался поста президента. Он уже трижды и без ус¬
пеха выдвигал свою кандидатуру на президентских выборах. Его
197

предвыборная кампания всегда строилась на заигрывании с так
называемым «третьим классом» Америки. Уоллес не скрывает
своих реакционных взглядов. В мае 1975 года он заявил во все¬
услышание, что во время второй мировой войны Соединенные
Штаты «сражались не на той стороне».
Всякий раз, когда Уоллес проводил свою предвыборную кам¬
панию, он, как по волшебству, располагал неограниченными фи¬
нансовыми возможностями. Он собрал в свой предвыборный
фонд в течение года свыше четырех миллионов долларов. В од¬
ном из иностранных комментариев по этому поводу сказано:
«В Америке, как известно, доллары на ветер не бросают».
Преемственность совпадений политического облика Бэза
Уиндрипа не только с Хьюи Лонгом, но и с современными деяте¬
лями круто правого толка в США конечно же не случайна. Про¬
сто Синклер Льюис очень хорошо понимал, куда идет американ¬
ская реакция, и блестяще персонифицировал ее вожделения в
образе Бэза Уиндрипа.
Да, многое из того, что сказано в романе, оправдалось до де¬
талей. В нашей памяти свежо все, что происходило в США за
последние годы, начиная с убийства братьев Кеннеди, Мартина
Лютера Кинга, покушений ЦРУ на жизнь лидеров прогрессив¬
ных режимов в других странах и кончая речами Голдуотера,
Джексона, Термонда, казалось бы списанными из сборника Бэза
Уиндрипа «В атаку!».
А разве поношение мирной разрядки, призывы к гонке воору¬
жений, которые мы слышим из уст Рейгана, бывшего секретаря
госдепартамента Хейга, а потом заместившего его Джорджа
Шульца и хозяина Пентагона Каспара Уайнбергера не похожи
поистине как две капли воды на высказывания генерала Эджуэйса из романа? Эта говорящая «военная каска», саркастически
изображенная Синклером Льюисом, считала опасной саму про¬
поведь мира и призывала к репрессиям против тех, кто ее ведет.
На страницах романа «У нас это невозможно» автор повто¬
ряет не раз: преследование инакомыслящих, насилие над лично¬
стью в США опасны и отвратительны. Реакция начинает с комму¬
нистов, а кончает такими, как Дормэс Джессэп. И как жизненно
необходимо, чтобы этим убеждением большого писателя проник¬
лись во всем мире те слои интеллигенции, что испытывают сом¬
нения, подобные тем, какие раздирали душу честного редактора.
В романе идет спор между воинствующими реакционерами,
робеющими обывателями, либералами, парализованными сом¬
нениями, лукавыми глупцами и умными простофилями. Сталки¬
ваются мнения, кипят страсти. Одни мучительно ищут истину,
другие закрывают на нее глаза.
Мне приходилось бывать в США и встречаться с людьми раз¬
198

личного положения — от рабочего до миллионера. И я убедился:
тенденции общественной жизни, зорко уловленные Синклером
Льюисом, ныне обострились до крайности. Когда он писал свой
роман, американская реакция еще не достигла той стадии бе¬
шенства, в которой она находится сейчас; с другой стороны, еще
не существовало современного сплочения прогрессивных сил
всех стран во имя мира на земле.

Оруженосцам войны — не в США, а в гитлеровской Герма¬
нии— удалось тогда развязать вооруженную борьбу. В Штатах
одержали верх разумные лидеры, и американский народ получил
возможность выступить против фашизма. Но, как мы видим, ре¬
альные собратья Бэза Уиндрипа до сих пор не могут успокоить¬
ся. Они сожалеют — как же, воевали не на той стороне!
В разные времена по-разному называлось то недоброе, тем¬
ное, эгоистичное, что встречало идеи гуманизма и социального

прогресса улюлюканьем и враждой. В разные времена оно носи¬
ло разные обличья. То это было Узаконенное рабство, то Прин¬
ципы легитимизма, то Святая инквизиция, то Расовое превосход¬
ство. Сегодня это в первую очередь Военно-Промышленные
комплексы, окруженные демонами войн и разрушений.
5

Снимаю с полки другую книгу. Хочу вчитаться в старый очерк
Владимира Маяковского «Америка». И что же? На первой же
странице встречаюсь с его блестящим недоумением: почему это
именно Соединенные Штаты называют себя Америкой, да еще
оформили это название, во времена Кулиджа, законодательным
актом. Ведь Америк целых три: Северная, Центральная и Юж¬
ная. И действительно, почему? «Право называть себя Амери¬
кой,— отвечал поэт,— Соединенные Штаты взяли силой, дредно¬
утами и долларами, нагоняя страх на соседние республики...»
Маяковский путешествовал по США более чем полвека назад.
Очерк его появился в 1925—1926 годах. Советская страна была
разрушена и разорена, залечивала раны гражданской войны.
Пятилетки, индустриализация — все еще было впереди. Ссылать¬
ся на «русскую военную угрозу» или «русское оружие» в Саль¬
вадоре или в Никарагуа было невозможно. Значит, мир и согла¬
сие царили на обширной территории Америки?
Маяковский поразительно точно отвечает на этот вопрос:
«Только за мое короткое трехмесячное пребывание американ¬
цы погромыхивали железным кулаком перед носом мексикан¬
цев по поводу мексиканского проекта национализации своих же
неотъемлемых земельных недр (эта нефть не дает покоя Белому
дому и в наши дни.— А. /(.); посылали отряды на помощь ка::о¬
193

му-то правительству, прогоняемому венецуэльским пародом
(точь-в-точь как это делают и сегодня, с той лишь разницей, что
все такие отряды сведены в мощный корпус быстрого разверты¬

вания.— А. К.)\ недвусмысленно намекали Англии, что в случае
неуплаты долгов может затрещать хлебная Канада (похоже,
Британия забыла времена, когда ей и ее доминиону угрожали
санкциями, не столь свирепо, как нынче Польше, но все же...—
А. /(.); того же желали французам и перед конференцией об упла¬
те французского долга то посылали своих летчиков в Марокко
на помощь французам (они вели там войну с рифскими племе¬
нами.— А. /(.), то вдруг становились марокканцелюбцами.. от¬
зывали летчиков обратно».
Браво, Маяковский! Советский писатель, он не нагнулся до
пустяковых впечатлений, не утратил зоркости взгляда. Он сумел
увидеть главное и написать «на вырост», так, что и сегодня его
«Америку» можно и нужно издавать не только в многотомном
собрании сочинений, но и «летучим дождем брошюр», милли¬
онным тиражом. В наши дни Белый дом требует от Европы кро¬
ме экономического подчинения еще и уплаты некоего «долга
крови» в виде «ограниченной» ядерной войны на европейском
театре военных действий*

Полезно перечитывать старые книги. Но ни в одной из них
не найдешь, конечно, ни строчки об американском проекте ядер¬
ной войны для Европы. Эта тема уникально-современная.

Приходится повторять и повторять: судьба европейской циви¬
лизации не беспокоит идеологов военного атлантизма. Но всетаки думают ли они о том, куда ведут дело? Между прочим,
Дормэс Джессэп — главный герой романа «У нас это невозмож¬
но»— дал свой ответ, возникший в схожей ситуации, хотя и не
столь катастрофической.
Разгадывая планы президента Бэза Уиидрипа и его едино¬
мышленников, он говорит: «Очень возможно, что эта шайка
втянет нас в какую-нибудь войну, просто чтобы потешить свое
безумное тщеславие... И тогда меня, либерала, и вас, плутократа,
притворяющегося консерватором, выведут и расстреляют в три
часа утра». Его собеседник, Тэзброу, будущий фашистский дея¬

тель, решительно возражает: «У нас, в Америке, это невозмож¬
но! Америка — страна свободных людей».
И Дормэса прорывает: «Черта с два невозможно, отвечу я
вам. Ведь нет в мире другой страны, которая так легко впадала
бы в истерию... и была бы так склонна к раболепству, как Аме¬
рика».
Вот именно!

КОЕ-ЧТО О БЕЗУМИИ...
ИЛИ
ОПЫТ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭПИТАФИИ

Сначала я объявил Мавре, кто я. Когда она услыша
ла, что перед нею испанский король, то всплеснула
руками...

//. Гоголь. «Записки сумасшедшего»
Сожжение улик,
или Новое появление Поприщина
Над Белым домом вился черный дымок. Збигнев Бжезинский жег
какие-то бумаги — такое сообщение обошло всю американскую
прессу спустя несколько дней после крушения Картера на пре¬
зидентских выборах.
Что там было, в этом бумажном ворохе? Черновики секретных
донесений президенту? Записки «для себя», изобличающие ци¬
низм помощника президента по национальной безопасности?
План лицемерной кампании борьбы за права человека в других
странах?
Вполне возможно, что и то, и другое, и третье, и еще многое
такое, о чем можно только догадываться.
За четыре года пребывания в Белом доме команда Картера
столь основательно запутала внутренние и внешние дела стра¬
ны, так осложнила положение в мире, что невольно заставила
вспомнить гоголевского Поприщина:
«Я решился заняться делами государственными. Я открыл,
что Китай и Испания совершенно одна и та же земля и только
но невежеству считают их за разные государства. Я советую всем
нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай. Но
меня, однако же, чрезвычайно огорчало событие, имеющее быть
завтра. Завтра в семь часов совершится странное явление: земля
сядет на луну».
Главный итог деятельности правительства Картера, по-моему,
па редкость откровенно сформулирован в статье Эдварда Шуль¬
ца в журнале «Ныо рипаблик». Там сказано:
«Впервые после 50-х годов высокопоставленные лица в аме¬
риканском правительстве и вне его всерьез допускают возмож¬
ность ядерной войны с СССР... Один из крупных специалистов
по внешней политике из числа сотрудников Белого дома гово¬
рит: «На протяжении тридцати лет я никогда не допускал мысли
о том, что война действительно возможна. Сейчас я думаю, что
она возможна, если и не обязательно вероятна...» Что все это
значит и к чему все это ведет?» — задается вопросом сам автор.
201

Это значит, что четыре года администрация Белого дома уст¬
раивала родео в «посудной лавке» международных отношений,
набрасывала лассо на международную разрядку, желая сбить ее
с ног, и, в отличие от ковбойской группы Буффало Билла, была
вполне некомпетентна во всем, что делала. И вело все это не
куда-нибудь, а в бездну ядерной войны. Картер и Бжезинский
были главными авторами судорожных, произвольных комбина¬
ций американского правительства.
Администрация Белого дома неистовствовала в рамках тра¬
диционной имперской политики США. Но действовала так диле¬
тантски, противоречиво, импульсивно, а главное — в такой сте¬
пени без учета реальностей, что крах этого кабинета в пределах
одного срока его государственной жизни был неминуем. Если
бы выборы происходили раньше установленного срока, хотя бы
в те дни, когда всему миру стала ясной призрачность сепарат¬
ных египетско-израильских соглашений в Кэмп-Дэвиде, то фи¬
аско администрации Картера произошло бы и раньше.
Картер и его помощник и вовсе потеряли голову, когда нача¬
лась предвыборная вакханалия. Они проявили готовность при¬
нести любые жертвы — за счет государственных интересов
США — на алтарь избирательной кампании.
Все, что нам известно о советах Бжезинского президенту, ис¬
ходило из намерения обострить международную обстановку,
создать целую серию тяжелых кризисов. И все затем, чтобы вы¬
звать у избирателя боязнь переупряжки лошадей во время бе¬
зумного гандикапа.

Лекция в Нью-Йорке,
или Профессор Хиггинс и Элиза Дулиттл
Однажды в Нью-Йорке, в ассоциации иностранных журналистов
при ООН, мы слушали лекцию Бжезинского на тему о проблемах
современного мира. Это было в 1973 году.
Сухощавый, стриженный ежиком «а-ля Керенский», с лицом
старого самодовольного воробья, ом. излатал свои соображения
докторальным тоном. Шли первые годы разрядки. Советолога
Бжезинского она не радовала. Он в осторожных выражениях со¬
жалел об угасании «холодной воины».
Зная его резко антисоциалистические воззрения, мы ничего
другого и не ждали от лектора. Но пришли послушать нюансы,
оттенки. Их не было до тех пор, пока Бжезинский не заговорил
об идеалах Америки. В то время видные публицисты, философы,
социологи США утверждали, что, собственно, никаких идеалов,
кроме погони за долларами, в стране не существует. Идеи отцов202

основателей давно утрачены, американское разрозненное обще¬
ство переживает кризис.
Не отрицая такого разброда, Бжезинский заметил, что основ¬
ной идеей американского общества мог бы стать принцип борьбы
за права личности, и, помолчав, добавил — во всем мире. Тезис
вызвал легкое недоумение аудитории. Многие иностранные кор¬
респонденты прекрасно понимали, как бесправен американский
рабочий перед локаутом и безработицей, фермер — перед сель¬
скохозяйственными монополиями, а черный или цветной — перед
расизмом.
Может быть, пассаж Бжезинского о «правах человека», к тому
же высказанный в полуабстрактной форме, и не остался бы в
памяти, если бы Бжезинский попутно не сравнил американскую
демократию с афинской, видимо, времен Перикла.
Мастера элоквенции, обучая ораторскому искусству, постоян¬
но советовали посыпать речи «аттической солью». И Бжезин¬
ский страсть как любил, особенно впоследствии, став членом ад¬
министрации Белого дома, огорошить невежественного кон¬
грессмена или не шибко грамотного газетного репортера
красноречивым словцом, латынью, древнегреческим речением.
Апелляция к античным образцам на этот раз была просто само¬
убийственной. Но об этом позже.
В той лекции Бжезинский, возможно впервые, хотя еще и не
в досконально разработанном виде, заговорил о «защите прав
человека» как о всесветной американской миссии. Таким обра¬
зом, мы в тот нью-йоркский вечер как бы прильнули к первоис¬
точнику новой «гуманно-людоедской» формы вмешательства
США в жизнь других стран.
Тот, кто был знаком с «символом веры» этого советолога, по¬
нимал, что он предлагает всего лишь новое обличье старого ан¬
тикоммунизма. Еще в 1962 году в книге «Идеологи и власть в
советской политике» он писал: «Мы должны по-прежнему обра¬
щаться непосредственно к народам, контролируемым коммуни¬
стами, побуждая эти народы требовать перемен».
Коротко и ясно! И тем не менее трудно было предположить,
что разглагольствования советолога о правах человека будут
возведены в ранг государственной политики и станут едва ли не
главным орудием внешней политики США. Чтобы это случилось,
нужен был такой американский президент, как Джеймс Картер,
и — что менее случайно — такой его помощник по национальной
безопасности, как антисоветчик-профессионал Бжезинский.
Еще Бисмарк предупреждал против пагубного всевластия
идей в межгосударственных отношениях. Но Бжезинский знал,
к кому он идет со своей догматической доктриной, возросшей в
свирепо-реакционных посадах мировой белогвардейщины. Выхо¬
203

дец из Польши, потомок шляхетского рода, увы, далеко не тако¬
го известного, как Радзивиллы, Потоцкие и другие, он с детст¬
ва нестерпимо завидовал их знатности.

Зависть не оставила его и в зрелые годы. В течение многих
лет ее объектом был Генри Киссинджер. Оба эмигрировали из
Европы, оба говорят по-английски с акцентом, оба — профес¬
сора, оба состоят на службе у братьев Рокфеллеров. Один у Нель¬
сона, впоследствии вице-президента, ныне покойного, другой,
Бжезинский, у Дэвида, главы «Чейз манхеттен бэнк», создателя
пресловутой трехсторонней комиссии, где и встретились буду¬
щий президент и его помощник.
Но если Картер хотел походить на Трумэна, такого же про¬
винциального доктринера и моралиста, как он сам, то Бжезииский вознамерился превзойти Киссинджера по всем статьям.
Трумэн бросил две первые атомные бомбы на Японию, желая
устрашить Советский Союз, и начал «холодную войну»..
Годы ушли на нормализацию обстановки. После «вьетнам¬
ского ожога» чувство утраченных иллюзий и более скромная
самооценка возможностей США в мировой политике стали про¬
никать во все слои американского общества.
Влиятельные деятели за океаном и серьезные органы печати,
правда с оттенком грусти, утверждали, что прошло то время,

когда Соединенные Штаты единолично вершили дела па всех
континентах, брали на себя «ответственность» за будущее всех
прочих государств и считали своим долгом указывать народам,

как им решать свои проблемы.
То были важные признания, и они способствовали успешно¬
му процессу разрядки.

Но тут появились Картер с Бжезинским, и практика бесцере¬
монного вмешательства Штатов в чужие дела опасно увеличи¬
лась. Они попытались смять разрядку, легализовать «радиоак¬
тивную смерть», объявили в «директиве 59» возможность ядерной войны, назвав ее «ограниченной». Кажется, впервые в ис¬
тории США, именно при Картере, правительство шло впереди
Пентагона в стремлении увеличить военный бюджет. Откуда та¬
кая безоглядная прыть? Такая опасная решимость и такая от¬
чаянная смелость? Писателю хотелось бы вникнуть в психоло¬
гию личности и в характер президента и его помощника.

Но дело в том, что Картер не был сколько-нибудь крупной
личностью. Обрывки евангельской морали, смешанные с закона¬
ми прагматизма, образовали внутренний мир этого человека. Его
личная честность, о чем больше других любил распространяться
он сам, не выходила за рамки бытовых обязательств. Он —
сельский хозяин, заурядный человек, «темная лошадка». Имен¬
но такая кандидатура нужна была демократической партии и ее
204

покровителям, чтобы победить на выборах. «Неизвестному из
Джорджии» можно было сформировать любой «имэдж» — образ,
придать любые черты.
В противовес клоаке Уотергейта нужно было соорудить чтото небесно-голубое. На смену прожженному политику следовало
предложить парня в джинсах с пучком деревенской соломы за
лентой широкополой шляпы. Здоровый духом, он недоверчиво
озирает шумный Бродвей. Он прям, честен, правдив. Такую мо¬
дель не вылепишь из тех, кто уже обладает сложившейся репу¬
тацией. Нашли, попросту говоря, «свежачка». Его разглядели на
заседаниях этой самой трехсторонней комиссии.
Он был скромен, покладист, а когда произносил речь, то ус¬
нащал ее такими прописными истинами, такой мещански ходя¬
чей моралью, заимствованной из воскресных проповедей, что pi
был взят на заметку. О Картере вспомнили, когда искали чистый
лист бумаги, чтобы изобразить портрет кандидата в президенты.
Американцы истосковались по здоровой экономике, без ин¬
фляций и фальшивых обещаний, спадов и потрясений. Но эко¬
номические проблемы — дело сложное. Картер это знал хотя бы
по собственному бизнесу. А международные проблемы издавна
представляются дилетантам простым и ясным делом. Вспомним
хотя бы ильфо-петровские «пикейные жилеты» с их безапелля¬
ционными рассуждениями о внешней политике.
Так вот, владелец арахисовых плантаций Джимми Картер,
мало известный губернатор далекой Джорджии, штата южан,
над недалекостью которых янки всегда посмеивались, и был са¬
мым доподлинным «пикейным жилетом».
За его спиной стоял наставник, тот, кто просвещал его нас¬
чет внешней политики во время выборной кампании, кто и даль¬
ше вводил его в курс международных проблем. «В последние

два-три года я был прилежным учеником, признавал Джимми
Картер»,— свидетельствует журнал «Шпигель».
Сфера обучения показалась нетрудной. Тем более что помошник-наставник упростил ее до одного-единственного догмата. Все
явления, происходящие на Земле, он рассматривал сквозь приз¬
му антикоммунизма. Это придавало всему неожиданную проз¬
рачность и прямизну. Сложное и запутанное стало азбучным.
«Советские происки», «советская угроза» — эти постулаты
«объясняли» все: и революцию в Никарагуа, и народное движе¬
ние в Иране, и волнения в Сальвадоре, и необходимость для
США военно-политического сближения с Китаем, и «большой
сбор» американского флота в Персидском заливе...
Нельзя сказать, чтобы Картер сразу воспринял императивы
Бжезинского. Конечно, у президента была, как говорится, и соб¬
ственная скорость. Когда долгое время стараешься «казаться».
205

а не «быть», происходит вживание в роль, накапливается стран¬
ный опыт. Были обсуждения задач и перспектив. Против вызы¬
вающей самодеятельной внешней политики возражал Вэнс,
отнюдь не записной друг Советского Союза, но просто опытный
государственный деятель, знающий, что дипломатия — это ис¬
кусство возможного.

Отставка Вэнса означала полную победу Бжезинского.
С ним президенту все было проще. Мир сжимался до размеров
наследственной фермы, где можно воротить что хочешь.
Но роль «серого кардинала», тайного советника не манила
Бжезинского, наоборот, он жаждал популярности и, очевидно,
промахнулся, хотя четыре года саморекламы и заигрывания со
средствами массовой информации не прошли даром.

О нем написано много. Наугад приведем высказывания всего
лишь четырех журналистов — двух американцев, западного нем¬
ца, итальянца...

Дж. Андерсон в газете «Вашингтон пост»: «Он неумолимо
проводит в жизнь свой план с целью превратить своего началь¬
ника в рьяного антисоветчика».

Дэвид Батлер в журнале «Ньюсуик»: «Бжезинский просто
не внушает доверия».

Роберт Шеер в журнале «Шпигель»: «Изучение личности
бжезинского похоже на поиски снежного человека! Это сущест¬
во оставляет после себя неясные и труднопостижимые следы, спе¬
циалисты расходятся во мнениях насчет того, что они означают,
и все это время упорно возникает подозрение, что снежного чело¬
века вообще нет».

Массимо Конти в «Панораме»: «В том, что антисоветизм
Бжезинского был движущей силой внешней политики Соединен¬
ных Штатов, уже нет сомнений».
Его всегда грязная и враждебная мысль бесчестила все, что
связан/) с Советским Союзом. И, повторяя на свой лад сюжет
пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион» или американского фильма
«Май фэйр леди», он стал как бы профессором Хиггинсом при
Элизе Дулиттл — Джеймсе Картере.
Мировой конфуз,
или Урок афинской демократии
Расскажу современную притчу.
Сынок владельца магазина спрашивает отца:
— Папа, что такое этика?
Отец отвечает:

— Э4гика, сын мой,— деликатное понятие. Поясню тебе при¬
мером: предположим, покупатель забыл на прилавке бумажник
206

с деньгами. Вот тут и начинается этика: поделиться с компань¬
оном или нет? Дать ему половину содержимого бумажника илиоставить все себе? Вот это и есть этика. Понятно?
Этика, мораль, права человека — все благородные нравст¬
венные категории переиначены и осквернены капитализмом. Это
сказано еще в «Коммунистическом манифесте».
Предложение Бжезинского о борьбе «за права человека» осо¬
бенно пришлось по душе Картеру. Он взволновался, почувство¬
вал, как его наклонности проповедника и морализатора озаря¬
ются возможностью всечеловеческого мессианства. Провинци¬
альное доктринерство, ханжеское и лицемерное, закрывающее
глаза на собственные грехи и выискивающее их в чужом доме
или там, где они не водятся, получило наконец выход на миро¬
вую арену.
Представляю себе ощущения Картера, когда перед ним рас¬
пахнулись врата мироздания и он возложил на себя миссию спа¬
сителя человечества. Все стало вокруг голубым и зеленым. Пре¬
зидент— богочеловек. Вы видели его лицо в телепередачах?
Отрешенный лик посредника между Высшим Существом и че¬
ловечеством. Образ, намеченный организаторами президентской
кампании, был завершен. Какая противоположность — и на ка¬
ком уровне! — деятелям Уотергейта!
Увы, произошел ужасный конфуз. Подавляющее большинство
американцев имеет смутное представление о политических собы¬
тиях на земном шаре. Могучие, первоклассно технически осна¬
щенные средства массовой информации работают круглосуточ¬
но, как некие генераторы внушения. Опытные манипуляторы
общественным сознанием внушают каждому в отдельности и
всем вместе чудовищно искаженные представления о том, что
происходит в мире.
Простым календарным сопоставлением, как это сделал, ска¬
жем, лондонский журнал «Африка», можно установить, что соз¬
дание войск «быстрого развертывания» «было впервые предло¬
жено в США в 1977 году», а ведь апрельская революция в Аф¬
ганистане, на которую ссылаются как на причину их создания,
произошла в 1978-м.
Каждому, кто знает четыре правила арифметики, ясно, что
афганские события были просто подставлены как предлог под
давно взлелеянный проект Пентагона. Но преобладающей части
американцев известно только то, что им долдонят с утра до ночи
о «советской угрозе».
Не забудьте, что такая прививка недоверия и ненависти про¬
исходит с первых же дней рождения нашего государства. Совет¬
ская жизнь, наша политика смоделированы с помощью совето¬
логов в самых уродливых формах, призванных оттолкнуть от нас
207

западного человека. Бжезинский и его ведомство делали это
особенно беспардонно и развязно.
Полное искажение международной панорамы стало основой
американской пропаганды, и надо сказать, что в самих США ей
удалось в этом смысле сделать немало. Правда о положении
в мире, об истинных целях Советского Союза и других социа¬
листических стран с величайшим трудом прорывается к рядо¬
вому американцу.
Другое дело — внутренняя жизнь США. Здесь американцы
на своем личном опыте понимают, что почем. Не всему они зна¬
ют истинную цену, поскольку в их сознание давно внедрены сте¬
реотипы мышления, отвергающие возможность обращения к мо¬
делям другого рода.
Тем не менее существует повседневная жизнь.
Незащищенность миллионов американцев перед классовым
судом, страшные гримасы межнациональных отношений, а глав¬
ное— полное выключение экономических проблем из самого по¬
нятия «права человека» — все это широкие слои американцев
ощущают как реальные и драматические тяготы собственной
жизни.

Вот почему попытка Бжезинского превратить кампанию
борьбы «за права человека» в троянского коня, таранящего
ворота социалистических стран, встретила отпор и в Сое¬
диненных Штатах. В стране поднялась высокая волна негодова¬
ния и разоблачений. Мы узнали и о гом, сколько в США
политических заключенных под видом уголовников, и какой
накал страстей несет расовая дискриминация, и каковы ужа¬
сы безработицы и одиночества в этом богатом и шумном госу¬
дарстве.

Жизнь ниже уровня бедности или просто в бедности страшна
у них не только тем, что тебе нечего есть или ты не в состоянии
платить за квартиру, но еще и потому, что тебе мало кто сочув¬
ствует, ты — пария отечества, имя твое «неудачник», ты не

смог пробиться, тебе грош цена.
Так происходит не только социальный, но и биологический
отбор генотипа. Душевная мягкость, честность, не идущая на
компромиссы с совестью, отсутствие «хватательного рефлекса»
вызывают уничтожающую насмешку. Культивируется тип «голо¬
воногого» человека. Бедность в США, как и все, что не интегри¬
ровано в «американскую систему», служит не объектом состра¬
дания и помощи, а поводом для брезгливого осуждения. Серьез¬
ная американская проза давно и с горечью зафиксировала пси¬
хологический нажим мира собственников на формирование че¬
ловеческого характера.
208

Одним словом, крупнейшая авантюра XX века — кампания
Бжезинского в «защиту прав человека» — провалилась прежде
всего в самих Соединенных Штатах.
Что касается сравнения Бжезинским американской демокра¬
тии с афинской в той нью-йоркской лекции, то оно имеет под со¬
бой известную почву, но совсем не ту, какую видел он сам.
Идеи гуманизма и демократии были впервые провозглашены
древними греками. То было прекрасное и, казалось, идеальное
чудо, одно из самых великих открытий человечества.
Но Бжезинский, наверно, слыхал, что античная демократия
была рабовладельческой. Она давала права людей только ко¬
ренным афинянам, у кого и отец и мать — чистокровные афиня¬
не, оставляя за бортом гражданской жизни рабов, выходцев из
других стран и женщин. Списки законных граждан Афин строго
проверялись. Эта особенность и стала главной преградой на
пути развития строго ограниченной демократии рабовладельцев.
Крупнейший современный специалист по истории Древней
Греции Андрэ Боннар, автор трехтомного труда «Греческая ци¬
вилизация», использовав ряд источников, доказал, что общее
число полноправных афинских граждан во времена Перикла не
превышало 30 тысяч. А всех жителей Афин было тогда 400 ты¬
сяч. Итак, менее 10 процентов населения города-государства
античной Греции пользовались благами первой в мире демо¬
кратии.

Так что же хотел сказать своим сравнением Бжезинский?
Что основной принцип рабовладельческой демократии сохранен
и в буржуазном обществе? Что первые 2 тысячи американских
корпораций и есть подлинные хозяева США и что стали они
коллективным тираном — не в том смысле слова, как оно зву¬
чало в Афинах: тиран — вождь, а в том, какое ему присвоено
в наши дни.

Могут сказать, что в Соединенных Штатах нет рабовладения.
Но, во-первых, в классической форме оно там сохранялось еще
в XIX веке. А во-вторых, рабство модернизировано и выступает
нынче в других обличьях,
Кстати, в начале 50-х годов, в разгар «холодной войны», Анд¬
рэ Боннар по просьбе «Литературной газеты» опубликовал на
ее страницах несколько статей в защиту мира... и был уволен за
это из Женевского университета, где он издавна читал лекции,
популярные среди студентов. Не правда ли, убедительная иллю¬
страция к правам человека на современном Западе и к истори¬
ческим аналогиям Бжезинского?

14

В чем суть дела,
или Идеологи новые — злоба старая
Уже сказано: в любой международной акции политикам типа
Бжезинского важнее всего отточенность ее антисоветского ост¬
рия. Ему мерещится возможность сокрушения реального социа¬
лизма и упразднения марксизма-ленинизма как учения, якобы
опровергнутого «американским образом жизни».
А ведь наш советолог социально безграмотен. Да неужели он
всерьез полагает, что, продавая по высоким ценам новые модели
автомашин и по дешевке подержанные, поджаривая повсюду на
электроогне «гамбургеры» — рубленые и химизированные кот¬
летки Мак-Дональда — и предоставляя избирателям право голо¬
совать за одного из кандидатов двух буржуазных партий и
третьего, «независимого», у которого не хватает долларов для
предвыборного карнавала, Соединенные Штаты и впрямь спо¬
собны отменить теорию научного коммунизма?!
Будто марксизм рассчитан лишь на лионских ткачей середи¬
ны прошлого века, а не выражает саму суть исторической мис¬
сии всемирного рабочего класса!
Когда Бжезинский говорит об «угасании» марксизма, он не
затрудняет себя аргументами, словно это нелепое утверждение
уже было доказано кем-то до него. Но что он имеет в виду, кро¬
ме сентенций об отдельном домике у американского квалифици¬
рованного рабочего, взятом в кредит, и того же автомобиля?
У лионских ткачей не было пристойных жилищ, но их работода¬
тели не получали еще сверхприбылей.
Давным-давно, отвечая противникам куда сильнее Бжезин¬
ского, Маркс и Энгельс писали, что буржуазия стремится «вну¬
шить рабочему классу отрицательное отношение ко всякому ре¬
волюционному движению, доказывая, что ему может быть полез¬
но не то или другое политическое преобразование, а лишь изме¬
нение материальных условий жизни...».
Между тем — и это азбучная истина — антагонизм между на¬
емным трудом и капиталом неустраним, поскольку прибавочная
стоимость при всех условиях идет туда же, куда и раньше,— в
карман Собственника.
Мир, в котором господствует буржуазия, конечно, кажется
ей лучшим из миров. И, приглашая трудящихся войти в новый
«технотронный рай», модные идеологи империализма, в сущно¬
сти, только требуют, чтобы они оставались именно в этом обще¬
стве, но отбросили свое представление о нем как о чем-то неспра¬
ведливом и неравноправном.

210

Вернемся в конце концов к эпиграфу из «Записок сумасшед¬
шего». Бжезинский, несомненно, начнет вскоре писать мемуары.
Очевидно, под менее откровенным названием. Впрочем, жизнь
его хорошо известна. Разве что за исключением детства. Но в
последнее время, кажется, и эта брешь заполнена. Журнал
«Уолл-стрит джорпэл» в статье Карен Хаус сообщает: «Збигнев
Бжезинский рвался к власти все пятьдесят два года своей жиз¬
ни... Мечта, которую он лелеял с детских лет, стать президентом
Польши оказалась неосуществимой».
Ах вон оно что!..

Возможно, среди бу.маг, недавно горевших в камине Белого
дома, были и листки оригиналов тайных и злобных директив ан¬
тисоциалистической группе в Польше. Внутренним положением
этой страны Бжезинский занимался особенно усердно в послед¬
ние недели перед своим бесславным уходом из Белого дома.
Оказавшись не у дел, уж не вернулся ли он к миражам свое¬
го детства в панской Польше?
Но то, что у ребенка кажется детским лепетом, у взрослого
чаще всего называется паранойей. Почему бы Бжезинскому не
поделиться своими мечтаниями с гоголевской Маврой? То-то она
бы всплеснула руками!..
*

*

*

Международная реакция всегда мечтала слить воедино анти¬
советизм и внешнюю политику западных держав. В Германии
это удалось Гитлеру. Результат известен. На другой обществен¬
но-политической почве, в иных условиях наиболее откровенно
взялись решать такую задачу Картер с Бжезинским. Результат
известен.

Любое правительство, берущее в наши дни курс не на мир¬
ную разрядку, а на развязывание ядерной войны, станет прави¬
тельством национальной измены. Какое может быть оправдание
тем, кто подталкивает собственный народ к порогу ядерного кре¬
матория!
Если бы европейские феодалы прошлого обладали ядерным
оружием, Европа была бы уничтожена, так и не дождавшись
торжества молодой буржуазии.
Теперь, когда американский империализм вооружен атом¬
ной бомбой, он жаждет прервать исторический процесс и увеко¬
вечить себя на земле.

Но проблема* увековечения плохо монтируется с гигантским
грибом на горизонте — не только Соединенные Штаты облада¬
ют современным оружием. Вот мы им и твердим без устали о
мирном сосуществовании, разрядке напряженности и разоруже¬
нии. А о результатах спора двух общественных формаций пускай
211

судят наши потомки — нам бы уберечь их от последствий ядерного распада.

В неспособности воинственных лидеров буржуазии замечать
красноречивые знамения времени Энгельс еще когда разглядел
«безумие имущего класса». Болезнь прогрессирует.
Сто с лишним стран на Ассамблее ООН поддержали мирные
инициативы Советского Союза. Представитель Соединенных
Штатов голосовал против. И это было верным признаком поли¬
тического сумасшествия ушедшей в небытие администрации
Картера, гораздо более опасного — куда там! — чем то, что опи¬
сано Гоголем.

ИТАК, ЧТО ЖЕ ТАКОЕ
СОВЕТОЛОГИЯ!

...И зелень мертвую ветвей,
И корни ядом напоила...
Пушкин. «Анчар»
Новый интерес к ответу на этот вопрос возбудила фундаменталь¬
ная и в то же время злободневная работа А. Беляева «Идеологи¬
ческая борьба и литература». И прежде чем обратиться непо¬
средственно к книге с ее спецификой, есть резон сказать хотя бы
несколько слов о предмете в целом.
Итак, что такое советология? Что такое советолог? Сама кон¬
струкция термина, его фонетическое звучание и графическое об¬
личье как бы подчеркивают родство с академическими, стародав¬
ними, одного корня определениями таких наук, как биология,
филология, геология... В самом деле, грецизм «лог» многослоен,
означает — «слово», «понятие», «учение», «мысль». Советолог —
звучит решпектно, внушает доверие, влечет за собой золотую
цепь этимологических ассоциаций. Такая визитная карточка,
даже.внешнс, одним начертанием «лог», предвещает явление на¬
морщенного чела науки.
Но представьте себе ситуацию хотя бы и не из нашего быта.
Вам приносят на серебряном подносике «визитку»; взглянув, вы
удовлетворенно киваете — пусть войдет. Но вместо благообраз¬
ного профессора в проеме двери появляется вертлявый комис¬
сионер, наподобие господина Цацкина из давнишнего рассказа
Аркадия Аверченко, желающий с места в карьер всучить вам
гнилой товар.
Основа науки, источник ее существования и развития — фак¬
ты. В «Диалектике природы» Энгельс устанавливает основопо¬
лагающий признак: «...В любой научной области — как в обла¬
сти природы, так и в области истории — надо исходить из данных
нам фактов... нельзя конструировать связи и вносить их в факты,
а надо извлекать их из. фактов и, найдя, доказывать их, насколь¬
ко это возможно, опытным путем». Советология поступает как
раз наоборот. Наука немыслима без доказательств. Советология
отрицает и этот принцип.
Мне приходилось писать о деятельности таких заведений в
США, как Институт проблем коммунизма при Колумбийском
университете в США, как Центр международных исследований
в Майами и другие. В чем их назначение? Научное исследование
предполагает неожиданности и даже ищет их. Если задана цель
(хотя бывает, что ищешь одно, а находишь в процессе поисков
213

другое), то наука не властна над окончательными выводами. Они
результат эксперимента, самого хода исследования.
Разумеется, «литературоведение,— как справедливо писал

Андрей Битов,— лишено возможности ставить эксперимент в той
же мере и в том значении, в каком эксперимент является оруди¬
ем или методом в науках естественных и точных». Но честное об¬
ращение с фактами обязательно для ученого любого профиля.
И уж конечно тот, кто разводит нужных ему бактерий в пита¬
тельном бульоне, не станет нарочно замусоривать пробирку. Не
будет он ставить и телегу впереди лошади, понимая, что при та¬
кой запряжке далеко не уедет.
А советологи к заранее провозглашенным выводам подверсты¬
вают факты, калечат их, рубят на части, втискивают в заданную
схему. Какой же наукой занимаются в таких советологических
фирмах, если и цель их исследований, и сами выводы не есть ве¬
личины искомые, а заранее подготовленные и даже упакованные
в пеструю цветную обертку?
В таких институтах занимаются не теорией, а практикой. Там
сочиняют инструкции вроде противопожарных. Там пытаются
облагородить, перевести на наукообразный язык старые шифров¬
ки, засланные ЦРУ провалившимся агентам. Там хотят задрапи¬
ровать подрывные действия возвышенной фразеологией. Там ко¬
щунственно и лицемерно эксплуатируются прекрасные понятия,
дорогие человечеству с тех пор, как в нем сформировалось осо¬
знанное стремление к добру и чужие люди обменялись первым
рукопожатием в знак того, что безоружны. Драгоценные понятия
свободы и независимой личности, растоптанные социальным, иму¬
щественным, расовым неравенством, там перелагают на сладчай¬
шую музыку, навевающую сон золотой слабым душам.
Все, что угодно, лишь бы отринуть истинную реальность на¬
шего века — классовую борьбу. О ней, о классовой борьбе, сове¬
тологи предпочитают умалчивать, а если и упоминают, то опас¬
ливо, кратенько, заключая это выражение в кавычки бессильной
иронии.
Когда читаешь экзерсисы советологов и смотришь на все эти
кавычки, то в конце концов хочешь спросить: послушайте, ребя¬
та, а куда вы теперь деваете прибавочную стоимость, разве не
по-прежнему в свой карман?
Я прочел книги ведущих гидов по различным сферам нашей
жизни — Хантингтона, Страус-Хюпе, Пайпса. Это сборники су¬
дорожных попыток опровергнуть марксизм-ленинизм или анти¬
советских сплетен, надерганных из торопливых брошюрок душев¬
нобольных или испуганно-мстительных перебежчиков, не знаю¬
щих толком, что к чему на этом свете. Вот книга «Политические
системы: США и СССР», написанная С. Хантингтоном. Это хит¬
214

рая вязь, вытканная главным образом на сообщениях и статьях
нашей прессы. Мы критикуем свои неурядицы, а они по хорошо
отработанной методике выдают их за собственные открытия и
сенсационно препарируют в интересах антикоммунизма.
Можно ли в таком случае считать советологию наукой?
Конечно нет!
Советология, как я уже писал однажды, а здесь хочу повто¬

рить дословно, ибо определение ее сути кажется мне весьма важ¬
ным, есть форма идеологической борьбы буржуазного мира про¬
тив социалистических стран и марксизма-ленинизма. Она роди¬
лась на другой же день после нашей великой Революции и пред¬
ставляет собой совокупность наукообразных теорий антикомму¬
низма и антисоветизма. Поскольку они преследуют не научные,
а остроагрессивные цели, то и к фактам и явлениям жизни отно¬
сятся вампирически, игнорируя одни, извращенно трактуя дру¬
гие, распиная все, что противоречит их догмам.

Орбита внимания советологов объемлет все, без исключения,
сферы жизнедеятельности в нашей стране, идет ли речь об исто¬
рическом или современном ее развитии, о теории или о практике.
Что бы ни делал советский человек — пашет ли он или сеет,
плавит ли сталь или ищет формулу открытия, принимает ли во¬
инскую присягу или пишет дипломатическую ноту,— все, что
продвигает его вперед,— все это, с точки зрения советолога, не то,
не так, плохо, неумело, противоречит людской природе, обречено
на провал, ведет к катастрофе, антигуманно.
Постоянные грубо ошибочные оценки и прогнозы не только
опровергают какую-либо научность советологии, но и компроме¬
тируют ее как способ политической пропаганды, чем она на са¬
мом деле является. С трезвой горечью писал по этому поводу

Фред Уорнер Нил, бывший консультант американского госде¬
партамента: «Мы неправильно оценивали почти все крупные
события в СССР со времени большевистской революции. Мы не
предвидели революцию; когда же она произошла, мы не думали,
что она увенчается успехом; когда революция была успешно со¬
вершена, мы думали, что от социализма откажутся; когда же
этого не произошло, мы считали, что никогда не признаем Совет¬
ское государство; когда мы его признали, мы вели себя вначале
так, как если бы оно было подобно нацистскому государству;
когда немцы вторглись в СССР, мы думали, что русские продер¬
жатся не более шести недель; а когда они выдержали войну, мы
считали, что они не смогут быстро оправиться от ее последствий;
когда они быстро восстановили силы, мы думали, что у них не

хватит знаний для строительства ракет. И так далее».
Таким образом, советология вкупе со всей буржуазной про¬
пагандой загадала немало загадок мировому читателю газет,
215

слушателю радио и созерцателю телевизионного экрана. И глав¬
ная из них: какая же сила в Советском Союзе на протяжении
более полувека опрокидывает все осадные лестницы гипотез и
предсказаний, едва их успевают прислонить к крепостным сте¬
нам социализма?

Все дороги на земле ведут к человеку. Он сам — величайшая
загадка мироздания. Но со времен возникновения письменности
именно литература немало рассказала ему о нем самом и бурно
двинула процесс социального и психологического самопознания
людей.

Литература возвращала в жизнь открытое ею в человеке. И он
увидел, оглянувшись вокруг, персонажей, сошедших с книжных
страниц. Литература повела его в тайники человеческого ума и
сердца, и он восхитился мужеством героев античности, проклял
коварство Яго, отшатнулся от скопидомства Гобсека, этого, по
выражению Маркса, аскета на вершине металлического столпа,
презрел угодничество Молчалина, разделил мучения Раскольни¬
кова и Протасова, приобщился к движению народного характера
в поэме «Владимир Ильич Ленин», поразился чистоте и самоот¬
верженности коммуниста Павки Корчагина.
Советская литература представила миру нового героя. Помыс¬
лы и чувства человека неотделимы от общественных бурь, даже
в тех случаях, когда сам он как бы не ощущает этой связи. Сча¬
стье и горе, любовь и ненависть не рождаются без почвы. В со¬
циальной и психологической жизни человека нет места гидропо¬
нике.

Под пером истинного художника-реалиста характер в лите¬
ратуре не может не стать явлением идеологии. Советская литера¬
тура заявила об этом открыто, а ее произведения убедительно
свидетельствовали о рождении и созревании общества, постро¬
енного на принципах социализма.
Советология тотчас же выделила отряд особого назначения,
призванный скомпрометировать произведения советских писате¬
лей, унизить их героев, преградить им доступ к мировому чита¬
телю. Лженаука пустила новый отросток.
Автор на первых же страницах своей книги приводит удиви¬
тельно откровенное признание, сделанное одним из американ¬
ских академических изданий («Russian Literature Triquotirly»)/
о причинах, побуждавших буржуазных идеологов яростно блоки¬
ровать советскую художественную литературу: «Мы игнорируем
социалистические романы, потому что они не отвечают нашим

устоявшимся представлениям... В основе романа социалистиче¬
ского реализма лежит такое понимание человека, которое может
стать откровением для того, кто привык только к западной лите¬
ратуре: он показывает человека, сотрудничающего с другими
216

людьми; человека, стремящегося добиться чего-то хорошего для
всех; человека, который трудится, к чему-то стремится; человека,
не поглощенного своими неврозами; человека, исполненного оп¬
тимизма».

Такое признание дорогого стоит!
Наши публицисты и литературоведы много раз неотразимо
изобличали советологов во лжи, клевете, передержках, ухищре¬
ниях циничного ума, состоящего на службе мира собственников.
Книга А. Беляева — первая капитальная работа, исследующая
злокозненную деятельность пропагандистской службы, борющей¬
ся против советской литературы.
Шаг за шагом анализирует он «труды» советологов на протя¬
жении многих лет. Он открывает бесспорную зависимость и даже
синхронность их «пассажей» с теми или иными событиями на
главных направлениях борьбы реакционных сил с государством
социализма. Он конкретен и не риторичен. Подлинно научный
подход к фактам сочетается в книге с беспощадной полемично¬
стью. Не новичок в сфере, исследуемой автором, я обрадовался
обилию материала, им освоенного, и точности, с какой он приме¬
нен в дело.

Не хочу пересказывать и как бы расхищать ее содержание.
Выскажу, может быть, парадоксальное суждение. Эта серьезная
работа принадлежит к кругу увлекательного чтения. Давно за¬
мечена острая сюжетность литературных разысканий.
Некоторые главы книги читаются как детектив: имея дело с
преступниками пера, автору приходится вести не только исследо¬

вательскую, но и следственную работу. Автор, например, уста¬
новил красноречивый факт дословной унификации ряда дово¬
дов, какими пользуются советологи.

Кропотливое изучение текстов, их сопоставление позволили
поймать за руку виновников заранее обдуманного многоступен¬
чатого плагиата, установить наличие узаконенного стереотипа.

Читатель найдет в книге множество любопытных примеров, под¬
тверждающих стандартность, а следовательно, и заданпость со¬
ветологических тезисов.

Подобно тому как пересаживают деревья с «материнским
комом» земли, так различные авторы из тома в том пересажи¬
вают антисоветские концепции с прародительским комом лжи:

дескать, лучше привьется, проверено. Произрастает при таких
посадках ядовитый анчар, только этот вид флоры.
Глеб Струве — один из родоначальников подобной советоло¬
гии. В 1935 году он написал книгу «Русская советская литерату¬
ра», и именно она много лет служит его коллегам — Марку Сло217

ниму, Вере Александровой, Эрнсту Симмонсу, Джорджу Ривн,
Джеймсу Биллингтону и другим — главным источником ложного
истолкования литературного процесса в нашей стране. Его оцен¬
ки получили степень «догматов веры». Эта канонизация расчет¬
лива и удобна — на Струве, по молчаливому уговору, ссылают¬
ся, как на непогрешимую хрестоматию. А сам автор, переиздавая
книгу под разными названиями (в 1971 году она вышла как
«Русская литература при Ленине и Сталине. 1917—1953 гг.»), все
более усердствует в своих оценках, послушно откликаясь на стра¬
тегические замыслы идеологов антикоммунизма.

После второй мировой войны, ликвидации атомной монополии
США и запуска первого в мире искусственного спутника Земли
Советский Союз предстал перед ошеломленным Западом в бле¬
ске величия и силы. Здание буржуазной пропаганды оказалось,
если так можно сказать, в эпицентре общественного сотрясения.
Из его окон еще доносились приглушенные крики о нежизнеспо¬
собности советской системы, но очень уж явственно обнаружи¬
лось вранье советологов в сфере военной, экономической и поли¬
тической. «Холодная война» еще долго сгущала тучи напряжен¬
ности, но на мировом горизонте уже вспыхивали зарницы разряд¬
ки, а вместе с ними и новый интерес народов обоих полушарий к
нашей стране, ее науке и культуре.

И тогда, уже в который раз, загудел сигнал тревоги. Реакция
скликала своих пророков и шаманов на большой совет. Идеоло¬
гические службы из подспорья в общей борьбе империализма с
Советским Союзом стали вырастать в особый, важнейший
фронт. Усилились атаки на советскую культуру, искусство и ли¬
тературу. Стремление врагов разрядки затормозить ее движение
подхлестывало советологов. Какую главную задачу решает
команда Струве?
Скажем ясно: их книги, как яростно антисоветские, естест¬
венно, у нас не издаются. Да они, по-моему, и не рассчитаны на
нашего читателя. Их первая функция — запугать западного ин¬
теллигента, представить состояние литературы социалистическо¬
го реализма и положение советских писателей в таком чудовищ¬
но превратном виде, чтобы смутить его душу.

При этом, как хорошо показано в книге А. Беляева, советоло¬
ги рекомендуют себя друзьями нашей литературы, желающими
ей добра, при условии изменения ее основ в сторону ну хотя бы
того, что Ленин называл струвизмом. Только тогда речь шла не
о Глебе Струве, а об его отце, петербургском профессоре Петре
Струве.
Перечитаем внимательно, что писал Владимир Ильич в ста¬
тье «Крах II Интернационала»: «Критические заметки» Струве
вышли в 1894 году, и за 20 лет русские социал-демократы позна¬
218

комились досконально с этой «манерой» образованных русских
буржуа проводить свои взгляды и пожелания под прикрытием
«марксизма»,— очищенного от революционности. Струвизм есть
не только русское, а, как показывают особенно наглядно послед¬
ние события, международное стремление теоретиков буржуазии
убить марксизм «посредством мягкости», удушить посредством
объятий, путем якобы признания «всех» «истинно научных» сто¬
рон и элементов марксизма, кроме «агитаторской», «демагогиче¬
ской», «бланкистски-утопической» стороны его. Другими слова¬
ми: взять из марксизма все, что приемлемо для либеральной бур¬
жуазии, вплоть до борьбы за реформы, вплоть до классовой
борьбы (без диктатуры пролетариата), вплоть до «общего» при¬
знания «социалистических идеалов» и смены капитализма «но¬

вым строем», и отбросить «только» живую душу марксизма,
«только» его революционность».
Как далеко видел Ленин и как правильно понял эту его мысль
Максим Горький, когда в докладе на I съезде советских писате¬
лей сказал, что еще до первой русской революции «предусмотри¬
тельный Петр Струве начал убеждать интеллигенцию, точно де¬
вицу, случайно потерявшую невинность, вступить в законный
брак с пожилым капиталистом». В этом соль. Задачу, поставлен¬
ную отцом, верно служившим барону Врангелю в годы граждан¬
ской войны в России, ныне пробует решить его американизиро¬
ванный сын вместе с ватагой подручных «экспертов». Советоло¬
ги— пестрая компания. Генеалогия большинства из них запутан¬
на, как родословная шелудивой дворняжки, в чьих дальних предках-производителях можно отыскать весь собачий сонм — от
меньшевистской таксы и фашистской овчарки до белого дога
струвизма.

Скрупулезный разбор писаний Глеба Струве, а потому унич¬
тожающий, занимает в книге А. Беляева немало места. Хочу
кое-что добавить. Однажды в США мне попался на глаза том
стихотворений Осипа Мандельштама. Такое впечатление, что из¬
дание это было затеяно скорее как плацдарм для определенных,
воспаленно политизированных выступлений советологов, чем в
интересах собирания поэтического наследства.
В томе не одно, а целых три предисловия — нашего старого
знакомца Глеба Струве, а также неких Кларенса Брауна и Эм¬
мануила Райса. Предисловия вместе с комментариями, значи¬
тельная часть которых исполнена в том же духе злобной непри¬
язни ко всему советскому, занимают 278 страниц из 569, то есть
больше половины всего тома.
Я не буду здесь вдаваться в анализ того, что написано в нем
прозой. Один лишь пример, взятый почти наугад, он запомнился
ну просто змеиными извивами автора. В 1924 году Мандельштам
219

написал статью и в ней, между прочим, перечислил поэтов «не на
сегодня, а навсегда», к которым современники, по его мнению,
проявляют «чудовищную неблагодарность». Это Кузмин, Мая¬
ковский, Хлебников, Асеев, Вячеслав Иванов, Сологуб, Ахмато¬
ва, Пастернак, Гумилев и Ходасевич. Список отражает личные
пристрастия поэта, тем он и интересен. (Тургенев, например, вы¬
соко ставил Фета и вместе с тем перехваливал второстепенного
поэта Я. Полонского.)
Но Струве мало фактической регистрации списка. Посмотри¬
те, какими узорами он разрисовал его в предисловии. Прежде
всего он констатирует, что в списке преобладают поэты, «несо¬
звучные советской эпохе». Но радость омрачена: «Может пока¬
заться странным соседство с ними Маяковского и Асеева». И по¬
сле некоторого раздумья: «Может показаться странным также
отсутствие в этом списке Блока, Есенина и Марины Цветаевой.
Но не надо забывать, что Мандельштам перечислял поэтов,
к которым современники проявляли «чудовищную неблаго¬
дарность», а ни о Блоке, ни о Есенине этого сказать нельзя
было».
И все это написано лишь для накопления сил перед тем, как
метнуться в разные стороны, укусить сразу нескольких, выпу¬
стив ядовитое жало.

Укус первый. «Сам Мандельштам высоко ценил Блока как
поэта, но считал его человеком XIX века, а поэзию его завершен¬
ной главой в русской поэзии». Ссылка на Мандельштама голо¬
словна, но ведь важно при этом уничтожить великую поэму нача¬
ла именно XX века — «Двенадцать»!

Укус второй. Понятно, Струве не может простить Есенину его
стихи о 26 бакинских комиссарах, строфы о Ленине, многое дру¬
гое. И он жучит поэта (смутно ссылаясь на одну из статей Ман¬
дельштама) за «подслащенный фольклор» и противопоставляет
его взятое в кавычки «народничество» «подлинной народности
Маяковского и Хлебникова». И это о Есенине! Я подумал: хоро¬
шо, что в этом нападении рептилии «уцелел» по крайней мере
Маяковский.

И тут последовал третий укус. Продолжая гадать, каким же
это образом автор «Левого марша» попал в список тех, кого
не ценят современники, Струве пишет: «Но возможно, что Ман¬
дельштам имел в виду то обстоятельство, что Маяковского це¬
нили не за то, за что он заслуживал признания».

Так оборачивается дело с одним лишь, только с одним абза¬
цем из одной статьи Струве. Я ведь действительно не искал в ней
специальных мест, «выгодных» для обличения советолога. Да их
и не нужно искать, они на виду в каждом его сочинении. Но
стоит вчитаться даже во внешне нейтральный абзац, взятый,
220

как я уже говорил, наугад, и вы обнаружите яд, разлитый во
всех его порах.

Вот список, характеризующий поэтические симпатии Ман¬
дельштама в 1924 году. Возможно, слишком щедрый, а может
быть, и неполный с других точек зрения. Но Струве манипулиру¬
ет им так, что исключает раньше всего Маяковского и Асеева, за¬
тем расправляется с теми, кого в нем нет. Прежде всего с Бло¬
ком. Потом как будто возвращает в этот список Маяковского, но
только затем, чтобы всячески умалить Есенина, и после этой опе¬
рации, уже в сноске, чернит и Маяковского. Принцип, по которо¬
му выбраны объекты остракизма, ясен. Вот так это делается.
Наплел околесицу, напустил туману, напылил, всех перекусал.
Змея!

Специальный раздел книги А. Беляева озаглавлен: «Бумаж¬
ные атаки советологов на военную тему в советской литературе и
«холодная война». Точной контраргументацией разбивает автор
хитросплетенные наветы. Испытываешь настоящее удовлетворе¬
ние, когда видишь, как настойчиво и последовательно опрокиды¬
вает он одну за другой выкладки наших идеологических против¬
ников.

Хочу задержаться на утверждении советолога Деминга Брау¬
на: «Русские солдаты были столь же аполитичными (если даже
не больше), как и американские». Как .видите, хотят забросать
комьями грязи дорогие человечеству могилы советских бойцов,
оклеветать ветеранов, а заодно бросить тень и на американских
солдат. Кощунствуют, желая затушевать антифашистский харак¬
тер второй мировой войны и уж, во всяком случае, перечеркнуть
народное чувство ненависти к гитлеризму. Старания советологов
неизменно совпадают с генеральными высказываниями лидеров

реакции. В данном случае таких пещерных горилл, как неудач¬
ливый претендент в кандидаты на президентский пост от демо¬
кратической партии Джордж Уоллес. Он ведь сказал, что Соеди¬
ненные Штаты воевали в Европе не на той стороне.
А. Беляев единственной фразой, как точным выстрелом, раз¬
носит в щепы поклеп Брауна. Он пишет: «Приведем лишь циф¬
ру: за годы Великой Отечественной войны на фронте вступили в
партию более шести миллионов человек».
А что касается аполитичности американских солдат, то я хочу
рассказать историю, которая вскоре после окончания войны весь¬
ма широко распространилась среди американских военных частей
в Европе. Подполковник Франк Эбей, командир зенитного диви¬
зиона оккупационных войск США, расположенного в Вюрцбурге,
вынужден был издать приказ: «Мне стало известно, что в резуль¬
тате речи, произнесенной в Соединенных Штатах британским
политическим деятелем (имеется в виду речь Черчилля в Фулто¬
221

не.— А. К.), речи, в которой он говорил в отрицательном духе о
наших союзниках — русском народе,— у части населения Вюрц¬
бурга улучшилось моральное состояние. Миллионы русских сол¬
дат и гражданских лиц отдали свои жизни, чтобы спасти наши
шкуры. Помните об этом. Если пропаганда призывает вас нена¬
видеть русских, остановитесь и подумайте — они умирали и за
вас тоже. Если вы опять хотите воевать, то пропаганда ненависти
к России — хороший путь к разжиганию войны. Я не красный, не
почти красный и даже не розовый. Но русские — наши союзники.
Они отважные люди, и, бог свидетель, я больше никогда не хочу
воевать. Обдумайте все это. Вы были предупреждены».
Не такими уж аполитичными были американцы в ту войну,
как хотелось бы Брауну. Они знали, на чьей стороне воевали,
восхищались осознанным мужеством советских союзников и уже
в самом начале «холодной войны», объявленной речью Черчил¬
ля, почуяли опасность такого поворота событий.
Но доскажем эту многозначительную историю. Приказ
Франка Эбея, как положено, был зачитан артиллеристам его ди¬
визиона. Подавляющее большинство солдат шумно одобрило мыс¬
ли командира. Но когда копия приказа дошла до штаба армии,
Эбей был молниеносно отстранен от должности, военно-медицин¬
ская комиссия объявила его психически ненормальным и под кон¬
воем, в помещении гауптвахты госпитального судна, отправила в

Штаты. На родине его заключили в психиатрическую лечебницу
города Лайонс, штат Нью-Джерси.
Неправдоподобно? Возможно ли назвать сумасшедшим чело¬
века, желавшего дружбы с советским народом? Но если загля¬
нуть в американскую военную газету ссСтарс энд страйпс», а
именно в ее мартовский комплект 1946 года, то можно без труда
ознакомиться с этой историей. Не в штабе ли армии, где служил
Эбей, работал в ту пору будущий советолог Браун? А если нет,
то там, разумеется, обретались его единомышленники.
Среди множества нелепиц, вымышленных советологами и
высмеянных А. Беляевым в этой же главе, выберем одну, не са¬
мую, может быть, злобную, но из тех, что обращают на себя вни¬
мание особенно дремучей вульгарностью. Советолог Морис
Фридберг «уличает» советское издательство в использовании на¬
следия классиков для поднятия патриотического духа у народа в
предвоенный период. Казалось бы, человеку из страны нашего

военного союзника надо бы порадоваться такой инициативе. Но
«шатия-братия» лишь горько недоумевает: «Отчего это США вое¬
вали не на той стороне?»
Вдобавок ко всему господа эти смешны еще и грубо прагма¬
тическим подходом к литературе. А. Беляев пишет: «Вот как,
например, популярно объяснил своим читателям Морис Фридберг
222

факт издания в СССР в 1938 и 1939 годах двух басен Крылова —
«Стрекоза и Муравей» и «Слон и Моська». «Кажется совершенно
очевидным,— со всей серьезностью утверждает советолог,— что
эти басни весьма перекликались с текущими событиями дня.
Первая предупреждала советских граждан о необходимости го¬
товиться к превратностям войны. Вторая басня давала понять
советским гражданам, что положение небезнадежно и причин
для отчаяния нет».

С едкой иронией пишет А. Беляев о таком, поистине убогом,
уровне теоретизирования. А я, читая эти страницы, заглянул в
свои американские тетради, где среди прочего детально воспро

изведены беседы и другие материалы о преподавании русской ли¬
тературы в США.
И вот что я оттуда извлек...
На экзамене в Колумбийском университете студентка-филологичка вытянула билет со следующим вопросом: «Сколько ве¬
сил Вронский и какое значение имел его вес для развития его
романа с Анной?» Студентка не смогла ответить, и профессор
Симкенс разъяснил ей: Вронский весил четыре с половиной пуда
то есть 72 килограмма, или 158,4 американских фунта. Это изве¬
стно из того эпизода романа, в котором Вронского взвешивают
перед скачками. Вес этот, конечно, чрезмерен для такой хрупкой
лошади, какой, по описанию Л. Толстого, была Фру-Фру, и по¬
этому Вронский переломил ей хребет. Анна Каренина, свиде¬
тельница этой катастрофы, выдала себя истерикой. По дороге
с ипподрома домой Анна под впечатлением несчастья призна¬
лась мужу в том, что Вронский ее любовник.
— Как видите,— заключил профессор свой литературоведче
ский анализ,— вес Вронского имел значение катализатора в раз
витии его романа с Анной, ибо история с Фру-Фру резко ускорила
развязку романа.
В удивительных ракурсах, в одних случаях весовых, в других

политических, изучают подчас в Колумбийском университете рус
скую и советскую литературу. Студентка, о которой идет речь,
заявила, что она и ее друзья, читая русские книги, вынуждены
интересоваться в первую очередь весом героев. Они занесли на
видное место своих конспектов соответствующие данные, касаю¬

щиеся образа Григория Мелехова. Он весил на один пуд больше
Вронского, то есть на 16 килограммов, или на 35,2 американских
фунта, стало быть— 158 плюс 35,2 итого 193,2 фунта.
После того как я освежил в памяти эту фантасмагорию, вуль¬
гарные соображения Фридберга по поводу издания басен Кры
лова не показались мне очень уж необычными. Я далек от мысли,
будто в США не существует серьезного изучения мировой лите¬
ратуры. Есть и подлинная наука, и интересные исследования. Но
223

там, где стоит на кафедре, пишет учебное пособие или ведет
псевдоисследование исступленный маньяк-советолог либо спе¬
циалист из палаты мер и весов, там нет и речи о науке.

Возможна, разумеется, и подлинно научная советология, но
только не импортированная из времен «холодной войны», не вы¬
работанная в конторах злобствующих эмигрантов, перебежчиков
и профессиональных антикоммунистов. Ростки такой науки су¬
ществуют в США, но не о них у нас сегодня речь.
*

*

*

Самый' характер жизненного материала, с которым имеет
дело агрессивная советология, вызывает на арену борьбы против
честного научного исследования наиболее яростные, низменные
и отвратительные страсти человеческой души — вызывает всех
фурий мира собственников, охраняющих его от правдивого сопо¬
ставления с новой действительностью.
Именно с этой целью советологи нарочито моделируют нашу
жизнь в таких уродливых формах, какие призваны оттолкнуть от
нас их соотечественников, и в первую очередь интеллигенцию.
Делается это, как хорошо показано в книге А. Беляева, до преде¬
ла развязно, беспардонно, цинично.
Разрядка испугала советологов, но коль скоро не ослабевает
поддерживающая их рука реакции, то они, маневрируя, приспо¬
сабливаясь к новой обстановке, перегруппировывая силы, вновь
приободрились и сейчас с удвоенной энергией взялись за «свое»,
выступая со всем изощрением накопленного опыта лжи. Тем бо¬
лее ценно появление в свет таких работ, как книга А. Беляева.

Автор поднял крышку и показал механизм литературной совето¬
логии современного американского типа, борющейся сегодня про¬
тив духа Хельсинки.
Итак, что же такое эта советология? Если исходить из исто¬
рии лженаук, то, как мы уже выяснили, нечто близкое в своей
основе к алхимии, астрологии и даже теологии. Если же прибег¬
нуть к метафоре, то она не что иное, как анчар — дерево яда. Ну,
да ведь на всякий яд есть и противоядие...

РУКОПОЖАТИЕ
НА ЭЛЬБЕ

Старые фотографии дали шпоры воспоминаниям. Внезапно из-за
завесы годов появились люди, возник изгиб реки «и берег даль¬
ний», зазвучали голоса, на старой башне из продолговатого кир¬
пича взвился флаг, а в небо, пошипев, как прибрежная волна на
отмели, пошла красная ракета...
Итак, хотя Берлин еще не взят, в воздухе уже слышен шелест
знамен Победы! Острый весенний ветер берет их вподхват, раз¬
ворачивает полковые, дивизионные святыни, пронесенные сюда

от стен Москвы и берегов Волги. Апрель распечатал свою послед¬
нюю декаду. Каждый его день мчится по свету курьером долго¬
жданных реляций.
Войска трех фронтов, наступая в трехсоткилометровой поло¬
се, прорвали оборону противника по Одеру. К исходу 21 апреля
соединения 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов всту¬
пили в пригороды столицы рейха. Вражеские войска окружены
и расчленены на две группировки — берлинскую и франкфуртско-губенскую. Это кольцо дополнительно зажималось с двух
сторон. Правое крыло 1-го Белорусского фронта подходило к
Эльбе. Слева к той же реке шли две армии 1-го Украинского
фронта.
Мы с Константином Симоновым побывали у командующего
одной из них — 5-й гвардейской — генерала Жадова и теперь
садимся в «виллис», охваченные нетерпением. Командарм ска¬
зал: «Поезжайте в корпус Бакланова. Не прогадаете. Кажется,
он первым встретится с американцами».

Глеб Владимирович Бакланов высок, строен, красив, а еще —
серьезен и задумчив. Ему едва за тридцать. По-моему, он самый
молодой генерал-лейтенант нашей армии.
Визит наш к Бакланову затянулся далеко за полночь. Милый,
:качущий в разные стороны, совсем московский разговор, где
причудливо смешалось и большое и малое, грустное и веселое.
Корпус Бакланова вышел на новый рубеж — от излучины Эльбы
возле Эльстера, восточнее Виттенберга, до города Риза — 70 ки¬
лометров по фронту.
Куда, в какой пункт ехать?
Решили на ночь глядя не трогаться с места, утром догоним
дивизию Русакова. Она приблизилась к Эльбе, прощупывает
западный берег разведкой. Американцы задержались у реки
15 Заказ 3743

225

Мульде. Таким образом, возникла как бы разделительная полоса
глубиной в 30—40 километров. В этом пространстве еще находи¬
лись разрозненные, однако же достаточно сильные группы гитле¬
ровцев. Они сдавались американцам, но упорно сопротивлялись
нам. Сближение войск союзников требовало осторожности.
...Провожая нас, Бакланов неожиданно сказал:
— Завидую вам в некотором роде. Может, первыми увидите
встречу.
— За чем же дело стало? Поедемте с нами,— откликнулись
мы в один голос.

Бакланов объяснил: встречи на уровне командования прои¬
зойдут по рангам. Он, видимо, будет принимать командира аме¬
риканского корпуса.

— Но посмотреть хочется?
— Да, конечно! Нужно же набраться опыта...
— Тогда надевайте гимнастерку адъютанта — и айда!
Бакланов только укоризненно покачал головой.
Поплутав на дорогах, мы с ходу вымахнули к реке. Здесь тол¬
пилась группа бойцов. Вдали, на другом берегу, мы увидели
маленький городок, будто перенесенный на реальную землю из
сказки Гофмана. Вооружились биноклем. Казалось, сейчас из
окна вот того краснокирпичного домика выглянет и сам Щелкун¬
чик. И вообще застывшая в этот миг река и крохотный городок
над нею выглядели гравюрой на странице старинной книги.
Но вместо Щелкунчика в окнах белые простыни, а спокойст¬
вие реки нарушено движением лодок и понтонного парома в нашу
сторону. Вот уже первое суденышко у самого берега. Теперь, по¬
жалуй, лишь какой-нибудь метр разделяет союзные армии. Толь¬
ко один метр...
Девушка в военной форме со знаками различия сержанта
протягивает цветы американскому солдату. Рослый Карл Робин¬
сон держит у груди ветку сирени и, смущаясь, берет в свою боль¬
шую руку пальчики санинструктора Любы Казиченко, нет, не по¬
жимает их, а легко покачивает, словно баюкая на широкой ла¬
дони.

А позади Любы стоят стеной наши молодцеватые бойцы, и на
их лицах, хоть и разным почерком, написано одно и то же: охота
американцев посмотреть, да и не грех себя показать.
В толпе мелькает Саша Устинов, фотокорреспондент «Прав¬
ды». Он снимает все подряд: первые рукопожатия, улыбки, об¬
мен сувенирами, автографами. Оказалось, мы проскочили ко¬
мандный пункт Русакова и очутились у того самого места, где и
произошла встреча на Эльбе.
Собственно говоря, самая первая состоялась километрах в
двадцати отсюда. Встретились патрули старшего лейтенанта
226

Григория Голобородько и лейтенанта Бака Л. Котцебу. На дворе
стояло 25 апреля 1945 года, и было это в нескольких километрах
от Торгау. Вторая произошла некоторое время спустя здесь, где
сейчас находимся мы. Солдаты лейтенанта Александра Сильвашко вышли к разведчикам Уильяма Робертсона. Первая встре¬
ча была на западном берегу Эльбы, вторая — на восточном. И со¬
ветская 58-я стрелковая дивизия, и американская 69-я пехотная
выбросили вперед по нескольку разведывательных групп.
Если вы посмотрите на карту Европы, то увидите в горах
Крконоша, в Чехословакии, истоки реки Эльбы. Оттуда она вы¬
бирается в широкую долину Северо-Германской низменности. На
ее берегах стоят крупные города — Дрезден, Магдебург, Гам¬
бург— и множество маленьких. Среди них Торгау. Там, возле
этого безвестного саксонского городка, на обоих берегах Эльбы,
в центре Германии, и встретились советские и американские
воины.

Когда говоришь «встреча на Эльбе», «Торгау», память под¬
сказывает название другой европейской реки — Немана, другого
городка — Тильзита, где когда-то после битвы при Фридланде
состоялась встреча двух императоров — Наполеона и Александ¬
ра. Тогда свиделись повелители двух держав, неограниченные
монархи. Переговоры эти были бесконечно далеки от подданных
двух венценосцев, да толком никто и не знал подробностей их
беседы в роскошном павильоне на плоту посредине Немана.
Встреча императоров не предотвратила иностранного нашест¬
вия в Россию в 1812 году. Как известно, спустя срок русские пол¬
ки, изгнав врага из пределов отечества, шли широким фронтом
по полям Европы, в том числе и по дорогам Приэльбья. Так что
воспоминание о той дальней встрече не лишено смысла.
На Эльбе 25 апреля 1945 года было иначе: здесь встретились
народы. Все, кого судьба привела к этому рубежу, хорошо пом¬
нят слова, сказанные тогда советскими и американскими людьми.

Мы помним клятвы дружбы, помним торжественные обещания
жить в мире и доброжелательстве, лившиеся из глубины сердца.
В тот день на другом конце земного шара, в Сан-Франциско,
открылось заседание, учреждающее Организацию Объединенных
Наций. Мы хотели верить в ее способность осуществить волю
и стремление к миру и дружбе наших народов и их сынов,
что в конце своих боевых дорог братски обнимались на берегу
Эльбы.
В тот день из всей пишущей и снимающей братии только мы
с Симоновым из «Красной звезды» да Сергей Крушинский и

Александр Устинов из «Правды» поспели на военное свидание
командиров дивизий. На этот раз импровизация исключалась.
Все было подготовлено заранее.
227

В намеченный час Русаков с группой офицеров стояли на при¬
горке, а к берегу одна за другой причаливали лодки. Отчетливо
вижу, как на вымощенный булыжником откос поднялся амери¬
канский генерал, немолодой, полнолицый, с одышкой от быстрой
ходьбы, как снял на припеке каску, вытер платком лицо, как вол¬
новался, протягивая руку в темных пятнышках возраста.
И вот они здороваются — командир 58-й гвардейской дивизии
генерал-майор Владимир Васильевич Русаков и командир 9-й
пехотной дивизии 1-й американской армии генерал Эмиль Ф. Рейн¬
хардт. Американцу было тогда за пятьдесят, Русакову — не боль¬
ше тридцати пяти.

Рейнхардта уже нет в живых. Умер и Русаков.
А тогда они шли, оживленно разговаривая, к расположенно¬
му неподалеку старому замку, покинутому владельцем, который
никак, впрочем, не ожидал, что вскоре его наследственное не¬

движимое действительно станет историческим...
В людском водовороте на берегу я вдруг увидел Бакланова.
Он стоял как бы отдельно и, сдержанно улыбаясь, наблюдал за
ходом «протокольной» встречи. А вот в каких он был погонах, я
не разглядел. Может быть, даже, приняв озорной совет, и не в
своих. Все мы тогда были прекрасно молоды.
На торжественном обеде мы пробыли недолго. В самом его
начале, после речи Русакова, поднялся, словно подброшенный
пружиной, американский переводчик. Он сноровисто пересказал
се для наших гостей на... польском языке.
Мы слегка удивились, американцы переглянулись, но, когда
вслед за ответным тостом Рейнхардта он снова вскочил да стал
и его перекладывать на тот же польский, мы руками развели,
прокатился шумок. Тут уж и американцы поняли, что дело со¬
всем неладно.

И хотя у Русакова был свой переводчик с английского, ини¬
циативой завладел круглолицый румяный майор Миша Жданов.
Он и объяснил собравшимся лингвистический казус. Рейнхардт
густо покраснел, жестом усадил своего толмача на место. Тот был
польским офицером в американской форме. То ли он считал себя
знатоком русской «мовы», то ли растерялся, то ли сами амери¬
канцы не представляли себе разницы двух славянских языков —
не знаю.

Во всяком случае, над недоразумением посмеялись, и обед
продолжался. А мы втроем вместе со Ждановым потихоньку
покинули офицерское собрание и покатили, как говорят военные,
«в расположение» Бакланова писать и передавать корреспонден¬
цию в «Красную звезду».
Читатель спросит: «А кто же такой этот майор Жданов, круг¬
лолицый и румяный?» Он представился нам корреспондентом
228

ТАСС. Там, на берегу, не было времени для расспросов, а в ма¬
шине я поинтересовался: «Где же ваша юрта, ваш вигвам, ваше
палаццо, где ваша база?» Полуобернувшись, он кивнул в сторо¬
ну заречья. «Но там американцы».— «Вот именно,— отвечал
Жданов,— я у них». И поведал нам свою одиссею. То, что чита¬
тель прочтет здесь дальше, есть, по существу, любопытнейший
рассказ Жданова о том, как он шел на Эльбу с запада.
Перед самой войной он окончил Высшую дипломатическую
школу и некоторое время работал помощником генерального се¬
кретаря МИДа. Знал французский. На фронте был инструкто¬
ром политотдела 1-го гвардейского механизированного корпуса,
воевал под Сталинградом. В феврале 1944 года был вызван в
Москву и получил предложение стать спецкором ТАСС при
штабе союзных экспедиционных сил в Европе. Ему предсто¬
яло принять участие в операции под кодовым названием
«Энвиль».

Речь шла о высадке союзных войск на юге Франции. В де¬
сантной операции участвовали 7-я американская армия под ко¬
мандованием генерала Петча и 1-я французская генерала де Латтра де Тассиньи. Михаил Жданов после настоятельных просьб
получил у самого Петча разрешение высадиться с передовым
отрядом. Правда, генерал потребовал письменного заявления:
снимаю, дескать, с командования ответственность за мою жизнь

и обязуюсь не сообщать другим корреспондентам о полученной
привилегии.

Американцы, как видно, переоценили угрозу для жизни Жда¬
нова, а вместе с тем и силы противника.

Отряд военных кораблей, а среди них и судно с советским
майором на борту, за время следования от Неаполя до южного
побережья Франции к городку Сен-Тропез, где и. происходила вы¬
садка, ни разу не подвергался ни воздушному нападению, ни

атаке подводных лодок. С зенитных пулеметов ни разу не сни¬
мали чехлы. В первые два дня после высадки Михаил Жданов не
видел и признаков противника.

Катастрофическое положение гитлеровцев на советско-германском фронте весной и летом 1944 года, военные их неудачи
в Нормандии, а также мощное французское Сопротивление за¬
ставили командование вермахта уже в августе 1944 года отвести
войска к границам Германии.
Не встречая сильного сопротивления, союзные войска почти
без потерь форсировали Рейн и заняли плацдарм на его восточ¬
ном берегу. К 30 марта 1945 года западный фронт гитлеровской
армии, по существу, развалился. Началась массовая сдача в плен
американцам.

Война шла к концу. Ждали встречи с советскими войсками.
229

Западные журналисты — а их было больше тысячи — метались
из одной американской армии в другую, пытаясь предугадать,
какие соединения первыми встретятся с советскими.

— 24 апреля рано утром я прибыл в штаб американской ар¬
мии,— рассказал мне Жданов.— Он находился в то время в пя¬
тидесяти— шестидесяти километрах западнее Торгау. Вскоре
меня представили командующему армией генералу Ходжесу. Он
принял меня за советского офицера связи, чудом оказавшегося
в его штабе.

В ответ на мое объяснение: «Я военный корреспондент ТАСС
при союзных войсках» — он сказал: «Ну хорошо, вы советский
майор, помогите нам установить связь с вашими, они должны
быть где-то недалеко от Эльбы. Нужно определить место
встречи».

Меня повели на армейскую полевую радиостанцию. Туда не¬
медленно примчались десятка два военных корреспондентов раз¬
личных газет и агентств. Все ждали волнующей сенсации. В те¬
чение часа я повторял в микрофон: «Алло, алло, говорит совет¬

ский майор, я военный корреспондент ТАСС, нахожусь в частях
американской армии, наше местонахождение в шестидесяти ки¬
лометрах западнее города Торгау. Хотим установить связь с со¬
ветскими войсками».

Мне ответил лейтенант Карасев, офицер одного из подразде¬
лений 58-й гвардейской дивизии. Он сказал: их часть находится
недалеко от Торгау.
25 апреля рано утром небольшой отряд танков, бронемашин
и «джипов» двинулся к этому городку. Пока мы добирались до
него, на дорогах нам встретились гитлеровские войска в полном
вооружении, не менее трех полков. Солдаты несли белые фла¬
ги— шли сдаваться в плен американцам.

Я сидел в одном из «джипов» вместе с американцами, на мне
была парадная советская форма, и гитлеровцы смотрели на нее
с ужасом...

Вот так и появился Михаил Егорович Жданов на Эльбе с за¬
пада. Мы не расставались с ним тогда до конца апреля, а в сле¬
дующий раз увиделись уже через 30 лет...
В один из февральских дней раздался телефонный звонок:
«Говорит Жданов». Мне знакомо несколько человек с этой фами¬
лией. Заволновавшись, я спросил: «С Эльбы?» Как сработало
чутье, сам не знаю. «Так точно!» Михаил Егорович прочел в «Ли¬
тературной газете» мой очерк «Как изгоняют дьявола в Сиэтле»,
а в нем абзац о поисках в США генерала Рейнхардта. Мы съе¬
хались и провели весь день вместе.
230

Спустя два дня после встречи Русакова с Рейнхардтом на во¬
сточный берег прибыл командир американского корпуса Кларенс
Хюбнер, а вместе с ним несметное количество западных журна¬
листов.

Американцы, англичане, французы, австралийцы, новозе¬
ландцы— все флаги в гости к нам. Их фотоаппараты наце¬
лены на все, что они видят вокруг, и прежде всего на двух гене¬
ралов.
Хюбнер — высокий, сухощавый, типичный американец, похо¬
жий на известного киноактера Гарри Купера. Он пытается сохра¬
нить спокойствие, но волнение проступает густым румянцем на
его щеках. Принимая от такого же высокого, по-военному эле¬
гантного Бакланова красное полотнище с нарисованной на нем
медалью «За оборону Сталинграда», он не может сдержать слез.
Полотнище в бурых пятнах, кое-где надорвано, его вид много го¬
ворит сердцу солдата, не специально оно сшито для этого тор¬
жества.

Обед сервирован в саду на окраине деревушки Вердау, и
это настоящий русский обед — с разносолами, борщом и пель¬
менями. Мы принимали участие в составлении меню, отбивая
вместе с Баклановым предложения устроить все, «как у них», и,
может быть, даже «а-ля фуршет», то есть стоя. Все было, «как у
нас», и гости только причмокивали от удовольствия.

А утром следующего дня мы втроем — Симонов, Жданов и
я —получили поручение нанести ответный визит иностранным
корреспондентам и переправились на западный берег.
Мы ехали в открытом «джипе» Жданова^ впереди другая
машина с двумя американскими автоматчиками и сержантом,

подхваченными, как было условлено, в Торгау, и убедились, что
наш коллега точно рассказал о реакции на советскую форму: у
одних — удивление, у других — радость, а у некоторых и паника:

значит, русские уже за Эльбой.
К вечеру мы добрались до Наумбурга. Там располагался
«пресс-кэмп» — шумное обиталище западных корреспондентов.
Нас окружила ватага журналистов, и с ходу в узком прокурен¬
ном зале началось нечто вроде пресс-конференции.
— Хороша ли у вас техника связи, ну, телетайпы там, теле¬
граф?— спрашивает кто-то.
— Хороша, если передаешь правду, иначе немедленно полом¬
ка, обрыв на линии,— следует ответ.
Так, в легкой пикировке, проходят первые полчаса. Потом все
вроде бы налаживается, и мы даже учим западных коллег кор¬
респондентской песенке:
231

От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы не скитались мы в пылн.
С «лейкой» и блокнотом,
А то и с пулеметом
Сквозь огонь и стужу
мы прошли...

— Скажите, эта песня принадлежит именно вашей редак¬
ции?— спрашивает тот, кто интересовался связью,— низенький,
пегий корреспондент «Балтимор сан».
— Нет, почему же, она общая. Ее знают и поют все наши
фронтовые журналисты.
— Так не может быть! Это удивительно. У каждой редакции
свои интересы, свое направление. Как может Херст петь то же,
что и Сульцбергер?
Этот ход мыслей показался нам забавным.
— Пожалуй, вы правы,— заметил я и добавил: — По-своему,
конечно. Но надо идти дальше — внутри каждой редакции тоже
сталкиваются разные интересы. Я представляю себе дело гак, что
у каждого сотрудника «Балтимор сан» должен быть как бы
индивидуальный гимн, своя собственная песня, которую он
распевает, .упросив знакомого композитора положить ее на
музыку.
Пегий наш собеседник рассмеялся и с расчетливым простоду¬
шием ответил:

— Конечно, у вас иначе. У ваших журналистов одна песня.
— Песня одна, но голоса разные. Вы это могли заметить даже
сегодня,— невинно откликнулся я.

И поскольку, таким образом, разговор перешел на тему сво¬
боды печати, мы решили не стесняться.
— У вас там действительно разные песни. Газеты Маккорми¬
ка, кажется, уже затянули пронацистские арии. Будете подпевать
или повремените?
Бородатый великан Гарри Феллоу подошел к пегому и, скло¬
нившись над ним, быстро сосчитал до десяти.
— Конец,— сказал бородатый,— тебе уже не встать. Что
правда, то правда!
Уходили мы из «пресс-кэмпа» поздно, при дружествен¬
ных кликах и обещаниях писать всегда правду, одну правду и
только правду. Назавтра днем вернулись восвояси, как раз к
тому времени, когда Бакланов поджидал командующего
1-й американской армией генерала Ходжеса, чтобы везти его
к Жадову.
Батюшки светы, что такое?! К нашему берегу вслед за ко¬
мандармом плывет целая флотилия, армада, а на ней все та же
корреспондентская орда, в полном да еще, кажется, увеличенном
232

составе. Увидели нас, машут, кричат, издали признали вчераш¬
них собеседников.
Генерал Жадов принимал Ходжеса в огромном замке. Играл
армейский оркестр: «Гремя огнем, сверкая блеском стали...*
Англосаксы за милую душу осваивали икру. Французский журна¬
лист с печальными глазами, отпивая маленькими глотками гру¬

зинское «кварели», тихо говорил: «Не знаю, долго ли будет
длиться наш медовый месяц. Война еще не кончилась, а новые
тучи уже клубятся». Он, видно, хотел сказать еще что-то, однако
не решился и только добавил, глядя вопросительно и грустно:
«Не знаю, что будет».
И мы тогда не знали, что скоро, очень скоро Черчилль
произнесет речь в Фултоне и с Запада задуют ветры «холодной
войны».

Всюду, где бы ни были — на западном берегу Эльбы,
в штабе американского корпуса, на улицах Лейпцига, в «пресскэмпе»,— возле нас всегда и неизменно находился майор Уиль¬
ямс. Имени его начисто не помню, а вот фамилия — Уильямс,
это точно.

Момент, когда мы с ним познакомились, неуловим. Казалось,
невидимый, он с нами был уже давным-давно и только сейчас
материализовался. Иначе никак нельзя объяснить его родствен¬
но-заботливого отношения к нам троим.
Иногда он исчезал, но стоило повести глазами направо или
налево — и он возникал немедленно. Среднего роста, лет сорока,
ничем не примечательный и в то же время вполне благообразной
наружности, он вдруг становился как бы невидимым. Достаточно
ему стать чуть боком к нам, и он моментально сливался со сре¬
дой. Его уже нельзя было различить среди американских мунди¬
ров и даже штатских пиджаков.

К тому же, как я уже сказал, роста он среднего и потому, лег¬
ко нырнув в толпу высоченных своих соотечественников, сразу
же исчезал из виду.

Одна лишь деталь туалета помогала обнаруживать его издали.
Вместо галстука он повязывал красный, нет, мало сказать крас¬
ный— пронзительно пунцовый шарфик. При современных спосо¬
бах цветного фотографирования этот его отличительный знак был
бы заметен даже из космоса. Сначала мы не видели ничего осо¬
бенного в его постоянном присутствии.
Но вскоре стало ясно: люди вокруг нас все время меняются,
а майор Уильямс остается. И как только сознание уцепилось за
этот факт, Симонов напрямик спросил:
— Мистер Уильямс, кто вы в американской армии, какая
ваша воинская специальность? Мы вас видим, вот уже три дня,
а не знаем, кто вы.
233

— Я из войсковой разведки,— скромно, но твердо ответил
Уильямс.
— А, вот оно что,— откликнулся я.— Вас-то нам и нужно. А
яу гоните все ваши секреты.
Уильямс расхохотался. Посмеялись и мы.
— А зачем же вы носите на шее этот сигнал опасности? За¬
чем этот пронзительный шарф?
— А затем, чтобы вы могли меня легче найти...
Мы приехали в Лейпциг. Стояли на перекрестке у здания
офицерского клуба, поджидая Жданова: он ехал на другой
машине: ;И снова наша форма вызывала всеобщее внимание
прохожих. Чинные немцы попросту останавливались и на
этой и на противоположной сторонах улицы и глазели во все
глаза.

Кто из них кто?
Старый человек шел мимо нас, внимательно осмотрел форму
и поднял сжатый кулак — тельмановское приветствие, однако не
остановился. На тротуаре среди зевак и просто обывателей были,
конечно, и переодетые эсэсовцы.
— Пойдемте в помещение. Вдруг кто-нибудь вас подстре¬
лит?— сказал Уильямс, обнаружив своей репликой понимание
расстановки сил.
— За себя вы не боитесь?
Уильямс смутился.
Подъехал Жданов. Мы вошли в клуб. Уильямс повлек нас к
бару и, видимо, рассчитывал прочно расположиться на высоких
табуретках у оцинкованной стойки. Надо сказать откровенно,
мы с Симоновым твердо и, я бы сказал, даже с долей надменно¬
сти придерживались своих обычаев, родных привычек и поэто¬
му, хватив по аперитиву, пригласили Уильямса к столу: «Поси¬
дим, как люди, закусим».

За столом мы впервые в жизни столкнулись с тем, что впо¬
следствии, работая в «Литературной газете» и часто принимая
иностранцев, называли «феноменом Уильямса». Он был совер¬
шенно непросвещенным человеком в области тостов. То есть та¬
кой целины я еще не встречал. Тост как форма общения за сто¬
лом ему был неведом.
Англо-американские «спичи» предназначены скорее для
большой аудитории, официальных ритуалов. Да и само слово
«спич» по-русски означает «речь». Между тем тост—меньше все¬

го речь. Его значение кроется в нюансах, и, если бы меня спро¬
сили, что есть тост, я бы ответил: излияние души.
234

Когда в офицерском клубе Лейпцига пошли наши первые то¬
сты, Уильямс оторопел. Вокруг сидели люди, потягивали желто¬
ватое виски или жевали какое-то мясо, общались друг с другом
при помощи отрывочных реплик, но ничего похожего на то пыш¬
ное «действо», какое разворачивалось за нашим столом, нигде не
наблюдалось.
Произнося тост, мы, как водится, вставали, протягивали
бокал к собеседникам, чокались, при этом произносили несколь¬
ко дополнительных фраз, прижимали левую, свободную руку к
сердцу, садились, вновь вставали.

Не скрою, в наше русское застолье просочилась и грузинская
струя, и мы считали такое взаимопроникновение культур делом
вполне нормальным, особенно перед лицом неофита.

Уильямс сначала просто ничего не понимал и весело изум¬
лялся. Потом, когда тосты с высот общих понятий дружбы, со¬
юзничества, борьбы с гитлеризмом начали спускаться вниз и уже
парили над самым столом, касаясь крылами сидящих, он всерьез
растрогался.
Мы только что выпили за его детей, и он тотчас же вытащил

из бумажника фотографии двух ангелов. Когда же мы, соревну¬
ясь в элоквенции, провозгласили тост за его мать и за его жену,

объединив их в одной здравице, Уильямс попросту заплакал.
Всхлипывая, он говорил, что ни один американец не желал здо¬
ровья близким ему, Уильямсу, людям.
И тут он встал и, заявив, что пьет за наше здоровье, хотел
было осушить бокал. Мы в один голос запротестовали: «Мотиви¬
руйте! Мотивируйте! Без этого нельзя!» Вот тогда-то Уильямс и
произнес свой первый тост.
— Вы, русские,— сказал он,— все, кого я здесь видел, заме¬
чательные ребята. Я и не предполагал, что вы такие. Я призна¬
вал, конечно, ваш военный авторитет. Он очевиден. Но относился
к вам с опаской и предубеждением. Понимаете, в Штатах думают
о вас по-разному. И слушайте, что вам скажет майор Уильямс,—
недаром я все эти дни присматривался к вашим людям: у вас
большое сердце. И мое сердце встретилось на Эльбе с вашим.
Я никогда вас не забуду...
И, знаете, не забыл. Лет десять назад мне позвонил редактор
«Красной звезды» — генерал-лейтенант Николай Иванович Ма¬
кеев, человек точный и обязательный. Он вернулся из США и со¬
общил:
— Однажды там, в военных кругах, встретил полков¬
ника Уильямса. Он все добром поминал встречу на Эльбе
и просил непременно передать сердечный привет Симонову
и тебе.
235

...А тогда, в апреле сорок пятого, мы прямо из парадного зала
немецкого замка, где встречались командармы, поехали в армию

Чуйкова — в Берлине еще шли последние уличные бои. Впереди
были Карлхорст, подписание акта о безоговорочной капитуляции
гитлеровской Германии.
Дух Эльб.ы, царивший на развалинах гитлеровского рейха,
священен. Мы не забываем его никогда, и он хорошо согласуется
с Программой мира, выработанной на съездах Коммунистиче¬
ской партии Советского Союза.

2.
ИЗ БИОГРАФИИ

ДЬЯВОЛА

„Дно преисподней"
Дэус экс махина — „бог из машины"
Фантомас в каске
Одержимые бесом

Пентагон для русского уха звучит как что-то похожее на бранное
слово — чертолом, что означает ломить чертом, идти напро¬
лом, не сворачивая. Пентагон и идет напролом. Он пугает окру¬
жающих мифической «советской угрозой». Он гонит вверх темпе¬
ратуру внутри страны. Он отравляет международные отноше¬
ния, мешает оздоровляющему землю процессу мирной разрядки.
Пентагон упрямо пропагандирует «особую миссию» Соединен¬
ных Штатов на нашей планете, форсирует военные приготовле¬
ния НАТО.
При Рейгане и Уайнбергере началось производство нейтрон¬
ной бомбы. С конвейерных линий сходят боеголовки повышенной
радиации для тактических ракет «Лэнс» и артиллерийских сна¬
рядов— оружие для «ограниченной» ядерной войны, которую в
соответствии со стратегической доктриной Рейгана хотят превра¬
тить в «затяжную» и одержать в ней победу на условиях, благо¬
приятных для США.
При Рейгане и Уайнбергере бомбардировщик Б-1 впервые
пересек Атлантический океан и приземлился на европейской
земле, а в самой Америке вошла в строй очередная ракетоносная
подводная лодка из серии «Трайдент».
При Рейгане и Уайнбергере продолжалось начатое предыду¬
щей администрацией создание ракет «МХ». Это оружие первого
удара. С чертежных досок их перевели в металл.
Полным ходом шли испытания ракет «Першинг-2» и кры¬
латых ракет, а на територии ФРГ, Англии, Италии — подготовка
к их размещению.

Программа расширенного производства новых химических
ОВ тоже целиком «заслуга» рейгановской администрации. Нако¬
нец, при Уайнбергере же создано военно-космическое командо¬
вание Пентагона. Военный рывок в космос санкционирован
президентом.

Военные расходы продолжают расти. Вся так называемая
программа стратегической модернизации, объявленная Рейга¬
ном, обойдется американскому народу в 1,6 триллиона долларов.
Уже подсчитано, что к 1986 году военные расходы поглотят бо¬
лее трех четвертей бюджета США — в ущерб социальному обес¬
печению, медицинскому обслуживанию, строительству жилищ.
239

Если эта чудовищная военная программа не будет остановле¬
на, то в течение пяти лет каждой американской семье она обой¬
дется в 20 000 долларов ежегодно.
Между тем бесславный конец авантюры во Вьетнаме оставил
неизгладимые следы в американском обществе. Огромная, силь¬
ная, как говорится, до зубов вооруженная страна потерпела по¬
ражение при попытке навязать злую волю свободолюбивому на¬
роду. До сих пор в США не утихают споры по поводу причин
этого поражения, и не в последнюю, разумеется, очередь о при¬
чине военной.

Война во Вьетнаме отнюдь не ушла в прошлое. Уроки ее не¬
обычайно красноречивы. «Вьетнамский ожог», или «вьетнамский
синдром», как говорят теперь в США, до сих пор не дает покоя
Пентагону. Там продолжают проворачивать в электронно-вы¬
числительных машинах все новые и новые варианты уже проиг¬
ранной войны, пробуют, хотя бы на перфорированных картах, пе¬
реиграть ее с другим концом в разных странах. Все чаще поду¬
мывают о ядерной войне, все более решительно, как мы знаем,
готовятся к ней.

В то же время в США развивается могучее народное движе¬
ние за мир — люди требуют заморозить ядерное вооружение.
Его массовость и накал борьбы сами американцы сравнивают
с размахом антивоенного движения в середине 70-х годов, во
время агрессии Соединенных Штатов во Вьетнаме.
Мы хотим перелистать страницы истории Пентагона, этого
верного военно-идеологического оруженосца американской реак¬
ции, рассказать о его устремлениях, его лидерах и глашатаях,
хотим также напомнить о поучительных расчетах и просчетах

Пентагона в дни американской интервенции во Вьетнаме.
Итак, прежде всего что такое Пентагон?
Прежде чем ответить на этот вопрос, скажем несколько слов
о дьяволе. Да, да, именно о дьяволе! Он уже — или мне так ка¬
залось— проходил у нас в этом сборнике своей крадущейся по¬
ходкой, распространяя вокруг себя запах серы и отбивая удара¬
ми кончиком хвоста ухающий ритм военного марша. Это было
на страницах памфлета «Как изгоняют дьявола в Сиэтле». Так
вот о нем...

«дно
ПРЕИСПОДНЕЙ»

Современный дьявол — это вам не стародавний, дурашливо го¬
гочущий леший и не замызганный болотный черт. Он образован,
хорошо одет, летает на собственном реактивном самолете, курит
манильскую сигару, играет в гольф...
В средние века дьявол, заключая союз с помощниками, метил
их своей печатью. В 1671 году лейб-медик французского короля
Генриха IV написал книгу под названием «Рассуждения о знаках
у ведьм, чертей и подлинной власти дьявола». Там сказано: «Са¬
тана ставит клеймо каленым железом с помощью особой мази,
которую он вводит под кожу...»
Напрасно вы стали бы искать эти знаки на теле высокопостав¬
ленного чина Пентагона или ЦРУ. Если бы даже вам довелось
полежать с ним рядом на песчаных пляжах Бермудских остро¬
вов или Майами-бич, все равно вы не обнаружили бы никаких
таких меток, знаков, клейм. Да и зачем они! Сообщники узнают
и понимают друг друга с первого взгляда, ощущают общие ин¬
тересы на любом расстоянии.
Первородная идея дьявола рождена суевериями, народной
фантазией. Законно воспользоваться его образом для обозначе¬
ния и олицетворения того мирового зла, что зовется империа¬
лизмом и принесло человечеству неисчислимые беды. Ленин пи¬
сал: «Я не знаю, страшнее ли дьявол, чем современный импери¬
ализм». Пентагон — первый помощник и оруженосец этой нечи¬
стой силы в Соединенных Штатах.
1

Пентагон. Хорошо помню время, когда это слово еще только
начинало приобретать назойливую известность. Оно рекламиро¬
валось с не меньшей яростью, чем химический препарат кокакола аптекаря Пембертона или подслащенный табак сигарет
«Кэмэл». Скользя взглядом по газетным заголовкам, где уже
мелькали эти восемь буке, сбитых обручем согласных, амери¬
канцы вяло задумывались, что это такое — Пентагон?
Очень скоро они узнали: это не напиток, не курево, не патен¬
тованные брюкодержатели, не название нового бродвейского
ревю. Пентагон в переводе с греческого означает «пятиуголь¬
16

241

ник». Пентагон — здание. Расположено оно в Вашингтоне на бе¬
регу реки Потомак, в стороне от главлого скопления правитель¬
ственных дворцов, на Конститьюшн-авеню. Строительство этого
здания началось за пять месяцев до Пирл-Харбора и заверши¬
лось в январе 1943 года. Его сооружение было окружено таинст¬
венностью и вызывало разноречивые толки в США.
Вашингтонские старожилы вспоминали, что участок земли,
предназначенный для Пентагона, издавна назывался «адская
яма» и это местечко нисколько не лучше так называемой «ту¬
манной ямы», где некогда соорудили дом государственного де¬
партамента. Старые эти обозначения вызывали мысль о нечи¬
стой силе. Неясно, кто же завладеет этой гигантской коробкой.
Вскоре географический кроссворд был решен. Вместо предска¬
занных остряками привидений, которых американские нувориши
в эпоху Марка Твена пачками переселяли из Европы заодно со
старыми замками, в Пентагон начали въезжать вполне реальные
чины военных ведомств США.
Тогда уже остроты посыпались со всех сторон. Колоссальное
пятигранное здание с его многокилометровыми коридорами, бес¬
численными бюро, рассчитанное на 40 тысяч «-кабинетных вояк»,
по выражению одного журналиста, казалось рядовым американ¬
цам плодом бюрократической мании величия. В этом каменном
лабиринте ничего не стоило заблудиться. Остряки рассказывали
об одной посетительнице, разрешившейся от бремени прямо в
коридоре. Когда ее с упреком спросили, зачем она явилась сюда
в таком состоянии, она ответила: «Когда я пришла, я еще не была
в этом состоянии».

Люди спрашивали себя: что будут делать с этим объемистым
пятигранником, когда окончится война? Перестроят его под гос¬
питаль для ветеранов? Разместят в нем планировщиков мира и
всеобщего разоружения? Немногие в США знали, что Пентагон
и в дни мира будет работать так, как если бы продолжалась вой¬
на. На другой день после начала американской интервенции в
Корее выяснилось: Пентагон действует на полную проектную
мощность. Безостановочно стучат телетайпы, гудят радиотелефо¬
ны— генерал Макартур передает реляции из Токио.
Итак, Пентагон — министерство обороны США. Здесь под од¬
ной крышей объединились армия, флот и военно-воздушные силы
Америки. Здесь психопат Джеймс Форрестол носился вприпрыж¬
ку по коридорам, выкрашенным в различные цвета: зеленый, си¬
ний, красный, золотой — по степени оекретности служб, разме¬
щенных в их секторах. Здесь расцветала шпиономания, то и дело
объявлялись негласные тревоги, если посетитель находился бо¬
лее десяти минут в пути от входа до нужного ему кабинета. Здесь
после разгрома крупной группировки американских войск в Ко¬
242

рее осенью 1950 года началась массовая проверка исправности
запоров на несгораемых шкафах, как будто идея борьбы на¬
рода за независимость могла быть похищена из сейфов Пента¬
гона.

Сюда на смену вконец испуганному Форрестолу пришел кри¬
кун Луис Джонсон — старый агент авиационных монополий —
и громогласно объявил об интеграции, то есть о слиянии воедино
военной и внешней политики Соединенных Штатов. И наконец, в
стенах пятигранника появился новый хозяин — бывший государ¬
ственный секретарь и директор треста международных авиасооб¬
щений «Пан-Америкэн эйруэйз корпорейшн» генерал Джордж
Кэтлетт Маршалл.
Ныне каменная махина Пентагона уже стала тесной для не¬
имоверно разросшегося сонма генералов и адмиралов, майоров и
лейтенантов, кибернетиков и психологов, ординарцев и секрета¬
рей, статистиков и шифровальщиков. Слово «Пентагон» давно
утратило свою таинственность и стало символом американской
военщины, жаждущей нажать спусковой крючок третьей миро¬
вой войны.

Мы хотели бы представить читателю Пентагон в лицах. Пер¬
сонифицированный анализ его деятельности в качестве военно¬
идеологического оруженосца империализма будет, нам кажется,
убедительнее общих рассуждений на эту тему.
Мы хотим рассказать о нескольких из десяти хозяев Пентаго¬
на, и первым из них будет Джордж Маршалл. Он запустил мно¬
гие пружины Пентагона, действующие на полный ход и поныне.
И он же первым испытал разочарование. Его два предшественни¬
ка не занимают ныне нашего внимания. Один — паникер, выбро¬
сившийся из окна, второй — вульгарный «толкач» из военно-про¬
мышленного комплекса. Один оставил после себя распахнутую
раму и протяжный крик самоубийцы, другой — урчание только
еще налаживаемой гонки вооружений и шумную перебранку в
кабинетах пятигранника.
2

Его превосходительство генерал Маршалл был давним фавори¬
том Уолл-стрита. Трумэн, будучи еще сенатором, назвал его «ве¬
личайшим из живущих ныне американцев». Такая характеристи¬
ка из уст человека, в.чьих приятелях состоял гангстер Чарлз Биначио, что-нибудь да значит.
Следовало бы также заметить, что титулы «выдающийся
человек», «замечательный человек», «великий человек», «сверхвеличайший человек» присваиваются в США по такой
243

номенклатуре, что никогда нельзя вполне точно определить гра¬
дус злокозненности, обозначенной тем или иным рангом.

Это обстоятельство и смутило на первых порах диккенсовско¬
го героя Мартина Чезлвита, прибывшего из Европы за океан.
Манор Паукинс, представленный Чезлвиту как «один из самых
замечательных людей страны», только и всего, что умел весьма
ловко мошенничать, мог открыть банк и основать компанию для
спекуляций земельными участками «не хуже всякой другой изво¬
ротливой бестии в Соединенных Штатах».
Однако, познакомившись поближе с целой стаей людей, име¬
новавшихся полковниками и генералами, Чезлвит понял, что «тот
у них считался добрым патриотом, кто громче орал и плевать
хотел на всякую порядочность; тот был у них первым, кто в азарт¬
ной погоне за корыстью сам не останавливался ни перед чем и
потому не клеймил их подлые плутни».
С этой точки зрения оценка, данная Трумэном генералу Мар¬
шаллу, выглядела вполне убедительной. Ее можно подкрепить
десятками справок. Вот одна из них. Должность директора «ПанАмерикэн эйруэйз», владевшей тогда капиталом в сотни миллио¬
нов долларов, Маршалл получил в награду за труды на посту
государственного секретаря.
Журнал известного в США циника, ныне покойного Генри
Люса «Тайм» признал, что госдепартамент не только «оказывал
протекцию и баловал эту монополию международных авиасооб¬
щений», «но при случае заступался,за нее в трудных ситуациях»,
помог ей проложить десятки авиалиний в Латинской Америке,
Европе, Азии, Африке и на тихоокеанских островах, устраивал
правительственные субсидии. Как сказано в старом романе, сам
не останавливался ни перед чем и потому не клеймил их подлые
плутни!
Человек с невыразительным взглядом, резким голосом, бес¬
страстный, презирающий какие бы то ни было чувства, как опи¬
сывает Маршалла один из его биографов, родился в городе Юнионтаун, штат Пенсильвания, в 1880 году.
Первый номер команды Пентагона прилежно готовил свое бу¬
дущее. Он вовремя понял, что скромность — это такая штука, о
которой нужно кричать, иначе ее могут не заметить. Мы видим
юного Джорджа Маршалла в Техасе в рядах национальной
гвардии. Он ревностно преследует мелких фермеров. Эти поли¬
цейские функции — часть общего плана наступления крупных
землевладельцев на жалкие земельные клочки арендаторов.
Лейтенанта Маршалла заметили. Он поехал на Филиппины.
Где же успешнее можно было сделать карьеру? Колониальная
война с безоружным противником — отрада для будущего пентагоновца.
244

Первую мировую войну Маршалл провел в штабах, и бое¬
вая слава сколько-нибудь заметно не коснулась его чела. Заго
пятилетняя служба адъютантом у генерала Першинга позволила
завязать нужные связи. Полковник Маршалл жаждал настоя¬
щего дела. Его мучительно влекла к себе сфера служения «внут¬
ренним интересам» — так церемонно называл он аппетиты дело¬
вых контор. И наконец в 1931 году свершилось.
Услышал ли он в ночной тиши, подобно Орлеанской деве,
вещие голоса, или утром одного прекрасного дня в облаках си¬
гарного дыма его прозаически посетил «некто в черном», но
только однажды помощник начальника пехотной школы в форте
Моултри вдохновенно объявил: спасение против безработицы
найдено. При форте Моултри возник «восстановительный лагерь»
для голодающей безработной молодежи. Юноши давали подпи¬
ску проходить военное обучение и бесплатно работать на огоро¬
дах коменданта. Это, собственно, и был первый, так сказать,
«малый план Маршалла».
Спустя два года Гитлер, придя к власти, позаимствовал аме¬
риканский рецепт ускоренной подготовки солдат и «борьбы» с
безработицей, но, как беззастенчивый плагиатор, не потрудился
даже сослаться на источник.

Как бы там ни было, после этого громкого дела плечи пол¬
ковника из форта Моултри украсились генеральскими погонами.
Маршалл пошел в гору. Назначения следовали одно за другим.
Деловой мир признал его и двигал все выше, как человека на¬
дежного, способного всерьез послужить «внутренним интере¬
сам».

И вот мы видим Маршалла за столом начальника штаба ар¬
мии США. В палате представителей он монотонно отстаивает
передачу военных поставок определенным монополиям. С фирмой
«Дюпон де Немур» он тесно связан через своего приятеля, сена¬
тора Артура Вандерберга, с заводами «Студебеккер», финанси¬
руемыми банком «Браун бразерс, Гарриман», его сблизил дру¬
жище Чарлз Ловетт. «Внутренние интересы» становились все бо¬
лее обширными.
Вторую мировую войну Джордж Маршалл провел безвыезд¬
но в США. Он был одним из тех, кто наиболее рьяно настаивал
на атомной бомбардировке японских городов. Это он поручил
генералу Кертису Лимэю выбрать три «относительно не затро¬
нутых войной японских города», чтобы «атомная бомба произве¬
ла наибольшее впечатление». Он оправдывал эту акцию до кон¬
ца своих дней и хладнокровно регистрировал: «Мы убили сто
тысяч японцев за один налет, за одну ночь». После войны
Маршалл поехал со специальной миссией в Китай. Ему по¬
ручили пощупать пульс агонизирующего Чан Кай-ши,
245

«впрыснуть» новую дозу вооружения н предотвратить победу
китайского народа. Конечная цель миссии потерпела крах, но
генерала простили: кто из политиков Уолл-стрита не просчиты¬
вался?

В 1947 году Маршалл стал государственным секретарем.
Время было трудное. Военная конъюнктура иссякла. Зловещая
тень кризиса пала на небоскребы. На финансовом Олимпе США
возникла паника. Чуткая мембрана из госдепартамента вновь
услышала божественные голоса и сработала как, безотказно дей¬
ствующее реле.
5 июня 1947 года под сенью шелестящих платанов Гарвард¬

ского университета Джордж К. Маршалл вдохновенно заявил:
спасение... Европы найдено. Метод был давно проверен в форте
Моултри, теперь предлагался «восстановительный лагерь» чуть
ли не в целый континент. Европейцы проходят военное обучение
и с пониженной оплатой работают на огородах всеамериканского
коменданта. И разумеется, двери Европы распахиваются настежь
для сбыта лежалых товаров из США.
Это и был «большой план Маршалла». План; означал: Уолл¬
стрит форсирует подготовку третьей мировой войны. Маршалл
сиял: он был участником игры большого бизнеса. Некогда нич¬
тожный «пожиратель филиппинцев» стал, теперь организатором
«американизации» целых стран. Затеяно было немалое: порабо¬
щение европейских народов, экономическое и политическое воз¬
рождение германского- милитаризма, создание в маршаллизованных странах колониальных войск США, развязывание агрес¬
сии. И цель: мировое господство американских банков.
Маршалл вдосталь потрудился, и не его вина, что американ¬
ские агрессивные силы сейчас еще более далеки от этой цели,
чем в тот день, когда он дал свое имя плану Уолл-стрита. Не по¬
могла и «холодная война» против Советского Союза и стран на¬
родной демократии, торжественно открытая генералом после фултоновской речи Черчилля. Государственный секретарь вышел в
отставку.

Мы видим Маршалла в его благоприобретенном- поместье «Додона Мэнор» в Виргинии. Туда нанес визит его почтительный
биограф Уильям Уайт, поведавший миру о мыслях «величайше¬
го человека Америки» на отдыхе и своих соображениях по поводу
этих мыслей.

Маршалл анализирует ход второй мировой войны. Уайт: «Это
похоже на то, как удалившийся от дел промышленник время от
времени вспоминает, как он подчинял себе железные дороги и
предприятия и имел чертовски много дела с банками».
Маршалл рассуждает о молодом поколении. Уайт: «Он дей¬
ствительно смотрит холодным, скептическим взором на хрупкую
246

поросль современной американской молодежи... Он холодно
удивлен. Совершенно очевидно, что если в мире есть что-либо,
чего генерал желал бы для американской молодежи, то это —
введение всеобщей программы военного обучения».
Маршалл касается плана своего имени. Уайт: «С точки зре¬
ния плана он чувствует себя скорее как странствующий торго¬
вец, чем как государственный деятель».
Маршалл судит о принципах ведения народного хозяйства.
Уайт: «Он с пренебрежением говорит о некоторых вопросах пла¬
нирования. Он приходит в раздражение». Общее ощущение био¬
графа: «Вокруг имения «Додона» чувствуется дыхание смерти».
Прощание. Последний взгляд Уайта нst генеральскую резиден¬
цию: «В ней есть какая-то жестокость, строгость, полицейский
вид... Все это соответствует облику ее обитателя». То, что здесь
процитировано, напечатано Уайтом в «Нью-Йорк тайме мэгэзин».

Таков был Джордж К. Маршалл — милитарист, автор ковар¬
ного «плана Маршалла», соавтор агрессивного Атлантического
пакта, человек, смертельно ненавидевший наше государство, наш
народ, всем своим существом стремившийся к мировому господ¬
ству США. Вскоре ему представился случай готовить реализа¬
цию этой идеи уже не дипломатическими, а военными средства¬
ми. Таким образом, интервью, которое у него взял Уильям Уайт,
не было еще последним словом Маршалла.
Осенью 1950 года американские войска понесли тяжелое по¬
ражение в Корее. Дело явно не клеилось. Нужна была искупи¬
тельная жертва. Луис Джонсон вышел в отставку. Хозяином
Пентагона стал Маршалл. Печать квислингов Западной Европы
рукоплескала. «Можно рассчитывать, что теперь за экономиче¬
ским «планом Маршалла» последует «военный план Маршал¬
ла»,— писала известная шведская газета «Морген тидинген».
В стенах Пентагона разаернулась лихорадочная работа. Но Мар¬
шалл не блистал по части военной теории. Он был лишь наибо¬
лее исполнительным из числа сановных адъютантов Уолл-стрита.
3

Теоретик — это 'Омар Брэдли. В день назначения Маршалла
министром обороны Брэдли получил звание генерала армии и
стал главой Объединенного комитета начальников штабов воору¬
женных сил США. Этот комитет — ареопаг высших руководите¬
лей военной иерархии. Четверо из пяти его членов — начальник
штаба сухопутных яойск (напомним: на этом посту находился
247

одно время поборник и неудачник войны во Вьетнаме генерал
Уэстморленд), начальник штаба военно-воздушных сил, началь¬
ник штаба военно-морских сил и командующий морской пехо¬
той— одновременно занимают высший командный пост в своих
видах вооруженных сил. Пятый — председатель комитета. Он мо¬
жет быть назначен на эту должность из любого вида войск, но
осуществляет только общее руководство.
Наиболее важными апартаментами Пентагона считаются
те, где группа «архистратегов» играет в своеобразный покер.
Уже тогда, во времена Маршалла и Брэдли, с помощью новой
математической теории вероятности Джона фон Неймана они
мудрили над определением возможного исхода тех или иных
операций. В Пентагоне придавали и придают большое значение
этим военным гороскопам.
В пору, о которой мы говорим, это разозлило даже швейцар¬

цев. Некто Роберт Юнгка писал в «Ди вельтвохе»: «Мистеру Гэл¬
лапу, пожалуй, еще можно простить неправильно предсказанный
исход президентских выборов, но Соединенные Штаты едва ли
могут позволить себе на основании предсказаний каких-то гада¬
лок, позднее опровергаемых кровавыми событиями, ставить на
кон судьбу «демократии». Что понимает Роберт Юнгка под сло¬
вом «демократия», можно и не расшифровывать.
Тем временем стратеги продолжали мудрить и даже ссорить¬
ся между собой. Специалисты помнят, что эта перебранка выли¬
лась тогда в трехнедельные дебаты в комиссии палаты предста¬
вителей по вооруженным силам и получила название «пентаго¬
новская битва».

Как обеспечить победу над СССР п антиимпериалистически¬
ми силами всего мира в войне, которую планируют американские
монополии? — такова была тема этой дискуссии-перепалки. Ави¬
ационные генералы, которым еще кружила головы воздушная

доктрина Дуэ, заявили, что война может быть выиграна только
бомбардировщиками Б-36, которые должны уничтожить военный
потенциал противника атомными бомбами.
Адмиралы резонно заметили, что такая стратегия вызовет
возмущение всего мира, в том числе и американского народа. Но
так как адмиралов меньше всего интересовала именно эта сто¬

рона дела, то они заметили также и другое. Бомбардировщики
большого радиуса действия, следующие без сопровождения ист¬
ребителей, будут обнаружены радарными установками и сбиты
ракетными снарядами и реактивными самолетами.

Чего же хотели адмиралы? Они потребовали усиления
военно-морских вооружений, строительства сверхавианосцев
и, следовательно, ориентации на тактическую авиацию с

меньшим радиусом действия. Адмиралы выдвинули стратегиче¬
248

скую идею достижения победы путем абсолютного господства
на море.

Авиационные генералы на это резонно заметили...
Что заметили генералы, в точности неизвестно, так как встал
Омар Брэдли, накричал на генералов и адмиралов, напомнил,
что атомная бомба перестала быть американским секретом, и в
заключение заявил: необходима «сбалансированная стратегия».
Что это такое, никто не знал. Спор продолжался. Авиаторы за¬
пальчиво твердили: дайте нам европейские базы вблизи против¬
ника, а остальное не ваше дело. Адмиралы, усмехаясь, отвечали:
базы у вас есть уже сейчас, но ведь, чем они ближе к противнику,
тем более уязвимы. И кто может положиться на наших союзни¬
ков в тот момент, когда они отчетливо поймут, насколько уязви¬
мы наши базы на их территории? Что же вы будете делать, ли¬
шившись этих баз? На этот вопрос никто не смог дать ответа, и
в Пентагоне воцарилась растерянность.
Омар Брэдли взялся внести ясность в эту проблему. Он на¬
писал статью «Военная политика США» и напечатал ее не только
в военном журнале «Комбат форсиз», но и в массовом «Ридерс

дайджест», который усиленно экспортируется в страны Западной
Европы. Само понятие «военная политика» теоретик Брэдли
сформулировал с предельной откровенностью: «Традиционная
политика или практика страны в организации ее военных
ресурсов для обороны или агрессии, в подготовке и проведении
войны».

Оборону и агрессию Брэдли поставил рядом, предлагая своим
читателям любое, на выбор. Захватническая суть американской
военной политики от этого не меняется. Брэдли не тратил време¬
ни на елейные песнопения о мире. Это еще мог изредка позволить
себе тогдашний госсекретарь, франтоватый Дин Ачесон, да и то
с оглядкой на уже отмобилизовавших себя на войну розовощеких
сенаторов, из числа тех, кого прозвали «ястребами».
Брэдли рычал: наступать! «В настоящий момент наши грани¬
цы находятся рядом с европейскими, в самом центре Европы».
Брэдли ратовал за возможность «осуществить в больших мас¬
штабах бомбежки важных объектов, расположенных на других
континентах».

Что еще?
Да то же самое: «Помните, что наша линия обороны на¬
ходится по ту сторону обоих океанов». Какие же основания
для этого? Брэдли отвечал так, как если бы уже снова пылали
европейские города: «Наши действия в Европе оправданны с

точки зрения необходимости их как для самой Америки, так
н для Европы».
Бедная Европа, она так жаждет стать полем сражений!
249

И вот здесь произошло самое знаменательное. Забыв о своем
обещании обнародовать теорию «сбалансированной стратегии»
да так и оставив в тупике своих генералов и адмиралов, Брэдли
перешел к самому насущному. Называлось оно, по терминологии
стратега из Пентагона, «теорией равновесия коллективных
сил».

А расшифровывал Брэдли этот в высшей степени наукообраз¬
ный термин так: «Было бы логичным, чтобы страны, ближе рас¬
положенные к полям сражения, предоставили большую часть су¬
хопутных войск». Это уже не стратег, а комик из Пентагона.
Не замечая, однако, происшедшей трансформации, Брэдли
жаловался на реакцию, вызванную «теорией равновесия коллек¬
тивных сил»: «В наших совещаниях всегда возникает вполне ес¬
тественный, хотя и приглушенный ропот: «Пушечное мясо! Кто
же обеспечит сухопутные войска?»
Как видим, военно-феодальная дань, которой обложили США
своих союзников по НАТО и другим агрессивным пактам, имеет
давнюю историю. Только теперь к спросу на «пушечное мясо»
прибавились еще и финансовые требования: давайте не только
людей, но и деньги. Если войска Сайгона и Таиланда во Вьетна¬
ме и Камбодже американцы в свое время брали на свое иждиве¬
ние, так же как в 1975—1976 годах они финансировали противо¬
правительственные силы в Анголе, то европейским странам в на¬
товских наручниках прямо было сказано: «Гоните монету!»

Брэдли так и не понял, что он, подобно другим генералам из
Пентагона, опоздал родиться. Тем не менее с мечтой о возрожде¬
нии наемных армий в середине XX века Пентагон распроститься
упорно не хотел, хотя времена Иоганна Тилли и Валленштейна
давно прошли. Правда, коллега Брэдли, «стратег из Токио» гене¬
рал Макартур, не без успеха пытался насадить в своих войсках,
брошенных в Корею, нравы ландскнехтов, так же как впоследст¬
вии это делали американские генералы во Вьетнаме, Камбодже,
Лаосе.

Действительно, разве не похоже на подвиги интервентов в этих
странах хотя бы такое описание? «Там, где изгнан из дома хозя¬
ин, его жена и дети,— там наступают плохие времена для кур,
гусей, жирных коров, быков, свиней и овец. Тогда деньги делят

шапками, мерят пиками бархат, шелк и полотно, убивают коров,
чтобы содрать с них шкуру, разбивают все ящики и сундуки и,
когда все разграблено, поджигают дом. Истинная забава для
ландскнехта, когда 50 деревень и местечек пылают в огне» — так
описывает Франц Меринг ландскнехтов Тридцатилетней войны,
ссылаясь на записки ее современника.

Мы еще вернемся к проблеме наемных армий, а пока скажем:
можно возродить нравы наемников, разбудив все низменные ин¬
250

стинкты отпетых людей. Можно найти военно-политических пред¬
принимателей из числа космополитов-реакционеров, готовых
фабриковать «пушечное мясо» на продажу. Раньше всех придет
толпа одичавших эсэсовцев. Но народы уже и во времена Мар¬
шалла говорили, как и сейчас: «Без нас!»
Не получилось, таким образом, «сбалансированной страте¬
гии». Не вышла она по причине отсутствия «равновесия коллек¬
тивных сил». И снова заспорили адмиралы и генералы в Пента¬
гоне.

Что же касается обер-теоретика Омара Брэдли, то кое-что он
установил в своей статье весьма точно. Сделал он это в почти
афористической форме. У обладателей старинного сборника под
названием «Блеск военной мысли», где собраны изречения воен¬
но-компетентных людей, начиная от принца Евгения Савойского
и кончая корреспондентом «Нового времени» Вас. Ив. Немирови¬
чем-Данченко, могло появиться желание вписать в эту книгу
перл теоретических усилий завзятого пентагоновца. О чем же
идет речь?
Занимаясь сравнительным анализом действия ракетных сна¬
рядов и стратегических бомбардировщиков, Брэдли пришел к
мысли, что, в то время как «управляемые с земли снаряды ни¬
когда не возвращаются... самолеты возвращаются после выпол¬

нения боевого задания и могут снова использоваться». С поправ¬
кой на то, что бывает же и так, когда и самолеты не возвращают¬
ся, это открытие американского генерала — верного сподвижни¬

ка Джорджа Маршалла — и было запечатлено как блеск воен¬
ной мысли, сверкнувшей со «дна преисподней».
Маршалл пробыл в Пентагоне сравнительно недолго, но дей¬
ствовал активно. Его наследство разрабатывается до сих пор.
Именно он форсировал милитаризацию страны, и ему же принад¬
лежат первые формулировки «войны чужой кровью». Оттуда бе¬
рет свое начало коварный лозунг «вьетнамизации» военных дей¬
ствий, хотя Мэлвин Лэйрд, будучи министром обороны, и предъ¬
являл на него авторские права.

После Маршалла хозяевами Пентагона были те же ставлен¬
ники американского большого бизнеса. Оттенки их деятельности
не очень существенны. Все они в меру своих сил заправляли го¬
рючим пентагоновскую машину, пугали население и конгресс со¬

ветской угрозой, требовали все новых военных ассигнований.
Один из них стяжал себе известность циничным афоризмом:
«Что хорошо для «Дженерал моторе», то хорошо и для страны».
Другой большую часть своей жизни варил мыло во всеамерикан¬
ском масштабе, но имел репутацию «железной руки». Когда и она
задрожала, его прогнали. Третий торпедировал намеченное в
1960 году Парижское совещание глав правительств запуском са¬
251

молета-шпиона Пауэрса, сбитого в советском небе. На глазах
современного читателя протекала восьмилетняя, хорошо изучен¬
ная мировой публицистикой деятельность Макнамары.
А в следующей главе мы расскажем главным образом о
Кларке Клиффорде — одном из министров обороны США. Тому
есть особые причины. Его судьба и эволюция его военно-полити¬
ческих воззрений весьма красноречиво иллюстрируют то самое
«кое-что о Пентагоне», которое составляет суть этих заметок.
И у него непосредственно перенял вожжи новый кучер — Мэлвин
Лэйрд, восседавший на пентагоновском облучке почти до самого
бесславного финиша бешеной скачки американских интервентов
во Вьетнаме.

ДЕУС ЭКС МАХИНА —
«БОГ ИЗ МАШИНЫ»

1
Древнегреческая трагедия как трагедия рока не могла, конечно,
обойтись без принципа Deus ex machina. Только божество в по¬
лумраке неведомого видело истину. И только оно могло разре¬
шить непосильные для людей конфликты их жизненных драм.

Поэтому, когда катастрофа казалась неотвратимой и все вокруг
впадали в отчаяние или ярость, в этот самый момент появлялся
Deus ex machina — «бог из машины», приводя действие к неожи¬
данной, чаще всего не вытекающей из хода событий развязке.
Он возникал, этот бог, очень просто, с помощью нехитрой подъ¬
емной машины «зоремы». И, если нужно было, он спасал даже
то, что по обычной, земной логике нельзя было спасти. На то
он и бог. Хотя бы и из машины.
Спустя много веков после появления Геракла в «Филоктете»

Софокла и Дианы в «Ифигении» Еврипида такая роль была
предназначена, по-видимому, Кларку Клиффорду — новому ми¬
нистру обороны США.
Какую же катастрофу, с точки зрения Белого дома, он дол¬
жен был предотвратить? Прежде всего спасти положение во
Вьетнаме, а заодно и репутацию американских политиков — ору¬
женосцев эскалации. Есть немало оснований полагать, что дея¬
тельность Клиффорда не ограничивалась чисто военной сферой.
Последние акции президента Джонсона были несколько хитро¬
умнее, а главное, неожиданнее всего, что он предпринимал до
тех пор.

Мы давно уже знали Линдона Б. Джонсона. Средства связи
и массовой информации новейшего времени произвели удиви¬
тельный переворот в международной жизни. Они позволяют изу¬
чать политиков не только политикам. Всем нам, грешным, еже¬
дневно читающим газеты и слушающим радио, в короткие сро¬

ки открываются не одни лишь внешние события, но и характеры,
психологические особенности людей, стоящих за ними.
Личность Биконсфильда или Меттерниха оставалась загад¬
кой для тех их современников, кто не читал дипломатическую
почту, возимую по пыльным трактам на лошадиной тяге. Мно¬
гое ли знал о деятелях британской короны русский учитель или
врач прошлого века, кроме общей народной формулы «англи¬
чанка гадит»? Только из позднейших мемуаров становились яс¬
ными психологические черты их авторов и действующих лиц.
253

В наши дни полугодовой комплект журнала и газеты позво¬
ляет судить о человеческих особенностях столпов буржуазной
политики, как если бы вы были знакомы с ними лично. Не бу¬
дем, разумеется, переоценивать этой возможности. Объективные
факторы играют решающую роль в поступках людей, да еще об¬
леченных государственной властью. И все-таки...
Нам, современникам, были хорошо знакомы свойства Линдо¬
на Джонсона в пору, когда он был президентом США. Они зна¬
комы нам так же, как бесцветная посредственность Трумэна,
как слабодушие Эйзенхауэра, как либерально-буржуазные по¬
иски Джона Кеннеди, желавшего примирить оголтелость амери¬
канских монополий с собственной трезвостью и обрывками фа¬
бианских воззрений, усвоенных им в юности.
Вот почему сквозь последние акции Белого дома тех времен
можно было разглядеть новый почерк в старом тексте его поли¬
тики. И он, этот почерк, принадлежал людям, окружавшим
Джонсона, а в их числе, мне думается, в первую очередь Клар¬
ку Клиффорду.
И раньше на разных этапах американской политики этот по¬
черк нет-нет да и проступал в ней, словно шифровка, написан¬
ная среди обычных строк симпатическими чернилами.
Дело в том, что услугами Кларка Клиффорда пользовался
уже не первый президент. Он проходил по коридорам власти
уверенным шагом. Он почти не давал интервью, избегал прессконференций. За несколько месяцев до назначения его минист¬
ром обороны перестал высказывать свое мнение о событиях во
Вьетнаме. Может быть, из-за этой непроницаемости мировая
пресса больше занималась его внешностью, чем содержанием.
Ему за шестьдесят. Он белокур, и на лице, перефразируя Буни¬
на, улыбки тонкой постоянный шрам. Голос вкрадчив, тих. Никто
в Вашингтоне не носит фрак с таким изяществом, как он (впро¬
чем, это писалось и об Ачесоне). Никаких видимых признаков
черствой брутальности. Природа по щедрой иронии часто камуф¬
лирует свои создания. На фоне грубости конгрессменов заметнее
деликатность его манер.
Сказать по совести, все это малоинтересно, хотя такие под¬
робности можно было бы длить и длить. Куда важнее детали
другого сорта.
2

Клиффорд принадлежит к числу людей, давно и успешно осу¬
ществляющих посредничество между большим бизнесом и прави¬
тельством. Деятельность, достигшая неслыханных масштабов в
США. Когда мы пишем, что американской политикой команду¬
254

ют концерны и что власти служат интересам монополий, это вов¬
се не значит, что директор-распорядитель снимает телефонную
трубку, звонит в Белый дом и дает распоряжение президенту
или, наклоняясь к уху министра, нашептывает ему очередные
директивы.
Взаимные интересы люди чувствуют кожей. И члену прави¬
тельства, кровно связанному с миром собственников, деваться
некуда. Но в системе этих общих интересов существуют такти¬
ческие разногласия, оттенки мнений и, наконец, борьба между
самими монополиями. Борьба за влияние, конкретное направле¬
ние политики, правительственные заказы.
Ах эти заказы! Вот где таятся миллионные прибыли, вот сфе¬
ра, где путь к обогащению и сверхобогащению свершается поистине с космической скоростью.
И здесь посредниками выступают адвокатские конторы. За
алтарями храмов, в скромных скиниях, куда не проникают мо¬
лящиеся, всегда шел деловой разговор между жрецами. Конто¬
ры адвокатов — давние, традиционные для США точки диффу¬
зии, взаимопроникновения корпораций и властей. Покойный
Джон Фостер Даллес как многолетний совладелец такой фирмы
мог бы многое рассказать на эту тему.
Кларк Клиффорд — человек из того же клана. Он изучал
право в университете и, окончив его, работал юрисконсультом.
В самом конце войны благодаря дружбе с Джеймсом Уордманом, сыном сенатора из Миссисипи, близкого к сенатору Гарри
Трумэну, он стал военно-морским адъютантом президента и на
этом посту попал на глаза Трумэну. Высокий, молодой, самоуве¬
ренный, тщательно одетый, он пришелся по душе президенту,
знавшему толк в мужской галантерее. Как развивались их от¬
ношения, мы расскажем позже. Сейчас о другом.
Он ушел из Белого дома в 1950 году. Молодой юрист, быв¬
ший морской офицер, теперь уже стоил многого. Связи — это
товар. Он продается. И связям в правительственных кругах
США цена на вес золота. Потому что они приносят драгоценный
металл. Теперь внимательные люди уже не сводили глаз с Клиф¬
форда, и, когда он открыл юридический офис в Вашингтоне, кли¬
енты стали к нему в очередь. Среди них в первые же годы его
практики были такие, как владельцы «Радиокорпорейшн оф
Америка», «Стандарт ойл», «Пенсильвания рейлроуд». Внешне
все выглядит очень скромно. Четыре молодых адвоката, пять
стенографов.
Как вы думаете, сколько такой офис может приносить при¬
были его хозяину?
Точную сумму вам никто не назовет. От миллиона до полуто¬
ра миллионов долларов ежегодно. Такие приблизительные цифры
255

не без гордости за своего друга с двадцатилетним стажем назы¬
вал сам Джонсон. В списке основных клиентов Клиффорда зна¬
чился концерн «Дженерал электрик», чьи отношения с прави¬
тельством он планировал на протяжении нескольких лет. Клиф¬
форд представлял «Эль Пасо нэчурл гэс компани» в ее нашу¬
мевшем споре в Верховном суде США.
Клиффорд-адвокат — это закулисный стратег, ощущающий
все тонкие нюансы Вашингтона. Он прекрасно изучил людей в
законодательных и исполнительных органах, в конгрессе и ми¬
нистерствах, их настроения и даже привычки. Вот что писал по
этому поводу Патрик Андерсон в «Нью-Йорк тайме мэгэзин»:
«Невольно многие задумались над тем — зная о близости Клиф¬
форда с Белым домом,— не используют ли он и его клиенты,
владельцы корпораций, это обстоятельство для получения пре¬
имущества при сделках по выполнению правительственных за¬
казов?»

Не все, конечно, держится на интимных отношениях. Кафкпанским бесам политики стоит только пристально поглядеть па
человека — он ежится. Еще бы! «Правительственные чиновни¬
ки, имевшие дело с Клиффордом и его клиентами,— продолжает
Патрик Андерсон,— вряд ли могли не понимать, что одно его
слово способно сделать многое, чтобы продвинуть их карьеру
или, напротив, нанести ей непоправимый ущерб».
Вот любопытные данные. Дело происходит перед появлени¬
ем Клиффорда в Пентагоне.
Клиенты Клиффорда заключили тогда с правительством
США контракты на изготовление различных видов вооружения.
Общая сумма этих сделок— 1 890 200 тысяч долларов. Плюс суб¬
сидии на научные исследования в размере 494 659 тысяч дол¬
ларов.

Компания «Дженерал электрик» заняла четвертое место сре¬
ди военных подрядчиков страны, получив военные заказы общей
стоимостью 1 289 800 тысяч долларов и 439 090 тысяч долларов
в качестве субсидий на научно-исследовательские работы. «Радиокорпорейшн оф Америка» досталось военных заказов на
268 миллионов долларов, а «Стандарт ойл оф Калифорния» — на
160 миллионов долларов.
Совсем как в присловье американских гангстеров: «То, что я
люблю делать, либо аморально, либо незаконно, либо я от этого
полнею».

Клиффорд — юрист на службе корпораций — понимает язык
гигантов военной промышленности. Именно Клиффорд с его
вкрадчиво-искренним голосом, элегантными галстуками и слад¬

чайшими манерами дал повод такому знатоку вашингтонской
256

карусели, как Ральф Надер, утверждать: «Это бессовестно и не¬
обычно, что люди, выходящие из Белого дома, используют свои
специфические знания и связи для собственного обогащения.
Эти парни не адвокаты, а своего рода очеловеченные системы
информации. Так они и наживают деньги — информацией и до¬
ступом в определенные места».
Кларк Клиффорд — один из самых видных «парней» этого

рода. Корпорации дорого ценят его знание процессов, происхо¬
дящих в правительстве, его проницательность при возделывании
вашингтонской нивы: чего можно и чего нельзя добиться, какие
пружины нажать, какими аргументами пользоваться, какие и

чьи слабости эксплуатировать. Он все покупает и все продает —
расчетливо и дальновидно. И чтобы покончить с этой стороной
дела, вспомним остроту Джона Кеннеди:
— Единственное, что Клиффорд потребовал за свои услуги,—
это чтобы мы напечатали рекламу его адвокатской конторы на
обратной стороне долларовой банкноты.
3

Вернемся теперь к почерку Клиффорда. Очень уж в духе таких
людей, как он, многоходовые комбинации Белого дома именно в
то время, когда он был членом кабинета и министром обороны.
Клиффорд не раз говорил, что в правительстве его интересуют
только два поста — министра обороны и государственного сек¬
ретаря. Один из этих постов он получил. Вряд ли Джонсон счи¬
тал Клиффорда более сведущим в военной стратегии и эконо¬
мике, чем Макнамару. Но президенту нужен был человек, кото¬
рый смог бы вести два дела сразу—войну и выборы, ибо тогда
эти события сплелись для США в тугой узел.
Избирательная кампания на высшем уровне — конек Клиф¬
форда. Он гарцевал на нем при трех президентах. Когда в
1947 году стало ясно, что Трумэну не усидеть в Белом доме, мо¬
лодой советник представил ему на сорока трех страничках мемо¬
рандум— плал избирательной кампании. Трумэн выиграл ее.
Клиффорд смог повернуть колесо фортуны.
Как, каким образом?
Ведь положение человека с острым лицом в очках, в галстуке-бабочке в мелкую горошинку было действительно плачевным.
Институт Гэллапа давал за него немного. Трумэн решительно
и быстро шел вправо от рузвельтовского курса, но его конку¬
рент— известный реакционер Томас Дьюи — был таким правым,
что правее его мог считаться разве что судья из штата Теннес¬
си, покаравший учителя Дж. Скоупса за преподавание теории
Дарвина. Правее Дьюи просто уже ничего не существовало, он
17 Заказ 3743

257

сидел, выражаясь фигурально, на самом краю, у стенки. Места
для Трумэна здесь не было, и это его сильно озадачило.
Клиффорд нашел выход: пойти влево. Он предложил обна¬
родовать четко продуманную либеральную программу и обещал
победу. Холодно и расчетливо он вникал во все. Он рекомендо¬
вал президенту пригласить Альберта Эйнштейна в Белый дом
к завтраку, а на следующей пресс-конференции сообщить, что
они беседовали о мирном использовании атомной энергии,— все
успокоятся. А почему бы невзначай не ввернуть корреспонден¬
там тщательно подготовленные суждения о новой прочитанной
им книге — будет приятно «очкастым».
Он посоветовал произносить речи лишь на выигрышные
темы —о неприятностях пусть сообщают другие чины правитель¬
ства, например Джордж Маршалл. И наконец, в меморандуме
Клиффорда был сформулирован основной девиз кампании:
«Президент, который в то же время является кандидатом, дол¬
жен прибегать также к закулисной игре».
Характер советов, преподанных Клиффордом Трумэну в
1948 году, видимо, привлек внимание Белого дома и в году
1968-м. И, мне кажется; не так уж сложно было разглядеть по¬
литически бисерный почерк рослого адвоката в серии акций,
предпринятых Джонсоном в последний период его президентст¬
ва. Как они должны были выглядеть в глазах избирателя?
4

Попробуем себе это представить. Сначала Вьетнам. Обещания
сократить радиус бомбардировок, миролюбивые жесты, даже
канитель с выбором столицы для переговоров — все это было
призвано пролить целительный бальзам на израненные души лю¬
дей, которым осточертела грязная война. Тем же, кто жаждет
покорения Юго-Восточной Азии, им наращивание военных уси¬
лий, призыв резервистов, продолжение бомбежек. Нелогично?
Да, конечно. Но что мог сделать президент? Видит бог, усилия
его велики, не он повинен, если дело идет не так, как хотелось

бы его миротворческому сердцу.
А за этим свирепое, непреодолимое животное желание достичь
всеопределяющих побед во Вьетнаме, попытаться взобраться
после стольких лет политического и военного позора на пьеде¬
стал национального героя. А там уж «благодарная нация», от¬
странив его соперников, сама поднесет виновнику торжества
президентство. Смог ли «бог из машины» с оружием в руках
сотворить такое чудо? Нет, не смог. Войну во Вьетнаме Клиф¬
форд не выиграл. Патриоты Вьетнама помешали этому.
Роберт Гийом писал во французской буржуазной газете
258

«Монд»: «Удерживание баз не представляет для американцев
неразрешимой проблемы. Однако выйти из этих баз, завоевать
окрестные районы, значительно и надежно расширить террито¬
рию освобожденных зон — это такое предприятие, для успеха
которого потребовалось бы буквально разрушить всю структу¬
ру страны. Ведь Национальный фронт освобождения укоренился
настолько глубоко, что пришлось бы разбить Вьетнам на куски,
для того чтобы избавиться от Вьетконга». Этот анализ сделан
еще в 1965 году. Впоследствии к нему можно было многое до¬
бавить.

Удары патриотических сил Вьетнама обнаружили уязвимость
и самих американских баз. История войн еще не знала такого
бурного маневра, дробящего на различных участках опорные
пункты противника в глубоком тылу — Дананг, Кхесань, Гуэ...
Аэродром в Дананге, например, был известен, как утвержда¬
ют сведущие люди, любопытной подробностью. Самолеты дела¬
ли очень крутую посадку на его взлетно-посадочную дорожку.
У этого маневра есть даже название — «боевое приземление».

Оно должно быть коротким. Иначе с расстояния в 3—4 километ¬
ра, причем каждый раз с новых огневых позиций, самолеты об¬
стреливались.

И происходило это внутри мощного защитного кольца, пат¬
рулируемого в радиусе 15—20 километров. Самолетные ангары
на Данангской базе были одеты в металлическую броню.
А все дело в том, что у американцев не было в той войне на¬
стоящего тыла, схватки возникали повсюду. В Южном Вьетнаме
не было сплошных фронтов. Бои развертывались на отдельных
изолированных направлениях. Американские войска вели войну
в виде «полицейско-карательных операций». Им редко удава¬
лось закрепление местности. Многие их военные базы были свя¬
заны друг с другом только по воздуху. Внезапные удары с не¬
ожиданных направлений держали их в постоянном напряжении.
Какой серьезный военный, не отягощенный предрассудками и
фанаберией, Fie понимал, что в таких условиях победа Пентагона
была попросту нереальна.
5

Конечно, военные потенциалы США и сражавшегося Вьетнама
были несравнимы. Но ведь и наполеоновская армия, огромная
военная сила своего времени, не рассматривала всерьез испан¬

скую гверилью. И вермахту поначалу не казались серьез¬
ным противником советские, польские, югославские партизаны.

А что получилось? Правда, в военном деле произошла револю¬
ция. Но, несмотря на новые технические средства борьбы, соз¬
259

данные при жизни нашего поколения, солдат-пехотинец остается
основным действующим лицом военной драмы.

Это не фраза.
Сейчас модно говорить о кнопках, системах самонаведения,
беспилотных самолетах. Все это чистая реальность. Но все-таки
до войны роботов еще далеко. И вакуум хаоса и разрушения,
вызванный бомбардировками и напалмом, должен заполнить
все тот же солдат-пехотинец с теплой кровью, с сердцем — та¬
ким же мускульным и трепетным комком, что бился в груди
древнегреческого гоплита.

В те времена, когда Клиффорд так активно совещался с ге¬
нералами всех рангов, он не выслушал еще одного военачальни¬

ка, обладающего прямо-таки бесценным опытом, в отличие от
кабинетных стратегов Пентагона. Я имею в виду Мэтью Рид¬
жуэя. Того самого, который командовал воздушно-десантным
корпусом во время второй мировой войны, впоследствии стал
верховным главнокомандующим вооруженными силами НАТО в
Европе, а затем начальником штаба армии США. В промежутке
между этими назначениями он возглавлял войска интервентов в
Корее, сменив на этом посту Макартура.
Имя «убийцы Риджуэя» было ненавистно в ту пору всему
цивилизованному миру, но опыт есть опыт. И вот что сказал бы
Мэтыо Риджуэй Кларку Клиффорду:
«Весной 1954 года мы чуть было не оказались втянутыми в
кровопролитную войну в джунглях — войну, в которой наши
ядерные возможности оказались бы почти бесполезны... Я знал,
что ни один из защитников такого шага не представлял, сколько

крови, денег и национальных усилий потребует эта операция...
Эти расходы в конечном счете были бы столь же велики или
даже больше, чем те, которые мы понесли в Корее. Мне каза¬
лось невероятным так скоро забыть тот горький урок, а теперь
мы были на грани повторения прежней трагической ошибки.
Эта ошибка, слава богу, не повторилась... Когда наступит мое
время отчитаться перед творцом в своих действиях, я больше
всего буду смиренно гордиться тем, что я, возможно, сумел пред¬
отвратить проведение в жизнь безрассудных тактических схем,
которые могли бы стоить жизни тысячам людей. К этому списку
трагических катастроф, которые, к счастью, не произошли, я бы
добавил интервенцию в Индокитае».
Творец-вседержитель, конечно, не забудет Риджуэю его бес¬
чинств в Корее, но объективно отметит: ума-разума генерал там
набрался. Недаром в промелькнувшем тогда сообщении газет
ныне покойный Роберт Кеннеди включил его в состав так и не
созданной комиссии для изучения американской политики во
Вьетнаме. Слова Риджуэя взяты мною из книги его мемуаров
260

«Солдат». Тогда, в 1954 году, катастрофа не произошла. Она
разразилась спустя десять лет.

Американские генералы любили давать понять, что они ведут
во Вьетнаме «ограниченную войну». Этим термином военные
обозначают всякую войну, не перерастающую во всеобщую, ми¬
ровую, но на страницах газет и журналов, на радио и телевиде¬
нии понятие «ограниченная война» использовалось также как

синоним войны, не требующей от США серьезной реализации их
военного потенциала.

Органы массовой информации стремились уподобить боевые
действия во Вьетнаме сначала «помощи Сайгону», «военной про¬
гулке», потом «полицейско-карательной экспедиции» и лишь спу¬
стя срок под давлением груза американских потерь и других
факторов вынуждены были признать истинные масштабы ин¬
тервенции во Вьетнаме.

Пентагон применял там самое современное оружие всех ви¬
дов: дивизионы 155-, 175- и 203,2-миллиметровых орудий;
105-миллиметровые гаубицы, перемещаемые в районы боев или
с одной огневой позиции на другую при помощи вертолетов; са¬
мые усовершенствованные бронетранспортеры; флот с дально¬
бойной артиллерией; весь спектр авиации — мощные бомбарди¬
ровщики, гидросамолеты «альбатрос», спасающие пилотов, спу¬
стившихся на парашютах в море, самолеты С-130, освещающие
специальными «люстрами» поле боя ночью, вертолеты «Сикорский», мобильно перебрасывающие на большие расстояния по
25 солдат морской пехоты, монопланы «маркер», отмечающие
обнаруженный объект дымовыми ракетами, и в довершение все¬
го этого и многого другого суперсовременный истребитель-бом¬
бардировщик «фантом» с его скоростью 2500 километроБ в час,
с его ракетами «Сайдуиндёр», имеющими самонаводящиеся бое¬
вые головки.

Все это оружие не ржавело, а действовало. Какая же это
«ограниченная война», если американцы использовали в ней тех¬
нику, превосходящую вооружение второй мировой? Может быть,
имеется в виду тот факт, что США не применили ядерного ору¬
жия? Не применили. Это так. Но ведь не гуманизм тому причи¬
ной, а нечто другое. Это тоже так.
Вот как выглядела эскалация этой войны в цифрах: в 1964 го¬
ду в Южном Вьетнаме находилось 23 тысячи американских сол¬
дат, в 1965-м — 184 тысячи, в 1966-м — 385 тысяч, в 1967-м —
496 тысяч и к концу 1968 года — 540 тысяч солдат и офицеров.
И наконец, было время, когда в составе вооруженных сил США
и их союзников в Южном Вьетнаме находилось около 1400 тысяч
человек. Ни один из этапов эскалации не приблизил Пентагон
к желанным результатам.
261

Наверно, все это понял предшественник Клиффорда Макна¬
мара. Он ведь убежал от этой войны с пережженными нервами и
сломанной волей, закрыв лицо руками. Нам нет дела до его
личной драмы, но она существовала, не сомневаюсь.
«Бог из машины» не добился во Вьетнаме большего, чем Мак¬
намара, разве что война стала обходиться Соединенным Штатам
еще дороже: тот по крайней мере умел считать...
6

Другое дело — выборы. Здесь можно было ожидать любых сен¬
саций. Первая и состояла в скорбном отказе президента выста¬
вить свою кандидатуру. Какое впечатление должна была про¬
извести такая акция на избирателя?
Попробуем себе ретроспективно представить ход его размыш¬
лений. Да, неспокойно у нас в Штатах, все так неясно, так ту¬
манно... Сколько у хозяина Белого дома хлопот — война, волне¬
ния негров, долларовый обморок, несговорчивый конгресс (на
его скрипучий механизм, тормозящий реформы, лицемерно ссы¬
лался Трумэн по прямому наущению Клиффорда, то же самое
давал понять и Джонсон), проблема борьбы с бедностью, и при
всем этом видите, что получилось,— сенаторы Маккарти и Кен¬
неди выдвинули свои кандидатуры от демократической партии.
Не ослабит ли это ее, не придут ли к власти республиканцы?
А может быть, лучше «не перепрягать коней» на ходу? Как же
поступить нам, избирателям?.. Мы еще не вышли на ринг, а нас
уже кладут на обе лопатки. Такое внезапное даже для наших
политиков решение президента,, такой неожиданный поворот —
кто бы мог подумать?
Вопросы эти в свое время остались без ответа. Но они под¬
талкивали избирателя к выводу: не может ли президент взять
свой отказ обратно, не сделает ли он это на съезде демократи¬
ческой партии?
Клиффорд, по-видимому, надеялся именно на такой поворот
в общественном мнении хотя бы среди сторонников демократов,
но он понимал: одних сантиментов мало. Нужны какие-то изме¬
нения, ну хотя бы временный успех во Вьетнаме.
Череду сверхсекретных совещаний провел тогда новый ми¬
нистр обороны. Шли поиски решения: быть может, фаза «бои —
переговоры» даст нужный эффект? Война в Юго-Восточной Азии
с ее кровью, муками людей, с негодованием мировой обществен¬
ности, с разгоном протестующих демонстрантов, с мстительны¬
ми попытками превратить Вьетнам, неслыханно мужественную

страну, в сплошную Гернику — все это в 1968 году стало для
262

деятелей американской реакции лишь частью кампании прези¬
дентских выборов.
Как тут не вспомнить Маркса, который писал о лидерах ка¬
питализма: «Это племя вульгарных политиков — настоящие от¬
бросы рода человеческого. Правительственная работа вырожда¬
ется в их руках в самое бездушное, механическое ремесло. Доб¬
родетель им и не снилась. Их мутит от всякого поведения,
внушаемого только совестью и честью. Широкий и свободный
интерес к благу государства они считают романтикой, соответ¬
ствующие принципы — бредом расстроенного воображения.
Арифметические выкладки приводят их в восторг».
Времена меняются. Арифметические выкладки привели Мак¬
намару в уныние. Но Клиффорд кончил не лучше. Как известно,
никто не пошел на поклон к Джонсону, кандидатура его не бал¬
лотировалась. В стане демократов наступил разброд. Президен¬
том стал Никсон. Ровным счетом ничего не удалось Клиффор¬
ду и во Вьетнаме, кроме новых бесплодных усилий.
«Бог из машины» здесь не помог.
Кстати, в конце трагедии Эсхила «Персы», написанной спустя

несколько лет после Саламннского сражения, где греки разгро¬
мили полчища Ксеркса, возникает тень умершего персидского
царя Дария. Обращаясь к своим соотечественникам, оплакиваю¬
щим исход захватнического похода, Дарий призывает их к ос¬
торожности и трезвости и предупреждает на будущее: сидите в
своих пределах!
«Бог из машины» — Клиффорд не высказал перед уходом из
Пентагона такого поучения. Он бог, но из другой машины, не той,
что использовал античный театр. Машина, из которой появился
Клиффорд, называется иначе: военно-промышленный комплекс
США.

P. S. Клиффорд ушел из Пентагона молча. Но вот спустя не¬
которое время он заговорил. Его высказывания настолько пора¬
зительны своей отчетливостью, что трудно бороться с искушени¬
ем и не привести их почти полностью. После всего, что мы рас¬
сказали о пребывании Клиффорда на посту министра обороны,
его позднейшие соображения по поводу войны во Вьетнаме бу¬
дут весьма уместны.

В статье, опубликованной журналом «Лайф» в дни, когда
министром обороны был Мэлвии Лэйрд, Клиффорд писал:
«Когда однажды вечером я услышал сообщение президента Ник¬
сона американскому народу о том, что он приказал американ¬

ским войскам вторгнуться в Камбоджу, мне вспомнился апрель¬
ский день 1961 года. Тогда мне позвонил президент Кеннеди и
попросил приехать в Белый дом, чтобы поговорить о только что
произведенной высадке в заливе Кочинос. Он был взволнован
263

и крайне серьезен. Мне не забыть его слов: «Я допустил траги¬
ческую ошибку... Были неверны не только наши сведения, но
неправильна наша политика, ибо неверна предпосылка, на кото¬
рой она основывалась».
Как видим, Клиффорд начинает издалека. Это придает его
аналогии неотразимую убедительность. Слова Кеннеди он цели¬
ком относит к решению Никсона о вторжении в Камбоджу. Но
мало этого. Клиффорд пишет далее: «К сожалению, действия
президента Никсона представляют собой во много крат большую
ошибку, чем допустил Кеннеди. Во Вьетнаме продолжает оста¬
ваться свыше 400 тысяч американских парией. Нашей стране
нанесен гораздо более серьезный ущерб, как внутри нее, так и за
границей. Я не могу отмалчиваться перед лицом безрассудного
решения президента Никсона послать войска в Камбоджу. Это
решение — продолжение курса, который, по моему мнению, опа¬
сен для благополучия пашей страны. Я считаю, что президент
Никсон ведет нашу страну по пути, который еще глубже затя¬
гивает нас во Вьетнаме, вместо того чтобы вывести пас оттуда».
Дальше мы прочтем такое, что в устах человека, который
совсем недавно сам возглавлял воинственный Пентагон, звучит
подлинной сенсацией: «Я надеялся, что нынешнее правительство
учтет опыт прошлого и не повторит некоторые действия, пред¬
принимавшиеся ранее. Теперь я должен с глубочайшей озабо¬
ченностью констатировать: президент Никсон, очевидно, не ус¬
воил жизненно важных уроков — уроков предельно ясных, если
оглянуться на последние пять лет».
Кто из советских публицистов не подписался бы под этим
заявлением?! «Бог из машины» заговорил наконец языком, по¬

нятным всем честным американцам. Пентагон дает серьезный
опыт его руководителям, но как-то запаздывает их «просвет¬
ление».

Почитаем, однако, еще и еще. Нас ждет не менее важная
откровенность бывшего министра обороны: «Вьетнам не затраги¬
вает национальной безопасности Соединенных Штатов. Не могут
служить оправданием нашего продолжающегося военного при¬
сутствия там и национальные интересы США в этом районе. Что
касается Лаоса и Камбоджи, их дела вряд ли оправдывают ка¬
кие-либо жертвы с нашей стороны, как в смысле жизней аме¬
риканцев, так и материальных ценностей. Я убежден, что мы
выполнили и во много раз перевыполнили все свои обязательства
в этой части мира, и уверен, что наступило время убраться из
Юго-Восточной Азии. С этим, я знаю, согласно большинство
американцев. Между тем президент Никсон, судя по его словам
и делам, продолжает непомерно преувеличивать значение Вьет¬
нама для нашей безопасности. Пытаясь разобраться в этой за*

гадке, я пришел к выводу, что президент Никсон страдает стран¬
ной одержимостью в отношении Вьетнама и Юго-Восточной
Азии».

Клиффорд хорошо знает современную историю американской
политики. Он помнит, как еще в 1954 году, выступая в Белом
доме перед членами Американской ассоциации редакторов газет,
Никсон, который был тогда вице-президентом, говорил: «Если
для того, чтобы избежать дальнейшей коммунистической экс¬
пансии в Азии, и особенно в Индокитае, мы должны пойти на
риск посылки туда американских парней... я лично поддержал
бы такое решение».
Клиффорд не зря сказал об одержимости Никсона. Вице-президент уже тогда испытывал нетерпение. По существу, его заяв¬
ление означало тогда готовность послать американские войска в
Индокитай на помощь Франции, которая вела там войну за сох¬
ранение своих колоний. Французы после разгрома под Дьенбьенфу эвакуировались восвояси, а желание Никсона вскоре испол¬
нилось.

И Клиффорд пишет: «Президент Никсон заявляет, что мы
должны сейчас сражаться во Вьетнаме, сейчас, чтобы избежать
«более крупной войны или капитуляции позже». Мне кажется,
что единственная реальная опасность «более крупной войны»
как раз и кроется в раздувании конфликта в Индокитае».
Хочу себе представить реакцию чинов Пентагона, когда они
читали в «Лайфе» следующие строки статьи своего недавнего
министра Клиффорда: «Мы не в состоянии одержать военную
победу во Вьетнаме, и потому мы должны прекратить все свои
попытки в этом направлении. Военная победа в Южном Вьетна¬
ме— тщетная надежда, которая вела нас от одной авантюры к
другой. Я пришел к выводу: мы не могли и не сможем победить...
Наши трудности во Вьетнаме обусловлены не только нашей не¬
способностью добиться, несмотря на огромные усилия, военной
победы, но и тем, что война имеет, в сущности, политическую
подоплеку. Власти, поддерживаемые нами,— это военная дикта¬
тура, не имеющая широкой опоры. Мы не можем продолжать
войну, не нанося глубоких и неизлечимых ран нашей собствен¬
ной стране».
Трудно переоценить значение этих горьких, справедливых
слов. Они произнесены не коммунистом и отнюдь не принципи¬
альным сторонником движения за мир. Кларк Клиффорд — вер¬
ный сын «элиты», правящей Соединенными Штатами. Все, что
мы написали о нем выше, до этого длинного постскриптума, ос¬

тается в полной силе. Видит бог, как старался этот «бог из ма¬
шины» добиться победы во Вьетнаме, когда был министром.
Но, взвесив все «за» и «против», он пришел к единственно
26')

разумному выводу. Он не может исключить и свою деятельность
из названных им лет военных авантюр. И он пришел к выводу,
подсказанному еще генералом Риджуэем. Вице-президент Спи¬
ро Агню, прочитав статью Клиффорда, назвал его тогда «розо¬
вым». Этим цветом, как видно, обозначают в США обыкновен¬
ный здравый смысл.
Глубокие трещины, словно дрейфующую льдину, подмытую
океаном, разделяют американское общество. Их четкие зигзаги
идут во всех направлениях, а в разводьях отсвечивает бездна, в
которую могут низвергнуть страну неразумные политики.

«Война взбудоражила американскую молодежь,— продолжал
Клиффорд.— Ведь именно молодым американцам приходится
воевать. Они не понимают, почему они должны сражаться и уми¬
рать где-то в Юго-Восточной Азин, когда их стране ничто не
угрожает... Меня беспокоит, что президент Никсон продолжает
отдавать приоритет политике в Индокитае и игнорирует ее по¬
следствия для США. Операция в Камбодже мало что даст, хотя
я предвижу, что нас будут пичкать сенсационными сообщениями
о колоссальном успехе броска в Камбоджу и приложат все силы,
чтобы представить авантюру как успех. В действительности лю¬
бая военная удача будет временной и несущественной. С моей
стороны это не упражнение в прогнозировании, а суждение, ос¬
нованное на прошлом опыте».

Вы заметили, последней фразой своих рассуждений Клиф¬
форд подчеркивал роль «прошлого опыта». В его устах этот на¬
жим пера звучал утверждением собственной компетентности. Он
обращался здесь не только к Никсону, но и к Мэлвину Лэйр¬
ду— новому министру обороны.
Известно, что в первые дни после назначения министром
Лэйрд посетил своих предшественников — Гейтса, Макнамару,
Клиффорда. Надо полагать, еще в то время уж двое-то послед¬
них высказали новому министру свои сомнения и разочарования.

Мы не знаем, что именно сказал Клиффорд сановному визитеру.
Судя по всему, напутствие бывшего министра его преемнику
не очень отличалось от содержания статьи, которую мы сейчас
обильно цитируем. Поэтому-то Клиффорд так настойчиво отвер¬
гает возможные упреки в «упражнениях прогнозирования» и
твердо ссылается на прошлый опыт, в том числе, разумеется, и
принадлежащий ему лично.

Дочитаем, однако, статью до конца: «Президент Никсон вы¬
дает свою программу «вьетнамизации» за план мира. Но я убеж¬
ден, что она никогда не принесет мира Юго-Восточной Азии,
не принесет, ибо в действительности представляет собой форму¬
лу увековечения войны. Ее можно окончить только полити¬
ческим путем. Однако нынешние действия правительства не
2G6

предвещают такого решения проблемы. Существующая про¬
грамма, преследующая цель неопределенно долгого присутствия
во Вьетнаме, делает такое урегулирование невозможным».
И в заключение следует весьма энергично изложенное рас¬
писание насущных акций: «Необходимо сегодня же принять ре¬
шение и убраться из Вьетнама не позже конца 1971 года. Вместе
с тем мы должны заявить о готовности договориться о выводе

войск в более ранние сроки и принять меры к сокращению на¬
силия. Нынешнюю политику необходимо изменить. Этого можно
добиться одним путем — путем неослабного давления на руко¬
водителей нашей страны. Надо поддерживать и усиливать тот
огромный подъем антигенных настроений, который произошел
после вторжения в Камбоджу».
Не будем наивными. Горе Вьетнама не волновало Клиффор¬
да, жертвы, принесенные этой героической страной, не ввергали
его в бессонницу. Но он, конечно, знал цену, которую платили
США за свою агрессию. Даже по американским данным, Штаты
потеряли во Вьетнаме более 50 тысяч убитыми, свыше 275 тысяч
ранеными, истратили свыше 125 миллиардов долларов, лиши¬
лись 7060 самолетов и израсходовали больше бомб, чем за всю
вторую мировую войну и войну в Корее, вместе взятые.
Остается сказать еще несколько слов о статье и ее авторе.
Многое из того, о чем не раз заявляло Советское правительст¬
во, что говорили наши политические деятели, что писали наши

публицисты и прогрессивная пресса всех стран о положении на
юго-востоке Азиатского материка, было открыто подтверждено
статьей Кларка Клиффорда. Бывший министр обороны США,
прагматик до мозга костей, вынужден был повиноваться «дело¬
вому» опыту войны.
«Бог из машины», правда уже сложив с себя божественные
функции и став просто здравомыслящим смертным, хотя и под¬
пирающим оползни Олимпа американского бизнеса, предложил
тогда верное решение жизненной драмы.
Старая поговорка «Не боги горшки обжигают» оправдалась
и на этот раз. Что же думали по этому поводу тогдашние «не¬
божители» Соединенных Штатов? Об этом в следующей главе.

ФАНТОМАС
В КАСКЕ

1

Однажды у британского премьера прошлого века лорда Биконсфильда, более известного под именем Дизраэли, спросили,
в чем видит он разницу между несчастьем и бедствием. Дизраэ¬
ли ответил, что разница действительно существует. И пояснил
с‘тонкой улыбкой: например, Уильям Гладстон свалился в Тем¬
зу— это несчастье, но если бы кто-нибудь бросился его спасать,
это было бы уже бедствием.
Если перефразировать ядовитое замечание Дизраэли по ад¬
ресу его конкурента на арене парламентской борьбы, можно
сказать, что Мэлвин Лэйрд в качестве конгрессмена был одним
из несчастий американской политической жизни, на посту же
министра обороны США стал ее бедствием.
Лэйрд — десятый министр обороны Соединенных Штатов. До
начала этого исчисления американские вооруженные силы име¬

ли другую структуру высшего руководства. Десятый по счету,
он первый профессиональный политик, нахлобучивший на себя
военную каску такого размера.

Среди глав Пентагона мы находим двух банкиров, одного
генерала, пять промышленников, одного юриста. Можно после¬
довательно назвать их имена, указать, хотя бы кратко, гене¬
алогию каждого до того дня, когда, сменяя друг друга, они рас¬
полагались в обширном кабинете под номером 3-Е880.

Джеймс Форрестол был главой банка «Диллон, Рид энд компани»,

Луис Джонсон управлял железнодорожной компанией «Пен¬
сильвания рейлроуд»,
Роберт Ловетт верховодил в корпорации «Браун бразерс,
Гарримаи энд компани»,
Чарлз Вильсон был президентом «Дженерал моторе»,
Нил Маккелрой правил в компании «Проктор энд Гэмбл»,
Томас Гейтс — банкир,
Роберт Макнамара пребывал на посту президента «Фордмотор»,

Кларк Клиффорд владел процветающей юридической фир¬
мой.

Мэлвин Лэйрд—«чистый политик». Шестнадцать лет он про¬
сидел в конгрессе США. Что такое «чистый политик» наших
дней по-американски?
268

В 1961 году Лэйрд выпустил в свет книгу «Домашние рас¬
при— пробел в стратегии США». Автор требовал от правитель¬
ства наступательного духа. От имени своих единомышленников
он грозил Советскому Союзу: «Мы оставляем за собой инициа¬
тиву нанести удар первыми».

Оглядываясь на такие события, как попытка контрреволю¬
ционного мятежа в Берлине 1953 года и путч в Венгрии 1956 го¬
да, он упрекал тузов Белого дома в нерешительности. Его ре¬
цепт для подобных ситуаций прост: интервенция, вооруженная
поддержка правых сил. Он считал роковой ошибкой «отступле¬
ние» правительства в дни авантюры на берегу залива Кочинос.
И вот венец его политических и философских взглядов: «Раз¬
ве тот факт, что сегодня при принятии решений речь идет о
большом числе жизней, позволяет поставить на первое место
биологическое выживание?»

Этот заплетенный фразеологическим кружевом человеконе¬
навистнический императив — лучше мировая катастрофа, чем
естественный ход мирового процесса,— напечатан в книге Лэй¬
рда. Набран, сматрицирован и напечатан черным по белому.
Совсем как возглашал некий литературный персонаж, нетвердо
стоя на ногах: «Мы не моргнем в пылу сраженья глазом!»
Нетрудно себе представить, какой оборот могли бы принять
международные дела, будь Лэйрд министром обороны в пору
событий, о которых он ведет речь. Его презрение к тому, что он
обозначает понятием «биологическое выживание», а именно к
судьбам и самой жизни сотен миллионов людей нынешнего по¬
коления, заставляет действительно вспомнить разницу между
несчастьем и бедствием, по Дизраэли. Но если «биологическое
выживание» отодвигается на второй план, то что выдвигается
на первый? Господство над миром. Об этом речь впереди.
А пока несколько слов о том, кого не жаловал Лэйрд и кто
ему был мил в среде заправил американского «истеблишмента».
Уолт Ростоу, наставник тогдашнего президента Джонсона, по
мнению Лэйрда, наивен. Бывший государственный секретарь
Дин Раск мягок, Макнамара — просто мямля. Каков же сам
Лэйрд при этих его оценках правофланговых американского ка¬
питализма?

Лэйрд — давний поклонник Барри Голдуотера, чьи призывы
сбросить атомную бомбу на Северный Вьетнам в свое время пе¬
реполошили всех здравомыслящих людей в США. Лэйрд обожа¬
ет «бешеных адмиралов» — Арли Бэрка и Артура Рэдфорда, во¬
инствующего ученого-атомника Эдварда Теллера и безнравст¬
венного хладнокровного «провидца» Германа Кана — автора те¬
ории эскалации войны.
Таков Лэйрд. Высокий купол лысого черепа над пронзитель¬
269

ными глазами и резкие черты лица придают ему сходство с Фантомасом. Правда, американская пресса не заметила сходства —
скорее всего, потому, что эта французская серия фильмов мало¬
известна в США.
Итак, в Пентагоне Лэйрд—политик, так сказать, «в чистом
виде». И сразу же вокруг него возник шумный сумбур, каким
обычно встречается появление на авансцене деятеля, вынырнув¬
шего из полутемных кулис власти. Стали сравнивать. Конечно,
никто в социально просвещенном мире не оплакивал предшест¬

венников Лэйрда. Они верно служили американским концернам.
Делали, что могли.
Но недаром американцы называют Пентагон кладбищем ре¬
путаций. Для Форрестола это выражение оказалось не фигу¬
ральным, а буквальным: он покончил с собой. Деловые акции
Вильсона и Маккелроя после пребывания в пятиграннике, по
общему признанию, сильно снизились. Макнамара, эта «счетная
машина», этот «человек будущего», как его рекомендовали био¬
графы, не справился с настоящим, ушел по «собственному же¬
ланию» и долго успокаивал свои растерзанные нервы в Меж¬
дународном банке. Остальных министров просто прогоняли по¬
сле свар в своем кругу со скандалами в прессе и на телеэкранах.
В чем же дело? А в том, что и совокупность их усилий на
протяжении послевоенного времени не привела к цели, выдви¬

нутой верховными жрецами бизнеса. Соединенные Штаты не до¬
бились мирового господства. Неосторожно откровенный лозунг
50-х годов — «паке Американа» — оказался недостижимым, хотя
привел к людским жертвам и материальным разрушениям в раз¬

ных частях света. Всюду, куда влезали Соединенные Штаты,
обуянные своим «мессианским» предназначением, лилась кровь,
пылали пожары. В Азии, Африке, на самом Американском ма¬
терике...

Но и сегодня заокеанская биржевая хунта так же далека от
своей цели, как и в те дни, когда первые генералы заселяли но¬
вое пятигранное здание Пентагона.
В истории человечества еще ни одно государство не добилось
мирового господства. Могут возразить: а деспотии Кира и Да¬
рия, конгломерат Александра Македонского, империя Рима с
подвластными ей разноязычными народами и обширными тер¬
риториями? Это были временные и непрочные административно-военные объединения. Все они потерпели крах, и ни одно из
них далеко не дошло до крайних пределов известной тогда кар¬
ты мира.

Любопытно другое. Раз уж мы коснулись древних веков, то
следовало бы вспомнить, что еще Тацит обратил внимание на
усиление политического произвола военачальников как следствие
270

завоевательных походов. Чем более удалялись римские ле¬
гионы от метрополии, тем более они выходили из повиновения
сенату и способствовали цезаризму военных. Позже такое яв¬
ление нарекли «бонапартизмом». Как это будет называться в
Соединенных Штатах, нам неведомо.
Но наблюдение античного историка не потеряло злободнев¬
ности. Сегодня оно напрямую связано в США с именами вер¬
ховного главнокомандующего войсками НАТО в Европе Хейга,
начальника объединенных штабов Брауна и других генералов, с
неистощимым, бешеным желанием Пентагона влиять на жизнь
страны, ее политику—внутреннюю и внешнюю.

Возвратимся к идее мирового господства. Следы призрач¬
ного величия остались. Накширустамская надпись, начертанная
повелением Дария, гласит: «Волей Ормузда подчинены мне
страны, которые я получил... Они приносят мне дань. Что я им
говорю, то они исполняют». Вот это самое — «Что я им говорю,
то они исполняют» — тревожило воображение не одного пре¬
тендента на всесветную гегемонию.

Но со времен Наполеона стало аксиомой: мировое господст¬
во— категория, экономически и политически неосуществимая.
Человек, соединивший в одном лице блестящий талант полковод¬
ца и возможности неограниченного монарха, не справился и с

Европой. Его план континентальной блокады сгорел, до послед¬
него листка, в России.
Возникновение теории научного коммунизма и факт сущест¬
вования Советского Союза окончательно отбросили идеи миро¬
вого господства за черту реального, в разряд таких же безвыход¬
ных заблуждений, как идея перпетуум-мобиле.
Но в политике приходится доказывать и аксиомы.
В конце первой половины XX столетия история снова поза¬
ботилась о таком доказательстве. Гитлер, связавший свои вож¬
деления с антикоммунизмом, рухнул уже и без надежды на «Сто
дней». А полной противоположностью «тысячелетнему рейху»,
властвующему над земным шаром, возникла Германская Демо¬
кратическая Республика: на немецкой земле успешно строится
социализм. Беснуются реваншисты, но, как напевал чеховский
Чебутыкин: «Не угодно ль этот финик вам принять?»
После второй мировой войны некоторое время, правда не¬
долгое, казалось, будто идея мирового господства сдана в тот
незримый архив, где пылятся диспозиции провалившихся аван¬
тюр, ложные доктрины, стенограммы безумных замыслов. Но за
партами классов истории сидит немало бездарных двоечников.
Они плохо усваивают ее уроки и остаются «на второй год» повто¬
рять те же ошибки, что уже сделаны прежде нерадивыми уче¬
никами.
271

Сравнение это не дань метафористнке. Оно буквально. Разу¬
меется, не надо искать полного тождества. Другие времена.
Но разве «план Маршалла», эмбарго на торговлю с Совет¬
ским Союзом не были вариантом континентальной блокады На¬
полеона?

А Атлантический блок (и его ответвления), рассчитанный на
господство США во всем мире, разве не напоминает «Священ¬
ный союз» держав, заключенный на Венском конгрессе во имя
торжества легитимизма в Европе? Разница, бесспорно, большая,
но вспомним: европейские венценосцы присвоили себе тогда пра¬
во подавить революцию в любой стране лишь на том основании,
что она могла бы, гипотетически, вызвать брожение в их собст¬
венных пределах.

Призыв разговаривать с Советским Союзом с,позиции силы
стал основным девизом «холодной войны». Но шли годы. Каж¬
дый подводил итоги. Западная Европа стала выходить из полу¬
обморочного состояния. Франция покинула военную организа¬
цию Атлантического блока, поняв наконец, что Пентагон будет
ее «защищать» до тех пор, пока она не превратится в европей¬
ские окраины Соединенных Штатов.
Расплачиваясь за непомерные желания, сжимается, как баль¬
заковская шагреневая кожа, Британская империя. В мире бур¬
лят потоки национально-освободительных движений. Соединен¬
ные Штаты оказались бессильными поставить на колени Вьет¬

нам. Советский Союз не испугался ничьих угроз, а хорошо делал
свое дело — трудился и помогал друзьям.

Одни за другими уходили в отставку капитаны империализ¬
ма. Политик неохотно расстается со своими иллюзиями. Особен¬
но с теми, что составляют его жизненное кредо. Но на проща¬
ние наиболее трезвые из них идут на риск тяжелых признаний.
Так, старый Черчилль, оставив Даунинг-стрит, признал бессмыс¬
ленность противоборства с Советским Союзом. Так, усталый
Эйзенхауэр, покидая Белый дом, предупредил американцев об
угрозе, какую таит для США военно-промышленный комплекс:
«Мы должны помешать ему приобрести — намеренно или волей
обстоятельств — чрезмерное влияние в правительственных орга¬
нах». Так, Джон Фостер Даллес на роковом для него пороге
больницы отказался от собственного детища — лозунга «с пози¬
ции силы»: «Советское правительство не намеревается исполь¬
зовать войну в качестве инструмента своей национальной поли¬
тики». Так, Джон Кеннеди незадолго до драматической гибели
призвал к широким переговорам с Советским Союзом. Так, Мак¬
намара в каиновой тоске бежал из Пентагона, преследуемый
видениями Вьетнама. Не сказал ничего ясного Джонсон, но са¬
мый его отказ выдвинуть свою кандидатуру на президентских
272

выборах был красноречивее слов. Картер осуждает политику
Рейгана, хотя и положил ей начало своей директивой об «огра¬
ниченной» ядерной войне.
Все эти влиятельные лидеры, выдвинутые реакцией, «звезды
первой величины» на небосклоне англо-американской политики,
баловни рекламы, несмотря на различие судеб и оттенков во
взглядах, оказались в тупике. Их прощальные признания крас¬
норечивы и поучительны. Но нет! На смену им приходят новые
люди со старыми заблуждениями. Калибром поуже, форматом
поменьше, не способные к самостоятельному государственному
творчеству, они берут старые лозунги, отработанные программы,
поднимают поверженные знамена и снова трубят генерал-марш...
2

И тут самое время вернуться к Мэлвину Лэйрду. Концепции его
книги нам уже знакомы. Изменило ли их время? Какой была
практика их автора на посту министра обороны? Он прошел ми¬
мо прощальных признаний своих видных соотечественников. Он
начал все сначала.

Лэйрд о военно-промышленном комплексе США: «Это огром¬
нейшее достижение нашего народа и основной источник силы
нашего государства». Сказано на съезде ветеранов войны.
Лэйрд о Советском Союзе: «Стратегическая угроза со сто¬
роны СССР была недооценена». Сказано на пресс-конференции
в Пентагоне.

Лэйрд о проблеме разоружения: «Мы все же не пойдем к
серьезному сокращению расходов на оборону». Сказано на бан¬
кете в день армии и флота.
Подобных заявлений Лэйрд сделал великое множество. Кста¬
ти, забегая вперед, скажу: точно в таком же репертуаре, подчас
дословно используя формулировки Лэйрда, выступал и его пре¬
емник, Дж. Шлесинджер. Их концентрат мы находим в «Докла¬
де об обороне» Лэйрда. По мнению известного американского
ученого-атомника Ральфа Лэппа, этот доклад удивительно напо¬
минает книгу Лэйрда (мы о ней уже упоминали.— Л. /(.), где
«превосходство в оружии было определено как цель оборонной
политики первого удара».

Как-то на пресс-конференции на вопрос одного из корреспон¬
дентов: «Могу ли я зачитать некоторые ваши высказывания из
вашей книги?» — Лэйрд ответил: «Я боялся, что кто-нибудь сде¬
лает это». Была зачитана следующая выдержка: «Заявление
всерьез о том, что Соединенные Штаты могут первыми нанести
удар,— это единственный путь к обсуждению проблемы разору¬
жения с Советским Союзом». Добавим к этому: редактор книги
18

272

Лэйрда, которого он благодарил в предисловии за помощь,—
Карл Хесс — стал впоследствии известен как автор речей и ста¬
тей Голдуотера.
На другой пресс-конференции произошел такой обмен репли¬
ками.

Вопрос. Господин министр, не заявляли ли вы в свое время,
что мы делали слишком большой упор на биологическое выжи¬
вание?

Ответ. В книге, возможно, говорилось и об этом.
Вопрос. Не является ли это одним из способов сказать: луч¬
ше мертвый, чем красный?
Ответ. Я не знаю. Я не хочу, чтобы вы ловили меня на слове,
ибо я не могу запомнить каждое слово во всех трех книгах, ко¬
торые я написал.

Ответы министра обороны были ясны. Он не захотел отка¬
заться от своих воззрений. Когда-то Дин Ачесон, имея в виду
глобальные аппетиты США, сказал: «Война в Корее — это мас¬
терская нового мира». Мир возмутился, услышав такое. Гомери¬
ческий цинизм Лэйрда превосходил все, что было сказано о судь¬
бах мира политическими циниками.
Да, действительно, Лэйрд начал все сначала.
Книга «Домашние распри» — истрепанное евангелие минист¬
ра обороны — лежала у него под подушкой, и он сверял с ней
каждый шаг. Между тем распри не исчезли, а, наоборот, усили¬
лись. Умные головы не перевелись за океаном. Карл Кейсен, ди¬
ректор Принстонского научно-исследовательского института,
от имени большой группы ученых заявил: «Советский Союз
и Соединенные Штаты равны в том смысле, что каждое из
этих государств может причинить другому «неприемлемый
ущерб».
Сторонники этой простой мысли сделали вывод: США дол¬
жны прекратить дорогостоящие попытки достичь стратеги¬
ческого превосходства и ограничиться «ядерной достаточно¬
стью».

Эти термины вызвали в Вашингтоне семантические споры.
Был «медовый месяц» президента Никсона, и он торжественно
декларировал «достаточность». Лэйрд, не желая нарушать рек¬
ламного стиля Белого дома, согласился с таким определением,
но истолковал его как «достаточный уровень силы для сдержи¬
вания противника». Через некоторое время он поправился:
«Я считаю, несомненно, важным, чтобы Соединенные Штаты со¬
хранили превосходство».

Но и это еще не было концом терминологической игры. Не¬
прерывное взаимодействие бесперспективной войны во Вьетнаме
и внутренних неурядиц заставляло Лэйрда быть осторожным.
274

Иногда он ставил паруса Пентагона по ветрам, дующим в кон¬
грессе. А там все чаще хватались за голову: военные ассигнова¬
ния растут, а толку нет.

Подобно Фантомасу, министр Лэйрд менял свое обличье —
двоился, троился, разговаривал разными голосами. И однажды
на пресс-конференции он скрепил воедино оба определения. Он
сказал: цель военного арсенала США — «обеспечить достаточ¬
ную мощь для сдерживания», но добавил: «Я не отказался от
идеи создания превосходящих сил». Формула, характерная для
политика Лэйрда. Одно ее слово — «достаточность» — предна¬
значено «голубям» в конгрессе, другое — «превосходство» —
«ястребам».
Так оказалось, что в чашечке предвыборного цветка сидел
большущий червяк.
Итог семантической кутерьме подвел заместитель Лэйрда —
миллионер Дэвид Паккард. На вопрос журналиста из «Вашинг¬
тон пост»: «Ваше мнение о ядернон достаточности?» — он вполне
откровенно ответил: «Это хорошая вещь для речи. Вообще же
она ничего не значит». Вот почему Лэйрд с такой легкостью че¬
редовал речи, похожие на взбитые сливки, с филиппиками, на¬
стоянными на запахах прошлого.

Вся эта разноголосица — «достаточность» или «превосходст¬
во»— с военной точки зрения не имеет решающего значения.
В свое время Макнамара после долгих электронных подсче¬
тов сказал: «Даже апокалипсический удар по Советскому Союзу
не помешает русским нанести такой же опустошающий удар по
Соединенным Штатам со своих баз, способных выдержать ядерное нападение, а также с подводных лодок». В США начали
все чаще смекать: ага, значит, нет возможности атаковать

СССР, не будучи уничтоженными в ответ. Какой же тогда резон
в так называемом «превосходстве»? Есть ли смысл бомбить раз¬
валины ракетами, запущенными из собственных руин? Военный
аспект стремления к превосходству поблек. А политический уже
давно ясен: разговор с СССР на основе превосходящей мощи об¬
речен на неудачу. Как же быть? Наступило полное смятение
умов. И только «ястребы» продолжали издавать воинственный
клекот.

И тут в Пентагон пришел Лэйрд. Он знал, как быть. Перед
ним громоздилась куча разрушенных иллюзий, обломки заржав¬
ленных лозунгов. Он не стал рыться долго, а взял то, что лежало
сверху. Посыпались заявления о «советской угрозе». В призы¬
вах Лэйрда просматривались две цели — ближняя и дальняя.
Ближняя — это миллиардные заказы военно-промышленному
комплексу (будь Лэйрд поэтом, он посвятил бы ему оду), а так¬
же сохранение в стране режима гарнизонного государства и его
275

статута бесцеремонной расправы с инакомыслящими. И цель
дальняя — все та же идея мирового господства и все еще мер¬

цающая сквозь века накширустамская надпись Дария: «Что я
им говорю, то они исполняют».

Нет, не исполняют. Не исполнили патриоты Вьетнама, Кам¬
пучии и Лаоса, не исполнили Куба и другие страны американско¬
го континента. Многие государства Африки, где Соединенные
Штаты пытаются на ходу перенять вожжи у старых колониаль¬
ных держав, увы, не исполняют. Не склонно исполнять и боль¬
шинство государств Ближнего Востока.
И даже Западная Европа, запуганная в годы маршаллизации
«советской угрозой», пытается сбить с себя каторжные колодки
НАТО. Мы помним, как Лэйрд разъезжал по европейским стра¬
нам, склепывая Атлантический блок, п вымогал увеличение военно-фииансогой дани в пользу этой организации.
Но никто, кроме Англии и греческих полковников, которые
тогда были у власти в стране, не изъявил ему прежней покорно¬
сти. (Заметим в скобках, что и вояж по Западной Европе в
1977 году четырнадцатого по счету министра обороны США Га¬
рольда Брауна с предложением нейтронной бомбы не встретил
ликования у серьезных политиков стран НАТО. Как там будет
дальше — посмотрим, а пока вернемся к нашему повествова¬
нию.)

Лэйрду было нелегко. Там, где, скажем, Джордж Маршалл
приказывал, он должен был уговаривать. И прежде всего уго¬
варивать у себя дома. Никогда еще в послевоенное время Соеди¬
ненные Штаты не знали таких внутренних потрясений, как в дни
интервенции во Вьетнаме. Страна разобщена. Антивоенные на¬
строения потрясают общество. Отголоски их звучат и в конгрес¬
се. Как всегда, кровоточит негритянская проблема. Маккартисты в противогазовых касках и пуленепробиваемых жилетах
стреляют по манифестациям молодежи.
«Молчаливое большинство» уже не молчит. Оно призвано к
делу. Сирены пропаганды шепчут ему сладчайшие комплимен¬
ты. «Это вы — истинные американцы»,— уверяют его штатные
и опытные мастера политической рекламы. Лавочнику, клерку,
домашней хозяйке и даже рабочему, с ослабленным классовым
сознанием и зараженному буржуазной идеологией, внушают чер¬
носотенные мысли. Наэлектризованное меньшинство этого «боль¬
шинства» берет на вооружение несколько видоизмененный
призыв царской охранки: «Бей студентов и негров!» — и,
схватив велосипедные цепи, бежит разгонять университетский
митинг...

276

3

Сложна жизнь за океаном. Общественное мнение Соеди¬
ненных Штатов было истерзано непрерывными «стрессами».
Интервенция во Вьетнаме, вторжение в Камбоджу, а потом
варварские бомбежки этой страны возмутили все человечное,
что есть в США. Небывалая волна протеста достигла силы
цунами.

Помню в дни корейской войны обложку журнала «Тайм» с
изображением американского солдата: улыбающаяся «белоку¬
рая бестия», тип нового завоевателя мира. И подпись: «Человек
года. Имя: американец. Занятие: солдат».
А в начале 1972 года мне попался на глаза тот же «Тайм».
Другой номер. На облоЖке крупным планом профиль девушки в
отчаянном повороте головы. С ее губ срывается неистовый воз¬
глас, как в строке Маяковского: «...криком издерется рот». И чер¬
ная надпись через верхний угол страницы: «Протест!» Вот каким
был человек года в Штатах периода их агрессии во Вьетнаме.
Недаром Лэйрд как-то полуспросил своего помощника: «Что-то
мы увидим осенью в университетах!» Нго сын Джон учился в
Висконсинском.

Страна была доведена до точки кипения. Наемные убийцы
«убирали» профсоюзных вожаков, стремящихся вывести на до¬
рогу борьбы рабочий класс. Белый дом отворачивался уже и от
конституции и принимал решения, советуясь только с узкой груп¬
пой членов кабинета. Трещала парламентская система страны.
Боссы военно-промышленного комплекса раздражены и требо¬
вали чрезвычайных мер во всех направлениях.
Эта атмосфера не очень смущала Лэйрда. Он политик-про¬
фессионал, хитрый, изворотливый. Еще в палате представителей
он с подчеркнуто одинаковым рвением занимался военными ас¬

сигнованиями и здравоохранением. Несовместимость не пугает
его ни в чем: «сильная натура» не боится жить в противоречии со
своими убеждениями. Он хотел завоевать симпатию генералов и
не поссориться с конгрессменами, действовать «с позиции силы»
и прослыть умеренным.

Большой бизнес не монолитен. Существуют фирмы, с опаской
взирающие на губительные для них социальные взрывы. В де¬
ловых кругах разное отношение к самому типу «малой войны»,
лихорадящей страну, но не способной одним ударом разрубить
противоречия современного мира. Выступил же представитель
«Дюпон де Немур» с возражениями против операции в Камбод¬
же! Друзья Лэйрда вместе с ним обдумывали более радикальные
военные решения. Есть, наконец, фирмы, чье производство не
связано непосредственно с войной.
277

Лэйрд отдавал себе отчет в этой мешанине. Он был сторон¬
ником «вьетнамизации» войны, но предупреждал: вывод войск не
отразится на бюджете, сэкономленные средства пойдут на науч¬
но-военные исследования и опытно-конструкторское производст¬

во новых систем оружия. Пентагону нужны деньги. Еще до окон¬
чания войны во Вьетнаме министерство обороны вело разработку
130 новых образцов стратегического и тактического вооружения
па астрономическую сумму— 140 миллиардов долларов. Эконо¬
мию на окончании войны во Вьетнаме уже ждала другая рас¬
ходная рубрика в бюджете: новые субсидии на гонку воору¬
жений.

Лэйрд сделал сногсшибательное заявление: к середине 70-х
годов США станут второразрядной ядерной державой, если не
возьмутся как следует за внедрение новых конструкций оружия.
Собственно, он и положил начало мифу о «советской угрозе»
в том аспекте, в каком его подхватила команда Рейгана в 80-х
годах.

А тогда ахнули даже бывалые конгрессмены. Как так? Из¬
вестно: в распоряжении Пентагона находится более тысячи бал¬
листических межконтинентальных ракет, базирующихся на суше,
более шестисот ракет «Поларис» на подводных лодках, пятьсот
с лишком дальних стратегических бомбардировщиков Б-52, мно¬
гие тысячи «тактических» ядерных ракет.

Лэйрду всего этого мало. Он упорно твердил, что Советский
Союз угрожает стереть с лица земли военную мощь США. Он
даже рискнул заявить, будто новейшие данные разведки преду¬
преждают о желании СССР первым нанести удар. В подкрепле¬
ние он привел с собой на заседание конгресса тогдашнего дирек¬
тора ЦРУ Ричарда Хелмса, но тот предусмотрительно молчал.
Эксперты различных американских организаций опровергли
эту смесь демонологии и мелодрамы. Серьезные люди знают, на
какие выдумки способны в Пентагоне, чтобы создать атмосферу
запугивания «советской угрозой». Но один из начальников уп¬
равлений Пентагона той поры, Джон Фостер-младший, поспешил
на помощь своему шефу. Его высказывания со ссылкой на совет¬
ские публикации были еще более паническими, чем заявления
Лэйрда. Похоже на то, что американским газетам нарочно под¬
ставлялись броские сенсационные заголовки.
На противоракетную оборону Лэйрд испрашивал 5 миллиар¬
дов долларов, но ее «уплотнение» и расширение повлекло за со¬
бой все 60—70 миллиардов. Вот они, заказы для военно-промыш¬
ленного комплекса. О всяческих системах противоракетной обо¬

роны мы уже знаем немало, знаем и что такое «Мирв».
«Мирв» — это система доставки нескольких боеголовок на
одной ракете. Такие кассетные боеголовки с индивидуальным
278

наведением на цель были предметом страсти Лэйрда. Удивитель¬
но все-таки это самоослепление Пентагона. Сразу же после вто¬
рой мировой войны там полагали: единоличное владение атом¬
ной бомбой будет длиться столь долгий срок, что ядерный шан¬
таж успеет принести желанные плоды и без особого труда поста¬
вит весь мир на колени перед США.
Советскому Союзу пришлось создать и атомную и водород¬
ную бомбы, а спустя много лет Лэйрд стал прославлять «Мирв».
Карикатуристы рисовали его маньяком, ласкающим трехглавую
баллистическую ракету.
Но что принципиально нового вносил этот множитель оружия
в уже существующие средства массового поражения? Только де¬
тали разработки, которые стоят много денег и в чертежах и в
производстве, но, конечно, не способны привести Пентагон к
вожделенной монополии. Бравурные марши, возвещающие новый
тур гонки вооружений, были плохим аккомпанементом к усилиям
достигнуть разрядки. Он не мог дать США, этот тур, ничего,
кроме новых прибылей военно-промышленному комплексу.
Множество компетентных людей за океаном прекрасно пони¬
мали значение этой мрачной и бесцельной перспективы. И, как
писала газета «Вашингтон ивнинг стар», «беспокойство вызвано
не просто тем, что миллиардных расходов на плотную систему

«про» было бы достаточно для уничтожения бедности и реше¬
ния проблем городов Америки, или тем, что система «Мирв»
предъявила бы фантастически большие требования к нашим ре¬
сурсам. Дело в том, что, израсходовав все эти деньги, мы обрели
бы не безопасность, а то, что называется более хрупким равнове¬
сием устрашения».

Макнамара и Клиффорд тоже домогались новых кредитов
Пентагону. При этом они, неизменно с горечью, прогнозировали
безысходность ядерной войны. Процесс все более негативной се¬
лекции кадров привел в Пентагон Лэйрда. Он бь.тл полон злове¬
щего оптимизма даже у той черты, где его ближайших предше¬
ственников покидала уверенность. Идея мирового господства
получала все новые порции допинга: ее питают в XX веке не
только геополитические аппетиты, но и классовая злоба.
Новейшая история идеологически трансформировала мечты
о глобальной власти, фатально связав их с антикоммунизмом.
Запугивание «советской угрозой», подобно ракетам «Мирв»,
обладает по меньшей мере двумя пропагандистскими боеголов¬
ками с индивидуальным наведением на цель. Одна сверлит от¬
верстия для политического и экономического проникновения в
страны, которым навязывается «ядерный зонт» от ливня, гото¬
вого якобы хлынуть из «советской тучи». Другая пробивает путь
прямому военному вмешательству в районах, где народы избрали
279

некапиталистические формы развития или пытаются установить
прогрессивные режимы.

Таким образом, современная идея господства над планетой
Земля сочетает неотступное желание привести к вассальной по¬
корности Соединенным Штатам другие капиталистические стра¬
ны и яростные планы совместного с ними сокрушения социали¬
стического содружества. У этих замыслов есть название: поли¬
тическая «фата моргана». Осуществить их не в силах ни десятый
министр обороны, ни двадцатый. Между тем сама погоня за та¬
кими миражами принесла бы миру еще немало бед, в том числе,
а может быть в первую очередь, самим Соединенным Штатам.
Понимал ли все это Лэйрд?
Весьма вероятно... Но его личные ощущения не представляют
большого интереса. Он перестал быть министром и, возможно,
когда-нибудь расскажет о них. Повинился ведь в своих заблуж¬
дениях Кларк Клиффорд и решительно признал тщету агрессии
во Вьетнаме. Что с того! Лэйрд принадлежит к тому типу поли¬
тиков, о которых метко писал Маркс: «Он умеет сочетать демо¬
кратическую фразеологию с олигархическими воззрениями... Он
умеет казаться нападающим, когда на самом деле потворствует,

и защитником, когда на самом деле предает, он умеет ублажать
показного врага и доводить до отчаяния мнимого союзника, он
умеет в надлежащий момент спора оказаться на стороне силь¬
ного против слабого и обладает искусством произносить смелые
слова, обращаясь в бегство».
В пору президентской кампании Лэйрд сперва благоволил
Ромни, потом поддерживал Рокфеллера и завершил эту избира¬
тельную сюиту перебежкой в лагерь Никсона. Его коллеги по
палате представителей говорили: «Когда Лэйрд вам улыбается,
будьте начеку».
Его фантомасовские мистификации во внутренней жизни США
нас занимают не слишком. А вот его линия на посту министра
обороны имела существенное значение. Любопытно, что реакци¬
онная суть и брутальность Лэйрда не мешали ему заботиться о
некотором реноме в среде «умеренных». Агрессия во Вьетнаме
была резервуаром неиссякающего негодования страны. И опыт¬
ного политика оно заставляло маневрировать. В прессе появи¬
лись намеки, будто решение о вторжении в Камбоджу прошло
мимо Лэйрда.
Что это было? Слух, расчетливо пущенный нм самим, или от¬
ражение разногласий, какие существовали тогда в кабинете Ник¬
сона? Такое сообщение со ссылкой на американскую газету про¬
мелькнуло даже в нашей печати. Разногласия действительно су¬
ществовали. Но что касается «неинформированности» Лэйрда,
то это, конечно, было выдумкой. Министр отвешивал легкий по¬
28Э

клон в сторону «умеренных». Истинное его отношение к вторже¬
нию в Камбоджу не вызывало никаких сомнений.
Я привожу подробности из прошлого, и кто-то может поду¬
мать, будто все они давно канули в Лету. Нет, это не так. Дета¬
ли каждого этапа деятельности Пентагона, несмотря на разли¬
чие характеров его хозяев, сменяющих друг друга, носят оп¬
ределенную печать целенаправленной деятельности этого
зловещего учреждения. Увы, они постоянно актуальны, посколь¬
ку раскрывают механизм то грубо прямолинейных, то чрезвы¬
чайно хитроумных действий Пентагона.

Даже детали повседневного стиля разных руководителей
Пентагона любопытны. Если приглядеться, то в «своеобразии»
каждого из них можно увидеть отражение специфики времени,
в котором действует тот или иной глава Пентагона.
Хозяин Пентагона при Картере, Гарольд Браун например,—
один из авторов нейтронной бомбы — всем своим обликом похо¬
жий на тихого интеллигента, кощунственно пытался представить
союз ученых и генералов как средство «гуманизации» войны.
Тогда как Лэйрд разыгрывал из себя этакого «рубаху-парня»
перед лицом возмущенной агрессией во Вьетнаме американской
общественности.

Лэйрд ревностно нес свою службу. «Дно преисподней» стало
ему родным домом. Он любил иногда ошарашить замершего в
строю солдата, протянув ему руку со словами: «Я Мэлвин
Лэйрд». Он и сам бодрствовал на посту, и о нем можно было
сказать, как о караульном из фольклорной притчи: вот это ча¬
совой, любо-дорого посмотреть, стоит как вкопанный, врос кор¬
нями в землю, зазеленел листьями. Но мы уже не раз видели,
как отцветают безумньп надежды Пентагона и наступает уныние
осеннего листопада.

4

Новые системы вооружения, ракеты, боеголовки «Мирв», стра¬
тегические бомбардировщики, заслоны «про»... А люди? При¬
зывники сжигали повестки, бежали в Канаду, Швецию, лроклинали свою судьбу на страницах газет. Что делать с антивоенны¬
ми настроениями в армии? Устойчив ли «джи-ай» в бою? Тверда
ли его духовная сила? Ответы объективных наблюдателей на
эти вопросы явно тревожили Пентагон. Какие же ответы на эти
вопросы дала американская интервенция во Вьетнаме?
Оказывается, подавляющее превосходство в технике — непре¬
ложное условие бодрости американских войск. Известно, одна¬
ко, что боевая обстановка переменчива. Трудно сохранить ре¬
шающее преобладание на всех участках фронта. Воинская часть
281

попадает в окружение, сталкивается с самоотверженным упорст¬
вом противника, отстают средства усиления, и вот в таких усло¬
виях американские войска теряют свои боевые качества, быстро

поддаются панике, трусят. Они избегают ближнего боя, робеют
в ночных действиях, на внезапные удары часто реагируют шо¬
ком. Малейшее препятствие побуждает их лихорадочно вызывать
авиацию.

Все эти свойства типичны для карательно-экспедиционных
армий нашего века. Так и показали себя американские войска во
Вьетнаме. А ведь они еще не сталкивались с противником, рас¬
полагающим всеми видами современного оружия. (Историки
хорошо помнят ход второй мировой войны па европейском теат¬
ре, главное бремя которой пало на плечи Советского Союза,
помнят в конце ее контрудар гитлеровских дивизий в Арденнах,
когда Эйзенхауэр воззвал к нашим Вооруженным Силам о сроч¬
ной помощи.)
Дезертирство, как мы уже сказали,— нередкое явление в
американской армии. Были случаи отказа целых подразделений
выполнять боевые приказы. Не следует преувеличивать удель¬
ный вес таких фактов, но их не отрицало даже высшее командо¬
вание. Личный состав войск США образовался из призывников
и завербованных. Призывной контингент наиболее неустойчив,
с точки зрения пентагоновцев. Между тем именно его всасывает
военная машина, наращивая ход агрессии. Профессиональные
кадры армии разбавлялись разночинцами, студенческой моло¬
дежью.

И этот приток бродильного в известной степени элемента
серьезно заботил Пентагон. Под знамена приходили люди, ко¬
торых, в отличие от завербованных, обстоятельства жизни не
загоняют в военные лагеря, не лишают начисто других целей, а
может быть, и перспектив.
Такой человеческий материал не радовал генералов. Бывший
начальник штаба сухопутных сил генерал Гарольд Джонсон,
инспектируя учения новобранцев в Форт-Джексоне, сказал во
всеуслышание: «Нам нужны не личности, а персонал». Вот поче¬
му Пентагон требует усиления идеологической обработки солдат.
Она и раньше велась с большим размахом, а теперь от нее «пер¬
сонажу» и вовсе некуда деться.
Пентагон — гигантская фабрика милитаристской идеологии.
Около 1300 газет и десятки журналов выпускает министерст¬
во обороны. Широко известны газеты армии, авиации и флота —
«Арми тайме», «Эйр форс тайме», «Нейви тайме» и другие. Они
низвергают на читателя ниагары антисоветской пропаганды. Не¬
мало частных изданий кормится из военной кухни. Одно из них —
еженедельник «Юнайтед Стейтс ныос энд Уорлд рипорт». Его
282

называют солдатом с самой длинной фамилией. Политической
ориентации офицеров служит бюллетень «Фор коммандорз» —
он содержит заготовки речей на политически злободневные темы.
Кино, радио и телевидение охотно выполняют заказы Пента¬
гона. Примечательна серия фильмов, фиксирующих для военной
аудитории выступления реакционных деятелей. На эту кинотри¬
буну в свое время поднимался американский погромщик Уэлч.
Основатель фашистского «Общества Джона Бэрча» изложил
американской военщине неогитлеровскую программу переустрой¬
ства страны.
На армейских экранах до сих пор кривляется и разглагольст¬
вует тонкогубый божок Лэйрда, бешеный Барри Голдуотер. Его
сменяет мрачный реакционер профессор Страус-Хюпе, чье «вдох¬
новляющее влияние» на создание книги «Домашние распри» пуб¬
лично признал ее автор, или Рональд Рейган — он выступал пе¬
ред армейской аудиторией с киноэкрана и до и после победы на
президентских выборах. Эти идейные опекуны Лэйрда и сейчас
просвещают солдат и офицеров насчет борьбы с коммунизмом.
Большая серия фильмов, адресованная армейским экранам,
фальсифицирует историю второй мировой войны. Среди них кар¬
тина «Самый длинный день». В соответствии с литературным
первоисточником — книгой Райяна — она утверждает, будто «про¬
вал высадки в Нормандии мог бы на долгие годы отдалить ко¬
нечный разгром Германии». Армейский боевик «Операция Тита¬
ник» идет еще дальше. Он просто приписывает победу над гит¬
леровским рейхом американским воздушным силам.
Управлению информации и просвещения министерства обо¬
роны подчинено свыше 200 широковещательных радиостанций и
до 50 телестудий. Их передачи принимают американские войска
всюду, где они дислоцированы или ведут боевые действия,— от
Аляски до Западного Берлина. Вся эта сеть изо дня в день вдалб¬
ливает в головы военнослужащих антикоммунистические поня¬
тия. В течение многих лет со сцен армейских клубов не сходят
антисоветские спектакли.

Приемы воздействия на зрителей грубы, примитивны. Их по¬
вторение в разных воинских частях говорит о наличии одобрен¬
ного стереотипа. Например, к рампе выбегает артист, одетый в
форму советского офицера, корчит страшные рожи и с криком
«Мы вас всех уничтожим» открывает пальбу холостыми по залу
из револьвера и автомата.
Феерии такого рода разыгрываются не только на сценах, но

и в условиях, якобы «приближенных к боевым»,— на плацах и
полигонах. В соединениях американской армии оборудованы так
называемые «школы выживания» — лагеря для военнопленных.

В них имитируются издевательства, каким будто бы подвергает¬
283

ся «джи-ай» в руках «красных». Все новобранцы проходят этот
искус. В реквизит лагерей входят узкие клетки из колючей про¬
волоки, а в сценарии — изощренные методы унизительных доп¬
росов.

Можно сказать, что на гигантских подмостках пропаганды в
войсках идет массовое действие с применением всех средств ми¬
фотворчества. Цель его — запугать солдат, сержантов и офице¬
ров воображаемыми зверствами и дикостью коммунистического
противника, внушить им ненависть к Советскому Союзу.
Иногда лагерь превращается в подлинное «дно преиспод¬
ней». На его территорию врывается группа вооруженных солдат.
Новобранцев до крови избивают прикладами винтовок, осыпают
страшными ругательствами. Оглушенных новичков заталкивают
в грузовики и везут к следующему кругу ада. Происходит такое,
что молодые солдаты перестают понимать, где сон, где явь, где
условные учения и где реальная жизнь.

Весь этот ералаш носит тематическое название: «Как посту¬
пать солдатам в тылу противника». Он призван вселить в созна¬
ние новобранца мистический ужас перед пленом и животноинстинктивную решимость в бою. С 1955 года в войсках США по
декрету президента действует «Кодекс поведения», объединяю¬
щий интересы правящего класса с «моралью» военнослужащих
и требующий от них безоглядно сражаться за «американский
образ жизни», против «безбожного» коммунизма.
Описанные здесь лагеря — это не самодеятельность местных
военных властей, а официальные «школы выживания» для про¬
изводства звероватых особей мужского пола, приспособленных
к отчаянной борьбе за вымышленные идеалы страны, идеалы,
которыми прикрывается темная алчность военно-промышленного
комплекса.

Французскому режиссеру-документалисту удалось снять учеб¬
ные занятия одного из отрядов американской пехоты. Фильм так
и называется: «Глазами француза». Вступительные титры обе¬
щали показать то, что на военном языке обычно называется «ско¬
лачивание мелких подразделений».
Мы увидели вакханалию кастрированного сознания. На тра¬
вянистом поле, подгоняемые пинками сержантов, бесновались
солдаты. «Предлагаемые обстоятельства» инсценировки изобра¬
жали столкновение с «красными». Солдаты рычали, их глотки
исторгали немыслимую брань. Они произносили отрывистые мо¬
нологи в адрес противника.

Происходил сеанс массового самогипноза, инспирируемого
офицерами, бегавшими вдоль цепи пехотинцев.
Трудно передать словами впечатление, производимое этим
сатанинским шабашем, нельзя даже определить, какой же эле¬
284

мент боевой подготовки отрабатывался таким способом. Все это
смахивало на кадры из фильма «Фантомас разбушевался», но
без веселой иронии его авторов.
Нет, здесь все делалось всерьез. Один за другим шли страшноватенькие этюды психологического самовозбуждения, настраива¬
ющие нервную систему на рефлекторный эффект пещерной злобы
при одном лишь упоминании о противнике.
Можно обратиться и к американским источникам. В журнале
«Тайм» в статье под многозначительным заголовком «Армейский
ренессанс» очевидец подтверждает: «Двести шестьдесят разби¬
тых на пары новобранцев, которых буквально науськивают со¬
ревноваться друг с другом в звериных ухватках, издавали леде¬
нящие кровь крики». Какие уж там специалисты по воинской
психологии придумали это дикарски-ритуальное шаманство, кто
автор этих опытов безжалостного вытягивания здравомыслия из
солдатских мозгов и замены его одноклеточным импульсом, не¬
известно.

История регулярных армий не знает ничего подобного «шко¬
лам выживания» и сомнамбулическому накаливанию слепой яро¬
сти на пустошах, где «занимается» морская пехота. Только воин¬
ственные пляски ирокезов идут в сравнение с этими обрядами
каменного века, перенесенными в наши дни.

Рассматривая совокупность приемов идеологической обра¬
ботки солдат американской армии — многочисленные виды пе¬
чатной риторики, хитроумную деятельность «божьих чертей» —
военных капелланов, вкрадчивый шепоток вечерних передач в
казармах, телевизионную прививку примирения с легальными

преступлениями на земле Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, а се¬
годня с «необходимостью» вмешаться в дела Польши, Сальва¬
дора, Никарагуа, Ливана, Анголы и других стран, настойчивые,
изо дня в день повторяемые проклятия коммунизму, внедрение

страха перед жестокими репрессиями за «вольнодумство» (про¬
читайте описание ужасного режима военных тюрем в романе
«Отсюда в вечность» американского писателя Джеймса Джон¬
са), мы видим тщательно продуманную систему политического
подавления людей. Из всего этого огромного клубка пропаганды
в войсках сплетаются тенета, в которых барахтается «джи-ай».
Идеологическая западня, прищемляя сознание военнослужа¬
щих, оставляет невредимой лишь ту его часть, где располагает¬
ся мирок официальных понятий Пентагона, выраженных в не¬
скольких тезисах: «США — защитник свободы во всем мире»,
«СССР — источник всего зла на земле», «Лучше смерть, чем
коммунизм», «Земля — американский шарик». Разветвленная
идеологическая обработка, несмотря на ее чудовищную лжи¬
вость, ведется не без успеха. Большинство нижних чинов и сер¬
285

жантов намертво схвачены психологическими ловушками. А по¬
давляющая часть офицерства верно служит Пентагону.
И все-таки... Существовало множество симптомов для трево¬
ги военных властей. Ураганный ветер гражданского возмущения,
несшийся по городам и дорогам Соединенных Штатов, проникал
и в армейскую цитадель. Агрессивный цинизм деятелей «дна
преисподней» слишком очевиден, чтобы вовсе не смутить любого,
кто еще не потерял способности мыслить самостоятельно.
Разрозненным впечатлениям нужен, как видно, сильный тол¬
чок, чтобы они могли сцепиться воедино и разбередить, казалось
бы, вконец охладевшую душу. Таким пинком сознанию стала
«операция» в Камбодже. Она и последние бомбежки Вьетнама
заставили вздрогнуть, задуматься многих американцев.
Невдалеке от военных фортов возникали прогрессивные клу¬
бы, куда захаживали солдаты. Среди новобранцев последних
призывов немало людей, вкусивших правду антивоенного движе¬
ния. И вот сами солдаты и отдельные офицеры начали организо¬
вывать антивоенные демонстрации, издавать подпольные листки

и даже газеты с осуждением войны во Вьетнаме. Антивоенные
силы в армии сплачивались медленно, но неотвратимо, невзирая
па развязные угрозы и террористическую практику тогдашнего

министра юстиции Митчела и хитроумные уловки Лэйрда.
Недаром главный теоретический орган сухопутных войск
США журнал «Милитери ревыо» печально констатировал: «Счетно-решающие машины способны по заранее составленным про¬
граммам управлять различными процессами, но невозможно изо¬
брести устройство, которое можно было бы поместить в душу

солдата, находящегося на поле боя. А именно у него, несмотря
на многолетние тренировки и обучение, оружие может вывалить¬
ся из рук». Ничего не скажешь, перед нами не умозрительное рас¬
суждение, но вывод, подтвержденный далеко не единичными
фактами боевого опыта американской армии.
Дезертирство росло. В Швеции тогда собралась целая коло¬
ния солдат США, воткнувших штыки винтовок в землю и бежав¬
ших в нейтральную страну. Спасаясь от призыва, тысячи ребят
переходили границы Канады. Рядовой морской пехоты Джон
Т. Суинн, сдавшийся в плен, заявил на пресс-конференции в Ха¬
ное: «Я хочу принять активное участие в борьбе за прекращение
войны во Вьетнаме».
В Пентагоне уже давно задумывались над этими все более

резкими сигналами. И представьте себе, выход нашел Лэйрд.
Поддержанный президентом, он спроектировал полный переход
армии на систему вербовки. По существу, дело шло к созданию
наемных войск.

Что могла означать такая реформа? Пентагон, по нашему
286

мнению, явно предвидел серьезное ослабление морального духа
армии в случае сохранения призывной системы. Такой прогноз
вполне обоснован. Он извлечен из того раскола американского
общества, который принесла война во Вьетнаме. Да, эта «локаль¬
ная кампания» потрясла Соединенные Штаты, словно землетря¬
сение многобалльной силы. Именно призывной контингент вызы¬
вал наибольшую озабоченность генералов. Именно он в первую
очередь армейский источник протестов против агрессии.
Сожжение призывных повесток подбросило горючего в костер
гражданского неповиновения. На вербовочные пункты тянулись
раньше всего те, кто не имеет возможности продолжать образо¬
вание, деклассированные элементы, юноши, уже отравленные
токсинами милитаристского воспитания, парни, прельщенные за¬
зывными плакатами, с которых глядят широко улыбающиеся ги¬
ганты в новенькой форме.
В призывном же потоке немало людей, размышляющих здра¬
во, или тех, кто еще, быть может, смутно ощущает разницу меж¬
ду войной справедливой и несправедливой, откликается на гу¬
манные веления века, не поддается злокозненной пропаганде или
способен отряхнуть с себя ее вериги.
Жирной чертой подчеркнул Вьетнам различие между этими
двумя каналами формирования американской армии. Заокеан¬
ская публицистика высказывалась на эту тему неохотно,
осторожно, вполголоса. Журнал «Тайм» писал: «Вынудит ли на¬
строение внутри страны пойти на практически полный вывод
американских войск из Южного Вьетнама?» — «Не обязатель¬
но»,— отвечал на это Лэйрд. В интервью он набросал сценарий,
по которому можно сократить численность войск примерно вдвое,
до 250 тысяч солдат, и длительное время держать их на вьетнам¬
ской земле.

Далее следовало поразительно интересное признание: «Клю¬
чевым моментом в таком решении было то, что во Вьетнаме оста¬
лись бы только завербованные, а не призывники».
В этой констатации не хватало еще ссылки на искомый итог.
Но и он был. Чуть ниже мы прочли: «Благодаря уменьшению
численности... резко сократились бы потери американских войск.
Вместе с освобождением новобранцев от службы во Вьетнаме это
уменьшило бы политическое давление на правительство и вообще
способствовало бы устранению недовольства среди американ¬
цев».

Ну вот, теперь было сказано все. Цинизм этих выкладок прямо-таки освежал. Давно бы так! «Филины» и «совы» буржуазной
пропаганды зрячи и голосисты только во мраке хаоса и ночи. По¬
надобились годы «грязной войны» на юго-востоке Азии, чувстви¬
тельные удары по интервентам, разброд в самих Штатах, чтобы
287

развязался язык у таких верноподданнических изданий, как
«Тайм». Возгласы о стремлении к миру, обещания уйти наконец
из покалеченной страны во имя «высшей справедливости» на са¬
мом деле были продиктованы причинами, ничего общего ие име¬
ющими с торжественными декларациями.
Холодный эгоизм подобных «прикрывающих заявлений» об¬
нажен до предела. Слова «Тайм» были поистипе не мимо сказа¬
ны. Просто хотим, дескать, чтобы потерь было меньше и чтобы
волнения поутихли в отечестве, а уйти — уйдем, чтобы остаться.
5

Остаться, как известно, не удалось. А нам еще и теперь небезын¬
тересно проанализировать существо признаний «Тайм».
Первое. Надежды на сокращение потерь в связи с некоторым
сокращением войск были военно безграмотны. Лэйрд — штатский
человек. Но неужели в Пентагоне не нашлось никого, кто смог
бы втолковать министру обороны эту азбуку? Разве меньшая
численность армии спасает ее соединения от засад, минометных

налетов, «котлов»? Хорошо проведенный маневр на окружение
способен сильно уменьшить численность уже «уменьшенного»
гарнизона. Так, к примеру, и получилось, когда патриоты взяли
в кольцо оперативную базу войск США на высоте 935 в провин¬
ции Тхыатхиен. Толковали об изменении функции американ¬
ских оккупантов во Вьетнаме — поменьше своей пехоты, поболь¬
ше воздушного прикрытия сайгонского режима. Но разве не были
сбиты в тамошнем небе тысячи американских самолетов и разве
их взлетные дорожки не расположены на аэродромах, которые
могут быть атакованы и на земле?

Нет, между численностью воюющей армии и ее потерями нет
однозначной и прямой связи. Все зависит от характера боевых
действий, уровня военного искусства и, разумеется, духовного
боезапаса сторон.
Так что же? Неужто Пентагон готов был изменить принципу
Фридриха — идола прусской военщины: «Бог на стороне боль¬
ших батальонов» — и презреть изречение Наполеона: «Большие
батальоны всегда правы»? Что бы означал такой поворот? В пору
американской интервенции во Вьетнаме многие задавали себе
такой вопрос.
Но очень скоро выяснилось, что этот поворот ие означал
ничего другого, кроме полного банкротства «теории эскалации»
и страстного желания воевать чужими руками. Одновременно в
этом решении скрывались и тайная ставка на стратегию истоще¬
ния, план беспредельного затягивания вьетнамской войны, на¬
дежды взять измором героически сопротивляющийся народ.
288

Познакомимся с тем, что писал о такой форме ведения бое¬
вых действий блестящий знаток военного дела Франц Меринг,
тем более что форма эта исторически связана с вербовочным
комплектованием армий: «Время расцвета постоянного наемного
войска было также расцветом и стратегии на истощение. Она
склонна рассматривать сражение как прием плохих генералов.
Во всяком случае, наряду с ним она признает и даже предпочи¬
тает изнурение врага, отрезая его от его базы, заставляя его раз¬
бить голову об укрепленные позиции, захватывая его отдельные
крепости и провинции...»

Да, в этом определении немало общего с тем, как пытался
действовать Пентагон во Вьетнаме. Временно «умиротворенные»
зоны в захваченной дельте Меконга, укрепленные позиции интер¬
вентов в Дананге, Кхесани и других опорных пунктах, «набег»,
по выражению Лэйрда, на Камбоджу, чтобы отрезать базы Юж¬
ного Вьетнама.

Естественно, стратегия на истощение в XX веке имеет совсем
другие предпосылки, чем в XVIII столетии. В прошлом она исхо¬
дила из современной ей экономики. Генералам приходилось тан¬
цевать под дудочку военной организации того времени. Сегодня
было бы тщетно искать ее в чистом виде. В наши дни она всегда
производна от бессилия покорить народ, сражающийся за право
жить по-своему. США обладают ядерным оружием. Оно, конеч¬
но, способно многое решить, если речь идет о стремлении узур¬
пировать суверенитет свободолюбивой страны, не обладающей
таким военным потенциалом. Но существует и Советский Союз.
Агрессор вынужден смирять свои ядерные позывы.
Второе. Возрождение в наши дни завербованной, то есть на¬
емной, армии выглядит анахронизмом. Обратимся снова к исто¬
рии. Прусское постоянное наемное войско современники счита¬
ли классическим образцом. Его отличала изнурительная дисцип¬
лина, оно состояло из искателей приключений и люмпенов, из
обманутых людей, попавших в руки вербовщиков.
«Это были,— как писал немецкий военный деятель Шарнгорст,— бродяги, пьяницы, воры и негодяи и вообще преступники
со всей Германии. Такую публику можно было удерживать в
рамках дисциплины лишь самыми суровыми принудительными

мерами». Военачальники отрицали необходимость каких-либо
моральных убеждений у солдата, им было безразлично, что ду¬
мали вымуштрованные офицерами люди, идя навстречу пулям
неприятеля.
Наемничество как военная сила возникавшего капитализма

росло из дикого корня. Его неизменные спутники — грабежи,
зверства, дезертирство. Песни ландскнехтов были исполнены
19 Заказ 3743

289

вражды и презрения к мирному населению не только страны про¬
тивника, но и своей собственной.

Смешно устанавливать полное тождество между наемниками
старины и завербованным контингентом нынешних дней, оплачи¬
ваемым сдельно — чуть ли не от головы противника, хотя наем¬
ники Чомбе, диктатора Катанги, головорезы майора Конго-Мюллера, каратели Рольфа Штейнера, подвизавшегося в Алжире
и Биафре, ландскнехты, потерпевшие сокрушительное поражение
в Анголе, прямиком импортированы из средневековья.
Несложная философия «сдельщиков войны» мимоходом рас¬
крывается в реплике блатной героини фильма Жана Люка Года¬
ра «Безумный Пьерро». Она говорит о своем коллеге: «Он те¬
перь где-то в Йемене. Его наняли роялисты. Они ему платят, и
он сражается вместе с кем-то против кого-то — точно не скажу».

Сложнее обстоит дело с завербованными кадрами американ¬
ской армии. Их появление вызвано не экономическими причина¬
ми, не системой военной организации. Их главный источник —
моральное состояние общества, возмущенного политическим
удушьем страны. Тайна рождения войны, о которой говорил Ле¬
нин, ныне, в век средств массовой информации, идущей не толь¬
ко с радиомачт капитализма, недолго сохраняет свои покровы.
Думающая часть молодежи США отказывается умирать за

чуждые ей интересы. А широкие слои американцев, может быть,
и не возражали бы против военного стяжательства, но комфорта¬
бельного, со скорым и убедительным эффектом. Увы, времена
«пожирателей Филиппин» и военно-увеселительных прогулок по
американскому континенту прошли. А длительная бесперспектив¬
ная война и смерть в болотных джунглях Вьетнама или в какомлибо другом месте рождают апатию, уныние. Чаяние же гряду¬
щих катастроф страшит. Хорохорятся лишь те, кому не угрожает
непосредственно перспектива возвращения на родину в цинковом
гробу. Такая общественная температура и подсказала Лэйрду
способы лечения армии или, скорее, оперативного вмешатель¬
ства.

(Скажем в скобках: одним из признаков наемничества Мерипг называл то обстоятельство, что в армиях такого типа «фак¬
тическая власть находилась гораздо больше в руках военного
начальника, чем в руках государственных органов». Какое умное
замечание! Его долговечность неоспорима. Даже сегодня, в усло¬
виях наемной армии США, очевиден приоритет Пентагона над
конгрессом. Тому есть и другие причины. Но желание генерали¬
тета иметь полностью завербованные войска продиктовано, не¬
сомненно, жаждой всевластия.)
Разумеется, возвращение к чистому наемничеству в эпоху
массовых вооруженных сил — пустая затея. Полностью игнори¬
290

ровать нравственный мир рекрута наших дней невозможно. Отсю¬
да попытки сочетать принцип вербовки с неотступной идеологи¬
ческой обработкой солдат. При этом имеется в виду, что именно
завербованный состав наиболее податлив специальному «про¬
мыванию мозгов».

Пентагону мерещится воинский дух вроде того, что обуревал
добровольцев времен войны за американскую независимость с
Англией, так мощно запечатленный Лонгфелло в «Скачке Поля
Ревира». Но тогда американцы не помышляли о захватах чужих
земель, защищали родной очаг. А теперь?.. Заметим кстати, что
солдат морской пехоты Джон Т. Суинн как раз принадлежал к
числу завербованных.
Так или иначе, но с июля 1973 года комплектование в воору¬
женных силах США рядового состава производилось исключи¬
тельно вербовочным способом.
Десятому министру обороны США не суждено было решить
проблем, которые привели к фиаско его предшественников. Глав¬
ная из них — идея мирового господства Штатов — сегодня еще
более несбыточна, чем вчера. Поражение Пентагона во Вьетна¬
ме— непреложный факт. Юго-Восточная Азия стала в те годы
клокочущим вулканом. Американцы оказались сильно ошпарен¬
ными. Частичный вывод войск, «азиаты против азиатов», посулы
вербовки вместо призыва — все это было спазмами дурной поли¬
тики, любительской импровизацией людей, переоценивающих
свои силы и возможности в новом, меняющемся мире.

Что же касается самого Лэйрда и его личных интересов, о
которых мы уже упоминали не без доли фабульной таинственно¬
сти, то тут ни за что ручаться нельзя. И, возможно, серия его
трансформаций еще не закончена. Как и тогда, когда Лэйрд
был министром обороны, он ратует за безудержную гонку воору¬
жений, за создание новых средств массового' уничтожения.
Фантомас снял каску, но остался Фантомасом.

ОДЕРЖИМЫЕ
БЕСОМ

Каждый новый хозяин Пентагона пробует выработать или усо¬
вершенствовать американскую военную доктрину. Макнамара
хлопотал о таком потенциале, который позволил бы Соединен¬
ным Штатам одновременно вести две с половиной войны: одну
«большую ограниченную», скажем в Европе, другую такую же —
в Азин да еще «малую» — в любой части света. Этот принцип
потребовал наращивания так называемых «обычных» воору¬
женных сил при сохранении готовности применить ядерное
оружие.
Макнамара обозначал эту стратегию термином «право выбо¬
ра». Он имел в виду, как писал тогда журнал «Лук», возмож¬
ность перетасовки сил, позволяющей «немедленно отправить вой¬
ска для усмирения мятежа на юге, батальон для поддержки
интересов США в зоне Панамского канала, дивизию, чтобы ста¬
билизировать положение в Конго или для тотального столкнове¬
ния по вопросу о Берлине».
60-е годы принесли горькие разочарования. Пентагон прости¬
рал свою длань всюду, куда только мог дотянуться. Но из этой
стратегии «гибкого реагирования» не вышло того, что ожида¬
лось. За новыми изысканиями были забыты старые истины, на¬
пример учение Клаузевица «о трениях на войне», то есть, попро¬
сту говоря, о том противодействии, какое чинит завоевателю дру¬
гая сторона.
От доктрины до ее исполнения — дистанция огромного раз¬
мера. Пентагон хорошо повторил эту военную азбуку во Вьетна¬
ме. Там дело, как известно, не обошлось ни батальоном, ни диви¬
зией. Понадобилась более чем полумиллионная армия, да и она
потерпела полный крах.
Лэйрд твердил о стратегии «полутора войн». Налицо как буд¬
то бы вынужденное желание мирового жандарма ограничить
самовольно присвоенные функции «усмирителя народов». Но это
только «как будто». В действительности проект некоторой кон¬
сервации «обычного» вооружения на уже достигнутом уровне
задумано было компенсировать безудержным наращиванием
ядерных средств массового уничтожения. А это означало не что
иное, как форсаж подготовки войны глобальной.
292

Послушайте, что говорил Лэйрд, как бы зачеркивая доктри¬
ну «гибкого реагирования» и предлагая вместо нее принцип
«стратегической инициативы»: «Это такая стратегия, с которой
наша страна при возникновении лишь первых признаков обост¬
рения ситуации осуществляет все необходимые меры...»
Но самое главное не в этих теоретических экзерсисах. Как бы
ни именовались все новые и новые модификации стратегии Пен¬
тагона, бюджет его растет из года в год, из десятилетия в деся¬
тилетие. Поговаривают о сотнях миллиардов. Астрономические
цифры!
Американское общество расколото снизу доверху. До сих
пор мы слышим эхо громобойного залпа разоблачений, которым
одна группа американских монополий ударила по другой.
Тридцать шесть специалистов подготовили в свое время до¬
клад Пентагона «История американских решений, касающихся
политики во Вьетнаме». В нем два с половиной миллиона слов,
три тысячи страниц основного текста и четыре тысячи страниц
приложенных к нему официальных документов. По-видимому,

Макнамара — тогда он был министром обороны,— не желая ос¬
таваться в одиночестве, решил зафиксировать ответственность
всех, кто вместе с ним проводил эскалацию войны на юго-восто¬
ке Азии. Из этого доклада ясно: американские президенты, выс¬
шие чины правительства лгали народу во всем, что касалось
событий во Вьетнаме. И этой ложью, как дымовой завесой, при¬
крывался Пентагон.

Общественность страны сбита с толку. В США не умолкают
дискуссии вокруг деятельности Пентагона и ЦРУ. Ощущение та¬
кое: за этой теоретической суетой, за множеством книг, журналь¬
ных и газетных статей все четче возникает тревожная мысль, что
американский народ увязает в роковых решениях, которые еже¬
дневно принимаются «военными касками», получающими все

более неограниченную и реальную власть.
Генерал морской пехоты Эдсон, подавая в отставку еще в пе¬
риод царствования Маршалла на «дне преисподней», когда толь¬
ко начинался разворот Пентагона, заявил: «Я военный человек и
горжусь этим. Но я вижу, что складывается такое положение,
когда военные направляют политику нашей страны... мы идем
по пути утраты всех тех идеалов, которые всегда составляли
нашу цель».

Идеалы утрачены, а целью стала сама политика. Она стара
как мир и вожделеет лишь одного — господства над ним в той
или иной форме.

293

Мэлвина Лэйрда послали в отставку. На его место пришел Эл¬
лиот Ричардсон. Но вскоре его сменил Джеймс Шлесинджер.
Деятельность этого главы Пентагона на посту министра обороны
совпала по времени с успехами, одержанными силами мира. Но
Шлесинджер не имел к ним никакого отношения.
Состоялась встреча в верхах во Владивостоке, совещание в
Хельсинки. Однако Пентагон гнул свою линию. Шлесинджер об¬
наружил себя как яростный противник мирной разрядки.
Он выступил вразрез с духом и буквой международных актов,
скрепленных правительством США. «Шлесинджер,— писала
французская газета «Орор»,— хотел не только провалить вторую
фазу советско-американских переговоров об ограничении насту¬
пательных стратегических вооружений, но и денонсировать пер¬
вое соглашение, достигнутое в этой области».
Он отвергал самую идею сокращения вооружений. Он ориен¬
тировал Пентагон не на выполнение советско-американского сог¬
лашения о предотвращении ядерной войны, а, наоборот, на весь¬
ма вероятное применение ядерного оружия «в нужный момент».
Разглагольствуя о «ядерной защите Западной Европы», об «огра¬
ниченной ядерной войне», он заявил, что США могли бы первыми
«нанести выборочные удары по Советскому Союзу».
Он много болтал, этот оруженосец военно-промышленного
комплекса. В конце концов, к неудовольствию «бешеных», его
вывели из состава правительства.
Министр обороны США Рамсфельд, сменивший Шлесинджера, в специальном докладе конгрессу о военном бюджете заявил,
что разрядка не ведет к уменьшению потребностей США в инст¬
рументах военной силы. Дальнейший прогресс в смягчении меж¬
дународной напряженности, по его мнению, возможен лишь в том
случае, если Соединенные Штаты будут вооружаться непрерыв¬
но и во все возрастающем объеме.
Такие формулы мог нашептывать политикам только дьявол
разрушения. Его, как известно, называют также «отцом лжи».
Большие миллиарды Пентагону потребовали и большой лжи.
И вот в ход, как это бывало не раз, был запущен на фабрики
массовой информации миф о «советской угрозе». Этот миф ис¬
пользуется и тогда, когда хотят протащить гигантский военный
бюджет, и когда разрабатываются новые виды смертоносного
вооружения, и когда пытаются оправдать военную активность
НАТО.

Десятки миллиардов проваливаются в «адскую яму» на при¬
обретение новейших систем оружия. Конгресс отвалил миллиар¬
ды долларов по графе «помощь иностранным государствам».
294

Львиная доля этой суммы уходит на военные поставки, в част¬
ности Израилю.
Но все это оказалось «цветочками» по сравнению с теми чер¬
ными «ягодками», какие преподнесла миру новая администра¬
ция Белого дома.
Вместе с новым президентом Картером и в Пентагон пришел
новый хозяин — Гарольд Браун. Он физик, специалист по ядерному оружию. Браун прилежно продолжал вычерчивать линию
своих предшественников. Ораторствовал он несколько меньше,
чем, скажем, Шлесинджер, но делал то же самое и еще больше.
Ну, а пост помощника президента по национальной безопас¬
ности занял тогда Збигнев Бжезинский — профессионал совето¬
лог, человек, ненавидящий Советский Союз и предлагающий ос¬
тановить социальное обновление мира ядерной войной.
Таким образом, давние милитаристские планы получили но¬
вый допинг. В начале 80-х годов, когда стало ясно, что экономи¬
ческую программу Картера в клочья изодрали инфляция и спад,
а между тем надвигались новые президентские выборы, амери¬
канское руководство пустилось во все тяжкие. Оно пошло на рез¬
кое обострение международной обстановки.
Соединенные Штаты с момента Апрельской революции в Аф¬
ганистане вели против этого государства необъявленную войну.
Когда по настойчивой просьбе афганского правительства огра¬
ниченный контингент наших войск пришел нг помощь дружест¬
венной стране, американская реакция подняла истошный крик.
То было рычание разъяренного зверя перед преградой, выросшей
на его пути к лакомой добыче. США хотели задушить Апрель¬
скую революцию и выйти непосредственно к границам Советско¬
го Союза.

А когда эти планы потерпели крушение, Белый дом кощунст¬
венно обвинил нас «во вмешательстве». Сами, никем не званные,
лезли в Афганистан «тихой сапой», шпионами, диверсантами,
подкупом, всеми способами тайного проникновения. А когда ре¬
волюция решила защищаться и попросила помощи у друзей, за¬
орали о «советской угрозе», о «вызове» и т. п.
Температура общественного возбуждения пошла вверх. И сре¬
ди хаоса внутренней жизни Соединенных Штатов, в атмосфере
искусственно взвинченного шовинистического психоза Белый
дом взял на себя роль «спасителя отечества». Недаром как-то в
печати появилась заметка, выражающая «сочувствие» присяж¬

ным призерам «холодной войны»: американские «ястребы» из
комитета по существующей опасности, сенаторы Джексон, Голдуотер и иже с ними, до последнего времени гордились, что всег¬
да находятся на острие атак в «психологической войне» против
разрядки международной напряженности. И можно представить
295

себе их изумление, когда они вдруг очутились чуть ли не в обозе
воинственной кавалькады, в авангарде которой несется админи¬
страция Белого дома.
Теперь уже действия «ястребов» старой закваски выглядят
бледной тенью по сравнению с авантюристическими акциями Ва¬
шингтона. В дни иранского кризиса Барри Голдуотер выступил
даже в роли «миротворца». «Позвольте мне напомнить моим кол¬
легам,— сказал Голдуотер в сенате,— что если мы минируем
иранские гавани, если мы объявим блокаду, то это будет актом
войны... Я убедительно просил бы президента очень и очень
хорошо подумать, прежде чем он решится совершить военный
акт».

Мы-то хорошо понимаем суть этого блефа. Любой советский
человек — от Черного до Баренцева моря — на вопрос, хотим ли
мы напасть на США, без колебаний ответит: «Какая чепуха!»
Мы хорошо знаем: социализму нужен мир.
Блеф Белого дома призван прежде всего открыть дорогу ста¬
рым вожделениям американского империализма. Теперь уже не
Пентагон подхлестывает правительство своими финансовыми
требованиями, а правительство подталкивает высших чинов во¬
енного ведомства планировать все более щедрые ассигнования
на вооружение.

И Афганистан и Иран, а впоследствии и Ливан — это только
предлог для «легализации» традиционной экспансии американ¬
ского империализма. Военный флот под звездно-полосатым фла¬
гом придвинут к источникам нефти, и это — главное.
В многолетнюю агрессивную политику Соединенных Штатов
администрация Белого дома, перехватившая у Пентагона ини¬
циативу военных авантюр, внесла, как я уже говорил, некомпе¬
тентность, взбалмошные зигзагообразные решения, опрометчи¬

вость. В те дни глава Пентагона Гарольд Браун уговаривал аме¬
риканских спортсменов не ездить в Москву на Олимпийские игры.
Трудно себе представить такого министра в наполеоновской тре¬
уголке. Но бед подобные деятели могут натворить немало. Спеш¬
но переоценивались военные доктрины США, сменявшие друг
друга на протяжении последних десятилетий.
Гарольд Браун в докладе конгрессу заявил о «коренном пере¬
смотре американской стратегической политики». На авансцену
выдвинулась «скомпенсированная», или «уравновешенная», стра¬

тегия. Трудно было точно сказать, что скрывалось за этими но¬
выми названиями, на которые так падки хозяева Пентагона и
Белого дома,— каждый хочет оставить после себя нечто способ¬
ное увековечить его имя. Но планы чьего-либо или какого-либо
увековечения плохо согласуются с ядерной войной, которую го¬
товит человечеству американский милитаризм.
296

Что означают эти огромные военные~бюджеты; которые,; как
утверждал Гарольд Браун, если и будут меняться, то лишь в
сторону увеличения для рядового американца? Они обещали по¬
стоянный рост дороговизны и сохранение безработицы. Можно
сказать, что в этих военных бюджетах уже заранее были запла¬
нированы экономический кризис и унылые очереди у окошечек
биржи труда.
Президент Картер был президентом лишь один срок. В Бе¬
лый дом пришел Рональд Рейган. Казалось, дальше уже некуда
взвинчивать военный бюджет и обострять международное поло¬
жение. Но Рейган, секретарь госдепартамента Хейг, а затем сме¬
нивший его на этом посту Джордж Шульц и, наконец, новый
глава Пентагона Каспар Уайнбергер нашли «новые возможно¬
сти». Последовала целая серия безумных решений, поистине за¬
ставляющих усомниться в здравом рассудке их авторов.
На авансцену политической жизни США вышли самые реак¬

ционные силы страны. Они хотят довести международные
отношения до точки кипения. Вмешиваются в дела суверенной
Польши, держат на прицеле Никарагуа, разбойничают в Ли¬
ване. Они ведут «психологическую войну» против СССР и его
друзей. Они доводят военный бюджет США до неслыханных
объемов.

Пятнадцатый по счету глава Пентагона, подобно десятому
Мэлвину Лэйрду,— человек штатский. Он приезжает на учебные
стрельбы в мундире пехотинца, но под ним можно разглядеть
дорогие элегантные запонки и сорочку под смокинг. Лэйрд одним
из первых приветствовал назначение Уайнбергера на этот пост.
Газета «Нью-Йорк тайме» откровенно писала:
«Из всех «ястребов» в рейгановской администрации у Каспа¬
ра Уайнбергера самые острые когти».
Глава Пентагона — старый друг Рейгана. Когда тот стал гу¬
бернатором Калифорнии, Уайнбергер занял пост директора
финансового управления штата. У них общие взгляды как на
жесткие решения, так и на «советскую угрозу». Уайнбергер стоит
в центре борьбы вокруг экономической программы президента —
сокращать расходы на социальные нужды и увеличивать воен¬
ный бюджет. Журнал «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт» замечает:
«Он решительно противится растущему давлению в сторону со¬
кращения военной программы, предусматривающей выделение
на ее цели 1,5 триллиона долларов».
Вежливый, спокойный, со скромными манерами, он совсем
не похож на свирепого бога войны Марса, изображаемого кари¬
катуристами с огромной палицей или мечом в руке. Но именно
под его началом Пентагон завершил разработку стратегического
плана, призванного обеспечить, как сообщила американская
297

пресса, потенциал для ведения затяжной ядерной войны с Со¬
ветским Союзом.
Новый план Пентагона—составная часть общей военной

стратегии администрации США. План этот должен дополнить
стратегическую доктрину предыдущей администрации, известную
как директива № 59, которая впервые провозгласила допусти¬
мость и даже возможность «ограниченной» ядерной войны.
Рейган заменил картеровскую доктрину еще более милита¬
ристской, еще более враждебной делу мира и человечества.
Газета «Лос-Анджелес тайме» писала: «Стратегическая доктри¬
на президента Рейгана заходит еще дальше в формулировании
позиции о военных действиях в ходе ядерной войны, чем доку¬
мент Картера, поскольку она ставит цель — одержать победу в
«затяжной» ядерной войне». Безумные попытки достичь военного
превосходства над Советским Союзом отмечены печатью исступ¬
ления. В практике администрации Рейгана они приняли какойто маниакальный характер.
В США не перевелись, конечно, здравомыслящие люди. Одни
с ужасом, другие с полным пониманием сути событий, третьи с
насмешливой опаской оценивают то, что происходит в стране.
Я хочу привести мнение хотя бы одного из таких людей. Оно
изложено в виде открытого письма президенту и было адресо¬
вано еще Картеру, уже в конце его президентского срока. Оно
приобрело бы еще большую злободневность, если было бы до¬
ставлено Рейгану. Автор письма — бригадный генерал в отстав¬
ке Хыо Хестер. Опубликовано оно в Нью-Йорке, в «ЮС Фарм
Ныос». Вот его текст.

«Уважаемый г-н президент!
Вы все еще не добрались до сути нашей проблемы — безра¬
ботицы и экономического спада. Вы никогда не сможете одолеть
эти два чудовища, пока не обуздаете самое главное чудовище —
военно-промышленно-финансово-разведывательный комплекс.
Вооруженные силы, состоящие из 500 тысяч кадровых военных,
умеющих применять нашу оборонную технику, и ежегодный бюд¬
жет на нужды обороны в размере примерно 25 миллиардов дол¬
ларов обеспечили бы США надлежащую национальную безо¬
пасность.

Здоровая экономика, достаточное питание, крыша над голо¬
вой, одежда, медицинский уход и возможность получить образо¬
вание плюс справедливые и равные для всех законы — все это
гораздо важнее для национальной безопасности, чем оружие и
крупные вооруженные силы. Военный контингент и военный бюд¬

жет вышеупомянутых размеров не представляли бы собой опас¬
ность ни для какого государства или народа, в то время как ны¬

нешняя внешняя и военная политика США угрожает всем стра¬
29В

нам и всем народам мира. Это особенно относится к Советскому
Союзу...
За 61 год, если не считать нескольких лет при величайшем
американском президенте Франклине Д. Рузвельте, мы так до
конца и не нормализовали наших отношений с СССР. А сейчас,
когда Вы стали президентом, наши отношения с СССР ухудши¬
лись. Ваш любимый президент Гарри Трумэн опозорил всех аме¬
риканцев, отдав приказ сбросить на Японию атомные бомбы 6
и 9 августа 1945 года, хотя ему было известно, что Япония в то
время уже пыталась договориться о капитуляции.
А сейчас Вы делаете приготовления к нанесению первого уда¬
ра. Инженер Роберт Олдридж, специалист по аэрокосмической
промышленности, который 16 лет проектировал баллистические
ракеты с подводным стартом и ракеты с кассетными боеголовка¬
ми индивидуального наведения для подводных лодок «Посей¬
дон», подал в отставку, когда убедился, что ракеты «Трайдент»
разрабатываются для нанесения первого удара.
Данное им подробное описание процесса разработки програм¬
мы первого удара было опубликовано в журналах «Прогрессив»,
«Нейшн» и «Буллетин оф атомик сайентистс». Когда в 1945 го¬
ду на Японию были сброшены атомные бомбы, Трумэна окру¬
жали безумные советники; то же самое относится сейчас и к
Вам.

После того как Вы были избраны президентом, советский
руководитель Л. И. Брежнев предлагал Вам полное разоруже¬
ние в условиях исчерпывающей инспекции. Почему бы Вам не
поехать в Москву, взяв с собой группу сторонников мира — я, в
частности, с удовольствием поехал бы с Вами за собственный
счет,— чтобы договориться о подлинном мире между США и Со¬
ветским Союзом? Нельзя обеспечить всеобщий мир в мире в оди¬
ночку, но, если между этими двумя великими державами воца¬
рится подлинный мир и если они будут всецело поддерживать
ООН, мы в огромной степени приблизимся к установлению по¬
стоянного мира во всем мире.

Сейчас все формы борьбы за власть, которые использовались
национальными государствами в доатомную эпоху, устарели.
Советские руководители понимают это. Руководители США, к
сожалению, не отдают себе в этом отчета, и к их числу принад¬
лежите Вы сами. Каждый советский руководитель, начиная с
Ленина, стремился к миру и прилагал старания обеспечить мир.
Вы могли бы заключить мир с руководителями СССР в любой
момент, как только пожелаете.

Откажитесь от попыток уничтожить социализм, как это пы¬
талось сделать каждое правительство в США с 1917 года, ибо вы
не можете уничтожить его, не сделав нашу планету необитае

Увы, такого-рода.рполне убедительные увещевания не дейст¬
вуют на Белый дом. Вместе с Пентагоном и ЦРУ он затевает
одну авантюру за другой и строит в боевой порядок колонны
цифр зловещих военных бюджетов.
В сравнении с прошлым есть и нечто новое в характере про¬
пагандистских кампаний, какими Пентагон обычно сопровождает
свои финансовые притязания.
Раздувание мифа о «советской угрозе» — занятие не новое.
Но вот тщательно срежиссированное и поставленное с участием
политических солистов многодневное шоу на тему о «вызове Со¬
ветского Союза» и о правах человека в социалистических стра¬
нах, казалось бы не имеющее прямого отношения к гонке воору¬
жений, на самом деле связано с нею весьма тесно.
Какие при этом преследуются цели?
Среднего американца
— всячески отвлекают от внутренних проблем США;
— сбивают его доброжелательный интерес к Советской
стране;
— внушают чувство недоверия к нашему государству;

— прикрывают свою практику нарушения духа и буквы со¬
глашений в Хельсинки.

Безнравственно, аморально, чудовищно шуметь о правах че¬
ловека, готовясь лишить его органического права — самой жиз¬
ни. Но именно такова цель всей этой провокации, призванной в
угоду американской реакции закамуфлировать в защитные цвета
новый виток гонки вооружений в США.
Небольшое отступление.
В Нью-Йорке одним из «самых-самых» фешенебельных рес¬
торанов считается «Клуб 21». Цифра не кабаллистическая, не
выигрышное «очко», всего лишь означает номер дома. «Клуб 21»
фигурирует во многих произведениях американской литературы
как место встречи «столпов общества». Четырех- или пятиэтаж¬
ный особняк, не помню точно, находится неподалеку от Бродвея.
Говорят, владельцам этого дома и одновременно хозяевам ресто¬
рана предлагали баснословные деньги за земельный участок,
дельцы хотели бы построить там небоскреб. Предложение было
отвергнуто. Клуб процветает.
Однажды я познакомился с его совладельцем, Питером Кренглом. Старик этот моложав, высок, строен, худ, одним словом —
красив. Похож на Вильяма Харта из старых ковбойских филь¬
мов. Питер — страстный рыболов. Я рассказал ему, как целый
месяц с друзьями шел на лодке по реке Десне из Брянска до са¬
мого Киева, как ловили мы рыбу и варили уху, как угощались
медом у пасечников, ночевали в стогах на берегу и ночью, про¬
300

сыпаясь, в упор глядели на огромное тёмное нёбо и крупные
звезды —поплавки Вселенной.

Питер посмотрел на меня завистливо:
— Больше чем на неделю никогда не мог оторваться от биз¬
неса.

Он пригласил меня в свой ресторан. Там нет полуголых де¬
виц, разносящих сигареты, не грохочет оркестр, нет вечерней про¬
граммы варьете. Тихо, покойно, уютно. Главное здесь — еда.
Там работают официанты, знающие в лицо каждого посетителя.
Зато в меню против каждого блюда стоит астрономическая циф¬
ра. Скажем, крохотная порция иранской икры стоит восемнад¬
цать долларов, а русская еще дороже.

— Для наших клиентов цены не имеют значения,— шепнул
мне Питер, услышав, как я тихонько присвистнул, просматривая
карту блюд.
— А для других? — простодушно осведомился я.
— Другие к нам не ходят,— усмехнулся Питер.— Поверьте,
наши цены не вызваны погоней за прибылью, они просто пре¬
граждают вход «посторонним»,— он даже не потрудился инто¬
национно закавычить это определение.— У нас собираются толь¬
ко свои люди.

— Значит, ваши цены защищают право богатых оставаться
в своем кругу.

— Именно так,— восхитился Питер моей сообразительно¬
стью.— Впрочем, мне все надоело, хочу поехать к вам на Печору
половить осетров.

Я с интересом посмотрел на рефлексирующего ресторатора.
Мы еще немного поговорили о рыбной ловле, а потом я попросил
его обозреть для меня поименно или «посословно» весь этот зал,
наполненный приглушенным говором гостей. Устроить малень¬
кий экзерсис на тему «кто есть кто».
Через стол от нас сидел Генри Киссинджер с двумя джентль¬
менами из банковского мира. Что их связывает? Игра в гольф?
Или нечто большее?
В зале «Клуба 21» сдержанно переговаривался, посмеивался,
негодовал, радовался «истеблишмент». Военно-промышленный
комплекс делал дела в час ленча. Тесное общение представите¬
лей его различных сфер между собой было здесь выражено зри¬
мо, с элементарной наглядностью. В действительности же эти
связи сложны, глубоки и чаще всего невидимы.
Военно-промышленный комплекс выступает против соглаше¬
ний с Советским Союзом, за наращивание ракетно-ядерного по¬
тенциала США. К чему это приведет? — задают себе вопрос аме¬
риканцы. Журнал «Нью-Йорк тайме мэгэзин» пишет: «Развер¬
тывание значительного числа крылатых ракет, которые можно
301

запустить почти откуда угодно, сведет к нулю эффект ныне прак¬
тикуемой проверки стратегических сил и может быть расценено
Советским Союзом как крайне провокационный шаг. Русские,
разумеется, не отнесутся безразлично к подобным мерам. Мы и
на этот раз можем быть уверены, что они ответят нам тем же».
Что говорить, ход рассуждений, не лишенный логики.
В Западной Европе, в США, да и на всей планете, несмотря
на яростную пропаганду реакционных кругов в пользу замыслов
военно-промышленного комплекса, нарастает волна протеста.
Разумные люди высказываются за равную безопасность в мире.

Время идет. Миллионы людей уже давно не верят в старо¬
модного дьявола, в нечистую силу, в чертей и леших — во всю
эту фантасмагорию мифов и суеверий. Но «враг рода человече¬
ского» существует. Именно он, жадный, агрессивный империа¬
лизм, гонит вверх кривую вооружений.
Советский Союз намерен во внешней политике терпеливо и
последовательно искать все новые и новые пути развития мирно¬

го взаимовыгодного сотрудничества государств с различным об¬
щественным строем, пути к разоружению.
Завывают злые духи Пентагона, и дикие звуки наполняют
чуткое пространство. Но в ответ им, подобно волне великого от¬
пора, подавляющего механический марш смерти в чудо-музыке

Седьмой симфонии Шостаковича, все громче и громче, перекры¬
вая бесовские выкрики и угрозы, звучит в наши дни на планете
могучая Песнь мира.

3.
РАЗНООБРАЗНАЯ
ЕВРОПА

Кое-что из жизни щелкунчиков
Мотивы Мюнхена
Белые скорпионы
Исповедь улана
Варшавская мелодия
Шпион со слезой
Прекрасная Елена
Чилийский вариант
Ужин с миллионером
Человек из Кунео
Похищение из отеля „Черный дрозД "
Остров Святой Анастасии
Один день с Ламаром
Злоключения Крауса

Европа разнообразна и бесконечна. Но изучена она куда боль¬
ше и глубже, чем любая другая часть света. Еще Герцен говари¬
вал: «Да и что сказать о предмете битом и перебитом — Евро¬
пе». Но каждому времени — свое. Были в истории нашего кон¬
тинента периоды, когда летопись дней его текла медлительной
сонно.

Казалось, не будет конца, к примеру, огромной Австро-Вен¬
герской империи, а давно примелькавшееся лицо ее главы импе¬
ратора Франца-Иосифа, с двубортной бородой и пышными ба¬
кенбардами, никогда не исчезнет со страниц газет и журналов.
Казалось, еще долго, неимоверно долго будет топорщить свои
задранные вверх усы кайзер Вильгельм, а Британская империя
будет править океанами и миром своих колоний, таким обшир¬
ным, что в нем никогда не заходит солнце. На почтовых марках
множества стран Азии и Африки красовались лики европей¬
ских— английских, бельгийских, португальских и других — мо¬
нархов, а на географических картах их заморские владения были
окрашены в цвета европейских метрополий.
Давно ли высшей скоростью века был бешеный кавалерий¬
ский аллюр? Только недавно пошли поезда на линии русской
железной дороги: Петербург — Москва. Крепко вколачивалась
мораль: «Кому как суждено, тот так и живи». Жизненные пере¬
мены возникали не чаще, чем катаклизмы в природе. И только
рабочие забастовки — еще слабые и разрозненные — да стихий¬
ные бунты крестьян тревожили иногда европейскую идиллию бо¬
гатых и самоуверенность непогрешимого мещанина.

Между тем призрак коммунизма уже бродил по Европе. Про¬
мышленные перевороты нуждались в социальной революции.
И когда она произошла в России, время скомандовало себе:
«Вперед!»
Где-то далеко, замкнутая в своем изоляционизме, работала,
обливаясь потом, страдала, веселилась и жирела Америка. Пер¬
вая мировая война дала ей возможность хорошо заработать. Вто¬
рая, в конечном счете, сказочно ее обогатила. Старый Свет стал
ее должником.

Разгром гитлеровской Германии и вклад, внесенный Совет¬
ским Союзом в победу, не прошли бесследно для Европы. Стра¬
ницы ее летописи переворачивались на гл-азах у ныне живущих
20

305

поколений. Она менялась и продолжает открывать саму себя,
как некогда открывала Новый Свет. Она стала более разнооб¬
разной, и Герцен, кочуя когда-то из одной ее страны в другую
в страстном желании подышать где-либо воздухом свободы, не
узнал бы свой «битый и перебитый предмет». В Европе возникло
могучее содружество социалистических стран. А в буржуазных
государствах миллионы людей вышли на дорогу бурной общест¬
венной деятельности. Им по душе идея безъядерных зон. Они
выступают против размещения в европейских пределах нейтрон¬
ного оружия, крылатых ракет, «Першингов-2».
Изменения на нашем древнем континенте необратимы, но ве¬
лико и сопротивление им. Рассказать о разнообразной Европе —
дело многотомной истории и тысячи тысяч книг. Я могу предло¬
жить читателю лишь отдельные штрихи этой истории, по сути,
лишь несколько капель, выплеснутых на человеческую ладонь в
брызгах взбаламученного моря жизни.

КОЕ-ЧТО
ИЗ ЖИЗНИ ЩЕЛКУНЧИКОВ

1

История превращения пригожего, благонамеренного юноши
Дроссельмейера в Щелкунчика нам хорошо известна из знаме¬
нитой сказки Гофмана. В красном, шитом золотом кафтане, при
маленькой шпаге, в паричке с косичкой, он стоял в дверях отцов¬
ской лавки игрушек, щелкая орешки и галантно угощая ими ба¬
рышень.

Этот многообещающий юноша раскусывал даже самые твер¬
дые персиковые косточки, но потерпел фиаско на особом, редком
сорте ореха под названием «кракатук». Скорлупу он вроде бы и
разгрыз, но потом, от натуги наверно, поскользнулся и тотчас
же был наказан волшебной силой — стал обычными щипцами для
колки орехов...

Я ехал экспрессом Москва — Остенде. И коротал неближшою
дорогу, посиживая в служебном купе с проводниками — то с од¬
ним, Женей Кадомцевым, то с другим, Володей Бобневым, смот¬
ря кто из них дежурил. На второй день пути собрались втроем,
играли в подкидного, а Женя говорит: «Давайте рассказывать
сказки». Я сразу понял, что тут у него сильные позиции. И не
ошибся. Он наизусть прочел пушкинскую сказку о царе Салтане.
А потом они насели на меня, и я пересказал им сказку о Щелкун¬
чике. Понравилась замысловатая сказка, и Женя сказал: «Она,
конечно, со значением, но в полной мере я ее не освоил. Почитаю
дома».

Поезд несся через Варшаву, Гельмштедт, Ганновер, Кёльн.
Дальше — Аахен, где короновались разнообразные короли, Брюс¬
сель со штабами НАТО в его окрестностях и Остенде. Оттуда на
пароме можно переправиться в Англию. Но мне этого не надо.
Я сошел в Кёльне. А от него до Бонна рукой подать — минут
двадцать езды на автомобиле. Переведя дух в номере гостиницы
«Кеннигсгоф», что означает «Королевский двор», стоящей по¬
одаль от тротуара и укрытой густой зеленью, я спустился вниз и
обнаружил, что тыльной стороной отель выходит прямо на Рейн.
Серая вода подкатывает волны к стеклянной стене холла.
Знаменитая река немедленно всколыхнула немудреные ассо¬
циации. Повеяло немецкой идиллией — сладкоголосыми сирена¬
ми, золотоволосой Лорелеей, таинственными дубравами, где на
опушках резвятся сказочные гномы. Когда на тебя накатывают
волшебные образы, то каждая красивая дама в шляпе с модными
307

теперь перьями может показаться королевой эльфов, а если у
нее подмочен подол вечернего платья, то и русалкой, несмотря
на то что ее всего лишь окропил дождь на кратчайшем промена¬
де от машины к подъезду гостиницы.
Школьные впечатления подростка, любившего немецкую ли¬
тературу— от сказок братьев Гримм до стихов Гельдерлина,—
быстро меркнут в современном Бонне. Бонн — город серьезный.
И если, согласно старому поверью, луну делают в Гамбурге, то
здесь вырабатывается политика, а это занятие сугубо трезвое,
жесткое. И оно не совмещается ни с идиллиями, ни с иллюзиями
и еще менее — со сказками.

Итак* прощай вострозубый Щелкунчик, до свидания Эрнст
Теодор Вильгельм Амадей Гофман. Машина подана, я еду в фе¬
деральное министерство обороны.
Комендатура вынесена далеко — в преддверие основных зда¬
ний, обнесенных оградой. Меня ждали, быстро выписали про¬
пуск. Под цепкими взглядами небольшой группы людей в форме
и в штатском я сел в машину и уже с провожатым двинулся в
глубину территории, занятой штабом бундесвера.

Длинный коридор. Снуют офицеры с портфелями, атташекейз, полевыми сумками. Двери некоторых кабинетов открыты,
вижу небольшие комнаты, скупо обставленные по принципу «ни¬
чего лишнего, все необходимое». Меня встречает подполковник
Эккехарт Лер — человек двухметрового роста с мелкими чертами
лица маленькой головы. Кажется, он принадлежит к типу людей,
непрерывно пребывающих в скрытом раздражении. Но так как
на лице его растянута хоть и уксусная, но все же улыбка, я по¬
сле обмена первыми репликами пробую сострить:
— Ваш великолепный рост не используют ли для живой ди¬
аграммы динамики развития бундесвера?
Вопрос по существу. Дело в том, что военный бюджет ФРГ
возрос с 19,4 в 1970 году до 32 миллиардов марок в 1977-м. По¬
сле первой фазы вооружений в 50-х годах и в начале 60-х под¬
нялась новая волна закупок оружия для бундесвера. Стоимость
этой гигантской программы, рассчитанной на несколько лет, со¬
ставляет около 100 миллиардов марок.
Лер подливает в улыбку еще порцию уксуса, хочет ответить,
но в это время раздается телефонный звонок, он слушает и объ¬
являет:

— Вас примет генерал Петер Тандески.
Мы переходим в большой кабинет, заполненный офицерами
различных званий. Я оказываюсь в их полукружье. Лер — на пра¬
вом фланге, а передо мной — невысокий, плотный, подобранный
молодой генерал. В конце визита он рассказал мне о себе. Ноя
представлю его читателю уже вначале. Образование: средняя
308

школа, офицерское училище, высшее политическое училище, ака¬
демия главного командного состава бундесвера. Должности и
звания: командир роты, офицер отдела кадров, инструктор в от¬
деле военной политики штаба бундесвера, офицер штаба плани¬
рования стратегии и политики НАТО, полковник генерального
штаба, начальник отдела планирования главного штаба ВВС,
бригадный генерал, начальник отдела военной политики и ин¬
формации бундесвера.
2

Ему сорок пять лет. Он знает — ему сказали о моем желании по¬
говорить с кем-нибудь из старых генералов вермахта — и спра¬
шивает (о, конечно, если я сочту возможным ответить), что ле¬
жит в подоснове такого желания? Отвечаю: мне хотелось бы уз¬
нать мнение тех, кто уже воевал, о современных проблемах, в
частности о нейтронной бомбе. Что они думают? Отодвинет ли
наличие такого оружия опасность войны или приблизит ее? Всетаки люди с опытом, тот, кто воевал, должен знать, почем фунт
лиха. Я хотел поговорить, в частности, с генералом Хойзингером,
известным гитлеровским генералом,— он как будто высказался
против нейтронного оружия — и с некоторыми другими. Но мне
сказали, что все они, так уж вышло, заняты или в отъезде.

— Я думаю,— решительно говорит генерал Тандески,— вам
будет интереснее узнать мнение моего поколения. Те генералы
были участниками, очевидцами и побед и поражений. Мы же,
мальчишки, приблизившись к порогу зрелости, видели только по¬
ражения, только мрачную сторону войны, только горе и слезы.
— Слушаю с большим интересом,— ответил я на этот про¬
никновенный и, не скрою, впечатляющий, хотя и не ясный до
конца монолог.

Образ мышления поколения — решающая категория мировой
истории. Бывший канцлер ФРГ Гельмут Шмидт сказал однаж¬
ды в бундестаге, что он «принадлежит к поколению, на которое
отложил отпечаток опыт второй мировой войны». Из этого опыта
канцлер сделал далее именно тот вывод, что зафиксирован в
совместной декларации с СССР, подписанной в Бонне. Речь идет
о стремлении к тому, «чтобы добрососедство и сотрудничество
могло стать надежным достоянием также и будущих поколений».
Каков же вывод генерала Тандески? Как же все-таки пони¬
мать монолог об опыте и философии «его» поколения? То ли
оно, увидев лишь поражения, возненавидело войну и хочет не
конфронтации, а сокращения вооружений, разрядки, то ли, на¬
оборот, идея реванша не может не быть близкой тем, кто томим
яростным желанием побед. Хотелось бы получить разъяснения,
и я говорю:

— Вот — в свете ваших мыслей и воспоминаний — как выгля¬
дит проблема создания нейтронной бомбы?

А сам думаю: неужели после лирического излияния генерал,
как это сейчас принято у западногерманских военных, сошлется
на американцев и сделает вид, будто бундесвер не интересуется
нейтронной бомбой? Увы, так и есть!
— Бомба — дело американцев.
— Вас это не интересует?
— Нет! ФРГ отказалась от ядерного оружия.
— А НАТО?

— Нет, разумеется.
— Но вы входите в НАТО и играете там существенную роль.
Генерал, потупив глаза, скромно молчит.
Между тем хорошо известно, что бундесвер представляет со¬
бой половину сил, подчиненных командованию НАТО в централь¬
ной зоне Европы. Западногерманские танки «Леопард-1» и «Леопард-2», по оценке американского журнала «Тайм»,— «лучшие
танки на Западе». Генеральный секретарь НАТО Йозеф Луне
считает бундесвер в смысле его организации «боевой силой, не
имеющей равных».
Пока я перебираю в памяти эти факты, генерал встает, под¬
ходит за моей спиной к стене и говорит:
— Я вам хочу кое-что сказать о проблемах нашей безопас¬
ности,— он тычет указкой в карту с надписью «Федеративная
Республика Германии».— Наше положение в Европе...
— Простите, господин генерал,— вежливо перебиваю я,— на
этой карте немецкое суверенное государство ГДР включено в со¬
став ФРГ.

Долгая пауза. Затем:
— Нет, мы не имели в виду.;. Здесь, наверно, есть погранич¬
ная линия, сейчас мы ее найдем...
Возня у карты. Наконец Лер раздраженно водит пальцем
по какой-то голубенькой линии вдоль рубежа ГДР. Зачем
же помещать территорию другого государства на карту своего?
Непонятно. Приглядевшись внимательнее, замечаю, что
такой же голубенькой линией разделены и земли внутри ФРГ.
Ах, вот оно что! Значит, никакая это не межгосударственная
граница.

— Вы просто включили ГДР в состав своих земель?
Наступает пауза, еще более длительная. Конфуз полный.
— Итак,— прерываю я молчание,— что же вы можете ска¬
зать о нейтронной бомбе?
И слышу невероятный ответ:
— Нейтронная бомба даст возможность спокойно обсудить
проблемы разоружения.
310

И тут я начинаю пристально всматриваться в моего собесед¬
ника. Его очертания расплываются, становятся зыбкими; вне¬
запно вагонная сказка и утренние видения сливаются в пестром
хороводе, и я вижу перед собой вострозубого Щелкунчика, а па
экране сознания проносится титр: «Сочетание реального с фанта¬
стическим, действительного со сказочным — коренной принцип
поэтики Гофмана». Тут в пашу беседу с генералом вмешался
чей-то голос. Кажется, это мальчик Фриц с гофмановской стра¬
ницы. Я явственно услышал: «Послушай-ка, крестный! Что вер¬
но, то верно: ты отлично вставил зубы Щелкунчику, и челюсть
тоже уже не шатается, но почему у него нет сабли? Почему ты
не повязал ему саблю?.. Но я помогу ему. Только вчера я уво¬
лил с пенсией старого кирасирского полковника, и, значит, его
прекрасная острая сабля ему не нужна».
И что же там произошло дальше? Упомянутый полковник
проживал на выдаваемую ему Фрицем пенсию в дальнем углу на
третьей полке. Фриц достал его оттуда, отвязал и впрямь ще¬
гольскую саблю и надел ее на Щелкунчика. Да, так оно и было
в сказке Гофмана.
Но теперь ему сабли мало. Щелкунчик не возражал бы иметь
в своей комнате, на «третьей полке», скажем, и нейтронную бом¬
бу. И я спрашиваю:
— Вы полагаете, нейтронная бомба — вестник спокойствия?
— Дело в том,— говорит генерал,— что СССР обладает по¬
давляющей силой и проблему нейтронной бомбы нужно обсуж¬
дать, увязывая ее со всем комплексом вооружений.
— Но о какой подавляющей силе вы говорите, если амери¬
канцы — еще Киссинджер и Форд, а потом Вэнс и Картер — не
раз заявляли о балансе равновесия вооруженных сил у США и
СССР?
— У американцев и у вас, может быть, и есть равновесие, но
на европейском театре...— генерал не добавляет: «военных дей¬
ствий»,— другое положение.

— Господин генерал, можно ли сделать из вашего заявления
тот вывод, что нейтронная бомба нужна вам, что бундесвер под¬
держивает американские хлопоты о ней?
Подполковник Лер, как наблюдательная вышка, громоздит¬
ся над нами. Он все время досадливо морщится и как бы желает
что-то подсказать генералу. Тот предпочитает управляться сам
и отвечает:

— Но каждое государство имеет право на безопасность. Вы
это признаете?
— Конечно!
— Ну так вот, если сейчас даже существует равновесие в
вооружении, то ведь нужно брать явления в их развитии, рас¬
311

сматривать их в движущемся процессе. Ваши вооружения будут
расти.

— Но ведь пока что за стол переговоров не мы, а вы сажаете
нейтронную бомбу.
— Это не мы, а американцы,— снова говорит генерал и по¬
вторяет:— Здесь, в Европе, у вас превосходство, особенно в тан¬
ках.

— Господин генерал, ведь это не так. Вы — человек военный
и прекрасно понимаете, что паритет не предполагает абсолют¬
ного сходства. Важен «общий потолок». Но если допустить, во¬
преки твердым фактам, что вы правы, допустить только на ми¬
нуту, то на что вы могли бы жаловаться? Вступив в НАТО, вы
взяли на себя глобальные обязательства. И вы знаете истину,
известную всем полководцам, от Цезаря или, если хотите, от
Фридриха II до маршала Жукова: нельзя быть одинаково силь¬
ным всюду. Разве американцы предпочли бы, чтоб мы были силь¬
нее в другом месте? Последний мой вопрос, как вы понимаете,
не более чем «игра ума» в ответ на ваши утверждения о нашем
превосходстве. На деле же именно НАТО ищет не равновесия,
но военного превосходства в Европе. Иначе не буксовали бы
столь длительный срок переговоры в Вене. И, по-моему, все это
вы очень хорошо знаете.

Моя реплика остается без ответа. Генерал выдвигает и за¬
двигает один из ящиков стола, будто хочет извлечь оттуда необ¬
ходимые аргументы. Чуть обернувшись, я замечаю, как подпол¬
ковник Лер мгновенно натягивает на лицо свою уксусную улыб¬
ку. Майор в углу что-то неотрывно строчит в своем блокноте.
Да, со мной не ведут прямого, открытого разговора, упирают
на советское превосходство в танках. Делают вид, будто равно¬
весие означает полное тождество, хотя известно, что каждая сто¬
рона имеет свою структуру вооруженных сил.

На переговорах в Вене страны Варшавского Договора внес¬
ли ясные и точные предложения. Мы готовы на первом этапе со¬
кращения войск в каждой из группировок центральной Европы
вывести в течение года три дивизии, включая примерно 1000 тан¬
ков. Разумеется, любое сокращение вооруженных сил обеих сто¬
рон возможно лишь при сохранении «общего потолка». И уж ко¬
нечно при этом никто не вправе прятаться за чужие спины не
только в практическом разоружении, но и в своих фальшивых
концепциях соотношения сил, как это сделал генерал Тандески,
оправдывая стремление НАТО к нейтронной бомбе.
А вот и кое-что о танках. В пресс-бюллетене министерства
обороны ФРГ я прочел буквально следующее: «В центре новой
военной программы бундесвера находятся боевые танковые ча¬
сти. Они должны быть дополнены танками сопровождения, ос312

найденными, в частности, противотанковыми ракетами и мото¬
стрелками, имеющими в своем распоряжении противотанковые
ракеты различного радиуса действия, а также саперными под¬
разделениями и артиллерией».
Комментируя «реформу структуры» бундесвера, газета «Унзере цайт» сообщает: «В Бонне говорят о том, что сухопутные
силы стоят на пороге реорганизации невиданных до сих пор
масштабов». Кое-кто в ФРГ хотел бы и танковые войска нара¬
стить, и гостеприимно «приютить» нейтронное оружие на своей
территории, и еще что-нибудь этакое получить, одним словом,
всеми средствами добиться военного преимущества НАТО.
— Господин генерал, разные люди в ФРГ говорили мне:
«Мы против нейтронного оружия, но наши военные утверждают,
что оно необходимо». Скажите, пожалуйста, может быть, есть
какая-то чисто военная логика в такой необходимости? И эта ло¬
гика, в свою очередь, есть следствие определенной военной поли¬
тики? Я хотел бы получить ответ на эти вопросы.
— У военных нет особой политики,— заявил Петер Тандески
и веско добавил: — Это сказал еще наш Клаузевиц.
— Нет, господин генерал, вы ошибаетесь. Клаузевиц писал
совсем другое, и вот что именно: «Война есть продолжение по¬
литики, только насильственными средствами». Эта формула за¬
интересовала Ленина своей диалектической основой. Она фик¬
сирует различия в характере войн: справедливые и захватниче¬
ские, национально-освободительные и карательно-колониальные
и так далее. Но она вовсе не исключает войны как продолжения
агрессивной политики самих военных. Истории хорошо извест¬
ны такие войны. Да и потом, господин генерал, кажется, вы и
возглавляете отдел пропаганды и политики бундесвера?
Пауза. Мне почему-то захотелось оглянуться на подполковни¬
ка Лера, и я перехватил его раздраженно-недовольный взгляд,
адресованный генералу.
В бундесвере нет-нет да и обнаруживают себя люди, чьи
взгляды весьма близки к политическим расчетам партии ХДС —
ХСС, к Штраусу, с его «китайской картой» и поездками в Пекин.
Кстати, очень давно Гейне описал разговор на Брокене, возле
двух холмов, один из которых звался «Алтарем ведьм», а дру¬
гой— «Чертовой кафедрой». Там, в трактире, компания проголо¬
давшихся студентов-остряков обсуждала злободневные про¬
блемы.
И хотя Бенно фон Визе — автор новой работы о Гейне, вы¬
шедшей в ФРГ,— «сурово отвергает,— по словам «Зюддейче
Цайтунг»,— любые попытки идеологического истолкования твор¬
чества поэта», я позволю себе заметить, что сатирические крас¬
ки, какими изображает немецкий поэт и публицист международ¬
ные авантюры, не поблекли от времени. Напротив.

3

Реакция в ФРГ будоражит страну, запугивает ее мнимой «со¬
ветской угрозой», лелеет слепую, безумную идею реваншизма.
Ей мало своих пределов. Она требует имперского простора. Пар¬
тия ХДС — ХСС сколачивает «лигу правых» в Европе, открывает
специальные бюро в странах Африки. Уровень производства во¬
енных концернов достиг такого масштаба, что их уже не могут
насытить даже огромные заказы бундесвера. Эти промышлен¬
ные гиганты стремятся расширить «районы напряженности» в
мире, лишь бы получить новые рынки для продажи оружия.
Вчитайтесь внимательно в интервью Георга Бакли, члена со¬
вета концерна «Диль КГ» (боеприпасы, взрыватели, танковое
оборудование), опубликованное в журнале «Виршафтсвохе».
Вопрос. Г-н Бакли, вы опасаетесь нехватки заказов в запад¬
ногерманской военной промышленности. Но ведь сейчас широко
развернулась новая фаза вооружений бундесвера. Разве этого
недостаточно?
Ответ. Несмотря на перевооружение, мы констатируем, что
производство ряда систем оружия завершается, а новые заказы
отсутствуют.

(Следует заметить, что большие заказы на вооружение бун¬
десвер размещает также в США.— А. К•)
Вопрос. Вы требуете равномерной загрузки мощностей. Но
поскольку бундесвер не может обеспечить этого, вы хотите, что¬
бы правительство облегчило экспорт вооружений. Не усматри¬
ваете ли вы в этом определенную опасность?
Ответ. Надо называть вещи своими именами. Загрузка мощ¬
ностей означает одновременно более вольное толкование поня¬
тия «районы напряженности», с тем чтобы можно было несколь¬
ко расширить экспорт...
Теперь понятно, как начинаются войны, хотя бы и локаль¬

ные? Обратите внимание на лексические ухищрения. Каждое
слово, взятое в отдельности, стерильно. Ничего грубого, есть
даже доля плаксивости в том, как представитель концерна жа¬

луется на «горькую судьбину». А за всем этим нетерпеливая алч¬
ность, зоологический эгоизм, готовность поджечь мир с разных
концов — лишь бы не иссякала сверхприбыль.
«Принцип антикоммунизма» застит глаза деятелям реакции.
Они не в силах проникнуться подлинно национальными интере¬
сами своей страны. Старый Бисмарк, столь чтимый в ФРГ, писал
и говорил разное. Но в одном он был постоянен: никаких ссор
с соседом на Востоке. Его настойчивый совет: «Не терять из виду
заботы о наших отношениях с Россией». А кроме того, он вы¬
сказал крайне интересную и ныне весьма злободневную мысль о
314

том, как пагубно строить международные отношения, исходя из
идеологических разногласий.
При этом принцип борьбы с революцией он, конечно, при¬
знавал «своим», но не находил возможным, как он писал в пись¬

ме к Герлаху 30 мая 1857 года, «проводить этот принцип в по¬
литике таким образом, чтобы даже самые отдаленные его след¬
ствия ставились выше всяких иных соображений, чтобы он, так
сказать, был единственным козырем в игре и самая малая карта
его побивала даже туза другой масти».
Но именно такой принцип, то есть примат политической нетер¬
пимости над разумными компромиссами межгосударственных со¬
глашений, вводят в международный обиход люди, лишенные чув¬
ства ответственности перед человечеством.

Если обратиться к истории, то такое положение окажется ха¬
рактерным прежде всего для эпохи религиозных войн.
Но не только.

Разве Атлантический блок, основанный на доктрине антиком¬
мунизма, не напоминает «Священный союз» держав, заключен¬
ный на Венском конгрессе во имя торжества принципов леги¬
тимизма? Разница, бесспорно, большая, но вспомним: европейские
венценосцы присвоили себе тогда право подавить революцию в
любой стране лишь на том основании, что она гипотетически мо¬
гла вызвать брожение в их собственных странах.
Да, «принцип антикоммунизма» застит глаза деятелям реак¬
ции. Их не смущает тот факт, что США хотят производить ней¬
тронное оружие именно для Европы. Они полагают, что нашему
континенту еще не все на его веку досталось и что он выдержит
атом плюс нейтрон не только как безнравственную схему, но и в
боевом применении. Они хотят, если перефразировать метафору
Бисмарка, «малую карту» своего классового эгоизма подкрепить
тузом ядерной масти. Не будем говорить об исходе такой войны
в целом, но что осталось бы от Европы?
Однако вернемся в кабинет генерала. Я говорю ему о цинич¬
ной сути нейтронного оружия. Оно хорошо отражает низменную
основу «потребительского общества». Поставленное как бы пе¬
ред выбором «люди — вещи», оно убивает людей, оставляя в це¬
лости вещи. И тем не менее генерал отвечает:
— Оно не более цинично, чем любое другое.
Итак, в бундесвере есть люди, весьма благосклонно внимаю¬
щие голосам, которые требуют предоставить землю ФРГ для
размещения нейтронного оружия. Чуткое, настороженное ухо
современного европейца ясно различает в этих голосах ноты
конфронтации и милитаризма. ...Трах-та-ра-рах! Где я нахо¬
жусь? Как будто бы уже не в кабинете генерала, а в комнате
Фрица, уставленной полками и шкафами с игрушками, где и
315

происходят битвы между оловянными солдатиками и вообще вся
история со Щелкунчиком, которому однажды выбили все зубы,
а потом, как известно, крестный Фрица вставил ему новые. Он
снова стал грозой комнаты. Да, скажем мы словами рассказчи¬
ка из этой сказки, «вы понятия не имеете, дорогие слушатели,
что здесь творилось. Раз за разом бухали пушки... Бум-бурум,
бум-бурум-бум... А потом снова раздавался грозный и могучий
голос Щелкунчика, командовавшего сражением. И было видно,
как сам он обходит под огнем свои батальоны».
Но вот другая сторона усилила нажим, «Щелкунчик, по-ви¬
димому, был озадачен и скомандовал отступление на правом
фланге. Ты знаешь, о мой многоопытный в ратном деле слуша¬
тель Фриц, что подобный маневр означает чуть ли не то же са¬
мое, что и бегство с поля брани. Теперь Щелкунчик, со всех сто¬
рон теснимый врагом, находился в большой опасности. Он хотел
было перепрыгнуть через край шкафа, но ноги у него были слиш¬
ком коротки... Гусары и драгуны резво скакали мимо него пря¬
мо в шкаф». (Как видно, опыт поколений интересовал и Гоф¬
мана.— А. К.)
Однако не вставлять же мне сюда всю сказку Гофмана.
«Щелкунчик» написан в 1816 году, в нем явственны отголоски
эпохи наполеоновских войн. Сатира на боевые действия адресо¬
вана прусскому генералитету, высмеивает его ограниченность,
неспособность правильно оценить явления реальной жизни. Грех
этот, как мы знаем, переходит из поколения в поколение...

Я вспоминаю Щелкунчика и думаю: чего же он теперь хочет?
Обзавестись евроракетной челюстью? Вставить себе нейтронные
зубы? И какой же орех «кракатук» собирается он ими расщел¬
кивать? А ведь заканчивается история у Гофмана так: «Вот вам,
дети, сказка о твердом орехе. Теперь вы поняли, почему гово¬
рят— «поди-ка, раскуси такой орех» и почему Щелкунчики так
безобразны».
Прощаясь, я спросил:
— Скажите, господин генерал, могу я получить копию стено¬
граммы нашей беседы?
— Какой стенограммы? — удивляется генерал.
— Той, что вел этот офицер, вон он идет к двери.
— Я не приказывал стенографировать.
— Может быть, о том распорядились другие. А может быть,
он вел подробный протокол. Я был бы благодарен за возмож¬
ность ознакомиться. Беседа была обоюдной, а согласия на за¬
пись у меня не спросили. Поэтому прошу компенсацию в виде
копии.
316

— Мы подумаем,— неожиданно сказал генерал.
Копии я не получил. Да она мне и не была нужна. Беседу я
воспроизвел точно, поскольку еще в машине, на пути к отелю,
стал по свежей памяти записывать ее слово в слово.

Подполковник Лер провожал меня через всю территорию до
комендатуры. Мы молчали. Ветер шевелил полотнище на флаг¬
штоке. Я посмотрел на спутника и спросил: «Вы чем-то недо¬
вольны?» Лер на этот раз ответил без улыбки, хоть бы и уксус¬
ной: «Я недоволен этой беседой» — и твердо сжал губы. Я по¬
нял так, что уж он-то задал бы мне перцу.
И тогда я подумал: возможно, генерал Петер Тандески, как
бы это сказать деликатнее, умнее, чем он выглядел в этой бесе¬
де. Защищать нейтронное оружие, исходя из законов нормальной
логики, невозможно. Аргументов в его пользу вне круга классо¬
вых интересов, да еще понятых самоубийственно, не существует
в природе. Отрицать роль бундесвера как ударной силы НАТО,
простирающей руки к этому оружию, тоже смешно. Не знаю, как
выглядел бы в беседе на эти темы подполковник Лер. Впрочем,
какое это имеет значение?

мотивы
МЮНХЕНА

1
Золотой денек стоит над Мюнхеном. Медлительно катит свои

воды Изар сквозь город, обладающий способностью врываться
на страницы немецкой истории в самых неожиданных обличьях.
Политическая грамматика числит Мюнхен и как имя нарица¬
тельное. 28 сентября 1938 года город дал свое название соглаше¬
нию, которое предало Чехословакию, распахнуло ворота второй
мировой войне и означало триумф слепого классового эгоизма.
В многовековых биографиях человеческих поселений чего только
не бывает! Но все же...

Гейне, конечно, был прав, утверждая, что в Мюнхене, как в
сцене с ведьмами из «Макбета», можно наблюдать вереницу ду¬
хов в хронологическом порядке, начиная от дикого темного духа
средневековья и кончая просвещенным духом нашего времени.
Я ехал в Мюнхен, и цепь невольных ассоциаций позвякивала в
сознании кандальным звоном, неумолчно напоминающим при¬
зраки Дахау, расположенного невдалеке от этого самого центра
Баварии.

Отсюда вырвался тлетворный дух Гитлера с его «пивным пут¬
чем», отравившим Европу угаром нового средневековья, отсюда
выскочил на политическую арену дух реваншизма в его конден¬

сированной субстанции, носящей имя лидера ХСС Франца Йозе¬
фа Штрауса.
Здесь легко припоминается сатирический портрет, исполнен¬
ный несравненным пером того же Гейне: «Мы можем предста¬
вить к вашим услугам один экземпляр этой породы, демагога по
профессии, который один стоит целой кучи болтунов, горлодеров,
трусов и прочего сброда — да вот и он сам». Кто же именно?
Фамилия не названа. Но без риска ошибиться укажем на некое¬
го Массмана, крайнего реакционера и националиста тех дней.
Его аттестовал Гейне «ходячим памятником минувшего време¬
ни», надеясь, что сей субъект, «подобно последнему из могикан,
пребывает в качестве последнего представителя целого племени,
он — последний демагог».
Увы, выплод этого племени при закате империализма как выс¬
шей стадии капитализма намного превосходит все то, с чем был

знаком Гейне в эпоху расцвета европейского буржуазного пра¬
вопорядка. Массман просто фитюлька в сравнении, скажем, со
Штраусом, с его идеями реваншизма, сопротивлением новой во¬
318

сточной политике здравомыслящих людей в ФРГ, с его жаждой
нейтронного оружия и крылатых ракет для НАТО и бундесвера.
Как совместить такой курс и стремление миллионов людей
жить в мире, избавиться от угрозы ядерной катастрофы, отогнать
от изголовья детей призрак тотального уничтожения? Нормаль*
ная логика отказывается служить такому курсу.
Безумные цели рождают клиническую демагогию. Перелисты¬
вая газеты Штрауса — Шпрингера, отчетливо понимаешь, какой
бикфордов шнур подожгла американская реакция в надежде, что
зловещий огонь побежит к другому концу, в Европу, и разразит¬
ся там взрывом. Невозможно забыть слова Штрауса, когда он
комментировал вынужденное решение президента США времен¬
но отложить производство нейтронной боеголовки: «Картер сто¬
ит на коленях перед Советским Союзом». С этим мировым ре¬
кордом демагогии соперничают только речи конгрессменов о «со¬
ветской угрозе».

Но размолвка Штрауса с Картером продолжалась недолго.
Да и был ли тактический маневр Белого дома серьезным пово¬
дом для нее? Скорее всего, каждый играл свою роль. Картер как
бы уступал общественному мнению, а Штраус как бы выражал
озабоченность западных немцев этой уступкой. Оба они фальши¬
вили. Картер прикрывал перегруппировку сил американской
реакции. Штраус извращал точку зрения своих соотечественни¬
ков.

Начало 80-х годов внесло полную ясность в политику Белого
дома, подтвердило закоренелость милитаристской позиции дея¬
телей типа Штрауса, а кроме того, выявило неустойчивость, а во
многом и двуличие леволиберальной коалиции в ФРГ.
Когда ФРГ вступила в НАТО, атлантическая печать назвала
это государство «континентальной шпагой Америки». Заокеан¬
ская держава усердно оттачивала ее лезвие. В годы разрядки,
казалось, шпага была вложена в ножны. Во всяком случае, но¬
вая восточная политика правительственной коалиции ФРГ офи¬
циально не предусматривала бряцание оружием.
Мир повернул к разрядке в 70-е годы. Душой этого поворота
стали инициативы Советского Союза. Правительственная коали¬
ция ФРГ в ту пору высоко оценила значение соглашений с Совет¬
ским Союзом. Впоследствии она не уступила нажиму Соединен¬
ных Штатов и подтвердила свою решимость выполнять обяза¬
тельства по известному договору «газ — трубы». Советская сто¬
рона по достоинству оценила эту твердость. Экономические отно¬
шения двух стран приобрели размах и долговременность.
Но рвение, с каким боннские политики поддержали американ¬
ский план размещения новейших ракет средней дальности в стра¬
нах НАТО, а в первую очередь на территории Западной Герма¬
319

нии, ажиотаж, с которым правительство ФРГ взялось поддержи¬
вать авантюры Белого дома и ринулось в пучину обострения меж¬
дународной напряженности, показали живучесть старых милита¬
ристских грез. Белому дому всего этого было мало. Оттуда не раз
сыпались упреки бывшему канцлеру Гельмуту Шмидту: зачем
это он из года в год расширяет взаимовыгодную торговлю с
СССР? Белый дом требует от стран Западной Европы полной
вассальной покорности.
Но история запомнит и тот факт, что социал-демократы,
стоя у руля государственной политики ФРГ, объективно помог¬
ли военному духу воспарить над этой страной, а уж как это
происходит — с гамлетовскими ли сомнениями, с коварством ли

Яго или лицемерными ужимками Тартюфа,— не играет реша¬
ющей роли. Факт налицо. ФРГ становится одной из окрестно¬
стей Пентагона.

Между тем люди на Западе устали от злокозненной пропа¬
ганды. Они хотят мира, разоружения. Все мюнхенцы, с кото¬
рыми мне случалось говорить о том о сем, люди самых разно¬

образных профессий, все, за исключением одного, решительно
высказывались против всех видов ядерного вооружения.

В Мюнхене расположены главные офисы концерна «Сименс
А. Г.». Я разговаривал с доктором Хорстом Зибертом — дирек¬
тором управления информации — и с Вернером Брёлем —
специалистом по экономическим связям с СССР, белокурым мо¬
лодым человеком, не раз уже посещавшим Москву. Они в один
голос сказали: «Нам нейтронная бомба не нужна. Мы хотим
производить, продавать, покупать». А потом Брёль заметил:
«Бизнес не терпит пустоты. Мы уже не один год и не первое
десятилетие работаем с вашими фирмами. Единственное, чего
мы хотим,— расширить эти связи».

Они хотят делать с нами взаимовыгодные дела, трезво при
этом оценивая различия двух общественно-экономических си¬
стем. А кто требует от них большего? Не мы же! Когда я раз¬
говариваю с западным бизнесменом, то всегда вспоминаю за¬
мечание Энгельса о буржуазном экономисте Робертусе: «Этот
человек вплотную было подошел к открытию прибавочной сто¬
имости, но его имение в Померании помешало ему в этом».
«Большего» требуют антикоммунисты, реакционеры, советоло¬
ги. Их бесит склонность значительной части деловых людей раз¬
ных стран Запада отделить торговлю от идеологической борьбы.
Эти люди гораздо лучше, чем политики-горлопаны, представля¬
ют себе, что любая боеголовка способна лететь не только в од¬
ном направлении, и сознание такой возможности дает им ту до¬
лю трезвости, без которой невозможно существовать в совре¬
менном мире.
320

Размышляя таким образом, я вернулся из конторы могу¬
щественного концерна в тихий, наполненный этаким западноев¬
ропейским полушепотом, чопорный отель «Экзельсиор», где ме¬
ня от подъезда до номера, как и повсюду в этой стране, неот¬
ступно сопровождали два шелестящих братца-блнзнеца: «Битте шён» и «Данке шён». Вернулся, чтобы, маленько передохнув,
вновь отправиться в путь.
2

Мы идем к старинной резиденции баварских герцогов—к
дому, который так и называется: «Резиденц». Там, в зале «Аптиквариум», как значится в пригласительном билете, состоит¬
ся правительственный прием, и государственный министр сель¬
ского хозяйства Баварии Ганс Эйнзенман откроет Неделю вина.
Все было нарядно и торжественно. Избранные гости чинно
расхаживали по зеркально навощенному полу. На хорах тихо
пели скрипки. Даже бетховенская «Застольная» прозвучала в
этой атмосфере элегически. Служители в пышных ливреях раз¬
носили на серебряных подносах бокалы, мерцающие золоти¬
стым вином.

Министр произнес речь, густо посыпанную аттической
солью — изречениями римских и греческих мудрецов. «Обще¬
известно,— сказал он,— что все выдающиеся деятели антично¬

сти и средневековья, от Гиппократа, лечившего людей почти за
четыре столетия до рождества Христова, и Парацельса, живше¬
го пятьсот лет назад, прописывали вино в качестве лекарства».

Оратор сделал паузу, обвел глазами зал, хмыкнул и добавил:
«При этом не забудьте принцип всех медиков всех веков, выра¬
женный в древнейшей истине: «Лишь правильная доза способ¬
на предотвратить превращение субстанции в яд».
Публика сочла призыв к умеренности именно в этот день
неуместным и реагировала на него легким гулом осуждения.
Дальше министр, весело поблескивая глазами, но вполне серьез¬
ным тоном и как бы споря с невидимым оппонентом, упирал
на то, что «старт Недели виноделия во всемирно известном пив¬
ном городе Мюнхене не представляет собой какого-либо пара¬
докса, как это может показаться кое-кому на первый взгляд».
Но дело, кажется, обстояло не так просто.

Мы выбрались из «Резиденца». Пестрый карнавал двигался
по улице. Хор в черных треуголках с красно-желтыми перьями,
в полумундирах, полусюртуках с белыми наплечниками, в бе¬
лых штанах и чернолакированных сапогах пел оду виноградной
лозе.

А чуть дальше, на Кауфинтерштрассе, четверо стариков —
21 Заказ 3743

321

трое из них жилисты, сухопары, а один толст и округл — в обыч¬
ных костюмах, в старомодных твердых воротничках с отогну¬
тыми треугольничками выставили на маленькой площади стол,
накрыли его белой скатертью, уставили пузатыми бутылками
с пивом и произносили поочередно страстные филиппики про¬
тив вина, прославляя пивной дух Баварии.
На этом пиршестве свободы слова я мог бы представлять
третью категорию — водочников, поскольку за всю свою жизнь
едва ли выпил бутылку вина и был равнодушен к ппву.
— Плюрализм в полном, разгаре,— заметил я моему спут¬
нику Фридриху Хитцеру, писателю, постоянно живущему в
Мюнхене, и подошел поближе к этой трибуне борцов с виноде¬
лием.

Их тощие шеи вылезали из отполированных крахмалом во¬
ротников, лица багровели, глаза сверкали и руки сжимались в
кулаки, толстый воинственно топорщил рыжие усы, надувался,
казалось, вот-вот лопнет. Они клеймили винопнтие, наливали
в кружки пенящееся пиво, делали добрые глотки, кричали
«хох!» и предлагали каждому желающему отхлебнуть старого
баварского.
— Нет-нет, пойдем отсюда,— с комическим испугом потянул
меня в сторону Хитцер,— знаешь, я не большой любитель пива
и долго не выдержу их пропаганды. Скажу что-нибудь в защи¬
ту вина, и начнется скандал. А ведь мы решили защищать то,
что объединяет людей. Не так ли?
3

Здесь, в главном городе Баварии, я отчетливо вспомнил одну
любопытную беседу — она происходила в Бонне в самый пер¬
вый день моей поездки.
Я разговаривал с шефом пресс-службы при бундестаге Дит¬
рихом Лейтером. Он отрекомендовался мне «независимым че¬
ловеком», несущим государственную службу вне партийных ак¬
центов. В начале беседы он говорил нелепые вещи весьма серьез¬
ным тоном. Однако, поскольку в дальнейшем он не склонен
был настаивать на своих соображениях, я подумал о том, что
кроме злокозненных пропагандистов нейтронной бомбы в ФРГ
существует, видимо, даже в самом пропагандистском аппарате

немало людей, чьи взгляды отражают путаницу и неразбериху
в общественном мнении страны, насилуемом органами массовой
пропаганды.
Вот запись беседы с Дитрихом Лейтером:
Лейтер. Нейтронная бомба, я думаю, продвинет переговоры
о разоружении.
322

— Значит, для того чтобы разоружаться, надо продолжать
вооружаться? Так я вас понял?
Лейтер. Нет, но, может быть, после введения в НАТО
нейтронной бомбы не останется серьезных спорных вопросов.
И это побудит США пойти на уступки в переговорах о разору¬
жении.

Мне показалось, он шутит... Но нет. Все было серьезно.
— Значит, НАТО можно «умилостивить» только согласием
на дальнейшее вооружение? Ведь нейтронное оружие не един¬
ственное из тех новых видов, какие разрабатываются Пентаго¬
ном? Не будет ли политика умиротворения НАТО походить на
кровавые жертвоприношения свирепому и ненасытному боже¬
ству?
Лейтер. А не кажется ли вам, что нейтронная бомба в ар¬
сенале современного оружия просто несущественна?
— Если так, то зачем она?
Лейтер. Вот это, откровенно говоря, мне самому неясно.
Лично я за разоружение. Я ведь по возрасту не принимал уча¬
стия во второй мировой войне, и у меня нет никакого желания
дополнять свою биографию третьей мировой войной.
В конце беседы мы заговорили о Штраусе, и, уже давно пос¬
матривая на большую фотографическую картину с надписью
«Мюнхен» за спиной собеседника, я спросил:
— Вы баварец?
Лейтер. Нет. Немец не задал бы такого вопроса, так как
у меня нет баварского акцента.
— Из какой же вы земли?
Лейтер. Из Саксонии.
— Но у вас нет и саксонского акцента.— Я шел на риск,
нужно очень хорошо знать язык, чтобы различать особенности
произношения.

Лейтер удивился: Вы правы, но я человек без акцента.
— Зато у Штрауса, кажется, баварский акцент? Может
быть, даже мюнхенский...
Лейтер. Я понимаю, что вы имеете в виду. Но, знаете,
скажу вам по секрету: пока он баварский, это не представляет
серьезной угрозы. Национал-социализм сделался страшным,
когда стал прусским. В тысячу девятьсот сорок первом году мне
было десять лет, мы переехали тогда на жительство в Баварию,
и я слышал, как мои родители с интересом отметили, что здесь
люди при встрече уже меняли обязательное «хайль Гитлер» на
исконное «грюс Готт». Баварцы, конечно, будут посылать Штра¬
уса в бундестаг, иначе им не увидеть их баварских анекдотов
и грубоватых шуток на страницах отчетов о парламентских
прениях. Но большее...
323

Лейтер оборвал фразу, выжидательно посмотрел на меня и
добавил:
— Баварцы хотят мира, как и большинство немцев.
— Как видно, Штрауса теперь интересует не столько ба¬
варский, сколько реваншистский фольклор? — заметил я.
Лентер хмыкнул... В одном он был прав. Если оперировать
региональными обозначениями применительно к истории, то, ко¬
нечно, прусский милитаризм, именно он в первую очередь, был
всегда источником взрывоопасной обстановки в Европе. Дух
воинствующего прусачества не закреплен на какой-нибудь од¬
ной из земель ФРГ. Но он рассеян в политическом пространст¬
ве, в штабах бундесвера, в военной промышленности, и такие
люди, как Штраус, вновь пытаются его материализовать, соб¬
рать в кулак...
Западному немцу, собирательному Михелю, не хотелось бы
и думать о войне. Вот почему его сознание представляет собой
арену, на которой борются здравый смысл со страшилищами
реакционной пропаганды, пугающей людей мнимой «советской
угрозой».
Когда-то «дядя Ваня» — устроитель и арбитр борцовских
чемпионатов — юмористически перечислял недозволенные при¬
емы: удары головой «с моста», получение по фальшивым век¬
селям противника, вырезывание ремней из спины противника...
В борьбе против здравомыслия западного немца в ход пуще¬
ны все запрещенные приемы, только что не нарезают поясов из
его кожи.

Прощаясь с Лейтером, я мысленно поставил ему двойку за
ответы на тему нейтронной бомбы, тройку — за воспоминание о
Баварии, где он ребенком провел годы войны,— там было сыт¬
нее— и пятерку за краткую формулу ярой прусской сути гитле¬
ризма.

Да, конечно, Бавария неоднородна, она выступает в разных
обличьях, и, вопреки ходячим представлениям, она вовсе не
безраздельная вотчина Штрауса.
4

У него лицо младенца, похожего на рекламного бутуза с этикет¬
ки на банках какао фабрики «Жорж Борман» — шоколадного
короля дореволюционной России. Лицо выхоленное, откормлен¬
ное отнюдь не по кондициям спортивного века, покрытое спо¬

койным румянцем, будто подсвечено изнутри ровным розовым
светом. И маленькие голубые глазки. Но мой собеседник не ди¬
тя, хотя и явно молод.

Мы находимся в большом сером здании одного из заповед¬
324

ных штабов ХСС — партии Франца Йозефа Штрауса. А фон Золленмахер, судя по приставке к фамилии, происходит из родови¬
той семьи и совмещает свой облик херувима с должностью ди¬
ректора европейского отдела Управления внешних сношений
фонда «Ганс Зейдель». Фонд принадлежит этой самой ХСС и но¬
сит имя его основателя.

Я мало что знаю о Гансе Зейделе и ровным счетом ничего
о господине фон Золленмахере. Зато наслышан об организации,
в которой он служит.
У фонда длинные щупальца и большой размах. Сфера его
действий не ограничивается Европой. Он занят глобальными опе¬
рациями и даже помогает расистам из далекой Претории. Штра¬
ус заявил, что решение проблем Намибии требует ни больше ни
меньше как ликвидации освободительного движения в Юго-За¬
падной Африке. В столице Намибии обосновалось специальное
бюро ХСС.
И что же вы думаете? «С некоторых пор,— как писала газета
«Альгемайне цайтунг»,— используя фонд Ганса Зейделя (ХСС)
и фонд Конрада Аденауэра (ХДС), эти партии вмешиваются
в политику страны, оказывая финансовую помощь и политичес¬
кие консультации». Потом и сама эта газета, выходящая в На¬
мибии на немецком языке, была куплена западногерманским
гражданином, сторонником ХСС Дитером Лауценштейном.
Весьма часто газетные измышления таких, скажем, политиче¬
ских «брави», как Роберт Мосс — редактор лондонской «Дейли
Телеграф», имеют своим источником фальсификации, тайно под¬
готовленные фондом. Мосс, например, написал статью в защиту
чилийской военной хунты для брошюры, изданной на средства
фонда.
А спустя два месяца после подписания соглашения в Бонне
между СССР и ФРГ он подкинул из Лондона в Вашингтон — из
своей газеты в американские — статью, груженную наветами на
деятелей ФРГ, зовущих к добрососедству с Советским Союзом.
Из Вашингтона эта «телега мистификации» переправилась в За¬
падную Германию. И уже там была разгружена с помощью прес¬
сы Шпрингера.
Так появилось на свет лжесвидетельство: мировое обществен¬
ное мнение будто бы озабочено экономическими соглашениями
между ФРГ и СССР. Зная уже о характере связей Роберта Мос~
са с фондом Зейделя, позволим себе догадаться, что версия была
скрыто выработана в Мюнхене, туда же она и вернулась как ору¬
жие для нападок на тех, кто хочет избегнуть конфронтации в
Европе. Догадка тем более правомерна, что материалами Мосса
немедленно воспользовалась пресса Шпрингера.
Так что фонд — организация деловая и архиправая. По его
325

каналам финансируются многие самые реакционные политичес¬
кие акции в мире. Послушаем руководителя его европейского
отдела. Конечно, меня подмывает спросить: где, сколько, как и
зачем расходуются средства фонда? Но нужно ли задавать во¬
просы, которые здесь останутся без ответа?
Господин фон Золленмахер приветливо улыбается. Я говорю
что-то завистливое о его молодости. И слышу в ответ:
— Наше поколение не знало побед, только поражения.
Очень красивая фраза. Я уже слышал ее в штабе бундесве¬
ра из генеральских уст. Ее повторяемость заставляет предполо¬
жить наличие пропагандистского стереотипа. Но мой собеседник,
похоже, перепутал адреса, она скорее пригодна для возбужде¬
ния духа реваншизма, нежели в нашем разговоре, и я позволяю
себе спросить:
— Вы жалеете, что не родились лет на сорок раньше?
Но, как видно, в судьбе предыдущего поколения его тоже
кое-что не устраивает. Он молчит, а его щеки краснеют еще за¬
метнее. Сейчас его лицо напоминает наливное яблочко с малень¬
ким черенком носика. Впрочем, почему бы, пока происходит лег¬
кая суета с сервировкой кофе, не поискать более точное сравне¬
ние? И я выцарапываю из памяти персонажей старых немецких
рассказов для детей с забавными иллюстрациями — целой серии
под названием «Макс и Мориц, два шалуна». В соответствии с
графическим начертанием этих имен один из них длинный, дру¬
гой — округлый. Мой визави смахивает на Макса.
Я примирительно говорю, что теперь в Европе, очевидно, все
возрасты уравниваются их отношением к минувшей войне. Не
должно быть ее повторения, не так ли?
Господин фон Золленмахер не отрицает, но и не разделяет
этой надежды. Он говорит, что многие участники политической
жизни в Западной Германии, такие, как он, родившиеся после
войны, не имеют личного военного опыта, знают о прошлом из
смутных рассказов. И чем дальше идет время, тем скупее их све¬
дения о войне. Родители молчат, в школах не вдаются в подроб¬
ности. Может быть, все это к лучшему? Нужно ли так долго пом¬
нить то время?
«Эге, да мой собеседник и впрямь шалун»,— подумал я и
заметил:

— Память — бесценный дар, возвысивший человека над всем
сущим. Разве не так? Человечество, лишенное памяти,— идеаль¬
ный материал для новой войны. А в ваших школах, я слышал,
опускают одни подробности, но выпячивают другие, даже если
их приходится выдумывать.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду,— ответил директор
отдела и надул щечки, изобразив полнолуние.
326

— Хорошо, оставим это,— сказал я.— Чем сейчас занимается
ваше ведомство?
— Проектом единой Европы,— без запинки ответил господин
фон Золленмахер,— проблемами европейского парламента.
Идея не новая. Она возникла еще до войны. А в 1947 году ста¬
раниями Черчилля был сформирован «Британский комитет объ¬
единенной Европы». Инициативу бывшего премьера Англин не¬
медленно подхватил Даллес и предложил создание на американ¬
ский лад «Федеративной западной Европы».
Таким образом, сразу же после победы над Гитлером миро¬
вая реакция приступила к монтажу «общего фронта» против Со¬
ветского Союза. Теперь эта идея модифицирована с опорой на
НАТО. Конгломерат консервативных сил «Общего рынка» хо¬
тел бы укрепить свою общую базу в борьбе против разрядки и
социального прогресса.
Речь идет об «интернационале правых». Европа монополий
жаждет международного статута. Транснациональные концерны
желают безраздельного господства при пышном его оформле¬
нии в виде европейского парламента и даже правительства.
В статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» В. И. Ле¬
нин писал: «...возможны и Соединенные Штаты Европы, как со¬
глашение европейских капиталистов... о чем? Только о том, как
бы сообща давить социализм в Европе...»
А как смотрят на эти планы в США? Деятелей вроде Рейга¬
на, несмотря на их влечение к плюрализму, давно раздражает
множественность оттенков, отличающих политику одного евро¬

пейского государства от другого. Хорошо бы закрасить их в
один цвет. Объединенная Европа мерещится их воспаленному
воображению как новый американский штат, а европейское пра¬
вительство — как управление тыловыми службами НАТО.
В одной из своих речей, напечанной в «Байернкурир», Штра¬
ус не оставил никаких сомнений в том, что вся эта каша разогре¬
вается на антисоветской кухне. Он призвал к объединению Евро¬
пы и прочному союзу с США, чтобы «сверхмогуществениый, ору¬
дующий на всех материках Советский Союз не смог в конце
концов одержать верх над запуганным, униженным, отчаявшим¬
ся Западом».
Как известно, слезы аллигаторов не имеют ничего общего пи с

испугом, ни с упнженпем, ни с отчаянием. Просто рефлекс после
сытного обеда.
И когда нам говорят: обострение международной обстановки
вызвано афганскими событиями, мы можем сказать: не путайте,
господа, мировую общественность с простаками из американской
или баварской глубинки.
Задолго до этих событий, вызванных необъявленной войной
327

против Афганистана, Европе предлагалось нейтронное оружие.
Потом — крылатые ракеты и ракеты «Першинг-2». Давным-дав¬
но ненавистники разрядки хватают любой предлог, как палку,
чтобы бросить ее под ноги разрядке.
Спрашивается, с какой стати Европе самоунифицироваться
в интересах подготовки к третьей мировой войне, вызывая на
бой Советский Союз, как это предлагает Штраус? Зачем зали¬
вать древние камни Европы американским асфальтом? Конечно,
европейские демократические силы не позволят безответствен¬
ным политикам играть судьбой континента. Они приняли уча¬
стие в выборах европейского парламента. Но на его скамьях в
Страсбурге большинство принадлежит представителям правых
партий.
Силы реакции жаждут использовать европейский парламент
для координации усилий «стран девятки» в области вооружений.
От общей вздорожавшей курятины хотят перейти к общим кры¬
латым ракетам. Такое желание грубо противоречит целям раз¬
рядки. Но зато вполне соответствует целям НАТО. Опасения на¬
счет попыток превратить новую ассамблею в наднациональный
орган подтверждаются. С его помощью хотят подхлестнуть гонку
вооружений в Европе.
Понимают ли это до конца рядовые члены ХДС — ХСС и
даже функционеры этих партий? Трудно сказать. Таким поли¬
тикам, как Штраус, нужны люди нерассуждающего действия.
А уж идеями он их снабжает единолично. Любую саму по себе
консервативную мысль он огрубляет настолько, что ее вульгар¬
ность становится вполне доступной общественно неразвитому
сознанию.

Но вернемся в Мюнхен. Я ведь пишу не международный об¬
зор, а рассказываю о своих встречах в этом городе. Все эти раз¬
мышления промелькнули в сознании мгновенно. Согласно ариф¬
метическому правилу — «два пишем, три в уме». Я ничего из них
собеседнику не высказал, а «два пишем» звучало так:
— У нашего континента существуют другие возможности по¬
литического и социального обновления. Если не говорить здесь
о радикальных программах, то, кажется, и лозунг «Европы оте¬
честв» еще не потерял своего значения.

— Ну, в таком случае я мог бы сказать о моем разделенном
отечестве,— живо откликнулся Золленмахер.
— Скажите,— любезно пригласил я.
Он медлил.
— Вот видите, господин Золленмахер, как огорчительна ва¬
ша неосведомленность о ходе и исходе второй мировой войны,
328

о закономерностях социального развития! Вернемся, однако, к
проекту единой Европы. Почему бы вашему отделу не призвать
ее энергично к протесту против всех видов ядерной бомбы?
— Это дело правительств, и прежде всего великих держав.
— Ну а вы сами против, скажем, нейтронного оружия
или за?

— Я против,— сказал он вполне твердо.
Как видно, он себя оговорил, когда рассуждал о забвении
прошлого. Кое-что о том, что приносят и как кончаются войны,
он все-таки помнит.

— Но вот лидер вашей партии Штраус, он ведь — за?
Пауза.
— Да, это так, но я — против.
— А Штраус знает об этом вашем мнении?
— Наверно, нет. Мы в партии еще не обсудили эту пробле¬
му до конца.— И фон Золленмахер, вынув из кармашка белень¬
кий платочек, вытер взмокший лоб.
— И последний вопрос: если бы вам поручили сформиро¬
вать европейское правительство, кого вы назначили бы минист¬
ром иностранных дел?
Он поднял на меня небесно-голубые глаза и без колебаний
ответил:

— Штрауса!
5

Мы расстались, широко улыбаясь друг другу. Хозяин кабинета
проводил меня до подъезда. Служитель в стеклянном отсеке у
входа вытянулся и взял под козырек. Я направился в отель
«Экзельсиор», раздумывая о нашей беседе.
По существу, это был важный разговор, и вместе с тем в нем
было что-то несерьезное. Высказывания многих сторонников
Штрауса, особенно молодых, представляют собой смесь жесто¬
кой непримиримости с какой-то инфантильностью. Жестокость —
от слепого антикоммунизма, инфантильность — от инстинктив¬
ной боязни или нежелания додумать до конца ситуацию в Ев¬
ропе.

За такими как Штраус идут разные люди. Все они мечтают о
«сильной руке», железном антидемократическом порядке в стра¬
не и экономических чудесах, щедро обещаемых этим громкого¬
лосым господином.

Но не все, я думаю, разделяют эту внешнеполитическую про¬
грамму— она смыкается с пещерными замыслами крайне пра¬
вых конгрессменов США, зовет к реваншизму, опасной конфрон¬
тации, а прежде всего покушается на добрососедские отношения
между СССР и ФРГ — важный составной элемент стабильности
в Европе.

Эта программа умозрительна, оторвана от твердой почвы
здравомыслия. Она требует от своих приверженцев политическо¬
го лунатизма, слепой верности фантастическим догмам. Тогда те¬
ряется трезвость мышления, логика, историческое зрение. И до¬
воды даже такого функционера ХСС, как мой собеседник, с его
хлопотами о европейском правительстве показались мне скорее

явлением самогипноза, чем четкого представления о современной
реальности.

Что и говорить, внешность обманчива. Разумеется, господин
фон Золленмахер не младенец. Его неуверенность в нашем раз¬
говоре объясняется прежде всего тем, что самые сокровенные
цели политики ХСС ее руководители не афишируют. Он впервые
в своей жизни разговаривал с советским человеком и страх как
опасался сказать лишнее.

И все-таки, думаю, я не обманывался, видя в нем смесь жес¬
токости и инфантильности. По коридорам этого серого здания в
разные стороны сновали преимущественно молодые, упитанные
люди. Если открывалась дверь кабинета, то за ней можно было
увидеть таких же здоровенных парней.

Трудно судить по первому впечатлению, но от визуального
знакомства с этим учреждением и от всего дальнейшего у меня
осталось такое впечатление, что здесь работают энергичные гос¬
пода, люди действия, уверенные в правоте брутальных девизов
своего фюрера, и что их дело — поменьше рассуждать, а повино¬
ваться... Вот только нейтронная бомба... Не знаю, как остальных
обитателей этого дома, но господина фон Золленмахера, види¬
мо хорошо знакомого с опасениями европейских стран, она не
вдохновляла.

Мы говорим: разоружение! Но Бонн согласился разместить
на своей территории новые виды американского ядерного ору¬
жия. А компания Штрауса, так та просто рычит: крылатые ра¬
кеты! И как можно скорее! А бывший генеральный инспектор
бундесвера генерал Г. Вуст переводил это вожделение на воен¬
ный язык: «Эффективные вооруженные силы остаются в рамках
стратегии устрашения наиболее действенным оружием... поли¬
тики федеративной Германии».
В Зальцбурге незадолго до выборов в европейский парла¬
мент происходила учредительная конференция 18 консерватив¬
ных и христианско-демократических партий и был создан «Евро¬
пейский демократический союз» — новый псевдоним старых по¬
пыток усовершенствовать форму всевластия монополий.
Фон Золленмахер, конечно, присутствовал на этой конферен¬
ции и в кулуарах, наверно, по мере сил уже проталкивал канди¬

датуру Штрауса в министры иностранных дел, когда делегаты за
чашечкой кофе прикидывали состав будущего европейского ка¬
330

бинета, хотя до «европейского правительства» пока дело не до¬
шло. Но проблему совмещения такого министра с собственным
нежеланием видеть нейтронное оружие на вооружении НАТО он
так до конца и не додумал... Я явственно вижу этого прилежного
лоббиста по делам Штрауса, розового баварца с лицом, похо¬
жим на хорошо надутый мячик.
*

*

*

На этом мы пока прощаемся с Мюнхеном и, вызвав в памяти
картину четырех стариков с их агрессивной пропагандой пива,
еще раз вспомним Гейне. Он рассказал, как однажды в мюнхен¬
ском бирхалле его сосед по столику, заезжий господин, жало¬
вался на недостаток в столице Баварии легкости, раскованно¬
сти мышления, иронии.

— Здесь,— кричал он громко,— найдется хорошее светлое
пиво, но, право, нет иронии.

— Иронии у нас нет,— воскликнула Наннерль, стройная
кельнерша, пробегавшая в этот момент мимо нас,— но зато лю¬
бой другой сорт пива можете получить...
В Мюнхене есть все то же, что и в других землях ФРГ. «Ба¬
вария неоднородна, и, вопреки ходячим представлениям, она

вовсе не безраздельная вотчина Штрауса»,— сказал мне Хитцер.
В ней есть политическая реакция, но и силы противодействия ей.
Есть растерянность и решимость, демагогия и надежды, есть и
ирония.

Когда в тот раз я был в Мюнхене, западноевропейцы особен¬
но дружно поднимались на борьбу против нейтронной бомбы.
На улице, возле магазина «Кауфгоф», парень в джинсовой курт¬
ке протянул мне брошюрку-плакат. Она выпущена «Комитетом
за мир, разоружение и сотрудничество» и призывает каждого,
кто ее прочитал, прийти на митинг протеста против оружия по¬
вышенной радиации.
В листовке восемь страниц, они заполнены фотографиями,
рисунками, заметками, интервью с деятелями науки и культуры.

Ученый Эрнст Блох: «И такое оружие называют гуманным, хотя
всем известно, что пораженные им люди умрут мучительной
смертью». Профессор Ута Ранке-Хайнеманн: «Благодаря этому
оружию мы еще больше приблизимся к своему уничтожению».
Писатель Альфред Андерш: «Перед лицом подобной опасности
европейское народное восстание уже началось».
...Но мы говорили об иронии. На первой странице листовки
крупным афишным шрифтом набран лозунг: «Нейтронная бом¬
ба: оружие, которое уничтожает не материальные ценности, а
только жизнь». Горчайшая ирония!

БЕЛЫЕ
СКОРПИОНЫ

Начало этого рассказа относится к середине 60-х годов. Одино¬
ко стою на опустевшем перроне варшавского вокзала — меня не

встретили. Я взял чемоданы и потащился к выходу, как вдру.г
вдали, на серой ленте перронного асфальта, увидел галопирую¬
щего человека с развевающимся, подобно вымпелу, галстуком.
В два-три мгновения он приблизился ко мне, метнул по моей
фигуре расширенными зрачками п, не задерживаясь, промахнул
мимо. Надежда рухнула, не успев возникнуть. А может быть...
И я крикнул ему вслед:
— Не меня ли вы ищете?
— Кто вы? — крикнул он в ответ, уносясь от меня с неимовер¬
ной быстротой.
Я громовым голосом выкрикнул свою фамилию и поплелся
дальше, но через несколько секунд услышал за спиной учащен¬
ное дыхание и обернулся. Меня догонял незнакомец. Лицо его
было в слезах. Он не мог сразу затормозить и пролетел мимо,
потом, сбавив аллюр, сделал поворот на 180 градусов и очутил¬
ся передо мной, лоб в лоб.
— Вас мне и нужно,— выдохнул он и вынул платок. Слезы
оказались крупными каплями пота.
Это был неизвестный мне человек. Оказалось, что ему по¬
звонил и попросил приехать на вокзал мой хороший знакомый —
московский поляк. Мы не успели сделать и шага по перрону, как
встречающий озабоченно спросил:
— Скажите, почему у вас в стране не издают Кафку?
Он был, как говорится, весь в мыле, бежал, хотел прибыть
на вокзал ко времени. Я посмотрел на него и в свою очередь ре¬
шил осведомиться:

— Простите, вы так спешили... Боялись не успеть задать мне
вопрос о Кафке?
Он стойко ответил:

— Да, и это тоже. Ведь это очень важный вопрос...
Но ответить ему мне не пришлось. Он быстренько нашел так¬
си, помог погрузить чемоданы, взглянул на часы, извинился,
всплеснул руками и умчался тем же аллюром, каким прискакал
на вокзал. Больше я его не видел.
Вечером в моем гостиничном номере собралась небольшая
группа писателей. Среди них — эффектная светловолосая жен¬
332

щина лет тридцати пяти. Ее фарфоровое лицо портили тонкие гу¬
бы и недобрые глаза. Но губы она подкрашивала, а за выраже¬
нием глаз до поры до времени следила. Едва я разложил мос¬
ковские деликатесы, чтобы попотчевать гостей, как она восклик¬
нула:

— Я бы хотела задать вам вопрос! Политический. Можно?
— Конечно!
— Почему у вас не издают Кафку?
Я посмотрел на нее с нескрываемым любопытством. Мне по¬
казалось, что кто-то решил разыграть приезжего, попросив раз¬
ных людей задать ему один и тот же вопрос. Но в ее глазах не
было и тени дружеской шутки. Из голубых они превратились в
стальные и буравили меня сверлами.
— Я отвечу вам, разумеется. Только скажите, пожалуйста,
неужели издание Кафки в СССР настолько насущный вопрос для
Польши?
— Да! — решительно ответила белокурая.
— Нет, нет! — запротестовали остальные.— Это ее про¬
блема... О, у нас есть дела поважнее... Но уж если вопрос задан,
то и нам интересно послушать ответ. Спортивно, чисто спор¬
тивно!

— Угощайтесь,— предложил я гостям.— Что касается Каф¬
ки, то я читал сборник его рассказов на русском языке, выпу¬
щенный задолго до войны, по-моему, в серии «Универсальной
библиотеки», в такой зеленоватой обложке. Сборник назывался
«Таракан», по заглавию известного рассказа.
— Это было давно! — нетерпеливо и требовательно возрази¬
ла белокурая.— А как теперь?
— Теперь, в новом однотомнике,— он скоро выйдет в свет —
название этого рассказа переведено иначе — «Превращение».
Вы не возражаете?
Все засмеялись.

— Если вы говорите прявду и однотомник действительно вы¬
ходит, то это хорошо,— высочайше одобрила тонкогубая.— Но
почему так долго?
— Довольно! — набросились на нее другие.— Мы хотим вез¬
ти нашего гостя ужинать в «Крокодил». Он тебе ответил... Чего
ты еще хочешь? Что за допрос?!
— Минутку! — сказал я.— Дело становится серьезным. По¬
звольте я отвечу моему следователю-дознавателю. Знаете, ми¬
лая, у русской интеллигенции есть свои особенности. Она, в ча¬
стности, всегда добивалась справедливости для любимых писа¬
телей. Защищала Пушкина и Лермонтова от придворной черни;
Блока — от его монархиствующих коллег, с одной стороны, и
пролеткультовских максималистов — с другой; Маяковского —
333

от брезгливых эстетов и рапповских догматиков; Фурманова —
от высокомерных пуристов, ревнителей «чистоты» жанра, тех,
кто не признавал «Чапаева» повестью, а «Мятеж» романом, не
увидел драгоценного сверкания этих жемчужин молодой совет¬
ской прозы; Булгакова и Платонова — от однолинейных туго¬
думов, искавших в их творчестве то, чего там нет. Было время,
плохо издавали у нас Есенина, сейчас он один из наиболее чи¬
таемых поэтов. Безнадежный мир Кафки, видно, не так уж при¬
шелся ко двору нашим читателям, иначе его книги издавались
бы у нас чаще.

— Почему так? Это нужно доказать! — крикнула белокурая.
— «Почему так»? Да по очень простой причине. В России
есть Достоевский. На вопрос человека самому себе: «Кто я, тварь
дрожащая или Наполеон?» — Кафка отвечает: тварь дрожащая.
А Достоевский говорит: нет, надо найти человека в человеке. Он
был великим реалистом, а Кафка, хотя и видел в нем своего учи¬
теля,— талантливым декадентом. И глубоко несчастной лично¬
стью. Герою Достоевского надо не свою жизнь устроить, а судь¬
бу всей земли. Он показан в горьком, но и страстном борении.
У Кафки человек понуро подставляет свою выю под железное
ярмо неведомого или, как в романе «Процесс», видит в углу за¬
гона наточенный на него узкий мясницкий нож.
Я не литературовед. Сказал, как понимаю сам, и, наверное,
сказал энергично. Так бывает, особенно если хорошенько разо¬
злишься. Меня слушали внимательно, и кто-то даже крикнул:
«Браво!» Этот возглас был дорог, поскольку означал поддержку
со стороны моей небольшой аудитории по существу спора.
Беленький скорпион принужденно улыбнулась, и, сказать по
правде, ей даже шла такая улыбка. Я лишний раз подумал о
том, как часто в жизни форма не соответствует содержанию.
— Вот выйдет в свет однотомник Кафки,— продолжал я,—
и, поверьте, население Советского Союза спокойно отнесется к
этому явлению. А вы, наверно, потому так волнуетесь, мадам, что
чье-то радио или чьи-то уста нашептали вам всякого, так разду¬
ли кадило, что за этим дымом вы другого ничего и не видите.

— Получила? — спросил у белокурой кафкианки старый ли¬
тератор, чьи переводы русской классики заслужили признание и
в Польше, и в СССР.
Мадам закусила губу и, глядя на меня, дала волю своим
злым глазам.

— Вы боитесь разнообразия. У вас все унифицировано и нет
духовной элиты. Почему вы не издаете Спиллейна?
— Ну как же так, от Кафки да прямо к Спиллейну. Ведь это
просто порнография. Наш закон не позволяет...
— Все должно быть позволено и все разрешено.
324

Тут я высказал предположение:
— А может быть, ваш бог вовсе не Кафка? Быть может,
вы — ницшеанка, «сверхчеловек»? Вот вы сами говорите, будто
все дозволено. Ну а идеологам вседозволенности желательно
иметь внизу, под своим управлением, персонажей Кафки — по¬
корствующих и обреченных. Но тот, кто рассчитывает на все¬
дозволенность, не должен полагать, будто ничто не защищено.
Она хотела что-то возразить, но со всех сторон закричали:
«Везем гостя ужинать, поехали!» У подъезда гостиницы белоку¬
рая бестия простилась с нами общим кивком и пошла, выстуки¬
вая по тротуару каблучками-шпильками какой-то мотив, похо¬
жий на военный марш. Мы же дружной гурьбой поехали на Старе място, в «Крокодил». Там было шумно и весело.
— Вам совсем не понравилась эта белокурая? — тихо обра¬
тился ко мне молодой поэт, усаживаясь рядом.
— Как вам сказать? У нее красивое лицо и эта копна белых
волос. Но я увидел другое. В политике и идеологии белый цвет
уже давно, со времен Бурбонов или даже раньше,— цвет реак¬
ции. Так вот она, видимо, насквозь белая.
Когда в конце ужина расторопный официант принес нам
кофе, он подошел ко мне, помялся и вежливо спросил, прижимая
к груди мельхиоровый поднос:
— Пан из Москвы? Проше пана, не обижайтесь, скажите,
почему у вас не издают Кафку?..
В этот вечер я как-то особенно отчетливо понял, насколько
изощренны приемы тех, кто ведет против нас «психологическую
войну». Они персонифицируют нужное им направление в чьемлибо имени — в короткой и внешне общедоступной формуле,—
неотвязно ее повторяют, как бы она ни была бессмысленна и
фальшива, назойливо лезут с нею в душу неосведомленного че¬
ловека. Возобновляемый рефрен цепляется за возбужденное со¬
знание и производит в нем работу червя: точит и точит. Прием
этот заимствован в арсенале американской торговой рекламы и
называется принудительной мобилизацией внимания, насильст¬
венной выработкой целенаправленного рефлекса.
Мы целехонькие вышли из пасти симпатичного «Крокодила».
Меня провожала вся наша маленькая компания. Легкий весен¬
ний дождик уже выполнил свою миссию — освежил воздух, на¬
поил его ароматами небесной парфюмерии. Лужицы на тротуа¬
рах искрились, отражая теплые огни нарядных витрин на Маршалковской. За приоткрытыми дверями баров мерцал медово¬
красный полумрак и слышалась сладчайшая музыка. Несмотря
на будний вечер, уличная толпа не редела. Хорошенькие вар¬
шавянки напропалую кокетничали со своими кавалерами, и в
гомоне аллей плескался их русалочий смех.
335

— А вы допустили ошибку,— сказал мне молодой поэт, когда
у нас опять зашла речь о диалоге в гостинице.— Вам показа¬
лось, будто она жертва злонамеренной пропаганды. Совсем на¬
оборот, она активная часть ее механизма. По правде говоря, это
я привел ее к вам. И именно сегодня ясно ощутил эту ее роль.
Кафка ей безразличен. Ее друзья рады уцепиться за любой по¬
вод, чтобы смоделировать, представить духовную жизнь вашей
и нашей страны в искаженных формах... Он помедлил и доба¬
вил:

— Я знаю некоторых ее друзей и ненавижу их. Это я вам
крикнул «браво»... Но она мне нравится, очень... А ведь Кафку
она вообще не читала. Я-то знаю это наверняка.
Он говорил с искренней болью. Его драма выглянула из смя¬
тенной души и процитировала несколько жгучих строк из са¬
мой себя. В таком предночном разговоре поляки, как и русские,
долго не могут расстаться, и мы все зашли еще на часок ко мне
в гостиницу.

Спустя полтора-два года я узнал, что та женщина покинула
Польшу.
...Прошло много лет. Однажды, вращая ручку транзистора, я
наткнулся на передачу из-за океана на польском языке. Готов
поклясться, это был ее голос, хрипловатый, грудной. Я узнал эти
требовательные интонации, теперь немного разбавленные про¬
фессиональной дикторской вкрадчивостью. Она настойчиво под¬
бадривала польских экстремистов, а мне все казалось — вот-вот
услышу ее вопрос:

— Ах, это вы? Почему вы не издаете Кафку в «Роман-га¬
зете»?

Впрочем, Кафка у них, кажется, снят с повестки дня. Каждый
раз находится что-нибудь другое. Ложь и клевета не затрудняют
себя выбором.
Я сдвинул ручку приемника — появилась музыка, еще чуть —
послышалась французская речь, потом немецкая, наша станция
сообщила о соревнованиях гимнастов... Земной шар вращался
на своей оси, что-то скрипело, скрежетало, хрипело. Огромный
мир дышал в маленьком ящике, пел, просвещал, гремел джазом,
злословил, играл на скрипке...

Послесловие. В недрах управления по международным связям
США выращен проект «Истина». Начальник этой конторы Чарлз
Уик откровенно заявил, что в «психологической войне» все сред¬
ства хороши. Неотвязное повторение небылиц, принудительная
мобилизация людей вокруг фальшивых имен и проблем получит
новый разгон. Много раз в истории человечества благородное
понятие, взятое Вашингтоном для названия проекта, использо¬
336

валось в низменных целях. Но, кажется, ^впервые это делается
так открыто и грубо.
Проект «Истина» узурпирует смысл этого слова, превращая
его в нечто противоположное — в ложь! Проект «Ложь» призван
подстегнуть все формы внешнеполитической пропаганды США,
обострить ее агрессивность в полном соответствии с курсом Бе¬
лого дома.

А это значит, что следует ожидать нового взрыва демагогии
в международной информации, исходящей из Соединенных Шта¬
тов. С новым рвением начнут производить в героев иных уголов¬
ников. Защитники диктаторских режимов, теоретики «ограничен¬
ной ядерной войны», негроненавистники и идеологи локаутов, го¬
нители авиационных диспетчеров-забастовщиков, покровители
гангстеров — отца и сына Бразинскасов, убивших советскую
стюардессу на борту нашего самолета, похитители детей Половчаков начнут с новой силой лицемерно морочить людям голову
«правами человека».

Мне тоже захотелось сегодня персонифицировать низость аме¬
риканской пропаганды, вспомнив недавнюю полемику с ныне
уже бывшим помощником президента США по национальной
безопасности Ричардом Алленом. В наших газетах не раз вы¬
смеивались его высокомерные разглагольствования о крушении

коммунизма. А теперь эта государственная фигура удалена с ва¬
шингтонской сцены, поскольку Аллену были предъявлены обви¬
нения во взяточничестве. Вот с какими оппонентами нам прихо¬
дится иметь дело. Вот один из тех, кто пророчит нам гибель и
кто пытается нас жалить, учить морали, поведению, этике.

Польша наших дней — одна из главных мишеней проекта
«Ложь». Президент Рейган объявил 17 декабря 1981 года: по¬
мощь этой стране прекращается. Запомним дату. Белый дом при¬
знал в этот день, что он подкармливал контрреволюцию и над¬

менно равнодушен к нуждам народа. Так из окошек доброде¬
тельной с виду хижины выглядывают лица злодеев. Проект
«Ложь» спешно гримирует их в защитников свобод и демократии
и подстрекает экстремистов к бесчинствам. «Сверхчеловеки» из
Вашингтона полагают, что им все позволено и все разрешено.
Но сильно ошибаются, думая, будто человечество — это безза¬
щитные персонажи Кафки.
Белый скорпион — вот истинный облик американской пропа¬
ганды. В отличие от брэмовского, он водится не в пустынях, а
распространен в среде обитания людей. Его ядовитые железы,
как боеголовки самостоятельного наведения, открываются на
конце острого крючковатого шипа-жала. Но на то и радары бди¬
тельности, чтобы вовремя обнаружить хищные умыслы скор¬
пиона и отогнать его хворостиной.
22

ИСПОВЕДЬ
УЛЛНЛ1

Худощавый, коротко, по-офицерски, стриженный, безукоризнен¬
ный пробор в ниточку, мужская красота старого человека, силь¬
ные еще руки.
— Я польский улан, капрал. В двадцатом году сражался
против Красной Армии. В той ужасной войне, когда Антанта под¬
толкнула и поддержала безумную агрессию Пилсудского. Я был
ранен на Буге. Хорошо запомнил этот день—13 сентября 1920
года. Да, я служил вместе с Андерсом. Знал его давным-давно.
Ротмистр Андерс был командиром шестого эскадрона первого
уланского полка, именно того эскадрона, где служил и я. Как
вы записали мою фамилию? Войткевич? Это не я, это кто-то дру¬
гой. Я Станислав Струмф-Войткевич.
Мы сидим в его строго обставленном кабинете уже два часа,
и наша беседа скачет, мчится в погоню за самыми различными
темами и в разных. направлениях, словно под кавалерийским
седлом.

В 1922 году он написал рассказ на военный сюжет и полу¬
чил первую премию на конкурсе газеты «Курьер варшавски».
Годом раньше, вскоре после ранения на Буге, выпустил в свет
тоненький сборник стихов — горькое сочувствие солдату, грусть,
как увядшие цветы на могилах военного кладбища, протест про¬
тив барышей на крови. Эти стихи резко отличались от ура-шовинистической поэзии, прославлявшей пилсудчину.
Он имел звание ротмистра, когда прибыл в Советскую стра¬
ну из Ливерпуля на корабле английского морского конвоя.
Струмф-Войткевич явился в Янгиюль под Ташкентом, где стоял
штаб польской армии. У него уже сложилась литературная ре¬
путация. Он состоял пресс-офицером при Сикорском — премьер1 В середине 60-х годов автору довелось беседовать в Варшаве с одним
из бывших офицеров армии Андерса, ныне известным польским писателем
Станиславом Струмф-Войткевпчем.
Кто такой Андерс? Этот генерал командовал польской армией, сформиро¬
ванной в СССР в 1941 году. Он изменил своим клятвам и вместо выступления
на Восточный фронт для вооруженной борьбы с гитлеровцами увел, по указке
из Лондона, армию в Иран — сторожить английский нефтепровод. Потом эта
армия, обманутая своим военным руководством, моталась по Ближнему Во¬
стоку, тяжко воевала на второстепенном направлении в Италии, и все вдали
от родной земли...
Встрече с польским писателем посвящен предлагаемый рассказ.
338

министре эмигрантского правительства Польши — и теперь был
назначен начальником бюро пропаганды и просвещения армии,
а также редактором газеты «Белый орел». У него были твердые
взгляды на историю Польши и ее будущее, и очень скоро они
пришли в противоречие с точкой зрения командующего армией.
— Я думал так: пришел момент, когда можно все изменить
в вековечных отношениях с Россией. Нужно скрепить наш союз
кровью. Наш путь — с Россией. Мы должны разделить ее судь¬
бу. И это, только это, приведет к новым отношениям между
Польшей и Россией. Мне был близок девиз польских революцио¬
неров «За нашу и вашу свободу!». Но что я увидел? Снова ин¬
триги, опять тайные подкопы. А нельзя ли честно? — И, сжав
свои сильные руки в кулаки, он положил их на стол. Точно так
художник Нестеров изобразил на своей знаменитой картине ака¬
демика Павлова — жест воли и веры.
— А как вы сформулировали бы свою точку зрения в те кон¬
кретные недели и месяцы?
— Очень ясно. Я верил в победу Красной Армии, предвидел
перемены в общественном устройстве Польши и презирал бело¬
гвардейские замашки Андерса и его компании.
У Струмф-Войткевича начались неприятности.
— Мы печатали в газете переводы из «Красной звезды». Вы
там работали, не так ли? Я тогда читал ваши статьи...— Легкий
учтивый поклон в мою сторону.— Ну так вот, допустим, мы на¬
печатали статью вашего специалиста «Бой в горно-лесистой ме¬
стности» или опубликовали речь Калинина. Это считалось ком¬
мунистической пропагандой. Я был строго предупрежден.
У Струмф-Войткевича есть ранний роман «Пасынок Европы».
Он вышел в 1936 году и повествует о горькой судьбе польского
солдата. Однажды в СССР состоялось неожиданное обсуждение
этого произведения с участием автора.

Поезд шел из Янгиюля в Джалал-Абад. На станции Чарджоу
Струмф-Войткевич купил две дыни, точно взяв их на прицел сре¬
ди красочных мишеней пестрого восточного базара за вокзаль¬
ной изгородью.
— Что там, ротмистр? — выглянул Андерс из окна вагона.
— Дыни, как видите!
Андерс пригласил Струмф-Войткевича в свое купе. Он был
там не один, с ним ехал советский генерал. После войны я с ним
познакомился. И он подтвердил мне точность рассказа СтрумфВойткевича о том разговоре в купе. Они ели дыню, Андерс чав¬
кал, ронял семечки на пол, давился. Советский генерал и
Струмф-Войткевич говорили о польской литературе.
— Далеко забрался польский солдат,— сказал СтрумфВойткевич.— Правда, отсюда до Германии — неблизкий путь.
339

— Воображаю, какого второго «Пасынка» вы сможете на¬
писать,— неожиданно сказал советский генерал.
И автор подумал: «Боже мой, он знает мой роман, он читал
его...»

— У вас тоже есть пасынки,— откликнулся Андерс, проже¬
вывая здоровенный кусок дыни.— Это распространенная ситуа¬
ция в семьях.

Струмф-Войткевич молчал, подавленный вульгарностью и не¬
вежеством командующего. Если ротмистра поразил и обрадовал
тот факт, что его роман известен советскому офицеру, человеку,
жившему в стране, от которой Польша пилсудчиков отгородилась
санитарными кордонами, заклятьями на католическом кресте и

враждебной границей, то безграмотность Андерса его больно
кольнула. Все-таки польские офицеры были знакомы с его ро¬
маном. Он не преувеличивал достоинств своего произведения, но
военная тема обеспечила «Пасынку Европы» внимание офицер¬
ских кругов.

В 1942 году Струмф-Войткевича вызвали пред очи трех выс¬
ших офицеров армии Андерса. Его спросили:
— Кто вам разрешил рассылать в полки книги Янины Броневской и Ванды Василевской?
Трое в мундирах сидели за узким и длинным столом, СтрумфВойткевич стоял перед ними.
— Это суд? — спросил он.
— Как вы осмелились выписать эти книги из Москвы?
— Я просил политпросветимущество,— ответил Войткевич.
— Что это за терминология?! — стукнул по столу председа¬
тель суда.— Польский офицер, кавалерист — и «по-литпросветимущество»! — Последнее слово он процедил с невыразимым
отвращением.

Струмф-Войткевич был временно отстранен от должности, а
потом и сам отказался от обязанностей'шефа пропаганды.
Он рассказывает:
— У Андерса был любимый припев: «Кавалерист, а не со
мной?» И еще один: «Будешь моим человеком?»
На этот вопрос-припев Струмф-Войткевич ответил:
— Я человек, и этого с меня достаточно.
«Идите со мной»,— снова и снова повторял Андерс. В чем
было дело? Андерс хотел командовать не только той польской
армией, что сформирована на территории СССР. Он жаждал
стать главнокомандующим всеми польскими вооруженными си¬

лами. Но уже существовал человек, занимающий эту должность.
Кто он? Сикорский. Значит, Андерс против Сикорского. СтрумфВойткевич прислан Сикорским,— значит, Струмф-Войткевич дол¬
жен принести присягу верности Андерсу. Но бывший его капрал
340

этого не делает по двум причинам: во-первых, он верен своему
премьеру, и во-вторых, еще по шестому эскадрону первого улан¬

ского полка хорошо знает шулера, бретера и казнокрада Ан¬
дерса.

— Неужели и казнокрада? — удивляюсь я.
— Казнокрада, пожалуй, в первую очередь. Его ведь выбро¬
сили из того уланского полка, где мы служили вместе. Андерс
жил широко, кутил, играл на бегах. Деньги из эскадронной кас¬
сы легко переходили в его карман. Он наживался на покупке
кавалерийских лошадей. Андерса накрыли, и ему пришлось по¬
кинуть полк.

Струмф-Войткевич не скрывал своей симпатии к Сикорскому.
Да, похоже на то, что премьер-министр, оставаясь буржуазно ог¬
раниченным политиком, начинал как-то понимать движущие

силы войны и роль в ней Советского Союза. Эта позиция была
близка Струмф-Войткевичу, польскому патриоту, мучительно раз¬
мышлявшему над проблемами польско-русских отношений. И все
же не будем забывать, что вывод польских войск в Иран про¬
изошел с согласия Сикорского.
Накануне этого дезертирства с Восточного фронта Андерс
устроил в Янгиюле банкет. Каждому приглашенному порученцы
Андерса у входа в зал вручали кабинетную фотографию — пояс¬
ной портрет генерала. В зале уже толклось немало офицеров.
Блестели лакированные проборы, серебрились аксельбанты. Во¬
шел Струмф-Войткевич. Ему тоже сунули в руку портрет Андер¬
са. Он недоуменно посмотрел па глянцевитый, наклеенный на пас¬
парту бритоголовый лик генерала, с хрустом сложил фотогра¬
фию вчетверо и небрежно сунул ее в карман бриджей. Все, кто
видел это движение, побледнели.
Позднее, уже в Иране, в городе Пехлеви, на банкете сошлись
английские, советские и польские офицеры. Англичане, заполу¬
чившие армию Андерса в качестве сторожа своего нефтепровода,
высокопарно разговаривали с поляками, не стесняясь, кляли Со¬
ветский Союз и поздравляли андерсевцев с тем, что они вырва¬
лись из «большевистской России».

В тяжелом раздумье стоял Струмф-Войткевич у стола, напо¬
минавшего разгромленный лагерь противника,— опустошенные
тарелки, пятна пролитого вина на скатерти, окурки, торчавшие

в соусниках. Его кто-то тронул за плечо. То был капитан Евстратов — один из советских офицеров, прикомандированных к шта¬
бу Андерса в СССР, а теперь сопровождавших польскую армию
через границу.

— Куда вы едете? — тихо спросил Евстратов.— Вы же чест¬
ный человек. Разве вы не понимаете, что поляков опять вовлека¬
341

ют в страшную авантюру? Разве вы не хотите драться вместе с
нами?

Струмф-Войткевич молчал.
— Тогда я еще не нашел в себе силы, чтобы круто повернуть
свою жизнь.

Нашлись другие люди. Зыгмунт Берлинг— начальник штаба
одной из дивизий армии Андерса — с группой офицеров остался
в СССР. Была сформирована новая польская дивизия. Она полу¬
чила имя Тадеуша Костюшко и положила начало новой поль¬
ской армии. Правительство послевоенной Польши лишило Ан¬
дерса польского гражданства. Он стал человеком «никто». Но
и до наших дней где-то берегут его отравленное наследство.
Поистине — мертвый хватает живого. Да, в конце 1981 года
газеты сообщили о «группах Андерса» в разных странах. Какие
уж там группы, точно не знаю. Возможно, каждая из них состо¬
ит из двух-трех стариков инвалидов и двух-трех юнцов, родив¬
шихся уже в эмиграции и спасающихся от безработицы готов¬
ностью взяться за любое дело, лишь бы платили деньги.
А может быть, никаких «групп Андерса» и в природе не су¬
ществует, а есть только одно название, осколки или профессио¬
налы под псевдонимом и новые подстрекатели безнадежной
смуты? Они находят друг друга, соединяются в молекулярном
сцеплении как единое целое, ибо у врагов новой Польши разные
названия, но одинаковые цели и суть.

...Хозяин дома встает из-за стола, прохаживается по кабине¬
ту. Воспоминания разбередили ему душу. Я смотрю на его еще
статную фигуру, на его хорошо посаженную голову, лезвие про¬
бора и сквозь обличье старого, «держащего спину» человека
вижу юного улана, одного из «пасынков Европы», брошенного
правителями Польши на молодую Советскую Россию, чтобы вер¬
нуть хозяевам континента их «русские дивиденды».

Вижу его усталое, измученное лицо солдата, пришедшего с
войны, понимаю его тяжкие разочарования в те годы, когда
Польша Пилсудского искала любые пути самоутверждения, но
только вдали от своего соседа, творящего новую жизнь, вопреки

ему, вразрез с ним, а ведь он рядом, близко. И девиз «За нашу
и вашу свободу!» будоражит сердце, как действующий только
на одной стороне, русской. Потом Янгиюль, бритоголовый Ан¬
дерс, его опасное двуличие, затем тысячевековый Иран, холодно
и отчужденно взирающий на суету польской армии, неизвестно
зачем оказавшейся среди его древних мечетей и тенистых садов.
И он, когда-то молодой, безусый улан, теперь уже зрелый че¬
ловек, все еще под началом у своего отпетого командира. Он
задавал себе вопрос: «До каких пор Польша будет идти роко¬
вой дорогой со слепыми поводырями?..»
342

Потом пришло время окончательного решения. Он вернулся
в Варшаву в конце сорок пятого года, чтобы строить новую
Польшу.
...Мы пьем кофе. Я подхожу к одной из книжных полок, из¬
дали разглядев на их корешках фамилию автора.
— Это все ваши?

— Мои,— подтверждает хозяин, и глаза его блестят.
Снимаю книги, одну за другой: «Генерал Коммуны» — о Ва¬
лерии Врублевском, «Генерал Ярослав Домбровский», «Сераковский» — об одном из организаторов «Земли и воли», друге
Шевченко, Чернышевского и Некрасова. «Траугутт» — о знаме¬
нитом польском революционере, герое восстания 1863 года...
Перелистываю исследование советского литературоведа
И. Горского «Польский исторический роман», изданное Акаде¬
мией наук СССР, и читаю: «...едва ли не самым значительным
достижением Струмф-Войткевича в области историзма — в деле
развития всесторонней правдивости, конкретности изображения
эпохи — является то искусное раскрытие сословной психологии,
вследствие которого читатель ясно чувствует какую-то внутрен¬
нюю классовую общность богатой поместной шляхты с правя¬
щими кругами России, а с другой стороны — не менее глубокую
братскую солидарность с польскими патриотами передовых лю¬
дей России — Герцена и русских народовольцев».
— Что может быть увлекательнее истории? — спрашиваю
ссбя вслух.
— Современность! — немедленно откликается Струмф-Войткевич.— В своих книгах я хочу скрепить революционные движе¬
ния прошлого с сегодняшним днем.

Мы говорим о дружбе Пушкина с Мицкевичем, Герцена —
с польским революционером Ворцелем. Припомнили сцену из
«Былого и дум», когда этот человек положил свою руку на пле¬
чо русского собрата, автора великих мемуаров, и сказал: «Нам
надобно идти вместе, нам одна дорога и одно дело».
Однажды Герцен произносил речь в Ганновер-Руме на собра¬
нии, посвященном революционным событиям в Польше. Когда
он окончил, председательствующий Ворцель при громких руко¬
плесканиях обнял его и со слезами на глазах поцеловал. «Ворцель и вы,— сказал тогда Герцену один из присутствующих,—
представляли типически Польшу и Россию».
Мы говорим о новой польской армии, той, что совместно с
советскими войсками пробилась на родину, вызволила ее из фа¬
шистской неволи. Перед нашим мысленным взором проходят
полки ее отважных солдат, череда ее прославленных военачаль¬

ников и политработников... Михал Роля-Жимерский, Зыгмупт
Берлинг, Александр Завадский, Кароль Сверчевский, Войцсх
343

Ярузельский, Мариан Спыхальский... Среди них были и ге, кто
начал свой военный путь еще в старой польской армии, но потом
резко порвал с ее реакционной идеологией, поверил в новую
судьбу Польши и отдал себя борьбе за ее идеалы. Были комму¬
нисты, вернейшие из верных, вынесшие на своих плечах всю
тяжесть подпольной работы, были и те, кто, повинуясь интерна¬
циональному долгу, воевал в Испании на стороне республикан¬
цев, и те, кто с родиной в сердце жил и работал в эмиграции.
Эти люди — гордость Польши.
— Золотая цепь дружбы соединила в одну когорту прогрес¬
сивных людей наших стран,— сказал Струмф-Войткевич.— Зна¬
мя дивизии имени Тадеуша Костюшко, первой дивизии польской
армии, сформированной в СССР, развевалось рядом с боевыми
знаменами советских войск. История и современность подали
друг другу руки и пошли рядом.

Патетика его слов прозвучала естественно и просто, как это
бывает всегда, когда она выражает искренние чувства.
Поздний час. Мы прощаемся. Он говорит:
— Вот вам горсть фактов, коллега. Не знаю, пригодятся ли
они вам когда-нибудь.
И я не знал. Но подошло время, и вот пригодились же вос¬
поминания польского улана. Спасибо вам, Станислав СтрумфВойткевич, за ту давнюю беседу в ночной Варшаве.

ВАРШАВСКАЯ
МЕЛОДИЯ

1

Князь Крак зорко выбрал место для закладки города. Первое
летописное упоминание о Кракове относится к 965 году. Через
тысячу лет я смог оценить умение ориентироваться на местно¬

сти, обнаруженное этим польским властителем из народного пре¬
дания.

В иллюминатор самолета хорошо видна древняя столица
Польши. Город расположен в долине Вислы. С севера его окайм¬
ляют живописно разбросанные холмы, а с юга — Карпатское
предгорье. Верхний обзор скрадывает расстояние, и кажется,
что Краков плывет, словно на одном уровне, вместе с рваными
облаками, вместе со всем примыкающим ландшафтом.
Тысяча лет — пустяк для истории мироздания и необозримое
пространство в представлении человека. Люди с трудом восста¬
навливают события даже последнего полстолетия. Нужно тща¬
тельно изучать бесчисленные и разрозненные факты, сверять их
с документами, официальными и интимными, сопоставлять ме¬
муары с точностью отчетов, дневники и письма с государствен¬

ными актами, приказами и распоряжениями. Так из хаоса со¬
бытий возникает их последовательное движение, прослежива¬
ется их направленность.

Самолет спустился на землю, а вместе с ним и я, покинув
высотную сферу умозрительных размышлений, очутился на зем¬
ле в прекрасном городе, где меня ждала случайная встреча, а
впоследствии и долгий разговор, который в какой-то степени
персонифицирует отрезок польской истории, связанный с по¬
следней войной.
Что рассказать о Кракове? Сотни, а может быть, и тысячи
путешественников уже написали о памятнике Адаму Мицкевичу,
разрушенном гитлеровскими оккупантами и восстановленном в
1955 году; о Мариацком соборе, великолепном сколке готиче¬
ской архитектуры XIV века; о том, как ежечасно трубит труба
с его самой высокой колокольни и весь город внимает этому
средневековому «хейналу» — сигналу; о знаменитом алтаре в
форме триптиха работы Вита Ствоша. И когда отрываешь взгляд
от этого чуда искусства и, запрокинув голову, смотришь на свод
главного нефа, расписанный величайшим польским художником
Яном Матейкой, то с учащенно бьющимся сердцем думаешь
345

о том, сколько красоты создал человек на нашей маленькой
планете.

Знаменитый «Барбакан», иначе говоря, редут, военный опор¬
ный пункт и Флориапские ворота вместе с фрагментами крепост¬
ных стен и башнями — каменный отзвук городского укрепления
средних веков. Рядом с ними в боевой шеренге веков высится
памятник Благодарности советским воинам.
Прекрасен Вавель — скалистый остров на Висле. Он поднял
на свои плечи королевский замок и кафедральный собор, опоя¬
санный крепостными стенами. На склоне Вавеля стоит памятник
Тадеушу Костюшко. Гитлеровцы уничтожили его. Но город
Дрезден от имени Германской Демократической Республики
прислал в дар Кракову превосходную копию.
Я медленно иду по замковому двору, окруженному ренес¬
сансными аркадами, и понимаю, что ничего подобного этому
огороженному пространству, замкнутому в своем уютном вели¬
чии, я не видел в Европе, хотя и посетил бесконечное число ее
дворцов и замков.
Долгим был бы рассказ о парадных залах замка, о коллек¬
ции гобеленов, оружия, гробницах польских королей в подзе¬
мелье собора, о «Смочьей яме» — пещере у подножия одной из
башен, с которой связано народное предание о драконе и храб¬
ром сапожнике.

История приобретает здесь овеществленный вид. Она пере¬
крещивается с летописью русской жизни. На протяжении веков
две страны — Россия и Польша — были связаны славянским
родством, географическим положением, периодами борьбы с об¬
щим врагом, по временам драматическими расхождениями и,
наконец, единой цепью революционного процесса, кровавой вой¬
ной против военной силы фашизма, совместным строительством
нового мира.

Три дня провел я в Кракове. Однажды поздно ночью возвра¬
щался из гостей в свой отель со спутником, польским журнали¬
стом. Краков спал. Мы шли широкими и узенькими пустынными
переулками, где так легко разыгрывалось воображение.
На камнях мостовой наши шаги звучали дробным пересту¬
ком. То ли их подхватывало эхо, то ли кто-то шел впереди за
поворотом. Кто бы это мог быть в такой поздний час? Готика
старинных зданий по обе стороны улицы настраивала на свой
лад. Может быть, то молодой шляхтич в шляпе с пером, при
шпаге, укрытой под темным плащом, пробирается к возлюблен¬
ной? Или ночной сторож обходит свои владения и светит вокруг
фонарем?
Вот из-за угла скользнула световая дорожка. А может быть,
то отблеск огней витрины? Ночные миражи легко переносят
340

прохожего из века в век. И вот ему уже мерещатся тени под¬
польщиков, перебегающих от дома к дому. Они расклеивают на
стенах листовки-лозунги Сопротивления.
Рассвет рассеивает видения ночи. Но память, зацепившись
за одно из них, подсказывает двум полуночникам — в который
уж раз! — разговор о судьбе Польши в недавней страшной вой¬
не. Пять лет оккупации разорили ее и обескровили. В концла¬
герях, на полях сражений, в массовых расправах погибло почти
б миллионов человек. Материальные потери в народном хозяй¬
стве и культуре составили 50 миллиардов долларов. Прошло
совсем немного времени — и Польша воспрянула к новой
жизни. В каждом ее уголке идет бурный процесс созидания.
Польша возродилась в своих исторических рубежах. Впервые
на протяжении своей большой истории она граничит с землями
друзей.
— Баста! Мы идем спать! — И, укладываясь на пышное ложе
гостиничного номера, я слышу, как трубит трубач, в открытое
окно номера доносится звук «хейнала» — сигнала...
Утром, когда до отъезда из Кракова в Закопане остается какой-нибудь час, мы заходим в универмаг. Хочу купить жене по¬
дарок. Я присмотрел симпатичный халатик, только сомневаюсь,
будет ли он впору. Оглянулся вокруг и увидел спиной к нам
женщину, фигурой похожую на ту, кому предназначается по¬
купка. Негромко говорю спутнику:
— Хорошо бы прикинуть халатик к этой красотке. Ах, зачем
я ставлю перед собой трудные цели, как это сделать?
И вдруг она оборачивается, я вижу перед собой синие глаза,
вздернутый нос, полные губы.
— Как вы догадались, что я красива? — заинтересованно
спросила она на чистом русском языке.
Признаюсь, я растерялся, мой спутник тоже безмолвствовал.

А она, наслаждаясь нашим смущением, распорядилась:
— Берите халатик, какое хорошее слово,— она вкусчо по¬
вторила: — Халатик! Я охотно примерю...
Она живет в Варшаве, ее зовут Ванда, на вид ей около со¬
рока.

— Откуда вы так хорошо знаете русский?
— О, это долгий разговор...
— Могу ли я на него рассчитывать?
— Можете! — Ответ прозвучал без колебаний.— Запишите
мой телефон. Вернетесь в Варшаву — позвоните.
Так я познакомился с войсковой разведчицей польской ар¬
мии. Кто она, я узнал только в Варшаве, а тогда, в универмаге,—
только имя и номер телефона.
В Варшаве я позвонил ей вечером, в день приезда.
347

— Здравствуйте, Ванда, говорит ваш краковский знакомый.
Когда состоится наш долгий разговор?
— Когда хотите. Можно и сегодня.
— Буду рад. Где мы встретимся?
— Хотите проехать по вечерней Варшаве?
— Конечно!

— Через полчаса мы будем у подъезда вашей гостиницы.
Какая бы то ни было инициатива покинула меня. Я был во
власти предлагаемых обстоятельств. Кто это «мы»? Сестра из
Кракова? Брат? Отец? Дедушка?
Она приехала с невысоким мужчиной, чуть располневшим,
лет пятидесяти, обладавшим необычайно подвижным лицом.
— Знакомьтесь,— сказала Ванда.— Мой муж. К сожалению,
он не говорит по-русски, но, думаю, кое-что понимает. Поэтому
ухаживайте за мной осторожно. Он повезет нас по Варшаве, а
я вам буду о ней рассказывать.
Мы поехали. Я сидел рядом с водителем малолитражки, а
Ванда устроилась сзади и объяснялась в любви своему городу.
То было дивное путешествие с красивой женщиной, ее молчали¬
вым мужем и их прекрасной Варшавой.
Насытившись впечатлениями, я пригласил эту, на мой взгляд,
странноватую семейную пару поужинать у меня в номере. Имен¬
но в номере, чтобы не рассеивалось внимание, как это неизбеж¬
но произошло бы в ресторане во время обещанного мне долгого
рассказа. Ванда ответила согласием за себя и за мужа. И вот
мы сидим у накрытого стола. Официант пожелал нам приятного
аппетита и, молодецки откупорив бутылки из Москвы, уда¬
лился.

— Муж не пьет ни капли,— сообщила Ванда,— но я поддер¬
жу компанию.— И добавила: — Что-то стало холодать, не пора
ли нам поддать...

Я не скрыл своего удивления. Русские идиомы не только
застольного характера, но временами и довольно сложные
мелькали в ее речи так естественно и непринужденно, как

если бы она была, по выражению Пушкина, «из перерусских
русской».
— Не удивляйтесь. Мы заморим червячка, и вы удовлетво¬
рите свое любопытство полностью,— сказала Ванда.
Этот «червячок» доконал меня окончательно. Ванда оказа¬
лась смелой, решительной. Как видно, она невысоко ставила и
своего мужа, и ме.ня. Но тогда зачем она приехала? Она совсем
не походила на искательницу приключений, хотя поверхностное
впечатление могло подсказать именно такой вывод. Я не сомне¬
вался, что это был ее муж, а не подставное лицо. Несколько раз
я перехватил его влюбленные взгляды, обращенные к Ванде. Воз¬
348

можно, он был не ее мужем, а любовником? Но такая форма их
связи показалась мне маловероятной.
Надо сказать, что у спутника Ванды было очень выразитель¬
ное лицо. Он участвовал в нашей беседе, не говоря ни слова и
неточно понимая смысл того, о чем мы говорили. Когда ему ка¬
залось, что один из нас произносил что-то шутливое, он реаги¬

ровал немедленно. Смеялось все его лицо. Смеялась его физио¬
номия — глаза, щеки, подбородок, брови, надбровные дуги, за¬
ливалась смехом каждая его морщинка, хохотало туловище,

вздрагивали плечи, колыхалось брюшко. Он подключал к смеховой реакции и руки, они просто обмирали от веселья, упираясь
в бока или от полноты чувств взмахивая ладонями повыше
плеч — знак полного изнеможения в приступе смеха. С особой
беспечностью смеялся оттопыренный мизинчик, в нем была ка¬
кая-то мальчишеская смешливость, и он начинал как бы не¬
слышно повизгивать от восторга, едва почуяв приближение
смешного.

Точно так же, всем своим существом, откликался этот чело¬
век, когда полагал, что речь у нас идет о серьезном и драматич¬
ном. Он на глазах увядал, сутулился, тяжелые морщины пере¬
черкивали его скорбное лицо. Горькая усмешка коверкала рот.
Боль и сожаление, негодование и гнев молчаливой процессией
проходили по всей его внешности. Грудь вздымалась и опуска¬
лась в тяжелом волнении. Замирал, цепенея, животик, руки
сжимались в кулаки, и только веселый мизинчик не знал, как
ему быть. Он хотел смеяться непрерывно.
Такие реакции производили особенно сильное впечатление,
когда вклинивались в нашу беседу с Вандой невпопад. Я с изум¬
лением смотрел на мужа Ванды, забывая о его незнании рус¬
ского. А она одно-два мгновения безнадежно вглядывалась в
своего избранника, и разговор наш продолжался.
Она — дочь польского офицера, погибшего еще в пригра¬
ничье, кажется, в первые же дни гитлеровского вторжения на
территорию Польши. Так сказали ее матери. Потом появилась
надежда: кто-то будто бы видел его уже под самой Варшавой,
в одной из колонн отступавших войск. До сих пор неизвестно,
убит он или затерялся в ужасной сутолоке тех дней, пропал без
вести. Мать бежала на восток с двумя дочками. Одной было две¬
надцать, другой восемнадцать, Ванда — младшая. Волна от¬
ступления и бегства вынесла их во Львов. Они очутились там
без вещей и без денег. Судьбы людей ломались. Бушевал океан
народного бедствия, и в нем носились эти три песчинки. Но им
не дали пойти на дно. После многих злоключений они очутились
возле уральского города Шадринска.
349

Они ехали туда поздней осенью в холодном, нетопленом ва¬
гоне. Ехали долго. Выходили на шумных или пустынных стан¬
циях. Лил дождь, и свистал ветер. И однажды, когда они сиде¬
ли, тесно прижавшись друг к другу, в углу вагона, как нахох¬
лившиеся воробушки — мать с птенцами,— Ванда спросила у
матери, заглянув ей в глаза своим повзрослевшим взглядом:
— Как это все случилось? Почему мы потеряли нашу стра¬
ну? Очутились здесь? Мы больше не увидим папу? Гитлер нас
разбил, но почему это произошло? Я хочу знать почему?
Мать смотрела на Ванду печально и задумчиво.
— О, дева Мария, я и сама не могу еще все это понять. Одни
говорят одно, другие иное. Историки, наверно, разберутся.
— Буду историком! — решительно сказала Ванда.
Мать улыбнулась сквозь печаль и муку:
-— Доченька, а ты ведь хотела быть артисткой?
Мать когда-то занималась на курсах агрономов-любителей,
а может быть, просто в агрономическом кружке. Ее направили
работать в совхоз. И там они перевели дух. Гремела и выла
страшная война, но они могли есть почти досыта...
Шли годы. На них свалилась беда, старшая сестра умерла,
какая-то болезнь крови скосила ее, кроткую и безмолвную.
— Это все война наделала,— кричала мать.— Кто ее усми¬
рит, проклятую?
— Я,— ответила Ванда.
Ей было шестнадцать лет, когда она написала и бросила в
почтовый ящик открытку с таким адресом: «Москва, в комитет,
где создается польская армия». Ванда просила зачислить ее
бойцом. Она хотела мстить за отца, за сестру. Она не могла, не
хотела больше ни учиться, ни работать. Воевать! Красота де¬
вичьего лица словно вуалью прикрывала твердый, решительный,
волевой характер.
— На мое счастье, Андерс уже увел свои дивизии из СССР,
иначе я могла попасть к нему, и что бы тогда стало со мной? Кто
знает, вернулась ли бы я в Польшу, в мою Варшаву?
Тогда, под Шадринском, Ванда знала из радиопередач, что
формируется польская армия.
— Я прочла в какой-то газете интервью с Андерсом...
При этих ее словах я вздрогнул. Неужели то самое? Оно ведь
было единственным. Я взял его у польского генерала в конце
1941 года. И напечатал его только один орган печати. Какой*ветер занес тот номер «Красной звезды» в уральский совхоз? И как
он попал в руки Ванды?
— Что с вами? — спросила Ванда.— Я сказала что-нибудь
не так?
— Нет, нет, прошу вас, продолжайте.
350

— Там, в этой газете, было сказано, что поляки будут вое¬
вать вместе с русскими. Я в то время иногда поддразнивала
мать: «Выйду за русского».— «Нет, только за поляка»,— отве¬
чала мамочка. «Но почему? Они такие славные и добрые ребя¬
та».— «То правда,— задумываясь, говорила мать,— но ты поль¬
ка, католичка, ты не можешь выйти за безбожника».— «Могу,
мамочка, могу»,— смеялась я. И однажды моя дорогая мама,
махнув рукою, заключила наш спор: «Ты можешь, я знаю, ми¬
лая моя чертовка!»
Но всерьез Ванда о замужестве не думала, она желала одно¬
го— воевать. Она считала, что если ее возьмут в армию, то она
пойдет в бой под командованием того самого генерала Андерса,
про которого прочитала в газете, а больше ничего о польских
делах толком ей не было известно.
Она не могла знать, что 5 января 1942 года в Варшаве в
квартире Юлиуша Рыдыгера на Жолибоже по улице Красиньского, в доме 18, состоялось учредительное собрание польской
рабочей партии — преемницы польской коммунистической пар¬
тии. В том же январе был принят патриотический манифест
ППР — декларация «К рабочим, крестьянам, интеллигенции!
Ко всем польским патриотам!».
Ванда этой декларации не читала. Но она училась в советской'школе с одушевленной идеей интернационализма, читала
русские книги с их проповедью гуманизма, труда, общественно¬
го прогресса, работала в совхозе среди людей-патриотов, остро
переживавших события на фронте, и сама она была горячей
патриоткой своей униженной и гордой родины. Если совхозные
ребята натыкались в местной скудной библиотеке на книжку,
где мелким шрифтом было напечатано: «перевод с польского»,
они несли ее Ванде.
Она жила среди простых, душевно чистых людей и не по
опыту и возрасту, а интуитивно, сердцем ощутила глубокий де¬
мократизм их простоты и величие их нравственного целомудрия.
С недоумением вспоминала она те фразы из довоенных поль¬
ских учебников, где пренебрежительно говорилось о дикости
русских — «москалей». Не может быть, чтобы такие слова отно¬
сились к тем, кто ее окружает, к этим вихрастым паренькам, к
девушкам-певуньям, к этим рассудительным рабочим и их доб¬
рым женам. Они научили ее трогательным песням, в их распеве
всегда звучало что-то похожее на польский лад.
2

Она начала бегло говорить по-русски, а когда читала и писала,
то искала и находила общие корни двух языков. Она жадно пе¬
речитывала польскую классику. Стихи Мицкевича тревожили
351

ее душу. «Оду к молодости» она твердила даже ночью, когда не
спалось и за окном гудели уральские ветры, а в сердце ее под¬
нимался мятежный бунт страдающей личности. Она заново про¬
чла биографию Костюшко и цепко заметила в этой русской кни¬
ге те черты своего давнего, еще с восьмилетнего возраста, героя,
какие ей не были известны раньше.
Оказывается, Костюшко не просто боролся за свободу Поль¬
ши, но был еще и заступником обездоленных, был тем, кого
взрослые называли демократами, революционерами. Он хотел
наделить землей крестьян. А кроме того, поехал за океан и там
храбро сражался за американскую независимость. И в русской
книге это названо «интернациональной солидарностью». Именно
о ней вчера еще говорил лектор в совхозном клубе, но так скуч¬
но, что Ванда перестала слушать и начала шушукаться с подру¬
гами...

Огромным потрясением стал для нее образ Феликса Дзер¬
жинского. Как будто ее, словно потерпевшую кораблекрушение
путешественницу, прибило волною к неведомому берегу и она
открыла новую прекрасную землю. Он поляк! Из мелкопомест¬
ной дворянской семьи, как и ее бедный, пропавший без вести
отец. Он порвал со своей средой, стал великим деятелем этой
безбрежной страны, куда судьба забросила и ее. Ванда произ¬
носила про себя его имя Феликс, польское, родное.
Вместе с Дзержинским она открыла такой мир человеческих
страстей, такую поглощенность ими и такие цели жизненной
борьбы, что впервые испытала сильнейший душевный трепет, как
будто суша, на которую она ступила, была «островом бурь». Те¬
перь она жила в тревожном предчувствии чего-то большого и
неожиданного, что обязательно должно с ней случиться. И ей
казалось, что душа ее витает не только над «островом бурь», а
над всей землей, как мятежный дух всечеловеческой борьбы за
истину и свободу.
И был день, когда она прочла в томике Маяковского:
Юноше,
обдумывающему житье,
Решающему —
сделать бы жизнь с кого,
Скажу,
не задумываясь:
— Делай ее
с товарища
Дзержинского.
В оттаявшем окне семейного общежития в совхозе Ванда

видела уходящее к небу поле, распахнутое для весенней вспаш¬
ки. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, глядела в
352

это оконце и, странно возбужденная, говорила себе: «Ванда, ты,
кажется, стала совсем большая. И, кажется, ты начала что-то
понимать».

Ей было шестнадцать лет. А на ее родине в это время в глу¬
боком подполье, вместе со строительством рабочей партии, соз¬
давалась Гвардия Людова. Первым начальником ее Главного
штаба стал Мариан Спыхальский. Вооруженная борьба сделала
инженера-архитектора военным полковником, а потом и гене¬
ралом.
Любопытствующие глаза, высокий лоб, оттененный густыми
бровями, волнистые волосы, зачесанные назад,— такова его

внешность. Натура волевая, а вместе с тем и художественная
открывает нам великое свойство патриотизма и революционного
времени, облегчающее человеку переход из одной профессии в
другую, даже прямо противоположную первой. Архитектор
строит — воин разрушает. Но справедливая война и есть сози¬
дание нового мира. Спыхальский понимал это очень хорошо.
Потом он стал президентом Варшавы. Взялся было за старую
специальность, но скоро принял пост министра Национальной
обороны...
Как раз в те летне-осенние месяцы 1942 года, когда Андерс,
нарушив свое обещание драться против вермахта на Восточном
фронте, уводил в Иран сформированную на территории СССР
польскую армию, в Польше начала подпольную войну Гвардия
Людова, впоследствии переименованная и перестроенная в Ар¬
мию Людова. Ее первый бой провел отряд Францишка Зубжицкого 10 июня того же 1942 года с немецкими жандармами между
деревнями Полихно и Коло в районе Пятрковских лесов.
Этого Ванда не знала. Не знала и того, что открытка ее была
передана весной 1943 года в «Союз польских патриотов». Этот
союз возник по инициативе польских коммунистов как массовая
антифашистская организация, ее видными деятелями были Ван¬

да Василевская и Александр Завадский. Союз обратился к Со¬
ветскому правительству с просьбой разрешить формирование
новых польских воинских частей в СССР.

6 мая 1943 года такое разрешение было получено, и вскоре
неподалеку от Рязани, в Сельце, на живописном берегу Оки,
раскинулся палаточный лагерь первой дивизии новой польской
армии. Ей было присвоено имя Тадеуша Костюшко.
Не все офицеры ушли с армией Андерса в Иран. Остался в
СССР подполковник Зыгмунд Берлинг, остались и его едино¬
мышленники. Берлинг, кадровый офицер старой польской армии,
встретил гитлеровское нашествие командиром полка, в армии

Андерса был начальником штаба 5-й пехотной дивизии, но
уехать из СССР отказался, а ровно через год после ухода войск
23 Заказ 3743

353

Андерса повел дивизию имени Тадеуша Костюшко на советскогерманский фронт. Никогда не забудется имя этого скромного,
решительного человека. Он первым скомандовал «шагом марш!»
походной колонне польских жолнежов, выходящей на дорогу к
линии Восточного фронта.
12 октября 1943 года под Ленино дивизия имени Костюшко
вступила в бой с гитлеровцами, и с тех пор этот день стал в на¬
родной Польше днем рождения Войска Польского, большим на¬
родным праздником, отмеченным красным числом в календаре.
Польская отвага в том бою заявила о себе громким голосом.
Узнав, с кем они имеют дело, гитлеровцы решили жестоко на¬
казать «дерзкую» дивизию. Немецкое командование понимало,
что первый же успех поляков на Восточном фронте неумолчным
эхом отзовется на их родине, вдохновит патриотов-подполыциков, придаст новые силы Сопротивлению.
Но, как сообщала сводка Совинформбюро, «попытки про¬
тивника остановить стремительное наступление польской пехо¬
ты путем массированного применения пикирующих бомбарди¬
ровщиков, поддержанных самоходными пушками «Фердинанд»
и танками, не увенчались успехом». Больше пятисот польских
солдат и офицеров были награждены за этот бой советскими
орденами и медалями, боевыми наградами Польши.
Трое воинов стали Героями Советского Союза — Высоцкий,

Гюбнер и Анеля Кшивонь. Командир дивизии Зыгмунд Берлинг
впоследствии командовал польской армией в составе 1-го Бело¬
русского фронта, и она доблестно сражалась в ЛюблинскоБрестской операции. Он получил звание генерала брони и стал
заместителем главкома Войска Польского.

Когда-то Андерс, щуря свои холодные глаза, иронизировал
над Берлингом, подозревая его в смертном грехе офицера —
демократизме. «Военная косточка» — Берлинг показал, как
победно может воевать армия, где все, от солдата до генерала,
воодушевлены подлинно демократической идеей. «Демос» — это
ведь по-гречески народ!
Открытка Ванды, посланная ею в «комитет, где создается
польская армия», до времени лежала в одной из толстых папок.
Они стояли на полках в тесном строю, как солдаты на смотру.
Однажды дошла очередь, и чья-то рука вынула в числе других
и послание Ванды. А потом она получила и повестку из военко¬
мата, простилась с плачущей матерью, села в поезд и поехала
навстречу своей судьбе, юная девушка, дочь польского офицера,
любимица рабочих совхоза вблизи Шадринска.
В ночь на 1 января 1944 года в Варшаве на заседании пред¬
ставителей демократических организаций и групп была создана
Крайова Рада Народова. Открывалась новая страница в исто¬
354

рии Польши. Председателем Рады был избран Болеслав Берут.
В эту же ночь был принят декрет о создании Армии Людовой.
Командовать ею стал старый польский генерал Михал Жимерский.

«Старый» в том смысле, что был кадровым военным с боль¬
шим послужным списком. А выглядел он моложаво, несмотря на
перенесенные невзгоды жизни. Его седина легко пряталась в
светлой шевелюре. Его молодили голубые славянские глаза. Их
взгляд был дружелюбен и тверд. Еще в 1943 году он установил
связь с Центральным Комитетом ППР и Гвардией Людовой.
В подполье его знали под кличкой Роля. Опытный военачальник
принес в рядах Сопротивления немалую пользу.
Уроженец Кракова, он начал военную службу еще в 1911 го¬
ду. Во время первой мировой войны сражался в польских легио¬
нах. После Октябрьской революции, когда Польша получила
независимость, Жимерский был командиром пехотной бригады,
дивизии. Потом окончил Высшую военную школу во Франции.
Вслед за тем занимал в Польше пост заместителя начальника
армейской администрации по делам вооружения. А в мае
1926 года выступил на стороне правительства против переворо¬
та, затеянного Пилсудским, вынужден был эмигрировать и про¬
был во Франции вплоть до 1939 года.
С ужасом убедился он в неверности союзников. Буржуазная
Польша участвовала в Мюнхенском сговоре, а теперь терпела
бедствие в одиночестве. Позже Черчилль откровенно писал:
«Франция и Великобритания остались пассивны, хотя в то же
время германская военная машина со всей силой разрушала и
порабощала Польшу. Гитлер не имел оснований жаловаться».
Кадровый польский генерал, известный всей стране, пошел
туда, где разворачивалась истинная борьба с безжалостным
врагом. Его репутация в Сопротивлении была безупречной.
Тем временем Военный Совет Польской армии в СССР обра¬
тился к населению оккупированной родины с воззванием. В нем
говорилось, что стотысячная Польская армия идет на помощь
своему народу. Дорогу в отечество ей открыли победы советскич
войск. Они взломали оборону противника, форсировали водную
преграду — западный Буг и вступили на территорию Польши.
Город Хелм был освобожден 22 июня 1944 года, а 24 июля —
Люблин. Наступление ширилось, охватило обширную террито¬
рию восточных районов Польши. Люблин стал резиденцией
Крайовой Рады Народовой. Был создан исполнительный орган
революционной власти — Польский комитет национального осво¬
бождения, преобразованный к концу того же года во Временное
правительство Польши. Армия Людова и армия Зыгмунда Берлинга, сформированная в СССР, слились в единое Войско Поль¬
355

ское. Его главнокомандующим стал Михал Роля-Жимерский,
будущий маршал Польши.
А что в это время делала Ванда? Она, представьте себе, на¬
ходилась в Польше, но не в освобожденном районе, а за линией
фронта. Как это произошло? Долго ли, коротко ли ехала она
через половину России, но прибыла же в назначенную ей поль¬
скую часть. Там ее, недолго думая, отправили было санитаркой
в лазарет, но она, сверкнув глазами, сказала:
— Я буду солдатом с оружием — и никем иначе! — Голос ее
дрожал.

В полку происходило сколачивание мелких подразделений, и
она вместе с другими стала отрабатывать тактику одиночного
бойца. Ванда удивляла начальство настойчивостью, усердием,
страстным желанием овладеть военным делом. Она сноровисто
окапывалась, умело маскировалась, метко стреляла. В роте ее
назвали «чертов солдатик».

Однажды ее вызвали в штаб батальона, и там, в невзрачной
комнатенке, два незнакомых ей офицера, советский и польский,
повели с ней мужскую беседу о том о сем. Довольна ли служ¬
бой, что думает о ходе войны, о своем будущем, все в таком
роде. Эти вопросы ей не понравились. Она подняла свои синие
глаза на офицеров и строго сказала:
— Если вы хотите отправить меня учиться на киноактрису,
то я откладываю это на послевоенное время. Сначала нужно
отвоевать Польшу.
Офицеры засмеялись, и поляк спросил:
— А ты хотела бы оказаться в Польше раньше, чем на ее
землю вступит наша армия?
— С оружием?
— Конечно!
Ее отправили в разведшколу.
...Самолет шел «на сброс». На его борту было двое— Ванда
и польская коммунистка, женщина в годах, но крепкая, сухо¬

щавая. Она прыгнула первой и словно сгинула. Никогда больше
Ванда ее не видела. Потом, уже после войны, говорили, будто
она опустилась на окраине села, где партизаны атаковали не¬

большой гарнизон гитлеровцев не смогла дотянуть до недале¬
кого леса, внезапно свалилась прямо в «среду боя» и погибла,
изрешеченная пулями... А может быть, то была другая парашю¬
тистка — точно Ванда не знала.
Пригубив рюмку в начале нашего вечера, она больше не при¬
касается к спиртному и тихо рассказывает о своей жизни. Это
совсем не та Ванда, какую я увидел в Кракове, не та, что два
часа назад показывала мне Варшаву. Подолгу молчит с выра¬
356

жением легкого удивления на лице, словно не доверяя собствен¬
ному рассказу, потом задумчиво продолжает.
Она осталась в лесу одна. На ее птичий сигнал никто не от¬
кликнулся. С трудом замаскировала парашют, надежно спрятала
рацию. И вышла из леса на проселочную дорогу. Она — в Поль¬
ше! В крестьянской одежде, с перемазанным лицом, косынка
надвинута на лоб. Вид жалкий, она хромает. У нее твердо за¬
учена легенда. Ей не надо было учиться на киноактрису. Она
блестяще справилась с ролью беженки-крестьянки. За полгода
ее ни разу не задержали, никто ни в чем ее не заподозрил. Она
делала и сделала все, что ей поручили.
А тогда, в один из первых дней после «сброса», она пришла
на городскую явку. По твердым признакам поняла, что здесь
все провалено. Добралась до соседнего городка, отыскала за¬
пасную конспиративную квартиру. Потом получила в свои руки
рацию. Связалась, с кем ей было указано. Все исполняла точно,
осмотрительно, не минуя ни одной необходимой предосторож¬
ности.

— Как же вы все это делали?
— Как учили! — ответила Ванда.
Она была одним из тех «солдат в темноте», кто через линию
фронта помогал военному командованию разгадывать планы
противника, уточнять обстановку, вести успешное наступление.
Она была лишь маленьким звеном в железной цепи войсковой
организации, но звенышко это не поддавалось ржавчине, не ис¬
тончалось, было крепким и надежным.
И только вспоминая мать, что осталась одна-одинешенька
возле Шадринска, Ванда не находила себе покоя. Имела ли она
право оставить мать одну? Она вспоминала ее отчаяние при
прощании, ее огромные глаза, полные слез, ее измученное лицо.
Нет, нет и нет! Я не должна была обрекать ее на одиночество.
И лишь одна мысль, разрастаясь и заполняя все существо Ван¬
ды, утешала: «Я не могла оставить ее без Польши».
И эта искупительная мысль давала девушке новые силы для
той опасной жизни, какую она вела как радистка-разведчица.
Судьбу личности в истории она определила переживанием, чув¬
ством. И это определение было безошибочным, хотя и нелегким.
Условия работы в тылу осложнялись еще и характером дея¬
тельности Армии Крайовой, сформированной в Польше агента¬
ми эмигрантского правительства в Лондоне. Польская реакция
даже после трагических итогов своей политики не желала и ду¬
мать о честных отношениях с Советским Союзом. Печатный ор¬
ган группы пилсудчиков, входившей в Армию Крайову, «Всхуд»
писал в октябре 1943 года: «...ни о каком мирном сотрудничестве
с Россией не может быть и речи. Московское могущество должно
357

быть сломлено и обезврежено раз и навсегда. Мы безусловно
должны стремиться к тому, чтобы Россия была малой и слабой».
Они играли в фантастическую игру. Они всерьез рассчиты¬
вали на поражение СССР в войне с гитлеровской Германией.
Кто же в таком случае освободил бы Польшу и разбил нацист¬
ское государство? То были безумцы, свихнувшиеся на почве
врожденного антисоветизма.

Как бы там ни было, но Армия Крайова управлялась реак¬
ционерами и готовилась ими для захвата власти, как только

страна станет свободной. Конечно, эта армия вела боевые дей¬
ствия против оккупантов. Ее рядовые бойцы со всей страстью
польских патриотов ненавидели бесчинствующего врага. Но на¬
чальство сдерживало их порыв, берегло силы для гражданской
войны. В военно-административном аппарате Армии Крайовой
действовали и органы борьбы с Гвардией Людовой. Существовал
даже полицейский отдел!
Ванде, ее коллегам и друзьям приходилось хорониться не
только от гитлеровцев, но и не выдавать себя «аковцам», хотя
многие из них никак не могли взять в толк, почему они обязаны
враждовать с бойцами Армии Людовой, и подчас охотно и само¬
стийно вступали с ними в боевое содружество. Но поди различи,
кто из них друг, а кто недруг, соглядатай, окончательно одур¬
маненный злокозненной пропагандой,— сразу и не разберешь.
Рассказ Ванды сложным узором одной и неповторимой жиз¬
ни явственно вплетался в канву общей борьбы Польши и воен¬
ных действий на фронтах.
Она шла по польской земле впереди наступающего фронта.
Она перемещалась со своей рацией все дальше и дальше, как
олицетворение самой Польши, зовущей освободителей вперед и
вперед. Войска очищали от врага все новые города и селения, а
она неслышными шагами, невидимая противнику, передвига¬
лась в его тылу к новым и новым рубежам и знала, что вскоре
и здесь разгорятся бои. Днем и ночью попискивала морзянка:
точка — тире, точка — тире. Это сигналила сама Польша, дава¬
ла целеуказания родному войску.
3
Да, Войско Польское вели в бой опытные военачальники.

Кароль Сверчевский — известный деятель польского и меж¬
дународного революционного движения — еще в Испании под
именем генерала Вальтера командовал Интернациональной
бригадой и дивизией. Он коренной варшавянин. Отец его рабо¬
тал на металлургическом заводе Герляха. В 1915 году, в разгар
первой мировой войны, царское правительство эвакуировало
358

варшавские предприятия вместе с семьями рабочих в глубь им¬
перии. Юный Сверчевский оказался в России, нашел себе друзей-товарищей, сблизился с русскими марксистами. Один из
множества поляков, неразрывно связанных l русским револю¬
ционным движением и его прекрасным лозунгом: «За нашу и
вашу вольность!»
Резко вылепленные черты сильного лица, покорявшего всех,
кто его знал или видел, энергия духа, проницательный взгляд,
душа солдата, всегда готового к превратностям боя. Кароль
Сверчевский сформировал 2-ю Польскую армию, командовал
ею, потом был заместителем министра обороны Польши.
Он был убит националистами — агентами польской реакции
во время инспекционной поездки на юге страны. К тому времени
командование Армии Крайовой издало приказ о ее роспуске.
Нет, реакционеры не отказались от борьбы с новой Польшей.
Просто лондонцы убедились в тщетности своих усилий создать
для себя в стране массовую базу — рядовые «аковцы» и даже
какая-то часть офицерства уходили из-под их влияния. На ме¬
сто армии идеологи старорежимной Польши выдвинули тща¬
тельно законспирированные вооруженные группы. Дело пришло
к политическому бандитизму.
В середине 1945 года я ехал из поверженного Берлина домой
через Польшу. На немецкой земле было тихо и спокойно. «Вервольфы» — «военные волки» — мне не попадались. Охотников
продолжать войну за Гитлера тогда еще не находилось. Но в
первом же польском селении, где мы заночевали, раздались
выстрелы.
— Это голос из Лондона,— позже объяснил нам польский

капрал.— Хотели прощупать село. Одного мы поймали.
От руки такой вот группы и пал народный герой Польши
генерал брони Кароль Сверчевский, под чьим командованием
2-я польская армия вместе с советскими войсками штурмовала
Берлин. Он был ранен выстрелом из засады. Отойти в безопас¬
ное место не захотел. Вторая пуля принесла ему смерть.
Генералитет Войска Польского составляла плеяда талант¬
ливых военачальников. Их бессонной службой, трудом и опытом,
примером верности скреплялись ряды новой Армии, которая
спустя много лет после войны с такой спокойной силой испол¬
нила в декабре 1981 года свой долг защиты социализма.
Генерал Александр Завадский был заместителем главкома
Войска Польского по политической части. Красивое лицо и от¬
крытая улыбка, известная в армии, мгновенно вызывала дове¬
рие ко всему, что он говорил. У него был твердый, несгибаемый
характер рабочего-горняка. В старой Польше он сидел в тюрьме
и отбывал каторгу. Политическое просвещение солдат и офице¬
359

ров стало для него не только служебным поприщем, но и душев¬
ным призванием.

А сколько воинского умения и сердечного жара отдал Войску
Польскому генерал Станислав Поплавский! Он командовал его
1-й армией. В ее состав входила и знаменитая дивизия имени
Костюшко, самое первое соединение армии, а в этой дивизии
действовал обыкновенный взвод разведки, чьим командиром был
худощавый и высокий офицер — Войцех Ярузельский.
Молодого комвзвода любили солдаты. Он умел и точно спла¬
нировать боевое задание, и зажечь страстным словом, и пока¬
зать личным примером, как нужно действовать. В армии Поплавского он и прошел весь свой боевой путь — принимал уча¬
стие в военных операциях на Висле, на Магнушевском плацдар¬
ме, в освобождении Варшавы, в штурме Поморского вала, в боях
на Балтийском побережье, Одере и Эльбе. После войны с отли¬
чием окончил Высшее пехотное училище и академию Генераль¬
ного штаба имени Кароля Сверчевского.
Живут имена героев Польши. Страна хранит их, как слав¬
ные реликвии своей борьбы за освобождение. Название Армии
Людовой — подпольного содружества польских патриотов —
осталось не только в истории, но действует и в современности.
Ее имя носят улицы, заводы, воинские части.
Ярузельский стал командиром механизированной дивизии
имени Армии Людовой. Ему были одинаково близки и команд¬
ная, и политическая работа в армии. Впоследствии его назначи¬
ли начальником Главного политического управления Войска
Польского, а затем он возглавлял Генеральный штаб. Стал ми¬
нистром национальной обороны.
Генералы Войска Польского... Они предстают нашему взору
скульптурным барельефом, эти первые руководители новой ар¬
мии. От генерала старой закваски Михала Роля-Жимерского,
сохранившего верность своему народу, и Зыгмунда Берлинга, с
его презрением к Андерсу и желанием принять присягу простому
люду, от интеллектуала Марианна Спыхальского, отложившего
архитектурные проекты в пользу полевых карт, и несгибаемого
Кароля Сверчевского, польского «рыцаря без страха и упрека»,
от Александра Завадского, сменившего шахтерский обушок на
меч воина, и Станислава Поплавского, исполнившего завет отца
«вернуться на родину», до офицерского корпуса современной
польской армии, стоящей плечом к плечу с Вооруженными Си¬
лами Советского Союза,— таков путь польского воина-костюшковца к нашим дням, к нерушимому пакту, рожденному в городе

Варшаве.
— А если сказать о символах, то три имени олицетворяют
народную Польшу. Ее дух, страсть и нежность — Адам Мицке¬
360

вич; ее военно-революционную отвагу — Тадеуш Костюшко; ее
верность идеалам нового мира — Феликс Дзержинский.
Так ответила Ванда в тот вечер на мой вопрос, какие поль¬
ские имена для нее священны.

— Многие! — отчеканила она не задумываясь.— Но я назову
три главных.

Эти имена священны и для всех друзей и союзников Польши.
Мы продолжаем с Вандой наш разговор о генералах войска,
невиданного за всю историю Польши. Она рассказывает, как
в весенние дни сорок пятого года кавалерийская часть, выведен¬
ная на отдых, расположилась на земле, куда должны были при¬
ехать переселенцы из деревень Семпохово и Добжаньце Мазовецкого уезда.

— Давайте, ребята,— сказал эскадронный,— потрудимся для
тех, кто будет здесь жить. Кто хочет размяться?
Перед тем как тронуться в поход, кавалеристы оставили бу¬
дущим хозяевам этой исконно польской земли письмо-плакат:
«Вы не застанете здесь нераспаханных полей. Мы наладили
для вас хозяйство, чтобы вы, поселившись здесь навеки, не чув¬
ствовали нужды в первое время... Польская земля ждет вас —
своих законных хозяев. Приезжайте и распоряжайтесь ею, что¬
бы вам и всей нашей стране хватило хлеба для всех». И подпись:
«Польские уланы».
Да, это были уже не те уланы, каких пестовал Андерс, не
его выученики, а совсем другие.

Выборы в сейм народной Польши состоялись 1 января
1947 года. Лживый лозунг «армия вне политики» был отброшен.
Военнослужащие получили право выбирать и быть избранными.
В разрушенной Варшаве с трудом подыскали здание для засе¬
даний сейма. Среди депутатов были и люди, враждебные новым
порядкам в стране.

Вокруг Польши давно уже завязался сложный международ¬
ный узел. Западные союзники хотели во что бы то ни стало вер¬
нуть в страну ее старых хозяев. Для этой цели они изобретали
одну политическую комбинацию за другой. Но все их хитроспле¬
тения разрубались желанием польского народа жить по-новому.
Тогда на заседании сейма присутствовал в качестве депута¬
та деятель лондонской эмиграции Станислав Миколайчик — че¬
ловек с большой пролысиной на голове и тщательно причесан¬
ными редкими волосами, блестевшими от бриолина. Он выступил
с речью, потом снова взял слово. Депутат сейма генерал Поплавский бросил ему:
— Вы кричите о демократии, а сами тянете страну назад, к
капитализму. А между прочим, народ наш уже проголосовал за
социализм с оружием в руках. Как теперь прикажете быть?
361

Миколайчик растерянно смолк, а потом выкрикнул в сторону
Поплавского:

— Раньше чем спорить со мной, научитесь без акцента гово¬
рить по-польски.

Массивный Поплавский, поднявшись с места, громко и твер¬
до произнес:

— Пан Миколайчик! Когда вы бросили свою страну на про¬
извол фашистов, а поляки из России соединились со своим на¬
родом, чтобы освободить отечество, тогда вас не беспокоил наш
акцент. Вы хладнокровно наблюдали, как гибли наши люди, и
воображали, что сможете воспользоваться плодами наших во¬
инских трудов. Я — сын польского батрака. Мой отец батрачил
у польского же помещика на Киевщине, у пана Даховского. Он
владел огромным поместьем в Липовецком уезде. Не дружил ли
с ним ваш отец? Теперь я пришел на свою родину генералом. Да,
говорю с акцентом. Но вы, прожив всю жизнь в Польше, тоже
говорите с акцентом, и акцент этот английский. Я — сын польско¬
го батрака и стою на стороне трудового народа. А вы, чьим
бы сыном вы ни были, защищаете помещиков и фабрикантов.
Вот и вся разница наших акцентов.
Депутаты долго аплодировали Поплавскому. С удовольствием
рассказывал он мне об этой баталии уже в следующем, 1948 году
в Варшаве, куда я попал на несколько дней и куда в это время
приехал по делам службы командующий вроцлавским воен¬
ным округом генерал брони Поплавский. Он говорил и похо¬
хатывал:

— Я, конечно, не парламентский оратор. Куда мне до Миколайчика! Но на место я его посадил. Речь свою он уже продол¬
жать не мог. Вот так-то!

В том году в Польше произошло важное событие. На объеди¬
нительном съезде подали друг другу руку две партии — рабочая
и социалистическая. На идеологической основе марксизма-лени¬
низма они слились в ПОРП — Польскую объединенную рабочую
партию.

Немало воды утекло с той поры в Висле. Но сквозь все испы¬
тания и преграды, обогащаясь новым опытом, живет и дейст¬
вует, идет вперед партия, отвечающая за судьбу социализма в
Польше.
...В большом окне гостиничного номера золотится, сверкает
нарядными огнями Варшава. Тот, кто не видел ее в руинах, в се¬
дой щебенке, в навалах искореженного, обгорелого железа, в ки¬
лометрах раздробленных улиц, не поверил бы, что именно такой
она была после войны.

Ванда устала, молча пьет чай. Я передаю ей рассказ Поплав¬
ского. Она усмехается:
362

— Пан Миколайчик ненадолго задержался в Польше. Но у
нас еще слышен его акцент. Не могу понять, что происходит. То
здесь, то там шелестит скверный шепоток. Где-то, глубоко спря¬
танная, действует темная сила. И что плохо, не чувствую я,
чтобы с ней шла настоящая борьба. Иногда она нагло выбира¬
ется на поверхность жизни, а когда хочешь схватить ее за руку,
она прячется и укоряет медовым голосом: «Ну, что вы, я ведь
пошутил».
— А что вы делали после войны? Вы ведь обещали долгий
разговор.

Она пожимает плечами, не отвечает на вопрос и спрашивает
сама:

— Что такое счастье, как вы думаете?
Мы говорим о жизни, ее простоте и неимоверной сложности.
О том, что есть счастье и какую роль в его возникновении играет
случай.
— Я дважды счастлива,— говорит Ванда.— Первое — вы уже
знаете — не очутилась в армии Андерса. Будь я на год старше,
наверно, не избежала бы этой беды и исковеркала бы свою
жизнь. Хотя рядовые андерсовцы ни в чем, конечно, не виноваты.
Это мое счастье случайно. Но с точки зрения истории оно законо¬
мерно. Видите, какая получается диалектика.
— А второе?
— Второе, что не стала киноактрисой. Да, да! До войны, еще
совсем девчонкой, мечтала о судьбе кинематографической дивы.
Тайком от мамы бегала смотреть немецкие фильмы с Марикой
Рокк, и мои подружки, такие же малолетки, как я, говорили:
«Ты, Ванда, похожа на нее как две капли воды». Удивлялась:
«Но я маленькая, как это может быть?» Ядвига, подруга по¬
старше, обнадеживала: «Подрастешь». После войны я колеба¬
лась, не пойти ли мне в театральную школу. К счастью, одума¬
лась. Теперь я историк и не желаю никакой другой профессии.
Хочу кое-что объяснить себе и людям в нашем прошлом. За от¬
каз от артистической карьеры небеса вознаградили меня мужемактером...

Ванда и вправду похожа на Марику Рокк из фильма «Де¬
вушка моей мечты» — побывал такой после войны и на наших
экранах.

— Ну вот, долгий разговор уже состоялся,— она посмотрела
на часы.— Ого, два часа ночи... Что еще? Я изучала иностран¬
ные языки. Окончила институт. Потом работала в почтенном уч¬
реждении. И однажды, собираясь на праздничный вечер, прикре¬
пила к отвороту жакета наш орден и ваш боевой — Красное
Знамя. Ну, захотелось покрасоваться. Сослуживцы порази¬
лись— они не знали моей биографии. Начальство, конечно, было
363

в курсе дела. Меня окружили, расспрашивали, рассматривали
ордена, наперебой говорили: «Нужно устроить вечер, вы должны
нам рассказать...»

А после ужина один из начальников, молодящийся, хорошо
одетый, отглаженный человек с ямочкой на подбородке, похожем,
знаете, на амбарный замок, в общем — из породы «неотразимых
мужчин» подошел ко мне и деловым тоном, так просто, как при¬
глашают электромонтера, предложил поехать к нему. И добавил:

«Для любви». Я коротко размахнулась, так, чтобы никто не заме¬
тил, и резко ударила его но щеке. «С русским солдатом ты по¬
шла бы»,— пробормотал он. Тем же манером я ударила его сно¬
ва, но не уходила, ждала дальнейшего. Он с ненавистью посмот¬
рел на меня и уже на «вы» процедил: «Вы плохая полька. Вы
были в России и набрались там русского духа».
Вот это было другое дело. Начался существенный разговор.
Я готова была его продолжить и спокойно сказала: «А мои и
ваши предки состояли подданными русской короны. Многие из
них жили, работали, учились в России. Другие — борцы с цариз¬
мом — сидели в тюрьмах. Они что? Все они — и те и другие —
были плохими поляками? Да, я подростком жила четыре года в
России. Благодаря русской революции мы получили государст¬
венную самостоятельность. Такие, как вы, не смогли ее удержать.
И как бы мы ее вернули без Советского Союза? Вам не нравится
наш новый строй и наша дружба с Россией. Я — полька до мозга
костей, и я вам вот что скажу: это вы плохой поляк. А теперь
убирайтесь!»
Сама я не двинулась с места. Хотелось прогнать его как по¬
битую собаку. И тут произошло то, чего я вовсе не ожидала. Он
изобразил на лице сладчайшую улыбку и, как будто ничего не
произошло, но с горящей щекой пролепетал: «Ну что вы, вот уж
и пошутить нельзя».

Ванда нахмурилась и заключила:
— История с Поплавским произошла в 1947 году, но много¬
ликий пан Миколайчик до сих пор не может угомониться. Я ду¬
маю, Польша без социализма теперь уже не Польша. Она выстра¬
дала социализм всем ходом своей истории. Не так ли? — Синие
глаза Ванды сверкнули.
Эта реплика сделала ее еще красивее, честное слово! Чет¬
кий овал лица с чуть смуглой матовой кожей, задорный нос
славянки и одухотворенные, глубокой синевы глаза просились
на обложку журнала, на полотно художника. У социализма мил¬
лионы защитников и защитниц, но такой хорошенькой я еще
не встречал.

364

Мы расстались в три часа ночи. Говорили бы и дальше, но у
мужа Ванды, артиста Национального драматического театра,
рано утром назначена репетиция.

— Ванда,— спрашиваю я,— почему вы решили рассказать
мне о своей жизни?
— Не знаю...— несколько мгновений она молчит.— Хотелось

поговорить с человеком из СССР.
Я улетал в Москву утром следующего дня. С Вандой мы боль¬
ше не встретились. Я ей писал, хотел подробнее узнать о ее ра¬
боте в годы войны. Она отвечала сердечно, но коротко.
Года через два муж Ванды пролетом из Крыма, где он сни¬
мался «на натуре», очутился в Москве по дороге в Варшаву. Я за¬
ехал за ним в гостиницу Аэрофлота, что на Ленинградском
проспекте, возил его по вечерней столице. Он уже кое-как гово¬
рил по-русски, я немножко научился польскому. За ужином он
рассказывал, какой необыкновенный человек Ванда, как он ее
любит, какая она добрая, справедливая, умная и как она горько
плачет, когда вспоминает свою мать, умершую в годы войны от
сердечного приступа на далеком Урале.
— Вы ведь знаете,— говорит он,— эта женщина была совсем
одинокой... Она потеряла мужа и старшую дочь, ее покинула и
младшая.

Мать Ванды умерла, так и не узнав, что ее «милая чертовка»
усмирила проклятую войну.
— Только она политик,— продолжает рассказывать мой гость
из Варшавы,— и, кажется, ей со мной скучно. Теперь читаю по¬
литические журналы. Но, когда начинаю рассуждать, она сме¬
ется, говорит, что я «чурка». Никто в Варшаве не знает то слово.
В Крыму я забыл спросить. Проше пана, цо то есть — «чурка»?
Мы долго говорим о Ванде. В ней удивительно сочетаются
женственность, милые вспышки кокетства и чисто мужская воля.

Не могу разгадать нравственную тайну их брака, но начинаю
думать, что этот актер, с большим, как я слышал, успехом, иг¬
рающий характерные роли, просто добрый, мягкий и, кажется,
мечтательный человек. Быть может, они стали нужными друг
другу, как половинки какого-то прекрасного целого...
...Я лежал в госпитале с тяжелым воспалением легких, когда
Ванда приезжала в осеннюю Москву с ее мокрыми бульварами
и холодным туманом. Свирепствовал грипп, и госпиталь жил на
карантинном режиме, был закрыт для посетителей.
Поеду все-таки в Варшаву. Хочу повидать Ванду.

шпион
СО СЛЕЗОЙ

В различных странах новый роман Джона Ле Карре называется
по-разному. В Англии — «Лудильщик, портной, солдат, шпион»,
в ФРГ — «Дама, король, туз, шпион», а во Франции — просто
«Крот». Есть ли ключ к зашифрованному заглавию книги? Да,
есть. Оксфордский словарь детских прибауток поясняет: «Лу¬
дильщик, портной, солдат, моряк, богач, нищий, вор» — стишокгадание. Дети произносят эти слова, перебирая вишневые ко¬
сточки, пуговицы, лепестки маргаритки или семечки травы ти¬
мофеевки. Каждому англичанину знакомо это рифмованное пере¬
числение едва ли не с младенчества. В ФРГ, где оно ничего не
говорит сердцу читателя, название — видимо, в коммерческих
целях — переиначено на картежный лад. Французы подошли бли¬
же к делу.
Итак, Крот. Таким псевдонимом окрещен в романе не обнару¬
женный еще «агент Москвы» — двойник, проникший в ареопаг
английской разведки, в ее руководящую пятерку и тайно прова¬
ливающий многие ее операции. К этой догадке привела цепочка
косвенных сведений. Раскрыть Крота поручено «в одиночку» офи¬
церу разведки Джорджу Смайли. Вот, собственно, и весь сюжет¬
ный стержень романа, вполне стандартный для «шпионской ли¬
тературы» Запада. И если бы дело ограничивалось примитивно
детективной вязью с той или иной долей роскошной фантастики,
как это происходит, скажем, в романах Яна Флеминга о Джей¬
мсе Бонде, можно было бы легко пройти мимо «Крота» и не огля¬

нувшись. Но Джон Ле Карре не Флеминг. Он умен, талантлив,
однако же и преисполнен умыслов.
Этот Смайли, низкорослый, лысеющий толстяк в выпуклых

очках,— давний любимец автора. Он действовал и в его преды¬
дущих романах — «Зеркальная война» и «Шпион, пришедший с
холода». Смайли — верный служитель «Серкуса» (по-английски
«серкус» — кольцо, круг, а в переносном значении — цирк, аре¬
на). Именно «цирком» и называют в просторечии лондонскую
штаб-квартиру секретной службы, где перевернуты и висят вниз
головой человеческие понятия о добре и зле. Ле Карре вводит
читателя в мир жестокости и двуличия, предательства и террора,
населенный хищными и коварными людьми. И лишь Смайли, из
значительных героев романа, пожалуй, один он, близок автору,
этот «истинный прототип мягкотелого западного либерала».
366

А в этой самохарактеристике героя как раз и скрывается один
из умыслов автора. Ле Карре хочет представить его как бы паря¬
щим «над схваткой», но вместе с тем и стихийным хранителем
ценностей в «подлинно английском духе». Но этот общеостровной
дух, как и множество других обозначений в «Кроте»,— всего
лишь псевдоним чего-то другого...

Чего? Мы вернемся к ответу на этот вопрос, а пока хотим
сказать о литературном даровании автора. Оно несомненно. На
первый взгляд хаотичная, композиция романа тем не менее вла¬
стно управляет движением событий. Ле Карре знает своих пер¬
сонажей и создал галерею представителей различных слоев анг¬
лийского общества. Его критика «истеблишмента» язвительна и
точно реализуется в достоверных характерах деятелей англий¬
ской государственной машины, хотя, по существу, не выходит за
рамки традиционного осмеяния «своих» и не мешает принимать
главное в ее устройстве.

Особенно удаются автору портреты деятелей отечественной
дипломатической и разведывательной служб. Он и сам подви¬
зался на этих поприщах — правда, в небольших должностях — и
от составления ведомственных отчетов перешел к психологиче¬
скому роману. Отталкивающие фигуры большинства «пожилых
мальчиков» из «цирка» изображены им отчетливо и твердо.
В его романах нет живописи цвета. «Жаль, что нет таланта

писать красками»,— говорит некто Филдинг в романе «Убийство
по-джентльменски» (1962). У Ле Карре тоже отсутствует такой
талант. Зато он искусно владеет диалогом, отчасти и переуслож¬
ненным. Разбавляя его, он «от автора» кропит беседу действую¬
щих лиц уксусом саркастических пояснений, как бы следя за
движением реплик, растолковывая интонацию фраз.
Ну, вот хотя бы в том же «Убийстве по-джентльменски»:
«О преподавателях говорил он с едкой насмешкой; и о воспи¬
танниках с сочувствием, если не с пониманием, и об искус¬
ствах— с пылом и с театральной растерянностью одинокого
ценителя среди невежд».

Или так: «Милая миссис Роуд»,— произнесла Шейн-Хект от¬
влеченно-рассеянным голосом, приберегаемым для самых ядови¬
тых шпилек». Реплика выступает не одна, а со свитой слов, по¬
ясняющих ее происхождение, лад, строй, тон.
Диалог и внутренние монологи — стихия Ле Карре. Они вет¬
вятся, смещаются во времени, надолго останавливают действие,
и в этом смысле автору не хватает чистоты сюжетного развития
при неутрачиваемой глубине, какой обладает, скажем, Грэхем
Грин. Но Ле Карре и не жаждет фабульных головоломок. Он
весь в до крайности запутанном «брожении ума и чувств».
Прерву себя для справки: советский читатель знает Ле Карре
367

главным образом по роману «В одном маленьком немецком го¬
родке» (1968), напечатанному «Иностранной литературой». Ро¬
ман у нас понравился. Он обладал всеми чертами стилистики,
присущей автору, и острие его вонзалось в западногерманский
неофашизм. Теперь перед нами нечто совсем другое...
Мы узнаем персонажей романа в дни смятений «цирка». Умер
его старый шеф «Контроль». Перед тем потерпела фиаско за¬
думанная им крупная разведывательная операция. Один за дру¬
гим проваливались опытные агенты. Началась полоса увольне¬
ний, разжалований. Спасти положение призван «отставник»
Смайли. Его негласно приглашают на «самый верх» и дают наи¬
секретнейшее поручение, о котором не может знать никто из пя¬
терки,— подозревается каждый из них.
В конспиративном уединении Смайли начинает изнутри «про¬
свечивать» «цирк», словно потайной фонарь, бросающий свет на
углы темного, захламленного еарая, где совершено злодеяние.
Бегающий из стороны в сторону узкий луч выхватывает копо¬
шащиеся во мраке химеры — тщеславие, трусость, вожделение,
низменность, корыстолюбие.
В замкнутом кругу арены идет страшноватый цирковой парад
деятелей английской разведки. Исполняя «трюки», они пытают¬
ся застраховать себя лонжей надежды, но в разъедающей атмо¬
сфере подозрений и предательства лопается непрочный канат, и
они падают, разбиваясь... Все они истерзаны неврастеническими
комплексами, все эгоцентрики, или кафкианские бесы, неизвестно
откуда пришедшие и непонятно куда идущие. Они способны на
любую грязную работу и делают ее с бесстыдством людей, у ко¬
торых вместо сердца кусок льда, а в голове лишь паутина безжа¬
лостных провокаций. И только Смайли, тихий, невозмутимый
Смайли, казалось бы, вносит в это царство скорпионов доброду¬
шие, хладнокровный анализ и даже сентиментальность.
Увы, в его «охоте на Крота» все эти свойства лишь названы
автором, желающим сконструировать «мягкотелого западного

либерала», чтобы украсить нм мрачный мир «цирка». Но мы уже
давно поняли, каким хладнокровно жестоким (например, в «Зер¬
кальной войне») или цинично расчетливо подставляющим ножку
своему же агенту (в «Шпионе, пришедшем с холода») может
быть Смайли. В новом романе он не выдерживает моральной по¬
клажи, которой нагрузил его автор. Его «мягкотелость и либе¬
рализм» искусственны. Он — плоть от плоти «цирка» со всей за¬
кулисной грязью этого учреждения. Он ни во что не верит,
кроме как в свою профессию и в состязание с тем, кто объявлен
противником.

Ле Карре хотел бы облагородить Смайли, но персонаж не
всегда повинуется автору. Такое случается в литературе. Смайли
368

двоится, троится, и читатель то и дело получает доказательства
того, как непривычно прожженному разведчику, мастеру безза¬
стенчивых провокаций нести сунутый ему в руки автором крест,
я бы сказал — тяжкий крест невиновности.

Смайли дружит с бывшей «королевой научного сыска» мисс
Конни Сакс. Она так же, как и он, уже вышла на пенсию, эта
седая неряшливая дама в коричневой кофте и брюках. Когда
«королеву» отправляли на пенсию, ей сказали: «Вы совсем по¬
теряли чувство реальности, самое время для вас вернуться в ре¬
альный мир». И она ответила: «Я ненавижу реальный мир.
Я люблю только «цирк» и моих мальчиков». Смайли — один из
этих «пожилых мальчиков», и Конни Сакс — это явствует из все¬
го хода романа — сформулировала их общее кредо.
Несколько лет назад Джон Jle Карре, обидевшись на «Лите¬
ратурную газету» за критический отзыв о двух его романах, на¬
пророчил нашей литературе в письме, адресованном редакции,
появление советских «сверхчеловеков» и сусально-позолоченный
героизм. Он так и утверждал: «Поверьте мне, почва подготовле¬
на, русский Джеймс Бонд уже в пути».
Однажды я уже писал об этом, а здесь уместно повторить:
прогноз оказался шибочным. Все-таки за рубежом, несмотря на
обилие советологов, очень плохо знают нашу жизнь, природу ее
институтов, в том числе и разведки. Фантасмагория бондианы,
пропагандирующая мастеров превращения «холодной войны» в
«горячую», чужда представлениям наших людей о героях совет¬
ской разведки, истинных борцах за мир. Зорге, Филби, Абель и
их товарищи — идейные люди, марксисты-ленинцы, глубоко по¬
нимающие суть общественного процесса и его революционную
правоту. Что говорить о Джеймсе Бонде, если актер, игравший
его с отвращением, расстался с этой ролью и умоляет не напо¬
минать ему о ней.
В романе «Зеркальная война» Джон Ле Карре утверждает,
что все разведки одним «миром мазаны», отсюда и мысль, дав¬
шая название роману,— зеркальность действий. Эта проповедь
некой духовной конвергенции оставляет, конечно, в стороне та¬
кой «пустяк», как идейная цель борьбы двух миров, и напоминает
уже не раз осмеянные выкладки буржуазных экономистов, лице¬
мерно ищущих сходство между капитализмом и социализмом в
общей терминологии — «прибыль», «рентабельность».
С удивительным прилежанием наши идеологические антипо¬
ды стремятся в любом споре вывести из его орбиты малейшее
упоминание о таком признаке капитализма, как, выражаясь на¬
учным языком, противоречие между характером общественного
труда и характером частного присвоения. Взрослые люди иг¬
рают в поятки.
24

369

Советская разведка служит социально-экономической струк¬
туре, диаметрально противоположной капитализму, и это напол¬
няет ее работу особым смыслом. Она защищает дело Ленина и
трудящихся всего мира. Какая уж тут «зеркальная война»! Ле
Карре не может не понимать этой азбучной истины, но предла¬
гает в своем письме универсальную формулу: «Профессиональ¬
ные воины «холодной войны» не имеют идеологической базы...
Источник их энергии — это не борьба идей, а их собственные изо¬
лированные представления».

Ле Карре и посулил нам Джеймса Бонда, исходя из этой своей
«уравнительной» формулы. Трудно, однако, представить себе в
советском романе такого героя объектом восхищения, а не обли¬
чения.

Сказать по совести, Джеймс Бонд вполне знакомая фигура.
Конечно же он неудержимо напоминает Кузьму Крючкова. «Тот
же запах, те же цели и такой же цвет»,— как поется в старом
куплете. Кумир царской топорной пропаганды и «титан» буль¬
варной литературы, или «масс-культуры», как теперь модно на
Западе называть этот сорт, сблизились во времени и простран¬
стве. Один — с двенадцатью померанскими гренадерами на пике,
другой — весь в броне электронных приборов, выходящий сухим
и невредимым даже из кипятка.

Конечно, Смайли не Джеймс Бонд. Этот тучный, небрежно
одетый господин не прыгает из окна горящего особняка. Скрытая
пружина не катапультирует его на двадцать метров вверх из
мчащегося в бездну автомобиля. Ему, связанному, не грозит
стальная пила, нависшая над шеей и готовая ее перепилить по
автоматическому сигналу. Смайли — аналитик. Он раскладывает
психологические пасьянсы, ужасается нравам, господствующим
в «цирке», но при случае сам объегоривает сослуживцев. Он тоже
кого-то напоминает. Кого же? Скорее всего персонаж из анекдо¬
та, в котором некто, посетив «приют греха» и узнав в одной из
его обитательниц дочь старого друга, остался однако же именно
с нею, а впоследствии, горестно рассказывая о том, приговари¬
вал: «Так вот и пришлось — грешить и плакать».
Джордж Смайли — шпион со слезой.
Романы Яна Флеминга с Джеймсом Бондом были порожде¬
ны «холодной войной». Их антикоммунизм откровенен и груб. Их
«атлантизм» ясен и вульгарен. Эта продукция 50 — начала 60-х
годов кромсала нервы западного читателя, запугивала его ми¬

фическими «кознями Москвы», нарочито сводила исторический
спор двух противоположных формаций к примитивной, оглуп¬
ляющей схеме. И когда в мире подули ветры разрядки, се¬
рия джеймсбондовских романов и фильмов стала анахронизмом.
Нет, она и ей подобное не исчезли с прилавков книжных мага¬
370

зинов и экранов, но выкатить эту околесицу на дорогу бестселле¬
ров уже не удается так легко.
Умный Ле Карре иронизирует над продукцией Флеминга,
хотя в «Шпионе, пришедшем с холода» отличается от него глав¬
ным образом затейливыми узорами психоанализа, вышиваемого
все на той же грубой канве антисоветизма. А перемена в между¬
народном климате потребовала не только тонкости стиля, но и
изощрения сути. И вот уже в «Зеркальной войне» объявилась,
как я уже говорил, теория «одного ряда». Поразительно, с какой
синхронностью эта апелляция к «однотипному профессионализ¬
му», эта проповедь деидеологизации совпала с провозглашенной
реакцией Запада политикой «наведения мостов». По тем мостам
хотели наладить проезд в одну сторону и, между прочим, в сума¬
тохе движения прикрыть подрывное проникновение буржуазных
разведок.

Вот как оборачивается дело с «Зеркальной войной» и про¬
должением ее теорий в «Кроте» независимо от того, обидится на
нас Ле Карре вновь или промолчит. Что там говорить, он и сам
не смог до конца довести свою замысловатую игру. И подвел его
опять же Смайли, так тщательно выписанный шпион со слезой,
с грустью, страданиями, широтой взглядов и даже... чувством
«корпоративности», какое он испытывает, сталкиваясь с агента¬
ми чужих разведок.
Как это произошло? Смайли рассказывает молодому джент¬
льмену из «цирка» об одном «московском агенте», которого
зовут Карла (именно так, в женском роде!), оказавшемся
когда-то давно в его руках. Этого человека обменяют на англи¬
чанина, а пока Смайли пытается склонить его к измене. И в этом
рассказе, объясняя свой метод вербовки, толстяк Смайли го¬
ворит:
— Я играл на теме родства.
Вот так — играл! Но ведь и Ле Карре на всем протяжении

романа играет на теме «зеркальности». Неужто и писатель вер¬
бует?.. Кого, куда и зачем? Не думаю, чтобы он это делал по
прямому поручению «цирка», хотя из сообщений западной пе¬
чати известно: роман там просматривали.

И все же в конце этой истории писатель Ле Карре берет верх
над своими умыслами политика. Иначе рухнула бы его сюжет¬
ная постройка и окончательно смялась логика развития образов.
Смайли получил молчаливый отказ и горестно повествует: «Он
ускользал от меня, и я ничего не мог сделать, чтобы его удер¬
жать. Я перестал говорить, но я был тут, возле него, на случай,
если он передумает. Он не передумал. Он был готов скорее уме¬
реть, чем отречься от политической системы, которой обязался
служить».
371

В конце романа Смайли удалось найти Крота. К ужа¬
су всех, кто об этом узнал, им оказался один из руководителей
«цирка» — Билл Хэйдон.
Автор не ставит на этом точку. Во мраке ночи бесшумно
скользит чей-то силуэт. То надвигается Джим Придо. Кто такой?
Ныне преподаватель колледжа, а в прошлом тоже «циркач».
У него свои счеты с Кротом, и ему отведена роль Немезиды.
Он проникает за ограду особняка, где содержится Хэйдон, вы¬
манивает, видимо, плохо охраняемого узника в сад и там на ска¬

мейке быстро и ловко сворачивает ему шею, как однажды перед
глазами испуганных учеников он сделал это с совой, выпавшей
из камина, где она свила себе гнездо.
История с совой в рекреационном зале школы и с Хэйдоном
на садовой скамье — заставки, обвивающие роман, подобно тому
как бакенбарды от ушей до подбородка обрамляют жесткое лицо
викторианского вельможи. И в самом деле Джим Придо — вер¬
ный слуга империи. В интродукции романа он объясняет своим
воспитанникам, «какая это великая честь — быть англичанином».
В интерлюдии — с новой живостью прославляет величие Брита¬
нии и ее всесветную миссию. Нам незачем изобличать Придо в
слепой верности имперским идеалам. Это сделал сам автор.
Ну, а Смайли, тяжело вздыхающий в томлении духа и реко¬
мендующий себя «мягкотелым западным либералом», не таков
же? Ведь это ему бормочет на прощание старая «циркачка»
Конни, держа в скрюченной ревматизмом руке стаканчик виски:
«Милые, милые мои... Вас учили служить империи, владычество¬
вать над морями. Никого не осталось... Вы последний, Джордж...»
Я верю Конни. Она хорошо знает своих коллег, хотя, наверно,
желая польстить давнему другу, сильно преувеличила его оди¬
ночество.

Конни, кажется, единственная, к чьей памяти, как к перфо¬
карте ЭВМ, обращается Смайли, выслеживая Крота. Да, они
очень близки друг другу, эти два ветерана английской разведки.
Автор многое не договаривает, прячет в зыбкую полутень, как
бы допуская варианты толкований, но все же, схватив где-то в
путанице нитей подтекста притаившийся кончик, можно размо¬
тать и клубок. Поэтому скажу: не пенсионный возраст сближает
Конни Сакс и Джорджа Смайли. Какой-то общий недуг гложет
их с одинаковой силой. Страдают не только они, а и большинство
тех, кто остался на постоянной службе в «цирке». Смайли грус¬
тит тихо. Конни прикладывается к бутылке и рыдает, жалуясь
на судьбу. Джим Придо скрипит зубами от злобной досады.
Кого оплакивают эти люди? Что их гнетет? И чем дорожат они
в «старых добрых временах» — предмете их грусти и воспоми¬
наний?
372

Теперь мы уже близки к возможности ответить на эти вопро¬
сы. Мы ведь тоже следили за действующими лицами романа,
правда не таясь и не тратя столько энергии, сколько понадоби¬
лось им, чтобы «раскрыть» Крота.
Да ведь перед нами инвалиды «холодной войны»! Ее опла¬
кивают аллигаторы спецслужбы, но слезы этих земноводных,
как известно, не имеют ничего общего ни с раскаянием, ни с
болью.

В романе не много прямых указаний, ведущих к этому выво¬
ду. Но есть и они. Смайли едет в Саррат — загородную резиден¬
цию, где работают «инквизиторы», специалисты по «особо важ¬
ным допросам». И вдруг горючая слеза: «Саррат пришел в запу¬
стение. Он представлял собой жалкое зрелище по сравнению с
тем величием, которое еще было памятно Смайли. Большая часть
вязов погибла от какой-то болезни. Сам дом — большое кирпич¬
ное здание — тоже как-то сник по сравнению с тем временем,

когда «холодная война» в Европе находилась в самом зените».
Ну, чем не «Вишневый сад» британской разведки?! Такой поэти¬
зации «усадьбы пыток» я что-то не припомню в мировой лите¬
ратуре. Чье это ощущение — Ле Карре или Смайли,— понять
трудно. Внутренние монологи героя почти неощутимо переходят
в авторскую речь или наоборот, а я бы не хотел поспешно отож¬
дествлять их точки зрения на мир.

Хорошо бы послушать самого автора, «впрямую». Мы полу¬
чили этот шанс. В «Нью-Йорк тайме» напечатана статья писате¬
ля Джеймса Камерона, а в ней приведены высказывания Ле
Карре. Называя героев своих двух романов — «Зеркальной вой¬
ны» и «Крота»,— он говорит: «Чувствуется, что дело, которому
они посвятили себя, идет к концу. Говорите что хотите, но суще¬
ствует некая ностальгия по «холодной войне». Надо ухватить эту
особенность, это настроение...»
Очень любопытное признание, но ведь оно характеризует ско¬
рее состояние литературных персонажей. А вот и вполне объек¬
тивированное продолжение этой мысли: «Делаются попытки
развенчать эпоху Даллеса, эпоху расцвета «холодной войны»...
Не удивительно, что люди вроде моего Джорджа Смайли пребы¬
вают в состоянии полнейшей идеологической дезориентации. Им
нужна была зримая напряженность». Видимо, не только им.
Достаточно вспомнить провокацию правительства консерваторов,
выславшего из Англии несколько десятков представителей совет¬
ских организаций.
Сам автор как бы провел в этих нескольких фразах, сказан¬
ных о Смайли вне романа, микрополитический анализ слезы
шпиона. И не обнаружил в ней ни сентиментальности, ни
«мягкотелости западного либерала», ни добродушной грусти,
373

а только идеологическую дезориентацию и раздражение челове¬
ка, жаждущего напряженности, а не разрядки.

Итак, Ле Карре написал во славу «холодной войны» носталь¬
гический роман, где прожженные шпионы грешат и плачут. По¬
нятно, что лудильщикам, портным и морякам не приходится
ждать от них ничего хорошего...
Что касается крота как такового, то есть не того, каким опе¬
рирует автор, не вымышленного для сюжетных и прочих нужд,
а просто крота, как скромного, но примечательного представи¬

теля фауны, то он не раз использовался в литературе для оли¬
цетворения терпения и упорства. И вот что написал Маркс в
«Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта», имея в виду необра¬
тимость революционного процесса в ходе Истории: «...ты хорошо
роешь, старый крот!» Это так! И помешать ему бессильны все
смайли мира. Возможно, Ле Карре понимает это обстоятельство.
Р. 5. Я пишу о книгах Ле Карре не первый раз. Английская
пресса и радио не прошли мимо этого факта.
Газета «Гардиан» упрекнула меня в терминологической игре:
своих я называю разведчиками, ихних — шпионами. Читатель
может судить сам — семантика меня не очень интересует.

Радиостанция Би-би-си пригласила Ле Карре к микрофону,
чтобы прокомментировать мое выступление. Диктор сказал:
«Эссе некоего Кривицкого написано умно и убедительно, но не¬
правильно ориентирует читателя». Понять эту загадочную фразу,
состоящую из двух непримиримых частей, не удалось ни сразу,
ни в дальнейшем. Что же касается самого Ле Карре, то с ним,
видимо, плохо договорились, он уклонился от какой-либо дискус¬
сии, сказал несколько слов об идее романа, не добавив ничего
нового к ранее известному, и покинул студию.

ПРЕКРАСНАЯ
ЕЛЕНА

Рим, 11 часов. Те самые одиннадцать часов, что замерли непод¬
вижными стрелками в старом фильме. Помните? А может быть,
не те, другие. Кто на этот раз падает с лестницы жизни? Кто в
отчаянии заламывает руки на ее шатких ступеньках? Чьи судь¬
бы покалечены и разбиты? Я ничего не знаю.
Я иду по прекрасному городу, кирпично-рыжему, как шеве¬
люра Нерона, иду и вспоминаю этого поджигателя с античным
моноклем — зеленым изумрудом, вскинутым к близорукому
зрачку. Это далекое видение возникает непроизвольно: древний
Рим легко и свободно вдвинут в Рим папский, средневековый,
а потом и в современный, как входят друг в друга наши «мат¬
решки». Внутри одной панорамы появляется другая, а в ней еще
одна, и снова подобие первой, и так без конца. И в этом каскаде
все: архитектура, воспоминания, скульптурные портреты — ле¬
тящий день и день вчерашний.

Четвертый раз я в этом городе и уже знаю его привычные мар¬
шруты, но в главном не поможет и карта: здесь легко заблу¬
диться среди веков.

Снова лезет в голову Нерон, а какая-то электронная машина
внутри нас, называемая памятью, быстро перебирает в сознании
множество разрозненных деталей, картин и вдруг стойко зами¬
рает перед одной. Это и в самом деле картина, полотно живопис¬
ца. Она называется «Пожар Рима» и принадлежит кисти Яна
Стыки, ученика знаменитого Матейки. С крыши дворца конопа¬
тый император любуется беснованием пожара, разожженного по
его приказу. Придворные актеры и пииты, освещенные отблеска¬
ми пламени, ублажают повелителя игрой на арфе и кифаре, чте¬
нием изысканных од. Внизу в огне корчатся люди и здания.
Апогей просвещенного эгоизма, проникнутого некрофилией.
Репродукцию этой картины однажды увидел Сергей Есенин.
Поэта поразил ее зловещий смысл. Он долго смотрел, молчал, а
потом, потрясенный, написал страшное, безнадежное стихотворе¬
ние. Что-то очень больно кольнуло Есенина. Кощунственная
эстетизация безнравственности, тонко переданная художником
в самом сюжете? Цезаризм, понуждающий искусство не заме¬
чать народных страданий? Есенин заглянул в бездну того чело¬
веческого характера, где может таиться ужасающая совмести¬
375

мость: людские муки — как зрелище холодного созерцания. Ры¬
жий предтеча мирового декаданса — венценосный поджигатель
и лицедей жестко ухмылялся, и сквозь века эта опасная ухмылка
заставляла вздрогнуть 1.
Есенин оставил свои отчаянные строки в тетради друга —
М. Мурашова — и сам в приписке назвал картину Яна Стыки их
источником. Когда произошла встреча Есенина с пожаром Рима?
В июле тысяча девятьсот шестнадцатого. Еще все впереди — и
Октябрь будущего года, и гражданская война, и наши пятилетки,
и первая дробь фашистских барабанов — «поход на Рим» Мус¬
солини, и поджог рейхстага в Берлине, откуда керосиновые
брызги расплескались по всей Европе, зажигая черный огонь гит¬
леровского нашествия.

...Иду по бесконечной виа Номентано. Солнце бьет прямой
наводкой. Иду в тени, как ножом отрезанный от света. Сквозь
зеленое плетение аллей видны пролетающие машины. На той
1 Хотелось посмотреть на эту картину. Нет ли ее в музеях? Если нет, то
хотя бы взглянуть на репродукцию. Но в наших собраниях картины нет и не
было. Позвонили в кабинет репродукций Государственного музея изобрази¬
тельных искусств имени А. С. Пушкина. Нет репродукции. Позвонили в изо¬
теку Центральной городской библиотеки имени Н. А. Некрасова. Результат
тот же. Позвонили в Государственную публичную историческую библиотеку
РСФСР. Увы, нет. Обратились в фундаментальную библиотеку по обществен¬
ным наукам Академии наук СССР. И тут нет! Но Москва — большой город.
Нужные адреса еще не исчерпаны. Постучались в Академию художеств СССР.
И снова отрицательный ответ. Бросились в Институт славяноведения и балка¬
нистики. Нет! А может быть, в Институте истории искусств? Нет! Во всех
этих учреждениях наш запрос встречали вполне любезно. Охотно перетряхи¬
вали действующие экспозиции, архивы, но нигде репродукции не было. И даже
в Национальной польской галерее в Варшаве, куда представилась оказия, об
этой картине или хотя бы репродукции с нее никто ничего сказать не мог.
Тогда решили обратиться за помощью к известному искусствоведу И. Ф. Бэлзе. Он посоветовал поговорить с сотрудником Государственной публичной
библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина Александром Сергеевичем Малышковым. А тот как раз был в отпуске. И тут неожиданно позвонила Дайра
Николаевна Лебедева, старший научный редактор книжной редакции изда¬
тельства «Изобразительное искусство», которую мы еще раньше просили помочь
нам. Дайра Николаевна сказала, что в Ленинградской публичной библиотеке
есть альбом издания 1903 года «Панорама «Камо грядеши» в 15 картинах
Яна Стыки» (Москва, типография А. П. Волкова), и даже назвала его шифр:
34, 82, 8, 334.
Мы снова связались с Ленинградом, попросили ученого секретаря библио¬
теки Раису Ибрагимовну Урусову разыскать этот альбом, и если в нем есть
репродукция картины «Пожар Рима», сделать с нее фотокопию. Через несколь¬
ко дней выяснилось, что «Панорама» — не альбом, а описание картин. Однако
Раиса Ибрагимовна все же разыскала репродукцию, правда крохотную, в кни¬
ге Буайе о Генрике Сенкевиче и Яне Стыке, изданной в Париже в 1912 году.
И вот наконец в моих руках фотокопия долгожданной и неуловимой репро¬
дукции, может быть даже той самой, что когда-то разглядывал Сергей Есенин.
376

стороне улицы громоздятся холмы, по ним карабкаются дома,
вокруг бушует зеленое всех оттенков. Вдали на небесно-голубой
подкладке раскинулись евангельские пинии. Нерон... Есенин...
Ян Стыка... Что написал еще этот художник? С детства мне за¬
помнились его картины — иллюстрации к роману Генрика Сенкевича. Он, кажется, родился во Львове, но жил здесь, в Риме,
это я знаю точно.

Рим великолепен. Он цел и невредим. Наверное, пожарные и
в это сонное утро привычно тренируются для рекордного выезда
по тревоге. Молодое лето сияет в дряхлых развалинах Колизея.
Я иду завтракать к Каппони, депутату итальянского парла¬
мента.

Вчера на уличном митинге я издали наблюдал ритуальные
обряды неофашистов. Они резко выбрасывали руки вперед и
вверх — жест, хорошо отработанный еще при Муссолини,— при¬
ветствуя своего нового дуче — Альмиранте, человека с постным
лицом Тартюфа и ядовитой усмешкой на тонких губах (я видел
его в телевизионной передаче).
Трудно было разобрать на расстоянии выкрики его сторон¬
ников, оравших тогда на улице. Феличе Фроико, журналист из
«Темпо», свидетельствует: «Фашистские молодчики без всякого
стеснения провозглашают: «Бухенвальд и Дахау — этапы нашей
цивилизации». Что ж, такое сатанинское самоизобличение есть
смысл запомнить. Чадные костры этой «цивилизации» мы зали¬
вали на фронте не водой, а итальянцы гасили ее головешки Соп¬
ротивлением.

Старинный дом без лифта на виа деи Серпенти. Широкая
мраморная лестница. Высокую черную дверь в ответ на звонок
распахивает сам депутат в открытом платье-сарафанчике с бе¬
лыми ромашками по синему полю. Карла Каппони ведет меня в
небольшую гостиную. Я вижу на мелькнувших стенах проход¬
ной комнаты пятна броских плакатов. Среди них удается рас¬
смотреть афишу «Оптимистической трагедии» в театре Бертоль¬
та Брехта.
И вот уже мы пьем кофе, но связного разговора не получа¬
ется. Поминутно звонит телефон. Каппони кого-то одобряет, ко¬
му-то возражает, с кем-то спорит горячо и резко.

Я любуюсь ее милой улыбкой, прелестным сочетанием жен¬
ственности и сильного характера, обозначенного не только твер¬
достью взгляда, но и всей манерой вести себя уже с первой се¬
кунды знакомства — откровенностью, мгновенными переходами
от шутки к серьезному, верой в свое умение объяснить, растол¬
ковать собеседнику все, что она считает нужным.
377

Ее лицо обрамлено несколько легкомысленной прической, и
я понимаю, что эта женщина — кладезь неожиданностей. Ее зна¬
ет весь Рим. Еще бы, бойцом Сопротивления юная Карла уча¬
ствовала в тридцати шести операциях!
В сознании смутно промелькнуло какое-то название. Пы¬
таясь его расшифровать, я вспомнил обрывок давнего сообще¬
ния о боевых действиях на улице оккупированного Рима. Ка¬
жется, кто-то в конце войны прилетел из Бари и рассказал в
редакции... Или нет, скорее всего я читал об этом в каком-то
иностранном журнале. И вдруг плавно и свободно выкатилось
к губам это название: виа Разелла.
— Виа Разелла,— повторил я вслух.— Что вы знаете о ней?
— Я спряталась в подъезде,— говорит неожиданно Карла,
комически используя в своем рассказе интонации светской дамы
и наливая мне очередную чашечку кофе,— как раз напротив те¬
лежки с бомбой, возле которой стоял в одежде мусорщика Бентивенья, готовый в нужный момент поджечь шнур...
— Нет,— решительно прерываю я Карлу,— нет, так ничего
не выйдет. Что произошло на виа Разелла? Когда? Кто такой
Бентивенья? Может быть, вы унесете телефон?
Во время моей тирады Карла продолжала говорить, я пони¬
маю, что пропустил несколько фраз, и теперь слышу:
— ...все-таки уже на улице Куаттро Фонтанэ взрывная вол¬
на догнала меня, швырнула на землю. А эти эсэсовцы, они, на¬
верное, решили, что началась бомбежка, взрывчаткой повредило
карнизы верхних этажей.
Карла Каппони предлагает еще чашечку и убедительно ар¬
гументирует:

— Такого кофе вы еще не пили в Риме... Ну, хорошо, начнем
с самого начала. Виа Разелла мы выбрали, знаете, почему? Эта
тесная гористая улочка немноголюдна. Бомбу мы изготовили с
помощью ученого-физика Джулио Кортини, потом он получил
кафедру в Неаполе. Корпус бомбы сделали рабочие-газовщики.
Шестнадцать наших товарищей стояли на постах по обычному
маршруту движения колонны эсэсовцев — от улицы Фламинии
до Кастро Преторио. Остальные ребята были в засадах на улице
Боккаччо и, когда прогремел взрыв, стали забрасывать бегущих
немцев самодельными гранатами.
— Нет, это еще не начало. Расскажите же все подробно.

И пока Карла осваивает мою настойчивость, я скажу о ней
еще два слова. Она стала коммунисткой в 1943 году и сразу по¬
шла в бой. Интеллигентка, пробила себе дорогу к твердой вере
не умозрением, а действием. Ее убеждения — ее суть. А матьприрода закамуфлировала, прикрыла этого железного солдата
партии оболочкой чарующей женщины, с неподражаемой гра¬
378

цией соединившей в себе простоту и лукавство, естественность и
артистизм.
Она выходит из комнаты и тотчас же возвращается.

— А теперь познакомьтесь с моим попугаем. Его зовут Лоритто Реаль. Я нашла его однажды на подоконнике этой комна¬
ты. Откуда он явился, не знаю, не понимаю. Хозяин не отыскал¬
ся, хотя я опросила многих соседей. Лоритто остался у меня,
получил свое имя, и теперь я пытаюсь отучить его от бранных
слов. Где только он научился. Сквернослов этот Лоритто!
Нечто необычайно яркое и надменное с изогнутым клювом за¬
возилось на своей жердочке и захрипело голосом пропойцы. Кар¬
ла погрозила пальцем, и тогда Лоритто натужно выдавил: «Буона сера».

Карла довольна:
— Слышите, он вполне приличен!.. Я вам расскажу коротень¬
кую историю из тех времен. Наша группа собралась в одной
укромной квартире полуразрушенного дома, неподалеку от пьяцца Болонья. Но вот предупреждение дежурного: немецкий пат¬
руль в подъезде, идет к нам — это ясно. Товарищи выбрались во
двор через окно, а я задержалась, чтобы вставить запал в ма¬
ленькую такую бомбочку с часовым механизмом — ее как раз
хватило бы на патруль,— потом спустилась во двор по водосточ¬
ной трубе. Все бы ничего, да только туфли мои остались навер¬
ху. Мы стояли в дворовом закоулке и, опасаясь засады, не ре¬
шались выйти на улицу. Тогда я повела друзей в большой дом,
врезавшийся черными выходами в этот же двор. Мы позвонили
в квартиру синьоры Сэрра. Эта родовитая особа, по слухам, не
испытывала приязни к немецким оккупантам. Нам открыли с
недоумением и опаской. И как раз в эту минуту раздался взрыв.
Синьора, восседавшая в кресле на колесиках, ни о чем нас не
спросила, угостила всех мятной настойкой, потом, взглянув на
меня, сказала горничной: «Принесите шлепанцы этой босой
даме». И добавила: «Очень важно иметь приличный вид». Все
мы приняли ванну и спали в ту ночь на отличном белье. Вот что
это была за синьора Сэрра!
— «Операция по-итальянски»? — попробовал я подбить итог
коротенькому рассказу.

— Бывало по-всякому,— сдержанно ответила Карла.
Во время одной вылазки в окрестностях Рима она была ра¬
нена, ей удалили левое легкое... Глядя на нее, вы этого и не по¬
думаете.

— Было трудно. Но сейчас я даже плаваю.
После войны она вошла в руководство Национальной ассо¬
циации партизан Италии, работала среди молодежи. Все эти
годы не сидела сложа руки. Немало сделала в последнюю пред¬
379

выборную кампанию. Вспоминает, как ездила на виноградники
Фраскати, появлялась на плантациях среди крестьянок в утрен¬
них сумерках, пока люди еще не устали.

Поговорили о положении женщин в Италии. Накануне в меж¬
дународном клубе журналистов я видел фильм на эту тему —
остроумный и серьезный. Перед сеансом на сцену вышла скром¬
но одетая миловидная женщина с чуть удлиненным носом, что
было заметно только в профиль. Она порылась в сумке, тороп¬
ливо достала очки, надела их и сразу стала похожа на замотан¬
ную хлопотами учительницу. Всматриваясь в зал, сконфуженно
объяснила:
— Я тоже хочу вас видеть,— и рассказала о работе над филь¬
мом. Это была знаменитая Моника Витти, героиня многих про¬
изведений Антониони. В сюжете показанной нам картины моло¬
дая женщина все пытается встать на ноги, жить независимо, и
когда в итоге сложных перипетий ей это почти удается, то в са¬
мом финале автомобильная авария ставит ее на костыли — бук¬
вально и символически. Ковыляя, Моника Витти, точно и тонко
играющая главную роль, уходит в туманное будущее.
Каппони горько улыбнулась:
— Да, похоже на правду.
Что касается самой Карлы, то ей пришлось рано становиться
на собственные ноги.

— Итак, вы хотите подробностей операции на виа Разелла?
Я постараюсь рассказать вам все...
На исходе зимы, в марте 1944 года, Рим бурлил. Надежды
на близкий конец воины, которыми жили люди в последние во¬
семь месяцев, оказались напрасными. Фашизм рухнул в июле
1943 года, чтобы возродиться в сентябре. Король арестовал Мус¬
солини, но его выкрали эсэсовцы-десантники. Гитлер отправил
дуче на север возглавлять неофашистский режим — «итало-немецкую республику» с центром в Сало на озере Гарда. (Отсюда
егдет свою родословную неофашизм Альмиранте!) Рим был «от¬
крытым городом». Его стены содрогались от передвижения не¬
мецких войск и грома бомбардировок.
...Студент-математик Марио Фиорентини, по кличке Джован¬
ни, стоял у окна старого дома в той части Рима, что заключена
между пьяцца ди Спанья, фонтаном Треви и пьяцца Барберини.
Он услышал звуки военного оркестра и топот солдатских сапог,
потом увидел колонну, марширующую через площадь. Вскоре
она оказалась на его улице. Он сосчитал: сто пятьдесят шесть
380

человек. Каждый был вооружен винтовкой и пистолетом, на мун¬
дирах и касках — знаки СС.
Колонна уже проходила здесь, и всегда в одно и то же время,
в два часа дня,— марш устрашения. У подземного перехода ко¬
лонна свернула налево, в сторону крутых улочек, ведущих к
дворцу Барберини. Марио проследил: она двинулась на виа Разелла. Партизаны узнали: то была 11-я рота 3-го батальона эсэ¬
совского полка — репрессивная сила, направленная против жи¬
телей Рима. Командовал батальоном майор Хельмут Доббрик.
Зародился план атаки. Партизаны назначили ее на четверг
23 марта. В этот день двадцать пять лет назад Муссолини осно¬
вал итальянский фашизм и дал ход идеологии, пленившей вооб¬
ражение Гитлера. И вот в четверг, после полудня, партизаны
нанесли свой удар в самом центре города и исчезли, раствори¬
лись в подполье, невидимые и невредимые.

В группе под командованием Карло Салинари, по кличке
Спартак, было двое ровесников и влюбленных — юноша и девуш¬
ка, красивые, двадцатилетние — две главные фигуры в операции
на виа Разелла. Их называли Паоло и Елена. Даже наедине они
так звали друг друга, только командир знал их подлинные имена,
и это спасло их от предательства.

Елена и есть Карла Каппони. Она родилась в Риме и вырос¬
ла в доме как раз напротив известного балкона, с которого Мус¬
солини произносил свои речи. Среди ее предков — выходцы из
Польши. Перед оккупацией она работала в химической лабора¬
тории. Когда пришли немцы, ушла в партизаны. За несколько
дней до событий на виа Разелла она взорвала немецкий гараж
грузовых машин на шоссе Клаудиа.
Я смотрю на нее и вижу молодую Елену, ее овальное лицо,
пышные каштановые волосы с рыжеватым оттенком. Ее прямой,
открытый взгляд и тогда, наверное, убедительно подчеркивал
смысл ее слов. Однажды у жены Фиорентини — автора плана и
участника операции на виа Разелла — ночью начался жестокий
приступ малярии. Карла-Елена бросилась в аптеку за лекарст¬
вом, хотя уже давно наступил комендантский час. Это было
опасно. Тогда в Риме сначала стреляли в ночных прохожих, а
уж потом задавали им вопросы. И все-таки Карла сумела обво¬
рожить, уговорить полицейских, ее отпустили. А в сумке у нее
был пистолет и никаких документов.
Настоящее имя Паоло—Розарио Бентивенья. Он обучался
медицине и уже завершал образование. Но 17 января, в день
сдачи последних экзаменов, аудитории университета пустовали:
студенты демонстрировали против фашизма и оккупации.
38»

Карла сидит в укромной кантине и греется у железной печ¬
ки. На улице пасмурно, но вдруг предвечернее солнце, раскидав
рваные облака, бросило луч в открытую дверь: вокруг зарозо¬
вело. Карла думает: «Завтра все будет хорошо».
В углу двора, возле погреба, стоит неказистая повозка му¬
сорщика, покрытая рогожей, ее стащил в городском депо поза¬
ди Колизея и пригнал сюда партизан Рауль Фалькони. Завтра,
нагруженная сорока пачками взрывчатки, она будет стоять на
виа Разелла. Карла будет ждать на углу Куаттро Фонтанэ с
дождевиком в руке, готовая набросить его на плечи исчезаю¬
щего мусорщика. Розарио Бентивенья, человек, которого она
любит, будет играть эту опасную роль.
Сейчас он лежит за ее спиной на каменном полу и тщетно
пытается уснуть. Не спит и Карла. Бессонная тихая ночь
доносит к ней гул далеких выстрелов из Анцио. То немецкая
артиллерия обстреливает побережье, блокируя подступы
к Риму.
Командир операции Салинари сначала подумывал о Рауле
Фалькони, или Гульельмо Блази. Карла умоляла назначить Ро¬
зарио. Ее мучило какое-то предчувствие. Вылазки, где главен¬
ствовал Блази и участвовала она сама, бывали неудачными.
А с Розарио все шло как по маслу. Например, нападение на
отель «Флора», где была штаб-квартира генерала Мельцера.
Или налет на фашистский парад на виа Томачелли. Бентивенья
участвовал не меньше чем в тридцати операциях, и все было
«что надо». Она убедила командира. И как в воду глядела:
позднее Блази выдал партизан.
Карла могла думать об этом человеке все, что угодно, но не
могла угадать в нем предателя. Она просто повиновалась ин¬
стинкту, а он подсказывал ей, как вернее избежать риска. Слу¬
чалось, не срабатывали оружие и взрывчатка, добытая через
итальянских военных, не действовали запалы, даже бикфордов
шнур бывал огнеустойчивым. Всякое бывало. Однажды Карла
и еще пятеро партизан с автоматическими винтовками хотели об¬
стрелять два немецких грузовика. Но фактически все шестеро
оказались безоружными.
Она припоминает другие рискованные ситуации — минутные
опоздания, влекущие неудачу, неожиданное появление ребенка
у места взрыва, голос бывшего однокашника, окликающего те¬
бя через улицу...
Жизнь в подполье — цепь неожиданностей и постоянного
напряжения. Их всегда томила усталость. Тайная борьба тре¬
бовала прытких ног. Немцы запретили езду на велосипедах,
трамваи часто не ходили, но еще чаще не было денег на билет.
Они передвигались пешком, покрывая ежедневно десятки ки¬
382

лометров. Изолированные друг от друга, они тосковали, быва¬
ли суровыми и недоверчивыми. К этому вынуждала их опас¬
ность борьбы.

В полдень 23 марта Розарио Бентивенья завтракал вместе
с Карлой, ученым Джулио Кортини и его женой в пивной Дрехера — шумном заведении на площади Санти Апостоли. В наз¬
наченное время они будут на виа Разелла. Трое двинутся за по¬
возкой Бентивенья на определенном расстоянии, прежде чем он
выедет на виа Разелла. В случае опасности они его прикроют.
Между 1 часом 50 минутами и 1 часом 55 минутами Карла
Каппони приблизилась к зданию газеты «Мессаджеро» на виа
дель Тритоне. Здесь она будет ждать условного сигнала от Паскуале Бальзамо. Получив его,*пойдет на угол Куаттро Фонтанэ. Ее продвижение будет означать: немцы! Вдруг она увидела
у входа двух фашистских полицейских. Был ясный, безоблачный
день, а на руке у нее висит мужской дождевик...
Два часа. Никаких признаков эсэсовской колонны. А между
тем полицейские направляются к ней.
— Синьорина,— сказал один,— здесь запрещено останавли¬
ваться!

Другой спросил:
— Кого это вы поджидаете? А как насчет документов?
Никаких бумаг у нее не было, только, как обычно, револь¬
вер на дне сумки. Но они разговаривали почти приветливо, и
Карла подумала: «Похоже просто заигрывают». Обмирая от
тревоги, она кокетливо улыбнулась, сказала:
— Интересуюсь новостями.
Подошла к витрине, сделала вид, будто углубилась в чте¬
ние свежего номера «Мессаджеро». Он предлагал кучу инфор¬
мации: новое правительство в фашистской Венгрии, очередное
извержение Везувия и бомбардировка Берлина прошлой ночью...
Два часа двадцать минут — и никакой колонны! Внезапно
рядом с Карлой очутился Паскуале. Мурлыча с безразличным
видом веселенький мотив, он помедлил мгновение возле газет¬
ной витрины, что-то быстро шепнул и исчез.
Карле показалось, будто ветерок прошелестел над ухом —
слов она не разобрала. Это может означать лишь одно: нем¬
цы! — сигнал, которого она ждала...
Она сделала несколько шагов, но с таким чувством, будто
совершает ошибку. Скосив глаза, убедилась: один из полицей¬
ских следует за ней по пятам. Между тем, заметив Карлу, при¬
шла в движение вся цепочка оповещения. Как дать им знать,
что случилось неладное? Полицейский шел за ней.
383

Вот Бентивенья с повозкой, но Карла смотрит в сторону.
Бентивенья стал раскуривать трубку — знак готовности к делу.
Но тут он увидел — командира нет, а Карлу как будто пресле¬
дуют. Не поглядев на Розарио, она ткнулась в его тележку, точ¬
но оступилась, пошла дальше, пересекла угол Куаттро Фонта¬
на, остановилась у ворот дворца Барберини и только перевела
дыхание, как снова перед собой увидела тех же полицейских,
уже вдвоем.

— Синьорина, куда вы спешите? Зачем вам этот мужской
плащ?

— А это моего дружка...
В это мгновение Карла заметила старую знакомую матери и
бросилась к ней. Началась оживленная беседа. Карла улыба¬
лась, не слыша ни единого слова. Полицейские сердцееды повер¬
нули к своему посту у редакции. Карла рассталась с неожидан¬
ной собеседницей и обернулась к стайке детей, резвившихся не¬
подалеку от входа во дворец:

— Идите в сад, там лучше, там можно весело поиграть. Иди¬
те скорее...

Она боялась за жизнь ребятишек. Удивленные, они подчини¬
лись ее ласковой просьбе, убежали. Тревога Карлы росла. В во¬
ротах не было Гульельмо Блази, он с этой точки должен был
прикрывать Розарио. Почему его нет? Был и ушел?
Часы показывали уже три с четвертью. К Бентивенья прибли¬
зился другой мусорщик, настоящий:
— Эй, на кого ты похож со своей обшарпанной колымагой!
Пройдет санитарный инспектор, схлопочешь от него!
И вот наконец на виа Разелла вступила колонна немцев —
сто пятьдесят шесть вооруженных до зубов солдат. В хвосте —
грузовик с пулеметами. Карла тут же покинула пост у ворот
дворца и двинулась к Бентивенья, а значит, навстречу ко¬
лонне...

Через месяц после партизанской вылазки, скрываясь в под¬
полье, она написала поэму — все не решается ее напечатать.

Хочу привести отрывок. Его перевел Яков Козловский.
Что в этих строчках? Всего лишь несколько шагов. Короткий
путь, но не назад, не в сторону — направо в переулок, откуда
можно бежать, спастись, а прямо — туда, к точке, где прогремит
взрыв.

От ворот дворца Барберини Карла шла к своему жениху. Ей
двадцать лет. И шла она не к церковному аналою, не к торцу
свадебного стола — почетному месту новобрачных, не в зыбкую
полутьму брачного ложа, а навстречу смертельному удару, в
разлом судьбы, в хрупкий покой, готовый сейчас, через несколь¬
ко секунд, закипеть водоворотом гибели или торжества...
384

Жестокое солнце восходит
в весеннем тумане,
Туман обагрился, как будто
повязка на ране.
А боль, что взрывчатка,
отчаянной выдержкой
сжата,
И призрачно люди плывут
по асфальту куда-то.
И память не властна
запомнить их смутные лица,
Мгновенье, как вечность,
все длится,
все длится,
все длится.

Рядом с виа Разелла мы
Ждем, притаившись заране,
Ожиданье, что лезвие
(вот перережет гортани).
И ни слова! Терпенье!
Всему свое время и место.
А вокруг все расплывчато,
кроме условного жеста.
Стук колес и шаги
отзываются в сердце, как эхо,
Знак сигнального понят.
Вы нам пожелайте успеха!
Нам по двадцать с тобою,
Явилась решимость,
как сваха.

Вна Разелла. Взрыв,
Мы навеки лишаемся страха!

Этот миг Бентивенья выбрал точно. В тележке уже горит
шнур, а он сам как бы лениво идет навстречу Карле — она стоит
в подъезде. Еще несколько секунд. И вот грохнуло.
Ураган налетел на виа Разелла, источая кислый, удушливый
дым. Взрыв возмездия обрушился на эсэсовцев. Карла, удер¬
жавшись на ногах в волне горячего воздуха, быстро перекинула
плащ жениху.
Ближе всех к ним оказались полицейские, те самые. Она на¬

правила на них дуло пистолета, и они тут же нырнули в ближ¬
нюю арку дома. Облако дыма заволокло Карлу и Розарио, а
плащ, как и было задумано, скрыл униформу мусорщика.
Они помчались к ее матери, на Форо Траяно, успев проско¬
чить эсэсовский кордон,— он строился уже за их спинами. Дома
Розарио стащил с себя одежду. Они хотели сжечь ее в печке,
но грубая ткань плохо поддавалась слабому огню. Сделав па¬
кет, вышли на улицу, Карла предлагала бросить его в Тибр, а
Розарио не хотел рисковать: кто-нибудь увидит или услышит
всплеск воды.
25 Заказ 3748

385

Они бросили пакет на ходу, не останавливаясь, в темном углу
возле какой-то церкви. Ночевали у подруги матери в новом рай¬
оне, на восточной окраине Рима.
Им надо было уйти подальше от места событий, и они околь¬
ными переулками пересекли весь город, не уверенные ни в чем,
кроме того, что совершили на виа Разелла.

Около полуночи командир партизанской группы сидел у ра¬
диоприемника, слушая сводку новостей. А в это время на другом
конце города Розарио играл в шахматы с четырнадцатилетним
сыном приютившей их женщины. Карла помогала ей стряпать
поздний ужин. Сейчас это были самые доступные способы убе¬
дить себя и окружающих в реальности собственной жизни.
Участники операции собрались в кантине на виа Аурелиа.
Никто из них не пострадал, никто не был опознан. Все прошло
успешно.

Слухи будоражили город: Рим сопротивляется! Убито трид¬
цать три эсэсовца, семьдесят ранено. Немцы взбешены, боятся
новых партизанских атак. Люди в маленькой кантине, как и все
римляне, ждали, куда поведет их война. Пришел посыльный с
приказом командира...

Между тем загудели провода военной связи, застучали теле¬
тайпы, помчались фельдъегери.
Берлин требовал объяснений. В столице вчерашнего союзни¬
ка среди бела дня бой на улице! Неслыханная дерзость! Гитлер
в бешенстве. Гиммлер топал ногами и водил указательным
пальцем перед носом испуганного начальника римского
гестапо.

Весть о деле на виа Разелла понеслась во все уголки Италии,
проникла во многие европейские страны. Линии фронтов поме¬
шали ей тогда достичь Советского Союза. И вот теперь мы рас¬
сказываем подробности этой военной операции партизан Рима.

Гульельмо Блази выдал многих, в первую очередь назвал
Елену и Паоло. К счастью, он знал Карлу и Розарио только под
этими вымышленными именами. Их не нашли.

Партизанский налет на виа Разелла был объявлен военной
акцией, одобренной государством, признавшим партизанские
формирования.
В сентябре 1949 года Карлу Каппони указом президента на¬
градили высшей наградой Итальянской республики в воздая*
ние подвигу — золотой медалью «За доблесть на войне».
386

К тому времени она уже стала женой римского врача Роза¬
рио Бентивенья и матерью девочки, которую они назвали Еленой.
Во время церемонии вручения было сказано: «С пистолетом в
руке, первая среди первых, она участвовала в десятках опера¬
ций, выделяясь величием духа, готовностью к самопожертвова¬
нию перед лицом опасности».

Шло время. Реакция высадила в обывательскую почву сор¬
няки сомнения и недоверия. Стало модным говорить о тщете и
даже вреде партизанской вылазки, повлекшей немецкие репрес¬
сии— расстрелы в Ардеатинских пещерах. Как будто фашисты
нуждались в поводах! Реакция хотела опорочить стойкость и
благородство Сопротивления.
— А теперь,— говорит Карла,— я получаю анонимки от фа¬
шистов, оскорбительные, жестокие, вульгарные, с абсурдными и
дикими угрозами... Иногда меня шантажируют по телефону.
Слышишь на другом конце провода какой-то нелепый голос:
«Это здесь живет проклятая коммунистка?» Или вдруг в трубке
задыхается некто, произносящий немецкие слова, я их не пони¬
маю, за исключением одного: «Разеллинштрассе».
Иной раз Карла получает по почте свой портрет, вырванный
из газеты. Изображение изуродовано, вместо глаз зияют дыры,
уши отрезаны, рот, как кровью, залит красными чернилами.

И приписка анонимного корреспондента: «Тебя ждет эта
участь!»
— Вот что такое неофашизм — он хотел бы отомстить всем
нам за наше Сопротивление, за петлю на горле Муссолини, за
крысиный яд фюрера.
Лоритто Реаль завозился на жердочке и хрипло выругался.
— Он у вас не посылает Альмиранте к дьяволу?
— Нет, не учу,— ответила Карла.— Ведь попугаи живут дол¬
го. Без сомнения, Лоритто пережил Муссолини, зачем ему та¬
щить в будущее имя маленького дуче без подбородка? Оно будет
забыто так же быстро, как и возникло. Вы говорили о Нероне...
Альмиранте не придется с крыши дворца любоваться пожаром
Рима. Сила сопротивления фашизму жива и никогда не иссяк¬
нет...

Карла Каппони как в воду смотрела. Летом 1973 года Альми¬
ранте был лишен парламентской неприкосновенности. Но об этом
позже.

387

Я возвращался в мой римский приют — отель «Феникс» на
тихой улочке Горициа — и думал о бесстрашии и вере людей,
сражавшихся в теснине виа Разелла.
Мысли скользили по событиям того далекого дня и, словно
сделав полный оборот, внезапно вернулись к картине Яна Стыки
«Пожар Рима».
...Через неделю после того, как Есенин написал навеянные ею
отчаянные строки, владелец тетради рассказал Блоку их исто¬
рию. Это было на деловом совещании, где обсуждался план ли¬
тературных альманахов. Присутствовали оба поэта — знамени¬
тый и совсем еще юный.
Блок прочел стихи Есенина и записал в ту же тетрадь, рядом
с есенинскими, строки из еще не опубликованной тогда поэмы
«Возмездие»:
Твой взгляд — да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен.
В чуть зашторенные окна моего номера ломилось солнце.

Я сел к столу и развернул карту Рима — хотел прочертить путь,
каким шла Елена — Карла Каппони в тот прекрасный день к
своему жениху.

ЧИЛИЙСКИЙ
ВАРИАНТ

Огибая пьяцца делла Република, я скользнул взглядом по ло¬
зунгу на фасаде старого дома, отвел глаза, прошел вперед, потом
как будто уткнулся в невидимую преграду, вернулся и, уже не¬
отрывно глядя на эти слова, выведенные белой краской, все ста¬
рался вникнуть в их поражающий смысл: «Morte al popolo!» —
«Смерть народу!» — кричал этот лозунг на стене. И вторая стро¬
ка: «Wi rossi!» — «Да здравствуют красные!». Оба призыва как
одно целое.

Чья рука намалевала страшный, античеловеческий девиз и
противоестественно соединила его с цветом революционного зна¬
мени?

Кто это был? Помешанный, шарлатан, политический бандит?
Провокационная ухватка выдает неофашиста.
Так ненавидеть народ, чтобы желать ему тотальной гибели,
могут только наследники Муссолини. Именно они на стене это¬
го дома довели до логического конца идиотски высокомерную

фразу дуче — ее можно прочесть в «Дневнике Чиано»: «Италь¬
янская раса — это раса овец. Ей нужна палка, палка и палка».
Конечно, в программе, в речах лидеры неофашизма клянутся
именем народа. Но истинное их отношение к простым итальян¬
цам выражено анонимным автографом. В нем репродуцирована
их идеологическая душа, тоскующая по свирепой диктатуре во
имя богатых.

Долго стою перед домом на площади вместе со своей рим¬
ской знакомой, молодым литературоведом Светланой Прожогиной. Если бы мы сами не увидели этой зловещей формулы, это¬
го сумасшедшего сочетания понятий, этой бессовестно циничной
провокации, не поверили бы, что такое возможно.
Двое молодых людей с бакенбардами во всю щеку, в ярких
парчовых пиджаках, в брюках, обтягивающих колени, как чул¬
ки, и расклешенных книзу, мельком, на ходу пробежали над¬
пись. Один прищелкнул пальцами, а другой, оглянувшись разок,
одобрительно усмехнулся. Похоже, эти быстро усвоили, что тут
к чему.

Прошла молодая монахиня с накрахмаленным сооружением
на голове и мирской суетой в красивых голубых глазах. Украд¬
кой проследив за нашими взглядами, прочла надпись и равно¬
душно отвернулась.
389

Смотрю на часы. Нет больше времени наблюдать реакцию
прохожих. Мне пора ехать к Марчелло Маточча. Я приглашен
на обед. Марчелло работает то водителем, то кондуктором на
линии 64-го автобуса, идущего от вокзала Термини до собора
св. Петра. Он южанин, с острым умом, бурной жестикуляцией и
даром живописной речи. Он влюблен в Рим, в его жителей, осо¬
бенно в ранних своих пассажиров.
Пока жена кончала колдовать на кухне, он начал описы¬
вать мне обычный день на маршруте, и это была великолепная
поэма, где главы отмерялись часами движения автобуса:
— Я наблюдаю лицо города с первых лучей рассвета — с
пяти часов, когда работяги входят в машину и здороваются со
мной. У них еще не окрепли голоса после сна. А некоторые до¬
сматривают у меня свое ночное кино. Иные тяжело переводят
дух — им пришлось бежать последний десяток метров: расписа¬
ние, увы, не ждет. Сперва их мало, но от остановки к остановке
прибывают люди, кивок в мою сторону — «доброе утро», билет
в обмен на монету — «спасибо», «пожалуйста». Все мне хорошо
знакомы: я вижу их изо дня в день. Жизнь нелегка, и по выра¬
жению их лиц всегда можно догадаться, что у каждого на душе.

Говорят, пианист читает мелодию с нотного листа. Так и я: смот¬
рю на них и все понимаю. Я люблю этих людей, это мой народ.
Но вот спросить, ответить уже некогда. Битком набитая машина
несется вперед.

Слушает мужа и смотрит на него с непередаваемой нежно¬
стью черноокая Джильола, слушают дочки, сильно уменьшенные
и прелестные копии матери, и даже крохотная Джанна переста¬
ла разбойничать и, подперев кулачком измазанное личико, слу¬
шает отца.

Во время обеда — пришлось к слову — Марчелло рассказал
историю своей женитьбы. За красоткой Джильолой ухаживал
видный парень, но Марчелло как-то объяснил ему: «Слушай,
она тебе нравится, я вижу, понимаю, но я ее люблю, это совсем
другое, понимаешь? Оставь ее, иначе я тебя побью». И настал
день — побил.
И Джильола вышла замуж за Марчелло, а потом он пришел
к тому парню и предложил: «Слушай, не будем ссориться. Я тебе
наставил фонарей и теперь прошу прощения. Ты хороший парень,
я знаю. Ты посмотри на мою младшую сестру, какая она краси¬
вая и толковая. Если ты ей понравишься, венчайтесь. Мы пород¬
нимся, и как это будет хорошо. Зачем тебе быть моим врагом?
Будь моим зятем».
— И что же вы думаете,— заключил Марчелло,— до сих пор
воркуют, как голубки. И он мне благодарен, я ведь избавил его
от такой напасти...
390

И тут наш рассказчик получил весьма ощутимый тычок в спи¬
ну. Покрасневшая Джильола воскликнула:
— Баста! Поговорил бы о политике — у тебя это лучше по¬
лучается.

Мы говорили о политике. У Марчелло действительно получа¬
лось неплохо. Он зрелый коммунист с точными ориентирами и
прекрасно разбирается во всех хитросплетениях политической
жизни Италии.
Я изложу здесь наш долгий разговор. Кое-что читателю, воз¬
можно, известно, а кое-что, очевидно, окажется для него и но¬

вым. Неофашизм готовит почву для военного переворота в стра¬
не. Его лидер Альмиранте ведет политику «двойной колеи». Он
произносит откровенные речи перед сторонниками, а в печать
посылает успокоительные заявления.

С подмостков кинотеатра «Аполло» во Флоренции он ска¬
зал: «Мы сами можем стать государством»,— и угрожал граж¬
данской войной. Журналист Пьетро Паоли присутствовал в
зале и добавил эти слова к официальному, заранее распростра¬
ненному тексту, где их не было. «Это просто неудачные фра¬
зы»,— пробовали приглушить страсти единомышленники Аль¬
миранте.

Таково прикрытие «стратегии напряженности», осуществляе¬
мой лидерами неофашизма. Ее цель: застращать обывателя,
бросить испуганных людей в объятия тех, кто кричит о законно¬
сти и порядке, а в потаенных лагерях готовит силы для воору¬

женного путча. Один из таких лагерей-школ расположен в Мон¬
те Сильвано. Там Альмиранте в открытую повторил призыв к
«фронтальным физическим схваткам с коммунистами и социали¬
стами».

Судя по всему, Альмиранте действует расчетливо. Он хочет
внести смятение в ряды рабочих. На туринском заводе «Фиат»
избивают профсоюзных активистов. Функционеры неофашист¬
ского профсоюза «Чизнале» проходят курс борьбы каратэ и
дзюдо. Новоявленный дуче сказал: «Молодежи мы назначаем
свидание в университетах и на улицах». Беспрерывно идет раз¬
работка тактики провокационных действий. Неофашистский «ген¬
штаб» разбил Рим на участки — в каждом действует своя груп¬
па. Специальные осведомители составляют списки будущих
жертв. На учет берутся рабочие, верные классовому долгу, сту¬
денты прогрессивных убеждений. Альмиранте пестует штурмо¬
виков.

Между тем в Италии существуют законы, запрещающие воз¬
рождение фашизма. Что же делают власть имущие? С неверо¬
ятным коварством они прокламируют борьбу «на два фронта»,
уравнивая неофашистов с... коммунистами, героями Сопротив¬
391

ления, подлинными борцами за социальный прогресс. Полити¬
ческая теория и практика правоцентристского правительства соз¬

давали неофашизму питательную среду. А сам неофашизм —
только часть главных сил реакции, терзающих страну.
Бросается в глаза связь во времени между острыми социаль¬
но-политическими битвами в Италии и террористическими акта¬
ми с явным клеймом хитро разработанных провокаций. Без рис¬
ка ошибиться можно утверждать: перед нами скоординирован¬
ные эксцессы — их направляют силы не только внутри страны,
но и вовне.

Когда-то после второй мировой войны посол США в Италии
Клэр Люс, жена покойного владельца американского журналь¬
ного концерна Генри Люса, открыто белым днем распоряжалась
итальянскими делами, почти как ее муж судьбою «Лайфа».
Теперь времена изменились. Явное подчас становится тай¬
ным. Иностранные спецслужбы усиленно роют «в темноте» тон¬
нели политического проникновения. Одновременно они подсоб¬
ляют ревнителям «классового мира», желающим внести смуту в

рабочее движение.
По ряду признаков ЦРУ вроде бы арендует смежные развед¬
ки, и, подобно тому как израильская «Шин бет» работает в ряде
стран на дом в Лэнгли, так, например, и греческая тайная служ¬
ба, а может быть, и португальская и испанская действуют в
Италии с тем же прицелом. Группы левацких экстремистов на¬
шпигованы агентурой неофашизма. Иные «заблудшие души»,
озираясь по сторонам после очередной провокации, только ру¬
ками разводят, когда видят, куда завела их р-р-революционная

фраза. Вот уж поистине: пойдешь налево — придешь направо.
Обласканная руководством неофашистской партии журнали¬
стка из «Вашингтон пост» Клэр Стерлинг была допущена к ее
архиву. Роясь в документах, она обратила внимание на запись
доклада Альмиранте IX съезду так называемого итальянского
социального движения. Он сказал: «Нередко даже на этом на¬
шем съезде мне задают вопрос: «Послушай, а ты фашист?» Так
вот я отвечаю раз и навсегда: «Слово «фашист» написано у меня
на лбу». Он сказал не все. На лбу модернизированного дуче
выжжено тавро: «Смерть народу!».
Неофашизм двоедушен, как изощренный политик, холодно
свиреп, как наемный палач, труслив и неврастеничен, как про¬
фессиональный уголовник. Эти его наследственные черты хоро¬
шо знакомы нашему поколению. Античеловеческая политика зо¬
вет на помощь биологию, вовлекая в свою орбиту, да и намерен¬
но культивируя порочные характеры.
392

Неофашизм в Италии уже громогласен, и чем явственнее его
мрачные контуры, тем обильнее сыплются прикрывающие их за¬
явления Альмиранте.
Уже после разговора с Марчелло я наткнулся на порази¬
тельную публикацию. Не в Италии, а в Западной Германии. Га¬
зета «Дойче националь-цайтунг» напечатала беседу издателя
этого органа Герхарда Фрея с Альмиранте. Ради этого Фрей и
приезжал в Рим.
Кто он? Родился в 1933 году, в год прихода Гитлера к вла¬
сти. Считает этот факт знамением всей своей жизни. Учился в
Мюнхене. Начинал журналистскую деятельность на страницах
газеты, близкой к Штраусу,— «Пассауэр нойе прессе». Основал
реваншистскую газету «Дойче зольдатен-цайтунг» и такого же
характера листок «Дер зудетендойче». Требовал оправдания
Адольфа Эйхмана, ссудил сотни тысяч марок западногерманским
неонацистам — НДП. Ведет яростную кампанию против прави¬
тельства Брандта, злобно выступает против договоров ФРГ с
СССР и Польшей. Наконец, он председатель неонацистской
организации «Дойче фольксунион», объединяющей всех «ради¬
кальных правых». Кажется, все ясно.
О чем же беседовали два фашистских лидера?
Фрей. Я попросил бы вас откровенно ответить на публично
высказываемые обвинения в том, будто ИСД — фашистская пар¬
тия. (Каков ход!)
Альмиранте. Мы национальная правая Италии. Фашизм —
исторический факт, и история еще вынесет ему приговор. (Нюрн¬
берга, как видно, недостаточно!)
Фрей. Разногласия мало что дали правым в прошлом. (Тос¬
ка по открытой поддержке всеми слоями буржуазии!)
Альмиранте. Вы не можете себе представить, как неве¬
роятно трудно было слить воедино различные тенденции.
(То есть добиться негласной помощи главных сил консерватив¬
ного лагеря.)
Фрей. Это должно удаться и нам. (Ого!)
Альмиранте. Я на это очень надеюсь... Ведь объедине¬
ние правых в конечном счете идет на пользу любой правой груп¬
пировке и тенденции. (Альмиранте открыто протягивал руку
правительственным партиям, и, похоже, кто-то хотел ее крепко
пожать.)

Затем Альмиранте инкриминировал трудящимся создание
хаоса в экономике, и мысль его уточнил Фрей: «К сожалению,
профсоюзы под влиянием коммунистов не играют конструктив¬
ной роли, иначе дело не зашло бы так далеко». (Послушайте
393

только, одной фразой предложен черновик смертного приговора
всем завоеваниям рабочего движения Италии!)
Альмиранте. У нас в стране ситуация подобна пяти ми¬
нутам до полуночи. (Что должно последовать за этим предска¬
занием — поджог парламента?)
Фрей. Объединение сил — веление времени, требование мо¬
мента на Западе.
Альмиранте. Нам необходимо сотрудничать. Нам следует
действовать сообща не только в западных странах, но и объеди¬
нить усилия со всеми антикоммунистами мира. (Беседа началась
со слабой попытки отрицать фашистское естество организаций,
представляемых собеседниками. Кончилась провозглашением
проекта фашистской оси, пронзающей весь земной шар.)
Мы привели здесь только отрывки из публикации «Дойче иациональ-цайтунг». Да и сама газета, как сказано в предисловии,
поместила «с согласия Альмиранте» лишь «несколько наиболее
интересных общественности выдержек из этого интервью». Не¬
трудно угадать и все остальное, если даже орган Герхарда Фрея
не решился предать гласности полный текст перешептывания со¬
общников.
Кстати, этот самый Фрей — восторженный поклонник Альми¬
ранте— нашел себе еще одного божка. Он направил открытое
письмо — кому бы вы думали? — Пиночету с благодарностью за
«неизменную стойкость» на фронте антисоветизма.
Прощаясь и как бы заключая наш разговор, Марчелло Маточча сказал о неофашистах: «Правые пропускают их вперед,
хотят посмотреть, что из этого выйдет. Они уже один раз виде¬
ли, что из этого вышло: Муссолини висел вниз головой — вот
что!» Об Альмиранте: «Будь его воля, он меня убил бы. Меня и
других, таких, как я. А потом Альмиранте убил бы и всех, кто
просто осмелился бы пикнуть. Но, знаете, это наш Рим, это наша
страна, мы не дадим здесь разгуляться всякой швали».
Маточча был прав. Рабочее движение не отступило перед
провокациями неофашизма. Немного времени миновало с того
дня, когда мы сидели в небольшой квартирке водителя автобуса
линии 64. Но произошло с тех пор многое.
Террор неофашизма переполнил чашу общественного терпе¬
ния. Взрыв бомбы в сельскохозяйственном банке Милана. Нале¬
ты на отделения коммунистической и демократической партий.
Пятьдесят раненных осколками гранаты, брошенной негодяемфашистом Бертоли на улице Фатебенефрателли. Убийство по¬
394

лицейского при попытке чернорубашечников прорваться на пло¬
щадь Трехцветного флага, чтобы провести агрессивный митинг.
Все это и многие другие эксцессы всколыхнули страну. Теперь
уже стали прозревать и те, кто раньше не верил коммунистам и
просто здравомыслящим людям, когда они утверждали, что сле¬
ды всех этих преступлений ведут к заговору реакции, к ее вос¬
паленной жажде оборвать демократическое развитие Италии.

Миллионам становилось ясно: перед ними обыкновенный фа¬
шизм и с ним нужно обращаться как с таковым.
Да, немного воды утекло в римском Тибре после нашего раз¬
говора с Маточча, но его вера в силы, которые не дадут разгу¬
ляться всякой швали, начала оправдываться. Новенький дуче —
Альмиранте был лишен парламентской неприкосновенности. Со¬
всем недавно римский суд возбудил против него судебное дело.
Уже после этого решения Альмиранте выступил в Больцано с
призывом к государственному перевороту на манер путча в Чили.
Да, неофашистам снится чилийский вариант: генеральская хун¬
та, демократия в наручниках, залпы на стадионах... Но не вся¬
кий сон в руку.
Подавляющее большинство политических партий Италии
признало в парламентских дебатах июля 1973 года наличие пра¬
вого заговора, связанного с самыми темными силами междуна¬

родной реакции. Парламент впервые начал серьезно обсуждать
меры борьбы против неофашистских злодеяний.
Я снова вспоминаю страшный лозунг на фасаде дома на пьяц¬
ца делла Република — «Смерть народу!». Этот дьявольский
выкрик из преисподней, этот взмах топора над головой человека.
Забегая вперед, скажу: в Милане я побывал в крупнейшем
книжном концерне Италии — издательстве «Мондадори». Синьор
Форментон, совладелец фирмы, показывал мне новинки. Среди
них последние выпуски серии «Про э контро» — «За и против».
В этой кипе я обнаружил книгу с названием «Гитлер». Да,
Гитлер — под рубрикой «За и против»! В книге на странице 138-й
можно прочитать отрывок из «Интимного дневника» Геббельса,
впервые выпущенного в свет этим же издательством еще в

1948 году: «Узнав, что Италия заключила перемирие, фюрер
возмущенно заявил: «Дуче войдет в историю, как последний из
римлян. Но цыганский народ Италии будет гнить, скрытый его
величественной фигурой».
Кажется, мы нашли один из прямых источников неофашист¬
ского лозунга «Смерть народу!».

УЖИН
С МИЛЛИОНЕРОМ

Турин называют «ночлежкой «Фиата». Три четверти его жите¬
лей так или иначе связаны с производством автомобилей. Если
в Турине сильно пахнет бензином, то в городе Асти, центре одно¬
именной провинции, не выветривается аромат вермута.
Каждый четвертый бокал вина, осушаемый в мире, налит из
бутылки с надписью «Made in Italy». Вся округа Асти очень дав¬
но прозвана «винной». Пятьдесят заводов производят здесь сто¬
ловые вина, а шестьдесят — шипучие и, конечно, знаменитые вер¬
муты.

Нам знаком этот аперитив, чуть маслянистый, с легкой го¬
речью, напоминающей вкус раздавленного ядра вишневой кос¬
точки. В наших магазинах итальянский вермут бывает представ¬
лен двумя фирмами — «Чиндзано» и «Ганча».
Я еду из Турина в Асти, чтобы встретиться с хозяином здеш¬
них мест. Ганча — это также и фамилия.
Доктор Леонардо Ганча, миллионер, пригласил меня в свою
вотчину, хотя сам постоянно не живет нигде. Его рабочий каби¬
нет, как он сказал, оборудован в самолете. Он член исполнитель¬
ного комитета «Конфиндустрии», объединяющей большую часть
итальянских промышленников.
Высокий, худощавый, с любопытствующими глазами, Ганча
стоит у подъезда отеля — там на первом этаже большой ресто¬
ран. Здоровается со мной, широко улыбается, протягивает руку
шоферу.
Мы стоим несколько мгновений у машины — трое мужчин,
случайно одетых совершенно одинаково,— летние серые костю¬
мы в космополитическую мелкую елочку. Свой я подутюжил в
туринской гостинице, самый мятый — у миллионера. Все понят¬
но: деловому человеку вроде нет времени возиться со своей одеж¬
дой.

Секретарь доктора Ганча в самой изысканной форме обусло¬
вила лимит времени — час с четвертью.

Зал ресторана уже пуст или скорее еще пуст, и мы садимся
за столик в глубине, у стены. Мой собеседник бывал в Москве,
останавливался в «Национале» и там же главным образом кор¬
мился. Ему понравилось. Он спросил меня об источниках тонко¬
стей русской кухни.
— Охота и рыболовство,— сообщил я. '
396

— А именно? — поинтересовался Ганча.
— Например, тертый рябчик с икрой.
— Феноменально! Это, должно быть, прекрасно! — восхитил¬
ся миллионер.

Но тут я счел нужным объяснить, что в старой России было
два меню: в одном — тюря и толокно, в другом — тертый рябчик
с икрой, курник и омлет-сюрприз.
Ганча, почуяв недоброе, заметил:
— У нас в Италии люди разного состояния едят одни и те же
спагетти.

Я почти согласился:
— Да, конечно, однако все зависит от приправ и гарнира, не

так ли? Традиционные блинки-лепехи ела и царская деревня, но
в Петербурге у Кюба — да и повсюду, где были деньги,— из тон¬
чайшей муки пекли воздушные блины с ажурной каймой, а уж
к ним полагалось бог знает что!

Стремясь поберечь время для чисто итальянских тем, я пере¬
вел беседу на экономическую конъюнктуру. Ганча пожаловался:
вялость, инфляция. Мы заговорили об укреплении взаимовыгод¬
ных связей между нашими странами. Вспомнили Геную, Рапалло, 1922 год, когда западный мир впервые увидел официальных
представителей Советского государства и услышал предложение
мира и торговли «на равных».

— В нашей семье я еще ребенком узнал имя Чичерина,— не¬
ожиданно сказал Ганча.— В дни Генуэзской конференции наша
знать устраивала приемы в честь съехавшихся дипломатов. Моя
бабушка — графиня Массуко-Спинола дала торжественный ужин
в своей вилле в Куаттро деи Милле в честь вашего министра
иностранных дел...

В Москве я заглянул в архивные и мемуарные материалы.

Георгий Васильевич Чичерин вспоминал, как его посещали в
Италии заводские рабочие и служащие и даже государственные
чиновники, просившие автографы. Аристократы приглашали в
гости. Он писал: «Меня приняла и показала свой дворец марки¬
за Бальби — вместе со своими родственниками, как принчипесса Боргези, маркиз Савиньи и др. Потом принимал меня маркиз
Паллавичино, состоявший при нас маркиз ди Нобиле и его друг,
граф ди Санта Кроче и т. д.».
Таким образом, по чичеринскому списку, графиня МассукоСпинола попала в число «и т. д.». Но здесь нет обиды семейству
Ганча: приемы следовали один за другим. А местечко Куаттро
деи Милле было хорошо знакомо Чичерину. Туда его пригласил
Ллойд-Джордж, чтобы преподнести «Лондонский меморандум» —
397

требование признать царские долги. Советская делегация, как
известно, отклонила эти претензии.
Наверно, в те дни Чичерин и побывал у бабушки моего собе¬
седника.

Я легко представил себе парадный зал, теплые огни люстр,
отраженные вевецианскнми зеркалами, толпу сановных вель¬
мож— раззолоченные мундиры, ленты через плечо, фраки, белый
глянец туго накрахмаленных, выпуклых на груди сорочек; свет¬
ских дам — модные тогда собольи и шиншилловые палантины,
шелк и кружева, блеск драгоценных камней в низких вырезах

вечерних туалетов. Сияют ордена и кулоны.
Входит Чичерин.
Он устало сутулится. Он тоже во фраке. Таким его можно
увидеть на старой фотографии, снятой в Генуе. Вместе с ним Рудзутак, Боровский, Красин, Литвинов... За ними — Советская
страна, дотла разоренная двумя войнами, и пролетарская дикта¬
тура, отчетливо сознающая свое историческое величие.

Уже на другой день после отъезда из Куаттро деи Милле со¬
ветская делегация подписала договор между РСФСР и Герма¬
нией. Шантаж и угрозы- Антанты оказались бессильны. Совет¬
ская страна в блеске ленинской дипломатии выходила на меж¬
дународную арену, чтобы спокойно и неотвратимо влиять на ход
мировых событий. Теперь даже школьник знаком с понятием
«Рапалло», и, похоже, Ганча гордился причастием своей родни,
хотя и весьма косвенным, к страстям того времени.
— Ваша бабушка была дальновидной женщиной,— отме¬
тил я.

— Да,— не без удовольствия подтвердил Ганча,— она обла¬
дала чувством реального. Но вот мой отец стал видным фаши¬
стом. Он поднялся на высшую ступень иерархической лестницы
и, собственно говоря, был губернатором Асти, всей этой провин¬
ции.

Ганча описал рукой широкое полукружие, внимательно по¬
глядел на меня и добавил:
— Когда рухнул фашизм, отец сказал: «Каким безумцем я
был, поверив во-все это!»
Трудно было понять, всерьез ли говорит Ганча о прозрении
отца, действительно ли не ощущает трагикомизма этой метамор¬
фозы фашистского чиновника «под занавес». Но, модифицируя
тему, я спросил, что он думает о неофашизме.

— Это блеф! — воскликнул он.— К ним идут люди без убеж¬
дений!
— А кто им дает деньги?
398

— Только не «Конфиндустрия»,— поспешно бросил Ганча.
Мы возвращаемся к проблемам итальянской экономики.
— Деловое партнерство со всем миром — наш принцип. Мы
хотим дать нашей промышленности новую скорость. В исполни¬
тельном комитете «Конфиндустрии» веют свежие ветры. Мы по¬
нимаем свою ответственность перед обществом. Мы хотим рабо¬
тать не для прибыли. Человечество должно выйти на новые ру¬
бежи.

В потоке обычной риторики просвещенного капиталиста я
различаю обрывки новейших теорий. Ганча ведет речь о «зрелых
корпорациях», в чьей практике проблема профита отступает на
второй план — гм!., гм!..— перед стремлением увеличить массу
продукции и расширить рынок с помощью снижения цен.
Мотив этот хорошо известен хотя бы из труда популярного
американского экономиста Джона Гэлбрейта «Новое индустри¬
альное общество». Но эта проповедь техноструктуры, способной
стабилизировать капитализм и достичь мира в промышленности,
наскочив на реальности жизни, быстро перешла в нечто газооб¬
разное. Она рассеялась уже к концу 60-х годов, и сам автор гру¬
стно засвидетельствовал ее испарение. В мире собственников ей
в принципе нет места.

Без сверхприбылей капитализм сохнет, как старая дева.
И реформизм не способен ограничить его вожделения. Классовая
борьба рождена жизнью. Подобно фениксу, она с новой силой
ежедневно возникает из пепла отгоревших теорий, пытавшихся
ее упразднить.

Итальянский журнал «Эспансьоне» уже в этом году опубли¬
ковал пространное интервью с Джоном Гэлбрейтом, где он, рас¬
ставаясь с некоторыми из своих иллюзий, заявил: «Я все больше
склонен думать, что реформистский стимул исходит из того, что
я назвал бы научно-образовательным сектором».
Эта технократическая идея игнорирует ведущую силу совре¬
менности— рабочий класс. Нет, ничто не способно примирить
капитализм с закономерностями общественного прогресса.
Не вдаваясь во все эти рассуждения, я только спросил Ганчу,
знает ли он эволюцию и судьбу теорий Гэлбрейта. Он ответил в
том смысле, что последнее слово еще далеко не сказано, надеж¬

да на силы здоровой предприимчивости не исчерпана, патерна¬
лизм, несомненно, имеет будущее, и добавил:
— Таких, как я, у нас называют молодыми львами.
Я спросил, читал ли'он роман Ирвина Шоу «Молодые львы».
Нет, Ганча не знаком с этой книгой.
— О чем она?

— О разном, в том числе о крушения беспочвенных ил¬
люзий.
399

Ганча вынимает записную книжку и аккуратно вносит в нее
имя автора и название книги.
Мы уже пересидели время, обусловленное секретарем, десерт
съеден, и я приступаю к процедуре прощания. Ганча предлагает
скоротать часок за граппой — легкой водкой из шампанских сор¬
тов винограда.
Ресторан уже полон. Вокруг нас сидят очень хорошо одетые
синьоры. У них уверенные манеры. Их спутницы выхолены и
сверкающе нарядны. Но миллионер в этом зале один. Это ясно
по искательным взглядам, украдкой бросаемым на Ганчу. Не¬
трудно догадаться, кто эти люди: местные бизнесмены, высоко¬
оплачиваемые служащие — ниже этой категории никто в таком
ресторане не появится.
Ганча снова заводит речь о торговых контактах, о сближе¬
нии наших стран. Он считает: время сгладит противоречия не
только экономические. Он надеется и на смягчение идеологиче¬
ских разногласий: «Вот когда у вас все сядут за руль «Жигу¬
лей»... Слово «конвергенция» не было произнесено, но тень его
неслышно проскользнула в монологе хозяина.
Я улыбнулся и спросил:
— Интересно, куда же в этих воображаемых условиях вы
будете девать прибавочную стоимость?
Ганча рассмеялся, переводчик Норман Моццато рассмеялся,
я рассмеялся. Мы все трое смеялись.
Рюмки-наперстки с граппой были допиты, и я снова затеял
обряд прощания. Ганча настойчиво предложил вернуться к
кофе, и мы остались за столом. Перебрасывались репликами, по¬
том без очевидной «формулы перехода» Ганча сказал то, что,
вероятно, хотел сказать давно:
— Мы стремимся углублять отношения с вами, но почему
вы поддерживаете наших коммунистов? Итальянские коммуни¬
сты — худшие в мире!
— Ого! Вы хотели бы вместо них полпотовцев? — ответил я
для начала.

— О нет!—Ганча протестующе поднял руки.— Но всетаки это вы им дали жизнь, вы их вырастили, вы их укреп¬
ляете!

— Ах, доктор Ганча, вот уж не ожидал обвинений в экспорте
коммунизма, импортированных из эпохи между двумя войнами.
Как-то это очень уж старомодно... Разве не условия человеческо¬
го существования в Италии дали жизнь ее коммунистам, выра¬
стили их, укрепили? На последних выборах разве не пошли за
ними девять миллионов человек? Я далек от желания обратить
вас в свою веру, но отказываюсь думать, будто вы всерьез вери¬
те в советское происхождение европейских коммунистов. Скажи¬
400

те, вам известна статья Ленина «Три источника и три составных
части марксизма»?
—

??

— Ну, в таком случае я рад сообщить вам: марксизм пришел
в Россию с Запада. У его колыбели стояли немецкая философия,
английская политическая экономия, европейский социализм, в
первую очередь французский, но не в последнюю и итальянский.
Гений Маркса ответил на вопросы, уже поставленные передовой
мыслью человечества. Кстати, местность Куаттро деи Милле, где
ваша бабушка принимала нашего Чичерина, получила свое на¬
звание, и вы это хорошо знаете, от «тысячи добровольцев» Гари¬
бальди. Они именовали себя «Красными рубашками». И это ваш
Гарибальди видел в Первом Интернационале «солнце будуще¬
го». Между прочим, перед визитом к графине Массуко-Спинола
или после него — этого я сейчас установить не могу — Чичерин
вместе со своей советской делегацией возложил венок на могилу
Джузеппе Мадзини. Наш писатель Герцен встречался с этим
выдающимся революционером Италии и посвятил ему прекрас¬
ные страницы своих мемуаров...

В запасе я имел еще ссылку на Карло Пизакане — вершину
революционной мысли итальянского Рисорджименто. Но мой мо¬
нолог затянулся.

Хотя чисто «салонная» беседа не входила в мой план вечера,
но и финальный ее оборот оказался несколько неожиданным.
Я не имел в виду наставить Ганчу на путь Саввы Морозова, но
не мог и промолчать — по «старовоксовской» манере. Однако
пора было заканчивать политбеседу с миллионером. Шел уже
четвертый час нашего ужина.
— Будем прощаться.
Ганча ответил вопросом:
— А как бы вы коротко охарактеризовали суть марк¬
сизма?

— Это сделал Ленин в той же статье. Суть: учение о клас¬
совой борьбе. Куда же от нее денешься в двадцатом веке? Она
основа всего развития общественных отношений и их движущая
сила.

— Ее, пожалуй, можно почувствовать и в нашем диалоге,—
откликнулся Ганча и добавил с тонкой усмешкой: — Но мы ведь
не ссоримся. Значит, смягчение ее остроты возможно.
— Доктор Ганча, это, как у нас говорят, из другой оперы,—
протянул я с оттенком укоризны.— Мы не ссоримся, конечно.
Я у вас не работаю, вы меня не эксплуатируете, я не требую уве¬
личения зарплаты, вы не грозите мне увольнением, я не поку¬
шаюсь на вашу прибыль, вы не вызываете карабинеров, я не на¬
мерен национализировать ваши заводы, вы пьете со мной граппу.
26

401

Вы хотите деловых связей с нами, я охотно напишу об этом. Все
более или менее ясно.

— Феноменально! Люблю откровенность!
— Извольте! Россия, по выражению Ленина, выстрадала
марксизм. Вы думаете, Италию минует весь этот процесс?
— Нам необходимо национальное единение. Только оно спо¬
собно оздоровить наше общество.
— Альмиранте хочет отменить классовую борьбу в рамках
корпоративного государства. Но опыт уже был. Сегодня я загля¬
нул в официальный справочник по Италии. Автор предисловия
Анджело Саллиццони, заместитель министра при президиуме
совета министров, говоря о временах Муссолини, заметил, меж¬
ду прочим, что «в области внутренней политики фашизм лишь
формально упразднил классовую борьбу». Цитирую точно! Спра¬
вочник издан пять лет назад. Может быть, с тех пор кое-что из¬
менилось в оценках? Но вы ведь сами назвали неофашизм бле¬
фом.
— Да, и могу повторить это не раз.— Помедлив, Ганча доба¬
вил: — Нам необходимо объединение христианских демократов,
либералов и социал-демократов. Тогда дело пойдет...
На этот раз Ганча хорошо знал, о чем он говорит. Его жела¬
ние-прогноз оказалось точным. Несколько дней спустя демохристианин Джулио Андреотти образовал новое итальянское
правительство, поддержанное «центристской» коалицией имен¬
но этих трех партий, и заручился парламентской поддержкой
республиканцев. Как мы знаем теперь, «дело пошло», и на¬
чалось оно явным поворотом вправо, вызовом рабочему дви¬
жению...

— Когда Ленин написал статью, о которой вы говорили?
— Еще до Октябрьской революции, в тысяча девятьсот две¬
надцатом или тринадцатом году, точно не помню.
Ганча вынул свою записную книжку...

Падали листки календаря. И время развеяло надежды мое¬
го собеседника на симпатичную ему коалицию. Правительство
Андреотти проводило откровенно консервативную политику. Ра¬
бочий класс Италии не убоялся угрозы справа, резко выступил
против бесчинств неофашистов и, опрокидывая «стратегию на¬
пряженности», громогласно выдвинул программу экономических
и социальных изменений, призванных обновить политическую

жизнь страны. Правительство Андреотти лишилось парламент¬
ского большинства и, имея от роду девять месяцев, подало в от¬
ставку. «Поворот вправо» не удался. Политический курс реакции
потерпел крах.
402

А тогда в городке Асти за ужином мы оба еще ничего не ве¬
дали о будущих событиях. Вернее, один из нас, Ганча, как я уже
сказал, прекрасно ориентированный в закулисных парламентских
комбинациях, неспроста предрекал правоцентристское прави¬
тельство, но, конечно, не ожидал его хрупкой непрочности. Что
же касается меня, то, не обладая даром ясновидения, я, как
всегда, полагался на постоянные факторы общественного раз¬
вития.

В тот вечер мы, исчерпав политические темы, посидели еще,
поговорили о разных разностях. Даже рассказывали друг другу
анекдоты. Ресторан опустел. Мы уходили последними. На моих
часах стрелки показывали четверть двенадцатого—как раз то
время, когда кончаются и московские посиделки в заведениях

такого рода. Обменялись адресами и телефонами. Он просил
дать ему заранее знать, если я снова приеду в Италию, сказал,
что позвонит мне тотчас, как окажется в Москве. Я с удовольст¬
вием приму его у себя дома. Он занимательно рассказывает,
хорошо слушает, он любезен, воспитан, любит серьезную музы¬
ку, обожает русский балет. Мне было с ним интересно, а под
конец, когда мы говорили об итальянских коммунистах, о марк¬
сизме,— просто весело.

Весело от сознания, что крот истории хорошо роет...
Мы ехали обратно в Турин на машине из гаража Ганчи. Ее
водитель — круглолицый, жгучий брюнет, словно прыгнувший с
экрана из неореалистического фильма,— Сэрио Савино, уроже¬
нец города Потенца, потерял палец под плохо огражденным прес¬
сом на заводе «Мишлэн». Он впервые видит советского человека
и очень смешно таращит глаза в мою сторону. Сэрио взял с меня
обещание послать ему открытку из Москвы. Он окончил всего
три класса начальной школы. Дальше пришлось работать. Но
его сестра грамотна, учит русский, переведет, как надо, а он про¬
читает написанное товарищам. «Будет большой бум»,— сказал
он. Мы поговорили с ним и о Ганче...
В Турин вернулся поздно. В «ночлежке «Фиата» все давно
спали. Спал и отель «Рекс», спрятав за пышным названием мой
неуютный узкий номер...

ЧЕЛОВЕК
ИЗ КУНЕО

1

Утро бросает жидкие блики света в мою гостиничную келью.
Увы, городские рассветы возвещает здесь удивленное кука¬
рекание петуха... в магнитофонной записи. Ему вторит крещендо
уличной какофонии. А сейчас над ухом тревожной басовой стру¬
ной прокатились еще гудки локомотивов. Неподалеку вокзал.
В моем распоряжении целый час. Я медленно одеваюсь, потом
бесцельно толкусь в номере и мысленно возвращаюсь к недавней
дороге.

Железнодорожное полотно петляло по берегу Тирренского, а
потом и Лигурийского моря. В вечерних огнях мелькали вокза¬
лы Пизы, Венеции, Генуи. На перронах суматоха. Водоворот лю¬
дей. Чужие страсти наспех цитируют из самих себя по несколь¬
ку обрывистых строк — я читаю их мимическое выражение.
Сквозь поднятое стекло не слышно голосов, и только чьи-то то¬
ропливые объятия, горестная улыбка в уголке губ немолодой
женщины, равнодушное рукопожатие кончиками пальцев двух

свежеотглаженных мужчин, пылкие поцелуи молодой пары. Че¬
рез мгновение все это покрывается мраком полей справа и брезжущей синевой моря слева. И снова бешеная тряска вагона.
Экспресс прострочил в самый краешек лакированное голени¬
ще итальянского сапога и остановился у его верха — Турин. Гдето там, выше,— знаменитый Симплонский тоннель — Швейцария.
Сбоку перевал Фрежюс — Франция.
А где же Кунео? Недалеко и Кунео, там, где начинаются от¬
роги Западных Альп,— скалы, безлесные горы, оживленные лишь
редкими пиниями. Что я знаю об этом городке? Пока ничего.
Помню только умный и трогательный фильм «Закон есть закон»
с Фернанделем в главной роли. События там происходят на итало-французской границе, и в репликах персонажей часто мель¬
кает географическое название—Кунео. Из этого центра провин¬
ции идут инструкции и распоряжения в пограничный район, до¬
ставляя действующим лицам то огорчения, то радости.
А, впрочем, я встречал это название — Кунео и где-то еще, но,
видимо, так давно, что память, не потревоженная с тех пор ни¬
какой в нем надобностью, ленилась подсказать мне нужный ис¬
точник.

Любопытно, каков он, этот человек из Кунео? По телефону я
приглашал его в Рим. Он предложил встретиться в Турине —
404

поближе к его дому. Я согласился. В конце концов повидать не¬
когда блестящего офицера фашистской армии, награжденного
двумя орденами за «русский поход», поговорить с лейтенантом,
обожавшим дуче и писавшим патетические рапорты-просьбы по¬
скорее отправить его на фронт,— одно это, может быть, еще не
стоило специальной поездки в Турин. Но были у меня и другие
соображения.
Летом 1942 года, когда левое крыло гитлеровских войск, вхо¬
дивших в группу армии «Б», было остановлено на Дону под Во¬
ронежем, я, корреспондент «Красной Звезды», находился именно
в этих местах. Итальянские дивизии, приданные группе «Б», за¬
няли рубежи вдоль Дона, чтобы прикрыть фланги армии Паулюса, нацеленной на Сталинград. Вот, подумал я, значит, с этим
самым Ревелли когда-то меня разделяло пространство, значи¬
тельно меньшее, чем расстояние от Турина до Рима.
Кроме того, так случилось, что на фронте я ни разу не видел
живого итальянского солдата или офицера. Гитлеровских —
сколько угодно, даже не однажды их допрашивал. Итальянцев я
больше слышал — от Карузо до Модуньо. И то с пластинок. А ви¬
дел до поездки в Италию только одного.
Это было вскоре после войны, на дипломатическом приеме в
«Метрополе». Из толпы людей в смокингах и просто темных вечер¬
них костюмах вдруг возникли рыжеватый помятый пиджак и уз¬
ловатая палка. Их обладатель, приземистый мужчина с энерги¬
ческим лицом, с умными, насмешливыми глазами, осмотревшись
вокруг, сделал прихрамывающий шаг в мою сторону и с легким
иностранным акцентом сказал:

— Дайте прикурить старому итальянскому парикмахеру.
Я не был знаком с этим странным на вид человеком, но сразу
же признал в нем Джованни Джерманетто — мне как-то давно
показали его в Союзе писателей на интернациональном ве¬
чере. Когда-то в Италии он действительно был брадобреем.
Коммунист-эмигрант, он жил в Советском Союзе с 1930 года
и написал знаменитую книгу — «Записки цирюльника».
В 1946 году вернулся на родину, но продолжал наезжать в
Москву.
В тот вечер мы уже не расставались. После протокольной
процедуры приема сели за стол в первом зале возле фонтана —
до войны в его акватории плавали жирные карпы, пуча оптиче¬
ские глаза на посетителей. Повар ужасным движением выхва¬
тывал сачком из воды именно ту рыбину, что приглянулась го¬
стю, и спустя малый срок превращал ее в жареную. А однажды
подгулявший иностранец, бурно танцуя со своей спутницей, сва¬
лился в этот бассейн — нетрудно вообразить, как орали перепу¬
ганные карпы на своем беззвучном для нас языке.
405

Джерманетто, как старый москвич, знал это местное предание
и воспроизвел мне «сцену у фонтана» в лицах. Я ответил какойто историей в том же духе. Уже из короткой перекидки репли¬
ками я понял: он был из тех, кому опасно попасть на зубок даже
в самом обычном, будничном разговоре. Он умел «нащупать» со¬
беседника, выудить его слабости. Но и сам не смущался и уж
тем более не чувствовал себя обиженным, когда получал острый
ответ. Такой способ общения он считал естественным и, разуме¬
ется, тотчас же нашел во мне единомышленника.

Но за непринужденным, чуть-чуть грубоватым и шутейным
стилем нашей долгой беседы всегда таилась в нем способность
мгновенно перейти в другой масштаб. Он был постоянно готов к
серьезному спору или обсуждению больших проблем. Тогда вам
являлся боец-марксист во всем блеске своего идейного вооруже¬
ния, страстный и человечный, далекий от холодной риторики.
Люблю таких людей.
Да, он был весел и остроумен, несмотря на тяжелейшую
жизнь подполыцика-революционера, многочисленные аресты, за¬
ключение в тюрьмах королевской и фашистской Италии. Давно-

давно он входил в марксистскую группу «Ордине нуово», создан¬
ную его близким другом Антонио Грамши и Пальмиро Тольятти.
Из нее впоследствии возникла Коммунистическая партия Ита¬
лии. Джерманетто видел многое... Встречался с молодым ХоШи
Мином. Знал Ленина, разговаривал с ним на IV конгрессе Ко¬
минтерна.

Слушать его рассказы о прошлом было истинным наслажде¬
нием. Его подвижное лицо с густыми бровями, насмешливым, но
и добрым взглядом и ямочкой на подбородке дышало умом и
волей.

В те годы, какими бы дорогами и тропами не двигался разго¬
вор, он неизменно приходил к недавней войне. Джерманетто
спросил, не встречал ли я на фронте пленных итальянцев. Я от¬
ветил именно так, как уже известно читателю.
Его позабавило неожиданно всплывшее имя Карузо.
— Да,— сказал он, быстро найдя локальную метафору,—
ария Муссолини в этой войне была на редкость хорошо ошика¬
на. Исполнитель повис вниз головой.— И добавил: — Я ведь знал
этого субъекта. Познакомился с ним на собрании корреспонден¬
тов «Аванти». Он был тогда ее редактором и еще играл в социа¬
листа, но барские манеры уже выдавали его с головой. Встречал
его в Турине — шла предвыборная кампания в палату депутатов.
Рабочие отвергли его притязания и назвали своим кандидатом
рабочего — как же его звали — Банетто. Больше я не видел буду¬
щего дуче, только спустя годы — на портретах главным образом
в полицейских участках, где меня допрашивали...
406

Он вспомнил годы первой мировой войны, когда вел антифа¬
шистскую пропаганду на родине. Вспомнил камеру в городке
Фоссано, куда его затолкали и где солдаты — пойманные беглецы
с фронта — распевали:
Наш генерал Кадорна
Изрядно отличился —
Всех проституток в Красный Крест
Устроить умудрился!
Пим, пам, пум...

Луиджи Кадорна, как же, как же... Он был тогда главноко¬
мандующим итальянскими войсками. Я прочел Джерманетто
звучные строфы Николая Тихонова из поэмы о 28 героях-панфиловцах. Поэт листает страницы «книги старой» и, сравнивая гвар¬
дейцев разных эпох, восхищается несравненным мужеством ге¬
роев войны Отечественной:
...И Г-ннденбурга гренадер
В болотной Фландрии воде,
И в битвах на вершинах горных
Унылый берсальер Кадорны...
Нет, нет, они дрались не так,
Чтоб до последнего, чтоб каждый
С неотвратимой силой жаждал
Врага в могилу взять с собой,
Чтоб смерть играла им отбой.

— Восточный поход Муссолини — трагедия итальянского на¬
рода,— с силой сказал Джерманетто,— народная драма и страш¬
ное преступление фашизма. Знаете, формула Ленина о войнах не¬
справедливых и справедливых не перестает удивлять меня своей
точностью. Сжато, ясно и просто. С ее помощью можно оценить
любое вооруженное столкновение в мировой истории.— И, по¬
глядев, задумчиво добавил: — Итальянцы совсем неплохие бой¬
цы. Они прекрасно дрались под командой Гарибальди. Но сердце
нашего народа трудно подкупить. Оно не откликается на гряз¬
ные войны. Так было и с восточной авантюрой Муссолини.
— По правде говоря,— воспалился я,— наша армия не оченьто надеялась на этот голос сердца и сильно помогла ему проре¬
заться.

— Вот это по-моему сказано,— живо откликнулся Джерма¬
нетто,— ядовито, но верно. В первую мировую войну я хорошо
знал наших солдат-альпийцев. Я ведь родом из горной местности.
Там формировались их дивизии. Помню их горькую песню. Она
оплакивала бессмысленно павших стрелков: «На мосту Бассано
траурные флаги...» Катастрофа Италии в той войне носила имя:
407

Капоретто. Вы,, конечно, хорошо знаете, что там произошло, под
этим Капоретто?
— Знаю, конечно,— ответил я,— но не представлял себе зри¬
мо, пока не прочел «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Он описал все
это как гениальный очевидец.

— Капоретто означало разгром армии, банкротство правя¬
щего класса, взрыв негодования в стране. Что творилось тогда у
нас! — воскликнул Джерманетто.— Буржуазия нашла спасение в
фашизме. Власть захватил Муссолини с его чернорубашечника¬
ми. В этой войне итальянская катастрофа носит имя: Дон! И на
этот раз она смела по крайней мере самый фашизм.
Мы еще долго не расставались с Джерманетто. Остаток ве¬
чера провели у меня дома. Он уехал, а я до самого рассвета запи¬
сывал наш разговор и, ложась спать, машинально повторял уг¬

рюмую строку: «На мосту Бассано траурные флаги...»
2

...Мы встретились с Нуто Ревелли в девять часов утра. Я увидел
перед собой атлета: рост — метр восемьдесят, не меньше. Спокой¬
ствие и сила. Пока мы шли навстречу друг другу, я любовался
его истинно мужской фигурой. И только лицо...
Оно так резко контрастировало со всей великолепной статью
Ревелли, что я на мгновение отвел взгляд от странной скошенно¬
сти его черт. Будто скульптор-кубист прошелся своим сумасброд¬
ным резцом по реалистическому портрету, сместив его пропор¬

ции. А кто-то потом пытался восстановить подлинник, но не пре¬
успел в этом до конца. За темными стеклами его очков я уловил
смещение глазных орбит, все ту же непонятную скошенность.
Такое чувство, словно этот человек — рослый, могучий, краси¬
вый— обладал чужим лицом. Форма, посадка головы были его,
а лицо — нет. Оно не принадлежало Ревелли. Это впечатление
ошеломляло, тревожило настолько, что некоторое время я не
мог сосредоточиться на нашей беседе, избегал смотреть на него
открыто и пристально.

Он приехал в Турин на машине. Но сегодня же хочет возвра¬
титься. Завтра утром ему нужно быть в Кунео — неотложные
дела. Он зовет меня к себе. Но меня завтра ждут в Милане, и я
не могу нарушить расписания. Как быть?
— Очень просто, не будем терять времени,— сказал я.
И мы действительно его не потеряли. Мы просидели с Ревел¬
ли ровно тринадцать часов с десятиминутным перерывом на бу¬
терброды. Он уехал в Кунео после полуночи, и мы расстались
так, словно знали друг друга всю жизнь.

— Я родился в Кунео, в тысяча девятьсот девятнадцатом
408

году. Я родился и вырос вместе с фашизмом — вы можете сопо¬
ставить даты. Поход Муссолини на Рим был в тысяча девятьсот
двадцать первом году. Кунео — захолустье. Бедные горы. Бедные
долины. Бедные крестьяне. Многие покидали родину, уезжали во
Францию и Южную Америку. Там, на чужбине, любая работа,
даже самая черная, становилась для них благом. Вокруг меня
с самого детства все было фашистским — жизнь начиналась с
дуче. В школе я был в звене «баллилы». Мне было девять или де¬
сять лет, когда я принял присягу: «Во имя бога и Италии я кля¬
нусь исполнять приказы дуче и служить всеми силами, а если
нужно, и кровью делу фашистской революции». В четырнадцать
лет от учебной винтовки я перешел к настоящей, боевой.

Каждую субботу у казармы фашистской молодежи мы прохо¬
дили военную подготовку. Возбуждение, воинственные крики,
свистки... С течением времени у, меня скопилось столько значков
и медалей, что я не знал, куда их вешать.
Все, что было связано с оружием и силой, приводило меня в
экстаз — военные парады, океанические толпы. Как и все вокруг
меня, я орал: «Да здравствует дуче, да здравствует война!»
Я маршировал в отряде аувангардистов, затем стал «джованнэ
фашиста» — молодым фашистом. Никто мне не рассказал о Маттеотти, о борьбе республиканской Испании. Советский Союз был
пугалом.

После войны я спросил у отца: «Почему ты не открыл мне
глаза на мир?» И, рыдая, отец ответил: «Я не хотел, чтобы ты
отличался от других».

Фашизм мне нравился. Я занимался спортом. Мне сулили
карьеру чемпиона. Я ездил по стране, метал диск на стадионах
разных городов. Ежегодно в Рим — всегда осенью — съезжались
«черные рубашки»; неделю-мы жили в палаточном городке Теидополи. Гремели оркестры на форо Империале. Муссолини при¬
нимал наш парад.

Так начал свой рассказ Нуто Ревелли, и я живо представил
себе залитую сентябрьским солнцем Императорскую площадь.
Дуче стоит на трибуне в своей классической позе, подбочснясь,— уперев руки в бока и выпятив подбородок, похожий на
висячий амбарный замок. Молодой фашист пожирает его глаза¬
ми. Дуче кажется ему богом, сошедшим с Олимпа. Давно сказа¬
но: «Нельзя кланяться кому-нибудь, не повернувшись при этом
спиной к другому». Юноша Ревелли кланялся Муссолини, фа¬
шизму и ничего не знал о реальном мире социальных отношении.
— Я окончил школу и выбрал военное поприще,— продол¬
жал Ревелли.—Я думал, что это решение принято мной само¬
стоятельно. На самом деле его продиктовали мне годы фашист¬
ского воспитания. В 1939 году я переступил порог королевского
4')Э

военного училища в городе Модена. Я обожал армию. Нам го¬
ворили: она лучшая в мире. Мне все было по плечу. Везде я хо¬
тел быть первым. Пришпоривало самолюбие спортсмена. Рвение
мое в боевой подготовке заметили быстро. Начальник группы го¬
ворил: «Ревелли, ты настоящий солдат, как немец». Я гордился
этой оценкой, хотя она царапала мое национальное чувство.
Каждый курс училища имел название. Тот, в чьем строю был
я, именовался кратко: «Вера». Но именно в училище с моей ве¬
рой в фашизм начало происходить что-то еще неясное мне са¬
мому. Танковую тактику изучали умозрительно, только на схе¬
мах. Танков для обучения не было. В стены училища проникали
вести с фронта. Тогда Италия напала на Грецию, но терпела по¬
ражения. Начальника генерального штаба Бадольо прогнали в
отставку.

Велико было мое удивление, когда на выпускном вечере в
училище генерал Джакомо Карбони дал осторожно понять, что
война эта бесцельна для Италии. Конечно, он выразил свою
мысль не такими словами, не прямо, но в хитросплетении его

фраз промелькнул и намек на дилетантизм фашистских иерархов
в военных проблемах.
Меня поразили тогда иносказания генерала. Правильно ли я
его понял? Говорить об этом с товарищами я не мог. Сама тема
казалась мне кощунственной, хотя именно в училище я впервые
услышал анекдоты, высмеивающие фашизм. В одиночестве я
терзался сомнениями. Значит, не армия виновата в военном
фиаско.
Но тогда кто же? Политика фашизма? Мое сознание, несмот¬
ря на противоречие между блеском парадов, красноречием дуче
и ходом войны, не было еще подготовлено к этой мысли. Как бы
там ни было, я окончил училище одним из лучших и получил на
рукав два серебряных шеврона.
Итак, в мае 1941 года я сублейтенант и должен ехать в Пар¬
му под сень высшей офицерской школы. Но так не произошло.
Война уже проделала брешь в командном корпусе. Вся наша
«Вера» пошла в войска. Образцовый курсант, я имел право вы¬
брать место службы и, конечно, долго не размышлял: Кунео.
Там стоял второй альпийский полк. Мой батальон назывался
«Борго сан Далмаццо».
Система комплектования была территориальной — я нахо¬
дился среди людей своего края. Они говорили на местном диа¬
лекте. Офицеру из Рима их лексика казалась тарабарщиной, но
я отлично понимал язык моих солдат. Среди них, а не в Парме я
и проходил программу своей высшей офицерской школы. Они
уже побывали под огнем, потеряли боевых друзей-однополчан и
не могли взять в толк, кому и зачем нужна эта война.
410

Ветераны батальона помнили, как им когда-то обещали абис¬
синскую землю — место под африканским солнцем — и как они
еле унесли оттуда ноги. В окровавленных горах Албании, в до¬
линах Греции они поняли все то, над чем я ломал голову в Мо¬
денском училище. «Сельскохозяйственный отпуск» — единствен¬
ное, о чем теперь мечтал каждый из них. А между тем шел
июль 1941 года. Война уже кипела в России.
...Я вел роту на тактические учения. Молча шли солдаты, на¬
вьюченные снаряжением, как мулы. Внезапно колонна нарушила
строй. Я в это время находился с замыкающим взводом и не сра¬
зу понял, что случилось.

У кромки перелеска на естественной зеленой площадке груп¬
па солдат фашистской милиции, разделившись на две команды,
играла в волейбол. Упитанные, розоволицые парни в шортах пе¬
рекидывались мячом. Мои солдаты подступили к ним с бранью:
«Идите воевать, недоноски, вы ведь добровольцы. Довольно око¬
лачиваться в тылу».

Еще несколько минут, и началась бы драка. Жилистые кре¬
стьяне из батальона «Борго сан Далмаццо», конечно, поколотили
бы фашистов. Я разрывался между еще не угасшими симпатия¬
ми к «черным рубашкам» и уважением к своим землякам. Я су¬
мел остановить альпийцев так: «Послушайте, если здесь что-ни¬
будь произойдет, не будет отпуска никому, пострадаю и я. От¬
ставить драку!»
Но в эти мгновения я измерил пропасть, что разделяла ох¬
ранные отряды Муссолини и бедных крестьян моей родной
страны.

У этих отрядов была иная структура, чем в армии. Названия
их подразделений и частей копировали термины, связанные с во¬
енной славой античного Рима,— «легионы», «крылья», «манипу¬
лы». Офицеры щеголяли званиями «центурион», «консул», «про¬
консул».

Но я уже знал: на войне, где гусиный шаг, блеск выправки и
истошный рев «Дуче, дуче, дуче!» не имели цены, эти гвардейцы
Муссолини при малейшей опасности обращались в бегство. В бо¬
ях они почти не участвовали. Они держали «внутренний фронт».
Когда я теперь слышал, как, вспоминая фронтовые невзгоды,
кто-то из солдат возмущенно говорил: «Дуче — свинья», я мучи¬
тельно переживал постепенное крушение своих иллюзий, но, без¬
участно проходя мимо таких восклицаний, уже не считал свое
деланное равнодушие нарушением офицерского долга.
В моем сознании начиналось отторжение армии от Муссоли¬
ни. Вместе с тем мне стало невмоготу мое тыловое прозябание.
Как мог я командовать фронтовиками, не понюхав пороха? Стыд
не давал мне покоя, пока я не написал рапорт с просьбой отпра¬
411

вить меня на любой фронт. Через несколько дней я предстал пе¬
ред командиром полка.
— В вашем рапорте не хватает заключительной фразы. Она
должна звучать.так: «Я верю дуче, верю королю, верю в оконча¬
тельную победу».
Я написал эту фразу, но верил я теперь только в армию. Она
была моей святыней. Понимаете, нужно же во что-то верить.
Я был молод. Но вот за небольшой, в сущности, срок испытал
немало разочарований. Мой идол—дуче — для моих солдат был
свиньей, а ведь я их не мог заподозрить в приверженности к ком¬
мунистам — врагам Муссолини.
Так армия стала моим единственным прибежищем в дни ду¬
ховного кризиса.
3

Я ожидал в штабе полка поздравлений, но адъютант командира
полка, узнав о моем рапорте, хихикнул и спросил:

— Чего ради ты собрался на фронт, Ревелли? Что ты натво¬
рил там, у себя? Соблазнил чыо-нибудь дочь или проигрался в
карты?
Меня больно задевал тыловой цинизм. Я желал военной карь¬
еры, стремился выполнить офицерский долг, жаждал наград —
они отделяли фронтовиков от плоскостопных или попросту тру¬
сливых тыловых крыс. Вот весь я перед вами, такой, каким был
в ту пору.

Рапорт лежал в одном из кабинетов военного министерства в
Риме. А в это время дивизия «Тридентина», доведенная до шта¬
тов военного времени, получила приказ выступить на Восток в
составе альпийского корпуса. Какой-то дальновидный папаша
добился отчисления своего сына на тыловую должность, какойто чин в министерстве вытащил из папки мою слезницу, и я был
зачислен в дивизию на должность заместителя командира роты...
Ревелли говорил себе словами Гёте из «Фауста»: «Что есть
дорога? Дороги нет. Вперед в неизвестное». Он был искренен пе¬
ред самим собой. Ему казалось, что жизнь заставляет его выби¬
рать между дуче и армией, и он сделал выбор, повинуясь своим
представлениям об офицерской чести, оплакивая в душе невоз¬
можность соединить в одном и том же чувстве недавнее прекло¬

нение перед Муссолини и веру в армию как главную силу Ита¬
лии.

В его сознании непререкаемый авторитет принадлежал теперь
военному руководству — генералитету. Магия высоких званий,
орденских лент, пышных мундиров, сверкающих не только рега¬
лиями, но и отсветом былых сражений, пленительность скупой и
412

точной военной терминологии еще не отпускали из плена сердце
молодого офицера.
Он не знал, что высшие чины армии вскормлены не доброй
римской волчицей, заменившей мать Ромулу и Рему — легендар¬
ным основателям «вечного города», но самим Муссолини, его бе¬
зумными идеями воинственной геополитики. Его фанфаронством
и его трусостью.

Ревелли дорого заплатил за новое ослепление. Он не знал, ко¬
нечно, потаенных и пустых планов дуче. Еще в самом начале
войны Муссолини изрек: скоро все будет кончено, и мне нужно
несколько тысяч убитых, чтобы сидеть за столом мирной конфе¬
ренции на стороне победителей.
Таким образом, гибель Ревелли и его товарищей планирова¬
лась еще до того, как их погрузили в эшелоны. Фашистскому
диктатору нужны были их трупы.
Дуче считал: полный разгром Советского Союза займет неболее десяти недель, и хотел поспеть к пиршественному столу по¬

бедителей. Но и дуче, в свою очередь, не знал, что на одном из
дипломатических «междусобойчиков» нацистский министр Руст,
перебрав шампанского, подмигнул итальянскому министру Боттаи и пробормотал: «Покончив с Россией, фюрер возьмется и за
Италию. Наступит ваш час, уж я-то знаю, что говорю».
Тем временем пришло отрезвление. Уже 25 марта 1943 года
Муссолини писал Гитлеру: «Я убежден, что Россию уничтожить
невозможно». 10 июля этого года союзники высадились в Сици¬
лии. 25 июля — низвержение дуче. 3 сентября Италия подписы¬
вает акт о капитуляции, через пять дней гитлеровцы оккупиру¬
ют страну.

Таков календарь событий, на фоне которых я слышу голос
Ревелли, его рассказ.
— Пятидневный тренировочный марш был нашей подготов¬
кой к походу в Россию. Мы обладали несложным альпийским
снаряжением — ну, знаете, альпенштоки, веревки, клинья и про¬
чее, но обувь...
На параде в Турине мы шли перед королем церемониальным
шагом, с силой молотя по граниту площади, а вслед мусорщики
заметали гвозди, сыпавшиеся из солдатских башмаков: армей¬
ские ботинки подбиты у нас ровно семьюдесятью восемью гвоз¬
дями. Мы двинулись на Россию, обмундированные так же, как
итальянские части, что воевали в Африке, Греции и Албании.
Газеты и фашистские функционеры вели странноватую пропа¬
ганду. Они говорили: «Мы доедем до России, и война будет кон¬
чена. Немцы уже на Эльбрусе. Мы вместе с ними спустимся к
морю, сядем на корабли, поплывем в Африку, там мы обнимем
наших братьев. Это будет как туристская прогулка». Мое
413

офицерское достоинство оскорбляла эта программа увеселитель¬
ного круиза. Война есть война, и я не хотел чувствовать себя
экскурсантом. Зачем нам сулят такое?..
Дивизия «Тридентина» дислоцировалась возле Риволи, в трех
километрах от Коллэньо, откуда поезд отошел в темноте. Проби¬
раясь по вагону к своему месту, я услышал, как незнакомый
офицер бросил кому-то: «Спешим! Дуче боится опоздать. Запах¬
ло жареной курицей добычи».
Я прошел тускло освещенный вагон, не останавливаясь, но
больно ощутил свою незащищенность, теперь я бы сказал, обще¬
ственную наивность. Короткая реплика отдернула вдруг крае¬
шек некоей завесы, а там таилось нечто такое, чего я совсем не
знал об истинных целях этой войны, а может быть, и не хотел
знать в ту пору. Я твердо верил: мы идем в Россию, чтобы из¬
бавить ее нищий народ от страшного коммунизма, угрожающего
разорением всему миру, это миссия цивилизаторов. И я — в их
числе.

Ночью в солдатском вагоне раздалось хоровое пение. У меня
забегали по спине мурашки. Я услышал запрещенную военную
песню — «Бандьера нэра» — «Черный флаг». Ее пели еще в пер¬
вую мировую войну. Это было в период тяжелых позиционных
боев в районе горы Грацца. Когда итальянские части шли через
мост Бассано к передовым линиям, они пели эту песню. Я не
знаю, родилась ли она именно в те дни, но в ней прозвучало гео¬
графическое название, вошедшее в нашу историю той далекой
войны. Она возникла как траур альпийцев, идущих в безнадеж¬
ный для них бой.
В училище я слышал про современное обновление этой песни.
В Греции дралась альпийская дивизия «Джулия». Три раза она
была разгромлена, три раза выводили ее на переформирование и
три раза снова посылали в огонь. И для этой дивизии «Черный
флаг» стал родной песней, только солдаты изменили первую
строчку, мост Бассано стал мостом Ператти — он находится на
границе между Албанией и Грецией.
Когда в Моденском училище кто-то из курсантов полушутя
вполголоса, как дань военному фольклору, затянул эту песню, на
него дружно шикнули будущие офицеры. Мне объяснили: «Чер¬
ный флаг» — пораженческая песня. Она запрещена самим Мус¬
солини. Теперь ее пели солдаты-алъпийцы «Тридентины» хором.
Эшелон мчался в ночи и пел:
Черные флаги над мостом Бассано
Реют, как вестники близких смертей.
Парни-альпийцы шагают навстречу,
Парни-альпийцы шагают навстречу
Гибели скорой и верной своей.
414

Сидя передо мной, Ревелли тихонько напевал. В вечерних су¬
мерках его загадочно скошенное лицо казалось мне призрачным,'
будто выплыло оно из глубины минувших дней, чтобы растрево¬
жить этот день видениями прошлого здесь, в Турине, где когдато в обвалах парадного марша дефилировала дивизия «Тридентина», отправляясь к своему траурному флагу в снега моей
страны.

Ревелли пел, переходил на речитатив, слова возникали тяже¬
ло и отрывисто, но горькая мелодия пробивалась в его внезапно
охрипшем голосе и звучала трагически. Я готов был поклясться:
мне уже знаком этот похоронный мотив. Да, конечно, я слышал
его из уст Джованни Джерманетто. Два итальянца разной судь¬
бы, несхожих жизненных дорог соединились в этой песне, в дра¬
матическом воспоминании об участи альпийских стрелков, об¬
манутых и преданных зачинщиками чуждых народам войн.
Но в ту ночь, среди грохота мчащегося на Восток и поющего
себе отходную эшелона, Ревелли сидел с солдатами своей роты,
стиснув зубы,— он не мог принудить их к молчанию: хору не за¬
кроешь рот, да и не хотел он этого. В сильной и тревожной пес¬
не, как из череды годов, открывалась ему истинная правда воен¬

ных летописей. На их страницах блестящие парады и условные
учения существовали отдельно от несчастных боев и непоправи¬
мых поражений, и сквозь изысканность батальных гравюр про¬
ступали ржавые пятна пота и крови. Только рассвет вывел моло¬
дого лейтенанта-фашиста из тяжелых раздумий, но он еще и не
подозревал, что ждет его во внешнем мире и в собственном
сердце.

— Утром эшелон пришел в Милан. На вокзале жены фашист¬
ских чиновников поили нас ледяной водой, раздавали медальоны
с изображением мадонны и совали в руки открытки благодарно¬
сти с готовым текстом, требуя подписей под ними,— тыл нуждал¬
ся в таком эпистолярном заряде бодрости, исходящем от буду¬
щих фронтовиков.
Австрия... Германия... Прекрасные пейзажи, большие вокза¬
лы. У солдат в эшелоне еще не иссякли запасы провизии, взятой
из дома. Белый свет рассеял ночные терзания. Сияло солнце,
улыбались девушки на полустанках.
Но в Польше уже ничто не радовало. Мы видели последствия
военного смерча, обрушившегося на страну. Варшава разбита.
Черный дым заволакивал пространство. И — раненые, раненые
во встречных поездах. Люди, просящие хлеба, и первые группы
беспризорных детей — маленькие оборвыши протягивают пустые
сумки.

Нас потрясла жестокость, с какой эсэсовцы относились к ме¬
стным жителям, детям. Пинками они отбрасывали малышей от
415

нашего эшелона, волокли куда-то в сторону, подгоняя приклада¬
ми автоматов. При этом насмешливые взгляды и обидные репли¬
ки по адресу итальянских солдат. Конечно, не все наши знали
немецкий язык, но красноречие эсэсовских жестов и ухмылок

было понятно каждому. А выкрик немолодого немецкого офице¬
ра в очках, увидевшего, как наш альпиец бросил кусок хлеба
мальчишке: «Вот они, итальяшки, им самим нужно подавать ми¬
лостыню!»— облетел весь эшелон.

Я слушал Ревелли и непроизвольно вспомнил фразу из отве¬
та пленного немецкого солдата на допросе: «С помощью этих
итальянцев мы войны не выиграем, а проиграть ее мы и сами су¬
меем». Эта характеристика относилась уже к периоду боев, но
Ревелли, как видно, стал разбираться в союзниках еще по дороге
к фронту.
— Миновали Польшу. Через каждые сто метров железнодо¬
рожного пути стоял охранник, и тут мы впервые услышали слово
«партизаны».
Брест-Литовск... Минск... Полтава. С жадным любопытством
смотрели мы на эту неведомую нам страну. Каждый миг мы де¬
лали новые открытия. Вот руины разрушенного завода с одино¬
ко торчащими трубами. Но даже по этим обломкам, нетрудно ус¬
тановить: предприятие было огромным. Вот еще и еще. Разбитые
элеваторы. Колоссальные бензохранилища. Великанские опоры
электромагистралей.

Нам открывался большой индустриальный мир — взорванный
и искореженный, но его сегодняшняя немота громко говорила о
вчерашней жизни. Это было поразительной неожиданностью. Уж
в чем, в чем, а в одном я был уверен твердо вместе с моими сол¬
датами: Россия — страна предельно отсталая, она не идет ни в
какое сравнение с Западом.
Так лопались наши миражи.
Нам сказали: держать оружие в боевой готовности — на пути
нашего движения действуют партизаны. Однажды все сгруди¬
лись возле вагонных окон. Под откосом громоздился почти цели¬
ком исковерканный железнодорожный состав вместе с локомоти¬
вом. То и дело перед нами снова восстанавливали путь. Русские
посылали нам грозное предостережение.

Мы прибыли в Новогорловку. Приказ: «Выгружаться». Когда
нас построили в пешеходную колонну, мы поняли, что Кавказ
для нас уже не существует, иначе мы продолжали бы ехать в эше¬
лоне до Ростова. А как же Эльбрус, море, пароходы, Африка?
Где этот развлекательный круиз?
Я еще не был сломлен. В конце концов мы — солдаты, долж¬
ны воевать. Но бывалые альпийцы сразу поняли: если не горы,
то дело совсем плохо — их и не учили действиям на равнине.
416

Правда, альпенштоки впоследствии пригодились мародерам, что¬
бы сшибать головки курам и уткам в украинских деревнях.
Приказ есть приказ, мы двинулись в путь. В каждой нашей
роте было 340 солдат и 90 мулов. Дивизионная колонна выгля¬
дела так: мулы шли один за другим по краю дороги, впритык к
ним — солдаты, по двое в шеренге. Вся дивизия жалась к обочи¬
не, поскольку по шоссе неслись немецкие машины, обдавая нас

пылью. Таким образом, наша колонна растянулась на десятки
километров.

Знаете, на что все это было похоже? На передвижения войск
в средневековые времена. Тогда рыцари, закованные в латы, на
конях двигались среди толп босоногой пехоты. И вот теперь раз¬
ноплеменная пехота — итальянцы, румыны, австрийцы и дру¬
гие— шла, бежала за нацистами, этими сюзеренами войны, гор¬
деливо торчащими из люков танковых башен.
Жара, пыль, ветер в степи и стойкий слух: немецкий фронт
прорван — мы должны заткнуть пробку.
Каждый день — пятьдесят километров перехода. Едим гале¬
ты, изредка консервы. Ветер, солнце и огромная степь. Крестьяне-альпийцы никогда не видели столько земли и никогда так не
проклинали ее бесконечность. Они были нагружены не меньше,
чем их мулы, непопятные здесь, на этих просторах. Все снаря¬
жение дивизия несла на своих плечах.

А вокруг — необозримый океан спелой неубранной пшеницы,
брошенные в степи тракторы и комбайны — наши земледельцы
видели их раньше только на фотографиях.
Альпийцы выходили из колонн, бежали по несжатому полю,
чтобы только потрогать эти машины.
А ведь им, да и мне тоже, говорили: «Россия — это как Абис¬
синия, даже еще более дикая. Вы дадите мужику безделушку —
он вам сам отдаст корову». И вдруг эти тракторы — легкие и тя¬
желые, эти невиданные итальянским крестьянином комбайны с
марками советских заводов.

Наверное, и советские танки сделаны не из картона, как наша
обувь, и не из жести. Мы уже знали: их подкалиберные снаря¬
ды прошивают наши танки, как коробки с сардинами. Зато проб¬
ные стрельбы по трофейному советскому танку дали плачев¬
ный результат. Снаряды 47-миллиметровой итальянской пушки
оставляли на броне вмятины — и только. Такие факты мы узна¬
вали еще в пути, и они наводили нас на серьезные размышле¬
ния. Да, Россия выглядит совсем не так, как о ней говорили.
Мы идем в неизвестное. Только пыль от шагающих сапог.
Пыль из-под колес немецких грузовиков. Вечерами на привалах

солдаты-односельчане не узнавали друг друга. Если мы прохо¬
дили район угольных шахт, на наших лицах были черные маски
27 Заказ 3745

417

пота и пыли. Если проходили бурую или красно-песчаную зем¬
лю,— лица становились мертвенно-серыми или ужасающе крас¬

ными, и только измученные глаза солдат говорили мне: «Мы уже
вымотаны, мы не ждем ничего хорошего». Наиболее опытные из
них добавляли вслух: «Пока мы идем — значит, у нас еще есть
время жить».

Мы продолжали встречать промышленные сооружения: иные
из них были разрушены, другие четкими силуэтами возвышались
в степи. Глядя на эти переплетения конструкций, на эти бетонные
колоссы, солдаты и я вместе с ними пронзительно ощущали: там,

вдали, за линией горизонта, нас ждет нечто страшное. Русская
сила не могла исчезнуть бесследно.
Мы проходили через опустевшие села — в них были только
дети и старики. Женщины, видимо, прятались. Повсюду мы ви¬
дели следы былого достатка. Опытный глаз и сквозь руины раз¬
личал характер жизни на этих степных просторах.

Окраины сел и городов встречали нас крестами над немец¬
кими и итальянскими могилами. В Ивановке мы увидели кладби¬
ще берсальеров, а в центре его большой крест. На его возгла¬
вии— солдатский шлем, а под ним — четкая надпись: «Самые
быстрые преобразились в кресты».
Солдаты-берсальеры обычно двигались на велосипедах, а
если способом пешего хождения, то не шагом, а бегом. Так в на¬
шей армии решалась проблема темпов операций. Шлем берсальера был украшен петушиными перьями, и ваши люди называли
этот род войск весьма выразительно: «солдаты-курицы».
Когда мы вышли к железной дороге, то сразу же уткнулись в
участки взорванного полотна. И снова увидели вагоны воинско¬
го эшелона, превращенные в груды железного лома. Да, парти¬
заны неотступно вели «рельсовую войну». В тылу немецкой ар¬
мии мы тщательно собирали первые знаки и вашей мирной жиз¬
ни и вашей военной организации.
Обессиленные, полубосые, мы добрались до окрестностей Во¬
рошиловграда, и тут к нашему биваку подкатили грузовики.
И мы сказали себе: «Если нам дают грузовики, то, значит, у когото есть большое желание поскорее превратить нас в кресты». Два
дня тряски в машинах, и мы очутились у села Ягодное. Фронт
невдалеке.

Мы еще не сделали ни одного выстрела, но уже с опаской и
обидой поглядывали на немцев и с возрастающим удивлением
думали о России. А над всем этим у большинства тех, с кем я об¬
щался в ту пору, вставал вопрос: «Что, собственно говоря, де¬
лать здесь итальянцам? Разве это их война?»

418

4

Прямо с марша мы сменили разгромленные части дивизии
«Сфорцеска». Начальство советовало нам не подавать руки офи¬
церам этого соединения, если придется с ними встретиться. А са¬
мое «Сфорцеска» остряки переименовали в дивизию «Тикай».
Но я считал, что во всем этом надо еще разобраться. Конечно,
мы, офицеры-альпийцы, были о себе высокого мнения. Мы — от¬
борная сила армии. Но ведь и «Сфорцеска» формировалась не из
лунатиков, а из таких же итальянцев, как и мы. Допустим, оро¬
бело несколько человек, поддалось панике какое-то подразделе¬
ние, но чтобы вся дивизия состояла из отпетых трусов — этому я
не хотел верить. Наверно, были какие-то другие причины по¬
ражения.

Я уже знал, что немецкое командование вместо подкреплений
послало в район отступления дивизии армейских фотографов —
снимать бегущих итальянцев.
И потом это слово «тикай», оно уже было мне хорошо знако¬
мо. Еще на пути, когда мы двигались в эшелоне, кто-то гаркнул
из окна вагона русским мальчишкам на станции: «Скоро возь¬
мем Москву!»,— а один из них, сложив ладошки рупором, очень
серьезно и уверенно прокричал в ответ: «Тикайте отсюда, а то
хуже будет!» Тогда в вагоне посыпались вопросы: «Что он ска¬
зал?», «Что он сказал?» Нашелся и переводчик.
Впоследствии я слышал не раз это «тикай». Видно, не один
итальянский солдат познакомился с ходким словечком. Оно ста¬
ло настолько популярным, что теперь вот прилипло к целой ди¬
визии. И мы, те, кто еще не был в боях, уже знали это насмеш¬
ливое, как высунутый язык, словцо «тикай». Беги, значит!
Моя рота заняла оборону на высоте 228. Мы сменили группу
солдат во главе с сержантом. Он сказал мне: «Все офицеры у
нас выбиты, я командую ротой. От нее остались вот эти двад¬
цать человек».

Наш фланг обнажен. Ближайший сосед — на расстоянии двух
километров. А русские — впереди, всего в восьмистах метрах.
Я вижу их в бинокль среди подсолнухов. Я различил и людей в
штатской одежде. Что они там делали? Кто они? Может быть,
местные жители принесли еду солдатам? А может быть, то были
партизаны? Как бы там пи было, первые же дни в России пока¬
зали нам единение армии с народом. Сначала мы это поняли,
увидев, как жестоко обращаются гитлеровцы с мирными жите¬
лями. Потом мы поразились масштабам партизанского движения.
А самое главное нам сказали глаза старых и молодых русских
женщин — то, как холодно и отчужденно они глядели на нас. Мы
419

еще не вступили в бой, а уже твердо знали: против нас идет на¬
родная война. Наши солдаты открыто читали советские листовки.
Были случаи и перехода на сторону русских.
Недолго я продержался на высоте 228. Ваши группы поиска
тревожили нас каждую ночь. Мы не спали подряд пятеро суток.
На их исходе я, подавленный усталостью, вздремнул и проснул¬
ся, будто и вовсе не спал, от тревожного шороха. Вблизи мельк¬
нули черные тени. Я успел бросить гранату. В ответ короткая пу¬
леметная очередь, и пуля ударила по верхушке моего стального
шлема. Стрельба отодвинулась вправо.
Рассвело. Я стоял над трупами своих солдат. В стороне ле¬
жал ваш убитый боец, ветер шевелил его русые волосы, набра¬
сывал их на его красивое лицо. Я смотрел на этого молодого че¬
ловека в чужой мне военной форме. Но, странно, я не испытывал
к нему вражды. И он остался в моем сердце навсегда. И сейчас,
когда мы сидим здесь и вы записываете мои слова, я думаю о
нем...

Через несколько дней меня ранило. В госпиталях я хорошо
познакомился с тылом нашей армии. Я не мог себе представить
большей дезорганизации. Пока солдат не знает, какие безобра¬
зия творятся за его спиной, он еще живет. Но если там, позади,
растление, воровство, пустота?
Я офицер. Меня спасали. А раненые солдаты наши были бук¬
вально брошены на произвол судьбы. В двухстах километрах от
фронта они голодали. Я украдкой носил им кое-что из офицер¬
ской кухни. Они лежали подчас на голой траве. Их жгло солнце и
поливали дожди. Их обкрадывали бессовестные интенданты. Вот
вам и триумфальный поход на Восток.
В Ворошиловграде разместились наши большие штабы. Там
не слышно было орудийного гула — только хлопали пробки шам¬
панского. Щеголеватые офицеры услаждали себя на разный
манер.

Я стоял на тротуаре, перевязанный бинтами, и видел, как
эсэсовские автоматчики вели по улице колонну русских. Аресто¬
ванные шли спокойно. Многие с усмешкой поглядывали на офи¬
церов в иноземных мундирах.

Дорого я бы дал, чтобы узнать, какие чувства они испытыва¬
ют, о чем думают сейчас, сию минуту, когда молча проходят по
мостовой. И тут мне пришла мысль, и она меня разом испугала
и взволновала: я должен понять этих людей, их огромный мир.
Они странно влекли меня к себе.
Я уже знал: все, что у нас писали об их государстве и обще¬
стве,— все это ложь. Ее материальное опровержение мы уже ви¬
дели и, как я безотчетно полагал, еще увидим. А вот какова их
духовная жизнь — этого я не знал.
420

Рана заживала. Я очутился в Днепропетровске, в офицерском
доме для выздоравливающих. Интенданты воровали и здесь. Наш
рацион был скуден. Жил хорошо тот, кто ловчил. Из Италии при¬
бывали вагоны с обмундированием и пусть полукартонной, но
все же новой обувью взамен той, что уже давно развалилась. Все
это добро предназначалось войскам. Но в недолгий срок италь¬
янские гангстеры-коммерсанты обнаружили более короткий и
прибыльный путь — они продали эти товары по баснословным це¬
нам на «черном рынке».

Окопавшиеся офицеры торговали чем попало. Те, кто покруп¬
нее чином, продавали уворованное на складах целыми партиями.

Сержанты вели мелочную торговлишку. На рынке можно было
купить любой сорт сигарет, а на передовой нечего курить. На
рынке все виды обмундирования королевской армии, от кальсон
до плащей, а на передовой — люди в изношенной, оборванной
форме, без смены белья. Лозунг тыловиков — каждый после вой¬
ны должен открыть собственное дело, хотя бы небольшую лав¬
чонку. Вот так!
Все надоело, я устал, тошно. Думаю о тех, кто подыхает в гос¬
питалях, о несчастных на передовой, подставляющих шкуру под
пули. Ради чего? Я кое-что сказал начальнику офицерского дома
на эту тему. Он ухмыльнулся и буркнул:
«За такие разговоры я отправлю вас в Италию. Там вам объ¬
яснят, как должен вести себя офицер, укажут ваше место».—
«Офицер должен быть на фронте,— ответил я, убеждая самого
себя,— мое место на линии огня».
Мне были противны самодовольные морды тыловых началь¬
ников. Я не мог вернуться в Италию, когда мои солдаты и боевые
товарищи-офицеры находились на фронте. Что оставалось у меня
еще, кроме действующей армии? Там по крайней мере люди не
спекулировали. Я уже яростно спорил со всем моим миром, и
только армия была в то время шаткой опорой моей офицерской
чести.

На следующее утро после этого разговора я самовольно по¬
кинул этот дом. Пробился сквозь вокзальную толпу, сел в первый
же эшелон, идущий на фронт.
В вагоне поговорил с молодыми офицерами — они только что
прибыли на русский фронт, я чувствовал к ним огромную жа¬
лость. Они еще верили в армию, в моральные ценности, жили как
во сне.

С отчаянием в душе проклинаю нацистов, желаю Германии
проиграть войну, эту проклятую войну! В сотый раз вижу, как
хамски ведут себя гитлеровцы. Все эти разговоры о товарищест¬
ве— выдумки пропаганды. Они с нами не считаются, обходятся
как с прислугой... Вот уже сутки, как мы в пути, без обеда, без
421

ужина, а фрицы, даже рядовые, едят белый хлеб, джем, консер¬
вы, на каждой станции получают горячий кофе.
Видел наши газеты: сплошное вранье.
Теперь я знаю, как фальсифицируют «русскую жизнь» на
снимках. Клишируют фотографии дореволюционной деревни или
просто «щелкают» землянку, где вынуждена сейчас обитать
семья, неподалеку от своего дома, сожженного гитлеровцами.
А ведь дома крестьян в этих местах — не знаю, как в других,—
очень хороши, с большими печами и стенами из могучих бревен.
Фотографии боевых действий — жалкие инсценировки. Готов по¬
клясться, их сделали по меньшей мере за двести километров от
передовой.
Вспоминаю, как на одной артиллерийской батарее во время
съемки документального фильма роздали посылки: по посылке
каждому солдату, а когда кинооператоры уехали, посылки ото¬
брали и роздали снова — одну на пятерых.
Где на попутных грузовиках, где пешком добрался я до села
Белогорье. По дороге разузнал пункты дислокации дивизии
«Тридентина». Нашел свой полк и роту. Я не мог рассказать товарищам-офицерам обо всем, что творилось за их спиной. Я толь¬
ко посоветовал: «Постарайтесь не уходить из полка, если будете
ранены». Офицерский долг не позволял мне ослаблять дух лю¬
дей. Но вскоре я понял: разными путями и они узнавали про
страшный бордель в тылу. Да и наша траншейная жизнь говори¬
ла сама за себя. Солдаты мои буквально пухли от голода. Они
сами обмолачивали зерно и варили себе кашу. Мы чувствовали
себя заброшенными, наше отечество, казалось, забыло о нас, а
нацисты... Они не видели большой разницы между нами и наши¬
ми мулами. В траншеях завелись крысы. Из Италии приходили
все те же нищенские посылки, письма под копирку, обращения.
Этот эпистолярный материал помог нам уяснить характер пропа¬
ганды внутри Италии. Мне стало ясно, что гам, на родине, насе¬
ление и не подозревает о положении итальянской армии в Рос¬
сии, не знает об истинном отношении гитлеровцев к своему союз¬
нику.
5

Повалил первый снег. Русские тревожили нас, не давали пере¬
дышки. Тянулись фронтовые дни. Сама обреченность сидела с
нами в окопах. Почти в каждом бою мы все глубже узнавали
подлый характер наших союзников. Они ведь прекрасно видели
положение альпийского корпуса — нет тяжелого вооружения, нет
снабжения. Об их помощи не могло быть и речи. Всюду, где мог¬
ли, они хладнокровно гнали нас на убой. Однажды к концу не¬
422

удачной контратаки группа нацистских офицеров забросала
командира батальона майора Ланди раздраженными вопросами:
почему альпийские стрелки продолжают лежать на снегу, когда
нужно идти вперед?
Они были мертвы, эти альпийцы, павшие в том шахматном по¬
рядке, в каком залегли в начале боя. Они были продырявлены
пулями, сражены осколками артиллерийских снарядов. «Они
убиты»,— ответил майор Ланди. Но нацисты, казалось, его не
расслышали. «Вперед, вперед!» — кричали эти ублюдки, полагая,
очевидно, что итальянец должен умирать за них дважды.

Теперь я хочу взять слово, чтобы сжато рассказать о главных
начальниках Ревелли, а заодно и уточнить местоположение его
роты, его блиндажа на советско-германском фронте в дни, о ко¬
торых идет речь.
Сначала итальянскими войсками на советско-германском

фронте командовал генерал Мессе. Когда-то он был адъютантом
короля. В Абиссинии стал бригадным генералом, а корпусным —
в Греции. Он участник всех войн Муссолини и верный слуга ре¬
жима. Он полагал, что в России дело ограничится «демонстратив¬
ной войной», неки-м вариантом той «странной войны», какая до
поры до времени велась на Западе. Во всяком случае, такую пас¬
сивную роль он отводил итальянским дивизиям, желая сберечь
их для финальных боев, когда обессиленного, как он полагал,
противника можно будет безнаказанно и, что уж тут говорить,
по-шакальи рвать на части.

Но, во-первых, советские войска никак не считались с затаен¬
ными планами генерала Мессе, и, во-вторых, немецкое командо¬
вание и не думало создавать своему союзнику оранжерейные ус¬
ловия на фронте. Совсем наоборот. Поэтому, когда в середине
мая 1942 года Мессе прибыл в Рим, министр иностранных дел
Чиано получил после беседы с ним возможность записать в свой
дневник следующее: «Как и все, кто имел дело с немцами, он их
ненавидит и считает, что единственный способ разговаривать с
ними — это пинок в живот. Он говорит, что русская армия сильна
и хорошо вооружена и что надежда на крах Советов — абсолют¬
ная утопия. Немцы могут одержать летом успехи, возможно, и
серьезные, но окончательно решить что-либо они не в силах. Мес¬
се не делает выводов, но наставил множество крупных вопроси¬
тельных знаков».

Короче говоря, новым командующим итальянскими войсками
на Востоке стал Гарибольди. Как видно, это был старый военный
петух, умевший кукарекать с большим чувством. Он представи¬
тельно шевелил нафабренными усами, был словоохотлив, произ¬
423

носил пышные речи, цитировал древних, писал приказы с расче¬

том на скрижали истории, а кроме того, был дряхл, самоуверен
по форме и покладист по существу и потому весьма понравился в
гитлеровской ставке: с таким можно и вовсе не церемониться.
Альпийским корпусом командовал генерал Наши. Он утвер¬
ждал: «Альпийцы на Дону построили непреодолимую линию».
Это горделивое заявление последовало уже после поражения ос¬
новных итальянских сил и весьма подбодрило Муссолини.
Но, увы, генерал Наши поспешил.
Дело-то было не в линии. Просто альпийские дивизии занима¬
ли рубежи южнее Воронежа, на Верхнем Дону, и ураган насту¬
пления Юго-Западного фронта на Среднем Дону не задел их в
декабре. Короче, они находились вне зоны наших ударов. А в
январе настал и их черед. Воронежский фронт пришел в движе¬
ние. 12 января он начал разведку боем, и уже через шесть дней
его фланговые группировки сомкнулись в районе Алексеевки.
А внутри этого котла находился вместе с генералом Наши и
альпийский корпус, и дивизия «Тридентина» с ее командиром —
генералом Ревербери, и сам Ревелли, и еще четыре немецкие
дивизии.

— Так было дело? — обратился я к Ревелли.
— Да, так! Но в то время я не знал, как оно было. Видел сек¬
тор обстрела перед своим участком — и все. Но и до нас дошли
в конце концов ужасные вести. Сначала отрывочные, глухие, не
очень понятные. Потом слухи подтвердились и мы узнали: глав¬
ные события развернулись южнее наших рубежей. Именно там
русские прорвали фронт армии. Они окружили дивизии «Челере», «Косерия», «Равенна», «Торино», «Сфорцеска». Наступление
ваших войск началось двенадцатого — шестнадцатого декабря, и
уже через десять дней все было кончено. Смерть, плен или бегст¬
во— такой стала судьба тысяч итальянцев. Мы чувствовали себя
обреченными.
Четырнадцатого января ваши взялись за мою дивизию. На
другом берегу Дона мы отметили сильное движение. Накануне
ночью там безбоязненно двигались машины с горящими фарами.
А белым днем нас впервые накрыли «катюши». Их удар был
страшен: мост огня, перекинутый через Дон. У нас — тяжелые по¬
тери. Я прошел по окопам своей роты — кто-то молился, кто-то
плакал, кто-то дико ругался.

Семнадцатого января мы получили приказ на отступление.
«Стройте сани и увозите все с собой» — таким было предписание
командира полка. Солдаты наладили наш зимний транспорт са¬
мых фантастических конструкций. На него погрузили оружие,
424

снаряжение, одеяла, барахло, что набирается в обороне, включая
железные печки цилиндрической формы, названные за свою пока¬
тость и округлость «поркеллини» — «поросята». Моя рота отхо¬
дила от Дона.
Недолгое время я оставался с группой солдат, чтобы вести де¬
монстративный огонь, маскирующий наше отступление.
С рассветом и мы пускаемся в путь, показывая русским спи¬
ну, и у меня ощущение, что вот сейчас-то меня и настигнет оско¬
лок снаряда с того берега. Тридцать градусов мороза. Снег поет
скрипучим голосом песню на чужом языке.

Мы прошли всего десять — пятнадцать километров, но голод¬
ные, обессилевшие солдаты не хотят тащить тяжело нагружен¬
ные сани. Первыми летят на мерзлую землю «поросята», затем по
очереди и все остальное. А дальше надвигается логический вы¬
вод: кому же нужны пустые сани? Все это происходит не сразу,
а постепенно. И вот уже моя рота шагает налегке.
Посмотрите, я захватил для вас кое-какую литературу. Я и
сам собрал и издал сорок рассказов солдат альпийской дивизии
под названием «Дорога «Давай!» 1.
1 «Дорога «Давай!» — рассказы альпийских стрелков, которые уцелели в
«походе на Восток», в плену, в партизанских сражениях и вернулись к тяже¬
лой крестьянской жизни в самом скудном краю Италии, снова стали париями.
Готовя сборник, Ревелли наткнулся на письма погибших и пропавших
без вести солдат и, глубоко взволнованный трагическим содержанием их бес¬
хитростных посланий, решил приступить к систематическому сбору таких ма¬
териалов. Он терпеливо пропустил через свои руки многие тысячи писем, по¬
куда не составил эпистолярную эпопею. В ней — многочисленные персонажи,
а с ними — срез определенной социальной действительности. Эти письма по¬
зволяют проследить ход событий, которые даже спустя тридцать лет ставят
не только давние проблемы человеческого бытия, но и гневно осуждают италь¬
янский фашизм, кровавый и шутовской.
Так возникла вторая книга Ревелли — «Война бедняков». Ее рисуют в
своих рассказах сами герои — то наивные, то задиристые, то осторожные, то
бесшабашные, веселые и отчаявшиеся, фаталисты и смирившиеся, все время
ведущие нечто вроде игры в прятки с цензурой и с самоцензурой. Война и мир
тесно переплетаются. Между домом и фронтом непрерывно идет разговор о
посевах, об урожае.
Читая эти строки, мы ощущаем, как тают надежды уцелеть в «походе на
Восток». Авторы писем из Советского Союза стараются замаскировать расту¬
щую тревогу, но неизменно пишут о морозах, мрачных воинских эшелонах,
разрушенных деревнях, бесконечных переходах. Вооруженные лишь избитыми
фразами фашистской пропаганды и бумажными образками, альпийские стрел¬
ки начинают прозревать, начинают сознавать себя «отверженными». Тема про¬
зрения, крепнущего сознания мало-помалу становится одним из лейтмотивов
книги. Эти посмертные свидетельства выходят за рамки простых воспомина¬

ний, проецируются на настоящее. Авторы писем как бы говорят от имени всех
забытых людей Италии.
Первая книга Ревелли «Никогда не поздно» — расчет с его иллюзиями —
увидела свет в 1946 году, а затем была переиздана в 1967 году. Все три книги
Ревелли выпущены издательством Эйнауди.
425

Почему «давай»? Это слово прижилось тогда в нашем слова¬
ре, так же как и «тикай». Фонетически оно легко усваивалось
ухом итальянца.

А по значению? Ну что ж, «тикай» — понятно, о чем идет
речь, а «давай», по-моему, образовалось из просторечия «давай
иди, иди!». Так нам русские говорили в селах. Слово это приобре¬
ло и некий расширительный смысл. В него уложились и безна¬
дежность наша и отчаяние.

«Дорога «Давай!» — итальянцу-альпийцу того времени не
нужно объяснять смысл этого выражения.
Вот послушайте, что вспоминает офицер Фуско о нашей ди¬
визии в дни отступления...

Ревелли раскрывает книжку, читает:
— За пять дней марша к колонне «Тридентина» генерала
Наши присоединилось пять или шесть тысяч безоружных, отчаяв¬
шихся людей. Они не шевельнули бы пальцем, чтобы помочь го¬
ловному отряду пробиться сквозь советские заслоны, но были го¬
товы убить друг друга ножом, палкой, перегрызть горло соперни¬
ку из-за полбуханки твердого, как камень, хлеба, куска одеяла
или нескольких сантиметров пола в углу избы.
Это были пруссаки, баварцы, австрийцы, итальянцы, венг¬
ры— те, кто бежал из русских котлов в одиночку или небольши¬
ми группами. Была даже сотня румын, очутившихся за 350 ки¬
лометров от расположения своих войск.
Наша колонна разбухала на глазах, как река в разливе, но
так же быстро и таяла.
Люди тащили за собой волокуши, как это делали в доистори¬
ческие времена орды кочевников. В снеговых вихрях среди лю¬
дей мелькали лошадиные силуэты, скелеты мулов и волов. Жи¬
вотные еле передвигали ноги, обессилев от голода. Наступал мо¬
мент— они падали в снег. Последняя дрожь сотрясала их иссох¬
шую кожу. И люди сразу же набрасывались на эту падаль. Брань
па родных языках, драки из-за наиболее съедобных кусков. Стаи
воронов беспрерывно кружились над колонной.
Ежедневно, особенно с наступлением темноты, многие солда¬
ты сходили с ума. Больше всего их было среди «отбившихся».
Эти призраки вынашивали свое безумие в тишине. Глаза их по¬
степенно потухали, взгляд останавливался, теряя выражение то¬
ски и страха, которое означало еще привязанность к жизни. Уже
одеревенев, они продолжали двигаться механически. Затем пру¬
жина лопалась. Червяк, что точил их мозг, заканчивал свою ра¬
боту. Иные из них — буйные — с ревом набрасывались на иду¬
щего рядом, стараясь задушить его скрюченными пальцами. Они
превращались в животных, а здесь с ними и обращались как с
животными. Кто-нибудь из друзей в последнем проблеске человеч¬
426

ности пытался образумить безумного, называя его по имени. Но
эти бедняги зашли уже так далеко, что не откликались на друже¬
ский призыв. Испуганные криками и яростной реакцией тех, кто
пытался обуздать их бешенство, они становились еще агрессив¬
нее. Они бросались во все стороны с пеной на губах, бились в кон¬
вульсиях. Другие, не говоря ни слова, тихо покидали колонну,
пристально глядя на снег. Они останавливались на мгновение,
оглядывали бесконечную процессию и тихо валились на обочину
дороги. Казалось, их покидала душа. Они застывали в странных
позах, полусидя-полулежа, сливались с белым саваном степи.
Кто-то призывал их следовать дальше, встряхивал, тащил за со¬
бой. Но надежда была уже им обузой. Устало они качали головой
в знак отрицания. Из-под красных, тяжелых век их последний
взгляд был уже тусклым и невидящим, как у мертвецов.
Ревелли отложил книгу.
— Да, все мы испытали одно и то же,— говорит он.— Мы шли
по ледяной дороге. Метет поземка, кружится снег. Полк извива¬
ется в степи цепочкой. Но уже звено не входит в звено. Обморо¬
женные появились еще в начале перехода. С каждым шагом их
все больше и больше. Пешком, пешком... Если мы видели на го¬
ризонте колонну грузовиков, то говорили себе: «Это немцы или
русские».

Снег падал крупными хлопьями, но и сквозь его завесу мы
увидели огонь и дым над селом Подгорным. Там была большая
база боеприпасов. Гитлеровцы не успели ее вывезти и подожгли
село. Так хотелось отдыха и тепла, что солдаты перли на улицы,
охваченные огнем, надеясь все-таки найти уцелевшие дома, обре¬
сти кров над головой. Здесь все смешалось: немцы, итальянцы,
венгры. Кто-то обнаружил склад спиртного.
Вхожу в ригу. Почти сотня итальянцев валяется на зерне. По¬
ловина из них мертвецки пьяна. Те, кто еще держится на ногах,
кричат и шумят, приказов никто и слушать не хочет, и всем на все
наплевать. Одни ничего не понимают и чувствуют себя пьяно-сча¬
стливыми, другие понимают: это катастрофа, так не лучше ли
погрузиться в ее бездну одурманенными?

Черный дым стоял над селом Подгорным. Черный дым, как
траурное знамя альпийцев на мостах Бассано и Ператти.
В кошмаре этой ночи мне да и всем казалось: мы уже в плену,
все кончено! Но все еще только начиналось.
Ревелли замолкает, полуотвернувшись, долго смотрит в угол
комнаты. Что видит он там? Солнце бьет в окно прямой наводкой.
Но Ревелли передергивает плечами, будто в ознобе. Как раз в те
дни, о которых он ведет рассказ, а именно 17 декабря 1942 года,
Чиано и начальник итальянского генерального штаба отправи¬
лись в ставку Гитлера. Фюрер хотел самолично пощупать пульс
427

союзника. Чиано записал тогда в дневник: «Когда я прибыл, то
ни от меня, ни от моих спутников не скрывали беспокойства по
поводу вестей с русского фронта. При этом вину за случившееся
открыто приписывали нам... Вальтер Хевел, который т>чень бли¬
зок к Гитлеру (кстати, он оставался с фюрером в бункере до са¬
мого конца «рейха».— А. /(.), имел с моим сотрудником Марио
Панса такой разговор:
Панса. У нашей армии большие потери?
Хевел. Совсем наоборот. Она просто бежит.
Панса. Как вы в прошлом году бежали под Москвой?
Хевел. Вот именно!»
— На заре мы вырвались из этого села,— продолжал Ревел¬
ли.— Офицеры кое-как свели людей разных полков в одну колон¬
ну. Моя рота истаяла ровно наполовину. Но, как я потом узнал,
дивизию «Тридентина» — то, что от нее осталось,— началь¬
ство считало тогда наиболее организованной. В ледяном блужда¬
нии внутри котла импровизированные отряды именно нашей ди¬
визии— да, отряды, потому что ни батальонов, ни полков уже не
существовало,— принимали на себя удары советских войск.
Как мне рассказать вам об этой дороге отступления?! Даже
сейчас воспоминания о тех днях будоражат все мое существо.
И первое, что встает перед глазами,— это наши отношения с гит¬
леровцами. У русских есть пословица: «Друзья познаются в
беде». В этой нашей беде на равнинах России мы познали гит¬
леровцев как своих врагов. Вот первое, с чего они начали
в первые же дни отступления: всюду, где могли, они с оружи¬
ем в руках отбирали у итальянцев машины и горючее,
лошадей.
Да и отступать они хотели впереди нас. Помню, как немецкий
фельдфебель, возглавляющий конный обоз, дико орал: «Прочь с
дороги!» — желая прорваться через нашу колонну. Итальянский
генерал — по-моему, это был генерал Мартинат — схватил под
уздцы первую пару лошадей. Капрал замахнулся на него теса¬
ком. Только с помощью автомата мы восстановили в этом месте
субординацию между «союзниками».
Помню в эти же первые дни одного из начальников нашего
тыла — полковника артиллерии. На этого деморализованного, ус¬
талого человека было страшно смотреть. В его руке — топографи¬
ческая карта, он дрожит, взгляд неподвижный, почти угасший.
Бедный старик, он вызывает во мне искреннюю жалость. От него
ждут указаний, распоряжений. Наконец он как бы восстает из
своей летаргии. И что же?.. Он отдает приказ... стрелять по сво¬
им. Жалость моя разлетается вдребезги.
Так наше отступление превратилось в паническое бегство. Мы
идем по дороге, устланной уже брошенным снаряжением. Теперь
428

вся наша военная задача состоит в «темпах драпа». Иначе мы
застрянем в «мешке». Обувь расползлась — кто-то на ней сильно
разбогател. Солдаты бросают жалкие ошметки ботинок, обвязы¬
вают ноги сеном, упаковывают их в обрезки одеял. Офицеры, не¬
долго думая, берут пример с рядовых.
Как мы облизывались на немецкие сапоги, а еще больше на
русские валенки! Вот уж действительно непревзойденная обувь,
теплая, удобная. Спустя много лет я узнал о попытках нашего
военного министерства наладить их производство в Италии. Не
удалось! То ли наша промышленность развела руками перед эти¬
ми необычными, никогда не виданными в наших краях «чудо-бот¬
фортами», то ли мал был срок для их освоения — нас быстро раз¬
били,— не знаю, скорее всего помешали фабриканты — постав¬
щики армейских эрзац-ботинок.
В нашей колонне и сам командующий альпийским корпусом
Наши. Тот, о ком вы говорили, да, тот, кто похвастался неодоли¬
мостью альпийской линии на Дону. Теперь он, как рассказывали
мне очевидцы, безучастный ко всему, ехал в автомобиле, зябко
уткнув нос в воротник меховой шубы.
Фактически командовал колонной какой-то немецкий гене¬
рал— фамилия его вылетела из головы. Да, в те дни действовала'
старая поговорка: «Кто палку взял, тот и капрал». С нами было
несколько танков немецкого же генерала Фишера.
В дни отступления гитлеровцы словно обезумели. Переноче¬
вав в избе, они наутро сжигали ее. Обнаружив где-нибудь в ам¬
барах зерно в мешках, они рассыпали его по снегу. Лейтенант
Ричардсон из моей дивизии вспоминал, как в Ровеньках его сол¬
даты случайно захватили группу ваших с оружием. Немцы ото¬
брали пленных, сказали, что поведут их с собой, и ушли вперед.
Через сотню-другую метров итальянцы наткнулись на трупы этих
несчастных: их расстреляли.

Мы идем днем и ночью. Это был марш отчаяния. Мы видим
сумасшедших уже поминутно — они рыдают или смеются на сне¬
гу, а один с диким хохотом раздевается и голый вприпрыжку бе¬

жит по мерзлой земле. Кто-то ползет на четвереньках, другие,
решившись, остаются в русских избах.
О русская изба! Единственное место, где я встретил тогда че¬
ловечность. Хорошо помню чистую горницу, а в ней старуху с
двумя внучатами. Она ведет себя сдержанно, отчужденно, может
быть, ненавидит нас, но не так, как гитлеровцев, это я знаю твер¬
до. Уже тогда мне стало ясно: по-прежнему говорить о нашем
союзе с гитлеровской Германией — значит оскорблять память
павших. После отступления немцы — наши враги еще в большей
степени, чем в 1915 году, когда Италия вступила в войну на сто¬
роне Антанты.
429

И поразительное явление — оно не перестанет меня удивлять
до самой смерти — в наших взаимоотношениях с «союзниками»
раньше всех разобралась русская крестьянка. Да, да, именно она
своей чуткой душой немедленно уловила разницу между «белоку¬
рой бестией рейха» и итальянским простым человеком, насильно
брошенным в огонь этой чуждой ему войны. Как быстро ощутила
она эту разницу и как точно ее понимание отозвалось на ее пове¬
дении!
Нет, она не обманывалась на наш счет: мы ведь пришли на ее
родину с оружием в руках. Но, угадав, что творилось в душах
очень многих из нас, она по-русски жалела нас — побежденных,
разбитых и ненавидящих надменных гитлеровцев — претенден¬
тов на мировое господство. О женщина русской деревни, как мы
восхищались твоей стойкостью, терпением, твоим чутким серд¬
цем, добротой, прекрасным пониманием человеческой натуры и
социальных оттенков жизни!
Хочу сказать прямо: итальянское командование не келало от¬
ставать от гитлеровского в разграблении захваченных районов.
Но нацисты не склонны были делиться ничем и ни с кем. Хочу
также сказать: гитлеровские солдаты охотились за всякой жив¬
ностью — курами, гусями, свиньями, принадлежащими местному
населению. Были и среди нас мерзавцы, готовые преступить за¬
коны простой человечности.
Но в «таблице произвола», быстро установленной жителями,
итальянцы, несомненно, занимали последнее место. А террор на¬
цистов, их издевательства над беззащитными людьми, расправы
с теми, кого они считали партизанами, внушали отвращение по¬
давляющему большинству итальянцев.
Русская крестьянка смотрела на гитлеровцев как на варваров,
и она была тысячу раз права. За их начищенными сапогами, сте¬
ками, высокомерно задранными лицами она разглядела существа
без подлинной культуры, неопрятные физически и духовно. Я ло¬
вил жесты этих женщин, преимущественно пожилых — молодые

ушли с Красной Армией или были угнаны в Германию, а те, кто
оставался, прятались от нас — следил за их взглядами, старался
понять их реплики. И в который раз убеждался: они понимают

беду итальянцев, заброшенных сюда, в русские степи, произво¬
лом неразумных властителей 1.
1 В произведении Веры Пановой «Из повести моей жизни» есть любопыт¬
ное наблюдение, связанное с появлением итальянцев в селе, где находилась в
ту пору писательница: «Интересно, что к иим не чувствовалось в народе той
ненависти, какую питали к немцам. Даже жалость была, рассказывали, что
вон тот молодой, черномазенький, всего-то ему восемнадцать лет, драпает в
Своих худых полуботинках аж от самого Сталинграда. На левой ноге все
пальцы отрезаны начисто — обморозил, бедолага, в степи, когда замело его
бураном».
430

Русская колхозница, ее твердо сжатые губы, строгий, оцени¬
вающий взгляд, ее вера и ее достоинство заставили меня полю¬
бить вашу страну, ваш народ. Полюбить, несмотря на весь ужас
моего положения.

Мы втягиваемся в длинную улицу села Арпаутово. Мы — пер¬
вые и еще находим еду. За нами идут еще пятьдесят тысяч — не
знаю сколько,— и им уже ничего не достанется. Дальше и даль¬
ше... На этом пути нас всюду караулит смерть, достаточно пустя¬
ка— вывиха ноги, расстройства желудка, просто желания
спать — и человек выходит из строя навсегда. Идешь,— значит,
еще жив, остановился — конец. Люди ползут на четвереньках, но
тысячи уже лежат вдоль обледенелых дорог, обессилевшие, обес¬
кровленные. На них никто не смотрит: это мертвецы, мы прохо¬
дим мимо.

Тысячи людей идут, вопят, клянут все на свете — безоружная
масса, не желающая воевать. Напористее и нахальнее всех гит¬
леровцы: и те, что отстали от частей, и собранные в организован¬
ные колонны, они еще сохраняют силу, сознание превосходства.

Они уже не сражаются, хотя в предыдущих боях потеряли гораз¬
до меньше нас, но орут и распоряжаются как хозяева. Они зна¬
ют, что позади колонны у них две самоходки и четыре танка, и

чувствуют себя миллиардерами войны. И они ужасно негодуют,
почему это мы идем вместе с ними, вместо того чтобы защищать
линию огня и облегчить им отход.
Проклятые «союзники», они должны были идти по правой
стороне дороги, мы — по левой. Но они, как всегда, занимаются
самоуправством, запрудили всю дорогу, рычат, как звери, коман¬
дуют по любому поводу.
В середине нашей колонны два альпийских стрелка схватили
прыткого эсэсовца, желающего во что бы то ни стало пробиться
вперед, надавали ему тумаков. На хамство гитлеровцев мы те¬
перь пробуем отвечать тем же.
В сорокаградусный мороз 1 добираемся до деревни. Нацисты
занимают на ночлег все избы. Я захожу в одну из них. Несколько
эсэсовцев стоят в ряд из угла в угол комнаты, широко расставив
Не всюду, конечно, итальянцы вызывали такое настроение. Повторяю
вслед за Ревелли: итальянскому командованию не претил разбой на оккупи¬
рованной советской территории. Наоборот, оно поощряло грабеж населения,
не останавливалось перед репрессиями. Но очень многие итальянские военно¬
служащие не разделяли этой политики, страшились ее, проклинали гитлеров¬
цев. И жители тех районов, где находились и солдаты «рейха» и, скажем,
альпийцы из Кунео, отлично разбирались, «что к чему».
1 Ревеллн, очевидно сам того не желая, преувеличивает. В декабре
1942 года, по данным метеорологической службы, температура в этих районах
находилась на уровне 0 и 10 градусов. Самая низкая температура в отдель¬
ные дни — до 20 градусов. Морозов в 30 и 40 градусов не было.
431

ноги. Тот, что ближе к двери, загораживает дорогу, не дает вой¬
ти. Он видит мои офицерские погоны, сквернословит сквозь зубы
и стоит не двигаясь. Их много. Теперь я понимаю, почему они так
выстроились, эти проклятые гитлеровцы. Эти свиньи действуют
организованно, они не пускают в избы итальянских солдат, вы¬
брасывают их всех подряд, включая раненых и обмороженных, и
еще ухмыляются. Свиньи, свиньи, подлые суки — ничего не ска¬
жешь: носители культуры!
Нам часто приходилось идти вдоль железной дороги, попада¬
ется много поездов, но в вагоны охрана сажает только немцев,
находится место даже для их лошадей, для украденного у рус¬
ских имущества, но итальянцам места нет, даже раненым, с ган¬
гренозными конечностями, безногим и безруким.
Мы отдали все, что могли. Лучшие из нас погибли в бою, мно¬
гих мы бросили на сорокаградусном морозе, чтобы спасти тех, кто
еще держался на ногах. Но пока не хочу об этом думать. Сейчас
нужна передышка, чтобы дать отдых измученным нервам и ис¬
страдавшемуся телу, чтобы еще раз оглянуться назад. А потом
попытаемся забыть навсегда все, все, кроме одного — ненависти
к фашизму,
6

Ревелли говорил негромко, ровно, но меня не обманывал его тон.
В нем все кипело, и все же привычка к сдержанности брала свое.
Его волнение выдавали руки. Он мял сигарету, сделав две-три
затяжки, бросал ее в пепельницу, брал другую и все время до си¬
невы в пальцах сжимал зажигалку.
Я спросил:

— Вы знаете стихотворение Светлова «Итальянец»?
Нет, он не знает этого стихотворения, никогда не слышал име¬
ни поэта.

— А правда, есть такие стихи? Вы помните их? Прошу вас.,
прочтите!
Я стал читать, и мой спутник Норман Моцатто переводил их
во след мне, строку за строкой.
Черный крест на груди итальянца,—
Ни резьбы, ни узора, ни глянца,
Небогатым семейством хранимый
И единственным сыном носимый...

Уже первая строфа потрясла Ревелли. Он опустил голову,
сжал виски руками, положив локти на край стола — так и слу¬
шал все стихотворение.
Молодой уроженец Неаполя,
Что оставил в России ты на поле!
432

Почему ты не мог быть счастливым
Над родным знаменитым заливом?
Я, убивший тебя под Моздоком,
Так мечтал о вулкане далеком!
Как я грезил на волжском приволье
Хоть разок прокатиться в гондоле!
Но ведь я не пришел с пистолетом
Отнимать итальянское лето,
Но ведь пули мои не свистели
Над священной землей Рафаэля!
Здесь я выстрелил! Здесь, где родился,
Где собой и друзьями гордился,
Где былины о наших народах
Никогда не звучат в переводах.
Разве Среднего Дона излучина
Иностранным ученым изучена?
Нашу землю — Россию, Расею —
Разве ты распахал и засеял?
Нет! Тебя привезли в эшелоне
Для захвата далеких колоний,
Чтобы крест из ларца из фамильного
Вырастал до размеров могильного.

Я не видел опущенного к столу лица Ревелли, но его плечи
задрожали, и я скорее почувствовал, чем услышал что-то похо¬
жее на хрип или стон.
Я не дам свою родину вывезти
За простор чужеземных морей!
Я стреляю — и нет справедливости
Справедливее пули моей!
Никогда ты здесь не жил и не был!..
Но разбросано в снежных полях
Итальянское синее небо,
Застекленное в мертвых глазах...

Моцатто перевел последнюю строку, и наступило молчание.
Ревелли поднял голову, устало комкая рукой лицо, глухо
спросил:
— Когда написаны эти стихи?

— Тогда же, в тысяча девятьсот сорок третьем.
— Какое благородство! — выдохнул Ревелли.— И какая
правда! Мне нечего вам больше рассказать. Вы все знаете. Ваш
поэт выразил все.

Я ничего не ответил. И Ревелли, помедлив, снова заговорил:
— Бедные альпийские стрелки, сколько их полегло!.. Мы бро¬
сили вас, не предав земле. А повозки этих свиней-гитлеровцев,
а колонны беглецов довершили дело. Они шли по вашим прост¬
реленным, замороженным телам...

Туманная, снежная равнина без начала, без конца. Она по¬
глотила всю мою прошлую жизнь. Где-то на краю света был
Кунео.
28

433

Я ощущал себя жалким остатком человека. В этом полусу¬
масшедшем окружении я обращался к самому себе. Люди гром¬
ко произносили свои внутренние монологи. Я говорил с собой
молча. Я проклинал фашизм — он был помпезен и ничтожен. Но
на этой дороге я терял веру и в свою последнюю святыню —
армию. Я обещал себе, что если останусь жив, то никогда не
буду офицером. Теперь я хотел спасти только моих раненых.
Тридцатого января, когда мы вышли из окружения, тыловые
немцы принялись нас фотографировать. Их возмутил и позаба¬
вил наш несчастный вид. Можно было подумать, что катастрофа
итальянской армии означала их победу,— они самодовольно по¬
казывали на нас пальцами, хохотали. Можно подумать, что их
не били русские.
В Шебекино мы проходили мимо наших растерянных генера¬
лов страшным парадом вконец замученных людей. Мы отводили
глаза от разъяренных морд в немецких мундирах и, глядя на
другую сторону улицы, видели плачущих русских женщин. Их
слезы не означали прощения нам. Нет, они оплакивали своих
близких, и в их рыданиях мы слышали стоны наших жен и ма¬
терей.
Верховное командование возмущается тем, что многие сол¬
даты продали в русских селах свое оружие, боеприпасы, экипи¬
ровку. Но, боже мой, неужто оно не понимает, что люди хотят
есть! Накормите их, а главное, не обкрадывайте, уменьшая и
без того жалкий рацион, и вы увидите, что возмущаться будет
нечем, не понадобится им грозить смертной казнью! И не выда¬
вайте себя — не щеголяйте в мундирах с иголочки! Кто одет не
в тряпье, как те, что отступали, тот сохранил свой багаж, а каж¬
дый сохраненный чемодан — это раненый, покинутый на произ¬
вол судьбы, это позор и подлость.
Уполномоченный Муссолини, некто Монкрези, сказал нам:
«Дуче приветствует свои войска и посылает вам вагон яблок —
это солнце Италии. Оно продолжает вам светить». Как всегда,
напыщенно и ничтожно. Нам нужны были медикаменты, бинты,
обувь, одежда. Нам прислали яблоки, да еще гнилые. Негодяи,
никто больше не поверит вашей лжи, вы нам опротивели! Так
думают те, кто пережил величайшую трагедию, в которую вы
же их и ввергли. Ваши высокопарные, пустые слова оскорбляют
память павших. Обращайтесь с ними к своим единомышленни¬
кам! Тот, кто участвовал в отступлении, больше не верит звани¬
ям и говорит вам: «Никогда не поздно с вами покончить!»
В Шебекино страдания альпийцев не кончились. Вместе с
остатками других разгромленных дивизий они, повинуясь при¬
казу, должны перебазироваться в район Гомеля. Но немецкое
командование отказалось принять их на довольствие и не дало
434

им транспорта. И вот толпы итальянских солдат снова в пути.
Впереди еще шестьсот километров...
В середине марта тысяча девятьсот сорок третьего года мы
возвращались на родину. 220 эшелонов уехало в Россию, 17 —
вернулось. Это счет только альпийского армейского корпуса.
И вот мы в Жлобине. Я хорошо запомнил девятое марта на
белорусской земле. В этот день перед строем жалких остатков
моего батальона нам прочли приказ Гарибольди, командующего
уже несуществующей армией в России. Приказ этот был утверж¬
ден самим Муссолини. Собственно, это даже не приказ, а стро¬
гая режиссерская разработка того, как мы должны себя вести
в Италии и особенно что обязаны говорить.
Параграфы приказа так и были озаглавлены: «Запомните и
расскажите». Нам вменялось в обязанность рассказывать, как
мы стойко сражались, как «обескуражили и привели в замеша¬
тельство противника», и в заключение — напутствие: «Вы, кото¬
рые возвращаетесь на родину, будьте всегда горды тем, что вы
совершили в России».
Приказ ошеломил всех. Нам предлагали разыграть на италь¬
янских подмостках фарс, клоунаду. Им мало было наших стра¬
даний. Теперь они хотели еще навербовать пропагандистов вой¬
ны и режима. Из кого? Из нас! Ну, это уж слишком! Все словно
онемели.

Приказ прокомментировал сам командир батальона. Он не
стеснялся в выражениях. Он говорил как честный человек. Он
ведь и сам вместе с нами пережил драму в России. «Такие при¬
казы,— сказал он,— оскорбляют нашу память о погибших, об¬
мороженных, пропавших без вести. Оскорбительно для тех, кто
пал, и для нас, живых, говорить о немцах как о союзниках»1.
Слова майора тронули нас до слез. И мы хорошо понимали:
он поступил мужественно. Перед самым возвращением на
1 Во Львове до конца 1943 года находился Яновский лагерь смерти. Гит¬
леровцы убили там свыше двухсот тысяч советских граждан и поляков. В ма¬
териалах Чрезвычайной Государственной комиссии по расследованию фаши¬
стских злодеяний в этом лагере названы и несколько фамилий военнослужа¬
щих итальянской армии, отказавшихся служить режимам Муссолини и Гитл-ера и казненных эсэсовцами. Среди них было более пятидесяти офицеров, в
том числе генералы Эрико Менджанини и Альфред Форнароли, полковник
Карло Стефанини. Всего, как утверждали очевидцы, в Яновском лагере было
уничтожено до двух тысяч итальянцев. Их так же, как и всех, расстреливали
иод звуки оркестра, исполнявшего во время «акций» одну и ту же мелодию —
«Танго смерти».
Я раньше не знал этих фактов (слышал ли о них Ревелли?) и встретил
этот материал в выпущенном Военным издательством сборнике «Неотврати¬
мое возмездие» под редакцией генерал-лейтенанта юстиции Н. Чистякова и
полковника юстиции М. Карышева.
435

родину открыто сказать такое о приказе, скрепленном подписью
дуче,— это что-нибудь да значило!
Тем, кто готовил и подписывал приказ, нельзя, однако, отка¬
зать в последовательности. Они-то сами осуществляли его, как

могли. Двигаясь уже по итальянской территории, мы буквально
задыхались в вагонах. Они были закрыты наглухо — окна и две¬
ри. На станциях солдаты кричали сколько было сил: «Отворите,
мы не прокаженные, мы альпийцы из России!» Но железнодо¬
рожники только пожимали плечами: «Строгий приказ!»
Нас боялись показывать населению. У этого режима, у этих
казнокрадов не нашлось средств, чтобы привести нас в порядок.
Да мы им и не очень-то были нужны. Они на нас уже не слишком
надеялись, несмотря на призыв Гарибольди: «Запомните и рас¬
скажите». Да, мы ничего не забыли!
И фашизм легко обошелся без нас. Забегая вперед, расска¬
жу, как я вскоре после возвращения видел в Кунео «парад войск,
вернувшихся с Востока». Что говорить, русский фронт перемолол
мою «Тридентину» — выживших можно пересчитать по пальцам.
Но какое до этого дело фашизму! Ему ведь нужно укреплять
«внутренний фронт».
И вот я увидел колонну чистеньких и вполне бравых альпийцев с оружием и откормленными мулами. Это были лжеальпийцы — они и не нюхали пороха, это было декоративное оружие —
оно никогда не стреляло в боях, и это были фальшивые мулы —
те, настоящие, давно подохли в степи.

Я узнавал в строю фашистских чиновников-горлопанов, тех,
кто ораторствовал на митингах и действовал по принципу: «Ты
поезжай на фронт сегодня, а я завтра». И это «завтра» никогда
не наступало.

Я видел героев обоза, доблестных тыловых крыс, вернувших¬
ся в Италию правдами и неправдами еще до вашего наступле¬
ния, видел огромное число вовсе освобожденных от воинской
службы — за большие взятки, по протекции. Шли шеренги сы¬
тых, беспечных людей, шли под видом альпийцев, не моргнув и
глазом, среди толпы, которая ничего не знала и аплодировала.
Вот какой спектакль ставил фашизм на наши альпийские
темы: акт первый — «приказ в Жлобине», акт второй — «в за¬
крытом вагоне», акт третий — «парад на площади».
В Италию я привез два советских ручных пулемета и немец¬
кий автомат. Зачем? В голове бродили смутные мысли и среди
них одна очень точная: в Италии — немцы, оружие мне приго¬
дится. Месяц мы томились в карантине на границе с Австрией.
От нас потребовали сдать боевое снаряжение, но я умолчал о
своем драгоценном грузе, плотно запакованном в ткань армей¬
ской палатки.
436

И вот город моего детства — милый Кунео. Но я был глух и
слеп. Я ничего не видел, ни с кем не хотел говорить. К счастью,
родители мои были живы, здоровы и меня ожидала невеста —
Анна. Сознание отметило их лица, но и только. Я был одинок.
Пустота в сердце и звон в ушах. Часами я бессильно шагал из
угла в угол своей комнаты.

Потом стали приходить родные солдат, уехавших на фронт
вместе со мной. Они были настойчивы, хотели знать, что произо¬
шло, где их сыновья. Что я мог ответить? Рассказать о дороге
нашего отступления? Глухие, отрывочные слова ронял я в ответ
на их мучительные вопросы. Я говорил: «Не бойтесь только за
тех, кто в плену. Я знаю русских».
Так было не только со мной. Сержант Ригони рассказывал,
как он встретился с отцом одного из своих солдат-земляков. Ког¬
да старик начал его умоляюще спрашивать: «Где мой сын? Есть
ли надежда? Скажите мне всю правду!», Ригони мысленно про¬
крутил кинематографическую ленту нашего похода в обратном
направлении.
Замелькали сцены, эпизоды. Вот они уже на пути в Италию.
Вот Шебекино и этот страшный парад оборванцев... Нет, здесь
он не видит его сына. Еще раньше. Прорыв из последних сил че¬
рез советскую линию. Но и там, среди огня и крови, он не видит
понурой фигуры этого парня. Значит, еще раньше. И вот колон¬
на, нет, просто растрепанная толпа солдат, устало бредущих по
снежным полям. Стоп-кадр. Ригони ясно видит мертвенно-белое
лицо своего земляка. Да, все так. В последний раз Ригони на¬
толкнулся на него у обочины дороги.
Он лежал, этот парень, уже наполовину занесенный снегом.
Его глаза выражали покорность судьбе. Он не звал, не просил,
не простирал руки вслед уходящим. Он лежал, как в постели,
засыпая... Что мог сделать Ригони? Он скрипнул зубами и пошел
дальше.

«Мне трудно говорить правду,— сказал он отцу.— Но если вы
хотите, я вам скажу». Старик выслушал его молча, не переби¬
вая, не задавая вопросов. «Так это было»,— закончил Ригони.
Старик взял сержанта под руку и повел в тратторию. Литр
вина и два стакана. Еще литр вина. Старик посмотрел т порт¬
рет Муссолини, прибитый к стене, сжал кулаки. Он ничего не
сказал, встал и пошел к дверям по прямой, натыкаясь на шарах¬
нувшихся от него людей. Ригони забежал вперед. Старик про¬
шел мимо. Он видел только'сына на снегу...
Все мои чувства пронизывает гнев, рожденный отчаянием.
Во мне бродит неясное еще самому стремление восстановить рас¬
топтанную воинскую честь. У меня не было политических идеа¬
лов, кроме расплывчатого еще желания бороться за лучшую
437

Италию, очищенную от лжи, притворства, кроме страстной
жажды освободить страну от фашистского духа.
Слишком много я видел фальши.
Я вспоминаю свою недавнюю юность и ужасаюсь. Эти пара¬
ды на Императорской площади, планетарные митинги, оскал
дуче, коллективное безумие. Теперь я понимаю, в какой нравст¬
венной клоаке я барахтался столько лет. А самое главное: ото¬
мстить гитлеровцам за все наши унижения.

Я знаю, что меня ждет. Укрывшиеся от фронта фашистские
главари причислили к лику святых тех немногих, кто вернулся

из России. Опять идет политическая комедия. Мне говорят: по¬
рядочный итальянец не должен с восторгом отзываться о рус¬
ском населении и с ненавистью — о немцах. Но я прошу, чтобы
фашистские тыловые крысы оставили меня в покое. Я свою леп¬
ту в эту проклятую войну внес, с лихвой расплатился за иллюзии
молодости.

Брехня, псевдопатриотическая декламация мне обрыдла.
Пусть фашисты «внутреннего фронта» присмотрятся к гитлеров¬
цам поближе, пусть узнают их так, как узнали их мы на рус¬
ском фронте. У них еще есть для этого время. Им бы быть сей¬
час под Белгородом, на передовой, преграждая путь, как они
выражаются, «красной орде». Но они почему-то сидят здесь, в
Италии, в Кунео, как кроты. На беседе в отделении фашистской
партии я так и сказал: «Восточный фронт еще открыт. Почему
вы не идете воевать?» С моим военным прошлым я не боялся те¬
перь ничего.

Услышав ночью возгласы: «Фашизм пал, да здравствует ар¬
мия, да здравствует Бадольо!» — я вскочил, точно меня ранило.
Какая неразбериха! Я всеми силами души ненавижу гитлеров¬
цев, презираю фашистов, укрывшихся от фронта, продажных,
трусливых иерархов. Но те, что погибли, наши бедные солдаты,
павшие в России, не дают мне покоя. Значит, они сложили го¬
ловы напрасно, словно родины и не существует вовсе? Все кри¬
чат: «Долой фашизм, да здравствует армия!» Но какая армия?
Армия мертвецов, та, что погибла зря, или армия живых, не
знающая, за что теперь сражаться?
Итальянская армия распадалась. К Кунео подходили немец¬
кие войска.

Ужасно ощущать в себе эту медленную агонию, чувствовать,
что военная форма — помеха, оружие —в тягость. Второй крах,
который я переживаю за короткое время, еще более тяжек, чем
первый.

438

7

Здесь мне следует прервать рассказ Ревелли и хотя бы кратко
напомнить читателю военно-политическую обстановку в Италии
того времени. Муссолини был арестован при выходе из виллы
Савойя. 25 июля в 10 часов 45 минут римское радио передало
два сообщения о падении фашизма. Первое: король Виктор-Эм¬
мануил стал главнокомандующим всеми вооруженными силами.
Второе: Бадольо — глава правительства. Двадцатилетний режим
рухнул мгновенно. С улиц городов будто ураганом сдуло «муш¬
кетеров дуче», «самых верных», всех преторианцев фашизма,
как бы они ни назывались. Будто сквозь землю провалились фа¬
шистские иерархи в высоких сапогах — осанистые, со свирепыми
лицами.

Из тюремных ворот с узелками в руках выходили бледные,
исхудалые заключенные. Но власти не желали предоставить на¬
роду и двадцать четыре часа свободы. Военная диктатура сме¬
нила фашистскую. А события в стране уже выходили из-под кон¬
троля правительства. 9 августа делегация антифашистских
партий потребовала от Бадольо немедленно прекратить войну
на стороне гитлеровской Германии. Но энергии его хватило лишь
на репрессии против народа. Бадольо медлил, оттягивая разрыв
с нацистами, хитрил, петлял.

Тем временем немецкое командование стянуло через альпий¬
ские перевалы в Италию одиннадцать новых крупных соедине¬
ний. Собственно говоря, вторжение на Апеннинский полуостров
оно начало сразу же после 25 июля, постепенно наращивая свои
силы. К 8 сентября Гитлер сосредоточил в Италии два мощных
формирования — армию «А» к югу от Апеннин и армию «Б» на
севере. Правительство Бадольо все это время билось в истерике,
но бездействовало. Воевать с нацистами значило дать выход
народной ненависти к захватчику, совершить крутой поворот в
ходе событий, а в конечном счете признать историческую право¬
ту коммунистов.

Население требовало оружия. Люди желали сражаться. Они
услышали холодное «нет». Итальянская армия была обречена
на развал — она уже не годилась в качестве орудия господству¬
ющего класса... «Существовал только один путь, чтобы вер¬
нуть ей честь и достоинство,— это включить ее в народную

борьбу против нацистов. Но это решение было отвергнуто
с самого начала»,— пишет итальянский историк Роберто Бат¬
талья.

^

Правительство и престарелый монарх бежали с поля еще не
начатого боя. Таким образом, огромные и самые богатые
территории Италии стали легкой добычей Гитлера. 10 сентября
439

немецкое командование опубликовало заявление: «Итальянских
вооруженных сил больше не существует». Но уже 9 сентября
возник Комитет национального освобождения. Антифашистские
партии объединились, чтобы, как провозгласила их декларация,
«призвать итальянцев к борьбе и сопротивлению, вернуть Ита¬
лии место, которое ей надлежит занимать в сообществе свобод¬
ных наций».
Когда начала спадать волна хаоса, прокатившаяся по стране,
обнаружилось, что она не только причинила разрушения, но и
оставила после себя первые ростки возрождения Италии — пар¬
тизанские отряды, расположенные повсюду, а особенно вдоль
Альп и Апеннин.
— Был момент,— снова ведет свой рассказ Ревелли,— когда
зубры тылового офицерства попытались удержать старые поряд¬
ки. Противно было глядеть на этих «вояк». Их униформа отра¬
жала всю нелепую буффонаду фашизма: медные орлы и черепа,
бесконечные побрякушки, те же высокие сапоги, связки ручных
гранат за поясом, ковбойские пистолеты. Население презирает
их не меньше, чем гитлеровцев. Они грабят, пытают, пробуют
насильно вербовать итальянцев в немецкую армию. Нет, надо
покончить со всем этим. Никогда не поздно произвести расчет.
Но он должен быть честным.
Я в последний раз пошел в полк. Казарма пуста, как бывало
в дни маневров. Я — на самом дне глубокого колодца. Здесь, в
этой темной казарме, окончательно и навсегда кончился мой
фашизм, слепленный из невежества и самомнения. Я думал, ар¬
мия была чем-то большим и лучшим, чем фашизм. Но здесь я,
бывший курсант батальона «Вера» Моденского королевского
училища, похоронил и свою веру в армию.

По городу бродили солдаты в поисках гражданской одежды.
Я еще носил военную форму. Возле казармы я встретил несколь¬
ко молодых офицеров, подошел к ним и спросил: «Господа, что
будем делать дальше? Не пора ли начать? Не пора ли выгонять
гитлеровцев из Италии?»
Через два дня вместе с ними я ушел, в горы. И не с пустыми
руками. Я взял с собой два советских ручных пулемета. И при¬
мкнул к небольшому отряду — со временем он влился в парти¬
занскую дивизию «Справедливость и Свобода».
Без России я восьмого сентября запрятался бы от всех, как
больная собака.

Теперь это общеизвестно: многие солдаты и офицеры альпий¬
ских войск — из тех, что прошли дорогами войны, из тех, что
узнали русских и достаточно нагляделись на гитлеровцев, повто¬
ряю, многие из них стали командирами партизанских отрядов.
Эти люди видели, как вы били нацистов. Они прекрасно изучили
440

немецкую тактику с ее приматом упрямства и недооценкой
противника.

И вполне понятно, что именно такие люди уже перестали
смотреть на военных в мундирах вермахта как на «знатоков
войны». В «Восточном походе» такие люди волей-неволей научи¬
лись уважать русское, советское, а заодно ликвидировали и свое
чувство «военной второсортности» и преклонения перед «белоку¬
рой бестией — образцовым солдатом XX века», выскочившим на
поля Европы из гитлеровского «рейха».
Возле селения Бовес нашей провинции произошло одно из
первых столкновений с немцами. Осведомители сообщили им о
«партизанских настроениях» жителей. А кроме того, в этом райо¬
не разрозненные группы солдат-альпийцев неожиданно и успеш¬
но потревожили немецкий гарнизон. Придя в себя, гитлеровцы
обрушили свою ярость на беззащитных жителей Бовеса — пре¬
дали огню сорок четыре дома, сожгли живьем тридцать два че¬
ловека, в том числе приходского священника.
Командовал этим полком Иоахим Пейпер. Уже в наши дни
мы установили его военную родословную. Он был в России и
натворил там немало черных дел. Он живет сейчас в Штутгарте.
Мы потребовали привлечь его к ответу как военного преступни¬
ка, но суд в ФРГ его оправдал.
После разговора с Ревелли еще в Италии и потом в Москве
я искал материалы, объективно документирующие или расширя¬
ющие его рассказ. Кое-что из найденного вошло в мои коммен¬
тарии, многое осталось, как говорится, про запас. Но вот подроб¬
ности первого столкновения с немецкими оккупантами мне бы
хотелось включить в рассказ Ревелли. Ведь Бовес расположен
рядышком с Кунео. Вот что там произошло, по свидетельству
публициста Гвидо Джероза, напечатанному в миланской
«Эпок».
Кунео был занят И сентября отрядом из пятисот эсэсовцев
под командой майора Пейпера. Помимо хорошо усвоенного духа
расового превосходства люди Пейпера к тому же специально
настроены против этих «голодранцев», этих «предателей» —
итальянцев. В первом же вывешенном для обзора приказе объ¬
явлено намерение «преподать суровый урок мятежникам». Поче¬
му, однако, объектом избрано именно селение Бовес? Осведоми¬
тели майора донесли, что там скрывается несколько десятков
итальянских военнослужащих — хотят уйти к партизанам.
Днем 18 сентября немцы сгоняют жителей на центральную
площадь. Пейпер угрожающе заявляет: «Если вы не хотите,
чтобы мы расстреляли всех мужчин селения, отправляйтесь в
441

горы и сообщите мятежникам: им дается 48 часов для того, что¬
бы сложить оружие,— в этом случае их отпустят на свободу».
Несколько гонцов тут же пускаются в путь, но все возвращаются
с одним и тем же ответом: «Мы предпочтем смерть плену».
На следующий день в Бовес странным образом приезжают
два эсэсовца на легковой машине. Что это, поиски предлога? Да
и нужен ли специальный предлог? Как бы то ни было, двое нем¬
цев пугливо озираются по сторонам. Они хотели бы уехать, но,
как назло, не заводится мотор.

В этот момент появляется грузовик с партизанами в кузове
и пулеметом на крыше кабины. Партизаны приехали пополнить
припасы. Никто не стреляет. Немцы даже не пытаются сопро¬
тивляться. Их забирают и увозят в горы. Жители с улыбками
наблюдают за этой сценой, некоторые смеются, аплодируют.
В 12.30 на деревню, как коршун, обрушивается майор Пейпер
во главе колонны СС.
В муниципалитете нет ни души: все бежали в горы. От имени
населения в переговоры с немцами вступают приходский свя¬
щенник Бернарди и местный промышленник Вассало. «Вы долж¬
ны немедленно отправиться наверх,— приказывает им эсэсовец,—
и привезти моих людей. Горе вам, если вы вернетесь без них».
Священник пристально смотрит ему в глаза: «Ну, а если мы при¬
везем их, вы пощадите деревню?» Немец дает честное слово сол¬
дата. Через сорок минут Бернарди возвращается в Бовес с обои¬
ми эсэсовцами. Тогда Пейпер приказывает: «Сжечь селение!»
Над домами вздымаются первые клубы дыма. Автоматные
очереди перекрывают пронзительный женский крик: «Они уби¬
вают всех! Они расстреливают всех подряд!» Множество уби¬
тых, десятки сожженных домов, весь скот, сгоревший или за¬
дохнувшийся в хлевах, уничтоженный урожай — таков итог рас¬
правы в Бовесе, учиненной через одиннадцать дней после того,
как 8 сентября в Лиссабоне Италия подписала акт о капитуля¬
ции. Гитлеровцы расправились с итальянцами — недавними со¬
юзниками— теми же методами, какие они «отработали» в СССР.
Но в тот самый день, когда эсэсовцы предают пламени Бовес,
они терпят и первое поражение. Партизаны останавливают не¬
мецкую колонну, направившуюся в горы. Головной броневик
немцев подбит на мосту снарядом из 75-миллиметровой пушки —
единственным снарядом, который был у повстанцев. Под гра¬
дом ручных гранат немцы отступают. Их заставили отступить.
После захода солнца партизаны спускаются в долину. Уце¬
левшие жители рассказывают о трагедии. Партизаны доклады¬
вают, как разворачивался бой, обещают отомстить за погибших.
Эта встреча важна уже потому, что население, быть может,
впервые понимает, что такое Сопротивление. Вплоть до вчераш¬
442

него дня эти самые крестьяне, люди серьезные и не очень общи¬
тельные, смотрели на партизан недоверчиво. Они думали, как и
многие другие в Италии, что лучше не заниматься политикой, ибо
«политика — это грязное дело». Теперь они думают иначе. Пла¬
мя пожара, кровь, трупы, автоматы майора Пейпера убедили
их: надо заниматься политикой...

Партизаны празднуют рождество, атакуя немцев. Бойцы из
провинции Кунео, те самые, из Бовеса, нападают на немецкий
аэродром в Мондовии и взрывают несколько танков в Каральо.
— Я вспоминал зверства гитлеровцев в России,— говорит
Ревелли.— Они не хотят оставить нас в покое. Боже мой, мы
заплатили дорогую цену за грехи фашизма, за наш союз с Гит¬
лером, за грехи итальянцев. Да, за грехи итальянцев в Абисси¬
нии, Албании, Греции, России. Не будем говорить о военной
клике, о тщеславных попугаях в генеральских мундирах, карье¬

ристах, преступниках. Эти всегда выходят сухими из воды. Я го¬
ворю о воинских низах, об армии бедняков, какую я знал. Они
платили за все кровью. Мы сражались за неправое дело, и мно¬
гие, очень многие знали это. Наши солдаты умирали отважно.
Воевали без оружия, без тыла. Гитлеровцы смотрели на нас, как
на собак. Баста! В нашем отряде мы сказали себе: «Мы хотим
отомстить за тех, кто погиб в России. Наша клятва: за каждого
итальянца, павшего на Востоке, прикончим десяток гитлеровцев».
Когда думаю о них, все кипит у меня внутри. «Проклятые
выродки! — кричу я им мысленно.— Мы вас хорошо поняли,
особенно в дни январского исхода. Высокомерные свиньи, вы
плевали в лицо тем, кто пробивал для вас дорогу, вы бросали в
снег наших раненых, желая поудобнее разместиться в избах, вы
лупили до смерти итальянцев, тех, кто не умел кричать громче
вас, а тех, кто вам возражал, вы убивали и явно и тайно. Еще в
далеком октябре па станции Ясиноватая, увидев ваш разгул, я
впервые ощутил ненависть к вам, понял, что не могу, не хочу
сражаться за вас. Я вдруг пожалел, что русские — наши про¬

тивники, а не вы, нацисты. С каким чувством справедливости
я бы взял вас на мушку, вас, навязанных нам в союзники!» Тогда
я устыдился и даже убоялся этих мыслей. Теперь это — мое
твердое убеждение. Оно навсегда вошло в мое сердце.
Я нашел свой путь. Его указал мне мой горький опыт в рус¬
ских снегах.

8

Мне опять придется перебить Ревелли. До сих пор он рассказы¬
вал щедро. Но как только речь зашла о его личном участии в
партизанских боях, он сказал по-военному: «Такие оценки —
дело командования».

Пришлось мне уже после нашей встречи обратиться к италь¬
янским источникам. И вот что я узнал. В августе 1944-го й#мецкое командование решило во что бы то ни стало восстановить
свой контроль над горными долинами Пьемонта — там проходи¬
ли их коммуникации с Францией. Система партизанских укреп¬
лений вокруг ключевой позиции — холма Сестрьере — рухнула.
Гитлеровцы приготовились к победному маршу, но внезапно
встретили сопротивление подвижных партизанских групп на пе¬
ревале Колле делла Маддалена.

Итальянские историки рассматривают действия на этом рубе¬
же как одно из самых важных военных событий в ходе всего

движения Сопротивления. В документированном описании этого
сражения сказано: две моторизованные дивизии нацистов начали
наступление семнадцатого августа утром, атаковав позиции пар¬

тизанской бригады «Россели» в нижней долине. «Четыреста де¬
сять добровольцев и двадцать шесть офицеров этого соединения
под командованием кадрового лейтенанта альпийских войск
Бенвенуто Ревелли в течение семи дней преграждали путь про¬
тивнику, непрерывно маневрируя, разрушая перед ним дорогу,
атакуя с флангов. Только через десять дней гитлеровцам уда¬
лось достигнуть перевала. Но было уже слишком поздно, чтобы
они могли помочь своим войскам во Франции».
Да, это было славное дело. Огромные силы немцев сковала
горстка храбрецов. Партизаны раскрошили ударный молот на¬
ступления. Операция, задуманная гитлеровскими генералами
как молниеносная, растекалась во времени и пространстве.
Представляю себе, как был счастлив Ревелли. В партизан¬
ских боях он утверждал воинскую честь итальянцев. Его земля¬
ки, его соотечественники могли прекрасно сражаться, когда они
выступили за правое дело. Они могли бить гитлеровцев, тех са¬
мых, что издевались над ними на Востоке.
«Ревелли, ты настоящий солдат, как немец!» — говорили ему
в Моденском училище. Нет, настоящим солдатом, как италья¬
нец, он стал сейчас, когда дрался с захватчиком под боевым
гарибальдийским знаменем, под руководством коммунистов.
— Ливио Бианко, коммунист, был политическим комиссаром
дивизии «Справедливость и Свобода»,— говорит Ревелли.— Он
никогда не служил в армии, но был куда более способен к воен¬
ному делу, чем генерал Ревербери, тот, что командовал моей
дивизией «Тридентина» на Востоке.
Ах, этот Ливио Бианко, умница и хитрец, как он умело лепил
из меня настоящего человека, как постепенно лечил растерзан¬

ную душу молодого лейтенанта! Ему было тридцать шесть лет,
этому Ливио, до войны он занимался адвокатурой. Коммунист,
интеллигент, он объяснил мне законы общественного развития
444

и словно скальпелем снял пелену с моих глаз. Ведь в первые
месяцы партизанской страды я еще избегал «политических лю¬
дей». Не хотел признавать их моральный приоритет. Да и «Сво¬
бодная Италия» — отряд, где я находился вначале,— был как
бы автономно-аполитичный. Разные течения бурлили в Сопро¬
тивлении. Ливио Бианко приобщил меня к миру, которого я не
знал или представлял себе искаженно.
Сюда, в горы, солдаты-альпийцы принесли свою трагическую
песню «На мосту Бассано черные знамена». Но теперь она зву¬
чала другими словами.
Хотите послушать?
Под стеклами очков Ревелли что-то сверкнуло. И, подняв
свое скошенное лицо к окну, как будто там не гремел теперь уже
вечерний Турин, а перекатывался гром на перевале Маддалена,
он запел хриплым речитативом:
Траурный стяг вознесен над горою:
Пал партизан здесь, где стелется дым.
Почесть, друзья, воздадим мы герою,
Почесть, друзья, воздадим мы герою:
Смело в атаку рванемся над ним.
В миг, когда пули героя скосили,
Может, он, рухнувший, как в облака,
Парня, погибшего в снежной России,
Парня, погибшего в снежной России,
Вдруг из альпийского встретит полка.
Где-то близ Дона сраженный гранатой,
Санта-Марию припомнивший в срок,
«Трижды будь проклят, союзник проклятый!
Трижды будь проклят, союзник проклятый!» —
Так прошептал перед смертью стрелок.
Жалость почила! А горы кремнисты.
Нас оккупантам осилить невмочь.
Прочь из Италии, немцы-фашисты,
Прочь из Италии, немцы-фашисты,
Прочь из Италии! Прочь!

9

Трижды в своей жизни я слышал эту песню, и сейчас она, слов¬
но по горному виадуку, висящему над пропастью фашизма,
перевела мои мысли обратной дорогой — от молодого офицера
альпийских войск к старому Джованни Джерманетто.
Уже в Москве, обрадованный тем, как перекликнулась тяже¬
лая песенная строка и вся суть рассказа Ревелли с тем, давним
разговором на вечере в «Метрополе», я захотел перечитать
445

«Записки цирюльника» — впервые они были изданы не в Италии,
разумеется, а в Москве в 1930 году. Я тогда же прочел эту вели¬
колепную книгу, полную огня и надежды

С тех пор прошел немалый срок, и я уже не помнил в подроб¬
ностях эти воспоминания итальянского революционера, но в

душе надолго остался идейно-эмоциональный итог. На каждой
странице книги растворена вера автора в счастливую судьбу на¬
шего великого движения.

Так случилось, что, работая под Москвой, я неуверенно спро¬
сил «Записки цирюльника» в местной, весьма скудной библио¬
теке. Но хозяйка книгохранилища Елена Александровна тотчас
же подошла к полке, сняла томик и сказала: «Даже с автогра¬
фом». На титульном листе — размашистый почерк: «Библиотеке
Дома творчества советских писателей в Переделкино. С друже¬
ским приветом! Джерманетто. 2.VII.59».
Пятьдесят девятый! Как же я мог забыть август этого года.
Тогда мы встретились с Джерманетто в Переделкино. Я только
приехал в наш дом, а ему выходил срок уезжать. В тот день
Корней Иванович Чуковский устраивал на своем дачном участ¬
ке праздник для местной детворы — «Прощанье с летом». В уп¬
лату за вход принимались еловые шишки. Три — не меньше.
Возле калитки уже громоздилась целая гора этих шишек-биле¬
тов.

Когда свирепое войско Тамерлана уходило в кровавые набеги, то в условленном месте, на сумрачном перевале или посреди
сияющей долины, всадник оставлял «камень счета». Вырастала

огромная, уходящая под облака каменная гряда. Но вот поре¬
девшее войско возвращалось из дальних стран. И каждый кон¬
ник брал из этого нагромождения по одному камню на седло.
Пересчитывали остаток и так узнавали число павших.
Здесь было иначе. Все, кто оставлял у калитки еловые шиш¬
ки, возвращались домой счастливые и невредимые, а шишки
еще раньше сгребали в кучу, зажигали прощальный костер, и
долго вспоминали потом ребята, какое веселье царило вокруг это¬
го веселого пламени. Там, на поляне, у «Чуковского» дома тво¬
рилось такое... Визг, хохот, протяжное «ах!». Или внезапная ти¬
шина. Выступали сказочники, манипуляторы, поэты, музыканты.
1 «Записки цирюльника», по неполным сведениям, выходили более чем в
40 изданиях на 20 языках, общим тиражом свыше миллиона экземпляров. На
русском языке — пять изданий. На итальянском «Записки цирюльника» из¬
даны семь раз (два издания — в Париже, одно — в Москве и четыре — в Ита¬
лии после освобождения от фашизма). Помимо того, вышло пять изданий на
немецком, по три на английском и испанском языках, по два на французском,
польском и украинском, а также на финском, голландском, чешском, япон¬
ском, белорусском, венгерском, албанском, словацком, китайском, татарском,
еврейском.
446

Август ткал первую осеннюю паутину. В воздухе вдруг еле
слышно хрустнет и тут же растает далекий ледок, случайно
занесенный ветром с севера. Слабый звон слышался со взгорья,
где белела усадебная церковь бояр Колычевых. В небе проплы¬
вали серенькие тучки — того и гляди, соберутся вместе.
Какая-то тень грусти лежала на лице Джерманетто.^ Что-то
его беспокоило. Может быть, предвестие близких дождей — он
их не любил.

А поляну заливало солнце, в его лучах вспыхивали улыбки,
пионерские галстуки и золотые рыбки, плавающие в расписных
вазах — фокусник доставал их из широченного рукава. Джерманетто, сощурившись, смотрел на милую кутерьму вокруг. Сза¬
ди к нему подошел Чуковский.
— Дорогой мой, скажите несколько слов детям, произнесите,
пожалуйста, спич!
— Ну вот, зачем это? Почему именно я? Я не умею! — отне¬
кивался Джерманетто.
— Толкните речугу малышам,— поддержал я просьбу,— вы
же мировой оратор.
— Толкнуть речугу — это совсем другое дело,— улыбнулся
одними глазами Джерманетто.— Это я, пожалуй, смогу. Толкну.
Какое уж там различие между «скажите, пожалуйста, не¬
сколько слов» и «толкните речугу» усмотрел Джерманетто, я
точно не знаю, хотя и догадываюсь.

И уже Корней Иванович своим высоким голосом, отчетливо
выговаривая каждый звук, возглашает:
— Уважаемое собрание! Сейчас перед вами выступит извест¬
ный итальянский революционер и писатель, наш почетный гость
товарищ Джерманетто.
Джованни пошел «толкать речугу» к маленькой трибуне, и
вот что он сказал:

— Мои дорогие, маленькие друзья! Я плохо говорю по-рус¬
ски. И я думаю, что, будь я на экзамене, мне больше двойки не
поставили бы. Я очень связан с Советским Союзом. И если я
стал коммунистом, как и многие другие, то лишь благодаря Вла¬
димиру Ильичу Ленину, и если я хоть немножко научился пи¬
сать, то это лишь благодаря другому великому сыну русского на¬
рода— Алексею Максимовичу Горькому. Вот как я связан с
вами. Я вам желаю очень хорошо учиться. Только на пятерки.
Вы молодые. Вы должны работать, чтобы запустить в небо дру¬
гие спутники. До свидания, товарищи! Хорошего вам праздника!
Дети и взрослые — все, кто слушал Джерманетто, долго ему
аплодировали, наверное, столько же, сколько длилась его речь.
С тех пор я не помню, чтобы кто-либо из знакомых мне ораторов
мог уложить такое большое содержание в столь малую емкость
времени.

Друзья из Комитета по радиовещанию помогли мне разыс¬
кать точный текст этой маленькой речи. Оказывается, ее зафик¬
сировали там, в Переделкино, на пленку. Она хранится в «зо¬
лотом фонде» записей.
Ах, дорогой Джерманетто! Его уже нет в живых, а он все
здесь, ходит, прихрамывая, шутит, смеется, сводя к переносице

густые брови, не ищет благодушных компромиссов в трудном
споре, остается самим собой в малом и большом.
Все завязалось для меня одним узлом в тот короткий миг, ко¬
гда я читал дарственную надпись на книге. И история жизни
офицера альпийских войск, а в ней четкий силуэт комиссара Ливио Бианко — одного из преемников таких людей, как Джерма¬
нетто.

И далекий 1920 год, схватки с фашистами в Турине — на за¬
водах, на улицах, всюду. Даже в поезде, когда Джерманетто спе¬
шил на собрание бастующих ткачей. За ним следили, и в вагоне
чернорубашечник проломил ему голову дубинкой. Ревелли было
тогда два годочка — его уже нетерпеливо поджидали детские от¬
ряды фашизма — баллила.

И долгий, долгий путь этих совсем разных людей, пока не
скрестился он в одной точке, в Кунео, когда партизаны громили
фашистов — немецких и итальянских. Том самом Кунео, где мо¬
лодой Джерманетто в 20-е годы был секретарем коммунистичес¬
кой федерации и откуда ушел в многолетнее подполье.
И вот эти несколько строк автографа. Я почему-то читаю их
вновь и вновь. Не знаю зачем — открываю и закрываю над ними
переплет книги, а проливной дождь тяжело топчется на крыше
ветхого коттеджа — здесь иногда работал Джерманетто. В один
узел вяжет Жизнь время и расстояние, людей и события, Кунео
и Переделкино и даже хорошую и дурную погоду.
Да, Кунео! Только перечитав книгу Джерманетто, я догадал¬
ся, откуда пришло ко мне это географическое название задолго
до сатирического фильма «Закон есть закон».
Теперь самое время вспомнить то, что когда-то, сорок с лиш¬
ним лет назад, писал Пальмиро Тольятти о политическом и со¬
циальном облике этих мест:
«Провинция Кунео — это вся итальянская провинция, полу¬

феодальная, мелкобуржуазная, скептическая и ханжеская, болт¬
ливая и двуличная, кишащая людьми, раболепствующими перед
богачами, но чванливыми, несправедливыми и жестокими к бед¬
някам».

Литература фашистского режима, особенно такое ее течение,
как «Страпаезе», воспевала «красоту» примитивной деревенской
жизни, видела в ней кладезь буржуазных добродетелей. Идеали¬
зация обернулась зловещим гротеском. И Пальмиро Тольятти за¬
448

метил по этому поводу: «А «Италия селян», о которой распина¬
ются Муссолини и его высшие чиновники? Разве это не образец
огромной провинции Кунео?»
Но даже в такой глухомани развивалось социалистическое
движение, рос протест против диктатуры Муссолини. Понадоби¬
лись годы и годы прозрения, чтобы и в таком опорном пункте
реакции победно застучали партизанские автоматы. В том есть
и труд поколения Джерманетто, и твердость комиссара Ливио
Бианко, и отчаянный порыв отрезвленного на русских полях
войны Нуто Ревелли.
— В одном смысле,— сказал, усмехнувшись, Ревелли,— мой
генерал Ревербери из дивизии «Тридентина» оказался все же не¬
плохим командиром. Он быстро понял, что нужно уносить ноги
из Советского Союза. И делал это форсированно. Кто знает,
если б не его способность к драпу, вернулся ли оттуда хотя бы
один альпийский стрелок?
Наш Ливио Бианко не носил раззолоченного мундира. Не зря
он из штатского стал военным на справедливой войне. Меня по¬
ражал его военный талант, его воля. Он умер в тысяча девять¬
сот пятьдесят третьем году в горах. Его влекло туда, где он ис¬
пытал счастье победы. Он не был альпийским стрелком, как я,
по альпинизм стал его отдыхом. Он сорвался, стремясь вверх,
вверх...
10

— А теперь я сдаюсь,— рассмеялся Ревелли. За весь этот длин¬
ный день мы съели по одному бутерброду.— Так нельзя в мир¬
ное время. Пойдемте в бар, закусим. Если мы не щадим себя, то
пожалеем хотя бы нашего друга.
И действительно, на Нормана Моцатто было страшно смот¬
реть: усталость валила его с ног. На исходе был двенадцатый
час нашего сидения. Мы обкуривали его с двух сторон, будто хо¬
тели поставить дымовую завесу. По десять раз возвращались к
одной и той же фразе. Я знал: уехав из Турина, я уже ничего не
смогу ни уточнить, ни дополнить. Были моменты, когда наш пе¬
реводчик просто замолчал. И ничто не могло вывести его из со¬
стояния временного оцепенения. Ему просто надо было переве¬
сти дух. Один раз он вспылил:
— Уже семь часов я непрерывно перевожу. Я могу жаловать¬
ся в профсоюз. Это эксплуатация человека человеком.
— Еще хуже,— отозвался я,— одного человека двумя чело¬
веками. Переведите наш диалог Ревелли.
— И это переводить! О мадонна!—охнул Моцатто.
Но все-таки он оказался славным парнем и продержался до
конца.
29 Заказ 3743

449

По дороге в бар, быстро взглянув на меня, Ревелли что-то
сказал нашему спутнику и энергично потряс кулаком в возду¬
хе. Я попросил Моцатто перевести, он замялся, но Ревелли, по¬
няв суть дела, утвердительно кивнул. Моцатто не без гордости
за меня перевел:
— Он говорит, вы работаете, как танк!
— Какого типа машину он имел в виду? — живо спросил я,
опасаясь за качество сравнения.
— Сейчас узнаем,— заинтересованно подхватил Моцатто.
— О, конечно, не «Ансальдо», нет. Речь идет о вашей «трид¬
цатьчетверке»,— серьезно уточнил Ревелли.
Скажу откровенно, очень лестная оценка, хотя и преувеличе¬
на на много лошадиных сил. Да и броня у меня, конечно, слабее.
Как бы то ни было, мы перешли в соседний бар и заказали
по три порции сосисок. Но здесь беседа уже сходила на нет. Бо¬
лее шумного места, чем этот крохотный бар, я еще не встречал
в Италии. На полную громкость гремел телевизор, передавали
какой-то матч бокса. В ушах стоял рев толпы вокруг ринга. Ря¬
дом с нашим столиком висел телефон-автомат, и пьяный тури¬
нец — первый пьяный, которого я видел в этом городе, ужасно
ругался, вопил и не мог дозвониться по той простой причине, что
не попадал монетой в прорезь. Тогда он швырнул ее в потолок
и откочевал к игральной машине — «однорукому бандиту». Тут
дело у него пошло со страшным треском.
Мы орали друг другу на ухо. Моцатто смотрел на нас с ужа¬
сом. И все-таки уже в самом конце разговора я выяснил: Нуто
Ревелли стал командиром бригады в дивизии «Справедливость
и Свобода». Ему было присвоено звание майора, а затем и пол¬
ковника. Его имя занесено в партизанский список чести.
— Могу я вам задать еще один вопрос?—спросил я, глядя
ему прямо в глаза.

Он понимающе улыбнулся — и не ошибся.
— Конечно, можете. Речь идет о моем лице? Я мчался к аван¬
постам по горному серпантину на мотоцикле, а на дороге стоял

подбитый немецкий танк. Я врезался в него с размаху, и весь,
как говорится, анфас — всмятку. Сами понимаете, за этим нет
никакого подвига. Просто случай на дороге, превратности войны.
Меня переправили во Францию — от нас рукой подать. Мне сде¬
лали семь пластических операций. Нос соорудили из кусочка
ребровой кости.
Он взял мою руку, чтобы показать на ощупь место, откуда хи¬
рурги сделали заем.

— Кажется, они не успели привести все в порядок. Я должен
был вернуться в бригаду. Наступали решающие дни. 20 апреля
сорок пятого года мы освободили Кунео. Город — наш. Послед¬
450

ние выстрелы, и вслед за тем я внутренне притих, замер. Куда
идти? Домой, куда же еще... Я подхожу к отчему крову и в окне
вижу свою сестру. Она смотрит на меня и отводит взгляд — не
узнает. Не понимаю, что со мной стало,— я повернул обратно.
Долго ходил по улицам, встречал старых знакомых, они равно¬
душно проходили мимо — не узнавали. Наконец кто-то окликнул
меня сзади: «Нуто?!» Я вздрогнул, но уже понял: мой старый
товарищ узнал меня по походке, по фигуре. Я обернулся и оше¬
ломил его своим видом. После объятий он спросил: «Ты знаешь,
что случилось с твоим отцом? Он ранен».
Ничего не ответив, я побежал домой. Отец лежал в постели.
Во время боев в городе он искал меня на улицах, и его подстре¬
лил гитлеровский автоматчик. Так опечалился самый радостный
день моей жизни. Но не только рана отца была тому причиной.
Что-то еще безотчетно переворачивало мою душу. Все пережи¬
тое с грохотом и воем, унижением и счастьем вдруг скопом вторг¬
лось в мое существо. Я закрыл ставни своей комнаты. И среди
мрака белым днем плакал в одиночестве...
Мы покинули бар, Ревелли задержался, звонил кому-то по те¬
лефону. Мы пошли по уже притихшему Турину проводить его к
машине. Мы были выжаты, и никому уже не хотелось говорить.
Но, проходя мимо длинного стенда, где висели оборванные пла¬
каты с портретом Альмиранте, Ревелли остановился и сказал:
— А знаете, этот субъект два раза появлялся в Кунео. В пер¬
вый раз он приехал с небольшой свитой, и мы его прогнали не¬
медленно. Во второй раз прикатили автобусы, а в них — он сам
и двести его преторианцев. Пришлось кликнуть бывших парти¬
зан. Они окружили неофашистов и заставили их убраться. В Ку¬
нео им нет места!

...Мы шли дальше по ночным улицам. Безжизненно сияли вит¬
рины, и манекены загадочно улыбались неживыми улыбками.
За огромным стеклом — реклама тканей модных расцветок. Пе¬
реливаются все оттенки желтого — от нежно-соломенного до рез¬

ко-оранжевого. И вся эта желтая сюита переходит в последний
знак осени — багряный лист. Тот, что уже бесповоротно идет
под снег. И в самом деле, в глубине витрины откуда-то сверху
падал снежок — легкий, невесомый, очевидно, нейлоновый. Мы
глядели на эту камерную смену времен года, и Ревелли произ¬
нес:

— Как долго люди ждут весны! Иногда не хватает и срока
жизни.

Турин спал. Мы курили, молча шли, пока не очутились на
площади у театра. Возле машины стоял высокий молодой чело¬
век. Ревелли еще издали помахал ему рукой, а когда мы сбли¬
зились, сказал:
451

— Знакомьтесь, это мой сын. Его имя — Марко. Я позвонил
ему из бара. Посмотрите на него. Он похож на меня прежнего.
И у него мое лицо — то, прежнее.
Передо мной стоял рослый, красивый юноша с каштановой
шевелюрой, с прямой линией высокого лба, прямым носом, вы¬
разительным очерком глаз.

Теперь я зрительно представил себе того Ревелли. В его исто¬
рии не хватало внешнего облика самого рассказчика. Сейчас он
будто шагнул ко мне из прошлого, как переходят из полосы мра¬
ка в круг, освещенный ярким фонарем. Я увидел его гибкую фи¬
гуру дискобола в форме сублейтенанта альпийских войск. Его
розовое, молодое лицо, с доверием обращенное к старому крив¬
ляке, паясничающему на форо Империале в Риме. Увидел темно
мерцающие глаза юноши, изумленно, растерянно, страдальчески

глядящие на распад его собственного мира. Увидел полные, по¬
лудетские губы, закушенные до крови, увидел его небритым, по¬
черневшим от страданий в бесконечном походе из наших преде¬
лов. Увидел его, озаренного отблеском партизанских костров.
И торжествующее, красивое лицо итальянского горца на улицах
взятого Кунео. Но нет, тогда оно уже было другим, новым. И в
нем тоже была красота, но совсем иная, та, что полна мрачного
очарования и как бы говорит незнакомым людям: «Да, не про¬
ста была моя дорога в жизни. Я не однажды разбивался в
кровь».

— Он учится здесь, на юридическом,— сказал Ревелли о сы¬
не,— пишет уже дипломную работу: «Что такое фашизм. Опыт
всестороннего анализа».

Мы коротко простились. Рука Нуто Ревелли была сухой и
сильной.

Я вернулся в отель, поднялся в номер и долго и одиноко сре¬
ди ночной пустыни города стоял у открытого окна, выходящего в
мрачный колодец двора, курил и перебирал итальянские впечат¬
ления, как бродячий монах пересчитывает четки.
Кого-то я полюбил здесь, чему-то удивился, что-то навсегда
поразило меня. Из сонма людей, идущих в тротуарной толпе,
выглядывающих из автомобилей, встреченных в офисах и барах,
в скромных или богатых квартирах и в залах клубов, четко и рез¬
ко в сером провале окна вырезались силуэты недавних знако¬

мых: Карла Каппони в ореоле пышно взбитых волос, Марчелло
Маточча с упрямой линией рта, улыбающийся Леонардо Ганча,
его круглолицый шофер Сорио Савино, крепко сжимающий руль
на вираже, сильная рука Нуто Ревелли...

ПОХИЩЕНИЕ ИЗ ОТЕЛЯ
«ЧЕРНЫЙ ДРОЗД»
Я проникну в чащу елей,
В сень лесных журчащих вод,
Где олень шагает гордый,
Где веселый дрозд поет.
Гейне. «Путешествие по Гарцу»
1

Эпиграф мне нравится, хотя и не очень он связан с сутью даль¬
нейшего рассказа. И только само имя Гейне да еще вот — фыоить-фьюить — неугомонный, веселый дрозд...
Из Берлина я приехал в этот городок поездом. Я бывал здесь
в сорок пятом году, осматривал его музеи и памятные места.

В этот раз он служил мне лишь остановкой на пути в горы. Ве¬
чером под проливным дождем я добежал до отеля с орнитологи¬
ческим названием «Дер швардер дроссель», что означает всего
лишь «Черный дрозд», переоделся и позвонил фрау Штиллер,
административному работнику местного отделения Союза писа¬
телей. Ее заботой я должен был добраться до места назначения.
Речь шла о машине. Суровый женский голос подтвердил реаль¬
ность моих надежд. Мы условились встретиться утром, и мне
было сказано, что в горы меня повезет муж моей собеседницы
Отто Штиллер.
Я распахнул окно номера. Дождь перестал. Вокруг все дыша¬
ло покоем и миром, словно воздух состоял из неуловимых и еще
открытых частиц мировой элегии. Уже название отеля погрузи¬

ло меня в идиллическое настроение. Да и сам городок так сво¬
бодно прислонился к предгорьям Тюрингенского леса, что, каза¬
лось, давно и насквозь пропитан его ароматами и виденьями.

Где-то совсем рядом, на узких тропах, полускрытых кустарни¬
ком, важничая, прогуливается хитроумный Рейнеке-лис, в пест¬
рых хороводах кружатся эльфы и тоненько, словно пиликая
на скрипочках, перешептываются сильфиды. А вот еще и
друиды...

Впрочем, это, кажется, совсем из другой оперы, и вовсе не ми¬
фологической. Позвольте, друиды, друиды... Не жрецы ли это с
судебными функциями у древних кельтов? Да, конечно. Я еще
не подозревал, несчастный, что нахожусь сейчас гораздо ближе
к этим самым друидам с их тяжким кодексом преступлений и на¬
казаний, чем к воздушным сильфидам, легко порхающим в не¬
весомом эфире.
453

Тем временем память легкомысленно подсказала слова ста¬
ринной песенки:
В лесу стоял и шум и гам —
Справляли птицы свадьбу там.
Веселый дрозд был женихом,
Невестой цапля с хохолком.
Ах, дир-дир-дир, ах, дир-дир-дир,
Ах, дир-дир-дир-дир-дир!
Напевая и поглядывая на себя в зеркала коридоров, я просле¬
довал к вестибюлю, толкнул дверь-вертушку и очутился на ве¬

черней улице...
2

В восемь часов утра я спустился в гостиничный холл. Туристы —
народ ранний — уже разбрелись по городу. Лежебоки сидели в
ресторане за завтраком. Холл был почти пуст, и я смело напра¬
вился к женщине и мужчине, сидевшим рядком, парой, а вместе
с тем как бы и отдельно. Издали я видел, как рассеянно они пе¬
релистывали иллюстрированные журналы. Наверно, клянут го¬
стя, свалившегося к ним в воскресенье.

Я не ошибся. Пара оказалась супругами Штиллер, и мы бы¬
стро договорились обо всем. Она, к сожалению, не едет, а муж
готов тронуться в путь хоть сейчас. Я перевел глаза с фрау
Штиллер, миловидной шатенки средних лет со строгим и не¬
сколько отчужденным лицом, на ее мужа. Худощавый, невысо¬
кий, он обладал почти юношеской фигурой. Серый спортивный
пиджак подчеркивал его талию, но возраст выдавали морщины у

глаз, борозды от уголков рта к подбородку, сильно поредевшая
шевелюра. Он был из тех мужчин, кому с тыла можно дать два¬
дцать, а с фронта все шестьдесят. Или, как говорят, сзади —
лицей, спереди — музей. Я изъявил согласие ехать, не возвра¬
щаясь в номер.

Потоптавшись на месте от неожиданной быстроты, с какой
все решилось, мы вышли на улицу и оказались прямо перед
«Вартбургом» моих новых знакомых. За все время нашего раз¬
говора с фрау Штиллер ее муж не промолвил ни слова, а только
улыбался — приязненно, доверчиво, ободряюще и даже умилен¬
но. Он проиграл на своем лице сюиту улыбок, настолько красно¬
речивых и так точно иллюстрирующих нюансы моей беседы с его
женой, что у меня осталось полное впечатление его равноправной
в ней роли, а сама беседа представилась конференцией тройст¬
венного согласия. И только сейчас, у машины, я отдал себе отчет:
до сих пор он был нем как рыба.
Тем временем он забрался в «Вартбург», сел за руль, открыл
переднюю дверцу и глазами, а также жестом пригласил меня за¬
454

нять место рядом. «Да, болтуном этого человека не назовешь»,—
подумал я, устраиваясь поудобнее на упругом сиденье.
Мы плавно отвернули от тротуарного бортика, обогнули пло¬
щадь, устремились вперед по узкой, прямой улице, и муж фрау
Штиллер подарил мне еще одну — уж не знаю, какую по счету —
роскошную улыбку, а в ней промелькнула, как прозвучала, целая
гамма чувств: констатация — «Ну вот, хорошо, мы уже едем»,
самонаслаждение — «Ах, если бы вы знали, как мне хорошо си¬
деть за рулем этой чистенькой голубенькой машины», озабочен¬
ность— «Так ли вам хорошо, как хорошо мне», уверенность —
«Если вам еще не совсем хорошо, то скоро будет хорошо совсем»,
обещание — «Хорошо вовсе не предел, нам будет еще лучше» и
другие, почти неуловимые, зыбкие, но заманчивые оттенки все
того же «хорошо», написанные на его лице разными шрифтами,
различным кеглем вдоль и поперек, вкривь и вкось, словно удар¬
ная рекламная строка, разбегающаяся во все стороны на теле¬
визионном экране.

Сквозь лавину улыбок мне, кажется, удалось предположить
и какие-то внутренние черты этого человека. В глазах просвечи¬
вал ум. В его доброжелательности как будто нельзя сомневаться,
если, конечно, вся эта улыбчивость не просто знак щедрейшей
вежливости или искусное лицедейство. Наконец, его жесты. Тут
меня взяло сомнение. Они были лишены замедленности, плавно¬
сти, закругленности, как часто бывает у добрых людей. Наобо¬
рот, его движения были резки, точны, отрывисты. Что бы это зна¬
чило? О! Кажется, он человек действия. С таким не пропадешь.
А может быть, я все это нафантазировал? Физиономистика —
наука несовершенная. Во всяком случае, я изобразил на своем
лице ответную улыбку, силясь сделать ее точным подобием той,
что еще в полном цвету сияла на его физиономии. Мне хотелось
сделать наши улыбки парными, как серьги, как подсвечники, как
занавески на двух окнах одной комнаты. Но, случайно заглянув
в зеркальце, кокетливо висящее перед ветровым стеклом, я уви¬
дел жалкую гримасу, и если она выражала какое-нибудь чув¬
ство, то только одно-единственное: беспокойство.
Дело в том, что, когда мы отъехали от гостиницы, вслед за
нами приняли старт два мотоцикла с полицейскими в полной

форме да еще в касках. Я зафиксировал этот незначительный
факт тотчас же, как он произошел, обернувшись без повода, а
просто так, знаете, как бросают прощальный взгляд на место,
откуда человек начинает новый путь.
Теперь же эта мелкая деталь настойчиво напоминала о се¬
бе— полицейские мотоциклы ехали по обе стороны «Вартбурга»,
строго на линии ручек задних дверей, отставая в особенно тес¬
ных пролетах улиц и вновь занимая точное место у этих самых
455

ручек. Они ехали на той дистанции, когда ни один наблюдатель
не смог бы определить наверняка, выполняют ли эти моторизо¬
ванные полицейские некую служебную функцию или превратно¬
сти уличного движения случайно скомбинировали их близость к
нашей машине.

Тем не менее легкое, вернее, легчайшее беспокойство застав¬
ляло меня косить то в левую, то в правую сторону. На некоторое
время мотоциклы исчезали из моего поля зрения, но вскоре вновь
доходили «до ручки».
Все это несколько отвлекло меня от водителя, но когда я, по¬
теряв наконец из виду мотоциклистов, облегченно вздохнул и
на этот раз уже не с деланной, а искренне сложившейся улыб¬
кой обратился к мужу фрау Штиллер, он тотчас же расцвел и
неожиданно произнес первое слово за все утро:
— Кар-рашо?!
Это вопросительно-утвердительное восклицание вплотную со¬
стыковалось с тем значением, какое я мысленно придавал гам¬
ме его многослойной улыбки.
— Хорошо! — подтвердил я и радостно спросил: — Вы знаете
русский?
— Натюрлих,— уверенно ответил муж фрау Штиллер и са¬
молично перевел на русский: — Конечно!
— Прекрасно,— восхитился я,— на двух языках мы сможем
вести разговор даже о проблемах философии.
— Вы любить пиво? — спросил муж фрау Штиллер, полно¬
стью игнорируя мой прогноз относительно направления наших
будущих бесед. Тем не менее я охотно и поспешно отклик¬
нулся:

— Люблю, очень люблю, особенно горькое. Знаете, есть та¬
кая классическая горчинка в пиве. Она чуть-чуть погорчит на
языке и полным зарядом горечи рикошетирует в нёбо. Большая
прелесть!
Не знаю, все ли понял муж фрау Штиллер из моей тирады,
но он подарил мне в ответ ослепительную улыбку и твердо за¬
явил:

— Мы будем иметь кар-рош пиво.
Мы уже ехали окраиной этого маленького городка — районом
аккуратных коттеджей. Я уже видел излет улицы. На самом
выезде в поле стоял массивный двухэтажный дом. И когда подъ¬
ехали ближе, я не заметил на нем ни вывески, ни таблички. Муж
фрау Штиллер сказал:
— Это кар-рош бирхалле. Здесь ошень кар-рош пиво.
Я ни на секунду не усомнился в этой оценке и вспомнил, как
в дни моей молодости мы ездили бог знает откуда к одному за¬
ветному киоску в Москве. Он находился точно против завода
456

имени Бадаева и всегда располагал свежайшим и вкусным, во
всяком случае лучшим в городе пивом.

Так, по-видимому, было и здесь. Муж фрау Штиллер позже
подтвердил это предположение. Но в тот момент я его ни о чем
не спрашивал. Улыбаясь, он придержал дверь, чтобы я прошел
вслед за ним, а я по привычке, уже известной читателю, обер¬
нулся и увидел двух круглолицых, румяных полицейских, затор¬
мозивших позади нашего «Вартбурга». Я проследовал за мужем
фрау Штиллер в прохладу пивной пещеры, ясно сознавая, что
мотоциклисты все-таки следовали за нами.

Итак, на нашем хвосте висит полиция. Такой факт не очень
способствует душевному равновесию. И хотя понятно: в худшем
случае речь может идти о каком-то недоразумении, все равно я
невольно начинаю перебирать по часам последние дни в мучи¬
тельных поисках того недозволенного, что я содеял, быть может,
по незнанию или оплошности. Но нет, все было, как говорили в
старину, чинно, мирно, благородно.
Вчера я, правда, поздно гулял по улицам городка. Он был
тих, приветлив и в меру загадочен. Ночью незнакомые улицы с
редкими прохожими и старинными зданиями, с гулким эхом ва¬
ших шагов по брусчатому тротуару всегда немного таинственны.

Ждешь неожиданного приключения. Того и гляди, возникнет пе¬
ред тобой некто в маске или простучит фиакр по булыжной мо¬
стовой и в его окне покажется красотка и помашет узкой рукой.
Душа возвращается к мальчишеским снам. Она молодеет, пред¬
вкушая неведомое.

Ничего такого, конечно, не происходит, а все же вы возвра¬
щаетесь в гостиницу со странным чувством, словно где-то непо¬
далеку тихо скользнули чьи-то тени и вы смутно различили бот¬
форты, плащ и агат кольца, блеснувший в лунном свете. Словно
чья-то жизнь, полная риска и опасностей, прервалась струйкой
крови на кружевном жабо. И только за громовым эхом ваших
шагов вы не услышали слабый женский крик о помощи.
Я вернулся в гостиницу, зашел в бар и попросил крепкого

чаю. Бармен удивленно поднял брови, но, нырнув куда-то в глу¬
бину, вынес чашку с кипятком и присовокупил к ней заварку в
тоненьком пакетике на ниточке. Я вознаградил его невозмути¬
мость, заказав порцию рома, и, смешав эти жидкости, издавна
не чуждые друг другу, испил на сон грядущий прекрасный на¬
питок.

Что еще? Почему же полиция? А может быть, эти мотоцик¬
листы просто остановились у бирхалле передохнуть или заку¬
рить и теперь уже давно несутся патрулировать свой район или
на какое-то задание? Конечно, дело обстоит именно так. А мо¬
жет быть, они просто захотели выпить пива в том же самом
457

месте, которое, как видно, знакомо не одному же мужу фрау
Штиллер? Посмотрим, войдут ли они в зал.
Вся эта чехарда догадок молниеносно пронеслась в голове,
пока мы шли к дальнему углу зала, расположенного на двух

уровнях. Из верхнего помещения вела вниз короткая лестница.
Мы сели за стол, и нам открылась панорама всего заведения.
Вокруг и повсюду виднелись и мелькали в руках кельнеров
или стояли на таких же квадратных столах, как наш, высокие

глиняные кружки. Они были украшены выпуклыми овалами го¬
родского герба, похожими на воинские кокарды. Над ними взды¬
мались белоснежные султаны пены. Кружки напоминали кивера.
Как будто солдаты семилетней войны поснимали их на веселом
биваке.

Буфетная стойка была уставлена курбастенькими бутылкамикарапузами почти без шеи, словно стеклодув притомился и недодул им горловину. Эти коротышки щеголяли известной этикет¬
кой «Берлинер пильзнер», но муж фрау Штиллер, проследив за
моим взглядом, отрицательно покачал головой и заявил:
— Пиво каррош бочка.
Кельнер в длинном фартуке принес нам два кивера. Мы поду¬
ли на высокие пенные султаны. С тихим шуршанием они чуть
съежились и открыли темный мысок влаги. Военные головные
уборы стали простыми кружками, и мы начали потягивать пиво.
Полицейские не появлялись в зале. И, следовательно, версию,
по которой они фигурируют как любители именно этого бирхалле, следует отбросить. Значит, уже и след их простыл? А что,
если они ждут нас на улице? Но не маниакально ли само это
предположение? О господи, зачем эти вопросы?
Какая-то чертовщина пляшет передо мной вприсядку, а я рот
разинул. И против своей воли продолжаю рассуждать: конечно,
значительное лицо могло бы спокойно принять этих мотоциклис¬
тов за почетный эскорт. А почему бы и нет? Подумав о себе
реально, я забрасываю в аут и эту версию, как прохожий отки¬
дывает далеко в сторону мяч, случайно брошенный ему под ноги.
А собственно говоря, при чем здесь я?! Вполне возможно, вся
эта погоня, или слежка, или вахта наружного наблюдения, или
негласное конвоирование, вполне возможно, что этот рейд мо¬
тоциклистов идет, минуя меня.

Почему я не беру в расчет мужа фрау Штиллер? Что, в сущ¬
ности, я о нем знаю? Да ровным счетом ничего. Сначала молчал,
потом вдруг заговорил по-русски, теперь вот привез в этот пив¬

ной зал. И разве я знаю, куда он повезет меня дальше? И почему
не допустить, что эти люди на мотоциклах, одетые в полицей¬
скую форму, вовсе не блюстители закона, а совсем наоборот? Не
хотят ли меня похитить?
458

Я к этому не готов. Если речь идет о выкупе, то, будем гово¬
рить откровенно, они промахнулись. За меня им никто на свете
не заплатит и ломаного гроша — это единственное, что я знаю

твердо. Но почему обязательно выкуп? А что, если это похище¬
ние политическое? Мало ли их бывает! Есть даже такой фран¬
цузский фильм — «Похищение». Скажем прямо, Пентагон имеет
на меня зуб. Мои памфлеты о нем не раз перепечатывались ле¬
вой и студенческой прессой США. Впрочем, не слишком ли боль¬
шое значение придаю я своей персоне? Ишь что возомнил! Пом¬
ню, отец, видимо, на такой случай говорил когда-то: «Дети, не
бойтесь темноты. Если вас украдут ночью, то утром разглядят
хорошенько и вернут обратно».
Как бы там ни было, муж фрау Штиллер стал внушать мне
подозрение. Я смотрел на его бледное лицо, хрящеватый нос, на
его серо-голубые глаза, отливающие сталью, и думал: как же я
раньше не обратил внимания на этот холодный блеск, на эти две
гильотины под бровями, на эти лезвия, так резко контрастирую¬
щие с его живописными улыбками. И потом, что означает, по
Ламброзо, эта хрящевидность носа? Ох, наверняка признак чегото нехорошего!
Кто он? Уверен, эти полицейские следят за ним и я замешан
в какую-то историю, не зная ни ее начала, ни конца. Она откры¬
лась мне где-то в середине, как будто я смотрю отрывок из мно¬
госерийного фильма и не могу ничего понять, осажденный со всех
сторон недоумением.

В самом деле, почему его жена отказалась ехать с нами? Да
и жена ли она этому человеку — с глазами, будто выточенными
из металла? А между тем их обладатель менял на своем лице
улыбки по принципу положительной динамики — одна другой
шикарнее.

Он что-то пробовал говорить, но я, признаться, ничего не слы¬
шал, погруженный в свой пасьянс. Хочешь не хочешь, а выхо¬
дила мне дальняя дорога. А что произойдет на пути, чем кончит¬
ся или как объяснится, я не ведал, несмотря на все усилия ума,
аналитического, по отзывам близких друзей (теперь-то я оценил
всю силу их иронии).
Однако не пора ли стряхнуть с себя все это наваждение! По¬
лицейские, конечно, давно убрались восвояси. Их длительное со¬
седство с нами на выезде из города — чистая случайность. Мож¬
но наслаждаться пивом. Оно классически горчило, охотно рико¬
шетировало в нёбо — все было прекрасно, несмотря на то что
мужу фрау Штиллер удалось после короткой борьбы со мной
расплатиться единолично.

Мы встали, направились к выходу. Кельнеры несли по не¬
скольку кружек сразу, без подноса, врастопырку. Как будто
459

ландскнехты семилетней, войны козыряли друг другу старинным
ладом, приложив к киверу один палец.
Мы вышли из пивной пещеры на свет божий, я посмотрел
влево. Туда, за город, уходила серая, в мелких черных потеках
дождевых капель полоса бетонной дороги. Дальше она повора¬
чивала за гряду деревьев, скрывая свое продолжение, пропадая
в неизвестности. Я посмотрел направо. У кромки тротуара, чуть
поодаль от бирхалле, там, где мы его и оставили, стоял голу¬
бенький «Вартбург». Позади него грозно топорщились черными
рулевыми рогами два полицейских мотоцикла. Нас ждали.
В ушах еще стоял глухой стук массивной двери, окантованной
черным железом. Она тяжело захлопнулась, как бы отрезая нам
дорогу назад.
Что за напасть такая, в самом деле! Положение становилось

серьезным. Но не надо суетиться, даже мысленно. Мы ведь нахо¬
димся не где-нибудь, а на территории ГДР. Я лично не сделал
ничего предосудительного. Следовательно, полицейское внимание
ко мне исключается. Что же остается? Два варианта. Первый.
Объект наблюдения — муж фрау Штиллер. Вполне возможно.
Я ведь действительно о нем ничего не знаю. Предположим, его в
чем-то подозревают. За ним следят. Хотят накрыть с поличным.
Поездка со мной ему нужна как повод, чтобы подобраться
поближе к границе. Возможно, он захочет пойти со мной в горы,
а там как бы потеряется и известным ему «окном» махнет на
чужую сторону. Немало я видел криминальных фильмов произ¬
водства «ДЕФА», и такой вариант с точки зрения убедительно¬
сти мотивировки ничем не хуже экранных.

С кем-то ведь случаются подобные истории. Кому-то же вы¬
падает жребий стать свидетелем или невольным участником де¬
тективного сюжета. Может быть, наступил мой черед?
Но я не расположен оставаться статистом. Буду наготове, и
если он попытается исчезнуть в горах, то будет иметь дело со
мной. Я бросил изучающий взгляд на фигуру своего спутника.
Он поджар, прям, сух. Я толст, рыхл, вял. Правда, это только
визуальная оценка. Внешний вид, не более того! Василий Алек¬
сеев, по такой шкале оценок, всего лишь пухлый гражданин, а
какие штанги поднимает! Боксер легчайшего веса выглядит чаще
всего худеньким юношей, а двинуть может так, что разом уго¬
дишь на больничную койку. Друзья видели, как я заставляю
пульсировать свои бицепсы и мускулы ног в ритме «польки-ко¬
кетки».

А кроме того, у меня быстрая реакция и, главное, человек я,
хотя и рассудительный,— есть во мне и какая-то отчаянность.
Вот недавно в Белгороде пришел в гостиницу потный, мокрый и
устроил себе ледяной душ — перепутал краны. Но исправлять,
460

суетиться не стал, и что вы думаете — сразу же воспаление лег¬

ких. Хорошего мало, но под обжигающей струей вел себя с до¬
стоинством, хотя и был один в номере,— не визжал, не выскаки¬
вал из-под морозящей душу и тело Ниагары. Знаю и приемы
французской борьбы, могу применить «тур де бра» или «тур де
тет», даром, что ли, в отрочестве околачивался в цирке и не про¬
пускал ни одного матча в чемпионате — так брошу через руку,
что и своих не узнаешь. Одним словом, не дам бежать преступ¬
нику.

Каков же второй вариант? Скажем прямо: хуже первого. Я о
нем уже думал — похищение. Если кто-то хочет меня похитить,
перебросить через границу, а там выпытать у меня... Что, собст¬
венно, выпытывать? Организационную структуру редакции жур¬
нала, где я работаю?
И все же надо еще раз обдумать возможность политического
похищения. Могу ли я стать его объектом? И может ли лежать
месть в основе такого акта? Да, разумеется. Немало я все-таки
написал и о Пентагоне и о ЦРУ. Когда мне говорят: «Ну, что вы
там пишете, их это не трогает», я усмехаюсь. Если говорить серь¬
езно, то мы прекрасно знаем: трогает, и еще как! Похищают же
в Италии публицистов, пишущих о мафии.
Да о чем говорить! Разорвал же когда-то диктатор Бразилии
Дутра дипломатические отношения с СССР, воспользовавшись
поводом — переводом памфлета о своей персоне в «Литератур¬
ной газете». А разве не жаловался некогда советскому дипло¬
мату взбешенный британский премьер на карикатуру Бориса
Ефимова? Попался бы ему в руки художник... Значит, задевают
наши строчки, колют, пронзают.

Да, могут, конечно, как-нибудь усыпить и похитить. Но я сно¬
ва отбрасываю этот вариант по той же причине, что и в первый
раз. Вариант, как ни крути, тщеславный. Нужно смирить гор¬
дыню и окончательно остановиться на первом: муж фрау Штил¬
лер — темная личность.
Вот, говорят, компьютер производит разные расчеты куда

быстрее человека. Не знаю, не знаю, не уверен. Я дважды про¬
извел сравнительный анализ за те секунды, пока мы усажива¬
лись в «Вартбург». Между тем заурчал мотор. Машина рванула
с места, приемисто развивая скорость, проскакивая мимо послед¬
них одиноких домиков, отставших от городской улицы.

Я, как водится, обернулся, на этот раз украдкой. Мотоциклы
с полицейскими следовали за нами. А ведь где-то в подсознании
еще теплилась надежда: могло же быть совпадением даже и то,
что они как бы ждали нас у бирхалле. Ну, скажем, там у них
было место служебной встречи или их вызвал к этому пункту
начальник. Теперь и эта надежда рухнула, провалилась сквозь
461

землю, оставив на месте исчезновения огромный, черный, криво
усмехающийся знак вопроса.
«Что же все это означает?» — терзался я уже привычно. Ме¬
жду тем следующие же мгновения окончательно загнали меня в
тупик. Откуда-то со стороны, из-за поворота дороги, где стояла
зеленая гряда деревьев, навстречу машине вынырнул еще один
полицейский мотоцикл, точнее, копия тех двух. Водитель в не¬
котором отдалении от нас виртуозно сделал восьмерку. После
этой эволюции он мчался уже не навстречу нам, а впереди нас.
Только что, сию секунду, мы видели его руль, а сейчас — уже ба¬
гажник.

Точно ли он выскочил из-за поворота дороги, или мне так по¬
казалось, а на самом деле он скрывался у ее обочины, в кювете,
и именно оттуда вымахнул на бетонку — не могу сказать уверен¬
но. Быть может, он свалился с неба, спустился на парашюте...
Во всяком случае, он возник молниеносно.
Мой спутник, водитель, муж фрау Штиллер, как обычно, улы¬
бался. Его хрящеватый нос прямо-таки анонсировал порок и ос¬
паривал его степень у петлистых ушей, описанных так вырази¬
тельно в страшном рассказе Бунина. Петлистые уши как признак
потенциального убийцы! А на нос мужа фрау Штиллер уж луч¬
ше и не смотреть. Его улыбка теперь казалась мне зловещей
гримасой. Она действительно не сходила с лица этого человека,
будто еще ребенком он побывал в руках компрачикосов.
Итак, теперь в движении находилось разнородное целое, со¬
стоящее из авангардного мотоцикла, «Вартбурга» и двух мото¬
циклов в арьергарде и связанное между собой таинственно и не¬
постижимо. Сзади полицейские наседали на нас, держась строго
на линии будто намагниченных ручек. А передний разве что не
садился нам на капот. Компактная кавалькада неслась во весь
опор по широкой бетонке, пустынной в этот уже не ранний вос¬
кресный день.
Пришла на память история, рассказанная мне однажды доб¬
рым знакомым, знаменитым иллюзионистом Эмилем Кио-отцом.
Его настоящая фамилия — Ренард. Хотя если снять еще один
слой, как это делают реставраторы старинных фресок, стараясь
дойти до первичного изображения, то, может быть, и «Ренард»
окажется позднейшим наслоением. Кстати, псевдоним Кио был
найден при взгляде на надпись из светящихся лампочек — к и и о.
Одна буква не горела.
Так вот что рассказал мне Кио. Перед первой мировой вой¬
ной, в 1911 году, на пароходе «Титаник» в нарядном салоне шло
представление. Выступал известный иллюзионист. Он показывал
необыкновенные номера. В салоне висела клетка со сравнитель¬
но молодым, крайне надменным, но в то же время и любопыт462

ствующнм попугаем. Выставив изогнутый клюв за прутья клет¬
ки, он с живым интересом глядел на иллюзиониста. А тот вывел
на сцену красивую девушку в черном бальном платье, накрыл ее,
заслонил от публики широчайшей полой своего плаща и резко
взмахнул левой рукой. Раздался страшный грохот. «Титаник»
развалился надвое и пошел на дно. Когда улеглись волны и пе¬
рестала бурлить колоссальная воронка, на спокойной уже гла¬
ди океана показалась чудом залетевшая прямо в спасательный
круг клетка с попугаем. Говорящая птица, стряхивая с перьев
воду, ошеломленно повторяла: «Интересно, что он нам еще по¬
кажет?»

Интересно, что мне еще покажет этот погожий день на немец¬
кой земле?..

Наконец — будь что будет— я решился спросить:
— Вас не удивляют эти полицейские мотоциклисты? Что им
от нас нужно?
Отто счастливо рассмеялся.
— Абер, это ошень кар-рош! — Я положительно ничего не
понимал.— Это кар-роши ребята. Они немношко, как это ска¬
зать... Вальяют дур-рака. Они провожают меня на отпуск.
— Какой отпуск? Как провожают? Почему валяют дурака?
— О... Но...— Он выбирал междометия, чтобы начать фра¬
зу.— Но я есть начальник полиции этот город, и сегодня первый
день на мой отпуск.
— Вы начальник полиции?
— Натюрлих! В городе есть только один начальник полиция.
И это есть я!

Между тем полицейские на мотоциклах, видимо, подвели нас
к границе района. Поддав газу, один за другим они выносились
вперед и, круто повернув, мчались уже нам навстречу. Поравняв¬
шись с машиной, каждый из них в прощальном взмахе вскиды¬
вал руку в белой перчатке с раструбами. И Отто отвечал на при¬
ветствия каждому отдельно, беззлобно грозя указательным паль¬
цем из окна машины.

3

Все стало просто и ясно. Я ведь давно знал: любая мистика
имеет реалистическое объяснение. Но почему же эта железная
формула так легко тает каждый раз, когда сталкивается с зага¬
дочным, таинственным, дающим толчок воображению? А его
только тронь — и вот уже поехало, покатило, понеслось...

Значит, начальник полиции. Так, так! И вся лента дороги
прокрутилась передо мною в обратном направлении, как сильно
комическая. Никаких страхов и в помине не было.
463

И что мне дался его хрящеватый нос?! Ничего пугающего в
нем нет. Нос как нос. И глаза нормальные, голубые. Глаза как
глаза. А уж улыбку его я оговорил и вовсе зря. Хорошая, ска¬
зать по совести, ну просто отличная, прекрасная улыбка, распо¬
лагающая к человеку. Ведь он мне с первого взгляда понравил¬
ся. Такой приятный, обходительный и, главное, улыбается.
И чего только не сплетет проклятая игра воображения! Дей¬
ствительно, никогда не знаешь, где и что тебя ждет. Знал бы —
соломки подстелил. Вон и в одном талантливом, философском ро¬
мане— ужас какие страсти с его героями-писателями приклю¬
чились... Так они, по крайней мере, в бар сомнительный зашли.
А в таких местах и вправду всякое бывает. А я что? Белым днем
в машине еду, и такое в голове навертелось... Ну, прямо Джойс,
сплошной поток сознания. Вот то-то и оно, что сплошной. Неда¬
ром говорится — просеивай, не греби все навалом...
А чем, собственно, меня встревожили полицейские на мото¬
циклах? Ей-богу, хорошие ребята. И как славно оии выглядели
в своих касках с ремнями, туго затянутыми на подбородке. Мо¬
лодые, румяные, здоровые, любо-дорого посмотреть. И как в са¬
мом же деле красиво провожали начальника в отпуск. Не торт
ему поднесли, а вот именно проводили в полном смысле слова

и по дороге, естественно, за порядком присматривали. Хотя, что
говорить, порядок там на улицах и так образцовый. Ну, а раз
полиции особых хлопот нет, почему бы и не проводить началь¬
ника. Видно, хороший человек, если захотелось ребятам на их
бесшумных мотоциклах почествовать его по-своему — так, как
это и положено мотоциклетному патрулю.

И начальнику, нет слов, приятно. И пальчиком он им грозил
просто так, дружески, и даже не понимаю, как это я сразу же

не догадался, в чем тут у них дело. Правда, я и не подозревал в
нем начальника полиции. Никаких примет такой должности ни
в его манере держаться, ни в осанке, ни в лице не было. Наобо¬
рот, если говорить откровенно, по виду Отто скорее невзрачен,
чем представителен. С другой стороны, если вглядеться, то ни¬
что в нем не указывает и на преступника.

Почему же мне втемяшились в голову криминальные вариан¬
ты? Наверно, от переизбытка информации такого рода. У меня
нет под рукой статистических данных, но, судя по сообщениям
со всех концов света, исключительное становится повседневным,

уголовное — бытовым. Я уже писал однажды на эту тему.
Сколько, например, в наши дни похищают людей по сравне¬
нию с 1913 годом? Помню я из прошлого все больше смешное:
чеховскую «Шведскую спичку». Меня бы так украли, как отстав¬
ного гвардии корнета Марка Кляузова, чего уж лучше. Помню
рассказ О’ Генри, где похищенный скверный мальчишка довел
464

похитителей до истерики. Да еще выпуск из «сыщицкой» серии
Ната Пинкертона «Похитители детей в Сан-Франциско».
У нас в России с этим делом было вовсе не густо. Только у
горских племен существовал обычай: умыкали невест. Так это
ведь совсем другое дело — не ради выкупа. А сейчас в Советском
Союзе и такого не слыхать.

Зато на Западе похищение людей стало привычным и при¬
быльным занятием. Похищают кого не лень, от мала до велика.
Происходит даже самопохищение. Говорят, внук миллионера
Поля Гетти сам за себя запросил выкуп. А британский парла¬
ментарий мистер Стоунхауз просто-напросто сложил свои
вещички на берегу океана, дескать, утонул, а сам укатил подаль¬
ше, чтобы начать новую жизнь с деньгами жертв своего мошен¬
ничества. Подобные факты сыплются на читателя как из боль¬
шого мешка. А ведь не проходит это бесследно. Вот и мне задали
мороки.

Нет, что ни говорите, а обилие и направление информации
меняют и характер людских опасений. В доисторические време¬
на человек каждый вечер обмирал от страха, наблюдая закат
солнца, боялся: больше не взойдет — и жизни конец. А теперь,
солнце ли светит, луна ли полощется во мраке, подкатывает ав¬

томобиль— хлоп, кляп в рот, и тебя мчат неизвестно куда, неиз¬
вестно зачем.

Диких зверей боялись. Сейчас они в клетках и вольерах, даже
разводить их стали: не хватает. Детишки желают видеть их не
только на картинках. Страшный враг человека, саблезубый тигр
махайродус, вымер в течение веков, после того как человек на¬
учился добывать огонь: пламя костров преграждало саблезубо¬
му любителю исключительно человечины дорогу в пещеры, где
жили приматы. А сейчас ему на смену размножился особый вид
зверя, тупого и кровожадного,— Преступность.
Человечество давно осуждает вторжение уголовщины в поли¬
тику. Историки до сих пор не могут простить Наполеону приказа
похитить из Бадена, перебросить через границу и расстрелять во
рву Венсенского замка герцога Энгиенского. Императора до
конца его дней преследовал призрак этого преступления. А те¬
перь ЦРУ открыто и без особого смущения призналось в своих
планах убийства государственных деятелей различных стран —
от Моссадыка до Альенде.
Некогда мистеру Пиквику, спросившему при виде предвыбор¬
ной демонстрации в Итенесуилле: «А каков может быть исход
выборов?», так объяснили ситуацию: «Неясно, уважаемый сэр,
тридцать три избирателя заперты людьми Физкина в каретном
сарае «Белого оленя». Мистер Пиквик ахнул, пораженный столь
ловким политическим ходом. А в иных странах Латинской
30

465

Америки безжалостный «эскадрон смерти» похищает политиче¬
ских деятелей безвозвратно — и следов не найдешь.
Так размышлял я о своей промашке, а между тем «Вартбург», управляемый Отто Штиллером, резво катил по дороге.
Впереди ждали нас Тюрингенский лес, восхождение в горы и
обед в курортном отеле...
Дорога поднималась вверх, и с одного из первых холмов я
посмотрел вниз, в долину, где маленький городок со своими крас¬
ными черепичными крышами выглядывает из чащи зеленых сос¬
новых лесов, как махровая роза. В лучах солнца все это каза¬
лось таким детским и милым. В стороне возвышались развалины

старого замка. От него осталась только половина высокой, с
толстыми стенами башни. Такая серая, изъеденная временем
руина придает особую прелесть всей округе. «Встаньте, старые
виденья!» — мог бы еще раз повторить Гейне. Некогда он бродил
в этих краях, юный, счастливый, преисполненный презрения к
немецким мещанам, к их духовной неволе. Он насмешничал над
поэтами, что слагают водянистыми и ухабистыми стихами оды
культу древних германцев, и горланил в придорожных тракти¬

рах песню эпохи войны с Наполеоном: «Господь железо создал,
чтоб нам не быть рабами».
За крутым поворотом дороги нас встретила роща из елей до
небес, а к ним я питаю всяческое уважение. Дело в том, что
этим деревьям не так уж легко дался их рост и в юности им при¬
шлось солоно. Камни навалены друг на друга, а деревья, обви¬
вая их нагими корнями, лишь у подножия как бы нащупывают

землю, так что кажутся растущими в воздухе... Густую зелень
елей пронизывают стрелы солнечных лучей. Под камнями бегут
серебристо-светлые струи и омывают оголенные корни и побеги
деревьев. Местами вода вырывается из-под камней с большой
силой и образует водопады. Играя, сверкнет то здесь, то там
солнечный луч, травинки задумчиво рассказывают друг другу
зеленые сказки, все зачаровано, лес становится таинственней,
оживает древняя греза, возлюбленная явилась — ах, зачем толь¬
ко она так скоро исчезает!
Впрочем, «грезы», «ах» и «исчезающая возлюбленная» ока¬
зались здесь не только из духа противоречия жестокому лекси¬
кону и содержанию нашего отступления к теме преступности, но

и по другой причине. Я был настолько погружен в свои размыш¬
ления, что даже не глядел по сторонам, и потому описание до¬

рожных пейзажей заимствовал из неувядаемых «Путевых кар¬
тин»— путешествия по Гарцу и Тюрингии Генриха Гейне. В чем
и спешу повиниться. Но современны ли те милые картины ланд¬
шафта, что так бесцеремонно, хотя и в весьма скромном объеме,
почти дословно вписаны в это сочинение? Со дней великого поэ¬
466

та и публициста здесь, разумеется, многое изменилось. Какникак прошло сто пятьдесят лет. Правда, старожилы утверж¬
дают, будто местные пейзажи, за исключением районов, грубо
тронутых индустрией, остались прежними. Поверим им. Тюрин¬
гия действительно прекрасна. В этом я убедился позже, в горах
и на обратном пути, когда уже глядел направо и палево во все
глаза.

В этой поездке, да и в предыдущих, я колесил по маршрутам,
во многом совпадающим с дорогами Гейне, когда в 1824 году
он студентом проводил каникулы в живописной Тюрингии. Он
побывал в Веймаре, Эрфурте, Эйзенахе, в Касселе, во многих
крохотных, чистеньких, ухоженных городках, где химеры немец¬
кого средневековья уживались'с корпусами фабричных произ¬
водств.

Со страниц «Путевых картин» молодого писателя щелкнул и
свистнул такой сатирический бич, поднялась такая безжалост¬
ная критика социальных порядков «фатерланда», что немец¬
кие филистеры заскрипели зубами и навсегда невзлюбили
автора.

Как известно, уже зрелый Гейне, несмотря на свое двойствен¬
ное отношение к коммунизму, который тогда еще только призра¬
ком бродил по Европе, предсказывал ему победу над силами
мировой реакции. Правда, Гейне опасался, что коммунизм при¬
несет «грубую уравниловку», и его страшил «бакалейный торго¬
вец, что станет некогда приготовлять пакетики из моих стихо¬
творений».
Такое действительно произошло, но не в стране, строящей

коммунизм, а в гитлеровской Германии, где его произведения
были выброшены из библиотек, а само имя поругано и предано
остракизму. Нацисты знали, что делали. Среди других погибель¬
ных им пророчеств они хорошо помнили слова, доносившиеся из
прошлого.

Встревожив тень Гейне, я обязан дать ему сатисфакцию. Было
бы справедливо привести здесь одну-две цитаты — на этот раз
в почетном эскорте кавычек. Предсказанию писателя, убийствен¬
ному для гитлеризма, поистине нет равного в художественной ли¬
тературе XIX столетия.
Вот отрывок, где он говорит о своей ненависти к националистам-пангерманистам: «Да, к этим обломкам, или потомкам тевтоманов 1815 года, которые только подновили свой старый кос¬
тюм ультрагермапских шутов и немного укоротили себе уши, я
всегда чувствовал ненависть и всегда боролся с ними, и теперь,
когда меч падает из моих рук — рук умирающего, я утешен соз¬
нанием, что коммунизм, которому они первые попадутся по до¬
роге, нанесет им последний удар; и, конечно, не ударом палицы
467

уничтожит их гигант, нет, он просто раздавит их ногой, как да¬
вят гадину».

В Берлин, откуда нацизм Гитлера выпустил в свет фурий вой¬
ны, она и вернулась издыхать под ударами Советской Армии.
На развалинах третьего рейха, в той стороне Германии, где шу¬
мит кронами древний лес Тюрингенских гор, возникла Демокра¬
тическая республика, с ее новой жизнью и новой верой, какую
страстно искал Гейне. А там, по ту сторону границы, для прессы
Шпрингера и всех его единомышленников великий немец и до
сих пор остается «персоной нон грата».
В 40-х годах прошлого века Гейне сотрудничал во «Всеоб¬
щей Аугсбургской газете». Он посылал в редакцию письма из
Парижа, впоследствии собранные им в книгу «Лютеция». Наря¬
ду с «Путевыми картинами» она останется в литературе, как и
отважно надеялся автор, «хрестоматией хорошей публицисти¬
ческой прозы». Блестящей! — добавим от себя.
Так вот в письме от 15 июня 1843 года, адресованном этой
газете, Гейне замечает: «Известны нечистые источники, откуда
возникло столько крупных состояний». И дальше, отдавая пер¬
венство моральной чистоте социалистической идеи, он пишет:
«Исключительно благоприятно для коммунизма то обстоятель¬
ство, что враг, с которым он борется, несмотря на всю свою мощь,
лишен внутренней нравственной опоры». Отсутствие этой опоры
как раз и рождает преступления на всех этапах развития капи¬
талистического общества.

Среди элегических пейзажей Тюрингии, прославленных Гей¬
не и составляющих столь резкий контраст язвительной манере его
«Путевых картин» и «Лютеции», так приятно было думать о нем
и ощущать в этом сыне далекого времени верного союзника в
старом идеологическом споре.

...Пора, пора вернуться к Отто Штиллеру; он благополучно
примчал «Вартбург» на стоянку машин, расположенную перед
новеньким, словно нарисованным разноцветными красками, оте¬

лем. У подъезда две белокурые девицы в спортивных костюмах
ладили лыжи. Одна из них неосторожно громким голосом ска¬
зала подруге и нам в спину: «Опять принесло стариков, черт бы
их драл!»
4

«Старики, черт бы их драл», прежде чем разойтись по зака¬
занным номерам полупустого в этот день отеля, заглянули в бар
и хлопнули по стаканчику шнапса. Не буду рассказывать, как,
отдохнув и даже поспав часок, мы переоделись и в люльках
подъемника с лыжами наперевес поднялись еще выше и там, на
468

небольшом плато, отдаленно напоминающем Домбайскую поля¬
ну, походили всласть, как встретили тех белокурых лыжниц и
как они притворно сконфузились и захихикали, а потом понес¬
лись по склону вниз.

Мы вернулись в отель, уединились в номерах, назначив друг
другу свидание спустя час в зале ресторана. Там было их два и
еще кафе. Мы решили встретиться в том, что оформлен под на¬
родный трактир со старинными изречениями на салфетках. Я уже
сидел за столиком, когда в широком проеме дверей показался
Отто. Он нашарил меня глазами и пошел к столу хорошим, упружистым шагом. «Анкерный ход,— отметил я про себя,— тиктак, тип-топ».

Отто улыбался так широко, будто хотел сразу обнять и меня,
и этот веселый зал с кельнерами в яркой фольклорной одежде, и
эти уютные, обжитые горы, похожие на треугольные груши, и
особенно рослую, немолодую распорядительницу с победным вы¬
ражением глаз под триумфальными арками тонко выщипанных
бровей. Она приблизилась к столу одновременно с Отто и при
виде его вселенской улыбки нехотя капитулировала, выдавив
своими губами жалкий эмбрион того, что так саморазвилось на
лице моего спутника и стало эманацией всего его существа.
С помощью величественной матроны мы заказали обед. Она
пригласила нас воспользоваться готовыми закусками так назы¬
ваемого «шведского стола», но возле него уже, как видно, по¬

бывали многие, и теперь — я буркнул только для Отто — это
был шведский стол времен бегства Карла XII из России. Все ос¬
тальное в обеде, включая здоровенные куски «шнель-клопса»,
было просто великолепным. Подкрепившись, я поделился с Отто
дорожными соображениями, и вот что он сказал мне в ответ:
— В нашем гороте нет преступность. Если не котите, мошете
не ферит. Апсолютно нет — и не нато!
НАТО как Атлантический блок здесь, разумеется, ни при чем,
и во избежание дальнейших недоразумений я опускаю акцент
собеседника.
— Давайте представим себе такую схему,— продолжал
Отто.— Наша дипломатия и армия — это наше боевое охране¬
ние. Наша экономика — это главные силы. Вся остальная жизнь,
наш быт — это тыл. Но в тылу должен быть полный порядок.
Тыл должен быть спокоен.
Как и любая другая, эта метафора, возможно, чуть-чуть при¬
храмывала в сравнении со стройностью мыслей автора. Но я
хорошо понял Отто, хотя и спросил не без легкой иронии: «Где
же вы оставили место литературе и искусству?»
— Везде! — сразил меня одним махом Отто и тонко улыб¬
нулся:— Но ведь сейчас мы говорим о другом. Зачем нам, опи¬
469

сывая чужие нравы, вдалбливать в неокрепшее сознание юно¬
ши или девушки ту мысль, что отнять деньги у своего ближнего,
в сущности, не так уж трудно и что, например, в Штатах при
огромном полицейском аппарате большинство таких эксцессов
сходит безнаказанно. Почему мы должны печатать отчеты о про¬
цессе живодера Мэнсона и популяризовать его разглагольство¬
вания? Буржуазной прессе все равно — полет космонавта или
преступление гангстера. И то и другое — сенсация. Нет, нет!
Нам это не подходит. Мы тут живем недалеко от границы. Отту¬
да тянет подчас в нашу сторону таким смрадом, что хоть нос
затыкай. И скажу вам по секрету...

Что мне хотел сказать по секрету Отто, я так и не узнал: при¬
несли кофе, и он принялся энергично размешивать сахар.
— На чем я остановился? — спустя несколько мгновений
спросил Отто и досадливо поморщился: — Проклятый склероз!
— Никакого склероза нет. Его вообще не существует,— от¬
кликнулся я, никак не подготовив собеседника к столь порази¬
тельному заявлению.

— Как это нет? — изумился Отто.
— Очень просто. Нет, и дело с концом. Одна фирма изгото¬
вила диктофон размером с цветочек в петлице пиджака. Аппа¬
рат записывает все, что говорит его обладатель. И каждый раз,
когда речь обрывается, начисто стирает все, кроме последней
фразы. Тот, кто не может вспомнить, на чем остановился, нажи¬
мает кнопку, и диктофон тотчас же воспроизводит эту послед¬
нюю фразу вам на ухо. Вы с нее спокойно стартуете и несетесь
дальше, до следующей остановки. Фирма рекламирует новинку
так: «Нажмите кнопку — и нет склероза!»
— Скажите скорее,— вскричал Отто,— скажите скорее, как
называется фирма? Где вы читали объявление?
Пришлось выдержать паузу.
— Забыл, не помню.— И я растерянно потер виски.
— Хороший виц! — Отто как ребенок рассмеялся анекдоту.
Мы перешли в бар. Там снова пили кофе, не забывая при¬
хлебывать «Корн» из маленьких рюмочек богемского стекла. Се¬
дой, худощавый бармен с таким же хрящеватым носом, как у
моего собеседника, в оранжевом жилете, похожем на спецодеж¬
ду рабочих службы городского хозяйства, одобрительно погля¬
дел на нас. Наверное, он охотно испил бы рюмку в нашей компа¬
нии: бар пустовал.
Мне было не до того. Я хотел разговорить Отто. Между тем
он продолжал улыбаться, а после взрыва на тему преступности
все больше помалкивал и снова превратился в потухший вулкан
с радугой улыбок у вершины. Удивительно все-таки, как междо¬
метия вкупе с оживленной мимикой создают иллюзию тесного
470

общения. Однако это не заменяло прямого разговора. Его несло¬
воохотливость начинала стеснять. Может быть, он все еще при¬
сматривался ко мне? Я знаю, что нужно делать в таких случаях:
рассказывать о себе.
Начал я с войны, понимая, что по возрасту обоих все самое
главное в нас идет оттуда, из того времени. Хотя он-то вряд ли
воевал, томился, наверно, в гитлеровском застенке или скитался

в антифашистской эмиграции.
Я рассказал ему о первых днях московской обороны, о пер¬
вой бомбардировке нашей столицы и о том, как боялся ее, ду¬
мая, что все будет разрушено, а потом, стоя на чердаке вторым
номером в составе команды ПВО редакции «Красной звезды» и
убедившись, что ничего особенного не происходит, а страшный
грохот, как сказал майор-артиллерист Володя Смирнов, распо¬
ложившийся рядом со шлангом в руке, производят наши зенит¬
ки, прилег на кучу противопожарного песка да и заснул, а наут¬
ро получил в приказе выговор за сон на посту. Рассказал о двад¬
цати восьми героях-панфиловцах, о девизе их вожака Василия
Клочкова: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Моск¬
ва!» Рассказал о Курске, где родился, и о Курской дуге, где вое¬
вал. Вспомнил, как писал в «Красную звезду» статью «Отстоим
Сталинград!» и как вырвались из глубины самого сердца слова:
«За Волгой для пас земли нет!»
Отто слушал очень внимательно и ни разу не улыбнулся,
даже когда я рассказал о выговоре. Напротив, одобрительно¬
строго качнул головой: дескать, все правильно, проштрафился —
прими наказание, а как иначе? Он только коротко сказал: «Один
писатель помог мне стать человеком».

Воспоминания перенесли меня в те страшные и необыкновен¬
ные годы, взволновали, стало грустно и досадно на себя за из¬
лияния души перед почти незнакомым, в сущности, хотя и сим¬

патичным человеком. Пересилив настроение, я все-таки спросил:
— Ну, а как вы стали начальником полиции? Были старым
социал-демократом? Коммунистом? Сидели при Гитлере в конц¬
лагере?
— Нет,— скромно ответил Отто.— Я не был ни старым ком¬
мунистом, ни даже социал-демократом. Но и нацистом тоже не
был. Я был старым военнопленным. И сидел не у Пилера, а у
вас, в лагере для военнопленных. Правда, не только сидел, но и
работал и учился в школе. Было такое учебное заведение. Я хо¬
рошо проветрил у вас свои мозги. Они были замусорены таким
вздором, что и сейчас, вспоминая то время, я только головой
качаю... Плен, конечно, не сахар. Но свое высшее образование
я получил у вас. Вы слышали о полковниках Вильгельме Адаме
и Луитпольде Штейдле?
471

— Да,— подтвердил я.— Они тоже были в советском плену
и, кажется, после войны играли видную роль в вашей респуб¬
лике.

— Ну вот видите,— обрадовался Отто.— В Сталинграде по¬
сле полного разгрома моей части я служил в 767-м гренадерском
полку под командованием Штейдле. Все уже шло к концу, и от
этого полка осталось всего тридцать четыре солдата и одиннад¬
цать офицеров. Как жуткие призраки, бродили мы среди руин.

Жрать было нечего. Ефрейтор Шредер — ординарец полковника
Штейдле — рассказал то, что услышал в штабе. Последний са¬
молет доставил нам из-за пределов «котла» дюжину ящиков с
презервативами, четыре тонны майорана, ящики с перцем, две¬

сти тысяч брошюр отдела пропаганды и два огромных чемодана
с хорватскими медалями. Зачем медали и почему хорватские?
В «котле» действовал когда-то артиллерийский дивизион из хор¬
ватов. Все это казалось невероятным, словно загружала самолет
команда сумасшедших.

Я уже понял, что там, в Берлине, сидят маньяки, и думал, как
бы сдаться в плен. Товарищи называли меня «железный Отто»,
нет, не за фронтовые отличия — я был связистом при штабе. И не
за особую выносливость — в детстве я много болел и теперь был
солдатом, как все.
— Так за что же?

— Сам за собой я того не замечал, хотя говорили, что я ни¬
когда не улыбался, такой уж был меланхолик. Если рассказы¬
вали анекдот — не смеялся я один. Вот они и говорили: «Желез¬
ный Отто никогда не улыбнется...»
Итак, я стоял у пролома в стене и видел всего лишь на рас¬
стоянии каких-нибудь двухсот метров советский танк «Т-34». Во¬
круг царила тишина. Ваши предъявили ультиматум и ожидали
решения наших начальников. Я подумал: а что, если мне плю¬
нуть на все, подобраться к танку да и поднять руки повыше?
Не получу ли я пулю в спину от кого-нибудь из офицеров, кто на¬
глотался-присланного перца и нацепил себе на грудь еще и хор¬
ватскую медаль?
И вдруг я услышал чей-то голос по ту сторону стены: это был
голос командира полка Штейдле. Я осторожно выглянул из-за
пролома и увидел рядом с полковником генерала, то был фон
Даниэльс — командир нашей 376-й пехотной дивизии. В послед¬
ние недели глубина обороны так съежилась, что мы хорошо уз¬
нали начальников в лицо.

Я ясно слышал каждое слово Штейдле. Похоже, он объяс¬
нял генералу, что такое белое, а что — черное. Он говорил: «Впе¬
реди уже нет солдат. Фактически мы с вами уже в плену. Мои
гренадеры изнурены, они просто валяются на первом этаже вон
472

того дома.— И обернулся, чтобы показать здание за своей спи¬
ной, а я поспешно отпрянул назад.— Чего мы ждем,— продолжал
Штейдле,— мы больше не способны воевать. Берлин и командо¬
вание запрещают нам капитуляцию, но разве вы не понимаете,

генерал, что все стало бессмысленным. Русские сейчас играют с
нами, как кот с одуревшей мышью. Их ожидание не будет дол¬
гим. Нам важно сдаться еще до того, как они возобновят на¬
ступление».

Как сейчас, вижу всю эту картину. Штейдле говорит все бо¬
лее горячо и уверенно, генерал ворошит палкой груду какого-то
тряпья на обледеневшей земле. Вечером командир дивизии Эдлер фон Даниэльс отдал приказ о сдаче в плен. Это произошло
за несколько дней до всеобщей капитуляции...
Ну а дальше? Был в плену, имел счастье слышать Вильгель¬
ма Пика, Вальтера Ульбрихта, познакомился с немецкими пи¬
сателями Эрихом Вайнертом, Вилли Бределем. И однажды в
группе военнопленных беседовал с Иоганнесом Бехером. Конеч¬
но, раньше я его не знал, а к тому моменту уже понял, что не
знаю многое, что должен был бы знать. Он произвел на меня
сильное впечатление. Вот это голова! У нас в цейхгаузе не наш¬
лось бы для нее каски подходящего размера.

Он поздоровался и спросил: «Кто из вас читал писателя То¬
маса Манна?» Никто не сказал: «Я!» В гитлерюгенде поощря¬
лось не чтение, а пение.
«А кто хотя бы слышал о нем?» Я встал и отчеканил: «Я слы¬

шал». Все-таки мой отец был учителем, и слышать я кое-что
слышал дома, хотя иногда замечал, как смолкали отец и мать

при моем появлении. О чем они говорили вдвоем?
Между тем этот Бехер спокойненько так еще спросил: «Ну,
а знаете ли вы, что писатель Томас Манн, известный всему миру,
кроме вас, сказал: «Антикоммунизм — это самая большая глу¬
пость XX века»?»

Вот тут, в этот самый момент, я, кажется, улыбнулся. Навер¬
но, улыбаясь, прощался со своей личной глупостью. Я ведь ве¬
рил тому, что говорили офицеры, и считал коммунистов исчади¬
ем ада. Я понимал: одной улыбки маловато для прощания с та¬
кой колоссальной глупостью. Но я зачел себе также и пребыва¬
ние в Сталинградском «котле» и все, что я передумал за этот
срок. И я сказал себе: больше никаких глупостей! Прежде всего
нужно прочитать этого Томаса Манна. Библиотека у меня полу¬
чилась большая — книги всех тех немецких писателей, с какими
я встретился на советской земле.
Бармен успел еще два-три раза наполнить наши мини-рюмки,
сердце колотилось от бесчисленных чашек крепчайшего кофе, но
Отто хотел рассказывать, а я — слушать.
473

Он мне очень нравился, этот бывший солдат вермахта. И если
бы у меня спросили, чем именно, я бы знал, как ответить: он
был умен и простодушен. Такое встречается не так уж часто.
Улыбка служила ему визитной карточкой. Он предлагал ее миру
бескорыстно и щедро. А на фронте его считали мрачным, «же¬
лезным Отто». Он знал за собой эту перемену и попытался рас¬
шифровать мне тайну своего превращения. Он сказал:
— За точность не ручаюсь, я не психолог, да и тот, наверно,
скорее объяснит поведение другого, чем свое, но, мне кажется,
характер мой стал меняться после первого самостоятельно при¬
нятого решения. Потом я стал совсем веселым, понял, что ре¬
шаю не только самолично, но и правильно. Для Гитлера люди
были навозом истории. А мы ведь знаем, какая это редкая дра¬
гоценность — каждый человек. Подумайте, в Солнечной системе
его нет нигде. Это просто чудо, что он существует на Земле.
Пальцев на наших руках десять, и все они разные. Людей —
миллионы, и все они тоже разные. Поэтому человек должен жить
своим умом, объединяясь с другими общей верой.
Так я думаю и не могу иначе,— перефразировал в заключе¬
ние Отто изречение Лютера.— У меня есть теперь чувство оправ¬
данности своего существования, а значит, и хорошее настрое¬
ние.

Говоря о фронте, Отто, очевидно, непроизвольно прибегал к
лексике солдата, смешивая подчас в одной фразе два языка —
родной и русский, и сам улыбался этому лингвистическому сим¬
биозу. Но маленький психологический этюд исполнил на изыс¬
канном немецком языке, помолчал и добавил:
— Не подумайте, будто я так уж горжусь тем, что наша груп¬
па опередила общую капитуляцию. Хотя кто-то должен был на¬
чать. Мне важно другое. Я сам принял решение. И не будь при¬
каза Даниэльса — осуществил бы задуманное сам, даже с рис¬
ком для жизни. Я с горечью вспоминал робость отца. Он и мне,
своему сыну, не посмел открыть правду нашей жизни, боялся за
меня. Он-то ее знал, не сомневаюсь. Верите ли вы в мгновенное
прозрение? Я верю. Слепому сделали операцию, сняли повяз¬
ку, и он в один миг убедился — «Вижу!» Так было и со мной.
После беседы с Бехером я вдруг понял: существует другой
взгляд, другой подход, есть иная точка зрения. Черт, каким меня
запугивали с детства, был намалеван на фанере. Слова Бехера
как-то сразу освободили душу от невыносимого гнета и с пора¬
зительной ясностью ответили на вопросы, которые нормальный
человек не мог не задавать себе в этом сумасшедшем рейхе.
Теперь я знал, куда мне идти, и повеселел.— Отто улыбнулся,
сосредоточенная серьезность оставила его, и я вновь увидел это
лицо таким, каким оно мне явилось впервые,— простодушным,
474

спокойным. А эти два состояния, как я теперь уже твердо по¬
нял, и были двумя сторонами его натуры.
— Теперь закончу все же биографическую часть. Прекрасные
дни моей жизни — работа по заданиям национального комитета
«Свободная Германия». Впервые в жизни я понимал каждый
свой шаг. Я встречался на равных с командиром полка Штейдле и с полковником Вильгельмом Адамом — это была большая
военная шишка. В нашей шестой армии он служил начальником
управления кадров. Возвратившись из России, он мог присоеди¬
ниться к семье в ФРГ. Но остался в новой Германии, и семья при¬
ехала к нему. Я и моя семья сделали то же самое. Вот какие
были у нас дела после советского плена. В августе 1952 года
Адама назначили в Берлин, в штаб казарменной народной по¬
лиции, где служил и я. А потом он руководил офицерской шко¬
лой того же ведомства, и я был ее слушателем. Ну вот, как ви¬
дите,— начальник полиции. Я выбрал сам себе профессию. А вы
знаете, неподалеку отсюда работал Штейдле. Десять лет,
вплоть до 1969 года, он был бессменным обер-бургомистром
Веймара.
Обратно мы ехали поздно вечером. «Железный Отто» образ¬
цово вел машину сквозь дождик и туман. Нам не хотелось рас¬
ставаться, я пригласил его к себе. В баре мы захватили полбу¬
тылки ямайского рома, в чемодане у меня нашелся кипятиль¬
ник, и мы пили чай с ромом. Я все повторял: «Как приятно в ве¬
чер майский чай китайский распивать, как приятно в чай китай¬
ский ром ямайский подливать», а Отто заметил: «Я бы в этот
чай подлил кубинского рому»,— прищурился и улыбнулся сов¬
сем по-особому, дипломатически, сдержанно-многозначительно...
Мы сидели и говорили до рассвета — два старых солдата неког¬
да враждовавших армий.
— Ну, а как все-таки с преступностью в городе? Неужели
совсем ничего?

— Немножко есть,— неожиданно признался Отто.
— И какой же процент раскрываемости? — спросил я, нахва¬
тавшись специальной терминологии в телепередачах «Человек и
закон».

— Девяносто пять процентов,— поклялся Отто.
Мы долго и крепко жали друг другу руки и обещали писать.
В одной из открыток Отто посулил скорый приезд в Москву.
И потом замолчал. Я послал несколько писем и не получил от¬
вета. Когда моя приятельница литературный редактор «Знаме¬
ни» Ольга Трунова уезжала в ГДР и как раз в те места, где мы
познакомились с Отто, я попросил ее разузнать о причинах его
475

молчания. Она звонила ему, была у него дома. Но самого Отто
уже не застала. Он умер от разрыва сердца.
Я часто вспоминаю «железного Отто», ту поездку в горы, его
рассказ и его улыбку. Думаю о том, как человек теряет себя и
как находит. В конце-то концов каждый вносит лепту в понятие
«личность и общество». И жизнь человека троекратно дорога,
если он живет с ощущением: без меня народ не полный. И ска¬
зал эти вещие слова мой бесценный друг военных лет Андрей
Платонов.

А что же гейневский дрозд? Старый, но все еще неугомонный
и веселый, он примолк на мгновение, перестал насвистывать свою
озорную песенку. Он ведь не тетерев, не глухарь и, когда поет —
фьюить-фыоить, слышит не только себя.

ОСТРОВ
СВЯТОЙ АНАСТАСИИ

В Бургасе жарко. Сколько градусов в тени, сколько на солнце,
не знаю. Да и к чему это праздное любопытство, что оно спо¬
собно изменить: убавить зноя? Жарко — и все. Я иду по аллее
приморского бульвара к памятнику Пушкину. Кроны деревьев
не дают спасительной прохлады. Солнце выкатилось в зенит и
бьет по бульвару прямой наводкой. Голова идет кругом. Зачем
и куда я иду? Да, к Пушкину... Где он? Вот Мицкевич. Значит,
дальше, еще дальше. Там у меня встреча с Панайотом Ярымовым. Каков он, этот человек с именем и фамилией, в которых, на
мой слух, звучит что-то и греческое и татарское, какие-то семан¬
тические отголоски веков, смешение племен и рас.
Впрочем, какая разница, толст Ярымов или худ, брюнет он
или блондин, расчетлив или сентиментален? Какое мне до этого
дело? Всего сутки я проведу в Бургасе. Не знал Ярымова до сих
пор и вряд ли увижусь с ним в будущем. К тому же палящее
солнце выжигает в зародыше малейшую инициативу сознания.
Но почему же так жарко? Ах, да, конечно, Бургас просто-напросто не знает, что такое северные ветры. Стена Балкан пре¬
граждает им путь. Жара здесь невозбранно накапливалась из
десятилетия в десятилетие: некому ее рассеивать, чередовать с

холодами. Этой жары собралось здесь вагонами. Интересно,
нельзя ли ее экспортировать? В каком виде? Парообразном?
А нельзя ли ее сжимать, превратить в некий конденсат? Может
быть, можно придавать ей твердую форму — выпускать клима¬
тические букеты?
Но еще вопрос, согласятся ли северные страны импортиро¬
вать этот зной в свои пределы. Помню, как-то плыли мы на па¬
роходе из Красноярска к острову Диксон. Среди узлов и чемо¬
данов сидела ненецкая семья: отец с короткой трубочкой в вы*
щербленных зубах, мать в меховом подобии капора, дочь в вы¬
шитых бисером унтайках. Мы разговорились с дочкой. Она кон¬
чила семилетку, возвращалась в родные края. Хорошенькая, с
прелестными кофейными глазами, матовой розовой кожей на
скуластеньком лице, она рассказывала про свою старшую сест¬

ру. Забрел однажды в их места русский плотник, профессия его
пригодилась и в тундре. Но недолго он прожил у ненцев, влю¬
бился без памяти в эту самую сестру и увез ее, тоже влюблен¬
ную и счастливую, на свою родину. Теперь сестра пишет, что все
477

хорошо, она рада своей судьбе, но не может жить там из-за пло¬
хого климата, болеть начала. И решила она возвращаться до¬
мой, иначе, чувствует, будет ей худо. Ну, и влюбленный плотник
поедет в тундру, он не может и не хочет расставаться со своей
ненаглядной.
— Да где живет ваш плотник, в каких таких гибельных для
здоровья местах? — вскричал я раздосадованный.
— На Полтавщине живет, на Полтавщине,— горестно всплес¬
нув руками, ответила выпускница семилетки.— Там оцен зарко.
Зарко, зарко!
Это на нашей Полтавщине-то жарко и плохой климат? Инте¬
ресно, что бы сказала ее сестра, если б вышла замуж за бол¬
гарина и уехала в Бургас, думал я, идя по приморскому бульва¬
ру, а между тем вспоминая, как тогда, на пароходе красоточка
ненка обвела взглядом просторную панораму реки и восторжен¬
но прошептала:
— А здесь как хоросо! Посмотрите!
Енисей — большой мастер по части пейзажей. Но тогда он
устроил такое, что оставалось только развести руками. Пред¬
ставьте себе: ветер гонит волну, и кажется, будто река течет в
одну сторону, а пароход движется в другую. Облака бегут наис¬
косок, словно переходят реку по небесному броду. Низкие бере¬
га с невысокими деревцами, как будто взявшимися за руки, кру¬
жатся в гигантском хороводе. Все движется, перемещается, как
на ярмарочной карусели. Солнце, прищурившись, кроет эту ени¬
сейскую фантазию то ослепительно румяным, в цвет хорошень¬
кого личика юной ненки, то красно-голубым, и вы с веселой
ошалелостью, с истинным восторгом смотрите на это кипение,
на игру света, движения и пространства, на пляшущий водово¬
рот земли и неба.
Но это все тогда, в тот день, в тот миг, при столь редкой в
этих местах дерзости солнца, затеявшего спор с ветром. Обычно
же Енисей тускл, как старинное зеркало, вправленное в тонкую
раму сомкнувшихся впереди, у линии горизонта, берегов. Во¬
круг все блекло, и холодное солнце скупо освещает и реку, и
пустынную тундру, тающую далеко в необозримости. Нужно
родиться здесь, как эта милая ненка, чтобы каждой кровинкой
ощущать свою привязанность к этим серо-серым бесконечностям:
и благодарно ловить каждый штришок, возникающий в как бы
нечаянном взаимодействии переменчивого солнца с облаками,
когда оно вдруг, как тогда, дважды отразится в них,— кармин¬

ный отсвет на их нижней кромке и пурпурный — чуть повыше,
на второй гряде. И это только коротким летом. А осенью,
зимою...

Почему же я вспомнил эту поездку на Диксон, идя на сви¬
478

дание с Панайотом Ярымовым и сейчас, когда пишу о нем? Бур¬
гасская жара? Да, конечно, на томительном юге по контрасту
северянам вдруг приходит на память морозная зима, и прош¬
логодний ледок холодит спину. Но ведь не только эта простей¬
шая параллель, а что-то еще? Тогда на Енисее я спросил у моей
собеседницы в вышитых бисером унтайках, что она думает де¬
лать дальше: будет ли учиться или останется с родителями? Она
ответила, что хотела бы поехать во Вьетнам. Я ахнул от неожи¬
данности. Спросил:
— Зачем?

Она посмотрела на меня строго и удивленно:
— Как зацем? Помогать им. Я умею стрелять.
Во Вьетнаме тогда только начиналась борьба с американ¬
скими интервентами. И моя собеседница, решив, что говорит с
человеком отсталым и темным, дала мне урок политграмоты.

Она мне быстро объяснила, в чем состоит интернациональный
долг советских людей, и я подумал тогда: бог ты мой, и мы еще
поругиваем нашу школу! А ведь это юное существо уже в пер¬
вых классах начало впитывать прекрасные идеи нового времени.

Быть может, отец ее и слыхом не слыхал о наших добровольцах
в Испании, а вот эта пичужка думает о Вьетнаме.
— Но ведь там очень жарко,— сказал я, восхищаясь моей
новой знакомой. Она помолчала и, стесняясь, тихо ответила:
— Я там не останусь замуж. Я постреляю и вернусь.
...Издали я увидел бронзовый бюст поэта. Не успел подойти
к нему, как мне навстречу шагнул человек. Панайот Ярымов
черен, худ, резок в движениях. Большие карие его глаза, как два
табло на неведомом состязании. Они изменчивы, все время ре¬
гистрируют и показывают ход и результаты азартного соперни¬
чества каких-то сил.

— Как вы меня узнали?
— Ну, это просто,— ответил Ярымов и больше ничего не при¬
бавил по этому поводу.— Идемте, я вам покажу все, что успею.
Вы ведь завтра уезжаете.
Говорил он по-русски очень чисто, с легчайшим акцентом, но
с характерными для нашей речи оборотами. Может быть, жил в
России? Я о нем ничего не знал, кроме того, что он председатель
Бургасского отделения Общества советско-болгарской дружбы.
Еще в Софии мне дали его телефоны и обещали, что мой приезд
не будет для него неожиданным. Я добрался до Бургаса позд¬
ним вечером, но все же рискнул ему позвонить из гостиницы, и
он назначил мне место встречи, вкусно и весело приговаривая
при этом:
— У Пушкина, у Пушкина...— Потом еще раз повторил: —
Завтра в десять утра. А сейчас будем спать.
479

Я попросил еще раз прощения за неурочный звонок, пожелал
незнакомому еще собеседнику спокойной ночи и, ободренный его
скороговоркой «У Пушкина, у Пушкина», продекламировал в
трубку:
Проходит ночь, огонь погас,
Остыл и пепел; вод пучина
Белеет; близок утра час;
Нисходит сон на славянина.

Наступила пауза. Я мысленно бранил себя за неловкость: ни
с того ни с сего полез со стихами к незнакомому человеку. Ну
да делать нечего. Я сказал «До свидания!», но неожиданно в от¬
вет получил повелительное: «Подождите!» Подождал и вдруг
услышал — с того конца провода донеслось:
Но сладкий сон не переносит
Теперь героя в край чужой,
В поля, где мчится бурный бой,
Где меч главы героев косит...

Я издал возглас удивления, но в трубке прозвучал короткий
смешок, вслед за тем раздался щелчок и сигнал отбоя. Ярымов
становился загадочным.

И вот мы ходим с Ярымовым по бургасским улицам. Он рас¬
сказывает историю города, но легко, без педантизма экскурсо¬
вода перескакивает в наши дни, потом вообще надолго бросает
Бургас и начинает энергично продираться сквозь буреломную
чащу международных отношений. Он пожимает плечами, каса¬
ясь последнего заседания английской палаты лордов: «Посмот¬
рел бы Иоанн Безземельный, в какую говорильню превратилась
его хартия баронских вольностей!» Он морщится, будто от го¬
ловной боли, говоря о тихоокеанских проблемах («Американцы
обмахиваются веером японской политики»). Он негодует при од¬
ном лишь упоминании о происках Бонна («Этому Штраусу не
вальсы нужны, а реваншистские марши»).
Ярымов резок не только в жестах, но и в суждениях, остро¬
умен, афористичен, рассуждает уверенно, тоном знающего, жи¬
тейски опытного человека.

Я слушаю его, вставляю реплики, приглядываюсь. Какое-то
смутное воспоминание вдруг прошелестело над моей головой и
тотчас же растворилось, когда он резко и чуть грубовато гово¬
рил о международном положении; отблеск какого-то отгорев¬
шего огня мелькнул перед глазами и исчез, чья-то бесплотная
тень легла на сердце и мгновенно растаяла. Когда я слышал
480

этот хрипловатый голос и видел эти порывистые движения? На
кого похож этот мой случайный собеседник в жарком Бургасе?
Нетерпеливо я перебил Ярымова:
— Вы хорошо знаете русский язык и Пушкина...
— Правда? — живо, но с неожиданной застенчивостью от¬
кликнулся он.

Я сказал ему о своем вчерашнем удивлении, когда он с такой
легкостью продлил по телефону пушкинские строки из «Ва¬
дима».

Ярымов усмехнулся:
— Вадим-тираноборец. Наш человек!
Мы поговорили об этой полулегендарной личности рюриковских времен. Екатерина Великая охаяла его борьбу с варяжским
самодержавием в одной из своих пьес. В ответ, презрев монар¬
ший гнев, драматург Княжнин написал в 1789 году трагедию
«Вадим Новгородский». Ее публично сожгли по приказу импе¬
ратрицы уже после смерти автора. Образ сурового древнесла¬
вянского республиканца привлекал внимание декабристов и воз¬
ник в «Думе» Рылеева. Из исторической тьмы придвигается к
нам фигура вождя тираноборческой партии. Короткое летопис¬
ное под 869 годом известие о Вадиме уже сколько веков трево¬
жит воображение историков и поэтов. Сквозь миллионы дней и
ночей кто-то неведомый негодует и печалится: «Того же лета
оскорбишася новгородцы, глаголюще яко быти нам рабом и мно¬
го зла всячески пострадати от Рюрика и от рода его. Того же
лета уби Рюрик Вадима храброго и иных много изби советников
его».

— Наш человек,— повторил Ярымов,— жаль, Пушкин не до¬
писал поэму. А русский язык — что же, разве удивительно, когда
его знает болгарин? — И замолчал.
Мы шли по улицам Бургаса. Город молодой. Ему нет и трех
столетий. Его первые дома построили рыбаки из Поморья и Созополя. Он рос без старинного наследства, собственными силами.
Его традицией становится промышленное развитие, иностранные
флаги торговых судов в порту и курорты на темно-серых пес¬
ках, богатых магнезитом, железом, жадно поглощающие солнце.
Покружив по городу, мы снова вышли к морю.
— Вон там, впереди, остров,— протянул руку Ярымов.— Ви¬
дите?
В ослепительной круговерти волн и солнечных бликов я не
различил ничего, кроме тоненькой черточки, слабой дымки, а

может быть, и это мне только почудилось. Но Ярымов говорил
об острове так, словно не только ясно видел его очертания, но
уже подплывал к нему или стоял на его земле. Остров издавна
носил имя Святой Анастасии, он скалист, безводен, лишен
31 Заказ 3743

48!

растительности. Расположен вблизи мыса Чукало — «это в пяти
километрах отсюда. Видите?». Площадь островка не достигает
и гектара, зато он вылезает из воды на десять метров вверх.

У него две макушки — монастырь и маяк.
— Угрюмое, должно быть, местечко,— заметил я.
— Да, не библейский рай. Даже монастырь там служил
тюрьмой.
— Хорошо бы туда добраться.
— Правда, хотите?— Ярымов прищурился и как-то непри¬
крыто оценивающе посмотрел на меня.— Ну что же, если дей¬
ствительно хотите, то доберемся, правда, не на миноносце. Воз¬
вращение могу гарантировать.— И он неожиданно рассмеялся.
Нет, решительно, этот человек не поддавался быстрым опре¬
делениям. Мы с ним провели уже полдня, а я еще ничего о нем
не знал. Он разговаривал оживленно, даже бурно, но иногда с
недомолвками настолько твердыми, что они пресекали любую
настойчивость собеседника. Вот и сейчас — этот неизвестно от¬
куда выскочивший миноносец, смех.
— Чему вы рассмеялись? — рискнул я спросить и немед¬
ленно получил шлепок:

— Просто так, для пищеварения.— А ярымовские глаза-таб¬
ло, сверкнув, отметили какой-то результат.
Он оставил меня одного. И через двадцать — тридцать минут
вернулся: все устроил, споро и хорошо. А может быть, это был
«экспромт», заранее приготовленный, не знаю. Как бы там ни
было, на лодке с мотором мы плывем к Святой Анастасии.
На острове оказалось все точно так, как рассказывал Яры¬
мов. Скалы выросли перед нами, словно тюремные стены. Между
ними прямо от моста-причала вырублен тесный проход. Перед
нами мраморная доска, вделанная в камень, и на ней какая-то
надпись. Читаю: «29 июля 1925 года в тюрьме острова Анаста¬
сия было поднято восстание и совершен побег 43-х коммуни¬
стов — борцов против фашизма, за свободу нашего народа. В их
честь остров получил название «Большевик».
Я обернулся к спутнику с искренней обидой:
•— Что же вы мне сразу не сказали?
— Ну, если сразу все сказать, о чем будем говорить дальше?
Ярымов по-прежнему неуязвим.
Тысяча девятьсот двадцать пятый год. Какое далекое время!
На Европу наступает фашизм. В Италии бесчинствуют черно¬
рубашечники Муссолини. Набирают силу гитлеровские штурмо¬
вики в Германии. Примо де Ривера заливают кровью испанскую
землю. Свирепый режим Цанкова охотится за коммунистами в
Болгарии. Фашизм репетирует поджог рейхстага — взрывом
разрушен Софийский собор, и после этой чудовищной провока¬
482

ции пошли облавы на болгарских революционеров, воцаряется
жестокий белый террор. Страна объявлена на военном положе¬
нии. Введен комендантский час, военные суды, ограничены те¬
лефонные разговоры. Аресты, допросы с пытками, переполнен¬
ные тюрьмы, расстрелы. Мальчишкой, спозаранку бегавшим в
киоск за газетой, я знал имена душителей Европы, и среди них
имя Цанкова было не последним. Помню фотографию в «Прав¬
де»: группа болгарских революционеров, живьем закопанных по
шею в землю.

Сейчас сквозь старые газетные листы вдруг выглянула жи¬
вая плоть прошедшего времени — этот одинокий, скалистый ост¬
ров, это мрачное монастырское здание, замшелое, похожее на
валун, на сколок чуждого земле гигантского метеорита, зале¬
тевшего из инопланетных пространств, этот квадрат мрамора,
знак славы героев-коммунистов. Долга история, коротка жизнь.
И счастливо поколение, которое может связать начала и концы
современных ему проблем. Такое счастье испытал я на острове
Святой Анастасии, носящем теперь новое имя — Большевик.
Там, как говорят военные, «на местности», и рассказал мне

Ярымов историю побега сорока трех коммунистов. Ночью в гос¬
тинице я записал весь этот день с ним, его реплики, словечки,

свои ощущения. Но на самый рассказ об узниках у меня уже не
хватило сил: сморил сон. А на следующий день вступили в права
новые заботы. Поэтому сейчас я могу лишь своими словами и
сжато воспроизвести то, что услышал тогда во дворе монасты¬
ря-тюрьмы — замкнутом четырехугольнике между казематом,
хилой церквушкой и маяком.

Ярымов рассказывал в цвете — так, что все было отчетливо
видно. Возникали перед сознанием люди — незаурядные, воисти¬
ну фаланга богатырей, кованных из чистой стали. На остров их
вез миноносец. Едва ступив на его борт, они стали обсуждать
возможность захвата корабля. Тень броненосца «Потемкин» ви¬
тала над ними. Но у заключенных не было оружия — ни одного
пистолета, ни одного ножа. Да и малый путь к месту назначения
не оставлял времени для действий. Зато в первые же часы пре¬
бывания на острове узники начали думать о реальном плане за¬
хвата оружия и бегства в горы Странджи. Они уже прошли все
муки следствия с применением допросов «третьей степени», они
подвергались «психическим атакам» и физическим истязаниям,
были истощены, измождены. Островная тюрьма означала для
них конец следствия, ожидание судебного процесса и заранее
продиктованного приговора: казнь или многолетняя каторга.
Душою пленников Святой Анастасии был Теохар Бакырджиев — руководитель партийной организации Бургасского окру¬
га. Высокий, худой, бледный, с впалой грудью, он потерял счет
483

своим арестам и побегам. Твердости, смелости и спокойствию
этого тридцатилетнего человека поражались испытанные под¬
польщики.

Как же им удалось бежать с острова? Нужно было голыми
руками обезоружить одиннадцать неусыпных стражей во главе
со старшим унтер-офицером, найти средства переправы на берег
к югу от острова, откуда всего ближе до лесов и горных лаби¬
ринтов Странджн. Выработка плана, отбор людей для активных
действий, точная выверка мельчайших деталей операции — на
все это у заключенных был краткий срок. Они не могли отвести
подготовке месяцы: никто не знал, когда их вернут обратно на
материк. Каждый упущенный день грозил провалом дерзкого за¬
мысла. Но все это — восстание, захват оружия — было бы толь¬
ко половиной дела, да еще, наверно, не самой сложной. Летняя
ночь быстролетна, значит, саму переправу следует провести поч¬
ти молниеносно. Но ведь сорок три человека... А дальше? От ме¬
ста намеченной высадки до турецкой границы—а куда же
еще? — почти два дня пути. Но здесь, разумеется, не миновать
погони. Как это все спланировать, как осуществить? Все сдела¬
ли коммунисты. Шестого июля их привезли на остров. В ночь на
тридцатое июля они бежали.
Первоосновой плана стала психологическая акция. Следова¬
ло успокоить охрану, демобилизовать ее морально. Расчет был
поразительно тонок и может войти в учебники по психологии.
Одиннадцать охранников, волей начальства поселенные на ост¬
рове, длина которого не превышала ста шагов, и сами ощущали
себя в известной степени не только тюремщиками, но и заклю¬
ченными. Смены не полагалось. Караул их был, по существу,
бессонным. Семьи далеко. Нет увольнительных в город. Только
вдали сияет огнями Бургас с его трактирами, кинематографом и
музыкой в садах... И вот заключенные предложили дать своими
силами любительский концерт, не выходя из тюрьмы. Унтерофицер после некоторого раздумья согласился. А почему бы
нет? Коммунисты вблизи оказались не так страшны, как о них
пишут газеты. Ведут себя тихо, покорно, даже услужливо. Ма¬
нера поведения, выработанная заранее, сыграла свою роль.
Итак, концерт. Сценой служил балкон полуразрушенного
дома, нависший над тюремным двором. Нашлись чтецы, танцо¬
ры, певцы. Быстро составился хор. Представление понравилось.
В ответ узникам увеличили время прогулок. «Любимцы публи¬
ки» получили возможность ходить по территории острова. Куда
они убегут? Кругом вода.
Тем временем шла энергичная подготовка к побегу. Василу
Новакову, весельчаку и умнице, поручили сблизиться с началь¬
ником охраны Николовым. Новаков с жаром взялся за дело.
484

Унтер-офицер клюнул на рыбную ловлю. Васил изготовил сна¬
сти и предложил поудить с лодки. Ну что же, риска нет. Боль¬
шому начальству из Бургаса не видать, что происходит на ост¬
рове. А свежая рыба — лакомство. Починили рассохшееся су¬
денышко, приметили мимоходом и другую лодку. И начальник
охраны вместе с Новаковым стал под вечер выходить в море,
правда неподалеку, под скалы.

Время подгоняло. Однажды из Бургаса на остров прибыли
судебные чины, прокурор и вручили заключенным страшные об¬
винительные заключения. Значит, скоро процесс, а там и рас¬
права.

И вот назначен срок. Васил Новаков без труда еще днем, на
прогулке, многозначительно посмотрев на небо, соблазнил на¬
чальника вечерним клевом, и перед объявленным концертом, до¬
вольные друг другом, они отчалили. Остров словно бы вымер в
этот час. Жизнь его обитателей сосредоточилась вокруг сцены.
На подмостках жиденький хор тянул гайдуцкую песню, а тем
временем по сигналу Теохара Бакырджиева активисты наброси¬
лись на двух часовых, обезоружили их, связали, выскочили во
двор, где среди зрителей стояли остальные солдаты. Под дула¬
ми винтовок охранники подняли руки. Группа заключенных, пе¬
реодетых уже в солдатскую форму, ожидала в укрытии у при¬
чала лодку с Новаковым и унтер-офицером. Увидев шагнувших
к нему людей, начальник охраны пролепетал: «Я вам ничего
плохого не сделал, пощадите!» У него отобрали ракетницу, из
которой он мог дать сигнал тревоги береговой охране Бургаса,
связали. Солдат накрепко заперли в караулке. Перепуганному
смотрителю маяка пригрозили смертью — всюду найдем! — если
он не будет светить без перебоев, так, как если бы ничего не
случилось.

Все было кончено в полчаса без кровопролития. Теперь ре¬
волюционный караул нес охрану острова. До рассвета на двух
лодках переправились все сорок три человека. Утро застало их
на угодьях села Свети Никола. Они тронулись в путь, как на
войне,— с разведкой, высланной вперед, с боевым охранением на
флангах. Оглядываясь, они видели еще свет островного маяка,—
он работал исправно всю ночь...
Как они шли и дошли, не буду здесь говорить. Тем более что
на этом и оборвал тогда свой рассказ Панайот Ярымов. Нам
нужно было возвращаться в город. Уже позже я познакомился
с извлечениями из полицейских и военных архивов:
«Телеграмма
от 30 июля 1925 года; 11 часов. Экстренная. Коменданту села
Карабунар.
485

Этой ночью с острова Святой Анастасии бежало 43 конспиратора-арестанта, которые взяли форму и оружие солдат. При¬
кажите немедленно организовать погоню из всех сел общины и
схватить их любой ценой. Погоню продолжать до нового распо¬
ряжения. Большинство беглецов родом из города Бургаса, у них
интеллигентные лица.

За начальника 14-й пограничной заставы — Велчев».
Резолюция коменданта Карабунара на этой телеграмме: «Со¬
общить заместителям старост (комендантам) для исполнения и
внушить всем лесничим, пастухам и сторожам, чтобы они сле¬
дили за подобными личностями и об их появлении сразу же со¬
общали мне».
Официальная Болгария то потрясала кулаками, то истериче¬
ски заламывала руки. Власти всполошились снизу доверху. Те¬
леграммы, донесения шли во все концы без счета. Бесился на¬
чальник Бургасского гарнизона Христов. Вот его приказание:
«Телеграмма
от 1 августа 1925 года, 20 часов 30 минут. Василико, Созополь, околийским начальникам Малко-Тырново и Факии, 14-й
и 15-й пограничным заставам. Карабунар — коменданту.
После вчерашней перестрелки бежавшие конспираторы раз¬
бились на маленькие группы. Сегодня в пёрвой половине дня
двое вооруженных появились в селе Карагезлер и ранили одного
солдата. Примите самые энергичные меры, внушив всем ко¬
мендантам и участникам погони, что они должны приложить
максимальные усилия для поимки конспираторов. Начальники

пограничных застав и отряды в Гектепе должны принять стро¬
жайшие меры для охраны границы и возможных путей бегства
из Визицы, Заберново, Грамматиково и Евренезово».
Тщетно. Сорок три человека все, как один, отдельными груп¬
пами, в разные сроки — голодные, измученные до предела, за¬

росшие щетиной, в лохмотьях,— пробираясь по горам, сквозь
леса, братски поддерживая друг друга, дошли и пересекли гра¬
ницу.

Но и это не означало конца их эпопеи. Турция могла выдать
беглецов болгарским властям. Начиналась борьба за главную
цель их бунта и прорыва через кордон — за выезд в Советский
Союз.

Поздно вечером мы сидели с Панайотом Ярымовым в ресто¬
ране у порта. Мы ели сладчайшую и нежную, как крем-брюле,
рыбу с диковинным названием «лефер» и запивали ее белым поморийским «Димятом». Горели теплые огни. Играл оркестр. Не486

молодой скрипач, сойдя с эстрады, повторял танцевальные па
вслед одной, особенно нежной паре и, полузакрыв глаза, тихо
водил смычком, как бы только для этих двоих.
Час назад мы были еще на острове. Еще в глазах стоят се¬
рые скалы, шаткий балкон и этот странный хор, напряженные
лица «артистов», черная лодка с двумя рыболовами, накрытая
вечерней тенью, еще я слышу задыхающийся шепот возле кара¬
улки, резкий скрип распахнутой двери, крик, оборванный тяже¬
лым взглядом. Наваждение ярымовского рассказа длится, но
вокруг сверкает праздничный уют, маленькими айсбергами тор¬
чат крахмальные салфетки, за соседним столиком лоснятся мор¬
ды заносчивых туристов из ФРГ, вдали, в проеме двери, мерцает
шоколадная пещера бара.
Контрастные переходы всегда будоражат людей. Щемящее
чувство теснило мне сердце. Я пристально посмотрел на Ярымова. Он был спокоен, наслаждался вкусной едой, и видения
острова ничуть не тревожили его душу. Наклонившись ко мне и
утирая замасленные губы, он со смаком рассказал мне анекдот
из крепкой «мужской серии» и, не дожидаясь реакции, доволь¬
ный заключительной игрой слов, захохотал. Да, в этом человеке
не было сантиментов. А во мне вновь слабо шевельнулось какоето воспоминание, далекое, как бледный, позабытый сон. И я сно¬
ва подумал: «Где я мог видеть Ярымова, на кого он похож?»
Не желая больше путаться в догадках, я завел разговор о
бургасской жаре и нашем севере, рассказал о хорошенькой нен¬
ке и ее стремлении поехать во Вьетнам, невзирая на тропический
зной...

Он провожал меня к гостинице по опустевшим улицам Бур¬
гаса. Ночью, когда улетучивались испарения бензина, с моря,
как из аптеки, совсем отчетливо тянуло йодом и солью. Шли
медленно. В парадных целовались парочки. В темном небе жуж¬
жал невидимый самолет. Гасли последние огни на рейде и в до¬
мах. Вот стало черным окно и сразу же опять осветилось.
И вновь погасло — кто-то, наверно, поискал ночные туфли или
вспомнил, что не выключил газ.

— Жив ли кто из тех сорока трех? Неужели никого нет?
— Почему же нет? Есть, конечно. Одиннадцать человек жи¬
вут и здравствуют,— медленно ответил Ярымов и не удержался,
сострил: — Одиннадцать человек, по числу охраны.
— Ах, я хотел бы встретиться хотя бы с одним! Поговорить
подробно.
— Это можно, конечно. Но ведь вы завтра, то есть сегодня,
отбываете. Как поется: «В далекий путь товарищ улетает». На
худой конец считайте, что с одним из них вы говорили..,
— ???

— Ну, я тоже там был...

487

— В числе сорока трех? Вы шутите?
— Ярымов на такие темы не шутит.
— Слушайте, злодей, странный вы человек: почему сразу не
сказали?

— Опять — сразу? Знаете, что бывает сразу? — И он азарт¬
но рассказал мне новый анекдот из той же «мужской серии».
Потом замолчал, испытующе взглянул на меня и дрогнувшим го¬
лосом сказал:

— Да, только одиннадцать человек. Как давно все это было,
как давно! — И снова помолчал, провел растопыренной ладонью
от лба к подбородку и тихо произнес:
Он снова простирает руки
товарищам минувших лет,
забытым в долги дни разлуки,
которых уж и в мире ист...

Так в третий раз за эти сутки прозвучали пушкинские
строфы из «Вадима».
Я ошеломленно молчал и знал одно: не могу сейчас рас¬
статься с этим все еще загадочным для меня человеком: А меж¬
ду тем в Москву звали неотложные дела... В гостиничном номе¬
ре мы просидели с Ярымовым еще несколько часов, понемногу
цедили сливовую и говорили без конца вплоть до появления во¬
дителя машины, ткнувшего указательным пальцем в циферблат
своего наручного будильника: «Пора на самолет».
Забегая вперед, скажу, что мне удалось прочитать прекрас¬
ную книгу Бориса Симова — одного из сорока трех. Она назы¬
вается «Дерзкий бунт». И только из нее я узнал то, чего не рас¬
сказал мне Ярымов ни на острове, ни в номере гостиницы. Ярымову вместе с Симовым поручили обезоружить охранников. Яры¬
мов был назначен начальником революционного караула, и
именно он последним покинул остров. И еще одна деталь — ма¬
ленькая, смешная, но красноречиво открывшая мне характер со¬
беседника из Бургаса, природу его глаз-табло, регистрирующих
соперничество каких-то внутренних сил. Симов пишет об одном
из театральных представлений на острове — заключенные ста¬
вили отрывки из пьесы «Рупен уста»: «Вряд ли когда-нибудь мы
смеялись более искренне и хлопали так восторженно. Самый
большой успех выпал на долю Панайота Ярымова в роли Кюмюрджи Ахмеда. А однажды вечером он даже танцевал — полу¬
голый, с блестящими жестянками на груди, накинув рыбацкую
сеть вместо вуали, он кружился по сцене, как настоящая бале¬
рина...»
Да, каким он был, таким остался — сочетание души железно¬
го бойца с нестареющей игрой ума — живого и терпкого.
488

Но что же произошло с беглецами в Турции?
В наше не очень длинное повествование входит новый персо¬
наж— Семен Максимович Мирный. Он писал в «Литературной
газете» на скандинавские темы в пору, когда я редактировал
международный раздел газеты. Коммунист с 1918 года, он уже
в следующем, девятнадцатом году, выполняя задание партии,

через потайной лаз в блокаде сумел проникнуть в Варну. Бол¬
гарские друзья помогли ему легализоваться, и он стал студентом

Софийского университета. Потом, вернувшись в Союз, он начал
работать в Наркоминделе. В 1921 году, между прочим, сопро¬
вождал Айседору Дункан из буржуазного Таллина в Москву.
В своих мемуарах она писала, что, начитавшись всякой всячины,
ожидала себе в провожатые бородача, опоясанного пулеметными
лентами, а увидела застенчивого молодого человека и, как вско¬
ре выяснилось, владеющего шестью европейскими языками.

В конце 30-х годов он работал в Стокгольме советником у Алек¬
сандры Коллонтай, а как раз в 1925 году, когда узники Святой
Анастасии прорвались в Турцию, Семен Максимович был заме¬
стителем главы постоянной комиссии по репатриации и исполнял
обязанности советского консула в Стамбуле.
Я встретился с Мирным у него на Каляевской. Он немного
прихварывал, полеживал на диване, среброволосый, сероглазый,
с красивым овалом лица, тщательно выбритый. Между прочим,
правительство Болгарии наградило его орденом Георгия Димит¬
рова.

Тогда, в Турции, ему было двадцать семь лет, во время нашей
встречи — семьдесят один. С Ярымовым я познакомился в Бур¬
гасе лет за десять до этого, когда он приближался годам к ше¬
стидесяти, хотя никто не дал бы ему столько. Значит, и Ярымову
сегодня тоже под семьдесят. Грустная арифметика.
Тем не менее Семен Максимович был бодр, оживлен. Он
служил в Ленинской библиотеке главным библиотекарем отдела
комплектования иностранной литературы. Мы толковали о том
о сем, вспоминали прежнюю «Литературную газету», старых со¬
трудников иностранного отдела — Алмазова, Розенцвейга, фено¬
менального полиглота Валю Островского и, наконец, перешли к
болгарам.
...Консульство узнало о побеге со Святой Анастасии из га¬
зет. Сначала подумали: это известие попросту прикрывает рас¬
стрел заключенных. Цанковский режим не раз устраивал такое.
Но затем посыпались сообщения о погоне, перестрелках, воз¬
можном маршруте беглецов, и стало ясно: произошло неверо¬
ятное— совершен массовый побег из-под военной охраны, на
виду у Бургаса, с острова, который, как справедливо утверждают
детские учебники географии, есть часть суши, окруженная во¬
489

дой. Теперь, судя по всему, смельчаки пробивались к турецкой
границе. Дойдут ли? Если дойдут, то будут, конечно, интерни¬
рованы турецкими властями и опять посажены в тюрьму.
Но это не все. Болгарские газеты писали о беглецах как о
«шайке разбойников». Сфабриковать ложные обвинения нетруд¬
но. Правительство Цанкова могло потребовать выдачи интерни¬
рованных, как уголовных преступников. Значит, нужно его опе¬
редить. Поговорив с товарищами и снесясь с Москвой, Семен
Максимович поехал на прием к стамбулскому вали. Губернатор
встретил его радушно, но позеленел, узнав о цели визита. Мир¬
ный заявил, что тем беглецам, которые окажутся на территории
Турции, Советское правительство решило предоставить политиче¬
ское убежище. Вали холодно оглядел Мирного:
— Вы очень спешите. Их здесь еще нет. Я запрошу Анкару.
— Мы действительно спешим, господин губернатор, но исхо¬
дим при этом также из турецких интересов. Мы действительно
хотим заручиться вашим согласием заранее и дать вам возмож¬
ность в случае, если болгарское правительство потребует выдачи
беглецов, заявить, что оно, к сожалению, опоздало, так как уже
достигнуто соглашение с компетентными советскими органами.
А это соглашение в нашей с вами юрисдикции. Анкара останется
в стороне и вряд ли будет иметь к вам претензии. Другое реше¬
ние имело бы политические последствия. Наши общие недруги
ищут повода, чтобы промуссировать слухи об охлаждении доб¬
рососедских отношений между Турцией и СССР.
Глаза вали — две большие лиловые сливы — стали еще боль¬
ше. Но Мирный понимал, что классовое нутро губернатора мо¬
жет и не внять международным интересам его страны и до¬
бавил:
— Кроме того, подумайте, господин губернатор, даже сул¬
танская Турция не выдала в свое время царской России револю¬
ционера Петросяна по кличке Камо. Возможно ли, чтобы вы
вернули Болгарии, где установлен режим террора, людей, кото¬
рых ожидает там верная смерть? Что сказал бы мир о таком ан¬
тигуманном поступке?
Железные, точно сформулированные доводы производили
впечатление. Вали погружался в тяжелое раздумье. И тут Се¬
мен Максимович решил пустить в ход аргумент, пришедший ему
в голову в последнюю минуту:

— И потом, скажите, зачем вам возиться с интернированны¬
ми? Они ведь ничем не провинились перед вами — их нужно до¬
статочно хорошо кормить, очевидно, и лечить, одеть. Между тем
отделение МОПРа при консульстве — вы слышали об этой ор¬
ганизации? — изъявило желание взять на себя все заботы о бег¬
лецах.
490

— Но их здесь еще нет! О чем вы говорите? — вяло вскричал
вали.

— В таком случае я вынужден вернуться к началу нашей бе¬
седы,— кротко ответил Мирный.— Кстати, от границы до Стам¬
була совсем недалеко.
— Хорошо,— окончательно сдался вали.— Если они перей¬
дут границу, я дам приказ доставить их немедленно сюда, а вы
отправляйте их с первым же пароходом куда хотите.

Что происходило дальше? Разными путями, почти вконец
обессиленные, прибыли в Стамбул все сорок три человека. Их
посадили в тюрьму, но это уже было пустой формальностью.
В камерах они только ночевали, а весь день проводили на тер¬
ритории консульства. Они отсыпались, отъедались, примеряли
костюмы, одевались во все новое, с головы до ног. Они позна¬
комились с послом Я. Сурицем, с молодым Петром Павленко,
будущим писателем, со многими людьми, чья дружба надолго
вошла в их жизни. 17 августа рано утром на пароходе «Ильич»
они прибыли в Одессу.
Теперь, когда мой рассказ идет к концу, я хочу вернуться в
Бургас, в гостиничный номер. Рассвет уже белил окно. В ста¬
канах отсвечивала сливовая. Я нетерпеливо спросил:
— Как же было потом? Удалось в;ам попасть в Советский
Союз? — Я ведь еще ничего этого не знал.
— Удалось. В середине августа мы уже были в Одессе.
— Так вы были у нас?
— Не был, а жил и почти всю жизнь провел в Москве.
— А что вы делали, чем занимались?
Дальше я сведу наш разговор к анкете.
В СССР Панайот Ярымов перевелся в члены ВКП(б), начал
учиться и закончил университет трудящихся Запада. Был секре¬
тарем партийной организации хлебозавода № 3 — в юности он
работал пекарем. Был членом райкома партии Пролетарского
района столицы. Стал аспирантом Московского историко-философского института, преподавал новую историю в областной пар¬
тийной школе и историю Коминтерна в другом учебном заве¬
дении.

— Послушайте, я мог вас видеть в Москве?
— Конечно, могли. Где вы работали в начале 30-х годов?
— На фабрике имени Парижской коммуны, сначала в цехе,
а потом в еженедельной многотиражке.
— Ну так что же гадать? Я ведь был лектором МК и часто
получал лекционные путевки на заводы. Помню Краснохолм¬
скую мануфактуру, «Геофизику» и, конечно, вашу «Парижскую
коммуну». Приезжал туда не раз. Там была бойкая ячейка
МОПРа...

— Я был ее секретарем.
— Ну, так что же вы летаете, как муха над куском сахара, а
не садитесь? Не с вами ли у меня произошла такая петрушка,
когда после лекции в красном уголке группка молодежи оста¬

лась поговорить со мной, а уборщица заперла внизу дверь, ду¬
мая, что все уже разошлись? Я нервничал, опоздал на свидание
с красивейшей вдовой.— Ярымов даже и сейчас зарычал от до¬
сады.

— А кто в конце концов вылез в окно, спустился вниз по по¬
жарной лестнице, побежал в проходную, объяснил, в чем дело,
принес ключ и дал вам свободу?
— Давайте чокнемся,— коротко сказал Ярымов.
Мы чокнулись, посмотрели друг на друга с удовольствием,
молча встали и поцеловались. В номере торжествовал белый
день. Солнце уже выходило из себя.
А я теперь ясно вспомнил тот день в красном уголке обув¬
ной фабрики имени Парижской коммуны. Мы, молодые ребята,
ходили в зеленых юнгштурмовках с портупеями, свято чтили

дату 18 марта 1871 года, когда парижане начали штурмовать
небо, поселили на комсомольской даче приехавших в гости из
Германии юных спартаковцев и пели с ними «Лейся вдаль, наш
напев, над миром наше знамя реет». Фабрика работала в три
смены. Перед ее проходной на Шлюзовой набережной в красно¬
кирпичных берегах текла черная вода канала. Теперь я вспом¬
нил, как мы встречали черноволосого лектора — «кажется, он из

самого Коминтерна», как жадно слушали его слова. В красный
уголок доносился грохот штамповки, мерное жужжание загото¬
вительных цехов, свист и завывание «Анклепф-машины»... И вот
этот лектор далеких лет сидит передо мной!
— А дальше как сложилась жизнь?

— Ну что же, выходим на финишную прямую. Дальше, в
1936 году, я, естественно, поехал в Испанию. Был начальником
разведки батальона имени Домбровского, командиром балкан¬
ского батальона, дрался на Арагонском фронте, на Эбро. Де¬
лал то, о чем мечтает ваша милая ненка. В боях под Мадридом
был ранен: После поражения и похода во Францию посидел в
их концлагере «Сен сюприен», а потом куда же — в Союз, ко¬
нечно. Преподавал вплоть до войны. А когда она началась, вы¬
полнял специальные поручения — без дела не сидел. Вернулся
в Болгарию в октябре 1944 года. Стал председателем исполкома
окружного народного совета Бургаса. А теперь вот заправляю
обществом нашей дружбы. Иногда хожу в порт, поглядывая на
Святую Анастасию, да и она уже стала Большевиком. Вот так!
А ваша ненка — наш человек. Если когда-нибудь встретите ее,
как вот сейчас меня, передайте привет от старого пекаря. Мы с
пей одной закваски — интернационалисты...

ОДИН ДЕНЬ
С ЛАМАРОМ

Если бы Эрзя или Коненков увидели Ламара, они конечно же
не отпустили бы его так просто. Он был необычайно выразитель¬
ной живой моделью для скульптора, этот седой красивый чело¬
век, казалось вырубленный из одного ствола могучего дерева,
плотный, кряжистый, с красивой, грубо сработанной большой го¬
ловой, с густыми дугами бровей, нависшими над добрыми, умны¬
ми глазами.

Необычный его псевдоним образован из первых букв имени
и фамилии — Лалю Маринов. Ему уже семьдесят два года. Но
попробуйте походить вместе с ним денек по горам, и вы пойме¬
те, что энергии и силы у него хватит на двоих.

Я познакомился с ним давно. Он сразу пленил меня лукавой
усмешкой, спокойствием много повидавшего путника, неожидан¬
но быстрыми жестами. Человек с головой льва и душой маль¬
чишки.

Шло время. Мы встречались с Ламаром в Москве и Софии,
дома, у общих знакомых. Помню, однажды я затащил его на
именины поэта Николая Тихонова. Они сидели рядом, очень по¬
хожие друг на друга. Оба седые, коренастые, старики-здоровяки. Оба солдаты еще той, первой мировой войны, да и второй
тоже, оба известные не только в своих странах общественные
деятели. Оба ходоки по горам, скалолазы. Кто знает стихи Тихо¬
нова и Ламара о горных тропах и хижинах пастухов, заоблачных
высях, где летают орлы, о воинах свободы с орлиными сердца¬
ми, о новых путях России и Болгарии, тот поймет истоки сход¬
ства— не только внешнего — этих седых поэтов.

Как-то вечером Ламар, живущий после смерти жены одино¬
ко в крохотном домике на одной из просек Дроголевца, что возле
Софии, пригласил меня к себе. Он сказал: «Я приготовлю тебе
грибы по-ламаровски».
Мы сидели допоздна, попивали деревенскую, остро пахнущую
сливовицу, заедали ее волшебно зажаренными грибами. Чем
сдобрил их хозяин, в каких рассолах вымачивал, какими трава¬
ми и специями дополнял их вкус, не знаю.

А может быть, все дело было в температуре огня, в том,
сколько раз приподнять крышку над сковородкой? Или и это не
493

главное, а следовало решить: потомить ли их в душной мгле
кастрюли или открыть свежему воздуху? А может быть, не было
никакого секрета, а просто лесной дух этих грибов—древней¬
шей пищи человечества — распространял свой первозданный
аромат за этим скромным столом.
Скажу по совести: не знаю рецепта, а сам Ламар в ответ на
мои вопросы хмыкнул, притопнул кавалерийскими, с кривинкой,
ногами и сказал:

— Слушай, нужно самому собрать грибы, а потом зажарить
их, как умеешь.

В тот вечер мы много говорили о прошлой войне, о том, что
вот остались невредимыми, живем будто бы второй раз и как
нужно ценить это продолжение жизни, идущей от могильных
холмов, что оставила за собой та поистине незабываемая война,
где русские и болгары снова были вместе в одном боевом
строю.

Мы расстались поздно, я вернулся в Софию, в гостиницу. Ко¬
роткий сон был прерван телефонным звонком. Я и забыл, что
условился с товарищами рано утром в воскресенье подняться на
Витошу. Делать нечего, пришлось вставать.
Ехал полусонный, еле поддерживал разговор со спутниками.
Велико же было мое изумление, когда, приблизившись к новому,

только-только открытому отелю «Щасливец», я увидел — кого бы
вы думали? — Ламара. В кедах, лыжных брюках, с небольшим
рюкзачком за спиною и большой суковатой палкой в руке, Ла¬
мар был бодр, весел, оживлен. Оказывается, он уже побывал
наверху и спустился с хребта, чтобы позавтракать.
— Когда же ты спал? — спросил я, пораженный.
Ламар ответил:
— Это враки, что старикам нужно долго спать. У них не так
уж много времени. Его нужно использовать с толком...
Почти весь день мы провели на Витоше, среди ее застывших
каменных потоков, немо и неподвижно текущих с вершин, жи¬
вых, прозрачных, весело прыгающих ручьев, могучих деревьев,
в чьих кронах ветер шумит то задушевно и тихо, то порывисто

и грозно. Ламар был среди гор и людей — в своей стихии.
Я вспомнил строфу из его стихотворения «Амбарица»:
Давно я не был здесь в лесу, в моих горах.
Вот домик пастухов. Как прежде, с карабином
Ведет туда мой Колю, друг старинным.
Я чувствую тепло в его простых словах.

Ламар благодарно на меня посмотрел и спросил:
— Знаешь, что значит «Амбарица»? Это один из пиков Старопланины.— Помолчал, хмуря грубошерстные брови: — А зна¬
494

ешь, горы — это самый современный пейзаж. Кто поднялся на
горную вершину, тот сделал первый шаг в космос.
Пока мы бродили по Витоше, Ламар отвечал на приветствия
множества людей, обменивался короткими восклицаниями, час¬
то отходил в сторону, нагибался, перетирал в руках какую-то
травку, подносил мне свои ладони, сложенные лодочкой, и мол¬
ча втягивал воздух в ноздри — приглашал понюхать. И всякий
раз это разнотравье источало какой-то особый, необычный
аромат.

Ламар знал камни и травы, и это братски роднило его с моим
любимым грузинским другом поэтом Карло Каладзе, обожаю¬
щим родную природу, ее горы, реки, растения. Это удивительно,
но все трое — Тихонов, Ламар и Каладзе — поразительно похо¬
жи друг на друга. В чем-то и внешне, и, конечно, колабрюньонским характером. Они стоят перед моими глазами, как три бра¬
та, эти могучие старики разных народов.

Я познакомил Ламара с Карло в Тбилиси на праздновании
дней великого Николозо Бараташвили. Праздничный Ламар с не¬
изменным в таких случаях красным бантиком на белейшей со¬
рочке выступал в оперном театре. Вдохновенно вплетал он бол¬
гарскую ветвь в мировой венок признания, увенчавший славу
автора знаменитого «Мерани».
В увитой виноградной лозой долине Алазани мы говорили с
Ламаром и Каладзе, грузным, полнотелым, но необычайно лег¬
ким в движениях Каладзе, беспечным острословом на первый
взгляд, а на самом деле очень серьезным и тонким человеком, го¬
ворили о судьбе Бараташвили, чей талант вдохнул в грузинскую

поэзию новую душу, обратив ее к насущным проблемам века
и освободив от экзотических красок цветисто-украшательской
поэтики.

Мы говорили об исторической роли России в судьбе едино¬
верных или соседних с ней народов. Кто-то процитировал строч¬
ки Бараташвили, славящие семена просвещения, занесенные в
Грузию с севера, и мир, охраняемый русской силой:
Каспийское и Черное моря
Уже нам не угроза. Наши братья,
Былых врагов между собой миря,
Из-за границы к нам плывут в объятья.

Мы говорили о том, как умножила социалистическая идея
связи между народами, тянущимися друг к другу. Здесь, в Гру¬
зии, на советской земле, чисто, уверенно и благородно звучала
речь полпреда болгарской поэзии Ламара. Здесь Россия, кото¬
рая привела Болгарию к дружбе со всеми народами нашей стра¬
ны, еще раз соединила ее руку с рукой Грузии в теплом взволно¬
ванном пожатии.
495

И все это — сердечное, близкое, родное, ощущение прошлого
и настоящего, чувство общности народных устремлений, ощуще¬
ние выхода на огромный простор истории — будоражило нас, за¬
ставляло думать о масштабах века.
...Вернемся на Витошу. Мы решили спуститься вниз по ка¬
менистой дороге и долго шли к станции обходными тропками,
минуя крутые скаты, лесные чащобы.
То там, то здесь зоркий взгляд Ламара обнаруживал группки
молодых ребят, девушек, устроившихся с транзисторами и
скромной снедью на маленьких полянах. Ламар протяжно воз¬
глашал: «Ге-гей, эге-гей!» — и, помахав в воздухе пачкой сигарет
и пакетиком карамели, бросал их в сторону приподнявшихся
юношей. Те сначала недоумевали, удивлялись, а потом кричали
ему вслед слова благодарности и дружно провожали взглядами
седого, твердо ступающего по каменной осыпи человека.
Так мне и запомнился этот путь к канатной дороге. Шагаю¬
щий Ламар, его внезапные исчезновения то вправо, то влево от
тропы, возвращения к нам с пучками трав или диковинным кам¬

нем, быстрые взгляды сквозь стволы деревьев, протяжное «эгегей!» и летящие на укромные прогалины или на неширокие тер¬
расы скал пачки сигарет и пакетики с конфетками.
Кропил слепой реденький дождик. Гигантской подковой стоя¬
ла радуга. Сияло раздобревшее солнце, играющее блестками
зайчиков сквозь листву дубов, окружающих многоцветные поля¬
ны. Над нами в щебете и голубой дымке проносилась птичья ку¬
терьма. Таинственно улыбаясь, шел добрый волшебник, близкий
природе и людям.

Мы сели попарно в твердые креслица канатной дороги и за¬
скользили вниз, в зеленый провал, в манящую бездну.
Под нами стояло выстроенное на вечный парад войско лесов
в защитном обмундировании, клубился сыроватый туманец в до¬
линах, на тропах, куда ни глянь, точками двигались люди, по
широким дорогам катили прямоугольники автобусов, за сосед¬
ним склоном открывалась белая София, зажигающая свои пер¬
вые, еще робкие и теплые огоньки. Нам было весело от друже¬
ской близости в этом воздушном пространстве между небом и
землей.

Мы спускались все ниже и наконец незаметно причалили к
станции этого отрезка дороги. Оказалось, он пущен в ход только
сегодня, и мы были едва ли не первыми его пассажирами. Нас
встретили трое инженеров, они узнали Ламара и спросили:
— Не жестко ли шли кресла?
— Нет, не жестко. Все хорошо.
И тогда один из встречавших, озабоченно нахмурившись,
сказал:
496

— Не все еще у нас хорошо. У меня к вам дело, уважаемый
товарищ Ламар. Прошу вас на минутку,— и убедительным жес¬
том пригласил его в помещение станции.

Ламар шепнул мне: «Наверно, будут просить помочь им с
фондами. Неужели каната не хватает?»
Возвратился Ламар через пять минут с большой пачкой каких-то бумаг, такой же озабоченный, как и его неожиданный со¬
беседник. Инженер долго жал руку Ламару и как-то виновато
прятал глаза. Мы простились и пошли дальше.
— Что за бумаги он тебе дал? Что в них? Списки дефицит¬
ных материалов?
Ламар расхохотался.
— Слушай,— сказал он,— каната у них хватит для под¬
весной дороги на Луну. Инженер пишет стихи. Здесь его
поэмы. Весь вопрос в том, какие,— и Ламар потряс связкой
бумаг.
Оставшийся путь с Витоши мы проделали пешком. Ламар
вел нас то узенькими, едва заметными стежками, то прямо
сквозь буковую чащу.
Ветки хлестали нас по рукам, по лицу. Легкая паутина пла¬
вала перед глазами, кружилась вокруг. Под ногами трещал хво¬
рост. Казалось, мы забрели далеко-далеко от обитаемых мест.
Ни одного звука, связанного с цивилизацией современного ми¬
ра, не доносилось до нас. Казалось, мы вступили в царство аф¬
риканских джунглей или перуанской сельвы.

Удивительная все-таки Витоша — чудо-гора. Десять — пят¬
надцать минут ходьбы, и навстречу нам буквально вынырнула
небольшая площадка, густо засеянная киосками со снедью, про¬
хладительной водой, бочонками с вином.
Мы сели за грубо сбитый буковый стол и утоляли жажду тем¬
но-рубиновой терпкой «Гамзой», а Ламар почему-то купил во¬
рох сосисок, хотя мы условились вместе обедать. Он стоял по¬
среди этой площадки и тихо посвистывал, оглядываясь вокруг.
Что бы это значило? Но я уже давно убедился: Ламар знает,
что делает.

Вокруг нас пестрым лагерем расположились люди. Судя по
всему, здесь не было иностранных туристов. Площадка эта, как
видно, находилась в стороне от протокольных маршрутов'. Зато
ее хорошо знали коренные софийцы — повсюду слышалась бол¬
гарская речь. Люди обращались к продавцам как к старым зна¬
комым.

А Ламар все посвистывал и оглядывался, держа в руках зиг¬
заги сосисок. Наконец он издал свой приветственный возглас:
«Эге-гей!» — и сделал призывный знак рукой: дескать, иди сю¬
да, дружище.
32

497

Я посмотрел в ту же сторону, что и он, и увидел большую
коричневую собаку. Спокойно и медленно она двигалась к Ла¬
мару через всю площадку, обходя продавцов мороженого, сла¬
достей, не обращая никакого внимания на окликающих ее маль¬
чишек. В ней было что-то и от гибкости овчарки, и от массивно¬
сти сенбернара, и лунной ночью она, как баскервильское
видение, испугала бы одним своим появлением любого смель¬
чака. Подойдя к Ламару, она коротко проурчала, словно сказа¬
ла «здравствуй», и, встав на задние лапы, положила передние
ему на грудь. Ламар одной рукой потрепал ей шею, пощекотал
за ухом, а другой предложил сосиски. Собака не спешила. Она
преданно глядела в глаза человека и, только прочитав в них
все, что ей было важно, нехотя сняла передние лапы с его гру¬
ди. Человек кормил ее с рук, а собака ела медленно, без жадно¬
сти, то и дело поглядывая на него.

И вдруг Ламар присел на корточки и начал что-то шептать
собаке на ухо — серьезно и нежно. Она очень выразительно во¬
дила головой—то вправо, то влево, то вверх-вниз, словно бы
выражая то удивление, то одобрение и согласие. Я даже инстин¬
ктивно сделал шаг назад: вроде бы неудобно подслушивать.
Ламар выпрямился и молча пошел прочь. Я потянулся за ним
к узкому каньону, начинавшемуся у самого края площадки. Мы
обернулись: собака смотрела нам вслед.
— О чем беседовали? — спросил я.
— О чем могут говорить два старика? — серьезно ответил
Ламар.— О своей молодости. Знаешь, это очень старая собака.
Она всегда жила здесь. Я знаю ее много лет, и, наверно, она
скоро умрет. Ты видел, она плохо ест, медленно ходит. Я про¬
щался с ней, может быть, не увижу больше.
Наше обратное путешествие, видимо, подходило к концу. Мы
шли уже предгорьем. Витоша оставалась за нами. Здесь начи¬
нался район садов и дачных домиков. Случалось, Ламара окли¬
кали их’ обитатели, еще издали приметив его заметную, плот¬
ную фигуру, красное от загара лицо, седые волосы, колеблемые
слабым ветром. Его, а вместе с ним и нас приглашали зайти в
сад. Иногда Ламар, соглашаясь, говорил нам:
— Зайдем. Это хороший человек.
Среди цветов и деревьев на дачных участках стояли малень¬
кие столики. Нам выносили чашечки черного, душистого кофе,
маленькие рюмки сливовой.
Хозяевами были разные люди — тот бывший партизан, а те¬
перь видный инженер, этот мастер на заводе, третий поэт; а
один, в дырявых джинсах, в шлепанцах на босу ногу, оказался
493

министром; а может быть, Ламар пошутил, знакомя нас с ним.
Я хочу только сказать, что этот путь с горы, это множество лю¬
дей, знающих и любящих Ламара, открыли заново народность
его поэзии и жизни.

Вот прошел уже год с лишним, а день возвращения с Витоши живет в сердце как один из самых счастливых на моем веку.

Что в нем было? Это трудно объяснить словами, как все, что
не имеет четких внешних признаков, но звучит в нашем сущест¬

ве чистым, трогающим душу звуком, будит в человеке потаенно
милое, очень простое, чему уже потом ищешь название и часто
так и не можешь найти.

Шел, спускаясь с горы, народный поэт. Это не был день его
юбилея. Ему не подносили торжественные адреса-приветствия,
не звучали благодарственные речи, не щелкали затворами фото¬
аппараты.

Просто шел человек среди родных ему людей, среди трепет¬
но любимой им природы, шел по камням, по густым травам, по
шатким мосткам, пересекающим быстрые ручьи, шел твердо, как
хозяин.

Его провожали птицы и цветы, а сердца людей открывались
навстречу его песне. Шел свободный человек по свободной земле.
Поздний вечер застал меня, уже одного, в Софии. Я знал:
там, у себя дома, в Дроголевце, Ламар сел работать и вовсю
дымит табаком.
Он всегда пишет ночью. «Сон — это эгоизм, спать нужно как
можно меньше» — такова его формула, и он повторяет ее мно¬
го раз.

— А здоровье? — осторожно спросил я, прощаясь.
Ламар хмыкнул. Он завел Ладонь к затылку и небрежно по¬
играл мускулом правой руки, этот семидесятилетний здоровяк
с головой льва.

Так закончился этот день, один день с Ламаром на Витоше.

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ
КРАУСА

Хочу сначала рассказать историю этих двух писем.
Газета «Дер Тагесшпигель», выходящая в Западном Берли¬
не, напечатала статью Вольфганга Крауса «Нормальность интел¬
лектуалов», полную клеветы на советских литераторов. Я от¬
кликнулся на нее открытым письмом в редакцию этой газеты.
Агентство печати «Новости» длительное время вело переговоры
о публикации этого письма. В процессе переговоров представи¬
тель АПН в Западном Берлине получил служебную записку
из «Дер Тагесшпигель» за подписью ответственного сотруд¬
ника газеты Ганса Шольца, в которой было сказано: «Я смею
Вас заверить, что возражения, последовавшие из Москвы,
представляются нам интересными и заслуживающими рас¬

смотрения. Однако мы еще раз обратились к авторитетным
специалистам в этой области с просьбой высказать свою точку
зрения. Я прошу Вас проявить терпение и подождать до получе¬
ния их ответов, а также успокоить в этом господина Кривицкого».

Ни для кого не было секретом, что, в случае отказа «Дер Та¬
гесшпигель» напечатать письмо* оно могло появиться в каком-

либо другом печатном органе, издаваемом в Западном Берлине.
Что же произошло дальше?
«Авторитетными специалистами в этой области» оказался все
тот же Краус, чью вторую статью того же сорта, что и первая,
оттянув время, редакция «Дер Тагесшпигель» напечатала рядом
с письмом из Москвы.
Естественно, я счел своим долгом еще раз взяться за перо.

Два открытых письма газете «Дер Тагесшпигель» возникли
в злободневной полемике, но, видимо, имеют право перейти и в
эту книгу. Краусы продолжают подвизаться на страницах газет,
журналов и книг, поставляя подмоченный порох гарнизонам
осажденных крепостей «холодной войны».

500

Синдром Вольфганга Крауса
Письмо первое
1

Рассказывают, что однажды у Гейне спросили, знает ли он пи¬
сателя Шмидта. Гейне ответил: «Писателя Шмидта я не знаю,
но полагаю, что это нечто вроде писателя Мюллера, которого я
тоже не знаю».

Используя конструкцию мысли великого немца, я могу ска¬
зать: «Журналиста Вольфганга Крауса я не знаю, но уверен,
что это нечто вроде журналиста Саймонса, которого я тоже не
знаю».

Гейне, разумеется, прав. В известных случаях можно без
труда обнаружить сходство у незнакомых тебе людей.
В I9I8 году американская печать опубликовала заявление
Саймонса: «В России каждая женщина от 18 до 45 лет должна
явиться в комиссариат, откуда она, независимо от ее желания и
нежелания, передается мужчине, с которым она и должна отны¬

не жить». Так было запущено на орбиту пропаганды одно из
первых «летающих блюдечек» — миф о национализации жен¬
щин. Саймонс стал популярен. Он даже давал показания оверменовской комиссии, созданной американским сенатом для рас¬
следования «положения в России».
Юмор, как говорят,— это чувство дистанции. С течением вре¬
мени мировая печать высмеяла и гомерический вздор о национа¬
лизации женщин, и более позднее явление из серии злокознен¬
ных выдумок: летающие тарелки, миски и целые сервизы, вы¬
званные к жизни оптическим преломлением дурной политики.

Но в школе журналистики много нерадивых учеников. Они
плохо усваивают уроки прошлого и с восторгом неофитов пов¬
торяют старые ошибки. Недавно Вольфганг Краус, чье тождест¬
во с беднягой Саймонсом мы уже установили, выступил на стра¬
ницах вашей газеты со статьей «Нормальность интеллектуалов».
В этой статье он объявляет:

1) в СССР несогласных с «официальной линией» интелли¬
гентов помещают в психиатрические лечебницы, где «благодаря
различного рода медикаментам и дополнительному «терапевти¬
ческому» лечению могут быть произведены необходимые изме¬
нения в психике человека»;

2) советские люди не имеют возможности открыто, в печа¬
ти— а только «тет-а-тет или в узком кругу — судить о фран¬
цузском структурализме, о «новом романе» и конкретной
поэзии».
Ч5П1

Краус, как и его двойник из далекого прошлого Саймонс, не
приводит ни одного факта, ни одной фамилии, ровным счетом
ничего, что могло бы его выдать. Его заметка состоит из наме¬
ков, ужимок, он делает круглые глаза, то вздыхает, то сокру¬
шенно кряхтит, а то как бы шепчет на ухо воображаемому слу¬

шателю. Одним словом, использует нехитрый набор тех средств,
к каким в русской дореволюционной прессе прибегали пасквилян¬
ты, поставлявшие материал для пикантных отдельчиков «Слухи»
или «Сплетни».

Я навел справки. Среди членов Союза советских писателей
действительно был один душевнобольной человек. Он состоял на
учете у районного психиатра. Фамилия его Тарсис, и он несколько
лет назад выехал за рубеж, где давно успел надоесть всем нор¬
мальным людям. Краус может с ним познакомиться и тем самым
удовлетворить свой повышенный интерес к «душевнобольным
интеллектуалам» из Советского Союза.
2

Дальше у нас, естественно, речь пойдет о темах, перечисленных
Краусом как запретные для общественного обсуждения в Совет¬
ском Союзе. О, я не сомневаюсь, автор этих странно неожидан¬
ных утверждений вполне нормален. Он — «нормальный совето¬
лог». Но без медицины нам, видимо, не обойтись. Где-то я про¬
чел, что если поведение психически больного более или менее
ясно, ибо оно описано в медицинских учебниках и определено
характером его заболевания, то поистине никогда не знаешь,
чего можно ожидать от человека нормального. Случай с Крау¬
сом красноречив именно с этой любопытной, хотя и несколько
парадоксальной точки зрения.
«Нормальный советолог», заглянув в советские источники, уж
конечно не прошел бы мимо хотя бы таких серьезных публика¬
ций наших журналов о структурализме, как статья известного
немецкого ученого Риты Шобер «Литературное произведение:
символ или модель», написанная автором на основе ее речи в го¬

роде Бордо на Шестом конгрессе международной ассоциации по
сравнительному литературоведению (напечатана в «Иностран¬
ной литературе»). «Нормальный советолог» познакомился бы с
исследованиями доктора филологических наук Ю. Барабаша
«Алгебра и гармония» (журнал «Знамя») и «Эти неуловимые
структуры» («Иностранная литература»). И многими другими
публикациями. Какой уж тут «тет-а-тет»! Все эти издания выхо¬
дят в свет большими тиражами.
Но, может быть, проблемы «нового романа» мы обсуждаем
при зашторенных окнах, на подпольных сходках, как это мере¬
щится «нормальному советологу» Краусу?
502

Не похоже!

Еще много лет тому назад Ленинград принимал свыше вось¬
мидесяти зарубежных участников форума, посвященного как раз
этой самой проблеме. Несколько дней шла громогласная дискус¬
сия о судьбах романа вообще и «нового романа» в частности.
Два западногерманских писателя приняли в ней участие— Ганс
Магнус Энценсбергер и Ганс Вернер Рихтер. Информацию об
этой дискуссии давали газеты, рефераты печатались в журналах.
Отголоски ленинградских споров еще долго звучали на страни¬
цах нашей печати.

Что же еще, г-н Краус?
Ах да, конкретная поэзия! «Нормальный советолог» полагает,
что, желая потолковать об этой штуковине, «советские интеллек¬
туалы» забираются в погреба подмосковных дач и там, среди
бочек с квашеной капустой, используя жесты глухонемых, в гро¬
бовой тишине, на пальцах объясняются друг с другом.
Странное, очень странное предположение. Действительно,
никогда не знаешь, чего ожидать от «нормального советолога».

А ведь и по части конкретной поэзии мы можем кое-что при¬
помнить, если под этим термином подразумеваются такие «изо-

пы», как опубликованные Андреем Вознесенским «Чайка —
плавки бога», и другое — графически конкретное — выражение
поэтических шалостей. Все это можно увидеть и прочитать в
сборнике «Тень звука» на страницах 161 —166. А тираж этого
сборника—100 тысяч экземпляров. Так что и по этой части,
как видите, не отстаем от Европы. Стараемся!
Что же остается от инсинуаций г-на Крауса? Ноль целых и
ноль десятых, как принято у нас итожить нечто несуществующее
вовсе.

3

И все-таки кое-что остается. Что же именно? Остается бешенст¬
во г-на Крауса. Его душит старая злоба. Его заметка написана
так, будто все, что говорит автор, общеизвестно и не требует
никаких доказательств. Хитрый расчет, выдающий желание по¬
эксплуатировать неосведомленность западноберлинского чита¬
теля. «Холодная война» на многие годы оторвала его, этого чи¬
тателя, от объективных источников или хотя бы от возможности

выслушать «другую сторону». Его напичкали злыми баснями,
выдумками, сплетнями. В хорошо подготовленную аудиторию
можно двинуть и миф о национализации женщин — простите,
оговорился,— об интеллектуалах, пачками засунутых в психоле¬
чебницы, или о структурализме как предмете конспиративных
обсуждений. Советским читателям все это смешно. Хотелось,
603

чтобы вместе с ними мог посмеяться и читатель «Дер Тагесшпигель». Газета, претендующая на серьезность, надеемся, предо¬
ставит ему эту возможность.

На этом, собственно говоря, можно поставить точку. Но у
меня есть еще некоторые соображения относительно самого г-на
Крауса. Да, конечно, он совершенно «нормальный советолог»,
прекрасно чувствующий себя в ненормальной обстановке «холод¬
ной войны». Но дело в том, что накопление очень странных ут¬
верждений, настойчивое повторение явных нелепиц не проходят,
увы, даром. Совершается скачок, количество переходит в качест¬
во и в конечном счете становится суммой симптомов, образую¬
щих некий синдром.
Нам уже случалось наблюдать эти печальные зрелища: «нор¬
мальные советологи», сведенные с ума процессом разрядки на¬

пряженности в Европе, с искаженными лицами прыгают до по¬
толка и оттуда, на лету, выскабливают домыслы о жизни совет¬
ских интеллектуалов.

Кое-что о неолите
Письмо второе
1

Известие о согласии «Дер Тагесшпигель» опубликовать мое от¬
крытое письмо я понял так, что газета хочет извиниться перед
читателями за статью Вольфганга Крауса, опубликованную на
ее страницах. С тех пор как человечество вышло из эпохи неоли¬
та, извинение становилось все более распространенной, хотя и
первичной формой исправления допущенной ошибки. Конечно,
существуют и многочисленные исключения из этой практики.

Одно из них — перед нами. Рядом с моим письмом «Дер Тагес¬
шпигель» напечатала новую статью Вольфганга Крауса с «ши¬
карным» названием: «По поводу выступления господина Кривиц¬
кого из Москвы».

Редакции газеты, видимо, ясно, что Краус не опроверг ни
единого — повторяю: ни единого — из фактов, приведенных
мною в ответ на его первую статью.
Да он, собственно, и не пытался этого сделать.

Он только обиделся на меня за ироническую картину конспи¬
ративной беседы о конкретной поэзии в погребах подмосковных
дач среди бочек с квашеной капустой.
Но ведь это он писал, что проблемы структурализма, «ново¬
го романа» и конкретной поэзии обсуждаются у нас только
604

«тет-а-тет, в узком кругу». Мне просто пришлось перевести фран¬
цузскую идиому на русский язык.
Я давно подозревал, что большинство антисоветчиков лише¬
ны чувства юмора. Злоба действует на юмор, как уксус на жем¬
чужину,— растворяет без остатка.
Итак, во второй статье Краус уже не настаивает на злополуч¬
ном «тет-а-тет и узком круге», а вынужден рокироваться и при¬

знать, что вокруг проблем, которые он назвал запретными для
публичного обсуждения в Советском Союзе, на самом деле «идет
оживленная дискуссия». По-моему, в таких случаях надо сда¬
вать партию. Но Краус просто ставит на доску новые фигуры из
запасного комплекта. Он пишет: «Здесь (в СССР.— А. К.) тщет¬
но было бы искать изданные в виде книг произведения «нового
романа» (например, Натали Саррот, Алена Роб-Грийе, Мишеля
Бютора)». И дальше: «Я не вижу смысла в дискуссиях вокруг
стилистических направлений и философских теорий, если нельзя
публиковать основных, раскрывающих их книг».
Газета «Дер Тагесшпигель», очевидно, еще не знает, что Кра¬
ус подвел ее второй раз.
Сейчас узнает.
Давным-давно, еще в 1963 году, журнал «Иностранная лите¬
ратура» опубликовал, для первого знакомства, отрывки из про¬
изведений и Натали Саррот, и Мишеля Бютора, и Алена РобГрийе. В издательстве «Прогресс» вышел роман Натали Саррот
«Золотые плоды», а перед тем он был опубликован в журнале
«Новый мир». В журнале «Иностранная литература» опублико¬
ван роман Мишеля Бютора «Изменение». Надо ли продолжать?..
Как видите, советский читатель достиг, превзошел, превоз¬
мог— познакомился со всеми этими авторами. Держу пари, вы¬
шедшие у нас в свет сочинения «новороманистов» — отдельной
ли книгой, в журнальной ли публикации — все равно по тиражу
намного выше аналогичных изданий в Западном Берлине и, ска¬
жем, в ФРГ. Так что круг людей, знакомых в СССР с француз¬
ским «новым романом» (я уже не говорю о тех, кто читает их
в подлиннике), куда шире, чем среди соотечественников Крауса.
Другое дело, всем ли у нас пришлись по душе все эти произве¬
дения. Одно могу сказать: мы народ любопытствующий!
Поскольку г-н Краус легко доказал, что он из рук вон плохо
знает нашу действительность и, в частности, общеизвестные фак¬
ты в сфере'издательского дела, то его репутацию «нормального
советолога» можно считать незыблемой.

505

2

Не люблю шахматы. Сделаю первый ход Е2—Е4 — и сразу на¬
чинает болеть голова. Потому и не играю. Что же касается политики, даже той дурной политики, какую ведет Краус, могу за¬
метить: ему следовало бы точнее рассчитывать ходы.
Что еще остается у него на доске?
Напомню: в первой статье Краус наряду с «новым романом»
отнес к числу «закрытых» у нас тем и структурализм. Теперь он,
«эластично отступая» и «выравнивая фронт», в согласии с терми¬
нологией известных ему сводок давностью более чем в четверть
века, пишет: «Господин Кривицкий сообщает, где в Советском
Союзе публикуются статьи о структурализме, но при этом умал¬
чивает, что в его стране невозможно достать книг Клода ЛевиСтросса и других».
Внимание! Сейчас с Краусом произойдет нечто, к чему он
уже привык как «нормальный советолог».
Вот слушайте. Работа Клода Леви-Стросса «Структура ми¬
фов» опубликована в журнале «Вопросы философии». В изда¬
тельстве «Мир» вышел объемистый сборник «Семиотика и искусствометрия», где напечатаны работы французских, американ¬
ских, западногерманских, шведских, польских и чехословацких

ученых, посвященные новым направлениям в зарубежных ис¬
следованиях на стыке гуманитарных и точных наук. В том числе
и исследование того же Леви-Стросса «Мифологичные. 1. Сырое
и вареное», а кроме того, и труды Виктора У. Тернера «Пробле¬
ма цветовой классификации в примитивных культурах (на ма¬
териале ритуала ндембу)», Клода Бремона «Логика повествова¬
тельных возможностей», Джона Б. Кэролла «Факторный анализ
стилевых характеристик прозы» и многое другое.

У меня есть эта книга, и я, пробуя одолеть ее премудрость,
утешаю себя сознанием, что другие и не делают такой попытки,
заменяя проблемы их каталогом.
Скажите честно, господин Краус, Вам-то самому лично
известно, например, коллективное исследование Ч. Осгуда,
Дж. Суси и П. Танненбаума «Приложение методики семантиче¬
ского дифференциала к исследованиям по эстетике и смежным
проблемам»? Не слышу... Ну вот видите! А нам известно. И ведь
авторы, между прочим, говорят об интересном эксперименте по
кодированию и декодированию некоторого живописного сооб¬
щения. А Вы и не знаете об этом. Как нехорошо! Можно доба¬
вить: издательство «Прогресс» давно выпускает сборники пере¬
водных трудов «Новое в лингвистике» — уже вышло 5 (пять!)
томов. И так далее.
Нельзя сказать, чтобы население наших городов и сел, през506

рев свои труды, заботы и радости, бросалось в книжные мага¬
зины за такими изданиями. Они предназначены филологам, лин¬
гвистам, литературоведам, ведущим научный поиск в области
искусствометрии. Здесь многое еще спорно, далеко не все убеди¬
тельно в равной степени. Бесспорно одно: в нашей стране и за
рубежом растет интерес к использованию методов семиотики,
теории информации, математической статистики и кибернетиче¬
ского моделирования для изучения таких явлений духовной
культуры, как литература и искусство.

Можно составить для Крауса перечень исследований струк¬
турального метода, принадлежащих перу советских авторов и,

по наведенным мною справкам, еще не изданных в Западном
Берлине. Для примера кроме названных в первой статье могу
предложить серию ученых записок Тартуского университета под
общим названием «Труды по знаковым системам» (тоже вы¬
шло в свет — какое совпадение! — 5 томов) и, скажем, сборники
«Структурно-типологические исследования» и «Проблемы струк¬
турной лингвистики», выпущенные издательством «Наука».
Что же остается от новых вымыслов г-на Крауса? Опять
ноль целых и ноль десятых. Наш оппонент на редкость скверно
ведет свою игру. На шахматных полях возможно бесчисленное
количество вариантов, но вести партию без короля на доске или
царя в голове — такое чаще всего случается в дурной политике
«нормальных» и старомодных советологов. Но вот наивный воп¬
рос: занимают ли всерьез господина Крауса проблемы, о кото¬
рых он пишет? Полноте, конечно, нет. Не нужен ему ни «новый
роман», ни структурализм, ни тем более конкретная поэзия, о
которой во второй статье он уже и не вспоминает. Не нужно ему
ни «сырое», ни «вареное» (пусть простят меня структуралисты!).
Он жаждет «жареного» в том вульгарном смысле, какой вкла¬
дывают в это понятие пасквилянты на своем жаргоне.

Структуралисты сочувственно цитируют известного ученого
А. Пуанкаре: «Математика — это искусство называть разные
вещи одним и тем же именем». Применительно к структуре по¬
литических мифов можно сказать так: «Демагогия и клевета —
это искусство называть одни и те же вещи разными именами».
3

И с психиатрическими больницами у Крауса вышло совсем
худо! (Ему бы, вспомнив заголовок моего открытого письма,
держаться от них подальше!) Отрицать наличие таких лечебных
учреждений в нашей стране мы, естественно, не будем, полагая
при этом, что они существуют и в Западном Берлине. Но на этот
раз, оставив чистое умозрение, неосторожный Краус назвал
5.07

несколько фамилий. Он сам добровольно присоединил их к той
категории лиц, каких представляет Тарсис. Опрометчивый ход!
Дело в том, что среди московских писателей, знавших Тарсиса, не было ни одного, кто сомневался бы в его серьезном пси¬
хическом расстройстве. Он много лет состоял на учете у район¬
ного психиатра. Да ведь и «нормальные советологи» на Западе
ахнули, когда услышали, что он плел после отъезда за рубеж,
когда за ним захлопнулась дверь в Советский Союз.
В реестре Крауса фигурируют, между прочим, такие фами¬
лии «советских писателей»: Василий Чернышев, Михаил Нериц,
Геннадий Шиманов, поэтесса Юлия Вишневская. Об этой по¬
следней он сообщает: «...теперь находится в Израиле». Очень
хорошо. Будет, значит, поближе к Тарсису.
Я не медик, не знаю этих людей и ничего не могу сказать о
состоянии их здоровья. Но почему Краус называет их советски¬
ми писателями? Ни в одном из указателей — за разные годы —
Союза писателей СССР нет их имен. Краус допускает такую
возможность — дескать, не приняли — и, оскорбляя всех нас, с
пренебрежением отзывается «о критериях, согласно которым
следует оценивать членство в этом союзе».

Все понятно: у Крауса тот советский писатель, кто, по его
мнению, способен в потном одиночестве царапать антисоветские
листовки. Но все-таки, прежде чем стать внутренним эмигран¬
том— антисоветским писателем, каким Краус почему-то счита¬
ет каждого из перечисленных им лиц,— нужно же раньше стать
писателем.

Так вот. Ни один из этих людей никогда не подавал заявле¬
ния о приеме в союз. Я позвонил своим друзьям во многие ли¬
тературные журналы — нигде не зарегистрированы их рукописи.
Поинтересовался библиографией их произведений — таковых не
оказалось.

Все знают: есть несчастные, воображающие себя «Наполео¬
нами», «Мариями-Антуанеттами», «Цезарями» и так далее. В до¬
революционной России было широко известно стихотворение
Апухтина «Сумасшедший»: «Садитесь, я вам рад. Откиньте вся¬
кий страх, и можете держать себя свободно, я разрешаю вам.
Вы знаете, на днях я королем был избран всенародно...» Моно¬
лог душевнобольного. Горько, но объяснимо. Но почему же
именно Краус берет на себя миссию «избирать» или объявлять
советским писателем того, кто им не является? Странная мания!
На этом месте, не желая смертельно испугать г-на Крауса,
я должен его покинуть, ибо, по здравому размышлению, хотел
бы осуществить то самое, над чем он проливает свои крупные
стеариновые слезы. А почему бы нам всем сообща, в том числе
и добрым, честным немцам из Западного Берлина, не вглядеть¬
508

ся пристальнее в глаза «нормальных советологов»? Как будто
бы налицо синдром опасного помешательства, а? Может быть,
и в самом деле после авторитетных консилиумов надеть на них
смирительные рубашки?
Что Вы думаете на этот счет, г-н Краус?
...Но его уже нет. Ужасно побледнев, он побежал к себе
скорехонько строчить третью заметку, где на этот раз будет
все-таки один-единственный факт, хотя бы и косвенно, с обрат¬
ной стороны, но все-таки подтверждающий его страхи: мое пред¬
ложение!

Несколько слов я хочу сказать персонально главному ре¬
дактору газеты «Дер Тагесшпигель». Опубликовав мою статью,
Вы выразили надежду, что какая-либо ведущая газета Совет¬
ского Союза даст место двум статьям Крауса. Но, господа, вопервых, я и ваш сотрудник — мы пишем в разных жанрах. Сам
Краус назвал мое открытое письмо «памфлетом московского
публициста». Я называю его статьи пасквилями. А во-вторых,
в редакционном врезе Вы именуете вторую статью г-на Крауса
«ответным словом»; согласитесь, ответным как раз и было мое
слово.

В «Литературной газете» весьма часто дают место зарубеж¬
ным философам, социологам, футурологам самых различных
направлений. Их материалы нередко предлагаются читателю
вместе со статьями советских авторов на ту же тему. Идет спор,
дискуссия, сопоставление мнений. Но советская пресса не печа¬
тает антисоветских пасквилей.

Другое дело, если бы я опубликовал в нашей газете статью
о мнимых преследованиях писателей в Западном Берлине или,
скажем, в ФРГ. Написал бы, к примеру, что не так давно пят¬
надцать полицейских чинов ворвались в дом всемирно извест¬
ного писателя Генриха Бёля, учинили обыск и допросили его го¬
стей. Да еще бы и приписал ему драматическое восклицание, ха¬
рактеризующее духовную атмосферу на его родине,— «эмоции
расцениваются у нас как своего рода «душевный сифилис» — и
заведомо ложно сообщил бы, что эти слова напечатаны в ин¬
тервью писателя западногерманскому журналу «Штерн». А по¬
том бы выдумал, что в западной прессе возникла в связи со всем
этим мысль о возможной эмиграции Генриха Бёля из ФРГ.
И, мало того, пустившись во все тяжкие, сочинил бы заявление
от имени представителей западногерманской интеллигенции, вы¬
ражающее их солидарность с Бёлем, заявление, где было бы
сказано о «нездоровой атмосфере подозрительности» в ФРГ,
приобретающей «формы открытой травли» писателя. А в довер¬
509

шение всего сообщил бы, что заявление подписали 149 писате¬
лей, журналистов, издателей — не сто пятьдесят, а именно сто
сорок девять.
Вот если бы я этакое сочинил — было бы другое дело! Тогда,
я не сомневаюсь, советская газета напечатала бы статью Ваше¬
го сотрудника, опровергающую такой чудовищный навет. Но
ведь Вы прекрасно знаете: все, что я рассказал о Генрихе Бёле,— чистая правда, и никаких опровержений по этому поводу,
стало быть, не предвидится.
Не я оболгал в своем открытом письме жизнь интеллектуа¬
лов в Западном Берлине. Не я оскорбил писателей, живущих в
этом городе. Не я обнаружил гомерическое незнание его обще¬
ственной жизни. Все это сделал г-н Краус по нашему адресу.
С какой же стати советская газета будет публиковать его ин¬
синуации? Два раза он брался за перо и дважды был изобличен
фактами, не поддающимися опровержению. Цифры, названия,
даты — это все твердые предметы.
Спрашивается: так ли уж необходима «Дер Тагесшпигель»
некомпетентность в столь злокозненном выражении? Не то у нас
тысячелетие на дворе. Вряд ли два миллиона западных берлин¬
цев тоскуют по идеологическому режиму «фронтового города».
С трудом представляю себе их заинтересованность в бессмыс¬
ленной клевете на жизнь советского общества. Вот почему я на¬
деюсь увидеть и это свое открытое письмо на страницах Вашей
газеты. Под ее заголовком стоит обозначение: «независимая».
Если имеется в виду независимость от сил реакции, жаждущих
вернуть Западную Европу в эпоху политического неолита, то моя
надежда не окажется напрасной.

Второе письмо мое газета «Дер Тагесшпигель» не напечата¬
ла, но Вольфганг Краус на ее страницах больше не появлялся.

СОДЕРЖАНИЕ

Об Александре Кривицком и
его

От

книге

5

автора

11

2. ИЗ БИОГРАФИИ
ДЬЯВОЛА

1. КОЕ-ЧТО
О ПЕНТАГОНЕ
И ЕГО ОКРЕСТНОСТЯХ
Сон троглодита
О, лицемеры! . .
История и мифы
Гром гремит над Тарсусом . .
Коварство и политика . . .
Кое-что о тартюфах . . . .
Из жизни монстров . . . .
Кое-что о правах человека . .
Как ловят крабов в Сан-Фран¬

Итак, что же такое советоло¬
гия?
21
Рукопожатие на Эльбе . . . 225

17
27
36
43
51

«Дно преисподней» ..... 241
Дэус экс махина — «бог из ма¬
шины»
253
Фантомас в каске 268
Одержимые бесом 292
3. РАЗНООБРАЗНАЯ
ЕВРОПА

63
76
86

циско

103

Визит в «Бэнк оф Америка»
Вечерняя прогулка
Бар в Рокфеллер-сентре . . .
Чудо в Спокане
Как изгоняют дьявола в Си¬

114
122
129
139

этле

146

Сюжет с участием Спейнела
Как ищут героя в Америке . .
Предупреждение из прошлого
Кое-что о безумии... или Опыт
политической эпитафии , . ,

162
170
185
201

Кое-что из жизни щелкунчиков 307
Мотивы Мюнхена 318
Белые скорпионы ... . 332
Исповедь улана . . . 338
Варшавская мелодия . . . 345
Шпион со слезой 366
Прекрасная Елена 375
Чилийский вариант
389
Ужин с миллионером .... 396
Человек из Кунео 404
Похищение из отеля «Черный
дрозд»
453
Остров Святой Анастасии . . 477
Один день с Ламаром .... 493
Злоключения Крауса * . . . 500

Александр Юрьевич
Кривицкий
ПАМФЛ ЕТЫ
И ПОРТРЕТЫ

Заведующий редакцией В. Я. Грибенко
Редакторы J1. В, Масленникова, Т. Е. Яковлева
Художник В. А. Тогобицкий
Художестпонншй редактор В. И. Терещенко
Технический редактор //. П. Межерицкая'

ИБ № 3854.
Сдано в набор 12.04.83. Подписано в печать 25.07.83. А00352. Формат 60x84‘/ie. Бума¬
га типографская № 1. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Условн. печ. л. 29,76.
Условн. кр.-отт. 30,22. Учетно-изд. л. 31,3. Тираж 200 000 (100 001—200 000) экз. Заказ 3743.
Цена 1 р. 30 к.
Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7.
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий»,
103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.