, Ш
^}Й

i

­.

■

ж .

Фовѳрѳно 1959

"■­^

У

с

р*айл;л«йа!£!^

Е Р АХУ Р Н О
X УДОІЕСТБЕННМЕ

АЛЬМАНАХИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА

«ШИПОВ НИЕТЬ»

КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ
;^^|p«»i
^^|p«»i­N
­N .«l
.«lnA
nA — '.Аі
'.АіУ
У Ч#
Ч#"»»
"»»

ЛЛТЕРАТѴРНО"
ХЭДДОКБСТВЕННЫБ

альманахи
И 3 ЛАТЕ
ЛАТЕАЬ
АЬ СТБ
СТБА.
А.

•ШИПОВНИКЛэ*

книга А
СПЕХЕРВ УРІГЬ
• і 9 * о*

I

ТИПО­ЛИТОГРАШ'Й
ПЕЧАТНОЕ ИСКУССТВО
НЕВСКІЙ ПР., Д. № 140­2.

КНИГА ДВѢНАДЦАТАЯ.
содержаніе:

БОРИСЪ ЗАЙЦЕВЪ. Заря.
Г. ФЛОБЕРЪ. Простое сердце. Пер. Б. Зайцева.
ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. Путь въ Дамаск ъ.
АЛ. ТОЛСТОЙ. Заволожье.
ѲЕДОРЪ СОЛОГУБЪ. Стихи.
Н. МИНСКІЙ. Малый соблазн ъ.
9

/

БОРИСЬ ЗДЙЦСЬЬ

ЗАРЯ

ЗАРЯ.
I.
Памяти милыхъ сердцу.

Женя не могъ сказать, съ какого времени началъ
себя помнить. Были ничтожныя или непонятно­пре­
лестныя воспомиианія, — игра, ласка, запахъ лѣтняго
сада; но это тонуло въ тумапѣ дѣтства, легендарнаго
существованія, бросаюшаго на цѣлую жизнь свой
свѣтъ.
И лишь много позже выяснилось для него, что
начало жизни проходило въ деревнѣ. Навсегда врѣ­
зался двухэтажный бѣлый домъ на взгорьѣ, почти
среди села; дорога къ церкви, усаженная ракитами;
бѣлорозовая церковь съ раздольнымъ погостомъ,
откуда видны луга, съ разметавшейся «поповкой»,—
тамъ жилъ причтъ. Наискось черезъ улицу боль­
шой садъ. Здѣсь уже слегка таинственно, и нѣкое
очарованье представляли его дальнія липовыя ал­
леи, выходившія за село, въ поле; глухія мѣста,
заросшія бурьяномъ и крапивой; маленькій овражекъ,
глѣ валялись лошадиныя кости и росли особенные,
бѣлые цвѣты.
А далеко вокругъ дома, церкви, сада, села, распо­
ложен наго на полухолмѣ — сгшѣли кольцомъ лѣса.
Что было въ нихъ, какіе жили звѣри или разбой­
ники, этого дѣтскій умъ не зналъ. Но ихъ назваиія
были внушительны, иногда жутки: Брынскій лѣсъ,
Козій боръ, Чертоломъ. Эти лѣса и поля, шедшія
9

къ нимъ, и рѣчка среди ровыыхъ луговъ, присылали
съ вѣтрами свои благоуханья —дѣвственную крѣпость,
чистоту, силу. Жизнь маленькихъ людей была овѣяна
ими. Не оттого­ли все въ тѣ дни—во время Эдема—
казалось острымъ и дивнымъ, какъ божественный
напитокъ?
II.
Изъ оконъ Жениной дѣтской, во второмъ этажѣ,
виднѣлся склонъ къ рѣчкѣ, луга, и далекій заказъ
на горизонтѣ. Много свѣту было въ этомъ видѣ.
Какъ будто окна выходили вообще на Божій міръ,
лежавшій въ такомъ просторѣ и ясности.
Въ девять, кь концу ужина, дѣти уставали. И
Женя, и сестра Соничка клевали носомъ, и тутъ
нужно было умѣнье, чтобы отправить ихъ спать.
Былъ и способъ для этого. Приходилъ Гришка, кри­
воногій человѣкъ невзрачпаго вида, и тихая женщина
Дашенька; только имъ можно было уносить дѣтей.
Часто—садились верхомъ, и полусонные, со сплетаю­
щимися дѣтскими мыслями брели на отдыхъ.
Раздѣваясь, видѣли красную зарю, гасшую за за­
казомъ, туманъ надъ лугами. Далекимъ, милымъ дер­
ганьемъ кричали коростели. Эти коростели и закаты
незабываемы; чистымъ видѣніемъ сохранились они
навсегда.
Засыпали покойно. Только Женя требовалъ, чтобы
рядомъ въ комнатѣ сидѣла Дашенька. Было­ли жутко
наступленіе ночи, съ іюньскими звѣздами, или каза­
лось страшнымъ не заснуть къ извѣстному часу?
Но Дашенька сидѣла, а вдали, въ столовой, была
и мама. И можетъ быть, эта мама, которая прелест­
нѣй всѣхъ закатовъ, можетъ быть она подойдетъ и
заглянетъ. А какое счастье, если поцѣлуетъ. Тогда
навѣрно будетъ осилено безпокойство ночи, и свѣт­
лый сонъ, гдѣ видишь, что летишь, возьметъ неза­
метно.
10

III.
Въ словѣ отецъ для Жени заключалось все могу­
щественное и интересное, что возможно представить
о человѣкѣ. Онъ могъ одолѣть что угодно, устроить
всякое дѣло; онъ былъ охотникъ. Стрѣлялъ волковъ
и медвѣдей гдѣ то въ дебряхъ, въ Чертоломѣ. и ни­
чего не боялся. Лѣтомъ онъ ѣздилъ за тетеревами.
Рано утромъ, проснувшись, Женя подбѣгалъ къ
окошку — и снова тѣ­же зеленые, покойные луга, за
ними ржи, и на горизонтѣ Высоцкій заказъ, гдѣ охо­
тится отецъ. Въ блескѣ солнца, въ напряженномъ
зноѣ, колышащемся надъ полями, въ легкомъ ми­
ражѣ надъ горизонтомъ эти утра такъ безсмертны!
Не тогда­ли дается человѣку откровеніе природы?
— Женя, Klavier spielen!
И, конечно, онъ шелъ. Лина сидѣла надъ нимъ,
онъ бездарно разыгрывалъ этюды, за окнами липы
цвѣли, золотѣли, сладко благоухали, и все думалось:
сколько­же тетеревовъ привезетъ отецъ?
Катятся дрожки. Черная Норма бѣжитъ съ вы­
сунутымъ языкомъ. Тутъ ужъ нѣтъ силъ удержать
гаммами.
—Много убилъ? Нѣтъ, разскажи?
Снимая сапоги, отецъ долженъ бь:лъ подробно
разсказывать, а Женя слушалъ, въ волненіи, съ не­
отступнымъ интересомъ, точно дѣло шло о битвѣ.
геройскихъ подвигахъ.
Когда­то ему купятъ ружье!
Послѣ обѣда отецъ спалъ, накрывшись пиджа­
комъ. Въ четыре его можно было будить. Въ это
время въ его комнатѣ было душно, и стоялъ муже­
ственный, знакомый запахъ, который Женя такъ лю­
билъ. Подкравшись, онъ цѣловалъ отца въ щеку.
Тотъ вскакивалъ, но, увидѣвъ Женю, смѣялся и ла­
скалъ его.
Потомъ шли на рѣчку купаться; тамъ снова дивно
пахнулъ лознякъ, прибрежный песокъ блестѣлъ, ле
іі

тали стрижи, отецъ училъ Женю плавать, и онъ бла­
гоговѣлъ, держался за его загорѣлую шею, задыхался
отъ гордости, если выказывалъ ловкость. Такъ яе­
тѣло время, пока солнце не сходило книзу, краснѣя.
Значить, ушелъ день. Кто считаетъ ихъ? Закутавъ
головы полотенцами, они шли домой.
IV.
Въ разгарѣ іюля, знойнаго, радостнаго мѣсяца,
загнать дѣтей въ комнаты трудно. Бѣдная Лина могла
охать сколько угодно,—Женя, Соничка, кузина Лиза
Тблстая или Лиза Собачка цѣлыми днями пропадали
въ болыпомъ саду, гдѣ­то на гумнахъ, въ конопляхъ,
въ крыжовпикѣ. Замѣтивъ Лину, хохотали, кричали
таинственное дѣтское слово «чибисъ»,— оно значил©
все что угодно —и вихремъ неслись въ свои тайныя­
мѣста, извѣстныя только посвященнымъ.
— Соня, Соня, давай бѣгать! — кричала Лиза Со­
бачка, и въ упоеньи отъ здоровья, счастья неслась
какъ дикій кобыленокъ по аллеямъ. За ней Соня,
Женя. Но Женя не могъ угнаться. Онѣ старше и
ловчѣй. Онъ злился.
— Дуры! Конечно, дуры! Выдумаютъ еще!
— Не догналъ, не догналъ! Самъ дуракъ.
Лиза Толстенькая останавливалась и показывала
языкъ.
— Бимъ­бомъ!
—• Не понимаю я вашихъ глупостей!
Это слово приводило Женю въ ярость. Дѣвчонки
хохотали, а онъ ничего не понималъ. Здѣсь была
уже маленькая женская тайна; онѣ заливались, ку­'
выркались отъ восторга, шептались и какъ заговор­
щицы спрашивали другъ друга: «это бимъ­бомь?ч
«Нѣтъ». Бимъ­бомъ было что­то другое, снова неуло­
вимое и раздражающее.
Къ вечеру жара спадала. Тогда играли въ лапту.
Со слободы собирались дружественные мальчишки,
разные Савоськи, Мясетки, Романы—и раздѣлялись
12

на партіи. Битвы получались жестокія. На широчай­
шей улидѣ, по гусиной травкѣ, затянувшей середину,
въ огненномъ азартѣ носились дѣти, барскія и му­
жицкія вперемежку, и только одна мысль: не сма­
зать бы мячемъ, срѣзать бы врага, хоть у черты. Или
запустить мячъ Богь знаетъ куда къ небу, гдѣ ла­
сточки шмыгаютъ въ золотомъ свѣтѣ, чтобы онъ
на мгновенье повисъ въ синевѣ — и камнемъ книзу.
Хорошо, если играетъ пастушенокъ Вальтонъ. По­
чему онъ Вальтонъ, этого не знаютъ. Онъ даже не
изъ этой деревни, но въ него влюблены всѣ дѣти.
Что­то есть въ немъ острое, покоряющее. Когда онъ
подъѣзжаетъ со стадомъ, сидя бокомъ на кобылкѣ,
дѣти кричатъ: «Вальтонъ, къ намъ!» Вальтонъ рав­
нодушенъ, какъ знаменитость, и въ этомъ тоже его
обаянье. Сдавъ скотъ, онъ можетъ, между прочимъ,
и сразиться. Но это такъ, отъ нечего дѣлать.
Побѣждаютъ тѣ, на чьей сторонѣ Вальтонъ.
V.
Товарищъ отца по службѣ Дѣдъ (его звали такъ
за громадную бороду) — подарилъ Женѣ ружье. Это
было событіемъ.
Съ утра передъ его пріѣздомъ Женя волновался.
Онъ догадывался смутнымъ чувствомъ— и скрывалъ,
стараясь имѣть независимый, равнодушный видъ.
Но когда Дѣдъ ввалился, втащили его вещи и
остался только странный продолговатый ящикъ, Женя
не вытерпѣлъ:
— А тутъ... что?—спросилъ онъ, задыхаясь, цѣлуя
Дѣда.
Дѣдъ улыбался и гладилъ черную бороду.
— А посмотримъ, посмотримъ.
И тамъ было ружье. Настоящее ружье, одностволь­
ное, шомпольное, тульской работы. Соня съ Собач­
кой визжали; Женя сіялъ молча. Онъ считалъ не­
удобнымъ выказывать радость открыто. Отецъ съ
Дѣдомъ осматривали ружье, совѣтовались, улыбались.
13

Послѣ обѣда Дѣдъ сказалъ:
— Что­же, надо итти пробовать.
Женя похолодѣлъ. Стрѣлять! Первый разъ въ
жизни выпалить, произвести этотъ страшный громъ,­
который пугалъ его, даже когда стрѣлялъ отецъ— и
не струсить!
Былъ прохладный день, сѣроватый. Липы въ боль­
шомъ саду облетали, пахло милой и печальной осенью.
На гумнѣ Ивана Гусарова молотили цѣпами.
Впереди шелъ Дѣдъ съ отцомъ, потомъ Женя,
дѣвочки, садовникъ, сзади гомозились мальчишки.
Въ саду выбрали заброшенную сторожку карауль­
щика; прикрѣпили бумагу на двери, обвели кругъ.
— Ну, готово,—сказалъ Дѣдъ. — Николай Петро­
вичу заряжайте.
Отецъ заколачивалъ шомполомъ пыжъ, а Женя
стоялъ, смотрѣлъ невидящими глазами и вздыхалъ—
какъ будто стрѣлять должны были въ него. Нако­
нецъ, отецъ надѣлъ пистонъ. Дѣвочки заткнули уши
и замерли.
— Теперь бери... вотъ такъ, лѣвую впередъ, чтобъ
мушка на серединѣ листа...
Женя видѣлъ только блиставшій пистонъ. Въ
немъ отражался какой­то лучъ, и этотъ пистонъ дѣй­
ствовалъ на него магически. Руки не двигались.
— Ну, валяй! крикнулъ Дѣдъ.
Женя что­то дернулъ, передъ нимъ блеснуло, бух­
нуло, онъ отшатнулся и опустилъ ружье.
Отецъ съ Дѣдомъ смѣялись.
— Страшно палить, а?
Дѣдъ трепалъ его по щекѣ.
— Ну ничего, молодецъ.
— Нѣтъ,­—сказалъ Женя, едва выговаривая слова:
не страшно.
Отецъ подошелъ къ сторожкѣ.
— Десять дробинъ, ай да ты!
Женя улыбался. Чѣмъ то смутнымъ, блаженнымъ
былъ онъ полонъ, и весь этотъ день, когда ружье
14

висѣло въ кабинетѣ съ «настоящими» ружьями, былъ
такъ значителенъ, радостенъ; онъ уже не просто
Женя, а владѣтель ружья, изъ котораго можетъ стрѣ­
лять воробьевъ, сорокъ—какое громадное преимуще­
ство передъ дѣвченками!
Онъ былъ счастливъ.
VI.
Слобода, гдѣ играли въ лапту, дорога къ церкви,
все съ наступленіемъ осени обращалось въ топь.
Приходилось сидѣть дома. Только отецъ могъ ѣздить
въ это время съ гончими, дѣти учились, и бѣдная
Лиза Толстенькая часами разыгрывала экзерсисы; отъ
скуки, неудовольствія по ея пухлымъ щекамъ текли
слезы, но въ это время года ничего уже нельзя было
подѣлать съ Линой: она брала верхъ. Соня и Женя
учились по нѣмецки. О ружьѣ нечего было и ду­
мать.
Черезъ часъ, два послѣ обѣда, смеркалось. За ок­
нами было темно, на деревнѣ зажигали кой­гдѣ огни.
— Соня, Соня, говорила Собачка, за сколько­бъ
ты пошла сейчасъ на кладбище?
— Я­бъ за тысячу.
— А я бы за десять не пошла...
Въ столовой шила что­нибудь мама, въ комнатѣ
рядомъ съ кухней Дашенька штопала чулки. Дѣти
посылали за Настасьей.
Старая баба Настасья, птичница, хромая, подслѣ­
поватая, вносила съ собой нѣчто сказочно­таинствен­
ное. Ее заставляли разсказывать, давали за это орѣш­
ковъ, пряника. Усаживались вокругъ въ темной ком­
натѣ, запирали двери—начинались разсказы.
— И было, значить, три сестрицы: одна двуглазка,
другая одноглазка, третья трехглазка. И такъ это
вѣдьма и говорить: закрой глазокъ, закрой другой, а
про третій забыла.
Послѣ сказокъ прятались. Въ темнотѣ залѣзали
въ шкафы, подъ туалетъ, подъ кровати. Искала
15

всегда Настасья. Какъ тнхій звѣрь лазила и ковы*
ляла она по полу, а дѣти хихикали, перескакивали
изъ одной похоронки въ другую, визжали, шмыгали
подъ самыми ея руками и торжествовали.
— Будегъ вамъ, будетъ! ­говорила мама, внезапно
растворяя дверь:— ужинать пора.
Съ ней врывался свѣтъ; жуткое и азартъ, въ ко­
торомъ жили эти часы—пропадалъ, дѣти были недо­
вольны.
— Мамочка, позволь еще! Милая!
Но мать настаивала; приходилось подчиняться.
— Послѣ этой Настасьи всегда такой запахъ, —
мама улыбалась и отворяла форточку. Дѣти расходи­
лись красные, съ блестящими глазами.
Разъ осенью, въ такой­же дождливый вечеръ
Женя стоялъ съ Настасьей у окошка. У него на
губѣ былъ лишай, огникъ, какъ говорила Настасья.
Онъ смотрѣлъ на огонекъ въ избушкѣ караульщика
у погоста, и повторялъ за Настасьей машинально:
«Огонь, огонь, возьми огникъ, огонь, огонь, возьми
огникъ». Ему было скучно. Непонятная тоска сжи­
мала сердце.
— Теперь отплюнься: разъ плюнь, два, и соско­
читъ.
— Почему­же соскочить?
— А ужъ потому. Увидишь.
Женѣ было все равно. Можетъ быть, и соско­
чить. Онъ водилъ пальцемъ по стеклу и всматри­
вался.
— Слушай,—сказалъ онъ: — а что сторожъ тамъ
дѣлаетъ?.
— Сторожъ­то?
— На погостѣ.
— Значитъ, краулитъ.
Женя молчалъ.
— Кого­жъ караулить? Все покойники.
іб

— Такъ ужъ, значить, краулнтъ.
— А что—вдругъ спросилъ онъ—когда мы умремъ,
насъ туда­же положатъ?
— Тебѣ то еще долго жить',—сказала Настасья,
вздохнула.
Больше Женя не спрашивалъ. Онъ стоялъ
упершись лбомъ въ стекло, и думалъ. Что тамъ' та­
кое будетъ? Пройдетъ десять, двадцать, пятьдесятъ
лѣтъ—онъ станетъ такой­же старенькій, какъ эта
Настасья, а гдѣ будетъ тогд.і Настасья? Гдѣ мама
будетъ? «Мама!» чуть не закричалъ онъ. Ледяная
мысль пронзила его: что будетъ съ .мамой? Вдругъ
умретъ мама теперь­же, черезъ мѣсяцъ, годъ? Этого
онъ не могъ вынести; какъ стоялъ у окна— залился
долгимъ плачемъ, долгимъ, неутвшнымъ.
Прибѣжала мама, его ласкали, утѣшали; онъ ни­
чего не говорилъ. Въ ужасѣ держался за мать, пла­
калъ, не переставая твердилъ: «Мама, мама!» і
Много разъ съ тѣхъ поръ, въ зрѣлые годы, ду­
малъ онъ объ этомъ, но тотъ вечеръ, когда впервые
былъ поставлепъ такой вопросъ—тотъ осенній мрач­
ный вечеръ съ огонькомъ на кладбищѣ нельзя было
вычеркнуть ничѣмъ.
MI.
Для человѣка въ десять лѣтъ «мама» обнимаетъ
три четверти жизни. Встаетъ­ли онъ утромъ, учитъ
ли нѣмецкія слова, ѣстъ­ли за завтракомъ котлетку
съ огурцомъ, сражается­ли съ сестрой вт> свои козыри,
охотится­ли, слушаетъ­ли сказку, ложится­ли спать,
страдаетъ, здоровъ или боленъ—всегда, на всѣхъ
путяхъ его Маленькой жизни за нимъ слѣдитъ свѣт­
лый духъ—мама. Быть можетъ, ея пѣтъ въ тотъ,
иной моментъ. Она можетъ уѣхать въ гости, уйти въ
амбаръ, на птичиикъ—но это ничего не значить. Ее
можно найти, прибѣжать къ ней, разрыдаться въ ея
объятіяхъ, если случилось что­нибудь ужасное—1на­
примѣръ, убили любимую собаку, или кучеръ оби­
17

2

дѣлъ друга Романа. Но у ней будетъ найдено утѣше­
ніе и защита. Мама не можетъ быть несправедливой.
Если другъ Романъ действительно невиновенъ,—ку­
черъ понесетъ свою кару.
Когда маленькій человѣкъ заболѣлъ, па ея лицо
ложится тѣнь. Мама спокойна, сдержана, по вол­
нуется. Посовѣтовавшись съ фельдшеромъ Астахомъ,
она дастъ хины, положить компрессъ chauffant, смѣ­
ряетъ температуру черненькимъ термометромъ— подъ
ея умѣлыми руками не можетъ болѣзнь не податься.
А глухой ночью, когда отъ жары начнется кошмаръ,
она наклонится, вь бѣлой кофточкѣ, возьметъ къ
себѣ на постель и при ней духи тьмы не осмѣлятся
приблизиться.
И первая, кому радуется и кого любитъ выздо­
равливающій ребенокъ, это та­же мама. По ея лицу
онъ видитъ, что прошло тяжелое и вновь пойдутъ
утра и игры, ясные зимніе дни, коньки, лыжи, бѣлые
морозы и иней.
Въ болыномъ домѣ, гдѣ копошатся дѣти, снова и
постоянно проходитъ свѣтлымъ видѣніемъ она­—да­
лекая отъ радостей, ясная, вся въ любви мама.'

лап.

Зима! Это значитъ, что все завѣяио ровиымъ бѣ­
лымъ снѣгомъ, остро­вкусенъ воздухъ, небо пріятпо­
свинцоваго тона и летаютъ вороны. Это значитъ, что
для дѣтей насталъ новый рядъ радостен — зимняя
жизнь и зимнія удовольствія, лыжи, коньки, салазки,
а вдали, гдѣ­то на границѣ двухъ годовъ—Рожде­
ство.
Съ новымъ сезономъ столяръ Семіошка получаетъ
новую работу: долженъ подмораживать скамьи для
катанья.
Дѣти забирались въ мастерскую—тамъ пахло кле­
емъ, древесными стружками, было жарко и работалъ
старикъ Семенъ съ веревочкой вокругъ головы.
— Дядя Семіоша, а дядя, пора!
13

— Сдѣлалъ­бы скамеечку!
— Зыачиті., не могимъ. Значитъ, барину полозья
выгнемъ, и значить, тогда изготовимъ.
Но, конечно, онъ уступалъ, и намазавъ низъ скамьи
навозомъ, поливалъ водой. Получалась ледяшка. Дѣти
бѣжали къ друзьямъ, на деревню; друзья тащили са­
модѣльныя скамейки,—начиналось игрище.
Садились всѣ вмѣстѣ у околицы, между домомъ
и церковью. Къ рѣчкѣ шелъ далекій, ровный спускъ.
Сначала подталкивали скамьи ногами, но чѣмъ
дальше, тѣмъ силыіѣй, плавнѣй ея ходъ. Осталась
налѣво сажалка съ незамерзавшимъ ручьемъ, гдѣ
бродятъ гуси, вытягпваютъ шеи и кричать. Скамья
бочитъ,—ударъ ногой и она снова на пути, вотъ все
быстрѣй, быстрѣе въ надвигающихся сумеркахъ ле­
тягь ребята, вотъ не удержались,— всѣ вверхъ ногами
кувыркаются въ снѣгъ. Визгъ, хохоть. Надо вылѣ­
зать, тащить въ гору свои экипажи, снова мчаться.
Дѣти распылались, глаза горять, въ валенки на­
бился снѣгъ; пахнетъ зимой, радостью, дубленымъ
тулупчикомъ Жени. Издали свѣтить домъ; вѣрно,
скоро тамъ будетъ чай, къ околицѣ выйдетъ Лина
въ короткой кофточкѣ, и придется возвращаться.
При сіяющей лампѣ, въ столовой, дѣти будутъ
наперебой болтать о восторгахъ катанья, запихивая
за обѣ щеки бѣлый хлѣбъ съ масломъ. Отецъ вый­
детъ послѣ дневного сна и выпьеТъ свою порцію—■
чай съ молокомъ и въ прикуску маленькіе кусочки
сахару. Потомъ онъ пойдетъ набивать патроны къ
завтрашнему дню. Переводя духъ, глядя какъ силь­
ныя руки отца забиваютъ пыжъ въ гильзу, стоить
сзади Женя. Или, быть можеть, они стануть топить
въ камипѣ свинецъ для пуль, и эту жидкость, какъ
ртуть, лить въ пулелейку. А выше, на полкѣ мастер­
ской, полусработанный стоить маленькій бригъ. Слѣ­
диті. за работой отца такое наслажденье!
Лягутъ спать во время; передъ сиомъ Лиза Тол­
стенькая съ Соней проскачутъ въ рубашонкахъ у себя
19

2*

въ комнатѣ, будутъ хохотать, шептаться, опять нена­
вистный «бимъ­бомъ» долетитъ до слуха Жени. Но
быстрый, здоровый сонъ возьметъ всѣхъ.
Мама проработаетъ до двѣнадцати. Позже всѣхъ,
обойдя домъ и заперевъ двери, ляжетъ отецъ. Онъ
выйдетъ на крыльцо, послушаетъ. Если утки кричать
на сажалкѣ, вернется, возьметъ револьверъ и пой­
детъ взглянуть: не волки ли—отецъ ничего не боится.
И возможно, что когда успеть ­и онъ, въ своемь
кабинетѣ, гдѣ висять ружья на рогахъ надъ медвѣ­
жьей шкурой, завѣсившей стѣну—можетъ быть, тогда
волки и придутъ. Былъ даже случай, что одинъ по­
дошелъ къ самому кабинету. Слѣдъ указывалъ на это
съ точностью. Но боги хранители дома, русскіе лары
не дадутъ въ ночной часъ неблагополучія.
IX.
Рождества дѣіи всегда ждали. Рождество, святки
для этого народа полны счастья, сказочности, необыч­
иаго.
Съ самаго утра казалось, что наступить день даже
другого цвѣта, чѣмъ обыкновенные. Тѣ дни сѣрые
или бѣлые, а этотъ—острый, жуткій, ему не найдешь
краски.
Волненія начинались съ постели. Во­первыхъ были
они о попахъ, во­вторыхъ о подаркахъ и елкѣ. Попы
волновали тягостно, съ оттѣикомъ подчиненности.
Дѣти смирѣли, крестились, а Женю видь ризъ, ками­
лавки, кадила ошеломлялъ. Батюшка бывалъ любезенъ;
пилъ послѣ молебна водку, закусывалъ пирогомъ, но
все­же это былъ тотъ странный человѣкъ, который
облачается въ золото, при пѣніи произносить мало­
понятныя слова и присутствуетъ на крестинахъ, свадь­
бахъ, похоронахъ. Замѣститель кого­то еще болѣе
страшнаго и неизвѣстно гдѣ находящагося.
Подарки и елка—другое дѣло. Всякому лестно по­
лучить Донъ­Кихота, или, молсетъ быть, пушку, но­
выхъ солдатъ.
20

А когда наступять сумерки, ждать съ Соней и
Лизой Собачкой у дверей залы! Ранд или поздно ихъ
откроютъ; тогда свѣтъ ударить по глазамъ, мама
смѣясь, будетъ цѣловать, а въ дверяхъ напротивъ
друзья—Романы, Ѳедоты, и знаменитый бѣгунъ Вапя­
Ахиллесъ, котораго привозять иногда въ гости изъ
сосѣдняго села.
Этотъ вечеръ принадлежитъ дѣтямъ. Если­бъ
взрослые захотѣли читать, работать, разговаривать,—
изъ этого ничего­бы не вышло. Какъ угорѣлыя но­
сятся дѣти по всему дому, состязаясь съ бѣгуномъ
Ваней. Какъ они пылаютъ! Сколько азарта, нерва въ
этихъ взвизгнваюшихъ рожицахъ, какъ страшно при­
таиться за угломъ и ждать, пролетитъ­ли Ахиллесъ
мимо, или цапнетъ. А потомъ травятъ Ахиллеса под­
стерегаютъ, вступаютъ въ союзъ, чтобы поймать его.
Такъ проходить первый день. Но за нимъ есть
еще второй, третій, Новый годъ, святки. Придутъ
еще ряженые, всегда одни и тѣ­же козы, медвѣди и
лошади. Въ свободные дни, надъ которыми Лина
пока невластна, можно будетъ почитать Донъ­Кихота,
сидя съ ногами на диванѣ, мечтая о неизвѣстныхъ
страпахъ и людяхъ. Въ тишиыѣ этихъ грезъ, впервые
и едва видимо проступятъ какіе­то виды—дальше
игр'ъ и бѣготни. II не разъ дѣтское сердце, очарован­
ное книгой, заглянетъ въ трепетѣ въ область взрос­
лыхъ,—туда, куда путь ему еще заказапъ.
X.
Съ вечера всѣ были веселы; разсматривали старуіс
«Ниву», спорили о рыцаряхъ, изображепныхъ вер­
хами. Лиза Толстенькая была за бѣлую лошадь.
— Мой конь, мой конь! —твердила она, мусоля паль­
цемъ бѣлаго рыцарскаго коня.
Сопѣ тоже больше нравился бѣлый и, какъ часто
бывало, Женя остался въ мепынинствѣ.
На утро передъ уроками Лиза вдругъ заплакала
21

Легла нпчкомъ на диванъ, развела цѣлое озеро
слезъ.
Трудно было­ добиться толку; наконецъ, поняли—
она больна. Вспухло горло и температура поднялась
до сорока.
Такъ началась скарлатина, обратившая домъ на
полтора мѣсяца въ больницу.
Лизу Толстенькую быстро увезли. Ее закутали въ
десятки шубъ, закрыли съ головой, положили въ во­
зокъ и съ фельдшеромъ Астахомъ отправили на
Шахту, рудную контору, куда ѣздилъ отецъ. Жаль
было Лизу. Дѣти смотрѣли, какъ возокъ катилъ внизъ
къ рѣчкѣ, какъ взбирался на той сторонѣ, мелькая
черной точкой. Но скоро пришелъ и ихъ чередъ.
Первой слегла старшая, Маня, гостившая послѣ Рож­
дества, уже гимназистка. Черезъ недѣлю захворала
Соня, потомъ Женя. Скоро всюду въ домѣ были
спущены шторы, дѣти стонали въ жару, ихъ поили
микстурами. Мучила рвота. Въ эти дни часто и надо­
лго уходило отъ ннхъ окружающее, и шла странная,
темная, своя жизнь. Но въ нелѣпомъ хаосѣ безо­
шибочно узнавали они маму въ бѣлой кофточкѣ.
Наконецъ, Маня начала выздоравливать. Ей читали
вслухъ, и разъ какъ­то отецъ привезъ вѣсти о ску­
чавшей Собачкѣ. Это были стихи, сочиненные для
иея Астахомъ. Начинались они такъ:
„Вотъ вамъ, Лиза, „Вокругъ свѣта",
„Почитайте пока это".

Женю­же въ это время еще отпаивали бульоицемъ.
Онъ сталъ худъ, желтъ, печально сдиралъ онъ че­
шуйки съ рукъ и складывалъ въ кучки. Глядѣть па
свѣтъ было больно—и въ полутемной комнатѣ онъ
вспомнпалъ о снѣгѣ, Лизѣ, Собачкѣ, конькахъ, ружьѣ.
Его очередь наступила не скоро.
Но ііыздоровленіе пришло, и ему надолго запом­
нилось то утро, когда въ первый разъ ему надѣли
валенки, халатикъ, и стриженый, едва держась на
погахъ и хватаясь за печку, стулья, чтобъ не упасть,
22

онъ вышелъ въ сосѣднюю комнату. Отсвѣтъ снѣга
лежалъ на всемъ. Февральское солнце сіяло туманно.
Съ крышъ капало. Онъ увидѣлъ подрядъ три ком­
наты, и въ послѣдней столъ, накрытый къ обѣду. Все
было бѣлоснѣжно и прекрасно, точно, какъ и онъ,
сняло сѣрыя чешуйки, показывая свою настоящую
прелесть.
Рядъ знакомыхъ комнатъ показался Женѣ анфи­
ладой, съ сіяющимъ, какъ для пира, столомъ. Отъ
восторга онъ слега задохнулся. Что­то въ его сердцѣ
трепетало; снова жизнь, еще милѣй и ослѣпительнѣе
прежней, а тяжелое отошло.
Онъ пошатнулся. Прибѣжала мама, Дашенька.
— Мама, сказалъ онъ.—Я здоровъ.
II онъ повисъ на ней. Мама его цѣловала.
XI.
Взрослые не понимаютъ природы. Они не знаютъ
весны, лѣта, осенняго очарованья. Все это для нихъ
было, и жизнь ихъ охвачена равнодушіемъ.
Для ребенка природа есть просто часть собствен­
наго существованья. Съ весной онъ борется противъ
зимы. Каждый удачный день для него радость, и онъ
огорченъ, если въ началѣ апрѣля, при хорошей погодѣ
выпадетъ снѣгъ.
Въ мартѣ улица передъ домомъ мутнѣла. Ноздре­
ватый сиѣгъ шуршалъ, тая. Протыкались лошади,
навозъ рыжѣлъ. По особенному кричали галки; де­
вятаго марта пекли жаворонковъ.
И тогда опять трудно становилось учиться. Звало
на улицу неяркое солнце, туманно млѣвшее въ испа­
реніяхъ. Тронулись ручьи; надо было ихъ расчищать.
Женя дѣлалъ это съ серьезностью и добросовѣ­
стнѳстью. Ему казалось, что онъ тоже помогаетъ веснѣ
милому и свѣтлому духу, вѣявшему кругомъ.
Когда въ полезность его труда не вѣрили, онъ
сердился.
— Вѣдь вода скорѣй сойдетъ! — говорилъ онъ.
23

— И безъ тебя сошла­бы.
— А если я буду помогать, все­таки скорѣй.
Отецъ улыбался.
— Да кому это нужно?
— Ахъ, ты ничего не понимаешь.
Странный человѣкъ отецъ: ему все равно, насту­
пить весна сейчасъ, или на два дня позже.
Ракиты у прясла выпускали пушки и краснѣли.
Вдали, на рѣкѣ, проступала во :а. Женя засматривался.
Черезъ недѣлю, при такомъріъномъ, блѣдгюмъ теплѣ,
г­зломаетъ ледъ, вода выйдетъ изъ береговъ и ночью
будетъ слышеиъ веселый шумъ—половодье. Онъ спу­
скался къ сажалкѣ, смотрѣлъ, какъ взбухаетъ ледъ,
какъ обтаяли откосы и подъ солнышкодіъ на нихъ
пробивается крапива. Возвращался съ Шахты домой
отецъ,—въ санкахъ, обвѣтренный и здоровый. Женя
кидался къ нему, цѣловалъ въ свѣжіе усы и вмѣстѣ
они въѣзжали домой.
— Скоро рѣчка? спрашивалъ онъ. — Скоро тронется?
Черезъ два дня?
Взрослые всегда не вѣрятъ.
— Куда тамъ,— отвѣчалъ отецъ, пуская синеватый
дымъ—недѣлю продержится.
— Ты вотъ говорилъ, что нынче мой ручей за­
мерзнетъ, а онъ и не замерзъ.
— Какой ручей?
— Главный.
— Главный ручей!
Отецъ усмѣхался.
Но скоро снѣгъ сошелъ, рѣчка вскрылась, мощ­
ный потокъ гудѣлъ подъ мостами, заливая по лу­
гамъ шоссе, топя нвнякъ. Отецъ доходилъ до раз­
лива, пеггвзжалъ на лодкѣ съ рыжимъ Степаномъ,
и на той сторонѣ ѣхалъ верхомь.
Что за роскошь—плыть за отцомъ вь баркасѣ!
Здѣсь съ Женей былъ случай, взволновавшій
всѣхъ. Баркасъ отчаливалъ. Было видно, за рѣкой,
какъ отецъ съ малымъ подъѣзжаютъ вергиг.іи къ водѣ.
24

Женя прыгнулъ въ лодку; Степанъ съ мужикомъ
двинулись на шестахъ. Весело было проплывать надъ
кустами, которые гнуло напороыъ, видѣть, какъ не­
сутся льдинки; слушать шумъ могучей воды.
Такъ добрались до середины. Справа мостъ на
сваяхъ, подъ него бьетъ, ревя, стремя. Видно, какъ
отецъ слѣзъ съ лошади, отдалъ ее работнику. Вдругъ
берегъ, отецъ, деревья за нимъ начинаютъ нестись
влѣво, по горизонту, Степанъ налегъ на шестъ, му­
жи къ возится, но берегъ летитъ все быстрѣе. Женя ог­
лядывается. Степанъ блѣденъ. Мужикъ тоже расте­
рялся. Впереди въ двадцати шагахъ мостъ, гулъ воды
въ сваяхъ. Хочется крикнуть, позвать маму. Но поздно.
Съ размаху лодка бьетъ о первую сваю, о вторую
мужики безпомощно хватаются за нихъ. Еще ударъ.
Дощаникъ скрипитъ, медленно клонится. Женя сн­
дитъ па днѣ, надъ нимъ сваи и балки моста, тем­
нота... перевернется­ли? Мужики отпихиваются изо
всѣхъ силъ. Гдѣ отецъ съ лошадьми, гдѣ дымъ его
папироски? И вдругъ сейчасъ ничего не будетъ? Гдѣ
мама?
Мама изъ далекаго дома видитъ все, и уже она
бѣжитъ, задыхаясь, внѣ себя, къ разливу. Не успѣть!
Счастливый поворотъ, —лодку стрѣлой выиосптъ
пзъ подъ моста, и снова шесты дѣйствуютъ, опять
виденъ отецъ, и черезъ пять минуть по заводи они
плывутъ къ берегу. Женя все не можетъ сѣсть на
лавочку; передъ глазами зеленые круги.
Черезъ часъ дома слезы, ласковые упреки, тишина,
отдыхъ.
Больше встрѣчать отна не придется!
XII.
Весна, лѣто. Время молодой жизни, когда для
дѣтей все сливается въ ласковый прпвѣтъ неба,
воздуха, солнца. Когда дни кончаются такъ­же легко,
какъ встаетъ утромъ солнце,—оставляютъ въ душѣ
длинный, свѣтящійся слѣдъ.
25

Этихъ дней уже нѣтъ. Не пахнетъ уже такъ рѣка
съ ивнякомъ. Нѣтъ тѣхъ игръ, нѣтъ вечернихъ
коростелей, закатовъ за Высоцкимъ заказомъ, нѣтъ
отца на дрожкахъ, Вальтона, Масетки; нѣтъ стада,
входящаго вечеромъ въ деревню, золотистой пыли
подъ вербами, Дашеньки, Гришки.
И не будетъ никогда ружья, стрѣльбы въ воробьевъ,
верхового конька Червончика, на которомъ можно
ѣздитьвъобраткѣ, аонънейдетъ изъ дому—домой­же
мчится вскачь и его нельзя удержать. Не будетъ
охоты съ Гришкой въ Сопѣлкахъ, когда удрала
Коза съ дрожками, и пришлось итти домой пѣшкомъ,
за пять верстъ, лѣсомъ, въ темнотѣ; было страшно, и
къ концу Женя такъ усталъ, что Гришка взялъ его
на закорки; съ ружьями, парой убитыхъ утокъ, въ
одиннадцатомъ часу они плелись по деревнѣ—малень­
кій на большомъ, дремля, измученные и несчастные.
Все это было такъ давно, что легендой вѣетъ отъ
воспоминаній; и, кажется, что уже нѣтъ и самаго
села, и дома, и другія поля, друпе лѣса вокругъ,
другіе люди живутъ на томъ мѣстѣ. Но. изъ сѣдой
были человѣческое сердце слышитъ все тотъ­же
привѣтъ—чистый и прозрачный. И жизнь пдетъ
далѣе.
XIII.
Въ серединѣ зимы отца перевели па сосѣдній
заводь, верстъ за сорокъ. Сперва уѣхалъ онъ самъ,
потомъ начались сборы и укладыванья семьи. Въ
комнаты натащили ящиковъ, и началось разрушеніе.
Горько было видѣть, какъ со стѣнъ снимали, фото­
графіи, зашивали въ рогожу диваны, сдирали портье­
ры. Милый, старый домъ, съ которымъ многое уже
было связано, разоряли. II вмѣстѣ со спрятанными
солдатиками, съ рисунками лошадей, козъ, удалялась
часть жизни, еще такая малая и юная, но уже да­
вавшая о себѣ знать.
За день до отъѣзда Женя прощался съ друзьями,
26

съ играми, съ любимыми мѣстамн. Онъ обошелъ на
лыжахъ большой садъ, сошелъ къ сажалкѣ; какъ
всегда, незамерзающимъ ручьемъ бѣжала оттуда
вода. Вотъ развалины сахарнаго завода, откуда съ
Собачкой и Соней они носились по отвѣсному скату
на лыжахъ; налѣво церковь, погостъ, и внизу луга—
такіе безбрежные и ясные лѣтомъ, а сепчасъ это
бѣлая равнина. Онъ хотѣлъ­было съѣхать на лыжахъ
съ горки, въ послѣднін разъ, но что­то защемило въ
сердцѣ и, вздохнувъ, онъ вернулся домой.
Ужинали при свѣчахъ—лампъ уже не было. Голыя
стѣны, натоптанные полы, черныя окна. Женя поско­
рѣй легъ спать. Но и заснуть долго не могъ. Всталъ
онъ на другой день блѣдный и печальный.
Было уже подано двое саней. Мужики собра­
лись провожать. Изъ дому тащили послѣдпія пещи и
грузили на подводы. Въ кухнѣ Дашенька плакала,
цѣлуясь со своими пріятельницами съ ГІоповки.
«женами мѵроносицами».
Соню и Женю одѣли въ полушубки, завернули
въ тулупы,—какъ безмолвныя туши были они втис­
нуты въ сани. Скрипѣлъ снѣгъ, солнце блестѣло.
Больно было глядѣть отъ свѣта. На поворотѣ, въ
околицѣ стояли группой мальчишки и кланялись.
Женя вспомнилъ, что онъ ничего не подарилъ на
память Настасьѣ, игравшей съ нимъ преданно, и
вздохнулъ.
Но было поздно. Лошади, хорошо кормлепиыя
передъ дорогой, шли бойко; сіяла снѣжпая рав­
нина, вълицо изъподъ копытълетѣли комья—тропка
дружно взнеслась на мостъ, гдѣ прошлой весной
Женя терпѣлъ аварію. Высунувшись, насколько могъ,
онъ обернулся: вдали на горѣ бѣлѣлъ двухэтажный
домъ, у околицы какъ будто копошились фигурки.
Горло Жени сжалось. Чтобы не выдать себя и раз­
сѣяться, въ меланхолическомъ изліяиіп, онъ замур­
лыкалъ:
«Дѳрогія мнѣ мѣста, гдѣ я прсг­жилъ годы дѣтства.
27

«Васъ увижу­ли когда, ильпоки­ину на­авсегда?>
слова стараго романса, который онъ недавно
слышалъ.
— Не пой, сказала мама, улыбнувшись: простудишь
горло.
Онъ напѣвалъ про себя, и все время ему хотѣ­
лось плакать.
XIV.
Жизнь на новомъ мѣстѣ оказалась не хуже, если
не лучше прежней. Правда, не было старых^ друзей—
Вальтона, Настасьи. Лизу Собачку увезли къ роди­
телямъ. Но явилось и то, чего раньше, не было.
Здѣсь отецъ управлялъ заводомъ. Ему отвела
огромный домъ, куда можно было вмѣстить два
прежнихъ, на берегу озера. На полторы версты шла
ровная снѣжпая скатерть; на горизонтѣ лѣсъ синѣлъ.
За гигантской плотиной лежалъ заводъ, чернѣлп
крыши, двумя огромными столбами возвышались
доменныя печи. Все это было необыкновенно и при­
влекательно. Нѣсколько разъ отецъ бралъ съ собой
Женю, на заводъ. Они выѣзжали въ «дежуркѣ», у
воротъ завода сторожа подобострастно кланялись
отцу—и дальше они попадали въ казавшееся Женѣ
ужаснымъ царство печей, огней и желѣза. Въ одномъ
мѣстѣ билъ молоть по раскаленной мягкой глыбѣ;
вздыхая, она осѣдала, стрѣляя золотыми звѣздочкамп.
Въ прокатныхъ вальцахъ вытягивались огненно­крас­
ныя ленты; это будущія рельсы. Литейщики ждали
выпуска чугуна, и когда отворялась утроба домны,
оттуда лился ослѣпительный металлъ, отъ одного
прикосновенія къ которому загорались щепки. Рабо­
чіе подбѣгалн къ струѣ, подставляли черпаки, и
рысью, покачиваясь, чуть не расплескивая жидкость,
бѣжали къ опокамъ, выливая туда чугунъ.
— Въ прошломъ году былъ случай, говорптъ
отецъ: одинъ залилъ себѣ за сапогъ. Теперь мы не
позволяемъ въ сапогахъ ходить.
28

Женя блѣднѣлъ, представляя себѣ сожженную
йогу, крѣпче держался за отца. Послѣ всѣхъ этихъ
литейныхъ, мехаиическихъ, ремонтныхъ—радостно
было опять сѣсть въ санки и по чистому снѣгу
катить мимо базарной площади, церкви, по набереж­
ной озера—домой. Вотъ на углу «господскій домъ» —
отель для одинокихъ инженеровъ, гдѣ всѣмъ управ­
ляете, толстенькая Евдокія Ильинична. Красный домъ
доктора, и, наконецъ, они у своего подъѣзда. Выбѣ­
гаетъ старый Тимофеичъ, отстегиваетъ полость. И
уже ждетъ обѣдъ, въ огромной столовой, передѣ­
ланной изъ зимняго сада, со стеклянной стѣной на
озеро. Послѣ обѣда можно уйти наверхъ; верхній
этажъ меньше нижняго — нѣчто вродѣ мезонина;
по тамъ двѣ огромныя комнаты—Жени и Сони, и
большая средняя, гдѣ трапеціи. Изъ Жениной снова
видно озеро. Оно тянетъ къ себѣ взглядъ ровной
бѣлизной, великимъ спокойствіемъ снѣга, умиряю­
щаго заводскій гомонъ. Въ этой свѣтлой теплой
комнатѣ можно мечтать, глядя на дальніе лѣса, рисо­
вать, ожидая, что вотъ нарисуешь что­ннбудъ замѣ­
чательное—и незамѣтно снѣжное поле засинѣетъ,
настанутъ сумерки, чай среди милыхъ сердцу,
вечернее чтеніе «Краснаго кедра», «Дальняго
Запада». Невѣдомые края, приключенія, охоты затол­
пятся въ мозгу, и станешь просить маму скорѣе
послать въ уѣздный городъ мѣнять книжки — къ
старому еврейчику, у котораго такой запасъ чудес­
наго.
Когда ложатся спать, въ комнатѣ Жени розова­
тый отсвѣтъ. Это далеко, за плотиной, полыхаютъ
падъ домнами языки газа; какъ два громадныхъ
факела, будутъ они краснѣть всю ночь, освѣщая
заводъ, село, бѣлое озеро.
Можетъ быть, ихъ увидитъ лось, если подойдетъ
къ опушкѣ дальняго лѣса—и въ ужасѣ помчится
назадъ. И, во всякомъ случаѣ, видны они на много
верстъ ѣдущему темной ночью.
29

XV,
Вечеромъ въ субботу отецъ сказалъ: «завтра ѣдемъ
на буерѣ». Женя радостно волновался, а утромъ,
проснувшись, увидѣлъ па озерѣ трехугольную плат­
форму на конькахъ, съ парз'сомъ. Толпились любо­
пытные, у мачты возился полковникъ Говардъ, на­
чалышкъ мастерскихъ — человѣкъ лысый, веселый
и рѣшительный.
Одѣваться и пить чай при такихъ условіяхъ было
трудно. Какъ никакъ, это то­же самое, что описано
у Жюля Верна въ «Вокругъ свѣта въ8о дней».
Отецъ тоже былъ веселъ, смѣялся и говорилъ:
«Ну, Говардъ, не завезите пасъ въ полынью».
— Перескочимъ.
Однако, Говардъ какъ разъ былъ знаменитъ небла­
горазуміемъ; недавно былъ случай, когда онъ на сѣ­
рой кобылѣ чуть не провалился въ воду.
Наконецъ, буеръ готовъ, отецъ съ Женей садятся
на платформу, на .рулѣ Говардъ. Сначала толкаютъ
двое рабочихъ; медленно, и какъ­то вяло, подъ
иапоромъ вѣтра, плыветъ зимпій корабль, чертя
коньками. Вотъ обширная лысина, съ которой снѣгъ
сдутъ. Сразу буеръ подхватываетъ, дышать труднѣіі,
но кякой легкій, волшебный полегь! И теперь не­
важно, снѣгъ дальше или ледъ, какъ вырвавшаяся
іггица летитъ спарядъ въ бѣломъ просторѣ, и лѣсъ
йа той сторонѣ растетъ, выступаетъ, вотъ видна уже
лѣсопилка. Перекинуть парусъ—буеръ выпишетъ дугу,
и пойдеть пазадъ, но уже тише, лавируя подъ вѣт­
ромъ зигзагами.
— Замерзъ? спрашиваетъ отецъ.
Женя храбрится, но въ сущности ногамъ холодно.
Черезъ полчаса они возвращаются, Говардъ катаетъ
немного дѣвочекъ, а потомъ идутъ завтракать. Отецъ
съ Говардомъ пыотъ водку, крякаютъ и .разсказы­
ваютъ охотничьи исторіи. Маня, пріѣхавшая передъ
праздниками изъ гимназіи, слушаетъ ихъ пренебре­
ги

жителыю. Она теперь взрослая, учится въ Ригѣ и
па полкахъ у ней стоить Гете по нѣмецки. Соничка
съ Женей забираются къ ней наверхъ. Маня мечтаетъ
о курсахъ, черезъ два года ей хочется въ Петербурга.;
по родители не знаютъ еще объ этомъ, и на мягкомъ
диванѣ, при трёскѣ камина идутъ долгіе разсказы о
незнакомой жизни въ болыномъ городѣ, студентахъ,
учптеляхъ.
Приходитъ Зина, Маннна подруга, дочь завѣдую­
щаго конторой. Разговоръ быстро сходитъ на „умное".
Всѣ республиканцы. Почему должна быть республика?
Потому что нельзя давать власть одному; сто че­
ловѣкъ вѣрнѣе не ошибутся. Соничка тоже настроена
радикально, и входя со своей косицей подростка, го­
ворить: «Не понимаю я этихъ консерваторовъ».
Женѣ хотѣлось­бы поспорить; отчасти онъ сму­
щается, а кромѣ того, ничего не зыаетъ въ этомь
дѣлѣ. Всетаки онъ защишаетъ монархію; аргументъ
такой: у Эмара онъ вычиталъ, будто въ американ­
скихъ республикахъ избирателей подкупали. Дѣвочкп
иападяютъ, и онъ разбить довольно быстро. Кромѣ
того, ничего не возразишь, что одному ошибиться
легче, «чѣмъ Конвенту», какъ говорить Маня.
Но разбитіемъ онъ не очень огорченъ. Вечеромъ
српсовываетъ «типы домашиихъ животныхъ» и меч­
таетъ о пробѣ своихъ силъ на лицахъ: скопиро­
вать­бы мамину карточку, или Чичикова изъ альбома
Боклевскаго. Вдругъ «выйдетъ замѣчателы­ю».
XVI.
И снова смѣняются днями дни, летигь невозвратное
время среди работъ, игръ, младенческихъ мечтаній.
На святкахъ здѣсь еще шумнѣе, чѣмъ было раньше.
Пріѣзжалъ на заводь циркъ—Женя съ Соничкой
увлекались имъ до одури. Каждое представленіе
были они въ балаганѣ; пахло лошадьми, опилками
арены, дымили желѣзныя печурки. Въ полупіубкахъ,
горя и блестя глазами, сидѣли дѣти въ первомъ ряду.
3!

Имъ казалось все это безпредѣлыю острымъ, азарт­
нымъ и прекраснымъ; до остервенѣнія хлопали они
наѣздпицѣ Элѣ, и вернувшись, въ большой залѣ
разыгрывали пантомимы, кувыркаясь, визжа.
Лишь одно смущало немного Женю: слухи о
гимпазіи. Далеко, верстъ за полтораста (если ѣхать
на лошадяхъ), былъ губернскій городъ, и насколько
онъ понималъ, будущей осенью тронуть туда всѣхъ
дѣтей. Соничка начала уже готовиться. Къ ней хо­
дила фельдшерица Мяснова, съ круглыми блестящими
глазами и запахомъ больницы, и рѣшала безчислен­
ныя задачи. Женѣ нравилась эта плотная, чистая дѣ­
вушка, но и смущала пѣсколько аккуратностью и
непреклоннымъ блескомъ глазъ. Женя думалъ, что
она безъ запинки можетъ рѣшить всѣ задачи въ
мірѣ. Съ нимъ она проходила именованныя числа.
Онъ не понималъ, къ чему все это. Лучше­бъ ка­
таться на коиькахъ, рисовать, вертѣться на трапеціи,
ходить въ циркъ. Но разъ ужъ заведено, что надо
рѣшать задачи—онъ рѣшалъ. Проводивъ Мяснову,
вздыхалъ съ облегченіемъ, и шелъ спрашивать отца,
поѣдутъ­ли завтра кавалькадой.
Дѣлать это удобнѣй всего было въ мартѣ, когда
теплѣло, чернѣла дорога и озеро вздувалось. Къ
крыльцу подавали лошадей: гнѣдого Нѣмца Жепѣ,—
отцу Скромную. Волнуясь, лѣзъ Женя на коня. Ти­
мофеичъ держитъ стремя, гдѣ­то кричать грачи, но­
вый другъ, мальчишка Громъ глядитъ изъ кухни, ко­
выряя въ носу. Образецъ ѣзды въ отцѣ. Главный его
завѣтъ—не разставлять врозь носковъ, подыматься
въ тактъ.—Вотъ къ нимъ присоединились у господ­
скаго дома Говардъ на сѣрой кобылѣ и механикъ
Павелъ Аѳанасьичъ. Говардъ спдитъ кряжедіъ, сѣрая
кобыла его дурачится, и когда пускають полной
рысью, она вдругъ начинаетъ вертѣть хвостомъ, какъ
крыльями мельницы.
— Говардъ,—крнчитъ отецъ:—подбери кобылу!
Но Говардъ хохочеть, Павелъ Аѳакасьичъ жа­
32

лобно подпрыгиваетъ, молотя сидѣньемъ по спинѣ
своей лошади,— кавалькада идетъ рѣзво, навстрѣчу
сырому весеннему вѣтру, вдыхая очаровательный за­
пахъ лужъ, остраго мартовскаго навоза, и радуясь
силѣ хода.
Разные случаи бывали въ этихъ поѣздкахъ: ска­
кали по чистому полю, перепрыгивали черезъ ка­
навы; разъ Павелъ Аѳанасьичъ приподнялъ знако­
мому котелокъ, испугалъ лошадь, и отъ ея курбета
легко и вѣжливо—самъ онъ всегда былъ такой—сле­
тѣлъ внизъ головой въ грязь. Женинъ Нѣмецъ
проткнулся на мосту, на полномъ ходу, и Женя
съѣхалъ ему на голову. Чуть не всѣ падали, или ихъ
носили лошади, обрызгивала хвостомъ кобыла Го­
варда—но всегда смѣхъ, счастье силы и ловкости вла­
дѣло ими, и какъмартовскій вѣтеръ овѣвало бодростью.
Женя возвращался усталый; у него ныли ноги и
руки вздрагивали; но это было ничто въ сравне­
ніи съ азартомъ ѣзды.
XVII.
Съ конца марта чуть не каждый вечеръ ѣздили
на тягу. Говардъ, въ черкескѣ, съ газырями и дву­
стволкой черезъ плечо, мчался впередъ на своей ко­
былѣ. Женя съ отцомъ въ телѣжкѣ, Павелъ Аѳа­
насьичъ въ дежуркѣ. Ізхали вдоль плотины; на шлю­
захъ гудѣла вода, прудъ синѣлъ, медленно поплески­
вая у берега; вдали виднѣлись лѣса, и въ ихъ
дебряхъ терялось озеро, среди камышей, кувшинокъ,
болотъ; что­то гомерическое было въ этомъ озерѣ;
казалось возможнымъ, что за его истоками лежать
лѣса Дальняго Запада, или живутъ гуроны, ирокезы,
какъ вокругъ Эри и Онтаріо.
То, что на охоту ѣздили вооруженнымъ отрядомъ,
усиливало впечатлѣніе первобытности.
За озеромъ подымались въ гору, сворачивали на
дорогу къ Горской мельницѣ и на опушкѣ боль­
шого лѣса слѣзали. Тяга будетъ надъ мелочами. Въ
зз

3

прогалинахъ осинника, вдоль ручья, у всѣхъ были
свои излюбленныя мѣста. Павелъ Аѳанасьичъ забы­
валъ пистоны, или у него былъ испорченъ шомполъ.
Онъ конфузливо просилъ, охотники поддразнивали.
Сквозь осинникъ краснѣла заря; остатки снѣга
таились въ ложкахъ, тихо тая; кажется, можно было
разслышать ихъ умиракье; голубѣлъ подснѣжникъ,
чернышъ токовалъ вдали. Мирный вечеръ, первая
звѣзда на блѣдномъ небѣ, запахъ влаги, бѣгъ роб­
каго зайчика, огонекъ отцовской папироски! Это
весна, молодость—это невозвратимо.
Хоркая, съ присвистомъ, тянутъ надъ лѣсомъ
вальдшнепы. Бѣдныя птицы,—гонимыя любовью, онѣ
въ сладкихъ сумеркахъ встрѣчали любовь рѣдко, а
чаще—смерть. Блисталъ огонь сквозь деревья —вальд­
шнепъ дѣлаетъ боковой вольтъ, какъ безумный мчится
онъ въ сторону. Вѣрно онъ раненъ, но тогда не дастся
уже въ руки. Гдѣ нибудь въ тайной лощинкѣ, вздра­
гивая крыльями, съ каплей крови на длинномъ носу
онъ встрѣтитъ послѣдній часъ. Или онъ замеръ въ
воздухѣ —значить «готовъ», какъ говорятъ охотни­
ки—камнемъ валится внизъ.
Все это волновало; съ увлеченіемъ стрѣлялъ Женя,
дрожалъ отъ ожиданья, но почти всегда неудача;
иочти всегда. Онъ запоминалъ число промаховъ,
страдалъ, выводилъ процентное отношеніе къ числу
удачъ, но всегда выходило, что онъ безнадежно без
дарный охотникъ. Такъ, мазило.
Возвращались въ темнотѣ. Звѣздъ было уже пол­
ное небе; острѣй пахло весной; ручьи шумѣли, изда­
лека открывались огни завода и торжественныя отра­
женія ихъ въ пруду. Ужиная дома, ѣли свѣжую ре­
диску изъ парниковъ, отецъ съ Говардомъ пил"
нодку и разсказывали о былыхъ временахъ, еще бо­
лѣе блестящихъ и страшныхъ охотахъ, медвѣдяхъ,
лосяхъ.
Сестры относились къ охотѣ съ презрѣніемъ.
Вальдшнеповъ, однако, ѣли всѣ.
34

XVIII.
Свѣтлый майскій день. Прудъ блѣдно голубѣетъ,
з*аводскій дымъ треплется въ тепломъ вѣтрѣ. Женя
смотритъ съ балкона на озеро. Въ залѣ, внизу играетъ
на рояли гувернантка Софья Ивановна. Женя пред­
ставляетъ себѣ ея милую фигуру—съ большими, му­
зыкальными руками, запахомъ духовъ, и ея музыка
еще прекраснѣй. Опершись щекой о перила, глядя
въ синеву, можно мечтать разымчиво и безбрежно—
какъ просторъ этотъ легокъ, какъ благоуханенъ воз­
духъ! О чемъ мечтаетъ человѣкъ? О томъ, какая бу­
детъ яшзнь, кѣмъ онъ будетъ. Вдругъ онъ сдѣлается
художникомъ, и сумѣетъ рисовать «съ натуры» пор­
треты? Или встрѣтитъ... кого­то. Ту, о которой еще
не знаетъ, но которая гдѣ­то есть—взглянувъ на нее,
аюжно сгорѣть отъ стыда и радости. Нѣчто въ ней—
и отъ Софьи Ивановны.
• Съ вѣтромъ донесся звонъ. Колокола мѣшаются
съ музыкой, на припекѣ кудахтаютъ куры по весен­
нему—нынче воскресенье, оттого всѣ и веселы. Сбѣ­
жавъ внизъ, Женя ждетъ среди струящихся бере­
зокъ почтальона. Сегодня приѵесутъ журналъ, Жюля
Верна. Этотъ день очень интересенъ. Прошлый разъ
колонисты отправились на сосѣдній островъ; тамъ
нашли страннаго одичавшаго европейца. Неужели это
Айртонъ?
Въ двѣнадцать почтальонъ является. Къ сожалѣ­
нію, надо обѣдать; зато послѣ обѣда, забравшись на
диванъ съ ногами, холодѣя отъ волненія глотаетъ онъ
Айртона. Какъ жаль, жаль, что мало! Конечно, это
Айртонъ, высаженный въ наказание на пустынный
островъ, но кто­же извѣстилъ колонистовъ? Откуда
бутылка, указаніе долготъ?
... Отъ возбужденія надо пройтись. Можно бродить
въ аллеяхъ, въ паркѣ, среди нестарыхъ зеленыхъ
липъ. Еще лучше—уѣхать въ лодкѣ. Для этого надо
взять друга Грома, ключи, скользнуть незамѣтно,
35

з*

ігобы кто­нибудь изъ взрослыхъ fie помѣшалъ. Къ
четыремъ прудъ затихаетъ, становится свѣтлымъ зер ■
каломъ; чуть двигая веслами, можно гнать долбленку
довольно быстро. Минуя село, выѣдешь къ лѣсу.
пристанешь у песчаной косы. Тутъ дивный воздухъ;
лежа на спинѣ, среди елей, на мягкомъ мху, видишь,
какъ летаютъ рыболовы. Громъ, подсучивъ шта­
нишки, ловить подъ корягами раковъ. Вдали пых­
титъ лѣсопилка, съ плеса въ камышахъ поднялась
пара утокъ. Дятелъ долбитъ ель; пролетать сиво­
ронка.
Лежать­бы до вечера, любуясь озеромъ, собирая
рѣдкіе камешки, да хватятся къ чаю, мама будетъ
безпокоиться. Надо ѣхать. И плывутъ снова. Вечер­
ній чай пыогь на нижней террасѣ. Софья Ива­
новна съ Соничкой щелкаютъ шарами на крокетѣ.
Громъ отворилъ фонтанъ; въ блескѣ заходящего
солнца играетъ его струя.
— Женя,—говорить Софья РІвановна, улыбаясь ц
щуря глазъ: а вы знаете слова къ завтрашнему?
Женя слегка смущенъ.
— Я выучу, Софья Ивановна, обязательно.
Она щекочетъ его большой мягкой рукой по щекѣ.
И, конечно, онъ выучить. Софьѣ Ивановнѣ не
знать урока непріятно.
XIX.
Съ пріѣздомъ Жука веселые дни кончились. Это
быль маленькій черный философъ украинофильскаго
вида, приглашенный для латыни. Онъ быль добраго
нрава; жилъ во флигелѣ, Жукомъ звался за размѣрь
и черноту, и все было­бы хорошо, если­бы не учеб­
ники Кюнера, не спряженія и десятки словъ, кото­
рыя приходилось учить. Съ грустью глядѣлъ теперь
Женя на озеро, лодку; изъ за Жука вырисовывался
вдали неизвѣстный городъ, казавшійся громадным:,
и страшнымъ, гимназія, учителя, жуткій и ненужный
трудъ. Отвѣчая урокъ, путаясь въ словахъ и крас­
36

нѣя, онъ смотрѣлъ изъ прохладнаго флигелька на
песарокъ, копошившихся въ пыли—и хотѣлось удрать
куда­нибудь въ паркъ, рѣзать липовые побѣгй и вы­
дѣлывать изъ нихъ свистульки.
Но задумаешься, и какъ разъ собьешься въ скло­
неніи,—третье склоненіе развѣ легко!
Онъ уставалъ, худѣлъ, падалъ духомъ. Первый
ыѣсяцъ работъ былъ особенно труденъ. Лишьодннъ
день выдался необычайный. Съ утра Женя раскисъ,
всталъ съ больной головой, и ему позволили не
учиться.
Шелъ дождь—сильный, теплый. Онъ стоялъ на
своемъ балконѣ, смотрѣлъ на озеро, дымившееся
брызгами, вздыхалъ, а потомъ неожиданно пошелъ
въ комнату и взялъ Тургенева. Случайно открылась
«Первая любовь». Онъ читалъ медленно, неохотно
вначзлѣ, потомъ забылъ хворость, Жука, гимназію,
даже Жюль Берна, и читалъ послушно, не себѣ уже
принадлежа, улыбаясь про себя, краснѣя. Было­бы
очень непріятно, если­бъ кто­нибудь вошелъ. Но въ
огромномъ домѣ тихо; черезъ два часа онъ кончилъ,
вскочилъ, и побѣжалъ внизъ. Все такъ­же не хотѣ­
лось ни съ кѣмъ встрѣчаться,—быть одному со сво­
имъ сердпемъ. Дождь пересталъ. Листва казалась
нѣжно­вымытою, блѣдно ­зеленоватый туманъ стоялъ
въ паркѣ; было сыро, тепло, падали капли сълистьевъ­
Женѣ казалось, что онъ былъ ^влюбленъ въ Зинаиду,
что на оранжереѣ сидѣлъ онъ, и прыгнулъ, и Зинаида
его поцѣловала, и съ кадетомъ онъ игралъ, и до
боли видѣлъ онъ рубецъ отъ хлыста на ея рукѣ.
Зтотъ ударъ вызывалъ такое страданіе, что невиди­
маго, неизвѣстнаго отца онъ готовъ былъ убить. Да,
конечно, онъ прыгнулъ­бы и съ гораздо болѣе высо­
кой оранжереи, и у ногъ Зинаиды опъ умеръ­бы съ
гордостью и радостью.
И со свѣтлой тоской въ сердцѣ, съ навертываю­
37

щейся слезой бродилъ онъ въ зеленомъ саду; весь
этогь день окрасился для пего блѣдно­зеленоватымъ.
А видѣніе—Зинаида— осталось на всю жизнь. Это
была первая великая радость искусства.
XX.
Утромъ, въ четыре, Тилюфеичъ разбудилъ отца
и Женю. Они спали въ кабинетѣ; Женя на дн­
ванѣ, отецъ па кровати. Вѣтерокъ съ озера вздувалъ
занавѣси, только­что показалось солнце. Хотя глаза
слипаются, но нельзя не быть въ восторгѣ отъ этого
утренняго благоуханія, отътеплаго золота и сознанья,
что ѣдутъ на охоту. Наскоро умывшись, пьютъ чай
на балконѣ. Здѣсь еще холодокъ, садъ въ матовой
росѣ. Бѣлый хлѣбъ съ масломъ, чай со сливками. Съ
озера слышенъ свистокъ:это «Капитолина», пароходъ,
на которомъ ѣдутъ. Значить, пора. Хотя пароходъ
свой, заводскій, и уйти безъ нихъ не дюжеть, Женѣ
кажется, что они опоздають, и волнуясь торопить
онъ отца.
— А экстракторъ взялъ? говорить отецъ.—Да пи
стоновъ захватывай, иавѣрно пригодятся Павлу Аѳа
насьичу.
Смѣясь, они быстро ндутъ съ ружьями и патрон­
ташами къ пристани. Старая норма бѣжитъ косой
побѣжкой, морща носъ. На борту Павелъ Аѳанасье­
вичъ, Говардъ и кузнечный мастеръ Дрезе. Это чер­
ный добродушный человѣкъ съ волосатыми руками.
— Ну пора­же, пора, говорить онъ, здороваясь.—
Ну надо­же ѣхать, а то­же опоздаемъ и къ уткамъ.
«Капитолина» отваливаеть. Проплываютъ вдоль
берега, мимо купальни и дпма, гдѣ сейчасъ спить
мама, Соничка, во флигелѣ— Жукъ, —и подъ мѣрпое
бормотанье колесъ идутъ вглубь озера, въ безлюдные
притоны утокъ, бекасовъ и дупелей. Женѣ кажется,
что Павелъ Аѳанасьичъ — разсѣяниый астрономъ
Николай Поллапдеръ, Говардъ—­Джонъ Муррей, а
отецъ—полковннкъ Эверестъ и они ѣдутъ къ вер­
28

ховьямъ рѣки Оранжевой, измѣрять лугу мерн­
діана.
Часъ, два плывугь по голубымъ водамъ. Скрылся
заводъ, вода сузилась, ближе подошли лѣса и чаше
сплошные ковры кувшинокъ; иногда «Капитолина»
раэсѣкаегь ихъ даже.
— Я­же на этомъ островочкѣ прошлый годъ де­
сять штукъ взялъ! Николай Петровичъ, тутъ­же вы­
водочку быть да быть!
Убавляютъ ходу, отвязываютъ лодки, и Дрезе съ
охотникомъ Яшкой «берутъ» островъ. Объѣзжаютъ
его сбоку, а «Капитолина» обходить съ другой сто­
роны. По берегу, въ камышѣ, бредетъ собаченка
Дрезе. Слышна его брань, свистъ, всплески веселъ,
но утокъ нѣтъ.
У борта Женя съ отцо.мъ зѣваютъ.
Оетровокъ прошли. Подплываеть Дрезе, ругаясь
на собаченку.
— Ну я­же такъ и зналъ, что тутъ ничего нѣтъ!
Ну зачѣмъ­же было задерживаться!
— Вы­же сами хотѣли!
— Я­же тутъ выводочекъ взялъ, а теперь ни одной
утеночки!
— Хе­хе,—смѣется Говардъ: вы, Дрезе, извѣстный
счастливецъ!
— Если­бы я зналъ­же, я­бъ не остановился!
Только время­же теряемъ.
Плывутъ дальше. Въ верховьяхъ, у мельницы, гдѣ
собственно и начинается охота, пароходъ пристаетъ.
За мельницей тоже пруды, но тамъ надо ѣхать уже
въ лодкѣ. Разыгрывается день, солнце слѣпитъ, на
темносиней водѣ качаются челноки, и кой­гдѣ бѣлѣетъ
барашекъ. Вѣтеръ озерный—пахнетъ болотомъ и ры­
бой. Подойдя къ камышамъ, сталкиваютъ Норму въ
воду. Она брызгаетъ, барахтается, но скоро охотни­
чій азартъ захватываетъ ■ ее и рѣзво шмыгаетъ она
въ осокѣ, туряя утокъ. Павелъ Аѳанасьичъ идетъ
берегомъ,—ему придется стрѣлять въ леть. Вдругь
39

онъ видитъ двухъ утятъ, бурно шлепающихъ по
водѣ огь берегя. Онъ цѣлится.
— Не стрѣляйте­же, не стрѣляйте! кричитъ Дрезе.
Павелъ Аѳанасьичъ ведетъ ружьемъ за ними.
Дрезе падаетъ на дно лодки.
— Дрезе подстрѣлите, что вы дѣлаете!
Онъ обертывается. Это кричитъ отецъ.
— Почему­же? Я не понимаю!
Какъ всегда онъ вѣжливъ, и какъ будто въ пер­
чаткахъ.
— Отъ воды отразится—весь зарядъ въ него за­
катите!
—• Ахъ, вотъ какъ, а я не сообразилъ!
Дрезе подымается изъ лодки.
— Ну и что­же это такое, вы­же сынишку сиротой
сдѣлаете!
Въ полдень завтракаютъ на берегу. Бутерброды,
огурцы, ветчина кажутся такими вкусными. Иечетъ
солнце; Норма съ порѣзаннымъ носомъ тяжело ды­
шитъ, вся въ грязи, мокрая. Охотники пьютъ водку.
— Плохи стали мѣста энти, говорить Яшка.—Тутъ
бы гору птицы надо набить.
Онъ уныло взглядываетъ на нѣсколько утятъ и
селезня.
Дрезе сердится.
— Ну я же такъ и говорилъ!
Послѣ завтрака снова шарятъ въ камышахъ; собаки
устали и лазаютъ лѣниво. Утокъ мало. Для развлеченія
Женя съ Павломъ Аѳанасьичемъ палятъ въ ястребовъ,
рыболововъ, но все мимо.
Дома они для практики стрѣляютъ въ бросаемыя
бутылки и шарики. Теперь Дрезе дразнитъ ихъ.
— Это же вамъ не щепочки, Павелъ Аѳанасьичъ!
— Вы, Павелъ Аѳанасьичъ, лучше­бы ужъ въ Дрезе
попробовали, смѣется отецъ.
День быстро проходить. Синѣе волны, чайки бѣ­
лѣй на этой синевѣ, и сильнѣй усталость. Какъ ни
какъ, надо плыть на мельницу. И пока добираются
40

пока пыотъ чай и закусываютъ, разводятъ пары на
«Капитолинѣ», солнце, краснѣя, касается горизонта.
Удять рыбу, болтаютъ съ мельникомъ. Наконецъ, въ
розовыхъ сумеркахъ, отплываютъ. Какъ фламинго,
стоить на болотцѣ цапля, и ее спугиваетъ пыхтѣнье
парохода. Ъдутъ долго. Становится прохладно, сыро,
глаза тяжелѣютъ отъ утомленія. Но передъ взоромъ
далекая вода, все расширяющаяся, и уже скоро от­
кроются знакомые маяки. Вышла луна и безмолвнымъ
свидѣтелемъ стоитъ сбоку, сопровождая бѣгъ «Капи­
толины». Ея тусклое сіянье, сквозь слегка туманящійся
воздухъ, даеть оттѣнокъ грусти и загадочности.
Женя, сидя на носу, думаетъ, что черезъ мѣсяцъ
все это уйдетъ, можетъ быть, навсегда. Его клонить
ко сну, сердце жметъ тоска; отецъ кутаетъ его.
XXI.
Быстро прошелъ іюль, половина августа. Среди
латинской зубрежки ѣздили за тетеревами, но покой
и ясность деревенской жизни были утеряны. Ложась
спать, Женя думалъ объ экзаменахъ, о городѣ; его
волновалъ близкій отъѣздъ и разлука съ родными.
Рѣшено было, что мать свезетъ въ городъ Соню
съ Женей, найметъ маленькую квартиру и они посе­
лятся подъ присмотромъ Дашеньки.
И воть, пожелавъ успѣха Женѣ, уѣхалъ Жукъ.
Наступилъ день отъѣзда. Долго укладывались, сообра­
жали не забыть бы чего, и десятаго августа, въ про­
хладное утро тронулись. Верстъ тридцать надо было
проѣхать по своей, узкоколейной дорогѣ, далѣе на
лошадяхъ. Женя помнилъ влажную отъ росы плат­
форму ихъ станціи, «директорскій» вагончикъ, куда
ихъ усаживали, отца, озабоченнаго ипечальнаго. Когда
Женя поцѣловалъ его въ послѣдній разъ въ рыже­
ватые усы, горло его сдавило и онъ бросился въ ва­
гонъ. Поѣздъ задребезжалъ. Мелькнула фигура отца
потомъ заводъ потянулся, и поѣздъ поползъвъ гору—
ту самую, куда ѣздили на тягу. Чѣмъ дальше уходилъ
41

онъ, тѣмъ шире и сильнѣй развертывалось озеро,
село, и завиднвлся на той сторонѣ домъ, такъ милый
Жениному сердцу.
Лѣса уже начали желтѣть; въ раскрывавшемся видѣ,
голубизнѣ озера и прозрачности далей было прощаніе.
Вотъ лежигь сзади дѣтство, въ его тихой радости, и
возврата къ нему нѣтъ. Поѣздъ взобрался на высшую
точку, и громыхая, покатилъ внизъ. Медленно, ровно
опускались родныя мѣста, какъ­бы утопая. Женя при­
жался лбомъ къ стеклу и сдерживалъ слезы.
XXII.
Въ городѣ мама наняла квартирку въ три ком­
наты. Какъ убого это было! И какъ мрачно казалось
все здѣсь.
Дулъ сухой вѣтеръ, гналъ пыль и листья. Въ кро­
шечномъ домикѣ, съ дворикомъ величиною съ ла­
донь надо было ждать экзаменовъ.
Тяжело вздыхая, послѣ плохой ночи всталъ Женя
въ назначенный день. Пока шли съ мамой, было еще
ничего­себѣ, но когда она оставила его въ огромномъ
зданіи, гдѣ кишѣли дѣти, сновали учителя, онъ по­
чувствовалъ, что погибъ. Самый запахъ крашеныхъ
партъ, ранцевъ убивалъ его.
Плохо соображая, попалъ онъ наконецъ въ классъ,
гдѣ экзаменовали. Казалось, что его фамилію не на­
зовутъ никогда. Просто о немъ забыли среди моря
этихъ малышей, отъ которыхъ онъ ничѣмъ не отли­
чался.
Наконецъ, блѣдный, полуживой, очутился и онъ
у зелепаго стола. Тутъ сидѣли батюшка и инспекторъ.
Отъ волненія Женя барабанилъ пальцами по сукну,
слегка вздрагивая.
— Гдѣ ты учился? спросилъ инспекторъ—острый,
лысый человѣкъ на тонкихъ ножкахъ.
— Д­дома.
— Значить, тебя плохо воспитывали.
Золотое пенснэ инспектора вздрогнуло.
42

— А... что?
— Какъ «а что?» Что это за выраженіе, во­пер­
выхъ? Развѣ такъ разговариваюгъ со взрослыми? А
потомъ, ты подходишь къ столу и начинаешь бара­
банить пальцами! Развѣ воспитанный мальчикъ поз­
волить себѣ это?
Женя быль оскорбленъ. Невоспитаннымъ онъ себя
не считалъ; кромѣ того, съ нимъ обращались всегда
мягко, ласково, и одинъ этотъ тоиъ былъ невыно­
симъ. Онъ не отвѣтилъ и отвернулся.
Близорукій батюшка, въ очкахъ, имѣлъ радостно­
побѣдоносный видъ. Казалось, онъ тутъ же неопро­
вержимо докажетъ бытіе Божіе и подлость «Дар­
вина». Несмотря на нескладность отвѣтовъ, на неточ­
ность касательно патріарховъ (ошибки въ опредѣленіи
возраста), Женя получилъ удовлетворительно. То же
было и по русски. Онъ вздохнулъ веселѣн. Одна
латынь!
На перерывѣ онъ сошелъ въ гнмназическій са­
дикъ, и тутъ­же получилъ крешеніе. Нѣкій «Юзеп­
чукъ Петръ», второклассникъ, далъ ему тумака. Женя
обидѣлся; произошелъ бой, гдѣ противники налетали
другъ на друга пѣтухами, подъ гулъ и галдѣніе пуб­
лики, схватывались, опять отскакивали, но оба оста­
лись на позищяхъ, — послѣ­же битвы даже по­
знакомились.
— У Пятеркина держишь? спросилъ Юзепчукъ.—
Латынь?
­Да.
— Ну, онъ сволочь. Мнѣ колъ за иодсказъ по­
ставилъ.
Пятеркинъ былъ человѣкъ тучный, бритый, съ
бородавками.
Съ первыхъ­же ходовъ онъ сталъ ловко заго­
нять Женю въ уголъ, и на третьемъ склбненіп
сказалъ:
— Довольно! ЕгороЕъ Иванъ!
43

Женя не понялъ. Пятеркинъ красиво и жирно
поставила ему въ журналѣ два.
Торекъ былъ для Жени этотъ вечеръ. Мама утѣ­
шала, говорила, что это пустяки, завтра она пойдетъ
объясняться къ директору, но онъ былъ безутѣшенъ.
Не примутъ! Скандалъ. Позоръ, жалкое бѣгство на
родину. Онъ молчалъ, потихоньку плакалъ; ночь не
спалъ. Казалось, что весь свѣтъ знаетъ о его пе­
удачѣ; онъ, державшійся всегда твердо и съ до­
стоинствомъ, оказался хуже какого­то Юзепчука и
ему предстоитъ быть недорослемъ изъ дворянъ. На
другой день мама была у директора. Послѣ мучитель­
наго четырехдневнаго ожиданія онъ былъ принять.
XXIII.
Давно извѣстно, что жизнь миленькихъ гамиази­
стовъ напоминаетъ каторгу. Такъ было и съ Женей.
Мама уѣхала, оставивъ ихъ съ Соней подъ надзо­
ромъ Дашеньки. Наступила осень. Поздно свѣтало,
и въ суровыхъ потемкахъ, при свѣчкѣ, надо было
одѣваться и пить чай. И потомъ—бѣжать, дрожать
передъ латинистомъ, передъ надзирателями, дирек­
торомъ, инспекторомъ, дышать пыльнымъ воздухомъ
класса, ѣсть сухой бутербродъ на большой перемѣнѣ,
думать, какъ пройдетъ письменная задача, ждать
грубости, подчиняться жалкимъ и бездарнымъ лю­
дямъ. Бѣдная жизнь, сѣрая, проклятая. Что можетъ
она взрастить?
Въ пятницу Женя шелъ какъ на казнь. Въ этотъ
день онъ бывалъ дежурнымъ, и всегда кто­нибудь
устраивалъ скандалъ: разбивали стекло, проливали
чернильницу.
— Дежурный! —говорилъ надзиратель.
Женя шелъ.
— Кто это сдѣлалъ?
— Не знаю.
— Да? Не знаешь? Ну, останешься безъ обѣда.
Выдавать товарищей, конечно, не полагалось; и
44

оііъ сидѣлъ. Но сидѣлъ страдая. О, какъ больно
оскорбляетъ наказаніе ребенка!
Дома уроки при скудной лампѣ, однообразіе,
отсутствіе друзей, природы, вольности. Въ десять
часовъ сонъ—вдругъ забылъ приготовить нѣмецкія
слова—и въ одной рубашонкѣ, при свѣчкѣ, дозубри­
ізаетъ онъ ихъ, въ волненіи. Завтра­же снова «общая
молитва», экстемпорали, правило пропорцій.
Такъ уходятъ нѣжные и милые годы, когда душу
посѣщаетъ уже образъ Зинаиды,, заставляя томно
останавливаться сердце. Но гдѣ­же быть Зинаидѣ въ
этомъ несчастномъ болотѣ? Далекая, все неземнѣй
становится она— зеленая звѣзда отроческой любви.
XXIV.
Разъ, въ ноябрьскій вечеръ, зашла тетя Анна Ми­
хайловна. Дѣти мало знали ее; уѣзжая, мама просила
иногда навѣдывать ихъ.
Анна Михайловна была невесела и не раздѣлась.
— Тетя,—сказала Соничка,—вы бы сняли шубу. Я
васъ угощу вареньемъ, намъ Дашенька замѣчательное
сварила.
— Спасибо, милая, некогда.
Анна Михайловна вздохнула.
— Вотъ что, дѣти... Вамъ завтра надо уѣзжать.
Соничка удивилась. Женѣ все это показалось
страннымъ. И видь тети Анны Михайловны, ея
голосъ, то, что она сидитъ въ верхней одеждѣ.
— Я была сегодня у директора, завтра съ
утра у начальницы, и завтра же вечеромъ, вѣроятно,
вы отправитесь.
— Тетя, я не понимаю,—сказала Соня и вдругъ
поблѣднѣла.—Куда мы поѣдемъ?
— Ну, дѣти, ничего особелнаго нѣтъ, вы напрасно
не волнуйтесь, но все таки должна вамъ сказать, что
получила отъ отца извѣстіе... — она замялась.—Да
ничего особеннаго... Мама захворала. Богъ дастъ
пройдетъ все благополучно. Все­же надо ѣхать.
45

Соня отошла къ окошку и сморщилась. Малень­
кія слезы побѣжали изъ ея глазъ, и, сморкаясь въ
платочекъ, она сказала:
— Если насъ вызываютъ, значить мама больна
серьезно.
Женя держалъ уже въ рукѣ телеграмму: «Мама
тяжело больна, высылайте дѣтей немедленно».
Анна Михайловна цѣловала и утѣшала ихъ, но
они сразу пали духомъ. Они молчали, Женя заложилъ
руки за спину и ходилъ угрюмо изъ угла въ уголъ,
Соничка плакала. Женѣ хотѣлось плакать тоже, но
онъ крѣпился, и только когда тетушка ушла, сталъ
ревѣть у себя, въ подушку­ Ему казалось, что теперь
не стоитъ уже ѣсть, ходить въ гимназію и жить.
Безразлично —все пропало. Разъ умретъ мама, къ
чему тянуть эту канитель?
Вечеромъ къ нему пришла Соничка и поцѣловала
въ лобъ. Эта женская ласка напомнила ему маму еще
сильнѣе, ея запахъ, ея мягкія руки и онъ еще не­
утѣшнѣе заплакалъ.
— Не плачь, Женичка,—сказала Соня, какъ стар­
шая, стараясь поддержать его.—Дастъ Богъ прой­
детъ все. Не плачь, милый.
— Соня,—бормоталъ онъ, сквозь слезы,—скорѣй
бы ужъ! Ахъ ты Господи, когда жъ мы поѣдемъ!
Къ сестрѣ онъ тоже чувствовалъ дриливъ любви;
и теперь не помнилъ уже о поддразниваніи, о томъ,
что во всѣ игры, въ дѣтствѣ, она обыгрывала
его, о ненавистномъ нѣкогда «бимъ­бомъ».
Около полуночи, очнувшись послѣ мрачнаго сна,
энъ увидѣлъ въ Сониной комнатѣ свѣтъ. Тамъ,
передъ маленькой лампадкой, Соня молилась. Моли­
лась и Дашенька, охая, шевеля старческими губами—
у себя въ каморкѣ.
На другой день съ утра летѣлъ мокрый снѣгъ.
Анна Михайловна провожала дѣтей на вокзалъ, уса­
дила въ третій классъ. Туманныя поля, полосы мя­
тели проносились мимо нихъ; въ вагонѣ было
46

жарко. Хмурые, жалкіе, жались другъ къ другу
дѣти, какъ бѣдныя пичуги. Громыхапье вагона по­
ружало въ оцѣпеыѣніе. По въ груди давила ровная
жестокая тяжесть — мама. Жива­ли, жива? Вдругъ
не поспѣютъ, и не услышишь никогда звука ея го­
лоса? Въ темнѣющемъ вагонѣ, съ несшимися за
окномъ искрами, снова охватывалъ тотъ­же смертный
холодъ, что и тогда, съ Настасьей. Станціи, пере­
садка, носильщики, мужики,—все казалось смутнымъ
сномъ.
Чѣмъ ближе подвигались къ дому, тѣмъ больше
тоска росла. Вотъ раннимъ утромъ они слѣзаютъ
въ темнотѣ на полустанкѣ, откуда идетъ узко­
колейная дорога. Здѣсь все уже знакомое; встрѣчаетъ
Кузьма и ведетъ на съѣзжую, гдѣ они могутъ отдох­
нуть до поѣзда.
— Ну... что, Кузьма?—спрашиваетъ Женя, едва
выговаривая слова. .
— Ничего, слава Богу, Евгеній Николаичъ. — И
какъ слышно, мамашѣ вашей лучше.
Милый Кузьма, откуда онъ это знаетъ? Но Женя
недовѣрчивъ: можетъ быть, это просто, чтобы успо­
коить...
— Да вы почемъ знаете?
— Тутъ вчера мастеръ ремонтный пріѣзжалъ.
Въ двѣнадцать, на станціи Стеклянная извѣстіе
подтверждается: встрѣчаютъ Дрезе.
— Ну да ничего, слава Богу! А ужъ мы за мама­
шу какъ боялись! Чуть не при смерти былатретьяго
дни, я же васъ увѣряю. Ну, теперь ничего.
Дома были часа въ три. Въ передней ихъ обнялъ
отецъ и опустился тяжело на стулъ. Видно было по
измѣнившемуся лицу, что нелегко прошли эти послѣд­
нія недѣли.
— Маму нельзя видѣть, погодите.
Онъ разсказывалъ имъ, какъ страдала мама, отъ
болѣзни печени. Третьяго дня докторъ сказалъ, что
всего ждать можно. Но ночью стало легче.
47

— Ночью?— переспросилъ Женя.—Ночью третьяго
дня?
Онъ взглянулъ на Соню. «Богъ услышалъ ихъ?»
Но отъ волненія, радостнаго и остраго, онъ ничего
не могь сказать.
Наверху все было полно болѣзнью. Казалось, даже
смерть не совсѣмъ была покорена въ этой мрачной
комнатѣ. Мама, изсохшая и измученная, носъ улыб­
кой, лежала на огромной постели. Увидѣвъ ее, дѣти
лишились выдержки, и припавъ къ постели, рыдали.
XXV.
Они прожили дома около мѣсяца. Это было время
тихаго, радостнаго сушествованія. Съ каждымъ днемъ
мама поправлялась, каждый день, просыпаясь, Женя
зналъ, что она здѣсь, любимая и дорогая, и въ ужасѣ
гналъ мысль, что было­бы, если­бъ она не выздоро­
вѣла. Но нѣчто серьезное вошло въ ихъ жизнь. Не
катались уже какъ прежде, беззаботно, на буерѣ,
коньки не интересовали, и, казалось, что прошло
сразу нѣсколько лѣтъ. Въ жизни бываютъ иногда
побѣды, отъ которыхъ оправиться труднѣе, чѣмъ отъ
пораженій.
Такъ было и здѣсь. Уѣзжая послѣ Рождества въ
гимназію, Женя чувствовалъ, что любить мать еще
острѣе, и больнѣй, мучительнѣй. Вмѣстѣ съ тѣмъ,
оглядываясь на родныя мѣста, онъ понималъ, что
какая­то часть его жизни—и не лучшая­ли,—прожитз,
и сюда онъ не вернется тѣмъ безпечнымъ ребенкомъ,
какимъ въѣзжалъ въ этотъ домъ. Дѣтство его кон­
чалось.

AS

ГФЛОЬЕРЬ

П РОСТОЕ СЕРДЦЕ
[ПЕРЕВОДЪ

D0PHCA ЗАЙЦЕВА

I.
Въ теченіе полустолѣтія служанка г­жи Обэнъ Фэ­
лиситэ была предметомъ зависти для обитательницъ
Понтъ­Эвека.
За сто франковъ въ годъ она стряпала и вела хо­
зяйство, шила, стирала, гладила, умѣла взнуздывать
лошадь, откармливать птицу, сбивать масло и оста­
лась вѣрной своей госпожѣ, которая, притомъ, не
отличалась пріятнымъ характеромъ.
Г­жа Обэнъ была замужемъ за славнымъ небога­
тымъ малымъ, умершимъ въ началѣ 1809­го года; онъ
оставилъ ей двоихъ маленькихъ дѣтей и нѣкоторое ко­
личество долговъ. Тогда она продала свое недви­
жимое имущество, за исключеніемъ Туккской и Же­
фозской фермъ, доходы съ которыхъ составляли самое
большее 5000 франковъ, и покинула Сенъ­Мелэнскій
домъ, чтобы поселиться въ другомъ, требовавшемъ
меньшихъ расходовъ, который принадлежалъ ея пред­
камъ и подіѣщался за рынкомъ.
Этотъ домъ, крытый черепицей, находился между
узкимъ проѣздомъ и переулкомъ, упиравшимся въ
рѣку. Полы внутри были на разной высотѣ, такъ что
на пихь спотыкались. Тѣсная передняя отдѣляла
кухню отъ зала, гдѣ госпожа Обэнъ цѣлый день си­
дѣла у окна въ соломенпомъ креслѣ. Вдоль стѣиы,
выкрашенной въ бѣлое, стояли восемь стульевъ крас­
на го дерева. На старомъ роялѣ, подъ барометромъ,
51

4*

лежала пирамидальная груда коробочекъ и карто­
гюкъ. Двѣ вышивки, изображавшія пастушекъ, ви­
сѣли по бокамъ камина изъ желтаго мрамора, въ
стилѣ Людовика XV. Посреди пѣ часы воспроизво­
дили храмъ Весты;—и отъ всего помѣщенія пахло
немного плѣсеныо, такъкакъ полъ былъ ниже уровня
сада.
Въ первомъ этажѣ была во первыхъ комната «ма­
дамъ», очень большая, обтянутая бумажными обоями
съ блѣдными цвѣтами и съ портретомъ «мсье» въ
франтовскомъ костюмѣ. Она сообщалась съ іченьшей
комнатой, гдѣ виднѣлись двѣ дѣтскія кроватки безъ
матрасовъ. Далѣе шла гостиная, всегда запертая,
съ мебелью, крытой драпомъ. Корридоръ велъ въ
рабочій кабинетъ; книги и связки бумагъ лежали на
полкахъ библиотеки, окружавшей тремя своими сторо­
нами широкое бюро чернаго дерева. Шторная крышка
его была завалена рисунками перомъ, пейзажами гу­
ашью и гравюрами Одрана, памятью лучшихъ вре­
мепъ и былой роскоши. Слуховое" окно во второмъ
этажѣ освѣщало комнату Фелиситэ; отсюда были
видны луга.
Фелиситэ подымалась съ зарей, чтобы не про­
пустить мессы, и работала до вечера безъ перерыва.
По окончанін обѣда, убравъ посуду и запе­
ревъ дверь, она зарывала полѣнья въ золу и дре­
мала передъ очагомъ, съ четками въ рукахъ. Торго­
валась она, какъ никто. Что касается чистоты, блескъ
ея кастрюль приводилъ въ отчаянье другихъ служа­
нокъ. Будучи бережливой, она ѣла медленно, и соби­
рала со стола пальцемъ крошки хлѣба,—двѣнадцати­
фуптоваго хлѣба, пекшагося исключительно для нея,
котораго хватало на двадцать дней.
Во всякое врямя года она носила ситцевый пла­
токъ, приколотый къ спинѣ, чепчикъ, сѣрые чулки,
красную юбку и сверхъ кофты передникъ съ пагруд­
пикомъ, какъ у больпичныхъ сидѣлокъ.
Лицо ея было худо и голосъ пронзнтелеиъ. Въ
52

двадцать пять лѣтъ ей давали сорокъ. Начиная съ
пятидесяти нельзя было опредѣлить ея возраста;—и
всегда молчаливая, съ прямымъ станомъ и мѣрными
двпженіями, она казалась деревянною, дѣйствующей
автоматически.

и.

Въ прошломъ у нея, разумѣется, была любовная
исторія­
Ея отецъ, каменщикъ, погибъ при паденіи съ лѣ­
совъ. Затѣмъ умерла мать, разбрелись сестры, и ее
совсѣмъ маленькой взялъ фермеръ, поручивъ пасти
коровъ въ полѣ. Она дрожала подъ лохмотьями, пила
воду изъ лужъ, ложась на землю, бывала бита без­
причинно,и, наконецъ, ее прогнали за кражу тридцати
су, которыхъ она не брала. Она поступила на другую
ферму птичницей, и такъ какъ хозяева благоволили
къ ней, ей завидовали товарищи.
Въ одинъ августовскій вечеръ (ей было тогда во­
семнадцать лѣтъ) они свели ее на вечеринку въ Коль­
виль. Вой скрипокъ, огоньки въ деревьяхъ, пестрота
одеждъ, кружева, золотые кресты, масса танцующихъ
ошеломили ее. Она скромно держалась въ сторонѣ,
когда молодой человѣкъ зажиточнаго вида, курившіп
трубку, облокотясь на ручку телѣжки изъ подъ вино
града, пригласилъ ее танцовать. Онъ угостилъ ее сид­
ромъ, кофе, лепешками, подарилъ фуляровый пла­
токъ и, воображая, что она догадывается въ чемъ
дѣло, предложилъ проводить. На краю овсяного поля
онъ грубо повалилъ ее. Она испугалась и закричала.
Онъ оставилъ ее.
Другой разъ вечеромъ, на бомонской дорогѣ, она
хотѣла обогнать медленно двнгавшійся возъ съ сѣ­
номъ и, коснувшись колесъ, столкнулась съ Теодо­
ромъ.
Онъ спокойно подошелъ къ ней, сказалъ, что
нужно все забыть, такъ какъ это было «въ пьяномъ
видѣ».
53

Она не знала что отвѣтить и ей хотѣлось убѣжать.
Онъ заговорилъ объ уборкѣ и о богачахъ ихъ общи­
ны; его отецъ покинулъ Кольвиль и переселился на
ферму Эко, такъ что теперь они были сосѣдями. — «Вотъ
какъ!» произнесла она. Онъ прибавили, что его хо­
тятъ женить. Впрочемъ, онъ не торопится, и выжи­
лаетъ женщину по своему вкусу. Она опустила голову.
Тогда онъ спросилъ ее, думаетъ ли она о бракѣ. Она
отвѣтила, усмѣхаясь, что нехорошо надъ ней смѣяться.
«Да нѣтъ же, право!» — и лѣвой рукой онъ обнялъ ее
за талію; она шла, поддерживаемая такимъ образомъ;
они замедлили шагъ. Вѣтеръ былъ слабъ, звѣзды
блестѣли, огромный возъ съ сѣномъ колыхался пе­
редъ ними; изъ подъ ногъ четверни лошадей, ступав­
шихъ размѣренно, подымалась пыль. Безъ попужденія
съ его стороны лошади повернули направо. Онъ
обнялъ ее еще разъ. Она исчезла во мракѣ.
На слѣдующей недѣлѣ у нихъ было нѣсколько
свиданій.
Они встрѣчались въ закоулкахъ дворовъ, за стѣной,
подъ одинокимъ деревомъ. Она не была наивной,
какъ барышни—животныя научили ее;—но разумъ и
неясное чувство чести препятствовали ей пасть. Это
упорство разжигало Теодора и, чтобы удовлетворить
свою страсть (или по наивности, быть можетъ), онъ
предложилъ ей бракъ. Она не рѣшалась вѣрить. Онъ
усиленно клялся.
Скоро онъ сдѣлалъ ей1, непріятное признаніе; въ
прошломъ году родители выставили за него наемника;
но со дня па день его могли снова взять; мысль о
солдатчинѣ ужасала его. Эта трусость казалась Фели­
ситэ признакомъ любви; ея собственная любовь удвои­
лась отъ этого. Она тайкомъ убѣгала по ночамъ, и
когда являлась въ назначенное мѣсто, Теодоръ му­
чилъ ее своимъ безпокойствомъ и настояніями.
Наконецъ, онъ заявилъ, что самъ пойдетъ въ пре­
фектуру за свѣдѣніями, и принесетъ ихъ въ слѣ­
дующее воскресенье, въ двѣнадцатомъ часу ночи.
54

Въ назначенное время она побѣжала къ возлюб­
ленному.
Вмѣсто него тамъ оказался одипъ изъ его друзей.
Оиъ сообщилъ ей, что она не должна его видѣть.
Чтобы избѣжать вербовки, Теодоръ женился на очень
богатой старой жешдинѣ, г­жѣ Лэуссэ, изъ Тукка.
Горе ея было необузданно. Она бросилась на землю,
испускала крики, призывала милостиваго Господа, и
стенала одиноко въ полѣ до восхода солнца. Затѣмъ
возвратилась на ферму, заявила о своемъ намѣреніи
уйти; въ концѣ мѣсяца, получивъ разечетъ, она за­
вязала весь свой маленькій скарбъ въ платокъ и на­
правилась въ Понтъ­Эвекъ.
У гостиницы она разговорилась съ дамой въ пле*
резахъ, которая какъ разъ искала кухарку­ Молодая
дѣвушка была неособенно искусна, но, видимо, доброй
нравственности и такъ непритязательна, что г­жа Обэнъ
въ концѣ концовъ сказала:
— «Идеть, я беру васъ!»
Черезъ четверть часа Фелиситэ водворилась у нея.
Въ началѣ ее приводилъ въ нѣкоторый трепетъ
«хорошій тонъ» дома и память о «мсье», царившая
надъ всѣмъ. Павелъ и Виргипія, первый семи, вторая
едва четырехъ лѣтъ казались ей созданными изъ дра­
гоцѣннаго вещества; она таскала ихъ на спинѣ, какъ
лошадь, и г­жа Обэнъ запретила ей цѣловать ихъ
ежеминутно, что обижало ее. Но все­таки она счи­
тала себя счастливой. Ея печаль растворилась въ мяг­
кости окружающаго.
По четвергамъ завсегдатаи приходили на партію
бостона. Фелиситэ заранѣе приготовляла карты и
грѣлки. Они появлялись ровно въ восемь и уходили
около одиннадцати.
Каждое утро по понедѣлышкамъ старьевыщкъ,
жившій въ концѣ аллеи, выставлялъ свою желѣзную
рухлядь. Городъ наполнялся шумомъ, гдѣ ржаніе
лошадей, блеянье ягнятъ, хрюканье свиней слива­
лись съ сухимъ трескомъ одноколокъ. Около полу­
еь

дпя, въ самый разгаръ рынка, на порогѣ появлялся
старый крестьянинъ высокаго роста, въ фуражкѣ
на затылкѣ и съ крючковатымъ носомъ, Робелэнъ,
жефозскій фер.мсръ. Немного спустя—Льебаръ, фер­
меръ изъ Тукка, маленькій, красный, точный, въ
сѣрой курткѣ и штиблетахъ со шпорами.
Они доставляли своей хозяйкѣ куръ и сыры.
Фелиситэ неизмѣнно сокрушала ихъ плутни; и
они уходили, полные уваженія къ ней.
Время отъ времени къ госпожѣ Обэнъ являлся
маркизъ де­Гремапвиль, одинъ изъ ея дядей, разорив­
шійся изъ за мотовства, который жилъ въ Фалэзѣ
на послѣднемъ клочкѣ своихъ земель. Онъ являлся
всегда во время обѣда, съ отвратительной собаченкой,
которая пачкала своими лапами всю мебель. Несмотря
на старанія казаться джентльмэномъ, вплоть до того,
что онъ подымалъ шляпу, говоря: «мой покойный
отецъ», онъ по привычкѣ принимался пить глотокъ
за глоткомъ, и отпускалъ вольныя шутки. Фелиситэ
вѣжливо выпроваживала его: «Довольно съ васъ, гос­
подинъ де­Греманвиль! До другого раза»! И запирала
дверь.
Она отворяла ее съ удовольствіемъ г­ну Бурэ, ста­
рому повѣрешюму. Его бѣлый галстухъ и плѣшь,
жабо рубашки, просторный коричневый сюртукъ,
его манера нюхать табакъ, выкругляя руку, все его
существо приводило ее въ тотъ трепетъ, какой мы
испытываемъ отъ необыкновеыныхъ людей.
Такъ какъ онъ управлялъ имуществомъ «мадамъ»,
то запирался съ нею на цѣлые часы въ кабинетѣ
«мсье», и всегда боялся скомпрометтировать себя,
безконечно почиталъ судейское сословіе, претендовалъ
на знаніе латыни.
Чтобы придать обученію дѣтей характеръ развле­
ченія, онъ подарилъ имъ географическіе эстампы.
Они представляли различныя сцены людоѣдовъ съ
перьями на головахъ, обезьяну, похищающую дѣвуш­
ку, бедуиновъ въ пустынѣ, охоту съ гарпугомъ на кита.
56

Павелъ объяснялъ эти гравюры Фелиситэ. Въ
этомъ состояло все ея литературное образованіе.
Дѣтей же обучалъ Гюйо, бѣднякъ служащій въ
мэріи, славившійся прекраснымъ почеркомъ; онъ
оттачивалъ свой перочинный ножъ на сапогѣ.
Въ хорошую погоду съ утра отправлялись на Же­
фозскую ферму.
Дворъ ея, съ домомъ посрединѣ, находился нз
склонѣ; вдали сѣрымъ пятномъ виднѣлось море.
Фелиситэ вынимала изъ своей корзинки ломтики
холодпаго мяса, и имъ завтракали въ помѣщеніи,
находившемся за молочной. Только это и сохрани­
лось отъ бывшей здѣсь нѣкогда дачи. Лоскуты обо­
евъ колыхались отъ вѣтра. Г­жа Обэнъ опускала голо­
ву, подавленная воспоминаніями; дѣти не осмѣлива­
лись разговаривать. «Играйте же!», говорила она; они
убѣгали.
Павелъ забирался на ригу, ловилъ птицъ, пускалъ
камешки по поверхности лужъ, или колотилъ палкою
по толстымъ бочкамъ, звучавшимъ, какъ барабаны.
Виргинія кормила кроликовъ, бѣгая, рвала васильки,
и отъ быстроты ея ножекъ были видны маленькія
вышитыя панталоны.
Разъ въ осеншй вечеръ возвращались домой
пастбищами.
Молодой мѣсяцъ освѣщалъ часть неба, и туманъ
плавалъ, какъ перевязь надъ извилинами Тукка. Быки,
растянувшись на травѣ, спокойно смотрѣли на четве­
рьгхъ проходившихъ. На третьемъ лугу нѣкоторые
поднялись и окружили ихъ. «Не бойтесь»!— сказала
Фелиситэ: и, бормоча нѣчто вродѣ причитанія. стала
гладить по спинѣ ближайшаго; онъ повернулся, за
ннмъ и остальные. Но, когда онѣ пересѣкли слѣдую­
щее пастбище, раздался грозный ревъ. Это былъ быкъ,
котораго скрывалъ туманъ. Онъ двигался по напра­
вленію къ женщипамъ. Г­жа Обэнъ бросилась бѣ­
жать. «Тише, не торопитесь!» Однако, онѣ ускоряли
бѣгъ, и слышали позади все ближе и ближе мощное
57

пыхтѣнье. Копыта молотками били по луговой травѣ;
быкъ мчался теперь галопомъ. Фелиситэ обернулась и,
вырывая обѣими руками комья земли, стала кидать ихъ
въ глаза быку. Онъ опустилъ голову, тряся рогами,
и дрожалъ отъ бѣшенства, издавая страшный ревъ.
На краю пастбища г­жа Обэиъ съ двумя дѣтьми въ
смятеніи старалась перебраться черезъ высокую
ограду. Фелиситэ все время отбѣгала передъ быкомъ
и бросала глыбы дерна, которыя ослѣпляли его,
крича «скорѣе, скорѣе»!
Г­жа Обэнъ соскочила въ ровъ, столкнула Вирги­
нію, затѣмъ Павла, падала нѣсколько разъ, стараясь
вскарабкаться на откосъ, и благодаря мужеству до­
стигла, наконецъ, своего.
Быкъ прижалъ Фелиситэ къ частоколу; его пѣна
обдавала ей лицо, еще секунда и онъ распоролъ бы
ей животъ. Она успѣла проскользнуть между двумя
кольями, и огромное животное, въ изумленіи, остано­
вилось.
Это событіе въ теченіе мпогихъ лѣтъ было пред­
метомъ разговоровъ въ Понтъ­Эвекѣ. Фелиситэ ни­
сколько не гордилась имъ, будучи увѣрена, что не
сдѣлала ничего героическаго.
Ее всецѣло занимала Виргннія; вслѣдствіе испуга
у нея появилась нервная болѣзнь, и докторъ Пупаръ
рекомепдовалъ ей морскія купанья въ Трувилѣ.
Въ это время оиѣ жили очень замкнуто. Г­жа
Обэиъ собрала свѣдѣнія, посовѣтовалась съ Бурэ,
сдѣлала прнготовленія какъ бы для долгаго путе­
шествія.
Вещи были отправлены накапунѣ въ двуколкѣ
Льебара. На другой день онъ привелъ двухъ лоша­
дей; на одной изъ нихъ было дамское сѣдло съ бар­
хатной спинкой; на крупѣ другой свернутый плащъ
образовывалъ подобіе сидѣнья. Г­жа Обэнъ номѣ­
стилась на немъ позади Льебара. Фелиситэ взяла Вир­
гинію, а Павелъ сѣлъ верхоліъ на осла г­на Лешатуа,
53

одолженнаго подъ условіемъ, что о немъ будутъ
заботиться.
Дорога была такъ плоха, что на восемь километ­
ровъ понадобилось два часа. Лошади увязали по щи­
колки въ грязь, и дѣла/ш рѣзкія движенія, чтобы
высвободиться; часто онѣ спотыкались въ колеяхъ;
иногда имъ приходилось перепрыгивать. Кобыла
Льебара въ пѣкоторыхъ мѣстахъ внезапно останавли­
валась. Онъ терпѣливо ждалъ, когда она тронется; и
говорилъ о тѣхъ, чьи земли были рядомъ съ доро­
гой, присоединяя къ ихъ исторіямъ моральпыя раз­
мышленія. Такъ, посреди Тукка, проѣзжая подъ ок­
нами, обвитыми настурціей, опъ сказалъ, пожимая
плечами: — «Вотъ г­жа Лэуссэ, которая вмѣсто того,
чтобы взять молодого человѣка...» Фелисптэ не слы­
шала конца; лошади шли рысью, осиіъ галопомх;
теперь ѣхали по тропинкѣ, ворота отворились, появи­
лись два мальчика, и передъ навозной жижей, на по­
рогѣ двери всѣ слѣзли.
Тетушка Льебаръ, увидѣвъ хозяйку, изливалась въ
чувствахъ радости. Она приготовила къ завтраку вы­
рѣзку, кишки, колбасы, фрикассе изъ цыплятъ, ши­
пучи сидръ, фруктовый тортъ и сливяпую налив­
ку, сопровождая все это любезностями мадамъ,
которая, кажется, въ наилучшемъ здоровьѣ, мадемуа­
зель, ставшей «очаровательной», г. Павлу, значительно
«возмужавшему», не забывая ихъ умершихъ дѣдушекъ
и бабушекъ, которыхъ Льебары знали, находясь па
службѣ у семьи въ теченіе нѣсколькихъ поколѣній.
Ферма, какъ и они сами, производила впечатлѣніе
старины. Балки потолка были источены червями, стѣны
ночериѣли отъ копоти, стекла сѣры отъ пыли. На
дубовомъ поставцѣ лежали всевозможные инстру­
менты, жбаны, тарелки, оловянныя чашки, капканы
для волковъ, ножницы для стрижки овецъ; огромная
клистирная трубка вызвала смѣхъ у дѣтей. У под­
ножья деревьевъ во всѣхъ трехъ дворахъ раслп
грибы, а въ вѣтвяхъ пучки омелы. Вѣтеръ сбрасы­
59

валъ нѣкоторые внизъ. Они принимались, и теперь
гнулись подъ тяжестью своихъ ягодъ. Соломенныя
крыши, какъ­бы коричневаго бархата, и неравной
толщины выдерживали самые сильные вихри. Но ка­
ретный сарай приходилъ въ ветхость. Г­жа Обэнъ
сказала, что приметь это во вниманіе, и приказала
запрягать лошадей.
Прошло еще полчаса пока добрались до Трувиля.
Члены малеиькаго каравана спѣшились, чтобы
пройти Экоръ; это былъ утесъ, подъ которымъ
проходили корабли; и три минуты спустя, въ концѣ па­
бережной, въѣхали во дворъ „Золотого ягненка" къ
гетушкѣ Давидъ.
Виргинія съ первыхъ же дней почувствовала себя
лучше, — результатъ перемѣны воздуха и дѣйствія
купаній. Она купалась въ рубашкѣ, за неимѣніемъ
костюма; няня одѣвала ее въ домикѣ таможеннаго
надсмотрщика, которымъ пользовались купающіеся.
Послѣ полудня, взявъ съ собой осла, отправлялись
за Черныя скалы, въ сторону Эннекевиля. Тро­
пинка сначала поднималась между участками земли,
расположенными другъ надъ другомъ, какъ лужайки
парка, затѣмъ выходила на плоскость, гдѣ чередова­
лись пастбища и вспаханныя поля. На краю дороги,
среди безпорядочно росшаго терновника, торчалъ
остролистъ; кое гдѣ огромныя засохшія деревья
вырѣзались зигзагами вѣтвѣй на голубомъ пебѣ.
. Почти всегда отдыхали на лугу, такъ что Довилль
былъ слѣва, Гавръ справа, а прямо открывалось море.
Оно блестѣло подъ солнцемъ, гладкое какъ зеркало,
такое тихое, что едва слышеиъ былъ его плескъ;
гдѣ­то чирикали воробьи и безпредѣльный ыебосклонъ
обнималъ собою все. Г­жа Обэнъ, сидя, работала
надъ шитьемъ; Виргинія около нея плела изъ трост­
ника; Фелиситэ рвала цвѣты лаванды; Павелъ ску­
чалъ и порывался дальше.
Въ другіе разы, проѣхавъ Туккъ на пароходѣ,
они искали раковинъ. Отливъ оставлялъ на берегу
60

морскнхъ ежей, медузъ, и дѣти, бѣгая, ловили хлопья
ііѣны, которую уносилъ вѣтеръ. Сонныя волны на­
бѣгали на песокъ, и, развертываясь, рушились на при­
брежье; оно тянулось вдаль безкопечио, но со сто­
роны суши ограничивалось дюнами, отделявшими
его отъ М а р э, обширпаго луга въ видѣ гипподрома.
Когда они возвращались по немъ, Трувиль вырастал­!,
съ каждой минутой и какъ бы расцвѣталъ въ глу­
бйнѣ, на склонѣ холма со своими неравными домами
въ веселомъ безпорядкѣ.
Во время жаровъ они не выходили изъ дома.
Сквозь щели жалузн падали полоски ослѣпляющаго
свѣта. Полная тишина. Внизу натротуарѣ ни души.
Безмолвіе окружающаго еще усиливало впечатлѣиіе
спокойствія. Вдали молотки конопатчиковъ стучали по
бокамъ кораблей и тяжелый бризъ прииосилъ запахъ
смолы.
Главнымъ развлеченіемъ было возвращепіе судовъ.
Какъ только они проходили баканы, начиналось
лавированіе. Паруса опускались до двухъ третей мачты;
и съ надутымъ какъ мять мизенемъ, они подвига­
лись, скользили въ поплескивающихъ волнахъ до
средины порта, гдѣ вдругъ кидали якорь. Затѣмъ ко­
рабль останавливался у пристани. Матросы швыряли
черезъ борть трепещущую рыбу; рядъ двухколесокъ
ожидалъ ихъ, и женщины въ бумажныхъ чепцахъ
бросались къ корзинамъ и обнимали своихъ мужей.
Разъ одна изъ пихъ приблизилась къ Фелнситэ;
немного спустя, та вошла въ комнату, сіяя ра­
достью. Она встрѣтила свою сестру; вскорѣ явилась
Пастасія Баретгь, въ замужествѣ Леру; у груди она
держала младенца, ведя правой рукой другого ребенка,
а слѣва шелъ маленькій юнга въ беретѣ па бекрень.
Черезъ четверть часа г­жа Обэнъ отпустила Фе­
лиситэ со двора.
Обыкновенно эти родственники толклись около
кухни; ихъ можно было встрѣійть п па прогулкахъ.
Мужъ не показывался.
бі

Фелиситэ была влюблена въ нихъ. Она ку­
пила имъ одѣяло, рубашки, печку; очевидно, они
эксплуатировали ее. Эта слабость раздражала г­жу
Обэнъ, которой кромѣ того не нравилась фамильяр­
ность племянника,—онъ обращался къ ея сыну на
ты; и такъ какъ Виргинія кашляла и погода испор­
тилась, они вернулись въ Поитъ­Эвекъ.
Бурэ помогъ ей въ выборѣ колледжа. Кэнскій
считался лучшимъ. Павла отправили туда; онъ му­
жественно распрощался, довольный, что будетъ жить
въ домѣ, гдѣ есть товарищи.
Г­жа Обэнъ примирилась съ разлукой, въ виду
ея необходимости. Виргинія думала о братѣ все меньше
и меньше. Фелиситэ жалѣла, что не слышно болѣе
его шума. Но появилось отвлекавшее ее занятіе; съ
Рождества она каждый день водила дѣвочку на
уроки катехизиса.
III.
Совершивъ у входа колѣнопреклонепіе, она про­
ходила подъ высокимъ песромъ среди двойного ряда
стульевъ, открывала скамью г­жи Обэнъ, садилась,
и обводила глазами церковь.
Сиділіья хора были заняты справа молодыми лю­
дьми, слѣва дѣвушками; кюрэ стоялъ рядомъ съ
аналоемъ; на витражѣ абсиды Святой Духъ былъ
пзображенъ иадъ Богоматерью; на другомъ она стояла
на колѣняхъ передъ младенцемъ Іисусомъ, а позади
алтаря деревянная группа изображала Св. Михаила,
поражающаго дракона.
Сначала священникъ вкратцѣ изложилъ Священ­
ную Исторію. Ей казалось, что она видитъ рай, ис­
топъ, Вавилонскую башню, города въ огнѣ, ноги­
бающіе народы, поверженныхъ идоловъ; и отъ этого
ослѣпительнаго зрѣлища она исполнялась уваженіемъ
ко Всевышнему и боязнью его гнѣва. Затѣмъ она пла­
кала, слушая Страсти. За что они его распяли — его,
который пѣжпо любилъ дѣтей, давалъ пищу цѣлымъ
62

толпамъ, исцѣлялъ слѣпыхъ, и пожелалъ, по благости,
родиться среди бѣдныхъ, на навозѣ хлѣва. Посѣвы,
жатвы, давильные прессы, всѣ эти обыденные предметы,
о которыхъ говорить Евапгеліе, имѣлись въ ея жизни;
близость къ нимъ Бога освящала ихъ; и она любила
нѣжнѣе барашковъ изъ­за любви къ Агнцу, голу­
бей изъ­за Св. Духа.
Ей было трудно представить себѣ Его; ибо онъ
не былъ только птицей, но и огнемъ, а иногда ду­
новеніемъ. Можетъ быть это его свѣтъ перепархи­
ваегь ночью, по краямъ болотъ, его дыхапіе гонитъ
облака, его голосъ дѣлаетъ благозвучными колокола;
и она пребываяа въ благоговѣніи, наслаждаясь свѣ­
жестыо стѣнъ и спокойствіемъ церкви.
Что касается догмъ, она не понимала въ нихъ
ничего, не старалась даже понять. Кюрэ произносилъ
проповѣдь, дѣти разсказывали, она въ концѣ концовъ
засыпала; и пробуждалась внезапно, когда при вы­
ходѣ ихъ башмаки начинали стучать о плиты,
Такимъ то образомъ, слушая, она узнала катехи­
зпсъ,—въ молодости ей не дали религіознаго образо­
ванія; и съ тѣхъ поръ она подражала всему ритуалу
благочестія Виргиніи, постилась, исповѣдывалась съ
нею. На праздникъ Тѣла Господня онѣ вмѣстѣ сдѣ­
лали алтарь.
Первое причащеніе безпокоило ее вначалѣ. Она
хлопотала о башмакахъ, четкахъ, кпигѣ, перчаткахъ.
Съ какимъ трепетомъ помогала она матери одѣ­
вать. ее!
Въ теченіе всей мессы она испытывала тоску. Бурэ
заслоиялъ отъ нея часть хора; но прямо передъ ней
толпа дѣвушекъ въ бѣлыхъ вѣнцахъ поверхъ падив­
шихъ вуалей образовывала какъ ­бы спѣжную поляну;
и она издали узнавала дорогую дѣвочку по болѣе
тонкой шеѣ и сосредоточенной позѣ. Прозвонилъ
колоколъ. Головы наклонились; стало тихо. При мощ­
ныхъ раскатахъ органа пѣвчіе и молящіеся запѣли
Agnus Dei; затѣмъ началось дефилировапіе мальчи­
63

ковъ; за ними тронулись дѣвочки. Со сложенными
руками онѣ медленно шли къ ярко освѣщениому
алтарю, колѣнопреклонялись на первой ступенькѣ,
другъ за другомъ получали причастіе и въ томъ­же
порядкѣ возвращались къ своимъ молитвеннымъ ска­
меечкамъ. Когда очередь дошла до Виргиніи, Фели­
ситэ наклонилась, чтобъ увидѣть ее; и подъ влія­
ніемъ воображенія, которое возбуждается истинной
нѣжностыи, ей показалось, что сама она— это дитя;
лицо Виргиніи становилось ея лицомъ, ея платье было
на ней; сердце ребенка билось въ ея груди; въ мо­
мептъ принятія тайыъ, закрывъ глаза, она чуть не
упала въ обморокъ.
На другой день, рано утро*\іъ, она явилась въ
■ризницу, чтобы причаститься у кюрэ. Она исполнила
это благочестиво, но не испытала вчерашняго бла­
женства.
Г­жа Обэнъ хотѣла дать дочери совершенное обра­
зованіе; и такъ какъ Гюйо не могъ научить ее пи
англійскому, ни музыкѣ, она рѣшила отдать ее въ
пансіонъ къ онфлерскимъ урсулинкамъ.
Виргинія не возражала. Фелиситэ вздыхала, находя
мадам ь безчувственной. Потомъ она подумала, что, мо­
жетъбыть, хозяйка права. Все это было выше ея понн­
манія.
Наконецъ, однажды старая колымага остановилась
у воротъ; оттуда вышла монахиня, пріѣхавшая за
мадемуазель. Фелиситэ втащила на имперіалъ всщи^
сдѣлала наставлеиія кучеру и положила въ сундукъ
шесть банокъ съ вареньемъ и дюжину грушъ съ бу­
кетомъ фіалокъ.
Виргинія въ послѣдній моментъ громко зарыдала;
она обнимала мать, та цѣловала ее въ лобъ, повторяя:
«Ну, съ Богомъ! Съ Богомъ!» Подножка поднялась,
экипажъ покатился.
Силы покинули г­жу Обэнъ; вечеромъ явились
утѣшать ее всѣ ея друзья, чета Лормо, г­жа Лешатуа,
барышни Рошфейль, г­нъ де­Уппвиль и Бурэ.
64

Отсутствіе дочери было для нея сначала очень
тягостно. Но три раза въ недѣлю она получала отъ
нея письма, въ остальные дни писала сама, прогули­
валась въ саду, немного читала, и, такимъ образомъ,
наполняла время.
Утромъ, по привычкѣ, Фелиситэ входила въ ком­
нату Виргиніи и оглядывала стѣны. Ей было горько,
что она не можетъ больше расчесывать ея волосъ,
шнуровать ботинки, не укладываетъ ее въ постель, не
видитъ постоянно ея милаго личика, и не держитъ ее
за руку на прогулкахъ. Отъ нечего дѣлать она попро­
бовала вязать кружева. Ея слишкомъ грубые пальцы
обрывали нити; она не соглашалась ни на что, по­
теряла сонъ, по ея словамъ, была «измучена».
Чтобы разсѣяться, она попросила позволенія при­
нять племянника Виктора.
Онъ явился въ воскресенье послѣ мессы, красно­
щекій, съ обнаженной грудью, пахнущій полемъ, по
которому шелъ. Она поставила ему приборъ. Они
сидѣли за завтракомъ другъ противъ друга; и съѣ­
дая сама изъ экономіи какъ можно меньше, она
такъ напичкивала его, что онъ подъ конецъ задре­
малъ. Какъ только зазвонили къ вечернѣ, она раз­
будила его, вычистила брюки, завязала галстукъ, и
отправилась съ нимъ въ церковь, опираясь на его
руку съ материнской гордостью.
По порученію родителей онъ каждый разъ при­
носилъ отъ пея что нибудь, наприм., свертокъ сахар­
наго песку, мыло, водку, иногда даже денегъ. Онъ
носилъ ей въ починку свое старое платье; она бра­
лась за эти хлопоты, радуясь случаю, заставлявшему
его приходить снова.
Въ августѣ отецъ увезъ его въ береговое плаваніе.
Была пора вакацій. Прибытіе дѣтей утѣшало ее.
Но Павелъ становился капризнымъ, а Виргиыія вы­
ходила изъ возраста, когда называютъ на ты, и это
етѣсняло, клало между ними преграду.
Викторъ отправился въ Морлэ, затѣмъ въ Дюн­
65

5

гшрхенъ и Брайтонъ; изъ каждаго путешествія онъ
привознлъ ей подарки. Въ первый разъ—шкатулку
изъ раковинъ; во второй чашку для кофе; въ третій
пряничнаго человѣка.
Онъ похорошѣлъ, фигура его стала лучше, вы­
росли усики, у него были славные искренніе глаза и
маленькая кожаная шапочка на затылкѣ, какъ у
лоцмана. Онъ забавлялъ ее разсказами, гдѣ встрѣча­
лпсь морскіе термины.
Разъ въ понедѣльникъ, 14 мая 1819 года (она
не забыла этого числа), Викторъ объявнлъ, что
нанять въ дальнее плаваніе, и послѣзавтра ночью,
съ онфлерскимъ пакеботомъ отправляется на свой
голетъ, который вскорѣ снимется съ якоря въ Гаврѣ.
Быть можетъ, онъ уѣзжаетъ па два года.
Перспектива такой разлуки привела ее въ отчаянье;
и чтобы еще разъ попрощаться съ нимъ, въ среду
вечеромъ, послѣ обѣда мадамъ, она надѣла калоши,
и отмахала четыре лье, отдѣляющія Понтъ­Эвекъ отъ
Онфлера.
Когда она подошла къ монастырскому кладбищу,
то вмѣсто того чтобы взять налѣво, взяла направо,
заблудилась среди лѣсныхъ складовъ и вернулась на­
задъ; встрѣчавшіеся прохожіе говорили ей, что надо
торопиться. Она обогнула бассейнъ, полный судовъ,
натыкалась на канаты; затѣмъ почва стала пони­
жаться, замелькали огни, и ей показалось, что она
сошла съ ума, когда увидѣла на фонѣ неба лошадей.
На набережной ржали другія лошади, напуганныя
моремъ. Ихъ подымали на полиспастѣ и ссаживали
на корабль, гдѣ пассажиры толкались среди бочекъ съ
сидромъ, корзинъ сыра, мѣшковъ зерна; слышно
было кудахтанье куръ; бранился капитанъ; на кран­
балкъ опирался юнга, безучастный ко всему. Фели­
сптэ, не узнавая его, кричала: «Викторъ! Викторъ!»
Ѳнъ поднялъ голову; она бросилась къ нему, но вне­
запно подняли трапъ.
Пакеботъ, который женщины съ пѣніемъ тащили
65

на канатахъ, вышелъ изъ порта. Его остовъ екри­
пѣлъ, тяжкія волны хлестали по носу. Парусъ по­
вернулся, никого нельзя было разглядѣть; и на по­
сребренномъ луною морѣ онъ выступалъ чернымъ
пятпомъ, постепенно блъднѣвшимъ, удалялся, исчёзъ.
Фелиситэ, проходя мимо монастырскаго кладбища,
захотѣла походатайствовать передъ Богомъ о томъ,
что было для нея дороже всего; и она молилась долго,
стоя, съ орошеннымъ слезами лицомъ, устремивъ глаза
къ небу. Городъ спалъ, прохаживались таможенные
надсмотрщики; черезъ дыры шлюзовъ съ шумомъ
безпрерывно текла вода. Пробило два.
Пріемная открывалась только съ наступленіемъ
дня. Опозданіе, несомнѣнно, будетъ непріятно для
мадамъ; и несмотря на желаніе обнять и другого
ребенка, она возвратилась. Въ гостиницѣ просыпа­
лись служанки, когда она входила въ Понтъ­Эвекъ.
Итакъ, бѣдный мальчуганъ цѣлые мѣсяцы прове­
детъ среди волнъ! Прежнія путешествія не устрашили
его.
Изъ Англіи и изъ Бретани возвращаются; но
Америка, колоніи, острова, все это затеряно Богъ
знаетъ гдѣ, на другомъ концѣ свѣта.
Съ тѣхъ поръ Фелиситэ думала только о племян­
никѣ. Въ солнечные дни она страдала отъ жажды;
когда случалась гроза, боялась за него молніи. Слу­
шая какъ вѣтеръ вылъ въ каминѣ и срывалъ съ
крышъ черепицы, она представляла, что и его
треплетъ эта­же буря, что онъ держится за верхушку
сломавшейся мачты, откинувшись назадъ всѣмъ тѣ­
ломъ, подъ покровомъ пѣны; или—воспоминанія изъ
геограсріи въ эстампахъ ­его съѣли дикіе, поймали
въ лѣсу обезьяны, онъ умираетъ на пустыпномъ по­
бережья моря. Но никогда она не говорила о своихъ
безпокойствахъ.
У г­жи Обэпъ были свои волиеиія —относительно
дочери.
Добрыя сестры находили, что у нея хорошій ха­
67

5*

рактеръ, но она хрупка. Малѣйшее волненіе возбуж­
дало ее. Пришлось оставить рояль.
Мать требовала правильной переписки. Разъ ут­
ромъ, когда почтальонъ не пришелъ, она раздражи­
лась; она ходила по залѣ, отъ своего кресла до окна.
Это дѣйствительно необычайно! четыре дня никакихъ
извѣстій!
Чтобы утѣшить ее собственнымъ примѣромъ, Фе­
лиситэ сказала:
— «А я, сударыня, вотъ ужъ шесть мѣсяцевъ не
получала писемъ!»
— «Огъ кого это?»
Служанка отвѣтила мягко:
— «Отъ... моего племянника!»
— «А, отъ вашего племянника!» И пожавъ пле­
чами, г­жа Обэнъ возобновила прогулку, что значило:
«Я и не думала о немъ! Вотъ еще, не доставало!
Юнга, оборвышъ, превосходно!., а моя дочь... Поду­
мать только»!
Фелиситэ, хотя и была воспитана въ суровости,
обидѣлась на мадамъ, потомъ забыла.
Ей казалось вполнѣ естественнымъ потерять голову
изъ за дѣвочки.
Оба ребенка были для нея одинаково цѣины; ея
сердце соединяло ихъ, и ихъ судьбы должны были
быть равными.
Аптекарь сообщилъ ей, что корабль Виктора при­
быль въ Гаванну. Онъ прочелъ объ этомъ въ
газетѣ.
Такъ какъ Гаваниа извѣстна сигарами, она
представлялась ей страной, гдѣ только курятъ, и
Викторъ расхаживалъ среди пегровъ въ облакѣ табач­
наго дыма. Можно­ли «въ случаѣ надобности» вер­
нуться оттуда сушей? Какъ далеко это отъ Понтъ­
Эвека? Она обратилась съ этими вопросами къ
Бурэ.
Тотъ взялъ свой атласъ и пачалъ объяснять о
долготахъ; и улыбался, какъ завзятый педантъ, видя.
68

изумленіе Фелиситэ. Наконецъ указалъ рейсфедеромъ
едва замѣтпую черпуюточку въизрѣзѣ овальнаго пятна,
и прибавилъ: «Вотъ». Она наклонилась къ картѣ; эта
сѣть цвѣтныхъ линій утомляла ея взоръ, не говоря
ничего, и по настоянію Бурэ—сказать, что ее затруд­
няло,— она попросила показать домъ, гдѣ живетъ
Викторъ. Бурэ развелъ руками, чихнулъ, расхохотался;
такое простодушіе привело его въ восторгъ; а Фели­
ситэ не понимала чему онъ смѣется—она ожидала
увидѣть чуть ли не портретъ племянника; до такой
степени былъ ограниченъ ея умъ.
Пятнадцать дней спустя, во время базара, Льебаръ
по обыкновеыію зашелъ на кухню и передалъ ей
письмо отъ зятя. Такъ какъ оба они не умѣли читать,
то она обратилась къ хозяйкѣ.
Г­жа Обэнъ, считавшая петли вязанья, отложила
его, распечатала письмо, и сказала глухо, съ подавлен­
нымъ видомъ:
— «Васъ извѣщаютъ... о несчастіи. Вашъ племян­
иикъ... Онъ погибъ. Больше ничего не было ска­
зано.»
Фелиситэ упала на стулъ, прислонилась головой
къ стѣпѣ, и закрыла сразу покраснѣвшіе глаза.
Голова ея поникла, руки опустились, взглядъ сталъ
иеподвиженъ, и она повторяла время отъ времени:
«Бѣдный мальчикъ! бѣдный мальчикъ!>
Льебаръ смотрѣлъ на нее, вздыхая. Г­жа Обэпъ
слегка вздрагивала.
Она предложила ей сходить въ Трувиль, къ
сестрѣ.
Фелиситэ отвѣтила жестомъ, что нѣтъ надобности.
Всѣ молчали. Добрый Льебаръ счелъ приличнымъ
удалиться.
Тогда она сказала:
— «Для нихъ это все равно, все равно!»
Голова ея опять упала; и она машинально припо­
дымала длинныя спицы на рабочемъ столѣ.
6<5

По двору женщины проносили носилки събѣльемъ,
откуда капало.
Увидѣвъ ихъ въ окно, она вспомнила о своей
стиркѣ; вчера она стирала, сегодня надо было поло­
скать; и она вышла изъ комнаты.
Ея мостки и бочка находились на окраинѣ Тукка.
Она бросила на берегъ груду сорі^чекъ, подвернула
себѣ рукава, взяла валекъ; и ея сильные удары были
слышны въ другихъ садахъ, рядомъ. Луга были
пустынны, вѣтеръ вздувалъ рѣку; въ глубинѣ скло­
нялись въ нее длинныя травы, какъ волосы труповъ,
плавающихъ по водѣ. Она сдерживала свою боль, до ве­
чера была очень бодра, по у себявъ комиатѣ отдалась
горю цѣликомъ, лежа ничкомъ па матрасѣ, уткнувшись
въ подушку, сжавъ виски кулаками.
Много позже, отъ капитана корабля Виктора, она
узнала объ обстоятельствахъ его смерти. Въ госпи­
талѣ ему пустили слишкомъ много крови, изъ за жел­
той лихорадки. Четыре врача держали его одновре­
менно. Опъ умеръ тотчасъ, и главный докторъ ска­
залъ:'
— Такъ!.. Еще однпъ!
Родители всегда относились къ нему варварски.
Она предпочла не видѣть ихъ болѣе; а они не
дали о себѣ знать, по забывчивости, пли огрубѣлости
бѣдняковъ.
Виргннія слабѣла.
Боль въ груди, кашель, постоянная лихорадка и
румяпецъ на щекахъ свидѣтельствовали о серьезной
болѣзпи. Пупаръ совѣтовалъ пожить въ Провансѣ.
Г­жа Обэпъ рѣшилась на это, и взяла­ бы дочь домой
тотчасъ, если­бы не климатъ Поптъ­Эвека.
Каждый вторникъ она ѣздила въ наемной каретѣ
въ монастырь. Въ мопастырскомъ саду была терасса,
откуда открывалась Сена. Виргинія прогуливалась тамъ
подъ руку съ матерью по осыпавшимся листьямъ
винограда. Временами лучъ солнца, вырпавшись изъ
облаковъ, заставлялъ ее жмуриться при взглядѣ на
70

дальше паруса и обширный горпзонтъ, отъ замка
Танкарішль до маяковъ Гавра. Послѣ прогулки от­
дыхали въ бесѣдкѣ. Мать достала ей небольшой бо­
ченокъ превосходной малаги; и смѣясь отъ мысли,
что опьянѣетъ, Виргинія отпивала немного, не болѣе
чѣмъ на два пальца.
Ея силы возстановлялись. Осень прошла пріятно.
Фелиситэ успокаивала г­жу Обэнъ. Но разъ вечеромъ,
возвратившись откуда­то домой, она встрѣтила у
подъѣзда кабріолетъ Пупара; самъ онъ былъ въ пе­
редней. Г­жа Обэнъ завязывала свою шляпу.
«Давайте грѣлку, кошелекъ, перчатки; скорѣе!»
Виргинія захворала воспаленіемъ легкихъ; воз­
можно, что положеніе ея безнадежно.
«Ничего еще неизвѣстно», сказалъ докторъ; и они
сѣли въ карету, среди спѣжнаго вихря. Наступала
ночь. Становилось очень холодно.
Фелиситэ бросилась въ церковь ставить свѣчку.
Затѣмъ побѣжала за экипажемъ, догнала его черезъ
часъ, легко вскочила на задокъ, придерживаясь за
шнуры, но внезапно ей пришло въ голову: «Дворъ
не запертъ! А вдругь воры?» И она спрыгнула.
На другой день, па разсвѣтѣ, она явилась къ
доктору. Онъ возвратился, и снова уѣхалъ въ де­
ревню. Фелиситэ осталась въ гостиницѣ, ожидая, что
получитъ отъ кого­нибудь извѣстія. Накоыецъ съ
зарей она выѣхала въ дилижаисѣ въ Лизье.
Монастырь находился въ копцѣ крутого переулка.
Дойдя до его средины она услышала странные звуки,
звонъ по умершему. «Это не по ней», подумала она;
н изо всѣхъ силъ застучала молоткомъ.
Черезъ нѣсколько минуть послышалось шлепанье
туфель, дверь полуоткрылась, и показалась монахиня.
Добрая сестра съ вндомъ сокрушенія сказала, что
Виргинія «только что отошла». Колоколъ св. Леонарда
зазвонилъ съ удвоенной силой.
Фелиситэ поднялась во второй этажъ.
Съ порога комнаты она увидѣла Виргинію, лежав­
71

шую на спинѣ, со сложенными руками, открытьшъ
ртомъ и откинутой головой, среди недвижныхъ ш­
крововъ, которые въ бѣлизнѣ уступали ея лицу; падь
ней склонялся черный крестъ. Г­жа Обэнъ припала
на колѣняхъ къ постели и обнимая ее, рыдала въ
агопіи. Настоятельница стояла справа. Три свѣчи на
комодѣ горѣли красными пятнами, и бѣлѣющій ту­
манъ затягивалъ окна. Монахини вынесли г­жу
Обэнъ.
Двѣ ночи Фелиситэ не покидала усопшей. Она
повторяла одпѣ и тѣ­же молитвы, кропила святой
водой одежды, снова садилась около, и вглядывалась
въ нее. Въ концѣ первой ночи она замѣтила, что ея
лицо пояселтѣло, посинѣли губы, иосъ заострился,
глаза ввалились. Она цѣловала ихъ; и не была­бы осо­
бенно удивлена, если­ бы они пріоткрылись; для та­
кихъдушъ сверхъестественное совершенно просто. Она
одѣла ее, облекла въ саванъ, опустила въ гробъ, воз­
ложила вѣнчикъ, распустила волосы. Они были свѣтлы
и необычайно длинны для ея возраста. Фелиситэ от­
рѣзала большую прядь, часть которой спрятала у
себя на груди, рѣшивъ никогда съ ней не разда­
ваться.
Тѣло было отвезено въ Понтъ­Эвекъ, согласно
желанію г­жи Обэнъ, которая слѣдовала за колесни­
цей въ закрытой каретѣ.
Послѣ мессы надо было еще три четверти часа
идти до кладбища. Павелъ шелъ впереди и рыдалъ.
За нимъ Бурэ, затѣмъ важнѣйшіе изъ знакомыхъ,
дамы въ черныхъ траурныхъ вуаляхъ и Фелиситэ.
Она думала о своемъ племянникѣ, и оттого что не
могла отдать ему этихъ послѣднихъ почестей, ощущала
еще большую горечь, какъ будто его погребали съ
Виргиніей.
Отчаяніе г­жи Обэнъ было безпредѣльно.
Сначала она возроптала на Бога, находя неспра­
ведливымъ, что онъ взялъ ея дочь, которая не дѣ­
лала зла, душа которой была такъ чиста! Ахъ, она
72

должна была свезти ее на югъ. Другіе доктора спа­
сли­бы ее! Она обвиняла себя, хотѣла послѣдовать за
нею, кричала въ тоскѣ среди своихъ сновидѣній.
Одииъ сонъ преслѣдовалъ ее. Мужъ, въ одеждѣ
матроса, возвращался изъ дальняго путешествія, и
говорилъ ей въ слезахъ, что получилъ приказаніе
увезти Виргинію. Затѣмъ они сговаривались искать
какое­то потайное мѣсто.
Разъ она вернулась изъ сада потрясенная. Только
что (она указывала, гдѣ именно) отецъ и дочь яви­
лись ей вмѣстѣ, ничего не говоря; они только смотрѣли
на нее.
Много мѣсяцевъ прожила она въ своей комнатѣ,
въ полной бездѣятелыюсти. Фелиситэ мягко обод­
ряла ее; надо беречь себя для сына, и въ память о
«ней»!
«О ней?» отвѣчала г­жа Обэнъ, какъ­бы пробуж­
даясь.
«Ахъ, да, да!.. Вы ее не забываете!» Намекъ на
кладбище, что было ей строго запрещено.
Фелиситэ отправлялась туда каждый день.
Ровно въ четыре она проходила вдоль линіи .
домовъ, поднималась на пригорокъ, отворяла рѣ­
шетку и приближалась къ могилѣ Виргиніи. Это
была маленькая колонна розоваго мрамора, съ пли­
той у основанія, и цѣпяхми вокругъ, заключавшими
садикъ. Клумбы были залиты цвѣтами.
Она поливала ихъ, возобновляла песокъ, станови­
лась на колѣна, чтобы удобнѣе было взрыхлять для
нихъ землю. Когда г­жа Обэнъ оказалась въ состоя­
ыіи придти туда, она испытала облегченіе, какъ­бы
нѣкоторое утѣшеніе.
Затѣмъ потянулись годы, всѣ одинаковые, въ ко­
торыхъ событіями было только чередованіе большихъ
праздниковъ: Пасхи, Успенія, Всѣхъ Святыхъ. Эпи­
зоды домашней жизни служили датами, къ которымъ
обращались впослѣдствіи. Такъ, въ 1825 году два
стекольщика бѣлили прихожую; въ 1827­мъ кусокъ
73

крыши, свалившійся во дворъ, чуть не убилъ чело­
иѣка. Въ 1828­мъ благословенные хлѣбы раздавала г­жа
Обэнъ; около этого времени таинственно исчезъ Бурэ;
и старые знакомые— Гюйо, Льебаръ, гжа Лешатуа, Ро­
беленъ, дядя Греманвиль, уже давно разбитый пара­
личемъ—мало по малу разбрелись.
Разъ ночью кондукторъ мальпоста привезъ въ
Понтъ­Эвекъ извѣстіе объ іюльской революціи. Гіѣ­
сколько дней спустя былъ назначенъ новый супре­
фектъ— баронъ Ларсоньеръ, американскій эксъ ­ кон­
сулъ; кромѣ жены съ нимъ жила свояченица съ
тремя барышнями, уже довольно взрослыми. Ихъ
можно было видѣть на лужайкахъ ихъ сада въ развѣ­
вающихся блузкахъ; у нихъ былъ негръ и попугай.
Они сдѣлали визитъ г­жѣ Обэнъ, и она отдала его.
Какъ только онѣ показывались вдали, Фелиситэ бѣ­
жала предупредить ее. Но единственно, что могло
взволновать г­жу Обэнъ, были письма сына.
Онъ не могъ сдѣлать себѣ карьеры, такъ какъ
былъ поглощенъ исключительно касрэ. Мать платила
его долги; онъ дѣлалъ новые; и вздохи, испускаемые
г­жей Обэнъ за вязаньемъ у окна, доходили до Фе­
лиситэ, которая вертѣла въ кухнѣ свою прялку.
Опѣ прогуливались вмѣстѣ по аллеѣ живой изгороди
и говорили всегда о Виргиніи, соображая, что она
сказала­бы въ такомъ то случаѣ, понравилось­ли бы
ей то илл это.
Всѣ ея вешицы занимали стѣнной шкафъ въ
комнатѣ съ двумя кроватями. Г­жа Обэнъ осматри­
вала ихъ насколько могла рѣже. Однажды въ лѣтній
день она рѣшилась посмотрѣть; изъ шкафа вылетѣлн
бабочки.
Платья Виргиніи висѣли въ рядъ подъ полкой,
гдѣ лежали три куклы, серсо, игрушечная кухня, ло­
ханка, принадлежавшая ей. Онѣ вынули также юбки,
чулки, носовые платки, и разложили надвухъпостеляхъ,
Солнце освѣщало эти бѣдные предметы, и на нихъ были
видны пятна и складки. Воздухъ былъ тепелъ и го­
74

лубоватъ, шебеталъ дроздъ, все, казалось, было полно
глубокой нѣжностью. Онѣ отыскали мохнатую плюше­
вую шапочку каштановаго цвѣта; но вся она была
изъѣдена червями. Фелиситэ попросила ее себѣ. Онѣ
взглянули другъ на друга, глаза ихъ наполнились
слезами; хозяйка раскрыла объятія бросившейся къ
пей служа нкѣ; и онѣ крѣпко обнялись, утоляя горе
поцѣлуемъ, дѣлавшимъ ихъ равными.
Г­жа Обэнъ не отличалась экспансивностью, и
подобный случай произошелъ въ первый разъ въ ихъ
жизни. Фелиситэ была признательна ей за это, какъ
за благодѣяніе, и отнынѣ обожала ее съ собачьей
преданностью и религіознымъ почитаніемъ.
Сердце ея раскрылось къ добру.
Когда она слышала барабанный бой проходившаго
полка, она бросалась къ двери съ кувшиномъ сидра
и предлагала солдатамъ выпить. Она ходила за холер­
ными. Покровительствовала полякамъ, и одинъ изъ
нихъ говорилъ даже, что собирается на ней жениться.
Но они поссорились; разъ утромъ, возвращаясь отъ
обѣдни, она застала его въ кухнѣ, гдѣ онъ спокойно
ѣлъ випнгретъ собственнаго прнготовленія.
Послѣ поляковъ появился дядя Кольмишъ, ста­
рикъ, по слухамъ, принимавшій участіе въ ужасахъ
93 года. Онъ жилъ на берегу рѣки, въ полуразру­
шенномъ свиномъ хлѣву. Мальчишки подглядывали
за нимъ въ щели, бросали камешки па жалкую по­
стель, гдѣ онъ лежалъ, дрожа отъ постояннаго
озноба, съ отросшими волосами и воспаленными вѣ­
ками; нарукѣ его была опухоль величиною съ голову.
Фелиситэ доставала ему бѣлье, старалась содержать
въ порядкѣ конуру, мечтала поселить его въ пекарнѣ,
гдѣ онъ не стѣснялъ бы г­жу Обэнъ. Когда ракъ
его вскрылся, она ежедневно перевязывала рану,
иногда приносила лепешекъ, выставляла его па солнце
на вязанкѣ соломы; бѣдный дрожащій старикъ, у
котораго текла слюна, благодарилъ ее глухимъ голо­
сомъ и, боясь потерять ее, протягивалъ руку, когда
75

она уходила. Онъ умеръ; она заказала мессу за упо­
кой его души.
Въ этотъ день ее ждала большая радость: во время
обѣда явился негръ г­жи де Ларсоньеръ, неся въ
клѣткѣ попугая съ палочкой, цѣпочкой и висячимъ
замкомъ. Въ запискѣ баронесса извѣщала г­жу Обэн ь,
что такъ какъ ея мужъ получилъ префектуру, они
уѣзжаютъвечеромъ, и она просила принять эту птицу
на память и въ знакъ уваженія.
Попугай уже давно занималъ воображеніе Фели­
ситэ, такъ какъ былъ изъ Америки, а это напоми­
нало ей Виктора; она разспрашивала о немъ у негра.
Разъ она сказала даже: «Какъ рада была­бы барыня
имѣть его!»
Негръ передалъ это своей хозяйкѣ; она не могла
увезти попугая съ собой, и такимъ способомъ от­
дѣлалась отъ него.
IY.
Его звали Лулу. Онъ былъ зелеиаго цвѣта, съ ро­
зовыми концами крыльевъ, голубымъ лбомъ и золо­
тистымъ горломъ.
Но у него была непріятная привычка грызть па­
лочку, онъ выдиралъ у себя перья, разбрасывалъ
нечистоты, проливалъ воду; онъ надоѣлъ і­жѣ Обэнъ,
и она подарила его Фелиситэ.
Та принялась учить его; скоро онъ умѣлъ произ­
носить: «Прелестный мальчикъ! Слуга покорный!
Богородице, Дѣво, радуйся.»
Его помѣстили около двери, и многіе удивлялись,
что онъ не отзывался на имя Жако, которое дается
всѣмъ попугаямъ. Его называли индюшкой, бол ваномъ:
сколько ранъ для сердца Фелиситэ! Странно было
упрямство Лулу—онъ замолкалъ, когда на него смо­
трѣли.
Тѣмъ не менѣе онъ стремился къ обществу; по
воскресеньямъ, когда барышни Рошфейль, г. де­
Уппевиль и новые завсегдатаи: аптекарь Онфруа,
76

г. Варэиъ и капитанъ Матье играли въ карты, онъ
билъ крыльями въ стекла и такъ бѣсыовался, что
невозможно было разговаривать.
Очевидно, Бурэ казался ему очень смѣшнымъ.
Замѣтивъ его, онъ начиналъ хохотать изо всѣхъ
силъ. Раскаты его смѣха неслись по двору, эхо по­
вторяло ихъ, сосѣди бросались къ окнамъ и смѣялись,
и чтобы попугай его не замѣтилъ, Бурэ про­
бирался вдоль стѣны, надвигая на лобъ шляпу, спу­
скался къ рѣкѣ и входилъ черезъ калитку сада;
взоры, которые онъ бросалъ на Лулу, не отличались
ыѣжностью.
Лулу получилъ щелчокъ отъ приказчика мясника
за то, что просунулъ носъ въ его корзину; и съ тѣхъ
поръ всегда старался ущипнуть его клювомъ сквозь
рубашку. Хотя Фабю и не былъ жестокъ— несмотря
на татуировку рукъ и огромные бакенбарды—онъ
грозился свернуть ему шею. Напротивъ, онъ питалъ
скорѣе склонность къ попугаю и даже хотѣлъ, для
смѣху, научить его ругательствамъ. Фелиситэ пришла
въ ужасъ и помѣстила его въ кухню. Съ него
сняли цѣпочку, онъ ходилъ по всему дому.
Спускаясь по лѣстницѣ, онъ упирался горбиной
своего клюва о ступени, поднималъ правую лапу,
потомъ лѣвую; а Фелиситэ боялась, чтобы такая гим­
настика не причинила ему вреда. Онъ заболѣлъ, не
могъ больше ни говорить, ни ѣсть. Подъ языкомъ
у него появилась опухоль, какъ бываетъ иногда у
куръ. Она вылѣчила его, сорвавъ ногтями кожицу.
Г. Поль однажды имѣлъ неосторожность вдунуть
ему въ носъ сигарный дымъ; въ другой разъ, когда
г­жа Лормо дразнила его концомъ зонтика, онъ
схвятилъ его наконечникъ; наконецъ, онъ пропалъ.
Фелиситэ посадила его на траву, чтобы дать освѣ­
житься, и отлучилась на минуту; а когда возвратилась,
попугая уже не было. Сначала она искала его въ
кустахъ, на берегу рѣки и на крышахъ, не обращал
вниманія на хозяйку, кричавшую: «Берегитесь, вы
77

съ ума сошли!» Потомъ осмотрѣла всѣ сады Понтъ­
Эвека; останавливала прохожих'ь: «Вы не видѣли слу­
чайно моего попугая?» Тѣмъ, кто не зналъ попугая,
она давала его описаніе. Вдругь ей показалось, что
за мельницами, у подножія склона, она различаетъ
какой­то зеленый перепархивающій предметъ. Но
добравшись до вершины она ничего не могла
разглядѣть. Бродячій торговецъ увѣрялъ ее, что
видѣлъ его только что въ Сенъ­Мелэнѣ, въ
лавкѣ тетушки Симонъ. Она побѣжала туда.
Тамъ не поняли, о чемъ она спрашиваетъ. На­
конецъ, она вернулась, измученная, въ изодрапныхъ
туфляхъ, съ отчаяньемъ въ сердцѣ; и сѣвъ на скамью
около хозяйки, она разсказала о всѣхъ своихъ поис­
кахъ, какъ вдругь что­то легкое опустилось ей на
плечо—Лулу! Куда его носило? Можетъ быть, онъ
совершалъ прогулку по окрестностямъ!
Ей трудно было оправиться отъ этого, и даже,
вѣрнѣе, она не оправилась вовсе.
Отъ простуды Фелиситэ схватила жабу; немного
спустя у ней заболѣли уши. Черезъ три года она
оглохла и говорила очень громко, даже въ церкви.
Хотя сообщенія о ея грѣхахъ могли­бы, не позоря
ее и не смущая никого, распространяться по всему
приходу, кюрэ счелъ болѣе удобнымъ исповѣдывать
ее въ ризницѣ.
Шумы въ ушахъ сбивали ее окончательно. Нерѣдко
хозяйка говорила ей: «Боже мой, какъ вы глупы!»
Она отвѣчала: «Да, сударыня», разыскивая что нпбудь
около.
Небольшой кругъ ея представленій еще сузился,
и для нея больше не существовало перезвона коло­
коловъ, рева быковъ. Всѣ существа дѣйствовали въ
безмолвіи призраковъ. Единственный звукъ доходилъ
теперь до ея ушей,— крикъ попугая.
Какъ бы для того чтобы развлечь ее, онъ подра­
жалъ постукиванью вертела, пронзительнымъ выкри­
камъ продавца рыбъ, визгу пилы плотника, жившаго
78

напротивъ; и когда раздавался звонокъ, кричалъ
передразнивая г­жу Обэыъ:—«Фелиситэ! Звонятъ!»
Они разговаривали между собой; онъ повторялъ
до безконечности три фразы своего репертуара, она
отвѣчала не болѣе связно, но въ этихъ словахъ изли­
валось ея сердце. Въ ея одиночествѣ Лулу быль какъ­
бы сыномъ, или возлюблениымъ. Онъ взбирался по
ея пальцамъ, кусалъ ей губы, цѣплялся за косынку;
и когда она наклоняла лобъ, покачивая головой, какъ
кормилицы,—болынія ленты чепца и крылья птицы
вздрагивали одновременно.
Когда собирались тучи и грохоталъ громъ, онъ
испускалъ крики, вспоминая, быть можетъ, о ливняхъ
въ родныхъ лѣсахъ. Шумъ дождя сводилъ его съ
ума; онъ носился какъ угорѣлый, подымался къ по­
толку, опрокидывалъ все, вылеталъ черезъ окно въ
садъ и рылся тамъ въ грязи; но скоро возвращался
на каминный таганокъ, и прыгая чтобы высушить
перья, выставлялъ то хвостъ, то клювъ.
Разъ утромъ въ ужасную зиму 1837 года Фелиситэ
посадила его передъ каминомъ, чтобы погрѣть, и когда
вернулась, онъ лежалъ въ своей клѣткѣ уже мертвый,
свѣсивъ голову, уцѣпившись когтями за прутья. Оче­
видно, онъ умеръ отъ прилива крови. Она думала,
что его отравили петрушкой, и несмотря на отсутствіе
доказательству ея иодозрѣніе пало на Фабю.
Она такъ плакала, что г­жа Обэпъ сказала ей:—
«Ну ладно, сдѣлайте изъ него чучело!»
Она посовѣтовалась съ аптекаремъ, который всегда
относился хорошо къ попугаю.
Тотъ написалъ въ Гавръ. Нѣкто Феллаше взялся
за это. Но такъ какъ доставка вещей съ дилижансомъ
не особенно надежна, она рѣшила отнести его въ
Онфлеръ сама.
Дорога была обсажена яблонями, съ которыхъ уже
облетѣла листва. Канавы подернулись льдомъ. У
фермъ лаяли собаки; она шла торопливо по срединѣ
шоссе, со своей корзинкой, въ малепысихъ черныхъ
79

башмакахъ, спрятавъ руки подъ накидку­ Она прошла
по лѣсу, миновала О­Шенъ, достигла Сенъ­Гатьена.
Сзади въ облакѣ пыли ураганомъ мчался подъ
уклонъ мальпостъ.
Увидѣвъ женщину, не сворачивавшую съ дороги,
кондукторъ вскочилъ со своего мѣста, кучеръ закри­
чалъ, а четверня лошадей, которыхъ онъ не дюгъ
сдержать, ускоряла бѣгъ; пара переднихъ задѣли ее;
рѣзко дернувъ возжи кучеръ осадилъ ихъ, въ бѣшен­
ствѣ замахнулся бичемъ и изо всей силы такъ хлест­
нулъ ее, что она упала на спину.
Очнувшись она первымъ долгомъ открыла корзинку.
Къ счастью Лулу былъ невредимъ. Правая щека ея
горѣла,—она поднесла къ ней руку, и та стала красной.
Со щеки сочилась кровь.
Она сѣла на карьеръ придорожнаго камня, прило­
жила къ лицу платокъ, съѣла корку хлѣба, которую
захватила на всякій случай, и глядя на попугая забы­
ла о своей ранѣ.
Дойдя до вершины Экемовиля, она увидѣла огни
Онфлера, мерцавшіе въ ночи какъ звѣзды; дальше
неясно разстилалось море. Она остановилась отъ уста­
лости; и воспоминанія о жалкомъ дѣтствѣ, объ обмапѣ
первой любви, объ отъѣздѣ племянника, смерти Впр­
гиніи нахлынули на нее какъ волны прилива, и поды­
маясь къ горлу душили ее.
Затѣмъ ей захотѣлось поговорить съ капитаномъ
корабля; и не сказавъ, что именно отправляетъ, она
дала ему соотвѣтственныя наставлепія.
Феллаше держалъ попугая долго. Каждый разъ
онъ обѣщалъ кончить на слѣдующей недѣлѣ; черсзъ
шесть мѣсяцевъ онъ объявилъ, что ящикъ высланъ,
и больше объ этомъ не было и рѣчи. Можно было
подумать, что Лулу не вернется никогда. «Не украли­
ли они его?» думала Фелиситэ. Наконецъ онъ при­
былъ—великолѣпный, стоя на вѣткѣ, ввинченной
въ подставку краснаго дерева, съ поднятой лапой,
80

склоненной головой, и кусая орѣхъ, который чучель­
щикъ изъ стремленія къ грандіозному позолотилъ.
Она поставила его въ свою комнату.
Этотъ уголокъ, куда она пускала немногихъ, былъ
похожъ и на часовню и на базаръ, — столько здѣсь было
собрано предметовъ религіи и странныхъ вещицъ.
Большой шкафъ мѣшалъ отворять дверь. Про­
тивъ окна, возвышавшагося надъ садомъ, глядѣлъ во
дворъ бычій глазъ; на столѣ, рядомъ съ постелью
на ремняхъ, стояла кружка съ водой, лежали двѣ гре­
бенки и кубъ синяго мыла на зазубренной тарелочкѣ.
На стѣнахъ висѣли четки, медали, нѣсколько Бого­
родицъ, кропильница и­іъ кокосоваго орѣха; на ко­
модѣ, покрытомъ сукномъ какъ алтарь, ящичекъ
изъ раковинъ, подарокъ Виктора; затѣмъ лейка и
мячъ, тетради, географическіе эстампы, пара боти­
нокъ; а на гвоздѣ зеркала, зацѣпленная за тесемку,
маленькая плюшевая шапочка! Фелиситэ доводила это
почитаніе предметоиъ до того, что хранила сюртукъ
барина. Она брала себѣ въ комнату всякое старье,
отъ котораго отказывалась г­жа Обэнъ. Такъ на краю
комода лежали искусственные цвѣты, и портреть графа
д'Артуа въ углубленіи слухового окошка.
При помощи дошечки Лулу былъ прикрѣпленъ
къ той части камина, которая выдавалась впередъ.
Каждое утро, просыпаясь, она видѣла его въ свѣтѣ
зари, и вспоминала тогда объ ушедшихъ дняхъ и о
ничтожныхъ событіяхъ —до мельчайшихъ деталей,
безъ горечи, полная спокойствія.
Не общаясь ни съ кѣмъ, она жилавъ оцѣпенѣніи»
какъ сомнамбулы. Процессіи праздника Тѣла Господня
оживляли ее. Она выпрашивала у сосѣдокъ факелы
и соломенные половики, чтобы украшать алтарь, воз­
двигавшийся на улицѣ.
Въ церкви она всегда разсматривала изображеніе
Св. Духа, и находила, что онъ нѣсколько похожъ на
попугая. Это сходство показалось ей еще разительнѣй
на одномъ образѣ въ Эпиналѣ, представлявшемъ
81

6

Крещеше Господне. Духъ Святой съ пурпурными
крыльями и изумруднымъ тѣломъ положительно быль
портретомъ Лулу.
Она купила его и повѣсила вмѣсто графа д'Артуа,—
такъ что могла однимъ взглядомъ видѣть обоихъ.
Они сливались въ ея мысли; попугай освящался
связью со Св. Духомъ, а Св. Духъ въ ея глазахъ ста­
новился жизненнѣе и понятнѣй.
Для того, чтобы сказать Свое Слово, Богъ Отецъ
не могъ выбрать голубя, такъ какъ эти птицы лишены
рѣчи; скорѣе, это былъ какой­нибудь предо къ Лулу.
И она молилась на образъ, но время отъ времени
оборачивалась къ птицѣ.
Фелиситэ хотѣла поступить въ монастырь, но
г­жа Обэнъ отсовѣтовала ей это.
Произошло важное событіе: женился Павелъ. Онъ
служилъ сначала клеркомъ у нотаріуса, потомъ по
торговой части, въ таможнѣ, по сбору податей, пы­
тался даже устроиться въ области лѣсного и водя­
ного дѣла, какъ вдругъ, по наитію свыше, въ трид­
цать шесть лѣтъ нашелъ себѣ дорогу—это была ре­
гистратура. Здѣсь онъ обнаружилъ такія дарованія,
что одинъ контролеръ сосваталъ ему свою дочь и
предложилъ покровительство.
Павелъ, сдѣлавшись солиднымъ, свезъ жену къ
матери.
Она отнеслась презрительно къ жизни Понтъ­
Эвека, разыграла изъ себя принцессу, обидѣла Фели­
ситэ. По ея отъѣздѣ г­жа Обэнъ почувствовала облег­
ченіе.
На слѣдующей недѣлѣ пришло извѣстіе о смерти
Бурэ, въ нижней Бретани, въ какой­то гостиницѣ.
Подтвердился слухъ о самоубійствѣ; возникли сомнѣ­
нія въ его честности. Г­жа Обэнъ разсмотрѣла его
счета и немедленно открыла длинный рядъ мошен­
ничествъ: хишенія недоимокъ, тайная продажа лѣса,
подложныя квитанціи и т. п. Сверхъ того у него ока­
32

зался побочный сынъ и «отношенія съ нѣкоей осо­
бой изъ Дозюлэ».
Все это очень удручило ее. Въ мартѣ 1853 г.
у нея разболѣлась грудь; языкъ ея покрылся нале­
томъ, піявки не помогли отъ удушья; и на девятый
день она скончалась ровно семидесяти двухъ лѣтъ
отъ роду.
Темные волосы, обрамлявшіе прядями ея блѣдное
лицо, слегка тронутое оспой, дѣлали ее моложе. Изъ
друзей о ней пожалѣли немногіе; всѣхъ отдаляло ея
высокомѣрное обращеніе.
Фелиситэ оплакивала ее не такъ, какъ плачутъ по
господамъ. Что мадамъ умерла раньше ея, это спуты­
вало ея идеи, противорѣчило законамъ естества, ка­
залось педопустимымъ и чудовищнымъ.
Черезъ десять дней (время проѣзда отъ Безансона).
явились наслѣдники. Невѣстка перерыла ящики ко­
модовъ, отобрала часть мебели, остальную продала;
затѣмъ они уѣхали.
Кресло мадамъ, ея круглый столикъ, грѣлку, во­
семь стульевъ увезли. Мѣста снятыхъ гравюръ вы­
дѣлялись на стѣнахъ желтыми квадратами. Они взяли
сь собой двѣ кроватки съ матрасами, и въ стѣнномъ
шкафу не осталось ничего отъ вещицъ Виргиніи,
Фелиситэ всходила наверхъ, обезумѣвъ отъ гиря.
На другой день на двери появилось объявленіе;
аптекарь прокричалъ ей на ухо, что домъ продается.
Она зашаталась и должна была сѣсть.
Болѣе всего огорчало ее то, что приходилось оста­
вить свою комнату,—она была такъ удобна для бѣд­
наго Лулу. Устремляя на него тоскливый взглядъ,
она молилась Св. Духу и усвоила идолопоклонниче­
скую привычку произносить молитвы на колѣняхъ
передъ попугаемъ. Иногда солнце ударяло сквозь
слуховое окно въ его стеклянный глазъ, откуда отра­
жался сіяющій лучъ, приводившій ее въ восторгъ.
Она пользовалась рентой въ триста восемьдесягь
франковъ, завѣщанныхъ г­жей Обэнъ. Садъ доста­
83

6*

влялъ ей овощи. Что касается платья, его хватило бы
до конца ея дней; она экономила въ освѣщеніи, ло­
жась спать въ сумерки.
Изъ дому она не выходила, чтобы не натыкаться
на лавочку старьевщика, гдѣ были выставлено кое­
что изъ старой мебели. Оглохнувъ она стала волочить
одну ногу; и такъ какъ силы ее покидали, тетушка
Симонъ, разорившаяся на бакалейной торговлѣ, каж­
дое утро приходила колоть ей дрова и накачивать
воду.
Глаза ея ослабли. Ставни не поднимались болѣе.
Прошло много лѣтъ. Никто не снималъ и не поку­
палъ дома. Боясь, чтобъ ее не выселили, Фелиситэ не
требовала никакого ремонта. Крыша прогнила; всю
зиму изголовье Фелиситэ было влаяшо. Послѣ Пасхи
у нея открылось кровохарканье.
Тогда тетушка Симонъ обратилась къ доктору.
Фелиситэ хотѣла знать, что съ ней. Ио благодаря
глухотѣ ей удалось услышать только «воспаленіе
легкихъ». Это слово было знакомо ей, и она тихо
отвѣтила: «А­а, какъ у барыни» —находя естествеп­
пымъ послѣдовать за нею.
Приближался день праздника Тѣла Господия.
Первый алтарь ставили всегда у подножья холма,
второй передъ почтой, третш въ срединѣ улицы.
По поводу послѣдпяго между прихожанками возникло
соперничество; и въ концѣ концовъ выбрали дворъ
г­жи Обэнъ.
Боль въ груди и лихорадка у Фелиситэ усилива­
лись. Она была огорчена, что не сдѣлала ничего для
алтаря. Если­бъ она могла хоть бросить туда что ни­
будь! Тогда она вспомнила о попугаѣ. Это не подхо­
дяще, выразили сосѣдки. Но кюре разрѣшилъ;.
она была такъ счастлива, что просила его, послѣ ея
смерти, принять въ подарокъ Лулу, ея единственное
сокроиище.
Со вторника до Субботы, кануна праздника, она
кашляла еще сильнѣй. Вечеромъ лицо ея сморщи*
Ё4

лось, губы пересохли, появилась рвота; и на другой
день, на разсвѣтѣ, чувствуя себя очень плохо, она
пригласила священника.
Три добрыхъ сосѣдки присутствовали при ея со­
борованіи. Затѣмъ она объявила, что ей нужно по­
говорить съ Фабю.
Онъ былъ одѣтъ по праздничному, но чувство­
валъ себя плохо въ этой мрачной атмосферѣ.
— Простите меня,—сказала Фелиситэ, дѣлая уси­
ліе, чтобы протянуть руку, —мнѣ казалось, что это
вы убили его!
Все это сплетни. Подозрѣвать въ такой жесто­
кости его! И онъ сердился, готовъ былъ поднять
цѣлую исторію.
— Она выжила изъ ума, развѣ вы не видите?
Фелиситэ по временамъ бредила. Женщины уда­
лились, Симоиъ позавтракала. Нѣсколько позже она
взяла Лулу, и приблизилась къ Фелиситэ.
— Ну, попрощайтесь съ нимъ!
Хотя онъ былъ только чучеломъ, его пожирали
черви; одно крыло было сломано, изъ брюха свѣши­
валась пакля. Но Фелиситэ была теперь слѣпа, она
поцѣловала его въ лобъ и прижала къ щекѣ.
Симоиъ взяла его, чтобы положить на алтарь.
V
Травы благоухали запахомъ лѣта; жужжали мухи;
солнце блестѣло въ рѣкѣ, накаляло черепицы крышъ.
Вернувшись въ комнату, тетушка Симонъ сладко за­
снула.
Ее разбудилъ звонъ колоколовъ; кончалась вечерня.
Бредъ Фелиситэ утихъ. Воображая себѣ процессію,
она видѣла ее коочію, какъ будто слѣдовала за ней.
Школьники, пѣвчіе и пожарные шли по тротуа­
рамъ, а посреди улицы выступалъ швейцаръ съ але­
бардой, церковный сторожъ съ большимъ крестомъ,
учитель, наблюдавшій за мальчишками, монахиня,
озабоченная своими дѣвочками; три самыя малеиькія
85

изъ нихъ, завитыя, какъ херувимы, бросали кверху
лепестки розъ; діаконъ поводя руками, управлялт
пѣыіемъ; и два кадилыцика на каждомъ шагу обэ­
рачивались къ Св. Дарамъ, которые несъ кюрэ въ
великолѣпыой ризѣ, подъ балдахиномъ пунцоваго
бархата, поддерживаемымъ четырьмя церковными
старостами. Толпа народа тѣснилась сзади, среди бѣ­
лыхъ скатертей, развѣшанныхъ по стѣнамъ; наконецъ
достигли подножья холма.
Холодный потъ выступилъ на вискахъ Фелиситэ.
Симонъ отирала его полотенцемъ, думая про себя,
что и ей предстоить испытать то­же самое. Гуль
толпы возрасталъ, достипъ высшаго предѣла, сталъ
удаляться.
Отъ ружейнаго залпа задрожали стекла. Это поч­
тальоны привѣтствовали дарохранительницу. Фели­
ситэ пріоткрыла глаза, и, безпокоясь о попугаѣ, про­
изнесла насколько могла явствениѣй:
— «Хорошо ему?»
Началась агонія. Хрипѣніе учащалось, вздымая ея
грудь. Въ углахъ рта появились струйки пѢеіы, все
ея тѣло вздрагивало.
Скоро можно было различать ревъ трубъ, чистые
голоса дѣтей и басы мужчинъ. По времеиамъ все
смолкало, и поступь ногъ, смягченная бросаемыми
цвѣтами, напоминала топотъ стада на лугу.
На дворѣ появилось духовенство. Симонъ влѣзла
на стулъ, чтобы добраться до бычьяго глаза и такимъ
образомъ глядѣла сверху на алтарь.
Зеленыя гирлянды висѣли на алтарѣ, украшен­
номъ оборкой изъ англійскихъ кружевъ. По срединѣ
въ маленькой рамочкѣ находились реликвіи, два апель­
сиішыхъ деревца по угламъ и по всей длинѣ серебря­
ные факелы и фарфоровые вазы, откуда выглядывали
подсолнечникъ, лиліи, овесъ, наперстянка, пучки гор­
тензій. Эта пестрая разноцвѣтная масса спускалась
косвенно, съ перваго этажа до ковра, продолжаясь и
но землѣ; рѣдкостныя вещи привлекали къ.себѣ взоръ.
рб

На серебряной съ позолотой сахарницѣ былъ вѣ­
нокъ изъ фіалокъ, подвѣски изъ алансонскихъ
камней сіяли на мху, на двухъ китайскихъ шир­
мочкахъ виднѣлись пейзажи. Лулу былъ весь за­
сыпанъ розами, такъ что виднѣлся только его голубой
лобъ, похожій на кусокъ лаписъ­лазури.
Церковные старосты, пѣвчіе, дѣти выстроились по
тремъ сторонамъ двора. Священникъ медленно взо­
шелъ по ступенямъ и положилъ большой сіяющій
золотомъ дискъ на кружева. Всѣ стали на колѣна.
Водворилось молчаніе. Кадила раскачивались мѣр­
иымъ движеніемъ, скользя по своимъ цѣпочкамъ.
Голубоватый туманъ вплывалъ въ комнату Фели­
ситэ. Она вытянула впередъ голову, вдыхая его съ
мистической чувственностью; затѣмъ закрыла глаза.
Губы ея улыбались. Біенія сердца стихали съ каждой
минутой, становясь все смутнѣе, слабѣе, какъ изся­
кающій фонтанъ, какъ замирающее эхо; и когда она
испустила послѣдшй вздохъ, ей показа ігось, что въ
разверстомъ небѣ она видитъ гигантскаго попугая,
ка­олі^аго надъ ея головою.

87

ѲЕДОРЪ СОЛОГѴБЪ

ПУТЬ ВЪ ЛАПАСКЪ
РАЗСКАЗТэ

*<3
%

Отъ буй наго распутства неистовой жизни къ ти­
хому союзу любви и смерти,—милый путь въ Да­
маскъ...
Вечеромъ весенняго тихаго дня, когда на весело­
шумныхъ улицахъ громыхали дрожки, свирѣпые обор­
ванцы и увядшія женщины продавали наивные лан­
дыши, Клавдія Андреевна Кружинина вышла отъ
доктора, красная и дрожащая отъ стыда и отчая нія.
совершенно подавленная тѣмъ, что ей, молодой дѣ­
вушкѣ, пришлось услышать,—и казалось ей, что всѣ,
и дожидающіеся въ гостиной больные, и горничная
въ передней, смотрятъ на нее съ насмѣшкою, жалящею
сердце змѣиными укусами.
Кто же возьметъ ее, такую некрасивую и совсѣмъ
неинтересную, застѣнчнвую, неловкую, теряющуюся
всегда при мужчинахъ?
Уже давно зеркало приводило ее въ отчаяніе,—
противное правдивое стекло, отражающее безпощадно
только то, что есть,—лицо, не только некрасивое, нѳ
и лишенное всякаго очарованія. Некрасивость лица
не скрашивалась даже нѣсколькими отдѣльными прі­
ятными и милыми чертами: глаза, живо отражающее
всякое душевное движеніе, глубокіе и умные,— умиль­
ныя ямочки на щекахъ и подбородкѣ,—густыя вол­
ны черныхъ, какъ осенняя ночь, волосъ,—всѣ эти
разрозиеыныя прекрасности печально дисгармониро­
91

\

вали съ общнмъ сѣрымъ тономъ лица и всей негра­
діозной фигуры.
Кто же ее возьметъ? Кто назоветъ ее женою?
Съ безпощадною откровенностью циника, какимъ
сдѣлала его профессія, докторъ бросилъ ей безпо­
шадныя слова...
— Но, докторъ,—сконфуженно лепетала Клавдія
Андреевна,—какъ же это? развѣ это отъ меня зави­
ситъ? У меня нѣтъ жениха.
Докторъ пожалъ плечами.
— Съ природою не заспоришь,— равнодушно ска­
залъ онъ,—никакое лѣкарство вамъ не поможетъ.
Въ томъ состояніи растерянности и стыда, когда
дрожатъ и подкашиваются ноги, и не знаешь, что
дѣлать, Клавдія Андреевна шла по улицамъ. Знакомые
перекрестки и переходы привели ее въ квартиру въ
четвертомъ этажѣ, со двора. Тамъ жила ея подруга,
Наталья Ильинична Опричина, дѣвица волоокая,
полногрудая, энергичная, славный человѣкъ и отлич­
ный товарищъ.
Клавдія Андреевна все ей разсказала. Если бы
прошло хоть сколько нибудь времени, хоть одинъ
только день, тогда, можетъ быть, стало бы стыдно
даже и подругѣ сказать объ этомъ. Но теперь вышло
какъ­то само собою. Тѣмъ болѣе, что Опричина сразу,
по несчастному, опрокинутому лицу Клавдіи Андре­
евны поняла, что случилось неожиданное что­то и
очень непріятное,—и стала разспрашивать. Клавдія
Андреевна сѣла, улыбнулась растерянно и стыдливо,
и принялась разсказывать, подробно и добросовѣстно,
какъ твердо заученный урокъ.
Разсказала и заплакала. Опричина ходила по ком­
натѣ шагами грузными, отъ которыхъ легонько по­
звякивали на столѣ стеклышки подсвѣчниковъ,— и
думала.
— По моему,—сказала она, —плакать тутъ нечего,
а. надо дѣйствовать. У тебя нѣтъ никого на примѣтѣ?
92

— Нѣтъ никого,—жалобнымъголосомъ призналась
Клавдія Андреевна.
— Они скверные, всѣ эти наши мужчины,—гово­
рила Опричина,—и это возмутительно и несправедливо,
что за всякою смазливою рожицею ухаживаютъ охотно,
будь она глупа, какъ набитый оселъ, а на некраси­
выхъ никто не хочетъ смотрѣть.
Она остановилась вдругъ, и подошла къ Клавдіи
Андреевнѣ съ такимъ видомъ, точно внезапно приду­
і\іала что­то очень удачное и остроумное.
— Знаешь, я тебѣ могу помочь. У меня какъ разъ
есть подходя щій... Ну, однимъ словомъ, это —одинъ
мой очень хорошій знакомый. Онъ любить имѣть
дѣло съ невинными дѣвушками. Я тебѣ это устрою.
Черезъ нѣсколько дней Клавдія Андреевна сидѣла
въ отдѣльномъ кабинетѣ дорогого ресторана съ
изысканно одѣтымъ господиномъ лѣтъ сорока съ
чѣмъ­то. Разговоръ плохо вязался. Былъ сервированъ
легкій, но дорогой ужинъ,—были устрицы, шампан­
ское. Клавдія Андреевна была смушена, но храбро
старалась скрыть это. Сергѣй Григорьевичъ Ташевъ,
ея собесѣдникъ, говорилъ комплименты ея уму,
остроумію, образованности.
— Давно уже я не проводилъ такого пріятнаго
вечера... Вы самая умная изъ всѣхъ женщинъ, кото­
рыхъ я знаю въ Петербургѣ.
Клавдія Андреевна смотрѣла на его подозрительно
черные волосы, на его слишкомъ прямой станъ, на
непріятный очеркъ прямо разрѣзанпаго рта съ ко­
роткоподстриженными надъ нимъ черными и жест­
кими усами,—и чувствовала она, что все это говорится
потому, что невозможно похвалить ея наружность, и
все таки необходимо говорить пріятныя и сближаю­
щія слова.
Иногда вдругъ казалось ей все это сномъ, вы­
думкою. Она— некрасивая, сутуловатая, въ своемъ
вѣчномъ черномъ, убого прлкрашеш­юмъ ради «слу­
чая» голубымъ галстучкомъ платьѣ, никогда не ио­
¥3

сѣщавшая ресторановъ, не знавшая, какъ держаті
себя, какъ открыть электричество и управиться еъ
артишоками. И эта странно­чуждая комната съ крас­
ными раздражающими обоями, традиціонными зерка­
лами, піанино въ углу и бархатною гранатовою
портьерою, за которою скрывается еще что­то,—что?
умывальникъ? постель? И элегантный господинъ съ
крупными, точно миндалины, желто­бѣлыми зубами,
тщательнымъ проборомъ надъ помятымъ лицомъ, со
складками вокругь рта и глазъ, и его чрезмѣрно, на
ея взглядъ, изысканный костюмъ, и удивительный
темногранатовый пластронъ на батистовой сорочкѣ.
Что свело их'ь здѣсь? Почему они съ нимъ, такіе
чужіе, далекіе, вчера еще незнакомые, сидятъ здѣсь
одни, вдвоемъ, отделенные гранатовыми портьерами
отъ улицы, отъ города, отъ всего внѣшняго, всег­
дашняго, привычнаго.
Эта пряно­странная обстановка действовала на
Клавдію Андреевну, какъ кружащее голову навожде­
ніе. Бѣлые нарцисы и багряныя гвоздики въ хру­
стальной чашѣ среди стола благоухали въ нагрѣтомъ
воздухѣ. Вино, играющее такъ нріятно, благодарно
согрѣвающее и поднимающее, золотое, радостное, въ
высокихъ шарообразныхъ рюмкахъ.
Забыла всю нелѣпицу спутанной связи событій, и
зачѣмъ сюда пришла, забыла, потеряла память объ
этомъ, уронила ее въ золотыя слезы въ рюмкахъ,— и
сидѣла радостная, отвѣчала, говорила, даже засмѣя­
лась на смѣшной разсказъ о знакомомъ профессоре.
— Не знаю, какъ могутъ интеллигентные люди
посѣщать подобныя мѣста,—говорилъ Ташевъ, за­
канчивая анекдотъ.—Я, напримѣръ, могу похвастаться,
если ужъ на то пошло, что ни разу не обладалъ
женщиной безъ любви.
Клавдія Андреевна вздрогнула, можетъ быть, отъ
слишкомъ холоднаго вина, въ которомъ плавали
кусочки нерастаявшаго льда.
— Женщина, въ которую мы влюблены, можетъ
94

быть некрасивою.—да и что такое красота, какъ не
условное понятіе? Но она должна сохранять въ себѣ
нѣжныя чары, обаяніе в'Ьчно­женственнаяю, таинствен­
наго л безотчетнаго. Тонкія, неуловимыя нити должны
протянуться между нею и мужчиною прежде, чѣмъ
ихъ соединитъ то, что мы называемъ любовью.
Лицо его, желтовато­блѣдное, оживилось и окра­
силось. Глаза заиграли, и непріятно­крупные зубы
чаще сверкали изъ подъ верхней, выпяченной, ярко
карминоваго цвѣта губы.
Устрицы, холодныя и скользкія, на большомъ
кругломъ блюдѣ. Клавдія Андреевна робко свернула
себѣ на тарелку двѣ штуки, и въ замѣшательствѣ
выжидала, пока ея собесѣдннкъ тоже вооружится
ножемъ и покажетъ ей, что дѣлать съ этимъ неви­
даннымъ ею блюдомъ.
— Съ лимономъ или такъ?—спросилъ онъ, услуж­
ливо протягивая ей хрустальную тарелочку съ жел­
тыми кружками и золоченною вилочкою.
Вдругъ она почувствовала, что краснѣетъ, отъ
корней волосъ до плечъ, какъ краснѣютъ, сознавая
безысходность положенія. Онъ, должно быть, по­
нялъ, взялъ ножъ, ловко раскрылъ имъ створку, и
быстро опрокинулъ въ ротъ скользкій комокъ.
Клавдія Андреевна почувствовала къ нему благо­
дарность и даже нѣчто вродѣ расположенія. Онъ
избавилъ ее отъ первыхъ мучительныхъ минуть. Но
что будетъ дальше?
Было жутко и любопытно, и все время, какъ во
снѣ, какъ вътуманѣ. Потомъ снова вино, золотистые
бокалы, золотые ломтики ананаса на хрустальной та­
релкѣ,—и снова тусклые сквозь туманъ разговоры о
красотѣ, о женщинахъ, о любви.
— Что такое красота,—никто изъ насъ не знаетъ,
но только стремится познать. И притомъ вѣдь не въ
этомъ дѣло.
«Ты сегодня совсѣмъ не красива,
Но особенно какъ­то мила»,
95

продекламировалъ Ташевъ, любившій щегольнуть
знаніемъ новыхъ поэтовъ, иностранной литературы,
бывавшій на всѣхъ первыхъ представлен іяхъ и парад­
ныхъ спектакляхъ. Какъ только онъ успѣвалъ!.. Сту­
дентамъ читать лекдіи, предсѣдательствовать на все­
возможныхъ ученыхъ и полуученыхъ собраніяхъ,
ѣздить в.ъ заграничныя командировки, писать книги.
Рядомъ, въ болыпомъ кабинетѣ шло настоящее
веселье. Слышались звуки матчиша, кэкъ­уока, от­
рывки цыганскихъ и опереточныхъ мотивовъ. Раз­
битый истерическій голосъ отъ времени до времени
пытался вытянуть на высокихъ нотахъ:
«Я поцѣлуями покрою»...
но каждый разъ срывался на одиомъ и томъ лее
мѣстѣ, и горестно взвизгивалъ:
— Не могу, не могу!
Кто­то на что­то жаловался уже совсѣмъ пьянымъ
голосомъ, кого­то утѣшали, кто­то звучно цѣиовался,
стараясь заглушить звуки поцѣлуевъ взрывами хо­
хота. Шалая, пестрая и пьяная, должно быть, была
компанія!..
— Вотъ какъ люди веселятся, а мы съ вами еще
и первой бутылки шампанскаго не роспили,—сказалъ
Ташевъ, вливая вино въбокалъ Клавдіи Андреевны.—
Я пью за женщинъ интересныхъ, умныхъ, съ такими
прекрасными глазами, какъ у моей очаровательной
собесѣдницы.
И неожидан нымъ движешемъ, быстро наклонив­
шись, поцѣловалъ у Клавдіи Андреевны руку.
Неожиданность смутила, но не поразила ее. Вѣдь
этого она и ждала, къ этому готовилась, подымаясь
еще два часа тому назадъ съ бьющимся сердцемъ по
обитой ковромъ подъ бронзою прутьевъ лѣстницѣ
первокллесиаго ресторана. И у нея такъ рѣдко цѣло­
вали руку! Отъ этого поцѣлуя, бѣглаго и неожидап­
наго, трепетно сіяющая протянулась нить огь него къ
ней, нить невидимая, но значительная. Оиъ подо­
двинулся къ пей, такъ что на узко.мъ диванчикѣ уже
96

.

не было между ними мѣста, положилъ свою руку,
желтоватую, съ темными, рѣзко выявляющимися во­
лосами, на ея небольшую смуглую пясть, и говорилъ
уже интимнымъ тономъ, которому старался придать
оттѣнокъ задушевности:
— .Единственный недостатокъ нашихъ эмансипи­
роваыныхъ женщинъ, —это то, что онѣ все же, не­
смотря на свободу мысли, не хотятъ такой же сво­
боды для тѣла. По моему, гармоническое развитіе
личности должно соединять въ себѣ и то и другое.
Клавдія Андреевна смотрѣла на смуглое чужое
лицо, слушала эти пыльныя слова, знакомыя по рома­
намъ, и какъ­то переставала чувствовать странность
своего положенія, своей близости къ этому, совсѣмъ
ей чужому, второй разъ въ жизни видѣнному ею че­
ловѣку­ Равнодушіе, тупое и безразличное, овладѣлоею.
«Все равно, все равно»,—мелькало въ ея утомлен­
ной и отуманенной головѣ.
Жизнь, такая сѣрая, такая безжалостная, не се­
годня завтра все равно придавить. И передъ Клавдіею
Андреевною мелькнула унылая полоса безрадостныхъ
годовъ, молодость, проходящая безъ увлеченій, въ
докучныхъ заботахъ о заработкѣ, въ мелкихъ огор­
ченіяхъ и тщетныхъ попыткахъ полюбить, найти
«человѣка»,—друга, мужа.
Пьяный гулъ рядомъ ей вдругъ напомнилъ, какъ
въ прошломъ году на масляницѣ она ѣхала въ ваго­
нѣ третьяго класса ночью, вызванная телеграммою
въ Калугу, гдѣ застрѣлился младшій ея братъ, сту­
дентъ. На сосѣдней съ нею полкѣ въ вагонѣ
примостилась пьяная развеселая пара, мастеровой съ
гармоникою и женщина, чожетъ быть, проститутка
его подруга на эту ноч...
Всю эту ужасную ночь Клавдія Андреевна, точно
въ тяжкомъ чаду, оцѣпенѣвъ, не сомкнула глазъ, и
всю ночь взвизгивала гармоника, лихо гаркалъ масте­
ровой, и орала пьяныя пѣсни пьяная проститутка.
Она ѣхала къ себѣ въ семью, собиравшуюся только
97

7

тогда, когда съ кѣмъ­нибудь изъ членовъ ея случа­
лось несчастье, — смерть, ссылка, проводы на войну,—
:і теперь готовились хоронить младшаго брата. Такъ,
въ зги печальыыя мгновеиія жизни собирались они
всѣ, некрасивые, неудачники, каждый со своею отра­
вою въ душѣ, молча толпились возлѣ гроба или возл ѣ
поѣзда, не знали и не умѣли сказать ничего утѣшп­
гельнаго другъ другу. Толпою химеръ, сѣрыхъ и уны­
лыхъ, стояли они, обмѣниваясь тусклыми взглядами
и сѣрыми словами.
Въ ту истомную ночь она тоже позабыла обо всемъ
этомъ, и въ тупомъ оцѣпепѣніи слушала пьяный
визгъ, брань, поцѣлуи, визгливую гармонику. Не все
ли равно,—казалось и тогда, —не сегодня завтра жизнь
придушить, не все ли равно!
Повернулась на жесткой скамейкѣ, и вдругъ за­
кашлялась отъ чада махорки. За невысокою стѣнкою
хрипло засмѣялась проститутка.
— Дохаетъ кто­то, барышня, кажись,—раздался
ея противно­простуженный голосъ.
Тощій парень съ зеленымъ лицомъ и колючимъ
взоромъ сѣрыхъ глазъ высунулся на минуту изъ­за
перегородки. Укололъ взоромъ Клавдію Андреевну,
и вдругъ лицо его стало презрительно скучны.мъ.
Отвернулся.
Изъ­за перегородки слышался его пьяный, наглый
голосъ:
— Морда отпѣтая, дохаетъ туда же, ни какъ кра­
савица.
— Мордолизація!—хрипло взвизгнула проститутка.
Острое жало обиды прокололо насквозь бѣдиое
сердце тоскующей дѣвушки.
Вспомнила теперь эту ночь, и эту обиду, и опять
стыдною болью заныло сердце. Такою болью, что
она словно разлилась по всему тѣлу, по всему вдругъ
закраснѣвшемуся тѣлу, и вдругъ ударила по нерву
болѣвшаго на дняхъ зуба,—который собиралась да
гакъ и не успѣла запломбировать.
9S

Ташевъ участливо гляпулъ на ея вдругъ исказив­
шееся болью лицо.
— Что съ вами?—спросилъ онъ, нагибаясь къ
ней и обдавая ее легкимъ ароматомъ вина.
— Зубъ разболѣлся,—сказала она.
И брызнули жалкія, мелкія слезы. Невольно. Ле­
петала:
— Ничего. Это сейчасъ пройдетъ.
Что­то говорилъ Ташевъ,— едва слышала, сквозь
багровый туманъ, кружащій голову, едва понимала,
что слышала.
— Возьмите воды, пополощите зубы.
Едва сознавала, что, повинуясь ему, идетъ куда­то,
и онъ поддерживаетъ ее ласково и бережно подъ
локоть лѣвой руки. Передъ самыми глазами заколе­
бались багрово­тяжелыя складки портьеры.
— Здѣсь есть вода. Позвольте, я вамъ помогу.
Откинулъ тяжелыя складки. Повернулъ выключа­
чатель, — и вдругъ неяркимъ свѣтомъ электрической
лампочки въ потолкѣ озарился тѣсный альковъ,—
сѣрый мраморъ умывальника съ мѣдными, красивыми
кранами, и громоздкая, нагло­громадная кровать.
Такъ стыдно было стоять около этой кровати.
Налчлъ ей воды. Взяла ее въ ротъ, на больной зубъ.
Боль утихла. Клавдія Андреевна лепетала несвязно:
— Благодарю васъ. Мнѣ легче. Прошло.
Повернулась,—уйти изъ алькова. Навстрѣчу ей—
улыбка и блестящіе, непріятно­крупные зубы.
— Подождите, успокойтесь, не торопитесь,—гово­
рилъ Ташевъ.
Слегка задыхался, и глаза его блестѣли лукавыми
и страстными огоньками. Клавдія Андреевна почув­
ствовала на своей тальѣ прикосновеніе его жаркой
руки. Онъ шепталъ:
— Вы устали. Прилягте. Отдохните. Это васъ
успокоить.
Совсѣмъ близко наклонился къ ней. Ласковыми,
9)

но настойчивыми движеніями подвигалъ ее къ мяг­
кимъ успокоеніямъ слишкомъ нарядной кровати.
Стыдливый ужасъ вдругъ охватилъ ее. Дикимъ
порывомъ оттолкнула Ташева, и бросилась изъ аль­
кова, вся красная, вся трепетная.
Схватилась за шляпку. Ташевъ растерянно повто­
ряла
— Клавдія Андреевна, да что лее это? Да что съ
вами? Да вы успокойтесь. Я же, право, не понимаю.
Кажется, я...
Дрожащими руками, не попадая, куда надо, Клав­
дія Андреевна пыталась приколоть шляпку. Шпилька
выпала изъ ея дрожащихъ рукъ, и на паркетѣ звяк­
нула и заблестѣла ея крупная, стеклянно­синяя го­
ловка.
Ташевъ, бормоча что­то и видимо сердясь, под­
ходилъ къ Клавдіи Андреевнѣ. Она испуганно взвиз­
гнула, схватила свою легкую накидку, и бросилась
вонъ' изъ кабинета. Слышала за собою обрывки вос­
клицаній Ташева:
— Я не понимаю! Это Богъ знаетъ что! За­
чѣмъ же!
Ресторанные лакеи съ удивленіемъ смотрѣли на
стремительно бѣгушую мимо нихъ барышню.
Клавдія Андреевна быстро шла, почти бѣжала, по
шумнымъ городскимъ улицамъ. Привычною дорогою
добѣжала до того дома, гдѣ живетъ Опричина, и уже
поднялась до половины лѣстшщы, и вдругъ такъ же
стремительно повернула обратно, и опять очутилась
на улицѣ.
Т> шла, то останавливалась. Поправила сваливаю­
щуюся шляпку, заколовъ ее единственною оставшеюся
шпилькою. Сѣла въ первый попавшійся трамвай, и
спдііла тамъ тупо, безъ мыслей, красная и несчаст­
пая на видь, пока всѣ не стали выходить, и кто­то
вт. темнотѣ не сказалъ скучнымъ и злымъ голо­
сомъ:
— Пріѣхали. Дальше не пойдетъ.
100

Вышла: Осмотрѣлась. Городская окраина. Малень­
кіе сѣрые домишки. Сбитым плиты узкаго тротуара.
Чахлая, но весело зеленѣющая и сквозь вечернюю
мглу, травка межъ камней мостовой.
Пошла наудачу. И шла усталая, тихая, безвольная.
Ночь была кругомъ, и тишина, и полутемно, и пе­
чаль на землѣ, и пустынная синева надъ землею.
Казалось, что плачетъ кто­то, забытый и ненуяс­
ный. И влажный вешній воздухъ былъ тихъ и печа­
ленъ, и пахло водою, и свирѣльный въ ночной ти­
шинѣ доносился откуда­то неиздалека стонъ.
Вдругъ Клавдія Андреевна различила, что это—
звуки скрипки. Игралъ кто­то, точно плакала скрипка
надъ милымъ, успокоеннымъ прахомъ. Клавдія
Андреевна пошла по тому направленію, откуда къ ней
доносились эти звуки.
Вотъ бѣдный, тихій домъ, весь темный. Ка­
литка. Со двора доносится тонкій плачъ тоскующей
скрипки.
Клавдія Андреевна вошла во дворъ. Слабый свѣтъ
виднѣлся сквозь ­занавѣску окна въ глубинѣ двора.
По шаткимъ доскамь узкихъ мостковъ Клавдія
Андреевна подошла къ окну. Стояла и слушала долго
у открытаго окна.
На высокой, долгой, стенящей нотѣ замерли сви*
рѣльные вопли. И слышно было, какъ съ тихимъ сту­
коіМъ легла скрипка на столъ, и слышны были быстрые,
неровные шаги взадъ и впередъ.
Что это было, легкій ли вѣтеръ отдернулт> край
заиавѣски, сама ли Клавдія Андреевна слегка отвела
ее кончиками вздоагивающихъ пальцевъ, — но она
увидѣла музыканта.
Это былъ молодой человѣкъ въ студенческой ту­
журкѣ, съ нервнымъ, блѣднымъ, измученным­!, ли­
цомъ, съ густыми вьющимися круто и упрямо воло­
сами, торчащими спутанною копною надъ крутизною
упрямо выпуклаго лба, съ порывистыми движеніямн
и угловатымъ, рѣзкимъ жестомъ сухихъ рукъ, быстро
101

ерошащихъ волосы. Студентъ ходилъ, метался по
комнатѣ,—и въ движеніяхъ его была тоска, и въ лицѣ
его дрожало томленіе тягостное до смерти.
Бездонно­мерный взоръ его глазъ остановился на
лицѣ Клавдіи Андреевны, —но было яено, что сту­
дентъ не увидѣлъ ее, ночной, случайной, певѣдомо
какъ сюда пришедшей дѣвушки. И въ бездонно­чер­
иомъ взорѣ его глазъ таилось томленіе, послѣднее
іо.мленіе человѣка.
Во всей обстановкѣ бѣдпой комнаты,—заурядиаго
логовища для одипокаго отъ хозяевъ,— было что­то
неуловимо­значительное.
Какой­то внезапный безпорядокъ, странный и
тоскливый безпорядокъ мѣста, гдѣ есть умираюшіе.
На столѣ, среди кпнгъ и всякаго обычпаго скарба,
между коробкою паппросъ и педопитымъ стаканомъ
чая, лежала слишкомъ прямо положенная и видимо
только что написанная записка. Яшикъ въ столѣ
былъ слегка выдвинуть, и эти почему то особенно
бросалось въ глаза, словно въ этомъ было что­то
значительное.
А, можетъ быть, такъ показалось Клавдіи Аы­
дреевнѣ потому, что едва она увидѣла этотъ слегка
выдвинутый яшикъ, какъ уже студентъ подошелъ къ
нему, и, неловко сутулясь, сталъ шарить въ немъ.
Клавдія Андреевна съ жадпымъ любопытствомъ
ждала, что опъ вынетъ изъ ящика. II настойчиво,
какъ злое внушеніе, вмѣстѣ съ тяжел ымъ стучаніемъ
крови въ ея вискахъ, повторялось одно, улпчно­
обычное слово:
Револьверт,, револьперъ.
II оправдалось злое внушеніе, злое предчувствіе,—
студентъ отошелъ отъ стола, и въ его рукѣ Клавдія
Андреевна увидѣла стальной блескъ маленькаго.изящ­
паго, какъ дамская игрушка, оружія.
Рѣзкммъ жестомъ свободной руки студентъ взъе­
рошилъ свои унрямыя кудри, и подпялъ револьверъ
къ виску. Глаза у пего расширились, и рука странно
102

колебалась въ воздухѣ, устанавливая дуло револьвера
на удобное положеше.
Потомъ опустилъ руку, глянулъ въ дуло револь­
вера, еще разъ размашисто взъерошилъ волосы, крик­
иулъ отрывисто и громко:
— Баста!
II рѣшительнымъ движеніемъ взмахнулъ револь­
веромъ къ головѣ.
Внезапный жеискій вопль заставилъ его дрогнуть.
Всмотрѣлся.
Порывнстымъ движеніемъ обѣихъ рукъ раздер­
нувъзанавѣску, Клавдія Андреевна отчаянно крикнула:
— Милый, милый! Зачѣмъ? Не надо!
И студентъ увидѣлъ, что незнакомая, некрасивая
дѣвушка лѣзетъ къ нему въ окно, неловко пѣпляясь
руками за раму, задѣвая за что­то платьемъ,— нелов­
кая, съ кое­какъ сидящею на растрепанныхъ воло­
сах ь шляпкою, сълицомъ краснымъ, взволнованными
песчастнымъ, облитымъ слезами, искажениымъ рыдаю­
щими гримасками.
Лѣзетъ, такая смѣшиая, забавная, заплаканная, и
повторяетъ слезливо и жалобно:
— Миленькій, не надо, не надо!
Студентъ сунулъ револьверъ въ ящикъ стола,
бросился къ окну и, бормоча что­то несвязное и не­
внятное, помогъ нежданной гостьѣ иерелѣзть подо­
кон никъ.
Полная возбужденіями послѣднихъ дней, она бро­
силась къ нему, обняла его и, плача, повторяла безъ
конца:
— Милый, хорошій, не надо,—живи, люби меня,
живи, я тоже несчастная.
— Извините,—сказалъ студентъ,—вы успокойтесь.
Можетъ быть, чаю?
Клавдія Андреевна засмѣялась, все еще плача.
Говорила:
— Не надо, не надо, ничего не надо. II этой
игрушки нс надо. Вотъ, если вы дошли до того, что
103

уже нечѣмъ жить,—душевно нечѣмъ,—то вотъ, и я
тоже, и если мы захотимъ, развѣ нельзя, развѣ такъ
ужъ совсѣмъ нельзя сотворить жизнь по нашей волѣ,
и жизнь, и любовь, и смерть! Вотъ, послушайте
И разсказывала ему о себѣ, долго, сбивчиво, по­
дробно и откровенно по дѣтски. Все разсказала. И
опять вернулась къ обидамъ, жгущимъ сердце уко­
лами тысячи пчелиныхъ жалъ.Смѣясь и плача говорила:
— Онъ говоритъ,—морда, дохаетъ туда же,—это,
что я закашлялась отъ его махорки. А она говорить
—мордолизація. И оба смѣются. Морда! Ну и пусть
и пусть!
Студентъ взъёрошилъ свои лохмы, рѣзкимъ, при­
вычнымъ жестомъ вскинувъ руки какъ­то слишкомъ
вверхъ, и сказалъ утѣшающимъ голосомъ:
— Ну, это наплевать. Я тоже морда порядочная.
И вдругъ засмѣялись оба, и не было уже смерт­
наго томленія въ его глазахъ и въ ея душѣ. И онъ
подошелъ къ ней близко, и обнялъ ее порывисто, и
поцѣловалъ звучно, весело и молодо въ ея радостно
дрогнувшія губы.
— Эту ерунду къ черту!—сказалъ онъ, и сердито
захлопнулъ ящикъ стола.
И она цѣловала его, и повторяла:
—■ Милый, милый, мой, мой! Люби меня, люби
меня, цѣлуй меня,—будемъ жить вмѣстѣ, и умремъ
вмѣстѣ.
«Легче вдвоемъ.
Если не смолке мъ итти,
Вмѣстѣ умремъ на пути,
Вмѣстѣ умремъ».
Такъ, убѣжавъ отъ буйнаго неистовства неправой
жизни, пришли они къ вожделѣнному Дамаску, въ
союзѣ любви, сильной какъ смерть, и смерти, сла­
достной какъ любовь.

104

ДЛЕКШ/1 U ТОЛСТОЙ

ЗАБОЛИ t)L

I.
Посвящаю моей женѣ.

По низовому берегу Заволжья въ степяхъ и пе­
релѣскахъ стоять коренныя помѣщичьи усадьбы съ
прудами, мельницей, старыми садами и красной кров­
лей на дереііянномъ дому.
Когда то Волга, Ища свое русло, промыла здѣсь
широкія долины, нанесла бугры изъ песку, поросшіе
хвойиымъ лѣсомъ, и отошла къ Симбирску; золотым
главы его на горѣ далеко видны проѣзжему человѣку,
чья плетенка, запряженная парой муругихъ, то пы­
ряетъ въ буераки, то степью потряхивается, то сту­
чить по корнямъ проѣзжей дороги мимо пруда съ
рябыми отъ отпечатковъ копытъ берегами, мимо
старыхъ ветелъ и акаціевыхъ аллеи, черезъ широкій
дворъ усадьбы, гдѣ направо за рѣшеткоіі сквозь
зелень бѣлѣютъ колонны родового Налымовскаго
дома... и подбѣгаютъ псы...
Но зиающій уѣздные порядки непремѣнно велитъ
тюворотнть лошадей съ дороги; особенно зимой,
когда у окна сидитъ въ халатѣ самъ Мишука Налы­
мовъ съ отвислыми усами и воловьими затылкомъ,
поглядывая исподлобья па проѣзжаго, закутапнаго
въ заипдевѣлую доху.
Крикпетъ Мишука, догонять гайдуки экиіпажъ и
метлу дадуть, чтобы слѣдъ проѣзжііі за собой за­
мелъ— баршгь де не любить чужпхъ слѣдовъ на
107

своемъ спѣгу... Такъ, хочешь­ли, нѣтъ, а вылѣзешь
изъ саней, а впереди подъ мордами лошадей сидятъ,
поводя обмерзшими усами, сивые псы.
Сегодня ворота рѣшетки отворены и изъ конюшни,
что напротивъ, разомъ отпущенная, срывается, стуча
копытами о доски, тройка сѣрыхъ, запряженная въ
вѣнскую коляску и, сдѣлавъ полукругъ, подъѣзжаетъ
къ крыльцу, такъ что, разомъ осаженныя, садятся
пристяжиыя на хвосты, а коренной бьетъ рыхлую
землю копытомъ.
Кучеръ, въ безрукавкѣ и малиновой рубахѣ, по­
правляетъ картузъ и, снявъ обсыпанную мѣломъ пер­
чатку, сморкается.
Мимо дома, оглядываясь на собакъ, крадется
кошка и пѣтухъ кричитъ, ударяя себя крыльями по
бокамъ...
Мишука долго, стоя у окна, смотритъ на тройку
сѣрыхъ въ яблокахъ; расправляетъ усы и, сбросивъ
халатъ, садится, протянувъ толстую ногу казачку,
который надѣваетъ на нее и на другую тоже про­
сторные панталоны, подаетъ поддевку, фуражку съ
краснымъ околышемъ и короткій арапникъ и стано­
вится у дверей.
Мишука, гордо выпрямляя грудь, выходить на
крыльцо, коренной, обернувъ къ нему морду, ржетъ,
а приказчикъ въ долгополомъ сюртукѣ, безъ шапки,
докладываетъ почтительно:
— Барышня Марья, да барышня Дуня, ваше пре­
восходительство, да барышня, вотъ какъ ихъ—Тели­
патра, лошадей требовали поутру, черезъ конюха
Якова, такъ я безъ вашего превосходительства не
далъ.
Мишука сталъ краснѣть, откинувъ голову, погля­
дѣлъ на окна мезонина, гдѣ за кисейными занавѣ­
сками цвѣла герань, погрозилъ арапникомъ, покрас­
ивлъ еще и крикнулъ:
— Не давать, выдумали еще—кататься.
— Слушаю, сказалъ приказчикъ, переступивъ съ
юэ

йоги на ногу,—а жаловался еще садовникъ, что ма­
лину, говорить, всю оборвали барышни...
— Убирайся, вели караулить..
И, сойдя съ крыльца, ступилъ Мишука въ коляску,
которую тотчасъ же перекосило, и, грузно опустясь въ
сидѣнье, сказалъ:—пусръ!
Кучеръ, натянувъ возжи, обернулъ голову, — въ
Рѣпьевку,—сказалъ Мишука и, когда лошади тронули,
замахалъ рукою:—постой, постой, эй сбѣгай, позови
ихъ сюда, живѣй!
Приказчикъ побѣжалъ наверхъ, и скоро пятьдѣ­
вушекъ, запахивая капоты, вышли на крыльцо; высо­
кая и худая Клеопатра, впереди всѣхъ, презрительно
повела плечами и поправила прическу; за ней испу­
ганно улыбалась растрепанная и толстая Марья; кра­
савица Дуня, прислонясь къ колоныѣ, гдядѣла на
небо и русыя двѣ косы ея были перехвачены лентой;
Фимка и Бронька, изъ деревенскихъ дѣвченокъ, со­
всѣмъ еще глупыя, глядѣли, разинувъ рты, обѣ
курносыя, въ зеленыхъ косртахъ.
— Вы,—сказалъ Мишука, поводя рыжими усами:—
смотрите, я на три дня уѣзжаю, такъ у меня— онъ
хлестнулъ арапникомъ—чтобы ни одна... тово...
— Вотъ еще,—сказала Клеопатра, — очень нужно,
и васъ хватить..
Дуня, зѣвнувъ, склонила голову на бѣлой шеѣ:—
привезите сладкаго, мы сладкое любимъ. Фимка и
Бронька фыркнули...
Мишука иривсталъ было въ коляскѣ, но, раздумавъ,
сказалъ:—Лошадей не клянчить, малину не рвать, а съ
Яшкой я, пріѣду, расправлюсь... Пошелъ! —Ы уѣхалъ.
Дорогой, глядя направо, гдѣ росъ горохъ, и на­
лѣво, гдѣ волнилась пшеница, вытиралъ Мишука
ьруглое лицо платкомъ и, встрѣчая мелкопомѣстыыхъ
діюрянчиковъ, прикладывалъ къ козырьку два пальца,
сердито опустивъ глаза.
При проѣздѣ черезъ овражекъ окатило его
рязыо, на пашнѣ пылило, въ лугахъ обдувалъ свѣ­
109

жій вѣтеръ и пристяжныя, "взмылясь, шли, звеня
бубенцами, рысью и не вились кольцомъ...
— Рѣпьевскіе, — сказалъ кучеръ, кивнувъ голо­
вой впередъ на запряженную парой линейку, гдѣ
покачивался красный зонтикъ и трепалъ вѣтеръ бѣ­
лыя платья сидящихъ.
И, когда тройка пронеслась мимо и Мпшука спялъ
картузъ, съ линейки закричали: — дядя Миша, къ
нам'ь, къ намъ...
Между рѣпьевскилш молодыми людьми — Ники­
той и Сергѣемъ — сидѣла, склоня овальное лицо свое
къ плечу, дѣвушка, держа зонтикъ маленькой рукой
въ митенкѣ; соломенная шляпка ея откинута на лентѣ
на спину и сѣрые глаза, смѣясь, встрѣтились со взгля­
домъ Мишуки.
— Кому бы это быть, — подумалъ онъ: — не иначе
какъ Ходанская Ввра, пріемышъ.
Лошади несли мягко подпрыгивающую коляску въ
лѣсъ, и скоро направо отъ кордона, сквозь просѣку,
сталъ виденъ рѣпьевскій садъ и далекія воды разлива.
II.
На террасѣ, бѣлыми ступеньками сбѣгающей въ
садъ и тѣнистой отъ кустовъ акацій, сидятъ братъ
и сестра Рѣпьеиы, грѣясь.
Ольга Леонтьевна въ кружевной наколкѣ и въ
очкахъ, поджавъ губы, думаетъ, вышивая шерстью
дорожку для стола, а Петръ Леонтьевичъ помалки­
ваетъ рядомъ на стулѣ, прищуря одинъ глазъ, дру­
п­імъ лукаво поглядываетъ на сестру и топаетъ но­
скомъ сапога, голенище котораго изъ моржевой кожи
любилъ онъ бывало подтянуть, сказавъ: — вотъ вѣдь,
двадцать лѣтъ ношу и нѣтъ износа. На головѣ ыа­
дѣта бархатная скуфейка и вѣтеръ вѣетъ на бѣлую
бороду и рукава ситцевой рубахи...
— Не понимаю я, — сказала Ольга Леонтьевна, —
чѣмъ все кончится...
— Что, Оленька?
Ольга Леонтьевна поморгала и поверхъ очковъ
но

взглянула на брата: — прекрасно знаешь, о чедіъ го­
ворю...
— О Вѣрочкѣ.
Петръ Леонтьевичъ, опершись руками, привсталъ
и сѣлъ удобпѣе...
— Перестань стучать ногой, — сказала Ольга .Ле­
онтьевна; братъ стукнулъ еще раза три и прищурнлъ
другой глазъ: — съ Сережкой шуры муры...
— Ахъ, Петръ, это я безъ тебя давно знаю...
Здѣсь гораздо сложнѣе. Вѣра всю ночь плакала...
— Оленька, она сиротка, нельзя обижать ее...
— Ничего ты не понимаешь.
Петръ Леонтьевичъ опустнлъ голову и наморщилъ
лобъ, безпокоясь: — ихъ надо бы поясепить; предо­
ставь мнѣ, я все устрою... — и подъ взглядомъ сестры
сконфуженно отвернулся, слушая звонъ колокольпа: —
чей это колокольчикъ?— сказалъ онъ, спустя время,—
послушай­ка...
Ольга Леонтьевна, снявъ очки, подняла голову:
— Мишука.., па сѣрыхъ ѣдетъ...
Мишука, стугшЕЪ на балконъ, подошелъ къ ручкѣ
Ольги Леонтьевны, поцѣловавшей его мимо головы,
и облобызался со старикомъ, подумавъ:— пѣлуется,
старая колода, а имѣнье протрясъ.
Петръ Леонгьевичъ, улыбаясь, потрепалъ его по
колѣнкѣ и ничего не сказалъ, а Ольга Леонтьевна,
продолжая вышивать, молвила не очень одобри­
тельно:
— Давненько, Мишенька, не видѣлись...
— Да, занять, собранье скоро.
Петръ Леонтьевичъ живо поднялъ голову, словно
конь старый, услышавъ трубу:
— А какъ земскіе выборы? опять мужичковъ про
валили, Акимовъ съ товарищами засилилъ?
— Да, дворяне,—Мишука покосился:—крамольнп­
чье время прошло.
— Прошло, — вздохнулъ Петръ Леонтьевичъ и,
потухнувъ, опять заулыбался, топая ногой...
in

— Давно я хочу поругать тебя, Мишенька.—за­
говорила Ольга Леонтьевна, обернувшись съ живо­
стью, и задвигала руками такъ, будто въ нихъ были
кнутъ и возжи,—достойно развѣ это дворянскаго зва­
нія штуки твои выкидывать...
— Что?—спросилъ Мишука.
— Да вотъ зазвалъ въ гостиницу какого­то куп­
чика, обыгралъ и выбросилъ поутру изъ номера,
да не въ дверь, а головой его дерево проломалъ.
— А! Васька Севрюгинъ.
— Ахъ, батюшки, того три дня отпаивали, гадко,
Мишенька, недостойно...
— Севрюгинъ поутру въ корридоръ пошелъ,—
сказалъ Мишука,—увидѣлъ лакея безъ фраКа, какъ
тотъ окошко мылъ, и принялся его бить. А лакей­
старикъ, у отца крѣпостнымъ мальчишкой бѣгалъ,
почтенный... Воротился Севрюгинъ и кричитъ:—я су­
конный фабрикантъ. Я ему говорю:—ты—хамъ, я
тебя на ситцеваго переворочу, и выбилъ имъ дверь,
только и всего.
Мишука послѣ столь длинной рѣчи вытерся плат­
комъ, а Ольга Леонтьевна, отложивъ вышиванье,
стала смѣяться по старушечьи, трясясь на стулѣ.
Крича изъ сада:—вотъ они гдѣ,— вбѣжала на тер­
расу, подобравъ бѣлое платье, Вѣра, за ней Сергѣй
въ красной рубахѣ, и позади всѣхъ, приложивъ ла­
донь къ уху, улыбающійся Никита.
Вѣра подала Мишукѣ горячія свои ладони и ска­
зала, глядя любовно сѣрыми глазами: — познако­
мимся, дядя Миша, я помню, какъ вы меня на ка­
челяхъ катали.
— Да, да.—Мишука поднялся съ трудомъ,— Вѣра
Ходанская, какъ же, помню,—и вдругъ выпятилъ грудь,
схватясь за усы.
Встрѣтивъ медвѣжьи его зеленые глаза, нокрас­ '
нѣла Вѣра немного и приподнявъ съ боковъ платье,
присѣла, сказавъ: — завтра мнѣ девятнадцать лѣгъ,
поздравьте.
112

Рѣпьевскіе старички оба вмѣстѣ засмѣялись, а
Никита, приложа къ уху ладонь, спрашивалъ:
— А? Что она сказала?
— Завтра будемъ кататься на лодкахъ и въ саду
зажгутся фонарики.
И Вѣра сѣла на баллюстраду, обнявъ некрашенный
столбнкъ.
— Вотъ, вѣдь,—сказалъ Мишука:—что я раньше
не зиалъ, я бы привелъ вамъ пони.
— Вы думаете, я такая бѣдная, дядя Петръ пода­
рилъ мнѣ сегодня всѣхъ грачей въ саду, а тетя Оля—
камею, смотрите.
— Вѣрочка,—сказалъ Сергѣй, садясь рядомъ:—ты
разспроси дядю Мишу, какъ онъ въ Петербургъ равъ
ѣздилъ, всѣ три недѣли не выходя просидѣлъ въ
{•остиницѣ, говорилъ: «нечего здѣсь смотрѣть».
Сергѣй засмѣялся шумнымъ, какъ всегда, злымъ
смѣхомъ, а Мишука нахмурился...
— Нѣтъ ужъ, —молвила Ольга Леонтьевна:—пусть
не разсказываетъ...
— Нита, — Вѣра взяла Никиту за руку, — Сережа
смѣется надъ дядей Мишей, нехорошо это, онъ злой,
правда. — И прижалась щекой къ его плечу, а Никита,
уронивъ пэнснэ, заморгалъ, махая рукой:— не нужно,
не смѣйтесь.
Мишука захохоталъ грузно, а Ольга Леонтьевна,
вставъ, сказала:
— Идемте пить чай.
Оставшись одинъ на балконѣ и, протирая пяат­
комъ пэнснэ, стоялъ Никита у столбика и лицо его
сдѣлалось печальнымъ и весь онъ—уютнымъ и огор­
ченнымъ въ чесучевомъ пиджакѣ и клѣтчатыхъ брю­
кахъ, аккуратно въ проборъ причесанный.
— Вѣрочка, —сказалъ онъ про себя, но довольно
громко:— милая Вѣрочка.
— Нита, иди лее въ столовую,— звала Вѣра изъ
залы, и вернувшись, близко стала около, задумавшись.
— Мнѣ грустно, Нита, не знаешь, почему?
из

з

— A?
— Грустно мнѣ.
— Нѣтъ, Вѣрочка, не знаю...
— Девятнадцать лѣтъ, и вотъ ужъ старая дѣва.—
Она сорвала стручокъ акаціи:—сдѣлай свистульку.­
— Сережа говорилъ вчера...
— Что?
­­ Что ты... у тебя много cache.
— Ахъ.—Вѣра покраснѣла:—ты все выдуікалъ.
— Ты очень любишь Сергѣя?...
— Конечно; я и тебя люблю...
Никита слабо пожалъ ей руку:—Сергѣй достоинъ
гебя, въ немъ много жизни...
И, заглянувъ въ глаза, жалобно улыбнулся...
— Пойдемъ, Нита.
Вѣра взяла его подъ руку и, войдя въ столовую,
сгорбилась, накинула на голову платочекъ и старуше­
чьимъ голосомъ сказала:
— Матушка, барыня, угости странницу чайкомъ,
устала я, шедши отъ святыхъ угодниковъ...
Всѣ засмѣялись, апплодируя.
III.
Вдоль камышей подъ ветлами плавали лодки; въ
передней сидѣли Вѣра, Сергѣй и Мишука, который
гребъ, глубоко запуская весла, тяжелыя отъ запутав­
шихся водорослей и купавъ.
Глядя на смуглыя щеки дѣвушки и ловко поста­
вленную на покатыхъ плечахъ шею въ отложномъ
воротпикѣ легкаго платья, сопѣлъ Мишука, думая,
что унижается изъ за дѣвченки.
— Жарко,—сказалъ онъ, и вытеръ усы.
— Дядя Миша, пустите меня на весла.
Вѣра, вставъ, оперлась о Сергѣя и занесла ногу
черезъ лавку, не стыдясь показать чулокъ и кружева
широкихъ юбокъ.
— Модница вы, — сказалъ Мишука: — ажурные
чулки...
114

— Развѣ это плохо? Пустите­ка меня...
— Упадешь, Вѣра, Вѣра, — закричали еъ задней
лодки двѣ родственницы.
Вѣра гребнула нѣсколько разъ и, поправивъ тем­
ные волосы, сказала:
— Мита насъ заждался въ бесѣдкѣ, а меня ужъ
испекло... Ыита!—закричала она звонко.
— Мы такъ никогда не пріѣдемъ, Вѣра, греби, не
кокетничай,—и Сергѣй снова сталъ перебирать струны
мандолины, склоня горбоносое лицо свое на бокъ.
Глаза его, черные и хитрые, весело блестѣли, щу­
рясь на воду, и словно нарочно избѣгали Вѣры...
Вѣра, глядя на Мишуку, спросила:
— Дядя Миша, идетъ мыѣ платье?
Сергѣй громко разсмѣялся, поднявъ голову:
— Вѣра, тебѣ бѣлое платье очень, очень идетъ и
сегодня ты прехорошенькая...
Вѣра вспыхнула, закусивъ губы, нахмурилась и
загребла, брызгая веслами, а Мишука удивленно мол­
чалъ.
Лодку ихъ перегнала другая, гдѣ на рулѣ сидѣла
тетка Осоргина, одѣтая въ черное, въ красной шляпѣ,
еъ краснымъ бантомъ на груди, похожей на двѣ по­
душки, а гребли три ея дочки—Натушекъ, Шушу и
Бебе, которыми она командовала, какъ собаченками.
Натушекъ, маленькая и толстая, отъ усталости
украдкой всплакнула, не въ силахъ вывернуть изъ
водорослей весла; у Шушу былъ длинный и крас­
ный носъ, а Бебе, черная и самая младшая, держа­
лась, какъ англичанка, проглотившая аршинъ.
Перегоняя, дѣвицы оглянулись на Вѣру, проши­
пѣвъ, а тетка Осоргина сказала груднымъ басомъ:—
что же, новорожденная, пора намъ пить и ѣсть.
За мысомъ среди густыхъ кустовъ, опрокинув­
шись четырьмя столбиками въ темнозеленой водѣ,
стала видна бесѣдка съ острой крышей и истрепан­
нымъ флагомъ; Никита сидѣлъ, облокотясь на рѣз­
115

8*

ныя перила, привѣтствуя бѣлымъ платкомъ подъ­
Іізжающихъ...
Бесѣдку эту построилъ дѣдъ Рѣпьевъ, грустя о
рано умершей супругѣ, и, когда галицкіе плотник»
срубили ее изъ любимыхъ покойницей деревьевъ,
украсили рѣзнымъ кружевомъ, связали у входа бе­
резки вершинами и поставили гипсового купидона,
сломавшаго лукъ, вошелъ дѣдъ Рѣпьевъ осенью въ
бесѣдку и провелъ тамъ въ одипочествѣ весь вечеръ
и ночь, гладя на туманъ въ камышахъ, и, шепча имя
усопшей подруги, вырѣзалъ на столбикѣ стихи:
Подруга милая, увы,
Все въ жизни пашей быстротечно;
Я ухожу туда, гдѣ вы
Живете тихо и безпечно...

И занемогъ въ этотъ лее день; не желая никого
видѣть, съ утра уходилъ въ бесѣдку и умеръ тамъ,
лежа лицомъ въ рукахъ; иные говорили, что уто­
нулъ...
Вѣра за хозяйку сѣла на копцѣ стола, и спніи
чашки на спѣжной скатерти, и хрусталь, и самоваръ,
и узкія руки дѣвушки, на которыя не отрываясь гля­
дѣлъ Мишука, были свѣжими и душистыми, какъ
разливаемый чай.
— По двѣ чашки съ молокомъ, кусокъ хлѣба и
масло, —приказала тетка Осоргина дочерямъ, поса­
дивъ ихъ отъ себя направо...
Двѣ родственницы, умиляясь вѣринымъ платьемъ,
говорили, пробуя добротность: — вотъ вѣдь, кому
Боіъ дастъ, такъ ужъ отвалить...
— Дядя Миша, почему все молчите? — смѣялась
Вѣра...
— Смотрю на васъ...
— Дядя Миша усталъ, возя насъ по пруду... ной­
демъ купаться,—приставалъ къ нему Сергѣй.
— Вечеромъ въ воду не хожу...
— Неужели, глядя на ночь, въ воду полѣзете,
молвили родственницы, а тетка Осоргина отрѣзала:
ііб

— Только уходите за мысъ, при дочеряхъ ого­
ляться не позволю..,
Вѣра, перегнувшись къ Сергѣю, прошептала:
— Ты меня обидѣлъ на лодкѣ два раза, попроси
прощенья...
— Твои губы такъ близко, что поцѣлую. — отвѣ­
тилъ Сергѣй тоже шопотомъ.
— Что? что? — любопытствуя, нагнулся къ нимъ
Никита, а Мишука сказалъ: —шепчутся, неприлично...
Щеки у Вѣры такъ раскраснѣлись, что она
отерла ихъ платочкомъ и вдругъ воскликнула.
— Фонарикъ, воиъ первый фонари къ зажгли,
идемте танцевать...
Сері ѣй заигралъ, всѣ встали и, тѣснясь на дюсткахъ
пошли къ дому.
Въ вѣтвяхъ липовой аллеи горѣли красные, жел­
тые и зеленые фонарики; скрипачъ татаринъ, сидя
на дерновой скамьѣ, игралъ дикую, степную пѣсню,
глядя печальными глазами на деревенскихъ дѣву­
шекъ, толпившихся въ кумачевыхъ сарафанахъ подъ
деревьями, шушукаясь и махая руками на парней,
которые изъ вѣжливости пришли безъ сапоговъ — въ
чулкахъ...
— Ну­ка, дѣвки, спляшите, а мы потопчемся, — зу­
боскалили парни...
— Да шутъ его знаетъ, какъ пграетъ то гололо­
быіі нескладно, дудки принесли бы или гармонь...
На стульяхъ поодаль сидѣли Ольга Леонтьевна съ
братомъ, Осоргтша съ дочерьлш и двѣ неулыбающіяся
родственницы; одна изъ нихъ, напримѣръ, крупит­
чатая по зимамъ дѣлается, живя одинешенька на ху­
торкѣ, занесенномъ сугробами, у другой разбойники
сыновья...
Всѣ ждали молодежь, убѣжавпіую костюмиро­
ваться и съ ними, къ удивленно Ольги Леонтьевны,
увязался и Мишука...
— Охъ, не нравится мнѣ это, — шептала она брату...
Въ кустахъ посыпались искры, зашипѣла, разры­
117

вая листву, ракета, провела въ ночномъ небѣ красный
шпуръ и, ухнувъ, разсыпалась огнями...
Деревенскія дѣвушки дождались, когда она ра­
зорвется, шарахнулись и завизжали; а Ольга Леонть­
евна сказала:
— Ахъ, какъ красиво, Сережа, еще одну пусти.
Выбѣжала изъ темноты аллеи и сдѣлала реверансъ
Вѣра, въ томъ же платьѣ, но поверхъ накинута ту­
рецкая шаль и на головѣ надѣтъ газовый прабабкинъ
чепецъ...
— Она хороша,—сказала Осорпша басомъ, по­
смотрѣвъ сверху внизъ на дочерей.
За Вѣрой шелъ, одѣтый кучеромъ Никита, попра­
вляя пэнснэ, и Мишука, въ намотанной поверхъ под­
девки простынѣ, бумажный колпакъ онъ держалъ въ
рукѣ, недоумѣвая.
— Танцевать, танцевать,— сказала Вѣра и закружи­
лась, схвативъ Никиту, а Мишука топтался, какъ гусь.
Поднялась еще ракета, разсыпался искрами буракъ, и
вдругъ на народъ выскочилъ изъ кустовъ чортъ, въ
овчинѣ, измазанный сажей. Схвативъ отчаянно виз­
жавшую дѣвушку, въ зеленомъ сарафанѣ съ длинной
косой, сталъ вертѣть ее Сергѣй, прыгая около.
Вверху загорѣлся фонарикъ и упалъ...
Вѣра, обмахиваясь вѣеромъ, глядѣла пристально
па прыгавшаго Сергѣя, не слушая, что гудѣлъ надъ
ухомъ Мишука; подошла къ дѣвушкѣ, взяла ее за
лицо, заглянула и поцѣловала въ длинные, влажные
ся глаза, сказавъ:
— Сережа, какая красавица...
— Барышня Васенку то поцѣловала, —ахнули дѣ­
вушки; Ольга Леонтьевна строго позвала:—Вѣра; а
барышни Осоргины зашипѣли, какъ змѣиное гнѣздо:—
фу, фу, какъ неприлично...
Принесли квась въ хрустальномъ графипѣ и жамки
для угощенія. Ольга Леонтьевна поднялась и пошла
съ гостями въ домъ.
— Идемте, дядя Миша!
118

Вѣра взяла его подъ руку и они пошли по влаж­
ной травѣ поляны къ заросшему трельяжу:—такъ
душно подъ липами, и деревенскія дѣвушкн надо­
ѣли...—сказала она, садясь на скамью, и облокотилась
о плечо Мишуки, а потомъ вздохнула:—Ахъ, дядя
Миша.
— Вѣра.
— Что?
— Ты, вѣдь, сирота?
— Сирота, дядя Миша...
Мишука разглядывалъ ея блѣдный въ лунномъ
свѣтѣ профиль и придвигался все ближе, стараясь
не громко дышать.
— Вамъ бы въ губерніи значеніе пріобрѣсти нужно.
— Нужно, дядя Миша,—протянула Вѣра, закрывая
глаза...
— Вы любите меня?..
— Люблю, дядя Миша...
Мишука осторожно протянулъ руку и вдругъ, за­
хвативъ Вѣру, вытянулъ лицо, зарылся усами въ ея
тихій ротъ, мыча:
— Поѣдемъ ко мнѣ, ко мнѣ ѣдемъ, брось ихъ,
обвѣичаемся... женой будешь...
Ахнувъ, вытянула Вѣра руки, исцарапала Мишукѣ
лицо, освободилась, покинувъ шаль и чепецъ, про­
бѣжала по травѣ до середины луга и, сжавъ грудь
молвила, задыхаясь:
— Вы съ ума сошли... что теперь будетъ...
Мишука подошелъ, дико глядя:
— Ъдемъ ко мнѣ; понимаешь, кто я?..
— Вы пьяны... 'вы знаете, кто... я васъ ударю...
Изъ за трельяжа показался Никита, дѣлая видъ,
что попалъ сюда случайно.
— Ахъ, Нита,—сказала Вѣра, взявъ его подъ ру­
ку:— что, уже пошли ужинать?., доведи меня до ком­
наты...
Мишука стоялъ посреди поляны, бросая на траву
119

длинную тѣнь; а отойдя къ дому, сказалъ Никита,
заикаясь:
— Я все видѣлъ и слышалъ...
Рука Вѣры стала тяжелой, и задрожали колѣни...
— Что дѣлать, онъ съ ума сошелъ, не говори
Сергѣю.
IV.
Ушли деревенскія дѣвушки, смѣясь и крича из­
далека—то парни, должно быть, въ темнотѣ пощи­
пывали ихъ, толкали къ водѣ, а тѣ, хватаясь за по­
дружекъ, возились, разгоряченныя и душистыя, какъ
спѣлые плоды.
Нѣсколько дѣвушекъ осталось въ липовой аллеѣ,
гдѣ, догорая, тлѣли фонарики, и Сергѣй, положивъ
испачканную сажей голову на колѣни Васенкѣ, раз­
сказывалъ страшнымъ голосомъ исторіи, а она гла •
дила его по волосамъ, заботливо наклоняясь.
— Сидитъ это ночью дѣдъ въ бесѣдкѣ,—говорить
Сергѣй,—а изъ камыша по водѣ выходить мертвая
бабушка...
—• Васенъ, это ты меня толкнула?— спрашиваетъ
шопотомъ одна изъ подругъ...
— Ей­Богу нѣтъ... А что?
— Перестаньте,­ перебиваетъ Сергѣй,—слушайте...
вышлаивыглядываетъ по берегу... Дѣда страхъ взялъ;
прижался онъ г.ъ бесѣдкѣ, а глаза блестятъ...
Бабушка засмѣялась и указала палыдемъ на его глаза...
Дѣдъ самъ не свой поднялся, снялъ сапоги и
кафтанъ, не перекрестясь, сошелъ по лѣсенкѣ, бро­
сился въ прудъ, поплылъ. А бабушка скользить
отъ пего, встала надъ омутомъ, манить; протянула
къ дѣду руки, обняла и ушла съ нимъ подъ воду...
Дѣвушки со страха полегли другъ на друга и.
когда, внезапно подойдя, Никита позваль: — Сер­
гѣй?...—вскрикнули, закрываясь рукавомъ...
— Что ты, Нита? я послѣ приду..
— Нѣтъ, случилась очень иепріятпая исторія.
120

— Опять исторія.
Неохотно Сергѣй поднялся и, перепрыгнуіѵь черезъ
дѣвушекъ, пошелъ съ Никитой къ пруду.
— Ахъ вотъ что?—молвилъ онъ, . узнавъ по до­
рогѣ обо всемъ: Ай да Налымовъ! Знаешь, его надо
проучить. Гдѣ онъ сейчасъ?
— Въ бесѣдкѣ. Сначала подошелъ къ вѣрочки­
иому окну и крикнулъ, что будетъ ждать; кажется,
увѣренъ, что она приветь...
Никита, разсказывая, задыхался немного и, сжимая
руку брата, натыкался на кусты.
Надъ прудомъ стоялъ мѣсяцъ, серебрились листья
и трава и въ колдовской тишинѣ росли деревья.
Мишука, сидя въ бесѣдкѣ, думалъ, что стариковъ
Рѣпьевскихъ ни капельки не боится, а все­таки было
скверно на душѣ.
— Сдашься,—повторялъ онъ,— моли Бога, что же­
нюсь на тебѣ; пріемышъ, а тоже спѣсивая... Завелись
около два кобеля, и хвостомъ завертѣла... Пусть
только Сережка или Никитка сунутся—вотъ этимъ
угощу...
Мишука мрачно осмотрѣлъ волосатый свой кулакъ
и, привставъ, обернулся на приближающіеся шаги...
но подходили братья Рвпьевы, и онъ отвернулся,
чуя недоброе...
— Что все это значить?—нахальнымъ тономъ
спросилъ Сергѣй, становясь около; позади Никита,
приложивъ ладонь къ уху, внимательно слушалъ.
— Что тебѣ нужно?
— Я спрашиваю, какъ объяснить вашу наглость
съ Вѣрой Ходанской?
Никита сочувственно закивалъ:—такъ, такъ.
— Убирайся къ черту...
— Ахъ, вотъ какъ, тогда мы должны стрѣлятгся
— Что?—Мишука привсталъ, по тотчасъ же схва­
тился за щеку, рѣзко по которой его Сергѣй уда­
рилъ, отскочпвъ на мостки; какъ слѣпой полѣзъ было
•

121

драться, но, задѣвъ за столь, грузно сѣиъ на скамейку...
— Хорошо, мы сейчасъ принесемъ пистолеты,
идемъ, Нита.
Братья поспѣшно ушли и дорогой, цѣлуя Сергѣя
въ плечо, шепталъ Никита:—ты герой, герой...
— Здорово я его напугалъ. А онъ не удеретъ?
— Все равно... А ты не нереодѣнешься? Такъ въ
шкурѣ и мазаный будешь стрѣляться? — смѣялся
Никита, дрожа и хватаясь за брата.
Когда, взявъ дуэльный ящикъ и полотенце, верну­
лись они къ пруду, въ бесѣдкѣ не было никого, и
на окликъ:—господинъ Налымовъ, Михаилъ Ивано­
вичъ, Мишка,—откликнулся лишь жалобно филинъ,
летая надъ сырою травой.
— Вотъ тебѣ разъ,—сказалъ Сергѣй,—удралъ... ну,
попугаемъ его,—и, зарядивъ пистолеты, выстрѣлилъ
два раза, прислушиваясь къ ночному эху, и вздрогиулъ
отъ крика вблизи.
— Это Вѣра,— прошепталъ онъ...
За кустами на полянѣ, недалеко отъ нихъ, отъ вол­
ненія не въ силахъ молвить, стояла Вѣра, хватая ру­
ками воздухъ, какъ бы не въ силахъ вздохнуть...
Увидавъ братьевъ, подбѣжала, наклонилась къ
рукѣ Сергѣя и, быстро цѣлуя, молвила:
— Прости меня, братецъ.
— Господь съ тобой, сестренка,—и, поднявъ лицо
ея, увидалъ Сергѣй любящіе глаза, полные слезъ, и
чувствуя, что Вѣра сейчасъ прижмется къ нему, легко
отстранилъ ее рукой, сказавши:—все глупости, не го­
вори только никому ни словечка, не волнуйся,—и
ушелъ, засвиставъ маршъ...
— Сережа! — вскрикнула Вѣра, пробѣжавъ нѣ­
сколько шаговъ...
— Вѣрочка, онъ, я думаю, умываться пошелъ,—
сказалъ Никита,—пойдемъ и мы...
— Я гадкая, противная...
— Слушай, я увѣренъ, Сережа тебя любить...
— Нѣтъ, нѣтъ...
122

— Я то очень люблю...
— Братикъ,—Вѣра прижалась къ плечу его,— не
думай объ этомъ... Смотри, я опять веселая... Не­
пріятно, чтотакъ нехорошо кончился мой праздникъ...
Въ то же время Мишука черезъ кусты и канавы
но мокрой травѣ шелъ кругомъ сада, останавливаясь
по временамъ, и испуганно глядѣлъ назадъ.
Услышавъ даяекіе у пруда голоса, присѣлъ въ
тѣнь, увѣренный, что сейчасъ начиутъ его искать съ
собаками, л
— Афронтъ, афронтъ,—повторялъ онъ,—ухъ, про­
неси, Пресвятая Богородица...
— Услышавъ лее два подъ­рядъ выстрѣла, обмеръ;
но, увѣрясь, что враги ушли, разозлился совершенно
и, вскочивъ, зашагалъ по полянѣ, гдѣ на берегу
стояла, опустивъ голову, стреноженная лошадь.
— Ага, ты вотъ чья, —выставивъ челюсть, ска­
залъ онъ; подбѣжалъ, закрутилъ лошаіш хвостъ и
толкнулъ ее съ берега въ воду...
Ощеривъ зубы, поплыла она, фыркая, къ камы­
шамъ; и Мишукино сердце немного отлегло. Мысли
прояснились и, ударивъ себя по лбу, онъ сказалъ:
— Отниму лѣсъ; довольно вамъ спускать, выдумали
тоже, что межа черезъ Червивую Балку пошла, врешь,
межаогь Черемашни до Собачьяго Лога... Вотъ вамъ
и рѣпьевскій лѣсъ— кукишъ!..
V.
— Три раза въ годъ въ Москву ѣздимъ, —грызя
соломинку, говорилъ иалымовскій кучеръ, животомъ
ленча на травѣ около конюшни,— есть у иасъ такая
тамъ Софья Ивановна—барышень поставляетъ; на­
меднись всучила Телипатру; ну и дѣвка, черная, какъ
головня, и лютая... Прибыла это она къ намъ на ху­
торъ—всѣ полштки барышень на дворъ выкинула...
Побѣжали въ рубашкахъ барышни подбирать, вотъ­то
мы съ барииомъ со смѣху надорвались... Откуда
только шустрая такая—дивно...
123

— Татаринъ, прости Господи, барииъ твой,— на­
распѣвъ сказала, сидя на колѣняхъ у садовника,
скотница.
— Съ жиру,—молвилъ садовникъ,— ну ты, малый,
что жъ пересталъ?—обратился онъ къ мальчику, дер­
жавшему двѣ тростяиыя дудки, вправленныя въ бы­
чачій рогъ,—любитель я по ночамъ дудки слушать...
Мальчикъ заигралъ; топали на конюшиѣ кони, и
тѣнь отъ крыши густо лежала на сизой подъ мѣся­
цемъ травѣ.
' — Имянины были у насъ,— продолжалъ налымов­
скій кучеръ:—два дня гостей поили, а на трстій, ко­
торыхъ поплоше, носили на ледникъ опамятоваться.
И что же баринъ нашъ выдумалъ—повелъ гостей къ
барышнямъ, а самъ говорить мнѣ — бѣги, принеси съ
пасѣки колоду... Колоду мы просунули въ окно, а
пчелы, извѣстно, грѣха человѣчьягоне любятъ, и при­
нялись барышень да гостей какъ огнемъ жечь...
Смѣхота.
— Да,—сказалъ садовникъ, —не нравится это мпѣ;
вотъ у насъ господа тихіе.
— Мелкопомѣстные.
— Что жъ, а правильные; а ты бы мончалъ, чѣмъ
барина срамить—холопъ.
Отвѣтить хотѣлъ было налымовскій кучеръ, но,
видя подходящаго Мишуку, исталъ поспѣшно, снявъ
картузъ...
— Запрягать, —крикпулъ ему Мишука, и обернулся
къ сидящимъ,— что разсѣлись, зн?.­те, съ кѣмъ раз­
говариваете? Маршъ!
Мальчикъ ушелъ въ каретникъ, а скотница спря­
талась за спину садовника, который спокойно сьер­
тывалъ табакъ.
— Ты что, холопъ! —подступилъ къ нему Мишука.
— Холопъ, да не вашъ,—отвѣтилъ садовникъ,
«свѣтивъ сѣрнячкомъ зубы и черную ссою бороду.
— Что? а этого хочешь?
— Не трогай, баринъ, лихо будетъ...
224

Чуя бѣду, скользнула скотница вдоль стѣыы, но
ее остановилъ Мишука:
— Эй, баба, поди сюда... Кто ты таковая?
— Скотница я...
— Вотъ тебѣ, дура, три рубля, отрѣжь соски у
коровъ, дамъ еще столько же, потомъ...
— Ахъ, батюшки, что ны; виданное ли дѣло у
коровъ соски рѣзать...
— Ну, на еще два рубля...
— Возьмите ваши деньги, грѣхъ какой.
Лошадей подали, Мишука плюиулъ на Рѣпьевскую
землю и уѣхалъ, позвонивъ колокольцомъ.
— Ну, хахаль,— сказалъ садовникъ... и добавилъ,
спустя время,—благодатная сегодня ночь.
Въ дому Рѣпьевскомъ полегли гости спать на
перппахъ и сѣнникахъ, только у Петра Леонтьевича
теплился въ окпѣ огонь.
Каждый вечеръ заходилъ онъ къ сестрѣ проститься,
заставая Ольгу Леонтьеву то за расходными книгами,
то читающую въ постели листокъ отрывного кален­
даря, раздумывая, кто это такъ хорошо въ календа­
ря хъ сочиняетъ, не иначе, какъ старецъ мудрой и
высокой жизни...
Всегда, оставаясь одна, придумывала она что либо
пріятное и видѣла интересные сны: то пещеру съ
ангелочками, то ситцевый пологъ, надъ пахотнымъ
полемъ, чтобы градъ не поПи/іъ ржи.
Поцѣловавъ руку и давъ свою для лобзаиія, пе­
рекрестилъ Петр'ь Леонтьевшгъ сестру и сказавъ:—
помолилась бы на сонъ грядушій,—вошелъ къ себѣ,
тихо притворивъ дверь, и вдругъ увидѣлъ на бѣлой
печкѣ таракана.
Осторожно снявъ сапоги, влѣзъ Петръ Леопть­
евичъ на лежанку и, покрутивъ пальцемъ около,
сталъ гада заговаривать; тараканъ удивился, шевеля
усами, поползалъ и упалъ.
Петръ Леонтьевичъ хитро улыбнулся.
125

— Кто это выстрѣлилъ?—подумалъ онъ, становясь
на колѣняхъ на молитву,—опять деревенскіе пошли по
уткамъ, вотъ я задамъ.— И прислушался.
Окно съ желѣзпой сѣткой выходило въ садъ, ни­
когда не затворяясь—свѣжій воздухъ любилъ Петръ
Леонтьевичъ лѣтомъ, а зимою тепло и хорошую баню...
Парясь до седьмого пота, выскакивалъ на снѣгъ,
катался крича, и поддавалъ еще квасомъ, чтобы было
легче, а послѣ, надѣвъ бѣлый кафтанъ и полотенце
на голову, пилъ чай.
Тихо было послѣ выстрѣла, а потомъ приблизи­
лись голоса Вѣры и Никиты.
— Милый, голубчикъ, я не люблю тебя, Нита, что
мпѣ дѣлать, скажи?
— Конечно, какой я тебѣ мужъ.
— Не думай о сегодняшнемъ, покойной ночи,
Нита.
И Вѣра, хлопнувъ балконной дверью, вошла въ домъ.
— Вотъ оно что,—сказалъ Петръ Леонтьевичъ и,
подмигпувъ, слушалъ черезь стѣну, какъ Вѣра вошла
къ себѣ, сѣла на кровать и, сначала сдерживаясь, все
грсшче плакала; Петръ Леонтьевичъ пакинулъ кафтанъ
и постучался къ дѣвушкѣ...
— Ну вотъ ты и плачешь,—сказалъ онъ, садясь
на стулъ и топая ногой...
— Дядя, уйдите...
— Ни за что; ну ка, кто тебя обидѣлъ?
— Ужасно, Сережа дрался на дуэли съ Налымо­
выдіъ.

— А я думалъ, это за утками; что же, попугали
другъ друга? Вотъ шалуны.
— Сережа меня презираетъ.
— А ты любишь его, крошка?
­Да.
Петръ Леонтьевичъ погладилъ Вѣру по головѣ: —
зачѣмъ же дѣло стало, взяли и поженились.
— Ахъ, дядя, вы ничего не знаете...
— Это мы увидимъ; я буду твой сватъ, скажу
126

Сережкѣ —ты гость богатый, а у насъ товаръ, купить
его золота не хватить; что, дѣвочка, испугалась!...
— Бога ради, не говорите съ нимъ.
— Ложись спать, глаза то всѣ проплакала.
И долго еще, кладя у себя передъ темнымъ кіо­
томъ поклоны, между привычныхъ словъ молитвы,
въ густую бороду улыбался Петръ Леонтьевичъ, самъ
не замѣчая того.
VI,
Съ подвязаннымъ колокольчикомъ пріѣхавъ на
восходѣ солнца домой, оставилъ Мишука лошадей у
конюшни и, накричавъ на работниковъ, еще мирно
спавшихъ подъ прохладными навѣсами, побѣжалъ къ
барышнямъ въ мезонинъ, увѣренный, что застанетъ
врасплохъ у нихъ приказчика или конюха Яшку.
— Попались, твари,—скрипя зубами, ворчалъ онъ
и, взбѣжавъ по винтовой лѣстницѣ, ударилъ ногой
дверь.
Въ душной спальнѣ, сумеречной отъ розовыхъ
шторъ, Фимка и Бронька подняли взлохмаченныя го­
ловы* съ одной постели и, увидавъ грозно огляды­
вающагося барина, быстро нырнули подъ одѣяло.
— Вставать! —крикнулъ Мишука.
Толстая Марья, забормотавъ спросонокъ, потяну­
лась такъ, что выворотилась вся и, взглянувъ, испу­
ганно прихлопнула рукой ротъ... Дуня повернулась спи­
ной и русая коса ея упала на коврикъ. Клеопатра,
закинувъ острые локти, спала, строго закрывъ глаза.
— Эй,—сказалъ Мишука въ дверяхъ стоявшему
казачку въ черномъ сюртукѣ не по росту,—балыкъ,
икры и водки.
Фимка и Бронька стали поспѣшно одѣваться...
— Не надо, останься въ рубашкахъ,—и Мишука
потянулъ Клеопатру за локоть,—продери глаза, гра­
чиха.
Снявъ кафтанъ, сѣлъ онъ въ чесучевой рубахѣ
за столъ, ѣлъ и шілъ, поглядывая, какъ Марья, ра­
зинувъ ротъ, слѣдитъ глазами куски балыка, Фимка
127

и Бронька вродѣ двухъ цьгалять стоять, переминаясь
у печки, а Клеопатра, положивъ ногу на ногу и обер­
нувъ рубашку, куритъ, пуская дымъ черезъ носъ, и
вдругъ засмѣялся, тряся столъ...
— Что, цыпочка,—сказала, подбѣгая, Дуня и сѣла
на колѣни, ласкаясь,... —Какъ мнѣ спать хотѣлось, а
увидѣла тебя, такъ сонъ отъ радости и прошелъ.
— Эхъ, ты подлиза,—скрививъ отъ злости ротъ,
прошипѣла Клеопатра, а, захлебываясь отъ смѣха,
Мишука молвилъ:—какъ я... какъ я... ихъ съ лѣсомъ
то околпачилъ... вотъ тебѣ и Чер... Червивая балка...
Изъ вѣжливости Фимка и Бронька тоже посмѣя­
лись, сдѣлавъ куриные рты и вытерлись; а Мишука
всталъ, наконецъ, изъ­за стола, сладко потянувшись.
— На мою постель ляжете?—заглядывая въ глаза,
говорила Дуня, а Клеопатра дернула плечомъ:—съ
эдакимъ чертомъ—лучше повѣситься...
Окончательно развеселившись, схватилъ Мишука
Фимку и Броньку, стукая ихъ другъ объ дружку и,
оттолкнувъ, хватилъ Марью по спинѣ такъ, что та,
ахнувъ, присѣла...
— Ничего,—сказалъ Мишука, для этого тебя и
держу, корова.
Затѣмъ началась возня и всевозможныя игры;
Мишука барахтался, хохоча, подъ навалившимися
кучей на него дѣвушками и половицы тряслись такъ,
что звенѣла хрустальными подвѣсками люстра внизу
въ пустой залѣ.
Клеопатра стояла у окна, злая и сутулая, но, на­
стойчиво позванная Мишукой, взвизгнула вдругъ и,
подбѣжавъ, принялась ногтями царапать дѣвушекъ,
дергать съ силой за волосы, кусать...
— Оставь, оставь, — смѣялся довольный Мишука,
и притянулъ Клеопатру, тиская для усмиренія со
всей силой.
Дѣвушка перегнулась, упала на коверъ, на губахъ
ея выступила пѣна...
— Унесите,—сказалъ Мишука,—водой отлить.
128

Марья, Фимка и Бронька понесли дѣвушку въ
сосѣдшою комнату, а Мишука, отирая полотенцемъ
по­тъ, легь спать.
Вечеромъ надвинулась гроза, за балконной дверью
шумѣлъ дождь и открывалось синеватымъ свѣтомъ
небо; деревья сада направо чернѣли четко, а съ лѣ­
вой стороны словно отдѣлялись отъ земли и, слѣпи­
тельно освѣщенныя, отодвигались вглубь.
Мишука на жесткомъ диванѣ слушалъ шумъ вѣтра,
подложивъ ладонь подъ острую морду борзой суки,
бѣлой какъ снѣгъ и по имени Снѣжка.
Взглядывая сучьими своими глазами на хозяина,
опускала собака вѣки и вздрагивала при ударахъ
грома; обернувъ голову, тихо скулила.
Стучали на очагѣ часы съ мраморными колонками.
Пахло влажными листьями и Мишука думалъ о при­
ключеніяхъ вчерашняго дня.
— Нищая, дѣвченка, Бога должна молить, что хо­
тѣлъ жениться; обивай теперь юбки около меня, по­
лучше тебя найдемъ... Я не какой нибудь .мальчишка
Рѣпьевскій...
Только теперь додумался оиъ тяжелымъ своимъ
умомъ до вчерашняго афронта и, крѣпче сердясь,
искалъ случая къ чему­нибудь придраться.
— Не уважать меня, Налымова; что хочу, то исдѣ­
лаю... мои дѣды губерніей ворочали...—и онъ глядѣлъ
на темные портреты напротивъ, чьи рамы мерцали
тусклымъ золотомъ въ свѣтѣ грозы; собака, прислу­
шиваясь, подняла голову; Мишука ее погладилъ; а
въ пріотворенныя двери ст, дальней веранды былъ
слышенъ въ промежуткахъ между раскатами грома
шопотъ.
— Яшенька, останься со мной, баринъ давно спать
полегь...
—• Не по душѣ ты мнѣ, Телипатра, черна очень...
— Неужели тѣ то лучше меня...
— Не лучше.
Z29

9

— Яша!— [Клеопатра помолчала, — у меня деньги,
въ Москвѣ лежать...
— Яшенька,—громко крикнула сверху Дуня:—Яша!
— Вотъ какъ!—сказалъ Мишука, сбросивъ собаку
съ дивана,— эй, казачекъ! —и ударилъ въ ладоши.
Наверху суетились дѣвушки, дрожа отъ страха и
холода, такъ какъ Мишука приказалъ открыть окно
и дождь хлесталъ *въ потемкахъ на продрогнувшія
спины и руки, завязывающія узлы съ пожитками...
У крыльца ходили съ фонаремъ и на облучкѣ
телѣги, запряженной клячей, сидѣлъ, покрывшись
попоной, Яшка, мокрый, побитый и получившій раз­
счетъ.
— Сади ихъ, подсаживай!—говорилъ Мишука, вы­
ходя на крыльцо, и отъ удовольствія потиралъ бо­
ка,—узлы­то, краденое то кидай...
Дѣвушки, всхлипывая, кутались въ платки, схо­
дили по лѣстницѣ на дождь и скользили.
— Ты денежки мои отдай,—остановилась Клео­
патра передъ Мишукой.
— Ну, пошла, спроси у Якова.
— Нѣтъ, ты мнѣ давай, эй, дѣвушки, что за­
молчали.
Дуня обернулась, сидя въ телѣгѣ:
—■ Да, мода какая, барышень въ дождь прогонять...
— Не уѣду безъ денегъ...
— А кнута хочешь?
— Ударь...
Мишука лѣниво хлестнулъ Клеопатру, съ вое.мъ
сбѣжавшую внизъ; чьи то руки подсадили ее, и те­
лѣга тронулась..
Мишука вошелъ въ домъ, громкосмѣясь весе­
лой выдумкѣ, вполнѣ отомщенный за всѣ обиды...
А работники, уходя съ фонаремъ отъ крыльца,
увидѣли въ свѣтѣ грозы, какъ съ уѣзжавшей телѣги
спрыгнула худая женщина, путаясь въ мокрыхъ юб­
кахъ; побѣжала къ освѣщеннымъ окнамъ; поскольз­
130

иулась на дорогѣ и, взмахнувъ руками, упала въ
грязь...
— Видишь ты, привычная какая къ дому,—сказали
работники, удивясь.
VII.
Петръ Леонтьевичъ, войдя въ комнату мальчиковъ,
которая называлась такъ по старой памяти, и, никого
не найдя, взялъ со стола рѣзную рамку, разсматри­
валъ ее, качая головой неодобрительно.., потому что
велпкій былъ мастеръ Петръ Леонтьевичъ выпиливать
изъ дерева и мѣди, въ долгіе и скучные вечера.
Комната была какъ и всѣ, высокая и оштукатурен­
ная, но на двухъ стѣнахъ висѣли распластанныя
крылья копчиковъ, утокъ, пестраго дятла и воронъ,
измятыя и пропыленныя насквозь.
Лѣтъ десять назадъ, когда Сергѣй надумалъ охо­
титься, отовсюду, пугая обитателей Рѣпьевки, громы­
хали его выстрѣлы; въ пруду, хлопая крыльями, уто­
пали подстрѣленные грачи, а изъ уютныхъ уголковъ
доносился такой запахъ, что Ольга Леонтьевна пере­
стала ходить въ садъ...
Но дурной запахъ однажды пробрался и въ домъ
и прислуга, отыскивая повсюду, гдѣ гніетъ, добра­
лась до комнаты мальчиковъ,
Въ голову ударило всѣмъ, когда отворили дверь,
то воняли на стѣнѣ срѣзанныя и прибитыя крылья
—славные трофеи.
Все приказано было выбросить, но Сергѣй, со­
бравъ, посыпалъ крылья какимъ­то порошкомъ и
прибилъ опять.
Случай этотъ много лѣтъ разсказывали со смѣхомъ
родственникамъ, пріѣзжающимъ посумерничать, и
Петръ Леонтьевичъ велъ всѣхъ въ комнату мальчи­
ковъ, держа высоко свѣчу, отчего, казалось, ползали
цѣпляясь, безглавыя, косматыя вороны по голой
стѣнѣ.
Отложнвъ рѣзпую полочку, Петръ Леонтьевичъ
131

9*

вздохнувъ, сталъ смотрѣть па крылья, понемногу
вспоминая прошлые годы, когда въ непродашюмъ
еще имѣньи— Коровино­Эрмитажъ—тожъ—рѣзвились
на покатой къ рѣкѣ лужайкѣ Сережа и Никита среди
чудесныхъ розъ, а на балконѣ, обвитомъ плющемъ,
стучали посудой милые гости.
Бывало отецъ Мишуки, старый Налымовъ въ хол­
щевой поддевкѣ подшучивалъ надъ дамами, кушая
грушу съ нюхательнымъ табакомъ.
Хозяйка дома, милая Машенька, всегда въ бѣломъ
капотѣ, улыбалась, слушая гостей, и смотрѣла на­
изображеніе свое въ самоварѣ, такое ангельское до
болѣзни, а Ольга, красивая, веселая и загадочная,
пріѣзжала въ синей амазонкѣ; гснявъ высокую пер­
чатку, давала цѣловать узкую свою руку, которой
многіе добивались, жестоко страдая, но не получилъ
никто.
Петръ Леонтьевичъ каждаго трепалъ по колѣнкѣ.
улыбаясь; а потомъ велъ осматривать образцовыя ко­
нюшни, куда лошадей еще никакъ не могъ собраться
купить, или строящуюся фабрику раковыхъ шеекъ.
Двѣ предыдущія—суконный заводъ, съ запасомъ на
много лѣтъ шерсти, сгорѣлъ накануьѣ страховки, а
табачная фабрика, устроенная въ похмѣщенш домаш­
няго театра, гдѣ на сценѣ щипали табакъ, выписан­
ныя спеціально изъ Курляндіи нѣмки, въ крахмаль­
пыхъ чепцахъ, не пошла по неизвѣстной причинѣ.
Но за то третья должна была покрыть всѣ убытки:
въ рѣкѣ Чермашнѣ и озерахъ водилось столько рака,
матерого и вкуснаго, что рвались бредни, и деревен­
скіе мальчишки, купаясь, бывали нерѣдко кусаны за
животъ и другія мѣста.
Раковый заводъ ловить раковъ или покупаетъ по
три копѣйки за ведро, варить изъ нихъ черепаховый
супъ и въ красивыхъ горшочкахъ отправляетъ за­
границу.
Гость удивлялся почти оконченной постройкѣ,
даже флагъ на которой уже вѣялъ по вѣтру, а у
132

входа два каменные рака поднимали
клешни;
но и это сорвалось: чума пришла особаго рода и въ
Чермашнѣ, въ озерахъ, даже въ самой Волге вылѣ­
зали раки па берегъ и, корчась, всѣ вымерли...
Это было почти разореніемъ...
Тогда Петръ Леоитьевичъ построилъ конный
утюгъ, чтобы влекомый по спѣгу, раскаленными же­
лѣзными боками расчишалъ зимнія дороги.
Крестьяне издалека съѣзжались посмотрѣть, какъ
въ облакахъ пара и дыма ѣхала машина, растапливая
спѣгъ; но первый вылетѣвъ на бѣговыхъ санкахъ на
новую дорогу, раскатился Петръ Леонтьевичъ на зер­
калыюмъ льду, упалъ и сломалъ ногу...
Утюгъ велѣлъ поставить въ сарай и не изобрѣ­
талъ больше ничего, такъ какъ Коровино­Эрмитажъ—
тожъ пошло съ торговъ, и съ мальчиками перевхалъ
Петръ Леонтьевичъ къ сестрѣ доживать тихіе дни,
выпиливая по дереву и мѣди.
Мечтая, Рѣпьевъ не услышалъ подошедшаго сзади
Сергѣя.
— Ты ко мнѣ, папа?
— Да, да!
Вставъ, Петръ Леонтьевичъ взялъ сына повыше
локтя, тряся головой:—притвори­ка дверь, я подѣлу...
И, поглядѣвъ нѣкоторое время въ глаза, спросили
шепотомъ:
— Ты, Сереяса, любить способенъ?
— Да, папа, очень.
— Ну, а того человѣка... смотри, никому пока ни
слова; ахъ, Сережа, какой это человѣкъ. Знаешь, ты
прямо­таки недостоенъ его; у тебя легкомысленные
глаза.
— Легкомысліе иногда полезно.
— Это какъ такъ?
— Хотя бы ты, папочка; наша хроника обогати­
лась многимъ, благодаря тебѣ...
— Ахъ, Сережа, ты все меня сбиваешь, я возьму
и позабуду, зачѣмъ пришелъ.
133

— Ты хотѣлъ спросить, люблю ли я Вѣру?
— Погоди; дѣвушка, о которой я говорю, дѣ­
вушка не просила быть меня сватомъ, я самъ, видя­
что у васъ ничего не налаживается, пришелъ и го­
ворю:—у тебя легкомысленные и негодные глаза... Я
веду разговоръ о Вѣрѣ, необходимо, чтобы ты же­
нился.
Сергѣй, заложивъ руки въ карманы, прошелся по
комнатѣ, а, слѣдя за нимъ глазами, Петръ Леонтье­
вичъ сказалъ таинствеЕшо:
— Ты стрѣлялся изъ­за Вѣры съ Налымовымъ, я
все знаю и хочу облегчить твое признаніе, самъ по­
сватавшись...
— Папа, прости, но я не могу.
— Не можешь?
— Я очень люблю Вѣру; но этого сдѣлать не въ
силахъ... На что будемъ жить? Зависѣть отъ тети
Оли? Я долженъ быть свободенъ. Я осенью уѣзжаю
въ Трансвааль.
— Трансвааль?
— Какъ инженеръ, поступлю па золотые пріиски,
тамъ непочатый край; только наши лѣнтяи сидятъ
въ провинціалыіыхъ городишкахъ па сторублевомъ
жалованіи; а тамъ работа подъ африканскішъ солн­
цемъ и дождь золота... А?
Сергѣй, волнуясь, бѣгалъ; взмахивая руками, го­
ворилъ, и блестѣли выпуклые армянскіе его глаза...
Увлекся и Петръ Леонтьевичъ, но, когда все было
оговорено, разсчитано и составленъ примѣрный чер­
тежъ [сакой­то машины, вздохнулъ, вспомннвъ, за­
чѣмъ пришелъ.
— Какъ же съ Вѣрочкон?
— Пусть выходить за Никиту, они будутъ счаст­
ливы... Хочешь, я поговорю.
— Нѣтъ, нѣтъі
— Петръ Леонтьевичъ испугался, а потомъ пока­
чалъ головой:— Me такъ поступали въ паше время,
Сережа.
134

VIII.
Вѣра перебирала клавиши рояля: глядя наспустив­
шіяся сумерки, Ольга Леонтьевна, положивъ вязанье,
сидѣла, откинувъ голову на высокую спинку креслг­
Никита, опершись локтями въ колѣші, молчалъ...
— Осталась одинока со своей дѣвичьей грустью,—
тихо пропѣла Вѣра,— Сережа ѣдеть въ Трансвааль.
— Вѣра, перестань,—сказала Ольга Леонтьевна,
закрывая глаза.
— Мнѣ, бѣднон, нельзя сегодня даже пѣть... Нита,
почему ты кислепькій?
; Никита сдѣлалъ неопредѣлепный жестъ рукой и
опять склонился...
— И я уѣду въ Москву; поступлю на курсы;
отрѣжу волосы­, стану курить папироски...
— Не люблю, когда этимъ шутятъ, — молвила
Ольга Леонтьевна,— ни на какіе курсы ты не поѣдешь;
не думай только, что я осуждаю курсы... тамъ учатся
хорошія и честныя дѣвушки. •
— Останусь я здѣсь, буду смотрѣть, какъ упа­
дутъ желтые листья; на голыя мои липы польется
дожди къ и все замерзнетъ. Поутру я и Нита подой­
демъ къ балконной двери и увидимъ бѣлый снѣгъ
на землѣ и перилахъ...
Вѣра прижала голову къ холодной доскѣ рояля.
Никита всталъ и, сутулясь, вышелъ.
— Охъ,— шумно вздохнула Ольга Леонтьевна,—
какіе всѣ глупые.
— Я тоже тетя?
— Свѣтъ бы зажечь, нѣтъ, ужъ не надо, словно
въ покойницкой станетъ желто.
— Тетя Оля,—спросила Вѣра, не поднимая го­
ловы,— я очень плохая?
— Нѣтъ, не очень.
— Мнѣ Ниту жалко, отчего онъ печальный, я бы
гсс сдѣлала, чтобы не былъ такой.
Ольга Леонтьевна насторожилась:—ВЬрочка, все?—
135

и, подойдя, обняла голозу дѣвушки,—родная моя;
думаешь, я не знаю, какъ тяжело быть отвергнутой,
дѣвушкѣ всегда это грозить, даже самой красивой;
не оцѣнятъ сокровища и все тутъ; только иное со­
кровище должна ты охранять—душу; пускай будетъ
она прозрачная, какъ небо осенью, въ этомъ счастье,
все пройдетъ, и любовь, и обиды, а голубизна оста­
нется отъ этого безкоыечная радость на склонѣ лѣтъ..­
Твои теперь страданія очищаютъ душу, я знаю по
себѣ...
— Не понимаю, тетя, о чемъ вы говорите, какія
страданія.
— Ну, ну, будто бы я ничего не знаю, такъ го­
ворю... Видишь, какая скрытная. Это тоже не хорошо;
а у дѣвушекъ часто бываетъ,— стыдливость и скрыт­
ность.
Сѣвъ рядомъ, прижалась Ольга Леонтьевна къ
Вѣриному плечу:
— Вотъ мы старики жили тихо наземлѣ, радостей
большихъ не было и страстей,— Ольга Леонтьевна
помолчала,—нѣтъ, страсти были, и такъ тяжело въ
молодости вздыхалось безъ милаго друга... А теперь
мысли у меня легкія и тѣло чистое.
Вѣра, бѣлѣя въ сумеркахъ платьемъ, вытянулась,
снявъ съ плеча руку Ольги Леонтьевны:
— Хорошо, я останусь съ вами и дядей Петромъ
навсегда, замужъ мнѣ не хочется—я шутила.
— Ахъ, не то говоришь!—съ отчаяніемъ толкнула
Ольга Леонтьевна дѣвушку, — Вѣра, развѣ жертвы
нужны, развѣ мы старики примемъ жертву отъ тебя>
ты же красавица; Исусе Христе, умъ за разумъ захо­
дить, ерунду плету.
— Что же вамъ нужно?
— Вотъ! спрашиваетъ, какъ ножомъ отрѣзаетъ; да
развѣ одной мнѣ счастье ты можешь дать, развѣ
для монастыря родилась?...
— Хорошо,—сказала Вѣра, подумавъ,—я выйду за
Никиту.
136

Ольга Леонтьевна всплеснула руками, но походка
ея, когда она выходила, была веселая.
Пришелъ, очевидно ею позванный, Никита, и робко
сталъ у печки, темнѣя на холодныхъ изразцахъ.
— Никита,—спросила Вѣра, ты ходилъ сегодня на
охоту?
— Я никогда не охотился еще, Вѣрочка.
— Ахъ, да; ну, что же; печи скоро станутъ топить
соломой.
— У насъ, Вѣрочка, не соломой топятъ, а дровами.
— Холодно мнѣ; я бы пошла къ себѣ, а ты ска­
жи Марфушѣ лампу заправить и передай съ ней книж­
ку, только не особенно интересную.
— Хочешь журналъ?
— Нѣтъ... ну, все равно... смотри, какъ въ саду тихо...
Подойдя, Вѣра взяла Никиту за голову и гу­
бами коснулась лба, а опъ, не успѣвъ поймать ея руки,
смотрѣлъ на темноту двери, за которой, легко шурша,
скрылось милое платье.
Уронивъ руки, лежала Вѣра на низенькомъ канапэ,
обитомъ голубымъ штофомъ, затѣиенная легкими
ширмочками отъ свѣта лампы, когда негромкій, по
властный нозвалъ изъ сада голосъ Сергѣя...
Вѣра помедлила, волнуясь, и, подойдя къ окну,
сердито прошептала:
— Ты зачѣмъ?
— Можно къ тебѣ?
— Нѣтъ!—и отъ лица Сергѣя были близко темные
ея невеселые глаза...
— Ну такъ я самъ
И онъ вскочилъ на подоконникъ:— намъ нужно
поговорить, я скоро уѣзжаю...
Вѣра молчала и, глядя въ упоръ, Сѣргѣн вдругъ
усмѣхнулся; ноздри ея вздрогнули; упершись въ
подоконникъ ладонями, сказала она быстро:
— Что тебѣ нужно? Уйди!
Ссргѣй взялъ ея руку, и поцѣловалъ; притяиувъза
137

талію, поцѣловалъ еще разъ въ шею, гдѣ завивались
волосы,—не гони, не будь злая.
Вѣра, закрывъ глаза, молчала, только по лицу ея
словно скользили темныя молніи.
— Я люблю тебя, развѣ не видишь; Вѣра, зачѣм ь
ты хотѣла свадьбы, къ чему открытость; я буду при­
ходить по вечерамъ, столько прелести любить тайно...
Вѣра коротко вздохнула, положивъ на плечо Сер­
гѣя голову.
— Ты не сердишься? понимаешь, мы не можемъ
пожениться...
Онъ гладнлъ ее дрожащей ладонью, цѣловалъ
лицо: — впусти меня къ себѣ, я потушу лампу.
— Нѣтъ, нѣтъ!
Вѣра протянула руку, но онъ спрыгнулъ на
коверъ, завернулъ лампу, дунулъ и привлекъ дѣвушку,
сѣвъ на капапэ.
— Почему ты молчишь? Не бойся... Я поцѣлую
твои ноги.
— Нѣтъ! —Вѣра одергивала платье,—не трогай меня.
Сережа, я ослабѣю.
— Я задыхаюсь, ты нѣжная,—и, быстро разстегнувь
кофточку, прижалъ губы къ нагой спинѣ.
Вѣра вытянулась и медленно, съ трудомъ, словно
отрывая отъ сердца слова, сказала:
— Оставь! Сегодня я дала слово Никитѣ; я невѣста...
— Пусть, Никита твой мужъ, не все ли равно, а
я—любови и къ.
— Сережа, что ты говоришь?
— А что?— Сергѣй смутился немного,— глупенькая,
въ томъ нѣтъ грѣха: ты любишь не его и не ему от­
дашься... Такъ всѣ дѣлаютъ...
— Сережа, ты шутишь?—Вѣра поднялась, все еще
не вырвавъ руки изъ рукъ Сергѣя.
— А тетя Оля развѣ не имѣла любовниковъ? вотъ
еще, добрый десятокъ; помнишь лѣсничаго, пьяницу,
она съ нимъ въ мужицкой избѣ цѣлый мѣсяцъ ку­
тила.
138

Задыхаясь, стояла Вѣра, кусая губы и сдержнва­
валась и, обезсилѣвъ, упала въ уголъ канапэ, и
рыдая, прятала лицо и руки въ подушку­..
— Какъ унизительно... за что...
А Сергѣй налилъ воды въ стаканъ и, расплескавъ,
побѣжалъ къ Ольгѣ Леонтьевиѣ, страшась будушаго.
IX.
Хотя въ домѣ объ этомъ не говорили, и Никита
не сд ьлалъ формальнаго предложенія. но всѣ, и дворня,
и родственницы и Рѣпьевы готовились къ свадьбѣ,
называя невѣсту и жениха.
Выписанная изъ города швея, похожая на англій­
скую собаченку съ выпуклыми глазами, шила на ма­
шинѣ приданое въ комнатѣ Ольги Леонтьевны, ко­
торая, обсуждая, какою гладью вышить рубашку>
смотрѣла всегда на одинъ зубъ у швеи, отъ частаго
перекусывапья нитки выщербленный желобкомъ.
Вѣра съ утра ложилась на канапэ и, держа книгу
открытой, глядѣла въ окно на садъ, на синюю воду
пруда, па желтые, зеленые и темные квадраты полей;
задумчивая, одѣтая всегда въ бѣлое платье—дѣвичій
трауръ.
Никита, робѣя оставаться съ нею одинъ на одинъ,
хотя и привѣтливой, но молчаливой, поѣхалъ съ
Ольгой Леонтьевной въ Симбирскъ, гдѣ у ювелира
чистились фамильныя драгоцѣнности; ими тетка Ольга
хотѣла немного порадовать Вѣру.
А Сергѣй пропадалъ всѣ дни на охотѣ, ворочаясь
поздно домой съ полнымъ яхташемъ и пахнулъ лѣ­
сомъ, болотнымъ иломъ и пухомъ птицъ.
Однажды, зайдя въ топкую глушь сосѣдня го лѣса,
ирпнадлежавшаго Налымовымъ, разсѣяипо слѣдиль
онъ за копцомъ бѣлаго хвоста собаки, быстро коло­
тпвінаго папоротники вправо и влѣво, и думалъ о
ІІѢрѣ, когда она силѣла сь закрытыми глазами на
окпѣ, до боли близкая и готовпая и ускользнувшая
такъ глупо.
139

Фррр... вдругъ віллетѣлъ тетеревъ изъ подъ ка­
менной стойки, Сергѣй выстрѣлилъ па угадъ; нѣ­
сколько перьевъ закружилось между листьями, но
подраненная птица улетѣла, а невдалекѣ затрубилъ
рогъ и слышеыъ былъ зычный голосъ:—эй, ктострѣ­
ляетъ, я вамъ задамъ;— и слѣдовало крѣпкое руга­
тельство, среди шума вѣтвей.
— Мншука,—подумалъ Сергѣй, и робко оглянулся.
Въ сторонѣ на полянѣ росъ многовѣковый дубъ,
упоминавшійся во всѣхъ налымовскихъ и рѣпьев­
екихъ хроникахъ; широко раскинувъ расщепленную
грозой крону, съ которой рисовалось обычно гераль­
дическое дерево, съ дупломъ и корявыми сучьями.
Сергѣй подбѣжалъ къ дубу; на поляну вылетѣла,
задравъ морды, пара красиопѣгихъ псовъ, звонко лая;
лягашъ, скуля отъ страха, прижался къ ногамъ; Сер­
гѣй подсадилъ его въ дупло и тогда, раздвигая вѣтви,
появился верхомъ Мишука, въ зеленомъ кафтанѣ съ
мѣднымъ яерезъ плечо рогомъ, тучный и красный... п.
осадивъ коня, крикнулъ на весь лѣсъ:
— Ага, это ты, гнусъ... Ату его, улю­лю!..
Собаки, норовя укусить, подбѣжали, визжа, и
Сергѣй, подтянувшись, вспрыгнулъ на дубъ и полѣзъ
вверхъ, посматривая на арапникъ, которымъ Мишука
щелкалъ и хлесталъ по зелеиымъ вѣткамъ...
— Дядя Миша, не волнуйтесь, хихикнулъ Сергѣй,
плотно усаживаясь, —желудокъ разстроите,—и бросшгъ
желудемъ; а Мишука, запрокинувъ голову, ревѣлъ:—
Ату, его! ну, слѣзь, ну, слѣзь...
Лягашъ, высовывая носъ изъ дупла, вылъ, a foh­
чія прыгали, лая, или, сѣвъ, яростно чесали себя
лапой...
— Все равно, дядя Миша, не достанете, а только
соскучитесь, дожидаясь, и ѣсть захочется...
— Дерево велю срубить.
— Дубъ завѣтный.
— Слѣзь, пожалуйста.
но

Долго он' ругались и, когда надоѣло, Сергѣй ска­
залъ примиряюще:
— Охота вамъ, дядя Миша, сердиться, я тоже
остался съ носомъ—Вѣра то за Никиту выходить...
— Что ты! удивился Мишука.
— Чѣмъ такъ то яриться, поѣхали бы мы налѣс­
ной хуторъ... Выпили... Вино есть?
— Привезъ.
— А то найдется?
И Сергѣй, подмигнувъ, сдѣлалъ понятный жесть,
отчего, уцѣпившись за луку, принялся Мишука смѣ­
яться, глядя вверхъ.
— Ступайте­ка, дядя Миша, а я послѣ обходомъ
приду.
Мишука подумалъ, но чувствуя сильный отъ ѣзды
и волненія голодъ, свпстнулъ собакъ и ускакалъ.
На лѣсномъ хуторкѣ, въ свѣтлой избѣ на лавкѣ
Мишука уже пилъ водку съ чаемъ, когда вошелъ
Сергѣй и, ебросивъ яхташъ, сѣлъ рядомъ...
Мишука покосился:—храберъ ты, что пришелъ...
— Что дѣлить то намъ, дядя Миша; налейте­ка;
я васъ люблю...
— Разсказывай.
— Честное слово. Люблю въ васъ богатырство,
не то что отецъ и всѣ наши, полумертвые... какіе­то.
— Крамольники они.
— Нѣтъ, такъ отъ добродѣтели киснутъ... А вы
все равно, что князь въ старыя времена... Молодецъ!
Мишука, польщенный, довольно усмѣхнулся и по­
трепалъ Сергѣя по плечу:
— Ты умный мальчишка; золъ былъ я па тебя,
думаю, придетъ пить чай, уморю; такъ богатырь, го­
воришь, я... сходство есть?...
— А мнѣ, дядя Миша, хоть въ маркеры йтти...
— Что такъ?
— Денегъ нѣтъ свое дѣло начать, а служить, ярмо
тянуть—нѣтъ, merci... Хотѣлъ было ѣхать въ Транс­
вааль, да видно сорвется...
141

И Ссргѣй разсказалъ о золотыхъ розсыпяхъ, го­
рячась и завлекая размякшаго Мишуку...
Много было выпито и, когда ядреная солдатка,
за которой посылали въ село, сѣла рядомъ съ Мн­
шукой, томно опустивъ углы рта и глаза, хлопнулъ
онъ ладонью по столу, сказавъ:
— Хорошо, деньги будутъ, а, можетъ быть, и самъ
гуда поѣду.
X.
Родственники, обсуждая по всякому предстоящую
свадьбу, понашили платьевъ, готовясь къ великолѣп­
ному балу, потоіму что кто­то распускалъ слухи о
необычайности будущаго торжества.
Нѣкоторыя изъ дамъ передѣлывали старое, наме­
тывая кружево и бантики, иныя съ Нижегородской
ярмарки привезли кисеи, а тѣ, что похитрѣе, по­
сещали жену прокурора, польку Сурвилло. извѣст­
ную туалетами и легкомыслениымъ поведеніемъ, и
выпытывали у ней парижскія новости, называя ду­
шенькой и ангельскимъ лицомъ.
Любезничали дамы теперь до приторности, хотя
избѣгали m­me Сурвилло въ иное время, разсказывая
такой, напримѣръ, возмутительный случай:
Зимой прокуроръ уѣхалъ въ уѣздъ, а жена устро­
ила ужинъ въ гостиницѣ, пригласивъ одиихъ муж­
шинъ, явившихся тайно, нѣкоторые даже съ задняго
крыльца проползли. Кавалеры перепились до того,
что ихъ выносили, заверну въ въ мокры я простыни;
а, когда внезапно пріѣхавшій мужъ отворилъ дверь
номера, въ комнатѣ колыхался сизый дымъ, на коврѣ
лежала разбитая гитара, и въ безчувствіи на кровати
жена, совершенно нагая, обнимала пустую бутылку
отъ шампанскаго...
Прокуроръ повелъ носомъ, громко плюнулъ и съ
тѣми же лошадьми ускакалъ въ уѣздъ.
Съ очаровательной любезностью m­me Сурвилло,
цѣлуя дамъ въ щечки, раскрывала тайны туалетовъ;
совѣтовала шить платье такъ, чтобы, отстегнувъ одну
142

кнопку, падали сразу всѣ до одной юбки къ погамъ,
идя навстрѣчу нетерпѣливости поклошіиковъ.
О поклонникахъ говорила она просто, какъ о ку­
шаньяхъ и, немного скандализоваішыя дамы, упива­
лись ея словами, вес таки въ тайникахъ сердца не
рискуя нарушить супружескій завѣтъ...
Городъ оживился, начиная съ пьяницы сапож­
ника, косматая голова котораго въ окошкѣ всѣмъ
надоѣла, до юнкеровъ, приготовлявшихся лихо тан­
цевать; отряжали ихъ ротами и полуротами на балы,
вбивая въ стриженныя головы, что нельзя разинувъ
ротъ стоять у стѣнки, когда у дамъ нѣтъ кавалера,
и ухъ какъ топали ногахчи юнкера, пропачивая на­
сквозь казепиыя куртки съ краснымъ кушакоічъ.
Одна только Ольга Леонтьевна, бѣгавшая, въ со­
провожденіи Никиты, изъ магазина въ магазинъ,
безпокоилась втайнѣ, ожидая случайностей, и торо­
пилась до заката попасть на паромъ черезъ Волгу и
домой.
Никита поспѣшно сѣменилъ короткими ноіаміг,
дожидался у дверей магазиновъ тетку, тоскливо по­
глядывая на многоводную рѣку, съ торопливыми
пароходиками вдали, медленнымъ караваномъ бар­
жей, плотами, похожими на островки, рыбачьими
лодками, парусами и селомъ на томъ берегу.
Тамъ одна оставалась Вѣра, блуждая, можетъ быть,
по пустымъ комнатамъ, или вышла на балконъ; обло­
котясь, срывала лепестки отцвѣтающей эпомеи, и ду­
мала, не въ силахъ глубоко вздохнуть, о пустынной
грядущей своей жизни,..
— Вотъ вы гдѣ, иаконецъ, Никита Петровичъ, я
рада, поздравляю васъ съ очаровательной певѣстой.
M­me Суввилло подала руку, высоко ее приподнявъ,
а другой подобрала платье, изогнулась и томно гля­
дѣла исподлобья...
— Я съ тетей,—сказалъ Никита,—вы, можетъ
быть, ее...
— Это смущенье на лнцѣ я такъ понимаю, но,
143

знайте, — она погрозила пальчикомъ;—нельзя быть
строгимъ съ женой, въ васъ я вижу деспота... Ахъ!—
и она, смѣясь, прижалась къ Никитѣ, окутывая за­
пахомъ духовъ и пудры...
Никита, думая, что она упадетъ, придержалъ ее за
талію, но вышла Ольга Леонтьевна изъ магазина, мгно­
венно сдѣлавъ рѣшительное лицо...
Остановились прохожіе и мальчишка съ лоткомъ
— Ольга Леонтьевна,—запѣла Сурвилло,—я дѣ­
лала Никитѣ комплименты.
— Не нуждается онъ въ нихъ, матушка,—сказала
ОльгаЛеонтьевна, подавая концы пальцевъ.—Ъдемъ­ка
батюшка, и такъ запоздали...
И уже трясясь на извозчикѣ подъ гору, спро­
сила:— о чемъ ты съ бабенкой любезиичалъ? стыдно,
женихъ...
— Ахъ, тетя, всѣ рады и веселы, а Вѣра не лю­
бить меня.
— Не разговаривай, грохотъ такой, все равно не
слышу...
Подъ горой у перевоза, гдѣ стоятъ пахнущіе сѣ­
номъ и дегтемъ воза, мужики галдятъ неизвѣстно
о чемъ, держа лошадей за поводья, продавецъ въ
фартукѣ, расхаживая между телѣгъ, продаетъ пи­
рожки, и въ бакалейной лавченкѣ зажгли фонарь,
уже темно, а на горѣ горятъ еще старымъ золотомъ
луковицы церквей и слышна изъ сада музыка. •
Медленно, огибая дугу, приближается къ берегу
паромъ, полный, какъ муравей никъ, головъ, дугъ,
конскихъ гривъ, на возахъ бабъ и мальчишекъ.
Заскрипѣли связки прутьевъ у борта, конторку
качнуло и съ шумомъ, въ безпорядкѣ, стали выѣз­
жать испугаиныя лошади, по дереву топая подко­
вами.
За возами, прижимаясь къ оглоблямъ коренника
и фыркая, прогремѣла тройка горячихъ коней, sa­
пряженныхъ въ плетушку и, вынеся на песокъ, мягко
144

зашуршала колесами; .метнувшись къ экипажу, крик­
нула Ольга Леонтьевна дикимъ голосомъ:—Вѣра!
Вѣра быстро оглянулась, а кучеръ оеадилъ ко­
ней.
— Что съ тобой, лица нѣтъ, случилось что­ни­
будь?
Ольга Леонтьевна, толкая народъ, протискивалась,
пожелтѣвъ вся и моргая.
— Нѣтъ,—сказала Вѣра,—я не за Вами, я прока­
титься... Голосъ ея задрожалъ:—до свиданья!
Молча, ухвативъ коренника за узду, повернула
Ольга Леонтьевна коней обратно и, приказавъ Ни­
ките иттп сзади, сѣла въ телѣжку, обпявъ крѣпко
дѣвушку рукой...
— Зонтпкъ гдѣ?— сказала она и раскрыла,—не къ
чему, — и закрывъ, сунула подъ козлы...
А Вѣра, низко склонивъ голову, закуталась въ сѣ­
рую шаль, вздрагивая иногда, и присмирѣла.
XI.
Три дня и три ночи шумѣли родственники въ
гостиницѣ Краснова; въ корридорѣ висѣлъ чадъ отъ
табачнаго дььма и ѣды, и буйные крики всю ночь выле­
тали изъ иомеровъ, гдѣ рѣзались въ карты полураз­
детые помѣщики, выпивая огромное количество вина,
бутылки отъ котораго складывались тутъ же въ углы
для изумленія вновь приходя щихъ.
Очумѣлые половые бѣгалн по грязпымъ полови­
камъ и на площади передъ окнами часто собирались
зѣваки, привлеченные свѣтомъ и шумомъ, и говорили
съ уваженіемъ:—Заволжье гуляетъ...
Дамская половина, куда обезсиленный, съ чадной
головой, перебрался Никита, тщетно стараясь быть
героемъ трехдневпаго торжества, помѣщалась въ про­
тпвоположномъ крылѣ двухэтажнаго зданія гости­
ницы, и никто изъ дамъ не осмѣливался приходить въ
мужскую, такъ какъ по ночамъ устраивались тамъ
кавалерійскія аттаки.
145

1С

Сергѣй и Мстиславъ Ходанскій—отставной кор­
петь, во главѣ молодежи, всѣ въ ночномъ бѣльѣ, сади­
лись на стулья верхомъ и, обнаживъ сабли, ѣздили
но корридору, строясь въ колонны, дѣлали аттаки на
любопытныхъ и брали прислуживающихъ дѣвушекъ
въ плѣиъ.
Иногда, подговоривъ пожилыхъ дядюшекъ освѣ­
житься, вели ихъ во дворовый садъ и, подсадивъ
какого­нибудь толстяка на тонкое дерево, просили
раскачаться... Толстякъ, показывая силу, раскачивался,
и деревцо, сломанное у корня, валилось на землю.—
Это называлось, неизвѣстно почему, „на полчасика
поставить самовэрчикъ".
На четвертыя сутки весь Симбирскъ какъ бы по­
плылъ въ винномъ чаду; но, наконецъ, пріѣхала Ольга
Леонтьевна съ невѣстой и Оратомъ и много нужно
было ушатовъ воды, — освѣжить хмѣльныя головы;
но къ двумъ часамъ, хотя и поддерживая другъ друга
подъ локти, всѣ прибыли въ соборъ...
Во время службы Мстиславъ Ходанскій и Сергѣй,
одѣтые во фраки, держали вѣнцы надъ невѣстой,
блѣдной и молчаливой, и надъ женихомъ, приложа
ладонь къ уху, переспрашивающимъ священника;
Ольга Леонтьевна поглядывала на родственниковъ
очень строго, обуздывая только этимъ „разыгравшихся
жеребцовъ", которые начинали уже отпускать словечки;
Петръ Леонтьевичъ тихо молился, улыбаясь въ сѣдую
бороду; Натушекъ, Шушу и Бебе, въ бѣлыхъ платьяхъ
съ букетами, опустили глаза и сложили губы, оскорб­
ленныя выскочившей замужъ безприданницей и непо­
шітыя людьми.
Чинно и въ порядкѣ прошелъ обрядъ, и молодые,
извиняясь, что не останутся пировать, проѣхали па
пароходъ...
Тамъ всѣ выпили шампаискаго, бокалы бросили
въ воду, крикнули три раза ура! и пароходъ отчалилъ.
Никита махалъ платкомъ, а Вѣра закрыла рукой
глаза...
146

Въ разгарѣ пира, когда прыщавый юноша въ чи­
новничьемъ сюртукѣ что­то принялся говорить о
ласточкахъ, которыя улетѣли, съ шумомъ лакеи от­
ворили дверь, и въ залу важно вошелъ въ синей под­
девкѣ Мишука, обведя сидящихъ осовѣлымъ взгля­
домъ. Всѣ встали. Ольга Леонтьевна тревожно накло­
нилась къ брату, но спокойно подошелъ къ рукѣ ея
Налымовъ, поцѣловалъ Петра Леонтьевича, не успѣв­
шаго отереть салфеткой усы, и, больше ни на кого не
глядя, сѣлъ у стола, наливъ себѣ большой стаканъ
водки... У всѣхъ отлегло. Мишука выпилъ графинъ,
съѣлъ судака, гуся и еще чего­то и только тогда
сказалъ:
— Хотя племянница меня и обидѣла и этотъ вотъ
ея шурипъ, обиды не хочу помнить, пью здоровье и
дарю лѣсъ отъ Чермашни до Собачьяго Лога, а самъ
я скоро помру.
Послѣ обѣда, когда въ залѣ настраивался оркестръ,
кавалеры пили ликеры въ гостиной, тупо и безъ
уваженія глядя на дамъ; дамы у оконъ щебетали,
отряхивая пальцами кружевныя оборки; а Сергѣй дер­
жалъ Ходанскаго за пуговицу фрака и, плеща изъ
рюмки, нетвердо говорилъ:
— Стива, твою сестру я люблю, и она меня лю­
бить, а замужъ вышла для отвода глазъ...
Мстиславъ, высокій и мускулистый, стоялъ, отки­
нувъ орлиную свою голову съ черными бакенбардами,
блѣдный отъ вина и нахальный...
— Что, ты, кажется, не въ мѣру пьянъ.
— Стива,—схвативъ его за полу фрака, шепнулъ
Мишука, сидя на диванчикѣ,—плюнь Сережкѣ въ глаза,
онъ подлый хамъ...
— Я это вижу! —сказалъ Мстиславъ, бѣлые и ров­
ные показавъ зубы.
Сергѣй засмѣялся невесело, но, догадавшись, что
его оскорбили, толкнулъ Мстислава: — ты мнѣ от­
вѣтишь.
— Скандалъ, скандалъ,—заговорили кавалеры.окру­
147

10*

жая противников!?;—скандалъ, скандалъ,! — зашептали
дамы у оконъ, обмирая отъ интереса; а Мишука,
вставъ, сказалъ громко:—дѣло кончить можно дуэлью.
Вечеромъ въ иомеръ Налымова пришли двое мо­
лодыхъ людей отъ Ходанскаго и секунданты Сергѣя
принесли ящикъ съ пистолетами; всѣ, стоя у стола,
«осуждали мѣсто и время поединка, выпивая рюмки,
въ которыя Мишука подливалъ коньякъ.
— Ерунда,—сказалъ Мишука, —куда мы ночью по­
ѣдемъ, пускай дерутся здѣсь.
Секунданты переглянулись, подумали, и выпили
всѣ сразу, молвивъ:—идея!­ ­и удалились за противни­
ками.
Сергѣй вошелъ блѣдный, озираясь кругомъ.
Мишука похлопалъ его по плечу, подведя къ бу­
тылкѣ:—Выпей­ка передъ смертью...
Мстиславъ Ходанскій во фракѣ, съ цилиндромъ
па затылкѣ и въ высокихъ ботфортахъ, остановился
въ дверяхъ, помахивая стекомъ:
— Идемъ,—сказалъ онъ...
Мишука его обиялъ:
— Здѣсь, на этомъ мѣстѣ, прольешь ты кровь...
Ахъ, Стива!
— Хорошо, —сказалъ Мстиславъ,—начнемте...
ГІротивнпковъ развели въ углы, и Мишука мѣ­
ломъ пачертилъ крестики на лѣвыхъ лацканахъ фра­
ка:— Стрѣлять сюда...
— Нѣтъ, — сказали секунданты, —сюда,— и поста­
вили кресты на правыхъ лацканахъ.
— Не понимаете, вотъ куда,—­крикпулъ Мстислав ь
и, повернувшись, пачертилъ кресты сзади...
— Ты, ты, —завизясалъ Мишука, захлебываясь...—
ставь ихъ иосомъ въ уголъ, пусть стрѣляются через ь
плечо... Вотъ такъ, давай пистолеты... теперь слушай
команду—разъ...
— Постойте,—с казалъ одгшъ,меиѣе всѣхч, пьяный
секуидангь, надо предложить мириться...
— Ну ихъ...
КЗ

'— Пусть стрѣляетъ.
■ Сергѣй, положивъ пистолетъ на плечо, качнулся
и, бормоча несвязное, упалъ лйііомъ къ стѣнѣ.
— Упился ,—крикнулъ Мишука, —что дѣлать?
Мстиславъ, обернувшись, выстрѣлилъ въ гор­
лышко бутылки. Сизой струен потянулся дымъ, и,
захвативъ его носомъ, Мишука чихнулъ...
— Шампанскаго, — крпкнулъ онъ;—да подавать
лошадей, всѣ ко мнѣ ѣдемъ; а этого въ кошму за­
вернуть и въ ноги... у меня дострѣляются...
Скоро тройки съ гикомъ и свистомъ пронеслись
по мирнымъ улицамъ города, и обыватели, любопыт­
ствуя, всматривались въ ночную темь, говоря заспан­
ны мъ своимъ жепамъ:
:— Заволжье гуляетъ съ Налымовымъ.
XII.
Жарко ' натопленныя печи, легкій запахъ вымы­
тыхъ половъ, зимній свѣтъ сквозь морозныя стекла
и тишина опустѣвшаго дома покоютъ увядающую
жизнь Ольги Леонтьевны, и тихо улетаетъ время за
письмами, разговорами вполголоса, ожиланіемъвѣстей.
Въ гостиной у столика, въ видѣ почки съ инкру­
стаціей, исписываетъ старая тетка хрустящіе листки
крупнымъ почеркомъ, откидываясь иногда въ кресло,
и думаетъ больше о Сергѣѣ, рѣдкія письма котораго
пахнуть солнцемъ и морскоіі водой.
— «Милая тетя, я теперь въ Египтѣ, карабкаюсь
па пирамиды, ищу въ пескѣ всякую дрянь. Здѣсь
очень дешевы муміи и, слушай, что можно устроить...
Привезти какую­нибудь фараоныну въ Россію, зако­
пать въ лѣсу и посыпать фосфоромъ... Мѣсто это по
кочамъ свѣтиться будетъ. Пойдугь слухи; монахи
наѣдутъ; лѣсокъ то я имъ и продамъ; сунутся они
раскапывать—мощи; гостиницу, конечно, построютъ,
и' вотъ, когда начнетъ собираться народъ, покажу
мопахамъ кусочекъ отъ муміи съ моей печатью:—
пожалуйте' сто тысячъ...
149

Видишь—недурной я Коммерсантъ. Сообщи также
дядѣ Мишѣ, что иослалъ ему, какъ онь просилъ,
живого крокодила въ банкѣ съ водой»...
Ольга Леонтьевна долго смѣется надъ глупыми
шалостями Сергѣя и зоветъ брата...
Розовый и сѣденькій приходить Петръ Леон­
тьевичъ весь въ опилкахъ и, склоняясь, слушаетъ
письмо.
— Не нравится мнѣ это, —говорить онъ,— Сережка
всегда былъ безбожникъ, а теперь кощунствуетъ...
Скажи ему, чтобы не писалъ такія письма, а я за
него сегодня помолюсь; да и ты, Оленька, не очень
усердствуешь, смотри, скоро поздно будетъ...
— Да, поздно, —говорить Ольга Леонтьевна, глядя
на бѣлыя поля, на медленный обозъ вдалекѣ,—ступай,
братецъ, выпиливай.
И,, вздохнувъ, принимается за письма къ Сер­
гѣю и Вѣрѣ.
— «Милая Вѣрочка, я понимаю эту постоянную
грусть: она происходить отъ ожиданія ребенка, но
послѣ, когда станешь матерью, успокоишься,— это такое
счастье.
А Никита, вѣдь, очень нѣжный и несчастливый.
Ты пишешь — онъ утомляется на службѣ, все
молчитъ и не спить ночью; пожалѣй его, Вѣрочка;
или ходите въ театръ; говорить, Александринскій те­
атръ очень интересный; заводите знакомыхъ—нельзя
же, никого не видя, вдвоемъ сидѣть на Петербург­
ской Сторонѣ да слушать, какъ вѣтеръ воетъ, этого
у насъ въ Рѣпьевкѣ достаточно.
Воть, посмотри на дядю Петра—спокойный и яс­
ный, только очень я тому безпокоюсь, сталь по ночамъ
видѣть свѣтъ и утромъ встаетъ восторженный; рѣже
сталь выпиливать, хотя нридумалъ какую­то пищалку
отъ комаровъ—отъ ея писка комары должны посѣсть
на листья и умереть съ голоду, такъ какъ иесмогутъ
летать... Хогвла бы и я успокоиться, да Богъ видно
150

не допустилъ, начиталась смолоду всякихъ кНи­
жекъ.,.
А ты пораздумай, можетъ быть, ко всенощной
походишь...
Дѣвчонку, которую тебѣ послала, держи въ стро­
гости, спрашивай отчетъ, иначе, если изворуется,
виновата будешь ты».
Гаснуть зимніе дни, смягчая снѣгъ полей опало­
вымъ закатомъ, и Ольга Леонтьевна съ братомъ, сидя
близко другь около друга на концѣ длиннаго стола,
пьютъ чай, и слышеііъ въ большой столовой только
звоыъ ложечки о стаканъ.
Въ одинъ изътакихъ вечеровъ пріѣхалъ нарочный
съ запиской, каракулями нацарапанной на клочкѣ
бумаги:— «Пріѣзжайте, Михаилу Ивановичу плохо, хо­
четъ видѣть васъ»...
Ольга Леонтьевна торопливо собралась и поѣхала
къ Налымову по сугробамъ и ухабамъ въ морозномъ
сумракѣ, мертвенномъ отъ полной, съ тремя радуж­
ными кольцами, луны...
За полночь сани, скрипя, остановились у Налы­
.довскаго крыльца, на которомъ стояла высокая дѣ­
вушка, кутаясь въ бѣлую шаль.
Съ трудомъ разгибая ноги, поднялась Ольга Леон­
тьевна въ сѣни и, оправляя шелковое платье, спро­
сила:—Гдѣ же больной?
Дѣвушка, идя впереди, отворяла одностворчатыя
двери, оглядываясь; подошла борзая сука и ткнула
холоднымъ носомъ въ ладонь; Ольга Леонтьевна по­
­гладила собаку, а дѣвушка сказала спокойно:— Сюда,
въ столовую, они ждутъ.
У стола, подъ лампой, увидѣла тетка Ольга Ми­
шуку, раздувшагося до нечеловѣческаго вида; об­
лѣзлая голова его лоснилась, желтыя, словно налитыя
масломъ, щеки закрыли глаза, подъ локтями и под­
держивая грудь и затылокъ привинчены были къ
креслу деревянные бруски, на которыхъ, опустя опух­
шія кисти рукъ, внсѣлъ онъ, тяжело отдуваясь.
151

— Мишенька, ■— воскликнула Ольга Леонтьевна,
подбѣгая,—до чего ты себя довелъ...
■ — Сестрица, —съ трудомъ сказалъ Мишука,—спа­
сибо.
И, подолгу глотая воздухъ, дышалъ.
— А я все сижу; лежать не могу. Водянка...
—■ Гиіетъ у нихъ въ груди,—сказала Клеопатра.
На нечистой скатерти стояла тарелка съ ѣдой, усы
Мишуки и щетинистый подбородокъ испачканы жи­
ромъ...
■ — А ты все ѣшь?— всплеснулась Ольга Леонть­
евна,— доктора то звали?
И сѣвъ на стулъ, вскочила испуганно:
— Это что за гадъ на столѣ.
— Крокодилъ,— сказалъ Мишука,—Сережка при­
слалъ; подохъ сегодня, значить и я...
Въ ужасѣ, сжавъ руки, глядѣла Ольга Леонтьевна
то на звѣря, то на Мишуку; а, стоя у буфета, мол­
вила Клеопатра спокойно:
— Докторъ былъ, сказалъ, что помрутъ сегодня
или завтра.
— Зав. ..зав. ..зав... — сказалъ Мишука, поднявъ
брови.
Клеопатра быстро достала изъ буфета завѣщаніе
и стала читать, наклонясь къ лампѣ:
«Поля, лѣса, хуторъ, пахотныя земли и пустоши
отходятъ дальней родственницѣ Вѣрѣ Ходанской,
которой дано на соотвѣтствующую сумму векселей;
денегъ пятнадцать тысячъ дарить дѣвкѣ Марьѣ Шй­
тиковой, по прозванію Клеопатрѣ, за вѣрпость ея
около умпрающаго, а ближайшіе родственники не
получать ничего»...
— Псы они,— оживясь, молвилъ Мишука,—родня­то
Ольга Леонтьевна, строго поджавъ губы, выслу­
шала чтеніе до конца, поблагодарила и подивилась,
отчего Вѣрѣ такая честь.
— Обезчестить хотѣлъ, —сказалъ Мишука,— за это
и дарю.
152

— Обезчестить, — всполохнулась Ольга Леон­
тьевна, —что?
— Черезъ нее насъ всѣхъ выгнали ночью,—усмѣх"
нулась Клеопатра.
— Да какъ ты посмѣлъ,—Ольга Леонтьевна по­
спѣшпо совала въ ридикюль очки и носовой пла­
токъ,— за гадость свою вотчинами отвязаться хочешь...
Да ты въ умѣ?.. Ногой стоить въ гробу, а пакостни­
чаетъ... Дай­ка завѣщаніе... Вотъ тебѣ...
Она, секунду помедливъ, рванула бумагу и бро­
сила Мишукѣ въ лицо:—Прощай.
Клеопатра вскрикнула. Мишука, глядя, какъ немощ­
ная собака, задышалъ часто, закативъ глаза, и захри­
пѣлъ... Клеопатра, заткнувъ уши, отошла, прижимая
разорванное завѣщаніе локтемъ, а Ольга Леонтьевна
обернулась въ дверяхъ...
— Батюшки, да онъ кончается...
Мишука приподнялся весь, такъ что, сломавшись?
съ шумомъ упалъ брусокъ; закинувъ голову, опустился;
кровь отлила отъ землистаго лица его и изъ носа и
рта потекла сукровица.
— Молись, молись, Мишенька, — зашептала, под­
бѣгая, Ольга Леонтьевна и, ставъ на колѣни, прижа­
лась головой къ креслу.
— Ііынѣ отпущаеши раба твоего...
За дверьми негромко и протяжно завыла сука;
Клеопатра, вскрикпувъ, убѣжала...
Когда, съ трудомъ собирая силы, поднялась Ольга
Леонтьевна, опустивъ низко голову, сидѣлъ неживой
Мишука, и открылись стеклянные, спокойные его
глаза...

153

QLAOPt) СОЛО ГУ DD

СТИХИ

] .

Въ душѣ моей затхлая .мгла,
Въ ней древо соблазна сокрыто.
Цвѣтенье его ядовито,
Отравлена злая смола.
Колышатся вѣтви,
И листья на нихъ
И льется больной
Печали, истомы и

какъ тѣіш,
не шумять,
аромать
лѣни.

II если восходить луна
ІІадъ мертвой моею пустыней, —
На вѣтвяхъ повиснувшій иней
Освѣтитъ печально она.
Внизу же, гдѣ шепчутся воды,
Гдѣ всходитъ таинственный стволъ,
Сндитъ, безобразенъ и голъ,
Растлѣнный хулитель природы.

Какая тягостная встрѣча!
Какая грусть и суета!
Зачѣмъ, судьбѣ протпворѣча,
Ты все борьбою занята?
157

Нерасторжимы эти звенья,
Тебѣ навѣки быть рабой.
Лежатъ­же тяжкія каменья
Покорно въ гулкой мостовой,—
Не прекословятъ­же ступени,
Когда, всходя отъ сѣыи къ сѣни
Иль нисходя, по нимъ идутъ,—
Не прекословить листъ дрожащій,
Когда рукою злой и мстящей
Его съ другими съ вѣтки рвуть.
■)■

О, покорись, пока пе поздно
Пока не мипулъ ясный день,
Пока на долъ не пала грозно
Всеусмиряющая тѣнь!
Судьба была неумолима,
Но знаю я,—вина—моя.
Пройдите съ отвращеньемъ мимо.
И это горе вызвалъ я.
Я зналъ святое превосходство
Первоначальной чистоты,
Но въ жизни воплотилъ уродство
Моей отравленной мечты.
Когда окликнулись впервые
Другъ другу птичьи голоса,—
Когда на сказки заревыя
Смѣялась первая роса,—
Когда отъ счастья задрожала
Еще невинная змѣя,—
Вложилъ отравленное жало
Въ лобзанье устъ змѣиныхъ я.
158

Я былъ одинъ во всей природѣ,
Кто захотѣлъ тоски и зла,
Кто позавидовалъ свободѣ,
Обнявшей дѣтскія тѣла.
Одинъ, жестокій и надменный,
На міръ невзгоды я навлекъ.
Несовершенства всей вселенной
Въ вѣкахъ лишь только мнѣ упрекъ.

О, злая жизнь, твои дары—
Коварные обманы.
Они обманчиво пестры,
И зыбки, какъ туманы.
Едва успѣетъ расцвѣсти
Красы плѣнительной избытокъ,
Ужъ ты торопишься плести
Иную ткань изъ тѣхъ­же нитокъ.
Когда же смерть освободить
Того, кто выпилъ кубокъ тлѣнья,
Твое усердіе спѣшитъ
Воззвать иныя поколѣнья.
О, смерть! о, нѣжный другъ!
Зачѣмъ въ твои чертоги
Не устремятся вдругъ
И земнородные, и боги?
5­
На перепутыі бытія,
Томясь таинственной тревогой,
Стоялъ, и долго думалъ я,
Какою мнѣ итти дорогой.
159

И появились предо мной
Два духа: свѣтлый духъ мечтаній,
Сіявшій горней бѣлизпой,
И строгій духъ земыыхъ исканій.
Надежды радостной фіалъ
Отъ духа нѣжнаго я взялъ,
И на фіалѣ надпись: слава.
Не отрываясь, грезы пыо,—
И вотъ, холодная отрава
Сгущаетъ быстро кровь мою.
Я вижу, —выборъ быігъ ошибкой, —
И кубокъ падаетъ, звеня,
А геній жизни отъ меня
Летитъ съ презрительной улыбкой.
6.
Всѣ эти ваши слова
Мнѣ ужъ давно надоѣли.
Только бъ небесъ синева,
Шумныя волны да ели,
Только бы льнула къ ногамъ
Пѣна волны одичалой,
Сладко шепча берегамъ
Сказки любви небывалой.

100

ы.пиискій
ПАЛЫЙ C0DM3Ut>
ПЬЕСДМ/ПТШІЛ

ДѢЙСТЗУЮЩІЯ ЛИЦА:
Фабрикантъ матеріалозъ и приклада для дамскихъ шляпъ.
Андрей, его сынъ.
Фабрикантъ шляпныіъ формъ.
Фабрикантъ искусственныіъ цвѣтовъ.
Фабрикантъ перьевъ.
Владѣлица моднаго магазина.
Завѣдующая мастерскою въ магазинѣ.
Владиміръ, художникъ.
Елена, его подруга.
Александр ъ, доцентъ философіи.
М а р і я, его жена.
Академикъ, профессоръ философіи.
В и к т о р ъ, художникъ,
Актеръ.
Актриса.
Роза, ея горничная.
Зрительницы и зрители двухъ обозрѣній (сцены 5 и 18).
Гости и гостьи на файфъ­о­клокѣ у фабриканта.
Продавщицы и покупательницы въ магазинѣ модъ.
Участники и участницы интермедіи.
Гости и гостьи на вечерѣ у Виктора.
Предсѣдатель суда.
Присяжнне засѣдатели.
Публика, присутствующая на засѣданіи суда.
Докторъ.
Психіатръ.
Эротически помѣшанный.
Религіозно помѣшанный.
Одержимый маніей величія.

ДѢИСТВ1Е ПЕРВОЕ.
Сцена первая.
Дѣловоіі кабинета крупнаго фабриканта матеріаловъ п приклада для дам­
скихъ тляпъ. Яркое электрическое освѣщеніе. За длинныыъ столомъ, на
которомъ лежать формы дамскихъ тляпъ, раскрытые альбомы и жур­
налы модъ, засѣдатотъ слѣдующія лица: Хозяинъ дома, Фабри­
ка н т ъ шляпных ъ формъ, Фабрикантъ искусственныхъ
цвѣтовъ, Фабрикантъ перьев ъ, Андрей, Владѣлица
большого магазина модъ и Завѣ дующая мастерскою
въ этомъ магазинѣ.
Явленіе первое.
Хозяинъ дома.—Сегодня, Андрей, ты какъ­бы вто­
рично становишься совершеннолѣтнимъ. Я далъ тебѣ
окончить университетъ, путешествовать. Но довольно
учиться по книжкамъ. Пора поучиться у жизни и самому
жизнь дѣлать. Ты приглашенъ въ наше засѣданіе, какъ
равный. И повѣрь, Андрей, честь тебѣ оказана не малая.
Фабрикантъ шляпныхъ формъ.—И я когда­то
кормился у грудей наукъ и искусствъ. Эпциклопедію фи­
лософіи изучалъ или философію энциклопедіи, каюсь,
забылъ. А вотъ теперь фабрикую формы для дамскихъ
шляпъ и не каюсь. Вы, кажется, тоже по части философіи?
Андрей.—Да, я слушалъ лекціи по философіи.
Фабрикантъ шляпныхъ формъ. — Гордитесь,
молодой человѣкъ. Въ нашъ совѣтъ труднѣе попасть,
чѣмъ въ совѣтъ министровъ. Мы здѣсь вшестеромъ, а
165

теперь съ вами всемеромъ, рѣшаемъ судьбы не только
государства, но и всей Европы, Азіи, Африки, Америки и
Австраліи.
Фабрикантъ искусств, цвѣтовъ. — Скажите:
Америки, Австраліи, и такъ далѣе, и такъ далѣе. Ха­ха!
Андрей.—Вы меня, право, пугаете. Подумать можно,
что мы тутъ собираемся землю перевернуть.
X о з я и н ъ дом а.—Мы собираемся установить форму
повой модной дамской шляпы. Первой весенней шляпы
этого года. Сегодня въ королевскомъ саду распустились
первыя вербы. Зима клонится къ веснѣ. Пора подумать о
кампаніи весенней шляпы.
Андрей.— И только?
Фабрикантъ перьевъ. — Задумать и мобилизо­
вать новую шляпу дѣло не легкое. Отъ нашего сегодняш­
ияго рѣшенія зависитъ, какую подготовить солому, какія
заказать лепты, бусы, пряжки. Все это обороты милліон­
п ые. Къ дѣлу, господа.
Хозяинъ дома.—Вы мнѣ позволите, господа, въ
поясненіе сыну сказать нѣсколько словъ. Подумай, Анд­
рей. Вотъ ты выросъ въ роскоши, учился, покупалъ книги,
одѣвался, путешествовалъ на мои средства, на деньги,
которыя я добывалъ приготовленіемъ дамскихъ модныхъ
шляпъ. Такъ подумалъ ли ты когда­нибудь, что­же соб­
ственно представляетъ изъ себя эта мода, въ чемъ ея сила,
или, какъ въ книжкахъ говорится, въ чемъ ея идея?
Фабрикантъ шляпныхъ формъ. — Философія
модной шляпы. Новая тема для докторской диссертаціи.
Андрей.—Философія моды? Да на эту тему написано
у нѣмцевъ книгъ сколько хотите. Мода, ну скажемъ, это
внѣшнее выраженіе всѣхъ внутреннихъ отношеній сослов­
ныхъ и семейныхъ. Въ старину, напримѣръ, когда жен­
шины находились въ рабствѣ, мода предписывала имъ
одежды широкія, оиутывавшія ноги, мѣшавшія рабѣ дви­
гаться и бѣжать. Теперь, когда женщина освободилась
и занимается трудомъ и спортомъ, мода узаконила одежды
короткія, прилегающія къ тѣлу, удобныя. И такъ во
всемъ.
166

Хозяинъ дома.— Не то, не то... Ты все по книж­
ному, все въ сторону. То, что ты говоришь, хотя вѣрно,
по нисколько не интересно, то есть для насъ съ тобой
неинтересно. Конечно, желѣзныя дороги, автомобиль,
спортъ повліяли на форму одежды, да намъ то съ то­
бою какое до этого дѣло? Ты говоришь о разумной, не­
обходимой сторонѣ моды, а насъ съ тобою кормить ея
безумная сторона. Капризы моды—вотъ на что куплена
вся эта роскошь, на что ты воспитывался, на что будешь
царствовать въ жизни. Скажи­ка, философъ, кѣмъ и какъ,
по твоему, создаются капризы моды?
Андрей.—То есть, какъ это кѣмъ? Никѣмъ. Всѣмии
никѣмъ,—толпой, публикой, народомъ. Какъ языкъ, какъ
народная пѣсня. (Всѣ емѣются).
Фабрика нтъ шляпныхъ формъ. — Плохо­бы
намъ приходилось, если­бы мы стали дожидаться, пока
ваши всѣ и никто надумаютъ новую моду.
Хозяинъ дом а.— Да, брать, пришлось­бы намъ съ
тобой перебраться изъ этого бель­этажа на чердакъ.
В л а д ѣ л и ц а м о д н а г о магазина. — Вашъ сынъ
говорить не о модныхъ шляпахъ, но о стильныхъ.
Хозяинъ дома.—Ну, слушай. Видно, отъ книжекъ
до жизни дальше, чѣмъ отъ земли до Марса. Тебѣ, ко­
нечно, и безъ меня извѣстно, что человѣчество дѣлится на
работниковъ и посредниковъ. Работники, это—стадо, это—
они всѣ: крестьяне, мастеровые, чиновники, ученые, сол­
даты. Посредники—это мы. Они несуть намъ деньги, ко
торыя представляютъ ихъ трудъ и мысль. А мывъобмѣнъ
даемъ имъ предметы, то есть опять ихъ­же трудъ и мысль.
Понимаешь? Мы сами ничего не дѣлаемъ. Мы единствен­
ный благородный органъ въ человѣчествѣ. Мы—посред­
ники. Посредипѣ всеобщаго движенія, какъ сердце по­
среди тѣла. Къ намъ приливаетъ со всѣхъ сторонъ эпергія
и мы обратно гонимъ ее во всѣ стороны. А въ результатѣ
этого обмѣна, въ которомъ люди мѣняютъ свой трудъ на
свой­же трудъ, мы богатѣемъ, крѣпнемъ, царствуемъ.
Андрей.— Ну все это, хотя въ другомъ освѣщеніи,
давно извѣстно.
167

Хозяинъ дома.—Можетъ быть, можетъ быть. Аиз­
вѣстно­ли тебѣ, что между человѣчествомъ и нами вѣчная
вражда. Наши и ихъ интересы всегда смотрятъ врознь.
Имъ выгодно, чтобы предметы, однажды купленные, слу­
жили какъ можно дольше. Намъ выгодно, чтобы предметы
изнашивались какъ можно скорѣе и обмѣнъ ихъ совер­
шался какъ можно чаще. Война безъ перерыва и безъ
пощады. Человѣчество бьется, мечется, чтобы высвобо­
диться изъ нашего ярма. А мы налегаемъ все туже, все
туже.
А нд рей.— Все это въ порядкѣ вешей.
Зав ѣ дующая м астерскою.— Онѣ, покупательницы,
хитрыя. Представить себѣ не можете, на какія онѣ штуки
способны. Не только отдѣлку, самый фасонъ норовятъ
перемѣнить въ старой шляпѣ. Иная заказываетъ въ луч­
шемъ магазиыѣ, а у самой на сторонѣ маленькая моди­
сточка, съ которой шушукается. Оттуда цвѣточекъ, оттуда
перышко. Нельзя­ли смастерить что­нибудь.
Фабрика нтъ перьевъ.— И не говорите. Особенно
съ перьями. И красятъ, и чистятъ, и гладятъ. Берегутъ
ихъ, какъ фамильные брилліанты. Если бы не мода, то
хоть фабрику закрывай.
Владѣлица моднаго магазина. — Не только
честиыя женщины, кокотки — и тѣ норовятъ экономію
дѣлать.
Хозяинъ дом а.— Представь себѣ, Андрей, что у кого­
нибудь изъ насъ вдругъ оказалась­бы шапка­невидимка, и
мы могли­бы незамѣченные проникнуть вовсѣдома. Какъ
ты думаешь, что­бы мы сдѣлали?
Андрей.—Право, не знаю.
Хозяинъ дома. —А вотъ каждый изъ насъ знаетъ.
Мы­бы изорвали, превратили въ тряпье всѣ шляпы всѣхъ
женщинъ, чтобы завтра онѣ должны были повалить къ
намъ въ лавки и купить новыя. Къ сожалѣнію, шапки­не­
видимки не существуетъ. За то существуетъ такое чудо­
дѣйственное слово, посредствомъ котораго мы достигаемъ
той же цѣли. И это слово—мода.
А н д р е й.—Мода?
163

Хозяинъ дома.—Да, мода дѣлаетъ насъ властели­
нами жизни. Дохнетъ мола, и воздухъ чисть. Заботь объ
экономіи какъ не бывало. Посредствомъ моды мы сегодня
уничтожаемъ то, что у насъ было куплено вчера, хотя­бы
оно было разновехонькое. Если мы сегодня установимъ но­
вую форму шляпы, то этимъ мы бросимъ въ мусорную
яму дѣлыя горы кастора, шелка, перьевъ, превратимъ въ
ничто трудъ и мысль многихъ тысячъ. Трудитесь, рабы,
заново! Мѣняйте у насъ свой трудъ на свой трудъ! Укрѣ­
пляйте нашу власть! Воздвигайте наше царство!
Ан дре й.— Какже вы это дѣлаете?
Хозяинъ дома.—А вотъ увидишь. Въ этомъ все
наше искусство. Въ старомъ предметѣ мы мѣняемъ какую­
нибудь подробность, часть, придатокъ, но такъ, что весь
предметъ уже никогда не годится и необходимъ новый.
Послѣ долгихъ тщательныхъ обсужденій мы устанавли­
ваемъ капризъ дюды, которому всѣ подчиняются,—сперва
богатые, потомъ желаюшіе казаться богатыми, затѣмъ
бояшіеся казаться бѣдными, и иаконедъ бѣднота,— кру­
гами, кругами, вплоть до береговъ, до безработныхъ,
до нишихъ. Но это нашъ секреть, нашъ государственный
секреть. Публика должна вѣрить, что она сама создаетъ
капризы моды, сама предписываетъ намъ свою волю, а мы
ей подчиняемся.
Андрей.—А какъ­же вы потомъ проводите свои вы­
думки въ жизнь?
Хозяинъ дом а.— О, эта наука еще болѣе хитрая.
Когда новая мода декретирована, мы приступаемъ къ ея
осуществленію. ГІризываемъ на помощь искусство, эсте­
тику. Внушаемъ, гипнотизируемъ. Кричимъ въ печати,
въ журналахъ модъ. Обращаемся къ царицамъ моды,—
къ актрисамъ, къ свѣтскимъ женишиамъ. Раздуваемъ всѣ
страсти,—тщеславіе, гордость, зависть. Дѣйствуемъ на силу
подражательности. И все таки мы­бы не могли побѣдить,
если­бы на нашей сторонѣ не оказывалась какая­то таин­
ственная сила.
А н д р е й.—Даже таинственная?
Хозяинъ дом а. —Да, непостижимая сила, могуще­
169

ствеішая и непостижимая. Мы не знаемъ, какова эта сила,
и только видимъ, въ комъ она живетъ. Она скрывается
въ женщинѣ. Женщина—вотъ кто даетъ намъ власть надъ
дііромъ. Женщина—посредствующее звено между работ­
никами и посредниками. Мужчины­тѣ еще лягаются, гры­
зутъ удила. Возмущаются, клеймятъ пасъ эксплуататорами,
что­то затѣваютъ. Пускай. Придетъ женщина, и непокор­
ный звѣрь введенъ въ оглобли, и опять въ нашнхъ рукахъ
возжи и бичъ, и мы властвуемъ... Но все это увидишь на
дѣлѣ. Къ дѣлу, господа.
Продавецъ перьевъ.—Давно пора.
Хозяинъ дома (бсреть со стола шляпную форму).—Видишь,
пѳслѣдняя зимняя мода, третья за эту зиму. Форма тока.
Высокая, узкая. Со взмахомъ перьевъ кверху. Нѣчто вродѣ
военнаго кивера. Суживала фигуру, увеличивала ростъ.
Женщины по ней съ ума сходили.
Фа бри кантъ пе рь евъ.— Никогда торговля перьями
такъ бойко пе шла. Пѣтухи, куры, вороны,—все находило
сбыть.
Хозяинъ дома.—Сколько думаешь такихъ формъ
мы выкинули за сезонъ навсемірный рыпокъ? Мил­л­і­о­ны.
Во всѣ страны свѣта послали. Есть государства, куда эта
мода еще не достигла.
Фабри кантъ шляпныхъ формъ.—Какъ свѣтъ
отдаленнѣйшихъ звѣздъ.
Хозяинъ дома.— Но мы должны посылать въ про­
странство все новые и новые лучи. Понимаешь, что нужно
создать? Шляпу, похожую на этотъ токъ, выросшую изъ
него, но которой никоимъ образомъ нельзя выкроить изъ
этого тока. Подобную и противоположную.
А н д ре й.—Значить, нужно оставить высокую середину,
но расширить поля.
Всѣ (юромъ). Широкую, широкую. Какъ можно по­
шире.
Хозяинъ д'ома.—Поискать въ альбомахъ. Изъ этого
моря мы вылавливали не одну жемчужину.
Владѣлица мод наго магазин а. — Помните, въ
этотъ сезонъ будуіъ носить платье въ обтяжку.
170

Фабрика н тъ шляпныхъ форм ъ.—Не остано­
виться­ли на колоколѣ? Шляпа колоколъ, въ пандаиъ къ
юбкѣ­колоколу.
Владѣлица мод наго магазина.—Отъ тока къ
колоколу. Какъ будто слишкомъ рѣзко. Нужна­бы пер е
ходная ступень.
Фабрика н тъ перьев ъ (смотритъ въ альбомъ).—1 {то­то
въ родѣ рубенсовской...
Фабрикантъ искусствен и ыхъ цвѣтовъ. —
Вамъ­бы все перья, да султаны.
3 а в ѣ д у ю іц а я мастерскою (передразниваетъ).—Теперь
сударыня, носятъ шляпы, которыя дѣлаютъ лицо малень­
кое. Немножко на лобъ. Вотъ такъ. А то ваша головка
казалась длинной.
Андрей.—Насколько я понимаю, нужно нѣчто вродѣ
шляпы буровъ...
(Иослѣднія слова проносятся по собранію, какъ электрическая искра.
Чувствуется, что найдено выраженіе тѣмъ неяснымъ мыслямъ, которыя
всѣгь волновали).
X о з я и и ъ дом а.—Браво, Андрей. Ты далъ образъ.
Ты оплодотворилъ идею. Ты воплотилъ истину. Шляпа
бура. Шляпа а­ля­боеръ. Понимаешь? Нужно дѣлать такъ,
чтобы новая мода была какъ будто подсказана самой
жизнью, исторіей, политикой. Новая шляпа изъ сочувствія
къ свободѣ.
Владѣлица моднаго магазин а.—Тутъ есть ню­
ансъ­ Какъ­бы англичанки не­ обидѣлись. Онѣ—крупныя
кліентки.
Хозяинъ шляпныхъ форм ъ— Наоборотъ, иа­
оборотъ. Онѣ сдѣлаютъ жестъ великодушія. Раздавили
народецъ силой, но въ его честь украсятся новой шляпой.
Всемирное братство... Лига мира...
Хозяинъ дома.—Геніально, Андрей. Чѣмъ больше
думаю, тѣмъ больше одобряю. Ты запустилъ палецъ аъ
самый ротъ старой модѣ и заставилъ ее вырвать только
что съѣденный обѣдъ. Что­жъ, обѣдайте на здоровье
дважды, трижды въ день, только у насъ столуйтесь.
171

Ф а б р и к а н т ъ шляпиыхъ форм ъ.—Зеленоватый
и рыжеватый касторъ.
Фабрикантъ перьев ъ.—Вмѣсто султановъ эгретки.
Крупное перо въ одиночку.
Владѣлица моднаго магазин а. —Золотыя ленты...
Большія пряжки.
X о з я и н ъ дома (обращаясь съ сыну). —Форма отыскана ,
названіе дано, оттѣнки найдутся. Каждая мода должна
имѣть, по крайней мѣрѣ.три разновидности. Поля ровныя,
приподнятая, одинъ край спущенный. Понимаешь, во имя
свободы, чтобы дать имъ свободу выбора. Шляпа уже
сушествуетъ—пока въ пашей мысли. А черезъ нѣсколько
дней она станетъ силою жизни,—болѣе могущественной,
чѣмъ всѣ ваши книжки, вмѣстѣ взятьтя. Женщины—не
вымышленный Тг.тьяны иТамары, живыя женщины съ
кожей и нервами, будутъ мечтать о ней, вымаливать ее
у мужей и любовниковъ. Изъ­за нея прольются слезы,—
живыя слезы, мокрыя, соленыя. Слезы и, кто знаетъ,
можетъ быть и кровь. (Минутная пауза). Только вотъ что.
(Обращается къ Владѣлицѣ моднаго магазина). Ваши художники въ
послѣдній разъ оказались ниже своей задачи.
В л а д ѣ л и ц а моднаго магазин а.— Обычная исто­
рія. Возьмешь новаго художника, въ первый сезонъ ра­
ботаетъ, какъ слѣдуетъ, изобрѣтаетъ, создаетъ. Апотомъ,
смотришь, облѣнится, начинаетъ повторять себя.
Хозяинъ дома. —На чердаки ступайте. Тамъ ютятся
молодые геніи. Отыщите ихъ, отрывайте отъ ихъ возвьт­
шеинаго вздора, заставляйте служить жизни. Платите
щедро и выжимайте талаитъ. А черезъ сезонъ бросайте
и опять на чердаки. На небеса. Тащите ангеловъ за
крылья.
Андрей.—Есть у меня пріятель художникъ. Съ за­
датками генія. Но сильно бѣдствуетъ. (Выннмастъ карточку
и шипеть карандашомъ). Вотъ его адресъ. Пойдите къ нему.
Хозяинъ дома.— Кстати. Твой другой пріятель, фи­
лоеофъ, кто написалъ объ оправданіи женщины. Забав­
ная книжка. Ты­бы пригласилъ его въ одну изъ средъ.
172

Андрей.—Тогда придется пригласить его вмѣстѣ съ
женой. Они неразлучны.
В л а д ѣ л и ц а модиаго магазина (прячетъ карточку).
Пойду, пойду. Дай­то Богъ, чтобы у вашего пріятеля
оказались такія­же счастливыя мысли, какъ у васъ.
Хозяинъ дома.—Ну, господа. Пожалуйте въ столо­
вую. Выпьемъ въ честь нашего бурскаі о генерала. Онъ
одержалъ сегодня первую побѣду. Заслужилъ своп шпоры
и погоны.
Сцена вторая.
Мастерская Владиміра, бѣдио убранная. Столъ, заваленный рисунками и
книгами. Мольберты съ начатыми эскизами. Диванъ­оостель, кушетка. На­
лѣво дверь въ прилегающую комнату. Прямо дверь на лѣстницу. Влади­
міръ ходить но комнатѣ, гости сидятъ гдѣ попало.
Явленіе первое.
Владиміръ, Елена, Александра Марія }і Викторъ.
Викторъ.—Я не противъ литературы. Я только стою
къ ней спиной. Мнѣ, живописцу, съ ней дѣлать нечего.
Въ моихъ картинахъ также нѣтъ литературы, какъ въ
нихъ нѣтъ медицины или астрономіи.
Владиміръ.—А у меня открылись глаза на искусство,
когда я прочелъ эту книгу. (Обращаясь къ Александру). Ты ее
назвалъ оправданіемъ женщины, но она оправдываетъ
весь м­іръ.
Елена.—Что­жъ ты не благодаришь?
А л е к с а н др ъ.—Владиміръ смущаетъ мою скромность,
по мои намѣренія онъ понялъ вѣрно. Я и хотѣлъ оправ­
дать все твореніе.
Викторъ. —Я вашей книги не читалъ и по своей
лѣни, вѣроятно, читать не буду. Такъ что мои слова васъ
ебидѣть не могутъ. Но вообще я такъ же мало нуждаюсь
въ философскомъ оправдапіи жизни, какъ голодный,
дорвавшійся до хлѣба, не нуждается въ томъ, чтобы этотъ
хлѣбъ еще былъ кѣмъ­то оправданъ. Хлѣбъ долженъ быть
173

вкусенъ и свѣжъ, но оправданъ­ли онъ или нѣтъ, до
этого мнѣ нѣтъ дѣла.
Александръ.—Какія­же ваши живописныя цѣли?
Викторъ.—Какъ живописецъ, я знаю только краски
да рисунокъ. Остальное отъ лукаваго. Такъ вотъ по части
красокъ мой символъ вѣры ясенъ: къ чорту сѣрое! Къ
чорту коричневое! Надо очистить палитру отъ авгіевыхъ
заваловь итальянской и голландской грязи.
Алекса ндръ.—Ну, а рисунокъ?
Викторъ.—Мой рисунокъ—завитокъ, вьющаяся ли­
шя. Да здравствуеть все изогнутое, все ломанное.
М а р і я.— Однако, нужно содержаніе. Краски и линіи
должны что­нибудь изображать.
Викторъ.—У меня нѣтъ содержанія. Виноватъ, есть:
женское тѣло, тонкое, гибкое, вьющееся женское тѣло.
Александръ.—А знаете, вы бѣжите отъ философіи,
а философія гонится за вами по пятамъ. То, что вы ска­
зали,—свѣтлыя краски, изломанная линія, женское тѣло,—
все это очень философично. Ваша изогнутая линія, это­­
вѣчный вопросительный знакъ.
В и кто ръ. —Вотъ вы куда!
Александръ.—У грековъ волюта, размѣренпая за­
кругленность, сдержанный порывъ. У арабовъ квадратъ,
неподвижность, замкнутый обрядъ. У средневѣковья—тре­
угольники, порывъ къ небу, устремленіе въ ничто. У васъ,
модернистовъ, изогнутая линія, несмолкаемый вопросъ, но
не дерзновенно­демоническій, а жизнерадостный, въ свѣт­
лыхъ тонахъ, всепріемлющій, влюбленный въ тѣло. Вы
сами этого не зная, говорите на языкѣ философіи.
Ма"рія.—Ну что, не ожидали?
В и кто ръ.­ Толкуйте мои слова, какъ вамъ угодно.
Птица летаетъ по воздуху, а ученый подыскиваетъ ей не­
подвижное мѣсто въ своей системѣ.
Елена. — Господа птицы, вы въ такую высь подня­
лись, что васъ не видно. Спуститесь, пожалуйста, на землю.
Чѣмъ васъ угостить— чаемъ или пивомъ?
Александр ъ. — Намъ пора.
174

Марія (къ Виктору).— Еели вы врагъ только философіи,
а не философовъ, то, можетъ быть, заглянете къ намъ.
Виктор ъ. —Благодарю. Непремѣнно.
Марія.—Ахъ, да. (къ Владиміру) Андрей просилъ пере­
дать вамъ, что васъ ожидаеть какой­то сюрпризъ.
Владиміръ.—Вотъ какъ. Не люблю вашего Андрея.
Удивляюсь, какъ можете возиться съ этимъ папенькинымъ
сынкомъ.
Александр ъ.—Старый товаришъ. Да, папенька пріоб­
щаетъ его теперь къдѣламъ. Становится важной персоной.
М а р і я. — Вы къ нему несправедливы. Во­первыхъ, онъ
хорошо одѣвается.
Владиміръ. — Во­первыхъ и въ послѣднихъ. А что,
старика не видали?
Александръ.—Академикъ пропалт,. Безвыходно за­
сѣдаетъ въ Академіи.
М а р і я (къ Виктору).—Такъ они называютъ своего стараго
профессора, который всегда носитъ съ собою въ саквояжѣ
вино и ликеры. Эготъсакъи есть академія. Засѣдать въ ака­
деміи значить совершать выпивку. Ну, прощайте. Заходите.
Александръ (къ Еленѣ).—Елена, вы сегодня не улыб­
нулись. До свидашя.
(Александръ и Маріп уходятъ. Владиміръ нхъ цровожаетъ).
Явлен і е второе.
Впкторъ и Елена.
Елена. —Когда этотъ философъ разсуждаетъ, я ни­
когда не знаю, онъ ли слишкомъ уменъ или человѣчество
слишкомъ глупо.
Впкторъ.— Я чувствовалъ, хотя вы молчали, что вы
на моей сторонѣ, и былъ такъ счастливъ. Еслн­бъ вы
знали... (Возвращается Владиміръ).
Я в л е н і е третье.
Тѣ­;ке и Владиміръ.
Владиміръ.—Вотъ самый сильный умъ нашего вре­
мени. Онъ мнѣ кажется чѣмъ­то вродѣ длинной подзем­
ной галлереп, въ концѣ которой виденъ свѣтъ.
175

Викторъ.—Такъ вогь подъ чьимъ вліяпіемъ ты
измѣнился. (Къ Еленѣ, указывая на Владиміра). Когда­то онъ
считался однимъ изъ ыашихъ столповъ. Знаешь, про тебя
у насъ сложилась цѣлая легенда. Будто ты превратилъ
.мастерскую въ пещеру пустынника и ходишь нагишемъ.
Елена (съ недобрымъ смѣхомъ).—Ну, до этого дѣло еще не
дошло. Нагишемъ не ходимъ.
Викторъ.—Вижу, вижу. Не пещера, а заколдованный
замокъ. Плѣнилъ молодую царевну и прячешь ее отъ взо­
ровъ людскихъ (къ Еленѣ). Почему вы позволяете ему дома
сидѣть? Мы всѣ его любимъ. Вотъ у меня по четвергамъ
вечеромъ собираются друзья. (Вынішаетъ карточку и кладетъ на
столъ). Приходите, увидите разнаго народу.
Владиміръ.—Что­жъ, придемъ. Хочешь, Елена?
Елена (съраздраженіемъ).—Ты знаешь, я неохотно выхожу
изъ дома. Еще вечеромъ. У васъ дамы, вѣроятно, будутъ
въ туалетахъ.
Викторъ (жадно смотритъ на нее).—Въ какихъ­бы ни были
туалетахъ, вы ихъ всѣхъ затмите... Но скажи, вѣдь ты
отдался церковной живописи. А я картинъ какъ будто
не вижу. Гдѣ­же твои святые и архангелы?
В л а д и м і р ъ (неохотно, указывая на каморку).—Тамъ стоятъ
холсты, прислоненные къ стѣнѣ. Оконченные и неокон­
ченные.
Викторъ.— Что­же, недоволенъ работой?
Владиміръ.— Нѣтъ, не то. Но объ этомъ долго го­
ворить.
Елена.—Это философъ сбилъ его съ толку.
Викторъ.—Ну, не стану разспрашивать.
Владиміръ.— Нѣтъ, отчего­же. Тутъ нѣтъ секрета.
Ты говорилъ, что я былъ однимъ изъ вашихъ. Я такимъ
и остался, но пошелъ дальше, чѣмъ вы, по вашему­же
пути. Принимаю твой кличъ: долой сѣрое и коричневое.
Но почему только съ палитры? Нужно начать съ начала,
съ человѣка, съ чувства, съ мысли. Прочь изъ души все
сѣрое и грязное. Но вѣдь это и есть оправданіе жизни,—
то, что сказано въ его книгѣ. То, что открыло мнѣ глаза.
Викторъ.—Думай такъ, если хочешь.
176

Владиміръ. — Или твоя вьющаяся и ломаная линія.
Согласенъ, что въ ней нашъ стиль. Но и тутъ нужна
нѣльность. Съ чего начинали прежніе стили? Классическій,
романскій, готическій, ренессансъ? Всегда съ наибольшего,
съ начала. Съ церкви, съ дворца, а потомъ переходили
къ утвари, къ предметамъ, къ буквамъ. А вашъ новый
стиль? Вы начали съ конца,—съ виньетки, съ украшенія,
съ переплета.
Виктор ъ.—Храма не выдумаешь, если онъ не нуженъ.
Владиміръ (горячо).—Нуженъ, мнѣ нуженъ, мнѣ и
всѣмъ. Безъ храма мы будемъ жить внѣ стиля, за поро­
гомъ стиля, не родившись для вѣковъ.
Викторъ.—Нашъ стиль это свобода отъ стиля.
Владиміръ.—Стиль у насъ есть, но ключъ отъ него
не найденъ.
Викторъ.—Что­жъ, ты ищешь его?
В л а д и м і р ъ.—Ищу, ищу.
Еленам—Съ тѣхъ поръ, какъ ты ищешь, ты пересталъ
работать.
Владиміръ.—Я началъ съ религіозной живописи.
Я хотѣлъ показать, какъ наше время видитъ святость.
Благо, за моделью недалеко было ходить. (Указывая иа Елену).
На нее глядѣлъ и писалъ. И вдругъ меня поразила мысль,
что для моихъ картинъ нужны стѣны, нуженъ храмъ.
Я сталъ искать форму новаго храма. Я сдѣлался архитек­
торомъ. Тогда я понялъ, что раньше, чѣмъ построить новый
храмъ, нужно новое оправданіе міра. Я погрузился въ
мысли, въ созерцаніе, въ книги.
Виктор ъ.— Но вѣдь это все слова. Гдѣ твои картины?
Владиміръ. —Погоди, покажу тебѣ эскизы моего
храма (уходить въ боковую комнату).
Явленіе четвертое.
Викторъ и Елена.
Елен а.—Простите, я васъ ничѣмъ не угощаю.
Викторъ.—Что вы... Я истинно счастливъ. Можно
вамъ сказать правду, не разсердитесь? Вѣдь пришелъ я
сюда ради васъ.
177

12

Елена.—Ради меня?
Викторъ.—Это легенда ходитъ не о его талантѣ, а о
вашей красотѣ.
Елена.—И вы, конечно, разочаровались. Я такъ плохо
одѣта.
Викторъ.—Прочтите отвѣтъ въ моихъ глазахъ. Не
разочаровался, а испугался—за васъ. Неужели вы должны
вѣчно выслушивать эти смутныя разсужденія? Приходите
къ намъ. У насъ весело. Пьемъ, пляшемъ. Если Влади­
міръ не хочегь, приходите сами. Днемъ, вечеромъ, когда
вздумается.
Елена.—Что вы? Одна...
Викторъ.—Нельзя? Запреть? Вы такъ его любите,
что боитесь на минуту отлучиться, какъ бы онъ не уле­
тѣлъ въ свои высоты?
Елена (про себя, какъ бы отвѣчая на внутренній вопросъ).—Ко­
нечно, люблю, а то стала бы я... (Возвращается Владиыіръ, неся
нѣсколько ііодрамннковъ).
Я в л е н і е пятое.
Тѣ­же п Владиміръ.
Владиміръ (ставя подрамникъ на мольбертъ).—Вотъ.
Викторъ. —Хорошо. Странно. Краски свѣтлыя. Липіи
ускользающія.
Владиміръ.—Да, но сюжетъ. Ты ничего не гово­
ришь о сюжетѣ. Вѣдь это совсѣмъ новый. Преображеніе,
не Его, а Ея. Преображеніе дѣвы. Понимаешь? Тотъ мо­
ментъ, когда жена черезъ материнство мистически преобра­
жается и становится опять дѣвой... Посмотри на выра­
женіе лица... Что скажешь?
Виктор ъ. —Вообще, по моему, лицо въ картинѣ мѣсто
нейтральное.
В л а д и м і р ъ.—Ну, знаешь... (Раздается стукъ въ дверь).
Войдите. (Дверь отворяется и входить Владѣлица моднаго магазина,
ішшно разряженная. За нею слѣдуетъ дѣвушка съ картонкой въ рукахъ).
178

Явленіе шестое.
Тѣ­же, Владѣлица моднаго магазина и дѣвутка.
В л а д и м і р ъ.—Вы, сударыня, ошиблись дверью.
Владѣлица моднаго магазина.—Здѣсь мастер­
ская художника? Это ваше имя? (Подаетъ ему карточку).
Владиміръ.— А! Карточка Андрея. Это и есть сюр­
прнзъ. Чѣмъ могу служить?
Владѣлица моднаго магазина.— Охъ,какъ вы­
соко. Дайте присѣсть. (Садится). Мнѣ много говорили о
васъ. О вашемъ вкусѣ, воображеніи. Я хочу вамъ зака­
зать работу.
В л а д и м і р ъ.—То есть, собственно что же? Я пишу
на религіозныя темы. Вамъ нуженъ образъ?
Владѣлица моднаго магазина. — Нѣтъ, не
образъ. А вотъ... Шляпа. Дамская шляпа. (Вынимаетъ изъ
картонки форму шляпы). Видите. (Всѣ молчать изумленные). Если вы
проходили по Королевской улицѣ, то, конечно, знаете мой
магазинъ. Вотъ моя фирма. (Указываетъ на картонку).
Елена.—Кто же не знаетъ вашего магазина модъ?
Первый въ городѣ.
Владиміръ.—Но все­таки, въ чемъ собственно...
Владѣлица моднаго магазина.—Мы продаемъ
не просто шляпы, а произведенія искусства. Модистка
подготовляетъ шляпу, но нуженъ послѣдній ударъ кисти,
рука художника... Геніальность... Вотъ я и пришла вамъ
предложить сдѣлать для пробы нѣсколько рисунковъ
шляпъ... По этому образцу. Форма, ленты, перья—все
остается. Только отъ васъ требуется одна черточка, одинъ
штрихъ... Ну, ужъ это ваше дѣло. На то вы художникъ.
Если рисунки подойдутъ, вы поступите къ намъ худож­
никомъ на этотъ сезонъ. Останетесь нами довольны. Мы
не скупимся.
В л а д и м і р ъ.—Вы хотите, чтобы я дѣлалъ рисунки
дамскихъ шляпъ? Такъ я васъ понялъ?
Владѣлица моднаго магазина.—Да, для стиля­
Работы часа на два, на три въ день... А если придетъ
вамъ въ голову мысль, бантъ, узоръ перьевъ...
179

12*

Викторъ.— Вотъ тутъ тебѣ твои поиски стиля и
пригодятся.
Владиміръ. — Нѣтъ, сударыня, у меня мечты высок ія
Но на такую высоту, какъ дамская шляпа— не посягаю.
Вы—какъ я уже сказалъ—ошиблись дверью.
Елена. — Ты отказываешься? Отказываешься отъ
работы?
В л а д и м і р ъ. —Послушай, Елена, я не... модистъ. Я вы­
нужденъ отклонить предложеніе. У меня голова не тѣмь
занята.
Елена.—Теперь, теперь ты отказываешься?
Викторъ.—Скажи, Владиміръ, неужели ты серьезно
отказываешься?
Владиміръ.—Всѣми силами своей души.
Виктор ъ.—И ты не будешь жалѣть?
В л а д и м і р ъ— Нисколько. Никогда.
Викторъ (беретъ шляиу въ руки).—­Это послѣдняя мода?
Владѣлица моднаго магазин а.—Это мода еще'
не родившаяся. Мода завтрашняго дня. Величайшій
секреть.
Викторъ.—Вы позволите? Могу я сдѣлать тотъ
штрихъ, о которомъ мы говорили?
Владѣлица моднаго магазин а. —Пожалуйста.
Викторъ (обращаясь къ Елеііѣ).—Попрошу кусокъ картона
и карандашъ. (Елена съ разгирѣвшимся лицомъ уходить въ каморку
ц приносить бумагу и карандашъ. Викторъ, осмотрѣвъ еще разъ шляпу,
дѣлаетъ быстрый набросокъ карандашемъ и показываетъ владѣлицѣ мод­
наго магазина).
Владѣлица моднаго магазина.—Браво. Браво­
Вы также художникъ?
Викторъ (подаетъ свою карточку). — Какъ видите.
Владѣлица моднаго магазин а.—Это все, что мнѣ
нужно. Превосходно. Буду ждать васъ завтра въ десять
часовъ. Можете прійти
Викторъ (къ Владиміру).—Въ послѣдній разъ. Ты по­
зволяешь?
Владиміръ.— Позволяю. Благословляю. Радуюсь за
тебя.
180

Виктор ъ.—Завтра утромъ буду у васъ.
В л ад ѣ лица мод наго магазин а.—До свиданія,
господа. (Къ Еленѣ). А что, барышня, хороша шляпа?
Нравится?
Елена (въ экстазѣ созерцая шляпу). — О...
Владѣлица моднаго магазина.— Вижу по лицу,
что нравится.
Викторъ (указывая на Елену, Владимиру).—Преображеніе
дѣвы.
Владѣлица моднаго магазина.—Еще разъ до
свиданія. Не даромъ взбиралась я на этотъ чердакъ. (Укла­
дывасгь шляпу, прощается и уходить вмѣстѣ съ дѣвушкой. Владиміръ от­
крываете дверь и пропускаете обѣихъ женщинъ).
Елена (тихо Виктору).— Приду къ вамъ сегодня вечеромъ.
Сцена третья.
Будуаръ актрисы. Весеннее утро. Актриса въ неаыоарѣ и Андрей пыотъ
кофе, сидя за раннимъ завтракомъ.
Явлен і е первое.
Актриса.— Послушай, Андрей, ты меня знаешь хо­
рошо. Я не изъ сантиментальныхъ. Я живу съ открытыми
глазами.
А н д р е й.— И отлично дѣлаешь, глаза твои открытые
гораздо красивѣе, чѣмъ закрытые. Когда ты ихъ закры­
ваешь, ты похожа на деревенскую дѣвушку.
Актриса.—А ты съ закрытыми глазами похожъ на
Аполлона. Ну вотъ, когда ты спалъ, я любовалась тобой
и между прочимъ осмотрѣла твои карманы. Это что за
письмо? (Вынішаетъ изъ корсажа письмо и показываете).
Андрей (смѣется).—Опять пойманъ съ поличнымъ.
Актриса.— Нѣтъ, ты погоди смѣяться. Мы съ тобой
не на подмосткахъ, а, какъ французы говорятъ, въ городѣ.—
(Читаете письмо)— «На ваше краснорѣчивое посланіе могу
вамъ отвѣтить лишь одно: я люблю своего мужа. Ваше
признаніе меня тронуло. Но... я люблю своего мужа. Я­бы
охотно вела съ вами переписку. Но... я люблю своего
мужа». Что это такое? Новая интрига?
181

Андрей.— Брось, пустое. Тебѣ не соперница. Не из­
вѣстная актриса, какъ ты, и даже не кокотка. Не больше,
чѣмъ порядочная женщина.
Актрис а.— Благодарю.
А н д р е й.—Нѣтъ, ты со своей опытностью скажи вотъ
что: неправда­ли, женщина, которая трижды увѣряетъ, что
любитъ своего мужа, какъ будто не совсѣмъ увѣрена, чт©
любить его?
Актрис а.—Да, если­бы она его любила разъ, но какъ
слѣдуетъ, то не стала­бы тебѣ писать. Ты однако не уви­
ливай. Если ты наканунѣ новаго увлеченія, то я приму
свои мѣры.
А н д р е й. —Ревность! А я однако тебя не попрекаю
рыжеволосымъ комикомъ. Хотя за кулисами только и
шепчутся, что о вашей интрижкѣ.
Актриса. — Послушай, Андрей, будемъ благоразумны.
Ты знаешь мои правила. Любовь такой­же мѣновой то­
варъ, какъ и всѣ другіе. Допустимъ, что у меня амурный
контрадансъ съ комикомъ. Если я ласкаю его, то потому,
что я знаю, что мои любовные рессурсы неистощимы, что
ихъ хватитъ и на него, и на тебя, и еще на десять такихъ,
какъ вы, комиковъ и трагиковъ. (Подымается во весь ростъ и
протягиваетъ руки).— Придите ко мнѣ всѣ желающіе, и азъ
обезпокою васъ. А ты можешь­ли то­же самое сказать о
своихъ рессурсахъ?
Андрей. —То есть, я, кажется, совсѣмъ въ женихи
гожусь.
Актриса.—Да, нѣтъ,' собой ты молодецъ. Говорю о
твоихъ денежныхъ рессурсахъ. Сколько у тебя ни есть
средствъ, на одну меня едва ихъ хватитъ. Вспомни, впе­
реди лѣто и зима,—мѣха, вечерніе туалеты, бѣлье. Если
ты намѣренъ обзавестись новой страстью, то и я стану
заблаговременно подыскивать новаго друга, новаго показ­
ного друга... Вѣдь ваше самолюбіе страдаетъ только тогда,
когда мы вамъ измѣняемъ на показъ, а на людяхъ, ты
самъ знаешь, я до сихъ поръ тебѣ была вѣрна.
Андрей.—На людяхъ и смерть красна. Ахъ ты, моя
Отелла. На этотъ разъ дала ты маху. Денежная сторона
182

тутъ не при чемъ. Это женщина, гордая своею бѣд­
ностью.
Актрис а.—Которую она такъ же любить, какъ своего
мужа. Трижды... Знаемъ.
Андрей.—Нѣтъ, не знаешь. Это женщина исключи­
тельная. И жена исключительнаго мужа. Товарища моего
по университету. Мы вмѣстѣ занимались философіей. Но
разные жребіи опредѣлены намъ судьбой. Я отъ филосо­
фіи обратился къ коммерціи и къ закулиснымъ развлече­
ніямъ, а другъ мой пошелъ на встрѣчу нищетѣ и славѣ.
Онъ женился по любви и написалъ замѣчательную книгу
«Оправдаыіе Женщины». На его лекпіи сбѣгается весь
университетъ. Но такъ какъ онъ пока доцентъ, то дохо­
довъ это ему не приносить.
Актриса.—Какъ это, оправданіе женщины? Какой
женщины? Не понимаю.
А н д р е й.—Всякой, понимаешь­ли. Всяческой. И блуд­
ницы, и измѣнницы, до актрисы включительно. Онъ до­
казываетъ въ книгѣ, что всякая женщина болѣе или ме­
нѣе воплощаетъ въ себѣ Мадонну. Что и въ грѣхѣ и въ
послѣднемъ паденіи она все­таки остается матерью и
дѣзой.
Актриса. —Чудакъ твой пріятель. На что это ему?
Какая ему выгода? Вѣдь онъ не женщина?
Андрей.—А, ты вотъ что. Мой ученый другъ убѣ­
жденъ, что вся неурядица современной жизни происхо­
дить отъ того, что мы недостаточно цѣннмъ женщину,
что женщина живетъ среди насъ неоправданная. Пони­
маешь, когда женщина будетъ оправдана...
Актриса. —Ну, а жена этого философа, та, которая
трижды любить. Она оправдана?
А н д р е й.—Вотъ тутъ­то и вся штука. Она идеальнѣй­
шая жена. Она читаеть тѣ книги, которыя онъ читаетъ,
знаетъ наизусть всякую его строчку. Понимаешь теперь,
какое острое блаженство отбить у этого философа его
оправданную супругу. Заманить ее на свою квартиру и
приласкать такъ, какъ будто­бы ее съ утра до вечера иро­
клиналъ самъ сатана.
183

Актриса.—И только? Даешь честное слово, что твой
бумажникъ не при чемъ?
А н д р е й.—Клянусь колоннами всѣхъ биржъ и печа­
тями всѣхъ банковъ, что деньги тутъ не при чемъ. Все, о
чемъ я мечтаю, это соблазнить оправданную Еву.
Актриса.— Ну, если такъ, то миръ. Вотъ тебѣ письмо,
и поцѣлуйменя. (Подставляетъ щеку). Я претендую на всю твою
наличность. А сердечность свою можешь тратить съ кѣмъ
угодно.
Андрей. — Умница ты моя. За то если­бы ты знала,
какой я тебѣ сюрпризъ приготовилъ.
Актриса.—Какой? Ты знаешь, что я терпѣть не могу
сюрпризовъ.
Андрей.— Ну, этотъ ты будешь любить. Весеннее
обозрѣніе открывается черезъ недѣлю. Такъ вотъ въ пер­
вый­же выходъ, благодаря моимъ стараніямъ, тебѣ выпала
честь пустить въ свѣтъ новую моду шляпы.
Актриса.—Андрей, ты не шутишь?
Андрей.—Этимъ не шутятъ. Наши чуть не передра­
лись изъ­за вопроса, кому обновить шляпу. Каждый бо­
ролся за свою даму. Отецъ мой распинался за свою ры­
жую Амалію, фабрикантъ перьевъ тянулъ въ свою сто­
рону. Въ концѣ рѣшили по справедливости. Такъ какъ
идея шляпы принадлежитъ мнѣ, то и знакомить міръ
съ ея воплощеніемъ предоставили моей дамѣ, т. е. тебѣ.
Отнынѣ ты становишься общепризнанной царицей. По­
нимаешь? Ты первая откроешь дорогу, на которой тебѣ во­
слѣдъ будутъ толпиться сотни тысячъ...
Актриса (въ восторгѣ).—Андрей...
Андрей. — Да вотъ, съ минуты на минуту должны
принести тебѣ шляпу.
Актриса (веплесшіваетъ руками). — Глупая я! Часъ тому
назадъ горничная сказала, что пришли изъ моднаго мага­
зина, и я велѣла ждать, пока позавтракаю.
Андрей.— Что ты надѣлала. Принесла шляпу самаза­
вѣдующая мастерской.
(Актриса звоішгъ. Входить горничная).
184

Явленіе второе.
Тѣ­же и горничная.
Актриса.—Кто пришелъ изъ моднаго магазина?
Горничная.—Дѣвушка съ картонкой, а съ ней по­
жилая дама въ очкахъ.
Актриса. —Что­жъ ты мнѣ, глупая, не сказала? Ско­
рѣй, скорѣй. Зови.. (Горничная выходить и черезъ минуту пропускаете
Завѣдующую мастерской и дѣвочку съ картонкой).
Явленіе третье.
Тѣ­же и Завѣдующая мастерской и дѣвочка.
Актриса. —Простите великодушно, мнѣ и въ голову
не приходило, что вы сами.
Завѣдующая мастере к о й.—Ничего. Ничего. Дѣло
торжественное. Не каждый день. (Замѣтивъ Андрея, здоровается
съ нимъ).—Вы хотѣли присутствовать при торжествѣ? (Къ
дѣвочкѣ).—Вынь шляпу. (Дѣвочка вынимаетъ шляпу и подаетъ акт­
рисѣ, которая замираетъ въ восторженномъ созерцаніи).
Завѣдующая мастерской.— Въ пеныоарѣ не дай
богъ примѣрять. Вся линія пропадетъ. Ужъ такъ и быть,
мы еще васъ подождемъ. Надѣньте платье со шлейфомъ
и причешитесь. Все дѣло въ прическѣ. При вашей при­
ческѣ широкая шляпа сдѣлаетъ тонкое лицо. Скрадетъ
щеки и придастъ овалъ.
Актрис а.—Нѣтъ, скажите, это правда, что онъ вы­
думалъ идею этой шляпы?
Завѣдующая мастерской. — Да, первую мысль
они подали. Потомъ уже много головъ мудрило надъ
шляпой. А первая мысль ихняя.
Актриса.—­Ты придумалъ форму этой шляпы? Ты
создалъ ее? Изъ твоей головы вышла эта мысль?.. Слушай,
Андрей. Я тебѣ скажу то, чего еще не говорила ни разу
въ жизни ни одному мужчинѣ... Я, кажется, почти готова
тебя уважать...
185

Сцена четвертая.
Рабочій кабинета Александра. Небольшая комната, етѣны которой за­
ставлены книжными шкапами. Письменный столь. Другой отоіъ, завален­
ный бумагами. Копторка. Столнкъ въ писчей машиной.
Явлен і е первое.
Александръ, Марія и Академикъ.
Александръ (подаета профессору книгу). Дорогой мой
учитель, подношу вамъ эту книгу съ тѣмъ же чувствомъ,
съ какимъ молодая мать показываетъ своего перваго ре­
бенка старьшъ родителямъ. Если я—отецъ этой книги,
то вы ей приходитесь въ родѣ дѣдушки,—вы, который опре­
делили философію, какъ науку о мірооправданіи. Она—
дочь вашихъ знаній, вышего метода, если не вашихъ
мыслей.
Академик ъ.—Ну­ну, спасибо. А я вашу книгу уже
видѣлъ, перелистывалъ. Что­жъ, внучка славная, хоть куда.
Выпью за свою внучку. Объявляю засѣданіе академіи от­
крытыми Отъ всѣхъ академіи въ буквальномъ смыслѣ
эта моя переносная академія отличается тѣмъ, что въ ней
всегда скрыто вино мудрости, т. е. попросту вино. (Вы­
нимаетъ изъ сака бутылку съ двумя рюмками и наливаетъ ихт>). Въ
моей академіи приготовлены всегда два мѣста,—одно для
мудреца, другое для его собесѣдника. Не хотите­ли?
Александръ.—Благодарю, я не пью.
Академикъ.—Вполнѣ по современному. Проповѣду­
ете оргіазмъ и не пьете. Послѣдовательно.
Александръ. — Если вы просмотрѣли мою книгу,
я бы...
Академик ъ.—Та­та­та... Я пришелъ къ вамъ, не какъ
критикъ, а съ намѣреніями самыми мирными. Иду мимо и
думаю: зайду­ка посмотрю на своего юнаго друга и кстати
на юную подругу своего юнаго друга. Скажу вамъ, суда­
рыня, по правдѣ: всякій разъ, прощаясь съ вами, я даю
себѣ мысленно слово еще разъ увидѣть васъ. Ибо есть
186

такія лица, на которыхъ самъ Богъ своимъ перстомъ на
писалъ: до­свиданія. Какъ есть и такія, на которыхъ дья­
волъ своимъ ногтемъ выцарапалъ: прощай. И еще, глядя
навасъ, я спрашиваю себя: какъ мужу этой женщины могла
придти въ голову мысль, что женщины нуждаются въ
оправданіи?
М а р і я.—Профессоръ, я вижу въ вашихъ словахъ
скрытое порицаніе его книгѣ.
Александръ.—Скажи: нашей книгѣ. Хотя я напи­
салъ ее, по произвели ее на свѣтъ мы оба. Въ нашей ду­
ховной жизни Марія исполняетъ роль мужскую, я—жен­
скую. Она оплодотворяетъ мой умъ идеей, а я вына­
шиваю и рождаю.
Академикъ.—Ну, въ такомъ случаѣ... Идея вашей
книги превосходна... Исполненіе также... И стиль, и эру­
диція... Вообще все.
Александръ.—Нѣтъ, профессоръ. Вы такъ не от­
дѣлаетесь. Для меня ваше мнѣніе и вашъ судъ важнѣе
мнѣній всего общества. Острота и мѣткость вашего кри­
тическаго взора...
Академикъ (машеть руками).—Та­та­та...
Александр ъ.— Прошу васъ, профессоръ. Скажите мнѣ
правду. Всю правду... Какъ бы она ни была рѣзка и горька.
Марія.—Да, профессоръ. Мы не боимся правды. Ска­
жите намъ правду...
Академикъ (упавшимъ голосомъ).—Правду. Всю правду...
Хорошо... Такъ вотъ, мои юные друзья... Правда моя въ
томъ, что я не понимаю, ничего не понимаю. Не только
въ вашей книгѣ, нѣтъ. Во всемъ современномъ вообще.
Во всемъ, что теперь созидается, пишется и мыслится...
Чего не изучалъ я на своемъ вѣку. И веддійскіе гимны,
и манава—дарма—гастра. Даже посягалъ на іероглифы, и
на та­іо и чу­кингъ. Сначала трудно, а какъ войдешь, по­
нимаешь. А вотъ въ нашу современность не могу я войти...
Или она съ ума сошла, или я съ ума сошелъ...
Марія. — Что же, вы не сочувствуете нашимъ идеямъ?
Академикъ.— Нѣтъ, нѣтъ, не понимаю, чему я дол­
женъ сочувствовать и чему не сочувствовать... Съ тѣхъ
187

поръ какъ стоить міръ, много разъ мѣнялись чувства,
мысли, вкусы людей. Но одно оставалось неизмѣннымъ.
Писатели всегда вдохновлялись мыслью, музыканты—чув­
ствомъ, живописцы—красотою... А теперь вдругъ все пошло
по иному. Живописцы новые пуще огня боятся красоты:
фи, пошло. Музыканты новые пуще огня боятся чувства:
фи, приторно. Писатели ноные пуще огня боятся мысли:
фи, понятно... И что вы думаете? На половину они меня
убѣдили. Послушаю старую музыку, когда­то столь люби­
мую. Не могу. Въ самомъ дѣлѣ, приторно. А новой му­
зыки, этого инструментальнаго скрежета, не понимаю. Прой­
дусь­ли по музею поглядѣть на завѣтныя картины. Не
могу. Въ самомъ дѣлѣ, пошло. А новой живописи—этого
желто­сине­краснаго хаоса—не понимаю. Возъыусь­ли за до­
рогого автора. Не могу. Слишкомъ понятно, мелко. А
новой литературы—этого набора зеленовато­зеленыхъ сто­
звонностей и пустозьонностей—не понимаю. Такъ что я
остался безъ стараго и новаго. Къ счастью, вкусъ къ ста­
рому вину они не смогли еще во мнѣ поколебать... Завер­
ну­ка въ академію. (Вынимаетъ бутылку, наливаетъ и пьетъ).
Александръ.—Такъ вы находите, что идея моей
книги зеленовато­зеленая?
Академикъ.—Я этого не говорю... Или вотъ еще.
Современная реклама. Что это? Читаешь въ газетѣ, ну, по­
ложимъ, описаніе пожара съ человѣческими жертвами. И
не знаешь все время, въ самомъ­ли 'дѣлѣ сгорѣли люди,
или все это придумано нарочно, чтобы въ концѣ рекла­
мировать несгораемый толь. Я и бросилъ читать газеты... Не­
давно писали о землетрясеніи въ Мессинѣ. Я такъ и не
узналъ, въ самомъ­ли дѣлѣ земля тряслась, или все это
газеты измыслили, чтобы сдѣлать рекламу мессинскимъ
апельсинамъ.
Алекса н д ръ.—Земля еъ самомъ дѣлѣ тряслась и
люди гибли десятками тысячъ.
А к а д е м и къ.—Таки тряслась? Скажите... Я пересталъ
понимать своихъ современниковъ, вѣроятно, потому что
мы стоимъ на разныхъ берегахъ. Я еще замедлилъ на бе­
регу добра и зла. Мнѣ еще по старой привычкѣ кажется,
188

что когда меня хвалятъ, то это для меня добро, а когда
ругаютъ, то это зло. А мои современники уже успѣли пе­
ребраться на ту сторону добра и зла, на берегъ рекламы.
Хвали или ругай,—все равно, лишь­бы только шла молва,
лишь­бы ревѣлъ голосъ рекламы. Вотъ ваша книга...
Александр ъ.—Что моя книга?
Академикъ.— Читалъ я ее и не зналъ, недоумѣвалъ,
спрашивалъ себя: въ самомъ­ли дѣлѣ авторъ хочетъ оправ­
дать женщину, или­же онъ хочетъ показать, это онъ есть
тотъ, который одною книжкой, однимъ разсужденіемъ
можетъ оправдать полъ­милліарда живыхъ существъ. Или
вашъ пріятель, художникъ... Тотъ, который новый храмъ
создаетъ. Вотъ я и не знаю, новый­ли храмъ онъ создаетъ,
или хочетъ показать, что онъ и есть тотъ, котораго всѣ
старые храмы не вмѣщаютъ. Ахъ, боюсь я, что человѣче­
ская мысль, какъ старая женщина, отрож.алась... Финисъ
творчеству.
Александръ.— Профессоръ, вы намъ не довѣряете,
а вы сами въ одной изъ своихъ лекцій сказали, что недо­
вѣріе—дитя...
Академикъ.—Безсилія,—помню, помню... Ну, друзья
мои, досвиданія. (Къ Маріи). Даю про себя обѣтъ еще разъ
увидѣть васъ. Я и самъ себя пересталъ понимать иногда,
потому­ли говорю, что такъ думаю, или потому что хочу
показать, что я тотъ, который... (Обращаясь опять къ Маріи). А
вы все­таки не довѣряйте ему слишкомъ. Онъ вотъ всѣхъ
женщинъ оправдалъ, а вы старайтесь сами себя оправдать.
Ибо только себя самого человѣкъ можетъ оправдать. Въ
этомъ подвигъ жизни, для каждаго новый и единствен­
ный. Будете въ моихъ мѣстахъ, заходите. Почитаемъ Пла­
тона, либо Шекспира. Или слишкомъ понятно? Пошло?
Ну, прощайте. Выпью на дорогу. За вино, за вѣчное вино
мудрости. (Уходить).
Явленіе второе.
Тѣ же безъ академика.
Марія.— А книгу твою онъ оставилъ.
Александръ.— О... Послѣ такого разговора, я чув­
189

ствую, какъ у меня крылья ростутъ за спиною. Подумай,
Марія. Вотъ этогь старикъ одинъ изъ самыхъ глубокихъ
и прозорливыхъ людей своего поколѣнія. А между тѣмъ
ты видѣла. Рядомъ съ нами онъ казался слѣпцомъ, зате­
ряннымъ въ лѣсу.
М а р і я.—Да, онъ тебя не видитъ.
Алекса ндръ.—Онъ не можетъ видѣть наст.. Онъ
еще не знаетъ, что между его поколѣніемъ и наінпмъ
легла свѣтлая бездна... Онъ жилъ утромъ, въ пору длин­
ныхъ тѣней, а мы живемъ въ полдень, когда тѣни льнуть
къ ногамъ, которыя ихъ топчутъ. Онъ выросъ въ то
время, когда люди, и будучи счастливыми, боялись вслухъ
говорить о своемъ счастіи, чтобы завистливая судьба не
услышала и не покарала ихъ. А мы вотъ не боимся ни
счастія, ни судьбы. Мы стоимъ въ полномъ свѣіу и во
всеуслышаніе, такъ что на седьмомъ небѣ слышно, крп­
чимъ: мы счастливы, мы счастливы...
Марія.—Хорошо­ли, что ты такъ говоришь... Какъ­то
жутко...
Александръ.—Хорошо, Марія. Хорошо, потому что
.законъ страданій побѣжденъ и царитъ законъ радости. Ра­
дости и совершенства. Профессоръ удивлялся, какъ это,
живя съ тобою, я вздумалъ оправдывать женшинъ. Онъ
не понимаетъ, что именно твоя близость и дала мнѣ такую
смѣлость, онъ не видитъ, что тобою въ моихъ глазахъ
оправданы всѣ женщины... Тобою, твоимъ совершеи­
ствомъ...
Марія.— Не возвышай меня... Знаешь, у меня на вы­
соте кружится голова...
Александръ.—Ты не вѣришь въ свое совершенство,
потому что ты еще сама себя не увидѣла. Ты еше не
встрѣтила своего отраженія. Но вскорѣ увидишь. Теперь
ты одна. Вскорѣ такихъ, какъ ты, будетъ много. Мы, свѣт­
лые, будемъ окружены свѣтлыми. Марія! Ротъ мы молоды,
сильны, радостны. Дадимъ­же другъ другу слово никогда
не уподобиться профессору. Когда мы состаримся съ то­
бою, дадимъ слово не коситься на чужую молодость, не
подозрѣвать ее, не отталкивать...
190

Марія.—О, этого никогда не будетч.. Ты всегда оста­
н ешься молодъ. Смотри, какъ молодежь тебя любитъ.
Опять получилась кипа писемъ... Огь читателей, отъ сту­
дентовъ. Вотъ въ газетахъ опять отзывы... И приглашенія.
Отецъ Андрея, фабрикантъ...
Александр ъ.—Отецъ Андрея?
Марія.—Да, у нихъ вѣдь салонъ. Просить насъ обо­
ихъ. А твой пріятель за мною по­просту ухаживаетъ...
Письмо мнѣ прислалъ. Я отвѣтила ему. Хочешь, покажу...
Александр ъ.—Нѣтъ, нѣтъ. Не хочу читать твоихъ
писемъ, въ особенности любовныхъ.
М а р і я.—Я, правда, послала ему любовное признаніе.
Призналась, что люблю тебя... Ну, такъ что­жъ, на при­
глашеніе отвѣтишь? У нихъ собирается самое разнообраз­
ное общество.
Александръ. —Пойду. Вѣдь ты хочешь, чтобы я по»
шелъ. Я теперь, какъ этотъ—слышишь?—настройщикъ у
сосѣдей. Я долженъ ходить изъ дома въ домъ и настраи­
вать души людей. На новый ладъ. О, Марія, я еще не
знаю, въ чемъ будетъ мой подвигъ жизни. Но я знаю,
что совершу его.
Марія.—Я такъ и думала, что ты примешь приглаше­
ніе. Не сердись на меня: Я не хотѣла, чтобы ты меня
стыдился въ обществѣ... Я купила новую шляпу... На хо­
зяйскія деньги.
Александр ъ. — О, какъ­же мы сдѣлаемъ?.. До перваго
числа у меня нѣтъ никакихъ получекъ.
М а р і я.—Ну, какъ­нибудь... Лавочники въ кредитъ да­
дутъ... У меня не было весенней шляпы. А въ касто­
ровой...
Александръ. — Какая­же теперь весна? Я прошелся
по улицѣ, продрогъ весь.
Марія. —Холодно­то холодно, а въ касторовой шляпѣ
уже нельзя. Никто не носить.
Александръ. —Никто не носить? Почему не носятъ?
Марія.—Почему? Тебѣ­бы во всемъ до причины до­
искаться. Такъ. Не носятъ. Никто не носить. Подожди.
Я надѣну. Скажешь, идетъ­ли мнѣ. (Уюдитъ. Онъ быстро раскры­
191

каетъ газеты, отыскпваетъ отзывы о себѣ и пробѣгаетъ глазами. Черезъ
минуту возвращается Марія въ новой шляпѣ высокой формы, съ перьями
кверху).
М а р і я.— Ну что, нравится?
Александръ.—Н­да... Ты мнѣ нравишься. Ты смот­
ришь въ ней гренадеромъ, или королемъ [краснокожихъ.
Марія. —Молчи. Это токъ. Послѣдняя мода. Продав­
щица говорила, что три мѣсяца тому назадъ она стоила
вдвое дороже. Книгу показывала мнѣ. Уступила за полъ­
цѣны. (Звонокъ. Входить Владиміръ).
Явленіе третье.
Тѣ­же и Владиміръ.
Владиміръ (растерянно входить и останавливается посреди
комнаты).—Елена...
Александръ и Марія (бросаются къ нему).—Что Елена?
Что съ Еленой?
Владиміръ (опускается на стулъ).—Елена ушла отъ меня...
бросила... съ другимъ. (При зтихъ словахъ Александръ и Марія,
обмѣнявшись взглядомъ, отходятъ оть Владішіра съ выраженіемъ страст­
наго любопытства, нреувеличеннаго сожалѣнія и тайной непобѣдимой на­
смѣшки. Между ними и гостемъ пробѣгаетъ холодная струя, и по всему
видно, что оба они на сторонѣ той, которая доставила страданіе, противъ
того, кто страдаетъ).
Марія. — Васъ оставила... Елена... Еще недавно, на
дняхъ, она говорила мнѣ, что болѣзненно васъ любитъ...
Владиміръ. — Пять лѣтъ... Пять лѣтъ... О, пять
лѣтъ...
М а р і я.—Да вы увѣрены ли?
Владиміръ.—Вотъ ея письмо... Уходитъ, потому что
слишкомъ любитъ... Слышите?.. Измучилась, любя...
Александръ.— Тутъ что­то не такъ. Ты знаешь, кто
ее... съ кѣмъ она ушла...
Владиміръ.—Съ художникомъ... моимъ товарищемъ
по академш. Недѣлю тому назадъ онъ пришелъ ко мнѣ
въ мастерскую. Въ первый разъ. Онъ посидѣлъ у меня
часъ, и они въ первый разъ тутъ познакомились... Да вы,
192

кажется, были при этомъ? Не знаю, гдѣ и какъ они по­
томъ видѣлись... Да теперь не все ли равно... (Неловкая
пауза). Бывало, возвращаюсь домой, и она стоить у окна
и ждетъ. И плачетъ... Отъ нѣжности, огь ожиданія, отъ
страха, не приключилось ли со мною несчастіе. Пять
лѣтъ...
М а р і я.—Она всегда казалась мнѣ какой­то необуздан­
ной въ своихъ чувствахъ...
Владиміръ.—Получивъ письмо, я бросился искать
ихъ. Прежде всего къ нему на квартиру. Подкупилъ швей­
цара и узналъ, что они еше вчера вечеромъ съ вещами
уѣхали въ гостиницу. Я бросился въ гостиницу. Опять
подкупилъ прислугу. Прислуга, должно быть, [испугалась
моего вида, или, быть можетъ, пожалѣла. Все разсказала...
Да, они провели тамъ ночь... Въ одномъ номерѣ... А
утромъ рано уѣхали на вокзалъ... На какой, неизвѣстно...
Я разослалъ по всѣмъ дорогамъ телеграммы... Съ мольбой,
съ угрозой, не помню.
Александръ.—Ты въ состояніи былъ все это про­
дѣлать?..
Владиміръ.—Пространство... О... Черное, непрони­
цаемое, прячущее... Вѣдь есть­же такое мѣсто на свѣтѣ,
гдѣ она вотъ въ эту минуту находится, гдѣ я­бы могъ
припасть къ ея ногамъ... Упросить. Задушить... Но про­
странство обступило меня... Мои крики, мои проклятія
отскакиваютъ отъ этой пустой мглы, падаютъ на меня
обратно... О, будь ты проклято, проклято... (Топаетх ногамп).
Александръ.—Послушай, Владиміръ. Я понимаю,
ты теперь въ такомъ положеніи, когда человѣкъ не отвѣ­
чаетъ за свои слова... Но именно въ такія минуты мы,
новые люди, и должны показать...
М а р і я.— Перестань...
Владиміръ (вынимаетъ изъ кармана револьверъ). — Если­бы
я ихъ засталъ въ гостиницѣ, у меня было рѣшено убить
ее. Убить и потомъ всю жизнь вспоминать эту минуту...
Воскрешать и снова убивать... Воскрешать и убивать...
Безъ конца...
Александръ.—Оставь, Марія. Развѣ ты не видишь,
193

13

что человѣкъ, который мечталъ построить новый храмъ,
не вправѣ барахтаться на старыхъ гноищахъ... Скажи, кто
повѣритъ нашимъ оправданіямъ, когда мы—
Владиміръ, (вглядываясь въ Марію).—Вотъ, вотъ, и мое
все несчастіе началось отъ шляпы... Я не захотѣлъ промѣ­
нять храмъ на шляпу, и женщина ополчилась на меня...
(Александръ и Марія недоумѣвающе смотрятъ другъ на друга. Въ перед­
ней раздается звонокъ. Віодить Академикъ).
Явленіе четвертое.
Тѣ­же и Академикъ.
Академикъ.—Простите, друзья мои. Уже подходя
къ дому, я спохватился, что оставилъ вашу книжку...
Свою внучку... Я побоялся, что вы усмотрите въ этомъ
знакъ невниманія... Bon. я и вернулся за нею. (Замѣтивъ
Владиміра). Здравствуйте, храмостроитель. Но вы что­то всѣ
невеселы.
Марія (тиіо Академику).—Отъ него ушла его подруга...
Елена... Блѣдная красавица, которую вы здѣсь видѣли.
В л а д и м і р ъ. — Можете говорить вслухъ.
Александръ.—Разсудите насъ, профессоръ. Я ему
доказываю, что личное горе не должно заслонять всеоб­
щихъ святынь. Кто повѣритъ въ силу нашихъ вѣчныхъ
оправданій, если въ минуту горя мы будемъ разражаться
проклятіями?
Академикъ.—Да? Вы ему доказывали? Теперь дока­
зывали? Очень своевременно и вполнѣ современно. (Подхо­
дить еъ Владнміру и владеть ему руку на плечо/ Молодой мой
другъ. Приближается вечеръ, и вамъ, вѣроятно, тяжело
будетъ провести эту ночь въ одиночествѣ. Ступайте ко
мнѣ. У меня есть лишній диванъ. Сможете заснуть, будете
спать. А нѣтъ, побесѣдуемъ до утра. Старость живетъ въ
дружбѣ съ безсонницей и съ безсонными. Heteros gar autos
ho filos esti,—какъ говорить чудакъ Аристотель.
Владиміръ.—Вы... (разражается слезами).
Академикъ.—Слезы.., Ну, ничего. Слезы— феноменъ
194

общественный. Одиночество глядитъ сухими глазами­
Идемъ, идемъ... Прощайте, друзья мои. (Уводить Владиміра).
М а р і я. —А книгу твою онъ все­таки забылъ взять.
Сцена пятая.
Театральный сѣни. Разъѣздъ послѣ спектакля. Прямо протпвъ зрителей
большая лѣстница. Съ этой лѣстницы въ одиночку и парами сходятъ зри­
тели, поправляютъ платье, надѣваютъ пальто и расходятся направо и иа­
лѣво черезъ ведущія на улицу двери.
Господинъ (помогаетъ дамѣ закутать голову шалью).—Слав­
ное обозрѣніе. Недурна была Корова.
Дама. —А Бурская республика? Замѣтилъ ты на ней
шляпу?
Господинъ (стараясь перемѣпить опасный разговоръ).—Бой­
кіе куплеты. А припѣвъ­то а! (Напѣваетъ).
Въ горлѣ поперекъ сталъ Бриту колбмъ Буръ,—
Ахъ, простите мнѣ невольный каламбуръ.
Дам а.— Если хочешь, чтобы я не ужинала съ Бори­
сомъ, подари мнѣ такую шляпу. (Уходять).
Молодая дама (къ пожилой дамѣ).—Я говорила теб ѣ
что весенняя мода шляпъ будетъ широкая.
Пожилая дама.—Не шляпа, а кровля. Въ Африкѣ­
то такія шляпы, можетъ быть, и нужны противъ солнеч­
наго удара. А у насъ къ чему?
Молодая дама.—Къ тому, что мода. (Проходятъ).
Первая модистка (къ подругѣ).—Ты все зарисовала?
Вторая модистка.— А то какъ же. У меня глазъ
замѣчательный. Все сразу вижу.
Первая модистка.—Тяжело будетъ. Помилуй, такая
ширина.
Вторая модистка.—И не говори. Съ однѣми лен­
тами день цѣлый провозишься. А платятъ, ироды, по­
штучно. (Проходятъ).
Жена (мужу).— Бѣдные буры. Завтра­же непремѣнно
закажу себѣ такую шляпку.
Мужъ. — Что буры? Ты­бы лучше меня пожалѣла.
Тащишь смотрѣть всякую дрянь. (Проходятъ).
195

*із

Писатель (кг товарищу).—Удивляюсь, какъ могутъ су­
ществовать такія уродливыя зрѣлища. И еще больше уди­
вляюсь тому, что мы, двое эстетиковъ и символистовъ»
пришли сюда. Зачѣмъ мы потеряли здѣсь вечеръ?
Второй писатель.—Какъ тебѣ сказать. Въ подоб­
ныхъ зрѣлищахъ отражаются лики исторіи, какъ облака
въ лужѣ. И въ этомъ уродствѣ скрыть какой­то трогатель­
ный трагизмъ. Представьте себѣ, что черезъ десять ты­
сячъ лѣтъ о судьбѣ буровъ не останется ничего, кромѣ
сегодняшняго обозрѣнія. Что подумаетъ потомство объ
этомъ народѣ?
Первы.й писатель.— Оно подумаетъ, что это былъ
народъ, носившій столь широкія шляпы, что англичане,
потерявъ терпѣніе... (Проходятъ).
Скромно одѣтая дѣвушка.—У меня есть старый
каркасъ. Приходи завтра, увидишь, какую я смастерю ши­
рокополую прелесть.
Подруга.—А я сдѣлаю по твоей. (Проходятъ).
Провинціалка (столичной подругѣ).—Я хожу на эти
обозрѣнія, вмѣсто того чтобы выписывать журналъ модъ.
Пріѣзжаю весной и осенью, дѣлаю заказы и опять въ свой
медвѣжій уголъ.
Столичная жительница.—Чтобы быть одѣтой,
какъ всѣ, надо дѣлать заказы по крайней мѣрѣ четыре
раза въ годъ, а то будешь ходить нищенкой (Проходятъ).
Щеголиха (подругѣ).—Эта мода будетъ долго жить и
переживетъ много другихъ.
Подруга.— Отчего ты такъ думаешь?
Щеголиха.—Видишь­ли, мода умираетъ тогда, когда
ее начинаютъ перенимать горничныя. А эти шляпы будутъ
такъ неудобны, такъ стѣсыительны, что бѣдныя женщины,
при всемъ желаніи, не смогутъ ихъ носить. Вотъ почему
я увѣрена, что мода долго продержится.
Подруга.—Я заказываю сразу три шляпы а­ля­боэръ.
Щеголиха.—А я завтра пишу письма всѣмъ своимъ
покровителямъ. Ихъ­же число ты, Господи, вѣси. (Проходятъ).
Мужъ.—Послушай, Вѣра. Это становится зловѣщимъ­
Опять новая шляпа? И новое платье? И все это потому
196

что двѣ шальиыя актрисы, которыхъ ты сама не ставишь
ни во что, напялили на себя какія­то смѣшныя тряпки.
Ж е н а.—Нѣтъ, не потому, а потому что онѣ устанавли­
ваютъ моду.
Мужъ.— Но подумай. Благодаря этой погонѣ за модой,
ты перестала быть разумнымъ существомъ. Ты потощаешь
не только мое время, мой трудъ, мое здоровье, но и свою
собственную жизнь. Еще недавно ты училась, мечтала о
самостоятельности, жила по какому­то высшему закону, а
теперь...
Жена.—Вотъ именно. Я хочу жить согласно закону.
Я стремлюсь къ стилю.
Мужъ (останавливается).—Какъ такъ къ стилю?
Жена.—Стиль это законченность, полная подчинен­
ность закону. Тутъ роскошь не при чемъ. Возьми, на­
примѣръ, платье монахини. Оно стильно, потому что въ
немъ всѣ подробности установлены какимъ­то закономъ
и не могутъ быть измѣнены. Придумайте новый законъ
простой одежды, и я охотно подчинюсь ему. Не моя вина,
если въ наше время другого закона одежды, кромѣ за­
кона моды, не существуетъ. Я должна его слушаться.
Муж ъ.—Ужасно.
Жена, (указывая на проходящую скромно одѣтую женщину).— Ви­
дишь, она одѣта не стильно, случайно. Въ ея костюмѣ
все можетъ быть измѣнено, а въ моемъ ни одинъ
штрихъ.
Мужъ.— Съ ума сойти.
Жена.—Сама вижу, что я тебѣ въ тягость. Хочешь,
я уйду отъ тебя. Но я должна жить, согласно закону.
Мужъ.—Вѣра, но вѣдь я люблю тебя. (Проходятъ)^
Дама.—Когда она вышла на сцену, у меня сердце
дрогнуло.
Вторая дама.—Я сразу поняла, что произошло со­
бытіе.
Первая дам а.— Какое счастье, что мы живемъ въ
столицѣ. Подумай только. Вѣдь есть такія мѣста, куда эта
мода дойдетъ лишь черезъ мѣсяцъ.
197

Вторая дама.—Не черезъ мѣсяцъ, черезъ шесть мѣ­
сяцевъ.
Первая дама.—Это даже смѣшно. (Проходятъ).
Дочь. —Воображаю, какъ удивится моя модистка зав­
тра, когда я потребую отъ нея широкой шляпы.
Мать.— Она будетъ увѣрять тебя, что никто широкихъ
шляпъ не носить.
Дочь. —На то онѣ торговки, что должны подчиняться
намъ, публикѣ. Пусть пашъ капризъ. Мы за это платимъ.
(Проходить).
Актриса.— О, я­бы отдала за такое счастье нѣсколько
лѣтъ жизни. Стоять на сценѣ и сознавать, что всѣ смо­
трятъ на твою шляпку, что ты одна, одна во всемъ залѣ
одѣта по модному.
Актеръ.—Одна—и по модному. Это противорѣчіе.
(Проходятъ).
Дам а.—Я всегда заказываю новое и новое, потому что
противно мнѣ быть одѣтой, какъ всѣ. Это мнѣ кажется
смертью.
Вторая дама.—А я вѣчно заказываю новое, потому
что боюсь быть одѣтой не какъ всѣ. Боюсь какъ смерти
(Проходятъ).
Фабри кантъ ш л я пных ъ модъ.—Кажется, клю­
нуло.
Фабрикантъ искусстве нныхъ цвѣтов ъ. —За­
втра на скачкахъ двѣ деми­монденки покажутся въ этихъ
шляпахъ. А послѣ завтра на матинэ­дансантъ ихъ будутъ
носить двѣ графини. Тогда дѣло въ шляпѣ, или дѣло въ
шляпкѣ. Ха­ха! (Смѣются, проходятъ).

198

ДѢИСТВІЕ ВТОРОЕ.
Сцена шестая.
Файфъ­о­клокъ у Фабриканта дамскихъ шлявъ. Просторная гостиная.
Въ глубинѣ длинный столъ,—на немъ чайный приборъ, ваза съ ва­
реньемъ, тарелкн съ сандвичами и пр. За столомъ сидитъ хозяйская
дочь и разливаетъ чай. Ее ванимаютъ молодые люди. Гости, разбившись
на кружки, сидя и стоя, пыотъ чай и бесѣдуютъ о новостяхъ дня.
Налѣво у окна кружокъ дамъ. Направо у камина сидитъ Марія, подлѣ
нея, облокотившись на кампнъ, стоитъ Андрей. Дамы въ роскошныхъ
городскихъ туалетахъ, темныхъ цвѣтовъ. На всѣхъ широкія шляпы съ
клумбами цвѣтовъ и ворохами перьевъ. Марія рѣзко отличается отъ
всѣхъ. На ней свѣтлое стараго покроя платье, являющееся крикливымъ
пятномъ на общемъ фонѣ, и узкая шляпа­токъ. Александръ стоитъ у
чайнаго стола.
Хозяйская дочь (къ Александру).—Вамъ одинъ кусокъ
сахара или два?
Александр ъ.—И тутъ проблема! И тутъ необходимо
принять рѣшеніе!
Хозяйская дочь (обмѣниваясь насмѣшливымъ взгдядомъ съ
молодыми людьми).—Докажите, господинъ философъ, силу
своей мысли и рѣшите ее скорѣе.
Александръ. — Принимаю рѣшеніе эклектическое
полтора куска. (Беретъ чашсу чая и отходитъ).
Одинъ изъ гостей.—Наконецъ­то, говорятъ, Эди­
сонъ изобрѣлъ свой аккумуляторъ.
Второй гост ь.—Вотъ уже десять лѣтъ, какъ онъ
обѣщаетъ міру это открытіе въ качествѣ новогодняго
сюрприза.
199

Гостья.— А вамъ, что же, скучно жить безъ этого
аккумулятора?
Первый гост ь.—Милая барыня, да вѣдь отъ этого
открытія зависитъ, разъѣзжать ли вамъ въ чистомъ
электрическомъ автомобилѣ, или остаться при'зловонномъ
бензиновомъ.
Хозяин ъ дом а.—Какъ вамъ сказать. Вотъ мы вчера
вечеромъ въ какихъ­нибудь три часа сдѣлали двѣсти слиш­
комъ верстъ въ этомъ, какъ вы говорите, зловонномъ
автомобилѣ и чувствовали себя преотлично. Воздухъ
чистый, бодрый, прохладный. Полетъ легкій, ровный. Но
я оглянулся на дорогу сквозь заднее стекло и расхохо­
тался. За автомобилемъ, какъ хвостъ за кометой, вился
чудовищный смерчъ дыма и пыли. Прохожіе какъ­будто
вертѣлись въ этомъ вихрѣ. Три дамы отбѣжали въ сто­
рону и забаррикадировались зонтиками. Мы оставляли за
собою адъ, но намъ въ автомобилѣ было, какъ въ раю.
Алекса ндръ.—Точная эмблема современной куль­
туры.
Гость.—По поводу современности. Я только что съ
декадентской выставки. Вижу бѣлый холстъ. Думаю: не
ошибка ли? Не послалъ ли художникъ чистый подрам­
никъ вмѣсто картины. Обращаюсь къ каталогу и читаю:
Бѣлый туманъ на морѣ.
Дама.—Вѣроятно, на Бѣломъ морѣ.
Александръ. — Музыкальная пауза —это, въ сущ­
ности, молчаніе. Но неужели оно похоже на всякое дру­
гое молчаніе? Конечно, нѣтъ. Это молчаніе особенное,
напряженное, жуткое, перекинутое, какъ опасный мостикъ,
отъ звуковъ къ звукамъ. Такъ вотъ, мнѣ кажется, что на
бѣлый холстъ, о которомъ вы говорите, нельзя смотрѣть,
какъ вообще на бѣлый холстъ. Надо знать, что худож­
никъ писалъ раньше, каковы его краски, почему ему до­
рого бѣлое и туманное.
Дама.—Браво. Присаживайтесь къ намъ. Мы должны
вамъ задать кучу вопросовъ. И прежде всего: неужели мы,
женщины, вѣчныя подсудимыя, что насъ нужно оправды­
вать? Защищаютъ и оправдываютъ только подсудимыхъ.
200

Хозяинъ дома.—Вотъ такъ его, хорошенько. Насъ,
мужчинъ, нашъ же братъ обижаетъ. Пусть хоть дамы за
насъ заступятся. (Оживленная бесѣда).
Марія (къ Андрею, въ полголоса).—Вы рѣшились таки по­
дойти ко мнѣ. Боже, какъ я въ душѣ проклинаю васъ
за то, что вы пригласили насъ.
Андрей.—За что?
М а р ія.—Мнѣ въ голову не приходило, что всѣ будутъ
такъ нарядно одѣты. Въ своемъ старомъ платьѣ и высо­
кой шляпѣ я чувствую, что я смѣшна, уродлива.
Андрей.—Вы здѣсь красивѣе всѣхъ.
Марія.—Знаю, что вы изъ любезности, и все таки спа­
сибо. Вы добрый. Не могу вамъ передать, что я чувствую.
Какъ будто меня быотъ по щекамъ, какъ будто я преступ­
ница... Подумайте, это платье я сшила два года тому на­
задъ. Я такъ мало бываю въ людяхъ и такъ рѣдко его
надѣвала, что все продолжала считать его новымъ. А вотъ...
Ужасъ, ужасъ... На мнѣ одной платье въ талію.
Андрей.— Сказать правду, я радъ, что жизнь дала
вамъ такой урокъ... (Тихо иродолжаютъ разговаривать).
Александръ.—Позіюльте­же мнѣ сказать нѣсколько
словъ и въ свое оправданіе... Мы, представители совре­
менной мысли, оправдываемъженщинъ не изъ любезности,
а потому что хотимъ оправдать міръ.
Дама.—Развѣ міръ противъ женщинъ? Я этого не за­
мѣчала.
Александръ.— Нѣтъ, но тѣ, кто противъ міра, ока­
зываются также противъ женщинъ. Вы, конечно, знаете,
что аскеты, святые, которымъ вы молитесь, всѣ унижали
міръ, мірское, матерію, и вмѣстѣ съ тѣмъ проклинали жен­
щину, какъ царицу матеріи. И въ этомъ отношеніи монахи
были правы. Женщина, въ самомъ дѣлѣ, владычица въ
мірѣ матеріи, и вотъ почему мы, желая оправдать матерію,
должны были начать съ оправданія женщины.
Дамы х о р о м ъ. — Неправда, неправда. Мужчины —
грубые матеріалисты. Женщина любитъ духовно, а муж­
чина— физически. Мы, женщины, по природѣ, любимъ
201

идеальное. —Дайте намъ идеалы, и вы увидите... Всѣ рели­
гіи создавались женщинами...
Александр ъ.— Да нѣтъ­же, господа, дѣло не въ
доброй волѣ мужчины и женщины, не въ томъ, кто изъ
нихъ грубѣе и кто идеальнѣе, а въ желѣзныхъ законахъ
необходимости. Было время, когда и мужчина дорожилъ
всего больше своимъ физическимъ тѣломъ. Это было
тогда, когда воинъ и рабочій пользовались только физи­
ческою силой. Но вотъ мускулы уступили мѣсто рычагамъ
машины. Дѣло солдата и рабочаго свелось къ созиданію
машинъ и къ надзору за ними. А созидать и надзирать,
это— акты умственные, духовные. Вотъ почему съ тече­
ніемъ времени мужчина пріобрѣталъ наклонность уйти въ
мысль, въ духовное, и если­бы дать ему волю, онъ отор­
вался­бы совсѣмъ отъ тѣла, превратился­бы весь въ огром­
ный мозгъ на соломенныхъ ножкахъ. Но его, къ счастію,
удерживаетъ и тянетъ назадъ къ матеріи, къ муску­
ламъ, къ рукамъ, къ животу, не кто иной какъ жен­
щина.
К р и ки.—Почему женщина? Почему женщина?
Алексаыдръ.—А потому что женщинѣ нуженъ су­
пругъ, нуженъ физическій отецъ, а не только духовный...
Хозяинъ дома.—Господинъ философъ хочетъ ска­
зать, что производство дѣтей—единственное, которое еще
не дѣлается машиннымъ способомъ. (Смѣхъ).
Гость.—Да, въ этой области остались въ силѣ кустар­
ные пріемы.
Второй гость.—Процвѣтаетъ ручной трудъ.
Третій гость.—Индивидуальное мелкое хозяйство.
Дамы.— Ну, нашли тему для пошлостей.
Алекса ндръ (хочетъ перекричать пхъ).—Теперь я и при­
хожу къ оправданію женщины. Всѣ такъ называемые жен­
скіе пороки—кокетство, любовь къ нарядамъ, расточитель­
ность, легкомысліе, похотливость, —если разобрать ихъ по
существу, сводятся къ двумъ добродѣтелямъ,—къ желанію
казаться какъ можно прекраснѣе и доставлять своей
красотою счастіе какъ можно большему числу людей. Въ
томъ и другомъ случаѣ женщина исполняетъ свою свя­
202

щенную миссію. Она оправдана, потому что, будучи су­
діею міра, сама оправдываетъ міръ.
Дамы.—Ну, что скажете, господа мужчины?
Хозяинъ дома (къ Александру).—Вы проповѣдуете без­
нравственность.
Гость.—Вы развращаете нашихъ женъ. (Шумъ, смѣхъ).
М а р і я (къ Андрею).—Скажите, какъ уйти отсюда? Встать
я никогда не осмѣлюсь.
А н д р е й.—Поняли вы наконецъ разницу между доктри­
нерствомъ и жизнью? Александръ—доктринеръ, кабинетный
молчальникъ...
Марія.—О если­бъ можно было провалиться сквозь
землю или незамѣтно истаять... Я смѣшна, я смѣшна... Я
низшее существо... Почему? Вѣдь я не глупѣе ихъ... Я
значительнѣе, больше стою... И не все­ли равно, какія на
насъ тряпки? Но вотъ я чувствую себя раздавленной,
опозоренной... Ихъ новые наряды поюгь, кричать о томъ,
что онѣ побѣдили. Для нихъ Богъ создалъ землю... На
нихъ трудились люди... А мое платьишко бормочетъ о
нищеиствѣ... О робкомъ, прячущемся и всѣмъ видномъ
нищенствѣ... Я наказана, слѣдовательно въ чемъ­то ви­
новата...
Андрей.—Обратите вниманіе. Вообще онъ понимаетъ
и даже оправдываетъ любовь женщины къ нарядамъ­
Но когда рѣчь идетъ не вообще о женщинѣ, а о васъ,
живой Маріи, и не вообще о наряцахъ, а о живойшляпѣ
онъ становится слѣпъ и глухъ.
М арія.—Не смѣйтетакъ говорить о немъ. Мы съ вами
мелкіе, жалкіе.
Андрей.—Доиустимъ. И вотъ, я, мелкій и жалкій, по­
нимаю васъ, мелкую и жалкую. Понимаю и жалѣю. Жалѣю
и хочу помочь.
Марія.—Помогите мнѣ незамѣтно выбраться отсюда.
Андрей (даетъ ей карточку, на которой пишетъ карандашомъ пѣ­
сколько словъ).—Возьмите и спрячьте скорѣй.
Марія (инстинктивно нрячетъ).—Что это?
Андрей.— Насколько я понимав), послѣ нынѣшняго
эксперимента вы больше въ этой шляпѣ не покажетесь.
200

M a p i я.—О нѣтъ.
A н д p e й.—Такъ вотъ приходите завтра по этому ад­
ресу въ магазинъ модъ и покажите карточку. Сможете
выбрать шляпу, какую хотите...
Марія (съ негодованіемъ).—Вы смѣете...
Андрей.—Я смѣю васъ жалѣть, потому что вижу,
какъ вы страдаете. Или имѣйте храбрость утверждать, что
вы не страдаете.
Марія. — Боже мой, Боже мой. Сдѣлайте какъ
нибудь, чтобы я вышла отсюда. Вѣдь можно уходить, не
прощаясь?
Андрей. —Конечно. Я шепну Александру, что вамъ
не по себѣ.
Марія.—Скорѣе, скорѣе.
Андрей.— Повѣрьте, что я дѣйствую только, какъ
другъ, вполнѣ безкорыстно и съ совершенно чистыми на­
мѣреніями. (Отходить).
Александръ (хочетъ продолжать на прежнюю тему, не за­
мѣчая, что она уже всѣмъ пріѣлась).— Мужское начало—нентро­
бѣжное, испаряющееся, женское — центростремительное,
кристаллизующееся. Вотъ почему...
Гость (на ухо дамѣ)—Quel raseur!
Хозяинъ дома.—Господа, я пріобрѣлъ на дняхъ
новую картину. Кто любопытствуетъ, за мною въ кабинетъ.
Александр ъ.—Вотъ почему у восточныхъ мудрецовъ
эмблемой мужскаго начала была стрѣла.
Гость.— Ну, знаете, что касается стрѣлъ... (Въ это время
Андрей ппдходигъ къ Александру и что­то шепчетъ ему на ухо. Александръ
направляется къ Маріи и о чемъ­то съ ней говорить).
Дама.—У меня два приза за стрѣльбу. И если­бы не
стыдъ носить при стрѣльбѣ мужской костюмъ, я бы луч­
шимъ стрѣлкамъ давала очки впередъ.
Вторая дам а.—А теперь еще эти новыя піирокія юбки.
Третья дама.— Опять поворотъ къ широкимъ юб­
камъ. Мнѣ говорила мадамъ Аннетъ... (Александръ и Марія
украдкой спасаются изъ салона. Гости, дѣлавшіе видь, что не замѣчаіогъ
ихъ маневра, а на самомъ дѣлѣ зорко наблюдавшіе за пимп, разражаются
имъ вслѣдъ веселымъ п злораднымъ смѣхомъ).
204

Сцена седьмая.
Кабинетъ Александра.—Входятъ Алекеандръ и Марія. Она въ шляпѣ п
манто бросается въ кресло, онъ хлопочетъ вокругъ нея.
Явленіе первое.
Алекеандръ и Марія.
Алекеандръ.— Ну, что, лучше тебѣ? Головная боль­
прошла? Ты бы раздѣлась и прилегла.
М а р і я. — Ничего, ничего.
Александр ъ.—Вѣроятно, отъ жары. Тамъ было очень­
жарко. Впрочемъ, крайне занятно. Я сдѣлалъ много­ любо­
пытныхъ наблюденій. Намъ, кабинетнымъ мыслителямъ,.
полезно отъ времени до времени потолкаться среди совре­
менниковъ. Очень они забавные.
Марія.—Ты находишь ихъ забавными?
Алекеандръ.—Да, они смѣшные, хотя не глупые.
Почти всѣ читали мою книгу. Ты слышала, когда я имъ
развивалъ свои мысли, они дѣлали довольно мѣткія замѣ­
чанія. Какъ ни какъ, а это верхніе культурные слои обще­
ства, черезъ которые наша мысль преломляется, чтобы
дойти до потомства. Нужно съ ними ладить.
Марія.—Когда закрылась за нами дверь, ты слышалъ
взрывъ хохота.
Алекеандръ.—Да, они чему­то своему смѣялись.
Марія.—Нѣтъ, мой наблюдательный мыслитель, это
они смѣялись надъ тобой и надо мною.
Алекеандръ.— Надо мною? Надъ тобою? Но почему?
Что было въ насъ смѣшнаго?
Марія. —А ты среди прочихъ наблюденій не замѣтилъ,
какой эффектъ производило мое платье и моя шляпа?
Алекеандръ.—­Твое платье? Твоя шляпа? Твоя новая
шляпа?
Марія.—Да, она новая. Я ее недавно купила. И теперь
я понимаю, почему мнѣ ее уступили за полцѣны. Она.
вышла изъ моды.
205

Александр ъ.—Ну, допустимъ, допустимъ. Вышла изъ
моды. Но не все ­ли это равно тебѣ и мнѣ? Это можетъ
волновать тѣхъ дамъ, стрѣляющихъ изъ лука, но не тебя,
моя Марія...
М а р і я.—Меня ты, конечно, считаешь женщиной исклю­
чительной.
Алексан д ръ. —Да, Марія, ты изъ тѣхъ, которыя чув­
ствуютъ на глубинѣ и мыслятъ на высотѣ.
Марія.— Не знаю, такъ ли это. Но будь это такъ, для
тебя, во всякомъ случаѣ, оно оказалось бы выгоднымъ.
Потому что на высотѣ и на глубинѣ не надо ничего
расходовать.
Александр ъ.—Марія...
Марія.— Однако, вообще, въ теоріи, ты ничего не
имѣешь противъ пристрастія женщины къ нарядамъ. Ты
объясняешь, оправдываешь это пристрастіе любовью къ
міру, къ матеріи, къ бытію.
Александръ.—То любовь къ красотѣ, къ прекрас­
ному тѣлу. Видишь ли, въ томъ, что мы называемъ эсте­
тическимъ чувствомъ, есть два момента...
М а р і я.—Знаю, знаю. Ты ничего не имѣешь противъ
той красоты, которая на глубинѣ и на высотѣ и ничего
не стоить, но ты презираешь красоту, которая на поверх­
ности и которая впору дамамъ, стрѣляющимъ изъ лука.
Александръ. —Марія, ты, я вижу, устала и воз­
буждена...
Марія (садится за столъ, кладетъ передъ собою бумагу для писемъ
ж собирается писать).—Ты вотъ что скажи мнѣ. У насъ не
предвидится никакихъ получекъ?
Александръ (упавшимъ голосомъ).— Никакихъ. Сама
знаешь... Мы и такъ въ долгу.
М а р і я.—Въ такомъ случаѣ... Въ такомъ случаѣ я от­
казываюсь выходить изъ дома. Посѣщай самъ верхніе
слои общества и дѣлай тамъ свои любопытныя наблюденія.
Александръ.—Безъ тебя. Что ты, Марія?
М а р і я.—Не хочешь? (Пишетъ письмо). Такъ вотъ что.
Ты ничего не будешь имѣть противъ того, чтобы я въ
кредитъ сшила себѣ платье и купила шляпу?
206

Александръ. —Опять въ кредитъ. Но это значитъ
итти ]іъ кабалу. Ктому же, кто намъ повѣритъ?
Марія.—Ну, объ этомъ не безпокойся. (Вкладываетъ
длсьмо въ конверта, заклеиваетъ и пишетъ адресъ).
Александр ъ.—Кому пишешь?
Марія.—Все объ этомъ­же. (Протягпваетъ письмо). Хо­
чешь прочесть? Впрочемъ, ты моихъ писемъ не читаешь.
Александръ.—Конечно, конечно. (Звонокъ). Вотъ не
кстати. Не хочется никого видѣть. Да и ты разстроена
(Входятъ Владиміръ и Академикъ).
Явленіе второе.
Тѣ­же, Академикъ и Владиміръ.
Александръ (не очень любезно).—А, это вы! Здрав­
ствуйте.
Академикъ (сильно выпивши, какъ и іудожникъ).—Это мы
съ виду пито­съ­горейцы, а на самомъ дѣлѣ нео­трезвен­
ники, или вѣрнѣе, не­отрезвенники, ибо никакъ намъ не
отрезвиться. На старости лѣтъ нашелъ таки кандидата на
второе кресло въ своей Академіи. Вообще мы перепите­
тики, и, насколько возможно, стоики, но, если позволите,
то и посидимъ немного.
Марія.—Присядьте, профессоръ. Вы, должно быть,
устали.
Академикъ.—Присядемъ, мой юный другъ Пачкач­
чіо. Это я его такъ назвалъ за его пристрастіе къ италь­
янскимъ примитивамъ, въ панданъ къ великому Мазаччіо.
Итальянскій Мазаччіо и россійскій Пачкаччіо. Скоро начну
ребусы сочинять.
Владиміръ.—Въ няньки ко мнѣ назвался. Не отпу­
скаетъ ни на шагъ. Ничего. Урвусь въ свое время. Со­
вершу дѣло мести.
Академикъ.—Не дѣло говорить тотъ, кто говорить
о дѣлѣ мести. Вы лучше разскажите о нашемъ ощущеніи
(отъ глагола ощущать) при нашемъ очученіи (отъ глагола очу
титься) на засѣданіи враговъ табаку. Или дайте, другъ Пач
каччіо, я самъ разскажу. Мы дѣлали шляніе по городу
207

какъ вѣрные послѣдователи Шляйермахера, и вдругъ не­
вѣдомо какъ, или, вѣрнѣе, ведомые живущей въ насъ не­
винной винностью, вдругъ, говорю я, мы очутились въ
какомъ­то залѣ, на торжественномъ годичномъ собраніи
въ клубѣ враговъ куренія табаку. Предсѣдатель клуба
произнесъ огненную рѣчь противъ клубовъ табачнаго
дыма, доказывая, что всѣ великіе неврастенники нашихъ
дней были или будутъ курильщиками табаку­ Тутъ, под­
вигнутый Питіей (отъ глагола пить), я не выдержалъ и вско­
чилъ. Неправда, крикнулъ я,
Ядъ неврастеніи
Скрытъ не въ растеніи!
Произнесъ я этотъ экспромтъ или нѣтъ, мой другъ
Пачкаччіо?
Владиміръ.—Произнесли, и за это вмѣстѣ со мною
были выведены на улицу.
Академ и къ.—Философы не боятся заключительныхъ
выводовъ, а стремятся къ нимъ.
Владиміръ (топнувъ ногой).—Да не заглушайте меня
своей болтовней! Разскажите имъ о другомъ нашемъ очу­
ченіи. (Со стоноыъ). Я видѣлъ ее.
М а р і я.—Елену?
Владиміръ.—Ее вмѣстѣ съ нимъ. Мы съ профессо­
ромъ плелись черезъ площадь, когда изъ дверей магазина
выпорхнула парочка и направилась къ ожидавшему ихъ
автомобилю. На ней было золотистое манто и огромная
широкая шляпа.подъ которымъ лицо ея казалось худымъ>
тонкимъ и пылающимъ. Но дядька мой замѣтилъ ее еще
раньше меня и не успѣлъ я броситься впередъ, какъ онъ
вцѣпился въ меня. И пока мы барахтались, автомобиль
укатилъ. Но я догоню ихъ, догоню. Жизнь стоитъ жизни.
А, вы этого не знали, моя непрошенная нянька?
Академикъ.— Положимъ, жизнь ничего не стоитъ,
но въ жизни—увы—все стоитъ довольно дорого. А вы
сократите свою ярость, сократите, хотя­бы въ честь Со­
крата.
.
208

Марія (какъ загипнотизированная).— На ней была шляпа ка­
кого цвѣта?
В л а д и м і р ъ.—Фіолетовыхъ оттѣнковъ. Золотыхъ и
фіолетовыхъ.
(Марія подходить къ звонку п звонитъ).
Владиміръ (къ Александру).—Ты что­же молчишь? И на
твоемъ лицѣ испугъ? Видишь, я безсиленъ. Старикъ свя­
залъ мой гнѣвъ. Мнѣ мѣшаютъ обломки моего­же храма.
Бойся, чтобы и на тебя не обрушился твой храмъ.
Марія (отдаетъ письмо входящей горничной).—Опустите въ
ящикъ скорѣе.
Академикъ.—Не надо накликать бѣду. Идемъ, ры­
царь разрушеннаго храма. (Уводить его).
Сцена восьмая.
У актрисы. Декорація та­же, что въ третьей сценѣ. На столѣ остатки
завтрака. Актриса взволнованно ходить взадъ и впередъ. Входить Актерь.
Явленіе первое.
Актриса и Актерь.
Актрис а.—Наконецъ­то.
Актеръ.—Такъ рано. Въ чемъ дѣло? Соперника мо­
его нѣтъ?
Актрис а.—Только что выпроводила. О немъ­то и
рѣчь. Садись, слушай.
Актеръ.—Военный совѣтъ... Можно выпить для
храбрости? (Актриса приносить бутылку коньяку. Онъ надиваетъ и
иьетъ).
Актриса.—Помнишь, я разсказывала тебѣ тому на­
эадъ съ недѣлю о письмѣ, которое нашла въ его карманѣ.
Актеръ.—Подѣломъ ему, дураку. Блаженны сожи­
гающіе письма, ибо они не будутъ шантажированы.
Актриса. —Помнишь, какая­то честная дура...
Актеръ.—Плеоназмъ, моя милая. Честная дура, это все
равно, что деревянное дерево.
Актриса.—Молчи, чортъ возьми, и слушай. Дѣло
серьезное. Эта дура увѣряла его, что любить мужа. А онъ
божился, что интрижка чисто сантиментальная, и что де­
нежная сторона дѣла...
209

14

Актеръ­— Сторона, обращенная къ саду...
Актриса.—Тутъ ни при чемъ. Но все это сразу пока­
залось мнѣ подозрительнымъ.
Актеръ.—Ты, конечно, навела справки.
Актриса.—Само собою. Дамочка пустяшная. Личико —
кашка на молокѣ. Глазки синь­цвѣтокъ.
Актеръ (поетъ).—Ты ішаешь­ли тотъ край, гдѣ водится
морошка?
Актрис а.—Морошка и есть. Но вѣдь у васъ, у муж­
чинъ, есть такая повадка— отыскать уголокъ почище, чтобы
напакостить именно въ немъ.
Актеръ.— Есть­ таки грѣхъ. А кто­же страдательная
жертва сей исторіи, онъ, любимый мужъ этой невинности?
Его ты видѣла?
Актрис а.—Такая­же размазня, но уже не сладкая,
а кислая. Нѣчто длинноногое, блѣднолицое, желтоволосое.
Но доцентъ и даже писатель. Для любопытства пріобрѣла
его книжку, но одолѣть не могла. Нѣтъ, ты объясни мнѣ,
почему эти писатели такіе идіоты? Почему они не видятъ
того, что понятно ребенку? Пишутъ о жизни, о цѣляхъ
жизни, какъ будто цѣли эти не ясны для каждаго и безъ
нихъ?
Актеръ. — Конечно, ясны, моя сладость: пить, ѣсть
и... курить.
Актрис а.—Ты говори мнѣ не о цѣляхъ жизни, а
о средствахъ къ жизни. Вотъ тогда...
Актер ъ.—Это они не изъ глупости, а такое у нихъ
амплуа—благородныхъ идіотовъ. За это имъ и деньги пла­
тятъ. А живутъ они, какъ всѣ мы, грѣшные.
Актриса.— Ну, чортъ съ ними. Дѣло вотъ въ чемъ.
Сегодня ночью, осматривая карманы Андрея.
Акте ръ. — Обозрѣше въ одномъ дѣйствіи.
Актрис а.— Слушай... Я нашла второе посланіе той­
же морошки, но уже другого калибра. Письмо я положила
обратно въ бумажникъ, а содержаніе на память списала.
Актер ъ.—Талантливо.
Актрис а.—Ужъ тутъ рѣчь идетъ не о любви къ
мужу. Слушай: (чптаетъ): «Принимаю вашу руку помощи,
210

мой другъ­искуситель. Завтра днемъ съ вашей карточкой
зайду въ королевскій магазинъ модъ, а оттуда часовъ
около трехъ загляну къ вамъ, чтобы вы могли судить, къ
лицу­ли мнѣ шляпа. Надѣюсь, что слова ваши о безко­
рыстной дружбѣ были не только словами». Каково содер­
жание? Чувствуешь, чѣмъ пахнетъ?
А к т е р ъ. — Пахнетъ содержаніемъ. Поступила или
вскорѣ поступить.
Актрис а.—То­то. А мнѣ теперь безъ Андрея не обой­
тись. На одно театральное жалованье съ тобою сыты не
будемъ. Другого­же сердечнаго покровителя на горизонтѣ
нѣтъ.
А к т е р ъ (поетъ):
Тихо всюду, мрачно всюду.
Быть тутъ худу, быть тутъ худу.
Актриса.—Ты не дурачься, а посовѣтуй. Твои инте­
ресы такъ же задѣты, какъ и мои. Вѣдь ѣсть ты любишь?
Актеръ.—Ой, люблю.
Актриса.—И пить любишь?
Актер ъ.—Кто­же не любитъ?
Актриса. — И... курить любишь?
Актеръ.—Тебѣ лучше знать.
Актрис а.—Такъ вотъ. Теперь чувствуешь?
А ктеръ.—Отвѣчу, какъ моя племянница. Бойкая дѣв­
чонка... Докторъ ее спрашиваетъ: что вы чувствуете? А
она: Чувствую, все чувствую... То же и я.
Актрис а.—А если чувствуешь, то и подумай, какъ
•быть.
Актеръ.—Дай мозги прополоскать. (Пьетъ). Очевидно,
нужно воспользоваться этимъ свиданіемъ, чтобы открыть
глаза столь горячо любимому и столь безстыдно обманы­
ваемому мужу.
Актриса. —Какъ­же это устроить? Послать ему ано­
нимное Письмо и сообщить часъ и мѣсто свиданія?
Актеръ. — Письмо, конечно, и ужъ я беру на себя до­
ставить его по адресу. Его интеллигенту черезъ плацъ­парадъ,
въ собственный руки. Только не анонимное. Нѣтъ. Видишь­
211

14*

ли, эти благородные идіоты считаютъ своимъ долгомъ не
ревновать. То есть, они ревнуютъ, какъ мы съ тобою, но
считаютъ своимъ долгомъ. Скажи, Андрей знакомъ съ
мужемъ этой невинности?
Актрис а.—Товарищи но университету.
Актеръ. —Нужно будетъ ловко письмо составить. Я
тебѣ продиктую. Съ дрожью искренности въ голосѣ. И
непремѣнно приложить ключъ отъ квартиры Андрея. Вѣдь
у тебя есть?
Актрис а.— Конечно.
Актеръ. —Въ тонѣ сантименталыю­героическомъ. Ты,
молъ, та женщина, которая любить Андрея, которая от­
дала ему свою молодость, свою честь и еще многое. А те­
перь онъ разбилъ твое сердце, и вотъ ты ополчилась на
защиту своего поруганнаго счастія и рѣшилась на отчаян­
ный шагъ, хотя сама сознаешь... И все въ этомъ родѣ.
Актриса. — Но что онъ сдѣлаетъ съ ключемъ? Услы­
шитъ лакей.
Актеръ.—Ну, это препятствіе устранимо. Призови
Розу. (Актриса звонить. Входить горничная).
Явлен і е второе.
Тѣ­же и горничная.
Актеръ. —Слушайте, Роза мечты моей и шипъ сердца
моего. Насталъ часъ обнаружить вамъ всю скрытую въ
васъ хитрость и ловкость.
Горни ч на я.—Что должна я сдѣлать?
Актеръ.—Знаете ли вы квартиру господина Андрея,
не ту квартиру, гдѣ онъ живетъ съ родителями, а ту, гдѣ
онъ живетъ съ дамами?
Горничная.—Знаю, знаю.
Актеръ. —Такъ вотъ, отправьтесь къ нему и окажите,
что ваша барыня просить одолжить ей до вечера его ла­
кея. Барыня, молъ, пригласила на чашку чаю директора
театра и хочетъ для форсу, чтобы служилъ лакей. А па
его мѣстѣ вы останетесь до вечера. Поняли?
' Горничная. —Поняла.
212

Актеръ. —А вотъ теперь идетъ еказка. Въ три часа
къ господину Андрею пожалуетъ барынька, по тому­же
дѣлу, по которому и вы ходите на свиданія.
Горни ч на я.—Я еще соблюдаю себя.
Актеръ.— Ну, будете ходить. Хозяинъ, конечно, вамъ
прикажетъ никого не пускать. Но вы вынете ключъ изъ
двери. Не забудете. Вынете ключъ и не услышите, какъ
нѣкій господ ннъ откроетъ дверь и помѣшаетъ хозяину
цѣловаться. Роза, вы должны будете красоваться въ отда­
леніи. Поняли?
Роза.—Понимаю. Сейчасъ надо идти?
Актриса.—Ступай сейчасъ. (Роза уходить).
Явленіе третье.
Тѣ­лсе безъ горничной.
Актеръ. —Только вотъ что. Андрей, когда потомъ
узнаетъ объ этой продѣлкѣ, не разсердится?
Актриса.—Ужъ какъ­нибудь его умаслю, притворюсь
ревнующей. Ему­же лестно будетъ. Эти дурни всему повЬ­
рятъ. (Въ порывѣ нѣжности). Ахъ ты, моя умница. Жуликъ
ты мой глазастый. Не понимаю, какъ можно любить че­
стнаго человѣка. Вотъ если­бы честные люди такъ сдѣ­
лали, чтобы всѣ могли вволю ѣсть, пить и... курить. А то жить
по честному все равно, что бѣжать съ колодками на но­
гахъ. Отъ честности воняетъ пеленками. Диктуй.
Сцена девятая.
Магазинъ модъ. Манекены со шляпами. Стоячія двускладныя зеркала
Вдоль етѣнъ витрины съ перьями, вуалями, двѣтами и лентами. Нѣсколько
продавщицъ—миловидныхъ и наряжепныхъ—сидятъ въ ожиданіи покупа­
тельницу. Другія продавщицы, равно какъ мастерицы и подростки на по­
снлкахъ, входятъ и выходятъ черезъ двери, ведущія въ мастерскія на­
право и налѣво. Прямо большая дверь на улицу.
При поднятіи занавѣса двѣ продавщицы въ правомъ углу сцены хлопо­
чуть вокругъ высокой дамы, которая, сидя передъ зеркаломъ, примѣряеть
огромную шляпу съ бѣлыми перьями.
213

Дама. —Нѣгъ­ли у васъ еще пошире?
Продавщица.—О, мадамъ, знаете­ли вы, что шляпа,
которая на васъ, имѣетъ въ окружности два аршина съ
четвертью.
Дама. —Мы, англичанки, ничего не любимъ дѣлать па
половину. Ужъ если шляпы а­ля­боеръ, то а­ля­самый
большой боеръ.
Продавщица. —Кажется, есть одна пошире. Справ­
люсь въ мастерской. (Уходить направо. Изъ входной двери въ ма­
газинъ входитъ Марія и робко оглядывается. На ней скромный костюмъ
и шляпа­токъ. Одна изъ продавщяцъ идегь къ ней на встрѣчу, другія
осматриваютъ ее съ критической улыбкой).
Продавщица (со скрытой ироніей). —У васъ, мадамъ, есть
своя продавщица?
Марія. —То есть, какъ это своя?
Продавщица. —Каждая наша кліентка обращается
къ своей продавщицѣ, которая знаетъ ея вкусы.
Марія. — Я здѣсь въ первый разъ.
Продавщица. — Позволите, мадамъ, я займусь съ
вами. Меня зовутъ Жозефина. (Подаетъ карточку). По этой
карточкѣ вы всегда можете меня вызвать. Какую шляпу
прикажете, съ цвѣтами, съ перьями?.. При вашемъ цвѣтѣ
лица я­бы посовѣтовала въ свѣтлыхъ тонахъ.
Марія (вынимаетъ въ свою очередь карточку).— Могу я видѣть
вашу хозяйку?
Продавщиц а.— О, мадамъ рѣдко выходятъ къ по­
купательницамъ. Если желаете, передамъ карточку Завѣ­
дуюшей мастерскою.
Марія. —Хорошо. (Продавщица уходитъ. Входитъ первая про­
давщица, неся въ рукахъ шляпу чудовищныхъ размѣровъ).
Дам а.— Ну, кажется, эта будетъ по мнѣ. (Примѣряетъ
лередъ зеркаломъ).
Продавщица. —Можете гордиться. У васъ будетъ
самая широкая шляпа въ городѣ. И какъ къ лицу.
Дама.— Не знаю, къ лицу­ли, но къ нраву моему она
подходить. Пріятно въ чемъ­либо доходить до послѣдняго
214

предѣла, до точки, дальше которой нельзя. Жаль только,
есть у меня такая безумная подруга, американка. Какъ­бы
она меня не перещеголяла. Во всемъ, что касается моды,
она чудеса творитъ. Да вотъ представьте себѣ. Пріѣзжаетъ
она изъ Нью­Іорка въ Лондонъ. Отправляюсь на пристань
встрѣчать ее. А въ то время только что появились новаго
фасона воротнички. Въ самый день ея пріѣзда я получила
ихъ изъ Парижа и нарочно надѣла, чтобы удивить мою
американку. Что ­же вы думаете? Она сходить съ парохода
въ такихъ­же, какъ я, воротничкахъ, въ воротничкахъ
парижскаго изготовленія. Смотрю, ничего не соображая,
и послѣ двухъ лѣтъ разлуки могу только выговорить: а
какъ же воротнички? (Всѣ смѣются).
Продавщица. —Гдѣ­же ваша подруга достала ихъ
на пароходѣ?
Дама.—Тайна, чудо, волшебство.
Продавщиц а.—Забавно.
Дама. — Нѣтъ, не забавно, а прекрасно, трогательно, до­
стойно восторга, потому что доведено до конца. А всякое
совершенство.— Ну, посмотримъ на этотъ разъ, кто кого...
Иду расплачиваться за грѣхи (подходить къ кассиршѣ и спра­
вляется о цѣаѣ).
М а р і я. — О, какъ здѣсь у васъ удивительно.
Продавщица.—У насъ первый магазинъ въ сто­
лицѣ.
М а р і я.—Нѣтъ, я вообще. На улицѣ суета, забота, нужда.
А здѣсь... О, у меня голова идетъ кругомъ. Здѣсь думаютъ
о томъ, что не нужно. Дѣлаютъ то, что не нужно.

Продавщица (не понимая).— Ну, не говорите, у насъ
есть мастерская для приклада.
Марія. —Власть, роскошь. Цвѣты, которые не вянуть,
перья, которыя не линяютъ. О, какъ странно! (Входитъ За­
вѣдующая мастерскою, въ сопровождены продавщицы. Она приближается
къ Маріи, зорко осматривая ее съ головы до ногъ).

Завѣдующая мастерско ю.—Очень пріятно позна­
215

комиться. Мы о вашемъ визитѣ предупреждены. Я велѣла
доложить мадамъ. Онѣ навѣрно сами придутъ.
Марія.—Мнѣ­бы шляпу.
Завѣдующая мастерскою.—Вамъ какую­же соб­
ственно шляпу, для прогулки пѣшкомъ или для эки­
пажа?
Марія (смущенно). —Мнѣ­бы вообще.
Завѣдующая мастерскою.—Вы, должно быть, изъ
провинціи изволили недавно пріѣхать. Сужу потому, что
покрой вашего платья нѣсколько устарѣлъ.
Марія (еще болѣе смущаясь). — Да, я издалека. (Въ это время
величественно входить Владѣлица магазина. При ея ноявленіи мастерицы
встають и вообще все дѣйствіе принимаетъ торжественный характеръ).
Владѣлица магазина (оглядывая Марію). —Лицо, кото­
раго карточку вы подзли, говорило со мною о васъ. Нашъ
магазинъ для васъ открыть. Что угодно и сколько угодно.
Вы намѣрены примѣрять въэтомъ платьѣ? Трудно будетъ
судить объ эффектѣ. Эта шляпа требуетъ другого ко­
стюма.
Завѣдующая мастерскою.—Я уже имъ говорила.
Онѣ пріѣхали изъ провинціи.
Владѣлица магазина модъ. — Если вы еще ни
къ кому не обращались, то я беру. на себя смѣлость реко­
мендовать вамъ портного. (Береть въ кассѣ карточку и пишетъ
нѣсколько словъ). Обратитесь по этому адресу и покажите
карточку. Можете быть увѣрены, что къ вамъ отнесутся
внимательно. Вы въ этомъ сезонѣ еще не заказывали
шляпъ, такъ что вамъ нужна полная коллекція.
М а р і я.—Коллекція?
Владѣлица (покровительственно).—Элегантная женщина— а
я не сомнѣваюсь, что вы при вашей фигурѣ и вашемъ
лицѣ скоро сдѣлаетесь одной изъ самыхъ элегантныхъ —•
такъ вотъ я говорю, элегантной женщинѣ въ весенній
сезонъ необходимы по крайней мѣрѣ четыре шляпы: двѣ
городскихъ, одна для экипажа и одна вечерняя. Зимою
нужны двѣ вечернихъ. Меньше не возможно. Меньше—
это нищета.
216

М а р і я (соображая). —Мнѣ­бы для начала городскую. По
томъ увижу.
Владѣлиц а. — Какъ желаете. Какихъ предпочитаете
оттѣнковъ?
М а р і я.—Золотой съ фіолетовымъ.
В л а дѣ л и ц а (обмѣнивается съ Завѣдующей взглядомъ одобренія).—
Это модные цвѣта и вамъ будутъ къ лицу. Есть у меня
такая шляпа, только вчера законченная художникомъ.
Произведете искусства (къ Завѣдугощей). Потрудитесь при­
нести. (Завѣдующая въ сопровождены продавщицы удаляется въ ма­
стерскую). Если позволите, я укажу вамъ адреса и для обуви,
и для бѣлья, и для перчатокъ. Достаточно въ туалетѣ
одной подробности не настоящей, и весь ансамбль испор­
ченъ. (Завѣдующая вносить шляпу, осторожно, какъ нѣкуіо святыню, и
передаетъ ее Владѣлицѣ. Послѣдпяя собственноручно, среди всеобщаго тор­
жественнаго молчанія, возлагаегь шляпу, словно вѣнецъ, на голову Маріи.
Всѣ, обстуішвъ ее, смотрятъ съ благогсвѣніемъ).
Владѣлица. —Слегка впередъ на лобъ. Такъ. Совер­
шенство.
Завѣдующая.—Эти широкіе края дѣлаютъ овалъ ва­
шего лица длиннѣе и тоньше.
Владѣлица.—Лицо словно прорывается сквозь облако
перьевъ и газа и бросаетъ лучи. Взгляните въ зеркало на
эффектъ сзади. Въ этомъ родѣ шляпу мы сдѣлали для
одной нѣмецкой принцессы. У васъ второй образецъ.
Марія (стоитъ пе]іедъ зеркаломъ, какъ зачарованная).—Я­ли это?..
Владѣлица. Итакъ, вы берете эту шляпу. Вижу, что
она вамъ нравится.
Марія. —Веру, беру.
Владѣлица.—Вполнѣ одобряю вашъ выборъ. Такъ я
поставлю эту шляпу въ счетъ того лица, а вы уже сами
съ нимъ разсчитаетесь. Куда прикажете послать старую
шляпу?
9
Марія (въ замѣшательствѣ). —Я за нею сама пришлю.
Владѣлица.—Какъ прикажете.
(Марія прощается и уходить).
3 а вѣ дующая. —А вѣдь не дурна.
Вл^дѣлица. —Изъ этой женщины толка не выйдегъ.
217

Завѣ дующая.—Кажется, и фигура, и лицо....
Владѣлица.—Я не ошибусь. У ней въ глазахъ не­
искоренимая скромность и чистота. Помяните мое слово:
пропадетъ ни за что.
Сцена десятая.
Холостая квартира Андрея. Садонъ. Диванъ, кресло, камппъ, бездѣлушки.
Въ глубинѣ альковъ. Направо большое завѣшанпое окно, налѣво дверь
въ прихожую. У окна столъ съ виноыъ и фруктами.
При поднятіи занавѣса Андрей спдитъ въ креслѣ и куритъ, прислушиваясь
къ звукамъ, доходящимъ извнѣ. Когда раздается звонокъ, онъ бросается
въ переднюю п вскорѣ возвращается, пропуская передъ собою Марію. Они
оба смущены и первыя фразы произносятъ, не слушая себя, лишь­бы что­
нибудь сказать.
Андрей.—Я отпустилъ лакея... Нарочно...
Марія.—Я долго стояла передъ дверью. Вы не со­
всѣмъ точно указали дверь. Я позвонила на авось.
Андрей.—Никто васъ не видѣлъ, какъ вы шли
сюда?
М а р і я.—Кто­бы меня могъ видѣть. У меня такь мало
знакомы хъ.
Андрей.—Какъ вы прелестны.
М а р і я.—Ахъ, да. Ну, что­же? Одобряете мой выборъ?
Я пришла показать вамъ шляпу. Нравится?
Андрей.—Удивительно идетъ къ вамъ. У васъ со­
всѣмъ другое лицо.
Марія. —Правда, правда? Вы говорите правду или хо­
тите сказать мнѣ пріятное? Если ­бы я такая пришла, я­бы
больше не возбудила смѣха вашихъ дамъ? (Съ мгновеішьшъ
іюрывомъ). Не хочу, чтобы надо мной смѣялись...
Андрей.—Нѣтъ, теперь ваша красота больше не воз­
буждаетъ жалости. Она—торжествующая.
М а р і я. — О, вы угадали мою мысль. Главное, чтобы
никто не смѣлъ жалѣть. «Эта женщина въ сущности кра­
савица. Какъ жаль, что»... Вотъ этого «какъ жаль» я не
хочу ни слушать, ни читать въ глазахъ. Лучше умереть,
чѣмъ возбуждать жалость.
218

Андрей. —У васъ явился въ глазахъ новый огонь,
котораго я прежде не замѣчалъ. И выраженіе губъ... Не­
ужели это только магія модной шляпы?
Марія.—Можетъ быть, не одной шляпы... Можно мнѣ
взглянуть на себя въ [зеркало? У насъ дома нѣгь боль­
шого зеркала. Буду по временамъ сюда приходить глядѣть
на себя. Позволяете?
(Андрей цѣлуеть ея руку).
Марія (вырывясь).—Мнѣ съ дѣтства внушали, что самое
возвышенное въ жизни это—красота. Сперва водилъ меня
въ музей отецъ, потомъ мужъ. Мы часами стояли и смот­
рѣли въ благо говѣйномъ молчаніи. Смотрѣли на что? На
разряженныхъ красивыхъ мужчинъ и женщинъ, будь то
Мадонны, или рыцари, или современные портреты. Такихъ
зрителей, какъ я, бывало много. И всегда повторялось
одно и то­же. На стѣнахъ разряженныя мужчины и дамы,
золото, шелкъ, брилліанты, а вдоль стѣнъ стоять въ свя­
щенномъ созерцаніи и топчутся на мѣстѣ большею частью
такіе­же, какъ я— студенты въ поношенныхъ пальтиш­
кахъ, барышни въ короткихъ кофточкахъ и котиковыхъ
шляпкахъ. Тамъ расцвѣтъ тѣла, упоеніе роскоши, жизнь
для себя и собою, а здѣсь худосочіе и нищенство, кото­
рые возвышенно восторгаются. И когда я потомъ изъ му­
зея выходила на улицу, у меня долго двоилось въ гла­
захъ... И вотъ наконецъ я любуюсь не Венерами и Ма­
доннами, и не рыцарями, а собою. Не дамой въ шляпѣ
Генсборо и не Весной Ботичелли, а своею весною и своею
шляпою. Собою, собою, собою. Это зеркало замѣняетъ
мнѣ всѣ музеи въ мірѣ. Угостите меня виномъ.
Андрей (бросаясь къ столу).—Я такъ заслушался васъ, что
забылъ объ обязанностяхъ гостепріимства. Снимите шляпу
и сядьте здѣсь. Я хочу, чтобы вы не имѣли вида мимо­
летной гостьи.
Марія.—Снять шляпу? Нѣтъ, вамъ­же лучше, чтобы я
ее оставила на себѣ. Стоить мнѣ раздѣть ее, и я, кажется,
въ ту же минуту опять превращусь въ восторженную лю­
бительницу красоты—чужой красоты—и побѣгу любоваться
Прекрасной Ферроньеркой. А эта шляпа возвращаетъ меня
219

къ себѣ. (Поднимаетъ стаканъ съ впномъ). За себя! За себя! За
то, чтобы вы глядѣли на меня, любовались мною. Ко­
нечно, я не такъ прекрасна, какъ Монна Лиза, но вѣдь
она завивала свои волосы, не думая обо мнѣ, и я не хочу
думать о ней. Но вы смотрите и молчите?
Андрей. —Я гляжу на васъ и дивлюсь. Вы совсѣмъ
другая. И я горжусь, что вы измѣнились, благодаря отча­
сти моему содѣйствію.
Марія.— Глядите, любуйтесь и пейте при этомъ. Но
я не хочу думать, что измѣнилась. Нѣтъ, нѣгь, я стала
сама собою, какою ни на есть, но собою. (Вскакнваетъ н опять
иодходитъ къ зеркалу). Вы спрашивали себя, зачѣмъ нужны для
картинъ рамы, и такія широкія, и яркія?Для того, чтобы
картина становилась сама собою. Идя огъ міра къ кар­
ттнѣ, глазъ по дорогѣ долженъ выкупаться въ золотѣ и
рѣзьбѣ рамы, очиститься въ огнѣ этихъ лучей отъ всѣхъ
восіюмннаній, отъ всего, что не есть картина, и видѣть
только ее одну. Вотъ вы теперь видите мое настоящее
лицо, потому что оно отдѣлено отъ міра этой шляпой,
свя­щеннымъ ореоломъ этой шляпы.
Андрей.—Не ожидалъ я, что выдумка моя удостоится
названія священнаго ореола.
Марія. — Какая ваша выдумка?
Андрей. —Да вотъ та шляпа, которая на васъ. Это я
выдумалъ ея форму.
Марія. —Какъ вы? Вѣдь это модная шляпа, созданная
модой.
А н д р е й. —А мода, по вашему, кѣмъ создается? Съ
луны готовой падаетъ?
Марія. —Мода создается всѣми.
Андрей.—Всѣми и никѣмъ? Какъ языкъ, какъ на­
родная пѣсня?
М>арія. —Вотъ именно. Всѣми и никѣмъ. Людьми.
А н д р е й. — И я такъ прежде думалъ. Но глубоко оши­
баетесь. Мода создается вполнѣ сознательно и впоянѣ на­
мѣренно... Законы моды, какъ всѣ другіе законы, создают­
ся тѣми, кому они выгодны... Фабрикантами, владѣль­
цами мастерскихъ, торговцами... Вотъ уже десять лѣтъ.
220

какъ всѣ законы модъ, касающіеся дамскихъ шляпъ,
декретируются въ кабинетѣ моего отца, большею частью,
имъ самимъ. Въ послѣдній разъ оыъ пригласила, въ за­
конодательный совѣть и меня, какъ наслѣдника фир­
мы... Конечно, только съ совѣщателыіымъ голосомъ...
Марія.— Какъ это странно...
Андрей.— Носила свыше вдохновила меня, и я сразу
придумалъ форму новой шляпы и ея названіе. А на­дняхъ
состоялось новое тайное засѣданіе, и уже предрѣшена
форма новой моды, самой послѣдпей, будущей. Но это
всемірный секреть, который я могу вамъ сообщить, лишь
въ знакъ моего великаго довѣрія къ вамъ. (Говорить таіш­
ственнымъ, почти пророческииъ голосомъ). Будущая шляпа при­
меть образъ колокола.
Марія.—Какъ это странно.
Андрей.—Видите, какъ велико мое всемогущество,
наше всемогущество. Конечно, надъ женщинами. Мужчины
менѣе легковѣрны и въ рабство къ модѣ пойдугъ не такъ
охотно. Ктому­же, мужчины тратятъ деньги, которыя они
сами заработали, а это много значить. /Кенщина­же въ
нашей власти вся цѣликомъ, безъ остатка. Шляпа, платье,
мѣха, домашняя обстановка. И черезъ нее мы господ­
ствуемъ. Да, кстати. Вы будете носить эту шляпу при та­
комъ костюмѣ?
Марія. —Меня уже пристыдила хозяйка магазина. Эта
шляпа, сказала она, требуетъ другого костюма. Слышите,
требуетъ. Сама шляпа требуетъ. Не угодно­ли вамъ оно­
рить со шляпой?
Андрей.—А вѣдь это правда. Костюмъ это—нѣчто
цѣлое, почти живое. Былъ у меня въ университетѣ прі­
ятель, большой радикалъ и, какъ водится, одѣтый по ни­
щенски. Влюбился онь въ актрису, приходить ко мнѣ и
просить дать ему адреса хорошаго портного и сапожника.
Адреса­то я ему ідалъ, а вышло вотъ что. Портной мой
оглядѣлъ его всего и вѣжливо попросилъ заказать сперва
другіе сапоги, такъ какъ въ этихъ ему трудно было­бы
снять вѣрную мѣрку для брюкъ. Пошелъ мой пріятель
къ сапожнику, а тамъ та­ же исторія. Сапожникъ взгля­
221

нулъ на него и вѣжливо попросилъ заказать сперва дру­
гія брюки, такъ какъ въ этихъ онъ затрудняется снять
мѣрку для сапогъ. Такъ и остался мой пріятель щеголять
въ своихъ радикальныхъ отрепьяхъ.
Марія. — Хозяйка магазина мнѣ тоже дала адресъ
портного."
Андрей. — Адресъ при васъ? (Марія вынимаетъ и»ъ сака
карточку и показываетъ). Даже съ рекомендацией. Отъ самой
хозяйки. Это успѣхъ. Портной изъ лучшихъ. Серьезный,
то есть для серьезныхъ городскихъ костюмовъ. Хотите,
Марія, сегодня переговорю съ нимъ, а завтра зайдете и
закажете, что вамъ угодно. (Марія молчитъ). Но вы не можете
иначе. Вы сами сравнили роскошь костюма съ золотомъ
и рѣзьбой рамы. Такъ представьте себѣ картину, которая
сверху обрамлена въ золотую рѣзьбу, а снизу въ неоте­
санныя доски. Эта шляпа только подчеркиваетъ бѣдность
и устарѣлость костюма.
Марія.—Да, я иначе не могу. Принимаю, принимаю
все. (Протягпваетъ ему руку). И не думайте, Андрей, что я
наивная мечтательница, которая не знаетъ, чего требуетъ
взамѣнъ мужчина, если онъ предлагаетъ женщинѣ туалеты.
Я не умѣю ни притворяться, ни торговаться. Я потому и
пришла къ вамъ, что рѣшилась... Вы можете взять меня,
если хотите. Я ни въ чемъ не должна вамъ отказывать...
Андрей (цѣлуетъ ее). — О, не такъ, не такъ.,. Не говорите,
какъ будто я васъ купилъ, а вы—честная продавщица.
Нѣтъ, Марія. Я предлагаю вамъ костюмы, потому что
хочу, чтобы ваша красота блистала, а хочу я это, по­
тому что люблю вашу красоту... Да, люблю... Вы не какъ
всѣ...
Марія. —И я вамъ отвѣчу вашими словами: не такъ,
не такъ... Не говорите такъ, какъ будто нужно меня успо­
коить или усыпить мой стыдъ. Мнѣ ничего не стыдно,
только я не хотѣла бы лжи. Если вы будете увѣрять, что
любите меня, я уйду. Мнѣ тѣла своего не жаль, но марать
свою душу не хочу...
Андрей. —Почему ложь? Почему вы не вѣрите, что
222

васъ можно любить? Вы считаете себя недостойной быть
любимой?
Марія.— Можетъ быть, можетъ быть. А возможно,
что я васъ считаю недостойнымъ быть любящимъ. Вотъ
мужъ меня любитъ, и я ему вѣрю... Я не хочу, чтобы вы
говорили мнѣ о любви, но это не значить, что я продаю
себя за шляпу... Все это и сложно, и очень просто. О,
если­бъ можно было быть съ вами откровенной, все вы­
сказать, все до конца... Вѣдь вы поймете? Вы умный...
А н д р е й.—Говорите все.
Марія. — Видите­ли, Андрей. Я уже вамъ писала..­
Я люблю своего мужа. Люблю, боготворю. (Андрей втпускаетъ
ея руку). Вамъ непріятно? Не буду...
Андрей.—Нѣтъ, говорите, говорите.
Марія.— Боготворю его, потому что Богъ создалъ его
не изъ той глины, какъ всѣхъ. Или не въ тотъ же день.
Богъ создалъ его въ праздникъ, въ солнечный полдень.
Онъ живетъ не какъ всѣ, потому что онъ живетъ для
всѣхъ. Онъ созданъ изъ глины, изъ которой дѣлаются
искупители міра. Цѣль его—искупить людей, оправдать
ихъ. Его книга объ оправданіи женщинъ—начало его
жизненнаго подвига. Я вижу его постоянно. Каждый
день, каждый часъ я убѣждаюсь въ томъ, какъ чисто
пламя его души, какъ оно горитъ безъ дыма, безъ копоти,
какъ это пламя прозрачно и высоко. Мои женскіе глаза,
глаза жены обмануться не могутъ...
Андрей.—Но въ такомъ случаѣ...
М а р і я.— Нѣтъ, дайте мнѣ докончить. Да... Такъ вотъ...
Чѣмъ больше я научаюсь видѣть его и преклоняюсь передъ
яимъ, тѣмъ яснѣе сознаю, кто я такая. Я, какъ всѣ. По­
нимаете? Какъ всѣ. Меня Богъ создалъ въ будни, когда
создавялъ всѣхъ. Я вышла изъ общей формы, въ кото­
рой отлиты были тысячи и тысячи. Помните въ матема­
тикѣ безконечно малыя числа? Тѣ, которыя трутся во­
кругъ нуля, но все­таки больше нуля?.. Такъ вотъ я такая
безконечно малая величина. И желанія мои безконечно
малыя... И радости мои безконечно малыя... А. когда вы
223

пришли, Андрей, я сразу почувствовала, что и вы такой­
же какъ я...
Андрей. —Безконечно малое?
Марія.—Да, безконечно малое, но все­таки больше
нуля. И меня потянуло къ вамъ, къ вашей шляпѣ, къ
выдуманной, къ созданной вами шляпѣ. Потянуло такъ же,
какъ тянетъ каплю воды къ каплѣ воды, воздухъ къ воз­
духу, равное къ равному...
Андрей.—О, Марія, я до сихъ поръ васъ не ви­
дѣлъ...
Марія (прижимаясь къ ному).— Скажите, Андрей... Мой ыужъ
увѣренъ, что женщина это—весталка, которая хранить
святой огонь красоты... Потому что красота всегда вопло­
щается, выявляется въ плоти, въ матеріи... Еще мой мужъ
увѣренъ, что женщина это—судія міра. Потому что въ
любви она дѣлаетъ выборъ и судить... Скажите теперь
вы, чѣмъ вамъ кажется женщина?
Андрей.—Сказать правду? откровенно? Вы будете
смѣяться...
Марія.—Да, скажите правду. Я должна знать, чѣмъ
кажется вамъ женщина.
Андрей. —Мнѣ, право, стыдно. Это такъ пошло...
Женщина всегда мнѣ казалась чѣмъ­то вродѣ живого пи­
рожнаго...
Марія (вскрикивая). —Живого пирожнаго?
Андрей.—Да, въ родѣ этого. Я знаю, что женщина .
такой­же человѣкъ, какъ я, что у нея душа, такая же
безсмертная душа.., И въ то же время она сама, понима­
ете, сама, своимъ существомъ, физически вкусна, съѣдобна,
доставляетъ наслажденіе. И эта мысль, что есть пирожное,
одаренное безсмертной душою, всегда меня сводила съ
ума... Я бѣгаю за каждой женщиной, не въ силахъ насы­
тить свое удивленіе...
М а р і я.—Какъ хорошо, что вы мнѣ это сказали. Пи­
рожное съ безсмертиою душой. (Нервно смѣется). Почти то же
самое, что весталка, хранящая святой огонь красоты... То
же самое, только на разныхъ языкахъ...
224

Андрей.—Вы не презираете меня? Но ваша откровен
ность меня заразила. Вотъ и теперь... Чѣмъ больше предо
мною раскрывается вашъ умъ, ваша искренность, ваш
честность, тѣмъ больше растетъ во мнѣ желаніе отвѣдат
вашу душу...
Марія. — О, какъ мнѣ легко... Когда мужъ звалъ меня
весталкой и судіей міра, мнѣ казалось, что онъ налагаетъ
на меня тяжесть не по силамъ, надѣваетъ на голову деся­
типудовый шлемъ... А пирожное съ безсмертною душою...
Это легко, такъ же легко, какъ ваша шляпа...
Андрей (цѣлуетъ ее).—Я увѣренъ, что со временемъ,
когда я научусь глядѣть въ вашу душу...
Марія (съ тѣмъ же смѣхомъ).—А покуда вы разстегиваете
мнѣ лифъ...
Андрей.—Вы сердитесь?.. Можно?..
Марія.—Все можно, Андрей... Все можно сдѣлать съ
живымъ пирожнымъ, которое само сознаетъ с?бя только
пирожньшъ и ничѣмъ больше (Длинная пауза. Андрей ласкаегь
Марію все страстнѣе. Ова, улыбаясь, отдается этвмъ ласкамъ. Вдругъ ва
ними раздается сдавленный крикъ. У дверей стоить Александръ съ иолса­
жсннымъ лицомъ, держась за мебель. Андрей и Марія отскакиваюгь другъ
отъ друга. Мучительное молчаніе. Первая приходить въ себя Марія. Она
срываетъ съ головы шляпу и бросаетъ на землю. Сама она рѣшительныии
шагами подходить къ мужу).
Марія (къ мужу). —Идемъ отсюда. Здѣсь тебѣ не мѣсто.
(Обнявъ его за плечо, выводить изъ комнаты).
Александръ (схватившись за голову, покорно идетъ за нею).—
Такой малый соблазнъ...

225

15

ДѢЙСТВІЕ ТРЕТЬЕ.
Сцена одиннадцатая.
Кабянетъ Александра, превращенный въ комнату больного. На постели
лежить Александр*, въ полу­снѣ, въ полу­забытьи. Передъ постелью столъ
еъ лекарствами. У окна спдятъ Марія и Докторъ. Разговоръ впол­
голзоа. Лѣтеій вечеръ.
Явленіе первое.
Марія и Докторъ.

Марія. —Не знаю, какъ быть. Изъ спальни пришлось
иеребраться, потому что мѣшалъ шумъ въ кухнѣ сосѣдней
квартиры. А здѣсь пугаетъ его вечерній звонъ изъ лечеб­
ницы, что насупротивъ. Зачѣмъ они звонятъ?
Доктор ъ.—Дѣла идутъ къ лучшему. Оставьте его
здѣсь. Воздуха больше. Вскорѣ онъ придетъ въ себя.
М а р і я.—Вчера и третьяго дня, какъ разъ въ это время,
©нъ на нѣсколько минутъ приходилъ уже въ сознаніе.
Глядѣлъ на меня огромными глазами. Отъ лица его только
глаза и остались. Глядѣлъ долго и свѣтло. Называлъ меня
ыѳ имени. Я отъ радости думала, что умру. Но тутъ зазво­
нили въ лечебницѣ, и онъ опять сталъ метаться. И опять
этотъ ужасный его бредъ съ улицей, съ падающими зда­
ниями. Боюсь я, докторъ...
Докторъ.— Чего­же собственно боитесь вы?
Марія. — Въ этой болѣзни была своя хорошая сторона.
Забвеніе. Но вотъ скоро вмѣстѣ съ сознаніемъ вернется
къ нему и память. Онъ все вспомнить. Что я станѵ
дѣлать... (Тихо входить Академнкъ).
226

Явлен іе второе.
Тѣ­же и Академикъ.
Академ и къ. — Ну, вотъ и я, на дежурство явился.
Ступайте отдыхать.
Докторъ.—Да, да, поспите. На васъ нѣтъ лица.
Map ія.—Бѣдный прсфессоръ. Здѣсь возитесь съ боль­
нымъ, а тамъ—съ безумнымъ. Куда вы дѣли Владиміра?
А к ад ем и къ.—Напоилъ его виномъ и заперъ въ квар­
тирѣ, такъ я спокоенъ. Никуда не уйдетъ. До ночи вы
свободны. Идите спать.
Ма р і я.— Скучно вамъ будеіъ, профессоръ. Одному
въ полумракѣ.
А кадемикъ.— Мнѣ­то? Я никогда не бываю одинъ.
Объявляю засѣданіе Академіи открьпымъ. (Открываете свой
сакъ, вынимаете бутылку съ рюмкой и пьетъ. Къ доктору). Вамъ не
угодно­ ли принять участіе въ засѣданіи?
' Доктор ъ. —Благодарю. Не подготовленъ. (Къ Маріи)
Ну ступайте, ступайте. Отдохните хорошенько. А не то съ
иогъ собьетесь. Не будемъ мѣшать засѣданію Академіи.
До завтра.
М арія — Илу. (Къ Академику). Если что нужно будетъ,
кликните только. Ахъ, профессоръ. Я злоупотребляю ва­
шей добротою.
Академикъ. — Что г.ы! Я самый злой человѣкъ въ
мірѣ. Если­бы отъ меня зависѣло, я­бы сдѣлалъ, чтобы
всѣ люди были больные и несчастные. Потому что при
видѣ несчастнаго я хочу помочь ему, а, помогая ему, я за­
бываю горечь старости. Ergo я самый злой человѣкъ въ мірѣ.
Марія. — Вы—воплощенная доброта. Прощайте.
Явленіе третье.
Академикъ и Александръ.
Академикъ удобно устраивается въ креслѣ противъ постели, такъ чтобы
видѣть больного. Потомъ пьетъ одну за другой нѣсколько рюмокъ. Клюегь
восомъ и начпнаетъ дремать. Въ это время больной широко открываете
глаза и уставляется въ Академика. Послѣдній подъ вліяніемъ этого
взгляда просыпается и смотрите на больного.
227

15*

Академикъ.—Вы... Ахъ, да... Ну вотъ и отлично...
Очнулись... Здравствуйте, мой юный лругъ.
Александръ (голосомъ тпхпмъ и нѣжнымъ).—Такой малый
соблазнъ... Изъ­за новой шляпы... Марія продала душу и
тѣло за новую шляпу...
Академикъ (не понимастъ, думаетъ, что больной бредить).—Да,
да, мой юный другъ. Такъ оно всегда бываетъ. Ева про­
дала рай и безсмертіе за яблоко. Райское яблоко. Ну, ка­
кая ему цѣна? Скажемъ, пятьдесятъ копѣекъ, ну, рубль.
Ужъ чего меньше соблазнъ. За рубль безсмертіе.
Александръ.—Я пришелъ только съ тѣмъ, чтобы
вернуть Андрею ключъ. При письмѣ былъ ключъ. И когда
я открылъ дверь... Марія сидѣла у него на колѣняхъ. У
нея былъ разстегнутъ лифъ. И они цѣловались.
(Академикъ соображаетъ, въ чемъ дѣло. Вскакиваетъ со стула, треть
себѣ лобъ и наконецъ принимаетъ рѣшеніе).
Александръ.—А на головѣ у нея была новая
шляпа.
Академикъ. — Другъ мой, неужели вы вѣрите,
что все, о чемъ вы говорите, дѣйствительно случи­
лось? Что этотъ ключъ, шляпа и лифъ не призрачны, а
бытійственны?
Александръ.—Да, я уг.ѣренъ въ этомъ. Я своими
глазами видѣлъ, какъ они цѣловались. Замѣтивъ меня,
они вскочили. Потомъ Марія сорвала съ себя шляпу, под­
бѣжала ко мнѣ и увела меня. Куда она увела меня? По­
томъ, потомъ... Я былъ боленъ...
Акад ем и къ.— Вотъ видите, мой другъ. Вы сами со­
знаете, что были больны. Глядите, вашъ кабиыетъ превра­
щенъ въ спальню. Вы были тяжело больны. И бредили.
Такъ вотъвъ бреду вамъ все это примерещилось. И Андрей,
и шляпа, и малый соблазнъ... Можетъ .быть, и разсказъ
объ Евѣ померещился людямъ въ тяжеломъ бреду...
Александръ (недовѣрчиво).—Всего этого не было?..
Академикъ.—То есть, все это происходило, но не
во внѣшнемъ опытѣ, а во внутреннемъ, не въ категоріи
реальнаго, а въ категоріи возможнаго.
Александръ (тревожно).—А Марія? Гдѣ Марія? Она
228

съ нимъ? Марія! Марія! (На эти крики въ дверяіъ показывается
Марія).
Академикъ (дѣлаетъ ей знаки).— Онъ не вѣритъ мнѣ,
что какой­то ключъ и шляпа приснились ему въ бреду...
Подтвердите, —вамъ онъ повѣритъ.
Александръ. —Тамъ, у Андрея... Когда я засталъ
тебя у него на колѣняхъ... И на головѣ у тебя была
шляпа... Это мой бредъ или правда?
Марія.—Это правда...
А л е ксан дръ (спокойно).— Ты пришла къ нему изъ­за
шляпы...
М а р і я.—Да.
Академикъ (старается отвлечь внимапіе больного). —Ахъ,
мой юный другъ... Вы­бы не удивились, если­бы женщина
отдалась изъ­за царства, и вы возмущаетесь, что она
отдается изъ­за шляпы. А вѣдь между царствомъ и шля­
пой разница чисто количиственная. Все это—тщеславіе,
соблазнъ для очей и духа. (Всѣ молчать). А не думаете­ли
друзья мои, что въ этой любви къ яркимъ бездѣлушкамъ
нмѣется и своя разумная сторона? У насъ, мудрецовъ,
есть радость размышленія. У поэтовъ счастіе творчества.
Ну, а у простыхъ людей? У человѣческаго стада? Нуженъ
вѣдь и имъ свой экстазъ. Религіозное одушевленіе испа­
рилось, привязанность къ семьѣ ослабѣла, любовь къ ро­
динѣ осмѣяна. Ни Бога въ небѣ, ни родины на землѣ...
А предметъ для восторговъ нуженъ. Такъ вотъ шляпа...
Какъ вы думаете объ этомъ, друзья мои? Будь ваши поэты
искренни, они стали­бы писать оды къ обоямъ, сюрту­
камъ, шляпамъ. А драматурги изображали­бы коллизію
между мечтой о новой обивкѣ мебели и желаніемъ зака­
зать потоньше бѣлье. А? Какъ думаете объ этомъ? (Молча­
ніе. Всѣ погружены въ свои мысли). Обратили вы вниманіе на
то, что начальники войска—офицеры, генералы—всегда
надѣваютъ на себя яркія побрякушки —погоны, нашивки,
ордена, ленты. Къ чему­бы это? А къ тому, что все это—
значки власти. Теперь значки власти, а прежде это были
еще и трофеи побѣды. Такъ вотъ. Можетъ быть, человѣ­
ческое стадо и есть войско, военный лагерь. А против­
229

нымъ войскомъ, другимъ лагеремъ, буяетъ не кто иной,
какъ она, наша мать­мачеха, производящая природа. Лю­
дишки борются съ природой и завоевываютъ у нея яркія
побрякушки. Это ихъ трофеи и значки власти. А? Если
ты видишь на улицѣ прохожаго, красиво одѣтаго, скажи
себѣ: это идетъ офицеръ великой арміи въ своемъ мун­
дирѣ и при знакахъ отличія. А бѣдно одѣтый это—рядо­
вой, до гроба рядоіюй. Такъ­ли я разсуждаю, мои
друзья?
Александр ъ.—Ты его не любила?
М а р і я. —Нѣтъ. (Въ это время съ улицы доносится колокольный
звонъ. Больноіі начинаетъ метаться и бредить).
Александръ (въ бреду).—Бѣгите, бѣгите... Душно...
Падаетъ...
М а р і я.—Зачѣмъ они звонятъ? Опять этотъ ужасный
бредъ.
Академик ъ.— Почему вы не сказали, что все это
ему приснилось?
М а р і я.—Я не могла иначе.
Александр ъ.—Кружатся, да кружатся, да кружатся...
М а р і я.—Что ему мерещится? Что онъ видитъ?
И нтерм едія.
Въ театрѣ на минуту наступаетъ полный мракъ. Когда зажигаются
огни, сцена представляетъ улицу, по которой мечутся взадъ и впередъ
толпы людей. За улицей паркъ, гдѣ играютъ дѣти. За паркомт. возвыше­
ніе со строящимся ірамомъ. На высотѣ Художникъ.
Дѣти (пляшутъ вокругъ дерева и поютъ):
Кружимся, да кружимся, да кружимся, да круяшмся.
Кружимся, да кружимся, да кружимся, да кружимся.
Мать (суетится и ищетъ).—Манечка, Манечка. Не видалъ­ли
кто мою дочку?.. Манечка, Манечка.
Одинъ изъ толпы.— Да вотъ недавно автомобиль
раздавилъ какую­то дѣвочку:
Мать. Моя Маня рыженькая.
Одинъ изъ толпы. — Кажется, рыженькую и раз­
давилъ.
230

Мать.—Раздавили Манечку... Боже мой, Боже мой.
На какія­же деньги я ее хоронить буду! (Проходить).
Пожилой господинъ (съ ?адумчивымъ видомъ).—Одна
у меня мысль: какъ­бы покончить съ собою... (Проходить).
Прохожій (къ другому, указывая на Художника, стоящаго на
возвышеніи). —Что онъ тамъ мастеритъ на верху?
Второй прохожій. — Говорятъ, какой­то храмъ
строитъ. Новый храмъ что­ли.
Первый прохожі й. —Дуракъ. У насъ и такъ сннна
трещитъ.
Второй прохожі й.—Вообще, храмы дорого стоять.
За послѣдніе десять лѣтъ бюджетъ по духовному вѣдѳм­
ству... (Проходить).
Блѣдный юноша въ поношен н о мъ платьѣ. —
Я —поэтъ—пришелъ возвѣстить людямъ, что міръ обога­
тился новою красотою,—красотою быстроты. Я хочу во­
спѣть бѣговой автомобиль, его кузовъ, украшенный тол­
стыми трубами, похожими на клубокъ огнедышащихь
змѣй... Я утверждаю, что ревущій автомобиль, словно ка­
тящійся по пушечнымъ ядрамъ, прекраснѣе колесницы
Феба. Я хочу воспѣть шоффера, держащаго рулевое ко­
лесо, ось котораго, идеально продолженная, пронизываетъ
землю, также мчащуюся по кругу своей орбиты. Я возвѣ­
щаю отъ имени будущаго, котораго пророкомъ меня сдѣ­
лало небо—(Въ это время на заглядѣвшагося вверхъ поэта налетаетъ
автомобиль, въ которомъ сидитъ веселая банда спортеменовъ, погощяхъ:
Мы полюбили автомобили,
Мы захотѣли имѣть отели,
Насъ украшали мѣха да шали,
Автомобиль мчится дальше. На землѣ остается изуродованное тѣ.то
поэта).
Голоса въ толпѣ.— Опять раздавили прохожаго.—
Самъ виноватъ: зачѣмъ среди улицы разговаривалъ и
вверхъ глядѣлъ?— Теперь мода такая: поэты вышли на
улицу.—­Уберите­же его. Улица приналлежитъ живымъ, а
не мертвымъ. (Тѣло поэта уносятъ).
231

Стари къ.—Счастливецъ. Умеръ мгновенно, неожи­
данно и безболѣзненно. Умереть такою смертью, все равно
что выиграть большой выигрышъ. (Проходить).
Интеллигент ъ (спорить съ другимъ). — Разсчитайте­ка
сами. Въ нашей странѣ сто милліоновъ жителей, автомо­
билей­же имѣется около двадцати тысячъ. Принимая семью
въ четыре человѣка, мы получаемъ, что физически—слы­
шите, не по нравственнымъ и не по юридическимъ сообра­
женіямъ, а по физическимъ—лишь одна семья изъ ты­
сячи можетъ разсчитывать на мѣсто въ автомобилѣ. Какъ­
же тутъ говорить о равенствѣ?
Второй интеллигент ъ.—Это все при теперешнемъ
капиталистическомъ строѣ. Въ будущемъ, при господствѣ
коллективизма...
Первый и и те л л иге нтъ (ирерываетъ). — Позвольте,
позвольте... Вы опять за юридическій вопросъ, кому
должны принадлежать автомобили, частпымъ собственпи­
камъ или коллективу. Кому­бы они ни принадлежали,
ихъ двадцать тысячъ, а насъ сто милліоновъ. Тутъ мате­
матическая, слышите, абсолютная невозхчожность равен­
ства и справедливости. Хоть бейся головой объ стѣну.,.
Оптимистъ, (договяяихъивмѣашваясь въразговоръ). —Нужно
работать, строить, творить, творить, творить безь конца.
Со временемъ, когда производителыіыя силы страны уве­
личатся въ тысячу разъ, автомобилей будетъ заготовлено
не двадцать тысячъ, а двадцать милліоновъ. И тогда каж­
дая семья...
Первый инте лл и гентъ.—Это когда ­же будетъ? ■
Черезъ тысячу лѣтъ?
Оптимистъ.—Ну, черезъ тысячу лѣтъ. Не все­ли
равно.
П ерв ы й инте ял и гентъ.—Смотря для кого. Для
меня, рабочаго, не все равно. Зачѣмъ я стану работать
сегодня надъ изготовленіемъ автомобиля, зная навѣрно,
что ни мнѣ, ни моимъ дѣтямъ, ни моимъ виукамъ
нельзя, слышите, математически, абсолютно нельзя имъ
пользоваться?..
232

Оптимистъ.—Ахъ, вы вотъ о чемъ. Теперешняго
рабочаго надо заставить работать силою
Интеллигенты (хоромъ). — Какъ силою? Какой ужасъ..
Постыдились­бы...
Оптимист ъ.—Теперешняго рабочаго нужно взбод­
рить бичемъ... Ну, конечно, это фигурально. Угрозой безра­
ботицы, угрозой голодной смерти... Или­же, какъ дѣлаюгь
соціалисты, надеждой... Понимаете? Надежда—самый дѣй­
ствительный бичъ...
Интеллигент ы.—Какъ вамъ не стыдно.
Оптимист ъ.—Мнѣ не стыдно. Вѣдь это я изъ любви
къ будущему, изъ любви къ дальнему...
Великій старецъ (вмѣшивается въ разговоръ).—Любовь
къ дальнему нелѣпость. Любовь сближаетъ, а не отда­
ляетъ... Надо любить ближняго. Вотъ уже шестьдесятъ­
лѣтъ, какъ я ежедневно кричу: любите ближняго.
Дѣти (пляшутъ и поютъ):
Кружимся, да кружимся, да кружимся, да кружимся...
Толпа (кричать). —Да здравствуетъ великій старецъ.
Юбилей, юбилей...
Первый и ителлигентъ.— Ну, а проблему о двад­
цати тысячахъ автомобиляхъ и ста милліонахъ жителяхъ
вы рѣшили?
В ел и кі й старецъ. —Конечно, рѣшилъ. Нужно пе­
рестать дѣлать автомобили.
Первый интеллигент ъ. —И остаться при преж­
нихъ каретахъ?
Великій старец ъ.—И каретъ не надо дѣлать.
Первый интеллигент ъ.— А какъ­же тогда рабочіе?
Великій старецъ. —И рабочихъ не надо дѣлать.
Любите другъ друга—больше ничего не надо.
Первый интеллигентъ.— Чортъ возьми, а вѣдь
это единственно вѣрное, математически вѣрное рѣшеніе.
Ничего не создавать. Тогда и дѣлить нечего. И неравенство
побѣждено въ корнѣ. (Въ толпѣ раздаются крикп: дорогу! дорогу!
На сцену выходптъ въ мантіи и коронѣ фабрпкаптъ автомобилей, про­
званный королемъ автомобилей, въ сопровождении свиты, состоящей изъ
другихъ, менѣе срупныхъ фабрикантовъ).
233

Король автомобилей, (прислушиваясь къ разговорамъ). —
Люблю, когда образованные люди о высокихъ предметахъ
разсуждаютъ. Кто тутъ лучше всѣхъ разсуждалъ?
Толпа.—Лучше всѣхъ великій старецъ.
Король автомобиле й.—Дать ему премію. (Старцу
даютъ премію).
Великій старец ъ. — И премій не надо. Любите другъ
друга—вотъ и все.
Свояченица старца, (принимая премію).—Такъ ужъ
дайте мнѣ. Кстати куплю модную шляпу.
Фабрикантъ шляпъ (хлопаетъ себя по карману, подражая
звуку упавшей монеты). —Дзинь!
Король автомобиле й.—Еще тутъ кто о чемъ раз­
суждалъ?
Писатель с ъ н е п р и л и ч н ы м ъ в ы р а ж е н і е м ъ
лица.— Вотъ я разсуждалъ о проблемѣ пола.
Король автомобилей.—Что­же вы открыли?
Писатель съ неприличнымъ выраженіемъ
лица. —Я открылъ, что всякій человѣкъ, будь это муж­
чина или женщина, подъ платьемъ голый.
Король автомобиле й.—Премію ему.
Жена писателя с ъ н е п р и л и Ч н ы м ъ выраже­
ніемъ лица.— Какое счастіе. Сегодня­же куплю себѣ
модную шляпу.
Фабрикантъ шляп ъ.—Дзинь!
Писатель с ъ л и ц о м ъ п о к о и н и к а. —А я рѣшилъ
проблему личности.
Король автомобилей.—Какъ­же вы ее рѣшили?
Писатель сълицомъ покойника.—Очень про­
сто. Вмѣсто слова: человѣкъ я всегда ставлю мѣстоиме­
піе: Я.
Король автомобиле й.—Напримѣръ?
Писатель съ лицомъ покойник а.—Напримѣръ:
прежде говорили: человѣкъ—царь природы. Я же говорю.
Я—царь природы. Прежде учили: любите человѣка. Я же
учу: любите Меня.
Король автомобиле й.—Дайте ему премію. Этотъ
дуракъ оказался хитрѣе многихъ мудрецовъ.
234

Писатель съ лицомъ идіота.—Я поступлю еще
хитрѣе. Вмѣсто человѣка и мѣстоименія Я, я намѣренъ
ставить свое собственное имя и отчество: Иванъ Ивано­
вичъ—царь природы. Любите Ивана Ивановича.
Король аг. томобиле й.—Дайте и ему премію, благо,
дальше въ этомъ направленіи итти некуда. И вообще хо­
рошо, что образованные люди разсуждаюгь, а грязную
сторону жизни предоставляютъ на'мъ, жалкимъ торгашамъ.
А что тамъ дѣлаетъ тотъ на высотѣ?
Толпа.—Онъ строить храмъ.
Король автомобилей.—Отлично. И ему премію.
Одинъ изъ свит ы.—До него не доберешься.
Король автомобилей.—Ну, какъ­нибудь потомъ.
Можетъ быть, споткнется и упадетъ. Тогда и вручите ему
премію. (Слѣва показываются нищенскія похороны. Разбитая на ноги
кляча тащить узенькія дроги, на которыхъ стоить сосновый гробъ,
стыдливо прячась подъ рогожей. За гробомъ ни души. Всѣ сторонятся и
лѣниво прішоднимаютъ шапки).
Голоса. — Это безработный. Говорятъ, умеръ съ го­
лода.
Король автомобилей. —Ничего не подѣлаешь.
Пришлось­таки закрыть ыѣсколько фабрикъ. Перепроиз­
водство.
Подросток ъ.— Сегодня же покончу съ собой. (Про­
ходить).
Мертвецъ (приподнимаетъ крышку гроба и высовываетъ голову
изъ­за рогожи). —Вотъ чудно. Вчера всѣмъ кланялся, прося ми­
лостыни, и никто не двинулъ пальцемъ въ мою сторону.
А сегодня я лежу неподвижно. И всѣ мнѣ кланяются,
словно коронованной особѣ. Здравствуйте, прощайте.
Здравствуйте, прощайте.
Н е о­х ристіанинъ (изъ толпы).— Не прощайте, а до сви­
данія. Онъ воскресъ и мы всѣ воскреснемъ. И непремѣнно
во плоти.
Агеитъ страховаго общества.—Кто застрахо­
вать, тотъ безсмертенъ. (Обращаясь къ пожилому господину). Вотъ,
235

господинъ, застрахуйтесь въ нашемъ обществѣ, и мы обѣ­
ьцаемъ вамъ безсмертіе.
Пожилой господин ъ.—А если, несмотря на ваше
обѣщаніе, я все­таки умру?
Агентъ страховаго обществ а.—Тогда въ видѣ
штрафа за неисполненное обѣщаніе, мы заплатимъ вашимъ
наслѣдникамъ страховую премію.
Мертвец ъ.—Не хочу во плоти. У меня была грыжа,
и во мнѣ жилъ солитеръ. Не хочу воскреснуть съ грыжей
н съ солитеромъ.
Голосъ изъ толп ы.—Умер­ь съ голода. Какая ужас­
ная смерть.
Не о­хри стіанинъ.—Ничего ужаснаго. Умеръ и во­
скреснетъ. И вообще смерть не ужасна. Въ особенности
чужая. Что до меня, то я каждый годъ ѣзжу лечиться
въ Гомбургъ.
Король автомобиле й.—За ваши слова о без­
смертіи, да еще во плоти, вотъ вамъ премія. Пріятно ви­
дѣть, что образованные люди говорятъ о безсмертіи
души.
Н е о­хри с ті ан и нъ.— Спасибо. Моя жена, хотя сама
отлично разсуждаетъ о безсмертіи души, но и ей, знаете,
понадобится купить модную шляпу.
Фабрикантъ шляпъ (хлопаете себя по карману).—Дзинь
Голосъ изъ толпы.—Да проѣзжай скорѣй съ дро­
гами. Освободи дорогу.
Похоронный возниц а.—Сами видите, какая кляча.
Мертвецъ на мертвецѣ. (Въ это время справа выѣзжаетъ телѣга
мясника, запряженная огромнымъ першерономъ. Изъ телѣгп торчать туши
телятъ п свиней. Покрывающій ее холстъ весь пропитанъ кровью. Телѣга
и дроги столкнулись и не могѵтъ разминуться. Кому­нибудь приходится
свернуть въ сторону).
Мясник ъ.—Эй, ты, труповожатый, сворачивай. То­
варъ везу.
Похоронный возниц а.—Сворачивай самъ. Не
видишь развѣ, что мертвое тѣло везу.
236

Мясник ъ.—И я везу мертвое тѣло, да не одно, а
двадцать.

Похоронный возница.—У меня похоронныя

дроги.

Іолоса въ толп ѣ—Вотъ оказія. Кто кому дол­
женъ уступить. Надо разсудить ихъ по справедливости.
Идеалистъ. —Человѣкъ всегда царь природы, живой
или мертвый. И звѣрь долженъ ему уступать дорогу.
геалистъ. — Въ телячьей тушѣ больше полезной
энерпи, чѣмъ въ трупѣ человѣка. Мясо будетъ съѣдено
живыми и войдетъ въ оборотъ жизни, между тѣмъ какъ
трупъ отойдетъ въ землю. А мертвое всегда должно усту­
пать дорогу живому.
Агентъ страх оваго о б ществ а.—Я разсужу по
справедливости, какъ человѣкъ биржевой. Если­бы трупъ
принадлежалъ лицу богатому, застрахованному при жизни
въ большія деньги, то, конечно, телѣга мясника должна
была­бы дать ему дорогу. Но трупу безработнаго нищаго
какая цѣна—грошъ. Телячьи­же и свиныя туши представ­
ляютъ значительный капиталъ. Поэтому дроги должны
посторониться передъ телѣгой.
Толп а.— Вѣрно, вѣрно. (Дроги беругь въ сторону и нако­
нецъ разминаются съ телѣгой).
Младенец ъ.— Хоцу поконцить съ собою. (Проходить).
Дѣти (вокругь дерева).— Кружимся, да кружимся, да кру­
жимся, да кружимся!..
(Слышенъ грохотъ обрушивающагося дома).
Крики въ толпѣ. —Опять. Падаетъ, падаетъ. Опять
обвалился. Сколько раздавлено людей?.. Смотрите, безра­
ботные... Какъ вороны на падаль. Падаль и есть... Падаю­
щій домъ—падаль... Славный каламбуръ...
Толпа безработныхъ (надвигается со всѣхъ сторонъ
съ криками, съ воплями, съ проклятіями. Мужчины съ почернѣвшими отъ
голода лицами, женщины въ лохмотьяхъ, дѣти полу­голыя). —Работы,
работы... Сюда, товарищи... Домъ упалъ... Можетъ быть,
поднимется спросъ на трудъ... Мастерскія заперты, но же­
лудки наши открыты... Голодъ терзаетъ наши внутренно­
237

сти, требуя работы. Станемъ для общества тѣмъ, чѣмъ
для насъ голодъ...
С оціалъ­демократъ (съ удочкой).—Туть, кажется,
я наловлю избирательныхъ голосовъ. Товарищи! Я за васъ.
Такъ уже вы подавайти голоса за меня.
Король автомобилей.—Вотъ почему я люблю ма­
шину. Ее кормишь только тогда, когда она работаетъ... А
человѣкъ, работаетъ или нѣтъ, все требуетъ пищи... Плохо
.созданъ человѣкъ Богомъ... Неразсчетливо...
Одинъ изъ свиты короля. —Какъ сказать... Туть
есть разсчетецъ... Пока эти воютъ съ голода, другимъ
можно убавить плату... Большая намъ выгода отъ этихъ
безработныхъ... Охъ, большая...
Безработные.— Будемъ стучать ко всѣмъ сытымъ>
умолять, грозить, вопить... Работы!.. Работы!.. Дайте намъ
дѣло... Какое­нибудь дѣло...
Король автомо бил ей. — Какія глупости... У чело­
вѣка всегда найдется дѣло... Теперь ваше дѣло—умереть
съ голода. Исполните его скоро и аккуратно.
Художникъ (первые слова произносить въ смутномъ отда­
деніи. Потомъ сходитъ по ступенямъ съ своей высоты, и по мѣрѣ его
приближенія черты его лица проясняются и становится видно, что это Ти­
тааъ. Оть звуковъ его голоса все кругомъ преображается. Воздухъ про­
питывается заревыми лучами, подъ шагами его вырастаютъ цвѣты). Люди!
Младшіе мои братья по отвагѣ и страданіямъ. Вотъ вы
ищете работы. Такъ идите за мной!
Безработные.—Товарищи, слушайте... Работу пред­
лагаюсь... Кто ты?
Худ о жни къ—Титанъ.— Взгляните на меня­­ Неужели
не узнаете? Я—Прометей... Я самъ освободилъ себя и при­
шелъ васъ освободить... Вѣдь и вы такіе­же, какъ и я,
дѣти земли и неба.—Только на васъ уродливыя маски...
Вотъ посмотрите... (Подходить къ ближайшему рабочему и снимаеть
съ его лица маску. Рабочій превращается въ прекраснаго бога­титана).
Знайте, люди... Въ каждомъ изъ васъ больше красоты и
мудрости, чѣмъ это нужно для того, чтобы превратить всю
землю въ сплошной рай... Но мы сами другъ друга зако­
238

вали злыми предметами... Скажите, вы чѣмъ до сихъ поръ
занимались?
Безработные. —Мы на автомобильной срабрикѣ ра­
ботали. Но ее закрыли.
Король автомобиле й.—Пришлось закрыть. За по­
слѣдній годъ мы сработали лишнихъ тысячу автомобилей.
Перепроизводство. Теперь надо ждать, пока они будутъ
распроданы... Кризисъ.
Художникъ­Титанъ. —Вотъ видите. Вы создали
тысячу предметовъ и теперь должны ждать, чтобы яви­
лась тысяча разбогатѣвшихъ людей и купила ихъ. Вы сами
выткали тысячу сѣтей, вырыли тысячу ямъ. Идите­же за­
мной, я научу васъ творить предметы, которые создаютъ
свободныхъ и любящихъ...
Безработные.—Намъ все равно что ни работать.
Лишь­бы намъ платили.
Художникъ­Титанъ.—Такъ работаютъ слѣпцы и
рабы. Но я сдѣлаю васъ свободными и зрячими... Ступайте
за мной.
Король автомобилей.—Это что такое? Я думалъ,
что онъ, какъ всѣ образованные люди, разсуждаетъ о вы­
сокихъ матеріяхъ, о равенствѣ тамъ, о братствѣ, о лич­
ности, о безсмертіи, и хотѣлъ даже ему премію назначить.
А онъ вотъ куда... Людей отъ дѣла отбивать, противъ
предметовъ бунтовать.
Одинъ изъсвиты короля (обращается къ рабочимъ).—
Вы спросите­ка его сперва, на какую работу онъ васъ
зоветъ.
Безработны е.—Куда зовешь насъ? Ты по какой
части?
Художник ъ­Т и т а н ъ.—Я хочу вернуть небу похи­
щенный когда­то мною огонь. Помогите мнѣ выстроить
новый храмъ. Одному мнѣ не по силамъ. Храмъ всеоправ­
данія. Въ груди каждаго изъ васъ заключены ураганы
блаженства, которые пора разбудить и освободить... Каж­
дое дыханіе ваше можетъ превратиться въ гимнъ нескон­
239

чаемой радости, каждый вашъ взглядъ можетъ зажечь
тысячу солнцевъ... Наконецъ, жизнь оправдана.
Сме рть (выходить съ косой за плечами). — А я останусь не­
оправданной?
Художни къ­Титанъ. — И ты, и ты... Не будь тебя,
какъ могь­бы живущій любить смертельно. Какъ могъ­бы
любящій пожертвовать жизнью во имя любви?
О д и н ъ и з ъ свиты короля (къ рабочимъ).—Спро­
сите­ка его, богатъ ли его Богъ, чѣмъ онъ заплатить вамъ
за работу?
Безработные. —Богатъ­ли твой Богъ? Сколько онъ
заплатить намъ за постройку храма?
Художни къ­Тита нъ.—За постройку храма онъвамъ
ничего не заплатить, потому что все, что онъ могъ дать,
онъ уже отдалъ вамъ при сотвореніи міра, не пожалѣвъ
самаго дорогого,—себя самого, своей жизни, своего един­
ства, которымъ онъ безкорыстно пожертвовалъ для него,
чтобы вы, многіе, могли увидѣть свѣтъ... Его жертва без­
корыстна, и наша любовь къ нему должна быть также
безкорыстна... Но, любя его, каждый изъ васъ станетъ бо­
гатъ, какъ Богъ...
Одинъ изъ свиты короля.—Видите, онъ зоветъ
васъ строить храмъ Богу, у котораго пустыя руки... Между
тѣмъ у нашего хозяина на текущемъ счету въ банкѣ де­
сять милліоновъ.
Король автомобилей.—Чтобы показать вамъ, какъ
я люблю васъ, я сегодня­же открою мастерскія, несмотря
на то, что тысяча автомобилей еще не распродана. Созда­
вайте тысячу новыхъ...
Фабрикантъ шляпъ.—Сообщу вамъ великую но­
вость. Сегодня въ моихъ магазинахъ поступилъ въ про­
дажу милліонъ дешевыхъ шляпъ по послѣдней модѣ. На
паличыыя десять грошей въ кредитъ одиннадцатый.
Безработные.—Ура! Назадъ въ мастерскія! Работа!
Работа!
Жены рабочихъ.— Въ магазинъ дешевыхъ предме­
товъ! Скорѣе! А то все расхватаютъ.
240

Рабочій, превращенный въ титана (къ Прометею).—
Отдай мнѣ назадъ мою маску. (Вырываетъ маску и надѣваетъ на
себя). Ну вотъ, теперь я прежній. Все время у меня въ груди
клокоталъ огонь, съ которымъ я не зналъ, что дѣлать. Те­
перь я ѣсть хочу.
Безработные.—Въ мастерскую! Въ мастерскую! (Плн­
гаутъ отъ радости).
Соціалъ­д емократъ (съ удочкой).—Но помните, что
хозяинъ мастерской называется не господинъ Иксъ, а
господинъ Коллективъ. И еще помните, что рабочій дол­
женъ овладѣть властью. Властвовать­же буду я. Когда вы
пошлете меня въ парламентъ и я буду получать пятнадцат ь
тысячъ, я неиремѣнно закажу у господина Коллектива
четырехмѣстный автомобиль.
Художникъ­Ти тапъ.— Опять одииъ. Опять при­
кованъ къ скалѣ своей мечты. И опять два коршуна—глу­
пость однихъ и хитрость другихъ—будутъ терзать мнѣ
сердце. Но что это за пигмеи на меня лѣзутъ. . (Со всѣгь
сторонъ, словно выйдя изъ земли, на Титана обрушиваются Пигмеи. Это —
разные предметы, шляпы, воротники, сапоги, галстуки, перчатки, при­
нявшіе видъ карликовъ. Подобно тучѣ саранчи, они облѣпляютъ Титана
и пристуиомъ лѣзутъ на его храмъ).
Худ ожни къ­Титанъ (отбивается отъ карликовъ и хватаегъ
одного изъ ннхъ. Это дамская шляпа, ставшая живымъ существомъ).—
Кто ты?
Шляп а­п и г м е й. —Я—малый соблазнъ.
Худ ожни къ­Титанъ.—Въ чемъ твоя сила?
Шляп а­п и г м е й. —Въ томъ, что я малъ. Если отдаюсь
то отдаюсь весь.
Худо жни к ъ­Т и тан ъ(хватаетъ другого Пигмея ст. головой­
перчаткой). —А ты кто?
П и г м е й­п е р ч а т к а. —Я— малый соблазнъ.
Худо ж н и къ­Т и т а н ъ.—Въ чемъ твоя сила?
П и г м е й­п е р ч а т к а.—Въ томъ, что я малъ. Нѣтъ
души столь мелкой, въ которой я не могъ­бы умѣститься
Художникъ­Титанъ. — Спасите! Спасите! Меня
титана, одолѣваютъ Пигмеи. Зачѣмъ я открылъ людямъ
241

іб

тайну огня? Зачѣмъ научилъ ихъ святынѣ творчества?
Смотрите, Пигмеи подкопались подъ мой храмъ. Его ко­
лонны шатаются. И звѣзда надъ нимъ покачнулась. Спа­
сите! Спасите! (Раздается оглушительный грохота. Храмъ обруши­
вается, покрывая обломками всю окрестность. Наступаетъ полный мракъ.
Когда мракъ разсѣивается, сцена опять представляешь кабинета, превра­
щенный въ спальную.)
Александръ (очнувшись отъ бреда, смотрпта съ испугомъ на
Марію и Профессора).— Онъ самъ виноватъ. Зачѣмъ удалился
на высоту, а не остался съ ними?
Марія.— Очнись, мой другъ. Это я, Марія.
Александръ. — Марія, я буду бороться съ ними.
Ты не покинешь меня?
Марія.—Никогда, никогда.
Сцена двѣнадцатая.
Въ мастерской Виктора. Много изысканной крупной мебели и разно­
цвѣтныхъ драпри. Преобладаютъ тона оранжевый и синій. Замысловатая
люстра въ формѣ дракона. По серединѣ комнаты столъ съ закусками.
Лампы на высокихъ ножкахъ подъ абажурами. Вечеръ.
Явленіе первое.
Кромѣ Виктора, въ мастерской находятся слѣдующія лица: П е й з а­
ж и с т ъ, худой блондинъ съ озлобленным!, лицомъ. Художественный
критикъ, лысый, румяпощекій сплачъ. Поэтъ, тучный человѣкъ съ
усталыми чертами лица. Любитель искусства, прилично одѣтый
вездѣсущій господинъ. Натурщица, высокая, блѣдная дѣвушка. Блон­
динка и Брюнетка, двѣ молодыя художницы.
Хозяинъ и гости сидятъ и полу­лежатъ на диванахъ и креслахъ, боль­
шею частью попарно. Пыотъ и курятъ. Мужчины и жеищпны кочуютъ по
мастерской, и составъ паръ мѣняется.
Викторъ.—Эта мысль пришла мнѣ въ голову вне­
запно, но теперь вижу, что до нея можно было логически
додуматься. Зачѣмъ прежде красили волосы? Чтобы скры
вать свой возрастъ, свою некрасивость, вообще скрывать.
Скрывали, потому что стыдились, а стыдились, потому
242

что добромъ считали все натуральное, а зломъ—все ис­
кусственное.
Пейзажист ъ. —Натура—дура.
Виктор ъ.— Вотъ когда женщины поняли, что натура—
дура, то перестали стыдиться, крася свои волосы. Не скры­
вали больше того, что идутъ противъ природы, но все­
таки волосы красили въ природные цвѣта. Боролись съ
природой, но ея же оружіемъ, выражаясь литературно.
Пейзажистъ.—И литература—дура.
Художественный критикъ.—Не и, авъ квадратѣ.
Такъ сказать, дура дуръ.
Блондинка (къ поэту).—Поэтъ, кланяйтесь.
Поэтъ.— Ну, мы новые писатели... Каше мы литера­
торы.
Виктор ъ.— Слѣдующій шагъ долженъ былъ вести къ
окраскѣ волосъ въ ненатуральные цвѣта.
Натурщица.—Идея. Сдѣлать себѣ голубую прическу
или оранжевую.
Викторъ. —Я пошелъ дальше. Мнѣ пришла мысль о
разноцвѣтной прическѣ.
Женскіе возглас ы.—Какъ разноцвѣтной? Съ од­
ной стороны блондинка, а съ другой — брюнетка?
Викторъ.—Да вотъ сейчасъ увидите на Еленѣ. Елена!
Ты скоро?
Голосъ Елены (изъ сосѣдней комнаты). —Сейчасъ.
Виктор ъ. —­Не только черные и бѣлокурые, а всѣхъ от­
тѣнковъ. Свои волосы остаются нетронутыми, чтобы не
портились, а въ нихъ вплетаются разноцвѣтныя пряди.
Вскорѣ въ обозрѣніи увидите двухъ женщинъ съ такой
прической,—на сценѣ Осень, съ волосами зеленыхъ, жел­
тыхъ и красныхъ оттѣнковъ, а въ залѣ—Елену, причесан­
ную радугой. Новую моду въ ходъ пускаемъ.
Любитель искусства.—По американски.
Викторъ.—Жаль, на прическу патента не возьмешь
Но я вошелъ въ переговоры съ нѣсколькими парикмахер­
скими фирмами. Можете представить себѣ ихъ блажен­
ство, если разноцвѣтная прическа войдетъ въ моду. Золо­
тое дно.
243

іб*

Брюнетка.— Никогда не войдетъ она въ моду.
Виктор ъ.—Почему, Сибилла?
Брюнетка.—Не знаю. Можетъ быть, потому, что для
такой прически нуженъ вкусъ, а всякая мода основана на
безвкусицѣ.
Л ю бит ел ь иску сства.—Сдѣлаю анкету въ зиако­
мыхъ домахъ и скажу вамъ.
Художественный к р и т и к ъ. — Все­таки считаю
твою идею геніальной. Пора понять, что природа для насі»
не что иное, какъ пьяный илотъ. Глядя па природу, ху­
дожникъ видитъ, какимъ не должно быть его искусство.
Поэтъ.—Природа ужасна тѣмъ, что она вездѣсуща. Я
усталъ отъ нея.
Пейзаж и стъ.—Ко мнѣ однажды па этюдѣ среди
поля подходить студеитъ и спрашиваетъ: почему вы, гос­
подинъ художникъ, пишете не то, что видите? А пото­
му,—отвѣтилъ я ему, —что я —художникъ, слѣдователыю,
лгунъ.
Художественный критикъ.— Вы слышали, что
Сваропшъ отвѣтилъ одному газетному интервьюеру по части
критики? Тотъ разбѣжался къ нему въ мастерскую. Шеръ
метръ, позвольте васъ спросить, почему современное ис­
кусство тяготѣетъ къ уродству? Вѣдь въ жизни каждый
изъ новыхъ художниковъ предпочтетъ уродливой жек­
щинѣ красивую. Почему же на картинахъ они пишутъ
только уродовъ? Сварогипъ, усмѣхаясь въ усы, подвелъ
его къ своему Желтому простору и говоритъ. Вы меня о
(фуководящихъ принципахъ» спрашиваете? Такъ вотъ.
Мой руководящін принципъ это —чувство тошноты. Я
написалъ на этой картинѣ желтое небо, бѣлыя деревья и
малиновыхъ старухъ, потому что только отъ этого соче­
танія красокъ меня не тошнить.
Пейзажист ъ.—Правда. Правда. Все задуманное, за­
конченное, гармоничное вызываетъ во мнѣ тошноту. Не
тошнить меня только отъ ассирійской скульптуры да
отъ рисупковъ пятилѣтнихъ дѣтей.
Поэтъ.—Увы, и мысль, выраженная словами, слегка
тошнотвориа.
244

Брюнетка. — Понимаю васъ. Мысль, какъ волна. Туда
и сюда...
Викторъ.—Природа—неисправимая романтична. Она
никогда не отвыкнетъ отъ антитезъ дня и ночи, отъ сан­
тиментальной черемухи, отъ реторики грозы и мятели, отъ
эффектовъ восхода и заката, отъ гиперболъ морей и горъ
и отъ слезливыхъ жалобъ дождя.
Художественный критикъ.—Браво. Браво.
Пейзаж и с тъ. —Долой природу.
Любитель искусства.—И это говорите вы— пей­ '
зажистъ. Стану разсказывать, не повѣрятъ. (Входить Елена.
На ней шелковый, шитый серебромъ капота. На головѣ вѣнокъ изъ разно­
цвѣтныгь волосі.. Всѣ окружаютъ ее и ашиодпруютъ).
Явленіе второе.
Тѣ­же п Елена.
Художественный критикъ.—Луша палитры!
Поэтъ.— Семицвѣтная ложь!
Любитель искусств а.—Радужная медуза!
Пейзажист ъ. —Душа алмаза, согрѣшившая съ парик­
махеромъ!
Елена.—Нѣтъ, скажите, въ самомъ дѣлѣ красиво?
Критикъ.— Вы вдохнули въ прическу самостоятель­
ную жизнь. Отнынѣ прически будутъ грустныя, дерзкія,
разочарованныя, усталыя...
Натурщиц а.—Я сдѣлаю себѣ прическу желто­фіо­
летовую.
Б л о н д и н к а.—А я— блѣдно­голубую.
Елена.—Викторъ хочетъ, чтобы я въ этой прическѣ
показалась въ ложѣ на обозрѣніи.
Викторъ.— Необходимо, чтобы новая мода одновре­
менно была возвѣщена и на сценѣ, и въ зрительномъ залѣ.
Тогда толпа вибрируетъ.
Елена.—Чувствую себя опьянѣвшей. Давайте плясать.
Музыку. (Любитель искусства садится за рояль и играета вальсь.
Остальные пляшутъ).
245

Елена.—Я, душа палитры, хочу плясать съ злымъ
пейзажистомъ.
Пейзажистъ.—Вы — моя палитра. Я — ваша кисть.
(Пляшугь).
Викторъ (подходить къ натурщицѣ). —Воспляшемъ.
Натурщица.—Вы такъ дурно говорили о всемъ на­
туральномъ. А вѣдь я —натурщица.
В и кто ръ.— Ненатурально прелестная... (Пляшугь).
Критикъ (къ брюнеткв). —Почему вчера не пришли?
Брюнетка.—Я еще не рѣшила, что мнѣ нужнѣе:,
округлая жизнь или угловатая смерть. Рѣшу—приду.(Пляшутъ)
Блондинка.—Ко мнѣ, поэтъ.
Поэтъ.—Я не танцую. Впрочемъ, если хотите, воль­
ный вальсъ.
БлонДинк а.—Какъ такъ вольный?
Поэтъ.—Какъ бываютъ вольные стихи, —безъ раз­
мѣра.
Блондин к а.—Идетъ. (Пляшугь, задѣвая другигь).
Критикъ.—У моей дамы лучшій бюстъ въ іиірѣ. И
доказательство тому у меня подъ рукою. (Пары иутаются, па­
даюгь. Общій хохотъ).
Викторъ.—Вы такъ шумите, что если кто вой деть,
не будетъ слышно. Пойду запру дверь. (Идетъ въ переднюю и
вскрикиваетъ: кто тамъ? Это ты? Что ты тутъ дѣлаешь? Возвращается
въ комнату, въ сопровожден^ Владиміра. Послѣдній безъ шавки и
воротника).
Явленіе третье.
Елен а. —Владиміръ!
Викторъ (къ Елеаѣ).—Уходи. Оставь насъ однихъ.
(Отводить ее въ сосѣднюю комнату и подходить къ Владимиру). Зачѣмъ
ты здѣсь? И въ такомъ видѣ?
Владиміръ.—Я пришелъ послушать, какъ смѣются...
Вы такъ весело смѣялись... И она... А я думалъ, что никто
больше не смѣется.
246

Викторъ.—Взгляни на себя въ зеркало. Ты­бы лучше
ушелъ. Здѣсь дамы.
В л а д и м і р ъ.—Вы меня простите... Когда я остался
одинъ... Я еще не совсѣмъ очнулся... Добрый старикъ
пріютилъ меня... И все время поилъ виномъ... Поилъ и
сто рожи лъ... Я выпрыгнулъ изъ окна... Сеі одня онъ ушелъ
и заперъ' дверь... И вотъ...
Викторъ.—Если хочешь объясниться со мною, на­
значь время. Я буду ждать тебя. А теперь уходи...
Владиміръ.—Съ тобою объясняться... О чемъ? Я
ни разу о тебѣ не подумалъ... Я хочу видѣть Елену.
Викторъ.—Но она не хочетъ видѣть тебя.
Владиміръ.—Пустите меня. Я пришелъ судиться съ
нею послѣднимъ судомъ... (Бросается впередъ. Всѣ преграждают^
ему дорогу).
Голоса. —Успокойтесь... Вы возбуждены... Въ другой
разъ...
В л а д и м і р ъ.—Вы всѣ за нее. Если­бы воръ вытащилъ
у меня изъ кармана кошелекъ, вы­бы помогли м"нѣ пой­
мать его. Но вотъ женщина украла мою душу... И вы за
нее заступаетесь...
Брюнетка. —Украла душу... Какъ вамъ, художнику,
не стыдно повторять такія старыя слова... Елена свободна
въ своей любви, какъ вы свободны въ своихъ страда­
піяхъ... Вамъ не о чемъ судиться съ нею.
Блондинка.—За что вы хотите ей мстить? За то,
что она подарилъ вамъ два года счастія. Развѣ она обя­
зана была сдѣлать васъ счастливымъ навсегда?.. Стыди­
тесь... Успокойтесь...
Владиміръ.—Знаю, знаю... О свободѣ я знаю не ме­
нѣе васъ. Но есть многое, что я знаю и что вамъ неиз­
вѣстно. Знаете­ли вы, о чемъ мы говорили наединѣ съ
Еленой?.. Какими нитями, какъ медленно и терпѣливо
связывала она наши жизни и какъ мнѣ теперь больно­
Теперь, когда она захотѣла сразу оборвать ихъ... Она сло­
вами брала мою душу частицу за частицей, пока не овла­
дѣла всѣмъ, что во мнѣ есть живаго... Скажите, что такое
слова?.. Противъ петли, противъ кинжала я вправѣ защи­
247

іцаться и звать на помощь... Но меня поразили сло­
вами, и я долженъ молчать... Молчать во имя свободы...
Я не вправѣ вырвать изъ сердца отравленныхъ словъ и
бросить ихъ въ лицо убійцѣ... Теперь, когда она измѣнни­
чески напала на д­.еня, беззащитнаго, усыпленнаго ея
ложью... Теперь она трусливо прячется за вашими спинами,
въ то время какъ вы съ отвращеніемъ смотрите на мои
страданія... Такъ будьте вы прокляты...
Е л е н а (рѣзкнмъ движеніемъ распахиваетъ дверь п входить ъъ
комнату).—Не прячусь я...Вотъя...Чего ты отъ меня хочешь?..
Владиміръ.—Ты... Елена... Ты... Но почему ты такъ
измѣнилась... Что у тебя вокругъ головы?..
Елена.—Мнѣ такъ нравится... Зачѣмъ ты пришелъ?..
Говори... О чемъ хочешь судиться со мною?..
В л а д и м і р ъ. —Да, Елена... Только съ тобою... Ты одна
можешь мнѣ дать отвѣтъ... Но вотъ видишь... Приходится
намъ говорить при чужихъ... Наши чувства стали похожи
на драгоцѣнности послѣ смерти хозяина... Ихъ продаютъ
съ публичнаго торга, и всякій вправѣ ихъ трогать... Что­же
дѣлать... Слушай, Елена... Ты знаешь, Елена, о чемъ я
мечталъ всю жизнь... Я хотѣлъ построить новый храмъ,
Единому Богу... Но что мы знаемъ о единомъ?.. Въ жизни
я не видѣлъ ничего единаго... Ничего, кромѣ любви, моей
и твоей любви... То, что ты меня одного любила единствен­
ной любовью, казалось мнѣ послѣднимъ единственнымъ
чудомъ, и вотъ почему я такъ любилъ твою любовь и
вѣрилъ въ нее... Скажи, какъ­же мнѣ быть теперь?..
Еели нѣтъ твоей любви, то что мнѣ думать о себѣ? Что
такое человѣкъ?.. Сжалься, Елена... Не покидай меня среди
развалинъ и отбросовъ... Дохни на эту смерть словомъ
правды... (Елена молчить). Ты не хочешь отвѣчать... Слушай.
Если ты меня обманывала, или я въ тебѣ обманулся... Но
тогда чему вѣрить?.. Если я могъ обмануться въ тебѣ, въ
твоей душѣ, въ которую я глядѣлся днемъ и ночью, какъ
въ чистѣйшій хрусталь жизни. Если ты—ложь, то что
для меня всѣ они, и я самъ, и моя мысль, и мое слово...
Я — ложь, окруженная своими­же уродливыми отраже­
243

ніями... Тогда скажи слово, которое убьетъ меня... По­
дари мнѣ жизнь или смерть... Такъ я больше не могу...
Елена (тихо).—Тогда... я не лгала...
Владиміръ.—О, я зналъ, что ты такъ отвѣтишь... Ты
ііе могла лгать, потому что тогда ложь была­бы прозрач­
пѣе, чѣмъ правда... Но если ты не лгала, идемъ отсюда...
Что намъ дѣлать среди чужихъ людей, быть можетъ,
очень хорошихъ, но все­же чужихъ... Идемъ...
Елена.— Нѣтъ, Владиміръ, туда, на твой чердакъ я не
возвращусь... Тамъ пусто и грустно... Тамъ я не слышала
смѣха...
Владиміръ.—Тамъ я слышалъ твои слова о любви...
Тамъ создавался храмъ, прекрасный, какъ ты сама... Тамъ
мы были одни съ нашей любовью...
Елена.—Да, тамъ мы были одни, и поэтому я не вер­
нусь туда больше. Когда я говорила, что люблю тебя, я
не лгала... Но развѣ мы знаемъ, кого мы любимъ, когда
говоримъ о любви?.. Я говорила, что люблю тебя, но мо­
жетъ быть, я любила при тебѣ... Хотѣла любить при
тебѣ.
Владиміръ.—При мнѣ?.. Кого же ты хотѣла лю­
бить?..
Елена.—Не знаю... Когда я вечеромъ—помнишь?—пе­
реѣхала въ твою мастерскую, мнѣ казалось, что я всту­
пила въ чертогъ, что ты подаришь мнѣ царство, которымъ
я буду управлять при тебѣ, въ твоемъ присутствіи... Но
время шло, и вмѣсто дворца передо мною открывался пу­
стой высокій чердакъ, увѣшанный эскизами ненаписан­
ныхъ картинъ, и вмѣсто управленія царствомъ я каждое
утро отправлялась на рынокъ... Ты, только ты, и ничего
при тебѣ... Ты часто говорилъ мнѣ о Богѣ, о храмѣ
Богу... Такъ вотъ я спрашиваю тебя: ты самъ Богъ? Мо­
жешь ли, какъ Богъ, вернуть мнѣ мою молодость, кото­
рая проходить безъ смѣха, мою красоту, которая вянетъ
безъ роскоши, мою гордость, которая гибнетъ безъ
власти... Развѣ ты вправѣ былъ брать у меня то, чего не
въ силахъ вернуть...
Владиміръ.— Боже... Тамъ, въ мастерской, ты была
249

окружена пустотою... Я этого не замѣчалъ... Мнѣ было
тѣсно отъ мыслей, отъ надеждъ...
Елена.—Ты занятъ былъ тѣмъ, что иазывалъ строе­
ніемъ храма. Но вокругъ тебя была пустота... Твой храмъ
оставался безлюднымъ. Ты говорилъ о людяхъ, о чело­
вѣчествѣ... Почему же эти люди не признавали тебя?.. От­
куда я знаю, что ты не лгалъ?.. Не обманывалъ меня или
себя?.. И когда хозяйка магазина пришла къ тебѣ и пред­
ложила дѣлать рисунки для шляпъ, почему ты отказался?..
Вѣдь тебя звали служить красотѣ... Живой красотѣ, для
живыхъ людей. Ты изъ гордости отказался итти на го­
лосъ жизни; а я изъ гордости пошла на этотъ голосъ, на
шумъ, на свѣтъ, на смѣхъ... Ты обѣщалъ украсить меня
діадемою изъ звѣздъ, но звѣзды оказывались словами...
А онъ вотъ (указываетъ на Виктора) украсилъ меня... Да, этой
діадемой изъ волосъ, въ которой я завтра буду красо­
ваться въ ложѣ театра, подъ взорами тысячи восторжен­
ныхъ или завидуюшихъ глазъ...
Владиміръ.— Но любишь ли ты его?.. Отвѣчай, лю­
бишь ли?..
Елена.—Не знаю... Я люблю слишкомъ многое, и,
между прочимъ, то, что ты называешь любовью...
Владиміръ.—Любишь... при немъ?..
Елена.—Вмѣстѣ съ нимъ... съ ними... То единое, о
которомъ ты говорилъ, находится во мнѣ... Но твоей пу­
стоты и высоты я боюсь...
Владиміръ.—Что ты сдѣлала со мною... (вывимаетъ ре­
вольверъ). Видишь, я пришелъ съ намѣреніемъ убить тебя
или себя... Но теперь смерть и жизнь кажутся мнѣ одина­
ково ненужными. (Бросаегь револьверъ на ноль). Къ прежнему
мертвому грузу, который я носилъ на себѣ, ты прибавила
новый—трупъ моего гнѣва. Мой гнѣвъ такъ жеумеръ, какъ
мое счастіе, какъ моя любовь, какъ мой храмъ... Прощай...
Викторъ.—Позволь мнѣ на прощаніе сказать тебѣ
слово. Я вижу, ты страдаешь... Ты изъ тѣхъ, для кого и
любовь, и творчество, все—причина для страданій. Мнѣ
жаль тебя, Владиміръ... Если ты не можешь жить вдали
отъ Елены, приходи къ намъ... Переѣзжай. Надъ нами
250

есть мастерская... Будемъ жить вмѣстѣ... Мы, можетъ быть'
не такъ возвышенно говоримъ, какъ ты бы хотѣлъ, но мы
июбимъ свободу и мы добры...
Влади міръ.—Да, вы добры... Ты —добрый малый...
Оттого добрый, что малъ и малаго хочешь. Оттого малъ,
что добръ и ничего не хочешь сильно... Вы любите лю­
бовь, между прочимъ... Отчего же не подѣлиться ею съ
другими?.. Но я не такъ люблю. И поэтому я на твое
доброе слово отвѣчу словомъ ненависти и проклятія. (Къ
Еленѣ). Будь проклята, женщина... Будь проклята за то, что
я тебя любилъ и люблю... У меня былъ другъ, который
написалъ книгу въ оправданіе женщины. Когда то я хо­
тѣлъ построить храмъ въ оправданіе человѣка. Будь про­
клята за то, что ты осмѣяла моего друга я разрушила мой
храмъ... Будь проклята за то, что ты пресмыкаешься на
■землѣ и потому такъ ненавидишь крылья... Будь проклята
за то, что ты и мои крылья надломила... и заставила меня
пресмыкаться рядомъ съ тобою... Будь проклята за твою
правду, похожую на ложь, и за твою ложь, похожую на
правду... Больше мы съ тобою въ этой жизни не встрѣ­
тимся. (Уходить, долгая пауза).
Критикъ.—Будь проклято краснорѣчіе, только оно
одно, а все остальное да здравствуетъ и живетъ...

251

ДѢЙСТВШ

ЧЕТВЕРТОЕ.

Сцена тринадцатая.
Кабпнетъ Александра. Пасмурный лѣтній день. Горитъ каминъ. Александр­!.
п Марія.
Я в л е н і е первое.
Александръ и Марія.
Алекса н дръ. (встаетъ съ кресла и юднтт. по комнатѣ).— Ви­
дишь, ноги стали слушаться... Опять возвращены мнѣ мои
.мускулы и нервы... Вовращены мнѣ орудія мысли и воли...
О, если­бы ты знала, какъ я теперь нуждаюсь въ нихъ...
Столько дѣла... Столько дѣла впереди...
Марія.—Скажи, что ты будешь дѣлать теперь, когда
выздоровѣешь? Я перестала видѣть наше будущее... Баг­
ровый туманъ окуталъ наше будущее...
Александр ъ.— Не знаю, право. Не знаю въ точности,
каковъ будетъ мой подвигъ и съ кѣмъ буду сражаться...
Но знаю одно... Отнынѣ я буду жить не какъ прежде,
дѣлать не прежнее дѣло, бороться не прежнимъ оружіемъ
и не съ прежнимъ врагомъ и не на прежней аренѣ. Теперь,
благодаря тебѣ, у меня раскрылись глаза...
Марія.—Опять благодаря мнѣ...
А л ексаыд ръ.—­Да, Марія... Только благодаря тебѣ...
Самъ я ничего бы не увидѣлъ... Самъ бы я продолжалъ
сидѣть за письменнымъ столомъ и что­то писать въ оправ­
даніе бумажнаго міра моей мечты... Но ты —женщина—­свя­
зана съ подлиннымъ міромъ неразрывно... Изъ этого душ­
наго кабинета ты устремилась на улицу, къ предметамъ,
къ матеріи, къ вѣчно­сущему и меня повлекла за собою...
252

Ma pi я.—Иногда миѣ кажется, что для тебя и меня
лучше было бы, если­бы и ты, подобно Владиміру, про­
клиналъ, вмѣсто того, чтобы оправдывать. Онъ проклялъ
Елену и вмѣстѣ съ гнѣвомъ излилъ наружу свое отчаяніе..
А въ твое сердце заноза проникаетъ все глубже и глубже..
Потому что твоя душа гнушается проклятій и велитъ
тебѣ оправдывать меня...
Александръ.—За что мнѣ проклинать тебя? Благо­
даря тебѣ', я полюбилъ любовь и повѣрилъ въ вѣрность.
Марія.—А тотъ ужасный мигь... Когда ты увидѣлъ
меня въ объятіяхъ другого... Развѣ не я была причиной
твоей болѣзни? И развѣ я не знаю, хотя ты молчишь, что
ты думаешь вѣчно объ одномъ и мысли твои устремлены
въ одну точку?
Александръ.—Да, я днемъ и ночью думаю отом­
стить! Но не тебѣ, а за тебя. Ты была околдована... Знаешь
почему въ тотъ мигь разсудокъ мой помутился и жизнь
хотѣла покинуть мое тѣло? Меня поразило безумное несо­
отвѣтствіе между величіемъ твоей жертвы и тою жалкой
тряпкой, изъ­за которой ты ее приносила. Могущество
малаго соблазна ослѣпило, раздавило меня. И хорошо, что
такъ случилось. Не будь этого удара, я­бы спалъ, какъ
всѣ. Я бы продолжалъ думать, что о такомъ пустякѣ, какъ
шляпа или юбка, о такомъ ничтоячествѣ, какъ шляпный
фабрикантъ или портной, мнѣ—живущему на высотѣ фи­
лософу—и помышлять стыдно. Для того, чтобы я очнулся
отъ злыхъ чаръ, нужно было, чтобы вся моя душа была
потрясена, чтобы я ощутилъ на губахъ вкусъ смерти. Какъ
знать, можетъ быть, колдуны, потому и поймали насъ въ
свои сѣти, что онѣ сотканы изъ такихъ маленькихъ пете­
лекъ, изъ незримо­маленькихъ... Какъ, помнишь, въ
Одиссеѣ сѣти Вулкана, которыя онъ набрасываетъ на Ве­
неру^ Малый соблазнъ, — вотъ непобѣдимое оружіе въ
рукахъ маленькихъ колдуновъ.
Марія.—А вѣдь это правда, Александръ. Выйдешь на
улицу, какъ будто тебѣ дана свобода поступать, какъ
хочешь. Но чуть только пожелаешь прикоснуться къ дѣй­
ствительности и пріобрѣсти то, въ чемъ заключена кра­
253

сота или радость, какъ тотчасъ попадешь въ какую­то сѣть.
Въ ихъ власти все: одежда, пиша, книги, предметы необ­
ходимости и роскоши, разума и искусства.
Алекса ндръ.—Ужасъ не только въ томъ, что они
развратили людей и захватили въ свои руки власть и бо­
гатство. Ужасъ въ томъ, что они развратили первобытную
матерію, осквернили священный хаосъ, изъ котораго тво­
рятся предметы... Ужасъ въ томъ, что эти пузатые, ще­
кастые, шустроглазые колдуны стоятъ у зачатія и рожде­
шя предметовъ. (Волнуясь). Но это оскверненіе міра вскорѣ
окончится... Я положу ему конецъ... Я—первый изъ про­
зрѣвшихъ... Я—первый, увидѣвшій атомы, послѣднія пе­
дѣлимыя всемірнаго проклятія... Я выйду на улицу, я бро­
шусь въ волны ея криковъ, я перекричу ихъ своимъ го­
лосомъ... Я убью малый соблазнъ...
Марія.— Ради Бога, не волнуйся... Ты вѣдь знаешь,
что сказалъ докторъ. Вотъ выпей. (Ііодаетъ ему питье).
Александръ (пьетъ).—Да, Марія, не надо волноваться...
Только не волноваться... Волненіе рождаетъ въ душѣ гулъ,
въ которомъ заглушается мысль... Нужно говорить совсѣмъ
тихо, какъ дѣти, которыя бесѣдуютъ въ темнотѣ... А между
тѣмъ съ тѣхъ поръ какъ я прозрѣлъ, сердце мое кипитъ,
и исторія міра кажется мнѣ нескончаемой обидой. И
знаешь, что болѣе всего меня мучаетъ... Разсказъ твой со
словъ Андрея... О томъ, какъ они создаютъ моды... Я
знаю, что въ исторіи оскверненія міра это— мелочь... Но
какая зловѣщая... Женщины съ невинной радостью бро­
саются на шелкъ и золото, какъ дѣти на цвѣтные камушки,
чтобы пріобщиться къ красотѣ міра и самимъ стать источ­
никомъ наслажденія... А злые колдуны уже предупредили
ихъ... Чьи­то цѣпкія ручки, какъ бѣлые паучки, уже на­
плели сѣть и развѣсили тенета подлога и поддѣлки.
Марія.—Что­же дѣлать?.. Вѣдь это ужасно...
Александръ. —Ужасно, ужасно... Самое ужасное то,
что эти малые соблазны въ самомъ дѣлѣ соблазнительны...
Всѣ эти шляпы, юбки, обои, ковры, кружева, ожерелья,
всѣ эти предметы, въ сѣти которыхъ мѣщане поймали
человѣчество... Ужасно то, что они въ самомъ дѣлѣ пре­
254

красны или, если хочешь, красивы, не все­ли равно...
Когда я увидѣлъ тебя на колѣняхъ Андрея, въ той шляпѣ,
я внутренно долженъ былъ сознаться, что шляпа тебя
красить... Мыслью я могъ возмущаться сколько угодно,
но непосредственное чувство говорило мнѣ, что красота
на сторонѣ твоего соблазнителя­.. Отъ этой мысли можно
съ ума сойти... На сторонѣ колдуновъ, этихъ уродливыхъ
наростовъ человѣчества, оказывается величайшая сила
міра, сила силъ, красота...
Марія.—Да, эта шляпа меня красила. Видишь­ли. Бы­
ваютъ—хотя рѣдко —такія красавицы, что какъ ихъ ни
одѣвай, онѣ всегда привлекаютъ взоры. Но большинство
женщинъ, какъ я. Одѣнь меня роскошно, и я буду бли­
стать. Лиши меня нарядовъ, и я пройду незамѣченная.
Для такихъ, какъ я, вопросъ объ одеждѣ вопросъ о томъ,
жить­ли въ свѣтѣ или въ тѣни.
Александръ (не слушая).—И что удивительнаго... Развѣ
они сами плетутъ свои сѣти? Раньше чѣмъ осквернить
міръ, они околдовали трудъ и геній... (Слышенъ звонокъ).
Марія.—Это они.
Александр ъ.—Мудрецъ, прогуливающій безумца.
Марі|я.— Не только прогуливающій, но и спаивающій.
Благодаря профессору, Владиміръ сталъ пить горькую...
(Входятъ Академикъ и Владиміръ, какъ всегда, на веселѣ).
Явле ніе второе.
Тѣ­же, профессоръ и Владиміръ.
Академик ъ. —Какъ поживаете, выздоравливающій?
Мы столько разъ и въ столькихъ мѣстахъ пили за ваше
здоровье, что было­бы чудомъ, если­бы вы чувствовали
себя нехорошо.
Александръ.—А вы сами, мой почтенный настав­
никъ, какъ чувствуете себя послѣ всѣхъ этихъ здравицъ.
Академикъ.—Отлично. Сегодня мы дѣлали обходъ
города съ цѣлью литературной. Мой юный другъ упре­
калъ меня въ незнакомствѣ съ молодой поэзіей. Я и за­
шелъ въ книжный магазинъ и попросилъ книжку новыхъ
255

стиховъ. Открываю и вижу: поэма о міроздапіи. Читаю
первый стихъ:
Заря лопнула, какъ нарывъ...
Больше въ этотъ день мы не читали стиховъ... А вы
тутъ что дѣлали?
М а р і я.—Александръ доказывалъ мнѣ...
Академ п къ.— Ну, если доказывалъ, значить, выздо­
равливаетъ... Интеллигентъ, когда чувствуетъ себя здоро­
вымъ, всегда что­нибудь доказываетъ.
Александръ.— Въ этомъ виноваты вы сами, нашъ
почтенный наставникъ.
А кад емикъ.— Я?
Александръ. — Не вы­ли учили иасъ тому, что самое
важное въ жизни, это сидѣть въ четырехъ стѣнахъ—въ
кабинетѣ, въ мастерской—и создавать красоту или искать
истину, не заботясь о томъ, что дѣлается тамъ, на улицѣ...
Мы такъ и поступали по вашему совѣту. Владиміръ соз­
давалъ храмъ, я —оправдывалъ человѣчество, и пока мы
тутъ, въ четырехъ стѣнахъ, глядѣли на выдуманныя нами
облака, тамъ, на улицѣ. нагрянули колдуны и у насъ изъ­
подъ носа украли міръ, дѣйствительный, не выдуманный
міръ, глину, священную творческую глину... И вотъ я те­
перь помышляю о томъ, какъ­бы отнять міръ у зловред­
пыхъ колдуновъ?... Не знаете­ли способа, господинъ про­
фессоръ?
А кад емикъ (подиимасть еъ пола уголь ковра).— Видите
этотъ коверъ? На одной сторонѣ арабескъ, правильный
тонкій узоръ, гдѣ каждая линія, каждая точка цѣлесооб­
разны и гармоничны... Теперь взгляните на изнанку... Без­
смысленные узлы, обрывки, хаосъ... Тамъ въ жизни всегда
было, такъ всегда оудетъ... Какое тебѣ дѣло до обрывковъ
и узловъ улицы? Улица—препятствіе, которое ты должеігь
преодолѣть. Созидай самъ свой арабескъ, сдѣлай изъ соб­
ственной жизни стройный узоръ... Онъ будетъ тѣмъ пре­
краснѣе, чѣмъ уродливѣе изнанка. Найди свое oikeion ergon.
А если другіе тебя не поймутъ, устрой самъ для себя
пиръ, налей два бокала, возьми ихъ въ обѣ руки, чокнись
самъ съ собою и утѣшься... (Исполняетъ то, что говорить)
256

Александр ъ.—Слышишь, Владиміръ? Понимаешь
теперь, отъ какой смертельной опасности насъ спасла
женщина...
Владиміръ.— Женщина разрушила мой храмъ...
Алексаидръ. — А ты увѣренъ, Владиміръ, что это
былъ действительно храмъ, и что я действительно оправ­
дывалъ жизеь? Ты увѣренъ, что твои рисунки и мои слова
не были только рисунками и словами?.. Въ прежніе вѣка,
когда у художника возникала мысль о храмѣ, къ услугамъ
его находились рабочія руки и камни, и храмъ возни калъ
подъ небесами. И если въ душѣ мыслителя зажигалась
мечта объ оправданіи жизни, къ его услугамъ оказывались
апостолы и вѣрующіе и зажигалась новая религія... А те­
перь люди и камни расхищены колдунами... Если ты хо­
чешь создать то, что не есть шляпа, стулъ, комната, то
творческой глины не найдешь, ибо міръ раскрадешь...
■Растаскана матерія, купленъ трудъ, оболыценъ геній...
Нужно освободить міръ, исцѣлить міръ отъ мыслящихъ
микробовъ...
М а р 1 я.'—Успокойся, Александръ.
Алекса н дръ.—Да, да... Я спокоенъ... Все, что мы
пишемъ и говоримъ, сплошная ложь... Всѣ книги, всѣ кар­
тины, всѣ замыслы... Одинъ безумецъ написалъ геніаль­
ную книгу о сверхчеловѣкѣ, звалъ на высоту... Но ни одна
паршивая собака не пошла на его зовъ... Онъ издѣвался
надъ мѣщанами, а мѣщане, улыбаясь, раскупили его книгу.
Деньги получила сестра и родственники безумца. Они на­
купили на нихъ шляпъ и тряпокъ и такимъ образомъ
вернули ихъ мѣщанамъ... Больше ничего... Другой безу­
мецъ написалъ еще болѣе геніальную книгу о всечеловѣкѣ.
Колдуны, смѣясь, раскупили его книгу, заплатили деньги
его женѣ и дѣтямъ, которые накупили шляпокъ и тря­
покъ. И больше ничего. Ложь, ложь... Мы обмануты, мы
связаны... Вотъ вы, мой почтенный наставникъ, вы конечно
презираете мѣщанъ и мѣщанскіе идеалы...
Академикъ.—Презираю, но не конечно, а бсзко­
нечно.
Александр ъ.—Таковы вы всѣ на словахъ. Но огля­
257

17

ыитесь па предметную, на реальную сторону своей жизни.
Вы живете, какъ рабъ. Вы рабъ либеральной профессіи,
рабъ­профессоръ, какъ у римлянъ были рабы­чтецы, рабы­
стихотворцы. Вы живете, по милости мѣщанъ—и одѣ­
ваетесь въ обноски съ мѣщанскаго плеча. Вотъ вашъ
сюртукъ! И вашъ галстукъ... Ха­ха... Сверхчеловѣкъ съ
фоколемъ и галстукомъ.
Академикъ.—Это дань, которую я плачу варварамъ,
чтобы они дали мнѣ свободу мыслить и чувствовать...
Разъ въ два года сюртукъ, и я свободенъ... И чортъ съ
ними...
Александр!,.—Это они — чортъ возьми — нашептали
вамъ мысль посылать ихъ къ чорту... Это имъ—колду­
намъ — выгодно, чтобы мы считали дѣйствительность ниже
своего достоинства... Куда намъ!.. Мы—Прометеи —будемъ
изслѣдовать пятна на солнцѣ, а они— колдуны—будутъ
ѣздить въ теплые края и грѣться на солнцѣ. Мы —Про­
метеи— будемъ строить корабли, а они—колдуны—будутъ
курить сигары въ каютахъ перваго класса. И чтобы мы
не спохватились, что мы одурачены, они будутъ покупать
наши книги, давать намъ за наши идеалы преміи и выбра­
сывать намъ крохи... Лицо и изнанка!.. Вотъ выдумка, же­
ланная колдунамъ... Сообщите, любезнѣйшій наставникъ,
эту теорію въ Стокгольмъ, гдѣ засѣдаетъ трибуналъ кол­
дуновъ, и вамъ вцдадутъ первую премію... Лицо и изнанка...
Ха­ха... Мы производители, мы сѣятели, будемъ доволь­
ствоваться лицевымъ узоромъ, расплываться въ словахъ,
въ звукахъ, въ краскахъ, строить храмы, которые на вѣ­
сахъ действительности вѣсятъ золотникъ... А имъ, без­
плоднымъ прорвамъ, всѣ узлы и обрывки, вся толща жиз­
ненной ткани, вытканной ктому­же нами, но подъ ихъ
колдовскимъ внушеніемъ... Но развѣ существуютъ два
міра и развѣ не изъ одного хаоса создано все? Развѣ каж­
дая частица живой матеріи, которая идетъ на ихъ изнанку,
не похищается у нашего лица?.. (Съ внезаішымъ страствымъ по­
рывомъ). Дѣти Прометея! Очнитесь! Міръ у васъ украденъ.
И женщина— сестра ваша—взываетъ къ вамъ объ этомъ..­
Марія.— Успокойся, Александръ...
258

В л а д и м і р ъ.—Женщина предпочла миѣ —строившему
храмъ — его, украшавшаго шляпы.
А лександръ. —Потому что женщина связана живыми
нервами съ міромъ... Потому что твой храмъ—кольцо
дыма, пущенное въ словесныя облака... Если мы—дѣти
Прометея—допустили, чтобы изъ священнаго хаоса твори­
лись модныя шляпы, то женщина броситъ насъ и пойдетъ
къ тому, кто заказываегь эти шляпы и кто ими владѣетъ...
Но построй храмъ изъ камней, при помощи тысячъ чело­
вѣческихъ рукъ, и женщина вернется къ тебѣ... Нѣтъ,
нѣтъ, не хочу участвовать въ этой позорной лжи... Не
хочу быть рыцаремъдуха,покаміромъраспоряжаются смерды
духа... Гдѣ мои бумаги?.. Ахъ, да, ты вынесла письменный
столъ въ спальную... Сейчасъ. (Быстро уходить въ дверь направо).
Явл еніе третье.
Тѣ­же безъ Александра.
Марія. —Скажите, скажите мнѣ скорѣе, какимъ онъ
кажется вамъ? Вы его друзья и давно его знаете... Пому­
тился его разумъ или нѣтъ? Его мысли и слова какъ
будто связаны между собою, какъ прежде... Но они словно
не принадлежать ему болѣе... Его душа, какъ пламя подъ
вѣтромъ... О, скажите мнѣ.
Владиміръ.—И я не пойму... Его слова, какъ молніи.
То они освѣщаютъ жизнь до ея отдаленнѣйшихъ
угловъ, то погружаютъ еще въ большій мракъ...
Академикъ. —Какъ вамъ сказать, милая женщина.
Въ другое время вашъ мужъ, конечно, показался­бы не­
нормалы­іымъ. Но по нынѣшнимъ временамъ, когда съ
ума сходятъ цѣлыя поколѣнія и народы, когда манія
величія стала хлѣбомъ и водою каждаго дня... У меня
даже богатая рифма сочинена про этотъ случай:
Людямъ новыхъ поколѣній
Стало море по колѣни...
...Кто теперь удовлетворяется подвигомъ собственной
жизни? Куда! Намъ подавай человѣчество или, по крайней
259

17*

мѣрѣ, ыародъ... Этотъ (указываегъ на Владнміра) строить но­
вый храмъ, тотъ создаетъ новую религію, третій искупа­
етъ прошлое, четвертый—будущее. Въ наши дни, моя ми­
лая женщина, вашъ мужъ вполнѣ нормаленъ.
Владиміръ.—Ну, да... Старая пѣсня... Вы все сво­
дите къ маніи величія...
Академикъ.—И знайте, мой юный другъ, что изъ­за
этой маніи ваше поколѣніе осуждено на ничтожество. Для
успѣха большого дѣла требуется честность, преданность,
вѣрность его дѣлателей... А вы заняты лишь тѣмъ, какъ­
бы громче крикнуть: я. Ахъ, другъ мой, вы не честные
люди. Явись Христосъ среди васъ, знаете, что произошло­
бы? Каждый изъ апостоловъ прежде всего укралъ­бы его
нагорную проповѣдь и сталъ­бы выдавать ее за свою...
Вѣрнѣе, никто­бы не пошелъ въ апостолы, а всѣ устреми­
лись­бы въ искупители... И движеніе въ самомъ ыачалѣ,
какъ разсыпаыная ртуть, распалось­ бы на тысячу само­
стоятельныхъ и мелкихъ мірковъ... Мелкихъ, слышите­ли,
мой юный другъ... Манія величія рояѵдаетъ мелкихъ...
Марія.— О, если­бы онъ былъ, какъ всѣ... Тогда онъ
былъ­бы спасенъ. Если­бы онъ могъ, какъ всѣ, осуждать и
проклинать.
Владиміръ.—Это вы про меня?
Марія.— Но его великое сердце велитъ ему оправды­
вать. Посовѣтуйте, какъ мнѣ вынуть занозу изъ его души'
какъ заставить мнѣ его забыть то мгновеніе... Всѣ силы
его духа устремлены къ одному воспоминанію, туда, гдѣ
человѣка ждетъ безуміе... (Возвращается Александръ еъ кипой
бумагь въ рукѣ).
Явлеиіе IV.
Тѣ­же и Алекеапдръ.
Александръ (бѣжитъ къ камипу п ючетъ бросить бумаги въ огонь).
Пусть развѣется дымомъ по вѣтру то, что было дымомъ
и вѣтромъ...
Марія. — Остановись, молю тебя. Вѣдь это была вся
твоя жизнь.
26Ѳ

Алсксандръ.—Жизнь, полная обмана и уннженій.
Истинная жизнь начинается тамъ, у порога, ведущаго на
улицу... Тамъ, гдѣ быотъ молота, гдѣ вертятся колеса,
гдѣ рабочіе работаютъ, гдѣ колдуны колдуютъ. Тамъ, глѣ
хаосъ, гдѣ предметы, гдѣ женщина... Я пойду туда... Хо­
рошо, Владиміръ, что ты не стрѣлялъ. Я подниму твой ре­
вольверъ... Кровью за кровь... Жизнью за жизнь... (Падаетъ
обезснденный въ кресло).
Сцена четырнадцатая.
Рабочій кабинета Фабриканта—отца Андрея. Фабрпкантъ сндитъ у пись­
менная ст*ла налѣво отъ зрителей, обращенный къ нимъ правымъ про­
филемъ. Углубленъ въ чтеніе бумагъ. Передъ нииъ лежитъ передвижная
кнопка отъ электрнческаго звонка. Входитъ лакей и подаетъ карточку.
Фабриканта смотрнтъ, припоминая. По выраженіго его лица видно, что
онъ вспомнилъ.
Фабрикант ъ. — Проси. (Лакей выходить и черезъ пѣкоторое
время пропускаетъ Александра. У послѣдняго крайне возбужденный видъ,
хотя ѳнъ дѣлаета усилія, чтобы соблюсти внѣшнее спокойствие).
Фабрика нтъ (приподнимается навстрѣчу, здоровается съ Але"
ксандромъ и указываешь ему на стулъ влѣво отъ стола).—­А, госпо­
динъ философъ! Радъ васъ видѣть. Если пожаловали по
дѣлу, прошу, присаживайтесь. Здѣсь мой рабочій каби­
нетъ, гдѣ, признаться, не часто можно встрѣтить философа...
Александръ (волнуясь).— Какъ же, какъ же, по дѣлу,
по важнѣйшему дѣлу. За совѣтомъ пришелъ къ вамъ. За
необходимымъ совѣтомъ...
Фабрикантъ (внимательно наблюдаетъ за шшъ).—Помню,
Андрей мнѣ какъ ­то говорилъ, что вы были больны...
Александръ.— Вотъ какъ. Вашъ сынъ уже сказалъ
вамъ... Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше. Да, я былъ боленъ. Бо­
лѣзнь моя была чѣмъ­то вродѣ разлитія Нила... Безуміе
залило мое сознаніе. Мутный бредъ... А когда мутныя
волны спали, духъ мой оказался оплодотвореннымъ. Я
прозрѣлъ истину,—великую, послѣднюю истину... Я узналъ,
отчего міръ оскверненъ, и отчего душа нодешевѣла, и кто
наши враги, и какъ отъ нихъ избавиться...
261

Ф а б р и к а ц т ъ (съ легким ънетераѣиіемъ).—Скажите... Впро­
чемъ, вамъ—мечтателямъ—и подобаетъ открывать великія
истины... Но позвольте... Я— прозаикъ, сухой счетчикъ...
Александръ.—Нѣтъ, отчего же... Между нами, меч­
тателями, и, вами, прозаиками, есть много общаго... Мы,
мечтатели, изучаемъ міръ, а вы, сухіе счетчики, имъ поль­
зуетесь... Вотъ общее то и нашлось—міръ. Намъ есть­таки
о чемъ поговорить...
Фабрикантъ.—Что­жъ, поговоримъ. Дѣлаю для васъ
псключеніе... Вѣдь я—вашъ большой поклонникъ. Ваша
книга объ оправданіи женщинъ... Вотъ она... На полкѣ
прочитаиныхъ... Удивлены? Что фабрикантъ читаетъ?..
На то вечера... Днемъ я—дѣлецъ... Вечеромъ —человѣкъ
культуры...
Ал ексан д ръ. — Нисколько не удивленъ... Наоборотъ...
Въ порядкѣ вещей... Глубоко логично... Не все же вино,
любовь и сигары... А затѣмъ—вамъ выгодно, чтобы мы
витали въ облакахъ, подальше отъ вашихъ счетныхъ
книгъ... Мы—дБТи Прометея...
Фабрика н тъ.—­Вы сегодня очень возбуждены, госпо­
динъ философъ. Не лучше ли зайти вамъ за дѣловымъ
совѣтомъ въ другой разъ, въ болѣе спокойномъ на­
строеніи...
Александръ.—Что вы, я спокоенъ... Въ первый
разъ въ жизни вполнѣ спокоенъ... Въ первый разъ въ
жизни не колеблюсь... А совѣтъ мнѣ нуженъ къ спѣху.
И какъ разъ по вашей спеціальности... Относительно
рекламы... Вы, говорятъ, геній рекламы... Говорятъ, вы
создаете моды, несуществующее дѣлаете дѣйствительнымъ...
Такъ вотъ посовѣтуйте мнѣ, научите, какъ открыть глаза
людей на дѣйствительность... Какъ побѣдить лѣнь, при­
вычку, духъ подражанія? Какъ сдѣлать, чтобы быть услы­
шаннымъ? Чтобы добраться до воли людей?.. Чтобы ухва­
титься за нее, какъ за вѣтку, отягченную плодами?.. Пѳ­
совѣтуйте, господинъ фабрикантъ, какъ это сдѣлать?..
Фабрикантъ.— Странный у насъ разговоръ... Для
насъ,—коммерсантовъ,—реклама—дѣло трудное и дорогое.
Мы дѣйствуемъ на любопытство людей, а чувство это
262

давно притупилось... Чтобы возбудить его, мы прибѣга^мъ,
главнымъ образомъ, къ помощи печати и платимъ боль­
шія деньги. Но вамъ, писателю, вамъ, хозяину печатнаго
слова, какая вамъ еще нужна реклама?.. Напишите книгу
о своей великой послѣдней нстинѣ...
Александр ъ.—А, написать... Но скажите, развѣ Апол­
лонъ сражался съ Тифопомъ посредствомъ книгъ?.. Развѣ
Георгій Побѣдоносецъ писалъ брошюры противъ дракона?
Мнѣ­же вы совѣтуете иадѣть халатъ и туфли, взять въ
руки перо и въ такомъ видѣ выйти на врага... Да? Я напишу
книгу, а вы купите ее и прочтете на ночь... Вашъ желу­
докъ будетъ переваривать проглоченный вами міръ, а вашъ
мозгъ—мои мысли о мірѣ...
Фабр и к а н т ъ.— Однако... (поднимается съ мѣста, давая знать,
что разговоръ окоичеаъ).—■Жалѣю, что не могу вамъ помочь со­
вѣтомъ и прошу меня простить, но я занять...
Александръ (также встаетъ).— И почему именно лю­
бопытство?.. Развѣ нѣтъ другихъ чувствъ, менѣе при­
тупленныхъ?.. Напримѣръ, чувство страха. Эта струна, ка­
жется, всегда натянута, у всѣхъ звучитъ одинаково чутко,
даже у самыхъ усталыхъ... Что если разбудить вниманіе
людей, дѣйствуя на чувство страха?... Не словами, не кни"
гами, не аннонсами, которые дорого стоятъ, а тѣмъ, что
всего дешевле: ударомъ руки, преступленіемъ, жизнью за
жизнь?.. (Фабриканта протягнвастъ руку къ звонку, желая призвать
лакея. Александръ предупреждаетъ его и быстрымъ движеніемъ сбрасы­
ваетъ звшюкъ на землю).
Фабри к а и т ъ.—Что это?..
Алекса н д р ъ (вынимаеть изъ кармана револьверъ).—То, что
я— сынъ Прометея—пришелъ судиться съ тобою—кол­
дуномъ и развратителемъ... Попробуйте звать людей на
помощь. Прежде' чѣмъ вашъ голосъ дойдетъ до ихъ
слуха, моя пуля закроетъ вашъ ротъ...
Фабрикантъ.—Боже мой... Сумасшедшій... Вы бре­
дите... Опомнитесь...
Александр ъ.—Взгляните на меня, похожъ­ли я на
того, кто не сознаетъ своихъ словъ и поступковъ?.. О,
это сознапіе... Пресытился я имъ до тошноты... Опроти­
263

вѣло мнѣ сознавать, обдумывать, писать... Да къ чему?
Ты растопталъ всѣ идеи, разрушилъ всѣ храмы, срылъ
всѣ высоты... Осталась только твоя утроба, проглотившая
міръ. Такъ вотъ я хочу воспользоваться этой послѣдней воз­
вышенностью... Изъ твоей распухшей утробы я хочу устро­
ить свой Синай, изъ твоей смерти—рекламу для своей истины.
Івое тѣло я превращу въ вершину, съ которой прокричу
на весь міръ свое слово...
Фабрикантъ.—Вы возбуждены... Вы еще находитесь
подъ вліяніемъ бреда... Очнитесь... Подумайте, возбужде­
ніе пройдетъ, а одно движеніе руки можетъ васъ погу­
бить навсегда... Вы еще молоды... У васъ молодая жена...
Александръ.—Нѣтъ у меня жены... Была у меня
жена, любящая, свѣтлая... Вы ее соблазнили... Оь тѣхъ
поръ, какъ я ее видѣлъ на колѣняхъ Андрея, я не ко­
снулся ея.
Фабр икалтъ,­Я при чемъ?.. Если мой сынъ соблаз­
нилъ вашу жену».
Александръ. —Вотъ, вотъ... Потому­что я и избралъ
васъ, что между нами нѣтъ личныхъ счетовъ.
Фабрикант ъ.—Да не размахивайте передъ моимъ
лицомъ револьверомъ. Стыдитесь. Передъ вами беззащит­
ный старпкъ.
Александръ. — Нѣтъ, нѣтъ... У меня къвамънѣтъ ші­
какихъ чувствъ, ни злобы, ни жалости. Старикъ... Развѣ па
охотѣ мы щадимъ старыхъ волковъ или тигровъ? Вы—
хищникъ, даже великолѣпный экземпляръ хищника. Лю­
буюсь вашимъ умомъ, энергіей. Но вы все­таки хищникъ.
Фабрикантъ (ища выхода).—Вы подчиняетесь высшей
справедливости? Такъ не пренебрегите, господинъ фило­
софъ, справедливостью низшей, самой маленькой, самой
мѣщанской. Когда мы, мѣщане, казнимъ преступника, то
передъ казнью прочитываемъ ему приговоръ. Объявите­же
и мнѣ, за что вы пришли меня казнить... Вы и судья, вы
и палачъ... Такъ подумайте, можетъ быть, вы ошибаетесь.
Дайте мпѣ оправдаться. Говорите, обвиняйте.
А л ек с а н д р ъ. —Понимаю. Вы хотите протянуть время.
264

Будь п© вашему. Подписавъ смертный приговоръ вамъ,
я подписалъ его и себѣ. Такъ слушайте... Существуютъ три
касты людей. Три, три... И первая каста— мы, дѣти Про­
метея, мы—творцы... Мы, которымъ отрадно создавать.
Слышите: отрадно создавать. Мы—любящіе. Подобно лю­
бящимъ, мы испытываемъ радость, когда тратимъ свои
силы. Подобно любящимъ, мы счастливы, когда рождаемъ,
надѣясь произвести нѣчто болѣе совершенное, чѣмъ мы
сами. Мы живемъ подъ закономъ радости, потому что мы
трудимся не въ потѣ лица, а въ волненіи духа. Наша
власть легка и наше первенство никого не огорчаетъ, по­
тому что...
Фабрикантъ. —Да кто­же это вы? Ученые, худож­
ники, техники, что­ли? Спросите­ка ихъ, согласиы­ли они
отдавать даромъ плоды своего творчества?
Александр ъ.— Потому что вы, колдуны, околдовали
ихъ, а еще болѣе ихъ женъ и дочерей. Слушайте. Вторая
каста, это—дѣти Вулкана, работники, рабочіе. Они также
тратятъ силы въ созиданіи, но поневолѣ, въ потѣ лица,
подъ закономъ страданія, погоняемые голодомъ. Они не
измышляютъ, но наши замыслы выковываютъ молотами.
И все, что создано въ мірѣ, все безъ остатка, начиная съ
пирамидъ и кончая вотъ этой пуговицей на вашемъ жи­
летѣ, все это сдѣлано нами и ими, нашимъ геніемъ и ихъ
трудомъ, нашей мыслью и ихъ мышцами. И живи на свѣтѣ
только мы да они, земля давно стала­бы раемъ, и жизнь—
непрерывной мистеріей, и люди—жрецами. Если­же земля
сдѣлалась тѣмъ, чѣмъ она есть теперь—тюрьмой и застѣн­
комъ, и мѣстомъ казни,—то это потому, что въ жизнь
вмѣшались вы.
Фабр и к а н тъ.­ ­Мы?
Александръ.—Вы, третья каста, не создающіе и не
работающіе, а только поглощающіе. Вы, зіяющія прорвы и
бездны. Вы, пищеварители, изнашиватели.
Фабрикант ъ.—Да, мы— посредники.
Александръ.—Посредники, какъ пауки среди пау­
тины.
Фабрикант ъ.— Несчастный! Безъ посредниковъ вы­
265

бы погибли. Для того, чтобы ткать для своей жены ситецъ,
а для вашей—шелкъ, между тѣмъ какъ вы читаете въ
подлипни кѣ Платона, рабочій не долженъ видѣть, что
кому достанется. Люди, какъ пчелы, могутъ работать
только въ темнотѣ.
Александръ.—Потому что вы, посредники, стали
посрединѣ и всѣмъ заслонили свѣтъ, всѣхъ ослѣпили,
всѣхъ обольстили, всѣхъ обманули.
Фабрикантъ.—Ага! Въ чемъ­же наша сила?
Александръ.—Не знаю. Можетъ быть, сила ваша въ
вашей праздности, въ вашихъ вѣковыхъ досугахъ, которыми
вы пользовались для того, чтобы колдовать, властвовать,
подкупать, внушать.
Фабрикантъ.— Говоря проще, вы завидуете моему
богатству. Но въ такомъ случаѣ зачѣмъ вамъ убивать
меня? Убійцы, какъ вамъ извѣстно, не становятся закон­
ными наслѣдниками своихъ жертвъ. Да не размахивайте
револьверомъ. Спрячьте его.
Александръ.—Нѣтъ, колдунъ, я не завидую тебѣ.
Я—творецъ и люблю свою гордую бѣдность. Не все­ли
мнѣ равно, чей желудокъ перевариваетъ, чья спина изна­
шиваетъ. Пожирайте самые сладкіе куски, одѣвайтесь въ
шелка и мѣха. Не за это хочу я истребить тебя. Но что
ты сдѣлалъ съ землей, съ человѣчествомъ? Что ты сдѣ­
лалъ съ женщиной? Съ тѣхъ поръ, какъ ты обманно сталъ
у власти, смотри, что создается, что перевозится. Ты пре­
вратилъ весь міръ въ тряпки. Будь проклятъ.
Фабрикант ъ.—За что? Я—купецъ и готовлю то, что
публика заказываетъ. Просятъ тряпокъ, я готовлю тряпки.
Понадобятся людямъ храмы, я возьму подрядъ на по­
стройку храма.
Александръ.— Лжешь. Когда еще существовали
храмы, ты уже осквернялъ ихъ своимъ торгомъ. А по­
томъ, укравши власть, ты сталъ ихъ разрушать. На что
тебѣ храмы? Храмы неудобоваримы. Тебѣ­же нужно только
сладкое, мягкое, теплое,—то, что можно превратить въ по­
меть и износить въ тряпье. Изъ всѣхъ предметовъ, на
которыхъ выжжена твоя печать, ни одинъ не превратится
266

въ благородный развалины, а всѣ безъ остатка, вмѣстѣ съ
тобою, поступятъ въ мусорную яму. Всѣ эти шляпы, юбки,
ковры, обои, кружева, всѣ они сродни тебѣ и, подобно
тебѣ, несутъ людямъ тоску и ненависть. И сътѣхъ поръ,
какъ ты сталъ у рожденія предметовъ, кто, благодаря
тебѣ, сдѣлался законодателемъ культуры? Не мудрецъ, не
священникъ, не герой, а кость отъ кости твоей,­—обна­
глѣвшій фатъ, узколобый щеголь, изнѣженная обезьяна,
назвавшаяся свѣтскимъ человѣкомъ, и его подруга, раз­
вращенная имъ женщина. Ты убилъ восторгъ. Слышишь?
Тщеславіе поселилось въ предметахъ, и восторгъ изгнанъ
изъ міра... Все, что въ душѣ было прекраснаго—и сама
любовь къ красотѣ— превращено тобою въ приманку и
капканъ. Будь проклятъ!.. Будь проклятъ...
Фабрикантъ.—Такъ вотъ какова ваша послѣдняя
истина...
Алекса ндръ.—Помните, тогда на раутѣ, когда я ухо­
дилъ съ женою, вы расхохотались намъ вслѣдъ... И
вы были правы... Мы, въ самомъ дѣлѣ, безнадежно
смѣшны... Мы, цари міра, нодбирающіе крохи съ вашего
стола. Вотъ я... Я собираюсь убить малый соблазнъ. А
развѣ я самъ не запутанъ съ головы до ногъ въ сѣть ма­
лы.чъ соблазновъ? Но вамъ еще не долго смѣяться надъ
нами.
Фабрикантъ. —Постойте, постойте... Вы съ револь­
веромъ въ рукахъ прочли мой смертный приговоръ.
Дайте же мнѣ сказать слово оправданія... Послѣднее слово.
А что если ваша истина—ложь? Выслушайте и меня, гос­
подинъ философъ.
Александръ.—Вы хотите перехитрить саму смерть.
Фабрикантъ.—Свою правду хочу я сказать... Не
вычитанную, а пережитую. Да, мы торговали въ храмѣ.
Но потому, что сперва мы подслушали, о чемъ люди мо­
лятся въ храмахъ... О богатствѣ, о хлѣбѣ, объ одеждѣ,—
все о тѣхъ же презрѣнныхъ предметахъ, и только о нихъ...
Молятся и не получаютъ. И тогда пришли мы и предло­
жили имъ за деньги то, чего они не могли купить мо­
литвами и жертвами. А когда людямъ надоѣло вымали­
*

267

вать и не получать, храмы закрылись, и толпа повалила
къ намъ въ магазины... То, что пророки давали въ по­
сулѣ, мы, купцы', даемъ въ дѣйствительности... Мы—ваши
пророки и жрецы... Поняли?
Александръ.—Ты тотъ библейскій китъ, который
проглотилъ пророка. Твоя­бы воля, ты­бы проглотилъ и
солнце, ты­бы превратилъ въ пометъ и утреннюю звѣзду.
Фабрикант ъ.— Подумаешь, какой выискался без­
плотный духъ! Скажи, словесникъ, почему ты презираешь
предметы? Предметы—тряпье? Имъ мѣсто— въ мусорную
яму? А самъ человѣкъ что такое? Не вымышленный худо­
сочными книжниками, а созданный природой? Тотъ под­
линный человѣкъ, который является продолженіемъ яще­
рицы, рыбы, обезьяны? Я тебѣ скажу, кто онъ. Человѣкъ
это—не совсѣмъ герметически закупоренная бочка съ не­
чистотами. Вотъ что такое человѣкъ.
Александр ъ.—Тебѣ, пищеварителю, такимъ дол­
женъ казаться весь міръ.
Фабрикант ъ.—Человѣкъ это — ходячее кладбище
сожранной имъ падали.
Александр ъ.—Циникъ! Развратитель!
Фабрикантъ.—Не я, не я циникъ, а природа, со­
здавшая .меня, та, которой ты хочешь строить храмъ. Это
по ея замыслу человѣкъ отъ рожденія — существо
потѣющее, выдѣляющее
нечистоты всѣми порами,
дурно пахнущее, какъ хорекъ или лисица; но человѣкъ
сознаетъ позоръ своей плоти и старается скрыть
его. А скрываетъ онъ свой позоръ
при помощи
предметовъ,—только предметовъ, понимаешь? Когда Адамъ
созналъ стыдъ своей наготы, онъ изготовилъ поясъ изъ
листьевъ,—предметъ, а не слово или мысль. Съ тѣхъ
поръ человѣчество изобрѣло тысячи и милліоны предме­
товъ, чтобы скрыть отъ себя самого свою наготу. Вотъ
смыслъ культуры, вотъ ея единственная цѣль. Прежде
это дѣлалось ощупью. Мы, мѣщане, дѣйствуемъ съ
открытыми глазами. Прежде монахи боролись со своею
животного природой, и не могли ее побороть. Мы,
мѣщане, стараемся маскировать ее и намъ это удается.
268

Подъ улицами нашихъ городовъ мы прорыли сѣть под­
земныхъ улицъ, по которымъ текутъ скрытыя отъ нашихъ
глазъ наши нечистоты. Мы строимъ не храмы, но огром­
ные дома­дворцы, для того чтобы до жилыхъ нашихъ
комнатъ не доходилъ отдаленнѣйшій запахъ или звукъ
изъ нашихъ отхожихъ мѣстъ. Наши столы мы покрываемъ
тонкимъ бѣльемъ, хрусталемъ и серебромъ, украшаемъ
цвѣтами, для того чтобы забыть, что мы пожираемъ куски
труповъ... Наши жены покрываютъ свою грудь кружевомъ
и жемчугомъ, чтобы замаскировать это жалкое человѣче­
ское вымя, осужденное кормить грязнаго, пачкаюшаго
звѣрька... Если ты рабъ полезный, а не лѣнивый, помоги
намъ, мѣщанамъ, въ нашемъ священномъ подвигѣ. Пока
мы обѣдаемъ, играй намъ свои сонаты, чтобы мы не слы­
шали своего чавканья. Пока мы ухаживаемъ за женщи­
нами, читай намъ свои стихи, чтобы мы могли забыть,
что любовь—грязь и взаимное оскорбленіе. Аневъ силахъ
ты помочь намъ, такъ прочь съ дороги...
Александръ.— Если ты въ чемъ­то правъ... Я боюсь,
что твойгрязный взоръ прозрѣлъ какія­то грязныя пятна
на ткани жизни, если ты, колдуиъ, въ чемъ­то правъ,
то пойми, какъ ты преступенъ, мѣшая мнѣ строить мой но­
вый хра.мъ и открывать въ человѣкѣ­звѣрв скрытаго въ немъ
человѣка­бога.
Фабрикантъ.—Ни пылиночки, ни камушка на твой
дурацкій храмъ. Научи сперва людей строить чистые ва­
терклозеты. Это ты развратитель, потому что ты отвлекаешь
людей отъ ихъ настоящаго дѣла. Къ счастію, кто тебя, ду­
рака, послушается? Да знаешь­ли ты, что всей культуры
вѣковой, всѣхъ открытій наукъ, всѣхъ чудесъ техники
едва достаточно для того, чтобы крошечное меньшинство
людей могли справиться со своимъ потомъ и своими за­
пахами? Мои предметы—тряпки? Каиъ жаль, что этихъ тря­
покъ покуда такъ мало. Разсчиталъ­ли ты, во что обхо­
дится чистота одного человѣка? Я разсчиталъ. Для того
чтобы одинъ человѣкъ могъ во всѣ часы сутокъ носить
на себѣ тряпки чистыя, а, если можно, и красивыя, тысяча
другихъ людей, тысяча грязныхъ и потныхъ рабочихъ дол­
269

жны его обмывать и обшивать... Кстати, философъ, скажи,
сколько разъ ты моешься въдень?Раздѣнься тутъ передо
мною, покажи мнѣ свое бѣлье, и я тебѣ скажу, вправѣ­ли
ты разсуждать о культурѣ...
Александръ.— Искуситель врагъ. Для того чтобы
ходить въ чистотѣ, достаточно куска мыла, губки и ведра
воды. Но ты сдѣлалъ изъ любви къ чистотѣ то­же, что
сдѣлалъ изъ любви къ красотѣ: соблазнъ и отраву...
Фабрикактъ. — А, ты вспомнилъ, какъ мы надъ то­
бой смѣялись... Да, смѣялись и не разъ... Когда я читалъ
твою книгу объ оправданіи... Вотъ когда я хохоталъ... Мы
выдумываемъ моды? Да, мы это дѣлземъ... Мы насильствен­
но ускоряемъ обмѣнъ предметовъ, потому что предметъ,
надѣтый два­три раза, уже пропитался запахомъ пота и
недостоинъ касаться тѣла избранника. Слышишь, словес­
никъ: избранника... Не три касты, а двѣ: каста людей, но­
сящихъ бѣлье безъ желтыхъ пятенъ и каста съ пятнами...
Я —избранникъ, и члены моей семьи —избранники... Мы
убили восторгъ?... Да откуда тебѣ, нищему, понимать,
что такое восторгъ? Если­бы ты зналъ, съ какимъ чув­
ствомъ я смотрю на тебя, когда колеса моей кареты обдаютъ
грязью тебя, плетущагося но троттуару, ты­бы не говорилъ
о смерти восторга. Каждый роскошный предметъ, каждый
аршинъ шелка, каждый алмазъ—неисчерпаемые источники
восторга... Мы, владѣющіе міромъ, ;знаемъ, что такое во­
сторгъ, — мы, чисто одѣтые... А вы, будто­бы восторжен­
ные, а на самомъ дѣлѣ хмурые и жалкіе мечтатели и сло­
весники, забавляете насъ, какъ шуты... Міръ нашъ. Міръ
принадлежитъ не тѣмъ, кто работаетъ,—ломовая лошадь
еще больше работаетъ, чѣмъ вы,—а тѣмъ, для кого рабо­
таютъ, тѣмъ, кто пользуется. А теперь уходите къ своимъ
книгамъ и оставьте меня въ покоѣ.
Александръ. — Я почти радъ... хорошо, что ваша
гнойная мудрость прорвалась наружу... Я шелъ сюда
не для разговоровъ. Но когда я увидѣлъ васъ, моя рука
дрогнула. Вѣдь для меня человѣкъ—не бочка съ нечисто­
тами. Человѣкъ, это —образъ умирающаго бога. И въ ва­
шемъ лицѣ даже. Въ вашемъ бездушномъ, тщеславіемъ
270

раздутомъ лицѣ, я не могъ не видѣть черты человѣческія.
Ыо послѣ вашихъ словъ... О, теперь я знаю... Если когда­
нибудь суждено возникнуть на землѣ новому храму...
Добровольно вы не разожмете свои когти. Нужно, нуж­
но... Какъ ни омерзительно, какъ ни невозможно...
Фабрикантъ (бросается на Александра).—А пока вонъ изъ
моего дома! Дуракъ, сумасшедшій... Гдѣ тебѣ стрѣлять!
Для этого надо быть человѣкомъ жизни, а не крысой бу­
мажной... (Оба, сцѣігавншсь, иадаютъ на полъ и долго барахтаются.
Раздается нечаянный выстрѣлъ, вановалъ убивающіи Фабриканта. Але­
ксандра отшатнувшись, становится на колѣнн и поднимается на ноги.
Въ этотъ мигь въ комнату на выстрѣлъ сбѣгаются люди),
Александръ.—Вонъ изъ міра!

271

ДѢИСТВІЕ ПЯТОЕ.
Сцена пятнадцатая.
Кабинета Александра, приведенный въ прежній видъ. Марія етоитъ у ипсг>­
меинаго стола и смотрнтъ на дверь. Віодита Андрей и молча #етанавли­
вается.
Марія.—Вы писали, что хотите меня видѣть... Видѣть
наединѣ... Что рѣчь идетъ о судьбѣ Александра... Я по­
этому согласилась принять васъ... Говорите...
Андрей.—На допросѣ судебнаго слѣдователя...
Марія (подходить и подаетъ ему руку, которую онъ горячо жметь),
—Садитесь. Въсущности, намъ теперь и разговаривать нельзя
другъ съ другомъ. Я и не знала, могу ли васъ принять,
не посовѣтовавшись съ адвокатомъ.
Андрей.— Но вы не совѣтовались?
М а р і я.— Нѣтъ. Втэ послѣднее время я часто думала о
васъ...
Андрей.—А я думаю о васъ постоянно... Съ того
дня...
Марія. — Вы начали говорить о судебномъ слѣдо­
вателіз...
А и д р е й.—Да. Судебный слѣдователь, узнавъ, что мы
съ Александромъ товарищи по университету, сталъ допы­
тываться о нашихъ отношеніяхъ,—не было ли между нимъ
и нашей семьей какихъ­нибудь столкновеній... Понимаете,
не является ли его поступокъ актомъ мести или ревноеіи...
Вѳтъ мнѣ и показалось, что если бы разсказать ® томъ
272

нашемъ свиданіи, о появленіи Александра, то это могло
бы сильно облегчить его участь... Можно бы представить
дѣло такъ, что онъ дѣйствовалъ иодъ вліяніемъ аффекта,
обезумѣвъ отъ ревности и горя. ГІотрясеиіе той минуты
было такъ сильно, что онъ заболѣлъ нервной горячкой.
Вѣдь его пользовалъ врачъ?
М а р і я.—Конечно.
Андрей.—Вотъ видите. Фактъ болѣзни легко устано­
вить. А тамъ можно допустить, что въ бреду мой образъ
въ его мысляхъ слился съ образомъ моего отца... Или же
что онъ въ богатств!, моего отца усмотрѣть первую при­
чину вашего... ну, по его мнѣнію, вашего иаденія... Однимъ
словомъ, адвокату легко будетъ тогда выставить Але­
ксандра, какъ жертву моего предательства и вашей измѣ­
ны... И присяжные могли бы его если не оправдать, то по­
жалѣть... Между тѣмъ какъ теперь его поступку нѣтъ
объясненій, и прокуроръ, конечно, выведетъ Александра
въ чудовищной роли анархиста, убивающаго беззащитнаго
старика во имя какихъ­то своихъ противообщественныхъ
теорій... Видите, отъ оборота дѣла зависитъ его судьба...
М а р і я.—Да, вижу.
Андрей.—Но разсказатьо томъ нашемъ свиданіи безъ
вашего согласія я не могу. Вы понимаете, что если всѣ
подробности откроются на судѣ, то ваша честь, какъ
женщины и супруги... Ваша честь, говорю, можетъ по­
страдать...
М а р і я. —Ну, моя честь... А то, что вы, Андрей, забо­
титесь объ облегченіи участи Александра, очень странно,
хорошо­странно.
Андрей.—Заботясь о немъ, я забочусь о васъ, потому
что его судьба связана съ вашей.
Марія.—Это еще лучше, хотя менѣе странно... Такъ
вотъ... Чтобы спасти Александра, я бы охотно пожертво­
вала своею честью или тѣмъ, что люди будутъ думать о
моей чести. И все­таки я колеблюсь... Я, кажется, должна
отказаться отъ вашего плана...
А н д р е й.—Почему? Если Александръ не дѣйствовалъ
273

18

въ аффектѣ, его ждетъ вѣчная каторга.. А вы? Что съ
вами тогда будетъ.
Марія.— Гдѣ бы онъ ни былъ, я послѣдую за нимъ,
Но не во мнѣ дѣло. Мнѣ приходится выбирать между
судьбою Александра и его волей. Вѣдь рѣшился онъ на
ужасное дѣло съ какою­нибудь цѣлью. Убивая чело­
вѣка, предъ нимъ неповиннаго, онъ и самого себя при­
несъ въ жертву. Для того же чтобы эта жертва не про­
даромъ, необходимо, чтобы люди вѣрили, что онъ дѣй­
ствовалъ въ полномъ сознаніи, и, главное, во имя своей
истины, не побуждаемый личными чувствами.
Ан црей.—Необходимо, чтобы люди повѣрили... Но
скажите, Марія, вы­то сами вѣрите­ли, что онъ совершилъ
это ужасное дѣло сознательно, да еще во имя какой­то
новой истины?...
Марія. — Не знаю, что отвѣтить.
Андрей.—Видите, вы сами сомнѣваетесь...
Марія.— Вы задѣваете самое больное мѣсто въ моей
душѣ. Съ тѣхъ поръ какъ Александръ очнулся отъ бо­
лѣзни, я не могла рѣшить, помутилось ли его сознаніе
или просвѣтлѣло... Нить его мыслей не обрывалась, но
она шла невѣдомо откуда. Въ его словахъ было ыѣчто
такое, что можно было объяснить одинаково и безуміемъ.
и вдохновеніемъ...
А н д р е й.—Но вамъ онъ открылъ цѣль своего по­
ступка?..
Марія.—Въ послѣдніе дни онъ часто говорилъ о
томъ, что готовится совершить подвигъ и принести
себя въ жертву. Но въ чемъ заключался этотъ подвигъ и
жертва, я не знала. Въ противномъ случаѣ, вы понимаете,
я бы ни за что не допустила...
А н д р е и.—Я въ этомъ былъ увѣренъ.
М а р і я.—Потомъ я отъ него же обо всемъ узнала.
Когда люди сбѣжались на выстрѣлъ, они стали хлопо­
тать вокругъ вашего отца, такъ что Александръ неза­
мѣченный вышелъ отъ васъ и вернулся сюда. Только
поздно вечеромъ, когда пришли его арестовать, я...
274

Андрей.—Что­же онъ сказалъ вамъ? Чѣмъ объяс­
я­илъ свой поступокъ?
М а р і я. — Онъ долго говорилъ безъ умолку, возбу­
жденный, жалкій, страшный... Но повторить его слова мнѣ
,было­бы трудно... Одно я поняла,—что онъ считаетъ не­
■обходимымъ измѣнить не распредѣленіе предметовъ, а
ихъ творчество. Слѣдуетъ создавать иные предметы, не
тѣ, которые создаетъ теперешняя культура, слѣдуетъ
строить храмы. Но посредствомъ словъ и убѣжденій измѣ­
нить ходъ культуры нельзя. Нужны поступки, и онъ далъ
первый примѣръ...
Андрей.— Что­же это онъ въ соціалисты зачислился?
•Насколько я знаю Александра, онъ всегда относился къ
.соціалистамъ отрицательно...
Марія.— Нѣтъ, Андрей, вы, кажется, неправы, назы­
вая его соціалистомъ. Помню, онъ подозвалъ меня къ
открытому окну и сказалъ: вотъ, Марія, сравни между со­
бою эти три зданія: нашъ домъ, тотъ вокзалъ, что виденъ
вдали, и эту церковь. Домомъ этимъ пользуются только
тѣ, кто въ немъ живетъ. Если­бы другіе пришли въ эту
комнату и захотѣли тебя прогнать, ты­бы подняла крикъ
и стала съ ними бороться. Стѣны эти не только отдѣ­
ляютъ, но отчуждаютъ тебя отъ всѣхъ людей. Въ этомъ
городѣ сотни людей живутъ безъ крова, а тысячи ютятся
въ углахъ. Они ненавидятъ тебя, и только животный
страхъ сдерживаетъ ихъ звѣриную злобу. Бездонные за­
видуютъ тѣмъ, кто спитъ подъ кровлей, живущіе въ тѣ­
снотѣ завидуютъ тѣмъ, кто живетъ въ хоромахъ. Нена­
висть, месть, страхъ, вотъ фундаментъ, на которомъ по­
строены наши жилые дома. Таковы всѣ предметы, о ко­
торыхъ мечтаютъ мѣщане, таково вся мѣщанское творче­
ство настояшаго.
А н д р е й.— Старо все это. Книжныя мысли. Филосо­
фія въ условномъ ыаклоненіи. Что было­бы, если­бы...
Марія.— Не знаю. Потомъ онъ указалъ на вокзалъ и
продолжалъ: а вотъ другое зданіе. Имъ пользуются мно­
гіе, но каждый для себя, не думая о другихъ. Дорога, на
которой онъ стоить, соединяетъ города, людей, но не ихъ
275

18*

жизни. Поѣзда переносятъ съ мѣста па мѣсто множество
людей, и вмѣстѣ съ ними ихъ ненависть и зависть. Это тѣ же
частные жилые дома, только грязные и неуютные. Таковы
предметы, о которыхъ мечтаютъ соціалисты. Таково ихъ
будущее творчество. А теперь посмотри на храмъ. Онъ не
принадлежитъ ни одному, ни многимъ, а Богу, и черезъ
Бога всѣмъ. Онъ объединяетъ не только собравшихся въ
немъ, но и глядящихъ на него издали и даже думаюшихъ
о немъ. Въ немъ зародилось все истинное, прекрасное и
возвышенное, все искусство,—музыка, живопись, пляска,—
все, что мѣщане украли и растаскали по своимъ угламъ.
Таковы предметы, которые достойны дѣтей Прометея. Та­
ково наше прометеево творчество будущаго. Вотъ что онъ
говорилъ мнѣ.
Андрей.—Что­же, онъ хотѣлъ­бы вмѣсто домовъ
церкв'и строить? Какія? Вѣдь культовъ много, и они­то
раздѣляютъ людей больше всего другого. Да и зачѣмъ
намъ храмы, если мы больше не вѣруемъ?
Марія.— Не знаю. Кажется, подъ храмами онъ разу­
мѣлъ не церкви того или другого культа, а всѣ предметы,
которые насъ обращаютъ къ вѣчному, все то, что не мо­
жетъ быть переваримо или изношено одними или
многими.
Андрей.— Ну, а какъ­же тогда быть съ жилыми до­
мами, съ ѣдой, съ платьемъ? Неужели строить храмы
Богу, а самимъ жить подъ открытымъ небомъ и питаться,
травою?
Марі я.— Не знаю.
Андрей.—Боже, Боже... Все это безумныя мечты... II
во имя такой мечты убить человѣка...
Марія.—Какъ знать! То, что намъ съ вами кажется
мечтой, не покажется­ли со временемъ высшей истиной.
Андрей.—Я все болѣе и болѣе убѣждаюсь въ томъ,
что Александръ дѣйствовалъ подъ вляініемъ если не пол­
наго безумія, то какихъ­то навязчивыхъ безумныхъ идей...
Подумайте, онъ все говорить о творчествѣ, о новомъ про­
метеевомъ творчествѣ, а между тѣмъ самъ только и дѣ­
276

лаетъ, что разрушаетъ, критикуетъ, судитъ, убиваегъ.
Развѣ это логично?
Марія.— Не знаю...
Андрей. — И еще скажите: подумалъ­ли онъ о васъ?
Оставилъ­ли онъ вамъ средства къ жизни?
Марія.— Нѣтъ, онъ объ этомъ не подумалъ.
А н д р е й.—Какъ­жъ быть? Вы мнѣ позволите...
М а р і я.— Нѣтъ, я отъ васъ денегъ не возьму.
Ад рей.—Я знаю, что по общепринятымъ законамъ
чести я не долженъ вамъ предлагать свою помощь, и вы
должны ее отклонить. Но весь мой сегодняшнш визитъ
по общепринятымъ правиламъ жизни недолжный и стран­
ный. Позвольте мнѣ помочь вамъ, Марія.
М а р і я.—Не могу.
А н д р е й.—Вы хотите этимъ показать, что хотя вы
не оправдываете поступка Александра, но сочувствуете его
мысля мъ?
Марія.—Не знаю и этого. Мысли Александра я вос­
принимаю какъ что­то находящееся внѣ меня и выше
меня, но сама я такая, какъ всѣ. Я живу нервами и чув­
ствами. Мнѣ кажется, я могла­бы быть счастливой съ че­
ловѣкомъ, какъ вы... Съ вами, Андрей...
Андрей. —Если­бы вы знали, какъ отрадно это мнѣ
слышать... Вѣдь съ того дня я живу только мыслью о
васъ... Я разошелся съ той актрисой, не только потому,
что она подстроила исторію съ ключемъ... Но вообще...
Послѣ васъ близость такихъ женшинъ меня пугаетъ.
Марія.—А вѣдь я была въ тотъ разъ далеко не об­
разцомъ добродѣтели...
Андрей. —Вы были прозрачная, свѣтящаяся... Вы—
единственная..
Марія.—Единственное пирожное, одаренное душою...
Андрей.—Единственное пирожное, которое я могу
любить. Судьба наказала меня за эти слова. Я полюбилъ
васъ, Марія.
Марія.— И я васъ люблю, Андрей, что это значитъ?
Оба удобные другъ для друга попутчики. Вы не глубокій,
277

и не легкій и не громщй. А я—воодушевленная и чуткая...
Трепетно­чуткая... И смѣлая, страшно смѣлая...
Андрей.—Скажите одно слово, я брошу все и всѣхъ.
Мы уѣдемъ куда­нибудь далеко, гдѣ никто не знаетъ о
вашемъ мужѣ и моемъ отцѣ...
Марія. —­Да, если­бы я согласилась жить съ вами, мы
былитбы не какъ супруги, а какъ попутчики. О, много
путешествовать. Пережить все прошлое человѣчества. Во­
скресить мертвые народы, населить развалины. Превратить
землю въ книгу сказокъ, въ альбомъ картинъ. Забрать съ
собою много чемодановъ съ вещами, съ разноцвѣтными
платьями. Изъ чужихъ будней устроить себѣ праздникъ..­
Потому что самыя сѣрыя будни, если смотрѣть на нихъ
со стороны и только одинъ разъ, кажутся яркимъ празд­
никомъ. А изъ того, что люди называюгъ праздникомъ,
изъ любви, устроить себѣ будни... О, мнѣ кажется,
будто я стою у порога свѣтлой комнаты, куда я никогда
не войду...
Андрей. —Почему не войдете? Все зависитъ только
отъ насъ. Мы дождемся конца процесса...
Марія.—Да, нужно дождаться, пока кончитея про­
цессъ. А когда онъ кончится, будетъ вотъ что. Александра
пошлютъ на каторгу, и я поѣду вслѣдъ за нимъ. Поѣду
съ маленькимъ чемоданчикомъ, съ нѣсколькими рубаш­
ками и парой платьевъ. Жить буду въ конуркѣ, среди
дикой тундры, на берегу большей рѣки, въ обществѣ от­
верженныхъ и нищихъ... И сама я обнищаю и одичаю...
буду изо дня въ день слѣдить за тѣмъ, какъ болѣзнь и
безуміе источатъ тѣло и душу Александра, и какъ его
гордыя мысли, никому ненужныя и лишенныя пищи, бу­
дутъ клевать его сердце, покуда и самъ онъ, забытый
всѣми, не будетъ отнесенъ въ землю, которую когда­то
хотѣлъ превратить въ храмъ... Уходите, Андрей, оставьте
меня одну, дайте мнѣ успокоиться...
Андрей.— Но зачѣмъ вы погубите себя? Почему?
Если вы меня любите.
Марія.— Потому­что я иначе не могу. И пока я, гряз­
ная нищенка, буду печь свой хлѣбъ и стирать свое бѣлье,
278

вы здѣсь будете разъѣзжать по ресторанамъ съ пышными
женщинами... Потому­что рано или поздно васъ опять по­
гянетъ къ воодушевленному пирожному...
Андр ей. —Клянусь вамъ, Марія...
Марія.—Не клянитесь, а обѣщайте, когда будете
смѣяться съ пышно одѣтыми женщинами и пить съ ними
золотое вино, вспоминать мысленно обо мнѣ, о далекой
каторжанкѣ, которая такъ любила музыку, свѣтъ, вино,
яркія ткани, цвѣты... Вы будете продолжать дѣло своего
отца? Такъ вотъ еще обѣщайте, что въ вашей уборной
будетъ вбить въ стѣну гвоздь, на который вы будете вѣ­
шать каждый разъ шляпу послѣдней моды, съ лентами,
перьями, цвѣтами, вѣшать въ память обо мнѣ, какъ вѣ­
шаютъ свѣжіе вѣнки на могилу. А теперь ступайте...
А н д р ё й.— Вы взволнованы... Приду въ другой разъ...
Вся моя жизнь принадлежитъ вамъ...
Марія.—Уходите. (Андрей уходить. Марія бросается на диванъ,
разражаясь плачемъ).
Сцена шестнадцатая.
Залъ суда. Судебное засѣдапіе съ присяжными, заеѣдателями обращенными
спиною къ зрителямъ.
Предсѣдатель суда.—Подсудимый, законъ предо­
ставляетъ вамъ право послѣдняго слова. Желаете имъ
воспользоваться?
Александръ (лицо его иочернѣло, глаза ввалились, губы искри­
вились).—Да, я хочу воспользоваться правомъ послѣдняго
слова для того, чтобы, изъ глубины своихъ страданій,
возвѣстить людямъ, что слово это послѣднее, ибо пора
словъ миновала и наступила пора свершеній. Цѣною жизни
я купилъ право крикнуть моимъ братьямъ: дѣти Проме­
тея, объединяйтесь. Вы, сильные мыслью, подайте руку
тѣмъ, у кого сильныя мышцы и обрушьтесь на общаго
врага. Вѣдь если­бы вамъ возвѣстили, что врагъ прибли­
жается къ городу, что вскорѣ онъ ворвется въ ваши до.ма
и уведетъ васъ въ плѣнъ,—неужели вы, услышавъ это,
не вооружились­бы, не сразились­бы? А я вамъ возвѣщаю
большее; врагъ уже проникъ въ ваши дома, уже плѣнилъ
279

васъ, вашихъ жеиъ и дѣтей. Врагъ всего безкорыстнаго
и восторженнаго. Хитрый колдунъ завладѣлъ городомъ и
держитъ насъ въ плѣну. Заплывшшчи отъ жира глазами
онъ слѣдитъ за нашей работой и нашими досугами, каждый
нашъ шагъ оцѣниваетъ и облагаетъ данью въ свою
пользу. Взгляните на ваши увѣшакыыя вывѣскамн
улицы. Онѣ затканы сѣтями паутины, изъ которыхъ за
каждой ютится паукъ—большой или маленькій. Прове­
дите метлой по нашимъ улицамъ. Дѣти Прометея, сбросьте
съ себя иго колдуновъ! Творцы жизни, объединяйтесь.
Преде ѣдатель суд а.—Подсудимый, вы, конечно,
можете, въ предѣлахъ закона, пользоваться предоставлен­
нымъ вамъ словомъ, какъ вамъ заблагоразеудится. Но
въ вашихъ­же интересахъ я считаю долгомъ напом­
нить вамъ, что эти драгоцѣнныя минуты отмѣряны вамъ
не для того, чтобы вы занимали вниманіе судей неиду­
щими къ дѣлу разсужденіями, а для того, чтобы
дать вамъ возможность смягчить сердце вашихъ судей
словомъ оправданія или раскаянія.
Александр ъ. — Братья, если­бы я хотѣлъ открыть
ваши сердца поддѣльнымъ ключомъ, я­бы говорилъ вамъ:
любите другъ друга! Я знаю людей, которые за всю жизнь
только и дѣлали что твердили о любви къ людямъ и на­
жили богатство и славу. Но слова о любви безплодны,
какъ дымъ, потому что людей объединяютъ и разъеди­
няютъ не слова, а предметы. И поэтому я говорю вамъ:
создавайте любвеобильные предметы, и они заставятъ васъ
любить другъ друга. А кто помѣшаетъ вамъ въ этомъ
дѣлѣ, тѣхъ не щадите. Новой святости я хочу васъ на­
учить, святости прометеевой. До сихъ поръ святые ухо­
дили въ пустыни, и восторги ихъ, не превращаясь въ
творчество, умирали вмѣстѣ съ ними. Наши прометеевы
восторги должны быть долговѣчнѣе насъ самихъ. Вмѣсто
святости безплодной я завѣщаю вамъ святость рождаю­
щую, творящую, приносящую плоды. И еще знайте: когда
предметы созданы, уже поздно думать о борьбѣ съ ними.
Тогда уже не вы, а они являются хозяевами жизни. По­
этому будьте внимательны въ минуту рожденія предметовъ.
280

Сосредоточьте въ эту минуту всю свою мудрость и любовь.
Не давайте рождаться предметамъ смертоносыымъ, сварли­
вымъ, завистливымъ, суетнымъ. Уничтожайте ихъ въ
зародышѣ.
II р е д сѣдате л ь.—Подсудимый, еще разъ напоминаю
вамъ, что посторонними разсужденіями вы не только отни­
маете время у суда, но вредите самому себѣ. Въ дѣлѣ
остались невыясненныя подробности. И прежде всего за­
щита и обвиненіе разошлись въ квалификаціи выстрѣла.—
Обвиненіе считаетъ его умышлениымъ, защита случайнымъ.
Свидѣтельскія показанія по этому предмету также разо­
шлись. Вы во время судебнаго слѣдствія молчали. Такъ
вотъ, въ вашихъ собственныхъ интересахъ вы­бы хорошо
поступили, если­бы теперь разъяснили намъ эти темные
пункты, вмѣсто того, чтобы разглагольствовать о посторон­
нихъ дѣлу вещахъ...
Александр ъ.—Прежде чѣмъ раздался выстрѣлъ,
убившій великаго колдуна и малый соблазнъ, я о многомъ
говорилъ съ нимъ. Колдунъ утверждалъ, что мы при­
званы въ миръ для того, чтобы украшать клоаку, а я го­
ворилъ, что мы призваны для того, чтобы священнодѣй­
ствовать въ храмѣ... Братья, развѣ вы не знаете, что весь
окружающій насъ міръ—божій храмъ, и что вся наша
жизнь—священнодѣйствіе. Но если такъ...
Председатель суда. — Прошу публику соблюдать
тишину. Въ противномъ случаѣ я вынужденъ буду очи­
стить залъ... (Одпнъ изъ прншкныхъ засѣдателей встаетъ съ мѣста.
Судебный приставъ ііодбѣгаетъ къ нему и тотчасъ направляется къ предсе­
дателю, которому что­то сообщаетъ тпхимъ голосомъ).
Предсѣдятель суда.—Вы имѣете сдѣлать заявле­
ніе, господинъ присяжный засѣдатель?
Присяжный з а с ѣ д а т е л ь.—Я хотѣлъ­бы спросить
судъ, нельзя­ли... То есть не поздно­ли теперь дополнить
судебное слѣдствіе... Въ виду безсвязности и почти полной
безсмыслицы произнесенныхъ подсудимымъ словъ, воз­
никается сомнѣніе въ нормальности его умственныхъ спо­
собностей. Такъ вотъ нельзя­ли его подвергнуть испыта­
нію неихіатровъ.
281

Предсѣдатель суда. — Судъ немедленно обсудитъ
ваше заявленіе. (Къ Александру). Подсудимый, ваше слово
окончено?
Александръ (къ присяжныыъ).—Лицемѣры, защитники
торгашей. Вы хотите своими плевками потушить самый
огонь Прометея—разумъ человѣческій...
II ре д сѣ дате л ь.— Молчите. Лишаю васъ слова. Уда­
лите подсудамаго изъ залы суда. (Пристава бросаются исполнять
нриказаніе предсѣдателя).
Александръ (кричитъ отбиваясь). — Видите, мнѣ не даютъ
говорить съ вами... Сперва саванъ молчанія, а потомъ
смирительная рубашка... Дѣти Прометея, услышьте меня...
М а р і я (ияъ мѣстъ, назпаченныхъ для свидетелей, прорывается
внередъ).—Какъ вамъ не стыдно... Дайте ему хоть вы­
сказаться!..
Предсѣдатель суда (кричитъ).— Выведите свидетель­
ницу. Удалите публику (пристава и нолиція окружаютъ мѣста для
публики).
Крики въ толпѣ.—Это безобразіе. — Мы чѣмъ вино­
ваты?—Анархисты.— Новый чудотворецъ выискался. — Изъ
больницы Николая Чудотворца. —Тише, черти! —Ай, да­
вятъ... и т. д. (Занавѣеъ опускается надъ всеобщныъ смятеніемъ и
шумомъ).
Сцена

семнадцатая.

Испытательная падатата при психіатрнческой больницѣ. Четыре койки.
Трое паціентовъ—въ больничномъ бѣльѣ н халатагь—сидятъ въ лѣвомъ
углу и играютъ въ карты. Входятъ Докторъ и Марія.
Явленіе первое.
Докторъ.—Я исполнилъ ваше желаніе, и устроилъ
вамъ свиданіе въ самой палатѣ. Вы хотѣли видѣть,—и
среди какой обстановки онъ живетъ.
М а р і я.—Гдѣ онъ?
Докторъ. — Гуляетъ въ нашемъ зимнемъ саду. Я по­
слалъ за нимъ.
М а р і я.—Какая койка его?
Докторъ. —Вонъ та.
Марія (читаете).—Mania reformatoriosa. Что это значить?
282

Докторъ.—Если вашъ мужъ признанъ больнымъ, то
именно этой формой умственнаго разстройства. Заклю­
чается она въ непреодолимомъ влеченіи все мѣнять во­
кругъ себя, переставлять, передѣлывать, будь то убранство
комнаты или общественное устройство.
Марія.—А тѣ, другіе? Онъ всегда вмѣстѣ съ ними?
Докторъ.—Да, у насъ только одна палата для под­
лежашихъ испытанію. Они также поступили къ намъ по
опредѣленію суда. Вонъ тотъ бѣлобрысый, съ козлиной
бородкой и лоснящимся лицомъ, изнасиловалъ свою
родную дочь, и мы должны рѣшить, просто­ли онъ гнус­
ный сатиръ, или­же эротически помѣшанный. Они назы­
ваютъ его отцомъ. Другой, маленькій, черный, съ разду­
тыми ноздрями, поджегъ церковь, и вопросъ теперь въ
томъ, сдѣлалъ­ли онъ это, чтобы обратить на себя вни­
маніе, или­же дѣйствовалъ въ бреду религіознаго помѣ­
шательства. На своемъ жаргонѣ они зовутъ его сыномъ.
А третій —лысый, съ адамовой головой, этотъ обокралъ
кассу, и мы еще не рѣшили, просто­ли онъ воръ, или­
же одержимый маніей величія, утверждающій, что ему
принадлежитъ весь міръ—земля, солнце, звѣзды, о кото­
рыхъ онъ всегда говорить: моя земля, мое солнце. Те­
перь вы понимаете надписи иадъ ихъ койками: mania ero­
tica, mania religiosa, mania granulosa.
Марія. —И съ этими­то людьми Александръ прово­
дить всѣ свои дни?
Докторъ.—Успокойтесь. Внѣ сферы своего помѣша­
тельства это все люди съ талантомъ и умомъ. Они, ка­
жется, ладятъ С7э вашимъ мужемъ, котораго иазываютъ
утѣшителемъ, Параклетомъ, понимаете? (Въ это время паціенты,
отвлекшись отъ игры, замѣчаютъ присутетвіе доктора и посѣтптельницы и
бросаются къ нимь).
Явлен іе второе.
Докторъ, Марія, Эротически шшѣшапный, Религіозао помѣшанный и Одер­
жимый маніей величія.
Эротически помѣшанный (сюсюкая). —Женщина.
Женщина. То­то чувствую: запахло вѣчнымъ.
283

Р е л и г 1 о з и о и о м ѣ ш а іі ы ы й (гулко и вдохновенно). —
Вѣчное въ единомъ. Скажите, прекрасная дама, не зо­
ву тъ­ли васъ Маріей?
Марія. —Да, мое имя—Марія.
Религіозно по м ѣ ша н н ы п.—Въ такомъ случаѣ
вы, должно быть, догадались, кто я. Вглядитесь въ мой
ликъ, и поймите.
Одержимый м а н і е й в е л и ч і я (монотонно и въ носъ). —
Вы—не Марія, вы—не Марія, ибо міръ—мой міръ.
Эротически помѣшанны й.— Не вѣрь ему, жен­
щина. Міръ принадлежитъ тебѣ. Міръ вращается вокругъ
твоего пола. Полъ—полюсъ. Цѣлое мертво, ибо никуда не
стремится. Полъ, половина живы, потому что стремится
къ соединенно. Въ этомъ тайна.
Р е л и г і о з н о ­ п о м ѣ ш а н н ы й. — Жизнь и тайна
только въ немъ, кто вмѣщаетъ въ себѣ и цѣлое, и части,
и стремленіе, и покой.
О д е р ж и м ы й м а н і е й в е л и ч і я. —Жизнь и тайна
только во Мнѣ, ибо Я создалъ полъ, къ которому стрем­
люсь, и Бога, которому молюсь.
Марія.—Докторъ, скажите, притворяются они безум­
ными или въ самомъ дѣлѣ лишились разсудка?
Докторъ.—Наука уже поставила на очередь этотъ
вопросъ.
Эротически ­по м ѣ ш а н н ы й. — Я — отецъ—соеди­
нился съ дочерью. Рожденную я хотѣлъ сдѣлать рождаю­
щей. Я вернулъ полу то, что произошло, отъ пола, дабы
завершился кругъ и змѣя закусила свой хвостъ.
Р ел и гіоз но­ помѣшанный. — Я — искра отъ ку­
пины неопалимой и я спалилъ то, что было опалимо.
Одержимый маніей величія.—Я взялъ отъ сво­
его добра тамъ, гдѣ захотѣлъ.
Эротически ­помѣшанны й.—Поклоняйтесь полу.
Религіозно­помѣшанны й. — Поклоняйтесь Богу.
Одержимый маніей величія. — Поклоняйтесь
Мнѣ.
Э р о т и ч е с к и ­ п о м ѣ ш а н н ы й (указывая на Марію). —Ты.
Ты. Ты.
284

Р е л и г і о з н о ­ п о м ѣ ш а н н ы й (указывая на потолокъ).—
Онъ. Онъ. Онъ.
Одержимый маніей в е л и ч і я (ударяя себя въ грѵдь).—
Я. Я. Я.
Map і я. — Докторъ, да объявите наконецъ, безумцы
они или притворяются безумными?
Докторъ.—Наука еще не отвѣтила на этотъ вопросъ.
(Въ дверяхъ показывается Александр!.. Онъ также въ больничномъ халатѣ.
Лицо изможденное, глаза усталые. Увидавъ Марію, онъ бросается къ ней
на шею, между тѣмъ какъ она, пораженная его костюмомъ и видомъ, дѣ­
лаетъ еле замѣтное движеніе назадъ).
Явленіе третье.
Тѣ­же и Александръ.
Докторъ (къ паціентамъ).—Уйдемте, господа. Видите,
жена пришла на свиданіе къ Параклету. Оставимъ ихъ
однихъ.
Эротически­помѣшанны й.—Можетъ быть, тайна
ихъ пола предпочитаетъ обнаружиться при свидѣтеляхъ?
Религіозно­помѣшанны й.— Не превратить­ли ихъ
сліяніе въ религіозный обрядъ?
Одержимый маніей величі я.—Да свершится оно
при Мнѣ и для Меня:
Докторъ.—Будьте, господа, благоразумны. Уходите.
(Уводить ихъ и удаляетея самъ. Александръ усаживаегъ Марію на свою
койку и садится на табурегъ у ея ногъ).
М а р і я (хочетъ казаться спокойной, но не выдерживаетъ и, чуветвуя
приближение слезъ, закрываетъ лицо платкомъ).—Прости... Но это
такъ страшно... Ты въ такой обстановкѣ... Въ такой
одеждѣ... Среди такихъ людей...
Александръ.—Да, Марія. Я побѣжденъ. Я, какъ пѣ­
вецъ, который сорвался съ голоса. Хотѣлъ всѣхъ увлечь
и всѣми осмѣянъ. Ухожу, осмѣянный, неуслышанный.
М а р і я.—Почему?
Александръ.—Не знаю. Я правъ передъ судомъ
своей мысли и совѣсти, правъ передъ собою и тобою,
Марія. Я звалъ людей на единственный путь, ведущій къ
285

согласію и счастда. Внѣ творчества всеобщихъ предметовъ
нѣтъ спасешя. Но передъ дѣйствительНостью я оказался
неправъ. Тѣ, кого я считалъ разумными, не услышали при­
зыва разума. Колдуны, по прежнему, владѣють землею.
Творцы, по прежнему, создаютъ, по заказу колдуновъ,
предметы тщеславія и разрушенія. Рабочіе, по прежнему,
въ слѣпотѣ своей, куютъ на себя­же цѣпи и мечи. А мы
съ тобою поруганы...
Марія.—Почему, почему?..
Ал екса н дръ.— Не знаю, не знаю... Царство истины
еще не наступило... Время мое не пришло... (сжимаегь голову
руками). Нѣтъ, нѣтъ, не объ этомъ. Скажи мнѣ лучше о
себѣ. Какъ проводила ты эти страшные дни. Кто бывалъ
у тебя? Кто развлекалъ въ горѣ?
Марія.—Никто, никто. Я одинока.
Алекса н дръ.—А Владиміръ? Неужели онъ все еще
предается отчаянію?
Марія.—Владиміръ утѣшенъ и примиренъ. Онъ окон­
чилъ свой «Храмъ». Картина принята въ осенній салонъ
и вызываетъ всеобшіе восторги. Она изображаетъ теперь...
Александръ. —Если онъ утѣшенъ и примиренъ, то
забудемъ о немъ и о его искусствѣ. А профессоръ? Не­
ужели и онъ не навѣщалъ тебя?
Марія. — Съ тѣхъ поръ какъ Владиміръ принялся за
работу, профессоръ и съ нимъ пересталъ видаться. А ко
мнѣ не заглянулъ. Бродитъ по городу со своей академіей
и устраиваетъ невиннные скандалы. Только разъ я стол­
кнулась съ нимъ на улицѣ. Онъ что­то говорилъ о мо­
ихъ глазахъ, иронизировалъ надъ храмомъ Кладиміра,
«столь высокимъ, что безъ ходулей на него не взобраться».
О тебѣ­же ни слова. Уже уходя, онъ наклонился ко мнѣ
на ухо и шепнулъ: «болтаютъ, будто вашъ мужъ кого­то
убилъ. Это, конечно, онъ самъ пустилъ такой слухъ, какъ
рекламу для своей книги». Когда­же я отвѣтила, что ты
въ самомъ дѣлѣ убилъ, онъ притворился изумленнымъ и
воскликнулъ: вотъ до чего дошло! Рекламы стали кровью
писать. Нехорошо, нехорошо... И, снова наклонившись,
многозначительно шепнулъ: убивать можно только того
286

мѣщанина, который живетъ въ душѣ каждаго изъ насъ­
Всякое другое убійство отвратительно. И съ этими сло­
вами побѣжалъ прочь.
А л е к с а н д р ъ.—Забудемъ, Марія, о примиренныхъ ху~
дожникахъ и объ иронизпрующихъ мудрецахъ. Этотъ, ви­
дишь­ли, помѣшанъ на искренности. Во имя искренности
онъ всякое яркое слово и всякій смѣлый жестъ считаетъ
позой и рекламой. Богъ съ нимъ... А храмъ Владиміра...
Марія (робко).—Мнѣ картина понравилась...
Александръ.—Владиміръ талантливъ. Тѣмъ хуже,
тѣмъ хуже... Будь они прокляты, эти таланты и геніи..
Усыпители... обольстители... Вотъ колдуны заточили меня
сперва въ тюрьму, а потомъ въ домъ безумія, для того
чтобы убѣдить самихъ себя, что они­то живутъ въ законѣ
и разумѣ. И вмѣсто того чтобы придти съ нимъ и бро­
сить имъ въ лицо всѣ ихъ преступленія и безразсудства,
Владиміръ возвысить ихъ души созерцаніемъ картины...
Другой растрогаетъ ихъ чувство симфоніей, третій—обла­
городить взоры видомъ статуй... Нѣтъ, нѣтъ, ненавижутакое
искусство... Не нужно мнѣ узоровъ на стѣнахъ тюрьмы,
потому что не нужно самыхъ этихъ стѣнъ. Я мечтаю
только объ одной симфоніи, объ одной картинѣ, объ одной
поэмѣ,—о той, въ которую будетъ превращена дѣйстви­
тельность. Ты не вѣришь мнѣ?..
Марія.—Я вѣрю. Эта мечта. Но сбудется­ли она?..
Александръ. — Почему мечта и почему несбыточная71
Неужели необходимо притвориться кѣмъ­то для того, чтобы
участвовать въ траіедіи. Почему нельзя превратить въ
героическую трагедію существованіе каждаго дня? Или ты
думаешь, что въ дѣйствительной жизни нѣтъ ритма, нѣтъ
подвига, нѣтъ жертвы? Есть въ жизни ритмъ, но мы его
не замѣчаемъ, ритмъ дня и ночи, весны и осени, юности
и старости. Есть подвигъ, есть жертва каждаго мгновенія
Знаешь, въ чемъ заключалось мое заблужденіе? Я забылъ,
что творцы, завороженные колдунами, сами забыли давно
о своемъ божественномъ происхожденіи. Раньше чѣмъ со­
звать ихъ для борьбы, надо было расколдовать ихъ, раз­
будить, напомнить имъ, что въ ихъ жилахъ течетъ кровь
287

титана. Боже!.. Когда подумаю, какъ близко счастіе въ
разумѣ и какъ оно далеко въ дѣйствительности, я почти
радъ, что извергнуть изъ міра благополучныхъ и заживо
погребенъ здѣсь, среди такихъ­же живыхъ труповъ, какъ
я самъ...
Марія.—Какъ ужасно что ты здѣсь даже не одинъ.
Я этого не знала. Быть обязаннымъ день и ночь слушать
вокругъ себя бредъ безумцевъ или рѣчи преступпиковъ.
Скажи, нельзя­ли хлопотать, чтобы тебя помѣстили въ
отдѣльной камерѣ.
Александръ.—Бѣдный другъ мой... Передъ кѣмъ ты
будешь хлопотать? Въ глазахъ моихъ тюремшиковъ и су­
дей я—болыиій безумецъ и болѣе опасный преступникъ,
чѣмъ мои товарищи по кельѣ. Они колебали только основы
семьи, церкви, собственности, а я посягнулъ на основу
основъ, я замахнулся на послѣднее божество колдуновъ—
на мѣщанскіе предметы. И я пролилъ кровь...
М а р і я.—Ты—другое дѣло. Ты хотѣлъ преобразовать
жизнь. Ты думалъ не о своемъ наслаясценіи, а о благѣ
всѣхъ. Ты убилъ, какъ убиваютъ на войнѣ... Вѣдь есть
священныя войны. Между тѣмъ какъ эти несчастные...
Александр ъ.— Вначалѣ я ихъ также считалъ несчаст­
ными и гнушался ихъ...
М а р і я.—А потомъ?.. А теперь?..
Александръ. —Потомъ я сказалъ себѣ: разумные вы­
сказались противъ меня, въ защиту колдуновъ. Но вотъ
есть безумцы, которые такъ же, какъ я, не могли прими­
риться съ властью колдуновъ... Значитъ, власть эта не
безусловна... И мои товарищи по кельѣ стали мнѣ дороги,
дороже всѣхъ въ мірѣ—послѣтебя. Ихъ присутствіе стало
мнѣ казаться подаркомъ судьбы.
Map і я.—Подумай, Александръ. Вѣдь они преступ­
ники...
Александръ. —Да, они преступники, а не судьи,
отверженные, а не герои, не благодѣтели, не лауреаты, не
юбиляры. И за это я ихъ люблю.
М а р і я. — Вспомни... Тотъ изнасиловалъ свою дочь. Это
ужасно...
288

Алексаыдръ. —Да, это ужасно. Но насколько ужас­
нѣе та нормальная дѣйствительность, изъ которой для
живой души нѣтъ другихъ выходовъ, кромѣ преступлена
или безумія. Несчастіе этого человѣка заключается въ томъ,
что онъ горѣлъ, живя среди труповъ, вибрировалъ среди
мігилъ, изъ которыхъ каждая называется нормальною
семьею... Онъ жаждалъ огненнаго, когда ему предлагали
тепловатое... И другой—тотъ, кто зажегъ церковь, и третій,
тотъ, кто призналъ себя собственникомъ міра,—всѣ они
пламенѣли, трепетали, рвались изъ тисковъ маленькихъ
предметовъ и маленькихъ людей. Они мнѣ братья, они
лучшіе изъ живущихъ, и если они въ тискахъ оставили
свой разумъ и свою честь, за то они единственные, кто
вырвался изъ тисковъ...
Марія.—Узнаю тебя. Ты и тутъ оправдываешь, мой
бѣдный другъ...
Александръ.— Жалкій мой жребій. Я всѣхъ оправ­
дываю, а всѣ меня обвиняютъ...
Марія.—То­же самое говорить про тебя Андрей...
Александръ.—Андрей... Ты видишь Андрея?..
Марія.—Да, онъ одинъ... Я сказала, что всѣ меня по­
кинули. Онъ одинъ обо мнѣ вспомнилъ...
Александръ. — Андрей... Сынъ убитаго мною кол­
дуна...
Марія.— Неправда­ли, это хорошо. Онъ помогаетъ
мнѣ... Вѣдь вотъ ты даже ни разу не спросилъ, на какія
средства я существовала это время... •
Александръ.—Прости, прости... Эта мысль часто
меня мучила, но я забывалъ... Меня надо прощать... У меня
въ головѣ ураганъ...
Марія.—Я тебя не упрекаю. Тяжело мнѣ приходилось.
Я продала обстановку, книги. Всего было мало. Процессъ
дорого стоилъ. Вотъ Андрей мнѣ и помогъ. Онъ преданъ
мнѣ... Можетъ быть, любить...
Александр ъ.— Понимаю, Ты, какъ женщина, должна
быть на сторонѣ побѣдителя, кто­бы оні. ни былъ. Тебѣ
нуженъ міръ, предметы міра, тоже какіе­бы ни были. А я,
сама видишь, побѣжденъ... Можетъ быть, ты и Андрей...
289

19

M a p i я.—Скажу тебѣ правду. Если­бы дѣло было только
во мнѣ, я­бы сошлась съ Андреемъ. Я уже говорила тебѣ,
что сама себѣ кажусь маленькой. Тебя вотъ возмущаеть
мѣщанское благополучіе, а съ меня его довольно. Я хочу
быть сытой, нарядной, веселой, и ничего другого не хочу.
Понимаешь? Я могу повторять какія угодно слова, но
искренно, въ душѣ я ничего другого не желаю. Болѣе
удобнаго сожителя, чѣмъ Андрей, я не заслужила. Но я
встрѣтилась съ тобою и останусь тебѣ вѣрна до смерти.,.
Александр ъ. — Вѣрна... Вѣрна до смерти... Хо­
рошо­ли это? Нужно­ли, чтобы человѣкъ былъ вѣренъ
другому, а не себѣ и всѣмъ?..
Марія.—Ты не понялъ меня... Я вѣрна не тебѣ, но
твоей вѣрѣ... Не умѣю выразить... Видишь­ли... Я—безко­
нечно малая дробь, которая вдругъ догадалась, что суще­
ствуетъ цѣлое. Догадалась не своею мыслью, а твоею...
Твоимъ разумомъ или твоимъ безуміемъ, не все­ли равно...
Теперь я могу тебѣ сознаться. Съ того дня какъ ты
очнулся отъ болѣзни и до этой минуты я все не знала,
дѣйствуешь­ли ты подъ вліяніемъ высшаго вдохновенія
или­же въ припадкѣ безумія. Когда присяжный поднялъ
вопросъ о твоихъ умственныхъ способностяхъ, мнѣ по­
казалось, что онъ читаетъ въ моей душѣ.
Александр ъ.—И ты скрывала отъ меня свои со­
мнѣнія?
Марія.—Скрывала до тѣхъ поръ, пока они меня му­
чили. Теперь говорю о нихъ, потому что мнѣ все равно...
Разумъ­ли или безуміе живетъ въ твоей душѣ, я только
черезъ твою душу вижу то, чего не вижу... И къ чему
терзать себя вопросомъ, на который никто никогда
мнѣ не отвѣтитъ... Можетъ быть, ты самъ не сможешь
отвѣтить...
Александръ.—Да, Марія. Я самъ не знаю. Време­
нами мнѣ самому кажется, что я боленъ... Боленъ какою­то
странною и неизлечимою болѣзнью, которая заключается
въ страхѣ тѣсноты. Другіе боятся простора, а я—тѣсноты.
Во всемъ, созданномъ по заказу колдуновъ я чувствую
тѣсноту, узость, ущемленность." '■ Каждое ихъ слово и
290

каждая мысль кажется мнѣ нависшимъ сводомъ, давящей
стѣною. Только съ тобою мнѣ просторно, да еще съ моими
товарищами по камерѣ. Я оттого ищу бездны, что только
надъ бездною мнѣ легко дышится. (Въ дверь робко заглядываетъ
Эротически­помѣшанный).
Явленіе четвертое.
Александр!., Марія, Эротически ­ помѣшанный, потомъ Религіозно­помѣ­
шанный и Одержимый маніей величія.
Эротически­помѣшанный. — Параклетъ, намъ
скучно вдали отъ прекрасной Евы. Ея полъ насъ тянетъ,
какъ магнитъ бытія. Позвольте намъ, прекрасная, въ ва­
шемъ присутствіи пѣть гибель и славу.
Марія (къ Александру).— Что это такое?
Александръ.—Это они выдумали такое служеніе.
Ночью, пользуясь привилегіей безумія, они поднимаютъ
вопль и въ воплѣ освобождаютъ свою тоску.
М а р і я.—Призови ихъ. Я хочу еще разъ взглянуть на
пихъ, взглянуть твоими глазами.
АлексанДръ. —Слышишь, она проситъ васъ. Сюда,
неразлучные... (Эротнчески­иомѣтанныіі скрывается. Черезъ минуту
вбѣгаютъ всѣ трое и съ воплями начинаютъ кружиться вокругъ Александра
и Маріи).
Одержимый маніей величія.—Воспойте, друзья,
гибель старому міру!
Эротически­помѣшанны й.—Да погибнетъ семья­
устрица, семья­двустворка, закрытая для міра и полная
слизью самосозданной скуки и вражды. Да погибнетъ ка­
торга двухъ воль, скованныхъ вмѣстѣ и рвущихся въ раз­
ныя стороны! Да погибнетъ союзъ двухъ, изъ которых],
каждый заслоняетъ другому всѣхъ.
Всѣ (хоромъ).—Да погибнетъ! Да погибнетъ!
Ре л игі о зн с ­ по мѣшанный. — Да погибнетъ все
серединное, все дьявольское. Да погибнетъ все хамское и
мѣщанское, все умѣренное и самоувѣренное, все сытое л
сердитое!
Всѣ (хоромъ).—Да погибнетъ! Да погибнетъ!
291

19*

Одержимый м а іі і е й в е л и ч і я.—Да погибнутъ всѣ
безчисленныя «я» съ маленькой буквы, всѣ блѣдненькіе и
сѣренькіе, всѣ недостигшіе и не дотыкавшіеся...
Всѣ (хоромъ).—Да погибнутъ! Да погибнутъ!
М а р і я.—Почему ты ничего не скажешь?
Александръ.—Я привыкъ слушать ихъ молча... Но
если хочешь... Да погибнутъ святыни, созданныя по за­
казу праздныхъ и пресышенныхъ. Да погибнетъ общежи­
тіе, которое движется силой зависти. Да погибнетъ твор­
чество, на стражѣ котораго стоитъ разрушеніе.
Всѣ.—Да погибнетъ! Да погибнетъ!
Одержимый маніей величія. —А теперь, друзья,
воспойте хвалу всему новому, грядущему, небывшему, не­
померкшему, не запыленному.
Эротически помѣшанный. — Хвала грядущей
семьѣ, вселюбящей, источающей лучи во всѣ стороны.
Хвала освобожденному сладострастно, скинувшему съ себя
семь покрывалъ, —стыда, притворства, лжи, ревности, за­
висти, измѣны и мщенія.
В с ѣ.—Хвала! Хвала!
Ре л и гі оз но помѣшанный. — Хвала грядущей
церкви, новоявленному лику вѣчному завѣту! Хвала всему
единому и соборному! Хвала святой плоти, проникнутой
святымъ духомъ.
Всѣ.—Хвала! Хвала!
Одер ж]и м ы й м а и і е й в е л и ч і я.—Хвала Мнѣ съ про ­
писной буквы, Мнѣ, объединяющему въ себѣ всѣхъ и все!
Хвала Мнѣ и всему Моему!
В с ѣ.—Хвала! Хвала!
Александръ. — Въ то время творецъ придетъ къ ра­
ботнику и скажетъ ему: вотъ вы вдвоемъ призваны созда­
вать изъ хаоса прекрасные предметы по нашему образу и
подобію. Создадимъ­же предметы любвиобильные, всена­
родные, объединяющее, пропитанные духомъ вѣчности.
Вмѣсто домовъ и доминъ возведемь чертоги и храмы
всему, что всеобще и священно, — иаукамъ и искусствамъ,
груду и досугу, любви и играмъ, дьтству и старости. Пре­
вратим ь землю вь подмостки, на которыхъ будегъ разыг­
292

рываться неповторяемая мистерія дѣйствительности. Соз­
дадимъ роскошь титановъ, передъ которой теперешняя
роскошь портныхь и обойщиковъ покажется уродствомъ.
Отдадимъ всѣ силы всеобщему, а въ частной жизни да
царитъ равенство и скромность.
М а р і я. —Какое счастье, Александръ, что ты остался вѣ­
ренъ самому себѣ. Мы, женщины, вѣрны тѣмъ, кто вѣренъ
самъ себѣ.
Всѣ (кружась въ пляскѣ). — Пляшите надъ могилой, въ
которой зарыто прошлое. Пляшите вокругъ колыбели, въ
которой спить будущее!
Эротически помѣшанный. — Полъ! Поль! Полъ!
Религіозно помѣшанны й.—Богъ! Богъ! Богъ!
Одержимый маніей величі я.—Я! Я! Я!
А л е к с а о д р ъ. — Всеобщіе, всенародные, всечеловѣ­
ческіе предметы!
Сцена восемнадцатая.
Театральный с/вни. Та­же декорація, что и въ пятой сценѣ. Повднііі
часъ ночи. Разъѣздъ.
Дама (господину). — Понравилась вамъ на актрисѣ новая
шляиа­колоколъ?
Господинъ (отклоняя разговоръ).—Славное обозрѣніе!
(поетъ):
Ножку треть о иожку, точно колъ­о­колъ.
Юбка абажуромъ, шляпа­колоколъ.
Дама.— Слава Богу. Стараго фасона шляпы до смерти
надоѣли. Некуда было съ ними дѣваться... (проходятъ).
Свѣтскій молодой человѣк ъ.—Не знаешь, кто
эта дама въ бенуарѣ, на которой была такая­же шляпа­
колоколъ, какъ на коммершѣ?
Второй молодой человѣкъ. —Жена художника.
Я начинаю встрѣчать ихъ въ свѣтѣ. Если такая фирма
поручила ей лансировать новую шляпу, значить—восходя­
щая звѣзда (проходятъ).
Актриса (актеру).— Каюсь, что пришла. Исполнители
бездарные, туалеты безвкусные.
293

Актеръ.—Ну, не скажу. Эта шляпа­колоколъ будетъ
имѣть успѣхъ. Шикъ.
Актрис а.—Отъ души желаю Андрею, чтобы она
принесла ему такую­же удачу, какъ та шляпа­а­ля­боэръ
его отцу.
Актеръ. — Нехорошо быть злопамятной, бери примѣръ
съ меня: дѣлаю зло и не помню. Кстати объ Андреѣ. Я
слышалъ, что философь, тотъ, который убилъ его отца,
снончался въ сумасшедшемъ домѣ и что жена его...
Актриса. —Не зли меня. Ты знаешь, я не люблю этого
разговора (проходятъ).
Елена (Виктору. Она въ роошшншъ вечернемъ туалетѣ, въ укра­
гаенной перьями ішгяпѣ­колоколѣ. Оаъ во фракѣ и цилиндрѣ). —Смотри,
слѣва идетъ Владиміръ. Встрѣчи не избѣжать. Какъ быть?
Виктор ъ.—Предоставь ему действовать, какъ онъ
желаетъ. (Слѣва выходитъ Владиміръ, тоже во фракѣ. Послѣ минуты
колебанія Владиміръ церемонно кланяется. Елена радостно отвѣчаетъ и
первая подаетъ ему руку).
Елена.— Я рада этой случайной встрѣчѣ. Мнѣ такъ
хотѣлось поздравить васъ съ успѣхомъ вашей картины.
Викторъ.—Гвоздь выставки. Говорятъ, картина уже
куплена нашимъ знаменитымъ меценатомъ,—фабрикантомъ
шляпныхъ формъ. Какая чистота красокъ! Какой вихрь
линій!
Елена.—Въ группѣ ангеловъ... Можетъ быть, это съ
моей стороны нескромно... но мнѣ показалось, что тотъ,
кто стоить выше всѣхъ, похожъ на меня.
Владиміръ. —Да, Елена, это вы.
Елена.—Я никогда не подозрѣвала, что ты меня ви­
дишь такой прекрасной. О, я была счастлива...
Викторъ. —Вы знаете, насчетъ идеи въ живописи я
довольно равнодушепъ. Но все­таки меня поразила ваша
мысль— построить храмъ не изъ стѣнъ, колоннъ и сво­
довъ, а изъ линь человѣческихъ и ангельскихъ, изъ улы­
бокъ, взоровъ, выраженій. И вьющіяся линіи женскихъ
фигуръ, какъ основной мотивъ всей живой архитектуры...
Но скажите, что означають носильщики на заднемъ планѣ,
294

которые удаляются, нагруженные камнями, и виднѣющіяся
вдали фабричныя трубы ?
Владиміръ.—Я хотѣлъ сказать, что отыынѣ камни и
кирпичи отняты у строителей храмовъ. Приходится до­
вольствоваться словами, красками, звуками.
Елен а.—Ваша картина иоетъ, движется, уносить...
Викторъ.—Вы ничего не слыхали объ Александрѣ?
Владиміръ.—Ничего опредѣленнаго. Мнѣ говорили,
что Марія...
Елен а. — Можетъ быть, мы васъ подвеземъ въ нашемъ
автомобилѣ?
Владиміръ. — Если вы такъ любезны... (ироходятъ).
Жена.—Ты на меня, Коля, за расточительность не сер­
дись. Я—покорная. Что мода велитъ, то я исполняю. Ве­
литъ надѣть на голову колоколъ, надѣну колоколъ. При­
кажетъ мушку, надѣну мушку. Я—покорная.
Мужъ.—Скажи прямо: святая (ироходятъ).
Сторожа (сходятъ съ лѣетницы, тушатъ огни, запирають двери).
Расползлись. Можно на покой. Это еще кто? (съ лѣстницы
вихремъ слетаютъ двѣ запоздавшихъ дѣвушки).
Сторожъ.—Чего на райкѣ запропастились?
Дѣвушки.— Рисовали. Новую шляпу на память зари­
совывали. Колоколъ! Шляпа­колоколъ! Слышишь, дядя:
колоколъ!
С т о р о ж ъ.—Тоже сказала: колоколъ. Колоколу мѣсто
на храмѣ божіемъ, а не на твоей, сорока, головѣ вертля­
вой (пропускаетъ ихъ). Вонъ, слышь, къ заутрени звонятъ.
Наступаютъ праздники божіи.

295

ШИПОВНИИГЬ

Ц.1 Р­

\ й
ГПБ Русский фонд

//2
„" г .
< 4>x

<

ш:
і* ■'

ш;

ЩІШ;.