1 1
1
; j I i i
i V 1
1,1 j I
.1 I
1 ■■■■"■•■■
1
1 1
III

АЛЬФРЕД
ДЕ
МЮССЕ
ИЗБРАННЫЕ
ПРОИЗВЕАЕНИЯ
В^ВУХ ТОМАХ
(государственное Издательство
JLy д о >н е cm £е н и ой ми т ер а т г/п ы
Jrl о е к в а
1957

Переводи с французского под редакцией
А. В. ФЕДОРОВА
Вступительная статья
М. С. ТРЕСКУНОВА

АЛЬФРЕД ДЕ МЮССЕ
(1810-1857)
В мае 1957 года мипуло сто лет со дня смерти известного француз-
ского иоэта-ромаптика Альфреда де Мюссс.
Литературная деятельность Мюссе протекала под знаком критиче-
ского отношения к монархии Луи-Фил ими а и была связана с идейным
движением, вызванным июльской революцией 1830 года, которая рас-
крыла резкую противоположность классовых интересов буржуазии и
трудового народа Франции.
Начав свою поэтическую деятельность в конце периода Реставра-
ции, когда литература Франции изобиловала произведениями, воспе-
вавшими династию Бурбонов и догматы католицизма, Мюссе не написал
ни одного стихотворения, которое говорило бы о его приверженности
роялизму и католической церкви. Восприняв эстетику прогрессивного
романтизма, Мюссе содействовал развитию новаторского искусства. Его
произведения еще при жизни поэта стяжали ему славу крупнейшего
французского лирика XIX века.
I
Альфред де Мюссе родился в Париже И декабря 1810 года. Отец
поэта был чиновником военного министерства и занимался литератур-
ной деятельностью. В 1821 году он издал полное собрание сочинений
Руссо и написал одну из лучших его биографий, в которой защищал
автора «Исповеди» и «Общественного договора» от нападок консерватив-
ной критики.
В 1817 году Мюссе поступил в коллеж. Там он изучал латынь, исто-
рию философии, французскую литературу, увлекался жизнерадостной
римской поэзией.
Его конкурсная работа, написанная по окончании коллежа, «О про-
исхождении наших чувств» (1827) была проникнута философским скеп-
тицизмом и свидетельствовала о вольномыслии автора, который уже
здесь позволил себе критически отнестись к авторитету религии.
!• III

В дальнейшем Мюссе изучал право, медицину, пытался стать жи-
вописцем (в духе художника романтической школы Делакруа), но все
это пе раскрывало подлинных даровании будущего поэта. И только сбли-
зившись в 1828—1829 годах с романтическим кружком В. Гюго, Мюссе
навсегда связал свою жизнь с литературным творчеством. Его первые
опыты создавались в обстановке надвигающейся революции 1830 года.
Романтические поэты отважно ринулись тогда па штурм классицизма,
застывшие эстетические каноны которого отождествлялись передовой
буржуазной молодежью с уходящими реакционными формами политиче-
ской жизни.
Французская литература в то время обогатилась множеством эсте-
тических манифестов повой, романтической школы.
Вслед за программным предисловием В. Гюго к его драме «Кром-
вель» (1827) появилось предисловие к сборнику стихов Э. Дешапа «Фран-
цузские и зарубежные этюды» (1827); затем «Обзор французской поэзии
XVI века» Сент-Бева (1828). В 1829 году Альфред де Випьи изложил
свои поэтические принципы в «Письмо к лорду ***», предпосланном
«Венецианскому мавру» (переводу «Отелло» Шекспира).
В идеологическом отношении прогрессивное течение французского
романтизма представляло собою буржуазно-либеральную оппозицию, на-
правленную против феодально-дворянской реакции режима Рестав-
рации.
Романтики всемерно расширяли круг литературных тем и поэти-
ческий словарь, обращаясь к подлинному языку жизни, к языку, свя-
занному с историей народа. Речь шла о демократизации французского
литературного языка, которую призывал осуществить глава прогрессив-
ного романтизма — Виктор Гюго.
В своем «Предисловии к «Кромвелю» Гюго провозгласил демократи-
ческое расширение пределов и прав поэзии и обосновал необходимость
отражения в литературе и искусстве повседневной жизни, содержащей
б себе явления трагические и комические, прекрасные и уродливые.
Гюго ратовал за смелое и живописное воспроизведение в литературе всех
контрастов действительности, он настаивал на точном соблюдении мест-
ного колорита и внесении исторических сюжетов в литературу. Роман-
тическая эстетика провозгласила культ индивидуального, характерного
в противоположность классическим канонам идеалыю-ирекрасного и аб-
страктно-возвышенного.
Еще до появления «Предисловия к «Кромвелю» Стендаль в своем
трактате «Расин и Шекспир» порицал александрийский стих, узаконен-
ный классицизмом, за его холодность, абстрактность и неспособность
изображать подлинные человеческие страсти.
Романтики продолжили и развили критику классицизма, памечеп-
ную Стендалем. Они отстаивали гибкую, вольную форму стиха, способ-
ную передать искреннее чувство, непосредственно выражающую мысль,
идею произведения. В. Гюго писал, что стих «должен быть свободный,
непосредственный, искренний, смело высказывающий все без ложной
IV

стыдливости и жемапства... всегда художественный и вдохповеииый,
глубокий и непосредственный, широкий и правдивый». 1
Присоединяясь к романтическому движению, Мюссе видел в его
поэтике новаторскую литературную доктрину передовой части фран-
цузского общества конца двадцатых годов.
Раннее творчество Мюссе, до выхода в свет стихотворного сборника
«Испанские и итальянские повести» (1829), невелико но объему. Оно
состоит из нескольких романтических баллад и лирических стихотворе-
ний, в которых молодой поэт с усердием подражал романтической по-*
эзии В. Гюго.
Первый сборник Мюссе — «Испанские и итальянские повести» —
содержал поэмы: «Дон Паэс», «Каштаны из огня», «Порция», «Мардош»
и ряд небольших стихотворений. Многие из этих произведений Мюссо
читал на вечерах кружка молодых романтиков, так называемого «Се-
пакля», и тогда же они были восторженно приняты В. Гюго, Сент-
Бевом, Випьи и Меримс.
При сравнении «Испанских и итальянских повестей» с первыми
стихотворениями Мюссе 1828 года чувствуется творческий рост поэта,
возникновение его собственной поэтической манеры. «Повести» не были
подражанием Гюго. Они представляли собою оригинальное разрешение
тех художественных задач, которые в то время ставили перед собой фран-
цузские романтики.
«Испанские и итальянские повести» соответствовали новым всяпиям
французской литературы второй половины двадцатых годов, возник-
шему интересу к южным странам, порожденному рядом явлений обще-
ственно-литературного характера.
В то время весьма пристальное внимание вызывали во Фрапции
испанские события, начавшиеся в 1820 году восстанием Риего и Кироги,
за которыми последовала жестокая гражданская война, приведшая к
усилению влияния кортесов и ограничившая народным представитель-
ством абсолютную власть Фердинанда VII. Французская интервенция
в Испании и последовавшая за нею монархическая реакция были под-
держаны французской клерикальной партией, стремившейся к упроче-
нию авторитета династии Бурбонов.
Давний традиционный интерес французских поэтов и писателей
к историческому прошлому Испании, се быту и правам, отраженный в
творчестве Корнеля, Лесажа и Бомарше, вновь возрождается в литера-
турной жизни Франции двадцатых годов, и Испания для романтических
поэтов становится страной высоких страстей и героического энтузиазма,
в недавнем прошлом оказавшей решительное сопротивление нашествию
войск Наполеона.
Первая из поэм сборника «Испанские и итальянские повести» —
«Дон Паэс» — как б»ч делится па акты с соответствующим для каждого
1 В. Гюго. Собрание сочинений, т. 14, Гослитиздат, 1950, стр. 114—
115.
V

ил них мостом действия. Первая картина — замок Хуаны Орвадо. Вто-
рая, где драматический конфликт достигает высшего напряжения (дои
Паэс узнает, что Хуана ему неверна, и убивает ее любовника на ду-
эли),— казарма. Третья сцепа — дом колдуньи Белизы. Дон Паэс полу-
чает яд и отправляется к Хуане. Четвертая сцепа — финал поэмы: проис-
ходит последнее свидание герои с графиней, завершающееся ее смертью.
Драматическая композиция «Дон Иаэса» выдержана в духе поэти-
ческих приемов, идущих от романтического театра и, в частности, от
драматургии Меримо. На протяжении всего действия сочетаются не-
обычайно контрастные сцены, в которых пылкая любовь завершается
трагическими переживаниями, дуэлью и смертью.
Искусно построенный диалог действующих лиц придаст драмати-
ческой поэме стремительный ритм, так гармонирующий с нарочито де-
монстрируемой Мюссо неистовой страстью ого героев.
Б поведении героев Мюссе нельзя обнаружить пи колебаний, ни
сомнении; они действуют смело и решительно. Дон Этур открыто при-
знается дон Паэсу в своих чувствах к Хуане Орвадо, хоть и понимает,
что ему не избежать дуэли. Дон Паэс точно выполняет условия по-
единка, жестоко наказывает неверную Хуану.
«Каштаны из огня» — следующая поэма сборника «Испанские и
итальянские повести» — также написана в диалогической форме. Ео
основные персонажи — танцовщица Камарго, Рафаэль Гаруччи и аббат
Дезндсрио.
Черты, которыми Мюссе наделяет героиню поэмы, создают образ
женщины, стремящейся к тому, чтобы се сильная любовь к Рафаэлю
по осталась безответной; убедившись в коварном обмане, она жестоко
мстит неверному Рафаэлю. Мюссо оправдывает неодолимую страсть
своей героини, поэтизирует ее чувство.
В ноэме сочетаются реальные мотивы с поэтическим вымыслом.}
Эта художественная особенность отмечена в прологе: «Спокойствие,
сеньоры. Па сцепе «умерщвлять» по значит «умертвить».
Здесь можно усмотреть ту первущ потку развенчания героев, кото-
рая приобретает в позднем творчество Мюссе более сильное звучание.
Замечательны два основных образа позлил «Каштаны из огня» —
аббат Дезидерио и Рафаэль Гаруччи. Циничный аббат Дезидсрио —
удачный психологический этюд поэта, его первая попытка изобразить
ничтожного слабовольного грешника, сластолюбца; тин аббата, вполне
возможный в XVIII веке, когда правы духовенства были известны своей
распущенностью.
Лббат Дезидерио — «друг» Рафаэля, он не только не пытается откло-
нить Камарго от затеваемого ею плана жестокой мести, по охотно осу-
ществляет его.
1 Героиня поэмы — историческое лицо. Камарго была известной тан-
цовщицей. Она родилась и Брюсселе в 1710 и умерла в Париже в
1770 году; действие поэмы происходит в Италии, однако Камарго не
посещала этой страны.
VI

Рафаэль Гаруччи — отчаянный сорвиголова, повоса-вольподумоц.
Покидая Камарго, он считает, что два года — это срок слишком долгий
для сердечных увлечений, он же постоянно стремится к новым любовным
встречам, к новым чувственным наслаждениям. 13 фривольном разгоиоро
(сцепа в кабачке) Рафаэль клянется «небесами» и «крестом Иисуса»,
открыто выражая свое ироническое отношение к вере.
Центральный образ поэмы «Порция» — Дальти — первый в произве-
дениях Мюссе романтический герой из народной среды. Сын бедного
рыбака, выросший на берегу моря, Дальти презирает вельмож Венеции,
их роскошь и богатство, порождающие порок и нищету:
Я ночью у дворцов, бедняк, бродил босой.
Я на вельмож смотрел, являющих собой,
Средь челяди своей, подобье параличных;
Па знать надменную, сановников различных,
Чью тень поклоном чтят и что весь век свой снят
Под кровлей мраморных и золотых палат.
Пробивающийся в «Порции» религиозный скептицизм нашел свое
дальнейшее развитие в поэме «Мардош». Герой отвергает бога и в обо-
снование своих убеждений ссылается па авторитет Вольтера. Сама ма-
нера повествования резко отличается от предшествующих поэм и при-
нимает шутливо-ироническую форму, в которую облечены социальные
воззрения и вольнодумный разговор автора и его героя.
Интриге здесь отведено второстепенное место: из пятидесяти девяти
строф, составляющих рассказ о Мардоше, только последние три строфы
развивают и завершают интригу любовной связи Мардоша и Розины.
Мюссе снижает поэтическую форму своей поэмы до прозаического
повествования, до легкой, шутливой беседы, в которой автор сообщает
читателю о своих вкусах, настроениях, привычках, излагает свой взгляд
па поэзию. Можно сослаться на строфу XVIТТ, где Мюссе высмеивает
жеманную перифразу аббата Делили, строфу IV, в которой автор, обра-
щаясь к читательнице, оправдывает свой фривольный рассказ; в
строфе VI он иронизирует над стихами Сснт-Бсва «Желтые лучи» из
сборника «Жозеф Дслорм».
Л. С. Пушкин в заметке 1830 года, посвященной Мюссе, критически
отнесся к «сладкозвучному, но однообразному» Ламартипу, осудив его
«благочестивые размышления под заслуженным названием IIarmoni?s
rcligicuscs».H3 стихов французских поэтов романтической игколы Пушкин
выделил и сочувственно оцепил книгу молодого Мюссе. «Итальянские
и испанские сказки, — писал великий русский поэт, — отличаются, как
уже мы сказали, живостию необыкновенной. Из них «Porcia» («Пор-
ция». — М. 71.), кажется, имеет более всего достоинства: сцепа ночного
свидания; картина ревнивца, поседевшего вдруг; разговор двух любов-
ников на море — всё это прелесть. Драматический очерк «Los marrons
<lu feu» («Каштаны из огня». — М. Т.) обещает Франции романтического
трагика. Л в повести «Mardoche» («Мардош», — М. Т.) Musset первый
VII

пз французских поэтов умел схватить тон Байрона в его шуточных
произведениях, что вовсе не шутка».'
Красочная и эмоциональная поэзия первого сборника Мюссе была
основана на радостном упоении всеми земными чувствами. Поэт воспе-
вал всепобеждающую любовь, энергичную и бурную молодость. Поэзии
молодого Мюссе были чужды мистические мотивы, в высокой степени
свойственные элегической лирике таких примирительно настроенных
поэтов, как Ламартин и Сент-Бев. Для «Испанских и итальянских пове-
стей» характерен насмешливый задор, скептическое восприятие действи-
тельности. Религиозно-мистической лирике, идеализирующей потусто-
ронний мир и призывающей человека к смирению, поэт противопоставил
стихи бодрые, дерзновенные, насмешливые, полные активного отноше-
ния к жизни.
Однако реальная действительность в представлении молодого Мюссе
далека от гармонии. Рядом с чистой и возвышенной любовью существуют
измены, мрачпые злодеяния, убийства. Поэт осуждает моральное убо-
жество человека буржуазной среды, его эгоизм и равнодушие, он воспе-
вает героев больших и ярких чувств, носителей сильной и чистой
страсти. Романтические герои Мюссе бросали окружавшему миру сме-
лый вызов и защищали попранное человеческое достоинство, возвышен-
ные чувства. Изображая мужественные натуры, Мюссе оправдывает
личность, действующую по воле страсти. Эта тенденция характерна для
прогрессивного романтизма и, в частности, для таких писателей, как
Жорж Санд и Виктор Гюго.
II
Последние годы Реставрации во Франции характеризуются резким
обострением классовых противоречий, открытым недовольством широ-
ких народных масс, терпевших гнет монархического строя.
Ордонансы (указы), изданные Карлом X в 1829 году (упразднение
свободы печати, роспуск палаты депутатов, новый избирательный закон,
сокращавший число избирателей на три четверти и лишавший палату
права вносить изменения в законопроекты), были но существу попыткой
абсолютистского переворота. Они преследовали цель укрепления власти
аристократии. Тогда чаша терпения народных масс Франции перепол-
нилась. Начавшееся 27 июля 1830 года на улицах Парижа вооруженное
восстание завершается в течение трех дней победой революции. Но после
свержения Карла X на смену дворянской монархии Бурбонов пришла
буржуазная монархия Луи-Филиппа. В стране наступила жестокая реак-
ция. Захватив власть, французская буржуазия предала народные массы
и сразу же направила свое законодательство против трудящихся. Период
Июльской монархии был временем непрерывных народных волнений
1 А. С. II у ш к и н. Полное собрание сочинений, т. V, Гослитиздат,
1950, стр. 157—158.
VIII

и восстапий республиканцев, решительно подавлявшихся правитель-
ством.
Июльская революция 1830 года оказала серьезное влияние на пере-
довых поэтов-романтиков; она помогла им определить политические и
творческие принципы, глубже осмыслить настоящее, увидеть его связь
с прошлым, найти те замечательные традиции, в которых воплотились
неумирающий творческий гений и свободолюбивый дух французского
народа.
Вдохновенными стихами воспевает Июльскую революцию В. Гюго
в поэме «К молодой Франции», а в «Гимне павшим в июльские дин»
он скорбит о ее погибших борцах.
Поэты Огюст Барбьс, Бартелеми и Мери приветствуют революцию,
как освободительницу Франции от власти Бурбонов. Однако наивная
вера в лучезарное будущее, характерная для многих поэтов Франции
начала тридцатых годов, вскоре должна была исчезнуть перед лицом
тяжелого гнета буржуазной монархии Луи-Филиппа.
После падения режима Реставрации поэзия Мюссе обогащается но-
выми для нее социальными и политическими мотивами, отчетливо сви-
детельствующими о воздействии па творчество поэта современных со-
бытий. Поэма «Бесплодные желания» явилась одним из первых значи-
тельных произведений Мюссе, написанных после Июльской революции
и, несомненно, сю навеянных.
В «Бесплодных желаниях» поэт мужественно и искренно выражает
волнующие его мысли, порожденные стремлением осознать происходя-
щие события и выразить о них свое суждение. Сама поэтическая форма
разительно отличается от формы стихов его первого сборника. Неточные,
вольные и песколько неожиданные рифмы уступают место рифме стро-
гой, подчиненной выраженной мысли.
Отвергая условную, ложную красивость в поэзии, Мюссе призывает
молодых поэтов воспеть свободу:
Соблазн пустых прикрас развей без сожаленья.
Свободы воздух пусть без страха муза пьет
И обнаженная, как Истина, идет!
Не находя ничего значительного и возвышенного в буржуазной ду-
ховной культуре своего времени («Художник — лишь торгаш, искус-
ство — ремесло... Вплоть до любви самой в Европе все мертво!»), Мюссе
видит свой, идеал воплощенным в искусстве древней Греции и Италии
эпохи Возрождения, в творениях Фидия, Микелапджело, Рафаэля, Ти-
циана. Но, говоря о духовном убожество буржуазного общества, поэт
не отворачивается от реального мира, не замыкается в «башню из слоно-
вой кости» и требует для поэзии гражданского содержания:
Поэт, мечтатель страстный,
Кто б пи был ты — дитя иль муж, — коль ты живой,
Решайся! Лиру брось — ив бой, скорее в бой!
Тень прожитых веков! Сегодня ты не с нами.
IX

По мысли поэта, бесплодные идеи пе могут породить значительпого
произведения. Облекаясь в поэтическую ткань, они лишь с большей
рельефностью обнаружат свой иллюзорный, безжизненный характер.
В 1831 году в газете «Temps» Miocce напечатал цикл статей под общим
названием «Фантастическое обозрение». 13 центре внимания автора —
современный Париж, его нравы, политические разговоры, режим Июль-
ской монархии, того периода, «когда Европа в огне, когда Париж в смя-
тении, когда колеблется собственность, когда рушится божественный за-
кон, когда теряют разум в погоне за здравым смыслом, когда нет болео
ничего устойчивого и определенного». Под острым пером поэта-журна-
листа возникают меткие зарисовки нравов; ирония Мюссс не щадила
ни умирающего аристократа, ни торжествующего буржуа, ни «короля-
мещанина» Луи-Филиппа, образ которого язвительно воспроизведен
поэтом иод маской воскресшего короля-пьяницы Пантагрюэля.
В одной из статей (10 января 1831 года) Мюссе попытался объяснить
причины Июльской революции, однако здесь обнаруживается поверх-
ностность его анализа основ общественной жизни. Причины революции он
видит в сцеплении случайных обстоятельств. «Вот один из поставлен-
ных вопросов — что произошло бы 27, 28 и 29 июля, если бы шел про-
ливной дождь или была бы страшная гололедица? Собрался ли бы па-
род? Смогли ли бы праздные люди присоединиться к храбрецам, ибо
численность народа постоянно содействует успеху какого бы то ни было
дела, которым он увлечен? Находясь в одиночестве, разве не почувство-
вали бы мужественные люди, как тает их любовь к свободе и предан-
ность родине. О Карл! Если бы последнее твое роковое решение было
объявлено во время оттепели! Но сильная жара, разогревшая народную
месть, возбудила, без сомнения, и королевский гнев. Вот как совершается
фатальный исход событий!»
«Теория случайности» при объяснении явлений общественного ха-
рактера, широко распространенная в буржуазной историографии, нахо-
дила в романтической литературе своих приверженцев в лице Дюма,
Скриба и других писателей тогдашней Франции. Эта идеалистическая
теория уводила Мюссе и других романтиков в сторону от правильного
понимания общественной борьбы их эпохи и пе позволяла им видеть
исторической перспективы.
III
В первые годы Июльской монархии творчество Мюссе переживает
острый кризис: мечты поэта-романтика о решительных переменах в
общественной жизни Франции пе осуществились, и это вызывает
у Мюссе чувство глубокой безысходности. В его произведениях укреп-
ляется пессимистическая тема разлада между гордой, вольнолюбивой
личностью и буржуазным обществом, неспособным попять возвышенный
идеал. Именно в эти годы Мюссе пишет бунтарскую романтическую
X

поэму «Уста и чата» (1832), пролизанную духом протеста против обще-
ственных пут, враждебных человеку. Основной мотив этой поэмы, напи-
санной в драматической форме, — мотив свободы — окрашен у Мюссе
в гнсипые тона, ибо поэт признает, что свободы нет ни в его стране, пи
в других странах Европы.
Героем поэмы является мятежный и гордый юноша Франк, горестно
сознающий, что окружающий его мир полон зла и жестокости.
Духовные запросы Франка, его беспокойные стремления раскры-
ваются в /шалого героя с хором охотников. Франк отвергает ограничен-
ный идеал домашнего очага, традиционную мораль послушания и выра-
жает свои свободолюбивые мечты и героические порывы.
Франк близок героям Вайрона — Гяуру, Маифреду, Ларе, — так же,
как они, он оплакивает жалкую судьбу человека, обрекающую его па
страдания; подобно мятежным байроновским героям, Франк считает гор-
дость единственным достоинством личности. В гордости находят «сол-
даты мужество, поэты — вдохновенье... И стойкость бедняков сокрыта
тоже в ней». Движимый стремлением к большим деяниям, враждебный
мелочности окружающих его людей, Франк шлет проклятия всем пат-
риархальным «устоям», отказывается стать на путь смирения и умерт-
вить свою кипучую энергию.
Хор охотников-горцев — выразителей традиционной патриархальной
морали — осуждает богоборчество Франка, по герой поэмы смело всту-
пает на путь борьбы с небом, отвергает христианскую легенду о загроб-
ном мире и поклоняется бессмертию одной лишь материи. В ответ па
хвалу богу .и святой троице, произносимую монахами (действие IV),
Франк разражается тирадой, в которой развивает свои атеистические
взгляды. Он развенчивает бога как творца вселенной, смело сбрасывая
его с того пьедестала, на который он был вознесен человеческим за-
блуждением и папским Римом:
Фигляры дикие! Опасен бред их злой!
Ты слышишь ли его, о вышний дух нетленный?
Их бог зажечь костер готов для всей вселенной.
Да, корень Рима жив и к нам пустил побег.
Повсюду страх костра... Они идут за веком...
Открывающийся перед Франком мир управляется не мистическими,
неведомыми силами, но реально ощутимыми земными рычагами. Глав-
ный из них в буржуазном обществе — золото, всевластную силу кото-
рого Мюссе обличает устами Франка:
О золото! Из всех сокрытых рычагов,
Что жизнью двигают, в тебе одном вся сила.
Ты — чистая слеза, что солнце обронило,
Бог истинный среди неистинных богов.
Порвав с патриархальной жизнью горцев, Франк не находит счастья
и в шумных городах, среди роскоши и наслаждений. Порок и жестоко-
сердие, от которых он пытается бежать, неумолимо преследуют его даже
XI

тогда, когда on возвращается к подруге детства Дейдамии, погибающей
от руки соперницы-куртизанки.
Франк — не заурядный тип романтического индивидуалиста, оп
(и это роднит его с байроновскими героями) протестант и богоборец.
В признаниях Франка патло свое поэтическое выражение неверие
Мюссс, отрицание им религиозных догматов, отчасти сближающее его
с идеями философов-атеистов XVIII столетия. Однако протест Франка
против общественных устоев превращается в беспочвенное анархическое
бунтарство, поскольку герой поэмы обращает своп упреки против чело-
веческого общества вообще.
В начале тридцатых годов, в период высшего расцвета ромаптизма,
Мгоссо проявил себя как поэт очень своеобразный. Этот оригинальный
характер творчества Мюссе отметил критик французского романтизма
Сонт-Бсв: «Новая поэтическая школа была до настоящего времени рели-
гиозной, возвышенной, несколько торжественной, сентиментальной и
мечтательной; она приписывала себе заслугу точности формы. Мюссе,
внезапно порвав с этой торжественностью и чувствительностью, проявил
чрезмерную шутливость и простоту, выразил пренебрежение к ритму и
форме; нарядил поэзию в домашнее платье и создал поэму «Мардош»,
за которой вскоре последовала «Намуна».
«Намуиа» напоминает «Мардоша» в том отношении, что сюжету, раз-
витию действия в ней также отведено второстепенное место. 1 Поэт, не
будучи стесненным заранее разработанным планом поэмы и стремясь
выразить свою индивидуальность, вольно раскрыл свои мысли и чувства,
придав сюжету нарочито бессвязный характер. В начале восточной
повести «Намуна» ее герой Гассан блаженно отдыхает, погруженный
в мечты. Лишь из последующих строф перед читателем постепенно вы-
рисовывается созданный поэтом образ «Дон-Жуана нового времени».
Герой Мюссе разительно отличается от образа Дон-Жуана, получив-
шего воплощение в средневековой легенде, в творчестве Тирсо де Мо-
лина, Мольера, Байрона, Пушкина, Гофмана. По признанию Мюссе, этот
оПраз очаровывал поэтов разных стран, которые стремились понять и
раскрыть сложный характер Дон-Жуана.
Каков же герой Мюссе, и какая страна явилась благодатной почвой
для выражения его чувственных эмоций?
В Гассане воплощены черты французского духа:
Француз происхожденьем, ренегат,
В стране чужой он скоро стал богат
И изменил в отечестве пророка
Фамилию, и веру, и наряд.
(Песнь I, строфа XII.)
Ото человек, которому судьба ниспослала все блага природы: кра-
соту, молодость, острый ум; но все неоценимые сокровища жизни
1 Сюжет поэмы сведен к короткому эпизоду, изложенному лишь в
шестой строфе последней песни, где читатель узнает, что Намуиа после
разлуки вновь встречается с Гассаном.
XII

Гассап бросает в безграничную бездну чувственных наслаждений.
Он не признает идеала в любви и доходит до крайнего распутства.
Гассап рассматривает любовь как вещь, которую покупают на рынке.
С особой силой обрушивается поэт на лицемерие буржуазных нравов
и на обман, господствующий в отношениях между людьми иод мас-
кой добродетели, вместе с тем он верит в возможность торжества
правды.
Авторская речь часто переходит в поэме в горькую насмешку, обли-
чение; Мюссе допускает дерзкое сравнение наготы Гассаиа с наготою
Евы в момент первородною греха, а затем, объяснив, что представляет
читателям своего героя после принятой им ванны, продолжает воздви-
гать метафорические сравнения нагого Гассаиа с голой стеной церкви,
речью академика и т. д.
Почему возникают эти броские, образные параллели? Мюссе сам
дает ответ, оправдывающий его вольные изречения, в следующих
стихах:
Все голо 11 мире, полном суеты, —
Все, кроме лицемерья...
Поэт отвергает иллюзорное восприятие мира, полного зла, не ли-
шенного гуманных идей. Мораль общества зиждется на непрестанном
сочетании любви и обмана, эгоизма и лицемерия: так уж устроен мир,
таким явился в нем и Гассан.
Основная ткань повествования «Намуна» проникнута социальным
скепсисом в отношении нравов буржуазного общества. В иронические
тона окрашены также самые разнообразные мысли и рассуждения поэта,
касающиеся общественных проблем и литературно-эстетических прин-
ципов.
Очертание облика Гассаиа в поэме расплывается среди постоянных
авторских отступлений и обращений к читателю. В несколько шутливом
тоне Мюссе рассказывает о своем творческом методе:
Хотя бы бесом звал меня весь свет.
Все ж я живу, как многие, на свете.
Но спросят: «Вы, быть может, свой портрет
Рисуете?» Нисколько. На примете
Имею я других: беру, где нужно, нос,
Где пятку, где... не в том теперь вопрос.
(Песнь I, строфа XX.)
Он предупреждает читателя, что стремление выражать истину
является его основным поэтическим принципом (Le vrai scul ma foi).
В поэме «Намуна» Мюссе полемизирует с романтиками, увлекавши-
мися живописными пейзажами, красочными эпитетами — теми стили-
стическими особенностями, которые были присущи сборнику стихотво-
рений Гюго «Восточные мотивы»:
История, которую пишу,
Хотя и происходит на Востоке,
Но я о нем — заметить вас прошу —
ХШ

Не воровал из книг чужие строки.
Я никогда по ездил па Восток,
Л между тем легко вас обморочить мог.
Я мог бы, как и многие поэты,
Нарисонать вам целый ряд чудес:
И белые дпорцы, мечети, минареты
Под синим куполом тропических небес,
И алый горизонт, и прочие детали;
По мне. пожалуй, скажут: «Пи соврали!»
(Песнь I, строфы XXIII-XXIV.)
Критические суждения поэта но являются случайными. Поэма была
написана в 1834 году, в тот момент, когда Мюссе уже проделал значи-
тельную поэтическую эволюцию, начавшуюся после выхода в свет пер-
вой книги его стихов — «Испанские и итальянские повести».
К этому времени эстетические принципы романтизма были органи-
чески воплощены в творчество Мюссе. Дальнейший путь развития поэта
проходил под знаком критического осмысления романтической эсте-
тики.
Будучи одним из выдающихся представителей французского роман-
тизма, Мюссе одновременно отвергал ого крайности. Он вошел в круг
приверженцев Виктора Гюго, готовый но только следовать старшим
поэтам, но и подшучивать над ними.
Иронии: как своеобразной черты художественного стиля не было
у таких поэтов французского романтизма, как Ламартии, Виньи, Септ-
Беи. Среди современником Мюссе она находит свое выражение у Про-
спера Мериме, Огюста Барбье и у немецкого поэта Генриха Гейне, твор-
чески во многом близкого Мюссе.
У Мюссе задорная ирония бьет ключом уже в «Испанских и итальян-
ских повестях», она пронизывает сборник «Спектакль в кресле», она
характерна и для его драматических произведений, для романа «Испо-
ведь сына века».
В «Намуие» вновь, после статей «Фантастического обозрения» и
«Предисловия» к поэме «Уста и чаша», была поставлена проблема худо-
жественного влияния, которую Мюссе рассматривал как существенный
момент процесса развития литературы во многих странах мира. Он
утверждал, что «Гомер породил Вергилия», и эта формула, в его пред-
ставлении, оправдывала литературные связи, наблюдавшиеся па протя-
жении многих веков.
Мне скажут, что пишу я на манер,
Положим, лорда Байрона... Читатель!
Ведь Байрон сам был Нульчп подражатель.
(Песнь II, строфа VIII.)
Мюссе, как внимательному читателю «Бепно» и «Дон-Жуана», было
хорошо известно, что Байрон во время пребывания в Италии изучал
творчество известных поэтов Возрождения — Пульчи, Боярдо, Арпосто,
воспринял форму их поэзии, сочетавшую в себе острую шутку и скопти-
XIV

чоскуто иронию, систему неожиданных для читателя переходов от траги-
ческого и возвышенного стиля к комическому.
В «Намуне» Мюссе не копирует английского поэта, не заимствует
у пего тирады и стихи, по в стилистическом приеме, подобном приему
Байрона, выражает свои мысли и чувства, возникшие под воздействием
политической и литературной атмосферы Франции двадцатых — три-
дцатых годов.
Обращение к Байрону способствовало его идейному, философскому
развитию, расширению круга тем и литературных образов, не лишало
поэзию Мюссе национальных черт и подлинной оригинальности.
В постижении приемов иронического стиха образцом для Мюссе мог
послужить не только Байрон. Мюссе продолжал французскую нацио-
нальную традицию, творчески восприняв обличительную иронию Воль-
тера — создателя жанра философских повестей и автора сборника «По-
вести в стихах», Лафоитепа -- автора «Сказок ft новелл», и любимого
Мюссе выдающегося сатирика XVII века Матюрсиа Репье.
Луи Арагон в недавно опубликованной статье, посвященной
Альфреду де Мюссе, отметил художественные достоинства поэмы «11а-
мупа»: «Именно в этой поэме, а не у Маларме, находим мы совершенство
стиха. Именно здесь Мюссе достигает свободного обращения со словом,
без которого не существует поэзии». 1
IV
Годы 1830—1832 явились исключительно важным периодом в фор-
мировании социально-политических воззрений Мюссе. Все более крити-
чески подходя к романтической эстетике, он не приемлет многие ее по-
ложения. В своих литературно-критических статьях и художественных
произведениях этих лет Мюссе постоянно указывает на значительность
своих расхождений с Гюго и другими романтиками.
Так, в «Тайных мыслях Рафаэля» Мюссе критически воспринимает
не только последователей классицизма, но и своих единомышленников —
романтиков. Он не свергает с пьедестала великие имена, символизирую-
щие оба противоположных направления в литературе, — Расина и
Шекспира, но осуждает их эпигонов. Поэтов-псевдоклассиков он укоряет
за то, что, воскрешая мертвые схемы и образы, они наводнили литера-
туру условными и безжизненными произведениями, а поэтов-романти-
ков — за господство в их поэзии образов средневековья, за их тяготение
к прошлому.
В 1832 году Мюссе написал «Посвящение» к поэме «Уста и чаша»,
которая, вместе с комедиен «О чем мечтают молодью девушки» и поэмой
«Намуна», вошла во второй его сборник — «Спектакль в кресле». Это
1 «Les lellrcs francaiscs», № 667, 18 — 24 апреля 1957.
XV

«Посвящепис» явилось одним из основных программных выступлений
поэта, в котором он выразил свои социальные и литературно-эстетиче-
ские взгляды. «Посвящение» как бы подводило итоги предшествовавшей
поэтической практики Мюссе и определяло путь его последующего
творчества.
Эстетическим принципам, выраженным в «Посвящении», поэт при-
дает характер вольной беседы с читателем, отнюдь не облекая их в
форму манифеста.
Мюссе развивает здесь ромаптическое представление о поэте как
вожде человечества, идущем впереди своих современников. Вместе
с тем поэт и человек для него нераздельны. Поэт — художник, творящий
для людей, а не ради удовлетворения узкоэстстических интересов, но
ради одного искусства. Он должен отражать жизнь не в искаженном
свете, но в том виде, в каком она предстоит его взорам.
Несмотря на то, что эстетическая программа Мюссе не носит после-
довательно реалистического характера, он требует от поэтического твор-
чества «истинного выражения жизни», защищает право художника на
свободное и широкое изображение действительности, не терпящее искус-
ственных «правил» и предвзятых догм. В «Посвящении» он называет
имена представителей различных социальных и литературных направле-
ний, ставя их в один ряд. Так, наряду с Шекспиром он упоминает о Ра-
сине, наряду с Кальдероном — о Мериме. Уже в 1830 году, в «Тайных
мыслях Рафаэля», поэт, в отличие от романтиков, признавал Расина своим
учителем. Расин для него — один из создателей французского театра,
поэт-сердцевед; именно этой чертой своего творчества Расин был действи-
тельно близок Мюссе. Другим великим драматургом, творческий опыт ко-
торого был особенно плодотворно использован Мюссе, являлся Шекспир.
В «Посвящении» преломились мысли своеобразного «еретика», рели-
гиозного скептика, а отнюдь не последовательного католика, каким он
шутливо себя рекомендует. Он иронически признает божества Лата, Незу
и целый сонм других вымышленных божеств, бросая этим вызов догматам
религии. Мюссе продолжает развивать здесь то религиозное свободо-
мыслие, которое уже нашло свое отражение в предшествующих его
произведениях. Поэт выражает свое полное безразличие к какой бы то
ни было вере.
Серьезное воздействие на миросозерцание Мюссе оказал философ-
ский рационализм XVIII столетия. Разум, мысль — вот два божества,
которым он искренне и убежденно поклоняется. Его стихи звучали
явным диссонансом рядом с «Религиозными гармониями» Ламартииа и
всей евангельской поэзией романтиков:
Католик я иль нет, хотите знать? Католик.
Но Лата я люблю и Незу очень чту,
Бог Кишатан во мне не вызывает колик,
Худого но скажу о Парабавасту...
Зато не выношу ханжей, что полны яда,
Кто б ни бьщ богом их, пусть Вишну, пусть Тартак.
XVI .

Резко осудил Мюссе господствовавшее в его время политическое ха-
мелеонство, весьма распространенное после Июльской революции, когда
многие поэты, рапсе воспевавшие в своих стихах режим Реставрации,
начали столь же рьяно прославлять буржуазную монархию Луи-Филиппа:
Их много, славящих свободу в паши дни,
Кто прежде королей и Бонапарта славил,
Их много, жаждущих, чтоб миром снова правил
Тот бог, которого повергли в прах они.
У пас продажными зовутся люди эти,
И все твердят, что так заведено па свете.
Французские критики, утверждающие, что поэзия Мюссе аполи-
тична, тенденциозно ссылаются на стихи «Посвящения», в которых поэт
заявляет о своей непричастности к буржуазному политиканству. Здесь
возникает явное недоразумение: критики не желают замечать значи-
тельных социальных и политических проблем его творчества.
В «Посвящении» Мюссе открыто выступил также и против позтов-
«плакалыциков», слезливых мечтателей, твердящих о ночах, озерах, чел-
нах, ивах («Весь этот выводок, который, что ни шаг, роняет море слез
на ворохи бумаг»). Стихи эти были направлены непосредственно против
Ламартина. Расходясь со многими современными ему поэтами романти-
ческой школы во взглядах на изображение природы в поэзии, он высту-
пил также против созерцательного культа природы и ее мистического
обожествления, против проникновения в поэзию мотивов потустороннего
мира. л
\^ ,
Поэзия Мюссе насыщена реальными, земными мотивами и отли-
чается искренней взволнованностью и яркой образностью. Глубоко
лирическая по своему характеру, она явилась правдивым выражением
общественной жизни Франции тридцатых годов и завоевала признание
читателей своей простотой и общедоступностью. Лирика Мюссе резко отли-
чалась от торжественной поэзии в духе классицизма, с ее обязательными
реминисценциями из античного мира; не менее резко отличалась она и
от стихов известного поэта романтической школы Альфреда де Виньи,
привлекавшего обширный исторический материал, множество библей-
ских и мифологических образов.
Стихи Мюссе полны теми же образами и мыслями, которые нахо-
дили свое воплощение в его драматических и прозаических произведе-
ниях. «Сын века» как представитель целого поколения французской
буржуазной интеллигенции XIX столетия, с его скорбями и разочарова-
нием, с его скептицизмом и осуждением буржуазных нравов, с его
индивидуализмом, — таков лирический герой поэтических нризпаиий
Мюссе. К тому же культ скорби выражал собою этическое беспокойство
перед лицом неразрешимых для индивидуалистического сознания обще-
1/22 Сб. Мюссе, т. I
XVII

ственпых и нравственных конфликтов. Октав у Мюссс («Исповедь сына
века») «опьянялся безграничным отчаянием» и спрашивал себя, что же
есть в человеке такого, «что стремится к скорби». В условиях июльского
режима эта трагедия личности находила свое правомерное объяснение.
Страдать — удел выдающихся людей, тоска и скорбь — свойство совре-
менной психологии и характерное качество нового мировоззрения по
сравнению с примитивным буржуазным оптимизмом. Чем глубже тоска,
чем безнадежнее отчаяние и острее неудовлетворенность, их породив-
шая, тем выше в духовном, умственном отношении их носитель. Радость,
удовольствие, восторги — достояние ограниченного сознания мелкого
буржуа, «лавочника».
Мысли поэта, претворенные в его стихи, не ограничивались выра-
жением сугубо личного, психологического состояния, по имели всегда
непосредственное отношение к внешнему миру. У Мюссс нельзя устано-
вить резкой грани между личными и общественными темами. В его ли-
рических произведениях воплощена ироническая горечь, рожденная
гневными и скорбными размышлениями поэта над явлениями буржуаз-
ной действительности, в них звучит тема свободы, как необходимого
условия для личного счастья человека. В «Посвящении» Мюссс писал:
Л путце всяких благ свобода мне мила.
Уснувший дух людей свобода пробуждает,
Она в них мужество и твердость возрождает,
Она толкает их на славные дела.
.г'ато не выношу стяжателей нечистых, —
И смелых игроков им предпочесть готов, —
Не выношу тупиц, сановных и речистых.
Наверно скажут все лет итак через триста,
Что золотой наш век был веком медных лбов.
Мюссс не был бесстрастным наблюдателем жизни. Элемент размыш-
лении, критического восприятия действительности входил органической
частью в его лирику. Значение поэзии Мюссс для его современников в
том и состояло, что в пей были выражены не только личные пережива-
ния, но и общественная психология, не только непосредственное чувство,
но и мысль, вызванная горькими раздумьями поэта над противоречиями
буржуазного строя жизни.
В лирической поэме «Майская ночь» (1835), воспевающей очарова-
ние наступающей весны, одинокий поэт ие забывает о том тревожном
неблагополучии, которое царит в жизни. Крик отчаяния вырывается из
его души:
О Муза! Голос твой тревожный
Терзает сердца мирный сон.
Как на песке писать возможно,
Когда бушует аквилон?
Я помню — в годы молодые
Души волнения живые
Готов был петь я каждый миг.
Но с той поры гляжу я шире.
XVIII

Ведь столько вытерпел я в мире!
Когда б я прикоснулся к лире,
Она б сломалась, как тростник.
В этой же поэме трагическая судьба поэта, находящегося в разладе
с действительностью, уподоблена мукам пеликана, кормящего птенцов
собственным телом. В современном мире миссия поэта, по словам Мюссе,
состоит в том, чтобы
О счастье петь другим, теряя кровь из ран,
И на пирах людских, средь музыки и света,
Их участь — умирать, как этот пеликан!
Вудучи прежде всего лириком, чутко прислушивающимся к биению
своего сердца, Мюссе тем не менее был умным наблюдателем действи-
тельности, художником с тонким эстетическим вкусом, воплощавшим в
своем творчестве политические мотивы.
В те же самые годы, когда Мюссе создавал свои лирические поэмы
«Ночи», он написал и сатирический памфлет «Закон о печати» (1836),
явившийся непосредственным откликом поэта на происходившие в
стране общественные события.
После неудачного покушения республиканца Фисски на Луи-Фи-
липпа (28 июля 1835 года) правительство решило воспользоваться этим
событием, как поводом для того, чтобы провести в жизнь реакционней-
шие «сентябрьские законы». В частности, принятый правительством
драконовский закон о печати возвращал периодическую прессу к худ-
шим временам Реставрации. Он привел к запрещению целого ряда газет
и других периодических изданий, в том числе органов республиканцев —
«Трибуна», «Реформатор», популярного сатирического журнала «Кари-
катура», постоянным художником которого был Домье.
«Сентябрьские законы» произвели гнетущее впечатление па Мюссе;.
гневно выступившего против них в сатирической поэме «Закон о пе-
чати». Выражая решительный протест против нового закона, Мюссе
с негодованием обрушился на злобного врага французского народа Тьера,.
которого Герцен еще в сороковые годы назвал «либералом, облитым
лионской кровью». Оберегая монархические устои Франции, Тьер произ-
нес в палате депутатов речь, в которой защищал правительственные
меры, подавлявшие свободу мысли, утверждал необходимость введения
строжайшей цензуры. Демагогически защищая закон, Тьер говорил
французским писателям: «Я искренне убежден, что вы не будете затруд-
нять развитие искусства и тем самым вредить славе нации». Против
этой речи министра внутренних дел и предложенного им закона была:
направлена остро сатирическая поэма Мюссе:
Печати дан закон. Француз развесил уши:
— Словечко каково! Закон! Приятно слушать! —
Объятия открыл отеческий закон.
Заметьте, никому не ставит он препон,
Не станет подавлять — он попросту придушит,
Стопами тихими к вам подкрадется он.
7«2*
XIX

Сатира Мюссс пе щадит пэров Франции, палату депутатов, утвердив-
шую «пленительный» закон, посредством которого правящая буржуазия
стремилась подавить общественное мнение, угрожая различными нака-
заниями и ссылкой на каторгу не только за «действие», но и за неблаго-
видные «намерения»:
Не вздумали ли вы народное правлсиьо
С республикой сравнить и написать трактат?
Не вздумали ли вы игру воображенья
Отчизне высказать на стихотворный лад?
О, пэры будут вас судить по усмотреиыо,
Иначе бедствия отечеству грозят.
Защищая права поэтов, с иронией отвергая «вкус» министра, желав-
шего подчинить литературу и искусство интересам господствующего
класса, Мюссс ссылался на времена афинской демократии, когда Аристо-
фан свободно бичевал пороки общества и своим творчеством придал
славу веку, в котором он жил. Выражая духовные запросы своего вре-
мени, поэт восклицает: «Так не мешайте жить, оставьте нас в покос!»
VI
Политическое мировоззрение Мюссс, как и политические взгляды
многих других буржуазных романтиков, противоречиво. Мюссо резко и
страстно критиковал буржуазный режим Луи-Филиппа, буржуазные
партии своего времени, но на его критике лежит отпечаток индивидуа-
лизма и пессимизма. Субъективизм поэта сказывается и в начальных
строфах «Закона о печати», где Мюссс говорит о своей неприязни к по-
литической борьбе — неприязни, которая все же не* помешала ему смело
поднять в этой поэме свой голос против буржуазной реакции, в защиту
свободы слова.
Для того чтобы доказать якобы существовавшую приверженность
Альфреда де Мюссе Орлеанской династии и, в частности, королю Луи-
Филиппу, французские литературоведы П. Гастииель и Э. Монтегю
ссылаются на сонет «Королю», написанный поэтом после четвертого по-
кушения на Луи-Филиппа в 183G году; но при этом пе придают значения
тому обстоятельству, что Мюссе вовсе не имел намерения публиковать
эти стихи. Друг поэта, Альфред Татте, попросил у Мюссе их копию,
вслед за тем сонет стал известен герцогу Орлеанскому и самому королю.
Луи-Филипп, относившийся к литературной деятельности поэта с пол-
ным безразличием, воспринял сонет резко враждебно.
Обычно французские исследователи объясняют недовольство короля
этими стихами, ссылаясь па то, что в сонете «Королю» поэт, обращаясь
к Луи-Филиппу, говорил ему «Ты». По, как замечает современный кри-
тик Доре, есть все основания утверждать, что король был враждебно
настроен к поэту, как к автору поэмы «Закон о печати», которая
вдохновила Меиье совершить покушение на короля.
XX

Трагедия Мюссе заключалась в том, что, критикуя буржуазную по-
литическую жизнь и буржуазную культуру своей эпохи, он в то же
время сам оставался далеко от освободительной борьбы, от передовых,
революционных идей. Отсюда — скорбное чувство глубокого одиночества,
нашедшее свое выражение в «Почах», отсюда индивидуализм поэта и
пессимистические мотивы его творчества. Но пессимизм Мюссе обычно
не носит пассивной, созерцательной окраски. Оп полон тревоги, ощуще-
ния внутреннего беспокойства, отзвуков напряженной борьбы поэта с
самим собой. Не случайно трем из своих «Ночей» Мюссе придал форму
диалога между поэтом и Музой, где Муза призывает поэта сбросить с
себя сковавшее его оцепенение.
Пессимизм Мюссе, о котором так много писала буржуазная критика,
стремившаяся превратить поэта в одного из предшественников буржуаз-
но-декадентской поэзии, был в своей основе социальным пессимизмом.
В действительности его трагическое мироощущение было порождено
глубочайшим разочарованием в буржуазных формах жизни и разладом
с окружающей средой.
Противоречивость мировоззрения Мюссе отразилась и на его отно-
шении к религии.
Неверие в существование потустороннего мира, отрицание бога и
авторитета духовенства с самого начала резко отличали творчество
Мюссе от творчества реакционных романтиков Шатобриана и Ламартина,
утверждавших христианско-сниритуалистическое мировоззрение.
Религиозный скептицизм, укоренившийся в сознании поэта, сформи-
ровался под влиянием творчества Вольтера, а также атеистических уче-
ний философов XVIII века. Резко критическое отношение к церкви и ее
служителям нашло свое последовательное развитие в поэмах «Мардош»,
«Уста и чаша», в комедии «Любовью но шутят», в драме «Лоренцаччо».
Развернутое истолкование атеистических убеждений поэта можно найти
и в поэме «Ролла» («Я не принадлежу к тем, о Христос, которые дрожа-
щими шагами приходят молиться в твои храмы... Я не верую в твое
святое слово, о Христос, я слишком поздно появился в слишком
старом мире»). Несчастье и обреченность героя этой поэмы предопре-
делены бездушным распадающимся старым миром, лишенным веры и
чистоты нравов.
Но тем не менее Ролла жаждет религиозной веры. Именно отсутствие
воры мешает ему встать на путь добродетельной жизни. Вследствие
этого Мюссе объявляет борьбу безбожным идеям самого Вольтера.
Таково глубокое противоречие поэмы Мюссе, которое встречается и в
некоторых других его произведениях, в частности в «Исповеди сына
века».
В поэзии Мюссе отражены не только гордое упоение свободой чело-
веческого ума, дерзкое, насмешливое сомнение в религии и отрицание
аскетической религиозной морали, но и слабые стороны буржуазного
атеизма, его противоречия и непоследовательность. Поэт сознает, что
старые храмы и алтари разрушены и ничто не способно их возродить.
2 Сб. Мюссе, т, I
XXI

И о, отрицая религию, Мюссе в то же время нередко боится смелости соб-
ственного признания и пытается обмануть себя и сочинить для своего
утешения призрак бога из обрывков им же самим отвергнутых рели-
гиозных верований. Продолжая высказывать свое неверие, поат, однако,
и ряде произведений тридцатых годов скорбит об этом неверии. Он
утверждает, что потеря веры составляет одно из роковых несчастий
человечества и что .поди прежних, нашитых веков были более счастливы
в своем заблуждении.
В стихотворении «Упование на бога» (1838) выражено глубокое чув-
ство сомнения, отвергающее языческие и христианские верования. Поэт,
взывая к небесам, требует доказательств бытия божия и просит самого
бога ответить, почему в сотворенном им мире «страдание столь велико,
что устрашаются разум и добродетель». J Jo вместе с тем поэт воспевает
молитву, как вопль надежды, исцеляющей человека.
Однако колебания Мюссе никогда не приводили его к поэтизации
католического мировоззрения и к попыткам истолкования христианских
догматов. Поэзия Мюссе всегда связана с реальной жизнью.
К стихотворениям гражданского содержании может быть отнесен и
«Немецкий Рейн», где Мюссе утверждал идею национального величия.
В 1840 году общественное мнение 0>ранцин было встревожено так
называемым «рейнским вопросом». Речь шла о том, кому должна при-
надлежать Рейнская провинция, входившая ранее в состав империи
Наполеона 1 и переданная Пруссии но решению Венского конгресса
181 Г) года.
Немецкий поэт Николай Веккер написал тогда «Рейнский гимн» —
«Им его не видать», о котором весьма критически отозвался молодой
Энгельс. ' В гимне Веккера открыто выражена идея вторжения в нри-
рейнскую французскую провинцию. Мюссе откликнулся на гимн Век-
кера стихами «Немецкий Рейп», в которых с патриотических позиций
воспел национальную честь французов.
Заслуживает внимания та оценка, которую дал этому стихотворению
известный датский литературовед Георг Врандес в очерке о Мюссе.
«Правительство, лишенное в такой сильной степени блеска, как луи-
филипповское, не могло не возбуждать в Мюссе отвращение. Его воин-
ственный ответ на «Rheinljed» Веккера ясно показывает своею гордою
и дикою иронией, как много было в нем лирических способностей, кото-
рые при других политических условиях могли бы сильно развернуться». 2
В своей литературно-поэтической деятельности Мюссе остался чужд
идеям романтической реакции в различных ее формах. От романтиков
консервативного лагеря Мюссе резко отличается свободой и широтой
своего духовного мира, равнодушием к средневековью.
Немаловажными достоинствами поэзии Мюссе являются свобода и
естественность ее языка и версификации, отсутствие архаизмов, высоко-
1 К. Маркс и Ф. Он тел т.е. Сочинения, т. ТТ, стр. 78.
2 Собрапие сочинений Георга Врандеса, т. 9, стр. 3j2.
XXII

парности и торжественности, а также ясность мысли, выражаемой худо-
жественными средствами, образные точные сравнения («беспечность из
тебя я вырву, как траву», «как водолаз, сойдя в глубины моря, я про-
мерял забвенья дно»), построение стиха, близкое к оборотам обыденной,
разговорной речи. Реалистический характер его стихов сказывается и
глубоком и правдивом раскрытии душевного мира личности и в описа-
нии современных поэту условий жизни.
Поэзия Мюссе — творческий результат большого напряженного
труда. Благодаря легкой, грациозной форме и непринужденности при
чтении стихов Мюссе кажется, что поэт создавал свои произведения
почти шутя, не зная мук творчества. В действительности же совершен-
ство формы его стихов — результат огромной работы взыскательного и
зрелого художника.
* Историки искусства, — писал по этому поводу сам Мюссе, — часто
рассказывают о легкости, с которой творили великие художники... >1о
ато величайшее заблуждение. Несмотря на редкие исключения, о кото-
рых поэтому слишком много всегда твердят, все истинно прекрасное
создается, несомненно, путем большой затраты времени и упорного
труда; без него гений — ничто» (новелла «Сын Тициана»).
VII
Мюссе-драматург впервые получил признание в России. В 1837 году
ла сцене бывшего Александрийского театра в С.-Петербурге в бенефис
известной русской актрисы А. М. Каратыгиной была поставлена его
комедия «Каприз» под названием «Женский ум лучше всяких дум».
Несколько лет спустя фрапцузская актриса Аллан Депрео с большим
успехом выступила в том же «Капризе» на сцене бывшего Михайлов-
ского театра в Петербурге, а затем, в 1847 году, дебютировала в этой
пьесе на сцене театра «Французской комедии». «Эта маленькая пьеса, —
писал Теофиль Готье, — целое литературное событие. Со времен Мариво
во французской комедии не было ничего более изящного, тонкого, остро-
умного, чем этот прелестный шедевр, похороненный на страницах жур-
нала и открытый русскими».
Успех «Каприза» повлек за собой постановку и других комедий
Tvhocce, правда прошедших незамеченными при своем первом появле-
нии. Настоящая слава пришла к Мюссе в XX веке, когда он стал одним
из любимейших во Франции драматургов.
Расцвет драматического творчества Альфреда де Мюссе налает па
тридцатые годы, на время прогрессивных реформ, осуществленных во
французском театре романтиками. Драматургия Мюссе проникнута
идеями нового литературного течения, но, обладая чертами, роднящими
ее с романтической драмой, имеет целый ряд отличных от нее особен-
ностей. Общность с романтической драмой ощущается у Мюссе в компо-
зиции его пьес и прежде всего в свободном обращении с единствами
2*
ХХШ

времени и места. Мюссе приемлет также выдвинутый романтиками
принцип сочетания трагического с комическим, не доводя, однако, этого
контраста до тех преувеличений, какие мы встречаем в некоторых дра-
мах Виктора Гюго. Мюссе лишен манерности; руководствуясь жизнен-
ными наблюдениями, он добивается простоты и естественности.
Со свободной поэтической фантазией и мастерством тонкого психоло-
гического анализа драматург затрагивает основные проблемы нравов
и рисует душу современного ему человека. Он обнаруживает при ана-
лизе чувств своих героев глубокое знание окружающей жизни и создает
реалистические образы.
Оставаясь в пределах романтической эстетики, Мюссе стремился
дополнить ее отдельными чертами поэтики классицизма. Великие пред-
ставители французской трагедии XVII века оказали известное влияние
на его драматургию. Так, в 1831 году ои провозглашал достоинства и
заслуги перед французским театром Корпеля и Расина.
Стремление к искреннему и правдивому отражению окружающего
мира и событий, в нем происходящих, сочеталось у Мюссе с традицион-
ными принципами французской словесности — ясностью стиля, здравым
смыслом, критическим духом.
Уже в первые годы литературной деятельности Мюссе пытался
отыскать свои пути не только в лирике, но и в драматургии.
В 1830 году, когда имя поэта было широко известно во Франции,
парижский театр «Одеон» поставил его первую комедию «Венецианская
ночь». Присутствующие в ней атрибуты романтизма должны были, ка-
залось, зарекомендовать Мюссе как последователя Гюго, как продолжа-
теля эстетических принципов «Эрпани».
Центральный образ пьесы, Рацетта, напоминал героя Гюго Эриаии.
Но в пьесе Мюссе развенчан образ романтического героя, отвергается
традиционная трактовка любви как всеповелевающего чувства.
Французская критика восприняла «Венецианскую ночь» как кари-
катуру на «Эрнани». Поэтому естественно, что пьеса не получила при-
знания со стороны романтиков — друзей поэта. Аристократическая пуб-
лика была шокирована тем, что в комедии Мюссе осмеивалась дворян-
ская доблесть.
Вот почему эта комедия не имела успеха и была снята с репертуара
сразу же после премьеры.
В дальнейшем драматические произведения Мюссе пишет исключи-
тельно для печати, не рассчитывая на их постановку в театре. В 1833 году
он публикует пьесы в прозе «Андреа дель Сарто», «Прихоти Марианны»,
«Фаптазпо».
Первая из этих драм — «Андреа дель Сарто» — переносит нас в
эпоху итальянского Возрождения. В основу ее сюжета легли факты из
жизни исторического лица — флорентийского художника XV века. Мюссо
воссоздал здесь реальный образ выдающегося живописца. Вся жизнь
Андреа дель Сарто посвящена вдохновенному творческому труду, все его
деяния направлены к тому, чтобы воспитать своих -учеников в духе
XXIV

преклонения перед великими художниками своего времени — Микел-
анджело, Рафаэлем, Корреджо. В драме, несомненно, отразилась эволю-
ция эстетических воззрений самого поэта, который к 1833 году, крити-
чески воспринимая художественные принципы романтиков, полемизи-
рует с ними и, в частности, с Виктором Гюго; в драме «Лндреа дсль
Сарто» выведена группа художников, среди которых носителем романти-
ческих идей является Чезарио, другие же — дсль Сарто и его ученики —
исповедуют взгляды, имеющие непосредственную связь с воззрениями
самого Мюссе. Художник Чезарио пренебрегает именем Микелапджело и
высоким искусством итальянского Возрождения; он призывает следовать
по пути Альбрехта Дюрера и провозглашает культ столь любимого ро-
мантиками готического искусства. Если Чезарио отвергает старые формы,
то дель Сарто, не отрицая законов обновления искусства, чтит тех, кто
заложил основы петлениой красоты, кто породил немеркнущие шедевры.
«Пусть каждый век видит новые одежды, новые нравы, новые идеи, но
гений должен оставаться неизменным, как и красота» — вот основа эсте-
тической программы дель Сарто.
Логическое движение страстей изображаемых лиц становится в
драме Мюссе одной из основных пружин ее сценического действия.
Сосредоточивая действие вокруг личной жизни Лндреа дель Сарто,
Мюссе создает сложный и противоречивый характер основного героя
драмы.
Лндреа полон мучительных переживаний, в которых предстает его
чистая, мужественная и страстная натура. Любовь Лндреа к жене —
это большое и сложное чувство. Готовый для нее на любые жертвы, на
самый тяжелый труд и великий подвит, он одновременно решается на
тяжкое преступление. Сила его страданий так велика, что невольно бро-
сает его из одной крайности в другую, душевная неуравновешенность на
время совершенно уничтожает присущие Лндреа дель Сарто справедли-
вость и гордость.
В его замечательной исповеди, обращенной к ученику и сопернику
Кордиани, звучит еще только горе совершенно уничтоженного человека,
которого убил друг, тот, кому он верил как сыну. Но обманутый вто-
рично, Апдреа загорается исступленным желанием мести, за которым
следует мучительное одиночество и трагическая смерть. Существенным
моментом драмы является торжество любви других ее героев — Лукре-
ции и Кордиани.
Глубокое чувство Кордиани к молодой женщине усложнено обо-
жествлением ее образа, в котором для Кордиани сконцентрирована вся
красота мира. Лукреция воспринимается им как чудесное произведение
искусства. Так, с первых же сцен, по существу, снимается тема адюль-
тера, и факт измены как бы оправдывается глубиной и поэтичностью
страсти Кордиани и Лукреции.
Перенеся действие в Италию, во Флоренцию эпохи Ренессанса,
Мюссе не старался воссоздать исторический колорит эпохи и заботился
только лишь о правдоподобии человеческих характеров. В связи с этим
XXV

интересно вспомнить отзыв о Мюссе П. И. Чайковского в его письме
к Н. Ф. фон Мскк: «Тщетной погони за локальной правдой у Мюссе вовсе
нет, как и у Шекспира, но зато у него столько же общечеловеческой,
вечной и не зависящей от эпохи и местности правды, как и у Шекс-
пира». 1
Современная Мюссе драма иногда приобретала черты мелодрамати-
ческой трагедии, в которой сплавлялись шекспировские фабулы с при-
емами мелодрамы Пиксерекура. Сложные интриги, неумолимо жестокие
ситуации (убийства, отравления), изобилие сценических эффектов —
все это было присуще мелодраматическому жанру. Пьесе «Лндреа дель
Сарто» свойственны черты французской мелодрамы. К ним можно от-
пести убийство Гремио, опознание убийцы по следам крови на руках,
дуэль между Лндреа и Кордиани, погребение Гремио, отравление
Лндреа и, наконец, эффектное обращение Матурино «под занавес».
Творческое общение с великими драматургами прошлого наиболее
ясно ощущается в комедии «Прихоти Марианны», в которой реалистиче-
ская обрисовка характеров осуществляется шекспировским методом
сочетания комического с трагическим, а движение и неожиданности
любовной страсти раскрываются нриемахми Мариво. Эта комедия отли-
чается, как и другие пьесы Мюссе, остротой сценических положений,
живым диалогом, быстрым темпом развития действия, легко вво-
дящим зрителя в центр событий. Ira к и в «Лндреа дель Сарто», здесь
выступают яркие характеры, и психологическая разработка их является
главной задачей автора. Мюссе проявляет присущее ему мастерство
строить психологически оправданное действие с участием минимального
числа персонажей. В «Прихотях Марианны» в психологическом разви-
тии интриги принимают участие, в сущности, лишь три действующих
лица: Марианна, безжалостно отвергающая любовь юноши, Челио и От-
тавио. Челио восторжен и влюблен, его речь необыкновенно поэтична,
его чувства возвышенны и глубоки. Он — наивный романтик, любовь
его, встречающая безразличие и надменность Марианны, заставляет Че-
лио еще сильнее стремиться к гордой и недоступной женщине, образ кото-
рой он сам расцветил «бесконечными оттенками волшебного покрова».
Оттавио — смелый и трезвый в своих суждениях человек — полная
противоположность мечтательному Челио; он с иронией относится к мни-
мой набожности Марианны; будучи безгранично преданным своему
ДРУ*\У» °" вдохновлен лишь страстным стремлением — снасти жизнь и
любовь Челио.
Марианна—один из значительных реалистических образов драма-
тургии Мюссе, который свидетельствует о его умении раскрывать тайны
женской психологии.
«Прихоти Марианны» открывают целую галерею женских образов,
созданных Мюссе. В этом многообразии примечательны социальные ха-
рактеристики — от наивной деревенской девушки Розетты («Любовью
1 Модест Чайковский. Жизнь П. И. Чайковского, т. II, стр. 198.
XXVI

нс шутят») до проницательной графини Лери («Каприз»). Однако Мюссе
стремился подчеркнуть главным образом психологическую сторону
облика изображаемых им героинь.
«Фантазио» — драматическое произведение, написанное иод влия-
нием комедии Шекспира «Как вам это понравится», где образ шута,
смело высказывающего в своих моральных сентенциях обличительные
истины, привлек внимание поэта.
Фантазио критически воспринимает окружающую действительность.
Ему противен веселящийся свет, его ничто по радует, не удивляет, не
вдохновляет: мир кажется ему старым, однообразным и все в нем изби-
тым, надоевшим, наскучившим. Фантазио — типичный «сын века» —
один из вариантов излюбленного Мюссе образа разочарованного, байро-
нического героя. Но присущий байроническим героям мятежный харак-
тер отрицания действительности сменяется у Мюссе менее действен-
ным, приглушенным протестом. Речи Фантазио, проникнутые скепти-
цизмом и иронией, обличают буржуазный мир, который делает челове-
ческую участь нестерпимо печальной, трагически безысходной. В этой
пьесе ярко выражена жизненная философия многих героев драматургии
Мюссе. Когда Фантазио провозглашает, что ему хотелось бы «усесться
на парапет, глядя на течение реки, начать считать — один, два, три, че-
тыре — и так дальше, до самой смерти», то его друг Спарк резонно отве-
чает ему: «Твои слова у многих вызвали бы смех, по меня ты приво-
дишь в содрогание. В этих словах вся история нашего века». Тонкий
скептик Фантазио приходит к самым неутешительным выводам. Цен-
ность жизни становится для него относительной, и все в ней вызывает
лишь горькую усмешку: и любовь, и богатство, и общественное положе-
ние. Вот почему Фантазио отказывается от личного счастья; его разум
и воля бессильны чего-либо достигнуть, остается одно — глубокое равно-
душие к окружающим людям, возвышающее его над миром мещанских
идеалов.
Драматургическое наследие Альфреда де Мюссе в большей части
состоит из лирических комедий, но каждая пьеса несет в себе черты,
значительно изменяющие природу этого жанра. Так, комедия «Прихоти
Марианны» по существу граничит с психологической драмой.
К этому г ко виду драматических произведений может быть отпе-
сена и комедия «Любовью не шутят» (1834), написанная Мюссе после
его возвращения из Италии. В этой пьесе грань между трагическим и
комическим как бы исчезает, печальные явления жизни уступают место
радостным неожиданностям любви, которые в свою очередь вызывают
трагические последствия. В комедии «Любовью не шутит» Мюссе проти-
вопоставил искреннюю и невинную любовь деревенской девушки Ро-
зетты изломанным и жеманным чувствам молодых людей из дворянской
среды — Камиллы и Перднкана. Мысли и чувства Камиллы отравлены
ядом религиозной морали, которую она восприняла, будучи воспитана
л монастыре; ее гневные упреки ио адресу мужчин, ее страх перед зем-
ной любовью вызывают чувство возмущения у Пердикана, который
XXVII

тонко н остроумно осуждает непоследовательность Камиллы: «Знаешь
ли ты, песчастная девушка, что такое монахини? Они, которые говорят
тебе, что человеческая любовь — обман, знают ли они, что есть еще нечто
худшее — обман любви небесной?» И Пердикан горячо восклицает:
«Мир — бездонная клоака... но в мире есть нечто священное и высокое —
это союз двух таких существ, столь несовершенных и ужасных». Но
Камилла уже не способна выразить свою любовь. Оскорбленное чувство,
уязвленная гордость говорят в Пердикане, когда он страстно клянется
в любви Розетте и превозносит красоту молодой крестьянки. Он зовет
ее к любви, к жизни, к природе. Но Пердикан безжалостно играет лю-
бовью Розетты, и эта коварная игра убивает простодушную девушку,
незнакомую с притворством и лопало. По существу же, драма «Любовью
не шутят» раскрывает утверждение Мюссе: «Жизнь такой мучительный
сои, и в этом житейском океане — счастье такая редкая жемчужина».
Сценической особенностью данной комедии является хор крестьян,
который принимает участие в развитии интриги, сопутствует раскры-
тию характеров действующих лиц, сопровождает действие драмы мо-
ральными сентенциями и иронически шутливыми репликами. Все это
придает хору крестьян характер своеобразной лирической буффонады.
VIII
Историческая драма «Лорснцаччо» относится к наиболее значитель-
ным образцам французской драматургии. Сюжет своей драмы Мюссе
почерпнул из хроники Бспедетто Варки («Флорентийская хроника»),
рассказывающем"! об убийстве в 1537 году флорентийского герцога Ллсс-
сандро Медичи, совершенном его двоюродным братом Лоренцо. Драма-
тизируя материал хроники и философски осмысляя его, Мюссе насытил
свое произведение острым политическим содержанием. Он попытался
дать свое истолкование флорентийской революции под непосредствен-
ным воздействием исторических событий, недавно имевших место во
Франции.
Основной общественный конфликт драмы таков: Флоренция — ста-
рый республиканский город — терроризирована жестокой тиранией не-
законнорожденного Ллсссандро Медичи, который при поддержке папы
Климента VII получил титул наследственного герцога. После восшествия
па герцогский троп Ллсссандро Медичи последовали многочисленные
постановления об изгнании недовольных флорентийских граждан, кото-
рые, однако, оставались в окрестностях города и ожидали сигнала, чтобы
захватить город силою оружия. Часть республиканцев была готова
пойти им навстречу, но их действии оказывались безуспешными и легко
отражались войсками наемников. Двоюродный брат Ллессандро, Лоренцо
Медичи (получивший презрительную кличку Лоренцаччо), один задумы-
вает и осуществляет убийство герцога. Но это убийство ничего не изме-
няет в жизни флорентийских граждан. Драма кончается подавлением
XXVIII

восстания студентов, которые добивались для народа права участвовать
в избрании нового герцога. По настоянию ловкого иптригана кардинала
Чибо Совет Восьми провозглашает герцогом Козимо Медичи — такого же
монарха, как и его предшественник Ллессандро.
В «Лоренцаччо», несомненно, отразилась политическая обстановка
Франции начала тридцатых годов. Так, флорентийские республиканцы
своей демагогией, отсутствием решимости к действию напоминают со-
временных Мюссе буржуазных республиканцев Франции. После убийства
тирана аристократы-республиканцы остаются совершенно инертными,
не ведут борьбы за торжество своих идей и покорно ожидают прихода
нового герцога. Призыв Филиипо Стронци: «Смелее же за дело; респуб-
лика— вот ото слово нужно нам!» (действие II, сцепа 1) оказывается
нереализованным вследствие полнейшей пассивности республиканцев и
беспочвенности их движения, не поддержанного пародом.
Шекспировская эстетическая система нашла в «Лоренцаччо» своо
наиболее полное воплощение. Здесь Мюссе глубоко проникает в душен-
ный мир своих героев, наделяя их многогранными, драматически дей-
ственными характерами. Так, в образе Филиипо Строцци воплощены
черты трогательного отца и верного патриота, стремящегося к тому,
чтобы чужеземные силы не захватили управление Флоренцией. Резко
отрицательно рисует он политический облик герцога Ллессандро — ти-
рана Флоренции, одновременно являющегося податливым орудием в ру-
ках паны Климента VII и германского императора. Буйные оргии, бес-
престанный разврат характеризуют моральный облик этого человека.
Примечателен для атеистических воззрений Мюссе образ кардинала
Чибо. В хронике Варки ему было уделено незначительное место, в драме
же Мюссе это — остро очерченная фигура политического интригана,
аморального человека, без зазрения совести предлагающего свою род-
ственницу в любовницы бесчестному герцогу.
Воспроизведение исторических событий, протекавших во Флорен-
ции в XVI столетии, потребовало от драматурга величайшего напряже-
ния творческих сил для определения соответствующей им драматиче-
ской формы. Мюссе успешно решил эту задачу, применив принципы
романтической трагедии. Тридцать восемь картин-сцен представляют
события не только дворцовой жизни, по и то, что происходит па пло-
щадях, на улицах, в частных домах, па народных гуляньях. Примечате-
лен многоликий социальный фон драмы, в которой принимают участие
вельможи, республиканцы, ремесленники, торговцы, кардиналы, мо-
нахи, живописцы, немецкие офицеры и солдаты, студенты и пр.
Многие массовые сцены одухотворены демократическим пафосом;
в них изображены беды парода, показана его тяжелая участь под ярмом
герцога Ллессандро, от скипетра которого «уже за милю несло топором»,
ярко изобличается позорная роль духовенства, призванного «заглушать
рыдания народа». Существен и другой политический мотив драмы:
тирания флорентийских властей усугубляется жестоким произволе:.!
оккупантов.
XXIX

Mroece с большой проницательностью видит и лице народа силу, без
участия которой немыслима освободительная борьба. Ki о Лоренцо говорит:
«Ьыось с тобой об заклад. Я убью Ллсссандро! Если республиканцы, когда
делолбудет сделано, поведут себя как им подобает, им легко будет утпер-
дить республику, прекраснейшую из всех, которые когда-либо цвели на
аемле. Пусть только народ станет на их сторону — и все будет решено»
(действие III, сцена 3).
Лоренцо, будучи крайним индивидуалистом, ничего не предприни-
мающим для привлечения народа к осуществлению своих идеалов, не
ошибся в высказанных им пессимистических предположениях. Не-
смотря на то, что он предупредил своих единомышленников о том, что
наступил момент для решительных действий, республиканцы не при-
няли участия в борьбе за республику, о которой они так много гово-
рили. Подвиг, совершенный Лоренцо, за который он поплатился жизнью,
не внес существенных изменений в судьбы флорентийских граждан, сво-
бода не восторжествовала, а флорентийская «революция» превратилась
в очередной дворцовый переворот, восстановивший прежнюю тиранию.
В своей драме Мюссе объективно обличил трусливых республикан-
цев и развенчал в лице Лореицаччо героя-индивидуалйста, действующего
обособленно от народа. Но в то же время разочарование в буржуазном
республиканизме приводит и самого Мюссе к неверию в политическую
борьбу и в революцию.
Скептицизм Мюссе нашел особенно яркое выражение в обрисовке
самого Лоренцаччо. Для того чтобы войти в доверие к герцогу, Лореи-
цаччо надел маску развратника и труса. Постепенно он чувствует,
однако, что эта маска становится как бы его второй натурой. Он с ужа-
сом обнаруживает, что жизнь при дворе развратила его, лишила преж-
ней чистоты, поколебала цельность его политических идеалов. Лоренцо,
зюспцтанный в духе идей республиканских героев Плутарха, теряет
веру в народ, в будущую республику и совершает убийство герцога с
отчаянием и безверием в душе. Такая трактовка психологии главного
героя значительно обедняет этот образ.
Характерное для политических взглядов Мюссе убеждение в том,
что буржуазная революция не вносит решительных изменений в жизнь
народа, сложилось у автора «Лоренцаччо» иод влиянием современных
ему событий. После революции 1830 года на смену реакционному дво-
рянству пришло господство финансовой аристократии. Режим Луи-Фи-
лип на, означавший диктатуру банкиров и биржевиков, был по-прежнему
направлен против народа. Для Мюссе историческое развитие замы-
кается отрицаемым им буржуазным обществом; поэт пе видит дальней-
ших путей общественного прогресса, поэтому он ограничивается в своем
творчестве лишь критикой буржуазной политики и искусства и не под-
нимается до активного и решительного революционного протеста про-
тив господствующего строя.
Умеренность политических идей Мюссе становится очевидной, если
сравнить их с представлениями о путях будущего у такого романтика-
XXX

демократа, как Виктор Гюго, или со ваглядами Жорж С.анд, испытавшей
в тридцатые - сороковые годы влияние идей утопического социализма.
Осуждая буржуазию и созданную ею монархию, Гюго и Жорж Санд, в
противоположность Мюссе, верили в несомненное торжество прогресса и
были увлечены мечтой о социальных реформах. В 1832 году, в письме н
Сент-Беву, Гюго выражает надежду на лучшие времена: «Когда-нибудь
у нас будет республика, и она придет к нам прекрасной; но не будем
в мае подрезать плоды, которые созреют лишь в августе. Будем ждать.
Республика, объявленная Францией в Бвроне, украсит наши имена».
;.>той надежды на будущее у Мюссе не было, и отсутствие ее наложило
трагический отпечаток на ого творчество и личную судьбу.
IX
Вслед за «Лоренцаччо» Мюссе пишет целый ряд комедий и так на-
зываемых «драматических пословиц» (то есть небольших комедий или
сценок, как бы иллюстрирующих ту или иную пословицу): «Прялка Бар-
барины», «Подсвечник» (18.45), «Не надо биться об заклад» (183(5),
«Каприз» (1837) и т. д. Б ШО году поэт объединяет все эти драматиче-
ские произведения в один том под общим заглавием «Комедии и по-
словицы». Работу в области драматургии позт продолжает и в сороко-
вые годы, но в этот период Мюссе уже не удается подняться до идейного
и художественного уровня своей драматургии тридцатых годов.
Комедия «Подсвечник», напечатанная в 18.'Jo году, была впервые по-
ставлена в 1848 году на сцене Исторического театра, основанного
Александром Дюма. По своей трактовке моральных принципов и дра-
матургическим приемам «Подсвечник» близок театру Мольера и, в част-
ности, его известной комедии «Жорж Данден». Три основных персо-
нажа мольеровекой комедии — Данден, Анжелика, Клитандр — могут
пайти себе параллель в лице мзлра Лндре, Жаклины, Клавароша, но
у Мюссе интрига осложнена участием Фортунио, становящегося главным
положительным героем пьесы. Как и в большинстве комедий Мюссе,
место действия этой пьесы условно и обозначено ремаркой «маленький
город». Автор, будучи глубоким психологом, превращает комедию
интриги в комедию характеров, тема адюльтера здесь вытесняется прав-
дивым показом душевных тревог героев, «сюрпризом» любви, в резуль-
тате которого случайная дружба Жаклины и Фортунио превращается
в глубокое обоюдное чувство.
Своеобразия и совершенства достигает Мюссе в обрисовке образа
Жаклины, пополняющего галерею его женских образов. Б первой сцене
Жаклина с исключительно!! находчивостью и лукавством переходит
от обороны к наступлению и ^добивается того, что муж, подозревающий
ее в измене, сам просит прощении у неверной жены (аналогичная ситуа-
ция имеется и в комедии «Жорж Данден»); далее, раскрывай новью
черты характера своей героини, Мюссе показывает, как в Жаклипе,
XXXI

отвергающей циничную любовь Клавароша, происходит процесс внут-
реннего преображения, зарождается облагораживающая ее любовь к
Фортунио. Хотя Мюссе и подвергает осмеянию мэтра Андре, он вместе
с тем пе стремится к оправданию моральной распущенности. Обращаясь
к теме распада буржуазной семьи, Мюссе утверждал, что оздоровление
семейных нравов возможно лишь тогда, когда брак будет основан на
истинной любви, па природном влечении. Вот почему в финале комедии
терпят полную неудачу и глуповатый мэтр Андре и легкомысленный
Клаварош.
Большинство комедий Альфреда до Мюссе может быть отнесено к
жанру «комедии-пословицы», ведущему свою генеалогию от француз-
ского драматурга Кармонтеля (1717—1806); этого же рода комедии со-
здавал в XIX веке Леклерк, сочинивший огромное количество драма-
тических пословиц, которые пользовались известностью во Франции.
В жанр комедии-пословицы Мюссе внес значительные изменения. Его
пьесы отличаются от многочисленных пословиц французского театра
исключительной полпокровностыо персонажей, что позволяет отнести
драматические произведения Мюссе к жанру комедии характеров.
Богатая сценическая культура Франции определила широту драма-
тургического метода Мюссе, не укладывавшегося в рамки аристократи-
ческого театра.
Наиболее близко Мюссе подошел к жанру драматической пословицы
в комедиях «Не надо биться об заклад» (1835), «Без лишних слов» и
«Каприз» (1837), «Нужно, чтобы дверь была открыта или закрыта»
(1845), «Всего пе предусмотришь» (1849). В этих произведениях диалог
разработан с предельной артистичностью; незамысловатость интриги1
искупается мастерски очерченными характерами; крайне стремительный
темп действия позволяет драматургу в одном акте дать яркую картину
праздной жизни французского аристократического общества. Такова,
например, комедия «Дверь должна быть открыта или закрыта», в кото-
рой участвуют всего лишь два персонажа; непринужденный диалог,
приближающийся к обыкновенному разговору, создает атмосферу есте-
ственности, развивает действие, придает пьесе драматическую напря-
женность.
Театр Мюссе разнообразен но жанрам (драмы, комедии, драматиче-
ские пословицы); лучшие его пьесы отличаются глубиной образов, бо-
гатством речевых характеристик, быстро развивающимся действием,
искусно построенной композицией.
Однако не все пьесы Мюссе обладают этими достоинствами. Среди
его комедий и пословиц, написанных в сороковых годах, есть несколько
произведений малозначительных, носящих поверхностный, салонно-ари-
стократический характер. Это относится, в частности, к таким пьесам,
1 Так, интрига комедии «Каприз» вращается вокруг кошелька, кото-
рый молодая жена преподнесла в подарок своему мужу; но подарок не-
сколько запоздал: когда она собралась вручить его, у мужа уже был ко-
шелек, подаренный ему другой дамой.
XXXII

как «Беттина», я другим комедиям из светской жизни. Им присуща
идеализация аристократического быта, стремление ограничить действие
психологическими переживаниями героев, как бы нарочито отрешенных
от внешней среды.
Вместе с романтиками Мгоссе отвергает классические единства.
Однако он пе разделяет точки зрения Гюго, в принципе считавшего, что
современная драма должна быть написана стихами. В этом отношении
драматургическая практика Мюссе, начиная с «Венецианской ночи»,
противоположна Гюго: стремясь к наиболее правдивому воссозданию
душевного мира героев, Мюссе пишет свои пьесы прозой.
Еще в статье «Несколько слов о современном искусстве» Мгоссе по-
рицал романтикой за чрезмерное увлечение историческими сюжетами и
иерсопажами.
Давая отрицательную оценку драматургам и писателям-романтикам,
черпавшим сюжеты для своих произведений не из национальной жизни,
а из «экзотических» страп, Мюссе с горечью писал: «Где найдете вы ху-
дожника или поэта, поглощенного тем, что происходит пе в Венеции или
Кадиксе, а в Париже, вокруг него? Что говорят нам о нас в театрах?
О нас в наших книгах?» Мюссе имел право ставить вопрос подобным
образом, ибо в своем творчестве тридцатых годов он стремился отразить
живые французские нравы и характеры.
Однако Мюссе в своем анализе литературпо-художсствеппых явле-
ний современности не смог возвыситься до осознания губительного воз-
действия буржуазных отношений на театр и на искусство вообще. Пе-
редовые же французские писатели-реалисты его времени уже пытались
связать упадок буржуазного театра с общественно-политическими усло-
виями. Бальзак в романе «Блеск и нищета куртизанок» писал: «Прави-
тельство, пугающееся всякой новой мысли, не допускает на сцене ко-
мического изображения современности. Буржуазия, менее либеральная,
чем Людовик XIV, боится появления своей «Женитьбы Фигаро», запре-
щает ставить «Тартюфа» и, конечно, не позволила бы играть «Тюркаре»,
так как Тюркаре стал господином». Стендаль приходит к аналогичному
выводу, заявляя, что «в 1836 году комедия невозможна». Следует отметить
и тот факт, что пьесы самого Мюссе, написанные в 1833—1837 годах, на-
чинают ставиться во французских театрах лишь в J817 году, да и то и
«подправленном» цензурой виде.
Истинно художественной и эстетически значимой Мюссе признавал
ту литературу, -которая проникнута духом своего времени, своей эпохи,
литературу, правдиво отражающую многообразие жизни: «Есть два вида
литературы: одна — театральная, но связанная с жизнью, но принад-
лежащая никакому веку; другая — связанная с веком, являющаяся
следствием событий, иногда умирающая вместе с ними, а иногда увекове-
чивающая их».
Обосновывая литературные принципы, поэт имел в виду широкие
круги читателей и зрителей, которым должны быть понятны и нужны
предлагаемые им произведения.
XXXIII

Драмы Мюссе привлекают читателя не только богатством поэтиче-
ской фантазии и тонкостью психологического рисунка; автор затраги-
вает в них многие проблемы современности п показывает людей своей
эпохи. При анализе чувств героев он обнаруживает глубокое знание
окружающей жизни и на этой основе создает галерею реалистически
очерченных образов.
Типической чертой драматургии Мюссе является убеждение поэта,
порожденное его глубоким разочарованиям в современной действитель-
ности, что человек-герой измельчал, что существование великой души
и свершение больших подвигов уже невозможно, ибо тина повседнев-
ности, буржуазной пошлости поглотила все, и людям его времени
суждено лишь безысходное прозябание.
X
Значительную роль в жизни и литературной деятельности Мюссе
сыграла встреча с Жорж Сан д.
Они познакомились в июне 1833 года на приеме, устроенном редак-
тором журнала «Revue des Deux Mondes» Бюло. Вскоре Ж. Санд
и Мюссе совершили совместное путешествие по Италии, которое обо-
гатило поэта новыми впечатлениями и замыслами. Но различие их на-
тур, разногласия во взглядах на жизнь вскоре привели к разрыву, и
Мюссе возвратился в Париж. Увлечение Ж. Санд отразилось в поэмах
«Ночи», в стихотворениях «Письмо Ламартипу», «Моему брату, возвра-
щавшемуся из Италии», «Воспоминание об Альпах».
После путешествия по Италии возпикает и замысел романа «Испо-
ведь сына века», некоторые эпизоды которого навеяны глубоким чув-
ством к Ж. Санд. Не случайно этот известный роман был написап
в 1836 году, в то время, когда во французской повествовательной лите-
ратуре развивается жанр так называемого личного романа, истоки кото-
рого идут от знаменитой «Исповеди» Ж. Ж. Руссо.
Вслед за романами Жорж Санд «Индиана», «Валентина», «Лелия»
появляются «Сладострастие» Сент-Бева, «Лилия в долине» Бальзака,
«Артюр» Эжена Сю. К этому же роду литературных явлений следует
отнести и «Исповедь сына века» Альфреда де Мюссе.
При всех особенностях, которые были свойственны этим «личным»
произведениям тридцатых годов, объединяющим пачалом явилось стрем-
ление их авторов показать объективные тенденции эпохи, раскрыть
психику героев, сформировавшуюся под воздействием общественных про-
тиворечий. Преодолевая узкий круг личных переживаний, романисты
преломляли в своем творчестве существенные черты реальной действи-
тельности.
Роман «Исповедь сына века» появился в 1836 году, когда Мюссе
занимал видное место среди поэтов прогрессивного романтизма. С боль-
шим лиризмом и страстностью Мюссе рассказал в этом романе историю
XXXIV

«погибшего» поколения молодежи иа среды буржуазной интеллигенции,
периода наполеоновской империи. В эпоху, когда еще живы были вос-
поминания о революции и ее героях, лучшая часть молодежи сумела
сохранить презрение к восторжествовавшей реакции и испытывала ужао
перед победоносным шествием капитализма. Но она не сумела разгля-
деть наследников революции в лице скромных тружеников Франции,
боровшихся с буржуазным режимом и неуклонно подготовлявших почву
для грядущих социальных боев. Это было время, когда, но словам
Маркса, «...во всех сферах, начиная от королевского двора и кончая
Cafe Borgne, царил один и тот же разврат, тот же бесстыдный обман,
та же страсть к обогащению не путем производства, а путем ловкого
прпкарманивания имеющегося уже чужого богатства; и именно па вер-
хах буржуазного общества проявлялись необузданные, на каждом
шагу сталкивающиеся с самими буржуазными законами, нездоровые и
распутные вожделения, в которых нажитое спекуляцией богатство есте-
ственно ищет себе удовлетворения, где наслаждение становится распут-
ством, где сливаются вместе золото, грязь и кровь». '
Во многих эпизодах своею романа Мюссе показал трагические пере-
живания героя, вызванные распадом нравственных устоев буржуазно-
аристократического общества и скорбным сознанием безысходности
судеб молодого поколения.
Герой романа Мюссе несколько напоминает собой бальзаковских го-
роев — Рафаэля де Валентена («Шагреневая кожа») и Люсьена де Рю-
бампре («Утраченные иллюзии»).
Как и они, Октав испытал на себе губительное действие развращен-
ных нравов буржуазного Парижа. Но если в романах Бальзака на пер-
вый план выступала общественная среда, управлявшая судьбами персо-
нажей, то Мюссе, в отличие от великого французского реалиста, сосре-
доточил внимание главным образом на анализе переживаний героя,
«блудного сына» эпохи, разочаровавшегося в губительных страстях и не
нашедшего для себя никакого идеала.
Изведав все наслаждения, превратив всю свою жизнь в непрерывную
оргию, Октав постепенно убеждается в том, что душевные силы растра-
чены им недостойно, и пытается найти в себе возможность нравственного
возрождения.
В споре с другом своим Деженэ, завзятым циником, Октав, возвы-
шая личность, стремится доказать, что человек не должен быть освобожден
от моральной ответственности за свои поступки, что жить так дальше
нельзя, что за этим пределом неизбежен застой, невыносимый для
живой души. Отныне уже Октав в свою очередь осуждает Деженэ, как
прежде Деженэ осуждал несостоятельность его воззрений, всю шаткость
его мечтаний. Весь этот диалог в романе представляет значительный
интерес, показывая перерождение герои, выявляя его благородные
устремления.
1 К. М арке и Ф. Э н г е л т, с. Сочинения, т. VIII, стр. G.
XXXV

Существенным моментом в развитии сюжета «Исповеди сына века»
является руссоистский мотив спасения личности под благотворным влия-
нием на нее природы и здоровой среды. В деревне, куда удаляется Октав
из развращенного Парижа, начинается «вторая жизнь» героя — его любовь
к великодушной молодой женщине Бригитте Пирсон, и он пытается
исцелить свой душевный недуг. Но парижанин Октав принес сюда, в
патриархальную деревню, свои привычки горожанина — грубую и бо-
лезненную подозрительность, мрачную ревность, недоверие ко всему
на свете, — и это предопределяет развязку^ романа: идиллия пре-
вращается в неумолимую трагедию, и герои романа разлучаются на-
всегда.
В «Исповеди» отразился романтический культ природы, который
сквозит и в изображении сельских жителей, носителей здоровой морали,
человечности и искренних чувств. Правда, и здесь, среди людей, олице-
творяющих «естественную» добродетель, можно встретить и такого
злого интригана, как лицемер Меркансон, не потерявший связи с ари-
стократическими салонами Парижа.
Само название романа выдает замысел автора, стремившегося пока-
зать в нем типические явления современности, представить в призна-
ниях «сына века» не только несчастье главного героя, но и трагическую
судьбу всего поколения, к которому он принадлежал. При таком подходе
к изображению действительности лирический или «личный» роман вби-
рал в себя значительное идейное и общественное содержание.
Г. В. Плеханов в своей статье «Искусство и общественная жизнь»,
характеризуя миросозерцание французских романтиков, писал: «В по-
следние годы реставрации и в первую половину царствования Луи-
Филипиа, то есть в лучшую пору романтизма, французской молодежи
тем труднее было свыкнуться с буржуазной грязью, нрозой и скукой,
что незадолго до того Франция пережила страшные бури великой рево-
люции и наполеоновской эпохи, глубоко всколыхнувшие все человече-
ские страсти». *
В подтверждение этих особенностей культурного и общественного
развития Франции Плеханов ссылался на «Исповедь сына века», кото-
рую он цитирует как один из красноречивейших документов характери-
зуемой им эпохи. В романе ярко изображена общественная психология
молодого поколения того времени, когда после губительных захватниче-
ских войн Наполеона во Франции произошла реставрация династии
Вурбопов и вновь наступило торжество феодальной реакции.
Поразительно метко очерчена Мюссе картина наполеоновской тира-
нии. Ему был чужд тот реакционный культ Наполеона, который
свойствен многим буржуазным романтикам. Наполеон для поэта —
палач Европы, водивший на заклание сотни тысяч воинов только для
того, чтобы стать «императором мира или полумира».
1 Г. В. Плеханов. Искусство и литература, Гослитиздат, 1948,
стр. 223.
XXXVI

Но вот кончилось время страганьтх войн; оно кончилось, пишет
Мюссе, по потому, что народ хотел иметь короля, абсолютизм или англий-
скую конституцию, нет, народ, истерзанный войной, хотел мира, «жа-
ждал покоя».
В суждениях Мюссе, краспоречивых и гневных, ощущается искрен-
нее чувство человека, негодующего при виде того, как на развалинах
империи воздвигались троны и алтари, как на гербе Франции снова по-
явилась белая лилия Бурбонов, символизирующая деспотическую власть
короля и дворянства, ниспровержение и удушение свободы.
Представления просветителей о близком наступлении «царства ра-
зума и свободы» оказались иллюзией. Вместо «общественного договора»,
вместо народного суверенитета, о котором мечтал Руссо, возрожденная
монархия снова преследовала молодое поколение, слишком громко произ-
носившее слово «свобода».
Возрождение монархической Франции, как отмечает Мюссе, проис-
ходило в момент оживления самых реакционных сил Европы. «Умираю-
щие державы привстали на своих смертных одрах, и, протянув крючко-
ватые пальцы, все королевские пауки поделили Европу и из пурпуровой
мантии Цезаря выкроили себе куртку арлекина».
Торжество реакции не могло предвещать ничего светлого, исцеляю-
щего человеческую личность. Жестокий гнет феодально-буржуазных
отношений наложил на жизнь свою мертвящую печать. Послереволю-
ционная действительность, по мрачной характеристике писателя, могла
сойти за кладбище всех лучших надежд передовых представителей че-
ловечества.
Мюссе указал в своем романе и на глубокую, затаенную неприязнь
парода к господствующим классам, на недоверие народа Франции к
власть имущим: «И до того были люди, ненавидевшие аристократов, бра-
нившие духовенство, составлявшие заговоры против королей; разу-
меется, и прежде люди возмущались злоупотреблениями и восставали
против предрассудков, — великой новостью было то, что теперь народ
смеялся над всем этим. При встрече с дворянином, священником или
государем крестьяне, участвовавшие в воине, говорили, пренебрежи-
тельно покачивая головой: «Ах, этого мы видели в другие времена, и
у него была тогда совсем другая физиономия». Когда с ними заговари-
вали о троне или об алтаре, они отвечали: «Это четыре деревянных
доски, мы их сколачивали, мы же и разбивали их». Когда говорили:
«Народ, ты понял свои заблуждения, ведь ты обратился к королям и
к церкви», — «Нет, — отвечали они, — это не мы, это те болтуны».
Насмешка Мюссе имеет здесь свои точный политический адрес.
«Болтунами» поэт презрительно называет тех буржуазных либералов,
которые посадили г па престол Луи-Филин па и установили режим бур-
жуазной монархии. Мюссе понимает, что в 1830 году народ был предан
буржуазией, он снова имел против себя церковь и троп, войска и поли-
цию, законодательство и суды, всю паразитическую машину капитали-
стического государства.
XXXVII

Полемизируя с утопическими социалистами, временами впадая в
беспросветный скептицизм, Мюссе в то же время в «Исповеди» говорит
о том, что «филантропы» окажутся со временем правы. Обращаясь к
народам грядущих веков, поэт рисует их светлое будущее и взывает
к потомкам, прося их вспомнить о страданиях тех, которые дорого за-
платили за их грядущую свободу.
Сам Мюссе не смог, однако, оценить исторического зпачепия той
критики буржуазной экономики и культуры, которая содержалась в док-
тринах французского утопического социализма. В то же время он видел
достаточно отчетливо слабые стороны идей сен-симонисток и фурьери-
стов и утопизм их теорий. Резко отрицательное отношение к утопиче-
ским планам преобразования общества отразилось в его поэме «Дюпон и
Дюран», а также во втором из «Писем Дюпюи и Котоне».
Мюссе не идеализировал буржуазно-монархический строй Франции.
Скептицизм, пронизывающий многие его произведения, был связан с
присущим поэту скорбным сознанием, что в стране установилось господ-
ство буржуазной посредственности, которое грозит уничтожить надежды
на какие-либо перемены в общественном строе. Страна, как утверждал
Мюссе, раскололась на два «враждебных друг другу лагеря», «бедных и
богатых», примирение между которыми невозможно. Призывы к богатым
отказаться от своей собственности в пользу «меньших братьев», вера
утопических социалистов в мирное преобразование общества, в наступ-
ление светлого будущего без борьбы и потрясений — все эти филантро-
пические мечты кажутся Мюссе беспочвенными.
Мюссе признает, что во Франции после двух революций поколеб-
лены прежние социально-политические устои, передовые умы увлечены
поисками средств разрешении общественных конфликтов. Но те методы,
которые предлагают утописты, кажутся Мюссе нереальными. «Среди
многих паций Франция первая ударила в набат, который потряс Европу
и вызвал испуг в самой Франции; но если наши врачи хотят нас лечить,
если они хотят изменить мир, или Францию, или один ее департамент,
пуст!» они изобретут какую-нибудь систему, о которой ранее не писалось
в книгах» («Письмо Дюпюи и Котоне», II).
Нидя в буржуазном обществе выражение открытого господства
эгоистического частного интереса, оберегаемого государственной властью,
Мюссе в то же время не понимал экономических основ буржуазного
неравенства и угнетения. Слабость воззрений Мюссе заключалась в том,
что, будучи буржуазным романтиком, он и не ставил проблемы общест-
венного переустройства и не смог выдвинуть никакой положительной
программы. В этом отношении бесспорно утверждение Г. В. Плеханова
о том, что, «восставая против буржуазной пошлости, романтики в то же
нремн весьма недружелюбно относились к социалистическим системам,
указывающим на необходимость общественной реформы. Романтикам
хотелось изменить общественные нравы, ничего не изменив в обще-
ственном устройстве. Само собою разумеется, что это совершенно невоз-
XXXVIII

можно. Поэтому восстание романтиков против «буржуа» вело за собою
так же мало практических последствий, как и презрение геттингеиских
или венских фуксов к филистерам». 1 '
XI
После опубликования романа «Исповедь сына века», пользовавше-
гося значительным успехом, писатель продолжал писать прозаические
произведения и обогатил французскую новеллистику рядом значитель-
ных в художественном отношении повестей.
В 1837 году в «Revue des Denx Mondes» была напечатана первая
новелла Мюссе «Эммелина», за которой вскоре последовали: «Фреде-
рик и Берперетта», «Сын Тициана», «Марго» (1838), «История белого
дрозда» (1842), «Секрет Жавотты», «Мими Пенсов» (1843), «Мушка»
(1853) и ряд других. Собранные вместе, они составили два тома новелл
иод общим пазванием «Рассказы и повести».
В «Эммелине» проявляется стремление автора возвысить и оправ-
дать женщину светского общества, которая ведет праздный образ жизни,
оплетена сетью условностей буржуазного законодательства и находится
в духовном рабстве. В основе его новеллы — тема супружеской невер-
ности, нашедшая широкое отражение во французской литературе.
Сложившиеся между Эммелиной и Жильбером отношения не пред-
ставляют собой чего-либо исключительного, неестественного, но тем не
менее всей логикой повествования Мюссе показывает, что истинное
счастье нельзя завоевать путем лжи и измен; поэтому его героиня, по-
рывая с ложью прошлого, стремится сохранить честь и гордое женское до-
стоинство. Хотя автор и скупо очерчивает биографии своих героев,
он не опускает существенных черт, показывающих пагубное влияпие
аристократического общества на их жизнь и неудачную судьбу.
При всех достоинствах стиля сюжет новеллы Мюссе не отличается
оригинальностью. «Непростительная ошибка «Эммслины» в том, что она
пришла после литературного десятилетия, в течение которого талантли-
вые люди, умные люди, хорошие и плохие писатели только и делали, что
открывали и анализировали язвы, терзающие женщину, впрочем не
излечивая их. Непонятые женщины стали смешны. На время адюльтер
убит в литературе, хотя в свете он. понемногу перебивается». 2
Унынием и обреченностью проникнута новелла Мюссе «Фредерик и
Берперетта», которую французская критика считает одним из самых
совершенных по форме и содержанию прозаических произведений писа-
теля. Бедный студент Фредерик, приехавший в Париж завершить свое
1 Г. В. Плехапов. Искусство и литература, Гослитиздат, 1948,
стр. 230.
2 О и о р е Б а л ь з а к. Собрание сочинений в пятнадцати томах,
7. 15, Гослитиздат, J 956, стр. 355—356.
XXXIX

образование, его возлюбленная — актриса Бернеретта — таковы герои
повести, дающей представление о круге людей, которые занимали вооб-
ражение автора. Его герои — люди, каких много во французском обще-
стве, их мечты не устремляются в какой-либо фантастический или экзо-
тический мир, они целиком поглощены поисками личного счастья. Такова
Бернеретта, искрение любящая Фредерика, но вынужденная быть на
содержании у человека, к которому не чувствует любви, потому что она
не может обеспечить свою жизнь трудом актрисы. Отсюда возникает
трагедия Борнерстты. Мюссе не идеализирует своих героев. Бесцветная
жизнь аристократического общества, которую столь правдиво изобра-
жали французские писатели, не порождала людей с возвышенными
идеалами. Этим обстоятельством объясняется неуравновешенный харак-
тер Фредерика, проявившего жестокое равнодушие к судьбе любимой
женщины.
К сороковым годам во французской литературе появляется ряд
«крестьянских» рассказов, авторы которых под влиянием Руссо про-
славляли природу и с явпым налетом идеализации описывали жизнь
французской деревни. Обычно герои этих рассказов — нежные, сенти-
ментально настроенные, ничем не обеспокоенные люди. К этому роду
повествований относятся многие рассказы Жорж Сапд, сюда же можно
отнести и новеллу Мюссе «Марго», где автор противопоставляет здоро-
вые правы крестьян развращающей среде города. Его героиня, привык-
шая к простому образу жизни в деревне, оказавшись в аристократиче-
ской среде, испытывает глубокое разочарование.
Сочувствие автора, несомненно, на стороне крестьянского пария
Пьеро, на стороне людей, воспитанных тяжелым, но честным трудом.
По содержанию и литературному языку своих новелл Мюссе не-
сколько приближается к Меримо, но ему недостает и скульптурной выра-
зительности и глубокомысленной краткости Мериме.
В новеллах Мюссе выступает жизнь всех сословий Франции, пока-
занная преимущественно сквозь призму какого-либо романического
конфликта.
В некоторых новел. 1 ах Мюссе обращается к среде парижских тру-
жениц. Он неизменно показывает их нелегкую жизнь, непрекращаю-
щиеся материальные лишения, но вместе с тем и сердечную веселость,
общительность, моральную независимость этих героинь от мрачной
власти денег. Такова, например, новелла <<Мими Пенсон», в которой
честность и великодушие, присущие простым людям, противопостав-
лены черствости и эгоизму буржуа.
Разложение французской монархии при Людовике XV, придворные
нравы и интриги высшего аристократического света показаны в истори-
ческой новелле «Мушка». Здесь изображен Людовик XV в жалкой роли
легкомысленного любовника, увлеченного устройством интимных покоев
Тюильри и Трианона. Его фаворитка Помпадур вершит государствен-
ные дела, улаживает отношения между парламентом и иезуитами, поль-
зуется большей полнотой власти, чем король. Описывая жизнь господ-
XL

ствующего класса, автор подметил существенное обстоятельство: народ
предреволюционной Франции, разоренный налогами и истощенный
нуждой, открыто на улицах выражал свое возмущение.
Глубокую и верную характеристику новеллистического творчества
Мюссе дал Бальзак в своих «Письмах о литературе, театре и искусстве»:
«Г. де Мюссе — чисто французская натура, он одарен способностью
к живым и ясным выводам, он щедр на обобщения, полные ума, сжа-
тые, отчеканенные, словно золотые монеты, и всегда эти обобщения
связывают у него какой-нибудь портрет, событие, сцену — с моралью,
с человеческой жизнью, с философией.
Такие способности — достояние людей подлинного плодотворного,
мощного таланта». ]
Но, как справедливо указал великий французский реалист, во
многих своих новеллах Мюссе берет малозначительные темы, ограничи-
вает себя лишь изображением личных отношений между героями. В но-
веллах «Фредерик и Бернеретта», «Эммелина» он описывает, говоря
словами Бальзака, «лишь происшествия в пашем современном обще-
стве, а отнюдь не весь облик этого общества».2 J3 этом заключается
слабая сторона романтической новеллистики Мюссе но сравнению с
глубокими реалистическими новеллами Бальзака или Мериме.
XII
В художественном наследии Мюссе немаловажное место занимают
его статьи на общественно-политические и литературные темы, проник-
нутые язвительной иронией но адресу всего реакционного и отживаю-
щего свой век.
Среди общественных проблем, затронутых в статьях-памфлетах
«Письма Дюпюи и Котоне», важное значение имеют суждения писателя
о режиме Реставрации и о дворянстве, а также о продажности буржуаз-
ной прессы и правительственного аппарата Июльской монархии.
В первом из «Писем Дюпюи и Котоне» Мюссе с явной неприязнью
говорит о дворянстве, о монархических принципах и религиозных догма-
тах, господствовавших в период Реставрации. Монархическая политика
в области литературы, как отмечает Мюссе, подавляла какое бы то ни
было свободомыслие. Признавались лини» те писатели, которые придер-
живались монархических убеждений и католических догматов. Трон и
алтарь поставляли сюжеты и идеи, нутом подкупа обязывая писателей
воспевать былое величие ^дворянства и незыблемость его настоящего.
«Эти два громких слова — религия и монархия — в ту эпоху были все-
сильны; только пользуясь ими, можно было достичь успеха, богатства,
1 О н о р е Бальзак. Собрание сочинений в пятнадцати томах,
т. 1Г>, Гослитиздат, 1955, стр. 358.
2 Там же.
XLI

славы; без них — ничего на свете, разве что забвения или преследо-
вании)).
1) статье «Салон 18^6 года» художественное творчество определяется
как процесс постижении художником действительности, в котором он
стремится достигнуть полноты и ясности выражаемой мысли. Путь, по
которому ведет художник людей, поклоняющихся его искусству, должен
быть простым, обширным и доступным для многих, В этой же статье
особо подчеркивается важность выбора сюжета произведения искусства,
легко доступною для восприятия зрителей. Н эстетических принципах
Мюссе проявляется отрицательное отношение к искусству, создаваемому
для узкого круга почитателей. Поэт, художник, как утверждал Мюссе,
должен* критически относиться к вкусу и требованиям толпы, не опья-
няться успехами, но и не отвергать полезные советы. «Я считаю, — гово-
рит Мюссе, — что всякое произведение искусства может жить при двух
условиях: если оно нравится толпе и если оно нравится знатокам.
Когда в произведении достигнута одна из этих двух целей — для меня
ото верное доказательство таланта. Но истинный талант — единственно
долговечный — должен сочетать и то и другое».
Статья «О трагедии» '(18.48) была написана в связи с возрождением
во Франции интереса к пьесам Расина. Корпели и Вольтера, шедшим
в то время на сцене театра «Французской комедии» с участием извест-
ной актрисы Рашель.
Статьи :->та непосредственно отражает художественные искания
Мюссе, связанные с его постоянно возраставшим критическим отноше-
нием к романтизму. Высоко оценивая историческое значение Корпели и
Расина, Мюссе в то же время отчетливо сознает, что классическая тра-
гедии по своему характеру всецело связана с общественной и художе-
ственной атмосферой своей эпохи и что ее возрождение невозможно. По
писателя не удовлетворяет и романтический театр с его любовной интри-
гой, мелодраматизмом, внешними сценическими аффектами. В резуль-
тате, не находя пути к реалистической драме, он выдвигает идею обнов-
ленного классицизма, сочетающего простоту и величие греческой драмы
с содержанием, заимствованным из национальной истории и проникну-
тым современной мыслью. В качестве девиза для современной трагедии
Минее избирает слова Андре Шенье: «11а мысли новые античный сложим
стих».
К концу сороковых годов литературная деятельность Мюссе почти за-
вершается. Именно в это время индивидуализм иозта трагически сказы-
вается в его личной жизни и творчестве. Отныне он пишет изредка, и то
лишь малозначительные в идейном и художественном отношении вещи.
Революция Ш8 года и последовавшие за ней события не нашли
отражения в произведениях Мюссе.1 Отчужденность'его от обществен -
1 В письме редактору республиканской газеты «National» от
20 августа 18^8 года Мюссе просил принять присужденную ему Француз-
ской Академией премию в фонд помощи жертвам июньских дней. В сле-
дующем колере газета поместила одобрительный ответ -поиту.
XL II

яой жизпи страны свидетельствовала, что былые представления Мюссе
о «поэте-воине», «нозте-вожде» уже давно были утрачены больным и
душевно опустошенным писателем. Растущая политическая инертность
обрекла его в последние годы на творческое бесплодие. Умер Мюссе
2 мая 1857 года.
Пришедшая в конце сороковых годов на смену романтикам школа
парнасцев, подготовившая почву для французских декадентов, враж-
дебно отнеслась к Мюссе, как к страстному лирику, певцу высокой чело-
вечности, не признававшему самодовлеющего значения поэтической
формы. Литературной традиции Мюссе она противопоставила изыскан-
ный подбор слов, красивое их сочетание, бездушное стилизаторство.
Подводя итоги литературной деятельности нозта, справедливо сказал
о нем Золя: «Мюссе — преемник великих французских писателей. Он из
семьи Рабле, Моитеня, Лафонтена... Когда он писал «Ночи», он уже сбро-
сил романтическое одеянье; он перестал быть представителем своей
эпохи и стал общечеловеческим поэтом. Голос ею звучал, как крик любви
и горя всего человечества». !
Творчество Альфреда де Мюссе положительно оценивали в нашей
стране Л. С. Пушкин, Л. II. Толстой, А. М. Горький, П. И. Чайковский.
А. И. Герцен, полемизируя с В. Гюго в оценке молодой Франции
тридцатых годов, ссылается в «Былом и думах» на произведения Мюссе
как на важный общественный документ, отразивший исторический кри-
зис, безысходность судеб юного поколения буржуазной Европы: «В со-
временной Европе нет юности и нет юношей. Мне на это уже возражал
самый блестящий представитель Франции последних годов Реставрации
и Июльской монархии, Виктор Гюго. Он, собственно, говорил о молодой
Франции двадцатых годов, и я готов согласиться, что я слишком общо
выразился; 2 но далее я и ему ни шагу не уступлю. Есть собственные
признания. Возьмите «Les memoires d'un enfant du siecle» и в стихо-
творении Альфреда де Мюссе».3
В России и в русской литературе постоянно проявлялся значитель-
ный интерес к произведениям Альфреда де Мюссе. Его стихотворения
переводили Тургенев, Фет, Надсои, Курочкнн, Минаев, Брюсов, Бунин.
По инициативе А. М. Горького роман «Исповедь сына века» выл
издан в серии романов «История молодого человека XIX столетия» (1932).
А. М. Горьким дал положительный отзыв и о других произведениях
Мюссе, автора «знаменитых «Ночей», «Роллы» и прекрасной поэмы «Уста
и чаша».4
1 «Вестник Европы», 1877, май, стр. /i21, \\\.
2 «В. Гюго, прочитав «Былое и думы» в переводе Де-Лано, писал мне
письмо в защиту французских юношей времен Реставрации». (Прим,
Л. Герцена).
3 А. И. Герцен. Собрание сочинений в тридцати томах, т. 9, изд.
АН СССР, 1950, стр. 45. Герцен имеет в виду «La confession d'un enfant
du siecle» — «Исповедь сына века».
4 M. Г о р ьк и и. Несобранные литературно-критические статьи, Гос-
литиздат, 1941, стр. 2G3.
XLIII

Традиция изучения и популяризации произведений французского
поэта продолжается и в наши дни. В 1934 году был издан «Театр» Мюссе
в переводе А. В. Федорова. В 1952 году вышел в свет однотомник
сочинений Мюссе.
Французская критическая литература, посвященная Альфреду
де Мюссе, опираясь иа биографический метод исследования, очертила
перед нами его поэтический облик весьма односторонне.
Так, Ж. Пелисье пишет: «Видя в любви единственное благо мира,
поэт стремился к псму неудержимо, жадно черпал его без разбора, во
всяком источнике, и неспособность обуздывать свои порывы довела его
в конце концов до неспособности любить. В этой-то борьбе чистой любви
с печистой и заключается вся сущность поэзии Мюссе, так же, как весь
драматизм его личной жизни». 1 Любовные эмоции и чувственные стра-
сти, претворенные в поэзии Мюссе, поглотили внимание его критикой.
Отсюда непрестанный интерес к личным встречам, интимным отноше-
ниям поэта, которые, по мнению критики, послужили основанием всех
его сочинений. Так, драму «Любовью не шутят» критика рассматривала
как моральную сентенцию, извлеченную поэтом из своей неудачно сло-
жившейся личной жизни, а роман «Исповедь сына века» — только лишь
как отражение душевных мук, вызванных разрывом с Жорж Санд.
Сложный характер творчества Мюссе рассматривался буржуазной
критикой иа протяжении многих десятков лет вне всякой связи с реаль-
ными условиями жизни французского общества. Основная черта поэти-
ческого таланта Мюссе — искренний лиризм. Однако Мюссе не ограни-
чил сферу своей поэтической деятельности воплощением сугубо личных,
индивидуальных тем и мотивов, он не был сторонником реакционной
теории «искусства для искусства», как это нередко тенденциозно
утверждали французские буржуазные литературоведы. Политические
события, общественно-литературная борьба тридцатых и начала соро-
ковых годов XIX века определили идейио-художестнеиноо содержание
его лучших произведений, и поныне пользующихся любовью француз-
ского читателя.
М. Трескунов.
1 Ж. Пелисье. Литературное движение в XIX столетии, М., 1895,
стр. 167.

ВЕНЕЦИЯ
Венеция зарею
Алеет над водою, —
Не слышен плеск гондол,
Безлюден мол.
К лазури бледно-звездной
Подъемлет лапу грозно,
Как медный властелин,
Лев-исполин.
Все очертанья четки,
Кругом суда и лодки
Недвижно спят вдали,
Как журавли,
Поднявши мачты-шеи,
И, в дымке сизой вея, .
Стремятся в небеса
Их паруса.
Луна блестит несмело
И, тканью тучки белой
Себя полуприкрыв,
ГЛядит в залив, —
Так, в храме аббатиса,
Сжимая ветку тиса,
Опустит капюшон,
Заслышав звон.
Дворцов немых громады,
Сквозные колоннады
И легких лестниц ряд
В тени аркад,
3

Часовни, мост горбатый,
Фигуры мрачных статуй,
Извилистый канал
И арсенал —
Всё в тишине глубокой, —
Лишь по степе высокой
Проходит страж кругом,
Стуча копьем.
Ах! Ночью этой лунной
Зов серенады струнной
Синьора не одна
Ждет у окна...
Иль в полумаске черной,
С улыбкою задорной
Глядит в хрусталь зеркал,
Спеша на бал...
В алькове благовонном
С Фортунио влюбленным
Ванина, страсти дочь,
Проводит ночь.
И гондольер Франчески
Склонился в лунном блеске, —
И вторит поцелуй
Журчанью струй.
И кто же, сердцем чуток,
Не гонит прочь рассудок
И не отдаст любви
Мечты свои?
Пусть на Палаццо дожей,
Твердя одно и то же,
Часов старинных ход
Счет дням ведет, —
Унынья не терплю я!
Сочтем же поцелуи
Капризных губ твоих
В счастливый миг,
Сочтем улыбки, слезы
И милых глаз угрозы,
Сочтем твой каждый вздох —
Любви залог!
1828
4

СТАНСЫ
Люблю смотреть на Пиренеи:
Меж roip чернея,
Стоит, мрачнее мавзолея,
Старинный строгий монастырь.
А рядом замок, где дред входом
С нависшим сводом
Распятье вижу год за годом.
Вокруг — глухой долины ширь.
О древние, как мир, вершины!
Церквей седины
И монастырских стен морщины,
Вы восхищаете мой взор!
Вас, храмы, грозы не разбили,
Не сокрушили!
Вы не надгробья ль на могиле
Здесь рухнувших великих гор?
Люблю смотреть, как молний стрелы
Встречает смело
Соборов камень поседелый;
Люблю сокрытых лестниц ход,
Что в чреве толстых стен кружится
И вверх стремится;
Там эхо гулкое резвится
И вслед за паствою поет.
Люблю смотреть, как буря злая,
Все нарастая,
Бушует, яросттю срывая
Горы желтеющий наряд...
5

Трепещет лес, кричит, избитый,
Прося защиты,
И лишь деревья из гранита —
Две колокольни не дрожат.
Люблю смотреть, как в час заката
Узор богатый
Горит и блещет, словно злато,
На стеклах окон кружевных.
Люблю я портик в строгом стиле,
Где пиши скрыли
Святых из камня, что застыли
И тихо молят за живых.
1828

ДОН ПАЭС
I bad been happy, if the general camp,
Pioneers and all, had Lasted her sweet
body;
So I had nothing known.
OihcUo
I
При Гшдс недотрог меня берет досада:
Они Гулять одни не захотят иа Прадо,
оа ними следует дуэнья по пятам,
•Как мул с погонщиком, они проходят там.
Молитвы бормоча, склоняясь на ступени
Собора гулкого, они бледны, как тени,
Как Хот, что на змею встал голою йогой,
Как *кертва палача иод петлею тугой.
Пусть благочестием те женщины богаты,
Они Душой своей бесстрастны, как кастраты,
В л.и\ крови, плоти нет — один лишь холод. Но,
Друзья, клянусь я вам — известно мне давно,
Что но сто раз они для нас, мужчин, дороже,
Чем те, что для зштриг готовы лезть из кожи,
"Что ездят на балы, свиданья ловят час
II, тайно получив записочки от нас,
.Их прячут за корсаж, а ночью благосклонно
Спускают лестницу любовникам с балкона.
Им хочется ловить все прихоти судьбы.
Капризы нсех интриг, .растущих как грибы.
Они гглепптельны и влюблены до страсти
И усьт и всадников, в круженье вальса, в сласти.
Но как досадно нам и горестно смотреть,
Коль человек с душой в их попадется сеть!
7

О, лучше было бы делить такому, братья,
Прекрасной статуи холодные объятья,
Греть поцелуями бесстрастную красу
Или с волчицею вдруг встретиться в лесу!
Все, что я здесь сказал, я подкреплю примером.
Итак, без лишних слов, в пауку маловерам,
Начнем.
Не так давно, во вторник, в поздний час
Июльскою порой когда бы кто из вас
Но Сан-Бернардо шел и, в прихоти напрасной
Замедлив у окна с тафтою ярко-красной
И не преследуя какую-либо цель,
Попробовал взглянуть в прикрытой ставни щель,
Он в комнате сперва увидеть мог бы сонной
И канделябрами неясно озаренной,
Средь статуй мраморных, среди ковров стенных
Остатки ужина, что собран на двоих,
Графины редких вин и на полу гитару,
Что вся еще, верна последнему удару,
Едва дрожит струной, как юной девы грудь,
/Когда окончен вальс. Успело все уснуть.
Встает луна, и свет, таинственно горящий,
Испанского окна кладет узор дрожащий
На степы, статуи, па бледный блеск парчи,
Слив серебро луча и золото свечи.
Там можно различить в углу, в тени покоя
И занавеси шелк и ложе кружевное,
А если пристальней вглядеться в мрак ночной —
Неясный силуэт и ножки молодой.
Испания — страна большая. В ней сеньоры
Милы, но замка нет, деревни нет,, в которой
Такую ножку ты легко найти бы мог.
Лишь Сандрильоны ей подходит башмачок*.
Она не более ладони у ребенка.
Но удивляться ли красе ее, столь тонкой?
Ведь собираюсь я рассказывать о той,
Кто затмевает всех своею красотой:
Взор ясный, тонкий стан, изящество всех линий...
Дочь Андалузии, она была графиней.
Средь шелковых завес, пленительно томна,
На грудь к любовнику склоняется она.
Воспоминание о тайнах ночи страстной
Вновь делает ее божественно прекрасной.
На грудь ей волосы рассыпались волной,
8

И поцелуев след еще горит, живой,
Па пурпурной щеке; уста ео, пылая,
Все ищут уст других, в блаженстве замирая.
Уже почти без сил, она полна огнем,
И все в ней говорит о счастье быть вдвоем.
С ней голый друг ее. Как сокол, гордым взглядом
Он созерцает ту, что здесь, так близко, рядом,
Склоняется к устам, и па блаженный стоп
Лишь поцелуями ей отвечает он.
Минуты так текут. По сумерки покоя
Светлеют; уж сквозит в них утро голубое,
И слышен бой часов со стен монастыри.
Вот юноша вскочил. Не тратя время зря,
Хватает шпагу, плащ. Губами торопливо
Коснулся милых глаз, и грустных и счастливых.
«Прощай, любимая!» — «Уходишь?» — «Завтра вновь
Мы в полдень встретимся. Прощай, моя любовь!
Ну, поцелуй! Еще. Вот так. Я исчезаю». —
«Дон Паэс! Боже мой! Я завистью пылаю
К твоей любовнице, сопернице моей...» —
«Вот вздор! Мне надобно быть в замке поскорей.
Моя любовница — лишь будка часового...» —
«Совсем уж нет причин для рвения такого.
Какой же дьявол вас мог крепко так связать?» —
«Так ладо! Ножку дай еще поцеловать...» —
«Вот видите — кровать с резьбой необычайной,
Цветы, любовницу, альков, приют наш тайный —
Все это променять способен кавалер
На будку старую! Достойный всем пример!..» -
«Дай плечико свое, мое блаженство, фея...» —
«Негодный, растрепал меня ты, не жалея...» —
«Не будем ссориться. Прелестная, прощай!
Не упрекай меня и губ не надувай.
Прогулку совершим мы завтра, дорогая.
Ты хочешь?» — «Но больна сейчас моя гнедая...» —
«Чтоб черт ее побрал! До встречи впереди!» —
«Дон Пазе! Милый мой! Останься... погоди...» —
«Ты хочешь ссориться со мною... Это ясно.
Я волосы твои так растреплю ужасно,
Что их расчесывать ты будешь до утра!» —
«Ах, дерзкий! Уходи!» — «Любовь моя, пора!»
Плащом прикрыв лицо, он вышел. Тьма ночная
Редела, свежестью зари благоухая.
Поспешно пересек' он замощенный двор,
И замер вдалеке звон серебристый шпор.
9

В блаженный час, когда в крови цроходит пламя
И юность, словно дуб, широкими ветвями
Хранит в своей тени дорогу, ширь полей,
Как счастлив тот, кто мог ласкать рукой своей
И шею скакуна, что дыбится напрасно,
И груди нежные любовницы прекрасной!
И
Дон Паэс сторожил со шпагой арсенал,
По крепостной степс среди зубцов шагал
Один и па ходу курил свои сигары,
Порой ответствуя на резкий звук фанфары,
На оклики солдат, что пьяною гурьбой
Идут и ссорятся все время меж собой.
С ним рядом, здесь и там, собратья боевые.
Кто спит, покрыт плащом, кто в кости нарезные
Играет. Клятвы, смех. Как водится — вино,
Рассказы о любви, всем ведомой давно.
Один, смочив вином пылающую глотку,
Со смехом речь ведет, и про свою красотку
Другой вполголоса пост, склонясь на стол,
Л третий, бросив кость, фортуны произвол
Пытается ловить, грызя свой ус в досаде.
Тот, расчесав султан, чтоб быть как на параде,
Смешит всех шутками, неистовой божбой,
Тот, с рыжей, клинышком растущей бородой,
Во здравье короля стакан пьет за стаканом,
Равняясь жаждою с церковным певчим пьяным.
Как только по столу ударят кулаком —
Светильник, подскочив, мигает огоньком.
И вот средь брани, клятв, в немолчном шуме, гаме
Один из удальцов, сидящий с игроками,
Сказал: «Вы, господа, все слуги короля,
Лихие всадники и храбрецы. А я
Готов назвать того мерзавцем, трусом вечным,
Кто здесь откажется признать чистосердечно,
Что, хоть пройди весь край из Кадикса в Бургос,
Рук не найдешь таких, нежнее свежих роз,
Чем ручка Казалес под кружевом мантильи,
Любовницы моей, красавицы Севильи!»
В ответ ему такой внезапно грянул хор,
Что дрогнул вдалеке витражами собор.
Все стали вспоминать красоток, приключенья
10

И хвастать, кто чем мог, без всякого стесненья.
Кто пояску называл, кто брони, топкий нос,
Глаза и стройный стан, кто нежный шелк волос.
Дои Паэс лишь один не проронил ни слова,
Смеясь себе в усы. Он произойдет любого;
Лишь стоит взор смежить — и перед ним она:
Сиянье черных глаз и колеи белизна.
«Я, — крикнул бородач, — могу похвастать тоже:
У Долорес моей такая свежесть кожи,
Что оцарапать жаль колючей бородой». —
«Приятель, — отвечал, потупив взор, другой, —
Кто с Арабеллою сравнится смуглотою?
Она вся как янтары/. — «Друзья, от вас не скрою,
Что у меня их три. Кого же мне назвать?»
А из угла драгун успел лишь проворчать:
«Вы спать мне не дали! А мне красотка
снилась». —
«Бесстыдник, кто ж она? Скажи, яви нам
милость». —
«Орвадо с площади Бериардо, — был ответ. —
Жуаппа! — он зевнул, — милей красотки пет!»
Дои Паэс, услыхав нежданно отзыв грубый,
От гнева задрожал и злобно стиснул зубы:
«Ты, вижу, кавалер, совсем не из святош,
Но все твои слова лишь клевета и ложь!
Владеет лишь один Жуаипою Орвадо,
И он перед тобой!» — «Здесь разобраться надо, —
В ответ ему драгун, — ошибся ты иль я?
И спорить нечего, мой друг: она — моя!» —
«Твоя? Да как ты смел, конюшни порожденье!
Вынь шпагу — иль умрешь ты в это же
мгновенье!
Твоя? Нет, дон Этур, ты чушь сейчас понес.
Три года я за ней хожу, как тень, как пес.
Ты знаешь это сам — и, дерзостью пылая,
Всем доказал сейчас, что речь твоя — пустая.
Не думаешь ли ты, что бледности моей
Причина в том, что я стал неугоден ей?» —
«О нет! Но знаю я, что в чаянье награды
Мне много стоили цветы и серенады». —
«Солгать тебе легко: ведь молод твой язык». —
«И молода рука. Я ею мстить привык!» —
«Посмотрим! Слишком ты раз вязе] г, негодуя.
Заткни же рот, иль сам его тебе заткну я
П

Вот этой гапагого, чтоб не пытался ты
Оттуда изрьиать потоки клеветы!» —
«Ну, ну! Подобное должно высокомсрье
Не очень прочное в нас вызывать доверье.
Когда же видел ты красавицу? Ночной
Порою?» —
«Поутру!» —
«Так поцелуй живой
Ты на губах еще храпишь, я полагаю?» —
«Я плюнуть рад в лицо такому негодяю!» —
«А ты и этому не веришь? Погляди!»
И ворот распахнул драгун. Там, на груди,
Дои Пазе увидал — чье, сердце не застонет? —
Прядь смоляных кудрей в изящном медальоне.
Едва на страшный дар упал ревнивца взгляд,
Вонзившийся стрелой, он отступил назад
В тоске и ярости, не верящий измене,
Как бык, что шпагою проколот на арене.
«О юноша, когда ты веришь в бога, в рай,
Коль любишь милую иль мать, то клятву дай
Мне богом, матерью, любимой — всем, что свято,
Всем, что внушало страх, всем, что любил когда-то,
Со всею честностью, неправды не тая,
Что прядь дана тебе и что она — твоя!
Что не украл се ты, словно трус последний,
Не поднял где-нибудь, не срезал за обедней». —
«Клянусь, — сказал Этур, — и трубкой и клинком».
Дон Паэс лишь кивнул. «Я верю. Отойдем.
Имею дело я, как вижу, с честным малым.
Скажи, ты женщину пронзить бы мог кинжалом?» —
«Брат, — отвечал Этур, — когда взывает честь,
За клятвы ложные способен я па месть». —
«Один из нас умрет. Клянемся, как мужчины:
Тот, кто останется в живых хоть час единый,
Кто солнце поутру увидит пред собой —
Жуаииу поразит своею же рукой». —
«Да! — отвечал драгун. — Убьем без сожаленья.
Смерть каждого из пас заслуживает мщепья!»
И, чтобы разговор не слишком долгим был,
Внезапно замолчав, он шпагу обнажил.
Так раиной осенью, чуть лист зазолотится,
С волчицею в нолях встречается волчица.
Друг против друга став, оскалив злобно пасть,
Они, еще боясь в открытую напасть,
12

Щетиня шерсть, ворча, расходятся кругами,
Следя за недругом горящими глазами.
Вот два соперника на крепостном валу
Стоят лицом к лицу под башнею в углу.
]{липки их скрещены и, соскользнув порою,
Сверкают в выпадах губительной стрелою.
При свете факелов, чадящих в тьме ночной,
Они, окружены сбежавшейся толпой,
Наняв позицию, с вниманьем напряженным,
Подобно рыбакам, над сетью наклоненным,
Скрестив со сталью сталь в неистовстве атак,
Вожбой и клятвами встречают каждый шаг.
Драгун Этур горяч. Дон Паэс тверд душою.
Он, как баклан крылом, прикрыл, готовый к бою,
("вое плечо и стать успел к стене спиной.
Средь пляшущих теней всем кажется норой,
Что это ожили собора изваяпья —
Старинной готики угрюмые созданья.
Дон Паэс ждет. <)тур, готовя свой удар,
Все силы для прыжка собрав, как ягуар,
Старается врага донять уколом скорым
И, от стены отжав, лишить его опоры.
Бой долог. Не один удар был нанесен,
И не один с лихвой немедля возвращен.
И кровь, плечо бойца окрасившая ало,
Сверкая, каплями уж на песок стекала.
Дои Паэс, убедись, что при игре такой
Вовеки до конца не довести им бой,
Воскликнул: «Получай! Господь мне даст прощенье!»
Но опоздал удар лишь на одно мгновенье.
Нудь выпад чуть точней, противнику — увы! —
Спасти бы не пришлось, конечно, головы.
»)тур отбил удар — в том помогла отвага,
По тут в его руке переломилась шпага,
И грудь ira грудь бойцы сошлись в кольце из рук —
'Гак друга обнял бы после разлуки друг.
«Честь или смерть!» С другим слилось так крепко тело,
Как будто задушить оно его хотело,
Так тесно сблизиться пришлось теперь бойцам,
Что места нет уже, где биться их сердцам.
Объятье страшное! У каждого желанье:
Остаться дольше жить, прервать врагу дыханье.
И каждый, задушить противника спеша,
Сам задыхается, от боли чуть дыша.
Чтоб этот ярый бой окончить поскорее,
3 Мюссе, т. I
13

Сильнее жмет рука и зубы рвут больнее.
Объятье страшное! Этур пал, чуть живой.
Он бледен был, как смерть, подобен ей самом,
Л руки были так последней спазмой сжаты,
Что их кольцо разъять едва могли солдаты.
Убийца до конца убитого держал.
Так молодой Этур на поединке пал.
Любовь, вселенной бич, безумья порожденье,
Связавшая с собой и страсть и вожделенье,
Сетями скорби ты опутала весь свет.
Когда взор женщины, в которой сердца нет,
Вонзится в грудь мою отравой неустанной, —
Как вырывают нож из недр глубокой раны,
Чтоб нестерпимых мук никто не мог узреть, --
Так вырву я тебя, пред тем как умереть!
III
Знаком ли вам, мой друг, на улице унылой
Дом без дверей? Его с годами покосило.
Все пусто, грустно в нем. У каменных ворот
Какой-то мальчуган щенка нещадно бьет.
Ни одного стекла в лачуге нет пустынной,
А ставни свесились, покрыты паутиной.
Нет многих черепиц. И вдоль стены глухой
Мелькает ящерка чешуйчатой спиной.
Как у'глухих капав, у старых ям кирпичных
Старухи вечером в часы бесед обычных
Садятся с пряжею и дремлют над клубком,
Седую голову склонив на грудь потом,
Вот так же и она, та жалкая лачуга,
Под тяжестью годов и долгого недуга
Поникла, сгорбилась... С заботою своей
На следующий день пришел дон Паэс к ней.
Пройдя невзрачный двор, куда упали тени,
Поднялся тихо он на шаткие ступени.
За дверью, в комнате, одетой в полутьму,
Вес подозрительным представилось ему.
Кровати нет. Лишь чад, бродящий по жилищу,
Доказывал, что здесь порой готовят пищу.
Два сундука и стол. II даже стулья есть,
Такие, что на них с опаской можно сесть.
Горшки, лохмотья, хлам, а близ каминной ниши,
Где лишь сверчки трещат то яростней, то тише,
14

Четыре страшные портрета на степе
Могли б внезапный страх внушить и сатане.
«Ты дома, женщина?» Подобную портьере
Изодранную ткань, висящую на двери,
Где в дыры ветхие струился свет дневной,
Дон Иаэс отстранил брезгливою рукой.
«Входи!» — в ответ ему вдруг хрипло прозвучало.
На грязном тюфяке, в лохмотьях одеяла,
«Лежала женщина, почти обнажена.
Казалась страшною и жалкою она.
Быть может, в двадцать лет была она прекрасной,
Но старость ранняя нависла пад несчастной,
И так она лицом была черна, смугла,
Что, мнилось, волосы слиняли добела.
В былые времена она, веселья жрица,
Умела и в шелка и в бархат нарядиться,
Ей все глядели вслед, когда, взмахнув бичом,
Она пускалась в путь на муле с бубенцом.
Все было — болеро, букеты, маскарады —
И навсегда ушло. Из милости алькады,
Хоть шла о ней давно недобрая молва,
Не трогают ее: и так уж чуть жива!
Под гнетом нищеты, состарившись с годами,
Белиза темными живет сейчас делами,
Слывет колдуньсю. И к ней простой народ
На картах погадать украдкою идет.
Дои Паэс перед ней замедлил па мгновенье.
Но, руки протянув, без всякого смущенья
Она ого к своей совсем нагой груди
Хотела притянуть с улыбкой.
Дон Паэс
Подожди,
Старуха! Знаешь ты меня? Возьми заране
Мой кошелек. Но мне не надо предсказаний.
Б е л п з а
Ого! Здесь золото! Я вижу, милый мой,
Что надобно тебе. Дочь Франции с косой,
Пушистой, словно шелк. Одну такую знаю...
Дон Паэс
Я не любовь в душе, а ненависть питаю.
3*
15

Бел иза
А! Понимаю я. Измена? Был бы рад
Ты для отмщения взять у Белизы яд.
Д о н 11 а э с
О яде я и сам подумывал сначала,
Но будет все-таки верней удар кинжала.
Б е л и з а
Рука твоя слаба, и лезвие скользнет,
А мой надежный яд тебя не подведет.
Смотри, как розов он! И хочется скорое
Его попробовать. Ведь он вина пьянее.
Дои Па э с
О пет, изменницу зачем мне отравлять?
От яда без конца пришлось бы ей страдать.
Никак не обойдусь теперь я без кинжала.
Твое оружие предателю пристало.
Так, мышь держа в когтях, играет ею кот,
Пока несчастную, замучив, не убьет.
В икоте, в спазмах смерть поистине ужасна,
И слишком для нее та женщина прекрасна.
Уж лучше я убыо.
Белиза
Но я-то тут при чем?
Дон П а э с
Скажи мне, есть ли смысл в пастое колдовском,
В любовном зелье?
Б е л и з а
Да. Вон там, на полке правой,
Есть небольшой сосуд, где отмокают травы.
Приблизь его к губам, и ты тогда поймешь,
Что для любовных чар наппток мой хорош.
Дон Па э с
Дай мне его. Тебе я душу открываю.
И :ггу женщину, как прежде, обожаю.
Вцепился плющ в скалу корнями уж пять лет,
И вырвать прочь его, я вижу, силы нет.
Белиза, над собой я не имею власти,
Все так же предай я безумной этой страсти.
16

Но, что б там ни было, я обнажу кинжал...
Боюсь лишь — дрогнет он...
Белиза
Ужель ты трусом стал?
Дон П а э с
Она умрет, прижав меня к груди.
Белиза
С собою
Ты сможешь совладать? Напиток мой, не скрою,
Таит опасность.
Дон П а э с
Смерть?
Белиза
Сначала, опьянен,
■'1£&к'от вина, вкусишь ты смутный полусон.
В тумане будет мозг, тебя охватит вялость,
И голову твою свинцовая усталость
Все будет влечь к земле — тюка и жар и дрожь
Не победят тебя. И ты тогда уснешь
Слепым тяжелым сном. А с этого мгновенья
Уже кончается напитка наважденье.
Проснешься стариком, как труп сосны в лесах, —
Толкни его ногой — уже распался в прах.
Иссохшая кора хрустит под каждым шагом,
Меж тем как ветер пыль разносит по оврагам.
Но сердце будет вновь гореть любви тоской,
Как будто ангелы витают над тобой.
Дон П а э с
Пред смертью много ли еще страдать придется?
Белиза
Да, много.
Дон П а э с
Дай флакон! И скоро ль жизнь прервется?
Белиза
Не скоро...
Дон П а э с
Ну, прощай!
И, осушив флакон
17
до

До дна, на край стола его отставил он
И навзничь вдруг упал, в сои тяжкий погруженный.
Так падает солдат, в грудь пулею сраженный.
Белиза обняла его: «Ты должен, спать,
А завтра ты придешь сюда же умирать!».
IV
Как хороша она под бледною луною
С упавшею на грудь, рассыпанной косою!
В ночи своих волос она сейчас совсем
Как воин-девушка, надвинувшая шлем.
Скользит к ногам вуаль и обнажает плечи.
Как хороша она! Как ожиданье встречи,
Сулящей радости, мешает ей вздохнуть,
И как иод ниткой бус, волнуясь, дышит грудь!
Она — вся слух. Уже, рождая рой видений,
Ночь обвила змеей ряды немых строений,
Мул звякнул бубенцом, по окнам вдоль реки
Мадрид уж фонарей качает огоньки,
И кажется, что вся испанская столица
Вот-вот в жилище фей волшебно превратится,
Л в камне вырезном порталов и аркад
Блуждающих огней внезапно вспыхнет ряд.
Прильнув к стеклу окна, глядясь в ночные
тени,
Сеньора долго ждет в ревнивом нетерпенье
И каждый раз дрожит, когда среди колонн
По плитам чей-то шаг далеко повторен.
Как- грудь полна тоски у женщины влюбленной!
В душе ее, одной мечтою поглощенной,
Встают желания и тают чередой,
Неуловимые, как бег волны морской.
С надеждою теперь слилось восиомишшьс,
Ей мукой кажется блаженства ожиданье,
Л взгляд теряется в той пропасти без дна,
Куда лишь Дант сходил в былые времена.
Но тише! Где-то там откликнулись ступени,
Мелькает огонек, кружась, ложатся тени.
Вот смолкнули шаги. И огонек погас.
У входа кто-то здесь уже стоит сейчас.
«Ипеса, отвори! Средь сумрака ночного
Не видишь разве ты у входа потайного
Мужчину стройного с кинжалом под полой?
Дон Паэс! Это он! Привет, любимый мой!»
18

Дон П а э с
Привет! Храни вас бог под ясным небосводом!
Ж у а н н а
Иль вы устали, друг, иль стала я уродом,
Но не пришли меня сегодня вы обнять.
Дон П а э с
Я за обедом пил, и мне хотелось спать.
Ж у а и н а
Что с нами? Почему вы дверь замкнуть спешите;?
Иль выпустить меня отсюда не хотите?
Дон П а э с
Войти сюда легко, а выйти — не пустяк.
Ж у а п н а
Как вы сейчас бледны! Зачем смеяться так?
Дон Паэс
Я шел сюда, и мысль одна меня томила:
На душу женщины, что другу измелила,
Идет гтакой металл, в котором правды пет
И для фальшивых лишь назначенный монет.
Ж у а и н а
Сегодня сои дурной вам снился, без сомненья...
Дон Паэс
Да, очень странный сои. Я вывел заключенье,
Что женщине такой, обманывавшей пас,
Нетрудно и самой попасться в сеть подчас.
Ж у а н п а
Вы забываетесь, и слушать вас мне странно.
Д о и П а э с
Любить, и сразу двух — вот смертный грех, Жуанна!
Ж у а и п а
Опомнитесь! Ведь вы сейчас в дому моем!
Дон Паэс
Я это сознаю — готов поклясться в том,
Графиня...
19

Ж у а н н а
Коже мой! Какой тоской томимым,
Рассудок гаснет твой? Мой ангел, мой любимый,
Кедь это я, твоя Жуапиа! Не узнал?
Еще вчера мое ты имя повторял.
Л клятвы наши, друг, в порыве душ влюбленных!
Л ночи, ночи тс в тиши часов бессонных,
И слезы, и восторг, и пыл блаженств былых!
С) горе, горе мне! Не помнит он о них...
К отчаянье она, переживая муку,
Схватила милого безжизненную руку,
II он, весь побледнев, не отступить не мог,
Как бы мучительный почувствовав ожог.
«Жуапиа, —прошептал, — ты этого хотела!»
И в страстной немоте, сливая с телом тело,
1> лобзаньях без конца, порывистых, живых,
Рыдания любви терзали сердце их.
О, как, погружены душой в восторги эти,
Они забыли мир, и жизнь, и все на свете!
Так кормчий, слыша воли и бури голоса,
О береге забыв, глядит лишь в небеса.
Но... почему, зачем над этим ложем страсти
Клеек молнии и крик, что душу рвет на части?
Кот снова тишина. Что было в этот миг?
Откуда молния? Что означает крик?
Кто может это знать! Средь туч, из тьмы глубокой
Пробился диск луны, печальной, одинокой.
Ни факела во тьме, ни тех, кто б мог помочь...
Свидетельницей тайн была немая ночь.
Кто* разгадает их? Я знаю, мрак могильный
Конец для всех надежд, забвенья мир всесильный,
Где для влюбленных есть лишь вечности года
И где уснувшие не встанут никогда.
JS29

КАШТАНЫ ИЗ ОГНЯ
Пролог
Сударыни мои и господа, пред вами
Комедия такой умеренной длины,
Что заглушать зевки ленивыми хлопками
Из вежливости вы не будете должны.
Мольера в пьесе я затмил, скажу по чести:
Ее прочли мой грум с привратницею вместе
И были целиком удовлетворены.
Даст бог, сюжет и вас заинтригует живо:
Двум знатным щеголям случилось полюбить
Одну красавицу. Быть может, некрасива
Актриса, но се придется извинить.
Сперва соперники, как истые бретеры,
За шпаги схватятся... Спокойствие, сеньоры:
На сцене «умерщвлять» не значит «умертвить».
И если вы узнать по-прежнему хотите,
Как кончили дуэль два дерзких сорванца,
Печеных яблок в пас и в рампу не мечите,
Позвольте доиграть нам пьесу до конца
И, прежде чем свистеть, дождитесь эпилога...
Пусть ваши милости не смотрят слитком строю
На этот первый шаг писателя-юнца,
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
А н п и б а л Д е з и д с р и о, аббат.
Рафаэль Г а р у ч и.
II а льфори о, трактирщик.
Матросы.
21

Лакеи.
М у з ы к а и ;г ы.
Носи л ыц и к и и т. д.
К а м а р г о, танцовщица.
«Петиция, со камеристка.
Р о з а.
Ц и д а л и з а.
Любовь — единственная вещь в
мире, которой нельзя купить. Только
я сам властен отдать кому захочу
или навек сокрыть от людей ото со-
кровище, подобно тому купцу, кото-
рый, презрев все золото Риальто и
домогательство королей, бросил свою
жемчужину в море, чтобы не про-
дать ее дешевле, чем она стоила.
Шиллер
СЦЕНА 1
БЕРЕГ МОРЯ. БУРЯ.
П е р в ы й м а т р о с
Хозяин, выручай! На помощь! Тонет! Тонет!
П а л ь ф о р и о (в окне)
В чем дело? Кто?
II е р в ы й матрос
Волной на скалы яхту гонит.
Пальфорио
Господь, кого на ней я вижу? Ыеужоль
Попал в беду сеньор Гаручи Рафаэль?
(Выбегает из дома, крича.)
На помощь!
Пор в ы й матрос
Не один, а трое гибнут в море.
II а л ь ф о р и о
Их трое? Иисус! Сеньор Гаручи! Горе!
Кще не видел мир вельмож щедрей его!
Возьмем за четверых, спася хоть одного.
Уходят.
Матросы возвращаются, .нося Рафаэля; в руках у него
сломанная гитара.
22

Рафаэль
Уф... Может быть, одну иль двух девиц нашли вы
У скал в заливе?
Второй матрос
Да, сеньор.
Р а ф а э л ь
Они красивы.
Обязан буду я тому, кто их спасет.
Уф...
(Теряет сознание.)
Второй м а т ip о с
Он похолодел... Дрожит... Сейчас умрет..*
Таши его сюда.
Вносят Рафаэля в один из домов.
Трет ий м а трос
Эй, Жан, чья это вилла?
Жан
Камарго, чтоб меня на месте разразило!
Третий матрос
Как? Балерины?
Ж а и
Да. Она еще всегда
Играет во «Дворце Амура».
Паль ф о ip и о (возвращается)
Господа,
Надеюсь, вы его снасти из волн успели?
Т р е т и и м а т р о с
Да, сударь.
П а л ь ф о р и о
И снесли сеньора Рафаэля
Ко мне в гостиницу?
Третий матрос
Да пет — в соседний дом. ]
23

Лакей (выходит из дома)
Сеньор Гаручи вас просил пропить втроем
Вот этот кошелек без проволочки лишней.
Матросы
Да здравствует сеньор!
Пальфорио
Храни его всевышний.
Ответь, любезнейший, что с ним? В сознанье ль он?
Лакей
Благодарю, мой друг. Он цел, но утомлен,
II госпожа моя сказать распорядилась,
Чтоб не тревожили вы болтовней их милость.
СЦЕНА II
У КАМАРГО.
Рафаэль полулежит в кресле. К а м а р г о сидит.
К а м а р г о
Сознайтесь, Рафаэль, что в вас любовь мертва.
Рафаэль
С чего вы взяли? Вздор! Сейчас я жив едва,
Просолен, словно сельдь... Ухаживать при этом
Не в состоянье я... Когда мы прошлым летом
Гостили в Риме...
Камарго
Вам скучна любовь моя,
Сознайтесь, Рафаэль?
Рафаэль
Как! Разве в силах я
Забыть о том, что мпе дарили вы блаженство!
Камарго
Увы! Италия — в одном несовершенство:
Наш зной любую страсть сжигает без следа.
Кто с вами рядом был на яхте?
Рафаэль
Рядом?
24

К а м а р г о
Да.
Р а ф а э л ь
Наверно, Роза.
К а м а р г о
Нет.
Рафаэль
Ну, стало быть, Лаура
Иль Цидализа... Ба! Как вы глядите хмуро!
Вы сердитесь?
К а м а р г о
Ничуть. Напрасная боязнь.
Полуостывшая любовь — почти приязнь.
Не так ли?
Рафаэль
Что за мысль? Не знаю. Впрочем, ладно,
Пофилософствуем...
К а м а р г о
Мне даже не досадно
Вас видеть... Кстати, я хотела вас просить
Позволить мне...
Рафаэль
Вам? Что?
К а м а р г о
...в супружество вступить.
Рафаэль
Вступить в супружество? Серьезно?
К а м а р г о
Да.
Рафаэль
Господней
Душой клянусь: я рад. Вступайте хоть сегодня.
К а м а р г о
Вы не огорчены? Не злитесь?
Рафаэль'
Чепуха!
Могу ли я спросить, как имя жениха?
Наверно, Фосколи?
25

К амар г о
Да, Фосколи, конечно.
Рафаэль
Прекрасный юноша! Люблю его сердечно.
Он обожает вас и родовит весьма.
К а м а р г о
Простите ль вы, что я ушла от вас сама?
Рафаэль
Охотно. Вы меня почтили дружбой верной.
Ценю ее. Но — ах! — два года срок чрезмерный.
Что делать! Таковы у нас, людей, сердца:
Все тает в них как звук, но скуке — нет конца.
Что я такое? Я — повеса безрассудный.
Поспеть ногам моим за головою трудно,
Л если им ее случается нагнать,
От скуки новый путь она спешит избрать.
Довольно ревности, останемся друзьями.
Венчайтесь. Если ж вдруг мы пожелаем с вами
Начать сначала, что ж — начнем сначала. Ну-с?
К а м а р г о
Отлично.
Рафаэль
Я святым Иосифом клянусь,
Что сбегать сам готов за свадебной каретой.
Ура, Гимен! Вот мой подарок к свадьбе этой.
(Целует ее.)
Л вот на память вам еще один пустяк.
К а м а р г о
Ваш веер?
Рафаэль
Да. Хорош? Скажите, что не так!
Как полумесяц, он широк и столь же дивно
Округл; как женщина, изменчив непрерывно;
Как крылья мотылька, воздушен; как павлин,
Унизан золотым шитьем; как арлекин,
Осыпан блестками. Пусть он напоминает
О друге, чей портрет собою вам являет.
2G

К а м а р г о
Да, вылитый портрет... Проклятье, горе, стыд!
Как нагло торжество в его речах сквозит!
Глупец! Я у тебя уловкою пустою
Признанье вырвала... Какая низость! Кто я?
Ты рад меня отдать, а сам еще не стер
Моих лобзаний с губ... О, мерзость! О, позор!
Но слишком рано ты возликовал, мой милый:
Добычу у меня никто не вырвет силой.
Знай, что способна я на улицах босой
Часами ждать тебя иль гнаться за тобой.
Гаручи, берегись моей любви, безбрежной
Как море. Я сойду в могилу неизбежно,
Но и тебя в нее успею повалить.
Кто обнимать умел, сумеет задушить.
В быке, который взрыл арену, разъяренный,
Пет даже четверти той силы исступленной,
Какую бог дает рукам в предсмертный час.
Поверь, я докажу тебе на этот раз,
Что после долгих лет — двух лет тоски безумной,
Когда у женщины по прихоти бездумной
Ты отнял гордость, честь и стыд; когда она
Тобой, одним тобой дышать принуждена;
Когда ей в душу страсть впилась, как шпага в тело,
И, вырвав прочь ее, она б не уцелела, —
Как стоптанный башмак бросать ее нельзя!
Рафаэль
Как пламенно блестят ее глаза, грозя!
Вы хорошеете, устраивая сцену!
Кама р г о
Не трогайте меня, иль голову о стену
Я разобью!
Р а ф а э л ь (привлекает ее к себе)
Зачем шуметь по пустякам!
Стена для вас жестка; удобней в кресле вам.
Не плачьте, ангел мой! Поверьте, не пришлось бы
Мне столь нелепых слов сказать без вашей просьбы.
Лишь угождая вам, я дал такой ответ,
По? сам своим речам отнюдь не верил.
К а м а р г о
Пет,
Вы были искренни!
27

Рафаэль
Ничуть. Надел я маску:
Вы басню мне сплели, я рассказал вам сказку.
Так успокойтесь. Вас люблю, как прежде, я.
Сокровище мое! Любимая моя!
К а м а р г о
Пусть, если лжет он, бог с него не взыщет.
Р а ф а э л ь
Злая!
Как может надоесть красавица такая?
(Поворачивает к пей зеркало.)
Смотри, черней, чем ночь, агат твоих очей,
Л тело — молока свежее и белей.
Твой стаи, не будь ему помехой одеянья,
Пройти сквозь перстень паи, ей-богу, в состоянье!
К а м а р г о
Взгляните, есть ли кто за дверью.
Р а ф а э л ь (в сторону)
О, тоска!
(Выходит из комнаты.)
К ам арго
Ист, я обманута, и он исподтишка
Смеется надо мной. Походка, речи, взоры —
Все в нем фальшиво. Ах! С ума сойду я скоро!
Р а ф а э л ь (возвращается)
Повсюду тишина: и в доме и вокруг...
У вас чудесный сад.
К а м а р г о
От вас я жду, мой друг,
Услуги. Знать хочу я вашим клятвам цену.
Р а ф а о л ь
Приказывайте.
К а м а р г о
Я отправлюсь ночью в Вену.
Поедете со мной?
28

Рафаэль
Сегодня? Ну, теперь
Понятно мне, зачем я выходил за дверь.
К а м а р г о
Летиция! Лафлер!
Л е т и ц и я (входит)
Сударыня?
К а м а р г о
Вы спите?
На вечер лошадей мне заказать велите.
Летиция выходит.
Р а ф а э л ь
Клянусь, волненье вам, сударыня, во вред.
К а м арго
Вы едете со мной?
Рафаэль
Сегодня? В Вену? Нет.
Я занят.
К а м а р г о
Рафаэль, расстанемся. Прощайте
И впредь удачнее любовниц выбирайте.
Рафаэль
Любовниц? Выбирать? Пока что ни одной
Я не имел.
К а м а р г о (вне себя)
А кем была я?
Р а ф а э л ь
Ангел мой,
Не раздражайтесь вновь.
К а м а р г о
А эта девка с яхты?
С ней только час назад чуть не погиб в волнах ты.
«>ачем ее с собой ты взял? II не одну?.
По лги! Я нроучу ее хлыстом!
29

Рафаэль
Ну-пу,
Не надо буйствовать, моя Пеитезилея!
Вас видеть ласковой, как раньше, мне милее.
К а м а р г о
Безумной раньше я была, умна — сейчас.
Рафаэль
Лх, боже мой, никак не угодить па вас.
Сидел я с вами... Вы даете приказаиье
Взглянуть, не ждут ли вас. Иду. Везде молчанье.
Вернулся — в Вену вы собрались... Проясни,
Господь, мой скудный ум: как быть?
Кама р го
В былые дни,
Сказав: «Иди», — тебя сюда я посылала!
(Показывает на постель.)
Ложился ты — один. Ты звал меня. Сначала
Я медлила... Меня ты умолял, ты чах...
И приближалась я, и, сжав меня в тисках
Объятий, ты дрожал... Тогда ты был влюбленным.
Ты каждый мой каприз считал себе законом.
Не я, а ты тогда от. страсти изнывал,
Рыдал, бледнел, меня жестокой называл!
Скажи, была ль твоей любовницей тогда я?
Рафаэль (бросается па постель)
Ко мне, жестокая! Я боя ожидаю!
К барьеру! Или вас мой вызов устрашил?
Моя богиня!
К а м арго (в его объятиях)
Ах! Меня ты разлюбил.
СЦЕНА III
ПЕРЕД ДОМОМ КЛМЛРГО.;
Лббат Лнпибал Дозидорио выходит из носилок;
м у з ы к а н т ы, носи л ьщик и.
Аббат
Эй, вы, не здесь ли дом Камарго? *
30

Ы о с и л ь щ и к
С вами рядом,
Сеньор. Вот этот храм с часами над фасадом —
Святой Виицент. А дом ее — чуть-чуть левей.
Вон здесь.
Аббат
Благодарю, бездельник. На, пропей.
Лх, черт! Как ночь тиха! Вот это кстати. Ясно,
Что мой любовный ныл не пропадет напрасно.
Сейчас взойдет луна, рассеивая тьму;
Я первым натиском легко свое возьму.
Еще б! Любой польстит, что у ее порога
От скуки позевать согласен я немного:
Таких людей, как я, не заставляют ждать.
Эй, плуты, что вы там надумали играть?
Потише, фаготист! С ума сошел ты, что ли?
У дамы тонкий слух. Любви нужны бемоли.
Я спрячусь вон под тем завешенным окном,
Где спальня у нее, как мне сказали днем.
Я не ошибся?
Второй и осильщи к
Пет, сеньор.
Аббат
Спешить не надо,
Кому я говорю? Огонь и муки ада!
Как стражду я! Еще б! Наследство порастряс
Уже изрядно я на ужины для вас,
На серенады вам, души моей царицы.
Музыкант ы
Сеньор, анданте!
Музыка.
Аббат
Нет, банально. Не годится.
Пропойте попросту «Мою Климену» мне.
Музыка и т ы
Сеньор, аллегро!
Музыка.
Аббат
.Черт, нет ни души в окне.
31

Музыка продолжается.
Как? Снова никого? Злодейка неучтива...
Весь дом безмолвствует... Эй, ты, гитару, живо!
(Берет гитару.)
Фи! Мерзкий звук!
(Берет другую гитару.)
Я сам спою... Ведь этот сброд,
Как будто сговорясь, немилосердно врет.
(Начинает петь.)
За столько мук, что я сносил...
Ми, ля...
За столько мук, что я сносил...
Ми, ми... Пойдет!..
За столько мук, что я сносил
От вас, жестокая Климена,
Смягчитесь сердцем непременно
И мой вознаградите пыл.
За столько мук!
...Ничто не шелохнется!
Неужто под окном прождать всю ночь придется?
Посмотрим, черт возьми!
(Поет.)
За столько мук, любовь моя...
Рафаэль (выходит из дома
и останавливается на пороге)
А, господин аббат!
Вы, Дсзидсрио, явились невпопад.
Аббат
Вот как? Не потому ль, что гонят вас оттуда
Из-за меня?
Р а ф а г) л ь
Отнюдь. Но я мешать не буду
11 место уступлю. Оно нагрето мной.
Biii не озябнете.
Аббат
Напомню, сударь мой,
т!то уши режет нам сильней словцо иное,
Чем часовая речь.
32

Рафаэль
Тогда, клянусь душою,
Они у вас куда выносливей моих,
Раз ваше пение не раздражает их.
Аббат
Обрежу ваши я. Урок вам, сударь, нужен.
Рафаэль
Потише, милый друг! Я съем сначала ужин.
Ложиться не поев и драться без причин
Я не привык.
Аббат
Хоть вы, я вижу, дворянин,
Но, шляясь по ночам, свой гардероб проели.
(Прикасается к нему.)
Сюртук ваш мокр и стар! Да кто вы, в самом деле?
Рафаэль
Меня зовут сеньор Кутила-и-Буяи,
Я — Блокхед иль Умри-аббат для англичан,
А мой родной отец, скажу на всякий случай,
Спит с матерью моей, сеньорою Гаручи.
Аббат
Боюсь, что завтра с ним в постели будет спать
Свое дитя уже утратившая мать.
Ваш адрес?
Рафаэль
Малый Парк. Я там стою обычно
В гостинице «Дельфин».
Аббат
Оружье?
Рафаэль
Безразлично.
Свинец иль сталь.
Аббат
А час?
Рафаэль
Я в полдень буду там.
Аббат раскланивается и садится в носилки.
33

Лббатик-то — пс трус. Он мил, хотя упрям.
Я приглашу его отужинать, ей-богу.
Эй, сударь, что вы так торопитесь в дорогу?
Аббат
В чем дело, сударь мой?
Рафаэль
Вся шайка ваших слуг
Бежит, как будто черт за ней погнался вдруг.
Помедлите... Вот вам задачка небольшая
Из алгебры... Верна ль пословица такая,
К которой я питал почтение всегда:
Что груша для вина — то для любви еда.
К тому ж, когда дуэль затеют два вельможи,
Знакомства не сведя, — они со шлюхой схожи,
Которая, в фиакр дождливым днем садясь,
Атласным башмачком стуиить боится в грязь.
Идемте ужинать. Пирушку мы устроим
И познакомимся поближе перед боем.
.Что скажешь ты, аббат?
Аббат
Маркиз, иду с тобой!
(Выходит из носилок.)
Рафаэль
Ну, музыканты есть. А ужин — под рукой.
Открой, Иальфорио...
(Стучится.)
Но эту дверь входную
Труднее одолеть, чем девушку иную!
Иальфорио, открой! Мужлан, скотина, дрянь!
Да как ты смел, палач, заснуть в такую рань?
(Бросает камнем в окно.)
П а л ь ф о р и о (в окне)
Чему обязан я любезности сеньора?
Рафаэль
Корми нас ужином, не то из окон скоро
В гостинице твоей все стекла полетят.
Поторопись, бурдюк! Да будь я так пузат,
Я сиял бы вывеску с дверей твоей берлоги
34

И сам взамен ее улегся, б па пороге,
Бочонком иритворясь, чтоб зазывать гостей.
Пальфорио
Прошу меня простить, сеньор.
Рафаэль
Беги, живей!
Пинками подними с постели слуг сонливых,
Тащи сюда вино, служанок шли смазливых,
Сажай на вертел всех: телят, свиней, котов,
Гусей, цыплят, собак, жену и поваров.
Аббат, иди за мной! Мы завтра в полдень бьемся,
Ну, а пока давай за четверых напьемся.
СЦЕНА IV
УБОРНАЯ К AM АРГО' В ТЕАТРЕ.
Летицпя обувает К а м арго.
К а м а р г о
Так, хорошо... Ступай. Одна я посижу.
Придешь напомнить мне, когда я выхожу.
О, сердце! Женщины удел неотвратимый —
Навеки часть души отдать душе любимой.
Вот почему всегда стремится к ней она
И мыслью потерять ее устрашена.
Мужская же душа — сродни волнам прилива,
Который набежит и схлынет торопливо.
Мужчина, взяв свое, охладевает вновь,
А в женщине растет со временем любовь.
Она, как конь, чью грудь копье врага пронзает,
Сдержать не может бег, и сталь ее терзает
И, в сердце ей входя, уносит жизнь ее.
Л он, едва в него вопьется острие
И к сердцу путь начнет прокладывать из рапы,
И боль пронижет плоть, и хлынет ток багряный, —
Он от любви бежит, смятением объят.
Лх! Пусть мой взор вольет в кого-нибудь тот яд,
Которым день и ночь душа моя палима,
II к стонам буду я глуха неумолимо,
Как к визгу пса бедняк, который день-деньской
Напрасно простоял с протянутой рукой.
Красива ль я еще? Я не спала три ночи,
Но губы и лицо свежи, сверкают очи.
Все та /к Камарго я! Да и никто б не мог
35

Под гримом разглядеть моих поблекших щек.
И хороша еще! Пет, не лицо, не тело
Мое — твоя любовь, изменник, постарела.
.Роль Феба разыграть решив, хромой урод
Скорее за пего у зрителей сойдет,
Чем подлинную страсть и пыл ее правдивый
Я перепутаю с остывшей и фальшивой.
Сегодня, Рафаэль, ты сердце мне открыл,
Ты в ложь его облек и этим обнажил.
Ах, не любовь тебе нужна, а развлеченье —
Романа светского безвредное волненье.
Оно — волна, во сне качающая нас,
Тень дыма, по земле скользящая подчас.
По чуть сгустится тень и привиденьем станет,
Чуть иод ногой у пас вал оживет и прянет,
Отступит ложный друг, испытывая дрожь,
11 в саване тоски угрюмо ты уснешь.
Едва пресытившись минутным упоеньем,
Мужчина гонится за новым наслажденьем,
А в женщине любовь ио-ирежпему живет.
О чем он помнит день — ей не забыть за год!
Л е т и ц и я (входит)
Сударыня, нора. Ваш выход. Третья сцена.
К а м а р г о
Пс Моиантей ли в ней играет роль Сильвсиа?
Л е т и ц и я
Да. А его жена — императрицы роль.
Кама |р г о (дает ей письмо)
В гостиницу «Дельфин» послать его изволь.
СЦЕНА V
БОГАТО ОБСТАВЛЕННАЯ ЗАЛА Б ГОСТИНИЦЕ.
Рафаэль и аббат Апнибал сидят за столом; музыканты.
Рафаэль
Вот так в год тысяча семьсот шестидесятый,
Со дня, когда рожден спасительнаш распятый,
Случайно встречена, взята, покорена
Была Камарго мной..
36

Аббат
История грустна!
Рафаэль
Грустна? Нет. Во хмелю вы, видно, грустны. Странно!
Мы, итальянцы, в грусть впадаем редко спьяна.
К тому же запахом нужды и чердака
Несет от слов таких, как «грусть», «печаль», «тоска».
] lopoio из-за них идет глупец топиться,
Л я их сам топлю — в вине.
(Пьет.)
Аббат
Сумев добиться
Камарго, счастливы ль вы были?
Рафаэль
О, весьма!
Признаюсь, я в нее влюбился без ума:
Удар о серебро гнет шпагу лучшей стали.
За первый месяц с ней мы неразлучны стали,
Как нежные друзья. Я приходил чуть свет
Иль вечером, когда окончится балет.
О, предавались мы безумству всей душою!
Прелестница была так хороша собою,
Что через месяц я за благо счел бежать.
Всю хитрость в ход пустив, ей удалось опять
Увидеться со мной... Рыданья, брань, упреки
И все, что следует... Я — низкий, я — жестокий..*
Тогда я с ней порвал... И, новых встреч боясь,
Мы стали забывать уже про нашу связь.
Однажды вечером все началось сначала,
Я сам не знаю — как... Покоем ночь дышала,
Был воздух Рима чист и светел лик лупы...
Передо мной лесок вдоль каменной стены,
Зеленая тропа — она мне так знакома! —
И я пошел по ней будить хозяйку дома.
Аббат
И с ней вы вновь сошлись?
Рафаэль (разбивает свой бокал)
Быстрей, чем я разбил
Бокал... Но вслед за тем ее я разлюбил
Опять и навсегда.,. Мой друг, поймите вы хоть:
37

Я посвятил себя божку, чъе имя — Прихоть,
II у него в руках вертеться принужден,
Как будто я паяц, а нитку держит он,
Моей судьбы, копя и кошелька властитель.
Ревнивец, ротозей, вздыхатель, соблазнитель,
Я на охоту мчусь с зарей в воскресный день,
Л в будни за полдень с постели встать мне лень-,
И так — во всем... Как дым, скольжу я по дороге
IT разбиваю в кровь о каждый камень ноги.
Я год назад с ума сходил по псам борзым
И женщинам... Теперь я равнодушен к ним.
Красоток покорять я потерял охоту!
Так обожаем был я первою по счету,
Так много бедная дарила мне утех,
Что навсегда меня избаловал успех.
Иу, а Камарго я, раз вам она нужнее,
Охотно уступлю. Повешусь я скорее,
Чем обовьет ее опять моя рука.
Аббат
Как грустпо!
Рафаэль
Все еще?
(Музыкантам.)
Эй вы, жрецы смычка,
Мой друг аббат грустит. Умолкли вы папраспо.
Музыка.
Мотивы дивные!
(Ходит по зале, разговаривая сам с собой.)
Оркестр тихо играет.
Поэзия прекрасна,
По только музыка — наперсница души.
Ах, черт, как эти два мотива хороши!
Язык без горла — нем. Того же Дайте мненья:
У ангелов его в устах не речь, а пенье.
Уверовать в творца мне музыка дала.
Смелей, отчетливей, кресчендо...
Ну, дела!
Лббатик-то уснул и угодил под столик.
Я нрав: он во хмелю чертовский меланхолик.
Пусть безмятежный сон, целитель наших ран,
К го баюкает... Заснуть, когда ты пьян, —
Что, кроме ужина, быть может в жизни слаще?
38

Пальфорио (входит)
Письмо, сеньор.
Рафаэль (прочитав письмо)
Пусть в ад ее лукавый стащит!
Ответь, что не могу, что занят я... Постой!
А если.., он... ну, да... Ход верный и простой!
Ответь, что я явлюсь.
Пальфорио выходит.
Аббат, в себя придите.
Как рьяно он храпит!
Аббат
Сударыня, простите;
Я, кажется, вздремнул.
Р а ф а э л ь
Скажите, вы не прочь
Камарго овладеть?
Аббат ( вскакивает )t
Еще бы! В эту ночь?
Рафаэль
Да, в эту. Ждет она со мной в двенадцать встречи.
Сейчас одиннадцать. Мой плащ себе на плечи
Накиньте.
Аббат расстегивает плащ.
Мне же свой отдайте.
Аббат снимает плащ.
А потом
Идите смело к ней и постучитесь в дом,
Два раза кашлянув.
Аббат
Кха-кха!
Рафаэль
Вот так, по тише.
Осанкой схожи мы, хоть я чуть-чуть повыше.
Переоденемся.
Меняются одеждой.
Ого! Пари держу,
^то я сойду в таком камзоле за ханжу.
ЗУ

Аббат Гаручи, друг маркиза Аипибала.
(Отвешивает поклон.)
Расчет неплох! Итак, откроют вам сначала
И к пей затем введут. Тут первый свой порыв
Сдержите и, ее в объятья заключив,
Немедленно свечу свалить не позабудьте.
Альков, как входите, — направо. Немы будьте,
Она же ни о чем не спросит.
Аббат
Я пошел.
До гроба друга ты во мне, маркиз, обрел.
Клянусь моей душой, любовницу любую,
Лишь пожелай, тебе сейчас же уступлю я.
(Выходит.)
Рафаэль (кричит ему вдогонку
через окно)
Аббат, чтоб на меня совсем похожим стать,
Служанку вы должны, войдя, поцеловать...
Эй, вы, мошенники, лентяи, блюдолизы,
Скажите, чтоб сюда явилась Цидализа!
СЦЕНА VI
У КАМЛРГО,
К а м а р г о (входит)
Разуй меня... Письмо вручила ты?
Л е т и ц и я
О, да,
Сударыня.
К а м а р г о
А он?
Л е т и ц и я
Сказал: придет сюда.
К а м а р г о
Он был один?
Л е т и ц и я
Нет, с ним сидел аббат.
40 '

К а м а р г о
Как имя?
Л е т и ц и я
Но зпаю... Маленький, с глазами голубыми.
К а м а р г о
Лстиция!
Л е т и ц и я
Я здесь, сударыня моя.
К а м а р г о
Не правда ли, бледней за месяц стала я?
Признайтесь, я страшна? Причесана я скверно.
Мне душно. Мой корсет стянули вы чрезмерно.
Петиция
Сударыня сейчас свежей, чем до сих пор. .
Камарго
Вы полагаете? Не опускайте штор..*
Иди ко мне и сядь поближе. Ты согласна,
Что женщина, влюбясь, становится несчастна?
Л е т и ц и я
Несчастна? При таком богатстве!
Аббат (на улице)
Кха!
К а м а р г о
Постои!
Ты слышишь: кашляет... Но шаг совсем другой.
Лети ци я
Нет, это он. Пойду, открою непременно.
К а м арго
Обрызгайте меня духами.
Кама pro па мгновение остается одна. Молчание. Летпцня вводит аббата,
одетого в плащ Гаручи, и сейчас нее выходит. Аббат па ходу
задевает краем плаща за лампу и опрокидывает ее.
Лббат (бросается Камарго па шею)
Ах!
Камарго встает и идет к алькову. Лббат в темноте следует за пего.
Оп\ поворачивается и протягивает ему руку, за которую он хватается.
41

К а м а р г о
Измена!
На помощь! Здесь чужой!
Оба па мгновение замирают.
Аббат
Сударыня, я вам...
К а м а р г о
Кто этот человек? Спасите!
Аббат
Л, к чертям!
(Зажимает ей рот платком.)
Вы у меня в руках. Послушайте, красотка:
Кричите или нет, но покориться кротко
Придется вам теперь.
К а м арго (задыхается)
Уф!
Аббат
Милая моя,
Ты хочешь, чтоб с тобой всерьез сцепился я?
Изволь, но знай, что ты стараешься впустую:
За то, чего не брал, прибавки не плачу я...
Сударыня, ведь так и голову разбить
Недолго... Боже мой... Поверьте, оскорбить
Своим поступком вас...
К а м a ip г о (срывает пряжку с пояса
и бьет ею аббата по льщу)
Ты мерзок беспредельно,
Злодей!.. На помощь!
Аббат
Шум устраивать бесцельно:
Наш голос услыхав, поднимет челядь крик,
Придет дозор, и чернь начнет чесать язык.
Уж полночь. Мы одни. А в этот час ни шагу
Не делает никто, не взяв с собою шнагу.
Моя — всегда при мне, и не лишусь я сна,
Пусть даже пару слуг распотрошит она.
А раз я их убью, возникнет подозрепье,
Что и другое я содеял преступленье.
42

К а м а р г о
Но кто ты? Чьи слова мне душу леденят?
Аббат
Не знаю, право, сам. Я звался час назад
Гаручи, а теперь...
К а м арго (тащит его к окну,
освещенному луной)
Сюда. Поближе к свету.
Во имя дьявола ответь, где метку эту
Ты взял?
Аббат
Сударыня, простите, но от вас
Я без ума. Где был — не вспомнить мне сейчас.
Молю вас не казнить меня предноложепьем,
Что сердцем склонен я к подобным ухищреньям.
Я больше не владел собой. Свидетель бог,
Что вам понравиться старался я, как мог.
К а м а р г о
Согласна я-, что ты и вправду помешался.
Но вензель на плаще — как он тебе достался?
Аббат
От Рафаэля.
К а м арго
Что? Так ты его убил?
Аббат
Я? Нет. Он пил вино, когда я уходил.
Кама -р г о
Не время нам шутить!
Аббат
Но разве невозможно
Предположить, что он уловкой этой ложной
Умышленно мне дал надежду, случай, власть
Заставить вас теперь в мои обтзятья пасть?
Кто мог бы уступить мне это одеянье?
Назвать мне адрес ваш? И точный час свиданья?
К а м а р г о
Ах, Рафаэль! В тот день, когда на мертвеца
Я стану походить бескровностью лица,
43

Когда оденется седыми волосами
Больная голова, когда зрачки слезами
Мне выжгут ревность, гнев, обида и боязнь,
Ты боль мою поймешь и остановишь казнь.
Аббат
Но я...
К а м а р г о
Кого себе в преемники он прочит?
Какою грязью мне лицо забрызгать хочет?
«)й, ты, иди сюда. Взглянуть в глаза мне дай.
Скажи: ты только шут иль также негодяй?.
Аббат
Сударыня!
К а м а р г о
Тебя видала я.
Аббат
В палаццо
У графа Фосколи.
К а м а р г о
Да. За тебя, паяца,
Испытываю я такой жестокий стыд,
Что, кажется, меня от жалости стошнит.
Признайся, чем ты пьян? Что па такую мерзость
Тебя могло толкнуть: хмельной угар иль дерзость?
Ступай. Я не тебя, а друга твоего
Вишо. Он ----- музыкант, ты ж — инструмент его.
Нет, слушай. Мой совет вам может пригодиться.
Вернись к нему в трактир удачей похвалиться,
Чтоб он, когда своих приятелей опять
Захочет девками, из оперы ссужать...
Аббат
Из оперы?.. Ах, черт! Так пет для вас сюрприза
В том, что звана к нему на ужин Цидализа?
К а м арго
Как? Цидализа?
Аббат
Да. Вы встаньте у окна,
И будет музыка, ручаюсь, вам слышна.
Оба приникают к окну. Слышно, как в отдалении медленно играет музыка.
44

К а м а р г о
Увы! Он прав!
Аббат
Какой небесной красотою
Для той, что пи свежа, пи хороша собою,
Гаручи пренебрег! Подумайте о том,
Сударыня, что к вам кипит презренье в нем,
Что вы оскорблены, что вас люблю я страстно,
Что...
К а м а р г о
Цидализа!
Аббат
Ах, ужели я напрасно
Вам принести готов и жизнь и сердце в дань?
Ужели вы ко мне не снизойдете?
К а м а р г о
Встань.
Тверда ль твоя рука?
Аббат
Ай!
К а м а р г о
Шпагу вынь живее.
Аббат
Сударыня, себя поранили вы ею.
К а м а р г о
Ты побледнел, аббат? Ты отступаешь вновь?
Аббат
Ничуть. Но, — сто чертей! — нужна вам, видно, кровь!
К а м а р г о
Да, крови жажду я еще сильней, чем ворон,
Когда па мертвецов, кружась, бросает взор он.
Аббат, беги скорей, Гаручи заколи,
А труп тащи сюда и вываляй в пыли.
Вынь сердце, искромсай и принеси в салфетке,
Чтоб зверя, наконец, я увидала в клетке.
Тогда пусть гром в меня ударит, коль не дам
По поцелую я тебе за каждый шрам.
»
7i3 Мюссе, т. I 45

Ты вздрогнул, римлянин? Ошибся ты, считая,
Что свел тебя со мной благой посланец рая!
Боишься крови ты? Но разве ты видал,
Чтоб без ножа добыл свой пурпур кардинал?
Не думаешь ли ты, что я носить готова
Две страсти в сердце? Нет, ты впал в ошибку снова.
Оно мало, и страсть, пришедшая второй,
Не уместится в нем, не поглотив другой.
Аббат
Сударыня, но я... ведь это, без сомненья,
Убийство!.. Л закон?
К а м а р г о
Услышь мои моленья!
Не встану я с колен, пока...
Аббат
Но с ним дерусь
Я завтра... Ист, нельзя. Сегодня — не берусь.
До завтра надо ждать.
К а м а р г о
А вдруг падешь в бою ты?
Л вдруг мне не дожить до сладостной минуты?
До завтра ждать! А вдруг от горя я с ума
Сойду? А вдруг с зарей закроет солнце тьма?
Ведь нисходила ж встарь такая ночь на землю.
До завтра ждать! Дрожа и стуку сердца внемля,
С тоской отсчитывать на пальцах каждый миг,
Как вычисляет срок уплаты ростовщик,
Затем вложить свой гнев и порох вперемежку
В твой пистолет, сыграть с судьбой в орла и решку
И, может быть, узнать, что твой противник цел!
Нет! Завтра — властен бог, сегодня — наш удел!
Аббат
Подумайте о том...
К а м а р г о
Тебя я обожаю.
Мой Аннибал, ко мне!
(Бросается ему па шею.)
Аббат
О, демоны!!!
4С>

К а м а р г о
Взываю
Я о защите к вам. Уж недалек рассвет.
Не откажите мне... На, вот тебе стилет.
Смелей. Все тихо. Нет на улицах народа.
Аббат
Убью, и вы моя?
К а м арго
Сегодня ж.
Аббат
До восхода.
Ах! Не могу идти... Мне худо... Упаду...
Я вижу...
К а м а р г о
Аннибал, готова я и жду.
СЦЕНА VII
В ГОСТИНИЦЕ,
Рафаэль, Роза и Ц и да л из а сидят за столом.
Рафаэль (поет)
Скарамуш, зачем так жадно
Наполняешь ты стакан?
Если снова будешь пьян,
Я скажу, что ты изрядный
Болван.
Не знаю, право, я, в какой пустой бочонок,
Бутылку или ковш забрался тот бесенок,
Который напоит меня и свалит с ног, —
Но отыскать его я до сих пор не смог.
Цидализа
Принц, пьем!
Рафаэль
Богиня, пьем! Любовь, тебя я славлю!
Любовницу ж свою ко всехМ чертям отправлю!
Жизнь — это долгий спуск по трудному пути.
Так постараемся ее быстрей пройти.
7*3* 47

Цидализй
Ты спои — станцую я.
Рафаэль
Идет!.. Не ножки — чудо!
(Садится к йогам Розы и пробует гитару.)
Я — Гамлет у колен Офелии... Но буду
Я, королева, к вам нежней во много раз:
Он вам, безумец, мстил,- я — без ума от вас.
(Поет.)
Если бы в пещерах Книда,
От бессмертия седой,
Зевс, которому Киприда
Шею обвила рукой,
Мне сказал, что он со мною
Пом сих стоя судьбою,
Что я буду вечно жить,
Я б ответил: «Боги, верьте,
Откажусь я от бессмертья,
Лишь бы с Лидией побыть».
Как дерзостно корсаж вздымают груди эти!
Плясунья милая, пройдитесь в менуэте.
(К Розе.)
Налейте мне вина и бросьте нежный взгляд.
Рассудок начал я терять, и очень рад!
Цидализа
Мне танцевать одной прикажешь ради смеха?
Рафаэль
Нет, королева.
(Поднимается.)
Мне лишь этот стол помеха.
(Опрокидывает его ударом ноги.)
Пальфорио (входит)
Сеньор, униженно прошу меня простить,
Но беспокойство вам я должен причинить.
Вы расшумелись так, что соскочить с постели
Соседи в ужасе, наверное, успели.
Не можете ли вы кричать потише?
48

Р а ф а э л ь
Трус!
Кричать, пока хочу, я буду, толстопуз'
Dj ей! Ого!
11 а л ь ф о р и о
Сеньор, примите во вниманье
Столь поздний час...
Р а ф а э л ь
Свиньи, уйди, храпя молчанье.
Ты видишь: я — аббат... Разиньте только рот,
11 я вас отлучу от церкви... Прочь, урод!
(Танцует, распевая.)
Аббат, куда спешите вы?
Л.\, не сносить вам головы!
П а л ь ф о р п о
Молю вас перестать, сеньор, кричать бесчинно,
Иль на ноги дозор я подниму.
Р а ф a D л ь
Скотина,
Вон! Иль тебя пинком я с йог свалю, как стол.
11 а л ь ф о р 11 о
О и-ой! Умру! Ко мне!
Р а ф а э л ь
Раз я сюда пришел,
То, значит, так хочу и, что бы ни случилось,
lie выйду.
II а л ь ф о р и о
Нет, здесь я хозяин, ваша милость,
11 выйти вы должны. Эй, караул!
Р а ф а з л ь (швыряет ему
е голову бутылку)
На!
И а л ь ф о р и о
Ли!
(Падает.)
Ц и д а л и з а
Его убили вы!
4 Мюссе, т. I 49

Рафаэль
Нет.
Ц и д а л н з а
Да.
Рафаэль
Нет.
Роза
Да.
Рафаэль (трясет Палъфорио)
Вставай,
Пальфорио, кабан! Тебе ли не известно,
Где ждут мошенников ио смерти? Интересно,
Зачем в твой лысый лоб Плутон иль Асмодей
С такой поспешностью вонзили сталь когтей?
Ей-богу, ои готов. Допета песня плута.
Прощай, пузан. Нельзя нам медлить ни минуты,
По то к полиции мы в лапы попадем.
Как расставаться жаль! Прелестница, идем.
Я думал, крепче ои. Ведь в тело все прочнее,
К*а.к в ножны ржавый нож, врастает дух, старел.
Ц и д а л и з а
Тс с! Слышишь!
Г о л о с а.
Караул!
Р а ф а э л ь
Н-да! Бог мепя прости,
По могут стражников злодеи привести.
Мой ангел, ждать их нам не стоит. Потайною
Калиткой, а затем проулком мы с тобою
Пройдем в мой особняк.
Г о л о с а.
Сюда!
Ц и д а л и з а
Идут! Творец!
50

Рафаэль
Быстрее маску ей, мантилью и чепец...
Нет, ей уж не поспеть. Красотки, до свиданья!
Ц и д а л и з а
До скорой встречи, принц.
Сержа и т (входит со стражей)
Шить всех. Начнем дозпапьс,
Ц и д а л и з а
Мой принц, бегите!
С е р ж ант
Стой! Хватайте!
Р а ф а э л ь
Не беда,
Что дождик моросит'... Спасайся кто куда.
(Выпрыгивает в окно.*)
С т р а ж и и к
Не удалось, сержант. Нас обогнав немножко,
Смельчак одним прыжком удрал через окошко.
С е р ж а п т
Ого! Что вижу я? Хозяин недвижим?
Убит!- В погоню! Все! Эа извергом бежим!
СЦЕНА VIII
yj.IIГДЛ МЛ БЕРЕГУ МОРЯ.
Р а ф а э л ь перелезает через ограду.
Апиибал торопливо идет но другой стороне улицы.
Р а ф а э л ь
Решетка чертова! Эй, стойте! Не нора ли
(лортук мне возвратить? Куда вы так бежал!'.?
Вам повезло в любви?
Л б б а т
Л, вот и он.
4* Ъ\

Р а (}) а г> .л ь
МОЙ Д!>\ Г,
За мною гонятся. Верните мне сюртук.
Все расскажу потом.
Л б б а т
Что там стряслось такое?
Шум, крики. Вас зовут. В чем дело?
Р а ф а о л I»
Э, пустое,
Убил кого-то я.
А б б а т.
Ого, пустяк какой!
Р а ф а э л ь
Все расскажу потом. Сюртук отдайте мои.
Аббат
Сюртук? Как можно! С плеч я своего по сброшу,
Чтобы .меня за вас не приняли.
Р а ф а э л ь
Святоша!
По сцепе пробегают несколько человек.
Верните мне хоть плащ. Вот так! Сказать пойду
«Злодеям пару слов.
А б б а т
Пет, сил я по найду
Его убить.
(Опускается на тумбу.)
С е р ж а н т
Эй, вы! Ищу я, где укрыться
Сеньор Гаручп мог.
Р а ф а э л ь
Ну, если он, как птица,
Пи па одну из труб соседних но вспорхну;!,
Под землю ие уполз и в воду не пырнул,
О и ваш. Знаком он вам?
52

Серж ап т
Еще б! Его приметы
Известны мне: чулки оранжевого цвета,
Зеленое перо па шляпе.
Р а ф а э л ь
Сто чертей!
Задача не трудна. Легко вам сладить с ней.
Вам сколько платят?
Сер ж ант
Что?
Р а ф а и л ь
Скажите ваше мненье:
Достаточное ль вам дают вознагражден ье?
Каков начальник ваш? Ом щедр иль бережлив?
С с р ж а п т
Ну, он не умер бы и больше заплатив!
Да что мне в том! Взялся за дело, так сноровки
И силы не жалей. Позор — страшней веревки.
К тому же нам камзол с казненного пойдет.
Рафаэль
Л вдруг убийца храбр и пустит шпагу в ход?
Сер ж а и т
Со мною пистолет.
Р а ф а э л ь
А что еще?
С с р ж а п т
Сержантский
Мой жезл.
\ Рафаэль
Л что еще?
Сержант
Стальной кинжал тосканский.
Р а ф а э л ь
Отлично. Что еще?
53

С е р ж а п т
Вот эта mnar?i.
Р а ф а о л ь
Так.
Еще?.
С е р ж а и т
И ото все.
Р а ф а э л ь (бьет его)
На, получай, дурак,
За крик, за пистолет...
С е р. ж а и т
Лй-ай!
Рафаэль
...за жезл сержантский,
За шпагу и за твой стальноы кинжал тосканский.
С е р ж а и т
Ли! Я убит!
Р а ф а э л ь
Давно к себе домой ушел
Сеньор Гаручи. Марш! Иди туда, осел!
(Прогоняет его.)
Kii-богу, мой маневр достоин Дон-Жуана.
(Возвраща е тся.)
Псжетм, аббат. Я в Рим уеду утром рано.
Лббат подходит и вонзает ему и грудь стилет.
Да вы с ума сошли, аббат!
(Падает.)
Ах, дурно мне!
Проклятье! По тебе я отплачу втройне.
(Пытается приподняться.)
Добей меня, аббат! Мне душно! Сделай милость,
Лббат, ударь меня, прикончи! Закружилась
Передо мной земля... Поплыли небеса...
Ах, miserere! Прочь! Уйди, отродье пса!

Что помедлишь ты, тая в глазах насмешку злую,
Исчадье адово?
Аббат
Твоей кончины жду я.
Р а ф а э л ь
Не дай издохнуть мне в мучениях, злодей!
Ведь ты христианин! Добей меня, добей!
Нить, бога ради, лить! Я изнемог от хрипа.
Ты скажешь матери моей, чтоб шут мой Пипно
Себе в наследство в-ил имущество мое.
(Умирает.)
А б б а т
Ты мертв — а я живу! Надгробие твоё,
Глупец, моей любви послужит ложем брачным,
А полночь — пологом, сырым, холодным, мрачным.
Уже на свет сова летит во тьме ночной.
Гигант левиафан чешуйчатой спиной
Приподнял сними плащ морей, смотря безмолвно,
Как отраженный лик луны качают волны.
Колдуньи, к шабашу готовя дев нагих,
Отваром горьких трав омыли тело их.
Болотами идет трехликая Геката,
Чье платье белое о камыши измято.
Чу! Где-то бьют часы! Их стрелки счет ведут
Мнльонам в вечности затерянных минут.
Усни навеки, прах, под толщей вод исчезни,
И память о тебе потонет в черной бездне.
(Бросает труп в море.)
Дождь, хлынь нз облаков, смой кровь с дорожных плит.
• Пусть поутру на них прохожий не скользит.
(ЦЕНА IX
У КАМЛРШ.
К а м а р г о сидтгг :ил клаиес гитом; раздается
негромкий стук в дверь.
11 а м арго
Войдите.
Вводит аббат и подает ей оной стилет. К'ампрго некоторое время
рассматривает его, затем встает.
'Долго ль он -страдал?,

Лббат
Одно мгновенье.
] iам арго
Что он сказал?
Аббат
Сказал, что головокружепье
Он чувствует...
К а м а р г о
II все?
Лббат
...что IJ ииио, шут его,
Наследует ему.
К* а м арго
И больше ничего?
Аббат
Пет.
К а м а р г о
На мизинце он носил брильянт. Пойдите
За ним.
Аббат
Я не могу.
К а м арго
Усталость победите,
Прошу вас. Труп лежит поблизости?
Аббат
Да. Но
tl не могу.
К а м а р г о
Лббат, раз слово мной дано,
Его сдержу я.
Аббат
Нет.
К а м а р г о
Причина?
Лббат
Но...
50

К а м арго
Предатель!
Ты не убил его.
Л о б а т
Кто? Я? Пускай создатель
Испепелит меня, когда Гаручн жни.
К а м а р г о
Так в чем препятствие?
Л б б а т
Я бросил труп в залив.
К а м а р г о
Что? Брошен он в залив?
А б б а т
Ну да.
К а м а р г о
Клянусь душою,
Ужасен промах ваш. Должна иметь кольцо я.
Аббат
Ах, что вам стоило меня предупредить!..
К а м а р г о
Проклятый! Чем меня сумеешь убедить,
Чем поклянешься мне, что ты не лжешь бесстыдно?
Чем кровь ты с рук отмыл? II что ж следов не видно?
Чтоб подтвердить тобой доставленную весть,
Ты мог отрезать кисть ему и мне при несть.
Л б б а т
Я торопился к вам... Дозора опасаясь,
Я бросил труп в зал н в.
I i а м а р г о
Я в атом сомневаюсь.
А б б а т
По ведь еще тепла от крови сталь клинка.
К а м а р г о
Новею'у есть огонь."Кровь тоже не редка.
07

Л б б а т
Труп не успел уплыть. Его, быть может, вскоре..*
К а марго
Нет, слишком мочь темна и беспредельно море.
Аббат
В.м.члпп тс, бледен я!
К а м а р г о
Вчера, мой дорогой,
Танцуя Тисбу, я сама была такой.
Л б б а т
11 небом вас молю...
К а м а р г о
Кто ищет, тот находит.
IV тому же на море мое окно выходит.
Смотрите...
(Уходит.)
Аббат
Но... Ушла! Господь меня прости.
II друга погубил, я должен в ад пойти,
1\ выпачкал камзол, и прочь меня прогнали.
Какой еще искать в комедии морали?.
IS'JU

*
ПОРЦИЯ
I
Восток уже зардел и брезжил енот дневной,
1чогда вернулся граф Онорио домой,
Оставив маскарад. Лениво иль устало
Графиня па руку супруга опирала
В' безмолвии свою, небрежно от очей
Откидывая прядь разнившихся кудрей.
'Войдя к себе, она легла на кран постели.
♦То было в декабре, и ветры уж свистели
Предвестьем длительных январских вечеров,
Вдруг пепел в камельке взметая из-под дров.
Не подходя к огню, пылавшему в камине,
Следил Онорио Луиджи за графиней;
Казалось, будто мысль ужасная одна
Вступила в нем в борьбу с тяжелой властью спа.
Граф начинал стареть. Не так, однако, было
Годами тронуто лицо его, как силой
Отмечено былых несдержанных страстей.
Он — из Флоренции; и в юности своей,
Что называется, гулякой был, кутилой;
Но то — от скуки лишь, а прав имел унылый.
Как время подошло — утих, женился граф;
Изведав все, ничто забвенью не предав,
Он ревновал — к чему скрывать? Кто не способен
В сем мире к ревности, тот спящему подобен
Во тьме без ночника: он чувствует, над ним
Рука занесена, но кто занес — незрим.
Не вступит во дворец Луиджи гость попрошен.
Изрублен, графом в Тибр немедля будет брошен
Тот, кто коснуться раз дерзнет его жены;
59

Ничто, когда слона молитвы прочтены,
Не вынудит его па миг отсрочит!» мщепьо.
У неба всех грехов купил он ощущенье —
Тикай шла .молил. Кто полагать бы мог,
"Что наглецу но даст суровый он YipoK?
В пятнадцать лет ему супругой стан, любима,
Ногата п знатна, с младенчества хранима
И всеми благами земли окружена,
Плагодарпть его не думала жена.
Но в чем подозревать ее? И не была ли
Она честнейшею, вернейшей, как все знали,
Из всех супруг?
Тут граф поднялся. Долго он
По комнате ходил, в раздумье* погружен.
Остановившие], вдруг, промолви.! он: «Вы спито,
Вы, видно. Порция, устали». —- «Я? Простите, —
Та, покраснев; в ответ. — Да, был превесел бал,
И я совсем без сил». — «Не знаю, — граф сказал. —
Кто птот юноша с манерами живыми,
Что в 'черном был плаще; два дня, как здесь ол, в Риме.
Не обращался он с речами к вам?» — «О ком
Вы говорите мне, мой дру|?» Ей граф: «О том,
Кто, помнится, стоял в час ужина за вамп;
(1 ним обменялись вы немногими словами.
Вы имя знаете его?» — «II знаю то ж
О нем, что сами вы, не больше». — «Он хорош,
Не правда ль? ■—молвил граф. - И я не сомневаюсь,
Что он куда бодрей, чем вы сейчас, — ручаюсь!
Наверно, весел, бодр».— «Пусть так, по отчего
Охота толковать пришла вам про пего?»
Опорио в ответ: «А отчего, скажите,
Вы толковать о нем, напротив, не .хотите?
Дивиться нечему: бесспорно, в этот миг
О нем здесь не одни судачит злой язык.
Клянусь, пет ничего забавней, как средь бала
Увидеть черный плащ». -- «Мой друг, светать
уж стало, —
Графиня молвила. — Зачем вы в стороне
Так мешкаете там? Идите же ко мне».—
«Иду; и самое сейчас, бог видит, время,
Когда занялся день, одежды сбросить бремя!
Хотите4 -- спите, но могу заверить вас,
Что я не в силах спать в столь неурочный час». —
«Я остаюсь одна? Да пет же, полагаю.
Ведь я своей вины пред вами и не знаю». —
«Ах, Порция!» — сказал, к ней приближаясь, граф
ею

Л к свесившейся к к и л руке ее припаи,
Как к чалю жаждущий — могли вы ни деть сами —
Торопится припасть иссохшими устами,
Горячий поцелуй запечатлел на пей;
Затем он продолжал, волнуясь все сильней:
«Ты, дочь Венеции, не знаешь, молодая,
Тот флорентийский яд, что, иены нам си еда я,
Ждет слова одного, чтоб разом вырвать свет
Из сердца смертного и радость многих .чет,
В душе иссохшей грязь оставив и с тем вместо
Губя залог любви мужской и женской чести!
Из груди матери недуг всосал я тот;
Неизлечимый, он к безумию ведет». —
«Что за недуг?» —
«Когда о ком-нибудь толкуют,
Что он ревнивец... Ведь так тех смертных именуют...» —
«О боже! — Порция вскричала. — Не меня ль
Ревнуете вы?» —
«Я? Ревную вас? Едва ль
Я :>то вам сказал. Клянусь душою вечной —
Ничуть! Ревную я? С чего бы? Нет, конечно, —
Я ле ревную вас; спокойным спите сном».
II с этим от нее он отошел; потом,
На выступ опершись оконницы, он мрачно
(А месяц побледнел, и стала тьма прозрачной)
Смотрел па Порцию: вот руки та, бледна,
Сложила на груди, и вот уж спит она.
Кому неведомо, что волшебство ночное
II женщин, как цветы, являет-краше вдвое?
Вечерний ветерок, касающийся их,
Уносит аромат, что слаще всех дневных.
Пот почему и граф, в тиши ненарушимой
Любуясь Порцией, цветущей, песмутимой,
С челом опущенным, с истомою в глазах, —
Так молодой олень в высоких слит хлебах,
Признал, что лет души столь твердой, непреклонной,
И которой пред иной красавицею comioii
Скорбь жесточайшая, как будто медь в огне,
Тотчас бы по могла расплавиться вполне.
Кому ж доверить/)!, когда природы лики
Являют мам обман — о боже! — столь великий,
Что должно б надвое творенье разделить
И сердце от любви своих же глаз хранить!
Ы

Меж тем как, бледное чело склонив устало,
Ореди старинного стоял тосканец зала,
Ему почудилось, что голос слышит он
Снаружи, под стеной, и. струн невнятный звон.
Тихонько выглянул, он из-за рамы старой
Увидел двух чужих, it каждый был с гитарой;
Он одною не знал; другого ж, — это был
Тот самый черный план;, — он выследить решил.
Ничем не выдал он, что в сердце трепетало,
Лишь взялся медленно за рукоять кинжала:
Как бы увериться, держа его, хотел,
Что, кроме двух врагов, и друга он имел.
Безмолвствовало все. Он рассмотрел угрюмо
Черты соперника; закрыв окно без шума
(Не дрогнула черта у графа ни одна),
Он поспешил взглянуть, спокойно ль спит жена.
Она не двинулась; и, становясь бледнее,
Являла ночь ее прекрасней и светлее.
Тут флорентинец наш, молитвы сотворив,
В постель улегся сам. — Брат, если, побродив
По свету, где-нибудь ты флорентинца встретил
И свойства крови той, что в нем течет, заметил,
Ты знаешь: ненависть в стране его родной —
Не гордый исполин с подъятою рукой, —*
Калека там она, таящая отраву,
"Что за тобой следит, запрятавшись в канаву;
Молчит, дыханием себя не выдает,
Чтоб промаха не дать, обдумав все вперед.
II
Печальных светочей огни в пустынном храме,
Колеблясь в сумраке, скрещалися лучами,
Когда наш юноша порог переступил.
Ом траурный свой плащ рукой по. отстранил,
Чтоб пальцы омочить в святой воде смиренно.
Без страха он предстал в обители священной,
Но и презренья чужд. Беззвучно в тьме ночной
Молилось несколько монахов — хор немой.
Орган безмолвствовал; под сводами таимы,
Оветнльпнь'н как бы дремали, недвижимы;
И отзвук длительный шаги сопровождал.
Жилища божий, кто вас не посещал?
Таинственная сень, торжественность святая,
Кто по испытывал, вас молча созерцая,
02

Тоски иль ужаса? Но незнакомец наш
Не преклонил колен, в придел вступая ваги.
Он оставался нем и как бы в ожиданье.
Час пробил. Женщина приблизилась в молчанье,
Дрожа от дряхлости — от холода, верней, —
Ночь холодна была. «Часы бегут, — так ей
Он молвил. — Слышишь ли, петух ноет? Ночная
Пустынна улица, по тьма редеет, тая.
Веди меня». В ответ старуха: «Ключ вам шлют;
Спешите к той стене; скорее, там вас ждут;
Старайтесь сделать так, чтоб вас могли заметить». —
«Спасибо», — юноша ей поспешил ответить.
За ним закрылась дверь. «Храни их бог от зла!» --
Паиравясь к алтарю, она произнесла.
Куда ты, юноша, в тот час, кате тьма сплошною
Нод ноги путника ложится нелепою,
Куда ты мчишься так? И почему летит
И брызжет искрами твой конь из-под копыт?
Бьет,по бокам кинжал, и нот с висков сбегает....
Иль гонит кто тебя? Иль кто-то призывает?
'Зачем же, как беглец, к луке пригнулся ты?
О брат, легко упасть средь этой темноты.
Л преданный слуга, насилу поспевая,
Па твой султан вдали глядит, изнемогая.
Пусть бог тебя храпит, когда любовью так
Стремительно в ночи ты увлечен сквозь мрак!
Все победит любовь — блажен, кто, ей подвластный,
Роняет пот с чела, упав к ногам прекрасной!
Без'страха, без тревог, не ведая преград,
Вперед! И что бы там тебя ни ждало, брат, —
Рука ль, к твоей руке протянутая где-то,
Кинжал, ли за углом стены, хотя бы этой, —
Что до того? Вперед, с надеждой на творца!
Но почему же ты у этого дворца
Как бы стараешься найти, сыскав глазами,
Полуоткрытое окно в подъемной раме?
Твои жслаптш так далеко идут?
Подумай, кжоша: ты знаешь, тот пршот
От взоров должен быть-так потаен, как jiyiux
Его хозяина, безвестна и угрюма.
А ты, среди дерев пригнувшись под стеной,
Как зверолов, таясь, слух напрягаешь свой:
Откуда этот звук*? Чей голос нежный, томный
И легкий, как мечта, возник средь ночи темной?
03

«Бесценный Дальти мои, ты :гь зто, жизнь мои'!» —
«О светоч, Порция! Дай руку; зто я».
II нее. Уже его по лестнице шелковой
Влекла рука, дрожа от счастья молодого;
Он, поцелуями любимой покорен,
Добыча жарких рук, я алькон был увлечен.
О старцы дряхлые с плешивыми главами,
С закрытыми для чувств, разбитыми сердцами,
Вы, что, как призраки,'бледны под солнцем, в злой
Бредете, егчфблены, трясущейся стопой!
Свидетелями вас зову я быть моими:
Водь по всегда и встарь вы были неживыми
И вром'я не всегда вас гнуло — верю я
Челом к земле, душой — во мрак небытия!
Ведь были же у вас глаза и сердце, руки!
Скажите же, пока час 'роковой разлуки
1;ще по бил для вас, скажите нам в ответ,
Как час свиданья кровь волнует в двадцать лет!
«Любимый! —Порция проговорила зто,
Простерта перед ним, томна, полуодета. —
Ты видишь ли, все спит. Как мир блаженно тих!
Вог в нем оставил жить лишь нас с тобой двоих».
Любуясь им, она так иежпо улыбалась...
Какая женщина когда не любовалась
Любимым, и кого она бы пред почты
Тому, чьего лица увидеть пе могла
Вез непритворных слез! «Скажи, пе для меня ли
Ты нарядился так? — ее уста шептали.
Султан твой для кого? II жемчуг, и алмаз,
II золотая цепь? Не правда ли, для пас?»
Затем прибавила: «Страх леденит мне жилы.
Ах, только бы никто тебя не видел, милый!»
Но юный Дальти был в молчанье погружен;
В сиянии лупы привлек тихонько он
Свою любимую, обвив ее рукою;
Она, к его плечу приникнув головою,
Смотрела на него, склонившегося к пей
Челом, увенчанным надеждой юных дней!
Он шепчет: «Порция, в альковный сумрак жаркий
Бросает зеркало свой отблеск слишком яркий;
C'j

Букет тот слишком свеж, твои слишком иежсп взор...
Пачем ты не дала жестокий мне отпор!
Бог дал бы мне слом ми» твое сопротивление,
Но защитит, ли кто и даст ли исцеленьо
От ласк твоих, от слез, которые ты льешь?
/I слишком счастлив; ты, любя, меня убьешь!»
И после отпх слов огг в глубину дивана
О поГг, льнувшею к нему, как плющ к стволу платана,
Дрожа и побледнев, откинулся без сил.
«Моя любимая, — так он проговорил, —
Повсюду па пути преграда роковая,
Отступит перед пей в пас сила чувств любая;
Какой бы пи была любовь безумной в пас,
Но счастие сильней желании подчас.
О красота моя, с душою небо сходно:
Есть сфера, где б орел не мог дышать свободно,
Где кружит голову, где воздух стал огнем:
Где богом должно быть, мы, люди, там умрем».
Луна туманилась среди глубокой ночи,
Над миром бдящие закрылись неба очи.
Светильник вдруг погас. «Постой; пусти меня, —
Сказала Порция, — дай мне достать огни».
]» камине под золой одна лишь искра тлела,
И долго Порция в безмолвии сидела,
Склонясь у камелька. Когда, ж в конце концов
Зажегся свет и тьмы раздвинулся покров:
«Нас трое, Дальти, здесь!» — она вскричала.
«Трос», —
Ответил голос ей близ них, в ночном покое,
Н своды вторили ему, вдали звуча.
Недвижный, с кладками закутан п.ый плаща,
Как бы старинное у входа изваянье,
Опорно привлек их взоры и вниманье.
Откуда он пришел? И долго ль наблюдал
Уа ни.ли он двумя, подслушивал, молчал?
Кто час ему открыл п где он взял терпенье,
Итоб ночью, наконец, минуту выждать мщенья?
Однако ж oi[ сейчас спокоен был па взгляд,
Б его руке кинжал надежный не был сжат,
Ни гнев, ни ненависть очей не омрачали.
Но волосы его, что были не вчера ли
Еще черны как смоль, вдруг сделались белы.
Глазам любовников из предрассветной мглы
Луч лампы меркнущей являл главу седую
05

Того, кто стариком стал за ночь роковую,
С кудрями длинными белей его пола.
Он молвил: «Порция, — сурово речь текла, —
Когда соединил нам рукп, умирая,
Отец твой, не сжимал моей я, выжидая;
Так что ж ие отняла свою ты в тот же миг?»
Но Дальти встал: «Ее желаешь ты, старик?
Так принимай удар! Болтать не время -- хватит!
Пусть с жизнью Порцию один из нас утратит».
«Согласен», — граф сказал; блеснули в их руках,
Столкнувшись, два клинка. У ног их, вся в слезах,
Молила Порция дрожащая — напрасно:
Кто б мог своей судьбы избегнуть самовластно?
Лишь истечет число отсчитанных нам дней,
Разверзнется земля у наших ног скорей,
Нем отдал итог срок; к чему тогда бороться?
Когда могила ждет — в нее сойти придется.
Луиджи, испустив один лишь вздох, упал.
Не мешкал Дальти. «Встань, — он Порции
сказал,
Идем...» Она была безгласна, помертвела.
Тогда ои обхватил руками оба тела —
Любовницу и труп — и удал и лот. Мгла
В ночь незамеченным уйти ему дала.
III
Петь час в Венеции —час серенад звонящих,
Когда в тени аркад, вокруг Сап-Марко спящих,
Почт, вешняя, омыв стоны свои росой
И с маскою в руке, спешит играть с зарей.
Р> затихших портиках вели чес пкчгных зданий
Ненарушим покой священных изваяний.
Забылся город сном, и пленная волна
У лестниц мраморных лежит, усыплена.
Тогда-то выплывать там, где изгиб канала rv
Виднеется вдали, бесшумно лодка стала,
Вез паруса, с одним-единственпым гребцом.
Под .флагом, реющим на фонаре большом.
И в сумраке ночном, колеблема волною,
Зефира медленно качаема струею,
Скользила лодка та; в иен Дальти греб, покой
ОС

Отяжелевших вод тревожа в час ночной.
II долго виден был гребец наш, уплывавший
От берега, под всплеск воды, вокруг вскипавшей.
Когда же города, что, мнилось, исчезал
Иль медленно вдали под воду оседал,
На горизонте там не стало опустелом,
Тогда — как альциоп в своем полете смелом
Вдруг над водой замрет — так лодка два весла
Простерла над водой и в море замерла.
«Стал ветер затихать, — промолвил Дальти юны
Спой песню, Порции, и тронь рукою струны».
Возможно, что порог старинного дворца
Еще пятнила кровь Луиджи-мертвеца;
Что слуги все его над гробовым покровом
Не кончили молитв в молчании суровом.
Возможно, что, святой свершавшие обряд,
Монахи, черные, как кипарисов ряд,
Под иесиопеиья дев творили воздыхапья,
Еще у гроба «свеч не погасив пыланья.
Возможно, — лишь вчера убитого нашли,
Простертого ничком на мостовой, в пыли, —
Еще и пес его был верен господину, —
Л Порция взяла послушно мандолину
И нежный голос свой и струнный звон слила
С журчанием струи, что лодку их несла.
Когда и кто бы мог, поживши, быть уверен,
Что светоч памяти еще им не утерян,
Что вечно юное воспоминанье в )юм,
.Презрев и смерть, горит немеркнущим огнем?
Ведь слезы на земле — роса, что выпадает
На краткий утра срок; и ветер отряхает,
И солнце пьет ее; затем на сердце лам
Забвение сойдет, как сходит сон к глазам.
Склоняв чело, свой взор переводил с любимой
Наш юноша на гладь воды невозмутимой.
И молча, па руку поникнув головой,
Так в нерешимости он пребывал, немой;
И, наконец, сказал: «Все, что возможно было,
Ты сделала. Скажи, о том, что ты свершила,
Не сожалеешь ты?» Она в ответ: «О чем?» —
«О том, что бросила из-за меня свой долг,
И имя доброе, и все, что ты ил-тела,
И, — пристальный свой взор в нее вперяя смело,
07

Он резко заключил: — супруга своего».
Она ответила: «Не жаль мне ничего;
Dee брошу для тебя».
«О небо! — в изумленье
Так Дальти прошептал. — Взгляни, что за творенье —
Под солнцем ласковым, взрастившим отот цвет:
II распустился он за восемнадцать лет.
Как мог увянуть он и пасть так скоро, смятый,
Кдва лишь тронут был моей рукой проклятой?..
11 гак, она моя, моя», — он продолжал.
«Приблизься, поднимись, — он Порции сказал. —
Нет разве у тебя и не было охоты
Узнать, .кто я такой? II кем я был?»
«Лх, кто ты,
Мои друг, как не синьор богатый, молодой!
Нее так почтительно здесь говорят с тобой».
«Ты под аркадами, — сказал он, — старых зданий
Встречала ль вечером, порой, в часы гуляний,
]'аспутниц молодых, шатающихся там
И платье бальное влачащих по камням?
Не каждый день у них бывает хлеба вволю:
Им уготовила судьба такую долю!
П .маски алчные они, измождены,
Нередко расточать нуждой осуждены.
Так и живут они. То жребий жалкий, скудный,
Не прайда ль? Moii удел ему подобен, трудный». —
«Подобен этому! — воскликнула она. —
Я вижу — шутишь ты, то выдумка одна». —
«Молчи! — он возразил. — Хоть правда запоздала —
Ты знать ее должна во что бы то ни стало.
Сын рыбака я, знай». —
«То правда? Боже мой!
Мария, смилуйся над ним и ладо мной!»
«То правда. Выслушай, что я тебе открою:
Отец мой был рыбак; тот день забыт уж мною,
Когда он отошел, отозванный судьбой,
Оставив лодку мне, что нас влечет с тобой.
/! лишь отца любил, — мне .мет пятнадцать было
(Мое рождение ведь мать мою убило).
Мне имя Дапиз.ть, Дзопньерп нас зовут.
В ту нору первую меня кормил мой труд:
Отцовский промысел давал мне пропитанье.

Светило, льющее таинственно сиянье,
Одно лишь видело, как капли слез моих
Порою падали па лоно вод морских:
П только. Одинок, я жил, забот ire зная,
Почуй где пришлось, про город забывая.
Однако мой отец, хоть лодочником был,
Из гордости меня паукам обучил;
Я церковь посещал, я знал язык тосканский:
С тех пор уже знаком мне быт венецианский.
Однажды вечером я нанят был одним,
Желавшим дать концерт, вельможею большим.
С любовницей (она Мураикой прозывалась)
Явился он вдвоем; а море волновалось;
И часа ire прошло — застигла пас гроза.
Дитя, она, закрыв испуганно глаза,
В объятья бросилась ко мне, прижалась тесно...
Ты знаешь, кто она и как была прелестна.
Я и мечтать тте мог о счастии таком:
И с ночи бурной той простился я со сном».
Пол иеньо юноши па миг рассказ прервало.
(Едва дыша, она его речам внимала.)
Вздохнув, он продолжал:
«О город роковой,
Неиеция, с твоей коварной красотой!
Я воздух твой вдыхал, что душу расслабляет
И всю Италию, нечистый, отравляет!
Я ночью у дворцов, бедняк, бродил босой.
Я на вельмож смотрел, являющих собой,
Средь челяди своей, подобье» параличных;
На знать надменную, сановников различных,
"Чью тень поклоном чтят и что весь век свой спят
Под кровлей мраморных п золотых палат.
Я был лишь рыбаком; но в праздник, полный света,
И театре» услыхав творение по.тга,
Я уходил всегда озлоблен, удручен.
Читал, учился я; так', словно легкий сон,
Я из души своей тогда изгнал печальной
.Любовь к морским волнам, мой клад первоначальный,
И вот я встретил вас, — я продал лодку, сеть...
Не знаю, для чего^ что мог за цель иметь,
Однако продал их. Единое то было
Богатства моего иль нищеты мерило.
Я бросился бежать, все унося с собой,
01)

Чем я владел, что мог я в горсти сжать одной.
Усталый, вскоре я, в тоске глухой, тревожной,
У перекрестка сел на камень придорожный.
Когда па площади Сап-Марко я бывал,
У лупанара там игорный дом видал.
Туда я поспешил. И а стол все достояпье
Ил горсти выбросив, стоял я в ожиданье
Ра:звязки роковой. Я выиграл; опять
Поставить я решил и счастья попытать.
К чему рассказывать о ночи той ужасной?
Всю ночь ту, .Порция, какой-то демон властный
IV столу приковывал меня, а предо мной
Богатство все росло несметною казной.
И каждый раз, когда вновь колесо свершало
Свой подлый поворот, мной мысль овладевала,
Что море не вдали и что в копне концов
Глубокий черный одр принять меня готов.
По банкомет сказал, признав казну пустою,
Что копчена игра. Столпившись, все за мною
Следили жадно; я подставил плащ тогда.
Вмиг стоимость дворца мне кинули туда
И тридцати блудниц всю развращенность—вместе*
Я вышел. Я три дня провел в том самом месте,
Где под платанами однажды видел вас,
В надежде, что вы вновь пройдете там хоть раз.
Дальнейшее вам все известно». —
«Боже правый!
Так вот что жизнь твою исполнило отравы?
Что ты пе дворянин? Когда б и был ты им,
Ты думаешь, сильней ты был бы мной любим?» —
«Молчите! Вы — жена, — сказал он ей сурово, —-
Дзоппьери-рьтбака; .и только, — вот вам слово, —
Да, больше ничего». —
«Что ж больше?» —
«Ничего;1
Ушло, кате и пришло, богатство, — пет его.
Вчерашний день был днем решены! рокового,
И ради вас вчера судьбу пытал я снова:
Я проиграл; теперь решайтесь навсегда». —
«Вы проиграли все?» —
«Все, за три раза, да,
Все, даже мой дворец; осталась лодка эта:
Я выкупил ее давно, тайком от света.
Кляни же, Порция, меня; пе стану я
Тебя удерживать, порукой жизнь моя.
Зачем я взял тебя, зачем без сожаленья
70

Заставил разделить со мной судьбы гопенья,
Но спрашивай о том. Так сделал я. По знай,
Что от меня уйти ты можешь; выбирай».
С неленок Порции, графинею рожденной,
По-графски и жилось, любовью окруженной;
И, время проводя среди забав, она
Желанья с ранних лет исчерпала до дна.
Не ведая нужды, знакомясь с нищетою,
Лишь чтобы облегчить ее своей рукою.
Ее отец-старик синьор богатый был;
Хоть скуй, любил ом дочь и счастье находил
В том, чтобы дочь его слыла л всех счастливой
И, восхищение рождая, всех красивей.
Все улыбалось ей; лишь перед лей одной
И перед богом граф Опорио с мольбой
Колени преклонял. Меж тем, давая взору
Блуждать замедленно по водному простору,
Внимала юноше в молчании она.
Была пустынна даль; прозрачна и темна,
В пучине сумрачной вода отобразила
Один лишь бледный лик полночного светила.
Смотря на Порцию, и юноша был нем.
Ие колебалась ли она? Бог весть? Затем,
Как нежный тот цветок, что ветром смят бывает
И, слабый, на стебле покорно поникает,
Так, отвернув лицо, в слезах вся и бледна,
Склонилась медленно к любимому она.
«Подумать следует, — сказал он, — вам, графине,
"Что я рыбак; и впредь.всегда? как был доныне,
И буду рыбаком; что оба, вы и я,
Состариться должны; что может смерть моя
Смерть вашу упредить». —
«Двух любящих навеки
Соединяет бог; смежим мы вместе веки.
Твой ангел вместе пас умчит в бездонный .мрак».
По он молчал... Увы! Не верил ей рыбак.
1WJ

БАЛЛАДА, ОБРАЩЕННАЯ К ЛУПЕ
Над шпилем золотая
Лупа стоит в ночи,
Сияя,
Как точка буквы «i».
Но кто на топкой нити
Ведет тебя сейчас —
Глядите! —
Вот в профиль, вот анфас.
Иль небо окривело?
Иль в маске херувим
Несмело
Глядит сквозь легкий дым?
Ты шар, в простор летящий,
Или паук-злодей,
Скользящий
Среди своих сетей?
Высокий лик Т1юй светел,
Иль зто циферблат
Отметил
Час отиравлепьн в ад,
И грешникам ночное
Лицо твое гласит,
Какое
Столетие бежит?
Червяк ли тайно гложет
Диск почерневший твой,
.72

Похожий
Теперь па лук кривой?
Иль глаз ослеп, раздулся,
Как будто ночью вдруг
Наткнулся
Па заостренный сук?
Каком ты бледной, мрачной
Мне кажешься, луна,
В чердачной
Каморке из окна!
Нет, не такою с неба,
Прекрасна и светла,
К нам Феба
IJ морскую глубь сошла.
Ты светишь отраженьем;
Мо рщи 11 н с т ы й т вoii л и к
Виденьем
Развей чанным возник.
На бледном небе этом
Вновь гордой девой стань,
С рассветом
П |) е с л е; \ у ю г i1, е й л a 11 ь!
Явись в теин платана,
В орешниках густых,
Диана,
Со сворою борзых!
Там, на скале суровой,
Козленок черный ждет,
Готовый
Лететь прыжком с высот,
II за добычей скорой
По рощам и полям
Вся свора
Н ее с тся и о ел едам.
Журчал в теин укромной
Ручей, где средь наяд
Нескромный
Тебя заметил взгляд.

I To мь пролетала, тая,
Л ты была тиха,
Вздыхая
В объятьях пастуха.
Лупа, ты в неге страстной,
В бессмертный счастья час,
Прекрасной
Останешься для пас,
Все время обновляясь
В спокойствии ночном,
Являясь
То диском, то серпом.
Старик пастух встречает
Тебя сквозь полумрак
При лае
Сторожевых собак.
Ты кормчим у штурвала
Всегда в пути морском
Сияла
Храпительпым лучом.
И девушке, поющей
О милом, шлешь ты вслед
Зовущий
И полный тайны свет.
И, как медведь плененный,
К тебе, одет в туман,
Влюбленный
Влечется океан.
Под ветра завыванье
Т о с к о ю одержи м,
Сияньем
II я пленен твоим.
II как люблю тебя я,
Когда встаешь в ночи,
Сияя,
Ты точкою над «i»!
Когда в миг величавый
Муж робостью томим,
74

Лукаво
Смоешься ты над ним.
Мать, чтя обычай строгий,
Ему даст в ночи,
В тревоге,
От гнездышка ключи,
И он идет в халате
По лунному лучу
К кровати
И гасит вмиг свечу,
А скромная подруга —
Чудесный миг настал! —
Ждет друга,
71рожа средь одеял.
Муж, полный вдохновенья,
Спешит отважным быть —
Мгновенье
Должно судьбу решить.
«Доверься мне, как другу,
И долг исполни свой,
Супругу
Покорной будь женой!»
Он речи продолжает,
Но что-то в час утех
Мешает
Свершить заветный грех.
Лх, эта добродетель!
Какой в нескромный час
Свидетель
С четы и о сводит глаз?
Глядит лупа ночная
Над башнею в ночи,
Сияя,
Как точка буквы «i».

ЛИДАЛУЗКА
Вы не встречали в Барселоне
Одну смуглянку, чьи глаза
'Печальны, словно день на склоне?
Она маркиза д'Амсони —
Моя любоиь, моя гроза!
Я вое пенал ее стихами,
II дрался за нее не раз,
Я мог простаивать часами,
Чтоб уиндать м оконной рамп-
Хотя б зрачок любимых глаз.
Она моя! Ничья другая!
Мой этот взгляд, и г*та речь,
II эта шея вырезная,
И волосы, что, ниспадая,
Порфирою струится с плеч.
Я па нее гляжу украдкой,
Когда в укромном уголке
Она заснет в истоме сладкой,—
Они мои —!|)ука, перчатки
И ложка в черном башмачке.
О, стоит oii хоть на мгновенье
Глаза прищурить — в тот же миг
Бы согласитесь, без сомненья,
Пойти па адские мученья,
Клянусь в том сонмом всех святых.
О боже, кате она прекрасна,
Когда в поры не и мольбе
70

Объятья простирает властно
Л, содрогаясь сладострастно,
Зовет любовника к себе.
И песнь ее нежна, как скрипка,
Когда, проснувшись чуть рассвет,
Она с веселою улыбкой
Спешит на стан живой и гибкий
Шелковый натянуть корсет!
Итак, мой паж, идем в засаду,
Ужо coin л а ночная тьма,
И мы такую серенаду
Опоем с тобой, что все алькады
Окрестные сойдут с ума!

МАДРИД
Мадрид, Испании владыка,
Ты полон солнца, смеха, крика,
И синих глаз, и черных глаз.
О, белый город серенады, —
Какие ножки и наряды,
Любуясь, видишь каждый час!
Мадрид, как много крови льется,
'Когда ареной бык несется,
Что за окаiuin гремят!
При звездах, в звуках сегидилий,
Как много далг в шелках мантилий
Проходит в сумраке аркад!
Мадрид, Мадрид, что мне сеньоры,
Улыбки, ласковые взоры,
Атласных туфелек шитье...
Одну лишь в мире целом знаю, —
Клянусь — красавица любая
Jle стоит пальчика ее!
Окно к пей верная ду;шья
Откроет м Jiе без и ромедл е 11 ья,
Давно па память зная роль;
.11 провожая даму к мессе,
("умеет дать отпор повесе,
Кудь то епископ иль король.
Пленен я милой апдалузкой—
О густой косой, с ладонью узкой!
Она — прелестная вдова!
16

Ревнивый демон! Ангел чистый!
Смугла, как персик золотистый,
Как в небе ласточка, резва!
К губам моим, молящим счастг.я,
Прильнет она, об'ьята страстью, —
О, видеть надо в этот миг,
С какой лукавою улыбкой,
Подобна топкой змейке гибкой,
Она скользит в руках моих.
А спросите — какой ценою
Достиг победы я? — Не скрою:
Галопом моего коня,
Пустой хвалой ее мантилье,
Фруктовой пастилой с ванилью
Под вечер праздничного дня...

СОНЕТ
Люблю л осени прохладное дыханье!
> же, хрусти, жнпвье не гпетсл под ногой,
^oiier сорок* и ноля копны благоуханье,
А в замке в первый раз камин пылает мой.
Пора н в город... Ах, прошедшею зимой
Как я стремился вновь увидеть Лувра здаш.е,
Париж, его дымок*, ею очарованье
(1лце сейчас рожок л ел кину почтовой!),
II серый зимний день, и парижан, и Селу,
Убор из фонарей носящую надменно,
Увидеть вновь тебя, о жизнь мол, тебя!
П мечтах в твои глаза душою погружаясь,
Я. стенам слал привет... увы, не сомневаясь,
Что вы верны, мадам, что ждете вы, любя.
Август 1829
80

МАРДОШ
Не хотите ли вы сказать, — и
:>то было бы вполне логично, — что
мир, некогда чрезвычайно легкомыс-
ленный, теперь значительно поум-
нел?
Итшьлгрюэлъ, >:n.V,
I
Н познакомился с приятелем моим,
Мардошем, год назад. Он жил как нелюдим,
lie видя никого, не посещая света,
И даже по утрам не раскрывал газеты.
Его ни Бонапарт, ип Меттсрпих, ни Кип
Не волновали. Он, поужинав один,
Ложился в час, когда, вечерней дымке рады,
Коты па чердаках заводят серенады,
А господин Гюго глядит, как меркнет Феб.
Имел лм наш герой семью, фамильный склеп, —
II
Неважно. В нем, цветке последнего посева,
Кровь старой Франции, кровь Орлеанской Девы.
Наперсником ему служил английский дог.
От посетителей свой оградив порог,
Мой друг покоен был и счастлив. В самом деле,
Едва четыре дня хандрил он на неделе,
Он чаровать умел гармонией стихов.
И оттого к нему иод безмятежный кров
И вдохновение и музы были вхожи.
Он, правда, рифмовал «звезда» с «душа», по
все же
Б lMiocee, т. \
Hi

ш
Г]мол читателей. Огт вольнодумец был,
]• светильник черен он охотно б превратил
II мог бы смастерить из черепной коробки
Своей прабабушки тарелку дли похлебки.
«По сути, — думал он. — погонщик и осел
Равны». От скуки он внимательно прочел
1> замену многих книг-одну — людское сердце,
Но слишком рано он приотворил ту дверцу,
Л ото страшный вред, и потому на бал
Хоть и ходил Мардош, по сам не танцевал.
IV
Он нежен был душой, как, впрочем, все из круга
1л о приятелей. Будь у него супруга
(При этом верная заведомо), она
Побои видела б не чаще, чем жена
Известного вам С. Сознаться, впрочем, надо,
Что монархистскими Мардоша были взгляды,
1.1 для него милей турецкий был султан
И Порта славная, чем Смирна христиан
Н Греции сыны, взалкавшие свободы;
Но пролилась их кровь, и Геллеспонта воды
V
Р» багрец окрасили твой мрамор, о Парос!
Все это, не задев Мардоша, пронеслось.
Мгновения, и дни, и долгие недели
Над человечеством мятущимся летели,
lt.ro не трогая. И вдруг ои с нами вновь!
Р> нем честолюбие ль проснулось, иль любовь?
А может быть, одно и вместе с ним другое, —
Oiui ведь заодно лишают нас покоя!
По как бы ни было, а этот эпизод
Произошел в наш век, в его двадцатый год.
VI
Я умолчу о том, какие капиталы
Богатая вдова Мардошу завещала.
Наследство получив, стал франтом наш аскет,
И Для прогулок ои завел кабриолет-
82

Мир праху твоему, и будь благословенна
Четырежды, вдова, за то, что в мир нетленный
Решила ты уйти от нашей суеты,
Что, кровью кашляя, кюре призвала ты
II, восирияв дары, в суровый холст одета,
Сошла в немую сень, как говорят поэты.
VII
Всю мебель твоего, вдова, особняка
Едва за полцены спустили с молотка
И зонтик сделали из подвенечной юбки.
Где будуар твой был, дымятся нынче трубки,
И три огромных пса с ковра прогнали прочь
Котишку серого, который день и ночь
У иечки нежился. По чердакам холодным
Теперь блуждает он разбойником голодным.
Забавам, лакомствам, всему теперь аминь.
Вот подошла бы здесь высокая латынь.
VIII
Я умолчу о том, какой прелестной даме
Мардош обязан был волшебными часами
Науки о любви. Познанья сладкий яд
Обычно нехотя красотки нам дарят.
Я умолчу о том, где, на каком гулянье
Герои встретились, кто первое свиданье
Назначил, кто кого огнем очей ожег
И кто сильней дрожал -- дававшая урок
Иль ученик ее. Увы, друзья, едва ли
Сказал бы нечто я, чего бы вы не знали.
IX
Способны мы забыть, что нас красотка ждет,
Забыть свою вину, забыть рожденья год,
Забыть свои долги, несчастья и удачу,
/Кену, друзей, собак и родину в придачу, —
Все, вплоть до имени, забыл, глядишь, старик.
Но и сойдя с ума и в свой последний миг,
Под беспощадный серп ложась, как зрелый
колос,
Нам первой женщины, любимой нами, голос
Не позабыть, когда, слаба, как во хмелю,
Она произнесла: «My dear child, J love you».

X
Так значит, в октябре, в начало листопада,
Мардош вернулся в мир. Он трезвого был склада,
11ристраетья не имел пи к яствам, пи к вину
II вместо повара п конюха одну —
Но не подумайте дурного — взял прислугу.
Он нанял для жилья какую-то лачугу,
Где, опасаюсь я, комфорта был лишен,
Но вместо этого имел соседку он,
Два глаза жгучие (как черные маслины
("адов Неаполя), но имени Розипа.
XI
блондинка с черными глазами (а была
Она как раз такой) особенно мила.
Предстаньте две звезды из черного порфира
Па синеве небес. То вдруг они от мира
Полусокроются — монашка так вуаль
Спускает на лицо, — то снова их хрусталь
Зажжется пламенем, сомненья отвергая.
Глаза глядят в глаза, и льются звуки рая.
Теперь понятно вам, читатель, почему
Дом этот подходил герою моему.
XII
Как часто в декабре, когда сама природа,
Б хоромы заточив, лишает пас свободы,
Нередко, па руку склонившись головой,
Я в кресле проводил досуг бесцельный свой
И, ноги протянув к пылающим поленьям,
Ночь отдавал, без сна, волшебным сновиденьям.
Когда седой Борей стучал в мое стекло,
О, сколько в 1 олову (романов мне пришло,
И, новый Прометей, дарил я жизни пламя
Виденьям с женскими прелестными чертами.
XIII
Улыбка, шелк кудрей, изогнутая бровь...
Как убежишь от них? И Данте знал любовь,
П Байрон был пленен Терезой Гвиччиолп.
По сам я, если бы в моей то было воле,
То дочь Неаполя я ввел бы в свой роман,
Чуть загорелую от зноя южных стран,
С восточной складкой губ, походкой, полной неги,
84

IT грудью, золотой, как юных лоз побеги.
Розина, видите ль, точь-в-точь такой была,
Как будто с полотна Джорджоне к нам сошла.
XIV
Любовь, скажу я вам, она как литании,
Которые ноют у алтаря Марин:
Закончится одна — другая .вслед идет
(Так точно нас к себе запретный манит плод).
Вот почему, когда с приходом ночи темной
.Ложились люди спать, то наш герой нескромный,
Спуская жалюзи, в них оставлял просвет
И без конца врага рассматривал в лорнет.
А и полнолуние бывало так, что даже
До самого утра он пребывал на страже.
XV
Здесь, современные философы, я вам,
Светилам мудрости, такой вопрос задам:
Мы все согласны в том, что кража — грех тяжелый,
И потому украсть нельзя нам ни обола,
Но кто жену украл у друга — молодец!
Да, замужем была Розина, и отец
Ей выбрал лучшего из женихов Дижона,
Его нотариус вручил ей по закону,
И в час прощания не позабыла мать
О самом главном ей что надо прошептать.
XVI
День свадьбы! Есть ли что забавнее на свете!
К мэрии начатый, он кончен был в карете,
Бее, словом, как велит пристойной жизни склад.
О наших девушках лукаво говорит,
Что кукла им в шесть лет нужна для развлеченья,
А в девятнадцать — муж. Но считаны мгновенья
Б медовом месяце; глядишь — и пет его!
Любовь — особенной породы существо:
И ей назначено (супруги, берегитесь!)j
Расти от голода и умирать, насытясь.
XVII
Что ж делать? Медленно проходит день за дн< м,
И вот уж скучно нам. А завтра, а потом?
О чем теперь мечтать, в душистой ванне лежа?
Ь5

Чуть сердце приоткрой —- пойдет любой прохожий,
К примеру хоть Амур. Скользнет рассудок бои,
И жизнь уже полна — любовник заведен.
.г5лось каждый претендент разит своим ударом:
Тот входит школьником, другой — лихим гусаром.
С одной графиней раз приятелю пришлось
Сидеть за ужином, так он, хитрец, поднес
XVIII
Ее стакан к губам. «Мосье, — она вскричала, —
Как смеете вы пить из моего бокала?»
По в дерзости своей ои был неистощим:
«1>ьг тоже сделайте, сударыни, с моим».
И, выпив, ои на стол пустой бокал поставил.
Боюсь, что вышел ои за грани светских правил,
И хоть красавица была наболена,
По стала розовой. Есть слухи, что она...
О боже мой! Кого ж предпочитают дамы —
Почтительных иль тех, кто мчится к цели прямо?
XIX
Простите, я пишу не ныне ниш и роман,
Где день идет за днем, по вкусу парижан,
И где читающий, как это модно ныне,
Чуть-чуть что по в постель ложится к героине.
Мой стиль ие тот, и мне, ведя рассказа пить,
Недельки этак дне позкольте пропустить.
И один воскресный деиь, когда стремятся пары:
Из тихих улочек па шумные бульвары
И окна «Панорам» толпу к себе влекут,
Примерно этак в час без нескольких минут,
XX
Мардоша моего галопом мчали кони
Наемного ландо. Прощай, кафе Тортонм!
Он ехал за город. Коричневый костюм
Из тонкого сукна, а па запятках грум...
И денди юному, летящему в коляске,
Гризетки на ходу спешили строить глазка.
Но строг и холоден, не глядя на проспект,
Мардош обдумывал серьезнейший проект.
Исправный дипломат не выглядел бы строже,
И жесткий воротник ему царапал кожу.
8(5

XXI
Куда ж он так спешил, и рано так? — В Медон.
Как? Почему? А вот: когда мы слышим звон,
То значит — близится село с колоколами,
А где колокола, там, значит, храм, при храме
Имеется кюре для и споли он ья треб,
При нем есть староста, а чтоб не кушал хлеб
Напрасно, учит он без лишних церемоний
Детишек грамоте. Л старичок, в Медопе
На этом поприще служивший искони,
Герою моему немного был сродни.
XXII
Приехали. Мардош свой экипаж и грума *
Оставил в рощице и, погруженный в думы,
В глубь узких улочек' пустился не спеша,
По шпилю церковки, по лавке торгаша,
Поверх людских голов скользя надменным взором.
Когда-то в Риме так сенаторы на Форум
Величественно шли. Он помнил, что старик
По воскресениям в лесу гулять привык,
И потому Мардош, чтоб быть скорей у цели,
Пошел не в дом к нему, а в лес... и в самом деле,
ххш
Едва приятель мой успел войти в лесок,
Как перед ним предстал почтенный педагог.
«How do you do? Я к вам». Старик при виде гостя
Пыл страшно изумлен, и набалдашник трости
Он вынул изо рта. «Я, милостью небес,
Здоров, а вас, мой сын, что щривело в наш лес?» —
«О, цель высокая и полная морали,
Но бородой клянусь и шляпой, что едва ли
Вам, отче, разгадать удастся цель мою.
Сто пятьдесят веков на зто вам даю».
XXIV
Все разгорался день, и жаворонков трели
Звучали, все звон чей. Тяжелые скрипели
Возы, за ними вслед вставала пыль столбом,
1 Эти стихи, вплоть до строфы XL, не были напечатаны в исрпом
издании. (Прим. автора.}
87

И день уже дышал холодным октябрем,
11 небо сыпало лучи п волны пара
С подола своего на грудь земною шара.
«Мой сын, — сказал аббат, — как этот час хорош!» —
«Но ветер между тем, — ответствовал Мардош, —
Завзятый ростовщик: едва задует — руки
Засовы наем мы как можно глубже в брюки».
XXV
«Как этот час хорош, когда к стопам творца
С молитвой слабые возносятся сердца
11 ширится душа и рвется ввысь отсюда...» —
«По здесь роса, отец, и нам грозит простуда.
/J и в низине бы читать молитвы мог». —
«О пет, племянник мой, к вершинам ближе бог,
II дымом и огнем в лицо пророка вея,
Он на горе Синай явился Моисею». —
«Но если б человек, — сказал Мардош, — достиг
До высшей точки гор, ну, скажем, влез па пик
XXVI
Юнгфрау, муравьем па глыбе рафинада
Он мне казался бы. Слова людей и взгляды
Стремятся к небесам, а тело — это прах». —
«Дитя, — сказал старше, — вы в золотых кудрях,
Ля — в серебряных, но вашей юной плоти
Грозят, увы, года, и вы тогда поймете...» —
«Пойму? — прервал Мардош, хитро прищурив глаз, —
Уменье понимать не лишнее ль для нас?
По строго говоря, мне это надоело,
Присядемте на миг, я к вам имею дело.
XXVII
/I молод, дядюшка, п, следственно, влюблен,
По па пути моем есть тысяча препон:
Высокое окно... супруг... па той педеле
Едва мне удалось спастись». — «/I у купели,
Племянник милый мой, держал ребенком вас.
Когда вы родились, в тот незабвенный час
Отец ваш (он теперь не знает воздыханий
Па лоне госиода.) вас взял у вашей няни
И к небу протянул: «Младенческую плоть
От мерзости земной предохрани, господь!»
83

XXVIII
<Пе зпаю, -- отвечал герой наш, — по природе
Жестоки девушки, иль ото нынче в моде,
Но пет сомнения, что мы стремимся к ал у,
А что ж прикажете нам делать па балу?» —
«Ны нравы, юноша, не счесть людских страдании
Н нас окружающей юдоли воздыхании». —
«Но разрешите мне продолжить свои рассказ:
С моей возлюбленной супруг не сводит глаз,
Нчера пытался я проникнуть к пен, и что же,
Чуть* не свернул себе я шею». — «Правый боже!
XXIX
Пас покарала бы десница божества...
По кто, скажите мне, несчастный, чьи права...» —
«Несчастный? — перебил Мардош, — по почему же?
Псе это тщательно скрывается от мужа,
Ореди приятелей я хвастать не спешу
И никому даыю записок пе пишу». —
«Пусть так, но от небес не может быть секрета,
И грех — он все же грех, хоть и сокрыт от света.
]>ы преступаете незыблемый закон
П этим обществу наносите урон,
XXX
Убили чувство вы и разорвали узы
]благословенного священником союза.
Пусть преступление совершено впотьмах,
Оно узнается, мой сын, па небесах.
Далек ли здесь наш путь? Так, шага три-четыре,
По пет конца стезе в потустороннем мире...» —
«Так я, — сказал Мардош, — продолжу смой рассказ.
("упруг красавицы с нее не сводит глаз,
Пи оглянуться ей, ни посмотреть в сторонку. —
Па шелковом шнурке выводят так болонку».
XXXI
«Ну что ж, и правильно, — ответствовал аббат, —
Чтоб жены берегли свой чистый вертоград
И вместе с молоком передавали детям
Смиренномудрие». -—• «Но рассуждепьям этим

Противоречит жизнь; среди красивых птиц,
Скажите, много ли найдете вы певиц?
Нет, в мире есть всему естественная мера,
II крошка соловей гуляет в куртке серой,
Л горлопан павлин—в парче и серебре,
Как в праздник рождества разряженный кюре.
XXXII
Вы можете, отец, ужасно удивиться,
Но заверяю вас, что самой дивной птице,
Красивой женщине, фальшиво петь дано.
Но дальше слушайте: так высоко окно,
Что шею я вчера чуть не свернул». — «О боже,
И это говорит племянник мой! Но кто же
Успел вас развратить с таких невинных лет?» —
«Да, курс учения, — послышалось в ответ, —
Закончил рано я, без всяких проволочек.
Притом я увидал, что часто пять и: ч'ть дочек
XXXIII
В семье, а сыновей не больше двух иль трех,
Так половину мне любить позволил бог,
Вот что я думаю». — «И это ваша вера?» —
«Да, сударь, верю я не менее Вольтера,..» —
«Вы в бога верите и вместе с тем его
Так оскорбляете!» — «Рассказа своего
Я продолжаю пить, — сказал Мардош, — с любимой
Теперь мне встретиться, отец, необходимо,
И вы поможете, вы, доброта сама...» --
.«Как, я? — вскричал аббат. — Да вы сошли с ума!»
XXXIV
«Да, мой отец, увы, меня покинул разум!
Быть может, он ко мне, послушный вашим
фразам,
И воротился бы, да только сам я рад
Сбежать иодалее... а то его назад
Пошлю, как голубя, в гнездо его родное.
>1 в затруднении ужасном и не скрою,
Что вы единственный мне можете помочь.
Чтоб с милой встретиться, ищу я день и ночь
Какой-нибудь приют: чулан, чердак, лачугу...
Войти всегда легко, но грозного супруга
90

XXXV
По встретить, выходя, вот затрудпеньо в чем». —
«Л я-то что могу?» — «У вас в М о доме дом,
Где в скромной спаленке скрывает сшшй полог
Премягкую постель, и знает весь поселок,
Что домик пастыря вне подозрений!» «Пет!
Нет, ни за что!» — «Но мне не так уж дорог свет..
И потому, когда по удаются планы...»
Тут начал он тащить из своего кармана
Предлинный пистолет. «О мой несчастный сын,
Чтм вы задумали! Ведь вы христианин!»
XXXVI
«По мне наскучили все обольщения мира.
Недавно в Гамлете тгрочел я у Шекспира,
Что с жизнью потому расстаться трудно нам,
Что неизвестное нас ожидает «там».
Красиво сказано, по не правдиво это.
Нет, люди потому боятся пистолета,
Что треснет череп наш тогда, как черепок,
И вылетят мозги, как пробка в потолок.
Мне, впрочем, все равно». — «Убить себя, о боже,
Ведь это смертный грех!» — «Теперь у молодежи.
XXXVII
Склад мыслей не таков». — «Но спрячьте пистолет...
Как! Женщину! В мой дом, сюда, ко мне... о нот!
Убить себя! Дитя, за это бог сурово...» —
«Позвольте, мой отец, мне Генриха Восьмого
Вам привести в пример: семь королев, семь жен
Он мирно пережил, и предал казни он
Троих каноников, двух папских кардиналов,
Пять дюжин докторов, семнадцать адмирало:;,
Пяток епископов-, три сотни горожан,
Двенадцать герцогов и с тысячу мещан,
XXXVIII
Я ж только одного убил бы, но спасите
Меня, святой отец, и выход укажите». —
«Но ад?» — «Об этом я не знаю ни аза,
Ведь у меня была кормилицей коза,
91

IT с молоком оо я мог всосать...» — Здесь дуло
Так искушающс на солнце вновь блеснуло,
Что закричал старик: «Да, да, согласен я,
Но обо всем молчок, чтоб только честь моя...» —.
«Клянусь, — сказал Мардош, — что никому пи звука,
И в доказательство пожмите зту руку».
XXXIX
Так умолял Мардош, так отвечал аббат...
И кто из них двоих был больше виноват?
Почтеннейший Эврар (Овраром дядю звали)
Преступно мягок был, хоть и взывал к морали,
Ну, а племяннику поставим мы в вину,
Что легкомыслием ои тешил сатану.
Л для элегии какие параллели:
«Ты, гоноша, дерзнул, вы, дядя, не посмели!»
А в общем дело тот имело результат,
Что, уходя, Мардош был чрезвычайно рад.
XL
Я говорил уже, что было воскресенье,
А в праздничные дни великое скопленье
В Медоне публики, но, право, не пойму,
Что нужно было там герою моему!
С минуту думал он, потом в молчанье строгом
Перед почтеннейшим склонился педагогом
II, попрощавшись с ним, пошел, как говорят
У нас прозаики, куда глаза глядят.
Влюбленный юноша всегда без дели бродит,
Не ноги, а .мечты его вперед уводят.
XLI
Пи каменистых трон, пи ливня, ничего
Не замечает он. Везумие его
Венчало розами, одело багряницей,
II вот он шествует, как молодой натри дик
Меж флейт и факелов. Так совершал свой путь
Любезный мой Мардош; он мог задеть, толкну н>,
Прохожие над ним смеялись, и при этом
If то называл его безумцем, кто — позтом.
Ворота без замка, лужайку без трави
II без племянницы кюре встречали ль вы?
U2

XLII
Так нот влюбленного, безумною мечтою
Не одержимого. Пдруг показалось двое
В аллее, вдалеке... мелькнул овал лица
(О, как от встреч таких сжимаются сердца)...
II вдруг узнал Мардош, сквозь черный тюль вучли,
Любимые черты... фигуру в белой шали...
Ужель Розниа здесь, ужели впрямь она,
На повороте, там, изящна п стройна,
С походкой медленной и томной, как у .леди...
Л муж*, как следует супругам из комедий,
XLJII
Спокойно под руку с законной шел женой.
Едва красавицу увидев, наш герой
Вслед за супругами, как такса за лисицей,
Тихонько двинулся, стремясь своих позиций
Не обнаруживать, сомнением объят —
Что делать... Между тем враг повернул назад,
Еще мгновение, и парочка, приблпзясь,
Столкнется с ним лицом. Вниманье — ото кризис!
И вот, встряхнув жабо, поправив обшлага,
Герой наш сам пошел па страшного врага.
XLIV
Здесь я взываю к нам, о девственные музы!
С тех пор как с гордостью увидели французы,
Что перестал носить английский джентльмен
Жилеты белые и б|рюкп до колен
И юные сыны седого Альбиона
До пят (о страшный вид!) надели панталоны,
И вплоть до дней, когда шевровый сапожок
'Позволил выявить всю стройность наших ног
II с шелковым трико пришлось расстаться франтам,
Видали ль, музы, вы, чтоб, так сверкнув брильянтом,
XLV
Варочпо И||)ядь волос откинула рука
И тросточка извилась, изящна и гибка,
Видали ль, музы, вы. чтоб так за дымкой тюля
Дна глаза черные вдруг звездами сверкнули,

Стеснило! на груди малиновый атлас
И крошка-муфточка внезапно вверх взвилась,
Как в то мгновение, о музы Геликона,
0 сестры, пьющие Кастальский ток студеный,
Когда, решительно, вперяя в даму взор,
Мардош, сжимая трость, мелькнул как метеор.
XL VI
Движенье... взгляд одни... все пронеслось порывом...
Супруг красавицы, хотя и слыл ревнивым,
одссь подозрительных не увидал примет.
И турок вымолвить не смог бы «Магомет»,
К'а к* дама уж прошла. Не думая о дяде
II па разряженных гуляющих не глядя,
Скорее бросился герой счастливый наш
Туда, |де ж* да л его наемный экипаж.
<:\j J faриж!»— воскликнул грум, захлопывая
дверцу.
В Париж — так вот куда влечет нас снова сердце!
XLVII
В недоумении от г>тих странных слов
Читатель, может быть, нахмуриться готов...
Да как же вы, мой друг, но догадались ране,
Что ехал мой герой с записочкой в кармане?
Вот, наконец, подъезд. Он дома. В тот же миг
Он в спальню бросился и к зеркалу приник,
Служанку выбранил, перепугал лакея,
Спросил себе воды и мыла поскорее
II вы/1 ил па чело (недаром был влюблен)
Ароматической эссенции флакон.
XLV11I
Венера, с нет ишь ты пиратам и влюбленным
14 знаешь точный счет флаконам благовонным,
Па кудри вылитым, когда свиданья ждешь.
Ты знаешь, сколько раз перевязал Мардош
Атласный галстук свой, как выбирал предметы
1 'азп ооб рази ого мужского туалета
И, словно раненых на ноле, раскидал
Жилеты, сюртуки и сотни тонких жал
({> метафорическом и модном ныне стиле
Так называются булавки у Делили).
У-1

XLIX
О, тихие леса, oaeip безмолвных сон,
II па свидание зовущий лас балкой,
И дама, скрытая плащом из костюмерной
Так, что видны одни, в разрезах маски черной,
Две щели в глубь души, двух страстных глаз оготть,
О, вдоль по талии скользящая ладонь,
11 ласки тайные, и шалости Лмура,
11 в полуночный час, сквозь пену абажура,
Струящий млечный свет серебряный ночник,
Священным пламенем зажгите мой язык.
L
Вдохните в голос мой святое вдохновенье,
И я прославлю день, не знающий забвенья,
Когда приятель мой, плащом закрыт до глаз,
В дорогу двинулся почти за целый час
До срока, и скажу, чтоб был рассказ мой точен,
Что тумбы самые считал он вдоль обочин...
«Стой, кучер!» Второпях подножку опустив,
Герой наш бросился, горяч, нетерпелив,
В подъезд и постучал, но тихо: в том квартале
Давно уж буржуа спокойно почивали.
LI
Бывало ль так, мой друг, что в день свиданья вас
Охватит вдруг тоска... Еще волшебный час
Далек, и в сумерках вы молча со ступеней
От «делать нечего» сойдете в сад осенний.
Пройдетесь медленно туда, сюда, потом
Вернетесь в комнату, прижметесь жарким лбом
К подушкам кружевным, ее головкой смятым,
Еще пропитанным фиалок ароматом...
Чу... двери скрипнули... ее духов волна...
И голос памяти шепнет вам:«Вот она».
LIT
Я слышал, как лились священные напевы,
Когда аббат венчал с увядшей старой девой
Двадцатилетнего пройдоху. С год назад
Я видел па балу смертельно грустный взгляд
95

Прелестной юной мисс. С какой любовью чистой,
С каким волнением она свой взгляд лучистый
Покоила на «нем»! Л он, безбожно пьян,
Горячего вина все подливал в стакан.
Дарами вдовушек порой студенты живы,
II платят горничной за ласку Альмавивы.
LI1I
А тут естественно два сердца молодых
В Париже встретились, и страсть пронзила их...
Скупые небеса такой красивой парой
Не часто дарят нас. Мой друг, когда гитара
Смешает голос свой с вечерним ветерком
II выпитый кларет прольется в кровь огнем,
Пусть будет милая поистине прекрасной!
А то, подняв глаза в разгар истомы страстной,
Бы оробеете, смешаетесь, и вдруг
Волшебный инструмент сам упадет из рук.
Читательница, здесь, прервав па время чтенье,
Попробуйте свое припомнить увлеченье
Последнее, йотом на пальцах топких рук
Взгляните ласково, ведь их касался друг...
Отдайтесь сладостным на миг воспоминаньям,
Учтите, что герой весь месяц воздержаньем
Себя, бедняк, томил, и станет "ясно вам,
Как нежно, пламенно Мардош прижал
к устам
Две белоснежные руки своей Розины,
Полуприкрытые гипюром пелерины.
LV
Итак, друзья мои, сомненья нет теперь,
Что именно она ему открыла дверь...
Супругу ближнего любить дозволено ли,
По думал наш герой в своей счастливой доле
П смело шел вперед. Пирожное, вино,
Все было тотчас же па стол принесено...
Пусть ливень за окном пророчил наводиенье,
По хорошо вдвоем, когда трещат поленья...
Вино... любимая... пред тем как лечь в кропать,
Черт побери меня, чего еще желать!
но

LVI
Г>ы знаете уже, что были у Розины
Две золотых косы, глаз черный, стаи змеиный...
Р)От ножку, признаюсь, могла б иметь она
Чуть миньятюриее... Зато была умна,
Что вместе с красотой, улыбкой, топкиле станом
Опасно, и супруг, не будучи тираном,
Знал, что за женушкой был нужен глаз да глаз,
О всем в известность был поста плен, и как раз,
Когда любовники спокойно на диване...
«Откройте», — гаркнул он, совсем как в Доп-Жуаие.
LVII
«Каррамба! 1 — вскрикнула Розипа. — Горе мне!
Теперь погибла я!» Охотно бы на дне
Морском исчез Мардош, и, не желая даму
Сжомпрометировать, толкнул он спешно раму
Высокого окна. — Вот выход неплохой!
И — «гоп»,— ударившись о камни мостовой,
Он йогу вывихнул. О горькая судьбина!
Безумствует Мардош! В отчаянье Розина!
О бедные мои любовники, увы,
Развязку страшную переживете ль вы?
LV11I
Из положения, однако, выход нужен...
Обычно грозный муж съедал спокойно ужин
Любовника, и все. Так нас учил Жиль Блаз,
И младший Кребильон, и господин Фоблаз...
Но у дижонского, представьте, гражданина
Куда был круче нрав. Безмолвная Розина
Разочарованно стояла перед ним.
Так точно попугай, когда ему дадим —
Л эти шуточки у пас, умы, не редки —
Стручок, завернутый в бумажку от конфетки,
их
Пускает тотчас в ход и коготки и клюв,
По, с осторожностью подачку разверп.\»
И увидав внутри совсем не то, что надо,
1 РсШшгзок много ость и таком чио- томно роде,
II иыбрал эту я, согласно старой моде. (Прим. автора.)
97

Глядит па гттуттпша и с грустью и с досадой.
«Теперь, сударыня, — провозгласил супруг, —
Придется нам надеть монашеский клобук...
1>ьг жизнь окончите в монастыре, черницей!»
Ну, а Мардош? Мардош немедля за границу
Уехал странствовать. Чтоб полюбить опять,
Полгода должен был бедняжка отдыхать.
Сентябрь 1829.

ИВА
Фрагмент
1
И сразу полное молчанье наступило.
Мисс Смолен, ноты взяв, была совсем бледна.
Недавно Францию, где так все сердцу мило,
Для северной страны покинула она.
Ей лишь шестнадцать лет. В Алтерике далекой
И нет и не было очен с такой глубокой
И чистой синевой, где ясный неба свет
Спокойно отражен и нежностью согрет.
Она тонка, хрупка. Подобно диадеме,
Надменных линий лба касается у ней
Ряд светло-золотых и вьющихся кудрей.
Но больше, чем любовь, восторг владеет теми,
Кто смотрит на нее. С дев^/чьей чистотой
И свежестью в ней слит страстей огонь живой.
А в нежном голосе, в лицо и в обхожденье,
В походке, в жестах есть надменности печать,
Но воплощенные в них горечь и презренье
Не могут никого терзать или смущать.
Ей в возрасте надежд и робких у но папин
Уж довелось узнать грусть разочарований.
Оца — дочь века. Но прелестные черты,
Где столько свежести и светлой красоты,
Уводят нашу мысль от горя и волненья.
Увы! Такую власть целить души мученья
Внушает нам союз двух мирных светлых сил:
То молодость лица и сердца юный ныл.
Но странно — выдержать не так легко порою
Взгляд этих чистых глаз с их твердостью прямою.
'Как это все понять? Быть может, тайна в нем
Сокрыта до поры? И взор прелестный, странный,
DO

Грозя лам гибельтр, таит удар пожданный,
II встретивший его расплатится потом?
Мисс Смолен начала. Настойчиво и властно
Рзнрает на лее теперь так много глаз,
Рсегда внимательных, коль женщина
прекрасна.
Она ж'с замечать не хочет их сейчас.
Л ария была но ноем подобьем стопа,
Что из груди извлечь способна лишь печаль,
Предсмертный зов души, которой жизни жаль.
Так пела перед сном последним Дездемона,
Припав в глухой тоске к подушке головой,
Рыдая и томясь под кровом тьмы ночной.
Сначала чистый звук, проникнутый тоскою,
Касался лишь слегка сердечной глубины,
Как бы опутанный тумана пеленою,
Когда смеется рот, по слез глаза полны.
Так отдает норой пловец с беспечным взором
Реки точению медлительный челнок,
Jinn4 но ведая, что ждет за тем простором —
Спокойствие озер иль бешеный поток.
]■■] зга девушка в мечтательном забвенье,
Следя мелодии широкое течей ко,
Плыла от берега, влекомая волной,
Доверчиво глядясь в свод неба голубой.
О, как она поет! Как слушателей лица
Кпезапно ожили в сиянье тех очей!
Родь что б то ни было — ночь, где гроза таится,
Рыдающий, в кустах весенний соловей,
Смычок божественный, »)ола арфы звуки,
Небесный вздох иль стон невыносимой муки, —
Кто мог бы, услыхав предсмертный зов тоски,
Главы не опустить, в минуты ликованья
Слезы не уронить, как при воспоминанье
Ушедших радостей, что были так близки?
Уж угасает день. Чу — слышишь ветра пенье?
Непобедимый страх все ширится, растет,—
Н чудится во тьме убийцы приближенье.
К душе его борьба, где дьявол верх берет.
Твой, Яго, час настал! Нал Каесьо. Средь
молчанья —
То вопли грешника иль ветра завыванье?
1'Л)

Внимай же им, внимай! Нет хуже муки той,
Чем в горестные дни сон вспомнить золотой.
Вот грустная строфа в последний раз пропета,
Огонь прошел в душе, лишенной счастья, света,
На арфу горестно, тоской поражена,
Склонилась девушка, печальна и бледна,
Как будто поняла, что музыка земная
Не в силах воплотить души ее порыв,
Но продолжала петь, в рыданьях замирая,
В свой смертный час персты на струны уронив.
Как горько знать, что жизнь уходит молодая...
Все с жизнью кончится: очарованья, страх...
И девушка, томясь, упала, вся в слезах.
Плачь! Внемлет бог тебе, рыдай, о дочь печали!
Пусть ножная слеза из голубых очей
Сверкает, как звезда в глубокой тьме скорбен.
Немало было тех. что ныне прахом стали
И что в стремленье жить просили в горький час
Слезы, одной слезы таких прекрасных глаз.
Покинув круг гостей, шумящих восхищенно,
Походкой быстрою пройдя чрез душный зал,
Мисс Смолен, вся в слезах, стоит во тьме балкона.
Кто смутного в душе волнения не знал,
Непобедимою очарованья тайны, —
Что в самой глубине рождается порой,
Своим' предчувствием нежданным и случайным
Подобное и,ветку в час свежести ночной?
О дар гармонии, дар прусти и волнений,
Язык, что для любви когда-то создал гений,
Рожден Италией, сошел ты с неба к нам,
Язык самой души, где мысль не ищет слова,
Но девой робкою под тайною покрова,
Чуть опустив глаза, проходит но сердцам!
Кто знает, что дитя и чувствует и слышит
В мелодии ночной, которой воздух дышит?
Унылый в;?дох души? Иль неясный голос свой?
Мы видим свет очей и блеск слезы печальной,
А остальное все навеки будет тайной,
Как ночь и шум дубрав, как плеск волны морской...
Когда трепещет дух от некого смущенья
И тайных сил на нем еще видна печать,
Подобен он струпе, свое прервавшей пенье,
101

По ПрОДОЛ/КЛЮТЦС;Г ТОМИТЬСЯ ТТ ДрпЖЯТЬ.
И слабое дитя, волненью уступая
(Что для нее любовь? Мечта иль призрак спа?),
Проснется наконец. Мисс Смолен, замирая,
Взор робко подняла, тревогою полна.
Но на кого? В толпе, как королевы взгляда,
Все жадно ждут его. Для гордости людской
В том взгляде царственном и слава п награ;;ч.
Кому же он? То ей неведомо самой.
Вот топота. Глядит он гордо, строго, смело.
Один, ои не искал огня ее очей
И в час, когда толпа вокруг нее шумела.
Ни слова не сказал, не сделал шага к пей.
Одни он, в стороне, со странною улыбкой.
11 уть жсистпсины м ерты. 1 Гудрон светлеет пj>я дь.
Взгляд словно говорит: все было бы ошибкой.
Что обо мне сейчас могли бы вы сказать.
Одежда выдает в нем сына Альбиона.
Питомец Оксфорда, он как бедняк живет
В дому наследственном и честность неуклонно
Храпит, как весь его когда-то знатный род.
Его зовут Тнбюрс.
Само очарованье
Есть в голосе его, а в пении живом
Все дышит прелестью, которой нет названья.
Кто раз ему внимал,-тот не забыл о нем.
Но, иотаряв отца, он петь уж, как бывало,
Не хочет. Чем же мисс внезапно смущена?
Меж ними тайна есть? Она его встречала?
Не в силах отвести свой взор теперь она.
Какое же в душе прошло воспоминанье?
Ноль с нею ои знаком, то почему молчанье?
Коль неизвестен ей, откуда жар лица?
Он с пей скрестил свой взор, холодный,
непреклонны Г:,
И был тот взор прямой, на деву устремленный.
"Похожим на стрелу, разящую сердца.
Выл миг как молния. Незримое то пламя,
Ту искру только бог увидел с высоты.
Л он пред девушкой склонился со словами:
«Джорджетта, милый друг,
меня все лгсбптчь ты?»'
102

II
Уж предзакатная стояла тишина.
Казалось, ждал Тибюрс у своего окна
Мгновения, когда потонет солнце в море.
День меркнул, отражен в причудливом узоре
Окошка старого. Но отсвет золотой
Еще горел вдали, пронзая мрак ночной.
Два разрушителя иступили в обладание
(/гуденческим жильем: Нужда и Время. В нем
Когда-то рыцари вели существованье.
Теперь же замок пуст и тихо все кругом.
Когда-то в сумрачных старинных коридорах,
Где эхо каждый шаг спешило повторять,
Толпилось много слуг; хозяин в шумных спорах,
Беспечный, здесь любил с гостями пировать,
И лишь в одном окне, и тусклый и печальный,
Мерцает огонек средь полной темноты.
Заброшен и уныл тот замок феодальный,
В нем одиночества приют и нищеты.
В лаборатории — алхимика жилище —
Нашел приют Тибюрс. Здесь оклеп когда-то был:
Часовня иод землей, тюрьма или кладбище —
Недаром алтари так близко от могил!
У кресла прадедов, которое слыхало,
Как дети молятся, как старец смерти ждет,
Когда-то девушка колена преклоняла
И думала о тех, кто в дальний шел поход.
Здесь в час, когда петух кричит перед зарею,
Богатств неслыханных ища в дому пустом,
Алхимик сгорбленный бессильной тер рукою
Морщинистый свой лоб в безмолвии ночном.
Философ здесь искал загадок разрешенья...
Наука наших дней, встречая под ногой
Былых ошибок след, с улыбкой сиисхожденья
Глядит на тех, кто шел обманною тропой.
Над ложем холст висит, где Рафаэль когда-то
Изобразил семью и мертвого Христа.
Рыдают все. его снимая со креста,
'А сердце матери тоской безмерной сжато.
Кто утешение несчастной мог бы дать?
И плачут женщины, отчаяньем томимы.
О рапы сердца, вы вовек неизлечимы,
Легко раскрыться вам и трудно заживать!
103

Полотна /Ксрико с их буйством красок страстных,
«Юдифь», которую Аллори написал
Несущей голоиу Bipara в руках прекрасных, —
Ему окончить труд час смертный помешал.
А дальше лампы свет, почти лишенный силы,
Мерцает в полутьме, дрожащий и унылый.
Вот бюст, укрывший в тень высокое чело.
Ты должен прятаться, отец эпохи поной,
Ведь память о тебе всегда хулить готовы
Па той земле, где пьют еще за Ватерлоо...
Искусства вечные, друзья уединенья.
Под этой кровлею живут. К науке рвопье,
Смиряя сердца скорбь, песет ему покой.
И ты, печальная, ты, верная подруга,
В часы бессонницы и горького недуга
Внимающая тем, кто отягчен тоской,
О муза светлая, к тебе он тянет руки —
Несчастный человек, что обречен на муки
II утешенья и;дет.
В те дни, когда в крови
Еще живет у нас волнение любви,
Когда и смерть сама ели) далекой мнится
П мы, бесстрашные, готовы с ней сразиться, —
Среди страстей земных, что сердцем вновь и вновь
СтрСхМЯтся овладеть, чтобы царить в нем властно
(Будь то иль ненависть с тщеславьем, иль любовь)
С одной Тибюрс знаком — и с самою ужасной.
До этих дней в душе единое зерно
Заглохнуть не могло — и проросло оно.
То не был тот недуг, таинственный, холодный,
Та язва, что в себе отживший век песет —
Презренье ко всему с тоскою безысходной, —
Пет, в чувствах тех никто его не упрекнет.
Но жаждет почему и он уединенья?
Кто знает? С детских лет он полюбил ученье.
Довольный выбором своим, идет он вслед
За теми, кто всю жизнь пролить пытался свет
На тайны бытия, на смысл сл^цествованья.
Склоненный над столом уже который год,
Упорный труженик, любовник пылкий знанья,
Он рад скрипеть пером все ночи напролет.
По в час, когда лупа становится туманной,
Когда стираются черты се лица,
104

Готов оставить он и труд свои неустанный,
Чтоб погрузиться в мир, какому нет конца,
В те волны пламени, в то море размышлений,
Которое до дпа измерит только гений.
Но столько дней прошло с тех пор, как,
погружен
В раздумья грустные, свой труд покинул он.
В том доме, где старик-отец его скончался,
Уж более двух лет один он оставался
II счастлив был вдали от всех своих друзей,
Что, скупо тратя дни, не берегли ночей.
Выть может, прячась так, он жаждал лишь
покоя...
Кто в мысль его проник? И кто узнать бы мог,
Кого он вышел ждать сегодня на порог?
По вот уж близится спокойствие ночное,
11 тени от ветвей,.качавшихся во мгле,
Теперь сплошным пятном ложатся на земле.
Спустилась тишина па мирные равнины.
Садится солнца круг за темные вершины,
Прощальный луч послав долине голубой,
П меркнет. Ночь идет к нам быстрою стопой.
Вот группы горожан — они между холмами —
Спешат сейчас домой, беспечны, веселы,
Тонями проходя среди вечерней мглы.
Мерцают огоньки, из труб встает клубами
Дым над соломой крыш, что от дождей черна
И сыростью лесной давно напоена.
А голоса детей, церковной службе вторя,
С куреньем ладана несутся к небесам,
Слил оси пение с далеким гулом моря,
И звоном голосов наполнен гулкий храм.
Веселья грубый шум доносится порою,
Напоминая всем, что праздник настает.
Горланит пьяница, не знающий забот, —
Вчерашний труженик, придавленный нуждою,
Что за грядущий день спокоен не всегда,
Чей горек хлеб, в чью дверь по раз стучит беда.
Забвенье зол земных, блаженный миг покоя
Нисходят в душу к нам с безмолвием ночным.
А забывать — увы! — и вспоминать былое —
Вот средство старым быть иль вечно молодым.
105

Тибюрс па ото все глядел, глаз не спуская,
II тихо перед ним, лишь тьма легла густая,
Мелькали призраки, скользя своим путем.
О боже! Гак- в домах, убогих п унылых,
Жизнь бедняков течет с рожденья до могилы!
Он помп и/!, что живет таким же бедняком.
О Бедность, мачеха! Что миру обойденный,
(/голь скудным молоком груди твоей «споенный?
Как на него похож отверженный судьбой,
Которому сужден все тот нее путь дневной
Мо жизни, что вовек цробудет пемз вести ой,
Чтоб к полночи заснуть в своей каморке тесной?
Быть может, он мудрен,? И меньшей отягчен
Он ношею, пока не погрузится в сон?
Но тот, кого н злой н всемогущий гений
Бручпл бессоннице, во власть ее мучений,
II кто от мук своих не может отдохнуть.
'Гот в бытии двойном свой совершает путь.
Как ангел с огненным мечом па страже рая,
Мысль неотступная, всечасно отгоняя
Мпротворящнй сои — как будто ото враг,
Одна царит в душе, где только скорбь, и мрак,
II одиночество, безмерное отныне,
Подобное во всем безжизненной пустыне.
По тише! Мерный звон плывет па склоне дня.
Тибюрс очнулся, встал: «Молитвы час священный.
Мой час. Там молятся теперь и за меня».
II вышел.
Яркий день для мысли сокровенной,
Для мрачных замыслов враждебным может стать.
Днем дерзких вправе все безумцами считать.
Мысль, суетной толпы ревниво избегая,
Уходит в глубь души. Ночь, только ночь немая
Способна оживить, когда все спит впотьмах,
Чело, поникшее при солнечных лучах.
Звезда вечерняя, посланница эфира,
Гряду закатных туч пронзившая лучом,
Сияя с высоты в пространстве голубом,
Что ищешь ты в долинах мира?
Гроза уже прошла, и ветер стих вдали,
Чуть вздрагивает лес. обрызганный росою,
106

Ночная бабочка, порхая под травою,
Вдыхает запахи земли.
Что ищешь ты лучом средь трав душистых луга,
Нее ниже уходя туда, где щры слит'.'
С улыбкой ты скользишь, печальная подруга,
И меркнет зга пути трепещущий тиой взгляд.
Гнезда, сходи пиит к холмам темно-зеленым,
У ночи на плаще сверкающий алмаз,
Пастух, что за собой ведет овец но склонам,
С тебя во тьме ночной не сводит зорких глаз.
Пуда ж твой путь, звезда, кому твое сиянье?
Иль .тоже в камышах теперь тебя влечет
П хочется уйти в полиочное молчанье,
Жемчужиною пасть на лоно темных вот»?
По коль уж нет тебе от гибели спасенья
И шелк волос твоих в волнах почти исчез, ---■
Перед разлукою-помедли хоть мгновенье4,
Звезда, звезда любви, по покидай небес!
Ш
«Да, Нелла, — сверстнице мисс Смолен гоморнла,
Люблю я здесь мечтать вечернею норой,
Когда у берегов волна шумит уныло!..» —
«Но что же плачешь ты? Скажи мне, что с тобой?/>
«Побудем здесь еще. Хоть нет в слезах страданья,
Хотя они светлы... а все же грустно мне.
Поишься ты? Но есть свое очарованье
П в страхе. Подожди, побудем в тишине!» -~
«Джорджстта, милая, тебе я уступаю.
Но близко ночь уже. Она опасна, знаю.
Дрожит твоя рука, тревожно дышит грудь».
,Джорджетта ей в ответ промолвила с тревогой:
«Лх, Белла, ведь тебе д пой ной по жизни путь,
Где пас ошибки ждут, одной прямой дорогой
Покажется. Скажи — ведь это не секрет —
107

Тебе исполнится зимою сколько лет?
Да что я? Мы, мой друг, ровесницы с тобою,
И я сошла с ума. Тебя я всей душою
Люблю». —
«О боже мой, ты так сейчас бледна,
Теряешь силы ты...» —
«Прости, но я должна
Просить о помощи. Дай руку, дорогая».
II обе медленно пошли они домой.
«Нет, Белла, не могу я справиться с собой.
Как от пего бежать? Всех бледностью пугая,
Я — так считаешь ты — обречена страдать.
То ветра грустный вой, то ропщущие воды,
То леса мрачный вид, то облик всей природы
Терзают душу мне, торопят умирать!..
Ах, Белла, так страдать в одном воображенье!
О, выслушай меня. В неслыханном мученье
Какую страшную пережила я ночь...» —
«Джорджетта, расскажи мне все, о дорогая!» —
«Да, все тебе скажу. Душа полна до края,
И только ты одна могла бы мне помочь.
Сестра души моей, о друг мой, друг единый!
Мне сладко умирать. JvaK ручеек равнинный,
Сольется жизнь моя с безмолвием морским.
Пусть немы для тебя леса и воды эти,
Я расскажу тебе, в чем тайна их па свете,
О, будь, как в «Гамлете», Горацио моим!»
IV
И лугах, средь вереска, покрытого росою,
Что ветер гнет к земле вечернею порою.
Семейства Смолен дом. Их замок родовой
"Угрюмо высится в печальной тьме точной.
У этих стен Тибюрс стоит. Он весь вниманье.
Там, в окнах, факелов дрожащий свет разлит
И тени движутся, хотя вокруг все спит.
Иль это праздника все длится ликованье?
11 горестный в его душе вопрос возник:
«Ужель она меня обманет?» В этот миг
.Шаги послышались там, у ограды сада...
Он без оружия, один... Иль то засада?
Ш

No, окладов собой, путь продолжает он,
Вот крадется в тени густой угрюмого портала
К окну — и что же здесь глазам его предстало,
Каким он зрелищем нежданным поражен?
Трещат дрова, камин покогт озаряет,
И старый Смолен сам, в кругу семьи своей.
Вслух, твердым голосом молитву повторяет.
В суровом воине мир пасту и шин их дне]'!
Давно сменил души тревоги и волненья.
Две женщины за ним, полны благоговеиья,
Склонили головы, молитвой заняты.
Тибюрс их знает: та — старуха. Л другая...
О соблазнитель злой, зачем явился ты?
Хоть молится она, колени преклоняя,
Душа ее сейчас глуха к святым словам.
Опущен взор к земле, и нет в груди покоя.
Кто возвратит отцу его дитя родное?
II, может быть, старик, в вопросах чести прям,
Молясь, уж разгадал души ее томленье
И не захочет дочь свою благословить,
Чей ангел отступил, заслышав приближенье
Врага, пришедшего ей душу погубить.
0 пет, для старика все чисто в ней, все ясно,
И счастья мирного душа его иол па.
Встает Джорджипа. Как сейчас бледна она
II как в твоих глазах, Тибюрс, она прекрасна!
("клонись же, девушка, и, не подняв лица,
Подставь свой нежный лоб иод поцелуй отца
11 руку старика, пред тем как удалиться,
К пылающим губам прижми, склоняясь к neii!
Уж сердце у тебя, .пикуя, стало биться.
«Он здесь, он ждет меня!» — стучит — и все
сильней.
Он здесь, Джорджипа, здесь, ждет, полный
нетерпенья,
Когда простишься ты с родителем своим;
Он здесь, глядит в окно, охваченный смятеньем,
В нем много общего с грабителем ночным.
Спеши! Часы бегут. Уж тьма легла густая
И первая звезда сверкает в небесах,
Уж редкие огни проходят в окнах, тая,
То здесь, то там. Кругом безмолвно и страх.
1 Га кой-то шум проник в глухую сна обитель:

Вот в коридоре дверь запела за углом...
Тибюрс тревожно ждет. J>ытг> может, похититель
Готов убийцей стать. Но тихо все кругом.
О, кто ие чувствовал норой, как сердце бьется,
Когда лишь с небом он стоит наедине?
К то, ужасом объят, норой не обернется,
Кдва ночная тень промчится по стене
II отсветы огней в нежданном вспыхнут блеске,
Как бронзовая сеть, что ловит ночи тьму?
"Глухие шорохи покажутся ему,
Когда заденет он случайно занавески,
Предупреждением о том, что тьма страшна.
[Зачем он бодрствует? Ночь создана для сна.
И, правда, в этот мпг лад нашей головою
Страх, словно ураган по лесу, пролетит,
Захватит волосы рукою ледяною,
И заморозит кровь, и речи нас лишит.
Ждет у окна Тибюрс. Шагает он устало.
Уж по небу лупа свой начинает путь.
Вот белое в лучах мелькнуло покрывало,
И дева к милому кидается па грудь.
«Дна года протекло...» То, что она хотела
Сказать, вдруг па губах ее оледенело...
V
«Что с вами, милый друг? Вы так грустны опять?
[Зачем вам от меня скрывать свои мученья?
Молитвы утренней не стали вы читать,
И вы страдаете. Но ваши огорченья
Терзают и меня». Жене в ответ старик:
«Где дочь? Ее все пет, а ждать я не привык». —
«О боже! Любит вас, и всей душой, Джорджина,
II то, что мучит вас, — ее тоски причина.
Ведпяжка вся в слезах. Но что, какая цель
Заставила так, вдруг покинуло вас постель?
11 мне молчать велит теперь ваш голос строгий?
Сегодня снег покрыл и крыши и дороги.
Но давней дружбе я молить готова вас:
Скажите мне, мой друг, что мучит вас сейчас?» —
«И нездоров, жена. И все». —
«Вы нездоровы?
Как! Смолен нездоров, и в этот час ночной
1Ш

Он с непокрытою выходит головой.
Один, в глухую тьму, иод вой ветров суровым,
И мне кричит: «Молчи!» Как будто он злодей,
Влекомым к гибели злой участью своей?
Больны вы. Вам нельзя уже ступить пи шага.
То сердце, сердце в вас страдает — в тку я,
Зачем же вам сейчас понадобилась inнага?
Куда идете вы? А кате же мы, семья?
Иль сделаете вы ее навек несчастном?» -—
«Где дочь? — в ответ старик. — Я жду ее напрасно».
VI
С каким могуществом там, где бушует море,
У неприступных скал крутя водоворот,
Светило вечное из глуби волн встает,
Душою двух миров сияя на просторе,
И грозный океан, громадой вол if живых
Уставший вслед нестись в пространствах
мировых,
Свой замедляя бег, колышется, вздыхая,
И па его груди ширь блещет голубая.
Настал молитвы час. Сияет вся земля.
Светило дивное, дух бытия и света,
Ты — мира вечный центр. Родная нам
планета
На золотой цепи лишь пленница твоя.
Могучею рукой в эфире бесконечном
Влечешь ты за собой ее в пути извечном
Невидимой стезей, где бог.а грозный лик
Над всей вселенною, как зарево, возник.
Тебе покорствуют стихий гремящих звуки
На шаре глиняном, летящем в пустоте,
Откуда человек с мольбой вздымает руки
К творцу, бессмертием живя в своей мечте.
Но так же, как в тебе, в его груди стесненной
Есть искра вечности, твоим огнем зажженной.
Н если б не горел в нем л тот вечный пыл.
Мир для него б давно пустыней мертвой был.
Мы родственны твоей природе совершенной.
Вог, человеку влив живую солнца кровь,
Тебе бессмертье дал, ему же — век мгновенный.
Но одиноко ты, а с ним всегда Любовь.
Вожественпый поток, Любовь, источник вечный.
О бог забвения, бог юности живой,
ill

На счастье, па блага леей жизни скоротечной
С улыбкой грустною взираешь ты порой.
'Что MOipe, что его и штили и лолпенья
11 бесконечных звезд над головой теченье,
Жизнь, время — для того, чье сердце ждет тебя!
О страсти вечный сын, отец мечтаний нежных,
От дочерей ленок* ты принял белоснежный,
И мать к кудрям твоим склоняется, любя!
1) блаженный час надежд, тт страха, и отрады,
Когда приход зари встречает нее кругом,
Тибюрс шел, по спеша, от городской ограды
Б скол, одиночеством да л по объятый, дом.
.Ike тихо там, вдали, л нолях, еще туманных,
II голос памяти в душе его молчит.
Бывает иногда, что нам покой нежданный,
Дни солнца, радости сама судьба дарит.
То пауза, покой, экстаз невыразимый,
II Время — пилигрим, л пути неутомимый,
Что нас из года л год к небытию ведет,
Задумчиво на миг замедлило полет.
О, как горит всегда тлое, Природа, пламя,
Когда с любимой мы идем — рука с рукой,
Когда сближаются сердца, уста с устами!
Что утро бледное пред счастьем тьмы ночной!
Пусть, крылья опустив, все медлит пробужденьс.
Докучный день презрев, блаженны^ сон зови,
Божественных сестер хор слыша в отдаленье,
Смежи глаза свои в объятиях любви!
О дева юная, что в этот час с тобою?
Стоишь ли ты, бледна, над ширью сонных* под,
Следя, как милый твой среди холмов идет?
Б о мирный берег вновь покроется волною,
(I пена бурная обманет скоро взгляд.
Тебе покажется: у городских оград
Белеет милого души твоей жилите.
Берпись, еще любя! Уж ветер льдистый слищот,
Твоих густых кудрей коснулся он крылом.
Бгрпись скорей домой и думай о былом.
Тумана над землей расходятся волокна.
Б пред Тибюрсом встал тот одинокий дом,
1'де дни его текут. Уже сверкают окна
Б косых лучах зари, залившей все кругом.
И лот, л тот самый миг, как встал он на jiopoie:
112

Вдруг чья-то на плечо ему .легла рука.
«Кто держит так меня?» — воскликнул он в тревоге.
В ответ ему: «Мой друг, послушай старика».
VII
Как необычно здесь, три гаснущей заре,
Снуют монахини в тревоге и смятенье!
Но что произошло у них в монастыре?
Неясный шум растет, смолкает на мгновенье,
И вновь святых сестер охватывает страх.
Монахини молчат, от горя замирая.
Все ужасом полно у них в глухих стенах.
Но тише, слушайте! Не жалоба ль глухая
До пас доносится? То чей-то тяжкий стон,
И словно в первый раз из сердца рвется ом.
От ложа смертного исходит стоп унылый...
Все на коленях здесь, с распятием в руках.
О сестры, у кого стоите в головах?
Кто близкой смерти ждет? Кто па краю могилы
Расстаться здесь готов с остатком бренных дней?
Вы их не цените, вы лишены страстей.
Дарит ли их судьба, иль отнимает строго —
Вы в трауре всегда, он стал привычен вам,
И кто бы мог сказать: длинней для вас дорога
Из жизни в монастырь иль от пего к гробам?
Простертая без сил на хладном смертном ложе,
Здесь девушка-дитя конца, тоскуя, ждет,
И мечется в бреду, и мать к себе зовет.
Уста ее порой невнятно шепчут: «Боже!..»,
Но уж к распятию склониться, силы нет.
То вдруг прорвется крик, то тихий стон мученья.
В чем этой девушки вина иль преступленье?
Не умирают так всего в шестнадцать лет.
Два дня, два только дня — не больше —
миновали,
Как в монастырь ее привел отец-старик.
Спокойно он смотрел, как косы ей срезали,
Как в келью повели, — и скрылся в тот же миг.
Простил он дочь свою. Она, с колен вставая,
Почти лишилась сил, была как неживая.
Ей сестры помогли уйти. Теперь она
В молитвах проводить все дни свои должна.
6 Мюссс, т. I ИЗ

Молитесь за нее! В час смерти, ей грозящий,
Она так молода! Она рукой дрожащей
Все хочет указать, где у нее болит.
Там, в сердце, :гга боль, из сердца стон летит.
Л знаете ли вы, что сердцу девы надо?
Его легко согнуть, сломить, как тот тростник,
Что и под тяжестью малейшею поник.
Простое дружество, покой, семьи отрада,
Доверие, и мать, и вера детских лет —
Вот то, что нужно ей. Как жить, когда их нет?
Молитесь за нее! Ведь, уходя навеки,
Она сейчас с трудом приподнимает веки.
Как Дездемоне, ей хотелось бы сказать
Пред тем, как их закрыть: «Любить... и убивать!».
Есть души нежные. Их небо одарило
Всем лучшим, что в себе когда-либо хранило.
Мм, слабым, тяжело страданье выносить,
И людям так легко надежду погасить.
Когда подходит к ним старик иссохший,
Горе, —
Они заранее склоняются, не споря,
Им нужен от судьбы иль трон, иль мрак
могил.
Такими были те, кого без сожаленья
Нежданно смерть взяла в расцвете юных сил.
Хоть стать счастливыми — их в жизни назначенье.
Она была из тех, чья доля -— умирать.
Источник жизни в ней болезнь прервать готова.
Ей не поднять руки, не вымолвить ей слова,
И смертной слабости лежит на ней печать.
Но все ж она полна тревоги неизменной
И чутко слушает. Вот луч упал на стены,
А за окном — и жизнь и яркий солнца свет,
Там возрождение, там все цветет весною.
Ах, если небо так синеет над землею,
То самый вид того, чему возврата нет,
Твердит, что и любви пустыней мнится свет.
По кто ж не знает — луч последний упованья,
Наш ангел благостный, великий враг страданья, —
Вот нее. что нам судьбой дано в предсмертный час.
Надежда все еще поддерживает пламя
И, добрым гением одна склонясь над нами,
Смиряет страх и боль, баюкать рада нас.
114

Насколько горизонт объять возможно взору,
Глядит несчастная в простор морских зыбей.
«Как? Никого?» Но ждать кого ей в эту пору?
Смерть, тихо крадучись, уже подходит к ней.
Вот неба синева, земля и ширь морская
Смешались, кружатся... Фонарь, едва мигая,
Как пьяница, над ней качнулся раз-другой.
О боже! Смерти миг уж близок роковой.
Ворот железных скрип. И близко, на дороге,
Послышались шаги. Встал кто-то на пороге,
Обличием монах. Раздвинулись пред ним,
А он через толпу бежит, тоской томим.
«О сестры, что же с ней? С подругой вашей
новой?»
Вдруг слабый вздох дошел к нему из темноты.
Тогда он прошептал, и властный и суровый:
«Джорджетта, это я! Меня не слышишь ты?»
С откинутым пред ней стоит он капюшоном.
И веки подняла больная с тихим стоном.
Узнала ли его? Взгляд меркнет по пути,
Блуждает в пустоте. А он, над ней склоненный,
Как яркой молнией, тревогой озаренный,
Сказал: «Оставьте нас! Я опоздал прийти».
Темнеют небеса. На руки отходящей,
На бледный лоб ее ложится свет дрожащий,
Из пальцев высохших, что смерть уж леденит,
К ногам тяжелое распятие скользит.
Во всем монастыре уже царит молчанье,
Молчанье грустное. Лишь слабый вздох порой
Послышится в тиши. Поникнув головой,
Стоит и слушает пришелец — весь вниманье,
Суровый, сумрачный, не отводящий глаз,
И в голосе его то просьба, то приказ.
Всем видно издали: стал говорить он страстно,
И кажется порой, что долетят слова,
Но что в них — разобрать пытались бы напрасно.
Все тише, тише речь, уже слышна едва.
Был с ней наедине оставлен этот грозный,
Священным именем назвавшийся монах;
При виде савана, лежащего в ногах,
Он снова прошептал: «Ах, поздно, слишком
поздно»,
И в гневе, в ужасе упал, лишенный сил.
6»
115

О люди, те, кого печали гнет томил,
Кто слезы лил, стонал и плакал над могилой,
Подумайте о том, как должен тот страдать,
Кто видит бледный лик своей подруги милой,
Что на его привет не в силах отвечать.
Кто над страдающей, над этим смертным ложем,
Склонив лицо, где скорбь оставила свой след,
Пытается найти в той, кто всего дороже,
Хоть знак борьбы и мук, хоть жизни слабый свет.
Кто всей душою с ней, любимою так страстно,
Стремится удержать тень счастья своего
И проклинает мир, его закон ужасный,
И уходящей дать не в силах ничего!
Когда же навсегда она смежила вежды,
Остался он стоять — без страха, без надежды.
И, видя страшное спокойствие се,
Худые, бледные, свисающие руки
И тело хладное, уста с печатью муки,
Где болью кажется живой небытие, —
Он руку взял. Она, бессильная, упала, —
Все ж безрассудная жила надежда в нем.
Качая головой, Смерть костяным перстом
На труп, холодный труп, безумцу указала.
)
VIII
Все кончено. И прах уж предан погребенью.
Уже другие ждут служителя Христа.
Нежнейший из цветков увял, стал только тенью.
Нет больше ничего. Без имени плита.
Никто не провожал усопшей до могилы,
Последний путь ничьим приветом не согрет.
А старика отца тоска лишила силы,
Быть может скоро сам пойдет он ей вослед.
Сходи же, бедная, в безвестный мрак могилы,
Спи под простой плитой, средь трав густых,
унылых!
Земля здесь так щедра. Деревьями в цветах
Она ириосенит и твой недавний прах...
Земля, хранящая в глубинах безымянно
Тех, кто был выброшен волною океана,
•Лишь разрушением питаться ты до.тлша;
Таящая в себе для жизни семена,
110

Быть может ты для нас — огромная гробница,
И сим пол твой — змея, что хвост ужалить
тщится.
О грезы нежные, улыбки, детский смех,
Очарование, священное для всех,
Смущенье Фауста пред домом Маргариты,
Приют невинности, которой нет защиты,
И свежесть юных дней — вас унесли года.
Мир, мир душе твоей, Джорджина, дочь печали!
]1 рощам! Твои иарсты по клавишам рояля
Уж больше пробежать пе смогут никогда...
IX
Скользи в ночных волнах, «Надежда», бриг красимый!
Земля Шотландии, прощай! В путь, сын лесов!
Пусть смотрят все за ним, что там, у парусов,
В одежде траурной, печальный, молчаливый,
Склонился над волной. Поет он песнь тоски.
Безумен взор его. Два раза моряки
От гибели в волнах несчастного спасали.
И все же он ноет. Мелодия печали
Таинственно слита с дыханием ветров.
«Лх, ива, ива... — он твердит в самозабвенье, —
О Барбара... сюда!..» Растет, стихает пенье,
И вторит песне той движение валов.
Смотрите же за ним! Уж он теряет силы,
Но длится без конца напев его унылый.
Хоть голос ослабел, он вер еще поет.
Но что его сейчас смертельно так гнетет?
Снесите вниз его! Быть в море урагану!
«Смотри, — сказал матрос, — он стонет вновь и вновь.
Своим плащом прикрыл глубокую он рану,
И тихо из нее бежит, струится кровь».
1830

БЕСПЛОДНЫЕ ЖЕЛАНИЯ
Уж если суждено тебе, поэт несчастный,
№ наш бурный, грозный век, когда слова напрасны
И нужно действовать, когда, как призрак сна,
Мечта от шума битв бежать обречена;
Уж если должен ты лишь торговать собою, —
Недаром же восторг и боль души твоей
Из сердца вырваться стремятся поскорей, —
Не будь как гистрион под маской площадною,
Нудь гордым и свою не унижай судьбу,
Не следуй в балаган к позорному столбу!
Пусть не мрачит расчет твоей мечты заране,
Оставь для стариков без сил и без дерзаний
Работу паука, позор его сетей,
Где гордость прячется трусливо от людей.
Прочь жертвенник, алтарь — невеждам угожденьс!
Соблазн пустых прикрас развей без сожаленья.
Свободы воздух пусть без страха муза пьет
И обнаженная, как Истина, идет!
О Макьявелли! Шаг в веках твой раздается
Среди пустынных троп и обнаженных скал,
Под небом выжженным, где жаркий воздух льется.
Напрасно землю ты бесплодную копал,
Напрасно той рукой, что от труда устала,
Ты подпирал свой лоб в безмолвии ночей, —
Ты прожил без надежд, без близких, без друзей,
И праздность, дочь нужды, — ведь так всегда
бывало, —
Куда бы ты ни шел, влачилась за тобой,
И:$ сердца кровь пила и твой гнала покой.
«Кто я? — ты размышлял. — Сизифа труд немалый
118

Я мог бы совершить. Но тишину могил,
Лишенному труда, мно вынести нет сил!»,
Нет, не завидны мне идеи Макьявелли.
К чему же привела умеренность его?
Войдя в игорный дом, нельзя играть без цели.
Там нуяч'но рисковать: иль все, иль ничего!
Я молод, полон сил. Не кончив восхожденья,
Уже я утомлен, гляжу назад давно.
Познание людей рождает к ним презренье,
Л право старым быть еще мне не дано.
Ну что ж! На свете есть одно существованье,
Во всем доступное для моего сознанья,
В суждениях о нем уверен я и прям, *
И это существо презренное — я сам!
Что понял я, свершил? Как быстро время мчится!
Ребенок вышел в путь без горя и забот,
Хоть путь его далек, беспечно он идет.
Вдруг на пути ручей. Склоняясь, он глядится
В него, и отражен в воде старик седой!
Что я могу сказать? Когда б не тратить силы,
Когда б мне раньше знать! Увы, вопрос пустой!
Кровь, что в моих сейчас еще струится жилах,
Не хочет принимать покоя тусклых дней,
Л холод уж проник мне в тело до костей.
О старость! Все равно, твой опыт нас обманет,
Зачем, слепая, ты склоняешься заране
Над тьмой небытия, где смерть и жизнь в дверях
Стремятся разойтись с молчаньем на устах?
О, если б повстречать на Жизненном пороге
Такого игрока, который горе знал
И мог бы, выходя, сказать мне на дороге:
«Не заходи сюда! Свое я проиграл!..»
Эллада, мать искусств, земля богов и жизни,
К которой я стремлюсь, как к милой мне отчизне,
Рожден для тех я дней, когда твой горизонт
Цветами украшал лазурный Геллеспонт.
Я гражданин веков, тобою вдохновленных,
Давно душе моей сродни твои колонны.
Язык твой, Греция, способен отзвучать,
Мы можем позабыть твоих вершин названья,
Но, роя заступом среди обломков зданья,
Случается и нам порою отыскать
119

Богов священных рощ иль слепок Афродиты...
И Фидия язык, который в камне спит,
Живет по-прежнему, а мрамор, в землю скрытый
И явленный на свет, в веках его хранит.
Л ты, Италия? В величье чувств старинных
Где дли, когда твой Рим сбирал под мирный кров
Создания искусств и дружеских богов?
11<)гда художник мог среди холмов равнинных
Здесь воздвигать дворцы и мраморы могил
И среди смертных сам бессмертным равен был?
Когда везде чудес искал он, вдохновенный,
Когда с Венецией боролся гордый Рим,
И для искусств тот век был веком золотым?
Сам Миксланджсло, трудами изнуренный
И бледный, как мертвец, вооружен резцом,
Ища бессмертного в ничтожестве людском,
Не мог не обращать нахмуренного взгляда,
В котором были гнев pi горькая досада,
На (римские дворцы, где, в счастье видя цель,
На зло соперникам смеялся Рафаэль.
Бедняк Корреджо здесь шел скромною дорогой (
Творя лишь для души взыскательной и строгой,
Джорджоне здесь творил — певец лазурных
стран,—
Здесь Адриатику прославил Тициан,
Готовый грудь разбить о непокорный камень,
Бартоломео здесь знал вдохновенья пламень,
И Рафаэль в трудах, ища свой идеал,
"Чтоб тайну разгадать, взор к небу обращал...
Счастливый, ясный век! Мои могли бы руки
Творить, как и они, прекрасно и светло.
Но в наши времена мертвы той правды звуки...
Художник — лишь торгаш, искусство — ремесло.
Лишь бледность копии и низость подражапья
Являют в наши дни Италии созданья.
На то, что мы творим, забвение легло.
Вплоть до любви самой в Европе все мертво!
Кто б ни был ты, кого фатальное влеченье
Толкает на пути труда и вдохновенья,
Гони поэзию, во всем ей прекословь.
Забудь про искренность, следи, чтоб не узнали,
Как сердце алую по капле точит к роль, —
Не то ты сам поймешь, что долгие печали
Идут вслед радости, что чтит мудрец покой,
Что равнодушие разит секирой злой.
Блажен, стократ блажен исполненный отваги,
120

Умеющий писать концом ножа иль шпаги!
Пустых мечтателей он должен презирать,
Которые, слепив из лрязи изваянье —
Уродливый фантом, бездушное созданье, —
Надменно говорят: «Вот гения печать!»
Что стоят их мечты, когда начнется дело?
Они отходят вспять, творец же дышит смело;
Перед реальностью, чей трусам страшен вид,
Он свой хватает меч, отважно рвется к бою,
Л мысль всесильная, закутав нелепою
Безжизненный свой лик, скорее прочь бежит.
Стой, Вебер! Замолчи над арфою безгласной.
Тебя сам Моцарт ждет! Поэт, мечтатель страстный,
Кто б ни был ты — дитя иль муж, — коль ты живой,
Решайся! Лиру брось — и в бой, скорее в бой!
Тень прожитых веков! Сегодня ты по с нами.
Решится ль кормчий петь над бурными волнами?
Скорей к делам и к злу! Мы чужды добрых сил,
Мы тщимся воплотить бесплодные терзанья.
Проклятые мечты! Лишенный смысла пыл!
Зло всюду хочет зла. Но нас роднит страданье.
Пусть ненавидим мы друг друга — боль моя
Влечет меня к тому, кто страждет, как и я.
Вот все. А жалость что ж? Обманчивое слово
Среди таких же слов, растленных до конца,
Что легкомыслие почти всегда готово,
Как корку черствую, швырнуть к ногам слепца, —'
Зачем для нас оно? И как толпа глухая
Поймет, что на тебе страдания печать,
Когда ее сам бог не научил страдать?
Иди же на базар и, раны обнажая,
Как мученик, влачись по пыльной мостовой,
Истерзай, жалок, слаб, в последнем издыхапьо,
С уже готовою покинуть мир душой, —
Толпа тебя поймет. Всем явное страданье
Влечет ее к себе. Кто болью одержим,
Одним внушает страх, сочувствие другим.
По стоит лишь тебе раскрыть всю боль недуга
Души истерзанной, где скорбь обнажена,
Где юность старости бессильной предана,
Сказать, что без жены, без матери, без друга
Не знаешь, где пролить перед своим концом
("лезу, которая сжигает грудь огнем, •—
Откликнется ль тогда тебе душа живая?
121

Кому захочется внимать чужим скорбям?
Здесь верят только в кровь, здесь холодны к слезам,,
И мимо друг пройдет, тебя не узнавая.
О сердце, ты полно... Сейчас лицо свое
Слезами жаркими я оросил обильно.
Меча нет у меня? Или рука бессильна
В твою нагую грудь направить острие?
О нет! Совсем не то! Пускай же гнев к презренной,
Бесстыдной и слепой судьбе меня влечет
Все дальше — я хочу свести ее с высот,
Обречь ее стыду и каре неизменной!..

ОКТАВ
Фрагмент
Марьетта при смерти. Ни набожный монах,
Ни медик-шарлатан причин не угадают.
Мученья тайные прелестницу снедают.
Любовь — недуг ее. И видеть, как в руках
Тупицы и ханжи жестокая красотка
Кончает дни свои безропотно и кротко,
Нельзя без слез. Но час пришел и для нее:
Ведь каждому дано страдание свое.
Взгляните, вот она, стремясь к уединенью,
Печальное чело спешит склонить под сенью
Развесистых ветвей — слаба, тиха, бледна...
Вьюсь об заклад, друзья! ■— Марьетта влюблена.
Еще недавно здесь, в беседках полутемных,
Укрытые плющом от солнечных лучей,
В ее объятиях, и пламенных и томных, ,
Сгорали отпрыски почтеннейших семей.
Как Мессалина ты, безмерной тешась властью,
Сушила души их и старила тела;
Цветущих юношей сжигая прсшной страстью,
Ты яростно из них живую кровь пила
И золото!
Увы! Всему конец, Марьетта,
Тебе постыло все, и ты бежишь от света.
Ты видишь, наклонясь над зеркалом пруда,
Что красота твоя увяла навсегда,
Что к высохшей груди теперь и блеск нарядов
Не привлечет мужских влюбленно-пылких
взглядов,
И тот, кто для тебя воздвиг роскошный дом,
Пошлет слугу спросить об имени твоем.
123

Врач удаляется, плечами пожимая,
Вздыхает горестно: «Науке есть предел!»
Глупец^монах совсем растерян. И, не зная,
Как ей помочь (бедняк ведь только и умел,
Что душам праведным рай обещать господний
Да грешников пугать, лрозя им преисподней),
Запутавшись в речах, молчит, смущенный сам.
Судьбе того стрелка, что встарь на растерзанье
Вогами отдай был вскормленным им же псам,
Подобен жребий твой, прекрасное созданье!
Тоску красавицы пи ветви нежных роз
Не могут усыпить, пи аромат жасмина...
И словно на груди библейской Магдалины
Волна ее кудрей слилась с потоком слез.
Быть может, он и прав, писатель умудренный.
Который утверждал, что звонкий женский смех,
Румянец, ясный взор — лишь способ скрыть от всех
Терзанья гордости, глубоко уязвленной.
Но, коль воистину очей спокойный свет —
Обман, скрывающий ночных бессонниц бред
(Так прячет комедьяпт под пестрой маской грима
Отчаянье и скорбь от публики подчас),—
Как тяжко женщине, что, горестью томима,
Сдержать не в силах слез, струящихся из глаз!
Не властны мы стрелу любовного терзанья,
Игрушку вечную резвящихся богов,
Вонзить в чужую прудь. Но если б наказанье
Любое выб|рать мог я для своих врагов —
Тогда бы ненависть моя тебя избрала,
Мучительный позор отвергнутой любви!
Да, именно твое отравленное жало
Омыл бы я, смеясь, во вражеской крови!
Любовная тоска тем яростнее гложет,
Что страждущий открыть другим ее не может,
И море чувств кипит в душе его больной,
Незримое для всех, как шторм во тьме ночной!
Чудак! Напрасно ждешь сочувствия людского!
Забыл тебя один — и всеми ты забыт...
И сам ведь ты, гордец, приняв беспечный вид,
Скрываешь боль души усмешкой острослова.
Как Цезарь некогда плащом прикрыл клинок*,
Предательской рукой ему вонзенный в бок.
В круженье пестрое безжалостного света
124

Явившись в первый раз, Октав с собой принес
Изысканный наряд, рассеянность поэта
И синеву очей, еще не знавших слез.
Он бледен, молчалив, мечтателен немного,
Неведом никому, не ищет никого...
Марьетта — говорят — со своего порога
В гондоле как-то раз увидела его.
Вчера старушка путь Октаву преградила:
«Пред смертью видеть вас хотят. Вот письмецо».
Октав к пей обратил прелестное лицо, —
И юные черты надежда озарила...
«Марьетта при смерти? Ах, ист, не может быть!» —
«Врач говорит, что ей лишь час осталось жить». —
«Ну что ж, — промолвил он, — не задержу отпета».
И написал концом изящного стилета:
«Я — женщина! И бед перенесла немало.
Но умираешь ты — и я отомщена.
Петруччьо Бальби смерть нашел на дне канала
Из-за тебя, Мари! А я — его жена».
1831

ТАЙНЫЕ МЫСЛИ РАФАЭЛЯ,
ФРАНЦУЗСКОГО ДВОРЯНИНА
Фрагмент
О равные богам, о род непогрешимых,
Вершители судеб и мертвых и живых,
Привратники высот, для нас недостижимых,
И дистиллировать велевшие нам стих,
Сухие, узкие и сытые педанты,
Одни бессмертия достойные в веках,
Одни, могущие признать огонь таланта,
Вот вы на грудь свою табачный сдули прах,
Потом откашлялись, чтоб не першило в горле,
Особой тряпочкой очки свои протерли
И взяли томик мой, и, развернув его,
Вы без пристрастия, без гнева, без досады,
Нисколько не страшась ни «ах» моих, ни «о>>^
Не торопясь прочли «К луне», мою балладу!!!
О грозные отцы, где мне теперь сыскать
Шнур — удавиться бы, иль пруд — куда бросаться,
Когда заранее забыл я приписать,
Что просят публику вперед не обольщаться.
Водь объявления обычны в наши дни,
По всем столбам кругом расклеены они.
Ali! povero, obime! Мне страшно дам злословье,
А в.ы, наставники почтенные мои,
Увидев, что луна — как точка буквы «i»,
В знак вопросительный свои скривили брови.
А ты, журнальный люд, чей будничный обед
Торжественен и строг, как важное собранье,
В архивах твоего старинного издаиья
Подписчиков кой-где еще заметен след.
Ты, помня «Отче наш», забыл ли о прощенье
12U

Чужих, когда свои без счета прегрешенья?
Л ты, сэр Джон Фальстаф, от смеха за живот,
Поди, схватился бы, вином хмелен испанским,
Увидев, как они, отягчены шампанским,
Подняв булыжники, на мух идут в поход.
Привет вам, юноши, отжившего защита,
Ты, классик розовым, старательно побритый.
Ты, бледный, сумрачный романтик с бородой!
Пллада мертвая — вот одного условье,
Другой же носится во мгле средневековья,
На вашей стороне я вел когда-то бой.
Дал сотню выпадов, большой добился чести,
Прорвал свой барабан — и вот сижу на нем,
П на моем столе Расин с Шекспиром вместе,
II с ними Буало, простивший их во всем.
А ты, в безмолвии шагающее стадо,
Чей мозг на лекции по химии зачах,
1 бессмертной матери нестоящие чада,
Вам «простота» нужна и в прозе и в стихах;
О молодежь моя, в одном порыве смелом
«Дебаты» с «Глобусом» смени на томик мой,
Читай бездельника, кто сам не занят делом.
О муза, струн коснись, объятья вновь раскрой!
Отчизна, Франция, как оскорблял тебя я,
Небесный твой язык так дерзко оскорбляя,
Язык любви, язык столь нежный, что уста
Француженок всегда цветут улыбкой. В мире
Нет равного ему, когда по грустной лире
Гармония струей медовой разлита!
О мать моих отцов, кормилица, родная,
Прост if тпь ли ты меня? Могу ль еще дерзать
Из арфы золотой напевы извлекать?
Довольно воспевать сынов чужого края,
Теперь лишь о тебе в стихах я буду петь,
О дивный город мой, и не покину впредь
Волшебных берегов, где в царственном покое
Ты, дева Запада, склонилась над рекою.
Как ни оттягивал, читатели, я срок.
Но надо, наконец, за дело взяться честно,
Что ж, после сытного обеда, всем известно,
Не преступление —• поспать себе часок.
Когда возьмете вы журнал последний, сходный
127

С амбарами, увы, пустыми в год голодный,
Когда нечаянно откроете памфлет, —
Вот от бессонницы прекрасное леченье —
«Исследовапье о...» или «Стихотворенья».
О книги ценные, вас не обидит, нет,
Что склонится чело на дивные страницы,
Повеет опиум, как запах над цветком,
И каплей дождевой на тяжкие ресницы
Падет небесный плод, что называют «сном»!
Итак, внимание: откинувшись на кресле,
Герой мой Рафаэль вкушает легкий сон. )
Друзья читатели, прошу прощенья, если "*
С «героем» истинным совсем несходен он.
С излишней роскошью он не имеет дела,
И складки самого простого сюртука
Скрывают волнами изнеженное тело, —
На шейке у святош так кожа не мягка.
Волна его кудрей благоухает розой,
Зефир касается его румяных щек,
Л пудель, видите, какую выбрал позу?
Подушкой под ноги хозяину прилег.
На столике — плоды в серебряном корзине
И мраморный сосуд, где спит во льду вино,
Л блюдо с пудингом огня каемкой синей,
Как пляской саламандр, еще окружено.
И с запахом его свои сливает чары
Табак из Турции; туманом голубым
Он вьется меж гардин и тает, словно дым.
Коль в карты вам игра наскучит, три сигары —
Вот средство верное, чтоб ход часов убить.
Душа (когда господь пас наградил душою),
Она — горение не более живое,
Она — не более сверкающая лить,
Чем этот легкий сильф, порхающий игриво
Над чашей пуншевой, — ведь нынче в моде грог, —
Французское ж вино старинного разлива
И в дремлющей душе пробудит огонек.
О, кто бы ни был ты: рожден во мгле сибирской
От поцелуя двух оледенелых тел,
Под власяницей ли, в ограде монастырской
Утратить силы ты и молодость успел,
Плодами скудными, чей сок иссяк от жара,
Питался ль с детства ты, изнеможден и хил,
Но разом восприяв три блага: пунш, сигару
И Франции вшю, о, ты бы ощутил,
128

Как возрождаются, пьяня и обжигая,
Мечтанья юности прекрасной грезой рая.
Аристократия! Прекрасна и бледна
И в царственной красе своей неповторима,
Ты Францией была в былые дни любима,
Ты на забвение теперь обречена!
Тебя безжалостно огнем своим громовым
Испепелил Франклин в жестоком Свете Ново at,
Где колонист растит табак, запретный плод,
И спину день и ночь невольник черный гнет.
Ты принесла конец и Спарте и Афинам,
Ты жизни Цезаря порвать решилась нить,
Под императорским, кровавым балдахином,
Наполеона ты сумела усыпить.
Прелестна и юна, в ужасный год разгрома,
Как Ифигения на жертвенник влекома,
Ты пала... прямо в грудь вонзилась сталь клинка...
И что .же, ты с земли ушла за облака?
Нет! Мы вернем тебя, ты — жемчуг драгоценный,
Который брошен был в амфору с влагой пенной,
Но в алой глубине ты цел, ты жив для нас...
«Эге, — послышалось, — он дремлет, вот так раз!» —
«Войдите, — Рафаэль ответил, — я проснулся».
1831

>
ПЕСНЯ
Слабому сердцу посмел я сказать:
Будет, ах, будет любви предаваться!
Разве ие видишь, что вечно меняться —
Значит в желаньях блаженство терять?
Сердце мне, сердце шепнуло в ответ:
Нет, не довольно любви предаваться!
Слаще тому, кто умеет меняться,
Радости прошлые, то, чего нет! N
Слабому сердцу посмел я сказать:
Будет, ах, будет рыдать и терзаться.
Разве не видишь, что вечно меняться,
Значит напрасно и вечно страдать?
Сердце мне, сердце шепнуло в ответ:
Нет, не довольно рыдать и терзаться,
Слаще тому, кто умеет меняться,
Горести прошлые, то, чего нет!
130

ПЕПИТЕ
Лишь только ночь сойдет, Пепита,
Лишь только мать уйдет к себе,
И ты, одеждой чуть прикрыта,
В сердечной склонишься мольбе;
Лишь только ночи ты расскажешь,
.Что днем могло так волновать,
Лишь только чепчик свой развяжешь
И оглядишь свою кровать,
И весь твой дом задремлет чутко
Среди полночной темноты —
Пепита, дивная малютка,
О чем задумаешься ты?
Кто знает? О судьбе ль девицы
Из книги, читанной тобой?
О том, к чему мечта стремится
И что заказано судьбой?
Иль, может, о судьбе гигантских
Гор, порождающих мышей?
Иль о любовниках испанских?
Насчет сластей? Игры страстей?
Иль о признаниях стыдливых
Твоей подруги вечерком?
О новых платьях? О мотивах?
Иль обо мне? Иль ни о чем?
1831
131

J
Г-ЖЕ МЕНЕССЬЕ,
КОТОРАЯ ПОЛОЖИЛА НА МУЗЫКУ
СТИХИ АВТОРА
Блажен, сударыня, и может возгордиться
Тот, чьи мечтания, тот, чей певучий стих
Хоть на короткий день, хоть на кратчайший миг
Сумеют с вашими мечтами породниться;
Тогда его напев, что в тишине возрос,
Придет, как пилигрим, к порогу ваших грез
И станет молчалив и поли благоговепья
Пред радужным дгюрцом, в котором спят виденья.
Он отзвучал давно, людьми он позабыт,
Но с ваших алых уст он сызнова взлетит
Певуньей птицею иод свод старинных башен...
Уж если он nqpor заветный перейдет,
Он будет вашими устами разукрашен,
Улыбкой вашей расцветет.
Ноябрь 1831
132

МОЕМУ ДРУГУ ЭДУАРДУ Б,
Ты сжал свой бледный лоб, читая Ламартипа,
Стал бледен, Эдуард, как пламенный игрок.
Божественный огонь слетел в твою долину,
И дрогнули глубины,
И озарилась ночь, и страх тебя ожег.
Косиися сердца, друг, там скрыто вдохновенье,
Любовь и жалость; там, в пустыне бытия,
Бесплодная скала стоит в оцепененье.
Пророка мановенье —
И дивная забьет гармонии струя.
Быть может, уж кипит, быть может, эти взоры,
Неведомо тебе, уже горят слезой,
И унесешься ты, быть может, очень скоро
В далекие просторы,
За легкой ласточкой стремясь своей мечтой.
О, ты поймешь тогда, что счастие — в покое,
Что тень родных ветвей — спасение от мук:
О Эдуард, твой ум не омрачен тоскою,
И сердце — молодое,
Так не касайся их, чтоб не проснулись вдруг.
1832
133

МОЕМУ ДРУГУ АЛЬФРЕДУ Т.-
Лишь ты один, Альфред, в часы моей печаля
Остался верен мне из тысячи других.
Дни счастья столько уз непрочных создавали,
Но друга верного мне создал горя миг.
Так в солнечных лучах, на склонах плодородных,
Пленяют нас цветы обычной красотой,
По в глубине земли, в пластах ее бесплодных,
Мы ищем искорку прожилки золотой.
Так безмятежное дыханье океана
Баюкает ладью на лоне синих вод,
Но ветер северный в минуту урагана
Жемчужину глубин нам на берег швырнет*
Что будет? Все равпо. Во власти я у бога.
И что бы ни было, скажу, как Байрон, я:
Пусть океан шумит, но он—моя дорога,
Пусть загнан мой скакун, но шпор остры края,/
И я могу, какой пи ждал бы я судьбины,
Печатью траурной с тобой скрепить звено.
И буду ль жив иль нет, — вот сердца половина,
Бори, она твоя, пока стучит оно.
Май 1832
Ш

УСТА И ЧАША
Драматическая поэма
Между устами и чашек всегда
найдетсн место для несчастья.
Старинная пословица.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Охотник Франк.
Пфальцграф Странно.
Рыцарь Г ю н т е р.
Лейтенант Франка.
Г о р ц ы.
Рыцари.
Монахи.
II а р о д.
М о н н а Б е л ь к о л о р а.
Д е й д а м и я.
ПОСВЯЩЕНИЕ АЛЬФРЕДУ Т.
Я посвящаю вам, мой друг, свое творенье:
Трагедией назвал я это сочиненье.
Бумаги будет в нем дестей, наверно, пять.
Теперь сам черт меня, пожалуй, не разбудит.
Я сон приветствую, но не люблю зевать.
Три тысячи стихов написано — и будет!
Достигнут мой предел, пора и на покой.
Бот рукопись моя, — со странною тоской
Я на нее гляжу. Пока она писалась,
В ней все пленительным и милым мне казалось,
А нынче только страх внушает мне она.
Когда работаешь, в тревожном напряженье
Трепещет каждый нерв, как под рукой струна,
135

Слова в самой душе находят отраженье.
(Поверьте, это так; здесь неуместна ложь.)
Не пишешь, а сидишь и молчаливо ждешь.
Не прозвучит ли вновь тот голос непостижный;
И так проводишь ночь, безмолвный, неподвижный,
Сосредоточенно вперив куда-то взгляд,
Подобно малышу, который не резвится,
Стараясь не измять свой праздничный наряд.
Л днем — болят виски и все в глазах двоится:
.Проснувшись, чувствуешь, что ты и хром и мал,
И видишь, что Вулкан с небес опять упал.
Так смотрит, вся в слезах, на саван наслажденья
Душа в ту страшную минуту пробужденья
От страсти, купленной и проданной па час,
Когда, насытив плоть, желаний жар угас.
Но у поэта плоть, а не душа томится:
Муть приоткроется па краткий миг окно —
И вновь захлопнется, и тело вновь гробница,
И в памяти хранит одну лишь боль оно.
Но главная беда скрывается не в этом: <
Когда Иисус Христос, сияя дивным светом,
Раз к фарисею в дом пришел, тот фарисей
Хотя и разглядел над головою бога
Мудесный ореол, но все же молвил строго:
«Дай доказательство мне святости твоей».
И я, как фарисей, тая в глазах улыбку,
Пришельцу говорю: «А если ты не бог?»
Не в том, конечно, суть, чтоб отыскать ошибку
Иль разжевать в стихе за каждым слогом слог,
Как на лугу весной траву жует корова;
Петь тьма охотников скрести до блеска слово
И очищать от блох несчастные стихи,
Как чистят грязных псов испанцы-пастухи.
Но думать, что сорвал плод неземного сада,
И бережно морковь нести в своей руке, —
Ну как, скажите, тут не застонать в тоске
И не предать огню любимейшее чадо?
Напоминает мне влюбленного поэт,
Когда он за своей идеей волочится,
Как за красавицей, которая дичится:
Куда угодно он пойдет за нею вслед!
Лишь сядет у огня, как саламандрой гибкой
Она из пламени встает пред ним с улыбкой;
Сперва он ей твердит слова любви, а там
Зовет ее к себе. Знакомо это вам.
i;jo

(Могла бы к вам прийти принцесса на свиданье.)
Она сдается, и — прощай, очарованье!
Как ласточка, она не может в клетке жить;
Умрет—и памяти о ней не сохранится,
А вот сорвем цветок — и запах долго спится,
Минутной прихоти — и той нам не забыть.
Когда к источнику омыть лицо от пыли
Приходит девушка в полдневные часы.
Ей можно, не спеша, глядеть, как в чаши лилий
Бежит вода с ее распущенной косы.
Пойдет она домой, рубинами сверкая,
Как драгоценного кинжала рукоять,
И влажный лоб ее задумчиво лаская,
Прохладу девичьей души вдыхает мать.
Но если пьет поэт — он должен из ладони
Пить, словно браконьер, который ждет погони.
Глоток, другой — и вновь дорога далека,
И сохнет на ветру горячая рука.
Поверьте, критики я не пугаюсь едкой:
Она жужжит, жужжит, но жалит очень редко.
Твердят, что Байрону я подражал порой,
Но я такой вины не знаю за собой.
Заимствовать стихи меня не приневолишь,
Стакан мой невелик, но пью я из него лишь.
Немного чести в том, что честь я сохранил,
Но, право же, мой друг, не грабил я могил.
Я о политике писать остерегаюсь,
Витией не бывал и быть не собираюсь,
И не прельстить меня сомнительным венцом —
Стать века своего блестящим образцом.
Я не любитель драть на перекрестках глотку,
Идти, куда толпу толкает всякий сброд,
Хватать за полы тех, кто сам в хвосте бредет:
Когда спадет вода, не стащишь с мели лодку.
Их много, славящих свободу в наши дни,
Кто прежде королей и Бонапарта славил,
Их много, жаждущих, чтоб миром снова правил
Тот бог, которого повергли в прах они.
У нас продажными зовутся люди эти,
И все твердят, что так заведено на свете.
Пускай их ремесло доходно, пусть умно,
Но что ни говори, а мне претит оно.
Моя рука про мир и войны не писала,
Коль ошибается мои век — мне дела мало,
1о7

А коль он прав, о том я слез не стану лить.
Я только спать хочу средь общего смятенья...
Быть может, старость мне готовит угрызелья,
Но я до старости надеюсь не дожить.
•Люблю ль я Францию, хотите знать? Конечно.
Но чту Испанию не менее сердечно,
К китайцам, к нерсам я вполне благоволю,
Индусы братья нам, — индусов я люблю.
Зато не выношу унынье городское,
Где скопище людей как бы в плену живет,
Забыв о радостях, о солнце, о покое:
Внизу могильный тлен, вверху — кирпичный свод.
Католик я иль нет, хотите знать? Католик.
Но Лата я люблю и Незу очень чту,
Бог Кишатан во мне не вызывает колик,
Худого не скажу о Парабавасту,
Мне Биди нравится, Тартака уважаю,
II против Кходы я ничуть не возражаю,
Пришелся по душе мне Мишапу-добряк.
Зато не выношу ханжей, что полны яда,
Кто б ни был белом их, пусть Вишну, пусть Тартак.
Скажите пастырям, пасущим это стадо,
.Что я нивесть куда иду, не знаю, как.
Люблю ли мудрость я? Ну, как же, несомненно,
Но чту не менее курительный табак.
Старинное бордо люблю проникновенно, —
Вино нас горячит, оно унынью враг.
Зато не выношу Тартюфов скользких расу,
Ласкательных проныр, навязчивых святош:
Их доброта — обман, их добродетель — ложь!
Под старость, говорят, и черт облекся в рясу;
Святым отшельником охотно стану я, —
Когда меня свезут на кладбище друзья.
Люблю ль природу я, хотите знать? Бесспорно.
Но все искусства чту я столь же непритворно
И восхитительной Венеру нахожу.
Какая женщина сравняться с ней посмеет?,
Пусть разговаривать Венера не умеет, —
Я бессловесностью норою дорожу.
Зато не выношу мечтателей слезливых,
Твердящих о ночах, озерах, лодках, ивах,
Весь этот выводок, который, что ли шаг,
Гоняет море слез на ворохи бумаг.
133

В природу некий смысл они, как все, влагают
И, может быть, ее неплохо постигают,
Но сознаюсь, что мне их не постичь никак.
Люблю ль богатство я, хотите знать? Порою.
Но жизнь простую чту и в ней не вижу зла,
Еще милее мне любовница, не скрою,
А пуще всяких благ свобода мне мила.
Уснувший дух людей свобода пробуждает,
Она в них мужество и твердость возрождает,
Она толкает их на славные дела.
Зато не выношу стяжателей нечистых, —
Я смелых игроков им предпочесть готов, —
Не выношу тупиц, сановных и речистых.
Наверно скажут все лет этак через триста,
.Что золотой наш век был веком медных лбов.
Но все-таки — люблю ль я что-нибудь на свете?
Я Гамлета слова сейчас вам повторю:
Офелия, дитя, не верьте ни в зарю,
Ни в синеву небес, ни в ночь, ни в добродетель,
Ни в розу пышную и алую, как кровь,
Не верьте ни во что, — но веруйте в любовь.
К ней обратите взор смиренный и покорный,
Как к солнцу обращен всегда гелиотроп,
И домните слова той песенки задорной,
Которую любил когда-то Мизантроп.
Узнайте верности собак и женщин меру,
И все-таки в любовь храните свято веру.
Любовь и солнца свет — весь мир в них заключен.
В любви — не в женщине — для нас блаженство скрыто,
Нас не сосуд пьянит, а то, что в нем налито.
Пусть будет наша жизнь как беспробудный сои!
И коль одну Жюли любил Руссо мятежный,
Л Гете был пленен лишь Маргаритой нежной, —
Любовь изведали они. Пусть в мире спят.
Вы скажете, мой друг, что в рифмах я неточен.
Согласен: в этом я, конечно, реформат
И правильностью рифм отнюдь не озабочен.
Постыдной кажется мне слов пустых игра,
И фехтования подобного любитель
Напоминает мне немного столяра.
Прославится в веках тот новый сочинитель,
Который мыслям в гроб отменный гвоздь забил,
Неточность объявив для рифмы под запретом.
139

Как видно, лучшим был Вольтер у нас поэтом,
Затем что вольный стих он первый осудил.
По всей Италии пронесся стон печали:
То Микеланджело ушел в страну теней.
С ним завершался век, и старики молчали,
Предчувствуя приход грядущих скорбных дней.
Искусство, что при нем взлетало, точно птица,
За небо ухватясь, — так дети иногда
За мать стараются покрепче ухватиться, —
Искусство умерло. Тоскана никогда
Последнего в роду гиганта не забудет.
Искусства больше нет, — в него не верят люди.
Теперь о мертвецах, о гнили гробовой
Рассказывает нам литература смело, —
Она сама мертва, в ней нет души живой.
О девках говорит она со знаньем дела
И тянет муз Ренье из грязных луж на бал.
Она сама сродни всем этим девкам пьяным,
Нет у нее лица, лишь пудра да румяна.
Бывали все у ней, и первый я бывал. &"
Да, после этого, мой друг, мне не годится
Искусство поносить иль сожалеть о нем.
Но под конец хотел сказать я вот о чем:
Художник — человек и для людей трудится.
Он в свой священный храм свободу жрицей взял;
Там каждый камень —жизнь, треножник — мирозданье,
Там фимиам — любовь, гармония, страданье,
Там в жертву истине он сам себя заклал.
Художник — воин, вождь; карабкаясь по склонам,
Он гордо свой отряд спешит опередить.
Двумя путями мир он может победить:
Послед за Мериме, вослед за Кальдероном
Действительность залить расплавленным свинцом,
Чтоб жизни наготу отобразить в нем слепо,
(1 отпечаток снять, и бросить этот слепок
Со сцены зрителям безжалостно в лицо.
!>сзец не проходил по сумрачной медали,
Ны маску видите, как бог ее создал.
1>ам не найти следов раздумья иль морали, —
Поэт запечатлел лишь то, что увидал.
А можно, следуя Расину и Шекспиру,
И дорогу дальнюю пуститься с фонарем,
И сердце жизни вскрыть отточенным пером,
И рассказать потом взволнованному миру,
Какой нашел поэт неведомый тайник
140

И что за мысли в ттем возникли в этот миг.
Принц Гамлет Клавдия убьет, Иодай— Мафатта;
Для размышления поступок — лишь предлог.
Не важен самый бой, коль бьющихся нежданно
Поможет озарить сверкающий клинок.
Вам Кальдерон дает набросок со скелета:
Вы можете мечтать о мускулах атлета,
О том, в какую плоть, о том, в какой наряд
Одели б вы его от головы до пят.
Шекспир рисует вам размашисто и смело
Тугие мускулы, трепещущее тело,
И думаете вы, что дивные ножны
Невиданную сталь в себе скрывать должны.
Тот следствие постиг, а этот — лишь причину,
Обоим истина видна наполовину.
Так жизнь устроена, что делать, милый друг!
Лишь бог всеведущий объемлет всю картину.
А я, как погляжу внимательно вокруг,
Я вижу, Пети-Жаы, что мир изрядно низок;
Не слаб я на глаза и не даюсь в обман...
Man delights nor me, sir, nor Woman neither.
Но если бы я мог сам выбирать свой путь,
Вслед за Шекспиром бы пошел и — заблудился!..
Я, кажется, уже куда-то уклонился, —
Кончаю, чтоб и впрямь с дороги не свернуть.
Да, заболтался я, пора остановиться.
Хотел украсить я заглавную страницу
Словами: скромный дар с почтеньем приношу
И вас, почтенный друг, принять его прошу.
Так нынче составлять должны мы посвящеиья.
Слегка увлекся я и обнаружил вдруг,
Что в предисловие распухло обращенье,
А предисловий мы не терпим, милый друг.
ВСТУПЛЕНИЕ
Охотиться, любить и пировать с друзьями —
Так понимает жизнь Тироля гордый сын,
Свободный и навек сроднившийся с горами,
Как царственный орел — питомец туч и льдин.
Страна, где солнца луч долины не ласкает,
Спокойный океан, чьи волны — кручи гор!
Здесь эхо без конца ведет свой разговор,
Здесь горец ветру в дань стрелу и песнь бросает.
141

О мой Тироль! Тебя Швейцария хранит,
И шлет Венеция сиянье небосводу.
Так ветер южных стран красой тебя дарит,
А ветер севера тебя дарит свободой.
Привет тебе, земля необозримых льдов,
Кочующих людей, блуждающих оленей!
Бедна ты; не даешь ни злаков, ни плодов,
Но скудным молоком немало поколений
Ты выкормила, мать. И дорожат они,
Сыны твои, тобой. Все мило им: поляны
С колючею травой, неласковые дни,
Родных озер и рек суровые туманы.
Привет тебе, земля священной простоты!
Неведомы тебе пустые разговоры,
Сжигающие жизнь бесплодные мечты,
Искусства праздные, томительные споры.
Воинственный твой сын с мечтами незнаком, — *
Лишь в битвах и любви он видит жизни цели,
И только потому, что он рожден певцом,
Порою в тростниках его мы слышим трели.
Нет у тебя, Тироль, богатств и храмов нет,
Богов не знаешь ты, но сердце страстью бьется;
Прекрасным именем она у нас зовется:
Свободой! Ею ты проникнут и согрет.
Пусть покоряется Германии долина, —
Отважный житель гор владык не хочет знать;
Он кормится ружьем, в снегу ложится спать,
Для выгоды чужой гнуть не желает спину
И, словно воздух гор, оков не признает.
О вольный воздух гор! Свобода не живет
В навозе городов, средь вихрей пыли черной.
Напрасно вы войной неправой и упорной
Стараетесь ее посеять семена, —
Они не примутся, хоть трупами своими
Вы грунт удобрили. В тяжелом смрадном дыме
Она умрет, ей высь небесная нужна!
Не ждите, чтоб она в низины к вам слетела.
Взбирайтесь же наверх, мечтатели! За ней!
Наденьте башмаки, вот лестницы. Скорей!
Ей дороги лишь те, в ком сердце бьется смело.
■С железным посохом спешите в лоно гор,
И там найдете вы священную свободу.
Еще никто, Тироль, не пил твою природу:
Любезны сердцу муз прикрасы с давних пор,
Ш

А ты — в мишурный блеск не хочешь ты рядиться,
Хозяйка, щедрая и в нищете своей!
Ты мне куда милей Италии — блудницы,
Доступной всякому, кто деньги платит ей.
Ты девственно чиста, а чистоту считаю
Я высшей красотой. Она мой идеал,
И жажду я лишь в том потоке утоляю,
Где водная струя прозрачна, как кристалл.
Лишь псы бродячие пьют в мутном водопое.
В Неаполь все бегут, но он не нужен мне,
А ты любима мной в твоем немом покое,
В холодности твоей и снежной белизне.
Да, ты любима мной. Я полюблю картины
И статуи, когда исчезнет чистота:
Мне мрамор кажется прекрасней наглой Фрипы,
Чья всем и каждому доступна красота,
Чья спальня сделалась проезжею дорогой,
Той Фрины, что едва за гостем дверь запрет,
Оправит поясок и косы приберет,
Как новый гость уже стучится у порога.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
ЯВЛЕНИЕ Г
ПЛОЩАДЬ.
ПОСРЕДИНЕ ПЛОЩАДИ БОЛЬШОЙ ПЫЛАЮЩИЙ КОСТЕР,
Охотники, Франк.
Хор охо тников
Стеной туман встает, и солнце закатилось;
Алмазами росы сверкая и горя,
В парчовых башмачках на землю ночь сиустиласг..
Взошла заря любви, вечерняя заря!
Удачен был наш лов по милости Дианы;
Опасный по горам мы совершили путь.
Теперь конец трудам. Пора нам отдохнуть.
Так сядем те за стол. Друзья, полней стаканы!
Ф р а и к
Напрасно прыгал я с утеса на утес:
Следы моих же ног там находил мой пес.
Я встретил на пути один лишь терн колючий.
143

Хор охотников
Франк, перестань. Себя напрасно, брат, не мучай.
Сядь рядом и пируй. Не сходен день со днем,
Л дружба всех подряд по круговой обходит,
Как чара полная за праздничным столом.
Один веселье в ней, другой печаль находит.
Но всякому она забвение дает.
Сегодня счастье мне, а завтра твой черед.
Франк
При мне моя беда, при мне мое веселье,
И лишь в своем пиру хочу вино я пить.
Л чувствовать всегда в чужом пиру похмелье, —
Нет, лучше руку мне по локоть отрубить!
Я лишь тогда начну чужие есть объедки,
Когда меня согнет проклятая нужда.
Среди охотников стрелок я самый меткий, —
Зачем же от меня бежит успех всегда?
Иль пугалом я стал, того не замечая?
Иль, может быть, в одной из бесшабашных драк
Лишилась всех волос судьба моя шальная
И мне теперь ее не ухватить никак?
Не мною, а другим была коза убита, —
И кем же? Тем стрелком, который шел за мной.
Хор охотников
Зачем удаче ты завидуешь чужой?
Могущество людей в содружестве сокрыто.
Смирись! Велел господь склоняться тростнику.
Опасность в гордости разгневанной таится;
Терпенье нужно нам, как масло — ночнику.
\ Франк
От глупых этих слов вся желчь моя мутится.
Я не хочу от вас подачек принимать:
Вот золото, могу я уплатить за ужин,
И с чертом договор пока что мне не нужен.
А нищету свою с общественной мешать
Способен выродок! — Я человек свободный,
Содружество в нужде мне вовсе не с руки,
И если вкруг меня живут лишь бедняки.
Ужели должен я всегда ходить голодный?
Хулите гордость вы, а я, как бога, чту:
Лишь в гордости одной мы черпаем терпенье,
В ней наши женщины находят чистоту,
Ш

Солдаты — мужество, поэты — вдохновенье.
Таится в гордости величье королей,
И стойкость бедняков сокрыта тоже в ней.
Попробуйте на мой вопрос ответить сами:
К чему с рожденья мы назначены судьбой?
Вы видите, вон там, за далью голубой,
Всегда расходится по небу дым клубами?
Ои вырывается из тех больших котлов,
Которым мы даем названье городов.
В) них страсти бьют ключом, в них наслажденье блещет!
Их испарения над миром пеленой
Расходятся и вновь бегут назад волной.
Ловсюду сои, лишь там живая жизнь трепещет,
Там выжать из нее пьянящий сок спешат,
Как будто эта жизнь — созревший виноград.
Хор
Франк, ты гнушаешься с мое го нищетою,
И честолюбие грызет тебя, как боль.
Бродяга и бедняк, по гордый, как король,
Ты презираешь всех обиженных судьбою.
Скажи, ты молишься ль, оканчивая день?
Благоговеешь ли перед зарею ясной?
Ужель в твоей груди не сердце, а кремень?
Ты любишь ли отца, свой дом и край прекрасный?
Ужель ни преданность, ни жалость никогда
В тебя не проскользнут, как не пройдет вода
Сквозь толщу мрамора? Тот счастья не узнает,
Кто век свой проживет для одного себя.
Дитя небес — душа, тоскуя и скорбя,
Как пленница, в земном изгнанье изнывает
И ищет дорогих, возлюбленных сестер.
Слезой и песнею зовется разговор
Одной души с другой.
Ф р а и к
Не стану вам мешать я!
Давайте смело ход и песням и слезам.
Мое проклятие не очень страшно вам,
Но все-таки пошлю я вам свое проклятье.
Налейте же вина и в мой стакан, прошу:
Я тост проклятия сейчас провозглашу.
(Поднимает стакан.)
Всем новорожденным проклятье шлю! Работа
Да будет проклята вовек! Пускай сгниют
7 Мтогсе, т. I
145

Посевы на полях, где люди спины гнут*,
Где с влагой дождевой смешались капли пота!
Будь проклята любовь, и дружба, и семья!
Пусть это общество с лица земли сотрется!
Проклятье и тебе, о родина моя!
Пускай отцовский дом на камни распадется!
Из дома выходит толпа горцев.
Второй хор
Кто это говорит? Кто страшною трубой
Проклятий мерзостных тревожит наш покой,1
На мирный этот край несчастье призывая?
Не ты ли это, Франк? Мы знаем много лет -
Тобя - - завистника, спесивца и лентяя —
И не хотим, чтоб нас пугал твой дикий бред!
Тебе наш труд претит —■ твое же ремесло,
Иуда, мерзко нам; и если тяжело
Жить среди нас тебе и если головою
Своей ты перерос отцовский потолок, —
Дорога скатертью! Гоняйся за судьбою!
Слепых твоих угроз не замечает бог,
И раньше ты руки кощунственной лишишься,
Чем сверху разглядят, как ею ты грозишься.
Ты лучше дела бы полезного искал:
Тот ангел дерзостный, что небу слал проклятья, —
Он начал проклинать, когда с небес упал.
Все охот ники
Ты презираешь нас, а мы росли как братья.
Зачем но посидишь ты с нами никогда?
Франк
Нельзя ли гнев сменить на милость, госиода?
(Обращаясь к одному из охотников).
Имейте к бедняку, 6 господин мой, жалость:
Подайте мне медяк... Измучел я постом...
Один лишь медячок — для вас такая малость!
Хор
Тебе тоски не скрыть под глупым шутовством!
ч
1 «That such a hideous trumpet colls to parley» и г. д. — «Макбет», дей-
ствие If. (Прим. автора.') (сЗачем такая страшная труба зонст собраться»
и т. д. Пор. А/. Лозинского.)
m

Франк
Быть может, есть у вас любезная девица?
Тогда я воспою, прославлю и почту
Умеренность, любовь и нравов чистоту, —
Пускай душа у вас поет и веселится.
Ведь благодетеля бедняк потешить рад,
И если беден он, так сам и виноват.
Но камни вслед ему бросать ужель не стыдно,
Коль утопиться он и сам готов? Предел
Он может перейти^
Хор
Да ты обезумел!
Лишь злость одна в словах, а смысла в них не видно.
Франк
Да, раздражать нельзя несчастногоа когда
Его душа чутка, болезненно горда,
Когда рука к ножу приучена — не к пяльиам,
Когда ла женщину он сердцем не похож...
Хор
Ты, кажется, грозишь?
Франк
Тупым бывает нож,
Неверною — рука. Когда же грудь страдальца,
Надорвана от мук, печалей и невзгодг —
Он в руку головню горящую берет
(берет из костра, разложенного на площади, горящую головню
и бросает в свой дом)
И предает огню бесстрашно дом свой старый —<
Свой кров и кров отца. Он в нем похоронил
И слезы горькие и упований пыл.
Пускай теперь горит он в пламени пожара!
Хор
Стой, поджигатель, стой! В горячечном бреду
Ты все дома сожжешь и ввергнешь нас в беду!
Где будут завтра спать беспомощные дети?,
Франк
Ни с места! Я не дам пощады, бог свидетель!
Хотя бы на меня вы двинули войска^
7* Ш

Хотя б весь мир сгорел — клянусь, моя рука
Уложит первою, кто сбить вот это пламя
Осмелится водой! Итак, я изгнан вами?
Я не угоден вам? Но я ведь не щенок,
Которого ногой швыряют за порог!
Сказали вы — беги, хватай судьбу за ворот!
II и пойду. А вы, чтобы судьбу схватить,
Вы не сумеете рукой пошевелить!
Чтоб не идти во тьме, я освещаю город.
Нот, не безумен я, и это все не бред:
Что я ленив и горд — сомненья в этом нет.
Пока мой дом стоит, пока ои цел, я знаю --
Он будет для меня могилой, не жильем.
/I в нем и родился, и жизнь провел я в нем.
За двадцать долгих лет привыкнешь и к сараю,
Успеешь полюбить и хлев за этот срок...
Л предаю его огню. Мой путь далек,—
Так пусть же призрак мой со всем, что мной любимо,
Растает в небесах прозрачной струйкой дыма.
Ну, ветры севера, проспитесь! По ночам
Слетались часто вы к моей убогой двери
И звали за собой. Иду я, братья, к вам,
И только вам одним я жизнь свою доверю.
Пусть бог меня ведет, а если бога нет,
Я наугад пойду за случаем вослед.
(Убегает.)
Я В Л Е Н II Е II
ДОЛИМА.
Фра и к встречает молодую деву m к у.
Д е в yvm к* а
Куда ты, Франк, идешь, один и без собак?
Ты неразумен, друг: сейчас туман сгустится.
Ф р а и к
Взгляни, Дейдамия, в /долине ночь и мрак.
Куда идешь одна, разумная девица?
Д е й д а м и я
Спустилась я цветов шиповника нарвать,
Но бедные цветы от холода увяли.
По хочешь ли ты их себе на счастье взять?
(Бросает цветы и убегает.)
Ш

Ф р а н к (один, поднимая букет)
Как весело бежит!.. Мы вместе подрастали,
Ребенком помню я ее. И может быть,
Дейдамия меня могла бы полюбить.
(Уходит J
ЯВЛЕНИЕ III
ДОРОГА, ПРОЛЕГАЮЩАЯ В ЛЕСНОМ ОВРАГЕ. СВЕТАЕТ.
Ф р а н к (сидит па траве)
Когда свершится все, когда от жалких степ
Останется лишь прах, лишь горсть земли остыл oii,
Придет мой час тогда безмолвно лечь в могилу.
Но если молод я, и сладок жизни плен,
11 страшно этот мир в расцвете лет оставить?
О гром, и молния! Куда мне путь направить?
(Засыпает.)
Голос (во сие)
Проходит жизнь двумя путями,
Есть две дороги перед вамп.
Одна из них идет лугами.
Она покойна и гладка,
Зато узка, почти безлюдна,
Ее заметить глазом трудно,
Как на поляне изумрудной —
Струю немого ручейка.
Как водопад, шумит другая,
Безумца взоры привлекая,
Но видит, на нее вступая,
Он пропасть под своей ногой.
Одна тиха, как сновиденье,
Другая — буря и волненье,
Названье первой — путь смиренья,
Путь честолюбия — второй.
Франк (не просыпаясь)
О чем вещаешь ты, о дух, во тьме ночной?
Но страшным ли грозишь мне предсказаньем?
Но для чего тогда создателя рукой
Я искрой одарен святой,
Что разрушает жизнь страданьем?
Ш

Зачем пылает грудь и страсти жгут меня?
Зачем душа моя тоскует и дивится
И, вместе с искрою небесного огня,
Крылатая, она иа высоту стремится?
Г о л о с
Кто слепо гонится в своем тщеславье жадном
За властью над людьми, за почестями вслед,
Тот гордо заклеймит презреньем беспощадным
("миренную любовь и сердца сладкий бред.
Но тот, кто в тишине безмолвно угасает,
Кто счастье и покой в своей любви обрел, —
О горец юный! — тот глубоко презирает
Утехи гордости и славы ореол.
Франк
О славе, Почестях пророчествуешь ты.
Скажи, достигну ль я величья высоты?
Мой след надолго ль в мире сохранится?
О вышний дух, скорей, скорей ответствуй мне!
Открой хотя б на миг, хотя б во сне.
Что в глубине грядущего таится.
Голос
Взгляни, сейчас заря забрезжит на восток з:
Откроешь ты глаза, как в те былые дни,
Когда ты в этот час твердил свои уроки
Иль грезил призраком несбыточной любви.
Ты в дом Дейдамии — приют уединенья,
Смиренный и простой — неспешно заходил,
И горести свои, тревоги, огорченья
Не забывал ты с ней, а поровну делил.
Вы вместе выросли и сблизились, как дети,
Вас не манила жизнь несбыточной мечтой,
Потом друг к другу вы привыкли... А на свете
Одна привычка, Франк, несет сердцам покой.
Ф р а н к
Нет, слишком поздно, дух: не возвратить былого.
Голос
Раскайся и молись!
Ф р а н к
Я но могу.
Г о л о с
Молись!
150

Франк
Нет! Нет! Проклятью я предал отца родного!
Голос
Так, значит, час твой бил, — восстань и пробудись.
Вогходит солнце; Франк иросыпается; появляются верхом на лошадях
С т р а и и о — молодой пфальцграф, и м о н н а Бель к о л о р а,
его любовница.
Странно
Ступай, невежа, прочь! Ты заслоняешь путь.
Франк
Вот встану, подожди, да вежливее будь.
Странно
Проворней, скот! Не то останешься на месте!
Франк
Ну, подожди! Тебя я проучу по чести.
Вынь шпагу, иль придет сейчас тебе конец.
,Что ж, отражай удар!
Дерутся. Странно падает.
Бельколора
Как звать тебя, храбрец?.
Франк
Карл Франк.
Бель к о л ор а
Ты недурен, дрался с большою силой...
Л родина?
Ф р а н к '
Тироль,
Бельколора
Я хороша, мой милый?
Фр ап к
Как день.
Бельколора
Восьмнадцать лет мне минуло весной.
Фра н к
Мне двадцать.
151

В о л ь к о л о р а
На котгя! Поедешь ты со мной.
Уезжают.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
ПАРАДНАЯ КОМНАТА,
Фра и к (у стола, заваленного
золотом)
О золото! Из всех сокрытых рычагов,
Что жизнью двигают, в тебе одном вся сила.
Ты — чистая слеза, что солнце обронило,
Ног истинный среди неистинных богов.
В гранит сердца людей ты обращаешь взглядом,
Покров невинности спадает пред тобой,
Ты отравляешь кровь соблазна сладким ядом.
О воли двигатель, заговори со мной!
Окажи, что честь и долг-- один лишь звук летучш"!,
Что правда лишь в тебе и свято только ты,
Что н е в о з м о жт i ы е, б е зу м н ы о м е ч т ы
Ты обращаешь в явь рукой твоей могучей.
А ведь немногие видали и во сне
Все то, что здесь лежит! ■—■■ О груда золотая!
Как сердце горячо и бурно бьется, тая
В твоем живительном, ласкающем огне!
Клянусь, луна скорей в кадрили закружится
И звезды поведут веселый хоровод, *
Чем снова с кем-нибудь, кто на земле живет,
Такое волшебство внезапно совершится!
И это все — мое! Я лишь теперь постиг,
Какая в золоте для стариков отрада
И почему скупец в предсмертный страшный миг
От золотых монет не отрывает взгляда.
(Считает деньги.)
Пятнадцать тысяч здесь монетой, да бумаг
Еще на столько же. Вот странный случай! Волге,
Где был бы нынче я и завтра жил бы как,
По встреть я Странно? Я заколол вельможу,
С любовницей его кутил весь день, потом
1 «оемля пропляшет тысячу кадрилей» и т. д. — Шиллер. (Ирам,
автора.}
152

Отправился играть; голодный, без сомненья,
Я проиграл бы нее, — но я в игорный дом
Попал, когда был пьян и сыт до пресыщеньн.
Мне страшно повезло, сорвал я скоро банк,
Взял деньги и ушел. Да, тут рука господня.
(Отворяет окно.)
Как мне, богатому, хотелось бы сегодня
Увидеть прежнего себя! Убогий Франк,
Бегун за зайцами, искатель скудной нищи, —
Как бедно он одет! Какой угрюмый взгляд!
Он просит помощи! Тебе не сладко, брат?
Вот золото, возьми на хлеб себе, дружище!
(Бросает горсть золота.)
Мне, право, кажется, что я вчера купил
Весь мир, и этот мир теперь к моим услугам;
Я словно от судьбы не милость получил,
А только должное имею по заслугам.
(Уходит.)
ЯВЛЕНИ Е II
ДОРОГА.
Вдалтт слышна псспя, затем проходит толпа горцоп.
О х о тни ч ь я неси я
Эй, ловчий удалой! Что видишь ты вдали?
Собаки землю рвут. Собаки след нашли.
Теперь зевать нельзя! То быстрой серны след. —
возлюбленной моей на свете краше нет!
Храни ее господь! — Вот серна поднялась...
Она несется в лес!.. Сквозь стаю прорвалась...
Дружнее, псы, дружней: дрожит, слабеет зверь! —
Как милую обнять хотел бы я теперь! —
Победа! Зверь упал! Ура!!! К нему скорей! —
На свете краше нет возлюбленной моей!
Хор
Вы видите, друзья, дворец: как в тине мутной,
В нем Франк погряз. Он был охотником лихим.
Запутавшись в сетях красавицы распутной,
Что делает он там? Внутри палат царит
Молчанье мертвое, но путник замечает,
153

Как ночью женщина в них окна растворяет,
И смуглое лицо ей ветер леденит.
Ушел наш Франк. Зачем расстался он с друзьями?
В нем голос прошлого не умер, может быть.
Лх, если б голос тот мог совесть пробудить!
Оплачем беглеца горючими слезами.
Пет Карла нашего! Его мы не найдем
Среди былых друзей под каменной скалою;
Он лань, пронзенную охотничьей стрелою,
Не станет потрошить отточенным ножом
И не придет глотать, охотой утомленный,
Слег чистых ледников, людьми не загрязненный.
( Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ III
НОЧЬ. ТЕРРАСА, ВЫХОДЯЩАЯ НА ДОРОГУ,
М о н к а Б о л ьколора и Ф р а н к, сидящие в нише.
Бельколора
Сии, бледный юноша; ты должен отдохнуть.
Смыкаются глаза, рука твоя остыла...
Ты дремлешь, Карло мой. Приляг ко мне на грудь.
День близок, и заря восток позолотила.
Фр ан к
Я не дремлю, а день придет еще не скоро.
Кипучего огня в крови не превозмочь...
Мы время удержать не можем, Бельколора, —
-Так что за дело мне, на небе день иль ночь!
Бельколора
Но голова твоя клонится в утомленье
На руку, где еще твой поцелуй горит.
Ты больше не со мной, а где-то в отдаленье...
Лх. жалкий неженка, мне кажется, он спит.
Франк
Да, милая, восток одет зарей прозрачной.
Что бледен я и слаб, я это знаю сам.
Я остов прежнего, и скоро тенью мрачной
Являться сам себе начну я по ночам.
Как бодр я был вчера! Ты молодости силу
Убюш красотой пленительной своей,
Горячие уста открыли ей могилу,

Одела саваном волна твоих кудрей.
Приотвори окно, дай небом насладиться,
Пускай оно вернет мне веру в божество.
Пусть солнце здесь блеснет, я с ним хочу проститься...
Кто знает, завтра я увижу ли его!
Б е л ь к о л о р а
Боги, коль я даю тебе одно страданье
Ужель два дня любви могли тебя убить?
Франк
Убить меня? О нет! С тобой я начал жить,
А до тебя была не жизнь, а прозябанье.
Ты мне открыла мир, я счастлив, я богат,
Всом сердцем я к тебе, о милая, привязан
И счастием своим одной тебе обязан...
Счастливые всегда о смерти говорят!
Взгляни, какая ночь! Имеют ли значенье
Слова, когда на нас глядит весь мир вокруг?
Мы говорим без слов, и гений наслажденья
Безмолвен.
Бель к о л о р а
Много ли ты выиграл, мой друг?
Франк
Забыл. Я все забыл. Сядь, милая, поближе.
Дай руку. Чтоб мою дремоту разогнать,
Скажи мне о своем прошедшем. Говори же..<
О ночь волшебная! Мне слез не удержать!
Бельколора
Отгонишь дрему ты скорей своим рассказом.
Франк
Мы слишком счастливы. Из головы моей
Исчезло прошлое. Да впрочем, у людей
В минуты забытья, когда тускнеет разум,
Хранятся в памяти следы лишь славных дел*
А я что расскажу тебе о жизни бедной?
Я только чувствовать и сердцем жить умел
И в ней блуждал порой, как в чаще заповедной,
Как обессилел я! Мне руку приложи
Ко лбу и говори. Все, все узнать хочу я.
Вот поцелуй, возьми, — за жизнь твою плачу я;
Ее правдиво мне, мой ангел, расскажи.
155

Бель к о л о р а (вадыхая)
Я из Флоренции, фамилии известной,
И как живу сейчас — жила я не всегда.
Богаты были мы, но человек бесчестный
Нас разорил; меня заставила нужда
Вступить на скользкий путь, забыв и стыд и совесть...
Ф р а и к (отворачиваясь)
У этих дев всегда одна и та же повесть!
Где в мире видели они глупцов таких,
"Чтоб верить им? О, как теперь мне думать больно,
Что я вот эту дрянь считал умней других...
Б е л ь к о л о р а
Похоронив отца...
Ф р а н к
Молю тебя, довольно!
Любая женщина на улице любой
Доскажет мне конец.
Оба некоторое время молчат.
Признайся откровенно,
В тот достославный день, не зная совершенно,
Кто я такой, —зачем связалась ты со мной?
Каприза твоего чем объяснить причину?
Я был в крови, в пыли и нищенски одет.
Б е л ь к о л о р а
Ты дрался хорошо —другой причины нет.
Ф р а н к
Во мне ждала найти ты сильного мужчину?
Увы! Дитя мое, попала ты впросак.
/[ знаю, к силачам вы, женщины, пристрастны.
Что ж, это вкус как вкус, во вкусах мы не властны.
Но будь я женщиной, я делал бы не так.
Не стал бы подбирать их на большой дорого,
Когда они всегда толпятся на пороге
Любого кабака. Нет, я б их выбирал
Неспешно, приказав сперва друг с другом драться.
Еще скажи мне: тот, с кем ездила кататься
Ты по лесу тогда, — тебя он содержал?
Б е л ь к о л о р а
Да.
156

Ф р а и к
Как же смерть его тебя не огорчила?
Лх, эту смерть его я помню как сейчас.
Эфесом шпаги лоб ему насквозь пробило,
Из горла кровь лилась, и вытек левый глаз.
Он ие дышал — хрипел, порывисто, неровно.
Влачась у ног коня, старался жизнь продлить.
Так плющ оторванный старается обпить
Еще раЗ дуб родной... Ужель ты хладнокровно
Глядела на его страдальческий конец?
Ты ведь не сделала и и шагу, ни движенья.
Б е л ь к о л о р а
Всем этим доказать ты хочешь, без сомненья,
Что у меня в груди не сердце, а свинец?
Ф р а и к
Мои слова тебя не трогают нисколько!
Б е л ь к о л о р а
Послушай, Франк, претят мне грубые слова,
Л если захочу сказать одно, то только
Я и скажу одно, а уж никак не дна.
Ты разлюбил меня?
Франк
Я разлюбил вас? Боже!
Вот вздор! Я прочитал в одной из умных книг,
Что всех часов любви прекрасней и дороже
Тот драгоценный час, когда умолк язык
Желаний чувственных и страсть остыть успела,
Когда любовники до утра говорят,
Как нежные друзья, доверчиво и смело
11 счастья полного вдыхают аромат.
Вот в эти-то часы полночных разговоров
Душа возлюбленной становится ясна,
Как глубина ручья, которую от взоров
Не может скрыть его хрустальная волна.
И лишь тогда своей избраннице прекрасной
Готовы принести мы уваженья дань,
Да и себя вдвойне мы ценим... Вы согласны
Со мною, ангел мой? Скажите!
Б е л ь к о л о р а
Перестань!
157

Фра и к
Блаженство это мы, не правда ли, узнали?
Однако вот о чем подумал я: пора
Нам обеспечить жизнь. Не вечно ведь игра
Нас будет вывозить — так мы с тобой вначале
Подцепим старичка с тяжелым кошельком.
Оплатит нам он стол, жилье, вино, одежду.
Ему отдашь ты ночь, меня утешишь днем.
Мы старца этого, питаю я надежду,
Обчистим мастерски. А там, глядишь, друзья
Найдутся у него. Тогда пойдет охота!
Ловцом, конечно, ты, а гончей буду я.
Найти бы верную служанку — вот забота!
А впрочем, золото устроит все дела!
Служить я буду век тебе, как рыцарь верный,
И заживем тогда мы тихо и примерно.
Бел ьк ол op a
Твоя насмешка, Франк, границы перешла:
Ты можешь получить отставку в наказанье.
Пу, поцелуй меня, негодный зубоскал.
Я не злопамятна.
Франк
Порочное созданье!
Еще дня два иль три — как низко я бы пал!
(Он отходит и оЪлокачивается на перила террасы.)
По дороге проезжает конный солдат.
Солдат (поет)
Солдат в опасности сберег
Беспечный нрав и пылкий.
В одной руке блестит клинок,
В руке другой — бутылка.
Возложат лавровый венок
Солдату на могилу.
Он весел был, всегда шутил,
Он жизнь отчизне посвятил,
А сердце отдал милой.
Франк (зовет его)
Эй, друг, остановись! Ответь мне в двух словах.
Ты, видно, весельчак, — откуда и куда ты?
Где император ваш? Где храбрые солдаты?,

Солдат
Все в Глюренсе; в поход мы выступим на днях.
Я догоняю их.
Фра н к
Как будто мне знакомо
Твое лицо. Скажи, ты снизу или с гор?
Быть может, и меня ты знаешь?.
Солдат
С давних пор,
Когда еще ты жил в своей деревне, дома.
Напротив мельницы ваш дом стоял как раз.
Что делаешь ты здесь? Не к нашему ли стану
Намерен ты примкнуть?
Франк
Конечно, — и тотчас,
(Он спускается с террасы па дорогу. Обращаясь
к Бельколоре)
Прощай, дитя мое, я ужинать не стану. —*
Вот только мой костюм в походе будет плох.
Л саблю мне дадут?
Солдат
Еще бы! Будь покоен, —
Одежду, саблю —- все получишь.
Видит бог,
Отряду по душе придется новый воин.
Влезай на круп коня. От друга своего
Я слышал, будто ты...
Уезжают галопом.
Б е л ь к о л о р а (па террасе)
А я люблю его.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
ЯВЛЕНИЕ t
ГЛЮРЕНС. ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД ДВОРЦОМ,
Хор солдат
Пак в грозный ураган гремящие лавины
Стремглав несутся с гор на мирные долины.
Так храбро ринулись сылы Тироля в бой,
151»

Когда Палатинат пошел на них войной.
Теперь подписан мир; победные «паменя
Кантонов свернуты; надменные бароны
Седой Германии приветный слышат зов.
Пора тебе домой, отважный зверолов;
И ты, о Рейна сын, сними свой шлем тяжелый, —
Тебя обнять спешит сограждан круг веселый.
Солдаты, мы пришли: вот здесь наш Франк живет,
Которого венчал ликующий народ.
Сам старец царственный, монарх наш престарелый,
Прижал его к груди. Сейчас наш воин смелый
Отважный капитан, кому дивится мир,
С толпой солдат своих придет сюда па пир.
Поистине, наш Франк достоин поклоненья:
Под Инсбруком, где шло кровавое сраженье,
Где застилала свет грозы военной мгла,
Бестрепетно унес он черного орла.
Он всех одупювлял. В разгаре жаркой сечи
'Погибшим мы его считали много раз,
По снова, как со дна морского водолаз,
Он, презирая дождь из ядер и картечи,
Являлся и вперед пас вел, непобедим,
Хоть трижды ранен был и враг следил за ним.
Он доблестью купил шевроны золотые
И шпоры рыцаря:; заслуги боевые
Прославили его. Взгляните-ка, друзья,
Там женщина бежит. Должно быть, итальянка...
Входит IS о л ьколора.
Куда» красавица? Идти вперед нельзя.
Что ищете вы здесь?
Б е л ь к о л о р а
Дом капитана Франка.
С о л д а т ы
Дом капитана здесь. Зачем он нужен вам?
Ведите с кем-нибудь другим переговоры.
Лейте на п т
Назад, любезная, не место здесь для дам.
Б е л ь к о л о р а
По место для меня. Я, сударь, Бельколора;
Франк - мой возлюбленный.
100

Лейте н а и т
Я знаю вас, и все ж
Ие вправе пропустить. Вы можете гордиться
Любовником. Но нет, вы мне сказали ложь:
Такая для него подруга не годится.
Бельколора
А не любовник мой, так нынче будет им:
Ведь я люблю его, ты это понимаешь?
Меня покинул он, а я пришла за ним.
Вот правда, если ты узнать ее желаешь.
Солдат ы
Ну, что за тварь! Идет, не глядя, напролом.
Чтоб взять любовника — кинжал берет в подмогу.
Бель к ол о р а
С кинжалом я иду вперед, как с фонарем.
Ну, расступитесь же и дайте мне дорогу!
Л е и т о 11 а и т
Придется пропустить ее и дать эскорт.
Ох, эта женщина — не женщина, а черт.
Бельколора входит во дворец. На площади появляется Ф р а п к.
Он верхом на лошади, украшен венком.
Народ
О доблестный герой, побед виновник' главный!
Мы шествие твое встречаем торжеством.
Ты дал победу нам; монарх самодержавный
Твоим назвался должником.
Сойди же отдохнуть на лаврах, воин сланный;
Смой кровь: с усталых ног она бежит ручьем.
Франк сходит с коня.
Р ы ц а р и
Счастливец молодой! Ты славой возвеличен, —
Ты с юности пленил любовницу могил.
От доблестных мужей былых веков отличен,
Ты подвигами их затмил.
Так уподобься же бессмертной Беатриче:
Пусть дальше мчит тебя размах могучих крыл.
II а р о д
Прекрасный этот день, как праздник встречен нами,
И праздником пускай он кончится для всех.
J (51

Твои соратники украсились цветами.
Доносится веселый смех.
Отец твой ждет тебя. Дворец горит огнями'.
ВойдеМ. Часы пиров напрасно тратить — грех\
Г»с£ уходят во дворец, кроме Франка и Гюнтера.
ЯВЛЕНИЕ II
Франк и Г ю н т е р одни.
Г ю н т е р
Вы не уходите за ними в галерею?
Мой юный вождь, среди восторгов и пиров,
Что возбуждают гнев завистливых врагов,
Вы видите ли тех, кто головой своею
Вад жертвовать за вас? Увы, друзья молчат,
Не выражают чувств пред шумною толпою.
0 повелитель мой! Души и сердца брат!
Везде, покуда жив, пойду я за тобою,
Светило яркое, народных толп кумир! —
Простите, капитан, увлекся старый воин.
1 Приязни вашей я, быть может, недостоин...
Но что-то вас гнетет? Идите же на пир!
Военные труды, опасность и волненье
Окончились; теперь вам нужно развлечеиье.
X о р (в доме)
Споем! Пусть все идет вверх дном!
Коль пить, так пить, и к черту все порядки!
Ура тому, кто под столом!
Хоть сладок нам военный гром,
Но мира дни нам тоже сладки!
Г ю н тер
О чем грустите вы? Как тучею одето
Высокое чело, Чу! Песни всё шумней,
Вино течет рекой, все тонет в море света,
Сквозь стекла виден рой ликующих гостей.
X о ip (у окна)
*>лчем так медлить, Франк? Идите, Гюлтер, к нам!
Вы соды — ну так что ж! Мы так усердно пили,
Что больше не ведем мы счет чужим годам,
Да и срои года сегодня позабыли*
162

Г юнтер
Что с вами, капитан? Вы бледны, как мертвец.
На ясный взор легло печали покрывало.
Мне кажется, меня не слышит он. Творец!
,Что душу чуткую так сильно взволновало?.
Франк
От жизни лагерной желая отдохнуть,
Сегодня поутру я сел на иноходца
И в поле выехал, но зной и пыльный путь
Давили грудь мою. У первого колодца
Я осадил коня. Там, Гюнтер, на скамье
Лежала девушка, молочница простая.
Я другом был ее, с ней вместе подрастая,
И много светлых дней провел в ее семье.
Полуоткрыв уста, забыв про все на свете,
Она спала. (Так спать умеют только дети.)
Корзинка с травами и ворох диких роз
Не выпали из рук. Какие сны ей снились?
Казалось, что когда глаза ее закрылись
И детская душа умчалась в царство грез,
Она не кончила какой-то песни звонкой.
На розовых устах напев еще дрожал,
Как птичка легкая дрожит на ветке тонкой.
О Гюнтер, там за мной никто не наблюдал!
Склонившись, рук ее коснулся я руками,
Потом, невинного покоя не смутя,
Припал к ее устам горячими устами
И на коня вскочил, рыдая как дитя!
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
ПЕРЕД ДВОРЦОМ ФРАНКА, ДВЕРЬ ОБТЯНУТА ЧЕРНЫМ СУКНОМ,
Слуги устанавливают катафалк.
Франк в маске, одетый монахом, и двое с л у г.
Франк
Поставьте гроб сюда, и свечи чтоб горели.
Да не забудьте: всем должны вы говорить,
Что умер я вчера, убитый на дуэли.
И боже упаси хоть взглядом изменить
163

Или движением назначенной вам роли.
Ступайте же.
Слуги уходят.
Теперь, предвечный судия,
С вопросом дерзостным к тебе взываю я.
Ответ», мне. Я свой путь избрал по доброй тюле,
Мне жар горячечный не раздражает грудь.
Я смертью не шучу, а только заглянуть
Хочу и ее глаза. Монету золотую
О мрамор пробует искусный ювелир, —
Так я испробовать о замогильный мир
Желаю жизнь мою, еще не прожитую.
Но близится рассвет. Из труб пошел дымок,
Нарушил сон солдат веселый зов горниста,
С надеждою рыбак садится в свой челнок,
На весла налегла рука контрабандиста.
Жизнь пробуждается: движенье, гомон, звон...
Да, человечество — чудовищный дракон!
Здесь, в этом городе, лишь десять тысяч зданий,
Л сколько же сердец живет и бьется в них,
И сколько пота здесь, и желчи, и страданий,
И злобы, и тревог, горячих и пустых!
Тысяченогий зверь, к какой бежишь ты цели?
На несколько вершков длиннее колыбели
Твой гроб, — а гробом ты окончишь путь земной.
Зачем, покуда плоть трудится, дух мой жадный,
Как червь, грызет весь мир и точит беспощадно,
И пропасть черную я вижу пред собой?
Входят с о л д а т ы и народ.
Хор
Наш капитал убит! Когда же? Как зовут
Того, кто дрался с ним? Как вышла ссора эта?
Где встретились они и кто зачинщик тут?
Ф р а и к (в маске) 1
С кем говорите вы? Он вам не даст ответа.
(Показывает на гроб.)
1 Франк должен говорить измененным голосом в продолжение всей
сцены. Тех, кто сочтет ее неправдоподобной, прошу сходить на бал к
театр Оперы. Один из моих друзей замаскировал во время карнавала
свою служанку и ввел ее в зал, где не было замаскированных. Хотя на
лицо служанки надели только небольшую полумаску, не закрывавшую
рта, никто ее не узнал, и она танцевала почти два часа с теми самыми
молодыми людьми, которым подала в свое время стаканов двести воды.
(Прим, автора.}
104

X о р (склоняясь перед катафалком)
Когда есть лучший мир в небесных высотах
И твой нетленным дух витает в зтом мире,
Когда на ложе туч и облаков в эфире
Бесстрашные бойцы, погибшие в боях,
Покоятся, склонясь на блещущие латы, —
О Франк, взгляни сюда, на мирные холмы,
Где горестно тебя оплакиваем, мы;
Взгляни, как верные и храбрые солдаты
Ломают копья в :шак печали над тобой.
Г го и тер (вбегая)
Ужель в расцвете лет он взят от нас судьбой?
Мой милый Франк! И смерть его не пощадила?
Один я, вновь один! О юноша-храбрец,
Ведь я любил тебя, как преданный отец,
И молодость твоя мне душу молодила!
Я только об одном создателя просил:
Увидеть, как свое ты выполнишь призванье.
Убит! Мой Франк убит! О, горькое страданье!
Ф р а и к (в сторону)
Лх, бедный мой старик, тебя-то я забыл.
X о р
На барабаны креп! Священника зовите.
Молитесь, воины! Колени преклоните
С открытой головой, в молчании немом.
Франк умер, как солдат, долг чести не иаруша;
Возьмет господь к себе его живую душу,
Л тело на руках в могилу отнесем.
Три монаха выступают ш го ред.
Мои а х и
Господь во мрак земной державы
Свой взор вперяет величавый.
Трепещет правый и неправый
Пред чашей грозною весов.
Призвал он беды и напасти:
«За то, что миром правят страсти,
Людей я предал вашей власти.
Теперь считайте мертвеi mв!»
X о р (на коленях)
i\ грешен, господи, и к смерти не готов!
1U5

Монахи
«Считайте,-—он речет сраженьям,—
Тех, кто нашел успокоенье
Нез погребального моленья,
Чей львом растерзан будет прах.
Пусть всех объемлет страх могильный,
Когда сверкает меч всесильный
И мертвые, как дождь обильный,
Ложатся на земных полях».
Хор
Не дай мне, господи, погрязнуть во грехах!
Монахи
Как только срок последний мине г
И мир в недвижности застынет, —
Мертвец свой утлый дом покинет,
И пред судьей предстанет он.
Низринут в бездну будет грешный,
Его поглотит ад кромешный,
И дланью огненной, нездешней,
Навек он будет заклеймен.
Хор
Зубовный скрежет там! Костей иссохших звон!
Монахи
Владыка' ль, раб ли боязливый, —
Он суд увидит справедливый,
Наказан будет нечестивый,
А праведник найдет покой.
Так счастью бренному, земному
Не радуйтесь, как сну пустому.
Хвала создателю благому
И слаза троице святой!
Фра и к (в сторону)
Фигляры дикие! Опасен бред их злой!
Ты слышишь ли его, о вышний дух нетленный?
Их бог зажечь костер готов для всей вселепной.
Да, корень Рима жив и к нам пустил побег.
Лозсюду страх костра... Они идут за веком...
.Пусть говорят они, что бог стал человеком, —
Скорое в боге их таится человек.
166

Хор
Мы о душе его молили со слезами,
Но есть еще одна обязанность у нас.
Пусть тот, кто близок был с покойным, перед нами
Откроет жизнь его.
Ф fg а н к (в сторону)
Стрела не в бровь, а в глаз.
Офицер (выходит из рядов)
Солдаты, рыцари! Печальны ваши лица,
И не напрасно льем мы реки горьких слез.
Рок лучшего у нас товарища унес.
Франк другом был моим. Я вправе им гордиться.
Он родился в горах и долго в дружбе жил
С односельчанами; по-братски он делил
Их беды и труды, веселье и печали.
Франк (подходя к офицеру)
Ну, значит, сударь, вы покойного не знали.
Соседям не любовь, а злобу он внушал.
Так скажут все, кто с ним из одного селенья.
Лжи нет в моих словах — я сам там побывал.
Народ
Молчи, монах! Наш Франк достоил вос-хваленья.
Солдаты
Надменность — да, такой за ним бывал грешок.
Коль горцев он любил — скрывал любовь умело,
Особенно в тот день, когда свой дом он сжег.
То было страшное, безжалостное дело.
Офицер
Поставлю ли в вину я другу своему
Такие мелочи? Он верил, что ему
Великие дела дано свершить на свете,
И ощущал судьбы таинственный призыв.
Какой светился ум в любом его совете,
Как без речей в боях он был красноречив!
Я повторю слова сурового монаха:
«Я сам там побывал!» Везде передо мной
Являлся в битве лев, герой, не знавший страха.,
Л в жизни — человек с возвышенной душой.
Прекраснее людей встречали вы едва ли.
167

Ф р а и к
Ну, значит, сударь, вы покойного не знали.
Чтоб почести снискать, готов ои был хоть в ад
]ia гибель страшную послать своих солдат.
]!а карту ставил он, как все авантюристы,
]'се —или ничего. Он родился в нужде,
]> безвестной хижине. Повсюду и везде
встречаются у нас подобные артисты —
По флоте, в армии, в степах монастырей.
Лет, Франк не заслужил известности своей!
Он попирал закон, не чтил властей. О боже!
Кще до армии он две недели жил,
Торгуя женщиной, которую любил.
Псе ;>то отрицать никто из вас не может.
Солдаты
Да, черт возьми! С тех пор, как Франк покинул дом,
Он хлеб свой добывал престранным ремеслом!
Мы знаем хорошо красотку Бельколору:
Она вчера с ним ночь в палатке провела.
Народ
Пусть говорит монах!
Ф р а н к
Но к этому позору
Прибавил он еще позорнее дела:
Псе промотал дотла он с женщиной ничтожной
И по миру пустил несчастного отца.
Солдаты! Казни нет, достойной наглеца,
Кем имя честное поругано безбожно.
Коль клевета в моих окажется словах,
Тогда прошу убить меня без состраданья.
II а р о д
Всю правду говори, не бойся нас, монах!
Ф р а и к
По если горцы — их немало средь собранья —
Па идут, что я не лгу, и захотят помочь...
Тирольцы
Мы можем подтвердить, что Франк был иеюдяем!
Фра и к
А помните ли вы, как грубо ои в ту ночь
Расстроил братский пир?
108

Тироль цы
Да, да, мы проклинаем
Его, презренного!
Ф р а и к
А не забыли вы,
Как сжег он дом отца?
Солдаты
Монаху все известно!
Ф р а и к
Примите же в расчет свидетельство молвы,
Что Странно, —-о том толкуют повсеместно,—
Зарезан Франком.
II а р о д
Как! Красавец молодой?
Ibuu Брапдоль труп его нашел в лесной трущобе.
Ф р а н к
Да, Франк его убил.
Солдаты
И, верно, не по злобе —
Он к Странно не мог вдруг воспылать враждой, —
Л чтобы обобрать... Лпафема злодею!
Франк
Л как он оскорблял вас гордостью своею!
Все
Развеять прах его!
Ф р а п к
Чтоб здесь он не лежал!
Убийцу низкого от нас и гроб не спрячет!
Мы разобьем его!
(Снимает крышку гроба.)
Народ и солдаты
Он пуст! Что это значит?
Ф р а и к (снимает маску)
Что значит? Только то, что Франк не умирал.
1G9

Солдаты
Вы живы?
Ф jp а н к (офицеру)
Лейтенант, вы дурно поступили.
Как разыграться вы позволили молве?
Лежи я здесь — мой гроб они бы разгромили.
Да, сударь, речь идет о вашей голове.
Извольте увести солдат, отдайте шпагу
И помните: теперь из лагеря — ни шагу.
Все молча уходят.
Да, так и есть: всю жизнь неутолимой жаждой
Томиться буду я. Творец мой, сколько мук,
Опасностей, прудов, что вынесет не каждый..*
Но стойким буду я. Еще не время, друг...
Не Бельколора ль там идет со мной проститься?
(Он снова надевает маску и закрывает гроб.),
Входит Бельколора в глубоком трауре. Она опускается иа колеви
возле катафалка.
Я вижу стан ее, покатое плечо,
Над горделивым лбом венец косы ложится, —
Лоб этот никогда не мыслил ни о чем, —
Огромные глаза — в них черный пламень ада...
Продажная душа, всех похотей кумир,
Нечистых, сточных вод влекущая наяда,
Сосущий кровь мужчин безжалостный вампир!
В ее дыхании — зараза истощенья,
Дана ей власть сердца опустошать людей.
Два демона всегда идут вослед за ней
И гибель в мир несут: то Смерть и Наслажденье.
Всплывают в памяти, как будто сквозь туман,
Тех огненных минут блаженство и проклятье:.
Безмолвные уста, безумные объятья,
Застывший в страсти лик и напряженный стаи...
Какая сила в ней, нечистая и злая!
Всегда я умереть хотел, ее лаская!
О, горе юноше, чье сердце увлекут
Призывы льстивые разврата-властелина I
Невинная душа похожа на сосуд
Безмерной глубины; когда осадок тины
Попал в него сперва, то после хоть поток
Прозрачной, как хрусталь, струей в пего
вольется, —
170

Сосуд, как океан, обширен и глубок,
И грязь на самом дне навеки остается.
(Он приближается к гробу.)
О, как печален взор прекрасных ваших глаз!
Уж не вдова ли вы?
Б е л ь к о л о р а
Вдова, вы отгадали.
Прости навек, любовь!
Франк
Все новое на вас.
Как тчраур вам к лицу! Вдовой вы, верно, стали
Не раньше, чем вчера?
Б е л ь к о л о р а
С вчерашнего лишь дня,
Но буду ей всегда.
Франк
О монна Бельколора!
Всегда —предлинный срок.
Бельколора
Вы знаете меня2
Франк
В Неаполе с тебя не отводил я взора.
Неаполь так хорош! Поедем, друг, туда.
Ты развлечешь меня.
Бельколора
Мне вас припомнить трудно.
Ф р а н к
Вот маску подниму *— и вспомнишь ты тогда.
А впрочем, у тебя в сердечке многолюдно,
И быть затертым в нем толпой не мудрено.
Бельколора
Ступайте прочь, монах. Навеки суждено
Мне быть одной.
Франк
Тебе так плакать но пристало.
Ты без любовника осталась, ангел мой?,
171

Так от потери той, ей~ей, убытку мало;
У Франка не было ни гроша за душой.
Он воин был лихой, находчивый и смелый,
Зато в делах любви, как школьник, неумелый.
Ночь проводил в мечтах, день — в грубой болтовне.
Б е л ь к о л о р а
Не смей так говорить со мной, монах безбожный!
Ф р а н к
Оставим мертвецов. Прошу, позвольте мне
Вот этот кошелек вручить вам — дар ничтожный,—
И с ним еще один, да несколько бумаг,
Во что их завернуть, сюда же прилагаю.
(Он покрывает гроб золотом и ассигнациями.)
Б е л ь к о л о р а
Скажи я — да, — как ты попался бы впросак!
Ф р а и к (в сторону)
Юпитер, золотом прельщающий Данаю!
(Громко.)
Я очень нелюдим, таиться не хочу;
Заиру вас во дворце; от желчного страданья
Капризен и сердит; лакеев колочу
И требую от всех немого послушанья,
От болей иногда не сплю я по ночам,
И целый дом не спит. Все, избегая ссоры,
Должны мне угождать. По вкусу ли я вам?
Б с л ь к о л о р а
Ах, пет, клянусь творцом!
Ф р а н к
А эти луидоры?
Здесь несколько двойных, возьмите их себе.
(Бросает на гроб еще один кошелек.)
Б е л ь к о л о р а
Все мне?
Ф р а и к (в сторон!/)
О, золота пленительная сила!
Чью душу слабую она не искусила?
(Громко.)
172

Да, я забыл сказать, что язва на губо
Обезобразила меня. Я худ ужасно
11 кос. Вас не смутят такие пустяки?
Б е л ь к о л о р а
От страха вся дрожу.
Ф р а и к
Для маленькой руки,
Взгляните, вот браслет, отделанный прекрасно.
Наденьте-ка его.
(Бросает браслет па гроб.)
От язвы мерзкой той
Все зубы выпали, лицо покрыли шрамы;
Не отличался я и прежде красотой,
Л нынче страшен стал, признаюсь в этом прямо.
Лишился я волос, бровей и бороды.
Б е л ь к о л о р а
О ужас!
Ф р а н к
У меня вещица сохранилась —
Цепочка из камней отличнейшей воды.
(Бросает цепь па гроб.)
Б е л ь к о л о р а
В Париже сделана?
Франк (в сторону)
Ну, рыбка закружилась:
Схватила червячка.
(Громко.)
Тут горю не конец.
Невелика беда, что потерял я брови,
Но язва страшная меня лишила крови:
Я весь насквозь прогнил, не человек — мертвец.
Бельколора
Довольно! Всем святым молю вас, уходите!
Франк
Так я возьму назад все, что у вас в руках.
173

Beльк о лора
Неправда это все.
Франк
Решайте же: хотите
Принять мою любовь?
Бе льколора
Ну да, хочу, монах.
Франк (в сторонуX
Даная чуть жива.
(Берет ее за руку. Громкое)
Прекрасно, ангел милый.
Местечко мы сейчас укромное найдем.
Под этим гробом ■—- склеп; всегда открыт он днем.
Бельколора
Под домом Франка?
Ф р а н к (в сторону)
Что ж не скажет: под могилой?
(Громко.)
Да в склеп зачем идти? И этот пьедестал,
Клянусь,, вполне хорош: нас гроб отлично спрячет.
Согласна, милая?
(Оц. унимает покров, а вместе с ним и крышку гроба.)
Бельколора
Он пуст! Что это значит?
Франк
Что значит? Только то, что Франк не умирал.
Прочь, тварь продажная! Беги, мой гнев опасен,
Да не гляди назад, а то не жди добра.
(Держа кинжал в руках, он прогоняет ее.)
Франк (один)
О милый мой стилет, клинок твой чист и ясен
И девственпая сталь упруга и остра.
Зачем дрожит рука, и в сердце трепет дрожи,.
И тянутся они друг к другу почему?
Судьба моя! И ты мне подтверждаешь тоже,
174

Что наступает час сказать «прости!» всему.
Угрюмый гроб, глядишь ты на меня свирепо..*
Но ты не страшен мне, все отрицаю я —
Богатство, честь, любовь — и верю только слепо
В одно небытие, как верую в себя.
Должно' к небытию вернуться все живое,
Одна материя бессмертна под луной.
Бог созидает прах, а случай — остальное,
Где пепел Цезаря? Где след его земной?
О господи! Зерно, зеленый лист, растенье, —
К ним сводится вся жизнь людей. А я, я сам,
Дитя случайности, я был одно мгновенье
Вселенной стройною, законченной, как храм, —
Но храм с живой душой, страстями и мышлеиьем,
И вот уйду навек, и голосом моим
Никто не прокричит грядущим поколеньям,
Не остановит их и не напомнит им:
«Я брат ваш, старший брат! У белоснежной груди
Природы-мачехи дремал я детским сном,
Как вы, и я ее питался молоком,
И я когда-то жил, как вы живете, люди!»
А если эту грудь, о праведный творец,
Мне укусить, да так, чтоб на атласном тело
Остался навсегда уродливый рубец?
Все средства хороши, когда приводят к цели.
Недаром же решил великий Герострат,
Что скоро род людской добро позабывает, ■—*
Легко стирается его летучий след, —
Дурное ж в памяти навеки пребывает;
Чем Эмпедокл затмил героев древних лет?
Тем, что с отвагою безумною и редкой
Он в Этну бросился» Движением одним
Он славу подтолкнул. Толчок такой был меткий,
Что слава в кратере исчезла вместе о ним.
Он показал себя бестрепетным и смелым, —
Чего ж еще желать? С тех пор прошли векау
А на земной коре, как прежде, знаки целы,
Что сделала его железная рука,
С пергаментных листов сотрутся начертанья,
Как пьяные, падут на землю изваянья,
Но имя — Эмпедокл — вовеки не умрет;
Пусть канет в бездну лет народов вереница,
Оно, как мумия под каменной гробницей,
К потомству дальнему нетленным перейдет,
Харчевню жизни я покинуть не желаю.
Твой острый меч меня, природа, не страшит:
175

Небытие — оно мой нерушимый щит,
Но я от голода и жажды изнываю.
Проспись! Насыть меня... А то добычу сам
Пойду отыскивать, пути не разбирая.
J-Гуда идти? Туда, где есть душа людская,
Что так же, как моя, отвергнув ветхий хлам,
На сцене жизненной комедии страдает.
О, злоба! Снова с ней остался я вдвоем,
Надежду эта страсть одна переживает!
Мне черный плащ ее немало лет знаком, —
Я знал ее еще в моей лачуге бедной, —
Но я не знал тогда, в дни юности моей,
Что легких призраков, летавших вместо с noii,
Сумеет пережить вот этот призрак бледный.
Подруга мрачная! Склонись ко мне на грудь.
Взгляни, моя ладья к отплытию готова.
Уедем в дальний край. Ты мне сестрою будь,
Моим прибежищем и опытом суровым.
Сомненье — поздний плод. Лишь зимнею порой
Оно па дереве позпанья созревает.
Л мне оно давно всю душу отравляет.
Оно везде, во всем. И будет смыт волной
Прозрачный тот покров, тот саван гробовой,
Каким неверие из жалости прикрыло
Труп упования, простертый у могилы.
Грядущие века, какой вас ждет удел?
Вся жизнь разорена; как дым, исчезла слава;
Нет более любви; мир божий опустел;
Одной лишь веры в смерть не рушится держава.
Как в страшной тишине, укрыты тьмой ночной,
Предавшись дикому, бессмысленному гневу,
Разбойники толпой терзают слепо деву,
Стирая кровь с лица душистых кос волной,
Тростинка слабая, в бесчувствии она
На землю падает, бледна и холодна, —
гГак в наш печальный век исследователь жадный
Весь мир готов терзать рукою беспощадной.
И вы, о сыновья безжизненных отцов,
Увидите не мир, а жалкие обломки...
Вы проклянете нас, поблекшие потомки!
Утробы наших жен плодят лишь стариков.
Они готовы дуть на ледяную воду.
И вопросят они создателя земли:
«Отец, ты сотворил обильную природу,
Так почему ее бесплодной мы нашли?»
Жрецы анализа, упрямые софисты!
170

Когда останутся безводные пески,
Когда докажете, что мир — большой, лучистый —
Всего лишь жалкий труп, разъятый на куски,
Когда на месте том, где было мирозданье,
Поставите могил однообразный строй
И начертаете рукою ледяной
На всех надгробиях одно и то ж названье, —
Тогда среди немых и сумрачных аллей,
В саду безлиственном, уставленном гробами,
Где гомон птиц умолк, умолк и смех детей,
Скажите мне, как жить вы будете там сами?
Работу продолжать вы станете потом,
Гробокопатели вселенной, на кладбище,
Где после диспута напишете о том,
Как сделать род людской разумнее и чище.
О черви! Гальванизм пустите смело в ход
И человечество, что сами вы убили,
Заставьте поплясать па собственной могиле,
Пока оно в нее, как спои, не упадет.
А, Прометеями задумали вы стать
И начали все то, что сотворил создатель,
Безжалостно крушить и вновь переплавлять!
Он был вам не чета, тот смелый испытатель!
Огня он попросил, как только увидал,
Что первый человек, им сделанный, бездушен;
А вами человек не создан, а разрушен,
Задули вы огонь, который в пом пылал.
Так мудрость, стало быть, скрывается в презренье,
А разум истинный — в молчанье гробовом,
И думать мы должны теперь лишь об одном —
Чтоб маятник души не получил движенья?
Жизнь, точно океан, грозна. В глубинах там
Нас ждут чудовища, коварны и незримы,
И по поверхности скользить всегда должны мы,
Как Иисус Христос, скользивший но волнам.
Пускай сверкает гладь отливом изумруда,
Морская глубь страшна в своей холодной мгле,
И дерзкий водолаз, вернувшийся оттуда,
Отмечен ужаса печатью на чаяе.
Но юность тянется к неведомой пучине,
И поиски любви и счастья в паши дни, —
Как встарь, кончаются крушением они,
И повторяется рассказ о блудном сыне,
И песня, старая и новая всегда, —
О жизни, отданной несбыточной надежде, —
Звучит нам и теперь, как в древние года,
8 Мюссе, т. I 177

И так* же горестен ее напев, как прежде.
Как некогда Гигес, который пред собой
На миг купальщицы увидел образ бледный,
Так рапу страшную таит безумец бедный,
Честолюбивою терзаемый мечтой.
Из раны 1фовь на грудь струей стекает алой..,
Исполненный тоски но цели небывалой,
Он забывает мир, трепещет сердце в нем,
И он бросается вослед за идеалом,
[\>\ ускользающим, блуждающим огнем,
За богом, для кого все служит пьедесталом.
Но если, ослабев, захочет он взглянуть
Па милых и родных, на пройденный им путь,
То что ж увидит он? Все, близкое когда-то,
Осталось позади, и нет назад возврата.
Па небо должен он смотреть — или упасть.
Кружится голова, объемлет ужас жгучий...
Пнеред шагает он — его толкает страсть;
Пперед шагает он. Подъем все круче, круче...
И вот — есть в жизни миг, когда в последний бой
Безумие и страсть вступают непреклонно.
Они сражаются над пропастью бездонной,
И лишь один боец вернется вниз живой.
Планеты и миры! Ужель во всей вселенной
Нее те же самые законы бытия,
Какие видим мы на нашей тверди бренной?
О ночь, ночь вечности! Когда рука твои
С бесстрастного лица срывает покрывало,
Чтоб грозную свою увидеть красоту, —
Ужели ты глядишь на ту же нищету?
При рода-мачеха! Зачем ты пожелала
Свирепой жаждою меня испепелить,
Коль пег источников, чтоб жажду утолить?
Куст влагу пьет, орел добычу ловит смело,
Л. я, чем я могу свою утишить страсть?
О мать жестокая! Зачем куешь ты стрелы,
Коль ведомо тебе, что в цель им не попасть,
Что острием своим не сердце быстрой лани,
Не птицу на лету им суждено пронзить,—
Пет, самое тебя изранить, может быть!
Не» так хотела ты. Все решено заране.
Дыхание весны, зари дрожащий свет!
То радость старости! А мне лишь двадцать лет!
И если должен ты, о светлый дух надежды,
Погибнуть — миг один побудь еще со мной,
Навек со мной простись, закрой мне тихо вежды,
178

Будь капелькой росы в неодолимый зной.
Жизнь все еще манит... Приди ко мне! >1 молод...
Позволь, прекрасный дух, как в детские года,
Прильнуть к твоей груди, забыть и мрак и холод,
И умереть с тобой согласен я тогда.
(Бросается на колени, в это время к ногам его падает букет.)
Букет шиповника! Откуда? Божья сила!
Я сохранил его, того не зная сам.
О бедные цветы! Дейдамисю милой
Бы были брошены тогда к моим ногам.
ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
ЯВЛЕНИЕ I
ПЛОЩАДЬ.
Д е й д а м и я, д е в у ш к и, ж е н щ и и и.
Д е и д а м и я
Вплетите в косу мне, подруги, ваши розы, —
Пусть девичьи мои они венчают грезы, —
Л робость девичью укройте под фатой:
Сегодня вечером придет любимый мой.
Девушк и
Прощай, дочь вольных гор, ты расстаешься с лами!
В твоем блаженстве нам печаль готовит рок.
Венчальный твой букет мы оросим слезами:
Г>ерут из цветника любимый наш цнеток.
Ж о и щ и п ы
Невесту воин ждет, считает он мгновенья.
Пришла нора нам снять девичий твой убор.
Мы тайну нежную шепнем, и ты в смятенье,
Невольно трепеща, опустишь робкий взор.
Дев у шк и
Веселый твой напев не зазвенит в долине,
С кувшином не придешь ты к пасти медных .м г-;<,и,
Не будешь шерсть овец сушить па луговине,
Забудет горный снег следы твоих шагов.
Жен щ и н ы
Ты хороша, как день! Как солнце, из тумана
Пробившись, золотит лучами облака,
8* 179

Так счастье красит всех. Прекрасная Диана
Совсем заполонит отважного стрелка.
Д е й д а м и я
Но грустно что-то мне, я плачу и тоскую.
0 красоте моей скажите вы ему,
Чтоб сделалась милей я Франку своему, —
Лишь для любимого красивой быть хочу я.
С богиней не должны вы сравнивать меня*
Я бледностью одной похожа на Диану.
В ту ночь, как Карл от нас ушел, весь мир кляня, —
1 Такую он тогда нанес мне злую рану!
Я извелась от слез. Казалось мне, во тьму
Оделся мир. О том скажите вы ему.
ЯВЛЕНИЕ II
ГТ>рц ы
Итак, не умер Франк. Таков извечный грех
Охотников: еще медведя не убили,
Как шкуру меж собой на части поделили.
Когда проснулся Франк, ну, напугал он всех!
Но смолкли болтуны, услышав голос веский.
Когда-то брошен в Тибр был Геркулес Фариезский,
И новым заменен он изваяньем был.
Мы любим только то, что видит глаз наш бедный:
Бесценный образец погиб, и слепок бледный
Доверчивый народ уже превозносил.
Но вышла вновь из вод фигура исполина,
Пред жалкой копией предстало божество,
11 мраморная тень, увидев властелина,
На землю рухнула с подножья своего.
Франк возрождается! Тот прежний, нелюдимый,
Всех ненавидящий и всеми нелюбимый, —
Его уж нет. Наш Франк не прочь и пошутить,
Веселый, ласковый, глядит па всех открыто.
А как отважен он! Прошедшее забыто,
И мы стакан вина готовы с ним распить.
Он нынче женится, и добротой едва ли
Мы можем с кем-нибудь Дейдаммто сравнить.
Любовью окружен, Франк мирно будет жить.
О выдумке его мы от солдат узнали.
Кто догадался бы, что в гроб oil лег живым?
Франк- доверял вполне помощникам своим.
Устроившись в гробу, чтоб там не задохнуться,
180

Отверстье провернул он в крышке над лицом.
«Со смертью, — молвил он, — придется мне
столкнуться,
Пускай я буду с ней заранее знаком!»
Пришли служители, и взяли гроб на плечи,
И в церковь отнесли его ночной порой,
Пыл и священник тут, и факелы, и свечи,
И пение молитв. Наш молодой герой
Во время шествия, — хотя считался прахом, —
Посвистывал да в щель глядел на небосклон,
А утром в маске он прикинулся монахом
И стал свидетелем своих же похорон.
Да мало ли людей всю жизнь гуляют в маске?'
Ах, сколько ряженых увидишь в наши дни!
Кто в рясе чернеца, а кто в военной каске...
А в добродетель-то рядятся как они!
Смиренный лицемер той маске доверяет,
На сцене жизненной не расстается с ной,
Но налетает вихрь желаний и страстей,
Одно движенье, шаг — и маску он теряет.
(Уходят.)
ЯВЛЕНИЕ III
НЕБОЛЬШАЯ КОМ ПАТА.
Ф р а и к, Д е й д а м и я.
Фра и к
И ты меня ждала, Маметта, столько дней?
Сердечко эти дни печалью отмечало?
А вечером всегда стояла у дверей?
Д е й д а м и я
О дорогой мой Франк, Маметта так страдала!
Ф р а и к
Летел за часом час, спускалась ночи мгла, —
Твой взгляд не покидал извилистой дороги,
Где скрылся милый друг. Ты на его пороге
Стояла, как судьба, и все его ждала.
Д е й д а м и я
Как голос твой дрожит! А бледен почему ты?
Но что ты делал там, в далекой стороне?
Скучала мать моя... В свободные минуты,
Скажи, ты вспоминал о ней и обо мне?
181

Франк
Здесь жил когда-то всем внушавший отвращепье
Оборванный бедняк, несчастный нелюдим.
Франк — звали так его. Соседями гоним,
Он страшно голодал. Нужда и униженье
Отмс гили его, а воспаленный взор
Окотился алчностью и страхом. Молчаливый,
У]рюмый, сумрачный, походкою ленивой
Еродил он по лесам и по уступам гор,
Повсюду разнося подавленные стоны.
Отверженный везде, куда ни проникал,
Он ненавидел свет и все его законы
И горькую судьбу в безумье проклинал.
Увидев жалкого, унылого беднягу,
Еродущего в тени с поникшей головой,
Его сочли бы все за вора пль бродягу,
Который потому не взялся за разбой,
Что страшно отвечать потом за преступленье.
Ах, тот постыдный страх и та тупая лень —
Па нравственной стезе последнее паденье,
Духовной нищеты последняя ступень.
Несчастный человек! Когда-то знал его я.
Дейдамия
Там кто-то за окном скрывается. Сейчас
Глаза блеснули мне.
Франк
Не вижу ничего я.
Дейдамия
Пот, это кто-нибудь подслушивает нас.
Ты только поглядел — и вмиг лицо пропало.
Ф р а н к
Ну, нищий, может быть, стоял невдалеке.
Тоби безделица такая напугала!
Дейдамия
Т:\х продолжай же свой рассказ о бедняке.
Ф р а н к
Я слито в зеркало гляжу и вижу: вечер,
Пужуот оргии, пылают ярко свечи,
И юноша-игрок, склонив лицо на грудь,
182

В объятьях женщины бездушной, но прекрасной^
Лежит без сил. Ему уже нельзя вздохнуть,
Он хочет вырваться, уйти, но все напрасно:
Как утопающий, она впилась в него.
Тот юноша... Но ты рассказа моего
Совсем не слушаешь? Ну, подойди поближе!
Д е й д а м и я
Нет! Нет! Пусти меня... О Карл, прошу... Пусти же!
Он целует ее насильно.
Мы не обвенчаны... Сейчас вернется мать...
Я не хочу! Оставь!!! За что меня терзать?
Франк
Как добродетельна, о ангелы святые!
Д е й д а м и я
Когда поженимся, то заживем семьей.
К нам будут приходить отец, конечно, твой,
И мать моя, и все соседи и родные.
Там дети подрастут. Займешься ты ружьем
И фермою, а я обзаведусь коровой.
Всё вместе, всё вдвоем, любя один другого,
Мы так до старости глубокой доживем.
Над чем смеешься ты?
Ф р а н к
Над чем? Да над грозою.
Вдруг, черт возьми, в меня ударит невзначай!
Дейдамия
Прошу вас замолчать!
Франк
Малютка, продолжай,
Поверь, что я смеюсь совсем не над тобою.
Д е й д а м и я
Франк, вот опять лицо, и так же скрылось вдруг.
Ну, право, кто-то там за нами наблюдает.
Смотри, вон человек к забору припадает.
Ф р а н к
Да никого там нет, ты бредишь, милый друг.
(Обнимает Дейдамию.)
Я с грустью думаю, что женщина другая,
183

Не столь прекрасная и чистая душой,
Любима может быть так пламенно, как мной
Любима ты, моя Маметта дорогая.
Как только образ твой в душе моей всплывал,
Она, как в дни весны, вновь становилась ясной:
Так проясняется и блещет, как кристалл,
Вода, когда глядит в нее твой лик прекрасный.
Я вновь с тобой, и все по-старому кругом,
Все та же комната: вот прялка, рукоделье,
Которое твоим окончено трудом,
В твоих глазах все та ж беспечность и веселье.
Да, все по-старому, ты та же, что была,
Не улетел покой невинного чела.
Но как же ты могла, даря свое участье,
Не сохранить в душе следов моих тревог,
Тогда как я твое безоблачное счастье,
Как чудный талисман, в груди своей сберег?
Д е й д а м и я
Вы, господа льстецы, — ведь это всем но ново, —
Твердите женщинам любезности одни; V
Но я речам твоим внимать всегда готова,
Хотя не для меня придуманы они.
Франк
Скажи, в Италию поехать ты согласна?
В Париж? Мы заживем как богачи с тобой.
Ты приоденешься и будешь так прекрасна!
Д е й д а м и я
Тебе не нравится, признайся, чепчик мой?
Но праздничным тебе я угожу убором:
Зеленый фартук мой, цветы, чулки с узором
И платье белое... Смеешься ты опять?
Ф р а н к
Мой ангел, через час придут нас обвенчать,
II этот поцелуй вернешь ты добровольно,
Ты не рассердишься, не оттолкнешь меня;
Так дли чего сейчас мне делаешь так больно?
Д е й д а м и я
Ну, подожди, побудь как добрый брат со мной.
Лишь час — и стану я навек твоей женой!
Вот я умою ждать: я очень терпелива.
О дорогой мой Франк, не надо, не спеши!
184.

Да, я отдам тебе, отдам не боязливо,
Л пожно, искренно, от полноты души,
Твой жгучий поцелуй... Пусть гром тогда грозится —
Нам будет все равно!
Франк
О, как ты холодна!
Л у меня душа пылает и томится.
Как долог этот час!
Дейдамия
Франк, видишь, у окна
Все та же голова. Пока мы здесь толкуем,
Нас кто-то стережет.
Франк
О, сжалься надо мной,
Залей мой страстный жар ответным поцелуем!
Д е й д а м и я
Мой друг, вам нужно быть почтительным с женой.
Ф р а н к
Нот, нет! Я не могу! Ни черный пламень ада,
Ни твой ревнивый бог — ничто мне не преграда!
Д е й д а м и я
Да, обними меня!.. Хочу тебя обвить
Своей косой, хочу твое дыханье пить...
Да, я твоя жена, любовница, рабыня!
Пускай приходит смерть! Я вся твоя отныне.
Собой я хороша и нравилась другим,
По я ждала тебя, жила тобой одним.
(Бросается в его объятья.)
Ф р а и к (быстро поднимаясь)
Да, правда, человек какой-то у забора.
Д с и д а м и я
Не все ли нам равно?
Ф ,р а и к
Ужель? Не может быть!
Лх, гром и молния! Да это Бсльколора!
Останься здесь, я с ней хочу поговорить.
(Выскакивает из окна.)
133

Дейдамия
Что с Франком? Почему пришел он в исступленье?
Вот он идет назад. — Ну, кто стоял впотьмах?.
Ф р а н к
Ей-ей! Мне кажется, я видел привиденье.
Пет никого. Теперь понятой мне твой страх.
Пойду еще кругом, чтоб лучше убедиться.
Дождись меня.
Дейдамия (подбегая к окну)
О Карл!.. Постой!.. Коль скрыла мгла
То привидение, тот страшный призрак зла,
По тронь его, оставь: он к нам не возвратится.
I) е л ь к о л о р а появляется у окна и тотчас убегает,
В меня вонзили нож! На помощь! О, скорей!
(Падает и на коленях выползает из комнаты.)
Г о р ц ы (у окна снаружи)
Кто звал нас? Кто кричал? Кому пужна защита?
Чья это кровь? Чей труп мы видим у дверей?
В груди Дейдамии кинжал! Она убита!
Па помощь, Франк! Сюда!..
Ф р а и к (входя в комнату
с трупом Дейдамии)
Тебя уж больше нет!
При первой ласке ты па небо улетела.
г1 г>[ от меня ждала ее пятнадцать лет,
Маметта, но вернуть ее мне не успела.
Июль и август 1832

ПАМУНЛ
Восточная повесть
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Женщина — как наша тень: вы
устремляетесь к пси— она убегает
от нас; ш.г убегаете от нее — она
устремляется за нами.
1
Гассатт лежал. Ему служила ложем
Медвежья шкура, нежная как шелк,
Вещь ценная — уверить в этом можем
Всех, знающих в вещах подобных толк.
Гассаи лежал и в час отдохновенья
Был обнажен, как Ева в день паденья.
II
«Что за бесстыдство! — скажут. *-- Он раздет!
И это — с первых слов? Что ж дальше
о Гассаио
Узнаем мы?..» Я дам одни ответ:
Вернулся мой герой сейчас из бани,
Л потому — простите, господа! —
Выл совершенно голым он тогда;
Ш
Гол, как ладонь, гол, как стена иль блюдо.
Как академика прилизанная речь.
Но вы, сударыня, краснеете до плеч!
<г), полноте! Припомнить вам не худо:
Водь и о нас молва была слышна,
Что ваша грудь упруга и пышна,
Ш

IV
Что от носка ботинка до подвязки
Изящна ваша ножка. Почему ж
Известно это всем? Любовник или муж
Сболтнули где-нибудь... Не опускайте ж
глазки
II подарите нас улыбкой ваших уст:
По копчику ноги угадывают бюст.
V
И что за преступленье, в самом деле,
В июльский зной край юбки приподнять
Гораздо выше, чем бы вы хотели,
Иль, сидя в ложе, плечи обнажать?..
О, если бы вы мне принадлежали,
То позабыли бы о всяком покрывале!
VI
Не тряпки, не блестящий туалет
Нам нравятся па женщине любимой,
Но прелесть красоты неуловимой.
Наряд — ее оружие, а нет
В победах наших выше наслажденья —
Лишить врага его вооруженья.
VII
Все голо в мире, полном суеты, —
Все, кроме лицемерья: дети, боги,
Могилы... Потому не будьте строги:
Невинность не должна бояться наготы...
Так извинясь перед прекрасным полом,
Героя своего я оставляю голым
VIII
Царит в моем рассказе тишина.
Гассан лежит, не изменяя позы.
Как из очей наяды, в час, когда она,
Зелепоокая, свои роняет слезы,
(' плеч юноши, журча, бежит вода,
Да краны медные рокочут иногда.
188

IX
День погасал. Стоял сентябрь: ненастна
К го пора у пас; но изменяет вид
Он в той стране, где солнце вечно ясно,
Где бронзовый народ его боготворит...
Гассан лежал. Счастливец! Он охотно
И опиум курил и спать мог беззаботно.
X
Он ростом невысок был, по силен.
Во всех своих движениях свободный,
Красивым, стройный, с грацией природной,
Он матерью своею благородной
Как будто неспроста был маленьким
рожден:
Пусть невелик, но безупречен он.
XI
Пастой ли вый, л они вы й, смуглолицы и
И с бородой курчавою брюнет,
Он но рукам был истинный патриций;
Кго глаза сверкали, как стилет,
То приводя в смущенье, то чаруя.
О волосах его пи слова не скажу я:
XII
Их па Востоке брить еще велят.
По не был уроженцем он Востока:
Француз ироисхожденьем, ренегат,
I) стране чужой он скоро стал богат
И изменил в отечестве пророка
Фамилию, и веру, и наряд.
XIII
Выл весел он и в то же время грззел;
"Плохой сосед и превосходный друг,
Ужасно пуст и все-таки серьезен,
Наивен и развратен. Мог он вдруг
Хитрить и откровенничать беспечно...
Вы серенаду помните, конечно,
Ш

XIV
Которую перед балконом пел
С гитарой Дон-Жуан переодетый?
Романс тоскою страсти пламенел,
А музыка в разлад с тоскою этой
Смеялась, беззаботна и резва.
Печальной песни голос и слона,
XV
Аккомпанируя язвительно, старалась
Та музыка как будто осмеять,
II тем еще чудеснее казалась.
Романс хотел нам точно доказать,
Что любят и обманывают разом;
Что с сердцем не в ладу бывает разум;
XVI
Что плачут — насмехаясь; что любовь
(! собой приводит клятвопреступленье;
Что виноват невинный сам; что кровь
Лить можно без нужды; что провиденье
Добро смешало с злом спокон веков...
Таков весь свет, и мой герой таков.
XVII
Гассан — дитя в полнейшем смысле слова
II доброе дитя; но, говоря сурово:
«Я так хочу», он тверд был как скала.
Г> нем сила воли страшная была.
Он походил, в желаньях непреклонный,,
На чкеап, в твердыню обращенный.
XVIII
Он не был чудаком, но находила блажь —
II от причуд бросался он к причуде.
< )н мухи не обидел бы, когда ж
<>н муху находил в стакане иль на блюде,
То слуг не церемонился казнить...
Добро от зла извольте отличить!..
XIX
По-менторски провозглашать нетрудно,
Что автор должен знать тайник людских сердец;
Но думать так, ей-богу, безрассудно:
т

Сердца устроены на разный образец.
Во мне, как у соседа, сердце бьется,
Но между нами разница найдется.
XX
Хотя бы бесом звал меня весь свет,
Все ж я живу, как многие, па свете.
Но спросят: «Вы, быть может, свой портрет
.Рисуете?» Нисколько. На примете
Имею я других: беру, где нужно, нос,
Где пятку, где... не в том теперь вопрос.
XXI
«Так вы химеру вывели, — мне скажут, —
Ребенка без отца?..» Да пет же, наконец!
Как Триссотен, я сам — его отец:
Книгопродавцы это вам докажут...
Is pater est qncra miptiae... Латынь
Скучна для вас, а потому — аминь!..
XXII
Вам объяснят эксперты всех столетий,
Что всякий сын — сын своего отца:
Один — красив, другой — уродлив, третий
Кос иль горбат — различью нет конца,
Л сын мой лишь одной заслугой отличался,
Что историческим лицом не назывался.
ххш
История, которую пишу.
Хотя и происходит на Востоке,
Но я о нем — заметить вас прошу -—
Не воровал из книг чужие строки.
>1 никогда не ездил на Восток,
Л между тем легко вас обморочить мог.
XXIV
Я мог бы, как и многие поэты,
Нарисовать вам целый ряд чудес:
И белые дворцы, мечети, минареты
191

Под синим куполом тропических небес,
И алый горизонт, и прочие детали;
Но мне, пожалуй, скажут: «Вы соврали!»,
XXV
С читателем заигрываю так
Я, откровенно молвить, из боязни,
Что мой герой не вызовет приязни.
Положим, он большой руки чудак,
Но... прав Тартюф в сентенции известной:
«Ведь я, сударыня, не ангел же небесный!..»
XXVI
Задача описать Гассана мудрена.
Душа Гассана — комната без двери.
О нем его друзья по крайней мере
Не скажут лучше. Жизнь его темпа,
И если у него какие тайны были,
То в нем они таились, как в могиле.
XXVII
Никто не знал, имел ли он родных,
Любовниц, — сохранялось все во мраке.
Он не держал ни кошки, ни собаки
И вкусов, свойств — хороших иль дурных —
Не выдавал. «Так кто же он? — сердито
Вы спросите. — Паша?» Фи! Это так избито.
XXVJ1I
Сказать, что он брюзга, мне пет причин.
Во-первых, это — ложь, а во-вторых, ire ново;
Начать его хвалить? Но он — мой сын,
Л похвала отца — пустое слово;
Сказать, что «сердцеед» он страшный? Но
Названье и вульгарно и смешно.
XXIX
Сказать, что он не верит в черта, в бога?
По ;)то — не достоинство; сказать,
Что вас сумеет он очаровать,
Ш

То в этом будет истины немного...
К нему один эпитет я прибрал
Уклончивый: он был «оригинал».
XXX
Дай бог, чтобы мое определенье
Он поддержал, а нет — сам виноват:
Пусть общее заслужит осужденье.
Мне истина дороже всех наград,
И отвечать, конечно, я не стану
За подвиги, присущие Гассану.
XXXI
Меж нами никакого сходства нет,
С чем знающий меня, наверно, согласится.
Я деликатен с юношеских лет,
И если с женщиной случалось мне сходиться,
Я был благопристоен и, клянусь,
Невольно сам себе теперь дивлюсь,
XXXII
Как это я решился брать на совесть
О возмутительных жестокостях рассказ,
И, право, бросить в печку эту повесть
Охота смертная брала меня не раз;
Но это было б верхом вероломства:
Ее сберечь я должен для потомства.
хххш
Гассан француз — была об этом речь, —
Но как он мог и но какому праву
На женщину смотреть как на забаву,
Я не сказал. Неделя нежных встреч
С подругою прекрасной и невинной
Ему всегда казалась слишком длинной.
XXXJV
Когда в любви клянется человек,
Из этого не следует, конечно,
Что он любить обязан целый век;
Ш

Но было бы совсем бесчеловечно —
.Дать клятву в верности на семидневный срок.
На больший срок Гассан любить не мог.
XXXV
Когда его па это упрекали,
()и о i немал: «Я рву любви плоды;
]]<> в наш прокислый век они так кислы стали,
Что в истреблеиье их нет никакой беды,
А быть в любви рабом — слуга покорный!
Как лошадь с норовом, снесу я бич позорный,
XXXVI
Скорее сделаюсь собакою цепной,
Чоуг соглашусь плясать по женской дуд ко
И за своей тюремщицей-женой
][,х привязи ходить... Нет, я —в своем рассудке,
Л чем вступать в число таких шутоь,
Я лучше жить под палкою готов.
XXXVII
Водь знаю я, что ждет меня под палкой:
Почешется — и заживет спина;
Но у любовницы быть в доме приживалкой,
Попасть в тюрьму, где хоть и есть стена, ^
Но все-таки никто не ухитрится
На пей, при всем старанье, удавиться, —
XXXVIII
]благодарю!.. К тому ж, возьмем в расчет,
Что лучшая из женщин самых милых, —
Наверно, и недели не пройдет, —
Припомнят об едином из постылых
Л {обо и пиков, который был нежней,
Красиной и внимательнее к ней...».
XXXIX
Слова, принадлежащие Гассатту,
Я при кожу, заметьте, господа,
И умереть готов я от стыда,
194

Когда способны думать вы, что стану
Кго я защищать... Оп продолжал, смгясь:
«Чем с женщиной быстрее рву я связь,
XL
Тем я свободней в чувствах. Пресыщепьс
Дает нам трезвость сердца и ума,
Л под влияньем страсти, увлеченья
\) них хаос поселяется и тьма.
Нет, всякая привязанность опасна:
Глазами сердца ум не видит ясно.
XLI
Г>ояться женской ненависти? Но
Мою вину пусть женщина докажет.
— Я плачу! — мне она, пожалуй, скажет;
Л я не плачу разве? Мудрено
Мне перед нею даже извиняться.
Я должен сам несчастным ей казаться.
XLII
Раб собственного тела, я даю
Своей душе полнейшую свободу.
И если возразят на речь мою,
Что я теряю многое в угоду
Капризу или прихоти пустой,,
То это назову я клеветой».
хын
Так мой герой оправдывался плохо.
Во Франции была как раз эпоха,
Когда упали нравственность и вкус,
А мой Гассап был истинный француз.
Имея, впрочем, собственные мненья,
Он защищал их с силой убежденья.
XLIV
Но, осмеяв безжалостно любовь,
Стараясь доказать свои софизмы,
Он не шутил, когда кипела кровь.
И у него бывали пароксизмы
Почти безумной страсти, и она
Была неотразима и сильна.
195

XLV
Произнося бессмысленные звуки,
Едва дыша, бледнея и дрожа,
Погохуля, он в упоенье муки
Все забывал. Тогда, как сталь ножа,
Его глаза мгновеньями блестели,
То заливались светом, то тускнели.
XLVI
Как буря, проносился тот порыв
Какого-то безумья, опьяыенья;
.'»а этой бурей следовал прилив
Почти стыдливых ласк, боготвореттья
II нежности. В подобные мгновенья
Гассан был откровенен и правдив.
XLVII
Он душу исповедовал в то время,
И тайны все, все помыслы, как бремя
Тяжелое, ему давили грудь:
Их высказав, хотел он отдохнуть,
И никогда еще в исповедальне
Он не бывал так искренен, как в спальне.
XLV1II
Пе разорвут своих железных уз
Душа и плоть — враждующие братья.
Как допустил Зевсе такой союз?
И очень жаль — одно могу сказать я, —
Что этот узел гордиев рассечь
Пе мог еще ничей доныне меч.
хглх
Душа и тело рядом будут вечно
Идти, как наших классиков стихи
Иль как в повозке парные быки,
По их вражда слепа и бесконечна.
Пас убедить старались для чего, ж,
Что к лучшему все в мире? Это — ложь.
L
Г> нем очень плохо; нужен подвиг смелым,
Чтоб жить: иль обновиться самому,
Иль заново пересоздать мир целый
llJ0

В мир новый, не доступный никому
И до того нелепый и прекрасный,
Что создавать мир этот — труд напрасный.
LI
Да, вероломны страсти. Верьте мне:
Они сначала душу опьяняют,
Тая отраву жгучую в вине,
И ключ любви бросать нас заставляют
На дно реки. Как мудр и счастлив тот,
Кто меж собой и женщиной кладет,
LII
Подобно визирю известному, на ложе
Отточенный клинок. Блажен тот человек,
Который чувств заснувших не тревожа
И слез любви не зная, целый век
Довольствуясь минутным наслажденьем,
Спасается от страсти — пресыщеньем.
L1II
А пропасть под ногами. Скользок путь:
Любовница так ласкова порою,
Она приходит кроткою сестрою,
Склоняется в слезах на вашу грудь;
Она, казалось, всякого могла бы
Расстрогать, мы же все ужасно слабы.
L1V
Мы жалки все. Скрыт в наслажденьях яд,
И мы поплатимся за наши упоенья.
Не лучше ли, смотря насмешливо назад,
Прошедшее любить без сожаленья?
Кто этот мир вполне умел понять,
Тот ская^ет, что всего приятней в мире —
спать.
LV
Спать и мечтать! Божественные грезы
В сиянии лучей своих таят
Всю наготу житейской нашей прозы...
О сны! Вы — птицы ночи, что скользят,
Своим крылом к земле4 не прикасаясь
И нам улыбкой неба улыбаясь.
197

LVI
Зачем же бесконечны наши сны?
Зачем лунатик, руки простирая,
Продел пути находит у степы?
Зачем не можем мы, сознанья не теряя,.
liec чувственною статуею быть?
Зачем нельзя любовь, как голод, утолить?.,
LVII
Скажите, отчего так человечна,
Правдива и жива Манон Леско
От самой первой сцены? И, конечно,
Г.е черты вообразить легко,
Л Элонза кажется нам тенью:
Мы равнодушны к пей, как к привиденью.
LVIII
Мечтатели! Зачем же ваши сны
Лишают нас покоя и забвенья?
Мы, жаждущие в мире обновленья,
Земные узы чувствовать должны,
Как раненый орел, который умирает
И взгляд последний солнцу посылает*
LIX
Манон! Чудесный сфинкс, сирена из сирен!
О Клеопатра в фижмах! Ты прекрасна
]> бесславии своем, и Клеомен, 1
Когда б к ногам твоим склонился страстно,
Их недостоин был бы целовать...
Твою мне повесть сладостно читать:
LX
15 ней я тебя люблю и ненавижу.
Via кой разврат! Какую жадность вижу
Неслыханную к золоту, к любви!
1 Греческий скульптор, предполагаемый автор «Венеры»'. '(Прим*
автора.}
198

Какою правдою звучат слова твои!
И несмотря па все твои безумья,
Тебя я полюбил бы без раздумья.
LXI
Не брожу ль я, читатель?.. Может быть,
Сумею я, заговорив о деле,
Тебя (развлечь. Мне болтовню без цели
1.1а первый раз ты можешь и простить:
Перед тобою сам я извинился.
И так... па чем, бишь, я остановился?
LXII
Да, я сказал, что с женщиной в тиши
Гассан был откровенен, утверждая:
«Мне — все иль ничего». Сам думал так всегда я:
Не отдаем мы тела без души.
Плоть наша —дым, душа — огонь... О вере
Гассаиа. умолчу. По крайней мере
LXIII
О том я ничего не знаю. Мне
Подслушивать его у женщин не случалось.
Что перед ним виновны все one
И почему в нем желчь так разливалась
В беседе о любви и дружбе иногда? —
Об атом я не знаю, господа.
LX1V
Не в добрый час, известно только мне,
Однажды, не допив с вином стакана,
Забылся он над книгою Галлана
И в ней прочел про одного султана,
'Душившего день каждый по жене.
С] тех пор он турком сделался вполне.
LXV
Чуть новолунье настает, к Гассану
Двух юных дев нагих старик ведет один,
Л через месяц ровно, взявши ванну
199

И получив вуаль в подарок и цехип,
Они вольны идти куда угодно...
Он поступал, надеюсь, благородно.
LXVI
Хоть языка турецкого Гассап
Не понимал, чем много не смущалсп,
Но часто сладострастью отдавался
Он, в неге утопая, как султан.
А для услуг держал одну служанку,
Безмолвную старуху египтянку.
LXVII
Покажется нелепым и смешным
Подобный образ жизни, вероятно;
Но был Гассап вполне доволен им,
{'сшивши, что такая жизнь приятна.
В напрасный спор не будем с ним вступать:
Сбирается теперь он, кстати, спать.
LXVUI
То не был сон; то было упоенье,
Которое, нам не смыкая глаз,
С собой приводит чуткое забвенье
И сладкой ленью сковывает пас,
Баюкая, как сказочная фея.
Сои наяву прекраснее Морфея.
LXIX
То сон души. Глаза полуоткрыт,,
Не спишь и спишь в одно и то же врем я,
И человек тогда ни мертв, ни жни;
Тоски, забот невидимое бремя
Его не давит и не тяготит.
Он телом бодр, он духом: только спит.
LXX
Видали ль вы когда-нибудь фазана,
Когда лежит, на солнце нежась, он,
Дремотою и ленью опьянен?
То было состояние Гассап а.
Божественным считаю я такой
Недвижный, уцоител ьный покой.
200

LXXI
Когда к святым местам ваш путь направит случаи,
В цветущей некогда Израиля стране
Вы встретите счастливцев. В полдень жгучий
В канавах спят они, блаженные во сие.
Те нищие, счастливые как боги,
Живут и умирают на дороге.
LXXII
Они всегда безмолвны; их тела
Иль голы, иль лохмотьями прикрыты;
Нет ни гроша у них и нет угла.
О путник! Этих нищих не дави ты:
Они готовы к смерти каждый час,
И их не презирай: они не хуже нас.
LXXIII
На тупости людей основывать их благо —
Вот все, к чему стремился Магомет.
Жаль, что у нас его адептов нет,
И у меня является отвага
Распространять везде... магометизм.
По, черт возьми, ведь это — варваризм...
LXXIV
Я должен бы сказать: «магометанство»,
Но было лень в словарь мне заглянуть.
Краснея за такое шарлатанство,
Спешил с досады свечку я задуть,
А со свечой — и пламя вдохновенья,
И погрузился в сон от утомлепья.
LXXV
Я откровенен, кажется, вполне:
Герой мой гол, а я — в одной сорочке.
Авось, ты будешь милостив ко мне,
Читатель мой... Когда ж без
проволочки,
Однако, доберусь я до конца?..
Когда У ней нес своего отца,
201

LXXVI
Кроу за поотстала. «Почему ты
Нейдешь со мной?» — муж обратился к пей.
«Подвязку поправляла я, Эней...» —
«Идем, нельзя нам медлить ни минуты,
Иначе я Апхиза уроню...»
Вы поняли, к чему я речь клоню?
LXXVII
Лихиз — моя поэма, а Креуза —
Моя, путь замедляющая, муза.
Ома не может иначе идти:
То камешек поднимет на пути,
То увлечется бабочкою в поле,
II сам я замедляю поневоле.
LXXVIII
Лихиз ворчит, Креуза отстает,
На горизонте зарево растет;
Несчастная, пылающая Троя
Зовет к себе усталого героя,
Н все-таки, как между двух огней,
Остановиться должен был Эней.
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
Что такое любовь? Игра двух
воображений и соприкосновенно
двух тел.
Шипфор
I
Пускай глупцы (распространяют мненье,
Что пишем мы стихи для развлечемья,
.Когда стоит у нас безденежья пора.
Л цеховые рыцари пера,
Пить может, и достойны аттестатов
Продажных женщин или адвокатов.
202

II
Пет, для меня стихи — язык богов,
Л потому боготворю его я.
Глупцы ль поймут, что сходит с облаков
Поэта вдохновение живое?
Божественный язык мир понимал давно,
Но миру говорить на нем не суждено.
III
0 вы, вы все, чей нож неутомимый
Анатомирует созданья наших грез,
1 1*ак в милых письмах женщины любимой
Любовник ловит след еще недавних слез,
И нежных ласк, и звуков задушевных,
То грустных, то веселых или гневных, —
IV
Узнайте вы, что каждую строку
Мы пишем нашей собственною кровью,
Тоскою откликаясь на тоску
И на любовь — восторженной любовью.
И, упиваясь музыкой стихов,
Мы счастливы. Вот наш удел каков.
V
О муза, ты для всех равно прекрасна;
Сильна одной любовью нашей, ты
Неувядающей не тратишь красоты...
Так пусть вороны каркают напрасно:
Поэт на небесах, и до его высот
Их карканье, наверно, не дойдет.
VI
Да, квакайте, лягушки, надувайтесь,
Чтоб сделаться из гадины волом,
Но прежде чем болтать досужим языком,
Как рану, мысль исследовать старайтесь,
Вложивши в рану перст свой, как Фома,
.Чтоб свет увидеть там, где чудилась вам тьма.
203

VII
Но что такое книги все? Страницы,
Навеянные грезой, злобой дня,
Мелодия и трель пролетной птицы,
Цветок, который радует меня,
Пока он свеж, случайная беседа
Приятеля иль доброго соседа.
VIII
Мне вздумалось сегодня, например,
Писать вот эту самую поэму;
Но, повесть не одобривши за тему,
Мне скажут, что пишу я на манер,
Положим, лорда Байрона... Читатель!
Ведь Байрон сам был Пульчи подражатель.
IX
Все — всем принадлежит, но «своего»
У каждого из нас нет ничего,
И лишь какой-нибудь учитель школьный,
В невинности души, быть может, убежден,
Что пару новых слов придумал он.
Простим ему мы этот грех невольный!
X
Бедняжка Лафоре! 1 Ей чтенье не далось;
Но рвали волосы педанты в перебранке
При имени одном мольеровской служанки,
И смех се, смех искренний до слез
(К толпе он выражал глубокое презренье),
Умел ценить Мольер, как голос одобрсиья.
XI
Комедии, где так хорош Альцест,
Он не читал ей будто бы. Напрасно!
Oira не поняла бы многих мест,
Всех тонкостей, но было бы ей ясно,
Понятно все, что сердцу говорит,
Волнует, умиляет и гневит.
1 Служанка Мольера. (Прим. автора.}
204

XII
Зачем всю жизнь страдать поэту надо?
Зачем и день и ночь любовники не спят?
Ч^го в возмездие они от нас хотят?
Одной слезы: она — для них награда,
Она дороже им, чем царские венцы...
Любовь и гений — в этом близнецы.
XIII
Я кончил песню первую. Ей-богу,
Сержусь я на себя за свой рассказ.
Когда бы план его обдумать понемногу,
Он был бы интересней во сто раз,
И это так меня расстроило серьезно,
Что волосы готов я рвать — да поздно.
XIV
Два рода есть безнравственных повес.
Одни из них, как сатана, прекрасны,
Бестрепетны ii, как змея, бесстрастны.
Живет в них честолюбья гордый бес;
Их сердце — это царство вечной стужи,
И страсти шевелят их лишь снаружи.
XV
Ужасен эгоист. Он самого себя
И даже тень свою до обожанья любит;
Он женщин соблазняет, не любя,
Без наслажденья всякого их губит,
Не трогаясь печальной их судьбой,
И, как Нарцисс, любуется собой.
XVI
Сам для себя он служит идеалом;
Он для того живет, чтоб сотни гла:?
За ним в толпе следили, и но залам
Несется шепот: «Это — Ловелас!»
И, в качестве всеобщего кумира,
Свою особу он считает осью мира.
20j

XVII
Смутить и взволновать его ничем нельзя.
Не побледнеет он перед отцовским трупом;
Все чувства, по душе его скользя,
Не входят внутрь: он их считает глупым
Ребячеством. Он с ясностью чела
Искусство соблазнять довел до ремесла.
XVIII
Его душа — потемки. Что скрывалось
Па дне ее — кто разрешит вопрос?
Затем, в итоге, что же оставалось?
Две-три дуэли, много женских слез,
Подарок на груди, продажной и открытой,
Да черный крест могилы позабытой.
XIX
Зато смолкает все, лишь появился он.
Волнуется Кларисса и вздыхает:
«Он строен и хорош, как Аполлон!»
Когда ж она его не замечает,
Клянется он, что пулю пустит в лоб,
И — за него она сама готова в гроб.
XX
Повеса без души, двуликое созданье,
Но лапам — тигр и коршун — но когтям,
Не знает он любви и состраданья:
Он следует одним своим страстям,
И, не родись Ловласом настоящим,
Он сделался бы Цезарем блестящим,
XXI
Не спрашивайте, счастлив он иль нет? —
Зачем ему вопросы в этом роде?
()н в гроб сойдет — каким родился в свет.
Нсегда суров, зверь хищный по природе,
Он был— его мы смело назовем —
Не антилопой кроткою, а львом.
206

XXII
Таков сын века, мрачная комета,
Смущающая юношеский сон.
Когда-нибудь, для поученья света,
О нем напишет книгу Робертсон,
И повесть зол и преступлений смелых
Жечь будет руки юношей незрелых.
ххш
Но не таков любимец парижан,
Веселый, щедрый, жизнью упоенный,
Над гостем каменным трунящий Доп-Жуап,
Знаток хороших вин, почти всегда влюбленный,
Над проповедником смеющийся в глаза,
Божок всех жен и их мужей гроза.
XXIV
Прекрасней, поэтичнее созданья
Не снилось никому. О нем Моцарт мечтал;
Тот образ в фантастическом сиянье
И в звуках музыки пред Гофманом
вставал,
И в наше время нового Шекспира
Он ждет еще, на изумленье мира.
XXV
Вот юноша. Он сел под старый клен,
Задумчив, как любовь, хорош,
как небо юга,
А на плечо его склоняется подруга
С дремотой на челе. Жить только начал он,
Готовый целый мир обнять своей любовью
И за любовь расплачиваться кровью.
XXVI
Над ним взгляд женщины любимой
всемогущ.
При виде отуманенного взора
Трепещет он и плачет, слаб, как плющ,
207

Которому нужна поддержка и опора.
Его душа отзывчиво-чутка:
Сменялись быстро в ней и радость и тоска.
XXVII
Вот он, вполне довольный настоящим,
Как ангел над младенцем, сладко спящим,
Оберегающий своей подруги сон,
Ласкающий ее кудрей извивы
И осыпающий цветами пышной нивы
Лилейное чело ее. Вот он
XXVIII
Под небом Франции, прекрасный и богатый,
Не отравляемый ни горем, ни нуждой,
Любимый всеми, смелый, молодой,
Цветок, еще не тронутый, не смятый,
Живой и непорочный, как дитя,
Смотрящее на будущность шутя.
XXIX
Какая ж участь ждет его? Сплетая
Венки из роз, любовь ему несет
Спои дары; (ревниво бережет
Его судьба; поэзия святая
Балует юношу и шелк его кудрей
Кропит амброзией божественной своей.
XXX
Дкорец — к его услугам. Он — хозяин
Лесов, полей, разбросанных окрест:
Не достигают взоры их окраин —
Им пет конца, и добрый дух тех мест
Невидимо его сопровождает,
Когда он по своим владеньям проезжает.
XXXI
По нем с ухма сходило пять княжон.
От спальни ключ — скажи он только слово —
Принцесса гордая отдать ему готова.
208

К тому ж богат так баснословно он,
Что ростовщик, наверно, облысеет,
Пока его богатства счесть успеет.
XXXII
И что же! Эта жизнь ему недорога.
Бродяжничать готов он по тавернам
И с угольщиком сесть вдвоем у очага;
На площади иль в переулке скверном
Валяться будет он иод фонарем,
С измятым, окровавленным лицом.
хххш
Из ароматной сферы будуара —
Смотрите — вот бежит он на чердак
Продажной потаскушки... Донна Клара,
По мостовой услыша звонкий шаг,
В глухую полночь, трепетом объята,
Напрасно будет ждать его возврата.
XXXIV
Его найдете спрятанного вы
Под платьями служанки. Хладнокровный,
Не дрогнув, не теряя головы,
Труп старика столкнет он в омут темный,
Без капли сострадания, в ту ночь,
Когда он соблазнит его родную дочь.
XXXV
Не думайте непонятого Лару
Искать в его лице; не думайте, что он
Проклятья незаслуженную кару
Нес на себе, что, светом оскорблен.
Презрением платил он за презренье
И злом за зло. Ошибочное мненье.
XXXVI
Он меньше всех мог упрекать судьбу
За равнодушье, ненависть людскую,.
Никем не вызываем на борьбу.
9 Мюссс, т. I
209

On упрекнуть мог женщину какую
o:i л<людность? Когда был уязвлен
Змеиным жалом дружбы ложной он?
XXXVII
Бот, '/KTi.'Hib его балует, как ребенка.
Он счастлив, весел, знатен и богат;
] -роказами зовут его разврат;
Бму и поклоняются и тонко
<,Четят, как кумиру юношей всех стран.
Бее говорят одно: «Он — Дои-Жуаи!»
XXXVIII
Да, Дон-Жуан. Магическое слово!
Бго не понимая, целый свет
О нем кричит; таинственно и ново
Оно всегда... Поэта в мире нет,
Который бы не бредил Дон-Жуаном,
Дающим блеск и славу всем романам.
XXXIX
Безумец! Что же делаю я сам?
Зачем, меня смущая, призрак милый
К себе влечет таинственною силой?
О Дон-Жуан, на зло твоим врагам,
Люблю тебя и не могу понять я
Их страха пред тобой и их проклятья!
XL
О, кто мне даст волшебного коня
И плащ магический накинет на меня.
Чтоб за тобой мог следовать я всюду?
Кто список предо мною развернет
Твоих побед, ужасный список тот
Имен и жертв — страстей твоих причуду?
ХЫ
Три тысячи имен прекрасных дев и жеп!..
Без слез ни одного из тех имен
Не мог ты повторять; по жар любви, сжигавший
210

Тебя, до самой смерти не потух,
Как ангел твой, как благодатный дух,
До гробовой доски тебя не покидавший.
XLII
Л эти женщины безумные тебя
Любили беззаветно и, любя,
Погибли бедные, забытые созданья,
Которые лобзали только тень
Твоей любви: за целый век страданья
Ты им дарил один счастливый день.
KL11I
О призрак, вечпо жадный и уставший,
Что с ними сделал ты? Ты тоже их любил,
Ты, в каждой новой женщине искавший
Своей звезды, ты каждый раз твердил
И ее объятиях: «Она, быть может, это!»
А время шло; сменила осень лето.
XLIV
Везде искал ты женский идеал.
Ты спрашивал о нем у волн, у диких
скал,
У ветерка, у каждого мгновенья.
Невестой называл ты привиденье,
Теыь обнимал и, злополучный жрец,
Не вызвал божества из тьмы людских
сердец.
XLV
"Чег$ же ты хотел? Загадка эта
Чрез триста лет еще не решена:
Сфинкс с чудными глазами ждет
ответа.
Узнали люди в наши времена
О многом, но твои безумные желанья
Людское превышают пониманье.
9*
211

XL VI
«Что ж ото, — говорят, — за идеал?
Где этот образ женщины любимой,
1Невидимый никем, неуловимый?
Где он ее нашел, где потерял?
Как можно тех любить иль ненавидеть,
Кого не удалось и невозможно видеть!
XLVI1
О, неужель в толпе красавиц он
Не встретил хоть одной черты
созданья
Своей мечты, взволнован и смущен?
И кто она была?..» Ей нет названья.
Все на нее похожи, но она
Сама неуловима, как волна.
XL VIII
Неутомимо рыская но свету
За грезою, ее ты не нашел.
Не загрязнил мечту святую эту
Ты, милый Дон-Жуан, и, как орел,
В охоте истощивший все усилья,
Не опускал могучие ты крылья.
XLIX
Воздушный этот мир ты никогда
Не проклинал, хотя его волненья
Промчались над тобой не без следа.
Его пороки, страсти, заблужденья
Ты видел, не хотел себя ты обмануть
И с жадностью сосал действительности
грудь.
L
Красавица с глазами голубыми
Каюкала тебя в объятиях своих.
Дочь короля с крестьянками простыми, —
■212

Равно любя, ты убегал от них
К развратнице; в порывах бесполезных,
Как рудокоп, искал алмаза в безднах.
LI
То мотовством дивил ты богачей,
То странствовал, как уличный бродяга;
Ни денег не считая, ни ночей,
Спешил вкушать всех наслаждений
блага
И, праздно убивая дни свои,
Просил у бога песен да любви.
LII
Встречаясь с гнусной истиной
повсюду,
Чего искал, ты отыскать не мог.
Стоглавой гидрой мир тебя стерег;
Но, бесконечно веруя в причуду
Капризных грез, обманут не вполне,
Ты говорил: «Мой перл на самом дне».
LIII
Ты умер, полный сил и радости,
казалось,
Не думая о том, что по твоим следам
Немало слез и крови проливалось.
Идти готов навстречу всем бедам,
Ты погубил себя без сожаленья,
Гоняясь за игрой больного
сновиденья.
LIV
Когда к тебе гость каменный пришел,
Ты ipy-ку протянул статуе приглашенной
И пал на месте, громом пораженный,
Как чудный человечества символ:
Одной рукой вино в бокал свой
наливал,
Другую — воле рока отдавая.
2-U

LV
Читатели теперь легко сообразят:
I; какую тьму, в какой бездонный ад
Мечтателя снести такой учитель может.
'.!\х что любил Жуан, Гассап любил
бы тоже,
Но и то, к чему стремился Дон-Жуан,
}',п?1 неспособен верить мой Гассап.
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Куда я пду? — Где я стою?
Из французских классиков.
I
Клянусь, что я серьезно был намерен
Вести систематически рассказ,
И мой герой сумел бы, я уверен,
Вниманье возбудить, читатель, в вас;
Я думал рассказать в своей поэме
Его историю с подробностями всеми.
II
Но у меня манера такова:
В одно и то же время я желаю
Писать и коротко и длинно; но едва
Повествованье только начинаю,
Все у меня идет и вкривь и вкось,
II рукопись хоть просто в печку
брось.
III
Театр, конечно, — чуждое мне
дело.
Какою же дорогой мне идти
И ие бояться трудного пути,
214

Когда на нем иные люди, смело
Идущие уж многие года,
Пет-нет, да и споткнутся иногда?
IV
Друзья мне посоветовали струны
На этот раз на лире оборвать
И перейти к истории Намуны,
Которую я должен рассказать.
Извольте — расскажу, а кто услышит,
Тот пусть рассказ со слов моих запипк
V
Раз в месяц двух наложниц покупал
Себе Гассан, и моего героя
Развлечь могли рабыни суток трое,
А на четвертый день ои прогонял
Красавиц с кошельком, набитым туго,
И новая нужна была ему подруга.
VI
В числе подобных жертв была одна
Хорошенькая девушка, пиратом
Похищенная в Кадиксе. Она
Могла, конечно, призом быть богатым
Для торгаша. Удобный выбрав миг,
Пират ее увлек и посадил на бриг.
VII
Гассан любил испанок и, с Намупой
Простившись, дал ей золота мешок
И даже обещал испанке юной,
Едва попутный дунет ветерок,
Па родину ее отправить морем.
Его испанка выслушала с горем.
VIII
Она в душе была оскорблена.
Его поступок был ей непонятен:
За что ж меня решается прогнать ои?,
215

II в трепете воскликнула она,
Не в силах скрыть невольного укора:
«Ужель тебе постыла я так скоро?»
IX
И, убежавши на берег морской,
Она остановилась там безмолвно
С одной своей безропотной тоской;
Когда ж корабль увидела, в пей
словно
Последняя надежда умерла.
Памупа горько плакать начала.
X
II [есть юных африканок в ту же пору
(/гарик еврей в цепях приводит па базар.
На шелковом ковре живой его товар
Ждет сбыта. Приученные к позору,
Раздеты :у\ц девы догола,
И лоснятся па солнце их тела.
XI
Г> то время па базар Гассаи явился тоже.
Памупа бросилась к хозяину: «Старик,
В цвет черный волосы окрась мне
сей же миг.
Я не хочу быть узнанной: дороже
Могу себя продать я, может быть,
Когда мне цвет волос удастся изменить.
XII
Продай меня теперь», — она сказала,
И лезвием блестящего кинжала
Себе отрезала Памупа волоса:
К ногам упала длинная коса,
II, добровольно жертвуя собою,
Испанка снова сделалась рабою.
XIII
•Чатем могу закончить я рассказ,
Что выкупил Гассаи ее тогда иге,
К нему она была приведена тотчас,
210

И вот ценой бесславья и продажи,
Восторгами любви упоена,
Купила ночь счастливую она.
XIV
Гассан же... Он того держался мненья,
Что, увлекаясь часто и любя,
Любить всего приятнее — себя.
Но все от случая зависит, без сомненья,
Которым нам доказывал не раз,
Что счастье — ночь одна, а слава наша — час.
Декабрь 1832

ЛЮСИ
Элегия
Друзья, меня похоронив,
Взрастите иву над могилой.
Люблю листву плакучих ив,
Мне все в ней дорого и мило;
Легко бы сень она клонила
К земле, где лягу я, почив.
Однажды вечером одни мы с нею были.
Лад клавикордами поникнув головой,
Она мечтательно касалась их рукой:
То как бы шелест был зефира легких крылий,
Когда он вдалеке скользит над тростником,
Вспугнуть заснувших птиц боясь своим
крылом.
Истома смутная ночей, печали полных,
Из чашечек цветов раскрытых вкруг лилась.
Каштаны старые, дубы аллей безмолвных
Тихонько нежились, ветвями заслонясь.
Мы вслушивались в ночь; через окно
несмело
Из парка проникал к нам аромат весны;
Затихли ветерки, равнина опустела;
Мы были с ней одни, в пятнадцать лет,
грустны.
Люси была бледна и белокура. Ясной
Небесной глубины чистейшая лазурь
Выла отражена в глазах, не знавших бурь.
Я лишь ее любил, но. опьянен прекрасной,
Очптил ее сестрой любимою своей —
Так целомудрия все полно было в пей.
213

Молчали мы; рукой руки ее касаясь,
Я прелесть созерцал печального чела
)[ ощущал душой, как от скорбен и зла,
Пас властны исцелять, приметами являясь
Блаженства мирного, два юных близнеца:
То сердца молодость и молодость лица.
Лупа, в безоблачной лазури выплывая.
Окутала Люси в серебряную сеть.
Она, в моих глазах свой образ узнавая,
С улыбкой ангела, сияя, стала петь.
Гармония, ты дочь страдания и бдений!
Язык, что для любви великий создал гений!
Он нам Италией, ей небом дай самим!
Язык единственный, который мысль живую,
Как деву робкую, пугливую, больную,
От взоров защитит, покровом скрыв своим.
Что может высказать дитя и что расслышит
Во вздохах воздуха, которым сладко дышит,
В них нежность голоса и сердца грусть
вложив?
Слезу уловим мы, подметим взгляд случайно;
Но остальное все навек пребудет тайной,
Подобно тайне волн, ночей, дубрав и нив!
Я на Люси смотрел; одни мы с нею были.
Романса отзвук в пас, казалось, трепетал.
Склонилась головой она ко мне в бессилье.
Лс Дездемоны ль стон в твоей груди дрожал,
Дитя? Ты плакала; к устам, любимым мною,
Покорным, горестным, свои приблизил я,
И поцелуй принять могла лишь скорбь твоя:.
Такой тебя держал я, хладной, неживою;
Прошли два месяца, — такой ты в гроб легла.
Такой увяла ты, о мой цветок подснежный!
И смерть твоя была, как жизнь, улыбкой
нежной,
И в вечность колыбель тебя перенесла.
О тайна ножная обители, где скрыты
Смех, речи детские, и иесин, и мечты,
II ты, всесильное очарованье, ты,
Что сдержишь Фауста пред дверью Mapiapir;;.!, —
'Невинность юности, — чем суждено вам стать?
Мир памяти твоей, дитя! Душе усталой!
21Э

Прости! Твоя рука не будет, как бывало,
Ночами летними по клавишам порхать...
Друзья, меня похоронив,
Взрастите иву над могилой.
Люблю листву плакучих ив,
Мне все в ней дорого и мило;
Легко бы сель она клонила
К земле, где лягу я, почив.
Май №й
is

ЗАКОН О ПЕЧАТИ
Политиканов я не ревностный ценитель,
Публичных сборищ я не частый посетитель, —
Там только вертятся и поднимают крик.
Лфишек уличных я вовсе не любитель:
Прохожих развратил бесстыжий их язык,
Убийственный их яд в глаза детей проник.
Что люди меж собой равны на белом свете,
Не верю до сцх пор я в измьтшлепья эти, —
Республиканской пет крови у нас в роду,
И ни в одном еще невинен я памфлете.
Я не из тех, кто лжет, чтобы избыть нужду,
Не брезгуя ничем, лишь бы добыть еду.
Я в партии не вхож — ведь я ленив немного
И стадных чувств не знал, не бегал в табуне,
Л муза — девушка. Она честна вполне.
Я предан матери, любви моей и богу,
И если в юности подчас терял дорогу,
То пятеи грязи нет и не было па мне.
]колени я склонял па тон плите кровавой,
Где не остыл еще убийств кромешный жар,
Когда, вся трепеща от ужаса и славы,
Смотрела Франции сквозь пламенный угар,
Как, за руку держа наследников державы,
На плаху шел король, чтобы принять удар.
Я плакал, поздний сын безбожного столетья,
Смотря, как в Нотр-Дам, поникнув головой,
Принцесса крови, мать (о жребий роковой!),
221

Пришла и о своих здесь помолилась детях
Отчизны ангелам, и. горестно заметен
В ее худом лице был страх пережитой.
Да, вольность иногда распутство порождает,
11 это бедствие. Бывает же и так,
Что подлинный герой пускает в свет бродяг.
Да, солнце Франции безжалостно пылает,
II тем огромней тень, чем ярче свет блистает:
И сказано, что зло рождается от благ.
,Да, прайда, что театр и вся печать столицы
Бесстыдства зрелище являют напоказ.
Идешь по улице, не поднимая глаз.
Мы презираем все: идеи, чувства, лица,
И муза в наши дни — вакханка, а не жрица,
И боги свергнуты, окончился их час.
Да, правда, что, едва отбросив прочь оковы,
Маш ум, который был невольником вчера,
В полете дерзостном забыл закол добра,
Что обесчещено у нас оружье слова,
Оружье лучшее, дитя огня святого:
Еще мы носим меч, но это мишура.
Да, правда, Франция болтает много вздора:
Как в Спарте, пам: она явила в час позора
Идота пьяного невыносимый вид.
Но чистый и святой был ею сок испит,
II виноградарем, не сбросив лоз убора,
Походкой шаткою она к труду спешит.
Ведь надо ж быть глухим иль каменным уродом,
Чтоб на такой закон покорно промолчать!
Что депутаты! В цель им только бы стрелять!
—А если что тебя задело мимоходом,
Но бойся пошлым стать, кричи со всем народом! —
Так Лабрюйер сказал. А он не мог не знать.
Печати дан закон. Француз развесил уши:
— Словечко каково! Закон! Приятно слушать! —
Объятия открыл отеческий закон.
Заметьте, никому не ставит он препон,
Не станет подавлять — он попросту придушит,
Стопами тихими к вам подкрадется он.
222

Пленительный закон, вполне благопристойный!
Велит веем женщинам прикрыть повыше грудь.
Писать? Пишите все — доверчиво, спокойно,
Зато намеренье не смеет ускользнуть.
— Узнать намеренье! — Какой закон достойный!
Он рукопись нюхнет: есть запах? — Добрый путь!
Не оскорбили ль вы общественное мненье,
Коснувшись тех особ, что высоко сидят?
Осмеян вами пэр иль просто депутат?
Но чем крупнее чип, тем больше оскорбленье,
II пэры будут вас судить по усмотрсиыо,
Иначе бедствия отечеству грозят.
Не вздумали ли вы народное правленье
С республикой сравнить и написать трактат?
Не вздумали ли вы игру воображенья
Отчизне высказать на стихотворный лад?
О, пэры будут вас судить по усмотреиыо,
Иначе бедствия отечеству грозят.
Не потеряли ль вы доходы, положенье.
Когда настали дни июльских баррикад?
О покровителе далеком невпопад
Обмолвится слуга словечком сожаленья, —
И пэры будут вас судить по усмотреиыо,
Иначе бедствия отечеству грозят.
Не вздумалось ли вам на ярмарке, в селенье
Воздвигнуть балаган, нехитрое строенье,
Где козлы высятся и три доски лежат?
О, пэры будут вас судить по усмотреиыо,
Иначе бедствия отечеству грозят,
И вы увидите, как простаков грезят!
Но сам министр, сам Тьер нам объявил публично,
Что тонкий вкус пропал, искусства больше нет,
Л нынешний закон театру даст расцвет,
Что красноречие французам непривычно,
Хоть было некогда для нас весьма обычно, —
Ну, словом, разъяснил как следует предмет.
Но я, для ясности, просил бы об ответе,
Какой же это «вкус», который всем знаком?
«Изящный тонкий вкус»! Еще учеником
223

Я от наставников наслышан о таком!
Но тридцать сотен лет прошло с того столетья,
Когда творил Гомер, а числится па свете
Всего один лишь век, где вкус был властелин:
То время Буало, то времена Корпеля.
По знаете, мсье Тьер, все звезды постарели!
Пусть этот век хорош, прекрасен в самом деле,
И осуждать его нет у меня причин, —
Но черта ли нам в нем, коль этот век одни!
Как! Всей истории его держаться правил?
И только потому, что в детстве нас заставил
Какой-нибудь педант трескучий стих зубрить,
Должны мы этот век и жизнь его любить?
Будь трижды славен он, — да почиет во славе
Злосчастный этот век. Хочу я в нашем жить!
Так где же мы живем, и что ж это такое?
Когда с Людовиком Великим мы близки,
Пойдемте в Трианон, наденем парики
И уподобимся галантному герою,
Л если вам, мсье Тьер, все это не с руки,
Так не мешайте жить, оставьте нас в покое.
Уж не решили ль вы с душевной простотой,
Что сей изящный вкус — наследство эры дальней,
Что он из Греции к нам прибыл золотой?
Готов держать пари, что этот вкус похвальный,
По мненью вашему, восходит натурально
К почтенной древности, великой и святой!
Давно, в те времена, когда цвела Эллада,
13 Перн.клопы года, в года Алкивиада,
Когда, вы помните, еще учил Платон,
В Афинах жил старик несноснейшего склада:
То был Аристофан, и вам известен он.
Его противником был демагог Клеои.
Совет хотел бы дать я господину Тьеру
Перечитать его. Вот это человек!
Ои вкуса не искал, ни в чем не знал он меры,
В сад Академии, под тополь белоперый,.
Он шел и там стоял, держа ладонь у век.
Великим в честь его был назван этот век.
224

И острые глаза всем людям знали цену:
Он в глубь людских сердец и мыслей проникал,
И, улыбнувшись, вновь он веки опускал,
Чтобы потом, в грязи по самое колено,
Перед лицом Афин всех вывести на сцену,
И рушился архонт, народ рукоплескал.
Поступки и людей он звал их именами.
С добра и зла покров не им ли совлечен?
Народу самому ряд горьких истин он
Преподносил в стихах со сцены временами,
И если бы он жил в одну эпоху с нами,
Он к слову, может быть, сказал бы про закон:
«Шальные жители Лютеции старинной! —
Так он сказал бы нам. — Вы в спячке беспричинной!
Вас одурманили? Дать палки?! Но кому?
Вы живы или нет? Я что-то не пойму!
Заткнули прессе рот — вы спите сном невинным!
Палата тужилась и родила тюрьму!!»
13 эпоху варварства придумали изгнанье.
Какая казнь лютей: изгнанье? эшафот?
Не знаю. Но тогда изгнанник в наказанье
По морю жизни плыл, как челн по воле вод.
Отчизну он терял — вот кара и страданье.
А ныне и тюрьма в изгнанье с ним идет.
О господи! Тюрьма плывет в чужие страны!
Цивилизуем мы давно уже Восток, --
Алжирцы — глупые! — лишь нож втыкали в бок,
А мы в Америку везем по океану
Растенье редкое, подобие тюльпана,
Чтобы оно дало в чужой земле росток.
О люди Нового, далекого нам Света!
Что там плывет в морях, прозрачной мглой одето,
К вам направляя путь? Быть может, это кит?
Но почему на нем трехцветный флаг блестит?
Не догадаться вам о том, что значит это:
Пловучая тюрьма к вам по волнам спешит.
Сыны далеких стран, бегите все на берег,
Встречайте гордый бриг в одежде лент цветной!
То пытки инструмент, крещен морской волной!
225

Вы в клетках слали нам- зверей из двух Америк,
Лот наш ответ за дар! Пусть смотрят и не верят,
Пусть смотрят дикари, как выглядит ручной!
Лот ссыльнокаторжных выводят вверх из трюма",
Попарно скованных спускают с корабля.
Смотрите, — в их глазах мучительная дума,
Лич щелкает, скользит под их ногой земля,
Чугунное ядро они влачат угрюмо...
О люди! Вот позор — ужасней, чем петля!
ГЬ что пытают их, и в чем их преступленье?
Убили короля? Низвергли божество?
Пет, двух систем они сравнили существо,
Сказав, что понимал Солон суда значенье
Иначе, чем префект в парижском управленье,
И в Греции народ был счастлив оттого.
Вина их в верности одной мечте любимой,
Они — искатели безвестных новых трон,
Хотя бы им грозил при жизни тесный гроб.
Сыны далеких стран, склонясь, пройдите мимо!
Пусть вольность хоть у вас, случайно встретясь с ними,
Невестой скорбною их поцелует в лоб! •
Август 1835

ПЕСНЯ ФОРТУИИО
(Из комедии «Подсвечник»)
Ис ждете ль вы, что назову я,
Кого люблю?
Нет! — так легко не выдаю я
Любовь свою.
По я скажу вам (я смелее
Среди друзей),
Что спелый колос не светлее
Ее кудрей.
Живу, ее покорный воле,
И для нее
Я жизнь и, если нужно, боле —
Отдам я все!
Любви отверженной мученья
До траты сил,
До горьких слез, изнеможенья
Переносил.
И, в сердце сдавленном скрывая
Любовь свою,
Погибну я, не называя,
Кого люблю.
1S35
227

МАЙСКАЯ НОЧЬ
Муза
Поэт, коснись струны и поцелуй меня!
Кустов шиповника готовы лопнуть почки.
Весна рождается. В ветрах — порыв огня.
Летит малиновку на первые листочки,
Готовясь щебетом встречать начало дня.
Поэт, коснись струны и поцелуй меня!
Поэт
Но как темно еще в долинах!
Там чья-то тень в лесных вершинах
Растет, как призрак, предо мной.
Она рождается в тумане,
Едва вечерний час настанет,
И странный призрак по поляне
Плывет и тает в тьме сырой.
М уза
Поэт, коснись струны! Ночь молодого мая,
В туман одетая, стремит в лугах полет,
И роза, лепестки стыдливо закрывая,
Шмелю свой аромат предсмертный отдает.
Послушай! Все молчит. Подумай о любимой.
Сейчас под липами, в тени неуловимой,
Прощальный солнца луч чуть озарил кусты.
Угодил все цветет. Бессмертная природа
Вся \\ смутных шорохах, в любви, в дыханье
меда —
Пик ложе страстное для молодой четы.
228

Поэт
Зачем во мне так сердце бьется?
Что в нем тревогой отдается?
Чем так испугана мечта?
Иль это в двери кто стучится?
Светильник мой то разгорится,
То снова гуще темнота.
О боже! Страшно мне без света.
Кто там? Чей голос? Нет ответа.
Один... Часы бьют полночь где-то...
О мир пустой! О нищета!
Муза
Поэт, коснись струны! Во всем весны дыханье,
У бога самого оно горит в крови.
Тревожна грудь моя, ее теснит желанье,
И сушит губы мне волнение любви.
Ленивое дитя, взгляни — я так прекрасна.
Наш первый поцелуй — ты не забыл его? —
Когда ты крыл моих в тоске коснулся страстной
И разомкнуть не мог объятья моего.
Умела я тогда целить твои мученья.
Увы, ты юным был, ты умирал, любя.
Утешь сейчас меня надеждой на спасенье,
Дай до зари дожить, — прошу, молю тебя!
П о э т
О Муза бедная! Тебя ль я,
Твой голос слышу в тишине?
Бессмертная! Виденье мая,
Душа стыдливая, родная,
Где есть еще любовь ко мне!
Ты ль в этой келье одинокой?
Любимая, я узнаю...
Я чувствую в ночи глубокой,
Как с мантии твоей широкой
Лучи нисходят в грудь мою.
Муза
Поэт, коснись струны! Да, это я с тобою.
Я вижу — в эту ночь задумчив, грустен ты.
И, словно мать на зов птенца ночной порою,
Я утешать тебя слетела с высоты.
Ты так страдаешь, друг! Что значат слезы эти?
Какой тревогою ты горестно томим?
229

Плюилон ты? По лкюовь — так повелось на свете -^
Лишь призрак радости, блаженства только дым.
1 foil! Пас услышит бог. Ведь мы с тобой певали
Утраченный восторг, минувшие печали.
iMi.i млр неведомый в объятьях обретем,
Л;юпемся наугад забытых струи былого,
О славе, о любви с тобою вспомним снова,
Забудемся в мечте — случайно]!, ни о чем.
Мы создадим страну, где забывают горе,
H.im мир приттадлежит. Мы в нем вдвоем с тобой.
Лот лес Шотландии, Италии предгорье,
Эллады берега — страны моей родной.
Лот Аргос, Птелеоп, любимые богами,
М храмы, н сады с бассейном, с голубями.
Меняющий свой лик косматый Пелион,
Питеры голубой залив, где отражен,
Подобно лебедю, изогнутому лирой,
< Сребристый Олосон над белою Камирой:
Скажи, какие сны разбудим мы струной,
Над чьею будем мы печалиться мечтой?
Скажи мне, на заре, когда еще спала я,
Какой задумчиво склоненный серафим,
11веты па грудь твою с тупики отряхая,
С тобой таинственно делился сном своим?
Что будем петь? Любовь? Надежду? Сердца стоны?
Войска, которые в поход ведет война?
Опустим лестницу влюбленному с балкона?
Или вспененного погоним скакуна?
Расскажем ли о том, кто звезды зажигает
]'■) небесном куполе, как в храме, вновь и вновь,
Чтоб нам светили жизнь и вечная любовь?
Шепнем Тарквинию: «Пора! Час наступает...»
Иль жемчуг будем мы искать среди глубин?
Иль станем коз пасти у рощицы маслин?
Достигнем ли высот печали и молчанья?
С охотником ли вверх нас поведет гора?
Настигнем ли мы лань? В глазах ее страданье.
Лшята ждут ее, вернуться ей пора,—
А нож уже разит, бросает ловчий своре
То сердце, что еще живет, в крови дрожа...
Иль деву юную увидим мы в соборе
И сопровождении послушного пажа,
Которая танком от матери сердитой,
С мессе позабыв, полна тревоги скрытой,
П'.'терпеливо ждет, бросая робкий взор,
Раздастся ли за пей па плитах отзвук шпор?
230

Иль старой Франции нам явится бароны,
Которые, с мечом средь дряхлых амбразур
Как тени проходя, напомнят нам канцоны,
Что некогда сложил в их замке трубадур?
Найдем ли мы покой в элегий нежном шелке?
Иль всадник Ватерлоо в походной треуголке
Нам скажет, сколько жертв он погубил мечом,
Пока бессмертный гость, что послан небесами,
Могильный холм его не осенил крылами
И руки на груди не уложил крестом?
Иль пригвоздим к столбу стрелой сатиры чистой
'Того презренного навеки памфлетиста,
Который голодом, безвестностью томим,
Готов от зависти, от жалкого бессилья
У славы, у надежд скорей подрезать крылья
И лавры запятнать дыханием своим?
Поэт, коснись струны! Молчанье нестерпимо.
Колышут мне крыло весенние ветра.
Сейчас я улечу подобьем легким дыма.
Слезу, одну слезу! Внимает бог. Пора!
Поэт
О, если ты, сестра, подруга,
Ждешь только поцелуя друга
И лишь одной слезы его,
Ты унесешь, как дань прощанья,
Былых блаженств воспоминанья
В сиянье неба своего.
Мне чужды слава, упованья,
Блаженство — избранных печать,
Я даже не ною страданья,
Мои уста хранят молчанье,
.Чтоб сердца голосу внимать.
Муза
Не думаешь ли ты, что, слез росу сбирая,
Я — ветер с кладбища, глашатай злой беды?
Что для меня слеза — лишь капелька воды?
Поэт! Поцеловать тебя хочу сама я.
Беспечность из тебя я вырву, как траву.
Ведь даже грустью ты обязан божеству.
Какое б не питал ты горе непрестанно,
Пусть ширится оно — святая это рана.
231

То черный серафим пронзил тебя мечом.
Лишь горе испытав, душою мы растем.
Величие души в величии страданья.
Но чтоб достичь его, прерви, поэт, молчанье.
Слова отчаянья прекрасней всех других,
И стих из слез живых — порой бессмертный стих.
Как только пеликан, в полете утомленный,
Туманным вечером садится в тростниках,
Птенцы уже бегут на берег опененный,
Увидя издали знакомых крыл размах.
Предчувствуя еду, к отцу спешит вся стая,
Толкаясь и хрипя, зобами потрясая,
II дикой радости полны их голоса.
Л он, хромающий, взбирается по скалам
И, выводок покрыв своим крылом усталым, —
Мечтательный рыбак, — глядит на небеса.
МО капле кровь течет из рапы растравленной.
Напрасно он нырял во глубине морской —
И океан был пуст, и тих был берег сонный.
Лишь сердце принести он. мог птенцам домой.
Угрюм и молчалив, среди камней холодных,
Отг, плотью собственной кормя детей голодных,
Сгорает от любви, удерживая стон.
Терзает клювом грудь, закрыв глаза устало
На смертном пиршестве, в крови слабея алой,
Любовью, нежностью и страхом опьянен.
И вот, лишенный сил великим тем страданьем,
Медлительным своим измучен умираньем
И зная, что теперь не быть ему живым,
Он, крылья распахнув, отчаяньем томим,
Терзая клювом грудь, в безмолвие ночное
Такой звонящий крик шлет по глухим пескам,
Что птицы с берега взлетают быстрым роем
И путник, медленно бредущий над прибоем,
Почуяв чью-то смерть, взывает к небесам.
Вот назначение всех избранных поэтов!
О счастье петь другим, теряя кровь из ран,
И на пирах людских, средь музыки и света,
Их участь — умирать, как этот пеликан!
Когда они ноют о тщетном упованье,
Тоске, забвении, несчастье и любви,
Концертом радости их песий не зови, —
Тс страстные слова подобны шпаг сверканью:
Со свистом чертит круг стремительный клинок
И каплю крови вдруг роняет на песок.
232

Поэт
О Муза! Голос твой тревожный
Терзает сердца мирный сои.
Как на песке писать возможно,
Когда бушует аквилон?
Я помню — в годы молодые
Души волнения живые
Готов был петь я каждый миг.
Но с той поры гляжу я шире.
Ведь столько вытерпел я в мире!
Когда б я прикоснулся к лире,
Она б сломалась, как тростник.
Май 7ЯЯ5

ДЕКАБРЬСКАЯ НОЧЬ
Однажды, в школьные года,
Л с книгой бодрствовал, — когда
Внезапно мальчик в черном платье
("/клонился над столом моим,
II я увидел, что мы с ним
Похожи, как родные братья.
Полны печальной красоты
Казались мне его черты.
В мерцании свечи, прилежно,
Склоняясь в тишине ночной,
Он до утра читал со мной,
Смотря задумчиво и нежно.
А по пятнадцатой весне
К родить в лесах случилось мне:
Сидел подросток в черном платье
Па пне замшелом, недвижим,
И я увидел, что мы с ним
Похожи, как родные братья.
Он лютню прижимал рукой,
Был диких роз букет в другой.
Я у него спросил дорогу,
А ои улыбку мне послал
И веткой розы указал
Тропинку к горному отрогу.
В том возрасте, когда любовь
Волнует нам впервые кровь,
Почили не умел скрывать я.
234

Я был один, когда ко мне
Вошел погреться при огне
Тот незнакомец в черном платье.
Был хмурый взгляд его уныл,
(In к небу руку устремил,
В другой держал он меч отмщенья.
Страдал моим страданьем он,
Лотом, издав чуть слышный стоп.
Исчез, как сонное виденье.
Распутство — юношей кумир.
Я. помню: был веселый пир,
И мой бокал хотел поднять я,
Но незаметно подошел
II сел наискосок за стол
Тот незнакомец в черном платье.
Лоскут багряный, трепеща,
Алел из-под его плаща,
Бесплодный мирт венчал скитальца.
Он чокнуться со мной искал,
Бокал ударил о бокал,
И мой разбился в слабых пальцах.
У гроба моего отца,
Когда я плакал без конца,
Тот незнакомец в черном платье
Со мною вместе ночь сидел,
Как будто сам осиротел.
Как будто мы родные братья.
Из глаз струился слез поток,
Терновый он носил венок,
Подобно ангелам печали,
Он лютню наземь уронил,
И пурпур сердце обагрил,
Пронзенное ударом стали.
Запомнил я его черты,
И средь житейской сует ел
Я узнавал их выраженье.
Не знаю, ангел иль злой дух,
Я чувствовал, таится друг
За этой непонятной тенью.
235

Когда потом, устав страдать,
("тал лихорадочно искать
Я добровольного изгнанья
IT жаждал дальнего пути,
Чтобы хоть где-нибудь найти
Следы надежд и упованья,
В Швейцарии, вблизи озер,
И в Пизе, у подножья гор,
И в Ницце, в розовых долинах,
И во Флоренции дворцах,
И в Бриге, в бедных шалашах,
Затерянных средь Альп пустынных,
И в Кельне, возле рейнских вод,
И в Гавре, где о берег бьет
Вал океанский, бурей полный,
В Венеции, на Лидо, там,
Где, умирая, льнут к гробам
Адриатические волны, —
Везде, где много лет подряд
Я сердце утолял и взгляд
И бередил живые раны,
Везде, где дух усталый мой
Хромая скука за собой
Тащила, словно на аркане,
Везде, где, жаждою томим,
За миром призрачным моим
Я мчался из страны в другую,
Везде, где снова узнавал
Все то, что раньше испытал, —
Лицо людей и ложь людскую,
Везде в скитаниях моих,
Где я, тайком от глаз чужих,
Рыдал, как женщина рыдает,
Где оставлял души клочок,
Как на колючках у дорог
Овца руно свое теряет,
Когда забвенья жаждал я,
Когда манила смерть меня, —
Тот несчастливец в черном платье
230

Со мною шел путем одним,
И мне казалось, что мы с ним
Похожи, как родные братья.
Так кто же ты, кого всегда встречаю
На перепутье всех дорог?
Ты так печален, — я не допускаю,
Что ты мой злой, враждебный.рок.
В твоей улыбке светится терпенье,
Со мною вместе плачешь ты.
О, при тебе я верю в провиденье,
Моей тоске сродни твое томленье,
В нем вижу дружества черты.
Так кто же ты? Иль ты мой добрый гений?
Но ты меня не остерег,
Хоть видел ты всю глубь моих мучений
И помнишь каждый мой норок.
Ты двадцать лет идешь со мною рядом.
Не знаю, как тебя назвать
И кем ты послан, небом или адом;
На радость ты глядишь спокойным взглядом
И не умеешь утешать.
Сегодня ты опять перед глазами.
Как этой ночи долог срок!
Ветра стучали мне в окно крылами,
Я был на ложе одинок.
Я думал: эти складки сохраняют
Тепло любовного огня!
Но женщина так скоро забывает...
Я чувствовал, как будто отрывают
Частицу жизни от меня.
Собрал я письма, прядь волос, обломки,
Воспоминанья прежних лет.
Они мне клятвы повторяли громко
Любви, которой больше нет.
Я видел след пролитых слез. Дрожали
Листки письма в руках моих,
И эти слезы сердце мне терзали,
Но те глаза, что слезы проливали,
Легко откажутся от них.
Я завернул в кусок суровой ткани
Осколки незабвенных дней
И горько думал: все на свете канет,
237

А прядь волос всего прочней.
Как водолаз — подводные просторы,
Я промерял забвенья дно,
И лот бросал, не находя опоры,
II плакал, прячась от людского взора,
Что сердцу гибнуть суждено.
Хотел скрепить печатью восковою
Тот хрупкий и бесценный клад,
По вновь сомненья овладели мною,
Смятенье чувств, души разлад.
О женщина, гордячка из гордячек!
Ты не сумеешь позабыть!
Ты можешь лгать себе, но что же значит,
Что ты трепещешь, а твой голос плачет,
Когда ты не могла любить?
Твое безумье встало между нами:
Рыдаешь, плачешь ты, томясь.
Прощай, прощай! Ты будешь ждать часами
И сосчитаешь каждый час.
Прочь, прочь! Пусть ваше сердце леденеет!
Насытив гордость, вы ушли.
Мое — еще живет и пламенеет
И не один удар снести сумеет
Сверх тех, что вы мне нанесли.
Прочь, прочь! Рука природы беспристрастной
Не все вам захотела дать.
Бедняжка! Вы хотите быть прекрасной
И не умеете прощать!
Так следуйте за собственной судьбою!
Не все еще утратил я!
Порвите в клочья чувство дорогое...
Любимая, что сделалось с тобою?.
Зачем уходишь ты, любя?
Вдруг вижу: что-то в темноте глубокой
Встревожило ночную сень,
И у моей постели одинокой
Знакомая присела тень.
Тот, в черном платье, мне в глаза глядится...
Так кто же ты, мой гость ночной?
Начальная кочующая птица?
Иль, может быть, все^то только спится
И зеркало передо мной?
233

О, кто ты, спутник юности мятежной,
Неутомимый пилигрим?
оачем с тобой встречаюсь неизбежно
Но сумрачным путям моим?
О, кто же ты, пришелец одинокий,
Видение тоски моей?
«Чачсм ко мне приходишь издалека?
Кто ты, кто ты, мой брат но воле рока.
Упорный гость печальных дней?.
ВИДЕНИЕ
Мы дети одного отца,
Но я — не посланный творца,
И людям зла не приношу я.
Люблю избранников моих,
Но я путей не знаю их,
Ведущих в нашу жизнь земную.
Не божество, не демон я.
Ты звал но имени меня,
Когда во мне ты видел брата,
И над могильною плитой
Последним буду я с тобой,
Как в жизни был с тобой когда-то.
Твое мне сердце вручено.
Приди! Постигнуть мне дай»
Тебя с печалями твоими.
Я спутник всех твоих путей,
Но не коснусь руки твоей:
Друг, — Одиночество мне имя.
Ноябрь 1835.

АВГУСТОВСКАЯ НОЧЬ
Муза
С тех пор как солнца путь в сверкающем просторе
Путь Рака пересек, свершая знойный круг,
Безмолвна и одна, я пребываю в горе,
Я жду, когда ж меня окликнет милый друг?
Но дом твой пуст, увы! О дружбе, о доверье,
О нежных радостях лишь намять в нем жива.
Я, опустив вуаль, тоскую о потере,
Прильнув горячим лбом к полуоткрытой двери,
Как над могилою младенческой вдова.
Поэт
Привет, о друг нелицемерный,
Моя и слава и любовь!
Я к самом доброй, самой верной
Невольно возвращаюсь вновь.
Увы! Корысть и мненья света
Смутили молодость мою.
Мать и кормилица поэта!
Привет тебе! Я жду привета,
Приди! Я снова запою!
М у з а
Зачем, пресыщенный и чуждый упованья,
Так часто медлишь ты средь ветреных утех?
О, что влечет тебя? Не легкий ли успех?
И что приносишь ты, коль не одни страданья?
Где ты, когда одна до света я томлюсь?
По тьме стремишься ты на бледный свет зарницы.
Забавы светские — печальные страницы
2'*0

С бессильной клеветой па честный наш союз.
В рабочей комнате твоей одна сижу я.
Иду на твой балкон, тревожась и ревнуя,
Смотрю на скромный сад, мечтая о тебе,
Отныне преданном дурной своей судьбе.
У ног какой красы вкушаешь сладость плена,
Меж тем как вянет здесь печальная вербена,
Чьи поздние ростки счастливейшей порой
Ты мог бы оросить блаженною слезой?
Вербена — мне сестра, ей тоже счастье снится.
Друг, обе мы умрем с мечтой о лучшем дне,
И с запахом ее, излетающим как птица,
Исчезнет в небесах и память обо мне.
Поэт
Когда случилось мне лугами
Сегодня иод вечер идти,
Я с блекнущими лепестками
Шиповник встретил на пути.
Л рядом свежий и здоровый
Бутон оттягивал побег.
То был цветок, расцвесть готовый.
Прекрасней прежнего был новый.
Так вечно юн и человек.
Муза
Увы! Все прежний ты. Увы! Все те же слезы!
И ноги пыльные и пот на бледном лбе!
Опять оружье, кровь и боевые грозы.
Глубоко ранен ты — не лги же сам себе.
Ах, жизнь везде одна, — едва ли где милее:
Ухаживанье, вздох, руки немой привет, —
И пьеса та же все и те же лицедеи!
Какие б человек пи изобрел затеи,
Иод ними все равно виднеется скелет.
Уже ты не поэт в холодном этом мире,
Уже не зазвучать безмолвствующей лире,
Коль сердце предано непостоянным сшш.
Когда же любим мы, стихи приходят сами, —
Сокровища души становится слезами,
Л слезы, но не кровь, угодны небесам.
Поэт
Я слышал, проходя долиной,
Как птица славит бытие, —
А знаю: в лапе ястребиной
10 Мюссе, т. I
241

Погиб весь выводок ее.
Она заре навстречу ir\w.
О Муза! Тот погиб не весь,
В чьем сердце упованье цело.
Бог — па небе, надежда — здесь.
М у з а
Л что ты здесь найдешь, когда вернешься нищий
IT всеми брошенный в отеческий приют,
Дрожащею рукой начнешь в пустом жилище
Пыль отирать с вещей, полузабытых тут?
Посмеешь ли искать под собственным же кровом
Покоя мирного, немногих тихих дней?
Встревожен будешь ты здесь окриком суровым:
Что сделал с жизнью ты и с волею своей?
Иль можно позабыть, лишь пожелав забвенья?
Иль стоит поискать — pi вновь найдешь себя?
Кто — сердце или ты — источник вдохновенья?
Да, сердце, — по оно уж не поймет тебя!
Страсть разобьет его, пороки и злодеи
К нему приблизятся и обратят в кремень.
Почувствуешь — в груди шевелятся, как змеи,
Ужасные клоки, которым страшен день.
О небо! Что тогда? Я тоже буду лишней,
Когда любить тебя мне запретит всевышний.
На крыльях золотых, трепещущая, ввысь
Я унесусь к нему, чтоб от тебя спастись!
О бедный юноша! Ничто нам не грозило
Среди отейльских рощ. Над пами сень сквозила
Каштанов сумрачных и белых тополей.
Тебя дразнила я небрежностью своей.
Ах! Юной я была... и нимфой. А дриады
Глядели на меня через кору берез.
В живой хрусталь воды — свидетели отрады т-
Чистейшим золотом спадали капли слез.
Где молодость твоя? Что ищешь ты
в пустыне?
Кем с дерева любви волшебный сорван плод?
Цветущим юношей ты нравился богине,
Что мощь и красоту в руках своих несет.
От сумасшедших слез ты стал бледнее тени,
Ты вместе с красотой лишишься чистоты.
Л я любила бы всецело, без сомнений.
По если божества твой уничтожат гений
И я паду с небес, — что мне ответишь ты?

Поэт
О, если птица рощ, едва погибли дети,
Порхает над гнездом, утрате вопреки,
И полевой цветок, расцветший на рассвете,
Увидя, что другой сияет в юном цвете,
Склонясь безропотно, роняет лепестки,
И если под ноги ложится пешеходу
Хрустящим хворостом густая сень ветвей
И люди, бороздя бессмертную природу,
Умеют повторять одно лишь год от году:
Скорей иди вперед и забывай скорей!
О, если в прах скала сотрется вековая
И, нынче смерть приняв, все завтра оживет,
О, если от войны тучнеет плоть земная
И, сквозь могильный холм смиренно прорастая,
Встает священный злак, что пищу нам дает, —
О Муза! — жизнь и смерть — не все ль одно и то же?
Люблю, люблю — и пусть я что ни день бледней!
Люблю, — но поцелуй мне творчества дороже!
Люблю, люблю, — и пусть на этом страстном ложе
Я проливаю слез нес як пущий ручэй!
Люблю — и буду петь о радостях и лени,
Как я безумствую, подолгу не скорбя.
Всем буду повторять, всечасно, без сомнений,
Что дал зарок не знать любовных увлечений,
Но вновь клянусь — и жить и умереть любя!
Предстань перед людьми без гордого покрова,
О сердце желчное, забывшее любовь.
Люби — и оживешь! Ты расцвести готово.
Уже страдало ты — страдай еще и снова!
Уже любило ты — люби же вновь и вновь!
Август 1830
10*

ОКТЯБРЬСКАЯ НОЧЬ
Поэт
Я больше не томлюсь мучительным недугом,
воспоминание о нем во мне живет,
Как призрачный туман, который встал над лугом
И, чуть блеснет заря, росою упадет.
Муза
Скажи, что дух твой омрачило
П нас надолго разлучило?
Откройся мне, о добрый друг!
Увы! Терзалась я в разлуке,
Твои оплакивая муки
И мне неведомый недуг.
II о э т
То низменный недуг и средь людей не новый,
Но стоит боль души изведать в первый раз,
Как, жалкие глупцы, поверить мы готовы,
Что на земле никто так не страдал до нас.
Муза
Нет, низменная страсть, поэт,
Твоей душой владеть не может.
Скажи, какое горе гложет
Тебя в расцвете юных лет?
Молю, не избегай признанья!
Ты знаешь, строгий бог молчанья
Неумолимой смерти брат.
13 словах мы ищем утешений;
От бесполезных угрызений
Оии норою нас хранят.
г\\

Поэт
Когда бы должен был заговорить и ныне,
Болезнь моей души не знал бы, как назвать.
Была ли то любовь, пль ярость, иль гордыня?
Кому и что она могла на свете дать?
Но мы сейчас вдвоем, очаг пылает мирный,
О горестях былых тебе я расскажу.
Коснись же этих струн: под стройный рокот лирпьп
Воспоминание тихонько разбужу.
Муза
Нет, прежде чем тревожить память,
Скажи мне, исцелен ли ты?
Ни гнев, ни прежние мечты
Рассказ твой не должны туманить.
Я к людям прихожу любя,
И утешая, и врачуя,
Но быть причастной не хочу я
К страстям, терзающим тебя.
Поэт
О Муза, я здоров. Как будто сон бесследный,
Забытый поутру, прошла болезнь моя.
В те дни я гибели искал, безумец бедный,
А нынче кажется, что это был не я.
Печальной повести ты можешь не бояться;
Под твой напев легко мне будет говорить.
Отрадно слезы лить, отрадно улыбаться,
Припоминая то, что так легко забыть!
Муза
Как мать, одета тьмой ночною,
Не спит, младенца сом храня,
Так я склоняюсь над тобою,
Сокрывшим сердце от меня.
О, не таись! Пусть лира, вторя
Словам и радости и горя,
Звучит с твоим рассказом в лад,
И пусть в туманном озаренье,
Былого призрачные тени
Вкруг нас беззвучно заскользят.
Поэт
Дни одинокой жизни и труда,
Ны были радостными днями!
Хвала богам, я вновь пришел сюда,
245

О стены старые, я с вами!
Я уезжал в далекие края. —
Здесь даже кресла в паутине.
О мой приют, вселенная моя,
О Муза, юная богиня!
Хвала богам, мы будем вместе жить
И петь с тобой. 1J я не слфою,
Я расскажу, как много зла свершить
Способна женщина порою.
Да, с женщиной меня свела судьба
(Друзья! Поймете всё легко вы!),
И, превращен в покорного раба,
Я тяжкие влачил оковы.
О страшный гнет! Навек я потерял
И молодость свою и силу,
Но все-таки порою путь унылый
Мне призрак счастья озарял.
Когда безмолвно по тропе песчаной
Вдоль сонного ручья мы шли,
Когда осины силуэт туманный
Нам путь указывал вдали,
Когда, в лучах луны, ко мне клонился
Возлюбленной покорный стан...
Но полно! Я сквозь розовый туман
Навстречу гибели стремился.
Должно быть, боги в ярости своей
Избрали жертвою поэта:
Безумец счастья ждал, — и был за это
Он казни предан, как злодей.
Муза
Былого милые черты
Перед тобой открылись снова.
Ужели ты не слышишь зова,
Ужель его боишься ты?
Будь справедлив — к чему упреки?
Свой юный ныл благослови
И, как бы ни были жестоки
Судьбы-насмешницы уроки,
Прошедшей улыбнись любви.
II о э т
Я горестям своим пытаюсь улыбнуться.
Да, обещал тебе я ненависть забыть,
В ту колтпату, в ту ночь на миг опять вернуться,
Мечты, сомненья, скорбь и горе воскресить.
2'i6

Была, как нынче, ночь печальна и туманна,
Осенний ветер выл, и монотонный шум
Напевом сумрачным баюкал неустанно
В моем больном мозгу обрывки мрачных дум.
У темного окна я ждал подругу тщетно,
Ловя малейший звук, глядел в ночной туман,
Закрались в грудь мою сомненья незаметно,
И я увидел вдруг измену и обман.
По улице ^пустой, где быстро мгла густела,
Прохожий брел как тень, держа фонарь в руке;
Полуоткрытая на петлях дверь скрипела,
Как будто человек стонал невдалеке...
Не знаю почему, но рой неодолимый
Предчувствий тягостных рассудком овладел;
Угасло мужество, и, горестью томимый,
Заслышав бой часов, я весь похолодел.
Она не шла. Один сидел я безучастно,
Мой взор рассеянно по улице скользил.
Нет слов, чтоб рассказать, как пламенно, как страстно
Я эту женщину неверную любил!
Весь мир был в ней одной. Короткий день разлуки
Последней гибели казался мне страшней.
И все же я в ту ночь отчаянья и муки
Пытался сбросить гнет безжалостных цепей.
Я называл ее коварной, недостойной,
Разматывал обид запутанный клубок,
Но, вспоминая лик прекрасный и спокойный,
Все забывал и вновь любить и верить мог.
Редела ночи тьма. Не уходя с балкона,
Я, ожиданием измучен, задремал.
t Но солнца луч блеснул в лазури небосклона,
И взору моему чудесный мир предстал.
Вдруг слышу легкий шум, на звук шагов похожий,
И тень знакомая скользит из-за угла...
Возможно ли? Она! О милосердный боже!
Она заходит в дом. — Откуда ты пришла?
Где провела всю ночь и как прийти посмела?
До утренней зари кто целовал тебя?
Чьи руки, чья постель твое узнали тело,
Пока я ждал один, тоскуя и скорбя?
Скажи, изменница, ужель ты не стыдишься
Свой вероломный рот моим губам отдать?
Какою жаждою позорною томишься,
Что можешь и сейчас меня в объятья звать? —
Так скройся с глаз моих, былой любви виденье,
247

Исчезни навсегда в могильной тишипе,
Чтоб молодость мою я мог предать забвенью
И помышлять о ней как о тяжелом сие!
М у з а
Молю, не говори ни слова
И нас обоих пощади.
О мой любимый, раны снова
Кровоточат в твоей груди!
Ужель так тяжки эти раны,
И мира жалкие обманы
Так долго твой смущают дух?
Дитя мое, расстанься с ними,
Забудь, забудь о той, чье имя
Назвать я не желаю вслух.
Поэт
Сгинь навек! Обман тлетворный
Ты в мой дом ввела с собой!
Затянула тучей черной
Ненависть рассудок мой.
Сгинь навек! Лишь боль сомнений
Мне любовь твоя дала.
Дней моих расцвет весенний
Окружила ночи мгла.
Голос твой, твои улыбки,
Обольстительный твой взгляд
Влили в призрак счастья зыбкий
Жгучий, смертоносный яд.
Юные разбила грезы
Обаяньем красоты
И лишила веры в слезы
Лжи вы м и слезам и ты.
Сгинь навек! Не знал я света,
Мне неведом был порок,
Пред тобой душа поэта
Раскрывалась, как цветок.
Знаю, — просто было рану
Беззащитной нанести,
Но не проще ль — от обмана,
От отчаянья спасти?
Сгинь навек! Мои мученья
Ты взлелеяла, как мать,
Слезы скорби, униженья
Научила проливать.
Да, ты можешь быть довольна:
248

Этих слез не утолить,
Сердцу вечно будет больно,
Ран его не исцелить.
Все же влагою соленой
Я сумею, может быть,
С памяти твой оскверненный,
Твой презренный образ смыть.
Муза
Остановись, иозт! Исчезло заблужденье,
И все-таки его напрасно не кляни:
Коль хочешь вновь узнать любовь и наслажденье,
Пред страстью прежних дней колени преклони.
Л если ты простить не можешь боли жгучей,
Затем что немощен и мелок человек, —
Хотя бы яростью души своей не мучай,
Не вспоминай обид, забудь о них навек.
Пусть призраки страстей и чувств, давно остылых,
Уснут глубоким сном, как мертвецы в гробах.
Свои покойники есть в душах, как в могилах, —
Не поднимай руки на их священный прах.
Поруганная страсть, пустое сновиденье, —
Ужель так мало ты в своих скорбях узрел,
Ужели позабыл, как мудро провиденье,
Как много дал тебе твой горестный удел?
Дитя, благослови судьбы удар жестокий:
Открыл сокровища он в сардце у тебя.
Страданье нам даст суровые уроки,
И лишь постигнув их, мы познаем себя.
Таков закон. Его неотвратимой власти,
Извечной, как судьба, здесь все подчинены.
Ценою тяжких мук, печалей и несчастий
Богатства наших душ мы покупать должны.
Как нужен дождь полям, где зеленеют всходы,
Так слезы нам нужны, чтоб чувствовать и жить;
Ведь счастье — как цветок: чуть минет непогода,
Оно уже спешит свой стебель распрямить.
Не ты ли сам сказал, что ныне исцелился?
Ты молод, полон сил, желанный гость для всех,
Но если б слез ire лил и духом не томился,
Веселья бы не знал, не жаждал бы утех.
Когда горит закат па небосклоне алом
И с другом дорогим, смеясь, ты пьешь вино,
Не потому ль спешишь с ним чокнуться бокалом,
Что хрупкость радости изведал ты давно?
Как мог бы ты любить лесов тенистых своды,
2ii)

СЕНТ-БЕВУ
ПО ПОВОДУ ОДНОГО МЕСТА В ЕГО СТАТЬЕ
Ты правильно сказал: в среде обыкновенной
Прекраснейший цветок растет в душе людской,
И топчем мы его своею же ногой.
В трех четвертях людей жил прежде вдохновенный
Поэт, его сменил солидный человек!
Ты правильно сказал, ты истину изрек,
Но, начертавши мысль, ты упустил из виду,
Что вылилась она в размере четких строф,
И ты кощунствовал на языке богов.
Скорее извинись пред музой за обиду
И помни, что в душе, пока живет она,
Жив дремлющий поэт и может встать от сна.
Июнь 1837.
252

* * *
Посвящается мадмуазель де ***
Да, женщины, тут нет ошибки;
Дана вам роковая власть:
Довольно нам одной улыбки,
Чтоб вознестись или упасть.
Слова, молчанье, вздох случайный,
Насмешливый иль скучный взгляд, —
И в сердце любящего тайно
Смертельный проникает яд.
Да, ваша гордость неуемна;
У нас душа слаба, кротка,
И так же ваша власть огромна,
Как верность ваша коротка.
Но гибнет в мире власть любая,
Когда ее несносен гнет,
Кто любит и молчит, страдая,
К слезах от вас навек уйдет.
Пусть горше не пил он напитка,
Пусть он истает, как свеча,
Но мне милее наша пытка,
Чем ваше дело палача.
11 января 1839
2ГЛ

НЕТ!
Нет! — отвечали вы, и вторил вам рояль,
И Шуберт грусть будил мелодией своею.
Нет! — отвечали вы, по тихая печаль
Зажглась в больших глазах, задумчиво синея.
Нет, — повторили вы чуть слышно, и едва ль
Бледнее видел я античную камею, —
Но тайных чувств порыв пробился, лгать не смея:
Румянец льнет к лицу, как легкая вуаль.
Маркиза, ваш ответ сжимает сердце болью:
Увы! Прелестных глаз не видеть мне уж боле,
На робкое «люблю» не ждать улыбки мне!
Печальные глаза! Они души добрее!
Сияньем их согрет, невольно я жалею
О сердце, спрятанном в их синей глубине.
1839
254

ЭКСПРОМТ В ОТВЕТ НА ВОПРОС:
«ЧТО ТАКОЕ ПОЭЗИЯ?»
Смеяться, петь о том, что по сердцу пришлось,
Грустить и изливать па золотую ось
Мысль беспокойную, по взвешенную твердо;
Любить прекрасное, искать ему аккорда,
На зов души лететь за истиной вослед.
Не вспоминать того, что скрыто мраком лет;
Дарить бессмертие мечте, на миг рожденной,
Найти высокое в надежде затаенной,
В улыбке и в мольбе, где полон каждый слог
Очарованья и тревог,
И слезы обратить в жемчужины — вот это
Призвание, и жизнь, и торжество поэта.
1839

ПРОЩАЙ!
Прощай! Увидимся ль — не знаю.
В последний раз твой взор ловлю.
Так хочет бог. Тебя теряя,
Я понял вдруг: давно тебя люблю.
Ни слез, ни жалобы напрасной.
Привык я будущее чтить
И парус белый в путь опасный
Готов, смирясь, улыбкой проводить.
Уходишь в сумрачные дали,
Вернешься, гордая, назад,
Но тех, кто ждал тебя с тоской, едва ли
Заметит твой холодный взгляд.
Прощай! За яркою мечтою
Спеша, идешь обманчивым путем.
Звезда зажглась во мгле перед тобою,
Слепя глаза серебряным лучом.
В часы душевного недуга
Поймешь когда-нибудь — как знать? —
Все счастье — встретить сердце друга,
Всю скорбь — то сердце потерять.
то
25G

ГРУСТЬ
Я утратил все то, что было,
И радость, и жизнь, и друзей,
Я утратил гордость — и с и ей
Веру в свои же силы.
Встала Истина в жизни моей,
Думал, будет подругой милой,
Предо мной она лик открыла,
И бежал я ее скорей.
Но она остается вечной.
Тот, кто мимо црошел беспечно,
Навсегда от жизни далек.
Перед небом каждый в ответе.
Вся заслуга моя на свете,
Что когда-то я плакать мог.
14 июня 1840
257

ПОТЕРЯННЫЙ ВЕЧЕР
В театр Комедии недавно я попал;
Повали зрители, полупустым был зал;
Шел «Мизантроп» тогда, а стало общим местом,
Что хоть прославился Мольер своим Альсестом,
Но не умеет он приятно волновать
И вовремя конец состряпать и подать.
По счастью, мы иной привержены методе;
У наших зрителей такие драмы в моде,
Где, прихотливою гирляндою плетясь,
Затейливых интриг кружит и вьется вязь.
Меж тем стихи ч»екли рекою величавой.
Я всей душой вникал в их смысл, простой и здравый,
И горестно ценил тот юношеский пыл,
С которым истину старик Мольер любил.
Как тонко и умно он в людя£ разбирался!
Как снисходительно и горестно смеялся!
Смеемся с ним и мы, а надо б слезы лить.
Меня точила мысль: довольно ли ценить?
Довольно ль., вечерком в театр зайдя от скуки,
Подслушать этот стон смятения и муки,
Слезинку уронить и снова без труда
Мольера позабыть и жить, как жил всегда?
Но как ни занят ;бьтд я думою своею,
Лорнет мой обежал партер и галерею,
И шейку белую приметил я; над ней
Вилась, черна как ночь, волна густых кудрей.
Эбеновая прядь, слоновой кости рама...
И стих Апдре Шенье, настойчиво, упрямо, —
Но стих, а лишь напев, услышанный во сне,
Как случаи, сладостный, — вдруг зазвучал во мпе.
258

Я мог бы этот стих сказать в театре громко,
Не оскорбив ушей Мольера самого.
Внимая пенью строф, я повторял его
И все поглядывал па ложу незнакомки:
«Вы шею нежную склонили, и она
Блистает белизной, как снега пелена».
Потом подумал я, — так мысль моя блуждала, —
Что прежней прямоты совсем у пас не стало,
Что мы насмешливы, лукавы и умны,
Но, видно, мужества и силы лишены,
Что эта пустота вкруг памяти Мольера —
Позор, какому пет названия и меры,
И что «меж тем нора», как в песне мы поем,
Тот век уразуметь иль позабыть о нем.
Нет слов, чтоб описать театра запустенье
И музы жалкое, постыдное паденье!
Взнуздала трусость нас; глупцов унылый рой
Твердит, что все старо под старою лупой...
Как будто у людей пороки год от года
Не обновляются, как по весне природа!
Наш век отметила особая печать:
Мы ждем, чтоб кто-нибудь посмел о ней сказать.
Сказать бы я посмел, по хватит ли уменья
Сатиры бич поднять и, вызвав из забвенья,
В наш черный фрак одеть того, кто был готов
Когда-то гневаться из-за дурных стихов?
Да, если бы Альцест в Париж вернулся снова,
Не стал бы он бранить так желчно и сурово
Дрянную женщину или дрянной сонет:
У нас нашел бы он достойнее предмет!
Но если заперта навек твоя обитель,
Хоть искру пламени в меня вдохни, учитель,
И, как могу, тебе я стану подражать, —
Пускай не справлюсь я, мне важно хоть начать!
О, научи меня бичующим напевам,
Тобой услышанным от истины самой;
Я гений заменю бесстрашием и гневом,
И до сердец дойдет негромкий голос мой.
Так предавался я несбыточной надежде,
А впереди меж тем, задумчиво, как прежде,
Сидела девушка близ матери своей,
И шейку гибкую ласкала прядь кудрей.
Спектакль окончился. Одела шаль небрежно
И плечи стройные и мрамор шеи нежной,
259

И в муфте меховой нашла рука приют!
Красавица вошла в свой дом, — и только тут
Заметил я, что шел за ней до двери дома.
Увы! Мой милый друг, как это мне знакомо:
Пока it душе искал я воли и огня,
Вослед па красотой увлек мой взор меня.
Мечты развеялись, и память сохранила
Один лишь этот стих, лишь этот образ милый:
«Вы шею нежную склонили, и она
Блистает белизной, как снега пелена».
Июль 1810

ЧИТАТЕЛЮ
ДВУХ ТОМИКОВ МОИХ СТИХОВ
Вся юность —- на этих страницах
Нечаянной книги моей!
И надо — готов согласиться —
Поправить бы многое в ней...
Но могут ли не измениться
И годы и чувства людей?
По прихоти вольной своей
Лети, перелетная птица!
Кто б ни был, читатель мой, ты,
Что можешь, возьми от мечты.
Прости, коль неловко мне пелось.
Том первый — ребенок живой,
И юноша — томик второй,
Но в нем лишь намеки на зрелость...
1840
261

ВОСПОМИНАНИЕ
Я ждал горячих слез, и боли ждал я вновь,
Когда переступил священную границу,
О дол таинственный, о милая гробница,
Где спит моя любовь.
Зачем вы за руку, друзья, меня берете?
Ведь одиночество не страшно мне ничуть,
Когда привычка здесь, на каждом повороте,
Мне открывает путь.
Вот склоны, где вдвоем бродили мы, бывало,
Ковер из вереска на серебре песка.
Тропинка... здесь мы шли... здесь нежно
обвивала
Меня ее рука.
Вот ели древние в хвое своей суровой,
Вот прихотливое ущелье между скал.
Друзья! Как ласково ваш шум мпоговековый
В дни счастия звучал.
Вот роща. Шаг один — и, словно птичек стая,
Вспорхнула молодость счастливая моя.
О край, где некогда ступала дорогая,
К тебе вернулся я.
О слезы сладкие, они уже готовы
Из раненой души пролиться па простор.
О, пусть они текут, пусть дымкою былого
Мне застилают взор!
202

Я не затем пришел, чтоб ропотом напрасным
Тревожить эхо рощ, встречавших здесь меня.
Горды, они стоят в спокойствии прекрасном,
Горд и.спокоен я.
Пусть жалуется тот, кто проливает слезы,
Колена преклонил над мраморной плитой,
Но здесь, где все живет, кладбищенские розы
Не дышат надо мной.
Встает луна. О ты, полнощная царица!
Сначала ты робка, все сумрачно кругом,
Но вот всплываешь ты над дальних рощ границей
Серебряным цветком.
Дождь отшумел; тогда, скользя по влажным склонам^
Все ароматы дня иодъемлет ввысь луна.
Так прежняя любовь над сердцем размягченным
Встает, чиста, ясна.
Куда же отошли все горести былого,
Все то, что старило, вся горечь бытия?
Едва заветный дол увидел я, как снова
Счастливый мальчик я!
О, сила времени! О, легких лет теченье!
Стон, крик наш, жалобы — уносят всё года.
Лишь увядающих цветов из сожаленья
Не топчут никогда.
О, милость этого божествелного дара!
Да разве думал я, что можно так страдать,
Что можно будет след от страшного удара
Так сладко ощущать?
Прочь речи праздные, пустые разговоры,
Обычной горести вульгарный ритуал!
Так плачет о любви один лишь тот, который
Ее, увы, не знал!
Зачем сказал ты, Даит, что нет тягчайшей доли,
Чем помнить счастие в глухую пору слез?
О, как же ты страдал, что даже самой боли
Обиду ты нанес?
Ведь существует же сияние дневное,
День забывается ль с приходом темноты?
263

И в этом тьт, дупта, объятая тоскою,
Лас уверяешь, ты?
0 нет, клянусь звездой своей дороги дальней,
Что был неискренним твой пламенный язык,
И память, может быть, о счастии реальней,
Чем самый счастья миг.
И что же — бедняку, когда под угольками
Работы будничной отыщет искру он
1 I страстно схватит то мерцающее пламя,
Восторгом ослеплен,
Когда в минувшее уходит он душою,
И разбитом зеркале, как прежде, видит свет, —
Ты говоришь ему, что вспоминать былое —
Сильнее муки нет?
И тьт Франческе дал, ты это дал сказать ей,
Когда она, чтоб ты рассказ ее постиг,
Уста от вечного лобзания-объятья
Оторвала на миг!
Что значит «знание», скажи нам, правый боже,
Кому же истину изведать суждено?
Где радость, где печаль, когда в них скрыто то же
Сомнения зерно?
Как можете вы жить, о странные созданья,
Со смехом, с песнями куда-то торопясь?
Ни неба красота, ни грязь существованья
Не задевают вас.
Но если встретится случайно на дороге
Могила близкая, забытая, увы,
На камень, что попал, непрошенный, под ноги,
13 досаде страшной вы.
Тогда кричите вы, что жизнь — лишь сновиденье,
И, руки заломив, проснувшись ото сна,
Им горько плачете, что сладость оболыцеиья
На миг лишь вам дана.
Ну что ж, пускай душа па миг один сломила
Железы тяжкие земных своих цепей, —
И минуте беглой той всей вашей жизни сила,
Не плачьте нее о ней!
2СЛ

No плачьте оттого, что не хватает мочи
Над грязью жизненной подняться пи на шаг,
Наш день бессолнечен и без надежды ночи,
Пот настоящий мрак.
И разве ропот ваш не пропадает даром?
То, что вы просите упорно у богов,
То с каждым роковым уносится ударом
Недремлющих часов.
Все на земле должно изведать смерти муку,
Все мироздание — один лишь долгий сои.
Л счастье — что листок: едва лишь схватишь в руку,
Как ветер вырвет вон.
Меж первыми двумя людскими существами
Лобзанье первое и первых клятв слова
Звучали над песком, иод хрупкими ветвями,
Где сыпалась листва.
Свидетелями тех минутных наслаждений
Пыл переменчивый, весь в тучах, небосклон
II звезды без имен, что в собственном горенье
Несут себе урон.
Но гибло все кругом: в листве древесной птица,
Кузнечик возле ног, цветок в ее руке,
И отражалися забытые их лица
В иссякнувшей реке.
И руки (персть земли) соединив, от счастья
Минутного дрожа, они мечтать могли
Уйти от демона, который без участья
Глядит на смерть земли.
Для мудреца — глупцы. Счастливцы — для поэта.
А я — какая же в груди моей тоска,
Что я дрожу, едва завоет ветер где-то,
Заплещется река?
Я видел — падали, под солнцем умирая,
Не только лист с дерев иль пена на утес,
Я видел: таяли и голос птичьей стаи
И легкий запах роз.
Что значат для меня в глубокой тьме гробницы
Джульетта мертвая и страшный тот фиал,
/
/

С которым духа тьмы на зов его явиться
Ромео призывал?
Я видел: для меня навеки дорогая,
Навек единая, прекрасна и бледна,
Живой гробницею явилась, где былая
Любовь схоронена.
Любовь, как часто мы полнощною порою
Ее баюкали, у сердца берегли!
Не жи:шь одна, увы, а все мне дорогое
Унесено с земли.
Прекрасная, она еще прекрасней стала,
Так говорили все: сверкали звезды глаз,
С] улыбкою уста она приоткрывала,
Живая речь лилась.
В ней прежней нежности искал я, полный боли,
И взглядов, некогда сливавшихся с моим.
Любимого лица не узнавая боле,
Стоял я перед ним.
А я бы мог тогда, нарушив все условья,
Ее схватить, обнять и мог бы крикнуть ей:
Скажи, что сделала ты с нашею любовью,
Что сделала ты с ней?
Но нет, казалось мне, жестокой шутки ради
Чужая женщина явилась в тех чертах,
И хладной статуи я не коснулся, глядя
На звезды в небесах.
Пусть! Равнодушие в жестокий час ухода,
Веселое «прощай» — та мука свыше сил.
Но что ж из этого, скажи мне, мать-природа,
Я разве по любил?
Пускай сейчас гроза и небо в тучах скрыто —
Былого у меня не вырвать никому!
Как тонущий пловец, обнявший челн разбитый,
Так я приник к нему. ^
Н знать я но хочу, цветет ли май в долине,
И что еще с собой грядущее несет,
\266

И завтра солнечный увидит ли восход
Схороненное ныне?
Был час, и я любил, и жизнь была легка,
Я был любим — вот здесь, такою же порою.
И это счастье я. п душе бессмертной скрою
И унесу в века!
Февраль 1841

О ЛЕНОСТИ
«Да, редко я пишу, зато молчу охотно.
Не то чтоб лености был предан беззаботно,
Но только лишь перо рука моя взяла,
В нем тяжесть чувствую галерного весла».
Кто автор этих строк, скажите-ка по чести?
«Альфред, — вы скажете, — пропасть на этом
месте!»
Нет, мне не написать, поверить вас прошу,
Так кратко и остро о том, что не пишу!
Свой величавый дух с его мышлепьем трезвым
Запечатлел в стихе столь мужественно-резвом
Сам Матюрен Ренье (снимите ваш берет),
Мольера славного достойный славы дед.
Язык наш, словно воск, он мял во время оно,
И тот достоин стал гипербол Цицерона.
Оставил и во мне он благотворный след.
Когда вбирал я все, что мне внушал сосед,
Моей невинности он явлен был. При этом
Ведь он примером был моим авторитетам!
Хоть с этого пути случилось мне свернуть,
Я благодарен им, мне указавшим путь...
Итак, я размышлял вчера в уединенье:
Бесстрашный человек, не ведавший сомненья,
Прямолинейностью страдавший от пелен, —
Коль он молчал тогда, как ныне жил бы он?
И тут глазам моим представилась картина:
Вся паша грязь и вздор, вся эта мешанина,
Из коей верно бы состряпал он компот
Такой, чтобы века всем надрывать живот.
Во-первых, страшный бич, дающий всем острастку, —
Владыка Журнализм, ведущий свистопляску,
268

Глупец, кому дано при помощи столбцов
Дурачить по утрам три тысячи глупцов.
Бумагократия, засилье писанины,
Где плоский фельетон попал во властелины,
Чан илистых чернил, которыми Фрерон
Забрызгивает всех, и даже самый трон!
Затем: как будто бы мы строже год от году,
А попросту — концы умеем прятать в воду,
В каком-нибудь углу свершив привычный грех,
]который вызвал бы у предков бурный смех.
А речи пышные и болтовня в гостиной!
Наш европейский ум, вернее — петушиный,
Уменье вежливо, изящно оскорбить
И даже по лицу парламентарии бить.
Потом: ублюдки книг, плачевные химеры
Во вкусе дворницких, и жалкие мегеры,
Что без любовников — и без мужей притом, —
Как куры, все-таки несут за томом том.
Поглубже есть беда — что вера улетела.
Молитва шепчется уныло и несмело,
И тех, чей взор горе, чьи праведны уста,
Ждет запыленный крест и в небе пустота.
Затем — звон золота, корысти гнусный веред,
Довольство зверское, что в свой кумир лишь верит,
Тупейший эгоизм, обжорство, мотовство,
Вином набухшее, храпящее скотство!
И деспот наших дней, чума вдвойне лихая, —
Посредственность. Она, себя лишь понимая,
Готова, чтобы пар при плавке гуще шел,
Отправить заодно и Цезаря в котел.
Тлетворный дух в суде и липкие ладони, —
Мать-родину давно тошнит от этой вони.
Недолго было бы ей потерять и честь,
Но гордость детская ей все поможет снесть.
Затем еще есть грех — смешной, настолько мальпг,
Что поминать о нем не стоило б, пожалуй, —
Копанье в будущем. Я знаю этот сброд,
Твердящий: «О сестра, нас правда что-то ждет?»
Затем — зло едкое, на грани преступленья:
Честолюбивые и вредные сужденья —
Их «старой истиной» и то не назовешь,
А нам подносят их как новизну — и что ж?
Кто в галунах Руссо, а кто в тряпье Вольтера,
Д?то карманьолы клок украл у Робеспьера,—
Чудесный гардероб! Одет в такой убор
Державных выскочек нечистоплотный двор.
269

И, наконец, сказать осталось о немногом:
Еще безумцев бред, бродящих по дорогам,
Чтобы поссорить плуг с крестьянскою рукой,
Унынье поселить в пустынной мастерской^
Господним именем на милость подаянья
Обречь несчастного без крова и питанья,
От крови ржавый ио>к дать в руку бедноте,
Убийцу подтолкнуть и скрыться в темноте.
О да! Задира наш тут отпустил бы шутку, —■
Шатун, умевший «стих приманивать на дудку», •—
Когда бы поглядел на эту кутерьму!
Как черный омут наш представился б ему?
Смех гомерический иль ропот необычный
Вдруг овладели бы душой меланхоличной?
Иль, пожалев наш век и удовлетворись,
Завел бы он себе какую-нибудь связь
И предоставил бы гудеть толпе шумящей,
Как делает пастух, средь ульев мирно спящий?
А может быть и так: с презреньем заодно
Он вылил бы на нас, как старое вино,
Поток парнасских вод, где и зиянья бойки,
Куда потом Буало влил ледяной настойки?
Начни он говорить, от мужественных слов
Шерсть дыбом встала бы у нынешних ослов.
Когда б ему на зуб такая дичь попала,
Вот было б радости для тени Ювенала!
А на поверхности губительных зыбей
Два слова плавали б для избранных людей.
Былая прямота! Отеческая муза!
Где ты, горячая, не знавшая конфуза?
Как задрожал бы свод у дедовских могил,
Когда б ты голосом нас строгим поразил!
Как повалились бы с их выклянченных тронов
Камены, грязные от чуждых им жаргонов,
Перед тобой, поэт, бессмертия черты
Обретший в вольности и в пире красоты!
В каком огне стыда, запрятав шею в плечи,
Заика наших дней твоей внимал бы речи!
Нет, перед галльским ты словцом не пасовал
И, сильных не боясь, ничем не торговал!
Какая рать глупцов, какой кортеж петрушек,
Какой табун ослов со звоном побрякушек,
Паяцы жалкие — какой они толпой,
Тобою вызваны, прошли бы пред тобой!
Как было б радостно, без пут и без личины
Здесь, в нашем хаосе, средь этой мертвечины,
270

Узнать твой чудпый стих, бегущий прямиком,
То резвый, то хромой, — по, взрно, босиком!
Веселость дивная, когда-то нам родная,
Смех, потрясавший мир от края и до края,
Дух наших прадедов, их полноценный вкус,
Бессмертный здравый смысл — доподлинный
француз —
Цвет нашей родины! О, что же сталось с вами?
Или устал орел парить под облаками?
Иль у очей его способности уж нет
Смотреть на вечный круг, дарующий нам свет?
Такими-то на днях я занят был мечтами.
И чем прилежнее я шевелил мозгами,
Тем понимал ясней, что если б тут он жил,
То не был бы старик ни весел, ни уныл.
«Как? Равнодушен он остался б к нашим бедам,
Он, возмущавшийся испорченным обедом,
От женщин и измен — ответите вы мне —
Впадавший в бешенство младенец в седине?
Взвивался он змеей, всегда боясь ущерба,
Из-за какой-нибудь нелепости Малерба!
Что ж до почтения, так до того дошло,
Что собственной рукой он взбучил Вертело!»
Да, этот человек, по той простой причине,
Что закипало все в его крутой пучине,
Что, если за сердце его предмет задел,
Так ненавидеть мог, как и любить умел,
Решил бы, что наш век не стоит даже палок:
Для жалости смешоп, для смеха слишком жалок.
Ренье бы предпочел свою мечту о нем...
Умея наблюдать, мы без труда поймем,
С чего во Франции и воздух ныне душен:
Кто человек ума, тот вовсе равнодушен,
Л человек души не нужен никому.
Но, впрочем, проповедь такая ни к чему.
Перед разинями не стоит нам трудиться
И повторять в стихах, что всеми говорится.
Кто ж обольщается? — как выразился плут
У Бомарше: «Кого обмалывают тут?»
И мысль высказывать — кому теперь охота?
Вспорхнула ласточка, в нее стреляет кто-то,
Бедняжка падает — и вот ее уж нет,
Прохожий разве лишь заметит крови след.
Написанная мысль, поднявшаяся птица!
Каким она путем, каким простором мчится?
И кто ее убьет близ самого гнезда?,
271

Нет, старый Матюрен смолчал бы, господа.
Не о последствиях он думал бы, конечно.
Старик соображал и чувствовал поспешно,
И если уж сказал он то, что разумел,
Ему и журналист перечить бы не смел.
Пусть даже кардинал, сам жадный до богатства,
Мог росчерком пера лишить его аббатства,
Все ж лицемерный причт и раболепный двор,
Когда бы не доход, он почитал за вздор.
Никто бы не спросил в виду его рапиры:
«А вы, вы кто такой, чтоб сочинять сатиры?
И кто вам право дал? Мы знаем, что пока
Вы только шмыгали к Марго из кабака».
Он им ответил бы: «Не то вас беспокоит.
Безумства моего ваш здравый смысл не стоит.
Ну, пусть качаюсь я, пусть нализался влоск,
Душа моя честней и откровенней мозг,
Чем жалостливый вздор, вам надорвавший глотку!»
Он веку назло бы ласкал свою красотку,
Л подступись к нему, ответил бы он тем,
Что, усмехнувшись лишь, остался б глух и нем.
Вы, друг мой, видя жизнь и зная это дело,
Вы, чья порядочность и ныне уцелела,
К вам понесется ряд непринужденных строк —
Причем отделанность была бы им не впрок.
Но вы пеняете, что я молчу годами.
И правда: размышлять наскучило стихами.
И вот, прочтя слова поэта из бродяг,
Что сделал шаг один, зато гигантский шаг,
Вдруг захотелось мне их вам послать по почте.
Моей поэзии забвения не прочьте.
Она всегда жива, — и сколько раз лентяй
Богами взыскан был, хотя бы невзначай.
Л в заключение, мой друг, питаю веру
(Стих, приблизительно звучащий по Мольеру),
Что, получив ответ на дружеский запрос,
Вы перестанете мне тыкать jmpojLu hoc.
Декабрь 1841

НЕ ЗАБЫВАЙ!
Слова на музыку Моцарта
Не забывай! Проснется ли Аврора,
Открывши Солнцу радужный чертог,
Зажжет ли полночь звездные узоры
На синеве заоблачных дорог;
Стеснится ль грудь твоя восторгом наслажденья,
Мечта ль вечерняя тебя овеет тенью, —
Жди в сумраке лесов
Чуть уловимый зов:
Не забывай.
Не забывай, когда немою гранью
Нас разлучат холодные года,
Когда в тоске далекого изгнанья
Душа моя увянет навсегда.
Грустя, припомни все: любовь, прощанья муки...
Что время любящим? Страшиться ль им разлуки?
Пусть сердца каждый стук
Пробудит этот звук:
Не забывай.
Не забывай, когда в могиле темной
Отыщет сердце скорбное покой,
Не забывай, когда подснежник скромный
Раскроет венчик тихо надо мной.
Мы не увидимся. Но верною сестрою
Я буду навсегда невидимо с тобою.
В безмолвии ночей
Жди в шелесте ветвей.
Не забывай.
1842
11 Мюссе, т. I
273

РОНДО
Была ль когда душа такой счастливой?
13 моих объятьях — спящая Манон.
Волной волос душистою пленен,
Стук сердца милой слышу торопливый...
Не уходи, помедли, светлый сои!
Так иногда шиповника бутон
Откроет венчик пчелке боязливой.
Такая ночь — под тихий звездный звон —
Была ль когда?
Но вот Авроры луч скользнет над ивой,
Позолотя туманный небосклон, —
И я забыт Man он нетерпеливой:
Нужны ей жемчуг, зеркало, шиньон...
Увы! Любовь, а не кащшз порыва,
Была ль когда?,
1842
27-4

УМЕРШЕЙ
Прекрасна ль Ночь, что тихо спит
В часовне темной, безучастно,
Где ложе Анджел о стоит?
Тогда она была прекрасна.
Сердечна ль та, что золотой
Дождь сыплет по пути беспечно,
Не зная жалости земной?
Тогда она была сердечна.
Мечта ли — нежный голосок,
Что нечто шепчет, без начала
И без конца, как ручеек
В нолях? Тогда она мечтала.
Мол и т»а ль—вспышка ясных глаз,
Что то на землю устремилась,
То вновь пред небом, как алмаз,
Горит? Тогда она молилась.
IT если б чашечка цветка,
Что никогда по раскрывалась,
Могла дрожать от ветерка,
Она бы тоже улыбалась.
И если б в скорбные часы
Ей на руку, как с пышной розы,
Упали капельки росы,
Она бы тоже знала слезы.
И если б гордость до конца
Ей бесполезно не светила,
11*
270

Как свечи гробу мертвеца,
Она бы тоже и любила.
Но умерла она, не жив,
Подобие лишь жизни ;шая,
Из рук ту книгу уронив,
Что подержала, не читая.
Октябрь 1842

ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ
I
Ты прав, поэт, когда к любви зовешь ты нас.
Устав от болтовни, залившей морем фраз,
Потоками имен больших, но неизвестных,
Всю Францию, грязня истоки мыслей честных, —
Не хочется закрыть твой томик в поздний час:
Жар сердца твоего и в книге не погас.
II
Читали вы ее, маркиза? Ты, Лизетта?
Для вас ведь, женщины, писалась книга эта, —
Для вас, о взбалмошным, пустой, но милый род, —
Зевакой-чудаком (как, впрочем, все поэты),
Что, к небу нос подняв, светилам счет ведет,
В своих обманах горд, в мечтаньях чужд забот.
III
Что стоят, я спрошу, что стоить иахМ могли бы —
Заядлым рифмачам, привыкшим все ушибы
Лечить гармонией изысканною слов, —
Что стоят похвала иль дружный взрыв свистков?
Мы продолжаем петь. Пусть скал пустынных глыбы
Ответствуют, как гул далеких голосов.
IV
Но что весь этот шум, овации и слава?
Вернет ли трупу жизнь целительный бальзам?
Что в этом школяре, вкусившем строчку права?
277

Пород черпильницей он'снимет шляпу, право,
Поклонится в пути всем мраморным богам.
Почет для нас — ничто. Любовь даруйте нам.
V
Да здравствует роман, чью светлую страницу
Перевернет в лесу влюбленная девица!
Да здравствует ее прозрачный ноготок,
Как острием ножа царапнувший листок!
Пусть, гневно хмуря лоб, педант надменный злится:'
Да здравствует Марго заплаканный платок!
VI
О, это чересчур! — мне возразят упрямо, —
Неужто рифмовать одни лишь мелодрамы?
Затем ли помещать нам сына в пансион,
Чтоб оценить умел он чепчик модный дамы,
В разряженной толпе танцуя котильон?
— Мне, право, очень жаль, — но я в том убежден*
VII
Согласен с вами я! все женщины — невежды;
Их узкий кругозор расширить нет надежды;
Нот общий облик их: тщеславия мечта,
Страсть к наслаждениям, лукавство, суета,
Порою злость глядит сквозь скромные одежды.
Но что поделаешь? В них дышит красота.
VIII
Л красота есть все. Вот вам Платона мненье:
Земная красота — венец всего творенья, —
Чтоб показать ее, зажжен над миром свет.
Лишь в правде красота — нам говорит поэт, —
Я ж возражу ему, не убоясь глумленья:
Вся правда — в красоте. Иной же правды — нет.
IX
В тот день, как солнца шар пошел небесной кручей,
X грюмой тьмы царил повсюду тяжкий гнет:
Но луч божественный родил, упав с высот,
273

От красоты — любовь, а от любви — созвучье,
В поэзии сверкнул он молнией летучей...
Вот почему Марго себя в ней узнает.
X
Скажу я более, чтоб мысль осталась честной:
Поэтика моя отбросит плен пелен
Дидактики пустой, учености полезной, —
Ей мало и любви, ей мало быть прелестной, —
Пусть первый мой завет услышит Геликон:
Порыву чувства — путь! Сухой рассудок — вон!
XI
Кто не встречал ночей средь зарослей аллеи,
Шуршащей на ветру листвой густых вершин,
С безумною тоской бродя во тьме один,
То, как Офелия, о чем-то все жалея,
То шумный, словно паж, что, полюбивши фею,
Подбрасывает свой берет, как тамбурин;
XII
Кто разглядеть не мог в пурпурной мгле рассвета
Объятья милых рук, давно любимых где-то;
Кто не почувствовал взволнованной душой,
Что рядом близкая стоит во тьме ночной;
Кто не услышал слов нежданного привета,
Рожденных в тишине озерпою волной;
XIII
Кто не имел души — и любящей и чистой,
Плененной навсегда единственной мечтой —
Задумчиво склонясь усталой головой
К лицу прелестному, к волне косы душистой,
Всем сердцем уловить волшебпый взор лучистый,
Живящий все вокруг своею красотой;
XIV
Кто не испытывал бессонными ночами,
Когда Венеры луч бледнеет от любви,
Желания вскочить, ночуя жар в крови,
279

Лежать, молить, рыдать горячими слезами,
Тянуться страстно вдаль дрожащими руками,
Не к силах осознать страдания свои, —
XV
Пусть тот, потворствуя рифмоплетенья бесу,
Бумажной пачкотней заполнит целый свет,
Убогой мишурой прикрасив антитезу, —
Довольный, он идет неспешно к Пер-Лашезу,
Глупцов восторженных таща с собой вослед.
Великий человек? Пускай! Но — не поэт.
XVI
Известен он давно, хоть низок, без сомненья, —
Усердный копиист, чужих творений вор;
Он — жалкий ламповщик, хоть для себя — актер.
Аристофана смех, Горация презренье
Наградою ему. Но плагиатор — вздор:
Затмит его рифмач в своем усердном рвенье.
XVII
Несносней нет глупца — не правда ли, друзья? —
Что пыжится сказать о чем-то с умной миной,
Л мысли в голове не сыщет ни единой.
Пусть плох и слаб мой стих, но, слава богу, я
Пишу, когда стихом звучит душа моя, —
Вайли, как и Буаст, не служат тут причиной.
XVIII
Позорней ремесла мне не случалось знать —
Постыднее, глупей для мысли и для слова,
Как налагать на ум тяжелые оковы,
Выискивать шесть фраз, когда их надо пять,
И сердце на цепи, как пса, держа сурово,
Покорно голову, слезу тая, склонять.
XIX
По.)т, нашедший сон под этой ранней урной,
Кого еще зовет отчизны злой недуг,
О Леоиарди тень, о Смерти мрачный друг,
280

Что если бы, гонясь за красотой мишурной,
Ты заглушил в стихах дыханье мысли бурной, —
Неужто бы молчал твой гордый, смелый дух?
XX
Так мужествен, поэт, был гений твой могучий,
Так правду ты любил — чистейшую из дев,
Что даже в языке Авзонии певучей
Ты рифмой пренебрег и нежностью созвучий,
Аккордам лирных струн сурово повелев
К свободе звать людей, будя к насилью гнев.
XXI
Но светлый звук проник в душевные глубины —
Увы! То голос был твоей любви — Нерины,
Чей милый взор встречать ты лишь бледнея мог,
Нерины, прозванной тобой: «Мой вечный вздох».
Увы! Безмолвен дом любимой близ долины:
Уж нет ее в живых. Знакомый путь заглох.
XXII
Ушел за ней и ты. Задумчивый, печальный,
Без жалоб на судьбу, всегда спокоен, тих,
За песнею своей в путь торопился дальний.
Настал последний час — торжественно-прощальный, —•
Бестрепетной душой ты встретил этот миг —
И Смерти красоту бессмертную постиг.
Ноябрь 1842

Г-ЖЕ М ***
СОНЕТ
Нет, если б даже прошлые страданья
В умершем сердце ожили опять,
Пет, если б даже в радостном дыханье
Цветок надежды мог затрепетать;
Когда бы чистоты, очарованья
Меня, как встарь, коснулась благодать, —
Нет, и тогда молчало бы признанье:
Я б о любви не-смел тебе сказать.
Но миг придет — поверь, придет он скоро, —
Весь мир отдашь ему лишь одному.
Тогда меня припомни без укора!
И ты найдешь — в день счастья иль раздора —
В моей руке — твоей, дитя, опору,
В печальном сердце — друга твоему.
1843
282

ВИКТОРУ ГЮГО
Нам надо многое среди презренной прозы
Любить, чтоб ясною казалась суть вещей:
Конфеты, океан, азарт, лазурь лучей,
Красавиц, бег коней, и гордый лавр, и розы.
II надо мять цветы, росы стряхая слезы,
Рыдать ио|рой самим и провожать друзей.
Недь чем душа у нас становится старей,
Тем нам милее то, в чем нет румян и позы.
Из быстротечных благ, мелькающих вокруг,
Одно останется всегда — старинный друг.
Мы можем разойтись — но если случай снова
Сведет нас, — мы, смеясь, друг другу руки жмем
И вспоминаем то, что было в нас живого, —
И смерти нет в душе, и снова мы живем.
28 апреля 1843
283

СОНЕТ Г-ЖЕ МЕНЕСЬЕ
— Я помню девочку — она была прелестна,
Изящна, как цветок, и свежести полна...
— Я помню одного большого шалуна,
Он Байрона любил и танцевал чудесно...
Так мы зовем к себе дни юности совместной,
И их приветствует седая старина...
И между нас стремглав проносится она,
Та память, как намек, как образ бестелесный!
О, только жалкий трус бояться б тленья мог!
Он думает: цветок испортить может стену.
О память светлая, вожатый всех дорог,
Благодаря тебе мы знаем жизни цену,
И нам становятся и милы и священны
Случайный взгляд, и вздох, и детский погремок.
Май 1843
284

СТАНСЫ
ШАРЛЯ НОДЬЕ АЛЬФРЕДУ ДЕ МЮССЕ
Твою прочел я Одиссею
И, вместе с нею,
Сонеты все прочел подряд,
Мой друг и брат.
Пришелся ты по сердцу Музе.
С тобой в союзе,
Лишь одному тебе она
Всегда верна.
Чуть ночь, страшась педантов своры,
Потупя взоры,
Она спешит на огонек
В твой уголок.
Едва она подходит к дому,
Ты гонишь дрему
И до зари внимать готов
Звучанью строф.
Ей вес известно:-и затеи
Лукавой феи,
И негой дышащий напев
Восточных дев,
И пляски легкие пастушек
Вблизи опушек,
И сказки деда-старика
У камелька.
Склоняясь нежно к изголовью,
Полна любовью,
285

Она у милого пе прочь
Гостить всю ночь.
Но вот в опаловой короне
На небосклоне
Встает невежливо заря,
Огнем горя.
Бегут укрыться эльфы, гномы
В свои хоромы,
И Муза, прошептав: «Прости!»,
Спешит уйти.
И долго в воздухе туманном,
Благоуханном
Прощание, как вздох души,
Звучит в тиши.
Беги, спасайся от угрозы
Унылой прозы,
От глупых книжек и газет,
Где смысла ист;
Беги от пышных фраз холодных,
Хотя и модных,
От всей словесной шелухи
И чепухи;
Беги от ритмов и от метров
Всех наших мэтров,
От молью траченных острот
Сиих господ;
Беги, красавица, от оных
Мужей ученых,
Что дискутируют вопрос,
Твой прям ли нос.
Но приходи, полуодета,
В приют поэта,
Чтоб, внемля песне, видел ол
Отрадный сон.
Июнь 1813

LE MIE PRIGIONI
Говорят, что вид прескверный
У тюрьмы,
И, пожалуй, это верно,
Черт возьми!
Я прибавил бы к тому лее
В двух словах:
Лучше уж стоять снаружи
На часах!
Я сижу уже неделю
Взаперти,
Мне из этой душной кельте
Не уйти.
Подойду курить к оконцу,
Подышат г».
На свободе всходит солнце
Не спеша.
Как приятно любоваться
На заре
Портомойнею солдатской
Во дворе!
В довершение картины
Мне видна
Перспектива крыши длинной
И стена.
Кто в тюрьме не знал покоя,
Не поймет
287

Кирпича над головою
Всех красот.
Прежде сам бы не поверил
Я вовек,
Как внезапен, непомерен
Тот эффект.
И однако солнце светит
Нам порой,
Покрывая крышу сетью
Золотой.
В помещении острожном
Грусти нет:
Каждый здесь в душе художник
Иль поэт.
На стене карикатуры
И штрихи,
Здесь и там портрет с натуры
И стихи.
Каждый выразил по вкусу
Свой сюжет:
Вот — Мария с Иисусом,
Вот — сонет.
Магдалину с книгой божьей
Узнаю
И Венеру возле ложа,
Где я сплю.
Вот Любовь, Надежда, Вера
В полный рост:
Очень смелая манера,
Что за лоск!
Андалузская девчонка
На меня
Хмуро смотрит, профиль тонкий
Наклоня.
Рисовавший этот профиль
И овал
Сам изысканные строфы
Окрылял.
288

Дальше, близ Луи-Филиппа,
Сам Христос.
Дым пускает толстый шкипер
Через нос.
Вот пейзаж весьма опрятный
Нам открыл,
Что художник аккуратный
Здесь творил.
Опишу ли одалиску,
Чья рука
Достигает не без риска
Потолка?
Есть у чисел и фамилий
Свой язык,
В них людские мысли жили
Некий миг.
Сколько каждая видала
Тут стена!
Сколько ей людей вверяло
Имена!
А на койке, где играю
Я строкой,
Па подушке, где зеваю
День-деньской,
Кто-то сердцем иссогретьш
Отдыхал,
Позабытый целым светом
Засыпал.
Так мечтал я бесполезно
У стекла.
Вдруг слеза на прут железный
Потекла.
Не пойму, что это значит?
Почему
Без причины сердце плачет? —
Не пойму.
Иль о милой сожалею?
Нет, не то!

Пусть она себе вдовеет —
Мне-то что!
Или я задумал драму?
Нет, клянусь!
Песня — песней, лучше дамой
Я займусь.
Или в некотором роде
Приуныл?
О прекраснейшей свободе
Загрустил?
Нет! Свобода — в заточеиье,
Под замком,
Как разрозненных творений
Грустный том.
Иль долги меня тревожат?
Нет, ничуть!
Кредитор сюда не может
Досягнуть.
Но слеза течет, скользнула
По щеке,
Вот упала и блеснула
На руке.
И слеза мне отвечает:
«Мой дружок,
Знай, тебя предупреждает
Сердце в срок.
В этом бедном сердце бьется
Кровь твоя,
Остальное — рифмоплетство,
Болтовня.
Но не думай, что ты сроду
Одинок!
Создал бог не нам в угоду
Крови ток.
Ты смеешься, над собою
Зло язвя,
Но сестра и мать с тобою
И друзья. л
290

Ты ведь искрою бессмертья
Наделен:
Ей особый путь начертан
И закон.
Меж сердец она незримо
Тянет нить,
И не можешь ты любимых
Позабыть».
20 сентября 1843

МОЕМУ БРАТУ,
ВОЗВРАТИВШЕМУСЯ ИЗ ИТАЛИИ
Итак, вернулся ты домой
Из стран, куда стремлюсь мечтой,
Навек плененной;
Там апельсины, там любовь —
Рай, богом отнятый — и вновь
Нам возвращенный.
Ты видел ясный небосвод, —
Великой тайной он встает
В лазури дальной.
Так чист он, что заметит бог
В нем легче каждый тяжкий вздох
Земли печальной.
Ты видел куполы — венцы,
Былой Флоренции дворцы,
Их мрамор черный, —
Скучней Милана город тот —
Там хоть Черрито промелькнет,
Как вихрь задорный.
Ты видел Геную, — она
В морских волнах отражена,
Забавам рада, —
С беспечным смехом на устах
Готовая — хоть и в цепях —
На маскарады.
Ты видел древний порт не раз,
Где речью, мертвою для нас,
Рокочут волны,
2У2

Где синекурою едва ль
Был занят острый ум — Стендаль,
Раздумий полный.
Ты видел сумрачный фантом, —
Он мир поработил мечом —
Вождь неустанный;
На пурпур тоги Цезарь пал, —
Аббат — наследник. Как он мал,
С его сутаной!
Ты на море не встретил бурь.
А над Неаполем — лазурь
И пиний кроны;
Там лаццарони у стены,
Там серенады рождены
И макароны.
Он мил тебе, — не правда ль, так? —
Пусть он насмешник иль простак,
Порой лукавец —
Народ, живущий без забот,
Что блеск и славу отдает
За померанец.
Палермо восхищен твой взор?
Молчу я — не уместен спор
О разных вкусах.
Но как нежны, идет молва,
Твои сужденья и слова,
О Сиракузах...
Прелестен он, сомненья нет,
Глаз сицилийских синий цвет —
То солнце рая,
И так горяч их гордый взгляд,
Что молвишь слово невпопад,
Его встречая.
Мелькнет под вечер домино,
Оно таинственно-черно,
Но — не опасно...
Чуть тропьте домино края,
Скажите: «Иностранец я,
А вы — прекрасны»...
1ВД-

О Искья! Красят* твой пейзаж
Упруго стянутый корсаж,
Прильнувший к бедрам,
Пунцовый глянцевый чулок
И белой туфельки носок
На ножке бодрой.
Край бедный! Видим мы порой
Твою красавицу босой;
Большой ценою
Ей куплен праздничный наряд.
Но блики солнца все ж горят
Над нищетою.
И все пройдет, все пролетит:
Лбруцц латьшь не огласит
Ан гит 1ым звуком;
Не назовется почтальон
Твоим питомцем,. Аполлон,
Иль музы внуком.
Каких причуд не знает свет!
Миитурны — Капуе сосед...
Обрызган грязью,
Пал полубог когда-то здесь;
За иим — другой, облитый весь
Струей мальвазии.
А грозных брави встретил ты
В тиши полночной темноты,
У Террацины?
Ты слышал их сторожкий шаг,
Где буйвол дремлет в камышах,
Средь вязкой тины?
Увы! Не повстречал ты их!..
Мир стал теперь уныл, и тих,
И прозаичен!
И, как без ревности любовь,
Тот путь, где не прольется кровь,
Пуст и обычен.
Немного в сторону сверни —
И вот перед тобой они —
Сады Равенны.
294

Меланхолический приют!
Смирял мятежный Байрон тут
Свой гнев надменный.
К Ферраре, вдоль полей и скал,
Меня возница юный мчал
Весьма ретиво.
Встречался ль он тебе? Он смел
И даже ночью не сробел —
Другим на диво.
Прекрасна Падуя, нет слов,—
Там очень много докторов
Всех видов права;
Но все ж на Бренте голубой
Поленты просит голод мой
Взамен их славы.
А ты, владычица морей!
Хвала творцу! — красы твоей
Не стерло горе;
Хранишь величия следы,
Купаясь в капельке воды,
Л слез в ней — море.
Венеция!.. Печаль дворцов,
Скорбь статуй, золотой покров
Над прахом дожей...
Осталось сердце в той стране...
Вернется ли оно ко мне
По воле божьей?
Не удалось тебе найти
Его случайно, но пути,
На дне стакана?
Или в палаццо у Напи,
Где стольких ярких солнц огни
Кладут румяна?
Иль там, где зреет виноград,
Сыскал его ты, милый брат?
Иль в ароматах
Цветов альпийских, в звоне пчел?
Иль в шелке пурпурном гондол —
Ладей крылатых?
2U5

Иль там оно — в тиши могил
Лежит дрожащее, без сил,
Устав безмерно
От всех волнений и забот?
И не узнает, кто найдет
Его, наверно...
Стремилось радостно оно
Туда, где счастьем все полно.
В мир наслаждений,
В воздушный вольный океан,
Изведав и немало ран
И огорчений,
Не зная, что такое зло,
И было радостно-светло,
Ища созвучий.
Но вдруг — расплавилось, как лед
Альпийских солнечных высот
Над грозной кручей.
Зачем печальные слова?
Там, где не умер я едва
От страсти знойной, —
Ты, равнодушный пилигрим,
По рощам, сердцу дорогим,
Прошел спокойно.
Вот ты вернулся, милый брат;
Перо ты чинишь; вспомнить рад
Романс любимый.
В затишье нашего гнезда
Несешь надежду ты всегда —
Свет негасимый.
Приезд мирит с отъездом нас.
Трещит огонь. Течет рассказ
Неторопливый
Про все, что встретилось в пути,
Что вкруг себя сумел найти
Твой ум пытливый.
Так благодушна речь твоя,
Она не жалит, как змея,
Хранит улыбку;
2%

Ты счастью предан всей душой,
Беззлобно шутишь над судьбой,
Простишь ошибку.
Не покидай меля теперь!
Жду помощи твоей, поверь,
Ищу совета.
Дорога жизни не легка,
Но — в путь! — когда моя рука
Твоей согрета!
Март 1844

ПРОЩАЙ, СЮЗАННА!
Песня
Прощай, Сюзанна, розан белый,
Семь дней любившая меня!
В мгновенье счастья, спорю смело,
И страсти больше и огня.
Л на душе невольно жутко:
Куда ведет меня звезда?
По все же еду я, малютка,
Моя малютка, —
Спеша всегда.
Простимся. Поцелуй твой знойный
Все на губах еще горит.
Порывы ласки беспокойной
Навеки сердце сохранит.
К печали это сердце чутко —
Совсем не то, что у тебя...
Но все же еду я, малютка,
Моя малютка, —
Всегда любя.
Ба! Вот и лошадь уж готова.
Лх, если б захватить с собой
Твой взор проказливо-суровый
И аромат головки злой!
Л для тебя, дитя, все — шутка, —
Хохочешь, нимфой резвой мчась.
Но все же еду я, малютка,
Моя малютка, —
Всегда смеясь.
2У8

ГТо сколько нежности в прощанье,
В твоих объятиях, дитя!
Пьянит меня очарованье,
И ум и сердце захвати.
Помедлить просишь ты минутку,
Мольба горит в твоих глазах...
Но все же еду я, малютка,
Моя малютка, --
Всегда в слезах.
Забудешь ты меня, Сюзанна,
Но зтот миг любви — он наш, —
Как лепесток, поблекший рано,
Храни его, спрячь за корсаж.
Прощай! Со мной, как незабудка,
Мысль о тебе — на все года.
Но все же еду я, малютка,
Моя малютка, —
И навсегда.
1844

БОЛЕРО
Цветами луг сверкал пестро,
Дышало зноем лето,
И мы плясали болеро,
Неслись — три пары — в болеро,
Бряцая в кастаньеты.
* «Скажи, дорогой,
Не правда ль, мила я,
Смуглянка живая,
В юбчонке простом?
Скажи, что в талии тонка я...
Да, да,
Кадикским девушкам то нравится всегда».
Мы танцевали болеро...
Вдруг к нам идальго смелый.
Он упирал кулак в бедро,
На шляпе высилось перо,
И золото блестело.
«Красотка, постой,
Будь мною любима,
И неисчислимой
Осыплю казной». —
«Ах, сударь, проходите мимо!
Да, да,
Кадикским девушкам такая речь чужда».
Мы танцевали болеро...
Шел Дьего той долиной.
Но золото, не серебро, —
Плащ — вот и все его добро,
Плащ вместе с мандолиной.
«Красотка, постой,
300

Люблю тебя страстно,
Но ревность ужасна,
Так в церковь со мной!» —
«Ревнивец вы, о, как опасно!
Да, да,
Кадикским девушкам такая страсть — беда!»
1844

НА ТРЕХ СТУПЕНЬКАХ
РОЗОВОГО МРАМОРА
С тех пор, как в час господня гнева
Навек Адам утратил рай,
.Где, отвергая фижмы, Ева
Внимала пенью птичьих стай, —
Уверен я: на свете этом
Едва ль иной найдется сад,
Столь полный радостных услад,
Звенящий смехом кавалькад,
Такой красой манящий взгляд,
Воспетый столько раз поэтом,
Прославленный сто раз подряд,
Как ты, скучнейший парк Версаля!
Здесь все — как в некой пасторали:
И термы украшают луг,
И тис рядами — точно лук!
Пруды иод грабов мощных сенью,
Полянки, рощ сквозная тень,
Где в воскресенье, в летний день,
Парижские скучают семьи!
Здесь — Рима цезарей фантом,
И вы, унылые наяды,
Вы, что белеетесь кругом,
Дрожа иод брызгами каскада!
Рогатки стриженых кустов —
Приют малиновки пугливой.
Грустящей в шелесте листов,
Где столько мраморных богов
Стоит с улыбкой молчаливой!
Не бойтесь, о каштаны, нет, —
Дремоты вашей не парушу:
Хоть перед вами и поэт,
По не смутит он вашу душу, —
302

Свидетель Феб — не трону вас!
Клянусь тобою, о Парнас,
Клянусь наядою разбитой,
Камнями мшистыми укрытой;
Тобой, балетных на творец —
Фавн, яро топчущий куртины;
Тобою, дарственный дворец,
Где обитают лишь картины,
Твоим трезубцем, бог Нептун, —
Нет, не коснусь я лириых струп!
Понятно ваше возмущенье, —
Здесь, Аполлон, твоя рука:
Стихов бесчисленных река
Бурлит, готовя паводненье...
Чего-чего в ней только нет:
Баллада, рондо и сонет, —
Одни — стройней, другие — хуже, —
Давно вам прожужжали уши,
Бегут от вас, как вал па риф —
11 спите вы под звуки рифм.
Близ рощи, скукою объятой,
Я задремал, как все вокруг,
Но не совсем: не дремлет дух
Моей мечты, как сои богатой.
Скажите — помните ль вы, друг,
Ступенек мрамор розоватый,
Что к малому пруду ведет,
Чуть обогнув оранжерею
У левых замковых ворот?
Туда (пари держать я смею!);
Спешил блистательный Луи
Взглянуть, как в синеву струи
Уходит солнце, алым бликом
Ложась на водяную гладь
(Коль смеет пред монаршим ликом
Светило дерзостное спать!..).
О, как ступеньки те прелестны —
Нигде нет мрамора нежней!
Пусть запятнавших их людей
Сразит огонь грозы небесной!
Не правда ль? Вспомните скорей:
Прожилок сеткою покрыты
В средине треснувшие плиты, —
Узор вам виден голубой,
Что лег на старый мрамор косо,
303

Сквозя в окраске блеклой розы,
Сливаясь с чистой белизной?
Бот так — под крепкою броней —
В груди охотницы Дианы
Струится кровь — зари алей;
Такая — только холодней —
Рука мной правит неустанно...
Но забывать вы не должны:
Ступени лестницы вот этой
Не только славою полны, —
На них и черных дней пометы:
Король, не ждавший никогда,
Однажды поджидал сюда
Нонде, забытого победой, —
Вот здесь, у белой вазы той
С ее изящною резьбой.
Античная ль она? Не знаю,
Мне не к лицу ученых спесь,
Но я любуюсь вазой здесь, --
Мила мне красота простая.
К тому ж она, как друг-сосед,
Иль как кузина, много лет
Ступени лестницы замшелой
Хранила гордо с высоты.
О боже! Сколько в вазе белой
И грации и красоты!
Поведайте же нам, ступени,
О королевах, королях,
О кардиналах и князьях;
Красавиц воскресите тени —
Всех, чьи считали вы шаги;
Легко прошли они, блистая,
Касаясь вас носком туфли,
Парчой иль мехом горностая, -
И гордо скрылися вдали.
Легчайшей кто была? Какая?
Не погруженная ль в роман
Гортензия? Иль Монтеспан?
Иль Ментепон с церковной кцигой?
Фонтанж под маскою румян?
И Лавальер здесь проходила,
Де Парабер и де Сабран —-
Как схожи обе и как милы!
(Ведь регент сам — дурной пример! —
Иной раз был решить не в силах,
304

Где — де Сабраи, где — Парабср.)
Видал ли ты когда Вольтера,
Врага всех предрассудков злых,
Ходатая в судах людских,
Противника Христовой веры,
Жреца святилища Цитеры,
'Проделавшего с Помпадур
] [ридвориых комплиментов тур?
Ты видел дю Барри — толстуху,
Как со стаканом молока
Босой неслась она по лугу,
Срывая чашечку цветка?
0 мрамор, одаренный славой,
Свидетель жизни величавой
В топи каштановых' ветвей!
Все было тут: сеньер, лакей,
Маркизы — светские трещотки,
И сплетни злые, и красотки,
И вздохи в сумраке аллей,
1 1люмажи, мантии, камзолы,
II фальбала, и смех веселый,
И пудра в косах мудрецов
(Не в счет здесь головы глупцов)!
О царство париков и мушки!
Пусть «par твой — буржуа-простак —
Хранит па лысине макушки
Бессменный свой убор — колпак.
Век, милый шутникам влюбленным,
Осыпанный крахмалом век, —
Презрен крылатым Купидоном
Тебя презревший человек! . .
Не так ли, лестница немая?
Но я, я все же полагаю,
Что здесь случайно мрамор твой —
Для цели создан он иной.
Вбл из и антм ч ного i г. орта л а,
В стране, где воздух солнцем пьян,
Гречанка юная топтала,
Срывая вереск и тимьян,
Его сандалией расшитой,
И радостней звенели плиты,
Нем здесь, иод туфлей куртизаи.
Как, неужели для ступеней
Природой создай должен быть
Тот камень девственный, что гений
Мог, как волшебник, оживить?
12 Мюссе, т. I 305

Вы, боги вечные, простите ль,
]чирку, что дерако поднялась
II мрамор затоптала в грязь?
Малсаром оскорблен Пракситель!
Да, мрамор под его резцом
Расстался б с бесконечным сном,
Открыв нам божества обитель.
Когда поденщик над тобой
Склонился, скрежеща пилой,
Он ранил спящую Венеру, —
И кровь богини камень серый
Окрасила своей струей.
Неужто в жертву пошлой прозы
Все в мире попрано, как ты?
Скала, где лишь орлы да грозы,
Подобна лепесткам от розы,
Упавшим в пыльные кусты?
Неужто мать всего — Природа —
Спешит созданье завершить,
Случайно дав ему свободу,
Чтобы затем, как мысль, забыть?,
Неужто буря, все сметая,
Жемчужину бросает, злая,
На произвол судьбы отдав?
И на посмешище педанту,
Невежде грубому иль франту
Все осквернится для забав?.
Февраль 1849

СОНЕТ
Встречаться в радости без края и конца,
Без околичностей и без хитросплетений —
И без утраченных надежд и угрызений
Мгновенью отдавать свободные сердца!
Забрасывать вперед свои мечты, свой гений,
Но не мрачить любовь туманом сновидений,
И в этой ясности искать для образца
Лауру и ее бессмертного певца;
Так вы, чей легок шаг, чей нежен взор горячий
В уборе из цветов, которых краше нет,
Вы дали мне урок, мне подали совет,
И, старое дитя беды и неудачи,
Я слушал вас и мог одно сказать в ответ:
— Так век прожить нельзя, но любят не иначе!
1849
12*
307

Г-НУ РЕНЬЕ,
АРТИСТУ «ФРАНЦУЗСКОЙ КОМЕДИИ»,
НА КОНЧИНУ ЕГО ДОЧЕРИ
Откуда эта скорбь? Откуда это горе?
Едва знакомые, мы не были близки;
Его чудесный смех и лень моей тоски
Столкнулись на ходу в случайном разговоре!..
В театре я не раз видал, как мастерски,
Испытанный остряк, с веселием во взоре,
И педантском колпаке иль в шутовском уборе,
Он публике дарил остроты и прыжки...
Так почему ж теперь я плачу безутешно,
Узнав, что шутника постигнула беда,
Что он родную дочь утратил навсегда?..
Бог знает, почему... Тут думать безуспешно.
Мысль даже лучшая на деле не безгрешна,
Л слезы обмануть не могут никогда!
1849
303

* *
Когда в тоске иемых страданий
Нет упований
И жизнь пуста,
Целение — душе печальной —
Звук музыкальный
И красота!
О! Больше значит, больше властно
Лицо прекрасной,
Чем мощный царь,
И сладко слышать в грусти жгучей
1 Напев певучий,
Любимый встарь!
309

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ АЛЬПАХ
Немой тоской измучен и гоним,
Равниной знойною шел путник утомленный.
Сверкающий песок, иод солнцем раскаленный,
Кружился перед ним.
Вблизи убогого трактира,
Под стареньким мостом, в лесной глуши,
Река ласкала камыши
Волной прозрачною сапфира.
Две пташки в кущах кедра-исполина,
Приветствуя друг друга вновь и вновь,
В крылатой песенке сливали воедино
Томленье и любовь.
Пока упрямая ослица
Брела под сенью лоз, где спит веселый бог, —
Среди цветов забыв остановиться,
Он поднялся на мост, где тихо стлался мох.
И там, томим печальной, нежной тайной/
Остановился он в слезах.
Играло солнце на волне хрустальной,
И сохли слезы в солнечных лучах.
«Судьба, коварная, слепая!
О казнь пьянящая любви!
Дай мне забыться, засыпая,
И этих глаз виденье отзови!
Зачем, отвергнуть их не в силах,
Зачем я должен ими жить?.
310

Не хочешь ты, чтоб я любил их,
И не даешь мне их забыть!»
И так как до сих пор, в страданье иль в обиде,
На небо человек глядит еще с мольбой,
То путник, взор подняв, увидел
Громады стройных Альп и вечный их покой:
Вершины гор, где царствуют морозы
И спорит весело с лазурью яркий снег.
О, если к нам на миг ты устремишь свой бег,
Диана, ты сойдешь по склонам Моито-Розы.
Когда, гонимые, сюда несутся козы,
Охотникам, стремящимся вослед,
Порою чудятся неясные угрозы,
Но в их руках ружье, и в сердце страха нет.
Л солнце все палит, светло и безмятежно,
Миланские поля оно ласкает нежно,
Пока, усталыми восторгами горя,
Не обагрит небес вечерняя заря.
И вот вы в сердце гор: внизу под вами пропасть,
Вверху грозит обвал. Идите, не страшась,
С проводником своим держите крепче связь, —
Иль дикая коза свою забудет робость,
Паденью вашему тихонько засмеясь.
Извилистый овраг уводит вас к вершинам,
И путник к ним пошел заброшенной тропой.
Когда взглянул он вниз, селенья и равнины
Исчезли за горой.
Виденье ледника в одежде бледно-красной
Взметнуло к небу острие.
И песни и печаль Италии прекрасной
Ушли в небытие.
Средь мрачных диких скал орел, как изваяпье,
Впиваясь зорко вдаль, исполненный забот,
Казалось, вопрошал: «Что это за созданье
Сюда идет?»
Когда-то Байрон говорил отселе,
Печально-горд, взглянув на тень ветвей:
311

«Черно-зеленые кладбищенские ели
Похожи на моих друзей».
И все же, Байрон, ели — хороши
В своем безмолвном одичанье.
Услышав хруст ветвей, раздавшийся в тиши,
Ты сердцем понял их молчанье.
Они, наверное, внимательней, чем мы,
И знают больше нас о гордом человеке,
Но к общей матери, к земле припав навеки,
Они спокойно спят, торжественно немы.
1851

ТЕАТР

В Е II Е Ц И А II С К А Я II О Ч Ь„
ил»
СВАДЬБА ЛАУРЕТТЫ
Комедия в одном действии
1830
Коварна, как полна*
Шекспир
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Принц Э й з е н а х с к и и.
Марк и з д о л л а Р о п д а,
Рацетт а.
Личный секретарь Г р и м м.
Лауретта.
Два молодых венецианца.
Две молодые женщин ы.
Г о с п о ж а Б а л ь б и, дуэнья Лауротты,-
лицо без речей.
Действие происходит в Венеции.
СЦЕНА ПЕРВАЯ
УЛИЦА. В ГЛУБИНЕ — КАНАЛ. НОЧЬ,
Р а д е т т а выходит из гондолы. Лауретта
появляется на балконе.
Р а ц е т т а. Вы уезжаете, Лауретта? Это правда, что вы
уезжаете?
Лауретта. Я не могла поступить иначе.
Рацетта. Вы покидаете Венецию?
Лауретта. Да, завтра утром.
Рацетта. Итак, ужасный слух, который носился по го-
роду, вполне справедлив: вас продают принцу Эйзенахскому.
Какое торжество! Ваш гордый опекун не умрет от радости?,
О, подлый, низкий придворный!
315

Л а у р е т т а. Умоляю вас, Рацетта, по говорите так громко:
моя дуэнья — в соседней комнате; меня ждут, я могу только
сказать вам «прости».
Р ацстт а. «Мрости» навек?
Л а у р с т т а. Навек.
Р а ц е т т а. Я достаточно богат, чтобы последовать за вами
г> Германию.
Л а у р е т т а. Вы не должны этого делать. Не будем, друг
мой, противиться коло небес.
Р а ц е т т а. Ноля небес покорится воле человека. Хоть я и
проиграл в карты половину моего состояния, повторяю нам,
у меня хватит средств, чтобы последовать за вами, и я на это
решился.
Л а у р е т т а. Вы этим погубите пас обоих.
Рацетта. Великодушие уже не в моде па земле.
Л а у р е т т а. Я это вижу; вы в отчаянии.
Рацетта. Да; и неосторожно было бы приглашать меня
па вашу свадьбу.
Л а у р е т т а. Послушайте, Рацетта, вы знаете, что я очень
любила вас. Если бы мой опекун дал согласие, я уже давно
была бы ваша. Но девушка в этом мире не от себя зависит. Ви-
дите, в каких руках моя судьба; да и вы сами, разве вы не мо-
жете погубить меня вспышкой гнева? Я покорилась своей уча-
сти. Я знаю, она вам может казаться блестящей, счастливой...
Прощайте! Прощайте! Я больше не могу говорить с вами. Вот
возьмите мой золотой крест — прошу вас сохранить его.
Р а ц е т т а. Брось его в море — я последую за ним.
Л а у р е т т а. Боже мой, опомнитесь!
Р а ц с т т а. Ради кого столько дней и столько ночей бро-
дил я, как убийца, около этих стен? Ради кого я все покинул?
Я не говорю о моих обязанностях, я презираю их; я не говорю
о моей родине, о семье, о друзьях — с помощью золота это
всюду можно найти. Но наследство моего отца — где оно?
Я утратил мои эполеты. В целом мире я дорожу вами одной.
Нет, нет, тот, кто ставит на карту всю свою жизнь, не должен
так скоро бросать игру.
Л а у р е т т а. Но чего вы от меня хотите?
Р а ц е т т а. Я хочу, чтоб вы ехали со мною в Геную.
Л а у р е т т а. Как я могу? Разве вы не знаете, что та, с
которой вы говорите, уже не принадлежит себе? Увы! Рацетта,
я -- принцесса Эйзеиахская.
Р а ц е т т а. О хитрая венецианка, это слово, слетая с твоих
губ, заставило тебя все-таки улыбнуться.
Л а у р е т т а* Мне надо идти... Прощай, прощай, друг
мой.
310

Р а ц е т т а. Ты покидаешь меня? Берегись; до сих пор я
не был из числа тех, кого гнев делает слабым, Я пойду со
шпагой в руке требовать тебя у твоего приемного отца.
Лауретта. Я предвидела, что эта ночь будет для нас
роковою. Ах! Зачем я согласилась еще раз повидать вас!
Рацетта. Разве ты француженка? Или солнце в день
твоего рождения было так бледно, что кровь застыла в твоих
жилах? Или ты меня не любишь? Неужели благословение
иона, несколько слов короля в одно мгновение изменило все,
что два месяца пытки... или, быть может, мой соперник...
Лауретта. Я не видела его.
Р а ц е т т а. Как? Но ведь ты принцесса Эйзенахская.
Лауретта. Вы не знаете придворных обычаев. Посол
принца, барон Гримм, его личный секретарь, прибыл сегодня
утром.
Рацетта. Понимаю. Твою холодную руку вложили в
руку наглого вассала, облеченного доверием господина; коро-
левское полномочие, освященное угодливым капелланом его
светлости, соединило в глазах света два существа, друг
другу незнакомые. Я знаю эти церемонии. И ты, твое сердце,
твоя голова, ттюя жизнь — все это стало предметом торга я
продано этими своднями тому, кто больше дает; королевская
корона навсегда сделала тебя рабою; а меж тем твой жених,
утопая в наслаждениях придворной жизни, равнодушно ждет,
что его супруга...
Лауретта. Он сегодня вечером приезжает в Венецию.
Р а ц е т т а. Сегодня вечером? Вот как! Сообщать мне об
этом — тоже неосторожно.
Лауретта. Нет, Рацетта, я не могу поверить, чтобы ты
желал моей гибели; я знаю, кто ты и какую репутацию создали
тебе поступки, которые должны были бы оттолкнуть меня от
тебя. Как я полюбила тебя, как позволила тебе любить меня,
это я не в силах объяснить. Сколько раз меня пугал твой буй-
ный прав — следствие беспорядочной жизни, которая должна
была бы предупредить меня об опасности, грозившей мне! По
сердце у тебя доброе.
Рацетта. Ты ошибаешься; я не подлец, вот и все. Я не
стану добром платить за зло, но — клянусь небом! — я умею
платить злом за зло. Хоть я и очень молод, Лауретта, мне
сини ком хорошо знакомо то, что принято называть жизнью, и
со дна этого моря я вынес презрение к тому, что видно на его
поверхности. Будь уверена, ничто не может меня остановить.
Лауретта. Что ты сделаешь?
Р а ц е т т а. Тебя во всяком случае не должен пугать мои
талант убивать людей. Я имею дело с врагом, кровь которого
создана не для моей шпаги.
317

Л а у р с т т а. Так что же?..
Р а ц е т т а. Не все ли тебе равно? Я сам о себе позабо-
чусь. Я вижу, в галерее появились факелы; тебя ждут.
Лауреата. Я не уйду с этого балкона, пока ты не обе-
щаешь мне, что не предпримешь ничего ни против себя, ни
против...
Р а ц е т т а. Ни против него?
Л а у р е т т а. Ни против той Лауретты, которую ты любил,
если верить твоим словам, и которую ты хочешь погубить.
О Рацетта! Не терзайте меня; ваш гнев приводит меня в тре-
пет. Умоляю вас, дайте мне слово, что вы ничего ие пред-
примете.
Р а ц е т т а. Обещаю вам, что крови ие будет.
Л а у р е т т а. Что вы ничего не сделаете, что вы будете
ждать, что вы постараетесь меня забыть и...
Р ацетта, Предлагаю вам другое: позвольте мне ехать за
вами.
Лауретта. О боже мой! Ехать за мною!
Р а ц е т т а. Такой ценой — я согласен.
Лауретта. Идут... Мне надо уйти... Заклинаю вас не-
бом... Клянетесь ли...
Р а ц е т т а. Обещаете ли вы мне? Тогда и я обещаю.
Лауретта. Рацетта, я доверяюсь вашему сердцу; любовь
к женщине могла найти в нем место, в нем найдется место и
для уважения к этой женщине. Прощайте, прощайте! Так вы
ис хотите взять этот крестик?
Р ацетта. О жизнь моя! (Берет крест.)
Она уходит.
Итак, я потерял ее. Было время, Рацетта, когда эта
гондола, освещенная цветным фонарем, носила по морю без-
заботнейшего из его сыновей. Ты весь отдавался забавам мо-
лодости, бешеной страсти к картам; ты был весел, свободен,
счастлив; так по. крайней мере говорили; поступки твои на-
правляло непостоянство, которое в таком близком родстве с
безумием; бросить женщину — это стоило тебе нескольких
слез, быть брошенным — стоило тебе улыбки. До чего же ты
дошел?
О глубокое море, легко тебе, к счастью, погасить искру.
Тебя, бедный крестик, наверно, в день рождения или какого-
нибудь праздника надели на безмятежную грудь ребенка; ста-
рик отец благословлял свое дитя; в тиши ночей, у изголовья
постели, ты охранял сон невинности; обожаемые уста, быть
может, не раз касались тебя в вечерней молитве; ты недолго
останешься в моих руках.
318

Лучшая часть твоей жизни завершилась; я уношу тебя с
собою, и здешние рыбаки найдут тебя, покрытым ржавчиной,
на моей груди.
Лауретта! Лауретта! О, я чувствую, что я слабее женщины.
Отчаянье убивает меня, я не могу не плакать.
С моря допосится музыка. Проплывает гондола,
в ней — женщины и музыканты.
Жене к и и г о л о с. Держу пари, это Рацетта.
Другой. Это он, под окнами прекрасной Лауретты.
Молодо й ч е л о в е к. Все на том же месте! Эй, Рацетта!
Да неужели же первый повеса Венеции отвергнет затею безум-
цев? Приглашаю тебя принять участие в нашем маскараде и
ехать с нами веселиться.
Р а ц е т т а. Оставьте меня, сегодня я не могу; прошу меня
извинить.
Одна из женщин. Рацетта, вы поедете; мы вернемся
через час. Пусть не говорят, что мы не имеем на вас никакого
влияния и что Лауретта заставила вас позабыть ваших друзей.
Рацетта. Сегодня свадьба, разве вы не знаете? Я при-
глашен и не могу не пойти. Проищите, желаю вам веселиться;
дайте мне только маску.
Ж е и с к и й го л о с. Прощай, отступник! (Бросает ему
маску.)
Молодой человек. Прощай, волк, ставший пастухом.
Если ты еще будешь здесь, мы на обратном пути захватим
тебя.
Музыка. Гондола удаляется.
Рацетта. Мое решение внезапно изменилось. Эта маска
мне пригодится. Как может человек быть так безумен, чтобы
решиться расстаться с этой жизнью, пока не истощилась на-
дежда на успех? Тот, кто проигрывает в карты свое состояние,
разве отойдет от стола, пока у пего есть хоть один золотой?
Одна монета может вернуть ему все. В плодоносной руде еще
может открыться богатая жила. То же самое — и надежда. Да,
я решился идти до конца.
Впрочем, смерть всегда с нами; не повсюду ли она иод
ногами человека, и не на каждом ли шагу встречает он ее в
этой жизни? Вода, огонь, земля — все извечно таит ее в себе;
человек всюду видит ее, едва начнет искать; она всегда рядом
с ним.
Давай, однако, сообразим. Что у меня в сердце?
Ненависть и любовь! Ненависть — ото убийство. Любовь —
это похищение. Вот что всякий человек увидел бы в моем по-
ложении.
319

Но мне надо изобрести что-нибудь повое, ибо я имею дело
с коронованной особой. Да к тому же всякое избитое средство
мне противно. Итак, раз уж я решился рисковать головою, надо
продать ее как можно дороже. Какие толки я завтра вызову
i> Венеции? Будут ли говорить: «Рацетта утопился с отчаянья,
что его бросила Лауретта»? Или: «Рацетта убил принца Ойзе-
пахского и похитил свою возлюбленную»? Все это избито. «Ла-
уретта бросила его, а он забыл ее через четверть часа»? Это
было бы лучше; по как это сделать? Хватит ли у меня муже-
ства на это?
Если бы сказали: «Рацетта, замаскировавшись, сперва про-
ник к своей возлюбленной», далее: «При помощи записки, ко-
торую он сумел передать ей и которой он ее предупреждал,
что в такой-то час...» Тут мне нужен был бы... опиум... Нет!
Ни к чему эти сомнительные или робкие яды, от которых,
как придется, наступает сон иль смерть. Железо более на-
дежна. Но такая слабая рука? Не все ль равно! Все дело в сме-
лости. Слухи же, которые завтра утром пронесутся по городу,
будут странны и новы.
В доме опять появляются огни.
Радуйся, ненавистное семейство, я иду; тот, кто ничего не
боится, может внушать боязнь. (Надевает маску и входит.)
Голос (за сценой). Куда вы?
Рацетта (за сценой). Я приглашен на ужин к маркизу.
СЦЕНА ВТОРАЯ
ЗАЛ С ВЫХОДОМ В САД,
Гуляют несколько масок.
Маркиз, с е к р е т а р ь.
Марк и з. Какая честь для меня, господин личный секре-
тарь, что вы находите некоторое удовольствие в этом празд-
нестве, совершенно недостойном внимания.
С е к р е т а р ь. Все прекрасно, и ваш сад прелестен. Лишь
в Италии встречаешь такие восхитительные сады.
М а р к и з. Да, это английский сад. Не желаете ли отдох-
нуть или выпить чего-нибудь холодного?
С е к р е т а р ь. Отнюдь.
Map к и з. Что вы скажете о моих музыкантах?
С е к р е т а р ь. Они превосходны; надо сознаться, господии
маркиз, что в этом отношении ваша страна заслужила свою
славу.
320

Марк и з. Да, да, это немцы. Они вчера приехали из Лейп-
цига и еще ни у кого не играли в этом городе. Как бы я был
счастлив думать, что балет доставил вам хоть некоторое раз-
влечение!
Секретарь. Было чудесно! Прекрасно танцуют в Вене-
ции!
Маркиз. Это французы. Каждая баядера обходится мне
в двести флоринов. Быть может, вы хотите пройти на эту тер-
расу?
Сек р е т а р ь. Я с наслаждением полюбуюсь ею.
Маркиз. Не могу выразить вам мою признательность.
Как вы думаете, в котором часу прибудет принц, наш госу-
дарь? Ибо новый сан, который он мне...
С е к р е т а р ь. В десять или одиннадцать часов.
Уходит, разтчжаривая. Входит Лауретта; госпожа Г> а л ь б и встает
и идет ей навстречу. Обе они останавливаются, облокотившись па
балюстраду и глубине сцены, и, по-видимому, разговаривают. 15 эту
минуту на авансцену выходит Р а ц е т т а в маске.
Рацетта. Это как будто Лауретта. Да, это она вошла.
По как поговорить мне с нею и остаться незамеченным? Как
только я вступил в эти сады, все мои .замыслы рухнули и усту-
пили место гневу. Лишь одно намерение осталось: либо оно
осуществится, либо я умру. (Подходит к столу и пишет не-
сколько слов карандашом.)
С е к р е т а р ь (возвращаясь, маркизу). А, вот один и:? ка-
валеров вашего бала пишет любовную записку! Таков в Вене-
ции обычай?
Map к из. Это обычай, который, как вы понимаете, сударь,
чужд молодым девушкам. Не хотите ли сыграть в карты?
Секретарь. С удовольствием; это очень приятный спо-
соб времяпрепровождения.
Марк и з. Так сядемте, если вам угодно, господин секре-
тарь. Я так польщен. Принц, сказали вы, должен прибыть к
десять или одиннадцать часов? Итак, это будет через четверг],
часа или через час с четвертью, потому что сейчас ровно без
четверти десять... Ваш ход.
Секретарь. Поставим по пятидесяти флоринов?
Маркиз. С удовольствием. То, как его светлость влю-
бился в принцессу, нашу дорогую племянницу, — увлекатель-
ная повесть; о ней, барон, я мог догадаться по вашим словам.
Имею честь просить вас ходить с пик.
Секретарь. Как я вам говорил, он видел ее портрет;
:>то несколько напоминает волшебную сказку.
Маркиз. Бесспорно! О, о, прелестно! По портрету!.. Пик
у меня больше нет, я проиграл... Итак, вы сказали?..
321

Секрета р ь. Этот портрет — он, правда, отличался уди-
вительным сходством и, стало быть, совершенной красотой...
М а р к и з. Вы слишком любезны.
С е к р е т а р ь. Не угодно ли отыграться?
М а р к и з. С удовольствием... Совершенной красотой...
С е к р е т а р ь. Он долго стоял у него па столе, за которым
он обычно работает. Принц, откровенно говоря... Хожу с крас-
ной... истинный оригинал.
М а р к и з. В самом деле? Вот как! Я вне себя от счастья
при мысли, что в течение часа... Вот и я с красной...
С о к р е т а р ь. Он терпеть не мог женщин, по крайней
мерс он так говорил. У него причудливейший характер!
Он не любит пи карт, ни охоты, ни искусств. Вы опять проиг-
рали.
М а р к и з. О! О! Это крайне, мило!.. Как! Он по любит все-
го этого?.. Да, да, вы совершенно правы, я проиграл. Это вос-
хитительно.
С е к р е т а р ь. Он много путешествовал, особенно по Ев-
ропе. О его намерениях мы узнавали всегда только утром в тот
самый день, когда он отправлялся в какое-нибудь путешествие,
порою весьма продолжительное. «Подать лошадей, — говорил
он, вставая, — мы едем в Париж».
Марк и з. Я слышал то же самое об императоре Бона-
парте. Странное совпадение.
Секрет а р ь. Брак этот был так же своеобразен, как и.
его путешествия: он дал мне распоряжение, как будто речь шла
о самом незначительном событии в его жизни; ведь принц
наш — это воплощение лености. «Как, государь, — сказал я
ему, — не видев ее!» — «Тем более», —сказал он мне; вот все,
что он ответил; уезжая, я оставил весь двор в смятении и
страшной тревоге.
Маркиз. Это понятно... Да, да. Впрочем, принц не мог
избрать себе представителя более достойного, чем вы, господин
секретарь. Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей искренности.
Я снова проиграл.
С е к р е т а р ь. Вы удивительно несчастливы в игре.
М а р к и з. Да, не правда ли? Это весьма примечательно!
Один из моих друзей, человек остроумный, шутил третьего
дня, во время игры у одного из влиятельнейших сенаторов на-
шего города, что мне остается одно только средство, чтобы вы-
играть, - держать пари, что я проиграю.
С е к р е т а р ь. Ха-ха! И правда!
Маркиз. Я ему ответил: это можно было бы назвать
удачной неудачей. Ха-ха! (Смеется.)
С е к р е т а р ь. Бесспорно.
322

Маркиз. Эти два слова, я думаю, не часто встречаются
рядом... Ха-ха! Но разрешите, ради бога, задать вам один во-
прос: любит ли музыку его светлость?
Секретарь. Очень. Это его единственное развлечение.
Маркиз. Как же я счастлив, что заставил мою племян-
ницу уже с одиннадцати лет учиться играть на арфе и на фор-
тепиано! Быть может, вам будет угодно послушать, как она
поет?
Секретарь. Разумеется.
М а р к и з (слуге). Доложите принцессе, что я желаю с ней
поговорить. (Лауретте, которая входит.) Лаура, прошу вас,
дайте нам послушать ваше пение. Господин секретарь желает,
чтобы вы доставили нам это удовольствие.
Лауретта. Охотно, дорогой дядя; какую арию лучше
спеть?
Марк и з. Di piacer, di piacer, di piacer. Моя племянница
никогда не заставляет просить себя.
Лауретта. Помогите мне открыть рояль.
Рацетта (по-прежнему в маске, подходит и открывает
рояль; тихо). Прочтите это, когда будете одна.
Она берет от него записку.
Секретарь. Принцесса бледнеет.
Марк и з. Милая дочь моя, что с вами?
Секретарь. Ничего, ничего, это прошло.
Маркиз (тихо секретарю). Вы понимаете, что молодая
девушка...
Лауретта берет первые аккорды.
Слуга (входит, тихо маркизу). Его светлость только что
изволил войти в сад.
Маркиз. Его светл..! Идемте к нему навстречу. (Встает.)
Секретарь. Напротив. Позвольте мне сказать вам два
слова?
В это время Лауретта играет ритурнель pianissimo.
Пы видите, что принц только вас предупреждает о своем при-
бытии. Пусть все ваши гости удалятся. Я знаю обычаи, и мне
известно, что при всех дворах принято представляться; но то,
что принято всюду, не может понравиться нашему молодому
государю. Лишь мы с вами вдвоем пойдем навстречу к принцу.
Новобрачная, с вашего позволения, останется здесь.
Маркиз. Что вы? Одна — здесь?
Секретарь. Я исполняю приказания принца.
Маркиз. Так я, господин барон, тотчас же отдам распо-
ряжения; во всем повиноваться малейшему желанию его свет-
323

лости — это для меня первый, священный долг. Все же не надо
ли мне предупредить мою племянницу?
Секретарь. Разумеется.
М а р к п з. Лауретта! (Шепчет ей на ухо.)
Минуту спустя маски расходятся по саду-и оставляют сцену пустой.
Маркиз и Секретарь уходят вместе.
Лауретта (оставшись одна, вынимает записку Рацетты,
спрятанную на груди, и читает). «Клятвы, которые я тебе дал,
не могут заставить меня удалиться. Мой кинжал спрятан иод
клавикордами. Возьми его и нанеси удар моему сопернику, если
до одиннадцати часов тебе не удастся вырваться и выйти ко
Mite, — я жду под твоим балконом. Поверь мне, если ты не
согласишься, я дождусь, пока пробьют часы, и смерть моя ре-
шена. Рацетта». (Смотрит вокруг себя.) Я одна здесь!.. (Берет
кинжал.) Все погибло: я его знаю, он на все способен. О боже!
Как будто подымаются на террасу. Неужели это уже принц?
Нет, все тихо. «В одиннадцать часов, если тебе не удастся вы-
рваться, — поверь мне, — если ты не согласишься, смерть моя
решена!» О Рацетта, Рацетта! Безумец, дорого же мне стоит
эта любовь! Бежать?.. И с кем?.. С игроком, почти разорив-
шимся? С человеком, который опаснее всякого несчастья... Что,
если я предупрежу принца! О небо! Он идет. Но Рацетта! Он,
конечно, убьет себя иод моими окнами... Принц не замедлит
явиться; я вижу, по оранжерее проходят с факелами пажи;
ветер колеблет огни; прислушаемся... Какой странный трепет
овладевает mhoioL. Кто этот человек, что сейчас придет ко
мне?.. Незнакомые друг другу... Что он мне скажет?
Г о л о с (за сценой). Не угодно ли его светлости подняться
па эту лестницу?
Лауретта. Это он! Он идет. (Прислушивается.) Я не в
силах встать; спрячем этот кинжал. (Прячет его на груди.) Так-
ты идешь на смерть, принц Эйзенахский?.. О! Моя смерть тоже
решена. (Высовывается из окна.) Рацетта медленными шагами
ходит вдоль берега!.. Мне от него не уйти... Что же!.. Надо,
однако, собраться с силами, скрыть, что я чувствую... так надо...
Час настал. (Смотрится в зеркало.) Боже! Как я бледна! И во-
лосы в беспорядке..,
В глубине сцепы появляется Припц; в руке у пего портрет; он
медленно приближается, глядя то па Лауретту, то на портрет.
11 р и п ц. Совершенство!
Лауретта оборачивается, она удивлена.
И все же, как всюду и во всем, искусство ниже природы, осо-
бенно когда оно старается ее украсить! Белизну этой кожи
324

можно было б назвать бледностью; но здесь я вижу, как розы
одерживают верх над лилиями. В глазах этих больше живо-
сти, — волосы эти чернее. Совершеннейшая картина — только
■юлы все в ней — только поверхностно; неподвижность леде-
нит; в ней совсем пет души; в этой красоте все — внешнее.
Впрочем, даже вот эта черта с левой стороны...
Лаурстта додаст несколько шагов. Принц псе так же смотрит на нес.
Все равно — я доволен Гриммом; вижу, что он не обманул
меня. (Садится.) Этот маленький дворец очень мил; мне гово-
рили, что у бедняжки ничего нет. И что же! Он, оказывается,
изысканный человек* — мой дядя, господин... господин... (Лау-
ретте.) Ваш дядя, кажется, маркиз?
Л а у р е т т а. Да... ваша светлость.
II ]) и н ц. Я поддаюсь соблазну — уехать из этой: старой
чопорной Германии и поселиться здесь. Ах, черт возьми! Я и
не подумал, здесь надо ходить пешком. Неужели все женщины
в зтом городе столь же прекрасны, как вы?
Л а у р е т т а. Ваша светлость...
II р и и ц. Вы краснеете... Кого же вы боитесь? Мы одни.
Л а у р е т т а. Да... но...
II р и и ц (вставая). Или, может быть, мой напыщенный
секретарь плохо справился с моим поручением? Соблюдены ли
обычные церемонии? Не упущено ли что-нибудь? Тогда прошу
извинить меня; я думал, что первые четьцре действия комедии
сыграны и что я появляюсь только к пятому.
Л а у р е т т. а. Мой опекун...
II р и л ц. Вы дрожите? (Берет ее руку.) Присядьте па этот
диван. Умоляю вас ответить на мой вопрос.
Лаурстта. Ваша светлость извинит меня; не скрою,
что мне... немного нездоровится... пусть ваша светлость не
удивляется.
II р и н ц. Вот превосходный уксус, (f/одает ей флакон.)
Вы очень молоды, синьора, и я — тоже. Но так как романы ле
запрещены мне, равно и комедии, трагедии, новеллы, повести
и мемуары, я могу научить вас тому, чему они научили
меня. Во всякой музыкальной пьесе бывает интродукция, тема,
две или три вариации, анданте и престо. Во время интродукции
музыканты еще не успели сыграться, они стараются не разой-
тись, ищут помощи друг у друга, приноравливаются, соразме-
ряются один с другим; тема приводит их в согласие; все за-
молкают или тихонько подыгрывают, в то время как один гар-
монический голос возвышается над ними; считаю ненужным
раскрывать эту аллегорию. Вариации бывают более или менее
продолжительны, смотря по тому, что испытывает мысль: негу
или усталость. Тут, бесспорно, начинается самое лучшее:
325

анданте, с глазами, влажными от слез, медленно течет, руки
соединяются; это романтика, великие чувства, маленькие обе-
щания, умиление, меланхолия. Мало-помалу все улаживается;
любовник больше не сомневается в сердце любимой; возро-
ждается радость, а стало быть и счастие: здесь место для ано-
стольско-римского благословения, ибо иначе, если пачпется
престо... Вы улыбаетесь.
Л а у р стт а. Я улыбнулась при мысли...
П р и и ц. Я угадал ее. Мой посол упустил адажио.
Л а у р с т т а. Кажется, сфальшивил.
II р и н ц. Я должен буду исправить его упущения. Однако
не это входило в мой план. То, что вы мне сказали, заставляет
меня задуматься.
Л а у р е т т а. О чем?
П р и н д. О теории профессора Майора из Франкфурта-па-
Одере.
Л а у р с т т а. Л!
II р и л ц. Да, он ошибся, если вы родились в Венеции,
Л а у р с т т а. В этом самом доме.
ГГ р и и ц. Черт возьми! Меж тем оп утверждал, будто ваши
соотечественники всего менее ценят именно то, чего не-
достает...
Л а у р е т т а. Личному секретарю?
П|ринц. И кроме того, что о характере можно судить по
портрету. Вы могли бы, я вижу, выдержать спор. (Целует ей
руку.) Вы все еще дрожите.
Лаурстт а. Я не знаю... я..* нет...
II р и н ц. К счастию, я стою между окном и часами*
Л а у р е т т а. Что сказала ваша светлость?
П р и и ц. Что эти две точки странным образом привлекают
ваше внимание. Мне кажется, вы меня боитесь.
Л аур ет та. Почему?., нисколько..* я... я но могу от вас
скрыть... ■'
П р и н ц. Эта рука говорит совсем другое. Любите ли вы
драгоценности? (Надевает ей браслет.)
Л а у р е т т а. Какие великолепные бриллианты!
П р и и ц. Теперь это уже не в моде. Но что я вижу? За^
были про кольцо.
Л а у р е т т а. Секретарь..*
II р и и ц. Вот кольцо: у меня в карманах всегда есть такие
игрушки. Право же, вы хотите знать, который час.
Л а у р е т т а. Нет... я искала...
II р и и ц. Я слышал, что порою и француз смущается в
присутствии итальянки. Вы встаете?
Л а у р е т т а. Мне нездоровится.
II р и и ц. Вы хотите стать у окна?,
326

Лауретта (у окна). Ах!
Принц. Ради бога, что с вами? Неужели я и вправду так
несчастен, что внушаю вам страх? (Снова сажает ее на ди-
ван.) Если так, я несчастнейший из людей, ибо я люблю вас и
не смогу жить без вас.
Лауретта. Снова насмешка? Это насмешка невелико-
душная, принц.
Прин ц. Гордость? Благоволите выслушать меня. Я вооб-
разил себе, что женщине душа ее дороже тела, — вопреки все-
общему мнению, но которому она сперва позволит влюбиться
в нее и лишь потом сама признается в любви и, таким образом,
сокровище своего сердца отдаст прежде, чем согласится отдать
малейшую долю сокровища своей красоты. Я захотел, да, я во
что бы то ни стало захотел опровергнуть этот общепринятый
взгляд; новизна — моя страсть. Прихоть и леность, эти две
единственные богини, которым я воскурял фимиам, заставили
меня напрасно скитаться по свету; преследуемый моим стран-
ным замыслом, я ничего не находил. Я, может быть, неясно
выражаюсь. 1Йне явилась странная мысль — стать мужем жен-
щины, прежде чем сделаться ее любовником. Я захотел узнать,
найдется ли действительно душа столь гордая, что останется
замкнутой в то время, когда раскроются объятия, pi отдаст уста
безмолвным поцелуям; вы понимаете, что эту силу я боялся
найти в равнодушии. Во всех странах, любимых солнцем, я
искал черты, которые могли бы мне сказать, что под ними
таится пылкая душа; я искал красоту во всем ее блеске, ту
.любовь, что рождается от одного взгляда; я стремился найти
лицо, красота которого заставила бы меня забыть, что все же
оно ие так прекрасно, как незримое существо, которое оно оду-
шевляет; бесчувственный ко всему, я устоял против всего...
кроме одной женщины, — кроме вас, Лауретта, вас, от кото-
рой я узнаю, что я несколько ошибся в моих гордых замыслах;
вас, перед которой я ие хотел, прежде чем сделаюсь вашим
мужем, спять маску, скрывающую в этом мире лицо мужчины.
Вы сорвали ее с меня, и умоляю вас меня простить, если я
оскорбил вас.
Лауретта. Принц, ваши слова меня приводят в смуще-
ние... должна ли я верить?..
П р и и ц. Принцесса Эйзснахская должна меня простить;
она должна позволить своему супругу стать покорнейшим из
любовников; она должна забыть все его безумие...
Лауретта. И весь его ум?
Принц. Он меркнет перед вашим. Красота и ум...
Л а у р е т т а. Ничто. Посмотрите, как мало мы похожи
друг на друга.
327

П р и н ц. Если эти два качества так мало значат для вес,
я возвращусь к моей грезе.
Л а у р е т т а. Каким образом?
П р и и ц. Начну с красоты.
Л а у р с т т а. И забудете об уме?
П р и н ц. Берегитесь человека, который просит прощения;
ему того и гляди захочется заслужить два прощения!
Л а у р е т т а. Это лишь в теории...
И р и н ц. Нет. (Целует ее.) Однако вы, я вижу, все еще
взволнованы. Держу пари, что, как вы ни молоды, вы уже
строили предположения.
Л а у р е т т а. Какие? Их же столько, а особенно в такой
день, как сегодня!
] 1 р и н ц. Я говорю лишь о тех, которые касаются качеств
супруга. Может быть, во мне вы не найдете ничего такого,
что позволяло бы предполагать эти качества. Скажите мне,
размышляли ли вы когда-нибудь всерьез об этом важном
и значительном предмете? Из какой благодушной глины,
из каких легчайших элементов слепили вы заранее это
существо, от появления которого сменяется бессонницей
столько безмятежных ночей? Вы, быть может, воспитывались
в монастыре?
Л а у р е т т а. Нет.
IT p и н ц. Подумайте, милая принцесса, о том, что если
вас стесняла ваша наставница, если вам досаждал ваш опекун,
если за вами подсматривали, если вас журили иногда, то завтра
(ведь завтра, не так ли?) вы вступите в мир власти и тирании;
вы будете дышать сладостным воздухом самой аристократиче-
ской бонбоньерки; я говорю о моем маленьком дворе, вернее —
вашем дворе, ибо я — первый из ваших подданных. Вас будет
сопровождать важная дуэнья, но я буду платить ей за то, чтобы
она ничего не говорила вашему мужу. Любите вы лошадей,
охоту, празднества, театр, конфеты, поклонников, стишки, брил-
лианты, ужины, танцы, маски, собачек, сумасбродные затеи?
Ike это польется дождем. Затворившись в самом отдаленном
флигеле вашего дворца, принц будет видеть и знать только то,
чего вы не захотите скрыть. Пожелаете ли вы, чтобы он принял
участие в ваших развлечениях, — приказание королевы заста-
вит короля надеть охотничий, бальный или траурный наряд.
Захочется вам остаться одной? Даже если все серенады мира
Зазвучат под вашими окнами, принц из глубины своей готиче-4
<кой башни ничего не услышит; вашим двором будет править
°дии закон — воля королевы. Но вдруг вы окажетесь одной из
Ti»x женщин, которых так же привлекают честолюбивые пла-
JIu, почести, власть? Это меня удивило бы и моего старика
328

доктора — тоже, но не все ли равно? Тогда игрушки, которые
я нредоставил бы для вашего развлечения, были бы другого
сорта: прежде всего, это были бы марионетки, называемые ми-
нистрами, советниками, секретарями; подобно карточному до-
мику, все политическое здание их мудрости зависело бы от од-
ного дуновения ваших уст, вокруг вас волновались бы заросли
того тростника, который сгибается и выпрямляется по произ-
волу придворного ветра; вы стали бы деспотом, если бы не за-
хотели быть королевой. Пусть же ни одна из ваших грез не
останется неосуществленной, ни одна фантазия, ни одно хоть
самое слабое желание не должны ускользнуть от тех, кто вас
окружает и чья жизнь всецело посвящена повиновению вам.
Вы будете выбирать ваши прихоти, это и будет весь ваш труд,
синьора; и если страна, которую я вам описываю...
Л а у р е т т а. Это рай для женщин.
Ирин ц. Вы будете его богиней.
Лауретта. Но вечен ли будет этот сон? И мыльный пу-
зырь не лопнет?
П р и н ц. Никогда.
Лауретта. Ах! Что уверит меня в этом?
Принц. Единственное ручательство — моя несказанная,
сладостная лень. Вот уже скоро двадцать пять лет, как я пы-
таюсь жить, Лауретта. Это меня утомило; я устал от своей
жизнрт; эту нить, готовую порваться, я привязываю к вашей
жизни; вы будете жить за меня, я же отрекаюсь. Возьмете ли вы
на себя этот труд? Я поручаю вам заботу о днях моей жизни,
моих думах, моих поступках; а что касается моего сердца...
Лауретта. Вы и его поручите мне?
П р и и ц. Лишь тогда, когда вы признаете его достойным
этого; до тех пор у меня есть ваш портрет. Я люблю его, я
всем ему обязан; я все обещал ему, чтобы все это исполнить
для вас. Прежде я мог бы быть доволен и этим; но я захотел
увидеть, как он улыбается... вот и все.
Л а у р е т т а. Это опять теория.
Принц. Это мечта, как все на свете. (Целует ее.) Что это
у вас тут? Венецианская игрушка? Если мы будем жить мирно,
она ни к чему; если ж начнется война, я обезоружу против-
ника. (Берет у нее кинжал.) А что касается раздушенного
листка бумаги, спрятавшегося иод этими легкими складками
платья, муж отнесется к нему с уважением. Но принцесса Эй-
зенахская краснеет?
Лауретта. Принц!
Принц. Вы удивляетесь тому, что я улыбнулся? Мне за-
помнились слова Шекспира о женщинах вашего города.
Лауретта. Какие слова?
329

Принц. «Коварны, как волна». Разве запрещено радо-
ваться тому, что у тебя есть соперники?
Лауретта. Вы думаете?..
11 р и н ц. Если только это — не счастливые соперники, а
этот — не из их числа.
Лауретта. Почему?
II р и и ц. Потому что он пишет записки.
Л ауретта. Теперь моя очередь улыбнуться: в ваших
словах есть крупица презрения.
11 р и и ц. Презрения к женщинам? Только глупцы считают
возможным презирать женщин.
Лауретта. Что же вам нравится в них?
П р и н ц. Все, и больше всего их недостатки.
Лауретта. Итак, слова Шекспира...
11 р и и ц. Я бы хотел, чтобы они стали ответом на за-
писку.
«Лауретта. А что скажет свет?
П р и и ц. Это мысль французская, и от вас я этого не
ждал...
Лауретта. Вы хотите оскорбить Францию? Вы говорили
о красоте и об уме. Первое из благ...
II р и н ц. Это сердце. Ум и красота служат ему лишь по-
крывалом.
Лауретта. Ах! Как знать, что увидит тот, кто его при-
подымет? Это дерзко!
П р и н ц. Ничего дерзкого не бывает после свадьбы... Вы
все еще дрожите?
Лауретта. Мне послышался шум.
П р и н ц. В самом деле, мы почти в саду; если ничто не
приковывает вас к этому дивану...
Лауретта. Нет...
Они встают; принц хочет увести ее.
И р ии ц. Кого вы боитесь — любовника или мужа?
Лауретта. Ночи.
II р и н ц. Она тоже коварна, но она скромна. Что же вы
решились доверить ей?.. Ответ на записку?
Лауретта. А что она скажет?
11 р и п ц. Она ничего пе скажет мужу.
Она отдает ему записку; он разрывает ее.
Не бойтесь ее, Лауретта. Тайны юной невесты созданы для
нее; она одна владеет двумя великими тайнами блаженства:
наслаждением и забвением.
Лауретта. А горе?
* 330

Принц. Это раздумье; от него так легко избавиться.
Лауретта. Это тоже тайна?
Удаляются.
Часы бьют одиннадцать.
СЦЕНАТРЕТЬЯ
ТА ЖЕ ДЕКОРАЦИЯ, ЧТО В ПЕРВОЙ СЦЕНЕ*
ИЗДАЛИ СЛЫШЕН БОЙ ЧАСОВ,
Р а ц е т т а. Я не могу отделаться от одного опасения. Воз-
можно ли, чтобы Лауретта не сдержала слова? Горе ей, если
это так! Не то чтобы я должен был поднять на нее руку... но
мой соперник!.. Мне кажется, что уже в двух местах часы про-
били одиннадцать... Не пора ли начать? Я должен войти в этот
сад. Заперто, я вижу. О, ярость! Неужели мне не удастся про-
никнуть туда? Хотя бы это стоило мне жизни, я решился не
отказываться от моего замысла.
Время прошло... Ничто но должно меня удерживать... Но
как войти? Не позвать ли? Не попытаться ли перелезть через
эту высокую стену? Неужели я обманут? Обманут по-настоя-
щему? Лауретта... Если бы мне попался кто-нибудь из слуг,
пожалуй, с помощью золота... Нигде не вижу света... В этом
доме как будто царит покой. Отчаянье! Неужели я даже но
смогу поставить на карту мою жизнь? Неужели я'не смогу ре-
шиться на отчаяннейшую попытку?
Слышна музыка; подплывает гондола с музыкантами.
Ж е н с к и й голос. Вот опять Рацетта*
Другой. Я же держала пари.
Молодой ч е л о в е к. Ну что ж, хорошо ли было на
свадьбе? Танцевал ли ты с новобрачной? Когда ты сменишься
на часах? Ты, верно, кладешь пароль на музыку?
Р а ц е т т а. Отправляйтесь веселиться и оставьте меня.
Женский голос. Нет, я держала пари, что на этот
раз увезу тебя; иди же к нам, сумасброд, и не смущай нашего
веселья. Свой черед каждому; вчера был твой черед, сегодня
ты уже не в моде: тот, кто не умеет примириться с своей судь-
бой, так же безумен, как старик, прикидывающийся юношей.
Другой голос. Поедем, Рацетта, мы ваши истинные
друзья и мы не теряем надежды, что заставим вас позабыть
Лауретту. Для этого нам только стоит напомнить вам, что вы
сами говорили несколько дней тому назад, то, чему вы и нас
учили. Не теряйте славного имени, которое вам принадле-
жит, — имени первого повесы в Венеции.
331

Молодой человек. Во всей Италии! Едем же, мы
отужинаем у Камиллы; там ты снова найдешь всю твою моло-
дость, твоих старых друзей, твои старые недостатки, твою ве-
селость. Ты хочешь убить соперника или утопиться? Оставь
эти пошлые выдумки любовникам обыкновенным; вспомни,
кто ты, и не подавай дурного примера. Ведь все женщины ста-
нут неприступными завтра утром, если узнают, что Рацетта
утонился нынче ночью. Прошу в последний раз — едем ужи-
нать с нами.
Р а ц е т т а. Решено. И пусть все сумасбродства влюблен-
ных кончаются так же благополучно, как и мое!
Садится в говдолу, которая скрывается под звуки музыки.

АНДРЕА ДЕЛЬ САРТО
Драма в трех сействиях
1833
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
А и д р е а.
К о р д и а н и |
Л и о н е л л о > художники, ученики Апдреа.
Дамиано |
Гремио, привратник.
М о и ж у а, французский дворянин.
Матурино )
Джованни /слуги-
Ч е з а р и о, ученик Андреа.
Лукреция д е л ь Феде, жена Андреа.
Спинетта, служанка.
Художники, слуги и т. д.
Врач.
Место действия — Флоренция.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
ПЕРЕД ДОМОМ АНДРЕА. ДВОР, В ГЛУБИНЕ САД.
Гремио (выходя из дома привратника). Право, я как
будто слышу шаги во дворе. В четыре часа утра это странно.
Что бы это значило?
Из окна первого этажа спускается м у ж чина, закутанный в плащ.
Из окна синьоры Лукреции! Кто бы ты ни был, стой!

Мужчина. Пусти — или, я убыо тебя! (Ранит Гремио и
исчезает в саду.)
Г р е м и о. Убийцы, воры! Джовашш, на помощь!
Дамиано (выходя из дома). Что тут случилось? Что за
крики?
Гремио. К нам забрался вор.
Д а м и а н о. Да ты пьян, старик, или с ума сошел.
Г р е м и о. Я видел, как он спускался из окна синьоры Лу-
креции, из ее'собственной комнаты. Ах, я ранен, он меня уда-
рил кинжалом в руку.
Дамиано. Что за вздор, Гремио! Твой плащ еле разо-
рван. Кто, черт возьми, мог спускаться из окна Лукреции?
Знаешь ли, лучше бы тебе не рассказывать об этом синьору
Лндреа.
Г р е м и о. Я видел его, как вижу вас.
Дамиано. Ты выпил, Гремио, у тебя двоится в глазах.
Гремио. Двоится? Я видел только одного.
Дамиано. К чему будить целый дом до восхода солнца?
И такой дом, как наш, полный молодых людей и слуг? Тебе,
может быть, заплатили за то, чтобы ты придумал эту гадкую
нелепость про жену моего лучшего друга? И ты поднимаешь
крик и утверждаешь, будто кто-то выпрыгнул из окна? Сошел
ты с ума или подкуплен? Отвечай, я требую.
Гремио. Но, боже мой, я видел его; клянусь богом, я ви-
дел. Чем я виноват? Я видел его!
Д а м и а н о. Слушай, Гремио. Возьми этот кошелек; он,
может быть, тяжелее того, который ты получил в награду за
свою клевету? Выпей за мое здоровье. Ты знаешь, что я друг
твоего господина, не так ли? Уж я-то не вор и не приму уча-
стия в воровстве. Ты знаешь меня десять лет, с тех пор как
я сам знаю Андреа. Ни слова об этом, Гремио. Выпей за мое
здоровье, слышишь? Или тебя выгонят из этого дома. Иди, Гре-
мио, иди к себе, дружище.
Гремио. Но я видел его, боже мой, клянусь моей голо-
вой и головой моего отца, я видел его, ясно видел! (Уходит.)
Дамиано (один, идет в сторону сада и зовет). Кордиани!
Кордиани!
Появляется Кордиани.
Безумный, неужели ты дошел до этого? Андреа, твой друг,
мой друг, — добрый, бедный Андреа!
Кордиани. Она меня любит, Дамиано, она меня любит!
Что можешь ты сказать мне? Я счастлив! Взгляни на меня, —
она меня любит! Я брожу здесь со вчерашнего дня; я бросался
лицом на росистую траву, я обнимал статуи и деревья и по-
крывал поцелуями лужайки, по которым она ступала.
334 /

Д а м и а н о. Привратник тебя заметил. О чем ты только
думаешь? Ведь Андреа, Андреа, — Кордиани?
К о р д и а н и. Что мне до того? Я, может быть, виноват;
ты, может быть, прав... поговорим об этом завтра, после, ко-
гда-нибудь. Дай мне быть счастливым! Я, может быть, оши-
баюсь, и она меня не любит... прихоть, да, только прихоть, не
более... Но дай мне быть счастливым.
Д а м и а н о. Не более? И из-за этого ты ломаешь, как со-
ломинку, двадцатилетнюю связь дружбы и входишь в эту ком-
нату? Ты, может быть, виновен? Занавески, задернувшиеся за
тобой, еще шевелятся! И человек, заметив тебя, поднимает
крик?
К о р д и а н и. Ах, друг мой, как прекрасна эта женщина!
Д а м и а н о. Безумец! Безумец!
Кордиани. Если бы ты знал, в каком мире я живу! Как
один звук ее голоса заставляет новые чувства кипеть во мне!
Как все высокое, нежное и чистое вызывает слезы на ее глаза!
О, небо! Счастье — это божественный алтарь! Если бы радость,
которая наполняет мою душу, могла подняться и в твоей душе,
как чудный фимиам! Поэты ошибались, Дамиаио; падший
ангел не дух зла, но дух любви, который не захотел докинуть
землю, когда великое творение было завершено, и в то время
как его братья стремились к небу, сбросил свои золотые крылья
к ногам сотворенной им красоты.
Д а м и а н о. Я после поговорю с тобой. Солнце встает;
через час придет сюда другой и, сев на эту скамью, как ты,
закроет лицо руками, но не для того, чтобы скрыть слезы
радости. О чем ты думаешь?
Кордиани. Я думаю о некой таверне, где я столько раз
сидел в темном углу, жалея о потерянном дне. Я думаю о
пробуждающейся Флоренции, о местах прогулок, о встречных
прохожих, о том мире, в котором я блуждал двадцать лет, как
тень; о пустынных улицах, где я- бродил но ночам, во власти
каких-то мрачных стремлений; я думаю о своих созданиях, о
днях безнадежности; передо мной встают призраки тех жен-
щин, которыми я обладал, мои удовольствия, мои горести, мои
надежды! Ах, друг мой, все это словно снесено бурей, и все,
что жило в моем сердце, слилось в одной мысли: любить ее!
Вот так же тысячи насекомых, порознь кружившихся в пыли,
соединяются в одном луче солнца.
Д а м и а н о. Что могу я сказать тебе? Да и к чему слова,
когда все уже совершилось? Страсть, подобная твоей, не может
вызывать сочувствия.
Кордиани. Что было в моем сердце до сих пор? Слава
богу, я ничего не искал в. науке; не искал я и почестей, зва-
ний; не отдавался и могучему течению мысли; в моем сердцо
335

было место только для любви к искусству, этому фимиаму, но
не божеству алтаря. Я жил трудами моей кисти, моей работок,
но она давала пищу лишь моему телу, душа же продолжала
алкать нищи небесной. На пороге моего сердца я положил бич,
которым спаситель изгнал торгующих из храма. До сих пор я
пе любил, мое сердце было ничто, пока не стало принадле-
жать ей.
Д а м и а н о. Как выразить то, что сейчас происходит п
моей душе? Я вижу тебя счастливым, а разве ты не так же до-
рог мне, как Андреа?
К о р д и а н и. И теперь, когда она моя, когда, сидя за
своим столом, я, точно нежные слезы, роняю на бумагу без-
умные стихи, прославляющие нашу любовь, и мне кажется, что
тень ее стоит за мною и старается прочесть pix, теперь, когда
у меня на устах вечно ее имя, о друг мой, я не могу предста-
вить себе, чтобы в этом мире был человек, которому сотни и
тысячи раз пе являлось бы в его мечтах обожаемое существо,
созданное и живущее для него! О, если б каждый мог хоть раз
в жизни встретить это существо, обнять его и умереть!
Д а м и а н о. Твое счастье меня пугает — вот все, что я
могу тебе ответить, Кордиаии. Только бы Андреа не узнал, —
это главное.
К о р д и а н и. Что это значит? Ты считаешь, что я увлек
ее, что мы оба действовали обдуманно? Вот уже год, как я
вижу ее каждый день; я заговариваю с нею, и она мне отве-
чает; она понимает каждое мое движение. Она садится за кла-
весин, поет, а я стою и смотрю, как слезы тихо падают на ее
обнаженные руки. Почему бы ей не быть моею?
Д а м и а н о. И ты можешь спрашивать, почему?
Корд и а н и. Молчи, я люблю и я любим! Я не хочу ни-
чего разбирать, ничего знать. Счастливы лишь дети, которые
срывают плод и подносят его к губам, думая только о том, что
он им люб и что он в их руках.
Дам и а н о. Ах, если бы ты был на моем месте и мог сам
судить себя! Что скажет завтра мужчина ребенку?
К о р д и а н и. Нет, нет! Разве это— похмелье, которое рас-
сеивается с первым дыханием утренней свежести? Разве упое-
ние любви — разгул, который исчезает вместе с покровом
ночи? Сколько уж времени видишь ты меня влюбленным, Да-
ммаио? Что же ты можешь сказать мне теперь, ты, молчавший
целый год, хотя тебе было ясно каждое биение моего сердца,
рвущегося навстречу ей? А сегодня я — преступник? Почему
же я так счастлив? Да и что ты можешь мне сказать, чего бы
я сам сотни раз не говорил себе? Разве я бессердечный повеса
или безбожник? Произносил ли я когда-нибудь легкомысленно
те священные слова, которые с тех пор, как существует мир,
336

так часто всуе произносятся людьми? Все возможные укоры
обращал я к себе — и все же я счастлив. Ужасные призраки
представлялись мне: упреки совести, безобразная месть, мрач-
ное и немое страдание, и все они исчезли перед любовью Лукре-
ции. Но тише — отпирают двери. Пойдем в мою мастерскую;
там я тайно от людских взоров изваял из чистого мрамора обо-
жаемый образ моей возлюбленной. Перед этим изображением
я тебе дам ответ. Идем, двор наполняется народом, сейчас от-
кроются мастерские.
Уходят. По двору в разных направлениях проходят художники.
Входят Лионелло и Чезарио.
Л и о н е л л о. Учитель встал уже?
Чезарио (поет):
Рано утром вставал на заре,
Чтоб скорей за работу приняться,
Добрый, толстый отец Селестии.
Динь-динь-динь! Динь-динь-динь!
На заре наш толстяк Селестин,
Точно петел, привык просыпаться.
Лионелло. Сколько учеников было здесь прежде!
Сколько споров о том, о другом! Какое событие появление но-
вой картины! При Микеланджело каждая школа была настоя-
щей боевой ареной; теперь же мастерские лениво наполняются
молчаливыми юношами, которые работают ради хлеба насущ-
ного. Искусство становится ремеслом.
Чезарио. Так все проходит на свете. Что до меня —
Микеланджело наскучил мне, и я, признаться, рад, что он умер.
Лионелло. Какой это был гений!
Чезарио. Пусть так — бог с ним! Видел ты картину
Понтормо?
Лионелло. Да, и я увидел в ней весь наш век — какое-
то существо, затерявшееся среди тысячи дорог, пародию на ве-
ликих мастеров. Захлебывается в собственном энтузиазме и
хватается, спасения ради, за готическую мантию Альбрехта
Дюрера.
Чезарио. Да здравствует готика! Если искусству су-
ждено умереть, древние не оживят его! Тра-та-та! Нам нужно
новое!
Андрея дельСарто (входя, слуге). Прикажи Гремио
оседлать двух лошадей — для меня и для пего: мы едем на
ферму.
Чезарио (продолжая). Нового, во что бы то ни стало,
нового! Здравствуйте, учитель, что нового сегодня?
А н д р е а. Вечно весел, Чезарио? Все сегодня ново, сын
мой: зелень, солнце и цветы; все это еще будет ново и завтра.
Только человек вечно старится, тогда как все вокруг него ста-
13 Мюссе, т. I
337

ловится моложе с каждым дтгем. Добрый день, Лионелло. Уже
на ногах, старый друг?
Ч е з а р и о. Значит, молодые художники правы, требуя но-
вого, раз природа обновляется сама и всем дарит обновление?
Л и о п е л л о. Подумай, с кем ты говоришь?
Л ндр с а. А! Пошли уже спорить. Спор неблагодарное
дело, друзья мои, поверьте мне; он убивает все. Меньше пре-
дисловий и больше книг. Вы — художники, дети мои, пусть
уста ваши будут немы, и правая рука ваша говорит за вас.
Однако слушай, Чезарио! Природа действительно вечно стре-
мится к обновлению, но она всегда остается сама собой. Разве
тебе хотелось бы, чтобы она переменила свои цвета, чтобы леса
окрасились в красный или синий цвет? Обновление в природе
значит совсем но то: рядом с завядшим цветком рождается но-
вый, совершенно ему подобный, и тысячи их взаимно узнают
друг друга, окропленные росой, при первых лучах солнца. Ка-
ждое утро ангел жизни и смерти приносит матери-природе но-
вый наряд, но все они походят друг на друга. Пусть искусство
борет пример с природы; ибо оно ничто, если не подражает ей.
Пусть каждый век видит новые одежды, новые нравы, новые
идеи, по гений должен оставаться неизменным, как и красота.
Пусть молодые |руки, полные силы и жизни, с почтением при-
нимают из дрожащих старческих рук священный факел, пусть
охраняют они от дуновения ветра это божественное пламя, ко-
торое будет светить будущим векам, как светило и векам про-
шедшим. Запомнишь ли ты это, Чезарио? А теперь за работу,
за работу: жизнь так коротка.
Чезарио уходит в мастерскую.
(Обращаясь к Лионелло.) Мы стареем, мой бедный друг, а мо-
лодежь не хочет больше нас знать; я же не знаю, что такое наш
век: новорожденный ли младенец или внадший в детство старик.
Лионелло. Нет, клянусь богом, ваши новые ученики
все-таки должны щадить мой слух, или я в конце концов пущу
в ход мою шпагу.
А и д р е а. Ну, ты уж сейчас и за шпагу, мой славпый
Лионелло. Нынче бьют только лежачего. Пора шпаги мино-
вала в Италии. Полно, оставь их — пусть себе болтают, а мы
постараемся быть детьми нашего века, пока нас не похоронили*
Входит Д а м и а и о.
А! Дорогой Дамиаио! Кордиани будет сегодня?
Д а м и а и о. Не думаю, он болен.
А н д р е а. Болен? Он? Я видел его вчера вечером — он
был здоров. Опасно ли болен? Идем к нему. Что могло с ним
случиться?.
338

Дамиано. Не ходите к нему, он не в состоянии принять
вас. Он заперся па целый день.
А н д р е а. О, но не от меня. Идем, Дамиано.
Д а м и а н о. Право же, он хочет быть один.
А и д р е а. Болен — и один! Ты меня пугаешь. С ним что-
нибудь случилось? Какая-нибудь ссора? Поединок? Он такой
пылкий. Ах, боже мой, но что же это? Он ничего не дал мне
знать. Он ранен, не правда ли? Простите меня, друзья (обра-
щаясь к художникам, которые ожидают его), по вы знаете,
это друг детства, мой лучший, мой вернейший друг.
Дам и а н о. Не беспокойтесь! С ним ничего не случи-
лось — лишь легкая лихорадка. Завтра вы увидите его здо-
ровым.
А н д р е а. Дай бог, дай бог! Сколько раз молил я небо со-
хранить эту жизнь, такую драгоценную для меня. Вы знаете,
друзья мои, что теперь, в этот век упадка, когда смерть похи-
тила у нас Микеланджело, я на него одного возлагаю все мои
надежды: это горячее и доброе сердце. Провидение не даст
погибнуть таким способностям. Сколько раз, наблюдая за ним,
когда он с палитрой в руке работал над картиной, я чувство-
вал, что грудь моя вздымается; я простирал к нему руки,
чтобы прижать его к моему сердцу, чтобы поцеловать этот вы-
сокий, такой юный и такой открытый лоб, на котором светится
печать таланта. Какая легкость, какой энтузиазм, но вместе
с тем какая строгая и чистая любовь к правде! Сколько раз я
с наслаждением думал о том, что он моложе меня. Я с грустью
смотрел на мои бедные произведения и мысленно обращался
к будущему: это все, что я мог сделать сам, говорил я, но зато
я оставляю после себя моего друга.
Л и о н е л л о. Мастер, там кто-то зовет вас.
А н д р е а. Кто это? Что нужно ему?
С луга. Лошади оседланы, Гремио готов.
А н д р е а. До свиданья, я вернусь через два часа. (Обра-
щаясь к Дамиано.) Значит, ничего с ним не случилось, ничего
опасного? И мы завтра его увидим? Приходи сегодня обедать
и, если увидишь Лукрецию, скажи ей, что я уехал па ферму и
скоро вернусь. (Уходит.)
СЦЕНА ВТОРАЯ
РОЩА-
Л и д р е а в отдалении.
Гремио (сидя на траве). Гм! Гм! Все-таки я прекрасно
видел его. Но для чего Дамиано старался уверить меня в про-
тивном? Значит, у него должны были быть причины, раз
13* 339

он дал мне... (считает в руке) четыре, пять, шесть... Черт
»>o;:i,mu, тут что-то кроется. Конечно, то не был вор. У меня
Другое на уме... по этого-то и нельзя допустить. Молчи, Гре-
мио, сказал я себе, полно, что ты, старик! Однако вот была бы
штука. Думать-то можно. От этого ничего не станется. (Поет.)
Пастушок вздыхал:
«Быстрый ручеек!
Ты снеси примет
Мельника жене».
Лид р е а (приближаясь). Гремио, седлай лошадей. Пора
в обратный путь. Солнце склоняется к закату, и нам будет не
так жарко.
Гремио уходит.
(Один, садясь,) Этот еврей не дает мне денег! Бесконечные
просьбы, а денег нет! Что я скажу посланцам французского
короля? Ах, Андреа, бедный Андреа, как ты еще можешь вы-
говорить это слово! Горы золота были в твоих руках; тебе
было поручено самое прекрасное дело, которое когда-либо ко-
роль поручал человеку! Ты мог собрать сотни произведений
искусства, мог поддержать и обогатить сотни бедных, нуждаю-
щихся художников, стать их добрым ангелом! Мог заслужить
благословение родины и, наконец, наполнить целый дворец
великолепными произведениями, дать новую силу священному
пламени искусства, готовому погаснуть во Флоренции! Андреа,
с каким легким, благородным сердцем стал бы ты на молитву
в тог день, когда отдал бы отчет в честно исполненном деле!
Сам Франциск Первый обращался к тебе за этим, он, рыцарь
без страха и упрека, такой же благородный, как и честный!
Покровитель искусства! Отец века, прекрасного, как сама древ-
ность! Он доверился тебе, а ты его обманул! Ты обокрал его,
Андреа, — да, это называется так, не заблуждайся на этот счет!
А па что пошли эти деньги? Па драгоценности для твоей жены,
па празднества, на удовольствия более грустные, чем сама
тоска. (Встает.) Ты обесчещен! Понимаешь ли ты это, Андреа?
Сегодня ты еще пользуешься уважением, почтением своих уче-
ников, тебя любит этот ангел! О, Лукреция, Лукреция! Завтра
она станет притчей Флоренции, так как все равно, рано или
поздно, эти ужасные счеты... Проклятие! И моя жена еще ни-
чего не знает! Вот что значит поддаться слабости! Виновата
ли она, если просила меня о том, что ей нравилось? А я давал
ш, потому что она просила, и только: проклятая слабость!
Где же была честь? А Кордиапи? Почему я не посоветовался
с ним, с моим лучшим, единственным другом? Честь?.. Разве
>i не честный человек? Однако же я совершил кражу. О, ко-
нечно, я не был бы способен забраться ночью к какому-нибудь
\

богачу, взломать сундук с деньгами и убежать! Об этом и по-
думать странно... Но тут, когда деньги были в твоих руках,
когда достаточно было взять их, — и притом не для себя, а
для Лукреции, единственной любви, единственной радости, --
а бедность шла ио пятам, и когда я успокаивал себя мыслью,
что ценою небольших усилий и труда можно будет воз-
местить... Да, возместить! Л ведь за портик Апиупциаты я по-
лучил лишь мешок пшеницы!
Г р с м и о (возвращаясь). Вот и готово. Можно ехать, когда
пожелаете.
Л н д р е а. Что с тобой, Гремио? Я смотрел на тебя, когда
ты седлал лошадей: ты сегодня действуешь одной только ле-
вой рукой.
Гремио. Одной рукой?.. Ах, да, знаю, знаю... Не во гнои
будь сказано вашей милости, я немного ранен в правую руку...
О, пустяки, но я становлюсь стар... и, ей-богу, в мое время... я
сказал бы...
Андреи. Ты ранен, говоришь ты? Кто тебя ранил?
Гремио. Вот тут-то и загвоздка! Кто? Никто — и все-
таки я ранен! Нет, нельзя сказать, чтобы приходилось жало-
ваться, нет, по совести...
Л н д р е а. Никто? Так, по-видимому, ты сам?
Г р е м и о. Нет! Нет! Если так, что бы в этом особенного?
Никто, и я — менее, чем кто бы то ни было.
А п д р е а. Если ты хочешь шутить, ты для этого плохо
выбрал время. На коней и в дорогу!
Г р с м и о. Пусть будет так. Но все это говорил я вовсе не
для того, чтобы вас рассердить, еще меньше — для смеха. Не
смеялся и тот, кто нанес мне, убегая, сегодня утром этот удар.
Л н д р е а. Кто? Что это значит? Кто тебе нанес удар? Ты,
Гремио, держишься как-то странно, таинственно.
Гремио. Ну все равно, слушайте. Вы — мой хозяин;
что бы там ни говорили, вы должны это знать, да и кому дру-
гому, как не вам, знать об этом? Вот в чем дело: сегодня
утром, около четырех часов, услышал я шаги во дворе; я
встал, вышел и вижу, как из окна спускается человек в
плаще...
Лндреа. Из какого окна?
Г р е м и о. Человек в плаще, которому я крикнул, чтобы он
остановился... я, конечно, подумал, что это — вор, он же,
вместо того чтобы остановиться... — видите мою .руку?., это его
кинжал задел меня.
Лндреа. Из какого окна, Гремио?
Гремио. Ах, да, еще и это. Ну все равно, слушайте, раз
уж* я начал: из окна госпожи Лукреции.
Лндреа. Лукреции?
341

Г р е м и о. Да, синьор.
Андреи. Это странно.
Г рем но. И исчез в саду. Я из всех сил звал на помощь;
по вот что всего страннее: пришел господин Дамиаио и сказал
мне, что я ошибаюсь, что ему лучше известно; наконец, он
дал мне кошелек с деньгами, чтобы я молчал.
Л и д р е а. Дамиаио?
Греми о. Да, синьор, он самый. Таким образом...
Л и д р е а. Из окна Лукреции? Дамиаио, значит, видел
этого человека?
Г р е м и о. Нет, синьор; он вышел на мой зов.
А и д р е а. Каков он был из себя?
Г р е м и о. Кто? Господии Дамиаио?
А и др е а. Нет, другой.
I1 p e м и о. Право же, я его совсем не разглядел.
А н д р е а. Большого роста или малого?
Греми о. Ни то, пи другое. И потом это было так рано.
А п д р е а. Странно. И Дамиаио запретил тебе говорить об
этом?
Г р е м и о. Под угрозой, что вы меня выгоните.
А и д р с а. Я? Послушай, Гремио: сегодня вечером, в час,
когда я ухожу к себе, ты станешь под тем окном и спря-
чешься, слышишь? Возьми мою шпагу, и если кто-нибудь слу-
чайно попробует... ты понимаешь меня? Зови громко, не подда-
вайся сцраху, я буду там.
Г р е м и о. Да, синьор.
Анд ре а. Я поручил бы это кому-нибудь другому, но, ви-
дишь ли, Гремио, я, кажется, понимаю, что это такое; это,
видишь ли, не имеет большого значения; так, пустяки, ша-
лость со стороны какого-нибудь молодого повесы. Заметил ты
цвет плаща?
Гремио. Черный, черный, да; но крайней мере мне так
кажется.
А ядре а. Я поговорю об этом с Кордиани. Итак, решено;
сегодня, между одиннадцатью и полночью; не бойся ничего;
это, я тебе говорю, просто шалость. Ты очень хорошо сделал,
что сказал мне, и я не хотел бы, чтобы кто-нибудь другой,
кроме тебя, это знал; поэтому я и поручаю тебе....А ты не ви-
дел его лица?
Гремио. Как же! Но он так быстро" скрылся, и потом
этот удар.
А и д р е а. Он не говорил?
Г р с м и о. Два каких-нибудь слова.
А и д р е а. Ты не узнал голоса?
Трем и о. Может быть... нет, не знаю. Все это случилось
в одно мгновенье.
342

А и д р е а. Невероятно. Ну, скорее в дорогу. Значит, в один-
надцать часов. Нужно будет мне поговорить об этом с Кор-
диаии. Ты уверен, какое это было окно?
Г р е м и о. О, вполне.
Л н д р е а. В путь! В путь!
Оба уходят.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
КОМНАТА ЛУКРЕЦИИ,
Л у к р о ц и я, С и и н с т т а.
Л у к р е ц и я. Приоткрыла ли ты дверь, Снииетта, поста-
вила ли лампу на лестнице?
С и и н е т т а. Все сделала,.как вы приказали.
Лукреция. Положи на стул мое ночное платье и оставь
меня одну, мое дитя.
С п и н е т т а. Слушаю, сударыня.
Л у к р с ц и я (на коленях перед аналоем). Зачел! вручил ты
мне счастье другого, мой боже? Я не смела бы молиться за себя
и охотно рассталась бы с жизнью, но в моих руках его жизнь.
С и и и с т т а. Да перестаньте же плакать, дорогая синьора,
и молиться так. Ваши глаза распухли от слез, и вот уже два
дня, как вы ни минуты не спали.
Лукреция (молясь). Исполнила ли я твое предопреде-
ление? Спасу ли я его душу, погубив за нее свою? Если бы
твои окровавленные руки не были пригвождены к этому
кресту, открыл ли бы ты мне свои объятия?
С п и п е т т а. Нет, я не могу уйти. Как я. оставлю вас?
Л у к р е ц и я. Падет ли на него моя вина? Он по виновен,
он не произносил никакой клятвы, он не изменял своей жене,
он ни перед кем не нарушал своего долга; у него нет семьи;
вся вина его в том, что он любит и любим.
С п и и е т т а. Скоро одиннадцать часов.
Л у к р с ц и я. Ах, Спинетта, не покидай меня. Тебя печа-
лят мои слезы, но я не могу шз плакать, дитя мое. Неужели
ты думаешь, что легко расставаться с былым покоем, былым
счастьем? Ты читаешь в моем сердце, как в своем собствен-
ном, тебе знакома каждая страница в книге моей жизни, —
так неужели ж тебе кажется, что можно без сожаления ви-
деть, как исчезают навек десять лет спокойствия и невин-
ности?
Спинетта. Как мне жаль вас!
Лукреция. Бьет одиннадцать часов. Помоги мне пере-
одеться, подай воды умыть глаза. Он скоро придет. В порядке
ли мои волосы? Очепь я бледна? Безумна я, что дала волю
343

слезам. Подай мне гитару и этот листок с песней; это он сочи-
нил ее. Он сейчас придет. Хороша ли я сегодня? Понравлюсь
ли ему такою?
С л у ж а н к а (входит). Синьор Аидрса только что пришел
сюда и просит позволения войти к вам.
Л и д р с а (входит). Добрый вечер, Лукреция! Вы меня
не ждали в этот час, не правда ли? Надеюсь, что я не помешал
вам. Скажите, вы еще не собирались отсылать служанок? Мо-
жет быть, мы встретимся за ужином, тогда я подожду.
Л у к р е ц и я. Нет, нет, право не надо.
Л н д р е а. Минуты, которые мы проводим вместе, так
редки, и они так дороги мне. Одна вы во всем мире, Лукреция,
утешаете меня в печалях, которые меня удручают. Мне стано-
вится страшно при одной мысли потерять вас. Все мое муже-
ство, вся моя житейская мудрость — в ваших глазах. (Подхо-
оит к окну и приподнимает занавеску. Про себя.) Гремио
внизу, я его вижу.
Л у к р с ц и я. Вы как будто грустны, мой друг? За обедом
вы казались таким веселым.
Л н д р с а. Иногда и веселость бывает грустна, а у печали
бывает улыбка на устах.
Л у к р е ц и я. Вы были на ферме? Кстати, есть письмо для
вас. Завтра приезжают посланцы французского короля.
Л н д р с а. Завтра? Неужели?
Лукреция. Это известие как будто вас не радует? Тогда
можно будет сказать, что вас нет во Флоренции или что вы
больны; так вы избежите встречи с ними.
А н д р е а. Зачем? Я с удовольствием приму их; я готов
дать отчет. Но скажите лучше, Лукреция, как нравится вам
этот дом? Часто ли зовут вас в гости в этом году? Хорошо ли
вы проводите время нынешней зимой? Что бы нам придумать?
К лицу ли вам ваши новые драгоценности?
Из сада доносится подавленный крик и шум быстрых шагов.
Что значит этот шум? Что там такооУ
Входит К о р д и а н и в сильнейшем смятении.
Что с тобой, Кордиани? Что привело тебя сюда? Что зна-
чит это смятение? Что с тобой случилось? Ты бледен как
смерть?
Л у к р е ц и я. Я погибла.
Л н д pea. Отвечай же, что привело тебя в этот час?
У тебя с кем-нибудь ссора? Хочешь, я буду твоим свидетелем?
Ты проигрался? Не нужно ли тебе помог? (Берет его за руку.)
Да говори же, ради неба! Ты словно окаменел.
344

К о р д и а н и. Нет... пет... я шел сказать тебе... я, право,
сам не знаю, как...
А н д р е а. Но где же твоя шпага? Клянусь небом, с тобой
творится что-то странное! Не перейти ли нам в ту комнату?
Быть может, тебе неудобно говорить при этих женщинах? Нет
ничего, чего бы я не сделал для тебя. Или ты сомневаешься во
мне, друг мой, дорогой мой друг?
Кордиа н и. Ты угадал, у меня ссора. Я не могу говорить
здесь. Я вошел, сам не зная, зачем. Мне сказали, что ты тут.
Я не могу здесь говорить.
Л и о ы е л л о (входит). Учитель, Гремио убит.
Л и д р е а. Что? Что?
Входят несколько слуг.
Слуг а. Хозяин, сейчас убили Гремио. Убийца в доме.
Видели, как он вошел.
Кордиани скрывается в толпе слуг.
Л н д р е а. К оружию! К оружию! Скорее огня! Обойдите
все комнаты! Да< запереть наружные двери!
Лионе л л о. Он не может быть далеко. Убийство совер-
шено только что.
А н д р е а. Так он в самом деле убит? Где моя шпага? Ах,
вот, на стене... (Снимает шпагу со стены. Смотрит на свою
руку.) Странно... рука в крови. Откуда эта кровь?
Л и о н е л л о. Пойдемте с нами, учитель. Ручаюсь, что мы
пайдем убийцу.
Андреа. Откуда эта кровь? Вся рука в крови... Я кос-
нулся только руки... Удалитесь, уйдите отсюда!
Л ионе л л о. Что с тобой, учитель? Почему ты гонишь
пас?
Андреа. Уйдите, оставьте меня. Искать не надо никого;
это бесполезно. Я запрещаю. Уходите же все, все! Слушайтесь,
когда я приказываю вам!
Все в молчании уходят.
(Снова смотрит на руку.) Вся в крови! Я коснулся только руки
Кордиани.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
САД. НОЧЬ. ЛУННЫЙ СВЕТ,
Кор д и а и и, слуг а.
К о р д и а п и. Он хочет говорить со мной?
Слуга. Да, синьор, без свидетелей. Он сам назначил это
место.
315

К о р д и а н п. Передай, что я ожидаю его.
Слуга уходит. Кордиани садится на камспь.
Д а м и а и о (за сценой). Кордиани! Где Кордиани?
К о р д и а п и. Я здесь. Что тебе надо от меня?
Д а м и а и о. Я от Андреа. Он ничего не знает и не подо-
превает тебя. По ею словам, ему известна причина смерти Гре-
мио, л он никого в ней не обвиняет, тебя менее, чем кого-либо.
Кордиани. Это все, что ты хотел мне сказать?
Д а лг и а п о. Да. Теперь поступай как знаешь.
Кордиани, Хорошо, позволь мне остаться одному.
(Снова садится.)
Проходят JI и о н е л л о и Ч о з а р и о.
Л и о н е л л о. Непонятно! Прогнал нас, ничего не хотел
слышать, оставил безнаказанным такое злодеяние. Ведь бед-
ный старик служил ему с его детства, вынянчил его на своих
руках. Клянусь богом, если б я был на месте Андреа, здесь
пролилась бы кровь не одного только Гремио.'
Д а м и а и о. Однако Андреа нельзя обвинить в трусости.
JI и о и с л л о. Трусость или слабость — дело не в словах.
Когда я был молод, подобные дела не так кончались. Убийцу,
наверно, не трудно было бы найти, и если Андреа сам не хо-
тел ввязываться в это дело, то, право же, он мог вспомнить о
своих друзьях.
Ч е з а р и о. Что до меня, то я ухожу отсюда. Сегодня я
был в последний раз в его мастерской. Пусть работает у него
кто хочет, а я перехожу к Понтормо.
Л ионе л л о. Злое у тебя сердце, Чезарио. За все золото
мира я не покинул бы моего учителя в такую минуту.
Ч с з а р и о. Ба! Не я один. В его мастерской такая тоска,
Джульетта больше не позирует, а у Понтормо и веселье же:
день целый фехтуют, пьют, пляшут. Прощай, Лионелло!
Д а м и а и о. В какое время мы живем! Бедный друг, как
он достоин сожаления. Вы ужинаете с нами?
Уходят.
Кордиани (один). Там, между деревьями, как будто
Андреа. Да, да, это он. Сюда, Андреа, я здесь!
А н д р о а (входит). Мы одни?
К о р д и а и и. Одни.
А н д р с а. Видишь этот кинжал, Кордиани? Если бы я од-
ним ударом свалил тебя на землю и зарыл под этим деревом,
там, где на песке играет твоя тень, никто не мог бы осудить
меня. Это мое право, и твоя жизнь принадлежит мне.
К о р д и а п п. Да, ты вправе сделать это, друг!

Андре а. Не думаешь ли ты, что дрогнула бы моя рука?
Не более, чем твоя, когда ты, час тому назад, пронзил груд:,
моего бедного Гремио. Ты видишь, я знаю, кто убил его. Чего
же ты ждешь теперь? Не думаешь ли ты, что я трус и не умею
владеть шпагой? Готов ли ты биться? Это теперь твой долг,
как и мой.
К о р д и а и и. Я готов на все. что ты захочешь.
А ид ре а. Садись и выслушай меня. Я родило! в бедности.
Роскошь, которой я окружен теперь, нажита мною нечестно:
это чужое добро, мною присвоенное. Один из числа стольких
славных художников, я пережил еще молодым век Млкел-
апджело и вижу теперь, как с каждым днем все рушится во-
круг меня. Рим и Венеция еще процветают, по Флоренция ужо
отжила. Тщетно борюсь я с мраком, священный светильник
гаснет в моей руке. Нелегко человеку, двадцать лет жившему
для искусства, видеть, как оно надает. Мастерские мои пусты.
Моя слава меркнет. У меня нет детей, ничто не принизывает
меня к жизни. Я слаб здоровьем, и чумный ветер, дующий с
востока, готов унести меня, как сухой лист с дерева. Подумай,
что остается мне на земле? Иногда в бессонные ночи мне при-
ходит мысль покончить с собой. Скажи, что удерживало меня
до сих пор?
Корд и а и и. Не договаривай, Андреа...
А н д р е а. Я любил ее беспредельной любовью. За нее я
пошел бы один сражаться с целым войском, я бы готов был
рыть землю и тащить плуг, лишь бы прибавить одну жемчу-
жину в ее волосы. Ради нее я растратил деньги, порученные
мне королем Франции, деньги, в которых завтра у меня потре-
буют отчета, — ради того, чтобы дать ей год богатства и бла-
гополучия, чтобы видеть ее хоть раз в моей жизни окружен-
ной удовольствиями, весельем. Честь была мне дороже жизни,
по любовь Лукреции дороже чести; что я говорю: любовь? —
одна улыбка на ее губах, один луч счастья в ее глазах. Тот,
кого ты видишь теперь перед собой, Кордиапи, страдающим и
жалким, кого ты в течение десяти лет видел блуждающим под
этими сумрачными сводами, — не Андреа дель Сарто; это
жертва презрения, безумец, поглощенный заботами. У ног
моей прекрасной Лукреции лежал другой Андреа, молодой и
счастливый, беззаботный, как ветер, свободный и радостный,
как птица в небе, ангел-хранитель Андреа, душа безжизнен-
ного тела, блуждающего в толпе среди людей. Ты теперь по-
нял, что ты сделал?
К о р д и а н и. Да, теперь понял.
Андреа. Того счастливого Андреа ты убил, завтра его по-
хоронят вместе с останками старика Гремио; остался другой,
и это он говорит теперь с тобою.
347

К о р д и а н и (плача). Андреа! Андреа!
Л и д р с а. Кого ты оплакиваешь — себя или меля?
Я прошу тебя об услуге. Слава богу, пылче все обошлось без
шума; у меля не вырвалось ни жалобы, ни стона, когда гром
разбил счастье моей жизни. Если бы мой позор огласился, мне
пришлось бы убить тебя или вызвать на поединок. Право на
месть покупают ценою счастья, и это право должно все заме-
лить тому (бросает кинжал на землю), кто все потерял. Тл-
кбво людское правосудие, и неизвестно еще, кого стали бы
оплакивать, если бы я убил тебя.
К о р д и а н и. Чего же ты от меня требуешь?
Лндреа. Если ты понял мою мысль, то ты понял также,
что я в твоем поступке не вижу ни гнусного преступления, ли
поругания священного долга дружбы; я вижу в нем только
удар острия, навек порвавший все узы, которые привязывали
меня к жизни. Я не хочу думать о том, чья рука нанесла мне
этот удар. Человек, с которым я говорил в эту минуту, по
имеет для меля имени. Я говорю с убийцей моего счастья,
моей любви, моего спокойствия. Может ли зажить рана, кото-
рую он мне нанес? Даже вечная разлука, даже молчание смер-
ти, — ведь он должен помнить, что жизнь его была в моих
руках, — даже величайшие усилия с моей стороны... поможет
ли все это мне вернуться к жизни? Словом, пусть он исчезнет,
пусть будет для меня вычеркнут из числа живых. Пусть пре-
ступная связь, невыносимая без терзаний совести, будет по-
рвана навек, и воспоминание о ней изгладится понемногу —
через год, через два, и тогда, может быть, я вернусь, как разо-
ренный грозою пахарь, на мою опустошенную ниву, в мою
разбитую громом лачугу.
К о р д и а и и. Боже! Боже!
Лндреа. Я привык к терпению. Чтобы добиться любви
этой женщины, я целых два года следовал за нею, как тень.
Самая земля иод ее ногами полита потом моего тела. И теперь
я снова осужден начать мой труд сначала. Кто знает, что су-
лит слабость женщины? Кто знает, до каких пределов может
дойти непостоянство этого зыбучего песка, и смогут ли новые
двадцать лет обожания и преданности без границ спасти то,
что погибло в эту ужасную ночь? Ведь только сегодня Лукре-
ция стала преступной, так как сегодня я в первый раз с тех
лор, что ты во Флоренции, нашел твою дверь запертой для
меля.
К о р д и а и и. Это верно.
А и д р о а. Тебя, не правда ли, удивляет такая решимость?
Удивился бы ей, вероятно, и весь мир, если бы когда-либо
узнал об этом. Он был бы прав. Удар шпаги скорее прекратил
бы все. Но, к великому моему несчастью, я не верю в загроб-
348

иую жизнь. Все же, даю тебе слово, если моя попытка не
удастся, я покончу с собой в тот день, когда для меня исчез-
пет «сякая надежда спасти мое разрушенное счастье. До тех
нор я буду исполнять мой долг.
К о р д и а и и. Когда я должен уехать?
А н д р е а. Лошадь ждет тебя у ограды. Я даю тебе час
времени. Прощай!
К о р д и а н и. Дай руку, Аидреа!
Анд ре а (оборачиваясь). Руку? Кому я должен протя-
нуть руку? Разве я тебя оскорбил? Разве я назвал тебя невер-
ным другом, нарушившим священнейшие клятвы? Разве я
говорил, что тебя, моего убийцу, я позвал бы на защиту, если
бы кто-либо другой сделал то, что сделал ты? Говорил я тебе,
что сегоД]г'я ночью утратил что-нибудь, кроме любви Лукре-
ции? Разве я жаловался тебе на какое-нибудь другое горе?
Ты видишь сам, что здесь нет более Кордиани. Кому же я дол-
жен протянуть руку?
К о р д и а н и. Дай мне руку, Андреа! Пусть это будет про-
щание навек, но мы не должны так расстаться.
А н д р е а. Не могу. Моя рука еще в крови после твоего
пожатия. (Уходит.) •
Кордиани (один, стучит в дверь). Матурино!
М а т у р и и о. Что угодно, синьор?
Кордиани. Возьми мой плащ. Собери и уложи скорее
все, что ты найдешь у меня на столе и в шкафах, и принеси
к решетке сада. (Садится.)
М а т у р и и о. Вы уезжаете?
К о р д и а н и. Делай, что я говорю.
Д а м и а и о (входит). Я только что встретил Андреа, и он
сказал мне, что ты уезжаешь. Вот и прекрасно! А надолго ли?
Кордиани. Не знаю. Будь добр, Дамиано, помоги Мату-
рино собрать то, что я должен взять с собой.
М а т у р и и о. Да это вовсе не трудно.
Д а м и а н о. Достаточно пока взять лишь самое необходи-
мое: остальное тебе перешлют. Кстати, куда ты едешь?
Кордиани. Не знаю, не знаю. Поскорее, Матурино!
Матурино. Сейчас будет готово. (Выносит вещи.)
Дамиано. Ну, друг, прощай.
Кордиани. Прощай! Прощай! Если нынче вечером, если
завтра... ты увидишь...
Дамиано. Кого?
Кордиани. Нет, ничего. Прощай, Дамиано. До сви-
данья.
Дамиано. Прощай, добрый путь! (Обнимает его и ухо~
дат.)
Матурино. Все готово, синьор.
349

К о р д и а и и. Благодарю. Вот возьми это за свою верную
ст/ужбу.
М а т у р и н о. О, синьор!
К о р д и а л и (продолжая сидеть). Все готово, говоришь ты?
М а тур и и о. Да, синьор. Прикажете сопровождать вас?
К о р д и а и и. Да, да. (После молчания.) Матуриио)
Мату р и п о. Что прикажете?
К о р д и а н и, Я не могу уехать.
М а т у р и н о. Вы остаетесь?
К о р д и а н и. Нет. Это же невозможно.
М а т у р и и о. Угодно приказать еще что-нибудь?
К о р д и а и и. Нет, ничего не надо.
Молчание.
(Вставая.) Бледные статуи, задумчивые темные аллеи, как я
покину вас? Темная ночь, ты видишь, я не могу уехать! Убе-
жище, поруганное мною, земля, которую я обагрил кровью!
(Надает па скамью.)
Мат у р и и о. Что с ним? Он умирает! Помогите! Помогите!
К о р д и а и и (быстро вставая). Молчи, идем!
М а т у р и и о. Да вы по туда идете!
К о р д и а н и. Тише! Иди за мной! Ты погиб, если ослу-
шаешься.
М а тури н о. Куда вы, синьор?
К о р д и а и и. Не пугайся. Я в лихорадке, но это ничего.
Слушай, дело вот в чем. Сейчас, кажется, время ужина? Твой
господин сидит за столом в кругу друзей, а против него она...
Нет, нет, я не собираюсь войти; я хочу только прильнуть ли-
пом к окну, посмотреть на них... одну только минуту! И — в
дорогу.
Уходят.
СЦЕНА ВТОРАЯ
КОМНАТА. НАКРЫТЫЙ СТОЛ,
А и д р е а; Лукреция сидит.
Л и д р с а. Наши друзья что-то запаздывают. Вы бледны,
Лукреция. Это происшествие напугало вас?
Л у к р е ц и я. Лионелло и Дамиапо у себя. Я не знаю, что
могло их задержать.
Л н д р е а. Вы не носите больше колец? Они перестали вам
правиться? Ах, пет, я вижу у вас на пальце кольцо, которого
я раньше не видел.
Л у к р е ц и я. Да, происшествие это действительно взвол-
новало меня. Я чувствую себя нехорошо.
350

А и д р е а. Покажите мне кольцо, Лукреция. Чей-нибудь
подарок? Можно посмотреть ближе?
Лукреция (протягивая ему кольцо). Это подарок Мар-
гариты, подруги моего детства.
А н д р с а. Странно, что не ее инициалы. Почему бы это?
Прелестная вещица, только очень хрупкая. Ах, боже мой, что
я наделал, я сломал его.
Лукреция. Сломалось! Мое кольцо сломалось?
А и д р е а. Как я неловок*! Но помочь уже нельзя.
Л у к р е ц и я. Все равно, отдайте мне его.
А и д р е а. Зачем оно вам теперь? Здесь самый искусный
ювелир ничего не поделает. (Бросает кольцо па пол и топчет
его.)
Л у к р с ц и я. Оставьте его, я так им дорожила,
А и д р е а. Ничего, Маргарита бывает здесь каждый день.
Скажите ей, что это я сломал кольцо, и она подарит вам дру-
гое. Кто сегодня ужинает у нас? Весело ли будет?
Л у к р е ц и я. Я так дорожила этим кольцом.
А и д р е а. Я также потерял сегодня немалую драгоцен-
ность; я также дорожил ею... Вы не отвечаете на мой вопрос?
Л у к р с ц и я. Да, вероятно, у нас будет сегодня наше
обычное общество: Лионелло, Дамиаио, Кордиани.
А и д р е а. II Кордиани? Я в отчаянии от смерти Гремио.
Л у к р е ц и я. Да, он вам был как родной.
А и д р е а. Что делать? Каждый день теряешь друга. Так
привычно слышать: тот умер, этот разорился... Но это не ме-
шает веселиться и пить; все на свете проходит.
Л у к р е ц и я. Вот, кажется, и наши гости.
Входят Лионе л л о и Д а м и а и о.
А п д р е а. Теперь, друзья, скорее за стол. Если у вас есть
какое-нибудь горе, какая-нибудь забота, постарайтесь забыть
о них. Да и как им не быть, увы? У всякого человека есть
своя печаль.
Садятся.
Лукреция. Одно место еще не занято.
А и д р е а. Кордиани уехал в Германию.
Л у к р е ц и я. Уехал? Кордиани?
Анд р е а. Да, в Германию. Добрый путь ему! Что ж, мой
старый Лионелло, наша молодость — вот где она! (Показывает
на кубки.)
Лионелло. Говорите только обо Mire, мастер, а ваша мо-
лодость пусть еще длится на радость ваших друзей и родины.
А и д р е а. Молодость или старость — дело не в словах. Се-
дые волосы — еще не признак старости, и сердце человека цо
имеет возраста.
351

Лукреция (тихо Дамиано). Он в самом деле уехал?
■Д а м и а н о (так о/се тихо). Да!
Л и о н е л л о. Собирается гроза; плохая погода для путе-
шествия.
Апдроа. Друзья мои, я решился оставить этот дом.
Жизнь во Флоренции все меньше нравится моей дорогой Лу-
креции, а я и подавно никогда не любил ее. Через месяц я на-
деюсь приобрести небольшую виллу на берегу Арно, с вино-
градин коле и маленьким садом. Там я хочу окончить мою
жизнь, как и начал ее. Моим ученикам не к чему следовать за
мною. Я ведь не могу научить их ничему, чего бы они не поза-
были. Память моя слабеет с каждым днем, но все же менее,
чем я сам того желал бы. А ведь я не могу не жить прошлым.
Что скажете вы о моем проекте, Лукреция?
Л и о н е л л о. Итак, вы отказываетесь от ваших надежд?
А н д р е а. Мне кажется, что они сами отказываются от
меня. О старый мой друг, надежда подобна воинственной му-
зыке: она ведет в бой и славит опасность. Все так прекрасно,
так легко, пока звуки ее проникают в глубину сердца; но как
только она замирает, воин останавливается и ломает свой меч.
Дамиано. Что с вами, синьора? Вам дурно?
Л и о и с л л о. В самом деле, как вы бледны! Нам, может
быть, лучше удалиться?
Лукреция. Сиинетта, пойди в мою спальню и принеси
флакон, что стоит на туалете.
А п д р е а. Что с вами, Лукреция? Боже! Неужто вы
больны?
Дамиано. Не открыть ли окно? Свежий воздух вам по-
может.
Спипетта возвращается в испуге.
С п и н е т т а. Синьор! Синьор! Там спрятался какой-то че-
ловек!
А и д р е а. Где?
С п и и е т т а. В комнате синьоры...
Л и о и е л л о. Смерть и ад! Вот последствия вашей сла-
бости, мастер! Это убийца Гремио. Я поговорю с ним.
С н и пет та. Я вошла без свечи; в дверях он схватил меня
за руку.
А и д р с а. Лионелло, остановись; это мое дело.
Л и о не л л о. На этот раз я не оставлю вас, если б вы
даже гнали меня. Идем вместе, Дамиано! (Уходит.)
А и д pea (подбегая к желе). Это он, несчастная? Да?
Л у к р е ц и я. Боже, сжалься надо мной! (Лишается
чувств.)
Дамиано. Идите за Лионелло, Андреи, помешайте ему
увидеть Кордиани,
352

А и д р е а. Кордиаии! Кордиани! Значит, мой позор так
гласен, так хорошо всем известен, что стоит мне сказать слово,
чтобы услышать в ответ: Кордиани! (Кричит.) Выходи же,
презренный, раз Дамиано зовет тебя!
Л и о н е л л о входит с Кордиани.
(Обращаясь ко всем.) В тот раз я приказал всем вам удалиться;
теперь я прошу вас остаться. Унесите мою жену, синьоры.
Лукрецию уносят.
Этот человек — убийца Гремио; он убил его, чтобы проник-
нуть к моей жене. Лошадей!.. В каком бы состоянии она ни
находилась, вы отвезете се к матери, Дамиано, этой же ночью,
сейчас же. Ты, Лионелло, будешь моим секундантом. Кор-
диани выберет себе кого хочет. Теперь это неизбежно.
Л ионе л л о. Шпаги в моей комнате. Мы возьмем их по
дороге.
Андреа (к Кордиани). Вы желаете, чтобы мой позор
стал гласным? Хорошо! Но и возмездие будет таким же — и
горе тому, кто довел меня до этого!
Уходят.
СЦЕНАТРЕТЬЯ
ПЛОЩАДКА В КОНЦЕ САДА. ЗАЖЖЕННЫЙ ФОНАРЬ.
Матурино один, потом Д ж о в а н н и.
М а т у р и н о. Куда это он ушел? Велел подождать себя, и
вот уже полчаса, как его нет. Как он дрожал, нодходя к дому!
Неужели правда все то, что говорят?
Джованни. Это ты, Матурино? Что ты делаешь здесь
в эту пору?
Матурино. Да вот, ожидаю синьора Кордиани.
Д ж о в а н н и. Ты не пойдешь па похороны бедняги Гре-
мио? Шествие сейчас двинется.
М а т у р и и о. Мне очень жаль, право, по я не могу уйти
отсюда.
Д ж о в а и II и. Я пойду.
М а т у р и и о. Джованни, что это за люди идут сюда со сто-
роны дома? Как будто наш хозяин и его друзья.
Д ж о в а п н и. В самом деле, это они. Что им нужно? Идут
прямо к нам.
Матурино. И со шпагами в руках!
Джованни. Что ты! Пет, точно, ты прав. Это похоже на
поединок.
М а тур и и о. Отойдем-ка в сторону, и если меня не позо-
вут, я пойду с тобою.
353

Отходят. Входят Лионелло и К о р д и а н и.
Л и о и е л л о. Здесь достаточно светло. Не угодно ли вам
стать вот здесь? Разве у вас не будет секунданта?
К о р Д и а н и. Нет.
Л и о я е л л о. Это не в обычае и кажется мне неудобным.
В мое время дела этого рода происходили пе иначе, как при
четырех обнаженных шпагах.
К о р д и а н и. Это не будет поединок — Андреа не при-
дется отражать мои удары, и бой будет недолог.
Л и о и е л л о. Что я слышу? Вы хотите сделать Андреа
убийцей?
К о р д и а и и. Странно, что его до сих пор нет.
Андреа (входя). Я здесь!
Лионелло. Снимите плащи, синьоры. Вот ваши места;
вы можете сближаться до сих пор.
А и д р е а. Хорошо, начнем же.
Дам и а н о (входя). Я не мог исполнить твоей просьбы.
Лукреция не позволила мне сопровождать ее — она ушла одна
со своей служа! г кой.
Андреа. Великий боже! Какая надвигается гроза!
Гром.
Д а м и а и о. Лионелло, я буду свидетелем со стороны Кор-
диани. Пусть Андреа не видит в этом ничего, кроме исполне-
ния священного для меня долга. Я обнажу шпагу лишь в слу-
чае необходимости.
К о р д и а н и. Благодарю, Дамиано, благодарю!
Л и о н е л л о. Готовы ли вы?
А и д р е а. Я готов.
Корд и а н и. Я также.
Бьются. Кордиапи раиеп.
Д а м и а и о. Кордиани ранен!
Андреа (бросаясь к нему). Ты ранен, друг мой?
Л и о и е л л о (удерживая его). Оставьте, это наше дело.
Кордиани. Рана легкая, я могу еще держать шпагу.
Л и о и е л л о. Нет, синьор, через минуту вам станет го-
раздо хуже: шпага прошла насквозь. Если вы можете дви-
гаться, пойдемте.
Корд и а н и. В самом деле, вы правы. Дамиано, ты с
нами? Дай мне руку, я очепь ослабел. Проводите меня к Ман-
фреди.
Андреа (тихо к Лионелло). Неужели рана смертельна?
Л и о и е л л о. Не знаю.
Кордиани, Дамиано и Лионелло уходят.

А н д р е а (один). Они оставили меня, но я должен идти с
ними. (Делает несколько шагов по направлению к дому.) Ах,
этот опустелый дом! Нет, я не в силах вернуться в него сего-
дня! Если их две комнаты будут пусты в эту ночь, то и моя
будет пуста. Он не защищался. Я не чувствовал его шпаги. Он
подставил себя под мой удар! Он умрет у Манфреди! Стран-
но — ведь мне же случалось драться на дуэли. Лукреция ушла
одна в эту ужасную ночь! Кажется, кто-то идет там. (Делает
несколько шагов к деревьям.) Нет, никого! Ом умрет. Лукре-
ция — одна со служанкой! Ну так что же? Я обманут этой
женщиной. Я бился с ее возлюбленным, я ранил его. Теперь
я отомщен! Что же дальше делать? Ах, этот опустевший дом!
Ужасно! Подумать только, чем он был для меня всего лишь
вчера, что я имел и что потерял! Что мне в мести? Один те-
перь! Разве смерть убийцы может кого-нибудь воскресить?
Зачем прогнал я мою жену, убил этого человека? Тут нет
оскорбленного, тут есть только несчастный! Очень я забочусь о
высших правилах чести! Очень мне нужна вся эта комедия,
которую вы придумали для людей в моем положении! О, мои
двадцать лет счастья! Моя жопа! Мой друг! Солнце дней моих!
Блаженство моих ночей! (Смотрит на свою шпагу.) Вот все,
что мне осталось! Что ты мне скажешь? Тебя зовут другом
оскорбленных? Здесь нет оскорбленных! Пусть роса смоет
кровь. (Бросает шпагу.) Ах, этот ужасный дом! Боже мой,
боже мой! (Рыдает.)
Проходит похоронное шествие.
Кого вы хороните?
Носильщ и к и. Николо Гремпо.
А и д р е а. И ты тоже, мой бедный старик, покидаешь
меня?
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
УЛИЦА. ВСЕ ЕЩЕ НОЧЬ.
Входят Л и о п е л л о, Да м и а н о, Корд и а н и.
К о р д и а н и. Я не могу идти дальше. Я истекаю кровью.
Дайте мне передохнуть на этой скамье.
Лионелло и Дамиано усаживают его.
Л и о и е л л о. Что вы чувствуете?
К о р д и а н и. Я умираю. Воды, ради бога!
355

Д а м и а н о. Побудьте с ним, Лионелло. Здесь в конце
улицы знакомый врач. Я сбегаю за ним. (Уходит.)
К о р д и а н и. Поздно, Дамиано!
Лионелло. Терпение. Я постучусь в этот дом. (Сту-
чится.) Может быть, в ожидании врача мы найдем здесь ка-
кую-нибудь помощь? Нет никого. (Стучится снова.)
Г о л ос и з н у т р и. Кто там?
Л и о н е л л о. Откройте, откройте! Кто бы вы ни были! Во
имя милосердия, откройте!
II ривратник (отворяя). Что вам нужно?
Лионелло. Здесь раненый насмерть дворянин. Прине-
сите стакан воды и чем перевязать рану.
Привратник уходит.
К о р д и а н и. Оставьте меня, Лионелло; возвращайтесь к
Аидреа. Это он ранен, а не я, и все человеческое знание не
исцелит раны этой ночи. Бедный Андреа! Бедный Андреа!
Привратник (возвращаясь). Пейте, синьор, и да по-
может вам небо!
Лионелло. Чей это дом?
Привратник. Монны Флоры дель Феде.
К о р д и а н и. Матери Лукреции? О Лионелло, Лионелло,
уйдехм отсюда. (Приподнимается.) Пет, не могу, силы поки-
дают меня!
Лионелло. Ее дочь, синьора Лукреция, не приходила
сюда нынче вечером?
Привратник. Нет, господин.
Лионелло. Нет еще? Как странно!
Привратник. Да и зачем приходить ей в такой позд-
ний час?
Входят Лукреция и Спинетта.
Лукреция. Постучи ты, Спинетта, у меня не хватает
духа.
Спинетта. Кто это там, на скамье, весь в крови, уми-
рающий?
К о р д и а н и. О, я несчастный!
Лукреция. Кто? Да это Кордиани! (Бросается к нему.)
Ты! Ты! Кто привел тебя сюда? Кто покинул тебя здесь? Где
Андреа, Лионелло? Он умирает! Иаоло, почему не внесли его
в дом моей матери?
П р и в р а т н и к. Моей госпожи пет во Флоренции.
Лукреция. Где же она? Нет ли здесь хоть врача?
Синьор, помогите же мне перенести его в дом.
С и и н о т т а. Но, синьора, подумайте...
Л у к р е ц и я. О чем тут думать? Ты с ума сошла! Не всо
356

ли мне равно? Разве ты не видишь, что он умирает? Да будь
это и не он, я поступила бы так же.
Входят Дамиано и врач.
Дамиано. Сюда, синьор; дай бог, чтобы еще не было
поздно.
Лукреция (врачу). Скорее! Помогите! Открой нам
двери, Паоло! Рана не смертельна?
Д а м и а н о. Не лучше ль было бы попытаться перенести
его к Манфреди?
Лукреция. Кто этот Манфреди? Здесь я, его возлюб-
ленная! Вот мой дом! Ведь он умирает ради меня, что же,
ведь так? Что вы можете сказать? Да, конечно, я жена Андреи
дель Сарто, и муж прогнал меня! И через несколько ча-
сов я буду басней всего города! Манфреди? А что могут ска-
зать? Скажут, что Лукреция дель Феде нашла Кордиани уми-
рающим у своей двери и велела внести его в свой дом. Идемте!
Скорее!
Дамиано, Лукреция, врач и привратник входят в дом, унося Кордиани.
Лионелло (один). Мой долг исполнен! Теперь — к Аи-
дреа! Бедный друг! Как ему должно быть тяжко!
Входит А н д р е а в задумчивости и направляется к дому.
Кто вы и куда идете?
Андреа не отвечает.
Ах! Это вы, Андреа? Зачем вы здесь?
Андреа. Я иду к матери Лукреции.
Лионелло. Ее нет во Флоренции.
А н д р е а. А! Но где же Лукреция?
Лионелло. Не знаю, но мне хорошо известно, что мойва
Флора в отъезде. Вернитесь домой, друг мой!
Андреа. Откуда вы это знаете и почему вы сами здесь?
Л и о н е л л о. Я возвращался от Манфреди, где я оставил
Кордиани, и, проходя мимо, хотел узнать...
А и д р е а. Кордиани умирает, правда?
Л и о и е л л о. Нет, друзья надеются спасти его.
Андреа. Но ты ошибаешься, в дрме — люди; видишь эти
огни, они движутся взад и вперед. (Заглядывает в окно.) Ах!
Л ионе л л о. Что там?
Андреа. Я с ума схожу, Лионелло! Мне показалось, что
в комнате я вижу Кордиани, всего в крови; он опирается на
руку Лукреции!
Л и о п е л л о. Вы видели Кордиани?
А и д р е а. Да, он весь в крови.
357

Лиоиеллб. Уйдем, мой друг-
Лид р с а. Тише! Я постучусь.
Л и о н е л л о. К чему это? Я говорю вам, что монпы Флорьт
нет в доме.
Лид pea. Я его видел; пусти меня!
Л и о и е л л о. Что вы хотите сделать? Будьте же мужчи-
ной! Если уж ваша жена так мало уважает себя, что решилась
принять в своем доме виновника преступления, за которое вы
наказали его, то вы должны были бы помнить, что он умирает
от вашей руки, и не тревожить его последние минуты.
Лыдреа. Что же мне делать, по-твоему? Убить их обоих?
Я теряю рассудок. Я вижу то, чего ист! Всю ночь я скитался
по безлюдным улицам, и страшные призраки окружали меня!
Вот смотри, я купил яду.
Л и о н е л л о. Дайте мне руку и уйдем.
Л и д р е а (возвращаясь к окну). Никого не видно! Но они
там, не правда ли?
Л и о н е л л о. Ради самого неба, успокойтесь! Чего вы хо-
тите? Вам нельзя оставаться здесь долее, и ваше появление в
эту минуту было бы жестокостью. Ведь ваш враг умирает, чего
же вам больше?
Л и д р е а. Мой враг! Он — мой враг! Самый близкий, са-
мый лучший из моих друзей! В чем же его вина? Он полюбил ее.
Уйдем, Лионелло, — или я убыо их обоих собственной рукой.
Л и о н е л л о. Мы завтра обсудим, что вам остается делать.
Доверьтесь мне: ваша честь так же дорога мне, как моя соб-
ственная, и mopi седые волосы вам в том порукой.
Андреа. Что мне остается делать? Да что же мне делать,
по-твоему? Я должен говорить с Лукрецией. (Идет к дверям.)
Лионелло. Андреа! Андреа! Умоляю вас, не подходите
к этой двери! Неужели вы утратили всякое мужество? Ваше
положение ужасно, и никто вам не сочувствует живее и искрен-
нее, нежели я. У меня также дети и жена, но честь мужчины
должна служить ему щитом. Быть может, завтра вы послушае-
тесь моих советов, которых.не можете выслушать сейчас.
Андреа. Вы правы. Пусть он умирает с миром!.. В ее
объятиях, Лионелло! Она бодрствует и плачет над ним!
В предсмертном сумраке он видит ее обожаемую головку!
Она улыбается ему и»ободряет его; она подносит ему цели-
тельную чашу, опа для него — воплощение жизни. И все это
принадлежало мне! Такой смерти я хотел себе! Идем, Лио-
нелло! (Стучит в дверь.) Эй, Паоло, Паоло!
Л и о и е л л о. Что вы делаете, несчастный?,
Андреа. Не бойся, я не войду!
Появляется Паоло. (
358

Поставь свой фонарь на скамью, мне нужно написать Лукре-
ции.
Лионелло. К чему это?
Андреа (к Паоло). Вот отдай ей эту записку и скажи,
что я буду ожидать ответа у себя дома. Я не в силах оста-
ваться здесь. Идем, Лионелло. Так я буду ожидать у себя,
слышишь ли?.
Уходят.
СЦЕНА ВТОРАЯ
ДОМ АНДРЕА. ДЕНЬ,
Д ж о в а и н и, М о п ж у а.
Д ж о в а н н и. Стучат. (Отворяет.)
Входит Мое ж у а и его свита.
Что угодно вашей светлости?
М о н ж у а. Это дом живописца Андреа дель Сарто?
Д ж о в а н н и. Да, но его сейчас нет дома.
Монжуа. В таком случае передай ему, что его желает
видеть посланный короля французского.
Д ж о в а н н и. Не угодно ли вашей светлости пройти в ма-
стерские? Я ожидаю моего господина с минуты на минуту.
Монжуа. Войдемте, господа! Я не прочь посетить ма-
стерские и познакомиться с его учениками.
Д ж о в а н н и. К сожалению, ваша светлость, мастерские
лусты сегодня. Немного было у моего господина учеников в
этому году, а с этого дня здесь нет более никого.
М о н ж у а. В самом деле? Я слышал совсем другое. Разве
твой господин не стоит более во главе школы?
Д ж о в а н н и. Да вот он сам, и с ним один из его друзей.
Мои ж у а. Кто? Тот, что свернул сейчас в эту улицу? Ко-
торый же из них, — старый или молодой?
Д ж о в а и и п. Более молодой.
М о н ж у а. Какое бледное, измученное лицо! Сколько глу-
бокой грусти во всех ого чертах! В каком беспорядке одежда!
Неужели это Андреа дель Сарто?
Андреа и Лионелло входят.
Лионелло. Приветствую вас, синьор. Кто вы?
М о н ж у а. Нам надо видеть Андреа дель Сарто. Я граф де
Монжуа, я послан к вам королем Франции.
359

Л ядре а. Королем Франции? Я его обокрал: деньги, кото-
рые? он мне доверил, растрачены, и я не купил для него ни
одной картины. (К слуге.) Паоло не приходил?
IV! о » ж у а. Вы говорите это всерьез?
Л и о и с л л о! Не верьте ему, господа: сегодня мой друг
Андреа... по некоторым причинам... вследствие несчастной слу-
чайности... не в состоянии отвечать вам и достойно вас при-
нять.
М о и ж у а. В таком случае мы предпочтем прийти в дру-
гое время.
Л и д р е а. К чему? Я говорю вам, что я обокрал вашего го-
сударя, и это вполне серьезно. Ты еще не знал этого, Ли о-
пел л о? Сколько бы раз вы ни пришли, я не могу сказать вам
ничего другого.
М о и ж у а. Но это невероятно.
Л и д р е а. Вовсе нет, это очень просто. У меня была^
жена... нет, не то! Я хочу только сказать, что я распорядился
деньгами короля французского так, как будто они принадле-
жали мне.
Мопжуа. Так вот как вы исполняете ваши обязатель-
ства? Где же картины, которые Франциск Первый поручил
нам купить для него?
Л и д р е а. Мои вы найдете здесь; возьмите их, если хо-
тите; они ничего не стоят. У меня когда-то было дарование
пли что-то похожее на дарование, но я работал всегда слиш-
ком поспешно, денег ради. Все-таки возьмите их. Джованни,
принеси картины, которые ты найдешь на мольберте. Моя
жена любила удовольствия, господа... Пусть король потребует
моей выдачи и пусть меня судят во Франции! Ах! Корреджо!
Вот истинный художник! Он был беднее меня, но ни одна кар-
тина не выходила из его мастерской даже на четверть часа
раньше, чем следовало! Честность—вот великое слово!..
Сердце женщины — бездна! *
М о и ж у а (к Лионелло). В его словах слышится бред. Что
с ним случилось? Неужели это человек, который блистал при
французском дворе, к мнениям которого все прислушивались,
как к оракулу в делах зодчества и искусства?..
Л и о и е л л о. Я не вправе объяснить вам того, что при-
вело его в это состояние, но если действительно вы тронуты,
пощадите его.
Приносят две картины.
Андреа. А! Вот они. Вы можете взять их, господа; они
все-таки кой-чего да стоят. Конечно, не тех громадных денег,
на которые можно было бы купить полотна Рафаэля!.. Ах!-Ра-
фаэль! Он умер счастливый, в объятиях своей возлюбленной.
360

Монжуа (рассматривая картины). Да это превосходны?
картины.
А н д р е а. Слишком поспешная работа, слишком поспеш-
ная! Унесите же их, и пусть все будет копчено! Еще минуту!
(Останавливает слуг.) Ты глядишь на меня, бедное дитя! (Об-
ращаясь к одной из картин, изображающей Милосердие.) Ты
шлешь мне прощальный привет! Это — Милосердие, господа,
самая прекрасная, самая кроткая из человеческих добродете-
лей! У меня не было для тебя модели. Ты явилась мне в сно-
видении в одну из грустных моих ночей, бледная, как ты изо-
бражена здесь, окруженная детьми, которые тянулись к твоей
груди. Вот этот соскользнул на землю, рвет полевые цветы и
смотрит на свою прекрасную кормилицу-мать. Отдайте это ва-
шему государю, господа.. Моя подпись внизу; это все же имеет
какую-то цену. Паоло не спрашивал меня?
Слуга. Нет.
А н д р е а. Что же он медлит? Моя жизнь в его руках.
Лионелло (к Монжуа). Ради неба, удалитесь, господа!
Завтра я приведу его к вам, если только будет возможно. Вы
сами теперь видите, неожиданное горе помутило его разум.
М о и ж у а. Мы исполняем вашу просьбу, синьор, изви-
ните пас, но помните ваше обещание.
Уходят.
А н д р е а. Я был рожден для мирной жизни, я не умею
переносить несчастия. Что могло бы задержать Паоло?
Лионелло. Скажите же мне, наконец, что заключалось
и этом злополучном письме, на которое вы так нетерпеливо
ожидаете ответа?
Андреа. Ты прав; пойдем туда сами. Всегда лучше обт>-
ясииться на словах.
Лионелло. Но теперь вам не следует уходить, если вы
назначали Паоло принести ответ сюда: это будет только по-
теря времени.
Андреа. Она ничего не ответит. О, как я ничтожен!
Я умоляю, Лионелло, а между тем я должен был бы карать!
Но не суди меня, мой друг, как ты судил бы другого. Я чело-
век без воли! Я был рожден для мирной жизни.
Лионелло. Глядя па его горе, я невольно теряю само-
обладание.
Андреа. О, стыд! О, унижение! Она не ответит. Как я
дошел до этого? Знаешь ли ты, чего я прошу у нее? О, сама
подлость покраснела бы от этого! Я прошу ее вернуться ко
мне!
Лионелло. Возможно ли?
301

Андреа. Да, да! Это так! Я вышел из себя — и что же,
что же я выиграл? Я поступил по твоему совету — и вот я
несчастнейший из людей. Пойми, я люблю ее, люблю больше,
чем когда-либо!
Л и о н е л л о. Безумец!
Андреа. Ты думаешь, она согласится? Надо простить мне
отсутствие гордости. Мой отец был бедным рабочим... Этот
Паоло, верно, совсем не придет!.. Я не дворянин. Кровь, кото-
рая течет в моих жилах, неблагородная кровь.
Л и о и е л л о. Благороднее, чем ты думаешь.
Андреа. Мой отец был бедным рабочим... Как ты ду-
маешь, Кордианп умрет?.. Маленькое дарование, которое про-
явилось во мне, заставило бедняка поверить, что волшебница
покровительствует ему. И я, созерцая во время прогулок леса
и ручьи, жил вечной надеждой увидеть среди них мое боже-
ство. Вот почему привлекала меня к себе всемогущая природа.
По вот я стал художником. И постепенно, лоскуток за лоскут-
ком, мои иллюзии распались в прах.
Л и о н е л л о. Бедный Андреа!
Андреа. И вот явилась она! Мне почудилось, что сбы-
ваются мои грезы, что моя Галатея оживает под резцом худож-
ника! Безумец! Любовь была могилой моего дара: все погибло
для меня!.. Кордиани умрет — Лукреция последует за ним...
О, проклятие! Этого человека все еще нет.
Л и о н е л л о. Пошлите кого-нибудь к монне Флоре.
Андреа. В самохм деле, Матурипо, пойди к монне Флоре.
Слушай (отводит его в сторону), наблюдай за всем, постарайся
проникнуть в комнаты, проси ответа па мое письмо; ступай и
тотчас же возвращайся... Почему бы, однако, не отправиться
нам самим, Лионелло? О, одиночество! Одиночество! Что мне
теперь остается делать?
Лионелло. Успокойтесь, ради бога!
Андреа. Долгими летпими ночами я обнимал ее на моем
готическом балконе, и мы созерцали в тишине падение звезд,
этих погасших миров. Я спрашивал себя: что слава, что често-
любие? Увы, человек протягивает к природе чашу, столь же
обширную, как она сама, и столь же пустую. Только одну
кайлю своей росы уделяет в нее природа, но капля эта — лю-
бовь; это слеза ее очей, единственная, пролитая на землю в
утешение ей — этой земле, которую она сотворила. Лионелло,
Лионелло, мой час пришел!
Лионелло. Будь тверд!
А и д р о а. Странпо, мне показалось, будто меня поразил
какой-то удар; я никогда не испытывал ничего подобного. Все
362

как будто оборвалось во мне;" мне почудилось, что Лукреция
уезжает.
Л и о н е л л о. Лукреция уезжает?
А н д р е а. Да, я почти уверен, что Лукреция уезжает, ао
дав ответа.
Л и о н е л л о. Но каким образом мог ты это узнать?,
А ндр е а. Я видел ее.
Л и о н е л л о. Где? Когда?
А н д р е а. Я уверен, говорю тебе, она уехала.
Л и о н е л л о. Это спрашю!
А ид ре а. А! Вот и Матуриио.
Мату р и и о (входя). Мой господин здесь?
А ядре а. Да, да.
Матуриио. Я все разузнал.
А ндр е а. Ну?
Матуриио (отводя его в сторону). Все ли я должен ска-
зать вам?
А н д р е а. Да, конечно.
Матури и о. Я бродил вокруг дома, как вы приказывали.
А п д р е а. Ну?
Матури но. Я расспросил старика привратника и все
разузнал.
Андрса. Да говори же.
Матуриио. Кордиаии здоров, рана была совсем легкая:
как только ему пустили кровь, он почувствовал облегчение.
А н д р е а. А Лукреция?
Матуриио. Уехала с ним.
А н д р е а. С кем?
Матуриио. С Кордиани.
Аид ре а. Ты с ума сошел. Он только что еще был при
смерти!
Матуриио. Он пожелал уехать, как только почувство-
вал себя в силах подняться. Он говорил, что каждый солдат
сделал бы то же на его месте и что надо уехать живым или
мертвым.
А н д р е а. Это невероятно. Куда они направились?
Матури и о. По дороге в Пьемонт.
А н д р е а. Оба верхом?
Матуриио. Да, господин.
А н д р е а. Этого не может быть; еще сегодня ночью он но
был в состоянии двинуться.
М а турин о. И все же это так. Мне рассказал это Паоло,
старый привратник.
А н д р е а. Слышишь, Лионелло? Они уехали вдвоем в Пье-
монт.
Л и о н е л л о. Что ты говоришь, Андреа?,
363

А н д р е а. Да, да! Лошадь мне! Скорее в путь за ними!
Тотчас же! Лучше мне самому! Через какие ворота они вы-
ехали?
Матурино. Со стороны реки.
А н д р е а. Хорошо. Плащ мне! Прощай, Лионелло.
Лионелло. Но куда же ты?
Андреа. Не знаю, не знаю. Оружия! Крови!
Л и о и е л л о. Да отвечай же, куда ты?
Андреа. А короля Франции я обокрал, и завтра я могу
повторить им то же самое. (Идет к выходу и встречает Да-
миано.)
Д а м и а н о. Куда ты, Андреа?
Андреа. О, ты прав, земля ускользает у меня из-под ног.
О Дамиано! Дамиано! (Падает без чувств.)
Лионелло. Эта ночь убила его. Он не в силах перенести
свое несчастие.
Дамиано. Дайте я смочу ему виски. (Мочит свой пла^
ток в роднике.) Бедный друг, как он изменился за одну ночь!
Но вот он открывает глаза!
Андреа. Они уехали, Дамиано?
Дамиано. Что сказать ему? Он уже знает все.
Андреа. Не обманывай меня. Я ведь не стану их пре-
следовать, силы покинули меня. Напрасно я взываю к муже-
ству, его нет у меня. Вы видите, я не в состоянии ехать.
Дайте мне переговорить с этим человеком.
Матурино (подходя к Андреа). Что угодно, господин?
Андреа. Разве я не опозорен? Что мне осталось на свете?
О, свет солнца! О, прекрасная природа! Они любят друг друга,
они счастливы! Как радостно несутся они по равнине! Их ло-
шади резво бегут, и встречный ветерок уносит их поцелуи.
Родина, родина! У тех, кто уезжает вместе, нет родины!
Дамиано. Рука у него холодная, как мрамор!
Андреа. Слушай, Матурино, и запомни хорошенько мои
слова! Возьми лошадь, отправляйся к моине Флоре и точи )
разузнай дорогу, которою они уехали. Потом пусти лошадь
вскачь. Запомни хорошенько мои слова и не заставляй повто-
рять их; я не в силах был бы повторить. Ты догонишь их
среди равнины, остановишь и скажешь: к чему это поспешное
бегство? Вдова Андреа дель Сарто может стать женой Кор-
диали.
Матурино. Нужно ли это говорить, господин мой?
Андреа. Ступай, ступай, не заставляй меня повторять.
Матурино уходит*
Л ионе л л о. Что ты ему сказал?
304

А н д р е а. Не задерживай его; я послал его к матери моей
жены... А теперь наполните мой кубок благородным вином и
принесите мне.
Лионел л о. Он еле стоит на ногах.
Андреа. Подведите меня к этой двери, мои друзья. (Бе-
рет кубок.) Да, это был кубок веселых пиров.
Д а м и а и о. Что ты ищешь на груди?
Андреа. Ничего! Ничего, мне показалось, что я потерял
его. (Пьет.) За гибель искусства в Италии!
Л и о н е л л о. Остановись! Что это за склянка — ты налил
несколько капель из нее в кубок, и она выпала теперь у тебя
из рук?
Андреа. Это могучий целитель. Поднеси его к устам — ц
ты исцелишься, каковы бы ни были твои страдания. (Уми-
рает.)
СЦЕНАТРЕТЬЯ
ЛЕС. ГОРЫ,
Лукреция и Кордиани на холме; в глубине сцены — лошади.
Кордиани. В путь! Солнце садится; пора снова на ко-
ней.
Лукреция. Как билась моя лошадь, когда мы выезжали
из города! Право, как странны все эти зловещие предзнаме-
нования.
Кордиани. Я не хочу ни думать, ни страдать. На моей
двойной ране двойная повязка. Скорее в путь, чтобы нас не
застала ночь.
Лукреция. Что это за всадник? Он несется во весь
опор. Я уже давно вижу его позади нас.
Кордиани. На коней, Лукреция, и не будем огляды-
ваться!
Лукреция. Он все ближе! Он едет ко мне!
Кордиани. В путь! Встань и не слушай его!
Идут к лошадям.
Матурино (сходя с лошади). К чему это поспешное
бегство? Вдова Андреа дель Сарто может стать женой Кор*
диани.

ПРИХОТИ МАРИАННЫ
Комедия в двух действиях
1833
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
К л а у д и о, судья.
Ч с л и о.
Оттавно.
Т и б и а, слуга К л аудио.
II иппо, слуга Челио.
М а л ь в о л и о, мажордом Гермшг.
Слуга в трактире.
Марианна, жена Клаудио.
Г е р м и я, мать Челио.
Ч и у т а, старуха.
Слуги.
Действие происходит в Неаполе.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
УЛИЦА ПЕРЕД ДОМОМ КЛАУДИО.
М а р и а н н а выходит из своего дома с молитвенником в руке.
Ч и у т а подходит к ней.
Чиута. Красавица, можно ли сказать вам словечко?
М а р и а н н а. Что вам надо от меня?
Ч и у т а. Юноша, живущий в этом городе, безумно влюблен
в вас. Уже целый месяц ои тщетно ищет случая сказать вам
ото. Имя его Челио; он знатного рода и хорош собою.
М а р и а и н а. Довольно. Скажите тому, кто послал вас,
что он попусту старается и только торяет время и что если
3GG

от его имени ко мне еще раз посмеют обратиться с такими
речами, я сообщу об этом моему мужу. (Уходит.)
Челио (входит). Ну что, Чиута, что она тебе сказала?
Ч и у т а. Набожна и надменна, как никогда. Говорит, что
скажет мужу, если ее не оставят в покое.
Челио. О я несчастный! Мне остается умереть. О, самая
жестокая из всех женщин! А ты что посоветуешь мне, Чиута?
К какому средству мне прибегнуть?
Чиута. Прежде всего советую вам уйти отсюда: следом
за ней идет ее муж.
Уходят. Входят К л а у д и о и Т п б и а.
К л а у д и о. Ведь ты — преданный мне слуга, верный мой
лакей? Знай, что я должен мстить за оскорбление.
Т и б и а. Вы, синьор?
К л аудио. Да, я; ведь эти наглые гитары не переставая
рокочут под окнами моей жены. Но, терпение! Дело еще не
кончено. Слушай-ка, поди сюда; там — люди; они могут нас
услышать. Сегодня вечером ты приведешь того браво, о кото-
ром я говорил с тобой.
Тиб и а. Зачем?
К л а у д и о. Я думаю, что у Марианны есть любовники.
Т и б и а. Вы так думаете, синьор?
Клаудио. Да, вокруг моего дома пахнет любовью; ведь
так, попросту, никто не станет здесь ходить, здесь все кишит
гитарами и своднями.
Т и б и а. Но разве вы можете запретить, чтобы в честь ва-
шей жены пели серенады?
К л а у д и о. Нет, но я могу поставить человека у потай-
ного входа, и он избавит меня от всякого, кто посмеет войти.
Т и б и а. О, у вашей жены нет любовников, ведь это то же,
как если б вы сказали, что у меня есть любовницы.
К л а у д и о. А почему бы им не быть? Ты весьма уродлив,
но очень умен.
Тиб и а. Не спорю, не спорю.
Клаудио. Вот видишь, Тибиа, ты и сам не споришь;
сомнениям больше нет места, и я опозорен в глазах всего
света.
Т и б и а. Почему же в глазах всего света?
Клаудио. Говорю тебе, что в глазах всего света.
Тибиа. Но, синьор, жена ваша по всему городу слывет
твердыней добродетели; она не видится ни с кем; из дома она
выходит только к обедне.
Клаудио. Не мешай мне. Я вне себя от гнева; и это —-
после всех подарков, которые она получила от меня. Да,
367

Тибиа, от отчаянья я сейчас замышляю страшное дело, и сам
ютов умереть с горя.
Ти б и а. Да нет, ну что вы!
К л а уд и о. Когда я что-нибудь говорю тебе, изволь верить.
Уходят.
Ч о л и о (возвращается). Горе тому, кто во цвете юности
отдается во власть безнадежной любви! Горе тому, кто пре-
дается сладостным мечтаниям, не зная, куда влечет его хи-
мера, и будет ли он вознагражден взаимностью! Убаюканный,
нежась в челне, он понемногу удаляется от берега; он видят
вдали зачарованные равнины, зеленые луга и легчайший ми-
раж своего Эльдорадо. Ветры безмолвно завлекают его, а когда
действительность его пробуждает, он так же далек от цели,
к которой стремится, как от берега, который он покинул; он
не может ни продолжать свой путь, ни вернуться назад.
Слышится музыка.
Что за маскарад? Не Оттавио ли это?
Входит Оттавио.
О г г а в и о. Как чувствует себя, мой дорогой синьор, ваша
сладостная меланхолия?
Чел и о. Оттавио, не безумец ли ты, твои щеки покрыты
слоем румян! Где ты взял этот наряд? Не стыдно ли тебе —
среди белого дня?
Оттавио. О Челио, не безумец ли ты! Твои щеки по-
крыты слоем белил! Где ты взял этот широкий черный плащ?
Не стыдно ли тебе — в самый разгар карнавала?
Ч е л и о. Что за жизнь ты ведешь! Ты пьян — или я сам
пьян.
Оттавио. Ты без ума, или я сам без ума.
Ч е л и о. Более чем когда бы то ни было от прекрасной Ма-
рианны.
Оттавио. Более чем когда бы то ни было — от кипрского
вина.
Ч с л и о. Я шел к тебе и тебя же встречаю.
О т т а в и о. И я также шел к себе. Как поживает мой дом?
Я уже неделю не видался с ним.
Ч е л и о. Я буду просить тебя об услуге.
О т т а в и о. Говори, Челио, дорогое дитя мое. Тебе надо
денег? — У меня их больше пет. Тебе нужны советы? —
Я пьян. Нужна тебе моя шпага? — Вот сабля арлекина. Го-
кори же, говори, располагай мною.
Челио. Сколько же это будет продолжаться? Целую не-
делю не возвращаться домой! Ты же убьешь себя, Оттавио.
303

О т т а в и о. Друг мой, я никогда не убью себя собственной
рукой, никогда; я скорее готов умереть, чем покуситься на
жизнь свою.
Ч е л и о. А разве жизнь, которую ты ведешь, — не само-
убийство?
О т т а в и о. Представь себе канатоходца в башмаках, рас-
шитых серебром, с шестом в руке, висящего между небом и
землей; со всех сторон — старые сморщенные рожи, тощие и
бледные призраки, ловкие кредиторы, родстненники и курти-
занки, целая толпа чудовищ цепляется за его плащ, чтобы за-
ставить его потерять равновесие; напыщенные фразы, громкие
слова в роскошной оправе так и скачут вокруг пего; рой зло-
вещих предсказаний своими черными крыльями застилает свет
в его глазах. Он легкой поступью продолжает спой путь с вос-
тока на запад. Если он посмотрит вниз — закружится голова,
посмотрит вверх — оступится. Он движется быстрее ветра, и
руки, тянущиеся к нему со всех сторон, не заставят его
пролить ни одной капли из чаши, которую он несет в руке.
Вот моя лшзнь, дорогой друг; пред тобой — мой верный
портрет.
Ч е л и о. Какое счастье — быть безумцем!
О т т а в и о. Какое безумие — быть несчастным! Скажи-ка,
чего тебе недостает?
Чел и о. Мне недостает покоя, той сладостной беспечности,
которая превращает жизнь в зеркало, где все отражается,
не оставляя следа. Деньги, взятые взаймы, уже терзают мою
совесть. Любовь, которая вам служит времяпрепровождением,
тревожит всю мою жизнь. О друг мой, ты никогда не будешь
знать, что значит любить так, как люблю я! Мой рабочий ка-
бинет заброшен; целый месяц, день и ночь, я блуждаю вокруг
этого дома. Какое блаженство я испытываю, когда встает луна,
а я привожу под сень этих низеньких деревьев, туда, в конец
площади, скромный хор моих музыкантов, сам управляю им и
слушаю, как они воспевают красоту Марианны! Ни разу не
появлялась она у окна; ни разу не коснулось решетки окна со
прелестное чело.
Оттавио. Кто такая эта Марианна? Уж не моя ли это
кузина?
Ч е л и о. Да, она, жена старого Клаудио.
Оттавио. Я никогда ее не видел, наверняка она моя ку-
зина. И Клаудио недаром ее муж. Доверься мне, Челио.
Ч е л и о. Все средства, к которым я пытался прибегнуть,
чтобы высказать ей мою любовь, были бесплодны. Она воспи-
тана в монастыре; она любит своего мужа и чтит свой долг.
Дверь ее закрыта для всех молодых людей нашего города, и
никто не может приблизиться к Марианне.
14 Мюссе, т. I
369

Оттавио. Ба! А хороша она? Но я же и дурак: если ты
ее любишь, не все ли равно? Что бы нам придумать?
Чел и о. Могу ли я говорить с тобой откровенно? Ты пе
будешь надо мной смеяться?
Оттавио. Не мешай мне смеяться над тобой и говори от-
кровенно.
Ч е л и о. Тебя, как родственника, должны принимать в
этом долю.
О т т а в п о. Должны принимать? Ничего не знаю на этот
счет. Ну, предположим, что меня принимают. Сказать тебе по
правде, существует большая разница между пучком спаржи и
моей августейшей семьей. Мы не слишком-то тесно связаны
друг с другом и поддерживаем отношения только путем писем.
Все же Марианна знает мое имя. Надо ли мне замолвить за
тебя слово?
Челн о. Сколько раз я пытался заговорить с ней; сколько
раз я чувствовал, приблизившись к ней, как подгибаются мои
колени. Мне пришлось подослать к ней старуху Чиуту. Когда
я вижу ее, у меня сжимается горло, и я задыхаюсь, как будто
сердце мое рвется из груди.
Оттавио. Я испытывал это. Когда лань приближается
мелкими шажками, ступая по сухим листьям, и охотник слы-
шит шорох кустов, которые она раздвигает своей трепетной
грудью — точно легкий шелест платья, — сердце его невольно
замирает; он безмолвно поднимает оружие, не двигаясь с ме-
ста, не смея вздохнуть.
Ч е л и о. О, зачем я таков? Ведь издавна распутники утвер-
ждают, что все женщины похожи друг на друга? Почему же
так редко одна любовь бывает похожа на другую? Право, я
не мог бы любить эту женщину так, как любил бы ее ты, От-
тавио, или как я любил бы другую. А что мы видим? Два
синих глаза, алые губы, белое платье, белые ручки. Почему жо
то, что заставило бы тебя весело суетиться, то, что притяги-
вало бы тебя, как магнит притягивает железо, оставляет меня
печальным и равнодушным? Кто мог бы сказать: вот это ве-
село, а то печально? Действительность — только призрак. На-
зови фантазией или безумием то, что ее одухотворяет. Но ведь
тогда и сама красота — безумие! Каждый человек окутан при-
зрачной тканью, покрывающей его с головы до пог: ему ка-
жется, что он видит леса и реки, божественно прекрасные
лица, и вся природа расцвечивается в его глазах бесконечными
оттенками волшебного покрова. Помоги, помоги мне, Оттавио!
Оттавио. Мне нравится твоя любовь, Челио! Она про-
казничает у тебя в мозгу, как бутылка сиракузского. Дай руку,
я тебе помогу. Погоди лишь минуту, ветер повеял мне в лицо,
и я собираюсь с мыслями. Я знаю эту Марианну^ она терпеть
370

меня не может, хотя не видала никогда. Она — тощая куколка
и без конца бормочет свои Ave.
Ч е л и о. Делай что хочешь, но пе обмани, меня, закли-
наю! Меня легко обмануть; я не могу заподозрить другого в
таком поступке, которого сам не мог бы совершить.
Оттавио. А если бы ты перебрался через стену сада?
Ч е л и о. Между ею и мною — невидимая стена, через ко-
торую я не могу перебраться.
Оттавио. А если бы ты написал ей?
Ч е л и о. Она рвет мои письма или отсылает мне их об-
ратно.
Оттавио. А если б ты полюбил другую? Пойдем к Роза-
лииде.
Ч е л и о. Жизнь моя принадлежит Марианне; одно лишь
слово, слетевшее с ее уст, может разбить ее или воспламенить.
Жить ради другой было б для меня горше, чем умереть за нее;
я добьюсь цели или умру. Тише! Вот она идет.
Оттавио. Уйди, я заговорю с ней.
Ч е л и о. Что ты? В таком виде? Вытри лицо; ты же по-
хож на сумасшедшего.
Оттавио. Ну, вот и готово. Пьянство и я, дорогой мой
Челио, мы слишком дороги друг другу, чтобы ссориться; оно
исполняет мои желания, как я исполняю его волю. Не беспо-
койся; только школьник, попавший/в дни каникул на торже-
ственный обед и напившийся там, может терять голову и бо-
роться с вином: пьянство у меня в природе; свобода — вот мой
образ мыслей, в эту минуту я и с королем заговорил бы так же,
как заговорю с твоей красавицей.
Ч е л и о. Я не знаю, что со мной. Нет, не говори с ней!
Оттавио. Почему же?
Ч е л и о. Не знаю, почему; мне кажется, ты обманешь меня.
Оттавио. Вот тебе моя рука. Клянусь тебе моей честью,
что Марианна будет твоей или ничьей, если я в силах что-ни- *
будь сделать.
Челио уходит. Входит Марианна. Оттавио подходит к ней.
Не отворачивайтесь, о богиня красоты; коснитесь взглядом
педостойпейшсго среди ваших слуг.
Марианна. Кто вы?
Оттавио. Меня зовут Оттавио; я двоюродный брат ва-
шего мужа.
Марианна. Вы пришли к нему? Войдите в дом, он сей-
час придет.
Оттавио. Я пришел не к нему и не войду в дом из
страха, что вы меня прогоните, как только я скажу вам, что
привело меня сюда.
14»
371

Марианна. Так вы можете этого не говорить и не за-
держивать меня дольше.
О т т а в и о. Не могу не сказать и умоляю вас остановиться
и выслушать меня. Жестокая Марианна! Глаза ваши — при-
чина злого недуга, и не ваши слова исцелят его. Что сделал
вам Чслио?
Map и а н и а. О ком вы говорите? Какой недуг?
О т т а в и о. Недуг самый жестокий, ибо нет надежды исце-
лить его; недуг самый страшный, ибо он сам себя лелеет и
отталкивает руку дружбы, подносящую ему целительную
чашу; недуг, от которого бледнеют уста, когда их коснется яд,
более сладостный, чем амврозия, и от которого потоком слез
исходит сердце самое черствое, тая, точно жемчужина Клео-
патры; недуг, который не могут облегчить все волшебные бла-
говония, вся человеческая мудрость; недуг, чья пища — дуно-
вение ветра, аромат увядающей розы, припев какой-нибудь
песни; недуг, который свои страдания черпает во всем, чю
окружает его, как пчела собирает мед со всех цветов сада.
Марианна. Не скажете ль вы мне, как называется этот
недуг?
О т т а в и о. Пусть тот, кто достоин произнести это имя,
назовет его; пусть скажут его вам грезы ваших ночей, эти
цветы померанца, прохлада этих струй; если как-нибудь вече-
ром вам захочется отгадать его, ваши уста его отыщут; не из-
ведав его, нельзя знать его имени.
Марианна. Неужели ж так опасно называть его, т;>гг
страшно заразиться им, что даже уста его защитника скованы
боязнью?
О т т а в и о. Неужели, сестра, оно так сладостно для слуха,
что вы спрашиваете это имя? Вы научили ему Челио.
Марианна. Это случилось помимо моей воли; я не знаю
пи Челио, ни имени недуга.
О т т а в и о. О, если б вы узнали и Челио и это имя — вот
чего я желаю от всей души!
М а р и а н и а. Право?
О т т а в и о. Челио — мой лучший друг; если бы я хотел
возбудить в вас желание, я сказал бы, что он прекрасен кик
день, молод, знатен, и я не солгал бы; но я только хочу воз-
будить в вас жалость и скажу вам, что с того дня, как он уви-
дел вас, он печален как смерть.
М а р и а н и а. Моя ль вина, что он печален?
О т т а в и о. Его ли вина, что вы прекрасны? Он думает
тцько о вас; он бродит все время вокруг этого дома. Разно
вы пи разу не слышали пения иод вашими окнами? Разве им
пи разу но приоткрывали в полночь эти ставни и не припод-
нимали эту занавеску?.
372

Марианна. Никому не возбраняется петь здесь вечером,
и эта площадь принадлежит всем.
Оттавио. И всем позволено любить пас, но никто не
смеет вам это сказать. Сколько лет вам, Марианна?
М а р и а и и а. Хорош вопрос!* А хотя бы мне было всею
лишь девятнадцать лет, что же из этого, по-вашему?
О т т а в и о. Значит, лет пять или шесть вы еще можете
быть любимы, лсть восемь или десять сможете любить сами,
а потом можете молиться богу.
М а р и а н п а. Вот как? Ну что ж! Чтобы не терять врс-
мспи попусту, я люблю Клаудио, вашего двоюродного брата и
моего мужа.
Оттавио. Мой двоюродный брат и ваш муж вместе взя-
тые всегда будут только смешным педантом; вы не любите
14*лауди о.
Марианна. И Челио также; вы можете это ему пере-
дать.
Оттавио. Но почему?
Марианна. Почему бы не любить мне Клаудио? Это мой
муж.
Оттавио. Почему бы не любить вам Челио? Это ваш
поклонник.
Марианна. Не скажете ль вы мне, почему я вас слу-
шаю? Прощайте, синьор Оттавио; эта шутка слишком затяну-
лась. (Уходит.)
Оттавио. Клянусь, у нее прекрасные глаза! (Уходит.)
СЦЕНА ВТОРАЯ
В ДОМЕ ЧЕЛИО.
Г е р м и я, несколько слуг, М а л ь в о л и о.
Г е р м и я. Расставьте эти цветы, как я приказала. Музы-
кантов позвали?
Слуга. Да, синьора; они будут к ужину.
Г е р м и я. Когда ставни закрыты, здесь слишком мрачно;
пусть врывается свет, не пускайте лишь солнца! Больше цве-
тов вокруг этого ложа! Хорош ли ужин? Придет ли наша пре-
красная соседка графиня Перголи? В котором часу ушел мой
сын?
Мальволио. Чтобы уйти, надо сперва вернуться. Оп на
ночь не возвращался домой.
Гер м и я. Вы сами не знаете, что говорите. Он ужинал
вчера вместе со мной и вместе со мной вернулся. Снесли ли в
его рабочий кабинет картину, которую я купила нынче утром?
Мальволио. Если б жив был его отец, было бы не то.
373

Подумать можно, что нашей госпоже восемнадцать лет й что
она ждет своего чичисбея!
Герм и я. Но пока жива его мать, так будет, Мальволио.
Кто велел вам следить за его поведением? Знайте: Челио на
своем пути не должен видеть ни одного лица, которое могло
бы показаться ему дурным предзнаменованием; он не должен
слышать, как вы ворчите сквозь зубы, словно дворовый пес,
грызущий кость, которую у него отнимают! Или — клянусь
небом! — ни один из вас и ночи не проведет под этим
кровом.
М а л ь в о л и о. Я вовсе не ворчу; мое лицо — не злое пред-
знаменование; вы спрашиваете меня, в котором часу ушел мой
господин, и я отвечаю вам, что он не возвращался. С тех пор
как у пего любовь на уме, его не увидишь и четырех раз в
педелю.
Г е р м и я. Почему на этих книгах пыль? Почему в его ком-
пате мебель в беспорядке? Почему я сама должна вмешиваться
во все, если чего-нибудь хочу добиться? Вы умеете рассуждать
о том, что вас не касается, а свое дело делаете кое-как, и за-
боты, которые поручаются вам, падают на других! Ступайте и
поменьше разговаривайте!
Входит Челио.
Ну что, дорогое мое дитя, какие утехи ожидают вас сегодня?
Слуги удаляются.
Ч е л и о. Те же, что и вас, матушка. (Садится.)
Герм и я. Как, мы будем делить утехи, но не печали? Это'
несправедливо, Челио. Пусть у вас будут тайны, дитя мое, но
не такие тайны, которые терзают вам сердце и делают вас
безучастным ко всему окружающему.
Ч с л и о. У меня нет тайн, а если б они и были, я хотел
бы, чтобы они могли превратить меня в статую.
Г е р м и я. Когда вам было десять — двенадцать лет, все
ваши огорчения, все ваши маленькие горести были связаны со
мной; от сурового или ласкового взгляда вот этих глаз зависела
грусть и веселость ваших глаз, и топкая нить связывала с серд-
цем вашей матери белокурую вашу головку. Теперь, дитя
мое, я — только старая сестра и не в силах, быть может, облег-
чить ваши печали, но в силах разделить их.
Челио. Ведь и вы были прекрасны! Под серебряными во-
лосами, окаймляющими это благородное чело, под этой длин-
ной мантильей, скрывающей ваш стан, взгляд узнаёт еще ве-
личественную осанку королевы и грацию охотницы-Дианы.
О мать моя, вы также внушали любовь! Под вашими полуза-
творенными окнами звучал рокот гитар; среди этих шумных
374

площадей, в водовороте этих празднеств протекала ваша беспеч-
ная гордая юность; сами вы не любили. Один из родственников
моего отца погиб от любви к вам.
Г ер ми я. Какое воспоминание ты будишь во мне!
Ч е л и о. О, если ваше сердце в силах перенести печаль,
если это не исторгнет у вас слез, расскажите мне, матушка, рас-
скажите все.
Г е р м и я. В то время ваш отец еще ни разу ire видел
меня. Связанный родством с нашей семьей, он взялся просить
за молодого Орсини, который хотел на мне жениться. Ваш дед
принял его, как заслуживало того его достоинство, и сблизился
с ним. Орсини был прекрасный жених, и все же я отказала
ему. Отец ваш, прося за него, убил во мне и ту капельку
любви, которую мне сумел внушить Орсини, два месяца неот-
ступно ухаживая за мной. Я не подозревала, как страстно он
любит меня. Когда ему передали мой ответ, он без чувств упал
на руки вашего отца. Однако долгая разлука, путешествие,
которое он затем предпринял и которое принесло ему значи-
тельные выгоды, все это должно было рассеять его тоску. Ваш
отец поменялся с ним ролью и стал просить о том, чего не смог
добиться для Орсини. Я полюбила его искренней любовью, а
уважение, которое он внушал моим родителям, не позволило
мне колебаться. Решение о браке приняли сразу же, а не-
сколько недель спустя для нас открылись двери храма. В это
время ве|рнулся Орсини. Он пришел к вашему отцу, осыпал его
упреками, обвинил его в том, что он обманул его доверие и стал
причиной отказа, который ему пришлось перенести. «Впро-
чем, — прибавил он, — если вы желали моей гибели, вы будете
удовлетворены». Испуганный этими словами, отец ваш пошел
к моему отцу, прося его засвидетельствовать истину и вывести
Орсини из заблуждения. Увы! Было уже поздно; несчастный
юноша был найден в своей комнате, насквозь пронзенный
острием шпаги.
СЦЕПА ТРЕТЬЯ
САД КЛАУДИО..
Входят К л а у д и о и Т и б и а.
К л а у д и о. Ты прав, моя жена — сокровище целомудрия.
Что еще я могу сказать тебе? Это — несокрушимая добро-
детель.
Т и б и а. Вы думаете, синьор?
К л а у д и о. Разве она может запретить петь под своими
окнами? Вспышки нетерпения, которые она позволяет себе
дома, — следствие ее характера. Ты обратил внимание, что
375

ео мать, как только я коснулся этого вопроса, сразу же разде-
лила мое мнение?
Т и б и а. Насчет чего?
К л а у д и о. Насчет того, что поют под ее окнами.
Т и б и а. В песне пет беды, я сам всегда что-нибудь на-
певаю.
К л а у д и о. Но хорошо петь — это трудно.
Т и б и а. Трудно для вас и для меня, потому что природа
но дала нам голоса, и мы никогда не развивали его; но посмо-
трите, как ловко справляются с этим актеры в театрах.
К л аудио. Эти люди всю жизнь проводят на подмостках.
Т и б и а. Как вы думаете, сколько платят в год?
К л а у д и о. Кому? Мировому судье?
Т и б и а. Нет, певцу?
К л аудио. Не знаю. Мировому судье платят треть того,
что получаю я; советники юстиции получают половин^.
I1 и б и а. Если б я был королевским судьей, а у моей жены
были любовники, я бы сам выносил им приговоры.
It л а уд и о. К скольким годам каторги ты бы их приго-
ворил?
Т и б и а. К смертной казни. Смертный приговор — чудес-
ная вещь, если читать его вслух.
К л а у д и о. Его читает не судья, а секретарь.
Тиб и а. У секретаря вашего суда хорошенькая жена.
Кл аудио. Нет, это у председателя хорошенькая жена;
я вчера у них обедал.
Т и б и а. У секретаря тоже; браво, который придет сегодня
вечером, — любовник жены секретаря.
К л а у д и о. Какой браво?
Т и б и а. Которого вы велели позвать.
Кл аудио. Ему незачем приходить после того, что я
сейчас сказал.
Т и б и а. Насчет чего?
К л а у д и о. Насчет моей жопы.
Т и б и а. Вот она сама.
Входит М а р и а п и а.
М а р и а п н а. Знаете, что было со мной, пока вы бродили
неизвестно где? Меня посетил ваш двоюродный брат.
Ii л а уди о. Кто бы это мог быть? Назовите его имя.
М а р и а и н а. Оттавио. Он объяснился мне в любви от лица
своего друга Чел но. Кто такой этот Челио? Знаете ли вы его?
Вудьте добры, не позволяйте переступать порог этого дома ни
ему, ни Оттавио.
Клаудио. Я знаю его; это сын Гермии, нашей соседки.
Что вы па это ответили?,
376

Марианна. Не важно, что я ответила. Вы поняли, что
я сказала? Прикажите вашим слугам, чтоб они не впускали
ни. этого человека, ни его друга. Я жду от них каком-нибудь
досадной дерзости и была бы рада ее избежать. (Уходит.)
К л а у д и о. Что ты скажешь на это, Тибиа? Тут кроется
какая-то хитрость.
Тибиа. Вы думаете, синьор?
К л аудио. Почему она не захотела сказать, что она отве-
тила? Признание в любви -- дерзость, это так; по отпет заслу-
живает того, чтобы его знать. Подозреваю, что всеми этими
гитарами распоряжается Челио.
Т и б и а. Запретить обоим этим людям входить в ваш
дом — вот прекрасный способ их удалить.
Клауди.о. Уж ты положись па меня. Об этом открытии
я должен сообщить моей теще. Полагаю, что моя жена меня на-
дувает и что *ся эта история просто-напросто выдумана, чтобы
ввести меня в обман и внести полное расстройство в мои мысли.
Уходят.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
УЛИЦА.
Входят Оттавио и Чиута.
О т т а в и о. Вы говорите, он отказывается от своего ре-
шения?
Чиута. Лх, этот бедный юноша! Любовь его беспредельна,
и тоска его сама ие знает, какие желания рождают ее. Я готова
думать, что он сомневается в вас, во мне, во всем, что его
окружает.
Оттавио. Нет, клянусь небом, я не отступлю; теперь я и
сам — как Марианна, а в упрямстве есть наслаждение. Или
Челио добьется удачи, или мое красноречие истощилось.
Чиута. Вы поступите против его воли?
О т т а в и о. Да, чтобы поступить, как того требует моя
воля, эта старшая сестра, и чтобы послать к чертям синьора
Клаудио, судью, который мне внушает отвращение и которого
я с головы до ног ненавижу и презираю!
Чиута. Так я передам ему ваш ответ, а сама уж не буду
мешаться в это дело.
Оттавио. Я похож на игрока, который мечет банк за
другого и которому ие везет; он скорее готов погубить своего
377

лучшего друга, чем уступить, и досада от потери чужих денег
воспламеняет его во сто раз сильней, чем могла бы воспламе-
нить его собственная неудача.
Входит Ч е л и о.
J tab*, Челио, ты отказываешься от своего намерения?
Чел и о. Да что же мне делать?
О т т а в и о. Ты но доверяешь мне? Что с тобой? Лицо твое
бледнее снега. Что с тобой творится?
Чел и о. Прости меня, прости! Делай что хочешь, иди
к Марианне. Скажи ей, что обман может меня убить и что моя
жизнь — в ее очах. (Уходит.)
О т т а в и о. Это странно, клянусь небом!
Ч и у т а. Тише! Звонят к вечерне; открылась калитка сада;
вышла Марианна. Вот она медленно идет сюда.
Чиута удаляется, входит Марианна.
О т т а в и о. Прекрасная Марианна, вы будете спать спо-
койно. Сердце Челио принадлежит другой, и уже не под ва-
шими окнами будет он петь свои серенады.
М а р и а и и а. Какое несчастье, какая жалость, что я не
ответила взаимностью на такую любовь! Вот как немилостива
ко мне судьба. Я только что собиралась полюбить его.
О т т а в и о. Право?
М а р и а и и а. Да, клянусь, сегодня вечером или завтра
утром, самое позднее — в воскресенье, он бы назвал меня своей.
Да и кто бы не достиг успеха с таким посредником, как вы?
Надо полагать, страсть его была чем-то вроде китайского или
арабского языка, если ему нужен был толмач и если сама она
не умела высказаться.
О т т а в и о. Смейтесь, смейтесь, мы вас больше не боимся.
М а р и а п н а. Или, может быть, любовь эта была бедным
грудным младенцем, а вы, в роли разумной кормилицы, не
дали ей упасть на голову, водя ее на помочах по всему городу.
О т т а в и о. Разумная кормилица удовольствовалась тем,
что дала ему напиться молока, которым ваша кормилица поила
вас, наверно, вволю; оно еще не высохло па ваших губах и при-
мешивается ко всем вашим словам.
М а р и а и и а. Как называется это чудесное молоко?
О т т а в н о. Равнодушие. Вы не можете ни любить, ни не-
навидеть и подобны бенгальской розе без аромата и без шипов.
М а р и а н и а. Красиво сказано. Вы заранее приготовили
:>то сравнение? Если вы не сжигаете черновики ваших речей,
дайте их мне, я научу этим речам моего попугая.
О т т а в и о. Что в моих словах могло вас оскорбить? Цве-
ток, лишенный аромата, от этого не менее прекрасен; напротив,
378

такими создал бог самые прекрасные из них; и в день, когда,
подобно новой Галатее, вы превратитесь в мрамор в глубине
храма, вы явитесь прелестной статуей, и эта статуя найдет
себе достойный приют в нише какой-нибудь исповедальни.
Марианна. Дорогой мой кузен, неужели же участь
женщины не внушает вам жалости? Смотрите — что мне вы-
пало па долю: судьбе угодно было, чтобы Чел по полюбил меня
или решил, что он меня любит; Челио рассказывает об этом
своим друзьям, а друзьям тоже угодно утверждать, что я, под
страхом смертной казни, должна стать его любовницей. Неапо-
литанская молодежь соблаговолила прислать мне, в вашем
лице, своего достойного представителя, которому поручено со-
общить мне, что я должна влюбиться в названного синьора
Челио и что мне дана неделя сроку. Взвесьте все это, прошу
вас. Если я отдамся, что скажут обо мне? Не презренья ль за-
служивает женщина, которая сразу же соглашается на подоб-
ное предложение и приходит в назначенный час? Разве о ней
не будут всячески злословить, указывать на нее пальцами, и не
станет ли ее имя припевом застольной песни? Если же, напро-
тив, она откажется, то какому чудовищу уподобят ее? Найдется
ли статуя, более холодная? И человек, который заговорит с ней,
остановит ее среди площади, когда она идет с молитвенником
в руке, не будет ли он иметь право сказать: вы — бенгальская
роза без шипов и без аромата?
О т т а в и о. Сестра, сестра, не гневайтесь!
Марианна. Не смешно ли говорить о честности и супру-
жеской верности, о воспитании, которое получила девушка, о
гордом сердце, которому казалось, будто оно чего-нибудь стоит,
и но смешно ли говорить, что, прежде чем развеется по ветру
пыль любимого цветка, чашечку его должны омыть слезы,
должен согреть солнечный луч и она должна раскрыться от
прикосновения нежной руки? Разве все это — не сои, не мыль-
ный пузырь, который от первого вздоха какого-нибудь щеголя
должен расплыться в воздухе?
О т т а в и о. Вы несправедливо судите обо мне и о Челио.
М а р и а и н а. Да и что такое женщина? Минутная забава,
хрупкая чаша, храпящая каплю росы, чаша, которую подно-
сят к устам и бросают через плечо. Женщина — это увеселитель-
ная поездка! Не скажут ли, повстречав женщину: «Вот идет
прелестная ночь!» И не глупец ли тот, кто, увидев женщину,
опустит глаза, кто шепотом скажет себе: «Вот, быть может,
счастье целой жизни», и не остановит се? (Уходит.)
Оттавио (один). Тра-ра, бум-бум! Тра-ри-ла-ла! Забав-
ная бабенка! Эй! Кто там есть! (Стучится в трактир.) Принести
мне сюда, в эту беседку, бутылку чего-нибудь.
379

Слуга. Что вам будет угодно, сиятельный синьор? Хо-
тите Лакрима Кристи?
О т т а в и о. Хорошо, хорошо. Подите-ка ноищите в сосед-
лих улицах синьора Челио. Он в черном плаще и в штанах
<чце более черных. Вы ему скажете, что один из его друзей
льет Лакрима Кристи в полном одиночестве. А затем вы пой-
дете па Большую площадь и доставите сюда некую Розалил-
ДУ — У пее рыжие волосы и она вечно сидит у окна.
Слуга уходит.
Не знаю, отчего так сжимается горло; я печален, как погре-
бальное шествие. (Пьет.) Я мог бы и пообедать здесь; вот уже
смеркается. Динь-динь! Что за тоска — эта вечерня! Уже не
хочется ли мне спать? Я цепенею.
Входят Клаудио и Т и б и а.
Кузен Клаудио, вы — изящнейший судья; куда спешите вы
столь резвым шагом?
Клаудио. Что хотите вы сказать, синьор Оттавио?
О т т а в и о. Хочу сказать, что вы судья, блещущий пре-
красными формами.
К л а уд и о. Формами языка или формами тела?
Оттавио. Формами языка, языка. Ваш парик исполнен
красноречия, и ноги ваши — две очаровательные скобки.
Клаудио. Замечу вскользь, синьор Оттавио, что молоток
у моей двери как будто бы обжег вам пальцы.
Оттавио. Каким образом, судья, преисполненный по-
знаний?
К л а у д и о. Когда вы собирались дотронуться до него, ку-
зен, преисполненный хитрости.
Оттавио. Не бойся же прибавить: преисполненный ува-
жения, судья, к молотку у твоих дверей; но ты можешь выкра-
сить его, мне же нечего бояться, что я запачкаю пальцы.
Клаудио. Каким образом, кузен, преисполненный шут-
лип ости?
Оттавио. Я никогда и не дотронусь до него, судья, пре-
исполненный колкостей.
К л а у д и о. Однако вам пришлось дотронуться до него,
ведь моя жена наказала своим слугам при первом же случае
захлопнуть дверь перед вашим носом.
О т т а в и о. У тебя близорукие очки, судья, преисполнен-
ный любезности; приветствие сказано не по адресу.
Клаудио. У меня превосходные очки, кузен, быстрый
па ответы; разве ты не объяснялся в любви моей жене?
О т т а в и о. От чьего имени, проницательный жрец право-
судия?
380

Клаудио. От имени твоего друга Челио, кузен; к не-
счастью, я все слышал.
О т т а в и о. Чьими ушами, неподкупный сановник?
Клаудио. Ушами моей жены, которая все рассказала
мне, милейший волокита.
Оттавио., Так-таки все, обожаемый супруг? Ничего не
застряло в этом прекрасном ушке?
К л а у д и о. Застрял ее ответ, о, прелестный завсегдатай
трактиров, ответ, который я обязан вам передать.
Оттавио. Я не обязан выслушивать его, о дражайший
протокол.
К л а у д и о. Значит, моя дверь собственной особой передаст
его тебе, любезный любитель рулетки, если ты вздумаешь об-
ратиться к ней за советом.
О т т а в и о. И не подумаю, о дражайший смертный приго-
вор; для моего счастья это не требуется.
К л а у д и о. Да не омрачат его заботы, о дражайшая
игральная кость! Желаю тебе всяческого благополучия.
О т т а в и о. На этот счет будь спокоен, о дражайший тю-
ремный засов! Сон мой безмятежен, как судебное присутствие.
Клаудио и Тибиа уходят.
(Один.) Как будто я вижу там Челио. Челио! Челио! Черт
возьми, на кого он сердится?
Входит Челио.
Ты знаешь, дорогой друг, какую шутку сыграла с нами твоя
принцесса? Она все рассказала мужу.
Ч е л и о. Откуда ты знаешь?
Оттавио. Из самого надежного источника, какой только
возможен. Я толыю что расстался с Клаудио. Марианна велит
закрыть дверь перед нашим носом, если мы еще вздумаем до-
кучать ей.
Челио. Ты только что видел ее; что она тебе сказала?
Оттавио. Ничего такого, что предвещало бы эту милую
новость; по также ничего отрадного. Знаешь, Челио, брось ты
эту женщину. Эй, второй стакан!
Ч с л и о. Для кого?
Отт а в и о. Для тебя! Марианна — недотрога; не помню
толком, что она мне говорила утром; я стоял перед ней как
дурак и не знал, что ответить. Полно же, ты больше и не ду-
май об этом -- решено? Небо да накажет меня, если я когда-
нибудь заговорю с пей. Мужайся, Челио, больше не думай
об Отом.
Ч е л и о. Прощай, дорогой друг.
О т т а в и о. Куда ты?
381

Ч е л и о. У меня дела в городе.
О т т а в л о. У тебя такой вид, словно ты идешь топиться.
Полно, Челио, о чем ты думаешь? На свете есть другие Ма-
рианны. Поужинаем вместе, и наплевать на эту Марианну.
Ч е л и о. Прощай, прощай, я не могу остаться дольше. Мы
увидимся завтра, друг мой. (Уходит.)
О т т а в и о. Челио, да послушай же! Мы найдем тебе дру-
гую Марианну, милую, кроткую как ягненок, и, главное, она
не будет ходить к вечерне. Ах, проклятые колокола! Когда они
перестанут хоронить меня?
Слуга (входит). Синьор, рыжеволосой девицы пе было у
окна; она пе может прийти на ваше приглашение.
О т т а в и о. Черт бы побрал весь мир! Неужели же мне
сегодня суждено ужинать в одиночестве? Ночь примчалась на
почтовых; черт возьми, как же мне быть? Хорошо же! Вот
;>то — по мне. (Пьет.) Я могу утопить мою печаль в этом
вино пли хотя бы это вино — в моей печали. А, вечерня кон-
чилась! Вот возвращается Марианна.
Входит Марианна.
М а р и а н н а. Все еще здесь, синьор Оттавио, и уже за
ужином? Это, пожалуй, грустно — пить в полном одиноче-
стве?
Оттавио. Весь свет меня покинул; хочу достичь того,
чтобы у меня двоилось в глазах, хочу сам быть своим собу-
тыльником.
М а р и а и и а. Как! Ни друга, ни любовницы, которая об-
легчила бы вах\1 страшную тяжесть этого бремени — одино-
чества?
Оттавио. Сказать ли вам правду? Я послал за некой
Розалиидой, моей любовницей, а она обедает в гостях, как по-
рядочная женщина.
М а р и а п и а. Разумеется, это досадно, и в вашем сердце,
верно, — страшная пустота.
О т т а в и о. Пустота, которую я не сумел бы описать и
которой я напрасно пытаюсь поделиться с этой широкой ча-
шей. Вечерний звон оглушил меня на долгие часы.
М а р и а и н а. Скажите, кузен, вы пьете вино по пятна-
дцати сольдо бутылка?
О т т а в и о. Да вы смеетесь; это же — слезы самого
Христа.
Марианна. Меня удивляет, что вы не пьете вино по
пятнадцати сольдо, — умоляю вас, выпейте.
Оттавио. Простите, а зачем мне пить его?
М а р и а ц и а. Попробуйте; я уверенад что пет никакой
разницы.
382

О т т а в и о. Разница такая же, как между солнцем и фо-
нарем.
Марианна. Нет, уверяю вас, это одно и то же.
Оттавио. Боже избави! Или вы шутите надо мной?
Марианна. Вы находите, что разница велика?
Оттавио. Разумеется.
М а р и а и п а. Я думала, вино — то же, что и женщина.
Разве женщина не драгоценный сосуд, запечатанный так же,
как это граненое стекло? И разве не заключено в пей упоение,
божественное или низкое, смотря по его силе и его достоин-
ствам? И разве нет среди женщин дешевых вин и слез Христо-
вых? Чего же стоит ваше сердце, если ваши уста берутся по-
учать его? Вы не станете пить вина, которое пьет народ, по
вы любите женщин, которых он любит. Благородная, чудная
влага этой бутылки, искрящейся золотом, эти волшебные соки,
рожденные солнечным зноем и лавой Везувия, бросят вас, бес-
сильного, шатающегося, в объятия куртизанки, а простое вино
вам стыдно пить, вас от него тошнит. Ах! Ваши губы изнежены,
но то, что пьянит ваше сердце, дешево стоит. Прощайте, кузен;
желаю вам, чтобы Розалии да вернулась домой!
Оттавио. Умоляю — два слова, прекрасная Марианна, от-
вет мой будет краток. Как вы думаете, сколько времени надо
ухаживать за этой бутылкой, чтобы добиться ее благосклон-
ности? Она, как вы сказали, полна божественной влаги, и
вино, которое пьет народ, так же похоже на пес, как крестьянин
на своего господина. Однако смотрите, как она безропотна!
Полагаю, опа не получила никакого воспитания, у нее нет ни-
каких взглядов; смотрите, как она покладиста! Одного слова
было достаточно, чтобы вызвать ее из заточения; даже не
стряхнув с себя пыли, она вырвалась, чтобы подарить мне не-
сколько минут забвения и умереть. Ее девственный венец, оба-
гренный душистым воском, распался в один миг, и, не скрою
от вас, я чуть было не осушил ее до дна, прильнув к ней пер-
вым жгучим поцелуем.
М а р и а и н а. Уверены ли вы, что она стоит большего?
Если бы вы были одним из ее истинных любовников и если бы
тайна этой влаги была потеряна, спустились бы вы в пасть
вулкана, чтобы спасти последнюю ее каплю?
Оттавио. Она стоит того, чего стоит,-— не больше и не
меньше. Опа знает, что ее можно пить и что она создана для
этого. Бог не скрыл источника ее на вершине неприступной
скалы или на дне глубокой пещеры; он золотыми гроздьями
развесил ее по краям наших дорог; и она делает то же, что
делают куртизанки, — ловит руку прохожего; она в лучах
солнца выставляет напоказ свои полные груди, и целые стаи
пчел и шмелей с утра до вечера жужжат вокруг нее. Путник,
333

мучимый жаждой, может прилечь под сенью ее зеленых вет-
вей; она никогда пе оставалась безучастной, никогда не отка-
лывала ему в сладостных слезах, которыми полно ее сердце. Ах,
Марианна! Красота — роковой дар. Добродетель, которой она
гордится, — сестра скупости, и небо скорее простит ее сла-
бость, чем се жестокость. Прощайте, кузина; желаю, чтобы
Челио забыл вас!
Уходит в трактир, Марианна — в свой дом.
СЦЕНА ВТОРАЯ
ДРУГАЯ УЛИЦА.
Челио, Ч и у т а.
Ч и у т а. Синьор Челио, не доверяйте Оттавио. Не говорил
ли он вам, что прекрасная Марианна закрыла для него дверь
своего дома?
Ч е л и о. Ну да. Отчего же мне не доверять ему?
Ч и у т а. Я только что, проходя сюда, видела его: он разго-
варивал с пей в беседке.
Чел и о. Что же в этом удивительного? Он, верно, подсте-
рег ее и воспользовался случаем, чтобы поговорить обо мне.
Ч и у т а. Я хочу сказать, что они разговаривали друже-
любно, как люди, во всем согласные друг с другом.
Чел и о. Ты уверена в этом, Чиута? Тогда — я счастливей-
ший из смертных; значит, он со всей горячностью взялся за
мое дело.
Чиута. Судьба да будет милостива к вам. (Уходит.)
Челио. Зачем не родился я во времена турниров и сра-
жений? Если бы я мог носить цвета Марианны и обагрить их
своей кровью! Если бы я должен был бороться с соперником
или сражаться с целой армией! Если бы, жертвуя моей жизнью,
я мог принести ей какую-нибудь пользу! Но я умею только дей-
ствовать — и не могу говорить. Язык пе слушается моего
сердца, и я мог бы умереть, как немой в заточении, не понятый
никем.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
У КЛАУДИО,
К л а у д и о, М а р и а н п а.
К л а у д и о. Вы, кажется, принимаете меня за чучело и по-
лагаете, что я существую на свете только для того, чтобы слу-
жить пугалом для птиц.
Й84

М а р и а н и а. Откуда взялась у вас эта изящная мысль?
Клаудио. Неужели вы думаете, что уголовным судья не
знает цену словам и что, рассчитывая на его доверчивость, его
можно дурачить, как какого-нибудь бродячего плясуна?
М а р и а н н а. На кого вы злитесь?
Клаудио. Вы думаете, я не слышал ваших собственных
слов: если этот человек или его друг придет к моему дому,
дверь будет закрыта для него? И вы, не стесняясь, разговари-
ваете с ним в беседке возле трактира, вечером, и думаете, что
я не увижу в этом ничего неприличного!
М а р и а п н а. Вы видели меня в беседке?
К'л а уд и о. Да, да, видел, вот этими самыми глазами, в
беседке возле трактира: беседка возле трактира — вовсе не
место для разговоров с женой должностного лица, и не к чему
запирать двери своего дома, если не стыдишься сама выбегать
на улицу.
Марианна. С каких это пор я не смею разговаривать с
вашим родственником?
К л а у д и о. Если этот родственник — один из ваших лю-
бовников, не мешает воздержаться от этого.
Марианна. Оттавио! Один из моих любовников? Вы ли-
шились рассудка? Он в жизни ни за кем не ухаживал.
Клаудио. Он человек порочный. Он пьяница и гуляка.
Марианна. Тем меньше оснований считать его «одним
из моих любовников», как вы весьма изящно выразились.
Просто мне угодно было поговорить с Оттавио в беседке у
трактира.
Клаудио. Постарайтесь не доводить меня до какой-ни-
будь крайности, досадной для вас, и подумайте о том, что де-
лаете.
Марианна. До какой же крайности могу я вас довести?
Хотелось бы мне знать, па что вы решитесь.
Клаудио. Я запретил бы вам видеться и разговаривать
с ним, будь то у меня в доме, будь то в доме какой-нибудь
другой особы или на улице.
Марианна. Ну, ну, скажите, какие новости! Оттавио —
мой родственник в такой же мере, как и ваш; я буду (разго-
варивать с ним, когда мне угодно, на улице или в каком-ни-
будь другом месте, и даже в этом доме, если он пожелает сюда
прийти!
Клаудио. Не забывайте, что вы сейчас сказали. У меня
для вас найдется примерное наказание, если вы поступите
против моей воли.
Марианн а. Примиритесь с тем, что я буду поступать
но своей воле. Очепь меня это пугает!
385

К л аудио. Марианна, прервем этот разговор. Или вы
должны будете понять, как неприлично разговаривать в бе-
седке, или заставите меня совершить насилие, несовместимое
с моим званием. (Уходит.)
М а ]) и а п н а (одна). Эй, есть тут кто-нибудь!
Входпт слуг а.
1Ьт видите, па той улице, в беседке за столом сидит молодой
человек? Пойдите, скажите ему, что мне надо с ним погово-
рить и что я прошу его зайти ко мне в сад.
Слуга уходит.
Вот мило! За кого меня принимают? Что тут дурного? Но в
каком я виде! На мне ужасное платье! Что все это значит?,
Вы заставите меня совершить насилие! Какое насилие? Я хо-
тела бы, чтобы моя мать была здесь! Да нет! Она с первого
же слова соглашается с ним. Я рада была бы побить кого-ни-
будь. (Опрокидывает стулья.) Ах, право, я ведь глупая! Вот
идет Оттавио. Хотелось бы мне, чтобы они встретились. Ах,
так, значит, это и есть начало! Мне это предсказывали. Я так
и знала. Я этого ожидала! Терпение! Терпение! Он мне гото-
вит кару, и какую, а? Очень хотелось бы мне знать, что он
имеет в виду!
Входит Оттавио.
Садитесь, Оттавио, мне надо с вами поговорить.
О т т а в и о. Куда же прикажете мне сесть? Все стулья —
вверх ногами. Что тут случилось?
М а р и а и н а. Ничего.
О т т а в и о. Право же, кузина, ваши гл'аза говорят совсем
противоположное.
Мари а и н а. Я подумала о том, что вы мне говорили о
вашем друге Челио. Скажите, отчего оп пе объяснится со
мною сам?
О т т а в и о. По очень простой причине: он вам писал, а
вы рвали его письма; он к вам послал кого-то, и вы запретили
посланному говорить; он пел вам серенады, вы оставляли его
стоять на улице. Ну вот, он отчаялся, махнул на все рукой,
да и могло ли быть иначе?
М а р и а и и а. Это значит — он решил обратиться к вам?
О т т а в и о. Да.
М а р и а и н а. Ну, так говорите мне о нем.
Оттавио. Это вы серьезно?
М а р и а и н а. Да, да, вполне серьезно. Пожалуйста, я
слушаю.
О т т а в и о. Вы смеетесь?
386

Марианна. Плохо же вы защищаете интересы вашего
друга. Ну, говорите же: не все ль равно, смеюсь я или не
смеюсь.
О т т а в и о. Что вы оглядываетесь по сторонам? Право же,
вы сердитесь.
М а р и а н п а. Я хочу взять себе любовника, Оттавио... если
не любовника, то по крайней мере кавалера. Что вы мне по-
советуете? Я полагаюсь на ваш выбор: Челио или кто дру-
гой — мне безразлично; завтра же, нет, сегодня, первый, кому
вздумается петь иод моими окнами, найдет мою дверь приот-
воренной. Ну что же! Вы молчите? Говорю вам, я хочу взять
себе любовника. Вот мой шарф, возьмите его в залог: тот, кому
вы его отдадите, пусть его и принесет.
Оттавио. Марианна, что бы ни было причиной этой бла-
госклонности, раз вы меня позвали и согласны выслушать, за-
клинаю вас небом, останьтесь такою на один еще миг; по-
звольте мне сказать вам все. (Бросается па полепи.)
М а р и а н и а. Что вы хотите мне сказать?
Оттавио. Если есть на свете человек, достойный узнать
вас, достойный жить и ухМереть для вас, то человек этот — Че-
лио. Я не многого стою и знаю себе цену, знаю, что страсть,
о которой я говорю, находит в моем лице жалкого посредника.
Лх! Если бы вам был ведом тот священный алтарь, который
он воздвиг, поклоняясь вам, как божеству. Вы, такая прекрас-
ная, такая юная, еще такая невинная, вы отданы старику, вы-
жившему из ума и никогда не знавшему, что такое сердце!
Если бы вы знали, какое сокровище счастья, какой источник
блаженства таится в вас, таится в нем, в этой ясной, юной
заре, в этой божественной росе жизни, в этом первом созвучии
родственных душ! Я не говорю вам о его страдании, об этой
нежной и тихой печали, которую пе смогла отпугнуть вся ваша
строгость и от которой он умирает без слова жалобы. Да, Ма-
рианна, он от нее умрет. Что я могу сказать вам? Что я могу
изобрести, чтобы придать моим словам ту силу, которой им не-
достает? Мне незнаком язык любви. Загляните в вашу душу;
в пей вы увидите отблеск его души. Есть ли возможность тро-
нуть вас? Вы умеете молиться богу, скажите же, есть ли
молитва, которая может выразить все то, чем полно мое
сердце?
М а р и а н и а. Встаньте, Оттавио! Право, если бы кто-ни-
будь вошел сюда и услышал вас, он мог бы подумать, что вы
молите о себе!
Оттавио. Марианна, Мариапиа! Заклинаю вас, не смей-
тесь! Не гасите в вашем сердце молнии, быть может впервые
вспыхнувшей в нем. Этот проблеск доброты, этот драгоценный
миг сейчас умчится. Вы произнесли имя Челио, вы подумали
887

о нем, не так ли? Лх! Пусть это всего лишь прихоть, не портите
ее. От нее зависит счастье человека.
Map и а и и а. Уверены ли вы, что я не должна улыбаться?
Оттавио. Да, вы правы, я понимаю, какой вред мо-
жет трииссти моя дружба. Я знаю, кто я, я это чувствую;
такие речи в моих устах кажутся насмешкой. Вы сомне-
ваетесь в искренности моих слов: быть может, никогда
еще мне не было так горько сознавать, как мало я внушаю до-
верия.
М а р и а п н а. Почему же? Вы видите, я слушаю. Но Че-
лио мне не правится, его я не хочу. Говорите мне о ком-нибудь
другом, о ком хотите. Выберите из ваших друзей кавалера, до-
стойного меня; шлите его ко мне, Оттавио. Вы видите, я на вас
полагаюсь.
Оттавио. О женщина! Трижды женщина! Челио вам по
правится, но первый встречный вам понравится. Человек, ко-
торый любит вас целый месяц, следует за вами по пятам и
за одно ваше слово был бы рад умереть, он вам не нравится!
Он молод, красив, богат и вполне достоин вас; но он вам не
правится, а первый встречный — понравится!
Мари а п н а. Делайте, что я сказала, или не приходите
больше. (Уходит.)
О т т а в и о. Прелестен твой шарф, Марианна, и эта ма-
ленькая вспышка гнева — очаровательный залог мира. Немного
нужно гордости, чтобы понять тебя; достаточно и капли ко-
варства. Но все-таки пусть это будет для Челио и пойдет на
пользу ему. (Уходит.)
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
У ЧЕЛИО.
Челио, слуга.
Челио. Вы говорите, он внизу? Пусть идет сюда. Отчего
вы но сразу привели его?
Входит Оттавио.
Ну что, мой друг, какие новости?
О т т а в и о. Навяжи себе этот лоскут на правую руку, Че-
лио, бери гитару и шпагу. Ты — любовник Марианны.
Ч е л и о. Заклинаю тебя, не смейся надо мною!
О т т а в и о. Ночь прекрасна; луна появится сейчас на го-
ризонте, Марианна одна, и дверь ее полуоткрыта! Ты счастли-
вец, Челио!
388

Ч е л и о. Это правда? Правда? Или ты даришь мне жизнь,
Оттавио, или в тебе пет жалости!
О т т а в и о. Ты еще не ушел? Говорю тебе, все условлено.
Спой песню под ее окнами; прикройся плащом, чтобы согляда-
таи ее мужа тебя не узнали. Будь бесстрашен, чтобы другим
внушать страх, а если она будет сопротивляться, докажи, что
поздновато думать об этом.
Ч е л и о. О боже! Силы покидают меня.
Оттавио. И меня тоже; я как следует не пообедал. В па-
граду за мои труды вели перед уходом, чтобы мне дали поужи-
нать. (Садится.) Есть у тебя турецкий табак? Ты, вероятно, за-
станешь меня здесь и завтра поутру. Ну, друг мой, в путь. Ме-
ня ты обнимешь, когда вернешься. В путь! В путь! Близится
ночь.
Челио уходит.
Пусть эта ночь, праведный боже, зачтется мне в твоем
(раю. А правда ли, что есть у тебя рай? Клянусь, эта жен-
щина была прекрасна, и этот гнев был ей к лицу. Что воз-
будило его? Не знаю. Не все ль равно, каким образом
падает костяной шарик рулетки на номер, который мы назна-
чили? Отбить любовницу у цриятеля — для меня это слишком
пошлая проделка! Марианна ли, другая ль женщина —
не все ли мне равно? Все дело в том, чтобы поужинать, а
Челио ушел иатошак, это ясно. Как бы ты меня возненави-
дела, Марианна, если бы я полюбил тебя! Как бы ты захлоп-
нула свою дверь! Каким Адонисом, каким Сильваном показался
бы тебе, в сравнении со мной, твой мерзкий муж! И отчего все
это так? По какой причине дым от этой трубки тянется на-
право, а не налево? Не те же ль причины и тут? Безумец,
трижды безумец тот, кто рассчитывает свои поступки, кто сле-
дует советам разума! Божественное правосудие держит в руках
носы. Весы — безупречно точные, но гири пустые внутри!
В одной из них — монета, в другой — влюбленный вздох, в
третьей — мигрень, в четвертой — вёдро иль ненастье, и все
человеческие деяния подымаются и опускаются по прихоти
этих гирь.
Слуга (входит). Синьор, вам письмо; оно такое спешное,
что ваши слуги принесли его сюда; велено отдать его вам в
руки, где бы вы пи находились.
О т т а в и о. Посмотрим-ка. (Читает.) «Не приходите се-
годня, муж окружил наш дом убийцами, и вы погибли, если
они вас увидят. Маршиша». О я, несчастный, что я наделал?
Где мой плащ? Где шляпа? Дай бог, чтобы я поспел вовремя!
Следуйте за мной, вы и все, кто тут есть. Дело идет о жизни
вашего господина. (Убегает.)
389

СЦЕНА ПЯТАЯ
САД КЛЛУДИО. НОЧЬ,
К л а у д и о, двое браво, Т и б и а.
Кл аудио. Впустите его и бросайтесь, как только он дой-
дет до этих деревьев.
Т л б и а. Л если он войдет с той стороны?
К л а у д и о. Тогда ждите его у стены, за углом.
О д и и и з браво. Слушаюсь, синьор.
Тибиа. Вот он идет. Смотрите, синьор, какая огромная
тень! Ото человек большого роста.
Клаудио. Отойдем в сторону, а когда будет пора, на-
кинемся на него.
Входит Ч е л и о.
Ч с л и о (стучит в окно.) Марианна! Марианна! Вы здесь?
Марианна (появляясь в окне). Бегите, Оттавио! Разве
вы не получили моего письма?
Ч с л и о. Боже мой, чье имя я слышу!
М а р и а н п а. Дом окружен убийцами; муж видел, как вы
входили ко мне; он слышал наш разговор; если вы останетесь
здесь хоть минуту, смерть ваша неминуема.
Ч е л и о. Не сон ли это все? И разве я — не Челио?
М а р и а н и а. Оттавио, Оттавио! Заклинаю небом, не мед-
лите! Может быть, вам еще удастся спастись! Завтра в пол-
день приходите в церковь, к исповедальне, я буду там.
Окно закрывается.
Челио. О смерть! Ты здесь, спаси же меня. Оттавио,
изменник Оттавио! Кровь моя да падет на твою голову! Ты
знал, какая участь ждет меня здесь, и ты послал меня вместо
себя — так пусть исполнится твое желание. О смерть, открываю
тебе мои объятья! Конец моим мучениям. (Уходит.)
Слышны заглушепные крики и отдалеппый шум.
Оттавио (с улицы). Отворите, или я выломаю двери!
К л а у д и о (отворяет, держа в руке шпагу). Что вам надо?
О т т а в и о» Где Челио?
Клаудио, Не думаю, чтобы в его привычках было про-
водить ночь в этом доме.
О т т а в и о. Если ты убил его, Клаудио, берегись; я сверну
тебе шею вот этими руками.
К л а у д и о. Вы — сумасшедший или лунатик?
О т т а в и о. Не сам ли ты таков, если расхаживаешь ночью
со шпагой в руке?;
390

К л а у д и о. Если вам угодно, поищите в саду, я никого
не видал: а если бы кто и захотел войти, я, кажется, вправе
пе отворять ему.
О т т а в и о (своим слугам). Сюда, обыщите весь сад!
К л аудио (тихо к Тибиа). Все ли сделано так, как я
приказал?
Тиб и а. Да, синьор, будьте спокойны; они могут искать
сколько им угодно.
Все уходят.
СЦЕНА ШЕСТАЯ
КЛАДБИЩЕ.
О т т а в и о и М а р и а н nay могилы.
О т т а в и о. Я один знал его. Эта белая урна под траур-
ной дымкой своего покрова являет нам верный его образ. Ти-
хая грусть точно так же скрывала совершенства этой нежной
и кроткой души. И только для меня эта молчаливая жизнь пе
была загадкой. Наши долгие беседы по вечерам — словно про-
хладный оазис в знойной пустыне; они одни освежали росой
мое сердце. Челио был лучшей частью моей души, вместе с
ним она улетела на небеса. Это был человек из иного мира; он
знал наслаждения и предпочитал им одиночество; он знал, как
обманчивы мечты, по мечты свои предпочитал действитель-
ности. Как счастлива была бы женщина, полюбившая его!
М а р и а п и а. А по была бы счастлива женщина, полюбив-
шая вас, Оттавио?
О т т а в и о. Любить я не умею; один Челио умел любить.
Прах, покоящийся в этом пробу, это все, что я любил на земле,
все, что я буду любить. Он один умел вливать в душу другого
те дары счастья, которые таились в его душе. Он один был
способен на безграничную преданность; он один посвятил бы
любимой женщине всю спою жизнь и так же легко отдал бы
жизнь ради этой женщины. Я всего лишь бездушный разврат-
пик, я не уважаю женщин; любовь, которую я внушаю им, по-
хожа на ту, которую я чувствую сам, — опьянение мимолетной
грезой. Мне неведомы тайны, которые он знал. Моя весе-
лость — словно личина фигляра, по и она не так истаскана,
как мое сердце; мои притуплённые чувства хотят сбросить ее.
Я всего только трус; смерть его пе отмщена.
М а р и а и п а. Но это было бы возможно лишь ценою ва-
шей жизни! Клаудио слишком стар, чтобы принять вызов, и
слишком могуществен в этом городе, чтобы сколько-нибудь
бояться вас.
391

О т т а в и о. Челио отомстил бы мою смерть, если бы
я умер за него, как он уме|р за меня. Эта могила — моя; это я
ложу под этим холодным камнем; шпаги они точили, чтобы
убить меня, и они убили меня. Прости же, веселье моей юности,
безумная беспечность, свободная и радостная жизнь у подно-
жия Везувия! Простите, шумные пиры, вечерние беседы, сере-
нады под золочеными балконами! Прости, Неаполь, простите
неаполитанские жепы, маскарады при свете факелов, долгие
ужины в тени лесов и дружба! Нет мне места на земле.
М а р и а и и а. Но есть в моем сердце, Оттавио. Зачем ты
говорил: прости, любовь!
Оттавио. Я вас, Марианна, не люблю; вас любил Челио!

Ф А Н Т А 3 И О
Комедия в двух действиях
1833
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Король Баварский.
Принц М а н т у а и с к и и.
М а р и л о и и, его адъютант.
Руттс и, секретарь короля.
Ф а и т а з и о \
('парк •
р > молодые горожане.
1артман
Ф а ц и о, )
Офицеры, паши и пр.
Э л ь с б е т, дочь короля Баварского.
Настав и и ц а ее.
Действие происходит в Мюнхепе.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
ВО ДВОРЦЕ.
Король, окруженный придворпымн; Руттс п.
Король. Друзья мои, уже давно я объявил вам, что доро-
гая дочь моя Эльсбет обручена с принцем Маптуа неким. Со-
годпя возвещаю вам прибытие этого принца; нынче вечером,
завтра — самое позднее, он вступит в этот дворец. Пусть этот
день для всех будет праздником; пусть откроются тюрьмы, и
пусть парод веселится всю ночь. Руттен, где дочь моя?
Придворные удаляются.
393

Р у т т е н. Ваше величество, она в парке со своей настав-
ницей.
К о р о л ь. Отчего я еще не видел ее сегодня? Печалит ее
пли радует этот предстоящий брак?
Р у т т е и. Мне показалось, что лицо принцессы овеяно ме-
ланхолией. По какая девушка но предается грезам накануне
дня своей свадьбы? Она огорчена смертью Сен-Жана.
К о [) о л ь. Что ты? Смертью моего шута, придворного за-
бавника, горбуна, почти слепого?
Рут теп. Принцесса любила его.
Король. Руттеи, ты видел принца. Скажи мне, что это
за человек? Увы! Я отдаю ему то, что есть у меня самого дра-
гоценного, а ведь я его не знаю.
Р у т т е н. Я очень недолго пробыл в Маитуе.
К о р о л ь. Говори откровенно. Ведь только твоими глазами
я и могу увидеть всю правду.
Руттеи. Право же, ваше величество, я ничего не могу
сказать о характере и уме благородного принца.
Король. Да? Ты в нерешительности, ты, царедворец!
Если бы принц, который завтра станет моим зятем, показался
тебе достойным этой чести, о, каким множеством похвал, лест-
ных гипербол и метафор наполнился бы воздух этой комнаты!
Неужели я ошибся в нем, друг мой? Неужели мой выбор был
неудачен?
Руттеи. Ваше величество, принц слывет безупречным
монархом.
Король. Политика — тонкая паутина, и в плену ее
бьется не одна несчастная пойманная муха; счастье моей до-
чери я не принесу в жертву никаким государственным сообра-
жениям.
Уходят.
СЦЕНА ВТОРАЯ
УЛИЦА,
С п а р к, Г а р т м а и и Фацио пьют, сидя за столом.
Г а р т м а и. Сегодня — свадьба принцессы, — так будем
пить, курить и постараемся наделать шуму.
Ф а ц и о. Хорошо бы присоединиться к толпе, что снует по
всем улицам, и вылить несколько плошек с маслом на добрые
мещанские головы.
С и ар к. Ну, полно! Давай спокойно покурим.
Гарт м а н. Я ничего не стану делать спокойно; в празд-
ник я во что бы то ни стало доджей трезвонить — хотя бы мне
394

пришлось превратиться в язык колокола и повиснуть на ко-
локольне. Черт возьми, где же Фантазио?
С п а р к. Подождем его; не будем ничего предпринимать
без него.
Ф а ц и о. Ну, он всегда отыщет нас! Он, верно, пьянствует
в каком-нибудь кабаке на Нижней улице. Ну, еще разок! (По-
дымает свой стакан.)
Офицер (входит). Господа, покорнейше вас прошу —
уйдите куда-нибудь подальше, если хотите веселиться без
помехи.
Г а р т м а н. Почему, капитан?
О ф и ц е р. Принцесса в настоящую минуту находится на
этой террасе, и вы, конечно, понимаете, что ей не подобает
слушать ваши крики. (Уходит.)
Ф а ц и о. Это невыносимо!
С п а р к. Не все ли нам равно, где смеяться, — здесь ли,
в другом ли месте?
Г а р т м а и. А кто поручится, что и в другом месте нам не
запретят смеяться? Вот увидите, всюду из-под земли будут
вырастать негодяи в зеленых мундирах и просить нас, чтобы
смеяться мы отправлялись на луну.
Входит Мариноии, закутанный в плащ.
С п а р к. Принцесса не совершила в своей жизни ни одного
деспотического поступка. Бог да хранит ее! Если она не желает
слышать смеха, значит, она печальна или хочет петь; не будем
ей мешать.
Ф а ц и о. Гм! Вот нахохлившийся плащ, который стре-
мится выведать какую-нибудь новость. Этому зеваке хочется
заговорить с нами.
Map и нон и (подходит). Я иностранец, господа; по ка-
кому случаю это празднество?
С п а р к. Принцесса Эльсбст выходит замуж.
Мариноии. Вот как! Она красавица, я полагаю?
Г а р т м а н. Предположение столь же справедливое, как и
то, что вы — красавец; вы не ошиблись.
Мари н о н и. И решусь сказать — любима своим народом,
ибо, мне кажется, здесь все иллюминовано.
Г а р т м а н. Ты не ошибся, любезный чужеземец; все эти
зажженные плошки — ты это правильно заметил — не что
иное,4 как иллюминация.
Мариноии. Я хотел спросить, не принцесса ли винов-
ница этого торжества?
Гартма н. Единственная виновница, красноречивый ора-
тор. Если б даже все мы захотели жениться, это ire вызвало бы
ни малейшей радости в этом неблагодарном городе,
395

Мари и о н и. Счастлива принцесса, умеющая внушить на-
роду любовь к себе!
Гарт м а п. Зажженные плошки еще не могут осчастливить
парод, любезный чудак, но это не мешает помянутой принцессе
быть своенравной, как пастушка.
М а р и н о н и. Право? Она своенравна — сказали вы?
Г а р т м а и. Да, я это сказал, я употребил такое слово.
Маринони кланяется и уходит.
Ф а ц и о. Черт возьми, чего ему надо, этому косноязычному
итальянцу? Вот он отстал от нас и пристает к другим. Он сма-
хивает на шпиона.
Г а р т м а н. Ни на кого он не смахивает, он так глуп, что
сердце радуется.
С п а р к. Вот идет Фантазио.
Г а р т м а и. Но что с ним? Он идет, переваливаясь с ноги
на ногу, точно советник юстиции. Если я не ошибаюсь, в сю
уме зреет какой-нибудь причудливый замысел.
Ф а ц и о. Ну что ж, друг, чем мы заполним этот чудным
вечер?
Фантазио (входит). Чем угодно, только не каким-нибудь
новым романом.
Ф а ц и о. Я говорил, что нам надо было бы присоединиться
к этому сброду и поразвлечься.
Ф а н т а з и о. Главное, надо бы раздобыть картонные носы
и петарды.
Г а р т м а н. Обнять девицу, потянуть горожанина за ко-
сичку парика, разбить фонарь. Ну, решено же, в путь!
Ф а п т а з и о. Жил-был персидский царь...
Гарт м а и. Идем же, Фаитазио.
Фантазио. Яс вами не иду, я с вами не иду.
Г а р т м а и. Почему?
Фантазио. Дайте-ка мне стакан вот этого. (Пьет.)
Г а р т м а н. На щеках у тебя — май.
Ф а н т а з и о. Это верно; а в сердце — январь. Моя го-
лова — точно старый нетопленый камин: лишь ветер да пе-
пел. Уф! (Садится.) Как мне противен весь этот веселящийся
люд. Хотелось бы мне, чтоб это огромное грузное небо превра-
тилось в вязаный колпак и нахлобучилось на этот глупый го-
род и его глупых обитателей. Ну, пожалуйста, прошу вас,
скажите какой-нибудь старый каламбур, что-нибудь очень из-
битое!
Г а р т м а н. Зачем?
Ф а и т а з и о. Чтоб посмешить меня. Новое меля не сме-
шит; может быть, рассмешит то, что я уже знаю.
39G

Г а р т м а п. Мне кажется, ты что-то страдаешь мизантро-
пией и склонен к меланхолии.
Ф антазио. Нисколько; это оттого, что я иду от моей лю-
бовницы.
Фацио. Идешь ты с нами или нет?
Ф а н т а з и о. Я — с вами, если вы — со мной; останемся
здесь, потолкуем о том о сем, разглядывая наши новые оде-
яния.
Ф а ц и о. Нет, черт возьми! Если ты устал стоять, то я устал
сидеть, хочу поразмяться на свободе.
Ф а п т а з и о. Я не стал бы разминаться. Покурю в тонн
этих каштанов, в обществе милейшего Спарка, который оста-
нется со мной. Правда, Спарк?
С п а р к. Пак тебе угодно.
Гарт май. В таком случае, прощайте: мы идем смотреть
па празднество.
Гартмап и Фацио уходят. Фаптазио и Спарк садятся.
Ф а и т а з и о. Какой неудачный закат! Видишь ты вон ту
долину, эти жалкие облака, ползущие по горе? Когда мне было
двенадцать лет, я рисовал такие пейзажи на обложках моих
учебников.
С и а р к. Отличный табак! Отличное пиво!
Фаптазио. Наверно, я очень надоел тебе, Спарк?
Спарк. Нет. А почему ты спрашиваешь?
Ф антазио. А вот ты мне ужасно надоел. Неужели тебе
не наскучило видеть каждый день одно и то же лицо? И за-
чем, черт возьми, Гартману и Фацио понадобилось идти на это
празднество?
Спарк. Они оба — малые предприимчивые, и им не си-
дится на месте.
Ф а н т а з и о. Чдто за восхитительная вещь «Тысяча и одна
ночь»! О Спарк, милый мой Спарк, если б ты мог перенести
меня в Китай! Если б я хоть па час или два перестал быть са-
мим собой! Если б я мог превратиться в этого прохожего!
С п а р к. Это, мне кажется, довольно трудно.
Ф а и т а з и о. Этот прохожий очарователей; посмотри — ка-
кие прелестные атласные штаны, какие прелестные красные
цветы на жилете! Брелоки и цепочка болтаются у него па жи-
воте, а полы его сюртука порхают над икрами. Я уверен, что
в голове этого человека — тысяча мыслей, совершенно чуждых
мне; его сущность — собственное его достояние. Увы! Все, что
люди друг другу говорят, так похоже; мысли, которыми они
делятся, почти всегда, во всяком разговоре, одни и те же; но
сколько извилин, потайных ящичков в каждом таком одиноком
механизме! Каждый носит в себе целый мир, неведомый мир,
397

который (рождается и умирает в безмолвии! В каком одиноче-
ство живут эти человеческие тела!
С п а р к. Пей, праздный гуляка, не ломай себе голову!
Фантаз и о. За последние три дня меня позабавило
только одно: мои кредиторы добились на меня управы, и если
я только покажусь у себя дома, появятся четыре стражника и
схватят меня за шиворот.
С п а р к. Действительно, очень забавно. Ты где проведешь
эту ночь?
Ф а и т а з и о. У первой встречной. Можешь себе предста-
вить, мои вещи будут продаваться завтра утром. Мы из них
кое-что купим, не правда ли?
С н а р к. У тебя нет денег, Генрих? Хочешь, возьми мой
кошелек?
Фантаз и о. Дурак! Если б у меня не было денег, не было
бы и долгов. Мне хочется взять в любовницы балерину.
С и а р к. Ты будешь смертельно скучать.
Ф а и т а з и о. Отнюдь нет, мое воображение наполнится
пируэтами и белыми атласными туфлями; весь год мне будет
обеспечено место на балконе театра, и во сне я буду повторять
напевы кларнета, пока не умру, объевшись земляники, в объ-
ятиях моей возлюбленной. Заметил ли ты, Спарк, что
мы не занимаем никакого положения в свете, мы ничем не
заняты.
Спарк. Это тебя и печалит?
Ф а н т а з и о^ Фехтмейстер не может быть меланхоличен.
С п а р к. Мне кажется, к тебе вернулся рассудок.
Ф а и т а з и о. Ах, чтобы вернуться, друг мой, надо посе-
тить немало мест!
С п а р к. Ну что же?
Ф а н т а з и о. Ну что же! Куда мне деваться? Посмотри па
этот старый город, покрытый копотью; в нем ни площади, ни
улицы, ни переулка, где бы я не проходил раз тридцать; в нем
пет булыжника, на который не ступали бы мои дырявые по-
дошвы, нет дома, в окне которого не торчала бы вечно одна
и та же знакомая мне глупая голова старухи или девушки;
каждый шаг мой повторяет вчерашний путь; и что же! Милый
друг мой, этот город — ничто в сравнении с моим мозгом. Ка-
ждый его закоулок мне во сто раз знакомее; каждая улица,
каждая яма в неАм исследована мной во сто раз подробнее;
идесь, в этом истасканном мозгу, я блуждал по сотне направ-
лений, я — его единственный обитатель! — я пьянствовал
здесь во всех кабаках; как неограниченный монарх, катался
я здесь в золоченой карете; как настоящий мещанин, тру-
сил я здесь верхом на смирном лошаке, а теперь я даже на
рискну войти в него, как вор, с потайным фонарем в руках.
398

С п а р к. Непонятны мне эти вечные раздумья о самом
себе. Что до меня, то когда я курю, мысль моя превращается в
табачный дым; когда я пью, она превращается в испанское
випо или во фландрское пиво; когда я целую руку моей любов-
ницы, моя мысль, коснувшись ее тонких пальцев, электриче-
ским током проникает во все ее существо; запах цветка возвра-
щает мне веселость; достаточно самого хрупкого среди творе-
ний всеобъемлющей природы, чтобы превратить меня в пчелу
и заставить порхать с вечно новым наслаждением.
Фантаз и о. Скажем прямо, ты способен даже удить
рыбу.
С п а р к. Я способен на все, если что-нибудь меня забав-
ляет.
Фантазио. Даже пить птичье молоко?
С п а р к. Я не стал бы забавляться таким делом.
Фантазио. Ну, ну! Как знать? Птичье молоко — этим
пренебрегать не следует. Идем играть в карты!
С п а р к. Нет, нет.
Фантазио. Почему?
С п а р к. Потому, что мы проиграем наши деньги.
Фантазио. О боже мой! Что это ты еще выдумал! Ты
мучишь свой ум и не знаешь, что бы еще изобрести для этого.
В твоих глазах, презренный, все окрашивается в черный цвет.
Проиграться! Так в сердце твоем нет ни веры в бога, ни на-
дежды? Так ты — невиданный безбожник, способный иссушить
мое сердце и разочаровать во всем меня, меня, полного силы
и юности? (Начинает плясать.)
С п а р к. Право, бывают минуты, когда я не поручился бы,
что ты — не сумасшедший.
Фантазио (продолжая плясать). Дать мне колокол!
Стеклянный колокол!
С п а р к. Колокол? Зачем?
Фантазио. Не сказал ли Жан-Поль, что человек, погло-
щенный великой мыслью, подобен водолазу, покрытому коло-
колом среди необъятного океана? Нет у меня колокола, Спарк,
нет колокола, и я, подобно Иисусу Христу, пляшу по волнам
необъятного океана.
Спарк. Делайся журналистом или писателем, Генрих.
Это еще самый надежный способ избавиться от мизантропии
и притупить воображение.
Фантазио. О! Я бы рад был увлекаться омарами с гор-
чицей, какой-нибудь гризеткой, какой-нибудь породой минера-
лов! Спарк! Попробуем вдвоем с тобой выстроить дом.
Спарк. Отчего ты не записываешь свои бредни?. Соста-
вилось бы премилое собрание.
399

Ф а н т а з и о. Сонет лучше длинной поэмы, а стакан вина
лучше сонета. (Пьет.)
С п а р к. Отчего ты не путешествуешь? Отправляйся в
Италию.
Ф а и т а з и о. Я был там.
С п а р к. И что же? Ты не находишь, что это — чудесная
страна?
Ф а и т а з и о. Там множество мух, огромных, точно май-
ские жуки; они кусаются всю ночь.
С п а р к. Отправляйся во Францию.
Ф а н т а з и о. В Париже нет хорошего рейнвейна.
О п а р к. Отправляйся в Англию.
Ф а и т а з и о. Вот именно! Да разве у англичан есть ро-
дина? Я и здесь могу с таким же успехом любоваться ими.
С п а р к. Ну, тогда отправляйся к черту.
Ф а п т а з и о. Если бы на небе был черт! Если бы был ад,
с какой охотой всадил бы я себе пулю в лоб, чтобы посмо-
треть на это все! Что за жалкое создание человек! Даже из
окна нельзя выпрыгнуть так, чтобы при этом не поломать ноги!
Л па скрипке надо играть лет десять, чтобы стать сносным
музыкантом! Учиться, чтобы стать художником! Учиться, что-
бы стать конюхом! Учиться, чтобы приготовить яичницу! Слу-
шай, Спарк, порой у меня является желание — усесться на па-
рапет и, глядя на течение реки, начать считать: один, два, три,
четыре, пять, шесть, семь и так далее, считать до самой смерти.
Спарк. Твои слова у многих вызвали бы смех, но меня
ты приводишь в содрогание; в этих словах — вся история на-
шего века. Вечность подобна огромному гнезду, из кото-
рого один за другим, точно орлята, вылетали века, чтобы про-
нестись и исчезнуть; наш век, когда пришло ему время, со-
брался лететь; но ему отрезали крылья, и вот он ждет смерти,
созерцая пространства, в которые он не может устремиться.
Ф а н т а з и о (поет).
Не жизнью, пет, — зови меня своей дуптою.
Бессмертна лишь душа, а жизнь — короткий миг.
Знаешь ли ты, Спарк, более очаровательную песню, чем эта?
Ото португальская песня. Не было случая, чтобы, вспоминая
ее, я не испытывал желания кого-нибудь любить.
С пар к. Кого, например?
Ф а н т а з и о. Кого? Не знаю; какую-нибудь красотку, круг-
ленькую, как женщины на картинах Мириса; нечто нежное,
как ветер, дующий с запада, бледное, как лучи луны; нечто
задумчивое, как те служаночки из гостиницы, которых мы ви-
дим на картинах фламандских мастеров: они подают прощаль-
ный кубок путешественнику, обутому в тяжелые ботфорты, что
400

г и дат прямо и неподвижно верхом на белом коне. Чудная
ш щь этот прощальный кубок! На пороге двери - молодая
женщина, в глубине комнаты пылает очаг, ужин готов, дети
заснули; весь покой мирной созерцательной жизни изображен
л одном углу картины! А тут — человек, еще не успевший пе-
ревести дыхание, но твердо сидящий в седле; он проехал два-
дцать миль, а предстоит ему еще тридцать; глоток вина — и в
путь. Ночь темна; близится ненастье; лес полон опасностей;
добрая женщина еще минуту будет следит^ за ним глазами, а
там, возвращаясь к своему очагу, она бросит ему вслед, как
нищему, великое слово-милостыню: бог да хранит его!
С п а р к. Если бы ты влюбился, Генрих, ты был бы счаст-
ливейшим из людей.
Фантаз и о. Любви ие существует, дорогой мой друг.
У религии, ее кормилицы, груди отвисли, словно кошелек,
в котором болтается медный грош. Любовь — это святые дары;
любящие должны преломить их надвое и сразу поглотить их
в поцелуе; больше нет алтарей, больше нет любви. Да здрав-
ствует щрирода! Есть еще вино! (Пьет.)
С п а р к. Ты напьешься.
Ф а и т а з и о. Я напьюсь, ты прав.
С и а р к. Час для этого несколько поздний.
Ф а и т а з и о. Что, по-твоему, поздно? Полдень — это
поздно, а полночь — это рано? Как ты считаешь время? Прошу
тебя, Сиарк, останемся тут. Будем пить, говорить, рассуждать,
молоть вздор, разбирать политические вопросы; станем из-
мышлять правительственные комбинации; начнем ловить всех
майских жуков, летающих около этой свечи, и сажать их себе
в карманы. Знаешь ли, паровые пушки — прекрасная вещь с
точки зрения филантропии.
С п а р к. Что ты хочешь этим сказать?
Ф а и т а з и о. Жил-был царь, мудрый, мудрый, счастливый,
счастливый...
С и а р к. Дальше что?
Ф а и т а з и о. Одного лишь не хватало для его счастия: у
него не было детей. Он велел всему народу молиться в ме-
четях.
О п а р к. К чему все это клонится?
Ф а и т а з и о. Мне вспоминаются мои бесценные «Тысяча и
одна ночь». Вот так начинаются они все. Слушай, Спарк, я
пьян. Надо мне что-нибудь придумать. Тра-ла, тра-ла! Ну,
встанем!
Проходят похороны.
Эй, добрые люди, кого это вы хороните? Сейчас, собственно,
не время для похорон.
15 Мюссе, т. I
401

Ф а к е л г. щ и к тт. Мы хороним Сен-Жана.
Ф а л г а з и о. Умер Сем-Жаи? Умер королевский шут? Кто
же запил его место? Не министр ли юстиции?
Факельщики. Место его вакантно, вы можете занять
ого, если л отите. (Уходят.)
С и a j) к. Ты сам. нарвался на эту дерзость. Чего тебе взду-
малось останавливать этих люден?
Ф а и т а з и о. Тут нет никакой дерзости. Человек этот дал
мне дружеский совет, и я ему тотчас последую.
С и а р к. Ты станешь придворным шутом?
Ф а и т а з и о. Нынче ж ночью, если меня захотят взять.
Газ я не могу ночевать у себя дома, я желаю видеть эту коро-
левскую комедию, что будет разыграна завтра, и видеть ее из
ложи самого короля.
С л a j) к. Лх, какой умный! Тебя узнают, и лакеи выста-
вят за дверь. Ведь ты — крестник покойной королевы?
Ф а п т а з и о. Лх, какой глупый! Я надену горб и рыжий
парик, как носил Сен-Жан, и никто меня не узнает, если б
даже за мной гнались пелых три дюжины крестных мате;рей.
(Стучит в дверь лавки.) \)\\, добрый человек, открой, если ты
не ушел со своей женой и своими собачками!
Портной (отворяя дверь лавки). Что угодно вашей ми-
лости?
Ф а и т а з и о. Вы, кажется, придворный портной?
II о р т и ой. К вашим услугам.
Ф а н таз и о. Кажется, Сен-Жан одевался у вас?
] I о р т ной. Да, сударь.
Ф а п т а з и о. Вы были с ним знакомы? Вы знаете, с катзм
стороны был у него горб, как он завивал усы и какой он носил
парик?
II о р т я о й. Хе-хе! Да вы, сударь, шутите.
Ф а н т а з и о. Эй ты, я вовсе не шучу; иди в лавку, и если
ты не хочешь, чтобы завтра тебе налили отравы в твой утрен-
ний кофе, постарайся молчать обо всем, что здесь сейчас про-
изойдет.
Уходит с портным; Спарк идет за ними.
С Ц Е II А ТРЕТ 1. Я
ГОСТИНИЦА НО ДОРОГЕ В МГОИХ1Ш.,
I >ходят припц Маптуапс к и й и М а р и п о п и.
И р и н ц. Ну так что же, капитан?
М а р и н о и и. Что угодно вашей светлости?
Upипп,. Ну что же, Маринониг*
402

М а р и н о н и. Задумчива, своенравна, полна безумной ве-
селости, послушна своему отцу, очень любит нелепый горошек.
Принц. Запишите это; я хорошо разбираю только косой
почерк.
Map и и о н и. Мелапхо...
Принц. Пиши про себя: я с самого обеда занят важным
планом.
М а р и н о н и. Вот, ваша светлость, то, что вы приказал и.
Принц. Хорошо, я могу назвать тебя моим искрешшм
другом; во всей стране я не знаю такого прекрасного почерка,
как твой. Сядь на некотором расстоянии от .меня. Так вы ду-
маете, друг мой, что вам знакома тайна характера принцессы,
будущей моей супруги?
М а р и н о н и. Да, ваша светлость; я исходил все улицы
вокруг дворца, и эти странички заключают основные черты
различных разговоров, в которые я вступал.
11 р и н ц (глядясь в зеркало). Кажется, я напудрен, как
человек самый низкородный.
М а р и н о и и. Костюм ваш великолепен.
П р и н ц. Что бы ты сказал, Марипони, если б увидел, как
твой государь надевает простой фрак оливкового цвета?
М а ринон и. Ваша светлость изволит смеяться над моим
легковерием.
Ирин ц. Нет, капитан. Узнай, что государь твой — чело-
век самый романтический.
Мариной и. Романтический, ваша светлость?
Принц. Да, друг мой (я пожаловал тебе это звание). Тот
важный план, который я обдумываю, — вещь неслыханная в
моем роду; я намереваюсь прибыть ко двору короля, моего
тестя, иод видом простого адъютанта; мало того, что я послал
человека из моей свиты подслушать молву о будущей прин-
цессе Мантуанской (и человек этот, Марипони, это ты сам), л
хочу еще понаблюдать собственными глазами.
М а р и н о и и. Правда, ваша светлость?
Принц. Не изумляйся. Другом такого человека, как я,
может быть только человек с умом широким и изобретатель-
ным.
М а р и н о п и. Лишь одно обстоятельство, кажется мне,
мешает осуществить замысел вашей светлости.
И р и и ц. Какое?
Марин о н и. Плац этого переодевания мог возникнуть
только в уме того славного монарха, который правит нами. Но
если мой милостивый повелитель сольется со своей свитой, т<>
кого же король Баварский сможет почтить роскошным пирше*
ством, которое должно состояться в большой галерее?,
15» 403

П р и и ц. Ты прав, если я замаскируюсь, кому-нибудь надо
занять мое место. Это невозможно, Маршюни; я об этом не по-
думал.
Мари но н и. Почему же невозможно, ваша светлость?
Принц. Я могу унизить достоинство монарха до степени
капитана; но неужели ты думаешь, что я кого бы то ни было
соглашусь поднять до себя? Кроме того, как ты думаешь —
простит jut мне это мой будущий тесть?
М а р и ион и. Король слывет человеком очень умным и
рассуди тельным, приятного права.
П р и п ц. Ах! \Я не без сожаления отказываюсь от своего
плана. Проникнуть к этому двору, новому для меня, без вся-
кого блеска, без всякого шума, все наблюдая, приблизиться к
принцессе не иод своим именем, может быть возбудить в ной
любовь! О, мои мысли мешаются, это невозможно. Марипопи,
друг мой, примерь мой парадный мундир; я не в силах отка-
заться от этого.
Мари нон и (с поклоном). Ваша светлость!
П р и п ц. Как ты думаешь, грядущие века не забудут по-
добного обстоятельства? "
М а р п и о н и. Никогда, милостивый монарх.
П р и и ц. Пойдем, ты примеришь мой мундир.
Уходят.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
САД КОРОЛЯ БАВАРСКОГО.
Входят Э л ь с б е т и се наставница.
Наставница. Мои бедные глаза пролили столько слез,
целые потоки слез.
Э лье бе т. Ты такая добрая! И я любила Сен-Жана. Как
он был остроумен! Он не был обыкновенный шут.
II а с т а в н и ц а. Подумать, что он отправился на небо на-
кануне дня вашей свадьбы! Он, говоривший только о вас и за
обедом и за ужином, вернее — целый день. Он — такой весе-
лый, такой забавный, что нельзя было не полюбить уродство
и что глаза все время искали его, наперекор самим себе.
О л ь с б е т. Не говори о моей свадьбе; это еще большее не-
сла с тле.
И а с т а в и и ц а. Вы знаете, что принц Маптуанский при-
езжает завтра? Говорят, он — Амадис.
404

Э л ь с б е т. Дорогая моя, что ты говоришь? Он ужасен и
глуп, это уже всем известно.
Наставница. Право? Мне говорили, что он Амадис.
Э лье бе т. Я и не просила об Амадисе, дорогая моя; но
порою горько чувствовать, что ты — всего лишь дочь короля.
Отец мой — лучший из людей; брак, который он готовит, обес-
печит мир его государству; наградой ему будет благословение
народа, а мне, увы! — его благословение, и только.
Н а с т а в н и ц а. Какая печаль в ваших словах!
Э лье бе т. Если бы я отказала принцу, вскоре опять нача-
лась бы война. Какое несчастье, что эти мирные трактаты пи-
шутся слезами! Я хотела бы стать поумнее и смириться перед
необходимостью выйти замуж за первого встречного, если этого
требует политика. Быть матерью народа — это утешает вели-
кие сердца, но не слабые головы. Я только бедная мечтатель-
ница; виною тому, быть может, твои романы — ты ведь ни-
когда не расстаешься с ними.
Наставница. О боже! Не говорите о них.
Эльсбет. Я мало знаю жизнь, я много мечтала.
Н а с т а в и и ц а. Если прииц Мантуаиский таков, как р,ы
сказали, бог не даст совершиться этому браку, я уверена в том.
Эльсбет. Ты думаешь! Бог предоставляет людям дей-
ствовать и нашим жалобам придает не больше значения, чем
блеянию овцы.
Наставница. Я уверена, что если вы откажете принцу,
ваш отец не будет принуждать вас.
Эльсбет. Конечно, он меня не будет принуждать, и по-
тому-то я и приношу себя в жертву. По-твоему, я должна про-
сить моего отца, чтоб он отказался от своего снова и росчерком
пера зачеркнул свое всеми чтимое имя на мирном трактате,
который осчастливит тысячи людей? Что за беда, если одной
он принесет несчастье! Пусть мой добрый отец будет добрым
королем.
Наставница всхлипывает.
Не плачьте обо мне, дорогая; от твоих слез, пожалуй, я и сама
заплачу, а не полагается, чтобы у августейшей невесты были
красные глаза. Пусть все это тебя не огорчает. В конце кон-
цов я стану принцессой, это, быть может, и забавно; я по-
люблю, быть может, свои наряды, или — как знать? — свои
экипажи, свой новый двор; к счастью, замужество сулит прин-
цессе не только мужа. Быть может, среди свадебных подарков
я найду свое счастье.
Наставница. Поистине, вы агнец, приносимый в
жертву.
405

3 л ь с б е т. Вот что, моя дорогая, пусть прежде всего ото
пас посмешит, а плакать мы еще успеем. Говорят, прими, Май-
ту а некий -— самая смешная вещь на свете.
II а с т а в н и ц а. Если бы Сен-Жан был с нами!
[) л ь с б е т. Лх! Cejb-Жан! Сен-Жаи!
И а с т а в и и ц а. Вы очень любили его, дитя мое.
♦) л ь с б е т. Странно, с его умом меня связывали незримые
нити, тянувшиеся к моему сердцу; его вечные шутки над
моими романтическими взглядами удивительно нравились мне,
а между тем я лишь с трудом выношу многих людей, разде-
ляющих мои мнения; не знаю, что-то было в нем, в его гла-
зах, в его движениях, в его манере нюхать табак. Это был
причудливый человек; когда он разговаривал со мною, передо
мною проносились прелестные картины; его речь словно но
волшебству оживляла самые странные вещи.
II а с т а в 31 и ц а. Он был настоящий Трибуле.
') л ь с б с т. Не могу судить; во всяком случае это был ред-
кий ум.
И а с т а в и и ц а. Вот засуетились пажи; полагаю, вскоре
появится принц; вам следует вернуться во дворец — пере-
одеться.
Г) л ь с б е т. Умоляю тебя, дай мне еще четверть часа;
пойди приготовь все, что надо; увы, моя дорогая, уже недолго
остается мне мечтать.
И а с т а в н и ц а. Боже! Неужели же совершится этот
брак, если он вам так не по сердцу? Отец принесет в жертву
свою дочь! Король, если он это сделает, поступит, право, как
Иевфай.
Э л ь с б о т. Не отзывайся плохо о моем отце; иди, доро-
гая, приготовь все, что надо.
Наставница уходит.
(Одна.) Мне кажется, за этими деревьями есть кто-то. Не при-
зрак ли моего бедного шута является мне там, на лужайке,
среди васильков? Отвечайте мне: кто вы такой? Зачем вы тут
собираете цветы? (Подходит к холмику.)
Ф а п т а з и о (сидит, одетый шутом, с горбом и в парике).
Я честный собиратель цветов, приветствующий ваши прекрас-
ные глаза.
'■) л ь с б е т. Что значит этот наряд? Кто вы такой,
что посмели надеть этот широкий парик и передразниваете
человека, которого я любила? Или вы упражняетесь в ремесло
шута?
Ф а и т а з и о. С соизволения вашего высочества, я — ■■по-
вый гнут короли; мажордом принял меня благосклонно; я пред-
ставлен камердинеру; поварята покровительствуют мне со вче-

рашнего вечера, и я скромно собираю цветы в ожидании, что
меня озарит остроумие.
Эльсбет. Мне кажется сомнительным, чтобы вам когда-
нибудь удалось сорвать этот цветок.
Ф а и т а з и о. Почему? Остроумие может озарить старика
так же, как и молодую девушку. Порой так трудно отличить
остроту от какой-нибудь страшной глупости. Побольше гово-
рить-—вот главное; самый плохой стрелок, если он делает и
минуту семьсот восемьдесят выстрелов, может попасть в цель
с таким же успехом, как стрелок самый искусный, доволь-
ствующийся лишь одним или Двумя меткими выстрелами. Бее,
о чем я прошу, -- это хороший корм для моего толстого брюх;;,
и я буду разглядывать свою тень на солнце, чтобы узнать —
не растут ли волосы на моем парике.
У л ь с б е т. И вот, вы оделись в платье Сен-Жана? Вы
нравы, что говорите о вашей тени; пока вы будете носить эти
одежды, опа, мне кажется, больше будет напоминать его, чем
сами вы.
Фантазио. Я сочиняю сейчас элегию, которая решит
мою судьбу.
У л ь с б е т. Каким образом?
Ф а н т а з и о. Она ясно докажет, что я самый великий че-
ловек, или она ничего не будет стоить. Я собираюсь перевер-
нуть вверх дном всю вселенную, чтобы сделать из лее акро-
стих, и луна, солнце и звезды дерутся за место среди рифм,
как школьники у входа в театр .мелодрамы.
У л ь с б е т. Бедняга! За какое ремесло ты берешься!
Острить на заказ! Разве нет у тебя ни рук, ни йог, и не лучше
ли было бы тебе пахать землю, чем вспахивать свой мозг?
Фантазио. Бедняжка! За какое ремесло вы беретесь!
Идти замуж за дурака, которого вы никогда не видали! Разве
нет у вас ни сердца, ни ума, и не лучше ли было бы вам тор-
говать вашими платьями, чем вашим телом?
Эльсбет. У то уж дерзость, господин новоприбывший!
Ф а и т а з и о. Простите, как вы назовете этот цветок?
У л ь с б е т. Тюльпаном. Куда ты клонишь?
Ф а и т а з и о. Красным тюльпаном или сипим тюльпаном?
Улье бет. Синим, как мне кажется.
Ф а и т а з и о. Отнюдь, это красный тюльпан.
Эльсбет. Ты хочешь облечь в новые одежды старую
истину? Это тебе пи к чему, если ты хочешь сказать, что о
вкусах и цветах не спорят.
Фантазио. Я и не спорю; я говорю вам, что этот тюль-
пан — красный тюльнап, и все же я согласен с тем, что он —
синий.
Эльсбет. Как* это у тебя выходит?
407

Ф а и т а з и о. Так же, как ваш брачный контракт. Кто из
люден может знать, синий он иль красный от рождения? Даже
тюльпаны этого не знают. Нотариусам в судах и садоводам в
садах знакомы такие придирки и прививки, что яблоки пре-
вращаются в тыквы, а чертополох, который только что жевал
осел, утопает в соусе на серебряном блюде, из которого ест
епископ. Вот этот тюльпан собирался быть красным, но его
женили; он удивляется своей синеве: так весь мир переро-
ждается под руками человека; и порою бедной природе прихо-
дится от души смеяться, когда в озерах и морях отражается- ее
вечный маскарад. Вы думаете, что в раю Моисеевом пахло
розами? Там пахло только свежим сеном. Роза — дочь дивил п-
зацпи, она — маркиза, как вы и я.
3 л ь с б е т. Бледный цветок шиповника может стать розой,
и чертополох может превратиться в артишок; по цветок не
может стать иным. Итак, не все ль равно природе? Ее нельзя
изменить, ее можно украсить или убить. Самая скромная
фиалка скорей погибнет, чем уступит нам, если мы захотим
искусственными средствами изменить в ней хоть одну ты-
чинку.
Ф а и т а з и о. Вот почему я больше значения придаю
фиалке, чем дочери короля.
3 л ь с б е т. Есть вещи, над которыми даже шуты не имеют
права смеяться, имей это в виду. Если ты подслушал мой раз-
говор с наставницей, берегись: как бы не пострадали твои уши.
Ф а и т а з и о. Не уши, но язык. Вы избрали неверный
путь и запутались в словах.
Зльсбет. Не говори со мной каламбурами, если хочешь
получать деньги, и не сравнивай ме1Гя с тюльпанами, если по
хочешь получить еще что-нибудь в придачу.
Ф а и т а з и о. Как знать? Каламбур часто служит утеше-
нием в беде, а играть словами — это такой же способ играть
мыслями, поступками и людьми, как и всякий другой. На этой
земле все есть каламбур, и понять взгляд четырехлетнего ре-
бенка столь же трудно, как понять галиматью трех современ-
ных драм.
Зльсбет. Мне кажется, ты глядишь на мир сквозь
призму несколько изменчивую.
Ф а н т а з и о. У всякого свои очки, но никто не знает точно,
какого цвета стекла. Кто сможет сказать мне точно, счастлив
я или несчастен, добр или зол, грустен или весел, глуп или
остроумен?
3 л I, обе т. Во всяком случае ты уродлив, это бесспорно.
Ф а п т а з и о. Не более бесспорно, чем ваша красота. Вот
пдег ваш отец с вашим будущим супругом. Кто знает, выйдете
ль вы за пего замуж? (Уходит.)
408

О л ь с б с т. Раз невозможно избежать встречи с принцем
Мантуанским, я могу подойти сама.
Входят король, М а р и н о и и, одетый принцем, и и р и и ц, одетый
адъютантом.
Король. Принц, вот моя дочь. Извините ее, если ома
одета как садовница; вы здесь в гостях у простого горожанина,
который правит подобными ему, и наш этикет к ним столь >kj
снисходителен, как и к нам самим.
Мари поп и. Позвольте мне, ваше высочество, поцело-
вать эту прелестную ручку, если это не слишком большая ми-
лость для моих губ.
Улье б от. Ваша светлость извинит меня, если я вернусь
во дворец. Надеюсь, я встречу вашу светлость, в согласии с
приличиями, па вечернем приеме. (Уходит.)
Принц. Принцесса нрава; чудесная стыдливость.
Король (к Мариноии). Что это за адъютант? Он следует
за вамп, словно тень? Невыносимо слушать, как ко всему, что
мы говорим, он прибавляет нелепое замечание. Прошу вас, ото-
шлите его.
Марипони шепотом говорит что-то принцу.
П р и и ц (также). Ты очень ловко сделал, что впушпл ему
удалить меня; я постараюсь догнать принцессу и шепнуть ей
несколько нежных слов, но и вида не покажу. (Уходит.)
Король. Друг мой, этот адъютант — дурак; на что вам
может быть нужен такой человек?
Мариноии. Гм! Гм! Если ваше в ели честно ничего но
имеет против, пройдемся еще немного дальше: среди этих де-
ревьев как будто виднеется очаровательнейшая беседка.
Уходит.
С ЦЕНА ВТОР А Я
ДРУГАЯ ЧАСТЬ САДА,
Принц (входит). Моя затея удалась как нельзя лучше;
я наблюдаю и внушаю к себе любовь. До сих пор все идет так,
как я того желаю. Отец, кажется, великий король, хотя слиш-
ком бесцеремонен, и меня уди пило бы, если б я не понравился
ему с первого же раза. Я вижу принцессу — она возвращаете;!
во дворец; судьба удивительно благоприятствует мне.
Входит Эльсбет; принц подходит к ней.
Ваша светлость, позвольте верному слуге вашего будущею су-
пруга принести вам искренние поздравления, которые его
409

смиренное и полное преданности сердце не в силах удержать
при виде вас. Счастливцы великие мира! Они могут жениться
э*а вас, а я не могу! Для меня это совершенно невозможно: я
не знатного происхождения. Все мое богатство — имя, грозное
для врагов; сердце чистое, без единого пятна, бьется под этим
мундиром; я бедный солдат, с ног до головы израненный ну-
лями; у меня нот пи одного дуката; я одинок, я изгнан из
моего родного края, как изгнан из отчизны небесной, то есть
рая моих грез; нет женщины, сердце которой я мог бы при-
жать к моему сердцу; я проклят и должен! хранить молчание.
с) л ь с б е т. Что вам надо от меня, сударь? Сумасшедший
вы или просите милостыни?
Принц. Как трудно было бы выразить словами то, что я
чувствую! Я видел, как вы шли совсем одна по этой аллее,
я думал, что долг велит мне броситься к вашим ногам и пред-
ложить проводить вас до ворот.
У л ьсбет. Я благодарю вас; окажите мне услугу, оставьте
меня в покое. (Уходит.)
Прииц (один).. Или я напрасно с ней заговорил? Однако
надо было это сделать, раз я намерен обольстить ее, явившись
под видом другого. Да, я хорошо сделал, что заговорил с ней.
Однако ответ ее был неприятен. Быть может, не надо было
мне говорить так страстно. Однако это надо было сделать, раз
мой брак почти решен и меня считают за Маринони, который
заменяет меня и место которого я должен занять. Я был нрав,
что говорил с ней страстно. Но ответ был неприятный.
Неужели сердце ее черство и лживо? Надо было бы искусно
исследовать вопрос. (Уходит^)
СЦЕНА Т Р Е ТЬЯ
ЛВЛПЗЛЛ,
Ф а н т а з и о (лежа па ковре). Какое чудесное ремесло —
ремесло шута! Кажется, я был навеселе вчера вечером, когда
оделся в это платье и явился во дворец, но, право же, никогда
здравым смысл не внушал мне поступка, который мог бы
сравниться с этим безумием. Я прихожу, и вот я принят,
ласкаем, занесен в списки и — что всего лучше — забыт.
Я расхаживаю взад и вперед по этому дворцу, как будто я про-
жил в нем всю жизнь. Я только что повстречался с королем, он
даже не полюбопытствовал взглянуть на меня. Его шут умер,
ev:y сказали: «Ваше величество, вот другой!» Это отлично!
Мозг мок теперь, слава богу, ничем не стеснен, я могу проде-
лывать какие угодно штуки, и никто ничего мне не скажет,
не 'помешает мне; я — одно из домашних животных короля
410

Баварского, и если захочу, пока на мне будет этот горб pi па-
рик, меня до самой моей смерти: оставят жить в общество
снаньеля и цесарки. Л покамест кредиторы могут вволю раз-
бивать себе носы о мою дверь. Благодаря этому парику я здесь
в такой безопасности, как если бы находился в Нест-Пидин.
Не принцессу ли я вижу сквозь эту стеклянную дверь? Она
оправляет свою фату; по щекам ее текут две слезинки: вот
одна из них обрывается, точно жемчужина, и падает ей на
грудь. Бедная малютка! Нынче утром я слышал ее разговор
с наставницей. Право же, это была случайность; я просто си-
дел на траве, собираясь вздремнуть. А вот сейчас она плачет
и даже ire подозревает, что я снова вижу ее. Ах! Если бы я
учился риторике, каким глубоким предался бы я размышле-
ниям об этом коронованном страдании, об этой бедной овечке,
которой надевают розовую ленту, чтобы вести па бойню. <)та
девочка, наверно, романического нрава; ей тяжело идти за-
муж за человека, которого она ire знает. Однако она безмолвно
приносит себя в жертву. Как прихотлива судьба! Надо мне
было напиться, встретить похороны Сен-Жана, надеть его
платье и занять его место, словом, надо было мне решиться па
величайшее безумие, чтобы увидеть сквозь эту стеклянную
дверь две слезинки, которые, быть может, уронит это дитя на
свою скорбную фату.
Уходит.
С Ц К И Л Ч К T В Е Р Т ЛЯ
АЛЛИЯ САДА.
II р и и ц, М а р и и о и if.
П р и н д. Капитан, ты дурак — и только.
М ар и и о н и. Ваша светлость самым прискорбным обра-
зом заблуждается па мой счет.
Принц. Ты страшный болван. Разве ты по мог этому по-
мешать? Я посвящаю тебя в величайший замысел, какой рож-
дался it течение неисчислимого ряда лет, и ты, мой лучший
друг, мой самый верный слуга, ты делаешь одну глупость за
другой. Нет, пет, что бы ты ни говорил, это непростительно,
М а р и и о и и. Как и мог предотвратить неприятности, ко-
торые навлекла на себя ваша светлость и которые являются
неизбежным следствием нарочитой роли, взятой вами на себя?
]5ы мне во.чите облечься вашим именем и держаться, как подо-
бает настоящему принцу Маитуанскому. Мог ли я предотвра-
тить оскорбление, которое король Манарский нанес моему адъ-
ютанту? Мы напрасно вмешивались в наши дела»

И р м и ц. Посмотрел бы я, как мошенник вроде тебя станет
вмешиваться в мои дела и приказывать мне!
М а р и тт о и и. Примите все же во внимание, ваш светлость,
что мне придется быть или принцем, или адъютантом. Я дей-
ствую по вашему приказанию.
П р и н ц. Оказать мне в присутствии всего двора, что я
наглец, — оттого, что я хотел поцеловать руку принцессы!
Я готов объявить ему войну и вернуться в мою страну, чтобы
стать во главе армии.
М а р и н о н и. Не забудьте, ваша светлость, что эти нелю-
безные слова относились к адъютанту, а не к принцу. Неужели
вы требуете, чтобы вас уважали и иод этой маской?
П р и н ц. Довольно! Отдай мне мой мундир.
М а р и и о н и (снимая мундир). Если того потребует мой
повелитель, я готов умереть за пего.
П р и и ц. Право, пс знаю, на что и решиться. С одной сто-
роны, меня бесит то, что случилось, а с другой, я в отчаянии,
что должен отказаться от своего плана. Принцесса, кажется,
не осталась равнодушна к тем двусмысленным речам, кото-
рыми я все время се преследую. Уже два или три раза мне
удалось шепнуть ей па ухо нечто необыкновенное. Пойдем, по-
думаем обо всем этом.
М а р и и о н и (держит мундир). Что же мне делать, ваша
светлость?
П р и и ц. Надень его, надень его, и вернемся во дворец.
Уходят.
/
СЦЕНА ПЯТАЯ
Принцесса Э л ь с б е т, король.
К о р о л ь. Дочь моя, вы должны откровенно ответить на
мой вопрос: вам ие по сердцу этот брак?
О лье бе т. Ответить, ваше величество, вы должны сами.
Он мне по сердцу, если он по сердцу вам; он не по сердцу мне,
если он не по сердцу вам.
К о р о л ь. Принц, мне показалось, человек заурядный, о
котором трудно сказать что бы то ни было. Только глупость
его адъютанта, по-моему, не свидетельствует в его пользу.
Что до него, то он, пожалуй, хороший государь, но человек он
невоспитанный. В нем нет ничего такого, что бы отталкивало
или привлекало меня. Что могу я тебе сказать? В сердце жен-
щины есть тайны, которых знать я не могу; порой они создают
себе героев столь необычайных, они так неожиданно улавли-
вают одну или две черты мужчины, представленного им, что
невозможно решить за них, пока мы ие примем в расчет
412

какой-нибудь признак, совершенно бесспорный. Скажи же мне
прямо, что ты думаешь о своем женихе.
Эльсбет. Я думаю, что он — принц Мантуапский и что
война возобновится завтра же, если я не выйду за него замуж.
Король. В этом нет сомнений, дитя мое.
Эльсбет. Итак, я думаю, что выйду за него замуж и что
война будет кончена.
Король. Пусть благословения моего народа возблагода-
рят тебя за твоего отца! О моя бесценная дочь! Меня осчастли-
вит этот брак, но я не хотел бы видеть в этих прекрасных гла-
зах печаль, которая обличает их покорность. (Уходит.)
Входит Ф а и т а з и о.
Э л ь с б е т. Вот и ты, бедняга! Как ты чувствуешь себя
здесь?
Ф а п т а з и о. Как пташка на свободе.
Э л ь с б е т. Ты бы ответил более правильно, если бы ска-
зал — как пташка в клетке. Этот дворец — клетка, достаточно
" роскошная, но все же это — клетка.
Ф а н:т а з и о. Размеры дворца или комнаты не влияют на
степень человеческой свободы. Тело движется, где может, во-
ображение порой взмахивает крыльями, огромными как небо,
в каземате, узком как ладонь.
Э л ь с б е т. Так, значит, ты — счастливый шут?
Ф а и т а з и о. Очень счастливый. Я беседую с собачками и
с поварятами. Там на кухне есть шавка — вот такая, не боль-
ше, — удостоившая меня очаровательной беседы.
Эльсбет. На каком языке? м
Ф а и т а з и о. Слог ее — самый безупречный. За целый год
она не сделает пи одной грамматической ошибки.
Эльсбет. Позволено ли мне будет услышать хоть не-
сколько слов, служащих образчиком этого слога?
Ф а н т а з и о. Но правде говоря, мне этого не хотелось бы:
это язык особый. Одни только шавки говорят на нем; деревья
и даже ржаные зерна тоже понимают его; но королевским до-
черям он непонятен. Когда же ваша свадьба?
Эльсбет. Через несколько дней все кончится.
Ф а н т а з и о. Другими словами, все начнется. Я надеюсь
поднести вам подарок моей работы.
Э л ь с б е т. Что за подарок? Это любопытно.
Ф а н т а з и о. Я надеюсь поднести вам чучело — прехоро-
шенькую канарейку, которая поет будто соловей.
Э л ь с бе т. Как она может петь, если это — чучело?
Ф а и т а з и о. Она отлично ноет.
Эльсбет. Ты, право, с редким упрямством смеешься
надо мной.
413

Ф а н т а з и о. Нисколько. У моей канарейки в животике —
органчик. И так уж за «едено, или, вернее, она так заведена,
vLiu если тихонько нажать пружинку под левой лопаткой, она
проноет все новейшие онеры, совсем как девица Гризи.
;) л ь с б е т. Должно быть, это плод твоего остроумия?
Ф а п т а з и о. Отнюдь. Это — канарейка придворная. Ест г,
много прекрасно воспитанных девочек, которые умеют себя
з^ести только следующим образом. У них иод мышкой на пра-
вом боку — маленькая пружинка, изящная маленькая пру-
жинка, и вместо кнопки — бриллиантик, как на часах у пети-
метра. Наставник иль наставница нажимает пружинку, и вы
i> идите, как губы размыкаются с изящнейшей улыбкой; пре-
лестный каскад сладостных слов струится с нежным жу])ча-
пнем, и все общественные приличия, подобные легким ним-
фам, начинают подпрыгивать на цыпочках вокруг чудесного
источника. Жених открывает изумленные глаза, присутствую-
щие благосклонно шепчутся, а отец, чувствующий себя вполне
удовлетворенным, с гордостью созерцает золотые пряжки на
своих башмаках.
Эльсбет. Ты, кажется, охотно возвращаешься к некото-
рым темам. Скажи мне, шут, в чем провинились перед тобой
:>ти бедные девушки, что ты так весело высмеиваешь их?
И даже чувство долга не внушает тебе уважения, и к нему ты
ч<\к же беспощаден?
Ф а н т а з и о. Я очень уважаю уродство, вот почему я так
глубоко уважаю самого себя.
О л ь с бет. Порою кажется, ты знаешь больше, чем хочешь
сказать. Откуда ты и кто ты такой, если за день, что ты про-
был здесь, ты уже сумел проникнуть в тайны, о которых, быть
может, и сами принцессы не будут подозревать? Твои шутки
рассчитаны на меня или ты говоришь на авось?
Фантазио. На авось, я очень часто говорю на авось:
авось мой любимый наперсник.
Эльсбет. Кажется, ты в самом деле узнал от пего то,
чего не должен был бы знать. Я готова думать, что ты следишь
аа всеми моими поступками и словами.
Ф а н т а з и о. Бог весть! Не безразлично ль это вам?
О л ь с б е т. Не так безразлично, как ты думаешь. Вот
только что, пока я в той комнате надевала фату, мне внезапно
послышались шаги за портьерой. Едва ли это был не ты.
Ф а н т а з и о. Не сомневайтесь, что это останется между
мной и вашим носовым платком. Я так же скромен, как и
чужд любопытства. Какое удовольствие может мне доставить
ваша печаль? Какую печаль могут мне причинить ваши удо-
з'ольстхжя? Вы — одно, а я — другое. Вы молоды,, а я стар; вы
прекрасны, я уродлив; вы богаты, я беден. Вы видите,- что
414

между нами пет ничего общего. Не все ли вам равно, что слу-
чай столкнул на большой дороге два колеса, которые не могут
катиться по одной колее и не могут оставить одинаковых
следов? Моя ли вина, если в то время, пока я спал, одна пз
ваших слезинок упала мне на щеку?
9 л ь с б е т. Ты со мной разговариваешь в маске человека,
которого я любила, — вот почему я невольно слушаю тебя!
Мои глаза словно видят Сен-Жана; но, быть может, ты только
шпион?
Ф а и т а з и о. К чему бы мне это послужило? Если правда,
что ваша свадьба будет стоить вам слез, и если я случайно это
узнал, какая мне выгода рассказывать об этом? Мне за это ни-
чего не дадут, а вас в угол не поставят. Я прекрасно понимаю,
что идти замуж за принца IV! а и ту а некого гдолжпо быть очень
невесело; но в конце концов не мне предстоит этот брак,
оавтра или послезавтра вы уедете в Мантую в вашем подве-
нечном платье, вся в цветах, а я останусь сидеть па этом табу-
рете в моих старых башмаках. Как вы думаете, могли ли вы
чем-нибудь возбудить во мне злобу? У меня пет оснований
желать вашей смерти; вы никогда не давали мне денег взаймы.
Э л ь с б е т. Но если ты но воле случая увидел то, что я
хочу скрыть, разве я не должна выгнать тебя, из страха перед
новыми случайностями?
Ф а и т а з и о. Неужели вы собираетесь сравнить меня с на-
персником из трагедии и опасаетесь, что я, декламируя, буду
следовать за вашей тенью? Не гоните меня, прошу вас. Мпо
здесь очень весело. Смотрите, вот идет ваша наставница с кар-
манами, полными тайн. В доказательство того, что я не стану
подслушивать, пойду в буфетную — съем крылышко птички,
которое мажордом припрятал для своей жены. (Уходит.)
Наставница (входит). Знаете ли вы ужасную новость,
дорогая моя Ольсбет?
Ольсбет. Что ты хочешь сказать? Ты вся дрожишь?
Н а с та в и и ц а. Принц — не принц, и адьютаит — не адъ-
ютант. Это прямо-таки волшебная сказка.
Ольсбет. Что за небылицы ты мне рассказываешь?
Наставница. Шш! III ш! Это мне только что сказал
один из офицеров принца. Принц Маптуанский — настоящий
Альмавива; он замаскирован и скрывается среди адъютантов;
наверно он решил приблизиться к вам и познакомиться с вами
так, как это бывает is сказке. Он замаскирован, этот достой шли
государь, он замаскирован, как Лиидор; тот, кого вам пред-
ставили в качестве вашего будущего супруга, всего лишь
адъютант, которого зовут Маринони.
Э л ь с б е т. Этого «е может 'быэдЛ
41'5

Пастам и и ц а. Это достоверно, тысячу раз достоверно.
Этот достойный человек замаскирован, его невозможно узнать;
ато необыкновенно.
Э л ь с б е т. Ты говоришь, что слышал^ это от одного из
офицеров.
Наставница. От одного из офицеров принца. Вы мо-
жете расспросить его самого.
Э л ь с б е т. И он не показал тебе среди адъютантов на-
стоящего принца Маитуапского?
Наставница. Представьте себе, несчастный сам содро-
гался от того, что говорил мне. Он доверил мне свою тайну,
желая угодить вам и зная, что я вас предупрежу. Что ка-
сается Маринони, то это положительно известно; но что
касается настоящего принца, он не показал мне его.
Эльсбет. Если это — правда, то у меня возникает одно
предположение. Поди приведи ко мне этою офицера.
Входит в а ж.
Наставим ц а. Что случилось, Фламель? Ты, видно,
совсем запыхался.
II а ж. Ах! Ваша светлость, тут со смеху можно умереть.
Я ]ic смею говорить в присутствии вашей светлости.
Эльсбет. Говори. Что там еще случилось?
П а ж. В ту минуту, когда принц Маптуапский во главе
своей свиты верхом въезжал во двор, его парик взвился на
воздух и внезапно исчез.
Эльсбет. Как это так? Что за вздор!
II а ж. Ваше высочество, умереть мне на этом месте, если
я лгу. Парик взвился на удочке. Мы нашли его в буфетной,
рядом с разбитой бутылкой; неизвестно, кто сыграл эту шутку.
Но тем ие менее герцог взбешен и поклялся, что если винов-
ник се не будет наказан смертью, он объявит войну вашему
августейшему отцу и все истребит здесь огнем и мечом.
Э л ь с б е т. Послушай-ка, дорогая, эту историю. Тут даже
и мне не удержаться от смеха.
Входит другой па ж.
Ну что? Какие новости?
II а ж. Ваше высочество, королевский шут в тюрьме; это
он похитил парик принца.
Эльсбет. Шут в тюрьме? И по приказанию принца?
Паж. Да, ваше высочество.
Эльсбет (наставнице). Пойдем, мне нужно -с тобой пого-
ворить.
Уходит с наставницей.
41U

СЦЕНА ШЕСТАЯ
П р и и ц, Мариной и.
П р и н ц. Нет, нет, я должен сбросить маску. Пора дать
волю гневу. Это так не пройдет. Клянусь огнем и кровью! Мо-
нарший нарик — на кончике удочки! Или мы у варваров, в
пустынях Сибири? Существует ли еще на земле просвещение
и пристойность? Я пылаю гневом, и глаза лезут мне иа лоб.
Марино н и. Ваша горячность губит вас.
П р и п ц. Л этот отец, этот король Баварский, которого так
хвалили все прошлогодние альманахи! Этот человек, у кото-
рого такая благообразная наружность, который пользуется та-
кими остроумными выражениями, — и вдруг начинает хохо-
тать при виде несущегося по воздуху парика своего зятя! Ибо
я в конце концов согласен, Маринопи, что стащили всего лишь
твой парик, но все равно, разве это не парик принца Мантуап-
ского, если тебя принимают за меня? Когда подумаю, что будь
я на твоем месте, я, собственной особой, то и мой парик, пожа-
луй... О! Есть провидение! Когда сам бог внезапно внушил мне
этот замысел — замаскироваться, когда мой ум прорезала эта
молния — «Я должен замаскироваться», — роковое событие
уже было предусмотрено судьбой. Она спасла от оскорбления,
самого нестерпимого, голову, которая управляет моими наро-
дами. Но, клянусь небом! — все откроется. Я слишком долю
жертвовал моим достоинством. Если величие земное и небес-
ное терпит безжалостные оскорбления и насилия, если у лю-
дей больше нет понятия о добре и зле, если король, правящий
многими тысячами, хохочет, словно конюх, при виде парика, —
Мариноыи, верни мне мой мундир.
Map и но ни (снимая мундир). Если прикажет мой пове-
литель, я готов претерпеть ради него тысячи пыток.
П р и н ц. Мне известна твоя преданность. Идем, я скажу
королю все, как есть.
Маринопи. Вы отказываетесь от руки принцессы? Од-
нако за обедом она все время явно бросала па вас взгляды.
Принц. Ты думаешь? Я теряюсь от множества недоуме-
ний. Все-таки идем, мы пойдем к королю.
Маринопи (держит мундир). Как же мне быть, ваша
светлость?
Принц. Надень его еще иа несколько минут. Ты ведь
скоро возвратишь его мне. Они будут куда более поражены,
если я, одетый в этот темный фрак, заговорю тоном, какой мне
подобает.
Ухолят.
417

СЦЕН А С КДЬ МА Я
ТЮРЬМА.
Ф а и т a з и о (один). Не :игаю, есть ли провидение, но за-
бавно верить в него. Ведь вот бедная маленькая принцесса поне-
воле должна была выйти замуж за мерзкое животное, за про-
инициального педанта, которому судьба уронила па голову
корону, как орел Эсхилов выронил черепаху. Все было готово:
мажгли огни, напудрили жениха, отысноведовали малютку.
Она отерла две прелестные слезинки, те, что утром я видел на
ее глазах. Не хватало лишь какой-нибудь глупой проповеди, и
несчастье целой ее жизни было бы вполне упрочено. Дело шло
о счастии двух государств, о спокойствии двух пародов; и надо
било мне замаскироваться горбуном, чтобы еще раз напиться
в лакейской во дворце нашего доброго короля и поймать па
удочку парик его дорогого родственника. Право, когда я пьян,
ко .мне есть что-то сверхчеловеческое. И вот свадьба расстраи-
вается, и все снова под вопросом. Принц Мантуанский за свой
пари к потребовал моей головы. Король Баварский нашел это
наказание слишком уж суровым и согласился только посадить
меня в тюрьму. Слава богу, прииц Маптуапский так глуп, что
скорее даст себя разрезать на куски, чем отступится; итак,
принцесса па этот раз останется девой. Если это -~ не сюжет
для эпической поэмы в двенадцати песнях, то, значит, я не
значок в подобных делах. Пои и Буало писали превосходные
стихи па сюжеты гораздо менее значительные. Ах! Если б я
был поэт, как* бы описал я сцену с этим париком, несущимся
по воздуху! Но тот, кто способен совершать подобные вещи,
не захочет их описывать. Итак, потомство без этого обойдется,
(Засыпает.)
Пходит Эл ьс и с т и со наставница с лампой и руке.
Г) лье бет. Он спит; закройте тихонько дверь.
Наставница. Смотрите, в этом пет сомнений. Он сиял
свой ненужный теперь парик, его уродливость сразу же исчезла;
вот оп — такой, каков отг есть на самом деле, каким он покапы-
вается своим подданным, стоя на триумфальной колеснице.
Это благородный прииц Мантуанский!
^лье-бет. Да, это он; мое любопытство удовлетворено.
Я хотела видеть его .лицо, и только; дай я наклонюсь над ним.
(Верст лампу.) Психея, не пролей масло твоего светильника.
И а с т а в н и ц а. Оп прекрасен, как Христос!
3 л ь с б е т. Зачем давала ты мне читать столько романов
и волшебных сказок? Зачем ты посеяла в моем бедном уме
столько странных и таинственных цветов?
И а с т а в п и ц а. Вы стоите на цыпочках, а как взволнованы!

О л ь с б е т. Он пробуждается. Уйдем.
Фа и таз ио (просыпаясь). Не сон ли это? Я держу кон-
чик белого платья.
О л ь с б е т. Пустите; дайте мне уйти.
Фантазио. Это вы, принцесса! Если вы пришли воз-
вестить королевскому шуту его чудесное помилование, по-
звольте мне снова надеть мой горб и мой парик; это будет
сделано в одну минуту.
Наставница. Ах, принц, не стыдно ли вам так обма-
нывать нас?
Ф антаз и о. Принц? Где вы видите принца?
Настав и и ц а. Зачем притворяться?
Ф а н т а з и о. Я ничуть не притворяюсь; только почему вы
называете меня принцем?
Наставница. Я знаю, как приличествует обращаться к
вашей светлости.
Ф а н т а з и о. Ваше высочество, умоляю объяснить мне
слова этой почтенной дамы. Действительно здесь какое-то
странное недоразумение, или надо мной смеются?
Эльсбет. К чему спрашивать это, когда вы сами смеетесь?
Фантазио. Так я, чего доброго, принц? Или есть подо-
зрения насчет чести моей матери?
Эльсбет. Кто же вы, если вы — не принц Мантуанский?
Ф а н т а з и о. Меня зовут Фантазио, я мюнхенский горо-
жанин. (Показывает ей письмо.)
Эльсбет. Мюнхенский горожанин? А почему же вы пе-
реодеты? Что вы тут делаете?
Фантазио. Ваше высочество, умоляю — простите меня.
Эльсбет. Что это значит? Встаньте, сударь, и уходите
отсюда! Я избавлю вас от наказания, которое вы, быть может,
и заслужили. Что побудило вас к этому поступку?
Фантазио. Я не могу объяснить причину, ио которой я
здесь.
Эльсбет. Вы не можете ее сказать? Но я .хочу знать ее.
Ф а и т а з и о. Извините меня, я по смею сознаться.
II а с т а в н и ц а. Уйдем, Эльсбет, не подвергайте себя опас-
ности — слушать речи, недостойные вас. Этот человек или вор,
или наглец, который будет вам говорить о любви.
Эльсбет. Я хочу знать причину, заставившую вас надеть
этот наряд.
Ф а н т а з и о. Умоляю вас, пощадите меня!
Эльсбет. Нет, пет! Говорите, или эта дверь на десять лег
закроется для вас.
Фантазио. Ваше высочество, я по уши в долгах; мои
кредиторы добились па меня управы; кот сейчас мои жчпм уже
проданы, и если бы я не сидел в этой тюрьме, я сидел бы
419

я другой. Меня должны были арестовать вчера вечером; не зная,
jдо пронести ночь и как избежать преследования полиции, я
вздумал надеть этот наряд и скрыться, припав к стопам ко-
роля; если вы вернете мне свободу, меня схватит за шиворот;
мой дяди — скупой, он питается картофелем и редиской и ви-
новат в том, что я умираю с голода во всех кабаках королев-
ства. Если вы хотите знать, я должен двадцать тысяч талеров.
У л ь с б е т. Правда все это?
Ф а и таз и о. Если я лгу, то готов заплатить их.
Слышен коискии топот.
Наставница. Вот проскакали лошади; это сам король.
Ест б можно было подозвать пажа! (Зовет в окно.) Ун, Фла-
мель, куда же вы?
Паж (на окном). Принц Маптуаиский уезжает.
Пас т а в и и ц а. Принц Маптуаиский!
11 а ж. Да, объявлена война. Между принцем и королем в
присутствии всего двора произошла ужасная сцепа, и брак
принцессы не состоится.
Ульсбст. Слышите, господин Фантазио? Вы помешали
моей свадьбе.
II а с т а в тг и ц а. Господи боже, принц Маптуаиский уез-
жает, и я его не увил;у!
У л ь с б о т. Какое иесчастие, если будет объявлена война!
Ф а п т а з и о. Вы называете это несчастном, ваше высоче-
ство? Вы предпочли бы иметь мул^а, который защищает честь
своего парика? О! Если война будет объявлена, ваша свет-
лость, мы будем знать, что нам делать с нашими руками; наши
] го весы наденут военную форму; я сам возьмусь за свое охот-
ничье рулхье, если оно еще не продано. Мы прогуляемся в Ита-
лию, и если вы когда-нибудь въедете в Мантую, то въедете как
настоящая королева, и для этого не потребуется других све-
чой, кроме наших шпаг.
У л ь с бе т.^Фантазио, хочешь остаться шутом моего отца?
/1 заплачу твои двадцать тысяч талеров.
Ф а и т а з и о. Хотел бы всей душою, ио, право, если б я
был вынужден к тому, я в первый лее день выпрыгнул бы в
окно и сболтал бы. ^
У л ь с б е т. Почему? Ты же видишь, Сен-Жан умер; нам.
непременно нужен шут.
Ф а и т а з и о. Это ремесло мне нравится более всякого дру-
гого, по я не могу заниматься никаким ремеслом. Если вы
находите, что ваше избавление от принца Мантуанского стоит
двадцати тысяч талеров, дайте их мне и не платите моих дол-
юв. Дворянин, не имеютций долгов, не зтгал бы, куда ему
деться. Мне никогда не приходило в голову — жить без долгов.
420

Эльсбет. Ну, так я тебе их дам; но возьми ключи от
моего сада: в день, когда тебе надоест бегать от кредиторов,
спрячься среди васильков, где я увидела тебя сегодня утром;
не забудь надеть свой парик и пестрый свой наряд; никогда
не являйся передо мной иначе, как с этим горбом и серебря-
ными погремушками, потому что ты понравился мне таким;
ты снова станешь моим шутом — на время, какое тебе будет
угодно, а потом ты опять вернешься к своим делам. Теперь ты
можешь идти, дверь открыта.
Наставница. Возможно ли, принц Мантуанский уехал,
а я не видела его!

ЛЮБОВЬЮ НЕ ШУТЯТ
Комедия в трех действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Б а р о н.
Л е р д 11 к а и , его сыгт.
IV1 а т ]■> Б л а з и у с, иаставтгик Пердикана.
М о т р Б р и д э н, священник.
К а м л л л а, племянница барона.
Дама Плюш, ее наставница.
V о и е т т а, молочная сестра Камиллы.
К р о с т ь я и о, с л у г и.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕН Л II Е Р В А Я
ШЗРКЯ ЗАМКОМ.
X о р. Плавно покачиваясь па резвом своем муле, мэтр Г>ла-
знус едет среди цветущих васильков, одетый в повое, с чер-
нильницей на боку. Голова его, как младенец на подушке, ка-
чается над круглым брюшком, и он, полузакрыв глаза, бормо-
чет «Отче наш» в свой тройной подбородок. Привет, мэтр
Плазиус; вы прибыли к уборке винограда, совсем как древняя
им фор а.
М а т р Б л а з и у с. Пусть те, кто желает узнать важную
новость, принесут мне сперва стакан молодого вина.
Хор. Вот наш самый большой ковш — пейте, мэтр Блази ус.
Ото доброе вино. Расскажете потом.
М ;> т р Плаз и ус. Да будет вам известно, дети мои, что
молодой Нердикан, сын нашего господина, только что достиг
422

совершеннолетия и получил в Париже степень доктора. Сего-
дня он возвращается в замок, и уста его полны таких прекрас-
ных и цветистых фраз, что большей частью не .знаешь, как
ему и ответить. Все его прелестное существо — точно золотая
книга; случится ли ему увидеть травку на земле, он скажет
вам ее название по-латыни; а если дует ветер или идет дождь,
он объяснит, отчего. От удивления глаза у вас станут широ-
кие — вот как эта распахнутая дверь, когда он развернет одни
из пергаментов, которые собственноручно раскрасил чернилами
разных цветов, никому ничего не сказав об этом. Словом — он
с головы до ног истинный бриллиант, и вот это-то я и приехал
возвестить господину барону. Вы понимаете, что а то делает
некоторую честь мне, его наставнику с четырехлетнего воз-
раста. Итак, добрые мои друзья, принесите стул, чтобы я мог
сойти с этого мула и не сломать себе при этом nwio; животное
несколько упрямое, а я не прочь бы выпить еще глоточек пе-
ред тем, как войти в замок.
X о р. Выпейте, мэтр Влазиус, и соберитесь с силами. Ма-
ленький Пердикап родился на наших глазах, и раз он приез-
жает сам, не стоило так много рассказывать о нем. Только бы
в сердце мужчины найти нам прежнего ребенка.
Мэтр В л а з и у с. Скажите на милость, ковш — пуст; я и
не думал, что выпил все. Прощайте; но дороге, пока я трусил
рысцой, я приготовил две-три бесхитростные фразы, которые
понравятся барону; ну-ка, дерну колокольчик! (Уходит.)
Хор. На взмыленном своем осле, жестоко трясясь, взби-
рается на холм дама Плюш; ее конюх, выбившийся из сил, ко-
лотит что есть мочи бедного зверя, а он потряхивает головой
и держит в зубах репейник. Ее длинные тощие ноги вздраги-
вают от злости, а костлявыми пальцами она царапает четки.
Привет вам, дама Плюш; вы являетесь, как лихорадка, вместе
с ветром, от которого желтеет листва.
Д а м а П лю ш. Стакан воды, эй вы, канальи! Стакан воды
и немножко уксусу!
Хор. Откуда вы, добрая Плюш? Ваша накладка вся в
ныли, ваша челка никуда не годна си, а добродетельное платье
приподнято до ваших высокочтимых колен.
Дама II л ю ш. Знайте, деревенщина, что прекрасная Ка-
милла, племянница вашего господина, приезжает сегодня в
замок. Она оставила монастырь по особому приказанию барона,
чтобы своевременно, как подобает, вступить во владение доб-
ром, завещанным ей матерью. Ее образование, благодарение
богу, окончено, и тем, кто увидит ее, дала будет радость вды-
хать блаженный аромат мудрости и благочестия. Никогда не
бывало еще ничего столь целомудренного, не бывало такого
ангела, такого агнца, такой голубки, как эта милая монашенка;
423

да благословит ее отец небесный! Лмипь! Посторонитесь, ка-
mi.ii>!!, ]{ажется, ноги у меня распухли.
Хор. Разминайтесь, почтенная Плюш, а когда будете мо-
литься богу, попросите дождя: паши хлеба высохли, как ваши
колени.
Д а м а II л ю ш. Вы принесли мне воды в ковше, от кото-
рого пахнет кухней. Подайте мне руку — помогите сойти. Вы
болваны и невежи. (Уходит.)
Хор. Наденем воскресные платья и будем ждать, когда
пас позовет барон. Если мы не обманываемся, в воздухе сего-
дня — запах веселья.
Хор уходит.
С Ц Е II Л ВТОРАЯ
ГОСТИНАЯ БАРОНА.
Входят барон, мэтр Б р и д э н и м э т р Б л а з и у с.
В а р о и. Мэтр Вридзп, вы мне друг; представляю: мэтр
Елазнус, наставник моего сына. Вчера утром в двенадцать ча-
сов и восемь минут моему сыну исполнился ровно двадцать
один год; он доктор с четырьмя белыми шарами. Мэтр Блазиус,
представляю: мэтр Бридэи, священник нашего прихода; он мгто
/ФУ'.
Мэтр Блазиус (кланяясь). С четырьмя белыми ша-
рами, сударь; словесность, философия, право римское, право
церковное.
Б а р о н. Идите к себе в комнату, дорогой Блазиус; мой
сын не замедлит явиться; займитесь вашим туалетом и возвра-
щайтесь, когда позвонят к обеду.
Мэтр Блазиус уходит.
М э т р В р и д э н. Сказать ли вам, что я думаю, господии
барон? От наставника вашего сына так и разит вином.
Парой. Этого не может быть.
М э т р Б р и д э п. Я уверен в этом, как в своем существо-
на пни, мы разговаривали с ним сейчас и стояли рядом; от него
так несет вином, что прямо страшно.
Барон. Довольно; повторяю, что этого не может быть!
Входит дама П л ю ш.
Вот н вы, добрейшая дама Плюш! Племянница моя, наверно,
имеете с вами?
А а м а Плюш. Она идет за мной, господни барон; я опе-
редила ее на несколько шагов.
424

Барон. Мэтр Бридэн, вы мне друг. Представляю: дама
Плюш, наставница моей племянницы. Вчера в семь часов ве-
чера моей племяннице минуло восемнадцать лет; она воспитана
в лучшем монастыре Франции. Дама Плюш, представляю:
мэтр Бридэн, священник нашего прихода; он мне друг.
Дама Плюш (кланяясь). В лучшем монастыре Фран-
ции, сударь, и могу прибавить: лучшая христианка в мо-
настыре.
Б а р о и. Идите, дама Плюш, исправьте беспорядок, в кото-
ром находится ваш туалет; надеюсь, моя племянница скоро
явится сюда; будьте готовы к часу обеда.
Дама Плюш уходит.
Мэтр Б р и д э н. Эта престарелая девица, кажется, пре-
исполнена благочестия.
Б а р о н. Благочестия и сердечного умиления, мэтр Бри-
дэн; добродетель ее неуязвима.
Мэтр Бридэн. Но от наставника разит вином, уверяю
вас.
Б а р о и. Мэтр Бридэн, бывают минуты, когда я сомне-
ваюсь в вашей дружбе. Вы словно поставили себе целью про-
тиворечить мне! Ни слова более об этом. Я намерен женить
моего сына па моей племяннице; они — прекрасная пара. Их
воспитание стоило мне шесть тысяч экю.
Мэтр Бридэн. Нужно будет получить разрешение.
Барон. Оно у меня есть, Бридэн, оно у меня на столе в
кабинете. О друг мой! Узнайте же, что я преисполнен радости.
Вам ведомо, что одиночество всегда внушало мне глубокое
отвращение. Однако место, которое я занимаю, и важность
моего сана заставляют меня проводить в этом замке три ме-
сяца зимой и три месяца летом. Невозможно дать счастье
людям вообще и в частности своим вассалам, если порой стро-
жайшим образом не наказывать лакею, чтоб он никого не смел
впускать. Как тяжка и сурова для государственного мужа
необходимость уединения! И какая радость для меня, что при-
сутствие моих детей, соединенных браком, смягчит мрачную
тоску, во власти которой я должен находиться с тех пор, как
король назначил меня сборщиком податей!
Мэтр Бридэн. Здесь или в Париже совершится этот
брак?
Б а р о н. Я этого вопроса и ждал от вас, Бридэн, я был уве-
рен, что вы спросите об этом. Ну, друг мой, что бы вы сказали,
если бы вот эти руки, да, Бридэн, ваши собственные руки —
не смотрите на них так тоскливо — были предназначены тор-
жественно благословить счастливое осуществление моих самых
заветных мечтаний? Л?
425

М ;■> т р Бридэн. Я умолкаю; признательность велит мне
сомкнуть уста.
Пар о и. Взгляните в ото окно; видите, как* мои люди тол-
пою несутся к ограде? Мои дети прибудут в одно и то же
гремя; вот счастливейшее совпадение! Я так устроил, .что за-
ранее можно было все предусмотреть. Моя племянница войдет
слева, через эту дверь, а мой сын — справа, через ту дверь.
Что вы на ото скажете? Я уже радуюсь при мысли о том, как
они встретятся, что скажут друг другу; шесть тысяч экю — не
бгзделпца; тут только бы не обмануться. Впрочем, дети очень
ложно любили друг друга с самой колыбели. Бридэн, у меня
явилась мысль.
М э т р Б р и д з и. Какая?
Б а р о н. Во время обеда, как бы невзначай, — понимаете,
друг мой, — за стаканом доброго вина, — вы ведь знаете по-ла-
'jwiin, Бридэп?
Мэтр Бридэн. Tta aedepol, боже мой, мне ли не знать!
Б а р о п. Я бы очень был доволен, если б вы принялись за
моего сынка, — разумеется, не слишком, — в присутствии его
кузины; заставьте его поговорить по-латыни, собственно даже
ле за обедом, это было бы скучно, — и что касается меня, я тут
ничего не пойму, — но за десертом, а?
М э т р Б р и д э н. Если вы ничего не поймете, господин
барон, то, вероятно, и ваша племянница будет в таком же по-
ложении.
Б а р о н. Тем более. А женщина, ио-ваиюму, станет восхи-
щаться тем, что она понимает? Откуда вы, Бридэн? Такое рас-
суждение достойно жалости.
Мэтр Бридэн. Я мало знаю женщин; но мне кажется,
трудно восхищаться тем, чего не понимаешь.
Б а р о н. Я их знаю, Бридэн, я знаю эти прелестные и не-
постижимые существа. Будьте уверены, они любят, чтобы им
пускали пыль в глаза, и чем больше пускают пыли, тем шире
они раскрывают глаза, чтобы еще нахвататься ее.
II е р д и к а и входит с одной стороны, К а м и л лас другой.
Здравствуйте, дети мои; здравствуй, моя дорогая Камилла, мой
дорогой Пердикаи; поцелуйте меня и сами4-поцелуйтесь.
Пердикаи. Здравствуй, отец, моя милая сестра! Какое
счастье! Как я рад!
К а м ил л а. Отец мой и кузен, привет вам.
Пердикаи. Какая ты большая, Камилла, ты прекрасна,
как день!
Барон. Когда ты выехал из Парижа, Пердикаи?
И е р д и к а п. Кажется, в среду или во вторник. Ты совсем
420

стала женщиной! Так, значит, и я мужчина? Мне кажется, что
вчера еще я видел тебя вот такой маленькой.
Б а р о н. Вы, должно быть, устали; путь долгий и погода
жаркая.
П е р д и к а н. О боже мой, нет! Но поглядите же, отец, как
хороша Камилла!
Б а р о и. Ну, Камилла, поцелуй твоего кузена.
К а м и л л а. .1 Ipoiuy извинить меля.
Б а р о и. Похвала стоит поцелуя, — поцелуй ее, Пердикаи,
If ер дик а и. Если кузина отступает, когда я протягиваю
ей руку, я тоже в свою очередь скажу: прошу меня извинить.
Любовь может похитить поцелуй, по не дружба.
Камилла. И любовь и дружба должны брать только то,
что могут сами вернуть.
1J а р о н (мэтру Бридэпу). Начало не предвещает ничего
доброго, а?
М этр Б р и д о и (барону). Излишняя стыдливость, ко-
нечно, недостаток, но брак уничтожает многие сомнения.
Барон (мэтру Бридэпу). Я поражен, я уязвлен. Мне не
поправился этот ответ: «Прошу извинить меня». Вы заметили,
она как будто хотела перекреститься? Подите сюда, мне вам
надо кое-что сказать. Мне это тягостно в высшей степени. Эта
минута, обещавшая быть столь сладостной для меня, совер-
шенно испорчена. Я возмущен, оскорблен. Черт возьми, это ж о
очень скверно!
Мэтр Бри дэн. Скажите им что-нибудь; вот они стали
друг к другу спиной.
Б а р о н. Ну что же, мои дети, о чем вы думаете? Что ты
тут делаешь, Камилла, перед этим гобеленом?
Камилла (глядя па картину). Прекрасный портрет,
дядя! Не правда ли, ведь это моя бабушка?
Барон. Да, дитя мое, это твоя прабабушка или по край-
ней мере сестра твоей прабабушки, — ибо эта почтенная дама
никогда не способствовала приумножению рода иначе, как мо-
литвами, так я полагаю. Она была поистине святая женщина.
Камилла. О да, святая! Это бабушка Изабелла. Как ей
идет одеяние монахини!
Барон. А ты, Пердикаи, что ты делаешь перед этим
цветком?
Пердикаи. Прелестный цветок, отец. Это гелиотроп.
Барон. Ты шутишь? Он не больше мухи.
Пердикаи. Этот маленький цветок, не больше мухи,
имеет свою цену.
Мэтр Б р и д э и. Конечно, доктор вполне прав! Спросите
его, к какому полу, к какому классу принадлежит этот цветок,
из каких частей он состоит, откуда взялись ею соки и его
427

окраска; on повергнет вас в изумление, описывая свойства этой
былинки — от корня и до цветка.
II е р д и к а н. Я всего этого и не знаю, ваше преподобие.
Я нахожу, что он хорошо пахнет, вот и все.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
ПЕРЕД ЗАМКОМ.
Входит х о р.
X о р. Многое меня забавляет и возбуждает мое любопыт-
ство. Идемте, друзья мои, сядем под этим ореховым деревом.
Два ужаснейших обжоры находятся в замке в эту минуту:
мэтр Бридэн и мэтр Блазиус. Не приходилось ли вам делать
такое наблюдение: когда случайно встретятся два человека,
более или менее похожих, одинаково толстых, одинаково глу-
пых, с теми же пороками и теми же страстями, они неизбежно
должны или полюбить, или возненавидеть друг друга. Зная,
что сходятся крайности, что человек высокий и сухопарый
должен полюбить человека маленького и толстого, что бело-
курые стремятся к черноволосым, и наоборот, я предвижу
глухую борьбу между наставником и священником. Оба они
вооружены равным бесстыдством; у обоих вместо брюха —
бочка; они не только объедалы, но и лакомки; за обедом они
станут ссориться не только из-за количества, но и из-за каче-
ства. Если рыба мала, как поступить? Ведь как бы то ни было,
нельзя поделить язык карпа, а у карпа не бывает двух языков.
Item, оба они болтливы; но в крайнем случае могут говорить
зараз, не слушая друг друга. Мэтр Бридэн уже пожелал задать
юному Пердикану несколько педантических вопросов, и на-
ставник нахмурил брови. Ему неприятно, что не он, а другой
словно подвергает испытанию его ученика. Item, оба они оди-
наково невежественны. Item, оба они священники: один бу-
дет хвастаться своим приходом, другой — кичиться своим зва-
нием наставника. Мэтр Блазиус исповедует сына, а мэтр Бри-
дэн — отца. Я уже вижу, как они уперлись в стол локтями,
щеки разгорелись, глаза лезут на лоб, тройные подбородки
трясутся от злости. Они осматривают друг друга с ног до го-
ловы, сперва идут легкие стычки; вскоре начинается война;
глупости всякого рода перекрещиваются и сменяются одна дру-
гой, и в довершение беды меж обоими пьяницами суетится
дама Плюш и толкает того и другого своими острыми локтями.
Кончили обедать, и вот отворяется решетка замка. Обще-
ство выходит; отойдем в сторону.
Хор уходит. Входят барон и дама Плюш.
428

Б а р о и. Почтенная Плюш, я в огорчении.
Дама II л ю ш. Возможно ли, господи]! барон?
Барон. Да, Плюш, возможно. Я давно уже рассчитывал,
я даже записал, отметил в своих табличках, что день этот бу-
дет самым приятным днем моей жизни, да, милостивая госу-
дарыня, самым приятным. Вам небезызвестно, что моим наме-
рением было Лхенить сына моего на моей племяннице; это было
решено, условлено, — я уже сказал об этом Брндэну, — и вот
я вижу, — мне кажется, я вижу, — что дети холодны друг к
другу; они друг другу ни слова не сказали.
Дама Плюш. Вот они идут, господин барон. Известен
ли им ваш план?
Барон. Я им намекнул, каждому в отдельности. Думаю,
раз они встретились, нам хорошо бы усесться под этой благо-
склонной сенью и на минуту оставить их наедине. (Удаляется
с дамой Плюш.)
Входят Камилла и П о р д и к а п.
Пердикан. Знаешь, Камилла, ничего нет хорошего в
том, что ты отказала мне в поцелуе!
К а м и л л а. Я — такая; таков уж мой обычай.
Пердикан. Хочешь взять меня под руку и пройтись но
деревне?
К а м и л л а. Нет, я устала.
Пердикан. Тебе не доставит удовольствия вновь уви-
деть лужайку? Помнишь наши прогулки в лодке? Идем, мы
спустимся к мельницам; я буду грести, а ты сядешь за руль.
Камилла. Совсем не хочется.
П е р д и к а и. Ты разбиваешь мне сердце. Как! Пи одного
воспоминания, Камилла! Ни разу не забилось сердце в память
о пашем детстве, обо всех этих бедных промчавшихся годах,
таких милых, таких сладких, полных такого прелестного ребя-
чества? Тебе не хочется пойти взглянуть па тропинку, по ко-
торой мы ходили на ферму?
К а м и л л а. Нет, не сегодня.
II е р д и к а н. Не сегодня, а когда же? Вся паша жизнь —
тут.
К а м и л л а. Я не так молода, чтобы играть в куклы, и не
так стара, чтобы любить прошлое.
П е р д и к а и. Как ты сказала?
Камилла. Я сказала, что воспоминания детства — но в
моем вкусе.
II о р д и к а н. Они тебе неприятны?
К а м и л л а. Да, они мне неприятны.
Пердикан. Бедное дитя! Мне тебя искренне жаль.
Уходят в разные стороны.
429

Г) а р о и (возвращаясь с дамой Плюш). Вы видите и вы слы-
шите, почтеннейшая Плюш; я ожидал самой сладостной гармо-
нии, а мне кажется, что я слушаю концерт, где скрипка играет:
«Стонет сердце», а флейта: «Да здравствует Генрих IV». Поду-
майте об ужасной разноголосице, которую должен .создать
такой дуэт. А меж тем это и происходит в моем сердце.
Д а м а II л ю ш. Признаюсь, я не могу порицать Камиллу,
и, по-моему, ничего нет неприличнее прогулок в лодке.
Б а р о н. Вы серьезно говорите?
Д а м а П л ю ш. Господин барон, молодая девица, уважаю-
щая себя, не должна доверяться прихоти волн.
Барон. Но не забудьте, дама Плюш, что кузен должен
жениться на ней, и таким образом...
Дама П л ю ш. Приличия запрещают браться за руль, и но
подобает покидать твердую почву наедине с молодым человеком.
Барон. Но повторяю... говорю вам...
Д а м а П л ю ш. Таково мое мнение.
Барон. С ума вы сошли? Право же, вы меня заставите
сказать... Есть такие выражения, которых я не хочу... которые
мне претят.... Вы меня вынуждаете... Право же, если бы я пе
сдерживался... Вы дура, Плюш, не знаю, что и думать о вас,
(Уходит.)
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
ПЛОЩАДЬ,
Хор, Пердикан.
Пердикан. Здравствуйте, друзья мои! Узнаете ли вы
меня?
X о р. Сударь, вы похожи на одного ребенка, которого мы
очень любили.
П о р д и к а и. Ведь это вы переносили меня на спице через
ручейки на ваших лугах, ведь это вы качали меня на коленях,
сажали позади себя на ваших крепких лошадях, старались по-
тесниться вокруг стола, чтобы и мне дать место за ужином на
ферме.
Хор. Мы помним, сударь. Вы были самый отчаянный
шалун и самый добрый мальчик на свете,
Пердикан. Так почему ж вы не обнимете меня, вместо
того чтобы кланяться как чужому!
Хор. Да благословит тебя бог, родное наше-дитя! Всякий
нз пас хотел бы взять тебя на руки, но мы стары, а вы теперь
взрослый.
Пердикан. Да, десять лет я не видел вас, и наступает
депь. когда все меняется на земле. Я на несколько футов иод-
430

лялся к небу; вы на несколько дюймов опустились к могиле.
Ваши головы поседели, шаги ваши стали медленнее, вы больше
по можете поднять на руки ваше выросшее дитя. Так, зна-
чит, мне — быть вам отцом, а ведь вы когда-то были мне
отцами.
X о р. Ваш приезд — день еще более радостный, чем день
вашего рождения. Встретиться с тем, кого любишь, отраднее,
чем обнять новорожденного.
П е р д и к а н. Так вот она, моя милая долина, мои оре-
шины, зеленые дорожки, мой маленький родник! Вот мои бы-
лые дни, еще полные жизни, таинственный мир моих детских
грез! О родина, родина, непостижимое слово! Неужели человек
родится для одного уголка на земле, чтобы построить па нем
себе гнездо и прожить один день?
Хор. Нам говорили, господин, что вы — ученый.
П е р д и к а н. Да, мне то же говорили. Науки — прекрас-
ная вещь, дети мои, по эти деревья и эти луга поучают во все-
услышание прекраснейшей из паук — забвению того, что знаешь.
X о р. Пока вас не было, многое изменилось; девушки повы-
ходили замуж, а парией позабирали в солдаты.
II е р д и к а и. Вы мне все это расскажете. Я жду новостей;
по, но правде говоря, мне их еще не хочется. Какой маленький
этот пруд! А когда-то он мне казался огромным; память сохра-
нила мне океан и леса, а я вижу капельку воды и травинки.
Мто это за девушка поет там, у окна, вон за теми деревьями?
X о р. Это Розетта, молочная сестра вашей кузины Камиллы,
Пер дика и (подходя). Спустись, Розетта, иди сюда.
Розетта (входит). Слушаюсь, сударь.
Пердикан. Ты видела меня из окна и не вышла, злая
ты девочка! Дай мне скорее твою руку; дай расцеловать тебя
в щеки.
Р о з етта. Слушаюсь, сударь.
П ер дик аи. Ты замужем, детка? Мне говорили, ты вы-
шла замуж.
Розе т т а. Ах, нет, нет, сударь.
П е р д и к а и. Почему? Во всей деревне пет девушки краси-
вее тебя. Мы выдадим тебя замуж, дитя.
X о р. Господин, она хочет умереть в девушках.
Псрдикаи. Правда, Розетта?
Розетта. Ах, нет.
II е р д и к а и. Приехала твоя сестра Камилла. Ты ви-
дела се?
Розетта. Она еще не была здесь.
II-е<р.Д'И к а.н. Шдн скорей, надень ноьое платье и приходи
ужинать )В 'зашж.
№

СЦЕНА ПЯТАЯ
зллл.
Входит б а р о и и м о т р Б л «а з и у с.
Мэтр Б л а з и у с. Господин барон, мне надо кое-что ска-
зать вам; священник вашего прихода — пьяница.
Барон. Фи! Этого быть но может.
Мэтр Блазиус. Я в этом уверен; он выпил за обедом
три бутылки вина.
Барон. Это невероятно.
Мэтр Б л а з и у с. И, выйдя из-за стола, он пошел по
клумбам.
Б а р о н. Но клумбам? Я поражен. Вот странно! Выпить
за обедом три бутылки вина! Ходить по клумбам! Это непости-
жимо. Л почему же он шел не по аллее?
Мэтр Б л а з и у с. Потому что он шатался.
Барон (в сторону). Я начинаю думать, что Бридэн се-
годня утром был прав. От этого Блазиуса ужасно пахнет ви-
ном.
Мэтр Блазнус. К тому же он очень много ел; ему
трудно было говорить.
Б а рои. Правда, и я заметил то же.
Мэтр Блазиус. Он сказал несколько латинских слов,
и во всех были ошибки. Господин барон, это человек развра-
щенный.
Б а р о и. Фу! От этого Блазиуса невыносимый запах. —
Знайте, сударь наставник, что я занят совсем другими вещами,
и меня никогда не заботят мысли о том, что пьют и что едят.
Я не дворецкий.
М э т р Б л а з и у с. Да не будет угодно небесам, чтобы я
вам не угодил, господин барон. Ваше вино превосходно.
Барон. Да, в моих погребах есть хорошие вина.
Мэтр Бридэн (входит). Господин барон, ваш сын стоит
на площади, и его окружили шалундл со всей деревни.
Б а р о н. Это невозможно.
Мэтр Бридэн. Я видел собственными глазами. Он под-
бирал камешки и швырялся ими.
Барон. Швырялся ими? Мой ум мутится; все мысли пе-
репутались. Вы говорите вздор, Бридэн. Неслыханно, чтобы
доктор наук швырялся камешками.
Мэтр Бридэн. Подойдите к окну, господин барон, вы
сами увидите.
Барон (в сторону). О небо! Блазиус прав — Бридэн ша-
тается.
Мэтр Бридэн. Смотрите, господин барон, вот он па
краю пруда. Он держит под руку молодую крестьянку.
432

Б а р о п. Молодую крестьянку? Неужели мой сын приехал
сюда развращать моих подданных? Крестьянку — под руку, и
все деревенские мальчишки вокруг него! Я вне себя.
Мэтр Б р и д э н. Это вопиет о мщении.
Барон. Все погибло! Безвозвратно погибло. Я погиб: Бри-
дэи шатается, от Блазиуса так несет вином, что страшно ста-
новится, а мой сын соблазняет деревенских девушек и швы-
ряется камнями. (Уходит.)
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
САД.
Входят мэтр Б л а з и у с и Пердикан.
Мэтр Б л а з и у с. Сударь, ваш отец в отчаянии,
П е р д и к а н. Почему это?
Мэтр Б л а з и у с. Небезызвестно ль вам, что он намере-
вался сочетать вас браком с вашей кузиной Р^амиллой?
П е р д и к а и. Ну что же? Я ничего лучшего и не желаю.
Мэтр Б л а з и ус. Однако барону кажется, что вы не схо-
дитесь характерами.
Пердикан. Это грустно; мой характер я не могу изме-
нить.
М э т р Б л а з и у с. Так вы тем самым делаете этот брак
невозможным?
II е р д и к а н. Повторяю вам, что ничего лучшего я не же-
лаю, как жениться на Камилле.
Мэтр Б л а з и у с. Сударь, я удалюсь, там идет ваша ку-
зина. (Уходит.)
Входит К а м и л л а.
Пердикан. Уже встала, кузина? Я по-прежпому не от-
казываюсь от того, что сказал тебе вчера: ты хороша, как
ангел.
К а м и л л а. Погоиорим серьезно, Пердикан; ваш отец
хочет женить пас. Не знаю, что вы думаете на этот счет, но
считаю своим долгом предупредить: мое решение принято.
П е р д и к а и. Тем хуже для меня, если я вам не нравлюсь.
Камилла. Не меньше всякого другого; я не хочу выхо-
дить замуж, и здесь нет ничего такого, что могло бы оскорбить
вашу гордость.
16 Мюссе, т. I 433

11 ер дик а и. Гордостью я не страдаю; мне не знакомы ни
радости ее, ни горести.
К а м к л л а. Я приехала сюда, чтобы получить наследство
матери; завтра я возвращаюсь в монастырь.
II е р д и к а н. В твоих словах есть прямота, дай руку» и
будем друзьями.
Камилла. Я не люблю прикосновений.
П с р д и к а п (беря се за руку). Дай руку мне, Камилла,
]1|к,шу тебя. Чего ты боишься? Ты не хочешь, чтобы нас же-
нили? Ну так что зке! Мы и ие поженимся; разве это причина
для ненависти? Разве мы не брат и сестра? Когда твоя мать
завещала поженить нас, она хотела, чтобы дружба паша была
вечной, — вот все, чего она желала. Зачем нам жениться? Вот
твоя рука и вот моя; и чтобы опн остались соединенными, вот
так, до последнего вздоха, разве для этого нам нужен священ-
ник, — как ты думаешь? Нам достаточно бога.
К а м и л л а. Я очень рада, что мой отказ вам безразличен.
П е р д и к а п. Он мне вовсе не безразличен, Камилла. Твоя
любовь дала бы мне счастье, но твоя дружба мне будет утеше-
нием. Ие уезжай завтра из замка; вчера ты отказалась прой-
тись со мной по саду, потому что ты видела во мне жениха,
который был тебе не но сердцу. Останься на несколько дней,
позволь мне надеяться, что наша былая жизнь не навеки
умерла в твоем сердце.
К а м и л л а. Я должна уехать.
П е р д и к а п. Почему?
К а м и л л а. Это моя тайна.
П е р д и к а и. Ты любишь другого?
К а м и л л а. Нет, но я хочу уехать.
II е р д и к а н. Непременно?
К а м и л л а. Да, непременно.
И е р д н к а и. Ну что ж, прощай. Я хотел бы посидеть с
тобой под каштанами в рощице и часок-другой дружески побе-
седовать. Но если тебе не нравится, не будем говорить об этом.
Прощай, мое дитя. (Уходит.)
Камилла (даме Плюш, которая входит). Дама Плюш,
все ли готово? Уедем ли мы завтра? Покончил ли опекун со
счетами?
Д а м а П л ю ш. Да, чистая моя голубка. Барон вчера ве-
чером назвал меня дурой, и я очень рада уехать.
К а м и л л а. Вот возьмите, это — записка, которую вы
перед обедом снесете от моего имени кузену Пердикану.
Д а м а II л ю ш. Господи боже мой! Возможно ль? Вы пи-
шете мужчине?
К а м и л л а. Не должна ли я стать его женой? Ведь могу
я писать моему жениху?.
434

Дама Плюш. Господии Пердикан только что ушел от-
сюда. Что вы можете ему писать? Ваш жених! Помилуйте!
Неужели вы изменяете Иисусу?
К а м и л л а. Делайте то, что я вам говорю, и все прпго-
товыо к нашему отъезду. (Уходит,)
СЦЕНА ВТОРАЯ
СТОЛОВАЯ. НАКРЫВАЮТ НА СТОЛ,
Мэтр Бри дэн (входит). Сомнений быть но может; его
и сегодня усадят на почетное место! Это кресло, на котором я
так давно сижу справа от барона, достанется наставнику. О, я
несчастный! Набитый дурак, бессовестный пьяница оттесняет
меня на нижний конец! Дворецкий ему первому будет нали-
вать малагу, а когда блюдо дойдет до меня, оно уже наполо-
вину простынет и лучшие куски уже будут проглочены; вокруг
■куропатки не останется ни капусты, ни морковки. О, святая ка-
толическая церковь! Если вчера ему отдали это место, это было
понятно: то был первый раз после стольких лет, что он снова
садился за этот стол. Боже, как он жрал! Нет, мне ничего не
останется, кроме костей да куриных лапок. Я не потерплю
такого оскорбления. Прощай, почтепиое кресло, на спинку ко-
торого я откидывался столько раз, насытившись роскошными
яствами. Прощайте, запечатанные бутылки, бесподобный аро-
мат дичи, зажаренной в самую точку! Прощай, великолепный
стол, благородная столовая, я больше не буду читать молитву
перед обедом! Я возвращаюсь в свой приход; меня не увидят
затеряпным в толпе гостей, и я, подобно Цезарю, предпочту
быть первым в деревне, чем вторым в Риме. (Уходит.)
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
ПОЛЕ ПЕРЕД МАЛЕНЬКИМ ДОМИКОМ,
Входят Розетта п Пердикан.
Пердикан. Раз твоей матери нот — давай пройдемся.
Розетта. Вы думаете, что мне будут на пользу все эти
поцелуи, которыми вы дарите меня?
Пердикан. Что же тут дурного! Я поцеловал бы тебя
в присутствии твоей матери. Разве ты не молочная сестра Ка-
миллы? Разве я не брат тебе, так же как и ей?
Розетта. Слова — словами, а поцелуи — поцелуями.
Я совсем не умная, pi я сразу же это замечаю, как только за-
хочу что-нибудь сказать. Знатные дамы знают, как им быть,
смотря по тому, какую руку им поцелуют -- левую или пра-
13* 435

вую; отцы их целуют в лоб, братья — в тцску, любовники — п
губы: а меня, меня все целуют в обе щеки, и мне это обидно.
II e ]) д и к а н. Как ты хороша, дитя мое!
Р о з е т т а.. Но не стоит вам из-за этого печалиться. Какой
вы грустный сегодня! Так ваша свадьба расстроилась?
II е р д и к а и. Крестьяне из твоей деревни помнят, как они
любили меня; дворовые псы и деревья в лесу тоже помнят; по
Камилла не помнит. Ну, Розетта, а твоя свадьба когда?
Р о з е т т а. Давайте не будем говорить об этом! Будем
говорить о погоде, вот об этих цветах, о ваших лошадях и моих
чепчиках.
Норд и к а п. О чем тебе угодно, обо всем, что может кос-
нуться твоих губ, но не лишит их этой улыбки, которую я чту
больше, чем мою жизнь. (Целует ее.)
Р о з о т т а. Вы чтите мою улыбку, но вы совсем как будто
не чтите моих губ. Смотрите-ка, вот капля дождя упала мне на
руку, а ведь небо — ясное.
II е р д и к а н. Прости меня.
Р о з е т т а. Чем я обидела вас, что вы плачете?
Уходят.
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
В ЗАМКЕ..
Входят мэтр Б л а з и у с и барон.
Мэтр Блазиус. Господин барон, странную вещь дол-
жен я вам сказать. Я только что нечаянно зашел в буфетную...
я хочу сказать — в галерею; что мне делать в буфетной? Итак,
я был в галерее. Я случайно нашел бутылку... я хочу ска-
зать -— графин с водой, — как мог бы я найти бутылку в гале-
рее? Итак, я собирался выпить глоток вина... я хочу сказать —
с-такаи воды, — так, для времяпрепровождения, и глядел в
окно, стоя меж двух ваз с цветами, — они в современном вкусе,
как мне показалось, хотя и сделаны в подражание этрусскому.
Г» а р о и. Какая у вас невыносимая манера разговаривать,
Блазпус! Ваши речи невозможно понять.
М э т р Б л а з и у с. Выслушайте меня, господин баром,
уделите мне минуту внимания. Итак, я смотрел в окно. Не
будьте нетерпеливы, во имя неба! Тут дело идет о чести рода.
Б а р о и. О чести рода? Вот это — непостижимо! О чести
рода, Блазиус? Знаете ль вы, что нас тридцать семь мужчин и
столько же почти женщин — как в Париже, так и в провинции?
М э т j) 13 л а з и ус. Позвольте мне продолжать. Пока я пил
вино... я хочу сказать — пил воду, дабы ускорить пищеваре-
436

пне, вообразите себе, я увидел даму Плюш, совсем запыхав-
шуюся.
В а р о п. Почему же запыхавшуюся, Блазиус? Это необык-
новенно!
Мэтр Б л а з и у с. И я видел рядом с ней, красной от
гнева, вашу племянницу Камиллу.
Барон. Кто был красен от гнева, моя племянница или
дама Плюш?
Мэтр Блазиус. Ваша племянница, господин барон.
Б a J3 о и. Моя племянница — красная от гнева! Это неслы-
ханно! А почем вы знаете, что от гнева? Она могла раскрас-
неться от множества причин; она, верно, бегала за бабочками
в моем цветнике.
Мэтр Б л а з и у с. Ничего не могу утверждать на это г
счет, — возможно; но она громко закричала: «Пойдите най-
дите его! Делайте то, что вам говорят! Вы глупы! Я так хочу!»
И она ударила веером по локтю дамы Плюш, которая при каж-
дом ее восклицании подскакивала среди мышиного горошка.
Б а р о и. Среди мышиного горошка?.. А что отвечала на-
ставница на сумасбродство моей племянницы? — ибо ее пове-
дение заслуживает такого названия.
Мэтр Блазиус. Наставница отвечала: «Я не хочу туда
идти. Я не нашла его! Он ухаживает за деревенскими девчон-
ками, которые пасут индюков. Я слишком стара, чтобы разно-
сить любовные послания; слава богу, я прожила до сих пор с
чистыми руками», — и, говоря таким вот образом, она комка-
ла в руках листок бумаги, сложенный вчетверо.
Барон. Ничего не понимаю; мои мысли совершенно спу-
тались. Какое основание было у дамы Плюш комкать листок
бумаги, сложенный вчетверо, подпрыгивая при этом среди мы-
шиного горошка? Не могу поверить в нечто столь чудовищное.
Мэтр Б л а з и у с. Разве вам ие ясно, господин барон, что
это значит?
Б а р о п. Нет! Поистине, пет, друг мой, — я совершенно ни-
чего не понимаю. Такое поведение кажется мне, правда, бес-
чинным, но лишенным повода, равно как и оправдания.
Мэтр Блазиус. Это значит, что у вашей племянни-
цы — тайная переписка.
Барон. Что вы говорите? Подумали ли вы, о ком идет
речь? Взвешивайте ваши слова, господин аббат.
Мэтр Блазиус. Если даже я буду взвешивать их па
весах небесных, которые взвесят и дунгу люю в день страшного
суда, то и тогда я не найду ни одного слова, которое смахивало
бы на фальшивую монету. У вашей племянницы — тайная ие-
реи и ска.
Барон. Но подумайте, друг мой, — это же невозможно!
437

М э т р Б л а з и у с. -Почему бг.т отга поручила споен пастат?-
нице передать письмо? Почему бы она стала восклицать: «Най-
дите его!», а та стала бы ворчать и хмуриться!
Барои. Л кому было предназначено ото письмо?
М э т р Б л а з и у с. Вот в этом-то как раз и заключается
liif, господип барон, hie jacet lepus. Кому было предназначено
это письмо? — Мужчине, который ухаживает за девушкой, па-
сущей, индюков. А мужчина, который открыто водится с де-
вушкой, пасущем индюков, может быть заподозрен в том, что
он и сам рожден для этого занятия. Однако невозможно, чтобы
каша племянница, с ее воспитанием, была влюблена в такого
человека; это я и говорю, и отсюда явствует, что я и сам тут
ничего не понимаю, так же как и вы, с позволения сказать.
Б а р о п. О небо! Моя племянница еще сегодня утром объ-
явила мне, что отказывает своему кузену Пердикану. Неужели
она полюбила человека, пасущего индюков? Пройдем в мои
кабинет; со вчерашнего дня я перенес так много сильных по-
трясений, что не могу собраться с мыслями.
Уходят.
С Ц Е II Л ПЯТАЯ
У РОДНИКА В ЛЕСУ,
Пер дик а н (входит, читая записку). «Приходите в пол-
день к маленькому роднику». Что это значит? Такая холод-
ность, такая решительность, такой суровый отказ, такая без-
участная гордость и, вдобавок ко всему, — свидание? Если это
для разговора о делах, то к чему такое место? Или это кокет-
ство? Нынче утром, когда я гулял с Розеттой, мне послышался
шорох в кустах и показалось, что это лань. Уж не интрига ли?,
Входит К а м и л л а.
К а м и л л а. Здравствуйте, кузен. Мне показалось — пе
знаю, я, может быть, ошибаюсь, что вам нынче утром было
грустно расстаться со мной. Вы против моей воли взяли мою
1>уку» а я пришла просить вас протянуть мне вашу. Я отказала
вам в поцелуе, вот он. (Целует его.) Бы еще сказали, что
были бы рады по-дружески поговорить со мной. Садитесь — и
поговорим.
Садятся.
П е р д и к а н. Не снилось ли мне это? И не снова ли снит-
ся мне сои?
Камилла. Вам странно было получить от меня записку,
пе правда ли? У меня изменчивый нрав; но вы сегодня утром
438

сказали очень верно: «Если нам надо расстаться, расстанемся
друзьями». Вы но знаете причины моего отъезда, и я вам при-
шла сказать ее: я постригаюсь в монахини.
II е р д и к а п. Возможно ли? Ты ли это, Камилла, чье отра-
жение я »ижу в воде, — ты, что сидишь сейчас среди маргари-
ток, как в былые дни?
К а м и л л а. Да, это я. Я пришла, чтобы па четверть часа
вернуться к былой жизни. Я показалась вам резкой и надмен-
ной, а дело очень просто — я отреклась от мшра. По прежде чем
его покинуть, мне очень хотелось бы узнать ваше мнение.
Права ли я, по-вашему, что иду в мопахштн?
Пердикан. Не спрашивайте меня об этом, потому что
сам я никогда не сделаюсь монахом.
Камилла. За те десять лет, которые мы провели вдали
друг от друга, вы стали познавать жизнь. Я знаю, какой вы
человек, а вы, с вашим сердцем pi умом, должны были, верно,
многому научиться в короткий срок. Скажите мне, были у вас
любовницы?
Пердикан. Зачем это вам?
Камилла. Ответьте мне, прошу вас, без скромности и
без хвастовства.
II е р д и к а и. Были.
Камилла. Вы любили их?
II е р д и к а н. Всем сердцем.
К а м и л л а. Где они теперь? Вы это зпаете?
П е р д и к а и. Вот, право, странные вопросы. Что мне отве-
тить вам? Я пе муж им и не брат; они ушли, куда им вздума-
лось.
К а м и л л а. Наверно, была среди них одна, которую вы
предпочитали остальным. Как долго любили вы ту, которую
любили больше всех?
Пердикан. Странная ты девушка! Хочешь исповедовать
меня?
К а м и л л а. Я, как милости, прошу вас дать мне искрен-
ний ответ. Вы не развратник, и, мне кажется, в вашем сердце
есть честность. Вы должны были внушать любовь, потому что
вы заслуживаете се, и вы не отдались бы прихоти. Ответьте,
прошу вас.
П е р д и к а и. Право, не помню.
Камилла. Зпаете ли вы человека, который любил бы
только одну женщину?
Пердикан. Конечно, такие есть.
К а м и л л а. И среди ваших друзей? Назовите мне его имя.
П е р д и к а п. Я не могу назвать вам имя, по я думаю, есть
люди, способные любить только раз.
К а м и л л а. Сколько раз может любить честный человек?
439

IT e p д и к а и. Ты хочешь, чтобы я читал литанию, или сама
ij и таешь катсхнзп с?
Камилла. Я хочу пополнить мои сведения и узнать,
нрава я или неправа, что иду в монахини. Если бы я вышла
замуж за вас, разве не пришлось бы вам искренно отвечать па
все мои вопросы и обнажать предо мною ваше сердце? Я очень
у лажаю вас и считаю, что вы и по воспитанию и но характеру
выше многих других. Мне досадно, что вы уже не помните, о
чем я вас спрашивала; может быть, узнав вас ближе, я бы
стала смелей.
IT е р д и к а п. К чему ты ведешь разговор? Говори; я от-
вечу.
К а м и л л а. Отвечайте же на мой первый вопрос. Пра-
вильно ли я поступаю, что остаюсь в монастыре?
II е р д и к а н. Нет.
К а м и л л а. Так я лучше бы сделала, если бы вышла за
вас замуж?
П е р д и к а н. Да.
К а м и л л а. Если бы священник вашего прихода дунул па
стакан с водой и сказал вам, что это стакан вина, стали бы вы
его пить вместо вина?
И с р д и к а п. Нет.
К а м и л л а. Если бы священник вашего прихода дунул на
вас и сказал мне, что вы будете любить меня всю жизнь, надо
ль мне было бы верить ему?
П е р д и к а н. И да и нет.
К а м и л л а. Что бы вы мне посоветовали в тот день, когда
бы я увидала, что вы меня больше не любите?
II е р дика п. Взять любовника.
К а м и л л а. Что делать мне потом, в тот день, когда лю-
бовник разлюбит меня?
If с р дика н. Взять другого.
К а м и л л а. До каких пор это будет длиться?
П с р д и к а п. До тех пор, пока твои волосы не поседеют,
а мол не станут белыми.
К а м и л л а. Знаете ли вы, что такое монастырь, Нерди-
кап? Приходилось ли вам когда-нибудь целый день просидеть
па скамье в женском монастыре? /
I! с р д и к а и. Да, приходилось.
Камилла. У меня есть подруга, монахиня, которой
только тридцать лет, а уже в пятнадцать лет она получала
пятьсот тысяч лизров дохода. Никогда существо более пре-
красное и более благородное не ступало по земле. Она была
жопою пэра, и муж ее был один из самых знатных людей
Франции. Все благородные человеческие способности получили
у этого человека полное развитие, подобно тому как каждый
440

из побегов дерева, полного соков, превращается в ветвь. Ни-
когда любовь и счастье не возлагали цветущего венка на чело
более прекрасное. Муж изменил ей; она полюбила другого, и
отчаяние убивает ее.
II е р д и к а п. Возможно.
Камилл а. Мы живем в одной келье и целыми ночами
беседуем о ее горе. Оно почти что стало моим. Не правда ли,
странно? Не знаю, как это случилось. Когда она мне расска-
зывала о своем замужестве, когда она описывала мне сперва
упоение первых дней, затем — спокойствие, сменившее их, и,
наконец, как все исчезло, как потом она сидела вечером у ка-
мина, а оп — у окна и они не говорили друг другу ни слова;
как их любовь увяла и как все попытки сближения приводили
только к ссорам; как чужой образ мало-помалу занял место
между ними и проскользнул в их страдания, — я во время ее
рассказов видела себя на ее месте. Когда она говорила: «Я была
счастлива», мое сердце радостно билось, а когда она прибав-
ляла: «Я плакала», слезы мои текли. Но вообразите себе нечто
еще более странное. Под конец я создала себе призрачную
жизнь. Это длилось четыре года. Бесполезно говорить вам, пу-
тем каких размышлений, каких раздумий о своей судьбе я к
этому пришла. Я лишь хотела рассказать вам как странность,
что все беседы с Луизой, все создания моих грез напоминали
мне вас.
П е р д и к а ы. Напоминали меня?
Камилла. Да, и это естественно: вы были единственный
мужчина, которого я знала. Право же, я любила вас, Пер-
дикан.
П е р д и к а н. Сколько тебе лет, Камилла?
К а м и л л а. Восемнадцать.
II е р д и к а н. Продолжай, продолжай, я слушан.
К а м и л л а. В нашем монастыре двести женщин; лини,
немногие из них совсем не знают жизни, а все остальные
ждут уже смерти. Многие покидали монастырь, как я теперь
покинула его, девственные, полные надежд. Они скоро возвра-
щались, постаревшие, полные отчаяния. Каждый день кто-
нибудь из них умирает в наших спальнях, и каждый дон-,
приходят новые — занять их место на волосяном матраце. По-
сетители дивятся спокойствию и порядку в обителл; они
внимательно вглядываются в белизну наших покрывал, по не-
доумевают, почему мы опускаем их на глаза. Что вы думаете
об этих женщинах, Пердикаи? Правы они или не правы?
П е р д и к а н. Не знаю.
К а м и л л а. Некоторые из них советуют мне остатыя
девственной. Мне очень хочется знать ваше мнение. Считаете
441

ли вы, что эти женщины поступили бы лучше, если бы взяли
себе любовников, и то жо посоветовали бы мне?
II е р д и к а и. Не знаю.
Камилла. Вы обещали мне ответить.
И о р д и к а н. Я набавлен от этой необходимости но' вполне
простой причине: я думаю, что это говоришь не ты.
Камилла. Возможно; во всех моих мыслях, должно быть,
•много смешного. Вполне возможно, что мне вдолбили урок и
что я — лишь невежественный попугай. В галерее есть ма-
ленькая картина, на пей изображен монах, склонившийся над
молитвенником; сквозь мрачную решетку в окне его кельи
скользит слабый луч солнца, и видна итальянская локанда,
перед которой пляшет пастух. Кто из них внушает вам боль-
шее уважение?
II е р д н к а и. Ни тот, ни другой, и оба вместе. Оба они —
люди, плоть от плоти и кость от кости человека; один читает,
а другой пляшет; ничего иного я тут и не вижу. Ты права, что
идешь в монахини.
К а м и л л а. Вы только что говорили мне другое.
П е р д и к а п. Я говорил другое? Возможно.
К а м и л л а. Итак, вы мне советуете?
П е р д и к а и. Итак, ты ни во что не веришь?
Камилла. Подними голову, Пердикап! Есть ли человек,
который ии во что не верит?
II ер д икай (вставая). Вот ои: я не верю в бессмертие.
Милая моя сестра, монахини поделились с тобой своим опытом,
по, поверь мне, это не твой опыт; ты не умрешь, не узнав
любви.
К а м и л л а. Я хочу любить, но не хочу страдать; я хочу
любить любовью вечной и приносить обеты, которые нельзя
нарушить. Вот мой возлюбленный. (Показывает распятие.)
Пер дик а и. Этот возлюбленный не исключает других.
К а м и л л а. Для меня но крайней мере исключает. Не
улыбайтесь, Пердикап! Десять лет я ие видела вас и завтра
уезжаю. Через десять лет, если мы снова свидимся, мы еще
поговорим об этом. Я ие хотела остаться в вашей памяти хо-
лодной статуей, потому что к тому состоянию, в котором я на-
хожусь, приводит бесчувственность. Послушайте меня: возвра-
щайтесь к жизни, и пока вы будете счастливы, пока вы будете
.побить, как можно любить на земле, не вспоминайте о вашей
сестре Камилле; но если случится, что вас покинут или сами
вы покинете, если ангел надежды оставит вас, если пустота
воцарится в вашем сердце, — вспомните обо мне, которая мо-
лится за вас.
П е р д и к а п. Ты гордячка, берегись.
К а м и л л а. Почему?
442

Пердикан. Тебе восемнадцать лет, и ты не веришь в
любовь!
Камилла. А вы, говорящий о ней, вы верите? Вот вы
склонились предо мной, а колени у вас поистерлись о ковры
ваших любовниц, и вы ужо забыли их имена. Вы плакали сле-
зами радости и слезами отчаяния, но вы знали, что воде род-
пика можно больше доверять, чем вашим слезам, и что о-о
всегда можно будет омыть ваши опухшие веки. Вы дела ею
свое дело, как подобает молодому человеку, и смеетесь, когда
вам говорят о женщинах, убитых скорбью; вы не верите, что
можно умереть от любви, вы, который жили и знали любовь.
Так что же есть мир? Мне кажется, вы должны искрение пре-
зирать женщин, которые принимают вас таким, какой вы есть,
и прогоняют своего последнего любовника, чтобы заключить
вас в свои объятия, а уста их еще хранят в ото время поцелуи
другого. Я только что спросила вас, любили, ль вы; вы Mire
ответили, точно путешественник, которого спрашивают, был ли
он в Италии или Германии, а он отвечает: «Да, был», и тут же
решает уехать в Швейцарию или в любую другую страну. Зна-
чит, ваша любовь—разменная монета, если она может так
переходить из рук в руки до самой смерти? Нет, это даже не
монета, ведь самый маленький золотой стоит больше: через
какие бы руки он ни проходил, он сохраняет свою чеканку.
П е р д и к а и. Как ты хороша, Камилла, когда у тебя за-
гораются глаза!
К а м к л л а. Да, я хороша, я это знаю. Любезности не на-
учат меня ничему новому; бесстрастная монахиня, которая
срежет мои волосы, быть может побледнеет, совершая такую
казнь; но они не превратятся в кольца и цепочки, и их никто
не станет таскать по будуарам; все они будут целы, когда же-
лезо коснется моей головы; я жду лишь взмаха ножниц, и
когда священник, благословляя меня, наденет мне на палец
золотое кольцо моего небесного жениха, — прядь волос, кото-
рую я принесу в дар, сможет послужить ему облачением.
П орд и к а и. Ты, право, рассердилась.
К а м и л л а. Я напрасно заговорила: вея моя жизнь у
меня па устах. О Пердикан! Но смейтесь, все это смертельно
грустно.
II е р д и к а и. Бедное дитя, я не прерываю тебя, а мне ведь
хочется вставить слово. Ты рассказываешь мне о монахине,
которая, видимо, имела па тебя пагубное влияние; ты гово-
ришь, что ей изменили, что она изменила сома и дошла до от-
чаяния. Уверена ли ты, что если бы муж ее или ее любошпн*
пришел протянуть ей руку сквозь решетку приемной, она из
протянула бы своей руки? •
Камилла. Что вы говорите? Я не расслышала.
443

П е р д и к а и. Уверена ли ты, что если бы ее муж или ее
любовник позвал ее к новым страданиям, она ответила бы:
нет?
К а м и л л а. Полагаю, что так.
II е р д и к а н. В твоем монастыре двести женщин, и у боль-
шинства из них в сердце глубокие раны; они дали тебе при-
тронуться к ним, и твои девственные мысли они окрасили
каплями своей крови. Они жили, не так ли? И с ужасом пока-
зали тебе на свой жизненный путь; ты перекрестилась, глядя
на их рапы, как если бы это были рапы Христа; они дали тебе
место в своем мрачном шествии, а ты в священном трепете
прижимаешься к этим высохшим телам, когда мимо проходит
мужчина. Уверена ли ты, что если бы мужчина, идущий мимо,
был тот, кто изменил, тот, из-за которого они плачут и стра-
дают, тот, кого они проклинают в своих молитвах, — уверена
ли ты, что, увидев его, они не порвали бы своих цепей, не бро-
сились бы к своим былым несчастьям и не прижались окровав-
ленной грудью к кинжалу, который их ранил? О дитя мое!
Знаешь ли ты грезы этих женщин, которые тебе советуют не
грезить? Знаешь ли ты, чье имя шепчут они, когда от их ры-
даний дрояшт чаша со святыми дарами, которую им
подносят? Эти женщины, которые подсаживались к тебе,
трясли головой и отравляли твой слух своей старческой не-
мощью, — они, оглашающие закат твоей юности набатным
звоном своего отчаяния и леденящие твою алую кровь холодом
своих могил, — знаешь ли ты, кто они?
Камилла. Вы пугаете меня; вы тоже рассердились.
Пердика н. Знаешь ли ты, несчастная девочка, что такое,
монахини? Они, которые говорят тебе, что человеческая лю-
бовь — обман, знают ли они, что есть еще нечто худшее — об-
ман любви небесной? Знают ли они, что совершают преступле-
ние, когда нашептывают девушке слова женщины? Ах, чему
они научили тебя! Как я все это угадал, когда ты остановилась
перед портретом нашей старой тетки! Ты хотела уехать, не
подав мне руки; ты не хотела увидеть вновь этот лесок, этот
бедный маленький родник, который глядит на нас весь в сле-
шах; ты отреклась от дней своего детства, и та гипсовая маска,
которой монахини закрыли твои щеки, отказывала мне в по-
целуе; но сердце твое забилось; оно забыло свой урок, — ведь
оно не знает грамоты, — и ты вернулась и села на траву, —
вот, где мы сейчас. Ну что ж, Камилла, эти женщины пра-
вильно рассудили! Они наставили тебя на путь истинный; я
могу поплатиться счастьем моей жизни; но скажи им от моего
имени: небо — не для них.
К а м и л л а. И не для меня, не правда ли?..
Wt

Пердикан. Прощай, Камилла, возвращайся в свой мо-
настырь, и когда будешь слушать эти отвратительные рос-
сказни, которые отравили тебя, отвечай то, что я тебе скажу:
все мужчины — обманщики, непостоянны, лживы, болтливы,
лицемерны, надменны пли трусливы, чувственны и достойны
презрения; все женщины — коварны, лукавы, тщеславны, лю-
бопытны и развратны; мир — бездонная клоака, где безобраз-
нейшие гады ползают и корчатся на горах грязи; по в мире
есть нечто священное и высокое, это — союз двух таких су-
ществ, столь несовершенных и ужасных! В любви часто бы-
ваешь обманут, часто бываешь несчастным; но ты любишь, и,
стоя на краю могилы, ты сможешь обернуться, чтобы взгля-
нуть назад и сказать: я часто страдал, я не раз был обманут,
по я любил. И жил я, я, а не искусственное существо, создан-
ное моим воображением и моею скукой. (Уходит.)
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
ПЕРЕД ЗАМКОМ.
Входят барон и мэтр Блазиус.
Барон. Не говоря о вашем пьянстве, вы негодяй, мэтр
Блазиус. Мои слуги видят, как вы прокрадываетесь в буфет-
ную, а когда вас самым позорным образом уличают в кражо
моих бутылок, вы пытаетесь оправдаться и обвиняете мою
племянницу в тайной переписке.
Мэтр Блазиус. Но, господин барон, соблаговолите
вспомнить...
]] а р о и. Уходите, господин аббат, и никогда не появляй-
тесь мне па глаза; неразумно так поступать, и мой сан никогда
не позволит мне простить вас. (Уходит.)
Мэтр Блазиус идет за ним. Входит Пердикан.
П е р д и к а и. Хотелось бы мне знать, влюблен ли я? С од-
ной стороны, эти расспросы, немножко развязные для восем-
иадцатилетней девушки... С другой — мысли, которыми напол-
нили ей голову эти монахини, трудно будет искоренить. К тому
же она сегодня должна уехать. Черт возьми! Я люблю ее, это
так! Кто знает, она в конце концов, быть может, повторяла
урок, и ведь ясно, что до меня ей нет дела. Впрочем, как бы
она ни была хороша, это не мешает тому, что манеры ее слиш-
ком резки и топ слишком решителен. Мне больше не надо ду-
445

мать о ней, ясно, что я ее не люблю. Бесспорно, она хороша;
но почему этот вчерашний разговор не выходит у меня из го-
ловы? Право, я бредил всю ночь. Да куда же я иду? Ах, да, —
в деревню. (Уходит.)
СЦЕНА ВТОРАЯ
ДОРОГА.
Мэтр Бри дэи (входит). Что они делают теперь? Увы!
Ужо полдень. Они за столом. Что они едят? Чего они не едят?
Я видел, как кухарка проходила по деревне с огромным индю-
ком. Поваренок нес трюфели в корзине для винограда.
Входит мэтр Б л а з ы у с.
Мэтр Б л а з и у с. О, нежданная немилость! Вот я про-
гнан из замка, а следовательно — и из столовой. Я больше не
буду пить вино в буфетной.
Мэтр Б р и д э и. Я больше не увижу, как дымятся
блюда; у огня благородного камина я больше не буду греть
мой сытый живот.
Мэтр Б л а з и у с. Зачем роковое любопытство толкнуло
меня подслушать разговор племянницы с дамой Плюш? Зачем
я доложил барону обо всем, что видел?
Мэтр Б р и д э н. Зачем суетная гордость удалила меня от
этого почтенного стола, где я был так хорошо принят? Не все
ли мне равно — сидеть справа или слева?
Мэтр Б л а з и у с. Увы! Я был пьян, — надо в том со-
знаться, — когда решился на это безумие.
М э т р Б р и д э и. Увы! Вино ударило мне в голову, когда
я совершил этот опрометчивый поступок.
Мэтр Б л а з и у с. Кажется, это священник.
Мэтр Б р и д э п. Это наставник, собственной персоной.
Мэтр Блазиус. О! О! Господин кюре, что вы тут
делаете?
М э т р Б р и д э п. Я? Я иду обедать. А вы не идете?
Мэтр Блазиус. Сегодня — нет. Увы! Мэтр Бридэн, за-
ступитесь за меня; барон меня прогнал. Я ложно оовинил
девицу Камиллу в том, что у пее тайная переписка, а все
лее, — бог свидетель мне, — я видел, щи мне казалось, что я
видел, даму Плюш среди мышиного горошка. Я погиб, госпо-
дни кюре.
М э т р Б р и д э и. Что такое вы мне рассказываете?
Мэтр Б л а з и у с. Увы! Увы! Говорю правду. Я в полной
немилости за то, что украл бутылку.
446

Мэтр Бри дэн. Что вы говорите, сударь, об украденных
бутылках, когда речь идет о мышином горошке и какой-то
переписке?
Мэтр Блазиус. Умоляю вас защитить меня. Я честен,
господин Бридэн. О достойпый господин Бридэн, я — ваш по-
корный слуга.
Мэтр Бридэн. О, счастье! Не сон ли это? Так я сяду
% на тебя, о блаженный стул!..
М э т р Б л а з и у с. Я буду вам признателен, если вы, доб-
рый, дорогой господин кюре, выслушаете мою историю и согла-
ситесь оправдать мепк.
Мэтр Б р ид эй. Я не в состоянии, сударь; пробило две-
надцать, и я иду обедать. Если барон недоволен вами, это ваше
дело. Я не буду просить за пьяницу. (В сторону.) Живо, не-
семся к воротам, а ты, живот мой, округлись! (Убегает.)
М э т р Б л а з и у с. Презренная Плюш, ты заплатишь за
все; да, это ты причина моего падения; женщина, лишенная
стыда, подлая сводня, тебе я обязан этой немилостью. О свя-
щенный Парижский университет! Меня называют пьяницей!
Я погиб, если не перехвачу письма и не докажу барону, что
у его племянницы — переписка. Сегодня утром я видел, как
она писала за своим столом. Терпение! Вот что-то новенькое.
Проходит дама П л го ш, неся письмо.
Плюш, дайте мне это письмо.
Дама П л ю ш. Что это значит? Ото письмо моей госпожи,
я несу его в деревню на почту.
Мэтр Блазиус. Дайте мне его, или вы погибли.
Дама Плюш. Я! Я! Погибла! Иисус, Мария, мученица-
дева!
Мэтр Блазиус. Да, погибли, Плюш; дайте мне этот
листок.
Дерутся. Входит П е р д и к а п.
П е р д и к а и. Что тут такое? Что вы делаете, Блазиус?
Зачем вы обижаете эту женщину?
Д а м а П л ю ш. Отдайте мне письмо. Он отнял его у меня,
сударь. Защитите!
М з т р Б л а з и у с. Она сводня, сударь. Это любовное
письмо.
Д а м а П л ю ш. Это письмо Камиллы, сударь, вашей не-
весты.
Мэтр Блазиус. Это любовное послание к парию, пасу-
щему индюков.
Д а м а П л ю ш. Ты лжешь, аббат, вот все, что я могу тебе
сказать!
447

П е р д и к а н. Дайте мне это письмо; я в вашей ссоре ни-
чего не понимаю; по как жених Камиллы, я считаю себя
вправе прочесть его. (Читает.) «Сестре Луизе, в монастырь».
(В сторону.) Какому проклятому любопытству я невольно под-
дался! Мое сердце так сильно бьется, и я не знаю, что со
мной. Уважаемая дама Плюш, вы — достойная женщина, а
мэтр Блазиус — дурак. Идите обедать; я берусь доставить это
письмо па почту.
Мэтр Блазиус и дама Плюш уходит.
Преступно вскрывать письма, и я слишком хорошо это знаю,
чтобы так поступить. Что может писать Камилла монахине?
Какой власти надо мной добилась эта странная девушка, если
три слона, написанные и а конверте, вызывают в моей руке
дрожь? Это странно. Блазиус, сражаясь с дамой Плюш, сломал
печать. Разве преступление — вскрыть конверт? Ну, да ведь
ничего мо изменится! (Открывает письмо и читает.)
«Я уезжаю сегодня, моя дорогая, и все произошло так, как
я предвидела. Это так ужасно, по у бедного юноши — кинжал
в сердце; он не утешится, утратив меня. Однако я сделала
все возможное, чтобы внушить ему отвращение к себе. Бог да
простит мне, что моим отказом я ввергла его в отчаяние.
Увы, дорогая моя, что могла я сделать? Молитесь за меня;
мы увидимся завтра, чтобы навек не разлучаться. Ваша
всей душой!
Камилла».
Возможно ли? Это пишет Камилла? Она так говорит обо
мне! Я в отчаянии от ее отказа! О боже мой! Если б это была
правда, то оно было бы заметно. И что может быть постыдного
в любви? Она сделала все возможное, чтобы внушить мне от-
вращение, — так она говорит, — и в сердце у меня кинжал?
Какой ей смысл выдумывать подобный роман? Неужели мысль,
пришедшая мне этой почыо, правда? О женщина! Эта бедная
Камилла, быть может, очень набожна! Она от всего сердца
приносит себя в дар богу, ио она твердо решила, что доведет
меня до отчаяния. Так условились милые подруги, прежде чем
она уехала из монастыря. Было решено, что Камилла увидит
своего кузена, что их захотят поженить, что она откажет и что
кузен будет безутешен. Как это интересно — девушка, прино-
сящая в жертву богу счастье своего кузена! Нет, нет, Камилла,
>| не люблю тебя, я не в отчаянии, сердце мое не пронзено
кинжалом, и я это тебе докажу. Да, прежде чем ты уедешь
отсюда, ты будешь знать, что я люблю другую.
Входит крестьянин.
448

Подите в замок, скажите на кухне, чтобы послали лакея к ба-
рышне Камилле снести эту записку. (Пишет.)
К р е с т ь я н и н. Слушаю, сударь. (Уходит.)
Пердикан. Теперь — к другой. О! Я в отчаянии! Ой!
Розетта! Розетта! (Стучится в дверь.)
Розетта (отворяя). Вы, сударь? Войдите, моя мать дома.
П е р д и к а и. Надевай, Розетта, твой самый нарядный чеп-
чик и идем со мной.
Розетта. Куда же?
II е р д и к а н. Я тебе скалгу; спроси позволения у матери,
по торопись.
Розетта. Слушаюсь, сударь. (Уходит в дом.)
Пердикан. Я попросил Камиллу о новом свидании, и я
уверен, что она придет, по, клянусь небом, она не найдет того,
что думает найти. Я буду ухаживать за Розеттой на глазах у
Камиллы.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
РОЩЛ.
Входят Камилла и крестьянин.
К р е с т ь я и и н. Сударыня, я несу в замок письмо для
вас; должен ли я отдать его вам или снести на кухню, как ве-
лел мне господин Пердикан?
К а м и л л а. Дай мне.
Крестьянин. А если вы хотите, чтоб я спес его в за-
мок, мне, может, лучше не задерживаться?
К а м и л л а. Говорю тебе, дай.
К р е с т ь я и и и. Как вам угодно. (Отдает письмо.)
Камилл а. Вот тебе за труды.
Крестьянин. Покорно благодарю; так мне можно уйти?
К а м и л л а. Как хочешь.
Крестьянин. Так я пойду, так я пойду. (Уходит.)
Камилла (читая). Пердикан просит меня прийти про-
ститься с ним перед отъездом у маленького родника, куда я
вчера позвала его. Что он может мне сказать? Вот и родник,
и я уже тут. Должна ли я согласиться на это новое свидание?
Ах! (Прячется за дерево.) Вот идет Пердикан с Розеттой, моей
молочной сестрой. Полагаю, он сейчас расстанется с ней; я
очень довольна, что нельзя подумать, будто я первая пришла
на свидание.
П е р д и к а н и Розе т т а входят и садятся.
(Спрятавшись, в сторону.) Что это значит? Он сажает ее ря-
дом? Неужели он просил меня о свидании, чтобы болтать с
другой? Мне любопытно, что он ей скажет.
449

П е р д л к а п (громко — так, чтобы Камилла могла слы-
шать.) Я люблю тебя, Розетта! Ты одна во всем лире не забыла
наших чудных былых дней; ты одна помнишь ту жизнь, кото-
рой уж больше нет; раздели лее со мной новую жизнь; подари
мне твое сердце, милое дитя; вот залог нашей любви. (Наде-
вает ей на шею свою цепь.)
Розе т т а. Бы мне дарите вашу золотую цепь?
П с р д и к а и. Теперь посмотри на это кольцо. Встань, по-
дойди к этому роднику. Видишь ли ты в воде пас обоих, кате
мы прижимаемся друг к другу? Видишь: твои прелестные глаза
рядом с моими, твоя рука — в моей? Смотри, сейчас это вес»
пропадет. (Бросает в воду кольцо.) Погляди, наше отраже-
ние исчезло; вот оно постепенно появляется вновь; пому-
тившаяся вода опять спокойна; она еще зыблется; широкие
черные круги пробегают по ней; терпение, мы возникаем
вновь; вот я снова вижу, как ты обняла меня; еще минута, и
ли одной морщины не останется на твоем милом лице. Смотри!
Это кольцо мне подарила Камилла.
К а м и л л а (в сторону). Он бросил в воду мое кольцо.
II с р д и к а н. Знаешь ли ты, Розетта, что такое любовь?.
Послушай. Ветер стих; утренний дождь жемчужинами перели-
вается на засохших листьях, которые оживило солнце. Клянусь
блеском неба, клянусь вот этим солнцем, я люблю тебя! Ты
ведь хочешь быть моей, правда? Твою молодость не искушал
никто, в твою алую кровь не вливали остатков испорченной
крови? Ты не хочешь идти в монахини; ты, молодая и прекрас-
ная, лежишь в объятиях юноши. О Розетта, Розетта, знаешь ли
ты, что такое любовь? \
Розетта. Ах, господин доктор, я буду любить вас, как умею.
П ер дик а н. Да, как умеешь; и пусть я доктор, а ты —
крестьянка, ты будешь любить меня больше, чем эти бледные
статуи, изделия монахинь, у которых голова вместо сердца и
которые выходят из монастырей, отравляя жизнь затхлым воз-
духом своих келий; ты ничего не знаешь; ты не по книге чи-
таешь молитву, которой научила тебя мать, сама научившаяся
ей от своей матери; тебе даже непонятен смысл слов, которые
ты повторяешь, когда стоишь па коленях у своей постели; но
ведь ты понимаешь, что молишься, и это все, что нужно богу.
Р о з с т т а. Какие слова вы говорите, сударь!
П е р д и к а и. Ты не умеешь читать; но ты понимаешь,
что говорят эти леса и эти луга, эти прохладные реки, эти пре-
красные поля, несущие жатву, вся эта природа, сверкающая
юностью. Ты признаешь все эти тысячи братьев и меня — за
одного из них; встань, ты будешь моей женой, и мы вместе с
тобою пустим корни в самые неп,ра всемогущей природы. (Ухо-
дит с Розеттой.)л
450

СЦЕНА Ч Е Т В Е Р Т ЛЯ
Входит х о р.
Xoip. В замке, очевидно, происходит нечто странное. Ка-
милла отказалась выйти замуж за Псрдикана; она сегодня же
должна уехать в монастырь, где была воспитана. Но, кажется,
господин кузен утешился с Розеттой. Увы! Бедняжка не знает,
какая опасность таится для нее во всех этих речах молодого
любезного дворянина.
Дама Плюш (входит). Живо, живо седлайте моего осла!
X о р. Неужели вы умчитесь, как летний сои, почтенная
дама! Неужели вы сейчас же хотите воссесть на это бедное
животное, которому так грустно носить вас на своей
спине?
Д а м а П л ю ш. Хвала богу, любезные канальи, я умру
не здесь.
Хор. Умирайте вдали, милая Плюга, умирайте в безвест-
ности, в смрадном подвале. Мы будем молиться, чтобы вы са-
мым достойным образом воскресли из мертвых.
Дама II л ю ш. Вот идет моя госпожа. (Камилле, которая
входит.) Дорогая Камилла, все готово к отъезду; барон покон-
чил счеты, и мой осел оседлан.
К а м и л л а. Подите вы к черту — и вы и ваш осел! Я се-
годня не поеду. (Уходит.)
Хор. Что это значит? Дама Плюш побледнела от испуга; ее
фальшивые волосы пытаются встать дыбом, грудь ее издает
пронзительный свист, и пальцы судорожно вытягиваются.
Дама Плюш. Господи Иисусе! Камилла выругалась!
(Уходит.)
СЦЕНА ПЯТАЯ
Входят барон и мэтр Б р и д э н.
М э т р Б р и д э н. Господин барон, мне надо поговорить с
вами наедине. Ваш сын ухаживает за деревенской девушкой.
Б а р о и. Это нелепость, друг мой.
М э т р Б р и д э и. Я видел ясно, как он шел с пси по
вереску и держал ее под руку; он наклонялся к ее уху и обе-
щал ей жениться.
Б а р о н. Ото чудовищно.
Мэтр Б р и д э и. Будьте в том уверены. Он ей сделал
ценный подарок, который девочка показала матери.
Б а р о н. О небо! Ценный подарок, Бридэп? В каком смысле
ценный?,
451

Мэтр Бри дэн. В смысле леса и в смысле последствий.
Ото золотая цепь, которую он носил на шее.
1) а р о п. Пройдем в мой кабинет. Не знаю, что и думать.
Уходят.
СЦЕНА ШЕСТАЯ
КОМНАТА КАМИЛЛЫ.
Пходят Камилла и дама Плюш.
К а м и л л а. Вы говорите, он взял мое письмо?
Д а м а П л ю ш. Да, дитя мое; он взялся снести его па
почту.
К а м и л л а. Идите в гостиную, дама Плюш, и будьте лю-
безны сказать Пердикаиу, что я жду его здесь.
Дама Плюш уходит.
Он читал мое письмо, в этом не может быть сомнения; сцепа
в роще — это месть, так же как и его любовь к Розетте. Он
захотел доказать мне, что любит другую, и представиться рав-
нодушным, несмотря па свою досаду. Так он, чего доброго,
любит меня? (Приподнимает портьеру.) Ты здесь, Розетта?
Р оз етта (входит). Да. Можно войти?
К а м и л л а. Слушай, дитя мое; ведь господин Пердикан
ухаживает за тобою?
Р о з ет т а. Увы! Да.
К а м и л л а. Как ты смотришь па то, что он говорил тебе
пылче утром?
Розетта. Нынче утром? Где?
Камилла. Не притворяйся. Нынче утром у родника в
роще.
Р о з етт а. Так вы меня видели?
К а м и л л а. Глупенькая! Нет, я тебя пе видела. Он хоро-
ших вещей наговорил тебе, правда? Готова ручаться, что он
обещал на тебе жениться!
Р о з с т т а. Как вы узнали?
К а м и л л а. Не все ли равно, как узнала? Ты веришь его
обе г! t,a 11 и ям, Розетта ?
Розетт а. Как же мне не верить? Или он обманывает
меня? Зачем же?
Камилла. Пердикан на тебе не женится, дитя мое.
Розетт а. Ах! Я ничего не знаю.
Камилла. Ты любишь его, бедняжка. Он не женится па
тебе, а доказательство я тебе дам; спрячься за этой занавеской
и выходи, когда я позову.
Розетта уходит.
452

Я думала мстить, неужели же я сделаю доброе дело? Сердце
бедняжки попалось в сети.
Входит Пердикан.
Здравствуйте, кузен, садитесь.
Пердикан. Что за платье, Камилла! Для кого это?
Камилла. Может быть, для вас; мне досадно, что я не
могла прийти на свидание, о котором вы меня просили; вы что-
нибудь хотели мне сказать?
Пердикан (в сторону). Вот, клянусь честью, ложь, до-
вольно-таки увесистая для непорочного ангела; я видел, ома
подслушивала из-за дерева. (Вслух.) Мне, Камилла, остается
лишь сказать вам «прости»; я думал, вы уезжаете; по ваша
лошадь — в конюшне, и вы как будто одеты не для дороги.
К а м и л л а. Я люблю споры; я не вполне уверена, что мне
не захочется еще раз поспорить с вами.
П е р д и к а п. К чему споры, когда примирение невозмож-
но? Наслаждение спором — это мир, который заключают йотом.
К а м и л л а. Вы уверены, что я не захочу заключить его?
Пердикан. Не шутите, я не в силах ответить вам.
Камилла. Мне хотелось бы, чтобы за мной поухажи-
вали; не знаю, может быть это оттого, что на мне новое платье,
по мне охота повеселиться. Вы предлагали мне пойти в дерев-
ню — пойдемте, я согласна; покатаемся на лодке; мне хочется
пообедать на траве или сделать прогулку в лес. Будет сегодня
вечером луна? Странно: у вас на руке нет кольца, которое я
вам подарила.
Пердикан. Я потерял его.
Камилла. Так вот почему я его нашла; возьмите, Пер-
дикан, вот оно.
Пердикан. Возможно ли? Где вы его нашли?
К а м и л л а. Вы смотрите, не мокрые ли у меня руки, прав-
да? Действительно, чтобы вытащить из воды эту детскую без-
делушку, я испортила свое монастырское платье. Поэтому-то я
и надела другое, и, признаюсь вам,, оно вызвало во мне пере-
мену.
Пердикан. Ты вытащила это кольцо из воды, Камилла,
и не побоялась утонуть? Не сои ли это? Вот оно; ты надеваешь
мне его на палец! Ах, Камилла, зачем ты мне возвращаешь
его, этот грустный залог счастья, которого уже ист? Говори, ко-
кетливая, безрассудная девушка, почему ты уезжаешь? J Почему
ты остаешься? Почему с часу на час меняется твой облик, как
меняется цвет этого камня при каждом солнечном луче?
Камилла. Знаете ли вы сердце женщины, Пердикан?
Уверены ли вы в ее непостоянстве и знаете ли вы, в самом ли
деле меняются ее мысли, когда меняются речи? Иные говорят,
453

что не меняются. Конечно, нам часто приходится играть роль,
часто приходится лгать. Вы видите, я откровенна. Но уверены
ли вы, что все в женщине — лживо, если лжив ее язык? Поду-
мали ли вы о природе этого слабого и сильного существа,
о строгости, с которой его судят, о правилах, которым' велят
следовать? II, как знать, быть может, вынужденная людьми к
обману, безмозглая головка этого маленького существа нахо-
дит даже удовольствие и лжет порой от скуки, из сумасброд-'
стза, как иногда лжет но необходимости!
II е р д и к а и. Я ничего не понимаю во всем этом п никогда
не лгу. Я люблю тебя, Камилла, вот все, что я знаю.
К а м и л л а. Вы говорите, что любите меня и что никогда
не лжете?
II е р д и к а н. Никогда.
К а м и л л а. Л вот она говорит, что иногда это с вами слу-
чается. (Приподнимает портьеру, в глубине видна Розетта в
обмороке па стуле.) Что вы ответите этому ребенку, Пердикаи,
когда она потребует отчета в ваших словах? Если вы никогда
по лжете, то почему же она упала в обморок, когда услыхала,
что вы любите меня? Я оставлю вас с ней, постарайтесь при-
вести ее в себя. (Хочет уйти.)
II е р д и к а н. Минуту, Камилла, выслушайте меня!
К а м и л л а. Что вы хотите мне сказать? Вы должны гово-
рить с Розеттой. Я — я не люблю вас; я не отыскивала с до-
сады этого несчастного ребенка в глубине ее хижины, чтобы
сделать из нее приманку, игрушку; я необдуманно не повто-
ряла ей страстных слов, обращенных к другой; я не притворя-
лась, что ради нее бросаю в воду воспоминание нежной
дружбы; я не надевала ей на шею свою цепь; я ей не говорила,
что женюсь на ней.
П е р д и к а н. Выслушайте меня, выслушайте!
К а м и л л а. Не улыбнулся ли ты сейчас, когда я тебе ска-
зала, что не могла прийти к роднику? Ну, да! Я была там и
слышала все; но, бог мне свидетель, я не хотела бы говорить
так, как говорил ты. Что ты будешь делать с этой девушкой
теперь, когда она придет с устами, пылающими от твоих по-
целуев, и плача покажет тебе рану, которую ты ей нанес? Ты
л отел отомстить мне, не правда ли? И проучить меня за пись-
мо, которое я написала в монастырь! Ты захотел во что бы то
ки стало пустить в меня стрелу, которая попала бы в цель, и
тебе было безразлично', что твоя отравленная стрела пронзит
этого ребенка, только бы она настигла меня. Я похвасталась,
что возбудила в тебе какую-то любовь, что оставляю тебя в
некотором огорчении. Это оскорбило твою благородную гор-
дость! Ну, так вот! Узнай же от меня: ты меня любишь, слы-
шишь? Но ты женишься на этой девушке, или ты — подлец!
454

П е р д и к а н. Да, я женюсь па ней.
К а м и л л а. И хорошо сделаешь.
II е р д и к а н. Очень хорошо, и гораздо лучше, чем если бы
женился на тебе. Но что же, Камилла, так тебя волнует?
Девочка — в обмороке; мы приведем ее в чувство, для этого
нужна бутылка с уксусом; ты захотела доказать мне, что я раз
в жизни солгал; это возможно, по я считаю, что ты слишком
смело судишь о том, в какую минуту я солгал. Иди сюда, надо
помочь Розетте.
Уходят.
СЦЕНА СЕДЬМАЯ
Барон и Камилла.
Б а р о п. Если это совершится, я с ума сойду.
К а м и л л а. Употребите вашу власть.
Барон. Я с ума сойду и не дам согласия, в этом нет
сомнения.
Камилла. Вы должны были бы поговорить с ним и об-
разумить его.
Б а р о и. Это повергнет меня в отчаяние на все время кар-
навала, и я ни разу не появлюсь при дворе. Это брак совер-
шенно неравный. Неслыханно — жениться на молочной сестре
своей кузины; это переходит все границы.
Камилла. Позовите его и прямо скажите, что вы недо-
вольны этим браком. Поверьте мне, это безумие, и он не будет
упорствовать.
J3 а р о н. Я буду всю зиму носить траур, можете быть уве-
рены.
К а м и л л а. Но — во имя неба! — поговорите с ним. Он со-
вершает безумство. Быть может, уже поздно. Раз он сказал, то
сделает.
Барон. Я сейчас запрусь, чтобы предаться моей скорби.
Скажите ему, если он спросит меня-, что я заперся и предался
скорби, видя, что он женится на девушке без имени. (Уходит.)
Камилла. Неужели не найдется никого, в чьем сердце
есть благородство? Право, когда ищешь такого человека, пу-
гаешься своего одиночества.
Входит П е р д и к а п.
Ну что же, кузен, когда свадьба?
Пердикан. Как можно скорее; я говорил ужо с нота-
риусом, со священником, со всеми крестьянами.
К а м и л л а, Так вы действительно думаете жениться на
Розетте?.
455

И о р д и к а п. Конечно.
К а м и л л а. Что скажет наш отец?
1.1 е р д и к а и. Все, что ему угодно; я хочу жениться па
:л ой девушке; этой мыслью я обязан вам и не откажусь от нее.
Стоит ли повторять самые избитые общие места о ее и моем
происхождении? Она — молодая и красивая и любит меня; это
больше, чем нужно, чтобы быть трижды счастливым. Умная
она или неумная? Но ведь я мог бы выбрать и хуже. Будут
кричать, будут смеяться; я умываю руки.
Камилла. Тут нет ничего смешного — вы прекрасно де-
лаете, что женитесь на ней. Но мне за вас обидно вот почему:
скажут, что вы сделали ото с досады.
J1 е р д и к а п. Вам это обидно? Ну, нет.
Камилла. Право же, мне в самом деле обидно за вас.
Нехорошо, когда юноша не может справиться с минутной до-
садой.
II ердикан. Пускай вам будет обидно; что до меня, это
ми о совершенно безразлично.
К а м и л л а. Но ведь вы и не подумали: эта девушка —
ничто.
П е р д и к а п. Так она будет кое-чем, когда станет моей
же л ой.
К а м и л л а. Она вам наскучит, прежде чем нотариус наде-
нет повое платье и башмаки, чтобы идти сюда; вас станет
тошнить на свадебном пиршестве, а к вечеру вы велите отру-
бить ей руки и ноги, как в арабских сказках, потому что от нее
будет пахнуть жарким.
11 ердикан. Увидите, что нет. Вы меня не знаете: когда
женщина кротка, ласкова, свежа, добра и красива, я могу удо-
вольствоваться этим, — да, право же, — настолько, что и не
побеспокоюсь узнать, говорит ли она по-латыни.
Камилла. Жаль, что потратили столько денег, чтобы
научить вас этому; пропали три тысячи экю.
Пер дик а п. Да, лучше бы было раздать их нищим.
К а :м и л л а. Придется уж вам позаботиться о них — по
крайней мере о нищих духом.
Н е р д и к а п. Л взамен они мне дадут царствие небесное.
ибо оно принадлежит им.
Камилла. Сколько времени продлится эта шутка?
I! о р д и к а и. Какая шутка?
К а м и л л а. Ваш брак с Розеттой?
Пер д и к а и. Очень недолго; бог создал человека существом
недолговечным: лет тридцать или сорок, самое большее.
Камилла. Хотелось бы мне потанцевать на вашей
свадьбе!
456

Л е р д и к а и. Послушайте, Камилла, этот насмешливый
тон неуместен.
К а м и л л а. Он мне слишком нравится, чтобы я его
оставила.
П с р д и к а п. В таком случае я оставляю вас — с меня до-
вольно.
Камилла. Вы идете к вашей невесте?
И е р д и к а и. Да, прямо к ней.
К а м и л л а. Дайте же мне руку; я тоже иду к пей.
Входит Розетта.
Псрдика н. Вот и ты, мое дитя! Идем, я представлю tc6;i
моему отцу.
Розетта {становясь на колени). Господии, я пришла про-
сить у вас милости. Все деревенские, с кем я пи говорила
сегодня утром, сказали мне, что вы любите вашу кузину и что
за мной вы поухаживали только для того, чтобы позабавиться
вместе с ней; когда я прохожу, надо мной смеются, и мне уж
не найти жениха на нашей стороне, если все меня высмеют.
Позвольте мне отдать вам цепь, которую вы мне подарили, и
с миром вернуться к моей матери.
К ам и л л а. Ты хорошая девушка, Розетта; оставь себе эту
цепь, я дарю ее тебе, а мой кузен возьмет взамен мою. Что же
касается мужа, не беспокойся, я берусь тебе его найти.
П е р д и к а и. Действительно, это не трудно. Ну, Розетта,
идем, я поведу тебя к моему отцу.
К а м и л л а. Зачем? Это пи к чему.
II е р д и к а и. Да, вы правы, мой отец плохо принял бы
нас; пусть он опомнится от изумления, испытанного в пер-
вый миг. Пойдем со мной, мы вернемся на площадь. За-
бавно слышать, что я не люблю тебя, когда я па тебе же-
нюсь. Черт побери! Мы заставим их замолчать. (Уходит с
Розеттой )
К а м и л л а. Что же это со мною? Он уводит ее и так спо-
коен. Странно — у меня как будто кружится голова. Или он в
самом деле женится на ней? Эй! Дама Плюш, дама Плюш! Ни-
кого здесь пет, что ли?
Входит слуга.
Догоните господина Пердикаиа; скажите ему сейчас же, чтобы
он вернулся сюда, мне надо с ним поговорить.
Слуга уходит.
Но что же это такое? Я больше не в силах, подкашиваются
ноги.
Входит П е р д и к а п.
457

II е р д и к а и. Вы звали меня, Камилла?
К а м и л л а. Нет... пет.
П е р д и к а и. Право, вы так бледны. Что вы хотите мне
сказать? Вы вернули меня, чтобы поговорить со мною?,
Камилла. Нет, нет! О боже! (Уходит,)
СЦЕНА ВОСЬМАЯ
МОЛЕЛЬНЯ.
Камилла (входит и бросается к подножию алтаря). Ты
покинул меня, о боже! Ты ведь знаешь, когда я приехала сюда,
я поклялась, что останусь верпа тебе; когда я отказалась быть
<-упругои другого, я думала, что искрение отрекаюсь перед то-
бою и перед моей совестью; ты это знаешь, отче; или ты отвер-
гаешь меля? О! Зачем заставляешь ты лгать самую истину?
Почему я так слаба? О несчастная, я больше не в силах мо-
литься!
Входит Псрдикап,
II е р д и к а н. Гордость, самый роковой советник человека!
Зачем ты встала между этой девушкой и мною? Вот она —
бледная и испуганная — прижимает к бесчувственным плитам
свое сердце и свое лицо. Она могла бы любить меня, и мы были
рождены один для другого. Гордость, что ты сделала с нашими
устами, когда наши руки готовы были соединиться?
К а м и л л а. Кто вошел сюда за мною? Кто говорит под
этим сводом? Это ты, Пердикан?
Пер дик а п. Безумцы мы! Мы любим друг друга. Что
пригрезилось нам, Камилла! Какие пустые слова, какие жал-
кие бредни пронеслись между нами, словно злой вихрь! Кто из
пас хотел обмануть другого? Увы! Сама эта жизнь — такой
мучительный сон. Зачем примешивать к ней и наши сны?
О боже! В этом житейском океане счастье — такая редкая жем-
чужина! Ты дал нам ее, небесный рыбарь, из бездонной пу-
чины извлек ты для нас это бесценное сокровище, а мы, избало-
ванные дети, мы сделали из пего игрушку. Зеленая пропилка,
по которой мы шли друг к другу, тянулась но такому пологому
скату, ее окружали такие цветущие кусты, она уходила в та-
кую безмятежную даль! И вот надо было, чтобы тщеславие,
болтовня и злоба загромоздили безобразными глыбами этот
божественный путь, который привел бы нас к тебе, слитых в
едином поцелуе! Надо было ранить друг друга, потому что мы
люди! О, безумные, мы любим друг друга! (Обнимает ее.)
Камилл а. Да, мы любим друг друга, Пердикан; дай мне
ото почувствовать, прижми меня к сердцу. Бог, который видит
453

пас, тте рассердится; он ие запрещает мне любить тебя; уже
пятнадцать лет, как ей это знает.
П е р д и к а н. О милая, ты теперь моя!
Целует ее; ш-за алтаря слышен громкий крик.
Камилла. Ото голос моей молочной сестры.
Пер дика и. Как она здесь очутилась? Я оставил ее па
лестнице, когда ты попросила моля вернуться. Значит, она по-
шла за мною, но я этого не заметил.
К а м и л л а. Пойдем в эту галерею. Крик донесся оттуда.
Пер дик а и. Не знаю, что со мною; мне кажется, что
руки у меня л крови.
К а м и л л а. Бедная девочка, должпо быть, следила за
нами. Она опять в обмороке. Идем, поможем ей! Увы! Все это
тяжело.
П е р д и к а п. Пет, право, я ие пойду; смертельный холод
сковывает меня. Пойди, Камилла, постарайся привести ее в
чувство.
Камилла уходит.
Молю тебя, боже, не делай из меня убийцы! Ты видишь, что
случилось: мы два безрассудных младенца, и мы играли
жизнью и смертью; но сердце наше чисто; ие убивай Розетту,
боже правый. Я найду ей мужа, я исправлю мою ошибку; она
молодая, она будет счастлива; ие делай этого, о господи! Ты
можешь еще благословить четырех детей твоих. Ну что, Ка-
милла, что там?
К а м и л л а входит.
К а м и л л а. Она умерла. Прощай, Перднкан!

ЛОРЕНЦАЧЧО
Драма в пяти действиях
1834
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
А л е с с а и д р о М е д и ч и, герцог Флорентийский.
Л о р е н ц о Медичи (Лоренцаччо) 1 его двоюродные
К озимо Медичи / братья.
К а р ди и ал Ч и б о.
Маркиз Ч и б о, его брат.
Синьор Мауриц и о, канцлер Совета Восьми.
Кардинал Б а ч ч о В а л о р и, папский уполномоченный.
Д ж у л и а и о С а л ь в и а т и.
Ф и липло С т р о ц ц и.
Пьетро Строцци }
Т ома з о С троцци \ его сыновья.
Леоне С т р о ц ц и, приор Капуи j
Р о б е р т о К о р с и н и, проведитор крепости.
11 а л л а Р у ч ч е л а и \
А л а м а и н о С а л ь в и а т и J республиканские вельмолш.
Ф р а и ч е с к о П а ц ц и I
Б и п д о А л ьтов и т и, дядя Лоренцо.
Б е н т у р и, горожанин.
Т с б а л ь д с о, живописец.
Скор о и к о и к о л о, наемный убийца.
Сове т В ось м и.
Д ж о м о-В с и г е р е ц, оруженосец герцога.
М а ф ф и о, горожанин.
Мария С о д е р и н и, мать Лоренцо.
К а т а р и н а Д ж и и о р и, тетка Лоренцо.
Маркиза Ч и б о.
Л у и з а С т р о ц ц и.
Две придворные дамы и немецкий о ф и ц е р.
460

Золотых дел мастер, торговец шелком, два на-
ст а в л и к а и д п о е д е т с й, п а ж и, солдаты, монахи, при-
дворные, изгнанники, школяры, слуги, горожане
и т. д. и т. д.
Действие происходит во Флоренции.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
СЛД. ЛУННЫЙ СВЕТ. БЕСЕДКА В ГЛУБИНЕ,
НА ПЕРВОМ ПЛАНЕ — ДРУГАЯ.
Входят герцог и Лоренц о, закутанные в плащи;
Д ж о м о с фонарем.
Герцог. Пусть только она заставит нас ждать еще чет-
верть часа — и я ухожу. Холод дьявольский.
Лоре и ц о. Терпение, ваша светлость, терпение.
Г е р ц о г. Она должна была выйти от своей матери в пол-
ночь; уже полночь, а ее все нет.
Л о р е и ц о. Если она не придет, говорите, что я глупец,
а старуха мать — честная женщина.
Герцог. Клянусь утробой папы! И ведь вдобавок у меня
еще украли тысячу дукатов.
Л о р е н ц о. Задатку мы дали всего лишь половину. За ма-
лютку я поручусь. Два больших томных глаза — они не обма-
нывают! Что может быть любопытнее для знатока, как не
разврат с колыбели! В пятнадцатилетнем ребенке видеть уже
будущую блудницу; изучать, вводить, отечески насаждать
таинственную жилку порока, нашептывая дружеский совет,
ласково взяв за подбородок; все говорить и ничего не гово-
рить, смотря по нраву родителей; медленно приучать растущее
соображение воплощать свои грезы, притрагиваться к тому,
что его пугает, презирать то, что его защищает! Дело идет ско-
рее, чем можно думать; истинная заслуга в том, чтобы бить
наверняка. Л :па — что за сокровище! Все, что нужно, чтобы
ваша светлость могли провести чудесную ночь! Сколько стыд-
ливости! Молодая кошечка, которой хочется варенья, но не хо-
чется пачкать лапки. Чистенькая, как фламандка! Воплощение
мещанского ничтожества. Впрочем, дочь честных людей, ко-
торые за неимением средств не могли дать ей основательного
воспитания; никаких глубоких правил, лишь легкий поверх-
ностный лоск; но какой великолепный поток, какая мощна;!
волна под этим хрупким льдом, что трещит при каждом шаге!
Никогда еще цветущий куст не приносил более редкостных
461

плодов, никогда отце не чудилось мне в дыхании ребенка более
восхитительного благоухания распутства.
Герцог. Черт возьми! Я не вижу условленного знака.
А мне нужно быть на балу у Нази, — сегодня он выдает За-
МуЖ ДОЧЬ.
Д ж о м о. Пойдемте к беседке, государь; если надо похитить
девушку, за которую уже заплачена половина, тут мы можем и
в окно постучать.
Г е р ц о г. Пройдем здесь. Венгерец прав.
Удаляются. Входит М а ф ф и о.
М а ф ф и о. Мне почудилось во сие, что я вижу, как сестра
идет по саду с потайным фопарем, вся в драгоценностях.
Я сразу проснулся. Знает бог, это лишь греза, по греза слиш-
ком страшная, чтобы не прогнать сон. Хвала небу, окна беседки,
где спит малютка, закрыты, как всегда; сквозь листья нашей
смоковницы я вижу слабое мерцание светильника. Мой неле-
пый страх теперь рассеялся; порывистые биения сердца сме-
нились кроткой тишиной. Безумец! Глаза полны слез, точно
моей бедной сестре и в самом деле угрожала опасность. — Что
я слышу? Кто шевелится там между ветвей?
Сестра М а ф ф и о проходит в глубине.
Неужели я не сплю? То призрак моей сестры. В руках — по-
тайной фонарь, и сверкающее ожерелье блещет на ее груди в
лунных лучах. Габриелла! Габриелла! Куда ты?
Д ж о м о и герцог возвращаются.
Д ж о м о. Это, верно, ее брат-разиня бродит, как лунатик.
Лсрепцо отведет вашу красотку во дворец через маленькую
дверь; а что до нас, чего нам опасаться?
М а ф ф и о. Эй! Кто вы такие? Стойте! (Вынимает шпагу.)
Д ж о м о. Честный олух, мы твои друзья. '
М а ф ф и о. Где моя сестра? Что вы тут ищете?
Д ж о м о. Твою сестру утащили из гнезда. Отворяй, сво-
лочь, решетку сада.
М а ф ф п о. Вынимай шпагу и защищайся, ты, убийца!
Джомо (бросается па пего и обезоруживает). Стой, бол-
г.аи! Ни с места!
М а фф и о. О, позор! О, злейшее из зол! Если во Флоренции
ость законы, если справедливость живет еще на земле, клянусь
воем, что истинно и священно в мире, я паду к ногам герцога,
и он вас обоих велит повесить.
Д ж о м о. К ногам герцога?
М а ф ф и о. Да, да, я знаю, что мерзавцы вроде вас убивают
безнаказанно целые семьи. Пусть я умру, слышите, но, умирая,
462

не буду молчать, как все другие. Если герцог не знает, что его
город — лес, полный грабителей, отравителей, обесчещенных
девушек, я скажу ему о том! О, разбойники! Кровь и железо!
Я найду на вас суд!
Джомо (со шпагой в руке). Ударить, ваша светлость?
Герцог. Ну вот еще, бить этого беднягу! Иди-ка спать,
друг мой; завтра мы пришлем тебе несколько дукатов. (Ухо-
дит.)
М а ф ф и о. Это Ллессандро Медичи!
Джомо* Да, любезный олух, он самый. Если тебе дороги
твои уши, не хвастайся его посещением. (Уходит.)
СЦЕНА ВТОРАЯ
УЛИЦА. РАССВЕТ,
Ы а с к и выходят пз освещенного дома. Торговец телком
п золотых дел мастер открывают свои лавки.
Торговец шелком. Ну, ну, дяди Монделла! Уж и ве-
терок для моих тканей! (Раскладывает шелка.)
Золотых дел мастер (зевая). Хоть головок об сте-
ну! К черту их свадьбу! Я глаз не смыкал всю ночь.
Торговец. И моя жена тоже, сосед; бедняжка то и дело
ворочалась, словно угорь! Эх, когда молод, иод звуки скринкн
не заснешь.
Золотых дел м а с т е р. Молод, молод! Хорошо вам
говорить! Когда такая борода, то уж не молод, а от их прокля-
той музыки, видит бог, не захочется мне плясать!
Проходят два школяра.
Первый школяр. Ничего нет интереснее. Проберешь-
ся сквозь ряды солдат к самой двери и глядишь, как они выхо-
дят в разноцветных одеждах. Стой! Ото дом Нази. (Дышит на
пальцы.) Моя сумка морозит мне руки.
В т о р о и школяр. А подпустят нас?
II е р п ы й ш к о л я р. Л по какому праву нас не под-
пустят? Мы флорентийские граждане. Посмотри-ка на весь
этот люд у дверей; сколько лошадей-то, пажей, ливрей! Ходят
взад да вперед, надо только немножко разбираться; я могу на-
звать всех важных особ — разглядишь хорошенько все платья,
а вечером рассказываешь в мастерской: «Страшно хочется
спать; я всю ночь провел па балу у князя Альдобрандини, у
графа Сальвиати; князь был одет так-то, а жена его атак», — и
не лжешь. Пойдем, возьмись-ка сзади за мой плаш.
Становятся у дверей дома.
463

Золотых дел м а с т е р. Вы только послушайте малень-
ких зевак! Пусть бы кто-нибудь из моих подмастерьев несмел
наняться такими делами!
Т о р г о в е ц. Ладно, ладно, дядя Мопделла, где забава
дается даром, там молодежь не в убытке. Большие удивленные
глаза всех этих шалунишек радуют мое сердце. Вот и я был
такой — нос по ветру, ищу новостей. Кажется, дочь Нази —
красивая девка, а Мартелли — счастливый малый. Вот это —*
настоящая флорентийская семья! Какая осанка у всех этих
знатных господ! Признаться, любы мне эти празднества! Ле-
жишь себе спокойно в постели, приподымешь угол занавески,
время от времени поглядываешь на огни во дворце, как они
двигаются то туда, то сюда; поймаешь, ничего не платя, обры-
вок музыки, что играют там, и говоришь себе: «Ну, ну! Это
пляшут мои ткани, мои бесценные красавицы пляшут на ми-
лых телах всех этих славных и честных господ».
Золотых дел маете р. Немало там пляшет и таких,
за которые не плачено, сосед; этих-то меньше всего жаль, когда
их поливают вином и трут об стены. Что знатные господа за-
бавляются, это понятное дело, на то они и созданы; но знаете,
всякие бывают забавы!
Т о р г о в е ц. Да, да, вот хотя бы танцы, верховая езда,
игра в мяч и мало ли еще. Но вы что-то хотите сказать, дядя
Мопделла?
Золотых дел мастер. Довольно уж сказано. Я-то
знаю. Ведь никогда-то еще стены всех этих дворцов не дока-
зывали лучше, как они прочны. Прежде им не надо было такой
силы, чтоб защищать предков от хлябей небесных, как сейчас,
чтоб поддерживать внуков, когда они перепьются.
Торговец. Стакан вина делу не повредит, почтенный
Мопделла. Зайдите-ка в мою лавку, я покажу вам кусок бар-
хата.
Золотых дел мастер. Да, делу не повредит, да еще
и веселит, сосед; добрый стакан старого вина хорош, если ею
держит рука, трудовым потом добывшая его; подымаешь его
весело, все нипочем, и он вливает бодрость в сердце честного
человека, который трудится для своей семьи. Но все эти при-
дворные вертопрахи — бесстыжие пьяницы. И кому это прият-
но, что превращаешься в скота, в дикого зверя? Никому, даже
себе самому, а богу-то — меньше всего.
Т о р г о в е ц. Карнавал был лихой, надо признаться, и их
проклятый мяч напортил мне товара флоринов на пятьдесят. {
('лава богу, Строцци заплатили.
1 Существовал обычай во время карнавала таскать по улицам гро-
мадный мяч, который опрокидывал прохожих и выставки лавок. Пьетро
С/грондм был за это арестован. (Прим. автора.}
4(54

Золотых дел мастер. Строцци! Да накажет небо
того, кто посмел поднять руку на их племянника! Лучший
человек во Флоренции — это Филиппо Строцци.
Торговец. Это не помешало тому, что Пьетро Строцци
протащил по моей лавке свой проклятый мяч и посадил три
больших пятна на аршин шитого бархата. Кстати, дядя Мол-
делла, увидимся мы с вами в Монтоливето?
Золотых дел мастер. Не в моем обычае таскаться
по ярмаркам; но в Монтоливето я поеду из благочестия. Это
святое паломничество, сосед, и за него прощаются все грехи.
Торговец. И дело оно достойное, сосед, и денег там ку-
пец наживет больше, чем за весь год. Приятно смотреть на
этих почтенных дам, когда они выйдут от обедни и начнут
щупать и рассматривать все твои материи. Да хранит господь
его светлость! Двор — отличная вещь!
Золотых дел мастер. Двор! Народ тащит его на
своей спине, вот что! Флоренция была —и не так еще давно —
хорошим, прочно выстроенным домом; все эти высокие дворцы,
где живут наши высокие семейства, были колоннами этого
дома. Ни одна из этих колонн не превышала другую ни па вер-
шок; они все вместе поддерживали древний, крепко сложенный
свод, и мы расхаживали внизу и не опасались, что на голову
нам упадет камень. Но есть на свете два опрометчивых зод-
чих — они испортили дело; между нами говоря, это император
Карл и папа. Император начал с того, что вошел в этот дом,
пробив в нем изрядную брешь. После чего они решили взять
одну из тех колони, о которых я вам говорил, а именно --
семью Медичи, и превратить ее в колокольню, а колокольня
эта, как злой гриб, выросла в одну ночь. А йотом, знаете, сосед,
все это здание стало сотрясаться от ветра, — ведь голова-то у
него была слишком тяжелая и одной ноги не хватало, — и
столп, превращенный в колокольню, заменили громадной безо-
бразной кучей гря1ш, смешанной с плевками, и назвали это
цитаделью; немцы устроились в этом проклятом логове, словно
крысы в сыре; и не мешает помнить, что, играя в кости и попи-
вая свое кисленькое винцо, они глаз не спускают с нас всех.
Флорентийские семьи пусть себе кричат, народ и купцы пусть
себе толкуют, а Медичи правят с помощью своего гарнизона;
они пожирают нас, как ядовитый нарост пожирает больной же-
лудок; ведь только благодаря алебардам, которые прогулива-
ются по Крыше цитадели, незаконный сын, всего-навсего нол-
Медичи, дурень, созданный небом на то, чтоб быть рабочим на
бойне или батраком, валяется по постелям наших дочерей, пьет
из наших бутылок, бьет нам стекла; и ему еще за это платят.
Торговец. Черт возьми, как вы расходились! Вы как
17 Мгоссе» т. I
405

будто заучили все это наизусть; это не всякому следует гово-
рить, сосед Моиделла.
3 о л о т ы х дел мастер. А пусть бы меня и сослали и
изгнание, как сослали уже столько народу! В Риме живется ни-
чуть не хуже. Черт побери эту свадьбу и всех, кто пляшет и
кутит па ней! (Уходит в лавку.)
Т о р г овец присоединяется к поимкам. Проходят г о р о ж а и и н
с ж е н о и.
Жена. Гульельмо Мартелли красив и богат. Счастье для
Николо Нази, что у него такой зять. Смотри-ка! Бал все еще
не кончился. Видишь все эти огни?
У о р о ж а н л н. А мы-то когда выдадим замуж нашу дочь?
Жена. Как все освещено! Танцевать до такого часа — вот
это настоящий праздник! Говорят, герцог — там.
Г ор о ж а н и н. День обратить в ночь, а ночь в день — это
удобный способ, чтоб не встречаться с честными людьми.
Право, славная это выдумка — алебарды на пороге свадьбы!
Господь да хранит наш город! С каждым днем все больше этих
собак немцев вылезает из проклятой крепости.
Жена. Погляди, какая красивая маска. Ах, какое чудное
платье! Увы! Все это очен г» дорого стоит, а дома у нас такая
нищета.
Уходят.
Солдат (торговцу). Посторонись, сволочь! Пропусти ло-
шадей.
Т о р г о в е ц. Сам ты сволочь, чертов немец!
Солдат бьет его пикой.
(Уходя.) Вот как соблюдают договор! Эти негодяи оскорбляют
граждан. (Уходит в свой дом.)
Школяр (своему товарищу). Видишь того, что снимает
маску? Это — Палла Руччелаи. Такой молодец! Тот, маленький,
рядом с ним — это Томазо Стродци. Мазаччо — так его про-
звали.
II а ж (кричит). Лошадь его светлости!
В т о р о и ш к о л я р. Уйдем, сейчас выйдет герцог.
П е р в ы й ш к о л я j). Так ты что думаешь, он тебя съост?
Толiга у дверей растет.
В т о р о й ш к о л я р. Вот этот — Николини; а этот —
проводитор.
1>ы ходит гордо г, одетый монахиней, с ним Д ж у л и а и о
С a jj ь в и и т и в таком же костюме, оба в масках.
466

Герцог (садясь на лошадь). Ты со мной, Джулиано?
С а л ь в и а т и. Нет еще, ваша светлость. (Шепчет ему
па ухо.)
Г е р ц о г. Хорошо, хорошо, смелей!
С а л ь в и а т и. Она прекрасна, как демон. Дайте мне
лишь волю; если мне удастся избавиться от моей жены... (Воз-
вращается па бал.)
Герцог. Ты навеселе, Сальвиати, черт бы меня побрал!
Ты не тверд на йогах. (Уезжает со своей свитой.)
И е р в ы й школя ip. Теперь, раз герцог уехал, скоро
и конец.
Маски выходят со всех сторон.
Второй школяр. Розовые, зеленые, синие — в глазах
рябит, голова кругом идет.
Горожанин. Кажется, ужин затянулся, вот уж двое на
ногах не держатся.
II р о в е д и т о р садится на лошадь; разбитая бутылка
падает ему на плечо.
Проведи то р. Эй! Черт возьми! Кто это здесь разбой-
ничает?
Маек а. О, разве вы не видите, синьор Корсини! Вот смо-
трите — там, в окошке: это Лоренцо, одетый монахиней.
П р о в е д и т о р. Лоренцаччо, черт бы тебя унес! Ты ранил
мою лошадь.
Окно закрывается.
Хоть бы сгинул этот пьяница и все его молчаливые проделки!
Негодяй, который не улыбнулся трех раз в жизни, а проводит
время в шалостях, как школьник на каникулах! (Удаляется.)
Из дома выходит Луиза Строцци в сопровождении Джулиано
Сальвиати; он держит ей стремя. Она садится на лошадь. За лей
следуют конюший и наставница.
С а л ь в и а т и. Что за ножка у тебя, милая девушка! Ты
луч солнца, и ты прожгла меня до мозга костей.
Луиза. Синьор, так не говорят кавалеры.
С а л ь в и а т и. Что за глаза у тебя, душа моя! Вот бы вы-
тирать это плечо, такое влажное и свежее! Что подарить тебе,
чтобы стать на эту ночь твоей служанкой? Разуть бы эту
ножку!
Луиза. Пусти мою ногу, Сальвиати.
Сальвиати. Нет, клянусь плотью Вакха, пока ты не
скажешь, когда отдашься мне.
Луиза бьет лошадь и уезжает галопом.
17*
467

Маска (Салъвиати). Маленькая Строцци уехала, зардев-
шись как полымя. Вы рассердили ее, Сальте пяти.
Сальвиати. Пустое! Гнев молоденькой девушки то же,
что утренний дождь. (Уходит.)
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
У МАРКИЗА ЧИБО.
Маркиз в дорожном платье, маркиза, А с к а тт и о;
кардинал Чибо сидит.
Маркиз (обнимая сына). Я хотел бы взять тебя с собой,
малыш, тебя и твою большую шпагу, которая путается у тебя
между ног. Потерпи: Масса не так далеко, и я привезу тебе
славный подарок.
Маркиз а. Прощайте, Лореицо, возвращайтесь скорей!
Кардинал. Маркиза, слезы эти — лишние. Не скажешь
ли, что брат мой отправляется в Палестину? Думаю, в своих
владениях он не подвергается особым опасностям.
Маркиз. Брат мой, не осуждайте этих прекрасных слез.
(Обнимает жену.)
К а р д и н а л. Я хотел бы только, чтоб честность не прини-
мала такой внешности.
Маркиза. Разве честность не знает слез, синьор карди-
нал? Разве все они — удел раскаяния или боязни?
Маркиз. Нет, клянусь небом! Ведь лучшие слезы — удел
любви. Не стирайте этих слез с моего лица, ветер сделает это
в дороге; пусть они сохнут медленно. Что же, дорогая, вы не
даете мне поручений к вашим любимцам? Неужели я не дол-
жен, как обычно, обратиться с трогательной речью от вашего
лица к скалам и водопадам нашего старого поместья?
Map к и з а. Лх, бедные мои водопадики!
М а р к и з. Это верно, дорогая, они совсем загрустили бе;;
вас. (Тише.) Не правда ли, когда-то они были веселые, Рич-
чарда?
Маркиза. Увезите меня!
Марк и з. Я бы сделал это, если б был безумен, а оно
почти что так, хотя но виду я — старый солдат. Но оставим
это; дело ведь в нескольких днях. Пусть моя милая Риччарда
увидит свои сады тогда, когда они станут мирны и безлюдны;
грязь, которую занесут туда ноги моих крестьян, не должна
оставить следов в ее любимых аллеях. Мое дело — считать ста-
рые стволы деревьев, напоминающих мне о твоем отце Альбе-
рике, и все травинки моих лесов; арендаторы и их быки — всем
этим ведаю я. Но как только я занижу первый весенний цве-<
ток — всех за дверь и еду за вами.
408

Маркиза. Первый цветок па пашей чудной лужайке
ксегда дорог мие. Зима такая длинная! Мне всегда кажется,
что эти бедные цветы никогда не вернутся.
А с к а н и о. Ты на какой лошади едешь, отец?
Маркиз. Идем со мной на двор, увидишь ее. (Уходит.)
Маркиза остается одна с кардиналом. Молчание.
Кардинал. Не сегодня ли вы просили меня, маркиза,
выслушать вашу исповедь?
Маркиза. Увольте меня от этого, кардинал. Может
быть, сегодня вечером, если у вашего высокопреосвященства
есть время, или завтра, как вам будет угодно. Сейчас я не при-
надлежу себе. (Идет к окну и жестом прощается с мужем.)
Кардинал. Если бы верному служителю бога дозволены
были сожаления, я завидовал бы судьбе моего брата. Такая ко-
роткая поездка, такая простая, такая мирная! Посетить одно
из своих владений, до которого отсюда всего лишь несколько
шагов! Отлучка на неделю, — и столько грусти, такая нежная
грусть, хотел я сказать, при прощании с ним! Счастлив тот,
кто после семи лет брака сумеет заслужить такую любовь!
Ведь семь лет, не так ли, маркиза?
Марки з а. Да, кардинал, моему сыну шесть лет.
Кардинал. Были ли вы вчера па свадьбе у Нази?
Маркиз а. Да, была.
К а р д и и а л. И герцог — в костюме монахини?
Маркиза. С чего это вам понадобился герцог, да еще в
костюме монахини?
Кардинал. Мне говорили, что он был так одег; воз-
можно, что мие налгали.
Map к и з а. Он действительно был так одет. Ах, Мала-
спина, для церкви теперь настали печальные дни!
Кардинал. Можно чтить церковь, а в веселый час на-
рядиться в одеяние какого-нибудь ордена, и притом без умысла,
враждебного святой католической церкви.
Маркиза. Опасен пример, а не умысел. Я не похожа на
вас, меня это возмутило. Правда, я как следует не знаю, что
разрешают и что запрещают ваши таинственные правила. Bui
знает, куда они ведут! Тот, кто кладет слова на наковальню и
молотом и напилком истязает их, ие всегда размышляет о том,
что слова эти представляют мысли, а мысли эти — деяния.
Кардинал. Ну, полно! Герцог молод, маркиза, и я по-
бился бы об заклад, что нарядный монашеский костюм восхи-
тительно' шел к нему.
Маркиза. Нельзя лучше! Недоставало лишь нескольких
капель крови его двоюродного брата Ипполито Медичи.
4(;9

К а р дни а л. И колпака свободы, но правда ли, сестрица?
Какая ненависть к бедному герцогу!
Маркиза. Л вам, его правой руке, вам безразлично,
что герцог Флорентийский, наместник' Карла Мятого, светский
комиссар папы, вроде Каччо ■- комиссара духовного? Нам, бра-
ту моею Лорепцо, безразлично, что солнце, наше солнце отбра-
сывает на цитадель немецкие теин? Что устами всех здесь го-
ворит Кесарь? Что разврат служит сводником, рабства и звенит
своими бубенцами, когда рыдает народ? О! Духовенство в слу-
чае надобности зазвонило бы во все колокола, чтобы- заглу-
шить з-ти рыдания и разбудить императорского орла, если бы
он задремал на наших бедных крышах. (Уходит.)
К а р д и н а л (один, приподымает стенной ковер и вполго-
лоса зовет). Лньоло!
Входит п а ж.
Что нового сегодня?
Л н ь о л о. Нот письмо, мопсиньор.
К а р д и и а л. Дай мне его.
Лньоло. Увы! Ваше вьнчжоцреосгшщеиство, это грех.
Кардинал. Ничто не может быть грехом, когда пови-
нуешься приказаниям служителя римской церкви.
Лньоло отдает письмо.
Забавно слышать неистовства бедной маркизы и видеть, как
она, заливаясь республиканскими слезами, бежит на любовное
свидание с дорогим тщраном. (Вскрывает письмо и читает.)
«Или вы будете моей, пли станете источником бедствий для
меня, для себя и для наших семейств». Стиль герцога лако-
ничен, но не лишен силы. Удалось ему или не удалось убедить
маркизу — вот что нелегко узнать. Два месяца, как он довольно
усердно волочится за нею. Это много для Алессандро; этого
должно быть вполне достаточно для Риччарды Чибо. (Отдает
письмо пажу.) Отдай своей госпоже. Ты нем по-прежнему, но
так ли? Надейся па меня. (Протягивает ему руку для поцелуя
и уходит.)
С Ц Е Н А Ч Е Т В Е Р Т А Я
ДВОР НО ДВОРЦЕ ГЕРЦОГА
Г о р ц о г А л е с с а н д р о на террасе, и а ж а проезжают лошадей.
Входят В а л о р и и с и н ь о р М а у р и ц но.
Герцог (обращаясь к Валори). Ваше высокопреосвящен-
ство получили нынче утром вести от римского двора?
1> а лор и. Павел Третий, шлет вашей светлости тысячу
благословений и самые горячие пожелания благополучия.
470

Г е р ц о г. Лишь пожелания, Валори?
Валори. Его святейшество опасается, как бы чрезмерная
пгкеходительность герцога не создала ему новых опасностей.
Народ плохо свыкся с неограниченной властью, и Кесарь в»«
время своего последнего путешествия, кажется, то же самое го-
ворил вашей светлости.
Герцог. Вот, ей-богу, отличная лошадь, синьор Маури-
цио! О, что за дьявольский круп!
С и н ь о р М а у р и ц и о. Великолепный, ваша светлость.
Г е р ц о ]'. Итак, господин панский уполномоченный, нужно
еще обрезать кой-какие дурные ветви. Кесарь и папа сделали
меня монархом; но, клянусь Вакхом, в руку они мне вложили
скипетр, от которого уже за милю отзывает топором. Ну гак
что же, Валори, в чем дело?
Валори. Я священник, ваша светлость; если слова, кото-
рые мой долг велит мне передавать в точности, подвергаются
гюль суровому суду, сердце мое не позволяет мне что бы то им
было прибавить к ним.
Г е рц о г. Да, да, я знаю, вы славный человек. Вы, клянусь
богом, единственный честный священник, которого я встретил
в моей жизни.
Валори. Государь, честность не утрачивается и не при-
обретается ни иод каким одеянием, а среди людей больше бы-
иает добрых, чем злых.
Г с р ц о г. Итак, никаких объяснений?
Синьор М а у р и ц и о. Не разрешите ли сказать мне, го-
сударь? Все это легко объяснить.
Герцог. Ну?
С и н ь о р М а у р и ц и о. Бесчинства двора раздражают
лапу.
Герцог. Что ты сказал?
С и н ь о р М а у р и ц и о. Я сказал: бесчинства двора, ванна
светлость. Поступкам герцога может быть судьей только он сам.
Лоренцо Медичи — вот кого требует папа как бежавшего от
его суда.
Г е р ц о г. От его суда? Насколько мне известно, он ни-
когда не оскорблял ни. одного папы, кроме Климента Седьмого,
моего покойного кузена, который ныне пребывает в аду.
С и н ь о р М а у р и ц и о. Климент дал уйти из своих вла-
дей и и распутнику, который под пьяную руку обезглавил статуи
на арке Константина. Навел Третий не может зтого простить
благородному иредставителю флорентийского разврата.
Герцог. Лх, черт возьми! Ллессапдро Фарнезе — забав-
ный малый! Если его пугает разврат, то отчею он не обратит
внимания на своего незаконного сына, прелестного Пьетро Фар-
незе, который так хорошо обращается с епископом в Фаио!
471

Казнь этих статуй всплывает всякий раз, как речь заходит о
бедном Реицо. По-моему, это забавно — отрезать головы всем
этим каменным мужам. Я, как и все, покровительствую искус-
ствам, и у меня первые художники Италии; но мне совсем не-
понятно почтение папы к этим статуям, которые он завтра же
отлучил бы от церкви, если бы они были из плоти и крови.
Синьор М а у р и ц и о. Лоренцо — безбожник; он над
всем смеется. Если власть вашей светлости не будет окружена
глубоким уважением, она не может быть прочной. В наролв
Лоренцо называют Лореицаччо, знают, что он руководит ва-
шими развлечениями, и этого достаточно.
Герцог. Тише! Ты забываешь, что Лоренцо Медичи —
двоюродный брат Алессандро.
Входит кардинал Ч и б о.
Кардинал, послушайте-ка этих господ: они говорят, что пап;!
оскорблен бесчинствами бедного Реицо, и утверждают, что это
наносит ущерб моей власти.
Кардинал. На днях в Римской академии Фрапческо
Нольца произнес гю-латыпи речь против изверга, изувечив-
шего арку Константина.
Герцог. Довольно — ведь вы меня рассердите! Ренцо —
опасный человек! Самый отъявленный трус! Баба, тень изне-
женного развратника! Мечтатель, который и днем и ночью
ходит без шпаги — из страха, что увидит рядом с собой ее тень!
К тому же философ, писака, плохой поэт, который даже сонета
не умеет сочинить! Нет, нет, я еще не боюсь призраков. Кля-
нусь плотью Вакха! Какое мне дело до латинских речей и шу-
ток моей сволочи! Я люблю Лоренцо —и, клянусь смертью гос-
подней, он останется здесь.
К а р д и н а л. Если бы я и считал опасным этого человека,
то опасным не для вашего двора и не для Флоренции, а для вас,
герцог.
Герцог. Вы шутите, кардинал! Хотите, я скажу вам
правду? (Говорит с ним вполголоса.) Все, что я знаю об этих
проклятых изгнанниках, об этих республиканских упрямцах,
затевающих заговоры вокруг меня, я узнаю от Лоренцо. Он
скользок, как угорь; он пролезает всюду и говорит мне все.
Не он ли нашел способ вступить в связь со всеми этими дья-
волами Строцци? Да, конечно, он моя сводня, по поверьте,
если его посредничество кому-нибудь и повредит, то не мне.
Вот, глядите!
Лоренцо появляется в глубине нижней галереи.
Посмотрите-ка на это маленькое тощее тело — на это вопло-
щенное похмелье после о»ргии. Взгляните-ка на эти синяки иод
глазами, на эти топкие и болезненные руки, в которых едва
472

хватает силы держать веер, на это хмурое лицо, которое улы-
бается порой, но не в силах смеяться. И это — опасный чело-
век? Полноте, полноте! Вы шутите над ним. Эй! Ренцо, иди-ка
сюда, вот синьор Маурицио напрашивается на ссору с тобой.
Л op e н ц о (подымаясь по лестнице террасы). Здравствуй-
те, синьоры, друзья моего кузена!
Герцог. Вот послушай, Лоренцо. Уже целый час мы го-
ворим о тебе. Знаешь новость? Тебя, друг мой, отлучают но-ла-
тыни, и синьор Маурицио называет тебя опасным человеком,
кардинал тоже; а что касается добряка Валори, то он слишком
пристойный человек, чтобы произносить твое имя.
Лоренцо. Опасен? Для кого, ваше высокопреосвящен-
ство? Для блудниц или для ангелов в раю?
Кардинал. Дворовая собака может так же взбеситься,
как и всякая другая.
Лоренцо. Священник должен браниться по-латыни.
Синьор Маурицио. Бывает и тосканская брань, па
которую можно бы ответить.
Лоренцо. Синьор Маурицио, я не заметил вас, извини-
те— солнце светило мне в глаза, но у вас прекрасный вид и,
кажется, совсем новое платье.
Синьор Маурицио. Такое же новое, как ваше остро-
умие; я велел переделать его из старой куртки моего отца.
Лоре н ц о. Брат, когда вам наскучит та или иная из по-
коренных вами дев предместья, пошлите ее синьору Маурицио.
Жить без женщины нездорово человеку, у которого короткая
шея и волосатые руки, как у него.
Синьор М а у ]) и ц и о. Кто считает себя вправе шутить,
должен уметь и защищаться. На вашем месте я взял бы шпагу.
Л open ц о. Если вам сказали, что я солдат, то это ошибка:
я бедный любитель пауки.
С и н ь о р М а у р и ц и о. Ваше остроумие — отточенная, но
ломкая шпага; Это слишком презренное оружие, но каждый
прибегает к своему. (Выхватывает шпагу.)
В а л о р и. Обнажить шпагу — при герцоге!
Герцог (смеясь). Пускай! Пускай!.. Хочешь, Ренцо, я
буду тноим секундантом? Подать ему шпагу!
Л о р е и ц о. Государь, что вы говорите?
Герцог. Что ж так быстро исчезло твое веселье? Брат,
ты дрожишь? Стыдись! Ты позоришь имя Медичи! Я всего
лишь незаконный сын, а лучше умею носить это имя, чем ты,
законный! Шпагу! Шпагу! Медичи не может допустить, чтобы
его так оскорбляли. Пажи, ступайте наверх: весь двор будет
смотреть* и я хотел бы, чтобы вся Флоренция присутствовала
здесь.
Л о р е и ц о. Ваша светлость надо мной смеется.
473

Герцог. Л только что смеялся, но сейчас я краснею от
стыда. Шнагу! (Берет шпагу у одного из пажей и предлагает
<-с Лоренцо.)
В а л о р и. Государь, вы заходите слишком далеко. Шпага,
обнаженная в присутствии вашей светлости, во дворце, — это
преступление, подлежащее каре.
Герцог. Кто смеет говорить, когда я говорю?
Па лори. Ваша светлость, конечно, намеревались только
немного позабавиться; и сам синьор Маурицио, верно, ничего
другого не имел в мыслях.
Г е р ц о г. А вы не видите, что я все еще шучу? Что за'
черт! Кто подумает тут о деле всерьез? Прошу вас, взгляните
л а Ренцо; у него колени дрожат, и если бы он мог, он поблед-
нел бы. Боже правый, что за вид! Он, кажется, упадет.
Лоренцо шатается; он хватается м\ перила и, скользя,
внезапно надает наземь.
(Громко хохочет.) Не говорил ли я вам! Никто не знает его
лучше меня; уже от одного вида шпаги ему делается дурно.
.Полно, дорогая Лоренцетта, пусть тебя отнесут к твоей матери.
Пажи подымают Лоренцо.
Сип ь о р М а у р и ци о. Двойной трус! Сын потаскухи!
Г е р ц о г. Молчать, синьор Маурицио, взвесьте ваши слова,
это я говорю вам теперь. Чтобы я не слышал таких речей!
Синьор Маурицио уходит.
В а л о р и. Бедный юноша!
К а р д и п а л (оставшись наедине с герцогом). Вы верите
этому, государь?
Г е р ц о г. Хотел бы я знать, как* этому не покорить.
К а р д и н а л. Гм! Ото уж слишком.
Герцог. Потому-то я и верю. Представляете ли вы себе,
чтоб Медичи стал позорить себя па глазах у всех ради своего
удовольствия? К тому же это не в первый раз случается с ним;
ей никогда не мог вынести вида шпаги.
Кардинал. Это уж слишком. Это уж слишком.
Уходят.
С Ц К Н А ПЯТАЯ
ПК РИД ЦЕРКОВЬЮ САИ-МШГЬПТО Р» МОНГОЛ HBETO.
Толпа выходит из церкви.
5tv е и щ и н а (своей соседке). Вы сегодня вернетесь во
Флоренцию?
По с е д к а. Я никогда не остаюсь здесь дольше часа и при-
езжаю всегда только на пятницу; я не так богата, чтоб оста-
474

ваться на ярмарку; для меня это — дело благочестия; мне бы
только душу снасти, ;гго все, что мне надо. 1
11 р и д в о р и а я дама (другой). Не правда ли, какая
прекрасная проповедь? Это духовник моей дочери. (Подходит
к одной из лавок.) Полое с полотом—это хорошо для вечера.
Но днем — как не запачкать!
Торговец шелком и полотых дел мастер у своих лавок
с несколькими к а в а л ерам и.
3 о л о т ы х д е л м а с т е р. I Цитадель! Этого народ ни-
когда не потерпит — видеть, как над городом поднимается
вдруг эта новая вавилонская башня, а кругом — проклятая та-
рабарщина; немцы никогда не пустят корней во Флоренции, а
чтобы их привить, нужны были б крепкие оковы.
Торговец. Сюда, сударыня; не угодно ли вашей ми-
лости присесть на табурет под навесом?
К а в а л ер. В твоих жилах — старая флорентийская кровь,
дяди Монделла, и твои старые морщинистые руки всё дрожат
от ненависти к тирании, когда в глубине мастерской ты тру-
дишься над своей драгоценной чеканкой.
3 о л о т ы х д е л м а с т е р. Это верно, синьор. Если бы я
был великий художник, я любил бы государей, ибо они одни
могут дать нам случай для великих работ. А что до меня, я
выделываю священные сосуды и рукоятки шпаг.
Д р у г о й к а в а л е р. Кстати, но поводу художников: ви-
дите там, в кабачке, этого детину, что размахивает руками пе-
ред толпой зевак? Он стучит стаканом по столу; если не оши-
баюсь, так это хвастун Чел лини.
II е р в ы й к а в а л е р. Давайте-ка пойдем туда и мы!
Когда он выпьет стакан вина, его занятно послушать, а он,
верно, уже начал рассказывать какую-нибудь славную историю.
Уходят. Двое горожан садятся.
II е р в ы й горожанин. Во Флоренции мятеж?
Второй горожанин. Нет, пустяки. Убито несколько
несчастных юношей на Старом рынке.
II е р в ы й г о р о ж а н и н. Какое горе для семейств!
В т о р о й г о |.) о ж а н и п. Это неизбежные беды. Что при-
кажете делать молодежи при таком правительстве, как у нас?
Протрубили, что кесарь в Болонье, и зеваки повторяют: «Ке-
сарь в Волонье», с важным видом подмигивая и не раздумывая
о том, что там происходит. На другой день они еще более счаст>
1 В Монтоливето отправлялись по пятницам, и известные месяцы;
для Флоренции это было тем же, чем был когда-то д/ih Парижа Лоишан.
Купцам :>то служило поводом к ярмарке, и они переносили туда свои
лавки. (Прим. автора.}
475

л и.вы, что узнали pi могут повторять: «Папа в Болонье имеете
с кесарем». Л что из этого следует? Народное увеселение,
дальше они не смотрят; а там, в одно прекрасное утро, они про-
сыпаются, одурманенные императорскими винами, и в большом
окне дворца Пацци видят чье-то зловещее лицо. Они спраши-
вают, кто этот человек; им отвечают, что это король. Император
и папа разрешились незаконным сыном, которому над нашими
детьми дано право жизни и смерти, а сам он даже сказать не
может, кто его мать.
Золотых дел мастер (подходя к нему). Вы, прия-
тель, рассуждаете как патриот; советую вам остерегаться этого
детины.
Проходит немецкий офицер.
Офицер. Дайте место, господа; дамы желают присесть.
Две придворные дамы входят и садятся.
Первая дама. Ото из Венеции?
Торговец. Да, милостивая синьора; отмерить ли для
вас несколько аршин?
Первая дама. Пожалуй. Прошел, кажется, Джулиаяо
Сальвиати?
Офицер. Он. разгуливает взад и вперед у входа в цер-
ковь; он волокита.
Вторая дама. Он наглец! Покажите-ка те шелковые
чулки.
Офицер. Таких маленьких, как вам надо, не найдется.
Первая да м а. Оставьте это, вы и не знаете, что сказать.
Раз вы видите Джулиаио, ступайте скажите ему, что мне надо
поговорить с ним.
О ф и ц е р. Пойду и приведу его. (Уходит.)
Первая дама. Он так глуп, твой офицер, что сердце
радуется; к чему он тебе?
Вторая дама. Вот увидишь, нет лучше такого человека.
Удаляются. Входит приор Кану и.
Приор. Дайте мне стакан лимонада, почтенный. (Са-
дится.)
Один из горожан. Вот смотри — приор Капуи; уж это
патриот!
Оба горожанина снова садится.
П р и о р. Вы из церкви, господа? Что вы скажете о про-
поведи?
Г о р о ж а и и н. Прекрасная проповедь, синьор приор.
II е р в ы й горожан и н (золотых дел .мастеру). Сланный
род Строцци дорог народу, потому что они не гордые. Не от-
476

радно ли видеть, как знатный господин свободно и так привет-
ливо заговаривает с соседом? Все это имеет гораздо большее
значение, чем думают.
Приор. Если правду говорить, проповедь показалась мне
чересчур красивой; мне случалось говорить проповеди, и я ни-
когда не стремился к тому, чтобы от звука моей речи звенели
стекла; но слезинка на щеке честного человека всегда имела
для меня великую цену.
Входит С а л ь в и а т и.
С а л ь в и а т и. Говорят, здесь были женщины, которые
только что спрашивали меня; но я не вижу здесь пи одною
длинного платья, кроме вашего, приор. Или я ошибаюсь?
Торговец. Вас не обманули, синьор. Они удалились, но,
я думаю, они вернутся. Вот десять аршин материи и четыре
пары чулок для них.
Сальвиати -(садясь). Вот прошла хорошенькая жен-
щина. Черт! Где это я видел ее?.. Лх, черт возьми! Да у себя
в постели.
Приор (горожанину). Кажется, я видел вашу подпись па
письме к герцогу.
Горожан и н. Я не скрываю этого; это просьба, поданная
изгнанниками.
Приор. У вас в семье есть изгнанники?
Горожанин. Двое, синьор: отец и дядя; из мужчин
только я остался в доме.
Второй горожанин (золотых дел мастеру). Что за
злой язык у этого Сальвиати!
Золотых дел мастер. Это и не удивительно; че-
ловек полуразо.рениый, живет милостями этих Медичи и
женат на женщине, о которой повсюду дурная слава! Он же-
лал бы, чтоб о всех женщинах говорили то же, что говорят о
его жене.
Сальвиати. Не Луиза ли Строцци подымается там на
холм?
Торговец. Это она, синьор. Я знаю почти всех дам из
наших благородных семейств. Если я не ошибаюсь, с ней под
руку идет ее младшая сестра.
С а л ь в и а т и. С этой Луизой я встретился прошлой но-
чью на балу у Пази; у нее, клянусь честью, хорошенькая нож-
ка, и мы, как только представится случай, должны провести
с нею ночь.
II ри о j) (оборачиваясь). Что вы хотите этим сказать?
Сальвиати. Это ясно, она сама мне сказала. Я держал
ей стремя, ил о чем дурном не думая; по какой-то рассеянности
я взял ее за ногу, — так вот все это и вышло.
477

Приор. Джулиано, не знаю, знаешь ли ты сам, что ты
шпоришь о моей сестре?
Сальвиати. Прекрасно зпато; все женщины созданы на
то, чтобы спать с мужчинами, и твоя сестра тоже может спать
со мной.
II р и о \) (встает). Что я вам должен, почтенный? (Бросает
монету на стол и уходит.)
Сальвпати. Он мне нравится, этот славный приор;
из-за толков о его сестре он забывает сдачу. Не скажешь ли,
будто во всей Флоренции добродетель осталась только у этих
( троцци? Вот он оборачивается. Можешь таращить глаза,
сколько тебе угодно, не испугаешь меня. (Уходит.)
С \\ К Н A III Е СТАЯ
Г.ЕРЕГ APliO.
Мари я С о д е р и н и, Катарина.
Катарина. Садится солнце. Широкие багряные полосы
ироиызывают листву, и лягушка звенит в тростниках хрусталь-
ным колокольчиком. Как странны все эти звуки вечера, когда
они смешиваются с дальним шумом города.
Мария. Нора возвращаться; завяжи вуаль вокруг шеи.
Катарина. Нет, еще не пора, если только вам не хо-
лодно. Посмотрите, милая мать: 1 как прекрасно небо! Какой
простор и покой во всем! Как всюду чувствуешь бога! Но вы
опустили голову, вы с самого утра встревожены.
М а р и я. Встревожена — нет, но огорчена. Ты знаешь про
злополучную историю с Лоренцо? Теперь во Флоренции только
о нем и толкуют.
К а т а р и н а. О мать моя! Ведь трусость — не преступление,
храбрость —- не добродетель.- Зачем порицать слабость? Отве-
чать за биения своего сердца — печальное преимущество; бог
один может сделать его благородным и достойным восхищения.
И почему бы этому ребенку не иметь црава на то, на что мы,
женщины, все имеем право? Говорят, что женщина, которая
ничего не боится, не внушает любви.
М а р и я. А полюбила бы ты трусливого мужчину? Ката-
рина, ты краснеешь, Лоренцо — твой племянник, ты не мо-
жешь его полюбить; но представь себе, что его звали бы совсем
>;паче, —■• какого мнения ты была бы о нем? Какая женщина
1 Катарина Джинори — невестка Марии; она называет ее матерью
потому, мти между ними большая ризница в летах. Катарине не более
двадцати Д»У* лет, (Прим. автора.)
478

захотела бы опереться на его руку, чтобы сесть на лошадь? Ка-
кой мужчина пожал бы ему руку?
Катарина. Это грустно, и все же не это внушает мне
жалость к нему. Сердцем он, быть может, и не Медичи, по,
увы! — сердце это — всего меньше сердце честного человека.
М а р и я. Не будем говорить об этом, Катарина, достаточно
жестоко то, что мать не может говорить о своем сыне.
Катарина. Ах, эта Флоренция! Здесь его погубили.
'Разве я не видела порой, как в глазах его сверкал огонь благо-
родного честолюбия? Разве юность его не была зарей восхо-
дящего светила? Даже и теперь нередко мне чудится, словно
внезапная молния... Я невольно говорю себе, что не все еще
умерло в нем.
М а ]) и я. Ах, все это — как бездонная пропасть! Такая
уступчивость, такая тихая любовь к одиночеству! Он никогда
не станет воином, мой Ренцо, — говорила я, когда смотре.!а,
лак он возвращается из школы, обливаясь мотом, с толстыми
фолиантами иод мышкой; но священная любовь к истине сияла
на его устах и в черных глазах. До всего ему была забота, он
то и дело твердил: «Нот этот беден, тот разорен; как быть?»
А это преклонение перед великими мужами Плутарха! Ката-
рина, Катарина, сколько раз я целовала его лоб и думала об
отце отечества!
К а т а р и л а. Не убивайтесь так.
Мария. Я сказала, что не хочу говорить о нем, а только
и говорю. Видишь ли, есть такие вещи; матери будут молчать
о них только тогда, когда молчание станет для них вечным.
Если б мой сын был обыкновенным развратником, если бы
кровь Содерини потускнела в этой слабой капле, упавшей из
моих жил, я не отчаивалась бы; по я надеялась, и я имела
право надеяться. Ах, Катарина, теперь он даже и не красив;
грязь его сердца, как злотворное испарение, затуманила его
лицо. Улыбка, этот нежный луч, делающий юность подобной
цветам, исчезла с его щек цвета серы и оставила на них лишь
брюзжание мерзкой насмешки и презрение ко всему.
Катарина. Норой он еще бывает красив в своей стран-
ной меланхолии.
Мария. Разве его рождение не призывало его к тропу?
Разве не мог он вместе с собой когда-нибудь возвести на пре-
стол ученость доктора, юность, прекраснее котором нет в мире,
и увенчать золотой диадемой все мои заветные сны? Не имела
ли я права ожидать этого? Ах, Катарина, есть сны, которые
никогда не должны сниться, если хочешь мирно спать. Это
стишком 'больно: жить в сказочном дворце, где тихо лились
песнопения ангелов, заснуть там убаюканной собственным сы-
ном и пробудиться в кровавой лачуге, хранящей следы оргии
47У

и полной человеческих останков, в объятиях мерзкого при-
зрака, который убивает тебя, еще называя именем матери.
Катарина. Безмолвные тени появляются на дороге; пой-
дем домой, Мария; меня пугают все эти изгнанники.
Мари я. Бедные люди! Они должны бы внушать только
сострадание! Ах! Неужели нет такой вещи, при виде кото-
рой в сердце мое не вонзилось бы жало? Увы! Моя Каттина,
это ведь тоже дело рук Лоренцо. Все эти бедные горожане до-
веряли ему; среди всех этих отцов семейств, изгнанных из их
отечества, нет ни одного, которого не предал бы мой сын. Их
письма, подписанные их именами, показаны герцогу. Так даже
славная память предков служит ему для бесчестных дел. Рес-
публиканцы обращаются к нему, как к отпрыску древнего рода
их покровителя; дом его открыт для них; даже Строцци ходят
к нему. Бедный Филиппо! Печальный конец ждет твои седые
волосы! Ах! Когда я вижу девушку, утратившую стыд, несчаст-
ного, лишенного семьи, мне слышится вопль: «Ты мать наших
несчастий!» О, когда же я буду там? (Ударяет по земле.)
Катарина. Бедная моя мать, от ваших слез самой хо-
чется плакать.
Удаляются. Солнце зашло. Кучка изгпанников
собирается среди поля.
О д и н из и з г и а н и и к о в. Вы куда?
Другой. В Пизу. А вы?
Первый. В Рим.
Третий. А я в Венецию; вот эти двое идут в Феррару.
Что станет с нами вдали друг от друга?
Четвертый. Прощай, сосед, до лучших времен.
Тот уходит.
Прощай! А мы, мы с тобой можем идти вместе до креста бого-
матери. (Уходит с другими.)
Подходит М а ф ф и о.
Первый изгнаны и к. Ты, Маффио? Какими судьбами?
М а ф ф и о. Я с вами. Знайте, что герцог похитил мою се-
стру; я обнажил шпагу; какой-то тигр железными когтями
схватил меня за горло и обезоружил. После того я получил
предписание покинуть гщрод и кошелек, полный дукатов.
Второй изгнанник. А твоя сестра — где она?
М а ф ф и о. Мне показали ее нынче вечером, она выходила
из театра в платье, какого нет даже у императрицы; бог да
простит ее! Ее сопровождала старуха, и при входе ей пришлось
распрощаться с парой зубов. Еще никогда в жизни удар кула-
ком не доставлял мне такого наслаждения.
480

Третий изгнанник. Пусть захлебнутся они грязью
своего распутства — мы бы умерли счастливые.
Четвертый. Филиппо Строцци напишет нам в Венецию;
и вот как-нибудь мы с удивлением узнаем, что к нашим услу-
гам целая армия.
Третий. Жить ему долгие годы, нашему Филиппо! Пока
па голове у него есть хоть один волос, свобода Италии не
умерла.
Часть изгнанников отделяется от остальных; все они
обнимают друг друга.
Голос. До лучших времен!
Другой голос. До лучших времен!
Двое изгнанников подымаются на возвышенность, откуда виден город.
II ервый. Прощай, Флоренция, чума Италии! Прощай,
скудная мать, у которой нет больше молока для детей твоих!
Второй. Прощай, Флоренция, незаконная дочь, мерзкий
призрак древней Флоренции! Прощай, грязь, которой нет на-
звания!
Все изгнанники. Прощай, Флоренция! Да будут про-
кляты сосцы твоих жен! Да будут прокляты твои слезы! Да
будут прокляты молитвы церквей твоих, хлеб полей твоих,
воздух твоих улиц! Да падет проклятие на последнюю каплю
твоей развращенной крови!
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
В ДОМЕ СТРОЦЦИ.
Филиппо (в своем кабинете). Десять граждан изгнано
из одной только этой части города! Старый Галеаццо и малень-
кий Маффио изгнаны, сестра его соблазнена, в одну ночь стала
публичной женщиной! Бедная малютка! Когда же воспитание
низших классов настолько окрепнет, что девочки не будут
смеяться в то время, как родители их плачут? Или развращен-
ность — закон природы? То, что называют добродетелью, —
неужели ото лишь праздничный наряд, который надевают,
когда идут в церковь? А в остальные дни недели сидят у окна
и, не отрываясь от вязанья, поглядывают на молодых люден,
что проходят мимо. Бедное человечество! Каким же именем
назвать тебя? Именем твоего племени или тем, которое дано
тебе при крещении? А мы, старые мечтатели, какое млтко пер-
вородного греха смыли мы с человеческого лица за те четыре
481

или пять тысяч лет, что мы ветшаем вместе с нашими книгами?
Легко тебе в тишине кабинета легкой рукой проводить по этой
белой бумаге черту, чистую и тонкую, как волос! Легко тебо
с помощью этого маленького циркуля и нескольких капель чер-
нил строит!, дворцы и города! Но зодчий, у которого тысячи
великолепных планов, не может поднять с земли первого камня
для своего здания, если он берется за работу с согбенной спи-
ной и упрямыми думами. Печально думать, что счастье чело-
шччл только сои; но что зло — непоправимо, вечно, недо-
ступно переменам, — нет! Зачем философу, который трудится
для всех, смотреть вокруг себя? Вот в чем беда. Малейшее на-
секомое, появляющееся перед ним, прячет от него солнце. Сме-
лее же за дело; республика — вот это слово нужно нам. И хотя
бы это было только слово, все же это — нечто, раз народы вос-
стают, когда оно рассекает воздух... Л, здравствуй, Леопе.
Входит п р и о р К а и у и.
Приор. Я с ярмарки в Монтоливето.
Ф и л и п и о. Хорошо там было? А вот и ты, Пьетро. Са-
дись ка, мне надо поговорить с тобой.
П р и о р. Было очень хорошо, и я неплохо развлекся там,
вот только — одна досадная встреча, слишком уж* досадная, мне
трудно ее переварить.
II ъ е т р о. Ну? Что же это?
Приор. Представьте себе, вхожу я в лавку выпить ста-
кан лимонада... Да нет, не стоит рассказывать, и я глупец,
что вспоминаю об этом.
Ф и л и п п о. Черт возьми, что у тебя на душе? Ты гово-
ришь так, словно терпишь муки чистилища.
Приор. Пустяки; злая клевета, больше ничего. Всо это
совсем не важно.
II ь е т р о. Клевета? На кого? На тебя?
11 р и о р. Нет, собственно не на меня. Стал бы я беспо-
коиться, если бы клеветали на меня!
Пьетро. На кого же? Ну, говори, раз ты начал.
Приор. Я неправ; о таких вещах не надо вспоминать,
если знаешь разницу между честным человеком и Сальвиати.
Пьетро. Сальвиати? Что сказал этот мерзавец?
I \ р и о р. Это негодяй, ты прав. Не все ли равно, что он
может сказать? Человек, лишенный стыда, придворный лакей,
женатый, говорят, на величайшей распутнице. Бросим, доволь-
но, и больше не буду об этом вспоминать.
П ь с т р о. Вспомни и скажи, Леоне, меня так и подмывает
оборвать ему уши. О ком он злословил? О нас? О моем отце?
Л! Клянусь кровью Христовой, я не слишком-то его люблю,
этого Сальвиати. Я должен знать, слышишь?
482

] [ р и о р. Если ты настаиваешь, я скажу тебе. В лавке,
при мне, он отозвался о нашей сестре в прямо оскорбительных
выражениях.
II ьетро. О боже! В каких словах? Ну, говори же!
II р и о р. В самых грубых словах.
II ьетро. Ах, чертов священник! Ты видишь, что я вне
себя от нетерпения, и ищешь слова! Говори, как все было, .про-
клятье! Если слово — так слово, сам господь вышел бы из себя.
Фил ни и о. Пьетро, Пьетро, ты непочтителен к брату!
Л р и о р. Он сказал, что проведет с ней ночь, вот его слова,
и что она ему обещала.
Пьет р о. Что она проведет... Ах, смерть смертей, тысяча
смертей! Который час?
Ф и л и п п о. Куда ты? Полно! Ты прямо как порох. К чему
тебе эта шпага? Ведь твоя шпага при тебе.
U ь е тр о. Да, ни к чему; щпш обедать: ведь обед подан.
Уходят.
С ЦЕ Н А ВТОРАЯ
ПОРТАЛ ЦЕРКВИ.
Входят Л о р е п ц о и В а л о р и.
В а л ори. Как это случилось, что герцога нет? Ах, синьор,
какое удовлетворение для христианина — эти пышные обряды
римской церкви! Кто может быть равнодушен к ним? Разве
художник не обретает в них рай своей души? Воин, священник
и торговец не встречают ли в них все, что им дорого? Эта уди-
вительная гармония органов, это убранство стен, блещущих
бархатом и коврами, эти картины величайших художников, эти
теплые сладостные благовония колеблемых кадил и упоитель-
ное пение серебристых голосов — все это своим мирским об-
личьем может оскорбить строгого монаха, врага утех; но, ду-
мается, нет ничего прекраснее веры, которая подобными сред-
ствами старается внушить к себе любовь. Зачем стремятся свя-
щенники служить ревнивому богу? Вера — не хищная птица;
ома сострадательный голубь, что тихо реет над всеми грезами,
над всякой любовью.
Л о р е н ц о. Бесспорно; то, что вы говорите, совершенно
справедливо и совершенно ложно, как все па свете.
Т е б а л ь д е о Ф р е ч ч а (приближаясь к Вспори). Ах,
монсиньор, отрадно из уст такого человека, как ваше высоко-
преосвященство, слышать эти речи о терпимости и священном
восторге. Позвольте безвестному гражданину, горящему этим
священным огнем, поблагодарить вас за те немногие слова,
которые я только что слышал. Найти в речах честного человека
483

то, чем полно твое сердце, — это величайшее счастье, какого
только можно пожелать.
В а л о р и. Вы, кажется, маленький Фречча?
Тебальдео. Мои произведения имеют мало достоинств;
я больше люблю искусство, чем сам умею творить. Вся моя
молодость прошла в церквах. Мне кажется, что в ином месте
я и не мог бы любоваться Рафаэлем и нашим божественным
Буопаротти. Я целыми днями созерцаю их творения и полон
несказанного восторга. Пение органа открывает мне их мысль
и дает проникнуть в их душу; я смотрю на образы их картин,
так благоговейно склонившие колени, я слушаю, и мне кажется,
что песнопения хора несутся из их полуоткрытых уст; благо-
вонные клубы ладана легким облаком мелькают между мной и
ими; мне чудится в них слава художника; она тоже печальный
и нежный дым и была бы лишь бесплодным ароматом, если бы
не подымалась к богу.
В а л о р и. У вас сердце художника. Приходите ко мне во
дворец и захватите что-нибудь, когда придете. Я хочу, чтобы
вы работали для меня.
Тебальдео. Ваше высокопреосвященство оказывает
мне слишком большую честь. Я всего лишь скромный служи-
тель священной религии живописи.
Лоренце К чему откладывать предложение своих
услуг? Мне кажется, в руках у вас полотно.
Тебальдео. Это правда; но я не решаюсь показывать
его таким великим знатокам. Это жалкий набросок великолеп-
ной грезы.
Л о р е п ц о. Вы пишете портреты с ваших грез? Пусть не-
которые из моих грез послужат вам натурщицами.
Тебальдео. Воплощать грезы — вот жизнь художника.
Величайшие живописцы изображали свои грезы во всей их
мощи, ничего не меняя в них. Их воображение было деревом,
полным соков; почки легко превращались в цветы, а цветы —
в плоды; плоды эти быстро созревали под лучами благотворного
солнца и, созрев, сами отрывались и падали на землю, не теряя
ни одной своей девственной пылинки. Увы! Грезы малых ху-
дожников — растения, которые трудно взрастить и которые
надо поливать горькими слезами, чтобы дать им едва расцвесть.
(Покалывает свою картину.)
В а л о р и. Скажу без похвал, прекрасно. Не первого до-
стоинства, это правда, но к чему льстить человеку, который и
сам не поддается обольщению? Да у вас и борода еще не ра-
стет, молодой человек.
Лорепцо. Это пейзаж или портрет? Как на это смо-
треть — вдоль или поперек?
484

Тебальдео. Ваша милость смеется надо мной. Это вид
Камио-Санто.
Л о р е н ц о. Какое расстояние отсюда до бессмертия?
В а л о р и. Нехорошо смеяться над этим ребенком. Смо-
трите, какую грусть вызывает в его больших глазах каждое
ваше слово.
Тебальдео. Бессмертие — это вера. Те, кому бог дал
крылья, достигают его с улыбкой на устах.
В а л о р и. Ты говоришь как истинный ученик Рафаэля.
Тебальдео. Синьор, он был мой учитель. Всему, что
я знаю, я научился от пего.
Лоренц о. Приходи ко мне; ты будешь писать Мацца-
фиру совершенно нагую.
Т е б а л ь д е о. Я чту не мою кисть, но я чту мое искус-
ство; я не могу писать портрет куртизанки.
Лоренцо. Потрудился же твой бог создать ее; ты мо-
жешь взять на себя труд написать ее портрет. Хочешь напи-
сать для меня вид Флоренции?
Тебальдео. Да, синьор.
Лоренцо. Как ты возьмешься за это дело?
Тебальдео. Я стану на востоке, на левом берегу Арио.
С этого места вид всего шире и всего приятнее.
Лоренцо. Ты напишешь Флоренцию, площади, дома,
улицы?
Тебальдео. Да, синьор.
Лоренцо. Почему же ты не можешь нарисовать курти-
занку, если можешь нарисовать притон разврата?
Тебальдео. Меня еще не приучили так говорить о
моей матери.
Лоренц о. Кого ты называешь своей матерью?
Тебальдео. Флоренцию, синьор.
Лоренцо. Так ты — незаконнорожденный, потому что
мать твоя — потаскуха.
Тебальдео. Кровавая рана может и в самом здоровом
теле породить разложение; но из драгоценных капель крови
моей матери рождается благоуханное растение, исцеляющее
всякий недуг. Искусство, этот божественный цветок, ну-
ждается порой в навозе, удобряющем почву, на которой он
растет.
Лоренцо. Что ты хочешь сказать этим?
Тебальдео. Народы мирные и счастливые сияли иногда
блеском ясным, но слабым. Немало струи есть на ангельских
арфах; зефир может шептать па самых слабых струнах, извле-
кая из их созвучий нежную и сладостную гармонию; но се-
ребряная струна лишь тогда приходит в колебание, когда
проносится северный ветер. Она — самая прекрасная, самая
485

благородная, и все же прикосновение грубой руки благо-
творно для нее. Вдохновение — брат страдания.
Лоренц о. Другими словами, несчастный народ рождает
великих художников. Я рад стать алхимиком у твоей реторты:
сле;*ы пародов жемчужинами падают в нее. Это мне нравится,
черт восьми! Пусть семьи сокрушаются, пусть пароды погибают
в нищете, — водь это же разжигает огонь вашей мысли! Чуд-
ный поэт! Как ты примиряешь это с твоим благочестием?
Т е б а л ь д е о. Я не смеюсь над горем семей. Я говорю,
«то поэзия — самое сладостное из всех страданий и что она
любит своих сестер. Я жалею несчастные народы; но действи-
тельно я думаю, что они создают великих художников; на поло
сражения родится жатва, и на развратной почве родится небес-
ный злак.
Лоренц о. Твой колет продрался — хочешь, я дам тебе
новый, с моим гербом?
Тебальдео. Я не принадлежу никому; если мысль хо-
чет быть свободна, тело тоже должно быть свободно.
Л о р е н ц о. Мне хочется приказать моему слуге отколо-
тить тебя палкой.
Т е б а л ь д е о. Почему же это, синьор?
Лоренц о. Потому что так мне вздумалось. Что сделало
тебя хромым — рождение или несчастный случай?
Тебальдео. Я не хромой; что вы хотите этим сказать?
Л о р е н ц о. г]'ы или хромой, или сумасшедший.
Т е б а л ь д е о. Почему же, синьор? Вы смеетесь надо мной.
Л о р е н ц о. Ксли бы ты не был хромым или сумасшед-
шим, как бы ты мог оставаться в городе, где, благодаря твоим
вольнолюбивым мыслям, любой слуга Медичи может велеть
тебя убить, и никто ничего не скажет?
Т е б а л ь д е о. Я люблю мою мать Флоренцию; вот по-
чему я остаюсь. Я знаю, что по прихоти тех, кто ею правит,
гражданина можно убить на улице средь бела дня; вот почему
я ношу у пояса этот кинжал.
Лоренцо. Ударил бы ты герцога, если бы герцог тебя
ударил? Ведь ему не раз приходилось совершать убийства ради
шутки, ради забавы.
Т е б а л ь д е о. Я убил вы его, если бы он на меня напал,
Лоренце». И ты это говоришь мне, мне?
Тебальдео. Да кто на меня нападет? Я никому не де-
лаю зла. День я провожу в мастерской, по воскресеньям хожу
в монастырь Благовещения или святой Марин; монахи говорят,
чти у меня есть голос, они одевают меня во все белое и дают
красную скуфейку, и я пою в хоре, иногда исполняю малень-
кое соло, только тут я и показываюсь в люди. Вечером я иду к
моей возлюбленной, и если ночь ясна, я остаюсь у нее на бал-
486

коке. Никто меня не знает, и я ле знаю никого — кому нужна
моя жизнь или моя смерть?
Л оренцо. Ты республиканец? Или ты любишь госу-
дарей?
Тебальдео. Я художник; я люблю мою мать и мою
любовницу.
Л о р е и ц о. Приходи ко мне завтра во дворец, я хочу за-
казать тебе большую картину ко дню моей свадьбы,
СЦКН А ТРЕТЬ Я
У МАРКИЗЫ ЧИГ,Оч
Кардинал (один). Да, я исполню твои приказания,
Фарнезе. 1 Пускай твой апостольский уполномоченный со всей
своей честностью-замыкается в узком кругу своих дел, я твер-
дой рукой подготовлю скользкую почву, на которую он не ре-
шится ступить. Ты этого ждешь от меня; я тебя понял и буду
^действовать молча, как ты велел. Ты угадал, кто я, когда при-
ставил меня к Алессаидро и не облачил никаким званием, ко-
торое давало бы мне власть над ним. Остерегаться он будет
другого, повинуясь мне и сам не зная того. Пусть он истощает
свою силу, борясь с призраками людей, кичащихся призраком
власти, я буду незримым звеном, которое прикует его, связан-
ного по рукам и по ногам, к железной цени, концы которой
держат Рим и кесарь. Если глаза не обманывают меня, то в
этом доме — молот, который послужит мне. Алессаидро любит
жену моего брата. Что эта любовь ей льстит — вероятно; что
из этого может выйти — неизвестно; но что она хочет сде-
лать — это уж для меня ясно. Кто знает, как велико может
быть влияние восторженной женщины даже на этого грубою
человека, на эти латы, принявшие людской облик? Столь сла-
достный грех ради прекрасного дела — это заманчиво, не
правда ли, Риччарда? Прижимать это львиное сердце к своему
слабому сердцу, насквозь пронзенному окровавленными стре-
лами, точно сердце святого Себастиана; говорить со слезами на
глазах, меж тем как обожаемый тиран будет грубой рукой
проводить но твоим распущенным волосам; иссечь из утеса
•искру священного огня, — ради этого ведь стоило принести ма-
ленькую жертву, поступиться супружеской честью и еще кой-
какими безделицами! Флоренция может так много выиграть
от этого, а эти добрые мужья ничего не потеряют! Только не
надо было'избирать меня своим исповедником. Вот она идет
Dana Павел III. (Прим. автора.)
4*7

с молитвенником в руках. Итак, сегодня все выяснится; пусть
только твоя тайна коснется уха священника —- иридворному-то
она может пригодиться; но, по совести, он ничего не скажет.
Входит маркиза Ч и G о.
Кардинал (садясь). Я готов.
Маркиза становится на колени около него перед аналоем.
Маркиза. Благословите меня, отец мой, я грешна.
К а р д и н а л. Прочли ли вы молитву перед покаянием?
Мы можем начать, маркиза.
Маркиз а. Каюсь, во вспышках гнева, в сомнениях, не-
честивых и оскорбительных для святого отца нашего папы.
К а р д и н а л. Продолжайте.
Маркиз а. Вчера в обществе, когда речь шла о епископе
города Фано, я сказала, что святая католическая церковь —
притон разврата.
К а р д и и а л. Продолжайте.
Маркиза. Я слушала речи, противные верности, в ко-
торой я клялась мужу.
К а р д и н а л. Кто обратился к вам с этими речами?
Маркиза. Я читала письмо, написанное в том же духе.
Кардинал. Кто написал вам это письмо?
Маркиза. Я каюсь в том, что сделала сама, а не в том,
что сделали другие.
К а р д и и а л. Дочь моя, вы должны мне ответить, если
хотите, чтобы я с полной уверенностью мог отпустить вам
грехи. Прежде всего, скажите мне, ответили ль вы на это
письмо?
Маркиз а. Ответила на словах, но не письмом.
К а р д и н а л. Что вы ответили?
М а р к и з а. Тому, кто писал мне, я позволила видеться
со мной, как он просил об этом.
К а р д и и а л. Что было на этом свидании?
Маркиза. Я уже каялась в том, что слушала речи, про-
тивные моей чести.
Кардинал. Как вы ответили на них?
Маркиза. Как подобает женщине, уважающей себя.
Кардинал. Не намекнули ли вы, что в конце концов
вас можно будет убедить?
Маркиза. Нет, отец мой.
Кардинал. Сообщили ли вы этому лицу ваше рсшешю
не выслушивать больше подобных речей?
М а р к и з а. Да, отец мой.
К а р д и н а л. Вам нравится этот человек?
488

Маркиза. Сердце мое, к счастью, ничего не может ска-
зать на этот счет.
Кардинал. Предупредили ль вы вашего мужа?
М а р к и з а. Нет, отец мой. Честная женщина не должна
тревожить спокойствия семьи подобными рассказами.
Кардинал. Вы ничего не скрываете от меня? Между
вами и этим лицом не было ничего такого, в чем вы не реши-
лись бы признаться мне?
Маркиза. Ничего, отец мой.
К а р д и н а л. Ни одного нежного взгляда? Ни одного по-
целуя украдкой?
Маркиза. Нет, отец мой.
Кардинал. Это правда, дочь моя?
Маркиза. Мой деверь, я, кажется, не привыкла лгать
перед богом.
Кардинал. Вы отказались назвать мне имя, которое я
только что спрашивал у вас; между тем я не могу дать вам
отпущение грехов, не зная его.
Маркиза. Но почему же? Быть может, грех — прочесть
письмо, по не подпись. Имя здесь ни при чем.
Кардинал. Оно важнее, чем вы думаете.
Маркиза. Маласпина, вы слишком много хотите знать.
Если вам угодно, не давайте мне отпущения; я возьму в духов-
ники первого попавшегося священника, и он отпустит мне
грехи. (Встает.)
Кардинал. Какая горячность, маркиза! Как будто я но
знаю, что дело идет о герцоге?
Маркиза. О герцоге? Ну что же! Если вы это знаете,
то зачем заставляете меня говорить?
Кардинал. Почему вы отказываетесь ответить мне? Это
меня удивляет.
Маркиза. А на что вам это, вам, моему духовному отцу?
Вы для того ли так настойчиво стремитесь услыхать это имя,
чтобы передать его моему мужу? Да, бесспорно, мы делаем
большую ошибку, когда в духовники берем кого-либо из своих
родственников. Небо да будет мне свидетель: когда я склоняю
перед вами колени, я забываю, что я жена вашего брата, но вы
стараетесь напомнить мне это. Берегитесь, Чибо, берегитесь,
как бы не утратить вам вечного спасения, хоть вы и кар-
динал.
Кард и н а л. Вернитесь, маркиза, беда не так велика, как
вы думаете.
Маркиза. Что вы хотите сказать?
К а р д и н а л. Что духовник все должен знать, потому что
он может все направить, и что при известных условиях брат
мужа ничего не должен говорить.
439

Map к и з а. При каких условиях?
К а р д и и а л. Нет, нет, я обмолвился; я не ото слово хотел
сказать. Я хотел сказать, что герцог могуществен, что ссора
<• мпм может принести вред самому богатому семейству; но что
важная тайна может в опытных руках стать обильным источ-
ником благ.
М а р к и з а. Источник благ!.. Опытные руки! Право, я сей-
час остолбенею! Что таишь ты, священник, под этими двусмыс-
ленными (речами? Странные сочетания слов вырываются норой
из уст у вашей братии; не «наешь, что и подумать.
К а р д и и а л. Вернитесь, сядьте здесь, Риччарда; я еще не
дал вам отпущения грехов.
М а р к и з а. Что ж, говорите. Еще неизвестно, захочу ль
я принять ого от вас.
К а р д и н а л (вставая). Берегитесь, маркиза. Если бро-
сать вызов мне в лицо, то надо иметь крепкую, безукоризнен-
ную броню, а я водь не угрожаю; одно должен сказать вам:
возьмите другого духовника. (Уходит.)
Маркиза (одна). Неслыханно. Уйти, сжимая кулаки,
с глазами, горящими гневом! Говорить об опытных руках,
о руководстве, в котором нуждаются известные дела! Однако
в чем же дело? Если он хотел проникнуть в мою тайну, чтобы
сообщить ее моему мужу, — это я понимаю; но если не ото его
цель, что он хочет сделать из меня? Любовницу герцога? Все
знать, говорит он, и всем руководить? Это невозможно. Иная
тайна, более мрачная и более непостижимая, скрыта здесь:
Чибо не взялся бы за такое дело. Нет! Разумеется, пет, я зн;:ю
счч). Это годится для Ларенцаччо; но он! Наверно он занят
какой-то тайной мыслью, более обширной и более глубокой.
Ах! Как внезапно noipoii изменяет себе человек после десяти
лет молчания! Страшно!
Что мне делать теперь? Люблю ли я Алессандро? Нет, я
не люблю его, конечно же нет; я сказала на исповеди, что
не люблю, и не солгала. Зачем Лоренцо в Массе? Зачем так
настойчив герцог? Зачем я сказала, что больше не хочу его
видеть? Зачем? Ах! Зачем во всем этом такое непостижимое
очарование, магнит, притягивающий меня? (Открывает окно.)
Как ты прекрасна, Флоренция, но как печальна! Немало там
домов, куда Алессандро входил ночью, закутанный в свой
плащ: он развратник, я знаю. И зачем во всем этом замешана
ты, Флоренция? Кого же я люблю? Тебя или его?
Аньоло (входя). Госпожа, ею светлость въехал во двор.
М а р к и з а. Странно: после разговора с этим Маласпиной
я вся дрожу.
490

С Ц ЕНА ЧЕТ В ЕР T А Я
НО ДВОРЦЕ СОДЕРИНН.
Мария Со д орин и, К а т а р и н а, Лоренц о сидят.
К а т а р и н а (держит пишу). Что мне прочесть вам,
мать моя?
Мария. Моя Каттина смеется над своей бедной матерью.
Разве я понимаю что-нибудь в твоих латинских книгах?
Катарина. Эта книга не латинская, она переведена с
латинского. Это римская история.
Лорепцо. Я очень силен в римской истории. Жил не-
когда молодой дворянин, но прозвищу Тарквиний Младший.
К а т а р и н а. Ах! Это кровавая история.
Лорепцо. Ничуть, это волшебная сказка. Прут был су-
масшедший маниак — и ничего более. Тарквиний был герцог,
очень мудрый, он в ночных туфлях ходил смотреть, хороню ли
снят девочки.
Катарина. Вы и о Лукреции дурно отзываетесь?
Лорепцо. Она доставила себе удовольствие совершить
грех и заслужила славу своей гибелью. Она дала поймать себя
живьем, точно жаворонок в западне, а потом очень мило вотк-
нула себе в живот свой маленький ножик.
М а р и я. Если вы презираете женщин, то зачем стреми-
тесь унизить их перед вашей матерью и ее сестрой?
Л о р е и ц о. Вас я чту, вас и ее. Остальной мир внушает
мне отвращение.
Мария. Знаешь, дитя мое, что снилось мне этой ночью?
Л о р е и ц о. Что вам снилось?
М а р и я. Это был не сон — я не спала. Я была одна в
этой большой зале; лампа стояла далеко, на том столе возле
окна. Я думала о днях, когда была счастливой, о днях твоего
детства, мой Лоренцино. Я глядела в ночной мрак и говорила
себе: он вернется только на рассвете, он, прежде проводивший
ночи за работой. Глаза мои наполнялись слезами, и я встря-
хивала головой, чувствуя, как они текут. Вдруг я услышала
медленные шаги в галерее; я обернулась: человек, одетый
в черное, приближался ко мне с книгой под мышкой: это был
ты, Ренцо! «Как рано ты вернулся!» — воскликнула я. Но
призрак сел у лампы, не ответил мне, он открыл свою книгу,
и я узнала моего прежнего Лоренцино.
Л о р е и ц о. Вы видели его?
Мария. Как вижу тебя.
Л о р е н ц о. Когда он ушел?
Мария. Когда ты позвонил в колокол, вернувшись утром.
Лорепцо. Мой призрак, мой собственный! 11 что же—
он исчез, когда я вернулся?
491

Мария. Он поднялся с таким грустным видом и рас-
сеялся, как утренний туман.
Л о р е н ц о. Катарина, Катарина, прочти мне историю
Брута.
К а т а р и и а. Что с вами? Вы весь дрожите.
Лоренцо. Мать моя, сядьте сегодня вечером там, где
вы сидели этой ночью, и если мой призрак снова придет, ска-
жите ему, что вскоре он увидит вещи, которые его удивят.
Стучат.
Ката р и н а. Это мой дядя Биндо и Баттиста Вентури.
Биндо и Вентури входят.
Биндо (тихо Марии). Это последняя попытка.
Мария. Мы оставим вас; если бы вам удалось! (Уходит
с Катариной.)
Биндо. Лоренцо, почему ты не опровергаешь постыдную
историю, которую распускают на твой счет?
Лоренцо. Какую историю?
Биндо. Говорят, что ты лишился чувств при виде шпаги.
Л о р е н ц о. Вы этому верите, Дядя?
Биндо. Я видел в Риме, как ты фехтовал; но меня не
удивило бы, что ты стал подлее собаки, занимаясь здесь таким
ремеслом.
Лоренцо. Да, история правдива, я лишился чувств.
Здравствуйте, Вентури. Какие сейчас цены на ваш товар? Как
идет торговля?
Вентури. Синьор, я стою во главе шелковой мануфак-
туры; но для меня оскорбление, когда меня называют тор-
говцем.
Лоренцо. Верно. Я только хотел сказать, что вы еще в
школе приобрели невинную привычку продавать шелк.
Биндо. Я поверил синьору Вентури те замыслы, кото-
рыми во Флоренции поглощено сейчас столько , семейств. Это
достойный друг свободы, и я полагаю, Лоренцо, что вы отнесе-
тесь к нему как должно. Время шутить прошло. Вы говорили
нам порой, что если вы сумели внушить герцогу такое исклю-
чительное доверие, то это лишь ловушка с вашей стороны.
Правда это или ложь? Вы наш или не наш? Вот что наАм надо
знать. Ведь все знатные семейства понимают, что деспотизм
Медичи несправедлив и нестерпим. По какому нраву мы позво-
ляем этому гордому дому возвышаться на развалинах наших
привилегий? Договор не соблюдают. Власть Германии дает себя
знать с каждым днем все решительнее. Пора покончить с этим
и собрать патриотов. Откликнитесь вы на этот зов?
492

Лоренц о. Что вы скажете, синьор Вентури? Говорите
же, вот мой дядя остановился, чтобы перевести дух; пользуй-
тесь этим случаем, если вы любите нашу страну.
Вентури. Синьор, я думаю то же самое и не могу при-
бавить ни единого слова.
Л о р е н ц о. Ни единого слова? Ни единого словечка, кра-
сивого, звонкого? Вы незнакомы с истинным красноречием.
Большую фразу накручивают на какое-нибудь словечко, не
слишком длинное, не слишком короткое, круглое, как волчок;
левую руку откидывают назад — так, чтобы на плаще образо-
вались складки, полные достоинства, умеряемого изяществом,
затем кидают свой период, и он разматывается со свистом, как
веревка, и маленький волчок летит, прелестно гудя. Его почти
что можно было бы поймать в ладонь, как это делают на улице.
Б и н д о. Ты — наглец! Отвечай или уходи.
Л о р е н ц о. Дядя, я ваш. Разве вы не видите по моей
прическе, что в душе я республиканец? Взгляните, как под-
стрижена* моя борода. Ни минуты не сомневайтесь в том, что
даже самые мои сокровенные одежды дышат любовью к оте-
честву.
У входной двери звонят; двор наполняется пажами и лошадьми.
Паж (входя). Герцог!
Входит Алессандро.
Л о р е н ц о. Какая милость, государь! Вы удостоили бед-
ного слугу чести личного посещения?
Герцог. Кто эти люди? Мне надо поговорить с тобой.
Лоренц о. * Имею честь представить вашей светлости
моего дядю Биндо Альтовити; он сожалеет, что долгое пребы-
вание в Неаполе до сих пор не позволяло ему упасть к вашим
стопам. Другой синьор — славный Баттиста Вентури, который,
правда, занимается изготовлением шелка, но отнюдь не про-
дает его. Пусть нежданное появление в этом смиренном дому
столь великого государя не смущает ни вас, дорогой дядя, ни
вас, почтенный Вентури. То, о чем вы просите, будет даровано
вам, ыли вы втраве будете сказать, что мои просьбы не имеют
веса в глазах моего милостивого монарха.
Герцог. О чем вы просите, Биндо?
Б и н д о. Ваша светлость, я в отчаянии, что мой племян-
ник...
Лоре и ц о. Звание римского посланника никому не принад-
лежит в настоящую минуту. Мой дядя льстил себя надеждой,
что вы соблаговолите облечь его этим званием. Во Флоренция
но найдется человека, который мог бы сравниться с ним, когда
дело идет о преданности и почтении к дому Медичи.
493

Г е р ц о г. Правда, Ронцино? Ну что ж, мой дорогой Биндо,
пусть так и будет. Приходи завтра утром ко дворец.
Г> и и д о. Ваша светлость, я смущен. Как выразить...
Л о р е н ц о. Синьор Вентури, хотя он и не продает шелка,
if росит о привилегии для своих мануфактур.
Г е р ц о г. Что за привилегия?
Л о р е п ц о. Ваш герб на воротах и патент. Даруйте ему
это. государь, если вам дороги те, которые любят вас.
Герц о г. Прекрасно. Это все? Ступайте, синьоры, и мир
да будет с вамп.
В е н т у р и. Ваша светлость! Вы меня преисполнили ра-
дости... не могу высказать...
Герцог (своей страже). Пропустите этих двух.
Биндо (выходя, тихо Вентури). Бесчестная проделка!
В е н т у р и (так же). Как вы поступите?
Биндо (так же). Как мне поступить, черт возьми? Я ши
лучил назначение.
В е и т у р и (так же). Это ужасно!
Уходят.
Г орцо г. Маркиза Чибо — моя.
Л о р е и ц о. Жалею.
I1 е рц о г. Почему?
Л о р е н ц о. От этого другим будет ущерб.
Г о р ц о г. Нет, клянусь, она уже надоедает мне. Скажи
мне, милый, кто эта красавица, что расставляет цветы на WU
окне? Я уже давно все вижу ее, когда проезжаю мимо.
Л о р е н ц о. Где?
Г е р ц о г. Там, напротив, во дворце.
Л о р е н ц о. Так, ничего.
Герцог. Ничего? По-твоему, эти руки — ничего? Какая
Венера, клянусь утробой дьявола!
Л о р е н ц о. Это соседка.
Г е р ц о г. Я хочу поговорить с этой соседкой. Ах, черт!
Гели я не ошибаюсь, это Катарина Джинори.
Л о р е н ц о. Нет.
Герцог. Я прекрасно узнал ее. Это твоя тетка. Черт
возьми! Я забыл это лицо. Приведи-ка ее ужинать.
Лоренц о. Это будет очень трудно. Она добродетельна.
Герцог. Ну вот еще! Разве есть для нас добродетель-
ные женщины?
Л о р е и ц о. Я спрошу ее, если вам угодно, но предупре-
ждаю — она педантка; она говорит по-латыни.
Г е р ц о г. Так что ж! Любит-то она не по-латыни. Идем
сюда. С этой галереи нам лучше будет смотреть на нее.
494

Лоренц о. В другой раз, мой милый; сейчас я не могу
терять времени — мне надо к Строцци.
Герц о г. Как! К этому старому дураку?
Лоренц о. Да, к этому старому подлецу, к этому мер-
завцу. Очевидно, он не может исцелиться от странной при-
вычки — открывать свой кошелек всем этим презренным
тварям, которых называют изгнанниками, этим бродягам, ко-
торые каждый день собираются у него, прежде чем надеть в
дорогу свои башмаки и взять посох в руки. Теперь я намере-
ваюсь как можно скорее отправиться на обед к этому старому
висельнику и возобновить уверения в моей искренней дружбе.
Нынче вечером я смогу вам рассказать какую-нибудь забав-
ную историю, какую-нибудь милую шалость, которая завтра
у гром спозаранку подымет, пожалуй, кое-кого из этого сброда.
I1 е р ц о г. Как я счастлив, милый, что есть у меня ты! При-
знаться, не могу понять, как они тебя принимают.
Лоренцо. Полно! Если бы вы только знали, как это
легко и просто — лгать, не стесняясь, в лицо дураку. Это дока-
зывает, что вы никогда не пробовали. Кстати, не говорили ль
вы мне, что хотели подарить свой портрет, уж не помню кому?
Я могу привести вам художника, которому покровительствую.
Герцог. Хорошо, хорошо. Но подумай о своей тетке.
Из-за нее я к тебе и пришел. Черт возьми! Твоя тетка мне но
вкусу.
Л о р е н ц о. А Чибо?
Герцог. Я сказал тебе, чтобы ты поговорил обо мне с
твоей теткой. (Уходит.)
СЦЕНА ПЯТАЯ
ЗАЛ ВО ДВОРЦЕ СТРОЦЦИ,
Ф и л и п н о С т р о ц ц и; п р и о р; Л у и а а, запятая работой;
Лоренцо лежит на диване.
Ф и л и п п о. Дай бог, чтобы это кончилось ничем. Сколько
раз начиналась именно так неутолимая беспощадная ненависть!
Пустые речи, чад попойки, злословящий толстыми губами раз-
вратника, и вот — война между семьями, и вот уже в ход идут
ножи! Тебя оскорбили, и ты убиваешь; ты убил, и убивают тебя.
Вскоре ненависть пускает корни; сыновей баюкают в гробах
дедов, и целые поколения вырастают из земли с мечами в {руках.
Приор. Пожалуй, я напрасно упомянул об этой злостной
клевете и об этой проклятой поездке в Монтоливето, но разве
можно терпеть этого Сальвиати?
Филиппе). Ах, Леоне, Леоне, спрошу тебя, что измени-
лось бы для Луизы и для нас всех, если бы ты ничего не ска-
495

зал моим сыновьям? Разве добродетель дочери Строцци не
может забыть то, что говорил какой-то Сальвиати? Разве обита-
тель мраморного диорца должен знать все те непристойности,
которые чернь пишет на его стенах? Что значит болтовня ка-
кого-то Джулиаио? Разве дочь моя не найдет из-за этого чест-
ного мужа? Разве ее дети будут меньше уважать ее? Вспомню
ли об этом я, ее отец, целуя ее вечером перед сном? До чего
мы дошли, если дерзкая выходка первого встречного извлекает
из ножен такие мечи, как наши? Теперь все пропало; Пьетро в
ярости от всего того, что ты рассказал нам. Он ополчился; он
пошел к Пацци. Бог знает, что может произойти! Если он
встретится с Сальвиати, прольется кровь, моя кровь, моя, на
камни флорентийских улиц! О, зачем я стал отцом!
П р и о р. Если бы мне передали сплетню о моей сестре,
какую бы то ни было сплетню, я повернулся бы и ушел, и все
бы этим кончилось; но он обращался ко мне; клевета была так
груба, что можно было подумать, будто невежа не знает, о ком
говорит; но он отлично знал.
Филиппо. Да, они знают, подлецы! Они знают, куда на-
правлен удар! Ствол старого дерева слишком крепок; им не
надрубить его. Но они знают, что нежное волокно трепещет
в его недрах, когда притрагиваются к его самому хрупкому
побегу. Моя Луиза! О, что есть благоразумие? Руки мои дро-
жат при этой мысли. Боже правый! Благоразумие — неужели
это старость?
П р и о р. Пьетро слишком необуздан.
Филиппо. Бедный Пьетро! Как бросилась краска ему
в лицо! Как он вздрогнул, когда слушал твой рассказ об оскор-
блении, нанесенном сестре! Безумец я, ведь это я позволил
тебе сказать. Пьетро ходил по комнате большими шагами,
взволнованный, взбешенный, потеряв голову; он ходил взад и
вперед, как я теперь. Я молча смотрел на него; какое прекрас-
ное зрелище, когда чистая кровь бросается в безупречное лицо!
О, моя родина! — так думал я. — Вот это человек, и это мой пер-
венец. Ах, Леоне, ничего не поделаешь, ведь я — Строцци.
II р и о р. Быть может, опасность не так велика, как вы
думаете. Он только случайно может встретить Сальвиати се-
годня вечером. Завтра мы более здраво взглянем на все это.
Филипп о. Сомнений быть не может. Пьетро убьет его
пли сам будет убит. (Открывает окно.) Где они теперь? Ужо
мочь; город погружен в глубокий мрак; эти темные улицы пу-
гают меня; где-то льется кровь, я уверен.
II р и о р. Успокойтесь.
Ф и л и ппо. По тому, как вышел мой Пьетро, я уверен,
что он вернется отмщенный или его принесут мертвого. Я ви-
дел, как он снимал со степы свою шпагу и хмурил брови; он
496

кусал себе губы, и мускулы его рук были напряжены, как те-
тива лука. Да, да, теперь он умирает или он отомщен; сомне-
ний не может быть.
П р и о р. Не волнуйтесь, закройте это окно.
Фи л и пи о. Ну, что же, Флоренция, пусть камни твоих
улиц узнают, какого цвета моя древняя кровь! Она течет в жи-
лах сорока твоих сыновей. А я, глава этой огромной семьи, —
не раз еще в смертельной отцовской тревоге склоню у этих
окон мои седины! Не раз еще эта кровь, которую ты, быть мо-
жет, равнодушно пьешь в этот миг, будет высыхать на солнце
твоих площадей! Но сегодня вечером не смейся над старым
Строцци, которому страшно за свое дитя. Побереги его род, ибо
наступит день, когда мы будем наперечет у тебя, когда ты
тоже станешь со мной у окна и сердце твое тоже будет биться
при звоне наших шпаг.
Луиза. Отец, отец! Вы меня пугаете.
Приор (тихо Луизе). НеТомазоли бродит там иод фона-
рями? Я, кажется, узнаю его но маленькому росту. Вот он ушел.
Ф и л и п и о. Бедный город, где отцы так ожидают возвра-
щения своих сыновей! Бедная родина, бедная родина! А много
есть в этот час и таких, которые взяли плащ и меч, чтобы по-
тонуть в этом ночном мраке; и те, кто ждет их, вовсе не тре-
вожатся: они знают, что завтра им суждено умереть от нищеты,
если в эту же ночь их не убьет холод. А мы в этих роскошных
дворцах, мы ждем оскорбления, чтобы обнажить мечи! Бол-
товня пьяницы приводит нас в бешенство и рассеивает по этим
темным улицам наших сыновей и наших друзей. Но бедствия
парода не могут отряхнуть пыль с нашего оружия. Филинпо
Строцци считают честным человеком, ибо он делает добро, не
препятствуя злу; а я, отец, чего бы не дал я теперь, если б
нашелся на свете человек, который вернул бы мне моего сына
и наказал по закону оскорбление, нанесенное дочери? Но кто
защитит меня от беды, если сам я не защищал .других тогда,
когда это было в моей власти? Я сидел согбенный над книгами
и мечтал для моей родины о том, что восхищало меня в древ-
ности. Стены вокруг меня взывали о мести, а я затыкал себе
уши, погружаясь в размышления; надо было тирании нанести
удар мне в лицо, чтобы я сказал: «Будем действовать», — а у
моего мщения седые волосы.
Плодят Пьетро, Том а но и Ф р а н ч о с к о Пацци.
]'.[ ьетро. Сделано; Сальвиати мертв. (Обнимает сестру.)
Луиза. Какой ужас! Ты в крови!
II ьетро. Мы подстерегли его па углу улицы Стрелков;
Франческо остановил его лошадь; Томазо ранил его в
ногу, а я...
18 Мюссе, т. I 497

Л у и з а. Молчи, молчи! Я содрогаюсь от твоих слов; твои
гла.;а выступают ил орбит, твои руки ужасны; ты весь дрожишь
и бледен, как смерть.
Лоренц о (вставая). Ты прекрасен, Пьетро, ты велик,
как само мщение.
II ьетро. Кто это говорит? Ты здесь, Лофенцаччо! (Под*
годит к своему отцу.) Когда же вы закроете вашу дверь для
;пого подлеца? Или вы не знаете, кто он, не говоря уже об
истории его поединка с Мауридио?
Ф и л и п п о. Довольно, все это я знаю. Если Лоренно
здесь, значит, у меня есть причины принимать его. Мы пого-
ворим об этом в свое время.
Пьетро (сквозь зубы). Гм! Причины, чтобы принимать
эту сволочь! И у меня тоже в одно прекрасное утро могла бы
отыскаться причина, достаточная причина, чтобы выкинуть
его в окно. Что бы вы ни говорили, я не могу дышать здесь,
в комнате, когда эта гадина валяется по нашим креслам.
Ф и л и п п о. Довольно! Молчи! Ты так горяч! Дай бог,
чтобы твой поступок не имел дурных последствий для нас.
Прежде всего ты должен спрятаться.
П ь е т р о. Спрятаться! Но, ради всех святых, зачем мно
прятаться?
Л о р е н ц о (к Томазо). Так вы ударили его в плечо? Ска-
жите-ка... (Отоводит его в пишу окна; оба разговаривают
вполголоса.)
Пьетро. Нет, отец мой, я не стану прятаться. Оскорбле-
ние было всенародно, он нанес его нам среди площади. А я
убил его на улице и завтра утром расскажу об этом всему го-
роду. С каких пор принято прятаться после того, как отомстишь
за свою честь? Я был бы рад ходить всюду с обнаженной шпа-
гой, не стирая с нее ни капли крови.
Ф и л и п п о. Иди за мной, мне надо с тобой поговорить*
Ты по ранен, дитя мое? С тобой ничего не случилось?,
Уходят.
СЦЕНА ШЕСТАЯ
ВО ДВОРЦЕ ГЕРЦОГА,
Герцог полуобнаженный: Т с б а л ь д е о пишет с него портрет;
Джо мо играет на гитаре.
Джо мо (поет):
Когда умру, о кравчий мой,
Снеси к подружке вздох последний;
Пусть к дьяволу пошлет обедни
11 всех монахов черный рой.
498

Вода — не больше — слезы милой»
Откройте бочку вы, друзья,
Да спойте хором над могилой —
, Подтягивать начну из гроба я.
Герцог. Я же помню, мне надо было о чем-то спросить
тебя. Скажи-ка, венгерец, что тебе сделал тот мальчик? Я ви-
дел, как весело ты его колотил.
Д ж о м о. Право, не мог бы вам сказать, да и он не может.
Герцог. Почему? Разве он умер?
Джо мо. Это мальчишка из соседнего дома; мне кажется,
когда я сейчас проходил там, его хоронили.
Г е р ц о г. Уж если бьет мой Джомо, так бьет по-настоя-
щему.
Д ж о м о. Это вы только так говорите; я сам не раз видел,
как вы одним ударом убивали человека.
Герцог. Да? Значит, я был пьян. Когда я навеселе, са-
мый слабый мой удар — смертелен. Что с тобой, малыш? У тебя
рука дрожит? Ты страшно скосил глаза.
Т е б а л ь д е о. Ничего, государь, простите, ваша светлость.
Входит Л о р е н ц о.
Л о р е н ц о. Подвигается дело? Довольны вы моим жи-
вописцем? (Берет с дивана кольчугу герцога.) У вас, мой
милый, очаровательная кольчуга! Но в ней, должно быть,
очень жарко.
Герцог. Право же, если б в ней было неудобно, я бы
не носил ее. Но она из стальной проволоки, самое острое лез-
вие не разрубит ни единого колечка, а в то же время она легка,
как шелк. Пожалуй, во всей Европе нет другой такой коль-
чуги; зато я и расстаюсь с ней очень редко, вернее, никогда не
расстаюсь.
Л о р е н ц о. Она очень легкая, но очень крепкая. Вы ду-
маете, что кинжал не пробьет ее?
Г е р ц о г. Конечно, нет.
Лоренц о. Да, да, припоминаю теперь; еы всегда ее но-
сите под колетом. Недавно на охоте я сидел позади вас на ло-
шади, держа вас за талию, и прекрасно чувствовал ее. Это
привычка благоразумная.
Герцог. Не то, чтобы я остерегался кого-нибудь, это, как
ты говоришь, привычка, всего лишь привычка воина.
Л о р е н ц о. Ваше платье великолепно. Что за аромат от
этих перчаток! Почему вы позируете полураздетым? Эта коль-
чуга очень шла бы к вашему иортрету; напрасно вы не на-
дели ее.
Герцог. Так захотел художник; впрочем, всегда лучше по-
зировать с открытой шеей — посмотри на -мастеров древности.
18*
499

Лоренцо. Где, черт возьми, моя гитара? Надо бы мне
подыграть Джомо. (Уходит.)
Т об а льде о. Ваша светлость, на сегодня я кончаю.
Джомо (у окна). Что там делает Лоренцо? Вот он оста-
новился в созерцании перед колодцем среди сада; казалось бы,
не там ему надо искать свою гитару.
Герцог. Дай мне мое платье. Где ж моя кольчуга?
Д ж о м о. Не нахожу ее, как ни ищу, — исчезла.
Г о р ц о г. Реицино держал ее каких-нибудь пять минут
назад; он, верно, но своему похвальному обыкновению бездель-
ника, уходя забросил ее в какой-нибудь угол.
Д ж о м о. Невероятно; кольчуги нет как нет.
Герцог. Полно, что ты! Да это невозможно.
Д ж о м о. Посмотрите сами, ваша светлость; комната не
такая большая!
Герцог. Ренцо держал ее тут, на этом диване.
Лоренцо возвращается.
Что ты сделал с моей кольчугой? Мы не можем ее найти.
Лоренцо. Я положил ее туда, где она лежала. Пого-
дите... Нет, я положил ее на это кресло... нет, на постель. Не
знаю, но я нашел свою гитару. (Поет, аккомпанируя себе,)
Госпожа аббатиса, здравствуйте...
Джомо. Она, верно, в садовом колодце? Ведь вы только
что стояли над ним, и вид у вас был такой сосредоточенный.
Л о р е н ц о. Плевать в колодец и глядеть на разбегающиеся
круги — для меня величайшее наслаждение. Если не считать
питья.
Аббатиса, госпожа моего се,рдца, здравствуйте.
(Продолжает играть на гитаре.)
Г е р ц о г. Неслыханно, неужели кольчуга пропала? Кл-
?котсн, я не снимал ее и двух раз в жизни, разве только ло-
жась спать.
Л о р е и ц о. Полно вам, полно вам. Не хотите ли сына
папы обратить в лакея? Ваши люди ее найдут.
Герцог. Черт бы тебя побрал! Это ты потерял ее.
Л о |) е н ц о. Будь я герцогом Флорентийским, меня беспо-
коило бы что-нибудь другое, а не мои кольчуги. Кстати, я го-
ворил о вас с моей бесценной теткой. Все обстоит как нельзя
лучше; подите-ка, сядьте здесь, я скажу вам на ухо.
Джомо (тихо, герцогу). Это по меньшей мере странно;
к о л I. м у г у и ох и т и л и.
Г е р ц о г. Найдут. (Садится рядом с Лоренцо.)
500

Джо мо (в сторону). Покинуть общество, чтоб идти пле-
вать в колодец, — это неестественно. Хотел бы я найти эту
кольчугу, чтобы выбросить из головы одну давнюю мысль, ко-
торая порой словно покрывается ржавчиной. Да нет же! Ка-
кой-то Лоренцаччо! Кольчуга где-нибудь на кресле.
СЦЕНА СЕДЬМАЯ
ПЕРЕД ДВОРЦОМ.
Входит С а л ъ в и а т и, окровавленный, хромает; двое
поддерживают его.
Сальвиати (кричит). Алессандро Медичи! Открой-ка
окно и погляди, как обращаются с твоими слугами.
Герцог (в окне). Кто это барахтается там в грязи? Кто
ползает у стен Моего дворца с такими ужасными криками?
С а л ь в и а т и. Строцци меня убили; я умру у твоей двери.
Г е р ц о г. Кто из Строцци? За что?
Сальвиати. Я сказал, что сестра их влюблена в тебя,
мой благородный герцог. Строцци считают, что я оскорбил их
сестру, сказав, что ты ей правишься; трое из них напали на
меня. Я узнал Пьетро и Томазо; третьего не знаю.
Г е р ц о г. Пусть его внесут во дворец. Клянусь Геркуле-
сом, убийцы проведут ночь в тюрьме, а завтра утром их по-
весят!
Сальвиати входит во дворец.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
СПАЛЬНЯ ЛОРЕЫЦО,
Л о р е п ц о, С к о р о н к о н к о л о фехтуют.
С к о р о н к о н к о л о. Господин, не довольно ли игры?
Л о р е н ц о. Нет, кричи громче. — Вот! Парируй этот удар!
Вот тебе! Умри! Вот тебе, подлец!
С к о р о н к о н ко л о. Помогите! Убивают меня! Режут!
Лоренц о. Умри! Умри! Умри! — Топай же логами!
С к о р о н к о н к о л о. Ко мне, моя стража! На помощь!
Меня убивают! Дьявол Лорепцо!
Лоренцо. Умри, презренный! Я пущу тебе кровь,
свинья, пущу тебе кровь! В сердце, в сердце! Вспорю брюхо! --
Кричи же, стучи, бей! — Выпусти ему потроха! Разрежем его
501

на куски и будем есть, будехМ есть! Я запустил руку по локоть.
Вороши и горле, иалнй по полу, каляй! Ну дом грызть, будем
грызть его, будем есть! (Падает в изнеможении.)
С к о р о н к о н к о л о (вытирая себе лоб). Ты затеял не-
легкую игру, господин, и берешься за нее, как настоящий тигр.
Гром и молния! Ты рычишь, словно целая пещера, полная
панте|) и львов.
Лоренц о. О, день крови, день моей свадьбы! О солнце,
солнце! Давно уже ты сухо, как свинец; ты умираешь от жм-
жды, солнце! Кровь его опьянит тебя. О моя месть, как давно
уже растут твои когти! О, зубы У голи но! Вам надо черен,
черен!
С к ор о н к о нк о л о. Уж не бредишь ли ты? Горячка у
тебя или сам ты бредовая греза?
Л о р е н ц о. Трус, трус, — развратник, маленький худой
человечек, — отцы, дочери, — разлуки, разлуки без конца, —
берега Арно полны слез разлуки! — мальчишки пишут это па
стенах. Смейся, старик, смейся в своем белом колпаке; ты
не видишь, что мои когти растут! О! Череп! Череп! (Лишается
чувств.)
С к о р о н к о н к о л о. Господин, у тебя есть враг. (Брыз-
гает водой ему в лицо.) Полно, господин! Не стоит так бесно-
ваться. Благородные чувства не всякому знакомы; по я никогда
не забуду, что тебе я обязан некой милостью, без которой я
был бы теперь далеко. Господин, если у тебя есть враг, скажи,
я избавлю тебя от него так, что никто не узнает.
Лоренц о. Пустяки. Говорю тебе, я только люблю наво-
дить страх на соседей.
С к о р он к он к о л о. С тех пор как мы беснуемся в этой
комнате и перевернули в ней все BBeipx дном, они, должно
быть, привыкли к нашему шуму. Кажется, ты мог бы зарезать
и этом коридоре тридцать человек и катать их но нолу, a it
доме и не заметили бы, что случилось что-то. Если ты хочешь
нагнать страху на соседей, то плохо берешься за дело. Пер-
вый раз они испугались, это правда; но теперь они всего только
злятся и даже не побеспокоятся встать с кресла или открыть
окно.
Л о ]) е и ц о. Ты думаешь?
С к о р о н к о п к о л о. Господин, у тебя есть враг. Ра^зе
я не видел, как ты топал ногой, проклиная день своего рожде-
нии? Разве нет у меня ушей? И разве я не слышал, как среди
твоих неистовств прозвучало маленькое словечко, четкое а
зе.оикое: месть! Слушай, господин, поверь мне, ты худеешь;
ты больше не шутишь, как прежде; поверь мне, ничто не пере-
варивается с таким трудом, как настоящая ненависть. Когда
два человека греются иа солнце, одному из них разве но мешаот
502

тппь другого? Твои врач — в ножнах моей шпаги; позволь
мне вылечить тебя. (Вынимает шпагу.)
Л о р е н ц о. А тебя этот врач когда-нибудь вылечивал?
(] к о р о н к о н к о л о. Раза четыре или пять. Была
Падуе девочка, она говорила мне.,.
Л о р е н ц о. Покажи мне эту шпагу. О! Это славный
клип о к*.
С к о р о н к о н к о л о. Испробуй — и ты увидишь.
Л о р с и ц о. Ты угадал мой недуг — враг у меня есть. По
;и;я него я не пущу в дело шлаги, которая уже служила дру-
1км. Шпага, которой он будет убит, получит только одно кре-
щепно; она сохранит его имя.
(1 к о р о н к о н к о л о. Как зовут этого человека?
Л о ренц о. Не все ли равно? Ты мне предан?
(.1 к о р о н к о н к о л о. Для тебя я бы распял Христа.
Л о р е н ц о. Открою тебе тайну: я нанесу удар в этой ком-
пате. Слушай внимательно и не ошибись. Если я убью его
первым же ударом, ты не вздумай его трогать. Но я щуплый,
как блоха, а он кабан. Если он станет защищаться, я рассчи-
тываю на тебя — ты схватишь его за руки, больше ничего, по-
нимаешь? Он принадлежит мне! Я извещу тебя в свое время»
С к о р о н к о н к о л о. Аминь!
СЦЕНА ВТОРАЯ
ВО ДВОРЦЕ СТРОЦЦИ,
Входят Филиппо и II ь е т р о.
П ь е т р о. Как вспомню об этом, готов отрезать себе Пра-
гу го руку. Нромахпуться по этой сволочи! Удар был верный, и
все же — промах! Кому бы я не оказал услуги, если б люди
мог.mi сказать: «Одним Сальвиати стало меньше на улицах!»
Но плут взял пример с паука, он упал, поджал свои крючко-
ватые лапы и прикинулся мертвым — из страха, как бы его
по прикончили.
Филиппо. Не все ль тебе равно, что он остался жив?
Твоя месть лишь выигрывает от этого.
U ьетр о. Да, знаю, так вы смотрите на вещи. Послушай-
те, отец, вы хороший патриот, но еще лучший отец семей-
criia — не вмешивайтесь во все это.
Ф и л и п п о. Что у тебя на уме? Ты и четверти часа не
можешь прожить спокойно, все замышляешь недоброе!
11 ьетр о. Клянусь адом, не могу! Я и четверти часа не в
силах прожить спокойно в этом отравленном воздухе. Небо
давит мне голову, как своды тюрьмы, и мне кажется, что н
вдыхаю прибаутки и икоту пьяшщ. Прощайте, у меня есть дело.
503

Ф и л и п п о. Куда ты?
Пьетро. Почему вы хотите это знать? Я иду к Пацци.
Филиппе Подожди же меня, я тоже туда пойду.
II ь е т р о. Не теперь, отец; для вас теперь не время.
Ф и л и п п о. Говори со мной откровенно.
II ьет р о. Это останется между нами. Нас там человек
пятьдесят, Руччелаи и другие, и мы не слишком долюбливасм
незаконнорожденного.
Филипп о. Итак?..
Пьетро. Итак, лавина срывается порой благодаря ка-
мешку не больше ноготка.
Ф и л и п п о. Но у вас ничего не решено? У вас нет плана,
вы не приняли мер предосторожности? О дети, дети! Играть
жизнью и смертью! Вопросы, которые волновали мир! Мысли,
от которых тысячи голов покрывались сединой или скатыва-
лись к ногам палача, как песчинки! Замыслы, на которые
провидение само смотрит в молчании и с ужасом и которые
дает осуществлять человеку, не смея притронуться к ним!
Вы говорите обо всем этом и тут же фехтуете, пьете испан-
ское вино, как будто дело идет о лошади или о маскараде!
Да знаете ли вы, что такое республика, что такое ремеслен-
ник в своей мастерской, земледелец на иоле, гражданин
ла площади, что такое вся жизнь государства? Счастье чело-
века, боже правый! О дети, дети! Да умеете ли вы считать по
пальцам?
II ь е т р о. Хороший удар ланцетом исцеляет от всех болез-
ией.
Ф и л и п п о. Исцеляет, исцеляет! Знаете ли вы, что удар
ланцетом, даже самый легкий удар ланцетом, должен наносить
врач? Знаете ли вы, что нужен опыт, долгий, как жизнь, и
познания, обширные, как мир, чтобы из руки больного выда-
вить одну каплю крови? Разве я не чувствовал себя оскорблен-
ным, когда прошлой ночью ты ушел, с обнаженной шпагой иод
плащом? Разве я не отец моей Луизы, как ты — ее брат? Разве
это не было справедливым мщением? Л знаешь ли ты, чего оно
мне стоило? О, это знают отцы, но не дети!
Пьетро. Вы, умеющий любить, вы должны бы уметь
ненавидеть.
Ф и л и п п о. Чем прогневили бога эти Пацци? Они при-
глашают своих друзей на заговоры, как приглашают играть в
кости, и друзья, входя во двор, скользят в крови своих дедов.1
Что за жажда мучит их мечи? Чего же вы хотите, чего?
Пьетро. А зачем вы сами противоречите себе? Разве я
по слышал сто раз, как вы говорили то же, что говорим мы?
1 Смотри заговор Пацци. (Прим. автора.)
5С4

Разве мы не знаем, чем вы заняты, когда слуги по утрам видит
и наших окнах свет, зажженный еще с вечера? Тот, кто про-
водит ночи без сна, проводит их не в молчании.
Ф и л и п п о. Чего вы хотите достичь? Отвечай мне.
Пьетро. Медичи — чума. Тому, кого укусила змея, по
стоит звать врача; он должен лишь прижечь себе рану.
Ф и л и п п о. Л когда вы уничтожите то, что есть, чем вы
хотите его заменить?
Пьет р о. Во всяком случае мы уверены, что хуже не будет.
Филиппо. Говорю вам, сосчитайте по пальцам.
II ь е т р о. Головы гидры сосчитать легко.
Филиппо. И вы хотите действовать? Ото решено?
11 ь е т р о. Мы хотим подрезать поджилки -убийцам Фло-
ренции.
Ф и л и п п о. Это решение не изменится? Вы хотите дей-
ствовать?
Пьет р о. Прощайте, отец; пустите, я пойду один.
Филиппо. С каких пор старый орел остается в гнезде,
когда орлята улетают за добычей? О дети мои! Храбрая, пре-
красная молодежь! В вас та сила, которую я утратил, вы стали
тем, чем был юный Филиппо! Пусть старость его послужит вам
на пользу! Веди меня, сын мой! Я вижу, что вы будете дей-
ствовать. Я не буду говорить вам длинных речей, я скажу вам
лишь несколько слов; в этой седой голове может оказаться
дельная мысль; два слова — и кончено. Я не заговариваюсь
еще; я не буду вам в тягость; не уходи без меня, дитя мое;
подожди, я возьму свой плащ.
II ь е т р о. Пойдемте, мой благородный отец; мы будем
целовать подол вашей одежды. Вы, наш патриарх, пойдете
смотреть, как воплощаются мечты вашей жизни. Свобода со-
зрела, идите же, старый садовник Флоренции, смотреть, как
всходит растение, любимое вами.
Уходят.
СЦЕПА ТРЕТЬЯ
УЛГШЛ.
II о м о ц к и й офицер и солдаты; Томазо С т р о ц ц и среди них.
О ф и ц е р. Если мы не найдем его долга, мы найдем его у
Паи цп.
Т о м а з о. Иди, куда шел, и не заботься об этом деле; не то
поплатишься.
Офицер. Не угрожать! Я исполняю приказание герцога
и никому не позволю угрожать мне.
505

Т о м а з о. Дурак, ты Строцци берешь под стражу по при-
казаиию какого-то Медичи!
Около них образуется толпа.
Г о р о ж а н и н. Зачем вы берете иод стражу этого синьо-
ра? Мы хорошо его знаем, это сын Филиппе
Д j) у г о й. Отпустите его; мы за него ручаемся.
II ервый. Да, да, мы отвечаем за Строцци. Пусти его или
береги свои уши.
О ф и ц е р. Прочь, сволочь! Очищайте дорогу правосудию
герцога, если вам не но вкусу удары алебардой.
Появляются II ь е т р о и Ф и л и н и о.
II ь е т р о. Что здесь такое? Что за шум? Что ты делаешь
бдссь, Томазо?
Горожанин. Не позволяй ему, Филиипо; он хочет вести
твоего сына в тюрьму.
Ф и л и п п о. В тюрьму? Кто дал такое приказание?
Пьетро. В тюрьму? Знаешь ты, с кем имеешь дело?
Офицер. Схватить этого человека!
Солдаты арестовывают Пьетро.
II ь е т р о. Пустите, негодяи, или я вспорю вам брюхо, как
свиньям!
Ф и л и и н о. По чьему приказанию действуете вы, синьор?
Офицер (показывал приказ герцога). Вот мои полномо-
чия. Мне приказано взять иод стражу Пьетро и Томазо
Строцци.
Солдаты оттесняют парод, который бросает в них камнями.
П ь е т р о. В чем обвиняют нас? Что мы сделали? Помогите
мне, друзья, отколотим эту сволочь. (Вынимает шпагу.)
Появляется другой отряд с о л д а т.
О ф и ц е р. Сюда, на помощь!
Пьетро обезоружен.
Вперед! И первого, кто подойдет слишком близко, коли в
брюхо! Это убудет им наукой — пусть не мешаются не в свое
дело.
Пьет р о. Меня не могут взять под стражу без приказа
Совета Восьми. Какое мне дело до приказов Алессандро! Где
приказ Восьми? ;
Офицер. На их суд мы вас и ведем.
506

Пьетро. Если так, я ничего не могу сказать. В чем об-
виняют меня?
Человек из народа. Как, Филшшо, ты позволяешь
вести твоих детей на суд Восьми?
Пьетро. Отвечайте же, в чем меня облиняют?
О ф и ц е р. Это меня не касается.
Солдаты уходят с Пьетро и Томазо.
Пьетро (уходя). Не беспокойтесь, отец; суд Восьми по-
шлет меня ужинать домой, и незаконнорожденный останется
ни при чем.
Филипп о (один, садится на скамью). У меня много де-
тей, но это не надолго, если все пойдет так быстро. До чего мы
дожили, если месть, столь правая, как это ясное небо, карается,
словно преступление! Да что! Старших сыновей рода, древнею,
как самый город, сажают в тюрьму, точно разбойников с боль-
шой дороги! Наказано самое грубое оскорбление, нанесен удар
какому-то Сальвиати, удар не смертельный, и алебарды пошли
уже в ход. Покидай же ножны, меч мой! Если священное пра-
восудие становится броней развратником и пьяииц, пусть топор
и кинжал, счружие убийц, послужат защитой честному человеку.
О, Христос! Правосудие стало сводней! Честь Строцци поругана
иа площади, и трибунал защищает плоские выходки грубияна!
Какой-то Сальвиати бросает самому славному флорентийскому
роду свою перчатку, запачканную вином и кровью, а когда
его наказывают, он обороняется топором палача! О, сияние
солнца! Четверть часа тому назад я не соглашался с мыслью
о восстании, и вот — хлеб, который будет мне нищей, мне, чьи
уста хранят следы слов примирения! Ну что ж! Действуйте,
мои руки, а ты, старое тело, выпрямись, чтобы взяться за дело!
Входит Лоренцо.
Лоренц о. Филиппе, не милостыни ли ты просишь на
этом перекрестке?
Филиппе Я прошу милостыни у правосудия людей: я
нищий, алчущий правосудия, и честь моя — в рубище.
Лоренцо. Какие же перемены должны совершиться п
мире и в какие новые одежды облекается природа, если под
маской гнева скрылся великолепный, спокойный лик старого
Филшшо! О мой отец! На что ты жалуешься, по ком роняешь
ты на землю драгоценнейшие жемчужины в мире, эти слезы
человека без страха и упрека?
Ф и л и п н о. Мы должны избавиться от Медичи, Лорсппо.
Ты сам тоже Медичи, по только по имени; если я хорошо тебя
понял, если я был невозмутимым и дружелюбным зрителем
мерзкой комедии, которую ты играешь, пусть вместо фигляра
507

теперь появится человек. Если когда-нибудь ты был честен,
будь честен и теперь. Пьетро и Томазо в тюрьме.
Лоренцо. Да, да, знаю.
Ф и л и и п о. Это ли твой ответ? Это ли твое истинное лицо,
человек без шпаги?
Лоренцо. Чего ты хочешь? Скажи, я отвечу.
Ф и л и п п о. Действовать! Как? Не знаю. Какое средство
пустить в ход, какой рычаг подвести под эту цитадель смерти,
чтобы поднять ее и сбросить в реку? Что делать, какое принять
решение, к кому пойти? Я еще не знаю. Но действовать, дей-
ствовать, действовать! О Лоренцо! Время пришло. Разве ты
по опозорен, разве не смотрят на тебя как па собаку, как на
человека без сердца? Если, несмотря ни на что, дверь моего
дома была открыта для тебя и сердце мое — тоже, если я про-
тягивал тебе свою руку, — то говори, и я посмотрю, не ошибся
ли я в тебе. Не говорил ли ты мне о человеке, которого тоже
зовут Лоренцо и который скрывается вот за этим Лоренцо?
Этот человек — не любит ли он свою родину, не предан ли он
своим друзьям? Ты это говорил, и я поверил. Говори, говори,
время пришло.
Лоренцо. Если я не таков, как хотелось бы вам, пусть
солнце свалится мне на голову.
Филиппе Друг, смеяться над стариком, полным отчая-
ния, — это приносит несчастье; если ты говоришь правду, за
дело! Ты давал мне обещания, которых не нарушил бы сам
бог, и ради этих обещаний я и принимал тебя. Роль, которую
ты играешь, — мерзкая, грязная роль, даже блудный сып не
согласился бы играть ее в дни своего безумия, и все же я тебя
принимал. Когда ты проходил и камни вопияли, когда от каж-
дого твоего шага разливались потоки человеческой крови, я
называл тебя священным именем друга, я старался быть глух,
чтобы верить тебе, я старался быть слеп, чтобы любить тебя; я
позволил тени твоей дурной славы омрачить мою честь, и дети
мои усомнились во мне, видя на моей руке мерзкий след при-
косновения твоей руки. Будь честен, потому что я был честен,
действуй, потому что ты молод, а я стар.
Лоренцо. Пьетро pi Томазо в тюрьме? Всего только?
Ф л л и п п о. О, небо и земля! Да, всего только. Почти ни-
чего. Двое родных детей моих должны сесть на скамью воров.
Дне головы, которые я целовал столько раз, сколько у меня
седых волос, и которые завтра утром я увижу пригво-
жденными к* воротам крепости; да, всего только, больше ни-
чего, право!
Л о р е н ц о. Не говори со мною так; меня терзает тоска,
рядом с которой самая темная ночь покажется ослепительным
светом. (Садится рядом с Филиппо.)^
508

Филипп о. Дать погибнуть моим детям, ведь это же не-
возможно, понимаешь! Если бы мне оторвали руки и ноги, то
оторванные куски моего тела сползлись бы вновь, как куски
змеи, и восстали бы для мщения! Мне все это так близко зна-
комо. Совет Восьми! Трибунал, состоящий из мраморных ста-
туй, лес призраков, над которым проносится порой мрачный
вихрь сомнения; они встрепенутся на миг и разрешатся сло-
вом, на которое нет суда. Слово, одно лишь слово, о совесть!
Эти люди едят, спят, у них есть жены и дочери! О, пусть они
убивают и режут, но только не моих детей, только не моих
детей!
Л open до. Пьетро — мужчина; он не станет молчать, и
его освободят.
Ф и л и п п о. О, мой Пьетро, мой первенец!
Л о р е н ц о. Возвращайтесь домой, сидите спокойно, или
еще лучше — уезжайте из Флоренции. Я за все ручаюсь вам,
если вы уедете из Флоренции.
Ф и л и ипо. Я — в изгнании! Встретить мой смертный
час на постели постоялого двора! О боже! И все это из-за слова
какого-то Сальвиатн!
Л о р е н ц о. Знайте, Сальвиати хотел соблазнить вашу дочь,
по не для себя одного. Алессандро — с ним заодно; на ложе
Сальвиати он берет дань с проституции.
Ф и л и п п о. И мы не будем действовать! О Лоренцо, Ло-
ренцо! Ты — ты твердый человек; говори же, я слаб, и все это
слишком близко моему сердцу. Видишь, я изнемогаю! Я слиш-
ком много размышлял в этой жизни, я слишком долго кру-
жился в одну сторону, словно лошадь в виноградной давильне;
я больше не гожусь для битвы. Скажи мне, как ты думаешь;
я так и поступлю.
Л о р е н ц о. Возвращайтесь домой, милейший.
Филипп о. Вот что: я пойду к Пацци. Там пятьдесят
юношей, никто из них не отступит. Они поклялись действовать;
речь моя будет полна благородства, как речь Строцци и речь
отца, и они меня поймут. Сегодня вечером я позову на ужин
всех членов моего рода — их сорок; я расскажу им, что случи-
лось со мной. Посмотрим, посмотрим! Еще неизвестно, что
будет. Берегитесь, Медичи! Прощай, я иду к Пацци; ведь я же
шел к ним, когда схватили Пьетро.
Лоренцо. Есть разные демоны, Филиппо; тот, который
обольщает тебя сейчас, не менее страшен, чем другие.
Ф и л и п п о. Что ты хочешь сказать?
Лоренцо. Берегись его, этот демон прекраснее архан-
гела Гавриила; свобода, отечество, счастье людей — все эти
слова звучат при его приближении, как струны лиры; то плеск
серебряных чешуи его блистающих крыл. Слезы его очей
509

оплодотворяют землю, и в руке его — пальмовая ветвь мучени-
чества. Слова его очищают воздух вокруг его уст; полет его
так стремителен, что никто не может сказать, куда он летит.
Берегись его! Раз в жизни я видел его, несущегося в небесах.
Я сидел, склонившись над книгами; от прикосновения его руки
волосы мои затрепетали, как легкий пух. Повиновался ли я
ему или пет, не будем говорить об этом.
Ф и л и п п о. Я лишь с трудом понимаю тебя и, не знаю
почему, но боюсь тебя понять!
.11 о р е н ц о. Неужели у вас одна только мысль: освободить
ваших сыновей? Ответьте, положа руку на сердце: мысль бо-
лее обширная, более страшная не влечет ли вас, как грохочу-
щая колесница, навстречу всей этой молодежи?
Филиппе. Да! Это так! Пусть несправедливость, выпав-
шая па долю моей семьи, подаст знак к завоеванию свободы.
Ради себя и ради всех — я пойду!
Л о р е и ц о. Берегись, Филиппо, ты подумал о счастии че-
ловечества.
Фи лип по. Что это значит? Или ты и в душе, как и
снаружи, смрадное испарение? Ты, который говорил мне о дра-
гоценной влаге, заключенной в тебе, как в сосуде, — так вот
что ты несешь?
Ло(ренцо. Я в самом деле драгоценен для вас, потому
что я убью Алессандро.
Ф и л и п п о. Ты?
Л о р е н ц о. Я — завтра или послезавтра. Возвращайтесь
домой, старайтесь освободить ваших детей; если вы не сможет о
это сделать, пусть они подвергнутся легкому наказанию; я
наверное знаю, что им не угрожает других опасностей, и по-
вторяю вам, что через несколько дней во Флоренции не будет
Алессандро Медичи, как не бывает солнца в полночь.
Филиппо. Если это правда, то что дурного в моих мыс-
лях о свободе? Не наступит ли она, когда ты нанесешь удар,
если ты его нанесешь?
Лоренц о. Филиппо, Филиппо, берегись. Твоей седой го-
лове шестьдесят добродетельных лет; это слишком дорогая
ставка для игры в кости.
Филипп о. Если под этими мрачными словами ты скры-
ваешь нечто такое, что я способен понять, то говори — ты при-
водишь меня в странное возбуждение.
Лоренц о. Каков бы я ни был, Филиппо, я был честен.
Я верил в добродетель, в величие человека, как мученик верит
в бога своего. Над бедной Италией я пролил больше слез, чем
Ниобем над своими дочерьми.
Ф и л и и п о. И что же, Лорепцо?,
510

Лоренцо. Юность моя была чиста, как золото. За два-
дцать лет молчания в моей груди накопились молнии; пожа-
луй, я и в самом деле превратился в грозовую искру, потому
что однажды ночью, сидя среди развалин древнего Колизея,
я встал, сам не знаю почему, и поднял к небу увлажненные
росою руки и поклялся, что один из тиранов моей отчизны
умрет от моей руки. Был я мирным студентом, лишь искусства
и науки занимали меня в то время, и не могу объяснить, как
зародилась во мне эта странная клятва. Быть может, это то же
чувство, которое испытывает влюбленный.
Фи лип п о. Я всегда доверял тебе, и все же мне кажется,
что вижу сон.
Лоренцо. Мне тоже так кажется. Я был счастлив в го
время; сердце мое и руки находились в покое; мое имя призы-
вало меня к власти, и мне лишь оставалось созерцать восходы
и закаты, чтобы видеть, как расцветает вокруг меня столько
человеческих надежд. Тогда еще люди не успели причинить
мне ни доб|ра, ни зла; л о я был добр и, на вечное мое несча-
стье, захотел быть великим. Я должен признаться: если
провидение внушило мне мысль убить тирана, какого бы то ни
было, — эту мысль мне внушила и гордость. Что мне еще ска-
зать? Цезари всего мира напоминали мне о Бруте.
Ф и л и п п о. Гордость добродетели — благородная гордость.
Зачем отрекаться от нее?
Лоренцо. Если ты не безумец, тебе никогда не понять
той мысли, что снедала меня. Чтобы понять лихорадочное вол-
нение, сделавшее из меня того Лоренцо, который говорит с то-
бой, надо было бы, чтобы мозг мой и мои внутренности пред-
стали обнаженные под скальпелем. Статуя, которая покинула
бы свой пьедестал и пошла по площади среди людей, быть мо-
жет, напомнила бы то, чем я был в тот день, когда начал жить
мыслью, что я должен стать Брутом.
Фили пи о. Ты все больше и больше меня удивляешь.
Лоренцо. Сперва я хотел убить Климента Седьмого; я
не мог этого сделать, потому что меня прежде времени изгнали
из Рима. Я избрал моей целью Алессандро. Я хотел действо-
вать один, без чьей бы то ни было помощи. Я трудился для
человечества, но гордость моя оставалась одинокой среди всех
моих человеколюбивых мечтаний. Мой странный поединок надо
было начать с хитрости. Я не хотел ни поднимать народ, пи
добиваться болтливой славы паралитика, вроде Цицерона; я
хотел добраться до самого человека, вступить в схватку с жи-
вой тиранией, убить ее, а йотом принести на площадь мой
окровавленный меч, чтобы испарения крови Алессандро бро-
сились в нос краснобаям, чтобы они согрели их напыщенные
мозги.
511

Ф и л и п и о. Какое упорство, друг, какое упорство!
Л о р о и ц <>. С Алоссаидро трудно было достигнуть цели,
которую я себе поставил. Флоренция, как pi сейчас, утопала
в волнах вина и крови. Император и папа сделали герцогом
мясника. Чтобы понравиться моему двоюродному брату, надо
было пробраться к нему, минуя потоки слез; чтобы стать ею
другом и [приобрести его доверие, надо было слизать поцелуями
с его толстых губ все остатки оргий. Я был чист, как лилия,
л все же я не отступил перед этой задачей. Чем я стал, чтобы
достичь этой цели, об этом не будем говорить. Ты понимаешь,
что я вытерпел, и есть раны, с которых нельзя безнаказанно
снять повязку. Я стал порочным, трусливым, меня позорят и
поносят; не все ль равно? Дело не в этом.
Ф и л и и и о. Ты опускаешь голову, на глазах у тебя слезы.
Лоренц о. Нет, я не краснею; гипсовые маски не знают
румянца стыда. Я сделал то, что сделал. Знай только, что мой
замысел удался. Скоро Алессаидро придет в такое место,
откуда не выйдет живым. Я близок к цели, и будь уверен, Фи-
лиипо, когда погонщик быков валит на траву разъяренное
животное, он ire опутывает его такими арканами, такими се-
тями, какие я расставил вокруг моего ублюдка. Это сердце, к
которому целая армия не проникла бы в течение года, оно
теперь обнажено, оно иод моей рукой; стоит мне только уро-
нить кинжал, и он вонзится в него. Все будет сделано. Но
знаешь ли, что теперь со мной и от чего я хочу предостеречь
тебя?
Ф и л и п и о. Ты наш Брут, если это правда.
Лоре и ц о. Я думал, что я Врут, бедный мой Филинпо;
я вспоминал о золотом жезле, покрытом корою. Теперь я знаю
людей и советую тебе не вмешиваться.
Ф и л и п п о. Почему?
Лоренц о. Ах! Вы жили в полном уединении, Филиппо.
Как сверкающий маяк, вы стояли неподвижно на берегу люд-
ского океана и видели в водах отражение собственного сияния;
в глубине вашего одиночества вам казался великолепным этот
океан, осененный роскошным балдахином неба; вы не считали
всех воли его, не старались измерить глубину; вы были испол-
нены доверия к творению рук божиих. А я, я в это время
нырял, я погружался в бурное море жизни; покрытый стеклян-
ным колпаком, я проникал в его глубины; в то время как вы
любовались его поверхностью, я смо/грел на обломки корабле-
крушений, кости людей, левиафанов.
Ф и л и и п о. Твоя тоска разрывает мне сердце.
Лоренц о. Я говорю вам это потому, что вижу вас таким,
каким был и я, готовый сделать то, что я сделал. Я вовсе не
презираю людей; неправы историки и книги, когда показывают
512

нам людей ие такими, каковы они в действительности.
Жизнь — как большой город; можно пробыть в нем лет пять-
десят или шестьдесят, не видя ничего, кроме улиц, обсаженных
деревьями, и дворов, но не нужно заходить в таверны или
останавливаться, когда идешь домой, у окон в худых кварта-
лах. Вот что я думаю, Филиппо. Если дело в том, чтобы спасти
твоих детей, советую тебе сидеть спокойно; это лучшее сред-
ство, чтобы их отослали домой, прочитав им маленькое наста-
вление. Если же ты собираешься предпринять что-либо для
блага человечества, советую тебе отрезать себе руки, ибо ты
скоро заметишь, что только у тебя они и есть.
Фили п п о. Я понимаю, что роль, которую ты играешь,
могла родить в тебе подобные мысли. Если я правильно понял
тебя, то ради великой цели ты избрал мерзкий путь, и ты ду-
маешь — все в мире похоже на то, что ты видел.
Лоренц о. Я очнулся от моих грез, вот и все. Я говорю
тебе о том, как они опасны. Я знаю жизнь, и будь уверен,
ото — гнусная стряпня. Не суй в нее свою руку, если есть для
тебя что-нибудь святое.
Филиппо. Довольно, не ломай, как тростинку, посоха
моей старости. Я верю во все то, что ты называешь грезами;
я верю в добродетель, в целомудрие, в свободу.
Лоренц о. А вот я, Лоренцаччо, хожу по улице, и дети
не бросают в меня грязью! Постели дочерей — еще горячие от
моего пота, а когда я прохожу, отцы не хватают ножей и метел,
чтобы избить меня. В каждом из этих домов — их здесь десять
тысяч — седьмое поколение будет еще говорить о той ночи,
когда я вошел в дом, и ни один из них не вышлет навстречу
мне слуги, который рассек бы меня пополам, как гнилое по-
лено. Я дышу воздухом, которым дышите вы, Филиппо; мой
пестрый шелковый плащ лениво волочится по песку аллей, ни
одной капли яда не попадает в мой шоколад. Что я говорю!
О Филиппо! Бедные матери, стыдясь, приподнимают покры-
вала со своих дочерей, когда я останавливаюсь у их порога;
они с улыбкой более мерзкой, чехМ поцелуй Иуды, показывают
мне их красоту, а я, ущипнув малютку за подбородок, в бешен-
стве сжимаю кулаки, перебирая в кармане четыре или пять
жалких золотых.
Фил и п п о. Пусть искуситель не презирает слабого — за-
чем искушать, когда сомневаешься?
Л о р е и ц о. Разве я сатана? О небо! Я не забыл еще, как
я готов был заплакать над первой девушкой, которую я со-
блазнил, если бы она не рассмеялась первая! Когда я начал
■играть свою роль — роль нового Брута, я расхаживал в моем
новом одеянии великого братства порока как десятилетний
513

мальчик, надевший латы сказочного великана. Я думал, что
разврат кладет клеймо и что только чудовища бывают отме-
чены им. Я начал говорить во всеуслышание, что моя двадца-
тилетняя добродетель — маска, в которой я задыхаюсь.
О Фнлинпо! В то время я вступил в жизнь, и когда ближе
подошел к людям, то увидел, что они поступают так же, как я;
все маски падали перед моим взором; человечество дриподняло
одежды и явило мне, как достойному преемнику, свою чудо-
вищную наготу. Я увидел людей такими, каковы они на самом
деле, и я сказал себе: для кого же я пружусь? Блуждая но
улицам Флоренции с моим призраком, не отстававшим от меня,
я искал лицо, которое вселило бы в меня бодрость, и спраши-
вал себя: когда я сделаю мое дело, пойдет ли оно на пользу
вот этому человеку? Я видел республиканцев в их кабинетах;
я входил в их лавки; я слушал и подсматривал. Я ловил раз-
говоры простого люда; я наблюдал, какое действие оказывает
на них тирания; на пирах патриотов я пил вино, рождающее
метафору и прозопопею; между двумя поцелуями я глотал са-
мые что ни на есть добродетельные слезы; я все ждал — не
мелькнет ли на лице человечества проблеск честности. Я сле-
дил, как влюбленный следит за своей невестой в ожидании дня
свадьбы.
Ф и л и п п о. Если ты видел только зло, жалею тебя, но
не могу тебе поверить. Зло существует, но ведь есть и добро;
тени без света тоже не бывает.
Л о р е н ц о. Ты хочешь видеть во мне только человеко-
ненавистника; это оскорбление для меня. Я отлично знаю, что
есть добрые люди; но что в них толку? Что они делают? Как
поступают? Что пользы, если совесть жива, но рука мертва?
С известной точки зрения, все будет хорошо: собака — верный
друг; она может заменить нам лучшего слугу, но в то же время
можно видеть, как она бросается на трупы, и от языка, кото-
рым она лижет хозяина, на версту разит падалью. А мне, мне
ясно одно: я погиб и гибелью своей не принесу людям пользы,
так же как не буду понят ими.
Ф и л и п п о. Бедное дитя, ты терзаешь мне сердце. Но
1!сли ты честен, ты вернешь свою честность, когда освободишь
родину. Мое старое сердце радуется при мысли, что ты честен,
Лоренцо; тогда ты сбросишь эту мерзкую личину, которая уро-
дует тебя, и снова засверкаешь металлом столь же чистым, как
бронзовые статуи Гармодня и Аристогитона.
Л о ренц о. Филиппе, Филиппо, я был честен. Рука, кото-
рая раз приподняла покрывало истины, уже не может опустить
его; она до смерти остается неподвижной, все придерживает
страшное покрывало, подымает его псе выше и выше над го-
ловой человека, пока ангел вечного сна не сомкнет ему очи,
514

Фи л и п п о. Излечиваются все болезни; а порок — тоже
болезнь.
Л о р е н ц о. Слишком поздно. Я свыкся с моим ремеслом.
Порок был для меня покровом, теперь он прирос к моему телу.
Я на самом деле развратник, и когда я шучу над подобными
мне, я мрачен, как смерть, при всем моем веселии. Брут при-
творялся безумцем, чтобы убить Тарквиния, и что удивляет
меня в нем, так это то, что он не лишился разума. Восполь-
зуйся моим примером, Филиппо, вот что я должен тебе ска-
зать, не трудись для своей родины.
Филипп о. Мне кажется, что если бы я поверил тебе,
небо навсегда покрылось бы мраком и старость моя обречена
была бы двигаться ощупью. 'Возможно, что ты избрал опасный
путь; почему мне не избрать другого пути, который приведет
меня к той же цели? Я хочу обратиться с призывом к народу
и действовать открыто.
Л о р е н ц о. Берегись, Филиппо, тот, кто говорит тебе это,
знает, почему он так говорит. Какой бы путь ты ни избрал,
тебе всегда придется иметь дело с людьми.
Филиппо. Я верю в честность республиканцев.
Лоренцо. Бьюсь с тобой об заклад. Я убью Алессандро!
Если республиканцы, когда дело будет сделано, поведут себя
как им подобает, им легко будет утвердить республику, пре-
краснейшую из всех, которые когда-либо цвели на земле. Пусть
только народ станет на их сторону — и все будет решено. Но
ручаюсь тебе, ни народ, ни они ничего не сделают. Все, о чем
я прошу тебя, — не вмешивайся в это дело; если хочешь, го-
вори, но будь осторожен в речах, а еще осторожнее в поступ-
ках. Дай мне сделать мое дело: твои руки чисты, а мне, мне
терять нечего.
Филиппо. Делай — и увидишь.
Лоренцо. Пусть так, но запомни вот что. Видишь — в
этом маленьком доме семья собралась вокруг стола? Не ска-
жешь ли, что это люди? У них есть тело, а в этом теле душа.
И все же, если бы мне пришла охота войти к ним одному, вот
как я сейчас, и заколоть кинжалом их старшего сына, никто
не поднял бы на меня ножа.
Филиппо. Ты внушаешь мпе ужас. Как может оста-
ваться великим сердце, если у человека такие руки?
Лоренц о. Идем, вернемся в твой дворец и попытаемся
освободить твоих детей.
Ф и л и п п о. Но зачем тебе убивать герцога, когда у тебя
такие мысли?
Лоренцо. Зачем? Ты это спрашиваешь?
Филиппо. Если ты считаешь, что это убийство не при-
несет пользы твоей родине, как ты можешь его совершить?,
515

Лоре н ц о. Ты решаешься спрашивать меня об этом? По-
гляди-ка на меня. Я был прекрасен, безмятежен и добродетелен.
Ф и л и п п о. Какую бездну ты раскрываешь предо мною!
Какую бездну! .
Л о р е н ц о. Ты спрашиваешь, зачем я убью Алессандро?
Что же, ты хочешь, чтоб я отравился или бросился в Арно?
Хочешь, чтобы я стал призраком и чтобы, когда я ударяю по
этому скелету (бьет себя в грудь), не вылетело бы ни единого
звука? Если я стал тенью самого себя, неужели ты хочешь,
чтоб я порвал единственную нить, которая еще связывает мое
сердце с моим прежним сердцем? Подумал ли ты, что это убий-
ство — все, что осталось мне от моей добродетели? Подумал ли
ты, что я уже два года карабкаюсь по отвесной стене и что это
убийство — единственная былинка, за которую я мог уцепиться
ногтями? Или ты думаешь, что у меня нет больше гордости,
потому что у меня больше нет стыда? И хочешь, чтобы я дал
умереть в молчании загадке моей жизни? Да, конечно, если бы
я мог вернуться к добродетели, если бы годы порока могли
исчезнуть бесследно, я, пожалуй, пощадил бы этого погонщика
быков. Но я люблю вино, игру и женщин; понимаешь ты это?,
Если ты, ты, говорящий со мной, чтишь во мне что-то, ты
чтишь это убийство, быть может именно потому, что ты его не
совершил бы. Видишь ли, республиканцы давно уже кидают
в меня грязью и поносят; давно уже звон стоит у меня в ушах
и проклятия людей отравляют хлеб, который я ем; мне надоело
слушать, как болтуны горланят на ветер; пусть мир узнает,
кто я и кто он. Слава богу! Завтра, быть может, я убью Алес-
сандро! Через два дня все будет кончено. Те, кто вертится здесь
вокруг меня, искоса на меня поглядывая, как на диковинку,
вывезенную из Америки, всласть поработают глоткой и смогут
пустить в ход все припасенные слова. Поймут ли меня люди
или не поймут, станут ли они действовать или не станут, я все
же скажу, что должен был сказать; я заставлю их очинять
перья, если не заставлю отточить пики, и человечество сохра-
нит на своем лице кровавые следы пощечины, нанесенной моей
шпагой. Пусть они называют меня как хотят, Брутом или Ге-
ростратом, но я не хочу, чтоб они забыли обо мне. Вся жизнь
моя — на острие моего кинжала, и обернет ли голову провиде-
ние или не обернет, когда услышит удар, я бросаю природу
человека орлом или решеткой на могилу Алессандро; через два
дня люди предстанут на суд моей воли.
Ф и л и п п о. Все это меня удивляет, и в том, что ты сказал,
многое печалит меня, а многое и радует. Но Пьетро и Томазо
в тюрьме, и тут я ни на кого не могу положиться, кроме себя.
Напрасно я пытаюсь сдержать свой гнев; я потрясен слишком
510

глубоко; быть может, ты и прав, но я должен действовать; я
созову моих родственников.
Лоренцо. Как хочешь; но будь осторожен. Сохрани мою
тайну даже от твоих друзей, вот все, о чем я тебя прошу.
Уходят.
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
ВО ДВОРЦЕ СОДЕРИНИ.
Входит Катарина, читая записку.
Катарина. «Лоренцо должен был говорить с вами обо
мне; но кто бы мог достойными словами сказать о любви, по-
добной моей? Пусть перо мое скажет вам то, чего не могут
вымолвить мои уста и что сердце мое хотело бы запечатлеть
своею кровью. Алессандро Медичи».
Если бы здесь не было написано мое имя, я подумала бы,
что посланный сшибся; читаю и я не верю своим глазам.
Входит Мария.
О милая мать! Смотрите, что мне пишут, и, если можете, объ-
ясните мне эту загадку.
Мария. Несчастная, несчастная! Он тебя любит? Где он
видел тебя? Где ты разговаривала с ним?
Катарина. Нигде; посланный принес эту записку, когда
я выходила из це1ркви.
Мария. Он пишет, что Лоренцо должен был говорить с
тобой о нем? Ах, дитя мое! Иметь такого сына! Да, сестру
своей матери прочить герцогу в любовницы, и даже не в лю-
бовницы, о Катарина! Как называют этих тварей? Я не решусь
выговорить; да, только этого недоставало Лоренцо. Пойдем, я
покажу ему это письмо и потребую ответа именем бога.
Катарина. Я думала, что герцог любит... Простите, мать
моя, но я думала, что герцог любит маркизу Чибо; мне это го-
ворили...
Мария. Это правда, он ее любил, если только он способом
любить.
Катарина. Он больше не любит ее? Ах! Где же стыд,
когда человек приносит в дар такое сердце? Идемте, мать моя,
идемте к Лоренцо.
Мария. Дай мне руку. Не знаю, что я чувствую послед-
ние дни; каждую ночь я в лихорадке. Да, уже три месяца
лихорадка не покидает меня. Я слишком много вытерпела,
бедная моя Катарина; зачем ты прочла мне это письмо? Я уже
не в силах перенести что бы то ни было. Я уже не молода,
517

и все же шге кажется, будь все иначе, я могла бы помолодеть;
по нее, что я вижу, приближает меня к могиле. Идем! Под-
держи меня, бедное мое дитя; скоро уже я не буду тебе в тя-
гость.
Уходят.
С ЦЕИ А ПЯТАЯ
У МАРКИЗЫ.
Маркиза (разряженная, перед зеркалом). Когда я ду-
маю об этом, мне кажется, что мне сообщают внезапную но-
вость. Какая бездна — жизнь! Как, уже девять часов, а я в
этом наряде жду герцога! Будь что будет! Я хочу испытать
свою власть.
Входит кардинал.
К а р д и п а л. Какой наряд, маркиза! Как благоухают
цветы!
Маркиза. Я не могу принять вас, кардинал, я жду ио-
ДРУ'У; вы меня извините.
Кардинал. Ухожу, ухожу. Этот будуар, что виден там
в полуоткрытую дверь, — маленький рай. Не там ли подождать
мне вас?
Маркиза. Я спешу, простите меня. Нет, не в будуаре;
где вам будет угодно.
Кардинал. Я приду в более подходящее время. (Ухо*
дит.)
Маркиза. Вечно лицо этого священника! Зачем кружит
около меня этот коршун с лысой головой, и я, оборачиваясь,
рее время вижу его? Неужели приближается час моей смерти?,
Входит пажи шепчет ей на ухо.
Хорошо, иду. О, это ремесло служанки, оно не по тебе, бедное
гордое сердце! (Уходит.)
СЦЕНА ШЕСТАЯ
БУДУАР МАРКИЗЫ,
М а р к и з а, г е р ц о г.
Маркиз а. Вот как я смотрю на вещи. Вот каким я по-
любила бы тебя.
Г е р ц о г. Слова, слова, и только!
Маркиз а. Для вас, мужчин, это так мало значит! По-
жертвовать спокойствием жизни, священной чистотою чести,
а то даже и детьми! Жить только для одного существа в мире;
518

отдаться, наконец, — отдаться, ведь так это называется! Но все
это не стоит труда. К чему слушать женщину? Женщина, ко-
торая говорит не о тряпках и не о любовных приключениях,
это же невиданная вещь.
Герцог. Вы грезите наяву.
Маркиза. Да, клянусь небом, да, это была греза! Увы!
Лишь короли никогда не грезят: все химеры их прихотей во-
площаются в действительность, и даже их кошмары превра-
щаются в мрамор. Алессандро! Алессандро! Какое великое
слово — могу, если захочу! Ах, у бога не найдется более вели-
кого слова; перед этим словом руки народов складываются для
боязливой молитвы, и бедное людское стадо задерживает ды-
хание, внимая ему.
Герцог. Не будем говорить об этом, дорогая, это скучно.
Маркиза. Знаешь ли ты, что значит — быть государем?
Держать в своей руке сто тысяч рук! Быть солнечным лучом,
который осушает слезы людей! Быть счастьем и несчастьем!
О, какой смертельный трепет! Как бы задрожал этот старик
в Ватикане, если бы ты расправил крылья, ты, мой орленок!
Кесарь так далеко! Гарнизон так предан тебе! Ведь можно
уничтожить армию, но нельзя уничтожить целый народ. В день,
когда весь народ будет за тебя, когда ты станешь главой сво-
бодного тела, когда ты скажешь: «Как дож Венеции обручается
с Адриатикой, так и я надеваю золотое кольцо йоей прекрас-
ной Флоренции, и дети ее будут моими детьми...» О, знаешь
ли ты, что такое народ, подымающий на руках своего благоде-
теля, знаешь ли ты, что такое этот могучий людской океан,
который несет тебя, как нежно любимого младенца? Знакомо
ли тебе то чувство,"когда отец указывает на тебя своему сыну?
Герцог. Меня заботят подати; только бы их платили,
прочее не важно.
Маркиза. Но в конце концов тебя убьют. Камни вы-
рвутся из мостовой и раздавят тебя! А потомство! Или не
является тебе этот призрак у изголовья твоего ложа? Разве
ты никогда не спрашивал себя, что о тебе подумают те, кото-
рые теперь еще во чреве матерей? Но ты-то, ты ведь жив, еше
есть время! Тебе стоит сказать лишь слово. Помнишь ли ты об
отце отечества? Да, монарху легко стать великим — провоз-
гласи независимость Флоренции; требуй исполнения договора
с империей; обнажи свой меч и покажи его, они попросит тебя
вложить его в ножны, скажут, что от его блеска больно их
глазам. Подумай, как ты еще молод! Решающее слово не ска-
зано еще. Сердце народов полно безграничной терпимости к
государям, и благодарность граждан — глубокий поток забве-
ния, в котором тонут былые ошибки. У тебя были дурные
советники, тебя обманывали. Но еще есть время, тебе лишь
519

стоит вымолвить слово; пока ты шив, страница в книге бога
еще не перевернута.
Герцог. Довольно, дорогая, довольно.
Маркиз а. О, когда эта страница закроется, когда не-
счастный садовник-поденщик нехотя придет поливать жалкие
маргаритки, посаженные вокруг могилы Алессандро; когда
бедняки смогут весело дышать воздухом неба и больше не уви-
дят мрачного метеора твоей власти, парящего в нем; когда опи
заговорят о тебе, покачивая головами; когда вокруг твоей мо-
гилы они начнут считать могилы своих родных, уверен ли ты,
что твой последний сон будет безмятежен? Ты не бываешь в
церкви и думаешь только о податях, а уверен ли ты, что веч-
ность глуха ко всему и что в страшную обитель мертвых не
проникает ни одного отголоска жизни? Знаешь ли ты, куда
уносит ветер слезы народов?
Герцог. У тебя хорошенькая ножка.
Маркиза. Выслушай меня; ты ветреный, я знаю, но ты
ие злой; нет, клянусь богом, ты не злой, ты не можешь быть
злым. Ну, постарайся принудить себя, подумай минуту, одну
лишь минуту о том, что я сказала тебе. Разве во всем этом нет
правды? Разве я уж так безумна?
Герцог. Все это мне приходило в голову, но что же дур-
ного я делаю? Я ие хуже моих соседей; право же, я лучше
папы. Ты своими речами напоминаешь мне Строцци, а ты
знаешь, что я их терпеть не могу. Ты хочешь, чтобы я поднял
восстание против кесаря; дорогая моя, кесарь — мой тесть. Ты
думаешь, что флорентинцы не любят меня, — я убежден, что
опи меня любят. Но, черт возьми, если ты и права, чего же
мне, по-твоему, бояться?
Марк и з а. Ты не боишься своего народа, но ты боишься
императора; ты убил или обесчестил сотни граждан и думаешь,
что если ты надел кольчугу, то этого достаточно.
Герцог. Довольно! Не будем говорить об этом.
Маркиза. Ах, я разгорячилась, я говорю не то, что хочу
сказать. Друг мой, кто не знает, что ты храбр? Ты так же
храбр, как прекрасен; виной твоих дурных поступков твоя
молодость, быть может — эта пылкая кровь, что течет, как
огонь, в твоих жилах, палящий зной, который нас гнетет. Умо-
ляю тебя, не дай мне погибнуть безвозвратно; мое имя, моя
бедная любовь к тебе да ие будут начертаны на скрижалях
позора. Правда, я женщина, и если красота — все для жен-
щины, то найдется немало женщин лучше меня. Но скажи мне,
неужели у тебя ничего, ничего нет здесь? (Указывает рукой
на его грудь.)
Герцог. Что за демон! Сядь-ка сюда, малютка.
Маркиза. Да, да, я признаюсь в этом, я честолюбива,
520

it не ради себя, но ради тебя! Ради тебя и моей дорогой Фло-
ренции! О боже, ты свидетель моих страданий!
Г с р ц о г. Ты страдаешь? Что же с тобой?
Маркиза. Нет, я не страдаю. Слушай, слушай! Я впжу,
тебе скучно со мной. Ты считаешь минуты, ты отворачи-
ваешься; не уходи — может быть, я вижу тебя в последний раз.
Выслушай меня! Я говорю тебе, что Флоренция называет тебя
своей новой чумой и что нет хижины, где бы твой портрет не
был прибит к стене ножом, который вонзается тебе в сердце.
Пусть я безумна, пусть завтра ты меня возненавидишь, не все
ли мне равно, — ты будешь это знать!
Герцог. Горе тебе, если ты хочешь играть моим гневом!
Маркиза. Да, горе мне! Горе мне!
Герцог. Другой раз — если хочешь, завтра утром — мы
можем свидеться и поговорить об этом, Не сердись, если сейчас
я тебя оставлю — я должен ехать на охоту.
Маркиза. Да, горе мне! Горе мне!
Герцог. Но почему? Ты мрачна, как преисподняя. И к
чему, черт возьми, ты вмешиваешься в политику? Ну, право
же, тебе так идет твоя маленькая роль — роль женщины, на-
стоящей женщины! Ты слишком набожна, — это пройдет. По-
moi тгка мне одеться; мое платье в таком беспорядке.
Маркиза. Прощай, Алессандро.
Герцог целует ее. Входит кардинал Чибо.
Кардинал. Ах! Простите, ваша светлость, я думал,
сестра моя одна. Я так неловок; я должен iipocnTb црощения.
Умоляю вас извинить меня.
Герцог. Что вы хотите сказать? Полно, Малаепина, тут так
и чувствуется священник! Разве вам подобает видеть такие ве-
щи? Пойдемте-ка, пойдемте; че!рт возьми, какое вам дело до
этого?
Уходят вместе.
Маркиза (одна, держит перед собой портрет мужа). Где
ты теперь, Лоренцо? Уж полдень миновал, ты гуляешь по тер-
расе перед высокими каштанами. Вокруг тебя пасутся твои
тучные стада; твои работники обедают в тени; лужайка в лучах
солнца скидывает белую пелену пара; деревья, окруженные
твоими заботами, благоговейно шепчутся над головой своего
старого хозяина, а под сводами наших длинных аркад эхо по-
чтительно повторяет звук твоих спокойных шагов. О мой Ло-
ренцо! Я утратила сокровище твоей чести, последние годы
твоей благородной жизни стали но моей вине достоянием на-
смешки и сомнения; ты больше не прижмешь к своей броне
сердце, достойное твоего сердца; и трепетной рукой принесу
я тебе твой ужин, когда ты вернешься с охоты.
521

СЦЕНА СЕДЬМАЯ
У СТР01ЩИ.
Сорок С т р о ц ц и; собираются ужинать.
Ф и л и п п о. Дети мои, сядем за стол.
Гост и. Отчего два места остаются пустыми?
Ф и л и п п о. Пьетро и Томазо в тюрьме.
Гост и. Почему?
Ф и л и и п о. Потому что Сальвиати оскорбил мою дочь, —
вот она перед вами, — оскорбил всенародно па ярмарке в Мон-
толивето, в присутствии ее брата Леоне. Пьетро и Томазо
убили Сальвиати, и Алессандро Медичи велел взять их под
стражу, чтобы отомстить за смерть этого распутника.
Г ост и. Смерть дому Медичи!
Ф и л и п п о. Я созвал мою семью, чтобы поведать ей мое
горе и просить прийти мне на помощь. Отужинаем, а потом,
если в вас есть мужество, пойдем с обнаженными мечами тре-
бовать, чтобы отпустили моих сыновей.
Г ости. Решено; мы готовы.
Ф и л и п п о. Не правда ли, пора положить этому конец?
Нельзя, чтобы убивали наших детей и бесчестили наших доче-
рей. Флоренции пора показать этим ублюдкам, что такое право
жизни и смерти. Совет Восьми не имеет права изрекать при-
говор моим детям; а я, знайте, я этого не переживу.
Гости. Не бойся, Филиппо, мы с тобой.
Фи лип по. Я глава рода. Как могу я стерпеть, .когда
меня оскорбляют? Мы не хуже Медичи, как и Руччелаи, как
Алъдобрандини и двадцать других семейств. Так почему же им
можно убивать наших детей, а нам нельзя убивать их детей?
Стоит только поджечь -бочку с nqpoxoM в подвалах цитадели —
и немецкий гарнизон разгромлен. Что останется тогда от Ме-
дичи? В чем вся их сила; они без гарнизона — ничто. Или мы
не мужчины? Или мы позволим сносить ударами топора головы
флорентийских семейств и вырывать из родной земли корня
столь же старые, как она сама? С нас начинают, мы стойко
должны держаться; наш первый крик тревоги, как свист пти-
целова, заставит спуститься на Флоренцию целые стаи орлов,
согнанных с их гнезд; они недалеко; они реют вокруг города,
не спуская глаз с его колоколен. Мы водрузим на них черный
стяг чумы; они поспешат, увидев это знамение смерти. Это
цвет небесного гнева. Сегодня вечером идем освобождать моих
сыновей, а завтра мы все вмосте, обнажив мечи, пойдем сту-
чаться в дома всех знатных семейств; во Флоренции восемь-
десят дворцов, и из каждого выйдет такой же отряд, как наш,
когда свобода постучится в его дверь.
Гости. Да здравствует свобода!
522

Филиппе Призываю в свидетели бога, что обнажить меч
меля заставляет насилие, что шестьдесят лет прожил я добрым
и мирным гражданином, что никому на свете не делал я зла и
что половина моего состояния шла на помощь несчастным.
Гост и. Это правда.
Фил и ппо. На восстание меня подвигла праведная месть,
и я мятежник потому, что бог сделал меня отцом. Я не одер-
жим ни честолюбием, ни корыстью, ни гордостью. Дело мое
честно, достойно и свято. Наполните ваши кубки и встаньте.
Наша месть — хлеб святых таинств, который мы без страха
можем преломить и разделить между собой перед лицом бога.
Пыо за смерть Медичи!
Гости (встают и пьют). За смерть Медичи!
Л у и з а (ставя свой бокал). Ах! Я умираю!
Ф и л и п по. Что с тобой, моя дочь? Мое дорогое дитя, что
с тобой? Боже! Что случилось? Боже, боже! Пак ты бледна!
Скажи, что с тобой? Скажи твоему отцу! Помогите, помогите,
ирача! Скорее, скорее, а то будет поздно!
Л у и з а. Я умру, умру! (Умирает.)
Филипп о. Она умирает, друзья мои, она умирает! Врача!
Мою дочь отравили! (Падает на колени перед Луизой.)
О д и н из гостей. Разрежьте ей корсет! Дайте ей вы-
пить теплой воды; если это яд, надо теплой воды.
Вбегают слуги.
Другой гость. Похлопайте ей по ладоням; откройте
окна и похлопайте ей по ладоням.
Другой. Может быть, это только головокружение — она
слишком быстро осушила бокал.
Третий гость. Бедное, дитя, как спокойны ее черты!
Она не могла умереть так, вдруг.
Ф и л и п п о. Дитя мое! Неужели ты умерла, умерла, Луиза,
милая моя дочь?
Первый гость. Вот врач.
Входит врач.
Второй гость. Скорей, синьор, скажите нам, не было ли
тут отравы?
Ф и л и п п о. Она в забытьи, не правда ли?
В р а ч. Бедная девушка, она мертва.
В комнате царит глубокое молчание. Филинио продолжает стоять
на коленях возле Луизы и держит ее руки.
Один из гостей. Это яд Медичи. Мы не можем оста-
вить Филиппо в таком состоянии. Это оцепенение ужасно.
Другой. Я в этом убежден, я не мог ошибиться; здесь
был слуга, служивший прежде у жены. Сальвиати.
523

Т р е т и и. Это его дело, сомненья .быть не может. Пойдем,
схватим его.
Уходят.
Первый гость. Филиппо не отвечает па вопросы; он
словно громом поражен.
Другой. Ужасно! Неслыханное убийство!
Т р е т и й. К небу несется крик о мщении. Пойдем, убьем
Алессандро.
Четверты й. Да, идем. Смерть Алессандро! Все сделано
по его приказанию. О, как мы безрассудны! Ведь не вчера он
возненавидел нас. Мы начинаем действовать слишком поздно.
Пяты й. Сам Сальвиати не желал зла бедной Луизе; он
старался для герцога. Итак, идем, хотя бы нас перебили всех
до одного.
Ф и л и п п о (встает). Друзья мои, вы похороните мою дочь,
не правда ли? (Надевает плащ.) В моем саду, за смоковни-
цами? Прощайте, добрые мои друзья, прощайте, желаю вам
счастья.
Один из гостей. Куда ты, Филиппо?
Ф и л и и и о. Довольно с меня, вот что! Большего я не вы-
несу. Двое моих сыновей в тюрьме, и вот умерла моя дочь.
С меня довольно, ухожу отсюда.
Один и з госте ji. Ты уходишь, уходишь, не отомстив?
Ф и л и п п о. Да, да. Оденьте в саван мою бедную дочь, но
только не хороните ее; я должен похоронить ее сам, и я похо-
роню ее, как задумал, у знакомых мне бедных монахов, — они
завтра придут за ней. Зачем смотреть на нее? Она умерла,
значит, ничем не помочь. Прощайте, друзья мои, идите по до-
мам, желаю вам счастья.
Один из гостей. Не выпускайте его, он лишился рас-
судка.
Другой. Какой ужас! Я больше не выдержу здесь. (Ухо-
дит.)
Фили и п о. Не совершайте надо мной насилия — не запи-
райте в комнате, где лежит труп моей дочери; дайте мне уйти.
Один из гостей. Отомсти за себя, Филиппо, дай нам
отомстить за тебя. Пусть твоя Луиза станет нашей Лукрецией!
Мы заставим Алессандро допить ее кубок.
Д р у г о й. Новая Лукреция! Принесем ее трупу клятву —
умереть за свободу! Вернись к себе, Филиппо, подумай о твоей
родине. Не отрекайся от своих слов.
Филиппо. Видите ли, свобода, месть — все это прекрас-
но. Но двое моих сыновей в тюрьме, и вот умерла моя дочь. Если
я останусь здесь, все вокруг меня умрет. Все дело в том, чтобы
мне уйти и чтобы вы сидели смирно. Когда двери и окна моего
дома будут заколочены, о Строцци перестанут думать. Еслл
524

они останутся открытыми, я буду свидетелем того, как вы все
падете один за другим. Видите ли, я стар, пора закрывать эту
лавчонку. Прощайте, друзья мои, сидите смирно; если меня не
будет здесь, с вами ничего не сделают. Я отправляюсь в Ве-
нецию.
Один из г о с т е й. На дворе — страшная гроза; пережди
эту ночь.
Ф и л и п п о. Не хороните мое бедное дитя; завтра придут
мои старые монахи и унесут ее. Боже правый, боже правый!
Чем согрешил я пред тобой? (Убегает.)
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
СЦЕНАПЕРВАЯ
ВО ДВОРЦЕ ГЕРЦОГА*
Герцог. Хотел бы я там быть; там, верно, было немало
разгневанных лиц. Но не пойму, кто мог отравить эту Луизу,
Л о р е н ц о. Я тоже не пойму, если только это не вы.
Герцог. Филиппо, должно быть, взбешен. Говорят, он
уехал в Венецию. Благодарение богу, я избавился от этого
невыносимого старика. Что до его любезной родни, она будет,
надеюсь, так мила, что посидит спокойно. Знаешь, они чуть
было не устроили маленький мятеж в своем квартале? Убили
двух моих немцев.
Л о р е н ц о. Всего больше меня рассердило то, что отрезали
ногу этому доброму Сальвиати. Нашли вы вашу кольчугу?
Герцог. По правде говоря, нет; я так раздосадован, что и
сказать нельзя.
Л о р е н ц о. Остерегайтесь Джомо; это он украл ее у вас.
Что вы носите вместо нее?
Герцог. Ничего; я не могу носить другой: другой такой
легкой нет.
Л о р е н ц о. Досадно.
Г е р ц о г. Ты ничего не говоришь мне о твоей тетке.
Лоренц о. По забывчивости; она вас обожает, она не
знает покоя с того дня, как светило вашей любви взошло в ее
бедном сердце. Смилостивьтесь, синьор, пожалейте ее немнож-
ко, скажите, когда вам угодно ее принять и в какое время
будет ей дозволено принести вам в жертву ту каплю доброде-
тели, которой она располагает?
Герцог. Это не шутка?
Л о р е н ц о. Шутки тут нет, как нет ее в словах самой
смерти. Посмотрел бы я, как бы моя тетка не пожелала про-
вести с вами ночь!
525

Г e ip ц о г. Где я смогу ее увидеть?
Лоренц о. В моей комнате, синьор; и велю занавесить
мою постель белым пологом и поставить па стол горшок ре-
зеды, после чего запишу в вашей памятной книжке, что ровно
и полночь моя тетка будет ждать вас в одной сорочке — это
для того, чтобы вы "не забыли о ней после ужина.
Герцог. Ни в коем случае, черт возьми! Катарина — ла-
комый кусок. Но скажи мне, ты в самом деле уверен, что она
придет? Как ты это сделал?
Лоренц о. Могу рассказать вам.
Герцог. Я иду смотреть лошадь, которую нынче купил;
прощай до вечера. Заходи за мной после ужина; мы вместе
пойдем к тебе; что касается этой Чибо, не могу и сказать, как
она мне надоела; еще вчера она все время таскалась За мной
на охоте. Прощай, дорогой. (Уходит.)
Л о р е н ц о (один). Итак, решено. Сегодня вечером я при-
веду его к себе; а завтра республиканцы смогут приступить
к делу, потому что герцог флорентийский будет мертв. Надо
предупредить Скоронконколо. Торопись, солнце, если тебе хо-
чется узнать новости, которые завтра ты услышишь от этой
ночи. (Уходит.)
СЦЕНА ВТОРАЯ
УЛИЦА,
Иьетро и Том а зо Строцци возвращаются из тюрьмы.
П ь е т р о. Я вполне был уверен, что Совет Восьми отпу-
стит меня с миром и тебя тоже. Идем, постучим в нашу дверь
и обнимем отца. Странно: ставни закрыты.
Привратник (отворяя). Увы, синьоры, вы ведь знаете,
что случилось?
П ь е т р о. Что случилось? Ты как призрак у дверей этого
пустынного дворца, как выходец из могилы.
II р и в р а т и и к. Неужели вы ничего не знаете?
Появляются два монаха.
Т о м а з о. А что мы можем знать? Мы только что из тюрь-
мы. Говори, что случилось.
Привратник. Увы! Мои бедные господа, страшно ска-
зать.
Монахи (подходят). Это дворец Строцци?
П р и в р а т н и к. Да, что вам надо?
Монахи. Мы пришли за телом Луизы Строцци. Вот раз-
решение синьора Филиппо, чтобы вы дали пам унести ее.
II ь е т р о. Как вы сказали? Какое тело вы хотите взять?,
526

Монахи. Удалитесь, дитя мое, ваше лицо напоминает
лицо Филиппе; здесь вы не услышите добрых вестей.
Том а зо. Как? Она умерла? Умерла, о боже! (Садится в
стороне.)
И ь е т р о. Я мужественнее, чем вы думаете. Кто убил мою
сестру? В ее годы не умирают так вдруг, в одну ночь. Кто
убил ее? Отвечайте, чтобы я мог убить того человека. Отве-
чайте, или вы сами поплатитесь жизнью.
II р и в р а т н и к. Увы! Увы, кто мог бы это сказать? Никто
не знает.
Пьетро. Где мой отец? Идем, Томазо, не надо слез. Кля-
нусь небом, сердце мое сжимается, словно хочет закостенеть
в груди и навеки стать утесом.
Монахи. Если вы сын Филиипо, идемте с нами, мы отве-
дем вас к нему; он со вчерашнего дня в нашем монастыре.
II ьетро. И я не узнаю, кто убил мою сестру? Слушайте,
монахи: если вы — божьи слуги, вы можете принять клятву.
Клянусь всеми орудиями пытки, какие есть на земле, клянусь
муками ада... Нет, ни слова. Скорее; я хочу увидеть моего
отца. О боже, боже! Пусть то, что я подозреваю, превратится
в правду, чтобы я мог растоптать их ногами, как песчинки.
Идем, идем, пока я не лишился силы; не говорите мне ни
слова — знайте, дело здесь идет о мести, какая и не снилась
гневу небес. (Уходит.)
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
УЛИЦА,
Л о р е н ц о, С к о р о н к о н к о л о.
Лоренцо. Возвращайся домой и непременно приходи в
полночь; ты запрешься в моем кабинете, пока за гобой не
придут.
Скоронконколо. Слушаю, господин. (Уходит.)
Лоренцо. Какой тигр грезился моей матери, когда она
была беременна мною? Стоит мне подумать, что я любил
цветы, луга и сонеты Петрарки, — призрак моей юности, со-
дрогаясь, встает передо мной. О боже! Почему от этих простых
слов «до вечера» жгучая радость, как раскаленное железо,
проникает в мозг моих костей? Какая хищная утроба, какие
косматые объятия породили меня? Что сделал мне этот чело-
век? Когда я кладу руку вот сюда, я начинаю думать, что
завтра всякий, услыхав от меня: «Я его убил», ответит мне
вопросом: «За что ты убил его?» Странно. Другим он делал
зло, мне он делал добро, по крайней мере на свой лад. Если
бы я спокойно остаиался в моем уединении в Кафаджуоло, он
527

нс явился бы туда за мною, а я — я пришел за ним во Флорен-
цию. Зачем? Или призрак моего отца вел меня, как Ореста, к
новому Эгисту? Или он оскорбил меня? Странно, и все же ради
этого дела я оставил все; от одной мысли об этом убийстве
рассеялись в прах сны моей жизни; я — развалина с тех пор,
как это убийство, словно зловещий ворон, явилось на моем
пути и я пошел на его зов. Что бы это значило? Сейчас, про-
ходя по площади, я слышал, как два человека говорили о ко-
мете. Правда ли, что иод костями моей груди я чувствую
биение человеческого сердца? О, зачем эта мысль так часто яв-
ляется мне с некоторых пор? Или я — орудие бога? Нависла
ли туча над моей головой? Когда я войду в эту комнату и
выну из ножен мой меч, боюсь, как бы я не обнажил сверкаю-
щий меч архангела и как бы сам не рассыпался пеплом над
своей добычей. (Уходит.)
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
У КАРДИНАЛА ЧИБО,
Входят кардинал и маркиза.
Маркиза. Как вам угодно, Маласпина.
Кардинал. Да, как мне угодно. Подумайте об этом, мар-
киза, прежде чем хитрить со мною. Или вы такая же женщина,
как другие, и не можете попять, с кем имеете дело, если не
видите золотой цепи на шее и полномочия в руках? Чтоб
узнать, какова моя власть, вы ждете, пока слуга во все горло
не прокричит, отворяя предо мною дверь. Знайте же: не ти-
тулы делают человека; я не посланник папы, я не полководец
Карла Пятого, я выше.
Маркиза. Да, я знаю, кесарь продал дьяволу свою тень;
эта императорская тень, облеченная в пурпурные одежды, рас-
хаживает под именем Чибо.
Кардина л. Вы — любовница Алессандро, помните об
этом; и ваша тайна в моих руках.
Маркиз а. Делайте с ней что хотите, посмотрим, как ду-
ховник обращается со своей совестью.
Кардинал. Вы заблуждаетесь, я узнал об этом не на
исповеди, я это видел собственными глазами; я видел, как вы
целовали герцога. Пусть бы вы и признались мне на исповеди,
я все же не согрешил бы, говоря об этом, — ведь я видел это
не в исповедальне.
Маркиза. И что же?
Кардинал. Почему герцог уходил от вас такой веселый
и с облегчением вздыхал, точно школьник, когда прозвенел
звонок? Он сыт по горло вапхдм патриотизмом, который, точно
528

пресный напиток, примешивается ко всем яствам вашего стол;).
Каких книг вы начитались, какая глупая дуэнья была вашей
наставницей, если вы не знаете, что любовницы государей
говорят не о патриотизме, а о других вещах?
Маркиза. Признаюсь, меня никогда не учили, о чем
должны говорить любовницы государей; я не старалась на-
учиться этому, так же, как не пробовала на турецкий лад есть
рис, чтобы пополнеть.
Кардинал. Не нужно больших знаний, чтоб удержать
любовника хоть чуть дольше трех дней.
Маркиза. Священник мог бы поделиться с женщиной
этими знаниями, чего проще? Жаль, что вы не были моим со-
ветником.
Кардина л. Хотите, я вам дам совет? Наденьте плащ и
проскользните в альков герцога. Если, увидя вас, он пригото-
вится выслушать громкие фразы, докажите ему, что иногда вы
умеете и воздержаться от них, будьте подобны лунатику и
постарайтесь достичь того, чтобы, заснув на республиканской
груди, он заснул не от скуки. Или вы девственница? Или не
стало больше кипрского вина? Или в памяти у вас не найдется
какой-нибудь веселой песни? Не читали вы Арстино?
Маркиза. О небо! Я слышала, как шептали такие же
речи мерзкие старухи, дрожащие от холода на Новом рынке!
Если вы не священник, то мужчина ли вы? Уверены ли вы,
что небо пусто, когда заставляете краснеть даже пурпур вашей
мантии?
Кардинал. Нет ничего добродетельней слуха развратной
женщины. Можете притворяться, что не понимаете меля, по
помните, что мой брат — ваш муж.
Маркиза. Какой для вас смысл так меня мучить — вот
чего я не могу понять. Вы ужасны. Чего вам надо от меня?
Кардинал. Есть тайны, которые женщина не должна
/ знать, но которые дадут благоприятные плоды, если она будет
знать, из чего они слагаются.
Маркиз а. Каковы те мрачные замыслы, таинственную
нить которых вы хотите дать мне в руки? Если ваши желания
так же ужасны, как ваши угрозы, говорите; хоть покажите
мне тот волосок, на котором повис меч над моей головой.
Кардина л. Я могу говорить только недомолвками — и
по той причине, что не уверен в вас. С вас довольно, если вы
узнаете, что, будь вы не такая женщина, — вы были бы сей-
час королевой. Раз вы называете меня тенью кесаря, вы могли
бы заметить, что эта тень достаточно велика, чтобы омрачить
солнце Флоренции. Знаете ли вы, каков путь ток удачи, корни
которой скрыты в алькове? Алсссандро — сын папы, знайте
это, и когда этот папа был в Болонье... Но я слишком увлекся*
19 Мюссе, т. I
52У

М а р к и з а. Берегитесь, по пускайтесь в свою очередь в ис-
пог.одь. Если вы брат моего мужа, я — любовница Алессандро.
Кардинал. Вы были ею, маркиза, как многие другие.
Ма!ркиза. Да, я была сю; да, благодарение богу, была.
К а р д и н а л. Я был уверен, что вы начнете со своих снов;
все же когда-нибудь вы дойдете и до моих. Выслушайте меня,
наша ссора очень некстати; но, право же, вы все принимаете
к сердцу. Помиритесь с Алессандро, а так как я вас оскорбил
сейчас своими советами, то нечего их повторять. Позвольте
руководить вами; через год или через два вы будете меня бла-
годарить. Я много трудился, чтобы стать тем, чем я стал, и я
знаю, чего можно достичь. Если бы я был уверен в вас, я ска-
зал бы вам такие вещи, которых никогда не узнает сам бог.
М а р к и з а. Ни па что не надейтесь и будьте уверены в
моем презрении. (Хочет уйти.)
Кардинал. Одну минуту! Погодите! Слышите, конский
топот? Ведь мой брат должен приехать сегодня или завтра?
Приходилось ли вам слышать, чтобы я изменял моему слову?
Ступайте во дворец сегодня вечером, иначе вы погибли.
М а р к и з а. Что вы честолюбивы, что все средства хороши
для вас — это я понимаю; но выражайтесь яснее. Вот что, Ма-
ласшша, может быть я и не вовсе потеряна для разврата.
Если вы в силах меня убедить, сделайте это, говорите откро-
венно. Какая у вас цель?
К а р д и п а л. Вы не теряете надежды, что вас удастся уго-
ворить, не так ли? Не считаете ли вы меня за (ребенка и не
думаете ли, что стоит лишь помазать мне губы медом, чтобы
заставить меня их разжать? Сперва начните действовать, тогда
я заговорю. В день, когда вы, женщина, добьетесь достаточной
власти, правда, не над умом Алессандро, герцога Флорентий-
ского, а над сердцем Алессандро, вашего любовника, вы узнаете
от меня остальное и будете знать, чего я жду.
М а р к и з а. Итак, когда я прочитаю Аретино, чтобы при-
обрести некоторую опытность, я должна буду, чтобы стать еще
опытней, читать в тайной книге ваших мыслей. Хотите, я
скажу вам то, чего вы не смеете мне сказать? Вы служите папе-
до тех пор, пока император по найдет, что вы еще лучший
слуга, чем папа. Вы надеетесь, что настанет день, когда кесарь
в самом деле и в полной мере будет обязан вам рабством Ита-
.iiiii, и в этот день — о, в этот день, не так ли? — тот, кто ца-
рит над половиной мира, сможет вам даровать в награду жал-
кое наследие небес. Чтобы властвовать над Флоренцией,
властвуя над герцогом, сейчас вы были бы готовы стать жен-
щиной, если бы могли. Когда бедная Риччарда Чибо подвигнет
Алессандро совершить два-три государственных переворот,
конечно, станут говорить, что Риччарда Чибо руководит гер-
530

догом, по что ею самой руководит брат се мужа; и, как вы
заметили, кто знает, куда увлекут ваш челн слезы пародов,
превратившиеся в океан? Конечно, мое воображение не захо-
дит так далеко, как ваше; но думаю, это почти так.
Кардинал. Ступайте к герцогу сегодня вечером, иначе
вы погибли.
Маркиза. Погибла? Каким образом?
К а р д и п а л. Твой муж все узнает.
Маркиз а. Сделайте это! Я убью себя.
Кардинал. Женская угроза! Слушайте, не хитрите со
мной. Как бы вы ни поняли меня, ступайте вечером к герцогу.
М а р к и з а. Нет.
Кард и и а л. Вот ваш муж въезжает во двор. Клянусь
всем, что свято в мире, я все расскажу, если вы еще раз ска-
жете «нет».
М а р к и з а. Нет, нет, нет!
Входит ' м а р к и з.
Лоренцо, пока вы были в Массе, я отдалась Алсссапдро, я отда-
лась ему, зная, кто он, и зная, какую презренную роль я играю.
Но вот священник, который хочет принудить меня илрать роль
еще более отвратительную; он предлагает мне мерзость — что-
бы за мной утвердилось звание герцогской любовницы и чтобы
звание это обратилось в его пользу. (Бросается на колени.)
Маркиз. Вы с ума сошли? Что она хочет сказать, Мала-
спина? Что же это, вы как будто окаменели? Комедия это,
кардинал? Ну что лее, что я должен думать об этом?
Кардинал. О, тело Христово! (Уходит.)
М арки з. Она без чувств. Эй, уксусу!
СЦЕНА ПЯТАЯ
КОМНАТА ЛОРЕНЦО,
Лореицо, двое слуг.
Лоренцо. Когда вы поставите эти цветы на стол, а эти —
в ногах постели, вы разведете хороший огонь, но чтобы он горел
без пламени и чтобы угли грели, а не бросали света. Вы дадите
мне ключ и пойдете спать.
Входит Ката рпна.
Катарина. Наша мать больна; ты не зайдешь к ней,
Лоренцо?
Лоренцо. Мать больна?
Катар и н а. Увы! Не могу скрыть от тебя правду. Я по-
лучила вчера от герцога записку, в которой он мне пишет, что
1Э« 531

тт.т должен был говорить со мной о нем; Марии это было очень
тяжело.
Л oip е п ц о. Однако я ничего не говорил тебе об этом. Разие
ты не могла ей сказать, что я тут ни при чем?
К а т а р и н а. Я сказала это. Почему твоя комната так
разукрашена сегодня, почему в ней так чисто? Я не думала, что
у тебя такая страсть к порядку.
Л о р е и ц о. Так герцог писал тебе? Странно, что я об этом
не знал. А что, скажи мне, ты думаешь о его письме?
К а т а р и п а. Что я думаю о нем?
Л о рснц о. Да, о признании Алессандро. Что думает о нем
это маленькое невинное сердечко?
ii а т а р и н а. Что же мне думать о нем?
Лоренц о. Ты не была польщена? Любовь, которой поза-
видовало бы столько женщин! Такой прекрасный титул — быть
любовницей... Ступай, Катарина, скажи матери, что я приду
сейчас. Уходи отсюда. Оставь меня!
Катарина уходит.
Клянусь небом, до чего же я безволен! Неужели порок, словно
плащ Деянкры, так тесно сросся со всеАм моим существом, что
я уже не владею своими словами и что воздух, вырываясь из
моих уст, против моей воли сеет разврат? Я готов был совра-
тить Катарину; думаю, я совратил бы свою мать, если бы мои
ум поставил себе такую цель, потому что бог знает, какой лук,
какую тетиву боги натянули в моей голове и какая сила дана
стрелам, вылетающим из него. Если все люди — частицы од-
ного необъятного огня, то, конечно, неведомое существо, из
рук которого я вышел, вместо искры заронило головню в это
слабое, немощное тело. Я могу рассуждать и выбирать, по не
возвращаюсь назад, когда выбрал. О боже! Юноши, щеголяю-
щие новизной, не хвастаются ли своей порочностью, и дети,
только что вышедшие из школы, спешат развратиться как
можно скорее. Какая трясина — человеческий род, бросаю-
щийся в таверны с устами, жаждущими разврата, если я, ко-
торый лишь хотел надеть маску, напоминающую их лица, и
стал посещать притоны разврата с непоколебимым реше-
нием — остаться чистым иод моей загрязненной одеждой, те-
перь не могу ни обрести себя, ни отмыть свои руки, даже
кровью! Бедная Катарина! Ведь и ты погибла бы так же, как
Луиза Строцци, или же, как столько других, дала бы увлечь
себя в вечную бездну, если бы меня не было тут. О Алессан-
дро! Благочестия нет во мне, но, право же, я хотел бы, чтобы
ты помолился, прежде чем войти в эту комнату. Разве не доб-
родетельна, не безупречна Катарина? А между тем много ли
потребовалось бы слов, чтобы эта невинная голубка стала до-
532

бычьей этого рыжеволосого гладиатора? Когда подумаю, что я
ютов был заговорить! Сколько дочерей, проклятых отцами,
бродит на перекрестках или смотрит на свои бритые головы
в разбитое зеркало, оказавшееся в тюрьме, а были они не хуже
Катарины и послушались сводни менее искусной, чем я. Ну
что ж! Я совершил много преступлений, и если когда-нибудь
жизнь моя будет брошена на весы какого бы то ни было суд»,и,
то на одной чаше воздвигнется гора рыданий, но на другой,
быть может, будет чистая капля молока, упавшая из грудей
Катарины, вскормившей честных детей. (Уходит.)
СЦЕНА ШЕСТАЯ
ДОЛИНА; В ГЛУБИНЕ МОНАСТЫРЬ,
Входят Ф и л и и л о С т р о ц ц и и два м о п а х а; и о с л у п: п к к и
несут гроб Луизы; они опускают его в склеп.
Ф и л и ц н о. Пока вы еще не положили ее на последнее
ложе, дайте мне поцеловать ее. Когда она ложилась спать, л
вот так же наклонялся над нею, чтобы поцеловать перед сном;
ее грустные глаза были так же полузакрыты, но они открыва-
лись вновь при первых лучах солнца, как два синих цветка;
оиа вставала и тихо, с улыбкой на устах, шла к своему старому
отцу отдать ему вчерашний поцелуй. Ее небесные черты на-
полняли блаженством грустный миг — пробуждение человека,
уставшего от жизни. Еще один день, думал я, видя зарю, еще
одна борозда на моем поле! Но я видел мою дочь, жизнь явля-
лась мне в ее красоте, и свет дня становился желанным.
Склеп закрывают.
Пьетро Строцци (за сценой). Сюда идите, сюда.
Ф и л и н п о. Ты больше не встанешь с твоего ложа; больше
не ступишь на траву босыми ногами, не пойдешь к твоему
отцу. О моя Луиза! Только бог знал, чем ты была, и я, я, л!
Пьетро (входит). Их сотня в Сестино, они прибыли из
Пьемонта. Идем, Филиппо; не время для слез.
Фили и и о. Дитя, знаешь ли ты, что есть время слез?
Пьетро. Изгнанники собрались в Сестино; пора думать
о мщении; двинемся открыто на Флоренцию пашей маленькой
армией. Если нам удастся прийти вовремя нынче ночью и за-
стигнуть врасплох часовых цитадели, все будет кончено. Кля-
нусь небом! Я воздвигну моей сестре не такой мавзолей.
Филиппо. Я ие согласен; идите без меня, друзья мои.
Пьетро. Вы нам необходимы; знайте, союзники рассчи-
тывают на ваше имя; сам Франциск Первый ждет, что вы
выступите на защиту свободы. Он пишет вам, так же как и
вождям флорентийских республиканцев; вот его письмо.
533

Фи л ни и о (открывает письмо). Скажи тону, кто принес
тебе это письмо, чтобы он ответил королю Франции такими
словами: «В день, когда Филипио поднимет оружие против
своей родины, оп будет безумен».
II ь е т р о. Что это за новое изречение?
ф и л и п и о. Такое, какое мне но сердцу.
Пьетро. Итак, дело изгнанников вы приносите в жертву
ради удовольствия изречь красивую фразу? Берегитесь, отец,
дело тут идет не об отрывке из Плиния; подумайте, прежде
;ем сказать: «нет».
Ф и л и н н о. Целых шестьдесят лет я знал, что я должен
ответить па письмо французского короля.
И ь с т р о. Это нельзя себе и представить, вы принудите
меня сказать вам горькие вещи. Идемте с нами, отец, умоляю
нас. Когда я шел к J!ацци, разве вы не сказали мне: «Возьми
моия с собой»? Разве тогда было иначе?
Ф и л и л. и о. (Повеем иначе. Оскорбленный отец, который
выходит из своего дома с мечом в руке, окруженный друзьями,
чтобы идти требовать правосудия, — это совсем не то, что мя-
тежник в открытом поле, поднявшим, вопреки законам, оружие
против своей родины.
Пьетро. Как будто надо было требовать правосудия!
Надо было убить Алессандро! Что изменилось за это время?
Вы не любите вашу родину, иначе вы воспользовались бы та-
ким случаем, как этот.
Ф и л и п п о. Случаем, боже мой! Это — случай! (Ударяет
по стене склепа.)
И ь е т р о. Склонитесь к нашим мольбам.
Ф и л и п п о. Горе мое не честолюбиво. Оставьте меня од-
ного, я все сказал.
11 ьетр о. Упрямый, непреклонный старик! Мастер на из-
речения! Вы будете виной пашей гибели.
Ф и л и и и о. Молчи, дерзкий, прочь отсюда!
II ь е т р о. Я не в силах сказать, что со мной. Ступайте
куда хотите, теперь мы будем действовать без вас. И, клянусь
смертью господней, нельзя будет сказать, что все погибло otto-
jo лишь, что при пас не было переводчика с латыпп. (Уходит.)
Ф и л и и но. Настал твой день, Филипио! Не значит ли все
это, что настал твой день? (Уходит.)
СЦЕНА СЕДЬМАЯ
БЕРЕГ АРПО, "НАБЕРЕЖНАЯ, ВИДЕН ДЛИННЫЙ РЯД ДВОРЦОВ,
Лоре и ц о (входит). Вот садится солнце; я не могу терять
времени, а между тем все это так похоже па потерянное время.
(Стучит в дверь.)j Эй, синьор Аламанно! Эй!
534

А лам аи но (па террасе своего дворца). Кто там? Чего
вам надо?
Лоренц о. Я пришел предупредить вас, что, герцог дол-
жен быть убит нынче ночью; вы и ваши друзья примите на-
завтра меры, если вы любите свободу.
А л а м а н н о. Кто должен убить Алессандро?
Л о р е н ц о. Лореицо Медичи.
Аламанно. Это ты, Ренщшаччо? Так зайди отужинать
с весельчаками, которые собрались у меня.
Лореицо. У меня нет времени; готовьтесь действовать
завтра.
Аламанно. Так ты хочешь убить герцога? Полно, тебе
и голову ударило вино! (Уходит.)
Лоренц о. Быть может, напрасно говорить им, что Алес-
сандро убью я, — ведь никто не хочет мне поверить. (Стучит
с другую дверь.) Эй, синьор Пацци! Эй!
Пацци (па террасе). Кто зовет меня?
Л о р е н ц о. Я пришел сказать вам, что герцог будет убит
этой ночью; старайтесь действовать завтра на благо свободы
Флоренции.
II а ц ц и. Кто должен убить герцога?
Л о ip е н ц о. Не все ли равно; как бы то ни было, действуйте,
бы и ваши друзья. Я не могу сказать вам имя этого человека.
П а цц и. Ты сумасшедший! Ступай к черту, плут! (Уходит.)
Л о р с и ц о. Ясно: если я но скажу им, что это я, моим
словам еще меньше будет веры. (Стучит в третью дверь.) Эй,
синьор Корсипи!
П (р о в е д и т о р (па террасе). Что там?
Л о р е н ц о. Герцог Алессандро будет убит нынче ночью.
Проведи то р. Вот как, Лореицо! Если ты пьян, иди
шутить в другое место. Ты совсем некстати ранил мою лошадь
после бала у Нази; черт бы тебя побрал! (Уходит.)
Л о р е и ц о. Бедная Флоренция, бедная Флоренция! (Ухо-
дит,)
С Ц Е НА В О С Ь МАЯ
РАВНИНА.
Входят II ь с т р о С т р о ц ц и и дна изгнанник а.
П ь е т р о. Мой отец не захотел прийти. Я не мог его убе-
дить.
Нерв ы й и з г и а и и и к. Я ие буду говорить об этом моим
товарищам — тут есть от чего прийти в смятение.
II ь е т р о. Почему? Садитесь вечером на лошадь, скачите
в Сестино во весь опор; я буду там завтра утром. Скажите, что
Филшшо отказался, но что Пьетро ие отказывается.
535

Первый изгнанник. Союзникам нужно имя Филип-
г,«> если его не будет, мы ничего не сделаем.
II ьетро. Я принадлежу к тому же роду, что Филиппо;
скажите, что придет Строцци, этого довольно.
Лор в ы и и з г и а н н и к. Меня спросят, который из
Строцци, и если я не отвечу: «Филиппо», ничего не выйдет.
П ь о т р о. Глупец! Делай то, что тебе говорят, отвечай толь-
ко ;;а себя. Как ты можешь знать заранее, что ничего не будет?
Первый изгнании к. Синьор, нельзя так обращаться
с людьми.
II ьетро. Довольно! Садись на лошадь и поезжай в. С<.л-
стиио.
II е ip вый и з г н а н н и к. Право, синьор, моя лошадь уста-
ла; я в эту ночь сделал двенадцать миль. Мне не хочется
седлать ее сейчас.
П ьетро. Ты дурак, и только. (Другому изгнаннику.) По-
езжайте вы — вы лучше сумеете это сделать.
Второй изгнании к. Что касается Филиппо, мой то-
варищ прав; имя его, конечно, помогло бы делу.
II ь е т р о. Трусы! Бессердечные скоты! Ведь дело же в
том, что ваши жены и дети умирают с голоду, слышите вы?
Имя Филиппо наполнит им рты, но оно не наполнит им же-
лудки. Что за свиньи!
Второй изгнанник. Нельзя сговориться с таким гру-
бияном; идем, товарищ.
П ьетро. Ступай к черту, сволочь, и скажи своей братье,
что если я им ие нужен, то королю Франции я нужен, и
пусть они остерегаются; как бы не дали мне власти над вами
всеми!
П е р в ы й и з г н а п п и к (второму). Пойдем, товарищ,
пойдем поужинаем; я, как и ты, изнемогаю от усталости.
Уходят.
С Ц К II А Д Е В Я Т А Я
ПЛОЩАДЬ; НОЧЬ.
Лоренц о (входит). Я скажу, что это от стыдливости, и
унесу светильник; ведь это часто делается так; новобрачная,
например, требует этого от своего мужа, не соглашаясь иначе
впустить его в спальню, а Катарину считают такой добродетель-
ной. Бедная девушка — да и кто в этом мире мог бы назваться
добродетельным, если не она? Только бы моя мать не умерла
от всего 3T01Q, а ведь это может случиться.
Итак, все готово. Терпение! Ведь час — всего только час,
и часы только что пробили. Вам это непременно нужно? Да нет,
536

к чему! Унеси, если хочешь, светильник; женщина отдается в
первый раз, это так понятно. Войдите же, обогрейтесь не-
множко. О боже мой! Ну да, конечно, всего лишь прихоть мо-
лодой девушки. И как поверить этому убийству? Это могло бы
их удивить, даже Филиппо.
А, вот и ты, мертвенный лик!
Появляется луна.
Если бы республиканцы были мужчины, какой мятеж
вспыхнул бы завтра в городе! Но Пьетро — честолюбец; одни
Руччелаи еще чего-то стоят. О, слова, слова, вечно слова! Если
есть там кто-нибудь в небесах, как мы должны смешить его;
все это в самом деле очень забавно. О, человеческая болтли-
вость! Великий победитель мертвых тел! Мастер взламывать
открытые двери! О, человек без рук!
Нет, нет! Я не унесу светильника! Я нанесу удар прямо
в сердце; он увидит своего убийцу. Клянусь кровью Христовой,
завтра все повысуиут головы из окон.
Только бы он не придумал какого-нибудь нового панциря,
какой-нибудь новой кольчуги. Проклятая выдумка! Бороться
с богом и с дьяволом — это пустяки, но бороться с железом,
с кусками проволоки, которые сплела грязная рука оружей-
ника! Я пропущу его вперед; свою шпагу оп положит вот
сюда — или сюда, — да, на этот диван. Обмотать портупею
вокруг рукояти — это нетрудно. Если бы ему вздумалось
улечься, вот было бы хорошо. Будет ли он лежать, сидеть,
стоять? Скорее всего сидеть. Я сначала войду. Скоронконколо
запрется в кабинете. И вот мы придем, придем. Мне все же
не хотелось бы, чтобы он повернулся ко мне спиной. Я прямо
пойду на него. Довольно! Молчи, молчи! Час придет. Мне надо
зайти в какой-нибудь кабачок, тут сам не заметишь, как
простудишься; выпью бутылку вина. Нет, я не хочу пить.
Куда, черт возьми, я пойду? Кабаки закрыты.
Покладиста ль она? Да, право же. В одной сорочке? О пет,
нет, не думаю. Бедная Катарина! Грустно было б, если б от
всего этого моя мать умерла. И даже если б я поделился с пей
своим замыслом, чего бы я достиг? Это не было бы утешением
для нее, она только повторяла бы до последнего вздоха: «Пре-
ступление! Преступление...»
Не знаю, зачем я все хожу, я падаю от усталости. (Са-
дитсм.)
Бедный Филиппо! Дочь, прекрасная как солнце! Один лишь
раз я сидел рядом с ней иод каштаном; се маленькие белые
ручки—как они трудились! Сколько дней провел и я в тени
деревьев! О, какое спокойствие, какие дали в Кафаджу-
оло! Джоваипа, внучка привратника, так была мила, когда
537

сушила белье. Как она гоняла коз, когда они начинали расха-
живать но ее болью, разложенному на траве! Белая коза с
длинными топкими ногами все возвращалась.
Бьют часы.
О, о, надо идти туда. Добрый вечер, дорогой мой; ну, чок-
пись-ка с Джомо! Славное вино! Забавно было б, если бы ему
вздумалось сказать мне: «Уединенная ли у тебя комната?
]1е услышат ли чего-нибудь соседи?» Вот было б забавно. О, мы
об этом позаботились. Да, забавно было бы, если б это пришло
ему в голову.
Я ошибся часом; теперь только половина. Что там за срет
под портиком церкви? Там обтесывают, ворочают камин. Видно,
эти люди храбро обращаются с камнями! Как они колотят, как
стучат! Они делают распятие. Как отважно они пригвождают
его! Мне хотелось бы, чтобы этот мраморный труп схватил их
вдруг за горло.
Ну, ну, а это что? Мне так хочется плясать, что просто не
верится. Кажется, если бы мне дали волю, я стал бы прыгать,
как воробей, по всем этим грудам щебня и этим брусьям. Ну,
мой милый! Ну, мой милый, надевайте новые перчатки и платье
поиаряднее; тра-ла-ла! Прифрантитесь, новобрачная хороша.
По шепну вам на ухо, берегитесь ее ножика. (Убегает.)
С Ц Е II А ДЕСЯТАЯ
У ГЕРЦОГА,
Г е р ц о г ужинает; Д эк о м о. Входит кардинал Ч и б о.
К а р д и н а л. Государь, берегитесь Лоренцо.
Гер дог. А, кардинал! Садитесь-ка, возьмите стакан.
Кардинал. Берегитесь Лоренцо, герцог. Сегодня вече-
ром он просил епископа Марци дать ему на эту ночь почтовых
лошадей.
Г е р ц о г. Этого не может быть.
К а р д и и а л. Я знаю это от самого епископа.
Герцог. Полно! Говорю вам, у меня достаточные осно-
вания считать, что этого не может быть.
К а р д и п а л. Может быть, мне не удастся заставить вас
поверить, по я исполняю мой долг, предупреждая вас.
Герц о г. И даже если б это было так, что, по-вашему,
страшного в этом? Может быть, он собирается в Кафаджуоло.
Кардинал. Страшно то, государь, что по дороге к вам,
проходя но площади, я видел своими глазами, как он прыгал
по бревнам и камням, точно безумный. Я позвал его, и, должен
признаться, взгляд его меня испугал. Будьте уверены, в голове
его зреет какой-то замысел, и он осуществит его в эту ночь.
538 *

Герцог. Л почему я должен опасаться его замыслов?
Кардинал. Нужно ли все говорить, даже когда гово-
ришь о любимце? Знайте, он сегодня вечером сказал диум моим
мнакомцам во всеуслышание, на террасах их дворцов, что убьет
вас нынче ночью.
Герцог. Выпейте стакан вина, кардинал. Разно вы
не знаете, что Рсицо в час заката бывает обычно пьян?
Входит синьор М а у р и ц и о.
Синьор М а у р и ц и о. Государь, остерегайтесь JI *-
рсицо. Он сегодня вечером говорил трем моим друзьям, чг>
хочет убить вас этой ночью.
Герцог. Ивы тоже, достойнейший Маурицтю, ворито
басням? Я думал, вы мужчина менее робкий.
С и п ь о р М а у р и ц и о. Ваша светлость знает, пугаюгь
ли я без причины. Я могу подтвердить мои слова.
Герцог. Садитесь-ка и выпейте с кардиналом, а меня вы
извините: я уйду — у меня дела.
Входит JI о р е н ц о.
Ну что же, мой милый, нора уже?
Л о р е п ц о. Полночь пробьет сейчас.
Герцог. Подать мне мой соболий колет!
JI о р е и ц о. Нам надо спешить; красавица, пожалуй, при-
шла уже па место свидания.
Герцог. Какие перчатки надеть — те ли, что для войны,
или те, что для любви?
Л о р с н ц о. Те, что для любви, государь.
Герцог. Пусть так, стану женским угодником.
Уходят.
Синьор М а у р и ц и о. Что вы скажете на это, кардинал?
Кардинал. Что воля божия свершается, и человек бес-
силен.
Уходят.
СЦЕНА О Д II Н Н А ДЦЛТАЯ
КОМНАТА ЛОРЕНЦО.
Входят герцог и Лоренц о.
Ге р ц о г. Я продрог, в самом деле холодно. (Снимает
шпагу,) Ну, мой милый, что это ты там делаешь?
Лоренц о. Я обмотал перевязь вокруг вашей шпаги и
кладу ее вам иод подушку. Всегда хорошо, если под рукой
есть оружие. (Запутывает перевязь так, чтобы шпагу нельзя,
было вынуть из ножей.)
539

Герцог. Ты знаешь, что я не люблю речистых, а мне
помнится, Катарина любит красно поговорить. Чтобы избег-
нуть разговоров, улягусь в постель. Кстати, почему ты просил
)[оптовых лошадей у епископа Марци?
Лоренц о. Чтобы навестить брата; он пишет мне, что
тяжко болен.
Г е р ц о г. Иди же за своей теткой.
Л о р с и ц о. Сейчас. (Уходит.)
Герцог (один). Ухаживать за женщиной, которая на ваш
вопрос: «да или нет»? отвечает: «да», — это всегда казалось мно
очень глупым и вполне достойным француза. Именно сегодня,
когда я поужинал, как три монаха, я даже инфанте испанской
по в силах был бы сказать: «сердце мое» или «любовь моя».
Притворюсь спящим; это будет, пожалуй, неучтиво, зато удоб-
но. (Ложится.)
Лоренцо возвращается со шпагой в руке.
Л о р е н ц о. Вы спите, синьор? (Наносит ему удар.)
Герцог. Это ты, Ренцо?
Л о р е и ц о. Синьор, не сомневайтесь в том. (Наносит ему
еще удар.)
Входит Скоронкопколо.
Скоронконколо. Сделано?
Лоренц о. Гляди, он укусил мне палец. Я всю жизнь
буду хранить это кровавое кольцо, бесценный алмаз.
Скоронконколо. О боже, это герцог Флорентийский!
Лоренцо (садясь па подоконник). Как ночь прекрасна!
Как воздух чист! Дыши, дыши, сердце, убитое радостью!
Скоронконколо. Идем, господин, натворили мы дел, —
бежим!
Лоренцо. Как мягок и душист ночной ветер! Как
распускаются в полях цветы! О, чудная природа! О, вечный
покой!
С к о р о н к о н к о л о. Ветер оледенит пот, что струится по
вашему лицу. Идем, господин.
Лоренцо. О боже всеблагий! Какая минута!
С к о р о и к о н коло (в сторону). На душе у пего странное
блаженство. Ну, а я — я поспешу вперед. (Хочет выйти.)
Лоренц о. Погоди, спусти эти занавески. Теперь дай мне
ключ от комнаты.
Скоронконколо. Только бы соседи ничего не слышали!
Лоренцо. Разве ты не помнишь, что они привыкли к
нашей возне? Идем.
Уходят.
540

ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
ВО ДВОРЦЕ ГЕРЦОГА.
Входят В а л о р и, синьор Маурицио и Г в и ч ч а р д и п и.
Придворные толпой расхаживают по зале и соседним
комнатам.
Синьор Маурицио. Джомо еще не верпулся с ко-
стями; это становится все более и более тревожным.
Г в и ч ч а р д и и и. Вот он идет.
Входит Д ж о м о.
Синьор М а у р п ц и о. Ну, что же ты узнал?
Джомо. Ничего. (Уходит.)
Г в и ч ч а р д и и и. Он не хочет отвечать; кардинал Чибо
заперся в кабинете герцога; только к нему и приходят вести.
Входит другой посланный.
Ну, что? Нашелся герцог? Известно ли, что с ним?
П о с л а и н ы й. Не знаю. (Входит в кабинет.)
В а л о р и. Синьоры, как ужасно это исчезновение! О гор-
цоге никаких вестей! Вы, синьор Маурицио, говорили, кажется,
что видели его вчера вечером? Он не казался больным?
Возвращается Джомо.
Джомо (синьору Маурицио). Могу шепнуть вам: герцог
убит.
Синьор Маурицио. Убит? Кем? Где вы нашли его?
Д ж о м о. Как вы сказали нам — в комнате Лоренцо.
С и п ь о р М а у р и ц и о. Ах, чертова кровь! Кардинал это
знает?
Д ж о м о. Да, синьор.
Синьор Маурицио. Что же он решил? Что надо де-
лать? Народ уже толпой спешит ко дворцу; все это мерзкое
дело уже стало известно; если слухи подтвердятся, мы по-
гибли; нас разорвут в клочья.
Слуги, песя бочонки с випом и съестное, проходят в глубине.
Г в и ч ч а р д и и и. Что такое? Народу хотят устроить раз-
дачу?
Входит придворпый.
Придворн ы й. Можно ли видеть герцога, синьоры? Вот
мой двоюродный брат, он только что приехал из Германии, и
я желал бы его представить его светлости; удостойте его ва-
шей благосклонности.
5U

Г в и ч ч а р д и п и. Ответьте ему, синьор Маурицио; я не
знаю, что ему сказать.
В а л о р и. Зала все наполняется этими утренними посе-
тителями. Они спокойно ждут, чтобы их приняли.
С и н ь о р М а у р и ц и о (Джомо). Его похоронили там?
Д ж о м о. Да, да, в ризнице. Что поделаешь? Если бы на-
род узнал об этой смерти, она могла бы стать причиной многих
смертей. Когда можно будет, ему устроят торжественные похо-
роны. Пока что мы унесли его, завернув в ковер.
В а л о р и. Что будет с нами?
Н е с к о л ь к о с и и ь о р о в (подходят). Скоро ли нам бу-
дет позволено засвидетельствовать наше почтение его свет-
лости? Как вы полагаете, господа?
Кардинал Ч и б о (входит.) Да, синьоры, вас могут при-
нять через час или через два; герцог провел ночь в маскараде
и сейчас отдыхает.
Слуги вешают на окна домино.
Придворные. Удалимся; герцог еще спит. Он провел
ночь на балу.
Придворные удаляются. Входит Совет Восьми.
II и к к о л и и и. Ну что же, кардинал, что решено?
К а р д и н а л. Primo avulso поп deficit alter Aureus, et
simili frondescit virga mctallo. (Уходит.)
Никколин и. Восхитительно. Но что же сделано? Герцог
умер; надо избрать другого, и как можно скорее. Если сегодня
или завтра у нас не будет герцога, наша песня спета. Народ
сейчас — как вода, готовая вскипеть.
Ветто|ри. Я предлагаю Оттавиано Медичи.
Каппой и. Почему? Не он первый по правам рождения.
Л ч ч а у о л и. Не взять ли нам кардинала?
С и н ь о р May p и ц и-о. Вы смеетесь?
Р у ч ч е л а и. Почему бы, в самом деле, не взять вам кар-
дпиала, если вы позволяете ему, вопреки всякому закону, быть
единственным судьей во всем этом деле?
В е т т о р и. Он человек, который может направить это дело.
Р у ч ч с л а и. Пусть он добудет приказ от папы.
IJ е т т о р и. Он уже позаботился об этом; пана прислал
согласие с гонцом, которого кардинал отправил почыо.
Р у ч ч е л а и. С птицей, хотите вы, верно, сказать; ибо го-
нец должен сперва доехать, прежде чем вернуться назад. Нас
за детей считают, что ли?
Капиджани (подходит).4 Синьоры, поверьте мне, вот
что нам надо сделать — мы изберем герцогом Флорентийским
Джулиан о, незаконного сына Алсссандро.
542

Р у ч ч е л а и. Браво, пятилетнего младенца! Ведь ему пять
лот, Каниджани?
Г в и ч ч а р д и и и (тихо). Разве вы не видите, что это за
человек? Кардинал ему внушил предложить эту глупость —
Чибо был бы регентом, а ребенка кормили бы сластями.
Р у ч ч е л а и. Это позор, я уйду отсюда, если здесь будут
говориться такие речи.
Входит Коре н.
Кореи. Синьоры, кардинал написал только что Козшто
Медичи.
Восемь. Не посоветовавшись с нами?
Корен. Кардинал написал также и в Пизу, в Лреццо и в
Пистойю — начальникам войска. Джакопо Медичи прибудет
сюда завтра с возможно большим количеством солдат. Алее-
сандро Вителли со всем гарнизоном уже в крепости. Что до Ло-
ронцо, то уже три гонца посланы за ним в погоню.
Р у ч ч с л а и. Уж пусть бы он тотчас лее принял герцогский
сап, ваш кардинал; по крайней мере было бы сделано.
К о р с и. Мне поручено просить вас поставить на голоса
избрание Козимо Медичи, с щзоменным званием правителя
Флорентийской республики.
Д ж о м о (слугам, проходящим по зале). Посыпьте песком
у ворот и не жалейте ни вина, ни снеди.
Руччелаи. Бедный народ!.. Как тебя обманывают!
С и и ь о р М а у р и ц и о. Итак, синьоры, будем подавать
голоса. Вот записки.
В е т т о р и. Козимо, в самом деле, первый по правам после
Алессандро; это его самый близкий родственник.
А ч ч а у о л и. Что он за человек? Я очень мало его знаю.
К о р с и. Это лучший из князей.
Г в и ч ч а р д и и и. Ну, ну! Не совсем так! Если бы ска-
зали: самый многоречивый и самый учтивый среди князей, эг)
было бы вернее.
С и и ь о (р М а у р и ц и о. Ваши голоса, сипьоры.
Р у ч чела и. Я решительно восстаю против такой подач л
голосов и говорю от имени всех граждан.
В е т т о р и. Почему?
Ру ч ч е л а и. Республике больше не нужны ни князья, тш
герцоги, ни синьоры; вот мое мнение. (Показывает чистый
листок.)
В е т т о р и. У вас только один голос. Мы обойдемся и
без вас.
Руччелаи. Прощайте же, я умываю руки.
Г в и ч ч а р д и п и (бежит за ним). О боже мой! Палла, вы
слишком вспыльчивы.
543

Р у ч ч е л а и. Пустите меня. Мне уяче шестьдесят два года;
ужо поэтому вы не сможете причинить мне большого вреда.
(Уходит.)
Н и к к о л и и и. Ваши голоса, синьоры. (Разворачивает
записки, брошенные в шапку.) Единогласно. Послан ли гонец
в Треббио?
Коре и. Да, синьор, Козимо будет здесь завтра попо-
лудни, если только он не откажется.
В е т т op и. Почему бы он стал отказываться?
И ик к о л и н и. О боже мой! Что будет с нами, если он
откажется? Пятнадцать миль в Треббио к Козимо и столько же
обратно — целый день был бы потеряй. Нам надо было выбрать
кого-нибудь поближе к нам.
В е т т о р и. Что же делать? Избрание совершилось, и есть
надежда, что он согласится. Голова закружится от всего этого.
Уходят.
СЦЕНА ВТОРАЯ
В ВЕНЕЦИИ.
Филиппо С т р о ц ц и (в своем кабинете). Я так и знал.
Пьетро вступил в сношения с французским королем; он во
главе чего-то похожего на армию и готов предать город огню
и мечу. И вот что наделало несчастное имя Строцци, имя, ко-
торое так долго было чтимо! Оно породило мятежника и будет
виновно в двух или трех кровопролитиях. О моя Луиза! Ты
мирно спишь под покровом травы, в печальной долине, где я
покинул тебя, ты окружена забвением всей вселенной, и оно
в тебе самой.
В дверь стучат.
Войдите.
Входит Лоренце
Лоренц о. Филиппо! Приношу тебе драгоценнейший ал-
маз твоего венца.
Филипп о. Что ты бросил там? Ключ?
Л о р е и ц о. Это ключ от моей комнаты, а в моей комна-
те — Алессандро Медичи, убитый вот этой рукой.
Ф и л и и п о. Это правда? Правда? Не верится.
Л о р е п ц о. Можешь не верить. Ты узнаешь это от других.
Ф и л и п н о. Алессандро умер? Возможно ли?
Л open ц о. Что бы ты сказал, если бы республиканцы
предложили тебе стать герцогом вместо него?
Ф и л и п п о. Я отказался бы, друг мой.
Л о р е и ц о. Правда? Правда? Не верится!
544

Ф и л и п п о. Почему? Для меня это очень просто.
Лоре и ц о. Как для меня — убить Алессаидро. Почему ты
не хочешь мне поверить?
Ф и л и п п о. О наш новый Брут! Я тебе верю и обнимаю
тебя. Значит, свобода спасена? Да, я верю тебе, ты таков, как
говорил мне. Дай же мне руку. Герцог умер! О, ненависти нет
в моей радости; она полна самой чистой, самой святой любви
к родине; бог свидетель мне.
Лоренцо. Полно! Успокойся; ничего не спасено, только
я снасен, да и мне отбили бока лошади епископа Марц.1*.
Ф и л и п п о. Разве ты не предупредил наших друзей?
Разве они еще не обнажили своих шпаг?
Лоренцо. Я предупредил их; я стучался в двери всех
республиканцев с упорством нищенствующего монаха; я сове-
товал им наточить шпаги, сказал, что Алессандро будет мертв,
когда они проснутся. Думаю, что за это время они уже не раз
просыпались и засыпали. Но, право, я ничего другого не думаю.
Ф и л и п п о. Предупредил ли ты Пацци? Сказал ли Кор-
си и л?
Лоренцо. Всем сказал; кажется, я сказал бы это и луне,
так я был уверен, что меня не будут слушать.
Ф и л и п п о. Что ты хочешь сказать?
Лоренцо. Я хочу сказать, что они пожали плечами и
вернулись к своим обедам, к игре в кости и к своим женам.
Филипп о. Так ты не сказал им, в чем дело?
Лоренцо. Да что, черт возьми, было мне им говорить?
Вы думаете, я с каждым из них мог терять по часу? Я сказал
им: «Приготовьтесь», и нанес удар.
Ф и л и п п о. Й ты думаешь, Пацци ничего не делают?
Ты ничего не знаешь! Ты не имел известий со дня твоего отъ-
езда, а в пути ты провел несколько дней.
Лоренцо. Думаю, Пацци чем-нибудь да заняты; думаю,
они у себя в галерее заняты фехтованием, а время от времени,
когда пересохнет в глотке, попивают южное вино.
Ф и л и п п о. Ты готов поручиться? Ты бился со мной об
заклад? Будь же спокоен: я надеюсь на лучшее.
Лоренцо. Я спокоен свыше всякой меры.
Филип п о. Почему ты не вышел с головою герцога в
руке? Народ пошел бы за тобою, как за избавителем и вождем.
Лоренцо. Я оставил оленя псам, пусть сами делят до-
бычу.
Филиппо. Ты боготворил бы людей, если бы не прези-
рал их.
Лоренцо. Я не презираю их, я их знаю. Я твердо убе-
жден, что людей совсем дурных —- немного, что много есть тру-
сов и великое множество равнодушных. Бывают и свирепые
545

люди, как жители Пистойи, которые воспользовались этим по-
водом, чтобы среди бела дня зга улицах перерезать всех судей-
ских. Об зтом я узнал лишь час назад.
Филиппе Я полон радости и надежд; сердце рвется из
груди.
Л о р е п ц о. Тем лучше для вас.
Ф и л и и и о. Ты Ш1Ч01Ч) не знаешь, зачем же ты так гово-
ришь? Разумеется, не все люди способны на великие дела, но
нес способны понимать их; или ты отрицаешь всю историю
мира? Конечно, чтобы зажечь лес, нужна искра; по искра мо-
жет вырваться из осколка кремня, и лес загорится. Так молния,
сверкнувшая от одного меча, может озарить целое столетие.
Л о ;р е п ц о. Я не отрицаю истории, но меня не было тогда.
Ф и л и п и о. Позволь мне называть тебя Брутом; если я
мечтатель, не лишай меня этой мечты. О друзья мои, соотече-
ственники мои! Если вы захотите, вы сможете украсить смерт-
ное ложе старого Строццн.
Лоре и ц о. Зачем вы открываете окно?
Филип по. Разве ты не видишь гонца? Мой Брут! Мой
великий Лоренцо! Небо озарено свободой; я чувствую ее, я
вдыхаю ее.
Л open ц о. Фплиппо, Филипно! Не надо; закройте окис;
от всех этих слов мне больно.
Ф и л и п п о. Кажется, на улице собралась толпа; глаша-
тай читает воззвание. Эй, Джовашш, поди купи бумагу у гла-
шатая.
Лоренцо. О боже, боже!
Ф и л и и и о. Ты бледен как смерть. Что с тобой?
Лоренцо. Вы ничего не слыхали?
Слуга приносит воззвание.
Ф и л и п п о. Нет; прочти-ка бумагу, ведь это из-за пее
на улице был шум.
Лоренцо (читает). «Всякому человеку знатного рода
или простолюдину, если он убьет Лоренцо Медичи, изменника
отечеству и убийцу своего господина, где бы в пределах всей
Италии и каким бы образом это ни совершилось, Совет Восьми
во Флоренции обещает: во-первых, четыре тысячи флоринов
чистым золотом, во-вторых, пожизненную ренту в сто флоринов
в год для пего самого и его наследников по прямой линии поело
его смерти, в-третьих, право занимать все судейские должности,
пользоваться всеми государственными бенефициями и привиле-
гиями, невзирая на рождение, буде он простолюдин; в-четвер-
тых, неукоснительное прощение всякой его вины, прошедшей
и будущей, обыкновенной или чрезвычайной». Подписано ру-
кою Восьми.
546

Ну вот, Филип до! Вы только что отказывались верить, что
я убил Алессаидро. Теперь вы видите, что я его убил.
Ф и л и п п о. Тише! Кто-то подымается по лестнице.
Спрячься в эту комнату.
Уходят.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
ФЛОРЕНЦИЯ. УЛИЦА.;
Входят два д в о р я н и п а.
Первый д в о р я н и и. Это как будто маркиз Чибо про-
ходит там? Он, кажется, ведет под руку свою жену.
Проходят маркиз и маркиза.
Второй дворянин. Видно, этот милый маркиз ле
мстительного нрава. Кто не знает во Флоренции, что жена ею
была любовницей покойного герцога?
П е р в ы й д в о ip я н и п. Они, надо полагать, помирились.
Кажется, они пожимают друг другу руки.
Второй дворянин. Муж на редкость, право. Чтобы
проглотить такое оскорбление, надо иметь здоровый желудок.
П с р в ы и двор я и и и. Об этом идут толки, знаю, но не
советовал бы тебе заговаривать об этом с ним самим; он, как
никто, владеет любым оружием, и шутники боятся совать нос
в его сад.
Второй дворянин. Ну, если уж он такой чудак, то
тут ничего не скажешь.
Уходят.
СЦЕПА ЧЕТВЕРТАЯ
ГОСТИНИЦА.
Входят Пьетро Строцци и гонец.
П ь с т р о. Это его собственные слова?
У о н е ц. Да, синьор, слова самого короля.
Пьет р о. Хорошо.
Гонец уходит.
Король Франции защищает свободу Италии — совсем как вор,
который в пути защищает хорошенькую женщину от другого
вора. Он защищает ее, пока сам не изнасилует. Как бы то ни
было, передо мной открывается дорога, и добрых семян на ней
больше, чем пыли. Проклятый Лоренцаччо, ухитрившийся
стать чем-то! Моя месть выскользнула у меня из рук, точно
вспугнутая птица; я больше ничего не могу придумать, что
547

было бы достойно меня. Нападем как следует на город, а потом
бросим этих баб, которым важно только имя моего отца и ко-
торые целый день оглядывают меня с ног до головы, стараясь
решить, чем я па него похож. Я рожден не на то, чтобы быть
пождем бандитов. (Уходит.)
СЦЕНА ПЯТАЯ
ПЛОЩАДЬ ВО ФЛОРЕНЦИИ.:
Золотых дол мастер и торговец шолком сидят.
Т о р г о в е ц. Заметьте, что я говорю, вникните в мои слова.
Покойный герцог Алессандро убит в тысяча пятьсот тридцать
шестом году, в том году, в котором мы живем. Слушайте даль-
ше. Итак, он убит в тысяча пятьсот тридцать шестом году; эго
раз. Ему было двадцать шесть лет; понимаете? Но это еще что!
Итак, ему было двадцать шесть лет; хорошо. Он умер шестого
числа; да, да! Знали вы это? Ведь он умер как раз шестого
числа? Теперь слушайте. Он умер в шесть часов утра. Что ска-
жете, дядя Монделла? Это уж неспроста, или я ничего не по-
нимаю в таких делах. Итак, он умер в шесть часов утра.
Погодите, не говорите пока ничего. Было у него шесть ран. Ну
что ж, не удивляет вас это? Было у него шесть ран; в шесть
часов утра, шестого числа, двадцати шести лет от роду, в году
тысяча пятьсот тридцать шестом. Еще два слова: он правил
шесть лет.
Золотых дел мастер. Что за чепуху, сосед, вы тут
несете?
Торговец. Как? Да вы, значит, совсем не умеете счи-
тать? Вы не понимаете, что следует из этих чудесных сочета-
ний, которые я имел честь вам изложить?
Золотых дел мастер. Нет, право же, не понимаю,
что из этого следует.
Торговец. По понимаете? Да может ли это быть, сосед,
что вы не понимаете?
Золотых, дел мастер. Не понимаю; по-моему, из
этого ничего не следует.
Торговец. Из этого следует, что шесть шестерок спо-
собствовали смерти Алессандро. Шш! Не говорите, что это я
вам сказал. Вы знаете, что я слыву человеком ,рассудительньш
и осторожным, — ради всех святых, по делайте мне зла! Это
дело поважней, чем думают, говорю вам как другу.
Золотых дел мастер. Да подите! Я человек старый,
по я еще не старая баба. Сегодня приезжает Козимо, вот чго
бесспорно следует из всего этого; славным краснобаем подарила
нас ваша ночь шести шестерок. Ах! Пропади моя голова. Разве
548

»то не позор? Мои работники, сосед, последние из моих работ-
ников стучали по столам своими инструментами, когда мимо
нас проезжали Восемь, и кричали им: «Если вы к не умеете и
не хотите действовать, позовите нас, мы будем действовать».
Торговец. Не одни ваши работники кричали тут; в го-
роде такой шум, какого я никогда и не слыхал, да и молва не
помнит такого.
Золотых дел мастер. Требуют шаров, ] одни бегут
за солдатами, другие за вином, которым угощают всех; им они
наполняют себе рты и мозги, чтоб лишиться и той малости
здравого смысла и благоразумия, которая еще есть у них.
Торговец. Были и такие, что хотели восстановить совет
и свободно избрать гонфалоиьера, как в прежние времена.
Золотых дел мастер. Были и такие, как вы гово-
рите, но не было таких, которые бы что-нибудь сделали. Как
я ни стар, все же я побывал на Новом рынке и получил в ногу
здоровенный удар алебардой, потому что требовал шаров. Ни
одна душа не пришла на помощь. Одни студенты и были там.
Торговец. Да, можно поверить. Знаете ли, что толкуют,
сосед? Толкуют, что проведитор Роберто Корсики был вчера
вечером на сборище республиканцев во дворце Сальвиати.
Золотых дел мастер. Совершенно верно, он пред-
лагал сдать крепость друзьям свободы вместе с припасами,
с ключами и всем прочим.
Торговец. И он это сделал? Он это сделал, сосед? Ото
ведь государственная измена.
Золотых дел мастер. Да что толку! Горланили, пили
сладкое вино, били стекла, а предложение этого честного чело-
века даже и не выслушали. Так как не посмели сделать то, чего
он хотел, сказали, что в нем сомневаются и подозревают его в
измене. Сто тысяч дьяволов! Как это меня бесит! Вот смотрите,
едут гонцы из Треббио — Козимо недалеко. Добрый вечер, со-
сед! Нет мне покоя! Надо пойти к дворцу. (Уходит.)
Торговец. Постойте-ка, сосед; и я с вами. (Уходит.)
Входят наставник с маленьким Сальвиати и другой
наставник с маленьким Строцци.
Первый и а с т а в и и к. Sapieritissime doctor, как здрав-
ствует ваша милость? В добром ли расположении сокровище
вашего бесценного здоровья и сохраняется ли при тех бурях,
которые мы сейчас переживаем, ваше спокойствие?
Второй наставник. Синьор доктор, на этой суетной,
смятенной земле встреча с таким ученым и красноречивым
человеком — важное событие. Позвольте мне пожать эту гн-
1 Понятно, речь идет здесь о выборах. (Прим. автора.}
549

гантскую руку, создавшую мастерские произведения нашей ело*
веспости. Признайтесь, вы недавно написали сонет.
Маленький С а л ь в и а т и. Мерзавец ты, Строцци.
М а л е и ь к и й С т р о ц ц и. Твоего отца, Сальвиати, поко-
лотили.
Первый наставник. Неужели эта скромная забава
пашей музы стала известна вам, художнику столь добросовест-
ному, высокому и строгому? Такие глаза, как ваши, обнимаю-
щие взором столь изысканные огнецветные горизонты, неужели
эти глаза снизошли к причудливым и, быть может, дерзким
созданиям переливчатой фантазии?
Второй наставник. О, если вы любите искусство,
если вы любите нас, умоляю, прочтите ваш сонет. В городе
только и говорят о вашем сонете.
Первый и а с т а в и и к. Вас удивит, быть может, что
я, который, так сказать, раньше воспевал монархию, как будто
бы на этот раз воспеваю республику.
Маленький Сальвиати. Не лягайся, Строцци.
Малепький Строцци. Вот тебе, собака Сальвиати,
вот тебе еще!
Первый наставник. Вот эти стихи:
Свободу воспоем, что снова расцветает...
Маленький Сальвиати. Сииьор, уймите этого маль-
чишку; он буян. Все Строцци буяны.
Второй наставник. Ну, малыш, стой смирно.
Маленький С т р о ц ц и. Ты снова за свое! Вот тебе, не-
годяй, отдай это твоему отцу и скажи ему — пусть носит вме-
сте со шрамом, который он получил от Пьетро Строцци, отра-
витель ты этакий! Вы все отравители.
Первый наставник. Замолчишь ли ты, шалун!
(Бьет его.)
Маленький Строцци. Ли, ай! Он ударил меня.
Первый наставник.
Свободу воспоем, что снова расцветает
Под небом радостным и солнцем золотым.
Маленький "Строцци. Ай, ай! Он расцарапал мне
ухо.
Второй настав и и к. Вы ударили слишком сильно,
друг мой.
Маленький Строцци колотит маленького Сальвиати.
Первый настав и и к. Н^! Что тут еще?
Второй настав ни к. Продолжайте, умоляю вас.
550

Первый наставник. С удовольствием, но эти маль-
чики все время дерутся.
Дети уходят, продолжая драться; наставники следуют за ними.
СЦЕНА ШЕСТАЯ
ФЛОРЕНЦИЯ. УЛИЦА.
Входят студенты и солдаты.
Студент. Если у знатпых синьоров есть только языки,
у нас-то есть руки. Эй! Шары! Шары! Граждане Флоренции,
не позволим избрать герцога без голосования!
Солдат. Не будет вам шаров; расходитесь!
Студент. Граждане, сюда; не признают ваших прав,
оскорбляют народ!
Большое смятение.
Солдаты. Прочь! Убирайтесь!
Другой студент. Умрем за наши права!
Солдат. Ну и умирай! (Наносит ему удар.)
Студент. Отомсти за меня, Роберто, и утешь мою мать.
(Умирает.)
Студенты нападают на солдат, все уходят, сражаясь.
СЦЕНА СЕДЬМАЯ
ВЕНЕЦИЯ. КАБИНЕТ СТРОЦЦИ,
Входят Филипно и Лоренцо с письмом в руке.
Лоре и ц о. В этом письме мне сообщают, что умерла
моя мать. Пойдем, Филипно, пройдемся.
Ф и л и п п о. Умоляю вас, друг мой, не искушайте судьбу.
Вы ходите всюду, словно не существовало возззапия, которое
обрекает вас на смерть.
Лоренцо. В дни, когда я собирался убить Климента
Седьмого, голова моя была оценена в Риме; ноиятно, что те-
перь, когда я убил Алоссаидро, она оценена но всей Италии;
если бы я покинул Италию, обо мне сразу же протрубили бы
по всей Европе, а после моей смерти господь велел бы на всех,
перекрестках бесконечности вывесить приказ, обрекающий
меня на вечные муки.
Филиппе Ваша веселость печальна, как ночь; вы не
изменились, Лоренцо.
Лоренц о. Да, в самом деле; я ношу те же платья,, я хожу
па тех же ногах и зеваю тем же ртом; перемена во мне самая
ничтожная — я пуст, совершенно пуст, как жестяная статуя.
551

Ф и л и п п о. Уедем вместе; станьте снова человеком; вы
мною сделали, по вы еще молоды.
Л о р е и ц о. Я старше прадеда Сатурна; я прошу вас, прой-
демтесь по городу.
Ф и л и п п о. Ваш ум терзается в бездействии — вот в чем
ваше несчастье. Вы не безгрешны, друг мой.
Л о р е и ц о. Не спорю; если республиканцы ничего не сде-
лали во Флоренции, это большая вина с моей стороны. Если
сотни юных студентов, смелых и решительных, дали убить себя
3}»i; если Козимо, этот благородный сельский житель, избран
единогласно, — о, сознаюсь, сознаюсь — это непростительные
ошибки, и я очень виноват.
Ф и л и п п о. Не будем судить о событиях, которые еще
не завершились. Главное — уехать из Италии; ваша жизнь
еще не кончена.
Лоре н ц о. Я был орудием, предназначенным для убий-
ства, и только для убийства.
Ф и л и п п о. Разве только это убийство давало вам счастье?
Если теперь вы будете просто честным челойеком, просто ху-
дожником, зачем вы хотите смерти?
Л о р е н ц о. Я только могу повторить вам мои собственные
слова: Филиппо, я был честен. Может быть, я снова стал бы
честен, если бы не скука, которая меня одолевает. Я еше
люблю вино и женщин. Правда, этого достаточно, чтобы я мог
стать развратником, но этого еще недостаточно, чтобы я захо-
тел стать развратником. Пойдемте, прошу вас.
Филипп о. Тебя убьют на прогулке.
Л о р е и ц о. Мне забавно смотреть на них. Награда так ве-
лика, что почти внушает им храбрость. Вчера высокий босой
детина шел за мной по берегу добрых четверть часа и все не
решался меня убить. У бедняги было что-то вроде ножа, длин-
ного, как вертел; он смотрел на него так понуро, что мне ста-
новилось жаль его; может быть, это был отец семейства, уми-
рающего с голоду.
Филиппо. О Лоренцо! Лоренцо! Сердце твое томится в
тяжелом недуге. Наверно, это был честный человек; зачем эго
уважение к несчастшо приписывать трусости народа?
Лоренцо. Приписывайте его чему хотите. Я нройдусь по
Риальто. (Уходит.)
Филиппо (один). Надо, чтоб кто-нибудь из моих слуг
пошел за ним вслед. Эй! Джованни! Пиппо! Эй!
Входит с*Ъ у г а.
Возьмите по шпаге, вы и кто-нибудь из ваших товарищей, и
идите за синьором Лоренцо на приличном расстоянии, так,
чтобы броситься ему на помощь, если на него нападут.
552

Д ж о в а и и и. Слушаю, синьор.
Входит Пиппо.
п и п п о. Синьор, Лоренцо лежит мертвый. За дверью
спрятался человек и, когда он выходил, нанес ему удар в
спину.
Ф и л и п п о. Спешим к нему; может быть, он только ранен.
П и д и о. Разве вы не видите всех этих людей? Народ на-
кинулся на него. Боже милосердный! Его сбрасывают в лагуну.
Филипп о. Ужас! Ужас! Неужели ему отказано и в мо-
гиле?
СЦЕНА ВОСЬМАЯ
ФЛОРЕНЦИЯ. БОЛЬШАЯ ПЛОЩАДЬ;
ОБЩЕСТВЕННЫЕ ТРИБУНЫ ПОЛНЫ НАРОДА,
Народ (сбегаясь со всех сторон). Шары! Шары! Он гер-
цог, герцог; шары! Он герцог!
Солдаты. Прочь, сволочь!
Кардинал Ч и б о (на возвышении, к Козимо Медичи).
Синьор, вы — герцог флорентийский. Прежде чем вы цримете
из моих рук корону, которую кесарь и папа поручили мне вве-
рить вам, я должен взять с вас клятву по четырем пунктам.
Козимо. Каким, кардинал?
Кардинал. Чинить правосудие неукоснительно, ни-
когда ничего не замышлять против власти Карла Пятого, ото-
мстить смерть Алессандро и быть милостивым к синьору Джу-
лио и синьоре Джулии, его незаконным детям.
Козимо. Как должен я принести эту клятву?
Кардинал. На евангелии. (Подает ему евангелие.) Ска-
жите: «Клянусь богу и вам, кардинал». Теперь дайте мне руку.
Идут к пароду. Издали слышен голос Козимо.
Козимо. Высокознатные и могущественные синьоры,
благодарность, которую я хочу высказать вашим достославным
и всемилостивым особам за оказанное мне и столь ценное бла-
говоление, есть не что иное, как обязательство, радостное для
меня, еще такого юного, никогда не забывать страха божия,
честности и правосудия и намерение никому не делать вреда
как в отношении имущества, так и чести, а что до государ-
ственных дел — никогда не отвергать советов и мнений ваших
столь рассудительных и справедливых особ, которым я предан
всецело и благоговейно поручаю себя.

ПОДСВЕЧНИК
Комедия в трех действиях
1835
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Мэтр А н д р е, нотариус.
Ж а к л и н а, его жена.
К л а в а р о ш, драгунский офицер.
Форту и и о \
Гильом > клерки.
Л а и д р л )
С л у ж а н к а.
Садовник.
Действие происходит в маленьком городке.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
СПАЛЬНЯ,
5К а к л и н а в постели. Входит мэтр Андре в шлафроке.
Мэтр Андре. Эй, жена! Эй, Жаклииа! Эй, да ну же,
Жаклина! Жена! Черт бы побрал соню! Эй! Эй! Жена моя,
проснитесь! Эй! Эй! Да пу же! Ну! Вставайте, Жаклииа! Как
она спит! Ну же! Ну же! Ну! Эй! Эй! Жена, жена, жена! Это
я, Андре, ваш муж, мне надо поговорить с вами о вещах серьез-
ных. Эй! Эй! Пет! Пет! Гм! Брм! Брм! Пет! Жаклина, да вы
не умерли? Если вы сейчас же не проснетесь, я полью вас
водой.
Ж а клин а. Нто такое, друг мой?.
554

Мэтр Аидре. Иасилу-то! Клянусь жизнью! Да нереста-
ноте ли вы потягиваться! Спать — это вы умеете. Слушайте,
мне с вами надо поговорить. Вчера вечером Ландрп, мой
клерк...
Ж а к л и н а. Да ну, боже мой! Еще ночь. С ума вы сошли,
мэтр Аидре, что будите меня так безо всякой причины? Ра-
ди бога, подите лягте снова. Или вы больны?
Мэтр Аидре. Я не болен, и с ума не сошел, и разбудил
вас вполне умышленно. Теперь мне надо с вами поговорить;
сперва выслушайте меня, а потом отвечайте. Так вот что слу-
чилось с Лаидри, моим клерком; ведь вы его знаете...
Ж а к л и и а. Простите, который же час?
Мэтр А н д р е. Шесть часов утра. Будьте внимательны к
тому, что я скажу вам; ничего забавного тут нет, и у мен и
пет причины смеяться. Моя честь, сударыня, ваша честь и,
быть может, ваша и моя жизнь зависят от объяснения, кото-
рое у нас сейчас будет с вамп. Ландри, мой клерк, видел нынче
ночью...
Ж а к л и н а. Но, мэтр Аидре, если вы больны, надо было
сразу мне сказать. Кому же, как не мне, ухаживать за вами и
заботиться о вас, душа моя?
Мэтр А н д р е. Говорю вам, я здоров; расположены ли вы
меня выслушать?
Ж а клина. Ах, боже мой, вы меня пугаете; может быть,
нас обокрали?
Мэтр Аидре. Нет, нас не обокрали. Сядьте на постели,
вот так, и слушайте обоими ушами. Лаидри, мой клерк, только
что разбудил меня, чтобы вручить мне одну работу, которую
он взялся кончить этой ночью. Пока он сидел у меня в кон-
торе...
Ж а к л и н а. Ах, пресвятая дева! Я уверена, у вас была с
кем-нибудь ссора в этом кафе, куда вы ходите.
Мэтр А н д р е. Нет, нет, у меня не было никаких ссор,
и со мной ничего не случилось. Вы не хотите меня слушать?
Говорю вам, что Ландри, мой клерк, видел этой ночью муж-
чину, влезавшего к вам в окно.
Ж а к л и п а. Угадываю по вашему лицу, что вы проигра-
лись в карты.
Мэтр Андре. Да что это, Жаклииа! Глухи вы, что ли?
У вас есть любовник, сударыня; ведь это ясно? Вы обманы-
ваете меня. Какой-то мужчина нынче ночью перелез через
нашу стену. Что это значит?
Ж а к л и и а. Будьте любезны — отворите ставни.
Мэтр Андре. Вот они отворены; зевать вы будете после
обеда; слава богу, это вы успеете. Берегитесь, Жаклина! Я че-
ловек мирного нрава, и я очень заботился о вас. Я был другом
555
1

вашего отца, и вы мне дочь почти в такой же мере, как и жена.
Идя сюда, я решил отнестись к вам с кротостью; и вы видите,
что я так и делаю, если, прежде чем произнести вам приговор,
я обращаюсь к вам и даю случай защититься и дать решитель-
ное объяснение. Если вы откажетесь — берегитесь! В этом го-
роде стоит гарнизон, — да простит мне бог! — и вы видите
великое множество гусар. Ваше молчание может подтвердить
подозрения, которые я питаю с давних пор.
Жаклин а. Ах, мэтр Андре, вы меня больше не любите.
Вы напрасно прикрываете ласковыми словами ту смертельную
холодность, которой сменилась такая любовь. Этого раньше не
бывало; вы не говорили таким тоном; вы не стали бы меня ви-
нить с чужих слов, не выслушав меня. Два года спокойствия,
любви и счастия не исчезли бы как тень, от одного слова. Но
что я! Вами владеет ревность; уже давно холодное равноду-
шие открыло ей двери вашего сердца. К*чему тут доказатель-
ства! Сама невинность была бы виновата в ваших глазах. Вы
меня больше не любите, если обвиняете меня.
Мэтр Андре. Ну хорошо, Жаклина; дело не в этом.
Ландри, мой клерк, видел мужчину...
Ж а к л и н а. Ах, боже мой! Я же слышала. Или вы прини-
маете меня за я^ивотное, что бьете все время по голове? Это
мучение невозможно вынести.
Мэтр Андре. Почему же вы не отвечаете?
Жаклина (плача). Господи боже мой! Как я несчастна!
Что со мной станется? Я ведь вижу, вы решили меня погу-
бить, вы сделаете со мной все, что вам будет угодно; вы муж-
чина, а я женщина; сила на вашей стороне. Я смиряюсь; я
ждала этого; вы пользуетесь первым же поводом, чтобы оправ-
дать вашу жестокость. Мне остается только уехать; я уйду с
моей дочерью в монастырь, в пустыню, если возможно; я унесу
с собой, схороню в моем сердце воспоминание о днях, кото-
рых больше не будет.
Мэтр Андре. Жаклина! Жаклина! Ради неба и всех
святых, — неужели вы надо мной смеетесь?
Ж а к л и н а. Да ну, мэтр Андре, это вы всерьез говорите?
Мэтр Андре. Всерьез ли я говорю? Боже, боже! Терпе-
ние мое лопнет, и я не знаю, почему это я не поведу вас
в суд?
Ж а к л и н а. Вы — в суд!
Мэтр А и д р е. Да, да, я, в суд; человек с ума может
сойти, имея дело с таким мулом; никогда не слышал, чтобы
могло быть такое упрямство.
Ж а к л и н а (соскакивая с постели). Вы видели мужчину,
влезавшего в окно? Вы сами видели его, сударь, да или нет?,
Мэтр Андре. Сам я не видел его.
556

Ж а к л и и а. Вы не видели его сами и хотите вести меня
г> суд?
Мэтр А п д р е. Да, клянусь небом, если вы не ответите.
Ж а к л и н а. Знаете ль вы, мэтр Андре, одну вещь, которую
моя бабушка узнала от своей? Когда муж доверяет жене,
сплетни он держит про себя, а когда он все знает, ему незачем
к ней обращаться. Если есть сомнения — надо их выяснить,
если доказательств нет — надо молчать, а если ты не можешь
доказать свою правоту — значит, ты неправ. Ну идемте же —
в путь.
Мэтр Андре. Так вот вы как?
Ж а к л и и а. Да, вот так; идемте, я за вами.
Мэтр Л н д р с. Куда же мне, по-твоему, идти в такой час?
Ж а к л и н а. В суд.
Мэтр А и д р с. Но, Жаклина...
Ж а к л и н а. Идите, идите; если грозить, то грозить по
понапрасну.
Мэтр Андре. Ну, полно! Успокойся немного.
Жаклин а. Нет; вы хотите вести меня в суд, а я хочу
сейчас же идти туда.
Мэтр Андре. Что ты скажешь в свое оправдание?
Скажи мне это сейчас.
Ж а к л и н а. Нет, я здесь ничего не скажу.
Мэтр Андре. Почему?
Ж а к л и п а. Потому что я хочу идти в суд.
Мэтр Андре. Вы способны свести меня с ума, и мне
кажется, что я брежу. Боже великий, создатель мира! Я прямо
заболею. Как? Что? Да возможно ли? Я лежал в постели; я
спал и, беру стены в свидетели, я ни в чем не сомневался.
Ландри, мой клерк, шестнадцатилетний ребенок, в жизни своей
не сказавший ничего худого о ком бы то ни было, правдивей-
ший мальчик, — он всю ночь снимал копию с инвентарной опи-
си, — увидел, как мужчина лезет в окно; он рассказывает Mire
об этом, я надеваю шлафрок, прихожу к вам по-хорошему,
прошу вас всего только объяснить мне, что это значит, а вы
меня ругаете! Вы называете меня бешеным и даже соскаки-
ваете с постели и хватаете меня за горло! Нет, это превосходит
всякое представление; я целую неделю не буду в состоянии сде-
лать толкового умножения. Жаклина, женушка, и это ты так
обходишься со мной!
Жаклина. Ну и жалкий же вы человек.
Мэтр Андре. Но в конце концов, милая моя малютка,
что тебе стоит мне ответить? Неужели ты считаешь, что я
могу думать, будто ты неверна мне? Ах, боже мой! Тебе стоит
сказать лишь слово. Отчего ты не хочешь его сказать? Может
быть, это вор лез к нам в окно; это место не из самых с покой*
557

•пых, и нам не мешало бы переехать. Очень не нравятся мне
jjcc эти солдаты, красавица моя, сокровище мое. На прогулке,
.к театре, па балу и даже у нас дома нам нет покоя от этих
людей; я и слова не могу тебе шепнуть, чтобы не натолкнуться
л а эполеты и чтобы кривая сабля не запуталась у мепя в но-
гах. Кто знает, не дойдет ли их дерзость до того, что они по-
лезут к нам в окна? Ты тут ни при чем, я ведь это вижу; не ты
их поощряешь; эти скверные люди на все способны. Ну, полно,
дай руку! Ты сердишься на меня, Жаклина?
Ж а к л и и а. Конечно, сержусь. Грозить, что сведете меня
в суд! Когда моя мать это узнает, она вас поблагодарит!
Мэтр А н д р е. Ну, дитя мое, не говори ей. К чему сооб-
щать другим о наших недоразумениях? Это же легкие тучки,
которые на миг омрачают небо, а потом оно еще спокойнее и
еще яснее.
Ж а к л и н а. В добрый час! Вот вам моя рука.
Мэтр А н д р е. Разве я не знаю, что ты меня любишь?
Разве я не доверяю тебе совершенно слепо? Разве за эти два
года ты ке давала мне всевозможные доказательства, что ты
всецело моя, Жаклина? Это окно, о котором говорит Ландри,
собственно не совсем твое окно; если пройти через галерею,
этим путем можно попасть и в огород; меня не удивило бы,
если бы наш сосед, мэтр Пьер, захотел поживиться моими
фруктами. Погоди! Я нынче вечером велю нашему садовнику
сторожить и поставлю на дорожке капкан; мы оба посмеемся
завтра.
Ж а к л и н а. Я падаю от усталости, и вы разбудили меня
очень некстати.
Мэтр А и д р е. Ложись же, моя дорогая малютка, я
ухожу. Я оставляю тебя. Ну! Прощай, позабудем об этом. Ты
видишь, дитя мое, я и не думал обыскивать твою комнату; я
по открыл ни одного шкафа; я тебе верю на слово. Мне ка-
жется, я люблю тебя во сто раз больше оттого, что заподозрил
понапрасну и знаю, что ты невинна. На днях я все это по-
правлю; мы поедем за город, и я сделаю тебе подарок. Прощай,
прощай, но мы еще увидимся.
Уходит. Жаклина, оставшись одна, открывает шкаф, в нем сидит
на корточках капитан К л а в а р о ш.
К л а в а р о ш (выходя из шкафа). Уф!
Ж а к л и и а. Скорей уходите! Мой муж ревнует; вас ви-
дели, но не узнали, вам больше нельзя приходить сюда. Как
вы себя чувствовали там?
К л а в а р о ш. Нельзя лучше.
Ж а к л и н а. Мы не можем терять В|ремя. Что же нам де-
лать? Нам надо видеться, но никому пе попадаться па глаза.
558

На что решиться? Нынче вечером там будет садовник; я не уве-
рена в моей горничной; встречаться в другом месте здесь не-
возможно; в маленьком городке все на виду. Вы весь в пыли
и, мне кажется, вы хромаете.
К л а в а р о ш. Я разбил себе колено и голову. Рукоять
моей сабли вдавилась мне в ребра. Уф! Можно подумать, что
меня перемололи на мельнице.
Ж а к л и н а. Когда вернетесь домой, сожгите мои штсьма.
Если их найдут, я погибла — моя мать упрячет меня в мона-
стырь. Ландри, клерк, видел вас. Он мне заплатит за это. Что
делать? К какому средству прибегнуть? Говорите! Вы бледны
как смерть.
К л а в а р о ш. Я оказался в неудобном положении, когда
вы захлопнули дверцу, и просидел таким образом целый час,
точно какой-нибудь раритет из музея естественной истории,
•посаженный в банку со спиртом.
Ж а к л и н а. Так что же? Что мы будем делать?
К л а в а р о ш. Ну! Ничего пе может быть легче.
Ж а к л и н а. Но как?
К л а в а р о ш. Не знаю; но ничего пет проще. Вы думаете,
это я в первый раз? Но я изнемогаю, дайте мне стакан воды.
Ж а клин а. Я думаю, нам лучше всего было бы встре-
чаться на ферме.
К л а в а р о ш. Какие неудобные животные эти мужья,
когда они просыпаются! В хорошеньком виде мой мундир, и
хорош я буду на параде. (Пьет.) Есть ли у вас тут щетка?
Черт меня побери! Тут, в этой пыли, нужна была адская твер-
дость, чтобы не расчихаться.
Ж а клина. Вот мой туалет, берите, что вам нужно.
К л а в a ip о ш (причесываясь). Зачем встречаться на ферме?
Ваш муж, строго говоря, довольно кроткого нрава. Разве эти
ночные появления в порядке вещей?
Жак л и п а. Нет, слава богу! Я вся еще дрожу. Но поду-
майте, если у нэго теперь такие мысли в голове, все подозре-
ния упадут на вас.
К л а в а р о ш. Почему на меня?
Жаклин а. Почему? Но... я не знаю... мне кажется, что
так должно быть. Знаете, Клаварош, правда — странная вещь,
она вроде призрака; ее угадываешь, даже и не прикасаясь к
ней.
Клаварош (приводя в порядок свой мундир). Полно!
Это дедушки и мировые судьи говорят, что все узнается. У них
для этого есть основание: ведь все то, чего не знают, — неиз-
вестно, а следовательно, пе существует. Д как будто сказал
глупость; подумайте — и вы увидите, что это правда,
559

Ж а клин а. Увижу все, что вам угодно. Руки у мяня дро-
жат, и страх у меня такой, что хуже болезни.
К л а в а р о ш. Терпение, мы это устроим.
Ж а к л и н а. Как? Уходите, уже рассвело.
К л а в а р о ш. О боже мой, какая горячая! Вы прекрасны,
как вспугнутый ангел. Ну, давайте подумаем, сядьте-ка тут и
поговорим о наших делах. У меня уже почти приличный вид,
н все приведено в порядок. Жестокий у вас шкаф! Невесело
быть в числе ваших нарядов.
Ж а к л и н а. Не смейтесь, вы приводите меня в содро-
гание.
К л а в а р о ш. Ну так вот, моя дорогая, выслушайте меня —
я изложу вам мои правила. Когда встречаешь на пути зловред-
ное животное, именуемое ревнивым мужем...
Ж а клип а. Лх, Клаварош, хоть из уважения ко мне!
К л а в а р о ш. Я оскорбил вас? (Целует ее.)
Ж а к л и и а. По крайней мере, говорите потише.
Клаварош. Есть три верных способа избежать всяких
неудобств. Первый способ — расстаться; но мы этого вовсе не
хотим.
Ж а к л и н а. Вы до смерти пугаете меня.
К л а в а р о ш. Второй способ, бесспорно наилучший, — пе
обращать внимания, а в случае надобности...
Ж а к л и н а. Ну?
Клаварош. Нет, и этот способ никуда не годится; муж
у вас — рыцарь пера; шпаги не приходится вынимать из но-
жен. Так остается третий способ — найти подсвечник.
Ж а к л и н а. Подсвечник? Что вы хотите сказать?
Клаварош. Так мы называли в полку какого-нибудь вы-
сокого молодца приятной наружности, которому поручают
нести шаль или зонтик, смотря но обстоятельствам; если дама
идет танцевать, он с серьезным видом садится на ее стул и
следит за ней в толпе меланхолическим взглядом, играя ее
веером; он подает ей руку, когда она выходит из ложи, и с
гордостью ставит на соседнюю консоль стакан, из которого она
пила; сопровождает ее на прогулку, читает ей вслух по вече-
рам, постоянно жужжит вокруг нее, осаждает ее слух дождем
комплиментов. Если дамой восхищаются — oil нолоп гордости,
а если ее оскорбляют — он вызывает па дуэль; если на диван-
чике не хватает подушки, он вскакивает, бросается стремглав
и отыскивает ее, потому что он знает и дом и его обитателей,
он составляет часть обстановки и ходит по коридору даже в тем-
ноте. Вечером он играет с тетками в реверси и в пикет. Так
как, будучи политиком ловким и усердным, он будет обма-
нывать мужа, то его весьма скоро невзлюбят. Захочется ли
красавице поехать куда-нибудь на вечер — он с раннего утра
500

выбрит, ужо с полдня он ждет на площади или на дороге, ол
заранее занимает стулья, положив на них свои перчатки. Спро-
сите, почему он следует за ней как тень, — он ничего не знает
и ничего не сможет па это сказать. Не то чтобы по временам
дама не ободряла его своей улыбкой и не подавала ему во время
вальса кончики пальцев, которые он влюбленно пожимает; он —
как те знатные вельможи, которые занимают почетную долж-
ность и которых принимают в торжественные дни; по двери ка-
бинета для них закрыты; он ire для них. Словом, милости, кото-
рыми он пользуется, кончаются там, где начинаются милости
настоящие; ему дана видимость, но не дано обладание жен-
щиной, к которому стремятся. За этим удобным манекеном
скрывается счастливая тайна; он служит ширмой всему тому,
что происходит у очага. Если муж ревнует, то к нему; если
судачат, то па его счет. Это его выставят за дверь в одно
прекрасное утро, если ночью лакеям послышатся чьи-то шаги
в спальне хозяйки; это за ним наблюдают втихомолку; све-
кровь распечатывает его письма, полные уважения и неж-
ности; он ходит, бродит, ему не мешают —- пусть его; а бла-
годаря всему этому осторожный любовник и его столь невин-
ная подруга, скрытые непроницаемой завесой, смеются над ним
н над любопытными.
Ж а к л и н а. Не могу удержаться от смеха, хотя мне вовсе
не хочется смеяться. Л почему это странное название: и о д-
с в е ч н и к?
К л а в а р о щ. Да ну, ведь он светит в то время, как...
Ж а к л и и а. Понимаю, понимаю.
Клав ар о ш. Вот что, моя милая: нет ли среди ваших
друзей какой-нибудь доброй души, которая могла бы испол-
нить эту важную роль, право же не лишенную прелести? По-
ждите, постарайтесь, подумайте об этом. (Смотрит па свои
часы.) Семь часов! Я должен вас покинуть. Я сегодня де-
журный.
Ж а к л и и а. Но право же, Клаварош, я здесь никого не
знаю; и ведь это обман, на который у меня не хватит смелости.
Как? Поощрять юиэшу, приблизить его к себе, позволить ему
надеяться, быть может пробудить в нем настоящую любовь и
насмеяться над его страданиями? Нечестную сделку вы мне
предлагаете.
Клаварош. Вы предпочитаете, чтобы я лишился вас?
Разве вам неясно, что теперь, когда паше положение так за-
труднительно, нам во что бы то ни стало надо отклонить от
себя подозрения?
Ж а клина. Для чего же давать им упасть на другого?
Клаварош. Ну, для того чтоб они упали. Подозрения,
дорогая моя, подозрения ревнивого мужа не могут витать
20 Мюссе, т. I 501

г. ттпостраттстве; ото не ласточки. Рано или поздно оии должны
опуститься, и самое верное — свить для них гнездо.
Жаклина. Нет, в самом деле, я не могу. И разве мне
для этого не придется очень серьезно скомпрометировать себя?
К л а в а р о ш. Да вы шутите? Неужели в тот день, когда
потребуются доказательства, вы не сможете доказать вашу не-
винность? Влюбленный — это не любовник!
Жаклина. Ну что же!.. Но время не терпит. Кого же
вы хотите?.. Укажите мне кого-нибудь.
К л а в а р о ш (у окна). Вот, видите, в вашем дворе под де-
ревом сидят трое молодых людей; это клерки вашего мужа.
U предоставляю вам выбрать одного из лих; пусть, когда я
возвращусь, один из них будет безумно влюблен в вас.
Жаклина. Как это можно сделать? Я никогда ни слова
не говорила с ними.
Клав ар о ш. Разве вы—не дочь Евы? Ну, Жаклина, со-
глашайтесь.
Ж а к л и и а. Не рассчитывайте на это; я ничего не сделаю.
К лава р о ш. Вот вам моя рука. Я благодарю вас. Про-
щайте, боязливая блондинка; вы хитры, молоды и прекрасны,
влюблены... немножко, а, ведь так, сударыня? З.а дело же! Рас-
ставляйте сети!
Жак л и н а. Вы смелы, Клаварош.
К л а в а р о ш. Горд и смел; горд, потому что нравлюсь вам,
а смел, чтобы сохранить вас. (Уходит.)
СЦЕНА ВТОРАЯ
САДИК,
Ф о р т у н и о, Л а н д р и и Гильом сидят.
Форт у н и о. Право, это — необыкновенно; какая стран-
ная история!
Л а и д р и. Только не болтайте; меня ведь за это могут вы-
ставить.
Фортун и о. Так странно и так удивительно. Да, кто бы
он пи был, это счастливый человек.
Л а и д р и. Обещайте мне ничего об этом не говорить, мэ^р
Л ядро взял с меня клятву.
Г и л ь о м. О нашем ближнем, о короле и о женщинах — пи
слова.
Форт у и и о. У меня сердце замирает при мысли, что бы-
вают такие вещи. Правда, Ландри, ты это видел?
Л а и д р и. Довольно; пусть об этом не будет речи.
Ф о р т у и и о. К тебе донесся еле слышный звук шагов?,
Л а н д р и. Как если бы волк ступал за стеной.
562

Ф о р т у н и о. Тихонько скрипнуло окно?
Л а и д р и. Точно хрустнула песчинка под ногой.
Фортун и о. Потом, когда он уже миновал калитку, —
тень мужчины на стене?
Л а н д р и. Точно призрак в плаще.
Фортунио. А в окне — рука?
Л а и д р и. Дрожащая, как лист.
Фортунио. Свет в галерее, потом поцелуй, потом уда-
ляющиеся шаги?
Л а н д р и. Потом тишина, спускаются занавески, и спет
исчезает.
Ф о р ту н и о. Будь я на твоем место, я остался бы до утро.
Г и л ь о м. Разве ты влюблен в Жаклину? Вот было бы
дело-то!
Фортунио. Клянусь перед богом, Гильом, что в присут-
ствии Жаклииы я никогда и глаз не подымал. Я даже во сие
не посмел бы любить ее. Один раз я встретился с пей на балу;
моя рука не касалась ее руки, и я никогда ни слова не слышал
из ее уст. Я не знаю ни что она делает, ни что думает, знаю
лишь, что она гуляет здесь пополудни и что я дышал на стекла
окон, чтобы увидеть ее.
Г и л ь о м. Если ты не влюблен в нее, что же ты говоришь,
что ты остался бы там? Ничего лучше нельзя было сделать,
чем то, что и сделал Ландри, — рассказать все, как было, на-
шему патрону мэтру Лидрс.
Фортунио. Ландри сделал так, как ему вздумалось.
Пусть Джульетта отдастся своему Ромео! Я хотел бы быть
птицей утра, которая предупреждает их об опасности.
Г и лье м. Ну вот, опять ты с своими проказами! Какой
тебе толк, что у Жаклипы есть любовник? Это какой-нибудь
офицер из гарнизона.
Фортунио. Жаль, что меня не было в конторе; жаль,
что я всего этого не видел.
Г и л ь о м. Помилуй нас боже! Да это наш книготорговец
отравляет тебя своими /романами. Какая тебе тут корысть?
Останешься таким же мечтателем, как и был. Уж не надеешься
ли ты, что может прийти и твой черед? Ну да, конечно, ваша
милость воображает себе, что когда-нибудь подумают и о вас.
Бедняга! Не знаешь ты наших провинциальных красавиц. Мы,
в наших черных сюртуках, мы так себе, мелюзга, годная разве
что для портних. Им подавай только красные штаны, а если
этого хоть раз отведать, то уж не все ль равно, будет или но
будет меняться гарнизон? Все военные друг на друга похожи;
если полюбишь одного, то полюбишь и целую их сотню. Ме-
няются только лацкана — превращаются из желтых в зеле-
ные или белые. И ведь каждый раз — все те же усы, все так же
20* 5G3

закрученные, те же армейские повадки, то же разговоры и
то же удовольствие. Все они на один лад: в сущности, тут
можно даже и ошибиться.
Форту и и о. С тобой и говорить невозможно; по праздни-
кам и воскресеньям у тебя одно дело — смотреть, как играют
в шары.
Г и л ь о м. Л ты совсем один у своего окна, стоишь уткнув-
шись носом в левкои! Вот и вся разница! Ты с своими романи-
ческими идеями прямо с ума сойдешь. Ну, идем в контору!
О чем ты задумался? Пора за работу.
Ф о р т у и и о. Жаль, что я не был нынче ночью в конторе
вместе с Лапдри.
Уходят. Входит Ж а к л и н а со своей с л у ж а н к о й.
Ж а к л и н а. Сливы в этом году будут хороши, и нашими
шпалерами залюбуешься. Поди-ка вот сюда, сядем тут иа
скамейку.
С л у ж а и к а. Верно, барыня не боится свежего воздуха —
утро не теплое.
Ж а к л и и а. Право, за два года, что я живу здесь в доме,
я, кажется, и двух раз не была в этой части сада. Погляди-ка
на эту жимолость. А вот по этим прутьям удобно будет вьюн-
кам взбираться вверх.
Служанка. А ведь барыня вышла без шляпы; барыне за-
хотелось выйти с непокрытой головой.
Ж а к л и н а. Раз уж ты здесь, то скажи мне: что это за
молодые люди в нижнем этаже? Или я ошибаюсь? Мне ка-
жется, они смотрят на нас; они только что были здесь.
С л у ж а н к а. Разве барыня не знает их? Это клерки мэтра
Аыдре.
Жаклин а. А-а! Ты их знаешь, Мадлоп? Ты как будто
покраснела.
С л у ж а и к а. Я? Что вы, суда|рыня! Да почему бы? Я знаю
их, потому что вижу каждый день; и то еще я только так го-
ворю, что каждый день. Не знаю даже, знаю ли я их.
Ж а к л и н а. Полно! Сознайся, что ты покраснела. И в са-
мом деле, зачем тебе оправдываться? Насколько могу судить
отсюда, эти мальчики вовсе не так плохи. Ну, который тебе
больше нравится? Признайся-ка мне. Ты, Мадлоп, девушка
красивая; если эти молодые люди ухаживают за тобой, то что
тут дурного?
Служанка. Я не говорю, что тут есть что-нибудь дур-
ное. Эти молодые люди не из бедных, они — из почтенных
семей. Среди них есть блондинчик; гризетки на Большой улице
не брезгают его поклоном.
Жаклин а (подходит к дому). Который? Тот, с усами?
564

Служанка. Да нет. То господин Ландри, верзила, он
слона не умеет сказать.
Ж а к л и н а. Так, значит, тот, который пишет?..
Служанка. Да нет же, нет; то господин Гильом, поря-
дочный молодой человек и основательный; но волосы у него по
вьются, и жалко смотреть, когда по воскресеньям он пускается
танцевать.
Ж а к л и н а. Так о ком же ты говоришь? Кажется, кроме
них, в конторе никого пет.
С л у ж а н к а. Вы не видите у окна молодого человека —
чисто одет и хорошо причесан? Смотрите, вот он наклоняется;
ото маленький Форту ни о.
Ж а к л и и а. Ах да, я вижу его теперь. Он, право, недурел,
и волосы зачесаны за ухо, и вид такой невинный. Берегитесь,
Мадлон, эти ангелы обольщают девиц. А ухаживает он за гри-
зетками, этот господин с голубыми глазами? Ну что ж, Мад-
лон, вам из-за этого не стоит с таким жеманным видом опу-
скать глаза. Право, можно выбрать и похуже. Он-то, верно,
знает, что сказать, и танцам его учили.
Служанка. С позволении сказать, сударыня, если он п
влюблен, то уж ие в первую попавшуюся. Если б вы оглядыва-
лись, идя по саду, вы заметили бы не раз, как он, скрестив
руки, заложив перо за ухо, глядел па вас что есть мочи.
Ж а к л и и а. Да вы шутите, моя милая, помните ли вы, о
кем говорите?
С л у ж а н к а. И пес ведь смотрит иа епископа, и даже го-
ворят, будто епископ не гневается, что пес па пего смотрит.
Он не дурак, этот мальчишка, а отец его богатый ювелир. По-
моему, ничего нет обидного в том, что люди па вас смотрят.
Жаклин а. Кто вам сказал, что он смотрит па меня? На-
деюсь, он вам не делал признаний па этот счет?
С л уж а и к а. Когда юноша оборачивается, ну право ж, су-
дарыня, не нужно быть женщиной, чтобы угадать, кого он
ищет глазами. Мне пи к чему его признания, и не надо мне
слушать то, что я уже знаю.
Ж а к л и и а. Мне холодно. Принесите мне шаль и избавьте
мсип от ваших рассуждений.
Служанка уходит.
(Одна.) Если не ошибаюсь, это садовник там за деревьям;*.
Ой, Пьер, послушайте...
Садовник (входит). Вы звали меня, сударыня?
Жаклин а. Да, подойдите; позовите клерка, которого :>*>-
вут Фортунпо. Пусть придет сюда; мне надо с ним поговорить.
Садовник уходит. Немного спустя входит Ф о р т у л и о.
565

Фортун и о. Сударыня, тут, верно, недоразумение; ми о
только что сказали, что вы меня зовете.
/]{ а к л и и а. Садитесь, недоразумения тут пет. Господин
Фиртуино, я в большом затруднении, в большом огорчен1,!и.
Я, право, ire знаю, как вам сказать, чего я прошу у вас и по-
чему к вам обращаюсь.
Фор тун и о. Я только младший клерк; если дело серьез-
ное, то на ото есть Гильом, наш старший клерк; хотите, я его
Ji')30!*y?
/К а к л и и а. Да нет. Если б это было дело, на то у меня
муж.
<{> о р т у н и о. Могу ли быть чем-нибудь полезен? Говорите
с полным доверием. Хоть я и очень молод, но я с радостью
\<ж-р бы, чтобы оказать вам услугу.
Ж а к л и н а. Любезные и мужественные слова; а между
тем, если я но ошибаюсь, вы меня и не знаете.
Фор тун и о. Звезда, блистающая на горизонте, не знает
тех глаз, которые на нее смотрят; но ее знает каждый пастух,
Г-редущим по косогору.
Ж а к лин а. Я должна сообщить вам секрет и не решаюсь
по двум причинам: во-первых, вы можете меня выдать, а во-
вторых, даже если будете мне помогать, у вас может сложиться
дурное мнение обо мне.
Ф о р т у н и о. Может быть, вы подвергнете меня кспьтта-
м пю? Умоляю вас довериться мне.
Ж а к л и н а. Но, как вы сами сказали, вы очень молоды.
Вы можете верить в себя, но ие всегда за себя поручиться.
Ф орту и и о. Ваша красота — больше, чем моя молодость;
я ручаюсь за то, что чувствует мое сердце.
Ж а к л и и а. Крайность заставляет быть неосторожным.
3! ^смотрите, пет ли там кого.
Ф о р т у н и о. Никого. В саду ни души, и дверь в контору
я закрыл.
Ж а к л и н а. Нет, право, я ие могу решиться сказать, про-
стите этот ненужный разговор, п пусть об этом никогда ло
будет речи.
Ф о р т у и и о. Лх, сударыня, мне очень жаль! Пусть бу-
дет так-, как вам угодно.
Ж а клип а. Дело в том, что я, право же, в нелепом по-
ложении. Мне хотелось бы, — признаюсь ли вам? — не то что
иметь друга, но видеть дружеское участие. Не знаю, па что и
!р'-чииты:я. Я. гуляла тут в саду и смотрела на эти шпалеры; и
в<т, не знаю почему, увидев вас у окна, я вздумала позвать вас.
Ф о р т у п и о. Какова бы пи была игра случая, которой я
обязан :-)Тмй милостью, позвольте мне воспользоваться ею.
Я могу лишь повторить свои слова: я с радостью умер бы за вас.
506 -

Ж а к л и н а. Не слишком часто повторяйте мне это, а то
мне придется замолчать.
Фортун и о. Почему? Я от всего сердца...
Жаклин а. Почему? Почему? Вы ничего не знаете, а я
и думать не хочу об этом. Нет, то, о чем я попрошу вас, не
может иметь столь серьезных последствий. Слава ooiy, это
пустяк, безделица. Ведь вы еще ребенок, не правда ли? Мо-
жет быть, вы находите меня красивой и необдуманно сказа;!и
мне любезность. Я так и смотрю на это, это вполне естественно;
всякий мужчина па вашем месте сказал бы то же самое.
Фор туп и о. Сударыня, я никогда не лгал. Правда, я ре-
бенок, и можно но доверять моим словам; ио каковы бы они
ни были, пусть их судит бог...
Ж а к л и н а. Хорошо, вы знаете свою роль и не отказывае-
тесь от своих слов. Но довольно; садитесь же сюда, вот так*.
Форту н и о. Повинуюсь вам.
Ж а к л и и а. Извините за вопрос, который вам может по-
казаться странным. Мадлоп, моя горничная, говорила мне, что
ваш отец ювелир. Наверное, он знает здешних торговцев.
Фор ту и и о. Да, сударыня; могу сказать, что всякий из
них, кто поважнее, знает наш дом.
Жаклин а. Значит, вам приходится разгуливать по торго-
вому кварталу, и торговцы на Большой улице знают вас в лицо?
Ф о р т у н и о. Да, сударыня, так точно.
Ж а к л и и а. У одной моей приятельницы скупой и ревни-
вый муж. У нее нет недостатка в средствах, но она не может
ими располагать. Ее развлечения, ее привычки, ее наряды, ее
прихоти — а в сущности, какая женщина не знает прихотей? —
все размерено, все проверено. Это не значит, что в конце года
она не в состоянии покрыть и крупные расходы; по каждый
месяц, почти каждую неделю ей приходится считать, отстаи-
вать, пересчитывать все, что она покупает. Вы понимаете, что
в дни платежей не бывает недостатка в нравоучениях, во все-
возможных советах насчет бережливости, во всяческих доводах
скупости. Словом, при больших средствах она в самых стес-
ненных обстоятельствах. Ее сундук богаче, чем ома, и от денег
ой мало проку. Кто говорит о нарядах, если речь идет о жен-
щине, говорит великое слово, — вы это знаете. И вот, во что
бы то ни стало, пришлось прибегнуть к хитрости. Счета по-
ставщиков указывают только па те обыкновенные расходы, ко-
торые муж называет расходами первой необходимости; они
оплачиваются открыто, но в известные условленные сроки дру-
гие, тайные счета напоминают о кой-каких безделицах, которые
жена, в свою очередь, называет «второй необходимостью», на-
стоящей, хотя злые умы и могли бы назвать их излишними.
Благодаря этому все улаживается как нельзя лучше; все в рас-
567

моте, и муж, не сомневаясь в своих расписках, слишком мало
понимает в тряпках и не может догадаться, что он заплатил
не за все то, что видит па плечах жены.
Ф о р т у п и о. Я не вижу в этом большой беды.
Ж а клин а. Но вот что случилось: муж, возымев кой-ка-
кие подозрения, под конец заметил не излишек в нарядах, по
недостачу в деньгах. Он пригрозил слугам, хлопнул кулаком по
шкатулке и разругал поставщиков. Бедная оскорбленная жен-
щина не потеряла па этом пи одного луидора, но ее, этого но-
вого Тантала, с утра до вечера мучит жажда тряпок. Ни пособ-
ников, пи тайных счетов, ни секретных расходов. Однако жажда
:>та ее мучит: и как бы то ни было, она старается ее утолить.
Надо было б, чтоб какой-нибудь молодой человек, ловкий, а
главное, умеющий хранить молчание, достаточно известный
в городе, чтобы не возбудить никаких подозрений, согласился
ходить по лавкам и покупать, как будто для себя, то, что мо-
жет понадобиться ей. Надо было бы, прежде всего, чтоб его
принимали в этом доме, чтоб он мог спокойно приходить и
уходить; ясно, что у него должен быть хороший вкус и что он
должен уметь выбрать кстати. Может быть, по счастливой слу-
чайности, оказалось бы, что в городе есть девушка, красотка и
кокетка, за которой, как всем известно, он ухаживает. Может
быть, вы как раз в таком положении? Эта случайность все
могла бы оправдать. Тогда все думали бы, что покупки де-
лаются для этой красотки. Вот за чем дело стало.
Ф о р т у н и о. Скажите вашей приятельнице, что я к еэ
услугам; я буду служить ей со всем старанием.
Ж а к л и и а. Но если все это дело сбыточное, то, как вы
сами понимаете, этот друг должен появляться не только в ниж-
нем этаже, а иметь свободный доступ в дом. Вы понимаете,
что его место — в столовой и гостиной? Вы понимаете, что
скромность — добродетель слишком редкая, чтобы не заслужить
благодарности, и что помимо доброй воли ловкость тоже иичедгу
не могла бы помешать. Как-нибудь вечером, вот, например,
хоть сегодня, если будет хорошая погода, он мог бы появиться
в доме и принести украдкой какую-нибудь драгоценность, как
храбрый контрабандист. Надо, чтоб таинственность поведения
никогда не выдавала его ловкости, надо, чтоб он был осторожен,
проворен и сметлив; чтоб оп не забывал испанской пословицы,
которая далеко ведет тех, кто верен ей: «Смелым помогает бог».
Ф ортун и о. Умоляю вас, воспользуйтесь мною.
Ж а к л и п а. Если все эти условия будут исполнены п
если только можно рассчитывать па молчание, другу можно
было бы открыть имя его новой приятельницы. Тогда он мог
бы, не стесняясь, с ловкостью молодой субретки принять коше-
лек, а назначение его известно. Скорей же! Я вижу Мадлон,
5G8

опа несет мою мантилью. Молчание и осторожность, про-
щайте. Приятельница — это я; друг — это вы; кошелек гам, под
стулом. (Уходит.)
Г и л ь о м и Лапдри па пороге конторы.
Г и л ь о м. Эй, Фортуиио, мэтр Апдре тебя зовет.
Лапдри. У тебя па столе лежит работа; что ты делаешь
там в саду?
Фортун и о. А? Что? Что вам надо от меня?
Г и ль ом. Мы говорим тебе, что тебя зовет патрон.
Лапдри. Иди сюда; ты тут нужен. О чем думает этот
мечтатель?
Фор ту и и о. Это, право, необыкновенно; какая странная
история! (Уходит.)
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
ГОСТИНАЯ.
К лаварош (перед зеркалом). Скажу по совести: если бы
и взаправду любить этих красавиц, плохо было б дело, а лю-
бовное ремесло, в сущности говоря, — претяжелая работа. По-
рой па самом интересном месте слуга заскребется в дверь и
заставит вас улепетывать. Женщина, которая без ума от вас,
все время соблюдает предосторожности, и вдруг, среди нежней -
шою порыва, вас толкают в шкаф. Пли вы отдыхаете у себя
/дома, лежа на диване, усталый от маневров, и вдруг посланец
спешит явиться к вам и напомнить, что вас обожают на рас-
стоянии целой мили. Живо — цирюльника, лакея! Бежишь,
летишь; но поздно, вернулся муж; льет дождь, и вот целый чче
приходится ждать. Попробуйте заболеть или хотя бы впасть
в дурное расположение духа! Ни-ни; жара, холод, буря, сомне-
ния, опасность — все это для того и существует, чтобы вну-
шать вам смелость. С тех пор как существуют пословицы, труд-
ности дана привилегия — усиливать удовольствие, и холодный
северный ветер, режущий вам лицо, обиделся бы, если бы не
думал, что вселяет в вас бодрость. Ведь любовь изображают с
крыльями и с колчаном; право, лучше было бы рисовать ее
в виде охотника на диких уток, в непромокаемой куртке и в
кудрявом шерстяном парике, который защищал бы затылок.
Что за глупые скоты эти люди — отказываться от угощения на
даровщину, чтобы гоняться — за чем, скажите па милость? За
тенью своей гордости. Но полк стоит в городе шесть месяцев;
нельзя же вечно ходить в кафе; провинциальные актеры наску-
569

чат, посмотришься в зеркало, и не хочется, чтоб красота про-
падала зря. У Ж а клипы тонкая талия; и вот запасаешься терпе-
нием, привыкаешь ко всему и не слишком уж привередничаешь.
Входит Ж а к л и и а.
Ну что же, моя дорогая, что вы успели сделать? Последовали ль
вы моим советам, и миновала ли для нас опасность?
Ж а к л и и а. Да.
К л а в а р о ш. Как вы это устроили? Вы мне расскажете?
Кто-нибудь из клерков мэтра Лндре позаботился о нашем бла-
гополучии?
Ж а к л и и а. Да.
Клаварош. Вы женщина несравненная, и невозможно
быть хитрей. Не правда ли, вы позвали милого юношу к себе
в будуар? Я так и вижу его: скрестил руки, теребнг свою
шляпу. Как это вам так скоро удалось? Что вы ему сочинили?
Жак лип а. Что в голову пришло; почем я знаю!
Клаварош. Подумать только, что делают из нас, и ка-
кие мы, выходит, бедняги, когда вам угодно свести нас с ума!
А ваш муж, — как он смотрит на дело? Молнию, которая угро-
жала нам, притягивает ли новый магнит? Удаляется ли она?
Ж а к л и н а. Да.
Клаварош. Черт возьми! Мы позабавимся, и я заранее
в восторге, что посмотрю на эту комедию, расследую все ее
пружины и сцены и сам сыграю в ней |роль. А скажите: этот по-
корный раб — с тех пор как вы расстались с ним — он уже в вас
влюблен? Готов держать пари, что встретился с ним, когда шел
сюда — озабоченное лицо и уж какой вид! Ои уЖе исполняет
свои обязанности? Легко ли справляется с неизбежными хло-
потами? Носит ли ои уже ваши цвета? Ставит ли ширму перед
камином? Решился ли уже сказать несколько слов, полных
робкой любви и почтительной нежности? Довольны ли вы им?.
Ж а к л и на. Да.
К л а в а р о ш. А в виде задатка за будущие услуги эти
прелестные глаза, горя nine черным пламенем, уже намекнули
ему, что разрешается вздыхать по ним? Заслуисил ли он уже
какие-нибудь милости? Ну, скажите же откровенно, в каком
положении дело? Скрестились ли ваши взгляды? Нанесли ли
вы удар? Не жаль обнадежить его в награду за услугу, которую
он нам оказывает.
Ж а к л и и а. Да.
Клаварош. Но что с вами? Вы задумчивы, вы еле от-
вечаете.
Ж а к л к и а. Я сделала то, что вы мне сказали.
К л а в а р о ш. Вы жалеете об этом?
Ж а к л и н а. Нет.
570

К л а в а р о ш. Но вид у вас встревоженный, и что-то вас
беспокоит.
Ж а к л и н а. Нет.
К л а в ар о ш. Неужели вы в этой шутке видите что-нибудь
серьезное? Да бросьте, все это пустяки.
Жак л и на. Л почему, если бы все это вдруг узналось,
сверстал бы винить меня, а вас, пожалуй, и оправдал бы?
Клава рош. Да ну, что вы! Это же шутка, это пустяки.
Вы ведь любите меня, Жаклкна?
Ж а к л п п а. Да.
К л а в а р о ш. Так что же? Кто же мог вам досадить? Ведь
вы сделали все это для того, чтобы спасти пашу любовь.-
Ж а к л и н а. Да.
Клаварош. Уверяю вас, меня это забавляет, и я ие
вдаюсь в подробности.
Ж а клин а. Тише! Приближается время обеда, и вот идет
мэтр Аидре.
Клаварош. И с ним наш человечек?
Жак л и и а. Да. Муж пригласил его, н он проведет вечер
у нас.
Входят мэтр Л н д р е и Ф о р т у н и о.
Мэтр А н д р е. Нет! Сегодня я и слышать не хочу о
делах. Я хочу одного — чтоб танцевали, чтоб была одна за-
бота — смех. Я в восторге, я в упоешш и надеюсь славно по-
обедать.
Клаварош. Черт возьми! Вы, мэтр Андре, как я вижу,
в прекрасном расположении духа.
Мэтр А н д р е. Я должен рассказать вам, что случилось
со мной вчера. Я напрасно заподозрил мою жену; я поставил
•капкан у входа в сад, утром я нашел в нем нашего кота; так
мне и надо, я это заслужил. Но я хочу воздать справедливость
Жаклипс и сам хочу сообщить вам, что мы помирились и ч го
она меня простила.
Ж а к л п н а. Полно, я не сержусь; пожалуйста, не говорите
больше об этом.
Мэтр Андре. Нет, я хочу, чтобы все об этом знали, я
рассказал об этом гю всему городу и принес в кармане малень-
кого сахарного Наполеончика; я поставлю его у нас на камине
в знак примирения, и всякий раз, как буду смотреть на него,
моя жена мне будет еще во сто раз милее. Это будет для ме.:я
гарантией от всяких подозрений на будущее время.
Клаварош. Вот благородный муж! Узнаю мэтра Андре.
Мэтр Аидре. Капитан, я польщен. Хотите отобедать с
нами? Сегодня у нас в доме вроде маленького праздника, и
вы — желанный гость.
К л а в а р о ш. Это для меня такая честь!
571

М отр Л н д р е. Позвольте представить вам гостя, капитан.
Ото один из моих клерков. Хе-хе! Cedant arma logae. Я не
хочу обидеть вас этими словами; плутишка не глуп; он будет
ухаживать за моей женой.
] i л а в а р о ш. Позвольте, сударь, узнать, как вас зовут.
j\ очень рад познакомиться с вами.
Фортупио кланяется.
М :) т р Л п д р е. Фортупио. Это счастливое имя. Сказать
вам по правде, уже скоро год, как он работает у меня в конторе,
п я не замечал всех его достоинств, я даже полагаю, что если
бы по Жаклипа, я никогда бы не подумал о нем. Его почерк
не очень разборчив, и к закорючкам, которые он пишет, нельзя
не придраться; но он нужен моей жене для всяких поручений,
и она очень довольна его усердием. Это их тайна: мы, мужья,
не суемся в это. В маленьком городишке приятный гость — во-
все не такая малость; так дай бог, чтоб ему хорошо было у
пас! Мы постараемся принять его как можно лучше.
Ф о р т у п и о. Я сделаю все, чтобы оказаться достойным
этого.
М з т р Л ядре (Клаварошу). Как вам известно, мои за-
нятия удерживают меня дома по будням, и я не прочь, чтоб Жа-
клина развлекалась без меня, как сама пожелает. Иногда ей
нужен кавалер, с которым бы oira могла пройтись под руку по го-
роду; В|рач рекомендует ей ходить, и воздух ей полезен. Этот юно-
ша знает новости; он превосходно читает вслух; к тому же, он из
хорошей семьи и родители прекрасно воспитали его; это кавалер
для моей жены, и я прошу вас отнестись к нему с приязнью.
К л а в а р о ш. Моя приязнь, почтенный мэтр Апдре, все-
цело к его услугам; она ваше достояние, и вы можете ею рас-
полагать.
Ф о р т у и и о. Господин капитан очень любезен; я не знаю,
как благодарить его.
К л а в a i|) о ш. Бот вам моя рука! Вы оказываете мне чесгь,
считая меня другом.
М э т р А и д р е. Ну вот и прекрасно. Да здравствует ве-
селье! Обед пас ждет; предложите руку Жаклин е и ид емче
отведать моего вина.
\\ л а в а ]) о ш '(тихо Ж аклине). Мне кажется, мэтр Апдре
смотрит на вещи не совсем так*, как я ожидал.
Ж'а к л и и а (тихо). Его доверие и его ревность зависят
от одного слона, от перемены ветра.
Клаварош (так лес). Но не это вам нужно. Если дело
примет такой оборот, ваш клерк нам ни к чему.
/Каклина (так же). И сделала то, что вы сказали.
Уходят.
572

СЦЕНА ВТОРАЯ
В КОНТОРЕ.
Гильом и Лапдри запимаются.
Г и л ь о м. Мне кажется, Фортунио недолго пробыл в кон-
торе.
Л а н д р и. В доме сегодня пир, и мэтр Апдре пригла-
сил его.
Гильом. Да, так что вся работа досталась нам. У меня
правая рука затекла.
Ланд р и. Л он только младший клерк; нас тоже могли
бы пригласить.
Г и л ь о м. В конце концов он добрый малый; большой беды
тут пет.
Л а и д р и. Нет. Но тоже не было б беды, если б позвали
и пас.
Г и л ь о м. Гм! Гм! Как вкусно пахнет! Там, наверху, так
шумят, что ничего не разберешь.
Л а и д р и. Кажется, танцуют; я видел музыкантов.
Гильом. К черту бумаги! Сегодня я больше не буду
работать.
Ландри. Знаешь что? Мне думается, что тут какая-то
тайна.
Г и л ь о м. Ну! Как так?
Л а н д р и. Да, да. Не все здесь ясно, и если б я порас-
сказал...
Г и л ь о м. Не бойся, я ничего не скажу.
Ланд р и. Ты помнишь, что на днях я видел, как мужчина
влезал в окно; кто это был, узнать не удалось. Но не далыпо
как сегодня вечером я сам кое-что видел и теперь-то знаю,
что это было.
Гильом. Что ж это было? Расскажи мне.
Л а н д р и. Я видел, как Жаклига в сумерках открывала
калитку сада. За калиткой стоял мужчина, оп проскользну.!
вдоль стены, поцеловал Жаклипе руку и пошел прочь, и я слы-
шал, как оп сказал: «Не бойтесь, я скоро вернусь».
Г и л ь о м. В самом деле? Быть не может?
Лапдри. Я видел его, как вижу тебя.
Гильом. Право, если бы это было так, я бы уж на твоем
месте знал, как поступить. Я сообщил бы об этом мэтру Лндре,
как тот раз, пи больше, ни меньше.
Л а н д р и. Тут надо подумать. С таким человеком, кат;
мэтр Аидре, это рискованно. У него каждое утро что-нибудь
новое на уме.
573

Г и л ь о м. Слышишь, как они там возятся? Двери — бак!
Тарелки, блюда, вилки, бутылки — дипь-динь! Кажется, поют.
Л а и д р и. Да, это голос самого мэтра Андре. Бедняга!
II ведь смеются же над ним.
Гил ком. Пройдемся немного но улице, там поболтаем па
гпободе. Право, когда веселится патрон, клеркам уж по край-
ней мере по грех отдохнуть.
Уходят.
СЦЕПА ТРЕТЬЯ
СТОЛОВАЯ.
М з т р Л п д р е, К л а в а р о ш, Ф ортунио и Ж а к л и п а сидят
за столом. Подан десерт.
К л а в а р о ш. Ну, господии Фортунио, налейте же вашей
даме.
Ф о р т у н и о. С удовольствием, господин капитан; шло за
ваше здоровье.
К л авар ош. Стыдитесь! Это же нелюбезно. За здоровье
вашей соседки.
Мэтр Л н д р е. Ну да, за здоровье моей жены! Я счаст-
лив, капитан, что вам нравится это вино. (Поет.)
Друзья, будем пить, будем пить без конца...
К л а в а р о ш. Эта песня слишком стара. Спойте-ка вы, гос-
подин Фортунио.
Ф о р т у н и о. Если прикажет госпожа Жаклина.
Мэтр Андре. Хе-хе! Мальчик знает, как себя вести.
Ж а к л и н а. Ну что же! Прошу вас, спойте.
К л а в а р о ш. Одну минуту. Прежде чем петь, отведайте-ка
этого бисквита; это прочистит вам голос и придаст уверен-
ности.
М э т р Андре. Капитан умеет пошутить.
Фортун и о. Благодарю вас, но я подавлюсь.
К л а в а р о ш. Полно! Полно! Попросите вашу соседку дать
вам кусочек. Если вы примете его из ее белых ручек, то легко
проглотите, я в этом уверен. (Смотрит под стол.) О небо!
Что я вижу? Ваши ножки на голом полу! Позвольте, сударыня,
принести подушку.
Фортунио (вставал). Вот под этим стулом есть подушка.
(Кладет ее под ноги Жаклипы.)
К л а в а р о ш. В добрый час, господии Фортунио. Я думал,
вг>т предоставите это сделать мне. Молодой человек, ухаживаю-
щий за дамой, не может допустить, чтобы его предупреждали.
574

Мэтр Л и д р е. Хо-хо! Мальчик далеко пойдет. Ему только
слово стоит сказать.
Клаварош. Ну, а теперь, пожалуйста, пойте; мы все
прекратились в слух.
Ф орту и и о. Я не решаюсь перед знатоками. Я не знаю
застольных несен.
К л а в а р о ш. Раз приказала хозяйка дома, вы не мсжетз
ослушаться.
Фортуиио. Так я спою как умею.
Клаварош. Вы, господин Фортушю, не посвящали еще
стихов вашей даме? Ну вот, случай представляется.
Мэтр Л и д р е. Тише! Тише! Не мешайте ему петь.
Клаварош. Лучше всего любовную песню, не так ли,
господии Фортуиио? Ничего другого, заклинаю вас. Сударыня,
попросите его, пожалуйста, чтобы он спел любовную песню.
Без этого невозможно жить.
Ж а к л и н а. Прошу вас, Фортуиио.
Фортуиио (поет):
Вы имя той, кого люблю я,
Хотите знать?
II за полцарства не могу я
Его назвать.
Споем, собравшись в круг согласный,
На мой мотив,
Что волосы моей прекрасной
Светлее пив.
Ее щшчудам и веленьям
Покорен я*.
Принадлежит без разделепья
Ей жизнь моя.
Но ей неведом сокровенной
Любви недуг —
II я томлюсь душой смятенной
До смертных мук.
Но, тайную любовь лелея,
Я жизнь отдать
Готов за милую, не смея
Ее назвать.х
1 Стихи переведены Д. С. Усовым. (Ред.}
575

М э т р Л it д р с. Право же, молодчик в самом деле влюб-
лен, у пего слезы на глазах. Ну, мальчуган, выпей, подбодрись.
Верно, какая-нибудь гризетка в городе сделала тебе этот сквер-
ный подарок.
К л а в а р о ш. Я думаю, у господина Фортунио не такие
пошлые стремления; его песня достойна не только гризетки.
Что скажете, сударыня, как ваше мнение?
Ж а к л и н а. Прекрасно. Подайте мне руку и пойдем пить
кофе.
К л а в а р о ш. Скорее, господии Фортунио, предложите
руку госпоже Жаклине.
Ж а клипа (подает руку Фортунио; тихо, уходя). Вы ис-
полнили мое поручение?
Ф орту и и о. Да, сударыня, все лежит в конторе.
Ж а к л и и а. Ждите у меня в комнате, я приду к вам че-
рез несколько минут.
Уходят.
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
КОМНАТА ЖАКЛИНЫ.
Фортунио (входит). Есть ли человек счастливее меня?
Я уверен, Жаклина меня любит, и, судя по всему, тут нельзя
ошибиться. Вот уже меня принимают в доме, чествуют,
ласкают, за обедом она усадила меня возле себя; я буду сопро-
вождать ее па прогулке. Что за нежность, что за голос, что за
улыбка! Когда ее взгляд падает на меня, я не знаю, что со
мной творится; радость меня душит; я бросился бы ей на шею,
если бы не старался сдержаться. Нет, чем больше я об этом ду-
маю, чем больше размышляю, тем яснее для меня и каждый ма-
лейший намек, малейший знак внимания; она меня любит, она
меня любит, и я был бы набитый дурак, если бы притворился,
что не вижу этого. Как блестели у нее глаза, когда я пел! Ну! Не
будем терять времени. Поставим здесь этот ящичек с драгоценно-
стями; это тайное поручение, и наверно Жаклина сейчас придет.
Входит Ж а к л и н а.
Ж а к л п и а. Вы здесь, Фортунио?
Ф о р т у л и о. Да, вот ваша шкатулка, сударыня, и то, что
вы просили.
Жаклина. Вы человек слова, я довольна вами.
Ф о р т у н и о. Как высказать вам то, что я чувствую? Взгляд
ваших очей изменил мою судьбу, и я живу, чтобы только слу-
жить вам.
Ж а к л и и а. Сейчас за столом вы спели нам красивую
576

песню. Для кого вы сложили се? Вы не перепишете ее для
меня?
Фортун и о. Я сложил ее для вас, сударыня; я умираю от
любви, и жизнь моя принадлежит вам. (Бросается па колени.)
Ж а к л и и а. Правда! Я думала, ваш припев не позволяет
вам сказать, кого вы любите.
Форту и и о. Лх, Жаклииа, сжальтесь надо мной; я стра-
даю уже давно. Уже два года я сквозь эти кусты слежу за
каждым вашим шагом. Уже два года всякий раз, как вам слу-
чалось выйти или вернуться домой, как ваша тень, трепетная
и легкая, появлялась за занавесками, как вы открывали окно,
как вы делали малейшее движение — я, хоть вы, быть может,
и не знали о моем существовании, — я был тут, я видел вас; я
не мог подойти к вам, но ваша красота, благодарение богу,
принадлежала мне, как солнце принадлежит всем; я искал ее,
я дышал ею, я жил отблеском вашей жизни. Утром вы появля-
лись па пороге, ночью я приходил туда плакать. Какое-нибудь
слово, упавшее с ваших уст, доносилось до меня, я повторял
его целый день. Вы растили цветы -- моя комната наполни-
лась цветами. Но вечерам вы пели за фортепиано — я знал
наизусть ваши романсы. Все, что вы любили, любил и я, меня
опьяняло все то, что выходило из ваших уст, что таилось в ва-
шем сердце. Ах, вы улыбаетесь, я вижу. Но знает бог, мое
страдание правдиво, и я умираю от любии к вам.
Жаклииа. Я улыбаюсь не тому, что вы, но вашим сло-
вам, любите меня уже два года, а улыбаюсь при мысли, что
завтра тому будет два дня.
Фор тупи о. Пусть я лишусь вас, если истина мне не так
же дорога, как моя любовь. Пусть я потеряю вас, если неправ-
да, что уже два года я живу только для вас.
Ж а к л и и а. Встаньте же, — ведь если сюда войдут, что
тогда подумают обо мне?
Фор тун и о. Нет, я не встану, я не сойду с этого места,
пока вы не померите моим словам. Если вы и отвергнете» мою
любовь, по крайней мере вы 'не будете в пей сомневаться.
Ж а к л и п а. Вы решились попытать счастья?
Ф о }) т у и и и. Это попытка, полная страха, полная страда-
нии и надежды. Я не знаю, жив я или мертв; как я осмелился
заговорить с вами, тоже не знаю. Я лишился разума; я люблю,
я страдаю; .чадо, чтоб вы это знали, чтобы шл зто nomusn,
чтобы вы пожалели меня.
Жаклииа. Уж не останется ли он тут целый час, этот
скверный упрямый ребенок? Ну, встаньте же,-я приказываю.
Фортун и о. Так вы верите в мою любовь?
Жаклииа. Пет, я не верю в нее; лучше мне не верить
в нее.
577

Ф орту и и о. Это невозможно! Вы ие должны в ней сомие-
ПИТЬСЯ.
Ж а к л и it а. Ну, два-три любезных словца не могут так
быстро убедить.
Ф о р т у и и о. Ради бога! Бросьте на меня взгляд. Кто мог
бы научить меня лгать? Я еще совсем ребенок, и я никогда
никого не любил, кроме вас, хоть вы не подозревали этого.
Ж а к л и и а. Вы ухаживаете за гризетками, я это знаю, как
если бы видела сама.
Ф о р т у и и о. Вы смеетесь. Кто мог вам это сказать?
Ж а к л и п а. Да, да, вы ходите на балы, обедаете па травке.
Ф 0|].> ту н и о. С приятелями, по воскресеньям. Что тут
дурного?
Ж а клип а. Я уже говорила вам вчера, что это вполне по-
нятно, — вы молоды, а в том возрасте, когда сердце так бо-
гато, губы не скупятся.
Форт у и и о. Что надо сделать для того, чтобы убедить
вас? Прошу вас, скажите мне.
Жак ли па. Вы просите милого совета. Ну так вот! Надо
было это доказать.
Фортун и о. Господи боже! У меня есть только слезы.
Могут ли слезы доказать любовь? Как? Я перед вами на коле-
нях; мое сердце при каждом биении готово вырваться и взле-
теть к вашим устам! То, что бросило меня на колени, — это
мучение, которое давит меня, с которым я борюсь уже два
года, которое я больше не могу сдержать, а вы — стоите
холодная и недоверчивая? И я ие смогу забросить в вас искру
того пламени, которое пожирает меня? Вы даже ие верите моим
страданиям, когда я готов умереть на ваших глазах? О! Это
более жестоко, чем отказ! Это ужаснее презрения! Даже рав-*
подупше — и то могло бы поверить, — ах, я этого не заслужил,
Ж а клип а. Вставайте! Идут. Я верю вам, я люблю вас;
спуститесь но той лесенке, возвращайтесь вниз; я щриду,
(Уходит.)
Фортун и о. Она меня любит! Жаклииа меня любит!
II вот как она рассталась со мной, ушла! Нет, я еще не могу
идти вниз. Тише! Идут. Кто-то остановил ее; идут сюда. Надо
скорей уходить. (Приподымает портьеру.) Ах! Дверь заперта
снаружи, я не могу выйти; как быть? Если я спущусь с той
стороны, я встречусь с теми, кто идет сюда.
К л а в а р о ш (за дверью). Идите-ка, идите.
Ф о(р т у н и о. Это капитан подымается вместе с пей. Спря-
чемся скорей и подождем; меня не должны здесь видеть. (Пря*
чется в глубине алькова.)
Входят К л а в а р о ш и Ж а к л и н а,
578

К л авар о ш (бросаясь на диван). Черт возьми, суда-
рыня, я повсюду вас искал! Что это вы делали одна?
Жаклин а (в сторону). Слава богу, Фортунио ушел.
Клаварош. Вы оставляете меня наедине с вашим му-
жем, что, право, невыносимо; что мне делать с мэтром Лпдре,
скажите на милость? И вы оставляете нас наедине как раз
тогда, когда пьяная веселость супруга делает для меня еще
более драгоценной милую беседу ого жены.
Ф орту н и о (спрятанный). Это странно; что бы это зна-
чило?
К* л а в а р о ш (открывая шкатулку, стоящую на столе).
Посмотрим-ка. Это кольца? Л скажите, что вы собираетесь с
ними делать? Вы хотите их подарить?
Жаклин а. Вы же знаете, что это — наша выдумка.
Клаварош. Но это ведь золото, право же? Если вы каж-
дое утро думаете прибегать все к той же хитрости, наша игра
скоро потеряет всякую цепу... Кстати, как я веселился за этим
обедом, и какое забавное лицо у нашего посвященного юнца.
Фортунио (спрятанный). Посвященного? В какую нее
тайну? Обо мне он это говорит?
Клаварош. Цепочка хороша; это дорогая вещица.
Странная вам пришла мысль.
Фортунио (так же). Лх, он, кажется, тоже пользуется
доверием Жаклины.
Клаварош. Как он дрожал, бедный мальчик, когда по-
дымал свой бокал! Как он потешил меня этими подушками и
как приятно было на пего смотреть!
Фортунио (так oice). Конечно, он говорит обо мне, и
речь идет о нынешнем обеде.
Клаварош. Полагаю, вы вернете эту вещицу ювелиру,
который доставил ее.
Фортунио (так же). Вернуть цепочку! Но зачем же?
К л а в а р о ш. Особенно восхитила меня его песня, а мэтр
Лпдре это заметил; у него — видит бог — на глазах в самом
деле были слезы.
Фортунио (так же). Я не смею еще ни попять, пи по-
верить. Во сне это или наяву? Кто же такой этот Клаварош?
Клаварош. Впрочем, дальше уже идти не стоит. К чему
это неудобное третье лицо, раз подозрения больше не вер-
нутся? Эти мужья всегда обожают поклонников своих жен?
Смотрите-ка, что произошло! Как только доверишься вам, надо
задуть свечу.
Жак липа. Как знать, что еще случится? С таким харак-
тером никогда нельзя быть у зоренной, и надо, чтобы под рукой
всегда было средство — выпутаться из затруднения.
079

Фор ту ни о (так же). Если я — игрушка в рух руках, то
для этого не может не быть причины. Все эти слова — загадки.
К л а в а р о ш. Я считаю, что ему надо дать отставку.
Ж а к л и и а. Как хотите. Во всем этом я повинуюсь не
себе. Если зло и неизбежно, неужели вы думаете, что выбрала
его я? Но кто знает, не разразится ли ураган завтра или сего-
дня вечером, через какой-нибудь час? Нельзя так уверенно по-
лагаться на это затишье.
I? л а в а р о ш. Ты думаешь?
Ф о р т у и и о (так же). Кровь Христова! Он ее любовник.
If л а в а р о ш. Впрочем, поступайте как вам будет угодно.
Не прогоняя окопчателыто молодого человека, можно давать
ому дело, по держать в отдалении и водить па помочах. Если
у мэтра Лидре когда-нибудь снова явятся подозрения, пу так
вот, — под рукой у вас будет господин Фортупио, чтобы можно
было снова их отклонить. Он — как рыба в ключевой воде, он
жаждет полакомиться приманкой.
Ж а к л и и а. Мне кажется, кто-то пошевелился.
К л а в а р о ш. Да, мне послышался вздох.
Жа клина. Вероятно, это Мадлои; она убирает в каби-
нете.
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
САД.
Входят Ж аклипа и с л у ж а п к а.
Служанка. Сударыня, вам угрожает опасность. Я только
что была там, в комнате, и слышала, как мэтр Лидре разгова-
ривал с одним из своих клерков. Насколько я догадалась, речь
шла о засаде, которую должны устроить нынче ночью.
Ж а к л и и а. О засаде? Где? Зачем?
С л у ж а и к а. В конторе; клерк утверждал, что прошлой
ночью он вас видел, сударыня, вас и мужчину вместе с вами
и саду. Мэтр Апдрс клялся и божился, что собирается подка-
раулить вас и потянуть вас в суд.
Ж а к л и и а. Ты не ошибаешься, Мадлои?
С л у ж а н к а. Барыня поступит так, как ей будет угодно.
Я не имею чести знать секреты барыни, по это не мешает ока-
зать услугу. Л теперь пора мне за мою работу.
Ж а к л и н а. Хорошо, вы можете рассчитывать, что я не
останусь в долгу. Вы сегодня утром видели Форту ни о? Где
он? Мне надо с ним поговорить.
580

Служанка. Он не приходил в контору; кажется, его ви-
дел садовник; но о нем там беспокоятся и только что искали
по всему саду. Видите? Вот господин Гильом, старший клерк,
он все еще ищет его; видите, он там идет?
Гильом (в глубине сцепы). Эй! Фортунио! Фортупио!
Эй! Где ты?
Жаклин а. Поди, Мадлоп, постарайся отыскать ею.
Мадлон уходит. Входит К л а в а р о ш.
К л а в а р о ш. Что, черт возьми, тут происходит? Что это
такое? У меня, полагаю, есть некоторое право считаться дру-
гом мэтра Лидре, а он встречает меня и но кланяется; клерки
на меня косятся, и даже, чего доброго, собаке захочется
вцепиться мне в ноги. Что случилось, скажите на милость?
И по какому случаю такое скверное обращение?
Ж а клин а. У нас для смеха нет причин; произошло то,
что я и предвидела, — от слов уже переходят к делу.
К л а в а р о ш. К делу? Что вы хотите сказать?
Ж а к л и и а. Что эти проклятые клерки занимаются слеж-
кой, что нас видели, что мэтр Андре об этом знает, что он хо-
чет спрятаться в конторе и что мы подвергаемся величайшей
опасности.
К л а в а р о ш. И вас только это и заботит?
Жак л и на. Разумеется; чего же вы еще хотите? Труд-
ность не в том, чтоб не попасться сегодня, — ведь нас преду-
предили; но раз мэтр Андре начинает действовать молча,
можно всего опасаться от пего.
К л а в а р о ш. Право? И в этом все дело, и не случилось
другой беды?
Ж а к л и и а. Вы с ума сошли? Как вы можете этим шутить?
Клаварош. Так ведь нет ничего проще, как выйти из
затруднения. Вы говорите, мэтр Андре взбешен? Ну что ж!
Пусть кричит — что тут неудобного? Он хочет устроить за-
саду? Пусть устраивает, ничего не может быть лучше. Клерки
тоже принимают участие? Пусть принимают вместе со всем
городом, если это их может позабавить. Они хотят застать
врасплох прекрасную Жаклину и ее покорного слугу? Ну
что ж! Пусть застают, я ничего не имею против. Что тут, но-
вашему, может нас стеснить?
Жаклин а. Я совсем не понимаю, что вы говорите.
К л а в а р о ш. Позовите мне Фортупио. Куда он делся,
этот господин? Еще чего! Мы в опасности, а негодяй нас по-
кидает! Ну! Живо дайте ему знать.
Жаклин а. Я уже подумала об этом; но неизвестно, где
он, он не приходил сегодня утром.
Клаварош. Ну! Этого быть не может, он запутался где-
581

нмбудь у «ас в юбках; вы заиылн его в шкафу, а ваша слу-
жанка повесила его нечаянно на вешалку.
Жак ли па. Да и каким образом он может быть полезен
нам? Я спросила, где он, даже сама не зная, зачем я спраши-
ваю; как пи стараюсь понять, не пойму, на что он нам может
пригодиться?
Клаварош. <)! Вы разве не видите, что я собираюсь
принести ему величайшую жертву? Речь идет ни больше, ни
меньше, как о том, чтобы уступить ему на этот вечер г»се лю-
бовны е привилегни.
Жаклин а. На этот вечер? Л с какою целью?
Клаварош. С той положительной и бесспорной целью,
*:тобы достойный мэтр Лндре не зря провел ночь под открытым
небом. Неужели вам хочется, чтоб эти бедные клерки, которые
таи будут стараться, никого не нашли в доме? Стыдитесь! Мы
не можем допустить, чтоб эти честные люди остались с пусты-
ми руками; надо же кого-нибудь предоставить им.
Жаклин а. Этого не будет; придумайте что-нибудь дру-
гое; это ужасный план, и я не могу на него согласиться.
Клаварош. Почему ужасный? Ничего пет повиннее. Вы
напишете Фортупио словечко, если не сможете встретиться с
ним сами, потому что в этом мире малейшее слово стоит боль-
шого, чем самое длинное послание. Вы позовете его вечером
под предлогом свидания. Вот он входит; клерки его подкарау-
лили, и мэтр Апдре взял за шиворот. Что, по-вашему, может
с ним случиться? Тут вы спускаетесь в чепчике и самым есте-
ственным топом спрашиваете, что за шум. Вам объясняют.
Мэтр Лндре, рассвирепев, в свою очередь спрашивает вас, по-
чему молодой клерк пробирается в его сад. Вы сначала слегка
краснеете; затем чистосердечно сознаетесь во всем, в чем вам
угодно сознаться: что этот мальчик ходит для вас но лавкам,
что он потихоньку приносит вам драгоценности, одним словом,
чистую правду. Что ж тут такого страшного?
Ж а к л и и а. Мне не поверят. Как это похоже на правду,
что я назначаю свиданья, чтобы платить по счетам!
К л а в а р о ш. Всегда верят тому, что правда. Правду
всегда можно узнать но голосу, и честные сердца тут никогда
не ошибаются. Разве вы на самом деле не посылаете» этого мо-
лодого человека но вашим поручениям?
Ж а к л и н а. Да.
Клаварош. Ну так что ж! Если вы это делаете, вам и
поверят. Если доказательства у пего будут в кармане — какой-
нибудь футляр, как вчера, словом — первая попавшаяся
вещь — этого достаточно. Вы только подумайте, — если мы не
прибегнем к этому средству, то и будем возиться целый год.
Мэтр Лндре устроит засаду сегодня, он устроит засаду завтра
582

и так далее, пока не поймает пас. Чем меньше он будет на-
ходить, тем больше будет искать; но если он найдет хоть раз,
то мы отделаемся от него навсегда.
Ж а к л и н а. Это невозможно! Об этом и думать не надо.
Клаварош. К тому же, свидание в саду не такой уж
грех.. В крайнем случае, если вы боитесь свежего воздуха, вы
можете просто не выйти. Найдут .молодого человек», а он
всегда выпутается. Было бы смешно, если бы женщина не
смогла доказать, что она невинна, когда она невинна. Ну, вы-
нимайте вашу записную книжку, и вот вам карандаш.
Ж а клин а. Да что вы, Клаварош! Ведь вы готовите за-
падню.
К л а в а р о ш (подавая си карандаш и бумагу). Пишите,
прошу вас: «Нынче в полночь, в саду».
Жа клина. Это значит толкнуть его в капкан, выдать
врагу.
К л а в а р о ш. Не подписывайтесь, это лишнее. (Берет бу-
магу.) Право, моя милая, ночь будет холодная, и вам лучше не
выходить. Пусть молодой человек разгуливает один и дышит
свежим воздухом. Я думаю так же, как и вы, трудно будет по-
верить, что он приходит ради ваших покупок. Если вас будут
спрашивать, лучше скажите, что вы ничего не знаете и что
вы здесь ни при чем.
Ж а к л и и а. Эта записка будет доказательством.
К л а в а р о ш. Что вы! Неужели- вы думаете, что мы, лю;«и
благородные, можем показать мужу записку его жены? Что мы
от этого выигрываем? Разве мы менее виновны от того, что не
одни совершаем преступление? Впрочем, вы же видите, что рука
ваша, вероятно, немножко дрожала и что почерк почти неузна-
ваем. Ну, я отдам это письмо садовнику. Фортунио тотчас же
его получит. Идемте, ястребам будет добыча, а Венерина
пташка, светлая горлица, может мирно почивать в своем гнезде.
Уходят.
С Ц Е НА ВТОРАЯ
АЛЛЕЯ В САДУ,
Форт у н и о (один, сидит на траве). Влюбить в се'Зя моло-
дого человека только для того, чтобы навлечь на него подо-
зрения, которые падали на другого; дать ему понять, что он
любим, говорить ему это при случае; смутить, быть может,
покой многих ночей, исполнить сомнением и надеждой сердце
молодое, готовое страдать; бросить камень в озеро, па поверх-
ности которого еще никогда не было ни малой шей ряби; под-
вергнуть человека подозрениям, всем опасностям счастливой
583

любви, а между тем ничего не дать ему, остаться бесчувствен-
ной и безжизненной, когда долго идет о жизни и смерти; обма-
лывать, лгать, лгать из глубины души; делать приманку из
(!5оего тела; играть всем, что есть священного па земле, как
вор играет мечеными костями, — и вот что вызывает у жен-
щины улыбку! Вот что она делает с рассеянным видом!
(Встает.) Ото, Фортулио, твой первый шаг, па пути жизнен-
ного опыта. Размышляй, раздумывай, сравнивай, исследуй, но
не спеши судить. У этой женщины есть любовник, она его
любит; ее подозревают, се мучают, ей угрожают; она испу-
гана, она боится потерять человека, которым полна ее жизнь,
который значит для псе больше, чем весь мир. Ее муж, пре-
дупрежденный шпионом, вскакивает с постели, будит ее и хо-
чет тащить в суд. Родные отрекутся от нее, весь город будет ее
проклинать; она погибла pi опозорена, и все же она любит и
не может не любить. Она во что бы то ни стало должна спасти
единственный предмет своих забот, своих тревог и своих стра-
даний; она должна любить, чтобы жить, и обманывать, чтобы
любить. Она высовывается из окна, видит внизу молодого че-
ловека; кто это? — она не знает его, она никогда не видела его
лица; добрый он или злой, умеет ли он хранить тайну или
вероломен, чувствителен или беспечен — она этого не знает;
он ей нужен, она его зовет, делает ему знаки, прибавляет цве-
ток к своему убору, она говорит, что поставила на карту
счастье своей жизни, она играет в «красное или черное». Если
бы она обратилась не ко мне, а к тому же Гильому — что бы
из этого вышло? Гильом — честный малый, но ему никогда
не приходило в голову, что сердце дано ему не только для
того, чтобы дышать. Гильом пришел бы в восторг, что патрон
приглашает его обедать, что за столом его усадили рядом с
Жаклииой, так же как и я был в восторге от этого; но он бы
ничего больше и не увидел; он влюбился бы только в винный
погреб мэтра Лпдрс; он по стал бы бросаться па колени, по
стал бы подслушивать у дверей, и все это пошло бы ему только
на пользу. Какой вред был бы ему от того, что им воспользо-
вались, ничего ему не сказав, лишь бы отвлечь подозрения
мужа? Никакого. Он мирно исполнял бы то, что от пето тре-
буют; он спокойно, счастливо прожил бы лет десять, сам того
не замечая. Жаклина тоже была бы счастлива, спокойна, де-
сять лет ни слова не говоря ему. Она кокетничала бы с ним,
и он отвечал бы ей тем же; по это не имело бы никаких по-
следствий. Все шло бы как нельзя лучше, и никто не мог бы
пожаловаться в тот день, когда открылась бы правда. (Опять
садится.) Почему она обратилась ко мне? Или она знала, что
я ее люблю? Почему ко мне, а не к Гильому? Случайность?
Или расчет? Быть может, в душе она подозревала, что я нерав-
584

подушен. Видела ли она меня у окна? Оглянулась ли оиа хоть
раз, когда я вечером следил за пей в саду? Но если она знала,
что я ее люблю, — то зачем же? Не потому ли, что эта любовь
облегчала ее план и я с первого слова должен был попасться
в силки, расставленные сю? Моя любовь была только счастли-
вой находкой, и оиа воспользовалась случаем. Так ли это? Нет
ли тут чего-нибудь другого? Неужели она видит, что я му-
чаюсь, и только старается воспользоваться этим! Она находит
па своем пути меня, полного любви к ней, с глазами, горя-
щими желанием, молодого и пылкого, готового умереть за нее,
видит меня у своих ног, улыбается мне, говорит, что любнт
меня, и все это — расчет и ничего больше! Ничего, ничего
правдивого в этой улыбке, в этой руке, притронувшейся к моей
руке, в звуке этого голоса, который меня опьяняет? О боже
правый! Если это так, с каким чудовищем я встретился, в ка-
кую бездну упал? (Встает.) Нет, такой ужас невозможен. Нет,
женщина не может быть злобной статуей, живой и вместе с
тем бездушной! Нет, хотя бы я увидел это своими глазами,
хотя бы я услышал из ее уст, я не поверю этому. Нет, когда
она мне улыбалась, это еще по значило, что оиа любит меня, по
она улыбалась, потому что видела мою любовь. Когда оиа про-
тягивала мне руку, она не отдавала мне своего сердца, но позво-
ляла мне отдать мое. Когда оиа говорила мне: «Я вас люблю»,
она хотела сказать: «Любите меня». Нет, Жаклина не злая; тут
пет ни расчетливости, ни холодности. Она лжет, обманывает,
она — женщина; оиа кокетлива, насмешлива, весела, дерзка,
по ие коварна, не бесчувственна. О, безумный, ты любишь! Ты
любишь ее! Ты молишься, ты плачешь, а она играет тобой.
Входит М а д л о н.
Мадлои. Ах, слава богу! Наконец-то я вас нашла; ба-
рыня спрашивала вас, она у себя в комнате. Идите скорей, она
вас ждет.
Фортун и о. Ты не знаешь, зачем оиа меня зовет? Я не
могу сейчас прийти.
Мадлои. Так что же это вы — с деревьями, что ли, при-
шли разговаривать? Она в страшном расстройстве, право! Все
в доме разгневаны.
Садовник (входит). Вот и вы, сударь! Вас повсюду
ищут; вот записка для вас, мне се только что дала наша хо-
зяйка.
Фо р т у п и о (читая). «Нынче в полночь, в саду». (Вслух.)
Это от Жаклины?
Садовник. Да, сударь; будет ли ответ?
Г и л ь о м (входит). Что ты тут делаешь, Фортунио? Тебя
зовут в контору.
535

Фортун и о. Иду, иду. (Тихо к Мадлоп.) Ты что это тут
Говорила? Что тревожит твою госпожу?
Мадлон (тихо). Это секрет; мэтр Андре рассердился.
Ф орту и и о (так же). Он рассердился? Почему?
М а д л о н (так же). Ему взбрело в голову, что госножа
кого-то принимает потихоньку. Вы не будете об этом говорить,
не правда ли? Он этой ночью хочет спрятаться в конторе; это
л узнала, и если я вам об этом говорю, ну! — так мне кажется,
что вам это не все равно.
(I) орту и и о. Для чего же прятаться в конторе?
М а д л о и. Чтобы застать врасплох и затеять дело.
Ф о ]) т у и и о. Правда? Да возможно ли?.
(] а д о в и и к. Будет ли ответ, сударь?
Форт у н и о. Я сам пойду; ну, идем.
Уходят.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
КОМНАТА,
Жаклина (одна). Нет, этого не будет. Кто знает, какой
план мести может явиться у такого человека, как мэтр Лндрс,
если его разъярить? Я не подвергну этого юношу такой ужас-
ной опасности. Этот Клаварош беспощаден; все для него —
поле сражения, и жалости он не знает. Зачем подвергать опас-
ности Фортунио, когда самое простое — не подвергать опас-
ности ни себя, ни кого бы то ни было? Я готова думать, что
всякое подозрение исчезнет благодаря такому средству; но
самое средство дурно, и я не хочу к нему прибегать. Мне тя-
жело и противно. Я не хочу, чтобы этот мальчик пострадал,
раз он говорит, что любит меня. Что же, пускай так, я не хочу
платить злом за добро.
Входит Фортунио.
Вам должны были передать записку от меня; вы ее читали?
Фортунио. Мне пере/дали ее, и я ее прочел; вы можете
{располагать мною.
Жаклина. Не нужно, я изменила решение; разорвите ее,
и по будем больше говорить об этом.
Ф о р т у и и о. Могу я вам быть полезен в чем-нибудь дру-
гом?
Ж а к л и и а (в сторону). Странно, он не настаивает.
(Вслух.) Да нет, вы не нужны мне. Я просила у вас вашу
песню.
Ф о р т у н и о. Вот она. Это все ваши приказания?
Ж а к л и н а. Да, кажется да. Но что с вами? Вы, по-моему,
что-то бледны?
Фортунио. Если я вам не нужен, позвольте мне уйти.
586

ж а к л и н а. Мне очень нравится этс^ песня 13 ней есть
что-то такое наивное, ы она так идет к ва^й прическе; она
вам удалась.
Ф о р т у н и о. Вы очень снисходительна
Жак лин а. Вот видите ли, сначала я Хотела вас 1103вать;
но я передумала, это - безумие; я слишком быстро послуша-
лась вас. Садитесь-ка за фортепьяно и cnoi\Te мпе ваш рожш,.
Ф ор тун и о Извините меня сейчас я* 11е в состоянни; • "
Ж а к л и н а. Но почему же? Вы нездо^овы или это Т0ЛЬК()
злой каприз? Мне прямо хочется заставит^ вас цеть во ч gf>£
то ни стало. У меня как будто есть неко^0рЫе права да'это'т
листок. (Кладет песню на рояль.)
Форту н и о. Это не из упрямства; я Дольше не могу оста-
ваться здесь, я нужен мэтру Андре.
Ж а клин а. А мне угодно сделать ва^ выговор. Садитесь
и пойте.
Ф о р т у и и о. Если вы требуете, я пои^пуюсЬв (Садится.)
Ж а к л и н а. Ну что ж? О чем же вь^ думаете? Или вы
ждете, чтобы кто-нибудь вошел?
Фортунио. Я страдаю, не удерживайте меня.
Ж а к л и н а. Прежде спойте, а потом ^1Ы посмотрим, стра-
даете ли вы и удерживаю ли я вас. Пойт^ же^ ГОворю вам! я
так хочу. Вы не ноете? Ну что же это он Долает? Ну, пожалуй-
ста; если вы споете, я вам дам кончик мо^й митенки.
Ф о р т у н и о. Вот что, Жаклина, высл^шайТе меня. Вы бы
лучше сделали, если бы сказали мне правду^ я ды на все со_
гласился.
Ж а к л и н а. Что вы сказали, о чем в*я говорите?
Фортунио. Да, вы бы лучше сдсдали? если б сказали
мне, да, бог свидетель, я бы все сделал дл^ вас#
Жаклина. Все бы сделали для меня\> xjT0 вы хотите ска-
зать?
Ф о р т у и и о. Ах! Жаклина, Жаклц^^ верно, вы очень
любите его; верно, вам тяжело лгать и так беспощадно насме-
хаться.
Жаклин а. Я? Насмехаться над вами? Кто вам это ска-
зал.
Фортунио. Умоляю вас, не лгите больше; довольно, я
все знаю.
Ж а к л и и а. Но в конце концов, что я?с вы знаете?
Фортун и о. Я вчера был в вашей комнате, когда там был
Клаварош.
Жаклина. Возможно ли? Это вы были в алькове?
Фортунио. Да, я был там; но ни CjI0Ba 0б этом, во имя
неба!
Молчание,
587

Ж а к л и и а. Раз вы все знаете, сударь, мне теперь только
остается просить вас хранить молчание. Я достаточно чув-
ствую мою вину перед вами и не стану пытаться смягчить ее
в ваших глазах. То, чего требует крайность и до чего она мо-
жет довести, другой, пожалуй, и понял бы и мог бы если не
простить, то хоть извинить, но вы, к несчастью, слишком за-
интересованная сторона, чтобы снисходительно судить об этом.
Я смиряюсь и жду.
Фортун и о. Не бойтесь ничего. Если бы я чем то ни
было мог вам повредить, я бы лучше отрезал себе эту руку.
Ж а к л и н а. Мне достаточно вашего слова, и я не имею
нрава сомневаться в нем. Я даже должна сказать, что если вы
и не сдержите его, я в еще меньшей мере буду иметь право
жаловаться на это. Мое легкомыслие должно понести наказа-
ние. Я обратилась к вам, сударь, еще не зная вас. Если это
обстоятельство уменьшает мою вину, то оно увеличивает опас-
ность, в которой я находилась. Если я подвергла себя ей, —
поступайте со мной как найдете нужным. Некоторые слова,
сказанные вчера, требуют, может быть, объяснения. Не имея
возможности оправдаться во всем, я предпочитаю обо всем
молчать. Позвольте мне думать, что пострадала здесь только
ваша гордость. Если это так, пусть забудутся эти два дня; по-
том мы еще поговорим об этом.
Фор тупи о. Нет, никогда. Так мне велит мое сердце.
Ж а к л и н а. Как вам будет угодно, я должна повиноваться.
Если, однако, мне больше не придется видеть вас, мне надо
будет сказать вам еще одно слово. С вашей стороны мне опа-
саться нечего, раз вы обещаете молчать; но есть еще одно лицо,
присутствие которого в этом доме может иметь досадные по-
следствия.
Фортунио. Я ничего не могу сказать на этот счет.
Ж а к л и и а. Прошу вас выслушать меня. Ссора между ним
и вами, вы это понимаете, меня погубит. Я сделаю все, чтобы
ее предотвратить. Чего бы вы ни потребовали, я безропотно
подчинюсь всему. Прежде чем уйти, подумайте об этом; по-
ставьте сами ваши условия. Должно ли это лицо, о котором я
говорю, удалиться отсюда на некоторое время? Должно ли оно
извиниться перед вами? Все, что вы найдете нужным, будет
милостью для меня и законом для него. Припоминая кое-какие
игу тки, я чувствую себя обязанной спросить вас об этом. Что
вы решили? Отвечайте.
Форту ии о. Я ничего не требую; вы любите его, живите
же с миром, пока он любит вас.
Ж а к л и и а. Благодарю вас за эти два обещания. Если вы
раскаетесь в них, повторяю, всякое условие, которое вы поста-
вите, будет принято. Не сомневайтесь в моей благодарности*
588

Можно ли мне как-нибудь иначе загладить сейчас мою вину?
Могу ли я оказать вам какую-нибудь услугу? Если вы и не ве-
рите мне, уверяю вас, я сделала бы все, чтобы у вас осталось
обо мне более благоприятное воспоминание. Что я могу сде-
лать? Располагайте мной.
Форту н и о. Не надо ничего. Прощайте, сударыня. Будьте
спокойны; я никогда не дам вам повода жаловаться на меля.
(Собирается уходить и берет свой романс.)
Ж а к л и н а. Ах! Фортуиио, оставьте мне это.
Форту н и о. А на что оп вам, жестокая? Вы четверть часа
разговариваете со мной, и с ваших уст не слетело ни одною
слова, сказанного от души. При чем тут ваши извинения,
жертвы и благодарность! При чем тут ваш Клаварош и его
глупое тщеславие, при чем тут моя гордость? Или вы думаете,
что задели ее? Вы думаете, меня огорчает только то, что вы
дурачились и шутили надо мной тогда за обедом? Я даже об
этом и ис помню. Если я вам говорю, что люблю вас, неужели
вы думаете, что я ничего но чувствую? Когда я рассказываю
вам о двух годах мучений, неужели же вы думаете, что я по-
ступаю так же, как вы? Да возможно ли? Вы разбиваете мне
сердце, говорите, что раскаиваетесь, и вот так покидаете меня!
Вы говорите, крайность заставила вас совершить ошибку, и вы
жалеете об этом; вы краснеете, вы отворачиваетесь; мои стра-
дания внушают вам жалость; вы видите меня, вы понимаете,
что сделали, и вот так-то лечите рапу, которую сами же на-
несли! Ах! Жаклина, это — рана в сердце, и вам стоило
только протянуть руку. Клянусь вам, если б вы захотели, —
как ни стыдно признаться в этом, пусть вы даже улыб-
нетесь, — я готов был согласиться на все. О боже! Силы
меня оставляют; я не могу уйти отсюда. (Опирается па
кресло.)
Ж а клип а. Водное дитя, я очень виновата. Вот фла-
кон — цошохайто.
Фор тун и, о. Ах, приберегите их, приберегите их для него,
эти заботы, которых я не достоин: они не для меня. У меня
пет выдумки, я неудачлив, неловок; я не сумею, когда это
нужно, изобрести хитрую уловку. Безумец, я поверил, что меля
любят! Да, оттого, что вы улыбнулись мне, оттого, что ваша
рука дрожала в моей руке, оттого, что ваши взгляды, казалось,
искали моих взглядов и, словно два ангела, звали меня на пир
жизни и радости, оттого, что ваши уста раскрылись и проро-
нили опрометчивое слово, — да, признаюсь, это была греза, —
я думал, что любят так! Какой стыд! Ведь я не гарцевал па
параде, и красота моей лошади не могла вызвать вашей
улыбки! Солнце не пылало на моей каске, ослепляя вас. Я вы-
шел из сумрачной комнаты, откуда целых два года следил за
589

вашими прогулками по аллее;.я был бедный клерк и осмели-
вался плакать в тишине. Есть тут что полюбить!
Ж а к л и н а. Ее дно с дитя!
Фор тун и о. Да, бедное дитя! Скажите это еще раз, ведь
л не знаю — сои это или явь и не любите ли вы меня все-таки.
Со вчерашнего дня я с места не схожу, бью себя в грудь, ло-
маю себе голову; вспоминаю, что видели мои глаза и что слы-
шали мои уши, и спрашиваю себя, возможно ли все это? Сей-
час вы мне это сказали, я почувствовал это, я мучусь, я уми-
раю от этого и не могу ни поверить, ни понять. Что я вам
сделал, Жаклина? Как это случилось, что без всякого повода,
пе чувствуя ко мне ни любви, ни ненависти, не зная меня, ни-
когда меня не видев, — как это случилось, что вы, которую все
любят, что вы, которая подаете милостыню и поливаете эти
цветы, добрая, верящая в бога, вы, которая никогда... О! Я об-
виняю вас, а ведь люблю больше жизни! О небо! Я упрекнул
вас? Жаклина, простите меня.
Жаклина. Успокойтесь, ну, успокойтесь же.
Ф о р т у н и о. Да и на что же я гожусь, боже всемогущий,
если не на то, чтобы отдать вам жизнь? Если не на то, чтобы
повиноваться малейшей вашей прихоти? Если не на то, чтобы
следовать за вами, охранять вас, устранять тернии с вашего
пути? Я смею жаловаться, а ведь вы избрали меня? Вы поса-
дили меня за свой стол, я должен был занять место в вашей
жизни. Вы приказали бы всей природе, этим садам, этим лу-
зам улыбаться мне, как улыбались вы сами; ваш прекрасный
сияющий образ появился на моем пути, я пошел за ним; я на-
чинал жить... Неужели я теряю вас, Жаклина? Разве я что-ни-
будь сделал, что вы меня гоните? Почему вы больше не хотите
притворяться, что любите меня? (Падает без чувств.)
Жаклина (бросаясь к нему). Господи боже, что я сде-
лала? Фортунио, придите в себя.
Ф орту и и о. Кто вы? Дайте мне уйти.
Ж а к л и н а. Обопритесь, подойдите к окну; ради бога,
обопритесь на меня; положите мне руку на плечо, умоляю вас,
Фортунио.
Ф орту и и о. Пустяки, вот все прошло.
/Как лип а. Как он бледен, как бьется его сердце! Хотите
смочить виски? Возьмите подушку, возьмите платок. Неужели
я вам так противна, что вы даже от этого отказываетесь?
Ф о ip т у и и о. Мне лучше, благодарю вас.
Жаклина. Какие холодные руки! Куда вы? Вы не мо-
жете идти. Подождите хоть минуту. Раз уж я вам сделала так
больно, позвольте мне хоть полечить вас.
Фортунио. Не надо, я должен идти вниз. Простите мне
то, что я вам сказал; я не владел своими словами.
590

Жаклин а. Что мне прощать вам? Лх, это вы не хо-
тите простить! Но куда вы торопитесь? Почему покидаете
меня? Ваш взгляд чего-то ищет. Разве вы меня ие узнаете?
Отдохните, я вас умоляю. Ради меня, Фортупио, вы не должны
идти.
Фортунио. Нет! Прощайте, я не могу остаться.
Ж а к л и и а. Лх, много же зла сделала я вам.
Фортунио. Меня уже звали, когда я шел сюда; про-
щайте, сударыня, не сомневайтесь во мне.
Ж а к л и н а. Увижу я вас?
Фортун и о. Если вам будет угодно.
Ж а к л и н а. Придете вы вечером в гостиную?
Форт у н и о. Если вам будет приятно.
Жаклин а. Так вы уходите? Еще минуту!
Форту и и о. Прощайте, прощайте. Я ие могу остаться.
(Уходит.)
Ж а к л и п а (зовет). Фортунио, послушайте!
Ф орту н и о (возвращаясь). Что нужно вам от меня, Жак-
лина?
Ж а клин а. Выслушайте меня, я должна сказать. Я не
хочу просить прощения; я ни о чем не хочу вспоминать; я не
хочу оправдываться. Вы добрый, искренний и смелый. Я ока-
залась лживой и бесчестной. Я не могу расстаться с вами так.
Ф орту и и о. Я прощаю вас от всего сердца.
Ж а к л и и а. Нет, вы страдаете, зло сделано. Куда вы? Что
вы хотите делать? Как могло это случиться, что, зная обо всем,
вы вернулись сюда?
Форту н и о. Вы меня позвали.
Ж а к л и н а. Но вы шли сказать мне, что я встречу вас
на свидании. Неужели вы пришли бы?
Фортунио. Да, раз я мог оказать вам услугу, — и при-
знаюсь вам, я так и думал сделать.
Жаклин,а. Почему — оказать мне услугу?
Форт у н и о. Мадлоп мне кое-что сказала...
Ж а клин а. Вы знали это — и собирались прийти в сад!
Ужас!
Форт у и и о. Первое слово, которое я сказал вам, было —
что я с радостью умер бы за вас, а второе — что я никогда но
лгу.
Жаклипа. Вы знали это и собирались прийти? Пони-
маете ли вы, что вы говорите? Ведь это была западня.
Фортунио. Я все знал.
Ж а к л и и а. На вас напали бы, вас, может быть, убили ом,
посадили в тюрьму, не знаю, что? — страшно сказать.
Фортун и о. Я все знал.
Жаклипа. Вы все знали? Вы все знали? Вы прятались
591

там вчера, в этом алькове, за занавеской. Вы слушали, ие так
ли? Вы знали все, все, не так ли?
Ф орту и и о. Да.
Ж а к л и и а. Вы знали, что я лгу, что я вас обманываю,
что я смеюсь над вами и убиваю вас? Вы знали, что я люблю
Клавароша и что он заставляет меня делать все, что хочет?
Что я играю комедию? Что я дурачила вас там, вчера? Что я
нодлая, презренная? Что я ради своего удовольствия обрекаю
вас па смерть? Вы все знали? Вы были уверены? Ну, ну что
же... что же вы знаете теперь?
Фортунио. Но, Жаклипа, я думаю... я знаю...
Ж а к л и и а. Да знаешь ли ты, дитя, что я тебя люблю, что
ты должен меня простить — иначе я умру, и что я на коленях
прошу тебя об этом?
С Ц К II А Ч Е ТВКРТА Я
СТОЛОВАЯ.
М о т р Л и д р о, К л а в а р о иг, Ф о р т у н и о
и Ж а к л и и а сидят за столом.
Мэтр Л и д р е. Ну, слава богу, вот все мы счастливы, все
снова вместе, снова друзья. Если я когда-нибудь заподозрю
мою жену, — отравиться мне моим вином!
Ж а к л и и а. Налейте-ка мне, господии Фортунио.
К л а в а р о ш (тихо). Повторяю вам, ваш клерк мне на-
доел; сделайте милость, отставьте его.
Жаклипа (тихо). Я делаю то, что вы мне говорили.
Мэтр Л н д р е. Когда подумаю, что вчера я всю ночь про-
пел в конторе, теряя время из-за проклятого подозрения, просто
iie знаю, каким именем себя назвать.
Жаклипа. Господин Фортунио, дайте мне эту подушку.
К л а в а р о ш (тихо). Вы считаете меня вторым мэтром
Л ядре? Если ваш клерк не оставит вашего дома, я сам оставлю
его сейчас.
Ж а к л и и а. Я делаю то, что вы мне говорили.
М э т р Л и д р с. Да, я всем об этом рассказал; пусть спра-
ведливость торжествует па земле. Весь город узнает, кто я та-
кой, и отныне, в наказание, я пи в чем не буду сомневаться.
Жаклин а. Господин Фортунио, пью за вашу любовь.
Клаварош (тихо). Довольно, Жаклипа, я понимаю, что
это значит. Это не то, что я вам говорил.
Мэтр Лидре. Да! За любовь Фортунио! (Ноет.)
Друзья, будем пить, будем пить без конца...
Ф о р т у и и о. Эта песня стара; спойте-ка вы, господии Кла-
варош!

БЕЗ ЛИШНИХ СЛОВ
Комедия в одном действии
1837
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
М а р и а н и, музыкант.
Л б б а т Ф г» о р а с а и т а.
Граф Аппиани.
Ю л и я.
Действие происходит в Риме.
РАБОЧИЙ КАБИНЕТ,
М а р и а н и (один). Теперь, когда ты прихорошился, ми-
лый мой контрабас, ступай на место; мне пора ложиться. Я хо-
рошо тебя патер, толстяк! Как ты блестишь! Ты теперь
доволен; а тебе было стыдно этой пыли. (Вынимает флейту.)
Малютка, малютка, ты стареешь. О господи, ведь и я тоже...
Сколько там огней! Увы! Сейчас полночь. Это время, когда
просыпается богатство и засыпает нищета. Ну, все эти ноты
будут завтра переписаны. Черт бы побрал перо, посадившее
кляксу на этой странице. (Закрывает окно.) Почему бы мне
быть грустным или веселым-? Жить без тревог и без надежд —■
разве это значит быть счастливым или несчастным? Ах, бедная
постель, ты отзываешь могилой. Бедные стены, лучи солнца
совсем не любят вас; вы такие черные! Ну, спрячем все это.
Безвестность — печальная вещь. Я обедаю, расхаживаю взад
и вперед, точно лисица в зверинце; это бесспорно; но не дока-
зано, что это значит жить. Л между тем приходит старость и
смерть... О чем это я задумался? Мне послышалось, будто бе-
гут. Кто это кричит? Право, за кем-то гонятся; останавли-
ваются по временам; на нашей улице творится что-то недоброе*
Стучат.
Кто там?
21 Мюссе, т. I
593

Голос (из-за дверей). Отворите, отворите, кто бы вы ни
были.
Входят Юлия в маске и аббат Ф ь о р а с а н т а.
Л б б а т. Днсрь закроите! Дверь! Уф! Я ни жив пи мертв.
Юлия садится.
М а р и а и и. Чем могу служить вам, синьор?
Аббат. Вы умираете, прекрасная Юлия. Это внезапное
бегство, о мой кумир, огорчает меня так же, как и вас. Меня
прогонят из владений папы.
М а р и а и и. Почему?
Л б б а т. Тише, дорогой мой синьор! Молчание! Молчание!
Вот звон оружия и конский топот. О боже! Нас преследуют!
]>ог да помилует нас! Сударь, нет ли другого выхода из этог >
дома?
Мари а пи. Есть; вот две|рь, ведущая в подвал, а оттуда
выход в ноле.
Аббат. Что вы? В открытое поле? О небо! Те, кто по-
клялся убить меня, — верхом. Лх! Кончено; всему конец; на-
стал мой последний час.
Мари а п и. Если, постучавшись в эту дверь, вы собирались
просить только о гостеприимстве, синьор аббат, я могу уда-
литься, и приличие даже требует этого.
Л б б а т. Лх, синьор, если б вы могли спасти нас, безраз-
лично каким способом, мой дядя кардинал вознаградил бы вас.
М а р и а н и. Говорите, вам только стоит сказать слово: что
я могу для вас сделать?
Аббат. Знайте одно, синьор: что нас преследуют, и пусть
ваше сердце подскажет вам остальное. Я не могу доверить вам
всецело тайну этого происшествия. (Говорит ему на ухо.)
Юлия (вставая). Этот человек — мой любовник, синьор;
я четверть часа тому назад покинула дом моей матери, и мой
брат преследует нас.
Аббат. Мы не можем тут оставаться, солнце мое, сокро-
вище мое; вот мелькают факелы.
Юлия. Тебе страшно, Фьорасанта?
Аббат. Нам надо расстаться — вот верное средство. Что
можно будет доказать, если нас найдут в двух разных местах?,
Юлия. Попроси шпагу у синьора и оставайся.
Аббат. Таковы женщины! Дуэль между мной и вашим
братом чудесно бы уладила дело! Послушайте, прекрасная
Юлия, не будем об этом говорить, я убежден, что, поручая вас
синьору, я оставляю вас на попечении человека благородного;
попытаюсь пройти полем, и если смогу, то вернусь во дворец.
Завтра на рассвете я приду за вами, и мы уедем.
594

Юлия. Почему ты хочешь скрыться и оставить меня?
Аббат. Потому, что мы не можем бежать вместе, не под-
вергаясь опасности. Если человек один, поймать его не так
легко, и к тому же — что тут можно доказать?
10 л и я. Иди, если хочешь. (Слова садится.)
А б б а т. Вы видите, синьор кавалер, в чем тут дело. Эта
молодая девушка — графиня...
Map и а н и. Я не спрашиваю у вас имени, синьор; вот мой
плащ, а дверь открыта.
Аббат. Было заранее решено уехать этой ночью в почто-
ной карете. Нас застали врасплох, и мы принуждены были бе-
жать. О небо! Пока я говорю, граф Линиани, ее ненавистный
брат, во все стороны рассылает людей с факелами! Его свя-
тейшество никогда не простит меня, и мой дядя кардинал не
даст мне ни дуката. (Надевает плащ Мариани.) К счастью,
этот брат нигде не мог меня увидеть; в прошлое воскресенье
я был еще в семинарии; к тому же, когда мы убегали, он не
мог разглядеть моего лица. Синьор, поручаю вам самую оча-
ровательную женщину во всей Италии... (Уходит.)
М а р и а н и. Вы плачете, синьора?
Юлия. Нет! молчание.
Map и а и и. Факелы приближаются к дому. Весьма воз-
можно, что постучатся, — так, как и вы постучались сюда. Что
сделает ваш брат, если найдет вас здесь?
10 л и я. Не знаю.
Мариани. Извините эти вопросы. В случае, если вас
вернут к вашей матери, как вы думаете, простят вас?
К) л и я. Не знаю.
М а р и а и и. Сочтете ли вы более уместным укрыться в бо-
лее дальние комнаты этого дома? Тогда я мог бы все отри-
цать — в случае, если сюда придут разыскивать вас; или вы
думаете, что лучше положиться на великодушие графа Ап-
пиани?
10 л и я. Не знаю.
М а р и а и и. Однако только вы одна можете решить, что
мне делать и что надо делать вам самим. Мужайтесь и не те-
ряйте надежды.
10 л и я (показывая па кинжал у пояса). Вот этот не теряет
надежды.
Мариани (в сторону). Или эта женщина ничего не
стоит, или она заслуживает того, чтобы все для нее сделать.
Ну что же? Должен ли я отдать ее брату? Должен ли я вме-
шаться в это дело? Я ее не знаю, эту женщину. Ну что же?
«Что же? Трус я или хватит у меня мужества? (Садится.)^
В дверь стучат.
21* 595

Вот ее брат, г>то ясно. Не трудно набрести на этот дом, стоя-
щий в стороне. Надо ли отворять? Л когда я открою, что
делать?
Стучат вторично.
В конце концов, все это не касается меня. Разве я виноват,
что ее любовник — отъявленный трус и оставляет ее с первым
встречным, лишь бы спасти свою шкуру? С другой стороны,
брат ее, может быть, человек грубый, и если я скрещу руки
па груди, ее некому будет защитить. Откуда она? И кто мне
поручится, что она не рассмеется мне в лицо, если я начну
геройствовать? Надо сделать все или ничего не делать.
Опять стучат.
10 л и я. О чем вы думаете, синьор кавалер? (Снимает
маску.)
Мариап и. Войдите сюда, синьора, и предоставьте мпо
действовать.
Юлия уходит.
Кто бы она пи была, она прекрасна, как солнце. (Отворяет.)
Входит А п п и а п и.
А п п и а п и. Вы — кто?
Мариап и. Л вы?
Аппиан и. Здесь моя сестра?
Марианн. Откуда вы это знаете?
А п и и а п и. Ты ее любовник?
М а р и а и и. Если так, что ты сделаешь?
А п п и а п и. Говори — да или нет, или ты трус.
М а р и а н и. Нет.
Ann и а н и (зовет). Юлия, выходи из этой комнаты. Но
прячься, я видел тебя в окно.
Юлия возвращается.
10 л и я. Здравствуй, Бенвснуто; я здесь.
Л п п и а н и. Мать лишает тебя наследства, сестра. Отец
проклинает тебя.
10 л и я. Боже! Боже! (Падает.)
А и н и а н и. Если ты меня знаешь, то знаешь, что я но
прощаю. Живи как сумеешь; я пришел не за тем, чтобы от-
вести тебя домой, можешь быть уверена; пусть тебя содержит
твой любовник. Обойдемся, девочка, и без тебя.
Map и а н и. Замолчите; она умрет.
Л п и и а и и. Пусть умирает та, которую не защищает ео
л юбок ни к! Клянусь плотью Вакха! Как назвать того, кто ви-
дит, что падает женщина, и не подымает ее?.
596

Ma риал и (сидя, считает по пальцам). Шестьсот дукатмв
от Анжело, двести дукатов от Баттисты. Дом вместе с садом
может принести полторы тысячи...
А п пи а ни. Как назвать ту, что покидает отца и мать радм
негодяя, который не выходит на зов? Эй! Есть ли здесь что-m -
будь, похожее на мужчину? Или ты сама себя похитила, Юли;:?
Марианн. Когда будут покрыты расходы па концерт и
па освещение, мне останется полторы тысячи франков... Пол-
торы тысячи и пятьсот, с одной стороны... (Считает шепотом.)
Аппиапи. Что это ты бормочешь, лакей?
Марианн. Есть ли у вас на свете другой родственник,
другой покровитель, синьора?
Юл и я. Никого.
М а р и а н и (обращаясь к Аппиапи). Ну идем, ты уже
мертв...
Уходит с Аппиани. Юлия, одна, становится на колени и читает Ave Maria,
Долгая тишина. М а р и а н и возвращается. '
Юлия. О боже! А мой брат?
М а р и а н и. Молитесь за него.
Юлия. Палач, зачем ты убил его?
М а ,р и а и и. Потому что я должен был драться, и если б я
дал ему волю, он убил бы меня.
Юлия. Почему ты дрался за меня? Ведь не ты мой лю-
бовник.
Мари а и и. Ваша мать лишает вас наследства; ваш отец
проклял вас. Я спросил, есть ли у вас на свете другой покро-
витель; вы сказали, что нет. Если бы ваш б|рат не оскорбил
меня, все еще могло бы уладиться. Вашу семью можно было
уломать, и она отказалась бы от приговора, который произ-
несла вам; но ваш брат пожелал дуэли. Вернитесь в эту ком-
нату, синьора; мой вид должен внушать вам ужас.
10 л и я. Дайте мне уйти отсюда.
М а р и а н и. Куда вы пойдете? Отцовский дом закрыт
для вас.
Юлия. У меня есть отец на небе, дом его открыт.
М а р и а н и. Бог не утешает бедняков, синьора, а вы ли-
шены наследства. Если вы думаете, что можно так тросто
пойти в монахини, — вы ошибаетесь.
10 л и я. Тогда — умереть.
Мариани. Если вы умрете, — значит, я совершил на-
прасное преступление.
10 л и я. Чего же вы хотите от меня?
М а р и а п и. Я послал известить Фьорасапту, вашего лю-
бовника.
Юлия. Вы его знаете?
507

Марион и. Да. Есть ли у вас гордость, дочь Аппиани?
Юлия. Достаточно, чтобы никогда не говорить с трусом.
М а р и а л и. Он не придет.
1С) л и я. Почему?
Мари а п и. Потому что он трус. Можете ли вы теперь вы-
слушать то, что я должен вам сказать, или вы желаете, чтобы
и вас оставил одну до рассвета? Я не могу оставаться здесь
дольше; мой противник убит без свидетелей; а убийство ка-
рается смертью.
Юлия. Что вы хотите мне сказать?
М а р и а п и. Можете вы спокойно смотреть на меня?
Ю л и я. Говорите.
М а р и а и и (садясь). Поищите в вашей памяти; может
быть, у вас найдется возможность мирно прожить несколько
месяцев, может быть, несколько лет, пока ваша семья не по-
желает простить вас и снова принять.
Юлия. Когда Лпниани црощают, реки меняют русла.
Марианн. Я оставляю вам этот дом, он принадлежит
мне. Вы останетесь в пом, приняв имя, какое вам будет угодно;
я жил одиноко, и, может быть, никто не узнает, что в этой
бедной лачуге сменился хозяин.
Юл и я. Л ты?
М а р и a if и. Я ведь мужчина, а мужчина живет трудом
своих рук. Если ваша семья гонит вас, если вы безвозвратно ли-
шились ваших богатств, у вас здесь будет, чем жить. Если вы
когда-нибудь снова станете богаты, вы мне отдадите это все.
Юлия. У меня тоже есть руки, я могу стать работницей.
М а р и а н и. Остерегайтесь порыва гордости.
Ю л и я. Остерегайтесь и вы.
М а р и а и и. Или я слишком быстро решился?
Ю л и я. Нет! Но... (Ходит большими шагами.)
М а р и а н и. В это время года ночи короткие. И вот уже
светлеет восток. Через час я должен покинуть Рим.
10 л и я. Твою родину, Марианн?
М а р и а н и. Этот город — не родина для меня; я — вене-
цианец. Вот в вознесенье будет десять лет, как я в такую же
ночь входил в этот прекрасный город. Утренние лучи возни-
кали так же, как сейчас, из-за этих холмов; я нес с собой мой
инструмент. Я был молод, радостен и уверен в удаче. У меня
ничего не было, позднее все было добыто трудом, Теперь я,
как странствующий певец, вернусь в свою дорогую Венецию,
а если мой добрый гений устанет следовать за мной, я пойду
умирать за свободу Италии.
Юлия. Ты храбр, но ты безумен.
М а р и а и и. Умоляю вас согласиться. (Бросается на «о-
леии.)
ПЯ8

Юлия. Но какое имя я буду носить?
М а р и а л и. Имя плебейское, оно защитит вас.
Юлия. Меня сочтут за искательницу приключений. И мо-
жет ли быть, чтобы сразу же не открылось, кто я такая? Если
я ни с кем не буду связана, если никто не будет меня знать,
никто и не сможет поручиться за меня, и мои родственники
или полиция посадят меня в тюрьму.
Марианн. Тут я могу предложить вам верный способ...
Боюсь, как бы вы не отказались.
10 л и я. Какой?
Мариани. Я скажу вам потом. Теперь позвольте мне со-
браться в дорогу. (Уходит.)
Юлия (одна). II ты, мое сердце, и ты тоже безумно? Что
ото грезится тебе? На этом человеке еще не остыла кровь
моего брата. (Становится па колени и молится.)
М ар и а н и (возвращаясь). Вот что я вам предлагаю: когда
вы останетесь здесь одна, каков бы ни был слуга, которого я
вам оставлю, вам нужно будет имя, которое бы отвечало за
вас; я предлагаю вам мое.
Ю л и я. Твое имя?
М а р и а н и. Оно не благородно, но не запятнано, по край-
ней мере до нынешнего дня. Мой отец был ювелиром в Вене-
ции; его разорило кораблекрушение; у меня есть брат — он
богач и ведет торговлю в Бассоре. Род мой не восходит слиш-
ком высоко; все же отец моего отца перед своей смертью за-
нимал в армии высокий чип.
Юлия. Твое имя, Мариани, слишком благородно для меня.
Мариани. Я был уверен, что вы откажетесь, и все же
мне надо уходить.
10 л и я. Нет, нет.
Мариани. Или вы не хотите носить имени убийцы?
Подумайте, что если я не скроюсь, моя роль переменится,
и завтра я стану жертвой.
Юлия. А что я дам тебе взамен?
М а р и а н и. Воспоминание, которое, подобно верной сестре,
последует за мной в самые далекие страны.
Юлия. Ты молод, Марианн. А что будет в день, когда ты
полюбишь? Не закрывай так опрометчиво твое сердце. Что ты
скажешь тогда?
Мариани. Я скажу, что оставил мое имя женщине, ко-
торую отделяют от меня глубины моря, и что все кончено для
меня на земле.
Юлия. И ведь все-таки ты меня не знаешь?
Мариани. Отвечай мне; я должен уйти.
Юли я. Поди в комнату, возьми шкатулку, которую я принес-
ла, — в ней есть несколько бриллиантов; она принадлежит тебе.
599

М а р и а п и. Я принимаю. (Уходит.)
Г о л о с (за ы'сной). Говорю вам, это здесь; я узнаю дверь.
Стучат.
Юлия (отворяя). Это ты!
Входит Фьорасанта.
Аббат. Да, прекрасная Юлия, это я; я услышал весьма
прискорбную весть о смерти графа Апниани. Знаете, что я
сделал? Я все рассказал дяде моему кардиналу.
10 л и я. И что же?
Аббат. И что же? Все очень хорошо; он согласен запла-
тить его святейшеству все необходимое, чтобы нас простили;
он требует только, чтоб мы на В|ремя оставили город. Мы по-
едем в Неаполь, где с меня снимут сап и где я женюсь на вас.
Мой дядя кардинал написал вашей матери, чтобы замять дело,
и просит вашей руки для меня; как гласит ответ, ваш брат,
умирая, потребовал, чтобы ваше бегство было прощено. Свои
последние минуты этот человек, прежде * неумолимый, провел
в молитве за вас и за себя. Вы не отвечаете мне? Я привел с
собой ваших носильщиков, и они, когда вам будет угодно,
отнесут вас в ваш дворец, куда поехал и мой дядя кардинал,
если только вы не пожелаете указать другое место, какое вам
заблагорассудится.
М а р и а и и возвращается.
Ю л и я. Мариаии, моя мать прощает меня.
Аббат. Синьор, благодарю вас за все ваши заботы и п-ри-
глашаю вас идти со мною. Мой дядя кардинал не оставит без
награды ваши услуги.
10 л и я. Слушай, Мариаии, я хочу, чтобы ты поклялся мне
согласиться на то, о чем я тебя буду просить.
М а р и а и и.'Клянусь тебе.
ГО л и я. Клянешься твоею душою?
М а р и а и и. Да.
10 л и я. Меня зовут — Юлия, я графиня Аппиаии. Я вос-
питанница кардинала Гримани, который завещает мне по
смерти свои богатства; я хочу, чтобы мое имя было вычеркнуто
из этого завещания и твое вписано на его место. Теперь возьми
это кольцо (отрезает себе прядь волос) и вложи в него это.
(Отворяет дверь и садится в портшез.)
А б б а т. Куда мне приказать этим носильщикам нести вас,
синьора?
10 л и я. В монастырь святой Елизаветы; а ты, священник,
скажешь моей матери, что я иду в монахини.

ПРИМЕЧАНИЯ
<%-

ОТ РЕДАКТОРА
Большинство стихотворных переводов, помещаемых в первом томо
«Избранных произведении» А. Мюссе, выполнено специально для этою
издания, а частично — для предшествовавшего ему однотомника Мюссе,
изданного в 1952 г. Включено в это собрание ц несколько переводов сти-
хотворений Мюссе, принадлежащих перу поэтов и выдающихся литера-
турных деятелей прошлого: так, поэма «Намупа» печатается в переводе
известного поэта-сатирика середины XIX в. Д. Д. Минаева, три стихотво-
рения — в переводе В. Я. Брюсова, «Песня Фортупио» — в перевод о
И. С. Тургенева (в составе комедии «Подсвечник», куда входит эта песня,
она дается в другом — новом — переводе, более соответствующем ситуа-
ции пьесы и специально сделанном в свое время для включения в ео
текст).
Старый перевод поэмы «Уста и чаша» (А. Д. Мысовской) был под-
вергнут значительной литературной переработке уже для издания
1952 г. Что касается переводов И. С. Тургенева и В. Я. Брюсова, то они
воспроизводятся без каких бы то ни было изменений.

11 О О 3 И Я
ВЕНЕЦИИ
Стр. 3. ...подъемлет лапу грозно... лев-исполин. — Имеется в виду
скульптурное изображение крылатого льва святого Марка, покровителя
Венеции, которое находится наверху колонны, стоящей на главной пло-
щади города, у самой лагуны.
Стр. А. Палаццо дожей — дворец правителей Венеции, дожей; вы-
дающийся памятник архитектуры зпохи раннего Возрождения.
ДОН ПАЭС
О и и граф: Я был бы счастлив, если бы весь лагерь.
Вплоть до обозных, ею насладился,
И я не знал...
(«Отелло», д. Ill, сц. 3. Перевод М. Лозинского)
КАШТАНЫ ИЗ ОГНЯ
Заглавие пьесы «Каштаны из огня» связано с французской поговор-
кой «Таскать каштаны из огня», соответствующей русскому «Чужими
руками жар загребать».
Стр. 22. Камарго, Мария-Аппа (1710—1770)—знаменитая танцов-
щица, родившаяся в Брюсселе; пользовалась большим успехом в Париже.
Стр. 30. Неитезилея — в греческой мифологии дочь Марса, царица
амазонок.
Стр. 47. Скарамуш — одно из действующих лиц итальянской комедии.
Стр. AS. Кпид — название местности в Карий (Греция), где нахо-
дился знаменитый храм Венеры.
Стр. 50. Асмодей — в библии одно из названий сатаны.
Стр. Г/i. 71 Usercre— латинское название одного из псалмов, который
начинается с этого слова, означающего «сжалься».
№\

Стр. 55. Геката — в древнегреческой мифологии богиня подземпого
царства теней, покровительница злых чар.
Стр. 58. Тисба — имя легендарной вавилонской красавицы, возлюб-
ленной Пирама. В XVIII в. существовал балет «Пирам и Тисба»; роль
Тисбы с успехом исполняла Кама pro.
ПОРЦИЯ
Стр. 67. Альцион. — Г» греческом мифе Альциона, дочь повелителя
вотров Эола, и ее муж были превращены в птиц. Птица альцион вьет
гнездо только на поверхности моря.
БАЛЛАДА, ОБРАЩЕННАЯ К ЛУНЕ
Стр. 73. Феба —т. греческой мифологии одно из имен Артемиды, бо-
гини лупы и покровительницы охоты.
АНДАЛУЗКА
Стр. 77. ЛлькаО (или алькальд) — и Испании--старшина общины,
судья.
МАРДОШ
Эпиграф из Рабле.
Стр. 81. Меттерних, князь Нсшшук (1773—1859) — реакционный
австрийский государственный деятель, проводивший аптибоиапартов-
скую политику.
Кип, Эдгар (1787—1833) — английский актер, пользовавшийся евро-
нсйской изместностью.
Орлеанская Дева — /Каппа д'Арк (ок. 1412—1431), французская
национальная героиня.
Стр. 82. Султан — имеется в виду турецкий султан Махмуд (1785—
1839).
Порта (или Высокая порта) — официальное название правительства
Оттоманской империи.
Смирна — город, находящийся в юго-западной части территории
современной Турции.
Геллеспонт — древнее название .Дарданелл.
Парос — греческий остров, славящийся своим мрамором.
Стр.83. <Му dear child, I love yon* — Дорогое дитя, я люблю
вас (англ.).
Стр. 84. Тереза Гоиччиоли — имя возлюбленной Г>айрона, с которой
он познакомился в Венеции.
Стр. 85. Литания — ряд длинных молитв и песнопений, обращенных-
к какому-нибудь свитому.
005

Стр. 85. Обол — серебряная монета у древних греков.
Дижон — город в восточной Франции; в средние века — столица Бур-
гундского герцогства.
Стр. 86. «Панорамы». — В XIX в. панорамы пользовались у пари-
жан большим успехом. Среди наиоо.чее известных следует упомянуть
«Вид Парижа», «Вид Тулона», «Сражение при Ваграме», «Пожар
Москвы».
Стр. 87. МеОоп — городок во Франции, близ Парижа.
How do you do? (англ.) — Как вы поживаете?
Стр. 91. Генрих Восьмой (1191 — 1517) — король Англии с 1509 г. От-
личался жестокостью и распущенностью нравов. Из шести его жен две
были казнены по его приказанию.
Стр. 93. Альбион — поэтическое название Англии, данное ей еще
древними римляпами из-за белого цвета ее меловых берегов (ио-латыни
белый — alius).
Стр. 94. Кастальский ток студеиый — горный ключ у подножия Пар-
наса, считавшийся в древней Греции источником вдохновения.
Делил ь, /Как, аббат (1738—1813) — французский поэт и переводчик,
отличавшийся надуманно]! изысканностью своих перифраз.
Стр. 96. Альмавива — герой комедий Бомарше «Севнльскнй цирюль-
ник» и «Женитьба Фигаро», знатный вельможа-соблазнитель.
Стр. 97. Дон-ЯСуап — имеется в виду комедия Мольера «Доп-Жуан»
(1005).
Каррамба! — испанское бранное восклицание.
Жиль Близ — главное действующее лицо одноименного романа Ле-
сажа (1668—1747), герой многочисленных похождений.
Кребильон, Клод Кребильоп-сын (1707—1777) — французский писа-
тель, автор романов, изображавших распущенность нравов своего вре-
мени.
Фоблаз — горой романа «Похождения Фоблаза» Луве де Кувре
(1760-1797).
ИВА
Заглавие перекликается с грустной песенкой, которую ноет, в пред-
чувствии своей близкой гибели, Дездемона в последнем действии траге-
дии Шекспира «Отелло» (1604).
Стр. 99. ...для северной страны... — предполагается Шотландия.
Стр. 101. Нет хуже муки той, чем в горестные дни сон вспомнить
золотой. — Мюссе перефразирует строфу из «Ада» Данте (песня V).
Стр. 103. Изобразил семью и мертвого Христа. — Здесь имеется в виду
картина Рафаэля «Положепие во гроб».
Стр. 104. Яхерико, Теодор (1791—1824) — французский художник,
крупнейший представитель романтизма в живописи, отличавшийся сме-
лостью рисунка и колорита.
Юдифь — библейская героиня, проникшая ночью во вражеский стан
и отрубившая голову Олофериу, военачальнику ассириян.
606

Стр. '104. Аллори, Кристофор (1577—1621) — флорсптийский худож-
ник, автор «Юдифи, держащей голову Олофсрна».
Вот бюст, укрывший в тень высокое чело. — Имеется в виду бюст
Наполеона.
Стр. 117. «О Барбара... сюда!» — Барбара — имя служанки матери
Дездемоны.
БЕСПЛОДНЫЕ ЖЕЛАНИЯ (1830)
Стр. 118. Гистриоп — в древнем Риме актер, исполнявший преиму-
щественно комические роли; позднее это слово приобрело пренебрежи-
тельный характер.
Макьявелли (14(59—1Г>27) —итальянский историк и государственный
деятель, политические идеи которого отличались беспринципностью.
Сизифа труд немалый.., — В греческой мифологии Сизиф, сын
Эола, коринфский царь, был приговорен богами за свою жестокость
к тяжелой и бесполезной работе: он должен был поднимать на вершину
горы громадный камень, непрестанно скатывавшийся вниз.
Стр. 120. Фидий — древнегреческий скульптор (V в. до п. э.). Его
произведениями считаются: статуя Зевса для храма в Олимпии, бронзо-
вая статуя Афины и ее же статуя из слоновой кости и золота для Пар-
фенона.
Микеланджело (1475—1564), Рафаэль (1483—1520), Корреджо
(1494—1534), Джорджоне (1477—1510), Тициан (1477—1576), Бартоломео
(1475—1517) —крупнейшие художники эпохи итальянского Возрождения.
Стр. 121. Вебер, Карл-Мария (1786—1826) — немецкий композитор.
ОКТАВ
Стр. 123. Мессалина — первая жена римского императора Клавдия Т,
известная своей развращенностью; была убита в 48 г. н. э. Имя Месса-
лины стало нарицательным.
Стр. 124. ...Судьбе того стрелка, что встарь на растерзанье богами
отдан был вскормленным им же псам... — Имеется в виду миф об Ак-
теоне, молодом охотнике, заставшем Диану во время купанья. Разгневан-
ная богиня превратила его в оленя, и он тотчас был растерзан своими же
собаками.
Цезарь — здесь Мюссе намекает на удар кинжалом, сразивший Юлия
Цезаря.
ТАЙНЫЕ МЫСЛИ РАФАЭЛЯ, ФРАНЦУЗСКОГО ДВОРЯНИНА
Стр. 126. Ah! povef, ohime! (итал.) — О, я несчастный!
Стр. 127. Сэр Джои Фальстаф — английский государственный дея-
тель (1378—1459), выведенный Шекспиром в произведениях «Генрих IV»
607

и «Виндзорские кумушки». Имя Фальстафа стало олицетворением бах-
».;>Л1.стна, чревоугодия и распутства.
Стр. 127. Буало, Никола (1636—1711) — поэт и теоретик французского
классицизма. е
«Дебаты,» (Journal des Debate) — французская политическая газета,
зк'чатавшая и литературные статьи (основана в 1879 г.).
«Глобус» — французская литературная газета, содействовавшая раз-
питию романтического движения.
Стр. 129. Франклин, Бенджамен (1706—1790) — видный американ-
ский государственный деятель, физик и публицист.
Г-ЖЕ МЕНЕССЬЕ,
КОТОРАЯ ПОЛОЖИЛА НА МУЗЫКУ СТИХИ АВТОРА
Госпожа ]1[одье}-Менесс\те, Мари — дочь писателя Ш. Нодьс; поэтесса
и композитор.
МОЕМУ ДРУГУ ЭДУАРДУ Б.
Эдуард Б. — Баше, друг Мюссе по коллежу.
Стр. 133. Ламартин, Альфонс до (1790—1869) — французский поэт,
историк и политический деятель.
УСТА И ЧАША
Стр. 135. Альфреду Т. — Альфред Татте, друг Мюссе.
Стр. 137. Стакан мой не велик, по пью я из него лишь. — Мюссе при-
водит здесь часто употребляемую французскую поговорку.
// о политике писать остерегаюсь... — слова, обращенные к писателю
Ваккери, обвинявшему Мюссе от лица Гюго в том, что он не занимался
политикой.
Стр. 138. Лат, Иезу, Кишатан, Парабавасту, Биди, Тартак, К ходы,
Мишапу, Вишну — названия божеств, некоторые из них вымышленные.
Мюссе прибегает к мистификации из цензурных соображений. Имя
Ыезу приближается по своему звучанию во французском языке к имени
Иисуса (Ncsu — Jesus). Вишну —древнеиндийский бог, хранитель мира,
один из трех богов брахманизма.
Стр. 139. Я Гамлета слова сейчас вам повторю — имеются в виду
слова Гамлета, обращенные к Офелии:
Не верь, что солнце ясно,
Что звезды — рой огней,
Что правда лгать не властна,
Но верь любви моей.
(«Гамлет», д. II. сц. 2.
Перевод М. Лозинского.)
Мизантроп — имеется в виду Альсест, герой комедии Мольера «Ми-
зантроп», написанной в 1666 г. Речь идет о песенке, где говорится о том,
что лучше владеть милой, чем Парижем (д. 1, сц. 2).
608

Стр. 139. Жюл и — героиня романа Руссо «Новая Элоиза» '(1761).
Маргарита — героиня трагедии Гете «Фауст» (1700).
Стр. 140. Репье, Мапореи (1573—1013) — французский ш>:»т~еатирик.
Кальдерой де л а Барка .(1600—1681) — известный испанский дра-
матург.
Стр. 141. Клавдий — действующее лицо трагедии Шекспира «Гамл» т».
Иодай и Мафан (или, более правильно, Матфан) — дгйствуюшио
лица трагедии Расина «Гофолня» (1691). Первосвященник Подай ^за-
казывает умертвить Матфаиа как вероотступника.
Пети-Жаи — персона»^ комедии Расина «Сутяги», воплощение здра-
вого смысла.
«Man deligJus not me, sir, nor woman neither...» (англ.) — «Мужчины не
привлекают меня, сэр, да и женщины тоже» (Шекспир, «Гамлет», д. Л,
сц. 2).
Стр. 143. Фрина — греческая гетера (IV в. до и. о.), прославишпаги я
своей красотой. Один из величайших скульпторов древности Праксих ль
избрал ее моделью для своей Венеры.
Стр. 160. Палатинат — область в Германии (Пфальц).
Старец царственный — Карл V (1500—1558), император «Священной
Германо-Римской империи», в 1552 г. в битве при Инсбруке едва не т>-
пал в плен к курфюрсту Саксонскому. Несколько видоизменяя исто-
рические факты, Мюссе превращает императора в «старца», хотя *
ому тогда было лишь 52 года, и делает героя позмы Франка его сва-
ей те л ем.
Черный орел — эмблема Германо-Римской империи.
Стр. 161. Беатриче — Беатриче Иортинари (1266—1290), флорентинка»
восцетая Данте в «Божественной комедии» и сонетах, как образ высо-
кой, одухотворенной любви.
Стр. 175. Гер о с тр а т — житель города Эфеса в Малой Азии (IV в. до
п. э.). Желая прославиться, сжег храм Дианы, считавшийся в древнем
мире одним из «семи чудес света».
Эмпедокл (V в. до н. э.) — философ, уроженец города Агричента
|(Сицилия). Согласно легенде, бросился в кратер Этны, надеясь, что со-
временники, не найдя нигде его тела, подумают, будто он вознесся жи-
вым на небо, но вулкан выбросил одну из его сандалий, как бы желая
раскрыть обман.
Стр. 177. Кап Иисус Христос, скользивший по волнам. — Согласно
евангельской легенде, Иисус Христос, желая спасти своих учеников,
плывших по Генисаретскому озеру во время бури, пошел к ним но воде
как но суше.
Стр. 178. Гигес — легендарный пастух, ставший фаворитом Кан-
давла, царя Лидии, который, гордясь красотой своей жены, дал Гигесу
возможность увидеть ее во время купанья.
Стр. 180. Геркулес Фарнезский — античная статуя Геркулеса, вы-
полненная Гликопом Афинским и находившаяся в Риме во диорцо
Фарнезс.
С0Э

НАМУНА
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Стр. 180. Вы серенаду помните, конечно... — Здесь имеется в виду
серенада Дон-Жуана из одноименной оперы Моцарта.
Стр. J91. Триссотеи — персонаж комедии Мольера «Ученые жен-
щины» (см. д. III, сц. 1),
Is pater est quem nuptiae —- латинское изречепие, употребленное
Мюссе без последнего слова demonstranl и означающее: кто признан
:;;<кошшм мужем, тот и является отцом. Мюссе повторяет слова Бридуа-
зона из «Женитьбы Фигаро» Бомарше: «Каждый человек является чьим-
нибудь ребенком» (д. III, сц. 18).
Стр. 192. «Ведь я, сударыня, не ангел же небесный!..» — Мюссе
включает в свою поэму цитату из «Тартюфа» Мольера (д. III, сц. 3).
Стр. 198. Элоиза — имеется в виду Юлия, героиня романа Руссо
«Новая Элоиза».
Стр. 199. Г см лап, Антуан (1641—1715) — круппый французский уче-
ный-ориенталист, переведший «Тысячу и одну ночь».
Стр. 201—202. Эней, Креуза, Анхиз — имена главного героя «Энеиды»,
ого жены и отца. Мюссе иронизирует здесь над одним из эпизодов
И песни «Энеиды» Вергилия (70—19 до н. э.).
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
Стр. 202. If/амфор, Никола (1741—1794) — французский писатель.
Стр. 201.5. Фома — один из двенадцати учеников Христа, сомневав-
шийся в его «воскресении из мертвых», пока сам не прикоснулся к зияв-
шей ране Христа.
Стр. 204. Пульни, Луиджи (1432—1484) — итальянский поэт, автор
поэмы «Большой Моргайте», в которой он пародировал рыцарские ро-
маны.
Альцест — имя главного действующего лица комедии Мольера «Ми-
зантроп» (1666).
Стр. 205. Ловелас (пли Ловлас, см. строфа XX, ст. 5) — имя героя
романа Ричардсона (1689—1761) «Кларисса Гарлоу», ставшее нарица-
тельным для обозначения волокиты.
Стр. 207. Гофман, Эрнст-Теодор-Амедей (1776—1822) — известный
немецкий писатель и композитор.
Стр. 209. Лара —герой одноименной поэмы Байропа (1814).
ЗАКОН О ПЕЧАТИ
Стр. 221. Я плакал, поздний сын безбожного столетья... (и дальше до
конца строфы) — 6 августа 1835 г., то есть вскоре после покушения
Жозефа Фиеско, в Соборе Парижской богоматери был отслужен благо-
дарственный молебен о «чудесном спасении членов королевской фами-
лии», на котором присутствовала вместе с детьми королева Мария-Амелия.
610

Стр. 222. Илота пьяного невыносимый вид. — В древней Спарте
илотами назывались земледельцы, находившиеся на положении рабов.
Спартанцы нарочно спаивали илотов, полагая, что отталкивающий вид
опьяневших воспитает в молодых спартанцах отвращение к вину.
Лабрюйер, Жан до (1645—1696) — французский писатель-моралист.
В книге «Характеры или нравы века» (1688) дал обличительные порт-
реты аристократов и буржуа своего времени и показал тяжелое и бес-
правное положение крестьян.
Стр. 223. Тьер, Адольф (1797—1877) — реакционный политический
деятель и историк, активно добивавшийся принятия законов, направлен-
ных против демократических свобод. Впоследствии Тьер снискал себе
позорную известность как палач Парижской Коммуны.
Стр. 221 Людовик Велики и — имеется в виду Людовик XIV (1638 —
1715).
В Перикловы года, в года Алкивиада.... — Н-ерикл (199—429 до н. о.),
Алкивиад (450—404 до н. э.) —государственные деятели древней Греции.
Клеоп (V в. до и. о.) — афинский государственный деятель, выведен-
ный в комедиях Аристофана.
Стр. 225. Архонт — высшее должностное лицо в древних Афинах.
Лютеция — древнее название Парижа.
Стр. 226. Солон— афинский законодатель (640—558 до н. э.).
МАЙСКАЯ НОЧЬ
Стихотворение написано весной 1835 г., несколько педель спустя
после окончательного разрыва Мюссе с Жорж* Сап д.
Стр. 230. Аргос —город в Пелопоннесе (Греция).
Птелеоп — то\)0]\ в Фессалпп (Греция).
Пелион — гора в Фессалии; согласно мифологии, титаны взгро-
моздили Пелион на соседнюю с ним гору Оссу, чтобы взобраться па
Олимп, жилище богов.
Цитера — один из островов греческого архипелага, славившийся
своим храмом Венеры; в шютнческом языке — остров любви.
Сребристый Олосон над белою Камирой — имена собственные и
ошггеты заимствованы Мюссе из II песни «Илиады*. Олосон — город
в Фессалии, Камира — город на острове Родосе.
Тарквиний — здесь имеется в виду полулегендарный последний рим-
ский царь Тарквиний Гордый, чье правление было крайне деспотичным
и закончилось его свержением и установлением республики (VI в.
до п. э.). Его сын, Тарквиний Секст, по преданию, обесчестил Лукрецию,
жену Коллатина.
Стр. 231. Всадник Ватерлоо — Наполеон I.
ДЕКАБРЬСКАЯ НОЧЬ
Стр. 236. Лидо — остров, расположенный поблизости от Венеции, сла-
вящийся своими пляжами; излюбленное место отдыха венецианцев.
611

СЕНТ-ВЕВУ
ПО ПОВОДУ ОДНОГО МЕСТА В ЕГО СТАТЬЕ
Сспт-Бев, Шарль-Опостен (1804—1869). — Мюссе написал это стихо-
творение, прочтя опубликованную 1 июни 1837 г. в журнале «La IN vug
des deux Monties» («Обозрение Старого и Нового света») статью Септ-
liona о Мильвуа. Мильвуа, Шарль Юбер (1782—1816) — известный фран-
цузский поэт-улсгик.
ПОТЕРЯННЫЙ ВЕЧЕР
Стр. 258. Шенье, Лндре (1762—1794) — французский по.тг, стремив-
шийся в своих произведениях воссоздать дух древнегреческой поэзии.
Стр. 259. «Вы шею нежную склонили, и она блистает белизной, как
снега нелепа» — строки из стихотворения «Дне голубки» Лпдре Шенье.
Учитель — Мюссе имеет в виду Мольера,
ВОСПОМИНАНИЕ
Стр. 262. О дол таинственный... — Мюссе веномипаот лес в Фоп-
тспеГшо, нуда он ездил с Ж. Санд до их поездки в Италию.
Стр. 263. Зачем сказал ты, Дант... — намек на слова, которые Да иго
влагает в уста Франчески да Римини («Гюжоствснная Комедия. Лд»,
песня V).
Стр. 264. Франческа — Франческа да Римини.
О ЛЕНОСТИ
Стр. 208. Цицерон (106—43 до и. э.) — римский государственный дея-
тель и оратор, чей литературный стиль является непревзойденным в ла-
тыни классического периода.
Стр. 269. Фрерои, Эли-Катрин (1719—1776) — французский реакцион-
ный критик, один из известнейших журналистов своего времени, вы-
смеянный Кольтером в его эпиграммах.
«О сестра, нас правда что-то ждет?» — В оригинале: «Ma soeur,
пс vois-tu rim venir?» —фраза из сказки Ш. Перро «Синяя борода». Ожи-
дающая казни седьмая жена Синей бороды спрашивает у своей сестры,
поднявшейся на верх башни: «Сестрица Липа, ты никого не видишь на
дороге?»
Карманьола — здесь: короткая куртка, которую носили в годы
революции 1789—1794 гг.
Стр. 270. Шатун, умевший <<стих приманивать па дудку»... — Имеется
в виду М. Роньо (см. примечание к стр. 140), упоминаемый и далее в
тексте (старый Матюрси).
612

Стр. 270. Поток парнасских вод, где и зиянья бойки, куда потом Б у ало
«лил ледяной настойки? — Зиянье — встреча двух гласных на стыке
(лов — запрещалось но правилам классической поэтики. Б у ало, законо-
датель французского стихосложения, требовал от поэтов строго рацио-
налистического анализа как формы, так и содержания.
Ювенал — римский поэт-сатирик (42 — ок. 125).
Камеиы - 6oi пни-покровительницы паук и искусств у римлян.
Стр. 271. Малсрб, Франсуа (1555—1G28) — французский поэт, оказав-
ший большое влияние на развитие французского поэтического языка.
Вертело. Никола - французский поэт-сатирик начала XVII в.
«Кого обманывают тут?» — слова дона Базилио из комедии Бомарше
«Се-ни лье кий цирюльник» (д. ПТ, сц. 2).
Стр. 272. Пусть даже кардинал... — кардинал Жуайёз, секретарем
которого Репье был с 1593 по 1604 г.
Бы, друг мой, видя жизнь и т. д. — обращение к Бюло.
А в заключение, мой друг, питаю веру (Стих, приблизительно звуча-
щий по Мольеру)... — Мюссс перефразирует реплику Ариста из «Школы
мужей» Мольера (д. J, сц. 1).
ПОСЛЕ ЧТЕНИЯ
Стр. 278. Лишь в правде красота — нам говорит поэт... — подразу-
мевается IX послание Буало.
Стр. 279. Геликон — гора в Греции, где, согласпо греческой мифоло-
гии, как и на Парнасе, обитали музы.
Стр. 280. Гораций (65—8 до н. э.) — римский поэт, автор од и сатир.
Байли, Ноэль-Франсуа (1724—1801) — автор «Карманного словаре
французского языка». Буаст, Пьер-Клод-Виктуар (1765—1824) — фран-
цузский лексиограф, автор «Всеобщего словаря французского языка».
Меопарди, Джакомо, (1798—1837) — итальянский поэт, чьи блестя-
щие по форме произведения глубоко пессимистичны. Одно из наиболее
известных его стихотворений озаглавлено: «Любовь и смерть».
Стр. 281. Авзония — одна из провинций древней Италии; в поэти-
ческом языке Авзония — синоним Италии.
Перина. — Имя Перины упоминается в поэме Леопарди («Воспоми-
нания», 1829).
Г-ЖЕ М***, СОНЕТ
Госпожа М. — Менессье.
СТАНСЫ ШАРЛЯ НОДЬЕ АЛЬФРЕДУ ДЕ МЮССЕ
Подье, Шарль (1780—1844) —французский писатель-романтик, автор
многочисленных повестей и новелл.
613

Le mie piigioni
Стр. 281. «Lc mie prlgloni» (итал.) — дословно «Мои темницы». На-
знание для итого шутливого стихотворения заимствовано Мгоссе у Силь-
вно Ткмлико (1788—18«r/i), итальянского писателя, автора одноименной
книги, принимавшего участие в освободительной борьбе против Австрии
и проведшею много лот в заключении.
Мгоссе, подобно Сент-Бсву, Теофилю Готье, Вальзаку, не желая вы-
полнять воинские повипности в Национальной гвардии, установленные
носло июльской революции 1830 г., был за самовольную неявку в сен-
тябре 1842 г. подвергнут тюремному заключению.
Стр. 288. ...Рисовавший этот профиль и т. д. — Имеется в виду Тео-
филь Готье (1811-1872).
МОЕМУ БРАТУ, ВОЗВРАТИВШЕМУСЯ ИЗ ИТАЛИИ
Стр. 202. Черрито, Фанни (1821—1899) — итальянская танцовщица,
пользовавшаяся европейской известностью.
Древний порт— имеется в виду Чивитта-Веккиа, итальянский порт
па Средиземном море.
Стр. 293. Стендаль (1783—1812) — псевдоним Анри Бейля, знамени-
того французского писателя-реалиста. С 1830 г. Стендаль был француз-
ским консулом в Чивитта-Веккиа.
Цезарь — здесь Наполеон I.
Лаццарони (итал.) — оборванец.
Стр. 294. Искъя — остров вблизи Неаполя.
Лбруццы — наиболее высокий горный район Апеннинского полу-
острова (Италия).
Миптурпы, Капця — названия двух итальянских городов, распо-
ложенных одип подле другого, с которыми связываются следующие
исторические события, упоминаемые в этой же строфе: в окружающих
Минтурны болотах скрывался преследуемый Суллой (138—78 до н. э.)
римский полководец Марий (156—86 до н. э.). Во время своего пребыва-
ния в Капуе Ганнибал (247—183 до н. э.), карфагенский полководец,
вместе со своей армией предавался удовольствиям, забыв па время воен-
ные дела.
Ьрави — в Италии XVI—XVIII вв. — наемные убийцы.
Террацииа — город, расположенный примерно на полпути между
Неаполем и Римом.
Стр. 295. Брепта — река на севере Италии.
Полента — кукурузная похлебка, традиционное блюдо итальянской
бедноты.
Владычица морей — Венеция.
Осталось сердце в той стране... — Мюссе намекает на свое пребыва-
ние в Венеции вместе с Жорж Санд в 1834 г.
елл

Стр. 295. IIaim — венецианский дипломат XVII в. В XIX в. его дворец
Пыл превращен в гостиницу. Путешествуя с Жорж Санд, Мюссе провел
здесь некоторое время.
НА ТРЕХ СТУПЕНЬКАХ РОЗОВОГО МРАМОРА
Стр. 303. ...царственный дворец, где обитают лишь картина... — При
короле Луи-Филшше (1773—1850) Версальский дворец был превращен в
картинную галерею.
Блистательный Лци — имеется в виду Людовик XIV.
Стр. 304. Копде (1621—1682) —французский полководец.
Гортензия — племяшнща кардинала Маэарини, герцогиня Гортепзпм
Манчнни (1640—1699).
Монтеспан (1641 — 1707), Ментепон (1635—1719), Фсптанж (1661 —
1681), Лаеальер (1644—1710) — фаворитки Людовика XIV.
Де Нарабер, де Сабрап —фаворитки регента (см. след. примеч.).
Регент — Филипп Орлеанский (1674—1723), племянник Людо-
вика XIV, правил страной в годы несовершеннолетия Людовика XV,
с 1715 по 1723 г.
Стр. 305. Помпадур (1721 — 1764), дю Барри. (1743—1793) —фаворитки
Людовика XV.
Стр. 306. Мансар, Жюль Ардуэн (1646—1708) — французский архитек-
тор, выстроивший Версальский дворец.
Нракситель — знаменитый древнегреческий скульптор, родившийся
ок. 390 г. до п. э.
СОНЕТ
Стр. 307. Лаура —-выл возлюбленной Петрарки (1304—1374), воспе-
той им в сонетах.
Г-НУ РЕПЬЕ,
АРТИСТУ «ФРАНЦУЗСКОЙ КОМЕДИИ», НА КОНЧИНУ ЕГО ДОЧЕРИ
Репье — псевдоним Франсуа Тузе (1807—1887), артиста «Француз-
ской Комедии >> и литератора.
ТЕАТР
ВЕНЕЦИАНСКАЯ НОЧЬ, ИЛИ СВАДЬБА ЛАУРЕТТЫ
Эпиграф «Коварна, как волна» заимствован из «Отслло» Шекспира.
Стр. 322. Император Бонапарт — единственное указание па истори-
ческую эпоху, дающее возможность определить время действия пьесы.
Стр. 323. Di placer (итал.) — начальные слова одной из арий оперы
Россини «Сорока-Воровка». (mDI placer bolza И mio cor» в русском
переводе — «Сердце радости полно».)
615

АНДРЕА ДЕЛЬ САРТО
Апдреа дсль Сарто родился в I486 г. и умер в 1531 г.
Мюссе несколько изменил биографические данные. Исторический
Апдреа дсль Сарто умер не от яда, а от чумы (ср. в сц. 1-й II действия
слова Лндреа о «чумном ветре, дующем с востока», которые, очевидно,
являются отголоском реальной биографии художника). Из биографии
Лндреа дсль Сарто Мюссе почерпнул сведения о его страстной люб ни
к жене, о растрате ради нее денег, доверенных ему королем Фран-
циском I для покупки картин и статуй, и о соперничестве между ним,
представителем высокого искусства Ренессанса, и его бывшим учеником
Понтормо, изменившим его художественной манере. Измену Лукреции
и ое любовь к Кордиаии, посольство Монжуа, самоубийство Лндреа —
все это Мюссе привнес в драму сам.
Стр. 337. Понтормо. — Биографическая заметка о нем помещена в
справочнике «Галерея Музея Наполеона» вслед за биографией Лндреа
дель Сарто; в ней говорится, что Понтормо был учеником Лндреа, затем
стал соперником и противником своего учителя, три раза менял манеру
письма и в конце концов «упал так низко, что стал рабски копировать
лица и костюмы Альбрехта Дюрера».
Альбрехт Дюрер (1471—1528) — знаменитый немецкий живописец и
гравер эпохи Возрождения, вызывавший большой интерес у француз-
ских романтиков.
Стр. 339. Микеланджело умер в 1564 г., то есть спустя три десятиле-
тия после Апдреа дель Сарто, так что упоминание о его смерти яв-
ляется анахронизмом.
Стр. 341. ...за портик Аннунциаты я получил мешок пшеницы!— Ры-
царско-религиозный орден «Влаговещепие» (Annonciaba), основанный
в начале XVI в. Карлом III Савойским, имел на здании ордена картину
«Влаговсщепис», которую Мюссе приписал Апдреа дель Сарто. В биогра-
фии художника деталь, которой воспользовался Мюссе, относится
к другой картине. Лндреа дель Сарто получил мешок пшеницы за изо-
бражение «Святого семейства».
Стр. 360. Корреджо, Антонио Аллегри (1494—1534) — итальянский
живописец, один из величайших мастеров светотени.
ПРИХОТИ МАРИАННЫ
Стр. 380. Лакрима Кристи — название вина, означающее в перо-
воде: «слезы Христовы».
Стр. 389. Сильваи —древнеримский бог лесов.
ФЛНТАЗИО
Стр. 399. Жан-Поль Рихтер (1763—1825) — немецкий писатель. Во
Франции 1-й том его «Избранных сочинений» появился в' иереводо
616

Филарета Шаля в 1831 г., то есть незадолго до того, как Мюссе написал
«Фантазио».
Стр. 399. ...подобно Иисусу Христу, пляшу... — см.. примечание
к стр. 177.
Стр. 400. Сонет лучше длинной поэмы... — несколько видоизмененная
цитата из 1-й песни поэмы Буало «Поэтическое искусство» (1674).
Мирис — Франс ван Старший (1635—1681), голландский художник-
жанрист.
Стр. 404. Амадис Гальский — герой французского и испанского ры-
царского романа XV века.
Стр. 406. Трибуле — шут французских королей — Людовика XII и
Фрапциска I, умерший около 1536 г.; одно из главных действующих лиц
в драме Виктора Гюго «Король забавляется» (1832), сюжет которой
использован Верди в опере «Риголетто».
Исффаи — намек на рассказ, имеющийся в библии, об обете Неф-
фая — в случае победы над врагами принести в жертву того, кто перший
встретится ему по возвращении; первой навстречу ему вышла дочь.
Стр. 411 Грпзи, Джулия (1811—1869) — итальянская непица, высту-
павшая в Париже, в Большой онере, как раз незадолго до написания
«Фантазио» (1832).
Петиметр (франц. petit maitre) — франт, щеголь.
Стр. 418. Эсхилов орел. — По преданию, греческий поэт-трагик Эсхил
(525—456 до п. э.) погиб оттого, что па голову ему упала черепаха, кото-
рую выронил орел.
Поп, Александр (1682—1744) — английский эпический поэт, автор
«Посланий», «Сатир», «Опыта о человеке» и др.
ЛЮБОВЬЮ ПК ШУТЯТ
Стр. 426. Ita aedepol — сокращенная форма латинского клятвен-
ного выражения «Aedem per Polucius», распространенного в произве-
дениях римских драматургов Плавта, Тереиция и др.: «Да клянусь хра-
мом Поллукса!» — обожествленного героя античного мира.
Стр. 428.Jtcm (лат.) —к тому же.
Стр. 430. «Да здравствует Генрих IV» — пачалыгыо слова француз-
ского национального гимна времен монархии.
Стр. 442. Локаида (мтал.) — гостиница.
ЛОРЕНЦЛЧЧО
Фактическим источником драмы является флорентийская хроникi
Бенодетто Варки, итальянского писателя XVI века (1502—1565). Мюссе
лишь перегруппировал и отчасти изменил некоторые исторические дан-
ные. Почти все персонажи Мюссе — исторические лица, имена которых
фигурируют в хронике. Год, когда Лореицо Медичи убил Ллессапдро, —
1537, а по 1536, как говорится у Мюссе; дата же заимствована им у Барки.
617

Осповные изменепия, которые Мюссе внес в данные хроники, сво-
дятся к следующему. Целый ряд событий, имевших место в равное
время и не связанных между собой, Мюссе ставит в зависимость одно
от другого и сближает но времени; кроме того, видоизменены соотно-
шения между отдельными лицами. Смерть Луизы Строццп относится
к 1534 г., а не ко времени, непосредственно предшествовавшему убий-
ству Ллессандро; оскорбление же, нанесенное дому Строцци Джулиано
Сальвиати, и месть сыновей Строцци — к зиме 1532—1533 гг. В хронике
два персонажа — два брата, которые у Мюссе слились в одно лицо — в
кардинала Чнбо. У Варки ;зто, во-первых, епископ Джованни Батиста
Чибо, брат маркиза Чибо, замысливший заговор против герцога и ре-
шнвший при этом воспользоваться связью герцога с женой маркиза,
чтобы убить его; во-вторых, кардинал Иннокентий Чибо, сыгравший
известную роль в деле избрания Козимо. Томазо Строцци, по хронике, —
не сын, а только родственник Филшшо Строцци. У герцога два прибли-
женных: Джомо и венгерец —два разных лица. Мюссе соединяет их в
одно лицо: Джомо-вспгерца.
Стр. АШ.\Чорепцаччо — производная форма от имени Лорепцо, с уни-
чижительным оттенком.
Ллессандро Медичи был первым флорентийским герцогом. Дом Ме-
дичи до него не был облечен официальной властью.
Совет Восьми — верховный орган управления во Флоренции, аристо-
кратический по своему составу.
Проведитор — губернатор, начальник, комендант.
Стр. 465. Император Карл, король испанским, он же император
германский, родился в 1500 г., император с 1519 по 1555 г., в целях упро-
чения императорской власти в Италии и борьбы с французским полити-
ческим влиянием стремился подавить независимость отдельных итальян-
ских государств (Флоренция, Милан). Папа Климент VII, из дома Ме-
дичи (1523—1524), был, противником Карла V, политика которого
угрожала ослабить папскую власть. Подчинение Флоренции дому Медичи,
достигнутое при помощи Карла V, было в интересах папского престола.
Цитадель. — Относительно цитадели Варки говорит в кн. XIII
своей хропики: «Папа Климент очень горячо желал не только восстано-
вить во Флоренции дом Медичи, но и сделать герцога Алессандро не-
ограниченным государем... Он решил укрепить и упрочить положение
герцога двумя средствами: одно из них было — построить большую кре-
пость, которая... могла бы стать для него прибежищем в случае внезап-
ного восстания и народных волнепий, всегда возможпых». Немецкий
] арнизоп был предоставлен для поддержки Ллессандро Медичи Карлом V.
Стр. 469. Ипполито Медичи (1511—1535) — незаконный сын папы
Юлия II Медичи; когда ему было восемнадцать лет, папа Климент VII,
его двоюродный брат, сделал его кардиналом; Ипполито Медичи враждо-
вал с Ллессандро, претендуя па власть во Флоренции, принимал у себя в
Риме флорентийских послов и, по преданию, был отравлен Ллессандро.
Ш

Стр. 470. Кесарь — здесь император Карл \Л
Павел Третий (Алессандро Фарнезе) — папа с 1534 по 1549 г.
Стр. 475. Бенвенуто Челлини (1500—1571) — флорентийский ваятель,
гравер и золотых дел мастер.
Кесарь о Болонье. — В Болонье происходила коронация Карла V
(1530), которую совершал папа Климент VII. Император и пана жили
в Болонье в одном дворце.
Стр. 479. Плутарх (45—125) — греческий историк, автор «Жизне-
описаний великих людей Греции и Рима».
Отец отечества — название, сохранившееся за Козимо Медичи
(1389—1464), предком Лоренцаччо; он сыграл значительную роль в дело
экономического развития Флоренции и укрепления ее политического
положения; покровительствовал наукам и искусствам.
Стр. 485. Кампо Сапто (буквально: святое поле) — кладбище.
Стр. 491. Тарквиний (VI век до н. э.) был изгнан Брутом.
Брут, Луций Юний — полулегендарный герой римской истории, вождь
римлян, изгнавший последнего царя Тарквиния. По преданию, его отец
и братья были убиты по приказанию Тарквиния, а сам он избежал
этой участи, притворясь сумасшедшим.
Стр. 495. Пьетро Строцци не принимал участия в нападении на Саль-
виати, но ходил слух, что он участвовал в этом деле, — слух, па осно-
вании которого он и был арестован.
Стр. 502. Уголино делла Герардеска (XIII век) — правитель Пизы;
во время междоусобной войны враги Уголино обрекли его вместе с детьми
на голодную смерть, замуровав в башне. Данте (1265—1321) в XIII песно
«Ада» изобразил Уголино грызущим череп своего главного врага, кар-
динала Руджери.
Стр. 504. Заговор Пацци против Лоренцо Медичи Великолепного имел
место в 1478 г.; в нем большое участие принимало духовенство; целью
заговора было — уничтожить влияние рода Медичи. Заговорщики па-
лали на Лоренцо в церкви во время богослужения, когда молящиеся
становились на колени, но убили только брата Лоренцо — Джулиано;
сам же Лоренцо, раненый, спасся. Со сторопы флорептинцев заговор
встретил самое враждебное отношение.
Стр. 510. Пиобея — героиня греческого мифа, потерявшая всех своих
детей (семь дочерей и семь сыновей), которых убили Аполлон и Диана,
дети Латоны, мстя за то, что Ниобея осмеяла Латону, имевшую только
сына и дочь. Ниобея от горя превратилась в скалу. В искусстве Ниобея —
олицетворение материнской скорби.
Стр. 514. Гармодий и Аристогитон (VI век до н. э.) — афинские
юноши, составившие заговор против афинских тирапов Гиппарха и
Гиппия. Были казнены.
Стр. 519. «...дож Венеции обручается с Адриатикой...» — обычай, суще-
ствовавший в Венеции, как морской республике, по которому глава
республики, дож, каждый год в определенный день при торжественной
обстановке бросал кольцо в море в знак союза с ним.
G19

Стр. 529. A per ипо, Пьетро (1492—1557) — итальянский писатель —■
сатирик.
Стр. 533. Франциск Первый (1494 — 1547) —французский король, вел
несколько войн с Италией, в большинстве неудачных. Во время его
царствования Франция пользовалась всяческими поводами для вмеша-
тельства в итальянские дела.
Стр. 534. Плиний — имя двух римских писателей: Плиния Старшего
и Плиния Младшего (племянника первого), живших в I—II веке н. э.
Первый — историк, автор ряда книг о германских войнах, книги по со-
временной ему истории и «Естественной истории»; погиб во время извер-
жения Везувия. Филиппо Строцци занимался исправлением «Естествен-
ной истории» Плиния Старшего.
Стр. 538. Кафаджуоло — имение Лоренцо, упоминается в хронике
Варки.
Стр. 542. Primo avulso поп deficit и т. д. — цитата из поэмы Вер-
гилия «Энеида»:
...Лишь сорвут одип, другой вырастает
Сук золотой, и таким же ветвь лиственеет металлом
(песня VI, стихи 143—144; перевод В. Брюсова).
Стр. 543. К озимо Медичи — был герцогом флорентийским с 1537 по
1574 г.
Стр. 544. Трсббио — имение Козимо Медичи, тоже упоминаемое
у Варки.
Стр. 549. Гопфалоньер (буквально: знаменосец) — глава коллегии
приоров Флорентийской республики, высший блюститель правосудия.
Sapientissime doctor (лат.) — ученейший доктор,
ПОДСВЕЧНИК
Стр. 560. Реверси — название карточной игры, в которой выигрывает
тот, у кого наименьшее количество взяток.
Стр. 563. Пусть Джульетта отдастся своему Ромео! Я хотел бы быть
птицей утра и т. д. —см. «Ромео и Джульетта», д. III, сц. 5.
Стр. 572. Cedant arma togae (лат.) — пусть оружие покорится тоге.
БЕЗ ЛИШНИХ СЛОВ
Стр. 593. Фьорасаита — по-итальянски Fiora santa, означает святой
цветок.
Стр. 598. ...умирать за свободу Италии. — Можно полагать, что здесь
речь идет о национально-освободительной борьбе, начавшейся вскоре
после установления австрийского владычества (Венский конгресс
1814-1815 гг.).

СОДЕРЖАНИЕ
М. Трескунов. Альфред до Мюссе . Ill
ноозия
Попоция. Перевод А/. Л. Касаткина , 3
Стансы. Перевод А. И. Лодыгина ... 5
Дон Паэс. Перевод В. А. Рождественского . 7
Каштаны из огня. Перевод 10. Б. Корнеева . 21
Порция. Перевод А. И. Курошевой 59
Баллада, обращенная к лупе. Перевод Б. А. Рождественского . 72
Андалузка. Перевод А. М. Арго . . 76
Мадрид. Перевод М. А. Касаткина . 78
Сонет. Перевод Е. Ф. Купиной ... 80
Мардош. Перевод В. С. Давиденковой . 81
Ива. Перевод В. А. Рождественского 99
Бесплодные желания. Перевод В. А. Рождественского . 118
Октав. Перевод И. Я. Шафаренко 123
Тайные мысли Рафаэля, французского дворянина. Перевод
В. С. Давиденковой. .... . . . . 126
Песня. Перевод В. Н. Брюсов а .... . . 130
Пените. Перевод А. А/. Арго 131
Г-же Мепесеье, которая положила на музыку стихи автора.
Перевод А. М. Арго ... 132
Моему другу Эдуарду Б. Перевод В. С. Давиденковой . 133
Моему "другу Альфреду Т. Перевод В. С. Давиденковой . 134
Уста и чаша. Перевод А. Д. Мысовской . 135
Посвящение. Перевод Э. Л. Липецкой. 135
Памуна. Перевод Д. Д. Минаева . . 187
Люси. Перевод А. И. Курошевой . . 218
Закон о печати. Перевод Е. Г. Полонской . 221
Песня Фортуиио. Перевод П. С. Тургенева . 227
Майская ночь. Перевод В. А. Рождественского . 228
Декабрьская ночь. Перевод Е. Г. Полонской . , 234
Августовская ночь. Перевод С. В. Шервинского . 240
Октябрьская ночь. Перевод Э. Л. Липецкой 241
Сент-Беву. По поводу одного места в его статье. Перевод А. А/. Арго 2~)>
«Да, женщины, тут нет ошибки...» Перевод Э. Л. Липецкой . . , 253
Нет! Перевод М. А. Касаткина ♦ < . 254
Экспромт в ответ па вопрос: «Что такое поэзия?» Перепад
В. Е. Васильева . . . • . ^ . . ♦ 255
Прощай! Перевод М. А. Касаткина 256
Грусть. Перевод В. С, Давиденковой . 257
G21

Потерянный вечор. Перевод Э. Л. Липецкой »,«♦*»..» 258
Читателю двух томиков моих стихов. Перевод В. А. Рожде-
ственского : : 261
воспоминание. Перевод В. С. Давиденковоп . 262
О лености. Перевод С. В. Шервинского . 268
Не забывай! Перевод М. Л. Касаткина 273
Рондо. Перевод М. А. Касаткина 21А
Умершей. Перевод В. Я. Брюсова . . . 275
После чтения. Перевод М. А. Касаткина . 277
Г-же М***. Сонет. Перевод М. А. Касаткина . 282
Ииктору Гюго. Перевод В. А. Рождественского 283
сонет г-же Менессье. Перевод А. М. Арго 284
Огансы Шарля Нодье Альфреду до Мюссе. Перевод Э. Л. Ли-
пецкой . 285
l;0 mio Prigioni. Перевод Е. Г. Полонской 287
Моему брату, возвратившемуся из Италии. Перевод М. А. Касаткина 292
Прощай, Сюзанна! Перевод М. А, Касаткина . . . 298
Полеро. Перевод В. С. Давиденковой 300
На трех ступеньках розового мрамора. Перевод М. А. Касаткина . 302
Сопет. Перевод А. М. Арго 307
Г-ну Репье, артисту «Французской Комедии», на кончину его до-
чери. Леревод А. М. Арго 308
«Когда в тоске немых страданий...» Перевод В. Я. Брюсова . 309
Воспоминание об Альпах. Перевод В. М. Мультатули . . . 310
ТЕАТР
Перевод А, В, Федорова
Венецианская почь, или Свадьба Лаурстты 315
Аидреа дель Сарто 333
Прихоти Марианны 366
Фантазио . . . 393
Любовью пе шутят 422
Лорспцаччо 4';>0
Подсвечник . . 554
Вез лишних слов , 593
1J р и м е ч а и и я. Составил 10. А/. Красосский . С03

АЛЬФРЕД Д Е М ГО С С Е
Избранные произведения, т.. I
Редактор Н. С четкое а
Художник Т. Циибсрг
Художественный редактор
А. Гайденков
Технический редактор
М. Кондратьева
Корректор А. Большаков
Сдано и набор 14/VI 19Г>7 г.
Подписано и печать 11/Х 1957 г.
Бумага 60 X »2!/ю — 41,75 печ. л.-
= 41,7") усл. печ. л. Уч.-изд. л. 37,07 +
+ 1 пкл.-37/12 л. Тираж 150 000 :>кз.
Заказ № G0D. Цена И р. 30 к.
Гослитиздат.
Ленинградское отделение.
Ленинград, Невский пр., 28.
Министерство культуры СССР.
Главное управление
полиграфической промышленности.
2-я типография «Печатный Двор».
имени А. М. Горького.
Ленинград, Гатчинская, 26„