Предисловие
В 1917 г. государь Николай II отрекся от престола — так закончилось трехсотлетнее
правление рода Романовых. Это событие повлекло за собой Октябрьскую
революцию, Гражданскую войну и установление советской власти. Однако,
несмотря на эпохальное значение этого решения, именно сам процесс отречения и
последние дни царского режима изучались не слишком тщательно.
Ни одно падение монархии не захватывало воображение общественности столь
сильно, как крах династии Романовых: всех так и тянет порассуждать о
некомпетентном Николае, его злобной супруге Александре и их трагичной вере в
то, что чудотворец Распутин спасет их больного сына от гемофилии. Большинство
людей полагают, что власть императора ослабла, революционное движение
набрало обороты, страну возглавил Ленин, за ним — Сталин, а затем на
протяжении долгих десятилетий на мировую историю влияла власть Советов.
Большинство людей уверены, что эти события были неизбежны. Большинство
людей ошибаются.

Когда разразилась Первая мировая война, император мог воспользоваться
патриотическим подъемом в обществе и укрепить свои позиции. Ничего подобного
Николай II не сделал. Погрязший в устаревших идеях о самодержавии, постоянно
идущий на поводу у жены, он упустил возможность реорганизовать
государственный аппарат на основе принципов народного представительства.
Стойкое нежелание Николая выйти из-под вредоносного влияния супруги и
Распутина лишило его возможности найти сторонников не только в российском
обществе, но и в собственной семье. Звезда самодержавного величия закатилась —
и вспыхнула Февральская революция.
В феврале 1917 г., пока на Западном фронте бушевала война, а столица содрогалась
от массовых восстаний, среди российской элиты — дворян, военных, политиков —
разразился жаркий спор о будущем страны. Большинство современников
утверждало, будто падение династии Романовых было предопределено самой
структурой царской власти или же стало результатом заговора знати, либералов и
генералов. Но ни та, ни другая версия не соответствует фактам. У Николая II было
много возможностей сменить курс. Тогда бы династия ослабла и утратила влияние,
но все же сохранилась. Вот только сначала Николай не смог побороть собственную
гордыню и отбросить предрассудки, а потом события стали развиваться так
стремительно, что пространства для маневра у него просто не осталось.
Обычно эпопея с отречением упоминается в популярной и научной литературе о
Романовых и революции вскользь, а потому у читателей создается обманчивое
впечатление, будто все было просто: столкнувшись с недовольством элиты и
народными восстаниями, Николай II сначала был вынужден сложить с себя часть
полномочий, а потом и вовсе отказался от престола. Он попытался передать бразды
правления своему брату Михаилу в обход законов о престолонаследии, чем только
сильнее подорвал авторитет царской семьи. В свою очередь Михаил, оказавшись
под еще более серьезным политическим давлением, не захотел взойти на престол, и
трехсотлетнему правлению рода Романовых пришел конец.
Этот краткий пересказ не передает всех тонкостей истории, полной сложных
решений, упущенных возможностей и роковых ошибок. Изучив новые архивные
материалы и классические исследования на эту тему, я пришел к мнению, что
падение монархии было не закономерностью, вызванной состоянием российского
общества и государства, а скорее случайным стечением обстоятельств — драмой, в
которой каждый герой сыграл свою роль определенным образом. Прими ее
участники другие решения, события развернулись бы иначе.
До начала массовых восстаний, да и во время революции Николай мог изменить
положение Романовых; ситуация оставалась неопределенной, пока император не
совершил величайшую ошибку: отрекся от престола сам, а также от имени больного
гемофилией цесаревича. К тому моменту опоры монархии уже подтачивало
множество заговоров, недомолвок, недопониманий, ошибок и неудачных стечений
обстоятельств. Пока Петроград полыхал, а солдаты бунтовали и убивали офицеров,
генералы, бюрократы, революционеры, законотворцы, члены царской семьи и
придворные пытались перехитрить друг друга. Основные персонажи этой драмы
действовали каждый в своих интересах, не согласовывали свои поступки друг с
другом и постоянно подстраивались под изменившуюся ситуацию.
В истории об отречении Николая II главную роль сыграли две влиятельные группы:
думские либералы и высшие военные чины. В каждой из них были свои внутренние
разногласия, которые также повлияли на дальнейшие события. Глава думских
либералов Михаил Родзянко и начальник штаба генерал-адъютант Михаил
Алексеев, действуя без оглядки друг на друга, старались уладить конфликты внутри
своих групп и давали государю советы в надежде изменить ход событий.

Наставления этих двух деятелей запустили цепную реакцию, приведшую к
отречению Николая, а потом — к крушению монархии. Именно Алексеев и
Родзянко, в целом выступавшие за сохранение монархии, нанесли российскому
самодержавию смертельный удар.
Я разделил книгу на две части. В первой главе первой части содержится
предыстория, рассказ об императоре Николае II, его супруге императрице
Александре Федоровне и других членах царской семьи. В ней я рассматриваю
концепцию самодержавия Николая и знакомлю читателя с людьми, которые стали
главными героями драматических событий, связанных с Февральской революцией
и отречением царя от престола. Остальные главы первой части повествуют о том,
как Николай II не смог объединить страну во время Первой мировой войны и
настроил против себя все слои общества.
Во второй части подробно повествуется о том, как с 27 февраля по 3 марта 1917 г.
родственники Николая, депутаты Думы во главе с Родзянко и верховное
командование пытались решить, как лучше реформировать российское
самодержавие и выйти из кризиса. Во-первых, можно было созвать так называемое
правительство народного доверия и продолжить намеченный курс, но уже с учетом
мнения либералов. Во-вторых, провозгласить конституционную монархию,
которую в то время называли «ответственным министерством», то есть царь и
правительство должны были бы «нести ответственность» перед парламентом.
Третьим, последним вариантом было отречение от престола. Николай в конечном
счете так и поступил, но нарушил порядок престолонаследия и отказался от власти
еще и от имени сына, уступив трон своему брату — великому князю Михаилу. Тот
же под давлением думских либералов и Временного правительства не принял
предложение. На этом и закончилось правление Романовых. Оба брата — каждый
по своей причине — решили пустить имевшуюся у них власть по ветру и в
результате пожали бурю.
Последний русский царь Николай II — фигура крайне противоречивая. О нем
рассказывается в огромном количестве источников: архивных, первичных и
вторичных. Я не возьмусь утверждать, что изучил их все. Удивительно, но многие
важные документы, способные пролить свет на ключевые моменты истории, до сих
пор недоступны, а доступные зачастую противоречат друг другу. В этой книге я не
проводил подробный историографический анализ с критикой научных источников;
моей целью было продраться сквозь их чащу и выстроить логичную историю. Когда
данных не хватало или они оказывались противоречивыми, я выбирал ту версию,
которая представлялась мне наиболее разумной. Иные толкования тоже возможны,
и я надеюсь, что историки продолжат искать ответы на загадки, до сих пор
окружающие трагическую кончину императора.
Пока я писал «Последнего царя», в мире разгорался кризис за кризисом.
Вспыхивали войны, и грозная волна автократий бросила очередной вызов
демократическим режимам во всем мире. Недавние события пробудили у мировой
общественности желание понять, как зарождаются, приходят к процветанию и
рушатся автократические режимы. История падения Николая II, возможно,
прольет свет на отношения, связывающие автократов и войны, которые либо
возносят правителей на новые вершины власти, либо губят их. Некоторые
правители, окрыленные милитаристским азартом, собирают под своим знаменем и
простой народ, и элиты. Другие вступают в войну и тем самым сеют семена
будущего краха собственного правления. Какое-то время Николай II мог пойти по
любому из этих путей. Что бы ни говорил Карл Маркс, история никогда не
повторяется — ни в форме трагедии, ни в ином виде. Но, как якобы подметил Марк

Твен, она часто рифмуется. Надеюсь, в истории, которую я расскажу в этой книге,
читатель найдет множество исторических аналогий.

Часть I

Путь к катастрофе
Наследному государю, чьи подданные успели сжиться с правящим домом, гораздо
легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого ему достаточно не преступать
обычая предков и в последствии без поспешности применяться к новым
обстоятельствам. При таком образе действий даже посредственный правитель не
утратит власти, если только не будет свергнут особо могущественной и грозной
силой… Ибо у государя, унаследовавшего власть, меньше причин и меньше
необходимости притеснять подданных, почему они и платят ему большей любовью,
и если он не обнаруживает чрезмерных пороков, вызывающих ненависть, то
закономерно пользуется благорасположением граждан.
Никколо Макиавелли. Государь

Николай II, 1914 г.

Глава 1

Николай II
Самодержавие,
семейственность,
религиозность
После почти трех веков правления династии Романовых Российская империя
вошла в XX столетие — прóклятое и благословенное. Прогресс проник во все сферы
жизни. По улицам столичного Петербурга бок о бок с телегами и конными
экипажами мчались трамваи и автомобили. Великолепные дворцы, возведенные в
XVIII веке, и даже многоквартирные дома, где обитал средний класс, обзавелись
новомодными звонками, лифтами, телефонами и туалетами со сливными бачками.
В банках, на биржах, в универмагах и лавках кипела жизнь; процветали кафе,
рестораны и ночные клубы. Кинотеатры были переполнены, а свежую газету можно
было купить буквально на каждом углу. Полным ходом шла индустриализация:
стремительно развивались финансовый и банковский секторы. Более того, все
активнее проявляло себя гражданское общество, не зависящее от государства:
напористый средний класс стремился поучаствовать в управлении страной.
Контролировать такую огромную, многоликую, сложную, постоянно меняющуюся
империю — серьезная задача для любого правителя. Европейские идеи свободы и
равенства, порожденные Французской революцией, проникли и в Россию и
повлияли на самые разные слои общества. Бедняки, недавно перебравшиеся в
город в поисках работы, косились на привилегированных сограждан с завистью и
злобой. Крестьяне в деревнях, пусть и раскрепощенные, все равно жаждали
заполучить собственность на землю, которая, как они считали, принадлежала им по
праву. В приграничных регионах многочисленные малые народы требовали
автономии. Росла потребность в политических свободах, которыми уже
располагали подданные других европейских держав. Но судьба сыграла с Россией
злую шутку, передав власть в этот переходный период императору Николаю II: во
всей Европе не нашлось бы правителя, который был хуже подготовлен к принятию
новых законов на фоне глобальных перемен. Вот как выразился американский
историк Ричард Пайпс: «Роковым образом в России накануне двадцатого столетия
в молодом царе воплотилось наихудшее сочетание этих качеств: при отсутствии
знаний и воли, необходимых правителю, стремление исполнять роль
самодержца»1.
Николай появился на свет 6 мая 1868 г.[1] в семье императора Александра III и его
супруги императрицы Марии Федоровны (в девичестве — принцессы Датской
Софьи-Фридерики-Дагмар). Родился он в день праведного Иова
Многострадального, что считалось дурным знаком. Сам Николай относился к этой
примете серьезно. Религиозный и суеверный, император не раз повторял, что
родился под несчастливой звездой. Этот фатализм он пронес сквозь всю жизнь,
считая любую семейную или государственную трагедию результатом высшего
промысла.
Дед Николая Александр II (годы правления: 1855–1881) прославился Великими
реформами: отменой крепостного права, первыми шагами к современной судебной
системе, военными преобразованиями и созданием земств — местных органов
самоуправления. Увы, император, получивший прозвище Освободитель, не довел
свои замыслы до логичного завершения: не создал конституцию, как того просила
интеллигенция. Конец Великим реформам положили самодельные бомбы,
брошенные в царя народовольцами в 1881 г., — в тот день он как раз подписал
документ[2], который позволил бы привлечь представителей общественности к
обсуждению государственных преобразований2.

Отец Николая Александр III (годы правления: 1881–1894) истолковал
произошедшее как знак того, что политический курс его предшественника был
ошибкой, и провел серию контрреформ с целью укрепить самодержавие. Александр
III обратился к идеям Московии XVII века — того периода, когда Петр I еще не
«прорубил окно в Европу» — и задумал вернуться к традиционным российским
ценностям, корнями уходившим в христианство. Он возродил популярный в эпоху
Николая I девиз «Православие, самодержавие, народность»[3], представляя, как в
империи, сплоченной единой верой, царь будет править без вмешательства иных
сил. Ростом под два метра, статный, харизматичный, резкий (иногда до крайности),
Александр III правил страной как истинный самодержец3.
Окончательно повернуть время вспять он не мог, так как боялся, что положение
России на мировой арене пошатнется. Руководствуясь наставлениями своего
талантливого советника Сергея Юльевича Витте, Александр III способствовал
индустриализации, а еще — профессионализации бюрократии. И тем не менее пути
современности и самодержавных традиций начали расходиться.
Николай, старший сын императора, получил прекрасное образование, ведь его
педагогами были блестящие ученые. Благодаря хорошей памяти он неплохо
справлялся с учебой, но не отличался ни любознательностью, ни способностью к
критическому мышлению — в общем, звезд с неба не хватал. Процесс его обучения
скорее походил на зубрежку катехизиса. Единственным предметом, оказавшим
существенное влияние на будущего государя, стало богословие. Преподавал его
Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего синода. Он
вдолбил Николаю в голову представление о несовместимости конституции и
принципов парламентаризма с божественной природой самодержавия. Так само
слово «конституция» стало для Николая ненавистным.
Томившийся во дворце в компании педагогов, будущий император полюбил
проводить время с молодыми офицерами: этим он компенсировал недостаток
общения со сверстниками. Ему нравилось проводить смотры на плацу, но он не
понимал разницы между отточенностью парадных церемоний и настоящей
армейской дисциплиной. Ему номинально присвоили звание полковника, но
военной науки Николай не знал и боевого опыта не имел4.
Отца Николай боялся, а вот мать обожал. Она души в нем не чаяла и постоянно
наставляла сына в том, как подобает вести себя в присутствии старших. Ее уроки
были весьма формальны и поверхностны, касались в основном этикета и манеры
держаться и, уж конечно, никак не были связаны с государственными делами.
Историки Грег Кинг и Пенни Вильсон описывали эти отношения так: «Она держала
Николая в ежовых рукавицах, и он рос эмоционально зависимым от нее»5.
Сам Николай постоянно боялся, что не оправдает родительских ожиданий. Его
невысокий рост (всего около метра семидесяти), неопытность, заурядные
умственные способности, «женственный» характер и робость неизменно
разочаровывали Александра III. Он часто унижал сына в присутствии других: «Ты
совсем как маленькая девочка!»6 Возможно, именно из-за того, что мягкость
характера наследника так беспокоила Александра, он поддержал страстный
добрачный роман сына с балериной Матильдой Кшесинской7.
Чтобы научить цесаревича тонкостям ведения дел, Александр III определил сына в
Государственный совет. Как-то раз во время позднего завтрака в резиденции
императора — Аничковом дворце — цесаревич начал гордо рассказывать о том, как
плодотворно поучаствовал в обсуждении одного проекта. Александр грубо оборвал
сына и отчитал за то, что тот влез в вопрос, о котором мало что знает, да еще и
поднял тему политики за завтраком. Николай был унижен. Это событие произвело

на него неизгладимое впечатление и стало уроком того, как подобает вести себя
самодержцу8.
Александр III был уверен, что у него достаточно времени на обучение цесаревича,
но внезапно заболел пиелонефритом и в 1894 г. скончался в возрасте сорока девяти
лет, оставив трон неготовому к правлению Николаю. Тот поделился своими
опасениями с другом детства, великим князем Александром Михайловичем,
который был мужем сестры Николая Ксении и в семейном кругу носил прозвище
Сандро: «Сандро, что я буду делать? Что будет теперь с Россией? Я еще не
подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как
разговаривать с министрами»9. Историк Бернард Пэрс комментировал эту
ситуацию так: «Роль императора была для него не желанной целью, а тяжелой
ношей, его крестом10. Монархия, традиции которой предполагают постоянное
воспроизведение автократов, обречена»11.
Если бы Николай ослабил хватку, передав бразды правления в руки компетентных
советников, а свободное время посвятил своим увлечениям, России бы это только
пошло на пользу. Из него получился бы хороший конституционный монарх. Увы,
стране не повезло: Николай был упрям и привержен чувству долга. Он был
одержим идеей сохранить унаследованную от отца самодержавную власть и
передать ее сыну в неизменном виде. Однако у Николая не было ни харизмы, ни
силы воли, ни мощи, ни стати Александра III, и он прекрасно это понимал. К
несчастью для страны и для династии, чем больше император осознавал свою
некомпетентность, тем сильнее становилось его чувство долга.
В молодости Николай всегда подчинялся воле властных родителей, но было и одно
исключение — его увлечение Аликс Гессен-Дармштадтской.
Принцесса Аликс приходилась внучкой британской королеве Виктории. Ее мать,
вторая дочь Виктории принцесса Алиса, вышла замуж за великого герцога ГессенДармштадтского. 25 мая 1872 г. у них родилась дочь, которая с раннего детства не
понаслышке знала о том, что такое смерть. Когда Аликс было два года, ее больной
гемофилией брат Фридрих (Фритти) выпал из окна и умер от кровоизлияния в мозг.
Великая герцогиня Алиса так никогда и не оправилась от горя. Через пять лет ее
дети слегли с дифтерией, и болезнь унесла жизнь старшей сестры Аликс. Вскоре
недуг сгубил и саму Алису. Аликс тогда было всего шесть лет. Боль утраты она
пронесла с собой через всю жизнь12.
Аликс была любимой внучкой Виктории, а потому Рождество и многие другие
праздники проводила в Англии. Ее родное герцогство, Гессен-Дармштадт,
принадлежало Германии, но в Прусско-австрийской войне выступило против
Пруссии. Кроме него, с Германией Аликс больше ничего не связывало. Больше
всего ее интересовали вопросы веры, причем настолько, что набожность стала ее
отличительной чертой. Возможно, причиной послужили многочисленные смерти в
ее семье, и это подтолкнуло Аликс искать смысл жизни в лютеранстве. Ее биограф
писал: «Со временем вера станет для нее надежной крепостью, куда не сможет
проникнуть ни один супостат»13.
Аликс заинтересовалась Россией после того, как ее старшая сестра Элизабет (в
семейном кругу — Элла) вышла замуж за дядю Николая, великого князя Сергея
Александровича, и юная принцесса отправилась в Петербург на свадебное
торжество. Там она впервые встретила своего будущего супруга. Николаю было
шестнадцать, а Аликс — всего двенадцать. При дворе ее прозвали Солнышко[4] —
из-за сияющих глаз и лучезарной улыбки. Но в то же время Аликс была робкой.
Один из ее биографов, Эдит Марта Альмединген, писала: «Когда на Аликс нападал
приступ робости, она вела себя холодно, глаза держала полуприкрытыми, а губы

поджимала»14. В день первой встречи шестнадцатилетний Николай и
двенадцатилетняя Аликс влюбились друг в друга, даже не подозревая, какую участь
уготовила им судьба.
Браки в монарших семьях Европы всегда были вопросом государственных
интересов, поэтому родители Николая не видели никакого резона в союзе с таким
маловлиятельным герцогством, как Гессен-Дармштадт. Но в 1891 г. Николай заявил
отцу, что женится только на принцессе Аликс. Александр III и Мария Федоровна
прочили ему в жены принцессу Пруссии или Франции. Однако Николай оставался
непреклонен. И его легко понять. Аликс была красивой, хорошо образованной,
серьезной и очень набожной. А вот ее ответное увлечение Николаем плохо
поддается объяснению. Образование цесаревич получил заурядное, красавцем его
было назвать трудно, хотя глаза у него были выразительные, голубые. И все же он
проявлял к Аликс доброту, когда та чувствовала себя одинокой, и это много для нее
значило. Королеву Викторию перспектива брака между внучкой и русским
цесаревичем тоже не радовала. Однако Аликс, как и ее избранник, проявила
упорство и призналась, что ни за кого, кроме «Ники», замуж не пойдет.
Александр III тайно навел справки в Дармштадте и Англии о потенциальной
невестке. Ему сообщили о двух ее отличительных чертах: остром уме и огромном
упрямстве. Сейчас уже понятно, что расследование было не слишком тщательным,
ведь императору не доложили о том, что Аликс с большой вероятностью была
носительницей гемофилии, хотя свидетельств того, что эта болезнь передалась
потомкам королевы Виктории, хватало.
В 1894 г. старший брат Аликс Эрнест праздновал свадьбу со своей кузиной в
баварском городе Кобург. Аликс приехала на торжество, куда внезапно прибыл и
Николай, чтобы попросить ее руки. Аликс приняла предложение. После этого она
ворвалась в комнату к своей кузине, принцессе Марии Луизе, обвила ее шею руками
и радостно воскликнула: «Я выхожу замуж за Ники!»15
Его родители наконец согласились на помолвку, но оставалось одно препятствие.
Супруге будущего российского императора полагалось принять православие. Аликс
была глубоко верующей лютеранкой и долгое время отказывалась переходить в
другую веру. Элла, принявшая православие после венчания с великим князем
Сергеем Александровичем, попыталась переубедить сестру, но та упрямилась.
Незадолго до смерти Александра III Аликс приехала навестить будущего свекра.
Тогда, в последние дни жизни царя, она наконец согласилась сменить веру, и
последнее препятствие на пути к браку исчезло.
Аликс радостно готовилась к торжеству, но то пренебрежение, с которым родные
Николая относились к ее жениху, выводило ее из себя. Она упрекала своего
слабовольного суженого: «Будь тверд… Пусть обо всем сначала рассказывают тебе…
Не позволяй другим перехватывать инициативу и оставлять тебя на вторых ролях.
Ты — сын своего отца, а значит, тебе обо всем должны докладывать и всегда
спрашивать твоего совета. Говори что думаешь, а остальные пусть не забывают, кто
ты такой»16. С того момента она взяла на себя роль деспотичного тренера,
поддерживая и упрекая своего мягкотелого супруга, чтобы тот проявлял твердость
да держался со всей строгостью, как и подобает истинному государю.
Свадьбу запланировали провести в Санкт-Петербурге спустя всего неделю после
похорон Александра III. Именно тогда, в процессии скорбящих, народ впервые
увидел будущую императрицу. Александра ехала в карете одна, позади остальных
членов царской семьи. Когда Аликс проезжала мимо, притихшая толпа вытягивала
шеи, чтобы получше рассмотреть невесту государя. Старухи крестились и бубнили
себе под нос: «Пожаловала в нашу жизнь вслед за гробом»17.

Через неделю состоялось венчание. Поскольку в стране все еще продолжался траур,
от праздничного банкета и медового месяца отказались. Свадьбу организовывали в
такой спешке, что для новобрачных даже не приготовили покои, и чете пришлось
довольствоваться шестью тесными комнатами в Аничковом дворце, в котором жила
вдовствующая императрица. Каждый день за завтраком и обедом Александре
приходилось сидеть между супругом и свекровью18. Тем не менее в первую
брачную ночь Аликс написала в дневнике мужа: «Наконец-то мы соединены,
связаны узами на всю жизнь, и, когда эта жизнь кончится, мы снова встретимся в
мире ином и останемся навечно вместе»19.
Аликс была робкой, немного несуразной и слишком серьезной, поэтому не
снискала популярности в высшем свете Санкт-Петербурга, который отнесся к новой
императрице с презрением и даже некоторым раздражением. Как-то на балу
Александра увидела даму в платье со слишком глубоким (по ее мнению) декольте.
Она отправила фрейлину передать незнакомке: «В Гессен-Дармштадте такие
платья не носят». На что дама ответила: «Не угодно ли вам будет сообщить Ее
Величеству, что у нас в России носят именно такие платья»20.
По средам и воскресеньям в Мариинском театре показывали балет, и вся знать
города стекалась на представление, чтобы насладиться прекрасным, а заодно
пообщаться в антракте. Александра в театре бывала редко, а если и появлялась там,
то «ни разу улыбка не смягчала сурового выражения ее лица», и она уходила с
представления еще до антракта. Дочь британского посла Мириэл Бьюкенен
однажды стала свидетелем того, как Александра уезжала из театра, и позже
вспоминала: «По театру как бы пронеслась волна неудовольствия. Дамы
перешептывались, пожимая плечами, мужчины переглядывались»21.
Николай и Александра, избегая высшего света Петербурга, решили сделать своей
основной резиденцией Александровский дворец, расположенный в Царском Селе в
двадцати шести километрах от столицы. Как только супруги переехали в новый
дом, они перестали устраивать званые ужины, приемы и балы.
Отвергнутая знатью, Александра почти ни с кем не подружилась. Исключением
стала Анна Вырубова (в девичестве — Танеева), дочь начальника личной
канцелярии императора. Симпатия между женщинами зародилась, когда
императрица из жалости начала общаться с шестнадцатилетней девушкой.
Французский посол Морис Палеолог описал ее так: «Физически она неповоротлива,
с круглой головой, с мясистыми губами, с глазами светлыми и лишенными
выражения, полная, с ярким цветом лица… Очень набожная, неумная»22. Анна
была фанатично предана императрице и стала ее доверенным лицом23.
Знать и родственники Николая Александру не любили, а простой народ вообще
мало что о ней знал, пока не разразилась Первая мировая война24. В отличие от
своего мужа, Аликс редко становилась персонажем сатирических карикатур — и во
время Революции 1905 года, и даже когда на сцене появился Распутин. Да, ее
критиковали за то, что она выгораживала «старца», но сама она не была главным
объектом нападок. Лишь во время Первой мировой войны Александра навлекла на
себя гнев всех слоев населения.
Николая венчали на царство в 1896 г. в Москве. Поклявшись быть для русского
народа императором и самодержцем, одну корону он водрузил на свою голову, а
вторую — на голову Александры. Когда супруги вышли на Красное крыльцо
Кремля, толпа встретила их оглушительным ликованием25. Для Николая это была
не просто церемония, а бесценный духовный и религиозный опыт. Самодержавие
представлялось ему священной миссией, божественным даром. Александра же в тот

день окончательно осознала, что покинула Дармштадт и Англию, чтобы стать
императрицей — матушкой русского народа26.
Но счастье монаршей четы длилось недолго. После коронации простой люд хлынул
на Ходынское поле на окраине Москвы: там бесплатно раздавали эмалированные
кружки с императорским вензелем и разливали пиво. Великий князь Сергей
Александрович, бывший в то время московским генерал-губернатором, весьма
халатно отнесся к организации народных гуляний, и в результате началась давка, в
которой насмерть затоптали более тысячи человек[5].
Услышав новости, император с супругой пришли в ужас, но все же поддались на
уговоры дядюшек Сергея Александровича и Владимира Александровича и
отправились на прием к французскому послу. Бессердечие Николая и Александры,
танцевавших на балу в тот момент, когда в ямах на Ходынке лежали сотни трупов,
поразила народ до глубины души. После этого события император получил
прозвище Николай Кровавый27.
Одной из обязанностей Александры было произвести на свет сына — цесаревича, —
чтобы тот унаследовал престол отца, как и его отец. После свадьбы императрица
рожала почти каждые два года. Первой в ноябре 1895 г. родилась дочь Ольга, за ней
семейство пополнилось Татьяной в июне 1897 г., Марией в мае 1899 г. и Анастасией
в июне 1901 г., но мальчика все не было. Каждый ребенок приносил с собой счастье,
но с привкусом разочарования, а еще — с оттенком зависти к сестре Николая
Ксении, матери шестерых сыновей.
Возможно, это и подтолкнуло Александру к мистикам и прочим шарлатанам. Аликс
и до брака с Николаем отличалась религиозностью, но при этом вслед за
европейской модой увлекалась оккультизмом. Православие императрица изучала с
пылким рвением неофита, а ее стремление к мистическому с годами лишь
усиливалось28.
Дядя Николая великий князь Сергей Александрович (тот самый, на котором лежит
вина за Ходынскую давку) и его жена Елизавета (Элла, старшая сестра Александры)
имели огромное влияние на царскую чету. Именно они погрузили Николая и Аликс
в мир божественных откровений, чудес и культа святых29. А страстное желание
монаршей пары иметь сына только усугубило ситуацию. Анна Вырубова, которой
Александра многое доверяла, писала в мемуарах: «Их Величества говорили, что они
верят, что есть люди, как и во время апостолов, не непременно священники,
которые обладают благодатью Божией и молитву которых Господь слышит»30.
Сначала мистицизм Александры привел ее к Филиппу Низье Антельму Лионскому
— шарлатану-оккультисту, утверждавшему, будто он обладает даром целительства и
другими особыми силами, в том числе умеет предсказывать пол будущего
ребенка31. Француз появился в окружении императрицы благодаря дочерям князя
Черногории, княжнам Милице и Стане, получившим прозвище «черные
княжны»32 из-за любви к спиритическим сеансам и всему потустороннему[6].
В 1901 г. сестры представили Филиппа Лионского царской чете, которая была
очарована диковинным «целителем». С марта по июль 1901 г. Николай и
Александра встречались с ним почти каждый день и называли своим другом.
Оккультист не только проводил спиритические сеансы и молился вместе с
супругами, но и давал им политические советы, которым те жадно внимали.
Филипп наставлял «не проводить никаких политических реформ, способных
ослабить единоличную власть царя», и утверждал, что принятие конституции
приведет к краху России и самого Николая33. Он ошибочно предсказал, что
следующим ребенком Александры будет мальчик, и при этом предупредил, что
беременность нужно держать в секрете даже от врачей.

Вмешательство Филиппа в дела императорской семьи тревожило как
родственников царской четы, так и влиятельных советников. И вдовствующая
императрица, и сестра Александры Элла предупреждали супругов, что пускать
такого проходимца во дворец и выполнять его предписания опасно. Князь
Владимир Мещерский, публицист крайне правых взглядов и главный редактор
журнала «Гражданин», увещевал Александру не якшаться с французским
оккультистом. Та ответила, что никому не давала права это обсуждать и не
позволяла вмешиваться в ее личную жизнь. Тогда Мещерский напомнил ей, что ее
духовная жизнь — не просто частное дело и что общение с подобным негодяем
непременно подорвет репутацию государя34.
Поддавшись давлению, Николай нехотя согласился изгнать Филиппа Лионского из
России. Но перед отъездом тот вручил Александре засушенные цветы, которых, по
его словам, касалась рука Христа, а еще — икону и колокольчик, якобы способный
зазвенеть, как только к императрице приблизится недоброжелатель. Уходя, он
сказал императрице: «Будьте спокойны, Ваше Величество. Другой учитель придет и
защитит вас, когда меня не будет рядом»35.
Следующей фигурой, к которой царскую чету привело увлечение мистицизмом,
стал Серафим Саровский (1754–1833), монах-аскет, более двадцати лет проживший
в деревянном домике-келье[7]. Он был известен своими видениями,
предсказаниями и даром целительства. Слава его распространилась быстро, и
паломники со всей страны стекались к его могиле. Николай и Александра
призывали канонизировать Серафима, несмотря на протесты Константина
Победоносцева (обер-прокурора Святейшего синода и бывшего наставника
императора), который истово чтил церковные каноны и потому не хотел возводить
в лик святых человека, не имевшего сана. Александра возразила, что государь
может делать все что угодно36. В результате Николай с женой отправились в
паломничество в Саров и участвовали в церемонии канонизации.
Когда в июле 1904 г. у Александры наконец родился сын Алексей, она уверилась,
что это произошло благодаря вмешательству святого Серафима37. Но радостное
событие быстро обернулось трагедией, как только царская чета поняла, что
мальчик унаследовал от матери гемофилию38. Опасаясь, что неизлечимая болезнь
лишит Алексея шансов на престол, император с супругой решили никому о ней не
рассказывать39. Александра, столкнувшись с бессилием медицины, начала чаще
молиться, надеясь на божественное вмешательство, и в результате еще больше
замкнулась на семье и детях.
Императорское семейство было дружным. Дочери Николая и Александры
называли себя ОТМА — по первым буквам своих имен40. Если не брать во
внимание привилегии, которыми они пользовались, и торжественные
формальности, с которыми им приходилось иметь дело, девочки вели обычную
жизнь, куда более заурядную, чем во многих знатных семьях той эпохи. Они
одевались без помощи горничных и спали на жестких койках. Ольга и Татьяна
жили в одной комнате, а другую делили Мария и Анастасия.
Наследник Алексей стал центром семьи. Все внимание и забота родных были
направлены на него. Он рос избалованным и непоседливым ребенком, постоянно
шалил. Для предотвращения несчастных случаев к нему приставили двух членов
экипажа императорской яхты «Штандарт» — Андрея Деревенько и Климентия
Нагорного, ставших дядьками[8] и телохранителями цесаревича.
Пьер Жильяр, швейцарский педагог, который достаточно тесно общался с
мальчиком с тех пор, как тому исполнилось девять с половиной лет, был уверен, что
Алексею не хватает дисциплины. Он писал, что «ощущал исходившую от него

молчаливую враждебность, которая иногда принимала форму открытого
противостояния». Швейцарец был несогласен с лечащим врачом Алексея, который
настаивал, что за мальчиком нужно тщательно следить, дабы уберечь от травм и
кровотечений. Жильяр посоветовал императору с женой отказаться от постоянного
надзора за цесаревичем, чтобы тот научился отвечать за себя.
Что удивительно, Николай и даже Александра прислушались к мнению педагога.
Какое-то время все шло гладко, но однажды Алексей забрался на стул в учебной
комнате, поскользнулся и ушиб колено. На следующий день он не мог ходить, а
потом вся его нога распухла, причиняя мальчику невыносимую боль. Царская чета
ни словом не упрекнула учителя; напротив, они пытались подбодрить его, чтобы
Жильяр не занимался самобичеванием41.
Педагог вспоминал о том, как трепетно Александра утешала Алексея после
падения. Круглые сутки она проводила у его постели. Мальчик клал голову на руку
матери и, постанывая от боли, бормотал: «Мамочка…». Жильяр писал:
«Мать целовала его лоб, волосы и глаза, как будто прикосновения ее губ могли
облегчить страдания и удержать жизнь, которая покидала его. Подумайте только о
мучениях этой матери, бессильной свидетельницы страданий своего сына, —
матери, которая знала, что именно она является их причиной, что именно она
“наградила” его болезнью, с которой не может справиться современная наука.
Теперь только я понял темную трагедию ее жизни. Как легко теперь восстановить
этапы этого долгого испытания»42.
Ни один родитель, чей ребенок оказывался на грани смерти, не смог бы смотреть на
эту сцену равнодушно. Как и любая мать в такой ситуации, Александра наверняка
жаждала поменяться с сыном местами и принять на себя всю его боль и страдания.
Царица знала, что современная медицина неспособна излечить Алексея от
гемофилии. Как после этого винить ее за попытки найти утешение и спасение в
молитвах и чудесах?
Проблема заключалась в том, что она была не просто матерью. Александра была
императрицей, а Николай — правителем одной из величайших мировых держав.
Здоровье Алексея оказалось не просто семейным горем, а проблемой
государственной важности. Гемофилия у представителей правящих династий
Европы тайной не была, но считалась «вопросом деликатным, который редко
обсуждали в монарших кругах»43. Королева Виктория передала ген недуга
нескольким своим детям. Например, от этой болезни погиб ее сын Леопольд.
Родной брат Аликс Фритти, как я уже упоминал, умер в три года от осложнений,
вызванных гемофилией. Испанский король Альфонсо XIII, женившийся на другой
внучке Виктории — Виктории Евгении Баттенбергской, — имел четверых сыновей,
и два из них родились больными. Монарх обвинил в этом супругу и,
преисполнившись презрения и отвращения, охладел к ней44. Однако Николая и
Александру болезнь Алексея, напротив, только сблизила45. Порой любовь — вещь
дьявольски непредсказуемая.
Николай и Александра вели счастливую жизнь в окружении обожавших их детей,
уделяли время религии, спортивным занятиям на свежем воздухе, лесным
прогулкам и фотографии. Но отец семейства был еще и главой династии
Романовых. В отличие от Александра III, который и с родными вел себя как
истинный самодержец, Николай часто давал слабину, когда речь заходила о
морганатических браках[9], чем вызывал недовольство и неуважение у некоторых
членов семьи.
Никто из братьев и сестер Николая не был счастлив в браке. Его младшая сестра
Ксения Александровна и ее муж Сандро произвели на свет семерых детей, но при

этом оба друг другу изменяли, хотя так никогда и не развелись46. Младшая дочь
Александра III, Ольга, вышла замуж за герцога Ольденбургского Петра, который
был на четырнадцать лет ее старше. Все пятнадцать лет брака великая княгиня
оставалась девственницей. Ольга нашла счастье на стороне, влюбившись в офицера
Николая Куликовского. После того как ее брак с Петром был аннулирован, она
вышла замуж за Куликовского, хотя тот и не принадлежал ни к какой королевской
семье47.
Второй сын Александра III, Георгий, умер в 1899 г. После этого следующим
претендентом на престол после Николая стал третий сын — Михаил. Разница в
возрасте у братьев составляла десять лет, поэтому они никогда не были близки.
Когда Александра родила Алексея, Михаила назначили на роль регента на случай,
если цесаревичу придется взойти на трон в юном возрасте. Свободный от тяжкой
доли наследника, великий князь увлеченно крутил романы с женщинами,
жениться на которых ему бы ни за что не позволила ни церковь, ни глава царской
семьи — Николай. Тот дважды запрещал Михаилу связывать себя узами брака с
избранницами. Первой была двоюродная сестра братьев Романовых, Беатриса
Саксен-Кобург-Готская[10], а второй — фрейлина Ольги, Александра Коссиковская.
Все это еще сильнее подорвало отношения между Михаилом и Николаем48.
В 1907 г. великий князь Михаил повстречал женщину, которая изменила всю его
жизнь, — Наталью Вульферт. Она была дочерью весьма успешного московского
присяжного поверенного Сергея Шереметьевского. После развода с первым мужем
Наталья вышла замуж за поручика Владимира Вульферта, служившего в
гвардейском полку «синих кирасир»[11] в Гатчине. Командовал этим
подразделением Михаил, который стал любовником Натальи. Взбешенный
неверностью супруги, Вульферт вызвал Романова на дуэль. Разразился громкий
скандал, запятнавший доброе имя царского семейства. Николаю пришлось
подкупить Вульферта, чтобы тот развелся с супругой. При этом император был
непреклонен, запретив Михаилу жениться на Наталье, поскольку она дважды
состояла в браке и ни к какому царскому роду не принадлежала. Еще до развода она
родила сына от Михаила, добавив к скандалу еще одну пикантную подробность49.

В октябре 1912 г., находясь в польском охотничьем угодье Спала, Алексей получил
травму и чуть не погиб. Когда новости о происшествии достигли Михаила, тот
испугался, что, случись с цесаревичем непоправимое, он сам станет первым в
очереди на престол и навсегда упустит возможность жениться на Наталье. В ноябре
1912 г., скрывшись от тайной полиции, которая по приказу Николая следила за
каждым его шагом, брат императора сбежал с возлюбленной в Вену и обвенчался с
ней в сербской православной церкви. Своевольный поступок Михаила настолько
разозлил Николая, что он потребовал от брата развода с Натальей и официального
отказа от права на престол. Михаил не захотел подчиняться, и тогда император
выдворил чету из России, велев им никогда не возвращаться. Затем недовольный
Николай издал одобренный Сенатом указ, согласно которому все имущество
Михаила конфисковывалось и помещалось под опеку. Далее последовал манифест,
провозглашавший, что брат императора больше не может претендовать на
престол50.
Некоторые резонно спросят, почему же Михаил, который и так не желал
становиться государем, не захотел официально отказаться от права на корону, как
того просил Николай. Стоит учитывать, что сам Николай не мог исключить брата
из очереди на престол лишь из-за того, что тот вступил в морганатический брак.
Годом ранее следствие постановило[12], что двоюродный брат Николая Кирилл
Владимирович не мог быть лишен права наследования только потому, что женился
на женщине более низкого социального положения. В то время император не стал
это оспаривать. Будучи государем, он обладал правом назначать регентом кого
угодно и отзывать свое решение, но с жесткими предписаниями закона о
престолонаследии ничего поделать не мог. Николай с Александрой считали, что на
решение Михаила повлияла его жена Наталья51.
Когда началась Первая мировая война, Михаил умолял брата позволить ему
вернуться на родину, чтобы служить в армии. Николай смилостивился и разрешил
им с супругой приехать в Россию. Наталья получила фамилию Брасова, но титул ей
дарован не был (хотя ее часто называли графиней Брасовой). Кроме того, при дворе
она осталась персоной нон грата. Николай и Александра с ней так и не
познакомились, в отличие от многих навещавших ее членов императорской
семьи52.
До сих пор неясно, вернул ли Николай Михаилу статус регента. Как мы увидим
позже, отсутствие ясности в этом вопросе во время Февральской революции будет
иметь серьезные последствия.
По отцовской линии у императора было четыре дяди. Великий князь Владимир
Александрович занимал пост главнокомандующего войсками Гвардейского
корпуса, отвечая за охрану царской семьи и Александровского дворца. До смерти
Александра III Владимир был груб и черств со своими племянниками, а к
цесаревичу вообще относился с презрением53. После кончины отца Николай
назначил Владимира, старшего из великих князей, главнокомандующим войсками
Санкт-Петербургского военного округа. Но некомпетентность Владимира в итоге
привела к расправе с демонстрантами в 1905 году. Жестокий разгон демонстрации
протестующих рабочих получил название «Кровавое воскресенье» (о нем я
расскажу чуть позже).
Старший сын князя, Кирилл Владимирович, был морским офицером. Он чудом
выжил, когда в апреле 1904 г. в ходе Русско-японской войны флагманский корабль
«Петропавловск» подорвался на мине в Порт-Артуре. После окончания боевых
действий, в октябре 1905 г., Кирилл навлек на себя гнев императора, женившись
против его воли. Особо возмутительной ситуацию делали некоторые подробности
родственного характера: супругой Кирилла стала его двоюродная сестра Виктория

Мелита Саксен-Кобург-Готская, расставшаяся со своим первым мужем — старшим
братом Аликс великим герцогом Гессенским Эрнестом Людвигом. Разъяренный
Николай лишил Кирилла титула и изгнал из страны. Владимир яростно спорил с
племянником, кричал на него, колотил кулаком по столу, а потом сорвал с себя
ордена и произнес: «Ты унизил моего сына, а потому я больше не желаю тебе
служить».
Скандал привел к внутрисемейному расследованию, по результатам которого, как
мы уже знаем, установили, что морганатический брак не был достаточным
основанием для того, чтобы лишить Кирилла права на престол54.
Владимир умер в 1909 г. от кровоизлияния в мозг. После смерти дяди Николай,
сожалея, что обошелся с его сыном так жестоко, позволил Кириллу вернуться в
Россию, а его жена (при российском дворе ее прозвали Даки — Уточка) получила
титул великой княгини Виктории Федоровны. Так Кирилл стал третьим в очереди
на трон — после Алексея и Михаила. Во время войны Кирилл служил в
Гвардейском экипаже, расквартированном в Царском Селе. Задачей этого
формирования была защита императорской семьи и дворца55.
Тем не менее отношения между семьями Владимира и Николая оставались
натянутыми. Вдова Владимира, великая княгиня Мария Павловна–старшая (среди
близких — Михень) была женщиной волевой и стремилась приблизить своих
сыновей к престолу56. Ее амбиции и неприязнь к Александре задали тон интригам,
которые Романовы плели против императорской четы. История же с браком
Кирилла в будущем подольет масла в огонь, когда во время Февральской
революции разгорится драма с престолонаследием.
Великий князь Алексей Александрович, третий сын Александра II, построил
карьеру морского военного и дослужился до звания генерал-адмирала российского
флота, но кораблям предпочитал женщин. Равнодушный ко всему, что не касалось
прекрасного пола, еды и выпивки, он противился любым изменениям во флоте, а
государственные средства прикарманивал. Позже отсутствие необходимых реформ
привело к унизительному поражению Балтийского флота в 1905 г. во время Русскояпонской войны — в Цусимском морском сражении[13]57.
Как мы уже знаем, в 1884 г. другой дядя императора, великий князь Сергей
Александрович, женился на принцессе Елизавете Гессен-Дармштадтской — Элле,
старшей сестре Александры. Детей у пары не было. Сергей был истово набожным
человеком. Элла, перейдя в православную веру, тоже полностью посвятила себя
новой конфессии. Так главными узами, объединившими эту семейную пару, стала
религия. Считается, что именно Элла с Сергеем подтолкнули Николая и Александру
узнать больше о Серафиме Саровском и отправиться на церемонию канонизации
святого.
Сергей занимал пост московского генерал-губернатора. Именно на нем лежала
ответственность за трагедию на Ходынском поле в день коронации Николая II. Он
же, вместе с Владимиром, уговорил Николая с супругой отправиться на прием к
французскому послу, несмотря на ужасные события того дня. С братом
Александром III Сергея объединяла преданность самодержавию и другим
консервативным идеям. Первое, что он сделал, заступив на должность генералгубернатора, — изгнал 20 000 евреев из Москвы, чтобы подавить студенческое
движение. Это решение превратило его во врага революционеров. В феврале 1905
г., когда Сергей выезжал из Николаевского дворца в Кремле, его разорвало бомбой,
брошенной членом Боевой ячейки эсеров (партии социалистов-революционеров).
Элле пришлось собирать тело супруга по кусочкам, которые разбросало по снегу во
все стороны. С того самого дня она окончательно ушла в религию и основала

Марфо-Мариинскую обитель. Позже Элла критиковала царицу за то, что та
поддалась влиянию Распутина. Александру это разозлило, и она разорвала
отношения с сестрой.
Дяди Николая — Владимир, Алексей и Сергей — оказали существенное влияние на
молодого и неопытного императора, когда тот только вступил на трон. Александра
раздраженно наблюдала со стороны, как ее супруга шпыняют старшие
родственники, и не раз призывала его проявить твердость и вести себя как подобает
государю.
Единственным дядей по отцу, не унижавшим Николая и не давившим на него, был
младший сын Александра II великий князь Павел Александрович. Он женился на
греческой принцессе Александре, и у них родилась дочь Мария Павловна–
младшая. Однако в 1891 г., вскоре после появления на свет их сына Дмитрия,
Александра умерла от послеродовых осложнений. Позже молодой вдовец начал
ухаживать за Ольгой Карнович — замужней дамой с тремя детьми. В 1902 г., после
того как она развелась с супругом, Павел женился на ней, несмотря на недовольство
родных и запрет Николая II. Великого князя изгнали из России. Его детей —
Марию и Дмитрия — воспитывали Сергей и Элла. Однако незадолго до начала
Первой мировой войны Николай сменил гнев на милость. В мае 1914 г. Павел с
женой, получившей титул княгини Палей, поселились в отдельном доме в Царском
Селе.
Семья Владимира была сплоченной — ее даже прозвали кланом Владимировичей.
Состояла она из вдовы Владимира Михень (Марии Павловны–старшей),
возглавившей семью после смерти мужа, и ее сыновей — Кирилла, Бориса и
Андрея. Еще одна группировка — клан Михайловичей — сформировалась вокруг
отпрысков великого князя Михаила Николаевича (сына Николая I и дяди
Александра III). Сын Михаила, еще один Николай (в семье он носил прозвище
Бимбо), был историком и открыто придерживался либеральных взглядов. А вот его
братья — Александр и Сергей[14] — в детстве водили дружбу с будущим
императором. Позже Александр женился на сестре Николая II, Ксении. Сергей,
повзрослев, стал полевым генерал-инспектором от артиллерии и сдружился с
генералом Михаилом Васильевичем Алексеевым. Будущий император доверял
Сергею, а потому, вынужденно разорвав отношения с Матильдой Кшесинской,
поручил ему заботиться о ней. В итоге за балериной ухаживали и Сергей
Михайлович, и Андрей Владимирович, за которого она в результате вышла замуж.
Возможно, как раз из-за того, что Сергей опекал бывшую любовницу Николая,
Александра считала его своим заклятым врагом.
Еще один заслуживающий нашего внимания родственник государя — великий
князь Николай Николаевич, двоюродный дядя императора, а для родных — просто
Николаша. Он стал первым из Романовых, кто окончил Николаевское инженерное
училище. Николай Николаевич принимал участие в Русско-турецкой войне и за
мужество был награжден орденом Святого Георгия. Великий князь возглавлял
Совет государственной обороны и после поражения России в Русско-японской
войне поддержал стремление молодых офицеров провести реформу армии. Когда в
1905 г. началась революция, Николай Николаевич был главнокомандующим
Санкт-Петербургского военного округа. Вместе с Витте он порекомендовал
государю подписать Октябрьский манифест, чтобы избежать революционного
переворота. Александра так никогда и не простила это великому князю58.
Высокий, почти два метра ростом, подтянутый, широкоплечий, с проседью в
волосах, суровым решительным лицом, аккуратной бородкой и усами, уложенными
на английский манер, Николай Николаевич, в отличие от самого Николая II,
обладал харизмой военного лидера, вождя. Стоит ли удивляться, что император

завидовал родственнику, а Александра вела себя так, будто тот был соперником ее
супруга, замышлявшим дворцовый переворот? Когда Николаша женился на
черногорской «черной княжне» Стане, его отношения с императорской четой стали
еще более напряженными.
Историй о Григории Распутине, сибирском крестьянине, который смог проникнуть
в высшие эшелоны российской власти, не счесть. Большинство из них описывают
его поразительный дар целителя, благодаря которому удавалось спасать жизнь
цесаревичу Алексею. Николай и Александра, которым была не в силах помочь
наука, увидели в чудесах, сотворенных Распутиным, лучик надежды на спасение
сына, а с ним — и российского престола59.
Сказ о том, как Распутин перебрался из маленького сибирского села Покровское в
столицу, какое влияние имел на Николая и Александру и какую роль сыграл в
ослаблении и падении российской монархии, — не просто повесть о «чудотворцецелителе».
Кем же был Распутин? Он не был ни рукоположенным священником, ни монахом.
Он вообще никак не был связан с православной церковью. Не был он и старцем —
затворником, стремящимся в уединенных молитвах достичь духовного
совершенства. Но и конокрадом, как ходили слухи, он не был тоже, да и в юности не
вел разгульную жизнь. Распутин был паломником: путешествовал от одного святого
места к другому — так он научился сопереживать самым разным людям и хорошо
понимать, что те чувствуют и думают.
Центром деревенской жизни было православие, с его ритуалами, но «на задворках
по-прежнему была сильна вера в языческих духов, колдунов и домовых»60.
Простой люд часто обращался за исцелением к странствующим паломникам и
старцам, ждал от них чудес. Они были лицом народного христианства, хотя и не
принадлежали к церкви официально. Распутин знал Священное Писание и мог
проповедовать простым языком, а когда нужно — цитировать подходящие отрывки
религиозных текстов. Его талант привлек внимание церковных сановников, и
Григорий воспользовался этим, чтобы пробраться в высшие круги общества.
Этот «святой человек» не мог отказаться лишь от одного — зова плоти. Искренние
религиозные убеждения Распутина смешивались с жаждой плотских утех, а потому
он объединил одно с другим в удобную установку: «Грех на то и дан, чтоб
раскаяться, а покаяние — душе радость». Григорий был непревзойденным
психологом и интуитивно понимал причины людских тревог, недовольства,
страданий, а еще прекрасно умел успокоить точной цитатой из Писания и нежным
прикосновением. Все, кто когда-либо встречался с Распутиным, впечатлялись его
пронзительными серо-голубыми глазами, которые, казалось, могли заглянуть
прямо в душу. Постепенно он обрастал последователями, почитавшими его слова,
будто слово Божье, и вокруг его фигуры образовался своеобразный культ.
Распутин был умелым манипулятором. Карабкаясь по социальной лестнице, он
пользовался всеми, кто его поддерживал, а как только нужда отпадала или бывшие
поклонники начинали критиковать его за то, что собственным проповедям он не
следовал, — без зазрений совести провозглашал оппонентов неугодными и
объявлял, что с ними надо расправиться. Первые его сторонники среди
православного духовенства, например архимандрит Феофан, иеромонах Илиодор и
архиепископ Гермоген, представившие Распутина высшему свету СанктПетербурга, со временем стали его заклятыми врагами. Его отношения с Милицей
и Станой, «черными княжнами», благодаря которым Григорий попал в
императорский дворец и познакомился с Николаем и Александрой, тоже
постепенно охладели.

Не стоит удивляться, что немытый сибирский мужик, одетый в мешковатую рубаху
и штаны, от которых несло скотиной, смог очаровать утонченных обитателей
светских салонов. Вспомните другие известные культы, которые возникали вокруг
Чарльза Мэнсона, Джима Джонса, Сёко Асахары (главы тоталитарной японской
секты «Аум синрикё»[15]), конспирологического движения QAnon, MAGA
(фанатичных сторонников Дональда Трампа), — все они привлекли множество
преданных последователей. В то время в России полным ходом шла модернизация,
традиционные устои пошатнулись, и многие были в растерянности: привычный
балласт вроде бы исчез, но и моральный компас сбился. Людям нужен был способ
заглушить тревогу и заполнить духовную пустоту. Некоторые представители элиты,
даже образованные, ударились в оккультизм, устраивали спиритические сеансы,
другие увлеклись масонством. Культ Распутина стал отражением духа времени. Не
получи Григорий доступа к представителям верховной власти, он и его поклонники
просто бесследно растворились бы в глубинах российской истории.
Впервые Распутина в Царское Село привезла Милица. 1 ноября 1905 г. Николай II
записал в дневнике: «Познакомились с человеком Божиим — Григорием из
Тобольской губернии». «Он был почтителен, но никогда не заискивал. Громко
смеялся и без стеснения высказывал критические замечания. В речь свою то и дело
вставлял цитаты из Священного Писания и старинные русские пословицы.
Обращаясь к царю и царице, он говорил не “Ваше Величество” или “Ваше
Императорское Величество”, а “Батюшка” или “Матушка”, как это принято у
русских крестьян»61. «Он добрый религиозный русский крестьянин, — описывал
Распутина государь. — Когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне
достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтоб тотчас почувствовать себя
укрепленным и успокоенным». Александра в своей оценке нового знакомого
выказывала еще больший восторг и утверждала, что он «святой, посланный Богом
для спасения ее самой, ее супруга и всей России». Роберт Масси, известный
писатель-историк, посвятивший большую часть своей работы изучению жизни
Николая и Александры, четко подмечает значение этой встречи для царской четы:
«Ведь все признаки налицо: это крестьянин, преданный царю и православной вере.
Он представлял триединство Царь — Церковь — Народ62».
Многие очевидцы утверждали, что в присутствии Распутина у Алексея проходили
боли, связанные с гемофилией, — иногда хватало одной лишь телеграммы от
целителя. После происшествия в Спале все доктора опускали руки и семья уже
готовилась публиковать некролог, но тут императрица получила телеграмму от
Распутина: «Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть
доктора его не мучат». В другой раз врачи снова сказали, что больше не в силах
помочь, и тогда Александра попросила Вырубову позвать Распутина. Тот вошел в
комнату, посмотрел на цесаревича и произнес, что переживать не стоит, потому что
ничего страшного не случится. А потом вышел прочь. Мальчик уснул, а на
следующий день выздоровел.
Скептики считают, что это простое совпадение. Распутин всегда так подгадывал
прибытие телеграммы или свое появление, чтобы заявить о себе, когда доктора уже
проделали все возможные манипуляции. Другие добавят, что при дворе у Григория
были информаторы, в том числе Вырубова: она прекрасно знала обо всем
происходящем и якобы помогала ему выбрать лучшее время для визита. Третьи же
укажут на обтекаемые формулировки, которые использовал в своих высказываниях
Распутин, оставляя себе пути к отступлению. Когда во время страшной
железнодорожной аварии в январе 1915 г. Вырубова чуть не погибла, Григорий
поспешил на место происшествия и сказал императрице: «Бог вернет ее вам, если
она нужна вам и стране. Если же ее влияние дурно, то Он заберет ее к себе. Я не

претендую на то, чтобы знать Его волю»63. Это был хитрый способ не предсказать
ни один исход, ни другой64.
Нужно подчеркнуть, что Распутин никоим образом не излечил Алексея от
гемофилии. Несмотря на его вмешательство, страдания цесаревича продолжились.
В лучшем случае Распутину удавалось остановить кровотечение. Возможным
объяснением может послужить то, что между болезнью и психическим состоянием
существует не установленная наукой связь. Александра искала утешение в
молитвах, и Распутин его предоставлял, а вместе с ним — надежду, которая
ослабляла материнское волнение. Алексей же во всем зависел от матери, а потому,
когда та преисполнялась уверенности, успокаивался и сам. Биограф Распутина
Дуглас Смит пишет:
«Важнее всего было то, что Алексей будет жить, пока жив Распутин — и этого для
несчастной матери было достаточно. (Впрочем, следует отметить, что после смерти
Распутина Алексей от своей болезни не умер.) Александра была убеждена, что
жизнь ее сына сохраняется благодаря вере — ее собственной и Распутина. И все
действия Распутина она воспринимала сквозь призму веры, поэтому они
превращались для нее в чудеса»65.
Вскоре после того, как Николай взошел на трон, перемены начали расшатывать
самодержавную Россию, несмотря на все попытки царя сохранить статус-кво.
Первые трещины появились, когда страна потерпела серию унизительных
поражений в Русско-японской войне 1904–1905 гг.: сдача Порт-Артура, разгром в
Мукденском сражении, уничтожение Балтийского флота возле Цусимы. Немногим
позже, 9 января 1905 г., в воскресенье, тысячи рабочих под предводительством
священника Георгия Гапона двинулись к Зимнему дворцу, распевая
государственный гимн «Боже, царя храни!», чтобы вручить императору петицию с
просьбой защитить права рабочих. Войска открыли огонь по демонстрантам; сотни
человек были убиты или ранены. Это событие, названное Кровавым воскресеньем,
стало предвестником революции 1905 г., во время которой против царской власти
выступили не только недовольные рабочие, но и образованные граждане и
взбунтовавшиеся против помещиков крестьяне. Историк Ричард Уортман
охарактеризовал суть кризиса так: «Революция 1905 года явно подрывала базовую
предпосылку национального мифа — представление о непоколебимой преданности
русского народа своему царю, избавлявшей Россию от западных политических
переворотов»66.
Но тогда монархия согласилась пойти на уступки и тем самым продлила свою
жизнь, хоть и ненадолго. Прислушавшись к совету Сергея Витте и великого князя
Николая Николаевича, 17 октября 1905 г. император подписал Октябрьский
манифест, которым предоставлял подданным основные гражданские права и
свободы, такие как свобода вероисповедания, слова, собраний и объединений, а
также пообещал учредить законодательный представительный орган —
Государственную думу. Это в корне изменило государственное устройство страны.
Однако Николай считал такой поворот событий всего лишь временным
отступлением. Будучи создателем новой системы, он полагал, что «вправе изменить
ее, когда ему заблагорассудится»67. Вскоре он пожалел, что согласился
обнародовать манифест, а Витте и Николая Николаевича никогда не простил за то,
что они уговорили его так поступить68.
Вслед за этим последовала череда политических попыток повернуть в обратном
направлении, в результате чего 23 апреля 1906 г. вышло новое издание «Свода
основных государственных законов Российской империи»[16]69. Согласно этой
редакции, верховная самодержавная власть принадлежала императору. Николай
хотел назвать ее «неограниченной самодержавной властью», но, столкнувшись с

возражениями, отказался от дополнительного эпитета. Однако царь отступил не
потому, что смирился с ограничениями, а потому, что считал слова
«неограниченный» и «самодержавный» синонимами, а значит, смысла уточнять не
видел70. Николай был уверен, «что он сохраняет за собой высшую
законодательную власть, позволившую ему издать Октябрьский манифест, и что он
был создателем новых учреждений, а следовательно, он один может их
изменить»71.
К разочарованию либералов, новый законодательный орган должен был стать
двухпалатным. Помимо Государственной думы, учреждался Государственный
совет, половина членов которого назначалась лично царем. На Думу навесили
всевозможные ограничения. Один из ярких примеров беспомощности Думы —
статья 87 «Основных законов», в случае необходимости наделявшая правительство
правом принимать законы, даже когда Дума не проводила заседания. Также она не
могла влиять на назначение и отставку министров: это оставалось прерогативой
императора. Совет министров был неподотчетен парламенту. Дума не имела
законного права контролировать действия царя и подчиненных ему бюрократов.
Иными словами, новая система не была в полной мере парламентской — такой, в
которой законодательная власть контролирует исполнительную. Тем не менее
появление двухпалатного законодательного органа ощутимо изменило
государственное устройство. Россия больше не была абсолютной монархией, хотя и
парламентской в чистом виде не стала72.
Нет сомнений, что Николай отменил бы Октябрьский манифест и распустил Думу,
имей он такую возможность. Но политическая ситуация после 1906 г. была иной:
зарождалась партийная система, и события активно освещались прессой, поэтому
императору, пусть и неохотно, приходилось уживаться с новой государственной
моделью. Вопрос в том, был ли у Николая шанс создать некое подобие правового
государства, в котором власть монарха ограничена. Прислушайся царь к советам
Витте, ему удалось бы изменить исторический курс России, но он упрямо цеплялся
за идею самодержавия73.
Николай II не только был против Думы, но и недолюбливал государственных
бюрократов. Несмотря на низкую эффективность и печально известную
коррупцию, российский бюрократический аппарат продолжал развиваться после
административной реформы Александра I, породив таких видных деятелей, как
Сергей Витте, Михаил Сперанский, Павел Киселев, Дмитрий Милютин и Петр
Столыпин. Как подмечает историк Доминик Ливен, к 1905 г. «государственные
служащие научились быть преданными не царской династии, а государству и
отечеству»74. Однако сам Николай считал, что министры — назойливые чужаки,
которые встают между царем и народом. Он терпеть не мог такого рода
вмешательства. Николай не любил Витте и Столыпина: они обладали лидерскими
качествами и сильным характером, а значит, могли затмить государя. Император
стравливал министров друг с другом, чтобы повысить свой престиж. Поскольку не
существовало государственного механизма, который бы регулировал политику
разных министерств, между ними постоянно вспыхивали конфликты, разгоралось
соперничество, плелись интриги. Брюс Меннинг описал эту ситуацию словами
«разделяй — и властвуй как попало»75.
У Николая II не было ни канцелярии, ни личного секретаря (кого-то вроде главы
аппарата Белого дома), чтобы анализировать поток информации, лившейся на
императора со стороны министерств и ведомств, и доносить до него самое важное.
Каждый министр лично подавал отчеты государю, не согласуя их содержание с
коллегами. В большинстве случаев Николай без особых церемоний подписывал
документы от министерств, если они были ему неинтересны или непонятны, но при

этом ревностно оберегал свою прерогативу назначать и снимать министров с
должности76.
Император стремился сохранить традиции самодержавия, а либеральные
группировки, напротив, требовали реформ. Его оппозицию можно условно
поделить на два лагеря. Умеренных либералов — октябристов — возглавляли
Александр Иванович Гучков и Михаил Владимирович Родзянко, считавшие, что
между императорским правительством и Думой возможен рабочий компромисс.
Родзянко, из-за крепкого телосложения носивший прозвище Медведь,
придерживался монархистских взглядов, но считал, что из Думы может получиться
законодательный орган, который будет прекрасно сдерживать исполнительную
власть. Гучков тоже был убежденным монархистом, но со временем начал
критиковать не только императрицу и ее тесную связь с Распутиным, но и самого
государя. Однако если Родзянко верил в мирное урегулирование конфликта между
правительством и либеральной оппозицией (по крайней мере, пока не вспыхнула
Февральская революция), то Гучков со временем укрепился во мнении, что
единственный способ сохранить монархию — устроить дворцовый переворот и
свергнуть Николая и Александру77.
Другая группа, под предводительством Павла Милюкова — преподавателя истории
из Московского университета, называлась Конституционно-демократической
партией (сокращенно — кадеты). Они настаивали на введении полноценной
парламентской системы. Потрясающе умный, горделивый догматик Милюков
держал партию в узде, сохраняя хрупкое равновесие между ее правым крылом,
возглавляемым Василием Маклаковым (братом консервативно настроенного
министра внутренних дел Николая Маклакова), и левым крылом под
предводительством Николая Некрасова. Отстаивать интересы отдельного класса
кадеты считали ниже своего достоинства и выступали за свободу и благосостояние
всего народа78. Более левых взглядов придерживалась Прогрессивная партия,
созданная московскими промышленниками. Возглавляли ее братья Павел и
Василий Рябушинские, а также Александр Коновалов.
Еще один оппозиционный лидер — социалист Александр Федорович Керенский —
ратовал за революцию и свержение монархии. Он прославился как адвокат,
представлявший интересы угнетенных граждан, и стал депутатом Думы IV созыва.
Его пламенные речи, обличающие правительство и призывающие
единомышленников присоединиться к революционному движению, часто
подвергались цензуре, но благодаря им Керенского стали воспринимать как лидера,
способного наладить контакт между простым народом и либеральной оппозицией.
Он также возглавлял масонскую организацию, с помощью которой оброс связями и
создал огромную сеть активистов79.
Важная особенность Российской империи заключается в том, что уважение к
системе в целом зависело от репутации самодержца и мнения о нем. При Николае
II авторитет монархии таял на глазах. Историк Борис Колоницкий утверждает, что
авторитет династии Романовых пал, потому что народ считал Николая слабым,
некомпетентным военачальником, не соответствовавшим идеалу вождя и
верховного лидера80.
Но больше всего репутацию самодержца подорвало его общение с Распутиным. По
мере того как слава «старца» росла, множились и расползались слухи и правдивые
истории о его разврате и скандальных похождениях. Это одинаково тревожило и
родственников Николая, и чиновников.
Одним из первых влиятельных политиков, поделившихся с императором
беспокойством по поводу Распутина, стал Петр Столыпин. В 1908 г. он предупредил

Николая об опасности такого знакомства, подкрепив свои слова информацией,
полученной от главы тайной полиции, который заключил, что этого грязного и
грубого развратника нельзя и на пушечный выстрел подпускать к царскому дворцу.
Но Николай наотрез отказался слушать доводы собеседника.
«Это мое личное дело, ничего общего с политикой не имеющее. Разве мы, я и моя
жена, не можем иметь своих личных знакомых? Разве мы не можем встречаться со
всеми, кто нас интересует?» — ответил император. Столыпин напомнил Николаю,
что правитель не может делать все, что ему вздумается, даже когда речь идет о
личной жизни, добавив, что общение с Распутиным запятнает моральный облик
государя. Но император пропустил совет мимо ушей, зато самому политику стал
доверять меньше81.
Пресса публиковала все новые слухи о Распутине, и вот уже в дело вмешалась
Дума82. 9 марта 1912 г. Гучков выступил с громкой речью, в которой заявил, что
церковь и государство в опасности. Он назвал Распутина изувером-сектантом,
который пробрался в «альков» к правителю и теперь творит «свое темное дело».
Была принята резолюция о начале расследования, и председатель Думы Родзянко
взял на себя обязанность собрать необходимую информацию. Он составил доклад о
всех прегрешениях Распутина и дважды встречался с Николаем, чтобы донести до
него правду, но царь не внял ему. Тогда Родзянко нарушил обещание держать
результаты расследования в секрете и поделился ими с коллегами. После этого и
Николай, и Александра стали считать Родзянко и Гучкова своими заклятыми
врагами83.
Все это время близкие императора все больше волновались из-за пагубного
влияния Распутина. Вдовствующая императрица Мария Федоровна поделилась
своими горестями с бывшим премьер-министром Владимиром Коковцовым:
«Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя. Она
искренно верит в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить
несчастие»84. Родственники Николая потихоньку сближались с думскими
либералами, чтобы выступить против Распутина и императрицы.
Пытаясь ослабить нарастающую критику, государь устроил праздничные гуляния,
посвященные историческим событиям; так он хотел напомнить людям о
нерушимой связи между самодержцем и народом. В 1909 г. отмечали двухсотлетие
Полтавской битвы, в 1912 г. — столетие Бородинского сражения, а в 1913 г. —
трехсотлетие дома Романовых85. Последнее праздновалось особенно пышно,
несмотря на то что в стране все чаще критиковали монархию. Либералы все громче
заявляли о своем недовольстве (в частности, после знаменитого дела Бейлиса 1913
г.[17]), а движение рабочих набирало силу, вылившись в июльские забастовки 1914
г. в Санкт-Петербурге.
По мере того как усиливался внутренний раскол, Россия столкнулась и с кризисом в
международных отношениях. В первое десятилетие XX века влиятельные
государства Европы поделились на Тройственный союз (в него входили Германия,
Австрия и Италия) и Антанту (коалицию России, Великобритании и Франции).
России была нужна стабильность, чтобы после унизительной Русско-японской
войны восстановить военную мощь и авторитет на мировой арене. Но
договоренности и военные соглашения между членами Тройственного союза и
Антанты создали взрывоопасную ситуацию, при которой небольшой кризис мог
обернуться войной мирового масштаба. Новая эпоха, начавшаяся после революции
1905 г., еще больше осложнила внешнюю политику России. Императору и его
правительству приходилось считаться с мнением народа, активно выступавшего
против Германии и Австрии86.

В 1907 г. Австрия решила аннексировать Боснию и Герцеговину, которую
оккупировала с 1878 г., что вызвало бурное негодование со стороны сербов.
Российская империя, хоть и провозгласила себя защитницей славян на Балканах, не
обладала достаточной военной мощью, чтобы оспорить решение Австрии. Министр
иностранных дел Александр Извольский провел переговоры с австрийским
министром иностранных дел Алоизом фон Эренталем и договорился, что Россия
признает территориальные притязания Австрии, если та согласится не
препятствовать проходу российских судов через Босфор и Дарданеллы из Черного
моря в Средиземное. Однако Эренталь предал Извольского еще до того, как тот
предал сербов. В марте 1909 г. Вена потребовала от России и Сербии официального
признания аннексии, угрожая в противном случае вторгнуться в Сербию.
Германское правительство поддержало Австрию и направило в Россию ультиматум:
«Нам нужен четкий ответ: да или нет. Любые недомолвки и неясности будут
расценены как отказ». Империи, утратившей и политическую, и военную силу,
пришлось уступить. Россия признала аннексию Боснии и Герцеговины, а доступа к
средиземноморским проливам так и не получила87. Боснийский кризис 1908–1909
гг. повлек за собой усиление антигерманских и антиавстрийских настроений не
только у царя, но и в правительстве, а также среди широкой общественности.
Доминик Ливен подметил: «Боснийский кризис стал одним из ключевых
моментов, определивших позицию России в 1914 году»88.
В феврале 1914 г., на фоне резко обострившихся русско-немецких отношений,
бывший министр внутренних дел консервативный монархист Петр Дурново подал
императору записку. В ней он предупреждал, что Британия и Германия
конфликтуют, а значит, в Европе может начаться война. Если такое случится,
противостояние затянется и станет для России испытанием по всем направлениям:
проверкой военной мощи, финансовой прочности, транспортной инфраструктуры,
политической силы. Империя была к такому не готова. Русские вооруженные силы
уступали в боеспособности другим странам, да к тому же война подобного масштаба
требовала расходов, превышающих ограниченные финансовые возможности
державы. Любое поражение на поле боя повлекло бы за собой всплеск
оппозиционных настроений, и они не только затронули бы политическую сферу, но
и неизбежно вылились в социалистическую революцию, ведь народ — и рабочие, и
крестьяне — симпатизировал идеям социализма. Либеральная же оппозиция
состояла сплошь из представителей интеллигенции. Между ними и простым людом
зияла непреодолимая пропасть, поэтому думские либералы, не обладавшие, по
мнению обычных людей, реальной властью, не смогли бы направить волну
народного недовольства в нужное русло. Потому, считал Дурново, Россия должна
любой ценой избегать войны. Записка была пророческой, и нежелание Николая
прислушаться к ценным советам дорого ему обошлось89.
15 июня 1914 г. во время визита в боснийское Сараево австрийский эрцгерцог и
наследник престола Франц Фердинанд и его жена София Хотек были убиты.
Преступление совершил молодой серб Гаврило Принцип, член тайной
националистической организации «Черная рука». Это убийство повлекло за собой
цепь событий, приведших к началу Первой мировой войны.
Несмотря на грозовые тучи, сгущавшиеся над европейскими столицами,
императорское семейство отправилось в небольшой круиз вдоль балтийского
побережья на яхте «Штандарт». Поднимаясь на борт, цесаревич Алексей подвернул
ногу. В результате у него началось внутреннее кровоизлияние, причинявшее
невыносимую боль90. Во время того же круиза императора с супругой настигли и
другие скверные новости. Распутин отправился в Покровское, и там его серьезно
ранила, ударив ножом, Хиония Гусева — безумная последовательница иеромонаха

Илиодора, врага Григория91. Легко предположить, что в тот момент чету
Романовых больше волновало здоровье Алексея и судьба Распутина, чем события,
последовавшие за убийством эрцгерцога в Сараево.
Кризис после смерти Франца Фердинанда становился все серьезнее, и теперь не
только Дурново высказывался против войны России с Германией. У него появились
неожиданные единомышленники в противоположных углах политического ринга
— Сергей Витте и Григорий Распутин. Витте говорил друзьям, что война ради
престижа страны — «романтическая, вышедшая из моды химера»92. Что до
Распутина, то он был близок к простым крестьянам, а потому знал, что им придется
платить за войну собственной кровью и благополучием. Все еще прикованный к
постели после тяжелого ранения, он отправил Анне Вырубовой телеграмму с
просьбой «не затевать войну, с войной будет конец России и им самим
[Романовым], и положат всех до последнего человека»[18]93.
10 июля австрийское правительство объявило Сербии ультиматум, в котором среди
прочего требовало, чтобы та признала результаты австрийского расследования
убийства Франца Фердинанда. Ответ нужно было дать в течение двух суток. На
следующий день министр иностранных дел Сергей Сазонов ознакомился с текстом
ультиматума и воскликнул, что это начало войны в Европе94. После этого ситуация
стала стремительно ухудшаться.
Очевидно, что Николай не желал войны. Получив новости об австрийском
ультиматуме, он сказал, что никто из лидеров других стран не захочет развязывать
войну ради интересов балканских государств, ведь она станет для мира
губительной, да и остановить ее будет сложно95. Однако в тот же день на заседании
Совета министров ему пришлось согласиться на частичную мобилизацию в четырех
военных округах, граничащих с Австрией. 15 июля Австрия, не удовлетворенная
ответом Сербии на ультиматум и ее попытками достичь примирения, объявила
войну.
На следующий день император неохотно принял предложение Сазонова и других
министров о всеобщей мобилизации. Но тут Николай получил телеграмму от
кайзера Вильгельма (до женитьбы Николая он был его троюродным дядей, а после
они формально стали считаться двоюродными братьями); в ней говорилось, что,
если Россия начнет готовиться к войне, Вильгельм не сможет организовать мирное
урегулирование конфликта между Австрией и Сербией. Тогда император заменил
всеобщую мобилизацию частичной. 17 июля Сазонов и министр сельского
хозяйства Александр Кривошеин, убежденные, что война неизбежна, попытались
надавить на государя, чтобы тот все же объявил всеобщую мобилизацию[19]. Лицо
Николая залила мертвенная бледность, и он выдавил: «Подумайте об
ответственности, которую вы советуете мне принять! Подумайте о том, что дело
идет о посылке тысяч и тысяч людей на смерть!»96 Но государь в конце концов
уступил и в тот же день между шестью и семью часами вечера подписал указ о
всеобщей мобилизации97.
И все же он цеплялся за надежду, что кайзеру удастся уладить ситуацию и войны не
будет. Николай решил отправить посла в Берлин, чтобы воззвать к благоразумию
брата, хотя и понимал, что мобилизация снизит шансы на успех. А вот министры,
собравшиеся в Петергофе 18 июля, были уверены, что война неизбежна. Николай
был готов отменить всеобщую мобилизацию, если бы это помогло гарантировать
мир, но министры ему не позволили. Император был слишком слабоволен, чтобы
пойти против них, но и сил бросить вызов Вильгельму ему не хватало. На
следующий день Германия объявила войну России.

Да, Николай не хотел войны, но при этом действовал недостаточно решительно,
чтобы ее предотвратить. Записи из императорского дневника с 11 по 20 июля звучат
на удивление отстраненно, хотя описывают события, которые приведут к жуткому
кровопролитию98.
Именно министры, в особенности Кривошеин и Сазонов, заставили царя смириться
с войной. Они убедили его, что Австрия проявляет агрессию потому, что ее
поддерживает Германия. Более того, настаивали министры, честь и престиж России
находятся под угрозой, и общественность не стерпит новых уступок99. Они
решительно не хотели допустить унижения, подобного тому, которое страна
пережила в результате Боснийского кризиса. Надо занять позицию силы,
увещевали министры, и тогда Германия больше никогда не посмеет запугивать
Россию. Все они находились во власти той самой «романтической, старомодной
химеры», о которой предупреждал Витте.
Николай надеялся, что его двоюродный брат кайзер Вильгельм, которого сам
император называл просто Вилли, сможет избежать войны. Министр финансов
Петр Барк вспоминал: в день, когда стало известно об австрийском ультиматуме,
Николай сказал, что не может поверить, будто тот, кто двадцать лет назад сидел в
соседней комнате во время его с Александрой помолвки, способен осознанно
развязать войну, которая может поглотить всю Европу100. Переписка двух
правителей во время этих судьбоносных событий ясно дает понять, что Николай
действительно искренне верил в желание брата разрешить конфликт миром, а вот
Вильгельм пользовался наивностью российского государя. В день, когда Николай
отказался проводить всеобщую мобилизацию, он отправил Вильгельму
примирительную телеграмму: «Мы далеки от того, чтобы желать войны. До тех пор,
пока продолжаются переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не
произведут никаких провокационных действий. В этом торжественно даю тебе мое
слово». Послание он подписал: «твой преданный Ники». Император все еще
цеплялся за надежду, что войну удастся предотвратить. Но позже в тот же день
Николай получил от Вильгельма телеграмму, в которой кайзер самым наглым
образом требовал отменить даже частичную мобилизацию против Австрии,
настаивая на том, что любые подобные действия со стороны России сведут на нет
все усилия Вильгельма выступить посредником в урегулировании австро-сербского
конфликта. Так кайзер подстелил соломку: случись война, виноватым оказался бы
Николай101.
В эти десять важнейших дней царем помыкали и министры, и двоюродный брат
Вилли; они втянули Николая в роковую войну, которой сам он не хотел. Такая
картина весьма далека от образа могущественного самодержца, способного взять
быка за рога и задать курс событий, вместо того чтобы покорно сносить удары
судьбы.

Царская семья, 1914 г. Снизу вверх слева направо: цесаревич Алексей, великая
княжна Мария, императрица Александра, император Николай II, великая княжна
Анастасия, великие княгини Ольга и Татьяна

«Черногорки», княгини Милица и Стана, которые познакомили Распутина с
царской семьей. 1900-е гг.
18 июля в 11 часов утра во время заседания Совета министров Николай объявил
собравшимся, что в случае войны будет главнокомандующим. Те не могли сдержать
удивления. Все знали, что император ни разу не военный стратег — его бы стали
винить за поражения и ошибки в ведении боевых действий. Кроме того, вступление

на пост главнокомандующего потребовало бы от императора перебраться из
столицы в орган полевого руководства войсками — Ставку, что не только помешало
бы нормальной работе госаппарата, но и дало бы императрице и Распутину
возможность вмешиваться в государственные дела. Несогласие с планом Николая
было единогласным. Даже обычно сговорчивый и мягкий председатель Совета
министров Иван Горемыкин высказался против. Николай молчал, явно
недовольный тем, что неспособен подавить волю министров. На следующее утро он
назначил главнокомандующим Николашу102. А 19 июля в семь вечера Германия
объявила России войну.
Николай узнал об этом, находясь в петергофском дворце Коттедже, когда перед
ужином с домашними отправился к себе в кабинет. Император вышел к родным, и
лицо его было бледным. Он сказал семье, что началась война. По лицу его супруги
потекли слезы, а дочери разрыдались103.
После полуночи Николай с Александрой пили чай в ее комнате; тут принесли
телеграмму от Вильгельма, отправленную еще до объявления войны. Послание
гласило: «Немедленный, точный, ясный утвердительный ответ твоего
Правительства — вот единственный способ избежать бесконечных невзгод. Увы,
пока я такового не получил, а значит, я не в состоянии говорить по существу твоей
телеграммы. По большому счету я должен попросить тебя немедленно приказать
твоим войскам ни в коем случае не предпринимать ни малейших попыток
нарушить наши границы»104.
Николай читал и перечитывал телеграмму, не в силах понять, чего требует от него
двоюродный брат. Он даже зачитал ее Александре. Та спросила: «Ты, конечно, не
будешь на нее отвечать?» Николай заверил, что, конечно, не станет этого делать. Он
наконец осознал лицемерие Вильгельма и понял, что тот его предал. Николай
чувствовал себя так, будто между ними все кончено раз и навсегда105. Он никогда
не простит брата, в мирные намерения которого так искренне верил.
На следующий день, 20 июля, Россия объявила войну Австрии и Германии.
Мировая война началась.

Глава 2

Россия вступает в войну
В 1914 г. с середины апреля и до конца лета почти во всей европейской части России
не упало ни капли дождя. Гибли посевы, городские улицы желтели от пыли с сухих
полей, а в воздухе стоял запах горелой травы. Анна Ахматова передала царившую
вокруг атмосферу суеверного страха в стихотворении «Июль 1914»:
Стало солнце немилостью Божьей,
Дождик с Пасхи полей не кропил.
Приходил одноногий прохожий
И один на дворе говорил:
«Сроки страшные близятся. Скоро
Станет тесно от свежих могил.
Ждите глада, и труса, и мора,
И затменья небесных светил…»1

Несмотря на мрачный фон, в Петербурге после начала войны преобладал
патриотический настрой. 20 августа 1914 г., около часа дня император Николай II и
его супруга Александра в сопровождении дочерей отбыли из петергофского порта
своей летней резиденции на яхте «Александрия». Цесаревича, которому
нездоровилось из-за внутреннего кровотечения, оставили поправляться. В устье
Невы царскую семью поприветствовали артиллерийским залпом два новых, самых
мощных корабля российского флота — «Гангут» и «Севастополь». На Английской
набережной император с родными пересел на паровое судно. Когда оно достигло
Зимнего дворца, толпа, дожидавшаяся Романовых с раннего утра, встретила их
ликованием. В едином порыве люди запели «Боже, царя храни!». Пушки
Петропавловской крепости на другом берегу Невы прогремели, знаменуя прибытие
государя2.
В Малахитовой гостиной Зимнего дворца Николай подписал манифест об
объявлении войны. В нем император обращался ко всем слоям общества, призывая
их сплотиться вокруг монарха. Документ провозглашал: «В грозный час испытания
да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его
народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск
врага».
Подписав манифест, Николай проследовал с семьей в Николаевский зал — такой
огромный, что легко мог вместить три тысячи человек. Там уже ждали
многочисленные родственники Романовых, придворные, высокопоставленные
чиновники, генералы, адмиралы, офицеры гвардейских полков, старшие офицеры
Санкт-Петербургского военного округа и иностранные дипломаты. А вот думские
депутаты отсутствовали, и неспроста. Николай зачитал манифест собравшимся
высоким чинам, и Александр Васильев, духовник царской семьи, произнес молитву
за победу России над врагами. После этого государь поклялся: «Я здесь
торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний
неприятельский воин не уйдет с земли нашей». Точно такие же слова произнес
Александр I, когда вступил в войну против Наполеона в 1812 г. Речь императора
встретили громогласным ликованием, и многие из гостей плакали и опускались на
колени3.
Следующей остановкой царской четы стал задрапированный алым бархатом
балкон, выходивший на Дворцовую площадь, где простые люди стояли с
портретами Николая и Александры и размахивали российскими флагами. Когда
император с супругой вышли на балкон, тысячи собравшихся на площади встали на
колени, перекрестились и запели «Боже, царя храни!»4. Княгиня Юлия
Кантакузина видела, как сотни глаз, обращенных к Николаю, когда тот повторял
обет Александра I, наполнились слезами. Вот как она описывала эту сцену:
«Старый, умудренный опытом военный тихо произнес: “Посмотрите, как они
серьезны и преданны, как сочувствуют своему императору, как жаждут ему
помочь!” Другой сказал: “Хоть императора и вынуждают сыграть эту партию, но
козыри у него припасены”. “Сегодня народ преподнес ему великий дар — свою
преданность. И гордые дворяне, и простые крестьяне — все едины!” — добавил
третий»5.
Николай и Александра вышли с балкона в полной уверенности, что самодержец и
его народ едины, что народ боготворит его и нуждается в нем. Позже в тот день в
Петербурге разразилась гроза, но толпа еще долго стояла на Дворцовой площади
после того, как царская чета скрылась из вида. Даже хлынувший стеной ливень не
смог прогнать оттуда людей6.

Членов Думы и Государственного совета Николай пригласил в Зимний дворец с
запозданием, словно вспомнил о них в последний момент — 26 июля, в
официальный день заседания палат. В обращении к членам парламента он призвал
всех до конца выполнять свой долг. Председатель Думы Михаил Родзянко ответил:
«Дерзайте, государь, русский народ с вами и, твердо уповая на милость Божию, не
остановится ни перед какими жертвами, пока враг не будет сломлен и достоинство
России не будет ограждено». Прослезившись, Николай перекрестился. Казалось,
что царь и либеральная оппозиция заключили «священный союз».
После того как приглашенные вернулись в Таврический дворец, члены обеих палат,
за исключением небольшой группы социалистов, торжественно поклялись
поддерживать правительство. Центральный комитет кадетской партии — ядро
либеральной оппозиции — единогласно решил помогать министрам, а с критикой
повременить. Только еврей Федор Родичев, один из членов Центрального комитета,
будто бы возразил: «Да неужели вы думаете, что с этими дураками можно
победить?» Несмотря на скептицизм, заявление кадетов, записанное лидером
партии Павлом Милюковым, гласило: «В этой борьбе мы едины; мы не ставим
условий, мы ничего не требуем. Мы просто кладем на весы войны нашу твердую
волю победы».
Однако за внешним единодушием скрывались существенные противоречия.
Николай с радостью принял инициативу либералов приостановить критику
правительства, чтобы поддержать страну, но ведь те сделали это не просто так. Они
надеялись, что их жест доброй воли оценят и предложат бороться с общим врагом
совместными усилиями7. Однако состав правительства не изменился: его попрежнему возглавлял безоговорочно верный царю Иван Горемыкин. Николай не
стал формировать военный кабинет и звать туда лидеров либеральной оппозиции.
Таким образом, император упустил возможность создать правительство, которое бы
объединилось в борьбе за спасение нации.
Внешне Россия казалась единой. Движение рабочих, в 1912 г. набравшее силу после
расстрела бастующих на приисках Ленского золотопромышленного товарищества,
достигло пика накануне войны, и в июле 1914 г. в Санкт-Петербурге была объявлена
всеобщая забастовка, а улицы преграждали баррикады. Однако после начала войны
протесты быстро стихли8. Патриотический порыв среди рабочих оказался
настолько силен, что большевики признавали: даже высказываться против войны
просто-напросто опасно для жизни9.
Сквозь туман патриотической эйфории прорывались слова Анны Ахматовой,
предрекающие страшную беду:
Можжевельника запах сладкий
От горящих лесов летит.
Над ребятами стонут солдатки,
Вдовий плач по деревне звенит.
Не напрасно молебны служились,
О дожде тосковала земля:
Красной влагой тепло окропились
Затоптанные поля.
Низко, низко небо пустое,
И голос молящего тих:
«Ранят тело Твое пресвятое,

Мечут жребий о ризах Твоих»10.
Постепенно стихийные патриотические сборища начали приобретать зловещий
оттенок. 20 июля перед посольством Германии рядом с Исаакиевским собором
прошла демонстрация, которая закончилась погромом. Толпа захватила здание,
выкинула из окон документы и мебель, разожгла на площади костер, а в финале,
под радостное улюлюканье собравшихся, сбросила с крыши венчавшую ее
скульптуру Диоскуров. Пусть вандалы и поддерживали правительство, властям
города радости от этого было мало: в драке убили одного из рабочих посольства.
Градоначальник Петрограда (Петербург переименовали после всплеска
антигерманских настроений) князь Александр Оболенский запретил любые
народные собрания11.
Несмотря на непоколебимую веру Николая в то, что простой народ поддерживает
царя, Россию и борьбу против внешнего врага, вскоре ему пришлось столкнуться с
первыми признаками того, что не все так однозначно. На правительственный
призыв к мобилизации откликнулось относительно мало крестьян, а некоторые из
них через несколько недель после объявления войны принялись бунтовать. В июле
и августе мобилизованные и солдаты-резервисты, прибывавшие в пункты сбора по
всей стране, сговаривались с родственниками и местными крестьянами, а потом
нападали на полицейских и грабили магазины со спиртным и продовольствием.
Мало того, что их посылали на фронт защищать некую «честь державы» (концепт
столь абстрактный, что мало кто понимал его суть), так еще и отправляться на
войну приходилось в трезвом виде, вопреки сложившейся традиции[20].
Один из крупнейших погромов произошел в Барнауле: несколько тысяч
резервистов атаковали казенные здания, в том числе тюрьму и полицейский
участок. Они разгромили и ограбили государственный винный склад, подожгли
постройки на трех улицах и на целый день полностью захватили город. Мирные
жители бежали. Только подразделениям регулярной армии, прибывшим на
подмогу властям, удалось навести порядок. В результате волнений 112 человек
были убиты, а 160 нарушителей арестованы. Похожие беспорядки вспыхнули в
сорока трех губерниях. Погибло и было ранено свыше 500 бунтовщиков и около 100
стражей закона. Широкой общественности о происходящем не рассказывали12.
Под гладью патриотической эйфории бурлила жажда насилия. Низшие слои
населения были готовы при малейшей провокации броситься на любого врага, будь
то немцы или просто люди с немецкими фамилиями, евреи или же чиновники,
подозреваемые в измене.
Первая мировая война обнажила пропасть между новым веком, в который уже
вступил весь мир, и старым, уходящим. Она стала первым вооруженным
конфликтом, потребовавшим от стран полностью мобилизовать промышленный
комплекс и перестроить экономику. На поле боя появлялись орудия, на тот момент
знаменовавшие собой вершину технологического прогресса. Танки, самолеты,
химическое оружие, подлодки — все они дебютировали во время сражений Первой
мировой, отчего привычные военные стратегии тут же устарели. Когда пехота
пользуется винтовками со скорострельностью 15 выстрелов в минуту и
дальнобойностью 3 километра, от кавалерии нет никакого прока. Правда, танки
того времени двигались медленно, и броня у них была не слишком прочной — они
еще не стали главным оружием на поле боя, а значит, для быстрых маневров попрежнему приходилось использовать конные войска, несмотря на их недостатки13.
Такая война требовала серьезных преобразований в обществе. Экономику нужно
было перевести на военные рельсы, чтобы запустить массовое производство
вооружения. «Эта война, — пишет американский историк Лора Энгельштейн, —

затронула все слои населения. От людей требовалась полная самоотдача, и это
притом что государство считало любую гражданскую активность угрозой, а не
ценным ресурсом»14. В конечном счете Россию уложили на лопатки, но не потому,
что она была технологически отсталой по сравнению с противниками, а потому, что
общество и государство не смогли справиться с напряжением, вызванным
затянувшимся международным конфликтом. Перефразируя британского историка
Нормана Стоуна, страна потерпела поражение, поскольку ввязалась в войну
двадцатого века, оставаясь государством девятнадцатого.
Война выявила слабые места военно-политического устройства России. Театр
военных действий растянулся от Балтийского моря до Минска и от Петрограда до
Черного моря. Принятое в спешке положение «О полевом управлении войск в
военное время» наделяло Верховного главнокомандующего неограниченной
военной и гражданской властью в зоне активных боевых действий. Однако
наладить взаимодействие между верховным командованием и правительством
было трудно, так как полномочия Совета министров не распространялись на зону
военной операции. Николай мог бы возглавить и военную, и гражданскую
администрацию сам или же создать совет, который бы координировал усилия тыла
и фронта вместо него, но не сделал этого15.
Среди армейского командования возник неразрешимый конфликт. В нем
столкнулись убежденные консерваторы, настаивавшие на важности
фортификационных сооружений и кавалерии, которую возглавляли офицерыдворяне, и сторонники модернизации, утверждавшие, что нужно делать ставку на
пехоту и артиллерию. Раскол был как между полевыми командирами и Военным
министерством, так и между Северо-Западным и Юго-Восточным фронтом.
Верховный главнокомандующий Николай Николаевич (двоюродный дядя
императора) разместил главное полевое управление — Ставку — в белорусских
Барановичах, примерно в 300 километрах от линии фронта. Несмотря на
репутацию вождя и прекрасного стратега, Николай Николаевич не отличался
решительностью. Нельзя сказать, что на своем посту он был фигурой
символической, но все командные решения доверял двум генералам, неспособным
найти общий язык. Ярый ксенофоб начальник штаба Николай Янушкевич
заведовал администрацией, а квартирмейстер Юрий Данилов — военными
операциями16.
Николай II никак не пытался уладить конфликты между военными: скорее всего,
он не понимал, в чем причина разногласий. Те, кому император симпатизировал,
даже самые бесталанные командиры, получали руководящие посты просто потому,
что смогли ему угодить. Единственное исключение — назначение генерала
Алексеева начальником штаба Ставки в 191 г.17 Он получил звание генераладъютанта, дававшее ему право обращаться к императору напрямую, без
посредников.
В начале войны как враги, так и союзники не могли не учитывать Россию в своих
планах. Например, немецкий генерал Альфред фон Шлиффен предполагал, что его
страна не будет воевать на два фронта: сначала, до объявления мобилизации на
русской территории, Германии предстояло расправиться с Францией, а потом
напасть и на Россию. Французское же командование разработало План XVII с
расчетом на то, что Россия атакует Германию, как только та вступит в войну.
Российский Генеральный штаб собирался начать наступление с Австро-Венгрии, но
под давлением союзников принял другое решение. Последовавший за этим провал
задал тон всей кампании.
Как и предполагал План XVII, Россия начала наступление на Восточную Пруссию 2
августа, хотя в стране еще не завершилась мобилизация. За операцию отвечал

главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта русский генерал
польского происхождения Яков Жилинский, традиционалист и кавалерист,
которому на тот момент исполнился шестьдесят один год18. Он хотел взять
противника в клещи: 1-я армия под командованием генерала Павла фон
Ренненкампфа, шестидесятилетнего дворянина балто-германских кровей, зашла бы
с севера, а 2-я армия под предводительством генерала Александра Самсонова
атаковала бы с юга. Так Жилинский рассчитывал уничтожить 8-ю армию Германии
во главе с генералом Максимилианом фон Притвицем и вытеснить немецкие
войска из Восточной Пруссии.
Наступательной операции России на Прусском направлении мешали
«некомпетентное командование, сбои в коммуникации, проблемы с логистикой,
недостаток продовольствия, вооружения и амуниции»19. Сначала Россия одержала
победу при Гумбиннене, но вместо того, чтобы воспользоваться численным
преимуществом и оттеснить отряды Притвица, скооперировавшись со 2-й армией
Самсонова на юге, Ренненкампф опрометчиво пошел на укрепленный Кенигсберг.
Начальник немецкого генштаба генерал Хельмут фон Мольтке отстранил Притвица
и назначил командующими 8-й армией генерала Пауля фон Гинденбурга и его
начальника штаба генерал-майора Эриха Людендорфа. Мольтке решил отойти от
плана Шлиффена и послал подкрепление с Западного фронта.
Когда Гинденбург и Людендорф взяли командование на себя, успех Германии
казался маловероятным. Однако немецким связистам удалось перехватить
незашифрованное сообщение о том, что Ренненкампф не стал преследовать
отступающую 8-ю армию. Воспользовавшись его оплошностью, немецкие генералы
пошли ва-банк. Оставив на северных позициях минимальное количество войск, они
направили основные силы 8-й армии на юг, к позициям Самсонова20.
2-я армия Самсонова была вымотана еще до начала битвы. Она прошла маршем по
пересеченной местности через всю Польшу, при этом продовольствия войскам и
корма лошадям не хватало. Ренненкампф был уверен, что немцы идут в атаку и что
2-й армии нужно будет лишь отрезать им путь к отступлению. Жилинский
согласился, отправив Самсонову телеграмму: «Перед вами противник оставил, повидимому, лишь незначительные силы». Тот даже не подозревал, что германская
армия, вооруженная тяжелой артиллерией и существенно превосходящая русские
войска по численности, движется в его направлении. Получивший от командира
неверную информацию Самсонов отправил свои силы в погоню за якобы
отступающим отрядом, но вблизи Танненберга они попали в засаду. Войска
Самсонова застигли врасплох, окружили, накрыли шквалом артиллеристского огня
и полностью разгромили. Более девяти тысяч солдат сдались, а сам генерал
покончил самоубийством21.
После сокрушительного разгрома 2-й армии Гинденбург и Людендорф принялись
за 1-ю армию Ренненкампфа. 27 августа после решающего сражения у Мазурских
озер Ренненкампф поспешно отступил. За это в военных кругах он получил
язвительное прозвище Rennen von Kampf — «бегущий с поля боя».
Восточно-Прусская операция обернулась для России сокрушительным поражением.
За первые тридцать дней наступления она унесла жизни более четверти миллиона
человек22. В результате Николай Николаевич отстранил Жилинского и назначил
командующим Северо-Восточным фронтом генерала Николая Рузского, а вот
Ренненкампф еще некоторое время оставался командующим 1-й армией.
Несколькими неделями позже на Галицком фронте российские войска столкнулись
с менее серьезным противником. Под командованием генерал-адъютанта Николая
Иванова и его начальника штаба генерала Михаила Алексеева армиям Юго-

Западного фронта предстояло взять реванш за поражение в Восточной Пруссии.
Генералу Иванову помогали талантливые офицеры: командующий 3-й армией
генерал Рузский (которого позже назначили командиром Северо-Западного фронта
вместо Жилинского), командующий 4-й армией генерал Алексей Эверт и
командующий 8-й армией Алексей Брусилов. Все они — генерал-адъютанты
Иванов, Алексеев, Рузский, Брусилов и Эверт — сыграют важную роль в судьбе
Николая II во время Февральской революции.
Успехи Иванова выглядели многообещающе: его войска одержали победу в
сражениях на Золотой Липе и Гнилой Липе[21], а потом отбили у Австрии
ключевую позицию — Львов. Но после побед снова начались разногласия. Иванов
собирался преследовать австрийские войска в северном направлении. Для этого ему
требовалась помощь армии Северо-Западного фронта, а Рузский, только
заступивший на пост командующего вместо Жилинского, не хотел идти в
наступление. Прошло две недели; конфликт между генералами так и остался
неразрешенным, и австрийцы успешно ускользнули.
Встревоженные неминуемым поражением австрийской армии Гинденбург и
Людендорф решили взять дело в свои руки. 9-й германской армии пришлось
пройти маршем три сотни километров по пересеченной местности через леса и
болота, поскольку поблизости не было железной дороги. Несмотря на то что на
первый взгляд российская армия занимала выгодную позицию, Гинденбург решил
прорваться через линию войск противника и взять стратегически важный город —
Лодзь. Пусть у Германии не было численного преимущества, зато Гинденбург знал
точное расположение российских войск и их стратегию, так как его разведчики
перехватывали сообщения по радиосвязи.
Германия начала масштабное наступление, когда Рузский приготовился вести
северо-западную армию на Силезию. Ставка приказала генералу повременить, но
он снова не подчинился. Позже Рузский понял свою ошибку и отозвал войска, но
было уже слишком поздно. Ставка попыталась укрепить защиту Лодзи, отправив
туда на подмогу 14 тысяч человек, но по какой-то непостижимой причине все они
были без ружей. После того как с запада подоспело немецкое подкрепление, Лодзь
пала и до наступления Рождества оставалась под контролем Германии23.
Первый год войны стал для России опустошающим во всех смыслах. Армия
потерпела разгромное поражение в битве при Танненберге (которого можно было
избежать) и в сражении у Мазурских озер, а потом потеряла Лодзь. Временный
триумф в Галиции никак не компенсировал эти неудачи. До конца года российские
потери ранеными, убитыми и пленными превысили полтора миллиона — а это
примерно три четверти армии страны в мирное время24.
У неудач России на поле боя было много причин, но ключевым фактором стала
нехватка боеприпасов. Военный министр Владимир Сухомлинов и Главное
артиллерийское управление (ГАУ) сильно недооценили, сколько ружей и патронов
понадобится войскам. Отчасти это произошло потому, что во время совещаний
между французским и российским Генеральными штабами командование пришло
к выводу, будто военные действия завершатся за шесть недель. Оно не только
просчиталось со сроками, но и не смогло правильно определить, сколько
огнестрельного оружия требуется в современной войне. Исходя из расходов за
время Русско-японской войны, в ГАУ предположили, что семи миллионов патронов
хватит до конца конфликта. Как оказалось, запас истощился за десять дней. При
этом Сухомлинов и ГАУ не планировали мобилизацию российской
промышленности, чтобы справиться с повышенным спросом, а рассчитывали на
абсурдно низкие мощности уже существующих заводов и фабрик. В 1914 г.
большинство военных предприятий могли поставлять всего лишь девять тысяч

патронов в месяц. Нехватка была просто катастрофической. Винтовок же нужно
было ежемесячно производить по 100–150 тысяч штук, а российские оружейные
заводы могли поставлять только 27 тысяч. В результате в первый год войны многие
солдаты отправились на фронт без ружей; чтобы заполучить огнестрельное оружие,
приходилось ждать смерти кого-то из товарищей — тогда можно было забрать себе
его пистолет или винтовку25.
Но кризис производства огнестрельного оружия был только началом российских
проблем. За первый год боевых действий количество убитых, раненых и плененных
офицеров превысило численность всего офицерского состава русской армии в 1914
г. более чем на 50%26. Не хватало кадров, чтобы обучать прибывавших на фронт
рекрутов: те не обладали боевыми навыками и не умели соблюдать дисциплину.
Офицеры постоянно возмущались низким уровнем солдат, которые «держали
ружье как крестьянин мотыгу». Из-за этого к рядовым применяли чрезмерно
жесткие меры наказания. Однако и офицеры, недавно прошедшие ускоренную
подготовку, сами часто оказывались некомпетентны, поэтому солдаты не
слушались, хамили и всячески отлынивали от исполнения приказов. В результате
между командованием и рядовыми образовалась пропасть, которая с годами
становилась только шире.
Человеческий ресурс считался основным преимуществом России. До мобилизации
в регулярной армии страны значилось 1,4 миллиона человек — больше, чем гделибо в мире. Она превосходила по численности армии Германии и Австро-Венгрии,
вместе взятые. В случае полной мобилизации у России было бы 5 миллионов
солдат. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что и у легендарной
российской армии есть слабые места.
Начиная с 21 года пехотинцы проходили срочную полевую службу в течение трех
лет, потом семь лет состояли в запасе первой очереди, а потом еще восемь — в
запасе второй очереди. После этого резервисты пять лет числились в ополчении. За
первые полгода Россия мобилизовала 6,5 миллиона человек: 1,4 миллиона
служащих регулярной армии, 4,4 миллиона обученных резервистов первой очереди
запаса и 700 тысяч новых рекрутов. С января по сентябрь 1915 г. мобилизовали еще
1,4 миллиона солдат первой очереди запаса.
К сентябрю 1915 г. в стране почти не осталось резервистов, прошедших военную
подготовку, — только 350 тысяч служащих запаса первой очереди, резервисты
второй очереди, ополчение и множество необученных новобранцев. Вторая
половина войны еще не началась, а человеческий ресурс России уже исчерпался27.
Русским солдатам было трудно справиться с тяготами и требованиями военного
времени. Другие страны использовали армию в качестве инструмента, способного
взрастить в человеке национализм, создав из массы рекрутов единую «нацию»,
однако в русской армии царила атмосфера, схожая с крепостнической. Многие
солдаты были выходцами из крестьян, для которых понятие «Россия» оставалось
далеким, абстрактным концептом: родная община заботила их куда больше28.
Командующие офицеры обращались к рядовым на «ты», будто баре к холопам, и
требовали, чтобы те называли их «ваше превосходительство».
И солдаты, и офицеры давали присягу царю — не Родине. И если авторитет монарха
слабел, армия оказывалась в шаге от полного краха. Поэтесса Зинаида Гиппиус
писала в дневнике: «Народ ни малейшей войны не ведает, он абсолютно ничего не
понимает… Темная толща идет на войну по приказанию свыше, по инерции слепой
покорности. Но эта покорность — страшна. Она может повернуть на такую же
слепую непокорность, если между исполняющими приказы и приказывающими
будет вечно эта глухая пустота, — никого и ничего. Или еще, быть может, хуже…»

Останется ли народ покорным? Гиппиус задавалась вопросом: «Где выход? Ведь
революция во время войны — помимо того, что она невозможна, — как осмелиться
желать ее?»29
Несмотря на то что в начале войны всплеск патриотизма захлестнул российское
общество, которое, казалось, сплотилось вокруг царя, унизительные поражения
развеяли наваждение. Либералы снова начали критиковать правительство. Рабочие
очнулись от спячки. Теперь Россия ощущала давление не только снаружи, но и
внутри собственных границ.
После захвата Лодзи Гинденбург и Людендорф решили преследовать русскую
армию. На Рождество было небольшое затишье, а потом немецкие 8-я и 10-я армии
атаковали Лык, двигаясь по сходящимся направлениям к городу Августов. Русские
командиры — сторонники традиционных подходов — бросили все силы на защиту
крепости Августова, но эта тактика оказалась неудачной. Однако немецкую победу
омрачило австрийское поражение. Полугодовая осада Перемышльской крепости,
где находилась ставка австрийского командования, закончилась ее капитуляцией
генералу Иванову30. Хотя тот предлагал усилить давление на австрийцев, ему
снова помешал конфликт с Рузским, который настаивал, что нужно атаковать
немцев. Ставка встала на сторону Иванова и направила подкрепление на ЮгоЗападный фронт, чтобы продолжить Карпатскую операцию.
В знак протеста Рузский подал в отставку, но и это не положило конец
разногласиям. Когда Ставка назначила командующим Северо-Западным фронтом
генерала Алексеева (бывшего начальника штаба Иванова), он сразу занял ту же
позицию, что и Рузский, и начал требовать, чтобы к нему направили крупное
подкрепление. Ставка выполнила его пожелание: изменила свое решение и
отозвала войска, обещанные Иванову. Армии под командованием Иванова все же
удалось взять Тарнов к середине марта, но Алексеев по-прежнему не желал
поддержать наступление на Юго-Западном фронте, и в итоге Карпатская операция
резко остановилась31. Именно эта вражда между командующими впоследствии
определила судьбу Российской империи.
Решительное продвижение Иванова в карпатском направлении заставило немцев
пересмотреть свою стратегию. Если Гинденбург и Людендорф старались взять врага
в клещи, то начальник немецкого генштаба Эрих фон Фалькенгайн предпочел
действовать более прямолинейно: он задумал нанести решительный лобовой удар
по укрепленным позициям противника и прорваться сквозь них.
Эту тактику под названием «таран» разработал другой немецкий генерал, Август
фон Макензен. Вот как описывал ее генерал Николай Головин: «Как громадный
зверь, немецкая армия подползала своими передовыми частями к нашим окопам…
Затем этот зверь-гигант подтягивал свой хвост — тяжелую артиллерию… У нас было
не только мало артиллерии, чтобы им противодействовать, но и та, которая была,
молчала из-за отсутствия снарядов»32.
Макензен впервые испытал свою тактику в битве на небольшом участке
протяженностью около 35 километров между Горлицей и Тарновом. В 11-й армии
Макензена количество тяжелой артиллерии было самым высоким за все время
Первой мировой войны. Под его командованием находилось около трети миллиона
солдат, а противостояли им 219 тысяч со стороны 3-й русской армии под
предводительством генерала Радко-Дмитриева. В количестве тяжелых
артиллерийских орудий разница была просто громадной: у войск Макензена их
было 334, а у Радко-Дмитриева — 4, и те неисправны.
18 апреля с девяти утра Макензен двенадцать часов подряд с тевтонским
педантизмом обстреливал плохо подготовленную русскую армию. От ее окопов не

осталось ничего. Когда следующим утром пехота Макензена пошла в наступление,
то не встретила никакого отпора. «Все русские, — вспоминает один из немецких
солдат, — кто не погиб и не получил ранения, были контужены или оглушены»33.
Из двухсот тысяч сорок отступили к реке Сан, а сто сорок попали в плен34. План
Фалькенгайна оказался успешным, и армия Макензена совершила прорыв на
восток, раз за разом сокрушая противника, как до того — на Тараново-Горлицком
участке: размещала тяжелую артиллерию вне досягаемости русских орудий,
открывала огонь на поражение по окопам, а потом отправляла пехоту разобраться с
выжившими. К 19 мая войска Германии вернули себе контроль над Перемышлем, а
к середине июня — над Львовом35.
19 июня в штабе верховного командования Германии Фалькенгайн принял решение
полностью вытеснить русскую армию из Польши, надеясь, что тем самым выведет
Россию из войны. Армия Макензена зашла в Польшу с юга, а войска генерала
Макса фон Гальвица — с севера. 22 июля пала Варшава. Ивангород русские войска
уничтожили сами, чтобы он не достался противнику. А 5 августа в ожесточенных
боях за стратегически важную Новогеоргиевскую крепость пало более 100 тысяч
человек и были уничтожены 1600 орудий, из которых выпустили свыше миллиона
снарядов. 13 августа силы Макензена прорвались к Брест-Литовску — и русских
войск в Польше не осталось. Однако, как только немцы пересекли границу, их
бодрое продвижение замедлилось, а потом и вовсе остановилось из-за
экономической отсталости противника. От полного разгрома русскую армию
спасли не тактика и не численное преимущество, а отсутствие обычных и железных
дорог.
За лето 1915 г. Россия потеряла 2,4 миллиона солдат (из них — 1 миллион
пленными), а также утратила контроль над территориями Польши, Галиции,
балтийскими провинциями, Белоруссией и Волынью[22]36.
Отступая, русские войска применяли одобренную Ставкой тактику «выжженной
земли» — совсем как генерал-фельдмаршал Михаил Кутузов во время войны 1812 г.
Все, что могло пригодиться немецким и австрийским оккупантам, уничтожалось.
Гражданских гнали из зоны боевых действий: поляки, евреи, украинцы, латыши,
литовцы, белорусы и русские бросали свои дома и бежали вглубь страны37.
Особенно жестоким было выдворение евреев. Глава штаба генерал Янушкевич
считал их вражескими шпионами, а потому дал официальный приказ выселять их
из западных приграничных областей. Лора Энгельштейн пишет: «Убегая от
насилия, грабежей и убийств со стороны русских солдат, которые проходили через
их поселения, лишенные крова евреи становились жертвами нападок местных
жителей, которые забрасывали их камнями и обвиняли в воровстве»38. К концу
1915 г. миллион евреев остались без крыши над головой, и десятки тысяч из них
погибли39. Главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр
Кривошеин сказал: «Невозможно воевать сразу и с немцами, и с евреями»40.
Беженцы стекались к городам. К декабрю 1915 г. в Петрограде их насчитывалось
более 48 тысяч, а к марту 1916 г. — 100 тысяч. Внезапно беженцы стали составлять
четверть населения Нижнего Новгорода и Екатеринослава, пятую часть жителей
Харькова и треть — Самары41. Кривошеин назвал ситуацию с беженцами самой
неожиданной и непоправимой проблемой военного времени42.
Война приносила в Российскую империю катастрофу за катастрофой. Размах этих
бедствий был беспрецедентным, и никто не мог справиться с ними43. Что касается
царя и правительства, то они лишь усугубляли и без того тяжелую ситуацию.
В вопросах войны Николай II был в основном пассивным наблюдателем и
командовать не стремился. Со 2 августа по 23 сентября, когда шла Восточно-

Прусская операция, Николай в своем дневнике почти не упоминал боевые
действия. 10 августа он отметил, что получил от Николаши хорошие новости о
наступлении на немцев; 18 августа писал о «тяжелом известии» — поражении 2-й
армии под предводительством Самсонова. 21 августа он снова порадовался
хорошим новостям — теперь о взятии Львова и Галиции, а 9 сентября упомянул
успехи русской армии в Галиции. В основном же его записи в то время были
посвящены обыденным вещам: погоде, завтракам и чаепитиям в компании родных,
прогулкам, катанию с дочерями на лодке. Узнав о поражении России в Восточной
Пруссии, он никак не выразил свое сожаление44.
Хотя Николай не осознавал всей серьезности проблем, с которыми столкнулась
страна во время войны, он понимал, что его авторитет под угрозой. Пока бушевали
бои в Восточной Пруссии, император посещал Ставку и позиции рядом с линией
фронта, чтобы обозначить свою заинтересованность. Появляясь в окружении
солдат и простого народа, он поддерживал свой публичный образ и
демонстрировал, что царь и народ едины.
22 сентября во время визита императора в Ставку в Барановичах было снято фото,
где Николай II, Николай Николаевич, Янушкевич и Данилов собрались вокруг
стола, на котором разложена карта. Несмотря на то что снимок намекал, будто царь
руководит военными операциями, на деле он почти не принимал участия в их
подготовке. В одном из писем жене он так рассказывал о своих занятиях: «Мы
склонялись над огромными картами, испещренными синими и красными
черточками, цифрами, датами и пр.».[23]45 Тем не менее фото напечатали на
открытках, которые разошлись по стране46.
Находясь в Ставке, Николай задумал посетить крепость Осовец, возведенную на
реке Бобры на северо-востоке Польши, в пятидесяти километрах от восточной
российской границы. 8-я армия Германии подошла к Осовцу 13 сентября и провела
обстрел тяжелой артиллерией, но крепость устояла, и немцы отступили. Появление
Николая в зоне боевых действий должно было повысить его престиж и показать
всем: царь готов рискнуть жизнью, чтобы поддержать армию. Николай Николаевич
не одобрил эту затею, полагая, что император помешает военной операции, да и
подвергать его опасности не стоило. Александра заподозрила, что Николай
Николаевич пытается подорвать авторитет ее супруга, и при поддержке Распутина
уговорила мужа отправиться в Осовец47.
24 сентября Николай II без предупреждения приехал в крепость. Комендант Осовца
генерал Карл-Август Шульман в спешке собрал солдат, а сам пошел сопровождать
царя на церковной службе, несмотря на то что остальные в это время рыли окопы
на передовых позициях48. И хотя рядовые называли визит государя в крепость
поступком настоящего вождя, трудно было понять, что они думают на самом деле.
Скорее всего, генерал Шульман и его солдаты испытывали раздражение, потому
что приезд царя помешал их подготовке к предстоящей осаде. Не было никаких
церемоний, никаких вручений наград, никаких криков «Ура!».
Далее последовало множество других тщательно спланированных визитов в города
и форты. 9 марта 1915 г. царю доложили, что России удалось захватить
Перемышльскую крепость, которую удерживали австрийцы. Николай II, несмотря
на протесты Николая Николаевича, посчитал это удачным поводом отправиться в
недавно завоеванную Галицию и заручиться поддержкой местного населения. В
апреле император посетил Львов, столицу области, а потом поехал в Перемышль49.
Однако, как мы помним, в мае боевая махина Макензена совершила прорыв на
Тарново-Галицынском участке, продвинулась на оккупированные Россией
территории, а потом отбила Перемышль, нанеся противнику унизительное
поражение.

Несмотря на попытки пропагандистов привлечь внимание народа к визитам царя
на фронт, до нас сквозь толщу лет дошли свидетельства повсеместного
недовольства Николаем. Российский историк Борис Колоницкий приводит
красноречивое высказывание одного из мещан: «Вот Вильгельм победит, потому
что у него сыновья в армии, и сам он в армии со своими солдатами, а где нашему
дураку ЦАРЮ победить… Он сидит в Царском Селе и переделывает немецкие
города на русские»50. Ставропольская крестьянка так отозвалась о визите Николая
в Екатеринодар: «Он не раненых посещал, а был целых два часа в б……м институте.
Он такой же дурак, как Лукашка шестипалый, у него голова с мой кулачок, у него
мозги совсем не работают». Жительница кавказской столицы заявила: «Вот дурак,
приехал в Тифлис гулять, а Вильгельм не гуляет, он дело делает, берет русские
города, возьмет Варшаву, возьмет другие города»51. Показательно и то, что народ
называл царя дураком, и то, что сравнивал его с кайзером Вильгельмом, который
куда лучше справлялся с обязанностями главы государства. Ирония в том, что чем
сильнее чиновники пытались укрепить миф о единстве царя и народа, тем глубже
становилась пропасть между ними.
По мере того как немцы оттесняли русских солдат из Польши, Николай все чаще
становился объектом нападок. Колоницкий описывает, как 62-летний
чернорабочий из Перми распекал государя за то, что тот сдал Варшаву, и заявлял,
что даже пьяница с его завода, чистивший отхожие места, справился бы лучше.
Один донской казак высказался еще более резко: «Нашего государя нужно
расстрелять за то, что он не заготовил снарядов. В то время, как наши противники
готовили снаряды, наш государь гонялся за сусликами»52. Более того,
недовольство появилось среди офицеров и представителей элиты53. На встрече
Совета министров министр внутренних дел князь Николай Щербатов заявил: «В
своих докладах я неоднократно обращал внимание Его Величества [на рост
революционных настроений] и предъявлял полученные через военную цензуру
письма людей из разных классов общества, до самых близких к дворцовым сферам.
В этих письмах ярко видно недовольство правительством, порядками, тыловою
разрухою, военными неудачами и т.д., причем во многом винят самого
Государя»54. Все эти нелестные замечания показывали, что с каждым
унизительным поражением миф о единстве народа и царя рассыпался все больше.
Пока Николай вдали от Царского Села проводил смотры и позировал для фото,
императрица Александра писала ему почти ежедневно. В этих письмах она
сумбурно рассказывала на английском, что стала сестрой милосердия, а две
старшие дочери — медсестрами в военном госпитале при Екатерининском дворце,
делилась новостями о здоровье Алексея и других семейных делах.
С началом войны Александра с головой погрузилась в благотворительную
деятельность. Она привлекала женщин из самых разных слоев общества шить
необходимые вещи для отправки солдатам на фронт, переоборудовала дворцы под
полевые госпитали и склады и даже сама стала сестрой милосердия. Старшие
дочери Ольга и Татьяна последовали примеру матери. Сестра Николая Ольга
открыла военный госпиталь в Ровно, а позже — еще один в Киеве. Великая княгиня
Мария Павловна–младшая, дочь великого князя Павла Александровича, служила в
Красном Кресте сестрой милосердия на опасном Восточно-Прусском фронте, а
когда армия отступила, стала старшей сестрой в Пскове — главном штабе Северного
фронта.
Александра и ее дочери посвятили себя уходу за ранеными: помогали им
переодеваться и мыться, меняли повязки и постельное белье, измеряли
температуру и пульс, выдавали лекарства, общались с пациентами и часто
ассистировали на операциях. 19 сентября 1914 г. Ольга написала в дневнике: «Была

операция Корженевскому 102-го Вятского полка, Татьянин [шефом полка была
великая княжна Татьяна Николаевна. — Прим. Б. Колоницкого], убирали гнилые
кости из левой кисти»55. 21 октября 1914 г. Александра с гордостью сообщила мужу:
«В первый раз побрила ногу солдату возле раны. Я сегодня все время работала
одна, без сестры или врача…»56
Александра была сестрой милосердия не ради одобрения публики. Она глубоко
чувствовала страдания раненых, а потому изо всех сил пыталась им помочь.
Императрица гордилась своей работой — как и Ольга с Татьяной. У княжон
сложились хорошие отношения со старшей медицинской сестрой Валентиной
Чеботаревой. Они не только выполняли свои утренние обязанности, но и по
собственной инициативе позже возвращались в госпиталь продезинфицировать
инструменты, а письма к наставнице подписывали «сестра Романова I» (Ольга) и
«сестра Романова II» (Татьяна). Ольга была тайно (и безответно) влюблена в одного
из пациентов, но Татьяна и Валентина об этом знали; когда объект ее симпатий
вернулся на фронт, Ольга плакала.
По письмам Александры можно проследить, как Распутин все глубже внедрялся в
царское семейство. Он редко посещал дворец: императрица встречалась с ним в
доме своей близкой подруги Анны Вырубовой. В переписке Александра часто
упоминала двоюродного дядю мужа, великого князя Николая Николаевича. Она
прекрасно запомнила, что изначально супруг задумывался о том, чтобы самому
заступить на пост Верховного главнокомандующего, но потом назначил на него
дядю. Так уж сложилось, что Николай Николаевич и его брат Петр Николаевич
были женаты на черногорских «черных княжнах» — Стане и Милице, ранее
близких с Александрой. Но к тому моменту отношения испортились, а вскоре
императрица с Распутиным ополчились и против Николаши, чье назначение
Верховным главнокомандующим глубоко раздосадовало их обоих.
По наставлению Распутина Александра развернула против Николая Николаевича
масштабную кампанию, длившуюся многие месяцы. Еще 20 сентября 1914 г.
Александра написала мужу, что Николаша, заручившись помощью «черной
княжны», замышляет отнять у него трон57. 29 января 1915 г. императрица в письме
возмущалась, что Николаша постоянно принимает решения самостоятельно, будто
изображая государя. Она настаивала, что «этому следовало бы положить конец.
Никто не имеет права перед Богом и людьми узурпировать твои права, как он это
делает… Меня это ужасно оскорбляет»58. 5 марта Александра советовала супругу:
«Не говори Н[иколаше] и поезжай куда тебе нужно и где никто не ожидает». В ее
понимании великий князь намеренно мешал Николаю II ездить на фронт и
повышать свой престиж в глазах солдат59. 4 апреля 1915 г. она написала мужу:
«Хотя Н. поставлен очень высоко, ты выше его. Нашего Друга [Распутина] так же,
как и меня, возмутило то, что Н. пишет свои телеграммы, ответы губернаторам и
т.д. твоим стилем, — он должен бы писать более просто и скромно». Опасаясь, что
Николай подумает, будто она вмешивается не в свое дело, Александра напоминала
царю: «Женщина порою яснее видит и чувствует, чем мой слишком кроткий друг.
— А потом продолжала наставлять своего слабого мужа: — …монарх должен чаще
проявлять свою волю. Будь уверен в себе и действуй, никогда не бойся — ты
лишнего никогда не скажешь»60.
План Николая II посетить недавно захваченный Перемышль не понравился
Распутину, который прокомментировал это так: «Господь пронесет, но безвременно
(слишком рано) теперь ехать». Тем не менее император был настроен решительно.
Тогда Распутин предложил Николаю отправиться туда одному, без Верховного
главнокомандующего. Александра его совет полностью поддержала61. Однако
Николай ответил жене с несвойственной ему строгостью: «Душка моя, я не согласен

с тобой, что Н. должен остаться здесь, когда я поеду в Галицию. Напротив, именно
потому, что я еду во время войны в завоеванную провинцию, главнокомандующий
должен сопровождать меня». Император не собирался присваивать себе победу
русских военных, ведь он не имел к ней прямого отношения62. Кампания
Александры не сразу смогла настроить Николая II против дяди. Когда всего через
два месяца австро-германские войска отбили Перемышль, превратив
торжествующего русского императора в посмешище, его супруга увидела в словах
Распутина знак свыше. Александра стала еще настойчивее убеждать Николая
отстранить дядю от командования, постоянно напоминая о том предупреждении от
«их Друга», которое ее муж проигнорировал.
Благодаря влиянию императрицы Распутин начал постепенно проникать в
политику страны. 10 июня Александра, полагаясь на его совет, настаивала, что
Николаю следует отказаться от предложения Ставки мобилизовать еще солдат. В
своем письме она поясняла: «На Н. лежит только забота об армии и победе — ты же
несешь внутреннюю ответственность и за будущее… Нет, слушайся нашего Друга,
верь Ему, Его сердцу дороги интересы России и твои. Бог не даром Его нам
послал»63. Недовольный, Николай ответил ей довольно сухо64. На следующий
день Александра снова напомнила супругу о совете Распутина не ездить в
Перемышль, а до этого — не вступать в войну (оба Николай проигнорировал), и
взмолилась: «Пожалуйста, слушайся Его совета, когда говорится так серьезно, Он
из-за этого столько ночей не спал! Из-за одной ошибки мы все можем
поплатиться»65.
В отсутствие мужа ее личный бой против Николая Николаевича не прекращался ни
на миг; мы можем смело предположить, что, когда император вернулся в Царское
Село 27 июня, Александра только усилила напор, хотя у нас и нет писем или иных
документов, которые бы это подтверждали.
В начале войны правительство возглавлял лояльный императору Иван Горемыкин,
еще в январе 1914 г. заменивший на посту председателя Совета министров
Владимира Коковцова. Но Горемыкина затмевали два других влиятельных члена
Совета: консервативно настроенный министр внутренних дел Николай Маклаков и
придерживающийся прогрессивных взглядов главноуправляющий
землеустройством и земледелием Александр Кривошеин[24].
Маклаков настаивал на полном роспуске Думы, а Кривошеин призывал
сотрудничать с ней, поэтому предложил начать заседания следующего созыва не
позднее 1 февраля 1915 г. В итоге Совет министров пошел на компромисс,
согласившись с Кривошеиным, но при этом заседания были перенесены на более
поздний срок. Николай одобрил это решение. Пока депутаты Думы поддерживали
«священный союз» и не возражали против длительного перерыва после
однодневного заседания в июле, причин спорить с Маклаковым и нарушать
хрупкое равновесие не было66. В то же время Николай не возражал против
репрессий в отношении либеральной оппозиции. В день объявления войны в
России ввели цензуру, и Министерство внутренних дел начало преследовать
общественные организации. Так, два умеренных либерала Василий Маклаков (брат
Николая Маклакова) и Петр Струве были арестованы за то, что защищали в суде
русского еврея Менахема-Менделя Бейлиса, в 1913 г. обвиненного в «ритуальном
убийстве». Тем не менее депутаты Думы безропотно согласились ее распустить. По
словам Реймонда Пирсона, в 1914 г. государству удалось сделать то, что не
получалось осуществить в мирное время: превратить Думу из законодательного
органа в совещательный67.
Однако военные поражения накапливались, и Дума постепенно становилась
центром либеральной оппозиции68. Октябристы, составлявшие в Думе

большинство, были ослаблены внутренним расколом, а потому за ее пределами
быстро утратили влияние на другие фракции со схожими взглядами. Перед ними
стоял непростой вопрос: как отделить свои монархические убеждения от монарха,
который без лишних раздумий следует недальновидным советам супруги и
Распутина?
Консервативную оппозицию возглавлял Родзянко. Он не только стремился
улучшить репутацию Думы, провозглашая ее голосом народа, но и пользовался
авторитетом среди дворян. Однако по мере того, как влияние октябристов слабело,
интеллектуальными лидерами российских либералов постепенно становились
кадеты. Под предводительством Милюкова эти ярые националисты горячо
поддерживали войну, заявляя, что каждый подданный империи, вне зависимости
от национальности и социального положения, должен делать все возможное на
благо победы. Кадеты критиковали правительство, поскольку не были уверены, что
у Николая и его министров получится мобилизовать население и обеспечить успех
на поле боя.
Вне Думы либералы распространяли свои взгляды, создавая общественные
организации. 30 июля 1914 г. на съезде уполномоченных губернских земств был
основан Всероссийский земский союз; его целью провозгласили помощь больным и
раненым. Чуть позже муниципальные органы самоуправления последовали этому
примеру, учредив Союз городов. Первую организацию возглавлял князь Георгий
Львов, а вторую Михаил Челноков, оба — прогрессисты. Они начали активно
помогать больным и раненым, снабжали госпитали и санитарные поезда,
поддерживали эвакуированных, боролись с эпидемиями и раздавали продукты
голодающим.
Несмотря на задачи, которые они перед собой ставили, земские и муниципальные
активисты делали это не только из патриотических соображений. Историкиммигрант Георгий Катков утверждал, что либералы использовали общественные
организации в качестве троянского коня, чтобы захватить государственную машину
изнутри. На первый взгляд, его вывод может показаться необоснованным, однако
здравое зерно в его словах есть: некоторые активисты Земского союза и Союза
городов хотели сделать эти организации инструментом политических реформ.
Именно по этой причине министр внутренних дел Николай Маклаков выступал
против создания общественных организаций, а когда они появились, пытался
помешать их деятельности. Когда Родзянко попросил устроить съезд
представителей земств, чтобы обсудить поставку обуви в армию, Маклаков отказал,
мотивируя это тем, что земства воспользуются ситуацией и потребуют принятия
конституции69. Несмотря на его протесты и попытки помешать, Союз городов и
Земский союз принялись активно заниматься военными нуждами. Деятельность
этих организаций стала настолько важна для успеха кампании, что правительство
не могло их игнорировать. Во времена, когда разногласия между государством и
обществом должны были вот-вот достигнуть точки кипения, такая взаимная
зависимость стала характерной чертой отношений либералов и правительства.
Весной 1915 г. недовольство либералов государством привело к выдвижению трех
требований: позволить представителям общественности активнее помогать
военным; возобновить работу Думы; отстранить от должности тех министров,
которые не пользовались народным доверием. После череды унизительных
поражений на фронте Николаю пришлось в конечном итоге пойти на уступки.
Отступление армии ранило гордость русских патриотов, уверенных, что причина
поражений — нехватка снарядов. Весной и летом 1915 г. дефицит достиг пика,
резервы были исчерпаны, а новые заказы от военного министерства не поступали.
В начале мая Родзянко с петроградскими финансовыми и промышленными

магнатами подали прошение царю, призывая создать орган, отвечающий за
поставку вооружений. Николай согласился, и 14 мая прошло первое заседание
Особого совещания по усилению артиллерийского снабжения действующей
армии70. Уступка императора знаменовала начало примирения.
Кадеты отказались участвовать в Особом совещании, так как его возглавлял
военный министр Владимир Сухомлинов, один из главных виновников дефицита
боеприпасов71. Вместо этого они подготовили законопроект о создании
централизованного органа, который бы заведовал всеми военными поставками и
при этом находился под более жестким контролем Думы. В ответ на критику
правительство попыталось реструктурировать Особое совещание. Теперь в нем
стало четыре подразделения, и каждое возглавлял свой министр: Особым
совещанием по обороне руководил военный министр, Особым совещанием по
перевозкам — министр путей сообщения, Особым совещанием по
продовольственному делу — главноуправляющий землеустройством и
земледелием, а Особым совещанием по топливу — министр торговли и
промышленности. Правительство пошло на уступки либералам, пригласив в
Совещания представителей Думы, промышленников, членов Земского союза и
Союза городов. При этом бюрократический контроль над Совещаниями остался у
возглавлявших их министров, каждый из которых имел право вето.
Московские и мелкие провинциальные промышленники возмущались тем, что в
мае их не пригласили в Особое совещание: туда попали только петроградские
олигархи. Это недовольство вылилось в создание военно-промышленных
комитетов (ВПК). Московские предприниматели, противопоставившие себя
петроградским магнатам, успешно захватили лидерство над ВПК, выбрав
председателем Центрального ВПК Александра Гучкова, а его заместителем —
предпринимателя и политика Александра Коновалова72.
Создав новые структуры, российское правительство смогло привлечь к решению
военных проблем представителей гражданского общества. Но либералам этого
было мало: им нужно было найти козлов отпущения.
В середине мая во время аудиенции у царя Родзянко порекомендовал отстранить
четырех министров: Николая Маклакова (министра внутренних дел), Владимира
Сухомлинова (военного министра), Ивана Щегловитова (министра юстиции) и
Владимира Саблера (обер-прокурора Святейшего Синода). Одновременно с этим
либералы продолжали требовать возобновления работы Думы: заседания
приостановили после начала войны, и с тех пор она созывалась только один раз,
всего на три дня в январе 1915 г., чтобы одобрить бюджет. Требования оппозиции
устроить созыв и отправить в отставку непопулярных министров понравились даже
некоторым представителям правительства. Семь министров под предводительством
главноуправляющего землеустройством Кривошеина встретились в квартире
министра иностранных дел Сазонова и решили, что работу Думы следует
возобновить как можно скорее, с либералами нужно сотрудничать, а четырех
министров требуется отстранить. Даже Горемыкин поддержал такой план
действий73.
Александра и Распутин выступали против подобных перемен. Однако Николай,
который из-за военных неудач подвергался все более жесткой критике,
проигнорировал их мнение и 5 июля согласился отправить Николая Маклакова в
отставку.
Затем либералы сосредоточили свое внимание на Сухомлинове. Они считали его
виновным в ужасающей нехватке снарядов в 1915 году. Позор поражения можно
было заглушить только чужим унижением, и не существовало никого, кто подходил

бы на роль козла отпущения лучше, чем Сухомлинов, пользующийся
расположением царской четы. Требования либералов поддержали и противники
министра среди военных.
В феврале зыбкий авторитет Сухомлинова пошатнулся еще сильнее: по подозрению
в шпионаже арестовали его протеже — полковника Сергея Мясоедова. Тот предстал
перед военным трибуналом, а потом был приговорен к казни, хотя весомых
доказательств его вины представлено не было. Этот процесс стал «судебным
убийством», спланированным врагами Сухомлинова, в том числе человеком,
который позже пришел на его место, — генералом Алексеем Поливановым. Так
началась череда жестоких интриг, кривотолков и необоснованных обвинений, в
которые народ тем не менее верил. Итогом стал крах Сухомлинова, а затем —
полная утрата доверия общественности к императорскому правительству74.
Перед лицом нарастающего давления — сначала со стороны либералов и генералов,
а потом и большинства членов правительства — Николаю ничего не оставалось,
кроме как распрощаться с министром. «Я думаю, для него самого было бы это
лучше, во избежание скандала», — успокаивала Александра супруга75. 11 июня
Николай, не имевший возможности лично сообщить Сухомлинову плохие новости,
отправил ему письмо. На следующий день Саблер, убежденный сторонник
Распутина, и Щегловитов, стоявший за печально известным делом Менахема
Бейлиса, были отправлены в отставку несмотря на горячие возражения
Александры76. Заклятого врага Сухомлинова — Поливанова, против которого она
пыталась настроить Николая, — назначили на пост министра военных дел77.
Единственным консерватором в Совете министров остался его председатель,
Горемыкин.
Александре не удалось убедить Николая сохранить посты непопулярных
министров, а вскоре ей пришлось снова наблюдать за крушением своих планов:
царь уступил требованиям либералов и согласился вновь созвать Думу 19 июля.
После череды политических побед в рядах оппозиции опять начали возникать
разногласия о том, какой тактики стоит придерживаться. Прогрессист Иван
Ефремов нападал на Милюкова и требовал выдавить Горемыкина из Совета
министров78. Раскол внутри кадетской партии усилился. Левые критиковали
лидерские качества Милюкова и осуждали его пассивность на фоне
усиливающегося кризиса. Они настаивали на пересмотре партийной программы, в
том числе хотели учредить «ответственное министерство» — правительство,
подотчетное парламенту.
Милюков был решительно против. Он считал, что для успешного завершения
войны нужно сотрудничать с правительством, ведь именно победа и была основным
приоритетом кадетов, а значит, и требования должны были преследовать именно
эту цель. Милюков предложил сделать ставку на лозунг «правительство
общественного доверия». Различие было не в игре слов. Выражение
«правительство общественного доверия» символизировало признание
положительных сторон бюрократической рутины. Плюс был и в том, что такая
формулировка не требовала изменений в «Основных законах». Подразумевалось,
что в правительство войдут представители общественности и наступит «священное
единение». А вот выражение «ответственное министерство», напротив, было
равнозначно требованию учредить конституционную монархию. «Правительство
общественного доверия» — это коалиция между бюрократией и либералами, а в
«ответственном министерстве» лидерство принадлежало бы либеральной
оппозиции. Василий Маклаков, относившийся к правому крылу кадетов и не
разделявший консервативных взглядов брата, Николая Маклакова, заявил:
«Лозунг ответственного министерства при данной конъюнктуре является лозунгом

революционным». Следовательно, от такой риторики стоило воздержаться79.
Милюков и Маклаков опасались, что эскалация требований снова спровоцирует
массовое недовольство. И в самом деле, уже в июле 1915 г. количество забастовок
резко возросло. Милюков сказал, что «не поддержать сейчас правительство — это
значило бы шутить с огнем»80.
Дума возобновила заседания, а ситуация на фронте становилась все хуже. 16 июля,
когда немцы прорвались в Польшу, новый военный министр генерал Поливанов
объявил, что отечество в опасности. В реакции на это заявление либералы
разделились на две группы. Первая, в которую входил Милюков и его сторонники,
призывала реформаторов действовать осторожно, а более радикальные
оппозиционеры, такие как Николай Некрасов, пришли к выводу, что пора усилить
давление на правительство. Он предложил однопартийцам-кадетам «взять всю
власть и ответственность в свои руки». Милюков, напротив, увещевал
правительство «снять путы, дать дорогу общественным организациям, дать стране
внутренний мир…». Несмотря на настойчивые требования прогрессистов учредить
ответственное министерство, большинство депутатов Думы согласились с
умеренным предложением Милюкова — сформировать правительство
общественного доверия81.
В июне 1915 г. умер великий князь Константин Константинович, известный также
под поэтическим псевдонимом К. Р82. Его похоронили в семейном склепе
Романовых в Петропавловском соборе, но церемония была необычной.
Традиционное траурное шествие от Мраморного дворца до Петропавловской
крепости не проводилось. Публике посетить похороны запретили. Никто не знал,
приедет ли туда император с супругой, но когда те отправились на церемонию, то
выбрали кружной путь, и сопровождала их усиленная охрана. Если раньше
появление царской четы на балконе Зимнего дворца встречали ликованием, то
теперь им приходилось пробираться на похороны члена семьи, будто беглым
преступникам83.
Трещины в «священном союзе» невозможно было игнорировать. По совету
Распутина Александра в письмах настаивала, чтобы Николай не забывал о своем
статусе самодержца, но он был серьезно настроен пойти на примирение с
либеральной оппозицией. А потом разразился кризис лета 1915 г.

Верховный главнокомандующий император Николай II (в центре) обсуждает план
боевых действий с генералами Михаилом Алексеевым (справа) и Михаилом
Пустовойтенко (слева). 1915 г.

Военный совет в Ставке 1 апреля 1916 г. Сидят вокруг стола, в порядке против
часовой стрелки. генерал от инфантерии Н. И. Иванов, начальник штаба ЮгоЗападного фронта В. Н. Клембовский, главнокомандующий армиями ЮгоЗападного фронта А. А. Брусилов, император Николай II, главнокомандующий
армиями Северного фронта А. Н. Куропаткин, и. д. начальника штаба Северного
фронта Н. Н. Сиверс, генерал-квартирмейстер Ставки М. С. Пустовойтенко,
военный министр Д. С. Шуваев, генерал-инспектор артиллерии великий князь
Сергей Михайлович, начальник штаба Верховного главнокомандующего М. В.
Алексеев, главнокомандующий армиями Западного фронта А. Е. Эверт, начальник
штаба Западного фронта М. Ф. Квецинский

Глава 3

Конфликт
Летом 1915 г. перемирие внезапно закончилось: Николай решил стать Верховным
главнокомандующим и временно приостановить работу Думы.
Его поступок был продиктован собственными представлениями об обязанностях
государя в военное время, потребностью решить проблемы гражданской и военной
администрации, стремлением повысить моральный настрой солдат после
разгромных поражений, а также неприязнью и завистью Александры к Николаю
Николаевичу1. Несмотря на многочисленные неудачи на поле боя в прошлом году,
Николаша оставался любимцем народа и считался «настоящим вождем» — в
отличие от «некомпетентного» императора. Министр внутренних дел Щербатов, по
долгу службы знавший общественные настроения, говорил: «…великий князь
Николай Николаевич, несмотря на все происходящее на фронте, не потерял своей
популярности, и как в армии, так и в широких кругах населения с его именем
связаны надежды на будущее»2. Генерал-адъютант Алексей Брусилов утверждал:
«Вся армия, вся Россия верила в Николая Николаевича»3. В газетах часто
появлялись портреты великого князя — как в компании императора, так и без него,
— отчего казалось, что по положению главнокомандующий и царь равны.
Александра, с негодованием и завистью наблюдавшая за всплеском популярности
Николая Николаевича, считала, что тот собирается сговориться с думскими
либералами и захватить трон4.

Решение Николая II имело роковые последствия. Как только он занял пост
главнокомандующего, все последующие поражения стали неизбежно подрывать его
авторитет. Кроме того, теперь Николаю нужно было оставаться в Ставке (8 августа
1915 г. из-за немецкого наступления ее перенесли из Барановичей в Могилев) — а
значит, у Александры и Распутина в Петрограде появлялась возможность
безнаказанно вмешиваться в государственную политику.
Когда 6 августа Николай заявил о своем решении на Совете министров,
большинство собравшихся не смогли сдержать удивления. На совещаниях с 9 по 11
августа политики не раз выражали свое беспокойство по этому поводу. По мнению
Щербатова, «правительство висело в воздухе, не имея опоры ни снизу, ни сверху».
Главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Кривошеин
громче всех высказывался против назначения царя главнокомандующим. Министр
пришел к выводу, что справиться с кризисом помог бы компромисс с Думой5.
17 июля состоялось еще одно заседание. 11 и 12 августа представители Думы и
Государственного совета встретились и решили сформировать Прогрессивный
блок. В него вошли две трети думских депутатов, за исключением крайних правых и
левых. Основной целью в программе блока было создание правительства
общественного доверия. По сути, коалиция предлагала заменить действующих
членов правительства и наладить контакт с правительственными либералами, но
при этом сохранить прежнюю структуру государственного управления.
Прогрессивный блок отказался от идеи создать ответственное министерство —
первого шага к учреждению конституционной монархии, поскольку для этого
понадобилось бы изменить «Основные законы». Новая коалиция, скорее,
стремилась найти компромисс с правительством, а не выступать против устоев.
Выражаясь словами Павла Милюкова, лидера Прогрессивного блока, она стала
спасательным кругом для тонущей монархии, «последней попыткой найти мирный
исход из положения, которое с каждым днем становилось все более грозным»6.
В середине августа, предвкушая реорганизацию госаппарата, либеральные круги
составляли списки министров, которых хотели бы видеть в правительстве
общественного доверия. Несмотря на подозрения Александры, оппозиция не
собиралась захватывать власть. Милюков прямо заявил, что сейчас кадетам это не
нужно; они только хотят, чтобы правительство возглавлял мудрый бюрократ.
Василий Маклаков, умеренный либерал, подметил, что допустить к управлению
страной только единомышленников не получится: «Потому, что мы ничего не
понимаем в этом деле [бюрократии]. Техники не знаем. А учиться теперь
некогда»[25]7. В то же самое время на фоне политического кризиса набирало
обороты рабочее движение Петрограда8.
Большинство министров хотели направить Николаю II ходатайство с просьбой
отказаться от поста Верховного главнокомандующего. Однако председатель Совета
министров Иван Горемыкин категорично отверг их предложение, заявив, что
скорее подаст в отставку, чем поддержит подобный бунт. В итоге большинство
пошло против него и коллективное обращение к царю все-таки было написано.
Подписать его отказались только два члена Совета — Горемыкин и министр
юстиции Александр Хвостов. В письме политики рекомендовали Николаю
отправить Горемыкина в отставку и увещевали: «Государь, еще раз осмеливаемся
Вам высказать, что принятие Вами такого решения грозит, по нашему крайнему
разумению, России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями»9.
Также министры выступали за поиск компромисса с Прогрессивным блоком. Все
опасались, что, став главнокомандующим и при этом отказавшись от
сотрудничества с либералами, император подтолкнет их к революции.

Николай же считал, что монарху подобает оставаться непреклонным, кто бы на
него ни давил — бастующие рабочие или Прогрессивный блок. Александра
внушила ему, что он должен мыслить как истинный самодержец, который ни в
коем случае не допустит установления в России конституционного строя.
Горемыкин тут же отправился в Ставку, но не для того, чтобы рассказать царю о
настроениях большинства членов Совета, а чтобы посоветовать ему немедленно
приостановить заседания Думы и отстранить нелояльных министров. Коллегам он
прокомментировал свое решение так: «Пусть ругают и обвиняют меня — я уже стар
и не долго мне жить. Но пока я жив, буду бороться за неприкосновенность Царской
власти. Сила России только в Монархии»10.
После того как 5 июня император нехотя отправил в отставку Николая Маклакова,
тот предупредил царя, что малейшая уступка либералам повлечет за собой целый
поток новых требований. Казалось, его предостережение было верным. Николай II
позволил представителям общественных организаций участвовать в Особых
совещаниях; пусть и не сразу, но удалил из правительства непопулярных
министров; снова разрешил Думе собираться. Однако создавалось впечатление, что,
несмотря на все уступки царя, либералы стали еще яростнее выступать против
правительства. Более того, теперь императора критиковали и министры. 22 августа
на торжественном открытии Особых совещаний в Зимнем дворце Николай
объявил: «Мне нужна была Дума для обеспечения обороны. Теперь вся программа
исполнена. Остальное — по 87-й статье»11. Это положение «Основных законов»
позволяло правительству принимать законы без одобрения Думы в те периоды,
когда думские заседания не проводились.
Именно в тот день министры направили царю свое коллективное ходатайство. В тот
же день, проигнорировав их мольбу, Николай поехал в Могилев, чтобы заступить
на пост Верховного главнокомандующего. Это было серьезное решение, и в какойто мере как раз оно-то и подписало приговор монархии и всей царской семье.
Все это произошло из-за неослабного давления Александры, которая внушала мужу
строгие монархические взгляды и настраивала его против Николая Николаевича.
За полтора месяца в Царском Селе ей наконец удалось убедить супруга стать
Верховным главнокомандующим. Тем не менее, как только Николай II отправился
в Могилев, Александра начала тревожиться, что из-за своего слабоволия он
передумает. 22 августа она отправила ему письмо:
«Ты вынес один, с решимостью и стойкостью, тяжкую борьбу ради родины и
престола… Не беспокойся о том, что остается позади. Необходимо быть строгим и
прекратить все сразу. Дружок, я здесь, не смейся над своей глупой старой
женушкой, но на мне надеты невидимые “брюки”, и я смогу заставить старика
[Горемыкина] быть энергичным… Но я слишком хорошо знала твой
исключительно мягкий характер, и тебе пришлось преодолеть его на этот раз и
победить, одному против всех… [Твоя вера была испытана], и ты остался твердым
как скала, за это ты будешь благословен. Бог помазал тебя на коронации, поставил
тебя на твое место… Молитвы нашего Друга [Распутина] денно и нощно возносятся
за тебя к небесам, и Господь их услышит… Только поскорее назначь Н. — не надо
колебаний, что вредно для дела и для Алексеева тоже, а решенное дело скорей
успокаивает умы, даже если оно против их желания, чем это ожидание и неясность
и старание на тебя повлиять»12.
Из Витебска, по пути в Могилев Николай отправил жене телеграмму: «Спал
хорошо, чувствую себя сильным и решительным. Буду телеграфировать сегодня
вечером, когда все кончится»13.

Император уже устал от поиска компромиссов с либеральной оппозицией. Великое
отступление русской армии завершилось, и наступление немцев наконец
забуксовало. Под умелым руководством военного министра Алексея Поливанова
поставки снарядов и орудий увеличивались. Ситуация на фронте постепенно
приходила в норму, поэтому критика внутри страны заботила Николая все меньше
и меньше. Но его сильно задевало недовольство правого крыла. 20 и 22 августа на
Съезде уполномоченных губернских дворянских обществ Александр Наумов,
будущий министр земледелия, выразил свое разочарование тем, что правительство
позволяет либералам влиять на политику. 23 августа председатель съезда Ананий
Струков предупредил Горемыкина в письме, что уступки либералам ставят под
угрозу существующий государственный порядок14.
Кампания Александры по устранению Николаши наконец принесла плоды. «Все к
лучшему», — радовалась императрица15. Однако не могла удержаться, чтобы не
дать мужу очередной совет: «…ложись скорее спать, не пей чаю с другими, чтобы не
видеть их натянутые лица». Чтобы Николай не передумал, она напоминала, что
передала ему икону, благословленную Распутиным16. Даже после того, как
Николай Николаевич ушел в отставку, Александра нервно поторапливала супруга
поскорее выслать неугодного дядю на Кавказ: «Милый мой, прикажи ему скорее
ехать на юг… Будь тверд и в этом, прошу тебя»17.
Записей о встрече Николая II с великим князем нет, но тот, судя по всему, не
возражал против отставки. 23 августа он отдал последнее распоряжение на посту
Верховного главнокомандующего: «Твердо верю, что, зная, что сам Царь, которому
вы присягали, ведет вас, вы явите новые, невиданные доселе подвиги, и что Господь
от сего дня окажет Своему помазаннику всесильную помощь, дарующую победу»18.
Великий князь получил приказ немедленно отбыть на Кавказ. Остановку в
Петрограде Николай ему сделать не позволил19. Александра одержала верх.
«Женушка в штанах»[26] — вот кто всеми командовал20.
После приказа Николая великий князь Андрей Владимирович услышал разговор
между Александрой и сестрой императора Ксенией. На вопрос, почему ее брат
решил заменить любимого народом Николашу, Ксения получила ответ: «Опять про
Николашу, все только о нем и говорят. Это мне надоело слышать. Ники гораздо
более популярен»21.
Когда министры решили переубедить царя и отправились к нему в Могилев,
Александра заволновалась, что супруг в последний момент даст слабину. Тогда она
написала ему: «Не забывай расчесывать волосы перед всяким трудным разговором
или решением — эта маленькая гребенка [полученная от Распутина] принесет
помощь»22.
Должно быть, подарок «друга-целителя» придал Николаю сил не слушать своих
министров. 2 сентября Горемыкин передал петроградским коллегам решение царя:
распустить Думу на неопределенный срок и отказать министрам в коллективной
отставке.
Министры вспыхнули от негодования. Поливанов предупреждал, что такое
решение приведет ко всеобщей забастовке. Министр иностранных дел Сергей
Сазонов закричал: «Кровь завтра потечет по улицам, и Россия окунется в бездну».
На что Горемыкин ответил: «Дума будет распущена в назначенный день и нигде
никакой крови не потечет»23.
Сразу кровь действительно не полилась, но новости шокировали родственников
Николая. Вдовствующая императрица не могла поверить, что он решил заменить
на посту Николая Николаевича. Вопреки своему обыкновению, Мария Федоровна
возразила сыну и попросила его одуматься. Министр императорского двора граф

Владимир Фредерикс, верой и правдой служивший царскому роду более пятидесяти
лет, рискнул навлечь на себя немилость и тоже выразил протест. Но когда
Фредерикс попытался предупредить Николая об опасности, исходящей от
Распутина, государь перебил его: «Я вперед знаю все, что вы можете мне сказать…
Останемся друзьями, но об этом больше не говорите»24. Князь Владимир Орлов,
начальник Военно-походной канцелярии императора, тоже продолжал открыто
осуждать Распутина и не раз говорил Николаю II о его пагубном влиянии на
репутацию царя. Из-за этого он стал врагом Александры и был сослан на Кавказ
вслед за Николаем Николаевичем. Царь лишился ценного союзника, готового дать
верный совет25. Единственными родственниками, поддержавшими царя, стали
сыновья великого князя Владимира — Кирилл, Борис и Андрей, но, скорее всего,
потому, что их клан враждовал с семейством Николая Николаевича26.
Те, кто одобрял это решение государя, полагали, что оно поможет устранить
основной структурный недостаток системы — разделение власти на военную и
гражданскую, а отчасти — от облегчения, ведь вдали от столицы государь
освободился бы от влияния Распутина. В то же время критики считали, что именно
Распутин убедил Николая взять командование на себя. Более того, решение
императора виделось им результатом прогерманского заговора при дворе и шагом к
сепаратному миру.
Конечно, трудно оценить настроения общественности во времена, когда
социологических опросов еще не существовало, но историк Борис Колоницкий
изучил множество мнений и пришел к выводу, что реакция была крайне
негативной. Все высказывания, которые попадали на стол цензорам, были едины в
неодобрении этого решения императора27. 5 октября 1915 г. бывший революционер
Лев Тихомиров, ставший убежденным монархистом, писал в дневнике: «Не знаю,
чем кончится война, но после нее революция кажется совершенно неизбежной.
Дело идет быстрыми шагами к тому, что преданными Династии останутся только
лично заинтересованные люди, но эти продажные лица, конечно, сделаются
первыми изменниками в случае наступления грозного часа»28.
Шансов на компромисс между правительством и либералами не осталось. Биограф
Милюкова Томас Риха заключил: «В 1915 году монархия упустила свой последний
шанс — тогда еще можно было что-то обсуждать. Как только народ начал выходить
с требованиями на улицы, полагаться на Прогрессивный блок стало поздно, ведь он
был инструментом эволюции, а не революции»29.
Хотя в долгосрочной перспективе недовольные министры оказались правы,
поначалу стратегия Горемыкина и Николая все же казалась успешной. Бездействие
либералов, которые никак не прокомментировали унизительный роспуск Думы,
объяснялось страхом массовых беспорядков. Они изо всех сил старались
предотвратить народное недовольство. «Если бы забастовала Россия, — говорил
умеренный кадет Василий Маклаков, — власть, может быть, уступила бы, но этой
победы я не хотел бы»30. Михаил Родзянко и представители земств отправились к
царю с отдельной депутацией. Однако император категорично отказался
встретиться с ними, сказав: «Этих самозваных уполномоченных я, конечно же, не
приму»31.
После политического кризиса лета 1915 г. отношения между правительством и
либералами начали напоминать несчастливый брак. Примирение стало
невозможно, взаимное недоверие только росло, но при этом ни одна из сторон не
спешила полностью разрывать отношения. Правительство продолжало
игнорировать требования оппозиции, но на открытый конфликт не шло. Либералы
негодовали, однако не пытались восстать против государства. Какими бы
напряженными и враждебными ни были отношения политических оппонентов,

война и страх революции заставляли оппозицию и правительство держаться
вместе.
Период после лета 1915 г. можно поделить на три части — по срокам службы трех
министров внутренних дел: Алексея Хвостова (с 26 сентября 1915 г. по 3 марта 1916
г.), Бориса Штюрмера (3 марта — 9 июля 1916 г.) и Александра Протопопова (16
сентября 1916 г. — 27 февраля 1917 г.)32. С каждой новой вехой правительство
действовало все менее логично и сплоченно, а влияние дворцовой камарильи,
которой верховодили Александра и Распутин, росло. Происходящее можно было
назвать ярким примером «министерской чехарды»: с сентября 1915 г. по февраль
1917 г. Россия сменила четырех премьер-министров, пять министров внутренних
дел, трех министров иностранных дел, трех военных министров, трех министров
путей сообщения и четырех министров земледелия.
Дворцовые интриганы объявили вендетту «министрам-бунтарям», которые летом
1915 г. осмелились симпатизировать либералам. Кривошеин, лидер «неугодных»
политиков, был отправлен в отставку в октябре 1915 г. В марте 1916 г. пал жертвой
жестокой кампании под предводительством Александры Поливанов. А в июле 1916
г. Сазонов, открыв как-то раз утреннюю газету, узнал из заметки, что царь
отстранил его от должности министра иностранных дел33.
После того как Прогрессивному блоку не удалось достичь взаимопонимания с
правительством, в рядах либералов случился раскол. Под предводительством
Милюкова блок вел осторожную, даже робкую политику умеренности, избегая
конфронтации, а потому основной его целью было влияние на народ. Под
контролем военно-промышленных комитетов создавались рабочие группы. Это
делалось для того, чтобы организовать движение трудящихся и взять его под крыло
умеренных социалистов. Но в итоге либералы только утратили авторитет среди
промышленников. Лишь к осени 1916 г., когда ситуация с поставками
продовольствия стала критической, а недовольство рабочих достигло довоенного
уровня, либералы начали высказываться против правительства.
До этого они боялись пошевелиться, будто пассажир, которого автомобиль с
безумным водителем мчит по горному серпантину, — застыли в нерешительности,
ведь одно неверное движение — и машина сорвется в пропасть34. Когда настанет
подходящий момент, успокаивали себя либералы, они смело выхватят руль. Но
пока рано.
Первым на пост Николая Маклакова, бывшего министра внутренних дел, заступил
Алексей Хвостов, получивший от Распутина прозвище Толстопузый. В отличие от
своего консервативного, но прямолинейного дяди — министра юстиции Александра
Хвостова, выступавшего против назначения племянника на ответственную
должность, он был проходимцем. Высокий пост Толстопузый получил только
благодаря вмешательству Распутина, Анны Вырубовой и императрицы35.
Враждебно настроенный к либералам, Хвостов отменил заседание Думы,
запланированное на ноябрь, и запретил съезды Земского союза и Союза городов,
объединившихся в Земгор — некое подобие коалиции под предводительством
князя Георгия Львова36. Министр начал подготовку к выборам в пятый созыв
Думы и составил документ, позже получивший название «меморандум Хвостова».
В нем излагался план, как не допустить в Думу кандидатов из октябристов и
земских активистов37. Либералы под предводительством Милюкова отреагировали
на такой ход довольно вяло38.
Как уже говорилось ранее, 8 августа 1915 г. из-за германского наступления Ставку
перенесли из Барановичей в Могилев. Примерно в то же время Северо-Западный
фронт раскололся на Северный и Западный. Северной частью командовал генерал-

адъютант Николай Рузский (некоторое время этот пост занимал генерал Алексей
Куропаткин), а западной — генерал-адъютант Алексей Эверт.
В Барановичах все офицеры штаба, включая Николая Николаевича, спали в
специальных вагонах, а вот могилевская Ставка разместилась в правительственных
зданиях в центре города. Два из них окнами выходили на полукруглую площадь,
позади была набережная Днепра, слева — администрация губернатора, а справа —
его особняк, где и расположился Николай. Особняк был вполне типичным для
провинциального губернатора — далеко не дворец. Войдя в дом и поднявшись по
лестнице на второй этаж, посетитель оказывался в прихожей, где на стене между
двух огромных зеркал висел портрет Николая II. С одной стороны находилась
столовая, а с другой — кабинет императора, где он принимал министров и других
посетителей. К кабинету примыкала спальня с двумя простыми железными
кроватями. На одной спал сам Николай, а на второй — его сын Алексей. Другие
спальни занимали граф Фредерикс и комендант государя Владимир Воейков39.
Между особняком губернатора и штабом Ставки был небольшой сад, который
охраняли часовые из Георгиевского батальона — лучшие из тех, кого наградили
Георгиевским крестом за мужество, — а также дворцовая полиция под
предводительством дворцового коменданта40.
После того как летом 1915 г. Николай стал Верховным главнокомандующим,
царская чета решила отправить Алексея в Ставку вместе с отцом. Мальчик впервые
оказался вдали от матери. Александра и Николай считали, что сыну нужно
попробовать пожить как военному и узнать кое-что о работе правительства —
самому императору такой возможности в бытность цесаревичем не представилось.
Однако в десять лет ребенок способен усвоить не так много. Находясь в Ставке, он
продолжал изучать языки и школьные предметы, а также присутствовал на общих
завтраках и обедах, время от времени встревая в разговоры. Отец души не чаял в
Алексее, поэтому гулял с ним каждый день. Единственными военными делами, в
которых участвовал цесаревич, были церемонии и парады — такой же «военный
опыт» приобрел в юности и сам Николай.
В Ставке основная ответственность за принятие решений лежала не на императоре,
а на начальнике штаба — генерале Михаиле Алексееве. Его покои располагались в
администрации губернатора, в маленькой комнате рядом с кабинетом генералаквартирмейстера Михаила Пустовойтенко, а потом — генерала Александра
Лукомского. Это здание было «мозгом» Ставки41. Тут находилась аппаратная и
телеграф Юза[27].
Каждое утро в 10 часов император выходил из губернаторского особняка и в
сопровождении дворцового коменданта и дежурного офицера императорской
охраны отправлялся в соседнее здание, где поднимался на второй этаж в кабинет
квартирмейстера. Охрана оставалась ждать снаружи. Однако то, что Верховный
главнокомандующий приходил к начальнику штаба, а не наоборот, нарушало
военные традиции и подрывало авторитет императора в глазах офицеров Ставки42.
Алексеев, сын простого солдата, считался одним из лучших командиров. Он не
только понимал стратегические и тактические тонкости войны нового века,
несмотря на ее небывалые масштабы, но и отлично разбирался в вопросах
логистики, вооружений и мобилизации. Поскольку Николай был фигурой
номинальной и совершенно не участвовал в создании и реализации военных
планов, Алексеев стал де-факто Верховным главнокомандующим. До назначения в
Ставку он служил начальником штаба под командованием генерал-адъютанта
Николая Иванова на Юго-Западном фронте, а потом — командиром СевероЗападного фронта. Как писал Брюс Меннинг, Алексеев «построил карьеру не из-за

фаворитизма или чьей-то протекции, а благодаря таланту и упорному труду… У
него просто не было времени для придворных церемоний и попыток завоевать
расположение влиятельных людей»43. Однако недостатки у него тоже были:
например, склонность самостоятельно принимать все решения, даже самые
незначительные, а не поручать их подчиненным.
На образ мышления Алексеева повлияли два события. Первым стало поражение в
Мукденском сражении во время Русско-японской войны, когда он, квартирмейстер
3-й Маньчжурской армии, стал свидетелем ее тотального уничтожения. Вторым
было «Кровавое воскресенье» 1905 г.: жена генерала Анна из окна квартиры
наблюдала, как императорские войска расстреливают демонстрантов. Стремление
Алексеева сохранить у солдат желание сражаться, а также его страх натравить
военных на русский народ сыграли важную роль в судьбе страны44.
Генерал Алексеев был немногословен, и это мешало ему наладить отношения с
царским окружением, которое предпочитало держаться от него подальше. Многие
видели, что он сработался с царем, был ему верен, любил царя и вызывал у того
ответное расположение45. Но за маской уважения и почтения Алексеев скрывал
глубокое презрение к государю. Однажды он сказал отцу Георгию Шавельскому
(члену Святейшего Синода и протопресвитеру армии и флота): «Ну, что можно
сделать с этим ребенком!.. Государством же правит безумная женщина, а около нее
— клубок грязных червей»46.
Николая окружала свита, а защищали его специальные армейские подразделения.
На погонах солдат личной императорской гвардии была вышита буква «Н» — знак
престижа и приближенности к императору. Но самыми важными членами свиты
считались граф Фредерикс и генерал Воейков.
Фредериксу, дворянину из балтийских немцев, к 1915 г. исполнилось семьдесят
семь, поэтому память и слух графа уже ослабли. Тем не менее он все еще блестяще
помнил правила и обычаи придворного этикета. Николай и Александра прекрасно
понимали, что Фредерикс немощен, но были искренне к нему привязаны и потому
не могли заставить себя отправить старика в отставку.
Воейков, сорокадевятилетний генерал-майор с лихо подкрученными усами, имел
безупречную родословную: по линии матери он происходил из знаменитого рода
Долгоруковых. Образование он получил в элитном Пажеском корпусе, а затем
служил в Гусарском Его Величества полку лейб-гвардии при царском дворе.
Императорская чета оказала генералу высокую честь, сделав его крестным
цесаревича Алексея и позволив построить летнюю резиденцию рядом с их
собственным дворцом в Царском Селе. Воейков был ближайшим советником
Николая и бесспорным лидером его свиты. Тем не менее другие приближенные
императора не слишком его уважали. По словам придворного историка генералмайора Дмитрия Дубенского, Воейков был карьеристом, обладал «неглубокой
натурой и поверхностно относился к исторической роли, какую дала ему судьба»47.
А контр-адмирал Александр Бубнов, служивший под руководством начальника
Морского генерального штаба адмирала Александра Русина, вспоминал, что
Воейков, «отличаясь отталкивающей внешностью сибарита-циника, при
ограниченных умственных способностях и научном кругозоре рядового гусарского
офицера обладал наглым самомнением и, громко исповедуя ретроградные взгляды
“черносотенного” толка, импонировал этим государю и имел на него злосчастное
влияние»48.
Срок пребывания Алексея Хвостова на посту министра внутренних дел оказался
недолгим, но не из-за недовольства либеральной оппозиции, а из-за отчаянной
борьбы за власть в правящих кругах. Хвостов мечтал сместить Горемыкина с

должности председателя Совета министров: Горемыкин был слишком резок в своем
противостоянии с Думой, и это начало волновать царя49. Но Распутин, некогда
покровитель Хвостова, встал на пути у бывшего протеже. Чтобы избавиться от
препятствия, министр организовал заказное убийство «святого старца». Распутин
заподозрил неладное, и его поклонники при дворе ополчились на врага
«целителя». Когда в феврале 1916 г. Николай наконец отправил Горемыкина в
отставку, должность получил не Хвостов, а его оппонент, Штюрмер. Новый
председатель был близок с Распутиным и пользовался активной поддержкой
Александры. Директор департамента полиции Степан Белецкий, ключевая фигура
в заговоре Хвостова против Распутина, предал подельника, и о подробностях
планируемого покушения узнали и окружение Распутина, и общественность.
Хвостова с позором отстранили, а Штюрмер возглавил еще и министерство
внутренних дел — по рекомендации Распутина. Этот грязный скандал только
сильнее подточил авторитет царского правительства50.
Предполагалось, что назначение Штюрмера премьер-министром накануне созыва
Думы успокоит либералов. Николай боялся: если Горемыкин, предлагавший и
дальше откладывать думские заседания, сохранит должность, это приведет к
протестам среди оппозиции. Распутину и Александре этот тактический маневр
понравился. 9 февраля 1916 г., когда Дума, к приятному удивлению либералов,
снова начала работу, император протянул ей оливковую ветвь, вместе с великим
князем Михаилом появившись на открытии. Николай произнес небольшую
формальную речь, намереваясь сгладить остроту высказываний думских либералов
и заронить надежду, что за этим примирительным жестом последуют и другие
уступки51.
Но меморандум Штюрмера тут же свел на нет все возможные чаяния: действия
министра дублировали политику правительства, которое отказывалось проводить
внутренние реформы, пока идет война52. Во время относительно долгой сессии,
продлившейся с 9 февраля по 20 июня 1916 г., Думе мало что удалось сделать. Да,
положение на фронте улучшилось. Но как только речь заходила о внутренних
реформах, в Прогрессивном блоке возникали неразрешимые разногласия. Уладить
их было некому, поскольку Милюков в составе думской депутации отправился в
Западную Европу, а потому отсутствовал на второй половине сессии.
Единственным проблеском света для России весной и летом 1916 г. стали события
на фронте. Нашелся один офицер, который извлек урок из прошлых горьких
поражений и придумал, как противостоять «тарану» Макензена. Это был генерал
Брусилов, в марте 1915 г. назначенный главнокомандующим Юго-Западного
фронта вместо генерала Иванова. Пока другие командиры безуспешно пытались
нарастить количество солдат и орудий, Брусилов решил создать на первой линии
эшелонированную оборону из множества окопов, объединить силы пехоты,
кавалерии и артиллерии и одновременно начать наступление по всей линии
противника. Когда генерал принял командование, поставки оружия и снарядов
наладились благодаря усилиям деятельного военного министра Поливанова.
Брусилов созвал инженеров-фортификаторов и начал активно обучать солдат и
офицеров артиллерии, кавалерии и пехоты. В апреле 1916 г. Брусилов предложил
командованию смелый наступательный маневр против австрийской армии.
Алексеев его план поддержал. Результатом стала самая яркая победа России за
время Первой мировой войны.
Брусиловский прорыв начался 22 мая 1916 г. с артиллерийского обстрела
окопавшихся австрийских войск. 8-я российская армия захватила Луцк, а 7-я, 9-я и
11-я продвинулись с юга к Львову. Из-за мощного натиска австрийцы оказались на
грани капитуляции.

Но полную победу одержать не удалось по двум причинам. Во-первых, германское
командование поручило армии Гинденбурга взять контроль над операцией. Вовторых, Эверт на Западном фронте и Куропаткин на Северном поначалу просто
отказались отправлять подкрепление Брусилову, а когда согласились — сделали это
с опозданием. В результате у генерала не осталось ни солдат, ни снарядов, и в
августе операция прекратилась. Из-за бездействия Эверта и Куропаткина Брусилов
был в ярости. Он обозлился даже на Алексеева за то, что тот не принудил генералов
отправить подкрепление53. Со временем враждебный настрой Брусилова не угас и
предопределил его поведение, когда пришло время решать судьбу императора.
Николай никак не участвовал в Брусиловском прорыве. Пока русская армия билась
не на жизнь, а на смерть, Верховный главнокомандующий коротал время, читая
сентиментальную английскую сказку Little Boy Blue («Мальчик в голубом»). Если
царь и вмешивался, результат оказывался плачевным. На последнем этапе
прорыва, когда Брусилову срочно требовалось подкрепление, Алексеев решил
отправить ему часть императорских войск, обычно выполнявших особые задания.
Николай выбрал командующего, которому симпатизировал больше всего, —
генерала Владимира Безобразова. Брюс Линкольн писал о нем, что тот «снискал
печальную славу человека, неспособного принимать верные решения» и «не раз
был отстранен от менее ответственных командных должностей из-за
некомпетентности и открытого неподчинения приказам». Одним из его
заместителей был великий князь Павел, дядя Николая, «ничего не смысливший в
военном деле». По их вине на убой отправились лучшие солдаты и офицеры
императорской гвардии54. Каждый раз, как только Николай пытался повлиять на
ситуацию, она тут же ухудшалась.
Военные командиры раньше не вмешивались во внутреннюю политику
государства, но теперь начали все сильнее ею интересоваться, что влияло на боевой
дух солдат в окопах и бараках. 15 июня генерал Алексеев подал Николаю записку с
советом объявить в тылу диктатуру, полагая, что это поможет решить
экономические проблемы страны и скоординировать действия гражданских и
военных властей. Поступить так генерала побудило беспокойство военных из-за
поставок амуниции и перебоев с продовольствием. Проблемы с логистикой
усиливали напряжение в городах, что сказывалось на качестве продуктов для
солдат55.
Судя по всему, Алексеев полагался на авторитет великого князя Сергея
Михайловича, генерал-инспектора от артиллерии в Ставке, и рассчитывал, что тот
получит руководящий пост в органах диктатуры. По его мнению, это было
необходимо, чтобы разрубить гордиев узел, в который сплелись военная
администрация и петроградское правительство. О тайном письме узнал Родзянко,
который встретился с Алексеевым в Ставке и выступил против назначения дяди
императора на высокую должность56. Генерал был не рад, что о его докладе узнали,
и после беседы с председателем Думы назвал того болтливым индюком57. Мнение
о Родзянко, сложившееся тогда у Алексеева, позже повлияет на события
Февральской революции.
Ни члены Совета министров, ни Николай не одобрили предложенную генералом
кандидатуру великого князя Сергея Михайловича. 28 июня в ходе заседания под
председательством царя Совет министров наделил полномочиями диктатора
Штюрмера58. Тот возглавил министерство иностранных дел, передав свои
обязанности в министерстве внутренних дел Александру Хвостову (не стоит путать
его со скандально известным племянником Алексеем Хвостовым)59.
Алексеев не ожидал такого исхода. Глубоко оскорбившись, он поклялся никогда не
сотрудничать со Штюрмером и воскликнул: «Я теперь не удивлюсь, если завтра

Штюрмера назначат на мое место начальником штаба»60. Эти события только
усилили недовольство генерала Александрой и Распутиным. Когда императрица
передала ему икону от старца и спросила, можно ли тому приехать в Могилев,
Алексеев ответил, что, если Распутин появится в Ставке, сам он немедленно оставит
пост начальника штаба61. Невозможность повлиять на управление тылом стала
поворотной точкой в отношении генерала к царской чете. По словам Меннинга,
Алексеев и другие высокие военные чины превратились в «пассивную
оппозицию»62. Симпатия генерала к умеренным либералам усилилась настолько,
что позже он даже будет готов выслушать заговорщиков, планирующих дворцовый
переворот.
Официальные государственные журналы и массовая пресса публиковали фото, где
Николай с сыном проводят военные смотры; царь был одет в простую офицерскую
форму, а Алексей — в казацкую или солдатскую. Эти кадры печатали на открытках
и показывали в документальных фильмах. Но попытки правительства
продемонстрировать патриотизм императора, следившего за войсками и
раздававшего знаки отличия, только ухудшили мнение общественности.
Однажды царь вручал Георгиевский крест одному унтер-офицеру. Тот от волнения
схватил Николая за руку, хотя правила запрещали прикасаться к государю.
Император тут же вытер ладонь платком прямо на глазах у всех присутствующих на
церемонии. Одного этого жеста хватило, чтобы твердая вера в единство царя и
народа рассыпалась в прах63. В кинотеатрах, где показывали фильм о награждении
Николая Георгиевским крестом, толпа кричала: «Царь с Георгием, а царица с
Григорием»64. Образ императора перестал быть священным, и по мере того как
затягивалась война, критика становилась все острее и злее.
Во время войны Николая часто обвиняли в слабости и некомпетентности. Но если
раньше его называли кровопийцей, теперь среди народа он слыл дураком65. Такая
перемена показывала, что всеобщее презрение выросло еще сильнее. Несколько
человек привлекли к ответственности за частушку «От Петербурга до Алтая нет
глупее самодержца Николая»66.
Царя осуждали все чаще, и вот уже гневные возгласы стали сопровождаться
призывами к насилию. В 1916 г. сорокавосьмилетний казанский крестьянин П.
Яковлев был приговорен к девяти месяцам тюрьмы за оскорбление императора и
его семейства. Поскольку Яковлев был обучен грамоте, односельчане часто
расспрашивали его о том, что пишут о войне в газетах. Говорят, что однажды в
июле он, комментируя одну из заметок, добавил: «Царю и Николаю Николаевичу
пулю надо, тогда и война бы кончилась, и кровь человеческая литься перестала».
Когда же его спросили о мире, он ответил с ожесточением: «Какой тебе мир. Скоро
будет всероссийское собрание, проберут ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и наследника,
затем их кончают [убьют], а правительство сожгут. Как Иисуса Христа распяли, так
распнут ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и НАСЛЕДНИКА, после чего жить будет
легче»67. Неграмотный крестьянин из Вятской губернии заявил: «Надо бы нашему
ГОСУДАРЮ стрелять в рот, чтобы пуля вышла в ж..у»68. В мае 1915 г. мужик из
Пермской губернии сказал: «У нашего ЦАРЯ все больше измена и потому, что
начальство все немцы; надо их прогнать, а ЦАРЯ убить»69.
Николай и Александра жили в блаженном неведении и даже не подозревали,
насколько сильно простые люди их ненавидят. Они по-прежнему были уверены,
что народ их искренне поддерживает.
Хотя Александра продолжала работать сестрой милосердия, помогая солдатам и
офицерам, сама она не отличалась крепким здоровьем. Спину и руки постоянно
ломило, она страдала от хронической болезни почек, слабого сердца, подагры и

зубных болей. Чтобы облегчить боль, императрица курила и прибегала к самым
разным лекарствам. «Я принимаю массу железа, мышьяку, сердечных капель и
теперь наконец чувствую себя несколько бодрее», — писала царица. Иногда ей было
так тяжело ходить, что приходилось пользоваться инвалидным креслом, для чего в
двухэтажном Александровском дворце даже установили лифт. Однако от
общественности состояние Александры скрывали70.
Несмотря на то что императрица с полной самоотдачей занималась волонтерством,
она оказалась легкой мишенью для критики. Кого обвинять в неудачах во время
войны с Германией, как не «царицу-немку», которая даже не умела нормально
говорить по-русски? Беспочвенные слухи, охотно принимаемые на веру,
распространялись не только среди простого народа, но и среди элиты. Сначала ее
воспринимали как союзницу немцев, которая радовалась российским поражениям
и лила слезы из-за вражеских. Позже эти обвинения переросли в злобные сплетни
о шпионаже: царица якобы отправляла в Германию письма и телеграммы, в
которых раскрывала все государственные тайны, и даже напрямую связывалась с
врагами по радио, для чего в Царском Селе был оборудован секретный пункт
связи71.
Когда Николай занял пост Верховного главнокомандующего, поползли еще более
невероятные слухи. Ходила молва, что, пока император в Могилеве, страной из
Царского Села управляет Александра вместе с Распутиным. Некоторые даже
утверждали, будто царица со «старцем» задумали извести Николая, чтобы
Григорий занял его место, подобно тому как Екатерина Великая (императрица,
1762–1796 гг.) погубила своего супруга Петра III (император, 1761–1762 гг.). Кто-то
сплетничал, что Александра делит ложе то ли с Распутиным, то ли с Анной
Вырубовой. Судачили, будто Николай собирается развестись с супругой и сослать ее
в монастырь. Все эти слухи не имели под собой никаких оснований, но чем больше
их становилось, тем сильнее падал авторитет царской семьи и создавалась почва
для разговоров о дворцовом перевороте72.
Война пагубно сказалась на экономике Российской империи, и осенью 1916 г.
начался продовольственный кризис, отчего рабочее движение снова набрало
обороты, а либералы начали открыто высказываться против правительства.
Оппозиционные газеты требовали созыва Думы. Прогрессивный блок поручил
Родзянко добиться аудиенции с Николаем и обсудить это требование, но тот
отказался принять политика.
Александра и Распутин также беспокоились из-за перебоев с поставками
продовольствия, но решение проблемы у них было простым: они передали вопрос
министерству внутренних дел, а вину переложили на градоначальника Петрограда,
князя Александра Оболенского. Императрица описала Николаю идею Распутина:
«чтобы продовольствие, мука, масло, хлеб, сахар — все предварительно
развешивалось в лавках, и тогда каждый покупатель получал бы свою покупку
гораздо быстрее, — таким образом были бы уничтожены эти бесконечные
хвосты»73. Александра, конечно, не догадывалась, что ее «гениальная» задумка не
просто ничего не исправит, но даже усугубит ситуацию. Сам Николай прекрасно
осознавал серьезность происходящего, но не знал, как поступить. Он признался
супруге: «Я никогда не был купцом и просто ничего не понимаю в этих вопросах
продовольствия и снабжения!»74
По мере того, как в Петрограде нарастала тревога, моральное разложение
правительства становилось все более очевидным. Секретарь Штюрмера Иван
Манасевич-Мануйлов (журналист, принадлежавший к «распутинскому кругу») по
приказу министра внутренних дел Александра Хвостова (дяди, не племянникапроходимца) был арестован за взяточничество и вымогательство. Снова всплыло

имя Распутина. «Диктатура» Штюрмера содрогнулась от тяжелого удара, и
Николай разочаровался в «диктаторе». После ареста Манасевича-Мануйлова
Штюрмер начал активно плести интриги против Хвостова-старшего. Строгий
министр внутренних дел уже заслужил неприязнь царицы за то, что заставил
бывшего военного министра Владимира Сухомлинова предстать перед судом,
несмотря на настойчивые просьбы Александры выпустить его из тюрьмы и свернуть
дело. 16 сентября Александра Хвостова уволили, но и Штюрмера вскоре отправили
в отставку[28], а его место занял Протопопов.
Говорят, что провинциальный поволжский городок Симбирск подарил России трех
политических деятелей: Ленина, Керенского и Протопопова. Последний был
местным землевладельцем, октябристом, товарищем[29] председателя Думы и
первым представителем гражданского общества (а не профессиональным
бюрократом), возглавившим министерство внутренних дел. Председатель недавно
учрежденного Совета съездов представителей металлургической промышленности
и Съезда банкиров, он был тесно связан с консервативными финансовыми и
промышленными магнатами Петрограда. Протопопов всегда мечтал занять
государственный пост и для этого не постеснялся прибегнуть к помощи
придворных интриганов. Начиная с 1903 г. он втайне поддерживал отношения с
Петром Бадмаевым, бурятским доктором, который специализировался на
тибетской медицине, — к нему часто обращались как последователи Распутина, так
и другие придворные. Впервые Протопопов попал к Бадмаеву, когда хотел
вылечиться от сифилиса, который подхватил еще в бытность гвардейским
курсантом. Сомнительный доктор познакомил его с Распутиным. Александра
активно выступала за назначение Протопопова на пост министра внутренних дел.
Не подозревавший об этом Родзянко рекомендовал Протопопова на пост министра
торговли и промышленности75. Когда Николаю и двору стало очевидно, что
строгие методы Штюрмера не помогут решить проблему с поставками
продовольствия, внимание царя привлек план Протопопова заручиться
поддержкой предпринимателей. Сначала император сомневался, что того можно
назначить на ответственный пост, ведь Протопопов был октябристом и разделял
взгляды Родзянко. Николай призывал супругу: «Мнения нашего Друга о людях
бывают иногда очень странными, ты сама это знаешь, поэтому нужно быть
осторожным, особенно при назначениях на высокие должности»76. Но Александра
настаивала: «Протопопов, как говорит Григорий, подходящий человек»77.
Столкнувшись с настойчивыми уговорами жены, Николай поддался и сделал
Протопопова министром внутренних дел. Тот много раз встречался с
императрицей, перед тем как 28 сентября прийти к царю на двухчасовую
аудиенцию. Перед приемом Александра отправила Николаю список вопросов для
Протопопова и напомнила, чтобы он во время беседы сверялся с тем, что она
написала78. В результате император капитулировал перед женой, настаивавшей,
что рассматривать других кандидатов на должность министра не нужно79.
Сначала назначение Протопопова вызвало у либералов бурное воодушевление. Но
их энтузиазм вскоре сменился гневом, когда новоиспеченный министр начал вести
себя как представитель Распутина, а не гражданского общества. К ужасу и
возмущению думских либералов, бывший товарищ председателя бестактно
заявился на заседание бюджетной комиссии в форме начальника жандармерии,
которая была символом царистского притеснения. Пытаясь вернуть доверие
либералов, Протопопов попросил Родзянко организовать встречу с лидерами
оппозиции и был весьма удивлен, когда в ответ получил лишь остроты и
оскорбления. Милюков объявил, что «человек, который служит со Штюрмером,
при котором освобожден Сухомлинов, человек, который преследует печать и
общественные организации, не может быть нашим товарищем»80.

Глубоко оскорбившись, Протопопов больше никогда не пытался достичь
компромисса с либералами. Напротив, он задумал отомстить и начал репрессии,
разрешив проводить публичные собрания только в присутствии полиции. Бывшие
единомышленники не смогли простить перебежчика, поэтому октябристы
официально исключили его из партии.
Поскольку продовольственный кризис усиливался, председатель Особого
совещания по продовольственному делу предложил привлечь к закупкам зерна
местные администрации. В ответ на это 15 октября на встрече Совета министров
Протопопов попытался сосредоточить все вопросы продовольственного снабжения
в руках министерства внутренних дел. Несмотря на возражения большинства
коллег, он подал прошение Николаю, который согласился отстранить либералов от
задач по снабжению. Реакция оппозиции была быстрой и единогласной: 18 октября
все члены бюджетной комиссии проголосовали против предложения Протопопова.
Угроза конфронтации с либералами накануне новой думской сессии заставила его
засомневаться. Помощник Протопопова генерал Павел Курлов,
главноначальствующий корпуса жандармов, предупредил его: если правительство
распустит Думу из-за критики, это приведет к массовым беспорядкам. К досаде
Распутина и Александры, Протопопову пришлось отозвать свое предложение81.
Острая нехватка продуктов, пробуждение рабочего движения и провокация
Протопопова подтолкнули либералов к действиям как раз накануне открытия
следующей думской сессии, которая должна была начаться 1 ноября. Радикальные
левые критиковали милюковскую политику умеренности и призывали утвердить
лозунг с требованием создать ответственное министерство, а также предлагали
выдвинуть правительству ультиматум от всего Прогрессивного блока в день начала
заседаний. Василий Маклаков не соглашался с ними, утверждая, что Дума не может
гарантировать успех ответственного министерства, ведь между партиями блока
остаются неразрешенные противоречия. «Если хотим идти до конца, надо говорить
больше, чем об ответственном министерстве, — заключил он. — Но об этом мы
говорить не будем». «Бороться надо, правительство — дрянь, — призывал Василий
Шульгин, монархист и глава националистской партии. — Но так как мы не
собираемся идти на баррикады, то не можем подзуживать и других. Дума должна
быть клапаном, выпускающим пары, а не создающим их». Таким образом,
либералы были едины только в своем несогласии с Протопоповым. На этом
основании Милюков и Шульгин решили подготовить декларацию, из которой
удивительным образом пропало требование учредить ответственное министерство.
Такая робость вызвала у прогрессистов отвращение, и они в знак протеста вышли
из блока. Левые кадеты пригрозили, что поступят так же. Милюкову нужно было
что-то предпринять, чтобы удержать кадетов и не допустить распада коалиции82.
Либералам казалось, что земля уходит у них из-под ног; в воздухе запахло
революцией. Позже Милюков признался: «Я, кажется, думал в тот момент, что раз
революция неизбежна… то надо пытаться взять ее в свои руки»83.
1 ноября Милюков выступил с речью, которая произвела эффект разорвавшейся
бомбы. В ней он обличал Штюрмера, намекал на слухи о заговоре с целью
заключить сепаратный мир, и каждую мысль завершал риторическим вопросом:
«Глупость это или измена?»84
Выступление мгновенно стало сенсационным, несмотря на то что Милюков не
представил конкретных доказательств измены. Штюрмер и граф Фредерикс,
министр императорского двора, попросили стенограмму речи, но Родзянко убрал ее
из официального протокола, опасаясь судебных преследований за клевету85. Тем
не менее текст выступления втайне перепечатывали и активно распространяли
среди горожан и солдат на фронте. Правительство потонуло в скандале, а речь

Милюкова подтверждала то, во что народу хотелось верить: власти предали страну.
Русский историк Игорь Архипов пишет, что этим выступлением либералы сожгли
за собой все мосты. Теперь конструктивный диалог с императором и
правительством стал невозможен86.
Во время выступления Милюкова Штюрмеру пришлось сидеть и покорно
выслушивать тирады депутата. После этого премьер-министр, бледный от гнева,
зачитал государственную декларацию и тут же покинул зал заседания. Позже в тот
же день на встрече совета Штюрмер в озлоблении заявил, что либо Дума прекратит
свою работу, либо он. Однако все министры, за исключением троих, предпочли
коллеге Думу. К тому времени даже сам император был склонен согласиться с
большинством.
Несмотря на ноябрьскую речь Милюкова, Николай не спешил принимать
решительные меры против Думы: на него давили военные и его родственники.
После того как предложение Алексеева объявить в тылу военную диктатуру не
приняли, офицеры в Ставке с пониманием отнеслись к требованиям
Прогрессивного блока учредить правительство народного доверия. Сам Алексеев
настоятельно рекомендовал Николаю не затевать репрессии против Думы, так как
это подорвет боевой дух солдат. Есть предположение, что в ноябре Алексеев
согласился принять участие в заговоре князя Львова, который хотел выслать
царицу в Крым87. Считается, что именно по настоянию Алексеева военный
министр Дмитрий Шураев и морской министр Иван Григорович выступили в Думе
и уговорили либералов сосредоточиться на практических задачах по обеспечению
обороны страны.
Родственники Николая были крайне обеспокоены вмешательством Распутина и
Александры во внутреннюю политику, которое осенью 1916 г. достигло апогея. Изза этого отношения вдовствующей императрицы и ее невестки стали еще более
напряженными. Николай, оказавшийся меж двух огней, предпочел, как и раньше,
занять сторону супруги88. В то время Мария Федоровна жила в Киеве. Она
поклялась, что ноги ее не будет в Петрограде, пока там Александра. Зять Марии
Федоровны, великий князь Александр Михайлович (Сандро), служил инспектором
воздушного флота, а его супруга Ксения, сестра Николая, жила с детьми в столице.
Другая сестра императора, Ольга, управляла госпиталем в Киеве. Мария Федоровна,
Сандро и Ольга часто собирались в будуаре вдовствующей императрицы и
обсуждали неспокойную политическую ситуацию. Они любили Ники, но
ненавидели Аликс89. Однажды в разговоре с министром земледелия Александром
Кривошеиным Мария Федоровна сказала, что невозможно управлять большим
народом без поддержки просвещенных людей и игнорируя общественное
мнение90.
В конце ноября император съездил в Киев, где его встретили возмущенные
родственники, в том числе мать, Сандро, великий князь Павел и великая княгиня
Мария Павловна (Михень). Все, с кем он тогда виделся, были поражены
переменами в его внешности и поведении. Лицо Николая осунулось, покрылось
новыми морщинами, под глазами залегли темные круги. Во время беседы с
матерью он был немногословен, а когда говорил, то бесцельно перескакивал с
одной темы на другую. Учитель цесаревича Алексея Пьер Жильяр заметил, что
император, обычно терпеливый с сыном, пару раз срывался на него91. Этот визит
стал последним, когда Мария Федоровна видела своих сына и внука как императора
и наследника престола.
Когда Николай II вернулся в Могилев, его посетил Николай Михайлович —
старший брат Сандро, прозванный родными Бимбо. Более всего он был известен
как историк, поддерживавший контакт с умеренными либералами. Николай

Михайлович передал царю письмо, в котором настоятельно рекомендовал
избавиться от влияния Распутина и с осторожностью прислушиваться к советам
Александры92. Но преданность императора жене была непоколебимой. Он тут же
переправил это письмо супруге. Прочитав его, Александра велела мужу сослать
этого «скверного человека, внука еврея» в Сибирь. Она писала:
«Он — воплощение всего злого, все преданные люди ненавидят его — даже те, кто
не особенно к нам расположены, возмущаются им и его речами… он и Николаша —
величайшие мои враги в семье, если не считать черных женщин [Милицу и Стану]
и Сергея [Сергея Михайловича]. Он просто не выносит меня и Ани… Я не обращаю
внимания на личные нападки, но так как я твоя жена, они не смеют этого делать.
Милый мой, ты должен поддержать меня — ради блага твоего и Бэби [Алексея]. Не
имей мы Его [Распутина], все давно было бы кончено, в этом я твердо убеждена»93.
5 ноября 1916 г. великий князь Николай Николаевич, бывший Верховный
главнокомандующий, приехал в Ставку и настойчиво посоветовал государю
учредить правительство народного доверия. Во время беседы Николай не проронил
ни слова, а в конце просто пожал плечами и попросил дядю покинуть кабинет.
Великий князь почувствовал, что судьба монархии предрешена94. Через два дня в
разговоре с отцом Георгием (Шавельским) Николай Николаевич заявил: «Но…
дело не в Штюрмере, не в Протопопове и даже не в Распутине, а в ней, только в ней.
Уберите ее, посадите ее в монастырь, и государь станет иным, и все пойдет поиному. А пока всякие меры бесполезны!»95
Семья убедила сестру Александры Эллу, жившую в московском монастыре[30],
приехать в Царское Село повидаться с царицей. Элла честно рассказала
императрице о настроениях в Москве и опасности, представляемой Распутиным.
Рассердившись на сестру, Александра попросила ее немедленно покинуть дворец.
Слугам, разбиравшим багаж хозяйки, было сказано сложить вещи обратно в
чемоданы и отнести их в экипаж. Элла уехала в Москву, и после этого сестры
больше не встречались96.
Сандро не находил себе места от беспокойства за друга детства, которого, по его
мнению, околдовала Аликс. Великий князь ездил в Ставку пять раз и пытался
вразумить государя, но как только разговор заходил о политике, взгляд императора
делался ледяным. В конце концов Николай сказал: «Я не верю никому, кроме своей
жены». Сандро обратился за помощью к братьям —Бимбо и Сергею. Последний,
настроенный куда более пессимистично, сказал, что давно оставил все попытки
переубедить Николая97.
11 ноября брат императора великий князь Михаил написал ему письмо, надеясь
«раскрыть глаза царю» на «образ мыслей, внушающий самые серьезные опасения
не только за тебя [Николая] и за судьбу нашей семьи, но даже за целостность
государственного строя». Он продолжил: «Я пришел к убеждению, что мы стоим на
вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать
катастрофу для тебя, для нас всех и для России». Хотя великий князь не стремился
никого критиковать, он все же поделился советом: «Но мне кажется, что, решив
удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у
общества (а теперь это вся Россия) явного недоверия, ты найдешь верный выход из
того положения, в котором мы находимся, и в таком решении ты, конечно,
получишь опору как в Государственном Совете, так и в Думе…»98 Ответа великий
князь не получил. Николай не собирался прислушиваться к брату, который, по его
мнению, находился под влиянием жены-интриганки Натальи Брасовой.
Однако под давлением со всех сторон император все же согласился отправить
Штюрмера в отставку. Это устраивало и Александру. Она писала мужу: «И так как

он играет роль красного флага в этом доме умалишенных, то лучше было бы ему на
время исчезнуть»99. В тот момент Николай предпринял редкую попытку
освободиться от влияния властной жены. Ему претило, что Александра и Распутин
собираются прислать ему список кандидатов на место Штюрмера, поэтому он
обратился к супруге: «Только, прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга.
Ответственность несу я, и поэтому я желаю быть свободным в своем выборе»100. 9
ноября Николай уволил Штюрмера и, несмотря на возражения жены, назначил на
его пост Александра Трепова. Позже распространился слух, будто в разговоре с
женой великого князя Кирилла Владимировича Александра сказала: «Государь
слабоволен. На него все влияют. Я теперь возьму правление в свои руки»101.
Прогрессивный блок воспринял опалу Штюрмера как победу. Тактика Милюкова
сработала. Не выдвигая конституционных требований, как предлагали
прогрессисты и радикальные кадеты, ему удалось восстановить престиж коалиции,
которая снова стала центром оппозиции. После выступления 1 ноября Милюков
был на пике популярности. Кадет Моисей Аджемов заявил: «Убежден, что к новому
1917 г. будут торжественные похороны самодержавия». Но были и те, кто
высказывал опасения. Октябрист полковник Борис Энгельгардт предупредил
Милюкова, что его речь подлила масла в огонь, толкая народ к революции102.
Трепов, до назначения на пост премьера занимавший должность министра путей
сообщения, был консервативным, но честным бюрократом и не имел никакого
отношения к клике Распутина. В отличие от своих предшественников, он понимал
важность сотрудничества с Думой и хотел сформировать там правое большинство,
готовое помогать правительству. Он задумал переманить консервативных членов
Прогрессивного блока в новую группировку, чтобы ослабить либеральную
оппозицию. Ради своих целей Трепов был готов пожертвовать Протопоповым,
которого к тому моменту либералы уже люто ненавидели. Новый премьер получил
у царя разрешение отправить непопулярного министра в отставку. Трепов даже
попытался подкупить Распутина, чтобы тот покинул столицу, но безуспешно103.
Либералы осыпали Протопопова презрительными колкостями, а вот Трепова и его
правительство старались не критиковать. Атаку, наделавшую больше всего шума,
предприняла сторона, от которой этого никто не ожидал. 19 ноября ультраправый
депутат Владимир Пуришкевич, основатель «Союза русского народа» и
убежденный монархист, выступил перед изумленно внимающей Думой с
пламенной речью. В ней он обрушился с критикой на «темные силы» под
предводительством «Гришки Распутина», которые пробрались в императорский
двор и правительство с целью помочь врагу, а постоянные назначения и отставки
министров окрестил «министерской чехардой». Либералы встретили его
выступление с энтузиазмом. Милюков сказал, что, пусть Пуришкевич и открыл
глаза с опозданием, все же хорошо, что это произошло104.
Позиция Пуришкевича отражала мнение консервативных слоев населения, твердо
веривших в монархию, но обеспокоенных влиянием Распутина и интригами
Александры. 26 ноября Государственный совет — обычно консервативная верхняя
палата, снискавшая славу гробовщика, хоронившего законодательные инициативы
Думы, — принял формулу центристов, в которой указывалось на необходимость
устранить влияние «скрытых и безответственных сил» на государственные дела.
Организация «Объединенное дворянство», проводившая съезд уполномоченных
дворянских сообществ с 27 ноября по 1 декабря 1916 г., также приняла резолюцию,
осуждающую «темные силы» и призывающую к созданию правительства,
способного к совместной работе с законодательными учреждениями105. Такая
перемена со стороны консерваторов была поразительна, если учесть, что менее года

назад «Объединенное дворянство» осуждало заигрывание правительства с
Думой106.
В конце ноября представители нескольких ветвей рода Романовых собрались на
семейный совет во дворце великого князя Андрея[31] на Английской набережной.
Родственники посоветовались и решили, что великому князю Павлу
Александровичу[32], который пользовался всеобщим доверием, нужно обратиться к
императору и убедить его изменить политику. 3 декабря Николай согласился
выслушать дядю, но просьбы принять конституцию или хотя бы учредить
правительство народного доверия посчитал недостойными внимания. Николай
ответил Павлу Александровичу так: «Ты требуешь от меня невозможного. В день
коронования я присягнул охранять самодержавие. Я должен сохранить его в
целости для моего сына»107.
Хотя время от времени император ненадолго показывал, что независим от жены,
стоило ей начать бомбардировать его письмами, он легко давал слабину.
Александра билась как тигрица, чтобы оставить Протопопова на посту министра
внутренних дел, увещевая Николая послушать ее «ради Бэби». «Душка, помни, что
дело не в Протопопове или в x, y, z, — напирала императрица. — Это — вопрос о
монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены во время
сессии Думы»108. Сначала она говорила о Боге: «Святая Дева да хранит тебя, а
Григорий молится за тебя, и мы все также»109, а на следующий день уже
забрасывала супруга наставлениями: «…будь властелином, слушайся твоей стойкой
женушки и нашего Друга, доверься нам! Погляди на лица Калинина [Протопопова]
и Трепова — ясно видна разница — белое и черное, пусть твоя душа читает вернее».
И через три дня Александра не сдавалась: «Милый, посмотри на их лица — Трепова
и Протопопова, разве не очевидно, что лицо этого последнего чище, честнее и
правдивее? Ты знаешь, что ты прав, — высоко подними голову, прикажи Трепову с
ним работать. Он не смеет противиться твоему приказу, прикрикни на него.
Милый, не приехать ли мне к тебе на денек, чтобы придать тебе мужества и
стойкости? Будь властелином!»110 А вот что супруга писала Николаю о влиянии
Распутина:
«Ах, милый, я так горячо молю Бога, чтобы он просветил тебя, что в Нем
[Распутине] наше спасение: не будь Его здесь, не знаю, что было бы с нами. Он
спасает нас Своими молитвами, мудрыми советами… Он живет для тебя и России. А
мы должны передать Бэби сильную страну и не смеем быть слабыми — ради него,
иначе ему будет еще труднее царствовать».
Александра напутствовала сомневающегося мужа: «Будь Петром Великим, Иваном
Грозным, императором Павлом», приводя в пример царей, жестоко каравших
неугодных подданных. Она изливала кипучую злобу на врагов монархии, предлагая
Николаю сослать в Сибирь оппонентов — Милюкова, Львова, Гучкова, Поливанова,
а Трепова повесить за попытки прийти к компромиссу с Думой111. Таких наскоков
хватало, чтобы слабовольный государь капитулировал. Под яростным напором
жены Николай сдался и оставил Протопопова.
Стоит упомянуть, что Трепову хватило мужества противостоять императору. Он
попросил, чтобы царь отстранил Протопопова, сказав, что иначе уйдет с поста
председателя Совета министров. Получив отказ, политик подал прошение об
отставке. Николай властно заявил: «Александр Федорович, я приказываю вам
продолжать исполнять ваши обязанности с теми сотрудниками, которых я счел
долгом дать вам». Трепов в гневе ушел, но увольняться не стал112.
Те, кто осмеливался советовать царю избавиться от Распутина, один за другим
оказывались в изгнании. София Васильчикова, жена члена Государственного совета

Бориса Васильчикова, была отлучена от двора после того, как написала
императрице о пагубном влиянии «старца». Александр Кауфман, руководивший
Красным Крестом, был отстранен от дел и выслан из Ставки. Протопресвитер отец
Георгий Шавельский, высказываниями против Распутина навлекший на себя гнев
императрицы, сам хотел уволиться. Переубедил его лечащий врач Николая Сергей
Федоров113.
В середине ноября, закончив доклад императору, Шавельский спускался по
лестнице в штабе Ставки. На нижней площадке ему встретился великий князь
Дмитрий Павлович. Отец Георгий рассказал ему, что обсуждал Распутина с царем,
заключив: «Как видите, Ваше Высочество, я исполнил свой долг, теперь очередь за
вами». Тогда князь загадочно ответил: «Может быть, и я исполню»114.
Столкнувшись с нарастающей критикой, Протопопов попытался приструнить
либералов, отменив все намеченные собрания Союза городов и Земского союза. Он
также запретил встречи, запланированные другими общественными
организациями, например ассоциацией педиатров, политехническим обществом,
ассистентами стоматологов и историческим кружком Народного университета. Это
было равносильно объявлению войны всем слоям общества. 16 декабря, в
последний день заседания Думы перед рождественскими каникулами, Милюков
сказал:
«Наша цель не достигнута, и это нужно громко признать. По мере того как теряется
вера в силу народного представительства, выступают, господа, на первый план
другие силы. Мы переживаем теперь страшный момент. На наших глазах
общественная борьба выступает из рамок строгой законности и возрождаются
явочные формы 1905 года. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе
чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет
удар»115.
Так и случилось, удар грянул всего через несколько часов после его выступления.

Григорий Распутин, епископ Гермоген (Долганёв) и иеромонах Илиодор
(Труфанов), впоследствии заклятый враг Распутина. 1908 г.

Григорий Распутин со своими детьми Матреной, Варварой и Дмитрием. Ок. 1910 г.
Глава 4

Пуля, убившая Распутина
В ночь с 16 на 17 декабря в Петрограде, в Юсуповском дворце на набережной реки
Мойки, был убит Распутин, что стало прологом к революции.
Организаторами убийства были Феликс Юсупов и правый депутат Думы Владимир
Пуришкевич. Первый — муж Ирины, племянницы Николая, второй — лидер
монархистской партии «Союз русского народа». В заговоре также участвовал
двоюродный брат императора, великий князь Дмитрий Павлович[33]. Все трое
были уверены, что губительное влияние Распутина на царскую чету ставит
монархию под угрозу. Как уже говорилось в прошлой главе, 19 ноября на одном из
заседаний Думы IV созыва Пуришкевич выступил с речью, обличавшей «темные
силы» под предводительством Распутина, которые, по его словам, действовали в
интересах Германии. В тот же день Юсупов пришел к депутату в гости — там и
сложился план убийства. Чуть позже к заговору присоединился поручик лейбгвардии Сергей Сухотин[34] и польский доктор Станислав Лазоверт1.
Подробности убийства Распутина до сих пор интересуют многих. Обычно звучит
такая история: Юсупов пригласил его к себе во дворец, якобы по просьбе жены
Ирины. На втором этаже из граммофона доносилась веселая песенка «Yankee
Doodle Dandy». Юсупов сказал, что там развлекаются гости, и предложил Распутину
спуститься в подвал, где ему предложили вино и пирожные с цианистым калием,
которые, на удивление, никак не подействовали на старца. Занервничав, Феликс
поднялся посоветоваться с сообщниками. Потом он взял револьвер Дмитрия
Павловича и спустился обратно к Распутину, в то время молившемуся у иконы, и
выстрелил ему в спину. (По другой версии, Распутин предложил поехать к цыганам,
на что Юсупов сказал ему, что лучше бы ему помолиться перед распятием, и
выстрелил в него). Тот упал на ковер из медвежьей шкуры; кровь растеклась и
пропитала мех. Лазоверт осмотрел тело и констатировал смерть. Заговорщики
прошли на второй этаж и поздравили друг друга с патриотическим подвигом.
Однако, когда Юсупов вернулся вниз взглянуть на труп, Распутин открыл глаза,
вскочил и с диким ревом бросился на хозяина дома. Феликс вырвался и позвал на

помощь. На шум прибежал Пуришкевич и увидел, как раненый Распутин ползет в
заснеженный двор, оставляя за собой кровавый след. Пуришкевич нагнал его и
выстрелил еще два раза — насмерть. Потом заговорщики завернули тело в сукно,
погрузили в автомобиль, вывезли на Петровский мост и оттуда скинули в ледяную
воду Малой Невки2.
Такую историю рассказывал Феликс Юсупов. Но многие в ней сомневались, и позже
в попытках разгадать все тайны этого убийства был написан не один труд. Почему
яд не сработал? Кто и где застрелил Распутина? Был ли он жив, когда его бросили в
реку? И причем здесь офицер английской разведки? «Мы никогда не узнаем, что
именно произошло в доме Юсупова 17 декабря. Можно сказать лишь то, что
Распутин был убит тремя выстрелами, причем один был сделан прямо в лоб с
близкого расстояния», — пишет биограф Распутина Дуглас Смит3.
Намного важнее подробностей убийства оказались его последствия. Оно было
отчаянной попыткой монархистов спасти гибнущий режим, однако, как выразился
Александр Блок, «пуля, убившая Распутина, попала в самое сердце царствующей
династии Романовых». Другой современник событий, начальник крымской
полиции Александр Спиридович, дополнил наблюдение поэта: «Та пуля не только
убила царя, и его семью, и многих членов династии, но убила и весь политический и
социальный строй императорской России»4.
17 декабря Николай II был в Могилеве на важном совещании, где обсуждали
наступательные операции, запланированные на весну 1917 года. Вел встречу
Василий Гурко, подменявший заболевшего начальника штаба Алексеева. Сам
генерал в тот день был в Севастополе, где лечился от уремии. Позавтракав с
командующими фронта Брусиловым, Эвертом, Рузским и военным министром
Беляевым, царь по обыкновению отправился гулять и кататься на автомобиле, а по
возвращении пошел пить чай. Тогда он и получил тревожные новости от жены:
«Мы сидим все вместе — ты можешь себе представить наши чувства, мысли — наш
Друг исчез». В письме она рассказывала, что Феликс Юсупов пригласил Распутина
повидаться с женой Ириной: «Сегодня ночью огромный скандал в юсуповском
доме — большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т.д. — все пьяные. Полиция
слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит»[35].
Супруга просила Николая поскорее прислать дворцового коменданта Воейкова, а
позже — возвращаться домой самому5.
Но Николай, видимо, не спешил ехать в Царское Село утешать встревоженную
супругу. 17 декабря в своем дневнике император даже не упомянул исчезновение
Распутина и вторую половину дня описал кратко: «Вернулись домой в 4 1/2. После
чая в штабе происходило совещание по военным вопросам до обеда и затем от 9 ч.
до 12 1/2 ч.»6. Узнав, что поезда в тот день не ходили, после восьми вечера Николай
отправил жене телеграмму: «Ужасно, что для Воейкова нет поезда до завтра. Не
может ли помочь Калинин [Протопопов]?»7 Такой сухой ответ будто намекал: «Я
ничего не могу для тебя сделать. Если не справляешься, проси Протопопова».
Новости об убийстве Распутина уже дошли до Ставки. 18 декабря Дмитрий
Татищев, командир Отдельного корпуса жандармов в Царском Селе, приехал в
Могилев, чтобы сообщить царю о случившемся8. Офицеры в Ставке встретили это
известие с ликованием, а некоторые выпили по этому случаю шампанского. Даже в
императорской свите никто не скорбел о смерти Распутина, хотя все размышляли о
ее последствиях9.
Той ночью в Царском Селе императрица, не находившая себе места, заказала
молебен. Анна Вырубова и ее подруга Юлия Ден (Лили)[36] примчались во дворец

и до полуночи оставались с Александрой и ее старшей дочерью Ольгой. Спать все
легли в одной комнате, ожидая звонка от Протопопова10.
На следующий день Николай продолжил заниматься делами в Ставке. Он
выслушал доклад генерала Александра Лукомского, сменившего на посту прежнего
квартирмейстера, генерала Михаила Пустовойтенко. Затем, переговорив с
генералом Гурко, он поспешно закончил дела и отправился в Царское Село. Перед
отбытием в 16:30 он прошелся с Гурко до перрона, обсуждая военные вопросы, но
об убийстве Распутина не заговаривал. Когда поезд сделал остановку в Орше,
Николай получил от жены телеграмму, что Юсупов и великий князь Дмитрий
Павлович задержаны в столице. Только тогда император отправил ответ:
«Возмущен и потрясен. В молитвах и мыслях вместе с вами. Приеду завтра в 5 ч.»11.
Затем добавил: «Сильный мороз. Заседание окончилось в 4 ч. Благословляю и
целую»[37].
Сложно понять, как на самом деле Николай воспринял смерть Распутина. 18
декабря царь написал в дневнике: «День был солнечный при 17° мороза. В вагоне
все время читал», а 19-го числа добавил: «Хорошо выспался». Современный
читатель удивился бы: что значит «хорошо выспался»? Это после того, как пропал
«старец-целитель», от которого так сильно зависела его жена и он сам? Станет ли
«возмущенный и потрясенный» человек писать о морозе и времени окончания
заседания? Как бы то ни было, во время путешествия Николай сохранял привычное
спокойствие и сильных эмоций не демонстрировал. У Воейкова, единственного, с
кем государь обсуждал убийство, и вовсе сложилось впечатление, будто царь
испытал облегчение, когда Распутин исчез из его жизни12.
До приезда Николая во дворец императрица не знала, где Распутин, а потому
цеплялась за надежду, что он мог выжить. Опасаясь за жизнь Вырубовой, она
приказала подруге переехать во дворец, а в ее дом отправила Лили Ден13. Та не
отличалась суеверностью, да и почитательницей Распутина не была, но, ночуя в
спальне Анны, она внезапно услышала грохот: со стены упала икона, сбив при этом
портрет Распутина. Лили снилось, будто тысячи людей маршем идут на Царское
Село, но, проснувшись, она обнаружила, что все спокойно и дом охраняет
полиция14.
Наконец 19 декабря тело Распутина выловили из покрытой льдом реки15. Об этом
сообщили во дворец. В 13:50 Александра телеграфировала мужу: «Нашли в воде»16.
Теперь императрица ощутила всю необратимость трагедии. Александра, ее дочери,
Вырубова и Ден разрыдались17.
Императорский поезд прибыл в Царское Село 19 декабря в шесть вечера.
Александра с дочерями его уже ждали18.
Теперь, когда труп Распутина нашли, возник вопрос: где хоронить такую
неоднозначную религиозную фигуру? Дворцовый комендант Воейков настаивал:
тело нужно предать земле в родной деревне — Покровском. Он опасался, что, если
старца захоронят в Царском Селе, разразится скандал, а могилу наверняка
осквернят. Чем дальше от дворца окажется последнее пристанище Распутина, тем
лучше. Протопопов поначалу был согласен с Воейковым, а вот Вырубова выступила
категорически против и заявила, что Распутина следует захоронить в Царском Селе.
Протопопов справедливо рассудил, что мнения императрицы и ее подруги
наверняка совпадут, поэтому «совершенно случайно» передумал. Он только
предупредил Александру, что, если тело Распутина повезут на поезде, у железной
дороги устроят демонстрации19.
После полуночи императрица вызвала к себе Воейкова, чтобы подробнее обсудить
вопрос. Комендант посоветовал ей похоронить Распутина на малой родине, как он

сам и просил. Это была спонтанная ложь, но Александра знала, что ее «Друг»
ничего подобного не желал. Тогда Воейков поделился опасением, что в Царском
Селе могила Распутина может стать мишенью для его недоброжелателей, однако
императрица разозлилась и заявила, что осквернение могилы «старца» —
святотатство20. Когда Воейков ушел, Александра объявила, что Распутина
похоронят в Царском Селе, но не в императорских угодьях, а по соседству — на
участке, где Вырубова строила церковь, между Александровским парком и деревней
Александровкой. Родных Распутина о похоронах не спрашивали, и Николай тоже
не вмешивался. Когда Воейков узнал о приказе Александры, то умолял царя не
ходить на панихиду. Николай промолчал21. Обычно это означало, что он не
согласен. Конечно же, Александра считала присутствие Николая на похоронах чемто само собой разумеющимся, и тот не рискнул перечить жене.
21 декабря в восемь утра ничем не примечательный гроб, на крышке которого был
простой крест без надписи, опустили в могилу22. В мемуарах Анна Вырубова
писала, что на грудь покойного возложили новгородскую икону с подписями
Александры и великих княжон[38], но вполне возможно, что эту подробность
подруга императрицы просто выдумала23. Вырубова и Ден прибыли на похороны
первыми, а в девять утра появились два автомобиля, откуда вышли члены царской
семьи; не было только Алексея, которого оставили во дворце. Николай, Александра
и четыре великие княжны приблизились к могиле. Царица несла букет белых
цветов. Она была бледной и сдержанной, но только пока не увидела гроб — тогда по
ее щекам покатились слезы. Духовник царской семьи Александр Васильев провел
короткую заупокойную службу24. Императрица с дочерями бросили цветы в
могилу. Потом Николай и Александра кинули на гроб по пригоршне земли. Никто
из свиты Николая на панихиду не пришел. Семью Распутина не приглашали.
Прощание заняло всего час.
Убийство Распутина не избавило российское правительство от пороков. Как сказал
Василий Шульгин, «что толку убивать змею, когда она уже ужалила»25?
Хотя власти запретили упоминать убийство в газетах, новости разлетелись
молниеносно. Люди целовались на улицах и ставили свечи в Казанском соборе,
чтобы отпраздновать смерть «святого дьявола». В очередях за хлебом и мясом
радостно переговаривались: «Собаке собачья смерть!»26 Офицеры и солдаты
обнимались, будто на Пасху. Один из фронтовиков, потом примкнувший к
большевикам, вспоминал, что в армии новость о смерти Распутина встретили с
огромной радостью, а его убийцу Пуришкевича считали героем27. Профессор
Юрий Ломоносов, который в то время ездил по стране по поручению министерства
путей сообщения, рассказывал, что солдаты и офицеры, завидев Пуришкевича в
поезде, встречали его ликованием и от души благодарили28. Однако это
настроение разделяли не все. Учитель цесаревича Алексея Пьер Жильяр отмечал:
«Основные массы о нем не знали и знать не хотели… Многие считали его смерть
актом мщения со стороны придворных, которые просто-напросто ревновали к нему.
“Первый раз кто-то из нас приблизился к царю, и то он убит придворными”, —
говорили они»29.
Царь с супругой отгородились от остальных и начали с растущим подозрением и
враждебностью относиться ко всему «извне»30. После убийства Распутина Николай
выглядел эмоционально и физически истощенным, а скорбящая Александра
казалась и вовсе больной. Она начала чаще ходить в церковь Знамения[39] и по
многу часов проводила в молитве. Императрица перестала работать в госпитале,
хотя раньше это было для нее важно. Но княжны Ольга и Татьяна, несмотря на боль
утраты, продолжали помогать раненым и выполнять обязанности медсестер31.
Ольга призналась старшей сестре лазарета Валентине Чеботаревой: «Может быть,

его и следовало убить, но не так жестоко. Но это семейное дело, и мне не стоит о
нем говорить. Стыдно знать, что это были наши родственники». Непонятно, что
смущало ее больше — участие Романовых в преступлении или же реакция родных
на произошедшее32. Княжна жаловалась, что не может больше спокойно общаться
по телефону, потому что все разговоры прослушивали. Теперь слежка затронула и
отпрысков царской четы33. Что же касается Александры, то, несмотря на горе,
убийство Распутина только укрепило ее желание продолжить борьбу против
злопыхателей. «Довольно я страдала, больше не могу, — сказала она однажды
Чеботаревой. — Надо в бараний рог согнуть»34.
Среди императорской свиты царило мрачное настроение. Граф Фредерикс заявил,
что уже пора сводить счеты с жизнью, приняв яд. Адмирал Константин Нилов
разуверился в том, что у монархии есть будущее, и в пьяном ступоре твердил
друзьям: «Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре висеть — все
равно». Он предупреждал императора, что во дворце готовится заговор, но
Николай не обращал внимания на слухи35. Адмирал даже предложил ему выслать
Александру, чтобы спасти династию. Николай отверг эту идею, заявив, что у его
супруги нет никого, кроме него, и он ни в коем случае ее не покинет36. Только
дворцовый комендант Воейков оставался невозмутимым, так как верил
Протопопову, который утверждал, что сделал все возможное, чтобы отвести беду37.
Реакция родных Николая на убийство Распутина была неоднозначной. Многие
ликовали. Сестра царя Ксения написала: «Слава Богу, что его убили». Сестра
великого князя Дмитрия Мария Павловна–младшая гордилась братом. Элла,
сестра Александры, отправила матери Юсупова телеграмму, в которой
благословляла ее сына. Во второй телеграмме — Марии Павловне — Элла писала,
что рада убийству Распутина и тому, что провидение избрало для этого деяния
Дмитрия и Феликса. Великий князь Николай Михайлович[40], с которым Юсупов
делился планами и вел переписку даже после изгнания, сетовал, что они не смогли
закончить операцию по уничтожению угрозы38. Мать Николая благодарила Бога
за смерть Распутина, но в то же время сокрушалась, что в этой истории замешан
член царской семьи. Сестра Николая Ольга написала в мемуарах: «В убийстве
Распутина не было ничего героического… Это было заранее обдуманное и
невероятно подлое убийство». Великий князь Александр Михайлович (Сандро)
беспокоился, что его зять и двоюродный брат связны с таким серьезным
преступлением, поэтому немедленно отправился из Киева в Петроград39.
Романовы опасались, что жестокая расправа над Распутиным окажется прологом к
чему-то еще более страшному. Они знали, что упрямое нежелание Николая
проводить реформы может стать фатальным для всей династии, а потому еще
настойчивее пытались переубедить императора. Но чем больше родные говорили о
преобразованиях, тем шире становилась пропасть между царской четой и другими
Романовыми.
Участие великого князя Дмитрия в заговоре сплотило остальных членов
императорской династии. Великий князь Павел, отец Дмитрия, прямо спросил его,
причастен ли он к убийству. Тот поклялся на иконе именем своей покойной матери,
что руки его чисты. Технически это могло быть правдой: курок нажал не он. Но то,
что Дмитрий присутствовал на месте преступления и был замешан в заговоре,
сомнений не вызывало. И если Пуришкевич воспользовался депутатской
неприкосновенностью и отправился на фронт, а Юсупов скрылся в частном
поместье, то великого князя 18 декабря по приказу царицы поместили под
домашний арест. Многие Романовы считали это незаконным, ведь у Александры не
было полномочий так поступать. Только сам император мог распорядиться, чтобы
его родственника арестовали. На следующий день Павел пришел на аудиенцию к

Николаю и спросил, на каком основании Александра ограничила свободу его сына.
Николай робко поддержал жену, сказав, что сам отдал приказ. А потом отклонил
просьбу дяди освободить Дмитрия, пока идет предварительное расследование40.
21 декабря, в день похорон Распутина, некоторые члены клана Романовых снова
собрались в доме великого князя Андрея на Английской набережной. Среди гостей
были Мария Павловна–старшая, Павел Александрович, Кирилл Владимирович,
Борис Владимирович и Александр Михайлович (Сандро). Вместе они решили
отправить Сандро к Николаю, чтобы убедить того отпустить Дмитрия. Дядя
попросил царя отнестись к знатным заговорщикам снисходительно и списать
случившееся на ошибки молодости. В ответ он услышал: «Ты очень хорошо
говоришь, но ведь ты согласишься с тем, что никто — будь он великий князь или же
простой мужик — не имеет права убивать»41.
Решительно отказав родственникам, 23 декабря Николай приказал выслать
Дмитрия в Персию — служить в армии. Великому князю предписывалось
немедленно выехать на особом поезде, и никому, даже отцу с сестрой, нельзя было
прийти проститься с ним. Михень, Кирилл, его жена Даки и Сандро пришли к
Андрею, чтобы обсудить, как быть с изгнанием Дмитрия. Они связались с
Михаилом Родзянко, но председатель Думы не мог им помочь. Наконец, Романовы
скрепя сердце признали, что в этой ситуации они бессильны.
Вскоре жизнь напомнила Николаю и Александре, почему Распутин имел над их
семьей особую власть. 28 декабря Алексей играл и ушиб руку. Вскоре он уже
корчился от ужасной боли, а остановить внутреннее кровотечение никак не
получалось. Тогда Александра принесла голубую рубаху Распутина и положила ее
под подушку сына, попросив его перед сном подумать об умершем «старце». Наутро
Алексей почувствовал себя гораздо лучше. Императрица, конечно же, объяснила
это могуществом своего «Друга»42. Влияние Распутина на нее не ослабло даже
после его смерти.
В конце декабря великий князь Николай Михайлович (Бимбо) поделился с
Шульгиным и Михаилом Терещенко, товарищем председателя Центрального
военно-промышленного комитета: «Надо обязательно покончить и с Александрой
Федоровной, и с Протопоповым. Вот видите, снова у меня мелькают замыслы
убийства, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может
быть еще хуже, чем было»43. По воспоминаниям княгини Кантакузиной,
вращавшейся в кругах аристократии и внимательно наблюдавшей за
происходившим, некоторые открыто выражали надежду, что Вырубову,
Протопопова и даже императрицу тоже убьют; в противном случае кровавая
революция становилась неминуемой44. Жизни Александры угрожали не
террористы с бомбами, а родня ее мужа.
Большинство Романовых возмутились тем наказанием, которое Николай назначил
Дмитрию, и в результате царь еще сильнее отдалился от родных. 29 декабря
Романовы собрались во Владимирском дворце и составили коллективное письмо,
которое подписали шестнадцать членов семьи: ссылаясь на слабое здоровье
Дмитрия, они просили отправить князя в место с более мягким климатом45.
Романовы считали, что императором и его супругой движет жажда мести. Они
верили, что помыслы Дмитрия были «чисты» и «полны горячей любви к Родине»,
но его «жестоко» сослали, несмотря на их многочисленные протесты. 31 декабря
пришел ответ от Николая: «Никому не дано право заниматься убийством, и я
удивлен, что семья обращается ко мне с подобными просьбами»46. Это стало
настоящим ударом по самолюбию Романовых и еще больше подогрело их
неприязнь к Александре. Казалось, они разочаровались в Николае, который
находился под каблуком озлобившейся жены.

В последний день уходящего 1916 г. Николай с дочерями пошли на вечернюю
службу. В своем дневнике Ольга написала: «Спаси Господи и помилуй на Новый
1917 год»47, а царь оставил такую запись: «Горячо помолились, чтобы Господь
умилостивился над Россией»48.
Те из Романовых, кто посмел критиковать царя с супругой, даже в приватной
обстановке, были выдворены из Петрограда. Великую княжну Марию Павловну–
младшую (сестру Дмитрия и дочь Павла Александровича) отправили под
домашний арест из-за того, что она рискнула попрощаться с братом на вокзале.
Бимбо (Николая Михайловича) 31 декабря выслали из столицы за то, что в яхтклубе он открыто высказывался против Александры49. В начале января Кирилла
отправили из Петрограда в Мурманск. Полковник Александр Николаевич Линевич,
поддерживавший теплые отношения с князем Андреем, был вызван к царю и
допрошен об «антиправительственных действиях» своего друга. Государь заявил:
«Вот жаль, что он так там много говорит и осуждает меня… Что же он может иметь
против меня, я, кажется, выказал ему много внимания»50. Через несколько дней
Андрей отправился в Кисловодск. Родственники Николая считали, что все это —
происки и интриги царицы, «гессенской женщины» (как называл ее Николай
Михайлович), иностранки, которая лезла не в свое дело. «Приказы императора, —
писал он, — напоминают мне о вульгарной флорентийской знати эпохи Борджиа и
Медичи»51.
2 января Сандро написал своему брату Бимбо письмо о том, что его хотят выслать
из Киева. Единственная надежда оставалась на помощь вдовствующей
императрицы52. Мария Федоровна писала в дневнике: «Очень обеспокоена
положением в столице. Если бы только Господь открыл глаза моему бедному Ники,
и он перестал следовать ее [Александры] ужасным советам. Какое отчаяние! Все это
приведет нас к несчастью»53. Однако и это не помогло: Владимировичей
отправили в изгнание. Как я уже упоминал, Кирилла выслали в Мурманск, Андрея
— в Кисловодск, их брата Бориса — на Кавказ, а глава семьи, Мария Павловна–
старшая (Михень), уехала из столицы сама54.
В то же время, несмотря на строгость Николая к родственникам, с убийцами он так
ничего и не сделал, а это — признак его несостоятельности как самодержца. После
гибели Распутина Алексей спросил отца: «Неужели, папа, ты их хорошенько не
накажешь? Ведь убийцу Столыпина повесили!» Николай ничего не ответил.
Пуришкевич уехал на фронт, Юсупова отправили в семейное поместье, а Дмитрия
— служить в Персию, но расследование приостановили. Никого не объявили
виновным, и никто из преступников не понес наказание. Как выразился историк
Дуглас Смит: «Убийство сошло убийцам Распутина с рук. И каждый русский извлек
из этого простой урок: государство не собирается наказывать преступников»55. По
политическим причинам Николай не мог довести расследование до конца и
приговорить убийц на глазах у всего двора. Это бы доказало, насколько глубоко яд
пропитал правящую династию, и нанесло непоправимый удар репутации
императора и его супруги.
Не сумев вразумить царя, некоторые великие князья решили сделать ставку на
умеренное крыло либерального движения. После убийства Распутина они часто
встречались с Родзянко. Родственники Николая были настроены достаточно
радикально, чтобы прийти к выводу, что компромисс с Думой и учреждение
министерства доверия — единственный способ избежать надвигающейся бури.
Некоторые даже обсуждали возможность дворцового переворота. Морис Палеолог,
посол Франции в Российской империи, вспоминал, как 22 декабря собравшиеся на
обеде крупные промышленники обратились к великому князю Гавриилу
Константиновичу с предложением сместить Николая, объявить наследником

цесаревича, а регентом сделать одного из великих князей. Гавриил пообещал
передать эту идею родственникам. Вероятно, великие князья Кирилл, Борис и
Андрей предпочли бы, чтобы регентом стал Николай Николаевич56. Михень
советовала Родзянко насильно выслать царицу. Как отмечал историк Валентин
Дякин, заговор, в который вступили великие князья, был скорее признаком
отчаянья, чем продуманным планом57. «Они хотели бы, чтобы Дума зажгла
порох… — прокомментировал ситуацию умеренный кадет Василий Маклаков. — В
общем итоге, они ждут от нас того, чего мы ждем от них»58. Очевидно, что
большинство родственников Николая отступились от него еще до революции, пусть
им и не хватало смелости самостоятельно избавиться от государя и его супруги.
Страх революции пропитал воздух. 3 января 1917 г. к Родзянко внезапно пришел
великий князь Михаил (родной брат царя). После заглянули Михень и двое ее
сыновей — Андрей и Борис (которого позже изгнали), — поэтому было нетрудно
догадаться, кто надоумил Михаила выйти на контакт с либералами59. Великий
князь спросил Родзянко, будет ли революция. Председатель Думы ответил: «Пока
война, народ сознаёт, что смута — это гибель армии, но опасность в другом.
Правительство и императрица Александра Федоровна ведут Россию к сепаратному
миру и к позору, отдают нас в руки Германии. Этого нация не снесет и, если бы это
подтвердилось, а довольно того, что об этом ходят слухи, — чтобы наступила самая
ужасная революция, которая сметет престол, династию, всех вас и нас».
Единственным способом избежать катастрофы ему виделось министерство доверия,
то есть он предлагал сохранить структуру власти, но заменить многих политиков.
Кроме того, нужно было удалить императрицу от двора. Михаил спросил,
насколько необходимо ответственное министерство — конституционная монархия и
изменение «Основных законов». По мнению Родзянко, пока это было
необязательно; хватило бы и министерства доверия, во главе которого встанет
фигура, пользующаяся авторитетом у народа. Тогда Михаил поинтересовался, стал
бы он сам руководить таким правительством. Родзянко согласился, но только при
условии, что императрица не сможет вмешиваться в государственные дела. Потом
он посоветовал великому князю просить аудиенции у царя, убедить его пойти на
политические уступки и полностью пресечь попытки Александры управлять
страной60.
10 января Павел Александрович пригласил французского посла Мориса Палеолога
в свое имение в Царском Селе. Там великий князь поведал гостю об отчаянном
положении царя, который оказался под тотальным контролем супруги и отвергал
любые советы родственников. На обратном пути, в поезде, посол рассказал некой
«г-же П.» о разговоре с Павлом. Собеседница ответила: «Трагедия, которая
готовится, будет не только династическим кризисом, это будет страшная
революция, и мы не уйдем от нее… Попомните сделанное мною предсказание:
катастрофа близка». Палеолог привел ей в пример слепоту Людовика XVI и Марии
Антуанетты, а потом процитировал пророчество Мирабо, сделанное в сентябре 1789
г.: «Все пропало. Король и королева погибнут; чернь будет издеваться над их
трупами»61.
6 февраля великий князь Михаил Александрович встретился с генералом
Брусиловым. Под его началом брат императора командовал кавалерийским
корпусом, но в январе был назначен генерал-инспектором кавалерии, оставил
прежний пост, а потому пришел попрощаться62. Брусилов жаловался на
тяжелейшую ситуацию в стране, требовавшую политических реформ. Генерал
попросил Михаила поговорить об этом с царем. Великий князь, разделявший
мнение собеседника, согласился, но признался, что его слова не имеют никакого

веса: «…он находится под таким влиянием и давлением, которого никто не в
состоянии преодолеть»63.
Сандро вернулся в Петроград после долгого разговора с вдовствующей
императрицей, встретился с Михаилом и решил напрямую передать Николаю их
общую просьбу начать реформы. 4 февраля великий князь написал государю
письмо: «Россия без царя существовать не может, но нужно помнить, что царь один
править таким государством, как Россия, не может». Он настаивал, что необходимо
сформировать правительство, которое бы пользовалось доверием Думы. Он не
призывал создать ответственное министерство, но выступал за министерство
доверия64.
10 февраля Николай пригласил Сандро позавтракать с ним и его детьми, но
императрица отказывалась выходить к ним, поэтому гостя провели к ней в
Сиреневый будуар. Там великий князь увидел лежащую в постели Александру в
белом пеньюаре. Николай сел подле супруги. Ее лицо было серьезным и
враждебным, будто она ожидала нападения. Сандро сказал царской чете, что хотя
он сам враг парламентской системы, но не видит других вариантов, кроме как
создать правительство, которое примет Дума, — только так можно разрядить
напряжение в стране. На что Александра, презрительно улыбаясь, возразила: «Все,
что вы говорите, смешно! Ники — самодержец! Как может он делить с кем бы то ни
было свои божественные права?» «Вы ошибаетесь, Аликс. Ваш супруг перестал
быть самодержцем 17 октября 1905 года, — ответил великий князь, напомнив ей об
Октябрьском манифесте. — Надо было тогда думать о его “божественных правах”.
Теперь это, увы, слишком поздно! Быть может, через два месяца в России не
останется камня на камне, что бы напоминало нам о самодержцах, сидевших на
троне наших предков». Николай ничего не говорил — просто сидел у изножья
кровати жены и курил. Сандро в отчаянии возвысил голос, обращаясь к
Александре: «Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не
забывайте о нас! Разве все мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы
не имеете права увлекать за собою в пропасть ваших родственников». Великий
князь встал, поцеловал ее руку и, не получив в ответ привычного поцелуя, покинул
комнату. На следующий день они с Михаилом попытались вместе переубедить
Николая, но только зря потратили время65. Сандро написал в письме своему брату
Бимбо: «Ждать добра из Царского Села нельзя, и вопрос стоит так: или сидеть
сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв
героические меры»66. Что он имел в виду под «героическими мерами» — неясно,
но клан Михайловичей определенно был готов к решительным действиям ради
спасения династии.
14 февраля, пока заседания в Думе продолжались, Феликс Юсупов, находившийся в
изгнании в семейном имении, написал Бимбо: «Как не хотят понять, что если не
сделают то, что нужно, свыше, то это будет сделано снизу, сколько прольется
невинной крови». Он настаивал, что, «если не поздно», нужно принять
решительные меры: Николаю Михайловичу следовало воспользоваться отъездом
императора в Ставку, с помощью генералов Алексеева или Гурко арестовать
Протопопова и Ивана Щегловитова и отправить императрицу и Анну Вырубову в
Ливадию. «Только такие меры, — убеждал князя убийца Распутина, — еще могут
спасти положение»67. Стоит помнить, что хотя Юсупов и назвал Алексеева и Гурко
потенциальными союзниками, он, скорее всего, не мог общаться с ними, потому что
был в ссылке. Кроме того, Феликс не догадывался, что в это время князь Георгий
Львов и Александр Гучков затевали другой заговор, но об этом мы узнаем чуть
позже.

17 февраля вдовствующая императрица отправила письмо Николаю в Ставку, а не в
Царское Село, чтобы Александра не смогла перехватить послание через
Протопопова. Мать, как и другие Романовы, молила сына «облегчить участь
Дмитрия, не пустив его в Персию». В отчаянии Мария Федоровна писала: «Это
меня страшно мучает и беспокоит… Это так не похоже на тебя с твоим добрым
сердцем поступать подобным образом»68. Мы не знаем, ответил ли Николай на
письмо, но, скорее всего, он его проигнорировал.
Даже если царь и испытал облегчение от того, что Распутин исчез из его жизни,
вмешательство родственников, выгораживающих убийцу, лишь побудило его еще
сильнее сблизиться с женой. Отгородившись от остального мира, Николай и
Александра скрылись в своем укромном уголке, напуганные мистическими
предзнаменованиями страшного конца, и были неспособны (да и не желали)
ничего делать, чтобы избежать роковой участи.
Пока царь и царица прятались в уюте Царского Села, по стране вовсю
распространялись порнографические карикатуры, изображавшие интимную связь
Александры и Распутина. Зародился прибыльный черный рынок, и в целом
ситуация очень походила на то, как во Франции накануне революции
циркулировали сальные рассказы и похабные изображения Марии Антуанетты. Эти
пошлые листовки нанесли монархии куда больший урон, чем вся подпольная
революционная литература. Удивительное совпадение, но на стене Сиреневого
будуара Александры висел портрет Марии Антуанетты.
Убийство Распутина не помогло лишить придворную камарилью влияния. 20
декабря Протопопова повысили с исполняющего обязанности министра
внутренних дел до полноправного министра. Правительство Николая становилось
все более консервативным: те немногие, кого царь с супругой считали лояльными,
продвигались по службе, а реформаторов отправляли в отставку. 26 декабря
Александр Трепов — председатель Совета министров, стремившийся достичь
компромисса с либералами Думы и предлагавший Распутину деньги, чтобы тот
покинул столицу, — был отстранен от должности. На его место назначили князя
Николая Голицына, 66-летнего бюрократа, знакомого с царицей благодаря
Красному Кресту (но не Распутину). Старик, который сам считал, что уже закончил
государственную службу, был поражен и сначала даже отказался, сославшись на
болезнь, но в конце концов сдался под напором царя69.
1 января одним росчерком пера Николай избавился от всех членов Прогрессивного
блока в Государственном совете и заменил их политиками правых взглядов. В
продолжение этого курса он назначил председателем Совета бывшего министра
юстиции Ивана Щегловитова, скандально известного своей ролью в антисемитском
деле Бейлиса 1913 г.
Однако даже среди правых возник раскол. Просвещенные бюрократы видели, что
страна слепо мчится навстречу катастрофе, а потому считали необходимым достичь
компромисса с думскими либералами, чтобы избежать полного краха. Во время
рождественских каникул Александр Кривошеин, Алексей Поливанов, граф Алексей
Бобринский и Александр Танеев (отец Анны Вырубовой) несколько раз встречались
с идейными оппонентами. Правые считали, что, скорее всего, возглавят
правительство, и потому были не против создать министерство доверия70. В то же
время более радикально настроенные политики — сторонники бывшего министра
внутренних дел Николая Маклакова и лидера Союза русского народа Александра
Римского-Корсакова — призывали царя быть еще жестче в отношении Думы:
распустить ее и объявить новые выборы, чтобы полностью избавиться от либералов.
В меморандуме Римского-Корсакова, переданном Протопопову 15 января,
предлагалось изменить законы о Думе таким образом, чтобы там возросло число

правых, а также содержался призыв избавиться от нежелательных элементов в
органах власти и передать Государственный совет в руки консерваторов71. Однако
таким радикальным путем Николай не пошел. Он всего лишь перенес открытие
Думы на 14 февраля (как и хотел Протопопов), отказавшись от предложения
Голицына возобновить заседания 13 января72.
Как убийцы Распутина, так и те, кто ликовал после смерти «святого дьявола»,
ожидали, что с его исчезновением политическая ситуация улучшится. Но их
надежды быстро пошли прахом, ведь место старца занял Протопопов, сумевший
благодаря Анне Вырубовой просочиться в круг доверенных лиц императорской
четы.
Вырубова изначально выполняла роль посредницы между Александрой и
Распутиным, но после его смерти приобрела еще больше влияния и стала
связующим звеном между императрицей и Протопоповым. Благодаря этой
фрейлине он прекрасно знал о чувствах и настроениях Александры. Протопопов не
гнушался взывать к образу Распутина, притворяясь верным последователем
покойного, хотя тот прекрасно знал о его склонности к интриганству и однажды
сказал: «У него честь что подвязка. Как захочешь, так и тянется»73.
То, что при Николае II судьба империи зависела от карьериста, известного своей
нестабильной психикой, — признак колоссального упадка монархии. Протопопов
страдал от «дурной болезни» (в то время так называли венерические заболевания)
и лечился у бурятского доктора сомнительной репутации — Петра Бадмаева, а
также у именитого психиатра Владимира Бехтерева[41]. Кроме того, на политика
оказывал влияние мнимый психиатр и оккультист Карл Перрен[42],
утверждавший, что умеет предсказывать будущее, а также князь Александр
Куракин, который считал себя экспертом в некромантии и заявлял, что на тайных
сеансах призывает дух Распутина74. Министрами страны теперь руководил
человек, околдованный призраком «старца-целителя».
Не в силах завоевать уважение даже у своих коллег по Совету министров,
Протопопов стал символом коррупции и непримиримости режима, а после смерти
Распутина — новой мишенью народного гнева. В обязанности министра также
входило следить за безопасностью в столице, и его некомпетентность только
усугубляла множащиеся проблемы царя и его супруги.
Правительство, хотя и поддерживало монарха, все же не закрывало глаза на
растущее народное недовольство режимом. Предчувствуя крупные беспорядки,
министры начали принимать меры предосторожности еще в конце 1916 г.
Гражданскими чиновниками, ответственными за порядок в Петрограде, были
министр внутренних дел Протопопов, начальник Департамента полиции Алексей
Васильев и градоначальник столицы генерал-майор Александр Балк. Однако город
считался частью театра военных действий, поэтому гражданские чиновники
оставались на вторых ролях, а за безопасностью следили военные. К концу января
1917 г. верховное командование отделило Петроград и его окрестности от фронта и
учредило независимый Петроградский военный округ, который возглавил генералмайор Сергей Хабалов. Гражданские и военные власти не согласовывали свои
действия, что делало меры безопасности не такими эффективными. Кроме того,
сложности возникали из-за нечеткого разделения полномочий между
ответственными военными: командиром Петроградского военного округа и
военным министром Беляевым.
Действия Протопопова только усугубили ситуацию. Он уволил заместителя
министра внутренних дел Павла Курлова, эксперта в полицейских делах, и заменил
его неопытным Васильевым — любителем выпить, осыпавшим премьера

льстивыми комплиментами. Каждый день от начальника Петроградского
охранного отделения (тайной полиции) Константина Глобачева новому главе
полиции приходили отчеты, скрупулезно собираемые агентами, проникавшими во
все организации, во все уголки общества. Эта информация казалась Васильеву
слишком пессимистичной, поэтому он подправлял ее так, чтобы она устраивала
начальство75. В результате Протопопов не воспринимал предупреждения
Глобачева о возможности массового восстания всерьез, хотя тот не раз писал о ней в
своих докладах.
Балка Протопопов выбрал на замену князю Александру Оболенскому, который до
ноября 1916 г. был градоначальником Петрограда. Министру удалось это
провернуть после того, как Александра пришла в ярость, прознав, в каких
выражениях сестра князя судачит о ней и Распутине76. Балк, бывший помощник
начальника полиции в Варшаве, прекрасно понимал, что не подходит для такой
ответственной должности, но предложение выглядело слишком заманчивым,
чтобы отказаться.
Протопопов забил управленческий аппарат Петрограда некомпетентными
лоялистами, но еще важнее то, что и военные руководители не справлялись со
своими задачами. Главным командующим войск был Хабалов, который всю свою
карьеру заведовал военными училищами, а настоящими отрядами на поле боя
никогда не руководил. В 1878 г. он выпустился из Михайловского артиллерийского
училища, потом участвовал в Русско-турецкой войне, окончил Николаевскую
академию Генерального штаба, работал в военных училищах, а в ноябре 1916 г.
заступил на пост командующего Петроградским военным округом. Балк говорил,
что он производил впечатление человека «без всякой способности импонировать на
своих подчиненных[43] и, главное, распоряжаться войсками»77. Генерал Рузский
командовал Северным фронтом, но его полномочия распространялись и на
столицу, поэтому в ноябре 1916 г. он приехал туда с инспекцией. В то время
Петроград захлестнула волна стачек, поэтому Хабалов отправил одного из
офицеров сопровождать проверяющего, которого поразило, насколько плохо
Рузский осведомлен о происходящем. За нужной информацией генералу пришлось
обратиться к Алексею Маниковскому, начальнику Артиллерийского управления78.
Такой же посредственностью был и Беляев, про которого Николай однажды
написал, что тот «человек чрезвычайно слабый, всегда уступает во всем и очень
медленно работает». Как и Хабалов, он сделал военную карьеру, сидя за столом. Он
скорее был кабинетным бюрократом, чем полевым командиром. Беляев служил
представителем Генерального штаба на Румынском фронте, а 3 января 1917 г. его
назначили военным министром вместо генерала Дмитрия Шураева, разозлившего
царицу громкой критикой Распутина. Необычайно быстрое повышение Беляева,
конечно же, произошло благодаря его связям с придворными интриганами79. Этот
чиновник с ограниченным кругозором явно не мог уравновесить собой
некомпетентность Хабалова. Александр Верховский, позже ставший военным
министром во Временном правительстве, отзывался о Беляеве еще менее лестно:
«Сухой карьеризм и военная безграмотность соединялись в нем с величайшим
презрением к людям и готовностью жертвовать тысячами жизней, если это было
нужно для его личного успеха»80.
Помогай Хабалову талантливые офицеры, его неопытность не имела бы таких
катастрофических последствий. Предполагалось, что обеспечивать безопасность и
командовать войсками на самом деле станет уважаемый большинством офицеров
генерал-лейтенант Александр Чебыкин. Однако в начале января он заболел, и
Хабалову пришлось в спешке временно назначить на эту должность полковника
Владимира Павленкова из Преображенского полка. Это был неудачный выбор,

поскольку полковник приехал с фронта в Петроград только в начале февраля, «не
был знаком даже с топографией столицы и совершенно не знал настроения
войсковых частей, которые он посылал “воевать с мятежниками”»81. Более того,
незадолго до начала Февральской революции Павленков перенес сердечный
приступ (пусть и не слишком тяжелый), поэтому работал, не вставая с кровати. В
итоге Хабалов управлял войсками без поддержки опытных полевых командиров.
Таким образом, люди, занимавшие ответственные посты, были посредственны,
нездоровы, лишены воображения, безынициативны, некомпетентны — в поиске
наихудших сочетаний этих качеств можно упражняться довольно долго. Однако
неподходящие по набору навыков и складу ума начальники оказались не самой
серьезной проблемой в обеспечении безопасности столицы. Требовалось наладить
коммуникацию между Петроградом и верховным командованием на фронте, ведь
городские власти не могли справиться с местными волнениями и беспорядками в
одиночку: рано или поздно им понадобилось бы подкрепление. Проблема же в том,
что отношения между столицей и генералами на передовой не отличались ни
доверием, ни дружелюбием. Взаимная неприязнь была вызвана тем, что
Петроградский военный округ перестал считаться частью Северного фронта.
Конфликт интересов между генералом Рузским и Хабаловым с Беляевым был
неизбежен. Командир Северного фронта считал первостепенной задачей доставку
припасов и продовольствия из промышленных районов Петроградского военного
округа на передовую. Хабалов и Беляев, в свою очередь, стремились прокормить не
только столичные гарнизоны, но и работников военных производств, а также
простых горожан. Поскольку поставки товаров, в особенности продуктов и топлива,
сильно снизились в начале 1917 г., петроградские командующие стали пенять
Рузскому, что тот, ставя фронт во главу угла, подрывает безопасность в столице82.
Вопрос приоритетов всегда встает перед странами, вовлеченными в глобальную
войну, и любое эффективное правительство распределило бы ресурсы так, чтобы не
подрывать слаженность работы государственного аппарата. Но в России все было
по-другому. Хабалов и Беляев предпочли плести интриги, пользуясь связями с
царицей и Протопоповым, — распространенная практика в правительстве того
периода.
Отношения между Протопоповым и Рузским были натянутыми еще с ноября: тогда
генерал не согласился с политикой правительства в том, что касалось
продовольственных поставок. Протест Рузского совпал с громкими возражениями
либералов на ту же тему, и в результате Протопопов стал относиться к
«либеральному» командиру Северного фронта с еще большим недоверием.
Кажется, что Протопопову было важнее всего взять Петроградский военный округ
под свой контроль и освободить город от влияния военной разведки. В то же время
Рузского раздражали попытки министра вмешаться в работу военной цензуры.
Генерал заявил, что у военной разведки другие цели, и отказался превращать ее в
инструмент политической полиции. Если же речь заходила о распределении
продовольствия, то Рузский и вовсе считал Петроградский округ «обузой» для
Северного фронта, поэтому даже спорить не стал, когда регион вывели из-под его
командования. Однако ему не понравилось то, как это было сделано83.
За три недели до Февральской революции Протопопов передал царице жалобы
Хабалова и Беляева, сделал все возможное, чтобы очернить репутацию Рузского, а
также попытался убедить Николая, что из соображений безопасности
Петроградский военный округ стоит отделить от Северного фронта84. Неизвестно,
что подействовало на царя больше — будуарная пропаганда Александры или
аргументы Протопопова, ответственного за безопасность столицы, — так или иначе,
Николай в очередной раз прислушался к советам своего окружения. Таким

образом, не само это решение, а сомнительные обстоятельства, предшествовавшие
ему, разозлили армейское командование, особенно Рузского. После этого случая
генералы не только стали сильнее ненавидеть Протопопова и Александру, но и
озлобились из-за низких мотивов Хабалова и Беляева. Кроме того, при отделении
Петроградского округа от фронта не обозначили четкую границу между этими
двумя территориями. В итоге Рузский провел линию сам, взяв под свое ведомство
Лугу и Финляндию. Эти два региона сыграли важную роль позже, во время
Февральской революции.
Безопасность в столице поддерживали полиция и солдаты-резервисты. В
Петрограде насчитывалось 3500 полицейских, распределенных по 16 участкам.
Поскольку этого было недостаточно, чтобы сдерживать масштабные волнения
рабочих, органы безопасности рассчитывали на помощь резервистов,
дислоцированных в Петрограде. У нас нет точных данных, но, по приблизительным
оценкам, солдат было 160–270 тысяч. Если прибавить к этому численность
гарнизонных войск в окрестностях столицы (Царском Селе, Петергофе, Гатчине и
др.), то получится, что в случае мятежа правительство могло рассчитывать на
поддержку 322–466 тысяч солдат85. Как прокомментировал эту ситуацию один из
очевидцев, «город был обращен в военный лагерь»86. Огромное скопление
военных, по-видимому, создавало у властей впечатление, будто Петроград
защищен от любых внутренних угроз.
Однако состав столичных гарнизонных войск постепенно менялся. На поддержку
казаков и гвардейских полков, как во время революции 1905 г., рассчитывать
больше не приходилось. Полковник Борис Энгельгардт, думский депутатоктябрист, писал, что армия уже не походила на ту, какой она была в мирное время
— подчинявшейся строгой дисциплине офицеров, служащих на благо государства.
Теперь она превратилась в вооруженную толпу, в любой момент способную
поступить по своему усмотрению; отряды резервистов больше не были боевыми
единицами — оставшись без твердой руки командиров, они из опоры режима
превратились во взрывоопасную массу87.
Протопопов придерживался того же ошибочного мнения, что и многие его
современники-реакционеры: будто революцию может начать только группа
политически нестабильных элементов. Поэтому главным способом борьбы с
революционным движением было полицейское давление на подпольные
организации.
В конце декабря 1916-го и начале января 1917 г. полиция по наставлению
Протопопова устроила облавы на большевистские организации и разгромила их
Петроградский комитет. Следующей на очереди была рабочая группа Центрального
военно-промышленного комитета, которая считалась умеренным крылом
революционного движения. 27 января Протопопов сделал решительный выпад,
приказав полиции арестовать всех членов этой организации в Петрограде88. Он
опасался, что такие резкие меры приведут к масштабным забастовкам среди
рабочих, поэтому, когда этого не произошло, он заключил, что все потенциальные
возмутители спокойствия устранены и риск надвигающейся революции исчез.
Министр почти не обращал внимания на тревожные отчеты агентов охранки о том,
что отчаянье и злость рабочих могут подтолкнуть народ к самостоятельным
решительным действиям и что недовольство уже распространилось на
гарнизонных солдат.
Сразу после ареста рабочей группы Николай поручил реакционеру Николаю
Маклакову, бывшему министру внутренних дел, составить черновик манифеста о
роспуске Думы и подготовке к новым выборам. Маклаков охотно принялся за

дело89. Согласно его плану, царь должен был распустить Думу и назначить новые
выборы на 1 декабря 1917 г.90
Однако Протопопов не одобрил предложенную Маклаковым схему. Когда-то он
был октябристом и поэтому лучше осознавал непостоянство либеральной
оппозиции, среди которой активно циркулировали слухи о дворцовом перевороте.
Если бы Думу распустили в неподходящий момент, это бы только раззадорило
активистов. Поэтому вместо роспуска Думы Протопопов предложил перенести
начало ее заседаний на 14 февраля91.
Его решение не удовлетворило реакционеров. Маклаков и Щегловитов
критиковали Протопопова за «излишнюю мягкость» к либералам, а бюрократы,
которые внутренне смирились с необходимостью создать министерство доверия,
считали, что такие действия министра приведут к лобовому столкновению с
оппозицией. В результате внутренний конфликт в правом крыле и правительстве
усилился. Строго говоря, в последние два месяца царствования Николая II
правительство почти перестало работать. Все больше полагаясь на неофициальный,
но более эффективный инструмент политического влияния — разговоры с
Вырубовой и Александрой, — Протопопов перестал посещать заседания Совета
министров. Голицын не выносил Протопопова за то, что тот выставил его дураком,
когда создавался план по роспуску Думы, а потому безуспешно подавал царю
прошения отправить министра внутренних дел в отставку. Но благодаря протекции
императрицы Протопопов оставался неуязвимым.
«Министерская чехарда» продолжалась. Высокопоставленные чиновники в
министерствах образования, юстиции, финансов, иностранных дел, торговли и
промышленности перестали работать над крупными проектами, потому что не
знали, сколько их начальник-министр пробудет на посту. Сотрудники министерства
внутренних дел понятия не имели, куда отправлять свои доклады, ведь Протопопов
просто отказывался их принимать. Двое его заместителей сдались и ушли в
отставку. Должности заместителя министра пустовали в министерствах
иностранных дел, юстиции, внутренних дел, путей сообщения и образования92. Вот
так, пока царь утирал слезы своей безутешной жене, его правительство оказалось
без лидера, пало духом и перестало функционировать.
Слабеющий авторитет властей беспокоил дипломатов из союзных стран.
Британский посол Джордж Бьюкенен и французский посол Морис Палеолог
постоянно встречались с думскими либералами и великими князьями. 31 декабря
1916 г. Бьюкенен пришел на аудиенцию к императору, которая стала последней.
Рискнув вмешаться во внутреннюю политику другой страны, он неожиданно
посоветовал царю пересмотреть подход к государственным делам. Бьюкенен
предложил Николаю избавиться от губительного влияния супруги, отправить в
отставку Протопопова и учредить министерство доверия, чтобы восстановить
пошатнувшийся авторитет государя в глазах народа. На это Николай ответил: «Вы
хотите сказать, что я должен заслужить доверие моего народа или что он должен
заслужить мое доверие?» Мольбы британского посла остались безответны93.
7 января 1917 г. на аудиенцию к царю пришел Родзянко. Он доложил, что народ
стал активнее критиковать императрицу, потому что подозревает ее в поддержке
Германии, но Николай не был расположен его слушать и обвинил Думу в том, что
она коварно настраивает общественность против его супруги. «Дайте факты», —
потребовал доказательств государь. Родзянко отметил: император окружен
бесчестными и ненадежными людьми, и это дает почву слухам[44]. Тогда Николай
спросил политика: «Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше,
и двадцать два года ошибался?..» Родзянко глубоко вдохнул и, набравшись
смелости, вынес приговор: «Да, ваше величество, двадцать два года вы стояли на

неправильном пути». Неудивительно, что, получив такой прямолинейный, но
оскорбительный ответ, Николай не захотел менять политический курс94.
В какой-то момент в январе (точная дата неизвестна) генерал-лейтенант Александр
Крымов приехал с фронта к Родзянко и попросил устроить ему встречу с Думой и
другими либеральными лидерами. Генерал описал им катастрофическое
положение дел на передовой. «Настроение в армии такое, что все с радостью будут
приветствовать известие о перевороте, — вспоминает Родзянко слова Крымова. —
Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту
крайнюю меру, то мы вас поддержим». Повисла зловещая тишина. Потом Андрей
Шингарев, один из предводителей кадетов, заговорил: «Генерал прав — переворот
необходим… Но кто на него решится?» Октябрист Сергей Шидловский горячо и со
злостью произнес: «Щадить и жалеть его нечего, когда он губит Россию».
Разразился жаркий спор. Кто-то процитировал Брусилова: «Если придется
выбирать между царем и Россией — я пойду за Россией»95.
Этот эпизод из записок Родзянко демонстрирует несколько важных моментов. Вопервых, в январе состоялась встреча заговорщиков, и именно генерал Крымов стал
связующим звеном между армией и либералами. Во-вторых, как военные, так и
оппозиция были готовы к дворцовому перевороту, но никто из них не хотел брать
дело в свои руки. В-третьих, встал вопрос, чего добиваться — отречения или
низложения. Шидловский считал, что стоит также рассмотреть возможность
силового переворота. Позже разногласия Родзянко и Шидловского по поводу
переворота и методов повлияют на драматичные события Февральской революции.
В-четвертых, Александр Гучков и Николай Некрасов на той встрече не
присутствовали, но Михаил Терещенко, одна из ключевых фигур в гучковском
плане дворцового переворота (об этом — чуть позже), участвовал в обсуждении и
выступал за самые радикальные меры. Наконец, кто-то сказал, что, если переворот
случится, Брусилов его поддержит. Когда позже речь зайдет о возможном
отречении Николая и реакции военных чинов, эта уверенность в поддержке
Брусилова сыграет важную роль.
Помимо армии и либералов, была еще одна группа, мечтавшая о перевороте, но не
готовая ради него и пальцем пошевелить. Это были родственники императора. Гдето в начале января Михень позвала Родзянко к себе домой, где председателя Думы
ждали сыновья княгини — великие князья Кирилл и Борис. Мария Павловна
открыто поддержала идею переворота и заявила, что императрицу «надо
уничтожить». В мемуарах Родзянко утверждал, что на этом он перебил собеседницу
и предложил притвориться, будто этого разговора между ними никогда не
происходило96.
10 февраля Родзянко снова запросил аудиенцию с царем. Во время этой, как потом
окажется, последней встречи политик умолял Николая не распускать Думу. По
мнению Родзянко, только так можно было предотвратить революцию, ведь одна
лишь Дума сдерживала накал народных страстей. Но император реагировал на
слова Родзянко более резко и холодно, чем во время прошлого визита. Когда
председатель Думы сказал, что боится возможной революции, ответом ему было:
«Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то
если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как в прошлый раз, то она
будет распущена». Политик покинул государя с гнетущим ощущением, что ничто
не сможет переубедить Николая. Вскоре после этого Родзянко решил, что
необходимо сместить государя силой — иначе реформы не провести97.
Намного позже Родзянко будет пытаться представить себя противником идеи
дворцового переворота, желая откреститься от обвинений в убийстве монархии.
Однако в показаниях от 16 мая 1917 г.[45] он выразил свою истинную позицию,

заявив, что переворот был единственным выходом и осуществить его могли только
твердые и решительные люди, а не аморфная масса, какой была царская семья98.
То, как эти мысли председателя Думы повлияли на его поступки во время
стремительно разворачивающихся февральских событий, станет одной из
ключевых тем в следующих главах.
Накануне Февральской революции слухи о дворцовом перевороте гуляли по всему
Петрограду. Большинство разговоров были просто досужими сплетнями,
попытками выдать желаемое за действительное. Но два лагеря заговорщиков
продвинулись чуть дальше светских пересудов.
Первая группа сплотилась вокруг князя Георгия Львова — главы Земского союза и
лидера либеральных общественных организаций. Он стал непосредственным
участником заговора в ноябре 1916 г., предложив Алексееву объединиться, чтобы
избавить страну от тлетворного влияния императрицы, — логичный шаг после того,
как в июне царь отверг предложение Алексеева учредить в тылу военную диктатуру.
Хотя Николай и Александра доверяли начальнику штаба, того беспокоило растущее
влияние царицы и Распутина на внутреннюю политику страны. Как мы помним,
однажды императрица спросила Алексеева, можно ли пригласить Распутина в
Ставку, но генерал в категоричной форме отказал ей, заявив, что если это
произойдет, то он подаст в отставку. В ноябре 1916 г. прошел слух, будто Александра
собирается переехать жить в Могилев, чтобы лучше контролировать царя. Тогда
Алексеев приказал подчиненным не раскрывать Николаю никаких тайных
сведений о войсках, пока императрица будет в Ставке. После назначения
Штюрмера премьер-министром внутренние дела стали волновать Алексеева еще
сильнее; поговаривали, что он красными чернилами написал царю прошение, в
котором увещевал отправить главу правительства в отставку99. По словам
историка-иммигранта Сергея Мельгунова, именно это назначение убедило генерала
поддержать заговор против императрицы.
План Львова состоял в том, чтобы арестовать императрицу в поезде «Царское Село
— Могилев», выслать ее в Крым, а царя заставить объявить министерство доверия,
которое возглавит сам Львов. Начало операции было запланировано на 30 ноября.
Но накануне назначенной даты Алексеев заболел уремией и уехал из Ставки в
Севастополь поправлять здоровье. Когда Львов прибыл туда, чтобы договориться о
дальнейших шагах, генерал не одобрил его план. По словам Мельгунова, это
случилось потому, что Алексеев был морально не готов, что царя могут свергнуть
силой100. Племянница Львова, Никитина-Полусадова, активная участница
Земского союза, сопровождавшая дядю в Севастополе, вспоминала, как генерал
закричал, чтобы князь оставил его в покое, дал выздороветь и не втягивал в
политику101. Однако примечательно, что Алексеев не доложил об этом разговоре
своему командиру — а им был сам Николай II, — как того требовала присяга.
9 декабря 1916 г. небольшая группа заговорщиков под предводительством Львова
собралась в его московской квартире, чтобы обсудить другой план. На встречу
пришли Николай Кишкин (кадет и товарищ председателя в Союзе городов),
Михаил Федоров (прогрессист и один из руководителей Земгора), а также
Александр Хатисов (градоначальник Тифлиса и председатель Кавказского
отделения Союза городов). Львов поделился с гостями новым замыслом: сместить
императора и заменить его великим князем Николаем Николаевичем.
Предполагалось, что небольшой отряд гвардейцев-единомышленников арестует
Николая II и вышлет его за границу, а Александру отправят в монастырь. Львов
сообщил, что поддержку со стороны армии ему подтвердил генерал Алексей
Маниковский — масон, начальник Артиллерийского управления102. Заговорщики

поддержали план Львова и доверили Хатисову деликатное задание: склонить на их
сторону великого князя Николая Николаевича.
Дядя императора не стал с порога отказываться от этой идеи, но поставил два
вопроса. Он поинтересовался, как преданные монархисты отреагируют на
низвержение царя и как поведет себя в таком случае армия. Великий князь
попросил два дня на размышление. Когда Хатисов вернулся за ответом, Николай
Николаевич объявил, что не будет участвовать в заговоре, поскольку его начальник
штаба генерал Николай Янушкевич полагает, что подобный поворот не найдет
понимания среди солдат. Переворот сорвался103. Заговорщики отказались от идеи
передать трон Николаю Николаевичу и вместо этого перешли к еще одному
варианту: заставить царя отречься от престола в пользу сына, а регентом назначить
князя Михаила Александровича104.
Как подмечает историк Борис Колоницкий, интересно, что свой отказ Николай
Николаевич мотивировал вовсе не преданностью монарху105. Великий князь также
не доложил о возможном заговоре ни царю — своему командиру, — ни начальнику
штаба Николая. Таким образом, и Алексеев, и Николай Николаевич нарушили
присягу еще до начала революции.
Другой, более серьезный заговор зрел в первой половине октября среди думских
либералов. На встрече лидеров Прогрессивного блока, где собрались Милюков,
Маклаков, Шингарев, Коновалов, Терещенко и Некрасов, Гучков предложил
устроить дворцовый переворот. Изначально кадеты под предводительством
Милюкова не поддержали идею. По словам Гучкова, Милюков был против, так как
боялся, что это приведет к революционной вспышке в низах. Гучков же возразил,
что переворот — единственный способ этой самой вспышки избежать. В итоге
собравшиеся договорились, что будут добиваться отречения Николая в пользу
цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича.
Стоит заметить, что в то время никто, даже кадеты, не думал отказываться от
монархии106.
По окончании встречи Некрасов с Терещенко решили отдельно поговорить с
Гучковым. Они тоже считали, что дворцовый переворот необходим. Позже к этому
«тройственному союзу» присоединился офицер Конного полка лейб-гвардии князь
Дмитрий Вяземский. Будучи аристократом, он боялся, что в случае массовых
анархических выступлений с людьми его класса расправятся первыми. Поэтому,
пока такого не случилось, стоило провести хирургическую операцию в высших
эшелонах власти — отрезать пораженную гангреной часть. Однако выполнять эту
задачу должны были лидеры элит, знающие, как вести государственные дела.
Участие Вяземского стало для заговорщиков настоящим подарком: за князем, не
только наделенным привилегиями, но и не вращавшимся в либеральных кругах,
полиция не следила, а потому он мог спокойно общаться с единомышленниками
среди младших офицеров. Он заручился поддержкой капитана Дмитрия
Коссиковского из 1-го Кавалерийского полка, расквартированного в Новгородской
области. Примечательно, что у этого капитана была сестра Александра — фрейлина
Ольги, сестры Николая II. В далеком 1906 г. в Александру Коссиковскую влюбился
великий князь Михаил, но император тогда не дал разрешения на брак. Капитан
Коссиковский служил адъютантом великого князя Николая Михайловича107.
Однако до сих пор неясно, общался ли Коссиковский с Михаилом
Александровичем.
Гучкову удалось привлечь к своему заговору двух офицеров, а значит, его план был
гораздо серьезнее львовского. Заговорщики рассматривали три возможных
варианта. Прежде всего, они могли задержать Николая в Царском Селе. От этой
идеи сообщники отказались довольно быстро, так как знали, что столкнутся с

серьезным отпором гвардейцев, охранявших царскую семью. Вторым вариантом
был захват императора в Ставке, но для этого пришлось бы заручиться согласием
верховного командования. Хотя заговорщики догадывались, что Алексеев
поддерживает идею переворота, мнение других офицеров (особенно среднего
звена) оставалось неясным: они могли остаться верными присяге. Это также могло
привести к гражданской войне между офицерами, лояльными царю, и теми, кто
был готов поддержать отречение Николая.
В итоге Гучков и его единомышленники пришли к третьему варианту: захватить
императорский поезд по пути из Царского Села в Могилев — предположительно, во
время остановки в новгородском селе, когда-то принадлежавшем известному
советнику Александра I Алексею Аракчееву. Именно там и был расквартирован 1-й
Кавалерийский полк Коссиковского. Согласно плану, после остановки поезда
Николая вынудили бы подписать заранее подготовленный манифест об отречении
в пользу Алексея и назначении Михаила регентом. Потом при цесаревиче
сформировали бы новое правительство, состоящее из политиков, которые
заслужили народное доверие, — вроде Кривошеина и Сазонова. Гучков считал, что
государственный аппарат не должен состоять исключительно из либералов.
Как бы поступили заговорщики, если бы Николай не согласился отречься? В беседе
с дипломатом Николаем Базили Гучков сказал, что никто не планировал прибегать
к насилию: «Мысль о терроре по отношению к носителю верховной власти даже не
обсуждалась — настолько она считалась неприменимой в данном случае. Так как в
дальнейшем предполагалось возведение на престол сына государя — наследника, с
братом государя в качестве регента на время малолетства, то представлялось
недопустимым заставить сына и брата присягнуть через лужу крови»108. Тем не
менее в крайнем случае заговорщики были готовы пойти на цареубийство109. Они
твердо считали, что народ встанет на сторону невинного двенадцатилетнего царя.
Гучков не мог придумать, кто из Романовых подошел бы лучше. «Михаил человек
чистый, хороший, но безвольный, под влиянием каким-то», — рассуждал политик,
непрозрачно намекая на жену великого князя. А когда Базили спросил Гучкова о
Николае Николаевиче, ответил: «Отношение к Николаю Николаевичу тоже было в
целом ряде [пунктов] критическое»110.
По словам Михаила Терещенко, 27 января, после того как Протопопов арестовал
членов рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета,
произошла еще одна встреча неких «публичных лиц», хотя он не уточнил, кто
именно там присутствовал. Предположительно, обсуждался дворцовый переворот,
но не все собравшиеся поддержали план Гучкова. Тем не менее на той встрече было
решено, что в случае переворота никто не будет занимать нейтральную позицию111.
Затем, по словам историка Олега Айрапетова, Гучков и другие члены Думы
отправились в Севастополь, чтобы повидаться с поправлявшим там здоровье
генералом Алексеевым. Воейков вспоминал, что тот якобы ответил гостям:
«Содействовать перевороту не буду, но и противодействовать не буду». Позже
Гучков рассказал Базили, что «он [Алексеев] был настолько осведомлен, что
делался косвенным участником»112. И в самом деле, генерал не присоединился к
заговору, но знал о нем и ничего не предпринимал[46], чтобы его пресечь. Об этом
стоит помнить, когда мы начнем подробно разбирать драматичные события,
связанные с отречением императора и Февральской революцией.
Стоит заметить, что не имеет значения, участвовали ли либералы в заговоре:
большинство из них знали о нем и были готовы взять под контроль правительство,
как только разразится революция. И все же Милюков и кадеты не присоединились
к Гучкову, опасаясь, что мятеж в верхах приведет к народной революции. 3 февраля
Энгельгардт обсуждал возможность силового переворота с Шингаревым и

Милюковым. Они перебрали всех, кто мог бы его возглавить; среди прочих звучали
имена Львова, Гучкова, Поливанова, а также самих Милюкова и Шингарева.
Последний не захотел участвовать в насилии, а вот Энгельгардту идея понравилась.
«Было решено заставить мальчика [цесаревича Алексея] подписать документ,
заранее подготовленный, — позже рассказывал политик на допросе, — и
сформировать [правящий] совет при нем, составленный из Родзянко и Поливанова,
а также министров князя Львова, Милюкова и Гучкова»113.
Прошли и две другие встречи «публичных людей», где обсуждался переворот: одна
— 20 февраля в ресторане «Медведь», вторая — 21 февраля на конспиративной
квартире, которую Гучков снимал на Троицкой улице. Милюков и Шидловский
заявили, что им не стоит активно участвовать в мятеже, пока не уляжется шумиха.
Но сторонники переворота настаивали, чтобы те возглавили процесс, ведь если
лидером станет кто-то еще, выгоды от переворота им не видать. «Охотник шкурой
убитого медведя не поделится», — рассуждали они. План заговорщиков приобрел
определенные очертания: 22 февраля Николай уехал в Могилев, а значит, к
активным действиям предполагалось перейти в начале марта114. Заговорщикам
сообщили, когда император собирался возвращаться в Царское Село и какой
дорогой планировал поехать, хотя мы до сих пор и не знаем, как именно они
заполучили эту информацию.
Еще в начале февраля Терещенко встретился с Сандро, чтобы узнать, захочет ли тот
участвовать в заговоре. Великий князь решительно отказался, сославшись на то, что
не может нарушить клятву верности, данную царю. Тем не менее о готовящемся
заговоре он узнал115.
Военное командование все отчетливее понимало, что мятеж (неважно какой)
неизбежен. Как мы уже знаем, Алексеев еще во время беседы с Гучковым в
Севастополе сказал, что хотя сам участвовать в перевороте не станет, но и мешать
ему тоже не будет116. Предположительно, другим очевидцем той же встречи был
Антон Иванович Деникин, позже сражавшийся на стороне белых под
командованием Алексеева. «В Севастополь к больному Алексееву приехали
представители некоторых думских и общественных кругов. Они совершенно
откровенно заявили, что назревает переворот, — писал Деникин. — Алексеев в
самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было
государственных потрясений во время войны […] и просил во имя сохранения
армии не делать этого шага». Позже те же депутаты отправились побеседовать с
Рузским и Брусиловым, одобрившими идею переворота. Подробности держались в
секрете, но основная задумка совпадала с планом Гучкова117. По слухам, после
революции Рузский заявил, что если бы он знал о таком заговоре, то непременно
бы к нему присоединился. А Брусилов, как мы помним, и вовсе однажды сказал:
«Если придется выбирать между царем и Россией — я пойду за Россией».
Поговаривали, что и генерал Балтийского флота Адриан Непенин не спал ночами,
обдумывая, как свергнуть царя118.
Даже великий князь Николай Николаевич, пусть и отказался присоединиться к
заговору Львова, два дня обдумывал его предложение. Кажется, верховное
командование имело смутное представление о готовящемся мятеже и одобряло
саму идею, однако участвовать в нем лично отказывалось. Важно помнить, что к
тому моменту высшие военные чины уже были верны не царю, а Родине, поэтому
мысленно приготовились выбросить за борт самодержца, которого клялись
защищать ценой своей жизни.
Что интересно, в полиции и правительстве тоже знали о существовании заговоров,
хоть и без подробностей. 19 января генерал-майор Константин Глобачев, начальник
Охранного отделения, доложил Хабалову, что «доморощенные Юань-Шикаи»[47] в

лице Гучкова, Коновалова и Львова собирались воспользоваться существующей
обстановкой в личных интересах. Через неделю Глобачев написал более подробно,
что группа под предводительством Гучкова, Львова, Сергея Третьякова
(московского предпринимателя и члена Прогрессивной партии), Коновалова и
Михаила Федорова
«считает мечты о захвате власти при содействии демонстративно выступивших
масс населения неосуществимыми и все свои надежды и упования основывает на
исключительной уверенности в неизбежности “в самом ближайшем будущем”
дворцового переворота, поддержанного всего-навсего лишь одной-двумя
сочувствующими этому перевороту воинскими частями»119.
Николай подумывал арестовать центральную фигуру лагеря заговорщиков —
Гучкова, — но Протопопов, уверенный, что это может привести к более серьезной
реакции, нежели простые интриги, отговорил императора120. Таким образом,
органы безопасности знали о существовании заговоров, но ничего не могли
предпринять, что можно считать еще одним признаком бессилия системы.
Стоит обратить внимание и на то, насколько широкий срез общества (даже те, кто
выступал за монархию) смирился с возможным дворцовым переворотом, посчитав
его наименьшим злом. Как уже упоминалось, Михень сама однажды предложила
Родзянко избавиться от царицы силой. Великие князья Николай и Александр
Михайловичи заговаривали о перевороте ни много ни мало с самим прокурором
Петроградской судебной палаты — а тот даже не стал скрывать, что ему эта идея
кажется привлекательной121.
На перепутье, под давлением недовольной знати находился и Родзянко.
Консерваторы, предчувствуя надвигающийся шторм, видели в его умеренных
взглядах последний и единственный оплот надежды. А председатель Думы, в свою
очередь, стремился укрепить собственный авторитет в кругах аристократии, чтобы
компенсировать слабеющую популярность среди либералов. Великий князь
Михаил стал для него мостиком к остальным великим князьям.
Утром 14 февраля Родзянко поспешил к исполняющему обязанности начальника
штаба генералу Гурко, который как раз оказался в Петрограде, и сообщил, что у
него есть достоверная информация о плане дворцового переворота. Гурко
немедленно отправился на поезде в Царское Село и попросил у царя аудиенции.
Один из придворных политиков, З. В. Арапов, в тот момент находился в соседней
комнате. Первые пятнадцать минут было тихо, а потом раздался громогласный
возглас Гурко: «Ваше Императорское Величество, вы добровольно готовите себе
виселицу. Не забывайте, что чернь церемониться не станет. Вы губите семью и
себя». Ответа царя не было слышно, но через несколько секунд Гурко выскочил из
кабинета бледный и потрясенный, пробормотав: «Сорвалось!»122
Все, кто пытался посоветовать царю, как избежать возможного переворота, были
поражены упрямством и спокойствием, с которыми Николай отвергал любые
предложения. Многие чувствовали, будто от монарха их отделяет невидимая стена
и государь не понимает, что ему говорят. В какой-то мере они были правы: после
убийства Распутина Николай существовал в мире, далеком от реального. Свои
обязанности царь воспринимал как нечто глубоко личное. Он не мог отделить
политику от собственных убеждений и религиозных представлений. Критики
предлагали альтернативу — пойти на компромисс с Думой, но для императора это
было просто невообразимо, потому что шло вразрез с его представлениями о себе и
власти. Он не мог пойти на такое, не предав свой священный обет перед Богом. В
представлении об этом Николай и Александра оставались едины.

Теперь все внимание было сосредоточено на открытии Думы, запланированном на
14 февраля. Умеренные представители революционных партий, которые благодаря
Центральному военно-промышленному комитету оказались под крылом Гучкова,
Терещенко и Коновалова, настолько радикализировались, что призвали устроить в
этот день забастовку. По их мнению, так либералы смогли бы объединиться и
свергнуть правительство. Однако решительные сторонники революции, в том числе
большевики, не доверяли либералам, поэтому не поддержали этот призыв и
предложили устроить демонстрацию в другой день. Протопопов так встревожился,
что принял меры предосторожности: арестовал лидеров умеренных социалистов,
чтобы те не устроили митинг. Милюков тоже ощущал приближение революции, а
потому опубликовал в кадетской газете «Речь» заметку, где просил рабочих не
устраивать демонстраций; рядом разместили предупреждение Хабалова о том, что
участие в подобных сборищах будет сурово наказываться. Разногласия
революционных партий, предпринятые Протопоповым меры и официальное
предупреждение Хабалова умерили пыл рабочих, и 14 февраля демонстрация
напротив Таврического дворца не состоялась. Протопопов и Милюков вздохнули с
облегчением.
В итоге день прошел спокойно, и Николай решил, что все встревоженные
посетители были просто паникерами. Его впечатлило, какие мудрые советы дает
Протопопов и как прекрасно обеспечивается охрана Петрограда. Царь был уверен,
что, несмотря на усиливавшуюся критику, Дума не присоединится к революции,
пока идет война, а армия так уж точно останется ему верна123.
19 февраля император решил отправиться из Царского Села в Ставку, чтобы
продолжить исполнять обязанности Верховного главнокомандующего.
Отмахнувшись от дворцового коменданта, который советовал ему не покидать
столицу в тот момент, когда политическая ситуация могла в любую минуту
достигнуть точки кипения, Николай доверился Протопопову. Тот твердил
императору, что ничего не случится и все меры, необходимые для обеспечения
безопасности, приняты.
20 февраля царь принял Голицына и передал ему указ о приостановке работы
Думы; дата в документе не была проставлена: ее председатель Совета министров
мог выбрать по своему усмотрению124. За день до отъезда Николай снова
встретился с Протопоповым, который еще раз подтвердил, что в Петрограде
обстановка спокойная, и пожелал государю приятного пути. Как писала Е. М.
Альмединген, «в конце февраля 1917 г. императору вовсе не требовалось ехать в
Могилев. Проблем на фронте не было, а планы весеннего наступления уже
составили»125. Возможно, Николай сделал это по наставлению генерала Алексеева,
который хотел изолировать императора от Александры. Или же он просто устал от
постоянных нравоучений супруги, требовавшей от него твердости, а потому хотел
отдохнуть от мелких государственных дел и жены, неустанно напоминавшей ему
вести себя как подобает истинному самодержцу126.
22 февраля, солнечным морозным днем, Николай покинул Царское Село, где
провел два месяца. Завтрак прошел в компании великого князя Михаила. Это стало
последней встречей братьев перед отречением Николая. Когда царь с супругой
выходили из дворца, солдаты Собственного Его Императорского Величества
Конвоя и Лейб-гвардейского полка, а также служащие дворцовой полиции
выстроились у ворот и хором прокричали: «Приветствуем Ваше Императорское
Величество!» По пути к железнодорожной станции Николай с Александрой
заглянули в Знаменскую церковь, чтобы приложиться к иконе Божьей Матери.
Позже, на перроне, императрица поцеловала мужа. Это был последний раз, когда

она видела его императором. За платформой сверкал золотом купол Феодоровского
собора[48], а вокруг разносился колокольный звон127.
После слезного прощания Александра пошла в Знаменскую церковь помолиться
перед возвращением во дворец. Она провела там долгое время, плача от дурного
предчувствия128. В ту ночь она написала Николаю: «Мой драгоценный! С тоской и
глубокой тревогой я отпустила тебя одного без нашего милого, нежного Бэби. Что я
могу сделать? Только молиться и молиться! Наш дорогой Друг в ином мире тоже
молится за тебя — так Он еще ближе к нам. Но все же как хочется услышать Его
утешающий и ободряющий голос!» А затем она снова завела привычную песнь о
том, что Николаю надобно быть твердым и не бояться пригрозить окружающим
кнутом, чтобы боялись129.
Государь знал, что за приторными словами любви супруга прячет острые клыки
осуждения и упрека. Еще долго после того, как «святого старца» убили, паре
приходилось жить в тени Распутина. У Николая не нашлось смелости перечить
жене. Он лишь хотел сбежать, чтобы исполнять свой долг, хотя тот и был синекурой
— всего лишь ролью, освобождавшей царя от постоянных визитов и докладов
министров, нудных нотаций жены и мрачного призрака убитого мистика.
По пути в Ставку Николай отправил жене телеграмму: «Едем хорошо. Мысленно со
всеми. Одиноко и скучно. Очень благодарю за письма. Обнимаю всех. Спокойной
ночи. Ники»130. А в дневнике он написал: «Читал, скучал и отдыхал; не выходил
из-за кашля»131. На следующий день, 23 февраля, император проснулся в
Смоленске, читал французскую книгу о Юлии Цезаре и к трем часам дня прибыл в
Могилев132. Когда его телеграмма дошла до Царского Села, рабочие на Выборгской
стороне Петрограда уже вышли на улицы, требуя хлеба. Началась Февральская
революция.

Григорий Распутин и его поклонники в пасхальную ночь после Великого поста, 1914
г. Распутин в центре

Григорий Распутин с императрицей Александрой Федоровной, ее детьми и
гувернанткой Марией Вишняковой. 1908 г.
Часть II

Отречения
Тиран никогда не может быть уверен, что его любят… ни от кого не бывает столько
покушений, как от тех, кто притворяется особенно любящим…
Ксенофонт. Гиерон
Если есть в этом собрании кто-нибудь, нежно любивший Цезаря, то я скажу ему,
что Брут любил Цезаря не меньше его. И если он затем спросит меня, как же Брут
восстал на Цезаря, то вот мой ответ: не потому я восстал, что меньше любил Цезаря,
а потому, что больше любил Рим[49].
У. Шекспир. Юлий Цезарь

Император Николай II и верховный главнокомандующий великий князь Николай
Николаевич. Ставка, 28 октября 1914 г.

Глава 5

Революция в Петрограде
23 февраля в три часа дня царь прибыл на вокзал Могилева и поехал в штаб
встретиться с генерал-адъютантом Михаилом Алексеевым. После получасовой
беседы Николай отправился в свою резиденцию в губернаторском доме. Там его
ждало письмо от Александры, в котором она рассказывала, что Ольга и Алексей
заболели корью. Царь скучал по сыну, разглядывал «все его маленькие вещи,
фотографии и безделушки», представляя, будто мальчик спит с ним в одной
комнате, но потом напомнил себе, что сейчас не время быть сентиментальным и
ребенку и в самом деле не стоило ехать с отцом в Ставку1.
Александра опасалась, что в Ставке ее бесхребетный супруг, которого в Царском
Селе можно было держать на коротком поводке, не выдержит давления и
согласится на реформы2. На очередные наставления Николай ответил довольно
решительно: «Ты пишешь о том, чтобы быть твердым повелителем, это совершенно
верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на
людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто
совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место»3.
Жизнь императора в Ставке шла спокойно: он придерживался привычного
распорядка дня, ходил на чаепития и званые ужины, выслушивал официальные
отчеты, играл в домино и гулял. Один из придворных Николая, полковник
Анатолий Мордвинов, позже писал: «Потянулась обычная, однообразная жизнь в
Могилеве, где один день походил на другой как две капли воды»4. Казалось, что в
Ставке все стабильно5.
Однако в столице обстановка была далеко не безмятежной. Когда государь приехал
в Ставку, работницы на Выборгской стороне Петрограда уже начали забастовку и

вышли на улицы требовать хлеба. Стачка быстро перекинулась на другие
столичные фабрики и заводы — в ней приняли участие около 60 тысяч человек из
32 крупных промышленных компаний6. К следующему дню протесты начались и в
других частях города, число бастующих выросло до 158 тысяч, а беспорядки
охватили 131 фабрику7. Думские либералы ругали правительство за перебои с
поставками хлеба, а депутаты-социалисты призывали их присоединиться к уже
начавшейся революции.
24 февраля князь Николай Голицын, председатель Совета министров, сообщил
Николаю в телеграмме, что собирается пригласить на совещание четырех
министров, председателя Думы и градоначальника, чтобы обсудить, как решить
продовольственный кризис и справиться с уличными беспорядками8. Протопопова
на эту встречу демонстративно не позвали. Эта телеграмма стала первой, в которой
упоминались городские беспорядки, но поначалу никто в Ставке не придал ей
особого значения9. Более того, Николая сильнее заботили болевшие корью дети, а
заигрывания Голицына с думскими либералами и его нежелание сотрудничать с
доверенным лицом царя — Протопоповым — только раздражали.
Внимание императрицы тоже было сосредоточено на захворавших детях, поэтому о
волне народного возмущения она узнала только из разговоров с Лили Ден и
придворными. 24 февраля Александра написала мужу: «Вчера были беспорядки на
Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом
булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова [пекарню], и против них вызывали
казаков. Все это я узнала неофициально». То есть императрица намекала, что
доклада о происходящем не получала. Она гневно призывала: «Я надеюсь, что
Кедринского[50] из Думы повесят за его ужасную речь — это необходимо (военный
закон, военное время) и будет примером10». При этом Александра была абсолютно
уверена, что Протопопов справится с проблемой.
25 февраля ситуация в столице достигла точки кипения. Началась всеобщая
забастовка, в которой приняли участие 173 завода и более 200 тысяч рабочих. К
движению присоединились студенты и средний класс. По Невскому шли
многолюдные демонстрации с транспарантами «Долой монархию!» и «Долой
войну!». Казаки, которым поручили остановить волнения, вели себя пассивно или
же открыто сочувствовали митингующим. На Знаменской площади, где бастующие
собрались перед Николаевским вокзалом, убили полицейского пристава. Органы
безопасности под предводительством генерала Хабалова реагировали на
демонстрации без особого энтузиазма. Полиции строго запрещалось стрелять по
протестующим11.
В тот же день Павел Милюков, Андрей Шингарев и другие лидеры кадетов
встретились за завтраком. Они обсудили, стоит ли считать уличные волнения
революцией или просто беспорядками. Федор Родичев произнес пророческие
слова: «Если это революция, царю не сносить головы»12. На заседании Думы
либералы продолжили критиковать правительство за продовольственный кризис,
но их выпады не доходили до призывов свергнуть власть. Однако речи депутатовсоциалистов, готовых начать революцию, были так похожи на подстрекательство,
что Родзянко приказал Керенскому замолчать. Опасаясь, что беспорядки на улицах
изменят настрой депутатов на более радикальный, председатель Думы в спешке
прервал заседания до вторника — 28 февраля. Позже оказалось, что в тот день Дума
IV созыва в последний раз заседала официально13.
Тем же утром 25 февраля главной заботой государыни оставались больные дети.
Особенно ее беспокоил Алексей, у которого температура поднялась до 38,5°14.
Однако когда последние новости достигли Царского Села, у Александры появилась
еще одна причина для беспокойства. Она позвонила Протопопову и спросила о

происходящем в Петрограде. Министр заверил, что Хабалов делает все возможное,
чтобы справиться с ситуацией, а значит, волноваться не о чем15.
Александра написала Николаю:
«Это — хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них
нет хлеба, просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые
мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно,
сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет
хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за
антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем
более что теперь военное время»16.
Все в тот же день гофмейстер граф Петр Апраксин доложил царице о беспорядках в
Петрограде и критически высказался о некоторых членах Совета министров, в том
числе, вероятно, и о Протопопове. Александра так разозлилась, что отшвырнула
стул. Вернувшись домой, граф сказал жене, что ему вряд ли придется продолжать
службу при особе Ее Величества17. Александра начала утомлять даже самых
близких к императорской семье придворных.
Еще царица приняла у себя нового Таврического губернатора, генерала Владимира
Бойсмана, и обсудила с ним беспорядки в столице. Тот предложил решение
проблемы: чтобы справиться с нехваткой хлеба, Хабалов может выдавать его из
полковых хлебопекарен. Александра согласилась и попросила Бойсмана передать
эту идею Протопопову. Очевидно, что, по мнению императрицы, всем заведовал
именно он, а не Голицын и не министр земледелия Александр Риттих. Стоит
заметить, что во время той беседы Александра высказалась против репрессивных
мер. Она повторяла: «Не надо стрельбы, не надо стрельбы. Нужно только
поддерживать порядок»18. То же самое она написала 25 февраля Николаю19.
Хабалов выполнил приказ не стрелять в людей, но порядок в Петрограде
восстановить не удалось.
Дальнейшие новости о ситуации в Петрограде поступили в Ставку по двум каналам.
Сначала генералу Владимиру Воейкову пришла телеграмма от Протопопова.
Министр докладывал, что, хотя пристава А. Е. Крылова действительно убили на
Знаменской площади, движение в целом неорганизованно и стихийно, а
начальство в лице Хабалова «принимает энергичные меры»20. Потом о ситуации в
городе доложили петроградские органы безопасности. Военный министр Михаил
Беляев отправил Алексееву две телеграммы, в которых заверял, что «к 26 февраля
беспорядки будут прекращены»21. Но куда важнее был доклад Хабалова. В нем
командующий войсками Петроградского военного округа оповестил Ставку о
беспорядках в столице, начавшихся два дня назад, и сообщил, что 23 и 24 февраля
многие заводы вышли на забастовку «вследствие недостатка хлеба». Демонстранты
прорвались к Невскому проспекту, помешав дорожному движению и разбив
несколько окон в лавках и трамваях. При этом «оружие войсками не
употреблялось» и «четыре чина полиции получили неопасные поранения». Далее
Хабалов написал:
«Сегодня, 25 февраля, попытка рабочих проникнуть на Невский успешно
парализуется. Прорвавшаяся часть разгоняется казаками. Утром полицмейстеру
Выборгского района сломали руку и нанесли в голову рану тупым орудием. Около
трех часов дня на Знаменской площади убит при рассеянии толпы пристав Крылов.
Толпа рассеяна»22.
Доклад был полон ошибок и недостоверной информации. Из-за него не просто
создавалось впечатление, будто у Хабалова все под контролем, — там не было ни
слова о том, что из-за всеобщей забастовки жизнь в столице парализована, а

Невский проспект наводнили толпы демонстрантов. Убийство полицейского
пристава само по себе указывало на серьезность ситуации, однако глава военного
округа упустил еще одну тревожную деталь: со стражем порядка расправились не
бастующие, а казаки, которым поручили разогнать толпу. В конце отчета Хабалов
добавил:
«В подавлении беспорядков, кроме Петроградского гарнизона, принимают участие
пять эскадронов Девятого запасного кавалерийского полка из Красного Села, сотня
Лейб-гвардии сводно-казачьего полка из Павловска и вызвано в Петроград пять
эскадронов Гвардейского запасного кавалерийского полка»23.
Николаю, получившему такие новости, стоило бы задуматься: если ситуация под
контролем, то зачем Хабалову подкрепления? Но царь не стал задаваться этим
вопросом. Очевидно, что и Алексеев тоже не отнесся к ситуации в Петрограде с
должным вниманием, поскольку в Ставке телеграмму от Хабалова получили 25
февраля в шесть часов вечера, а генерал передал ее Николаю только 26 числа24.
Что происходило дальше — неясно. По словам Хабалова, 25 февраля он получил
приказ от государя: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки,
недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией»25.
По дневникам, письмам и телеграммам Николая сложно понять, чем он
руководствовался в тот момент. 25 февраля он в своих записях не упомянул ни
беспорядки, ни данное Хабалову распоряжение. Более того, телеграмму от главы
военного округа царь получил только 26 февраля, а значит, она не могла повлиять
на его решение. Историкам не удалось найти в архивах приказ Николая. Мы знаем
о нем только из стенограммы допроса Хабалова Чрезвычайной следственной
комиссией Временного правительства. Председатель комиссии спросил у Хабалова,
где хранится телеграмма с приказом. Он ответил, что передал ее начальнику штаба,
а тот «может, и вернул ее, но я не помню…»26 Хабалов утверждал, что приказ
пришел на аппарат Юза в Генеральном штабе, а потом документ передали ему. Кто
именно был «начальником штаба» — неясно. Хабалов посчитал, что от него
требуют сменить стратегию, поэтому решил ввести войска и открыть огонь по
демонстрантам.
Возникает вопрос: отдавал ли Николай такой приказ на самом деле? Поскольку
никаких копий телеграммы найти не удалось, есть вероятность, что Хабалов ее
выдумал в попытке оправдать свое решение стрелять по бастующим[51]. Даже если
предположить, что Николай действительно распорядился прекратить беспорядки,
это не означает, что он потребовал применить оружие. Однако, учитывая масштаб
протестов и то, насколько они парализовали столицу, приказ «завтра же
прекратить беспорядки» не оставил Хабалову иного выбора. В любом случае, если
Николай и дал такой приказ, то не понимал, что это запустит цепочку роковых
событий. Той же ночью Протопопов и начальник полиции Алексей Васильев
отправили полицейских арестовать более сотни активистов. Возможно, и это было
той самой попыткой «прекратить беспорядки»27.
Всеобщая забастовка 25 февраля привела к расколу в правительстве. В полночь в
квартире Голицына собрался Совет министров. Министр иностранных дел Николай
Покровский предложил отправить правительство в отставку и созвать новый Совет
на основании рекомендаций Думы. Несмотря на активные возражения
Протопопова, большинство присутствующих поддержало эту инициативу. Было
решено направить Покровского и министра земледелия Риттиха посовещаться с
Думой28.
Согласно придворному историку Дмитрию Дубенскому, в это время в Могилеве
некоторые члены императорской свиты забеспокоились, что не предпринимается

никаких решительных попыток остановить беспорядки. Дубенский, доктор Сергей
Федоров, адмирал Константин Нилов и церемониймейстер Рудольф фон
Штакельберг обсудили происходящее и пришли к выводу, что политический
компромисс необходим. Однако следует критически относиться к утверждению
Дубенского, будто он сам, Нилов, Штакельберг, а также гофмаршал двора Василий
Долгоруков и министр двора Владимир Фредерикс выступали за ответственное
министерство, то есть, по сути, конституционную монархию. Вся свита наверняка
знала об упорном нежелании царя принимать конституцию. Однако, вполне
возможно, придворным импонировала идея министерства доверия, ведь это
позволяло сохранить государственную структуру при условии назначения на
важные должности политиков, к которым либералы отнеслись бы более терпимо.
Другими словами, теперь и приближенные царя были не против уступок29.
Реакция верховного командования на беспорядки в столице нам неизвестна. По
словам полковника Бориса Сергеевского, штаб-офицера для делопроизводства и
поручений при управлении генерал-квартирмейстера Александра Лукомского, в
Ставке занимались подготовкой к весеннему наступлению и на ситуацию в
Петрограде внимания не обращали30. По-видимому, высокие военные чины в тот
момент не воспринимали происходящее всерьез из-за того, что Беляев и Хабалов в
своих докладах всячески искажали факты и преувеличивали возможности служб
безопасности. Генерал-адъютант Николай Рузский, командующий Северным
фронтом, позже сказал в беседе с великим князем Андреем, что, хотя до него
доносились слухи о волнениях в столице, официальные доклады поступали в его
регион с большой задержкой31.
Учитывая, что ответственные за безопасность столицы Хабалов, Беляев и
Протопопов были в плохих отношениях с Рузским, они, вероятно, хотели
справиться с кризисом самостоятельно, без помощи своего политического
оппонента, а потому держали верховное командование в неведении.
В отличие от генералов Ставки, великий князь Михаил Александрович отнесся к
беспорядкам в столице серьезно. 25 февраля он с женой Натальей Брасовой по
приглашению французского посла Мориса Палеолога приехал в Петроград на
концерт. По прибытии он позавтракал со своим управляющим Алексеем
Матвеевым. Потом князя с супругой позвали на ужин у графа Ипполита Капниста.
Там Михаил Александрович встретился с Алексеем Клоповым — чиновником
министерства финансов, общавшимся с князем Георгием Львовым. Сам хозяин
дома, Капнист, был октябристом, членом Думы IV созыва и водил близкое
знакомство с Родзянко. Очевидно, что Михаил поддерживал связь и со Львовым, и
с Родзянко. Разговор за ужином вращался вокруг событий в городе. Доклад
Матвеева о происходящем настолько взволновал великого князя, что тот решил не
идти на концерт, а вместо этого отправился в квартиру Матвеева — писать письма, в
том числе генералу Брусилову. Михаил остался у управляющего делами до
полуночи, а потом вернулся в Гатчину вместе с женой и секретарем Николаем
Джонсоном32.
26 февраля Николай пошел на воскресную службу в сопровождении офицеров
Ставки, среди которых был и Алексеев33. В церкви царь почувствовал
невыносимую боль в груди — приступ продлился около четверти часа. Николай
едва мог стоять, а его лоб покрылся испариной. Позже он написал супруге, что
перестал чувствовать сердцебиение, но оно вернулось, стоило преклониться перед
иконой Божьей Матери34. Когда служба кончилась, царь ненадолго отправился в
штаб выслушать доклад Алексеева. Потом, около полудня, Николай по
обыкновению устроил поздний воскресный завтрак, куда пригласил множество
гостей, в том числе иностранных военных и их адъютантов. После устроили

привычный «серкль»: все вышли в гостиную, встали вдоль стен, образовав круг, а
царь время от времени подходил пообщаться с кем-нибудь из гостей. На первый
взгляд это воскресенье ничем не отличалось от любого другого.
Над Могилевом разносился колокольный звон, а в Петрограде лилась кровь.
Выполняя жесткий приказ императора, власти применили силу против
демонстрантов — по протестующим в центре города открыли огонь. Около 170–200
человек погибло — наступило второе «Кровавое воскресенье» за время правления
Николая II35.
Пока в Петрограде стреляли, Царское Село охватило оцепенение и тишина, на
земле тонким слоем лежал свежевыпавший снег. Но в Александровском дворце
царице хватало хлопот: она заботилась о заболевших дочерях, сыне и Анне
Вырубовой, тоже подхватившей корь. Состояние детей становилось все более
тревожным, ведь температура у них поднялась уже выше 39°. Особенно сильно мать
волновал Алексей, у которого жар поднялся до 39,5°, а все тело покрылось сыпью.
Татьяна не переставая кашляла, а у Ольги вся кожа была в огромных пятнах.
Младшие дочери, Мария и Анастасия, помогали матери присматривать за
больными. Пока Александра хлопотала над детьми и Анной, ей пришло письмо от
Протопопова, заверявшего, что он арестовал вожаков движения и «завтра все будет
спокойно»36. Окрыленная хорошими новостями, царица отправила Николаю
письмо, в котором сообщила, что правительство приняло «строгие меры» и
задержало предводителей недовольных. Потом она поделилась надеждой, что
«завтра все будет хорошо». Александра предлагала ввести карточную систему,
настаивая, что ситуация вовсе не похожа на Революцию 1905 года — людям просто
нужен хлеб. Она рассказывала, как вместе с Марией ходила поставить свечку в
семейную церковь, Знаменскую. Потом они навестили могилу Распутина, и
Александра принесла оттуда кусочек дерева. «Он умер, чтобы спасти нас», —
написала она37.
Послав весточку Николаю, Александра, как была в облачении сестры милосердия,
поспешила принять Николая Бурдюкова, редактора правой газеты «Гражданин».
Он поделился с государыней крайне пессимистичным прогнозом о попытках
правительства разрешить кризис. Журналист настойчиво убеждал ее взять детей и
срочно уехать из Царского Села. Но эта информация противоречила той, которую
Александра узнала от Протопопова, поэтому она спокойно ответила собеседнику,
что ждет отчета от графа Павла Бенкендорфа, обер-гофмаршала императорского
двора, и закончила встречу словами: «Я верю в русский народ. Верю в его здравый
смысл. В его любовь и преданность государю. Все пройдет, и все будет хорошо»38.
Тем временем офицеры Ставки и Николай получали от Протопопова и Хабалова
оптимистичные доклады о ситуации в Петрограде. Министр внутренних дел
докладывал, что с помощью оружия удалось разогнать толпы, собиравшиеся на
Невском проспекте около городской Думы, на Лиговском проспекте и Знаменской
площади. К пяти часам вечера Невский проспект опустел. Охранное отделение
задержало лидеров подпольных революционных партий, а также тех, кто был на
встрече Центрального военно-промышленного комитета. Протопопов докладывал,
что 4-я эвакуационная рота Павловского полка предприняла попытку мятежа,
покинув казармы и ранив командира батальона Александра Экстена, но восстание
подавили солдаты Преображенского полка, и рота вернулась в казармы. Свой отчет
он закончил так: «Поступили сведения, что 27 февраля часть рабочих намеревается
приступить к работе. В Москве спокойно»39. Хабалов сообщил: «Сегодня, 26
февраля, с утра в городе спокойно»40.
Именно из-за Протопопова Николай и его свита так пассивно отреагировали на
новости о беспорядках. Однако за хаосом в столице и некомпетентными

представителями органов безопасности, а особенно за неумением Хабалова
руководить, наблюдал генерал-майор Александр Спиридович, служивший
начальником дворцовой императорской охраны, а потом — градоначальником
Ялты. В то время Спиридович как раз был в Петрограде. Увидев, что творится в
городе, он отправился в дом Воейкова в Царском Селе, чтобы по прямой линии
позвонить дворцовому коменданту в Ставку. Охранявший дом жандарм знал
Спиридовича, а потому впустил его. Генерал предупредил Воейкова о крайне
опасной ситуации в Петрограде, а также сообщил, что Думу нужно распустить, а
восстание подавить силой. Для этого, говорил генерал, царь должен срочно
вернуться в столицу: «Нужно, чтобы хозяин был здесь. Будет хозяин здесь — все
будут делать свое дело, как следует. Без хозяина будет плохо»41. Воейков не
обратил особого внимания на мольбы Спиридовича, и Ставка продолжила
существовать в блаженном неведении о надвигающейся буре. Пока в Петрограде
лилась кровь и убивали протестующих, царь безмятежно играл в домино и гулял. В
его дневнике не было ни слова о событиях в городе, а в письме к Александре он едва
упомянул о них: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные
беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определенные инструкции.
Только бы старый Голицын не потерял головы!»42
В день массовой стрельбы по демонстрантам Голицын созвал встречу Совета
министров. Еще до того, как военные открыли огонь, представители правительства
— Покровский и Риттих — обсудили с депутатами Думы создание нового
правительства43. Но как только началась стрельба, атмосфера изменилась.
Министры решили прекратить переговоры и приняли резолюцию о приостановке
заседаний Думы с 27 февраля. Указ императора, который Голицын получил чуть
ранее, был подписан 26 числом, и вечером его передали Родзянко44. Когда
распускали Думу I и II созыва, правительство принимало меры, чтобы вокруг
здания, где она заседает, не собирались демонстрации. Но в феврале 1917 года
Голицыну, Хабалову или Протопопову и в голову не пришло, что это может
понадобиться, несмотря на массовые протесты по всему городу.
С начала забастовки 23 февраля Дума относилась к участникам движения
настороженно. Думские либералы критиковали правительство, допустившее
недостаток хлеба и спровоцировавшее беспорядки, но при этом не спешили
вставать на сторону протестующих. Председатель Думы Родзянко пресекал
подстрекательские высказывания депутатов-социалистов Александра Керенского,
Николая Чхеидзе и Матвея Скобелева, которые призывали коллег-либералов
поддержать начавшуюся на улицах революцию. 26 февраля, еще до получения
приказа о роспуске Думы, Родзянко отправил царю телеграмму с мольбой срочно
сменить политический курс.
Указав получателя и адрес (Его Императорскому Величеству, действующая армия,
Ставка Верховного главнокомандующего), политик перешел к делу: «Народные
волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и
угрожающие размеры». Среди причин беспорядков он назвал недостаток хлеба, «но
главным образом — полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из
тяжелого положения». Родзянко предупреждал, что забастовки перекинутся на
железные дороги, а это приведет к закрытию заводов — тогда рабочие останутся без
работы и пропитания и «голодная безработная толпа вступит на путь анархии,
стихийной и неудержимой». По его словам, экономический кризис «грозит
крупным сокращением производства снарядов», а «угроза недостатка муки встает
во весь рост перед армией и населением». При этом Родзянко добавлял:
«Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна
восстановить нарушенный порядок». Он не только говорил о неспособности

государства справиться с народными волнениями в столице, но и предупреждал,
что оно не сможет преодолеть масштабный экономический кризис45. В завершение
председатель Думы посоветовал создать министерство доверия, чтобы взять
протесты под контроль:
«Государь, спасите Россию, ей грозит унижение и позор. Война при таких условиях
не может быть победоносно окончена, так как брожение распространилось уже на
армию и грозит развиться, если безначалию и беспорядку власти не будет положен
решительный конец. Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может
верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет
доверять все население. За таким правительством пойдет вся Россия,
одушевившись вновь верою в себя и в своих руководителей. В этот небывалый по
ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить
невозможно»46.
Родзянко отправил почти такие же телеграммы генералам — Алексееву, Брусилову,
Рузскому и Эверту. К тексту телеграммы Алексееву он добавил еще пять
предложений: «Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно. В ваших
руках, ваше высокопревосходительство, судьба славы и победы России. Не может
быть таковой, если не будет принято безотлагательно указанное мною решение.
Помогите вашим представительством спасти Россию от катастрофы. Молю вас о
том от всей души»47.
Алексеев получил телеграмму Родзянко 26 февраля в 22:22, а телеграмму,
адресованную Николаю, — в 22:4048. Однако было уже поздно, и генерал решил не
тревожить государя ночью. Когда Николай прочитал телеграмму следующим
утром, то отмахнулся от совета Родзянко и сказал графу Фредериксу: «Опять этот
толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже
отвечать»49. Учитывая упрямую верность Николая идеям самодержавия, такие
слова пусть и звучали пренебрежительно, но никого не удивили.
После того как военные открыли огонь по демонстрантам на Невском проспекте,
Голицын решил, что порядок восстановлен и можно распускать Думу. Протопопов
доложил, что кризис миновал. Даже воинственно настроенные революционные
лидеры думали, что движение остановлено50. Что бы ни говорил Родзянко, власти
26 февраля не были «абсолютно бессильны». Если раньше царь считал
политические уступки ненужными, то и теперь у него не появилось повода
внезапно изменить свое мнение просто потому, что к этому призвал председатель
Думы.
Родзянко и сам не надеялся, что Николай прислушается к его совету. Настоящей
целью телеграммы было повлиять на верховное командование. Отправить послание
не только императору, но еще и Алексееву, и трем командующим фронтами —
поистине беспрецедентный поступок. Как уже упоминалось, в текст телеграммы
Алексееву Родзянко добавил еще несколько предложений. Так он пытался убедить
военных надавить на Николая, чтобы тот позволил сформировать министерство
доверия. Именно поэтому политик упомянул проблемы на железных дорогах и
военных производствах, а также отметил, что продовольственный кризис повлияет
не только на гражданских в столице, но и на армию.
Послание Родзянко генералу Рузскому было датировано 27 февраля, а не 26-м, как
все остальные. Рузский отметил на полях телеграммы: «Очень жаль, что с 24 по 27
февраля не удосужились сообщить о том, что делается в Петрограде. Надо думать,
что и до 24 были признаки нарождающегося недовольства, грозящего волнениями,
а также и об агитации среди рабочих и гарнизона Петрограда. Об этом тоже не
потрудились, может быть и с целью, сообщить на фронт»51.

Командующий Юго-Западным фронтом Брусилов и командующий Северным
фронтом Рузский немедленно отреагировали на слова Родзянко. Брусилов
телеграфировал Алексееву: «Считаю себя обязанным доложить, что при
наступившем грозном часе другого выхода не вижу»52. В час ночи 27 февраля
телеграмму получили в Ставке — до того, как тем же утром начался солдатский
бунт. Герой, выстоявший против Макензена, поддерживал думских либералов; эту
же позицию он продолжит занимать, когда речь зайдет об отречении. Также стоит
помнить, что 25 февраля великий князь Михаил Александрович уже сообщил
Алексееву о серьезности положения в Петрограде.
Рузский отправил царю телеграмму, в которой содержалось неожиданное
предупреждение. Он написал, что теперь армия состоит из представителей всех
классов, профессий и убеждений, а значит, отражает в себе настроения страны. Он
советовал Николаю немедленно принять меры, чтобы «успокоить население и
вселить в него бодрость духа, веру в себя и свое будущее». В конце он добавил: «При
существующих условиях меры репрессий могут скорее обострить положение, чем
дать необходимое длительное умиротворение»53.
Эверт отреагировал на обращение Родзянко совсем не так, как Рузский и Брусилов.
Ответ генерала пришел в Ставку около двух часов дня 27 февраля. Командующий
Западным фронтом не хотел вмешиваться в политику, но советовал уладить
вопросы с логистикой и поставками продовольствия, так как эти проблемы могли
напрямую затронуть армию54.

Император Николай II, императрица Александра Федоровна и цесаревич Алексей в
Царском Селе. 1916 г.
Алексееву не понравилось, что Родзянко отправил телеграммы командующим
фронтами в обход него, особенно если учесть, что использовал он для этого не
зашифрованную военную линию, а обычную. Такое нарушение военного протокола
только подтолкнуло Брусилова и Рузского отступиться от императора.
Алексеев прекрасно знал о консервативных взглядах Эверта. Начальник штаба
Ставки не раз сильно расходился во мнениях с Рузским, Брусиловым и Эвертом,
когда речь заходила о военной стратегии, поэтому прислушиваться к их советам не
спешил. Также важно отметить, что генералы получали новости о стремительно

меняющейся ситуации в столице с большой задержкой. У Ставки и командующих
фронтами не было полной информации о том, что происходит в городе в
настоящий момент, поэтому им приходилось полагаться на слова председателя
Думы и данные Петроградского телеграфного агентства, которое тоже
контролировалось Думой. Этот канал связи сыграет важную роль в том, как будут
развиваться события дальше.
Родзянко воспользовался существовавшим информационным вакуумом. Так начал
действовать план, согласно которому принудить царя к уступкам предстояло
генералам.
Глава 6

Подавление революции
Утром 27 февраля петроградские солдаты подняли бунт. Днем раньше, устроив
второе «Кровавое воскресенье», правительство обеспечило себе преимущество
перед демонстрантами и бастующими. Войска послушно выполнили приказ и
открыли огонь по толпе. Но такая краткосрочная победа повлекла за собой
неожиданные и необратимые последствия. Как уже упоминалось в прошлой главе,
26 февраля 4-я рота Павловского полка предприняла попытку мятежа: военные
были в ярости оттого, что их заставили стрелять по протестующим. Бунтовщики
убили командира, но вскоре остановить восстание сослуживцев отправили солдат
Преображенского полка, расквартированного в казармах на Миллионной улице
рядом с Зимним дворцом. Мятеж 4-й роты подавили, а зачинщиков арестовали и
бросили в застенки Петропавловской крепости. Органы безопасности вздохнули с
облегчением, но спокойствие продлилось недолго.
Около восьми утра 27 февраля солдаты Волынского полка под предводительством
сержанта Тимофея Кирпичникова отказались стрелять по демонстрантам и убили
штабс-капитана Ивана Лашкевича. Мятежники двинулись к соседним казармам
Литовского и Преображенского полков рядом с Таврическим дворцом, а дальше —
к 6-му запасному саперному батальону. Все военные присоединились к восстанию.
За пять дней движение рабочих превратилось в самый настоящий вооруженный
бунт гарнизонных солдат.
В это время, круша оптимистичные надежды Протопопова, рабочие на Выборгской
стороне продолжали забастовки и демонстрации. Они захватили вставшие из-за
стачек крупные государственные заводы, заполучили огромное количество оружия
и подавили силы полиции. Перешедшие на сторону восставших солдаты прошли по
Литейному мосту на Выборгскую сторону, где слились с толпой демонстрантов,
подожгли отделение полиции и к двум часам дня оккупировали Финляндский
вокзал. Примерно в то же время еще одна группа мятежников — разношерстная
толпа рабочих и солдат — напала на печально известные «Кресты» и выпустила на
свободу как политических заключенных, так и обычных преступников. Повстанцы,
рабочие и солдаты вместе перешли Литейный мост в обратном направлении,
вернулись в центр города, подожгли здание Окружного суда и взяли приступом
Главное артиллерийское управление, а также его арсенал. День еще не закончился,
а Выборгская сторона и северо-восточная часть города рядом с Таврическим
дворцом попали в руки неорганизованной толпы вооруженных мятежников1.
Пожар восстания распространялся по столице с поразительной скоростью, а
император в Ставке все еще не подозревал, насколько серьезен кризис.
27 февраля в традиционном утреннем отчете царю Владимир Воейков пересказал
полученную прошлым вечером телеграмму от Протопопова, где говорилось, что

ситуация под контролем и на следующий день порядок будет восстановлен2. Потом
Николай отправился в штаб выслушать ежедневный доклад Алексеева. Генерал
заболел, но, несмотря на высокую температуру, предстал перед государем как
обычно. Сообщив о новостях фронта, Алексеев рассказал Николаю о телеграммах,
которые получил прошлой ночью. Первая была от председателя Совета министров
князя Николая Голицына, который сообщил, что заседания государственной Думы
приостановлены3. Вторая — от полковника Владимира Павленкова, помощника
Сергея Хабалова. Она гласила: «Из толпы тяжело ранен командир запасного
батальона л.-гв. Павловского полка полковник Экстен»4. Павленко не упомянул,
что в произошедшем виновата 4-я рота Павловского полка, а Экстен не ранен, а
убит, причем своими же солдатами. Возможно, Павленков решил, что, раз мятеж
подавили, докладывать о таком не стоит. Протопопов же рассказал о бунте полка,
но добавил, что восстание пресекли на корню. Однако в Ставке, казалось, не особо
интересовались этими подробностями.
Затем Алексеев передал царю телеграмму, которую получил 26 февраля от Михаила
Родзянко. В ней политик обращался к генералу с настоятельной просьбой убедить
Николая учредить правительство народного доверия, то есть уступить либералам и
заменить многих высших чиновников. Алексеев объяснил, что такие же
телеграммы получили и командующие фронтами и что Алексей Брусилов уже
отправил ответ: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном
часе другого выхода не вижу»5. Начальник штаба не упомянул о настоятельном
совете Рузского не принимать никаких репрессивных мер против бастующих в
столице — возможно, потому, что мнение Рузского шло вразрез с планом, который
собирался предложить сам Алексеев6.
Царю очень не понравились такие «нехорошие» новости. Крайне пунктуального
Николая сердило и то, что из-за долгого доклада Алексеева он опоздал на завтрак7.
Во время разговора император категорически отказался менять министров, но
принял предложение генерала создать две новые должности: ответственного за
поставки продовольствия и ответственного за логистику. Телеграмма Родзянко
подействовала, хотя, как и ожидалось, Николай не захотел сменить политический
курс. Совещание Алексеева и императора завершилось, но окончательное решение
так и не было принято8.
Завтрак прошел в полной тишине. В Ставку начали просачиваться новости о
солдатском мятеже. Мысли всех собравшихся были сосредоточены на тревожных
событиях в столице. Позже гости, присутствовавшие на завтраке, вспоминали, что
Николай сидел бледный и ни с кем не говорил. Привычный «серкль» после
трапезы устраивать не стали, вместо этого царь пошел в кабинет генерал-адъютанта
Николая Иванова9. Даже из-за революции император не стал менять привычный
распорядок дня и поэтому, как и всегда, отправился прокатиться на автомобиле в
сторону Орши10.
После завтрака Воейков нагнал заместителя командующего Военно-морским
управлением в Ставке контр-адмирала Александра Бубнова и спросил его: «Можем
ли мы гарантировать безопасность царской семьи в Ливадии [в Крыму]?» Воейков
подумывал перевезти туда императрицу и детей, как только те оправятся от кори.
Бубнов ответил: «За безопасность от врага внешнего мы ручаемся, но за
безопасность от врага внутреннего — нет». Дворцовый комендант тогда лишь рукой
махнул: «Пустяки — с этим мы справимся»11.
Депутаты Думы поспешили собраться в Таврическом дворце. Их волновал не
только солдатский мятеж, ведь некоторые из них уже узнали от Родзянко, что царь
подписал указ о приостановке думских заседаний. Перед либералами встал выбор:
поддержать восстание или подчиниться воле императора.

Родзянко решил в последний раз обратиться к Николаю с прошением. Политик
заперся у себя в кабинете и составил еще одну телеграмму, в которой призывал
государя создать министерство доверия. Родзянко осуждал указ о роспуске Думы,
«устранивший последний оплот порядка», когда «правительство совершенно
бессильно подавить беспорядок». В результате на улицах разразилась гражданская
война, а солдаты убивали офицеров, отмечал политик. Председатель Думы умолял
царя отозвать указ и учредить министерство доверия: «Государь, не медлите. Час,
решающий судьбу войск и родины, настал. Завтра может быть уже поздно»12. Это
обращение стало последней попыткой Родзянко достичь компромисса.
Отправив телеграмму, Родзянко собрал совет глав думских партий (сеньоренконвент). Не в силах смиренно покориться воле царя, но и не желая ей противиться,
они попытались усидеть на двух стульях, поэтому издали резолюцию, в которой
указ Николая принимался, но с оговоркой, что депутаты не прекратят собраний.
Это стало первым шагом Думы к революции — пусть и крошечным. Поскольку
официальные заседания отныне были запрещены, политики провели частное
совещание, продлившееся до двух часов дня. Потом они встретились снова и с двух
до пяти обсуждали, как сменить нынешнее правительство.
К тому времени группа мятежников уже направилась к Таврическому дворцу, где
заседала Дума. Скорее всего, бунтовщики хотели, чтобы она подтвердила
законность их требований. Увидев собравшуюся у дворца толпу, депутатысоциалисты Александр Керенский, Николай Чхеидзе и Матвей Скобелев открыли
ворота и впустили мятежников в здание. Наступил решающий момент
революции13.
Люди со всего города стекались к Таврическому дворцу и проходили внутрь. Вскоре
он заполнился протестующими, которые хотели знать, поддержит ли их Дума. Все
еще не желая брать в свои руки ответственность за такой решительный шаг, около
пяти часов вечера депутаты провели закрытое совещание и договорились создать
Временный комитет. Это стало вторым шагом к захвату власти, хотя, по
воспоминаниям кадета Павла Милюкова, Родзянко боялся открыто встать на
сторону революционеров и тем самым нарушить клятву, данную царю14.
В таком хаосе даже иностранные дипломаты начали призывать к решительным
действиям. В 11:30 французский и британский послы отправились в министерство
иностранных дел и посоветовали министру Николаю Покровскому учредить новое
правительство, чтобы восстановить порядок. Чиновник ответил, что Совет
министров тоже пришел к такому выводу, но Протопопов против. «Неужели же нет
никого, кто мог бы открыть императору глаза на это положение?» — спросил Морис
Палеолог. Покровский махнул рукой: «Император слеп!»15
Привычную царскую прогулку после завтрака прервал Алексеев, поскольку у него
появились еще более тревожные новости о мятеже в Петрограде.
Трудно понять, почему Николай и военные в Ставке не обращали внимания на
информацию, которая поступала к ним до этого, но первые официальные сведения
о восстании солдат пришли в Ставку 27 февраля в 12:20. Хабалов доложил, что
замешанная в мятеже 4-я рота Павловского полка «обезоружена и арестована», но
упомянул о цепной реакции бунтов, начавшейся 27 числа с Волынского полка.
Завершался доклад тревожными словами: «Полагаю необходимым прислать
немедленно надежные части с фронта»16.
Однако и теперь Ставка не восприняла происходящее всерьез, поскольку уже через
час в штаб пришла телеграмма от военного министра Михаила Беляева,
заверявшего, что все необходимые меры приняты, а правительство сохраняет

полное спокойствие17. В ней же министр отменил просьбу Хабалова прислать
подкрепление с фронта.
Конечно, Беляев был военным министром, но за обеспечение безопасности отвечал
не он, поэтому Алексеев и Ставка серьезно ошиблись, проигнорировав телеграмму
Хабалова. Возможно, высшее командование прислушалось к оптимистичным
уверениям Беляева, потому что не хотело отзывать войска с фронта. Весеннее
наступление было тщательно спланировано, и Алексеев с генералами не желали
отказываться от стратегии, составленной вместе с союзными странами. Тем не
менее военные в Ставке могли предпринять хоть что-нибудь, чтобы проверить
достоверность данных, поступивших от Хабалова и Беляева, например связаться с
Морским генеральным штабом или с Главным штабом армии в Петрограде. Но
Алексеев этого не сделал.
Помимо телеграмм от Хабалова и Беляева генерал принес царю и ту, которую утром
составил Родзянко, моливший не медлить и создать ответственное министерство.
Не осознавая, насколько серьезен кризис, Николай счел и это послание досадным
вздором.
Некоторые члены императорской свиты, в отличие от самого государя,
насторожились, услышав о волнениях в столице. Днем ранее придворный историк
Дмитрий Дубенский и личный врач царя Сергей Федоров решили, что генерала
Иванова, бывшего командующего Юго-Западным фронтом, стоит отправить в
Петроград, чтобы подавить восстание18.
Как только они прибыли в Ставку, то сразу же пошли к Иванову, сообщили, что
император наверняка вышлет в столицу отряд для борьбы с недовольными, и
заверили, что Николай будет ждать Иванова на ужине для обсуждения этого
вопроса19. Выйдя от генерала, они направились обратно в резиденцию Николая в
доме губернатора. Идя по Днепровскому проспекту, они случайно увидели, как из
одного дома вышел Воейков. Ситуация в Петрограде становилась все хуже, а
дворцовый комендант тем временем подыскивал в Могилеве недвижимость для
супруги20.
В тот вечер Николай принял два решения: утром отправиться в Царское Село и
одновременно с этим послать в Петроград надежные войска. Изначально царь не
планировал уезжать из Ставки до 1 марта. Но вечером ему из Царского Села
позвонил Павел Бенкендорф и рассказал, что царица подумывает уехать из дворца,
чтобы обезопасить детей. Именно это стало решающим фактором, и Николай
собрался в дорогу. В семь часов вечера после вечернего чаепития он
телеграфировал жене, что выезжает из Могилева 28 февраля в 02:3021. Также он
призвал из Новгорода конную гвардию, надеясь, что «Бог даст, беспорядки в
войсках скоро будут прекращены». Кроме того, Николай отправил жене письмо с
ближайшим поездом:
«После вчерашних известий из города я видел здесь много испуганных лиц. К
счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень
энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения
вопросов: продовольственного, железнодорожного, угольного и т.д.».22
Ближе к вечеру император передумал и вознамерился отправить в Петроград
войска с фронта. Неизвестно, когда именно Николай утвердил этот план, но, судя
по всему, генерала Иванова назначили ответственным за операцию еще до семи
часов вечера, то есть до того, как новости об ухудшении ситуации в Петрограде
достигли Ставки23.
Алексеев умолял государя не ехать в Царское Село и приводил множество
аргументов. Во-первых, чтобы Николай и его свита добрались до Петрограда,

понадобится два поезда, а это замедлит продвижение экспедиционных сил. Вовторых, императору не следует рисковать жизнью. В-третьих, пока он будет в
дороге, поддерживать оперативную связь со Ставкой станет непросто. Возможно,
так Алексеев пытался удержать царя подальше от властной супруги. Николай
пообещал начальнику штаба, что обдумает его слова и сообщит о своем решении.
Тогда Алексеев вернулся к себе в кабинет и сказал одному из подчиненных: «Слава
Богу, он передумал. Он останется здесь и никуда не поедет». Но генерал
заблуждался. В полночь Николай распорядился, чтобы Воейков втайне от
Алексеева начал готовиться к отъезду24. Комендант императорского поезда
подполковник Георгий фон Таль получил от Воейкова приказ подготовить составы,
чтобы в 02:30 выехать в Царское Село25. Свите Николая, узнавшей об этом
решении внезапно, пришлось в спешке собирать вещи. Следует отметить, что
стремление императора вернуться в Царское Село было продиктовано тоской по
родным, а не желанием остановить столичный кризис. Как позже саркастично
отметил Николай Базили: «Николай в первую очередь был прекрасным мужем и
хорошим отцом. В моменты мучений он волновался о своей семье и больше всего
жаждал воссоединиться с ними»26. В тот момент участь родных значила для царя
куда больше, чем судьба империи.
Вечером 27 февраля, после создания Временного комитета, Родзянко и другие
депутаты Думы в последний раз попытались договориться с правительством князя
Николая Голицына о передаче власти. Ранее в тот же день председатель Думы
позвонил великому князю Михаилу Александровичу в Гатчину и попросил его
срочно вернуться в столицу. Тот вместе со своим личным секретарем Николаем
Джонсоном сел в скорый поезд и прибыл в Петроград в пять часов вечера. В шесть
часов Родзянко, Николай Некрасов и два депутата-октябриста — Иван Дмитрюков
(секретарь Думы) и Никанор Савич — встретились с Михаилом Александровичем,
Голицыным и Беляевым в резиденции правительства, Мариинском дворце.
Согласно протоколам комитета Думы, два делегата потребовали от великого князя,
чтобы он убедил Николая сойти с престола, а сам стал регентом27. Эта важная
деталь указывает на то, что уже 27 февраля некоторые лидеры думских партий
задумывались об отречении Николая. Однако маловероятно, что Родзянко в то
время разделял их взгляды. Тем не менее он потребовал, чтобы правительство
Голицына ушло в отставку и передало власть Временному комитету, а великого
князя Михаила Александровича призвал стать временным регентом и возглавить
военную диктатуру в Петрограде.
После встречи лидеров партий и тайного совещания настрой депутатов стал более
радикальным. Судя по всему, их уже не устраивал предложенный Родзянко
компромиссный вариант — министерство доверия. Они требовали учредить
ответственное министерство или даже отстранить Николая II от власти. Как мы
увидим позже, Михаил Александрович предложит императору, чтобы после
отставки прошлого правительства Совет министров возглавил не Родзянко, а князь
Львов. Председатель Думы находился под постоянным давлением коллег, а потому
для восстановления собственного авторитета ему приходилось прибегать к
всевозможным ухищрениям. Возможно, он согласился с идеей создания
ответственного министерства, надеясь вернуть себе уважение думских либералов28.
Когда Голицын отказался передать власть Временному комитету, Родзянко
предупредил, что в таком случае всех министров арестуют. Председатель Думы
вернулся в Таврический дворец с поражением, ведь его последняя попытка создать
министерство доверия провалилась. Наконец в одиннадцать часов вечера, сдавшись
под напором коллег, Родзянко решился узурпировать власть царского
правительства. Он торжественно объявил: «Я требую, и это особенно относится к
вам, Александр Федорович [Керенский], чтобы все члены Комитета безусловно и

слепо подчинялись моим распоряжениям». Речь Родзянко была адресована не
только Керенскому, но и другому оппоненту, Милюкову, хотя его имени Родзянко
не назвал. Члены Временного комитета, смущенные пафосным выступлением,
молчали, а Керенский напомнил Родзянко, что все еще является зампредседателя
Петроградского совета[52]29.
Теперь Временный комитет однозначно поддерживал революцию. Политики
создали Военную комиссию и начали принимать меры, чтобы не только
восстановить порядок, но и погасить очаги сопротивления со стороны прежнего
режима, например арестовывали бывших министров и чиновников, которые
придерживались монархических взглядов.
Тем же вечером императорский Совет министров провел свою довольно
насыщенную встречу. В квартире Голицына министры единогласно решили
объявить в городе военное положение и временно передать все полномочия
командующему Петроградского военного округа Хабалову. Но у того не было
никакого боевого опыта, а оба его непосредственных подчиненных, генераллейтенант Александр Чебыкин и его заместитель полковник Владимир Павленков,
заболели. Не зная, что делать без помощи более компетентных офицеров, Хабалов
окончательно пришел в замешательство. Военный министр Беляев, возмущенный
таким явным бездействием служб безопасности, взял все в свои руки и отстранил
заболевшего, а потому неспособного вести дела Чебыкина. Вместо него он назначил
помощником Хабалова генерал-майора Михаила Занкевича, начальника Главного
штаба.
Совет министров снова собрался в семь часов вечера, на этот раз в Мариинском
дворце, так как квартира Голицына находилась в опасной близости от эпицентра
мятежа. Теперь политики решили телеграфировать царю с предложением объявить
военную диктатуру, которую возглавил бы пользующийся народным доверием
генерал, а также пересмотреть состав правительства, отправить в отставку
Протопопова и наладить сотрудничество с Думой. Министры временно передали
все полномочия Голицыну, а Протопопова вынудили сказаться больным и отойти
от дел30. Эта встреча стала последним собранием Совета под предводительством
Голицына.
Временный комитет получил власть над столицей. Некоторые министры ждали,
пока их арестуют мятежники, а другие, в том числе Протопопов, улизнули из
Мариинского дворца. Теперь на них шла охота.
До Ставки и Николая наконец дошли новости о набирающем темп кризисе в
Петрограде, которые доказывали, что ситуация серьезная. 27 февраля в 19:35
Алексеев получил две телеграммы от Беляева. Ранее тем же утром военный
министр успокаивал высшее командование, докладывая, что органы безопасности
принимают энергичные меры для подавления мятежа. А вот вечерние сообщения
разительно отличались по тону. В первом Беляев писал: «Положение в Петрограде
становится весьма серьезным… многие части постепенно присоединяются к
мятежникам». Министр утверждал, что необходимо «спешное прибытие
действительно надежных частей». За этой телеграммой тут же последовала вторая.
В ней Беляев докладывал: Совет министров признал, что Петроград находится на
осадном положении. Более того, из-за растерянности Хабалова военный министр
назначил ему в помощники генерала Занкевича31.
К этому моменту Алексеев уже получил две противоречивые телеграммы от
командующих фронтами. Одна была от отвечавшего за Западный фронт Алексея
Эверта, который пока не знал о солдатском мятеже. В ней командир беспокоился о
перебоях с поставками продовольствия на передовую из-за стачек на железной

дороге и советовал принять военные меры, чтобы восстановить порядок32. Рузский,
уже знавший о восстании рядовых, отправил царю телеграмму с призывом
действовать немедленно, но не применять насилие. «При существующих условиях,
— писал генерал, — меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать
необходимое длительное умиротворение»33. Алексеев оказался в непростой
ситуации: ему требовалось найти золотую середину между этими прямо
противоположными советами. Во время срочной встречи с царем начальник штаба
доложил о критической ситуации в столице. К тому моменту Николаю уже
посоветовали отправить в Петроград контрреволюционный отряд под
предводительством Иванова, а телеграммы Беляева, по-видимому, только укрепили
стремление императора подавить мятеж.
Ужинали в восемь вечера. Когда царь вошел в столовую, лицо его было бледным, и
Дубенскому показалось, что глаза государя как-то изменились. Очевидно,
последние доклады Алексеева его встревожили. Николай молча прошел к своему
месту мимо гостей. Во время ужина рядом с ним сидел генерал Иванов, и они о чемто шептались, игнорируя остальных. После трапезы царь кивнул присутствующим
и без лишних слов скрылся у себя в кабинете34.
Потом Николай вызвал Иванова и назначил его командующим Петроградским
военным округом вместо Хабалова. Это решение было принято без ведома
Алексеева, и у того не оставалось иного выбора, кроме как согласиться35.
Генерал Иванов, плотный мужчина шестидесяти шести лет с пышной бородой,
родился в простой семье. Во время Русско-японской войны он служил в Сибирском
корпусе Маньчжурской армии. В 1907 г. участвовал в жестоком подавлении
Кронштадтского восстания матросов. В начале Первой мировой войны был
назначен командующим Юго-Западным фронтом (Алексеев тогда служил
начальником его штаба) и провел успешные операции против австрийской армии,
но его дальнейшие планы разрушил Рузский, который стал командующим СевероЗападным фронтом. Иванова, напрямую ответственного за Великое отступление
России в 1915 г., отстранили (его пост занял Брусилов), перевели в Могилев и
предложили новую должность — по сути, синекуру. Иванов и Алексеев и раньше не
слишком ладили, а к тому моменту окончательно перестали находить общий язык.
Бывший командующий фронтом однажды поделился с друзьями, что его
отстранили из-за интриг Алексеева36.
Императорской чете импонировал пожилой генерал с его неугасаемой
преданностью престолу и прямотой. По их мнению, именно такими чертами
обладали простые русские люди. Может, Иванов и был любимым командующим
Николая, но вот уважением сослуживцев не пользовался. Вскоре после решения
Николая назначить его «военным диктатором» генерал-лейтенант Николай
Тихменев, начальник военных сообщений всего театра военных действий, выступал
с докладом в кабинете Алексеева. Тут вошел Иванов. Вот как позже описывал эту
сцену Тихменев: «С своей привычной приветливостью поздоровавшись с генералом
Ивановым, Алексеев, не садясь, как-то весь выпрямился, подобрался и
внушительным официальным тоном сказал Иванову: “Ваше
высокопревосходительство, государь император повелел вам, во главе
Георгиевского батальона и частей кавалерии, о движении коих одновременно
сделаны распоряжения, отправиться в Петроград для подавления бунта,
вспыхнувшего в частях петроградского гарнизона”. После этого Алексеев сделал
паузу, воспользовавшись которой Иванов ответил, что воля государя императора
для него священна и что он постарается выполнить повеление государя». Тихменев
покинул кабинет, чтобы не мешать совещанию, но подумал, что уже тогда
командующий штабом не слишком надеялся на успех экспедиции Иванова37.

Так считал не только Алексеев. Узнав о назначении Иванова, квартирмейстер
Александр Лукомский удивленно спросил, как Алексеев мог такое допустить.
Иванов, по его мнению, был абсолютно неподходящей кандидатурой для
выполнения подобной задачи38. По воспоминаниям Бубнова, бывший
командующий Юго-Западным фронтом «жил в своем вагоне в полном безделии, и
главная его обязанность состояла в том, чтобы есть за царским столом»39. Не
одобрял его назначение и генерал Юрий Данилов, начальник штаба Северного
фронта, который в нелицеприятных красках описывал основные черты характера
Иванова как «мелкое честолюбие, недоверие и узкое упрямство в достижении раз
поставленной перед собой цели» и называл его «льстивым, малоискренним
царедворцем». «Он призван был подавить мятеж в столице, что требовало воли,
решительности и авторитета, — отмечал Данилов. — Таких черт генерал Иванов
проявить не мог. Их у него попросту и не было…»40
Сам Иванов, скорее всего, был в восторге от возложенной на него миссии, ведь у
него появился шанс блеснуть. Генерал презирал Алексеева, Рузского и Брусилова, а
потому рвался выполнить задание, не советуясь ни с кем из заклятых врагов —
неважно, находились они в Ставке или среди командования Северного и ЮгоЗападного фронтов. Он задумал затмить успехи недоброжелателей, одержав
решительную победу над мятежниками. Однако недоверие к Иванову других
офицеров заложило фундамент будущего поражения.
На встрече с Ивановым Алексеев разрешил ему объявить военное положение и
установить контроль над гражданской властью41. После беседы с начальником
штаба Иванов пошел к Тихменеву договориться о деталях поездки. Тот согласился
напрямую докладывать о передвижении частей, которые направлялись с Северного
фронта в распоряжение Иванова, но в ответ попросил генерала тоже
телеграфировать ему о своих перемещениях. Тихменев предупредил, что некоторые
сообщения могут перехватить, а потому они, возможно, не дойдут до адресата. Так и
случилось. Только после революции стало понятно, что Тихменев получил от
Иванова всего одну телеграмму42.
Новости о революции в Петрограде добрались до Царского Села 27 февраля. Беляев
позвонил генерал-майору Павлу Гротену, помощнику дворцового коменданта, и
предупредил его, что царице с детьми может угрожать опасность. Скорее всего, это
произошло около семи вечера, потому что в то же время военный министр
отправил тревожную телеграмму в Ставку. Бенкендорф, обер-гофмаршал
императорского двора, позвонил Воейкову и сообщил, что Александра на грани
нервного истощения, а потому просит у Николая совета, стоит ли ей ехать с
больными детьми в Могилев43. Воейков вошел в телефонную комнату в штабе и, к
неудовольствию операторов, занял линию между Царским Селом и Ставкой на
целых три часа. Бегая между домом губернатора и штабом, он передавал Николаю
и Александре сообщения друг друга44. Вскоре после этого линия телефонной связи
между Царским Селом и Ставкой перестала работать[53]45.
Николай и слышать не хотел о том, чтобы Александра вместе с больными детьми
ехала на поезде в Могилев, так как безопасность железных дорог была под
вопросом. Он считал, что лучше ему самому вернуться в Царское Село46. Генералу
Тихменеву, начальнику военных сообщений в Ставке, а также Талю, коменданту
императорского поезда, пришлось срочно готовить составы к отправке, не
подстраивая поездку под расписание военных поездов. Тихменеву даже
понадобилось лично пойти на станцию, чтобы все проконтролировать, чего он
раньше никогда не делал47.
27 февраля в 23:12 Александра телеграфировала Николаю: «Революция вчера
приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия

хуже, чем когда бы то ни было». 28 февраля в 01:05 она отправила еще одну
телеграмму: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло
на сторону революции. Аликс». Революция в столице удавкой затягивалась на шеях
обитателей Царского Села, и теперь даже бескомпромиссная Александра
заговорила о компромиссах48. Но в этот раз уже сам Николай решил настоять на
своем.
Вечером 27 февраля в половине одиннадцатого великий князь Михаил
Александрович попросил Николая побеседовать по аппарату Юза (это устройство
позволяло общаться с собеседником и слышать его ответы — только говорить двоим
одновременно было нельзя). Брат императора предложил распустить нынешнее
правительство и созвать новый кабинет из чиновников, которые пользуются
доверием и уважением как государя, так и народа. По его мнению, только так
можно было избежать анархии. Михаил попросил разрешения составить манифест
от имени царя и заметил, что самым подходящим руководителем Совета стал бы
Георгий Львов49. Великий князь не стал передавать брату другую идею Родзянко:
установить в столице военную диктатуру, а регентом при ней назначить самого
Михаила.
Когда Николай услышал предложение брата, то отказался отвечать ему напрямую,
а вместо этого поручил Алексееву направить брату ответ. В дневнике государь
упомянул встречу с Ивановым, но о совете Михаила не написал ни слова50. Отказ
Николая общаться с братом даже во время серьезного кризиса был очередным
проявлением несгибаемого упрямства государя. Царь не собирался искать
политического решения проблемы, а намеревался прибегнуть к военной силе.
Алексеев, несмотря на болезнь, передал Михаилу слова императора, который в
резкой форме отверг все предложения брата. Во-первых, царь не считал
возможным отложить свой отъезд и отправлялся в Царское Село в 02:30 ночи. Вовторых, по приезде в столицу Николай был намерен сам решить, нужно ли
распускать Совет министров. В-третьих, подавлением беспорядков в городе
предстояло заняться генералу Иванову. В-четвертых, в ближайшее время в
Петроград должны были направиться надежные войска с Северного и Западного
фронтов51.
Алексеев поделился с государем, что согласен с советом Михаила решить кризис
политическими методами, предложенными думскими либералами, и пообещал
«принять некоторые меры» завтра во время утреннего доклада52. Хотя генерал
поддерживал силовые методы Николая, он считал, что нужно сочетать их с
политическими уступками, то есть заменить нынешнее правительство
министерством доверия.
Вскоре после этого разговора поступила телеграмма от Голицына, который сообщал
императору, что Совет министров не может работать в условиях анархии. Политик
просил Николая распустить правительство и назначить новое из министров,
пользующихся уважением народа. Алексеев, позабыв о высокой температуре,
«умолял государя на коленях» последовать совету Голицына.
Однако ничего не вышло. Позже Алексеев рассказывал Лукомскому, что император
остался недоволен телеграммой Голицына, и со вздохом добавил, что Николай не
пожелал ничего обсуждать. Начальник штаба отправился к себе отдыхать, но на
этом события ночи не закончились. Несколькими часами позже Николай лично
пришел к Лукомскому и дал ему копию императорского указа для председателя
Совета министров. Царь потребовал, чтобы распоряжение пересказали и Алексееву.
В указе говорилось, что государь не допускает перестановок в Совете во время
кризиса, а также объявлялось, что Иванов назначен новым командующим

Петроградским военным округом. Царь заключил: «Это мое окончательное
решение, которое я не изменю, а поэтому бесполезно мне докладывать еще чтолибо по этому вопросу»53. Действовал он твердо, как того всегда требовала жена.
Телеграмму с императорским приказом отправили в Петроград в 23:25, но никто ее
не получил, потому что никакого правительства уже не было. Министр
иностранных дел Покровский сказал британскому, французскому и итальянскому
послам, что революция свершилась и у правительства нет военных ресурсов, чтобы
что-то изменить54.
Пусть высшее командование и было недовольно назначением Иванова, оно все
равно искренне хотело отправить с ним самые надежные войска, чтобы разделаться
с мятежниками. Вполне понятно, что Алексеев не рвался отзывать подразделения с
фронта для подавления внутренних беспорядков в стране, особенно если учесть
запланированную на весну наступательную операцию. Более того, генерал не мог
ручаться за боевой настрой солдат, которым придется стрелять не во врага, а в
соотечественников. Возможно, ему вспомнились впечатления его супруги,
наблюдавшей из окна квартиры за расправой над демонстрантами в «Кровавое
воскресенье» 1905 г. И все же, пусть и с неохотой, Алексеев поддержал решение
Николая начать контрреволюционное наступление.
К ночи с 27 на 28 февраля Алексеев отозвал с фронта значительное число войск. В
разговоре по прямой линии с генералом Даниловым начальник штаба приказал
отправить к нему два кавалерийских полка и два пехотных полка «из самых
прочных, надежных» и назначить «прочных генералов, так как, по-видимому,
генерал Хабалов растерялся, и в распоряжение генерала Иванова нужно дать
надежных, распорядительных и смелых помощников». Вдобавок с Северного
фронта требовалось отправить пулеметную команду для Георгиевского батальона.
Алексеев подчеркнул: «Обстоятельства требуют скорого прибытия войск. Минута
грозная, и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом
заключается вопрос нашего дальнейшего будущего»55.
С Западного фронта выслали одну бригаду Уральской казачьей дивизии и одну
бригаду 2-й кавалерийской дивизии в сопровождении одной кольтовой и одной
пулеметной команды[54]. Все войска — под командованием «особо смелых и
решительных» генералов56. Ставка приказала администрации Главного штаба в
Петрограде сформировать для генерал-адъютанта Иванова штаб из чинов Главного
управления, Главного штаба и штаба округа, а также организовать полевую
радиостанцию между Оршей и Царским Селом, чтобы координировать действия
сил Иванова, Северного и Западного фронтов, а также Ставки57. Затем Алексеев
распорядился отправить еще по одной пешей и конной батарее от Северного и
Западного фронтов58. Генералу Иосифу Морозовскому, командиру Московского
военного округа, было приказано объявить в регионе осадное положение59. Все
приготовления к весеннему наступлению отошли на второй план, поскольку
сначала требовалось подавить мятеж в столице60. Генерал Рузский, командующий
Северным фронтом, был скептически настроен по отношению к силовым методам,
но у него не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться Алексееву и отозвать
войска с передовой61.
Перед разговором по аппарату Юза с великим князем Михаилом Александровичем
Алексеев узнал, что царь передумал и собирается ехать к семье в Царское Село.
Вскоре после полуночи, не обращая внимания на лихорадку, генерал поспешил в
дом губернатора, где Николай уже готовился к отъезду. Алексеев прихватил с собой
телеграмму от Хабалова (отправлена 27 февраля в 20:10, получена 28 февраля в
00:55). В ней сообщалось о полном неповиновении некогда лояльных войск. Почти
все части перешли на сторону мятежников, и у Зимнего дворца собрались лишь

небольшие отряды под командованием генерал-майора Занкевича. Хабалов сухо
признавал: «Прошу доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить
повеление о восстановлении порядка в столице не мог»62.
Дочь Алексеева вспоминала, что генерал вновь умолял императора остаться в
Могилеве, но Николай упорно стремился воссоединиться с семьей. Начальник
штаба заметил, что граф Фредерикс, Воейков и флигель-адъютант Анатолий
Мордвинов уже переоделись перед дорогой. Тогда Алексеев предпринял
последнюю попытку, обратившись к Мордвинову: «Напрасно все-таки государь
уезжает из Ставки — в такое время лучше всего оставаться здесь; я пытался его
отговорить, но Его Величество очень беспокоится за императрицу и детей, и я не
решился очень настаивать»63. Мордвинов спросил, что же тогда следует делать. «Я
только что говорил государю, — ответил Алексеев, — теперь остается лишь одно:
собрать порядочный отряд, где-нибудь примерно около Царского, и наступать на
бунтующий Петроград. Все распоряжения мною уже сделаны, но, конечно, нужно
время — пройдет не меньше 5–6 дней, пока части смогут собраться; до этого с
малыми силами ничего не стоит и предпринимать»64. Когда Мордвинов
поинтересовался, не улучшилась ли ситуация в Петрограде, генерал только махнул
рукой: «Какое там! Еще хуже! Теперь и моряки начинают, да и в Царском уже
началась стрельба»65.
Николай попрощался с Алексеевым и покинул свою резиденцию в штабе Ставки.
Вместе с Фредериксом государь сел в автомобиль и поехал на станцию, а остальная
свита выдвинулась следом66. В два часа ночи 28 февраля Иванова вызвали в
царский вагон. По-видимому, генерал был неудовлетворен теми полномочиями,
которыми наделил его Алексеев, поэтому просил абсолютной власти над четырьмя
министерствами — внутренних дел, земледелия, торговли и промышленности, а
также путей сообщения. Николай сделал куда больше — назначил Иванова на пост
военного диктатора[55]67. Во время допроса Чрезвычайной комиссией Временного
правительства генерал сказал, что попытался поговорить с императором о
реформах. Тогда Николай ответил: «Да, да. Мне об этом только что напомнил
генерал Алексеев». У Иванова сложилось впечатление, будто царь был готов пойти
на уступки. Однако ничего подобного Николай не сделал и продолжил
отказываться от всех предложений найти политический компромисс68. Полагаю,
показания Иванова нужно рассматривать скептически, ведь они противоречили его
стремлению установить в Петрограде военную диктатуру. По самой своей сути
экспедиция Иванова должна была стать карательной69.
Когда Иванов выходил из вагона, Николай сказал: «До свиданья, вероятно, в
Царском Селе завтра увидимся». А потом император лег спать. 28 февраля в пять
утра поезд отправился в путь сквозь предрассветный сумрак70.

Император Николай II и цесаревич Алексей. 1917 г.

Императорская семья Романовых в Ставке в Могилеве за осмотром нового
бронеавтомобиля. Сентябрь 1916 г.

Глава 7

Императорский поезд и информационная блокада
Когда 28 февраля в пять утра Николай выезжал из Могилева вместе со своей
свитой, офицеры собрались на платформе, тепло провожая его и распевая гимн
Российской империи — «Боже, царя храни!». Государь даже не подозревал,
насколько судьбоносным станет это путешествие1. Самый короткий маршрут из
Ставки в Царское Село проходил по Виндаво-Рыбинской железной дороге через

Оршу и Дно. Вместо этого Николай со свитой отправились окольным путем до
Орши, потом через Смоленск — в Вязьму, затем на север — к Лихославлю через
Ржев. Предполагалось, что в Лихославле поезд переведут на Николаевскую
железную дорогу, чтобы проехать через Бологое, Малую Вишеру и Тосно, затем
повернуть на Гатчину, миновать станцию Александровская и только тогда, наконец,
прибыть в Царское Село. Длина объездного пути составляла 1013 километров, а
прямого — 810. Кроме того, Николаю со свитой пришлось воспользоваться пятью
разными линиями вместо одной2.

Маршрут поезда Николая II, 28 февраля — 1 марта
Отчасти такой извилистый путь был обусловлен военными нуждами. Главной
целью Ставки было доставить генерала Иванова и его войска в Петроград. Туда же
добирались подкрепления с Северного и Западного фронтов. Поэтому на ВиндавоРыбинском направлении ожидалась высокая загрузка. Императорский состав
двигался не слишком быстро, а меры безопасности, которые принимали, когда царь
путешествовал по железной дороге, были столь жесткими, что это неизбежно
тормозило другие составы3. Так что вполне понятно, почему командование не
хотело, чтобы Николай следовал кратчайшим маршрутом. Если император
действительно хотел поскорее добраться до Царского Села, он мог бы приказать
дворцовому коменданту Воейкову ехать по Виндаво-Рыбинскому пути, несмотря на
протесты офицеров Ставки, ответственных за разъезды. Поступи он так, царский
поезд защищал бы Георгиевский полк, что дало бы Николаю дополнительное
преимущество. Но государь поступил по-другому, и это стало роковой ошибкой.
Из соображений безопасности царь и его свита всегда путешествовали в двух
одинаковых поездах: в одном — сам государь, во втором — его окружение4.
Свитский поезд с литерой «Б» шел первым, прокладывая путь и передавая
информацию по зашифрованному каналу царскому составу с литерой «А», который

двигался с отставанием в один час. В поезде «А» находились Николай, Воейков и
министр императорского двора граф Фредерикс.
Оба состава медленно ползли по заснеженной сельской местности; вокруг не было и
намека на охвативший столицу мятеж. Полковник Георгий фон Таль, ехавший с
другими членами свиты, вспоминал, что в городах, через которые пролегал их путь,
он не заметил никаких тревожных признаков — везде царили покой и тишина5.
Жандармы и размещенные на важных станциях войска, как и обычно, радостно
приветствовали императорский поезд, а оркестр играл «Боже, царя храни!»6.
Новости о передвижениях государя передавались от станции к станции по
телеграфу. Когда поезда подъезжали, всех людей, за исключением работников
железной дороги, солдат железнодорожных полков, а также жандармов и полиции,
разгоняли. Все пассажирские и грузовые составы направляли на другие пути, чтобы
пропустить Николая и его свиту.
Пока императорские поезда с пыхтением двигались по безмятежным просторам
провинции, из Ставки по военной линии связи начали передавать новости о
стремительно развивающемся столичном кризисе. Вскоре после того, как состав
«А» миновал Оршу, поступила телеграмма: двадцать депутатов Государственного
совета подписали петицию государю, чтобы тот возобновил заседания Думы и
созвал министерство доверия. Такую же просьбу Михаил Родзянко высказал царю
днем ранее — Николай ее отверг. Однако теперь инициатива исходила от членов
Государственного совета, обычно более консервативных, чем депутаты Думы, и это
отрезвило царя. Воейков зашел в купе императора и увидел, что тот задумчиво
стоит с телеграммой в руках7. Кроме того, военный министр Михаил Беляев
доложил Воейкову через Ставку, что Мариинский дворец захватили мятежники, а
все министры, за исключением министра иностранных дел Николая Покровского и
министра путей сообщения Эдварда Кригера-Войновского, сбежали8. Во второй
телеграмме Беляев докладывал, что беспорядки охватили весь город и
правительство перестало работать9.
28 февраля в три часа дня, по прибытии в Вязьму, Николай получил еще одно
сообщение от Беляева о том, что к полудню число верных монархии войск
сократилось до четырех рот, двух батарей и одной пулеметной роты10. Когда поезд
отошел от Вязьмы, император отправил жене телеграмму: «Выехал сегодня утром в
5 ч. Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо
чувствуете и спокойны. Много войск послано с фронта. Сердечнейший привет.
Ники»11. Казалось, будто пугающие события в столице вовсе не занимали его
мысли.
Тем временем ситуация в Петрограде стремительно ухудшалась. Около 08:30 в
Ставку пришла телеграмма от Хабалова. Генерал сообщил, что верны присяге
остались 600 пехотинцев, 500 всадников «при 15 пулеметах, 12 орудиях, с 80
патронами всего». Далее он резюмировал: «Положение до чрезвычайности
трудное»12. Следовало что-то срочно предпринять, чтобы до прибытия Иванова с
войсками положение не стало патовым.
Алексеев приказал Рузскому отправить в столицу «один наиболее прочный
батальон Выборгской крепостной артиллерии», расквартированный в 112
километрах к северо-западу от столицы. Кроме того, начальник штаба Ставки
велел, чтобы морской министр Иван Григорович послал в распоряжение Иванова
«два наиболее прочных батальона Кронштадтской крепостной артиллерии».
Кронштадтская крепость расположена на острове всего в 25 километрах к западу от
Петрограда13. Важно отметить, что Алексеев представил это не как свой приказ: обе
телеграммы он начал со слов «государь император повелел…»[56]. Он знал, что
Рузский и Григорович были против привлечения армии к решению внутренних

проблем, поэтому сформулировал сообщения так, чтобы генералы повиновались.
Однако Николай уже выехал из Ставки, и посоветоваться Алексеев с ним не мог.
Это означает, что государь не имел отношения к этим приказам: Алексеев просто
следовал заданному курсу по силовому подавлению революции.
К позднему утру ситуация стала откровенно безнадежной. В Ставку пришла
телеграмма от Беляева: «Мятежники овладели во всех частях города важнейшими
учреждениями… Сколько-нибудь нормальное течение жизни государственных
установлений и министерств прекратилось»14. Чтобы разведать обстановку в
Петрограде, генерал Иванов связался с Хабаловым по прямой линии в
Адмиралтействе. В ходе разговора выяснилось, что правительство и все остальные
государственные институты в столице находятся на грани коллапса. В 11:30 ответы
Хабалова передали Алексееву. Стало понятно, что в распоряжении Хабалова
осталось совсем немного войск, революционеры захватили железнодорожные
станции, заводы и склады оружия и боеприпасов, а также арестовали министров. У
него больше не было доступа к продовольствию и каким-либо производствам и
учреждениям, связанным с военными действиями15. Наконец, после двух часов дня
Ставка получила сообщение, что верных монархии войск не осталось вовсе. Те, кто
не отказался от присяги, по приказу офицеров сложили оружие и мирно вернулись
в казармы16.
Между часом и тремя часами дня 28 февраля Алексеев отправил телеграммы всем
командующим фронтами, докладывая о ходе петроградской революции с 26 по 28
число. Опирался он на информацию, поступившую от Хабалова и Беляева. Это
стало первым подробным сообщением о революции, которое получили генералы.
«По частным сведениям, — писал Алексеев, — революционное правительство
вступило в управление в Петрограде, объявив в своем манифесте о переходе на его
сторону четырех гвардейских запасных полков, о занятии арсенала,
Петропавловской крепости, главного Артиллерийского Управления». Мятежники
захватили все основные правительственные здания. Войска под напором
революционеров бросили оружие и либо присоединились к восстанию, либо
остались в стороне. Повсюду возникали спонтанные перестрелки. Все министры
находились в безопасности, но работать не могли. Щегловитова арестовали. В
конце Алексеев описал события, которые тревожили его больше всего: «В
Государственной Думе образовался совет лидеров партий для сношения
революционного правительства с учреждениями и лицами. Назначены
дополнительные выборы в петроградский совет рабочих и солдатских депутатов от
рабочих и мятежных войск». Только что получив телеграмму от Хабалова, из
которой было видно, что фактически тот больше не мог повлиять на события,
Алексеев закончил свой доклад так:
«Сообщая об этом, прибавлю, что на всех нас лег священный долг перед Государем
и Родиной сохранить верность долгу и присяге в войсках действующих армий,
обеспечить железнодорожное движение и прилив продовольственных запасов»17.
Если в телеграмме, которую Николай послал Александре из Вязьмы, сквозило
безразличие к страшным событиям в столице, то по телеграмме Алексеева,
отправленной примерно в то же время, видно: генерал отчетливо понимал, что
Петроград перешел под контроль мятежников, поддавшихся на провокации
радикалов. «Частные сведения», на которые ссылался начальник штаба, он
получил из петроградского Морского штаба. Генералу сообщили, что «может
образоваться рабочая организация, которая подымет социалистическое знамя и
устранит Думу»18.
Однако Алексеев упустил одну важную деталь. «Водворением порядков в столице и
сношением с учреждениями и лицами» занимались не социалисты, а Временный

комитет. Социалисты-радикалы не захватили власть. Тем не менее то, что генерал
неправильно понимал ситуацию, начало влиять на ход революции: Родзянко и
другие депутаты Думы получили возможность манипулировать информацией в
своих целях. Важно отметить, что телеграмма Алексеева — единственный документ,
в котором он упоминал значимость присяги. Но потом, когда его мнение о
политике начнет расходиться с императорским, отношение генерала к клятве
верности изменится.
Очередные тревожные новости о революции лишь укрепили уверенность Алексеева
в том, что восстание нужно подавить. Он не только призвал крупные подкрепления
с Северного и Западного фронтов, но и приказал Рузскому (командующему
Северным фронтом) и Эверту (командующему Западным фронтом) направить
дополнительные отряды, а Брусилова, отвечавшего за Юго-Западный фронт,
попросил приготовить три гвардейских батальона на случай, если те понадобятся
Иванову19.
Каждый раз, когда в Ставку поступали сведения о том, что ситуация в Петрограде
накалилась еще сильнее, военные убеждались: вмешательство Иванова
необходимо, чтобы остановить революцию. А все потому, что командование
считало, будто из-за провокации левых столицу поглотила анархия. Такую опасную
ситуацию нельзя было пускать на самотек, иначе она неизбежно подорвала бы
авторитет командиров и дисциплину в армии, что, в свою очередь, помешало бы
фронтовым операциям. Ставка была уверена, что никто не пытался восстановить
порядок в Петрограде. Хуже того, военные ошибочно полагали, что левые
радикалы собирают революционное правительство20.
По словам полковника Бориса Сергеевского, начальника службы связи в Ставке,
рано утром 1 марта Алексеев приказал ему отнести документы великому князю
Сергею Михайловичу[57] — возможно, чтобы убедить того взять на себя
полномочия военного диктатора столицы21. Таким образом, можно предположить,
что начальник штаба подумывал заменить ненадежного Иванова после того, как
революцию подавят.
Генералитет по-разному отреагировал на новости Алексеева. У Рузского к тому
моменту уже были свои источники информации. Рано утром 1 марта он получил
телеграмму от Родзянко, в которой сообщалось, что Временный комитет взял
бразды правления в свои руки. Ставка же, напротив, ничего об этом не знала до
шести часов утра22. Рузский был куда более осведомлен о действиях Временного
комитета, чем Алексеев. В частности, Петроградское телеграфное агентство
доложило генералу о новом думском формировании и его составе, и его очень
беспокоило, что в коалицию вошли два социалиста — Николай Чхеидзе и
Александр Керенский23. Возможно, поэтому Рузский решил выполнить приказ
Алексеева и отправить войска с Северного фронта. При этом генерал подчеркнул,
что выступает против силовых методов, и согласился с Родзянко, что царю нужно
учредить министерство доверия.
Эверт на приказ выслать подкрепление отреагировал иначе. Генерал считал, что
рабочие в городах не имеют никакого права устраивать стачки и забастовки, пока
страна воюет. Он верил, что «проникнутые, как и всегда, непоколебимой верностью
царю и преданностью родине» солдаты «исполнят высочайшее повеление»24.
Командующий всецело поддерживал желание Алексеева применить военную силу.
28 февраля после полудня Ставка приказала Западному фронту развернуть
полевую радиостанцию в Невеле, чтобы Иванов мог поддерживать связь со Ставкой
и со штабом Северного фронта в Пскове. Тут же пришел положительный ответ:
командование пообещало установить рядом с городом две точки25.

Примечательно, что это распоряжение передали Западному фронту, а не
Северному, хотя тот находился ближе и к Невелю, и к войскам Иванова. Случилось
это потому, что Алексеев не доверял Рузскому.
Тем временем Иванов готовился к походу. Перед отправкой из Могилева (через
восемь часов после императора) генерал сказал Рузскому и Эверту, что с Северного
фронта им следует направить войска к станции Александровская рядом с Царским
Селом, а с Западного — к самому Царскому Селу, куда Иванов планировал прибыть
1 марта к восьми утра26. Первая волна подкреплений с Северного фронта должна
была появиться в назначенном месте в ночь с 28 февраля на 1 марта, а последняя —
не раньше 2 марта27. После разговора с Хабаловым по прямой линии Иванов
рассудил, что подавить революцию силами трех Георгиевских полков из Ставки не
получится, а значит, нужно дождаться подкрепления и только потом выдвигаться в
Петроград.
Иванов не торопился, хотя государя его медлительность раздражала28. Генерал
учел, что лояльных власти военных в столице почти не осталось. Скорее всего, он
понял, что контрреволюционный поход легким не будет, — в этом его оценка
расходилась с мнениями Воейкова и Николая. Предстояла полномасштабная
военная операция, и без подкреплений с фронта у Иванова ничего бы не
получилось. Учитывая маршрут войск, царь со свитой могли бы воспользоваться
Виндаво-Рыбинской линией, ведь армии она потребовалась бы позже. Если бы
Николай так поступил, это изменило бы ход революции.
Иванов нагнал Георгиевский полк рядом с Дном в семь утра 1 марта, примерно в
210 километрах к югу от Царского Села; в это же время императорские поезда
подъезжали к Бологому, чтобы оттуда свернуть к Пскову. Однако от Дна войска
Иванова двигались с черепашьей скоростью. Им потребовалось одиннадцать часов,
чтобы преодолеть 180 километров до Вырицы. В результате Иванов с войсками
прибыли в город (Царское Село находилось примерно на 32 километра южнее)
лишь к шести утра 2 марта29.
После того как 27 февраля Михаилу Александровичу не удалось убедить брата
согласиться на министерство доверия, он не смог вернуться из Петрограда в
Гатчину, потому что дорогу к вокзалу перегородили мятежные солдаты. Тогда
великий князь вместе с секретарем Николаем Джонсоном решили заночевать в
Зимнем дворце. По прибытии туда они поняли, что в Зимний стекались все, кто
еще сохранил верность правительству.
Но преданным государю солдатам не разрешили надолго задержаться в Зимнем.
Дворцовый комендант Владимир Комаров беспокоился за сохранность сокровищ
Зимнего дворца и потому встревоженно попросил Михаила Александровича
выгнать грязную солдатню из царской резиденции. Великий князь послушался.
Вместо того чтобы поблагодарить войска за то, что они остались на страже
монархии, он выставил их вон. Солдаты были взбешены. Они считали, что тот, кого
они собирались защищать, «выпнул их на улицу, как грязных шавок».
Неудивительно, что многие из них после этого оставили свои посты30. Те же, кто не
дезертировал, направились к Адмиралтейству (как им и приказали в Зимнем),
сдали оружие и вернулись в казармы.
Защищать дворец доверили одному из батальонов Преображенского полка,
расквартированного неподалеку. Этот отряд, в отличие от других, занимавших
казармы у Таврического дворца, не присоединился к мятежу. Тем не менее Михаил
Александрович и Джонсон сомневались в верности солдат, поэтому 28 февраля в
пять утра решили покинуть Зимний. Чтобы не выходить на улицу, откуда
доносились выстрелы, они через черный ход пробрались в находившуюся в паре

зданий от дворца квартиру княгини Ольги Путятиной. Весь день великий князь не
выходил из укрытия, а снаружи проносились автомобили с солдатами с красными
повязками на рукавах. Они размахивали красными знаменами, кричали и палили в
воздух31.
28 февраля царь со свитой путешествовал по идиллической сельской местности, а в
Петрограде и Царском Селе события продолжали развиваться. Утром Родзянко
приказал снять со стены Таврического дворца огромный портрет Николая II,
заключенный в золотую раму. Вместо картины теперь зияла пустота. Солдаты
сорвали портрет штыками и, изодранный в клочья, сунули за диван Родзянко.
Бывший начальник императорской охраны Александр Спиридович писал: «То, что
произошло, красноречиво говорит, что у Временного комитета с Государем в уме
уже покончено»32.
Тем не менее Родзянко не желал, чтобы Николай отказался от престола — по
крайней мере пока. Вечером 27 февраля политик нехотя, под давлением коллег,
согласился повысить ставки: теперь Дума добивалась не министерства доверия, а
ответственного министерства. Но 28 числа авторитету Родзянко дважды бросили
вызов. Во-первых, все больше либералов начали склоняться к тому, чтобы
требовать от царя отречения. Во-вторых, солдатский мятеж не просто охватил весь
Петроград, но и перекинулся на областные гарнизоны. А раз Николай резко
отказал Михаилу, когда тот просил учредить министерство доверия, значит,
выходить из кризиса умеренными методами уже было поздно. В то же время
Родзянко опасался реакции высшего командования, потребуй он отречения
императора. Как мы узнаем позже, политик к тому времени отказался объявлять
всей стране, что старый режим пал. Родзянко знал, что столичная революция
мгновенно захлебнется, если против мятежников выступит организованная армия.
Даже Керенский, ярый сторонник революции, признавал: «Окажись рядом рота
пулеметчиков, по-настоящему преданная царю, она могла бы уничтожить всю Думу
вместе с левыми и правыми»33.
Родственники Николая тем временем все сильнее беспокоились, что революция
расправится со всей монархией. Три главных великих князя — Павел
Александрович, старейшина рода, Михаил Александрович, второй по праву
наследования после цесаревича, и Кирилл Владимирович, третий претендент на
трон, — составили Николаю коллективное прошение, в котором советовали издать
манифест, учреждающий ответственное министерство, то есть провозгласить
конституционную монархию. Черновик документа написал князь Сергей Путятин,
потом текст утвердил великий князь Павел Александрович, в то время
командовавший гвардейцами в Царском Селе. Родзянко получил проект от
адвоката Николая Иванова (чтобы не путать его с генералом Николаем Ивановым,
я буду называть его адвокатом Ивановым или Н. Ивановым). Адвокат Иванов был
вице-председателем организации, помогавшей тем, кто попал в немецкий плен.
Возглавляла ее жена князя Павла, княгиня Ольга Палей. Н. Иванов близко
общался с супругами, а во время работы выстроил хорошие отношения с Родзянко.
«Манифест великих князей» стал для Родзянко шансом убить одним выстрелом
двух зайцев. Во-первых, призыв учредить ответственное министерство вызвал бы
меньше возражений у военных, чем требование свергнуть царя с престола. Вовторых, под давлением высшего командования Николай мог бы наконец сдаться и
пойти на уступки. И пусть коллеги Родзянко во Временном комитете хотели
другого, такой шаг устроил бы бóльшую часть народа, смягчил радикальные
взгляды думских депутатов и утихомирил мятежников34.
1 марта Н. Иванов приехал в Петроград с черновиком манифеста, подписанным
великим князем Павлом Александровичем. Тот предоставил адвокату автомобиль и

дал в сопровождающие двух офицеров. В столице Н. Иванов сначала получил
подпись Кирилла Владимировича, а потом отправился к Михаилу Александровичу,
который прятался в квартире Путятиной на Миллионной улице. Последний
попросил время все обдумать, но адвокат прямо заявил князю, что медлить
некогда, и согласился подождать не дольше 5–10 минут. Услышав такой
ультиматум, Михаил подписал манифест35.
Черновик документа, который заверили три великих князя, гласил:
«Осеняя себя крестным знамением, Мы предоставляем Государству Российскому
конституционный строй и повелеваем продолжать прерванные указом нашим
занятия Государственного совета и Государственной думы и поручаем
председателю Государственной думы немедленно составить временный кабинет,
опирающийся на доверие страны, который в согласии с нами озаботится созывом
законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения
имеющего быть внесенным правительством проекта новых основных законов
Российской Империи»36.
Этот манифест даровал Родзянко право формировать кабинет министров — раньше
такими полномочиями обладал только государь. Председатель Думы становился
почти что равным царю и получал намного больше полномочий, чем председатель
Совета министров. Совет министров становился подотчетным законодательным
палатам. Решение прекратить работу законодательных палат отменялось;
предполагалось, что Дума выступит с проектом новых «Основных законов».
Другими словами, манифест закладывал основы настоящей конституционной
монархии. Должно быть, Родзянко и великие князья надеялись, что, как и во время
революции 1905 г., указ остановит народные волнения и поможет стране шагнуть в
новую эпоху. Михаил писал в дневнике, что адвокат Иванов пришел к нему в 12:30
и попросил подписать манифест, который уже одобрили Павел и Кирилл. Целью
документа было создать конституцию. В тот же день Михаил написал жене Наталье
Брасовой: «Я подписал манифест, который должен быть подписан Государем. На
нем уже подписи Павла Александровича и Кирилла, и теперь моя, как старших
великих князей. Этим манифестом начнется новое существование России.
Возможно, что поеду в Государственную Думу сегодня же, а может быть, завтра»37.
Это была последняя отчаянная попытка князей спасти монархию, ведь они боялись,
что народ поднимется против них и сметет государственный строй. Родзянко,
который, с одной стороны, наблюдал, как революционное движение в столице
принимает все более радикальные черты, а с другой — видел растущую угрозу
военного вмешательства, решил, что министерства доверия будет мало —
требовалось ответственное министерство. Кроме того, для политика княжеский
манифест стал возможностью восстановить свой падающий авторитет.
Несмотря на надежды, которые Родзянко и великие князья возлагали на манифест,
Николай не просто не подписал документ — он его даже не получил. Когда проект
одобрили все три князя, государь уже был в поезде, а все каналы связи вдоль
железной дороги контролировались Временным комитетом.
Пока царь со свитой путешествовали, революция в Петрограде набирала обороты с
умопомрачительной скоростью. Солдаты-мятежники начали атаковать не только
подразделения, верные присяге, но и те, которые заняли нейтральную позицию;
бездействие стало недопустимым. К вечеру 28 февраля столица оказалась в руках
восставших, и бунт перекинулся на городские окраины.
Под предводительством полковника Бориса Энгельгардта, депутата-октябриста
Думы IV созыва, заработала Военная комиссия Временного комитета, которая
формировала революционные отряды из собравшихся в Таврическом дворце

мятежных войск. С одобрения Родзянко были захвачены стратегически важные
здания и организации, в том числе железнодорожные станции, Государственный
банк, Центральная телефонная станция, Центральный телеграф, Главпочтамт,
объекты военного снабжения, склады и фабрики боеприпасов. Что примечательно,
Адмиралтейство, где находились морской штаб и министерство, мятежники не
тронули, как и Главный штаб. Военный комитет разоружил полицию и попытался
пресечь беспорядки на улицах. Начались аресты министров38. Но главное, к вечеру
28 февраля Временный комитет захватил министерство путей сообщения и
установил контроль над всеми каналами связи и транспортными путями.
Операцию возглавил депутат-прогрессист Александр Бубликов, в 1912 г.
выдвинутый в IV Думу от Пермского края39. Его сопровождали пара грузовиков с
солдатами (их выделила Военная комиссия) и примерно 50 солдат, которых
Бубликов набрал сам. Около трех часов дня 28 февраля Бубликов вошел в здание
министерства путей сообщения и объявил, что теперь оно находится под контролем
Временного комитета. Среди солдат, которые оккупировали министерство, был
бывший заключенный Сосновский (настоящее имя — Иосиф Рогальский), которого
во время мятежа выпустили из тюрьмы, а также большевик Е. Н. Рулевский.
Бубликов арестовал всех чиновников министерства, включая самого министра —
Кригера-Войновского, который отказался сотрудничать с депутатами Думы. Его
заместитель, генерал Владимир Кисляков, решил помогать Бубликову, но при
условии, что тот не станет делать ничего во вред царю40. Сосновскому дали задание
охранять министерство41.
Мятежники захватили каналы связи и железные дороги, и это стало одним из
решающих факторов, определивших исход революции. В 12:25, еще до захвата
министерства путей сообщения и ареста Беляева, министр отправил Алексееву
телеграмму, советуя Ставке взять на себя управление железными дорогами и
линиями связи. Когда генерал получил сообщение, то собрался было передать
управление железными дорогами Кислякову (подчиненному генерала Николая
Тихменева, начальника театра военных сообщений)42. По воспоминаниям
Спиридовича, Кисляков посоветовал Алексееву этого не делать, и тот
послушался43.
Позже историки начнут утверждать, что передавать контроль над железными
дорогами Временному комитету было роковой ошибкой44. Однако Ставка не
смогла бы управлять движением поездов из Могилева. Даже если бы Алексеев
приказал Кислякову взять командование на себя, тот не справился бы с этой
задачей в одиночку. Ему бы пришлось координировать работу железной дороги и
военных сообщений (ими заведовал Тихменев). Кисляков находился в Ставке и,
будучи сторонником Временного комитета, втайне от командира поддерживал
контакт с Бубликовым и его помощником профессором Юрием Ломоносовым45. До
революции железнодорожными сообщениями управляли обе стороны:
министерство путей сообщения отвечало за работу станционных смотрителей, а за
военные коммуникации — военные коменданты крупных станций. Однако во время
революции министерство путей сообщения взяло на себя обе функции46. Это
значит, что императорские поезда оказались в информационной блокаде,
поскольку все входящие и исходящие сообщения контролировались Временным
комитетом. Стоит отметить, что Ставка не хотела уступать и попыталась оставить
военные коммуникации в своем ведомстве. Тем не менее ответственный офицер
Главного штаба постоянно сталкивался с препятствиями, которые чинил ему
комитет47.

Как только Бубликов захватил министерство путей сообщения, он первым делом
отправил телеграмму всем железнодорожным станциям страны, объявляя о
революции в Петрограде:
«Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях
государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной думы
взял в свои руки создание новой власти. Обращаюсь к вам от имени Отечества — от
вас теперь зависит спасение Родины. Движение поездов должно поддерживаться
непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше, чем исполнение
долга, — ждет подвига! Слабость и недостаточность техники на русской сети должна
быть покрыта вашей беззаветной энергией, любовью к Родине и сознанием своей
роли транспорта для войны и благоустройства тыла»48.
Изначально обращение Бубликова начиналось со слов «старая власть пала».
Родзянко, увидев их, изменил текст и спросил коллегу: «Как можно говорить
“пала”? Разве власть пала?» Он напомнил Бубликову, что царь еще жив и здоров, а
мнение высшего командования неизвестно49. Родзянко осторожничал, чтобы не
потерять поддержку военных из-за пары резких слов, и потому заставил политика
формулировать мысли аккуратнее.
Сообщение, отправленное 28 февраля в 13:50, стало первым общероссийским
заявлением, в котором Временный комитет прокомментировал передачу власти.
Послание Бубликова сыграло решающую роль. Каждая станция в стране «от
боевого фронта до Владивостока, от Мурманска до персидской границы» получила
новости, и люди осознали, что произошла революция. Ломоносов писал: «Из
телеграммы Бубликова все знали, что уже 28 февраля фактически власть была в
руках Думы», а потом добавил: «Было ли так на самом деле? Конечно, нет.
Бубликов поступил так же, как Бисмарк с Эмской телеграммой»50. Ломоносов имел
в виду, что телеграмму отправили, чтобы успокоить всех (а особенно военных
командиров), кто боялся деструктивных революционеров. Послание заверяло:
власть — в надежных руках. Телеграмма Бубликова стала одним из основных
факторов, изменивших настроения среди военных. Но Ставка не знала, что после
этого Бубликов отправил приказ, запрещавший всем военным поездам подходить к
Петрограду ближе чем на 270 километров, чтобы усложнить прибытие с фронта
контрреволюционных отрядов51.
Замысел Временного комитета стал понятен из телеграммы, отправленной Думой
командующим фронтами, а также в Ставку. Родзянко сообщил, что, поскольку все
члены Совета министров отстранены от управления, депутаты решили взять власть
в свои руки, и при этом заверил, что никаких изменений во внешнем и внутреннем
политическом курсе не планируется. В телеграмме значилось: «Временный комитет
при содействии столичных воинских частей и при сочувствии населения в
ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную
деятельность правительственных установлений»52. Контраст между публичным
заявлением Бубликова и телеграммой Родзянко командирам прекрасно
иллюстрирует ту дилемму, с которой столкнулся комитет, очутившись меж двух
огней.
Бубликов предпринял еще один важный шаг — назначил Ломоносова своим
ассистентом. Тот был блестящим инженером-железнодорожником, изобрел первый
в мире тепловоз с двигателем внутреннего сгорания, а позже — тепловоз на
электрической тяге. Работая преподавателем в Киевском политехническом
институте, он присоединился к социалистическому движению и познакомился с
большевиком Леонидом Красиным. В 1912 г. министр путей сообщения Сергей
Рухлов назначил Ломоносова помощником начальника управления всех железных
дорог России. Какое-то время инженер преподавал в Петербургском институте

инженеров путей сообщения, а в начале 1917 г. получил пост помощника министра
путей сообщения53. Бубликов выбрал идеального помощника. Ломоносов
поддерживал революцию, а потому с радостью предложил свои услуги. К тому же
по долгу службы он хорошо знал железнодорожных служащих. Бубликов и
Ломоносов задумали помешать движению контрреволюционной экспедиции
генерала Иванова и изменить маршрут императорских поездов54.
Поскольку Ломоносов был прекрасно знаком с сотрудниками министерства, он
понимал, кто из них остается верен старому режиму, а кто поддерживает
Временный комитет. Инженер назначил своих людей на все ключевые посты
управления железными дорогами. Кроме того, в министерстве путей сообщения
вместе с Бубликовым он контролировал две городские телефонные линии и одну
министерскую, а благодаря Кислякову — еще и военные каналы связи55.
Утром 28 февраля в Царском Селе княгиня Ольга Палей, жена великого князя
Павла Александровича, проснулась и выглянула в окно: «чистое голубое небо, под
лучами солнца тысячей огней искрился снег; никакой внешний шум снаружи не
нарушал покоя природы»56. Однако в стенах Александровского дворца росло
напряжение. Жар у императорских детей усилился. Александра писала фрейлине,
баронессе Софии Буксгевден: «У Ольги температура 39,9, у Татьяны — 39,3; у
Алексея — 40; у Ани [Вырубовой] — 40,3». У Татьяны воспалились уши, а у Ольги
развился перикардит. Вскоре заболела и Анастасия. Мария, помогавшая матери,
продержалась еще несколько дней. Буксгевден писала о ней: «За те дни, когда она
была единственной опорой своей матери, великая княжна превратилась из ребенка
во взрослую женщину»57. Александра не могла решить, бежать ли с детьми в
Гатчину или дождаться возвращения мужа в Царском Селе. В 09:30 она попросила
учителя Алексея Пьера Жильяра подготовить поезд до Гатчины. Граф Павел
Бенкендорф и генерал-майор свиты Павел Гротен убеждали императрицу уехать.
Но она так и не решилась на этот шаг, опасаясь, что путешествие нанесет
непоправимый вред больным детям.
Гофмейстер граф Петр Апраксин пешком прошел 25 километров из Петрограда до
Царского Села и рассказал Александре, что город поглотила революция. Он
попытался убедить ее эвакуироваться в Новгород, чтобы собрать войска и защитить
себя и детей. Пока царица колебалась, помощник дворцового коменданта Гротен
сообщил ей, что, по его сведениям, через два часа движение по железной дороге
остановят. Собрать всю семью за это время не получилось бы, поэтому было решено
оставаться во дворце58.
В Царском Селе несли службу два типа войск. Первые — гарнизонные солдаты —
один за другим покидали посты и отправлялись в Петроград59. Вторые — военные,
охранявшие императорскую семью и их дворец, остались верны царю. Среди них
были два батальона Конвоя Его Величества, один батальон гвардейцев, два
эскадрона казачьего эскорта, одна рота Гвардейского железнодорожного полка и
одна батарея тяжелой артиллерии. Все они в отсутствие Воейкова находились под
командованием его подчиненного, полковника Гротена60.
К обеду обитатели Царского Села узнали, что ситуация в Петрограде ухудшилась.
Штаб Охранного отделения уничтожили, а его начальник, генерал Константин
Глобачев, 28 февраля сбежал в Царское Село. Он доложил начальнику дворцовой
полиции полковнику Борису Герарди, что в столице разворачивается настоящая
революция, способная смести монархию. Влиятельный глава тайной полиции,
получавший от своих многочисленных агентов донесения о народной неприязни к
Николаю и Александре, куда более трезво оценивал происходящее, чем
правительство и придворные чины. Герарди ответил ему: «Ну, что ж, не будет
Николая, будет Михаил…»61

После трех часов дня все резко изменилось. Поползли слухи о готовящейся атаке на
дворец, и его обитателей охватила паника. Жена Герарди первой оставила
семейные апартаменты и вместе с двумя детьми бежала в военный госпиталь, где
открыто начала критиковать императрицу и Вырубову62.
Телеграмму, которую Николай отправил из Вязьмы, получили в Царском Селе
около семи вечера, но оптимизм мужа насчет «многих войск с фронта», скорее
всего, показался Александре странным и нереалистичным. К восьми часам
гарнизонные солдаты подошли ко дворцу, распевая революционную «Марсельезу»
и радостно крича «Ура!», но атаковать не стали — видимо, побоялись
установленных во дворе орудий. Чтобы не допустить сражения между верными
престолу и взбунтовавшимися солдатами и не подвергать опасности царскую
семью, командиры императорских войск попытались договориться с мятежниками.
В итоге стороны пришли к компромиссу: гарнизонные солдаты не будут нападать,
если по ним не станут стрелять, а военное начальство дворца отправит в Думу
парламентеров. Пока те не вернутся, все участники конфликта продолжат
сохранять нейтралитет63.
Несмотря на то что собственный полк императора и казаки остались верны
государю, гвардейцы, железнодорожный полк и батарея воздушной охраны пали
духом. Чтобы вдохновить военных исполнять свой долг, Александра вместе с
Марией вышли во двор провести смотр; многих солдат они знали лично.
Императрица сказала военным, что верит в их преданность царю и цесаревичу, но
предупредила, что не хочет кровопролития. Буксгевден потом вспоминала: «Это
была незабываемая сцена. Было совершенно темно, если не считать слабого
мерцания снега под луной и отблесков на полированных стволах винтовок. Отряды
выстроились во дворе в военном порядке… Императрица и ее дочь скользили
подобно теням от одной линии к другой, а на заднем плане тускло отсвечивала
огромная масса белого дворца»64. Когда Александра говорила, «некоторые солдаты
угрюмо отвечали»65.
Для Александры безопасность детей была превыше всего. 28 февраля в десять
вечера она получила телеграмму от Николая, который надеялся, что он сможет
вернуться домой следующим утром. Бенкендорф и Апраксин начали волноваться,
что присутствие Вырубовой во дворце навлечет беду на императрицу и ее семью, и
предложили отослать ее прочь. Александра категорично отказалась бросить тяжело
больную подругу66. Граф Бенкендорф с женой и другие чины провели ночь во
дворце; царица легла спать одетой67.
Из Вязьмы императорские поезда направились на север, к Лихославлю. 28 февраля
в пять часов пополудни главный состав прибыл в Ржев, где пассажирам сообщили,
что в Петрограде появилось «временное правительство» (на самом деле — пока еще
Временный комитет Думы). Эти новости должны были насторожить царя и его
спутников в поезде «А»68. Однако было непохоже, чтобы Николай придал
услышанному хоть какое-то значение. В Ржеве он прогуливался по платформе, пока
в тепловоз заливали воду и пополняли запасы угля в кочегарне69. В восемь вечера
Николай поужинал со свитой, при этом о революции никто не заговаривал70.
В Лихославле состав «Б» перевели на Николаевскую линию. Локомотив и бригаду
сменили, и поезд продолжил путь. Около девяти вечера где-то между Лихославлем
и Бологим пассажиры состава получили телеграмму Бубликова
железнодорожникам, в которой тот объявлял, что власть в столице находится в
руках Временного комитета71. Послание передали императорскому поезду «А»,
который прибыл в Лихославль через полчаса.

Чтобы присоединить к составу другой локомотив, в поезд зашла новая бригада
инженеров в сопровождении двух петроградских генералов жандармерии. Одним
из них был Петр Фурса. От него флигель-адъютант Анатолий Мордвинов узнал:
солдаты в столице взбунтовались, мятежники устроили на улицах хаос, а народ в
ужасе. Жандарм рассказал, что подготовил безопасный маршрут для
императорских поездов через Тосно в Гатчину, а оттуда — в Царское Село. В
Гатчине было спокойно, а вот Николаевский вокзал мятежники захватили еще до
того, как Фурса покинул Петроград; что произошло в столице дальше, генерал не
знал. Пока в служебном вагоне шло совещание, один из инженеровжелезнодорожников принес со станции телеграмму Бубликова. Теперь ее прочли
все пассажиры поезда «А»72.
Не обращая внимания на тревожные новости о мятеже и призыв Бубликова,
Николай отправил супруге еще одну телеграмму: «Рад, что у вас благополучно.
Завтра утром надеюсь быть дома. Обнимаю тебя и детей, храни Господь. Ники»73.
Эта телеграмма стала последней, которая дошла до Царского Села. После этого
императорские поезда оказались в информационной блокаде, которую устроил
Временный комитет.
Когда поезд «А» отошел от Лихославля, Николай пошел спать в свое купе. Как и
всегда перед сном, он сделал запись в дневнике. Вот как император описал 28
февраля:
«Лег спать в 3 ч., т.к. долго говорил с Н. И. Ивановым, которого посылаю в
Петроград с войсками водворить порядок. Спал до 10 час. Ушли из Могилева в 5
час. утра. Погода была морозная, солнечная. Днем проехали Вязьму, Ржев, а
Лихославль в 9 час.»74.
Николай был уверен, что генералу Иванову удастся подавить восстание. Царь и не
подозревал, что даже до родных ему будет добраться непросто.
Целью Бубликова и Ломоносова было помешать императорским поездам доехать до
Петрограда или Царского Села. Временный комитет не хотел, чтобы Николай
столкнулся с неконтролируемыми мятежниками, ведь те могли арестовать государя
или прилюдно казнить, что неизбежно повлекло бы за собой военное
вмешательство. Революционеры также опасались, что, если царь воссоединится с
супругой, она начнет забрасывать его требованиями проявить твердость и не
отказываться от идей самодержавия. Кроме того, Бубликову с Ломоносовым нужно
было помешать генералу Иванову и его отрядам добраться до укреплений военных,
сохранивших верность монархии, то есть заблокировать подступы к Гатчине,
Александровской и Царскому Селу.
В 21:45 поезд свиты подошел к небольшой станции в Вышнем Волочке рядом с
Бологим. Там бригада неожиданно получила приказ от лейтенанта Константина
Грекова, нового коменданта Николаевского вокзала в Петрограде, адресованный
всем смотрителям и комендантам Николаевской железной дороги. Им
предписывалось перенаправить императорские поезда, идущие к Царскому Селу, в
столицу75.
Услышав приказ, Таль тотчас понял, что дальше следовать по Николаевской линии
опасно — есть риск не добраться до места назначения. Он переслал телеграмму из
состава «Б» Воейкову в составе «А» и спросил, стоит ли игнорировать приказ
Грекова и продолжать путь к Царскому Селу76. После этого пассажиры свитского
поезда принялись совещаться; генерал Дмитрий Дубенский вместе с генералом
Сергеем Цабелем написали карандашом письмо, в котором посоветовали после
Бологого ехать в Псков. Офицер, сошедший со свитского состава в Бологом,
дождался императорского поезда и передал письмо доктору Сергею Федорову77.

Поезд «Б» прибыл в Бологое в 22:15. На станции дежурил капитан Кун из Его
Величества железнодорожного полка. Он предупредил Таля, что Тосно заняли
мятежники, и поэтому ехать туда опасно. Вооруженные солдаты полка могли
защитить поезд на отрезке Бологое–Тосно, но дальше охраны не было. Если поезда
повернут туда, их перенаправят в Петроград, а в Царское Село не пустят78.
Неизвестно, откуда Кун получил эту информацию. Однако к тому времени Талю
поступил приказ от Воейкова «во что бы то ни стало пробраться в Царское Село».
Таль оставил Куну конверт с докладами для передачи Воейкову, а тот, в свою
очередь, должен был направить на следующую станцию — Малую Вишеру —
указания о том, как действовать дальше, раз ехать в Тосно опасно79. Параллельно
Таль послал вперед офицера и трех солдат железнодорожного полка проверить,
занята ли станция революционерами.
Воейкову Таль передал рассуждения свиты: «По слухам получено распоряжение
направлять литерные поезда из Тосно на Петроград-Николаевская. Если
действительно проезд на Гатчину будет закрыт, решили остановить поезд в Тосно.
Прошу передать ваши распоряжения в Малую Вишеру»80. В одиннадцать вечера
императорский поезд прибыл в Вышний Волочек, и Воейков доложил обстановку
Фредериксу и Николаю. Посоветовавшись с ними, Воейков телеграфировал Талю:
«Настоять на движении в Царское Село»81. Желание царя воссоединиться с семьей
перевешивало все возможные опасения по поводу путешествия в районы, на
которые распространилась петроградская революция.
Никто из пассажиров поездов «А» и «Б» не знал, как появился приказ Грекова.
Поручика назначил комендантом Николаевского вокзала лейтенант Василий
Филипповский из военной комиссии Временного комитета82. Судя по всему,
изначально решение перенаправить царские поезда в Петроград исходило от
Керенского, задумавшего арестовать императора. Но этот приказ противоречил
целям других членов комитета, не хотевших, чтобы царь попал в столицу и стал
жертвой мятежников или добрался до Царского Села и воссоединился с женой.
Когда Керенскому это объяснили, он осознал недальновидность своего поступка и
отменил приказ. Затем Ломоносов связался с Энгельгардтом в Военной комиссии,
раскритиковал вмешательство комиссии в работу железной дороги и настоял, что
любые распоряжения такого рода должны быть одобрены главой министерства
путей сообщения, то есть Бубликовым. Энгельгардт согласился. Греков неохотно
подчинился Бубликову с Ломоносовым и отозвал свой приказ83. Однако те, кто
ехал в поезде «Б», об этом не догадывались. Они не знали, кто такой Греков, и
терзавшую их неопределенность подпитывал страх, что на императорские составы,
рискни они следовать по Николаевской линии, может наброситься неуправляемая
толпа.
В полночь литерный поезд «А» прибыл в Бологое. Один из офицеров
железнодорожного полка передал Федорову докладную от Дубенского, который
советовал повернуть на Псков, чтобы не попасть в руки революционеров. Генерал
предупредил государя, что в Тосно Его Величество может подвергнуться
опасности84.
Федоров показал письмо Дубенского Воейкову и адмиралу Нилову, но те решили не
следовать рекомендациям. Поезд продолжил двигаться в Царское Село. По дороге
свита обсуждала ситуацию в Петрограде. «Это все ничего, — говорил гофмаршал
Долгоруков, — с этим справимся…» Мордвинов с ним соглашался: «Вот войдет
Иванов в Петроград с двумя, тремя хорошими частями, и уже одно их появление
приведет там все в порядок». Воейков и Федоров кивали, уверенные, что генерал
сокрушит революционеров85.

Император Николай II и великий князь Николай Николаевич Романов во время
Первой мировой войны. Ок. 1915 г.
Несмотря на сомнения Таля и Дубенского, императорские поезда продолжили
движение по Николаевской линии, не отклоняясь от намеченного маршрута.
Свитский состав достиг Малой Вишеры 1 марта в 01:55. Таль в сопровождении
офицера и солдат, которых он послал вперед, прошел в кабинет начальника
станции, представился и властным тоном спросил, будет ли тот выполнять приказы
государя. Начальник тут же ответил, что будет. Потом он передал фон Талю
зашифрованную телеграмму от капитана Куна. В ней был приказ Воейкова
продолжать путь к Царскому Селу86.
Таль, подавив дурное предчувствие, приказал составу «Б» двигаться на север к
Тосно87. Но прямо перед отправлением случилось нечто непредвиденное. В Малой
Вишере произошло событие, которое определило судьбу обоих императорских
поездов, государя и всей монархии.
Глава 8

На пути в Псков
1 марта в 01:55 свитский поезд достиг Малой Вишеры. Пока начальник станции
получал указания, куда направить составы, на платформу прибыл лейтенант Герлях
из железнодорожного полка, и новости у него были печальные. Вокзалы в Любани
и Тосно захватили революционеры под предводительством Литовского полка лейбгвардии. Вооруженные пулеметами мятежники легко справились с солдатами,
которые охраняли станции, и теперь направлялись к Малой Вишере1. Услышав эти
тревожные известия, Таль и Цабель, пассажиры поезда «Б», решили дождаться
прибытия государя, чтобы вместе решить, как быть дальше. Ночь стояла тихая,
ясная и морозная. На станции царила мертвая тишина2.
Поезд Николая приехал спустя 15 минут после того, как офицеры свиты получили
новую информацию. Когда состав «А» подошел в платформе, Воейков спал, и
пришлось долго стучать в дверь купе, чтобы разбудить его. Как только недовольный
комендант оделся, Цабель прошел к нему и доложил о захвате платформ в Тосно и
Любани. Наконец Воейков, все еще взъерошенный, выглянул в коридор и
пригласил остальных членов свиты обсудить план действий. Некоторые, как

придворный историк Дмитрий Дубенский, выступали за то, чтобы отправиться в
Псков, кто-то предложил вернуться в Могилев. Ехать дальше в Тосно не хотел
никто.

Схема железных дорог Петроград–Псков–Бологое
Воейков пошел в вагон государя, разбудил его и спросил, как тот желает поступить.
Царь все еще жаждал воссоединиться с родными, но теперь склонялся к варианту
поехать через Дно (станцию неподалеку от Пскова) и дальше по ВиндавоРыбинской железной дороге добраться до Царского Села. У этого маршрута были и
другие преимущества. Если бы по пути выяснилось, что в Царское Село попасть
невозможно, поезд свернул бы в Псков, как предлагал Дубенский. В Пскове же у
Николая появилась бы возможность воспользоваться аппаратом Юза3.
Известия о захвате станций Тосно и Любань Николай воспринял «необычайно
спокойно». Дубенский, который написал докладную записку с рекомендацией
повернуть на Псков и передал ее Федорову в поезде «А», позже узнал, что его
доклад царю не представили, поскольку дворцовый комендант посчитал
происшествие малозначительным и решил не беспокоить государя4. Позже в тот
же день Николай написал в дневнике: «Ночью повернули с М. Вишеры назад, т.к.
Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. […] Стыд и позор! Доехать до
Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно
быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»5
В это время в Петрограде Бубликов и Ломоносов были заняты тем, что отслеживали
передвижение императорских составов и поездов генерала Иванова. Николай
Некрасов, член Временного комитета, узнал, что генерал Илья Татищев из лейбгвардейского гусарского полка отправился на поезде из Царского Села в Тосно,
чтобы встретиться с царем. Временный комитет решил помешать офицеру6.

Около двух часов ночи в министерстве путей сообщения Ломоносов получил
информацию, что императорские составы подъезжают к Малой Вишере.
Железнодорожники из Любани также докладывали, что царские поезда скоро
доберутся до Тосно — там их должны были перевести на прямую дорогу до
Царского Села. Командир жандармерии уже приказал начальнику станции в Тосно
сменить локомотивы императорских поездов и подготовить их к последнему
отрезку путешествия. Ломоносов понял, что, если он хочет не пустить Николая со
свитой в Царское Село, медлить нельзя.
Пока в министерство путей сообщения поступали эти новости, Бубликов крепко
спал. Ломоносов позвонил председателю Временного комитета Михаилу Родзянко,
чтобы уточнить, как следует поступить, и тот велел разбудить Бубликова. Дальше
по телефону с Родзянко разговаривал уже сам Бубликов. Он спросил, что делать с
императорскими поездами: позволить им доехать до Царского Села, перенаправить
в Петроград или же задержать в Малой Вишере. Родзянко не мог определиться,
поэтому в министерстве путей сообщения так и остались ждать его указаний7.
Пока председатель комитета взвешивал все за и против, где-то между 02:10 и 03:20
Бубликов и Ломоносов получили телеграмму: «Малая Вишера. В императорском
поезде генерал Фурса и помощник нач. дороги Керн. Идет совещание»8. Генералмайор Петр Фурса служил в Жандармско-полицейском управлении железной
дороги. 26 февраля он стрелял по демонстрантам, и теперь мятежники
разыскивали его. Они не знали, что Фурсе удалось улизнуть из Петрограда до того,
как революционеры захватили Николаевский вокзал9. Скорее всего, он был одним
из тех двух жандармов, которые сели на поезд «А» в Лихославле, о чем писал
Мордвинов. По словам Александра Спиридовича, именно Фурса сообщил, что
Тосно теперь во власти революционеров10. Однако Мордвинов вспоминал, как
Фурса уверял всех собравшихся, что он якобы позаботился о безопасном проходе
императорских поездов через Тосно в Гатчину, а оттуда — в Царское Село11.
Воейков же писал, что жандарм рассказал ему о революции в Петрограде, а о Тосно
речи не шло12. Ломоносов в мемуарах упоминал, что в тот момент Тосно на самом
деле контролировали жандармы, и железнодорожники готовились перевести
поезда с Николаевской линии на Северо-Западную, которая вела в Гатчину и
Царское Село. Фурса мог знать, что происходит в столице и почему императорским
составам опасно к ней приближаться, но вряд ли он что-то знал о захвате Тосно.
Ясно одно: жандарм сел на поезд «А» в Малой Вишере и поехал в Бологое, по пути
делясь советами со свитой13.
Куда более важной была роль Ивана Керна, инженера и помощника начальника
Николаевской линии14. Непонятно, почему и как он оказался в Малой Вишере.
Возможно, он работал на Бубликова и Ломоносова, поскольку потом доложил о
ситуации им15.
Получив из Малой Вишеры сообщение, что императорские поезда прибыли,
Ломоносов позвонил в Думу, надеясь, что депутаты определились, пускать ли
составы в Царское Село, но оказалось, что решение так и не принято. В это же
время пришла другая телеграмма: «Малая Вишера. По распоряжению инж. Керна в
04:50 поезд литера А отправился обратно в Бологое». Неизвестно, почему Керн так
поступил. Есть вероятность, что он исполнял приказ Бубликова и Ломоносова и
потому старался не пустить поезда в Тосно.
Однако краткие отчеты начальника станции не освещали всех деталей. На решение
поворачивать в Бологое повлияли люди куда более высокопоставленные, чем Керн
и Фурса, а именно Воейков и сам Николай. Как уже упоминалось, комендант
посчитал, что лучше вернуться в Бологое и оттуда направляться в Дно. Вполне
логично, что Фурса и Керн помогали Воейкову прояснить технические моменты,

чтобы тот мог принять взвешенное решение. Начальник станции, втайне
отчитывавшийся перед Ломоносовым, рассказывал только то, что знал сам, то есть
о приказах, которые передали ему Фурса и Керн, не догадываясь, что это были
приказы Воейкова.
Ломоносов тотчас опять позвонил в Думу. «Задержать?» — спросил он. Ему
ответили (скорее всего, это был Родзянко): «Еще не решено. Следите за поездом.
Когда положение выяснится, получите указание»16.
Поезда развернули, и они отошли от Малой Вишеры; теперь первым шел
императорский, отбывший со станции в 03:35, а за ним с разницей в 20 минут —
свитский. Составы вернулись в Бологое 1 марта в 06:40 и 07:00 и, сменив
направление, поехали на запад по Виндаво-Рыбинской железной дороге17.
Как только поезда сошли с Николаевской линии, они перестали получать
информацию из столицы, а вдоль путей ничего подозрительного не происходило18.
Когда в 13:35 поезд «А» сделал остановку в Старой Руссе, чтобы набрать воды для
локомотива, свите сообщили, что где-то севернее Дна на Виндаво-Рыбинской
линии уничтожили мост, а значит, попасть оттуда в Царское Село не получится.
Тогда было решено ехать в Псков. Предполагалось, что там составы переведут на
Варшавскую линию железной дороги и они доберутся до Царского Села через
Лугу19. Из Старой Руссы Воейков телеграфировал генералу Рузскому, поручив
обеспечить безопасный проезд императора из Дна в Псков20. Перед отправлением
Воейкову сообщили, что этим утром Иванов тоже проезжал через Дно. Николаю
эти новости не понравились. Он рассчитывал, что генерал уже добрался до
Царского Села и возглавил поход против революционеров21.
Царь со свитой продолжили движение по намеченному маршруту, но теперь ехали
гораздо медленнее22. Это произошло неслучайно: Бубликов и Ломоносов
телеграфировали железнодорожникам с приказом задержать царские поезда,
пустив по путям товарные составы. Стоит отметить, что при этом неисполнение
приказа и нерасторопность приравнивались к измене отечеству23. В одиннадцать
утра 1 марта Ставка перехватила эту телеграмму. Именно тогда высшее
командование узнало о попытках Временного комитета контролировать движение
императорских поездов24.
Однако Ставке не сообщили, что Воейков решил перестроить маршрут и
направиться из Малой Вишеры в Бологое и Дно. Только в 12:30 половник Иван
Бармин, заведовавший передвижением войск, узнал от полковника Амира
Карамышева, помощника ответственного за военные сообщения на Северном
фронте, что императорские поезда повернули назад и теперь едут в Псков через
Бологое25. Это значит, что с момента прибытия царя и свиты в Малую Вишеру 1
марта в 01:55 и до 12:30 Ставка не имела никакой информации о местоположении
государя. Стоит отметить, что Северный фронт получил сведения об императорском
поезде от полковника Николая Шихеева, коменданта Варшавской линии. Не
вполне ясно, как именно Шихеев узнал о происходящем и как ему удалось передать
информацию командованию, но, судя по всему, он перехватил переговоры
начальников станций, выполнявших поручения Бубликова и Ломоносова. Царь со
свитой оставались без связи со Ставкой примерно десять часов. Только в Старой
Руссе Воейкову (как уже упоминалось ранее) удалось телеграфировать Рузскому26.
Но о том, что государь и свита собираются в Псков, комендант сообщил только со
станции Дно. Алексеев предложил им вернуться в Могилев, но Николай отказался.
Он торопился в Царское Село.
Стоит подчеркнуть, что Николай и его спутники решили проложить маршрут через
Малую Вишеру, Бологое, Дно и Псков, основываясь только на той информации,

которую получили от лейтенанта Герляха. Однако нет никаких доказательств, что
тот сказал правду: все утверждения о том, что Любань и Тосно захвачены
революционерами, содержатся исключительно в мемуарах членов свиты,
сопровождавших Николая.
Этот факт подозрителен. Как я уже упоминал, по свидетельству Ломоносова, в то
время Тосно находилось под полным контролем жандармов, и железнодорожники
готовили локомотивы для императорских поездов, чтобы перевести их с
Николаевской линии на Северо-Западную, ведущую к Гатчине27.
Что же касается Любани, то там ничего серьезного не произошло. На станцию
действительно прибыл эшелон солдат, но неизвестно, к какому подразделению они
принадлежали. Командир потребовал от начальника станции локомотив и четыре
вагона. Затем вооруженные военные погрузились в состав и отправились в
Петроград28.
Все это никак не походило на захват станции мятежниками, о котором сообщил
Герлях. На станции вообще не осталось войск, поскольку все они уехали в столицу, а
не в Малую Вишеру, как утверждал лейтенант.
Хотя не существует никаких доказательств, что Любань и Тосно захватывали
мятежники, в архивах можно найти подтверждение того, что железнодорожное
управление вместе с Бубликовым и лейтенантом Константином Грековым
(комендантом Николаевского вокзала) контролировало пути Николаевской линии.
П. П. Карелин, инженер министерства путей сообщения, которого Бубликов
назначил своим ассистентом, передал Грекову, что Малая Вишера присоединилась
к новому правительству и все станции от Петрограда до Бологого исполняют его
распоряжения29. Так министерство путей сообщения выстроило информационную
монополию на Николаевской линии. Ломоносову позвонили из Малой Вишеры
вскоре после того, как императорские поезда отбыли со станции30. В другой
телеграмме, из Большой Вишеры, Грекову доложили, что царь и свита
возвращаются в Бологое31.
Нам мало известно о лейтенанте Герляхе. Он был дежурным офицером
железнодорожного полка в Любани, откуда и добрался до Малой Вишеры на
дрезине. Но в этой истории много пробелов. Кто приказал ему ехать в Малую
Вишеру? Удостоверились ли Цабель или Таль, что он тот, за кого себя выдает? Что
было с ним после того, как он доложил о захвате Тосно и Любани? Куда он
отправился после Малой Вишеры? Был ли он как-то связан с Бубликовым,
Ломоносовым или Грековым? Видел ли он то, что случилось в Любани, своими
глазами или пересказывал с чьих-то слов? Герлях загадочным образом появился в
Малой Вишере и так же таинственно исчез, передав новости царской свите. Но его
доклад имел далекоидущие последствия. Если бы императорские поезда не
изменили первоначальный маршрут, они, скорее всего, добрались бы до Царского
Села и на станциях их бы никто не остановил. 1 марта Николай встретился бы с
женой, а не поехал в Псков — и дальше события развивались бы совсем по другому
сценарию. Ход Февральской революции определил загадочный лейтенант
Герлях[58], бесследно растворившийся в глубинах океана истории.
Императорские поезда добрались до Бологого 1 марта незадолго до семи утра32.
Новости об их прибытии тут же доложили Ломоносову, а тот позвонил Родзянко и
снова попросил указаний. Глава Временного комитета распорядился задержать
составы и запросил спецпоезд, чтобы лично отправиться в Бологое. Ломоносов
отправил Воейкову телеграмму от лица Родзянко; в ней он призывал императора
дождаться председателя Думы, поскольку тот хотел обсудить «критическое для
трона положение»33.

Начальник Виндаво-Рыбинской железной дороги Михаил Правосудович позвонил
Ломоносову в министерство путей сообщения и доложил, что начальник станции в
Бологом К. Ф. Баранов получил от Воейкова указание перенаправить
императорские поезда в Псков. Ломоносов предположил, что Николай отправился
к расквартированным там войскам, а потому воскликнул: «Ни в коем случае!»
Правосудович заверил, что приказ будет выполнен, и позвонил Баранову, чтобы
передать ему поручение. Но начальник станции заручился поддержкой Фурсы и
офицеров жандармерии, поэтому не подчинился приказу и пропустил
императорские поезда на Виндаво-Рыбинскую железную дорогу — к Дну34.
Обычно при переводе состава с одной линии на другую меняли локомотив, а также
всю бригаду, потому что каждая команда специализировалась на своем
направлении, знала местность, маршрут и сигналы, которые используют
железнодорожники35. Однако в этот раз императорские поезда перешли с
Николаевской на Виндаво-Рыбинскую линию без смены локомотива и бригады. Это
значит, что пути меняли в спешке. Скорее всего, на решение повлиял Фурса,
сопровождавший поезд «А» от Малой Вишеры. Генерал знал, что Николаевская
дорога контролируется либо Грековым, либо Бубликовым с Ломоносовым.
Вероятно, он и посоветовал свите не только сменить маршрут и линию, но и
оставить прежнюю бригаду. В результате задержать поезда в Бологом, как
планировали в министерстве путей сообщения, не получилось. Царь ускользнул.
Правосудович позвонил Ломоносову и доложил, что императорские поезда уже
десять минут как уехали из Бологого. Телеграмма, которую просил отправить
Родзянко, до Воейкова не дошла. Поскольку император со свитой направлялись к
Дну, Родзянко опасался, что оттуда они повернут на Царское Село, а там Николай
встретится с семьей, Ивановым и его войсками или же — еще хуже — решит
вернуться в Могилев. Бубликов в панике приказал отправить товарные составы из
Дна, чтобы заблокировать пути, и, как мы уже знаем, тем самым помешал поездам
«А» и «Б» идти с нормальной скоростью36. Все это было сделано для того, чтобы
царь вернулся в Бологое и там встретился с Родзянко. В какой-то момент
начальнику небольшой станции Полонки, находившейся в двенадцати километрах
к востоку от Дна, пришлось вмешаться, чтобы императорские составы не
столкнулись с товарным поездом37.
Тем временем Ломоносов отправился на Николаевский вокзал лично подготовить
поезд для Родзянко, поскольку все еще думал, что царя удастся задержать в
Бологом. Мятежные солдаты, захватившие вокзал, не стали мешать инженеру (и
даже помогли ему). Ломоносову удалось убедить Грекова, что он ручается за
безопасность вокзала и что самому Грекову не стоит вмешиваться в движение
поездов, поскольку для этой работы нужны определенные профессиональные
навыки38. Ломоносов несколько раз связывался с Думой, но Родзянко на вокзале
так и не появился. Тут пришли новости, что императорский поезд уже покинул
Бологое и проехал через Старую Руссу. Тогда Родзянко решил отправиться в Дно и
встретиться с царем там, поэтому Ломоносов распорядился подготовить ему поезд
на Варшавском вокзале39.
Когда император со свитой добрались до Дна, у них было три варианта действий:
ехать дальше в Царское Село, вернуться в Могилев или отправиться в Псков. Как я
упоминал ранее, узнав, где находится царь, Ставка посоветовала ему вернуться в
штаб, но Воейков даже не ответил на эту рекомендацию40. Депутаты Думы не
хотели, чтобы императорские поезда доехали до Могилева, опасаясь, что под
защитой верных ему войск Николай может еще сильнее захотеть расправиться с
революционерами. Кроме того, Временный комитет всеми силами стремился
изолировать императора от Александры и генерала Иванова в Царском Селе. По

мнению политиков, лучше было дать государю добраться до Пскова — штаба
Северного фронта во главе с Рузским, который, как они полагали, симпатизировал
либералам. Николай же спешил как можно скорее воспользоваться аппаратом Юза,
а потому согласился на предложение Воейкова поехать в Псков. Правдосудович
доложил Ломоносову, что в Дне жандармы арестовали ненадежных
железнодорожников и оцепили станцию, чтобы уберечь царя от опасности41. В
такой ситуации министерство путей сообщения больше не могло помешать
продвижению императорских поездов к Пскову.
Когда состав «А» прибыл в Дно в 16:25, Николая уже ждала телеграмма от
Родзянко: «Его Императорскому Величеству. Сейчас экстренным поездом выезжаю
на ст. Дно для доклада вам, государь, о положении дел и необходимых мерах для
спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая
минута»42. Доверенный помощник Ломоносова инспектор Владимир Некрасов (не
путать с членом Временного комитета Николаем Некрасовым) приехал на
Варшавский вокзал, чтобы присоединиться к председателю Думы. Он долго стоял
на перроне, но, пусть каждая секунда и была бесценна, Родзянко так и не
появился43.
В это же время Николай терпеливо дожидался прибытия Родзянко на станции Дно,
меряя платформу шагами вместе с членами свиты. Вот настал и прошел час
встречи, а Родзянко все еще не приехал. Воейков телеграфировал в Петроград и от
Ломоносова узнал, что Родзянко пришлось отменить поездку, так как из-за
«чрезвычайных обстоятельств» он не может покинуть столицу. Бубликов еще раз
позвонил в Думу и получил более подробное объяснение: «Идет важное совещание
между Думским комитетом и Советом рабочих депутатов. Родзянко сейчас уехать не
может, но просит поезд держать. От генерала Рузского из Пскова получен ответ, что
он исполнит свой долг перед родиной… Армия с нами»44. Последняя часть
сообщения особенно важна: она указывает, что Временный комитет общался с
командующим Северным фронтом и получил от него обещание поддержки.
Рузский сказал, что выполнит свой долг перед отечеством, но не царем (как того
требовала присяга)45.
Как мы уже знаем, в Старой Руссе свите донесли тревожные новости о неспокойной
обстановке на Виндаво-Рыбинской линии к северу от Дна, поэтому Воейков
попросил армию Северного фронта обезопасить участок пути до Пскова. По
прибытии в Дно дворцовому коменданту сообщили, что та часть ВиндавоРыбинской железной дороги, которая ведет в Царское Село, захвачена
революционерами, а Иванов остановился в Вырице, так как добраться до
резиденции императора не может. Узнав об этом, Николай наконец отказался от
идеи доехать до родных через Дно и решил отправиться в Псков дожидаться
Родзянко46.
Свита надеялась, что в городе, под защитой верных войск Северного фронта
император будет в безопасности. Но мы помним, что этой частью театра военных
действий командовал Рузский, открыто поддерживавший думских либералов, как и
его начальник штаба генерал Юрий Данилов, а также квартирмейстер генераллейтенант Василий Болдырев. Более того, 27 февраля Рузский, следуя
рекомендации Родзянко, уже призывал царя учредить министерство доверия47.
Член Временного комитета Николай Некрасов вспоминал, что Николаю позволили
проехать в Псков, поскольку для либералов это было безопасным вариантом: они
знали, какие там настроения48. Итак, Родзянко разрешил Ломоносову пропустить
императорские поезда дальше.
Поведение председателя Думы 1 марта озадачило многих историков, которые не
могли понять, почему он сначала добился аудиенции у Николая, а потом сам же

отменил поездку. Большинство исследователей придерживаются мнения, что к
вечеру 28 февраля Временный комитет решил отправить Родзянко и Шидловского
принудить императора отречься от престола в пользу цесаревича, а регентом
назначить Михаила, но этому плану помешал Петроградский совет во главе с
Николаем Чхеидзе, и встреча сорвалась49. Однако факты указывают на другое.
Временный комитет никогда не проводил официального собрания, на котором все
политики одобрили бы единую стратегию. Василий Шульгин, монархист и член
Националистической партии, писал, что к 1 марта «мысль об отречении созревала в
умах и сердцах как-то сама по себе. Она росла из ненависти к монарху…» Все
пришли к выводу, что Николай больше не может править, но не приняли никакой
резолюции: «Я не помню, чтобы этот вопрос обсуждался Комитетом
Государственной Думы, как таковым. Он был решен в последнюю минуту»50.
27 февраля желание добиться отречения Николая уже витало в воздухе среди
членов Временного комитета, и, как только воцарилось молчаливое единогласие,
они заговорили о том, что нужно бы послать кого-то к царю, чтобы убедить того
отказаться от власти. Этим «кем-то», конечно же, стал Родзянко, потому что только
он поддерживал контакт с высшим командованием. Как мы помним, на
Николаевском вокзале для Родзянко приготовили отдельный поезд, но из
телефонного разговора с Бубликовым выяснилось, что мнения в комитете
относительно путешествия Родзянко в Бологое разделились.
Стоит учитывать, что председатель Думы при помощи великих князей хотел
добиться от Николая принятия конституции. По утверждению советского историка
Эдуарда Бурджалова, Родзянко вел политическую игру на два фронта. Он
соглашался с желанием комитета добиться отречения Николая, но не отрицал, что
реформы могут ограничиться установлением конституционной монархии. Родзянко
по-прежнему боялся: надави они на Николая слишком сильно, и верховное
командование захочет помочь императору остановить революцию.
Поведение председателя Думы вызвало подозрение среди членов комитета. Они
думали, что, если позволить Родзянко вести переговоры, тот согласится на
конституционную монархию, а отречения царя не добьется. Историк-иммигрант
Сергей Мельгунов писал: «Приписывать Родзянко мысль поехать к Царю с
предложением отречься от престола, как это делает Шидловский, невозможно, —
днем первого марта он психологически даже не был подготовлен к подобному
радикальному решению»51. В своих воспоминаниях Павел Милюков сделал такой
вывод: «Родзянко явно тянул и колебался, в очевидном расчете нас как-то
перехитрить»52.
Вероятно, именно из-за этих подозрений Временный комитет решил отправить
вместе с Родзянко Шидловского, октябриста и заклятого врага Николая, чтобы
присмотреть за председателем и убедиться, что тот не даст слабину. Шидловский
вспоминал, как Родзянко сказал ему, «чтобы готовился через час ехать вместе с ним
к государю предлагать ему отречение от престола»53. Но при этом Шидловский
добавил, что план встречи с царем не был продуман. В нем не учитывалось, что
делегатов Думы могут арестовать верные императору военные. Родзянко не
предлагал решения, как задержать Николая, если тот откажется отрекаться. Если
члены Временного комитета считали, что, всего лишь отправив председателя на
переговоры, они смогут убедить царя, то им явно не хватало дальновидности. Как
они могли рассчитывать на то, что Родзянко добьется таких радикальных перемен
одним лишь красноречием? Ехать к царю без военного эскорта было бы разумно,
если бы вопрос касался только создания конституционной монархии, как и заявили
в своем манифесте великие князья, но никак не для того, чтобы обсуждать
отречение54.

Это подводит нас к причине, по которой Родзянко отменил поездку. Большинство
историков полагают, что покинуть столицу ему помешали Чхеидзе и
Петроградский совет. Однако и это объяснение не выдерживает критики55.
По воспоминаниям Шидловского, Чхеидзе — председатель Петроградского совета и
член Временного комитета — пришел на встречу комитета и заявил, что совет
позволит Родзянко выехать, если будут выполнены два условия. Во-первых,
Чхеидзе тоже отправится на встречу с императором, а во-вторых, после отречения
Николая наследника назначать не станут. Шидловский полагал, что поездка не
состоялась, потому что Родзянко не поддержал это предложение56.
Тем не менее не протест Чхеидзе был решающим фактором. Николай Суханов,
который вел хронику революции, вспоминал, что, действительно, сначала
Исполнительный комитет не позволил Родзянко отправиться к царю. Однако уже
после принятия этого решения в комнату влетел полный отчаянья Керенский и
обвинил коллег в том, что они играют на руку монархии и не дают добиться
отречения Николая, поскольку именно в этом и был смысл поездки Родзянко.
После этого драматичного заявления «была отдана дань истерике Керенского», и
присутствующие с ним согласились57. Далее Исполнительный комитет не
принимал активного участия в событиях. По словам одного из его участников,
Матвея Скобелева, пока Временный комитет помогал избавиться от самодержавия,
Исполнительный комитет не считал нужным вмешиваться в вопрос отречения
Николая. «Мы сами не предпринимали агрессивных шагов или решительных мер,
— говорил политик. — Боялись, что зайдем слишком далеко»58.
Итак, не разногласия с Петроградским советом удержали Родзянко от поездки в
Дно. Тогда почему он ее отменил?
27 и 28 февраля Родзянко был бесспорным лидером Временного комитета. Но к 1
марта его авторитет сильно пошатнулся. Расстановку сил изменил поступок главы
Военной комиссии полковника Бориса Энгельгардта, который приказал солдатам
вернуться в казармы и повиноваться офицерам. Соответствующее распоряжение
было разослано 28 февраля от имени Родзянко59. Мятежники восприняли это как
попытку восстановить статус-кво и разоружить несогласных. Пик недовольства
председателем Думы пришелся на пленарное заседание Петроградского совета 1
марта, куда ворвались разгневанные мятежные солдаты. В результате в тот же день
был издан приказ №1[59]. Он отменял прежние правила, которые предписывали,
как подчиненные должны общаться с командованием. Кроме того, в документе
значилось, что выполнять распоряжения Временного комитета необходимо лишь
тогда, когда они не противоречат решениям Петроградского совета. Так солдат
лишили возможности быть лояльными Временному правительству60.
В это время Милюков (а вовсе не Родзянко) начал составлять список министров для
Временного правительства. Он намеренно не стал назначать премьер-министром
Родзянко, а выдвинул на этот пост кандидатуру князя Львова. Лидеры исполкома
Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, будучи марксистами,
верили, что властные полномочия должны быть переданы буржуазии. Но в то же
время они боялись, что радикализовавшиеся народные массы сами станут
требовать власти, а потому стремились найти общий язык с Временным комитетом
и возможными членами Временного правительства. Обсуждение началось вскоре
после полуночи и продлилось до трех часов утра 2 марта. В основном говорил
Милюков, а Родзянко сидел молча61.
Авторитет бывшего председателя Думы таял на глазах, а уважение к Милюкову,
наоборот, росло. Вопрос о продолжении династии (о том, что делать после
отречения Николая II) теперь рассматривался в контексте меняющейся

расстановки сил. Меньшевики Давид Заславский и Владимир Канторович,
внимательно наблюдавшие за ходом революции, отмечали: «Октябристы [в т. ч. и
Родзянко], создавшие временный комитет, действительно были в первые же два
дня отстранены от власти, и Милюков, бывший 27 февраля только суфлером
Родзянко, 28 — негласным вождем, уже 1 марта без всякой жалости расстался с
Родзянко»62.
Когда же Временный комитет принял окончательное решение об отречении
императора? Шульгин утверждал, что это произошло в самый последний момент.
Монархист упоминал, что 2 марта в четвертом часу ночи Гучков вернулся в комитет
после поездки по городу. В кабинете оставалось лишь несколько человек: сам
Шульгин, Родзянко, Милюков и еще пара депутатов, чьи фамилии позабылись, но
Шульгин отчетливо помнил, что Керенского и Чхеидзе там не было. Другими
словами, собрались только единомышленники, а потому Гучков мог говорить
откровенно. Он рассказал, что его верного помощника князя Дмитрия Вяземского
убил кто-то из солдат, которые прямо из казарм стреляли по офицерам. Похожее
происходило повсюду, и многие офицеры приходили в Думу, потому что боялись за
свои жизни. Гучков сказал, что требуются беспрецедентные меры, иначе остановить
распространение анархии не получится. Но сначала надо было спасти монархию.
«Без монархии Россия не сможет жить… Но, видимо, нынешнему государю
царствовать больше нельзя… Надо действовать тайно и быстро, никого не
спрашивая… ни с кем не советуясь… Надо поставить их [революционеров] перед
свершившимся фактом… Надо дать России нового государя…» — убеждал Гучков.
Кто-то спросил: «То есть — точнее? Что вы предполагаете делать?» На это Гучков
ответил: «Я предлагаю немедленно ехать к государю и привезти отречение в пользу
наследника. Если вы со мной согласны и вы меня уполномочиваете, я поеду. Но мне
бы хотелось, чтобы поехал еще кто-нибудь…» Собравшиеся переглянулись.
Помолчав, Шульгин предложил: «Я поеду с вами»63.
Его рассказ о событиях кажется вполне правдоподобным. Временный комитет не
проводил всеобщего голосования о том, стоит ли призывать Николая отречься от
престола. Революция набирала обороты, и эта идея стала результатом
неформальных договоренностей между депутатами. Только к утру 2 марта, когда
Гучков присоединился к думским консерваторам, она превратилась в
полуофициальную позицию всего комитета, за исключением Керенского и Чхеидзе.
Слова Шульгина подтверждает и протокол заседания Временного комитета,
составленный в «шестом часу утра» 2 марта: в нем Гучков выражает позицию,
схожую с той, о которой рассказывал Шульгин. «Надо во что бы то ни стало
выяснить положение и, прежде всего, надо сделать то, что было решено еще 28
февраля, именно — поехать к царю и получить его отречение», — гласит документ.
Гучков утверждал, что, «пока не будет добровольного отречения государя, до тех
пор имеется опасение кровопролитной междоусобной войны. Пока не будет снята
присяга с многих лиц, эти лица вынуждены будут отстаивать по долгу присяги
старый порядок, и большое кровопролитие неизбежно, а вследствие этого и
обостренное положение». После этого политик попросил, чтобы выполнение этой
задачи доверили ему, а если этого не произойдет, то он будет действовать
единолично64. Похоже, что только время встречи указано неверно. Собрание
членов Временного комитета, Временного правительства и лидеров Петроградского
совета о передаче власти Временному правительству продлилось до трех часов ночи
2 марта. Судьбоносная беседа Родзянко и Рузского началась в 03:30. Скорее всего,
встреча, в которой участвовали Гучков и Шульгин, произошла между этими двумя
событиями, то есть между тремя часами и половиной четвертого, а не в шесть утра.

В тот момент Временный комитет хотел отречения Николая, чтобы сохранить
монархию, а не разрушить ее.
Пока разворачивались все эти драматичные события, генерал Иванов с армией
мучительно медленно двигался к Царскому Селу. В Вырицу (в 32 километрах к югу
от места назначения) он прибыл лишь к шести часам вечера 1 марта65.
Историки (особенно советские) часто утверждают, что Иванов смог добраться до
Царского Села только благодаря проискам Временного комитета, который хотел
воспользоваться войсками для подавления революции в столице66. Однако этот
вывод ничем не подкреплен. Когда ночью 27 февраля комитет узнал о предстоящей
контрреволюционной операции под предводительством Иванова, политиков
охватило беспокойство и даже паника. К тому моменту они уже решительно
поддерживали революцию и свержение старого порядка, поэтому не хотели, чтобы
ее остановили военными методами. Как мы уже знаем из главы 7, Бубликов
приказал управляющим железными дорогами не подпускать военные поезда к
Петрограду ближе чем на 270 километров67.
Но Иванов был твердо намерен добраться до Царского Села из Вырицы и при
необходимости применить силу, поэтому у Бубликова не оставалось иного выбора,
кроме как пропустить генерала. Это вовсе не означает, что Временный комитет
молча одобрил действия военных.
Около девяти вечера 1 марта Иванов с войсками наконец прибыл в Царское Село.
Помощник дворцового коменданта генерал-майор Павел Гротен и начальник
полиции Царского Села Николай Осипов поприветствовали его, но новости
принесли неприятные. Они доложили, что гарнизон Царского Села перешел на
сторону Думы, хотя сам дворец остался под защитой верных императору войск.
Иванов тут же объявил, что он — военный диктатор Петроградского военного
округа и все граждане, военные и церковнослужители должны ему повиноваться.
Генерал намеревался собрать все возможные войска в новом штабе — Царском
Селе68.
Это был смелый способ продемонстрировать полномочия, дарованные
императором, но пользоваться ими генералу оставалось недолго. Вскоре на
станцию Царское Село прибыли полковник Владимир Доманевский и
подполковник Николай Тилли. Их по поручению Алексеева отправил туда генералмайор Михаил Занкевич, начальник администрации Главного штаба в Петрограде,
чтобы организовать штаб для Иванова69. Ранее Занкевич безуспешно пытался
повести все еще верных царю солдат против мятежников, а когда те сбежали,
вернулся в штаб. А вот Энгельгардт и Гучков (члены Военной комиссии Думы) тем
временем успешно переманили несколько офицеров Главного штаба на свою
сторону70. Возможно, такое проявление армейской нелояльности натолкнуло
Занкевича на мысль, что нужно достичь компромисса с Временным комитетом. К
тому моменту это мнение разделяло множество столичных офицеров Генерального
штаба.
Поздно вечером 28 февраля Доманевский отправился в Таврический дворец
сообщить, что его назначили начальником штаба Иванова. Энгельгардту, к
которому обратился полковник, задача генерала была предельно ясна: тот прибыл
в столицу восстанавливать царскую власть. Сам Энгельгардт уже выбрал свою
судьбу, открыто выступив против Николая, а потому искать оправдания или идти
на компромисс было бессмысленно. Энгельгардт вспоминал, как сказал
Доманевскому, что Иванов способен сдержать революцию и не дать ей перейти
пределы допустимого. В этом отношении он мог бы стать союзником депутатов и их
политических единомышленников. Однако, чтобы сотрудничать с ними, Иванов

должен был пойти на уступки — признать законную власть Временного комитета
Думы. Доманевский согласился, что компромисс возможен, но предположил, что
солдаты не увидят разницы между попыткой восстановить порядок и стремлением
вернуть власть царю. Проще говоря, полковник не верил в успех миссии Иванова71.
Хотя многие офицеры начали считать, что для наведения порядка необходим
компромисс с Думой, лишь единицы были готовы официально признать
легитимность Временного комитета, ведь они получили от Ставки приказ
содействовать контрреволюционной операции Иванова. Поэтому беседа
Доманевского и Энгельгардта представляла собой аккуратные дипломатические
переговоры, участники которых скрывали свои истинные намерения за тщательно
подобранными словами. Но основное стремление Военной комиссии Думы было
однозначно — остановить наступление Иванова и разрешить кризис мирным
путем72.
После встречи с Энгельгардтом Доманевский и Тилли отправились в Царское Село
к Иванову. От имени начальника Генерального штаба Доманевский доложил, что
все войска и офицеры Петрограда находятся под командованием некоего
«временного правительства», сформированного Думой. Депутаты пытались
восстановить порядок, и резервисты подчинялись только их приказам73.
Некоторых министров арестовали, а большинство министерств, в том числе
военное, продолжили работать, но при этом согласовывали свои действия с
«временным правительством». По мнению Доманевского, восстановить мир,
сражаясь против депутатов и вооруженных мятежников, было трудной задачей. Для
военной операции требовалось огромное количество войск, а значит, начались бы
сложности с поставкой продовольствия, размещением и логистикой, при этом
разрешить эти задачи без содействия «временного правительства» было попросту
невозможно.
Доманевский также рассказал о политической обстановке. Среди мятежников
преобладали две точки зрения. Одни, присягнувшие «временному правительству»,
оставались верны принципам монархии, выступали за умеренные внутренние
реформы и были готовы прекратить восстание поскорее, чтобы снова продолжить
участие в Первой мировой войне. Вторые, сторонники Петроградского совета,
хотели свергнуть монархию, а потом уже закончить войну. Полковник подметил,
что до 1 марта престиж Временного комитета оставался высоким и казалось, что вся
власть (по крайней мере в столице) сосредоточилась в руках его представителей.
Однако потом ситуация начала выходить из-под контроля, и сложилось
впечатление, что влияние может перейти к крайним левым. Отсюда следовал
вывод, что договоренность с Думой была единственным способом восстановить
порядок. Иванов терпеливо выслушал собеседника, но не придал особого значения
его словам74. Штаб для Иванова так и не создали, хотя он продолжил собирать
вокруг себя прибывавшие войска.
Императрица и ее приближенные все еще цеплялись за надежду, что к шести утра
Николай прибудет в Царское Село и ситуация наладится. Но за час до назначенного
времени Александра узнала, что царские поезда отправились по другому маршруту.
Около восьми утра генерал Гротен сказал графу Павлу Бенкендорфу, что государю
пришлось развернуться у Малой Вишеры, а значит, даже в лучшем случае раньше
полудня он не приедет. Вскоре после этого офицеры железнодорожного полка
сообщили Бенкендорфу, что поездам разрешалось идти только в Петроград, а
дорога на Царское Село перекрыта75. Александра послала Николаю телеграмму,
хотя и не знала, куда ее отправить: «В мыслях и молитвах постоянно с тобой. Храни
тебя Господь. Температура у детей все еще высокая. Сильно кашляют. Все крепко
тебя целуем». Ее непоколебимая вера в принципы самодержавия бесследно

растаяла. Теперь Александра была просто матерью, боявшейся за безопасность
детей. Эту телеграмму Николай не получил, потому что ее перехватила Военная
комиссия76.
Одинокая и беспомощная, Александра велела Гротену начать переговоры с
Родзянко, чтобы предотвратить кровопролитие и выяснить, где находится ее муж.
Как я писал в главе 7, генерал договорился с мятежниками о том, что они не станут
атаковать дворец, и пообещал отправить с гвардейцами двух представителей для
переговоров с Думой. Условились, что военные с белыми нарукавными повязками
не будут нападать друг на друга, Александровский дворец нельзя назначать
военной целью, а дворцовый гарнизон не станет вмешиваться в события, которые
разворачивались в Петрограде77.
В ночь с 28 февраля на 1 марта делегация гвардейцев из Царского Села прибыла в
Таврический дворец и объявила, что отныне подчиняется Временному комитету, но
при этом гвардейцы продолжат до последнего защищать жизнь членов царской
семьи и их имущество78.Тогда Родзянко приказал им охранять дворец и
безопасность государя и его родных. Он также отправил двух депутатов-кадетов,
Игоря Демидова и Василия Степанова, чтобы удостовериться, что его распоряжение
выполняется79. Александра, несмотря на свою ненависть к Родзянко, начала видеть
в нем «единственного человека, который может многое сделать»80. Однако к
одиннадцати утра 1 марта телефонную и радиосвязь между Царским Селом и
Ставкой заблокировали по приказу Энгельгардта, и императрица стала заложницей
Временного комитета81.
В тот же день после полудня в Царское Село приехали Демидов и Степанов82. Они
утихомирили мятежников в казармах, предложив им примкнуть к Думе. К моменту
прибытия Иванова императрица и дворцовые управляющие переподчинили весь
гарнизон Временному комитету — лишь бы гарантировать безопасность царской
семьи.
Смена маршрута императорских поездов коренным образом повлияла на план
великих князей. Поскольку Николай рассчитывал приехать в Царское Село к шести
утра 1 марта, великий князь Павел Александрович собирался встретиться с ним на
перроне и убедить подписать манифест.
Предполагалось, что, как только это произойдет, Кирилл Владимирович и Михаил
Александрович отправятся в Думу и вынудят Родзянко опубликовать документ. Но
до Думы добрался только Кирилл. Когда он прибыл к Таврическому дворцу, по
слухам, в его петлице была красная розетка, из-за чего тут же заговорили, будто
князь привел свои войска присягнуть на верность Временному правительству. Ктото его хвалил, а кто-то — порицал за то, что он стал первым членом царской семьи,
поддержавшим революцию. Но все эти рассказы были всего лишь пересудами.
Кирилл, как и договаривался с Павлом и Михаилом, отправился в Думу,
намереваясь передать Родзянко черновик «великокняжеского манифеста», чтобы
сохранить титул Николая, а вместе с ним и монархию83. Никакой красной розетки
у него на груди не было. Поддержать Временное правительство он не мог,
поскольку тогда такого органа еще попросту не существовало84. Родзянко попросил
Кирилла в случае необходимости прислать войска для защиты Думы, но после того
короткого разговора весь следующий день избегал князя. Поступил ли он так
потому, что уже согласился призвать Николая отречься от престола, как утверждает
Андрей Николаев, или потому, что не хотел, чтобы коллеги заподозрили его в
сговоре с Кириллом, Михаилом и Павлом? Это остается неясным85. Как бы то ни
было, скорее всего, Родзянко обсуждал династический вопрос с коллегами на той
самой встрече, о которой узнал Ломоносов, когда попытался выяснить у
председателя Думы, что тот намерен делать с императорскими поездами.

Как уже упоминалось, Михаил собирался идти в Думу вместе с Кириллом. Но его
секретарь Алексей Матвеев около двух часов дня добрался по наводненным
мятежниками улицам до убежища князя на Миллионной улице и сообщил, что
неподалеку у Михень прошел обыск и бунтующие солдаты застрелили генерала,
который гостил у нее во дворце. Безопасность Михаила оказалась под угрозой.
Джонсон договорился, чтобы князя охраняли двадцать кадетов из военного
училища и пять офицеров, которые по очереди ходили в Таврический дворец
поговорить с Родзянко86.
Узнав, что Николай не успевает приехать в Царское Село вовремя, Павел
Александрович решил пойти ва-банк и предложил Александре утвердить манифест.
Князь пришел к ней во дворец в пять часов. Царица встретила гостя крайне
враждебно, обвиняя его в бездействии и недостаточном надзоре за запасными
батальонами гвардии — потому солдаты и присоединились к восстанию. Один из
очевидцев вспоминал, что, когда Павел показал Александре манифест, она назвала
документ идиотским и закричала: «Это не революция. Дума замыслила
революцию, а это измена!»87 Но такая версия противоречит словам баронессы
Буксгевден. Фрейлина писала, что, хотя императрица и была уверена в
необходимости уступок, она считала, что если подпишет манифест, то «подтвердит
все, в чем ее обвиняли». Александра не была регентом, а потому не имела права
принимать решения в отсутствие мужа88. Возможно также, что конституционная
монархия была для нее слишком серьезной уступкой, чтобы на такое согласиться.
Новости о неудавшейся попытке великих князей учредить конституционную
монархию передали Н. Иванову, ждавшему сигнала от Павла. Тогда адвокат принес
черновик манифеста во Временный комитет и сказал Родзянко, что, видимо, уже
слишком поздно. Председатель Думы согласился. Милюков взял у Иванова
манифест и, положив его в портфель, назвал документ занимательным89.
1 марта после 22:30 Бубликов позвонил во Временный комитет и сказал, что поезд с
эшелонами Георгиевского батальона и артиллерией прибыл в Царское Село. Дума
тут же сообщила генералу Иванову, чтобы он оставил любые попытки попасть в
Петроград, так как войскам не дадут воспользоваться железной дорогой90.
Иванов не собирался сдаваться, а потому связался с Ломоносовым и категорично
потребовал, чтобы ему предоставили поезд до Петрограда. В ответ генерал
услышал, что такого приказа из Ставки не поступало. Более того, если Иванов
выдвинется к столице, гарантировать его безопасность Ломоносов не сможет,
поскольку менее чем в шести километрах от города стоят четыре артиллерийских
батареи и 20 тысяч солдат пехоты. Это было выдумкой, но генерал никак не мог
проверить слова собеседника91.
Разговор закончился, и сорок минут спустя Ломоносову позвонили с ВиндавоРыбинской железной дороги и доложили, что Иванов находится на станции в
Царском Селе и настаивает, чтобы его пустили во дворец. Более того, генерал
арестовал нескольких железнодорожников и угрожал их застрелить. Ломоносов
сдался и приказал дать генералу пройти к резиденции императора.
Иванов прибыл в Александровский дворец к полуночи. Для императрицы и ее
окружения он стал незваным гостем. Только что миновала жуткая тревожная ночь,
когда жизни членов царской семьи висели на волоске, а потом с трудом удалось
добиться шаткого перемирия с мятежниками. Появление войск Иванова могло в
любой момент все разрушить. Поэтому Александра непрозрачно намекнула, что
генералу и его отряду здесь не рады.
Однако у Иванова была своя задача, и он попросил у императрицы разрешить ему
командовать дворцовыми войсками, которым предстояло прикрывать ему тыл при

марше на Петроград. Александра напомнила, что не может давать военные
приказы и что, поскольку Иванов выполняет распоряжение императора, ему
следует подчиняться не ей, а воле Николая. В конце концов она посоветовала ему
поступать так, как он считает нужным92.
Александра согласилась поговорить с генералом только по одной причине — чтобы
узнать, где находится ее муж. Иванов доложил, что императорский поезд
перенаправили из Бологого в Дно, а потом — к Пскову. Тогда Александра
попросила генерала отправить к Николаю человека с письмом, поскольку подругому связаться с супругом она не могла. Но Иванов отказался, сославшись на то,
что у него слишком мало людей, чтобы посылать кого-то с поручением.
Дальнейшая беседа свелась к тому, что Александра рассказывала о заболевших
детях и едко критиковала предложение учредить ответственное министерство93.
Когда Иванов вернулся на станцию, ему доложили, что туда направляются
мятежные гарнизонные солдаты. Кто ему об этом сказал, неизвестно;
предположительно, этот человек поддерживал связь с Временным комитетом,
члены которого решили дезинформировать генерала и выманить Георгиевский
батальон из Царского Села.
Если целью докладчика было заставить Иванова отступить, то план удался.
Услышав о возможном наступлении, генерал тут же отправился к своим войскам в
Вырицу, чтобы избежать конфронтации. Там ему сообщили, что всего через
пятнадцать минут после его ухода мятежные солдаты и неуправляемая толпа
захватили станцию, но это тоже могло быть ложью94. Многие историки
утверждают, что Иванов отступил из-за растущего недовольства среди солдат.
Однако до самого конца те никак не показывали, что больше ему не верны95. Пока
близость его отряда подвергала непосредственной опасности царскую семью и пока
император не приказал ему защищать дворец и его обитателей, генерал не
собирался лезть на рожон96.
Спустя час Ломоносов узнал, что Иванов с войсками дошли до Семрино и решили
отправиться в Гатчину. Возникла опасная ситуация: начальник станции в Гатчине
отказался снять стрелочные крестовины, чтобы помешать генералу продолжить
путь по железной дороге, а гатчинские войска оставались верны государю. Тем не
менее одна местная поездная бригада раздобыла два пулемета и установила их на
платформе, чтобы не дать Иванову продвинуться в этом направлении. Вскоре
Ломоносову доложили, что генерал отказался от своей затеи и вернулся в Вырицу.
Инженер вздохнул с облегчением и приказал железнодорожникам убрать все
стрелки к северу от Вырицы, пока Иванов отступил на юг97.
У Михаила Александровича 1 марта выдалось насыщенным: он принимал
множество гостей и писал письма. Как мы знаем, утром приходил адвокат Иванов,
чтобы великие князья подписали манифест. Днем и вечером к Михаилу заглянули
его доверенные советники, в том числе великий князь Николай Михайлович
(Бимбо) и британский посол Джордж Бьюкенен. Записей о теме и содержании
разговоров не осталось, но, предположительно, они сводились к тому, что Дума
намеревается потребовать отречения Николая и предложить Михаилу регентство.
Ранее этим же утром великий князь отправил письмо Родзянко, который все
собирался зайти к нему с визитом, но так и не появился98. По словам Матвеева,
Михаил вычеркнул свое имя из «великокняжеского манифеста». Возможно, брат
Николая понял, что этот документ уже ни на что не повлияет99.
Все это время Иванов не знал о том, что после его отступления к Вырице Ставка
решила прекратить начатую операцию. Примерно до девяти вечера 28 февраля
Алексеев собирался отозвать солдат с фронта, чтобы поддержать

контрреволюционный поход100. Однако в какой-то момент 1 марта начальник
штаба Ставки отправил Иванову следующую телеграмму:
«Частные сведения говорят, что 28 февраля в Петрограде наступило полное
спокойствие. Войска, примкнув к Временному Правительству в полном составе,
приводятся в порядок. Временное Правительство, под председательством Родзянки,
заседая в Государственной Думе, пригласило командиров воинских частей для
получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению,
выпущенное Временным Правительством, говорит о незыблемости монархического
начала России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения
правительства. Ждут с нетерпением приезда его величества, чтобы представить ему
все изложенное и просьбу принять это пожелание народа. Если эти сведения верны,
то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению,
дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы
сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы. Воззвание нового министра
путей Бубликова к железнодорожникам, мною полученное кружным путем, зовет к
усиленной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите его
величеству все это и убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу,
который укрепит Россию»101 [курсив мой. — Ц. Х.].
Изначально Ставка была готова провести контрреволюционную операцию, так как
полагала, что Петроград погрузился в полную анархию, а во главе мятежников
встали радикально настроенные элементы. Однако, услышав, что Временный
комитет (который Алексеев ошибочно назвал Временным правительством)
контролирует ситуацию, командование сменило курс.
Высшее командование симпатизировало умеренным либералам задолго до
революции, поэтому военные не хотели поднимать оружие против тех, с кем у них
не было серьезных противоречий. К тому же проявление агрессии в отношении
политиков, даже увенчайся оно успехом, настроило бы народ против армии, и
продолжать войну в таких условиях стало бы трудно. В глазах общества армия и
командование навсегда превратились бы в приспешников реакционных «темных
сил». Более того, если бы Ставка выступила не только против мятежников, но и
против Думы, она бы не смогла больше полагаться на лояльность офицеров, а тем
более солдат. Поэтому высшее командование удовлетворенно расслабилось,
услышав, что Временный комитет воспользовался своим влиянием и худо-бедно
наводит порядок в столице.
Не было сомнений в том, что Дума восстала против официальной власти. Пока
приказ Верховного главнокомандующего прекратить беспорядки в столице имел
силу, Ставке приходилось повиноваться. Однако, понимая, что исполнение воли
государя приведет страну и армию к катастрофе, командование выбрало иной путь.
1 марта около 12:30 в Ставке узнали, что царский поезд сменил маршрут и
отправился из Бологого в Дно, откуда поддерживать связь со Ставкой было
невозможно102. Даже если бы Алексеев хотел испросить у Николая позволения
завершить операцию Иванова, ничего бы не вышло. Поэтому в телеграмме
начальник штаба нарушил приказ и остановил наступление сам, тем самым пойдя
против Верховного главнокомандующего и сделав Ставку политическим союзником
Временного комитета.
Почему Алексеев передумал подавлять восстание и отменил операцию? Когда он
принял это решение? Хотя доклады Хабалова и Беляева перестали приходить в
Ставку после поражения верных царю войск, высшее командование продолжало
поддерживать связь с Генеральным штабом и Морским штабом в Петрограде.
Утром 1 марта Петроградское телеграфное агентство (которое теперь
контролировалось Временным комитетом) начало отправлять в Ставку

официальную информацию для редактора «Военного вестника» — периодического
издания, которое распространялось на фронте.
Создавалось впечатление, что Временный комитет действует решительно и делает
все возможное, чтобы стабилизировать быстро меняющуюся ситуацию. Первые
новости от агентства пришли в Ставку 1 марта в 01:10. Сообщалось, что совет
старейших в Думе решил не прекращать ее работу, несмотря на приказ царя.
Депутаты приняли резолюцию о том, что теперь их цель — свергнуть старый режим
и создать новый. В сводке также сообщалось, что Родзянко подписал прокламацию
о восстановлении порядка, хотя о содержании документа ничего не говорилось103.
Наиболее важная и подробная информация поступила в Ставку 1 марта в 04:30. В
телеграмме описывались призывы Временного комитета и Петроградского совета
восстановить и поддерживать порядок. Говорилось об обращениях Родзянко,
Милюкова и Керенского к мятежным солдатам в Таврическом дворце. Упоминалось
обращение Бубликова к железнодорожникам с просьбой продолжать обслуживать
пути. Утверждалось, что телефонная связь восстановлена, государственный банк
снова открылся, а железнодорожное сообщение между Москвой и Петроградом
работает нормально. В целом все выглядело так, будто Временному комитету
удалось справиться с кризисом. Алексеев поставил на документ свою печать,
подтверждая, что 1 марта в 11:30 прочитал его104.
Информация от Петроградского телеграфного агентства могла подтолкнуть
генерала остановить контрреволюционную операцию. Если это предположение
верно, становится понятно, почему в 13:15 Алексеев отправил Иванову телеграмму
об изменении тактики105.
Существовали и другие источники, подкреплявшие уверенность Ставки в том, что
ситуация налаживается. Утром 1 марта Родзянко отправил несколько телеграмм в
штаб и командующим фронтами. В первом послании в 05:51 он сообщил Алексееву,
что «в виду устранения от управления всего состава бывшего Совета Министров
правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету
Государственной Думы»106. Во втором политик обратился к армии и флоту и
рассказал о передаче власти Временному комитету, задачей которого было
создание нормальных условий для жизни и государственного управления в
Петрограде. Родзянко призывал военных поддерживать дисциплину и продолжать
выполнять свой долг, сражаясь с врагом. Александр Лукомский получил копию
этой телеграммы и велел солдатам распространить ее среди сослуживцев107.
Обращение Бубликова к железнодорожникам тоже упоминалась в сводке
телеграфного агентства, но в телеграмме Иванову Алексеев написал, что получил
копию этого обращения обходным путем. Судя по всему, оно сильно повлияло на
позицию главы штаба. Бубликов помог сохранить работоспособность железных
дорог и теперь заверял, что Временный комитет выступает за восстановление
порядка, однако в его словах сквозила враждебность к царскому режиму. Разговор
между Лукомским и генералом Михаилом Квецинским, начальником штаба
Западного фронта, отлично демонстрирует, как высшее командование трактовало
дерзкое заявление Бубликова. Квецинского телеграмма беспокоила, но Лукомский
сказал: «Телеграмма нам известна, но она не страшна, ибо призывает к
порядку»108. Ставка уже была в курсе, что Бубликов пытался помешать
продвижению императорского поезда из Бологого в Дно, забивая пути товарными
составами. Несмотря на это, командование признавало власть Временного
комитета109.
В сводках, поступивших от Петроградского телеграфного агентства, ничего не
говорилось ни о создании «временного правительства», ни о «незыблемости

монархического начала в России». Появление этих формулировок намекает, что
позиция главы штаба по поводу Временного комитета была поддержана Морским
штабом и Главным штабом Петрограда. Сообщение между ними и Ставкой не
просто не прерывалось: упоминание «временного правительства» идентично
термину, который Доманевский использовал в разговорах с Ивановым. Также
логично предположить, что Алексеев сам сделал вывод о «незыблемости
монархического начала» благодаря близким контактам с соратниками Гучкова.
Поэтому мнение, которое Алексеев выразил в телеграмме, совпадало со взглядами
Занкевича, Доманевского и других офицеров Главного штаба (а также, конечно,
Родзянко). Все они верили, что контрреволюционную операцию стоит прекратить
ради сохранения монархии. Тем не менее вряд ли Иванов мог получить приказ
Алексеева до прибытия в Царское Село110.
Алексееву, решившему остановить контрреволюционный поход и поддержать Думу,
приходилось вести себя с полевыми командирами осторожно. Эверт на Западном
фронте пожаловался Лукомскому, что Родзянко прислал ему две телеграммы.
Генерал не собирался признавать авторитет Временного комитета и отказываться
от присяги царю, но хотел знать реакцию Алексеева, перед тем как дать ответ.
Алексеев отправил Родзянко телеграмму, в которой отругал политика за прямые
контакты с командирами в нарушение армейского устава и добавил, что эту
практику следует немедленно прекратить111. У этого послания было две цели. Вопервых, усмирить гнев Эверта, осудив Родзянко за нарушение военной
субординации. Во-вторых, исключить «проблемный» Западный фронт из цепочки
принятия решений. Мы ведь помним, что Алексееву приходилось маневрировать
между Рузским и Эвертом.
Телеграмма Алексеева Иванову сильно повлияла на Рузского, который, пусть и
вопреки своему мнению, все же выполнил приказ начальника штаба — выделить
войска для участия в контрреволюционной операции. С самого начала Рузский
считал, что с революцией в столице можно совладать только политическими
мерами, и теперь решил отозвать свои отряды, не получив одобрения Ставки112. В
ночь с 1 на 2 марта Тарутинский полк, уже прибывший на станцию
Александровская, и батальон Выборгской крепостной артиллерии —
формирования, находившиеся к Иванову ближе всего, — первыми получили приказ
возвращаться на фронт. В это же время, не спросив разрешения Алексеева, Рузский
велел Западному и Юго-Западному фронтам отозвать свои отряды к ближайшим
железнодорожным станциям113. Неясно, какими сообщениями обменялись Ставка
и Северный фронт, но сложно предположить, чтобы Алексеев был рад подобному
нарушению субординации. Тем не менее высшее командование смирилось с таким
своеволием. В результате сговор Рузского с Временным комитетом в обход
Алексеева приведет к долговременным последствиям и определит судьбу монархии.
Той же ночью командующий Северным фронтом узнал, что гарнизон в Луге
перешел на сторону Думы. В телеграфных переговорах с Рузским (подробнее об
этом — в главе 10) Родзянко сообщал, что войска, отправленные с Северного
фронта, начали мятеж, оккупировали станцию и поклялись останавливать военные
поезда114. Окажись это правдой, измена солдат стала бы поистине зловещим
знаком: революция охватила воинские части, которым приказали ее подавить.
Более того, оккупация Луги серьезно затруднила бы переброску подкреплений с
фронта, поскольку станция находилась между Псковом и Петроградом. Это также
означало, что теперь император не мог вернуться в Царское Село. «Мятеж в Луге»
стал для военных очередным поворотным моментом.
Луга, расположенная на Варшавской линии железной дороги между Петроградом и
Псковом, была гарнизонным городом, где на 15 тысяч военных приходилось совсем

немного гражданских. Когда новости о восстании солдат в столице достигли Луги,
командир гарнизона генерал-лейтенант Георгий Менгден сказал офицерам, что
уверен в верности солдат царю и в том, что они помогут подавить любые волнения.
Некоторые командиры сомневались в этом, а потому посоветовали не пускать
рядовых в Петроград и не давать им покидать казармы115.
Однако нельзя было сделать так, чтобы солдаты не узнали о восстании в столице. 27
февраля рядового Григория Кривенко отправили с поручением в Петроград. В Лугу
он вернулся к одиннадцати вечера и принес с собой документ за подписью
Родзянко, в котором председатель Думы призывал гарнизон поддержать новый
порядок.
1 марта солдаты устроили совещание и решили создать временный революционный
комитет, а председателем назначить унтер-офицера А. П. Заплавского. Они
организовали боевые отряды и взяли под контроль железнодорожную станцию,
телеграф и почту, а также приняли меры, чтобы армейские формирования не могли
добраться до Петрограда через Лугу. Кроме того, мятежники решили разоружить
командиров гарнизона116.
По мере того как революция набирала обороты, офицерский корпус разделился на
две группы. Первая, под предводительством капитана Николая Вороновича, члена
Партии социалистов-революционеров (эсеров), выступала в поддержку Временного
комитета и предлагала возглавить восставших солдат, чтобы те следовали курсу
Думы. Вторая, под началом командира гарнизона Менгдена, отказывалась
участвовать в революции. По инициативе первой группы был создан местный
Военный комитет, тут же связавшийся с Временным комитетом в Петрограде. Это
помогло поубавить пыл мятежников, которые, застрелив несколько офицеров (в
том числе Менгдена), уже закусили удила. Ставший председателем Военного
комитета Воронович воспользовался своим авторитетом и убедил мятежников
сложить оружие и вернуться в казармы117.
Вскоре комитет в Луге получил первое задание — помешать направлявшемуся в
Петроград Бородинскому полку (в нем состояло 2 тысячи дисциплинированных
солдат, а на вооружении было 8 пулеметов) присоединиться к
контрреволюционной операции Иванова. Николай Некрасов из Временного
комитета распорядился, чтобы гарнизон в Луге и дальше препятствовал
продвижению войск, а обо всем происходящем докладывал Думе118. Задача
оказалась сложной. Новоиспеченному Военному комитету удалось собрать всего
300–400 неподготовленных солдат. Более того, все огнестрельное оружие в
запасных артиллерийских подразделениях было учебным и для настоящего боя не
годилось. Тем не менее на перроне расставили пулеметы без патронных лент и
учебное оружие, и, как только поезд подошел к платформе, три члена Военного
комитета приказали солдатам не выходить из вагонов. Мятежники прошли в
офицерский вагон и выдвинули ультиматум: полк должен капитулировать, а
рядовые и командиры — добровольно разоружиться. В случае неповиновения по
поездам откроют огонь.
Бородинский полк не пытался сопротивляться. Командиры сдались без боя, сами
сложили оружие и приказали солдатам поступить так же. Весь полк был разоружен
за 15 минут119. Мы никогда не узнаем, правда ли командиры отряда поверили
угрозам или только сделали вид — лишь бы не выполнять неприятный долг,
сражаясь с революционерами. Командир полка сказал участникам Военного
комитета, что они дождутся приезда представителей Думы. Опасаясь, что обман с
бутафорским оружием вскроется, мятежники отказались и велели военным
немедленно возвращаться на Северный фронт120.

Никакие подразделения с Северного фронта не устраивали в Луге мятеж. К часу
ночи 2 марта в штабе фронта узнали, что это местный гарнизон поддержал
Временный комитет. В 01:10 Болдырев, квартирмейстер Северного фронта,
телеграфировал об этом Лукомскому в Ставку121. Гарнизон Луги перешел на
сторону Думы и получил приказ от Военной комиссии, но войска Северного фронта
в восстании не участвовали.
1 марта к 19:30 царь наконец добрался до Пскова. Свитский поезд подтянулся в
19:53122. Окружение государя было удивлено крайне сдержанным приемом. Не
было ни официальных приветствий, ни торжественного караула. Градоначальник
Пскова и его подчиненные встретили Николая на перроне, но в глаза бросалось
отсутствие командующего Северным фронтом генерала Рузского и его
офицеров123.
Последние два дня Николай провел в путешествии по сельской части России. Сойдя
с поезда, он тут же погрузился в напряженную политическую атмосферу Пскова,
которая разительно отличалась от той, что царила в Могилеве. К этому моменту
Временный комитет и высшее командование уже пересмотрели свое отношение к
революции, и то, что государь на протяжении двух дней не мог ни на что повлиять,
имело свои последствия124. Пока императорский поезд не спеша пересекал
укрытые снегом просторы России, влиятельные политические фигуры сделали все
возможное, чтобы навсегда лишить Николая власти.

Цесаревич Алексей и его сестра великая княжна Татьяна в Царском Селе. 1917 г.

Император Николай II после ареста в Царском Селе работает в огороде. Позади
него офицер охраны. 1917 г.
Глава 9

Ответственное министерство
Генерал-адъютант Михаил Алексеев находился под невероятным давлением. Среди
фронтовиков распространялись новости о революции, и командиры забрасывали
его вопросами о том, как он относится к Временному комитету. Поддержат
офицеры Думу или останутся верны царю, во многом зависело от решения
Алексеева1. 1 марта в одиннадцать утра, остановив контрреволюционную операцию
генерала Иванова, он сделал первый серьезный шаг к признанию Временного
комитета. После полудня в тот же день в Могилев поступило несколько
удручающих докладов. Мятежники захватили Москву, и теперь восстание
перекинулось на Балтийский флот и Кронштадт. Адмирал Балтийского флота
Адриан Непенин призывал царя срочно прийти к компромиссу с Родзянко. Сам
адмирал безоговорочно признал легитимность Думы, не дождавшись
официального мнения Ставки. Генерал-адъютант Алексей Брусилов, командующий
Юго-Западным фронтом, просил императора «признать свершившийся факт» и
подчеркивал, что нужно «мирно и быстро закончить страшное положение дел»2.
Все это только подстегнуло Алексеева искать компромисс с Временным комитетом.
Днем генерал телеграфировал царю, но его послание добралось до Пскова раньше,
чем сам Николай. Алексеев сообщал, что революция охватила и Москву. «С
уверенностью можно сказать, что волнения в тылу вызовут таковые же в армии», —
заявил генерал. Он также написал, что невозможно требовать от армии сражаться с
врагом, когда в тылу идет революция, особенно если войска состоят из солдат
разных социальных слоев. В таком случае «нет никаких оснований считать, что
армия не будет реагировать на то, что будет происходить в России». Из этого
Алексеев делал вывод: «Подавление беспорядков силою, при нынешних условиях,
опасно и приведет Россию и армию к гибели».

Нужно будет принять меры, чтобы остудить народную ярость и восстановить
нормальную жизнь, рассуждал Алексеев. При этом, если попытки водворить
порядок не сопроводить «актом, способствующим общему успокоению», то «власть
завтра же перейдет в руки крайних элементов». Алексеев взывал:
«Умоляю Ваше Величество, ради спасения России и династии, поставить во главе
правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать
кабинет. В настоящее время это единственное спасение. Медлить невозможно, и
необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему Величеству
противное, бессознательно и преступно ведут Россию к гибели и позору и создают
опасность для династии Вашего Императорского Величества»3.
Когда же Николай наконец прибыл в Псков, мнение Алексеева уже коренным
образом изменилось. Раньше он просил только создать министерство доверия —
сменить основных членов правительства, но сохранить структуру управления.
Однако в какой-то момент ближе к вечеру 1 марта генерал стал выступать за
учреждение ответственного министерства (по сути, конституционной монархии). В
16:05 начальник штаба Северного фронта Юрий Данилов спросил в телеграмме,
какие указания будут у Алексеева для генерала Рузского, которому предстояло
через несколько часов встретиться с царем4. Заместитель начальника штаба
генерал Владислав Клембовский повторил рекомендацию Алексеева, изложенную
ранее в телеграмме царю: даровать министерство доверия, а Родзянко сделать его
главой5. Обмен телеграммами завершился в 17:40.
К 22:20[60] Алексеев полностью сменил курс6. Скорее всего, это произошло
незадолго до прибытия Николая в Псков. К тому моменту Клембовский по приказу
Алексеева начал рассылать фронтовым командующим телеграммы о революции в
Москве, Кронштадте и на Балтийском флоте. В докладах рассказывалось, что
Ставка «телеграфировала государю, прося издать акт, способный успокоить
население и прекратить революцию». Сообщение Клембовского заканчивалось так:
«Генерал Алексеев докладывает, что спасение России и возможность продолжать
войну будет достигнуто только тогда, когда во главе правительства будет стоять
человек, который будет пользоваться доверием населения и который образует
соответствующий кабинет»7.
На слово «соответствующий» стоит обратить особое внимание. Из контекста
телеграммы непонятно, кому или чему должно соответствовать правительство. Но
есть вероятность, что дело не в прямом значении слова, а в
созвучии. Соответствующий — почти что ответствующий, то есть
ответственный. Возможно, так Ставка пыталась замаскировать свои истинные
намерения. Также стоит отметить, что на Западный фронт телеграмму отправили в
18:09, на Румынский — в 20:20, на Кавказский — в 21:15, а вот на Северный
(которым командовал Рузский) и Юго-Западный (под руководством Брусилова) не
отправили вовсе. На полях подлинника телеграммы (принадлежавшего
Клембовскому) была пометка: «главкосеву[61] [Рузскому] не передавать, так как он
ориентирован»8. Клембовский попытался поговорить с Рузским в 17:40, но ему
сказали, что генерал уже отправился на встречу с царем. Однако мы знаем, что,
когда Николай двумя часами позже приехал в Псков, Рузского на перроне не было.
Где же находился Рузский с 17:40 до 19:30? Можно предположить, что к 17:40 он
ушел из своего кабинета, но по дороге на вокзал заглянул в телеграфное отделение.
Возможно, между 17:40 и 19:30 Алексеев и Рузский по прямой линии или в
телеграммах обсудили, как решить кризис политическими методами. Этот разговор
остался незадокументированным, но, похоже, оба командира договорились
призвать государя к созданию ответственного министерства.

Хотя Брусилов, как и Рузский, не получил телеграмму Клембовского, он сам
отправил послание графу Фредериксу в Дно, прося посоветовать Николаю признать
свершившийся факт, чтобы избежать гражданской войны9. Скорее всего, Алексеев
сам связался с Брусиловым и сообщил ему, что Ставка будет добиваться создания
ответственного министерства.
Убедить государя принять предложение верховного командования доверили
генералу Рузскому.
С самого начала революции Рузский симпатизировал либеральной оппозиции.
Позже он заявлял, что не разделял ни правых, ни левых взглядов, а просто не
верил, что такой царь, как Николай, способен управлять империей масштаба
России10. Еще 27 февраля, когда не было понятно, чем обернутся беспорядки на
улицах, генерал призывал царя предпринять меры, чтобы успокоить подданных. Он
стал первым командующим, вставшим на сторону думских либералов во время
кризиса, и посоветовал Николаю не прибегать к грубой силе, а пойти путем
политических уступок11. Пока Рузский верил, что в Петрограде хаос, он полностью
поддерживал решение Ставки устроить военную интервенцию, но едва операцию
Иванова приостановили, Рузский отозвал войска, которые отправил в столицу, и
сделал это без позволения высшего командования. Получается, в два самых важных
дня своей жизни Николай зависел от генерала, который полностью расходился с
ним во взглядах12.
1 марта генерал Рузский, начальник его штаба Данилов и адъютант граф Дмитрий
Шереметев показались на платформе псковского вокзала через несколько минут
после прибытия государя. Один из очевидцев вспоминал: «Рузский шел согбенный,
седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме генерального штаба. Лицо у
него бледное, болезненное и глаза из-под очков смотрели неприветливо»13.
Николай, одетый в любимый мундир Кирасирского полка, с кортиком на поясе и
хризантемой на груди, встретил генерала, сохраняя привычное спокойствие.
Государь сказал Рузскому, что ожидал увидеть здесь Родзянко, поскольку тот не
приехал в Дно, как обещал. Николай объяснил, что покинул Могилев, так как
ситуация сделалась серьезной, и он надеялся, что, находясь ближе к эпицентру
событий, сможет лично пообщаться с нужными лицами. Он не стал пояснять, что
больше всего хотел воссоединиться с женой и больными детьми. Рузский попросил
аудиенции, чтобы до прибытия Родзянко передать важную информацию от
генерала Алексеева. Встречу назначили на девять вечера. Рузский тем временем
отправился поговорить со свитой и обнаружил, что приближенные Николая не
подозревали о том, насколько серьезна ситуация. Окружение императора обвиняло
генерал-майора Сергея Хабалова (командующего Петроградским военным
округом) и генерал-майора Александра Балка (градоначальника Петрограда) в
некомпетентности и надеялось, что Иванов поведет за собой лояльные войска и
быстро подавит восстание14.
Николай, будучи во время путешествия в вынужденной изоляции, не знал, что
Ставка отменила контрреволюционную операцию и признала легитимность
Временного комитета. Скорее всего, когда государь разбирал кипы телеграмм,
дожидавшихся его в Пскове, его удивлению не было предела. Николай узнал, что
теперь революция охватила Москву, Балтийский флот и Кронштадт. Алексеев, два
дня назад уверенно поддержавший план царя применить военную силу, теперь
призывал официально прекратить поход Иванова, то есть отказаться от намеченной
стратегии. Генерал Брусилов и великий князь Сергей Михайлович просили
согласиться с Алексеевым. А от жены, да и вообще из Царского Села не было ни
единой весточки15.

Рузский прекрасно понимал, что убедить императора пойти навстречу Временному
комитету будет непросто. Взволнованно обдумывая собственную историческую
роль в разворачивающихся событиях, он чувствовал, что очень мало понимает как
суть происходящего в Петрограде, так и намерения Ставки, хотя и обсуждал это с
Алексеевым до прибытия Николая. Наконец настало время аудиенции, и генерал
прошел в вагон царя, но простоял там в ожидании еще час, потому что дворцовый
комендант Владимир Воейков развешивал на стенах фотографии и не посчитал
нужным оповестить государя, что Рузский его ждет. Наконец к десяти часам вечера
генерала пригласили в царское купе.
Рузский начал с того, что в общих чертах рассказал все, что знал о событиях,
основываясь на сообщениях из Ставки. При этом генерал подчеркнул: его доклад
связан не с военными делами, а с вопросами государственного управления — что не
входило в его компетенцию. Он также поделился опасениями, что Николай может
не захотеть его выслушать, поскольку привык к точке зрения Алексеева, с которым
у Рузского было множество разногласий. Очевидно, что внезапное единодушие
генералов могло выглядеть подозрительно. Но Николай велел собеседнику
говорить откровенно.
Рузский тут же перешел к сути и настойчиво посоветовал Николаю учредить
ответственное министерство. Как и ожидалось, государь принялся «возражать
спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения». Однако Рузский не
сдавался. Потом он вспоминал: «Первый и единственный раз в жизни я имел
возможность высказать государю все, что думал и об отдельных лицах, занимавших
ответственные посты за последние годы, и о том, что казалось мне великими
ошибками общего управления и деятельности Ставки». Николай объяснил
собеседнику, что противится созданию ответственного министерства не из личных
интересов или скрытых мотивов, а потому что «не в праве передать все дело
управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести
величайший вред перед Родиной, а завтра умоют руки, подав с кабинетом в
отставку».
Рузский напомнил Николаю, что если существуют Дума и Государственный совет,
то самодержавие — не более чем фикция.
Николай заявил: «Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и
случится. Будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным
советом — безразлично». Для него самодержавие было не фикцией, а
краеугольным камнем его моральных и религиозных убеждений, его ношей.
Николай все еще цеплялся за мистическую веру, что Россию должен возглавлять
царь, ответственный не перед народом — перед Богом.
Рузский настаивал, что Россия — государство, то есть набор институтов, которым
должен подчиняться и государь. Он пытался убедить Николая согласиться с
формулой «Государь царствует, а правительство управляет». Николай на это
возразил, что эта идея ему непонятна и, чтобы понять ее, ему бы пришлось
родиться заново и быть воспитанным иначе. Он повторил, что не цепляется за
власть из эгоистичных побуждений, а просто не может пойти против своей совести.
Разговор стал напряженным. Попытки Рузского переубедить царя казались
тщетными16.
Во время той беседы обнажились фундаментальные противоречия, раздиравшие
государственную систему с 1905 года. Стало ясно, что Николай отвергал принципы
государственного устройства, прописанные в «Основных законах» 1906 года, и
придерживался той архаичной формы самодержавия, в которой оно существовало
до 1905 года — именно такой он унаследовал страну от своего отца Александра III.

Эта идея окрепла в сознании Николая благодаря влиянию Александры и
превратилась в мистическое, практически религиозное убеждение. Самодержавие
стало сутью императора. На коронации царь перед Богом поклялся хранить
самодержавие и, что бы ни говорили злопыхатели, прошел через все тяжелые
испытания — и во время Революции 1905 года, и в периоды войн. Он свято верил,
что царь и народ едины в своей любви к Богу и отечеству и любые изменения,
касающиеся самодержавия, предадут доверие простых людей. Все мироустройство
Николая базировалось на этих представлениях, и он всегда делал все, чтобы
сохранить его, а потом передать сыну. Поэтому царь сопротивлялся, возражал,
спорил и отказывался принимать доводы Рузского так упрямо и яростно, как только
мог.
Около одиннадцати вечера в Псков пришла телеграмма от Алексеева. В ней генерал
писал царю, что из-за «дальнейшего разложения армии и невозможности
продолжения войны при создавшейся обстановке» разрешить кризис можно
«только путем признания ответственного министерства и поручения составления
его председателю Государственной Думы»17. По мнению начальника Ставки,
Временный комитет был способен остановить «всеобщий развал». Генерал
напомнил государю, что любое промедление затруднит восстановление и
поддержание порядка и создаст условия, благоприятные для радикальных
элементов. В завершение Алексеев предлагал царю подписать манифест,
учреждающий ответственное министерство. Документ составил Николай Базили —
юрист дипломатического отдела Ставки. Черновой вариант звучал так:
«Стараясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения
победы, я признал необходимым призвать ответственное перед представителями
народа[62] министерство, возложив образование его на председателя
Государственной Думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России»18.
Завершался документ так: «Уповаю, что все верные сыны России, тесно
объединившись вокруг престола и народного председательства, дружно помогут
доблестной нашей армии завершить ее великий подвиг». Это предложение
подразумевало две присяги на верность — царю и Думе. Учреждение министерства,
ответственного перед Думой и состоящего из людей, назначенных самим Родзянко,
как нельзя лучше отражало желание председателя Думы, который к тому моменту
уже отказался от идеи создать министерство доверия, а также совпадало с
предложением великих князей, выраженным в составленном ими манифесте.
Хотя не существует прямых доказательств того, что Алексеев и Рузский знали о
«великокняжеском манифесте», по косвенным признакам видно, что генералы
были в курсе и помогали Родзянко и князьям Романовым. Утром 1 марта между
9:00 и 10:30 полковник Иван Бармин, начальник военных сообщений театра
военных действий в Ставке, беседовал с полковником Амиром Карамышевым,
отвечавшим за военные сообщения на Северном фронте. Карамышев сказал
Бармину, что великий князь Георгий Михайлович вечером 27 февраля выехал в
Петроград19. Георгий был близок с братьями — Сергеем (полевым генералинспектором артиллерии в Ставке) и Александром (Сандро). Невозможно
представить, чтобы во время встречи с родными в Петрограде он не узнал бы о
манифесте князей и не рассказал о нем Сергею, ярому стороннику Алексеева.
Вполне вероятно, что благодаря братьям генерал услышал о попытках Родзянко и
трех великих князей Романовых убедить царя подписать документ.
Для Николая такое предательство со стороны Алексеева стало тяжелым ударом.
Телеграмма доказала, что слова Рузского выражали не просто личное мнение
ненадежного командующего — так же думал и Алексеев, за которым стояла вся

армия. Если их взгляды разделяли многие, Николай во время войны просто не смог
бы отправить в отставку всех офицеров, которые с ними соглашались.
Однако важно отметить, что Алексеев не советовался со всеми командующими. Он
не обсуждал манифест с генералами Алексеем Эвертом и Владимиром Сахаровым,
не говорил он и с великим князем Николаем Николаевичем (Николашей).
Начальник штаба пошел на риск, предположив, что вместе с Рузским и, возможно,
Брусиловым ему удастся сломить упрямство Николая до того, как тот свяжется со
своими самыми лояльными командирами. Именно поэтому Клембовский отправил
три телеграммы с размытой формулировкой о «соответствующем кабинете». Так
Алексеев пытался подготовить фронтовых командиров к принятию ответственного
министерства. Скорее всего, он рассчитывал сначала получить согласие царя, а
потом поставить остальных перед фактом.
В конце концов Николай сдался. Он согласился подписать манифест, отправленный
Алексеевым, без каких-либо правок, даже не удосужившись внимательно прочитать
этот документ (по крайней мере в тот момент). Позже Рузский признался, что не
уверен, удалось бы ему убедить государя, если бы не телеграмма Алексеева20.
Начальник штаба стал автором сценария, а Рузский — актером, добросовестно
исполнившим свою роль.
Вернувшись к себе в кабинет, генерал тут же телеграфировал Алексееву, что
Николай согласился подписать манифест. А царь тем временем вызвал к себе
Воейкова, чтобы поделиться новостями. Комендант был поражен готовностью
государя пойти на уступки и предложил изменить содержание телеграммы для
Родзянко, указав, что царь сохраняет за собой верховное право назначать министра
иностранных дел, а также морского и военного министров. Николай тут же
согласился и приказал Воейкову отправить Родзянко отредактированный вариант
манифеста по аппарату Юза21. Это было равносильно отказу учредить
ответственное министерство[63].
Когда Воейков вернулся к себе в вагон, Данилов пришел забрать телеграмму
государя для отправки. Комендант отказался передать ее и вместо этого попросил у
генерала разрешения воспользоваться аппаратом Юза, чтобы самому отправить
послание Родзянко. Услышав об этом, Рузский поспешил к Воейкову. Разразился
жаркий спор, который привлек внимание других членов свиты. Воейков заявлял,
что выполняет приказ государя, а Рузский настаивал, что он, командующий
Северным фронтом, отвечает за аппарат Юза и давать Воейкову доступ к нему не
собирается. При этом генерал, по сути, нарушал субординацию, отказываясь
выполнять приказ Верховного главнокомандующего.
После этого приближенные пошли в вагон Николая, чтобы получить от царя
указания. Император «удивился», что Рузский запретил Воейкову воспользоваться
аппаратом Юза, и сказал коменданту передать черновик телеграммы Фредериксу,
чтобы тот показал ее Рузскому22. Когда командующий наконец получил документ,
он ужаснулся: в тексте не осталось ни слова об ответственном министерстве;
Родзянко просто позволялось сформировать кабинет министров за исключением
министра войны, флота и иностранных дел. Все попытки Рузского и Алексеева
убедить государя оказались тщетны. Пораженный генерал сказал Воейкову
передать Николаю, что такую телеграмму принять не может, и запросил еще одну
аудиенцию23. Если Рузский и говорил с Родзянко (о чем дежурный офицер
доложил Ставке), то сделал это именно в тот момент и предупредил, что будет
совещаться с царем еще раз24.
Генерала вызвали в вагон государя уже за полночь. Теперь Николай подробно
расспрашивал Рузского о тексте манифеста. У командующего закралось пугающее

подозрение, что царь передумал, а потому спросил, не поступит ли он против
царской воли, если сообщит в Ставку, что государь одобрил манифест. Это был еще
один способ надавить на Николая. Тот ответил, что уже принял решение даровать
ответственное министерство на благо страны, «ибо и Рузский и Алексеев, с
которыми он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, государю,
известно, что они редко сходятся в чем-либо вполне»25. Получив окончательное
согласие государя, Рузский отправился поговорить с Родзянко по аппарату Юза.
Когда Николай наконец решился подписать манифест, его мир, в котором он
прожил всю свою жизнь, рухнул. Направляясь в Псков, государь со свитой
надеялись, что окажутся под защитой верных войск и смогут воспользоваться
аппаратом Юза. Но вместо этого Николая изолировали от внешнего мира и
запретили ему отправлять телеграммы. Более того, оказалось, что армия Северного
фронта под командованием Рузского не стала защищать царя, а, напротив,
принялась давить на него, чтобы вынудить подписать манифест. Николай оказался
узником Северного фронта. При этом не стоит забывать, что все происходящее в
Пскове было согласовано с Алексеевым.
Предыдущий приказ начальника штаба — прекратить контрреволюционную
операцию — был одобрен Верховным главнокомандующим задним числом. По
воспоминаниям Александра Спиридовича, после того как Николай согласился на
ответственное министерство, Рузский снова зашел в вагон государя и спросил,
позволит ли он остановить поход Иванова26. Согласившись, после полуночи
государь телеграфировал Иванову в Царское Село: «Надеюсь, прибыли
благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать.
Николай»27. Непонятно, дошел ли до Иванова этот приказ, и если да, то
неизвестно, где и когда именно он получил телеграмму от государя. Возможно,
отступая из Царского Села в Вырицу, генерал все еще не знал, что его
контрреволюционная операция приостановлена.
К ночи Рузского настолько утомили напряженные разговоры, что он едва держался
на ногах. Генерал отправился спать, убежденный, что ответственное министерство,
ради которого пришлось так долго уговаривать государя, сразу и надолго успокоит
страну.
А Николай написал Александре телеграмму: «Прибыл сюда к обеду. Надеюсь,
здоровье всех лучше и что скоро увидимся. Господь с вами. Крепко обнимаю»28. Он
ни словом не обмолвился о тех чудовищных уступках, на которые только что
согласился пойти. Возможно, Николай боялся осуждения супруги. Если и да, то
напрасно, ведь его телеграмма все равно не дошла до Царского Села.
Николай не мог уснуть до пяти утра. Спиридович писал: «В тот вечер Государь был
побежден. Рузский сломил измученного, издерганного морально Государя, не
находившего в те дни около себя серьезной поддержки. Уступив Рузскому и
Алексееву, Государь как бы признал свою ошибку в прошлом и тем уронил в их
глазах свой авторитет правителя и самодержца»29. Однако уступки, на которые
Николай пошел 1 марта, были не последними.

Арест императора и его семьи. Дочери Николая II и его сын Алексей. Май 1917 г.

Великая княжна Татьяна. Царское Село. 1917 г.

Глава 10

Отречение
Хотя генералы Николай Рузский и Михаил Алексеев принудили Николая
согласиться на ответственное министерство — систему, которую раньше тот считал
абсолютно недопустимой, — революция продолжила менять политический климат
Петрограда. Узнав о попытках Родзянко добиться аудиенции у царя и его секретных
переговорах с великими князьями о манифесте, провозглашающем ответственное
министерство, некоторые члены Временного комитета во главе с Павлом

Милюковым начали подозревать, что председатель вступил в сговор с военными, а
себя возомнил «диктатором революции»1.
Сославшись на то, что солдаты недовольны приказом вернуться в казармы и
подчиняться офицерам, масонское трио — Александр Керенский, Николай
Некрасов и Александр Коновалов — заявило, что считает Родзянко неподходящим
кандидатом на роль премьер-министра Временного правительства2. Столкнувшись
со столь активным сопротивлением, бывший председатель Думы прекратил
попытки самостоятельно достичь компромисса с царем. Когда Временный комитет
решил добиваться отречения Николая и в качестве своих представителей отправил
в Псков Александра Гучкова и Василия Шульгина, положение Родзянко сделалось
совсем шатким3. Более того, покинь он город в такой ситуации, либералы
окончательно перестали бы считать его своим лидером. Чтобы вернуть себе
авторитет, Родзянко пришлось примкнуть к большинству и требовать отречения
Николая от престола. С этой целью он напрямую обратится к высшему
командованию — в обход делегатов Временного комитета.
Рано утром 2 марта Родзянко связался с Рузским по аппарату Юза, который был
установлен в доме военного министра. Разговор начался в 03:30 и закончился в
07:304. Вымотанный после судьбоносной беседы с императором, Рузский сел на
скамейку в телеграфной и принялся читать бесконечные листы сообщений,
которые передавал ему начальник штаба Данилов. Как только записи
расшифровывали, квартирмейстер генерал Василий Болдырев тут же отправлял их
из соседней комнаты Алексееву5.
Сначала Рузский спросил Родзянко, почему тот отменил поездку в Псков,
поскольку «знание этой причины необходимо для беседы». Родзянко пояснил:
«С откровенностью скажу, причин моего неприезда две: во-первых, эшелоны,
высланные вами в Петроград, взбунтовались, вылезли в Луге из вагонов, объявили
себя присоединившимися к Государственной Думе и решили отнимать оружие и
никого не пропускать, даже литерные поезда. Мною немедленно приняты были
меры, чтобы путь для проезда Его Величества был свободен; не знаю, удастся ли
это; вторая причина — полученные мною сведения, что мой приезд может повлечь
за собой нежелательные последствия, и невозможность остановить
разбушевавшиеся народные страсти без личного присутствия, так как до сих пор
верят только мне и исполняют только мои приказания»6.
Это была откровенная ложь. Войска, отправленные с Северного фронта, не
принимали участия в мятеже в Луге: восстал и объявил о поддержке Думы только
местный гарнизон, и Рузский об этом прекрасно знал7. Однако генерал не стал
спорить.
Вторая причина была такой же неубедительной. Реакция народа, в особенности
мятежных солдат, на приказ вернуться в казармы и подчиняться офицерам
серьезно подточила авторитет Родзянко. Поэтому утверждение, будто все верят
только ему и выполняют только его приказы, было ложью. Но важно не то, что
Родзянко пытался обмануть Рузского, а причины этого обмана. Как утверждает
историк Георгий Катков, политик оказался в затруднительном положении. Прежде
всего, он полностью посвятил себя поискам компромисса с царем и к 1 марта
успешно привлек на свою сторону высшее командование и великих князей. Отчасти
именно убедительные речи Родзянко подтолкнули генералов склонить царя к
компромиссу, как потом и рассказал своим сторонникам председатель Думы.
Однако сам Родзянко не мог отправиться в Псков и требовать от Николая
ответственного министерства, поскольку другие члены Временного комитета
посчитали бы это личными интригами. Поехать в Псков, чтобы призвать Николая к

отречению, политик тоже не мог, потому что не знал, как высшее командование
отреагирует на такую смену повестки. Доверие к нему со стороны военных
оставалось для Родзянко единственным инструментом, способным восстановить его
пошатнувшийся авторитет в глазах коллег.
Поскольку, как подметил Катков, поездка в Псков ничего бы не принесла Родзянко,
тот «счел разумным подождать и посмотреть, как пойдут дела в Пскове после
встречи царя с Рузским, а потом уже попытаться убедить главнокомандующих, что
немедленное отречение желательно и нужно»8. Таким образом, разговор Родзянко
с Рузским был отчаянной попыткой выйти из сложного положения.
Родзянко знал, что коллеги выдвинули на пост главы Временного комитета не его
самого, а князя Львова. Два дня он всеми силами пытался восстановить свой
авторитет, ссылаясь на манифест великих князей. Согласно этому документу,
Россия превратилась бы в конституционную монархию, где Дума контролирует
Временное правительство, а ее председатель назначает главу Совета министров. Но
в таком случае Николай продолжил бы царствовать и сохранил некоторые
полномочия, позволявшие ему ограничивать власть председателя Думы. Однако
если бы Николай отрекся от престола, Родзянко получил бы больше свободы,
поскольку цесаревич на троне, будучи беспомощным, стал бы фигурой
символической. Тем не менее в такой ситуации председателю Думы все равно бы
пришлось придумывать, как сохранить возможность назначать министров. Таким
образом, Родзянко предстояло взвесить, что выгоднее: оставить Николая царем или
уговорить его отказаться от власти. Он знал, что все больше его коллег хотят
вынудить царя отречься от престола, а потому сам начал склоняться к этой более
радикальной позиции. Однако сначала ему нужно было выяснить, как высшее
командование отреагирует на подобное предложение9.
Рузский доложил Родзянко, что царь наконец решился даровать народу
ответственное министерство, а сформировать правительство поручат Родзянко.
Манифест опубликуют 2 марта, а копию генерал отправит собеседнику. Должно
быть, Рузский думал, что такие новости вызовут бурный восторг.
Если это было так, то ответ политика, скорее всего, стал для генерала громом среди
ясного неба: «Очевидно, что Его Величество и вы не отдаете отчета в том, что здесь
происходит, — заявил Родзянко и начал рисовать совершенно другую картину
событий. — Настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не
так-то легко». Он описал, как солдаты расхаживали по улицам, стреляя во всех
офицеров, которые попадались им на глаза. Народные страсти так разгорелись, что
контролировать их стало практически невозможно, а «ненависть к государыне
императрице дошла до крайних пределов». Родзянко пришлось встать на сторону
мятежников, чтобы «избежать такой анархии при таком расслоении, которое
грозило гибелью государства. Вынужден был, во избежание кровопролития, всех
министров, кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость».
Свой неутешительный доклад политик закончил словами: «Считаю нужным вас
осведомить, что то, что предлагается вами, уже недостаточно, и династический
вопрос поставлен ребром».
Можно только догадываться, сколь глубоко эти новости потрясли Рузского. Всего
несколько часов назад он получил от Родзянко телеграмму с заверениями, что
порядок восстановлен10. А теперь политик рассказывал, как всюду стреляют в
офицеров, а императрицу ненавидят11.
Именно то, что у Временного комитета все под контролем, побудило Ставку
остановить контрреволюционную операцию и попытаться решить кризис мирными
методами. И Рузский, и Алексеев верили, что манифест, дарующий

конституционную монархию, успокоит народные волнения. Однако картина,
которую описывал Родзянко, в корне отличалась от той, что представляло себе
высшее командование.
Но самым поразительным было то, что «династический вопрос поставлен ребром».
Проблема уже заключалась не в выборе между сохранением строя и
конституционной монархией, то есть между министерством доверия и
ответственным министерством. Любой из прежних вариантов подразумевал, что
Николай остается на троне. Однако теперь под вопросом оказалось будущее самого
государя.
Перед тем как перейти к обсуждению династической проблемы, Родзянко заверил
Рузского, что революционеры — патриоты: «Весь народ, с кем бы я ни говорил,
выходя к толпам, войскам, решил твердо войну довести до победного конца и в
руки немцам не даваться. К Государственной думе примкнул весь петроградский и
царскосельский гарнизон, то же самое повторяется во всех городах, нигде нет
разногласия, везде войска становятся на сторону Думы». Это было не совсем верно.
Среди мятежников прослеживались (хотя и не преобладали) антивоенные
настроения, а радикально настроенные пропагандисты вовсю распространяли
среди гарнизонных солдат листовки с призывами выступить против войны. Однако
Родзянко прекрасно понимал, что высшее командование в первую очередь
сосредоточено на поддержании дисциплины и продолжении войны, поэтому
говорил то, что хотел услышать собеседник.
Потом политик перешел к главному: «Грозное требование отречения в пользу сына
при регентстве Михаила Александровича становится определенным требованием».
И снова Родзянко несколько лукавил. Да, среди народа многие выступали против
царя, особенно те, кто полагал, будто у власти находятся если не немецкие шпионы,
то люди, действующие в интересах Германии, а главным объектом нападок была,
конечно же, Александра. Однако о столь однозначном решении — Николай
отрекается от престола в пользу сына, а регентом назначает брата — знали и
задумывались совсем немногие. Родзянко было известно, что лидеры
Петроградского совета и вовсе хотели низложить монархию — простое отречение их
бы не удовлетворило. Можно с уверенностью сказать, что идея регентства «стала
определенным требованием» Временного комитета, но не народа или членов
Петроградского совета. Однако Родзянко преподнес ситуацию по-своему. Важно
обратить внимание и на формулировки, которые использовал политик, говоря об
отречении Николая и регентстве Михаила, — будто идея исходила от простых
подданных, а не от него самого.
Наконец, Родзянко предупредил, что Иванову не стоит продолжать
контрреволюционную операцию. Насилие только подлило бы масла в огонь, а
солдаты, которых отправили расправиться с мятежниками, могли и сами
взбунтоваться. Это стало бы началом гражданской войны.
Рузский ответил, что государь уже приказал остановить поход Иванова и вернуть
войска на фронт. Более того, Николай согласился на создание ответственного
министерства и готов поручить Родзянко назначить министров. Затем генерал
зачитал документ, подготовленный Ставкой и одобренный царем. На отчаянные
попытки Рузского ограничить количество уступок со стороны государя Родзянко
ответил:
«Я сам вишу на волоске, а власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких
размеров, что я вынужден сегодня ночью назначить Временное правительство. К
сожалению, манифест запоздал, его надо было издать после моей первой

телеграммы немедленно, о чем я горячо просил государя императора; время
упущено, и возврата нет».
Родзянко снова хитроумно объединил в своем ответе две противоречащие друг
другу позиции. С одной стороны, он жаловался, что теряет власть и что Временному
комитету не удалось полностью восстановить порядок. С другой — утверждал, что
все войска присоединились к Думе и что между Думой и народом нет разногласий.
Получалось, что солдаты на улицах стреляли в офицеров, но при этом «нигде нет
разногласия, везде войска становятся на сторону Думы»12. Более того, Родзянко
объявил, что уже назначил членов Временного правительства. Согласно
«Основным законам», такими полномочиями обладал только царь, а значит,
Родзянко узурпировал власть[64].
Рузский спросил Родзянко, что будет с родиной, если анархия перекинется на
армию и командиры потеряют авторитет: «В сущности, конечная цель одна:
ответственное министерство перед народом и есть для сего нормальный путь для
достижения цели перемены порядка управления государством». Генерал давал
понять, что хотел бы ограничиться ответственным министерством, а не призывать
царя отказаться от престола. Затем он задал прямой вопрос: «Нужно ли выпускать
манифест?» Так Рузский пытался понять, чего добивался Родзянко —
ответственного министерства или отречения. Но политик снова увильнул: «Я,
право, не знаю, как вам ответить. Все зависит от событий, которые летят с
головокружительной быстротой». Тогда Рузский сообщил, что Ставка велела
опубликовать манифест и что сам он собирается следовать ее указаниям. Родзянко
не возразил, даже настоял на том, чтобы генерал выполнял приказы начальства.
Важно отметить, что, хотя Родзянко представил отречение желанием народа, сам
он при этом отказывался открыто заявлять о своей позиции, пусть и несколько
склонялся к более радикальному решению (о чем и написал в письме великому
князю Михаилу, которое отправил до разговора с Рузским). Председатель Думы
закидывал удочки, пытаясь понять, клюнет ли высшее командование. Если бы оно
схватило наживку, ответственность за отречение легла бы на плечи военных. В
противном случае Родзянко бы отступил.
Хотя у Рузского было достаточно оснований сомневаться в честности собеседника,
он никак не выказал своих подозрений. Генерал молчал, так как пытался
просчитать ситуацию. Как только Рузский узнал о существовании в Петрограде
Временного комитета, он пришел к выводу, что контрреволюционную операцию
нужно остановить любой ценой и дальше справляться с кризисом политическими
методами, причем доверить это думским политикам. Учитывая условия, в которых
оказались военные, возможно, генерал счел учреждение ответственного
министерства лучшим из доступных компромиссов, хотя сам предпочел бы, чтобы
Николай отказался от престола. Да, Рузский не сказал об этом Родзянко, но ведь и
возражать против отречения государя не стал. Генералу было незачем указывать
собеседнику на противоречия в его словах — проще было притвориться, что он
поверил Родзянко, и позволить тому самому выдвинуть требование об отречении.
Рузский был без сил. Он вернулся к себе в вагон и вздремнул перед
запланированной аудиенцией у Николая, где генералу предстояло рассказать царю
о содержании судьбоносного разговора с председателем Временного комитета.
2 марта в 05:15 после бессонной ночи Николай наконец отправил Алексееву
телеграмму, разрешая опубликовать манифест13. Стоит ли говорить, что царь и не
догадывался о том, что Родзянко уже начал готовить почву для его отречения?
Великие князья почувствовали перемену в поведении Временного комитета почти
мгновенно. Предводитель князей, Павел Александрович, 2 марта написал Кириллу

о тревожном единогласии, охватившем политиков. Манифест Романовых был
призван сохранить монархию при Николае. Встревоженный «новым течением»
(стремлением назначить Михаила регентом), Павел велел Кириллу связаться с
Родзянко и попытаться придумать способ выйти из кризиса, придерживаясь курса,
обозначенного в «великокняжеском манифесте». «Мы должны быть начеку и
всячески сохранить Ники престол», — напутствовал старший из Романовых14.
Кирилл ответил «дорогому дяде Павлу», что пока до него доходили только слухи.
Однако он пожаловался, что, несмотря на его просьбы «работать ясно и
единомышленно с нашим семейством», Михаил «прячется и только общается
секретно с Родзянко»15.
Союз старших великих князей дал трещину, едва они почуяли, что думские
либералы стремятся лишить Николая престола.
Михаил получил письмо от Родзянко утром 2 марта. Вот что тот написал незадолго
до беседы с Рузским:
«Теперь все запоздало. Успокоит страну только отречение от престола в пользу
наследника при вашем регентстве. Прошу вас повлиять, чтобы это совершилось
добровольно, и тогда сразу все успокоится. Я лично сам вишу на волоске и могу
быть каждую минуту арестован и повешен. Не делайте никаких шагов и не
показывайтесь нигде. Вам не избежать регентства. Да поможет вам Бог исполнить
мой совет — уговорить Государя»16.
Это письмо указывает, что, несмотря на неуверенность во время разговора с
Рузским, Родзянко уже приготовился уступить требованиям коллег из Временного
комитета. В тот же день Михаил принял несколько гостей, среди которых был
контр-адмирал Алексей Капнист из Морского штаба — приближенный морского
министра адмирала Ивана Григоровича. Вечером пришел великий князь Николай
Михайлович (Бимбо), одетый в гражданское. Несомненно, они говорили о новых
замыслах Временного комитета и его стремлении добиться отречения
императора17.
Разговор Родзянко и Рузского выбил у Алексеева почву из-под ног. Он намеревался
склонить царя к ответственному министерству, а потом поставить перед фактом
генералов Эверта, Сахарова и Николая Николаевича. Теперь от этого плана
пришлось отказаться.
Данилов телеграфировал Алексееву краткое содержание беседы Родзянко и
Рузского прямо во время их разговора. Он передал слова Родзянко о том, что
«династический вопрос встал ребром» и одного ответственного министерства
теперь недостаточно, чтобы справиться с кризисом. Данилов предложил не
публиковать манифест до встречи Рузского с царем, запланированной на десять
утра 2 марта18.
Алексеев отправил фронтовым командирам телеграмму, в которой привел слова
Родзянко. Генерал передал мнение политика о том, что манифест уже не исправит
ситуацию, ненависть к императрице достигла критической отметки и теперь
поднялся династический вопрос. Алексеев также упомянул, что председатель Думы
настаивает на отречении Николая в пользу цесаревича при регенте Михаиле.
Начальник штаба рассказал о впечатлениях Рузского, с огромным трудом
добившегося от государя согласия на ответственное министерство (а значит,
уговорить его отказаться от престола будет еще сложнее). Кроме того, Алексеев
поделился информацией, не звучавшей в разговоре Родзянко и Рузского: солдаты
царскосельского гарнизона поддержали Думу, и теперь жизни членов царской
семьи под угрозой. Завершил он сообщение тем, что нежелание Николая принять
предложение Родзянко приведет к гражданской войне и гибели России19.

Эта телеграмма, отправленная между 03:30 и 10:15, важна по нескольким
причинам. Во-первых, она показывает, что Алексеев интерпретировал
нерешительность Родзянко как требование сместить государя. Во-вторых, теперь
высшее командование знало, что императрица и дети Николая в опасности. Втретьих, Алексеев заявил, что, если отвергнуть идею Родзянко, разразится
гражданская война. Такой ход мысли указывал, что Ставка была готова добиваться
отречения Николая от престола. Более того, телеграмму получили все
командующие, кроме Рузского на Северном фронте. Логично предположить, что
Алексеев уже обсудил с генералом, как решить династический вопрос.
В девять утра начальник штаба попросил Александра Лукомского связаться с
Даниловым, который общался напрямую и с Рузским, и с Николаем. Алексеев
хотел, чтобы Рузский отбросил любезности, разбудил государя и немедленно
рассказал ему, о чем говорил с Родзянко. Лукомский заявил Данилову:
«Переживаем слишком серьезный момент, когда решается вопрос не одного
государя, а всего царствующего дома в России». Алексеев и Ставка понимали
подтекст предложения Родзянко: ситуация, которую описывал политик, касалась не
только отречения Николая — она привела бы к масштабному династическому
кризису. Далее Лукомский объяснил, что Алексеев посчитал нужным «со стороны
высших военных властей сделать необходимое сообщение в армии, ибо
неизвестность хуже всего и грозит тому, что начнется анархия в армии». Что за
«необходимое сообщение» имелось в виду? Лукомский объяснил: «По моему
глубокому убеждению, выбора нет, и отречение должно состояться. Надо помнить,
что вся царская семья находится в руках мятежных войск. […] Если не согласится,
то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским
детям, а затем начнется междоусобная война, и Россия погибнет под ударом
Германии, и погибнет вся династия»20.
Очевидно, что, узнав содержание разговора Родзянко и Рузского, Ставка решила
настаивать на отречении Николая. Чтобы аргументы командования показались
царю весомыми, было упомянуто, что его семья захвачена мятежниками. Откуда у
военных появилась такая информация, неясно, поскольку линия связи между
Ставкой и Царским Селом не работала. Однако очевидно, что эту фразу добавили
для большей убедительности.
Данилов не хотел беспокоить государя или Рузского. Он ответил, что командующий
должен встретиться с Николаем в течение часа, поэтому будить его не нужно.
Данилов также напомнил, насколько тяжело было уговорить Николая согласиться
на ответственное министерство, и предположил, что убедить его отречься — задача
почти невыполнимая. «Повторяю, от доклада генерала Рузского я не жду
определенных решений», — добавил он. На это Лукомский ответил: «Дай Бог,
чтобы генералу Рузскому удалось убедить государя. В его руках теперь судьба
России и царской семьи».
Судя по всему, решив, что вопрос серьезный, Данилов все-таки разбудил
командира, а тот поговорил с Алексеевым и обсудил, как подступиться к
династическому вопросу. Полковник Борис Сергеевский, начальник сообщений в
Ставке, в своих воспоминаниях упоминал этот разговор Алексеева с Рузским, хотя,
скорее всего, он произошел между 05:30 и 10:15, а не одновременно с совещанием
Родзянко и Рузского, как утверждает Сергеевский21. Затем Алексеев сообщил всем
командующим, что для поддержания порядка в армии можно печатать и
распространять любые заявления Временного комитета, и тем самым пресек
протесты штаба Западного фронта22. Подписанный Николаем манифест,
провозглашающий конституционную монархию, так и остался в тайне. Документ,

добытый потом и кровью стольких людей, теперь стал помехой для новой задачи
Ставки.
Все военнослужащие Российской армии, будь то офицеры или солдаты, давали
одинаковую присягу:
Воинская присяга
Российской империи
«Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его
Евангелием, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему
истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору
Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и Его Императорского
Величества Всероссийского Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить,
не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его
Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права
и преимущества, узаконенные и вперед узаконяемые, по крайнему разумению, силе
и возможности, исполнять.
Его Императорского Величества Государства и земель Его врагов телом и кровью, в
поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в
прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем
стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества верной службе и
пользе государственной во всяких случаях касаться может.
Об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не
токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать
попытки и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным
надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет,
надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять, и для
своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать;
от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе, или гарнизоне, никогда не
отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и
поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному (офицеру
или солдату) подлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.
В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».
Военные присягали на верность не отечеству, а царю и его наследнику Алексею23.
Обещание давалось перед «Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием», а в
конце церемонии нужно было поцеловать крест. Как бы солдаты — выходцы из
крестьян ни презирали Николая за слабость, клятва верности ему и его сыну,
произнесенная перед лицом Господа, была для военнослужащих важна как на
психологическом, так и на духовном уровне. Мятежные солдаты восстали не только
против строгой дисциплины, насаждаемой офицерами, но и против царя, которого
поклялись защищать перед Всевышним. Гучков это прекрасно понимал. Убеждая
коллег склонить Николая к отречению, он подчеркивал, что мятежных военных
нужно освободить от присяги императору, чтобы избавить их от страха наказания
за клятвопреступление.
Хотя офицеров связывала такая же клятва, что и простых солдат, их служба была
более демократичной, а два с половиной года военных тягот «на благо отечества» и
«ради спасения нации» постепенно развили во многих из них национальное
самосознание24. Сами того не осознавая, они уже служили Родине, а не Николаю, и
уж точно не «царице-немке». Многие считали, что государь, подверженный
влиянию Распутина и Александры, мешает успешному ходу войны.

Тем не менее присяга царю возлагала на офицеров тяжкое бремя. В представлении
командиров нарушение клятвы неминуемо вело к распаду армии, которой они
должны были руководить. Ни Рузский, ни Алексеев не хотели быть первыми, кто
нарушит присягу, но так или иначе одному из них предстояло обратиться к царю,
чтобы убедить его сойти с престола.
Николай Базили советовал Алексееву позвонить Родзянко, прийти к компромиссу,
а потом от имени Думы и армии озвучить решение командующим. Базили не
уточнял, о чем нужно договориться, но очевидно, что речь шла об отречении.
Отказавшись от этого предложения, Алексеев попросил Базили подготовить
краткий юридический анализ проблем, которые могут возникнуть в случае отказа
царя от престола, что и было сделано25. В том документе не говорилось, имел ли
государь право сложить с себя властные полномочия. Однако Базили указал, что,
хотя порядок отречения не прописан, законом тем не менее закреплен порядок
престолонаследия (от отца — к старшему сыну). Это подразумевало, что царю
дозволено отказаться от власти. «Порядок престолонаследия, — добавлял Базили,
— не может быть изменен императором Николаем»26. Поскольку царевич еще не
достиг совершеннолетия, потребуется регент. Согласно «Основным законам»,
государь мог назначить на эту роль кого угодно. Следовательно, с юридической
точки зрения ничто не мешало государю отречься от престола в пользу сына, а
присяга на верность Алексею никак бы не противоречила прошлой — перед
Николаем. Вся сложность заключалась в том, как убедить государя оставить трон
добровольно и передать его цесаревичу.
По воспоминаниям генерал-майора Сергея Вильчковского, который стал
доверенным лицом Рузского после Октябрьской революции, командующий
Северным фронтом все еще цеплялся за надежду, что манифест об ответственном
министерстве позволит мирно справиться с кризисом, но Ставка посчитала, что
единственный путь — отстранение Николая от власти27. Алексеев мог бы объявить,
что для высшего командования ответственное министерство — максимально
допустимая уступка, и отказаться от идеи отречения. В конце концов, он присягнул
на верность царю и его наследнику. Однако легкость и быстрота, с которыми
генерал сменил ориентир, продемонстрировали, как мало осталось от его
преданности Николаю. Скорее всего, Алексеева радовала идея отречения, ведь так
страна могла избавиться от губительного влияния Александры.
Александр Солженицын утверждал, что у начальника штаба Ставки и Верховного
главнокомандующего были дружеские отношения, полные доверия и взаимной
симпатии, но архивные материалы этому противоречат. Историк Олег Айрапетов
недавно обнаружил в разделе рукописей Государственной библиотеки Петербурга
заметки Алексеева о Николае, которого генерал называл просто «N». Вот что он
писал:
«N — человек пассивных качеств и лишенный энергии. Ему недостает смелости и
доверия, чтобы искать достойного человека. Приходится постоянно опасаться,
чтобы влияния над ним не захватил кто-либо назойливый и развязный.
Слишком доверяет чужим побуждениям, он не доверяет достаточно своему уму и
сердцу. […]
Ему не хватает силы ума, чтобы настойчиво искать правду; твердости, чтобы
осуществить свои решения, несмотря на все препятствия, и сгибать волю
несогласных. Его доброта вырождается в слабость, и она принуждает прибегать к
хитрости и лукавству, чтобы приводить в исполнение свои намерения. Ему, быть
может, вообще не хватает глубокого чувства и способности к продолжительным

привязанностям. Атрофия воли. У него было слабо то, что делает человека ярким и
сильным.
Скрытность, лицемерие. Люди, хорошо его знающие, боятся ему довериться.
Беспорывистость духа. Он был лишен и характера, и настоящего темперамента. Он
не был натурой творческой. Выдумка туго вынашивалась у него.
Душевные силы охотно устремлялись на мелкое. Он не был способен от мелкого
подняться к великому. Вместо упорного характера — самолюбие, вместо воли —
упрямство, вместо честолюбия — тщеславие и зависть. Любил лесть, помнил зло и
обиды.
Как у всех некрупных людей, у него было особого рода самолюбие, какое-то
неспокойное, насторожившееся. Его задевал всякий пустяк. Ему наносила раны
всякая обида, и нелегко заживали эти раны. Эгоизм вырабатывает недоверие,
презрение и ненависть к людям, презрительность и завистливость».
В конце Алексеев задает вопрос, который звучит как приговор: «Была ли горячая
любовь к родине?»28 Эти краткие, сбивчивые заметки генерал написал после
событий Февральской революции, между мартом и августом. У Алексеева,
проработавшего плечом к плечу с Николаем полтора года, была масса
возможностей узнать характер государя. Его резкие замечания демонстрируют, что
за фасадом уважения, вежливости и послушания скрывалось глубочайшее
презрение к Верховному главнокомандующему. Алексеев предал Николая задолго
до того, как решил поддержать его отречение от престола.
Однако генерал не хотел стать тем самым человеком, который принудит царя
отказаться от трона, ведь Алексеев и так уже убедил его согласиться на
ответственное министерство. Начальник штаба Ставки пришел к выводу, что
заставить Николая отречься от престола получится только при поддержке всех
командующих фронтами29. Это сняло бы с Алексеева обвинения в том, что он сверг
царя единолично.
2 марта в 10:15 Алексеев телеграфировал генералитету — Эверту на Западный
фронт, Брусилову на Юго-Западный, Сахарову на Румынский, великому князю
Николаю Николаевичу на Кавказский, адмиралу Непенину, отвечавшему за
Балтийский флот, и адмиралу Александру Колчаку, командовавшему
Черноморским флотом. Начальник штаба Ставки пересказал утреннюю беседу
Рузского и Родзянко и поинтересовался мнением командующих о плане политика
требовать отречения Николая. Главным шагом было то, что к обсуждению
подключили Николая Николаевича — дядю императора, предыдущего Верховного
главнокомандующего, а также влиятельного члена дома Романовых. Рузскому
телеграмму не отправляли, поскольку с ним Алексеев уже обо всем договорился30.
Следует помнить, что в разговоре с Рузским Родзянко не требовал отречения
Николая. Он просто упомянул, что династический вопрос встал ребром и все
больше людей поддерживают идею о передаче престола Алексею при регентстве
Михаила. Но в телеграмме командующим Алексеев развил мысль и изобразил,
будто политик считал смену власти единственным условием, при котором
получится продолжить войну.
Так, исказив слова Родзянко, генерал изложил в телеграмме вариант, который
нравился ему самому:
«Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу
с внешним врагом, спасти независимость России, и судьбу династии нужно
поставить на первом плане хотя бы ценою дорогих уступок. Если вы разделяете этот

взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою
верноподданническую просьбу Его Величеству через главкосева, известив меня»31.
Алексеев прямо не призывал требовать отречения Николая. Генерал просто
сообщил командующим о предложении Рузского, подчеркивая, что, по словам
Родзянко, только смена правителя поможет восстановить порядок в столице, а
решение оставлял на усмотрение самих генералов. Это была тонко продуманная
стратегия. Алексеев действовал подобно умелому дирижеру, который знает, как
подвести оркестр к финальной части выступления. Элегантным движением
дирижерской палочки он так направил командующих, чтобы поддержать своих
сторонников (Рузского и Брусилова) и изолировать потенциальных оппонентов
(Эверта, Сахарова и Николая Николаевича). Алексеев предусмотрительно приказал
генералам телеграфировать Рузскому, только если они согласны с новым планом.
Обсуждать вопрос друг с другом без посредничества начальника штаба им не
полагалось. При таком раскладе Алексеев мог подавить тех, кто выступит против,
не дав им связаться с Николаем или задержав их, пока задуманное не будет
выполнено.
Стоит отметить, что для начальника Ставки дисциплина и единство в армии, а
также продолжение войны были важнее, чем сохранение династии. Кроме того,
термин «династия» теперь понимался военными по-другому. Раньше
подразумевалось, что династия — царский род во главе с Николаем, а теперь эту
самую «династию» можно было сохранить, только заставив нынешнего государя
покинуть престол и передать его наследнику. Алексеев упирал на то, что
командующие должны выступить единым фронтом, чтобы уберечь армию от
волнений и искушения нарушить присягу. Существовала опасность, что среди
солдат возникнет раскол между теми, кто поддержал бы отречение Николая от
престола, и теми, кто остался бы верен царю.
Получив сводку разговора Родзянко и Рузского, Алексеев пригласил адмирала
Александра Русина, начальника Морского штаба в Ставке, к себе в кабинет и
объяснил ему позицию председателя Думы.
«Что же требуют? Ответственного министерства?» — спросил адмирал. «Нет.
Больше. Требуют отречения», — ответил Алексеев. Тогда Русин воскликнул: «Какой
ужас, какое несчастье!»
Алексеев молчал. Больше не было сказано ни слова, но собеседники прекрасно друг
друга поняли. Русин встал и вышел из кабинета32.
Адмирал ни в коей мере не был реакционером или слепым сторонником царя. Он
разделял умеренно либеральные взгляды Александра Бубнова и Николая
Базили33. Но то, что даже Русин не спешил нарушить присягу, показало Алексееву,
что нужно действовать осторожно. Наверняка он беспокоился, что в армии много
таких «Русиных». Чтобы они не взбунтовались, ему требовалось заручиться
единогласной поддержкой фронтовых командиров и не дать им советоваться друг с
другом и с подчиненными.
Если готовность Рузского сотрудничать с Временным комитетом стала очевидна
после того, как он в спешке отозвал войска Северного фронта, не согласовав свое
решение с Алексеевым, то во время последних разговоров с Эвертом и Сахаровым
выяснилось, что те были не слишком рады контактам между Ставкой и
«мятежным» Временным комитетом. Алексееву предстояло их переубедить34.
Сообщение начальника штаба передали всем фронтовым командирам, при этом
каждому из них Ставка телеграфировала отдельно. Алексеев тем временем
передумал и попросил генералов отправлять все сообщения ему лично, чтобы он
смог процитировать все ответы в одной телеграмме.

Генерал Клембовский общался с Эвертом, который в целом согласился, что с
кризисом получится справиться, только если государь добровольно откажется от
трона. Он опасался, что иначе найдутся «элементы, враждебные тому или иному
решению, а может быть, и желающие ловить рыбу в мутной воде». Потом Эверт
спросил Клембовского, успеет ли он посовещаться об отречении царя с другими
командующими. Тот категорично заявил, что это невозможно, поскольку времени
для обсуждений нет. Только единогласное решение главнокомандующих, и никого
другого, подчеркнул Клембовский, способно победить нерешительность
Николая35.
С другим потенциальным оппонентом Алексеева — Сахаровым, командующим
Румынским фронтом, — о беседе Рузского и Родзянко говорил Лукомский. Сначала
генерал не хотел делиться своими соображениями и отключил аппарат Юза, по
которому его штаб связывался со Ставкой. Разозлившись, Лукомский приказал
офицерам, ответственным за телеграф, соединить его с Румынским фронтом, чтобы
«поговорить с этим проходимцем»36. Первым делом Сахаров поинтересовался у
Лукомского, действительно ли в телеграмме было изложено мнение Алексеева, и
получил утвердительный ответ. Тогда командующий Румынским фронтом сделал
вывод, что нужно принять план начальника (возможно, генерал просто боялся
нарушить субординацию), и согласился отправить телеграмму государю на
Северный фронт. Однако Сахаров спросил, не лучше ли будет всем командирам
сначала договориться, а потом послать царю общую телеграмму, а также напомнил,
что главная задача — получить одобрение Николая Николаевича на Кавказском
фронте. Лукомский ответил, что Рузский тоже так считает. Затем Лукомский
настоял, чтобы Сахаров отправил отдельную телеграмму напрямую царю, где
рассказал бы о своем взгляде на проблему, а потом пообещал, что, как только
получит ответ от Николая Николаевича, — оповестит Сахарова37.
Послав телеграмму главнокомандующим, Алексеев затем лично поговорил с
Брусиловым и попросил его написать государю с просьбой отречься от престола38.
Как и ожидал начальник штаба Ставки, Брусилов с готовностью согласился и
добавил: «Очевидно, что между нами полная солидарность. Я считаю вас по закону
Верховным главнокомандующим, пока не будет другого распоряжения»39. Это
заявление прозвучало очень смело, поскольку Николай пока не отрекся от
престола, а значит, все еще был Верховным главнокомандующим.
Сложнее было понять, как отреагирует Николай Николаевич. Около одиннадцати
утра Эверту, Сахарову и Брусилову отправили личные телеграммы, чтобы
убедиться, что все согласны с планом командования. Поэтому мы можем
предположить, что примерно в это же время связались и с Николаем
Николаевичем. Ни Ставка, ни Северный фронт долго не получали ответа от
великого князя. В 12:14 Лукомскому пришлось обратиться к Николаю Янушкевичу,
начальнику штаба Кавказского фронта, и напомнить, что ответ на обращение
Алексеева нужно направить в штаб Ставки, а не напрямую царю. Вероятно,
Алексеев опасался, что великий князь не поддержит решение командования. В
12:28 Янушкевич сообщил: «Великим князем Николаем Николаевичем
составляется ответ в духе пожеланий генерал-адъютанта Алексеева». В Ставке
вздохнули с облегчением. Клембовский получил телеграмму с Кавказского фронта
в 12:4040. Все командующие ответили штабу к 14:30, за исключением Сахарова,
направившего свою телеграмму напрямую в Псков41.
Николай провел утро в одиночестве, без приближенных советников.
Единственным, кому он считал возможным довериться, была Александра, но та
осталась в Царском Селе, и он уже три дня не получал от нее вестей. Государь

оказался в изоляции, окруженный командующими, которые за его спиной
планировали, как бы сбросить его с трона.
К завтраку царь вышел позже обычного. Он выглядел бледным и уставшим, но при
этом был вежлив, как и всегда. Он беспрестанно курил, а потом ушел в свой вагон,
чтобы к десяти часам встретиться с Рузским42. По воспоминаниям генерала, царь
внимательно прочитал расшифровку его разговора с Родзянко, а потом —
телеграмму Эверта, призывавшего Николая отречься от престола, но при этом не
промолвил ни слова.
Рузский попытался утешить государя, сказав, что манифест, провозглашающий
ответственное министерство, исправит ситуацию, и призвал подождать указаний
Алексеева. Командующий Северным фронтом не стал скрывать от Николая мнение
Лукомского, хотя оно свидетельствовало о том, что Ставка согласилась с идеей
отречения. Около 10:30 пришла телеграмма от Алексеева, отправленная в 10:15
всем главнокомандующим. Рузский побледнел, но зачитал сообщение вслух. Царь
произнес: «Что же вы думаете, Николай Владимирович?» «Вопрос так важен и так
ужасен, что я прошу разрешения Вашего Величества обдумать эту депешу раньше,
чем отвечать, — попросил генерал. — Депеша циркулярная. Посмотрим, что скажут
главнокомандующие остальных фронтов. Тогда выяснится вся обстановка».
Николай встал. Внимательно и грустно поглядев на Рузского, он сказал: «Да, и мне
надо подумать». Отказавшись позавтракать с государем в полдень, генерал
вернулся в штаб. По пути он столкнулся с Владимиром Воейковым и посоветовал
ему дождаться государя на платформе. Рузский также пересказал ему свой разговор
с Родзянко, заявил, что ситуацию может спасти только отречение Николая от
престола, а потом добавил, что остальные главнокомандующие на фронте
придерживаются того же мнения43.
За завтраком государь не проронил ни слова, и трапеза прошла в полной тишине.
После этого Николай молча вышел на платформу44. Позже Воейков вспоминал:
«Когда я вернулся к Его Величеству, меня поразило изменение, происшедшее за
такой короткий период времени в выражении его лица. Казалось, что он после
громадных переживаний отдался течению и покорился своей тяжелой судьбе. Мой
разговор с Рузским не дал мне основания сказать что-либо в утешение Его
Величеству, несмотря на самое горячее и искреннее желание это сделать»45.
Рузского вызвали к царю чуть раньше двух часов дня. Предчувствуя, что это один из
самых важных моментов за все время правления Николая, генерал позвал с собой
Данилова и Сергея Саввича, начальника снабжения армии Северного фронта46.
Рузский нуждался в свидетелях, которые потом подтвердили бы, что отречение
царя от трона было добровольным. Помимо генералов на встречу также пришел
граф Фредерикс47.
Судьбоносное собрание началось в вагоне-салоне императорского поезда. Николай,
закурив, предложил генералам присоединиться. Согласился только Рузский48.
Командующий Северным фронтом выступил с коротким формальным докладом о
телеграммах, полученных после окончания прошлой аудиенции. Потом, в 14:30,
поступило новое сообщение от Алексеева. Рузский положил телеграмму на стол и
попросил царя самому ее прочитать49.
Сначала Алексеев процитировал ответ Николая Николаевича. Великий князь
писал:
«Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую
обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны,
столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает
принятие сверхмеры. Я как верноподданный считаю, по долгу присяги и по духу

присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское
Величество спасти Россию и вашего наследника, зная чувство святой любви вашей к
России и к нему. Осенив себя крестным знамением, передайте ему ваше наследие.
Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячею молитвою молю Бога
подкрепить и направить вас. Генерал-адъютант Николай»50.
Вот так великий князь стал верен не царю, а «духу присяги».
Затем Алексеев привел ответ Брусилова, начинавшийся словами: «Прошу вас
доложить государю императору мою всеподданнейшую просьбу, основанную на
моей преданности и любви к родине и царскому престолу…» Генерал писал:
«…в данную минуту единственный исход, могущий спасти положение и дать
возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, —
отказаться от престола в пользу государя наследника цесаревича при регентстве
великого князя Михаила Александровича. Другого исхода нет, но необходимо
спешить, дабы разгоревшийся и принявший большие размеры народный пожар
был скорее потушен, иначе он повлечет за собой неисчислимое катастрофическое
последствие. Этим актом будет спасена и сама династия в лице законного
наследника».
Объявляя о своей преданности трону, Брусилов призывал Николая отречься от
престола, чтобы сохранить династию.
Далее Алексеев изложил мнение Эверта. Тот утверждал, что начальник штаба
Ставки проинформировал его о ситуации в Петрограде, Царском Селе, Москве и на
Балтийском море, а также о разговоре Рузского и Родзянко. «Ваше Величество, на
армию в настоящем ее составе рассчитывать при подавлении внутренних
беспорядков нельзя, — выносил вердикт Эверт, а потом продолжал: — Я принимаю
все меры к тому, чтобы сведения о настоящем положении дел в столицах не
проникали в армию, дабы оберечь ее от несомненных волнений». Потом «во имя
спасения родины и династии» генерал просил Николая «принять решение,
согласованное с заявлением председателя Государственной Думы, выраженным им
генерал-адъютанту Рузскому, как единственно, видимо, способное прекратить
революцию и спасти Россию от ужасов анархии»51.
Свою телеграмму Алексеев завершил просьбой прислушаться к мнению других трех
командующих:
«Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от
проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие
города. Поручаться за дальнейшее сохранение высшей дисциплины нельзя.
Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать
неизбежный конец войны, позор России, развал ее. Ваше Императорское
Величество, горячо любите родину и, ради ее целости, независимости, ради
достижения победы, соизволите принять решение, которое может дать мирный и
благополучный исход из создавшегося более чем тяжкого положения. Ожидаю
повелений»52.
В телеграмме Алексеева стоит выделить три важных момента. Во-первых, генерал
начал ее с ответа Николая Николаевича, хотя тот написал в Ставку последним.
Очевидно, что командующий решил нанести самый сильный удар первым и тем
самым сломить сопротивление царя. Во-вторых, Николай Николаевич, Брусилов и
Эверт умоляли государя отречься от престола не просто для того, чтобы
восстановить порядок в стране и продолжить сражаться с врагом, но и ради
спасения династии. Однако Алексеев эти пассажи в текст своей телеграммы не
включил, из чего можно предположить, что сам он не считал спасение династии
основной задачей. В-третьих, начальник штаба не стал приводить слова из

телеграммы Сахарова, которую командующий Румынским фронтом направил
Рузскому. Звучала она так:
«Горячая любовь моя к Его Величеству не допускает душе моей мириться с
возможностью осуществления гнусного предложения, переданного вам
председателем Думы. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя
своего, задумал это злодейство, а разбойная кучка людей, именуемая
Государственной Думой, предательски воспользовалась удобной минутой для
проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо
стали бы за своего державного вождя, если бы не были призваны к защите родины
от врага внешнего и если бы не были в руках тех же государственных преступников,
захвативших в свои руки источники жизни армий. Таковы движения сердца и
души».
Это почти что походило на отказ последовать настоятельной рекомендации
Алексеева. Однако в следующем абзаце Сахаров пошел на попятный и заявил:
«Рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для
страны и для сохранения возможности продолжать биться с внешним врагом
является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление
не дало пищу к предъявлению дальнейших и еще гнуснейших притязаний»53.
Алексеев, знавший о монархических взглядах командующего Румынским фронтом,
должно быть, решил, что лучше изложить царю ответы других генералов. Рузский,
по-видимому, не стал скрывать от императора ответ Сахарова, но, скорее всего,
положил телеграмму под другие бумаги в общей стопке и не стал привлекать к ней
внимание Николая. Вероятно, с мнением Сахарова Николай так и не
ознакомился54.
Ответ адмирала Балтийского флота Непенина пришел вечером, в 20:40, когда
император уже решил отречься от престола. В телеграмме значилось: «Если
решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собой
катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины»55. Мнение
Непенина было известно и Рузскому, и Алексееву, но даже если бы он, начальник
флота, успел рассказать о своих взглядах государю, это бы только придало вес
мнению других командующих. Неизвестно, почему ответ адмирала запоздал.
Вероятно, Непенин был занят, пытаясь справиться с восстанием на Балтийском
флоте. А вот записей об ответе Колчака не сохранилось[65].
Николай дважды внимательно прочитал длинную телеграмму Алексеева, а потом в
третий раз пробежал ее глазами. Затем Рузский попросил императора выслушать
мнение сопровождавших его генералов. Государь согласился, призвав Данилова и
Саввича говорить начистоту. Сначала Данилов заявил, что не видит никакого
способа спасти отечество и династию, кроме как отречься от престола. Саввич
сказал: «Я… человек прямой, о котором вы, Ваше Величество, вероятно, слышали
от генерала Дедюлина, пользовавшегося вашим исключительным доверием… Я в
полной мере присоединяюсь к тому, что доложил Вашему Величеству генерал
Данилов»56.
Не говоря ни слова, государь встал и посмотрел в окно. Повисла гробовая тишина.
Данилов подметил, что обычно малоподвижное лицо Николая чуть исказилось и
губы его скривились. Такое Данилов видел впервые57. Вернувшись к столу, царь
жестом пригласил Рузского сесть, а затем провозгласил:
«Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу своего сына Алексея… —
При этом он перекрестился широким крестом. — Благодарю вас всех за доблестную
и верную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моем сыне…»58

Было 14:45. На то, чтобы уговорить царя отказаться от власти, понадобилось чуть
меньше часа. Для сравнения: чтобы убедить государя учредить ответственное
министерство, Рузский потратил три с половиной часа59. Наверное, в сознании
государя то и дело всплывали воспоминания о том, как подданные с ликованием
приветствовали его. Несколько раньше, во время утренней аудиенции Рузского,
Николай упомянул, что был рожден под несчастливой звездой, а также о том, что
еще прошлым вечером понял: никакой манифест не поможет. Потом государь
сказал: «Если надо, я бы отошел в сторону для блага России, я готов на это. Но я
опасаюсь, что народ этого не поймет: мне не простят старообрядцы, что я изменил
своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил
фронт». Государь боялся прогневать и разочаровать тех, кто был ему предан, не
зная, что они давно утратили веру в него. Самодержец и народ поменялись
местами: теперь правитель боялся подданных, а не наоборот. Сам этот факт говорил
о том, что народ уже давно в одностороннем порядке отказался от самодержавия.
Однако Николай был патриотом, глубоко уверенным в том, что войну необходимо
выиграть. Когда пять генералов и Николай Николаевич единогласно заявили, что,
если царь останется на престоле, это приведет к расколу в армии и победить не
получится, когда даже монархисты (Николаша, Алексеев и Эверт) заявили, что
судьба династии под угрозой, у царя не осталось иного выбора, кроме как уступить.
Итак, Николай озвучил свое решение и перекрестился, перекрестились и военные.
Государь повернулся к Рузскому, поблагодарил его, предавшего царя, будто Иуда,
за «доблестную и верную службу» и поцеловал60.
Затем Николай отправился в свой вагон, где составил два послания, позже
отправленные по телеграфу: одно — для Алексеева, а второе — для Родзянко.
Начальнику штаба он написал: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо
любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех
служить ему верно и нелицемерно»61. При этом о регентстве Михаила не было ни
слова. Возможно, Николай помнил, что в 1912 г. отменил право брата быть
регентом, или же не мог смириться с мыслью, что сына придется вверить Михаилу
и Наталье Брасовой, которую царская чета презирала. На полях телеграммы
Рузский отметил, что она была составлена в 15:00 в императорском вагоне, а
отправлена после того, как Николай прочитал телеграмму Алексеева и других
фронтовых командующих62.
Однако в своем обращении к Родзянко царь заявил, что откажется от власти при
одном условии: «Я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы он
оставался при мне до совершеннолетия»63. Рузский дополнил фразу словами: «при
регентстве брата моего Великого князя Михаила Александровича». Тем самым он
полностью лишил это предложение здравого смысла. Алексей не мог одновременно
оставаться с отцом и при этом быть государем с регентом Михаилом. Исправление,
внесенное Рузским, повлечет за собой роковые последствия.
Ровно в 15:00 Николай вернулся в вагон-салон и передал командующему Северным
фронтом текст телеграмм, которые следовало отправить Алексееву и Родзянко64.
Десять минут спустя комендант Псковского вокзала доложил Рузскому, что к ним
из Петрограда на скором поезде едут Гучков и Шульгин. Услышав это, генерал
решил пока не отправлять телеграмму Николая к Родзянко65.
Примерно в это же время в переполненном мятежниками Екатерининском зале
Таврического дворца Милюков объявил о создании Временного правительства66.
Политик триумфально провозгласил, что оно будет добиваться отречения Николая
от престола и передачи власти цесаревичу Алексею при регенте Михаиле. Но толпа
встретила новости не ликованием, а недовольными криками. Гнев участников

восстания стал первой ласточкой того, что последует дальше. Милюкову пришлось
пойти на попятный и заверить собравшихся, что он лишь озвучил свой личный
взгляд на проблему, а не решение Временного правительства67.
Представим иной вариант развития событий. Если бы Рузский отправил
телеграмму, которую Николай составил для Родзянко, а не придержал ее,
настроения в Петрограде могли бы быть совсем другими. Новость о том, что царь
отказался от престола, со скоростью пожара разлетелась бы по городу, и народ
встретил бы ее с восторгом. Возможно, начались бы шествия в честь нового царя,
Алексея II. Ненависть народа к Николаю и Александре не вызывала сомнений, но
распространялось ли это чувство на всю династию и монархию в целом? Гучков
признавался, что политики рассчитывали на симпатию подданных к малолетнему
наследнику. Сбрасывать такое предположение со счетов не стоит. Если Гучков был
прав, то Рузский, не отправив телеграмму Николая вовремя, подписал приговор
всей монархической системе. Перед нами еще одна упущенная возможность.
Свита узнала об отречении царя от Фредерикса. Услышав, что Николай составил
две телеграммы, одну для Алексеева, а вторую — для Родзянко, они послали
Кирилла Нарышкина, начальника императорской военно-походной канцелярии,
чтобы тот потребовал у Рузского придержать телеграммы и подождать встречи царя
с Гучковым и Шульгиным68.
Рузский отказался69. Более того, он соврал Нарышкину. К тому моменту Рузский
уже телеграфировал Алексееву, но, узнав, что в Псков на совещание с государем
прибудут представители Временного комитета, не стал отправлять телеграмму
Родзянко, решив дождаться политиков70.
Свита снова вмешалась. Они послали Сергея Федорова поговорить с Николаем.
Доктор беседовал с царем, объясняя: нет никаких гарантий, что Алексей проживет
долго, да и после отречения Николай не сможет остаться с сыном. Тогда царь снова
отправил Нарышкина к Рузскому, чтобы отозвать телеграммы и вовсе их не
отправлять71. Генерал вновь отказался[66].
Вместо того чтобы выполнить просьбу Нарышкина, Рузский пошел лично
поговорить с государем. Генерал сказал ему: «Ваше Величество, я чувствую, вы мне
не доверяете, но позвольте последнюю службу все же сослужить и переговорить до
вас с Гучковым и Шульгиным и выяснить общее положение». Николай согласился:
«Пусть останется, как было решено». Командующий Северным фронтом покинул
вагон-салон, все еще держа телеграмму для Родзянко в кармане, а потом сказал
железнодорожному коменданту привести к нему Гучкова и Шульгина, как только те
приедут.
Мы не знаем, к каким аргументам прибег Рузский во время беседы с Николаем, но,
вероятно, он сообщил царю, что обе телеграммы — Алексееву и Родзянко — уже
отправлены и теперь о том, что царь отрекся от престола, знает не только высшее
командование, но и депутаты Думы. Если это так, то Рузский пошел на прямой
обман, поскольку пока не связывался с Родзянко[67]. Зато Николай поверил, что
отступать поздно72.
Ставка в это время с волнением ожидала новостей из Пскова. В 16:50 Клембовский
телеграфировал Данилову, интересуясь, как проходят переговоры царя и Рузского,
а также сообщил, что высшее командование не опубликует манифест Николая об
ответственном министерстве, пока встреча не завершится. Генерал также попросил
Данилова подтвердить, что императорские поезда все еще в Пскове. Он получил
новости от инженера Северо-Западной железной дороги, что поступил приказ
направить царские составы в Двинск, где собиралось подкрепление. В Ставке

волновались, что Николай сбежит из Пскова, не согласившись на отречение, и
продолжит контрреволюционную операцию73.
В 16:30, за двадцать минут до того, как Клембовский отправил телеграмму, Данилов
послал Алексееву отчет: «Государь император в длительной беседе с генераладъютантом Рузским, в присутствии моем и генерала Савича, выразил, что нет той
жертвы, которой Его Величество не принес бы для истинного блага родины»74.
Именно это в Ставке и хотели услышать.
Лукомский отправил начальникам штабов всех фронтов циркулярную телеграмму о
готовящейся публикации «высочайшего акта, который должен успокоить
население, предотвратить ужасы революции». Нужно было, чтобы каждый офицер
на передовой знал о цепочке событий, приведшей к такому решению. Между 16:43
и 18:40 телеграмму разослали во все штабы, кроме Кавказского, поскольку Алексеев
планировал связаться с Николаем Николаевичем лично75.
Как только в Ставке получили телеграмму Николая II, в которой тот соглашался
отречься от престола, Алексеев приказал Базили составить акт об отречении, велев:
«Вложите в него всю свою душу». Директор дипломатической канцелярии заперся
у себя в кабинете и через час принес Алексееву проект документа76. Вот его
фрагмент:
«В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить
народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего
достижения победы и, в согласии с Государственной Думою, признали мы за благо
отречься от престола государства российского и сложить с себя верховную власть. В
соответствии с установленным основными законами порядком мы передаем
наследие наше дорогому сыну нашему государю наследнику цесаревичу и великому
князю Алексею Николаевичу и благословляем его на вступление на престол
государства российского. Возлагаем на брата нашего великого князя Михаила
Александровича обязанности правителя империи на время до совершеннолетия
сына нашего. Заповедуем сыну нашему, а равно и на время несовершеннолетия его
правителю империи править делами государственными в полном и ненарушимом
единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех
началах, кои будут ими установлены»77.
Отличительной чертой акта было четкое указание на то, что государь принял
решение, посовещавшись с Государственной думой, и что новый царь и регент
будут вести государственные дела «в полном и ненарушимом единении с
представителями народа в законодательных учреждениях». Очевидно, что этот
документ провозглашал конституционную монархию. Алексеев одобрил проект, и
около 19:40 манифест отправили в Псков на рассмотрение Николая. Данилов
получил документ в штабе и тотчас же лично отнес его Рузскому, который в тот
момент был в своем вагоне78.
В Пскове разворачивались по-настоящему драматические события, но Николай II
проявил потрясающее равнодушие к случившейся с ним трагедии. Во время этих
судьбоносных часов он поразил всех, кто его окружал, невероятным спокойствием
перед лицом рокового поворота истории79. Он вел себя словно призрак или же
человек, чья душа уже покинула тело.
Вильчковский отмечал, что первый раунд переговоров с царем, когда тот с трудом
согласился на ответственное министерство, был эмоциональным, но во время
второго разговора с Рузским, обсуждая вопрос отречения, Николай демонстрировал
печальное смирение. Катков пишет, что «для Николая II и для его жены просто
отречение представлялось нравственно гораздо более приемлемым», чем
ответственное министерство, ограничивающее власть самодержца80. Казалось, что

для Николая отказ от престола стал логическим развитием событий после того, как
он согласился на ответственное министерство. Он предал свой священный долг,
возложенный на него отцом на смертном одре и самим Богом. Когда Николай
согласился на уступки, его убеждения и сила духа уже были растоптаны. Возможно,
государь жаждал искупить свой грех, а потому добровольно отрекся от престола.
Был ли у Николая шанс вообще не идти ни на какие уступки? Если бы он решил
держаться за власть, ему бы потребовалась поддержка армии или по крайней мере
верных ему отрядов. Но от него отвернулся весь генералитет — не только Алексеев,
который пользовался доверием царя, но даже Эверт и Николай Николаевич.
Коллективное давление, как и рассчитывал Алексеев, сломило Николая. Шах и мат.
Днем 2 марта великий князь Михаил Александрович, до сих пор скрывавшийся в
квартире княгини Путятиной на Миллионной улице, узнал от Родзянко, что
Николай отрекся от престола, а его назначил регентом цесаревича. Государь не
связывался с братом, чтобы обсудить этот вопрос, поэтому Михаил узнал новости из
письма, которое ему отправил Родзянко[68]81.
1 марта после десяти часов вечера Алексееву сообщили, что гарнизон в Луге
перешел на сторону Временного комитета, а тот приказал военным не пропускать
верные царю войска. Генерал велел через Дно отправить офицера с Северного
фронта к Иванову, который, по данным Ставки, недавно побывал в Царском
Селе82. К полудню 2 марта Данилов доложил Алексееву, что Николай согласился
отозвать войска, отправленные в Петроград83. Так приказ приостановить
контрреволюционную операцию стал законным, пусть и задним числом.
Однако в Ставке все равно беспокоились, как поведет себя Иванов. Болдырев с
Северного фронта решил уточнить подробности присланного чуть ранее приказа о
том, что к Иванову надо отправить офицера. Лукомский пояснил, что Алексееву
нужно четко определить местоположение Иванова, чтобы не пропустить его к
Царскому Селу, а также понять, что тот собирается делать84. После этого
Лукомский снова попросил срочно отправить офицера поговорить с Ивановым85. И
в Ставке, и на Северном фронте хотели остановить контрреволюционный поход.
Алексеев и Рузский ломали головы, пытаясь придумать, как им взять действия
Иванова под контроль. Алексеев добился у Николая согласия, чтобы генерала
отозвали в Могилев86. Так Иванов оказался не у дел, потому что теперь был не
нужен никому — ни Ставке, ни Северному фронту, ни самому государю.
Наконец 2 марта в девять вечера Данилов отрапортовал Алексееву, что Николай
позволил отстранить Иванова и заменить его на генерала-лейтенанта Лавра
Корнилова, которому предстояло стать командующим Петроградским военным
округом87 (подробнее — в следующей главе). Ближе к ночи Иванов телеграфировал
Алексееву, жалуясь, что ему не сообщают необходимую информацию и не дают
воспользоваться железной дорогой, — все это он списывал на происки «временного
правительства». В Ставке его телеграмму получили 3 марта в 01:30 ночи. Позже
генерал Николай Тихменев написал, что 3 марта в 15:00 Иванов и Георгиевский
полк уехали в Вырицу88. На этом трагикомическая контрреволюционная операция
под предводительством генерала Иванова завершилась.
Все это время обитатели дворца в Царском Селе не находили себе места от страха и
волнения. Железнодорожный полк, который охранял дворец, взбунтовался ночью
— два офицера были убиты, а остальные бежали в Петроград. Более того, долетали
слухи, будто столичные бунтовщики собираются атаковать резиденцию царя.
2 марта Александра написала мужу путаное письмо, в котором говорила о
множестве не связанных друг с другом вещей. Она называла телеграмму от
Николая, отправленную им два дня назад, «первым лучом света в этом болоте»,

обвиняла Родзянко в том, что тот «притворялся, что не знает, почему тебя
задержали». «Ясно, что они хотят не допустить, чтобы ты увиделся со мной прежде,
чем подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в
этом роде, — возмущалась супруга царя. — А ты один, не имея за собой армии,
пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? Это — величайшая
низость и подлость, неслыханная в истории, — задерживать своего государя». Затем
Александра спешила дать совет: «Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в коем
случае не обязан идти на них, потому что они были добыты недостойным
способом» и упоминала манифест, который пытались представить ей великие
князья: «Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего
не делал с гвардией, старается теперь работать изо всех сил и собирается нас всех
спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест
относительно конституции после войны и т.д.»89.
Рассказы о самочувствии детей перемежались политическими комментариями:
«Два течения — Дума и революционеры — две змеи, которые, как я надеюсь,
отгрызут друг другу головы — это спасло бы положение» и рассказами о том, как
сильно Александра тоскует по супругу: «Сердце сильно болит, но я не обращаю
внимания, — настроение мое совершенно бодрое и боевое. Только страшно больно
за тебя. Если придется покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться
от них. О, мой святой страдалец! Всегда с тобой неразлучно твоя Женушка». В
конце послания императрица напутствовала: «Пусть этот образок, который я
целовала, принесет тебе мои горячие благословения, силу, помощь. Носи Его
[Распутина] крест, если даже и неудобно, ради моего спокойствия»90.
Поскольку послать письмо обычным способом царица не могла, в ее голове
зародилась странная идея отправить его аэропланом, но она не нашла никого, кто
мог бы это сделать. Но если бы и нашла, она все равно не знала, где находится ее
муж91. Тогда Александра тайком попросила двух доверенных молодых офицеров,
Соловьева и Грамотина, добраться до Могилева с письмом, надеясь, что хотя бы
один из них сможет передать Николаю весточку. Теперь императрица
всероссийская пользовалась методами, к которым прибегали революционерыподпольщики.
По всему выходит, что в этот раз крест «святого дьявола» не помог. Николай уже
«добровольно» согласился отречься от трона. Но то, что случилось дальше,
превзошло самые пессимистичные ожидания.

Император Николай II в Царском Селе после ареста. 1917 г.
Глава 11

Роковой шаг назад
В телеграмме Николая II генерал-адъютанту Михаилу Алексееву утверждалось, что
он готов отказаться от престола. Однако это заявление нельзя было считать
официальным, ведь соответствующий манифест пока еще не был подписан.
Рузский не распространял информацию об отречении, а значит, получить
формальное согласие несговорчивого и непредсказуемого самодержца предстояло
Думе. То, как она подошла к этой задаче, повлекло за собой непредвиденные
последствия для всей страны.
После того как рано утром 2 марта члены Временного комитета решили добиваться
отречения Николая, Александр Гучков вызвался поехать в Псков и обратиться с
соответствующим требованием к царю. Коллеги считали Гучкова идеальным
кандидатом на эту роль. В отличие от интригана Родзянко, взгляды которого
постоянно менялись, Гучков еще до революции в течение нескольких месяцев
пытался организовать дворцовый переворот. Теперь даже такие представители
Временного комитета, как Милюков и Шульгин, которые до февральских событий
отказывались участвовать в его заговорах, активно поддерживали коллегу, поэтому
Гучков вызвался, что называется, шагнуть в логово льва и потребовать от государя,
чтобы тот отказался от власти.
Но была одна проблема: Гучков не состоял в Думе. Чтобы его визит выглядел более
официальным, он предложил кому-нибудь из Временного комитета поехать с ним.
Думские политики опасались отправлять Родзянко в Псков, потому что боялись,
что тот вступит в сговор с высшим командованием. Николай Чхеидзе, председатель
Петроградского совета и член Временного комитета, тоже не подходил на роль

сопровождающего, поскольку его радикальные взгляды могли привести к
конфликту с военными. Нет, призывать царя оставить престол надо было посылать
монархистов. Шульгин предложил свою кандидатуру, и коллеги ее поддержали,
надеясь, что вместе с Гучковым он сможет убедить Николая1. Заранее договорились
лишь об одном — от государя нужно добиться отречения в пользу цесаревича при
регентстве великого князя Михаила. Однако Временный комитет даже не составил
проект манифеста об отречении, так что Шульгину пришлось спешно сочинять его
прямо в поезде по дороге в Псков.
Делегаты выехали из Петрограда 2 марта примерно в пять утра, пока Родзянко вел
судьбоносную беседу с Рузским2. Отсюда можно предположить, что члены
Временного комитета даже не догадывались, что бывший председатель уже сделал
ход конем, заявив, что «династический вопрос встал ребром», тем самым повлияв
на высшее командование и запустив цепочку событий, которая подтолкнула
Николая согласиться оставить престол. Как чуть ранее государь, путешествовавший
по стране, не подозревал о поразительных событиях в столице, так и Гучков с
Шульгиным провели пятнадцать часов в дороге, не зная, что цель их поездки была
достигнута без их непосредственного участия3.
В вагоне было только два пассажира — Гучков и Шульгин. В соседнем ехали пять
солдат с красными нарукавными повязками — охрана делегатов Временного
комитета4. Юрий Ломоносов поручил своему надежному помощнику Владимиру
Некрасову, чиновнику канцелярии министерства путей сообщения, тоже сесть в
поезд, чтобы по дороге и после приезда в Псков докладывать в министерство о
действиях делегатов5. Впоследствии Гучков и Шульгин говорили, что не думали о
возможной опасности своей поездки. Однако оба делегата понимали, что встреча с
Николаем может вылиться в конфликт с применением силы. Они были уверены,
что перед ними стоит практически невыполнимая задача — уговорить самодержца
отказаться от престола. По пути в Псков Шульгин составил примерный план
манифеста об отречении, но это был лишь набросок, а довести его до ума не хватило
моральных сил: смысл грядущего испытания ошеломлял. Позже Шульгин
вспоминал: «Мы ехали, как обреченные… Как все самые большие вещи в жизни
человека, и это совершалось не при полном блеске сознания… Так надо было… Мы
бросились на этот путь, потому что всюду была глухая стена… здесь, казалось,
просвет… здесь было “может быть”… А всюду кругом было — “оставь надежду”»6. И
все же Гучкова наверняка приятно будоражило, что он наконец-то воплощал в
жизнь идею заговора, которую вынашивал столько времени.
По пути поезд останавливался на станциях, и делегатам приходилось выступать с
короткими речами перед людьми, которые собирались на платформах. В Гатчине
генерал Иванов попытался поговорить с представителями комитета, но те
отказались его принять, ограничившись телеграммой7. Поезд надолго остановился
в Луге, где присоединившиеся к революции солдаты воодушевленно
приветствовали посланников Думы. Однако те были не слишком уверены в
преданности военных, поэтому на платформу не вышли8. Из-за всех этих задержек
делегация прибыла в Псков на два часа позже, чем планировалось9.
Рузский заранее распорядился, чтобы начальник станции проводил представителей
Временного комитета в его вагон, как только они приедут. Генералу нужно было
сообщить политикам, что государь уже согласился отказаться от престола, а также
рассказать им о настроении Николая до того, как те отправятся на историческую
встречу10.
Царь тем временем передумал. Как уже упоминалось в предыдущей главе, после
того как Николай согласился отказаться от власти, он около четырех часов дня
встретился со своим личным врачом Сергеем Федоровым. Царь спросил у доктора,

сколько, по его оценке, сможет прожить Алексей. Федоров прямо ответил, что,
учитывая бессилие современной медицины в отношении гемофилии, прогноз
неутешительный. «Ваше Величество, наша наука нам говорит, что болезнь эта
неизлечима, но многие достигают при ней значительного возраста, хотя здоровье
Алексея Николаевича будет всегда зависеть от всякого случая», — объяснил врач.
Николай признался, что надеется переехать вместе с семьей в Ливадию и что не
собирается разлучаться с сыном. Федоров отреагировал на это скептически. Если
Алексей станет царем, скорее всего, ему придется жить с регентом.
Даже думать о разлуке с любимым сыном Николаю было невыносимо. Более того,
он не мог смириться с тем фактом, что сын будет жить с Натальей Брасовой, женой
Михаила, которую царская чета не любила. Николай обожал Алексея, и, когда ему
пришлось решать, чего он хочет больше — жить вместе со своим ребенком или
воплотить мечту передать Алексею трон, выбор был очевиден. Ничто не могло
заставить его отдать двенадцатилетнего сына на воспитание в другую семью. Тогда
Николай решил отказаться от престола не только от своего имени, но и от имени
сына, уступив власть Михаилу, поскольку был уверен, что такой шаг Александра
одобрит11.
Приближенные Николая, которые тоже готовились к встрече с представителями
Временного комитета, решили перехитрить Рузского. Они хотели провести Гучкова
и Шульгина прямо к царю и тем самым лишить Рузского возможности поговорить с
ними заранее. С этой целью свита отправила полковника Анатолия Мордвинова
дежурить на платформе12.
Украшенный красными флагами спецпоезд с представителями Думы прибыл в
Псков в 21:3213. Состав еще не остановился, а Мордвинов уже запрыгнул в вагон и
попросил делегатов проследовать за ним к государю; Рузский и начальник штаба
генерал Юрий Данилов тем временем ждали царя в вагоне генерала14. Гости
выглядели непрезентабельно: не бритые и не мытые несколько дней, воротнички
засалены, костюмы измяты, рубашки несвежие, галстуки распущены. Шульгин
вспоминал, что они с Гучковым походили на заключенных, которых только что
выпустили на волю15. Оба хотели привести себя в порядок, прежде чем отправиться
на такую важную встречу. Но Мордвинов, не обращая внимания на помятый вид и
несвежий запах новоприбывших, проводил их до императорского поезда (тот
находился всего в нескольких шагах) и пригласил пройти в вагон-гостиную. Как и
подобало перед встречей с государем, лакей забрал у прибывших верхнюю одежду и
распахнул перед ними дверь. В ярко освещенной гостиной Гучкова и Шульгина
деловито приветствовал безукоризненно одетый граф Фредерикс; на груди у него
были портреты трех императоров в обрамлении бриллиантов[69], мундир украшен
голубым аксельбантом. Рядом с графом стоял генерал-майор Кирилл Нарышкин,
начальник Военно-походной канцелярии16.
Со всей церемонностью поприветствовав делегатов, Фредерикс сказал, что государь
сейчас придет, и спросил об обстановке в Петрограде. Гучков ответил: «В
Петрограде стало спокойнее, граф, но ваш дом на Почтамтской совершенно
разгромлен, а что сталось с вашей семьей — нам неизвестно». Эти новости потрясли
Фредерикса до глубины души17.
Наконец в вагон-гостиную вошел Николай. Одет государь был в свою любимую
серую черкеску. Лишь бледность выдавала его истинное состояние. Гучков
вспоминал: «Лицо его было спокойно. Ни следа волнения. Те же ясные глаза, те же
выдержанные спокойные движения»18. Делегаты поклонились государю. Тот
пожал им руки и спросил: «А Николай Владимирович?» Нарышкин доложил, что
Рузский сейчас придет. Государь сел за небольшой прямоугольный стол, спиной к
обтянутой зеленым шелком стене, и жестом предложил всем занять места, указав

Гучкову на стул справа от себя. Напротив Николая расположились Шульгин и
Фредерикс. В углу вагона стоял еще один небольшой стол, за который сел
Нарышкин, чтобы вести протокол встречи19.
После обмена любезностями Гучков перешел к делу20. Он нервничал, говорил, не
глядя на царя, левую руку то и дело прижимал ко лбу21.
Гучков начал с того, что описал ужасное положение дел в Петрограде, которое
побудило его и Шульгина обратиться к государю. Он сказал, что Временный
комитет был создан для того, чтобы предотвратить распространение анархии, и при
этом предупредил: «Кроме нас заседает в Думе еще комитет рабочей партии, и мы
находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что если Петроград
попадет в руки анархии, и нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает
нас уже захлестывать. Их лозунги: провозглашение социальной республики[70].
[…] Вторая опасность, что движение перекинется на фронт»22.
В этот момент пришли Рузский и Данилов. Мордвинов попытался не впустить их в
поезд, но те оттолкнули полковника, сняли верхнюю одежду и сами вошли в вагонгостиную23. Поклонившись царю, Рузский сел между Фредериксом и Шульгиным,
а Данилов расположился на диване в углу. Затем командующий Северным фронтом
осудил скорохода за то, что тот не выполнил его приказ и не привел делегатов
сначала к нему24.
После небольшой заминки, вызванной появлением Рузского и Данилова, Гучков
продолжил говорить. По его словам, отправленные с фронта войска взбунтовались
и примкнули к Временному комитету. При этих словах Рузский поддержал Гучкова,
сказав, что армия больше не может выслать для борьбы с революцией ни одного
солдата25. Скорее всего, к тому моменту и Рузский, и Гучков знали, что восстания
фронтовиков в Луге не было, но оба решили использовать этот слух, чтобы
надавить на царя.
А затем Гучков ударил в ахиллесову пяту Николая — заговорил о ситуации в
Царском Селе:
«Вчера к нам в Думу явились представители Сводного пехотного полка,
Железнодорожного полка, конвоя Вашего Величества, Дворцовой полиции и
заявили, что примыкают к движению. Им сказано, что они должны продолжать
охрану тех лиц, которая им была поручена; но опасность все же существует, так как
толпа теперь вооружена»26.
Николай, прислонившись к стене, смотрел прямо перед собой. Его лицо было
спокойным и непроницаемым. Шульгин вспоминал: «Единственное, что, мне
казалось, можно было угадать в его лице: “Эта длинная речь — лишняя…”»27
Гучков тем временем достиг кульминации своего выступления:
«Единственный путь — это передать бремя верховного правления в другие руки.
Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию. Если Вы,
Ваше Величество, объявите, что передаете свою власть Вашему маленькому сыну,
если Вы передадите регентство великому князю Михаилу Александровичу, и если
от Вашего имени или от имени регента будет поручено образовать новое
правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия…»28
«Прежде чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать,
помолиться, — сказал Гучков, — но решиться все-таки не позже завтрашнего дня,
потому что уже завтра мы не будем в состоянии дать совет, если Вы его у нас
спросите, так как можно опасаться агрессивных действий толпы»29. Когда Гучков
упомянул молитву, Николай впервые на него посмотрел30.

По словам Шульгина, в тот момент сидевший рядом Рузский шепнул ему на ухо,
что по шоссе из Петрограда движутся грузовики с вооруженными солдатами, и
спросил, действуют ли они по распоряжению Временного комитета. На это
Шульгин гневно возразил: «Как это вам могло прийти в голову?» Тогда генерал
ответил: «Ну, слава Богу, простите… Я приказал их задержать»31. Получалось, что
анархия не только бушевала в столице, но и надвигалась на Псков — это наверняка
толкнуло командование на решительные меры.
Рузский вмешался в разговор и сказал, что государь уже принял решение, и с этими
словами передал Николаю неподписанный проект манифеста. Речь Гучкова стала
походить на запугивание, поэтому генерал, возможно, решил прервать его, пока тот
не зашел слишком далеко. Рузский надеялся, что, передав Николаю черновик
документа, сократит переговоры. Однако, к удивлению командующего, царь
сложил бумагу и положил ее в карман32. Ни Гучков, ни Шульгин не придали этому
значения33.
Николай продолжил говорить, не обращая внимания на Рузского. Шульгин
вспоминал, что голос государя звучал просто, спокойно и точно, только тон
изменился, став похожим на гвардейский:
«Ранее вашего приезда и после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта
Рузского с председателем Государственной думы я думал в течение утра, и во имя
блага, спокойствия и спасения России, я был готов на отречение от престола в
пользу своего сына…»
Должно быть, Рузскому стало дурно от предчувствия, что царь передумал и не хочет
отказываться от власти. Что до Гучкова и Шульгина, в тот момент они впервые
узнали, что Родзянко общался с командующим Северным фронтом.
Николай продолжил:
«…но теперь, еще раз обдумав положение, я пришел к заключению, что ввиду его
болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как
разлучаться с ним я не могу. Я переменил решение в пользу брата Михаила…»
Затем царь добавил, уже тише: «Надеюсь, вы поймете чувства отца…»34
Его слова оказались настолько неожиданными, что Гучков и Шульгин онемели и
пораженно переглянулись. Рузский и Данилов тоже посмотрели друг на друга, не в
силах подобрать слова. Молчание нарушил Гучков: «Мы учли, что облик
маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при
передаче власти».
Сценарий, при котором Николай отрекается от престола в пользу цесаревича при
регентстве Михаила, долго был идеей фикс как среди сторонников дворцового
переворота, так и среди либералов. О двойном отречении никто и подумать не мог.
Шульгин спас собеседников от возможных неловких вопросов, предложив сделать
перерыв на пятнадцать минут35.
Призраки предков Николая бросили зловещую тень на полные драматизма
последние дни династии Романовых. Порядок престолонаследия в Московии долго
не был определен законом, но в 1722 г. Петр I (период правления: 1682–1725 гг.)
издал указ, позволявший монарху передавать власть тому, кого правитель выберет
сам. Это повлекло за собой неразбериху, интриги и дворцовые перевороты,
охватившие двор в XVIII веке. Екатерина Великая (период правления: 1762–1796
гг.) пришла к власти путем переворота после смерти ее слабого и болезненного
мужа Петра III[71] (период правления: 1761–1762 гг.), стала императрицей и
назначила своим наследником сына Павла. Но царица презирала его и
предпочитала внука Александра, которого разлучили с отцом и воспитывали под

бдительным контролем Екатерины. Ненависть между сыном и матерью была
взаимной. Павел верил, что трон принадлежит ему по праву и что именно ему
полагалось унаследовать престол после смерти отца, а не матери, захватившей
власть. Во время долгого правления Екатерины ее отпрыск изнемогал от тоски,
предаваясь невеселым думам и подсчитывая, сколько дней царствования отобрала у
него мать.
Когда Павла (период правления: 1796–1801 гг.) короновали на Пасху 1797 г.,
первыми его указами стали Акт о наследовании императорского престола и
Учреждение об императорской фамилии. Согласно этим законам, устанавливался
четкий порядок наследования — по мужской линии. Были определены привилегии,
титулы, право на брак и развод, возраст совершеннолетия и другие тонкости
правового положения членов династии Романовых. Император объявлялся главой
монархии. Великие князья и княжны могли заключать браки только с
представителями европейских королевских семей и только с одобрения царя.
Морганатические браки нужно было согласовывать с императором, а сыновья,
рожденные в результате таких союзов, лишались права наследования престола.
Совершеннолетие наступало по достижении 16 лет. Жена императора была обязана
принять православие; после свадьбы она становилась императрицей, но не могла
управлять страной. Если монарх отрекался от престола и трон переходил к
несовершеннолетнему наследнику, правитель имел право назначить регента до
совершеннолетия сына36. Закон о наследовании был несколько изменен при
Александре III и Николае II, а в 1906 г. вошел в состав «Основных законов
Российской империи».
Закон четко определял, что наследником становился старший сын императора.
Формула, предлагаемая Временным комитетом, — отречение Николая в пользу
Алексея, который до своего шестнадцатилетия будет воспитываться регентом
Михаилом, — соответствовала действующим правовым нормам. Предполагалось,
что состав регентского совета полностью или частично определит Временное
правительство, а Николай II не будет принимать в этом участия. Такой расклад
представлялся идеальным образцом конституционной монархии: символическая
фигура царя при безвольном регенте, который разделяет либеральные взгляды, ни
во что не вмешивается и послушно подписывает любые решения правительства.
При этом монархия сохранялась и новый режим воспринимался бы как законный
наследник прежнего.
Своим решением Николай спутал политикам все карты. В законе ясно говорилось,
что трон можно передать только старшему сыну. Хотя Николай имел право
назначить регента, роль Алексея он изменить не мог. Передача власти Михаилу
вместо цесаревича была прямым нарушением закона. Более того, отрекаясь от
престола от имени сына, Николай отказывал Алексею в законных притязаниях на
трон37. Таким образом, царь нарушал закон дважды.
Трудно представить, что Николай не догадывался о неправомерности своего
решения. Все его родственники знали о законе, так что странно предполагать, что
государь был исключением. Возможно, Николай считал, что раз он совершил
великую жертву, отказавшись от престола, то имеет право преступить закон. В
конце концов, он просил лишь о «небольшой уступке» — исполнении своей
последней просьбы. Для Николая личные интересы стояли выше закона, ведь он —
самодержец, а значит, волен поступать как хочет (именно это постоянно твердила
ему Александра). Желание остаться со своей семьей превзошло все остальные.
Милюков так прокомментировал эту ситуацию:

«Николай II не хотел рисковать сыном, предпочитая рисковать братом и Россией в
ожидании неизвестного будущего. Думая, как всегда, прежде всего о себе и о своих,
даже и в эту критическую минуту, и отказываясь от решения, хотя и трудного, но до
известной степени подготовленного, он вновь открывал весь вопрос о монархии в
такую минуту, когда этот вопрос только и мог быть решен отрицательно. Такова
была последняя услуга Николая II родине»38.
Однако Милюков не совсем справедлив в своих суждениях. Николай передавал
престол Михаилу, полагая, что тот согласится. Он и не догадывался, что двойное
отречение станет для монархии смертным приговором.
Гучков и Шульгин провели перерыв в углу вагона, обсуждая, как поступить с
неожиданным предложением Николая. Гучков считал, что недопустимо оставлять
Алексея жить с родителями после отречения отца, поскольку «никто, конечно, не
решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до
настоящего положения»39. Рузский присоединился к их беседе и спросил, может
ли царь вообще по закону отказаться от престола от имени сына. Ни Гучков, ни
Шульгин не знали, как на это ответить40. Тогда генерал поинтересовался: «Как это
вы поехали по такому важному государственному вопросу и не захватили с собой ни
тома основных законов, ни даже юриста?» Шульгин беспомощно возразил, что они
вовсе не ожидали от государя такого решения. Все верно, но депутаты и правда
совершили критическую ошибку, не пригласив с собой юриста.
Вернувшись к теме обсуждения, Шульгин заявил, что законность решения царя
значения не имеет. Депутат утверждал, что они должны согласиться с Николаем,
поскольку важен тот факт, что император готов отречься от престола, а не правовые
тонкости. Кроме того, добавил Шульгин, если Алексея разлучить с родителями, тот
станет видеть в окружающих тюремщиков. Еще стоило помнить, что цесаревич не
смог бы до совершеннолетия принять конституцию, а вот Михаил, стань он
императором, сразу стал бы конституционным монархом41.
Давайте на минуту задумаемся, что бы случилось, откажись Временный комитет
принять отречение Николая на его условиях. Мог бы царь решить, что лучше в
таком случае остаться у власти? Гучков и Шульгин, знавшие упрямство и
неуступчивость государя, должно быть, содрогались от одной только мысли о таком
развитии событий. Они не представляли, как на это отреагировало бы высшее
командование, а времени начинать переговоры заново не оставалось. Любое
промедление только усилило бы антимонархические настроения, уже кипевшие в
народе после речи Милюкова в Таврическом дворце. Смута и раздор грозили вотвот поглотить армию. Поэтому Гучков сдался.
Перерыв закончился42. Гучков сказал государю: «Ваше Величество, у вас
заговорило человеческое чувство отца, и политику тут не место, так что мы ничего
против вашего предложения возразить не можем». Шульгин поспешил вновь
перейти к политике: «Важно только, чтобы в акте Вашего Величества было указано,
что преемник ваш обязан дать присягу конституции». «Хотите еще подумать?» —
саркастично поинтересовался Николай. На что Гучков заявил: «Нет, я думаю, что
мы можем сразу принять ваши предложения»43.
Николай хотел знать, точно ли его отречение не приведет к кровопролитию и
примет ли это решение вся страна. Гучков заверил его, что беспорядки возникнут,
если объявят республику, и это вполне может произойти, если отречение не
состоится. Шульгин добавил: «Может быть, со стороны тех элементов, которые
будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует
опасаться. Я знаю, например, хорошо город Киев, который был всегда
монархическим; теперь там полная перемена»44.

Пойдя навстречу Николаю и его родительским чувствам, Гучков и Шульгин
превысили полномочия, данные им Временным комитетом. Оба даже не
подозревали о роковых последствиях такой мягкости. Это решение политики
приняли спонтанно, во время пятнадцатиминутного перерыва, не задумываясь о
том, к чему приведет незаконная передача власти45.
Историк Виталий Старцев утверждал, что представители Думы могли бы настоять
на выполнении изначального плана. Они могли пообещать Николаю, что он и
Александра продолжат жить с цесаревичем, — а потом нарушить свое слово,
сославшись на изменившиеся обстоятельства. Но политики не стали давить на
императора. В итоге именно Гучков принял окончательное решение согласиться с
двойным отречением. В решающий момент политик, долгие годы планировавший
дворцовый переворот, не смог надавить на государя и тем самым воткнул нож в
спину монархическому строю, который так отчаянно стремился спасти46.
Николаю все происходившее, должно быть, казалось невероятно унизительным.
Отречение само по себе было ужасно, а теперь царю пришлось еще и просить своего
заклятого врага пойти ему навстречу, пусть царь и чувствовал удовлетворение
оттого, что помешал стройным планам своих политических оппонентов. Если
Николай и ощущал себя униженным, виду он не подал. Время от времени он
вставлял довольно язвительные замечания, но по большей части держался
спокойно и достойно. Это поразило Гучкова, и позже он сказал:
«Как же все-таки такой важный акт в истории России — перемена власти, крушение
трехсотлетней династии, падение трона! И все это прошло в такой простой,
обыденной форме и, я сказал бы, настолько без глубокого трагического понимания
всего события со стороны того лица, которое являлось главным деятелем в этой
сцене, что мне прямо пришло в голову, да имеем ли мы дело с нормальным
человеком»47.
Согласившись с Николаем, Гучков предупредил, что они с Шульгиным не могут
задерживаться в Пскове дольше чем на полчаса, поэтому им нужен подписанный
царем экземпляр манифеста об отречении48. Шульгин протянул царю свой
черновик документа, подготовленный в поезде, но Николай предложил
воспользоваться тем вариантом, который был у него. Он говорил об акте,
составленном Базили по распоряжению Алексеева и отправленном в Псков 2 марта
в семь часов вечера; Рузский передал его царю во время встречи с представителями
Думы. Прочитав грамотно и продуманно написанный документ, Шульгин тут же
забрал свой посредственный черновик. Николай отправился к себе в вагон и там
карандашом внес правки в манифест. Изначальное предложение Базили —
отречение Николая II от престола в пользу Алексея при регентстве Михаила — было
вычеркнуто, а вместо него император написал, что отказывается от трона от своего
имени и от имени сына, а власть передает брату49.
Гучков и Шульгин попросили внести еще одно изменение — написать, что новый
император должен присягнуть конституции. Николай согласился, хотя, как мы
увидим позже, само слово «конституция» использовать не стал50.
В проекте Базили упоминалось, что Россия переживает трудные времена, идет
война, а значит, важно, чтобы внутренние волнения не отразились на
национальном единстве. Далее эта идея развивалась:
«В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить
народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего
достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали Мы за благо
отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть».

До этого момента манифест соответствовал требованиям Думы, но потом
начинались существенные отличия:
«Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше
брату Нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на
вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату Нашему
править делами государственными в полном и ненарушимом единении с
представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои
будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу»51 [курсив автора. —
Прим. пер.].
И снова Николай подчеркнул единство монархии и законодательной власти, но
отказался использовать ненавистное слово «конституция», заменив его
расплывчатой формулировкой, не уточняющей, кому же следует давать
«ненарушимую присягу». Самодержец сопротивлялся до последнего.
В одиннадцать часов вечера полковника Всеволода Ступина, выполнявшего
поручения при штабе Северного фронта, вызвали на вокзал. Данилов передал ему
проект манифеста об отречении, приказал отнести его в штаб и сделать две
чистовые копии. Ступин пригласил наборщика А. К. Логвинова, который под его
диктовку напечатал два экземпляра манифеста. Затем документы отнесли в
императорский поезд, и Нарышкин лично передал их Николаю, после чего царь
подписал оба акта карандашом. Перед тем как поставить свою подпись, Николай по
просьбе представителей Временного комитета назначил князя Георгия Львова
председателем совета министров, а великого князя Николая Николаевича —
Верховным главнокомандующим52. Это было сделано для того, чтобы ни у кого не
возникло сомнений в законности этих указов.
Затем Нарышкин зашел в вагон-гостиную и попросил Фредерикса заверить
экземпляры манифеста. Граф проворчал, что на них негде ставить подпись, но все
же под словом «Псков» вывел дрожащей рукой свое имя и дату. Произошло это 2
марта в 23:4853. Один экземпляр остался у Рузского, а второй Гучков и Шульгин
должны были отвезти в Петроград. По просьбе Шульгина в манифесте указали
более раннее время — 15:0054. Эта бессмысленная, незначительная правка тоже
повлияет на судьбу престола, монархии и государственного устройства.
Задним числом подписали и назначения Львова и Николая Николаевича, указав,
что это произошло в 14:00, за час до того, как Николай подписал двойное
отречение. Князя Львова уже избрали премьер-министром Временного
правительства, но в документе использовалась формулировка «председатель Совета
министров» — будто царь сам назначил его еще до того, как отказался от власти.
Такие мелкие подтасовки позже заронят зерно сомнения в легитимности
Временного правительства.
Когда Николай подписал манифест, а Фредерикс его заверил, все присутствующие
расчувствовались. Шульгин вздохнул: «Ах, Ваше Величество… Если бы вы это
сделали раньше, ну хоть до последнего созыва Думы, может быть, всего этого…»
Николай поинтересовался: «Вы думаете — обошлось бы?» Он сказал Шульгину, что
поедет в Ставку попрощаться, повидается с матерью, а потом вернется в Царское
Село. Политики, генералы и царь пожали друг другу руки и разошлись55.
Вагон-гостиная, где был разыгран последний акт правления Николая, опустел.
Старинные настенные часы показывали 23:4556.
Так на двадцать втором году окончилось царствование Николая II.
Гучков и Шульгин отправили Родзянко телеграмму через начальника Генерального
штаба в Петрограде:

«Государь дал согласие на отречение от престола в пользу великого князя Михаила
Александровича с обязательством для него принести присягу конституции.
Поручение образовать новое правительство дастся князю Львову. Одновременно
Верховным главнокомандующим назначается великий князь Николай Николаевич.
Манифест последует немедленно. Сообщите немедленно в Псков положение дел в
Петрограде»57.
Когда представители Думы вышли из царского вагона, Гучков увидел, что вокруг
собирается толпа. Он обратился к собравшимся: «Господа, успокойтесь, государь
дал больше, нежели мы желали». Позже Рузский в разговоре с великим князем
Андреем вспоминал:
«Вот эти слова Гучкова остались для меня совершенно непонятными. Что он хотел
сказать, “больше, нежели мы желали”. Ехали ли они с целью просить об
ответственном министерстве или отречении — я так и не знаю. Никаких документов
они с собой не привезли. Ни удостоверения, что они действуют по поручению
Государственной думы, ни проекта об отречении. Решительно никаких документов
я в их руках не видел. Если они ехали просить об отречении и получили его, то
незачем Гучкову было говорить, что они получили больше, нежели ожидали. Я
думаю, что они оба на отречение не рассчитывали»58.
Однако слова Гучкова можно истолковать иначе. Политики ожидали от царя
активного сопротивления, но он согласился, хотя и не совсем на тот вариант, на
который рассчитывали делегаты. В любом случае результат был гораздо более
удачным, чем они представляли.
Гучкова и Шульгина пригласили в вагон Рузского. Там переговорщики перекусили,
дожидаясь, пока поезд подготовят к отправке. К трапезе присоединился генерал
Сергей Саввич. Позже Гучков вспоминал, что его смутило выражение крайнего
удовольствия на лицах генералов, в то время как его самого и Шульгина терзали
тысячи сомнений59.
Представители Думы выехали в Петроград 3 марта около трех часов ночи.
Манифест Николая об отречении и два указа Сенату были отправлены телеграфом
в Ставку и председателю Временного правительства. Гучков и Шульгин взяли с
собой один экземпляр манифеста, а второй оставили у Данилова в штабе Северного
фронта60.
Пока разворачивались эти головокружительные события, похоже, никто и не
подумал предупредить Михаила, что трон достается ему. В пылу обсуждений
кандидатуры следующего императора самого будущего монарха оповестить
забыли61.
После отъезда Гучкова и Шульгина большая часть свиты собралась в вагонестоловой. Говорили тихо, многие плакали. Никто не высказывал никаких
претензий, просто сидели вместе, будто на поминках62. Однако крысы всегда
первыми бегут с тонущего корабля. Граф Александр Граббе, генерал-майор свиты,
попросил у Николая разрешения перейти на службу в Ставку к новому Верховному
главнокомандующему, Николаю Николаевичу. Лейтенант Николай Саблин,
любимый офицер Александры в Ставке, куда-то исчез, а барон Рудольф фон
Штакельберг, начальник военно-походной канцелярии, дезертировал63.
В своих письмах и дневниках Николай почти ничего не писал о своих чувствах. Вот
его дневниковая запись в день отречения:
«2-го марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор
по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь
министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т.к. с ним борется
соц[иал]-дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое

отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем
главнокомандующим. К 21/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения
России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я
согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда
прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им
подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым
чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»64
Последние шесть слов немного приоткрывают завесу во внутренний мир бывшего
государя, хотя он и не назвал имена тех, кто нанес ему такую глубокую обиду.
В шесть часов вечера, еще до приезда Гучкова и Шульгина в Псков, Родзянко
телеграфировал Алексееву, что Временный комитет передал полномочия
Временному правительству под руководством князя Львова. Все войска в
Петрограде и Царском Селе присягнули на верность Временному правительству.
Родзянко написал, что считает необходимым назначить нового командующего
Петроградским военным округом, чтобы восстановить порядок и избежать
анархии. Он посовещался с офицерами Генерального штаба и порекомендовал на
этот пост генерала-лейтенанта Лавра Корнилова, командира 25-го армейского
корпуса особой армии Василия Гурко на Северо-Западном фронте65.
Этот шаг Родзянко был беспрецедентным вмешательством в военные вопросы,
поскольку назначать командиров имел право только император. Более того,
Родзянко была нужна полная отставка Иванова как гарантия того, что высшее
командование не будет препятствовать революции. Бывший председатель Думы
отправил телеграмму не только Алексееву, но также Гурко и Брусилову.
Последний высказался против, заявив, что Корнилов «отличается
прямолинейностью и чрезмерной пылкостью»66. Тем не менее Алексеев без всяких
сомнений и возражений принял рекомендацию Родзянко. Он поделился надеждой,
что «в исполнении этого пожелания может заключаться начало успокоения
столицы и водворения порядка в частях войск, составляющих гарнизон Петрограда
и окрестных пунктов», а потом попросил Николая одобрить приказ и отозвать
Иванова в Могилев. Телеграмма Алексеева царю была отправлена после 18:55,
вслед за проектом манифеста об отречении. На полях телеграммы стояла
резолюция государя: «Выполнено. Н». Скорее всего, это было одно из последних
действий Николая в роли императора67. Данилов доложил Алексееву, что государь
одобрил его рекомендацию68. Телеграмма Данилова была отправлена в 21:21, пока
Николай говорил с Рузским, Даниловым и Саввичем об отречении от престола.
Неизвестно, в какой именно момент Рузский прервал разговор и передал царю
послание Алексеева. Как бы то ни было, никто не высказывался против
вмешательства Родзянко в военные вопросы и никто не обсуждал возможные
последствия назначения Корнилова, который, став командиром Петроградского
военного округа, принял бы на себя ответственность за безопасность
императорской семьи в Царском Селе. Алексеев телеграфировал Родзянко, что царь
согласился. Он также написал, что не знает, где находится Иванов, поэтому
попросил политика оповестить генерала, что Николай отстранил его от
обязанностей и велел немедленно возвращаться в Могилев69.
Иванов отступил в Вырицу и получил из Ставки приказ приостановить операцию,
но, несмотря на это, Юрий Ломоносов и Александр Бубликов по-прежнему следили
за каждым шагом генерала. Им удалось помешать ему добраться до Гатчины, хотя
некоторые из его эшелонов смогли попасть и туда, и к Александровской.
Железнодорожники продолжали перехватывать телеграммы, чтобы держать руку
на пульсе. Именно поэтому они первыми узнали о назначении Львова

председателем Совета министров, Николая Николаевича — Верховным
главнокомандующим, а потом — и об отречении Николая II.
Вооруженные этой информацией, они стали изводить генерала Иванова. Когда тот
позвонил Ломоносову и потребовал, сославшись на приказ императора, чтобы его с
солдатами пустили в Петроград, то получил ответ: «По приказу какого императора,
генерал? Николай II отрекся от престола…» Иванов повесил трубку, а через
несколько минут перезвонил и попросил отпустить его обратно в Ставку.
Ломоносов сделал вид, что согласился, и приказал работникам Виндавской линии
дать генералу два паровоза, но добавил, что из обоих тендеров нужно слить воду,
чтобы составы не смогли проехать достаточно далеко. Иванов покинул Вырицу, но
в паровом двигателе не оказалось воды, поэтому поезда остановились в 7,5
километра от станции и простояли там всю ночь70. После этого Бубликов
телеграфировал Иванову:
«Мне стало известно, что вы арестовываете и терроризируете служащих железных
дорог, находящихся в моем ведении. По поручению Временного Комитета
Государственной Думы предупреждаю вас, что вы навлечете на себя этим тяжелую
ответственность. Советую вам не двигаться из Вырицы, ибо по имеющимся у меня
сведениям народными войсками ваш полк будет обстрелян артиллерийским
огнем»71.
Таков был бесславный конец контрреволюционной экспедиции Иванова.

Императрица Александра в кресле-каталке вышивает, пока остальные члены
царской семьи работают в саду Царского Села. 1917 г.
Глава 12

Отказ Михаила от престола
3 марта после полуночи в Ставке было тревожно. Николай Базили, великий князь
Сергей Михайлович и еще несколько офицеров собрались в комнате дежурного,
расположенной прямо под кабинетом генерал-адъютанта Михаила Алексеева,
рядом с телеграфной, где стоял аппарат Юза. В ожидании новостей военные
беспрерывно курили. Время от времени заглядывал генерал Александр Лукомский,
чтобы проверить, не произошло ли что-нибудь1. В 01:30 напряжение достигло
предела — пришла та самая телеграмма от начальника штаба Северного фронта
Юрия Данилова2.
Взгляды всех присутствующих впились в бумажную ленту, медленно вылезающую
из аппарата. Базили с изумлением прочитал самое важное: «Государь император
изволил затем подписать акт отречения от престола с передачей такового великому
князю Михаилу Александровичу». Хотя сначала юрист не понял, что именно
читает, скоро пришло осознание, что из его проекта манифеста все упоминания
регентства испарились, а Алексея заменили Михаилом. В конце манифеста
офицеры заметили новый абзац о «ненарушимом единении с представителями
народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими
установлены, принеся в том ненарушимую присягу». По словам Базили, если бы
речь шла о малолетнем царевиче Алексее, этот пассаж был бы бесполезным,
поскольку несовершеннолетний не может дать присягу3.
Телеграф перестал печатать. От потрясения офицеры едва стояли на ногах.
Великий князь Сергей Михайлович закричал: «Почему Михаил? Это какая-то
шутка!» Он осел на диван, восклицая: «Это конец!» Все в маленькой заполненной
сигаретным дымом комнатке были в недоумении. Было ли такое наследование
законным? Мог ли Михаил, предпочитавший оставаться в тени, завоевать народное
уважение? Окажись на встрече с представителями Думы не Рузский, а Алексеев,
смог бы он отговорить Николая от странной затеи с двойным отречением?4
Алексеев ничего не сказал, хотя Базили заметил, как тот потрясен. В два часа ночи
начальник штаба Ставки отправил подписанный Николаем текст манифеста
Михаилу Родзянко5. Примерно через час он телеграфировал Николаю
Николаевичу и сообщил, что того назначили Верховным главнокомандующим, а
также попросил разрешения самому исполнять эти обязанности, пока Николай
Николаевич не прибудет в Ставку. Хотя Алексеев приложил к обращению
телеграмму Данилова с новостями о двойном отречении царя, в своем ответе
Николай Николаевич только согласился с предложением собеседника, а
шокирующий поворот событий комментировать не стал6.
Проинформировав Николая Николаевича и рассудив, что Рузский знает, что нужно
делать, Алексеев начал сообщать о последних событиях остальным членам
верховного командования. Он телеграфировал генералам Эверту, Брусилову,
Сахарову, а также адмиралу Русину (Николаю Николаевичу начальник штаба
больше не писал), процитировав царский манифест об отречении от престола, и
приказал им передать по телеграфу текст во все армии и начальникам всех военных
округов, а также распечатать его и распространить по всем войсковым частям7.
Теперь главной задачей Алексеева было обеспечить новому царю лояльность
военных. Он срочно написал князю Львову, председателю Совета министров,
попросив его как можно скорее опубликовать манифест Николая, чтобы армия и
флот могли присягнуть Михаилу8. Потом он еще раз телеграфировал Львову и
только что назначенному министру иностранных дел Павлу Милюкову, призывая
их оповестить глав союзных государств об отречении императора9. Вопрос о

законности и уместности всего происходящего оставался открытым, но теперь
волноваться об этом предстояло Думе.
Как только Александр Гучков и Василий Шульгин вышли из императорского
поезда, они отправили зашифрованную телеграмму во Временный комитет. Однако
их послание достигло Таврического дворца только к трем часам ночи10. Часом
ранее Алексеев уже переслал Родзянко текст манифеста об отречении Николая от
престола, хотя мы не знаем, получил ли его адресат и когда это произошло. Вполне
вероятно, что обитатели Таврического дворца узнали обо всем раньше, когда
Родзянко позвонил Бубликов, ответственный за каналы министерства путей
сообщения, по которым и отправили самую первую телеграмму о смене власти11.
Члены Думы наверняка недоуменно чесали в затылках, узнав от Гучкова и
Шульгина, что Николай уступил престол Михаилу. Бубликов позвонил Гучкову и
попытался вызнать у него содержание манифеста и подробности связанных с ним
событий. Когда разговор закончился, Бубликов вышел из кабинета и заявил всем,
кто ждал у двери: «Поздравляю вас… Николай отрекся. Но только помните, пока
акт не получен, это тайна. Ни гу-гу»12. Но поскольку Гучков отправил текст
манифеста по военной линии, а не по открытому каналу министерства путей
сообщения, условия отречения Николая стали сюрпризом для всех.
Двойное отречение Николая погрузило Комитет Думы и Временное правительство
в пучину юридических и политических проблем. Чтобы манифест императора
возымел силу, документ должен был одобрить Сенат, подписать министр юстиции,
и только после этого его можно было представить народу. Поскольку Николай
назначил Львова председателем Совета министров, князю предстояло заполучить
оригинал документа, подтвердить, что манифест подлинный, поставить на него
министерскую печать, отправить в Сенат, а потом опубликовать13. Акт отречения
Николая был адресован начальнику штаба и отправлен в Ставку, будто обычная
телеграмма. Скорее всего, предполагалось, что в Ставке, где был составлен проект
манифеста, сделают чистовой документ, озаглавив его «Высочайший манифест» —
как Октябрьский манифест 1905 г. Потом премьер-министр Временного
правительства Львов или министр юстиции Керенский заверят документ и отправят
его в Сенат, где манифест с подписью Николая признают официальным. Но в
Ставке документ переписывать набело не стали, поскольку и Алексеев, и Базили, и
великий князь Сергей Михайлович прекрасно понимали, что двойное отречение от
престола противоречит закону. Так что теперь выпутываться из непростого
положения предстояло политикам[72].
Однако ни Комитет Думы, ни Временное правительство, оказавшиеся в эпицентре
революционного вихря, не имели возможности выполнить все этапы этой
юридической процедуры. Тем не менее, чтобы объявить народу об отречении царя,
политикам требовался подлинник манифеста, пусть тот, несмотря на подпись
Николая и заверяющую подпись Фредерикса, и не походил на официальный,
имеющий юридическую силу документ. В лучшем случае то, что было написано,
выражало намерение царя, которое потом следовало оформить юридически14. Но
беспрецедентная ситуация требовала отчаянных мер. Думские лидеры решили
считать документ официальным манифестом и даже назвали его «актом», хотя ни
тем, ни другим он не был15. В Ставке тем временем с нетерпением ждали, когда
армия сможет присягнуть новому государю (неважно, законному или нет), поэтому
высшее командование делало вид, что «манифест» имеет юридическую силу.
Коварная попытка объявить документ, подписанный Николаем, официальным
манифестом или даже актом об отречении привела к серьезным проблемам.
Экземпляров было два, но они отличались друг от друга. Один Николай подписал
карандашом, а второй — чернилами. Кроме того, не совпадало точное время

составления документов. Эти несостыковки породили множество вопросов среди
современных историков, побудили провести судебную экспертизу обоих
экземпляров и привели к появлению теорий заговора о том, что манифест —
подделка16.
Что еще важнее, время подписания документа указали неправильно. В три часа дня
Николай собирался передать трон Алексею, но в итоге в одиннадцать вечера
отрекся дважды — не только за себя, но и за сына — и передал трон Михаилу. Эти
расхождения вызвали ряд сложных юридических вопросов. Считалось ли, что царь
утратил свои властные полномочия, как только отрекся от престола? Если да,
означило ли это, что в три часа дня Алексей автоматически стал императором? Или
же Николай утратил власть, только когда подписал документ? В таком случае он
пробыл царем до одиннадцати вечера. Если же не обращать внимания на уловку с
точным временем и предположить, что Николай с самого начала собирался
передать власть Михаилу, то стал ли тот императором Михаилом II, сам того не
подозревая, пусть такой ход событий и нарушал закон о престолонаследии? После
публикации «манифеста об отречении» передача власти Михаилу стала бы
свершившимся фактом, который было бы трудно изменить. Следовало ли Комитету
Думы и Временному правительству убедить великого князя взойти на престол? Но в
таком случае Временное правительство получило бы благословение от императора,
взошедшего на трон незаконно. А может, стоило убедить Михаила отказаться от
престола? Тогда следовало остановить публикацию «манифеста» Николая об
отречении. Все эти вопросы были крайне серьезными, а ответы на них найти
требовалось быстро — в течение нескольких часов.
В какой-то момент кто-то из Думы (скорее всего, Родзянко) позвонил Юрию
Ломоносову и убедил его найти и поскорее отправить в Таврический дворец текст
манифеста об отречении. Профессору сказали, что документ нужно срочно
опубликовать, поскольку работники типографий бастуют, а ресурсы правительства
ограничены. Ломоносов предложил напечатать «манифест» в министерстве путей
сообщения, поскольку тогда задачу получится выполнить быстро и секретность
будет соблюдена. Звонивший попросил срочно выслать экземпляр в Думу и начать
готовить текст к печати, а затем еще раз напомнил, что нужно торопиться17.
К трем часам ночи 3 марта Родзянко и Львов покинули Таврический дворец, чтобы
забрать копию «манифеста об отречении» из здания Генерального штаба, а потом
отправились домой к военному министру поговорить с Рузским и Алексеевым по
аппарату Юза. Вернулись политики почти через шесть часов, но в их отсутствие
между членами Комитета Думы и Временного правительства разразился жаркий
спор18. Политические дебаты были в самом разгаре.
Группировка, которая замышляла добиться отречения и в результате достигла
своей цели (в противовес той, которая поддерживала умеренные конституционные
реформы в духе Родзянко), состояла из двух лагерей, по-разному относившихся к
роли монархии. В первый лагерь входил Павел Милюков, считавший, что
легитимность Временного правительства должен подтвердить законный правитель,
а не Дума. Второй лагерь, члены которого заявляли, что представляют интересы
восставшего народа, возглавлял Александр Керенский при поддержке коллегмасонов Николая Некрасова, Михаила Терещенко и Александра Коновалова. Они
выступали за создание республики и хотели вообще избавиться от монархии, но до
поры до времени (пока Комитет Думы склонял Николая II к отречению)
поддерживали общий план и Милюкова. Теперь же, когда встал вопрос законности
двойного отречения, они вышли из коалиции и заявили о своих истинных
намерениях.

Республиканцам-керенцам решение Николая дало прекрасную возможность
всадить нож в спину монархии. Если бы Керенскому удалось убедить Михаила
отказаться от престола, политик укрепил бы свой авторитет и стал главным
связующим звеном между Временным правительством (где он был министром
юстиции) и Петроградским советом (где занимал пост вице-председателя).
Керенский заявлял, что представляет интересы восставших масс, а во Временном
правительстве выступает в роли «заложника демократии»19.
Иронично, но именно Милюков, заклятый враг Николая, теперь был
единственным, кто сражался за сохранение монархии. Он считал, что Временное
правительство должно работать с благословения нового царя, который после
изменения режима станет фигурой номинальной. Милюков понимал, что укрепить
новый порядок может только привычный для народа символ власти, то есть
монархия. «Одно Временное правительство, без опоры на этот символ, просто не
доживет до открытия Учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьей,
которая потонет в океане народных волнений»20, — писал политик. Он знал, что
поддержать Временное правительство должны не только революционно
настроенные жители Петрограда, но и большинство русских людей, пока
относившихся к столичной революции нейтрально. Милюков осознавал, что
политическая власть — явление не только юридическое или институциональное и
что для народного сознания огромное значение имели церемонии, ритуалы,
культура и история21. Поэтому он предложил Временному правительству
переместиться из Петрограда в Москву, где, по его мнению, ситуация была более
стабильной.
Проблема была в том, что если двойное отречение не имело правовой силы, то
великий князь не мог унаследовать престол от Николая, а значит, и утвердить
Временное правительство. Но для Милюкова политическая целесообразность была
важнее юридических тонкостей. Хотя среди думских лидеров он оказался в
меньшинстве, его поддержали офицеры, подавшие во Временное правительство
петицию с призывом не устанавливать никакую форму правления, пока ее не
одобрит Учредительное собрание22.
Милюков даже угрожал подать в отставку, если Михаил откажется от престола.
Остальные члены Временного правительства и Комитета Думы смогли отговорить
коллегу, пообещав, что у него будет шанс поделиться своими соображениями с
князем позже, при личной встрече23. В итоге обсуждение зашло в тупик и
политики условились оставить решение за Михаилом.
3 марта в 05:55, после совместного заседания Думы и Временного правительства,
Керенский позвонил великому князю Михаилу и предупредил, что сейчас
Временный комитет Думы в полном составе и члены Временного правительства
придут к нему в квартиру для переговоров24. То, что с братом Николая связывался
Керенский, а не Милюков, показывало, как сильно вырос авторитет эсера среди
коллег.
Ко всеобщему удивлению, за последние несколько часов те, кто хотел покончить с
монархией, обрели неожиданного союзника в лице Родзянко. Еще в начале вечера
он всеми силами старался сохранить в стране монархический строй, а услышав
новости о двойном отречении, даже позвонил адвокату Иванову и попросил его
уговорить Михаила принять власть25. Однако события прошлых дней сильно
повлияли на его взгляды. Беседа с великим князем вечером 27 февраля
разочаровала политика. Теперь он считал, что у Михаила нет силы воли и харизмы,
необходимых лидеру. Яростное возмущение мятежников речью Милюкова о
сохранении монархии испугало Родзянко. Когда он ушел из Таврического дворца в
дом военного министра, чтобы получить текст «манифеста об отречении», то уже

сменил точку зрения. Теперь председателю Думы казалось, «что Великий Князь
процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное
кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской
войне»26. Не обошлось и без политического расчета. Чтобы сделать Думу и
Временный комитет законными институтами послереволюционной России и
снизить влияние своего оппонента — Милюкова, — Родзянко решил встать на
сторону Керенского, заключив своеобразную сделку с дьяволом27.
Разница между монархией с ответственным министерством и республикой огромна.
Хотя в обоих случаях председатель Думы может назначать правительство, в первом
по-прежнему есть царь, который обладает некоторой властью, согласно «Основным
законам». Но без царя председатель Думы получил бы неограниченную власть.
Именно он, а не царь стал бы воплощением политической воли государства и
народа. Неудивительно, что Родзянко поспешил ухватиться за такую возможность.
Как мы помним, в три часа ночи Родзянко и Львов вышли из Таврического дворца,
чтобы забрать текст «манифеста» об отречении Николая из здания Генерального
штаба, куда пришла телеграмма. В пять утра они отправились к военному
министру, чтобы по аппарату Юза поговорить с Рузским. Что же они делали после
того, как забрали документ, но до встречи с министром? Согласно историку
Семиону Ляндресу[73], коллеги отправились вздремнуть: Львов — в квартиру
давнего знакомого Дмитрия Щепкина, а Родзянко — к старому другу М.
Вонлярлярскому28. А вот Андрей Николаев утверждает, что Родзянко, Львов и
Керенский встретились в квартире, где остановился Львов (предположительно, у
Щепкина), и там договорились убедить Михаила отказаться от престола29.
Возможно, именно там и образовался нечестивый союз этих трех политиков.
В четыре часа утра Родзянко телеграфировал Алексееву и командующим всех
четырех фронтов о том, что Комитет Думы назначил Временное правительство, и
перечислил имена министров30. У сообщения было две цели. Во-первых, Родзянко
подчеркивал, что Временное правительство выбрал не император, а Временный
комитет. Таким образом, законность исходила не от царя, а от депутатов. Вовторых, председатель Думы ставил высшее командование перед тем фактом, что
Временное правительство учреждено. Этот шаг был необходим, чтобы перейти к
следующему этапу — не дать Михаилу взойти на престол. Предположительно,
Родзянко отправил телеграмму уже после того, как сговорился с Львовым и
Керенским.
Сразу после этого он решил связаться с Рузским. Беседа началась в пять утра и
продлилась до шести31. Родзянко, только что решивший убедить Михаила
отказаться от престола, не хотел, чтобы «манифест» Николая об отречении
распространили. Он боялся, что в таком случае народ, в особенности солдаты на
фронте, начнет праздновать избавление от старого царя и радостно приветствовать
нового — Михаила II. Чтобы этого не случилось, Родзянко задумал уговорить
Рузского придержать документ об отречении Николая.
Стоя вместе с Львовым рядом с аппаратом Юза, политик отправил генералу
просьбу: «Чрезвычайно важно, чтобы манифест об отречении и передаче власти
великому князю Михаилу Александровичу не был бы опубликован до тех пор, пока
я не сообщу вам об этом. Дело в том, что с великим трудом удалось удержать в более
или менее приличных рамках революционное движение, но положение еще не
пришло в себя, и весьма возможна гражданская война». Родзянко продолжил: «С
регентством великого князя и воцарением наследника цесаревича помирились бы,
может быть, но воцарение его как императора абсолютно неприемлемо». Далее
председатель Думы попросил Рузского принять необходимые меры, чтобы
отсрочить публикацию «манифеста» об отречении Николая.

Генерал пообещал сделать все возможное, но предупредил, что не может
гарантировать успех этой затеи, поскольку прошло слишком много времени. Потом
он поинтересовался, почему Гучков и Шульгин не рассказали высшему
командованию о реальном положении дел в столице. На это Родзянко заявил, что
делегатов не стоит винить. Очередной солдатский бунт «неожиданно» разразился
уже после их отъезда, причем сильнее, чем прежде. Зачинщиками, по его словам,
выступали уже не солдаты, а простые неграмотные мужики, которые решили
воспользоваться шансом и «все свои мужицкие требования заявить». В толпе
раздавались крики: «Земли и воли!», «Долой династию!», «Долой Романовых!»,
«Долой офицеров!». Многих офицеров убили, к солдатам присоединились рабочие,
и анархия достигла апогея.
Родзянко продолжил объяснять, как пытался остановить распространение анархии:
«В результате долгих переговоров с депутатами от рабочих удалось прийти только к
ночи сегодня к некоторому соглашению, которое заключалось в том, чтобы было
созвано через некоторое время Учредительное Собрание для того, чтобы народ мог
высказать свой взгляд на форму правления, и только тогда Петроград вздохнул
свободно, и ночь прошла сравнительно спокойно. […] Провозглашение
императором великого князя Михаила Александровича подольет масла в огонь, и
начнется беспощадное истребление всего, что можно истребить. Мы потеряем и
упустим из рук всякую власть, и усмирить народное волнение будет некому».
Родзянко успокоил генерала, что «при предложенной форме возвращение
династии не исключено, и желательно, чтобы, примерно до окончания войны,
продолжал действовать Верховный Совет и ныне действующее с нами Временное
Правительство». Политик заверил, что так получится восстановить мир и добиться
решительной победы в войне, «так как, несомненно, произойдет подъем
патриотического чувства, все заработает в усиленном темпе, и победа, повторяю,
может быть обеспечена».
В беседе Родзянко упомянул некий Верховный совет, о котором раньше не говорил.
Это стало первым намеком на то, что теперь главными органами государственного
управления станут тот самый Совет и Временное правительство, а монархия
прекратила свое существование — по крайней мере до созыва после войны
Учредительного собрания.
Однако Рузский, судя по всему, не уловил подтекст. Генерал лишь повторил, что
постарается остановить публикацию «манифеста об отречении», но сделать это
будет сложно, поскольку цель распространения документа была и в том, чтобы
поддержать дисциплину в армии. Рузский сказал, что Николай уже уехал в
Могилев, а все дальнейшие обсуждения нужно по закону перенести в Ставку
начальника штаба, который заведовал переговорами во время отсутствия
Верховного главнокомандующего. Если планы относительно отречения
изменились, их придется обсудить со Ставкой после того, как Николай прибудет
туда.
Затем генерал сообщил, что войска на Северном фронте пока присягу давать не
будут, а также пообещал держать Родзянко в курсе относительно того, приведут ли
военных к присяге в штабе и регионах Северного фронта. Здесь возникает
интересный вопрос. Почему Рузский отложил исполнение приказа Алексеева о том,
что всем командующим необходимо распространить информацию об отречении
Николая и привести войска к присяге новому государю, Михаилу II? Поддерживал
ли генерал контакт с кем-то, кто убедил его этого не делать, или принял решение
сам? Если сам, то каковы были его мотивы? У нас нет однозначных ответов на эти
вопросы. Возможно, Рузский уже пришел к выводу, что воцарение Михаила —

вариант неподходящий, а кроме того, спорный с точки зрения закона о
престолонаследии.
Чуть позже Рузский поинтересовался у Львова, который находился рядом с
Родзянко, не хочет ли тот дополнить слова коллеги. Но вместо него ответил
Родзянко: «Николай Владимирович, все сказано, князь Львов ничего добавить не
может». Уступил ли Львов первую скрипку Родзянко по собственному желанию?
Или Родзянко просто боялся, что князь расскажет генералу о плане уговорить
Михаила отказаться от власти? Может, председатель Думы просто хотел показать,
что обладает бóльшим авторитетом, чем председатель Временного правительства?
Был ли вообще Львов рядом с Родзянко в тот момент? Ответов на эти вопросы у нас
тоже нет.
Родзянко попытался закончить разговор, но Рузский был слишком взволнован,
поэтому задал еще один вопрос:
«Михаил Владимирович. Скажите, для верности, так ли я вас понял? Значит, пока
все остается по-старому, как бы манифеста не было, а равно и о поручении князю
Львову сформировать министерство. Что касается назначения великого князя
Николая Николаевича главнокомандующим повелением Его Величества, отданным
вчера отдельными указами государем императором, то об этом желал бы знать
также ваше мнение; об этих указах сообщено было вчера очень широко, по просьбе
депутатов, даже в Москву и, конечно, на Кавказ»32.
Скорее всего, генерал полагал, что сомнения Родзянко связаны с порядком
передачи власти Михаилу и политик хочет вернуться к первоначальному плану:
царем сделать Алексея, а Михаила — регентом. Рузский даже не догадывался, что
вопрос был не в том, кто станет следующим царем, а в том, продолжит ли монархия
свое существование.
Родзянко растерялся, а потому ответил уклончиво:
«Сегодня нами сформировано правительство с князем Львовым во главе, о чем
всем командующим фронтами посланы телеграммы. Все остается в таком виде:
Верховный Совет, ответственное министерство и действия законодательных палат
до разрешения вопроса о конституции Учредительным Собранием».
Рузский настаивал: «Скажите, кто во главе Верховного Совета». На что Родзянко
заявил: «Я ошибся: не Верховный Совет, а Временный Комитет Государственной
Думы под моим председательством»33. Тем не менее за время разговора он дважды
упомянул некий «Верховный Совет». Возможно, он намеревался превратить
Временный комитет в орган, руководящий Временным правительством.
Правильно ли Родзянко оценил ситуацию в Петрограде, подчеркнув, что воцарение
Михаила повлечет за собой анархию и гражданскую войну? Нельзя отрицать, что
после речи Милюкова прошло множество незаконных обысков, арестов и
задержаний офицеров солдатами. Как мы помним, самому Милюкову пришлось
взять свои слова обратно и заверить всех, что он лишь выражал личное мнение34.
Полковник Генерального штаба Лев Туган-Барановский отвечал за коммуникацию
с мятежными солдатами и хотел вступить в Военную комиссию Временного
комитета. По его свидетельству, 2 марта солдаты были настроены радикально, а в
Таврическом дворце внезапно появились плакаты с надписью «Долой Романовых».
По словам полковника, «назревал кризис; кровопролитие начало казаться
неотвратимым». Антимонархические настроения были настолько сильны, что
Туган-Барановский вместе с другими офицерами предложил Савичу, Милюкову и
Шингареву забыть о спасении монархии35. Пусть россказни Родзянко о лютом
солдатском восстании и были преувеличением, призывы революционеров

действительно становились все более радикальными, а новости о сохранении
монархии только ускоряли этот процесс.
Как бы там ни было, важно упомянуть источник таких революционных настроений.
Родзянко в разговоре с Рузским заявил: «…только и слышно было в толпе: “Земли и
воли!”», но он явно сгущал краски. На пленарных заседаниях Петроградского
совета некоторые выступающие говорили о помещиках, и по рукам ходили
листовки эсеров и межрайонцев, призывавших свергать помещиков, но требование
земли среди мятежников не было ни повсеместным, ни явно выраженным36.
Возможно, Родзянко так остро среагировал на эти заявления, поскольку сам был
помещиком, а потому испугался.
Основной движущей силой революции оставались солдаты, во время восстания
нарушившие свою присягу царю. Они боялись, что за эту вольность их ждет
неминуемая расправа. Поэтому выступали они не столько против всех Романовых,
сколько против Николая II. Сложно оценить реальное отношение петроградских
революционных толп к судьбе монархии, не говоря уже о людях в других частях
страны, и что еще важнее — в военных подразделениях. Именно поэтому Милюков,
хоть и общался в основном с членами Думы и Временного правительства, делал
ставку на то, что благоговейный трепет народа перед царем нельзя просто так
сбрасывать со счетов.
Как бы то ни было, Родзянко связался с Рузским, чтобы убедить его не публиковать
«манифест» об отречении Николая. Преувеличив масштабы и опасность
радикальных настроений, политик частично смог добиться своего — генерал
согласился не обнародовать документ и не приводить солдат и офицеров к новой
присяге, пока не получит распоряжение из Ставки37.
В шесть утра Родзянко связался по аппарату Юза с Алексеевым, разбудив его.
Начальник штаба Ставки едва проспал несколько часов и до сих пор мучился от
высокой температуры. Председатель Думы решительно начал разговор: «События
здесь далеко не улеглись, положение все тревожно и неясно: настойчиво прошу вас
не пускать в обращение никакого манифеста до получения от меня соображений,
которые одни могут сразу прекратить революцию».
Раздраженный приказным тоном собеседника, Алексеев возразил, что Ставка уже
разослала документ всем фронтовым командующим, Николаю Николаевичу и
командующим войсками в округах. Он счел необходимым так поступить, поскольку
полная неизвестность тревожила военных: они не знали, чем руководствоваться, за
кем следовать и как вести войсковую жизнь. Получив текст «манифеста», Алексеев
телеграфировал председателю Совета министров о вопросах, касающихся присяги.
Генерал добавил, что, если это не соответствует планам Родзянко, тот должен
срочно озвучить новый план действий, так как армии нужна ясность.
Родзянко тут же перешел к делу: «Нельзя ли задержать обнародование манифеста,
потому что предложенная комбинация может вызвать гражданскую войну, потому
что кандидатура Михаила Александровича как императора ни для кого
неприемлема?» Он повторил Алексееву то, что уже сказал Рузскому:
«Предполагалось воцарение наследника цесаревича, при регентстве великого князя
Михаила Александровича. Соглашения на этом достигнуть не удалось, и
установлено только перемирие: предполагается необходимым созыв
Учредительного собрания, а до тех пор действие Верховного [Временного] комитета
и Совета министров, уже нами обнародованного и назначенного, при
одновременном действии двух законодательных палат». Родзянко попросил
Алексеева не публиковать «манифест», пока он не сообщит, что можно это делать,
поспешно добавив: «Решение Учредительного собрания не исключает возможности

возвращения династии к власти, ибо для дальнейшего развития России необходимо
признание всем народом такого выхода, потому что возмущение и негодование
против существовавшего режима и ничем иным утолить его нельзя».
Алексеев согласился и пообещал, что прикажет задержать обнародование
«манифеста», хотя, по его мнению, содержание документа все равно рано или
поздно узнают. «Вероятно, А. И. Гучков протелеграфировал вам его суть из Пскова,
— заметил начальник штаба Ставки. — Я предпочел бы быть ориентированным
вами ранее, чтобы знать, чего держаться». Если прежде Алексеев торопился, чтобы
армия присягнула новому царю, то теперь он не стал ни возражать Родзянко, ни
задавать ему лишние вопросы.
В этой беседе политик впервые упомянул Учредительное собрание при Алексееве.
Более того, заявление, что выбор формы правления зависел от решения этого
органа, было равнозначно утверждению, что монархию «поставили на паузу», а ее
функции взяло на себя собрание. Только после того, как Алексеев попросил
уточнить, чем станет заниматься этот орган, Родзянко осекся и пояснил, что имел в
виду Временный комитет Думы[74]. Как и ранее в беседе с Рузским, он намеренно
«оговорился». Родзянко хотел превратить Временный комитет в орган-регент,
равный по значимости Временному правительству, которое политик называл
Советом министров[75], подчеркивая преемственность старому режиму.
Смысл умозаключений Родзянко был настолько неожиданным и
обескураживающим, что Алексеев не смог осознать его в полной мере. Генерал
просто поспешил успокоить собеседника: «Приму все меры задержать у
главнокомандующих и командующих войсками в округах сообщенный им
манифест. […] Добавлю, что я — солдат, и все мои помыслы обращены на фронте на
запад к стороне врага»38.
От этого разговора зависела судьба монархии. Прежде Алексеев заявлял, что
Николай должен отречься не только ради сохранения дисциплины в армии и на
фронте, но и ради спасения династии. Поскольку генерал был монархистом, он мог
бы не выполнять просьбу Родзянко, опубликовать манифест и приказать офицерам
и солдатам присягнуть новому государю. Но, кажется, Алексеев не понимал, что
решается участь монархии. Поэтому он просто временно согласился с
собеседником, не осознавая, что тем самым передает власть над государственным
устройством страны в руки Временного комитета.
Продолжая разговаривать с Родзянко, Алексеев отправил телеграмму фронтовым
командирам. Он объяснил, что председатель Думы «убедительно просит задержать
всеми мерами и способами объявление того манифеста, который сообщен этой
ночью». Содержание документа начальник штаба разрешил обсуждать только «со
старшими начальствующими лицами»39. Ключевое слово здесь — «убедительно».
Родзянко смог переманить на свою сторону Алексеева, а к его мнению
прислушивались на всех фронтах40. Николай Николаевич ответил генералу, что
даже не думал публиковать манифест и что «манифест кавармии[76] не объявлялся
и не будет объявляться, доколе не станет законом, т.е. пока не будет опубликован
порядком, указанным законом», тем самым в принципе ставя под вопрос
законность происходящего. Позже великий князь пояснил: он ожидал, что в
манифесте Николай объявит о передаче престола Алексею под регентством
Михаила, а воцарение Михаила, по его мнению, неминуемо привело бы к
кровопролитию41.
Эверт на Западном фронте выполнил приказ командующего, но высказал свое
недовольство и потребовал объяснений, поскольку некоторые армии уже
ознакомились с содержанием документа42.

Позже в тот же день Алексеев начал подозревать, что Родзянко подпал под влияние
левых партий43. Однако было поздно, потому что утренняя пауза уже дала
политику необходимую фору.
В восемь утра, после ночи, проведенной в дороге, делегаты Думы Гучков и Шульгин
прибыли на Варшавский вокзал Петрограда и обнаружили, что их встречает полная
революционного энтузиазма толпа. Хотя в разговоре с Алексеевым Родзянко
несколько преувеличил накал страстей, к отдельным политикам относились очень
по-разному, и иногда уровень враждебности зашкаливал. Делегатам нужно было
вести себя крайне осторожно, особенно учитывая, что они приехали с подлинником
«манифеста об отречении». Поскольку Гучков был более известным, чем его
коллега, он доверил документ Шульгину — буквально за минуту до того, как толпа
нахлынула и разделила их.
Начальник вокзала передал Гучкову сообщение от Родзянко с советом никому не
зачитывать «манифест» и ехать прямо на Миллионную улицу, 12 — в квартиру
княгини Путятиной, поскольку там проходила встреча с великим князем
Михаилом44. Шульгин, не знавший о распоряжении председателя Думы, выступил
с пламенной речью перед толпой, состоящей в основном из солдат, и с чувством
зачитал «манифест» об отречении Николая. Свой спич он закончил словами:
«Государю императору… Михаилу… Второму… провозглашаю — “ура!”» Толпа
ответила ликованием45.
Гучкову повезло куда меньше. Он получил сообщение Родзянко, но уйти с вокзала
ему помешал железнодорожник, попросивший политика принять участие в
собрании рабочих и рассказать им о последних событиях. Гучков согласился, но там
его встретили крайне враждебно. Выступавший — явно активист левых взглядов —
критиковал Временное правительство, говоря, что оно состоит только из богатых
капиталистов и помещиков. Для радикально настроенных рабочих отречения царя
было недостаточно. Они жаждали уничтожить монархию. Выступавший даже
предложил арестовать Гучкова, и многие поддержали лидера, закричав:
«Задержать его! Задержать!»46
Владимир Некрасов, доверенный помощник Ломоносова из канцелярии министра
путей сообщения, вмешался, пытаясь защитить Гучкова. Он встал на табурет и
выступил с пылкой речью в поддержку депутата, рассказав, что перед ними герой,
добившийся отречения царя. Организаторы встречи устроили двадцатиминутное
совещание — все это время Гучкову и Некрасову не давали уйти. Рабочим был
нужен оригинал «манифеста», чтобы уничтожить его и отменить отречение. Когда
выяснилось, что у Гучкова этого документа нет, задержанных отпустили47.
Неизвестно, был ли организатор встречи как-то связан с противниками монархии в
Думе и Петроградском совете — Керенским, Чхеидзе или Скобелевым. Если учесть,
что рабочие откуда-то знали, что делегаты повезут документ об отречении царя,
вероятность этого высока.
На вокзале Шульгин и Гучков снова встретились, а потом поспешили прочь на
машине, которую им предоставил кто-то из единомышленников48. То, насколько
по-разному встретили Шульгина и Гучкова, прекрасно показывает, как сильно
отличались мнения о монархии среди разных социальных групп.
В 09:15 утра члены Временного правительства и Временного комитета Думы
собрались в роскошной квартире княгини Путятиной в доме 12 на Миллионной
улице. Элегантно обставленное жилище, расположенное прямо напротив
Эрмитажа, распахнуло двери перед «невообразимо странным сборищем людей —
грязных, немытых, с помятыми лицами и глазами, красными после бессонных
ночей, растрепанных, с измятыми воротничками» — вспоминал о тех событиях

Николай Некрасов, состоявший и в думском комитете, и во Временном
правительстве49. Среди неопрятных гостей были как представители Временного
правительства (князь Георгий Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко,
Коновалов, Иван Васильевич Годнев, Владимир Николаевич Львов), так и
несколько депутатов Временного комитета (Родзянко, Иван Ефремов, Михаил
Караулов, Сергей Шидловский, Владимир Ржевский). Михаил Александрович
встретил их, облаченный в форму генерал-лейтенанта при эполетах с
императорским вензелем и генерал-адъютантским аксельбантом50. Гучков и
Шульгин, задержавшиеся на Варшавском вокзале, добрались до места уже после
начала встречи.
Сначала слово взяли представители большинства, объясняя великому князю, что
ему было бы безопаснее отказаться от престола, которым так неожиданно одарил
брата Николай. Князь Львов и Родзянко предупредили, что, если Михаил станет
царем, он столкнется со страшной угрозой. Позже Некрасов рассказывал, что
слушая их, Михаил вел себя спокойно и сдержанно, на вопросы отвечал вежливо.
После выступления Львова и Родзянко Некрасов зачитал проект акта об отречении,
который заготовили для Михаила51.
Далее говорил Милюков, представлявший мнение меньшинства. Политик просил
Михаила согласиться занять престол. Милюков прочитал собравшимся длинную
лекцию на тему конституционного права и необходимости монарха для выживания
Временного правительства, чем вызвал всеобщее раздражение. Политик был
единственным, кто придерживался этой позиции, поэтому тянул время, дожидаясь
прибытия Гучкова и Шульгина, которые бы его поддержали.
Те пришли в самый разгар обсуждений, и аргументы, прозвучавшие в речах коллег,
стали для них сюрпризом. Гучков не мог поверить своим ушам — видимо, ночью
произошло нечто, о чем он не знал. Собравшиеся согласились сделать перерыв, и
Гучков, воспользовавшись паузой, вышел с Годневым из комнаты, чтобы узнать
последние новости. Тот пересказал ему содержание ночных собраний, во время
которых протестные настроения накалились. Рассказал он и том, что во Временный
комитет хлынули представители самых разных групп с революционными
требованиями. Так Милюков остался единственным, кто настаивал, чтобы Михаил
стал царем52.
После перерыва Керенский первый выступил с контраргументами. Церемониться
он не стал:
«Ваше Высочество… Мои убеждения — республиканские. Я против монархии… Но я
сейчас не хочу, не буду… Разрешите вам сказать как русский — русскому. Павел
Николаевич Милюков ошибается. Приняв престол, вы не спасете России. Наоборот.
Я знаю настроение массы, рабочих и солдат… Сейчас резкое недовольство
направлено именно против монархии. Именно этот вопрос будет причиной
кровавого развала…»
Свою речь Керенский завершил почти что угрозой: «Я не ручаюсь за жизнь Вашего
Высочества»53. Из всех собравшихся только он мог говорить от лица
революционеров. Керенский утверждал, что является их представителем — в
отличие от своих собеседников, членов привилегированных сословий. Злоба, с
которой он говорил, была почти материальна, будто политик приставил дуло к
виску великого князя54.
Когда слово взял Гучков, сказал он совсем не то, на что рассчитывал Милюков.
Политик признал, что у Михаила есть причины бояться взойти на престол, и
предложил компромисс: если великий князь не хочет брать на себя
ответственность, то может стать регентом55. Эту идею никто не воспринял всерьез:

договориться с Николаем еще раз точно не получилось бы, а если бы Михаил
сделался регентом в обход «манифеста», монархия все равно была бы «поставлена
на паузу»[77]. Милюков рассчитывал на поддержку Гучкова, но оказалось, что
среди сторонников монархии не было ни единства, ни уверенности. В отличие от
Родзянко, Львова и Керенского, сплотившихся ради общей цели, монархисты не
успели выработать стратегию.
Затем Михаил поинтересовался мнением Шульгина. Лидер Всероссийского
национального союза ответил, что если большинство во Временном правительстве
выступает против воцарения великого князя, то он спорить не станет56. Гучков и
Шульгин, недавно легко смирившиеся с неожиданным решением Николая, снова в
мгновение ока подстроились под ситуацию.
Милюков, лишившийся поддержки былых союзников, предпринял последнюю
попытку убедить собравшихся. Он признал, что безопасность Михаила может
оказаться под угрозой, но ведь защиту великого князя можно поручить военным.
Правительство лучше перенести в Москву, там собрать надежные отряды и пойти
маршем на охваченный революцией Петроград. «Головой — белый как лунь, сизый
лицом (от бессонницы), совершенно сиплый от речей в казармах и на митингах, он
[Милюков] не говорил, а каркал хрипло», и никто из собеседников его не
прерывал57. К ужасу собравшихся, то, что он описывал, было ни много ни мало
гражданской войной — а ее-то они и хотели избежать.
Терпение Михаила иссякло до того, как Милюков закончил говорить. Великий
князь попросил полчаса в тишине на раздумье. Когда Михаил повернулся, чтобы
уйти, Керенский подскочил вслед за ним и воскликнул: «Обещайте мне, Ваше
Высочество, не советоваться с вашей супругой». Великий князь с улыбкой ответил:
«Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас нет здесь; она осталась в
Гатчине»58. Михаил, по сути, жил под добровольным домашним арестом: в
квартире находился только он сам, его секретарь Николай Джонсон и референт
Алексей Матвеев. Поэтому размышлять о судьбе российской монархии великому
князю пришлось в одиночестве — ни с женой, ни с братом, ни с другими родными,
Ставкой или кем-то из военного командования он посоветоваться не мог59.
Через несколько минут Михаил пригласил к себе князя Львова и Родзянко. Похоже,
председатель Думы уже понял, каким будет решение, а потому прошептал: «Он не
сможет править; он это знает»60. Пока все ждали окончательного ответа, Гучков
попытался позвонить жене, чтобы сказать, что он благополучно вернулся из Пскова
в столицу, но подозрительный Керенский тут же набросился на него с вопросами и
потребовал сообщить, кому и зачем звонит политик. Учитывая напряженную
атмосферу в квартире, никто этому не удивился61.
Существует две версии того, как разворачивалась беседа между Родзянко, Львовым
и Михаилом Александровичем, решавшими, спасти монархию или позволить ей
погибнуть. Родзянко, описывая события, был предсказуемо критичен. Политик
утверждал, что великий князь задал всего один вопрос: точно ли он останется в
живых, если согласится взойти на престол. Родзянко прямолинейно ответил, что
нет. Тогда, по воспоминаниям председателя Думы, Михаил сразу же отказался стать
царем62. Милюков позже лаконично заметил: «За ним не чувствовалось любви и
боли за Россию, а только страх за себя…»63 Но это достаточно предвзятое
толкование событий. Боевая отвага Михаила Александровича была всем известна, в
конце концов именно за нее он получил орден Святого Георгия.
Более спокойный пересказ этого разговора дошел до нас из записей графини
Людмилы Воронцовой-Дашковой, которая общалась с великим князем после
исторической встречи. Она узнала от Джонсона, что, когда Михаил спросил, сможет

ли он, став царем, рассчитывать на поддержку гарнизонных солдат, Родзянко
ответил «нет». Графиня поясняла, что великим князем двигало не желание спасти
свою жизнь, а страх гражданской войны и кровопролития. Воронцова-Дашкова
верила, что никто из приближенных великого князя не хотел убеждать его взойти
на престол. Кроме того, у Михаила Александровича была язва желудка, и слабое
здоровье тоже повлияло на принятое решение64.
Два политика, которым Михаил доверял больше всего, — Родзянко и князь Львов —
советовали ему отказаться от престола и даже открыто говорили о гражданской
войне, поэтому трудно представить, чтобы брат Николая проигнорировал их
мнение. Он прекрасно понимал, что унаследовал престол в обход действующего
закона, другие великие князья могут выступить против его кандидатуры в качестве
императора, а сам он не обладает достаточной харизмой, чтобы повести за собой
нацию65. А главное, ни Михаил, ни его жена просто не хотели, чтобы он стал
царем66.
В час дня 3 марта Михаил вошел в комнату, где члены Временного комитета и
Временного правительства нервно ждали его возвращения. Он объявил: «При этих
условиях я не могу принять престола, потому что…» По воспоминаниям Шульгина,
договорить он не смог, потому что заплакал67.
Правление династии Романовых, продлившееся 304 года, завершилось.
Строго говоря, Михаил не отрекался от престола, а всего лишь отказался его
занимать до созыва Учредительного собрания, на котором народ должен был
решить, сохранять монархию или нет. После той исторической встречи близкая
подруга князя графиня Воронцова-Дашкова утешала Михаила Александровича:
«Уверена, что Учредительное собрание призовет вас, Ваше Высочество». Тот
отмахнулся: «Не думаю». Позже он поделился с Шульгиным: «Ведь брат отрекся за
себя… А я, выходит так, отрекаюсь за всех…»68 Он понимал, что своим решением
подписал приговор монархии 69.
Керенский, преисполненный энтузиазма, обратился к великому князю: «Ваше
Императорское Высочество, вы поступили благородно и патриотично. Я беру на
себя обязательство сообщить об этом и защитить вас»70. Это было не последнее
обещание, которое Керенскому не удалось сдержать.
Остальные собравшиеся не разделяли радости коллеги. Позже Некрасов признался,
что был ярым сторонником отречения, но, когда этот момент наступил, ощутил,
будто на плечи ему опустилась тяжелая ноша71.
Опасения по поводу бесчестности Родзянко к тому времени достигли апогея. Пока в
квартире Путятиной шла встреча, Алексеев приказал Морскому штабу Ставки
проверить информацию, поступившую от политика. То, что услышал генерал,
сильно противоречило картине, которую ранее в разговоре нарисовал Родзянко.
Согласно начальнику Военно-морского управления флаг-капитану Василию
Альтфатеру, в Петрограде обстановка стала «значительно спокойней, постепенно
все налаживается». Тогда старший лейтенант В. Г. Гончаров, которому поручили
связаться с Морским штабом, спросил, правда ли, что вчера произошла массовая
резня офицеров. Альтфатер заявил: «Все это сплошной вздор». Он также доложил,
что влияние Думы выросло еще сильнее72.
Алексеев подозревал, что Родзянко хитрит, но у него не было доказательств,
поэтому генерал последовал его совету отменить контрреволюционную операцию
генерала Иванова, а также помог склонить Николая к отречению. И хотя Алексеев
скептически отнесся к требованию повременить с обнародованием «манифеста», он
все же повиновался и велел командирам не сообщать никому о содержании
написанного Николаем документа73. Теперь стало ясно, что все это время Родзянко

манипулировал информацией и обвел вокруг пальца высшее командование во
главе с начальником штаба Ставки.
Вскоре после полудня в Ставку сообщили, что Михаил Александрович отказался
вступить на престол74. Алексеев тут же начал действовать. 3 марта между 13:27 и
13:40 он телеграфировал всем командующим фронтами, кроме Николая
Николаевича. В своем сообщении Алексеев пересказал разговор с Родзянко, а также
беседу Родзянко и Рузского, расшифровку которой только что прочитал. Начальник
штаба упомянул, что «манифест» Николая об отречении «уже получил известность,
местами распубликован», а потом подчеркнул, что такой важный акт,
предназначенный для всех, нет смысла держать в секрете. Более того,
неразглашение документа уже привело к восстанию матросов на Балтийском
флоте, о чем сообщил адмирал Непенин, который выступал против сокрытия
информации об отречении75.
Дальше Алексеев выразил все свое недовольство Родзянко. Во-первых, он написал,
что во Временном комитете нет единства, а революционеры из Петроградского
совета обрели большое влияние. Во-вторых, «на председателя Думы и Временного
Комитета Родзянко левые партии и рабочие депутаты оказывают мощное давление,
и в сообщениях Родзянки нет откровенности и искренности». В-третьих, заключил
генерал, политическое решение, предложенное председателем Думы, определенно
исходило от левых партий, сделавших Родзянко своим заложником. В-четвертых,
войска Петроградского гарнизона окончательно поддались влиянию пропаганды
рабочих депутатов и «являются вредными и опасными для всех, не исключая
умеренных элементов Временного Комитета». Очевидно, Алексеев считал, что
Родзянко обманывает его из-за пагубного влияния левых политиков, и не понимал
(или отказывался понимать), что тот преследовал личные интересы. Закончив
изобличать председателя Думы, сообщавшего в Ставку неверную информацию,
генерал сделал вывод: «Очерченное положение создает грозную опасность более
всего для действующей армии, ибо неизвестность, колебания, отмена уже
объявленного манифеста могут повлечь шатание умов в войсковых частях и тем
расстроить способность борьбы с внешним врагом, а это ввергнет Россию
безнадежно в пучину крайних бедствий, повлечет потерю значительной части
территории и полное разложение порядка в тех губерниях, которые останутся за
Россией, попавшей в руки крайних левых элементов». Интересно, что генерал
больше не призывал спасать монархию, хотя раньше называл защиту престола
главной задачей армии.
Алексеев завершил свое обращение требованием обнародовать «манифест»
Николая об отречении и созвать совещание главнокомандующих в Могилеве 8 или
9 марта76. Это предложение дает основание полагать, что генерал собирался
возобновить контрреволюционную операцию и установить в Петрограде военную
диктатуру. Далее Алексеев еще раз напомнил всем, что доверять Родзянко нельзя,
предупредил не поддаваться влиянию крайних элементов и призвал командующих
фронтами при необходимости советоваться с командующими армиями77.
Позже на своем экземпляре телеграммы Рузский записал слова Лукомского:
«Передав для отправления эту телеграмму, генерал Алексеев, проходя к себе в
кабинет, сказал: “Никогда себе не прощу, что поверил в искренность некоторых
людей, послушался их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об
отречении Государя от Престола”»78.
Примечательно, что, хотя решение Михаила Александровича и подтолкнуло
генерала отправить такую телеграмму, о самом отказе великого князя занять
престол в ней не упоминалось. Алексеев мог бы приказать командующим
обнародовать «манифест» об отречении Николая и велеть солдатам присягнуть на

верность новому царю, Михаилу II. Но этого начальник штаба Ставки делать не
стал.
Почему Алексеев скрыл важнейшую информацию от генералитета и предложил
лишь устроить общее совещание? Скорее всего, он знал, что среди командующих
фронтами есть разногласия, и боялся, что, если его действия удовлетворят только
одну сторону, это лишь усилит раскол. Страви Алексеев монархистов и их
оппонентов — и армия была бы обречена. А сплоченность армии генерал ставил
превыше всего, даже выше сохранения монархии. Он был не против спасения
престола, но если выбор стоял между единством в вооруженных силах и монархией,
последняя оказывалась за бортом.
Однако Алексеев не смог бы провернуть это в одиночку. Будучи начальником штаба
Ставки, он провел последние несколько дней в создании консенсуса среди
командующих: с помощью генерала поддержка министерства доверия
превратилась в поддержку ответственного министерства, а потом — отречения
Николая. Но если события требовали от военных нарушить присягу и похоронить
монархию, ответственность за это должна была стать коллективной. Именно
поэтому Алексеев и телеграфировал генералитету. Это была его осторожная
попытка переложить вину за удар по монархии с себя на все высшее командование.
В три часа дня Алексеев пригласил Родзянко поговорить по аппарату Юза79. Но
политик отказался. Вероятно, Алексеев хотел попросить его опубликовать
«манифест» об отречении Николая, как и упомянул в телеграмме
главнокомандующим. Но генерал уже знал, что Михаил отказался от трона, а
потому догадывался, что Родзянко не захочет разговаривать. Да и что тот мог
сделать? Если бы Родзянко начал настаивать на обнародовании «манифеста», то
бросил бы вызов Временному правительству, и после неизбежного конфликта ему
все равно пришлось бы отступить.
Тем временем Алексеев получил ответы от всех главнокомандующих. Их реакция
на предложение начальника штаба в основном была резко негативной. Рузский
разослал телеграммы всем командующим армиями Северного фронта, запрещая
публиковать «манифест», а особенно проводить церемонию присяги80. Генерал не
согласился устраивать общее совещание, а также выступить против Временного
правительства. По мнению Рузского, с властью следовало установить контакт и
поддерживать его. Кроме того, по его мнению, поскольку армия оставалась
единственной авторитетной властью на местах, командующим не стоило никуда
уезжать81.
Сахаров согласился на общее совещание, но оказался в меньшинстве. Он ничего не
написал о возможности вооруженного вмешательства, но упомянул, что
дальнейшие уступки либералам опасны82.
Телеграмму Эверта в Ставке получили только к восьми часам вечера — к этому
времени генерал, скорее всего, уже узнал об отказе Михаила стать царем. В своем
послании командующий Западным фронтом сообщил, что посовещался с тремя
подчиненными ему генералами, и им всем не нравился и «манифест» об отречении
Николая, и возможные варианты действий. Командующий 2-й армией Владимир
Смирнов считал, что сокрытие информации плохо отразится на армии и что на
общем совещании должен присутствовать Николай Николаевич. Командующий 3-й
армией Леонид Леш был уверен, что 8–9 марта встречаться будет поздно, а форму
государственного устройства нужно определить немедленно и прямо доложить об
этом армии. Он также полагал, что, хотя кое-где об отречении Николая уже
объявили, новости лучше придержать. По словам командующего 10-й армией
Владимира Горбатовского, передача власти Михаилу не смогла бы умиротворить ни

армию, ни страну в целом. Лучше было бы, если бы престол перешел к Алексею, а
регентом сделали Николая Николаевича. Высказывания этих генералов
показывают, что военные вряд ли приняли бы Михаила, стань тот царем.
Эверт высказал свою позицию прямо: созыв Учредительного собрания надолго
ввергнет страну в анархию, поскольку войскам наверняка тоже захочется
высказаться, а это помешает борьбе с внешней угрозой. Однако и отсутствие
официального объявления приведет к беспорядкам в армии. В сложившихся
обстоятельствах, по словам Эверта, единственным выходом было бы молить царя
издать высочайший указ о смене формы правления, а Думе и Временному
правительству — принять этот манифест и донести его до народа. Если это сделать
не получится, продолжал генерал, следует просить государя освободить
командующих от ответственности за успех в борьбе с внешним врагом.
Коллективное заявление с такими требованиями нужно сделать сегодня, в крайнем
случае — завтра утром.
Этот план был абсолютно нереалистичным. Алексеев, Рузский и Брусилов ни за что
бы не подали в отставку добровольно. Но Эверт этого не учитывал. Что же касалось
общего совещания, командующий Западным фронтом тоже считал, что проводить
его 8 или 9 марта будет поздно83. Позже, в телеграмме князю Львову и Гучкову
Алексеев не стал пересказывать мнение Эверта, поскольку предлагаемые им
варианты не соответствовали новому государственному порядку84. Вполне
очевидно, что предложение Алексеева провести общее совещание или
опубликовать «манифест» не было серьезным. Генерал уже признал власть
Временного правительства, и его переписка с командующими была всего лишь
прикрытием.
В личной телеграмме Алексееву Брусилов тоже отказался от идеи общего
совещания, сославшись на то, что армия больше не может пребывать в состоянии
неопределенности. Пора было признать конец монархии и присягнуть на верность
Временному правительству85. Несмотря на рекомендацию Алексеева
посоветоваться с командующими армий, Брусилов утаил от подчиненных (в том
числе от генерала Гурко) и то, что Николай отрекся от престола за себя и за сына, и
то, что Михаил отказался становиться царем.
Возражения Брусилова положили конец планам Алексеева объединить
главнокомандующих, убедить их принять отречение Николая, признать Михаила
новым государем и встретиться на общем совещании, чтобы определить, стоит ли
подавлять революцию в Петрограде силой и устанавливать там военную диктатуру.
Вполне вероятно, что начальник штаба этого и ожидал. Как только Михаил
отказался от престола, у Алексеева не осталось иного выбора, кроме как признать
смерть монархии. А теперь у него появилось и доказательство, что он не один,
поскольку вся армия была с ним согласна. Генерал убедил себя, что не войдет в
историю как палач самодержавия.
Финальным препятствием стал великий князь Николай Николаевич. Своим
последним указом Николай II назначил дядю Верховным главнокомандующим. Но
когда тот ознакомился с текстом «манифеста об отречении», то забеспокоился и
попросил Ставку получить от Родзянко разъяснение, при каких обстоятельствах
появился этот документ86. Кроме того, великий князь не слишком уважал
Михаила. Возможно, Николай Николаевич считал, что если уж трон и стоило комуто передавать, то ему самому.
После полудня в Ставке узнали, что Михаил отказался от престола, и остаток дня
Алексеев пытался связаться с Родзянко, чтобы узнать, верна ли эта информация.
Как мы помним, председатель Думы отказался общаться с начальником штаба

Ставки. Наконец к шести часам вечера Гучков, а не Родзянко пришел к министру
войны и согласился поговорить со Ставкой. Алексеев потребовал, чтобы
«манифест» об отречении Николая немедленно опубликовали, а Временное
правительство приняло срочные меры для успокоения действующей армии. Это
была последняя попытка генерала спасти монархию, но для этого военным нужно
было присягнуть на верность новому царю, Михаилу II. Гучков ответил:
«Манифест 2 марта был передан мне государем вчера вечером во Пскове.
Обнародование его в Петрограде встретило препятствия в том, что великий князь
Михаил Александрович, посоветовавшись с составом Совета Министров, вопреки
моему мнению и мнению Милюкова, решил отказаться от престола.
Предполагается одновременное обнародование как манифеста 2 марта, так и
манифеста 3 марта — об отказе со стороны Михаила Александровича.
Обнародование обоих манифестов произойдет в течение предстоящей ночи. У
власти остается Временное Правительство, с князем Львовым во главе, и в составе
вам известном, до созыва Учредительного Собрания, которому подлежит
разрешить окончательно вопрос о государственном устройстве»87.
Алексеев попытался возразить: «Неужели нельзя было убедить великого князя
принять временно до созыва Собрания власть?» Он подчеркнул, что для
поддержания боевого духа и сплоченности армии необходимо сохранить
монархическую систему. Гучков согласился с Алексеевым, но посетовал, что ему,
Гучкову, никто не верит, а решение Михаила отречься — добровольное и
окончательное88.
Похоже, что в этот момент начальник штаба Ставки наконец сдался. Следует
помнить, что, пока Алексеев вел переговоры с Думой, ему поступали новости с
Балтийского флота, где мятеж охватил почти все корабли. Более того,
Петроградское телеграфное агентство доложило, что города один за другим
объявляли о лояльности Временному комитету. Кроме того, Алексеев беспокоился,
что военные, поддерживающие монархию, могут организовать движение в защиту
свергнутого царя. Генералу нужно было срочно придумать, как предотвратить
кризис, и он не видел иного выхода, кроме как признать Временный комитет и
Временное правительство. Отныне у него была одна цель — сохранить
действующую армию89.
В 18:22 Николай Николаевич телеграфировал Алексееву. Он утверждал, что не
сборище генералов должно говорить от имени армии и флота, а он сам, Верховный
главнокомандующий. Но после этого смелого заявления великий князь добавил,
что на общее совещание не приедет, так как ему нужно несколько дней, чтобы
сориентироваться на новом посту и наладить контакт с учрежденным Временным
правительством. Он написал: «Я уже послал телеграмму председателю Совета
Министров, прося его держать меня в курсе дела, дабы я мог ему сообщить мое
мнение, какие меры желательно принимать в тылу и для достижения
согласованности в наших действиях». По поводу отречения он выразился так: «Что
же касается сообщенного вами сегодня утром манифеста о передаче престола
великому князю Михаилу Александровичу, то он неминуемо вызовет резню. Кроме
того, его редакция и неуказание наследника престола могут, несомненно, вызвать
осложнения […] Вопрос же об Учредительном Собрании считаю для блага России и
победоносного конца войны совершенно неприемлемым»90.
Естественно, без поддержки Николая Николаевича никто не стал бы проводить ни
общее совещание, ни военную операцию против Временного правительства.
Невозможно было спасти династию, если самый влиятельный из ее представителей
отказывался что-либо предпринимать.

Вероятно, Николай Николаевич и сам не понимал, что своей телеграммой подписал
монархии смертный приговор. 3 марта великий князь издал свой первый приказ в
должности Верховного главнокомандующего, провозглашая: «Что касается вас,
чудо-богатыри, сверхдоблестные витязи земли Русской, то знаю, как много вы
готовы отдать на благо России и престола»91.
3 марта в 20:25, получив распоряжения от Николая Николаевича, Алексеев
оповестил главнокомандующих фронтами и начальника Морского штаба о
назначении великого князя Верховным главнокомандующим, перечислил имена
министров Временного правительства, а также сообщил, что император Николай II,
посовещавшись с Думой, объявит о новой форме государственного управления92.
«Манифесты» об отречении Николая и отказе Михаила от престола он не
упомянул. В 21:16 Алексеев отправил Родзянко копию телеграммы Николая
Николаевича и сказал, что великий князь признал новое правительство93. Так
Николай Николаевич и Алексеев капитулировали перед авторитетом Временного
правительства.
4 марта Алексеев телеграфировал Верховному главнокомандующему еще раз. Он
пересказал разговор с Родзянко и сообщил, что великий князь Михаил
Александрович согласился созвать Учредительное собрание и что два манифеста об
отречении скоро обнародуют. Свой рапорт Алексеев завершил словами: «Второй
акт с указанием на Учредительное собрание чреват последствиями и очень опасен,
но изменить совершившееся невозможно»94.
Стоит отметить, что Алексеев говорил о манифесте Михаила как о распоряжении
созвать Учредительное собрание, не уточняя, что тем же документом великий князь
отказался от престола, пуская судьбу монархии на самотек. Откровенно говоря,
приказом о созыве Учредительного собрания отречение Михаила назвать было
нельзя. Фактически брат Николая отказался вступать на престол до тех пор, пока
Учредительное собрание не выберет форму правления. Так Алексеев скрыл
ключевой посыл решения Михаила — тот хотел «поставить монархию на паузу» до
созыва Учредительного собрания. Другими словами, генерал сделал все возможное,
чтобы приуменьшить последствия отказа великого князя занять престол.
Когда собрание, проходившее 3 марта в квартире княгини Путятиной, завершилось,
членам Временного комитета и Временного правительства еще предстояло
оповестить народ о решении Михаила. Однако политики не спали много ночей, и
никто из них ни морально, ни физически не был готов выступить со стройным и
связным заявлением. Княгиня предложила всем остаться у нее на завтрак, но
большинство гостей отказались и разошлись по своим делам. Теперь вся
ответственность легла на плечи двух юристов: Владимира Набокова из
Генерального штаба Петрограда (отца известного писателя) и барона Бориса
Нольде из министерства иностранных дел. Шульгин остался с ними, чтобы помочь
составить прокламацию.
За крохотным столом в детской трое взрослых мужчин начали создавать проект
манифеста, который предстояло подписать Михаилу. Конечно же, больше всего
собравшихся волновали политические последствия этого документа. Набоков
позже писал:
«Но по условиям момента, казалось необходимым, не ограничиваясь его
отрицательной стороной, воспользоваться этим актом для того, чтобы — в глазах
той части населения, для которой он мог иметь серьезное нравственное значение, —
торжественно подкрепить полноту власти Вр. Правительства и преемственную
связь его с Госуд. Думой»[78].

Под «отрицательной стороной» Набоков, очевидно, имел в виду незаконность
передачи власти. Главной задачей юристов было обойти закон и наделить
Временное правительство правовой и институциональной связью с монархическим
режимом, на смену которому оно пришло. Именно поэтому в манифесте
использовалась такая формулировка: «Посему повелеваем всем гражданам
Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину
Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти…» До
наших дней дошла записка на французском языке, доказывающая, что юристы
обращались за советом к Базили, который в то время был в Ставке, но его
рекомендациям в итоге не последовали. Однако сам факт связи со Ставкой
подтверждает, что действия Алексеева 3 марта были продиктованы его
пониманием, что монархия в опасности95.
Когда черновик отправили на одобрение великому князю, он попросил внести
лишь три поправки. Во-первых, множественное величия («мы») заменили на
простое «я», так как Михаил не был царем. Во-вторых, «повелеваю» превратилось в
«прошу». В-третьих, великий князь добавил обращение к Богу («Посему, призывая
благословение Божие, прошу…»), о котором и Шульгин, и его единомышленникиюристы напрочь позабыли96.
Когда и Михаил, и Временное правительство в Таврическом дворце утвердили
проект манифеста, Набоков составил чистовой вариант, а великий князь его
подписал — но никто его подпись не заверил. Свидетельство о смерти династии
Романовых составили за детской партой в квартире княгини Путятиной. Важно
заметить, что рукописный документ[79], на котором нет ни печати, ни подписи
завизировавшего его лица, едва ли можно считать имеющим юридическую силу —
но и Временное правительство, и комитет Думы сделали вид, будто так и должно
быть.
Временный комитет и Временное правительство придумали, как донести новости
до народа: оба «манифеста» — от Николая и Михаила — предполагалось издать без
каких-либо пояснений и без указания органа власти, который распорядился их
опубликовать. Перед этим Милюков и Набоков горячо спорили, стоит ли называть
Михаила императором. Милюков настаивал, что, как только Николай отрекся от
престола, власть перешла к Михаилу. Политику казалось важным, чтобы
Временное правительство получило благословение от верховного правителя,
поэтому именно так Михаила и нужно называть. Набоков же возражал, что это не
только вызовет подозрение у членов императорской семьи, но и привлечет
внимание к неправомерному решению Николая II уступить трон брату. После
долгих обсуждений Милюков наконец согласился, чтобы в заявлении Михаила тот
просто отказался от права на престол97. Так манифест великого князя не стал
манифестом об отречении.
Поздно вечером 3 марта вышли специальные выпуски двух столичных газет —
«Известий Петроградского совета» и «Известий Комитета петроградских
журналистов». Сенсационные новости об отречении Николая и Михаила были
напечатаны на передовицах, а заголовки набраны заглавными буквами.
Оба «манифеста» отправили в типографию министерства путей сообщения — там
печатники уже ждали текст. Работники были раздражены долгим ожиданием и
внезапной сверхурочной работой, но Ломоносов задобрил их, оплатив всем ужин.
Когда профессор подошел к станку и зачитал «манифест» печатникам, те
внимательно его выслушали. Один из них даже перекрестился98.
Но все усилия Ломоносова были лишь каплей в море, ведь уже с трех часов дня
Петроградский совет раздавал прохожим на улицах листовки с текстом: «Николай

II отрекся в пользу своего брата Михаила, а тот, в свою очередь, отрекся в пользу
народа»99. Петроградский совет опередил и Комитет Думы, и Временное
правительство.
3 марта после полудня, не желая терять ни минуты, Временное правительство
провело первое официальное заседание, демонстративно не пригласив никого из
депутатов Думы, в том числе и Родзянко100. Понимая, что нужно урегулировать
сложные взаимоотношения Временного правительства и Комитета Думы, а также
что-то сделать с «Основными законами», министры не стали церемониться и
провозгласили, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна
считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству». Но
на этом они не остановились, а заключили:
«Нет оснований полагать, что Временное правительство [только] во время
перерывов занятий Государственной думой может издавать меры законодательного
характера, применяя порядок, установленный ст. 87 “Основных законов”, так как
после происшедшего государственного переворота основные законы Российского
государства должны считаться недействительными…»101
Вот так легко Временное правительство объявило себя неподотчетным ни одному
закону или политическому институту. Оно не просто провозгласило себя
наследником императорской власти, но и назвало Думу и Государственный совет
пережитками старого режима, а также отменило ограничения, ранее
установленные законодательными палатами. Как я уже упоминал, Набоков и
Нольде построили манифест Михаила на двух принципах: во-первых, Временное
правительство наделялось «полнотой власти», а во-вторых, объявлялось
преемником Думы. Резолюция, принятая на первом заседании, подтвердила
первый, но отмела второй.
Такая дерзость была просто возмутительна. Несмотря на свое заявление, Временное
правительство не смогло пренебречь «Основными законами», поэтому Дума под
предводительством Родзянко еще какое-то время просуществовала. Яков Глинка,
который управлял делами Временного комитета и продолжил исполнять те же
обязанности во Временном правительстве, не поддержал решение министров,
поэтому резолюция первого заседания не была опубликована в официальном
издании правительственных документов. Попытавшись отказаться от
институциональной связи с Думой во время самого первого заседания,
правительство ступило на скользкую дорожку102.
3 марта в Царском Селе, где императрица все еще занималась больными детьми и
волновалась о судьбе Николая, гуляла метель. За день до этого дезертировали
войска, охранявшие царскую резиденцию, а воду и электричество во дворце
отключили. Ольге и Татьяне стало хуже103. Прислуга, прибывшая пешком из
Петрограда, принялась распространять слухи об отречении государя. К четырем
часам дня Бенкендорф решил, что пора рассказать о них Александре. Но она ему не
поверила. Ни у кого в свите не хватило смелости спорить с ней, даже когда в пять
часов принесли газеты, где говорилось об отречении Николая и отказе Михаила
занять престол.
Александра поверила в печальные новости, только когда в семь часов приехал
великий князь Павел Александрович и все ей рассказал. Царица встретила гостя
одетая в форму сестры милосердия, а когда услышала роковые слова, «вздрогнула и
опустила голову, как будто молилась»104.
На протяжении многих лет Александра понукала мужа, призывала его проявлять
твердость и вести себя как подобает истинному самодержцу, но теперь безропотно
приняла решение Николая. Ее сердце сжималось от мысли, что супругу пришлось

принять такое тяжелое решение в одиночестве, без нее. Еще не зная всех
подробностей, она уже боялась, что «в любой момент могут прийти чужие люди и
отобрать у нее сына»105. Когда вечером граф Бенкендорф, баронесса Буксгевден и
граф Апраксин пришли ее навестить, Александра не смогла сдержать слез. Она
сказала: «Государь предпочел скорее отказаться от престола, чем нарушить клятву,
которую дал во время помазания на царство — сохранить и передать своему
наследнику самодержавную власть, которую унаследовал от своего отца». Потом
Александра продолжила, но уже на французском: «Это выше нас. Это воля Бога. И
Господь спасет Россию. Это единственное, что имеет значение»106.
Своей фрейлине баронессе Буксгевден Александра позже написала: «Нет ничего, на
что бы я не пошла ради него! Пусть они убьют меня, заключат меня в монастырь —
лишь бы император был в безопасности и мог быть рядом со своими детьми»107.
Состояние детей ухудшалось. У Татьяны сильно болели уши, и она даже на время
оглохла. Анастасия покрылась гнойными язвами, а в ушах у нее что-то мучительно
пульсировало. Мария, которая какое-то время мужественно помогала матери
ухаживать за больными, тоже слегла с корью — поднялась температура, а все тело
покрылось сыпью. Болезнь протекала настолько тяжело, что доктор Евгений
Боткин опасался: княжна не выживет. В бреду она говорила, что солдаты идут
убивать ее мать. В какой-то мере состояние детей отвлекало Александру, не давая
беспрестанно волноваться из-за отречения Николая.
Слуги и придворные один за другим покидали государыню и ее семью, но
несколько верноподданных все же устремились ей на помощь. Адъютант Николая,
граф Адам Замойский, был едва знаком с Александрой, но все же добрался до
Царского Села, хотя часть пути ему пришлось проделать пешком. Полковник
Александр Линевич, еще один адъютант Николая, тоже приехал защищать царскую
семью. Он отправился переговорить с Родзянко и добиться гарантий безопасности
для государыни и ее детей, но по пути в Петроград его арестовали. Несмотря на
мороз, из Новгорода примчался эскадрон кавалеристов, два дня добиравшихся до
Царского Села сквозь снежные заносы. Однако у ворот дворца военным сказали,
что они опоздали —царя, которого надо было защищать, не осталось.
Разочарованные, кавалеристы молча уехали. Но если не принимать во внимание
эти исключительные образцы верности, то людей, готовых поддержать опальных
представителей монархии, можно было сосчитать по пальцам108.

Император Николай II со своей семьей работает в Царском Селе. 1917 г.
Глава 13

Аресты и воссоединение
Подписав «манифест» об отречении, Николай снова отправился в путешествие на
поезде. 3 марта в два часа ночи он выехал из Пскова, миновал Двинск, Полоцк,
Витебск и Оршу и спустя сутки добрался до Могилева. Первое утро после отречения
встретило бывшего царя ясным, солнечным небом и морозным воздухом. В
дневнике Николай написал: «Спал долго и крепко. […] Говорил со своими о
вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре»1.
Когда поезд остановился на небольшой станции Сиротино около Витебска,
Николай телеграфировал Михаилу:
«Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.
События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний
шаг. Прости меня, если им огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь
навсегда верным и преданным тебе братом. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей
Родине. Твой Ники»2.
Во время их прошлого разговора Михаил умолял брата учредить министерство
доверия и столкнулся с категоричным отказом. Теперь Николай бесцеремонно
всучил престол брату, не посоветовавшись и ни на йоту не сомневаясь, что тот
согласится. Как бы то ни было, эту телеграмму Михаил так и не получил3.
Временное правительство по-прежнему предпочитало держать великого князя в
изоляции и потому перехватывало все отправленные ему сообщения.
Бывший царь, сохранявший спокойствие и достоинство в течение напряженных
переговоров с делегатами Временного комитета и не рискнувший выплеснуть свои

чувства даже на страницы дневника, не мог до бесконечности держать себя в руках.
После того как поезд отошел от Сиротино, Владимир Воейков зашел в купе
государя, освещенное одной лишь тусклой лампадой. Бывший царь обнял
коменданта и зарыдал4. Остается лишь догадываться, как сильно Николаю в тот
момент хотелось, чтобы его утешал не Воейков, а Александра.
По приказу генерал-адъютанта Михаила Алексеева в 36 километрах от Могилева, то
есть за два часа до прибытия в Ставку, с Николаем встретился Николай Базили5.
Зайдя в Орше в отделанный золотом синий вагон императорского поезда, Базили
прошел в купе царя. Позже он вспоминал, что короткая борода Николая была, как
и всегда, аккуратно подстриженной, лицо — свежим, а выражение лица —
спокойным, не выдающим никаких эмоций. Взгляд оставался привычно
дружелюбным6.
Естественно, Алексеев устроил встречу Николая и Базили, чтобы дать бывшему
царю возможность осознать, что Михаил отказался взойти престол и тем самым
подписал смертный приговор монархии7. Генерал хотел убедиться, что Николай в
очередной раз не передумает8. Бывший царь спокойно выслушал новости, встречая
каждую словами «Да, конечно». Казалось, неожиданный поворот событий его не
удивил. В конце разговора, когда Базили рискнул сказать, что все же следовало
передать престол Алексею, Николай просто напомнил, что мальчик болен и он как
отец не нашел в себе силы его оставить9.
Базили ушел, пораженный достоинством и выдержкой Николая. Но поведение
бывшего царя оказалось отвлекающим маневром. Базили не догадался, что
Николай снова передумал. Теперь он захотел отречься сам и передать власть сыну
— именно такой вариант и предлагал Временный комитет до того, как царь все
переиграл во время переговоров с Гучковым и Шульгиным. По словам генерала
Антона Деникина, который бок о бок сражался с Алексеевым на стороне белых во
время гражданской войны, свое новое решение Николай написал карандашом на
листке бумаги. Если бывший царь и правда передумал, скорее всего, на такой шаг
его толкнули полученные от Базили новости об отказе Михаила вступить на
престол[80]10.
Когда императорские поезда подъезжали к Могилеву, высшие офицерские чины
Ставки собрались на вокзале. Всех генералов, начальников штабов и
высокопоставленных чиновников пригласили встретить бывшего царя. 3 марта
погода в Могилеве стояла угрюмая — было холодно и шел снег. Около тридцати
офицеров Ставки ждали Николая в императорском павильоне. Как только им
сообщили, что поезд отошел от ближайшей к Могилеву станции, все проследовали
на платформу. В первых рядах выстроились старшие офицеры. Поезд медленно
въезжал на перрон. Когда он остановился, Алексеев прошел в купе Николая11.
Свергнутый государь протянул генералу листок бумаги, на котором набросал новый
план — передать престол Алексею, — и попросил начальника штаба вызвать
Михаила Родзянко. Вероятно, Алексеева такой поворот событий поразил до
глубины души, ведь он же отправлял Базили к Николаю и тот удостоверился, что
бывший царь не передумал. Оба «манифеста» — об отречении Николая от престола
и отказе Михаила его занять — уже напечатали в двух газетах, которые раздавали
всем подряд, как листовки12. События развивались быстро, и повернуть время
вспять было просто невозможно. Алексеев взял у Николая бумагу и положил ее в
карман13.
Генерал первым вышел из вагона, а за ним — бывший царь. На платформе
мужчины обнялись. Но в этот раз никто не пел «Боже, царя храни!». Николай
прошел мимо выстроившихся на перроне. Базили вспоминал:

«В тишине он приветствовал каждого из нас, пожимая руку и глядя в глаза. Все
были крайне взволнованы, слышны были приглушенные рыдания. Император
сохранял свое наружное спокойствие. Время от времени он свойственным ему
движением отклонял голову назад. Слезы блестели в уголках его глаз, и он
смахивал их рукой»14.
Николаю подали автомобиль и отвезли в дом губернатора, где все осталось попрежнему15. Пока Николай пил чай, Алексеев принес ему оба «манифеста».
Возможно, в тот момент царь осознал весь масштаб происходящего. В дневнике он
написал:
«Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша
отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой[81] для выборов через 6 месяцев
Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В
Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше»16.
Николай винил брата, но сам при этом не подавал ни единого признака раскаяния
или осознания собственной ответственности за такой трагический финал
монархии.
В десять вечера, пока Алексеев выступал с докладом, в Ставку по аппарату Юза
наконец позвонил Родзянко. Генерал-квартирмейстер Алексеева Александр
Лукомский сказал ему: «Если председатель Государственной думы может мне
передать то, что он хотел сказать генералу Алексееву, то я могу принять».
«Положение тяжкое, — ответил Родзянко. — Когда вернется генерал Алексеев и
подойдет к аппарату?» Лукомский сообщил, что Николай прибыл в Могилев и
вызвал Алексеева к себе. «Но я в курсе всех вопросов, — успокоил генерал, — и могу,
если вам угодно предложить мне вопрос, на него ответить». Тон Лукомского
недвусмысленно намекал, что и Алексеев, и его подчиненные в Ставке были сильно
недовольны Родзянко.
Стремясь компенсировать потерю влияния во Временном правительстве, Родзянко
сообщил Лукомскому, что ситуация постепенно улучшается и порядок почти
восстановлен. Причину происходящего он объяснил так: «Вчера пришлось войти в
соглашение с левыми партиями и, установив несколько общих положений,
заручиться их обещанием прекратить беспорядок. Начиналась форменная анархия,
бессмысленная и неудержимая, и значительно более интенсивная, чем в 1905 году.
Эти беспорядки были настолько велики, что грозили перейти в поголовную резню и
общую потасовку населения и солдат». Потом Родзянко подробно рассказал о
соглашении с левыми партиями. Правительство решило не только созвать
Учредительное собрание, но и даровать некоторые свободы, обещанные еще в
Октябрьском манифесте 1905 г., «которые крупными жертвами и пролитием крови
на полях битвы русский народ вполне заслужил». Благодаря этим уступкам,
объяснял Родзянко, «сегодня значительно тише, солдатские бунты ликвидируются,
нижние чины возвращаются в казармы, и город мало-помалу принимает
приличный вид». Потом председатель Думы добавил, что оба акта об отречении
(Николая и Михаила) опубликуют на следующий день.
Родзянко рассказал, что, хотя «манифесты» еще не обнародовали, слухи уже
распространились по городу, и люди ликуют. В Петропавловской крепости в честь
нового правительства устроили салют в 101 залп. В заключение председатель Думы
пообещал Лукомскому передать по аппарату Юза текст для присяги на верность
новой власти.
Заявление Родзянко представляло собой мешанину из противоречий,
преувеличений, неточностей и откровенной лжи. Например, его описание
«анархии» звучало совершенно неубедительно. Если она была «бессмысленна и

неудержима», страшнее, чем события 1905 г., как тогда с ней удалось справиться за
ночь, просто «войдя в соглашение с левыми партиями»? Если левыми партиями
Родзянко называл Петроградский совет, то нельзя было сказать, что соглашение,
достигнутое 2 марта членами его исполкома, Комитетом Думы и Временным
правительством, было навязано левыми. Либералы сами пошли на уступки, в том
числе пообещали даровать основные права и свободы, а также созвать
Учредительное собрание. Более того, к этому соглашению политики пришли еще до
разговора Родзянко и Рузского 2 марта. Все это доказывает, что Родзянко
преувеличивал или преуменьшал опасность анархии в зависимости от
политической ситуации, подстраивая последовательность событий под свои
замыслы, — теперь Алексеев об этом прекрасно знал. Кроме того, председатель
Думы выдавал подписанный Николаем черновик манифеста и никем не
завизированный «манифест» Михаила за официальные акты, имеющие
юридическую силу.
К тому моменту Алексеев вернулся в штаб и присоединился к разговору. Он
сообщил тревожные новости о том, что слухи о «манифестах» проникли в армию,
что матросы Балтийского флота устроили мятеж и что среди солдат уже
распространялась информация о последних событиях. Генерал добавил, что
Петроградский гарнизон «окончательно развращен пропагандою рабочих, против
чего не принимается, по-видимому, никаких мер». Революция охватила все
запасные полки, поэтому их стоило считать временно утраченными, пока в армии
не будет порядка. Алексеев подчеркнул, что все силы нужно бросить на
восстановление строгой дисциплины. Сам он надеялся, что новое правительство
поможет армии выполнить эту задачу. Свое раздражение и гнев генерал ничем не
выдал, но беседу попытался закончить довольно резко: «Более пока прибавить
ничего не могу, кроме слов: Боже, спаси Россию!»17
«Искренно жалею, что Ваше Высокопревосходительство так грустно и уныло
настроены, что тоже не может служить благоприятным фактором для победы, —
отозвался Родзянко. — А я вот и все мы здесь настроены бодро и решительно». По
словам политика, его новости с Балтийского флота были не такими мрачными, как
у Алексеева, поэтому он посоветовал командующим, да и армии в целом, следовать
примеру Думы и смотреть на ситуацию более оптимистично. Родзянко выразил
уверенность в том, что, когда недомолвки и подозрения исчезнут, народ и армия
объединятся. Также он настоял на немедленной публикации обоих «манифестов» и
добавил: «Мы здесь тоже восклицаем: Боже, спаси Россию, но прибавляем: “Да
здравствуют сильная великая матушка Русь, ее славная дружная армия и великий
русский народ”»18
Покровительственное самодовольство Родзянко вывело Алексеева из себя, и он
переслал ему две телеграммы с Балтийского флота, в которых сообщалось, что бунт
охватил все корабли и восставшие матросы начали убивать офицеров. «Вы видите,
как быстро развиваются события и как приходится быть осторожным в оценке
событий», — добавил Алексеев. Также он без лишних подробностей сообщил, что
все офицеры, от высших до низших чинов, делают все возможное, чтобы сохранить
боеспособность армии. Свою речь он завершил так:
«Что касается моего настроения, то оно истекает из того, что я никогда не позволяю
себе вводить в заблуждение тех, на коих лежит в данную минуту ответственность
перед родиной. Сказать вам, что все благополучно, что не нужно усиленной работы
по оздоровлению, — значило бы сказать неправду»19.
Даже эта вспышка гнева была достаточно сдержанной. Стараясь спасти армию от
распада, Алексеев не хотел вступать в полемику с человеком, который сделал все,
чтобы выставить его дураком.

Родзянко ответил: «Ваше Высокопревосходительство, не сердитесь на меня. Я
забыл справиться, как ваше здоровье и принесло ли вам пользу достаточную ваше
пребывание в Севастополе?» Председатель Думы много раз разговаривал с
Алексеевым, но о его самочувствии спросил впервые. Генерал сухо ответил, что с
ним все в порядке, и, пожелав собеседнику не болеть, завершил разговор20.
Революция быстро затянула удавку на шее павшей императорской династии. 3
марта еще не закончилось, а исполком Петроградского совета уже принял
резолюцию арестовать Николая II, посадить великого князя Михаила под
домашний арест, а также перевезти великого князя Николая Николаевича в
Петроград и установить за ним наблюдение. Планировалось, что решения об аресте
женщин из семьи Романовых будут зависеть от степени их вовлеченности в дела
прежнего режима. Это подразумевало, что бывшую царицу заключат под стражу.
Произвести аресты поручили Военной комиссии Петросовета, а Николаю Чхеидзе и
Матвею Скобелеву доверили сообщить о резолюции Временному правительству21.
Интересно, что в Петроградском совете эти решения приняли не экстремисты, не
большевики, не левые эсеры и не бросавшие бомбы монархисты, а умеренные
социалисты. До нас словно доносится эхо Луи Антуана Сен-Жюста, который на суде
во время Французской революции выступал за вынесение смертного приговора
Людовику XVI:
«Судить короля как гражданина! Эти слова поразят бесстрастных потомков. Судить
— значит применить закон. Закон есть правовое отношение, но какое же правовое
отношение может существовать между человечеством и королями? Что общего
между Людовиком и французским народом, чтобы щадить его и после свершенного
им предательства? […] Невозможно царствовать и не быть виновным; нелепость
этого слишком очевидна. Всякий король — мятежник и узурпатор. […] Что до меня,
то я не вижу среднего пути: этот человек должен или царствовать, или
умереть»[82]22.
На следующий день Временное правительство приступило к обсуждению того, как
поступить с Николаем и Михаилом. На заседании Павел Милюков сообщил, что
Петроградский совет выступает за изгнание царской семьи за границу — как по
политическим причинам, так и для безопасности бывшего монарха. Временное
правительство полагало, что распространять эту меру на всех членов династии
Романовых не стоит. Если же Николай II и великий князь Михаил с семьями
захотят остаться в России, следует запретить им свободно передвигаться по стране и
выделить для проживания определенное место23.
Керенский оказался в сложном положении. Он считал, что царскую семью
необходимо изгнать, но не мог открыто выступать против радикальных резолюций,
которые принимались на встречах рабочих. 7 марта во время заседания
Московского совета в ответ на призыв казнить бывшего царя политик заявил:
«Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность
царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца»24. Здесь стоит
отметить, что в итоге именно Керенский — министр юстиции, председатель
Петроградского совета — определил судьбу царской семьи и других Романовых.
4 марта подполковник Василий Пронин по дороге в штаб увидел, что у входа в
Могилевскую городскую думу висят два огромных красных флага. Вензеля Николая
и Александры из разноцветных электрических лампочек уже сняли. Георгиевский
батальон, маршировавший в сторону Ставки, нестройно исполнял «Марсельезу».
Из окна своей резиденции бывший царь мог видеть, как лучшие солдаты армии,
которых несколько дней назад отправляли подавить революцию, теперь

праздновали свержение монархии25. Даже в Ставке все уже перевернулось с ног на
голову.
3 марта вдовствующая императрица Мария Федоровна получила от своего зятя
Сандро новости об отречении Николая и тут же выехала из Киева в Могилев, чтобы
повидаться с сыном. Великая княгиня Ольга Александровна, младшая сестра
Николая, которая в то время жила с матерью, позже писала о ней: «Мама была в
ужасном состоянии. Она твердила, что большего унижения она в жизни не
испытывала… Во всем она винила Аликс»26. В Могилев с Марией Федоровной
поехал Сандро, а Ольга осталась в Киеве.
4 марта в десять утра Николай, как обычно, попил чаю и отправился к
квартирмейстеру Ставки выслушать доклады Алексеева, будто ничего не случилось.
Как и раньше, в кабинете присутствовали Лукомский и Клембовский, а Николай
сидел за столом начальника штаба Ставки и слушал отчеты, что-то спрашивал у
Алексеева и давал ему поручения. Когда тот закончил, свергнутый царь тихо сказал
генералам, что ему было печально принимать доклад в последний раз (по
настоянию Временного правительства и Петроградского совета Николаю перестали
сообщать о событиях на фронте)27. Николай пожал руки генералам и вместе с
Алексеевым вышел из кабинета28. Привычная рутина бывшего государя
изменилась: теперь к завтраку и обеду никого не приглашали, кроме великих
князей.
Около трех часов дня в Могилев прибыл поезд вдовствующей императрицы. Погода
стояла холодная, ненастная. Выйдя из вагона, Мария Федоровна обняла Николая, а
потом поздоровалась с Алексеевым и другими офицерами, собравшимися на
перроне. Мать с сыном прошли в установленный на платформе деревянный
павильон и проговорили два часа. Алексеев дежурил у двери. Свита и офицеры
штаба молча стояли на другом краю платформы29. Позже вдовствующая
императрица написала в дневнике:
«Горестное свидание! Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся
за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он
должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и
остановить революцию; затем — чтобы спасти страну — предложил образовать
новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!).
Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все
генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он… наконец сдался и
подписал манифест. Ники был неслыханно спокоен и величественен в этом
ужасном унизительном положении…»30
Когда Сандро вошел в павильон, «Мария Федоровна сидела и плакала навзрыд,
Николай же неподвижно стоял, глядя себе под ноги, и, конечно, курил»31. Винила
ли она Александру за все те беды, которые приключились с ее сыном? Считала ли
она, что именно из-за невестки произошла катастрофа, разрушившая то великое
самодержавное наследие, которое родители передали Николаю? Пытался ли
бывший царь оправдать супругу? Этого мы не знаем. Вот она, финальная сцена
драматичной истории Романовых: Николай курит, потупив взгляд, а его мать, сидя
на стуле, горько рыдает.
Оставив свиту и военных на вокзале, трое Романовых поехали в дом губернатора.
«Мы обнялись, — писал в мемуарах Сандро. — Я не знал, что ему сказать. Его
спокойствие свидетельствовало о том, что он твердо верил в правильность
принятого им решения, хотя и упрекал своего брата Михаила за то, что он своим
отречением оставил Россию без императора. “Миша не должен был этого делать, —

наставительно закончил он. — Удивляюсь, кто дал ему такой странный совет”»32.
Выходит, по мнению Николая, в падении монархии был виноват брат, а не он сам.
Николай рассказал Сандро о причинах своего отречения: желании избежать
гражданской войны, необходимости удержать армию в стороне от политики, вере в
то, что Временное правительство сможет править Россией успешнее, чем он. Не
прозвучала только истинная причина — желание жить вместе с сыном и родными.
Потом он показал Сандро пачку телеграмм, в которых командующие призывали его
отречься от престола. Бывший царь вытащил послание от Николая Николаевича:
«Даже он!» — сказал Николай, и впервые за все время его голос дрогнул33.
На Могилев опустилась ночь. Стояла тишина, на улицах почти никого не было. В
кабинете бывшего государя долго горел свет. Дмитрию Дубенскому казалось, что
все, что случилось в тот день, последний день более чем трехсотлетнего правления
Романовых, — просто сон34.
4 марта между 01:45 и 03:40, закончив говорить с Родзянко по аппарату Юза,
Алексеев телеграфировал всем фронтовым командирам о том, что оба манифеста
«подлежат немедленному опубликованию в армиях фронта и во всех крупных
населенных пунктах района фронта». Генерал напомнил, что сплоченность в армии
необходима для победы над врагом и междоусобные распри недопустимы35.
Однако капитуляция Алексеева перед Родзянко не прошла незаметно. Сразу после
того, как начальник штаба Ставки отправил свой приказ, генерал-лейтенант
Михаил Квецинский с Западного фронта поставил под сомнение подлинность
«манифеста» Михаила, ведь он не был завизирован и ратифицирован Сенатом.
Более того, «манифест» противоречил приказу армии и флоту №1 от Николая
Николаевича: в нем Верховный главнокомандующий упоминал «благо престола».
Следовательно, нужно было удостовериться, что Николай Николаевич согласился с
«манифестом», а также прийти к единогласию среди фронтовых командующих по
поводу того, что делать с «манифестом» Михаила.
Еще один протест был заявлен с неожиданной стороны. 4 марта в 04:37 Юрий
Данилов (начальник штаба Северного фронта) и квартирмейстер Ставки Александр
Лукомский поговорили по аппарату Юза. У Данилова возникли вопросы
относительно заглавия манифеста Николая[83], который Алексеев отправил в
дополнение к одной из телеграмм. Документ, который прочитал Данилов, был
адресован начальнику главного штаба. Вполне понятно, что Данилов решил
уточнить, почему проект манифеста, отправленный в Ставку, не соответствовал
официальным требованиям оформления, в каком качестве там упоминался Михаил
и как сам великий князь обозначил себя в последующем манифесте, который
должен был прислать Алексеев. Предположительно, речь шла о том, считался ли
Михаил императором Михаилом II до своего отказа от престола. Кроме того, как и
Квецинский, Данилов поставил под сомнение законность «манифеста» Михаила,
поскольку он не имел ни заголовка, ни визирующей подписи. К тому же он
противоречил обращению Николая Николаевича к армии, где упоминалось «благо
России и престола». Помимо прочего, этот разговор доказывает, что руководство
Западного и Северного фронтов общалось в обход Ставки.
На вопросы Данилова Лукомский ответил, что «манифест» Михаила был
подлинным — за это поручились Родзянко и Гучков. О заглавии «манифеста»
Николая квартирмейстер не сказал ничего, зато напомнил, что оба документа уже
обнародовали в Петрограде. С приказом Николая Николаевича все было просто:
тот вышел до того, как Верховный главнокомандующий узнал об отказе Михаила от
престола. Если отложить публикацию «манифестов», последствия могут оказаться
катастрофическими, ведь промедление уже привело к восстанию на Балтийском

флоте. Алексеев был твердо убежден, что оспаривать «манифесты» не нужно. В
Ставке считали, что военные должны признать свершившиеся факты, не
углубляясь в юридические детали. В противном случае пострадает дисциплина и
сплоченность армии, как это уже начало происходить на Балтийском флоте36.
По мнению Ставки, ситуация была критической. Беспорядки не только охватили
Балтийский флот, но и начались в других местах37. До Северного фронта дошли
новости о Приказе №1 Петроградского совета, и командование встревожилось, как
это повлияет на взаимоотношения между солдатами и офицерами38. Все силы
Ставки были брошены на то, чтобы справиться с очагами волнений. Несмотря на
манипуляции Родзянко, из-за которых высшее командование приняло отречение
Николая, а монархия погибла, Алексеев и Ставка активно сотрудничали с
Временным правительством, чтобы спасти армию от распада.
Для этого требовалось подавить недовольство генерала Эверта и тем самым
помешать созданию альянса Северного и Западного фронтов.
Чтобы пресечь появление такой опасной коалиции, в Ставке решили обратиться к
Николаю Николаевичу. Его убедили опубликовать приказ старшим и младшим
командирам армии и флота. Это распоряжение, датированное 4 марта,
предписывало признать оба «манифеста», а также «внушить и разъяснить чинам
армии и флота, что после объявления обоих актов они должны спокойно ожидать
изъявления воли русского народа и святой долг их оставаться в повиновении
законным начальникам»39. Фраза «изъявление воли русского народа» указывала,
что Николай Николаевич, несмотря на изначальные возражения, все-таки одобрил
созыв Учредительного собрания.
4 марта между 04:34 и 05:55 Алексеев отправил фронтовым командующим
телеграмму, в которой процитировал приказ Николая Николаевича о признании
двойного отречения Николая и отказе Михаила взойти на престол, тем самым
смиряясь с концом монархии. Алексеев распорядился, чтобы генералы
опубликовали и распространили в войсках все необходимые документы40. Их было
пять: назначение князя Георгия Львова председателем Совета министров,
назначение Николая Николаевича Верховным главнокомандующим, два
«манифеста» об отречении, а также приказ Николая Николаевича. Эта телеграмма
Алексеева забила последний гвоздь в крышку гроба монархии. Каких-то пять дней
назад генерал и подумать не мог о подобном исходе, а теперь получалось, что
начальник штаба Ставки сыграл в этих драматических событиях одну из ключевых
ролей. Вскоре после полудня Алексеев оповестил Гучкова, что Ставка и
командующие фронтами опубликовали «манифесты»41.
Тем временем революционные настроения проникли и в саму Ставку. Солдаты
проводили собрания и праздновали «освобождение». На фасадах и внутри зданий
вывешивали красные флаги. В Ставку начали поступать сообщения от местных
командиров о самопровозглашенных «делегатах» Петроградского совета, которые
отбирали оружие у железнодорожных жандармов и арестовывали местных
офицеров. Закрыть глаза на революционную лихорадку, охватившую его солдат,
Алексеев не мог. В стремлении поумерить «недружественные» настроения среди
военных Ставки, генерал решил исключить из свиты Николая Воейкова и графа
Фредерикса и выслать их из Могилева42. Об этом он исправно доложил Гучкову,
тем самым признав за военным министром право назначать и увольнять
чиновников императорского двора — раньше это мог делать только государь.
В какой-то момент между 3 и 10 марта Ставка запросила у военного министерства
разрешение переименовать те воинские подразделения, которые были названы в
честь членов династии Романовых, а также отменить униформу для членов свиты.

Как только монархия пала, Ставка поспешила избавиться от всех ее следов. Все это
Алексеев сделал без одобрения Николая Николаевича43.
Свита бывшего царя редела. Однажды у ворот губернаторского дома Бубнов
встретил человека в штатском пальто и нахлобученной на глаза барашковой шапке.
Оглядевшись с опаской, тот спросил: «Правда меня так не узнают?» Это был
Воейков, который пытался инкогнито покинуть Могилев, чтобы избежать ареста44.
3 марта, в тот же день, когда Николай приехал в Могилев, в Ставку вернулся
генерал Иванов с Георгиевским батальоном, который три дня провел в Вырице без
возможности продолжить путь. Из-за солдатских протестов Иванов не смог пройти
в свой вагон поезда и был вынужден искать приют в гостинице45.
4 марта Николай составил черновой перечень гарантий, которые хотел получить от
Временного правительства:
1. Беспрепятственный проезд в Царское Село для него самого и
сопровождающих;
2. Безопасное пребывание в Царском Селе до выздоровления детей и других
больных;
3. Беспрепятственный проезд в Мурманск, чтобы оттуда отправиться в
Англию[84];
4. Возможность вернуться в Россию после окончания войны для постоянного
проживания в Крыму46.
Очевидно, бывший царь окончательно признал власть Временного правительства и
смирился с мыслью об изгнании в Англию. Он даже не подозревал, что его вскоре
арестуют.
Алексеев встретился с Николаем в десять утра, а затем немедленно отправил Львову
телеграмму с тремя первыми пунктами из списка Николая. Позже Лукомский
объяснил, что Алексеев благоразумно не стал упоминать о далеком будущем,
поскольку события развивались быстро. Вместо этого начальник штаба Ставки
предпочел узнать, разрешит ли Временное правительство Романовым отправиться
в ссылку в Англию47. Возможно также, что генерал считал возвращение Николая в
Россию политически рискованным шагом, поэтому хотел, чтобы бывший монарх
оставался далеко за пределами страны.
Временному правительству присутствие Николая в Ставке мешало и даже казалось
опасным, поэтому политики тоже стремились поскорее выслать бывшего царя48.
Кроме того, поскольку столичные революционные настроения начали
распространяться и среди солдат Ставки, Алексеев, вероятно, беспокоился о
безопасности Николая. В любом случае генерал хотел избавиться от него как можно
скорее49.
Погода была скверная, но днем Николай отправился на прогулку, как и обычно. Он
не мог изменить своим привычкам, даже несмотря на разворачивающуюся
трагедию. Николай выпил чаю, а затем принял Алексеева и Фредерикса, который
пришел попрощаться перед отъездом из Ставки. Старый слуга, верой и правдой
служивший трем императорам, плакал. А вот Воейков даже не удосужился
заглянуть к Николаю перед тем, как уехать из Могилева50.
Ранним утром 4 марта, после самого тяжелого испытания в своей жизни, великий
князь Михаил Александрович уехал из Петрограда и отправился в Гатчину к своей
жене Наталье Брасовой51.
5 марта «манифест» об отречении Николая и «манифест» Михаила об отказе от
престола были опубликованы в первом выпуске официального правительственного

издания — «Вестнике Временного правительства». Министр юстиции Керенский
доставил оба документа в Сенат, где их зарегистрировали52. Так «манифесты»
стали официальными, хотя ни один из них не был составлен, подписан или заверен
должным образом.
В холодное ветреное воскресенье — на третьи сутки после отречения Николая — в
могилевском соборе Трех Святителей на берегу Днепра провели службу. В храме
было не протолкнуться, ведь там собрались солдаты, офицеры и все генералы,
включая Алексеева. Николай и Мария Федоровна тоже пришли на службу, причем
заняли то место, где обычно стояла царская семья. Священник не зачитал молитву
за «Самодержавнейшаго Великаго Государя нашего Императора Николая
Александровича» — она была отменена приказом Святейшего Синода. Это вызвало
замешательство, и люди возмущенно перешептывались. Когда служба закончилась,
Николай с матерью сели в автомобиль. Офицеры, солдаты и простые горожане
окружили машину. Военные отдавали честь, а гражданские снимали шапки53. Но и
теперь никто не запел «Боже, царя храни!»54. Когда мать с сыном подъехали к дому
губернатора, они увидели, что на фасаде здания городской управы вывесили два
огромных красных флага 55.
К этому моменту дипломаты в представительствах союзных государств узнали об
отречении Николая II и забеспокоились, что Россия захочет заключить сепаратный
мир с Германией. По инициативе Джона Хэнбери-Уильямса, члена британской
военной миссии, союзники разослали всем командующим фронтами, а также
Алексееву коллективные письма, в которых умоляли Россию продолжать войну.
Вскоре иностранные представители получили ответы от Рузского, Сахарова, Эверта,
Николая Николаевича и Алексеева. Генералы заверяли, что собираются биться с
врагом до победного конца. Тем не менее начальник штаба Ставки, вероятно, был
недоволен тем, что союзники не согласовали с ним этот шаг56.
Кроме того, иностранные представители, полагая, что Николай отправится в
Царское Село на поезде, волновались о безопасности этого путешествия. Чтобы
защитить бывшего царя, Хэнбери-Уильямс предложил вместе с несколькими
другими членами союзных миссий сопроводить его.
Вечером 6 марта Хэнбери-Уильямса вызвали в кабинет Николая. Одетый по
обыкновению в форму защитного цвета, бывший государь сидел за столом, но
выглядел усталым — под глазами залегли темные круги. Однако, пожимая руку
Хэнбери-Уильямсу, Николай улыбнулся. Он рассказал о своем решении отречься не
только за себя, но и за царевича, потому что не мог вынести предстоящей разлуки с
сыном. Потом он поделился, что не хочет покидать Россию и предпочел бы жить в
Крыму, но при отсутствии такой возможности отправится в Англию. В записях
Хэнбери-Уильямса о той встрече нет упоминаний о том, что Николай говорил с ним
о падении монархии. В любом случае бывший император явно не догадывался, что
вскоре их с супругой арестуют и они станут узниками Временного правительства57.
5 марта Алексеев телеграфировал князю Львову и Родзянко, прося Временное
правительство прислать в Могилев своих официальных представителей, чтобы
гарантировать безопасное путешествие Николая до Царского Села58. Он также
отправил Базили в Петроград, чтобы обсудить с министром иностранных дел
Милюковым, можно ли разрешить царской семье отправиться в Англию. Тот
ответил, что, хотя сам он старается организовать ссылку для бывшего царя и его
родных, этот вопрос зависит не только от него. Милюкову удалось заручиться
поддержкой Керенского, но Петроградский совет выступал категорически
против59. Новый орган власти, во время отречения державшийся в тени, теперь
решил показать клыки. Это было первым намеком на те проблемы, с которыми
позже столкнулась императорская семья, пытаясь выехать из страны. Против

выступали не только умеренные члены Петросовета. Даже двоюродный брат
Николая, король Великобритании Георг V, оказавшись под политическим
давлением, не захотел приютить у себя семью опального государя.
В тот же день перед штаб-квартирой Ставки проходило построение. Военные встали
в шеренгу, и священник зачитал им присягу, но вместо слов «служить Его
Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему
Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу
Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола
Наследнику» прозвучала другая, куда более простая фраза: «обязуюсь
повиноваться Временному правительству». Затем последовал благодарственный
молебен, во время которого впервые за 304 года не упомянули государя. Николай
был в тот момент у себя и, вероятно, видел эту церемонию60. Мало кто
задумывался о том, как можно присягнуть правительству, которое называлось
временным.
Незадолго до полуночи 5 марта военный министр Временного правительства
Александр Гучков и новый командующий Петроградским военным округом
генерал-лейтенант Лавр Корнилов явились во дворец к теперь уже бывшей
императрице. Сославшись на восстание в царскосельском гарнизоне, они заявили,
что хотят обеспечить безопасность резиденции и царской семьи. Гучкова и
Корнилова сопровождало около двадцати человек — офицеры, солдаты и рабочие,
входящие в новый городской комитет Царского Села. Гофмаршал двора граф Павел
Бенкендорф встретил посетителей на крыльце дворца и сообщил, что императрица
легла спать. Однако гости оказались настойчивы, и ему пришлось проводить их в
гостиную. Александра, ожидавшая ареста, надела форму сестры Красного Креста и
вышла к непрошеным гостям. Позади нее стоял великий князь Павел
Александрович, готовый при необходимости защитить жену Николая61.
Сначала Александра была ожидаемо холодна, даже высокомерна и отказалась
пожать руку своему давнему врагу Гучкову и новому командующему Петроградским
военным округом. Говорила она только с Корниловым, а военного министра
игнорировала. Однако предложение Гучкова помочь больным детям растопило
холодность бывшей государыни. Александра попросила сохранить больницы,
которые она создала и в которых работала, и Гучков пообещал это сделать. После
этого тон Александры сделался более вежливым, хотя руки она все равно никому
пожимать не стала62.
6 марта Николаю разрешили воспользоваться телефоном, чтобы впервые с начала
революции поговорить с женой. Камердинер Александры вспоминал, что, когда он
сообщил ей о звонке мужа, она «сбежала по лестнице, как девушка». Постоянные
боли, на которые она жаловалась, внезапно исчезли, и Александра бросилась в
другую комнату, чтобы подойти к аппарату63. Николай спросил только: «Ты
знаешь?» Александра ответила: «Да». Этих немногих слов было достаточно, чтобы
супруги друг друга поняли. Затем разговор шел только о больных детях. Больше
ничего обсуждать не стали, поскольку телефон прослушивался Временным
правительством64. Когда Александра вернулась в Сиреневый кабинет, на лице ее
сияла улыбка, но глаза блестели от слез. Услышав, что Николай жив и скоро
вернется домой, Александра испытала невероятное облегчение65.
Для Николая 6 марта стало счастливым днем, потому что он получил два письма от
«дорогой Аликс» и два письма от Марии. Весточки от жены и дочери ему тайком
передал капитан Головкин из Финляндского полка. Около восьми часов вечера
Николай с шофером поехал на вокзал, чтобы повидаться с матерью, которая жила в
личном вагоне. В отсутствие Александры Мария Федоровна стала для бывшего
государя главной опорой66.

7 марта Николай Николаевич выехал из Тифлиса в Могилев, чтобы официально
принять пост Верховного главнокомандующего67. Толпы народа провожали его на
вокзале, хотя пели при этом «Марсельезу» и размахивали красными флагами. На
каждой станции великого князя приветствовали. В Ставке в его кабинете, который
пока еще занимал Николай, повесили портрет нового главнокомандующего с
подписью «любимый и уважаемый вождь». Заметьте, что во время войны самого
Николая II никогда не называли вождем. Чтобы не допустить неловкой встречи
дяди и племянника, которые друг друга ненавидели, Алексееву надо было
выпроводить бывшего царя из Могилева до приезда великого князя.
Как обычно, Алексеев знал больше, чем говорил. Днем ранее князь Львов и Гучков
сообщили ему, что Временное правительство решило отказать Николаю
Николаевичу в должности Верховного главнокомандующего из-за неприязни
народа к Романовым. Тем не менее Алексеев рекомендовал Львову все же
назначить великого князя на этот пост, полагая, что уважение военных к дяде
Николая поможет укрепить авторитет Временного правительства. Однако премьерминистр объяснил: он и его коллеги опасаются, что армию возглавит столь
популярная персона. Львов откровенно признал, что еще месяц назад народ
принял бы Николая Николаевича в роли вождя нации, но после революции
ситуация изменилась: теперь судьбу страны решал не фронт, а тыл. Временному
правительству приходилось считаться с настроениями людей, которые в основном
выступали против Романовых. Кроме того, политики боялись появления русского
Бонапарта — популярного военного лидера с династическими связями, который
мог бы бросить вызов власти Временного правительства и начать контрреволюцию.
При поддержке Ставки правительство уже избавилось от всех Романовых в армии,
но Николай Николаевич стал исключением. Алексеев в первую очередь стремился
сохранить сплоченность войск и боевой дух, надеясь, что харизма великого князя
вдохновит военных на подвиги68. Однако под напором Львова и Гучкова генерал
сдался и пообещал, что передаст Николаю Николаевичу письмо с рекомендациями
Временного правительства69.
Выглядело это как насмешка судьбы. До Февральской революции Львов и Гучков
сами пытались устроить заговор, чтобы свергнуть Николая II, а своими
соучастниками хотели сделать Николая Николаевича и Алексеева. Теперь же, когда
трон опустел, великий князь перестал быть полезен. Именно поэтому политики и
старались не допустить, чтобы он приобрел в армии еще большее влияние, став
Верховным главнокомандующим.
Николай Николаевич еще не добрался до Могилева, а Керенский, министр юстиции
Временного правительства, уже объявил в Москве, что великий князь не будет
назначен Верховным главнокомандующим. Керенский считал, что такой важный
пост должен занимать «вождь революции», и в этой роли видел себя70. Дядя
Николая II не знал, что Петроградский совет уже приказал выдворить его из
страны, но признался великому князю Андрею Владимировичу, приехавшему в
Тифлис повидаться с ним, что ждет ареста в любой момент. Он посоветовал Андрею
остаться в Кисловодске вместе с матерью и никуда не выезжать. Гарантировать
безопасность родственников Николай Николаевич не мог, но по крайней мере в том
районе обстановка была спокойнее71.
По словам Андрея Владимировича, Николаша отзывался о Николае II с презрением
и покровительственно называл его «мальчиком». Хоть дядя и считал племянника
приятным и добродушным человеком, он подмечал, что за Николаем постоянно
тянулся неприятный след. Он также жестоко высмеивал наивную любовь государя
к казачьей форме, в которой тот появлялся на торжественных мероприятиях. До
Николая Николаевича доходили слухи, что казаки вовсе не считали Николая своим

атаманом, как тот наивно полагал. Напротив, говорил великий князь, обсуждая
царя, они нередко прибегали к нецензурной брани.
В Харькове Николай Николаевич встретился с генерал-адъютантом Гусейном
Нахичеванским — одним из немногих офицеров, решительно выступивших против
отречения Николая II. Вместе с Феликсом Юсуповым и его отцом, графом
Феликсом Сумароковым-Эльстоном, он пытался отговорить великого князя от
поездки в Могилев. Они верно рассудили, что город перешел под контроль
Временного правительства, которое не даст великому князю занять высокий пост.
Николай Николаевич посовещался с братом Петром, генералом Николаем
Янушкевичем и своим окружением, после чего все же решил отправиться в
Ставку72. Вероятно, он уже понимал, что любые вооруженные попытки спасти
монархию обречены на провал.
7 марта Временное правительство приняло постановление, согласно которому
Николая и Александру следовало лишить свободы. При этом предполагалось, что
генерал Алексеев все подготовит, после чего Николая перевезут в Царское Село. С
этой целью Временное правительство направило в Могилев делегацию из четырех
думских депутатов во главе с Бубликовым, которому поручили обеспечить
безопасность бывшего императора73.
Петроградский совет не возражал. Возможно, члены Временного правительства
начали беспокоиться о безопасности царской семьи, поскольку не могли не
заметить ту лютую ненависть, которую испытывали к Николаю и Александре
вспыльчивые, радикально настроенные солдаты и рабочие. Арест было решено
произвести в Царском Селе, где стражи порядка смогли бы оградить Романовых от
ярости толпы. Стоит отметить, что приказ об аресте не распространялся на детей
бывшего царя, однако Николай и Александра даже не думали отправить их за
границу, подальше от всяких напастей. Жизнь без детей была для царской четы
просто немыслима. Вот только Николай с женой не знали, какая страшная
опасность нависла над их семьей.
Перед тем как Бубликов отправился в Могилев арестовать бывшего царя, он
запросил письменный приказ и получил его не от рядового члена Временного
правительства, а от самого Родзянко. Это значит, что председатель Думы все еще
обладал огромной властью и влиянием.
Вечером 6 марта Николай подготовил черновик своего последнего приказа —
прощального обращения к армии. Это поставило Алексеева в неловкое положение.
Николай больше не был Верховным главнокомандующим и не имел права издавать
приказы. Однако Алексеев согласился включить послание бывшего государя в свою
телеграмму и разослать ее по армейским частям.
Николай начал так: «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною
войска» — и далее: «После отречения моего за себя и за сына моего от престола
российского власть передана Временному правительству, по почину
Государственной думы возникшему». Бывший царь призвал солдат и офицеров
«повиноваться Временному правительству, слушать своих начальников», а также
продолжать войну до победного конца. Завершалось обращение словами:
«Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу великую родину,
повинуйтесь Временному правительству, слушайте своих начальников, помните,
что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу»74.
Однако сразу после того, как Алексеев получил текст обращения Николая, поступил
приказ от Гучкова, запрещавший печатать и распространять прощальные слова
бывшего царя. Несмотря на то что в обращении Николай призывал поддерживать
Временное правительство, военный министр не желал повышать престиж

свергнутого императора75. Алексеев подчинился, так как его главной задачей было
сохранить порядок в армии. В последние дни Ставку заваливали донесениями об
арестах офицеров, самоуправстве солдат и нарушениях дисциплины. Два новых
приказа Петроградского совета — Приказ №1 и Приказ №2 — дошли до армейских
частей, подорвав субординацию между офицерами и солдатами. У солдат
нововведения (создание солдатских комитетов и новый порядок обращения к
офицерам) вызвали восторг, а вот офицеры-консерваторы встретили их с опаской.
Привычный порядок в имперской армии и на флоте рушился. В таких условиях у
Алексеева, который всеми силами пытался предотвратить дальнейший распад
вооруженных сил, просто не оставалось иного выбора, кроме как сотрудничать с
Временным правительством.
7 марта генерал-майор Владимир Кисляков, начальник военных сообщений в
Ставке, обратился к генералу Николаю Тихменеву. Еще 28 февраля Кисляков
перешел на сторону восставших и за спиной начальника поддерживал связь с
Бубликовым и Николаем Некрасовым. Однако теперь он не мог понять, кто
вызывает у него больше сочувствия: Комитет Думы или свергнутый царь. Кисляков
сообщил Тихменеву, что получил зашифрованную телеграмму то ли от Бубликова,
то ли от Некрасова о том, что четыре комиссара во главе с Бубликовым
направляются в Могилев, чтобы задержать царя и доставить его в Петроград.
Офицер признался, что ему запрещено разглашать эту информацию и что он
получил приказ тайно подготовить поезд для перевозки арестованного царя.
Тихменев строго велел Кислякову немедленно явиться к Алексееву и доложить об
этом. Позже Тихменев узнал, что, когда Кисляков заговорил, Алексеев перебил его,
заявив, что знает, как надо поступить. Ранее начальник штаба Ставки сам просил
Временное правительство предоставить охрану, чтобы сопроводить Николая в
Царское Село, и ему сообщили, что для этого в Могилев отправят четырех
комиссаров. Теперь он понял, что они едут в Ставку не защищать бывшего царя, а
арестовывать его. Хотя Алексеев относился к Николаю с неприязнью, он никогда не
думал, что того возьмут под стражу. Так или иначе генерал либо не нашел в себе
сил рассказать Николаю ужасающую новость, либо побоялся его реакции и
возможных протестов со стороны офицеров-монархистов. Поэтому Алексеев решил
держать все в тайне. Он рассудил, что лучше сообщить Николаю о готовящемся
аресте в последнюю минуту76.
Можно предположить, что Временное правительство запретило Алексееву
устраивать торжественные проводы бывшего царя с участием офицеров, солдат и
иностранных военных представителей. Возможно также, что генерал сам посчитал
недальновидным собирать на платформе сотни офицеров, потому что не знал, как
они отреагируют на новость об аресте царя. Несомненно, поступившее от ХэнбериУильямса предложение отправить с Николаем в Царское Село несколько военных
из союзных стран поставило Алексеева в затруднительное положение, ведь он знал,
что еще в Могилеве Николая заключат под стражу.
В итоге генерал решил провести церемонию прощания с государем в штабе
дежурного генерала, где раньше находился областной суд. К десяти утра всем
офицерам Ставки приказали собраться в зале и привести с собой по одному солдату
от каждого отдела и управления — всего 25 рядовых77. Затем Алексеев сообщил
Хэнбери-Уильямсу, что представители союзных стран не приглашены на
церемонию, но смогут позже попрощаться с Николаем лично, а сопровождать
бывшего царя на поезде не понадобится78.
Утром 7 марта подполковник Пронин вошел в зал и сразу заметил, что портрет
Николая в полный рост, раньше висевший на стене, сняли: теперь там зияла
пустота79. Алексеев стоял в центре зала, ожидая прибытия низложенного царя.

Позади него выстроились великие князья — Александр Михайлович, Сергей
Михайлович и Борис Владимирович. Атмосфера была напряженной. Ровно в
одиннадцать в зал вошел Николай в черкеске и с шашкой через плечо — левая рука
покоилась на эфесе, а правая была опущена и сильно дрожала. Бывший государь
обменялся приветствиями с Алексеевым, а затем повернулся направо и
«поздоровался с солдатами негромким голосом, как здоровался в комнатах».
Солдаты ответили громко и четко: «Здравия желаем, Ваше Императорское
Величество!»
Лицо Николая было бледным и слегка подергивалось, выдавая нервозность. Он
помедлил мгновение, а затем быстро вышел в центр зала и начал говорить, громко
и четко, но сбивчиво, делая нелогичные паузы: «Сегодня… я вижу вас… в
последний раз… такова воля Божия и следствие моего решения». Это было то самое
последнее обращение, которое Николай хотел разослать солдатам, но ему не
позволили. Бывший царь говорил о своем решении отречься в пользу Михаила,
который, однако, также «отрекся». Теперь, говорил бывший государь, судьба
России в руках Временного правительства. Он поблагодарил собравшихся
офицеров и солдат за верную службу ему и Родине. Затем Николай призвал их
служить Временному правительству и продолжать борьбу с врагом.
В зале воцарилась мертвая тишина. Все взгляды были устремлены на бывшего
царя. Многие плакали, утирая слезы.
Затем Николай начал обход собравшихся: с кем-то обменивался парой реплик,
кому-то пожимал руки. Двое офицеров потеряли сознание и рухнули на пол.
Внезапно в зале началась неразбериха — крики, рыдания. У Николая на глаза
навернулись слезы. Он больше не мог сохранять самообладание и поспешил к
выходу. Алексеев догнал его и сказал: «Ваше Императорское Величество! От лица
офицеров Штаба Верховного Главнокомандующего разрешите поблагодарить Ваше
Величество за все то доброе, что офицеры Штаба видели от Вас. Счастливого Вам
пути, Ваше Императорское Величество, счастливой Вам жизни, Ваше
Императорское Величество!» Трудно сказать, что именно имел в виду Алексеев,
когда желал Николаю «счастливого пути и счастливой жизни», ведь он знал, что
«Его Императорское Величество» скоро арестуют.
Бывший Верховный главнокомандующий обнял начальника штаба, трижды его
поцеловал и быстро покинул зал80. Несмотря на атмосферу, царившую на
проводах бывшего царя, никто не попытался уговорить Николая изменить свое
решение81.
Когда бывший царь вышел из зала, в коридоре и на лестнице было не
протолкнуться — там собрались солдаты, которых не пригласили на церемонию.
Николай обратился к ним:
— Приветствую, братья!
Солдаты хором ответили:
— Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!
— Прощайте, братья! — сказал Николай.
— Счастливого пути, Ваше Величество! — отозвались солдаты.
Наблюдая за этой сценой, один из офицеров прошептал полковнику Сергеевскому:
«Неужели у нас действительно революция?»
Однако прямо за углом, куда свернула машина Николая, виднелась городская дума
с красными знаменами на фасаде — верными спутниками русской революции82.

Николай вернулся в дом губернатора попрощаться с представителями союзных
стран. Обычно невозмутимый Джон Хэнбери-Уильямс, глава британской военной
миссии, не мог сдержать слез. Глава сербской военной миссии Бранислав
Лонткевич был настолько взбудоражен, что даже не смог опуститься на колени и
поцеловать руку императора — лишь пробормотал, что России без царя не
бывать83. Позже Николай записал в дневнике: «Сердце у меня чуть не
разорвалось!»84
После прощаний бывший царь приказал водителю отвезти его на вокзал к матери,
которая все еще жила в вагоне императорского поезда. Там он и провел свои
последние часы в Могилеве. Николай, Мария Федоровна и ее свита вместе
позавтракали. Затем мать и сын проговорили до 16:30. После этого Николай
попрощался с Сандро, Сергеем и Борисом85.
В 15:00 поезд Бубликова прибыл в Могилев. Хотя Николай находился на вокзале в
императорском поезде матери, Бубликов и думские комиссары сразу же
направились в штаб Алексеева, где попросили начальника штаба Ставки вручить
бывшему царю ордер Временного правительства на арест. Бубликов утверждал, что
лучше, если Николай получит ордер от человека, с которым у него были близкие
отношения. Позже он признался, что, хотя сам вызвался поехать в Могилев,
встречаться с опальным государем не хотел86. Арест бывшего императора —
непростое задание, и в последний момент у Бубликова не выдержали нервы.
Потому он и переложил свою ношу на плечи Алексеева87.
Отдав генералу ордер на арест, Бубликов со спутниками вернулся на вокзал.
Императорский поезд «А» стоял с правой стороны платформы, а напротив — поезд
Марии Федоровны. Доктор Сергей Федоров и еще кто-то из свиты подошли к
Бубликову и предложили ему выпить чаю с Николаем. Комиссар отказался. Во
время этого короткого разговора Бубликов заметил, что личный врач Николая
срезал со своего пальто императорский вензель88.
Бубликов приказал сцепить императорский поезд со своим. Затем он назвал тех
членов свиты Николая, которые могут его сопровождать. Флаг-капитана
Константина Нилова[85] Бубликов исключил из списка, поскольку не хотел, чтобы
рядом с бывшим царем оставался кто-то способный давать опасные военные
советы89.
Князь Василий Долгоруков пригласил делегатов Думы на ужин в вагон-столовую,
но те отказались. Они не хотели быть гостями будущего пленника. Их грубый отказ
удивил Николая. Раньше никто не отвергал его приглашения на ужин. Бывший
государь еще не осознал, что оказался в большой опасности, так как полагал, что
комиссары приехали его защищать90.
Бубликов наблюдал, как Николай прощается с матерью — их силуэты были видны в
окне поезда, — а потом выходит из вагона. Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть
на нее, а потом спустился на перрон. Николай салютовал собравшимся на
платформе (их было около 30 человек) и быстрым, бодрым шагом направился в
свой поезд. Позже Бубликов вспоминал: «На лице у него совершенно не
отражались трагические события, которые им переживались. По-видимому, все
окружающие были больше взволнованы, чем он»91.
Алексеев вошел в императорский поезд вслед за Николаем. Именно тогда
начальник штаба показал ему ордер на арест от Временного правительства.
Прошло несколько минут. Генерал вышел из вагона и отдал документ Бубликову.
Мы не знаем, как Николай отреагировал на этот приказ и что чувствовал Алексеев,
вручая ему ордер. Согласно одному свидетельству, когда бывшему царю зачитали
документ, он побледнел и отвернулся от генерала92. Однако в вагоне в тот момент

находились только Николай и Алексеев — никаких очевидцев не было.
Несомненно, начальнику штаба было мучительно сообщать об аресте бывшему
Верховному главнокомандующему. Родзянко, Гучков, Керенский, Бубликов — ни у
кого из них не хватило смелости это сделать. Все эти люди, вырывшие могилу
российской монархии, струсили, когда дело дошло до ареста ненавистного
самодержца. Возможно ли, что Алексеев согласился зачитать Николаю приказ об
аресте, потому что считал это задание неизбежным последствием своих
собственных решений? Или же генерал сделал это, чтобы избавить бывшего
государя от унижения быть арестованным врагом — Бубликовым? Этого мы не
знаем.
Что же до Николая, то он записал в дневнике: «Тяжело, больно и тоскливо»93.
Наверно, когда он отрекся, то думал, что проведет остаток жизни в изгнании вместе
с родными. Отказался бы он от престола добровольно, если бы знал, что его
арестуют? Стал бы биться за трон до последнего? А если бы Алексеев знал, что
государя арестуют, стал бы он склонять Николая к отречению? Ответов на эти
вопросы у нас тоже нет.
Бубликов приказал составам трогаться. В 16:45 паровоз издал протяжный свист, и
поезд медленно поехал прочь. Бывший государь — теперь уже арестант — стоял
перед большим окном своего вагона и молчал. Одетый в простую гимнастерку
защитного цвета, Николай улыбался и махал рукой94. Даже в тот момент он
продолжал исполнять ритуалы, к которым привык в бытность самодержцем: они
стали его второй натурой.
Когда поезд отошел от платформы, Алексеев снял фуражку, низко поклонился, а
затем замер в воинском приветствии. Должно быть, в тот момент его посетило
множество мыслей и сожалений. Этот прощальный жест генерал адресовал не
только Николаю, но и умирающей монархии. Возможно, то была попытка
повиниться за участие в низложении императора и крушении всей монархической
системы — поступка, который Алексеев так и не смог себе простить.
Мария Федоровна со слезами на глазах наблюдала, как уезжает поезд сына. Едва
состав скрылся из виду, вдовствующая императрица приказала отправляться
обратно в Киев. В тот день она видела Николая в последний раз95.
8 марта, на следующий день после приказа Временного правительства арестовать
свергнутого царя и его супругу, генерал Корнилов в сопровождении коменданта
гарнизона Царского Села полковника Евгения Кобылинского, нового дворцового
коменданта капитана Павла Коцебу и нескольких офицеров прибыл, чтобы
объявить Александре о заключении под домашний арест. Почему этим занялись
военные, а не чиновники министерства внутренних дел во главе с Львовым,
неизвестно, но, возможно, князю просто не хватило смелости взяться за такое
неприятное и сложное дело.
Бывшая императрица встретила Корнилова, одетая в форму Красного Креста.
Пожать руку человеку, который пришел ее арестовывать, супруга Николая
отказалась.
Тем временем Корнилов вызвал к себе командира и офицеров Сводного полка Его
Величества и объявил, что их служба во дворце окончена и их заменят войсками
гарнизона Царского Села, а дворцовым комендантом станет капитан Коцебу. Затем
Корнилов собрал слуг и сообщил, что они могут уйти, а если решат продолжить
свою работу, то должны будут подчиняться новому коменданту. Также он рассказал
всем присутствующим об ограничениях. Телефонами (кроме аппарата в комнате
дежурного офицера) пользоваться запрещалось. Все наружные двери заперли и
опечатали. Исключением стала дверь на кухню, но за ней устанавливалось

наблюдение. Главным входом могли пользоваться только официальные
посетители. Всю входящую корреспонденцию проверял дворцовый комендант, он
же читал и запечатывал письма, подлежащие отправке. Граф Бенкендорф,
несколько фрейлин, врачи и педагоги решили остаться во дворце, хотя тот стал
похож на тюрьму96.
Затем генерал Корнилов попросил разрешения переговорить с Александрой
наедине. Он заверил ее, что арест — всего лишь мера предосторожности для
защиты царской семьи, что Николай тоже арестован и уже завтра вернется в
Царское Село. Генерал также пообещал, что, как только дети поправятся,
Временное правительство отправит всю семью в Мурманск, а оттуда на британском
лайнере Романовы смогут добраться до Англии. Прощаясь с Корниловым,
Александра сердечно сжимала обе его руки97.
В два часа дня в Царское Село прибыла рота гвардейцев Первого гарнизонного
полка, чтобы сменить Сводный пехотный полк Его Величества. К трем часам рота
Сводного полка, которая всегда охраняла дворец императора, выстроилась перед
парадным входом, но не захотела передавать знамя другим военным. Офицеры и
солдаты отказались покидать дворец и твердо решили приветствовать бывшего
царя, когда тот вернется. Но Александра убедила их разойтись, чтобы не повторить
судьбу швейцарской гвардии во время Французской революции — отряда, который
перебили на мраморной лестнице дворца Тюильри. Полк был распущен98.
Когда Корнилов ушел, Александра попросила учителя Алексея Пьера Жильяра
сообщить мальчику о том, что его отец отрекся от престола. Дочерям она решила
рассказать обо всем сама. У Татьяны и Анастасии до сих пор сильно болели уши.
Татьяна почти ничего не слышала, поэтому сестры писали ей записки. Мы не
знаем, как дочери Николая отреагировали на новости, но вполне вероятно, что они
приняли их со смирением, сочтя проявлением Божьей воли.
Жильяр сообщил Алексею об отречении Николая и отказе Михаила взойти на
престол. Алексей спросил: «Но кто же тогда будет царем?» Наставник ответил: «Не
знаю, скорее всего, никто…» Позже педагог писал в мемуарах: «Ни слова о себе, ни
единого намека на свои права наследника престола. Он был очень возбужден, щеки
его пылали». Алексей удивился: «Но если не будет царя, то кто же будет править
Россией?»99 Двенадцатилетний цесаревич, законный наследник престола, вырос с
мыслью, что однажды станет императором, и потому задал вполне уместный
вопрос: что же станет с государством без государя?
9 марта Николай прибыл в Царское Село. Бубликов высадил его на станции у
императорского павильона и передал под охрану100. Конвой, состоявший из
военных, направленных Петроградским советом, довез бывшего царя до дворца.
Сопровождал Николая только князь Долгоруков, сын Бенкендорфа. У запертых
ворот разыгралась унизительная сцена. Вышедший из дворца дежурный офицер
крикнул часовому: «Кто там?» Часовой рявкнул в ответ: «Николай Романов».
«Открыть ворота бывшему царю!» — приказал офицер. Только тогда Николая и
сопровождающих пустили внутрь101.
Николай зашел во дворец. В передней собралось много людей. Бывший государь
поздоровался с Павлом Бенкендорфом и Петром Апраксиным, пожал им руки, а
потом молча прошел в покои супруги102. Там Николай и Александра, оставшись
наедине, бросились друг другу в объятия. Со слезами на глазах бывшая
императрица уверяла его, что как супруг и отец ее детей он ей гораздо дороже, чем
как царь, престол которого она пыталась защищать всю свою жизнь. Наконец
Николай не выдержал. Он уткнулся лицом в грудь жены и разрыдался, как
ребенок103.

Николай Николаевич должен был прибыть в Могилев 10 марта. Алексеев
пригласил Львова и Гучкова приехать в Ставку, чтобы обсудить с великим князем
«деликатный вопрос» о его назначении Верховным главнокомандующим. Однако
председатель правительства и военный министр отказались от поездки и
предпочли «вести переговоры» с великим князем по телеграфу104. 7 марта
Алексеев написал Львову и Гучкову, что назначение Николая Николаевича
Верховным главнокомандующим встретили с восторгом повсюду, в том числе на
Балтийском и Черноморском флоте. Именно поэтому генерал посоветовал
поддержать великого князя, который мог бы восстановить единство в армии и
повысить престиж Временного правительства105. Однако, как мы помним, именно
популярность Николая Николаевича пугала политиков.
Львов направил в Ставку письмо для Николая Николаевича, в котором требовал от
великого князя добровольно отказаться от поста Верховного главнокомандующего.
В качестве аргумента он указал нежелание народа видеть членов семьи Романовых
на высоких должностях. Письмо Николаю Николаевичу должен был передать
Алексеев106. На генерала снова возложили обязанность сместить с высокого поста
члена царской династии. И снова Алексеев не стал возражать.
Когда 10 марта Николай Николаевич прибыл в Могилев, его встретили с восторгом.
Он издал семь приказов, но ни один из них не был передан армии, так как Алексеев
их придержал.
11 марта Николай Николаевич получил письмо Львова и согласился оставить пост
Верховного главнокомандующего «ради блага Родины». На его место назначили
Алексеева, а временным начальником штаба сделали Клембовского. Затем великий
князь подал Львову прошение об отставке и заверил, что «сегодня примет
присягу»107. Великий князь попросил, чтобы Временное правительство позволило
его семье выехать в Крым и остаться там жить, а Алексеев рекомендовал, чтобы
князя и его родных сопровождал комиссар или член Государственной думы.
Генерал настаивал, чтобы Львов и Гучков как можно скорее организовали отъезд
бывшего Верховного главнокомандующего из Ставки108.
Перед отставкой Николай Николаевич успел принять одно решение — отстранить
от должности командующего Западным фронтом генерала Эверта и вместо него
назначить генерала Гурко[86]. Эверту, который до последнего поддерживал
Николая II и не желал признавать гибель монархии, не было места в
постреволюционной России, где всем заправляло Временное правительство.
Когда Николай II, уехавший из Царского Села 22 февраля, наконец вернулся к жене
и детям, он перестал быть царем, а Алексей — цесаревичем. Теперь Романовы стали
узниками Временного правительства и Петроградского совета.
Великий князь Михаил вернулся к себе в Гатчину вести тихую семейную жизнь со
своей супругой, но находился под пристальным наблюдением властей.
Николай Николаевич, самый влиятельный представитель дома Романовых, подал в
отставку и 13 марта покинул Могилев.
На этом правление династии Романовых в России завершилось.

Император Николай II убирает снег в Царском Селе после ареста. 1917 г.

Эпилог
Трудно сказать, какие шаги после восшествия на престол помогли бы Николаю
поддержать и сохранить репутацию дома Романовых. Однако также трудно
представить, кто мог бы справиться с ролью государя хуже, чем Николай II. Он
подрывал свой авторитет при каждой возможности и в результате лишился
поддержки всех слоев общества. Тем не менее, пока царь не решил отречься от
престола за своего сына, монархия в России могла бы сохраниться — пусть и в иной
форме. От Николая же отвернулись все, на кого опиралось самодержавие. При этом
главным виновником крушения трехсотлетней монархии стал он сам из-за своей
непреклонности, пассивности, слабости, глупости и, как ни странно, отцовской
любви.
Немецкий социолог Макс Вебер выделял три типа власти: традиционную,
харизматическую и рационально-легальную. Царская власть имела традиционную
составляющую, поскольку передавалась по наследству и опиралась на культурный
миф о тесной связи государя и его народа. Тем не менее, чтобы она оставалась
легитимной и принималась подданными, царю следовало обладать харизмой,
соразмерной своему могуществу.
Однако даже в условиях самодержавия имели значение рационально-легальные
характеристики власти. Историк Марк Рафф отмечает, что многие германские
монархии XVII–XVIII веков со временем эволюционировали в правовые
государства (Rechtsstaat), где власть монарха подчинялась закону и строгим нормам
управления1. Романовы могли бы сохранить династию и продолжить править при
новом режиме (пусть это и привело бы к ослаблению их влияния), если бы Николай
вовремя учредил ответственное министерство или министерство доверия. Однако

государь и традиции нарушил, и харизмы не проявил, и на рационально-легальный
путь ступил слишком поздно.
Николай II упрямо держался за архаичные представления о самодержавии,
согласно которым власть царя была абсолютной и не ограничивалась никакими
законами или институтами. Американский историк Ричард Пайпс отмечает, что эти
представления также были «вотчинными», то есть Николай воспринимал страну
как свою частную собственность и оттого не видел разницы между личными и
государственными делами2. Он и его жена, императрица Александра, посвятили
свою жизнь сохранению именно того самодержавия, которое Николай унаследовал
от Александра III, и стремились передать эту власть в неизменном виде своему
больному гемофилией сыну Алексею.
Верность Николая самодержавию имела и религиозные основы. Во время
помазания на царство государь поклялся править страной, исполняя божественное
предназначение. Такой завет перед лицом Господа связал Николая с подданными,
и он искренне верил, что царь и народ едины. Государь много раз видел, как
простые люди кланялись, опускались на колени и крестились, стоило им лишь
мельком увидеть его — на коронации, во время канонизации Серафима Саровского,
на празднованиях в честь победы при Полтаве и Бородине, на торжествах по
случаю 300-летия дома Романовых и в Зимнем дворце, когда Россия объявила
войну Германии и Австрии3.
Однако такая концепция власти плохо вязалась с необходимостью управлять
динамично развивающимся государством, обществом и империей на рубеже веков.
Любому самодержцу было бы непросто найти баланс между новшествами, которых
требовала современность, и сохранением монархии. Тем не менее России
откровенно не повезло: ей достался Николай II, не обладавший ни харизмой, чтобы
заручиться поддержкой народа, ни интеллектом, чтобы осознать целесообразность
преобразования монархии с учетом изменений в стране и обществе.
Сразу после воцарения Николай отверг коллективное обращение земских деятелей
с прошением даровать конституцию, назвав требования политиков
«бессмысленными мечтаниями». Однако, чтобы сохранить монархию после
революции 1905 г., императору пришлось согласиться на квазипарламентскую
систему, которая ограничила его самодержавную власть. Но вместо того чтобы
преобразовать страну в подлинную конституционную монархию и сделать ее
правовым государством, царь пожалел о своем решении, а Государственную думу
считал назойливым недоразумением, претендующим на его абсолютную власть.
Преподаватель Николая II Константин Победоносцев внедрил своему
воспитаннику представление о том, что конституция и самодержавие
несовместимы. Несмотря на то что учился наследник престола весьма
посредственно (а может, именно по этой причине), он усвоил урок и всю жизнь
противился конституционным реформам.
Первая мировая война обнажила всю несостоятельность представлений Николая о
самодержавии. Да, страну охватил кризис, но у царя была возможность сплотить
вокруг себя элиту, чтобы та мобилизовала чиновников и общество для защиты
государства. Вместо этого Николай только усугубил ситуацию. Ему выпал шанс
сформировать правительство, в которое вошли бы либералы и представители
общественных организаций, готовые защищать страну. И сделать это следовало в
самом начале войны, когда Россия сплотилась в стремлении к победе.
Следующим поворотным моментом стало лето 1915 г., когда Николай мог бы
учредить министерство доверия, пригласив в правительство либералов. Высшие
чиновники страны встретили бы такое решение с радостью. Однако Николай

отказался. В августе 1915 г. он окончательно порвал с либералами, тем самым
настроив их против монархии. Царь отправил в отставку толковых министров, что
привело к «министерской чехарде», парализовало работу бюрократии и нарушило
сплоченность государственного аппарата, который стал неэффективным,
деморализованным и разобщенным.
Несмотря на серьезное сопротивление внутри правительства и за его пределами,
Николай взял на себя роль Верховного главнокомандующего и покинул столицу,
тем самым развязав руки Александре и Распутину с их пагубным влиянием на
политику. Слухи о том, что Распутин и Александра — немецкие агенты, ведущие
тайные переговоры о сепаратном мире с Германией, не имели под собой оснований,
однако подобные пересуды просочились во все слои общества и подорвали
авторитет царя.
Кто-то может спросить: что плохого в сепаратном мире? Сейчас кажется, что он мог
бы вытащить страну из трясины войны и тем самым спасти монархию. Солдаты и
простые люди, переживающие жуткие страдания (или, как выразился историк
Уильям Розенберг, «немыслимые потери и крайний дефицит»)4, приняли бы его с
восторгом. Однако элита — аристократия, бюрократия, высшее командование и
либералы — единодушно выступала за продолжение войны, и для нее сепаратный
мир был неприемлем. Если бы царь прекратил боевые действия, то столкнулся бы с
недовольством всей верхушки общества.
Элита отвернулась от правительства Николая не потому, что оно «замышляло
мир», как ошибочно полагал Милюков, а потому, что оно не вело войну должным
образом. Кроме того, царь слишком добросовестно выполнял обязательства перед
неблагодарными союзниками России.
Осознавая, что монархия в опасности, члены дома Романовых и монархисты начали
давить на Николая, требуя избавить страну от опасного влияния Александры и
Распутина. Именно монархисты убили Распутина, но не добились поставленной
цели. Напротив, императорская чета только сильнее дистанцировалась от
реальности, мертвой хваткой вцепилась в идеалы самодержавия и отвергала любые
варианты реформ, которые воспринимала как попытку узурпировать власть царя.
Никто не смог поколебать убеждения государя и государыни — ни вдовствующая
императрица, ни великие князья, ни сестры Николая, ни даже сестра Александры
Элла.
Тем временем кризис в России усугублялся. Пока царь и его супруга считали, что
народ сохраняет незыблемую веру в государя, в глазах простых людей его авторитет
упал ниже некуда. Николай не продемонстрировал ни толики харизмы,
необходимой для управления страной в военное время, и в результате
недовольство, насмешки и презрение к самодержцу пропитали все слои общества.
Историк Борис Колоницкий в своем исследовании собрал множество нецензурных
комментариев простых людей — злые шутки, критику и даже призывы к
цареубийству. Если до войны Николая называли «кровопийцей», то теперь все
чаще звучало слово «дурак»5. Императорская чета не могла осознать, что все те
люди, которые кланялись им при встрече, наедине друг с другом отпускали в адрес
царя ядовитые колкости.
Против Николая и Александры ополчились почти все слои общества. В
аристократических салонах и офицерских клубах начали поговаривать о дворцовом
перевороте, а некоторые завсегдатаи этих заведений, например Александр Гучков и
князь Георгий Львов, даже всерьез принялись плести заговор. Генерал-адъютант
Михаил Алексеев и великий князь Николай Николаевич, с которыми советовались
заговорщики, не поддержали переворот, но и предотвращать его не стали.

Многие чувствовали, что назревает буря. Либералы боялись анархического
народного восстания, которое могло уничтожить не только царское правительство,
но и само гражданское общество, однако были готовы присоединиться к мятежу
против существующих порядков. Затянувшаяся война, которая длилась уже два с
половиной года, оказала огромное влияние на мышление подданных Российской
империи. Всеобщая мобилизация пробудила в них национальное самосознание —
не только в офицерах, но и в простых солдатах. Поначалу это выражалось в
антигерманских и антисемитских погромах, но постепенно люди начали понимать,
что их готовность жертвовать собой за Родину не имеет ничего общего с их
присягой царю.
То, что историк Крейн Бринтон называет «перенос преданности», произошло на
всех уровнях — не только в низах и среди либеральной оппозиции, но и в
аристократических кругах, а также среди некоторых членов царствующей династии
и высокопоставленных офицеров, то есть тех, кто должен был поддерживать
режим6. Для многих представление о государстве разошлось с представлением о
государе.
Когда 23 февраля 1917 г. работницы вышли на улицы с требованием хлеба, положив
начало Февральской революции, и даже когда 27 февраля восстание солдат
парализовало работу правительства в Петрограде, никто не предполагал, что
монархия исчезнет. Однако всего пять дней спустя великий князь Михаил
Александрович отказался принять трон, оставленный Николаем, и династия
Романовых пала.
Вопреки распространенному мнению, что монархию свергло народное восстание
рабочих и солдат, решающую роль в ее крахе сыграла высокая политика. Восстание
дало повод и подготовило почву, но к отречению Николая привели действия
политиков высшего эшелона — либералов, военных, а также аристократов, в том
числе родственников царя.
Тем не менее, несмотря на утверждения современных российских историковмонархистов, главные игроки на политической арене не согласовывали свои
планы7. Все участники событий действовали независимо друг от друга, преследуя
собственные интересы и цели. Конец монархии не был предопределенным,
неизбежным результатом, во многом к нему привела последовательность
случайных событий. Думские либералы и высшее командование, конечно, сыграли
главные роли, но не стоит забывать, что внутри каждой из этих групп существовали
разные мнения.
Принято считать, будто думские политики были революционерами поневоле и
присоединились к движению только для того, чтобы его подавить. Однако, когда
утром 27 февраля началось восстание, они вели себя, как подобает настоящим
революционерам, выступившим против правительства. Трудно недооценить вклад
Михаила Родзянко в драматические события, связанные с отречением, но многие
члены Временного комитета ему не доверяли. Борьба за власть среди политиков,
особенно между Михаилом Родзянко, Павлом Милюковым и Александром
Керенским, оказала значительное влияние на ход истории.
Родзянко, будучи председателем Думы и созданного 27 февраля Временного
комитета, на протяжении двух дней пользовался неоспоримым авторитетом. 27
февраля, до того как Временный комитет фактически взял власть в Петрограде в
свои руки, политик рекомендовал Николаю учредить министерство доверия. 28
февраля и 1 марта, когда восстание охватило Петроградский гарнизон и
перекинулось на окраины столицы, Родзянко и старшие Романовы попытались
урегулировать конфликт с помощью манифеста великих князей, в котором

объявлялось о создании ответственного министерства — подотчетного Думе
правительства, которое собрал бы Родзянко. Как и великие князья, он считал
ситуацию настолько серьезной, что потребовал провозгласить полноценную
конституционную монархию, а значит, и пересмотреть «Основные законы».
Подобный акт мог спасти монархию так же, как в 1905 г., когда был подписан
Октябрьский манифест. При таком развитии событий Родзянко сохранил бы свой
авторитет среди коллег-либералов.
27 февраля, когда Николай узнал о солдатском восстании в столице, он принял два
решения. Во-первых, он отверг просьбу Родзянко учредить министерство доверия,
хотя эту рекомендацию поддерживали генералы Алексеев, Рузский и Брусилов, а
также брат императора великий князь Михаил Александрович. Однако Николай
вознамерился подавить бунт, отправив в столицу отряды солдат с фронта под
предводительством генерала Иванова. Во-вторых, царь решил уехать из Ставки,
чтобы вернуться к родным в Царское Село. В первую очередь Николай был
семьянином, а потому не мог оставить жену в одиночестве ухаживать за больными
детьми.
Царь выехал из Могилева ранним утром 28 февраля. В это время контроль над
железнодорожными путями уже перешел к Временному комитету. С помощью
Бубликова (которого назначили комиссаром министерства транспорта) и его
помощника Ломоносова Комитет помешал императорским поездам добраться до
Царского Села, ограничил информацию, которая поступала Николаю и его
придворным, и вынудил их отправиться в Псков, где располагался штаб Северного
фронта. Туда государь прибыл вечером 1 марта. Бубликов и Ломоносов также
помешали контрреволюционному отряду под командованием Иванова добраться до
столицы.
Пока царь два дня путешествовал по заснеженным российским просторам, не имея
возможности связаться со Ставкой, ситуация в Петрограде кардинально
изменилась. Родзянко столкнулся с сопротивлением со стороны коллег, которые
выступали за отречение Николая в пользу цесаревича Алексея при регентстве
великого князя Михаила Александровича. К тому моменту авторитет Родзянко уже
пошатнулся, так как политик настроил против себя восставших солдат, которым не
понравился его приказ вернуться в казармы и подчиниться офицерам. Из-за этого
председателю Думы пришлось отказаться от плана отправиться на встречу с царем
и попросить его учредить ответственное министерство. Родзянко был вынужден
посмотреть правде в глаза и смириться с тем фактом, что большинство политиков
во Временном комитете начали призывать к отречению Николая от престола.
Родзянко был ключевым связующим звеном между думскими либералами и
военными командирами. Последние полагались на полученную от него
информацию об обстановке в столице, а также на сведения, поступавшие от
Петроградского телеграфного агентства, которое, впрочем, передавало на фронт
только то, что разрешал Временный комитет. Помимо Родзянко, новости военным
сообщали Морской штаб и Генеральный штаб, но командующие этими штабами
придерживались позиции, выгодной думским политикам.
У высшего армейского командования, как и у представителей Думы, не было
единого мнения о судьбе монархии. Формальный начальник вооруженных сил
Николай II в те два роковых дня отсутствовал в Ставке, поэтому формированием
политической стратегии занялся начальник штаба Ставки — генерал Алексеев. Ему
пришлось лавировать между командирами, которые придерживались разных
взглядов: Рузским на Северном фронте, Брусиловым на Юго-Западном, Эвертом на
Западном, Сахаровым на Румынском и Николаем Николаевичем — на Кавказском.
Каждый из генералов управлял своей территорией, будто феодальным владением, а

отношения, сложившиеся между ними во время боевых действий, привели к
враждебности, соперничеству и недоверию.
Хотя Алексеев по-прежнему оставался сторонником монархии, ему были близки и
понятны требования умеренных либералов Думы, выступавших за политические
реформы при сохранении монархических принципов правления. 27 февраля
Алексеев поддержал желание Николая II подавить революцию в столице, направив
туда экспедиционный корпус под командованием генерала Иванова. Начальник
штаба Ставки был твердо намерен действовать в соответствии с присягой, но как
только узнал, что контроль над столицей перешел к Временному комитету,
приостановил контрреволюционную операцию, не посоветовавшись с государем.
Что касается Рузского, тот отозвал войска, отправленные с Северного фронта для
похода на Петроград, еще до того, как Алексеев приказал Иванову остановиться. На
этом военное вмешательство в столичные события прекратилось.
27 и 28 февраля Алексеев разделял мнение Родзянко о необходимости создать
министерство доверия, но, когда к 1 марта революция распространилась на Москву,
Кронштадт и Балтийский флот, начал выступать за учреждение ответственного
министерства, что требовало более серьезных уступок со стороны государя.
Позицию генерала поддерживали Рузский и Брусилов. Стратегия военных
заключалась в том, чтобы добиться согласия Николая на конституционную
монархию и навязать это решение остальному высшему командованию.
На Рузского, командующего Северным фронтом, возложили задачу добиться
согласия неуступчивого царя. Николай, собрав в кулак все свои решимость и
негодование, сопротивлялся, возражал, спорил и протестовал. Он говорил, что
подобная уступка нарушит его священную клятву перед Господом. Но когда царь
увидел телеграмму от Алексеева, где тот утверждал, что ответственное
министерство — единственный возможный способ спасти династию, то наконец
сдался. Несмотря на то что Николай был самодержцем и помазанником Божьим и
несмотря на постоянные наставления жены вести себя как подобает обладателю
абсолютной власти, у него, казалось, не осталось иного выбора, кроме как
подчиниться генералам. В тот момент порядок вещей, за который Николай
цеплялся всю свою жизнь и который хранил для сына, рухнул.
Когда Рузскому удалось добиться от государя согласия на ответственное
министерство, большинство членов думского Комитета уже начали настаивать, что
царь должен отречься от престола в пользу сына при регентстве великого князя
Михаила Александровича. Родзянко пришлось отменить поездку к Николаю —
сначала в Дно, затем в Псков, — так как коллеги подозревали, что председатель
Думы может согласиться на минимальные уступки, которые ограничатся
ответственным министерством. Вместо этого Временный комитет решил отправить
в Псков монархистов Александра Гучкова и Василия Шульгина, которым
предстояло убедить царя отречься от престола.
Смог бы Николай избежать отречения, если бы остался в Ставке и не потратил два
ценных дня на дорогу? Если бы 28 февраля он отменил свой указ о роспуске Думы и
учредил министерство доверия, вероятно, это разрядило бы обстановку в столице.
Одновременно с этим усилился бы авторитет Думы, и порядок был бы
восстановлен. Такое решение, скорее всего, увеличило бы раскол между думскими
либералами и социалистами, возглавлявшими Петроградский совет. Не покинь
Николай Ставку, Алексеев и Родзянко вместе надавили бы на него и 28 февраля
или днем 1 марта, как только стало известно о революционных выступлениях в
Москве, Кронштадте и на Балтийском флоте, убедили бы царя провозгласить
конституционную монархию, и столичные бунты пошли бы на спад. Однако к тому

моменту, когда государь наконец согласился это сделать — ближе к ночи 1 марта, —
было уже слишком поздно. Теперь шансов умерить революционный пыл народа
почти не осталось.
Приказ от 28 февраля, выпущенный от имени Родзянко, в котором солдат призвали
вернуться в казармы и подчиниться офицерам, вызвал бурную реакцию. 1 марта
мятежные солдаты ворвались на пленарное заседание Петроградского совета,
чтобы высказать свое недовольство. В результате поздно вечером того же дня
появился Приказ №1. Это событие только подкрепило уверенность членов
Временного комитета, что нужно добиваться отречения царя. Даже такие
монархисты, как Гучков и Шульгин, к тому моменту полностью поддерживали
мнение большинства.
Останься Николай в Ставке, Алексееву, возможно, удалось бы склонить его к
уступкам уже к полудню 1 марта. Если бы манифест, провозглашающий
конституционную монархию, был объявлен тогда, это снизило бы радикальные
настроения среди восставших солдат. Именно поэтому решение Николая
отправиться 28 февраля в Царское Село, чтобы повидать родных, стало роковой
ошибкой.
Ранним утром 2 марта Родзянко в историческом разговоре с Рузским упомянул, что
отречение государя может стать необходимым условием для урегулирования
ситуации в столице. Все военные — от генералов до рядовых — присягали «перед
Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием» служить царю и его наследнику
«до последней капли крови». Солдаты Петроградского гарнизона нарушили
присягу и боялись, что, вернувшись в казармы, будут сурово наказаны за
клятвопреступление. Чтобы усмирить мятежников, следовало избавить их от этого
страха.
Однако высшее командование прекрасно понимало, что требование отречения
может быть расценено как нарушение присяги. Ни Алексеев, ни Рузский не были
готовы пойти на такое в одиночку, поэтому Алексеев решил добиться согласия
других командующих фронтами, надеясь «спасти действующую армию от развала;
продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и
судьбу династии». Еще совсем недавно Алексеев настаивал, что военные обязаны
соблюдать присягу царю. Однако теперь высшее командование было готово
пожертвовать Николаем, чтобы спасти династию. Получается, что воинское
командование пошло на нарушение присяги, чтобы сохранить верность царскому
роду.
Почему командующие фронтами, в том числе Николай Николаевич, так легко
согласились с этим планом? Все потому, что они уже давно желали сместить
Николая II с престола. Алексеев и Николай Николаевич знали о том, что политики
готовят дворцовый переворот с целью избавить царя от влияния Александры, хотя в
то время военные еще не были уверены, стоит ли вместе с Александрой отказаться и
от Николая. Однако ни начальник штаба Ставки, ни дядя императора не возражали
против заговора и не сделали ничего, чтобы помешать ему осуществиться. Если бы
переворот состоялся, велика вероятность, что они бы его одобрили. Брусилов коечто знал о заговоре и поддерживал его. Рузский позже признался, что, если бы ему
стало известно о попытках свергнуть Николая, он бы поддержал заговорщиков.
Когда Родзянко назвал отречение Николая единственным способом избежать
всеобщей анархии, Алексеев, Рузский и Брусилов с ним согласились, так как хотели
осуществить свое тайное желание свергнуть царя. Несмотря на внешнее почтение,
вежливость и уступчивость, Алексеев презирал Николая. Именно начальник Ставки
побудил генералов надавить на царя. Отречение Николая II стало не результатом

обмана и манипуляций со стороны Родзянко, а следствием скоординированных
действий генералов. Именно Алексеев, а не Родзянко был главным инженером
отречения Николая.
Однако это вовсе не значит, что Алексеев, Рузский, Брусилов и Николай
Николаевич сговорились с Родзянко, Гучковым и членами масонских организаций,
возглавляемых Керенским, или что действия «интриганов являлись заранее
продуманными и координированными», как утверждают современные российские
историки-монархисты8. Высшее командование верило, что Николая II лучше
отстранить от власти, а его супругу — лишить любого влияния. В самом начале
революции оно не заявляло о такой цели лишь потому, что казалось, будто в
сложившейся кризисной ситуации она недостижима. Каждый участник тех
исторических событий действовал по своему усмотрению. Как справедливо заметил
Бисмарк, политика — это искусство возможного.
2 марта в 14:45 Николай согласился отказаться от престола в пользу своего сына, а
регентом назначить Михаила. Свидетели отмечали, что к отказу от власти он
отнесся куда спокойнее, чем к провозглашению конституционной монархии. Такой
поворот событий стал для Николая логическим завершением истории,
своеобразным искуплением за грех, который он совершил, согласившись даровать
народу конституцию.
Мог ли Николай отказаться выполнить требования военных и политиков? Вопервых, высшее командование дало царю понять, что, если он откажется, вести
войну станет невозможно и Россия потерпит поражение. Во-вторых, в таком случае
военные не смогли бы гарантировать безопасность императора и его семьи. Втретьих, требование об отречении было единогласным мнением высшего
командования во главе с Алексеевым, которому Николай доверял. У царя не
оставалось выбора — пришлось согласиться.
2 марта поздно вечером в Псков прибыли два делегата Временного комитета Думы,
Гучков и Шульгин, которые собирались уговорить царя отречься от престола, но
при этом и не подозревали, что Родзянко их опередил. Однако к тому моменту
Николай уже изменил первоначальное решение и собрался отказаться от власти не
только от собственного имени, но и от имени сына, а престол передать брату. Он
опасался, что, если Михаил станет регентом, бывшему государю не позволят
остаться жить с больным сыном, а расставание с ним казалось невыносимым.
Отречение и за сына виделось царю единственным способом сохранить семью — вот
такое трогательное проявление отцовской любви. Гучков и Шульгин были
ошеломлены внезапным решением государя, но в итоге все же согласились на
двойное отречение в пользу Михаила. Когда Николай отказывался от престола, то
был уверен, что брат примет навязанный ему трон. При этом царь не советовался с
Михаилом и даже не пытался с ним связаться.
«Манифест об отречении», написанный Базили и исправленный самим Николаем
II, был послан Алексееву и Родзянко рано утром 3 марта.
Отречение императора в пользу Михаила явным образом нарушало закон о
престолонаследии, согласно которому власть должна была перейти к цесаревичу
Алексею. Другими словами, решение царя не соответствовало существовавшим в то
время нормам права. Более того, Николай не имел права отрекаться от имени
своего сына, а значит, отказавшись от престола за Алексея, преступил закон не
один, а два раза. Таким образом, Николай, глава дома Романовых, нарушил
правила, знакомые каждому члену царской династии. Вопрос, который возник из
решения государя, касался самой сути российского самодержавия. Обязан ли царь
соблюдать закон или, будучи самодержцем, может им пренебречь? По сути, когда

Николай поставил во главу угла желание оставаться рядом с сыном, то не просто
нарушил порядок наследования престола, а еще и предал миф о незыблемости
монархии, судьбе и святом долге. Своим поступком царь дал миру понять, что
престол — вещь ненадежная, что от него можно просто отказаться, заменив
государя, — что это не священная обязанность, проистекающая из непреложного
закона. Сам того не желая, Николай уничтожил остатки традиционного престижа
царской власти.
Двойное отречение также привело к перестановке сил внутри Временного
комитета. Появились новые варианты развития событий, и разные группировки
начали продвигать собственные интересы. Монархист Родзянко и республиканец
Керенский заключили неожиданный прагматичный союз, чтобы убедить Михаила
не становиться царем.
Родзянко считал, что отказ Михаила взойти на трон повысит авторитет Думы как
единственного института, связывающего новый режим со старым. Она станет
законодательным органом, а Временное правительство — исполнительным.
Комитет же примет на себя функции регентского совета. Также стоит помнить, что
в процессе революции Дума трансформировалась и превратилась в центр протеста,
что существенно повысило значимость этого государственного органа.
Керенский, в свою очередь, полагал, что с падением монархии возрастет его
собственная власть, ведь он был единственным связующим звеном между
Временным правительством и народом, поддерживавшим Петроградский совет:
Керенский был министром юстиции во Временном правительстве и заместителем
председателя Петроградского совета.
За вступление Михаила на престол выступал только Милюков, объясняя, что лишь
таким образом Временное правительство сможет стать законным преемником
старого режима. Михаил II должен был благословить правительство на работу, а
затем отойти от политических решений, передав исключительное право управлять
страной министрам, а не Думе. Милюков стремился подорвать авторитет Родзянко
и Думы, чтобы Временное правительство обрело всю полноту власти.
«Манифест» об отречении Николая в пользу Михаила отправили Родзянко и
Алексееву 3 марта около часа ночи. Это был не официальный, утвержденный
Сенатом документ, а лишь проект, пусть и подписанный Николаем и
завизированный министром двора, графом Фредериксом. Тем не менее Ставка,
Временный комитет и Временное правительство отнеслись к нему как к законному
акту. Едва получив «манифест», Алексеев тут же разослал его командующим
фронтами (за исключением Николая Николаевича) и приказал ознакомить солдат с
его содержанием. Начальник штаба Ставки хотел, чтобы армия и флот поскорее
присягнули новому царю, но опасался реакции Николая Николаевича. Чтобы
повлиять на его решение, Алексеев ограничил информацию, поступавшую к
великому князю.
В пять утра 3 марта Родзянко связался с Рузским и попросил его отложить
публикацию и распространение «манифеста» об отречении Николая. Не уловив
истинных мотивов собеседника, генерал согласился. Образно говоря, Родзянко
предусмотрительно засыпал ров, прежде чем осаждать крепость. В шесть утра он
уже «ринулся в атаку», обратившись с той же просьбой к Алексееву. Политик
уверял, что переход престола к Михаилу вызовет всенародную ненависть к
монархии и ввергнет страну в анархический хаос. Единственным выходом было
дождаться Учредительного собрания, которое определит форму правления. Но
созыв собрания отложили до окончания войны. Таким образом, «постановка на
паузу» фактически означала конец монархии. Вопрос уже был не в том, кто займет

трон, — речь шла о сохранении царской власти как таковой. Наступил решающий
момент. Если бы Алексеев действительно хотел сохранить монархию, как заявлял
ранее, когда рекомендовал Николаю отречься от престола, то сразу отказал бы
Родзянко, опубликовал «манифест» и велел армии присягнуть на верность новому
царю — Михаилу II. Однако генерал, пусть и нехотя, все же согласился выполнить
просьбу председателя Думы.
3 марта в девять утра представители Временного комитета и Временного
правительства встретились с великим князем Михаилом Александровичем.
Родзянко, Львов и Керенский уговаривали его отказаться от престола, а Милюков,
наоборот, — принять. В конце концов Михаил, услышав, что его воцарение
приведет к разрушительной гражданской войне, решил отказаться от бремени
власти, которое свалил на него бывший государь.
Михаил никогда не хотел становиться царем. Он не только знал, что по закону не
может занять трон, но и осознавал, что не обладает ни харизмой, ни поддержкой
армии, чтобы повести за собой народ в такое непростое время. Великому князю
даже не дали возможности с кем-нибудь посоветоваться, хотя его жена Наталья
Брасова все равно была бы категорически против того, чтобы муж взошел на
престол. Решение Михаила знаменовало не только падение дома Романовых, но и
крах монархической системы в России. Царская династия, когда-то начавшаяся с
Михаила, на Михаиле и закончилась.
3 марта Алексеев, узнав во второй половине дня об отказе Михаила занять престол,
сразу отправил телеграмму командующим фронтами. Генерал писал, что
«положение создает грозную опасность более всего для действующей армии, ибо
неизвестность, колебания, отмена уже объявленного манифеста могут повлечь
шатание умов в войсковых частях». Алексеев предложил решить проблему так:
потребовать от Родзянко немедленно опубликовать «манифест» об отречении
Николая «во имя спасения родины и действующей армии», а также провести в
Могилеве общее совещание фронтовых командующих 8 или 9 марта.
Генералитет отреагировал на телеграмму Алексеева без энтузиазма. Рузский и
Брусилов высказались против совещания и за сотрудничество с Временным
правительством. Только Сахаров выразил готовность явиться на общее совещание,
однако, как и другие командующие, не поддержал идею военного вмешательства.
Эверт не захотел признавать отречение Николая и вместо этого предложил выйти
из кризиса, учредив ответственное министерство, а свое прежнее согласие на
отречение государя и вовсе отозвал. 8 или 9 марта, по его мнению, устраивать
совещание было бы поздно. И наконец, как и остальные генералы, он не хотел
начинать военную операцию, чтобы остановить революцию.
Стало понятно, что, когда речь заходила об отношении к Временному
правительству или о сохранении монархии, среди высшего командования не было
ни намека на единство. Мнения совпадали только в одном: останавливать
революцию силой недопустимо. В какой-то момент все генералы пришли к выводу,
что теперь военное вмешательство принесет только вред.
Но самый бескомпромиссный ответ на предложение Алексеева пришел от Николая
Николаевича. В своем ответе на телеграмму начальника штаба великий князь
заявил, что священный долг армии и флота — бороться с внешним врагом. Дядя
бывшего царя ни словом не обмолвился о защите монархии. Он отказался ехать в
Могилев на совещание, так как ему требовалось несколько дней, чтобы вступить в
должность Верховного главнокомандующего и наладить контакт с Временным
правительством. Он был против воцарения Михаила, считая, что это неминуемо

приведет к кровопролитию. Таким образом, единственный Романов, который мог
бы спасти династию, смирился с ее бесславной кончиной.
Поздно вечером 3 марта в Петербурге вышли спецвыпуски газет. На передовицах
были сенсационные новости об отречении Николая и Михаила. Узнав о решении
брата, Николай снова передумал и попытался все-таки передать трон Алексею. В
Могилеве бывший царь попросил Алексеева сообщить об этом Родзянко, но генерал
отказался, сославшись на то, что уже слишком поздно что-либо менять.
Главные участники драмы об отречении действовали порознь. Каждый принимал
решения самостоятельно, но поступки одного провоцировали действия другого:
сработал эффект домино, кульминацией которого и стало падение монархии.
Единственное, что объединяло всех участников февральских событий, —
стремление отстранить от власти Николая и Александру. При определенных
обстоятельствах все эти люди могли бы согласиться на ответственное министерство
или конституционную монархию. При этом каждый из тех, о ком я рассказал (за
исключением Керенского), хотел сохранить монархическую систему — просто без
Николая. Тогда почему же его отречение привело к краху монархии? Точкой
невозврата стало решение Николая нарушить закон и передать трон не Алексею, а
Михаилу — в обход цесаревича.
Одной из главных черт российской автократии было то, что самодержец и
самодержавие были неразрывно связаны между собой, — этим она отличалась от
японской или британской монархии. С эпохи Мэйдзи и до конца Второй мировой
войны политические бури никоим образом не тревожили императора Страны
восходящего солнца, и при этом он все равно почитался как главный хранитель
основ японской нации. Императорский рескрипт об образовании, а также
Императорский рескрипт солдатам и матросам сформировали культ императора во
всех слоях общества. Однако японскому правителю не требовалось
демонстрировать харизму, чтобы перед ним преклонялись. Например, считалось,
что император Тайсё (Ёсихито) вообще был умственно отсталым.
Парадоксальным образом именно природа российской монархии, где самодержец
обладал властью, не ограниченной никакими законами и институтами, стала
смертным приговором и для самодержавия, и для монархии в целом. Без государя
Российское государство существовать не могло.
Основными задачами Владимира Набокова и Бориса Нольде, составлявших
«манифест» об отказе Михаила от престола, было, во-первых, подтвердить полноту
власти Временного правительства, а во-вторых, сохранить его связь с Думой.
Поэтому самой важной частью этого документа стала фраза: «Посему, призывая
благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться
Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему и
облеченному всею полнотою власти…»
Ближе к вечеру 3 марта состоялось первое заседание Временного правительства. Ни
Родзянко, ни остальных членов Временного комитета на него не пригласили. На
этом заседании князь Львов, ставший премьер-министром, призвал «определить
объем власти, которой должно пользоваться Временное правительство до
установления Учредительным собранием формы правления и основных законов
Российского государства, равным образом, как и о взаимоотношениях Временного
правительства к Временному комитету Государственной думы». Заседание
постановило, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться
переданной не Государственной думе, а Временному правительству». На том же
заседании «Свод основных законов Российской империи» был признан
недействительным. Примечательно, что, когда Милюков объявил революционерам,

собравшимся в Екатерининском зале Таврического дворца, о создании Временного
правительства, кто-то из толпы спросил: «Кто вас выбрал?» Милюков ответил:
«Нас выбрала русская революция». На том же первом заседании Временного
правительства министры признали, что им придется считаться с мнением
Петроградского совета. Позволить его членам напрямую влиять на политику
Временного правительства никто не хотел, но политики согласились совещаться с
Петросоветом, учредив для этого специальный комитет, в который вошли
представители обоих органов. Это было молчаливым признанием как двоевластия
в стране, так и того факта, что Временное правительство не обладало всей полнотой
государственной власти, несмотря на все свои притязания.
Пока разыгрывалась драма, связанная с отречением, исполком Петроградского
совета стоял в стороне, позволив Временному комитету возглавить уничтожение
монархии. Члены Совета опасались, что их вмешательство может подтолкнуть
военных начать контрреволюционную операцию. Однако, как только Михаил
отказался занять престол и монархия фактически прекратила свое существование,
исполком тут же принял резолюцию о задержании Николая и Александры,
заключении великого князя Михаила под домашний арест, а также переправке
великого князя Николая Николаевича в Петроград и установлении наблюдения за
ним.
7 марта Временное правительство приняло резолюцию об аресте Николая и
Александры и приказало доставить Николая в Царское Село. Генерал Алексеев,
которому поручили предъявить бывшему государю ордер на арест, выполнил это
задание без возражений. На следующий день Лавр Корнилов, новый командующий
Петроградским военным округом, назначенный Родзянко и одобренный
Алексеевым, явился к Александре и поместил ее под арест. 9 марта в
Александровском дворце Царского Села Николай и Александра наконец
встретились вновь, теперь уже в роли узников Временного правительства и
Петроградского совета.
4 марта Николай Николаевич в качестве Верховного главнокомандующего
приказал армии присягнуть на верность Временному правительству. 10 марта
великий князь прибыл в Могилев, но Временное правительство, не церемонясь,
отстранило его от должности. Николай Николаевич покорно согласился, попросив
лишь, чтобы ему позволили без помех вернуться в Крым.
Так начался путь Романовых к голгофе, завершившийся в июле 1918 г. в
Екатеринбурге, где всю семью Николая жестоко казнили большевики. Всех
Романовых ждал трагический конец — кого-то убили большевики, кто-то с
огромным трудом бежал из России9. Трагическая судьба династии была
предопределена в марте 1917 г., когда Романовы сошли с исторической сцены, и
провожали их не громогласными аплодисментами, а мрачным молчанием.

Благодарности
Эта книга — результат моих многолетних исследований российской революции 1917
г. Началось все с дипломной работы, написанной в Токийском университете в 1964
г. В конечном итоге она легла в основу книги «Февральская революция: Петроград
1917-го» (The February Revolution: Petrograd, 1917), опубликованной в Сиэтле
издательством Вашингтонского университета в 1981 г. В том труде я выдвинул
тезис, что Февральская революция в Петрограде была на самом деле двумя
революциями: восстанием рабочих и солдат, недовольных существующим
порядком, с одной стороны, и протестом либеральной политической элиты против

самодержавия — с другой. Идея о «второй революции» не получила широкой
поддержки ни в Советском Союзе, ни на Западе и не смогла поколебать принятое
мнение, что монархию сверг народный гнев.
После публикации той книги я долго не возвращался к теме Февральской
революции. Тем временем мир кардинально изменился, особенно после распада
СССР. Как ученые, так и общество отнеслись к этому эпохальному событию как к
следствию глобального перехода от автократии к демократии. В постсоветской
России, наконец-то вырвавшейся за рамки концепции марксизма-ленинизма, у
историков появилась возможность взглянуть на события 1917 г. под другим углом.
Февральская революция, которая в советский период считалась лишь прелюдией к
возглавляемой большевиками Октябрьской революции, наконец заняла свое
законное место в исторической науке, открылись новые горизонты для
исследований, а с ними появился доступ ко многим источникам, до того
погребенным в глубинах архивов.
На Западе интерес к революции среди специалистов по истории России или СССР,
напротив, сильно ослаб, а немногочисленные исследователи, которые продолжали
работать над этой темой, сосредоточили свое внимание на других аспектах
революции — культурных, гендерных, региональных и этнических. Разумеется, их
свежий взгляд помог нам лучше понять ту эпоху, но сама Февральская революция
отошла на второй план, будто вопрос о конце монархии уже изучили вдоль и
поперек1.
Вдохновленный мировыми изменениями, а также новыми научными трудами и
источниками, я вернулся к теме Февральской революции и в 2017 г. опубликовал
переработанное издание своей первой книги — «Февральская революция:
Петроград 1917-го. Смерть монархии и рождение двоевластия» (The February
Revolution: Petrograd, 1917: The End of the Tsarist Regime and the Birth of Dual Power).
Дополнив свой труд свежими исследованиями и источниками, особенно теми,
которые описывали роль либеральной элиты, в частности Временного комитета, я
только укрепился в убеждении, что в феврале 1917 г. в России одновременно
произошли две взаимосвязанные революции — народный бунт и восстание думских
либералов против Николая II и его правительства. В новом издании я с большей
уверенностью заявляю, что либеральная элита сыграла решающую роль в
отречении Николая II от престола и крахе монархии.
Однако с момента публикации этой книги мир столкнулся с новой угрозой: по
всему земному шару начал распространяться авторитаризм, посягающий на
демократию, в том числе в США. Это подтолкнуло меня снова обратиться к бурным
дебатам российских историков об отречении Николая II и пересмотреть источники,
которые я упустил из виду, готовя переиздание своей книги о Февральской
революции. Мне очень пригодились новые исследования о роли верховного
командования в драматичной истории отречения Николая. Тогда я решил, что
следует гораздо подробнее рассказать читателям о российской монархии во время
Первой мировой войны, а также о крахе самодержавия в результате Февральской
революции и при этом героями сделать не только думских либералов, но и
верховное командование, а также родственников Николая II. Эта книга —
осуществление моей многолетней мечты, ведь я уже давно хотел проанализировать
драматичные события, связанные с отречением последнего русского царя и
гибелью самодержавия.
На всем пути мне помогали, делились советами и вдохновляли многие ученые, а
также мои коллеги и друзья из Японии, США, Великобритании и России/СССР. Их
слишком много, чтобы перечислять всех поименно. Однако я хотел бы упомянуть

троих, которым я благодарен как ученый. Это Вада Харуки, Дональд Тредголд и
Виталий Иванович Старцев.
Хочу выразить глубокую признательность целому ряду российских историков, с
которыми я лично не знаком и с которыми не переписывался, но чьи труды и
ссылки на новые источники по теме отречения оказались крайне полезны для
моего исследования, пусть и не со всеми выводами я был согласен. Огромное
спасибо Андрею Борисовичу Николаеву, чьи книги и многочисленные статьи о
Февральской революции, несомненно, являются самыми авторитетными работами
по этой теме. Я во многом опирался на его энциклопедические знания, а он с
радостью поделился источниками, которые мне было трудно найти. Екатерина
Сергеевна Габроева оказала мне неоценимую помощь, отвечая на многочисленные
вопросы. Я также признателен Борису Ивановичу Колоницкому, чьи новаторские
исследования о чете Николая и Александры и о Керенском, а также о языке и
культуре в годы революции во многом повлияли на мою работу.
Среди коллег из США и Великобритании я хотел бы выразить признательность
Семиону Ляндресу — организатору семинаров о русской революции. Благодаря
этим встречам я смог познакомиться со многими русскими и западными
историками, разделяющими мои научные интересы. Вдохновение для создания
книги я черпал, обсуждая Февральскую революцию с коллегами — Майклом Хики,
Даниэлем Орловским, Рексом Уэйдом, Сарой Бэдкок, Аароном Рэтишем и Иэном
Тэтчером.
Хики, Орловский, Ляндрес и Николаев прочли часть этой книги и высказали
ценные замечания. Николас Николсон также давал мне полезные советы, делился
источниками и помогал устранить ошибки, касающиеся родственников Николая II,
в особенности великих князей Михаила Александровича и Кирилла
Владимировича. Он также помог мне разобраться с законами о престолонаследии.
Брюс Меннинг не только отвечал на мои многочисленные вопросы и обменивался
со мной материалами, но и разрешил использовать его неопубликованную работу о
верховном командовании в годы Первой мировой войны. Маргарет Херцен и
Роберт Николс помогли лучше понять православные обряды, а также религиозные
взгляды Николая.
Сотрудники архива Гуверовского института войны, революции и мира при
Стэнфордском университете и Бахметевского архива в Колумбийском университете
оказали мне неоценимую помощь, равно как и архивисты РГИА (бывший ЦГИА),
ГАРФ (бывший ЦГАОР), ЦГА СПб (бывший ЦГАОРСС) и отдела рукописей
Российской национальной библиотеки, где я побывал еще в советские годы. Мне
очень жаль, что после февраля 2022 г. у меня больше нет возможности посещать
российские архивы.
Я признателен Гуверовскому институту при Стэнфордском университете за грант
Сайласа Палмера и Калифорнийскому университету в Санта-Барбаре (UCSB) за
исследовательский грант Академического сената. Благодаря им я смог работать над
книгой.
Конечно же, я в неоплатном долгу перед Брендоном Проей из издательства Basic
Books, который поверил в ценность моей работы и терпеливо, тщательно, с
безупречным редакторским профессионализмом превратил многословный
черновик в законченный текст. Острый глаз Сью Варги, моего корректора, помог
отыскать множество несоответствий и ошибок. Она с пониманием отнеслась к моим
бесконечным срочным правкам и сделала книгу намного лучше. Пэтти Айзекс
создала развернутое генеалогическое древо Романовых и замечательные карты.
Энни Чатэм из Basic Books терпеливо провела мой труд по всем этапам создания

книги. Спасибо также Томасу Лебьену из Moon and Company за ценные советы о
тонкостях книгоиздания.
Я также бесконечно признателен своей научной ассистентке Александре Ной,
которая разыскивала редкие книги, расшифровывала, казалось бы, нечитаемые
архивные рукописи и отвечала на множество вопросов, связанных с переводом.
Отдел межбиблиотечного абонемента библиотеки Дэвидсона при университете в
Санта-Барбаре оказал мне неоценимую помощь, добывая книги из всех стран мира.
Служба информационных технологий факультета искусств и наук (LSIT) в UCSB не
раз выручала меня, решая всевозможные технические проблемы.
Конечно же, за возможные ошибки (если они все же пробрались в эту книгу)
ответственность несу только я.
И наконец, я благодарю свою супругу Дебби за терпение, чтение многочисленных
черновиков, а также за честные и ценные замечания. Без ее постоянной поддержки
эта книга никогда бы не увидела свет. Именно Дебби я и посвящаю этот труд.
Санта-Барбара, май 2024 г.

Библиография
Архивные источники
ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации (Москва)
Ф. 6: Канцелярия Временного правительства
Ф. 601: Николай II
Ф. 1467 (ЧСК): Чрезвычайная следственная комиссия
РГИА — Российский государственный исторический архив (Санкт-Петербург)
Ф. 1278: Государственная дума
ОР РГБ — Отдел рукописей Российской государственной библиотеки
Ф. 15: П. А. Базилевский, папка IV, ед. хр. «Дневник П. А. Базилевского»
Ф. 218: Б. А. Энгельгардт, «Потонувший мир: Воспоминания»
АГИ — Архив Гуверовского института войны, революции и мира при Стэнфордском
университете, США (Hoover Institution Archives)
Письменные фонды:









Бумаги М. В. Алексеева
А. Балк, «Последние пять дней царского Петрограда: Дневник последнего
петроградского градоначальника». — Белград, 1929. Машинопись
Бумаги Н. И. Базили
Бумаги Веры Катель
Бумаги великой княгини Ксении Александровны
Бумаги Александра Тарсаидзе
Мемуары фон Таля

Бахметевский архив русской и восточноевропейской истории и культуры
Колумбийского университета Нью-Йорка, США (Bakhmeteff Archive)
Письменные фонды:


Бумаги П. Л. Барка[87]









Бумаги семьи Бенкендорф
К. И. Глобачев, «Правда о русской революции: Воспоминания бывшего
начальника Петроградского охранного отделения»
Бумаги А. Н. Яхонтова
Бумаги Н. Н. Иванова
Бумаги А. С. Матвеева
Бумаги Г. А. Таля

Литература
1. Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: Работа на фронт и на
революцию, 1907–1917 гг. — М.: Триквардата, 2003.
2. Акаемов Н. Ф. Агония старого режима // Исторический вестник. — 1917. —
№148.
3. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. — М.: Захаров, 2001.
4. Алексеева-Борель В. M. Сорок лет в рядах русской императорской армии:
Генерал М. В. Алексеев. — СПб.: Бельведер, 2000.
5. Андрей Владимирович (великий князь). Военный дневник великого князя
Андрея Владимировича Романова (1914–1917 гг.) / Ред. Осин В. М., Хрусталев В.
М. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2008.
6. Андрей Владимирович (великий князь). Дневники / Гибель монархии. — М.:
Фонд Сергея Дубова, 2000.
7. Андрей Владимирович (великий князь). Из дневника А. В. Романова, 1916–1917
гг. // Красный архив. — 1928. — №26.
8. Архипов И. Л. Российская политическая элита в феврале 1917: Психология
надежды и отчаяния. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2000.
9. Ахматова А. Июль 1914 / Собрание сочинений: в 6 т. Т. 1. — М.: Эллис Лак, 1998.
10.
Базили Н. А. Воспоминания дипломата Императорской России. 1903–1917.
— М.: Айрис-пресс, 2023.
11.
Балк А. П. Последние пять дней царского Петрограда: Дневник последнего
градоначальника. — Белград, 1929. — Машинопись // АГИ.
12.
Барк П. Л. Воспоминания последнего министра финансов Российской
империи. 1914–1917: в 2 т. — М.: Кучково поле; Мегаполис, 2017.
13.
Блок А. А. Последние дни императорской власти. — М.: Прогресс, 2012.
14.
Болдырев В. Г. Из дневника ген. В. Г. Болдырева // Красный архив. — 1927.
—№4(23).
15.
Болтунова Е. М. Ставка Николая II в Могилеве и память о ней в советское и
постсоветское время // Военная летопись Отечества. — 2016. — №10.
16.
Брусилов А. А. Мои воспоминания. — М.: Вече, 2013.
17.
Бубликов А. А. К истории отречения Николая II // Солнце России. — 1917. —
№9(367). — Апрель // АГИ. — Бумаги Н. И. Базили. — Оп. 27. — Д. 8. — С. 5.
18.
Бубликов А. А. Русская революция: Впечатления и мысли очевидца и
участника. — Нью-Йорк, 1918.
19.
Бубликов А. А. Русская революция: Впечатления и мысли очевидца и
участника / Вступ. статья Хрусталева В. М.: Февральская революция и
воспоминания депутата Государственной думы Александра Александровича
Бубликова (1875–1941). — М.: Кучково поле, 2016.

20. Бубнов А. Д. В царской Ставке / Конец российской монархии. — М.:
Воениздат, 2002.
21.
Букнин Б. Февральские дни в Бологом: Из воспоминаний // Сталинец. —
1935. — №35(405).
22.
Буксгевден С. К. Государь император Николай II: Из воспоминаний. Ч. II.
— Машинопись // АГИ. — Бумаги Н. И. Базили. — Оп. 23. — Д. 3.
23.
Буксгевден С. К. Венценосная мученица: Жизнь и трагедия Александры
Федоровны, императрицы всероссийской. — М.: Русский Хронографъ, 2010.
24.
Булыгин П. Убийство Романовых. — М.: Academia, 2014.
25.
Буранов Ю. А., Хрусталев В. М. Гибель императорского дома. 1917–1919 гг.
— М.: Прогресс, 1992.
26.
Бурджалов Е. Н. Вторая русская революция: Восстание в Петрограде. — М.:
Наука, 1967.
27.
Бурджалов Е. Н. Вторая русская революция: Москва, фронт, периферия. —
М.: Наука, 1971.
28.
Бьюкенен Дж. Моя миссия в России: Мемуары. — М.: Захаров, 2006.
29.
Бьюкенен М. Крушение великой империи. — М.: Центрполиграф, 2023.
30.
В январе и феврале 1917 г. Из донесений секретных агентов А. Д.
Протопопова // Былое. — 1918. — №13(7).
31.
Великая Октябрьская социалистическая революция: Революционное
движение в России после свержения самодержавия. Документы и материалы /
Ред. Гапоненко Л. С. — М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957.
32.
Великая Октябрьская социалистическая революция: Хроника событий. Т. 1.
— М.: Изд-во Академии наук СССР, 1957.
33.
Великие дни Российской революции 1917 г. — Петроград: Бюро Российской
прессы, 1917.
34.
Великие князья в Государственной Думе // Русское слово. — 1917. — 2
марта.
35.
Верховное командование в первые дни революции // Архив русской
революции. — 1925. — №16.
36.
Верховский А. И. На трудном перевале. — М.: Воениздат, 1959.
37.
Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора в Пскове 1–2 марта
1917 года по рассказу генерал-адъютанта Н. В. Рузского // Русская летопись. —
1922. — №3. [Пребывание Государя Императора]
38.
Витенберг Б. М. Яков Васильевич Глинка: Жизнь в эпоху перемен //
Альманах. — 1998. — №10.
39.
Воейков В. Н. С царем и без царя. — М.: Воениздат, 1995.
40. Воронович Н. В. Записки председателя совета солдатских депутатов //
Архив Гражданской войны. — 1921. — №2.
41.
Воррес Й. Последняя великая княгиня: Воспоминания / Ден Л. Подлинная
царица: Воспоминания; Воррес Й. Последняя великая княгиня: Воспоминания.
— М.: Терра, 1998.
42.
Вырубова А. А. Страницы моей жизни. Романовы. Семейный альбом. — М.:
Рипол Классик, 2016.
43.
Гавриил Константинович (великий князь). В мраморном дворце. — М.:
Захаров, 2001.
44.
Гайда Н. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914–1917 гг.). — М.:
РОССПЭН, 2003. [Либеральная оппозиция]
45.
Ганелин Р. Ш. 23 февраля; 24 февраля; 25 февраля; 26 февраля / Первая
мировая война и конец Российской Империи. Т. 3: Февральская революция /
Ред. Ананьич Б. В. — СПб.: Лики России, 2014.

46.
Ганелин Р. Ш. Великий князь Михаил Александрович в мартовские дни
1917 г.: воспоминания Н. Н. Иванова / Первая мировая война и конец
Российской Империи. Т. 3: Февральская революция / Ред. Ананьич Б. В. —
СПб.: Лики России, 2014. [Великий князь]
47.
Ганелин Р. Ш. Проект Манифеста Николая II, подготовленный великими
князьями 1 марта 1917 г. / Первая мировая война и конец Российской Империи.
Т. 3: Февральская революция / Ред. Ананьич Б. В. — СПб.: Лики России, 2014.
[Проект манифеста]
48. Ганин А. В. Генштабисты и Февральская революция / Февральская
революция 1917 года: проблемы истории и историографии; сборник докладов /
ред. Калашников В. В. и др. — СПб.: Изд-во СПбГЭТУ «ЛЭТИ», 2017.
[Генштабисты]
49.
Генкина Э. Б. Февральский переворот / Очерки по истории Октябрьской
революции: в 2 т. Т. 2 / Ред. Покровский М. Н. — Л., 1927.
50.
Гибель монархии: История России и дома Романовых в мемуарах
современников XVII–XX вв. / Ред. А. Либерман, С. Шокарев. — М.: Фонд Сергея
Дубова, 2000. [Гибель монархии]
51.
Гиппиус З. Н. Дневники. — М.: НФК Интервак, 1999.
52.
Гиппиус З. Н. Синяя книга: Петербургский дневник, 1914–1918. — Белград,
1929.
53.
Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе, 1906–1917: Дневник
и воспоминания. — М.: Новое литературное обозрение, 2001.
54.
Глобачев К. Н. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего
начальника Петроградского охранного отделения // Бахметевский архив.
55.
Глобачев К. Н. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего
начальника Петроградского охранного отделения. — М.: РОССПЭН, 2009.
56.
Головин Н. Н. Россия в Первой мировой войне. — М.: Вече, 2014.
57.
Гурко В. И. Царь и царица: О царствовании Николая II. — М.: Вече, 2008.
58.
Гучков А. И. Александр Иванович Гучков рассказывает: Воспоминания
председателя Государственной думы и военного министра Временного
правительства. — М.: TOO, 1993. [Гучков рассказывает]
59.
Гучков А. И. Воспоминания // Последние новости. — 1936. — 13 сентября.
60. Гучков А. И. Разговор Базили с Гучковым // АГИ. — Бумаги Н. И. Базили.
— Оп. 22. — Д. 10.
61.
Данилов Ю. Н. Мои воспоминания об императоре Николае II, о великом
князе Михаиле Александровиче // Архив русской революции. — 1928. — Т. 19.
[Мои воспоминания]
62.
Данилов Ю. Н. На пути к крушению: Очерки из последнего периода
русской монархии / Конец Российской монархии / Ред. Авдеев В. А. — М.:
Воениздат, 2002.
63.
Демидов И. П. Царское Село 1-го марта 1917 года // Последние новости. —
1927. — 12 марта.
64.
Ден Ю. Подлинная царица. — М.: Вече, 2013.
65.
Деникин А. И. Очерки русской смуты: крушение власти и армии, февраль–
сентябрь 1917 / Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 5 т. Т. 1. — Минск:
Харвест, 2002. [Очерки русской смуты]
66.
Документы к «Воспоминаниям» ген. Лукомского // Архив русской
революции. — 1921. — Т. 3. [Документы Лукомского]
67.
Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России: Записки-дневники //
Русская летопись. — 1922. — №3. [Как произошел переворот]
68. Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны. —
Л.: Наука, 1967. [Русская буржуазия]

69.
Елизавета Федоровна. Письма к императрице Марии Федоровне, 1883–1916
гг. // Российский архив. — 2001. — Т. 11.
70.
Жильяр П. При дворе Николая II: Воспоминания наставника цесаревича
Алексея. — М.: Центрполиграф, 2006.
71.
Журнал заседаний Временного правительства, март–октябрь 1917 года. Т. 1
/ Архив новейшей истории России. — М.: РОССПЭН, 2000.
72.
Завадский С. В. На великом изломе // Архив русской революции. — 1923. —
№8.
73.
Заславский Д. О., Канторович В. А. Хроника Февральской революции. —
Петроград, 1924.
74.
Иванов Н. Н. Великий князь Михаил Александрович в начале марта 1917 г.
Рукопись // Бахметевский архив. — Бумаги Н. Н. Иванова.
75.
Иванов Н. Н. Отречение вел. кн. Михаила Александровича. Рукопись //
Бахметевский архив. — Бумаги Н. Н. Иванова.
76.
Иванов Н. Н. Манифест великих князей, черновик с правками от руки и
расписка Милюкова // Бахметевский архив. — Бумаги Н. Н. Иванова.
77.
Иванов Н. Н. Приложение к делу генерала Н. И. Иванова. // ГАРФ. — Ф.
1467. — Д. 643.
78.
Императрица Мария Федоровна: Дневники, письма, воспоминания / Сост.
Кудрина Ю. В. — М.: Олма-Пресс, 2001.
79.
Иоффе Г. З. Великий Октябрь и эпилог царизма. — М.: Наука, 1987.
80. Иоффе Г. З. Революция и семья Романовых. — М.: Республика, 1992.
81.
Иоффе Г. З. Революция и судьба Романовых. — М.: Алгоритм, 2012.
82.
Исаев А. В. Императорский поезд: Хроника трех дней. 28 февраля — 2
марта 1917 года. — СПб.: Алетейя, 2023.
83.
К истории последних дней царского режима (1916–1917 гг.) // Красный
архив. — 1926. — Т. 14. — №1.
84. Канищев В. В. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный: Погромное
движение в городах России в 1917–1918 гг. — Тамбов: Изд-во Тамбовского
государственного университета, 1995.
85.
Кантакузина Ю. Революционные дни: Воспоминания русской княгини,
внучки президента США. 1876–1918. — М.: Центрполиграф, 2023.
86. Катков Г. М. Февральская революция. — М.: Русский путь, 1997.
87.
Каррик В. Война и революция: Записки, 1914–1917 гг. // Голос минувшего.
— 1918. — №7–9.
88. Кафафов К. Д. Воспоминания о внутренних делах Российской империи //
Вопросы истории. — 2005. — №7.
89. Керенский А. Ф. Русская революция. 1917. — М.: Центрполиграф, 2005.
90. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары. — М.:
Республика, 1993.
91.
Керенский А. Ф. Трагедия династии Романовых. — М.: Центрполиграф,
2005.
92.
Кинг Г. Императрица Александра Федоровна: Биография. — М.: Захаров,
2000.
93.
Кинг Г., Вильсон П. Романовы: Судьба царской династии. — М.: Эксмо,
2008.
94.
Кирилл Владимирович (великий князь). Воспоминания. — М.: Захаров,
2006.
95.
Кирьянов Ю. Правые в 1915 г. — феврале 1917 г. (По перлюстрированным
Департаментом полиции письмам) // Минувшее. — 1993. — №14.
96.
Коковцов В. Н. Из моего прошлого. — М.: Наука, 1992.

97.
Колоницкий Б. И. «Товарищ Керенский»: Антимонархическая революция
и формирование культа «вождя народа». Март–июнь 1917. — М.: Новое
литературное обозрение, 2017. [Товарищ Керенский]
98. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика: Образы императорской семьи в
годы Первой мировой войны. — М.: Новое литературное обозрение, 2010.
[Трагическая эротика]
99.
Кочаков Б. М. Состав Петроградского гарнизона в 1917 г. // Ученые записки
Ленинградского университета. — 1956. — Вып. 205.
100. Кроуфорд Р., Кроуфорд Д. Михаил и Наталья: Жизнь и любовь. — М.:
Захаров, 2008.
101. Крыжановский С. Е. Воспоминания: Из бумаг С. Е. Крыжановского,
последнего государственного секретаря Российской империи. — СПб.: Изд-во
Российской национальной библиотеки, 2009.
102. Куликов С. В. Бюрократическая элита Российской империи накануне
падения старого порядка (1914–1917). — Рязань: Трибунский П. А., 2004.
[Бюрократическая элита]
103. Куликов С. В. Отречение Николая II / Первая мировая война и конец
Российской империи. Т. 3: Февральская революция / Ред. Ананьич Б. В. — СПб.:
Лики России, 2014.
104. Куликов С. В. Совет министров и падение монархии / Первая мировая
война и конец Российской империи. Т. 3: Февральская революция / Ред.
Ананьич Б. В. — СПб.: Лики России, 2014.
105. Куликов С. В. Ставка: 23 февраля — 1 марта / Первая мировая война и
конец Российской империи. Т. 3: Февральская революция / Ред. Ананьич Б. В.
— СПб.: Лики России, 2014.
106. Кшесинская М. Ф. Воспоминания. — М.: Просвещение-Союз, 2025.
107. Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. 1914–1915: Воспоминания. —
Минск: Харвест, 2003.
108. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 г. —
Стокгольм–Берлин, 1921.
109. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 года /
Станкевич В. Б., Ломоносов Ю. В. — М.: РГГУ, 1994.
110. Ломоносов Ю. В. Подлинник манифеста об отречении в Петрограде /
Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев и документы. — М.; Берлин:
Direct Media, 2017.
111. Лор Э. Русский национализм и Российская империя: Кампания против
«вражеских подданных» в годы Первой мировой войны. — М.: Новое
литературное обозрение, 2012.
112. Лукомский А. С. Воспоминания. — Берлин, 1922.
113. Лукомский А. С. Из воспоминаний // Архив русской революции. — 1921. —
Т. 2.
114. Мария Павловна (великая княгиня). Мемуары. — М.: Захаров, 2014.
115. Мария Федоровна (императрица). Дневники императрицы Марии
Федоровны (1914–1920, 1923) / Сост. Кудрина Ю. В. — М.: Вагриус, 2005.
116. Мария Федоровна (императрица). Дневники. — М.: Вагриус, 2006.
117. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. — Л.: Военная
типография Упр. делами Наркомвоенмор и РВС СССР, 1927.
118. Масси Р. Николай и Александра, или История любви, погубившей
Империю. — СПб.: Золотой век; Петрозаводск: Карелия, 1995.
119. Матвеев А. С. Великий князь Михаил Александрович в дни переворота //
Возрождение. — 1952. —№24.
120. Матвеев А. С. Воспоминания // Бахметевский архив.

121. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. — М.: Вече, 2016.
122. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. — Москва; Берлин:
Директ-Медиа, 2020. [На путях]
123. Мельгунов С. П. Судьба Императора Николая II после отречения. — М.:
Вече, 2016. [Судьба Императора]
124. Милюков П. Н. Воспоминания. — М.: Политиздат, 1991.
125. Милюков П. Н. История второй русской революции. — М.: РОССПЭН, 2001.
126. Милюков П. Н. Первый день // Последние новости. — 1927. — 12 марта.
127. Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1: Свержение самодержавия. —
М.: АН СССР, 1967.
128. Минц И. И., Иванов Л. М. и др. Свержение самодержавия: сборник статей.
— М.: Институт истории АН СССР, 1970.
129. Минц И. И. Октябрь и Гражданская война в СССР: сборник статей. — М.:
Институт истории АН СССР, 1966.
130. Монархия перед крушением, 1914–1917 гг.: Бумаги Николая II и другие
документы / Ред. Семенников В. П. — М.: Гос. изд-во, 1927.
131. Мордвинов А. А. Последние дни императора: Отречение Николая II:
Отрывки из воспоминаний // Русская летопись. — 1923.
132. Мордвинов А. А. Последние дни императора / Отречение Николая II:
Воспоминания очевидцев и документы. — М.; Берлин: Direct Media, 2017.
133. Мосолов А. А. При дворе последнего императора: Записки начальника
канцелярии министра двора. — СПб.: Наука, 1992.
134. Мосолов А. А. При дворе последнего царя: Воспоминания начальника
дворцовой канцелярии. 1900–1916. — М.: Центрполиграф, 2022.
135. Мультатули П. В. Николай II: Отречение, которого не было. — М.: Астрель,
2010.
136. Н. В. Некрасов в Киеве // Последние новости (Киев). — 1917. — 16 мая,
утренний выпуск.
137. Набоков В. Д. Временное правительство // Архив русской революции. —
1921. — №1.
138. Никитин Б. В. Роковые годы: Новые показания участника. — М.: АйрисПресс, 2007.
139. Николаев А. Б. А. А. Бубликов — комиссар Временного комитета
Государственной думы в Министерстве путей сообщения // Таврические
чтения — 2021. — СПб., 2022.
140. Николаев А. Б. Думская революция: 27 февраля — 3 марта 1917 года: в 2 т.
— СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2017.
141. Николаев А. Б. Лидеры Февральской революции 1917 года: Почему М. В.
Родзянко? // Journal of Modern Russian History and Historiography. — 2020. —
№13.
142. Николаев А. Б. Революция и власть: IV Государственная дума 27 февраля —
3 марта 1917 года. — СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2005.
143. Николаевский Б. И. Русские масоны и революция / Ред. Фельштинский Ю.
Г. — М.: Терра, 1990.
144. Николай II и великие князья: Родственные письма к последнему царю /
Ред. Семенников В. П. — М.: Гос. изд-во, 1925.
145. Николай II. Дневник Императора Николая II / Ред. Шацило К. Ф. — М.:
Орбита, 1991.
146. Нокс А. Вместе с русской армией: Дневник военного атташе. 1914–1917. —
М.: Центрполиграф, 2021.
147. Нольде Б. Э. В. Д. Набоков в 1917 г. // Архив русской революции. — 1924. —
№7.

148. Нольде Б. Э. Далекое и близкое: Исторические очерки. — Париж:
Современные записки, 1930.
149. Оболенский В. А. Моя жизнь, мои современники. — Париж: YMCA Press,
1988.
150. Оберучев К. М. В дни революции: Воспоминания участника русской
революции 1917 года; Офицеры в русской революции; Советы и советская
власть в России. — М.: Кучково поле, 2017.
151. Ознобишин Д. В. Временный комитет Государственной думы и Временное
правительство // Исторические записки. — 1965. — Т. 75.
152. Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. Т. 2. — Вашингтон:
Общество распространения русской национальной и патриотической
литературы, 1949.
153. Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев и документы. — М.;
Берлин: Direct Media, 2017. [Отречение]
154. Падение царского режима: Стенографические отчеты допросов и
показаний, данных в 1917 г. в Чрезвычайной следственной комиссии
Временного правительства: в 7 т. / Ред. Щеголев П. Е. — М.: Госиздат, 1924–
1927. [Падение царского режима]
155. Пайпс Р. Россия при старом режиме. — М.: Независимая газета, 1993.
156. Пайпс Р. Русская революция. Часть первая. — М.: РОССПЭН, 1994.
157. Палей Ольга (княгиня). Воспоминания о России: Страницы жизни
морганатической супруги Павла Александровича. 1916–1919. — М.:
Центрполиграф, 2023.
158. Палеолог М. Дневник посла. — М.: Захаров, 2003.
159. Первая мировая война, 1914–1918 / Ред. Сидоров А. Л., Иванов Л. М. и др. —
М.: Наука, 1968.
160. Переписка Николая и Александры / Сост. Сергеев А. А. — М.: Захаров, 2013.
[Переписка]
161. Перец Г. П. В цитадели русской революции: Записки коменданта
Таврического дворца, 27 февраля — 23 марта 1917 г. — Петроград:
Просвещение, 1917.
162. Пермская Голгофа Михаила II: Сборник документов о последнем периоде
жизни и убийстве в городе Перми Великого князя Михаила Александровича. Т.
1 / Ред. Лыкова Л. А., Хрусталев В. М. и др. — Пермь: Пушка, 2018. [Пермская
голгофа]
163. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году:
Документы и материалы. Т. 1: 27 февраля — 31 марта 1917 года. — Л.: Наука,
1991.
164. Пешехонов А. В. Первые недели: Из воспоминаний о революции // На
чужой стороне. — 1923. — №1.
165. Полнер Т. И. Жизненный путь князя Георгия Евгеньевича Львова:
Личность. Взгляды. Условия деятельности. — М.: Русский путь, 2001.
166. Последняя война Российской империи: Россия, мир накануне, в ходе и
после Первой мировой войны по документам российских и зарубежных
архивов: Материалы международной научной конференции. Москва, 7–8
сентября 2004 года. — М.: Наука, 2006.
167. Провал попытки Ставки подавить Февральскую революцию 1917 года в
Петрограде // Вопросы архивоведения. — 1962. — №1. [Провал попытки
Ставки]
168. Программа Союза русского народа перед Февральской революцией //
Красный архив. — 1927. — Т. 20, №1.

169. Прогрессивный блок, 1915–1917 // Красный архив. — 1932–1933. — Т. 50–51,
№1–2; Т. 52, №3; Т. 56, №1.
170. Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. — Белград, 1929.
171. Протокол заседаний: совещания Государственной думы с представителями
фракций, частного совещания членов Государственной думы и Временного
комитета Государственной думы, 27 февраля — 3 марта 1917 года: Введение,
текст и комментарии / Ред. Николаев А. Б. — СПб., 2012. — (Таврические
чтения). [Протокол заседаний]
172. Протокол событий / Февральская революция 1917: Сборник документов и
материалов / Ред. Шашкова О. А. — М.: РГГУ, 1996. [Протокол событий]
173. Протопопов А. Д. Александр Дмитриевич Протопопов: Показания
Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства / Гибель
монархии. — М.: Фонд Сергея Дубова, 2000.
174. Раев М. Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в
Российской Империи. — Лондон: Overseas Publications Interchange, 1990.
175. Раппапорт Х. Рок семьи Романовых. — М.: Эксмо, 2018.
176. Ренгартен И. И. Февральская революция в Балтийском флоте: Из дневника
И. И. Ренгартена // Красный архив. — 1929. — Т. 32, №2.
177. Родзянко М. В. Государственная дума и Февральская революция 1917 года
// Архив русской революции. — 1922. — №4.
178. Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. — 1926. —
№17.
179. Родзянко М. В. Крушение империи: Государственная Дума и февральская
1917 года революция. — Нью-Йорк: Multilingual Typesetting, 1986.
180. Родичев Ф. И. Воспоминания и очерки о русском либерализме / Ред.
Маккензи К. Е. — Ньютонвилл: Oriental Research Partners, 1983.
181. Розенберг В. Г. По ту сторону Великой Метаистории / Эпоха войн и
революции, 1914–1922: Материалы международного коллоквиума. — СПб.:
Нестор-История, 2017.
182. Россия в мировой войне 1914–1918 годов (в цифрах). — М.: ЦСУ, 1925.
183. Рузский Н. В. Беседа с журналистом В. Самойловым об отречении Николая
II / Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев, документы / Ред.
Щеголев П. Е. — Л.: Красная газета, 1927.
184. Саввич С. С. Принятие Николаем II решения об отречении от престола /
Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев и документы. — М.; Берлин:
Direct Media, 2017.
185. Саввич С. С. Принятие Николаем II решения об отречении от престола /
Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев, документы / Ред. Щеголев П.
Е. — Л.: Красная газета, 1927.
186. Савич Н. В. Воспоминания / Ред. Рутыч Н. Х. — Дюссельдорф: Голубой
всадник, 1993.
187. Сазонов С. Д. Воспоминания. — М.: Международные отношения, 1991.
188. Сафонов М. М. «Ставка, Начальнику Штаба»: Вокруг отречения Николая II
/ Великая война: Сто лет. — М.: Нестор-История, 2014.
189. Сафонов М. М. Генерал Рузский фальсифицирует историю / Революция
1917 года в России: события и концепции, последствия и память. Материалы
международной научно-практической конференции, 1917–2017: к 100-летию
Российской революции. — СПб.: ДБ, 2017.
190. Сафонов М. М. Ложь и правда об отречении Николая II // Нестор. — 2005.
— №3.
191. Сафонов М. М. Спецслужбы и отречение Николая II // Петербургский
исторический журнал. — 2017. — №4.

192. Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое) 1917. — Нью-Йорк: Военный
вестник, 1969.
193. Сидоров А. Л. Отречение Николая II и Ставка / Проблемы общественнополитической истории России и славянских стран / Ред. Шунков В. И. — М.:
Изд-во Восточной литературы, 1963.
194. Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой
войны. — М.: Наука, 1973.
195. Скобелев М. И. Гибель царизма: Воспоминания М. И. Скобелева // Огонек.
— 1927. — №11.
196. Скорбный путь Михаила Романова. От престола до Голгофы: Документы,
материалы следствия, дневники, воспоминания / Сост. Хрусталев В. М., Лыкова
Л. А. — Пермь: Пушка, 1996.
197. Слонимский М. Л. Книга воспоминаний. — М.: Советский писатель, 1966.
198. Смит Д. Распутин. Вера, власть и закат Романовых. — М.: Эксмо, 2019.
199. Соболев Г. Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. — Л.:
Наука, 1985.
200. Соколов Н. Д. Как родился приказ №1 // Огонек. — 1927. — №11.
201. Солженицын А. И. Март Семнадцатого / Красное колесо. Узел III /
Собрание сочинений в 30 томах. Т. 11. — М.: Время, 2017.
202. Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция, 1914–1917 гг. В
3 т. — Нью-Йорк: Всеславянское изд-во, 1962.
203. Ставка и революция. Сборник документов: в 2 т. Т. 1: Штаб Верховного
главнокомандующего и революционные события 1917 — начала 1918 г. / Ред.
Гаркуша И. О. и др. — М.: Кучково поле, 2019.
204. Станкевич В. Б. Воспоминания, 1914–1919. — Берлин: Изд-во И. П.
Ладыжникова, 1920.
205. Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого
состава. — Л.: Наука, 1980.
206. Старцев В. И. Декларация Временного правительства от 3 марта 1917 г. //
Нестор. — 2005. — №4.
207. Старцев В. И. Русские политические масоны в правящей элите Февральской
революции 1917 года / Россия в 1917 году: Новые подходы и взгляды / Ред.
Афанасьев И. Л., Давыдов А. Ю., Старцев В. И. — СПб.: Изд. группа кафедры
русской истории РГПУ, 1994. [Русские политические масоны]
208. Старцев В. И. Тщетные усилия Родзянко // Нестор. — 2005. — №3.
209. Стенографический отчет заседания членов Государственной Думы
четвертого созыва, 1917. — СПб.: Государственная типография, 1917.
210. Сторожев В. Н. Февральская революция 1917 года // Научные известия: Сб.
1. Экономика, история, право. — М., 1922. — №1.
211. Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 1. — Берлин: З. И. Гржебин, 1922.
212. Таль Г. А., фон. Мемуары об отречении от престола Российского
государства Императора Николая II. Рукопись // АГИ. — Мемуары фон Таля.
213. Таль Г. А., фон. Мысль об отречении // Бахметевский архив. — Бумаги Г. А.
Таля.
214. Таль Г. А., фон. Хронология отречения. Рукопись // Бахметевский архив. —
Бумаги Г. А. Таля.
215. Телеграммы и разговоры по телеграфу между Псковом, Ставкой и
Петроградом, относящиеся к обстоятельствам отречения Государя Императора,
с примечаниями к ним генерал-адъютанта Н. В. Рузского // Русская летопись.
— 1922. — №3. [Телеграммы Рузского]

216. Тихменев Н. М. Из воспоминаний о последних днях пребывания
Императора Николая II в Ставке. — Ницца: Кружок ревнителей русского
прошлого, 1925. [Из воспоминаний]
217. Тихменев Н. М. Последний приезд Николая II в Могилев / Отречение
Николая II: Воспоминания очевидцев и документы. — М.; Берлин: Direct Media,
2017. [Последний приезд]
218. Тютюкин С. В. Война, мир, революция: Идейная борьба в рабочем
движении России, 1914–1917 гг. — М.: Мысль, 1972.
219. Уильямс С. Либеральные реформы при нелиберальном режиме. — М.:
Ирисэн; Мысль, 2009.
220. Уортман Р. С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. Т.
2. От Александра II до отречения Николая II. — М.: ОГИ, 2004.
221. Фабрицкий С. С. Из прошлого: Воспоминания флигель-адъютанта государя
императора Николая II / Император Николай II: Тайны Российского
императорского двора / Ред. Хрусталев В. М. — М.: АСТ, 2013.
222. Февральская революция 1917 года: Документы Ставки верховного
главнокомандующего и штаба главнокомандующего армиями Северного
фронта // Красный архив. — 1927. — Т. 21. — №2. [Красный архив (1)]
223. Февральская революция 1917 года: Документы Ставки верховного
главнокомандующего и штаба главнокомандующего армиями Северного
фронта // Красный архив. — 1927. — Т. 21. — №3. [Красный архив (2)]
224. Февральская революция 1917: сборник документов и материалов / Ред.
Шашкова О. А. — М.: РГГУ, 1996.
225. Февральская революция в документах: Политические сводки и донесения
// Пролетарская революция. — 1923. — Т. 13. — №1.
226. Февральская революция в Петрограде: Материалы военной комиссии
Временного комитета Государственной думы // Красный архив. — 1930. — Т.
41–42. — №4–5.
227. Февральская революция и охранное отделение // Былое. — 1918. — №29 (1).
228. Февральская революция: От новых источников к новому осмыслению. —
М.: Институт российской истории РАН, 1997.
229. Февральская революция: Первая мировая война и конец Российской
империи. Т. 3 / Ред. Ананьич Б. В. — СПб.: Лики России, 2014.
230. Флеер М. Г. Рабочее движение в России в годы империалистической войны.
— Л.: Прибой, 1926.
231. Ходнев Д. И. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии
Финляндского полка / Февральская революция: от новых источников к новому
осмыслению. — М.: Институт российской истории РАН, 1997.
232. Хрисанфов В. И. Луга в 1917 г. // Вестник Санкт-Петербургского
университета. — 2007. — Т. 2. — №2.
233. Хрусталев В. М. Братья Гурко в истории России: Жизненный путь генерала
Василия Иосифовича Гурко (1864–1937) / Гурко В. И. Царь и царица. — М.:
Вече, 2008.
234. Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. — М.: Вече, 2008.
235. Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович: Скорбный путь от
престола до Голгофы. — М.: ТОНЧУ, 2018.
236. Хрусталев В. М. Дневник и переписка великого князя Михаила
Александровича. 1915–1918. — М.: ПРОЗАиК, 2012.
237. Хрусталев В. М. Петроград: Расстрел Великих князей. — М.: Достоинство,
2011.
238. Хрусталев В. М. Скорбный путь Романовых (1917–1918). Гибель царской
семьи: сборник документов и материалов. — М.: РОССПЭН, 2001.

239. Хрусталев В. М. Февральская революция и воспоминания депутата
Государственной думы Александра Александровича Бубликова (1875–1941)
Бубликов А. А. Русская революция. — М.: Кучково поле, 2017.
240. Хэнбери-Уильямс Дж. Император Николай II: Каким я его знал / Государь
на фронте. Воспоминания / Сост. Лизунов С. — М.: Русский Хронографъ, 2012.
241. Чеботарева В. И. В дворцовом лазарете в Царском Селе: Дневник 14 июля
1915–5 января 1918 // Новый журнал. — 1990. — №181; 1991. — №182.
242. Черменский Е. Д. IV Государственная дума и свержение царизма в России.
— М.: Мысль, 1976. [IV Государственная дума]
243. Черняев В. Ю. Восстание Павловского полка 26 февраля 1917 г. / Рабочий
класс России, его союзники и политические противники в 1917 году / Ред.
Знаменский О. Н. и др. — Л.: Наука, 1989.
244. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания последнего протопресвитера
русской армии и флота: в 2 т. — Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова, 1954.
245. Щеголев П. Е. (ред.) Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев и
документы. — Л.: Красная газета, 1927.
246. Шидловский С. И. Воспоминания: в 2 т. — Берлин: O. Kirchner, 1923.
247. Шкловский В. Б. Сентиментальное путешествие: Воспоминания, 1917–1922.
— М.: Геликон, 1923.
248. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. Т. 1. — М.: Госиздат, 1923.
249. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. — М.: Новости, 1990.
250. Щеголев П. Е. Последний рейс Николая второго. — М.: Гос. изд-во, 1928.
251. Энгельгардт Б. А. Потонувший мир: Воспоминания // Отдел редких книг
РГБ. — Ф. 218. — Д. 306. — Ед. хр. 1–3.
252. Яблоновский А. Н. Встреча с великим князем Михаилом Александровичем
// Голос минувшего на чужой стороне. — 1926. — №14(1).
253. Якобий И. П. Император Николай II и революция. — М.: Фонд Сергея
Фомина, 2010.
254. Яхонтов А. Н. Протоколы заседаний Совета министров // Бахметевский
архив. — Бумаги А. Н. Яхонтова.
255. Abraham, Richard. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. New
York: Columbia University Press, 1987.
256. Almedingen, E. M. The Empress Alexandra, 1872–1918: A Study. London:
Hutchinson, 1961.
257. Azar, H., ed. The Diary of Olga Romanov. Yardley, PA: Westholme, 2014.
258. Badcock, S. Autocracy in Crisis: Nicholas the Last. / Thatcher, I., ed., Late
Imperial Russia: Problems and Prospects. Manchester: Manchester University Press,
2005.
259. Basily, Nicolas de. The Abdication of Emperor Nicholas II of Russia: A Memoir
by Nicolas de Basily. Princeton, NJ: Kingston Press, 1984.
260. Benckendorff, P. Last Days at Tsarskoe Selo. London: W. Heinemann, 1927.
261. Botkin, Gleb. The Real Romanovs. London, New York: Putnam, 1932.
262. Brinton, Crane. The Anatomy of Revolution. New York: Random House, 1965.
263. Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government:
Documents. Vol. 1. Stanford, CA: Stanford University Press, 1961.
264. Buchanan, Meriel. Petrograd. London: Collins, 1918.
265. Cantacuzene, Julia. Revolutionary Days: Recollections of Romanoffs and
Bolsheviki, 1914–1917. Boston: Small, Maynard and Company, 1920.
266. Chamberlin, William Henry. The Russian Revolution, 1917–1921. Vol. 1. New
York: Macmillan, 1935.

267. Cherniavsky, Michael. Prologue to Revolution: Notes of A. N. Iakhontov on the
Secret Meeting of the Council of Ministers, 1915. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall,
1967.
268. Crawford, Donald. The Last Tsar: Emperor Michael II. New York: Emperor
Michael Foundation, n. d.
269. Engelstein, Laura. Russia in Flames: War, Revolution, Civil War, 1914–1921.
New York: Oxford University Press, 2018.
270. Fallows, Thomas. Politics and the War Effort in Russia: The Union of Zemstvos
and the Organization of the Food Supply, 1914–1916 // Slavic Review 37, no. 1
(1978).
271. Florinsky, M. T. The End of the Russian Empire. New Haven, CT: Yale University
Press, 1931.
272. Fuhrmann, J. T., ed. The Complete Wartime Correspondence of Tsar Nicholas II
and the Empress Alexandra, April 1914 — March 1917. Westport, CT: Greenwood
Press, 1999.
273. Gatrell, Peter. A Whole Empire Walking: Refugees in Russia During World War
I. Bloomington: Indiana University Press, 1999.
274. Gleason, William E. The All-Russian Union of Towns and the Politics of Urban
Reform in Tsarist Russia // Russian Review 35, no. 3 (1976).
275. Gray, Pauline. The Grand Dukes Woman. London: Macdonald and Jane’s, 1976.
276. Gronsky, P. F., Astrov, N. J. The War and the Russian Government. New Haven,
CT: Yale University Press, 1929.
277. Haimson, Leopold. The Problem of Social Stability in Urban Russia, 1905–
1917 // Slavic Review 23, no. 4 (1964); 24, no. 1 (1965).
278. Hall, Coryne. Imperial Dancer: Mathilde Kschessinska and the Romanovs.
Gloucestershire: Sutton, 2005.
279. Hasegawa, Tsuyoshi. Aleksandr Fedorovich Kerenskii in the February
Revolution of 1917 // Journal of Modern Russian History and Historiography 13
(2020).
280. Hasegawa, Tsuyoshi. Rodzianko and the Grand Dukes’ Manifesto of March
1917 // Canadian Slavonic Papers 18, no. 2 (1976).
281. Hasegawa, Tsuyoshi. The Duma Committee, the Provisional Government, and
the Birth of ‘Triple Power’ in the February Revolution // Daniel Orlovsky, ed., A
Companion to the Russian Revolution. Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2020.
282. Hasegawa, Tsuyoshi. The February Revolution of Petrograd, 1917: The End of the
Tsarist Regime and the Birth of Dual Power. Leiden: Brill, 2017.
283. Hasegawa, Tsuyoshi. The February Revolution: Petrograd 1917. Seattle:
University of Washington Press, 1981.
284. Johnson, Chalmers. Revolutionary Change. Boston: Little, Brown, 1966.
285. Lieven, D. C. B. Nicholas II: Twilight of the Empire. New York: St. Martin’s
Press, 1994.
286. Lieven, D. C. B. Russia and the Origins of the First World War. London:
Macmillan, 1983.
287. Lincoln, W. Bruce. Passage Through Armageddon: The Russians in War and
Revolution, 1914–1918. New York: Oxford University Press, 1986.
288. Lohr, Eric. Tsarism, Tsarist Autocracy, and the Russian Sonderweg // Journal of
Modern History 95, no. 1 (2023).
289. Loukianov, Mikhail. The First World War and the Polarization of the Russian
Right, July 1914 — February 1917 // Slavic Review 75, no. 4 (2016).
290. Lyandres, Semion. Conspiracy and Ambition in Russian Politics Before the
February Revolution of 1917: The Case of Prince Georgii Evgen’evich L’vov // Journal
of Modern Russian History and Historiography 8 (2015).

291. Lyandres, Semion. On the Problem of ‘Indecisiveness’ Among the Duma Leaders
During February Revolution: Imperial Decree of Prorogation and Decision to
Convene the Private Meeting of February 27, 1917 // Soviet and Post-Soviet
Review 24, nos. 1–2 (1997).
292. Lyandres, Semion. Progressive Bloc Politics on the Eve of the Revolution:
Revisiting P. N. Miliukov’s ‘Stupidity or Treason’ Speech on November 1,
1916 // Russian History/Histoire Russe 31, no. 4 (2004).
293. Lyandres, Semion. The Fall of Tsarism: Untold Stories of the February 1917
Revolution. Oxford: Oxford University Press, 2013.
294. Maklakov, V. A. Introduction // V. A. Maklakov et al., La chute du regime
tsariste. Paris, 1927.
295. Martin, Russell E. For the Firm Maintenance of the Dignity and Tranquility of
the Imperial Family: Law and Familial Order in the Romanov Dynasty // Russian
History 37 (2010).
296. Martin, Russell E. Law, Succession, and the Eighteenth-Century Refounding of
the Romanov Dynasty // Dubitando: Studies in History and Culture in Honor of
Donald Ostrowski, ed. Brian J. Boeck, Russell E. Martin, and Daniel Rowland.
Bloomington // Slavica, 2012.
297. Mawdsley, Evan. The Russian Revolution and the Baltic Fleet: War and Politics,
February 1917 — April 1918. New York: Barnes and Noble, 1978.
298. McKean, Robert B. St. Petersburg Between the Revolutions: Workers and
Revolutionaries, June 1907 — February 1917. New Haven, CT: Yale University Press,
1990.
299. Menning, Bruce W. The Russian High Command at War, 1914–1917: Tsar–
Stavka–Government // Paper presented at the 55th ASEEES Convention,
Philadelphia, December 2023.
300. Montefiore, Simon Sebag. The Romanovs: 1613–1918. New York: Vintage Books,
2017.
301. Nicholas II. Letters of the Tsar to the Tsaritsa, 1914–1917. Stanford, CA: Hoover
Institution Press, 1973.
302. Nichols, Robert L. The Friends of God: Nicholas II and Alexandra at the
Canonization of Seraphim of Sarov, July 1903 / Charles E. Timberlake, ed., Religious
and Secular Forces in Late Tsarist Russia: Essays in Honor of Donald The Treadgold.
Seattle: University of Washington Press, 1992.
303. Nicolas Mikhailovich. La fin du tsarisme: Lettres inedites a Frederic Masson
(1914–1918). Paris: Payot, 1968.
304. Nicholson, Nicholas, ed. Michael Romanov: Brother of the Last Tsar: Diaries and
Letters, 1916–1918. Washington, DC: Academica Press, 2020.
305. Paley, Princess Olga. Memories of Russia, 1916–1919. London: Herbert Jenkins,
1924.
306. Pares, Bernard. The Fall of the Russian Monarchy. New York: Vintage Books,
1961.
307. Pearson, Raymond. The Russian Moderates and the Crisis of Tsarism, 1914–
1917. New York: Barnes and Noble, 1977.
308. Perry, J. C., Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs: A Family Saga. New York:
Basic Books, 1999.
309. Phenix, Patricia. Olga Romanov: Russia’s Last Grand Duchess. Toronto: Viking
Press, 1999.
310. Pipes, Richard, ed. Revolutionary Russia. Cambridge, MA: Harvard University
Press, 1967.

311. Raeff, Marc. The Well-Ordered Police State and the Development of Modernity
in Seventeenth- and Eighteenth-Century Europe: An Attempt at a Comparative
Approach // American Historical Review 80, no. 5 (1975).
312. Raeff, Marc. The Well-Ordered Police State: Social and Institutional Change
Through Law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven, CT: Yale
University Press, 1983.
313. Riha, Thomas. Miliukov and the Progressive Bloc in 1915 // Journal of Modern
History 32, no. 1 (1960).
314. Riha, Thomas. A Russian European: Paul Miliukov in Russian Politics //
University of Notre Dame Press, 1969.
315. Robinson, Paul. Grand Duke Nikolai Nikolaevich: Supreme Commander of the
Russian Army. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2014.
316. Rosenberg, William G. Liberals in the Russian Revolution. Princeton, NJ:
Princeton University Press, 1974.
317. Rosenberg, William G. States of Anxiety: Scarcity and Loss in Revolutionary
Russia. New York: Oxford University Press, 2023.
318. Salisbury, Harrison. Black Night, White Snow: Russia’s Revolutions 1905–1917.
New York: Doubleday, 1978.
319. Sanborn, Joshua. The Mobilization of 1914 and the Question of the Russian
Nation: A Reexamination // Slavic Review 59, no. 2 (2000).
320. Sanborn, Joshua. When the Front Came Home: The Great Retreat of 1915 and
the Transformation of Russian Society / Russia’s Home Front in War and Revolution,
1914–22, Book 4, Reintegration — The Struggle for the State, ed. Adele Lindenmeyer,
Christopher Read, and Peter Waldron. Bloomington // Slavica, 2018.
321. Sanborn, Joshua. Drafting the Russian Nation: Military Conscription, Total War,
and Mass Politics, 1905–1925. DeKalb: Northern Illinois University Press, 2003.
322. Saul, Norman E. Sailors in Revolt: The Russian Baltic Fleet in 1917. Lawrence:
Regents Press of Kansas, 1978.
323. Schama, Simon. Citizens: A Chronicle of the French Revolution. New York:
Knopf, 1989.
324. Schapiro, Leonard. The Political Thought of the First Provisional
Government / Revolutionary Russia, ed. Richard Pipes. Cambridge, MA: Harvard
University Press, 1967.
325. Service, Robert. The Last of the Tsars: Nicholas II and the Russian Revolution.
New York: Pegasus Books, 2017.
326. Siegelbaum, L. H. Russian Industrialists and the First World War: The Failure of
the National Bourgeoisie // Slavic and Soviet Series 2, no. 1 (1977).
327. Siegelbaum, L. H. The Politics of Industrial Mobilization in Russia, 1914–1917: A
Study of the War-Industries Committees. New York: St. Martin’s Press, 1983.
328. Smith, Nathan. The Role of Russian Freemasonry in the February Revolution:
Another Scrap of Evidence // Slavic Review 27, no. 4 (1968).
329. Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs: Political Dreams
and Personal Struggles in a Time of Revolution. New Haven, CT: Yale University
Press, 1995.
330. Stone, Norman. The Eastern Front. London: Hodder and Stoughton, 1975.
331. Sworakowski, Witold S. The Authorship of the Abdication Documents of
Nicholas II // Russian Review 30, no. 3 (1971).
332. Szeftel, Marc. The Russian Constitution of April 23, 1906: Political Institutions
of the Duma Monarchy. Brussels: Editions de la libraire encyclopedique, 1976.
333. Van Der Kiste, John, and Coryne Hall. Once a Grand Duchess: Xenia, Sister of
Nicholas II. Gloucestershire: Sutton, 2002.

334. Verner, Andrew M. The Crisis of Russian Autocracy: Nicholas II and the 1905
Revolution. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1990.
335. Wada, Haruki. Roshia kakumei: Petorogurado, 1917nen 2gatsu. Tokyo:
Sakuhinsha, 2018.
336. Wildman, Allan K. The End of the Russian Imperial Army: The Old Army and
the Soldiers’ Revolt (March-April 1917). Princeton, NJ: Princeton University Press,
1980.
337. Williams, Stephen F. Antidote to Revolution: Vasilii Maklakov’s Advocacy of the
Rule of Law and Constitutionalism / Russia’s Home Front in War and Revolution,
1914–22, Book 4, Reintegration — The Struggle for the State, ed. Adele Lindenmeyer,
Christopher Read, and Peter Waldron. Bloomington // Slavica, 2018.

Примечания
Глава 1. Путь к катастрофе
1. Пайпс Р. Русская революция. С. 32.
2. Уортман утверждает, что в попытках укрепить свою власть императоры династии
Романовых были вынуждены балансировать между русскими и европейскими
ценностями. См.: Уортман Р. С. Сценарии власти.
3. Montefiore, S. S. The Romanovs. P. 459.
4. Verner, A. M. The Crisis of Russian Autocracy. P. 24.
5. Кинг Г., Вильсон П. Романовы: Судьба царской династии. С. 62.
6. Там же.
7. Perry, J. C., Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs. P. 55–56. О романе Николая с
Матильдой Кшесинской см.: Hall, C. Imperial Dancer; Кшесинская М. Ф.
Воспоминания.
8. Буксгевден С. К. Государь император Николай II: Из воспоминаний, часть II //
АГИ. — Бумаги Н. А. Базили. — Оп. 23. — Д. 3. — Л. 8.
9. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 164.
10. Pares, B. The Fall of the Russian Monarchy. P. 30.
11. Ibid. P. 29.
12. Кинг Г. Императрица Александра Федоровна. С. 26–40.
13. Там же. С. 54.
14. Almedingen, E. M. The Empress Alexandra. P. 8–9.
15. Ibid. P. 23.
16. Verner, M. The Crisis of Russian Autocracy. P. 35–36; Almedingen, E. M. The
Empress Alexandra. P. 31.
17. Масси Р. Николай и Александра. С. 70. Montefiore, S. S. The Romanovs. P. 493–
494.
18. Буксгевден С. Венценосная мученица. С. 81–82; Кинг Г. Императрица
Александра Федоровна. С. 109–110.
19. Масси Р. Николай и Александра. С. 72; Кинг Г. Императрица Александра
Федоровна. С. 104.

20. Кинг Г. Императрица Александра Федоровна. С. 116–117.
21. Бьюкенен М. Крушение великой империи. С. 38.
22. Палеолог М. Дневник посла. С. 202.
23. Буксгевден С. Там же. С. 271–274.
24. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 242.
25. Масси Р. Там же. С. 80.
26. Масси Р. Там же. О коронации см. там же, с. 76–83; Уортман Р. С. Сценарии
власти. С. 477–484.
27. Буксгевден С. Там же. С. 121; Montefiore, S. S. The Romanovs. P. 498–500.
28. Nichols, R. L. The Friends of God. P. 219–220.
29. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2. С. 296.
30. Вырубова А. А. Страницы моей жизни. С. 100.
31. О Филиппе Низье Антельме см.: Смит Д. Распутин: Вера, власть и закат
Романовых. С. 35–48; Палеолог М. Дневник посла. С. 179–183.
32. Милица вышла замуж за великого князя Петра Николаевича, двоюродного
дядю Николая II. Стана после развода с Лейхтенбергским герцогом Георгием стала
любовницей Николая Николаевича (Николаши) — брата Петра и двоюродного
дяди Николая II. Именно Николай Николаевич был назначен главнокомандующим
российской армии, когда началась Первая мировая война.
33. Смит Д. Распутин. С. 41.
34. Там же. С. 46.
35. Там же. С. 46–47.
36. Nichols, R. L. Ibid. P. 215.
37. Уортман Р. С. Сценарии власти. С. 526–527.
38. Кинг Г. Императрица Александра Федоровна. С. 191.
39. Там же. С. 192.
40. Буксгевден С. Там же. С. 244–250; Масси Р. Николай и Александра. С. 162–163;
Жильяр П. При дворе Николая II. С. 45; Раппапорт Х. Рок семьи Романовых. С. 20–
21; Montefiore, S. S. The Romanovs. P. 540.
41. Жильяр П. Там же. С. 26.
42. Там же. С. 27; Масси Р. Николай и Александра. С. 177.
43. Lieven, D. C. B. Nicholas II. P. 50.
44. Первый сын, Альфонсо, родился в 1907 г. и умер в 1938 г. Он отрекся от
престола. Четвертый сын, Гонсало, родился в 1914 г. и умер в 1974 г., то есть,
несмотря на гемофилию, дожил до 60 лет. Вероятно (хотя с полной уверенностью
этого сказать нельзя), Алексей мог бы прожить долго. Об Альфонсо XIII
см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Альфонсо_XIII; об Альфонсо, принце
Астурийском,
см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Альфонсо_де_Бурбон_(принц_Астурийский); о
Гонсало см.: https://ru.wikipedia.org/wiki/Гонсало_де_Бурбон-и-Баттенберг.
45. Lieven, D. C. B. Ibid.
46. Van Der Kiste, John, and Coryne Hall. Once a Grand Duchess. P. 78.
47. Об Ольге Александровне см.: Phenix, P. Olga Romanov, а также: Воррес Й.
Последняя великая княгиня: Воспоминания.

48. Nicholson, N. Michael Romanov. P. 2.
49. Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович (2018), С. 138–232;
Crawford, D. The Last Tsar. P. 29–34; Nicholson, N. Michael Romanov. P. 2–3; Gray, P.
Grand Duke’s Woman. P. 19–28.
50. Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 188–209; Crawford, D.
The Last Tsar. P. 34–43; Nicholson, N. Michael Romanov. P. 2–3; Gray, P. Grand Duke’s
Woman.
51. О переписке Михаила с Николаем и Марией Федоровной, а также о записях в
дневнике Ксении о случившемся см.: Хрусталев В. М. и др. Дневник и переписка
великого князя Михаила Александровича. С. 31–41.
52. Переписка автора и Николаса Николсона по электронной почте, письма от 25
марта 2024 г. О возражениях Александры см.: Александра — Николаю, Царское
Село, 11.09.1915 (Переписка. С. 285); Gray, P. Grand Duke’s Woman. P. 36–44.
53. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 132.
54. Информация о морганатическом браке Кирилла получена из электронного
письма Николаса Николсона, отправленного автору 5 апреля 2024 г.
55. Nicholson, N. Michael Romanov. P. 2.
56. Perry, J. C., Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs. P. 37–38.
57. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 133–134.
58. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 379–380. Биография Николая
Николаевича — см.: Robinson, P. Grand Duke Nikolai Nikolaevich.
59. Не имеет смысла перечислять здесь огромное количество трудов, посвященных
биографии Распутина. Лучшая работа на эту тему, основанная на большом
количестве архивных источников и опровергающая многочисленные небылицы о
Распутине, — вот эта: Смит Д. Распутин: Вера, власть и закат Романовых. Там же
можно ознакомиться с подробной библиографией.
60. Lieven, D. C. B. Nicholas II. P. 164.
61. Масси Р. Николай и Александра. С. 232.
62. Там же. С. 233.
63. Жильяр П. При дворе Николая II. C. 87.
64. Теория о том, будто Вырубова давала Алексею яд, чтобы усилить кровотечение,
— вздор, поэтому не стоит рассматривать ее всерьез. Предположение о том, что
Распутин применял гипноз, также сомнительно. См.: Смит Д. Распутин. С. 279–280.
65. Там же. С. 277.
66. Уортман Р. С. Сценарии власти. С. 535–536.
67. Там же. С. 539.
68. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 1, с. 88.
69. Подробнее об «Основных законах» см.: Szeftel, M. The Russian Constitution.
70. Verner, A. M. The Crisis of Russian Autocracy. P. 299.
71. Уортман Р. С. Сценарии власти. С. 543. См. также: Verner, A. M. The Crisis of
Russian Autocracy. P. 245.
72. Историки до сих пор не пришли к единому мнению по поводу того, к какому
типу отнести государственное устройство России после 1906 г. См.: Verner, A. M. The
Crisis of Russian Autocracy; Lieven, D. C. B. Nicholas II; Lohr, E. Tsarism, Tsarist
Autocracy, and the Russian Sonderweg.

73. Verner, A. M. The Crisis of Russian Autocracy. P. 350.
74. Lieven, D. C. B. Nicholas II. P. 110.
75. Menning, B. W. The Russian High Command at War. P. 9.
76. Lieven, D. C. B. Russia and the Origins of the First World War. P. 57.
77. Гучков А. И. Александр Иванович Гучков рассказывает.
78. Rosenberg, W. G. Liberals in the Russian Revolution.
79. Abraham, R. Alexander Kerensky; Николаевский Б. И. Русские масоны и
революция; Старцев В. И. Русские политические масоны.
80. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика.
81. Смит Д. Распутин: Вера, власть и закат Романовых. С. 133–134.
82. Там же. С. 249.
83. Там же. С. 258. Речь Гучкова см. там же, с. 256–258. Доклад Родзянко Николаю
см. там же, с. 250–255.
84. Кинг Г. Императрица Александра Федоровна. С. 234.
85. Уортман Р. С. Сценарии власти. С. 570–573, 582–585, 592–593.
86. Lieven, D. C. B. Nicholas II. P. 191.
87. Ibid. P. 192–193; Lieven, D. C. B. Russia and the Origins of the First World War. P.
35–37.
88. Lieven, D. C. B. Nicholas II. P. 193.
89. Ibid. P. 197.
90. Жильяр П. При дворе Николая II. C. 63–64.
91. Смит Д. Распутин: Вера, власть и закат Романовых. С. 312–318.
92. Палеолог М. Дневник посла. С. 104; Масси Р. Николай и Александра. С. 319.
93. Масси Р. Николай и Александра. С. 318–319; Цит. по: Вырубова А. А. Страницы
моей жизни. С. 61–62; Montefiore, S. S. The Romanovs. P. 576.
94. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 1, с. 213–215.
95. Lieven, D. C. B. Nicholas II. P. 199–200.
96. Палеолог М. Дневник посла. С. 41.
97. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 1, с. 236.
98. Lieven, D. C. B. Nicholas II. P. 201–202; записи Николая за этот период в
дневнике: Николай II. Дневник императора. С. 475–477; также см.: Montefiore, S. S.
The Romanovs. P. 572.
99. Встреча Совета министров 11 июля: Lieven, D. C. B. Russia and the Origins of the
First World War. P. 141–144; Барк П. Л. Воспоминания. Т. 1, с. 217–225.
100. Барк П. Л. Воспоминания. Гл. VII, с. 3–4 (Бахметевский архив); Lieven, D. C. B.
Nicholas II. P. 199.
101. С перепиской кайзера Вильгельма с Николаем II и в частности с телеграммами
от 31 июля 1914 г. можно ознакомиться
здесь: https://ru.wikisource.org/wiki/Переписка_Вильгельма_II_и_Николая_II_нак
ануне_Первой_мировой_войны; дата обращения: 8 июня 2025 г.
102. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 1, с. 242–245, 257; Кантакузина Ю.
Революционные дни. С. 135 (на основании воспоминаний Барка).
103. Жильяр П. При дворе Николая II. С. 69.

104. С перепиской кайзера Вильгельма с Николаем II и в частности с телеграммами
от 1 августа 1914 г. можно ознакомиться
здесь: https://ru.wikisource.org/wiki/Переписка_Вильгельма_II_и_Николая_II_нак
ануне_Первой_мировой_войны.
105. Палеолог М. Дневник посла. С. 172–173.
Глава 2. Россия вступает в войну
1. Ахматова А. А. Июль 1914. Собр. соч. в 6 т. Т. 1, с. 198.
2. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 73.
3. Там же. С. 73–75; Кантакузина Ю. Революционные дни. С. 108–110. Княгиня
Кантакузина, в девичестве Джулия Грант, была внучкой американского президента
Улисса Гранта. В 1896 г. она вышла замуж за князя Михаила Кантакузина, который
позже стал адъютантом Николая II.
4. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 77; Cantacuzene, J. Revolutionary Days.
P. 18–19.
5. Cantacuzene, J. Revolutionary Days. P. 19.
6. Almedingen, E. M. The Empress Alexandra. P. 134.
7. Родзянко М. В. Крушение империи. С. 245–247; Колоницкий Б. И. Трагическая
эротика. С. 83–87; Родичев Ф. И. Воспоминания; Мельгунов С. П. На путях к
дворцовому перевороту. С. 14; Милюков П. Н. Воспоминания. С. 394–395.
8. Флеер М. Г. Рабочее движение. С. 5–8; McKean, R. B. St. Petersburg Between the
Revolutions. P. 318.
9. О реакции рабочего класса на войну см.: McKean, R. B. St. Petersburg Between the
Revolutions. P. 357–358.
10. Ахматова А. А. Июль 1914. Собр. соч. в 6 т. Т. 1, с. 199.
11. На Исаакиевской площади // Биржевые ведомости. — 1914. — №23. — С. 3;
Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 82. Градоначальники назначались
напрямую министром внутренних дел и были ему подотчетны. В их обязанности
входило поддержание закона и порядка в городе. Они контролировали полицию,
жандармерию и Охранное отделение (тайную полицию, которую также называли
«охранка»).
12. Sanborn, J. The Mobilization of 1914. P. 275–279; Sanborn, J. Drafting the Russian
Nation. P. 30–31; Канищев В. В. Русский бунт. С. 36–43.
13. Stone, N. The Eastern Front. P. 45, 50.
14. Engelstein, L. Russia in Flames. P. 37.
15. Menning, B. W. The Russian High Command. P. 3–4.
16. Menning, B. W. The Russian High Command. P. 19–27. Военный атташе
Великобритании в России сэр Альфред Нокс писал, что Янушкевич «был похож
скорее на придворного, чем на солдата» и считал, что тот получил пост благодаря
протекции Александры. По его мнению, самым выдающимся умом Ставки был
генерал Юрий Данилов. Нокс А. Вместе с русской армией. С. 34, 303–304.
17. Menning, B. W. The Russian High Command. P. 11.
18. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 63.
19. Engelstein, L. Russia in Flames. P. 47.
20. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 71–72.

21. Подробнее о битве при Танненберге и Мазурском сражении см.: Lincoln, W. B.
Passage Through Armageddon. P. 63–76; Нокс А. Вместе с русской армией. Гл. 2–5.
22. Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1, с. 241–242.
23. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 78–89.
24. Ibid. P. 89, 129.
25. Stone, N. The Eastern Front. P. 45, 146; Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1, с. 232;
Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы первой мировой войны. С.
11–12.
26. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 145; Россия в мировой войне 1914–
1918 годов (в цифрах). С. 32.
27. Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1, с. 229.
28. Там же. С. 229–230.
29. Гиппиус З. Н. Синяя книга. С. 22–23; Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon.
P. 143–144.
30. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 119–121.
31. Ibid. P. 123.
32. Engelstein, L. Russia in Flames. P. 33; Головин Н. Н. Россия в Первой мировой
войне. С. 405–406.
33. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 125–127.
34. Engelstein, L. Russia in Flames. P. 53.
35. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 127–129; Нокс А. Вместе с русской
армией. С. 257–258.
36. Menning, B. W. The Russian High Command. P. 33–34; Нокс А. Вместе с русской
армией. Гл. 8.
37. Gatrell, P. A Whole Empire Walking. P. 31.
38. Engelstein, L. Russia in Flames. P. 56.
39. Ibid. P. 58.
40. Menning, B. W. The Russian High Command. P. 21.
41. Gatrell, P. A Whole Empire Walking. P. 62–63.
42. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 157. Gatrell, P. A Whole Empire
Walking. P. 15–32.
43. Розенберг В. Г. По ту сторону великой метаистории. С 409–431; см. также:
Rosenberg, W. G. States of Anxiety. P. 21–26.
44. Николай II. Дневник императора. 10/VIII, 18/VIII, 21/VIII, 30/VIII, 8/IX, 1914.
45. Николай — Александре, Ставка, 22.09.1914 (Переписка. С. 13–14).
46. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 99–101.
47. Николай — Александре, Ставка, 22.09.1914, 23.09.1014 (Переписка. С. 15, 18–19);
Александра — Николаю, Царское Село, 24.09.1914 (Переписка. С. 19). О поддержке
Александры Распутиным см.: Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 101–102.
48. Николай II. Дневник императора, 25/IX, 1914. С. 488.
49. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 123.
50. Там же. С. 103.
51. Там же. С. 115.

52. Там же. С. 134.
53. Там же. С. 134.
54. Cherniavsky, M. Prologue to Revolution. P. 77–78; Колоницкий Б. И. Трагическая
эротика. С. 134–135.
55. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 265.
56. Там же.
57. Александра — Николаю, Царское Село, 20.09.1914 (Переписка. С. 8).
58. Александра — Николаю, Царское Село, 29.01.1915 (Переписка. С. 94).
59. Александра — Николаю, Царское Село, 05.03.1915 (Переписка. С. 110).
60. Александра — Николаю, Царское Село, 04.04.1915 (Переписка. С. 121–122).
61. Александра — Николаю, Царское Село, 07.04.1915 (Переписка. С. 129).
62. Николай — Александре, Ставка, 07.04.1915 (Переписка. С. 94).
63. Александра — Николаю, Царское Село, 10.06.1915 (Переписка. С. 166).
64. Николай — Александре, Передольская, 10.06.1915 (Переписка. С. 167).
65. Александра — Николаю, Царское Село, 11.06.1915 (Переписка. С. 168).
66. Pearson, R. The Russian Moderates. P. 12–13.
67. Ibid. P. 30.
68. Состав Думы IV созыва (от левых к правым): 5 большевиков, 7 меньшевиков, 10
трудовиков, 47 прогрессистов, 57 кадетов, 85 октябристов, 33 центриста, 20
прогрессивных националистов, 60 националистов, 64 крайних правых. Большевики
и меньшевики придерживались марксистских идей о революции, а трудовики,
возглавляемые Александром Керенским, создали независимую думскую фракцию,
которая была близка к Партии социалистов-революционеров (эсеров). Центристы,
националисты и правые поддерживали принципы монархизма. Pearson, R. The
Russian Moderates. P. 15.
69. Катков Г. М. Февральская революция. С. 23–30; Дякин В. С. Русская буржуазия.
С. 68. См. также: Gleason, W. E. The All-Russian Union of Towns. P. 290–302; Fallows,
T. Politics and the War Effort. P. 70–90.
70. Родзянко М. В. Крушение империи. С. 119–123.
71. Там же. С. 123.
72. Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 91–94; Siegelbaum, L. H. Russian Industrialists.
P. 40–41; Pearson, R. The Russian Moderates. P. 34–35; Гайда Н. А. Либеральная
оппозиция. С. 73–79.
73. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 87; Pearson, R. The Russian
Moderates. P. 41.
74. Stone, N. The Eastern Front. P. 17–43, 197–198; Мельгунов С. П. Мартовские дни.
С. 29–41; Катков Г. М. Февральская революция. С. 138–150.
75. Александра — Николаю, Царское Село, 12.06.1915 (Переписка. С. 169).
76. О нежелании Александры и Распутина отправить в отставку Щегловитова и
Саблера см.: Александра — Николаю, Царское Село, 15.06.1915 (Переписка. С. 180–
181); о решениях Николая об отставке министров см.: Николай — Александре,
Ставка, 15.06.1915 (Переписка. С. 179).
77. Александра — Николаю, Царское Село, 15.06.1915 (Переписка. С. 180–181).
78. Pearson, R. The Russian Moderates. P. 42–43.

79. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 85; Архипов И. Л. Российская
политическая элита. С. 26; Куликов С. В. Бюрократическая элита. С. 95–96. О
совещаниях ответственного министерства и правительства народного доверия см.:
Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 82–101.
80. Цит.: Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 82–83, 85–86. После отставки
Сухомлинова Милюков отказался от решения кадетов бойкотировать Особое
совещание по обороне. В знак протеста Некрасов вышел из центрального комитета
партии. Pearson, R. The Russian Moderates. P. 47. См. также: Милюков П. Н. История
второй русской революции. С. 29.
81. Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 96; Цитата Милюкова по: Черменский Е. Д. IV
Государственная дума. С. 90, 91; Pearson, R. The Russian Moderates. P. 47–48; Гайда
Н. А. Либеральная оппозиция. С. 88–101.
82. Константин Константинович был поэтом и известным переводчиком Шекспира.
Семья Константина пережила множество трагических событий. Его сыновья
получили звание князей, но не великих князей. Сын Олег погиб на фронте в начале
войны. Сыновья Константин, Игорь и Георгий были жестоко казнены
большевиками в 1918 г.
83. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 123.
Глава 3. Конфликт
1. Menning, B. W. The Russian High Command at War. P. 37–38, 42–45.
2. Цит. по: Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 478.
3. Цит. по: Menning, B. W. The Russian High Command at War. P. 23.
4. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 138–139, 416–463. О презрительных
высказываниях крестьян о царе и активном восхвалении великого князя см.:
Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 452–453.
5. Pearson, R. The Russian Moderates. P. 49–50; Черменский Е. Д. IV Государственная
дума. С. 96, 109; Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 110; Menning, B. W. The Russian
High Command. P. 39. О встрече Совета министров во время политического кризиса
1915 г. см.: Cherniavsky, M. Prologue to Revolution; Барк П. Л. Воспоминания. Т. 2, с.
68–75.
6. Цит. по: Riha, T. A Russian European. P. 227.
7. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 291, 433–434; Архипов И. Л. Российская
политическая элита. С. 30. Об оживленных совещаниях либералов на даче
Коновалова 16 августа 1915 г. в Москве см.: Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С.
111–112.
8. Hasegawa, T. The February Revolution. Chap. 5.
9. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 2, с. 75–78. Также см.: Pearson, R. The Russian
Moderates. P. 56; Куликов С. В. Бюрократическая элита. С. 89–92.
10. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 2, с. 79–84; Шидловский С. И. Воспоминания. Т. 2,
с. 37–40; Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 117–118; Дякин В. С. Русская
буржуазия. С. 115; Pearson, R. The Russian Moderates. P. 53–54; Милюков П. Н.
История второй русской революции. С. 29–30; Куликов С. В. Бюрократическая
элита. С. 91–92; Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 119.
11. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 111; Куликов С. В.
Бюрократическая элита. С. 90.
12. Александра — Николаю, Царское Село, 22.08.1915 (Переписка. С. 210–211).
13. Николай — Александре, Витебск, 23.08.1915 (Переписка. С. 217).

14. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 114–115; Дякин В. С. Русская
буржуазия. С. 117; Куликов С. В. Бюрократическая элита. С. 132–133.
15. Александра — Николаю, Царское Село, 22.08.1915 (Переписка. С. 212).
16. Александра — Николаю, Царское Село, 22.08.1915 (Переписка. С. 213).
17. Александра — Николаю, Царское Село, 14.09.1915 (Переписка. С. 295).
18. Цит. по: Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 482.
19. Бубнов А. Д. В царской Ставке / Конец российской монархии. С. 77.
20. Николай — Александре, Ставка, 25.08.1915 (Переписка. С. 223–225).
21. Андрей Владимирович. Дневник великого князя Андрея Владимировича /
Гибель монархии. С. 294.
22. Александра — Николаю, Царское Село, 23.08.1915 (Переписка. С. 214–215).
23. О встрече Совета министров 2 сентября 1915 г. см.: Cherniavsky, M. Prologue to
Revolution. P. 226–243.
24. Мосолов А. А. При дворе последнего царя (1992). С. 7.
25. Мосолов А. А. При дворе последнего царя (1992). С. 7; Cantacuzene, J.
Revolutionary Days. P. 68. О роли Орлова см.: Cantacuzene, J. Revolutionary Days. P.
48–49; Палеолог М. Дневник посла. С. 358.
26. Андрей Владимирович. Из дневника А. В. Романова. С. 70. Цит. по: Мультатули
П. В. Николай II. С. 42; Кирилл Владимирович (великий князь). Воспоминания. С.
234. Цит. по: Мультатули П. В. Николай II. С. 57.
27. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 160–162.
28. Дневник Л. А. Тихомирова. С. 145–146. Цит. по: Колоницкий Б. И. Трагическая
эротика. С 159.
29. Riha, T. A Russian European. P. 235.
30. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 120; Дякин В. С. Русская
буржуазия. С. 119, 121; Pearson, R. The Russian Moderates. P. 58–59.
31. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 2, с. 87–88; Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 120–
122, 125; Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 125, 127, 130; Pearson, R. The
Russian Moderates. P. 60–61; Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 130–132.
32. Александр Хвостов занимал пост недолго (с 9 июля по 16 сентября 1916 г.), но
для удобства я отнес часть этого времени к периоду «диктатуры» Штюрмера,
поскольку тот, будучи председателем Совета министров, продолжал задавать тон на
политической сцене.
33. Куликов С. В. Бюрократическая элита. С. 235, 246–248; Кантакузина Ю.
Революционные дни. С. 141.
34. О сатирической статье Василия Маклакова «Трагическое положение» см.:
Катков Г. М. Февральская революция. С. 185–187; Гайда Н. А. Либеральная
оппозиция. С. 161.
35. Позже Александра засомневалась в правильности назначения Хвостова. См.:
Александра — Николаю, Царское Село, 02.03.1916 (Переписка. С. 501).
36. В 1915 г. Союз земств и Союз городов объединились в свободную ассоциацию
под названием Земгор, которую возглавил Г. Е. Львов, при этом каждая
организация сохранила независимость.
37. Riha, T. A Russian European. P. 238; Pearson, R. The Russian Moderates. P. 66;
Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 159–160; Барк П. Л. Воспоминания. Гл.

XVIII, с. 3–16 (Бахметевский архив). Куликов не верит мифу о влиянии Распутина
на Николая; Куликов. С. В. Бюрократическая элита. С. 100.
38. Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 128–139, 140–143; Pearson, R. The Russian
Moderates. P. 70.
39. Болтунова Е. М. Ставка Николая II. С. 50–51. О ставке в Барановичах см.: Perry J.
C, Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs. P. 119.
40. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 24.
41. Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. С. 39; Болтунова Е. М. Ставка Николая
II. С. 51.
42. Болтунова Е. М. Ставка Николая II. С. 51.
43. Menning, B. W. The Russian High Command at War. P. 61; Нокс А. Вместе с русской
армией. С. 304.
44. Menning, B. W. The Russian High Command at War. P. 61.
45. Солженицын А. И. Март Семнадцатого (цикл «Красное колесо», Узел III, кн. 3) /
Собр. соч., т. 13.
46. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 201. Цит. по: Menning, B. W. The
Russian High Command at War. P. 76.
47. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 77.
48. Бубнов А. Д. В царской Ставке / Конец российской монархии. С. 84.
49. Pearson, R. The Russian Moderates. P. 75–76.
50. Об интригах Алексея Хвостова см.: Глобачев К. И. Правда о русской революции.
С. 97–103.
51. Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 186.
52. Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 163–170; Архипов И. Л. Бюрократическая
элита. С. 37–38.
53. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 238–257; Menning, B. W. The
Russian High Command at War. P. 73–75; Нокс А. Вместе с русской армией. Гл. 12–13.
54. Lincoln, W. B. Passage Through Armageddon. P. 255–256.
55. Обращение Алексеева к Николаю II: Докладная записка генерала Алексеева
императору Николаю Второму, 15 июня 1916 г. (АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. —
Оп. 1. — Д. 6); Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской
армии. С. 439–444; Menning, B. W. The Russian High Command at War. P. 57–58.
56. Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии. С. 445;
Родзянко М. В. Крушение империи. С. 169–170.
57. Родзянко М. В. Крушение империи. С. 169–170; Алексеева-Борель В. М. Сорок
лет в рядах русской императорской армии. С. 445.
58. Алексеева-Борель В. М. Сорок лет в рядах русской императорской армии. С.
445–446.
59. Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 38–56; Колоницкий Б. И.
Трагическая эротика. С. 228–240, 289–313; Барк П. Л. Воспоминания. Гл. XX, с. 18–
28 (Бахметевский архив).
60. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 61. Цит. по: Menning, B. W. The
Russian High Command at War. P. 53.
61. Деникин А. И. Очерки русской смуты. С. 35.
62. Menning, B. W. The Russian High Command at War. P. 55–56.

63. Ibid. P. 66.
64. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. C. 177.
65. Там же. С. 207.
66. Там же. С. 207.
67. Там же. С. 194.
68. Там же. С. 210.
69. Там же. С. 220.
70. Там же. С. 286–287; Montefiore, S. S. The Romanovs. P. 541.
71. Множество примеров неподкрепленных слухов: Колоницкий Б. И. Трагическая
эротика. С 289–313; Раппапорт Х. Рок семьи Романовых. С. 59.
72. Подробнее см.: Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 313–326; Чеботарева
В. И. В дворцовом лазарете в Царском Селе: Дневник 14 июля 1915 — 5 января 1918,
№181. С. 212.
73. Александра — Николаю, Царское Село, 20.09.1916 (Переписка. С. 753).
74. Николай — Александре, Ставка, 20.09.1916 (Переписка. С. 755).
75. О кампании Александры за назначение Протопопова министром см.:
Александра — Николаю, Царское Село, 07.09.1916 (Переписка. С. 728–729).
76. Николай — Александре, Ставка, 09.09.1916 (Переписка. С. 733–734).
77. Александра — Николаю, Царское Село, 10.09.1916 (Переписка. С. 734).
78. Александра — Николаю, Царское Село, телеграмма от 10.09.1916, письмо от
27.09.1916; Николай поблагодарил Александру за «точные инструкции для
разговора моего с Протопоповым»: Николай — Александре, Ставка, 28.09.1916
(Переписка. С. 734, 775, 778).
79. Александра — Николаю, Царское Село, 12.10.1916 (Переписка. С. 786).
80. Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года (1923). Ч. II, c. 115–124. См. также:
ГАРФ. — Ф. 102. — Д. 307а. — Т. 2. — 1916 г. — Л. 41–43.
81. Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 239–240; Черменский Е. Д. IV
Государственная дума. С. 201; Куликов С. В. Бюрократическая элита. С. 287.
82. Прогрессивный блок. С. 87, 114. Об обсуждениях Прогрессивного блока в
октябре см.: Прогрессивный блок. С. 82–117; Pearson, R. The Russian Moderates. P.
108–115; Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 44–45; Куликов С. В.
Бюрократическая элита. С. 286–287; Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 220–
252.
83. Контекст речи Милюкова см.: Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 230–232;
Lyandres, S. Progressive Bloc. P. 447–464.
84. Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 45–46; Lyandres, S. Progressive
Bloc. P. 457–460.
85. Якобий И. П. Император Николай II и революция. С. 119–121.
86. Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 48–51. См. также: Катков Г. М.
Февральская революция. С. 194–197; Милюков П. Н. Воспоминания. С. 445–446;
Pearson, R. The Russian Moderates. P. 115, 117. О реакциях на речь Милюкова см.:
Гайда Н. А. Либеральная оппозиция. С. 232–237.
87. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 214–215; Lyandres, S. Conspiracy.
P. 99–133.
88. Императрица Мария Федоровна (сост. Кудрина Л. В.). С. 149–150, 154.

89. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 257–258.
[Предложение «Она (Мария Федоровна) знала о том, что министры назначаются по
рекомендациям Распутина, и весьма из-за этого сокрушалась» отсутствует в русских
изданиях воспоминаний великого князя. С полным текстом можно ознакомиться в
англоязычной версии: Alexander Mikhailovich. Once a Grand Duke. — New York:
Farrar & Rinehart, 1932. Упомянутое предложение см. на с. 272. — Прим. ред.].
90. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 2, с. 144.
91. Жильяр П. При дворе Николая II. C. 125; Императрица Мария Федоровна (сост.
Кудрина Л. В.). С. 154–155.
92. Барк П. Л. Воспоминания. Т. 2, с. 143–144.
93. Александра — Николаю, Царское Село, 04.11.1916 (Переписка. С. 812–813).
94. Андрей Владимирович. Из дневника (1928). С. 197; Дякин В. С. Русская
буржуазия. С. 244; Куликов С. В. Бюрократическая элита. С. 358–372.
95. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 223.
96. Almedingen, E. M. The Empress Alexandra. P. 180; Кантакузина Ю.
Революционные дни. С. 147–148.
97. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 260–261.
98. Цит. по: Пермская Голгофа Михаила II (ред. Хрусталев В. М). С. 53–54.
Черновик письма был составлен Николаем Врангелем (доверенным адъютантом
Михаила) и Василием Маклаковым.
99. Александра — Николаю, Царское Село, 07.11.1916; Николай — Александре,
Ставка, 08.11.1916 (Переписка. С. 818–819, 821).
100. Николай — Александре, Ставка, 10.11.1916 (Переписка. С. 825).
101. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 23.
102. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 218; Pearson, R. The Russian
Moderates. P. 116–117; Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 49–50.
103. Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 373. О работе Трепова на посту главы Совета
министров см.: Куликов С. В. Бюрократическая элита. С. 304–318.
104. РГИА. — Ф. 1276. — Оп. 10. — Д. 7. — Л. 386. О позиции Пуришкевича см.:
Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 56–57; Гайда Н. А. Либеральная
оппозиция. С. 244–245.
105. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 228–229; Pearson, R. The Russian
Moderates. P. 125–126. Правительство также понимало, что теряет поддержку
консервативного большинства в Государственном совете. См.: РГИА. — Ф. 1276. —
Оп. 10. — Д. 7. — Л. 413.
106. О расколе консервативного правого крыла см.: Loukianov, M. The First World
War. P. 872–895.
107. Палей О. Воспоминания о России. С. 17–19.
108. Александра — Николаю, Царское Село, 12.11.1916 (Переписка. С. 829).
109. Александра — Николаю, Царское Село, 05.12.1916 (Переписка. С. 835).
110. Александра — Николаю, Царское Село, 06.12.1916, 09.12.1916 (Переписка. С.
837, 843).
111. Александра — Николаю, Царское Село, 10.11.1916, 13.12.1916, 14.12.1916
(Переписка. С. 827, 852, 856–857). Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 261.
112. Палеолог М. Дневник посла. С. 642.

113. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 244–248.
114. Там же. С. 249.
115. Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 231–232; Гайда Н. А.
Либеральная оппозиция. С. 251–252.
Глава 4. Пуля, убившая Распутина
1. Смит Д. Распутин. С. 536–538.
2. Там же. С. 552–554; Montefiore, S. S. The Romanovs. P. 605–610; Wada, H. Roshia
kakumei. P. 102–109.
3. Смит Д. Распутин. С. 557.
4. Блок А. А. Последние дни. С. 7; Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 197.
5. Александра — Николаю, Царское Село, 17.12.1916 (Переписка. С. 867). Также:
Александра — Николаю, Царское Село, телеграмма от 17.12.1916 (Переписка. С.
868); Nicholas II. Letters of the Tsar to the Tsaritsa. P. 31; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 2, с 208–209. Генерал Алексеев вернулся в Могилев 17 декабря. Хотя он не
до конца оправился от болезни, ему приказали приехать в Ставку в преддверии
весеннего наступления, которое планировали начать 18 апреля. В тот день он не
был на встрече с представителями союзных войск. Орлов Г. Генерал М. В. Алексеев
— К тридцатипятилетию основания Добровольческой армии. — Берн, 1952 // АГИ.
— Бумаги М. В. Алексеева. — Оп. 1. — Д. 3. — Л. 15.
6. Николай II. Дневник императора. С. 615.
7. Николай — Александре, Ставка, телеграмма от 17.12.1916 (Переписка. С. 868);
Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 209.
8. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 249.
9. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 210; Шавельский, о. Георгий.
Воспоминания. Т. 2, с. 249.
10. Azar, H. ed., The Diary of Olga Romanov. P. 74.
11. Николай — Александре, Орша, телеграмма от 18.12 1916 (Переписка. С. 869);
Nicholas II. Letters of the Tsar to the Tsaritsa. P. 312; Спиридович А. И. Великая война.
Т. 2, с. 212.
12. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 212–213; Воейков В. Н. С царем и без
царя. С. 202.
13. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 203.
14. Ден Ю. Подлинная царица. С. 113–114.
15. Смит Д. Распутин. С. 566; Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 208.
16. Александра — Николаю, Царское Село, телеграмма от 19.12.1916 (Переписка. С.
869).
17. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 208.
18. Николай II. Дневник императора. С. 616.
19. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 215–216; Воейков В. Н. С царем и без
царя. С. 205.
20. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 216.
21. Там же; Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 207.
22. Тут же распространился слух, что Распутина тайно похоронили под покровом
ночи. Это всего лишь одна из легенд, ходивших после смерти Распутина. См.:
Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 322.

23. Вырубова А. А. Страницы моей жизни. С. 91.
24. Ден Ю. Подлинная царица. С. 117–118; Вырубова А. А. Страницы моей жизни. С.
91; Смит Д. Распутин. С. 572.
25. Цит. по: Almedingen E. M. The Empress Alexandra. P. 182–183.
26. Палеолог М. Дневник посла. С. 663–664.
27. Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 249; Пирейко А. С. В тылу и на
фронте империалистической войны. С. 65; цит. по: Колоницкий Б. И. Трагическая
эротика. С 344.
28. Воспоминания о мартовской революции 1917 года / Ред. Ломоносов Ю. В. (1994).
С. 220.
29. Жильяр П. При дворе Николая II. С. 130.
30. Там же. С. 126.
31. См. дневниковые записи Ольги Николаевны: Azar, H. ed., The Diary of Olga. P.
74–77; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 17.
32. Чеботарева В. И. В дворцовом лазарете в Царском Селе: Дневник 14 июля 1915 —
5 января 1918 // Новый журнал. — №182. — С. 207.
33. Чеботарева В. И. В дворцовом лазарете в Царском Селе: Дневник 14 июля 1915 —
5 января 1918 // Новый журнал. — №181. — С. 212.
34. Там же. С. 242.
35. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 17–18.
36. Палеолог М. Дневник посла. С. 694.
37. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 17–18.
38. Николай Михайлович. Записки / Гибель монархии. С. 12; Александр
Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 262–263.
39. Императрица Мария Федоровна (сост. Кудрина Л. В.). С. 160; Смит Д. Распутин.
С. 577–578.
40. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 321; Спиридович А. И.
Великая война. Т. 2, с. 220; Гавриил Константинович (великий князь). В
мраморном дворце. С. 291.
41. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 264.
42. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 224.
43. Николай Михайлович. Записки / Гибель монархии. С. 71, также цитируется:
Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 349–350.
44. Кантакузина Ю. Революционные дни. С. 149.
45. На встрече присутствовали: Ольга (королева Греции, бабушка Дмитрия), Мария
Павловна–старшая (Михень), ее сыновья — Кирилл Владимирович с женой, Борис
Владимирович и Андрей Владимирович, Павел Александрович, Мария Павловна–
младшая, Николай Михайлович (Бимбо), Сергей Михайлович, вдова К. Р.,
Елизавета Маврикиевна (Марва), а также великие князья Константин, Иоанн,
Гавриил и Игорь. Perry, J. C; Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs. P. 136; Wada,
H. Roshia kakumei. P. 114.
46. Палей О. Воспоминания. С. 27; Андрей Владимирович. Из дневника (1928). С.
186, 191–192; Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 326–327;
Гавриил Константинович (великий князь). В Мраморном дворце. С. 293–294;

Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 208–209; Спиридович А. И. Великая война. Т.
2, с. 225–226.
47. Azar, H. ed. Diary of Olga. P. 77.
48. Спиридович А. И. Великая война. Т. 2, с. 233.
49. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 324–325; Палеолог М.
Дневник посла. С. 689. О письме Николая Михайловича и ответе Николая II см.:
Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 328. Согласно Перри и
Плешакову, Бимбо (Николай Михайлович) и Сандро также провожали Дмитрия на
вокзале. Perry, J. C; Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs. P. 136.
50. Paley, Princess Olga. Memories of Russia. P. 39–40; Андрей Владимирович.
Дневники / Гибель монархии. С. 139–140.
51. Nicolas Mikhailovich. La fin du tsarisme. P. 138.
52. Цит. по: Императрица Мария Федоровна (сост. Кудрина Л. В.). С. 160.
53. Цит. там же, с. 160.
54. Perry, J. C; Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs. P. 141.
55. Смит Д. Распутин. С. 582.
56. Палеолог М. Дневник посла. С. 667–668.
57. Родзянко М. В. Крушение империи. С. 209–210; Дякин В. С. Русская буржуазия.
С. 264.
58. Палеолог М. Дневник посла. С. 690.
59. Nicholson, N. ed. Michael Romanov. P. 21–22; Хрусталев В. М. Дневник и
переписка. С. 377.
60. Родзянко М. В. Крушение империи. С. 211–213.
61. Палеолог М. Дневник посла. С. 692–694.
62. Nicholson, N., ed. Michael Romanov. P. 37–38.
63. Брусилов А. А. Мои воспоминания. С. 259.
64. Мультатули П. В. Николай II. С. 316–317.
65. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 267–269.
66. Цит. по: Императрица Мария Федоровна (сост. Кудрина Л. В.). С. 161.
67. Там же. С. 161.
68. Там же. С. 160–161.
69. Допрос Голицына / Падение царского режима. Т. 2 (1925), с. 256.
70. О серии встреч между представителями либералов и государственными
бюрократами см.: ГАРФ. — Ф. ДПОО. — Д. 307а. — Т. 2. — 1916 г. — Л. 76в-76г; там
же: Д. 341. — Ч. 57/1917 г. — Л. 1; там же: Ф. ДПОО. — 1917 г. — Д. 669а. — Л. 2–3;
Письмо Маклакова Коновалову: ГАРФ. — Ф. ДПОО. — Оп. 343, ЗС 57. — Ч./1917 г. —
Л. 20–22.
71. Программа союза русского народа. С. 243–244. Меморандум Николая
Маклакова: Мультатули П. В. Николай II. С. 314–315.
72. ГАРФ. — Ф. 1276. — Оп. 10. — Д. 7. — Л. 449–450.
73. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 28–29, 40.
74. Там же. С. 37–39; см.: А. Д. Протопопов. Показания Чрезвычайной комиссии
Временного правительства / Гибель монархии. С. 356–366; Палеолог М. Дневник
посла. C. 695.

75. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 40–41.
76. Александра — Николаю, Царское Село, 06.03.1916 (Переписка. С. 512).
77. Балк А. П. Последние пять дней. С. 5.
78. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 324.
79. О кампании Александры в поддержку Беляева см.: Александра — Николаю,
Царское Село, 13.08.1916, 14.08.1916, 17.08.1916 (Переписка. С. 710, 712–713, 717).
80. Верховский А. И. На трудном перевале. С. 145; Мартынов Е. И. Царская армия.
С. 61.
81. Акаемов Н. Ф. Агония старого режима. С. xi; Ходнев Д. И. Февральская
революция. С. 260.
82. Двор высказал свои претензии Рузскому. Не только Хабалов и Беляев, но и
придворные потребовали, чтобы генерал передал двору мясо, причем самого
высокого качества, а также сахар. Рузский отказался. Андрей Владимирович.
Дневники / Гибель монархии. С. 342–343.
83. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 460. — Л. 164; Андрей Владимирович. Из дневника
(1928). С. 202–203; Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 343–
344.
84. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 460. — Л. 164.
85. Wildman, A. K. The End of the Russian Imperial Army. P. 124; Мартынов Е. И.
Царская армия. С. 58; Шляпников А. Г. Семнадцатый год. Т. 1, с. 160; Кочаков Б. М.
Состав Петроградского гарнизона. С. 61; Бурджалов Е. Н. Вторая русская
революция. С. 96–97.
86. Шкловский В. А. Сентиментальное путешествие.
87. Энгельгардт Б. А. Потонувший мир // ОР РГБ. — Ф. 218. — Ед. хр. 3. — Л. 101–
102.
88. Hasegawa, T. February Revolution (2017). P. 189–192. См. также: Февральская
революция и охранное отделение.
89. Монархия перед крушением (ред. Семенников В. П.). С. 97–98.
90. ГАРФ. — Ф. 601. — Оп. 1. — Д. 1003. — Л. 1–2; Черменский Е. Д. IV
Государственная дума. С. 247.
91. Дякин В. С. Русская буржуазия. С. 269.
92. Там же. С. 275.
93. Бьюкенен Дж. Моя миссия в России. С. 231–238; Палеолог М. Дневник посла. С.
685–686.
94. Родзянко М. В. Крушение империи. С. 214–216; Крушение империи // Архив
русской революции. — №17. — 1926. — с. 163.
95. Родзянко М. В. Крушение империи. С. 208–209.
96. Там же. С. 209–210.
97. Там же. С. 220–221; Допрос Родзянко / Падение царского режима. Т. 7, с. 163–
165; Старцев В. И. Тщетные усилия Родзянко. С. 201; Lyandres, S. The Fall of Tsarism.
P. 285.
98. Показания Родзянко (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 106).
99. Слова Базили в беседе с В. В. Вырубовым 9 декабря 1933 г. // АГИ. — Бумаги Н.
А. Базили. — Оп. 22. — Д. 12. — Л. 11.

100. Мельгунов С. П. На путях. С. 88–94; Деникин А. И. Очерки русской смуты. С.
36–38. То, что Алексеев и Львов встречались, подтвердила жена генерала А. Н.
Алексеева, позже рассказавшая об этом Лукомскому. См.: беседа Базили и
Лукомского 24 февраля 1933 г. // АГИ. — Бумаги Н. А. Базили. — Оп. 22. — Д. 11.
101. Беседа Базили и Вырубова // АГИ. — Бумаги Н. А. Базили. — Оп. 22. — Д. 11.
102. Мельгунов С. П. На путях. С. 97–104.
103. Там же. С. 99–101. О словах Хатисова Спиридовичу см.: Спиридович А. И.
Великая война. Т. 3, с. 15–16. Согласно Спиридовичу, Николая Николаевича
волновала реакция «мужиков» — крестьян и солдат. В. В. Вырубов (представитель
Земского союза в Ставке) ставил это под сомнение. Беседа Базили и Вырубова //
АГИ. — Бумаги Н. А. Базили. — 9 декабря 1933 г. — Оп. 22 — Д. 12.
104. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 16; Айрапетов О. Р. Генералы,
либералы и предприниматели. С. 192.
105. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С. 507.
106. Гучков А. И. Гучков рассказывает. С. 15–17.
107. Неопубликованная статья С. Ляндреса, представленная на Workshop on the
Russian Revolution в мае 2013 г. С. 7–8. Ее доработанная версия, A Nice Little Family:
The Romanov Brothers and the Fate of Russian Monarchy in 1917, в настоящий момент
готовится к публикации.
108. Гучков А. И. Гучков рассказывает. С. 17. В другой части показаний он говорит:
«Если б цареубийство… — но тут же осекается: — Но мы были против этого». Там
же. С. 18.
109. Мультатули П. В. Николай II. С. 166–167; Мельгунов С. П. На путях. С. 94.
110. Гучков А. И. Гучков рассказывает. С. 22.
111. Показания Терещенко (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 251).
112. Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели. С. 192–193
(Источник: Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и
войск связи (Санкт-Петербург). — Ф. 13. — Оп. 87/1. — Д. 137. — Л. 58об.); Воейков В.
Н. С царем и без царя. С. 212; Гучков А. И. Гучков рассказывает. С. 9.
113. Показания Энгельгардта (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 58).
114. Показания Терещенко (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 252).
115. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 265–266.
116. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 212; Хрусталев В. М. Братья Гурко. С. 97–
98.
117. Деникин А. И. Очерки русской смуты. С. 38.
118. Мельгунов С. П. На путях. С. 145.
119. ГАРФ. — Ф. ДПОО. — Оп. 1917. — Д. 669a. — Л. 10, 14.
120. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 460. — Л. 158.
121. Завадский С. В. На великом изломе. С. 40–41.
122. Дневник З. В. Арапова (ОР РГБ. — Ф. 12. — Оп. 1. — Д. 9. — Л. 85–87); цит. по:
Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 274.
123. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 24.
124. Хрусталев В. М. Братья Гурко. С. 97.
125. Almedingen, E. M. The Empress Alexandra. P. 189; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 56–57. О конспирологической теории, будто Алексеев, Гурко и

Михаил замышляли не пускать Николая в Царское Село, чтобы склонить его к
отречению, см.: Мультатули П. В. Николай II. С. 334.
126. Хрусталев В. М. Братья Гурко. С. 97.
127. Дневниковые записи Николая II за 16–22 февраля. (Дневник императора. С.
623–624); Дневники Николая II // Отречение. С. 32–39; Nicholson, N. Michael
Romanov. P. 43–44.
128. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 57.
129. Александра — Николаю, Царское Село, 22.02.1917 (Переписка. С. 869–870).
130. Николай — Александре, Бологое, телеграмма от 22.02.1917 (Переписка. С. 871);
Nicholas II. Letters of the Tsar to the Tsaritsa. P. 312.
131. Дневники Николая II // Отречение. С. 34.
132. Николай II. Дневник Императора. С. 624.
Глава 5. Революция в Петрограде
1. Александра — Николаю, Царское Село, 23.02.1917; Николай — Александре,
Ставка, 23.02.1917 (Переписка. С. 871–873).
2. Александра — Николаю, Царское Село, 22.02.1917 (Переписка. С. 869–870).
3. Николай — Александре, Ставка, 23.02.1917 (Переписка. С. 873).
4. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 86, 113. О привычном распорядке
дня Николая II см.: Таль Г. А. Мемуары об отречении. С. 4–5.
5. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 24–25.
6. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 201–211.
7. Ibid. P. 220–235.
8. Голицын — Николаю II. 24/II // РГИА. — Ф. 472. — Д. 605. — Л. 16; цит. по:
Куликов С. В. Отречение Николая II. С. 167; Ганелин Р. Ш. 24 февраля. С. 95;
Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 219.
9. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 28.
10. Александра — Николаю, Царское Село, 24.02.1917 (Переписка. С. 873–874).
11. Hasegawa, T. February Revolution (2017). P. 236–261.
12. Цит. по: Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 81–82.
13. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 247.
14. Александра — Николаю, Царское Село, 25.02.1917 (Переписка. С. 877); Steinberg,
M. D and Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 75.
15. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 98.
16. Александра — Николаю, Царское Село, 25.02.1917 (Переписка. С. 876); Steinberg,
M. D and Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 73; Февральская революция
(ред. Шашкова О. А.). С. 203–204, 205; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 102.
17. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 102.
18. Там же.
19. Александра — Николаю, Царское Село, 25.02.1917 (Переписка. С. 878); Steinberg,
M. D and Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 75.
20. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 99.
21. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 157. Я не могу подтвердить
достоверность этой информации, так как указанные телеграммы отсутствуют в
«Красном архиве» и сборнике «Ставка и революция».

22. Хабалов — Алексееву. №486. Отправлена в 17:40, получена в 18:08, 25/II //
Красный архив (1), С. 4–5; №2 / Ставка и революция. С. 133–134.
23. Хабалов — Алексееву. №486. Отправлена в 17:40, получена в 18:08, 25/II //
Красный архив (1), С. 5; №2 / Ставка и революция. С. 133–134.
24. Сноска 1 к телеграмме Хабалова Алексееву // Красный архив (1). С. 4.
25. Допрос Хабалова / Падение царского режима (ред. Щеголев П. Е.). Т. 1, с. 220,
221; ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 460. — Л. 69. См. также: Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 100; Блок А. А. Последние дни императорской власти. С. 39.
26. Допрос Хабалова / Падение царского режима (ред. Щеголев П. Е.). Т. 1, с. 220.
27. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 30.
28. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 259–260.
29. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 30, 38, 40. Дубенский несколько
раз упоминает, что 26 февраля Николай был склонен согласиться на ответственное
министерство и уж тем более был готов сделать это 27 февраля, когда говорил с
генералом Ивановым. Российский историк С. В. Куликов полагает, что на
основании воспоминаний Дубенского можно утверждать: не только свита, но и сам
царь были готовы пойти на уступки. Однако не стоит полагаться лишь на
высказывание Дубенского, датированное 1922 г. Кроме того, его мнение
противоречит другим историческим свидетельствам, которые я привожу в своей
работе, особенно отказу Николая последовать совету Михаила.
30. Сергеевский Б. Н. Отречение. С. 7–8.
31. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 345.
32. Матвеев А. С. Воспоминания. С. 2–4 (Бахметевский архив); Nicholson, N. Michael
Romanov. P. 44–45.
33. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 31.
34. Николай — Александре, Ставка, 26.02.1917 (Переписка. С. 880–881).
35. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 262–266.
36. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 110.
37. Александра — Николаю, Царское Село, 26.02.1917 (Переписка. С. 878–880);
Steinberg, M. D and Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 79; Спиридович А.
И. Великая война. Т. 3, с. 110–111.
38. По сведениям Спиридовича, Александра отправила Николаю телеграмму:
«Очень беспокоюсь относительно города». Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с.
111–112. Я не смог найти эту фразу в переписке. Маловероятно, чтобы царица
волновалось о ситуации в городе в тот день.
39. Протопопов — Ставке. 26/II, №1 / Пермская Голгофа. С. 76–77; Спиридович А.
И. Великая война. Т. 3, с. 160–161.
40. Хабалов — Алексееву. №3703. Отправлена в 13:05, получена в 13:40, 26/II //
Красный архив (1). С. 5; №3 / Ставка и революция. С. 134.
41. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 112.
42. Николай — Александре, Ставка, 26.02.1917 (Переписка. С. 881); Steinberg, M. D
and Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 80.
43. Думу на встрече представляли Н. В. Савич, В. А. Маклаков, П. Н. Балашов и И.
И. Дмитрюков. См.: Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 272.
44. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 220.

45. Пересказывая содержание телеграммы, Броудер и Керенский написали, что в
ней говорилось: «На улице стрельба. Местами войска стреляют друг в друга». См.:
Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government. P. 40. В
оригинале телеграммы эти слова отсутствуют.
46. Родзянко — Николаю II, 26/II, 1917. Первая телеграмма М. В. Родзянко царю //
Известия комитета Петроградских журналистов. — №1. — 27 февраля 1917; цит. по:
Протокол событий. С. 110; Протокол заседаний. С. 238; Steinberg, M. D. and
Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 76–77.
47. Родзянко — Николаю II. Отправлена в 21:53, получена в 22:22, 26/II // Красный
архив (1). С. 5–6; №4 / Ставка и революция. С. 135–136; №1 / Телеграммы Рузского.
С. 8–9; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 165. К телеграмме Рузскому он
добавил только: «Всякое промедление смерти подобно».
48. Steinberg, M. D and Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 76.
49. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 163; Блок А. А. Последние дни. С. 43.
50. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 266–269.
51. Родзянко — Рузскому, 27/II, №1 / Телеграммы Рузского. С. 113; Документы
Лукомского. С. 247.
52. Брусилов — Алексееву. 27/II // Красный архив (1). С. 7; №5 / Ставка и
революция. С. 136.
53. Рузский — Николаю II. №1147/B. Отправлена 27/II в 21:15, получена 27/II в 21:35
// Красный архив (1). С. 13; №2 / Телеграммы Рузского. С. 11; №15 / Ставка и
революция. С. 144.
54. Эверт — Алексееву. №6081, получена 27/II в 13:59 // Kрасный Aрхив (1). С. 8–9;
№11 / Ставка и революция. С. 139–140.
Глава 6. Подавление революции
1. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 277–284. Подразделения
Преображенского полка, расквартированные на Миллионной улице, не
присоединились к утреннему мятежу.
2. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 169.
3. Голицын — Николаю II. Отправлена в 01:58, 27/II, получена в 02:05, 27/II //
Красный архив (1). С. 7; №7 / Ставка и революция. С. 137.
4. Павленков — Николаю II. Отправлена в 01:40, 27/II, получена в 02:05, 27/II //
Красный архив (1). С. 7; №6 / Ставка и революция. С. 136–137.
5. Брусилов — Алексееву. Получена в 11:01, 27/II // Kрасный архив (1). С. 7; №5 /
Ставка и революция. С. 136; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 170. В ответ на
телеграмму Родзянко от 26 февраля Рузский посоветовал решить вопрос
политическими средствами, но Алексеев получил эту рекомендацию только ближе
к ночи 27 февраля. Рузский — Николаю II. Отправлена в 21:15, получена в 21:55,
27/II // Kрасный архив (1). С. 13; №15 / Ставка и революция. С. 144.
6. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 178–179; Бубнов А. Д. В царской Ставке.
С. 151.
7. Дневники Николая II / Отречение. С. 35; Николай II. Дневник императора. С. 625.
8. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 170. Согласно Спиридовичу, Николай
отвергал саму идею ответственного министерства. Однако Родзянко требовал
учредить не ответственное министерство, а министерство доверия. Следовательно,
скорее всего, Николай отказался именно от этой идеи, а об ответственном
министерстве речи не было.

9. Бубнов А. Д. В царской Ставке. С. 151.
10. Дневники Николая II / Отречение. С. 35; Николай II. Дневник императора. С.
625.
11. Бубнов А. Д. В царской Ставке. С. 151.
12. Вторая телеграмма царю от председателя Государственной Думы // Известия
комитета петроградских журналистов. — №1. — 27 февраля 1917 г.; Родзянко —
Николаю II // Красный архив (1). С. 6–7; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The
Russian Provisional Government. P. 42; Протокол событий. С. 111; Протокол
заседаний. С. 240; №9 / Ставка и революция. С. 138. Телеграмму отправили только
в 00:40. Беляев отказывался передавать ее по аппарату Юза, поэтому Родзянко
воспользовался прямой линией в телеграфной. См.: Показания Родзянко (Lyandres,
S. The Fall of Tsarism. P. 108).
13. Hasegawa, T. Aleksandr Fedorovich Kerenskii. P. 13–18.
14. Милюков П. Н. Первый день // Последние новости. — Март. — 1927.
15. Палеолог М. Дневник посла. С. 732.
16. Хабалов — Николаю II. №56. Отправлена в 12:10, 27/II, получена в 12:20, 27/II //
Красный архив (1). С. 8; №8 / Ставка и революция. С. 137–138.
17. Беляев — Николаю II. №196. Отправлена в 13:15, получена в 13:20, 27/II //
Красный архив (1). С. 8; №10 / Ставка и революция. С. 139.
18. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 163–164; Дубенский Д. Н. Как
произошел переворот. С. 33.
19. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 172–173; Дубенский Д. Н. Как
произошел переворот. С. 33–34, 36–37.
20. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 37.
21. Николай — Александре, Ставка, телеграмма от 27.02.1917 (Переписка. С. 881).
Дворцовый комендант Воейков приказал полковнику фон Талю приготовить
императорские поезда к отбытию не позднее 14:30. Таль Г. А. Мемуары. С. 7.
22. Николай — Александре, Ставка, 27.02.1917 (Переписка. С. 881).
23. Согласно Владимиру Черняеву, поворотной точкой для Николая стали новости
о восстании Павловского полка. Во время обеда Алексеев доложил ему о солдатском
мятеже, и после этого император вызвал к себе генерала Иванова. Черняев В. Ю.
Восстание. С. 165. Заявление Каткова, что решение было принято поздно вечером,
судя по всему, ошибочно. Катков Г. М. Февральская революция. С. 309. Иванов
утверждает, что получил назначение до ужина, который закончился в 19:30. См.:
Мельгунов С. П. Мартовские дни. С. 188–189.
24. Борель М. К. Ставка в мятежные дни // АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. — Оп. 1.
— Д. 20. — Л. 3; Орлов Г. А. Генерал М. В. Алексеев. К тридцатипятилетию
основания Добровольческой армии. — Берн, 1952 // АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева.
— Оп. 1. — Д. 3 — Л. 16.
25. Таль Г. А. Мемуары. С. 7.
26. Basily, N. The Abdication. P. 118–119.
27. Протокол событий. С. 115–116; Протокол заседаний. С. 244–245; Хрусталев В. М.
Великий князь Михаил Александрович (2008). С. 347. Даже 28 февраля,
приветствуя кадетов Михайловского артиллерийского училища, Родзянко
призывал учредить «правительство народного доверия». Николаев А. Б. Лидеры
Февральской революции. С. 78.

28. Разговор Михаила Александровича и Алексеева // Красный архив (1). С. 11–12;
№19 / Ставка и революция. С. 147–148; Хрусталев В. М. Дневник и переписка. С.
396–397; Nicholson, N. Michael Romanov. P. 46; №4 / Пермская Голгофа. С. 78–79;
Из дневника великого князя Михаила Александровича. №8 / Пермская Голгофа. С.
82–83.
29. Энгельгардт Б. А. Потонувший мир. Л. 105–106; Милюков П. Н. Воспоминания.
С. 457–458; Показания Энгельгардта (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 59).
30. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 466. — Л. 178; Куликов С. В. Совет министров. С.
181–182; Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 304–305. По словам
Матвеева, когда Голицын передавал Родзянко императорский указ о роспуске Думе,
он сам поддержал идею созвать новое правительство под предводительством князя
Львова. Возможно, Матвеев перепутал два похожих события. См.: Матвеев А. С.
Воспоминания. С. 5 (Бахметевский архив).
31. Беляев — Алексееву. №197. Отправлена в 19:22; получена в 19:35, 27/II; Беляев —
Алексееву. №198. Отправлена в 19:29, получена в 19:35, 27/II // Красный архив (1).
С. 9; №12, №13 / Ставка и революция. С. 140, 141; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds.
The Russian Provisional Government. P. 83.
32. Эверт — Алексееву. №6081, получена в 13:59, 27/II // Красный архив (1). С. 8–9;
№11 / Ставка и революция. С. 139–140.
33. Рузский — Николаю II. №1147/B, 21:15, 27/II // Красный архив (1). С. 13; №15 /
Ставка и революция. С. 144: Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии.
С. 345.
34. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 37–38.
35. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 120.
36. Мартынов Е. И. Царская армия. С. 7, 130–131; Куликов С. В. Ставка. С. 358–359;
Basily, N. The Abdication. P. 116–117.
37. Тихменев Н. М. Последний приезд / Отречение. С. 277. О недовольстве Иванова
Алексеевым см.: Шавельский, о. Георгий. Воспоминания. Т. 2, с. 16–17.
38. Разговор Базили и Лукомского 24 февраля 1933 г. // АГИ. — Оп. 22. — Д. 11.
39. Бубнов А. Д. В царской Ставке. С. 85.
40. Данилов Ю. Н. На пути к крушению. С. 367.
41. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 643. — Л. 1–2; ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 466. — Л.
130.
42. Тихменев Н. М. Последний приезд / Отречение. С. 278.
43. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 224; Benckendorff, P. Last Days. P. 2.
44. Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое). С. 14–15.
45. Ден Ю. Подлинная царица. С. 140.
46. Benckendorff, P. Last Days. P. 2; Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 223–224;
Куликов С. В. Ставка. С. 356.
47. Тихменев Н. М. Последний приезд / Отречение. С. 277–278.
48. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 176. Эти телеграммы отсутствуют в
официальных архивах. Если их и отправили из Царского Села, то в Ставке так и не
получили.
49. Разговор Алексеева и Михаила Александровича // Красный архив (1). С. 11–12;
№19 / Ставка и революция. С. 146–147; №4 / Пермская Голгофа. С. 78–80; Browder,
R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government. P. 86–87; Nicholson, N.

Michael Romanov. P. 46; Хрусталев В. М. Дневник и переписка. С. 396–397; Из
дневника великого князя Михаила Александровича. №8 / Пермская Голгофа. С.
82–83; Матвеев А. С. Воспоминания. Приложение (Бахметевский архив). До сих пор
неизвестно, почему возникла кандидатура князя Львова. Матвеев утверждает, что
впервые речь о князе зашла, когда министры во главе с Голицыным решили
приостановить заседания Думы. Это маловероятно, но, возможно, министры и
Голицын рекомендовали Львова после своей отставки. Затем, 26 февраля,
последовали переговоры в Думе между Риттихом и Покровским с Василием
Маклаковым и Дмитрюковым. См.: Матвеев А. С. Воспоминания. С. 5
(Бахметевский архив).
50. Дневники Николая II / Отречение. С. 35; Николай II. Дневник императора. С.
625.
51. Разговор Алексеева и Михаила Александровича // Красный архив (1). С. 12;
№79, Февральская революция (ред. Шашкова О. А). С. 209–210; №19 / Ставка и
революция. С. 146–147; Browder, R. P., Kerensky A. F., eds. The Russian Provisional
Government. P. 86–87.
52. Разговор Алексеева и Михаила Александровича // Красный архив (1). С. 12;
№79, Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 10; Browder, R. P., Kerensky,
A. F., eds. The Russian Provisional Government. P. 87; №19 / Ставка и революция. С.
147.
53. Лукомский А. С. Воспоминания (1922). Т. 1, с. 126–127; Basily, N. The Abdication.
P. 111; Николай II — Голицыну. 23:25 27/II // Красный архив (1). С. 13; №20 / Ставка
и революция. С. 147–148; Борель М. К. Ставка в мятежные дни // АГИ. — Бумаги М.
В. Алексеева. — Оп. 1. — Д. 20. — Л. 3.
54. Борель М. К. Ставка в мятежные дни // АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. — Оп. 1.
— Д. 20. — Л. 4.
55. Разговор Алексеева и Данилова. 00:15, 28/II // Красный архив (1). С. 9–10;
Разговор Алексеева и Данилова. 21:00, 27/II; №4 / Телеграммы Рузского. С. 115;
№16 / Ставка и революция. С. 143–144; Данилов — Алексееву. №1161/B // Красный
архив (1). С. 14; Разговор Алексеева и Лукомского / Документы Лукомского. С. 249;
Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 174–175.
56. Разговор Лукомского и Квецинского. №17 / Ставка и революция. С. 44; Алексеев
— Данилову и Эверт — Алексееву. №6144, 28/II // Красный архив (1). С. 9–10, 17;
Данилов — Алексееву. №1161/B. Отправлена в 00:15, получена в 00:33, 28/II //
Красный архив (1). С. 14; №22 / Ставка и революция. С. 149; Болдырев В. Г. Из
дневника. С. 251; ГАРФ. — Ф. 1467. — Д. 466. — Л. 130.
57. Алексеев — Беляеву. №1789, 11:22, 27/II // Красный архив (1). С. 10–11; №18 /
Ставка и революция. С. 145; Лукомский — Лебедеву. №1817, 15:55, 28/II // Красный
архив (1). С. 28; №78, Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 208.
58. Алексеев — Рузскому и Эверту. №1805. Отправлена в 02:12 на Северный фронт,
в 02:27 — на Западный фронт. 28/II // Красный архив (1). С. 17; №29 / Ставка и
революция. С. 153.
59. Алексеев — Морозовскому. №1806, 03:45, 28/II // Красный архив (1). С. 17; №32
/ Ставка и революция. С. 155.
60. Орлов Г. А. Генерал М. В. Алексеев: основания Добровольской армии. С. 13 //
АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. — Оп. 1. — Д. 3.
61. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 345; Данилов Ю. Н. На
пути к крушению. С. 365–366.

62. Хабалов — Алексееву. Отправлена в 20:10, 27/II, получена в 00:55, 28/II //
Красный архив (1). С. 15–16; №14 / Ставка и революция. С. 141.
63. По воспоминаниям дочери Алексеева, генерал сказал, что, если царь решится на
поездку, его должен сопровождать отряд гвардейцев. Алексеева-Борель В. М. Сорок
лет. С. 475. Однако других свидетельств, подтверждающих ее слова, нет.
64. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 123; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 183.
65. Мордвинов А. А. Последние дни. / Отречение. С. 122.
66. Мордвинов А. А. Последние дни. / Отречение. С. 123.
67. Иванов — Алексееву // Красный архив (1). С. 18–19; №31 / Ставка и революция.
С. 154–155.
68. Допрос Иванова / Падение царского режима. 1926. Т. 5, с. 317–318; Провал
попытки Ставки. С. 104; Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 30–31; Basily,
N. The Abdication. P. 108–109; Блок А. А. Последние дни. С. 55. Мельгунов и Катков
считали это свидетельством того, что Николай и Иванов хотели избежать
кровопролития (позже с их мнением согласился и Куликов). Мельгунов С. П.
Мартовские дни. С. 208; Катков Г. М. Февральская революция. С. 308–309; Куликов
С. В. Ставка. С. 344–345. Обратную точку зрения см.: Иоффе Г. З. Великий октябрь.
С. 61–62.
69. Куликов принимает слова Иванова за чистую монету, полагая, что генерал не
хотел входить с войсками в Петроград. Куликов С. В. Ставка. С. 359. По сведениям
Дубенского, Николай собирался учредить ответственное министерство и перед
отъездом из Могилева сказал об этом Алексееву. Но если принимать во внимание
разговор царя с великим князем Михаилом Александровичем, маловероятно, что у
Николая действительно были такие планы. Дубенский Д. Н. Как произошел
переворот. С. 39.
70. Точное время отправления указано в телеграмме: Тихменев — Алексееву. №42,
09:10, 28/II // Красный архив (1). С. 17; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с.
183–184.
Глава 7. Императорский поезд и информационная блокада
1. Тихменев — Алексееву. 09:10, 28/II // Красный архив (1). С. 17; №34 / Ставка и
революция. С. 156.
2. Исаев А. В. Императорский поезд. С. 58; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с.
225.
3. Катков Г. М. Февральская революция. С. 309–310.
4. В свиту императора входили: министр императорского двора генерал от
кавалерии граф В. Б. Фредерикс; флаг-капитан адмирал К. Д. Нилов; дворцовый
комендант генерал-майор В. Н. Воейков; начальник Военно-походной канцелярии
генерал-майор К. А. Нарышкин; генерал-майор свиты граф А. Н. Граббе; граф
Никитин; придворный историк генерал-майор Д. Н. Дубенский; командир
железнодорожного полка и начальник императорского поезда генерал-майор С. А.
Цабель; императорский доктор профессор С. П. Федоров; церемониймейстер
императорского двора барон Рудольф А. Штакельберг; адъютант императора
полковник А. А. Мордвинов; гофмаршал двора В. А. Долгоруков. См.: Дубенский Д.
Н. Как произошел переворот. С. 22. Воейков, Фредерикс, Нилов, Долгоруков и
Мордвинов ехали на поезде «А», а Дубенский, Штакельберг и Цабель, согласно
воспоминаниям фон Таля, разместились в поезде «Б». См.: Таль Г. А. Мемуары. С.
15.

5. Таль Г. А. Мемуары. С. 19; Таль Г. А. Хронология. С. 13–14. Полковник фон Таль
был командующим железнодорожного полка и отвечал за технические тонкости
передвижения поездов, а также занимался общими вопросами императорских
путешествий по железным дорогам. Его записки, хранящиеся в Гуверовском
институте и Бахметевском архиве, — самые важные и точные источники
информации о передвижении императорских поездов с 28 февраля по 1 марта 1917
г. Таль был комендантом состава «Б», а за состав «А» отвечал помощник
начальника дворцовой полиции Гомзин. См.: Спиридович А. И. Великая война. Т. 3,
с. 225.
6. Таль Г. А. Мемуары. С. 19; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 226.
7. Телеграмма выборных членов Государственного совета // Красный архив (1). С.
18; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 226–227; Steinberg, M. D., Khrustalev, V.
M. The Fall of the Romanovs. P. 84–85.
8. Беляев — Воейкову. №200. Отправлена в 01:55; получена в Ставке в 01:59, 28/II
// Красный архив (1). С. 16; №27 / Ставка и революция. С. 152.
9. Беляев — Алексееву. №201. Отправлена в 11:32, 28/II // Красный архив (1). С. 20;
№41 / Ставка и революция. С. 160–161; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с.
228.
10. Беляев — Алексееву. №9157. Получена в Ставке в 11:45, 28/II // Красный архив
(1). С. 27; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 228–229.
11. Николай — Александре, Вязьма, телеграмма от 28.02.1917 (Переписка. С. 881);
Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 85. Оригинал написан
на английском языке без знаков препинания и содержит орфографические ошибки.
12. Хабалов — Алексееву. №415. Отправлена в 08:21, получена в 08:25, 28/II //
Красный архив (1). С. 19; №33 / Ставка и революция. С. 156.
13. Алексеев — Рузскому. №1807, 11:13, 28/II // Красный архив (1). С. 19; №36 /
Ставка и революция. С. 157; Алексеев — Григоровичу. №1809, 11:05, 28/II //
Красный Архив (1). С. 19; №35 / Ставка и революция. С. 157.
14. Беляев — Алексееву. №201, 11:32, 28/II // Красный архив (1). С. 20; №41 / Ставка
и революция. С. 161.
15. Хабалов — Алексееву. №39. Отправлена в 11:30, 28/II // Красный архив (1). С.
20–21; Ставка и революция. С. 159.
16. Беляев — Алексееву. №9157. Отправлена в 13:30, 28/II, получена в 14:25, 28/II //
Красный архив (1). С. 27; №51 / Ставка и революция. С. 170.
17. Циркулярная телеграмма Алексеева №1813, отправлена на Северный фронт в
13:10, на Западный фронт — в 14:00, на Юго-Западный фронт — в 14:00, на
Румынский фронт — в 14:58, на Кавказский фронт — в 19:15, 28/II // Красный архив
(1). С. 22–24; №5 / Телеграммы Рузского. С. 116–119; Документы Лукомского. С.
250–251; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government. P.
89; №48 / Ставка и революция. С. 166–168. Николаю Николаевичу телеграмма от
Алексеева пришла только в 19:25 28 февраля. К тому моменту ситуация
кардинально изменилась.
18. Капнист — Русину. №2704, 00:35, 28/II // Красный архив (1). С. 14–15;
совещание по прямому проводу между Морским штабом Ставки и Морским штабом
в Петрограде. 18:00, 28/II // Красный Архив (1). С. 29; №44 / Ставка и революция.
С. 163; Basily, N. The Abdication. P. 121.
19. Беляев — Алексееву. №9157. Отправлена в 13:30, получена в 14:25, 28/II //
Красный архив (1). С. 27; Алексеев — Рузскому и Эверту. №1819, 19:21 (Северный

фронт), 18:00 (Западный фронт), 28/II // Красный архив (1). С. 29; Алексеев —
Брусилову. №1912 // Красный архив (1). С. 24; №45 / Ставка и революция. С. 163–
164. Полный состав боевых подкреплений с Северного, Западного и Юго-Западного
фронтов был перечислен в телеграмме Беляеву №1816. Отправлена в 18:30.
Алексеев — Беляеву. №1816, 18:30, 28/II // Красный архив (1). С. 27–28; №60 /
Ставка и революция. С. 175.
20. Орлов Г. А. Генерал М. В. Алексеев. С. 13 // АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. —
Оп. 1. — Д. 3.
21. Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое). С. 18–19; Алексеева-Борель В. М.
Сорок лет. С. 479. Упомянутые документы отсутствуют в архивах.
22. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 165; Родзянко —
Рузскому. №8 / Телеграммы Рузского. С. 120; Родзянко — Алексееву. 5:51, 1/III //
Красный архив (1). С. 36; №74 / Ставка и революция. С. 194.
23. Телеграмма Петроградского телеграфного агентства №11 / Телеграммы
Рузского. С. 121.
24. Эверт — Лошунову (начальнику 9-й пехотной дивизии) и Трубецкому
(начальнику 2-й кавалерийской дивизии). №6121, 13:09, 28/II // Красный архив (1).
С. 26–27; №42 / Ставка и революция. С. 161–162; Эверт — командующим 2-й, 3-й и
10-й армий. №6126, 14:20, 28/II // Красный архив (1). С. 27; №40 / Ставка и
революция. С. 160.
25. Лукомский — Лебедеву. №1817, 15:55, 28/II; Лебедев — Лукомскому. №6143/99,
01:20, 1/III // Красный архив (1). С. 28–29; №70 / Ставка и революция. С. 28–29.
26. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 643. — Л. 14; ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 466. — Л.
127; Иванов — Рузскому. №2, 11:24, 28/II // Красный архив (1). С. 21; №47 / Ставка
и революция. С. 165; Иванов — Эверту. №1, 11:26, 28/II // Красный архив (1). С. 16.
27. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 643. — Л. 18.
28. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 229.
29. Допрос Иванова / Падение царского режима. 1926. Т. 5, с. 321.
30. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 307–308.
31. Nicholson, N. Michael Romanov. P. 47; №8 / Пермская Голгофа. С. 84.
32. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 191–192.
33. Керенский А. Ф. Трагедия династии Романовых. С. 81.
34. Иванов Н. Н. Великий князь. (Бахметевский архив); Ганелин Р. Ш. Проект
Манифеста. С. 369–374, 378–381. О Родзянко и манифесте великих князей см.:
Иоффе Г. З. Великий октябрь. С. 53–58.
35. Иванов Н. Н. Великий князь. С. 9 (Бахметевский архив).
36. Огонек. — №1. — 1923; Hasegawa, T. Rodzianko and the Grand Dukes’ Manifesto. P.
154–155; Ганелин Р. Ш. Проект манифеста (Приложение №1 и №2). С. 376–378;
№12 / Пермская Голгофа. С. 86–87; Nicholson, N. Michael Romanov. P. 49–50. По
сведениям А. С. Матвеева, великий князь Дмитрий Константинович тоже подписал
проект манифеста: Матвеев А. С. Воспоминания. С. 10 (Бахметевский архив).
37. №11, №13 / Пермская Голгофа. С. 85, 87–88; Nicholson, N. Michael Romanov. P.
47–48, 50–51.
38. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 382–385, 390–394, 396–399.
39. Исаев А. В. Императорский поезд. С. 79–80; См. вступление Хрусталева:
Бубликов А. А. Русская революция (2016). С. 31–32.

40. Бубликов А. А. Русская революция (1918). С. 21–22; Бубликов А. А. Русская
революция (2016). С. 58; Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 229–230;
Спиридович А. И. Великая война. С. 240–241. Точное время захвата Бубликовым
министерства путей сообщения неизвестно. См.: Николаев А. Б. А. А. Бубликов. С.
221–222.
41. Николаев А. Б. Думская революция. Т. 1, с. 483–484.
42. Беляев — Алексееву. №202, 12:25, 28/II // Красный архив (1). С. 25; №46 /
Ставка и революция. С. 164. Согласно последнему источнику, Алексеев передал
копию телеграмм Кислякову и приказал тому принять на себя управление
железными дорогами.
43. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 240–241.
44. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 240–241; Катков Г. М. Февральская
революция. С. 315.
45. Исаев А. В. Императорский поезд. С. 70–72.
46. Исаев А. В. Императорский поезд. С. 30.
47. О беспокойстве Ставки по поводу безопасности передвижения по железной
дороге см. переписку Ставки с полковником С. В. Люби, заведующим
передвижениями войск московского узла // Красный архив (1). С. 32; №49 / Ставка
и революция. С. 168; Алексеев — всем военным округам. №1810 // Красный архив
(1). С. 32; №50 / Ставка и революция. С. 169. Обе телеграммы были отправлены
ранним вечером 28 февраля. В ответ на запрос Алексеева Эверт немедленно
отправил резервные отряды и пулеметчиков, чтобы обеспечить безопасность путей.
Квецинский — командующим армиями. 15:35, 28/II // Красный архив (1). С. 19;
№53 / Ставка и революция. С. 171.
48. Обращение к железнодорожникам // Известия комитета петроградских
журналистов. — №2. — 28 февраля. — 1917; Красный архив (1). С. 32–33; Протокол
событий. С. 120; Протокол заседаний. С. 250; №6 / Телеграммы Рузского. С. 119. О
попытках Временного комитета поддержать работоспособность железной дороги
см. также: РГИА. — Ф. 1278. — Оп. 10. — Д. 3. — Л. 7–8.
49. Бубликов А. А. Русская революция (1918). С. 20–21; Бубликов А. А. Русская
революция (2016). С. 56.
50. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1921). С. 27; Николаев А. Б. А. А. Бубликов. С.
232–235, 248.
51. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 230; Николаев А. Б. А. А. Бубликов. С.
240.
52. Протокол событий. С. 119; Протокол заседаний. С. 248–249.
53. См. статью «Википедии» о Юрии
Ломоносове: https://ru.wikipedia.org/wiki/Ломоносов,_Юрий_Владимирович.
54. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 224–228; Николаев А. Б. А. А.
Бубликов. С. 229, 230.
55. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 227, 231–232, 234; Николаев А. Б. А. А.
Бубликов. С. 230–231.
56. Палей О. Воспоминания о России. С. 35–36.
57. Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С. 397–398.
58. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 196–197; Benckendorff, P. Last Days. P.
4–5; Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С. 398–399.
59. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 311.

60. Benckendorff, P. Last Days. P. 6–7; Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С.
400–401; Таль Г. А. Мемуары. С. 3–4.
61. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 198; Глобачев К. Н. Правда о русской
революции. С. 127.
62. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 198; Ломоносов Ю. В. Воспоминания
(1994). С. 223–224.
63. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 200.
64. Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С. 402.
65. Benckendorff, P. Last Days. P. 8.
66. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 202; Benckendorff, P. Last Days. P. 13–14.
67. Benckendorff, P. Last Days. P. 8–9.
68. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 40.
69. Исаев А. В. Императорский поезд. С. 11–12.
70. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 40; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 229; Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 127.
71. Таль Г. А. Мемуары. С. 23–25; Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 40.
72. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 127–128.
73. Николай — Александре, Лихославль, телеграмма от 28.02.1917 (Переписка. С.
882); Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 229.
74. Николай II. Дневник императора. С. 625.
75. Таль Г. А. Мемуары. С. 27–28; Таль Г. А. Хронология. С. 16–18; Таль Г. А. Мысль
об отречении. С. 12; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 230; Исаев А. В.
Императорский поезд. С. 65.
76. Таль Г. А. Мемуары. С. 28–30; Таль Г. А. Хронология. С. 18–20.
77. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 41.
78. Таль Г. А. Мемуары. С. 30–31.
79. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 41.
80. Таль Г. А. Мемуары. С. 28–29; Таль Г. А. Мысль об отречении. С. 12; Спиридович
А. И. Великая война. Т. 3, с. 230.
81. Таль Г. А. Мысль об отречении. С. 12; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с.
230.
82. Катков считает, что Греков был казацким унтер-офицером. Мельгунов
утверждает, что Греков, назначенный Петроградским советом, издал указ «вопреки
инструкциям думских железнодорожников в центре». Катков Г. М. Февральская
революция. С. 311, 353 (прим. 6); Мельгунов С. П. Мартовские дни. С. 221–222.
83. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 481.
84. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 41; Мордвинов А. А. Последние
дни / Отречение. С. 131; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 230–231.
85. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 231; Таль Г. А. Мемуары. С. 23–32;
Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 41; Воейков В. Н. С царем и без царя.
С. 228; Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 131–132.
86. Таль Г. А. Мемуары. С. 32–34; Таль Г. А. Хронология. С. 21–22; Таль Г. А. Мысль
об отречении. С. 21–22.

87. Таль Г. А. Мемуары. С. 34; Таль Г. А. Хронология. С. 22; Таль Г. А. Мысль об
отречении. С. 22.
Глава 8. На пути в Псков
1. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 41–42; Таль Г. А. Мемуары. С. 34;
Таль Г. А. Хронология. С. 22; Таль Г. А. Мысль об отречении. С. 12.
2. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 42; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 232.
3. Таль Г. А. Мемуары. С. 36–37; Таль Г. А. Хронология. С. 22–24; Таль Г. А. Мысль
об отречении. С. 12–13; Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 42–43;
Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 228–229; Спиридович А. И. Великая война. Т.
3, с. 232–233.
4. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 43.
5. Дневники Николая II / Отречение. С. 36; Николай II. Дневник императора. С.
625.
6. Показания Некрасова (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 151–152).
7. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 233.
8. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 233. Поезд «А» прибыл в Малую
Вишеру в 02:10 утра и отбыл в 03:35. Таль Г. А. Мемуары. С. 76.
9. Николаев А. Б. Думская революция. Т. 1, с. 74–75. По словам Спиридовича,
информация о захвате Тосно мятежниками поступила от Фурсы. Тот сообщил об
этом императорской свите в Лихославле. Однако маловероятно, что Фурса знал о
ситуации в Тосно. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 229.
10. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 229.
11. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 127–128.
12. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 226–228.
13. По словам Таля, Фурса зашел в поезд в Ржеве. Таль Г. А. Мемуары. С. 20. После
этого он вышел в Дне и пересел на поезд в Могилев. Когда Бубликов приказал
арестовать Фурсу, тот уже был в Ставке. 6 марта его доставили в Петроград для
допроса Военной комиссией. Николаев А. Б. Думская революция. Т. 2, с. 74–75.
14. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 283.
15. Там же. С. 283.
16. Там же. С. 283. Согласно фон Талю, поезд «А» покинул Малую Вишеру в 03:35.
17. Расписание: Таль Г. А. Мемуары. С. 76.
18. Таль Г. А. Мемуары. С. 41; Таль Г. А. Хронология. С. 26.
19. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С 36.
20. №90, Воейков — Рузскому, №95, 13:05, 1/III / Ставка и революция. С. 206; №9 /
Телеграммы Рузского. С. 120; Документы Лукомского. С. 252.
21. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 229.
22. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 45.
23. Бубликов — начальнику Виндавской железной дороги. 1/III // Красный архив
(1). С. 36; №80 / Ставка и революция. С. 197–198.
24. Таль Г. А. Мемуары. С. 41–42, 76.
25. Разговор Бармина и Карамышева по прямому проводу. 12:30, 1/III // Красный
архив (1). С. 34; №83 / Ставка и революция. С. 200–201.

26. №90, Воейков — Рузскому, №95, 13:05, 1/III / Ставка и революция. С. 206; №9 /
Телеграммы Рузского. С. 120; Документы Лукомского. С. 252; Письмо Георгия
Орлова Александре Тарсаидзе // АГИ. — Бумаги А. Тарсаидзе. — Оп. 16. — Д. 1.
27. Николаев А. Б. Думская революция. Т. 1, с. 375; цит. по: Исаков В. Воспоминания
о 1917 г. // ЦГАИПД СПб. — Ф. 4000. — Оп. 5. — Д. 1347. — Л. 1. Куликов С. В.
Ставка. С. 362; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 198–199; ГАРФ. — Ф. 1779. —
Оп. 1. — Д. 1922. — Л. 8. Цит. по: Исаев А. В. Императорский поезд. С. 98.
28. ГАРФ. — Ф. 3348. — Д. 129. — Л. 20; ГАРФ. — Ф. 6. — Оп. 1. — Д. 1722. — Л. 8–9.
29. ГАРФ. — Ф. 3348. — Д. 129. — Л. 17, 21); ГАРФ. — Ф. 6. — Оп. 1. — Д. 1722. — Л. 3–
5, 7, 9. Информацию о Карелине см.: Николаев А. Б. Думская революция. Т. 1.
30. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1921). С. 43.
31. ГАРФ. — Ф. 3348. — Д. 129. — Л. 18.
32. По словам Ломоносова, императорский поезд прибыл в Бологое в девять утра.
Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 234.
33. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1921). С. 33; Ломоносов Ю. В. Воспоминания
(1994). С. 234.
34. Бикнин Б. Февральские дни в Бологом: Из воспоминаний // Сталинец. — 1935.
— №35. Цит. по: Исаев А. В. Императорский поезд. С. 102–104.
35. Исаев А. В. Императорский поезд. С. 102–103.
36. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1921). С. 34; Бубликов А. А. Русская революция
(1918). С. 24; Куликов С. В. Ставка. С. 364–365.
37. Исаев А. В. Императорский поезд. С. 116–136; Николаев А. Б. Думская
революция. Т. 1, с. 494–495; Николаев А. Б. А. А. Бубликов. С. 242.
38. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 235.
39. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1921). С. 35–38; Ломоносов Ю. В.
Воспоминания (1994). С. 237.
40. Борель М. К. Ставка в мятежные дни // АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. — Оп.
12. — Д. 20. — Л. 5.
41. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 237.
42. Щеголев П. Е. Последний рейс. С. 45–46; Воейков В. Н. С царем и без царя. С.
229.
43. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 238.
44. Там же. С. 238.
45. Там же. С. 238–239; Николаев А. Б. А. А. Бубликов. С. 242.
46. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 229; Таль Г. А. Мемуары. С. 42–43.
47. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 247–248.
48. Показания Некрасова (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 132).
49. Катков Г. М. Февральская революция. С. 297, 299; Бурджалов Е. Н. Вторая
русская революция (1967). С. 311; Николаев А. Б. Революция и власть. С. 548–549;
Николаев А. Б. Думская революция. Т. 2, с. 205–206.
50. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 497; Шульгин В. В. Дни / Отречение. С. 238–
239. Согласно протоколам собраний Временного комитета, 28 февраля было
принято решение добиваться отречения Николая II от престола в пользу сына под
регентством Михаила. Однако я не считаю, что комитет провел официальную

встречу, на которой вынес такое решение. Протокол заседаний. С. 254, 316;
Протокол событий. С. 124. Объяснение Шульгина выглядит более правдоподобным.
51. Мельгунов С. П. Мартовские дни. С. 77; Иоффе Г. З. Великий октябрь. С. 57.
52. Цит. по: Архипов И. Л. Российская политическая элита. С. 68.
53. Шидловский С. И. Воспоминания. Т. 2, с. 83.
54. Бурджалов Е. Н. Вторая русская революция (1967). С. 311.
55. Например см.: Николаев А. Б. Революция и власть. С. 549; Бурджалов Е. Н.
Вторая русская революция (1967). С. 311.
56. Шидловский С. И. Воспоминания. Т. 2, с 84–85; Шульгин В. В. Дни / Отречение.
С. 237.
57. Суханов Н. Н. Записки. Т. 1, с. 248; Показания Скобелева (Lyandres, S. The Fall of
Tsarism. P. 179–180); Показания Керенского (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 234).
58. Показания Скобелева (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 192).
59. Бурджалов Е. Н. Вторая русская революция (1967). С. 275.
60. Более подробный анализ см. в: Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P.
422–437.
61. Согласно Андрею Николаеву, в ночь с 1 на 2 марта, перед совещанием с
представителями Петроградского совета, Родзянко, князь Львов и Керенский
договорились сотрудничать, чтобы свергнуть монархию, а верховным лидером
сделать Родзянко. См.: Николаев А. Б. Лидеры Февральской революции. С. 97. Но в
своей предыдущей книге Николаев датирует встречу 2–3 марта. В электронном
письме от 26 мая 2024 г. Николаев пояснил, что Некрасов ясно говорит о встрече в
ночь со 2 на 3 марта, однако есть вероятность, что он ошибался и разговор
состоялся 1–2 марта. См. интервью Некрасова: «Последние новости» (Киев),
утренний выпуск. — 16 мая. — 1917.
62. Заславский Д. О., Канторович В. А. Хроника. С. 38.
63. Шульгин В. В. Дни / Отречение. С. 240–241. См. также: Гучков А. И. В царском
поезде / Отречение. С. 257–258.
64. Протокол заседаний. С. 266.
65. Допрос Иванова / Падение царского режима (1926). Т. 5, с. 321.
66. Chamberlin, W. H. The Russian Revolution. Vol. 1, p. 86; Мартынов Е. И. Царская
армия. С. 146. Этого же мнения придерживаются советские историки. См.: Дякин В.
С. Русская буржуазия. С. 345; Черменский Е. Д. IV Государственная дума. С. 297.
67. Бубликов А. А. Русская революция (1918). С. 40.
68. Допрос Иванова / Падение царского режима (1926). Т. 5, с. 321–322; ГАРФ. — Ф.
6. — Оп. 1. — Д. 1722. — Л. 1; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 221.
69. Алексеев — Беляеву. №1789 // Красный архив (1). С. 10–11; №18 / Ставка и
революция. С. 145.
70. ГАРФ. — Ф. 6. — Оп. 1. — Д. 1722. — Л. 26.
71. Энгельгардт Б. А. Потонувший мир: Воспоминания // ОР РГБ. — Ф. 218. — Л. 112.
72. ГАРФ. — Ф. 1278. — Оп. 10. — Д. 19. — Л. 4.
73. ГАРФ. — Ф. 1467 (ЧСК). — Д. 643. — Л. 24. Хотя Доманевский использовал слова
«временное правительство», скорее всего, он имел в виду Временный комитет
Думы, поскольку Временное правительство учредили только 2 марта. Именно
поэтому я использую здесь кавычки.

74. Там же. Л. 29; Допрос Иванова / Падение царского режима (1926). Т. 5, с. 323.
75. Benckendorff, P. Last Days. P. 9–10.
76. ГАРФ. — Ф. 3348. — Д. 129. — Л. 19. Этой телеграммы нет в изданных сборниках
писем и телеграмм Николая и Александры.
77. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 219; Benckendorff, P. Last Days. P. 14–15.
78. Протокол событий. С. 126–127: Протокол заседаний. С. 257.
79. Протокол событий. С. 126–127; Протокол заседаний. С. 257–258.
80. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 218–219.
81. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 219; №78, №79 / Ставка и революция.
С. 195–197. Следует отметить, что к одиннадцати часам утра 1 марта в Ставке
получили информацию, что Временный комитет контролирует телефонные линии
между Петроградом и Царским Селом.
82. Демидов И. П. Царское Село 1-го марта 1917 года // Последние новости. — 1927.
— 12 марта.
83. О слухах см.: Керенский А. Ф. Трагедия династии Романовых. С. 90–91;
Палеолог М. Дневник посла. С. 740–741.
84. Якобий И. П. Император Николай II. С. 156–157; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 216–217; Моя переписка по электронной почте с Н. Николсоном
(12.09.2023, 05.04.2024, 12.04.2024). Позже великий князь Николай Михайлович и
княгиня Елизавета Маврикиевна присоединились к Кириллу. Великие князья в
Государственной думе // Русское слово. — 1917. — 2 марта.
85. Николаев А. Б. Лидеры Февральской революции. С. 87.
86. Матвеев А. С. Воспоминания. С. 7 (Бахметевский архив).
87. Спиридович А. В. Великая война. Т. 3, с. 219–220; Александра — Николаю,
Царское Село, 02.03.1917 (Переписка. С. 882); Benckendorff, P. Last Days. P. 12–13, 15;
Иванов Н. Н. Великий князь Михаил Александрович. С. 11 (Бахметевский архив).
88. Буксгевден С. Венценосная мученица. С. 407.
89. Иванов Н. Н. Великий князь Михаил Александрович. С. 10 (Бахметевский
архив); Бурджалов Е. Н. Вторая русская революция (1967). С. 310; Ганелин Р. Ш.
Проект манифеста. С. 374.
90. Протокол событий. С. 130.
91. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 244.
92. Буксгевден С. Венценосная мученица. С. 408.
93. Допрос Иванова / Падение царского режима (1926). Т. 5, с. 322–323.
94. Там же. С. 323.
95. Chamberlin, W. H. The Russian Revolution. Vol. 1, p. 86.
96. Командир Георгиевского батальона, генерал-майор Иосиф Пожарский сказал
на допросе Чрезвычайной следственной комиссии, что не позволил бы своим
солдатам стрелять в людей, даже если бы Иванов приказал. Блок А. А. Последние
дни. С. 57, 64; Провал попытки Ставки. С. 105. Однако это заявление было сделано
после революции, а потому может быть недостоверным.
97. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 244.
98. О письме Михаила Родзянко см.: Nicholson, N. Michael Romanov. P. 48. О визите
Бьюкенена см.: Матвеев А. С. Воспоминания. С. 10 (Бахметевский архив). О
несостоявшейся встрече с Родзянко см.: №11 / Пермская Голгофа. С. 86.

99. Матвеев А. С. Воспоминания. С. 10 (Бахметевский архив).
100. Алексеев — Рузскому и Эверту. №1819, 18:00, 28/II // Красный архив (1). С. 29;
№58 / Ставка и революция. С. 174; Алексеев — Беляеву. №1816, 18:30, 28/II //
Красный архив (1). С. 27–28; №60 / Ставка и революция. С. 175–176; №61 / Ставка и
революция. С. 176.
101. Алексеев — Иванову. №1833, 01:15, 1/III // Красный архив (1). С. 31; №7 /
Телеграммы Рузского. С. 119–120; №52 / Ставка и революция. С. 170–171. Эту
телеграмму 1 марта между 13:35 и 14:59 отправили генералам Клембовскому,
Рузскому, Эверту, Брусилову, Сахарову и Янушкевичу. В «Ставке и революции»
время указано ошибочно: отмечено, что она была отправлена «не позднее 13:35 28
февраля», но при этом дата отправки, указанная в «Красном архиве», — 1 марта.
102. Из разговора Бармина с Ново-Сокольническим отделом Московско-ВиндавоРыбинской железной дороги, 10:00, 1/III // Красный архив (1). С. 37; №77 / Ставка
и революция. С. 195.
103. №69 / Ставка и революция. С. 181. В документе указана неверная дата частной
встречи думских политиков — 26 февраля. На самом деле она состоялась 27
февраля, после солдатского восстания.
104. №73. Петроградское телеграфное агентство — редакции «Военного вестника».
04:30, 1/III / Ставка и революция. С. 185–191. Эта важная информация не вошла в
сборник документов «Красного архива».
105. Согласно сборнику документов «Ставка и революция», время отправки
телеграммы №1833–13:35 28 февраля. Очевидно, что это ошибка, поскольку как
минимум до девяти часов вечера 28 февраля Ставка придерживалась
первоначального плана подавить бунт военным путем. В «Красном архиве» указано
другое время — 01:15 1 марта. Тогда возникает вопрос: почему Алексеев прождал до
13:35, чтобы отправить копию этой телеграммы фронтовым командующим? На
полях сводки от Петроградского телеграфного агентства Алексеев указал, что
получил ее 1 марта в 11:30 утра. Таким образом, мы можем сделать вывод, что и в
«Красном архиве» время указано неверно. Время отправки телеграммы — 01:35
дня, то есть 13:35, а не 01:35 ночи.
106. Родзянко — Алексееву. 05:52, 1/III // Красный архив (1). С. 21; №74 / Ставка и
революция. С. 192.
107. №74. Обращение Родзянко к армии и флоту. 05:59, 1/III / Ставка и революция.
С. 192–193. В «Красном архиве» этого документа нет.
108. Разговор Лукомского и Квецинского // Красный архив (1). С. 33; №71 / Ставка
и революция. С. 182–183. Этот разговор состоялся не позднее 01:40 1 марта. Это
значит, что в Ставке телеграмму Бубликова получили раньше сводки от
Петроградского телеграфного агентства.
109. Бубликов — начальнику Московско-Виндавской железной дороги. 11:00. 1/III
// Красный архив (1). С. 36; №812 / Ставка и революция. С. 198–199.
110. Мультатули утверждает (не приводя ссылку на источники), что Иванов
получил приказ Алексеева прекратить операцию, когда находился в Вырице.
Мультатули П. В. Николай II. С. 508.
111. Алексеев — Родзянко. №1845, 14:30, 1/III // Красный архив (1). С. 44–45; №96 /
Ставка и революция. С. 211–212.
112. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 165.

113. Данилов — командиру 42-го корпуса. №1221/Б // Красный архив (1). С. 54;
№20, Данилов — командующему 5-й армии. №1216/Б / Телеграммы Рузского. С.
126; №24, Данилов — Алексееву. №1220 / Там же. С. 127.
114. Болдырев — Лукомскому. 1215/B 01:10, 1/III // Красный архив (1). С. 61;
Разговор Рузского и Родзянко // Красный архив (1). С. 55–56; №21 / Телеграммы
Рузского. С. 126.
115. Хрисанфов В. И. Луга в 1917 г. С. 35–36.
116. Там же. С. 36–37.
117. Воронович Н. В. Записки председателя. С. 17–18, 23–30.
118. РГИА. — Ф. 1278. — Оп. 10. — Д. 5. — Л. 5, 6; Воронович Н. В. Записки
председателя. С. 31.
119. Воронович Н. В. Записки председателя. С. 32–33.
120. Там же. С. 32–33, 92.
121. Болдырев — Лукомскому. №1215/B, 01:10, 2/III // Красный архив (1). С. 61;
№159 / Ставка и революция. С. 257.
122. Таль Г. А. Мемуары. С. 45.
123. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 46–47. Рузский утверждал, что
принял все меры, чтобы прибытие царя было незаметным. Рузский Н. В. Беседа с
журналистом В. Самойловым. С. 192.
124. Борель М. К. Ставка в мятежные дни // АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. — Оп. 1.
— Д. 223. — С. 5.
Глава 9. Ответственное министерство
1. Гулевич — Алексееву. №525 // Красный архив (1). С. 35; №65 / Ставка и
революция. С. 178–179; Разговор Эверта и Лукомского // Красный архив (1). С. 36–
37; №81 / Ставка и революция. С. 198–199.
2. Брусилов — Фредериксу. №744 // Красный архив (1). С. 47; №120 / Ставка и
революция. С. 228.
3. Алексеев — Николаю II. №1847 // Красный архив (1). С. 39–40. В заголовке
документа №89 в «Ставке и революции» (с. 204–205) ошибочно утверждается, что
Алексеев потребовал учреждения ответственного министерства. Однако телеграмма
была составлена до того, как новости о революции в Кронштадте и на Балтийском
флоте достигли Ставки.
4. Данилов — Клембовскому. Отправлена в 15:45, получена в 16:05 // Красный
архив (1). С. 38; №101 / Ставка и революция. С. 214.
5. Клембовский — Болдыреву // Красный архив (1). С. 41–42; №110 / Ставка и
революция. С. 220; Документы Лукомского. С. 253; №14 / Телеграммы Рузского. С.
122–123.
6. Алексеев — Николаю II. №1865 // Красный архив (1). С. 53–54; №133 / Ставка и
революция. С. 239–240. В телеграмме Лукомского Данилову (отправлена 1 марта в
18:00) Алексеев лишь рекомендует, чтобы царь пошел на уступки требованиям
Думы. Лукомский — Данилову // Красный архив (1). С. 45–46; №106 / Ставка и
революция. С. 217–218; №91, Февральская революция (ред. О. А. Шашкова). С. 217.
7. Клембовский — командующим. №1854/718 // Красный архив (1). С. 40–41; №114
/ Ставка и революция. С. 223–224. Эта телеграмма была отправлена на Западный
фронт в 18:09, на Румынский — в 20:20, а на Кавказский — в 21:15.
8. Красный архив (1). С. 40; №114 / Ставка и революция. С. 223.

9. Брусилов — Фредериксу (на ст. Дно). №744, 19:36, 1/III // Красный архив (1). С.
47; №120 / Ставка и революция. С. 228. Эту телеграмму получили на станции Дно
после того, как императорские поезда уехали, поэтому Николай ее не видел.
10. Андрей Владимирович. Из дневника (1928). С. 208.
11. Рузский — Николаю II. №1147/Б // Красный архив (1). С. 13; №15 / Ставка и
революция. С. 144; Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 163–
164; Мартынов Е. И. Царская армия. С. 90–91.
12. Куликов С. В. Ставка. С. 385–387.
13. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 46–47.
14. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 167; Андрей
Владимирович. Из дневника (1928). С. 204.
15. Об одобрении Сергеем Михайловичем рекомендации Алексеева см. разговор
Клембовского с Болдыревым в 17:40, 1/III // Красный архив (1). С. 42; №110 /
Ставка и революция. С. 220–223, №14 / Телеграммы Рузского. С. 122.
16. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 167–170. Куликов
считает доводы Николая логичными и здравыми. Куликов С. В. Ставка. С. 389. Мне
аргументы царя кажутся неубедительными.
17. Алексеев — Николаю II. №1865 // Красный архив (1). С. 53; Browder, R. P.,
Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government. P. 91; Steinberg, M. D.,
Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 89; Basily, N. The Abdication. P. 124–125.
18. По свидетельству Базили, в первоначальном проекте содержались слова: «Но
этого можно достичь, только учредив ответственное министерство, возложив его
образование на председателя Думы». После того как Базили представил документ
Алексееву, тот посоветовался с Лукомским, который внес небольшие коррективы. В
частности, Лукомский заменил «учредить» на «призвать». Basily, N. The Abdication.
P. 125.
19. №76. Разговор Карамышева и Бармина / Ставка и революция. С. 194. В подборке
«Красного архива» этот документ отсутствует.
20. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 170; Андрей
Владимирович. Из дневника (1928). С. 204.
21. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 231.
22. Там же. С. 232.
23. Андрей Владимирович. Из дневника (1928). С. 204.
24. Разговор Щербатова и Сергеевского. 23:25, 1/III // Красный архив (1). С. 52;
№142 / Ставка и революция. С. 245–246.
25. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 170–171. Куликов
утверждает, что никто из свиты императора не был против внедрения
конституционной системы. См.: Куликов С. В. Ставка. С. 397. Ранее в той же главе (с.
387–389) он заявляет, что свита выступала за министерство доверия, ответственное
перед царем, но не Думой, этакий «формальный парламентаризм». Куликов не
объясняет, как и когда свита поменяла свои предпочтения с министерства доверия
на ответственное министерство.
26. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 252–253.
27. Николай II — Иванову. 00:20, 2/III // Красный архив (1). С. 53; №154 / Ставка и
революция. С. 253; №18 / Телеграммы Рузского. С. 125; Документы Лукомского. С.
254; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 252–253.

28. №155 / Ставка и революция. С. 253; Николай — Александре, Псков, телеграмма
от 02.03.1917 (Переписка. С. 882).
29. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 253.
Глава 10. Отречение
1. Милюков П. Н. Воспоминания. С. 460–461.
2. Показания Скобелева (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 187–188).
3. Показания Гучкова / Падение царского режима. Т. 6, с. 262–263; Протокол
событий. С. 136; Протокол заседаний. С. 266.
4. Разговор Родзянко и Рузского. 1/III // Красный архив (1). С. 55–59; №170 / Ставка
и революция. С. 263–268; №25 / Телеграммы Рузского. С. 127–133; Документы
Лукомского. С. 255–258.
5. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 347; Данилов Ю. Н. Мои
воспоминания // Архив русской революции — №19. — 1928. — С. 225.
6. Разговор Родзянко и Рузского // Красный архив (1). С. 55–56; №170 / Ставка и
революция. С. 264; №25 / Телеграммы Рузского. С. 128; Browder, R. P., Kerensky, A.
F., eds. The Russian Provisional Government. P. 92.
7. См. в главе 8.
8. Катков Г. М. Февральская революция. С. 319.
9. Николаев А. Б. Лидеры Февральской революции. С. 97–98.
10. Родзянко — Рузскому. 1/III // Красный архив (1). С. 52. В сборнике «Ставка и
революция» этой телеграммы нет.
11. В заявлении Родзянко было много неточностей. Например, его утверждение о
том, что все министры, за исключением военного и морского, арестованы, не
соответствовало действительности. Морской министр Григорович не был арестован,
а военный министр Беляев — был. Министр иностранных дел Покровский и
министр финансов Барк также оставались на свободе.
12. Вильчковский указывает на эти противоречия в «Пребывании Государя
Императора» (с. 174). Описание Родзянко ситуации в Петрограде не вполне
соответствовало действительности. Например, восставшие не вынуждали его
арестовать министров — напротив, он сам активно добивался их ареста.
Содержались арестанты не в Петропавловской крепости, а в Министерском
павильоне Таврического дворца.
13. Николай II — Алексееву. №1223B, 05:25, 2/III // Красный архив (1). С. 62; №172
/ Ставка и революция. С. 270; №26 / Телеграммы Рузского. С. 133.
14. Письмо Павла Александровича Кириллу Владимировичу. №18 / Пермская
Голгофа. С. 95; Палей О. Воспоминания о России. С. 41–42; Спиридович А. И.
Великая война. Т. 3, с. 272.
15. Кирилл Владимирович — Павлу Александровичу. 2/III/1917 // Последние
новости. — 1922. — 26 декабря; переписка Н. Николсона с автором по электронной
почте (15.02.2021).
16. Никитин Б. В. Роковые годы. С. 202; Матвеев А. С. Воспоминания. Приложение
2 (Бахметевский архив).
17. №22 / Пермская Голгофа. С. 97.
18. Данилов — Алексееву. №1224B, 05:48, 2/III // Красный архив (1). С. 62–63;
№173 / Ставка и революция. С. 270–271. Телеграмма не входит в сборник
«Телеграммы Рузского».

19. Алексеев — Эверту, Брусилову, Сахарову и Янушкевичу. 03:30–10:15, 2/ III, №171
/ Ставка и революция. С. 268–269. Точное время отправки телеграммы не указано.
В подборке «Красного архива» этой телеграммы нет.
20. Разговор Данилова и Лукомского. 2/III // Красный архив (1). С. 74–75; №176 /
Ставка и революция. С. 273–274; №27 / Телеграммы Рузского. С. 133–135;
Документы Лукомского. С. 258–259; Вильчковский С. Н. Пребывание Государя
Императора. С. 177; беседа Базили с Палеологом (Палеолог М. Дневник посла. С.
756–758).
21. Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое). С. 57; Ганин А. В. Генштабисты. С.
242.
22. Алексеев — Эверту, Брусилову, Сахарову и Янушкевичу. №1870, 08:52, 1/III //
Красный архив (1). С. 64–65; №175 / Ставка и революция. С. 271–273. О протесте на
Западном фронте: Квецинский — Данилову, №680, 01:30, 2/III // Красный архив
(1). С. 62; №162 / Ставка и революция. С. 259.
23. Присягу часто ошибочно называют присягой царю и отечеству, например в
Rosenberg, W. G. States of Anxiety. P. 40. Но отечество в тексте клятвы ни разу не
упоминается. Там фигурируют царь, царевич и государство, но не отечество.
24. Лор Э. Русский национализм.
25. Basily, N. The Abdication. P. 127.
26. Ibid. P. 128.
27. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 172. Вильчковский
был начальником полиции в Царском Селе. После Октябрьской революции он был
доверенным лицом Рузского в Кисловодске до того, как большевики взяли город.
Рузский передал свои документы на хранение Вильчковскому. Документы в
«Телеграммах Рузского» — из собрания Вильчковского. Тот утверждает, что именно
Алексеев и Ставка стали инициаторами отречения Николая. Однако дочь
Алексеева, ссылаясь на Лукомского, Сергеевского и Базили, считает, что
зачинщиком был Рузский. См: Алексеева-Борель В. М. Сорок лет. С. 484–485.
28. Айрапетов О. Р. Генералы. С. 201–203. Его источник: ОР РГБ. — Ф. 855. — Оп. 4.
— Ед. хр. 18. — Л. 1. — Об. 2.
29. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 277.
30. Алексеев — Эверту, Брусилову, Сахарову и Янушкевичу. №1872, 10:15, 2/III //
Красный архив (1); №178 / Ставка и революция. С. 276–277; Документы
Лукомского. С. 259–260; №28 / Телеграммы Рузского. С. 135–136; Basily, N. The
Abdication. P. 130.
31. Алексеев — Эверту, Брусилову, Сахарову и Янушкевичу. №1872, 10:15, 2/III //
Красный архив (1). С. 67–68, 68–69; №178 / Ставка и революция. С. 276–277;
Документы Лукомского. С. 259–260; №28 / Телеграммы Рузского. С. 135–136.
32. Русин лично рассказал об этом Спиридовичу. Спиридович А. И. Великая война.
Т. 3, с. 283.
33. Бубнов А. Д. В царской Ставке (2002). С. 57, 83; Basily, N. The Abdication. P. 116–
117.
34. Алексеев — Эверту. №1872. Разговор Эверта и Клембовского // Красный архив
(1). С. 67; №179 / Ставка и революция. С. 277–278; Разговор Алексеева и Брусилова
// Красный архив (1). С. 68–69; №183 / Ставка и революция. С. 280–281.
35. Разговор Эверта и Клембовского завершился 2 марта в 11:07. По словам
Лукомского, Эверт телеграфировал ему, что ответит, только когда узнает, что

скажут Рузский и Брусилов. Однако записей этого разговора у нас нет. Лукомский
А. С. Отречение Николая II (воспоминания) / Отречение. С. 265.
36. Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое). С. 38–39; Ганин А. В. Генштабисты. С.
244.
37. Разговор Лукомского и Сахарова. 11:07, 2/III // Красный архив (1). С. 69–70;
№184 / Ставка и революция. С. 281–282.
38. Разговор Алексеева и Брусилова. 11:00, 2/III // Красный архив (1). С. 69; №183 /
Ставка и революция. С. 280–281.
39. Разговор Алексеева и Брусилова. 11:00, 2/III // Красный архив (1). С. 69; №183 /
Ставка и революция. С. 280–281.
40. Янушкевич — Лукомскому. 12:28, 2/III // Красный архив (1). С. 72; №191 /
Ставка и революция. С. 286.
41. Базили Н. А. Воспоминания дипломата. С. 138. Согласно Дубенскому,
телеграмма Алексеева застала великого князя Николая Николаевича врасплох.
Поскольку Алексеев настаивал, что ситуация критическая, Николай Николаевич
отправил ответ, не проверив достоверность информации. Дубенский Д. Н. Как
произошел переворот. С. 108. Ответ Николая Николаевича Алексееву: №196,
Николай Николаевич — Алексееву. 13:39, 2/III / Ставка и революция. С. 290.
42. Точное время встречи не установлено. Согласно беседе Рузского с Андреем
Владимировичем, она состоялась в 09:30, согласно Данилову — в 10:00, а
Вильчковский писал, что в 10:15. Мартынов, ссылавшийся на архивные материалы
Спиридовича, утверждает, что беседа проходила в 10:45. Вильчковский С. Н.
Пребывание Государя Императора. С. 177; Андрей Владимирович. Из дневника
(1928). С. 206; Мартынов Е. И. Царская армия. С. 152; Данилов Ю. Н. Мои
воспоминания. С. 227–228. Если Мартынов прав, Рузский мог получить телеграмму
до аудиенции с царем. А если он ошибается, тогда телеграмму доставили, как раз
когда Рузский беседовал с Николаем.
43. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 233–234.
44. Мордвинов А. А. Последние дни (1923). С. 141.
45. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 234.
46. Непонятно, почему Рузский выбрал генерала Саввича. Его дочь была замужем
за бароном Нольде, который поддерживал связи с кадетами. Позже именно Нольде
составил «манифест» об отказе великого князя Михаила от престола.
47. Саввич С. С. Принятие Николаем II / Отречение. С. 269.
48. Там же. С. 270.
49. Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 230.
50. Алексеев — Николаю II. №1878, 14:30, 2/III // Красный архив (1). С. 72–73;
Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 89–90; №30 /
Телеграммы Рузского. С. 137. Точная версия телеграммы, полученной в 13:39, в
«Красном архиве» отсутствует. См.: №196 / Ставка и революция. С. 290.
51. Алексеев — Николаю II. №1878, 14:30, 2/III // Красный архив (1). С. 72–73;
Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 90–91; №30 /
Телеграммы Рузского. С. 137–138; №202 / Ставка и революция. С. 293–295.
52. Алексеев — Николаю II. №1878, 14:30, 2/III // Красный архив (1). С. 73;
Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 91; №30 / Телеграммы
Рузского. С. 138–139; №202 / Ставка и революция. С. 293–295.

53. Сахаров — Рузскому. 2/III // Красный архив (1). С. 74; №31 / Телеграммы
Рузского. С. 139; №204 / Ставка и революция. С. 296.
54. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 348.
55. Документы Лукомского (1922). С. 264; №235 / Ставка и революция. С. 320; №39
/ Телеграммы Рузского. С. 143–144; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian
Provisional Government. P. 97.
56. Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 230; Данилов Ю. Н. На пути. С. 388–389;
Саввич С. С. Принятие Николаем II / Отречение. С. 177.
57. Данилов Ю. Н. На пути. С. 389.
58. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 178; Данилов Ю. Н.
На пути. С. 388.
59. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 349.
60. Саввич С. С. Принятие Николаем II / Отречение. С. 270.
61. Николай II — Алексееву. №33 / Телеграммы Рузского. С. 140; №205 / Ставка и
революция. С. 297; Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 148.
62. Николай II — Алексееву. №33 / Телеграммы Рузского. С. 140–141; №205 /
Ставка и революция. С. 297; Документы Лукомского. С. 262; Данилов Ю. Н. Мои
воспоминания. С. 231.
63. Николай II — Родзянко. №32 / Телеграммы Рузского. С. 140; №206 / Ставка и
революция. С. 297–298; №25 / Пермская Голгофа. С. 100; Мордвинов А. А.
Последние дни / Отречение. С. 148.
64. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 349.
65. Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 179.
66. 3 марта Петроградское телеграфное агентство отправило речь Милюкова в
Ставку. См. телеграммы №274, 275, 277, 278, 279, 280 / Ставка и революция. С. 347–
350, 351–354. Речь Милюкова в Таврическом дворце: Протокол заседаний. С. 282–
286; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government. P. 129–
133.
67. Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government. P. 133.
68. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 141–143; Воейков В. Н. С царем
и без царя. С. 234–235. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 49, 58.
69. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 144.
70. Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 233–234.
71. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 145.
72. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 349–350;
Вильчковский С. Н. Пребывание Государя Императора. С. 179.
73. Клембовский — Данилову. №1886, 16:50, 2/III // Красный архив (1). С. 77; №34 /
Телеграммы Рузского. С. 141; №214 / Ставка и революция. С. 303–304.
74. Данилов — Алексееву. №1230/Б. Отправлена в 16:30, получена в 16:50, 2/III //
Красный архив (1). С. 77; №35 / Телеграммы Рузского. С. 143; №212 / Ставка и
революция. С. 302.
75. Лукомский — начальникам штабов. №1884, 16:43, 2/III // Красный архив (1). С.
76; №213 / Ставка и революция. С. 303.
76. Basily, N. The Abdication. P. 131.

77. Ibid.; АГИ. — Бумаги Н. А. Базили. — Оп. 27. — Д. 6; Проект манифеста Николая
II об отречении. Приложен к телеграмме Алексеева №1896. Отправлена в 19:40,
2/III // Красный архив (2). С. 7. О первоначальном проекте, составленном Базили, и
правках Алексеева см.: Basily, N. The Abdication (вкладка между с. 132 и 133).
78. Алексеев — Данилову. 19:40, 2/III // Красный архив (2). С. 7; №231 / Ставка и
революция. С. 317; Манифест Николая II об отречении // Красный архив (2). С. 7;
№232 / Ставка и революция. С. 317–318; Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 232–
233, 242–243; Данилов Ю. Н. На пути. С. 390–391; Sworakowski, W. S. The Authorship
of the Abdication Documents. P. 282.
79. Андрей Владимирович. Из дневника. (1928). С. 181.
80. Катков Г. М. Февральская революция. С. 322.
81. Матвеев А. С. Воспоминания. С. 12 (Бахметевский архив); Николаев А. Б.
Лидеры. С. 101.
82. Алексеев — Данилову. №1871, 10:00, 2/III // Красный архив (1). С. 65; №177 /
Ставка и революция. С. 275.
83. Данилов — Алексееву. №1277/B, 12:00, 2/III // Красный архив (1). С. 64; №186 /
Ставка и революция. С. 283.
84. Болдырев — Лукомскому. №1229/B, 13:15, 2/III // Красный архив (1). С. 85;
№194 / Ставка и революция. С. 288–289.
85. Лукомский — Болдыреву. №1881, 15:50, 2/III // Красный архив (2). С. 65; №209
/ Ставка и революция. С. 300.
86. Алексеев — Николаю II. №1890, 18:55, 2/III // Красный архив (2). С. 10.
87. Данилов — Алексееву. №1241/B, 21, 2/III // Красный архив (2). С. 10; №237 /
Ставка и революция. С. 321.
88. №225, Иванов — Алексееву, №9 / Ставка и революция. С. 335.
89. Александра — Николаю, Царское Село, 02.03.1917 (Переписка. С. 882).
90. Александра — Николаю, Царское Село, 02.03.1917 (Переписка. С. 883–884);
Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 93–95.
91. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 273.
Глава 11. Роковой шаг назад
1. Шульгин В. В. Дни / Отречение. С. 241.
2. Показания Скобелева (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 188–189). По словам
Скобелева, Исполнительный комитет разрешил поезду Гучкова и Шульгина
отправиться с Варшавского вокзала. Регентство Михаила, о котором упоминалось в
речи Милюкова, в то время еще не было актуальной темой. Спиридович писал, что
поезд отправился после пяти часов утра.
3. Мультатули утверждает, что Гучков и Шульгин узнали о решении Николая
отречься от престола от Алексеева. Однако маловероятно, что Алексеев связывался
с Временным комитетом до их отъезда. Мультатули П. В. Николай II. С. 577.
4. Старцев В. И. Внутренняя политика. С. 75.
5. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 248.
6. Шульгин В. В. Дни / Отречение. С. 244.
7. Там же; Гучков А. И. В царском поезде / Отречение. С. 259.
8. Разговор Базили с Гучковым, цит. по: Basily, N. The Abdication. P. 127.
9. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 307.

10. Рассказ Гучкова (Basily, N. The Abdication. P. 154).
11. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 144–145; Дубенский Д. Н. Как
произошел переворот. С. 56–57; Benckendorff, P. Last Days. P. 46–48; Данилов Ю. Н.
Мои воспоминания. С. 234; Мартынов Е. И. Царская армия. С. 160; Жильяр П. При
дворе Николая II. С. 139; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 297–298.
12. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 149–150.
13. Таль Г. А. Мемуары. С. 50; Таль Г. А. Хронология. С. 32–33.
14. Таль Г. А. Мемуары. С. 53; Мордвинов. Последние дни / Отречение. С. 152–153.
15. Шульгин В. В. Подробности отречения / Отречение. С. 231.
16. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 153; Шульгин В. В. Дни /
Отречение. С. 245; Гучков А. И. В царском поезде / Отречение. С. 259; Спиридович
А. И. Великая война. Т. 3, с. 307; Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 244–245;
Basily, N. The Abdication. P. 134; Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 235–236;
Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 60.
17. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 154; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 307.
18. Рассказ Гучкова: Базили Н. А. Воспоминания дипломата. С. 142. См. также:
Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 516.
19. Рассказ Гучкова: Basily, N. The Abdication. P. 135; Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 308; Шульгин В. В. Подробности отречения / Отречение. С. 231.
Шульгин вспоминает, что сидел рядом с Гучковым.
20. Участники впоследствии не раз пересказывали ход встречи, но их
воспоминания расходятся в деталях (например, когда именно к совещанию
присоединились Рузский и Данилов, а также был ли перерыв). Здесь я описываю
наиболее вероятный вариант, в основном опираясь на архивные материалы (ГАРФ.
— Ф. 601. — Оп. 1. — Д. 2099. — Л. 1–30об.) и личные воспоминания Гучкова,
Шульгина, Рузского, Данилова и Фредерикса. См. также: Steinberg, M. D.,
Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 96–100, 424.
21. Basily, N. The Abdication. P. 138–139; Шульгин В. В. Подробности отречения /
Отречение. С. 231; Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 516–517; Шульгин. Дни /
Отречение. С. 246.
22. Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 96–97.
23. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 155.
24. Шульгин В. В. Дни / Отречение. С. 247; Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 245.
Неизвестно, когда именно Рузский вошел в вагон. По словам Спиридовича, генерал
появился, когда Гучков уже почти закончил говорить: Спиридович А. И. Великая
война. Т. 3, с. 308. Согласно Гучкову, он еще не успел ничего сказать, когда пришел
Рузский: Basily, N. The Abdication. P. 135. См. также: Андрей Владимирович.
Дневники / Гибель монархии. С. 350; Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 517. В
«Падении Романовых» (Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs.
P. 96–100) встреча описывается так, будто Рузский присутствовал там с самого
начала.
25. Показания Гучкова / Падение царского режима. Т. 6, с. 264; Разговор с
Гучковым: Basily, N. The Abdication. P. 135. В Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The
Fall of the Romanovs этого фрагмента нет.
26. Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 96–100;
первоисточник: ГАРФ — Ф. 601. — Д. 2099. — Л. 1–3об.; Сторожев В. Н. Февральская

революция. С. 139; Мельгунов С. П. Мартовские дни. С. 247–248; №97 /
Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 223. Воспоминания Сторожева
основаны на записях Нарышкина. Тот же источник использовал Мельгунов.
27. Шульгин. Дни / Отречение. С. 247; Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 308;
Basily, N. The Abdication. P. 134.
28. Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 97 (с небольшими
изменениями).
29. Ibid.; Рассказ Гучкова: Basily, N. The Abdication. P. 135; Сторожев В. Н.
Февральская революция. С. 140; Мельгунов С. П. Мартовские дни. С. 248; №97 /
Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 224–225.
30. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 309.
31. Шульгин. Дни / Отречение. С. 247.
32. Андрей Владимирович. Из дневника (1928). С. 207; Андрей Владимирович.
Дневники / Гибель монархии. С. 350.
33. Ни Гучков, ни Шульгин не упоминают о том, что Рузский передал Николаю
оригинал «манифеста» об отречении. Рассказ Гучкова: Basily, N. The Abdication. P.
135; Шульгин В. В. Дни / Отречение. С. 248–249.
34. Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 97; Сторожев В. Н.
Февральская революция. С. 140; рассказ Гучкова: Basily, N. The Abdication. P. 135;
Мельгунов С. П. Мартовские дни. С. 250; №97 / Февральская революция (ред.
Шашкова О. А.). С. 225; Шульгин В. В. Дни. Годы. 1920. С. 518; Шульгин В. В.
Подробности отречения / Отречение. С. 232. В The Fall of the Romanovs последнее
предложение из цитаты отсутствует. В заметке от 3 марта Шульгин описывает речь
Николая по-другому. См.: Шульгин В. В. Подробности отречения / Отречение. С.
232. Другое описание здесь: Шульгин В. В. Дни / Отречение. С. 248.
35. Сторожев В. Н. Февральская революция. С. 139–140; Мельгунов С. П.
Мартовские дни. С. 250; №97 / Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С.
225; Шульгин В. В. Подробности отречения / Отречение. С. 232. В записях
Нарышкина, на которые ссылается Сторожев, не уточняется, когда именно
Шульгин предложил сделать перерыв. Эта версия, получившая широкое признание
среди историков, была поставлена под сомнение современным российским
историком Куликовым. Распространенная точка зрения основывается на записях,
которые вел Нарышкин, присутствовавший на встрече, а также на труде Сторожева,
впервые изложившего эту версию, целиком опираясь на протокол Нарышкина.
Куликов утверждает, что под записями Нарышкина не была поставлена подпись, а
значит, они не могут считаться надежным источником. Он ссылается на
воспоминания Мордвинова, чтобы доказать, что Николай передумал, пока слушал
делегатов Думы. По версии Куликова, Николай был готов отречься в пользу сына и
хотел провести остаток жизни в Крыму. Гучков отверг это предложение и заявил,
что Николая отправят в изгнание за границу. Тогда Николай попросил, чтобы сын
сопровождал его до достижения совершеннолетия, но и это предложение Гучков
отверг, заявив, что новый император должен остаться в России. Лишь тогда
Николай решил отречься не только от собственного имени, но и от имени сына.
Лукомский также писал в мемуарах, что Николай передумал во время встречи с
Гучковым и Шульгиным. При этом Лукомский ссылается на разговор с Рузским,
состоявшийся после общей встречи. Однако с этой версией трудно согласиться.
Нарышкин находился в вагоне-гостиной и вел протокол, тогда как Мордвинов, на
которого опирается Куликов, на встрече не присутствовал. Версия Лукомского —
лишь пересказ чужих слов. Гучков и Шульгин подтвердили точность записей
Нарышкина. Рассказ Гучкова: Basily, N. The Abdication. P. 136; Шульгин В. В.

Подробности отречения / Отречение. С. 232; Воейков В. Н. С царем и без царя. С.
245.
36. Martin, R. E. For the Firm Maintenance. P. 389–422; Martin, R. E. Law, Succession.
P. 225–242.
37. Gronsky, P. F., Astrov, N. J. The War and the Russian Government. P. 97.
Неправомерность такой передачи власти отметили Мордвинов и Нарышкин;
Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 156–158.
38. Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 49.
39. Показания Гучкова / Падение царского режима. Т. 6, с. 265.
40. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 351; Данилов Ю. Н.
Мои воспоминания. С. 237.
41. Андрей Владимирович. Из дневника (1928). С. 207; Шульгин В. В. Годы. Дни.
1920. С. 521; Письмо Гучкова Базили: Basily, N. The Abdication. P. 128–129; Данилов
Ю. Н. Мои воспоминания. С. 237; Данилов Ю. Н. На пути. С. 395–396; Шульгин В.
В. Подробности отречения / Отречение. С. 231–232; Шульгин В. В. Дни / Отречение.
С. 250–251.
42. В своих записях Нарышкин не упоминает о перерыве. См.: Steinberg, M. D.,
Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 97–98.
43. Сторожев В. Н. Февральская революция. С. 141–142; Мельгунов С. П. Мартовские
дни. С. 252; №97 / Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 226.
Объяснения Гучкова и Шульгина о том, почему они согласились с вариантом,
предложенным Николаем: Гучков А. И. Гучков рассказывает. С. 69–70; Гучков А. И.
Воспоминания // Последние новости. — 16 сентября. — 1930. Иоффе Г. З. Великий
октябрь. С. 77–78; Куликов С. В. Отречение. С. 400–401. Куликов утверждает:
гучковский план дворцового переворота учитывал, что престол может занять
Михаил. Более того, историк утверждает, что воцарение Михаила было более
предпочтительным исходом для «республиканцев» вроде Терещенко и Некрасова,
участвовавших в заговоре. Куликов С. В. Отречение. С. 403–405.
44. Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 98–99; Сторожев В.
Н. Февральская революция. С. 141; №97 / Февральская революция (ред. Шашкова
О. А.). С. 226.
45. Куликов С. В. Отречение. С. 403. Позже Гучков утверждал, что он и подумать не
мог, что Михаил захочет отказаться от престола. Гучков А. И. Гучков рассказывает.
С. 70.
46. Объяснение Гучкова и Шульгина о том, почему они согласились на отречение
Николая от имени наследника: Иоффе Г. З. Великий октябрь. С. 77–78.
47. Показания Гучкова / Падение царского режима. Т. 6, с. 268–269.
48. С черновиком манифеста Шульгина, состоявшим из двух предложений, можно
ознакомиться здесь: Старцев В. И. Внутренняя политика. С. 73.
49. Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 238; Шульгин В. В. Подробности
отречения / Отречение. С. 233–234; Sworakowski, W. S. The Authorship of the
Abdication Documents. P. 282.
50. Разговор с Гучковым: Basily, N. The Abdication. P. 136–137. Черновой вариант
«манифеста» с правками Николая до сих пор не найден.
51. Протокол событий. С. 142–143; Протокол заседаний. С. 277, 286–287; Browder, R.
P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional Government. P. 104; Steinberg, M. D.,
Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 100–102; Николай II — Алексееву. №40

/ Телеграммы Рузского. С 144–145. C факсимильной копией «манифеста» можно
ознакомиться здесь: Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P.
101.
52. Сторожев В. Н. Февральская революция. С. 142; Протокол событий. С. 141–142;
Протокол заседаний. С. 276; рассказ Гучкова: Basily, N. The Abdication. P. 137;
Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 238.
53. Рассказ полковника В. В. Ступина // Солнце России. — №367 (9), апрель. — 1917.
С. 2. Экземпляр «Солнца России» хранится в Бумагах Базили (АГИ. — Оп. 27. — Д.
8).
54. Болдырев — Лукомскому. №1243/B. Отправлена в 00:28, получена в 00:40, 3/III
// Красный архив (2). С. 15; №41–42 / Телеграммы Рузского. С. 145; О правке: №40
/ Телеграммы Рузского. С. 145; Гучков А. И. В царском поезде / Отречение. С. 262–
263; Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 158–159. О судьбе
оригинального экземпляра «манифеста» можно почитать здесь: Сафонов М. М.
Ставка. С. 469–474. Как я объясню позже, в главе 12, экземпляры манифеста
отличались друг от друга. Из-за этого зародилось множество конспирологических
теорий о том, был ли манифест подлинным и отрекался ли Николай от престола на
самом деле. См.: Сафонов М. М. Ставка. С. 474.
55. Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 159; Шульгин В. В. Дни /
Отречение. С. 254.
56. Данилов Ю. Н. На пути. С. 397; Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 239.
57. Гучков и Шульгин — начальнику Главного штаба 3/III // Красный архив (2). С.
15–16.
58. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 351.
59. Рассказ Гучкова: Basily, N. The Abdication. P. 138.
60. Данилов Ю. Н. Мои воспоминания. С. 239–240; Данилов Ю. Н. На пути. С. 398.
Один экземпляр манифеста хранился на Северном фронте до 17 мая 1917 г., когда
Рузского отстранили от командования, а Данилова назначили командующим 5-й
армии. После этого документ отправили Львову во Временное правительство.
Второй экземпляр Гучков и Шульгин отвезли в Петроград. Какой из них хранится в
ГАРФ, неизвестно.
61. По словам Таля, его вызвал к себе Воейков и приказал отправить Михаилу
Александровичу телеграмму от имени Николая: «Петроград, Его Императорскому
Величеству. Надеюсь на скорую встречу. Ники». Таль немедленно выполнил
поручение и доложил об этом Воейкову. Однако утверждение Таля вызывает
сомнения. Он не мог знать, где остановился великий князь и получил ли тот
телеграмму. При этом все каналы связи контролировались Временным комитетом.
Таль Г. А. Мемуары. С. 57–58.
62. Спиридович А. И. Великая война. Т. 3, с. 314.
63. Николай Михайлович. Записки / Гибель монархии. С. 76–77.
64. Дневники Николая II / Отречение. С. 36; Николай II. Дневник императора. С.
623; №98 / Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 227–228; Steinberg, M.
D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs. P. 107.
65. Николаев А. Б. Лидеры Февральской революции. С. 94–95. Родзянко
советовался с генералом Николаем Михневичем (временным начальником
Генерального штаба), генерал-лейтенантом Петром Аверьяновым, генералами
Николаем Аносовым и Александром Носовым, а также со своим сыном Николаем

Родзянко. Николаев утверждает, что именно мнение сына подтолкнуло Родзянко
назначить Корнилова.
66. Брусилов — Алексееву. №768. Отправлена в 21:10, получена в 21:32, 2/III //
Красный архив (2). С. 8; №239 / Ставка и революция. С. 322.
67. Алексеев — Николаю II. №1890, 18:55, 2/III // Красный архив (2). 9–10; №229 /
Ставка и революция. С. 315–316; №37 / Телеграммы Рузского. С. 142–143; Алексеев
— Брусилову. №1891, 18:59, 2/III // Красный архив (2). С. 8; №230 / Ставка и
революция. С. 316. Телеграмма Родзянко Алексееву была отправлена в 17:45 и
получена в Ставке в 18:02 (Красный архив). Резолюция Николая не приводится в
«Красном архиве», а вот в «Телеграммах Рузского» она есть. В «Ставке и
революции» указано, что на телеграмме есть пометка «Никуда не передана».
68. Данилов — Алексееву. №1241/B. Отправлена в 21:20, получена в 21:29, 2/III //
Красный архив (2). С. 10; №237 / Ставка и революция. С. 321.
69. Алексеев — Родзянко. №1898, 22:19, 2/III // Красный архив (2). С. 10; №242 /
Ставка и революция. С. 325.
70. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 244–249.
71. Там же. С. 245.
Глава 12. Отказ Михаила от престола
1. Basily, N. The Abdication. P. 132.
2. Данилов — Алексееву. №1244/B, получена в 01:28, 3/III // Красный архив (2). С.
16; Ставка и революция. С. 345; Документы Лукомского. С. 266; №46 / Телеграммы
Рузского. С. 146.
3. Basily, N. The Abdication. P. 132–133; разговор Базили и Палеолога: Палеолог М.
Дневник посла. С. 757–758.
4. Basily, N. The Abdication. P. 134–135.
5. Алексеев — Родзянко. №60, 2:04, 3/III // РГИА. — Ф. 1278. — Оп. 10. — Д. 5. — Л.
11. Телеграмма была отправлена трижды: в два, в четыре и в семь утра (Там же. Л.
12, 13). Неясно, кто именно должен был получить телеграмму, чтобы передать ее
Родзянко, но, вероятно, ее отправили либо военному министру, либо в
Генеральный штаб.
6. Алексеев — Николаю Николаевичу. №1907, 02:57, 3/III // Красный архив (2). С.
17; №281 / Ставка и революция. С. 355; Николай Николаевич — Алексееву. №330,
06:28, 3/III // Красный архив (2). С. 18; №288 / Ставка и революция. С. 363–364.
7. Алексеев — Эверту, Брусилову, Сахарову и Русину. №1908, 3/III // Красный архив
(2). С. 17–18; №282 / Ставка и революция. С. 356. Телеграммы были разосланы в
промежутке между 03:19 и 03:40.
8. Алексеев — князю Львову. №1909 / Верховное командование. С. 282.
9. Алексеев — князю Львову и Милюкову. №1911 / Верховное командование. С. 282.
10. Гучков и Шульгин — начальнику штаба // Красный архив (2). С. 15–16;
Протокол событий. С. 142; Протокол заседаний. С. 276; №44 / Телеграммы
Рузского. С. 146. Черновик телеграммы Гучков написал карандашом на сложенном
вчетверо листке. Сверху на нем пометка красным карандашом — «Петроград.
Начальнику главного штаба», внизу —«Зашифровал подполк. Медиокритский
3/III, 1917». В левом нижнем углу пометка рукой Данилова — «ген.-кв. 3/3. Д». В
Военно-историческом архиве хранится второй экземпляр этой телеграммы,
написанный тем же почерком на четвертушке писчей бумаги и содержащий тот же
текст, но там еще есть зачеркнутая фраза «Сообщите немедленно положение семьи

графа Фредерикса». На этом экземпляре та же пометка Данилова и приписка —
«Зашифровано и передано по аппарату полковнику Шихееву (завед. Петр.Рижским районом). Комендант ст. Псков (подпись)». Сноска 2 // Красный архив
(2). С. 15–16. Когда именно Гучков и Шульгин отправили эту телеграмму, а
Родзянко получил ее, неизвестно, поскольку время не указано ни в «Красном
архиве», ни в «Телеграммах Рузского».
11. По сведениям Генриха Иоффе, когда телеграмму Гучкова и Шульгина получили
на Варшавском вокзале, пятнадцать солдат под командованием двух офицеров
прибыли на двух автомобилях и арестовали телеграфистов, пытавшихся передать
телеграмму Родзянко. Историк Сафонов считал это происками Керенского, не
хотевшего, чтобы Родзянко получил телеграмму. Сам Керенский в своих мемуарах
об этом не упоминает. Эту теорию заговора следует воспринимать с долей скепсиса.
Иоффе Г. З. Революция и семья Романовых. С. 67; Иоффе Г. З. Великий Октябрь. С.
79; Сафонов М. М. Ложь и правда. С. 267; Керенский А. Ф. Россия на историческом
повороте. С. 149.
12. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 249.
13. Сафонов М. М. Ложь и правда. С. 262.
14. Текст манифеста был направлен начальнику штаба Ставки. Оригинал
существовал в двух экземплярах. Первый остался у Рузского на Северном фронте, а
второй Гучков и Шульгин привезли в Петроград. Эти два экземпляра несколько
отличаются друг от друга: на документе с Северного фронта подпись Николая была
поставлена карандашом, а на петроградской версии — чернилами. Кроме того, в
петроградском экземпляре было указано точное время — 15:05, тогда как во
«фронтовом» — лишь «15». Оригинальный черновик, в который Николай вносил
правки карандашом своей рукой, так и не был найден. См.: Сафонов М. М. Ложь и
правда. С. 256–264. Эти расхождения — причина, по которой историкинеомонархисты утверждают, что манифест был подделкой. См.: Мультатули П. В.
Николай II. С. 540–567. Также остается загадкой, почему на одном экземпляре
подпись Николая сделана чернилами, хотя он подписал оба документа
карандашом.
15. Дальше я для удобства буду называть этот документ «манифестом», не наделяя
само это слово официальным значением и употребляя его в кавычках.
16. Сафонов М. М. Ставка. С. 258–264; Мультатули П. В. Николай II. С. 540–567.
17. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 250.
18. Родзянко и Львов вернулись в Таврический дворец после 08:45 (вероятно,
ближе к 09:00). После этого обсуждение вопроса об отречении продолжалось еще
полчаса. Протокол событий. С. 143; Протокол заседаний. С. 278.
19. Показания Керенского (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 234); Колоницкий Б.
И. Товарищ Керенский. С. 82–102; Hasegawa, T. Aleksandr Fedorovich Kerenskii. P.
29–33, 40–41.
20. Милюков П. Н. Воспоминания. С. 468; Милюков П. Н. История второй русской
революции. С. 51–52.
21. Уортман Р. С. Сценарии власти.
22. Протокол событий. С. 139–140.
23. Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 51; показания Некрасова
(Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 149–150).
24. Показания Керенского (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 235); Протокол
событий. С. 143; Протокол заседаний. С. 278.

25. Иванов Н. Н. Отречение. С. 1 (Бахметевский архив); Ганелин Р. Ш. Великий
князь. С. 420.
26. Родзянко М. В. Государственная дума. С. 62.
27. Hasegawa, T. The February Revolution (2017). P. 620–624.
28. Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 153–154.
29. Н. В. Некрасов в Киеве // Последние новости (Киев). — Утренний выпуск. — 16
мая 1917. Я получил этот документ благодаря Аркадию Николаеву и Екатерине
Гавриловой. Ранее Николаев придерживался мнения, что соглашение было
заключено после двойного отречения (Думская революция. Т. 2, с. 222–224).
Однако в более свежей статье Николаев утверждает, что коалиция сформировалась
в ночь на 1 марта (Николаев А. Б. Лидеры Февральской революции. С. 97). Он
полагает, что дата, указанная Некрасовым, неверна. Я считаю, что политики
сговорились после отречения Николая и исторической беседы Родзянко и Рузского,
— такая версия событий кажется мне более реалистичной.
30. Родзянко — Алексееву. №187. Родзянко — Брусилову. №188. Родзянко —
Рузскому. №189. Родзянко — Эверту. №190. Родзянко — в Тифлис. №191 // РГИА.
— Ф. 1278. — Оп. 10. — Д. 5. — Л. 19; Родзянко — Алексееву. №187, 04:40, 3/III /
Ставка и революция. С. 356–357.
31. Разговор Рузского и Родзянко // Красный архив (2). С. 27–29; №284 / Ставка и
революция. С. 357–359; №46 / Телеграммы Рузского. С. 146–147; Документы
Лукомского. С. 266–268; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian Provisional
Government. P. 109–110; Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs.
P. 103–105. Согласно архивам Северного фронта, этот разговор начался в пять утра.
Однако в сборнике «Красный архив» указано, что беседа началась в 08:45. В своей
работе «Февральская революция» (1981) я привел время, указанное в «Красном
архиве», а не в «Телеграммах Рузского», но после знакомства со «Ставкой и
революцией» изменил свое мнение и теперь считаю, что разговор Родзянко с
Рузским предшествовал разговору Родзянко с Алексеевым.
32. Разговор Рузского и Родзянко // Красный архив (2). С. 29; №284 / Ставка и
революция. С. 359.
33. Разговор Рузского и Родзянко // Красный архив (2). С. 28; №284 / Ставка и
революция. С. 359; №46 / Телеграммы Рузского. С. 149; Browder, R. P., Kerensky, A.
F., eds. The Russian Provisional Government. P. 110; Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M.
The Fall of the Romanovs. P. 105.
34. Известия. — 3 марта. — 1917; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The Russian
Provisional Government. P. 133; Сафонов М. М. Ложь и правда. С. 245.
35. Показания Туган-Барановского (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 122).
36. Межрайонцы были марксистской группой, занимавшей промежуточную
позицию между большевиками и меньшевиками. Лев Троцкий, в то время
находившийся в изгнании, принадлежал к этой группе до того, как примкнул к
большевикам.
37. Протокол событий. С. 143; Протокол заседаний. С. 278.
38. Разговор Родзянко и Алексеева. 06:00–06:46, 3/III // Красный архив (2). С. 25–
27; №287 / Ставка и революция. С. 361–362; Browder, R. P., Kerensky, A. F., eds. The
Russian Provisional Government. P. 111–112.
39. Алексеев — командующим фронтами. №1913, 06:45, 3/III // Красный архив (2).
С. 19; №290 / Ставка и революция. С. 365–366; №47 / Телеграммы Рузского. С. 150;
Документы Лукомского. С. 268.

40. Разговор начальника штаба Ставки с штабами фронтов. 3/III // Красный архив
(2). С. 18–19; Разговор полковника Тихобразова с начальником штаба авиации.
07:43, 3/III; Опрос фронтов о распространении «манифеста об отречении» Николая
II // Красный архив (2). С. 20; №289 / Ставка и революция. С. 364–365.
41. Николай Николаевич — Алексееву. №332, 07:58, 3/III, №3318, 18:22, 3/III //
Красный архив (2). С. 20; №293 / Ставка и революция. С. 367.
42. Лебедев — Лукомскому. №6219, 07:54, 3/III // Красный архив (2). С. 21; №295 /
Ставка и революция. С. 308; Лебедев — Лукомскому. №6222, 09:58, 3/III //
Красный архив (2). С. 21; №301 / Ставка и революция. С. 372; Лебедев —
Лукомскому. №6224, 10:40, 3/III // Красный архив (2). С. 21; №306 / Ставка и
революция. С. 375–376; Квецинский — Лукомскому. №6226, 11:42, 3/III // Красный
архив (2). С. 21; №307 / Ставка и революция. С. 326.
43. Алексеев — Рузскому, Эверту, Брусилову, Сахарову. №1918 // Красный архив (2).
С. 23; №309 / Ставка и революция. С. 378–379; Документы Лукомского. С. 208–209;
№49 / Телеграммы Рузского. С. 151–153. Это мнение было широко распространено
в Ставке. Базили разделял опасение, что социалисты оказывают существенное
влияние на Временный комитет (Basily, N. The Abdication. P. 142).
44. Гучков А. И. Гучков рассказывает. С. 109.
45. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 529–530.
46. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 258. Литературная интерпретация
встречи Гучкова с железнодорожниками: Солженицын А. И. Март Семнадцатого.
47. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 258.
48. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 535; показания Туган-Барановского (Lyandres,
S. The Fall of Tsarism. P. 123); Протокол событий. С. 143–144; Протокол заседаний. С.
278–279. Между рассказами Шульгина и Туган-Барановского есть нестыковки.
Туган-Барановский утверждает, что Военная комиссия направила своего
представителя, чтобы спасти Гучкова от рабочих, собравшихся у Технологического
института. Если Гучков и Шульгин не воспользовались автомобилем,
отправленным либо Бубликовым, либо Военной комиссией, значит, они
сознательно решили сесть в машину, предоставленную кем-то из революционеров.
49. Показания Некрасова (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 150).
50. Старцев не упоминает Коновалова и Ржевского в числе участников встречи.
Старцев В. И. Внутренняя политика. С. 106. По словам Матвеева, Родзянко
попросил его не начинать собрание, пока не приедут Гучков и Шульгин. Матвеев А.
С. Воспоминания. С. 13 (Бахметевский архив).
51. Показания Некрасова (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 150).
52. Отказ Великого князя Михаила Александровича от престола: рассказ Гучкова А.
И. // АГИ. — Бумаги Н. А. Базили — Оп. 22. — Д. 1.
53. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 540. Согласно воспоминаниям Старцева,
Керенский говорил после Родзянко. Старцев В. И. Внутренняя политика. С. 106.
54. Гучков А. И. Как великого князя // АГИ. — Бумаги Н. А. Базили. — Оп. 22. — Д. 1.
55. Показания Гучкова / Падение царского режима. Т. 6, с. 267; Базили Н. А.
Воспоминания дипломата. С. 154–155; Палеолог М. Дневник посла. С. 747–748.
56. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 540–541.
57. Мельгунов А. А. Мартовские дни. С. 293; Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 538;
Старцев В. И. Внутренняя политика. С. 109.

58. Палеолог М. Дневник посла. С. 748; Базили Н. А. Воспоминания дипломата. С.
155; Показания Некрасова (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 151).
59. Николай Николаевич Джонсон родился в Санкт-Петербурге в семье капитана
гренадерской бригады Николая Александровича Джонсона и Лизы Александровны
Джонсон. Он был воспитан в традициях православия, окончил Михайловское
артиллерийское училище и даже служил артиллеристом в армии. После того как
великий князь Михаил Александрович уволил Анатолия Мордвинова, плохо
относившегося к Наталье Вульферт (будущей супруге князя Наталье Брасовой),
Джонсон стал его секретарем. Джонсон стал для великого князя не только
надежным помощником, но и верным другом. После Февральской революции
Джонсон последовал за Михаилом в Гатчину. Когда тот был арестован, британский
посол Бьюкенен предложил Джонсону эмигрировать в Англию, но тот отказался
расставаться с великим князем. В ночь с 12 на 13 июня 1918 г. Михаила расстреляли
в Перми, а вместе с ним и Джонсона.
60. Показания Некрасова (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 151).
61. Базили Н. И. Воспоминания дипломата. С. 155; Показания Некрасова (Lyandres,
S. The Fall of Tsarism. P. 150–151, 154); Гучков А. И. Гучков рассказывает. С. 109–110.
62. Родзянко М. В. Государственная дума. С. 62; Пермская Голгофа. С. 70.
63. Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 52.
64. ГАРФ. — Ф. 6501. — Оп. 1. — Д. 203. — Л. 21, об-22; цит. по: Пермская Голгофа. С.
68.
65. Палей О. Воспоминания о России. С. 47.
66. По словам Мордвинова, который служил адъютантом Михаила Александровича
до 1912 г., великий князь делился с ним, что не подготовлен к роли монарха и что
она ему не подходит. Кроме того, Михаил просто не хотел царствовать. Мордвинов
А. А. Последние дни / Отречение. С. 179.
67. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 542. Эти слова не подкреплены
воспоминаниями других очевидцев.
68. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 545.
69. Хрусталев В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 397.
70. Керенский А. Ф. Русская революция. С. 71.
71. Показания Некрасова (Lyandres, S. The Fall of Tsarism. P. 151).
72. Разговор Альтфатера и Гончарова. 10:25, 3/III // Красный архив (2). С. 32; №305
/ Ставка и революция. С. 375.
73. Алексеев — командующим. №1913, 06:45, 3/III // Красный архив (2). С. 19;
№290 / Ставка и революция. С. 365–366.
74. Хронология событий, касавшихся отречения, составленная Базили: АГИ. —
Бумаги Н. А. Базили. — Оп. 23. — Д. 15.
75. Алексеев — Рузскому, Эверту, Брусилову, Сахарову. №1918 (отправлена Рузскому
в 13:27, Эверту в 13:30, Брусилову в 13:13 и Сахарову в 13:40), 3/III // Красный архив
(2). С. 22–24; №309 / Ставка и революция. С. 378–379; Документы Лукомского. С.
208–209; №49 / Телеграммы Рузского. С. 151–153. О восстании моряков на
Балтийском флоте в Хельсинки: Saul, N. E. Sailors in Revolt; Mawdsley, E. The Russian
Revolution and the Baltic Fleet. P. 1–21. Подробности восстания на Балтийском флоте
выходят за рамки темы этой книги.
76. Алексеев — командующим. №1918, 3/III // Красный архив (2). С. 24; №309 /
Ставка и революция. С. 380.

77. Алексеев — командующим. №1918, 3/III // Красный архив (2). С. 24; №309 /
Ставка и революция. С. 380.
78. №49 / Телеграммы Рузского. Цит. по: Лукомский А. С. Из воспоминаний //
Архив русской революции. — №2. — С. 269.
79. Барановский — Родзянко. №60/1, 15:00, 3/III // РГИА. — Ф. 1278. — Оп. 10. — Д.
5. — Л. 21.
80. №48. Рузский — командующим 1-й, 5-й и 12-й армиями, 42-м армейским
корпусом, командующему Балтийским флотом. 08:15, 3/III / Телеграммы Рузского.
С. 150.
81. Рузский — Алексееву. №1254/Б, получена в 16:20, 3/III // Красный архив (2). С.
24; №324 / Ставка и революция. С. 392; №50 / Телеграммы Рузского. С. 153.
82. Сахаров — Алексееву. №03411, получена в 14:55, 3/III // Красный архив (2). С.
25: №320 / Ставка и революция. С. 388–389.
83. Эверт — Алексееву. №6245, получена в 19:53, 3/III // Красный архив (2). С. 42–
44; №333 / Ставка и революция. С. 401–402.
84. Алексеев — князю Львову и Гучкову. №78, 8/III // РГИА. — Ф. 1278. — Оп. 10. —
Д. 5. — Л. 25; №503 / Ставка и революция. С. 546.
85. Брусилов — Алексееву. 17:15, 3/III // Красный архив (2). С. 24; №329 / Ставка и
революция. С. 395–396.
86. Николай Николаевич — Алексееву. №332, получена в 07:58, 3/III // Красный
архив (2). С. 20; №292 / Ставка и революция. С. 367.
87. Разговор Алексеева и Гучкова. 18:07–18:35, 3/III // Красный архив (2). С. 36–37;
№331 / Ставка и революция. С. 397–399.
88. Разговор Алексеева и Гучкова. 18:07–18:35, 3/III // Красный архив (2). С. 38;
№331 / Ставка и революция. С. 398–399.
89. Сразу после этого разговора Алексеев пообщался с Энгельгардтом, который
рассказал, что Гучков подал в отставку с поста военного министра. Однако
оказалось, что Энгельгардт неверно понял ситуацию: Гучков все еще продолжал
занимать пост. Разговор Алексеева и Энгельгардта. 3/III // Красный архив (2). С.
39; №334 / Ставка и революция. С. 404.
90. Николай Николаевич — Алексееву. №3318, получена в 18:22, 3/III // Красный
архив (2). С. 25; №332 / Ставка и революция. С. 400. За этой телеграммой
последовала еще одна, отправленная 3 марта в девять часов вечера. В Ставке ее
приняли 4 марта в 06:34. В ней Николай Николаевич повторил свои слова. См.:
Николай Николаевич — Алексееву. 21:00, 3/III / Верховное командование. С. 280.
91. №337. Рескрипт Николая Николаевича. 19:45, 3/III / Ставка и революция. С.
405. Этот документ не включен в «Красный архив». См. также: Robinson, P. Grand
Duke. P. 298.
92. №341, Алексеев — командующим фронтами. 20:25, 3/III / Ставка и революция.
С. 408. Этот документ не включен в «Красный архив».
93. Алексеев — Родзянко. №60/4, 21:16, 3/III // РГИА. — Ф. 1278. — Оп. 10. — Д. 5. —
Л. 24.
94. №356, Алексеев — Николаю Николаевичу. №1941, 02:20, 4/III / Ставка и
революция. С. 422–423. Документ не включен в «Красный архив».
95. Правки Базили для «манифеста» Михаила: АГИ. — Бумаги Н. А. Базили. — Оп.
27. — Д. 4. По воспоминаниям Матвеева, Львов и Родзянко также участвовали в
создании «манифеста»: Матвеев А. С. Воспоминания. С. 15 (Бахметевский архив).

96. Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920. С. 544. Полный текст манифеста: Отречение
Великого князя Михаила Александровича // Известия Комитета петроградских
журналистов. — 1917. — №9. — 4 марта. С. 1; Протокол событий. С. 144; Протокол
заседаний. С. 279, 287. С Матвеевым также советовались по поводу содержания
«манифеста»: Матвеев А. С. Воспоминания. С. 15 (Бахметевский архив).
97. Набоков В. Д. Временное правительство. С. 21; Ломоносов Ю. В. Воспоминания
(1921). С. 70.
98. Ломоносов Ю. В. Воспоминания (1994). С. 260.
99. Там же. Скорее всего, информацию в «Известия» передал Юрий Стеклов,
работавший главным редактором газеты.
100. На встрече присутствовали Г. Е. Львов, Милюков, Терещенко, Керенский,
Шингарев, Годнев, В. М. Львов, Некрасов (Николаев А. Б. Революция и власть. С.
562). Гучков и Коновалов, вероятно, отсутствовали, хотя Милюков упоминал, что
Гучков на той встрече был (Милюков П. Н. Воспоминания. С. 469). Еще на встрече
присутствовали Яков Глинка, барон Нольде и Набоков, которые выступали в
качестве секретарей и юридических консультантов Временного правительства.
101. ГАРФ. — Ф. 601. — Оп. 1. — Д. 2103. — Л. 1-об. Цит. по: №28 / Пермская
Голгофа. С. 103–104; Сторожев В. Н. Февральская революция. С. 143; №55,
Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 161–162.
102. Николаев А. Б. Думская революция. Т. 2, с. 225–241.
103. Ден Ю. Подлинная царица. С. 150–151.
104. Палей О. Воспоминания о России. С. 54; Benckendorff, P. Last Days. P. 16–17.
105. Ден Ю. Подлинная царица. С. 155.
106. Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С. 412; Benckendorff, P. Last Days. P. 17.
107. Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С. 414.
108. Там же. С. 403–404, 419–420.
Глава 13. Аресты и воссоединение
1. Дневники Николая II / Отречение. С. 36; Николай II. Дневник императора, С. 625.
2. Николай II — Михаилу. Отправлена в 14:56, 3/III, №29 / Пермская Голгофа. С.
105; Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 249.
3. Телеграмма была доставлена в Петроград 3 марта в 15:10, но не указано, где
именно ее приняли. Неизвестно, знал ли Николай, что Михаил остановился у
Путятиной. Скорее всего, телеграмму получил Бубликов, поскольку министерство
путей сообщения контролировало каналы связи.
4. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 249.
5. Basily, N. The Abdication. P. 143.
6. Ibid. P. 143–144. Николай писал в дневнике, что приехал в Могилев в 20:20, а
Таль указывает другое время — 22:40. Таль Г. А. Мемуары. С. 77.
7. Воейков считал, что Алексеев подослал Базили, чтобы понять реакцию свиты на
отречение императора. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 253.
8. Basily, N. The Abdication. P. 143; Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 253.
9. Basily, N. The Abdication. P. 144.
10. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 1, с. 56.
11. По словам Солженицына, об отказе Михаила занять престол Николаю рассказал
Алексеев — именно тогда бывший царь и узнал о решении брата. Но, как я уже

упоминал, Базили ранее уже сообщил Николаю о случившемся. См.: Солженицын
А. И. Март Семнадцатого.
12. Пронин В. М. Последние дни. С. 78 (Приложение №1). В Могилеве листовок о
«манифестах» было много, но офицеры старались их конфисковывать. Таль Г. А.
Мемуары. С. 63–64.
13. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 1, с. 56. Стоит отметить, что эту записку
Николая историкам обнаружить не удалось.
14. Basily, N. The Abdication. P. 148; Пронин В. М. Последние дни. С. 48–49.
15. Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 253; Дубенский Д. Н. Как произошел
переворот. С. 70–71.
16. Николай II. Дневник императора. С. 625; №101, Февральская революция (ред.
Шашкова О. А.). С. 232.
17. Разговор Родзянко и Алексеева // Красный архив (2). С. 41; №344 / Ставка и
революция. С. 413; №100, Февральская революция (ред. Шашкова О. А.). С. 230–
232.
18. Разговор Родзянко и Алексеева // Красный архив (2). С. 41–42; №344 / Ставка и
революция. С. 413.
19. Разговор Родзянко и Алексеева // Красный архив (2). С. 42; №344 / Ставка и
революция. С. 413–414.
20. Разговор Родзянко и Алексеева // Красный архив (2). С. 42; №344 / Ставка и
революция. С. 414.
21. №21. Петроградский совет. С. 81–82; №40. Из протокола заседания исполкома
Петросовета об аресте членов династии Романовых / Пермская Голгофа. С. 116.
22. Цит. по: Schama, S. Citizens. P. 651.
23. ГАРФ. — Ф. 601. — Оп. 1. — Д. 2103. — Л. 2, цит. по: Пермская Голгофа. С. 104.
Изучив архивный документ, Хрусталев пришел к выводу, что это обсуждение
проходило 2 марта, но это невозможно, так как в то время вопрос об отречении
Михаила даже не поднимался. Мельгунов считает, что встреча состоялась 4 марта,
то есть после резолюции исполкома Петросовета. Мельгунов С. П. Судьба
Императора. С. 14.
24. Мельгунов С. П. Судьба Императора. С. 16–17.
25. Пронин В. М. Последние дни. С. 50–51.
26. Масси Р. Николай и Александра. С. 471.
27. Тихменев Н. М. Последний приезд / Отречение. С. 284.
28. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 70–71.
29. Императрица Мария Федоровна. С. 162–163; Воейков В. Н. С царем и без царя. С.
261; Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 71–72; Масси Р. Николай и
Александра. С. 471. Масси написал, что Николай с матерью говорили в ее вагоне, но
это не так.
30. Императрица Мария Федоровна (сост. Кудрина Л. В.). С. 164.
31. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 272.
32. Цит. по: Пермская Голгофа. С. 74.
33. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 272–273.
34. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 67.

35. Алексеев — командующим фронтами. №1943. Между 01:45 и 03:40. 4/III //
Красный архив (2). С. 44; №354 / Ставка и революция. С. 329.
36. Разговор Квецинского и Лукомского. 04:37, 4/III. №361 / Ставка и революция.
С. 426–427; Разговор Лукомского и Данилова. 4/III // Красный архив (2). С. 45–46;
№53, Разговор Лукомского и Данилова / Телеграммы Рузского. С. 155–156; №362 /
Ставка и революция. С. 429–430. №361 из «Ставки и революции» не включен в
«Красный архив».
37. №383 (Финляндия), №387 (Северный фронт), №393 (Смоленск) / Ставка и
революция. С. 445, 447–448, 452.
38. Рузский — Алексееву. 14:25, 4/III // Красный архив (2). С. 50–51; №382 / Ставка
и революция. С. 444.
39. Николай Николаевич. №4138, Алексеев — командующим фронтами. №1947,
4/III // Красный архив (2). С. 45; Алексеев — князю Львову и Гучкову. Отправлена в
13:40, 4/III Верховное командование. С. 284.
40. Приказ начальника штаба верховного главнокомандующего от 4 марта 1917 г.,
№343 // АГИ. — Бумаги М. В. Алексеева. — Оп. 1. — Д. 9; см. также: Алексеев —
командующим фронтами. №1947, между 04:34 и 05:55, 4/III // Красный архив (2).
С. 45; №360 / Ставка и революция. С. 425–426.
41. Алексеев — Гучкову. №1953, 12:15, 4/III // Красный архив (2). С. 48–49; №374 /
Ставка и революция. С. 438.
42. Алексеев — Гучкову. №1990, 5/III // Красный архив (2). С. 54–55; №426 /
Ставка и революция. С. 480; Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 71; Таль
Г. А. Мемуары. С. 69–70; Мордвинов А. А. Последние дни / Отречение. С. 172–173,
175–176.
43. №348. Ставка — Гучкову. 3/III–10/III / Ставка и революция. С. 417.
44. Бубнов А. Д. В царской Ставке (2002). С. 154. По пути в свое имение в Пензе
Воейков был задержан и отправлен в Петроград для заключения под стражу.
45. Клембовский — Иванову. №1940, 01:25, 4/III // Красный архив (2). С. 44;
Воейков В. Н. С царем и без царя. С. 268.
46. Записка Николая // Красный архив (2). С. 53–54. Перечень был записан
карандашом на небольшом листе. Этот документ вошел в архив Лукомского.
47. Разговор Базили с Лукомским, 24 февраля 1933 г. С. 2 // АГИ. — Бумаги Н. А.
Базили. — Оп. 22. — Д. 11.
48. Князь Львов — Алексееву. №938, 6/III // Красный архив (2). С. 55; №435 /
Ставка и революция. С. 487–488.
49. Алексеев — князю Львову и Родзянко. №55, 5/III, №422 / Ставка и революция.
С. 476.
50. Вечером Фредерикса навестил британский дипломат Джон Хэнбери-Уильямс.
Граф сказал ему, что утратил смысл жизни и ему все равно, что с ним будет дальше.
Единственная причина, по которой он не покончил с собой, заключалась в том, что
он не хотел причинять еще больше беспокойства свергнутому государю (ХэнбериУильямс Дж. Император Николай II. С. 162). Фредерикс был арестован в Гомеле и
доставлен в Таврический дворец в Петрограде. Следственная комиссия Временного
правительства направила его в психиатрическую больницу. Позже его освободили,
и он остался жить в Петрограде.

51. Nicholson, N. Michael Romanov. P. 55–56; Benckendorff, P. Last Days. P. 18–19;
Мельгунов А. А. Мартовские дни. С. 310; Матвеев А. С. Воспоминания. С. 15
(Бахметевский архив).
52. Буранов Ю. А., Хрусталев В. М. Гибель императорского дома. С. 60. Цит. по:
ГАРФ — Ф. 1779. — Оп. 2. — Д. 1. — Ч. 1. — Л. 5об. Ранее архив назывался ЦГАОР.
53. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 79–80; Мордвинов А. А.
Последние дни / Отречение. С. 179–180.
54. Палеолог М. Дневник посла. С. 754; Дневники Николая II // Отречение. С. 37;
Николай II. Дневник императора. С. 626.
55. Perry, J. C; Pleshakov, C. The Flight of the Romanovs. P. 162.
56. Хэнбери-Уильямс Дж. Император Николай II. С. 158–161.
57. Там же. С. 164–167.
58. Алексеев — князю Львову и Родзянко. №54, 5/III // Красный архив (2). С. 54;
№395 / Ставка и революция. С. 453.
59. Разговор Базили с Лукомским, 24 февраля 1933 г. С. 2–3 //АГИ. — Бумаги Н. А.
Базили. — Оп. 22. — Д. 11.
60. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 275.
61. Benckendorff, P. Last Days. P. 20–21.
62. Солженицын А. И. Март Семнадцатого.
63. Ден Ю. Подлинная царица. С. 161.
64. Масси Р. Николай и Александра. С. 479; Буксгевден С. К. Венценосная мученица.
С. 415.
65. Ден Ю. Подлинная царица. С. 161–162.
66. Дневники Николая II / Отречение. С. 38; Николай II. Дневник императора. С.
626.
67. Николай Николаевич — Алексееву. 01:40, 6/III / Верховное командование. С.
281; №437, Алексеев — князю Львову, Гучкову и Родзянко, 12:02, 6/III / Ставка и
революция. С. 490.
68. О популярности великого князя: №473, Алексеев — князю Львову и Гучкову.
№1103, 7/III / Ставка и революция. С. 521–522; №555, отчет Алексеева о
поздравительных телеграммах по случаю назначения Николая Николаевича
Верховным главнокомандующим. 10/III / Ставка и революция. С. 588–590;
Robinson, P. Grand Duke. P. 295–296, 299–300.
69. Разговор Алексеева с князем Львовым и Гучковым. 6/III // Красный архив (2).
С. 59–64; №445 / Ставка и революция. С. 496–501.
70. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика. С 508–510; Колоницкий Б. И. Товарищ
Керенский. С. 6–7, 72–74.
71. Андрей Владимирович. Дневники / Гибель монархии. С. 334.
72. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 107.
73. Журнал заседаний Временного правительства. Т. 1, с. 49. На встрече
присутствовали Г. Е. Львов, Гучков, Милюков, Некрасов, Терещенко, В. Н. Львов, И.
В. Годнев и заместитель министра внутренних дел Д. М. Щепкин. Керенский
отсутствовал.
74. Приказ начальника штаба Ставки Верховного главнокомандующего от 8 марта
1917 г. №371. Цит. по: Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 96–97; Таль Г.

А. Мемуары. С. 74–76; Пронин В. М. Последние дни. С. 72–73; №514 / Ставка и
революция. С. 556.
75. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 97–98; Пронин В. М. Последние
дни. С. 73.
76. Тихменев Н. М. Последний приезд / Отречение. С. 286–287. По словам
полковника Сергеевского, Алексеев сразу же сообщил Николаю, что Временное
правительство приказало его арестовать. Бывший государь ответил Алексееву, что
подчинится, но попросил никому не сообщать об аресте, пока его не увезут.
Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое). С. 75. Однако поведение Николая перед
арестом заставляет сомневаться в правдивости слов Сергеевского.
77. О приказе Алексеева см.: Борель М. К. Ставка в мятежные дни // АГИ. — Бумаги
М. В. Алексеева. — Оп. 1. — Д. 20. — С 12.
78. Хэнбери-Уильямс Дж. Император Николай II. С. 168–169.
79. Пронин В. М. Последние дни. С. 68.
80. Моя версия прощания императора с солдатами основана на следующих
источниках: Тихменев Н. М. Последний приезд / Отречение. С. 286–299; Пронин В.
М. Последние дни. С. 68–71; Борель М. К. Ставка в мятежные дни // АГИ. — Бумаги
М. В. Алексеева. — Оп. 1. — Д. 20. — С. 12–14. Солженицын тоже описывал эту сцену,
предположительно опираясь на мемуары Тихменева, но добавил некоторые детали
для большей выразительности (Солженицын А. И. Март Семнадцатого).
81. Масси Р. Николай и Александра. С. 469.
82. Сергеевский Б. Н. Отречение (пережитое). С. 78–79.
83. Мордвинов А. А. Отречение. С. 184.
84. Дневники Николая II / Отречение. С. 38; Николай II. Дневник императора. С.
626.
85. Дневники Николая II / Отречение. С. 38; Николай II. Дневник императора. С.
626.
86. Бубликов А. А. Русская революция (1918). С. 52; Мельгунов С. П. Судьба
Императора. С. 31.
87. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 101.
88. Бубликов А. А. Русская революция (1918). С. 52.
89. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 100–101.
90. Бубликов А. А. Русская революция (2016). С. 89–90; Дубенский Д. Н. Как
произошел переворот. С. 101.
91. Бубликов А. А. Русская революция (2016). С. 88.
92. Дубенский Д. Н. Как произошел переворот. С. 101.
93. Дневники Николая II / Отречение. С. 38; Николай II. Дневник императора. С.
626.
94. Александр Михайлович (великий князь). Воспоминания. С. 276.
95. Масси Р. Николай и Александра. С. 472; Александр Михайлович (великий
князь). Воспоминания. С. 276; Солженицын А. И. Март Семнадцатого.
96. Benckendorff, P. Last Days. P. 30–34; Буксгевден С. К. Венценосная мученица. С.
421–422; Мельгунов С. П. Судьба Императора. С. 32–33.
97. Benckendorff, P. Last Days. P. 29–35; Солженицын А. И. Март Семнадцатого;
Булыгин П. Убийство Романовых. С. 65; Масси Р. Николай и Александра. С. 481.

98. Benckendorff, P. Last Days. P. 37–38; Мельгунов С. П. Судьба Императора. С. 35.
99. Жильяр П. При дворе Николая II. С. 151–152; Масси Р. Николай и Александра. С.
482–483.
100. Бубликов А. А. Русская революция (2016). С. 93.
101. Benckendorff, P. Last Days. P. 43.
102. Ibid. Согласно Масси, «Александра Федоровна радостная выбежала навстречу
царю». Однако Бенкендорф описывал ту сцену по-другому.
103. Масси Р. Николай и Александра. С. 484–485.
104. Разговор Алексеева с князем Львовым и Гучковым. 6/III // Красный архив (2).
С. 64; №445 / Ставка и революция. С. 495.
105. Алексеев — князю Львову и Гучкову. №2044, 11:03, 7/III // Красный архив (2).
С. 65; №493 / Ставка и революция. С. 521–522.
106. №536, Князь Львов — Николаю Николаевичу. 9/III / Ставка и революция. С.
576–577.
107. №565, Николай Николаевич — Алексееву. №2, 14:40, 11/III / Ставка и
революция. С. 597; №569 / Ставка и революция. С. 598 (назначение Клембовского);
№569, Николай Николаевич — князю Львову. 14:50, 3/11 / Ставка и революция. С.
601–602 (прошение Николая Николаевича об отставке); №574. Присяга Николая
Николаевича. 19:25, 11/III / Ставка и революция. С. 606.
108. Разговор Алексеева с князем Львовым и Гучковым. С 14:40 до 15:50, 11/III //
Красный архив (2). С. 68–70; №567 / Ставка и революция. С. 598–601.
Эпилог
1. Raeff, M. The Well-Ordered Police State. P. 1221–1243; Raeff, M. Understanding
Imperial Russia.
2. Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 78–79, 411.
3. Уортман Р. С. Сценарии власти. С. 460–529, 553–647.
4. Rosenberg, W. G. States of Anxiety.
5. Колоницкий Б. И. Трагическая эротика.
6. Brinton, C. The Anatomy of Revolution.
7. Например, Мультатули П. В. Николай II.
8. Самый яркий пример — Мультатули П. В. Николай II.
9. Service, R. The Last of the Tsars; Perry, J. C. Pleshakov C. The Flight of the Romanovs;
Steinberg, M. D., Khrustalev, V. M. The Fall of the Romanovs; Раппапорт Х. Рок семьи
Романовых.
Благодарности
1. Единственное исключение — Симеон Ляндрес, который опубликовал ценнейшие
переводы показаний главных участников Февральской революции, собранные
комиссией под руководством М. А. Полиевктова, а также выступил с новыми
идеями в журнале Journal of Modern Russian History and
Historiography («Современная российская история и историография»).

[1] Здесь и далее автор приводит все даты по старому стилю (юлианскому
календарю), который использовался в России в годы царствования Николая II. —
Прим. ред.

[2] Речь идет о «Всеподданнейшем докладе» министра внутренних дел М. Т. ЛорисМеликова «О привлечении представителей населения к законосовещательной
деятельности», который впоследствии получил условное название «Конституция
Лорис-Меликова». В феврале 1881 г. на Особом совещании при императоре доклад
был одобрен, и на начало марта было запланировано его обсуждение Советом
министров. Убийство Александра II террористами сорвало эти планы. — Прим.
науч. ред.
[3] В формуле «Православие, самодержавие, народность» выражена теория
официальной народности — государственной идеологии Российской империи в
период правления Николая I. Автор теории — министр народного просвещения
граф С. С. Уваров, поставивший целью сформировать у молодежи определенные
идеологические установки в противовес европейским идеям просвещения и
либерализма. Под влиянием К. П. Победоносцева эта теория была вновь
актуализирована как государственная идеология для борьбы с революционным
движением в правление Александра III. — Прим. науч. ред.
[4] Так Николай II называл супругу в переписке. — Прим. пер.
[5] В Высочайшем «Постановлении о Ходынской катастрофе» от 7 июня 1896 г.
число убитых было определено в 1389 человек, раненых — 1300. — Прим. науч. ред.
[6] «Черные принцессы», «черные женщины», «черногорки», «галки» — такие
прозвища дали при дворе двум черногорским княжнам, которые вошли в семью
Романовых, став женами великих князей, но довольно сильно выделялись в
петербургском высшем обществе яркой южной внешностью и эмоциональным
поведением. — Прим. науч. ред.
[7] Также почитаем как основатель и покровитель Дивеевской женской обители. —
Прим. ред.
[8] Дядька — слуга-воспитатель при мальчике из дворянской семьи. — Прим. науч.
ред.
[9] Морганатический брак — брак между представителями разных социальных
групп, при котором супруг/супруга более низкого происхождения и дети,
рожденные в браке, не приобретают прав более высокой социальной группы (в
частности, прав на престолонаследие). По законам Российской империи,
представители дома Романовых могли вступить в законный брак только с
соизволения царствующего императора. Если же он и давал разрешение на брак, то
морганатические супруги и дети не получали прав на фамилию, титул, герб и
привилегии членов императорского дома. — Прим. науч. ред.
[10] В отличие от католической церкви, православная запрещает браки между
двоюродными братьями и сестрами. — Прим. пер.
[11] Одно из элитных подразделений Русской императорской армии. Прозвище
«синие кирасиры» связано с отличительным цветом полка: воротнички, обшлага,
погоны, околыши фуражек и другие элементы формы были синего цвета. — Прим.
науч. ред.
[12] Имеется в виду внутрисемейное расследование дома Романовых 1906–1907 гг.
— Прим. науч. ред.
[13] Цусимское сражение произошло в мае 1905 г., в нем приняла участие 2-я
Тихоокеанская эскадра, в состав которой входили и корабли Балтийского флота. —
Прим. науч. ред.
[14] Николай, Александр и Сергей Михайловичи приходились Николаю II
двоюродными дядями. — Прим. ред.

[15] Организация, деятельность которой запрещена на территории РФ. — Прим.
ред.
[16] Если выразиться точнее, 23 апреля 1906 г. Николай II утвердил новую
редакцию «Основных законов». Главные изменения касались законодательной
власти. Хотя она по-прежнему в полном объеме принадлежала императору, он ее
осуществлял «в единении с Государственным Советом и Государственной Думой».
— Прим. науч. ред.
[17] Дело Бейлиса — судебный процесс по обвинению Менахема-Менделя Бейлиса в
ритуальном убийстве, совершенном 12 марта 1911 г. Жертвой стал 12-летний ученик
Киево-Софийского духовного училища Андрей Ющинский. Судебный процесс был
инициирован активистами черносотенных организаций и поддержан рядом крайне
правых политиков и чиновников, включая министра юстиции И. Щегловитова.
Защита была успешной: присяжные оправдали Бейлиса, и вскоре после
освобождения из-под следствия он вместе с семьей покинул Россию. Процесс
оценивался современниками и исследователями как «моральное банкротство»
правительства, так как свидетельствовал о кризисе законности и поляризации
общества накануне революции. — Прим. науч. ред.
[18] Автор ссылается на воспоминания А. Вырубовой и на книгу американского
историка Р. Масси «Николай и Александра». В тексте цитата приведена из
воспоминаний Вырубовой, однако, согласно Масси, телеграмма была направлена
не ей, а самому Николаю, и текст в ней был другой, хотя смысл тот же. — Прим. ред.
[19] В целом ситуация вокруг решения о мобилизации (частичной или всеобщей)
была более сложной и диктовалась как военно-стратегическими соображениями,
так и данными дипломатических каналов и разведки, которыми располагали
военные чины. Автор не упоминает некоторые ключевые фигуры, повлиявшие на
это решение, — начальника Генерального штаба Н. Н. Янушкевича и военного
министра В. А. Сухомлинова. — Прим. науч. ред.
[20] В 1914 г. был издан императорский указ о запрете производства и продажи всех
видов алкогольной продукции. Сначала он действовал только на территориях, где
проводилась мобилизация, а с августа 1914 г. был продлен на все время войны и
стал распространяться на целую страну. — Прим. пер.
[21] Притоки Днестра в районе Львова. — Прим. пер.
[22] Проблема подсчета военных потерь в годы Первой мировой войны относится к
разряду сложных и дискуссионных. У разных историков данные сильно отличаются
в зависимости от качества используемых источников и принципов подсчета. См.:
Олейников А. В. Исчисление боевых потерь на Русском фронте Первой мировой
войны 1914–1917 гг.: проблемы и противоречия / Русский исторический сборник. Т.
5. — М.: Киммерийский центр, 2013. С. 96–116. — Прим. науч. ред.
[23] Николай II и Александра Федоровна в основном писали друг другу на
английском языке. На протяжении книги автор многократно ссылается на их
переписку, используя в качестве источника англоязычное издание. В качестве
альтернативы читатель может обратиться к изданному в России сборнику
переведенных на русский язык писем и телеграмм царской четы: Переписка
Николая и Александры, 1914–1917 / Сост. А. А. Сергеев. — М.: Захаров, 2013. —
Прим. ред.
[24] В Российской империи с 1905 г. Министерство сельского хозяйства называлось
Главным управлением землеустройства и земледелия, а с октября 1915 г. —
Министерством земледелия. — Прим. пер.

[25] Автор ссылается на воспоминания Василия Шульгина, опубликованные в виде
заметок в книгах «Годы» и «Дни». В заметках действительно говорится о том, что
летом 1915 г. Милюков не собирался предпринимать никаких решительных
действий, а вот разговор с Маклаковым происходил не в августе 1915 г., а зимой 1917
г. — Прим. ред.
[26] Николай и Александра вели переписку на английском языке. В этом письме
императрица делает отсылку к идиоме to wear the pants in the relationship —
дословно: «тот, кто носит брюки в отношениях» (кто в доме главный, кто в семье
«мужик»). — Прим. пер.
[27] Типографический телеграфный аппарат, в котором сообщения передаются не с
помощью азбуки Морзе, а буквами и цифрами. — Прим. пер.
[28] Штюрмера освободили от должности министра 10 ноября 1916 г. — Прим. пер.
[29] То же, что и заместитель председателя. — Прим. пер.
[30] Элла (в замужестве — великая княгиня Елизавета Федоровна) после убийства
мужа, великого князя Сергея Александровича, основала в Москве МарфоМариинскую обитель милосердия. Строго говоря, это был не монастырь, а скорее
крупный благотворительный центр, занимавшийся помощью бедным и
медицинской работой. Сестры обители не принимали монашеский постриг и могли
вернуться к мирской жизни. После прихода к власти большевиков Елизавета
Федоровна была арестована и вместе с несколькими князьями императорского дома
вывезена в Алапаевск, где их казнили без суда и следствия, сбросив в шахту и
закидав гранатами, бревнами и землей. Похоронена в Иерусалиме. Причислена к
лику святых Русской православной церковью в России и за границей. — Прим. ред.
[31] Андрей Владимирович — внук Александра II, сын Марии Павловны–старшей
(Михень). В 1920 г. уехал во Францию, где после смерти матери наконец женился на
бывшей пассии Николая II Матильде Кшесинской, которая еще в 1902 г. родила ему
сына Владимира. В 1903 г. купил знаменитый дворец на Английской набережной в
Питере, где периодически устраивались семейные встречи Романовых. — Прим.
ред.
[32] Павел Александрович — дядя Николая II. Формально считался «старшим»
Романовым, потому что на момент событий, описанных в этой книге, оставался
последним прямым потомком (младшим сыном) Александра II. Расстрелян
большевиками в январе 1919 г. — Прим. ред.
[33] Сын Павла Александровича от первого брака с греческой принцессой
Александрой Георгиевной, которая умерла через несколько дней после родов. Брат
Марии Павловны–младшей. После революции жил в США и Европе. Умер в 1942 г.
— Прим. ред.
[34] В деле об убийстве Распутина фамилия Сухотина не фигурировала. Во время
допросов высокопоставленные заговорщики (В. Пуришкевич и Ф. Юсупов)
умолчали о двух других участниках — С. М. Сухотине и С. С. Лазоверте, справедливо
полагая, что те не смогут рассчитывать на милость императора и не останутся
безнаказанными. Однако, судя по опубликованным воспоминаниям Пуришкевича
и Юсупова, именно Сухотин стрелял в Распутина и фактически был его убийцей.
См: Свидзинская М. С. С. М. Сухотин (1887–1926): Историческая биография
личности в переломную эпоху. — М.: Библио-Глобус, 2016. — Прим. науч. ред.
[35] На самом деле это письмо Николай прочитал только 18 декабря 1916 г., когда
уже ехал из Могилева в Петроград. Сначала от Александры пришла телеграмма, в
которой говорилось о том, что Распутин пропал и что к этому причастны Юсупов и
Дмитрий Павлович, но не было и намека на убийство: «Наш Друг исчез с прошлой

ночи. Мы еще надеемся на Божье милосердие. Замешаны Феликс и Дмитрий»
(Переписка Николая и Александры. — М.: Захаров, 2013. С. 868). — Прим. ред.
[36] Юлия Александровна Ден — подруга императрицы Александры Федоровны.
Часто поддерживала ее в трудных ситуациях, в том числе во время Февральской
революции, когда приехала в Царское Село, чтобы помочь императрице заботиться
о заболевших корью дочерях и Анне Вырубовой. В эмиграции издала книгу
мемуаров «Подлинная царица», на которую автор будет несколько раз ссылаться
далее по тексту. — Прим. науч. ред.
[37] Первая фраза в телеграмме, которую цитирует автор, — «Только сейчас прочел
твое письмо», поэтому есть вероятность, что Николай просто не хотел торопиться с
выводами. Речь о письме, которое автор цитировал выше и в котором как раз и
описаны подробности убийства. — Прим. ред.
[38] Речь об иконе, которую Александра Федоровна привезла из Новгорода и
подарила Распутину. В своей книге Вырубова действительно написала, что дочери
Распутина положили ее на грудь отцу, но слова о том, что с обратной стороны были
надписи, сделанные рукой императрицы и великих княжон, есть только в
английской версии воспоминаний Вырубовой. — Прим. ред.
[39] Имеется в виду церковь иконы Божией Матери «Знамение» (Знаменская
церковь) в Царском Селе, которая в то время имела статус малой придворной
Царскосельской церкви. — Прим. науч. ред.
[40] Двоюродный дядя Николая II, старший брат Александра Михайловича
(Сандро). Придерживался либеральных взглядов. Его оппозиционная позиция в
1916–1917 гг. в отношении политики государя получила название
«великокняжеская фронда». Расстрелян большевиками в 1919 г. — Прим. ред.
[41] В. М. Бехтерев (1857–1927) — русский и советский психиатр, невролог и
физиолог. В 1907 г. основал в Санкт-Петербурге Психоневрологический институт —
первый в мире научный и учебный центр по комплексному изучению человеческой
психики. Среди остальных упомянутых автором целителей Бехтерев единственный
был настоящим ученым. — Прим. ред.
[42] В некоторых документах значится как Карл Перин. — Прим. ред.
[43] Вероятно, Балк имел в виду, что Хабалову недоставало знаний и харизмы,
поэтому он не мог в достаточной мере влиять на своих подчиненных, мотивировать
их. — Прим. ред.
[44] Полный ответ звучал так: «Фактов нет, но все направление политики, которой
так или иначе руководит ее величество, ведет к тому, что в народных умах
складывается такое убеждение. Для спасения вашей семьи вам надо, ваше
величество, найти способ отстранить императрицу от влияния на политические
дела. Сердце русских людей терзается от предчувствия грозных событий, народ
отворачивается от своего царя, потому что после стольких жертв и страданий, после
всей пролитой крови народ видит, что ему готовятся новые испытания» (Родзянко
М. В. Крушение империи: Государственная Дума и Февральская 1917 года
революция. — Нью-Йорк: Multilingual Typesetting, 1986. С. 215). — Прим. пер.
[45] Для мая 1917 г. данное заявление Родзянко звучит вполне правдоподобно.
Будучи ключевой фигурой Февральской революции, он возглавил Временный
комитет Государственной думы, просуществовавший до октября 1917 г. При этом в
состав Временного правительства не входил, но стремился быть в центре
политических событий. После того как к власти пришли большевики, он вынужден
был бежать на Дон, а потом эмигрировать в Югославию; конечно, тогда подобные
комментарии были бы неуместны и даже опасны. — Прим. науч. ред.

[46] Историки расходятся во мнениях, оценивая действия генерала Алексеева
накануне Февральской революции. Занимая должность начальника штаба Ставки,
он постоянно общался с членами Государственной думы, Государственного совета и
Совета министров. От этих контактов зависело состояние армии, ее пополнение,
снабжение, уход за ранеными и многое другое. Историки часто указывают на то, что
роль М. В. Алексеева в февральских событиях мало изучена, а конкретных фактов,
подтверждающих его участие в заговоре, недостаточно. См.: Цветков В. Ж. Генерал
Алексеев. — М.: Вече, 2014. — Прим. науч. ред.
[47] Юань-Шикай (1859–1916) — китайский военный лидер и политический деятель
периода заката империи Цинь и первых лет Китайской Республики. Будучи
авторитарным правителем, опирался на армию, сыграл активную роль в
проведении политических реформ, в 1912–1915 гг. был президентом республики, в
1916 г. провозгласил себя императором. — Прим. науч. ред.
[48] Собор Феодоровской иконы Божией Матери в Царском Селе (ныне Пушкине),
строился в 1909–1912 гг. — Прим. науч. ред.
[49] Пер. И. Б. Мандельштама.
[50] Сохранена орфография из источника; по-видимому, речь об А. Ф. Керенском. —
Прим. пер.
[51] Существование этой телеграммы с приказом императора в советской и
российской историографии не подвергается сомнению. Другое дело, что на том
этапе Николай II не имел полной информации о масштабах беспорядков в
Петрограде. — Прим. науч. ред.
[52] Петроградский Совет рабочих депутатов был образован вечером 27 февраля
1917 г. представителями социалистических партий и легальных профсоюзов.
Председателем Петросовета был избран Н. С. Чхеидзе — лидер думской фракции
социал-демократов, меньшевик. — Прим. науч. ред.
[53] Ряд историков считают, что разрыв связи между Ставкой и Царским Селом был
организован М. В. Родзянко. См: Сафонов М. М. Спецслужбы и отречение Николая
II // Научная электронная библиотека
«КиберЛенинка». https://cyberleninka.ru/article/n/spetssluzhby-i-otrechenienikolaya-ii/viewer. — Прим. науч. ред.
[54] «Кольтовые команды», или «пулеметные команды Кольта», действовали в
российской армии периода Первой мировой войны в пехотных полках. На их
вооружении числились пулеметы Кольта-Браунинга образца 1895–1914 гг. С
октября 1916 г. по приказу Начальника штаба Верховного главнокомандующего при
каждом полку должно было находиться две пулеметные команды с 12 пулеметами
Максима и одна команда с восемью пулеметами Кольта. (См.: Шунков В. Н.,
Мерников А. Г., Спектор А. А. Организация частей и соединений русской армии в
Первой мировой войне / Русская армия в Первой мировой войне (1914–1918).
Полная энциклопедия. — М.: АСТ, 2014. С. 5–13. — Прим. науч. ред.
[55] Официально такой должности не существовало. 27 февраля 1917 г. Н. И.
Иванов был назначен командующим Петроградским военным округом с
чрезвычайными полномочиями и подчинением ему всех министров. Николай II
приказал ему направиться во главе Георгиевского батальона в Царское Село для
обеспечения безопасности императорской семьи, а затем, в качестве начальника
Петроградского военного округа, взять на себя командование войсками, которые
планировалось перебросить с фронта. — Прим. науч. ред.

[56] Это стандартная формулировка, предполагающая, что распоряжения
начальника штаба в рамках его полномочий продиктованы реализацией задач,
поставленных Главнокомандующим (императором). — Прим. науч. ред.
[57] Великий князь Сергей Михайлович занимал пост полевого генерал-инспектора
артиллерии при Верховном главнокомандующем и до последних дней
существования Российской империи оставался в Ставке. — Прим. ред.
[58] На основе открытых источников идентифицировать личность этого
потенциального участника событий не представляется возможным. — Прим. науч.
ред.
[59] В соответствии с Приказом № 1 Петроградского Совета по гарнизону
Петроградского округа, всем подразделениям предписывалось создать выборные
комитеты из представителей низших чинов. Воинские части подчинялись Совету
рабочих и солдатских депутатов и выборным комитетам, оружие передавалось под
контроль солдатских комитетов. В п. 4 значилось: «Приказы военной комиссии
Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они
противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов».
— Прим. науч. ред.
[60] Именно к этому времени относится рапорт М. В. Алексеева императору с
проектом манифеста о создании ответственного министерства во главе с М. В.
Родзянко. Об этом документе автор говорит далее. — Прим. науч. ред.
[61] Главнокомандующему Северным фронтом. — Прим. пер.
[62] Здесь и далее курсив автора книги. — Прим. пер.
[63] В воспоминаниях Воейкова не сказано, что это он посоветовал Николаю
оставить за собой право назначать трех министров. — Прим. ред.
[64] Состав Временного правительства был утвержден 1 (14) марта 1917 г. на
расширенном заседании Временного комитета Государственной думы с участием
представителей Центрального комитета Конституционно-демократической партии
и Бюро Прогрессивного блока, а также представителей Петроградского совета
рабочих и солдатских депутатов. Свою роль в назначении Временного
правительства Родзянко явно преувеличил. Более того, позиции Родзянко во
Временном комитете в это время были довольно шаткими и в состав Временного
правительства его, как известно, не включили. — Прим. науч. ред.
[65] Историк А. В. Смолин считает, что А. В. Колчак предпочел не принимать
участия в «телеграфном совещании», хотя и знал о происходящих событиях. См.:
Смолин А. В. Два адмирала: А. И. Непенин и А. В. Колчак в 1917 г. — СПб.:
«Дмитрий Буланин», 2012. С. 139. — Прим. науч. ред.
[66] В воспоминаниях А. А. Мордвинова сказано, что сначала Рузский не отдал
телеграммы Нарышкину, пообещав вернуть их императору и не отправлять до
приезда думской делегации, но со второй попытки Нарышкин все же «принес их
обратно». См. указ. прим. авт. — Прим. науч. ред.
[67] Известный исследователь Февральской революции Г. М. Катков представляет
историю с неотправленными телеграммами иначе. Под влиянием членов
императорской свиты Рузскому пришлось вернуть телеграмму, адресованную
Родзянко, и было это до прибытия думской депутации. Телеграмму, которая
предназначалась Алексееву, он не вернул, но пообещал не отсылать также до
прибытия делегации, которую ожидали к семи часам. См.: Катков Г. М.
Февральская революция. — М.: Русский путь, 1997. С. 331. Воейков в своих
воспоминаниях написал, что Рузский отказался отдать телеграммы Нарышкину, но

спустя некоторое время сам вернул их Николаю. См.: Воейков В. Н. С царем и без
царя. — М.: Воениздат, 1995. С. 241. — Прим. науч. ред.
[68] Стоит заметить, что в тот момент у Николая не было свободного доступа к
телеграфу или аппарату Юза, а если бы и был, то он все равно не мог знать, где
находится Михаил, чтобы с ним связаться. Кроме того, в телеграммах Алексееву и
Родзянко Николай ничего не писал о регентстве Михаила. По словам автора, в
послании для Родзянко фразу про регентство Михаила своей рукой дописал
Рузский. Есть вероятность, что Николай и не думал назначать брата регентом, ведь
в 1912 г. он лишил его этого права, когда Михаил против воли государя женился на
Наталье Вульферт. — Прим. ред.
[69] Граф В. Б. Фредерикс был удостоен всех высших орденов Российской империи.
В данном случае упоминается орден в виде портретов императоров Александра II,
Александра III и Николая II в обрамлении бриллиантов, который крепился к
Андреевской ленте для ношения на груди. Этой награды граф был удостоен в 1916 г.
— Прим. науч. ред.
[70] Вероятнее всего, Гучков имел в виду социалистическую республику. Либо он
оговорился, либо Нарышкин ошибся при внесении этих слов в протокол встречи. —
Прим. науч. ред.
[71] Петр III умер после уже совершившегося дворцового переворота, на девятый
день после воцарения Екатерины II. Обстоятельства его смерти неоднозначны. По
официальной версии он скончался «от геморроидальных колик»; по версии,
распространенной в историографии, смерть его имела насильственный характер и к
ней мог быть причастен Алексей Орлов. — Прим. науч. ред.
[72] Вопрос легитимности отречения Николая II в российской историографии
является спорным. Существует несколько позиций. Первая — признание отречения
де-юре нелегитимным, так как законы Российской империи не предусматривали
возможности отречения царствующего монарха и тем более его отречения от имени
иного лица (А. Н. Боханов, В. М. Хрусталев и др.). Вторая, противоположная
позиция основана на том, что отречение от престола все же предусматривалось
статьей 37 «Свода Основных законов Российской империи», а отречение Николая II
за несовершеннолетнего больного сына обусловлено статьей 199 «Попечение о
малолетнем лице Императорской Фамилии…», поэтому отречение Николая II в
пользу брата признается юридически корректным (В. Ж. Цветков, Л. А. Лыкова).
Ряд историков подчеркивают исключительность обстоятельств отречения Николая
II: обстановку заговора, революции и, как следствие, прямого нарушения правовых
норм (Диунов М. Ю. Оценка законности отречения Николая II // Вестник
Северного (Арктического) федерального университета. Серия «Гуманитарные и
социальные науки». 22(2). С. 16–27). — Прим. науч. ред.
[73] Американский историк, издатель серии книг о новой и новейшей истории
России, главный редактор журнала «Современная российская история и
историография» (Modern Russian History and Historiography) и автор книги
«Падение царизма» (The Fall of Tsarism), которую автор использует в качестве
источника. Не стоит путать Семиона Ляндреса с Семеном Ляндресом (1907–1968) —
советским государственным деятелем, издателем и литературоведом. — Прим. ред.
[74] В приведенных автором источниках этого эпизода нет: Алексеев не спрашивал
Родзянко о функциях Учредительного собрания, а Родзянко не «осекался» и ничего
не уточнял. — Прим. ред.
[75] Временное правительство официально будет называться «Временным» только
после принятия соответствующего постановления 10 (23) марта 1917 г. На момент

этого разговора новый орган власти именовался Советом министров по аналогии с
прежней монархической системой. — Прим. науч. ред.
[76] Армии Кавказского фронта. — Прим. ред.
[77] Речь шла не о регентстве при молодом царевиче, а о регентстве как таковом.
Идея Гучкова заключалась в том, что Михаил мог бы стать «регентом престола», то
есть номинально возглавить страну до решения Учредительного собрания о
будущем способе правления. — Прим. ред.
[78] Набоков В. Д. Временное правительство / Архив русской революции. — Берлин:
И. В. Гессен, 1921. Т. 1. С. 21. — Прим. ред.
[79] Несмотря на то что в конце XIX века в России появились пишущие машинки и
их стали использовать для составления проектов документов, текст манифеста, на
экземплярах которого ставилась подпись императора, обязательно переписывался
от руки. — Прим. пер.
[80] Описанная ситуация относится историками к разряду легенд об отречении
Николая II. Воспоминания А. И. Деникина и его версия события — единственный
источник по этому поводу. См.: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. — М.:
Вече, 2016. — С. 257. — Прим. науч. ред.
[81] «Четыреххвостка» — термин для обозначения политической системы,
основанной на прямом, равном, тайном и общем голосовании. — Прим. ред.
[82] Перевод с французского О. Заботкиной.
[83] Все царские манифесты обычно начинались одинаково — «Божиею Милостию
Мы, Николай Вторый…», далее шел текст указа. В акте Николая II об отречении
такой «шапки» не было. — Прим. пер.
[84] В тексте, опубликованном в «Красном архиве», план поехать в Англию не
упоминается, но о нем говорит автор. — Прим. пер.
[85] Константин Дмитриевич Нилов (1856–1919) — дворянин, морской офицер,
адмирал, в должности флаг-капитана сопровождал императора во всех морских и
речных поездках. Во время Первой мировой войны постоянно находился при
Николае II. Во время Февральской революции был арестован и заключен в
Петропавловскую крепость. 24 марта 1917 г. уволен в отставку. — Прим. науч. ред.
[86] В. И. Гурко в своих воспоминаниях о роли Николая Николаевича в его
назначении пишет так: «Во время своего пребывания в Ставке великий князь
нашел время подтвердить выбор генерала Алексеева, назначившего меня
главнокомандующим Западным фронтом вместо Эверта». Сместить последнего
распорядился военный министр Гучков «вследствие враждебного отношения
генерала Эверта к происшедшим событиям». Гурко В. И. Война и революция в
России: Мемуары командующего Западным фронтом 1914–1917 гг. — М.:
Центрполиграф, 2007. — С. 179. — Прим. науч. ред.
[87] Автор в качестве источника использовал воспоминания П. Л. Барка,
хранящиеся в Бахметевском архиве, однако в России они изданы, поэтому там, где
это возможно, указанные в авторских примечаниях номера страниц приведены по
русскому изданию 2017 г. (см. список литературы). — Прим. ред.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Ольга Воробьева
Научный редактор: Наталья Синельникова
Редактор: Анастасия Шахназарова
Главный редактор: Сергей Турко
Руководитель проекта: Елена Кунина
Арт-директор: Юрий Буга
Корректоры: Ольга Улантикова, Татьяна Редькина
Компьютерная верстка: Максим Поташкин
Иллюстрации: Библиотека Конгресса, ГА РФ, Государственный исторический
музей
Иллюстрация на обложке: Портрет императора Николая II. 1905. Холст, масло.
Г. М. Манизер.

© 2024 by Tsuyoshi Hasegawa
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер»,
2026
© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2026
Хасэгава Ц.
Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял
империю / Цуёси Хасэгава; Пер. с англ. — М.: Альпина Паблишер, 2026.
ISBN 978-5-0063-1885-4