Хенрик Ибсен. Кесарь и Галилеянин; Росмерсхольм – 2006
Хенрик Ибсен. Портрет работы Антона Цильцера. 1891 г.
Кесарь и Галилеянин. Всемирно-историческая драма
Часть II. Император Юлиан. Драма в пяти действиях
Росмерсхолым. Драма в четырех действиях
«Росмерсхольм». Ребекка — Э. Дузе. 1906 г.
Дополнения
Сомнение и надежда
Рудокоп
Светобоязнь
К моему другу, революционному оратору
II. Из творческой истории публикуемых драм Хенрика Ибсена
Подготовительные материалы к драме «Росмерсхольм»
III. Из истории восприятия ибсеновской драматургии
Георг Брандес. Хенрик Ибсен: «Кесарь и Галилеянин», всемирно-историческая драма
Николай Бердяев. Генрих Ибсен
Приложения
Фотовклейка
«Росмерсхольм». Брендель — Л. М. Леонидов; Декорация М. Либакова к спектаклю Е. Б. Вахтангова. Первая студия МХТ. 1918 г.
«Росмерсхольм». Брендель — Е. Б. Вахтангова. Первая студия МХТ. 1918 г.
Хенрик Ибсен. Фотография. Рим. 1866 г.
Хенрик Ибсен. Литография с фотографии. Дрезден. 1869 г.; Хенрик Ибсен. Фотография. Копенгаген. 1870 г.
Хенрик Ибсен. Фотография. Кристиания. 1874 г.
Хенрик Ибсен. Фотография. Копенгаген. 1885 г.
Хенрик Ибсен. Фотография. Мюнхен. 1887 г.
Хенрик Ибсен. Фотография. Кристиания. 1900 г.
Хенрик Ибсен. Фотография. Кристиания. 1901 г.
Содержание
Обложка
Суперобложка
Text
                    Хенрик Ибсен.
Портрет работы Антона Цильцера.
Мюнхен. 1891 г.


Издание посвящается столетней годовщине смерти ХЕНРИКА ИБСЕНА, отмечаемой в мае 2006 года
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ
Henrik Ibsen Kejser og Galilæer Rosmersholm
Хенрик Ибсен Кесарь и Галилеянин Росмерсхольм Издание подготовил А. А. Юрьев Санкт-Петербург «НАУКА» 2006
УДК 821.113.5-2 ББК 84(4НоР)-6 И16 РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ» В. Е. Багно, Н. И. Балашов (председатель), М. Л. Гаспаров, А. Н. Горбунов, А. Л. Гришунин, Р. Ю. Данилевский, Н. Я. Дьяконова, Б. Ф. Егоров (заместитель председателя), Н. В. Корниенко, Г. К. Косиков, А. Б. Куделин, А. В. Лавров, А. Д. Михайлов (заместитель председателя), Ю. С. Осипов, М. А. Островский, И. Г. Птушкина (ученый секретарь), Ю. А. Рыжов, И. М. Стеблин-Каменский, С. О. Шмидт Ответственный редактор И. П. КУПРИЯНОВА Издание подготовлено при финансовой поддержке института «Fritt Ord» (Норвегия) Федеральная целевая программа «Культура России» (подпрограмма «Поддержка полиграфии и книгоиздания России») © А. А. Юрьев, составление, редактирование переводов, статья, примечания, 2006 © Ф. X. Золотаревская, перевод, 2006 ТП-2005-II-186 © Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, ISBN 5-02-027022-9 оформление), 1948 (год основания), 2006
КЕСАРЬ И ГАЛИЛЕЯНИН Всемирно-историческая драма
ЧАСТЬ I ОТСТУПНИЧЕСТВО ЦЕЗАРЯ Драма в пяти действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА Император Констанций1 Императрица Евсевия Принцесса Елена,2 сестра императора Принц Галл,3 двоюродный брат императора Принц Юлиан,4 младший сводный брат Галла М ем нон, эфиоп, личный раб-телохранитель императора Потам он, ювелир Ф о к и о н, красильщик Евнапий, цирюльник Торговец фруктами Начальник дворцовой стражи Солдат Накрашенная женщина Расслабленный Слепец Агафон, сын виноградаря из Каппадокии Либаний,5 учитель философии Григорий Назианзин6 Василий Кесарийский7 Саллюстий Перузийский8 Экеболий, учитель богословия Максим,9 мистик Е в т е р и й, домоправитель Леонтий, квестор Мирра, рабыня Деценций, трибун Синтула, конюший Флоренции, полководец Север, полководец Орибазий, врач Лай пеон, центурион В а р р о н, центурион Мавр, знаменосец Солдаты, богомольцы, глазеющие язычники, придворные, священнослужители, ученики философских школ, плясуньи, слуги, свита квестора, воины-галлы. Видения и голоса. Первое действие происходит в Константинополе, второе — в Афинах, третье — в Эфесе, четвертое — в Лютеции,10 в Галлии, пятое — в Виенне,11 там же. Время действия — между годами 351 и 361 н. э.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ Пасхальная ночь в Константинополе. Сцена представляет открытое пространство вблизи императорского дворца, с деревьями, кустами и поверженными статуями. На заднем плане — ярко освещенная дворцовая церковь. Справа — мраморная балюстрада, от нее к воде ведет лестница. В глубине между пиниями и кипарисами открывается вид на Босфор и азиатский берег. В церкви пасхальное богослужение. На ступенях, ведущих в храм, — солдаты императорской стражи. Богомольцы толпами устремляются в храм. На церковной паперти — нищие, увечные, слепцы. Пространство перед церковью заполнено глазеющими язычниками, торговцами фруктами и водой. 10 Из церкви доносятся песнопения. Хор (поет в церкви). Будь славен вовеки, святой наш крест! Величье твое воспоем и честь! В адову бездну повержен Змий, Агнец победил, и ликует весь мир!12 Ювелир Потамон (входит слева с бумажным фонариком в руке и, хлопнув по плечу одного из солдат, спрашивает). Эй, друг, послушай! Когда изволит прибыть император?13 Солдат. Не знаю. 20 Красильщик Фокион (оборачивается в толпе). Император? Мне показалось, кто-то спрашивает об императоре? Император прибудет ближе к полуночи. Почти что в полночь. Мне об этом сам Мемнон сказал. Цирюльник Евнапий (стремительно вбегает и отталкивает при этом в сторону торговца фруктами). Убирайся с дороги, язычник! Торговец фруктами. Полегче, господин!
10 Хенрик Ибсен Ювелир Потамон. Этот свинячий сын еще похрюкивает! Цирюльник Евнапий. Ах ты, пес! Красильщик Фокион. Он еще смеет перечить прилично одетому христианину, который исповедует ту же веру, что и кесарь! Цирюльник Евнапий (сбивает торговца с ног). Вот тебе! Вались носом в грязь! Ювелир Потамон. Вот так-то! Валяйся в грязи заодно со своими богами! Красильщик Фокион (охаживает его палкой). А вот тебе еще... и еще... и еще... Цирюльник Евнапий (пинает его ногами). Получай и от меня тоже! Уж я на совесть отделаю твою богомерзкую шкуру! Торговец фруктами спасается бегством. Красильщик Фокион (говорит с явным намерением быть услышанным начальником дворцовой стражи). Я бы желал, чтобы кто-нибудь довел это происшествие до слуха нашего благословенного императора. Совсем недавно император выказывал недовольство тем, что мы, христиане, якшаемся с язычниками, словно между нами нет никакой разницы. Ювелир Потамон. Ты имеешь в виду указ, что был вывешен на площадях? Я его тоже читал. Только думается мне, что, подобно тому как бывает настоящее и поддельное золото... Цирюльник Евнапий. Негоже всех стричь под одну гребенку. Я так полагаю, слава Господу, есть еще и среди нас истинные ревнители веры. Красильщик Фокион. Уж не такие мы ревностные христиане, братья мои возлюбленные. Посмотрите, до чего обнаглели эти безбожники! Думаете, много найдется среди этого сброда тех, у кого на руке есть знак креста и рыбы?14 Ювелир Потамон. Нет, вы только взгляните! Они толпами околачиваются у дворцовой церкви... Красильщик Фокион. И это в пресвятую ночь! Цирюльник Евнапий. Не дают пройти к храму истинным христианам. Накрашенная женщина (в толпе). А разве донатисты истинные христиане?15 Красильщик Фокион. Как? Донатисты? Разве ты донатист? Цирюльник Евнапий. Ну и что? А ты разве не донатист?
Отступничество цезаря и Красильщик Фокион. Я? Я донатист? Да испепелит молния твой поганый язык! Ювелир Потамон (осеняет себя крестом). Да поразят тебя чума и язвы! Красильщик Фокион. Донатист! Ах ты, падаль! Пень трухлявый! Ювелир Потамон. Так его, так! Красильщик Фокион. Щепа для костра сатаны! Ювелир Потамон. Так, так! Похлеще его! Осыпай его проклятиями, бесценный брат мой! Красильщик Фокион (отталкивает ювелира). Заткни глотку! Держись от меня подальше! Теперь я узнал тебя, ты манихей Потамон.16 Цирюльник Евнапий. Манихей? Ах ты, еретик вонючий! Тьфу, тьфу! Ювелир Потамон (поднимает повыше свой бумажный фонарик). Эге, да ведь это красильщик Фокион из Антиохии! Каинит!17 Цирюльник Евнапий. Увы мне! Куда я попал? Скопище лжехристиан! Красильщик Фокион. Увы мне! И я еще помогал этому сатанинскому отродью! Цирюльник Евнапий (отвешивает ему оплеуху). Так получай же плату за помощь! Красильщик Фокион (в свою очередь лупит его). Ах ты, пес неверный! Ювелир Потамон. Будьте вы оба прокляты! Прокляты! Завязывается потасовка. Смех и издевательские выкрики в толпе зевак. Начальник стражи (кричит солдатам). Император приближается! Дерущихся растаскивают, и они вместе с остальными богомольцами направляются в церковь. Из церкви слышно пение молящихся: В адову бездну повержен Змий, Агнец победил, и ликует весь мир! Слева появляется многолюдная процессия, сопровождающая императора. Впереди священнослужители с кадильницами, следом за ними телохранители и факелоносцы, придворные и дворцовая стража. В центре процессии шествует император Констанций, человек тридцати четырех лет, осанистый, безбо-
12 Хеверик Ибсен родый, с каштановыми курчавыми волосами. Взгляд у него мрачный и подозрительный, походка и все его поведение выдают тревогу и неуверенность. Слева, от него идет императрица Евсевия, бледная, хрупкая женщина, одного возраста с императором. Позади монаршей четы следует принц Юлиан, не вполне возмужавший юноша девятнадцати лет. Он черноволос, с едва пробивающейся бородкой. У него выразительные карие глаза и беспокойный взгляд. Придворное платье ему не к лицу. Жесты его угловаты и порывисты. Далее в окружении придворных дам и пожилых матрон следует сестра императора, принцесса Елена, пышнотелая красавица двадцати пяти лет. Шествие замыкают телохранители и придворные. Среди придворных — личный раб-телохранитель императора Мемнон, могучий, роскошно одетый эфиоп. Констанций (внезапно останавливается, оборачивается к Юлиану и резко спрашивает). А где Галл? Юлиан (побледнев). Галл? Зачем тебе Галл? Констанций. Вот ты и попался! Юлиан. Мой повелитель!.. Евсевия (берет императора за руку). Идем же, идем! Констанций. Что, совесть заговорила? Что вы там с ним замышляете? Юлиан. Мы? Констанций. Вы! Ты и он! Евсевия. Ну, идем же, Констанций! Идем! Констанций. Какой черный замысел! Ну и что ответил оракул? Юлиан. Оракул? Святым Спасителем клянусь... Констанций. Если кто-то вас оболгал — поплатится за это на костре. (Увлекает Юлиана в сторону.) О, будем держаться вместе, Юлиан! Прошу тебя, дражайший брат мой! Юлиан. Все в твоих руках, бесценный государь! Констанций. В моих руках! Юлиан. О, молю тебя, будь милостив и прими нас под защиту рук твоих! Констанций. Моих рук? Что ты подумал о моих руках? Ю лиан (схватив руки императора, целует их). Руки твои белы и прохладны, государь! Констанций. А каким же им, по-твоему, следует быть? Что ты подумал о них про себя? И опять ты попался! Юлиан (снова целует руки императора). Они словно лепестки роз в ночи под луной. Констанций. Вот так-то, Юлиан! Евсевия. Вперед! Нам пора.
Отступничество цезаря 13 Констанций. О, предстать пред ликом Господа! Мне, мне! Молись за меня, Юлиан! Они поднесут мне святое вино. Я вижу его перед собой! Оно искрится в золотой чаше, как глаза змия... (Кричит.) Кровавые глаза!.. О Иисусе, молись за меня! Е в с е в и я. Император занемог!.. Елена. Где Кесарии? Где личный врач императора? Позовите его! Евсевия (знаком подзывает к себе эфиопа). Мемнон, мой добрый Мемнон! (Что-то тихо говорит ему.) Юлиан (понизив голос). Мой покровитель, будь милостив, отошли меня подальше отсюда. ю Констанций. А куда бы ты хотел уехать? Юлиан. В Египет. Охотнее всего я уехал бы туда, если ты не против. Столь многие отправляются туда — в великое уединение. Констанций. В уединение? Вот как? В уединении люди размышляют. Я запрещаю тебе размышлять. Юлиан. Я не стану размышлять, только отпусти меня... Здесь мои душевные терзания растут с каждым днем. Недобрые мысли одолевают меня. Девять суток не снимал я власяницы, но это не принесло мне успокоения. Девять ночей бичевал я себя плетью, но и это не помогло мне изгнать из головы злые мысли. ч 20 Констанций. Мы должны быть тверды, Юлиан. Дьявол всех нас искушает. Поговори с Экеболием... Мемнон (обращаясь к императору). Теперь пора... Констанций. Нет, нет! Не хочу!.. Мемнон (берет его за руку). Пойдем, всемилостивейший государь... Пойдем, говорю я. Констанций (выпрямившись, говорит с достоинством). Войдем же в храм Господень! Мемнон (тихо). А теперь другое... Констанций (обращаясь к Юлиану). Пусть явится ко мне Галл! зо Юлиан за спиной императора с немой мольбой простирает руки к императрице. Евсевия (торопливым шепотом). Не бойся! Констанций (Юлиану). Останься здесь. Не следует тебе переступать порог храма с подобными мыслями. Если ты и станешь молиться перед алтарем, то только для того, чтобы вымолить беды на мою голову. О, не бери столь тяжкого греха на душу, бесценный брат мой! Процессия направляется в церковь. На паперти императора обступают нищие, слепцы, увечные.18
и Хенрик Ибсен Расслабленный. О всемогущий повелитель мира, позволь мне коснуться края твоего плаща моего исцеления ради!19 Слепец. Молись за меня, помазанник Божий, дабы я мог прозреть!20 Констанций. Утешься, сын мой!.. Мемнон, швырни им серебряные монеты. Войдем же скорее в храм! Процессия входит в церковь, и врата ее затворяются. Толпа постепенно расходится. В одной из аллей остается Юлиан. Юлиан (глядя на церковь). Зачем ему Галл? Ведь не может же он замышлять зло в эту святую ночь... О, если бы знать! (Повернувшись, наты- 10 кается на уходящего слепца.) Смотри, куда идешь, друг! Слепец. Я слеп, господин! Юлиан. Как? Ты по-прежнему слеп? И даже не видишь вон той мерцающей звезды? Тьфу, маловерный!21 Разве не обещал тебе помазанник Божий помолиться о твоем прозрении? Слепец. Кто ты, насмехающийся над незрячим братом? Юлиан. Твой брат по неверию и слепоте. (Идет налево.) Голос (позади него из-за кустов, тихо). Юлиан! Юлиан! Юлиан (вскрикивает). А! Голос (ближе). Юлиан! 20 Юлиан. Не подходи! Я при оружии! Берегись! Юноша (в простой одежде, с посохом странника, выходит из-за кустов). Тише! Это я... Юлиан. Стой на месте! Не приближайся ко мне, бродяга! Юноша. О, неужто ты забыл Агафона?.. Юлиан. Агафон! О чем ты говоришь? Агафон был мальчик. Юноша. Да, был. Шесть лет назад... А я тебя сразу признал. (Подходит ближе.) Юлиан. Агафон... О святой крест! Глазам своим не верю! Это ты? Агафон. Посмотри же на меня. Вглядись в меня получше. зо Юлиан (заключает его в объятия и целует). Друг детства! Товарищ детских игр! Я любил тебя больше, чем всех других! И ты здесь? Какое чудо! И ты проделал весь этот долгий путь через горы, переплыл море... Весь этот долгий путь из Каппадокии! Агафон. Я прибыл сюда два дня назад на корабле из Эфеса. И все это время я безуспешно разыскивал тебя. Стража у дворцовых ворот не хотела пускать меня, и... Юлиан. Ты никому не называл моего имени? Не говорил о том, что ищешь меня?
Отступничество цезаря 15 Агафон. Нет, нет, я и заикнуться об этом не смел, потому что... Юлиан. Ты правильно сделал. Никогда не след говорить больше того, что необходимо... Стань сюда, Агафон, покажись при свете луны... Дай же мне разглядеть тебя... Ты, ты! О, как ты вырос, Агафон! Как возмужал... Агафон. Аутебя лицо стало бледнее. Юлиан. Дворцовый воздух мне вреден. Право, здесь нездорово... не то что в Макеллоне. Макеллон расположен высоко в горах. Выше, чем любой другой город в Каппадокии. О, какой свежий ветер, напоенный запахом снегов, веет там из Таврии!..22 Ты устал, Агафон? Агафон. Нет, ничуть. Юлиан. И все же давай присядем. Тут так тихо и безлюдно. Сядем поближе друг к другу. Вот так. (Увлекает его за собой на скамью у балюстрады.) «Разве может быть что доброе из Каппадокии?»,23 как говорят тут. Да, оттуда могут явиться друзья. А что может быть лучше этого? (Долго вглядывается в него.) И как это я сразу тебя не узнал? О ты, драгоценный мой, сокровище мое! Мы сейчас совсем как в детские годы, верно? Агафон (опускается перед ним на колени). И я у твоих ног, как тогда.24 Юлиан. Нет, нет, не надо!.. Агафон. О, позволь мне остаться у твоих ног! Юлиан. Ах, Агафон, грех и богохульство преклонять передо мной колена! Если бы ты знал, сколь отягощен я грехами. Экеболий, дражайший мой учитель,, весьма скорбит обо мне. Он бы мог рассказать тебе... Какие густые у тебя волосы! Они чуть влажные. Да, хороши твои кудри! Ну а как там Map доний? Он, верно, стал совсем седым? Агафон. Да, он сильно поседел. Юлиан. А как увлекательно толковал он Гомера! В этом, я думаю, моему старому Мардонию не было равных. Герои сходятся в битве, а над ними воодушевляющие их боги! Я точно видел это воочию. Агафон. В те годы ты мечтал стать великим, непобедимым воином. Юлиан. То были счастливые годы — шесть лет, проведенных в Каппадокии. Быть может, годы в ту пору были длиннее, чем ныне? Так представляется мне теперь, когда я вспоминаю, сколь много событий они вместили... Да, то были счастливые годы. Мы знали лишь свои книги, а Галл без устали гарцевал на своем персидском коне. Словно тень от облака, носился он по равнине. О, еще кое о чем ты должен мне поведать. Церковь... Агафон. Церковь? Над могилой святого Мамы?25
16 Хенрик Ибсен Юлиан (с чуть заметной улыбкой). Та, что мы строили с Галлом. Часть постройки, что сооружал Галл, была завершена, а вот мою часть мне так и не удалось закончить... А что стало с этой постройкой после? Агафон. Так ничего и не вышло. Строители сказали, что строить таким образом нельзя было. Юлиан (в задумчивости). Да, верно. Я был тогда несправедлив, укоряя их в незнании. Теперь-то я понимаю, почему из этого ничего и не могло получиться. Мама не был настоящим святым. Агафон. Святой Мама? Юлиан. Да, он никогда не был мучеником. Все легенды о нем — ложь. Экеболий, человек большой учености, сумел открыть истину, а сам я недавно написал об этом небольшое сочинение. Сочинение, мой Агафон, о котором иные философы в школе непонятно почему отзываются с похвалой... Да избавит Господь мое сердце от всяческого тщеславия! Неисчислимы окольные пути дьявола-искусителя, и никогда нельзя знать... Подумать только, Галлу это удалось, а мне нет! Ах, мой Агафон, когда я думаю о той постройке, я вижу перед собой алтарь Каина... Агафон. Юлиан! Юлиан. Бог отринул меня, Агафон! Агафон. О, не говори так! Разве не Бог укреплял тебя, когда ты вывел меня из тьмы язычества и навеки даровал мне свет? А ведь тогда ты был совсем ребенком! Юлиан. Да, все это мне кажется сном. Агафон. И все же это святая истина. Юлиан (с горечью). Если бы так было и ныне\.. Откуда брался в ту пору огонь моих слов?26 В воздухе звучали хвалебные песнопения...27 Лестница поднималась от земли до неба...28 {Смотрит вдаль.) Ты видел? Агафон. Что? Юлиан. Звезда упала,29 вон там, за теми двумя кипарисами. (После долгого молчания вдруг заговаривает о другом.) Рассказывал я тебе, какой сон видела моя мать в ночь перед моим рождением? Агафон. Не помню. Юлиан. Да, верно, я узнал об этом позднее. Агафон. И что же это был за сон? Юлиан. Моей матери приснилось, будто она родила Ахиллеса. Агафон (оживленно). Ты и поныне веришь в сны? ю лиан. Почему ты спрашиваешь об этом? Агафон. А вот послушай... Это связано со знамением, которое заставило меня пересечь море...
Отступничество цезаря 17 Юлиан. Ты прибыл сюда ради какого-то важного дела? А мне и в голову не пришло спросить тебя об этом... Агафон. Это дело необычное. И поэтому я пребываю в смятении и нерешительности. Но прежде мне хотелось бы о многом узнать. О жизни в этом городе... о тебе самом... об императоре... Юлиан (пристально смотрит на него). Скажи мне правду, Агафон... С кем ты здесь говорил до встречи со мной? Агафон. Ни с кем. Ю лиан. А когда ты прибыл сюда? Агафон. Я уже говорил тебе. Два дня назад. Юлиан. И тотчас же захотел узнать?.. Что именно хочешь ты узнать об императоре? И кто тебя об этом просил?.. (Обнимает его.) О, прости меня, Агафон, друг! Агафон. О чем ты? Юлиан (вскакивает со скамьи и прислушивается). Тсс! Тише!.. Нет, ничего. Это всего лишь птица в кустах... Я очень счастлив здесь. Почему ты мне не веришь? Отчего же мне не быть счастливым? Ведь я здесь в окружении всех моих родных, не так ли? То есть, я хочу сказать, всех тех, кого уберегла десница милосердного Спасителя. Агафон. А император заменил тебе отца? Юлиан. Мудрость и благоволение императора беспредельны. Агафон (также встает со скамьи). Скажи мне, Юлиан, правдив ли слух о том, что ты в будущем станешь преемником императора? Юлиан (поспешно). Не произноси столь ужасных слов! Мне ничего неизвестно об этих вздорных слухах... Но почему ты все время что-то выпытываешь у меня? Ты ни слова больше от меня не услышишь, пока не скажешь, для чего ты приехал в Константинополь. Аг а ф о н. Я прибыл сюда во имя Господне. ю лиан. Ради самого Спасителя и ради собственного спасения уезжай домой. (Прислушивается, перегнувшись через балюстраду.) Говори тише. К берегу причаливает лодка... (Уводит его в противоположную сторону.) Что тебе здесь надо? Облобызать обломок святого креста?.. Говорю тебе, возвращайся домой! Известно ли тебе, во что превратился Константинополь за последние пятнадцать месяцев? Это Вавилон, погрязший в богохульстве...30 Ты разве не слышал об этом?.. Не знаешь о том, что Либаний здесь? Аг а ф о н. Ах, Юлиан, я не знаю никакого Либания. Юлиан. О ты, отшельник из Каппадокии! Благословен край, где еще не слышали его голоса и не знают о его учении.
18 Хенрик Ибсен Агафон. А, вот оно что! Он, значит, один из этих языческих лженаставников?.. Юлиан. И притом самый опасный из них. Агафон. Неужто он опаснее, чем Эдесий Пергамский? Юлиан. Э, да что там Эдесий Пергамский! Кто теперь помнит о нем? Эдесий одряхлел... Агафон. И он даже опаснее этого таинственного Максима? Юлиан. Максима? Не говори мне про этого фокусника. О Максиме никто ничего толком не знает. Агафон. Говорят, он три года проспал в пещере по ту сторону Иордана. Юлиан. Экеболий считает его обманщиком, и тут он, пожалуй, прав... Нет, нет, Агафон. Все-таки Либаний опаснее их всех. Наша грешная земля словно корчится в муках под этим карающим мечом. Его появлению здесь предшествовали всяческие знамения. Моровая язва косила людей в городе, а когда напасть миновала, в ноябре каждую ночь с неба низвергался огненный дождь. Не сомневайся, Агафон! Я сам видел, как звезды сходили с орбит, падали вниз и гасли на пути... А затем он стал учить здесь, этот ритор, глашатай мудрости. Все называют его царем среди мастеров красноречия. Что ж, они вправе так его называть. Говорю тебе, он ужасен. И юнцы, и зрелые мужи толпятся вокруг него. Он ловец их душ. Они все поневоле следуют за ним. Богохульство в его устах столь же прельстительно, как стихи и песни о троянцах и греках... Агафон (в ужасе). О, ты тоже слушал его, Юлиан! Юлиан (отпрянув). Я?.. Избави меня Бог! Если подобные слухи дойдут до тебя, не давай им веры. Это неправда, будто я ходил слушать Ли- бания никем не замеченный — по ночам или под чужой личиной.31 Одна лишь мысль о том, чтобы приблизиться к нему, повергает меня в ужас. К тому же император запрещает слушать его, да и Экеболий запрещает это самым строжайшим образом... Все верующие до единого, попав под влияние этого коварного человека, становятся отступниками, изменяют святой вере. Да и только ли они\ Его высказывания передаются из уст в уста, они проникают даже в императорский дворец. Его беспощадные насмешки, его неотразимые доводы, его хулительные стихи вторгаются в мои молитвы. Все это' похоже на то, как чудища в образе птиц оскверняли пищу смиренного героя-скитальца.32 Иной раз я с ужасом ощущаю, как хлеб веры и святых слов начинает вызывать у меня отвращение. (С неистовой страстью, непреклонно.) Обладай я властью императора, я послал бы тебе голову Либания на серебряном блюде!33
Отступничество цезаря 19 Агафон. Возможно ли, чтобы император терпел все это? Как может столь набожный и благочестивый кесарь... Юлиан. Кесарь? Святость и благочестие кесаря выше всяких похвал. Но все его мысли заняты этой злосчастной войной с персами. Ни о чем другом он и думать не способен. И никто не обращает внимания на то, какая здесь ведется война против князя Голгофы.34 Ах, Агафон, теперь совсем не то, что было два года назад. Тогда двум братьям мистика Максима жизнью пришлось поплатиться за свое еретическое учение. Ты и представить себе не можешь, какие могущественные силы покровительствуют Либанию. Время от времени то один, то другой из менее влиятельных философов изгоняется из города. Его же никто и тронуть не смеет. Я настаивал, умолял Экеболия и императрицу поспособствовать его изгнанию. Но нет и нет! А тогда что толку изгонять других? Один этот человек отравляет воздух, которым все мы дышим. О мой Спаситель, если бы я мог бежать от всей этой языческой скверны! Жить здесь все равно что во рву со львами...35 Агафон (с живостью). Юлиан... Что ты такое сказал? Юлиан. Да, да! Только чудо может спасти нас. Агафон. Так послушай же! Чудо уже свершилось. Ю лиан. Что ты имеешь в виду? Агафон. Выслушай меня, Юлиан. Ибо теперь я больше не смею сомневаться в том, что речь идет о тебе. В Константинополь меня привело видение... Ю лиан. Видение, говоришь ты? Агафон. Святое откровение. Юлиан. О, Бога ради, говори!.. Нет, тише, молчи! Погоди, кто-то идет. Оставайся здесь. Веди себя как ни в чем не бывало. Оба остаются стоять у балюстрады. Высокий красивый человек средних лет, одетый, по обычаю философов, в короткий плащ, приближается по аллее слева. Его сопровождает группа молодых людей; все они в короткой одежде, на головах у них венки из плюща, а в руках книги, свитки и пергаменты. Слышны громкий говор и смех. Учитель философии. Не урони ничего в воду, мой жизнерадостный Григорий! Помни, то, что у тебя в руках, дороже золота. ю лиан (оказавшийся поблизости). С вашего позволения — есть ли на свете что-либо осязаемое, что было бы дороже золота? Учитель философии. Можешь ли ты купить за золото плоды трудов всей твоей жизни?
20 Хенрик Ибсен Юлиан. Верно, верно! Но в таком случае как можешь ты доверить их ненадежной воде? Учитель философии. Благоволение людское еще ненадежнее. Юлиан. Твои слова — сама мудрость. Но куда же намереваешься ты отплыть со своими сокровищами? Учитель философии. В Афины. (Хочет пройти мимо.) Юлиан (со сдавленным смешком). В Афины? О богатый незнакомец, в таком случае ты не владелец собственного богатства. Учитель философии (задерживаясь). Почему? Юлиан. Разве пристало мудрецу возить сов в Афины?36 Учитель философии. Мои совы не выносят света, исходящего от церкви в городе императора. (Одному из молодых людей.) Дай мне руку, Саллюстий! (Намеревается спуститься вниз.) Саллюстий (останавливается на полпути на лестнице и говорит тихо). Клянусь богами, это он\ Учитель философии. Он?.. Саллюстий. Жизнью клянусь! Я узнал его! Я видел его в обществе Экеболия. Учитель философии. А-д\ (Исподтишка внимательно разглядывает Юлиана. Затем, приблизившись к нему, говорит. )Ты сейчас улыбался. Чему? Юлиан. Когда ты жаловался на церковный свет, я подумал, что тебе, скорее всего, не под силу выносить царственный свет одной из философских аудиторий. Учитель философии. Зависть не умещается под коротким плащом. Юлиан. То, что не умещается, торчит наружу.37 Учитель философии. Ты остер на язык, высокородный галилеянин!38 Юлиан. Почему «галилеянин»? Где ты видишь на мне знак галилеянина? Учитель философии. В твоем придворном платье. Юлиан. Я философ в душе. А под платьем у меня рубаха из грубой ткани. Но скажи, чего ты ищешь в Афинах? Учитель философии. А чего искал Понтий Пилат?39 Юлиан. О чем ты толкуешь? Разве истина не там, где Либаний? Учитель философии (пристально смотрит на него). Гм!.. Да, Либаний! Либаний вскоре умолкнет. Либаний изнемог от борьбы, мой господин! Юлиан. Изнемог? Этот неуязвимый, неизменно побеждающий?.. Учитель философии. Он устал дожидаться человека, равного себе.
Отступничество цезаря 21 Юлиан. Ты шутишь, незнакомец! Разве может Либаний помыслить о том, что на свете сыщется равный ему? Учитель философии. Такой человек существует. Юлиан. Кто? Где? Назови его! Учитель философии. Это может быть опасно. Ю лиан. Почему? Учитель философии. Разве ты не из придворных? Ю лиан. Ну и что из того? Учитель философии (понизив голос). А достанет ли у тебя самого смелости сказать хоть слово похвалы о преемнике императора? Юлиан (пораженный). А! Учитель философии (поспешно). Если вздумаешь выдать меня, я от всего отрекусь! Юлиан. Ни за что! Я никого не выдам. Ты говоришь «преемник императора»? Не знаю, кого ты имеешь в виду. Император еще никого не назвал... Но что это за выдумки насчет человека, равного Либанию? Учитель философии. Ты мне скажи, разве не живет при дворе юноша, которого силой и запретами, мольбами и увещеваниями пытаются держать подальше от света философских школ? Юлиан (быстро). Это делается ради того, чтобы сохранить в чистоте его веру. Учитель философии (с улыбкой). Неужто у этого юноши столь мало веры в собственную веру? Что известно ему о его вере? Что знает воин о своем щите до того, как испытает его надежность в бою? ю лиан. Да, это правда... Но ведь это, знаешь ли, любящая родня и учителя... Учитель философии. Пустые слова, господин мой! Я скажу тебе, в чем тут дело. Это из-за императора юный его родич удерживается вдали от друзей мудрости. Император не обладает божественным даром красноречия. Спору нет, он человек великий, но ему не по нраву придется, если его преемник воссияет над империей... Ю лиан (растерянно). Как смеешь ты!.. Учитель философии. Да, да, понимаю. Тебя оскорбили мои слова, тебе обидно за твоего государя, и все-таки... Ю лиан. Вовсе нет... Напротив... То есть я хотел сказать... Послушай, я довольно близок к этому юному родичу императора. И я был бы рад узнать... (Оборачивается.) Отойди чуть в сторонку, Агафон, я должен поговорить с этим человеком без свидетелей. (Отходит вместе с незнакомцем на несколько шагов.)
22 Хенрик Ибсен Ты сказал «воссиять»? «Воссиять над империей»? Что ты знаешь? Что можете вы все знать о принце Юлиане? Учитель философии. Способно ли облако заслонить Сириус? Не может ли гуляющий по небу ветер прервать завесу облаков тут или там, так чтобы.. Юлиан. Выскажись без обиняков! Прошу тебя! Учитель философии. Дворец и церковь держат юного принца словно в двойной клетке. Но все же и через нее может кое-что просочиться. Иной раз пленник роняет необычное высказывание, а придворная чернь... О, прости меня, господин, я хотел сказать, придворные... они выносят сказанное за пределы дворца на потеху другим. Этим господам непонятен глубокий смысл его речей. Прости меня, господин, я хочу сказать — большинству из них он непонятен. Юлиан. Он непонятен никому из них. Можешь так прямо и сказать — никому из них. Учитель философии. Но ведь тебе он понятен. И нам, во всяком случае, тоже... Да, он сможет воссиять над империей! Ведь ходят же легенды о его детских годах в Каппадокии, когда он в словесном поединке со своим братом Галлом взял сторону богов, защитив их от Галилеянина. Юлиан. То была игра. Упражнения в красноречии. Учитель философии. Разве не отличал его Мардоний? А затем Экеболий? Сколь искусными были уже тогда речи отрока... как много было в них красоты, сколько очарования в легкой игре мыслей! Ю лиан. Тебе так кажется? Учитель философии. Да, думаю, он смог бы стать для нас достойным противником, который одновременно внушал бы нам и страх, и уважение. Чего же недостает ему для того, чтобы достичь таких больших высот? Лишь одного недостает ему. Он должен пройти ту же школу, что прошел Павел,40 и притом прошел без всякого ущерба для себя. А потом он, примкнув к галилеянам, сумел воссиять ярче, чем все другие проповедники, вместе взятые, потому что приобрел знания и овладел искусством красноречия! Экеболий опасается за крепость веры в своем ученике. О, я знаю, что от него все исходит! Но разве забыл он, этот сверх меры осторожный человек, что сам в юности испил из тех же источников, доступ к которым он ныне хочет закрыть для своего ученика? Разве не у нас постиг он умение владеть оружием слова, которое он сам со столь превозносимым всеми усердием ныне обращает против нас? Юлиан. О, это так! Истинная правда!
Отступничество цезаря 23 Учитель философии. И чего стоят дарования Экеболия в сравнении с теми дарованиями, что столь удивительным образом проявились в этом царственном отроке, возвестившем, как говорят, в Каппадокии у могил казненных галилеян учение, которое я считаю заблуждением и которое поэтому едва ли обретет силу, но возвестившем с таким рвением духовным, что, если верить широко распространенному слуху, многие дети его возраста уверовали в него и последовали за ним как ученики! Ах, Экеболий такой же, как и вы все. В нем больше ревности, нежели рвения. Оттого-то и ждал напрасно Либаний. Юлиан (хватает его за руку). Что сказал Либаний? Богом заклинаю, открой мне это! Учитель философии. Он сказал все то, что ты только что услышал. И еще он сказал вот что: взгляните на этого царственного галилеянина — он Ахиллес духа. Юлиан. Ахиллес! (Вполголоса.) Сон моей матери. Учитель философии. Открытые всем и каждому аудитории философских школ — ристалище умов. Сражающиеся упиваются этой борьбой. В ней — радость и свет. Звон словесных стрел и лязг мечей остроумия. А блаженные боги на небесах с улыбкой взирают на это... Юлиан. О, поди прочь от меня со своим язычеством... Учитель философии. И герои возвращаются домой, обнявшись, не питая друг к другу неприязни, с горящими щеками, с бурлящей в жилах кровью, обогащенные познаниями, увенчанные лаврами. О, но где же Ахиллес? Я не вижу его. Ахиллес в гневе... Юлиан. Ахиллес несчастен!.. Но могу ли я в это поверить? О, скажи мне... У меня голова кругом идет... И все это говорил Либаний? Учитель философии. А для чего, по-твоему, прибыл Либаний в Константинополь? Разве не для того, чтобы искать почетной для него дружбы с неким юношей? Юлиан (горячо). Скажи правду! Нет, нет, этого не может быть. Как можно примирить это с насмешками и глумлением, которые... Над тем, с кем ищут дружбы, не глумятся. Учитель философии. Козни галилеян с целью возвести стену ненависти и злобы между двумя противниками. Юлиан. Но ведь не станешь же ты отрицать, что это Либаний... Учитель философии. Стану отрицать подобное изо всех сил. Юлиан. Ты хочешь сказать, что все эти глумливые стишки исходят не от него? Учитель философии. Ни один из них не принадлежит ему. Все они были придуманы в императорском дворце и распространяются под его именем.
24 Хенрик Ибсен Юлиан. О, что ты такое говоришь!.. Учитель философии. Я могу подтвердить это перед кем угодно. Вот ты, например, остер на язык. Кто знает, может, это ты сам... Юлиан. Я!.. Но могу ли я поверить в это? Либаний не сочинял их? Ни единого? Учитель философии. Ни единого! Юлиан. И даже того гнусного стишка насчет кривоплечего Атланта?41 Учитель философии. Нет, говорю тебе. Юлиан. И даже того дурацкого и крайне бесстыдного стиха насчет обезьяны в придворном платье? Учитель философии. Ха-ха, он был написан в церкви, а не в аудитории. Не веришь? Говорю тебе, это Экеболий... Юлиан. Экеболий! Учитель философии. Да, Экеболий. Чтобы посеять рознь между своим недругом и своим учеником... Юлиан (сжав кулаки). Ну, если это так! Учитель философии. Если бы этот ослепленный и обманутый юноша узнал нас, философов, он не выступал бы против нас столь непримиримо. Ю лиан. О чем ты говоришь? Учитель философии. Однако уже поздно. Будь счастлив, господин! (Хочет идти.) Юлиан (удерживает его за руку). Друг и брат, кто ты? Учитель философии. Человек, который скорбит при виде того, как гибнет богосотворенное. Юлиан. Что ты называешь богосотворенным? Учитель философии. Не сотворенное в изменчивом. Юлиан. Смысл для меня темен по-прежнему. Учитель философии. Существует огромный блистательный мир, которого вы, галилеяне, не способны узреть в своей слепоте. Пребывание в нем — праздник среди изваяний и храмовых гимнов, с чашами пенящегося вина и с розами в волосах. Находящиеся на головокружительной высоте мосты перебрасываются от духа к духу и тянутся от отдаленнейшего света в пространстве... И я знаю того, кто мог бы стать повелителем в этом огромном заполненном солнцем царстве. Юлиан (в страхе). Да, но утратив вечное блаженство! Учитель философии. Что есть блаженство? Воссоединение с первоначалом.
Отступничество цезаря 25 Юлиан. Да, в сознательной жизни. Воссоединение со мной, с тем, каков я есть. Учитель философии. Воссоединение дождевой капли с морем, гниющей листвы с землей, ее породившей. Юлиан. О, мне бы побольше учености! Мне бы оружие, которым бы я мог сразить тебя! Учитель философии. Так добудь это оружие, юноша! Философская аудитория — ристалище для мыслителей и талантов... Юлиан (отступая). А! Учитель философии. Взгляни на этих жизнерадостных юношей. Среди них есть и галилеяне. Заблуждения во взглядах на божественное не вызывают раскола среди них... Будь счастлив! Вы, галилеяне, превратили истину в изгнанницу. Смотрите, как стойко переносим мы удары судьбы. Ты видишь нас с листвой на высоко поднятом челе. Так уходим мы, коротая ночи в песнях и ожидании Гелиоса.42 Он спускается вниз по лестнице, где его дожидаются ученики; затем слышно, как отплывает лодка. Юлиан (долго смотрит на воды залива). Кто он, этот загадочный человек? Агафон (приближаясь). Послушай меня, Юлиан!.. Юлиан (возбужденно жестикулируя). Он понял меня! А сам Либа- ний, великий, несравненный Либаний!.. Подумай только, Агафон, сам Либа- ний сказал... О, сколь проницательно, должно быть, это языческое око! Агафон. Верь мне, это дело рук искусителя. Юлиан (не обращая на него внимания). Я больше не вынесу жизни среди этих людей! Так вот, значит, от кого исходят эти мерзкие глумливые стишки! Здесь надо мной потешаются, смеются за моей спиной. И нет никого, кто бы верил в то, что я ношу в себе. Они следуют за мной по пятам, передразнивают мою речь, высмеивают мои манеры. Сам Экеболий! О, я это чувствую... Христос отринул меня, и зло зреет в моей душе. Агафон. О, ты не знаешь! Сейчас ты как никогда осенен милостью свыше! Юлиан (ходит взад и вперед вдоль балюстрады). Я тот, кого Либаний считает достойным померяться с ним силой. Какое удивительное желание! Либаний считает меня равным себе. Он ждет именно меня... Агафон. Так слушай и внимай! Тебя ждет Христос!
26 Хенрик Ибсен Юлиан. О чем ты толкуешь, друг? Агафон. О видении, что привело меня в Константинополь. Юлиан. Да, да, видение, я почти забыл о нем. Ты ведь сказал «откровение», не так ли? О, говори же скорей! Агафон. Это было дома, в Каппадокии, с месяц назад или около того. Прошел слух, будто язычники снова стали устраивать ночью тайные сборища в храме Кибелы...43 Юлиан. Дерзкие глупцы! Им ведь было строго запрещено... Агафон. Все верующие воспылали гневом. Власти повелели разрушить храм, и мы разбили на куски ненавистные статуи богов. Наиболее ревностные среди нас, движимые духом Господним, пошли дальше. Под пение псалмов, неся впереди священные хоругви, мы пошли по городу и, словно посланцы гнева Божия, набросились на этих нечестивцев. Мы отбирали у них имущество, поджигали их дома, и тогда многие язычники погибли в огне. Еще больше их было перебито на улицах, когда они убегали от нас. О, это был великий час во славу Господа! Юлиан. И что же дальше? Расскажи мне о своем видении, Агафон! Агафон. Целых три дня и три ночи пылал в нас огонь мщения. Но плоть изнемогла и больше уже не поддерживала духовное рвение. И тогда мы прекратили преследования... Я лежал на своем ложе не в силах ни бодрствовать, ни забыться сном. Мне казалось, что внутри у меня пусто и что дух покинул меня. Я весь пылал от жара, я рвал на себе волосы, я плакал, я молился, я пел... Сам не знаю, что со мной было... И вдруг перед собой у стены я увидел яркий луч белого света, и в этом луче возник человек в плаще до пят. От его головы исходило сияние, а в руке он держал трость.44 И он устремил свой кроткий взор прямо на меня. Ю лиан. И ты видел это! Агафон. Да, я это видел. И человек заговорил и сказал: «Встань Агафон, отыщи того, кто наследует царство, и вели ему сойти в ров, чтобы сразиться со львами». Юлиан. Сразиться со львами? О, как странно, как странно!.. Ах, может быть это... Встреча с тем философом... Откровение... Зов ко мне... Может быть, это я избран. Агафон. Это так, без сомнения. Юлиан. Сразиться со львами!.. Теперь мне все ясно... Так и есть, мой Агафон! Воля Господа в том, чтобы я отыскал Либания... Аг а ф о н. Нет, нет! Выслушай меня до конца!
Отступничество цезаря 21 Юлиан. Перенять у него все его искусство, все его знания... Сразить неверующих их же оружием... Сражаться, как Павел, победить, как Павел, во славу Господа! Агафон. Нет, нет, смысл вовсе не в этом. Юлиан. И ты еще можешь сомневаться? Разве не могуч Либаний, как горный лев? А учебный зал разве не... Агафон. Говорю тебе, смысл вовсе не в этом, ибо призрак добавил: «Поведай избраннику, что он должен отряхнуть с ног своих пыль императорской столицы45 и никогда больше не вступать в ее ворота». ю лиан. И ты уверен в этом, Агафон? Агафон. Да, вполне. Юлиан. Значит, сразиться со львами, но не здесь. Где же тогда? Где? О, кто прольет свет на это? Принц Галл, красивый, крепкого сложения человек двадцати пяти лет со светлыми курчавыми волосами в полном вооружении, появляется из аллеи слева. Юлиан (бросается к нему). Галл! Галл. Что хорошего скажешь? (Указывает на Агафона.) Кто этот человек? Юлиан. Это Агафон. Галл. Какой Агафон? Ты якшаешься со всякими... А, клянусь Богом, ведь это каппадокиец! Ты стал совсем взрослым... Юлиан. Я должен сообщить тебе, Галл. Тебя искал император. Галл (встревоженно). Сейчас? Ночью? Юлиан. Да, да. Он хочет говорить с тобой. По-моему, он вне себя от гнева. Галл. Почему ты так решил? Говорил он что-нибудь? Юлиан. Я не совсем понял. Он хотел знать, что ответил оракул. Галл. А! Юлиан. Не скрывай от меня ничего. Что все это означает? Галл. Это означает либо смерть, либо изгнание. Агафон. Спаситель милосердный! Юлиан. Я предчувствовал это!.. Впрочем, нет. Императрица не выказывала тревоги. Но скажи мне... Галл. Что тебе сказать? Я сам знаю не больше твоего. Раз кесарь упомянул об оракуле, значит, посланец был перехвачен или, может быть, кто-нибудь предал меня... Юлиан. Посланец?.. Галл, скажи, в чем дело? Что ты затеял, на что отважился?
28 Хенрик Ибсен 10 20 30 Галл. О, разве мог я и дальше влачить эту жизнь в неведении и страхе? Пусть он делает со мной что угодно. Все лучше, чем так... Юлиан (отводит его в сторону и говорит, понизив голос). Остерегись, Галл! Что это за посланец? Галл. Я отправил его с вопросом к жрецам Осириса в Абидосе...46 Юлиан. А, оракул! Язычество!.. Галл. На язычество, быть может, и посмотрели бы сквозь пальцы, однако... впрочем, теперь ты уже можешь об этом узнать. Я задал вопрос об исходе войны с персами... Юлиан. Какое безрассудство!.. Галл... я по тебе вижу, что ты еще о чем-то спрашивал оракула. Галл. Да будет тебе! Ни о чем я больше не спрашивал. Юлиан. Нет, нет, ты интересовался жизнью и смертью некоего могущественного человека! Галл. А хоть бы и так? Ведь именно это и заботит нас с тобою втайне больше всего. Ю лиан (обхватывает его руками). Замолчи, ты, безумец! Галл. Прочь от меня! Ползай перед ним на брюхе, как пес. А мне этого больше не вынести. Я стану кричать об этом на всех площадях! (Восклицает, обращаясь к Агафону.) Ты видел его, каппадокиец? Видел убийцу? ю лиан. Галл! Брат мой! Агафон. Убийцу! Галл. Убийцу в пурпурном одеянии. Убийцу моего отца, моей мачехи, моего старшего брата... Юлиан. О, ты навлечешь на нас погибель! Галл. Одиннадцать голов за одну ночь, одиннадцать трупов, вся наша родня. О, не сомневайся, нечистая совесть гложет его, она вгрызается в его кости, словно червь. Ю лиан. Не слушай его! Уйдем отсюда! Галл (хватает Юлиана за плечи). Нет, постой! Ты выглядишь таким бледным и растерянным. Уж не ты ли предал меня? ю лиан. Я! Твой собственный брат!.. Галл. Ну и что, если брат? Братство еще никого в нашем семействе не уберегло. Ты, должно быть, втайне следил за тем, что я делаю? Скажи! Кто другой мог бы это быть? Думаешь, я не знаю, о чем шепчутся все вокруг? Император подумывает о том, чтобы сделать тебя своим преемником. Ю лиан. Ни за что! Клянусь тебе, Галл, мой возлюбленный брат, этого никогда не случится! Я не хочу. Я избран более могущественными силами...
Отступничество цезаря 29 Верь мне, Галл. Мой путь предначертан. Говорю тебе, я на это не соглашусь. О всемогущий Господь, мне на императорский трон? Нет, нет, нет! Галл. Ха-ха, недурно сыграно, лицедей! Юлиан. Что ж, вольно тебе смеяться надо мной. Ведь ты не знаешь, что произошло. Да я и сам толком ничего не знаю. О Агафон... как может эта голова стать головой помазанника? Разве не было бы это отступничеством, смертным грехом? Разве святое мирро Господне не обожгло бы меня, словно раскаленный свинец? Галл. В таком случае наш царственный родич должен быть плешивее самого Юлия Цезаря. Ю лиан. Не богохульствуй!.. Воздай кесарю кесарево...47 Галл. Кровь моего отца... кровь твоего отца и твоей матери!.. Юлиан. О, что мы знаем об этих ужасных событиях? Мы были слишком малы тогда. Всему виной были солдаты, смутьяны, недобрые советчики... Галл {смеется). Наследник репетирует! Юлиан (чуть не плача). О Галл, лучше бы мне быть убитым или изгнанным вместо тебя! Здесь я погублю свою душу. Я должен был бы простить — и не могу. Гнев и чувство мщения нашептывают... Галл (быстро, бросив взгляд в сторону церкви). Вот он выходит! Юлиан. Будь же благоразумен, драгоценный брат мой!.. А, Экеболий! Врата церкви распахиваются. Оттуда толпой выходят богомольцы. Одни тут же уходят, другие остаются, чтобы посмотреть на выход двора. Среди вышедших из церкви Экеболий. Он в одеянии церковнослужителя. Экеболий (собирается повернуть налево). А, это ты, мой Юлиан? Мне снова довелось пережить из-за тебя тяжкие минуты. Юлиан. Весьма сожалею. Тебе, должно быть, приходится переживать их слишком часто. Экеболий. Христос в гневе на тебя, сын мой! Его гневит твой строптивый нрав, твои мысли, лишенные любви, твоя мирская суетность... Юлиан. Знаю, мой Экеболий! Ты говоришь мне об этом постоянно. Экеболий. Нынче я молился о твоем исправлении. И мне показалось, что наш столь милосердный Спаситель отвергает мои молитвы. Он как будто не желает меня слушать. Он позволил суетности и рассеянию проникнуть в мои мысли... Юлиан. Ты молился за меня? О ты, многолюбивый Экеболий... Ты сам молишься за нас, бессловесных тварей, то есть, я хочу сказать, за тех из нас, кто носит придворное платье!
30 Хенрик Ибсен Экеболий. О чем ты, сын мой? Юлиан. Экеболий, как мог ты сочинять эти богомерзкие стишки? Экеболий. Я? Клянусь тебе всем святым!.. Юлиан. По глазам твоим вижу, что ты лжешь! Я знаю наверняка, что это писал ты. Как мог ты писать их, спрашиваю я, да еще вдобавок от имени Либания! Экеболий. Ну что ж, дражайший мой, раз ты знаешь об этом, то тогда... Юлиан. Ах, Экеболий! Предательство, ложь, обман... Экеболий. Теперь ты видишь, бесценный мой, сколь горячо я люблю тебя! Все готов я сделать ради души того, кто когда-нибудь станет помазанником Божьим. Если я обманывал и лгал, заботясь о тебе, то я знаю, что милосердный Господь благосклонно взирал на мои поступки и с одобрением простер надо мною свою десницу. Юлиан. О я слепец! Позволь мне пожать руку клятвопреступника... Экеболий. Император! Император Констанций в сопровождении свиты выходит из церкви. Агафон еще во время предыдущей сцены отступил в кусты справа. Констанций. О, какое небесное блаженство в душе! Е в с е в и я. Молитва укрепила тебя, мой Констанций? Констанций. О да! Я видел, как реял надо мной живой голубь.48 Он снял с меня бремя всех моих грехов... Теперь я готов отважиться на многое, Мемнон! М ем нон. Так дерзай же, господин, не медли! Констанций. Вон они стоят оба. (Подходит к братьям.) Галл (невольно хватается за меч и в страхе кричит). Не причиняй мне зла! Констанций (простирает к нему руки). Галл! Родич мой! (Обнимает его и целует.) Нынче, при свете звезд этой пасхальной ночи, я избираю того, кто близок моему сердцу. Склонитесь все до земли. Приветствуйте цезаря Галла! Всеобщее изумление среди придворных, слышны невольные восклицания. Евеевия (вскрикивает). Констанций! Галл (растерянно). Цезарь! Юлиан. А! (Словно в порыве радости хватает руки императора.)
Отступничество цезаря 31 Констанций (отталкивает его). Не приближайся! Чего ты хочешь? Разве Галл не старший из вас двоих? Какие надежды ты лелеял? Какие слухи питали твою ослепленную гордыню?.. Прочь! Прочь! Галл. Я... Я — цезарь! Констанций. Мой наследник и мой преемник. Через три дня ты отправишься к войску в Азии. Ты ведь так озабочен этой войной с персами... Галл. О мой всемилостивейший повелитель!.. Констанций. Отблагодари меня делами, возлюбленный мой Галл! Царь Сапор стоит к западу от Евфрата. Я знаю, сколь тревожно тебе за мою жизнь. Пусть же это будет твой долг — разбить его. (Оборачивается, охватывает голову Юлиана руками и целует его.) Вот, Юлиан, мой благочестивый друг и брат... так должно было случиться. Юлиан. Да будет благословенна воля императора! Констанций. И никаких просьб! Однако послушай, я и о тебе подумал. Так знай же, Юлиан, отныне ты сможешь вольно дышать в Константинополе... Юлиан. Да, хвала Христу и кесарю! Констанций. Так ты уже знаешь? Кто сказал тебе об этом? Юлиан. О чем, господин? Констанций. Что Либаний выслан. Юлиан. Либаний... выслан? Констанций. Я выслал его в Афины. Юлиан. А! Констанций. Вот там стоит судно на якоре. Он отплывает нынче ночью. Юлиан (тихо). Так это был он сам! Констанций. Ты ведь давно этого хотел. Прежде я не мог исполнить твоего желания. Но теперь... Пусть это послужит тебе хоть малым утешением, мой Юлиан. Юлиан (с живостью хватает его за руку). Господин мой, окажи мне еще одну милость! Констанций. Проси все, чего пожелаешь. Юлиан. Позволь мне отправиться в Пергам. Ты знаешь, там обучает старый Эдесий... Констанций. Весьма странное желание. Ты, среди язычников?.. Юлиан. Эдесий не опасен. Он старец высокого ума, и притом он уже дряхл... Констанций. И зачем же он тебе, брат? Юлиан. Я хочу научиться борьбе со львами.
32 Хенрик Ибсен Констанций. Мне понятен твой богоугодный замысел. И тебя это не страшит?.. Ты чувствуешь в себе достаточно силы?.. Юлиан. Господь громогласно воззвал ко мне. Подобно Даниилу, я без страха и с радостью сойду в ров со львами. Констанций. Юлиан! Юлиан. В эту ночь ты, сам того не ведая, стал орудием Господа. О, позволь мне отправиться туда, дабы очистить мир!49 Галл (тихо, императору). Позволь ему, господин. Это отвлечет от вмешательства в другие, более важные дела. Евсевия. Прошу тебя, Констанций, не препятствуй этому порыву души. Экеболий (понизив голос). Высокочтимый кесарь, отпусти его в Пер- гам. Сомневаюсь, смогу ли я смирить его строптивость здесь, хотя теперь это уже и не так важно... Констанций. Разве могу я в этот миг отказать тебе в чем бы то ни было? Отправляйся с Богом, Юлиан! Юлиан (целует руки императора). О, благодарю... Благодарю! Констанций. А теперь к праздничной трапезе! Мой повар из Капуи изобрел какие-то новые постные блюда. Сазаньи спинки в хиосском вине и... Вперед! Следуй за мной, цезарь Галл! Процессия трогается в путь. Галл (тихо). Елена, какая удивительная перемена! Елена. О Галл, сбываются наши надежды. Галл. Я едва могу поверить в это! Кто этому виной? Елена. Тсс! Галл. Ты, любимая? Или кто? Кто? Елена. Спартанский пес Мемнона. Галл. То есть? Елена. Пес Мемнона. Юлиан пнул его ногой. Вот за это и месть.90 Констанций. Отчего ты приумолкла, Евсевия? Е все вия (тихо, сквозь слезы). О Констанций... как ты мог сделать такой выбор! Констанций. Одиннадцать теней требуют этого. Евсевия. Увы! Это не принесет теням покоя. Констанций (восклицает). Флейтисты! Почему молчат эти негодники? Играйте, играйте! Все, кроме Юлиана, уходят налево. Из-за кустов появляется Агафон.
Отступничество цезаря 33 Юлиан. Его преемник — Галл, а я... я свободен, свободен, свободен! Агафон. Чудесно сбывается промысел Божий. Юлиан. Ты слышал, что здесь происходило? Агафон. Да, все слышал. Юлиан. А завтра, мой Агафон, в Афины! Агафон. В Афины? Ты ведь отправляешься в Пергам. ю лиан. Тсс! Тише! Ты не понимаешь... Мы должны быть хитры, как змеи.31 Сперва в Пергам... а затем в Афины! Агафон. Прощай, мой друг и господин! Юлиан. Хочешь отправиться со мной, Агафон? Агафон. Не могу. Я должен вернуться домой. У меня на попечении малолетний брат.52 Юлиан {у балюстрады). Они снимаются с якоря. В добрый путь, крылатый лев. Ахиллес последует за тобой. {Издает приглушенное восклицание.) А! Агафон. Что такое? Ю лиан. Упала звезда. ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ Афины. Открытая площадь, обрамленная колоннадой. Везде статуи, фонтаны. Слева отходит вдаль узкая улочка. Закат солнца. Василий Кесарийский, стройный молодой человек, сидит у цоколя одной из колонн и читает книгу. Тут же Григорий Назианзин и ученики философской школы, которые группами прохаживаются вдоль колоннады. Большая толпа с криками перебегает площадь направо. Вдали слышится шум. Василий {поднимает глаза от книги). Что значат эти дикие вопли? Григорий. В порт прибыл корабль из Эфеса. Василий. С новыми учениками? Григорий. Да. Василий {встает). В таком случае нас ждет неспокойная ночь. Пойдем, Григорий, ни к чему нам быть свидетелями этих бесчинств. Григорий {указывает налево). Взгляни! Это зрелище более приятное, по-твоему? Василий. Принц Юлиан — с розами в волосах, с пылающими щеками... 2 3?к. №'3207
34 Хенрик Ибсен Григорий. Да, а за ним следует эта орава юнцов с оловянными глазами. Послушай, как они болтают, и языки у них заплетаются от вина! Весь день они бражничали в кабаке Ликона. Василий. А ведь там многие из наших, Григорий. Молодые христиане... Григорий. Так они себя называют.53 Разве не называл себя христианином Лампон, тот, который обесчестил дочь торговца маслом Зенона? А Илларион из Агригента и те двое, содеявшие такое, о чем я и говорить-то гнушаюсь...54 Юлиан (его голос слышен слева). Эй, поглядите-ка, кого я вижу? Кастор и Поллукс из Каппадокии!55 Василий. Он нас заметил. Я уйду. Не хочу видеть его таким. Григорий. Ая останусь. Ему понадобится друг. Василий уходит направо. В этот момент из узкой улочки появляется Юлиан в окружении молодых людей. Волосы его в беспорядке, он, как и все остальные, одет в короткий плащ. Среди юношей — Саллюстий Перузийский. Голоса в толпе. Да сияет светоч Афин! Слава другу мудрости и красноречия! Юлиан. Ваша лесть не поможет. Ни одного стиха вы сегодня больше от меня не услышите. Саллюстий. Когда наш предводитель молчит, мы чувствуем себя опустошенными, словно наутро после ночной пирушки. ю лиан. Давайте займемся чем-нибудь поновее. Устроим игру в судебное разбирательство. Все хором. Да, да! А принц Юлиан на месте судьи! Ю лиан. Обойдемся без «принца», друзья... Саллюстий. Вставай же на судейское место, несравненный! Юлиан. Осмелюсь ли я?.. Вон там стоит человек. Кому более пристало играть роль судьи, нежели Григорию Назианзину? Саллюстий. Истинная правда! Юлиан. На судейское место, мой мудрый Григорий! А я буду обвиняемым. Григорий. Уволь меня от этого, друг, прошу тебя. Юлиан. На судейское место, говорю я! На место судьи! (Обращается к остальным.) Какое преступление совершил я? Голоса. Да, что бы это могло быть? Выбирай сам! Саллюстий. Пусть это будет нечто в галилейском духе, как мы, безбожники, говорим.
Отступничество цезаря 35 Юлиан. Верно. Нечто в галилейском духе. А, придумал! Я отказался платить подати кесарю... Голоса. Ха-ха! Недурно!.. Превосходно!.. Юлиан. Вот меня выталкивают вперед, со связанными руками, толкают в шею... Саллюстий (Григорию). Слепой судья! То есть, я хочу сказать, с повязкой на глазах, как у богини правосудия. Обрати свой взор на этого дерзновенного! Он отказался платить подати кесарю.56 Юлиан. Позвольте мне бросить слово на чашу весов правосудия. Я греческий подданный. Сколько должен платить кесарю греческий подданный? Григорий. Столько, сколько потребует кесарь. Юлиан. Хорошо. Но сколько? Отвечай так, как если бы сам император присутствовал здесь на суде. Сколько может потребовать кесарь? Григорий. Все. Юлиан. Ответ правдив, словно сам император присутствует на суде. Но вот в чем загвоздка. В Писании сказано: воздай Богу Богово, а кесарю кесарево. Григорий. И что же? Юлиан. Вот и скажи мне ты, мудрейший из судей, сколько из того, что я имею, принадлежит Богу? Григорий. Все. Юлиан. И сколько из принадлежащего Богу могу я отдать кесарю? Григорий. Покончим с этим, друзья мои. Ученики (под шум и смех). Нет, нет! Отвечай ему! Юлиан. Сколько из принадлежащего Богу может потребовать кесарь? Григорий. Я не стану отвечать. Это оскорбительно и для Бога, и для кесаря. Позвольте мне уйти! Голоса, Окружите его! Юлиан. Держите его! Как же так, неудачливый судья? Ты проиграл дело кесаря, а теперь хочешь улизнуть? Сбежать? Но куда, куда? К скифам? Встань передо мной! Ответьте, вы, будущие слуги кесаря и мудрости, не хотел ли он преуменьшить власть кесаря? Ученики. Да, да! Юлиан. И какое наказание полагается ему за подобный проступок? Голоса. Смерть! Смерть в чане с вином! Юлиан. Давайте все же поразмыслим. Попробуйте ответить так, как ответили бы в присутствии самого кесаря. Где предел власти кесаря? Отдельные голоса. Власть кесаря беспредельна!
36 Хенрик Ибсен Юлиан. Согласен. Но в таком случае не безумие ли пытаться ускользнуть от власти беспредельного? Ученики. Да, да, каппадокиец безумен! Юлиан. Но что есть безумие? Как судили о нем наши предки? Чему учили египетские жрецы? А что говорит об этом мистик Максим и другие мудрецы в странах Востока? Они говорят, что в безумии открывается тайна небес... Так что наш Григорий, выступая против кесаря, обнаруживает свою особую связь с небесами. Налейте вина каппадокийцу, восславьте в песнях нашего Григория! Честь и хвала Григорию Назианзину! Ученики (под восторженные выкрики и смех). Слава каппадокийцу! Слава судье из Каппадокии! Через площадь проходит учитель философии Либаний в окружении учеников. Либаний. Эге, взгляните-ка! По-моему, мой брат Юлиан уже возвещает свою мудрость на площадях! Юлиан. Скажи лучше «глупость», драгоценнейший. Мудрость покинула нас. Либаний. Разве мудрость нас покинула? Юлиан. Или готова нас покинуть. Ибо разве неправда то, что ты намереваешься отправиться в Пирей?57 Либаний. Я, брат мой? Что мне делать в Пирее? Юлиан. Значит, наш Либаний — единственный из учителей, который не знает о том, что туда прибыл корабль из Эфеса. Либаний. Э, друг, что мне за дело до этого корабля? Юлиан. Он до краев наполнен ростками учености... Либаний (с презрением). Но ведь этот корабль из Эфеса! Юлиан. Разве золото не весит одинаково, независимо от того, откуда оно? Либаний. Золото? Ха-ха! Золото Максим оставит себе, он не выпустит его из своих рук. Что за ученики обычно прибывают из Эфеса? Сыновья лавочников, первенцы ремесленников. Золото, говоришь ты, мой Юлиан? А я скажу тебе, что как раз золота-то там и нет. Но я восполню это отсутствие золота и вычеканю для вас, молодые люди, полновесные золотые монеты! Ибо разве не сравнимо с полновесной золотой монетой полезное для жизни учение, особенно если придать ему остроумную и привлекательную форму? Если вы держитесь того же мнения, тогда послушайте меня. Здесь было сказано, что кто-то со всех ног кинулся в Пирей. Но кто они, эти нетерпеливые? Я отнюдь не намерен никого называть по имени. Они же называют себя философами и учителями мудрости. А теперь мысленно перенеситесь
Отступничество цезаря 37 в Пирей. Что происходит там в этот час, пока я стою здесь в окружении благосклонно внимающих мне слушателей? Я скажу вам, что там происходит. Эти люди, причисляющие себя к друзьям и глашатаям мудрости, толпятся на сходнях, отпихивают друг друга, бранятся, грызутся, забыв о всяком приличии и благопристойности. И ради чего? Ради того, чтобы первыми протиснуться к кораблю и заполучить наиболее богато одетых юношей, увести их к себе домой, принять их у себя, надеясь впоследствии извлечь всевозможную выгоду. Однако какой конфуз, какое отрезвление, какое пробуждение в пустоте, словно с похмелья, когда они в скором времени обнаружат — ха-ха-ха! — что привезенного этими юношами едва хватит на то, чтобы возместить затраты на праздничную встречу!.. Извлеките же из этого урок, юные мои друзья, и поймите, сколь мало это приличествует мудрецу философу и как ничтожно окупается стремление к благам, не имеющим ничего общего с истиной. Юлиан. О мой Либаний, когда я внимаю твоим речам с закрытыми глазами, то погружаюсь в сладостный сон о том, что среди нас возродился Диоген.58 Либаний. Твои уста обладают поистине царственной щедростью, мой бесценный друг! Юлиан. Нисколько. И все же я готов был прервать твою речь, ибо во всяком случае на сей раз один из твоих собратьев едва ли почувствует себя разочарованным. Либаний. Мой друг шутит. Юлиан. Твой друг уверяет тебя, что на борту этого корабля находятся двое сыновей наместника Милона. Либаний (хватает его за руку). Что ты такое говоришь? Юлиан. Тот последователь Диогена, который возьмется за их воспитание, едва ли будет страдать от бедности. Либаний. Сыновья наместника Милона! Того самого благородного Милона, который послал императору семь жеребцов персидских кровей под седлами, вышитыми жемчугом!.. Юлиан. Многие сочли, что для Милона это был еще не самый щедрый подарок. Либаний. Истинная правда. Милону следовало бы послать стихотворение, или искусно составленную речь, или письмо. Милон богато одаренный человек, вся родня наместника Милона — люди одаренные. Юлиан. А всех больше — эти двое юношей. Либаний. Могу этому поверить. И да помогут им боги, ради их щедрого и благодетельного отца, попасть в хорошие руки! Стало быть, ты ока-
38 Хенрик Ибсен зался прав, о Юлиан. Корабль из Эфеса привез настоящее золото. Ибо разве не являются чистым золотом духовные дары? Но теперь мне не будет покоя. Благоденствие этих молодых людей поистине важная вещь. Столь многое зависит от того, в чьи руки они попадут с самого начала. Юные мои друзья, если вы мыслите так же, как и я, то мы должны протянуть направляющую руку этим двум чужеземцам и помочь им выбрать наилучшего учителя, удобное жилище и... Саллюстий. Я согласен! Ученики. В Пирей, в Пирей! Саллюстий. Мы станем биться, словно дикие вепри, за сыновей Ми- лона! Все, вместе сЛибанием, уходят направо. У колоннады остаются Юлиан и Григорий Назианзин. Юлиан (провожает уходящих взглядом). Посмотри, как они резвятся, словно скопище фавнов. Как плотоядно облизываются в предвкушении трапезы, что предстоит им нынче ночью. (Оборачивается к Григорию.) Если бы они в этот миг стали возносить молитвы Богу, то только о том, чтобы он опорожнил их желудки перед утренней трапезой.59 Григорий. Юлиан... Юлиан. Вглядись в меня. Я трезв. Григорий. Я знаю. Ты воздержан во всем. И все же заодно с ними ведешь подобную жизнь. Юлиан. А почему бы и нет? Разве ты или я знаем, когда нас поразит молния? Почему бы в таком случае не наслаждаться солнечным днем? Или ты забыл о том, что все мое детство и годы отрочества я провел в золотой клетке? Жизнь в страхе вошла у меня в привычку, я бы даже сказал, это стало моей потребностью. А ныне? Это гробовое молчание со стороны императора. Эта обманчивая тишина! Я покинул Пергам без согласия кесаря, и он промолчал. Я самовольно отправился в Никомедию, я жил там, обучался у Никокла60 и других, но император и на это никак не отозвался. Я прибыл в Афины, отыскал Либания, хотя император запретил мне встречаться с ним. Император молчит до сего дня. Где найти этому объяснение? Григорий. Ищи объяснение в любви, Юлиан! Юлиан. О, ты не знаешь!.. Мне ненавистна эта власть надо мной. Она ужасает меня, когда действует, и еще более ужасает, когда бездействует. Григорий. Скажи мне честно, друг. Только ли это привело тебя к столь загадочным путям?
Отступничество цезаря 39 Юлиан. Что ты называешь загадочными путями? Григорий. Правду ли утверждает молва, будто ты проводишь ночи в стараниях постичь языческие тайны Элевсина?61 Юлиан. А, ты об этом? Могу уверить тебя, что не столь уж много можно почерпнуть у этих таинственных мечтателей. И не будем больше говорить об этом. Григорий. Так значит, это все-таки правда! О Юлиан, как мог ты решиться на столь позорные связи! Юлиан. Я должен жить, Григорий. А здесь, в философской школе, это не жизнь. Этот Либаний! Никогда не прощу ему, что я так горячо любил его! Каким смиренным я был вначале, как трепетал от радости при встрече с этим человеком, я преклонялся перед ним, лобызал его и называл его своим великим братом. Григорий. Да, все христиане считали, что ты зашел слишком далеко. Юлиан. И все же, когда я прибыл сюда, в душе у меня был праздник. Я воображал титаническую борьбу между нами. Мирская истина должна была столкнуться с истиной Божьей. И что из этого вышло? Либаний не желал этой борьбы. Он вообще никогда не стремился к борьбе. Его помыслы были обращены к себе самому. Говорю тебе, Григорий, Либания нельзя считать великим. Григорий. Однако вся просвещенная Греция называет его именно так. Юлиан. И все же повторяю, что его нельзя считать великим. Единственный раз наблюдал я, когда он возвысился до величия. Это было в ту ночь, в Константинополе. Тогда он был велик оттого, что претерпел великую несправедливость и неукротимый гнев обуял его. Но здесь! О, чему я только не был свидетелем! Он человек большой учености, и все же великим его назвать нельзя. Либаний жаден, он тщеславен, снедаем завистью. Думаешь, он в состоянии стерпеть то, что я имел счастье снискать здесь славу, хотя и в значительной мере преувеличенную моими друзьями? Обратись к Либа- нию, и он перечислит тебе все приметы добродетелей. Они у него всегда под рукой, как книги в его библиотеке. Но обладает ли он сам этими добродетелями? Согласуется ли его жизнь с его учением?62 Он — последователь Сократа и Платона, ха-ха! Разве не расточал он льстивые речи императору до того, как был изгнан? Разве не льстил он мне во время нашей встречи в Константинополе? Той встречи, которую он впоследствии так неуклюже попытался выставить в смешном свете? И кто я для него теперь? Ныне он пишет письма Галлу, цезарю Галлу, наследнику кесаря, и желает ему успехов в войне с персами, хотя успехи эти доселе были весьма скромны и хотя цезарь Галл не блещет ни ученостью, ни особым красноречием. И этого Либания
40 Хенрик Ибсен греки продолжают величать царем философов! О, не скрою, все это возмущает меня. По правде говоря, я полагаю, что греки могли бы сделать лучший выбор, если бы они обращали более пристальные взгляды на приверженцев мудрости и красноречия, которые в последние годы... Василий (выходит справа). Письма! Письма из Каппадокии! Григорий. И мне тоже? Василий. Вот, возьми. Письмо от твоей матери. Григорий. Моя благочестивая мать! (Вскрывает письмо и читает.) Юлиан (Василию). А тебе пишет твоя сестра? Василий (держа в руке вскрытое письмо). Да, это Макрина.63 Она сообщает невеселые и странные вещи. Юлиан. Какие же, какие? Василий. Прежде всего о твоем высокородном брате Галле. Его правление в Антиохии отличается жестокостью. Юлиан. Да, Галл суров... Макрина так и пишет — «жестокое правление»? Василий (устремляя на него пристальный взгляд). Она пишет — «кровавое». Юлиан. О, я так и думал! И зачем только император дал ему в жены эту беспутную вдову Константину? Григорий (читая). О, какое неслыханное злодейство! Юлиан. Ты о чем, друг? Григорий (обращаясь к Василию). Макрина ничего не пишет о том, что происходит в Антиохии? Василий. Нет, ничего конкретного. Но что это? Ты побледнел... Григорий. Ты ведь знал благородного Клемация Александрийца? Василий. Да, да! А что с ним? Григорий. Он убит, Василий! Василий. Что ты говоришь! Убит? Григорий. Я называю это убийством. Они казнили его без суда и следствия. Юлиан. Кто? Кто казнил его? Григорий. Да, вот именно, кто? Как я могу ответить тебе на этот вопрос? Моя мать так излагает эту историю. Теща Клемация воспылала нечистой похотью к мужу своей дочери. Но не сумев ничего от него добиться, пробралась с заднего хода во дворец... Юлиан. Чей дворец? Григорий. Моя мать пишет «дворец» и больше ничего. Ю лиан. Ну и что было потом?
Отступничество цезаря 41 Григорий. Известно лишь, что она преподнесла очень дорогое украшение некоей знатной и могущественной особе, дабы добиться смертного приговора... Юлиан. Ах, но они ничего не добились! Григорий. Они добились, Юлиан! Ю лиан. О Иисусе! Василий. Ужасно! И что было с Клемацием? Григорий. Смертный приговор был передан для исполнения наместнику Гонорату, и этот слабый духом человек не посмел воспротивиться приказу столь высокого лица. Клемаций был брошен в темницу и казнен на следующий же день, рано поутру. Моя мать пишет, что ему не дали и слова вымолвить в свою защиту. ю лиан (побледнев, тихо). Сожги эти опасные письма. Они могут навлечь беду на всех нас. Василий. Откровенное насилие! На виду у всего города! Где мы находимся? Где? Ю лиан. Да, ты вправе спросить, где мы находимся! Христианин убийца, христианка блудница, христианин... Григорий. В этом деле стенания не помогут. Что ты намерен делать? Юлиан. Я? Я не стану больше ходить в Элевсин. Я порву всякие сношения с язычниками. Я возблагодарю Господа моего за то, что он избавил меня от искушения властью. Григорий. Хорошо. Ну а дальше? Юлиан. Не понимаю тебя... Григорий. Тогда слушай. Не думай, что все ограничилось убийством Клемация. Злодеяния, совершаемые с неслыханным бесстыдством, множатся по всей Антиохии, распространяясь, словно моровая язва. Зло воспряло и вылезает изо всех грязных щелей. Моя мать пишет, что кажется, будто разверзлась зловонная бездна. Жены доносят на мужей, сыновья на отцов, священники на своих прихожан... Юлиан. И зло будет расползаться дальше. Эта мерзость навлечет погибель на всех нас... О Григорий, если бы я мог бежать на край света!.. Григорий. Твое место там, где пуп мироздания,64 принц Юлиан! Юлиан. Чего ты требуешь от меня? Григорий. Ты брат этого кровавого цезаря. Явись к нему, он ведь называет себя христианином. Брось ему в лицо обвинение во всех его злодеяниях. Пусть падет он перед тобою ниц в страхе и раскаянии... Ю лиан (отшатываясь). Безумец, о чем ты помыслил! Григорий. Любишь ли ты своего брата? Хочешь ли ты спасти его?
42 Хенрик Ибсен Юлиан. Я любил Галла больше всех на свете. Григорий. Любил?.. Юлиан. Пока он был только моим братом. Но теперь... Или он не цезарь? Григорий... Василий... О драгоценные мои друзья... Я дрожу за свою жизнь... Я замираю от ужаса перед цезарем Галлом. И я могу помыслить о том, чтобы показаться ему на глаза, я, в самом существовании которого для него таится угроза! Григорий. Зачем ты явился в Афины? Ты торжественно возвестил всему миру о том, что принц Юлиан покидает Константинополь, дабы вступить в борьбу с ложной мудростью и противопоставить языческой лжи христианскую истину. И что ты для этого сделал?65 Юлиан. О, не здесь должна была происходить борьба! Григорий. Верно, не здесь. Не суесловие против суесловия, не книга против книги, не игра словами в учебных залах! Нет, Юлиан, в гуще жизни должна была разыграться битва, и в жертву должна была быть принесена сама жизнь... Юлиан. Теперь я вижу это! Вижу! Григорий. Да, как видит это Либаний! Над ним ты насмехаешься. Ему ведомы приметы всех добродетелей, но учение для него всего лишь учение. Какая часть тебя принадлежит Богу? И какую часть тебя может потребовать кесарь? Юлиан. Ты сам сказал, что это было бы оскорблением... Григорий. Оскорблением кого? Бога или кесаря? Юлиан (оживленно). Ну хорошо. Значит, будем вместе? Григорий (уклончиво). Нет, у меня свой скромный круг обязанностей. Я должен заботиться о своей родне.66 На большее у меня не хватит ни сил, ни способностей. Юлиан (хочет ответить, но вдруг, прислушавшись к шуму справа, восклицает). Что ж, в таком случае присоединимся к вакханалии! Василий. Юлиан! Юлиан. К вакханалии, друзья мои! Григорий некоторое время смотрит на него, а затем уходит через колоннаду налево. С шумом и гамом на площадь врывается ватага учеников философской школы, среди которых можно увидеть и вновь прибывших. Василий (приблизившись). Юлиан, ты выслушаешь меня? Юлиан. Гляди, гляди! Они сводили своих новых друзей в бани, умастили их волосы. Смотри, как они размахивают палками и с воплями колотят
Отступничество иезаря 43 по булыжникам. Ну, что скажешь на это ты, Перикл? Мне сдается, я вижу твою разгневанную тень...67 Василий. Уйдем, уйдем! Юлиан. А взгляни на того, которого они нагим волокут под руки! А вот и плясуньи! Взгляни, как... Василий. Фу, отврати взор свой от этого зрелища! Наступил вечер. Вся ватага располагается на площади у фонтана. Приносят вино и фрукты. Нарумяненные девушки пляшут при свете факелов. Юлиан (после короткого молчания). Скажи мне, Василий, отчего языческий грех был столь прекрасен? Василий. Ошибаешься, друг. О языческом грехе слагают красивые стихи и легенды, но сам он прекрасен не был. Юлиан. О, что ты говоришь! Разве не был прекрасен Алкивиад, когда он, разгоряченный вином, точно юный бог проносился по улицам Афин?68 И разве не был он прекрасен в своей строптивости, когда глумился над Гермесом69 и колотил в двери горожан? Когда он вызывал их жен и дочерей из домов, а женщины молча трепетали и, замирая, желали только одного... Василий. О, молю тебя, обрати свой слух ко мне... Юлиан. Разве не был прекрасен Сократ на пиру? А Платон и все другие развеселые братья? И все же они творили такое,70 от чего вон те христиане, пребывающие в полусвинском состоянии, стали бы открещиваться с именем Бога на устах, если бы кто-нибудь обвинил их в подобном. А вспомни об Эдипе, Медее, Леде...71 Василий. Все это поэзия. Ты путаешь поэзию с реальностью. Юлиан. А разве творимые поэзией души и воли не отражают условий жизни человеческих созданий? А загляни в Священное Писание, древнее и новое. Разве не был прекрасен грех в Содоме и Гоморре?72 Разве огонь Иеговы не был карой за то, от чего не уклонился Сократ?.. О, когда я веду эту жизнь в вихре и суете, то мне подчас думается, что истина должна быть врагом красоты.73 Василий. Ив такой час ты способен воздыхать о красоте? Сколь быстро забыл ты о том, что здесь услышал!.. Юлиан (закрывает уши руками). Ни слова больше об этих ужасах! Изгоним из памяти все эти вести из Антиохии... Скажи мне, о чем еще пишет Макрина? Было что-то еще в ее письме? Помнится, ты сказал... Как назвал ты другие новости?
44 Хенрик Ибсен Василий. Я назвал их странными. Юлиан. Да, да! Что же это за новости? Василий. Она пишет о Максиме Эфесском... Юлиан (оживленно). О мистике? Василий. Да, об этом загадочном человеке. Он снова объявился, на сей раз в Эфесе. Вся округа пришла в смятение. Имя Максима у всех на устах. Либо он шарлатан, либо и вправду состоит в зловещем союзе с некими духами. Даже христиан странным образом привлекают к себе его нечестивые тайно действия и знамения. Юлиан. Дальше, дальше, прошу тебя! Василий. Это все, что сказано о нем. Макрина пишет, что в возвращении Максима она видит свидетельство того, что Бог прогневался на нас. Она полагает, что нас ждут великие испытания за грехи наши. Юлиан. Да, да, да!.. Послушай, Василий, твоя сестра, должно быть, редкая женщина. Василий. Воистину она такова. Юлиан. Когда ты рассказываешь о ее письмах, мне кажется, что я ощущаю нечто цельное и завершенное, по чему столь долго томилась моя душа. Скажи мне, она по-прежнему помышляет о том, чтобы удалиться от мира и жить в пустыне? Василий. Эта мысль никогда не покидает ее. Юлиан. Неужели? Она, которая, казалось бы, осыпана всеми благами. Она, которая, должно быть, и красива, и умна, она, которую ждет большое богатство и которая обладает необычайной для женщины ученостью! Знаешь ли ты, Василий, что я горю желанием увидеться с ней! К чему же ей уединение? Василий. Я ведь уже рассказывал тебе. Жених ее умер, и она считает его своим супругом в будущей жизни. К нему обращены все ее помыслы, и для него она хочет сохранить себя в непорочности. Юлиан. Удивительно, сколь многих влечет к себе уединение... Когда будешь писать Макрине, то можешь поведать ей, что меня оно тоже влечет... Василий. Она знает, Юлиан. Но она не верит. Юлиан. Почему не верит? Что она пишет об этом? Василий. Прошу тебя, друг, избавь меня... Ю лиан. Если я тебе дорог, то ты не утаишь от меня ни слова из того, что она пишет! Василий (протягивает ему письмо). Ты этого хотел, так читай же. Вот отсюда...
Отступничество цезаря 45 Юлиан (читает). «Всякий раз, когда ты пишешь мне о юном родиче императора, который стал тебе другом, сердце мое переполняется великой и светлой радостью...» О Василий, будь моим оком. Прочти мне дальше. Василий (читает). «Твой рассказ о несокрушимой вере, что привела его в Афины, напоминает мне картину из древних писаний. Я верю, что в нем возродился Давид, который сокрушит воинов язычества.74 Да пребудет с ним дух Господень в этой борьбе и на все времена». Юлиан (хватает его за руку). Довольно! И она туда же? Чего вы все как один требуете от меня? Разве давал я вам письменное обязательство сразиться со львами власти?.. Василий. Почему же выходит так, что все верующие, затаив дыхание, с надеждой взирают на тебя? Юлиан (некоторое время прохаживается вдоль колоннады, затем останавливается и протягивает руку за письмом). Дай сюда. Позволь мне взглянуть. (Читает.) «Да пребудет с ним дух Господень в этой борьбе и на все времена...» О Василий, если бы я мог!.. Но я чувствую себя точно Дедал, парящий между небесами и морем.75 Головокружительная высота и бездонная пучина... В чем смысл этих голосов, взывающих ко мне с востока и запада с требованием спасти христианство? Где оно, это христианство, которое нужно спасать? У кесаря или у цезаря? Полагаю, их деяния вопиют: «Нет, нет!» Может быть, оно есть у могущественных и знатных — у этих нечестивцев, получеловеков, которые, сложив руки на сытом брюхе, пищат: «Был ли сын Божий создан из ничего?»76 А может быть, оно есть у просвещенных, у тех, кто, как ты и я, испили мудрости и красоты из языческих источников? Разве не исповедует большинство из этих наших братьев арианскую ересь, к которой привержен сам император?77 А вся эта толпа оборванцев в империи — те, кто впадает в неистовство при виде языческих храмов, кто убивает язычников, стремясь извести под корень все их семя! Неужто все это вершится во имя Христа? Ха-ха! Потом они дерутся между собою из-за добра, оставшегося после убитых... Спроси Макрину, следует ли искать христианство в пустыне, где святые столпники стоят на одной ноге?78 А может, оно в городах? Может, у тех булочников из Константинополя, которые недавно затеяли кулачные бои при выяснении вопроса о том, едина ли Троица в трех лицах или в трех ипостастях?.. За кого из них захотел бы Христос замолвить хоть слово, вернись он снова на землю?.. Возьми фонарь Диогена,79 Василий! Озари этот ночной мрак... Где оно, христианство? Василий. Ищи ответ там, где его можно было найти во все смутные времена.
46 Хенрик Ибсен Юлиан. Не запечатывай кладезь своих знаний! Утоли мою жажду, если можешь. Где мне искать и где обрести? Василий. В писаниях святых мужей. Юлиан. Тот же ответ, повергающий в отчаяние! Книги... вечно книги... Обратись я к Либанию, услышу в ответ то же самое: книги, книги, книги!80 Камни вместо хлеба!81 Не могу я довольствоваться книгами! Я жажду живой жизни, общения с духом лицом к лицу! Разве книга открыла глаза Савлу? Разве не поток света хлынул ему навстречу, не видение, не го- лос?..82 Василий. А ты разве забыл о видении и голосе, о которых тебе говорил Агафон из Макеллона?.. Юлиан. Загадочная весть, зов оракула, который я не в силах истолковать. Был ли тот зов обращен ко мне? Было сказано — наследник царства. Но какого царства?.. Тысячи загадок в этом деле. Мне лишь одно ясно — Афины не ров со львами. Но где же он? Где? О, я бреду на ощупь, словно Савл во тьме.83 Если Христос чего-то хочет от меня, то ему следует выражаться яснее.84 Палец в рану от гвоздя...85 Василий. Но ведь в Писании сказано... Юлиан (отмахивается). Я знаю все, что там сказано. Написанное не есть истина во плоти. Неужто ты не чувствуешь отвращения и тошноты, словно на борту корабля при безветрии, колеблясь между жизнью, Писанием, языческой мудростью и красотой? Должно явиться новое откровение. Или откровение чего-то нового. Говорю тебе, должно\ Час настал... Да, откровение! О Василий, если бы ты мог вымолить его для меня! Пусть кровавый конец, если так должно случиться!.. Кровавый конец... О, его сладость кружит мне голову! Терновый венец у меня на челе!..86 (Хватается обеими руками за голову, нащупывает венок из роз и срывает его. Долго пытается овладеть собой, а потом тихо говорит.) А, этот... О нем я забыл. (Отбрасывает его прочь.) Только одно постиг я в Афинах. Василий. Что, Юлиан? Юлиан. Древняя красота больше не есть красота, а новая истина больше не есть истина. По колоннаде справа быстро идет Л и б а н и й. Либаний (его восклицание слышно издали). Теперь он у нас в руках! Юлиан. Он? Я думал, они оба у вас в руках. Либаний. Кто «они»? ю лиан. Сыновья Милона. Либаний. А, да! И они тоже. Но и он попался, Юлиан.
Отступничество цезаря 47 Юлиан. Кто, драгоценный брат мой? Л и б а н и й. Он угодил в собственные сети! Ю лиан. Ага, стало быть, речь идет о каком-то мудреце? Л и б а н и й. Напротив, он враг всяческой мудрости. Юлиан. Но кто это, кто, спрашиваю я? Либаний. А ты и вправду не знаешь? Разве ты не слыхал новости о Максиме? Юлиан. О Максиме? О, будь так добр... Либаний. Так вот до чего должен был дойти этот беспокойный мечтатель... Шаг за шагом к безумию... Юлиан. То есть, иными словами, к высшей мудрости. Либаний. Да, можно сказать и так. Но теперь надо действовать без промедления. И ты, высокочтимый Юлиан, тот человек, который может нам помочь. Ты близкий родич императора. Надежды всех истинных друзей мудрости обращены на тебя, и здесь, и в Никомедии... Юлиан. Послушай, о несравненный Либаний, поскольку я не всеведущ... Либаний. Так узнай же, что недавно Максим открыто обнародовал то, что составляет основу его учения. Юлиан. И ты за это винишь его? Либаний. Он объявил, что в его власти повелевать духами и тенями. Юлиан (хватает его за плащ). Либаний! Либаний. Всех на корабле занимала эта поразительная новость. А вот здесь (показывает письмо) мой собрат Евсевий87 пишет об этом подробно. Ю лиан. Духами и тенями... Либаний. Недавно в Эфесе Максим в присутствии множества людей, как своих последователей, так и противников, совершил запрещенные тайно- действия со статуей Гекаты.88 Это происходило в храме богини. Евсевий пишет, что он сам присутствовал при этом и был свидетелем происходящего от начала и до конца. Кругом была ночь, черная как вороново крыло. Максим произнес таинственное заклинание, а затем запел гимн, слов которого никто не понял. И тут мраморный факел в руке статуи загорелся... Василий. Богопротивное действо! Юлиан (затаив дыхание). И что?.. Либаний. Ив ярком голубоватом свете факела все увидели, как ожило лицо статуи и она улыбнулась. Юлиан. А после?
48 Хенрик Ибсен Либаний. Ужас обуял присутствующих. Все бросились к выходу. После этого некоторые заболели, а иные долгое время находились в помрачении ума. А сам он, поверишь ли, Юлиан? — несмотря на судьбу, постигшую обоих его братьев в Константинополе, продолжает идти своим опасным и предосудительным путем. Юлиан. Отчего же ты считаешь его путь предосудительным? Разве не в этом предназначение любой мудрости? В общении духа с духом... Василий. О драгоценный заблудший друг мой!.. Либаний. Более чем предосудительным, скажу я! Что есть Геката? И вообще, что такое боги в представлении просвещенных людей? Ныне, к счастью, не времена того слепого певца.89 Пора бы Максиму распрощаться со всем этим невежеством. Разве Платон, а следом за ним и мы, не озарил все это светом истолкования? Так не является ли ныне, в наши дни, достойной осуждения попытка вновь окутать пеленой загадок и непонятных фантазий это удивительное, осязаемое и, можно смело сказать, с таким трудом возведенное здание представлений и понятий, которое мы, философы, школа, и... Юлиан (порывисто). Прощай, Василий! Я узрел свет истины на своем пути! Василий (обхватывает его руками). Я не пущу тебя! Я тебя удержу. Юлиан (высвобождается из его рук). Никто меня не удержит! Не идите против рожна...90 Либаний. Какой припадок безумия! Друг, брат, собрат, куда ты собрался? Юлиан. Туда, где загораются факелы, туда, где улыбаются статуи! Либаний. И ты способен на это? Ты, Юлиан, ты, наша гордость, наш свет, наша надежда, — ты способен бежать в этот ослепленный Эфес, чтобы отдаться во власть фокусника? Так знай же, что в тот миг, когда ты падешь столь низко, в тот же миг ты лишишься несравненной славы образца учености и красноречия, которую ты за эти годы снискал в Пергаме и Никомедии, и в особенности здесь, в афинской высшей школе... Юлиан. О школа, школа! Оставайся ты со своими книгами, а мне ты указал человека, которого я искал.91 (Поспешно уходит через колоннаду налево.) Либаний (смотрит ему вслед). Этот царственный юноша опасен для науки. Василий (вполголоса, про себя). Принц Юлиан опасен гораздо более.
Отступничество цезаря 49 ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ Эфес. Освещенный зал в доме Юлиана. Справа вход из вестибюля. За ним, чуть поодаль, дверь поменьше, занавешенная занавесом. Слева дверь, ведущая во внутренние покои дома. В глубине широкий портал, через который виден внутренний двор, украшенный небольшими статуями. Слуги готовят стол к праздничному ужину и раскладывают подушки на ложах у стола. Домоправитель Евтерий, стоя на пороге, с изъявлениями глубокого почтения побуждает войти в зал Григория Назианзина и Василия Кесарий- ского. Евтерий. Да, да, уверяю вас, все так и есть. Григорий. Невероятно! Уж не вздумал ли ты посмеяться над нами? Василий. Ты, верно, шутишь, друг! Как может твой господин ожидать нас? Ни одна душа не знала о нашем отъезде из Афин. И остановок в пути у нас не было. Мы плыли на корабле, обгоняя облака и диких журавлей. Евтерий. Оглянитесь вокруг. Посмотрите на этот стол. В обычные дни его трапеза состоит из хлеба и зелени. Григорий. Спору нет, все, что мы здесь видим, подтверждает правоту твоих слов. Эти кувшины с вином, увитые цветами и листьями, лампы и фрукты, аромат курений, наполняющий зал, флейтисты у дверей дома... Евтерий. Сегодня рано поутру он велел позвать меня. Он был весел, как никогда. Расхаживал взад и вперед, радостно потирая руки. «Приготовь праздничный ужин, — сказал он мне, — потому что сегодня к вечеру из Афин прибудут двое моих друзей»... (Бросив взгляд на открытую дверь слева, внезапно умолкает и почтительно отступает назад.) Василий. Он здесь? Евтерий молча кивает в ответ, затем знаком велит слугам удалиться. Они уходят через большую дверь, а он следом за ними. Вскоре слева появляется Юлиан в длинном восточном одеянии. Он возбужден, весь его вид выдает сильное внутреннее волнение. Юлиан (идет навстречу, горячо приветствуя гостей). Я вижу вас! Вы здесь! О, возблагодарим небо за то, что дух ваш опередил вашу бренную плоть! Григорий. Юлиан! Василий. Мой друг и брат! Юлиан. Подобно любовнику, изнывающему от нетерпения, жаждал я пожать ваши руки. Придворная чернь в угоду неким особам прозвала меня
50 Хенрик Ибсен обезьяной... О, если бы у меня были четыре конечности, как у обезьяны, дабы я мог разом пожать руки вам обоим! Григорий. Но объясни все же... твои слуги встречают нас на пороге дома звуками флейты, хотят проводить нас в бани, умастить наши волосы, увенчать нас розами... Юлиан. Я видел вас прошлой ночью. Было, знаете ли, полнолуние, а в такие периоды дух во мне особенно восприимчив. Я сидел за своим столом в книгохранилище, и сон сморил меня. О, друзья мои, я был утомлен, безмерно утомлен своими занятиями! И вдруг словно вихрь пронесся по дому. Занавес на двери затрепетал и взвился кверху, а я выглянул наружу, в ночь, и обозрел морскую даль. Вдруг я услышал чарующее пение. Пели две большие птицы с женскими лицами. Они пересекли море, подлетели к берегу и здесь бесшумно опустились. Оперение их растаяло, словно белесый туман, и в бледном отблеске зари я увидел вас двоих. Григорий. Ты уверен в этом? Юлиан. Вы думали обо мне? Или, может быть, вы говорили обо мне в эту ночь? Василий. Да, да... стоя на носу корабля... Юлиан. В какое время это было? Григорий. А в какое время тебе все это привиделось? Ю лиан. Спустя час после полуночи. Григорий (обмениваясь взглядом с Василием). Поразительно. Юлиан (прохаживаясь по залу, потирая руки). Видите? Ха-ха! Ну как, теперь вы видите? Василий (следит за ним взглядом.) О, так, значит, это правда... Юлиан. Что? Что правда? Василий. Слухи о тайных обрядах, совершаемых тобою здесь. Юлиан. Ну, слухи могут быть всякие... А кстати, что говорят обо мне? Мне сообщают, будто про меня ходит множество всяких слухов. Если верить иным утверждениям, то можно подумать, что не так уж много найдется в империи людей, о которых говорили бы больше, чем обо мне. Григорий. Ты вправе так думать. Юлиан. А что говорит обо всем этом Либаний? Ему всегда было не по душе, если людские умы были заняты не им, а кем-нибудь другим. А что говорят мои многочисленные незабвенные друзья в Афинах? Известно ли там о том, что я в немилости у кесаря и его двора? Григорий. Ты? Я довольно часто получаю вести из императорского лагеря. Но об этом мой брат Кесарии ничего не пишет.
Отступничество цезаря 51 Юлиан. А как же иначе можно истолковать все это, мой добрый Григорий? Со всех сторон за мной следят, глаз с меня не спускают. А недавно цезарь Галл прислал ко мне своего духовника Аэция, чтобы выведать, держусь ли я по-прежнему истинной веры. Григорий. И что? Юлиан. Заутрени в церкви я стараюсь без нужды не пропускать. К тому же я считаю страстотерпцев великими людьми, ибо не так уж это мало — пойти на смертные муки ради своих убеждений. Так что, по-моему, Аэций был вполне доволен мною, когда уезжал. Василий (хватает его за руку), Юлиан... ради нашей искренней дружбы... расскажи откровенно, как ты тут живешь. Юлиан. Я счастливейший из сынов земли, дорогие друзья! А Максим... да, он по праву носит это имя. Максим — величайший из людей, когда-либо живших на земле. Григорий (намереваясь уйти). Мы лишь хотели повидать тебя, господин! Юлиан. Неужели это может породить отчуждение между братьями? Вы отшатываетесь в страхе перед таинственным. О нет, меня это не удивляет. Я и сам был таким до того, как понял, в чем суть жизни. Василий. Что ты называешь сутью жизни? Юлиан. Об этом знает Максим. В нем новое откровение. Василий. И оно тебе известно? Юлиан. Почти. Я стою на пороге познания. Максим обещал мне уже сегодня ночью... Григорий. Максим либо фантазер, либо он просто морочит тебя!.. Юлиан. И ты берешься судить о Таинственном? Это не под силу твоей учености, мой Григорий.92 Путь к величайшему блаженству страшен. Мечтатели из Элевсина почти что отыскали истинный след, а Максим нашел его, и следом за ним я, ведомый его рукой. Я шел через мрачные ущелья. Слева от меня была топь, напитанная влагой... по-моему, это был поток, остановивший свой бег. Глухие голоса бормотали в ночи что-то невразумительное и как будто бессмысленное. Временами я видел голубоватый свет, устрашающие призраки проносились мимо меня... а я все шел и шел в смертельном ужасе. Но я выдержал испытание... А после... после... О бесценные мои... тело мое, преобразившееся в дух, вознеслось в райскую обитель. Ангелы пели мне хвалебные песни, я узрел свет в самой середине...93 Григорий. Горе этому безбожнику Максиму! Горе этому языческому скомороху, угодившему в сети дьявола!
52 Хенрик Ибсен Юлиан. Слепота, слепота! Максим чтит своего предшественника брата, он чтит обоих своих великих братьев, синайского законодателя и пророка из Назарета...94 Знаешь ли ты, как вошел в меня дух познания?.. Это случилось однажды ночью во время молитв и поста. Я почувствовал, как очутился вне времени и пространства. Был разгар дня, озаренного солнцем, а я стоял один на корабле с обвисшими парусами посреди сверкающей глади Греческого моря. Вдали из воды выступали острова, похожие на легкие, застывшие облака, а отяжелевшее, точно скованное сном, судно покоилось на голубовато-зеленой глади моря... Но постепенно водная гладь становилась все прозрачнее, легче, тоньше, а под конец и вовсе исчезла, и мой корабль повис над зловещей зияющей бездной. Не было больше ни зелени воды, ни солнца, одно лишь мертвое, скалистое, черное морское дно во всей своей омерзительной наготе... Но наверху, в бесконечном пространстве небосвода, которое прежде казалось мне пустым, — там была жизнь, там она обретала невидимые формы, а тишина полнилась звуками...95 И тут я постиг великое, освобождающее дух откровение. Григорий. Ив чем было это откровение?.. Юлиан. Существует то, чего нет, а то, что есть, — не существует. Василий. О, ты истощишь свои силы и пропадешь в этом хитросплетении света и тумана! Юлиан. Я? Разве не было всяческих знамений? Не возвещают ли предзнаменования и необычные явления среди звезд о том, что я предназначен свыше к чему-то великому, но пока еще не открытому мне? Григорий. Не верь таким знамениям. Тебе неведомо, чьих рук это дело. Юлиан. Мне не верить добрым предвестиям, хотя они уже сбылись? (Привлекает к себе обоих и тихо говорит.) Хочу поведать вам, друзья, что мы на пороге великих перемен. В самом скором времени цезарь Галл и я разделим власть над миром. Галл в качестве императора, а я... да, как же это назвать? Нерожденное нельзя назвать по имени, ибо оно ничто. Итак, об этом ни слова больше, пока не настала полнота времен.96 Но о цезаре ведь можно поговорить. Известно ли вам что-либо о видении, из-за которого бросили в темницу и подвергли пыткам Аполлинария из Сидона?97 Василий. Нет, нет, откуда же нам знать об этом?.. Юлиан. Аполлинарий рассказал, что однажды ночью он услышал, как кто-то несколько раз постучал в дверь его дома. Он встал и вышел наружу, и там перед ним предстало видение — то ли мужчина, то ли женщина — этого он понять не мог. Видение заговорило с ним и велело ему приготовить пур-
Отступничество цезаря 53 пурное одеяние,98 такое, которое носят новоизбранные правители. Но когда Аполлинарий в ужасе отказался от столь опасной затеи, видение исчезло, и только голос громко произнес: «Ступай, Аполлинарий, и поскорее приготовь пурпурное одеяние». Григорий. Это и есть предвестие, которое, по твоим словам, сбылось? Юлиан (с торжественным кивком). Семь дней спустя в Вифинии скончалась супруга Галла. Константина всегда была злым гением цезаря, и ей надлежало исчезнуть в соответствии с переменой, предначертанной Божьим произволением. А через три недели после смерти Константины в Анти- охию с большой свитой явился посланный от императора трибун Скудило, оказал цезарю царские почести и от имени императора пригласил его в гости к римскому двору. Поездка цезаря стала триумфальным шествием по стране. В Константинополе он устроил скачки на ипподроме, и народ громко ликовал, когда он, пока еще только цезарь, выступил вперед и, согласно древнему обычаю императоров, протянул венок Кораксу, победителю состязаний. Так Господь чудесным образом возвышает наш род, оскудевший под бременем грехов и притеснений. Григорий. Странно! А в Афинах молва говорила совсем другое. Юлиан. Я знаю об этом наверняка. Следует поторопиться с пурпурным одеянием, Григорий! И должен ли я после этого сомневаться в том, что уготовано мне в самом скором будущем, как это и предрекает Максим? Нынешней ночью спадет последняя завеса, и великая загадка будет разгадана. О, останьтесь у меня, братья... прошу вас, останьтесь со мной в эти ночные часы страхов и ожиданий!" Когда явится Максим, вы станете свидетелями... Василий. Никогда! Григорий. Это невозможно. Нам надо спешить домой, в Каппадокию. Ю лиан. И что же гонит вас из Греции с такой поспешностью? Василий. Мать моя стала вдовой, Юлиан! Григорий. Отец мой немощен и телом, и духом. Он нуждается в поддержке.100 Юлиан. О, останьтесь у меня в доме хотя бы только до утра! Григорий. Невозможно. Наши спутники отбывают с рассветом. Юлиан. С рассветом? Рассвет может наступить для вас еще до полуночи. Григорий. Юлиан, не позволяй мне покинуть тебя со страхом в душе. Скажи мне, что будет после того, как Максим разгадает для тебя все загадки? Юлиан. Помнишь ли ты реку, о которой пишет Страбон,101 ту, что берет начало в Ливийских горах? Она течет и разливается все шире, а там, где
54 Хенрик Ибсен разлив ее наиболее широк, она уходит в песок пустыни и погребает себя в недрах земли, давшей ей жизнь. Василий. Уж не смерти ли ты ищешь, Юлиан? Юлиан. То, чего все вы рабски ищете в смерти, и есть цель великого таинства, но этой цели должны достичь все посвященные здесь, на этой земле.102 Максим и его ученики стремятся к возрождению, к утраченному бого- подобию. К чему же эти сомнения, братья? Почему застыли вы, словно перед чем-то неодолимым? Я знаю то, что знаю. В каждом из сменяющих друг друга поколений жила единая душа, в которой возрождался чистый Адам.103 Его мощь проявлялась в законодателе Моисее, а в обличье Александра Македонского он сумел покорить землю, и затем он едва не достиг совершенства в Иисусе из Назарета. И все же, Василий (хватает его за руку), то, чего недоставало им всем, обещано мне — непорочная жена! Василий (высвобождая руку). Юлиан, Юлиан! Григорий. Ты — нечестивец! Так вот куда завела тебя гордыня твоего сердца! Василий. О Григорий! Он болен, сбит с толку! Юлиан. К чему это оскорбительное сомнение? Быть может, моя тщедушная плоть свидетельствует против меня? Ха-ха! Этому грубому, плотскому роду людскому предначертана погибель. А грядущий род будет зачат более духом, нежели плотью. В первом человеке Адаме была та же гармония, что и в статуях бога Аполлона. Затем гармония исчезла. Разве не был Моисей косноязычен?104 Разве не пришлось поддерживать его руки,105 когда ему надо было держать их воздетыми там, у красной морской бухты?106 Разве не приходилось македонцу постоянно разжигать себя с помощью крепких напитков и других искусственных снадобий? А Иисус из Назарета? Разве не было немощным его тело? Разве не уснул он в лодке во время бури, когда другие бодрствовали?107 Разве не пал он на землю под тяжестью креста, того самого креста, который затем с легкостью понес иудей Симон?108 И те два разбойника также не согнулись под своими крестами... Вы называете себя верующими, а между тем сколь мало у вас веры в силу чудесного откровения. Но подождите, подождите... вы увидите... невеста непременно будет дана мне, и тогда... рука об руку пойдем мы с ней на восток, туда, где, как утверждают, рождается Гелиос... туда, в уединение. Мы скроемся, подобно тому как бывает сокрыто все божественное. Мы отыщем рощу на берегах Евфрата, и там... о великая благодать... Там явится и разойдется по всей земле новый род — род, наделенный красотой и гармонией. И там, о вы, маловеры, пребывающие в плену у Писания, там будет утверждено царство духа!
Отступничество цезаря 55 Василий. О, как же мне не ломать рук в тревоге за тебя! Неужто ты тот самый Юлиан, который три года назад покидал Константинополь? Юлиан. В ту пору я был слеп, как вы теперь. Я знал лишь один путь, завершающийся учением. Григорий. А ведомо ли тебе, где завершится твой путь? Юлиан. Там, где путь и цель сливаются воедино. В последний раз заклинаю вас, Григорий, Василий, останьтесь со мной. Видение, которое было мне прошлой ночью, равно как и многое другое, говорит о том, что между нами существует некая таинственная связь. Тебе, мой Василий, я многое должен поведать. Ты ведь глава рода, и кто знает, уж не через тебя ли и твой дом сбудется предначертанное мне... Василий. Никогда! По моей воле никто не будет приобщен ни к твоему безумию, ни к твоим бредовым мечтаниям. Юлиан. Почему ты говоришь о воле? Я узрел руку, начертавшую письмена на стене, и скоро я истолкую начертанное.109 Григорий. Пойдем, Василий! Юлиан (протягивает к ним руки). О друзья мои, друзья! Григорий. С этого дня между нами пропасть.110 Он увлекает Василия за собой. Оба уходят направо. Юлиан (некоторое время смотрит им вслед). Да, идите! Идите, идите! Что знаете вы, два ученых мужа? Что привезли вы с собой из города мудрости? Ты, мой сильный, несгибаемый Григорий, и ты, Василий, скорее девушка, нежели мужчина... Вы знаете лишь две улицы в Афинах: улицу, ведущую в школу, и улицу, ведущую в церковь.111 Третья улица, та, что идет через Элевсин и дальше, вам неизвестна, и еще менее... А! Занавес справа отодвигается в сторону. Двое слуг в восточных одеждах вносят какой-то высокий окутанный тканью предмет и ставят его в угол позади стола. Спустя некоторое время в ту же дверь входит мистик Максим. Это худощавый, среднего роста человек со смуглым ястребиным профилем. Волосы и борода его с обильной проседью, и лишь густые брови и усы сохраняют черный как смоль цвет. На нем остроконечный колпак и длинное черное одеяние, а в руке — белый жезл. Максим, не обращая внимания на Юлиана, подходит к окутанному тканью предмету и делает знак слугам. Те бесшумно удаляются. Юлиан (тихо). Наконец!
56 Хенрик Ибсен Максим снимает ткань с предмета, и теперь можно видеть бронзовый светильник на высокой треноге. Затем он достает небольшой серебряный сосуд и заправляет светильник маслом. Светильник загорается сам собой и горит ярким красноватым светом. Юлиан (вне себя от нетерпения). Время пришло? Максим (не глядя на него). Чисты ли твоя душа и тело? Ю лиан. Я соблюдал пост и умастил тело. Максим. Тогда ночное торжество может начаться!112 Он подает знак. Во дворике появляются плясуньи и флейтисты. 10 Дальнейшее происходит в сопровождении музыки и танцев. Юлиан. Что это, Максим? Максим. Розы в волосах! Искрящееся вино! Взгляни на движения прекрасных тел! Юлиан. И посреди этого чувственного вихря ты хочешь... Максим. Грех лишь в твоем взгляде на греховное.113 Юлиан. Розы в волосах! Искрящееся вино! (Он бросается на ложе у стола, осушает наполненную чашу, быстро ставит ее на место и спрашивает.) О, что еще было в этом вине? Максим. Искра того огня, что похитил Прометей. (Ложится по дру- 20 гую сторону стола.) Юлиан. Мои чувства поменялись местами. Я слышу свет и вижу звуки.114 Максим. Вино — душа виноградной лозы. Добровольный узник освобожден! Логос в Пане!115 Девушки-плясуньи (поют во дворике). Лишь тот свободу обретает, Кто крови Вакха испил глоток. И на волнах его качает Мелодий льющийся поток. Юлиан (пьет). Да, это так! В опьянении — освобождение! Как объяснишь ты это блаженство? Максим. Опьянение — твое бракосочетание с душой природы. Юлиан. Искусительная загадка, влекущая, манящая!.. Но что это? Почему ты смеешься? Максим. Я? Юлиан. Шепот слева от меня! Шуршит шелк подушки!.. (Бледный, приподнимается.) Максим, мы не одни!
Отступничество цезаря 57 Максим (восклицает). Нас за столом пятеро! Юлиан. Пир с духами! Максим. С тенями. Ю лиан. Назови моих гостей! Максим. Не сейчас. Слушай же, слушай! Юлиан. Что это? По дому словно вихрь пронесся... Максим (восклицает). Юлиан! Юлиан! Юлиан! Юлиан. Говори же! Говори! Что с нами происходит? Максим. Час благовестия настал для тебя!116 Юлиан (вскакивает с ложа и отбегает от стола). А! 10 Лампы на столе почти погасли, вокруг большого бронзового светильника образуется синеватый круг света. Максим (падает ниц). Смотри на свет! Юлиан. Туда? Максим. Да! Да! Слышно приглушенное пение девушек во дворике: Ночь всевидящая скорбно Сеть незримую плетет. Похоть же смеется злобно И к себе тебя влечет. 20 Юлиан (смотрит на светящийся круг). Максим! Максим! Максим (тихо). Ты что-нибудь видишь? Юлиан. Да! Максим. Что ты видишь? Ю лиан. Мерцающий лик в круге света. Максим. Мужчины или женщины? Ю лиан. Не знаю. Максим. Заговори с ним. Ю лиан. Смею ли я? Максим. Говори, говори! Юлиан (приблизившись). Для чего я рожден? Голос в круге света. Чтобы служить духу. Максим. Отвечает? Юлиан. Да, да! Максим. Спрашивай еще.
58 Хенрик Ибсен Ю лиан. В чем мое предназначение? Голос. Утвердить царство. Юлиан. Какое царство? Голос. Царство. Юлиан. Каким путем? Голос. Путем свободы. Юлиан. Выскажись до конца! Что такое путь свободы? Голос. Путь необходимости. Юлиан. Посредством какой силы? Голос. Посредством желания. Юлиан. Что я должен желать? Голос. То, что должен. Юлиан. Бледнеет... исчезает!.. (Приблизившись.) Говори, говори! Что я должен? Голос (жалобно). Юлиан! Светящийся круг гаснет. Лампы на столе горят, как прежде. Максим (поднимает голову). Исчез? Ю лиан. Исчез. Максим. Теперь ты знаешь? Юлиан. Теперь еще меньше, чем до этого. Я повис над зияющей бездной,117 — между светом и тьмой. (Опускается на ложе за столом.) Что есть царство? Максим. Существует три царства. ю лиан. Три? Максим. Первое царство зиждется на древе познания, второе — на древе креста... Ю лиан. А третье? Максим. Третье — царство великой тайны,118 то, что будет создано через единение древа познания и древа креста, потому что оно и ненавидит, и любит и то и другое119 и потому что его животворный источник сокрыт и под вертоградом Адама, и под Голгофой.120 Юлиан. И это царство должно прийти?.. Максим. Оно уже близко, при дверях.121 Я подсчитывал и подсчитывал... Юлиан (резко обрывает его). Опять шепот! Кто они, мои гости? Максим. Три краеугольных камня под гневом необходимости. ю лиан. Кто? Кто? Максим. Три великих пособника отрицания.
Отступничество цезаря 59 Юлиан. Назови их! Максим. Не могу. Я их не знаю... Но мог бы явить их тебе... Юлиан. Тогда яви их мне! Без промедления!.. Максим. Остерегись!.. Юлиан. Тотчас же! Без промедления! Я хочу видеть их! Хочу говорить с каждым из них! Максим. Тогда вина падет на твою голову. (Взмахивает жезлом и восклицает.) Обрети облик и явись воочию, ты, первый агнец, жертва предопределения! Юлиан. А! Максим (окутав лицо). Что ты видишь? Ю лиан (шепотом). Он возлежит на ложе в том углу... Он громаден, как Геркулес, и красив... но нет... (Боязливо.) Если можешь, поговори со мной! Голос. Что ты хочешь знать? Юлиан. К чему ты был предназначен в жизни? Голос. К моему прегрешению. Юлиан. В чем оно? Голос. Зачем не стал я братом моим? Юлиан. Говори напрямик. В чем было твое прегрешение? Голос. Зачем стал я самим собой? Юлиан. А чего ты пожелал, став самим собой? Голос. Того, что должен был. Юлиан. Почему ты был должен? Голос. Потому что я был я. Ю лиан. Ты немногословен. Максим (не поднимая головы). In vino veritas.*'122 Юлиан. Ты угадал, Максим! (Выливает полную чашу вина перед пустым ложем.) Омойся ароматом вина, мой бледный гость! Освежись! Чувствуешь?.. Он возносится кверху, как дым жертвенника. Голос. Дым жертвенника не всегда возносится. Юлиан. Что за рубец алеет у тебя на лбу? Нет, нет... не закрывай его волосами! Что это? Голос. Печать. Юлиан. Гм, покончим с этим. Какие плоды принесло твое прегрешение? Голос. Сладчайшие. Юлиан. Что называешь ты сладчайшим? * Истина в вине (лат.)
60 Хенрик Ибсен Голос. Жизнь. Юлиан. В чем основа жизни? Голос. В смерти. Ю лиан. А основа смерти? Голос (с едва слышным вздохом). Да, в этом загадка! Юлиан. Исчез! Максим (поднимает голову). Исчез? Юлиан. Да. Максим. Узнал ты его? Юлиан. Да. Максим. Кто это был? Юлиан. Каин. Максим. Так вот, значит, каким путем!.. Не пытай больше! Юлиан (вскидывает руку). Второго, Максим! Максим. Нет, нет, нет! Я не сделаю этого! Юлиан. Яви второго, говорю я! Ты поклялся помочь мне дойти до сути некоторых вещей. Второго, Максим! Я хочу видеть его, хочу знать своих гостей! Максим. Этого пожелал ты, но не я. (Вскидывает жезл.) Явись воочию, ты, возжелавший раб, тот, кто содействовал следующему великому мировому повороту! Юлиан (некоторое время вглядывается в пустоту, затем внезапно протестующим жестом вскидывает руку по направлению к ложу рядом с собой и говорит вполголоса). Не приближайся! Максим (отворачивается). Ты видишь его? Ю лиан. Да. Максим. В каком он обличье? Юлиан. В облике рыжебородого человека. На нем изорванная одежда и веревка на шее... Заговори с ним, Максим! Максим. Говорить должен ты. Юлиан. Кем ты был при жизни? Голос (рядом с ним). Двенадцатым колесом в мировой колеснице.123 Юлиан. Двенадцатым? Но ведь говорят, что и пятое колесо лишнее. Голос. Куда покатилась бы колесница, не будь меня? Юлиан. А куда покатилась она из-за тебя? Голос. К возвеличению. Юлиан. Зачем ты помог? Голос. Потому что хотел.
Отступничество цезаря 61 Юлиан. Чего ты хотел? Голос. Того, что должен был хотеть. Юлиан. Кто избрал тебя? Голос. Творец. Юлиан. Был ли Творец предвидящим, избирая тебя? Голос. Да, в этом загадка! Недолгое молчание. Максим. Ты молчишь? Юлиан. Его здесь больше нет. Максим (поднимает взгляд). Узнал ты его? Юлиан. Да. Максим. Как звался он при жизни? Ю лиан. Иуда Искариот. Максим (вскакивает). Цветы вырастают из преисподней. Ночь изменяет себе!124 Юлиан (восклицает). Призови третьего! Максим. Он явится! (Взмахивает жезлом.) Третий краеугольный камень, явись! Сюда, третий, великий, освобожденный по предопределению! (Бросается на подушку и отворачивает лицо.) Что ты видишь? Ю лиан. Не вижу ничего. Максим. И все же он здесь. (Снова взмахивает жезлом.) Заклинаю тебя Соломоновой печатью, оком треугольника,125 явись!.. А теперь что ты видишь? Юлиан. Ничего! Ничего! Максим (снова взмахивает жезлом). Сюда, ты... (Внезапно умолкает, издает восклицание и выбегает из-за стола.) А, молния в ночи! Я вижу ее... Все чародейство напрасно. Юлиан (встает). Почему?.. Говори, говори! Максим. Третьего еще нет среди теней. Юлиан. Он жив? Максим. Да, он жив. Юлиан. И он здесь, сказал ты?.. Максим. Здесь, или там, или среди нерожденных... Я не знаю... Юлиан (приближается к нему вплотную). Ты лжешь! Обманываешь меня... Он здесь, сказал ты!.. м а к с и м. Отпусти мой плащ! ю лиан. Итак, ты или я? Кто из нас двоих? Максим. Отпусти мой плащ, Юлиан!
62 Хенрик Ибсен Юлиан. Кто из нас двоих? Кто? Только в этом суть! Максим. Тебе известно больше, чем мне. Что предрек голос из света? Юлиан. Голос из света?.. (Вскрикивает.) Царство! Царство?.. Утвердить царство!.. Максим. Третье царство. Юлиан. Нет и тысячу раз нет! Отыди, погубитель!126 Отрекаюсь от тебя и от всех дел твоих...127 Максим. От необходимости? Юлиан. Я не повинуюсь необходимости! Не хочу служить ей. Я сво- 10 боден, свободен, свободен! Снаружи слышен шум. Плясуньи и флейтисты спасаются бегством. Максим (прислушивается к шуму справа). Что там за шум и гам?.. Юлиан. Чужие люди врываются в дом... Максим. Они напали на твоих слуг, хотят убить нас! Юлиан. Будь спокоен. Нам никто не может причинить зла. Евтерий (стремительно вбегая). Господин, господин! Юлиан. Что там за шум? Евтерий. Чужие люди окружили дом. Они поставили стражу у всех 20 выходов. Они силой вломились в дом. Они идут сюда, господин! Они уже здесь! Квестор Леонтий с многочисленной и пышной свитой входит справа. Леонтий. Тысяча извинений, мой милостивый господин... Юлиан (отступает на шаг). Что я вижу! Леонтий. Твои слуги пытались воспрепятствовать мне войти... но поскольку я был облечен высшей властью... Юлиан. Ты здесь, в Эфесе, мой несравненный Леонтий! Леонтий. Я ехал дни и ночи посланцем от императора. Юлиан (бледнея). Ко мне? Что нужно от меня императору? Право же, 30 я ни в чем перед ним не провинился. Я болен, Леонтий! А этот человек (указывает на Максима) мой врач. Леонтий. Позволь мне, всемилостивейший господин... Юлиан. Почему ко мне врываются силой? Чего хочет император? Леонтий. Он хочет обрадовать тебя, господин, великой и важной вестью. Юлиан. Прошу тебя, скажи мне, какую весть ты привез?
Отступничество цезаря 63 Леонтий {опускается на колени). Мой высокородный господин... к твоему и моему счастью я приветствую тебя как цезаря. Свита квестора. Да живет и здравствует цезарь Юлиан! Максим. Цезарь! Юлиан (с криком отшатывается). Цезарь!.. Встань, Леонтий! Что за безумные речи!.. Леонтий. Я передаю тебе повеление императора. Юлиан. Я... Я цезарь!.. А, но где же Галл? Леонтий. О, не допытывайся. Юлиан. Где Галл? Заклинаю тебя, скажи мне, где Галл? Леонтий (встает с колен). Цезарь Галл у своей возлюбленной супруги. Юлиан. Мертв! Леонтий. Почиет в бозе, как и его супруга. Юлиан. Мертв, мертв! Галл мертв! Умер в разгар своей триумфальной поездки! Но когда? И где? Леонтий. О бесценный мой господин, избавь меня... Григорий (борется со стражей у входа). Я должен войти к нему! С дороги, говорю я! Юлиан! Юлиан. Григорий, брат... Ты все же вернулся! Григорий. Верны ли слухи, обрушившиеся на город, словно град стрел? Юлиан. Я сам поражен стрелой слухов. Дерзну ли я поверить в это переплетение счастья и горя? Григорий. Ради Христа, оттолкни от себя искусителя! Юлиан. Это вестник императора, Григорий! Григорий. И ты способен попрать ногами окровавленный труп своего брата?.. Юлиан. Окровавленный?.. Григорий. А разве ты не знаешь? Цезарь Галл убит. Юлиан (всплескивает руками). Убит! Леонтий. О, кто этот дерзкий?.. Юлиан. Убит, убит! (Обращаясь к Леонтию.) Он ведь лжет, не так ли? Леонтий. Цезарь Галл пал жертвой собственных деяний. Юлиан. Убит!.. Кто его убил? Леонтий. В том была необходимость, высокородный господин мой! Цезарь Галл бесчинствовал здесь на востоке, злоупотребляя данной ему властью. Он больше не желал довольствоваться званием цезаря. Его поведение в Константинополе и по пути к императору всецело обнаружило, куда он метил. Ю лиан. Я не спрашиваю о его провинностях. Я хочу знать другое.
64 Хенрик Ибсен Леонтий. О, позволь мне пощадить уши любящего брата. Юлиан. Уши брата способны стерпеть то, что стерпели уши сына. Кто его убил? Леонтий. Трибун Скудило, сопровождавший его, счел за лучшее предать его казни. Юлиан. Где? Все-таки не в Риме? Леонтий. Нет, господин, это случилось по пути в Рим. В городе Пола, в Иллирии.128 Юлиан (склоняясь). Император велик и справедлив... Последний из нашего рода, Григорий! Император Констанций велик. Леонтий (берет у одного из свиты пурпурную мантию). Высокородный цезарь, позволь надеть ее на тебя... Юлиан. Красная! Убери ее! Должно быть, это та самая мантия, что была на нем в Поле?.. Леонтий. Вовсе нет. Эта только что доставлена из Сидона. Юлиан (обратив взор к Максиму). Из Сидона! Пурпурное одеяние!.. Максим. Видение Аполлинария! Григорий. Юлиан! Юлиан! Леонтий. Она послана тебе твоим родичем императором, который повелел сказать тебе, что только ты можешь облегчить безмерную боль, которую он испытывает из-за своей бездетности. Он желает видеть тебя в Риме. Он хочет, чтобы после этого ты, цезарь, отправился в Галлию. Аллеманы из приграничных земель перешли реку Рейн и вторглись в пределы империи. Император твердо уповает на твою удачу и на твой успех в сражении с варварами. Ему было откровение во сне, и его последние слова перед моим отъездом были о том, что тебе непременно удастся утвердить царство. Юлиан. Утвердить царство! Голос в луче света, Максим! Максим. Знамение против знамения! Леонтий. О чем речь, высокородный цезарь? Юлиан. И мне тоже было предсказано, но это... Григорий. Скажи «нет», Юлиан! Крыла погибели хотят они воздеть на плечи твои.129 Леонтий. Кто ты, дерзнувший говорить это, вопреки воле императора? Григорий. Мое имя Григорий. Я сын епископа из Назианза. Делайте со мной что хотите. Ю лиан. Он мой друг и брат. Не смейте трогать его! Тем временем множество народа собралось во дворе.
Отступничество цезаря 65 Василий (протиснувшись сквозь толпу). Не надевай пурпура, Юлиан! Юлиан. И ты здесь, мой верный Василий! Василий. Не надевай! Ради Господа Бога!.. Юлиан. Что ужасает тебя? Василий. Грядущие бедствия. Юлиан. Мне предстоит утвердить царство. Василий. Царство Христа? Юлиан. Великое, прекрасное царство кесаря. Василий. Разве царство кесаря виделось тебе в сиянии, когда ты ребенком возвестил учение на могилах каппадокийских мучеников? Разве царство кесаря задумал ты утвердить, отправляясь из Константинополя? Разве царство кесаря... Юлиан. Мгла, мгла... все это осталось в прошлом, как кошмарный сон. Василий. Уж лучше бы тебе самому лежать на дне моря с жерновом на шее,130 чем оставить этот сон в прошлом... Или ты не видишь, что это дело рук искусителя? Вся слава царств земных повергается к стопам твоим.131 Максим. Знамение против знамения, цезарь! Юлиан. Одно слово, Леонтий (хватает его за руку и отводит в сторону), куда поведешь ты меня? Леонтий. В Рим, господин! Юлиан. Я спрашиваю не об этом. Куда поведешь ты меня — к счастью и славе или под нож мясника? Леонтий. О господин, столь оскорбительное недоверие... Юлиан. Труп Галла еще не успел истлеть. Леонтий. Я могу развеять твои сомнения. (Вынимает бумагу.) Вот письмо императора, которое я намеревался вручить тебе наедине... Юлиан. Письмо? О чем он пишет?.. (Вскрывает письмо и читает.) О, Елена!.. О Леонтий! Елену... Мне Елену! Леонтий. Император вручает ее тебе, господин! Он вручает тебе свою возлюбленную сестру, которой безуспешно добивался цезарь Галл. Юлиан. Елену мне? Недостижимый дар!.. Но что она, Леонтий?.. Леонтий. Перед моим отъездом император взял принцессу за руку и подвел ко мне. На ее прелестных щеках вспыхнул девичий румянец, она потупила взор и сказала: «Кланяйся моему дорогому родичу и передай ему, что он всегда был тем человеком, который...» Ю лиан. А дальше, Леонтий? Леонтий. На этом она умолкла, добродетельная и непорочная жена... 3- Зак. № 32073
66 Хенрик Ибсен ю лиан. Непорочная жена!.. Все сбывается чудесным образом! (Громко восклицает.) Наденьте на меня пурпур! Максим. Ты сделал выбор? Юлиан. Сделал, Максим! Максим. Сделал, несмотря на то что знамение против знамения? Юлиан. Здесь только одно знамение. Максим, Максим, ты был слеп, ты — всевидящий!.. Наденьте на меня пурпур! Квестор Леонтий надевает на него мантию. Василий. Свершилось! Максим (воздев руки, бормочет про себя). Победа и свет возжелав- шему\ Леонтий. А теперь отправимся в дом наместника. Народ хочет приветствовать цезаря. Юлиан. Возвеличенный цезарь по-прежнему останется тем, кем он был, — бедным философом, получившим все по милости императора... В дом наместника, милостивые господа! Голоса в свите Леонтия. Дорогу, дорогу цезарю Юлиану! Все уходят через двор в глубине с возгласами одобрения. Остаются только Григорий и Василий. Василий. Григорий! Перед лицом грядущего — будем держаться вместе. Григорий. Вот моя рука. ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ Окрестности Лютеции в Галлии. Зал в загородном дворце цезаря «Термы». В глубине сцены — входная дверь, справа — другая дверь поменьше. Спереди слева — окно с занавесом. Елена, увешанная драгоценностями и с жемчугом в волосах, сидит в кресле, глядя в окно. Стоящая около нее рабыня Мирра придерживает оконный занавес. Елена. Что за столпотворение! Весь город устремился им навстречу... Тсс... Мирра, не слышишь ли ты звуков барабанов и флейт?
Отступничество цезаря 67 Мирра. Как будто слышу... Елена. Неправда! Из-за этого невообразимого шума ничего нельзя расслышать. {Стремительно встает.) Ах, как изводит меня эта неизвестность! Не знать, возвращается ли он победителем или беглецом... Мирра. Не терзай себя, госпожа. Ведь цезарь всегда возвращается с победой. Елена. Верно, но это было после мелких стычек. Но на сей раз, Мирра, речь идет о страшном, большом сражении. Все эти противоречивые слухи! Если цезарь возвращается с победой, то почему он прислал это письмо городским властям с запретом встречать себя у ворот с почестями? Мирра. Ты ведь знаешь, госпожа, сколь мало значения придает твой царственный супруг подобным вещам. Елена. Да, это так. И к тому же, если бы он потерпел поражение, об этом сразу же стало бы известно в Риме, и тогда зачем бы император отправил сюда посольство, которое должно было прибыть к нам уже сегодня, о чем уведомил меня гонец, доставивший сюда эти драгоценности и богатые дары? А, Евтерий! Что нового? Евтерий {появляется из двери в глубине). Моя госпожа, нет никакой возможности получить верные сведения... Елена. Нет возможности? Ты обманываешь меня! Ведь солдаты должны же знать... Евтерий. Прибывают лишь вспомогательные отряды варваров... бата- вы и другие...132 а они ничего не знают. Елена {ломая руки). О, за что ниспосланы мне эти муки! Сладчайший, святой Христос, уж я ли не взывала к тебе и днем и ночью... {Прислушавшись, восклицает.) О мой Юлиан! Я слышу его!.. Юлиан, возлюбленный мой! ю лиан (в покрытых пылью доспехах быстро выходит из двери в глубине). Елена! Евтерий. Мой высокородный цезарь! Юлиан {пылко обнимает Елену). Елена!.. Запри все двери, Евтерий! Елена. Разбит! Преследуем! Евтерий. Господин! Юлиан. Удвоить стражу у дверей, никого сюда не впускать! Хотя нет, подождем! Скажи прежде, прибыло ли посольство от императора? Евтерий. Нет, господин. Но его ожидают. ю лиан. Ступай, ступай! {Обращается к рабыне.) И ты убирайся! Евтерий и Мирра уходят в заднюю дверь.
68 Хенрик Ибсен Елена (падает в кресло). Итак, с нами покончено! Юлиан (задвигает занавес). Кто знает? Если соблюдать осторожность, то, быть может, буря и не... Елена. После такого разгрома?.. Юлиан. Разгрома? Ты о чем, любимая? Елена. Разве аллеманы не разгромили твое войско? Юлиан. Если бы они его разгромили, ты бы больше не увидела меня живым. Елена (вскакивает). Но Творец небесный! Что же в таком случае произошло? Юлиан (тихо). Самое худшее, Елена... Победа, неслыханная победа. Елена. Победа, говоришь ты? Неслыханная победа? Ты одержал победу и тем не менее... Юлиан. Ты не можешь понять моего положения. Ты видишь лишь позолоченную внешнюю сторону убожества цезаря. Елена. Юлиан! Юлиан. Можешь ли ты укорять меня за то, что я утаил все это от тебя? Разве долг и стыд не повелевали мне... Но что это? Как ты переменилась!.. Елена. Что? Что такое? Юлиан. Какая перемена произошла в тебе за эти месяцы! Елена, ты должно быть, болела? Елена. Нет, нет! Но скажи мне... Юлиан. Да, это сразу видно, ты была нездорова! Возможно, ты и сейчас еще больна. Эти запавшие виски, эти синеватые тени под глазами... Елена. О, ничего особенного, любимый мой! Не смотри на меня, Юлиан! Это всего лишь страх за тебя, ночные бдения и молитвы Всеблагому, распятому на кресте... Юлиан. Побереги себя, бесценная моя: кто знает, приносят ли пользу все эти горячие мольбы... Елена. Стыдись, сколь мало в тебе благочестия... Но расскажи лучше о своих делах, Юлиан. Молю тебя, не скрывай от меня ничего. Юлиан. Скрывать долее невозможно. После смерти императрицы любой мой шаг здесь, в Галлии, истолковывается превратно при дворе императора. Когда я предпринимал осторожные вылазки, меня обвиняли в малодушии и бездеятельности. Они осыпали насмешками философа, который никак не может привыкнуть к доспехам воина. А когда я одерживал победы над варварами, то приходилось слышать разговоры о том, что можно было бы добиться и больших успехов.
Отступничество цезаря 69 Елена. Но ведь все твои друзья в войске... Юлиан. Кого, по-твоему, можно считать в войске моими друзьями? Никого, любимая моя Елена! Хотя есть, правда, этот перузийский всадник Саллюстий, которому я во время нашей свадебной церемонии вынужден был отказать в ничтожной просьбе. Так вот он, не держа зла на меня, явился в лагерь, напомнил мне о былой нашей дружбе в Афинах и попросил позволения быть моим спутником во всех тяготах военной кампании. Но какой вес имеет Саллюстий при дворе императора? Он ведь из тех, кого называют язычниками. И он ничем не сможет мне помочь... Ну а другие? Военачальник Арбеций, бросивший меня, когда я был осажден в Сеноне,133 или старик Север, подавленный сознанием собственной никчемности и тем не менее отвергающий все мои нововведения в военной тактике! А может быть, я, по-твоему, могу положиться на Флоренция, командующего преторианцами?134 Уверяю тебя, этот неукротимый человек метит далеко! Елена. Ах, Юлиан! Юлиан {расхаживая взад и вперед). Если бы я только мог разгадать их козни! Из лагеря в Рим каждую неделю отправляются тайные послания. Что бы я ни предпринимал, обо всем доносят и все истолковывают мне во вред. Последний раб в империи не скован цепями так, как цезарь. Известно ли тебе, Елена, что даже список блюд, которые моему повару велено готовить для меня, прислан сюда императором и я не волен изменить в нем ничего — ни убавить, ни прибавить? Елена. И все это ты таил в себе?.. Юлиан. Об этом известно всем, кроме тебя. Все смеются над безвластием цезаря. Я этого больше не вынесу! Не желаю мириться с этим! Елена. Но это большое сражение?.. Расскажи мне. Неужели слух о нем преувеличен?.. Юлиан. Слух о нем не может быть преувеличен... Тсс... Что это? {Прислушивается, прислонившись ухом к двери.) Нет, мне просто показалось... Дерзну утверждать, что за эти месяцы я сделал все, что было в силах человеческих. Шаг за шагом, несмотря на препятствия, чинимые мне в моем собственном лагере, я отогнал варваров назад к восточной границе. Царь Кнодомар стянул к Аргенторату все свои военные силы, оставив за спиной у себя Рейн. Пять царей и десять правителей помельче примкнули к нему. Но еще до того, как он успел собрать корабли на случай вынужденной переправы, я повел свое войско в наступление. Елена. О мой герой, мой Юлиан! Юлиан. Лупицин с копьеметателями и легковооруженными воинами обошел неприятеля с севера, а испытанные легионы под командованием Се-
70 Хенрик Ибсен вера принялись теснить варваров на восток к реке. Наши союзники батавы, предводительствуемые преданным Байнабаудом, бросились на подмогу нашим легионам. Когда Кнодомар заметил опасность, он попытался улизнуть на юг, чтобы добраться до островов. Стремясь воспрепятствовать этому, я приказал Флоренцию выступить ему навстречу с преторианцами и всадниками. Елена, мне не хотелось бы говорить об этом вслух, но нет сомнения в том, что предательство или зависть едва не лишили меня плодов победы. Римские всадники начали отступать под натиском варваров, а те, бросаясь на землю, вспарывали их лошадям брюхо. Я уже видел перед собою наше поражение. Елена. Однако Бог сражения был с тобой! Юлиан. Я схватил знамя и, воспламенив своим призывом императорские войска, наскоро произнес речь, которая была бы вполне уместна и в кругу более просвещенных слушателей, а затем, сопровождаемый восторженными криками солдат, ринулся в самую гущу сражения. Елена. О Юлиан! Ты не любишь меня! Юлиан. В тот миг мысли мои были не о тебе. Я хотел смерти, иного выхода я не видел. Но он все же нашелся, любимая моя! Казалось, острия наших копий, словно молнии, поражали врагов ужасом. Я видел, как Кнодомар, этот богатырь, внушающий страх, — да ты ведь и сама его видела, — спешившись, бежал с поля боя, а следом побежали его брат Вест- ральп и цари Хортар и Суомар, а также все те, кто не был сражен нашими мечами. Елена. О, я как будто вижу все это воочию! Спаситель милосердный, ты и на этот раз послал на врагов ангелов смерти, как тогда на Мульвийском мосту!135 Юлиан. Никогда до этого не слыхал я таких стенаний, никогда не видел таких разверстых ран, какие были у тех, на кого мы натыкались, пробираясь между лежавшими. Река довершила остальное. Утопающие отчаянно барахтались в воде, а затем, перевернувшись, шли на дно. Большинство вражеских предводителей попало к нам в плен. Сам Кнодомар попытался скрыться в зарослях камыша, но один из сопровождавших выдал его. Наши осыпали беглеца тучей стрел, но ни одна из них не достигла цели. И тогда он по собственной воле вышел из укрытия и сдался. Елена. И после такой победы ты не чувствуешь себя в безопасности? Юлиан (колеблясь). Вечером после победы случилось одно событие, весьма незначительное... Елена. Незначительное?
Отступничество цезаря 71 Юлиан. Я бы назвал его именно так. В Афинах мы много толковали о Немесиде...136 Победа моя была столь сокрушительной, что положение мое словно бы утратило равновесие... Я не знаю... Елена. О, говори же! Ты пугаешь меня! Юлиан. И вот, повторяю, произошло это незначительное событие. На виду у всего войска я приказал привести ко мне плененного Кнодомара. Перед сражением он грозился живьем содрать с меня шкуру, как только я попаду к нему в руки. И вот теперь он приблизился ко мне на подгибающихся ногах, дрожа всем телом, убитый своим поражением, и, как это принято у варваров, распростерся предо мной ниц. Он обнял мои колени и, лия слезы, стал умолять меня сохранить ему жизнь. Елена. И при этом дрожь ужаса сотрясала его могучее тело. Я словно вижу Кнодомара, лежащего во прахе перед тобой... Но ты убил его, возлюбленный мой? Юлиан. Я не мог убить этого человека. Я обнадежил его, пообещав отослать его в Рим как пленника. Елена. Но ты велел пытать его? Юлиан. Разум подсказывал мне проявить мягкость. И тут... Сам не знаю, как это случилось... В порыве радости варвар с воплем вскочил, воздев кверху связанные руки, и, не будучи хорошо сведущ в нашем языке, громогласно возопил: «Слава Юлиану, могущественному кесарю!» Елена. А! Юлиан. Военачальники, находившиеся рядом со мной, уже готовы были разразиться хохотом, как вдруг возглас варвара молниеносно пронесся по солдатским рядам: «Слава кесарю Юлиану!» — подхватили стоящие в первой шеренге, и возглас этот прокатился все дальше и дальше до самых отдаленных рядов... Казалось, будто титан швырнул в мировой океан гору... О любимая, прости мне это языческое сравнение, но... Елена. «Кесарь Юлиан»! Он так и сказал — «кесарь Юлиан»? Юлиан. Разве знал этот темный аллеман о Констанции? Ведь он даже не видел его никогда. А я, который одолел его войско, был в его глазах самым великим... Елена. Да, это так. Но не солдаты... Юлиан. Я строго одернул их, ибо прекрасно видел, что Флоренции, Север и некоторые другие, присутствовавшие при этом, застыли в молчании, побелев от ужаса и злобы. Елена. Да, но не солдаты... Юлиан. Еще до исхода этой ночи тайные мои недруги поторопились представить случившееся в извращенном виде. Пошли разговоры о том, что
72 Хенрик Ибсен цезарь принудил Кнодомара провозгласить себя кесарем и в награду за это пообещал сохранить жизнь царю варваров... Вот таким образом все было перевернуто с ног на голову и доведено до сведения Рима. Елена. Ты в этом уверен? И кто же это сделал? Юлиан. Вот именно, кто? Я сам поспешил написать императору и все объяснить ему, однако... Елена. И что же он ответил? Юлиан. Как всегда. Тебе же знакомо это зловещее молчание, перед тем как он готовится нанести удар. Елена. И тем не менее мне кажется, ты все это толкуешь превратно. Ничего другого и быть не может. Вот увидишь, в самом скором времени послание кесаря внушит тебе уверенность в том... Юлиан. Я уверен в этом, Елена. Вот здесь на груди у меня перехваченные письма, которые... Елена. О Господь милосердный! Дай мне взглянуть. Юлиан. Не сейчас, не сейчас! (Расхаживает взад и вперед.) И это после всех моих заслуг! Ведь здесь я на много лет вперед пресек набеги алле- манов на наши границы, в то время как сам он терпит поражение за поражением на Дунае, а войско его в Азии, судя по всему, ни на шаг не продвинулось к победе в войне с персами. Позор и неудачи повсюду, не считая здешних краев, где военной кампанией заставили руководить философа, с большой неохотой взявшегося за это дело. И вопреки всему меня по-прежнему осыпают насмешками при дворе. Даже после этой грандиозной победы про меня сочиняют бранные стишки, где меня называют «Викторином»!137 Пора положить этому конец! Елена. Да, я тоже так думаю. Юлиан. Чего стоит при подобных обстоятельствах достоинство цезаря? Елена. Да, ты прав, Юлиан. Мы не можем позволить, чтобы так продолжалось и дальше. Юлиан (останавливается перед ней). Елена, ты готова последовать за мной? Елена (тихо). Не сомневайся во мне. Я не отступлю. Юлиан. Тогда давай сбросим с себя эти путы бесплодных тягот. Уйдем прочь отсюда в столь давно желанное для меня уединение!.. Елена. О чем ты говоришь? В уединение? ю лиан. С тобой, моя любимая, и с дорогими моему сердцу книгами, которые мне здесь столь редко доводилось открывать и которым я мог посвящать лишь часы моих ночных бдений.
Отступничество цезаря 73 Елена (смерив его взглядом). Ах вот как! Юлиан. А как же еще? Елена. Ну да. Как же еще? Ю лиан. Да, да. Как же еще, спрашиваю я. Елена (подходя ближе). Юлиан... какими словами приветствовал тебя предводитель варваров? Юлиан (отпрянув). Елена! Елена (подходит еще ближе). Какое имя, нашедшее отклик в рядах солдат, было им произнесено? Юлиан. Как ты неосмотрительна! Здесь под каждой дверью может притаиться доносчик. Елена. Неужели тебя страшат доносчики? Разве не чувствуешь ты, что с тобой милость Господня? Разве не даровал тебе Бог удачу во всех твоих делах? Я вижу над тобой благословляющую десницу Спасителя, вижу ангела с огненным мечом,138 который проторил дорогу моему отцу, сбросив Максенция в Тибр!139 Ю лиан. И мне восстать против повелителя империи! Елена. Только против тех, кто стоит меж вами. О, иди, иди! Испепели их молнией своего гнева, положи конец этому мучительному, безрадостному существованию! Галлия — бесплодная пустыня. Мне холодно здесь, Юлиан! Я хочу домой, к солнечному теплу, в Рим, в Грецию! Юлиан. Хочешь обратно к своему брату? Елена (тихо). Констанций дряхл. Юлиан. Елена! Елена. Говорю тебе, я этого больше не вынесу. Время идет. Евсевии больше нет, ее опустевший трон зовет к величию и благоденствию, а я между тем старею... Юлиан. Ты вовсе не стареешь. Ты по-прежнему молода и прекрасна! Елена. Нет, нет! Время идет, терпение мое истощилось, жизнь моя тает! Юлиан (смотрит на нее). Меня влечет твоя красота. Ты божественна! Елена (прижимаясь к нему). Это правда, Юлиан? Юлиан (обнимая ее). Ты единственная женщина, которую я любил... Единственная, которая любила меня. Елена. Я старше тебя, и я не хочу стареть. Когда все будет в прошлом...
74 Хенрик Ибсен Юлиан (вырываясь из ее объятий). Молчи! Слушать тебя больше не желаю! Елена (идет следом за ним). Каждый день приближает Констанция к смерти, он на краю могилы.140 О мой возлюбленный Юлиан, ведь солдаты на твоей стороне... Юлиан. Молчи, молчи! Елена. Всякое душевное потрясение для него губительно. Зачем же колебаться? Ведь речь не идет о пролитии крови. Фу, как ты мог заподозрить подобное? Страх примет его в объятия и мягко и бережно положит конец его страданиям. Юлиан. Ты, верно, забыла о незримой страже, что охраняет помазанника Божия. Елена. Христос милостив! Ты только веруй в него, Юлиан, и тебе многое простится. А я помогу. За тебя будут возносить молитвы. Слава святителям! Слава святым мученикам! Верь мне, мы все искупим впоследствии. Доверь аллеманов моему попечению, и я обращу их в христианскую веру. Я направлю к ним священнослужителей, и они станут поклоняться Кресту милосердному. Юлиан. Никогда аллеманы не поклонятся Кресту. Елена. Тогда они умрут! Запах их дымящейся крови сладостным фимиамом вознесется к нему, Всеблагому! Мы умножим его славу и возвеличим его. Я сама приму в этом участие. Доверь моему попечению аллеманских женщин. Если они не покорятся, то будут принесены в жертву! И когда ты увидишь меня вновь, мой Юлиан, я предстану перед тобой... помолодевшей, помолодевшей! Отдай мне аллеманских женщин, любимый мой! Кровь... Нет, нет, это не будет считаться убийством... а средство это верное... ванна из крови юных девственниц... Юлиан. Елена, ведь это грех! Елена. Разве это преступление совершить грех ради тебя? Юлиан. Единственная моя, несравненная моя! Елена (припадает к его рукам). Мой господин перед Богом и людьми!.. Не отступай на этот раз, Юлиан! Мой герой, мой кесарь! Я вижу, как разверзлись небеса.141 Священники вознесут хвалу Христу. Мои женщины соберутся на молитву. (Воздев руки кверху.) О ты, Всеблагой! О ты, Бог воинов, в твоих руках и милосердие, и одоление... Юлиан (бросив взгляд на дверь, восклицает). Елена! Елена. А! Евтерий (появляется из глубины сцены). Господин, к тебе посланец от императора...
Отступничество иезаря 75 Юлиан. Он уже прибыл? Евтерий. Да, господин! ю лиан. Кто он? Как его имя? Евтерий. Трибун Деценций. Елена. Вот как! Благочестивый Деценций! Юлиан. С кем он говорил? Евтерий. Ни с кем, господин. Он прибыл минуту назад. Юлиан. Я хочу видеть его немедля. И вот еще что. Пусть явятся ко мне военачальники и предводители войск. Евтерий. Хорошо, всемилостивый господин! (Уходит через дверь в глубине сцены.) Юлиан. Теперь, моя Елена, станет ясно... Елена (тихо). Что бы ни было, не забывай одного: на солдат ты можешь положиться. Юлиан. О, положиться, положиться... Не уверен, что я могу положиться на кого бы то ни было. Из задней двери появляется трибун Деценций. Елена (идя ему навстречу). Добро пожаловать, благородный Деценций! Лицо римлянина... Первое, что бросается в глаза... Оно словно живительный луч солнца озаряет нашу неприветливую Галлию. Деценций. Император идет навстречу твоим мечтам и надеждам, высокородная госпожа! Можно надеяться, что тебе недолго осталось томиться в Галлии. Елена. Неужели это правда, о ты, приносящий добрые вести? Значит, император по-прежнему думает обо мне с любовью? Здоров ли он? Юлиан. Ступай, ступай, возлюбленная моя Елена! Деценций. Здоровье императора отнюдь не ухудшилось. Елена. В самом деле? Так я и знала. Все эти пугающие слухи... Слава Богу, что это не более чем слухи! Сердечно поблагодари его от меня, благочестивый Деценций! Прими и ты мою благодарность. Сколь богатыми дарами предварил ты свой приезд! Царские дары... Нет, нет, поистине братские дары! Два черных нубийца, кожа у них так и лоснится... Если бы ты только видел их, Юлиан... А жемчуга! Они уже на мне. А фрукты... сладкие, сочные... Ах, персики из Дамаска, персики в золотых чашах! Я буду лакомиться ими... Ах, какие фрукты! Их так не хватает мне здесь, в Галлии... Юлиан. Пиршественная трапеза завершит этот день, однако дела прежде всего. Ступай, ступай, бесценная моя супруга!
76 Хенрик Ибсен Елена. Пойду в церковь, чтобы помолиться за моего брата и за все надежды. (Уходит направо.) Юлиан (после недолгого молчания). Весть или послание? Деценций. Послание. (Протягивает ему бумажный свиток.) Юлиан (читает, подавляя улыбку, а затем протягивает руку). Еще что? Деценций. Благородный цезарь, это почти все. Юлиан. Вот как? Неужто император послал своего друга в это далекое путешествие лишь для того, чтобы... (Издав короткий смешок, ходит взад и вперед.) Прибыл ли царь аллеманов Кнодомар в Рим до твоего отъезда? Деценций. Да, благородный цезарь! Юлиан. Каково ему там, в чужой стране? Ведь он несведущ в нашем языке. Очень несведущ, Деценций! Уж и посмеялись над ним мои солдаты! Вообрази, он перепутал столь распространенные слова, как цезарь и кесарь! Деценций (пожимает плечами). Варвар, что тут еще скажешь? Юлиан. Да, в самом деле, что тут скажешь? И все же император обошелся с ним милостиво? Деценций. Кнодомар мертв, господин! Юлиан (пораженный). Мертв? Деценций. Он умер в лагере наемников на Целийском холме.142 Юлиан. Умер? Вот как!.. Да, воздух в Риме нездоров. Деценций. Царь аллеманов умер от тоски по родине, господин! Тоска по родичам, по свободе... Юлиан. Она снедает человека, Деценций. Да, да, мне это знакомо... Я не должен был отсылать его в Рим, надо было казнить его здесь. Деценций. Душа цезаря милосердна. Юлиан. Гм!.. От тоски по родине? Вот значит как! (Из глубины появляется Синтула.) Это ты, старый фавн? Ты уж больше не искушай меня... (Обращаясь к Деценицю.) Вообрази, после битвы при Аргенторате он постоянно толкует мне о триумфальной колеснице с белыми конями. (Снова обращается к Син- туле.) Это было бы похоже на выезд Фаэтона с упряжкой неукрощенных солнечных коней.143 И чем это кончилось? Ты забыл?.. Забыл свое язычество, хотел я сказать... Прости, Деценций, что я оскорбил твой благочестивый слух. Деценций. Цезарь не может оскорблять слух своего слуги, он может лишь ласкать его. Юлиан. Да ты уж прости цезарю его шутки. Не знаю, право же, как можно воспринимать это иначе... А вот и они.
Отступничество цезаря 11 Военачальник Север, предводитель преторианцев Флоренции, а также многие другие военачальники и придворные цезаря появляются из двери в глубине. ю лиан (идет им навстречу). Привет вам, друзья и братья по оружию! Надеюсь, вы не посетуете на меня за то, что я позвал вас сюда, хотя вы еще не успели стряхнуть с себя усталость и дорожную пыль. Мне бы следовало дать вам несколько часов отдыха, однако... Флоренции. Произошло нечто чрезвычайное, господин? Юлиан. Воистину это так. Вы можете сказать мне, чего недостает цезарю для счастья? Флоренции. И чего же недостает цезарю для счастья? Юлиан. Теперь уже ничего. (Обращается к Деценицю.) Войска потребовали моего триумфального въезда в город. Они хотели, чтобы я во главе легионов въехал в ворота Лютеции. Плененные предводители варваров со связанными руками должны были идти у колес моей колесницы, а женщины и рабы двадцати побежденных племен должны были идти следом, тесной толпой, голова к голове... (Внезапно прерывая себя.) Радуйтесь, вы, мои храбрые соратники по оружию, перед вами трибун Деценций, доверенный друг и советник императора. Он прибыл нынче утром с дарами и приветом из Рима. Флоренции. О, в таком случае счастье цезаря беспредельно! Север (тихо, обращаясь к Флоренцию). Невероятно! Итак, он снова в милости у кесаря! Флоренции (тихо). О, это извечное непостоянство кесаря! Юлиан. Вы, похоже, онемели от удивления... Они, должно быть, подозревают, что император чрезмерно облагодетельствовал меня, мой добрый Деценций! Флоренции. И как такое могло прийти в голову цезарю! Север. Чрезмерно, благородный цезарь? Отнюдь. Разве кесарь не вправе сам устанавливать пределы своему благоволению? Флоренции. Это несомненно огромное, неслыханное отличие... Север. Я бы назвал это беспредельным и неслыханным отличием. Флоренции. И это еще раз служит бесспорным доказательством того, что в душе нашего благородного кесаря нет места зависти... Север. Я бы добавил — беспримерным доказательством. Флоренции. Но ведь и то сказать — каких только подвигов не совершил цезарь за эти годы в Галлии!
78 Хенрик Ибсен Юлиан. Это всего лишь сон длиной в несколько лет и не больше, бесценные друзья мои! Ничего я не совершил. Абсолютно ничего! Флоренции. И ты из скромности ставишь ни во что содеянное тобой здесь? Что это было за войско до того, как ты возглавил его? Беспорядочная толпа... Север. Ни порядка, ни послушания, ни руководства... Юлиан. Ты преувеличиваешь, Север! Флоренции. И разве не двинулся ты с этой неуправляемой толпой на аллеманов и не разбил их с помощью этой банды, которую ты в ходе победоносных сражений превратил в непобедимое войско и с его помощью вернул Агриппинскую колонию?..144 ю лиан. Ну-ну, тебе все это видится глазами друга, мой Флоренции... А может, оно и в самом деле так? Может, я действительно освободил от варваров острова на Рейне? Может, я и в правду превратил обветшавший Трес Таберне в неприступную крепость ради блага и безопасности империи? Неужто это и вправду так? Флоренции. Как, господин? И ты ставишь под сомнение все эти великие свершения? Юлиан. Нет, правду сказать, и мне кажется... А сражение при Арген- торате? Разве я не участвовал в нем? Мне мнится, будто я одолел Кнодомара. А после победы... Флоренции, мне, должно быть, приснилось, будто я вновь восстановил крепость Траяна,145 когда мы вступили на земли германцев? Флоренции. Великий цезарь, найдется ли на свете человек, настолько потерявший разум, что он попытается оспорить у тебя эту честь? Север (обращаясь к Деценицю). Хвала судьбе, что мне довелось на старости лет быть соратником столь удачливого полководца. Флоренции (ему же). А чем могли обернуться для нас набеги аллеманов, если бы не отвага и дальновидность цезаря, — об этом я даже и помыслить не смею. Придворные (проталкиваются вперед). Да, это так, господин! Цезарь велик! Другие придворные (рукоплещут). Цезарю нет равных! Юлиан (переводит взгляд с Деценция на остальных, а затем говорит с коротким смешком). Да, дружба слепа, Деценций! Слепа! (Обращаясь к окружающим, хлопает по бумажному свитку, находящемуся у него в руке,) А вот здесь говорится совсем иное! Слушайте же и впивайте написанное здесь, словно живительную росу познания. Это обращение императора, разосланное ко всем наместникам в империи... Наш несравненный Деценций привез с собою переписанную копию. И здесь сказано о том, что я
Отступничество цезаря 79 ничего не совершил в Галлии. Это все сон, как я вам и говорил. Вот подлинные слова императора: «Благодаря спасительной дальновидности императора опасность, нависшая над империей, была устранена». Флоренции. Все, что происходит в империи, имеет успех благодаря спасительной дальновидности императора. Юлиан. И более того! Здесь говорится о том, что это император сражался и одержал победу на Рейне. Это император поднял униженно молившего о пощаде царя аллеманов, который распростерся перед ним. Моего имени не удалось отыскать нигде в этом послании, равно как и твоего, Флоренции, и твоего, Север! А вот тут, в описании сражения при Аргенторате... да где же оно? А, вот... тут сказано, что сам император составил план сражения и с опасностью для жизни иступил свой меч в сече, сражаясь в первых рядах, и, вселяя ужас одним своим появлением, заставил варваров сломя голову бежать с поля боя... читайте, читайте, говорю вам! Север. Благородный цезарь, нам достаточно твоих слов. Юлиан. И чего же добиваетесь вы своими льстивыми речами, друзья мои? Уж не хотите ли вы от избытка любви ко мне превратить меня в нахлебника и накормить объедками, которые вы стянули со стола моего родича? Как это, по-твоему, выглядит, Деценций? Что ты на это скажешь? Как видишь, даже в собственном лагере я вынужден присматривать за своими приверженцами, дабы они по слепоте своей иной раз не впали в заблуждение и не оказались в опасной близости от границ мятежа. Флоренции (поспешно обращается к трибуну). Право же, мои слова были бы истолкованы весьма превратно, если бы... Север (также обращается к трибуну). Мне и в голову никогда не могло прийти подобным образом... Юлиан. Смирим же свою гордыню, мои соратники по оружию! Только что я спрашивал вас, чего недостает цезарю для счастья. Теперь вы знаете ответ. Цезарю недостает для счастья признания истины. Теперь твой серебряный шлем не покроется пылью во время триумфального въезда, мой храбрый Флоренции. Триумфальный въезд в Рим вместо нас совершил император. И поэтому он полагает, что нет надобности устраивать торжества здесь. Ступай, Синтула, и сделай распоряжения об отмене намечавшегося триумфа. Император желает даровать своим солдатам благодатный покой. Они, согласно его воле, должны оставаться в лагере за стенами города. Синтула выходит в заднюю дверь.
80 Хенрик Ибсен Юлиан. А ведь я некогда был философом. Так, по крайней мере, утверждали в Афинах и Эфесе. Но под влиянием благоденствия слабеет дух человека. Я едва не изменил философской мудрости. Император напомнил мне об этом. Передай же ему мою нижайшую признательность, Деценций. Ты, я вижу, хочешь сообщить нам еще что-то? Деценций. Только одно. После всего, что узнал император, а также после получения твоего послания из Аргентората ему стало ясно, что великое дело достижения мира здесь, в Галлии, счастливо завершилось. Юлиан. Разумеется. Император, благодаря отчасти своей храбрости и отчасти своему великодушию и доброте... Деценций. Границы империи на Рейне укреплены. Юлиан. Императором, императором... Деценций. С другой стороны, на Дунае и в его окрестностях дела обстоят плохо. Еще хуже положение в Азии. Царь Сапор постоянно одерживает победы. Юлиан. Ах, наглец! Ходит молва, что императору и нынешним летом не угодно было, чтобы его полководцы разгромили Сапора. Деценций. Император сам намеревался разбить его к весне. (Вынимает свиток.) Вот его повеление, благородный цезарь! Юлиан. Посмотрим, посмотрим! (Читает.) А! (Снова долго вчитывается, обнаруживая сильное внутреннее волнение, затем поднимает взгляд от бумаги и говорит.) Так, значит, воля императора в том, чтобы... Хорошо, хорошо, мой благородный Деценций. Воля императора будет исполнена... Деценций. Необходимо, чтобы она была исполнена уже сегодня. Юлиан. Уже сегодня? Понимаю. Синтула, подойди ко мне! Но где же он? Ах да!.. Верните его обратно! Один из придворных уходит в глубину сцены. Юлиан подходит к окну и снова перечитывает бумаги. Флоренции (обращаясь к трибуну, говорит тихо). Молю тебя, не истолковывай превратно того, что я тут говорил... Восхваляя цезаря, я, разумеется, не имел в виду... Север (тихо, обращаясь к трибуну). Я никогда не сомневался в том, что лишь мудрое верховенство кесаря... Придворный (приблизившись к трибуну с другой стороны). Молю тебя, благородный господин, замолвить за меня слово при дворе императора и освободить меня от этой постылой службы при цезаре, который... да, конечно, он в родстве с самим императором, но...
Отступничество цезаря 81 Другой придворный. К моему прискорбию, я мог бы сообщить тебе кое-что, свидетельствующее как о непомерном тщеславии, так и о дерзновенных надеждах... Юлиан. Уже сегодня! Так пусть же об этом станет известно, Децен- ций! Самое мое горячее желание — отклонить от себя это ответственное поручение. Деценций. Император будет уведомлен об этом. Юлиан. Призываю небеса в свидетели, что никогда я... А вот и Син- тула, так что мы можем... (Обращаясь к трибуну.) Ты удаляешься? Деценций. Я должен держать совет с полководцами, благородный цезарь! Юлиан. Без меня? Деценций. Император повелел мне избавить своего бесценного родича от излишних тягот. Уходит через дверь в глубине сцены в сопровождении остальных. Лишь Синтула остается стоять у двери. Юлиан (некоторое время смотрит на него). Синтула! Синтула. Слушаю, высокородный господин мой! Юлиан. Приблизься... Да, ты и вправду кажешься мне честным человеком. Прости меня, я и не подозревал, насколько ты предан мне. Синтула. Из чего заключил ты, что я предан тебе, господин? Юлиан (указывая на свиток). Я прочел об этом здесь. Тут сказано, что ты должен меня покинуть. Синтула. Я, господин? Юлиан. Император распускает войско здесь, в Галлии. Синтула. Распускает?.. Юлиан. А как же иначе это можно назвать? Императору понадобились подкрепления на Дунае и в войне против персов. Нашим батавским и герульским вспомогательным отрядам146 надлежит спешно выступить отсюда, чтобы уже к весне прибыть в Азию. Синтула. Но ведь это невозможно, господин! Ты ведь дал торжественную клятву как раз этим нашим союзникам, что они ни в коем случае не будут отправлены по другую сторону Альп. Юлиан. Вот именно, Синтула! Император пишет, что я дал подобную клятву сгоряча и не спросив на то его согласия. Правда, я об этом не подозревал, но так тут сказано. Мне придется нарушить данную мною клятву, опозорить себя в глазах солдат, навлечь на себя необузданный гнев варваров и, быть может, даже принять на себя удары их смертоносного оружия.
82 Хенрик Ибсен Синтула. Ничего этого не будет, господин! Римские легионеры прикроют тебя своей грудью, как щитом. Юлиан. Римские легионеры? Гм... легковерный друг мой! От каждого римского легиона приказано взять по триста человек, которые также должны быть отправлены к императору кратчайшим путем. Синтула. О, да ведь это... Юлиан. Ловко подстроено, не так ли? Возбудить против меня недовольство всех войсковых подразделений для того, чтобы затем без всяких опасений обезоружить меня, лишив военной опоры. Синтула. Говорю тебе, господин, ни один из твоих военачальников не позволит вовлечь себя в это дело... Юлиан. А мои военачальники и не подвергнутся искушению. Это возложено на тебя. Синтула. На меня, мой цезарь? Юлиан. Так здесь сказано. Император поручает тебе сделать все необходимые приготовления, а затем возглавить поход в Рим всех отобранных подразделений. Синтула. И это возлагается на меня? Между тем как здесь есть такие полководцы, как Флоренции и старый Север!.. Юлиан. Список твоих прегрешений не содержит ни единой победы, Синтула! Синтула. Да, это так. Мне никогда не давали возможности проявить себя... Юлиан. Я был несправедлив к тебе. Спасибо тебе за преданность. Синтула. Милость императора безмерна! Господин, могу я увидеть... Юлиан. Зачем тебе? Ты ведь не позволишь вовлечь себя в это? Синтула. Упаси меня Господь ослушаться повеления императора! Юлиан. Синтула... и ты способен оставить своего цезаря без войска? Синтула. Цезарь всегда пренебрегал мною. Цезарь никогда не мог простить мне, что ему приходилось терпеть подле себя наместника, избранного для него самим императором. Юлиан. Император велик и мудр. Он умеет выбирать. Синтула. Господин... я горю желанием исполнить свой долг. Могу я получить приказ императора? Юлиан (протягивает ему бумаги). Вот приказ императора. Иди и выполняй свой долг. Мирра (вбегает справа). О Господи, помилуй нас! Юлиан. Мирра! Что случилось?
Отступничество цезаря 83 Мирра. О небо! Моя госпожа... Юлиан. Твоя госпожа?.. Что с ней? Мирра. Припадок или безумие... На помощь! На помощь! Юлиан. Елена больна! Врача! Позовите Орибазия! Синтула, приведи его! Синтула уходит через дверь в глубине сцены. Юлиан стремительно бежит направо, но в дверях сталкивается с Еленой, окруженной рабынями. Лицо у нее обезумевшее, одежда и волосы в беспорядке. Елена. Уберите гребень! Уберите гребень, говорю! Он раскален! Мои волосы в огне! Я горю, я горю! Юлиан. Елена, ради Господа милосердного!.. Елена. Неужто никто не придет мне на помощь? Они хотят убить меня, втыкая булавки! Ю лиан. Моя Елена! Что с тобой случилось? Елена. Мирра, Мирра! Спаси меня от девушек, Мирра! Орибазий (появляется из глубины сцены). Что за пугающее известие?.. Это правда? А! Юлиан. Елена! Моя любовь, свет жизни моей!.. Елена. Отыди от меня! О Иисусе сладчайший, помоги мне! (Почти падает на руки рабыне.) Юлиан. Она не в себе. В чем дело, Орибазий? Посмотри, посмотри на ее зрачки... Они расширены! Орибазий (обращаясь к Мирре). Что ела твоя госпожа? Что она съела или выпила? Юлиан. О! Так ты полагаешь... Орибазий. Отвечайте, женщины! Чем вы кормили госпожу? Мирра. Мы? О, поверьте, мы ничего ей не давали. Она сама... Орибазий. Ну, говори же! Мирра. Отведала немного фруктов... По-моему, персиков... О, я не знаю... Юлиан. Фруктов? Персиков? Из тех, которые... Мирра. Да... нет... да... Я не знаю, господин... Те два нубийца... Юлиан. Помоги же, Орибазий! Орибазий. Боюсь, к сожалению... Юлиан. О нет! нет, нет!.. Орибазий. Тише, всемилостивейший цезарь, она приходит в себя...
84 Хенрик Ибсен Елена (шепотом). Почему померкло солнце? О благодатный, таинственный мрак! Юлиан. Елена, послушай... Соберись с мыслями... Ори баз ий. Моя благородная госпожа... Юлиан. Это врач, Елена! (Берет ее за руку.) Нет, здесь, рядом со мной. Елена (вырывает руку). Фу! Это опять он! Юлиан. Она не видит меня. Я здесь, здесь, Елена! Елена. Этот презренный... всегда он около меня! Юлиан. Что она говорит? Орибазий. Отойди в сторону, милостивый господин!.. Елена. О блаженная тишина! А он и не догадывается... О мой Галл! Ю лиан. Галл? Орибазий. Удались, благородный цезарь, не следует... Елена. О, как прекрасны твои непокорные локоны на затылке! О, эта короткая, могучая шея... Юлиан. Бездна бездн!.. Орибазий. Помрачение усиливается... Юлиан. Вижу, вижу. Мы должны разобраться в этом, Орибазий! Елена (с тихим смехом). Опять он намерен разбираться...Чернила на пальцах, в волосах книжная пыль, он немыт. Фу, фу, какое зловоние исходит от него! Мирра. Господин, не прикажешь ли, чтобы я... Юлиан. Убирайся прочь, женщина! Елена. Как мог ты позволить ему одолеть себя, ты, смуглый могучий варвар? А вот покорять женщин ему не под силу. Как отвратительна мне эта добродетель слабости! Юлиан. Отойдите вы все! Не приближайся, Орибазий! Я сам присмотрю за госпожой. Елена. Ты в гневе на меня, мой божественный? Но ведь Галл мертв. Обезглавлен. Какой, должно быть, это был удар! Не надо ревновать, ты мой первый и последний. Сожги Галла в геенне огненной. Лишь только ты, ты, ты!.. Юлиан. Не приближайся, Орибазий! Елена. Умертви и священника! Я не хочу его видеть после этого. Ты ведь знаешь нашу сладчайшую тайну. О ты, тоска моих дней, восторг моих ночей! Ведь это был ты сам... в облике слуги твоего... Там, в молельне, да, ты был там, ведь это был ты... во тьме, в воздухе, в клубах ладана, в ту ночь, когда будущий цезарь у меня под сердцем... Ю лиан (отпрянув с возгласом). А!
Отступничество цезаря 85 Елена (раскинув руки). Мой возлюбленный и господин! Мой, мой!.. Она падает на пол. Рабыни бросаются к ней и окружают ее. Юлиан (стоит некоторое время неподвижно, затем, потрясая сжатым кулаком, восклицает). Галилеянин! Рабыни уносят Елену направо. В тот же момент через дверь в глубине поспешно входит Саллюстий. Саллюстий. Госпожа без чувств! О, значит, вот как обстоят дела! Юлиан (схватив врача за руку, отводит его в сторону). Скажи мне правду! Знал ты до сего дня... ну да ведь ты понимаешь, о чем я... знал ты что-либо о... состоянии госпожи? Орибазий. Знал, как и все другие, господин! Юлиан. И ты ничего не сказал мне, Орибазий! Орибазий. Но как, господин? Юлиан. Как посмел ты утаить от меня такое? Орибазий. Господин, никто из нас не знал одного. Юлиан. Чего же? Орибазий. Что цезарь ничего не знает. (Хочет удалиться.) Юлиан. Ты куда? Орибазий. Хочу попробовать те средства, которые мое искусство... Юлиан. Думаю, твое искусство окажется бесполезным. Орибазий. И все же, господин, быть может... Юлиан. Бесполезным, говорю я! Орибазий (отступая на шаг). Благородный цезарь, на сей раз мой долг повелевает мне ослушаться тебя. Юлиан. А, вот как ты истолковал мои слова! Ну что ж, иди! Примени все твое искусство, спаси сестру императора. Он был бы безутешен, узнав, что его братская забота повлекла за собой несчастье. Тебе ведь известно, что те фрукты были посланы императором? Орибазий. А! Юлиан. Ступай, ступай, приятель! И употреби все свое искусство... Орибазий (почтительно кланяясь). Боюсь, что мое искусство тут бесполезно, господин! (Уходит направо.) Юлиан. А, это ты, Саллюстий! Что думаешь ты обо всем этом? Шквал судьбы вновь обрушился на наш род. Саллюстий. Но ведь можно найти спасение... Орибазий постарается...
86 Хенрик Ибсен Юлиан (коротко и твердо). Госпожа умирает. Саллюстий. О, если бы я смел молвить слово! Если бы осмелился указать на тайные нити в этой смертоносной пряже! Юлиан. Утешься, друг, когда-нибудь все нити обозначатся, и тогда... Деценций (появляется из глубины сцены). О, как смогу я предстать перед цезарем! Неисповедимы пути Господни! Я раздавлен... О, если бы ты мог все узнать по моим внутренностям! Я — вестник горя и скорби!.. Юлиан. Да, ты должен повторить это дважды, благородный Деценций! А как сам я смогу отыскать слова, достаточно бережные и осмотрительные, чтобы как можно мягче донести эту скорбную весть до братских ушей императора? Деценций. Сколь горестно, что это должно было случиться как раз во время прибытия моего посольства! Именно теперь! О, этот удар грома с безоблачных небес надежды! Юлиан. Да, этот роковой всесокрушающий шквал судьбы, налетевший как раз тогда, когда корабль готов был войти в долгожданную тихую гавань... этот... этот... Скорбь умножает наше красноречие... и твое, и мое, Деценций. Но дело прежде всего. Этих двух нубийцев следует взять под стражу и допросить. Деценций. Нубийцев, господин? Неужто ты думаешь, что гнев, охвативший меня, позволил бы мне допустить, чтобы эти двое нерадивых слуг хотя бы еще мгновение... Юлиан. Как? Но ты ведь не... Деценций. Ты можешь осуждать меня за горячность, благородный цезарь, но моя любовь к императору и к его дому, который постигло несчастье, не была бы столь безмерной, если бы в такой час во мне смог возобладать холодный рассудок. Юлиан. Ты приказал убить обоих рабов? Деценций. Разве они не заслужили семи казней, эти нерадивые негодяи? Это всего лишь два языческих дикаря, господин! Их показания принесли бы мало пользы. Я не смог добиться от них ничего, кроме признания, что они оставили эти драгоценные дары в галерее, и там они долгое время находились без присмотра, доступные всем и каждому... Юлиан. Ага! Так вот, значит, как, Деценций! Деценций. Я никого не обвиняю. Однако, бесценный мой цезарь, хочу тебя предостеречь. Слуги твои недостаточно преданы тебе. Твои придворные... о, какое пагубное недомыслие!.. Они, очевидно, усмотрели некую немилость, или как это еще можно назвать, в тех приказах, которые император вынужден был прислать сюда. Короче говоря...
Отступничество цезаря 87 Синтула (появляется из глубины сцены). Господин, ты возложил на меня задачу, с которой я не в силах справиться. Юлиан. Эту задачу возложил на тебя император, мой добрый Синтула! Синтула. Освободи меня от нее, господин. Право же, она мне не по плечу. Деценций. А что случилось? Синтула. Лагерь взбунтовался. Отряды легионеров и союзников объединились... Деценций. Вопреки воле императора! Синтула. Солдаты кричат, они требуют выполнения того, что обещал им цезарь. Юлиан. Слышите, слышите, какой рев несется оттуда?.. Синтула. Толпа устремилась сюда... Деценций. Никто не должен быть сюда допущен! Саллюстий (глядя в окно). Слишком поздно. Вся площадь запружена солдатами, выкрикивающими угрозы. Деценций. В опасности драгоценная жизнь цезаря! Где Флоренции? Синтула. Бежал. Деценций. Велеречивый негодяй! А Север где? Синтула. Он сказался больным и велел отвезти себя в свое поместье. Юлиан. Я хочу сам говорить с мятежниками. Деценций. Ни с места, благородный цезарь! Юлиан. Что такое? Деценций. Это мой долг, всемилостивый господин. Наказ кесаря... Жизнь его дражайшего родича... Цезарь мой пленник. Саллюстий. А! Юлиан. Произошло все-таки! Деценций. Синтула, дворцовую стражу сюда! Тебе надлежит доставить цезаря в Рим в целости и сохранности. Юлиан. В Рим! Синтула. Что ты сказал, господин? Деценций. Я сказал — в Рим! Юлиан. Так же как Галла! (Высовывается в окно и кричит.) На помощь! На помощь! Саллюстий. Беги, мой цезарь! Беги! Беги! Снаружи слышны громкие крики. Через окно в дом врываются римские легионеры, солдаты из батавских отрядов и других войск союзников. Одновре-
88 Хенрик Ибсен менно другая толпа врывается в дом через задние двери. Впереди всех знаменосец Мавр, следом за ним женщины; у некоторых из них на руках дети. Выкрики из толпы солдат: «Цезарь! Цезарь!» Другие голоса. Цезарь, почему ты нас предал? Еще голоса. Долой обманщика цезаря! Юлиан (протянув руки, бросается в толпу солдат). Братья по оружию, соратники... Защитите меня от моих недругов! Деценций. О! Что это!.. Дикие выкрики. Долой цезаря! Убить его! Юлиан. Окружите меня кольцом! Обнажите свои мечи! Мавр. Они уже обнажены! Женщины. Сразите его! Сразите его! Юлиан. Спасибо, что вы здесь! Мавр! Мой честный Мавр! Да, да, на тебя я могу положиться! Солдаты-батавы. Как смеешь ты посылать нас на край земли? Вспомни свою клятву! Другие союзники. Только не через Альпы! Мы на это согласия не давали... Юлиан. Только не в Рим! Я не поеду. Они хотят убить меня так же, как убили моего брата Галла! Мавр. О чем ты говоришь, господин? Деценций. Не верьте ему! Юлиан. Не трогайте благородного Деценция! Он не виновен! Центурион Лаипсон. Это так! Виновен цезарь! Юлиан. А, это ты, Лаипсон? Отважный мой друг, ты храбро сражался при Аргенторате. Лаипсон. И цезарь помнит об этом? Центурион Варрон. Зато он не помнит своих обещаний! Юлиан. Мне кажется, я слышу голос неустрашимого Варрона? А, вот он где! Я вижу, раны у тебя уже зажили. Заслуги твои велики, доблестный воин, и все же мне не позволено было назначить тебя военачальником. Варрон. А ты и вправду хотел этого? Юлиан. Не вини императора за то, что он отверг мою просьбу. Император не знает вас так, как знаю я. Деценций. Солдаты, послушайте меня!.. Голоса многих солдат. Какое нам дело до императора! Другие (с грозным видом выступают вперед). Цезарь должен держать ответ перед нами!
Отступничество цезаря 89 ю лиан. Но какой властью обладает ваш несчастный цезарь, друзья мои? Меня хотят увезти в Рим. Мне даже запрещают распорядиться собственными делами. Наложен запрет на ту часть военной добычи, что причитается мне. А я-то собирался выделить из нее по пяти золотых и по одному фунту серебра каждому солдату, но... Солдаты. Что он говорит? Юлиан. Отнюдь не император виновен в этом запрете, а его недобрые, завистливые советчики. Император великодушен, дражайшие друзья мои! Но, увы, он болен и ни на что не способен... Голоса солдат. Пять золотых и фунт серебра! Другие голоса. Ив этом нам было отказано! Еще голоса. Кто смеет отказывать цезарю в чем бы то ни было! Мавр. Вот как обращаются с цезарем, отцом солдат! Лаипсон. С цезарем, который был нам больше другом, нежели господином! Разве не так? Хор голосов. Да, да, это так! В а р р о н. Разве нет права у цезаря, победителя, назначать военачальников по своему усмотрению? Мавр. Разве не вправе он распорядиться своей долей военной добычи? Выкрики. Да, да, да! Юлиан. Но какая выгода была бы вам от всего этого? Что за пользу можете вы теперь извлечь из земных благ, если вас все равно погонят на край земли, навстречу неведомой судьбе... Солдаты. Мы не пойдем! Юлиан. И не смотрите на меня! Мне стыдно. Я готов облиться слезами при мысли о том, что всего через несколько месяцев вы будете отданы во власть болезней, голода и оружия кровожадного врага. Солдаты (окружают его). Цезарь! Великодушный цезарь! Юлиан. А ваши беззащитные жены и дети, которых вам придется бросить на произвол судьбы в опустевших домах! Кто защитит этих достойных жалости будущих вдов и сирот, которые в самом скором времени могут подвергнуться нападению жаждущих мести аллеманов? Женщины (плача). Цезарь, цезарь! Не покинь нас! Позаботься о нас! Юлиан (также со слезами в голосе). Кто такой цезарь? Низвергнутый цезарь не имеет никакой власти... Лаипсон. Напиши императору, сообщи ему... Юлиан. Ах, кто такой император? Император немощен и духом, и телом. Заботы о благе империи сокрушают его. Не так ли, Деценций? Деценций. Да, разумеется, однако...
90 Хенрик Ибсен Юлиан. О, какая боль пронзила мое сердце, когда я узнал о том, что... (Пожимая руки окружающим его солдатам.) Молитесь о его душе вы, те из вас, кто поклоняется всеблагому Христу! А те, кто остался верен богам своих предков, приносите жертвы во благо его здоровья!.. Вы, верно, слышали о триумфальном въезде императора в Рим? Мавр. Император совершил его? В аррон. Как? После поражения, которое он потерпел на Дунае? Юлиан. Вернувшись с Дуная, он совершил триумфальный въезд в Рим в честь наших побед... Деценций (угрожающе). Одумайся, благородный цезарь!.. Юлиан. Да, трибун верно говорит. Подумайте, до какой степени помрачен разум императора, если такое могло случиться. О, сколь жестоко карает судьба моего родича! Когда он проезжал в Риме под громадной Константиновой аркой, то, воображая себя исполином, согнулся в три погибели, наклонив голову до седельной луки. Мавр. Точно петух в воротах! Смех среди солдат. Голоса. И это император! В а р р о н. И нам повиноваться ему? Л а и п с о н. Долой его! Мавр. Цезарь, возглавь империю! Деценций. Бунт!.. Голоса. Возьми власть в свои руки! Возьми, цезарь! Юлиан. Безумцы! Разве это похоже на речи римлян? Уж не хотите ли вы уподобиться аллеманским варварам? Какие слова выкрикнул Кнодомар у Аргентората? Ответь мне, мой добрый Мавр: что он выкрикнул? Мавр. Он выкрикнул: да здравствует кесарь Юлиан! Юлиан. О, молчи, молчи! Так что ты сказал? Мавр. Да здравствует кесарь Юлиан! Голоса в задних рядах. Что там происходит? В аррон. Они провозглашают цезаря Юлиана императором! Громкие выкрики. Да здравствует император! Да здравствует кесарь Юлиан! Крики распространяются все дальше и дальше, все большее количество солдат присоединяется к ним, включая тех, кто находится снаружи. Все говорят разом, и цезарю Юлиану долгое время не удается заговорить.
Отступничество цезаря 91 Юлиан. О, молю вас!.. Солдаты, друзья, соратники по оружию... взгляните, я протягиваю к вам свои дрожащие руки!.. Не пугайся, мой Де- ценций!.. О, и мне довелось пережить это! Я не возлагаю вины на вас, мои верные друзья. Это отчаяние вынудило вас, и вы пожелали этого! Хорошо. Я покоряюсь воле войска...147 Синтула, пусть соберутся все мои военачальники... А ты, трибун (обращаясь к Дщенцию), можешь засвидетельствовать перед Констанцием, что я лишь поневоле... (Обращаясь к Варрону.) Иди, военачальник, и сообщи в лагере об этой нежданной перемене. Я сам без промедления напишу в Рим... Саллюстий. Господин, солдаты хотят тебя видеть. Мавр. Увенчаем чело твое золотым венцом, император! Юлиан. У меня никогда не было подобного украшения. Мавр. Вот это сгодится. (Он снимает с себя золотую цепь и несколько раз обвивает ею голову цезаря.) Крики снаружи. Кесарь! Кесарь! Мы хотим видеть кесаря! Солдаты. На щит его! Поднимем его на щит! Окружающие солдаты поднимают цезаря на щит и показывают его толпе под громкие неумолкающие крики ликования. Юлиан. Да будет по воле войска! Я склоняюсь перед неотвратимым и вновь повторяю то, что было обещано... Легионеры. Пять золотых и фунт серебра! Б ат а в ы. И никаких переходов через Альпы! Юлиан. Мы укрепимся в Виенне. Это самый неприступный город в Галлии, и к тому же там есть запасы провианта. Я намерен ждать, пока нам не станет ясно, признает ли мой низложенный родич то, что мы здесь предприняли на благо империи... Саллюстий. Он не признает этого, господин! Юлиан (воздев руки кверху). О мудрость небес, пролей свет в его помраченную душу и наставь его ко благу! Не оставь меня, удача, ведь ты никогда мне не изменяла! Мирра и женщины (слышны их горестные возгласы за дверью справа). Умерла, умерла, умерла!
92 Хенрик Ибсен ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ В Виенне. Сводчатое помещение в катакомбах. Слева подземный коридор, изгибаясь, ведет наверх. В глубине сцены наверх ведут высеченные в скале ступени, оканчивающиеся у закрытой двери. Спереди справа многочисленные ступени ведут в глубину подземелья. Помещение тускло освещено висячей лампадой. Цезарь Юлиан, с нечесаной бородой, в грязном платье, стоит у спуска направо, прислушиваясь к звукам из глубины подземелья. Сверху из-за закрытой двери в церковь глухо доносится пение псалмов. Юлиан (обращаясь к кому-то, находящемуся внизу). Ну что? Пока еще никакого знамения? Голос (из глубины подземелья). Никакого. Юлиан. Ни да ни нет? Ни за ни против? Голос. И то и другое. Юлиан. Так ведь это все равно что ничего. Голос. Жди, жди. Юлиан. Я ждал пять суток, ты требовал всего трех. Говорю тебе... Я не намерен... (Прислушивается к шуму у входа и полушепотом обращается к тому, кто находится внизу.) Молчи! Саллюстий (спускается сверху по коридору слева). Господин, господин! Юлиан. Это ты, Саллюстий? Что тебе здесь надо? Саллюстий. О, какая непроглядная тьма... А, вот теперь я вижу тебя... Ю лиан. Чего ты хочешь? Саллюстий. Служить тебе, если возможно... вывести тебя отсюда назад, к живым... Юлиан. Что нового там, наверху? Саллюстий. Солдаты ропщут. По многим признакам видно, что терпение их на пределе. Юлиан. Там, наверху, сейчас, должно быть, светит солнце. Саллюстий. Да, господин! Юлиан. И небосвод искрится, словно море сверкающих огней. Полдень, наверное, в разгаре. От жары воздух дрожит у стен домов. Наполовину обмелевшая река катит свои воды по белому каменистому руслу... Жизнь прекрасна, прекрасен мир! Саллюстий. О, уйдем отсюда, господин! Это пребывание в подземелье толкуют во вред тебе.
Отступничество цезаря 93 Юлиан. И как же его толкуют? Саллюстий. Смею ли я вымолвить это? Юлиан. Не только смеешь, но и должен. Говори, как его толкуют? Саллюстий. Многие полагают, что не столько скорбь, сколько раскаяние заставило тебя укрыться здесь, под землей. Ю лиан. Они полагают, что это я ее убил? Саллюстий. Загадочные обстоятельства этой смерти могут послужить им оправданием... Юлиан. Никто ее не убивал, Саллюстий. Слишком чиста была она для этого царства греха, и поэтому в ее уединенный покой еженощно слетал ангел и звал ее. А как же иначе? Разве ты не знаешь, что священники в Лютеции именно так и объясняют ее смерть? А кому лучше священников знать об этом? Разве ее похоронная процессия не походила на триумфальное шествие по стране? Разве все женщины Виенны не бросились из городских ворот навстречу ее гробу? Они приветственно махали зелеными ветвями, устилая путь процессии коврами, и в песнопениях славили Христову невесту, возвращавшуюся в дом к своему жениху... Чему ты смеешься? Саллюстий. Я, господин? Юлиан. После этого у меня в ушах днем и ночью звучали свадебные песнопения. Слушай, слушай! Во славе вознеслась она к небесам. Да, она без сомнения была ревностной христианкой. Строго выполняла заповеди... воздавала цезарю цезарево, а вот другому она отдавала...148 впрочем, мы не об этом собирались говорить... ведь ты, Саллюстий, не посвящен в тайны учения!.. Я спросил тебя о новостях. Саллюстий. Вот самая важная новость: император, узнав о том, что произошло в Лютеции, спешно бежал в Антиохию. Юлиан. Эта новость мне известна. Констанций, похоже, в мыслях видел меня уже у ворот Рима. Саллюстий. Твои друзья, не побоявшиеся поддержать тебя, видят в мыслях то же самое. Юлиан. Время сейчас неблагоприятное, Саллюстий! Разве ты не знаешь, что на военных игрищах перед отъездом из Лютеции мой щит разлетелся на куски, так что в руках у меня осталась одна рукоять? И разве тебе неизвестно, что когда я хотел вскочить на коня, то слуга, чьи скрещенные руки должны были меня подсадить, не смог устоять на ногах? Саллюстий. И все же ты оказался в седле, господин! Ю лиан. Но ведь человек тот упал. Саллюстий. Падут многие, куда более достойные, если цезарь станет медлить.
94 Хенрик Ибсен Юлиан. Император немощен. Саллюстий. Но император все еще жив. Письмо, в котором ты пишешь ему о том, что тебя провозгласили... Юлиан. Провозгласили помимо моей воли. Меня вынудили к этому, не оставив никакого выбора. Саллюстий. Император не счел это объяснение убедительным. Он намерен пойти на Галлию, как только ему удастся собрать войско в восточных провинциях. Юлиан. Откуда тебе это известно? Саллюстий. Совершенно случайно, господин! Молю тебя, верь мне!.. Юлиан. Хорошо, хорошо. Когда это произойдет, я выйду навстречу Констанцию. Но не с мечом в руке... Саллюстий. Вот как? И как же ты намереваешься встретить его? Юлиан. Я намерен воздать кесарю кесарево. Саллюстий. Ты хочешь сказать, что ты отступишь? Юлиан. Император немощен. Саллюстий. О, эти беспочвенные упования! (Падает на колени перед Юлианом.) Тогда возьми мою жизнь, господин! Юлиан. Что такое? Саллюстий. Цезарь, возьми мою жизнь. Лучше мне умереть от твоей руки, нежели по воле императора. Юлиан. Поднимись с колен, друг! Саллюстий. Нет, позволь мне, стоя на коленях перед моим цезарем, признаться во всем. О бесценный мой повелитель... И мне приходится признаваться тебе в этом!.. Когда я явился в твой лагерь у Рейна и напомнил о нашей былой дружбе в Греции... и ^опросил позволения разделить с тобой все трудности военной кампании... тогда, о цезарь, я был послан в твой лагерь как тайный соглядай, оплачиваемый из императорской казны... Юлиан. Ты!.. Саллюстий. В то время душу мою испепелял гнев на тебя. Ты ведь помнишь ту пустяковую ссору в Милане?.. Для меня же это пустяком не было. Я питал надежду, что цезарь поможет мне изменить мою судьбу к лучшему, когда удача от меня отвернулась. Этим-то и решили воспользоваться в Риме. Сочли, что я как раз тот человек, который может выведать твои планы. Юлиан. И ты способен был продать себя ради этого? О, какая черная измена! Саллюстий. Я был раздавлен, и мне казалось, что цезарь отверг меня. Да, мой цезарь, я предавал тебя... Но только в первые месяцы, а по-
Отступничество цезаря 95 еле — нет! Твое дружелюбие, твой высокий ум, твое благорасположение ко мне... И я в конце концов стал тем, за кого себя выдавал, твоим преданным другом. В своих секретных донесениях в Рим я вводил в заблуждение пославших меня. Юлиан. Значит, эти письма отправлял ты? О Саллюстий! Саллюстий. В них не содержалось ничего такого, что могло бы послужить тебе во вред, господин! О чем писали другие, я не знаю. Знаю лишь, что мое вынужденное предательское молчание нередко терзало меня. И я осмеливался нарушать его, насколько мне позволяла осторожность. Послание, отправленное неназванному человеку в твоем лагере, в котором рассказывалось о триумфальном въезде императора в Рим и которое ты однажды утром, по дороге в Лютецию, нашел в своем шатре... ведь ты его нашел, господин? Юлиан. Да, да... Саллюстий. Оно предназначалось мне, но счастливый случай помог сделать так, что оно попало в твои руки. Я хотел заговорить, но не мог. Со дня на день откладывал я это постыдное для меня признание. О, покарай меня, господин! Ты видишь, я распростерт у ног твоих! Юлиан. Встань. После этого признания ты стал мне еще дороже. Я завоевал твою преданность помимо твоей и моей воли. Встань, мой добрый друг! Я и волосу с твоей головы не дам упасть.149 Саллюстий. И все же возьми мою жизнь, ибо в самом скором времени ты уже не властен будешь ее защитить. Ты говоришь, император немощен. (Встает с колен.) Мой цезарь, я открою тебе то, о чем поклялся молчать. Немощь императора не сулит тебе никаких надежд. Он намерен взять новую супругу. Юлиан. О, но ведь это безумие! Как можешь ты даже предположить подобное?.. Саллюстий. Император вновь намерен вступить в брак, господин! (Протягивает ему бумаги.) Читай же, читай, благородный цезарь. Письма не оставляют на этот счет никаких сомнений. Юлиан (схватив бумаги, читает их). Да, клянусь светом и могуществом солнца!.. Саллюстий. О, если бы я только решился открыть тебе это раньше! Юлиан (продолжает читать). Он намерен вступить в новый брак. Констанций... эта тающая тень человека!.. Фаустина... Что тут сказано? Молода... ей едва исполнилось девятнадцать лет... дочь... О! Отпрыск этой знатной, спесивой семьи... И, стало быть, ревностная христианка. (Складывает бумаги.) Ты прав, Саллюстий, немощь императора не сулит никаких
96 Хенрик Ибсен надежд. Даже если он хвор и на пороге смерти... что из этого? Разве нет рядом с ним благочестивой Фаустины? Явится ангел с благой вестью или же...150 Ха-ха! Короче говоря... так или иначе появится маленький цезарь, и тогда... Саллюстий. Промедление смерти подобно. Юлиан. Все это приготовлялось давно и втайне, Саллюстий! Да, но если это так, то все загадки решены. Елена... Выходит, погубил ее вовсе не ее неосторожный язык, как я было подумал... Саллюстий. Нет, господин! Юлиан. Они полагали... думали, что... О непостижимая уравновешивающая все справедливость! И потому потребовалось убрать Елену с дороги. Саллюстий. Да, именно поэтому. Сперва я был тем человеком, на которого обратились взоры в Риме. О господин, надеюсь, ты не сомневаешься, что я отверг это предложение. Отговорился тем, что не вижу возможности привести этот черный замысел в исполнение. И меня убедили в том, что они отказались от него, но потом все-таки... Юлиан. Они не остановятся и перед тем, чтобы уложить в каменную гробницу два трупа. Констанций вступает в новый брак, и поэтому меня решили оставить в Лютеции без войска. Саллюстий. Лишь одно может спасти тебя, мой цезарь. Ты должен начать действовать до того, как император соберется с силами. Юлиан. Допустим, я бы по собственной воле удалился в изгнание и в уединении предался бы занятиям философией, коими доселе вынужден был пренебрегать. Что тогда? Разве примирились бы новые властители с моим существованием? Одно лишь сознание того, что я жив, для них все равно что меч, занесенный над их головами. Саллюстий. Родня будущей императрицы — это именно те люди, что окружали цезаря Галла в последние часы его жизни. Юлиан. Трибун Скудило. Верь мне, друг, я этого не забыл. И этому-то кровавому кесарю должен я покориться и пасть перед ним ниц? Мне ли щадить того, кто долгие годы шагал по трупам моих близких! Саллюстий. Если ты его пощадишь, то не пройдет и трех месяцев, как он станет шагать по трупам преданных тебе людей. Юлиан. Да, да, в этом ты несомненно прав. И можно сказать, что я по велению свыше призван выступить против него. Если я это сделаю, то никак не ради себя. Ведь речь идет о благе тысяч людей, не так ли? Разве не о тысячах жизней идет речь? И не в моей ли власти предотвратить этот кошмар? Но твоя вина, Саллюстий, больше, чем моя! Отчего ты не открылся мне раньше?
«Кесарь и Галилеянин». Набросок «Пролога». 1870 г. Черновой автограф стихотворения «Иуда». 1871 г.
«Кесарь и Галилеянин» («Отступничество цезаря»). Принцесса Елена. Работа Кристиана Цартмана. 1895 г.
«Кесарь и Галилеянин» («Отступничество цезаря»). Юлиан — Эгиль Эйде. Национальный театр (Кристиания). 1903 г.
«Кесарь и Галилеянин» («Отступничество цезаря»). Юлиан — Кнут Вигерт, Максим — Улафр Хавревольд. Национальный театр (Осло). 1955 г.
«Кесарь и Галилеянин» («Отступничество цезаря»). Елена — Венке Фосс, Юлиан — Кнут Вигерт. Национальный театр (Осло). 1955 г.
«Кесарь и Галилеянин» («Император Юлиан»). Юлиан — Кнут Вигерт, Макрина — Лив Стремстед. Национальный театр (Осло). 1933 г.
«Кесарь и Галилеянин» («Отступничество цезаря»). Юлиан — Тронд Эспен Сейм, Агафон — Фредрик Шульце. Национальная сцена (Берген). 2000 г.
:<Кесарь и Галилеянин» («Отступничество цезаря»). Юлиан — Тронд Эспен Сейм. Национальная сцена (Берген). 2000 г.
Отступничество цезаря 97 Саллюстий. В Риме меня клятвой принудили к молчанию. Юлиан. Клятвой? Вот как! И ты поклялся богами своих предков? Саллюстий. Да, господин. Я поклялся Зевсом и Аполлоном. Юлиан. Однако ты все же нарушил свою клятву! Саллюстий. Я хочу жить. Юлиан. А как же боги? Саллюстий. Боги... они далеко. Юлиан. Да, верно, ваши боги далеко. Они никому не чинят преград, никого не обременяют. Они оставляют человеку простор для действий. О, это счастье эллинов — чувствовать себя свободными!.. Ты сказал, что император по свойственной ему мстительности прольет кровь преданных мне людей. Да, конечно. Можно ли сомневаться в том, что так и случится? Разве пощадили Кнодомара? Не пришлось ли этому безобидному пленнику поплатиться жизнью за то, что он, по незнанию языка, употребил не то выражение? Ибо я убежден, что его убили, Саллюстий. Слухи о том, что он умер от тоски по дому, — ложь. А чего же в таком случае ожидать нам? В каком, должно быть, превратном свете представил Децен- ций в Риме все то, что здесь произошло! Саллюстий. Лучше всего об этом можно судить по тому, как поспешно император бежал в Антиохию. Юлиан. Разве я не отец всему войску, Саллюстий? Саллюстий. Отец солдатам, заступник и щит их женам и детям. Юлиан. И какая участь ожидает царство, если я теперь стану колебаться? Слабеющий с каждым днем император, а после его смерти несмышленый младенец на престоле. Раскол и смута, борьба за власть... Несколько ночей назад мне было видение. Предо мной предстал образ с нимбом вокруг головы.151 Он гневно вперил в меня взор и сказал: «Выбирай!» Затем он исчез, растаял, подобно утреннему туману. До сего времени я истолковывал это видение иначе, но теперь, после того как мне стало известно о предстоящем браке императора... Да, так и есть, я и впрямь должен сделать выбор, пока беды не обрушились на царство. О собственной выгоде я не помышляю, но вправе ли я отказаться от этого выбора, Саллюстий? И разве мой долг перед императором не повелевает мне защитить свою жизнь? Следует ли мне, опустив руки, дожидаться убийц, которых он, пораженный безумием и страхом, задумал подослать ко мне? Вправе ли я допустить, чтобы на многогрешную голову этого злосчастного Констанция излились новые потоки крови? Не лучше ли будет для него, как сказано в Писании, претерпеть несправедливость, нежели самому ее совершить?1*2 И если причиняемое мной моему родичу можно счесть за не- 4 Зак. №32074
98 Хенрик Ибсен справедливость, то она будет искуплена тем, что я не дам совершить несправедливость ему самому по отношению ко мне. Полагаю, что и Платон, и Марк Аврелий, этот венценосный жених Софии,ьз поддержали бы меня в этом. Во всяком случае, эта задача была бы вполне достойна нас, друзей мудрости, бесценный мой Саллюстий!.. О, если бы Либаний сейчас был со мной! Саллюстий. Ты ведь и сам немало сведущ в философии, мой господин, так что... Юлиан. Да, это верно. И все же я был бы рад выслушать мнение других. Но вовсе не оттого, что я колеблюсь. Ты не должен так думать! И я не считаю также, что у нас есть хоть какие-то основания сомневаться в успешном исходе дела. Ибо предостережения, о которых шла речь, ни в коей мере не должны нас пугать. То, что в руке у меня осталась лишь рукоять от щита, а сам щит разлетелся на куски во время военных игрищ, по-моему, можно вполне истолковать таким образом, что я сумею удержать в руках то, за что ухвачусь. А то, что я, садясь на коня, при этом свалил с ног человека, который помог мне сесть в седло, по-моему, предвещает падение Констанция, которому я обязан своим возвышением. В общем, мой Саллюстий, я намерен написать сочинение, которое со всей очевидностью послужит оправданием... Саллюстий. Прекрасно, всемилостивейший господин, однако солдаты в нетерпении, они хотят увидеть тебя и узнать о своей судьбе из твоих уст. Юлиан. Ступай, ступай, призови их к терпению... Передай им, что цезарь вскоре предстанет перед ними. Саллюстий. Господин, солдаты хотят видеть не цезаря, но императора. Юлиан. Император явится к ним. Саллюстий. Вот он грядет... хотя с пустыми руками, но с тысячами жизней в руках! Юлиан. Недурная мена, Саллюстий. Тысячи жизней взамен тысяч смертей. Саллюстий. Имеют ли твои недруги право на жизнь? Юлиан. Счастлив ты, чьи боги далеко. О, быть во всеоружии воли!.. Голос (из глубины подземелья). Юлиан, Юлиан! Саллюстий. А!.. Что это? Юлиан. Уходи, уходи, мой дражайший! Уходи поскорее! Голос. Заглуши церковное пение, Юлиан! Саллюстий. Опять крики. О, так, значит, это правда! Юлиан. Что правда? Саллюстий. Что ты пребываешь тут, в подземелье, в обществе таинственного незнакомца, предсказателя или колдуна, который является к тебе ночной порой.
Отступничество цезаря 99 Юлиан. Ха-ха! Так говорят? Уходи же, уходи! Саллюстий. Заклинаю тебя, господин, избавься от этих губительных фантазий. Выйдем со мной наверх, к свету дня! Голос {ближе). Все старания напрасны. Юлиан (приблизившись к спуску в подземелье справа). Никаких знаков, брат? Голос. Пустота. Ю лиан. О, Максим! Саллюстий. Максим? Юлиан. Говорю тебе, уходи! Если я и выйду из этой обители тления, то только императором. Саллюстий. Молю тебя! Что ищешь ты в этом мраке? Юлиан. Света. Уходи же! Саллюстий. Если цезарь станет медлить, то, боюсь, путь для него будет закрыт. (Уходит налево.) Через некоторое время по ступеням из глубины подземелья поднимается Максим. Лоб его обернут белой жертвенной повязкой, а в руке длинный окровавленный нож. ю лиан. Говори, мой Максим! Максим. Ты ведь уже слышал. Все старания напрасны. Отчего не сумел ты заглушить церковное пение? Оно свело на нет возможность предсказаний. Они хотели говорить, но не смогли этого сделать. Юлиан. Молчание, мрак... Но ждать больше я не могу! Какой совет ты мне дашь? Максим. Идти вперед вслепую, кесарь Юлиан! Свет сам отыщет тебя. Юлиан. Да, да, да! Думаю также, что я напрасно заставил тебя проделать весь этот долгий путь. Знаешь ли, о чем мне только что стало известно? .. Максим. Я не хочу об этом знать. Бери свою судьбу в свои руки. Юлиан (беспокойно мечется взад и вперед). И вправду, кто такой этот Констанций... Этот многогрешный, истерзанный фуриями жалкий человеческий остов? Максим. Придави его надгробием, кесарь Юлиан. Юлиан. Разве все его обращение со мной не напоминало потерпевший крушение корабль без руля, которого то уносит влево течением недоверия, то увлекает направо смерчем раскаяния? Разве не взобрался он на императорский трон, снедаемый страхом, в пурпурной мантии, обагренной кровью моего отца, а быть может, и моей матери? Неужто ему нужно было истребить
wo Хенрик Ибсен весь мой род ради того, чтобы утвердиться на престоле? Хотя нет, не весь. Он пощадил Галла и меня... Ему пришлось оставить две жизни, которыми можно было хоть в малой степени заслужить себе прощение. А затем его вновь унесло течением недоверия. Раскаяние вынудило его провозгласить Галла цезарем, однако затем страх заставил его вынести Галлу смертный приговор. А я? Должен ли я быть благодарен ему за ту жизнь, которую он до сего дня даровал мне? Одно за другим. Сперва Галл, а после... Каждую ночь покрывался я холодным потом страха при мысли о том, что минувший день был, возможно, последним в моей жизни! Максим. Разве причиной твоих страхов были только Констанций и вероятность гибели? Поразмысли. Юлиан. Да, ты, пожалуй, прав. Священники... Вся моя юность была омрачена неизбывным, неуемным страхом перед кесарем и Христом. О, до чего ужасен он, этот загадочный... этот беспощадный богочеловек! Повсюду, куда бы я ни устремился, он, великий и непреклонный, преграждал мне путь своими непререкаемыми, беспрекословными требованиями. Максим. Они были в тебе, эти требования? Юлиан. Они всегда были вне меня. Я был должен\ Когда душа моя корчилась в муках от жгучей и испепеляющей ненависти к убийце всех моих родных, в ушах у меня звучала заповедь: «Возлюби врагов своих».154 А когда мою душу, плененную красотой, неутолимо влекло к нравам и картинам древней Эллады, порыв мой гасила христианская заповедь: «Довольствуйся лишь тем, что нужно!».Ь5 Если же я испытывал сладкое томление плоти, плотское желание чего-либо, то князь отречения держал меня в страхе, призывая: «Умри здесь, дабы обрести жизнь вечную на небеси!»156 Все присущее человеку оказалось вне закона с того дня, как пророк из Галилеи стал править миром. По его понятиям, жить значит умирать. Стали греховными любовь и ненависть. Но разве удалось ему изменить плоть и кровь человеческие? Разве не остался земной человек тем же, кем он был? Все здоровое существо нашей души противится этому, и тем не менее мы должны хотеть этого вопреки собственной воле! Должны, должны, должны!157 Максим. И далее этого ты не пошел? Да будет стыдно тебе! Юлиан. Мне? Максим. Да, тебе. Воспитаннику Афин и Эфеса. Юлиан. О, те времена, Максим! В ту пору выбор наш был несложен. Чем мы, в сущности, занимались? Построением храма мудрости — только и всего. Максим. Не сказано разве где-то в ваших писаниях — «или с нами, или против нас»?158
Отступничество цезаря 101 Юлиан. А разве не оставался Либаний самим собой, независимо от того, держал ли он сторону защиты или сторону обвинения в словесном поединке? Здесь же смысл куда более глубокий. Здесь мне придется превозмочь нечто сущее: «Воздай кесарю кесарево». Некогда в Афинах я затеял игру с этим постулатом... Но смысл тут глубже. Тебе этого не понять, ты ведь никогда не был под властью богочеловека. Это не просто учение, распространенное им по миру, это колдовство, пленяющее умы. Тот, кто однажды ощутил на себе власть Галилеянина, думаю, никогда от нее всецело не освободится. Максим. Это оттого, что ты и не желаешь освободиться от нее всецело. Юлиан. Как я могу желать невозможного? Максим. А стоит ли труда желать возможного?159 Юлиан. Словоблудие, достойное философских аудиторий! Меня вы этим больше не насытите. И все-таки... О нет, Максим, нет! Вы никогда не сможете понять, каково нам. Мы словно виноградная лоза, пересаженная на непривычную нам, чужую почву... А пересади нас обратно — мы неизбежно засохнем, хотя и на новой почве чахнем. Максим. Мы? О ком ты говоришь? Юлиан. Обо всех тех, кто объят страхом перед Воплотившимся. Максим. Страхом перед тенью! Юлиан. Пусть так! Но разве ты не видишь, что этот парализующий волю страх словно защитной стеной окружил императора? О, я прекрасно понимаю, зачем позволил великий Константин подобному парализующему волю учению одержать верх и заполонить империю! Никакая дворцовая стража с копьями и щитами не способна оградить от опасности императорский трон так, как эта завораживающая вера, которая всегда указует пределы земной жизни. Ты хоть когда-нибудь всматривался внимательно в них, этих христиан? С провалившимися глазами, бледными лицами и впалой грудью — таковы они все. Они похожи на ткачей из Биссоса.160 Никаким честолюбивым надеждам не дано зародиться в этом погруженном в экстаз существовании. Для них сияет солнце, но они не замечают его, земля предлагает им свои изобильные дары, но они отвергают их... Они стремятся только к одному — отрешиться от всего, страдать и умереть! Максим. В таком случае используй их такими, каковы они есть, сам же оставайся в стороне. Выбор только один — кесарь или Галилеянин. Будь или рабом страха, или владыкой в царстве солнца, света и радости! Ты не можешь желать несовместимого, а ведь именно к этому ты стремишься. Ты хочешь соединить несоединимое, примирить непримиримое, оттого-то ты и пребываешь тут да гниешь во мраке.
102 Хенрик Ибсен Юлиан. Так даруй же мне свет, если можешь! Максим. Разве ты тот самый Ахиллес, которого твоя мать в своих снах мечтала подарить миру? Одна только уязвимая пята еще не делает человека Ахиллесом. Воспрянь, господин! Непобедимым всадником на могучем коне должен ты одолеть Галилеянина,161 чтобы завоевать трон кесаря... Юлиан. Максим! Максим. Возлюбленный мой Юлиан, оглянись вокруг и обозри мир! Ведь христиане, с их стремлением к смерти, о которых ты только что говорил, — они в меньшинстве. А что происходит с другими? Разве не отпадают души от учителя, одна за другой? Ответь мне! Что осталось от этого диковинного учения любви? Не злобствуют ли друг на друга общины?162 А эти епископы, эти господа в золоченых ризах, которые величают себя верховными пастырями церкви? Уступают ли они хоть в малой степени сановным царедворцам в алчности, властолюбии и пресмыкательстве?.. Юлиан. Не все они такие. Вспомни неукротимого Афанасия Александрийского...163 Максим. Так ведь Афанасий был единственным. И где теперь Афанасий? Разве его не изгнали за то, что он не покорился воле императора? Разве не был он вынужден удалиться в Ливийскую пустыню на съедение львам? И можешь ли ты назвать мне хотя бы еще одного праведника, кроме Афанасия? Вспомни епископа Мария из Халкидона,164 трижды менявшего убеждения во время арианских препирательств. Вспомни старого епископа Марка из Аретузы,165 ты ведь знаешь его с отроческих лет. Разве не отнял он недавно вопреки закону и праву общинные земли у граждан и не передал их церкви? А вспомни об этом одряхлевшем безвольном епископе из Назианза,166 который стал мишенью насмешек для собственных прихожан, отвечая то «да», то «нет» на один и тот же вопрос, в стремлении угодить обеим противоборствующим сторонам. Юлиан. Верно, верно, верно! Максим. Таковы они, твои братья по оружию, мой Юлиан, и лучших тебе не сыскать. Или, может, ты возлагаешь надежды на этих двух многообещающих галилейских светил из Каппадокии? Ха-ха! Сын епископа Гри^ горий улаживает судебные тяжбы в своем родном городе, а Василий изучает писания мирских мудрецов у себя в имении на востоке. Юлиан. Да, об этом мне известно. Везде отступничество! Экеболий, учитель моей юности, разбогател на своей ревностной вере и на умении толковать Писание, а после... Максим... вскоре я и вправду останусь совсем один. Максим. Ты уже остался один. Все твое воинство или бежит, не чуя под собой ног, или лежит вокруг тебя разбитое. Затруби в рог, призывая
Отступничество цезаря 103 к битве, — и никто тебя не услышит, выступи вперед — никто не последует за тобой! Не внушай себе, что ты можешь осуществить дело, которое безнадежно само по себе. Говорю тебе, ты обречен на поражение! И куда ты в этом случае денешься? Отринутый Констанцием, ты будешь отринут всеми силами — земными и небесными. Или ты, быть может, хочешь искать спасения в объятиях Галилеянина? Что происходит между ним и тобой? Разве не сам ты признаешь, что живешь в страхе? Или заповеди его живут в тебе? Разве любишь ты Констанция, твоего недруга, хотя и не решаешься нанести ему удар? Питаешь ли отвращение к плотским желаниям и влекущим земным радостям, хотя и не окунаешься в них, словно разгоряченный пловец? Отрекаешься ли ты от мира, хотя и не находишь в себе мужества добиться власти над ним? И так ли ты уверен, что после смерти здесь, будешь жить — там? Юлиан (расхаживает взад и вперед). Что сделал он для меня, этот великий, с его требованиями? Если бы бразды мировой колесницы были в его руках, то он ведь мог бы... Пение псалмов доносится из церкви все громче. Ты слышишь? Слышишь? Это у них называется служить ему! И он принимает это словно сладостный дым жертвенника. Хвалебные песнопения ему... и хвалебные песнопения ей — той, что покоится во гробе! Если он и вправду всеведущ, то как может он в таком случае... Евтерий (поспешно спускается по коридору слева). Мой цезарь! Господин, господин, где ты? Юлиан. Я здесь, Евтерий. Зачем я тебе понадобился? Евтерий. Ты должен подняться наверх, господин! Ты должен видеть это собственными глазами... у гроба госпожи творятся чудесные знамения! Ю лиан. Ты лжешь! Евтерий. Я не лгу, господин! Я не сторонник этого чуждого мне учения, но не могу сомневаться в том, что видел собственными глазами. Ю лиан. Что ты видел? Евтерий. Весь город взбудоражен. Хворых и увечных приносят ко гробу госпожи, священники велят им прикоснуться к нему, и те уходят исцеленными. Юлиан. И ты видел это собственными глазами? Евтерий. Да, господин. Я видел припадочную женщину, которая вышла из храма исцеленной, славя бога галилеян. ю лиан. О Максим, Максим!
104 Хенрик Ибсен Евтерий. Ты слышишь, как возопили от радости галилеяне?.. Это значит, что еще одно чудо свершилось! Врач Орибазий (его крик доносится сверху из коридора слева). Ты нашел его, Евтерий? Евтерий, Евтерий, где цезарь? Юлиан. Я здесь, я здесь... Так это правда, Орибазий? Орибазий (появляясь). Невероятно, необъяснимо, но все же это правда. Они прикасаются к гробу, священники возносят за них молитвы, и они исцеляются. Время от времени голос вещает: «Блаженна, блаженна жена непорочная!» Юлиан. Голос вещает?.. Орибазий. Незримый голос, мой цезарь. Голос, раздающийся под куполом храма, и никто не ведает, от кого он исходит. Юлиан (мгновение стоит неподвижно, затем внезапно оборачивается к Максиму и восклицает). Жизнь или ложь! Максим. Выбирай! Орибазий. Пойдем же, господин! Солдаты, объятые ужасом, выкрикивают угрозы... Юлиан. Пусть! Орибазий. Они винят нас с тобой в смерти чудотворной праведницы... Юлиан. Выйдя отсюда, я успокою их... Орибазий. Для этого есть лишь одно средство. Ты должен направить их мысли на иное, мой господин... Они обезумели от страха за судьбу, что ожидает их в том случае, если ты и дальше будешь колебаться. Максим. Так возносись же на небо, глупец, ныне ты примешь смерть за своего владыку и учителя! Юлиан (хватает его за руку). Царство кесаря мне! Максим. Ахиллес! Юлиан. Чем разорвать союз? Максим (протягивает ему жертвенный нож). Вот этим. Юлиан. Что смоет воду? Максим. Кровь животного. (Снимает со лба жертвенную повязку и надевает ее на голову Юлиана.) Орибазий (подходит ближе). Что ты задумал, господин? Юлиан. Не допытывайся. Евтерий. Ты слышишь шум? Наверх, наверх, мой цезарь! Ю лиан. Сначала вниз — затем наверх. (Обращаясь к Максиму.) Где святилище, возлюбленный брат мой?.. М аксим. Под нами, во втором подземелье.
Отступничество цезаря 105 Орибазий. Цезарь, цезарь, куда ты? Максим. Навстречу свободе! ю лиан. Через мрак к свету! А!.. (Спускается вглубь подземелья.) Максим (глядя ему вслед, произносит вполголоса). Итак, час настал. Евтерий. Скажи нам, что означают эти тайно действия? Орибазий. И как раз теперь, когда дорого каждое мгновение... Максим (тревожным шепотом, переходя на другое место). Эти летучие влажные тени! Фу, эти ползучие гады, обвивающие ноги!.. Орибазий (прислушивается). Шум нарастает, Евтерий! Это солдаты... ты слышишь, слышишь! Евтерий. Это песнопение из церкви... Орибазий. Нет, это солдаты... Они уже здесь! Саллюстий в окружении огромной толпы возмущенных солдат появляется из коридора слева, ведущего наверх. Среди них знаменосец Мавр. Саллюстий. Образумьтесь! Заклинаю вас!.. Солдаты. Цезарь предал нас! Цезарь умрет! Саллюстий. И что же будет тогда, вы, безумцы? Мавр. Что тогда? Головой цезаря мы купим себе прощение... Солдаты. Выходи, цезарь! Выходи! Саллюстий. Цезарь... мой цезарь, где же ты? Юлиан (взывает из подземелья). Гелиос! Гелиос!167 Максим. Свободен! Хор (из церкви). «Отче наш, иже еси на небесех...»168 Саллюстий. Где он? Евтерий, Орибазий... что здесь происходит? Хор (из церкви). «Да святится имя Твое...» Юлиан (поднимается снизу по ступеням; на лбу, на груди и на руках у него пятна крови). Свершилось!169 Солдаты. Цезарь! Саллюстий. Ты в крови!.. Что ты сделал? Ю лиан. Рассеял туманы страха, м а к с и м. Сотворенное в твоих руках. Хор (из церкви). «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли!» Пение продолжается в течение всей последующей сцены. ю лиан. Отныне стража больше не охраняет Констанция. Мавр. О чем ты говоришь, господин?
106 Хенрик Ибсен Юлиан. О вы, преданные мне воины! Наверх, к свету дня! В Рим и Грецию! Солдаты. Слава кесарю Юлиану! Юлиан. Не станем оглядываться назад! Перед нами открыты все пути! Наверх, к дневному свету! Через церковь! Лжецы должны умолкнуть!.. (Быстро бежит вверх по ступеням в глубине сцены.) Мое войско, мое сокровище, мой престол! Хор (из церкви). «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого». Юлиан широко распахивает дверь, и становится видна ярко освещенная внутренность церкви. У алтаря стоят священники, ау гроба Елены — толпы коленопреклоненных богомольцев. Юлиан. Свободен, свободен! Царство мое! Саллюстий (восклицает, обращаясь к нему). И сила, и слава! Хор (из церкви). «Яко Твое есть царство, и сила, и слава...» ю лиан (ослепленный светом)}10 А! Максим. Победа! Хор (из церкви), «...вовеки. Аминь!» Ж
ЧАСТЬ II ИМПЕРАТОР ЮЛИАН Драма в пяти действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА Император Юлиан Н е в и т а, полководец По там он, ювелир Кесарии Назианзин, придворный врач Фемистий, ритор Мамертин, ритор Урсул, императорский казначей Е в н а п и й, цирюльник Барбара Экеболий, учитель богословия Придворные и вельможи Жители Константинополя Участники дионисийского шествия, флейтисты, плясуньи, скоморохи, женщины Посланцы правителей восточных стран Е в т е р и й, домоправитель Слуги при дворе Судьи, риторы, учителя риторики Жители Антиохии М е д о н, торговец зерном М а л к, сборщик податей Григорий Назианзин, брат Кесария Ф о к и о н, красильщик Публия И лари он, ее сын Агафон из Каппадокии Марий, епископ из Халкидона1 Участники шествия в честь Аполлона Жрецы, совершающие жертвоприношение Служители в храме, арфисты и городская стража Младший брат Агафона Шествие узников христиан Гераклий, поэт Орибазий, личный врач императора Либаний, ритор, наместник в Антиохии Аполлинарий,2 псалмопевец Кирилл,3 учитель Старый жрец храма Кибелы Псаломщицы в Антиохии Фроментин, военачальник И о в и а н,4 старший военачальник Максим, мистик Н у м а, гадатель Два других этрусских гадателя Ормизда, князь, перебежчик из Персии Анатолий, начальник личной стражи императора П р и с к, философ К и трон, философ А м м и а н,5 военачальник Василий Кесарийский М а к р и н а,6 его сестра Персидский перебежчик Римские и греческие солдаты Солдаты персы Первое действие происходит в Константинополе, второе — в Антиохии, третье действие также в Антиохии, четвертое — в империи и на ее восточных границах,' пятое — на равнинах за рекой Тигр. События охватывают время с декабря 361 года и до конца июня 363 года.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ Гавань в Константинополе. На переднем плане справа — сходни, устланные коврами. Чуть поодаль, на крутом берегу, виден окутанный тканью камень в окружении стражников. В открытом море, в водах Босфора, стоит императорский флот, на кораблях которого вывешены траурные флаги. В лодках и на берегу — бесчисленные толпы народа. На краю сходней стоит император Юлиан в пурпурном одеянии, увешанный золотыми украшениями. Его окружают придворные и высшие сановники. Ближе всех к нему — военачальник Н е в и т а, придворный врач Кесарии, риторы Фемистий и Мамертин. ю лиан (смотрит вдаль, на воды Босфора). Какая встреча! Император почивший и император живой... Сколь прискорбно, что ему довелось испустить свой последний вздох на чужбине! Увы, как я ни спешил, но все же мне не была дарована радость в последний раз заключить в объятия моего родича! Какой горестный жребий выпал нам обоим!.. А где же корабль с его телом? Н е в и т а. Вот он приближается. Ю лиан. Вон то длинное судно? Н е в и т а. Да, милостивый кесарь! Ю лиан. О бедный мой родич! Исполин при жизни, ты принужден ныне мириться со столь тесной кровлей. Теперь ты не упрешься лбом в крышку гроба, а ведь некогда ты пригибал голову, проезжая под Константиновой аркой. Один из зевак в толпе (ювелиру Потамону). Уж больно юным выглядит наш новый император.
110 Хенрик Ибсен Ювелир Потамон. И все-таки теперь он выглядит посолиднее. Когда я видел его в последний раз, он казался и вовсе тщедушным и хилым... Это было тому лет девять-десять назад. Другой горожанин. За эти годы он совершил немало великих дел. Женщина. А как много опасностей подстерегало его с самого детства! Священник. И он чудом избежал их всех, хранимый божественным Провидением. Потамон. А молва говорит, будто в Галлии он прибегнул к защите иных сил. Священник. Ложь все это, уж вы мне поверьте! Юлиан. Вот он приближается. Призываю в свидетели солнце и великого бога громовержца, что я не желал смерти Констанцию. Воистину у меня и в мыслях этого не было. Я постоянно молился о его долголетии... Скажи мне, Кесарии, ты должен быть осведомлен об этом лучше других. Все ли подобающие почести были возданы императорским останкам на пути сюда? Кесарии. Погребальная процессия походила на триумфальное шествие через всю Малую Азию. Толпы верующих заполняли улицы городов, через которые мы проезжали. Все ночи в церквах звучали молитвы и песнопения, а в ночную пору было светло как днем от тысяч зажженных свечей... Юлиан. Хорошо, хорошо!.. Непередаваемый страх охватывает меня при мысли о том, что мне придется взять на себя бразды правления после столь великого, достойного и горячо любимого народом императора. О, как хотелось бы мне вместо этого в тишине и уединении окончить свои дни! Мамертин. Но кто же, кроме тебя, о несравненный повелитель, мог бы по праву взвалить на себя бремя этого безмерно трудного призвания? Я не побоюсь воззвать ко всем тем, кто жаждал императорской власти: придите и встаньте у кормила империи, но сделайте это по примеру Юлиана. Денно и нощно пекитесь о всеобщем благе. Облеченные властью, оставайтесь слугами гражданских свобод. Пусть ваше место будет в первых рядах сражающихся, а не в кругу пирующих. Не беря для себя лично ничего, одаривайте всех вокруг. Пусть ваш справедливый суд будет равно далек как от попустительства, так и от жестокости. Живите так, чтобы ни одна добродетельная девица не стала бы по вашей вине предаваться отчаянию. Сумейте преодолеть недружественность Галлии и холодность Германии. И что бы они ответили на это? В ужасе от столь непомерных требований они заткнули бы свои чувствительные уши, возопив: «Один лишь Юлиан способен в полной мере воплотить все это в жизнь!» Ю лиан. Да поможет мне Всемогущий не разочаровать тех, кто возлагает на меня столь большие надежды. Но сколь многого мне еще недостает!
Император Юлиан 111 Трепет охватывает меня при мысли об этом. Быть поставленным в один ряд с Александром, Марком Аврелием и другими великими мужами! Разве не говорил Платон, что только божество может править людьми?7 О, молитесь вместе со мной об избавлении меня от оков высокомерия и соблазнов власти! Афины, Афины! О них тоскует мое сердце! Прежде я был подобен человеку, который занимается гимнастическими упражнениями ради собственного здоровья. А вот теперь ко мне приходят и говорят: выйди на подмостки8 и одержи победу в олимпийских играх. Вся Греция станет взирать на тебя со зрительских мест!.. Стоит ли после этого удивляться тому, что страх снедает мою душу еще до начала борьбы? Фемистий. О каком страхе может идти речь, о кесарь? Разве ты не заслужил одобрения греков еще до начала состязаний? Разве не ты восстановил в правах поруганные добродетели? Разве не в тебе одном воплотилась вся мощь героев победителей, таких как Геркулес, Дионис, таких как Солон,9 который... Юлиан. Тише! Ныне здесь возносят хвалу только усопшему. Они уже вблизи пристани. Унесите мой золотой венец и цепи; не хочу, чтобы в такой час на мне были императорские регалии. (Снимает с себя украшения и отдает их одному из приближенных.) На пристани появляется пышная похоронная процессия, во главе которой идут священнослужители с горящими свечами. Гроб везут на низкой колеснице, впереди и позади которой несут церковные хоругви. Мальчики-псаломщики размахивают кадилами. За процессией следует толпа горожан христианского вероисповедания. Юлиан (кладет руку на гроб и шумно вздыхает). Ах! Один из зрителей. Он осенил себя крестом? Другой зритель. Нет. Первый зритель. Вот видишь! Видишь! Третий зритель. И он не поклонился ликам святых. Первый зритель (второму). Ну что, видишь теперь! Что я говорил? Юлиан. Возвращайся же обратно домой в величии и славе, ты, бренное тело моего родича с отлетевшей душой! Я не стану винить твой прах в том, что содеял против меня дух твой. О, что я говорю? Разве это твой дух столь свирепо расправился с моей семьей, что ныне я остался совсем один? Разве это дух твой напитал мое детство тысячью страхов? Разве дух твой повелел отрубить голову благородному цезарю? Разве это ты возложил на меня, неопытного юношу, столь трудную миссию в суровой Галлии, а затем,
m Хенрик Ибсен когда трудностям и препонам не удалось сломить меня, приписал себе честь одержанных мною побед? О Констанций, родич мой, отнюдь не твое великое сердце источало все эти обрушенные на меня беды. Но отчего же тогда ты корчился в муках и окровавленные тени являлись тебе на твоем смертном ложе? Это недобрые советчики омрачили всю твою жизнь и твой смертный час. О, я знаю их, этих советчиков, людей, которых испортило пребывание в лучах твоего нескончаемого благоволения. Я знаю этих людей, которые с готовностью рядились в тогу убеждений, угодных двору. Горожане язычники (в толпе). Слава императору Юлиану! Кесарии. Всемилостивейший государь, погребальная процессия ждет... Юлиан (обращается к священнослужителям). Да не умолкнут по моей вине ваши молитвенные песнопения! Вперед, друзья мои! (Процессия медленно начинает движение налево.) Пусть следуют за ними те, кто этого желает, а те, кто не желает, пусть остаются. Но отныне все вы должны знать, что мое место здесь. (Движение и смятение в толпе.) Кто я? Император. Но разве этим все сказано? Разве не является обязанностью императора то, что все последние годы всемерно старались изгнать из памяти людской? Кем был венценосный философ Марк Аврелий? Императором? Но разве только им? Я хочу спросить: не был ли он больше, чем императором? Не был ли он одновременно и понтификом?10 Голоса в толпе. Что сказал император? Что это? Что он сказал? Фемистий. О господин, неужто у тебя в мыслях на самом деле?.. Юлиан. Даже мой великий дядя Константин не отважился отречься от этого сана. И даже признав неограниченные права за новым вероучением, он продолжал оставаться верховным жрецом для всех тех, кто верил в древних богов греческого народа. Не хочу здесь упоминать о том, что этим высоким саном в последние годы, к прискорбию, пренебрегали, скажу лишь, что ни один из многих высокородных предшественников, и даже тот, кому мы, орошая лицо слезами, говорим ныне последнее «прости», не отважился сложить его с себя. Отважусь ли я совершить то, на что не сочли возможным отважиться столь мудрые и справедливые правители? Нет, я далек от этой мысли! Фемистий. О великий кесарь, не хочешь ли ты этим сказать, что... Юлиан. Я хочу этим сказать, что отныне всем гражданам будет предоставлена полная свобода. Исповедуйте веру в христианского бога все те, у кого душа этого требует. Что до меня, то я не дерзну возлагать свои надежды на бога, который доселе был враждебен всем моим начинаниям. Я располагаю неоспоримыми свидетельствами и предзнаменованиями о том, что успеху, который сопутствовал мне у границ Галлии, я обязан иным богам, которые точно так же покровительствовали Александру. Находясь под опекой
Император Юлиан 113 и покровительством этих богов, я счастливо избежал всех опасностей. Именно они помогли мне совершить поход сюда со столь небывалой стремительностью, покрыв себя такой славой, что здесь на улицах раздавались возгласы, свидетельствующие о том, что меня почитают человеком божественным,11 а это огромное преувеличение, друзья мои! И я, разумеется, не дерзну выказать неблагодарность, видя столь неизменное и явное доказательство благоволения свыше. Голоса в толпе (приглушенно). Что намерен он сделать? Юлиан. Итак, я возвращаю достойным почитания богам наших праот- цев их извечные права. Однако я не допущу, чтобы поносили бога галилеян 10 или бога иудеев. Те храмы, что были с таким искусством возведены повелением благочестивых владык прошлого, должны быть восстановлены в их прежнем величии, с алтарями и статуями, — каждый в честь своего божества, так чтобы здесь снова могли свершаться подобающие богослужения. Вместе с тем я никоим образом не потерплю нападения на храмы христиан, равно как и поругания их мест упокоения либо каких-либо других мест, которые они в своем непостижимом ослеплении почитают святыми. Мы должны быть терпимы к заблуждениям других; я и сам не был свободен от заблуждений... Впрочем, да будет это окутано пеленой молчания. Не хочу останавливаться на том, как я сам судил о божественном, когда мне минул двадцать один год. 20 Хочу лишь сказать, что приветствую тех, кто последует за мной, и смеюсь над теми, кто не пожелает идти по моим стопам... Я, разумеется, попытаюсь переубедить их, однако принуждать никого не стану. Выжидает некоторое время молча. То тут, то там слышатся неуверенные возгласы одобрения. Юлиан (запальчиво). Я вправе был рассчитывать на изъявления благодарности, но наблюдаю лишь любопытство и удивление. Впрочем, этого и следовало ожидать. Прискорбное безразличие царит в среде тех, кто говорил о своей приверженности нашим древним верованиям. Гонения и надругательства стали причиной тому, что славные обычаи наших предков оказались в заб- зо вении. Я допытывался в среде великих и малых мира сего, но никто из них не сумел со знанием дела растолковать мне, как совершался обряд жертвоприношения Аполлону или Фортуне. В этом, как и во многом другом, мне приходится быть впереди. Я провел немало бессонных ночей, отыскивая в древних книгах описания этих старинных обрядов, но мне это было не в тягость, поскольку я помнил, сколь многим мы обязаны именно этим богам. И да не зазорно мне будет самому совершить весь обряд... Куда ты, Кесарии?
114 Хенрик Ибсен Кесарии. В церковь, милостивый кесарь. Хочу помолиться о душе моего почившего повелителя. Юлиан. Ступай, ступай! В подобных делах каждый волен выбирать сам. (Кесарии, а вместе с ним несколько придворных и сановников постарше уходят налево.) Однако свободу, которую я предоставляю ничтожнейшему из граждан, я хочу сохранить и для себя. Итак, я возвещаю вам, греки и римляне, что отныне я вновь всем сердцем буду предан учению и обрядам, священным для наших праотцев, и что их теперь можно будет распространять и свободно следовать им наравне со всеми новыми и чуждыми верованиями, а поскольку я сын этого города, и оттого он особенно дорог мне, я возвещаю все это во имя богов, его покровителей. Он подает знак, несколько слуг снимают покров с камня, и теперь виден жертвенный алтарь, у подножия которого — амфора с вином, кувшин с маслом, небольшая поленница дров и все остальное, необходимое для совершения обряда. Сильное, но безмолвное волнение охватывает толпу при виде того, как Юлиан, приблизившись к алтарю, начинает приготовления к обряду жертвоприношения. Фемистий. О, я, эллин, не могу не проливать потоки слез при виде этого смиренного и благочестивого рвения! Горожанин. Смотрите, он сам ломает сучья! Другой горожанин. О левое бедро. Наверное, их следует ломать именно так. Первый горожанин. Наверное. Мамертин. В огне, который ты ныне зажигаешь, о великий кесарь, вновь воссияют пытливая мысль и ученость. Они возродятся из него обновленными, подобно той диковинной птице...12 Невита. Ив этом огне закалится сталь греческого оружия. Я не так уж много знаю о галилейских выдумках, но замечал, сколь боязливы их приверженцы и как мало способны они на великие свершения. Фемистий. Я вижу, о несравненный, как из этого огня мудрость выходит очищенной от всех поклепов и обвинений. Вино, которым ты орошаешь жертвенник, словно пурпур, в который ты облекаешь истину, возводя ее на царский трон. А сейчас, когда ты простираешь руки... Мамертин. Да, сейчас, когда ты простираешь руки, ты словно венчаешь чело науки золотой диадемой, а слезы, которые ты проливаешь... Фемистий (проталкиваясь ближе). Да, да, слезы, которые я вижу на твоем лице, похожи на драгоценный жемчуг, которым будет вновь по-царски награждаться искусство риторики. Так, значит, теперь эллинам вновь будет позволено поднимать взор к небу и наблюдать ход вечных светил! О, как
Император Юлиан 115 долго нам это было запрещено! Разве не приходилось нам из страха перед доносчиками с трепетом глядеть в землю, подобно животным? Кто из нас отваживался наблюдать восход и закат солнца? (Обращается к толпе.) А вы, землепашцы, которые собрались здесь сегодня во множестве, даже вы не осмеливались следить за расположением звезд на небе, несмотря на то что вам необходимо руководствоваться этим в трудах ваших... Мамертин. А вы, мореходы, разве осмеливались вы или ваши отцы хотя бы произносить названия тех созвездий, по которым вам следовало прокладывать путь ваших судов? Отныне вы вольны это делать. Теперь это никому не возбраняется... Фемистий. Да, это так. Отныне ни один грек не будет вынужден жить, не сверяясь с извечным законом небес. Ему больше нет надобности уподобляться мячу, которого, словно по воле случая, швыряют то туда, то сюда. Ему... Мамертин. О наш несравненный кесарь, которому мы обязаны столь великими благами! Юлиан (простирает руки перед алтарем). Ныне я прилюдно и со смирением совершил возлияние вина и елея в вашу честь, благотворящие боги, столь долго лишенные этой подобающей вам дани почитания. Я изъявил свою благодарность тебе, Аполлон, которого иные мудрецы, особенно в восточных странах, нарекли именем царя-солнца,13 ибо ты даруешь и обновляешь свет, в котором жизнь берет свое начало. Я принес жертву и тебе, Дионис, бог восторга, уводящий души человеческие от низменного начала и ведущий их к достойному единению с высшими духами... А то, что я называю тебя, Фортуна, в последнюю очередь, вовсе не означает, что я чту тебя меньше, чем других. Разве стоял бы я теперь здесь, не будь твоей помощи? Разумеется, я знаю, что ты больше не являешь людям свой лик, как это бывало в золотом веке древности, о чем поведал нам несравненный слепой певец.14 И тем не менее, я уверен, и в этом со мной согласятся все друзья мудрости, что велика доля твоего участия в избрании того направляющего духа, доброго или разрушительного, который ведет каждого человека по его жизненному пути. У меня нет причин сетовать на тебя, о Фортуна! Скорее, у меня есть весьма веские основания воздать тебе хвалу. Этот долг, в высшей степени угодный моему сердцу, я сегодня и выполняю. Я не погнушался даже самой черной работы. Я стою здесь, при свете дня, и на меня устремлены глаза всех греков. И я жду, что их голоса сольются с моим в славословиях, обращенных к вам, о бессмертные боги! Во время жертвоприношения многие из зрителей христиан постепенно разошлись, и осталась лишь небольшая группа людей. После того как Юлиан умолк, раздаются лишь слабые возгласы одобрения, сливающиеся со сдавленными смешками и удивленным перешептыванием.
116 Хенрик Ибсен Юлиан (оглядевшись). Вот как? Куда они все подевались? Улизнули незаметно? Фемистий. Да, покрывшись краской стыда из-за столь многолетней неблагодарности. Мамертин. Нет, они зарумянились от радости и разошлись, чтобы разнести благую весть по всему городу. Юлиан (отходит от алтаря). Необычное всегда ставит в тупик невежественную толпу. Мне предстоит тяжкий труд, но никакие тяготы не остановят меня. Искоренять заблуждения более всего присуще другу мудрости, не так ли? И в этом я рассчитываю на вашу помощь, просвещенные мои друзья! Впрочем, отвратим наши мысли от этого на короткое время. Следуйте за мной. Теперь меня ждут иные обязанности. Быстро удаляется, не отвечая на приветствия горожан. Придворные и свита следуют за ним. Большой зал в императорском дворце. Двери в боковых стенах и в глубине сцены. На возвышении у стены слева — императорский трон. Император Юлиан — в окружении придворных и высших сановников, среди которых хранитель императорской казны Урсул, а также риторы Фемистий и Мамертин. Юлиан. До сей поры боги нам покровительствовали. Теперь дела будут продвигаться вперед со стремительностью штормовой волны. Молчаливое сопротивление, которое я наблюдаю там, где менее всего мог его ожидать, не выведет меня из равновесия. Признак истинной мудрости в том, чтобы проявлять терпение. Нам всем известны те или иные средства, способные уврачевать немощи тела, но возможно ли огнем и мечом уничтожить заблуждение веры? И будет ли польза в том, что ваши руки совершат жертвоприношение, если содеянное вашими руками встретит осуждение в глубине вашей души? Итак, мы хотим жить в согласии друг с другом. Мой двор будет открыт для всех выдающихся мужей, независимо от того, какой веры они придерживаются. Мы должны явить миру небывалое и величественное зрелище — императорский двор, в котором не будет места лицемерию. Это будет единственный в своем роде двор, где лесть будет почитаться опаснейшим врагом. Мы, разумеется, будем обвинять и порицать друг друга в случае необходимости, но от этого не станем меньше любить друг друга. (Обращается к военачальнику Невите, который появляется из двери в глубине.) Лицо у тебя сияет, Невита. Что за добрые вести ты нам принес?
Император Юлиан 117 Н е в и т а. Поистине самые добрые и радостные. Большое посольство от властителей далекой Индии прибыло сюда, чтобы передать тебе дары и искать твоей дружбы. Юлиан. Скажи мне, от каких народов они явились? Невита. От армян и других народов, населяющих противоположный берег Тигра. А иные из этих чужеземцев говорят, что они прибыли с островов Диу и Серандиба.15 Юлиан. Иными словами, из самых удаленных уголков мира, друзья мои! Фемистий. Даже там стало известно твое имя и твои славные подвиги! Мамертин. Даже в тех неведомых краях твой меч внушает ужас властителям и народам! Фемистий. Диу и Серандиб! Далеко на востоке, в Индийском океане... Мамертин. Не побоюсь сказать — за пределами земного круга... Юлиан. Позовите сюда цирюльника! (Один из придворных уходит направо.) Я хочу предстать перед послами в подобающем виде, однако без пышных уборов и украшений. Так принял бы их великий Марк Аврелий. И я предпочитаю взять за образец его, а не того императора, который недавно опечалил нас своей кончиной. Никакой мишуры и вещей, олицетворяющих земную суетность. Даже варвары должны увидеть, что мудрость, пусть и в обличье ничтожнейшего из слуг, вновь воцарилась на императорском престоле. (Возвращается придворный с цирюльником Евнапием, разодетым в роскошный наряд.) Юлиан (бросает на него удивленный взгляд, а затем идет к нему навстречу, склонившись в приветственном поклоне). Для чего явился ты сюда, господин? Е в н а п и й. Милостивый кесарь, ты ведь сам велел мне прийти... Юлиан. Ошибаешься, друг, я не посылал ни за кем из своих советников. Е в н а п и й. Всемилостивейший кесарь... Урсул. Прошу прощения, государь, этот человек — императорский цирюльник. Юлиан. Что ты говоришь? Разве? Этот человек? О, ты шутишь! Возможно ли, чтобы этот человек, разодетый в шелка, с золотым шитьем на сапогах, мог быть... Ах вот оно что! Так ты, стало быть, цирюльник. (Кланяется.) Никогда бы не решился позволить этим холеным рукам обихаживать меня.
118 Хенрик Ибсен Евнапий. Всемилостивейший кесарь... Умоляю ради Бога моего и Спасителя... Юлиан. Хо-хо! Так ты, вдобавок, еще и галилеянин! Так я и подумал! Вот как вы соблюдаете отречение от всех земных благ, коим похваляетесь! Но я достаточно хорошо знаю вас! Храм какого бога ты ограбил и сколько огреб из императорской казны, чтобы суметь так вырядиться? Ступай, мне ты не нужен. Евнапий уходит направо. Юлиан. Скажи мне, Урсул, какое жалованье положено этому человеку? Урсул. Всемилостивейший кесарь, повелением твоего высокородного предшественника ему назначено ежедневное довольствие, потребное для прокорма двадцати человек... Юлиан. Вот как? И ничего сверх этого? Урсул. Да, господин, однако в последнее время ему было дано позволение держать своих лошадей в императорских конюшнях. И еще он получал ежегодно некоторую сумму денег, и по золотому всякий раз, когда он... Юлиан. И все это — одному цирюльнику! В таком случае что получают другие!.. Этому следует положить конец... Пусть явится посольство чужеземных правителей! Н е в и т а уходит через задние двери. Я приму их с неухоженными волосами. Так будет всего пристойнее, ибо хотя я понимаю, что отнюдь не всклокоченные волосы или рваный плащ являются атрибутами истинного философа, но все же я полагаю, что примеру, поданному Антисфеном и Диогеном,16 не мешает следовать человеку, который, даже будучи на императорском троне, желает идти по стопам великих учителей. Поднимается на возвышение, на котором находится императорский трон. Внизу располагаются придворные. Послы, которых вводят Невита и домоправитель Е в т е р и й, торжественной процессией входят в зал. Их сопровождают рабы, несущие всевозможные дары. Невита. Милостивый кесарь и господин! Не владея благородным языком, который столь многие ученые мужи, обладающие искусством красноречия, и ты в их числе, довели до совершенства, недостижимого для всех других языков, а также опасаясь осквернить твой слух неблагозвучием варварской речи, послы владык Востока поручили мне держать за них речь.
Император Юлиан 119 Юлиан (сидящий на троне). Я готов выслушать тебя. Н е в и т а. • Прежде всего властитель Армении повергает к стопам твоим это оружие, которое он просит тебя применить в сражениях с врагами империи, хотя ему известно, что за тобой, непобедимым героем, надзирает недремлющее око богов, и потому ни одно оружие в руках смертного не сможет сразить тебя... Тебе привезены в дар бесценные ковры, шатры и сбруя от повелителей земель по ту сторону Тигра. Этим они дают понять, что если боги наделили их земли неисчислимыми богатствами, то лишь для того, чтобы они могли послужить ко благу любимца богов. Царь Серандиба, как и царь Диу, посылают тебе это оружие — меч, копье и щит, а также луки и стрелы, ибо, говорят они, мы сочли за благо предстать без оружия пред лицом августейшего и непобедимого, который доказал, что он, подобно божеству, способен сокрушить любое препятствие на своем пути... Взамен они, как о высочайшей милости, просят тебя о дружбе, а если ты, согласно дошедшим до них слухам, намереваешься весною сокрушить дерзкого царя персов, то они обращаются к тебе с мольбою о том, чтобы ты избавил их земли от вражеского набега. Юлиан. Это посольство не могло явиться для меня неожиданным. Привезенные дары должны быть помещены в мою сокровищницу, и я хочу через вас уведомить ваших владык, что я намерен жить в дружбе со всеми теми народами, которые не прибегнут ни к оружию, ни к коварству, чтобы воспрепятствовать моим планам. А если люди в ваших отдаленных краях, сбитые с толку слухами о моих победах, зашли столь далеко, что нарекли меня божеством, то об этом я предпочитаю умолчать. Я слишком благоговею перед богами, чтобы претендовать на неподобающее мне место в их сонме, хотя знаю, что в стародавние времена существовали герои и владыки, столь обласканные милостью богов, что трудно было определить — причислить их к простым смертным или же к бессмертным богам. О подобных вещах даже мы, греки, не осмелились бы судить, а уж тем более вы. Итак, довольно об этом... Ты, Евтерий, отведешь иноземных послов на отдых и позаботишься о том, чтобы им ни в чем не было отказа. Послы и их свита уходят вслед заЕвтерием. Юлиан спускается с возвышения, придворные и риторы окружают его с изъявлениями восторга. Фемистий. Так молод и уже столь высоко вознесен над всеми другими правителями! Мамертин. Я спрашиваю себя: достанет ли у Славы легких, чтобы вострубить тебе хвалу, если боги, на что я твердо уповаю, даруют тебе долгую жизнь? *
120 Хенрик Ибсен Фемистий. Полные ужаса вопли, которые испускали бегущие с поля боя аллеманы на далеких берегах Рейна, волнами прокатились на восток и разбились об отроги Таврии и Кавказа... Мамертин. И отзвуки их оглушительным эхом распространились по всей Азии. Н е в и т а. Более всего устрашило индийцев сходство нашего греческого Юлиана с Александром Македонским... Мамертин. О каком сходстве может идти речь! Разве были у царя Александра тайные враги в его собственном лагере? Разве был он вынужден противостоять завистливому и злоречивому императорскому двору? Н е в и т а. Истинная правда! И к тому же у него не было бездарных полководцев, которые препятствовали бы его военным успехам. Юлиан. Урсул, я желаю, чтобы о прибытии этих послов было широко оповещено в городе и по всей империи. Следует сообщить обо всем подробно — откуда они явились и какие дары нам привезли. Не хочу таить от горожан ничего, связанного с моим правлением. Можешь также упомянуть в двух словах о странном убеждении индийцев в том, что в мир вновь явился Александр. Урсул (колеблясь). Прости меня, милосердный государь, но... Юлиан. В чем дело? Урсул. Ты сам объявил о том, что отныне при твоем дворе не будет места льстецам... Юлиан. Разумеется, друг! Урсул. Тогда позволь мне сказать тебе прямо, что эти послы направлялись сюда к твоему предшественнику, а вовсе не к тебе. Юлиан. И ты берешь на себя смелость убеждать меня в том, что... Фемистий. В высшей степени неразумные речи! Мамертин. Что за измышления! Урсул. Это истина. Я уже давно знал о предстоящем прибытии этих послов, задолго до того, как закрылись глаза императора Констанция. О мой всемилостивейший государь, не позволяй заблуждениям тщеславия овладеть твоей юной душой... Юлиан. Довольно, довольно! Ты, стало быть, хочешь сказать, что... Урсул. Поразмысли сам. Каким образом весть о твоих победах в Галлии, пусть даже и прославленных, могла так стремительно докатиться до столь дальних пределов? Говоря о героических победах императора, послы имели в виду войну с царем Персии... Н е в и т а. Вот уж не знал, что война с царем Сапором велась настолько успешно, что это могло внушить страх даже народам, живущим на краю земли.
Император Юлиан 121 Урсул. Да, это так. Удача не сопутствовала нашему оружию в тех краях. Однако слухи об огромной армии, которую император Констанций намеревался собрать к весне, нагнали страху на армян и на другие народы. О, сочти время, государь, подсчитай дни, если тебе угодно, и скажи, можно ли истолковать это по-иному? Твой поход сюда из Галлии был совершен с невиданной быстротой, но путешествие этих людей с островов Индии было бы куда большим чудом, если бы... Впрочем, спроси у них сам, и ты услышишь... Юлиан (побледнев от гнева). Для чего ты мне все это говоришь? Урсул. Потому что это так и есть на самом деле, а также потому, что мне невмоготу видеть, как твоя юная возгорающаяся слава готова обрядиться в плащ с чужого плеча. Фемистий. Что за дерзкие речи! Мамертин. В высшей степени дерзкие! Юлиан. Ах вот как! Тебе невмоготу! О, я хорошо знаю тебя! Знаю всех вас, старых царедворцев! Вы стремитесь умалить славу богов. Ибо разве не ради своего прославления боги способствуют совершению великих дел человеческих? Но вы ненавидите их, этих богов, чьи храмы вы разрушили, чьи статуи разбили на куски и чьи сокровища присвоили! Некогда вы едва терпели их, этих богов, в высшей степени благоволящих к нам. Вы едва могли снести то, что верующие втайне сберегали их в сердцах своих. А ныне вы вознамерились разрушить тот храм благодарности, который я воздвиг им в своем сердце. Хотите изгнать из моего сознания благую мысль о том, что лишь бессмертным богам обязан я новой и столь желанной милостью судьбы! Ибо разве не является слава проявлением милости богов? Урсул. Один лишь Бог на небесах свидетель, что я... Юлиан. А, один! Опять! Таковы вы всегда. Какая нетерпимость! Берите пример с нас! Разве мы утверждаем, что наши боги единственные? Разве не почитаем мы богов Египта и иудейского Иегову, который несомненно был вершителем великих дел для своего народа? Вы же, напротив... И об этом говорит человек, подобный тебе, Урсул!.. Неужели ты и вправду римлянин, потомок греческих праотцев? Один! Какое варварское бесстыдство! Урсул. Ты обещал не питать ненависти к инакомыслящим. Юлиан. Да, обещал! Но я не потерплю, если вы станете сверх меры досаждать нам. Послы явились сюда не для того, чтобы... Иными словами, это означает, что великий бог Дионис, обладающий силой открывать человеку самое потаенное, утратил былую мощь! И я должен это сносить? Разве это не дерзость выше всякого разумения? Разве после этого я не вынужден призвать тебя к ответу?
m Хенрик Ибсен Урсул. Тогда все христиане станут утверждать, что ты преследуешь их за веру. Юлиан. За веру никого преследовать не станут. Но разве вправе я смотреть сквозь пальцы на все ваши провинности лишь только потому, что вы христиане? Могут ли ваши заблуждения служить оправданием ваших прегрешений? Чего только вы, дерзкие, уже с давних пор не творили при дворе и повсюду в других местах? Вы расточали лесть тем, кто погряз в пороках, и поощряли все их причуды. Да и ты, Урсул, сам на многое закрывал глаза. Я имею в виду этого бесстыдно расфуфыренного цирюльника, этого смердящего благовонными притираниями болвана, который давеча вызвал у меня отвращение. Разве не ты хранитель императорской казны? Как мог ты потакать его наглым притязаниям? Урсул. Разве быть покорным слугой своего господина — преступление? Юлиан. Мне не нужны такие расточительные слуги. Все эти мерзкие твари в человеческом облике будут изгнаны из дворца, равно как и все эти повара, шуты и плясуньи. Отныне здесь войдет в обычай пристойная скромность. (Обращается к Фемистию и Мамертину.) И вы, друзья мои, будете мне в этом помощниками. А тебя, Невита, для того чтобы ты мог действовать с большим авторитетом, я облекаю званием военачальника и поручаю тебе расследовать, каким образом распределялись государственные должности при моем предшественнике, особенно в последние годы. Ты можешь привлечь к этому делу людей, которых сочтешь подходящими, дабы они все решали совместно с тобой. (Обращается к придворным постарше и членам совета.) Вы мне больше не нужны. Назвав меня на смертном одре своим преемником, мой горько оплакиваемый родич оставил мне в наследство и ту справедливость, блюсти которую ему помешало длительное нездоровье. Ступайте по домам. А после того как вы представите отчет и оправдаетесь, можете отправляться, куда вам будет угодно. Урсул. Господь Бог да сохранит и оградит тебя, мой кесарь! (Кланяется и уходит в глубину сцены вместе с пожилыми тридвор- ными.) Невита, Фемистий, Мамертин и молодые придворные собираются вокруг кесаря. Невита. Мой высокородный повелитель, как смогу я в полной мере отблагодарить тебя за те знаки благоволения, которые ты... ю лиан. Ни слова о благодарности. За эти несколько дней я сумел оценить твою преданность и твое здравомыслие. Оповещение о прибытии по-
Император Юлиан 123 слов из восточных земель я также поручаю тебе. Составь его так, чтобы у богов, проявивших к нам милость, не было причин обратить свой гнев против кого-либо из нас. Н е в и т а. Я всегда и во всем буду поступать по воле моего кесаря. (Уходит направо.) Юлиан. А теперь, верные мои друзья, возблагодарим бессмертных богов, которые указали нам истинный путь. Фемистий. Бессмертных богов и их любимца, несравнимого ни с кем из смертных! Бурное ликование охватит всю империю при вести о том, что ты удалил от двора этих жестоких и корыстолюбивых людей! Мамертин. С каким нетерпением и надеждой люди станут ожидать, кто будет назначен на их место! Фемистий. И возликуют греки, все до единого: «Сам Платон встал у руля империи!» Мамертин. Нет, нет, досточтимый друг мой. Все греки возликуют: «Воплотились в жизнь слова Платона: „Одно лишь божество властно над людьми"». Фемистий. Хочу лишь пожелать, чтобы Невите даровано было благоволение тех, кто властен приносить людям счастье. На него возложена великая и трудная миссия. Я не слишком хорошо его знаю, однако все мы будем надеяться, что он окажется именно тем человеком... Мамертин. Несомненно. Хотя, быть может, нашлись бы и другие люди, которые... Фемистий. Я вовсе не хочу этим сказать, что выбор твой, о несравненный император... Мамертин. Нет, нет! Ни в коей мере! Фемистий. Но если горячее желание служить своему возлюбленному повелителю можно счесть заблуждением... Мамертин. ...то в этом случае у тебя поистине не один, а два заблуждающихся друга... Фемистий. ...хотя ты и не возвысил их так, как возвысил без меры осчастливленного Невиту... Мамертин. ...и хотя они не ощутили на себе явных знаков твоего благоволения... Юлиан. Ни один достойный муж не будет оставлен нами без должности и без вознаграждения. Что касается тебя, Фемистий, то я назначаю тебя своим наместником здесь, в Константинополе; а ты, Мамертин, готовься в наступающем году отправиться в Рим, дабы занять там один из освободившихся консулатов.
124 Хенрик Ибсен Фемистий. Мой кесарь! У меня голова идет кругом от столь безмерной чести!.. Мамертин. Какая высокая честь! Консул!17 Был ли когда-либо на свете консул, удостоившийся столь высокой чести! Быть может, это был Лю- ций, или Брут, или Публий Валерий?18 Чего стоит честь этих людей в сравнении с моей? Они были избраны народом, а меня облек этой должностью Юлиан! Придворный. Слава императору, который вручил бразды правления по справедливости! Другой придворный. Слава тому, одно имя которого вселяет ужас в варваров! Фемистий. Слава богам небожителям, которые все до единого обратили свои влюбленные взоры на одного единственного человека, так что когда этот единственный впервые — да случится это нескоро! — причинит нам страдание и покинет сей мир, он будет памятен тем, что славой своей затмил и Сократа, и Марка Аврелия, и Александра! Ю лиан. Ты проник в самую суть вещей, мой Фемистий! Именно к богам следует нам воздеть руки и обратить сердца. Я говорю это не затем, чтобы поучать вас, а лишь затем, чтобы напомнить вам то, что столь долго оставалось в небрежении при этом дворе. Я вовсе не намерен принуждать кого бы то ни было. Но можно ли ставить мне в вину то, что я желал бы, чтобы и другие разделили со мной сладчайший восторг, охватывающий меня, когда я ощущаю себя в обществе бессмертных? Слава, слава тебе, Дионис, увенчанный листвою винограда! Ибо именно тебе дано вершить столь великие и таинственные дела. А теперь ступайте каждый по своим делам. Я со своей стороны распорядился устроить ликующее шествие по улицам города. Не будет никакого пира для моих придворных или застолья в четырех стенах. Горожане свободны в своем выборе. Они могут присоединиться ко мне или остаться в стороне. Я хочу отделить чистых от нечистых, заблудших от верующих... О царь-солнце, озари этот день светом и красотой! О Дионис, осени наши души благодатью своей, наполни их священным ликованием, пока не лопнут все путы и восторг, вырвавшийся на волю, не найдет выход в танцах и песнях! Жизнь, жизнь, жизнь в красоте! Стремительно удаляется направо. Придворные, разделившись на группы, перешептываются, а затем мало-помалу расходятся. Узкая улочка в Константинополе. Большое скопление народа. Все взоры обращены в глубину улицы. В отдалении слышны шум, песни, звуки флейты и барабанов.
Император Юлиан 125 Башмачник (в дверях своего дома кричит кому-то через улицу). Что там происходит, дорогой сосед? Мелкий лавочник (из дома напротив). Говорят, в город прибыли сирийские фокусники. Торговец фруктами (на улице). Вовсе нет! Это египетская бродячая труппа, разъезжающая повсюду с обезьянами и верблюдами. Евнапий (в бедной одежде, напрасно пытается протиснуться сквозь толпу). Дайте же дорогу, олухи! Какой дьявол способен предаваться веселью в день бедствий! Женщина (в окошке). Эй, Евнапий! Поди сюда, красавчик! Евнапий. Не обращайся ко мне на виду у всех, ты, сводня! Женщина (в окошке). Тогда проберись ко мне задворками, милок! Евнапий. Тьфу на тебя! Мне нынче не до веселья!.. Женщина. А вот мы и развеселим тебя! Заходи же, красавчик Евнапий. Давеча мне прислали свеженьких голубиц... Евнапий. О мир, исполненный греховности! (Пытается пройти.) Дорогу мне, дорогу, именем сатаны. Дайте же мне пройти! Экеболий (в дорожном платье, сопровождаемый двумя нагруженными поклажей рабами, появляется из боковой улочки). Похоже, город превратился в скопище безумцев. Все вопят безумолку, и никто ничего толком объяснить не может. Э, гляди-ка! Евнапий, благочестивый брат мой! Евнапий. Приветствую тебя, достойнейший господин мой! Так ты, стало быть, вернулся в город? Экеболий. Да, сейчас только. Жаркие осенние месяцы я провел в тихих молитвах в своем поместье на Крите. Но скажи мне, ради всего святого, что тут происходит? Евнапий. Бедствия и смятение! Новый император... Экеболий. Да, да, до меня дошли невероятные слухи... Евнапий. Действительность вдесятеро страшнее, чем слухи. Все преданные слуги изгнаны из дворца... Экеболий. Так это правда? Евнапий. Увы мне! Я сам оказался одним из первых... Экеболий. Какой ужас! Выходит, и я, возможно?.. Евнапий. Наверняка. Все счета будут проверены, все подарки отобраны, все незаконные поборы... Экеболий (бледнея). Боже сохрани и спаси! Евнапий. Хвала Господу, моя совесть чиста. Экеболий. И моя также, понятно, но все-таки... О, так, значит, это правда, что император совершил жертвоприношение Аполлону и Фортуне?
126 Хенрик Ибсен Е в н а п и й. Разумеется. Но кого теперь смущают подобные пустяки? Экеболий. Пустяки, говоришь ты? Неужто ты, мой друг, настолько слеп и не понимаешь, что его преследования направлены против наших верований и против нас, добрых христиан? Е в н а п и й. Да что ты говоришь? Святой крест, возможно ли это? Женщина (в толпе). Вон они идут! Мужчина (на кровле дома). Я вижу его! Голоса. Кто идет? Кто, кто? Человек на крыше. Император Юлиан. А в волосах у него венок из виноградных листьев. Народ на улице. Император! Е в н а п и й. Император! Экеболий. Пойдем, пойдем, брат мой по вере! Евнапий. Оставь меня, господин! Я вовсе не брат твой по вере. Экеболий. Так ты не... Евнапий. Кто смеет возводить на меня напраслину?.. Видно, погубить меня хотят! Когда это я был твоим единоверцем? Правда, много лет назад я принадлежал к секте донатистов, дьявол их побери! (Стучит в окошко.) Эй, Варвара, Варвара, отворяй скорее, старая сводня! Его впускают в дверь дома. Толпа. Вот он! Вот он идет! Экеболий. Все незаконные поборы!.. Расследование! О, какой грозовой, страшный удар! (Поспешно исчезает вместе со слугами.) На улице появляется дионисийское шествие. Впереди идут флейтисты, мужчины во хмелю, некоторые из них наряжены фавнами и сатирами, пляшут под музыку. В центре шествия можно видеть императора Юлиана верхом на осле,19 покрытом шкурой пантеры. Он одет, как бог Дионис, на плечи его наброшена шкура пантеры, на голове — венок из виноградных листьев, а в руках — обвитый зеленью тирс,20 увенчанный на острие шишкой пинии. Полуобнаженные накрашенные женщины и юнцы, плясуньи и шуты окружают его. У некоторых в руках амфоры с вином и кубки, другие бьют в тимпаны21 и движутся вперед, приплясывая и кривляясь. Пляшущие (поют). Вино обжигает жарким огнем, Из кубков полных вина глотнем,
Император Юлиан 127 Прильнут к ним уста, Засверкают глаза, Козлиные ноги поскачут резвей, Привет тебе, бог вина и страстей! ж енщины (поют). Любовным играм, что страсти полны, Средь дня предадимся, о Вакха сыны! На шкуре пантеры наш бог восседает И с доброй улыбкой на нас он взирает! Мы скачем, танцуем, Поем и ликуем, Тела наши жарки и страсти полны, Примите в объятья нас, Вакха сыны! Юлиан. Дорогу! Освободите путь, горожане! Расступитесь почтительно, если не ради нас, то ради того, кого мы славим! Голос в толпе. Император в компании блудниц и шутов! Юлиан. Это вам должно быть стыдно из-за того, что мне приходится якшаться со всяким сбродом! Разве не сгораете вы со стыда, обнаруживая в них больше святости, чем в вас самих? Старик. Да просветит тебя Христос, господин! Юлиан. Ага, так ты, стало быть, галилеянин! И ты тоже заговорил? Разве не сидел ваш учитель за одним столом с грешниками? Разве не посещал он дома, почитавшиеся малопристойными?22 Отвечай! Евнапий (окруженный девушками, появляется в дверях дома Варвары). Да, отвечай, отвечай, если сумеешь, олух! Юлиан. Эге, да это, похоже, цирюльник, который... Евнапий. Обрел свободу, милостивый кесарь! Уступите мне место среди вас, сыны Вакха! Место вашему брату! (Пускается в пляс вместе с девушками и другими участниками шествия.) Юлиан. Вот это мне по душе! Берите пример с этого грека, если в вас сохранилась еще хоть искра духа наших праотцев. И это будет весьма кстати, горожане, ибо ни один бог не был так ложно понят, так осыпаем насмешками, как этот, дарующий восторг Дионис, которого римляне называют Вакхом. Вы, должно быть, думаете, что он бог пьяниц? О несведущие, мне жаль вас, если вы и вправду так думаете. Именно ему, как никакому другому богу, обязаны провидцы и поэты своим удивительным даром. Я знаю, что кое-кто приписывает это влияние Аполлону, и не без оснований, но эту связь следует
128 Хенрик Ибсен толковать иначе, и я могу доказать это учеными писаниями.23 Впрочем, я не собираюсь затевать с вами спор здесь, посреди улицы. Да и время не позволяет. Что ж, высмеивайте нас! Творите крестное знамение! Вижу, вижу! Вы бы с радостью освистали меня, забросали бы меня градом камней, если бы только осмелились... О, как же мне не испытывать стыда за этот город, павший так низко, ниже, чем варвары, и не придумавший ничего лучше, как уверовать в заблуждения невежественного иудея!.. Вперед! Дорогу! Не задерживайте нас! Плясуны. На шкуре пантеры наш бог восседает... Женщины. Глядите, мы страсти и жара полны, В объятья примите нас, Вакха сыны! Под звуки песен шествие сворачивает в боковую улочку. Толпа смотрит вслед в безмолвном удивлении. Зал книгохранилища в императорском дворце. Слева — входная дверь. Справа — дверь поменьше, закрытая занавесом. Слева появляется домоправитель Евтерий в сопровождении двух слуг, несущих ковры. Евтерий (кричит в соседнее помещение справа). Агило, Агило, принеси горячей розовой воды! Императору угодно принять ванну! (Уходит с обоими слугами направо.) Слева стремительно входит Юлиан. На плечах его все еще шкура пантеры, в волосах венок из виноградных листьев, а в руке тирс. Некоторое время он прохаживается из угла в угол, а затем отшвыривает тирс от себя. Юлиан. Была ли во всем этом красота?.. Где бородатые убеленные сединами старцы? Где непорочные девы с повязками на челе, пристойные, сохраняющие целомудрие даже в пылу вакхической пляски? Тьфу на вас, распутницы!.. (Срывает с себя шкуру пантеры и отбрасывает в сторону.) Куда подевалась красота? Неужто даже кесарю не под силу оживить ее и возродить?24 Тьфу, зловонные блудодеи!..
Император Юлиан 129 Что за лица! Все пороки запечатлелись в их искаженных чертах! Язвы, разъедающие душу и тело! Фу, фу!.. Скорее ванну, Агило! Этот смрад душит меня! Агило (появляется из двери справа). Ванна готова, милостивый кесарь! Юлиан. Ванна? Не надо ванны. Что значит нечистота тела по сравнению со всей прочей грязью? Ступай! (Агило уходит. Император некоторое время стоит в задумчивости.) Пророк из Назарета сидел за пиршественным столом рядом с мытарями и грешниками... Где пропасть между тем и этим?.. Слева входит Экеболий и боязливо замирает на пороге двери. Юлиан. Чего тебе, приятель? Экеболий (опускается на колени). Господин! Ю лиан. О, что я вижу! Экеболий! Неужто это и вправду ты? Экеболий. Все тот же и вместе с тем совсем другой. Юлиан. Мой старый учитель! Чего ты хочешь? Поднимись с колен. Экеболий. Нет, нет, позволь мне остаться распростертым у твоих ног. И не гневайся на меня за то, что я воспользовался былым правом свободно входить к тебе во всякое время. Юлиан (холодно). Я спросил, что тебе нужно? Экеболий. «Мой старый учитель», — сказал ты. О, если бы я мог набросить покров забвения на те времена! Юлиан (все так же холодно). Понимаю. Ты имеешь в виду... Экеболий. О, если бы я мог зарыться в землю и похоронить в ней мой стыд! Взгляни, вот я у ног твоих, я, человек убеленный сединами, который всю свою жизнь посвятил поискам истины, а теперь вынужден признать, что заблуждался и ввел в заблуждение своего любимого ученика! Юлиан. Что ты хочешь этим сказать? Экеболий. Ты назвал меня своим старым учителем. Взгляни, ныне я распростерт у ног твоих и, с изумлением взирая на тебя, называю тебя своим новым учителем. Юлиан. Встань, Экеболий! Экеболий (поднимается с колен). Выслушай меня, государь, и тогда суди обо мне с присущей тебе справедливостью... После твоего отъезда мне стало невмоготу оставаться при дворе твоего высокородного предшественника. Не знаю, слышал ли ты о том, что я был назначен чтецом императрицы и распределял благотворительные дары. Но разве все эти высокие должности способны были избавить меня от тоски по моему Юлиану? Я не мог больше 5 Зак. №3207
130 Хенрик Ибсен видеть, как люди, кичившиеся своими добродетелями, принимали подношения и всякого рода подачки. Мне стало ненавистно общество этих алчущих честолюбцев, чье заступничество мог купить всякий, кто способен был поощрить словесное пустозвонство звоном золотых монет. О мой государь, ты не знаешь, что там творилось!.. Ю лиан. Знаю, знаю! Экеболий. Меня манила тихая жизнь в уединении. И как только представлялась возможность, я уезжал на Крит в мой скромный Тускулум... мое небольшое поместье... где, как думалось мне, еще не все добродетели исчезли с лица земли. Там жил я и минувшим летом, в размышлении о делах земных и вечных небесных истинах. Ю лиан. Счастливый Экеболий! Экеболий. А потом вести о твоих удивительных свершениях дошли до Крита... Юлиан. А! Экеболий. И я спросил себя: быть может, он, этот ни на кого не похожий юноша, вовсе не простой смертный? Кто ему покровительствует? И разве таким образом являет свою силу бог христиан?.. Юлиан, (возбужденно). Ну и что? Экеболий. И я снова принялся за изучение писаний древних мудрецов. И постепенно ко мне пришло озарение... О, смогу ли я признаться в этом? Юлиан. Говори!.. Заклинаю тебя! Экеболий (падает на колени). Накажи меня по заслугам, государь, но откажись от заблуждений юности во взглядах на божественное! Да, всемилостивый кесарь, ты был введен в заблуждение, и ведь это я сам... О, непостижимо, как это стыд еще не сразил меня наповал... я сам был причастен к тому, что ты шел по ложному пути... Юлиан (простирая руки). Приди в мои объятья! Экеболий. О, молю тебя, выкажи благодарность бессмертным богам, чьим любимцем ты являешься! А если не можешь этого сделать, то покарай меня за то, что я сделаю это вместо тебя... Юлиан. Приди же в мои объятья, говорю я! (Поднимает его с колен, прижимает к себе и целует.) Мой Экеболий! Какая великая и нежданная радость! Экеболий. Государь, как мне понимать это? ю лиан. Ну да, ты ведь еще ничего не знаешь... Когда ты прибыл в город? Экеболий. Я сошел с корабля час назад.
Император Юлиан 131 Ю лиан. И поспешил прямо сюда? Экеболий. На крыльях страха и раскаяния, мой кесарь! Ю лиан. И ты ни с кем не говорил? Экеболий. Нет, ни с кем. Однако... Юлиан. Ну, тогда ты не мог знать... (Снова заключает его в объятия.) Так узнай же об этом сейчас, мой Экеболий! Я, подобно тебе, освободился от пут заблуждений. Бессмертный бог-солнце, коему мы, люди, обязаны столь многим, ныне восстановлен мною в его былых правах. Фортуна приняла жертву из моих недостойных рук, и если ты в этот час находишь меня утомленным и немного обессиленным, то это оттого, что я только что принимал участие в праздничном шествии в честь божественного Диониса. Экеболий. Я слушаю и поражен услышанным! Юлиан. Взгляни, голова моя все еще украшена венком. Под восторженные возгласы толпы... да, там было достаточно много народа... Экеболий. Аяине подозревал о столь грандиозных событиях! Юлиан. Теперь мы намерены собрать вокруг себя всех друзей истины и мудрости, всех достойных и уважаемых почитателей богов... Уже есть некоторые... хотя их пока не так уж много... Слева входит придворный врач Кесарии в сопровождении сановников и служителей прежнего императорского двора. Юлиан. А вот и наш добрый Кесарии... в сопровождении многочисленной свиты. Судя по выражению его лица, произошло нечто из ряда вон выходящее. Кесарии. Всемилостивейший кесарь, дозволишь ли ты слуге твоему задать тебе вопрос — от себя лично и от имени всех этих удрученных скорбью людей? Юлиан. Спрашивай, дражайший мой Кесарии! Или ты не брат моего возлюбленного Григория? Спрашивай, спрашивай! Кесарии. В таком случае, скажи мне, государь... (Замечает Экебо- лия.) Что я вижу? Экеболий здесь? Юлиан. Он вернулся только что... Кесарии (отступает назад). Тогда я, с твоего позволения, обожду... Юлиан. Ни в коем случае, мой Кесарии. Этому моему другу позволено слышать все. Кесарии. Другу, говоришь ты? О мой кесарь, выходит, эти аресты совершаются без твоего ведома?
132 Хенрик Ибсен Ю лиан. О чем ты говоришь? Кесарии. Значит, тебе об этом неизвестно? Военачальник Невита — полководец, как он себя теперь величает, начал якобы от твоего имени преследовать всех людей, пользовавшихся доверием при дворе твоего предшественника. Юлиан. Расследование, всего лишь крайне необходимое расследование, мой Кесарии! Кесарии. О государь, не позволяй ему, однако, действовать с такой жестокостью. Солдаты разыскивают счетовода Пентадия, равно как и предводителя преторианцев, чье имя ты запретил называть... Ты знаешь, государь, о ком я говорю... Этот бедняга уже скрылся со всеми своими домочадцами в страхе перед тобой. Юлиан. Ты не знаешь этого человека. В Галлии он лелеял преступные замыслы. Кесарии. Пусть так. Но ведь теперь он уже не представляет опасности. Впрочем, не только ему одному грозит погибель. Урсул также брошен в темницу... Юлиан. А, Урсул? Значит, это было необходимо. Кесарии. Необходимо! Так ли уж это необходимо, государь? Посуди сам... Урсул, этот старик, на совести которого нет ни единого пятна... Человека, к слову которого с уважением прислушиваются люди как низкого, так и высокого звания... Юлиан. А я говорю, что этот человек должен быть лишен права распоряжаться чем бы то ни было! Урсул — расточитель, который не препятствовал алчности царедворцев. К тому же он не способен вершить государственные дела. Я сам убедился в этом. Никогда бы я не доверил ему принимать послов иноземных правителей. Кесарии. И все же мы умоляем тебя, государь, все мы, стоящие здесь перед тобой: будь великодушен по отношению к Урсулу и к остальным. Ю лиан. Кто они — эти остальные? Кесарии. Боюсь, их слишком много. Могу лишь назвать помощника казначея Евагрия, бывшего домоправителя Сатурнина, верховного судью Кирена и... Ю лиан. Почему ты умолк? Кесарии (нерешительно). Государь... Среди обвиняемых также чтец императрицы Экеболий. Юлиан. Что? Экеболий. Я? Но это невозможно! Кесарии. Он обвиняется в том, что брал взятки с тех, кто претендовал на должности не по своим способностям...
Император Юлиан 133 Юлиан. Чтобы Экеболий?.. Такой человек, как Экеболий?.. Экеболий. Какой возмутительный поклеп! О Иисусе... То есть я хотел сказать — о вы, божественные небожители!.. Кесарии. А! Ю лиан. Что ты хотел сказать? Кесарии (холодно). Ничего, милостивый кесарь! Юлиан. Кесарии! Кесарии. Да, мой государь? Юлиан. Не государь. Зови меня своим другом. Кесарии. Смеет ли христианин так называть тебя? Юлиан. Прошу тебя, Кесарии, гони прочь подобные мысли! Не давай им веры. Разве я виноват в том, что все эти обвиняемые — христиане? И не говорит ли это лишь о том, что христиане ухитрились присвоить себе все доходные должности при дворе? Но может ли император допустить нерадивое исполнение самых важных должностей в империи? (Обращается к остальным.) Уж не думаете ли вы, что именно ваша вера вызвала мой гнев против лихоимцев? Призываю в свидетели всех богов, что я не желаю, чтобы с вами, христианами, обращались не по закону и справедливости или вообще причиняли вам какое бы то ни было зло. Вы, или, во всяком случае, многие из вас, люди набожные, ибо ведь и вы также чтите всемогущего бога, который правит всем зримым миром... О мой Кесарии, разве не его почитаю и я, только под другим именем? Кесарии. Позволь мне, всемилостивый государь... Юлиан. И к тому же я намерен выказывать милосердие там, где это только возможно. Что же до Экеболия, то пусть его тайные недоброжелатели не воображают, будто смогут вредить ему посредством поклепов или подлых интриг. Экеболий. О мой кесарь! Мой щит и заступник! Юлиан. Я не желаю также, чтобы безжалостно лишали куска хлеба всех мелких дворцовых слуг. Я говорю о цирюльнике, которого я прогнал. Я раскаиваюсь в этом. Он может остаться. Мне он показался человеком, который в совершенстве знает свое ремесло. Честь и хвала подобным людям! На это я еще могу пойти, мой Кесарии, но не более того! Урсул должен сам расплачиваться за последствия. Я должен действовать так, чтобы незрячая и вместе с тем столь прозорливая богиня правосудия25 не имела причин хмурить брови, гневаясь на смертного, на чьи плечи она возложила столь великую ответственность. Кесарии. После этого я не посмею вымолвить и слова в защиту этих несчастных. Прошу лишь позволения покинуть твой двор и этот город.
134 Хенрик Ибсен Юлиан. Ты желаешь этого? Кесарии. Да, милостивый кесарь! Юлиан. Ты так же упрям, как твой брат. Кесарии. Твои нововведения заставляют меня о многом поразмыслить. Юлиан. Я связывал с тобой большие замыслы, Кесарии! Я был бы безмерно рад, если бы ты мог отказаться от своих заблуждений. Способен ли ты на это? Кесарии. Господь ведает, может быть, месяц назад я был бы способен на это... Но теперь нет, не могу. Юлиан. Ты мог бы вступить в брак с девушкой из самого знатного семейства. Ну что, может быть, ты одумаешься? Кесарии. Нет, милосердный государь! Юлиан. Такой человек, как ты, мог бы быстро продвигаться от должности к должности. Разве невозможно, Кесарии, чтобы ты вместе со мной стал осуществлять новые замыслы? Кесарии. Нет, милосердный государь! Юлиан. Я не имею в виду здесь, но в другом месте. Я намерен уехать отсюда. Константинополь стал мне ненавистен. Вы, галилеяне, сумели внушить мне отвращение к этому городу. Я отправляюсь в Антиохию, где, надеюсь, почва для меня окажется более благоприятной. Ты мог бы сопровождать меня. Хотел бы ты этого, Кесарии? Кесарии. Милосердный государь, я также намерен отправиться в восточные провинции. Но я хочу уехать один. Ю лиан. Зачем ты отправишься туда? Кесарии. Навестить престарелого отца, помочь Григорию, укрепить его дух для предстоящей борьбы. Юлиан. Что ж, ступай! Кесарии. Желаю тебе здравствовать, мой кесарь! Юлиан. Счастлив отец, имеющий столь несчастливых сыновей! Он делает знак рукой. Кесарии и сопровождавшие его придворные отвешивают глубокий поклон и уходят влево. Экеболий. Какое дерзкое и в высшей степени неподобающее упрямство! ю лиан. Сердце мое истерзано до крови всем этим, как и многим другим. Ты, мой Экеболий, будешь сопровождать меня. Земля горит у меня под ногами в этом отравленном галилеянами городе! Я напишу философам Ки-
Император Юлиан 135 трону и Приску, которые за последние годы снискали столь громкую славу. Со дня на день я ожидаю приезда Максима, он тоже отправится с нами... Говорю тебе, Экеболий, нам еще предстоят радостные дни побед! В Анти- охии, друг мой, нас ждет встреча с несравненным Либанием... И там мы будем ближе к возрождающемуся Гелиосу... О, эта влекущая тоска по царю- солнцу!.. Экеболий. Да, да, да!.. Юлиан (обнимает его). Мой Экеболий!.. Мудрость, свет, красота! ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ Просторный атриум26 в императорском дворце в Антиохии. В глубине сцены сзади — открытый вход; в стене слева — дверь, ведущая во внутренние покои. Спереди справа на троне, стоящем на возвышении, восседает император Юлиан в окружении придворных. Судьи, риторы, поэты и философы и среди них учитель Экеболий располагаются на сиденьях у подножия трона. Ближе ко входу в глубине стоит, прислонившись к стене, человек в облачении христианского священника. Он закрыл лицо руками и, судя по всему, погружен в молитву. Атриум заполнен горожанами. У входной двери и у двери слева застыла стража. Юлиан (обращаясь к собравшимся). Великий успех даровали мне боги. Почти из каждого города, в который я въезжал на пути сюда, галилеяне выбегали мне навстречу, горько сетуя на свои прежние заблуждения и вверяя себя защите божественных сил. Что в сравнении с этим могут значить неподобающие поступки хулителей? Не походят ли они, эти хулители, на псов, в неразумии своем лающих на луну? И все же не стану отрицать, что мной овладел гнев, когда я узнал, что некоторые из горожан позволили себе глумиться над образом жизни, который я предписал вести жрецам Кибелы, этой доброй богини. Разве благоговение перед столь высоким божеством не должно было избавить ее служителей от того, чтобы стать мишенью насмешек? Я вопрошаю этих дерзких людей: уж не варвары ли вы, коли не ведаете о том, кто такая Кибела? Неужто мне и вправду придется напоминать вам о том времени, когда владычество Рима оказалось под угрозой из-за пунического полководца, могилу которого я не так давно видел в Либиссе,27 и когда куманская Сивилла28 дала совет перевезти изваяние Кибелы из пессинунт- ского храма в Рим?29 Что же касается образа жизни жрецов Кибелы, то не-
136 Хенрик Ибсен которые возмущались тем, что им запрещено употреблять в пищу коренья и все то, что растет близко к земле, и разрешено питаться плодами и растениями, произрастающими высоко над землей. О вы, неслыханные невежды! Мне жаль вас, если вам это непонятно. Разве может дух человеческий напитать себя тем, что стелется по земле? Разве не жива душа всем, что тянется ввысь, к небу и солнцу? Однако я не хочу рассуждать об этих вещах сегодня. Могу лишь добавить, что вы обо всем этом узнаете из сочинения,30 над которым я тружусь в часы ночных бдений и которое, как я надеюсь, в скором времени будет прочитано в учебных залах и на площадях. (Встает.) А засим, друзья мои, если никто больше ничего не хочет добавить... Горожанин (протискивается вперед). О милостивый кесарь, не дай мне удалиться, не будучи выслушанным тобой! Юлиан (снова садится на трон). Разумеется, друг мой! Кто ты? Горожанин. Я — торговец зерном Медон. О государь, если бы не моя любовь к тебе, высокородный и богоподобный... Юлиан. Выкладывай свое дело, приятель! Медон. У меня есть сосед по имени Алитес, который вот уже много лет вредит мне самыми мыслимыми и немыслимыми способами. Он, так же как и я, торгует зерном и самым постыдным образом лишает меня пропитания... Юлиан. Однако, мой добрый Медон, ты выглядишь весьма упитанным. Медон. О, если бы только это, всемилостивый кесарь! Клянусь высокочтимыми богами, которых я с каждым днем учусь все больше любить и почитать, я бы пренебрег оскорблениями, наносимыми лично мне, но то, чего я не могу стерпеть... Юлиан. Но ведь он не осыпает богов насмешками? Медон. Он творит нечто куда худшее или во всяком случае предерзкое... О, не знаю, позволит ли мне гнев, который душит меня, произнести эти слова... Он насмехается над тобой, всемилостивый государь! Юлиан. Вот как! И в каких выражениях? Медон. Он не употребляет никаких выражений; он совершает нечто худшее. Юлиан. И что же это? Медон. Пурпурный плащ... Ю лиан. Он носит пурпур? Ну, это уже дерзость! Медон. Да, о ты, великий крылоногий Меркурий,31 как подумаю чего бы ему стоил этот плащ во времена твоего предшественника! И это одеяние честолюбца каждый день у меня перед глазами!..
Император Юлиан 137 Юлиан. Одеяние, купленное за деньги, которые могли бы быть твоими... Медон. О милостивый кесарь... накажи этого кичливого наглеца, вели изгнать его из города. Моя любовь к нашему великому властителю больше не позволит мне лицезреть подобное бесстыдство. Юлиан. А скажи-ка мне, мой добрый Медон, какую одежду носит Алитес помимо пурпурного плаща? Медон. Право же, не помню, государь. Обычную, вероятно. Я обратил внимание лишь на этот пурпурный плащ. Юлиан. Стало быть, пурпурный плащ... А сандалии у него из грубой кожи? Медон. Да, государь. И это сочетание выглядит столь же смехотворно, сколь и бесстыдно. Юлиан. Ну, этому мы положим конец, Медон! Медон (радостно). О милостивый кесарь!.. Ю лиан. Завтра поутру явишься сюда во дворец... Медон (еще более радостно). Явлюсь как можно раньше, всемилостивый кесарь! Юлиан. Обратишься к моему домоправителю... Медон. Да, да, всемилостивый кесарь! Юлиан. Получишь у него пурпурные сапоги, отделанные золотым шитьем... Медон. Ах, ах, мой щедрый господин и кесарь! Юлиан. Эти сапоги ты отнесешь Алитесу, наденешь их ему на ноги и скажешь, чтобы отныне он надевал их всякий раз, когда ему вздумается покрасоваться в пурпурном плаще на улице средь бела дня... Медон. О! Юлиан. А сделав это, передашь ему от меня, что он болван, если воображает, будто возвышает себя, облачась в пурпур, но при этом не обладая властью пурпуроносного. Ступай, и приходи завтра за сапогами. Торговец зерном Медон уходит сконфуженный под громкий смех горожан. Придворные, риторы, поэты и все остальные рукоплещут, расточая похвалы императору. Другой горожанин (выходя вперед из толпы). Хвала справедливости императора! О, этот алчный торговец зерном получил по заслугам! Выслушай же и меня, и пусть твоя милость... Юлиан. А, мне кажется, я узнаю твое лицо. Не был ли ты одним из тех, чьи возгласы я слышал перед моей колесницей, въезжая в город?
138 Хенрик Ибсен Горожанин. Я кричал громче всех, несравненный кесарь. Я сборщик податей Малк. О, прими меня под свою защиту! Я веду тяжбу со злым и жадным человеком... Юлиан. И с этим ты пришел ко мне? Разве нет у нас судей?.. Малк. Дело несколько запутано, благородный кесарь! Речь идет о наделе земли, которую я сдал этому злодею в аренду и которую я сам приобрел семь лет тому назад, когда продавалась часть земель, принадлежавших апостольской церкви. Юлиан. Так, так! Стало быть, речь идет о церковном имуществе? Малк. Приобретенном честным путем. И вот теперь этот человек отказывается выплачивать аренду и не хочет возвращать мне надел, под тем предлогом, что земля некогда принадлежала храму Аполлона и была, по его словам, незаконно отобрана у храма много лет назад. Юлиан. Послушай-ка, Малк, ты, должно быть, галилеянин? Малк. Всемилостивый кесарь, в нашем роду исстари поклонялись Христу. Юлиан. И ты так прямо говоришь об этом, без всякого страха? Малк. Мой недруг еще более дерзок, чем я, господин! Он живет в своем доме, приходит и уходит, когда ему вздумается. Живет себе, как прежде. Он не бежал из города, когда прошел слух о твоем прибытии. Ю лиан. Не бежал! А зачем же ему было бежать? Человеку, который угождает богам? Малк. Всемилостивый кесарь, ты, без сомнения, слышал разговоры о смотрителе счетных книг Талассии? Юлиан. Что? Тот самый Талассии, который, желая подольститься к моему предшественнику, когда я находился в Галлии, оклеветанный и подвергавшийся смертельной опасности, здесь, в Антиохии, на городской площади, предложил горожанам просить императора, чтобы тот прислал им голову цезаря Юлиана! Малк. Государь, это он самый, твой смертельный враг, затеял со мной тяжбу. Юлиан. Поистине, Малк, у меня не меньше оснований жаловаться на этого человека, нежели у тебя. Малк. Вдесятеро больше, мой всемилостивый кесарь! Юлиан. Ну и что ты думаешь? Не следует ли нам объединиться и сообща принести на него жалобу? Малк. О, какая неизреченная милость! Я теперь вдесятеро счастливее! Юлиан. Ты вдесятеро глупее! Так ты говоришь, Талассии живет в своем доме по-прежнему, приходит и уходит, когда ему вздумается? Он не
Император Юлиан 139 бежал из города, прослышав о моем прибытии? Талассий знает меня лучше, чем ты. Ступай прочь, болван! Когда я предъявлю обвинение Талассию за то, что он требовал моей головы, тогда и ты сможешь принести жалобу на то, что он не платит тебе аренду за твою землю. М алк (ломая руки). О, я теперь вдесятеро несчастнее! Уходит в глубину сцены. Собравшиеся рукоплещут, выражая императору свое одобрение. Юлиан. Итак, мои друзья, вы должны радоваться тому, что мне удалось не вовсе недостойно начать этот день, посвященный празднеству солн- целикого Аполлона. Ибо разве не пристало философу пренебречь оскорблениями, наносимыми ему лично, и в то же время сурово карать за поругание бессмертных богов? Не припомню сейчас, оказывался ли когда-либо в подобном положении венценосный поклонник мудрости Марк Аврелий, но если такое и случалось, то будем надеяться, что он поступил бы так же, как я, ибо я почитаю за честь смиренно идти по его стопам. И да послужит вам это указующим намеком на то, как вам следует вести себя в будущем. Во дворце, на площади и даже в театре, — разумеется, если я не погнушаюсь посетить столь непристойное заведение, — с вашей стороны будет вполне уместно приветствовать меня возгласами, выражающими радость, равно как и восторженными рукоплесканиями.32 Подобные приветствия, насколько мне помнится, благосклонно принимали и Александр Македонский, и Юлий Цезарь, а ведь этим людям богиней счастья также была уготована участь возвышаться над всеми смертными. Но если вы узрите меня входящим во храм, тогда дело иное. Тогда я желал бы, чтобы вы безмолвствовали или обращали свои хвалы к богам, но не ко мне, посещающему святыню и входящему туда с потупленным взором и низко опущенной головой. И в особенности, надеюсь, вы станете соблюдать это правило сегодня, когда я принесу жертву столь высоко вознесенному и могущественному божеству, которое известно нам под именем царя-солнца и которое обретет еще большее величие в наших глазах, если мы вспомним, что это тот же бог, которого иные народы Востока называют Митрой.33 А теперь, если больше никто не имеет ничего сказать... Священник (у двери). (Выпрямившись.) Во имя Господа Бога! Юлиан. Кто там говорит? Священник. Слуга Бога и кесаря. ю лиан. Подойди ближе. Чего ты хочешь? Священник. Воззвать к твоему сердцу и к твоей совести.
140 Хенрик Ибсен Юлиан (вскакивает). Чей это голос! Что я вижу! Несмотря на это одеяние и бороду... Григорий! Священник. Да, мой высокородный господин! Юлиан. Григорий! Григорий Назианзин! Григорий. Да, милостивый кесарь! Юлиан (шагнув вниз, хватает его за руки и долго смотрит на него). Чуть постарел, стал немного смуглее и полнее. Нет, так показалось мне в первое мгновение. Теперь я вижу: ты такой же, как тогда. Григорий. О, если бы то же самое можно было сказать о тебе, государь! Юлиан. Афины. Та ночь под сводами! Никто на свете не был ближе тебя моему сердцу! Григорий. Твоему сердцу? Ах, государь, ты изгнал из своего сердца друга намного достойнее меня. Юлиан. Ты о Василии? Григорий. Я о том, кто более велик, чем Василий. Юлиан (помрачнев). Ах, вот оно что! И ты об этом пришел сказать мне? И в этом облачении... Григорий. Не я выбирал для себя это облачение, государь! Юлиан. Не ты? А кто же тогда? Григорий. Тот, кто более велик, чем кесарь. Юлиан. Узнаю галилейское суесловие. Ради нашей дружбы прекрати это. Григорий. Позволь же мне начать с объяснения того, как случилось, что ты видишь меня здесь в сане священника церкви, которую ты преследуешь. Юлиан (метнув на него суровый взгляд). Преследую! (Возвращается на возвышение и вновь садится на трон.) Теперь можешь продолжать. Григорий. Ты знаешь, как я судил о вещах божественных во времена нашей веселой совместной жизни в Афинах. Но в ту пору я еще был далек от мысли отрешиться от всех земных радостей. Впрочем, должен сказать, что стремление к славе или жажда богатства никогда не были мне присущи. Хотя я бы погрешил против истины, если бы стал утверждать, что взоры мои и моя душа не стремились к той красоте, которая была воплощена для меня в искусстве и науке древней Греции. Разномыслие и мелочные споры в нашей церкви глубоко печалили меня, но я не принимал в них участия. Я служил моим согражданам на мирском поприще, и ничего более... Но тут пришли вести из Константинополя. Говорили, будто Констанций умер, устрашенный твоими успехами, и назначил тебя своим преемником.
Император Юлиан 141 Объявленный сверхчеловеком, увенчанный славой побед, весть о которых опережала твое появление, ты, герой Галлии и Германии, без единого удара мечом занял Константинов престол. Мир лежал у твоих ног.34 Потом до нас дошли новые вести. Земной владыка ополчился против владыки небесного... Юлиан. Григорий, что ты себе позволяешь!.. Григорий. Властвующий над плотью пошел войной на того, кто властвует над душами. Я стою здесь перед тобой, угнетенный страхом плоти, но лгать я не смею. Хочешь выслушать правду или мне лучше умолкнуть? Юлиан. Говори, Григорий! Григорий. Чего только не пришлось претерпеть моим братьям по вере за эти несколько месяцев! Сколь много было вынесено смертных приговоров, приведенных в исполнение самым жестоким способом! Государственный секретарь Гауденций... Артемий, бывший наместник в Египте... трибуны Роман и Винценций... Юлиан. Ты ничего не разумеешь в вещах такого рода. Говорю тебе, что богиня справедливости омылась бы слезами, если бы эти предатели сохранили жизнь. Григорий. Пусть так, мой кесарь. Но говорю тебе, что свершилась казнь, которую справедливый Бог тебе никогда не простит. Урсул! Человек, который был тебе другом во дни притеснений! Урсул, который с опасностью для жизни снабжал тебя деньгами в Галлии; Урсул, чья единственная вина заключалась в его приверженности к Христу и в его прямодушии... Юлиан. А, ты все это говоришь со слов своего брата Кесария! Григорий. Покарай меня, государь, но пощади моего брата. Юлиан. Ты хорошо знаешь, Григорий, что тебе ничего не грозит! Впрочем, ты прав в том, что Невита действовал с излишней жестокостью. Григорий. Да, этот варвар, рядящийся в грека, которому все же не удалось скрыть свое происхождение!.. Юлиан. Невита ревностно исполняет свои обязанности, а сам я не могу углядеть за всем. Я искренне скорбел об Урсуле и глубоко сожалею о том, что обстоятельства и недостаток времени не позволили мне самому заняться расследованием его дела. Я наверняка помиловал бы его, Григорий! Я думал также о том, что следует вернуть его наследникам все, что после него осталось. Григорий. Высокородный кесарь, ты не обязан давать мне отчет в своих деяниях. Я лишь хотел сказать, что все эти вести как громом поразили жителей Кесарей, Назианза и других городов Каппадокии. Как смогу я описать тебе действие, которое они произвели? Наши внутренние распри прекратились перед лицом общей опасности. Многие недостойные члены на-
142 Хенрик Ибсен шей общины отпали, но во множестве сердец, дотоле равнодушных, свет Господень воссиял с невиданной яркостью. Между тем начались притеснения слуг Господа. Язычники... да, мой кесарь, те, которых я называю язычниками, стали угрожать нам, притеснять и преследовать нас... Юлиан. В отместку, Григорий! В отместку! Григорий. Я далек от мысли оправдывать все, что мои братья по вере могли совершить в своем чрезмерном рвении послужить делу церкви. Но ты, столь просвещенный человек,, наделенный властью над всеми, ты не должен допускать, чтобы живых карали за грехи мертвых. А именно это и произошло в Каппадокии. Недруги христиан хотя и немногочисленные, но жаждавшие чем-нибудь поживиться и горевшие желанием услужить новым властям, возбудили смуту и взбудоражили людей как в городах, так и в селениях. Я не хочу упоминать здесь ни о гонениях, которые нам пришлось претерпеть, ни о посягательствах на нашу законную собственность, участившихся в последнее время. То, что более всего заботит меня и всех моих ревностных братьев по вере, так это опасность, которой при этом подвергаются души. Многие еще не тверды в вере и не в силах всецело отрешиться от земных благ. Жестокое обращение, которому ныне подвергается каждый, кто зовется христианином, уже вынудило немало людей отступиться от веры. Государь, это похищение душ из царства Божия. Юлиан. О мой мудрый Григорий, как ты можешь так говорить? Я поражен! Разве не подобает тебе, как доброму галилеянину, напротив, радоваться тому, что община ваша избавляется от подобных людей? Григорий. Всемилостивый кесарь, я так не думаю. Я и сам некогда был равнодушен к вере, а теперь считаю всех таких людей пораженными недугом и уверен, что у каждого из них остается надежда на исцеление, покуда он пребывает в лоне церкви. Такого же мнения придерживается наша немногочисленная община в Назианзе. Озабоченные братья и сестры собрались вместе, чтобы обсудить, каким образом можно обрести помощь в эти тяжкие времена. К ним присоединились посланцы из Кесарей и других мест. Отец мой одряхлел, и, как он сам с горечью признается, ему недостает твердости духа, необходимой в эти времена гонений тому, кто занимает место епископа. И тогда община решила, что надо избрать ему в помощники человека более молодого, который сумел бы не дать разбрестись стаду Божьему. И выбор пал на меня. Юлиан. А! Григорий. Явто время был в отъезде. Но мой отец, в мое отсутствие и не спросясь меня, облек меня саном священника и прислал мне это одеяние священнослужителя.
Император Юлиан 143 Эта весть застала меня в Тиберине, в моем поместье, где я провел несколько дней с моим братом и с другом юности Василием Кесарийским. Государь... даже весть о смертном приговоре не могла бы привести меня в больший ужас. Мне стать священником! Я одновременно желал и не желал этого. Я должен был, и я не смел. Я боролся с Господом Богом, подобно тому как боролся с ним патриарх во дни Ветхого Завета.35 Не помню, что было со мной в следующую ночь. Знаю лишь, что, прежде чем запел петух,36 я оказался лицом к лицу с Распятым и говорил с ним... И тогда я стал принадлежать ему. Юлиан. Глупости! Глупости! Мне эти видения знакомы. Григорий. На пути домой я проезжал через Кесарею. О, сколь много прискорбного увидел я там! В городе я застал множество поселян, покинувших свои дома и усадьбы из-за засухи, которая нынешним летом загубила всходы зерна и опустошила все виноградники и оливковые рощи. Спасаясь от голодной смерти, эти люди устремились за помощью к голодающим. Мужчины, женщины и дети лежали во множестве у стен домов — их трясло в лихорадке, и голодные спазмы сжимали их внутренности. Что могла предложить Кесарея — этот обнищавший, обездоленный город, который еще и вполовину не оправился от сильного землетрясения, случившегося два года назад? И посреди всего этого, под палящим зноем, при все еще не утихающих подземных толчках, мы вынуждены были наблюдать богопротивные праздничные жертвоприношения, которые продолжались и днем и ночью. Спешно восстанавливались разрушенные алтари, жертвенная кровь лилась потоками, а шуты и блудницы носились по улицам города с пением и плясками. Государь... разве удивительно, что мои подвергшиеся суровым испытаниям братья узрели во всем этом кару небес за то, что они так долго терпели неверие и возмутительные проявления неверия в своей среде? Юлиан. О каких проявлениях ты говоришь? Григорий. Все громче раздавались крики напуганных, измученных лихорадкой людей. Они требовали, чтобы городские власти показали свою верность Христу, повелев разрушить все то, что еще оставалось как напоминание о былой силе язычества в Кесарее. Юлиан. Уж не хочешь ли ты этим сказать, что?.. Григорий. Правители города созвали совет, на котором я также присутствовал. Тебе ведь известно, всемилостивый кесарь, что все храмы являются собственностью города и горожане, следовательно, могут распоряжаться ими по собственному усмотрению. ю лиан. Ну и что, если это так?
144 Хенрик Ибсен Григорий. Во время того ужасного землетрясения, что случилось в Кесарее два года назад, были разрушены все храмы, кроме одного. Юлиан. Да, да, кроме храма Фортуны. Григорий. И на том совете, о котором я веду речь, собравшиеся постановили довершить кару Господа в знак того, что отныне они будут жить, всецело поклоняясь Ему одному, и не потерпят больше отступников в своей среде. Юлиан (хрипло). Григорий... друг былых дней... Дорога ли тебе твоя жизнь? Григорий. Совет тогда принял решение, которого я не мог одобрить, но за которое почти все отдали свои голоса. И поскольку мы опасались, что это дело дойдет до тебя в искаженном виде и, возможно, возбудит твой гнев против города, то было решено послать к тебе сюда человека, чтобы он оповестил тебя о нашем решении и о том, что теперь произойдет. Высокородный властитель, не нашлось никого другого, кто согласился бы исполнить это поручение. Пришлось мне взять его на себя. И потому, государь, я смиренно стою здесь перед тобой и оповещаю тебя о том, что мы, христиане Кесарей, постановили, чтобы храм, в котором язычники некогда поклонялись ложному божеству по имени Фортуна, был разрушен и сровнен с землей. Ю лиан (вскакивает). И я должен слышать все это собственными ушами! И этот человек осмеливается сообщать мне о столь неслыханных вещах! Придворные, риторы и поэты. О благочестивый кесарь, ты не должен терпеть этого! Покарай дерзкого наглеца! Экеболий. Он не в себе, господин! Отпусти его. Разве ты не видишь? Его глаза горят безумием. Юлиан. Да, это можно, пожалуй, назвать безумием. Но это больше чем безумие. Вознамериться разрушить величественный храм, воздвигнутый в честь столь же великой богини! И разве это не та самая богиня, по чьей милости мне было дано свершить деяния, о которых говорят в самых отдаленных пределах? Смогу ли я рассчитывать на победы и удачу, после того как допущу, чтобы содеялось подобное кощунство?.. Григорий, я повелеваю тебе возвратиться в Кесарею и оповестить горожан, что я запрещаю это богопротивное деяние. Григорий. Это невыполнимо, государь! Слишком далеко все зашло, и теперь мы стоим перед выбором — плотский страх или послушание Богу. Отступать мы не можем. Юлиан. В таком случае вам придется испытать на себе, сколь далеко простирается карающая десница кесаря!
Император Юлиан 145 Григорий. Десница кесаря всесильна в делах мирских, и я, как и другие, трепещу перед ней. Юлиан. Так докажи это на деле! Вы, галилеяне, рассчитываете на мое долготерпение. Не надейтесь на это, ибо поистине... Шум у входа. Цирюльник Евнапий в сопровождении толпы горожан стремительно вбегает в атриум. Юлиан. Что это? Евнапий, что с тобой стряслось? Евнапий. О, и моим глазам пришлось наблюдать подобное зрелище! Юлиан. Что за зрелище ты наблюдал? Евнапий. Взгляни, всемилостивый кесарь, я явился к тебе окровавленный, избитый, и все же я счастлив, что могу первым воззвать к твоему мщению... Юлиан. Говори же, приятель, кто избил тебя? Евнапий. Позволь, государь, изложить мою жалобу. Нынче утром я отправился за город, дабы наведаться в небольшой храм Венеры, который ты недавно повелел привести в порядок. Подходя, я услышал песни и звуки флейты. В преддверии храма женщины исполняли прекрасные танцы, а внутри я увидел полный зал ликующих людей, в то время как жрецы перед алтарем совершали по твоему указанию жертвоприношения. Юлиан. Да, да, ну и что же? Евнапий. Едва я успел погрузиться в молитву, обратив свои мысли к этой несравненной богине, которую я особенно почитаю, как в храм ворвалась целая толпа молодых людей... Юлиан. Но ведь это были не галилеяне? Евнапий. Вот именно, государь, галилеяне! Юлиан. А! Евнапий. И как они бесчинствовали! С плачем, подгоняемые руганью и палочными ударами насильников, танцевавшие девушки бросились под нашу защиту. Тогда галилеяне напали на всех нас. Они осыпали нас ударами и ругательствами, обзывая последними словами. Юлиан (спускаясь с возвышения). Ну, погодите! Погодите у меня! Евнапий. О, если бы эти бесчинства обрушились только на нас! Но эти необузданные насильники пошли дальше. Да, всемилостивый кесарь; одним словом, алтарь был разрушен, изваяние богини разбито на куски, внутренности жертвенных животных выброшены на съедение собакам... Ю лиан (расхаживает взад и вперед). Ну, погодите! Погодите! Григорий. Государь, слов одного этого человека недостаточно... ю 20 30
146 Хенрик Ибсен Юлиан. Молчи! (Обращается к Евнапию.) Узнал ты кого-нибудь из этих осквернителей храма? Евнапий. Я — нет, государь. Но эти горожане узнали многих из них. Юлиан. Возьмите с собой стражу. Схватите всех виновных, каких сможете найти. Бросьте их в узилище. Схваченные назовут остальных. А когда они все окажутся в моей власти... Григорий. И что тогда, государь? Юлиан. Узнаешь об этом у палача. И ты, и остальные горожане Кесарей, — все вы поймете, что вас ждет, если вы по своей галилейской стропти- 10 вости станете упорствовать в своем намерении. В сильном гневе император уходит налево. Евнапий со своими спутниками уходит в сопровождении стражников; собравшиеся расходятся. Площадь в Антиохии. На переднем плане справа на площадь выходит улица, в глубине слева виден узкий извилистый переулок. Площадь заполнена толпами народа. Продавцы громко предлагают свои товары. Горожане, собравшиеся группами, оживленно переговариваются. Горожанин. О владыка небесный, когда же стряслась эта беда? Второй горожанин. Говорю же, сегодня утром, спозаранку. Фок и он (появляется из улицы справа). Милый человек, и ты называешь это бедой? Подходящее ли это слово? Я называю это преступлением, и притом предерзким. Второй горожанин. Да, да, верно. Это просто немыслимая дерзость. Фок и он. Подумать только... уж не о нападении ли на храм Венеры идет речь? Вот я и говорю, подумать только! В такое время, когда сам император находится в городе!., да к тому же выбрать такой день, как этот... Третий горожанин (приблизившись к беседующим). Послушайте, добрые незнакомцы, а что, собственно... зо Ф о к и о н. В такой день, говорю я, когда наш высокородный повелитель сам желает присутствовать на празднестве в честь Аполлона. Третий горожанин. Да, да, знаю. Но почему бросают в темницу этих христиан? Ф о к и о н. Что? Их бросают в темницу? Стало быть, уже напали на их след? (Слышны громкие крики.) Тише... Что это? Да, клянусь богами, их, кажется, схватили!
Император Юлиан 147 Старая женщина, в страшном волнении, с растрепавшимися волосами, протискивается сквозь толпу. Ее окружают другие женщины, тщетно пытающиеся удержать ее. Старая женщина. Не удерживайте меня! Он мой единственный сын! Мое утешение в старости! Пустите меня, пустите меня! Неужто никто не может мне сказать, как найти императора? Фокион. Зачем тебе император, матушка? Старая женщина. Хочу, чтобы мне вернули моего сына! Помогите мне! Мой сын! Иларион! О, подумайте только, они отняли его у меня! Ворвались к нам в дом и увели его! Один из горожан (Фокиону). Кто эта женщина? Фокион. Как? Разве ты не знаешь вдову Публию, псаломщицу? Горожанин Ах да, да, верно! Публия. Иларион! Дитя мое! Что они хотят с ним сделать? А, Фокион, и ты здесь? Слава Господу, что я встретила брата во Христе... Фокион. Тсс! Тише, тише! Не кричи так. Император идет сюда. Публия. О, этот нечестивец император! Гнев Божий пал на нас из-за его грехов. Голод поразил наши края, земля содрогается у нас под ногами! Отряд солдат появляется с улицы справа. Начальник отряда. Прочь с дороги! Освободите путь! Публия. О, пойдем, мой добрый Фокион... Помоги мне во имя нашей дружбы и нашего братства... Фокион. Ты в своем уме, женщина? Я не знаю тебя. Публия. Что? Ты меня не знаешь? Разве ты не красильщик Фокион? Не сын... Фокион. Ничей я не сын. Отойди от меня, женщина! Ты не в своем уме. Я тебя не знаю и никогда тебя не видел. (Поспешно скрывается в тол- пе.) Центурион (появляется справа, во главе отряда стражей ). Освободите дорогу! Солдаты оттесняют толпу к стенам домов. Слева старая Публия без чувств падает на руки женщин. Все взоры в ожидании устремлены к улице. Фокион (в толпе из-за спин стражников справа). Клянусь богом солнца, вот он идет, наш благословенный повелитель! Солдат. Не напирайте там сзади!
148 Хенрик Ибсен Фок и он. Видите его? Вон тот человек, с белой повязкой на лбу. Это император. Горожанин. Тот, что одет во все белое? Фокион. Да, да, это он. Горожанин. Но почему на нем белые одежды? Фокион. Ясное дело, из-за жары... Или нет, погодите, я думаю, на нем одеяние жреца, совершающего жертвоприношения. Другой горожанин. Неужто император сам будет совершать жертвоприношение? Фокион. Да, император Юлиан все делает сам. Третий горожанин. В нем нет того величия, что было в императоре Констанции. Фокион. А мне так не кажется. Он не такой высокий, как прежний император, но зато руки у него куда длиннее. А потом — его взгляд! О друзья мои!., правда, теперь вы не можете видеть его, он смиренно опускает взор долу во время шествия. Да, он полон смирения и благочестия, уж вы мне поверьте. На женщин он и не смотрит. Готов поклясться, что после смерти супруги он не так уж часто... Он, знаете ли, пишет все ночи напролет. Оттого и пальцы у него часто черные, как у красильщика, ну вот как у меня, к примеру. Я ведь тоже красильщик. Уж вы мне поверьте, я знаю императора лучше, чем другие. Я родился в этом городе, но пятнадцать лет прожил в Константинополе и лишь совсем недавно... Горожанин. Правдивы ли слухи о том, что император намеревается жить тут постоянно? Фокион. Я знаком с императорским цирюльником, а он так и говорит. Только бы эти позорные бесчинства не вывели его из себя! Горожанин. О, это было бы прискорбно! Другой горожанин. Если император останется здесь, то и нам всем кое-что от этого перепадет. Фокион. Я тоже на это надеялся. Оттого и переехал сюда. Ну а теперь нам надо как следует постараться, друзья мои. Когда император будет проходить мимо, встретим его радостными возгласами в честь него и Аполлона. Горожанин (другому). А кто он, собственно, такой, этот Аполлон, о котором только и толкуют нынче? Другой горожанин. Да это священнослужитель из Коринфа, поливавший то, что насадил святой Павел.37 Первый горожанин. Вот как! Да, да, сдается мне, теперь я что-то припоминаю.
Император Юлиан 149 Фоки он. Да нет же! Это не тот Аполлон, а совсем другой. Это царь-солнце, великий Аполлон, играющий на лире. Другой горожанин. А, вот оно что! Так, значит, это тот Аполлон! А он что, лучше? Фокион. По-моему, да. Смотрите, смотрите, вон он идет! О благословенный наш повелитель! Появляется император Юлиан в одеянии верховного жреца, окруженный жрецами, совершающими жертвоприношения, и храмовыми служителями. В шествии участвуют придворные и ученые, в числе которых Экеболий, а также горожане. Во главе процессии флейтисты и арфисты; солдаты и стражники с длинными палками расчищают путь впереди и по сторонам. Толпа на площади (рукоплещет). Слава императору! Слава Юлиану, герою, приносящему удачу! Фокион. Да здравствует император и царь-солнце! Да здравствует Аполлон! Горожане (на переднем плане справа). Кесарь, кесарь, оставайся с нами подольше! Юлиан делает знак рукой. Шествие останавливается. Юлиан. Граждане Антиохии! В эту минуту я не смог бы назвать ничего, что порадовало бы мое сердце больше, чем эти ваши вдохновляющие приветственные возгласы. Поистине сердце мое нуждается в этих знаках одобрения. С омраченным духом начал я это шествие, которое должно было бы быть шествием радости и воодушевления. Не скрою, сегодня утром я был близок к тому, чтобы утратить душевное равновесие, кое философу подобает сохранять при всех обстоятельствах. Но кто мог бы осудить меня за это? Прошу каждого из вас вспомнить, сколь дерзновенные замыслы зреют в иных местах и уже осуществляются здесь. Публия. Господин, господин! Фокион. О благочестивый и справедливый кесарь, покарай этих дерзновенных! Публия. Господин, верни мне моего Илариона! Фокион. Все добрые горожане призывают тебя быть милостивым к нашему городу. Юлиан. Постарайтесь снискать милость богов, тогда вам будет обеспечена и моя милость. Разве не по праву Антиохия в этом впереди всех
150 Хенрик Ибсен других городов? Не кажется ли вам, что око бога солнца с особой благосклонностью взирает на этот город? Спросите у людей, много странствовавших, и вы узнаете, сколь многим в других городах удалось в заблуждении своем уничтожить наши святилища. И что же осталось? Жалкие руины то тут, то там. А от самых прекрасных из них и вовсе ничего не осталось. Зато у вас, граждане Антиохии! О, глаза мои наполнились слезами радости, когда я в первый раз узрел эту несравненную святыню, обиталище Аполлона, в которой едва ли возможно признать творение рук человеческих. Разве не стоит там изваяние божественного, как прежде, во всей неоскверненной красе? Ни единый край не отбит и не раздроблен в его алтаре, ни единой трещины не появилось в стройных колоннах. О, когда я думаю обо всем этом... когда ощущаю на своем лбу повязку... когда озираю эти одежды, которые мне дороже, чем пурпурный плащ, тогда я, холодея от священного восторга, чувствую присутствие божества. Взгляните, свет струится вокруг нас во всем своем великолепии! Почувствуйте, как напоен воздух свежим ароматом венков! Прекрасна земля, обитель света и жизни, обитель радости, счастья и красоты — какой ты была, такой и останешься! Вперед, в объятия бога солнца! Митра, Митра! Вперед, наше победное шествие! Процессия трогается в путь под восторженные возгласы толпы, но передние ряды останавливаются у входа в узкий переулок, откуда навстречу им движется другая процессия. Юлиан. Кто остановил нас? Экеболий. Всемилостивейший владыка, что-то там происходит на улице. (Издалека слышится пение.) Блаженны страданья, Блаженна смерть, Блаженство муки за веру терпеть. Фокион. Это галилеяне, государь! Их схватили! Публия. Иларион! Фокион. Их схватили! Я слышу звон цепей... ю лиан. Пройдем же мимо них!.. Евнапий (протискивается сквозь толпу). О, какая неслыханная удача, государь!
Император Юлиан 151 Юлиан. Кто они, эти люди, не ведающие стыда? Евнапий. Некоторые из них — здешние горожане, но большинство — бежавшие из селений в Каппадокии. Юлиан. Я не хочу их видеть. Вперед, приказал я! Хор узников (слышен все ближе). Блаженство мучеником стать, Венец терновый за веру принять. Юлиан. Они обезумели. Не приближайтесь ко мне! Стража! Стража! Оба шествия столкнулись, происходит толчея. Шествие в честь Аполлона вынуждено остановиться и пропустить шествие узников, закованных в цепи, окруженных солдатами и сопровождаемых толпой. Публия. Дитя мое! Иларион! Иларион (среди узников). Возрадуйся, мать моя! Юлиан. Бедные, заблудшие! Когда я слышу, как безумие говорит вашими устами, то почти готов усомниться в своем праве карать вас. Другой голос (среди узников). Уйди с дороги, не лишай нас тернового венца. Юлиан. Ночь и мрак! Чей это голос? Начальник стражи. Государь, вот этот человек говорил! Выталкивает вперед одного из узников, молодого человека, держащего за руку мальчика подростка. Юлиан (вскрикивает). Агафон! Узник молча глядит на него. Юлиан. Агафон, Агафон! Ответь мне, разве ты не Агафон? Узник. Да, это я. Юлиан. И ты среди этих! Ответь же мне! Агафон. Я не знаю тебя. Юлиан. Ты меня не знаешь? Ты не знаешь, кто я? Агафон. Я знаю, что ты земной владыка, и потому не хочу с тобой знаться. Юлиан. А ребенок?.. Это твой младший брат? (Обращается к на- пальнику стражи.) Этот человек, должно быть, невиновен.
152 Хенрик Ибсен Е в н а п и й. Государь, этот человек всему зачинщик. Он сам это утверждал. Да, он даже похвалялся своими бесчинствами. Юлиан. Удивительно, до чего голод и болезнь могут омрачить дух человеческий. (К узникам.) Достаточно одного вашего слова о том, что вы раскаиваетесь, и вам не причинят никакого зла. Публия (кричит). Не произноси его, Иларион! Агафон. Будь тверд, дорогой брат! Публия. Иди, иди навстречу тому, что тебя ждет, единственный мой! Юлиан. А вы, остальные, прислушайтесь и одумайтесь... Агафон (узникам). Выбирайте между Христом и кесарем! Узники. Слава Богу в вышних! Юлиан. Ужасна эта вводящая в заблуждение власть Галилеянина. Ее должно сломить. Пройдем же мимо них, этих мерзопакостных! Они бегут от радости, они омрачают день своим неодолимым стремлением к смерти... Флейтисты... мужчины, женщины... запевайте! Пойте... пойте хвалу жизни, свету и счастью! Шествие в честь Аполлона (поет). Отрада в прохладных цветущих венках, Отрадно нежиться в солнца лучах! Хор узников. Блаженство в могилу навеки сойти И в райских кущах покой обрести! Шествие в честь Аполлона. Отрадно дым курений вдыхать. Шествие узников. Блаженство кровь за Христа проливать. Шествие в честь Аполлона. Омочим, ликуя, уста наши Вином Аполлона из пенной чаши. Шествие узников. Жгучую боль от ран и цепей Лишь Он исцелит благодатью своей! Шествие в честь Аполлона. Отраден сияющий солнца свет!
Император Юлиан 153 Шествие узников. Блаженна в кровавых мучениях смерть! Оба шествия с пением проходят мимо друг друга. Толпа на площади смотрит на них в глубоком молчании. Священная роща, окружающая храм Аполлона. Между деревьями в глубине слева виден портик с колоннадой, к которому ведет широкая лестница. По роще во множестве мечутся люди; они напуганы и издают громкие жалобные крики. Вдали слышна музыка праздничного шествия. Женщины. Смилуйся над нами! Земля опять содрогается! Бегущий мужчина. Какой ужас! Гром небесный под ногами... Другой мужчина. Неужто это правда? Земля содрогается? Женщина. А ты разве не почувствовал? Вон то дерево так сильно раскачивалось, что вся листва в кроне зашумела. Голоса. Слушайте, слушайте, слушайте! Некоторые. Это грохот колесницы по мостовой. Другие. Это барабаны. Слышите музыку?.. Император приближается! Справа появляется шествие в честь Аполлона, проходит через рощу и под звуки флейты и арфы полукругом выстраивается перед храмом. Юлиан (обернувшись лицом к храму, простирает руки). Я принимаю предостережение!.. Никогда еще не ощущал я столь тесной близости к бессмертным богам. Лучник Аполлон среди нас. Земля содрогается под его пятой точно так же, как тогда, в старину, дрожала она, когда он в гневе попирал ее стопами на троянском берегу.38 Но отнюдь не к нам обращает он свое нахмуренное чело. Гнев его направлен на тех несчастных, которые ненавидят его и его озаренные солнцем чертоги. Да, сколь неоспоримо то, что полнотой счастья или несчастья может быть безошибочно измерена милость или немилость богов к нам, смертным, столь же несомненно проявляется ныне различие между нами и ими. Где же теперь галилеяне? Одни в руках палача, другие мечутся в узких переулках с посеревшими от ужаса лицами. Глаза вылезают у них из орбит... крик замер в полуоткрытых ртах... волосы вздыбились от страха либо вырваны из головы в припадке отчаяния.
154 Хенрик Ибсен А где ныне мы? Здесь, в напоенной прохладой священной роще Дафны,39 где благоуханное дыхание дриад40 остужает наши виски... здесь, перед священным храмом божества, услаждаемые звуками лир и флейт... здесь, озаряемые светом, счастьем, охраняемые присутствием самого божества. А где бог галилеян? Где иудей, где распятый на кресте сын плотника? Пусть он явит нам свой лик. Но нет, он наверняка поостережется сделать это! И потому ныне вполне уместно будет нам выполнить священный обряд. Я самолично свершу службу, которую отнюдь не считаю недостойной и не приличествующей мне, а, напротив, ставлю выполнение ее превыше всяких других моих обязанностей. Во главе процессии направляется к храму сквозь собравшуюся толпу. Голос из толпы. Остановись, нечестивец! Юлиан. Неужели среди нас есть галилеяне? Тот же голос. Ни шагу дальше, богоотступник! Юлиан. Кто он, человек, говорящий эти слова? Голоса в толпе. Это галилейский священник! Слепой старец! Вот он стоит! Другие голоса. Долой, долой этого бесстыдного! Слепого старика в одежде священника, поддерживаемого двумя другими людьми помоложе, также одетыми в облачения священнослужителей, выталкивают из толпы, и он оказывается стоящим у храмовой лестницы, перед императором. Юлиан. А, что я вижу? Скажи мне, старик, не ты ли епископ Марий из Халкидона? Старик. Да, это я. Ничтожнейший из слуг церкви нашей. Юлиан. Ты называешь себя ничтожнейшим, и, думается мне, ты не так уж не прав. Если я не ошибаюсь, ты был одним из тех, кто наиболее рьяно разжигал рознь внутри галилейской общины. Марий. Я совершил то, что ныне отягчает мою душу чувством глубокого раскаяния. Когда ты получил власть в империи и обнаружил свой образ мыслей, сердце мое преисполнилось невыразимого страха. Сломленный старческой немощью, слепой, я и помыслить не мог о том, чтобы вступить в противоборство с могущественнейшим из земных владык. Да смилостивится надо мной Господь... я покинул стадо, которое призван был стеречь, и в страхе бежал от туч, сгустившихся над прихожанами, в надежде найти прибежище в Сирии, в моем поместье...
Император Юлиан 155 Юлиан. Вы только поглядите, до чего странно! И ты, гонимый страхом человек, который прежде столь высоко ценил благоволение кесаря, теперь предстаешь передо мной и, как ты только что сделал, бросаешь мне в лицо оскорбительные слова! Марий. Я больше не боюсь тебя, ибо ныне Христос всецело завладел моим сердцем. Во дни утеснений церкви на меня снизошли озарение и благодать. Вся та кровь, что ты проливаешь, все чинимые тобой насилия и неправедные дела вопиют к небу и, отражаясь волнами, проникают в мои лишенные слуха уши и посреди ночи моей слепоты указуют мне путь, по которому мне следует идти. Юлиан. Иди домой, старик! Марий. Не ранее, чем ты пообещаешь мне отказаться от своих сатанинских замыслов. О чем ты думаешь? Возможно ли праху восстать против духа? Разве способен земной владыка одолеть владыку небесного? Или ты не видишь, что настал для нас час гнева Господня твоих грехов ради? Источники высыхают, подобно глазам, выплакавшим все слезы. Облака, которые должны были излить на нас манну плодородия, проплывают над нашими головами и не проливают на землю влаги.41 Земля, проклятая от утра дней, колеблется и содрогается из-за кровавых деяний кесаря! Юлиан. И каких же благодеяний ожидаешь ты от своего бога за свое непостижимое уму рвение, безмозглый старик? Или ты надеешься, что твой галилейский учитель сотворит одно из тех чудес, какие совершал он в былые дни, и вернет тебе зрение?42 Марий. То зрение, в котором я нуждаюсь, я сохранил.43 И я благодарю Господа за то, что он отнял у меня зрение телесное, избавив меня от необходимости лицезреть человека, пребывающего в еще более непроглядной ночи, нежели я. Юлиан. Освободи дорогу! Марий. Ты куда? Юлиан. В чертоги царя-солнца. Марий. Ты не сделаешь этого. Я запрещаю тебе именем Единого! Юлиан. Обезумевший старец!.. Убрать его с дороги! Марий. Да, дотроньтесь лишь до меня! Тот, кто осмелится, пусть знает, что рука его отсохнет. Гнев Божий явит всю свою силу... Юлиан. Твой бог не имеет силы. Я докажу, что кесарь сильнее его... Марий. Заблудший!.. Тогда я прокляну тебя, отпавший сын церкви! Экеболий (бледнея). Господин и кесарь, не допусти, чтобы это произошло! ю 20 30
156 Хенрик Ибсен Марий (возвышая голос). Так будь же ты проклят, Юлиан Отступник! Проклят будь, кесарь Юлиан! Господь Бог изверг тебя из уст своих!44 Да будут прокляты твои глаза и руки! Проклятье на твою голову и на все твои деяния! Горе, горе, горе Отступнику! Горе, горе, горе... Гул прокатывается по местности. Кровля и колоннады храма раскачиваются, а затем обрушиваются с оглушительным грохотом. Все сооружение скрывается в облаке пыли. Крик ужаса раздается в толпе, многие спасаются бегством, некоторые припадают к земле. На мгновение воцаряется мертвая тишина. Мало-помалу завеса пыли оседает, и теперь можно видеть, что храм Аполлона лежит в руинах. Марий (оба поводыря которого сбежали, произносит вполголоса). Бог заговорил. ю лиан (говорит глухо). Это заговорил Аполлон. Он разрушил свой храм, который был осквернен. Марий. А я говорю тебе, что это Господь Бог, который некогда превратил в руины и храм иерусалимский.45 Ю лиан. Если это так, то церкви галилеян будут закрыты по моему повелению, а их служителей плетьми погонят на восстановление этого храма. Марий. Что ж, попытайся, бессильный! Разве кому-нибудь под силу было восстановить храм иерусалимский, после того как князь Голгофы предал его проклятию?46 Юлиан. Это будет под силу мне! Это будет под силу кесарю! Ваш бог прослывет лжецом. Камень за камнем я восстановлю храм иерусалимский во всей его красоте и величии,47 и он станет таким, каким был во дни Соломона.48 Марий. Ни одного камня не сможешь ты положить, ибо храм этот проклят Господом. Юлиан. Погоди, погоди, увидишь... Если только ты сможешь видеть, ты, стоящий тут, покинутый и беспомощный, бредущий в ночи наугад, не зная, куда ступить ногой. Марий. Путь мой озарит свет молнии, которая когда-либо поразит и тебя, и твоих приспешников. (Бредет прочь наощупь.) Император Юлиан остается на месте, окруженный маленькой группой своих приближенных, бледных и парализованных страхом.
Император Юлиан 157 ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ Антиохия. Открытая колоннада со статуями, перед ней — фонтан. Слева, в глубине колоннады, видна лестница, ведущая в императорский дворец. Большая группа придворных, философов, поэтов и риторов, среди которых личный врач императора Орибазий и поэт Гераклий, разгуливает вокруг колоннады и вокруг фонтана. Большинство из них — в рваных плащах, нестриженные, с неухоженными бородами. Гераклий. Ну нет, долго я такой жизни не вынесу. Вставать чуть свет, принимать холодную ванну, а после этого до изнеможения заниматься бегом и гимнастикой... ю Орибазий. Но ведь все это полезно для здоровья. Гераклий. А питаться сырой рыбой и морскими водорослями тоже полезно? Один из придворных. А разве полезно глотать огромные куски мяса, еще сочащегося кровью, словно оно только что с бойни? Гераклий. Мяса-то я в последнюю неделю видел не так уж много. Почти все оно уходит на жертвоприношения. Похоже, скоро можно будет сказать, что единственными поедателями мяса в Антиохии являются наши высокочтимые боги. Орибазий. А ты все такой же острослов, Гераклий! 20 Гераклий. Ну что ты такое несешь, друг! Я и не думал острословить насчет мудрых повелений нашего императора. Да будет благословен наш кесарь Юлиан! Разве он не идет по стопам бессмертных? Ибо скажи мне, не кажется ли тебе, что богам тоже свойственно бережливое ведение хозяйства? Придворный. Ха-ха-ха! Тут ты, пожалуй, недалек от истины. Гераклий. Взгляните хотя бы на Кибелу, эту некогда столь расточительную богиню, чье изваяние император давеча нашел в куче пепла... Другой придворный. Вернее, в куче навоза... Гераклий. Может, и так. Ведь Кибела должна заботиться о плодородии. Но вы только взгляните на эту богиню, говорю я... И хотя у нее сотни 30 грудей, из них не истекают ни мед, ни молоко. Вокруг него собрался кружок смеющихся слушателей. Во время его речи на верху лестницы появляется император Юлиан, не замеченный стоящими внизу. На нем также рваный плащ, подпоясанный веревкой, волосы и борода его всклокочены, а пальцы перепачканы чернилами. В обоих его руках, под мышками и за поясом свитки пергамента и бумаги. Он останавливается и прислушивается к речам Герак- лия с явным недовольством.
158 Хенрик Ибсен Гераклий (продолжает). Похоже, что у этой вселенской кормилицы иссякло молоко. Можно подумать, что у нее минул уже тот возраст, в котором женщины... Придворный (заметивший императора). Фу, фу... Ты бы постыдился, Гераклий! Юлиан знаком приказывает придворному молчать. Гераклий (продолжает). Ну да ладно, оставим ее. Но разве не то же самое происходит с Церерой?49 Разве не обнаруживает она крайне прискорбную, я бы сказал, поистине венценосную скаредность? Уж поверьте мне, если бы мы более тесно общались с небожителями Олимпа, мы могли бы узнать о многих подобных вещах. Готов поклясться, что амброзия и нектар отмеряются там более чем скупо! О Зевс, ты, должно быть, сильно отощал! А ты, плутоватый Дионис, что осталось от твоих пышных бедер? А ты, вожделеющая, легко загорающаяся румянцем Венера... А ты, Марс, недруг всех супружеских пар! Юлиан (давая волю своему гневу). А ты, утративший стыд Гераклий! О твои мерзкие, ядовитые уста, изрыгающие желчь!.. Гераклий. О милостивый кесарь! Юлиан. О ты, дерзкий, высмеивающий все, что свято! Вот что выпало мне на долю — выслушивать твои напоминающие лягушачье кваканье речи в этот час, напоенный утренней свежестью, когда я выхожу из своего книгохранилища! (Подходит ближе). Знаешь ли ты, что находится у меня под мышкой левой руки? Нет, ты не знаешь этого! Это полемическое сочинение, направленное против тебя, ты, злоречивый, непотребный Гераклий! Гераклий. Как, мой кесарь... Против меня? Юлиан. Да, полемическое сочинение против тебя. Сочинение, которое я, пылая гневом, написал этой ночью. Или ты полагаешь, что твое вчерашнее постыдное поведение не должно было возбудить во мне гнев? Что ты позволил себе вчера в учебной аудитории в моем присутствии и в присутствии многих серьезных мужей? Разве не пришлось нам много часов подряд выслушивать срамные басни о богах, которыми ты потчевал нас? Как посмел ты осквернить наш слух подобными измышлениями? Не были ли они все лживыми — от начала и до конца? Гераклий. Ах, мой государь, если ты называешь их лживыми, то, выходит, и Овидий, и Лукиан были лжецами.50 Юлиан. А как же иначе? О, я не могу выразить, какой гнев обуял меня, когда я понял, к чему клонятся твои дерзкие речи. «Человек, пусть ничто
Император Юлиан 159 тебя не удивляет», — готов я был воскликнуть вслед за сочинителем комедий,51 слушая твое выступление, похожее на тявканье какого-нибудь лохматого деревенского пса, когда ты, вместо того чтобы возносить благодарения богам, излагал какие-то дурацкие истории, которые няньки обычно рассказывают своим малолетним питомцам. К тому же истории, сочиненные крайне неумело. Ибо стихи твои бездарны, Гераклий... и я доказываю это в своем сочинении. О, как хотелось мне встать со своего места и удалиться, когда ты пытался, словно в театре, представлять Диониса и того бессмертного, чье имя ты носишь. И если я принудил себя остаться, то могу уверить тебя, что сделал я 10 это не ради поэта, но ради актеров, если их можно так назвать. И все-таки, скорее всего, я сделал это ради себя самого... Ибо я с полным основанием мог опасаться, что мой уход будет походить на бегство и все подумают, будто я напоминаю вспугнутую горлицу. И поэтому я ничем себя не выдал, но произнес про себя знаменитый стих Гомера: О, терпи, мое сердце, безмерного бремени тяжесть. Терпи, даже если бессмертных поносит бешеный пес52 Да, видно, нам придется стерпеть и не такое. Времена теперь отнюдь не самые лучшие. Покажите мне того счастливца, которому в наш железный век удалось уберечь от скверны свои глаза и уши! 20 Орибазий. Прошу тебя, благородный кесарь, не делай поспешных выводов. Пусть тебе послужит утешением то, что все мы с величайшим отвращением внимаем глупостям этого человека. Юлиан. Как бы не так! На многих лицах я видел выражение, отнюдь не похожее на отвращение, которое появлялось всякий раз, когда этот бесстыжий шут выпаливал свои непристойности и при этом оглядывал слушателей с самодовольной ухмылкой, словно совершал нечто достойное похвалы. Гераклий. О государь, горе мое не знает границ... Юлиан. Да, так и должно быть, ибо все это отнюдь не пустяки. Разве истории о богах не сочинялись с умыслом и ради высокой цели? Разве подоб- зо ные истории не призваны были привести дух человеческий приятным и легким путем к тому таинственному обиталищу, где властвует верховное божество, — и тем самым сделать души способными к единению с ним? А для чего же еще? Не с этой ли целью поэты древности сочиняли эти истории и не по этой ли причине Платон и другие повторяли их или даже умножали их число? Говорю вам, что если бы они не создавались с этой целью, то были бы пригодны разве что для малых детей и варваров, да и то едва ли. Но разве вчера перед тобой были дети или варвары? Так как же у тебя хватило дерзости
160 Хенрик Ибсен говорить со мной так, будто я ребенок? Уж не думаешь ли ты, что достиг высот мудрости и обрел право изъясняться свободным языком философа оттого только, что обрядился в рваный плащ и взял в руки посох нищего? Придворный. О, сколь правдивы твои слова, мой кесарь! Нет, нет, конечно, речь идет о куда более важных вещах. Юлиан. Вот как? В самом деле? О чем же тогда речь? Быть может, о том, чтобы не стричь ни волос, ни ногтей? О ты, двоедушный Клеон!53 Но я вас всех отлично знаю. Здесь, в моем сочинении, я назвал вас именем, которое... Однако послушайте... Он перелистывает бумажные свитки. В это время справа появляется ритор Л и б а - ний, богато одетый, с весьма высокомерной миной на лице. Орибазий (вполголоса). О, какая удача, что ты появился, высокочтимый Либаний! Юлиан (продолжает рыться в бумагах). Но где же это?.. Либаний (обращается к Орибазию). О какой удаче ты говоришь, друг? Орибазий. Император безмерно разгневан. Твой приход смягчит его. Юлиан. А, вот наконец нашел! (С досадой.) Чего хочет этот человек? Орибазий. Государь, это... Юлиан. Хорошо, хорошо! А теперь послушайте и убедитесь, знаю я вас или нет. Среди этих несчастных галилеян есть некое количество безумцев, которые называют себя кающимися. Они отвергаю