«КАК

Р А Б О Т А Л И
РЕДАКТОР

СЕРИИ

%

ъ

I

& А'* /

І

К Л А С С И К И »
Д. Д. БЛАГОЙ
Вып. I.

F

ü

В.

b

В Е Р Е Оф Е В

195S

m

КАК

V -

РАБОТАЛ

«SI
S i

Ин*.

им.'оГа.^-У,;

КООПЕРАТИВНОЕ

у

'

у.

ИЗДАТЕЛЬСТВО

M ОС К В А —

1932

«МИР»

/ Л

V

i n

-л

W :

О Т РЕДАКЦИИ.

A

»WïKilU
Kh

A

2011123335

Сдано в набор 23/VII—32

D

Подписано к п е ч а т и 1 3 / V H I - 3 2 .

Р е д а

„

Ф о р м а т бум 6 2 Х 8 7 - У ю
П е ч а т и , л . 5 . З н а к , в л. 40.000.
М о с о б л и т № 2 2 5 6 0 . Т и р а ж 5000 экз.
Заказ № 4971-32.

Т е х н . ред.

'<ТОр

Л

_
Я

„
Б л а ю й

-

А. Б. Дерлган.

Гор. К а л и н и н . Г о с т и п о г р а ф и я им. К а р л а М а р к с а М о с о б л п о л и г р а ф а .

В наше время в связи с повышенным интересом к
художественной литературе со стороны самых широких
читательских масс, в связи с приходом в литературу новых авторов — рабочих и крестьян-колхозников, вопросы
литературной учобы приобретают исключительно важное
значение.
Старое идеалистическое представление о писателе,
как о некоем жреце, в припадке вдохновения, без всяких
усилий, роняющем на бумагу свыше внушенные ему „божественные глаголы", давно отошло в область преданий.
Творческие рукописи даже величайших литературных гениев обнаруживают за кажущейся „легкостью" их с о з д а н и й , долгий, чрезвычайно сложный, зачастую весьма мучительный процесс с о з и д а н и я , постепенной кристаллизации.
Однако дело не только в т р у д н о с т и писательского
труда; существенно, что самый характер литературной работы несомненно меняется в зависимости от классовой
принадлежности писателя, от места его в той или иной
исторической действительности, наконец, от роли, которую
он играет в классовой борьбе своего времени. „Любительство" кн. Вяземского, который слагает стихи в дорожной
коляске, ибо работа „за письменным столом" слишком „смотрит ремеслом" — отталкивает его своим профессионализмом;
полупрофессиональный характер работы Пушкина („не
продается вдохновенье, но можно рукопись продать"); журнализм Некрасова, поденщина Достоевского, продиктовавшего
стенографистке для журнала, „под угрозой неустойки", за
24 дня 10 печатных листов своего „Игрока"; „буржуазность"
творческого процесса Золя („работаю я самым буржуазным
образом. У меня есть положенные часы: утром я сажусь
к столу, точно купец к конторке, пишу потихоньку, средним числом страницы по три в день") — все это совершенно

различные типы творческой работы, связанные с определенной классовой принадлежностью автора, с условиями
данной социально-исторической среды.
Вели „социальность", классовость влияет даже на
внешний характер творческого процесса, с еще большей
силой определяет она эстетику автора, его творческие методы, целеустремленность его творческих усилий.
Творческий процесс писателя нашей эпохи, стремящегося стать лицом к лицу с живой жизнью, идущего за
нужным ему материалом на новостройку или в колхоз, конечно, не может быть похож на литературную работу писателя-дворянина первых десятилетий X I X века, всячески
отгораживающегося от современности — в минуту
своих
творческих „снов" „сладко" „забывающего мир" в уединении и тиши своей деревенской усадьбы. Писатель-идеалист и писатель, проникнутый миросозерцанием диалектического материализма, будут не только совсем по-иному
„видеть" действительность, но и глубоко различными способами доводить свои восприятия до сознания читателей
Приемы творческого отражения действительности писателем-романтиком, реалистом, натуралистом, символистом—
будут всякий раз во многом отличаться друг от друга.
Изучение творческой лаборатории классиков, давших
законченные и чрезвычайно разнообразные образцы ело
весно-художественного мастерства, представляет огромныі
интерес. Нечего говорить, конечно, что для нас приемь
литературной работы классиков должны явиться не столысі
примером для подражания, сколько материалом для крити
чѳского освоения и переработки.

1
Оскар Уайльд где-то говорит: „Жизнь крупных писателей на редкость неинтересна: они совершенно выдыхаются
в своих книгах, для жизни иичего ne остается. Маленькие
писатели в этом отношении к у д а интереснее". Среди неинтересных писательских биографий биография Гоголя
выдается своею сугубою неинтересыостыо и серостью. Внимательнейшим образом проследишь ее, — и воспоминанию
совершенно не на чем остановиться. Только и остается в
памяти, как Гоголь готовил макароны, да как ломался и
капризничал, прежде чем сдаться на упрашивания поклонников прочесть что-нибудь из своих произведений. Бледным,
золотушно-вялым призраком проходит Гоголь через жизнь,
Никаких общественных исканий, никакого бунтарства даже
в ранней юности; никакой страсти, никакой даже самой
обыденной любви к женщине; нелюбовь к жизни, брезгливое
желание замкнуться от нее, уйти подальше...
Полное „беспроисшествие",
говоря языком самого
Гоголя.
Но не только жизнь серая и тусклая. Читая биографию
Гоголя, мы с изумлением наблюдаем, что в собственной
жизни своей величайший наш сатирик проявлял себя точно
так, как проявлялись бы выброшенные им в мир на вечное
осмеяние Чичиков, Хлестаков, Ноздрев, Манилов. Д е л а свои
Гоголь устраивает с небрезгливою ловкостью Чичикова,
пускает в глаза пыль с упоением Хлестакова, завирается
совершенно, как Ноздрев, строит сантиментально-фантастические планы с наивностью истого Манилова.
Двадцатилетним молодым человеком Гоголь приезжает
в Петербург. Ищет места, нуждается. Выпустил под псевдонимом свою поэму „Ганц Кюхельгартен", где говорит в

предисловии, как будто от лица издателей: „Мы гордимся
тем, что по возможности споспешествовали свету ознакомиться с созданием юного таланта". В журналах жестоко
высмеяли я предисловие, я саму поэму. Гоголь бросился
по книгопродавцам, отобрал свою книжку и сжег ее. В
это время мать прислала ему из полтавской своей деревеньки
1450 рублей, с величайшим трудом ею сколоченные, для
внесения в Опекунский совет в качестве процентов за заложенное имение. Гоголь присвоил эти деньги и уехал с ними
заграницу. Пробыл около месяца в Германии и воротился
в Петербург. В покаянном письме к матери он писал:
„Я в Петербурге могу иметь должность, которую и
прежде хотел, но глупые людские предубеждения и предрассудки меня останавливали. Я слово дал, что больше не
потребую от вас и не стану разорять вас так бессовестно".
Однако очень скоро опять начинает просить у матери
денег. Место он получил, но с недостаточным жалованием.
„Теперь остается мне спросить вас, маменька: в состоянии вы выдавать мне в каждый месяц по сто рублей? Но, сделайте милость, говорите точную правду. Если это будет не
по состоянию вашему, если через это вы принуждены
будете отказывать себе в необходимом (как будто он сам
не знает, что это так и будет!),—о, в таком случае я решусь
пожертвовать всеми выгодами службы, решусь бросить
Петербург, где, может быть я бы составил себе счастие,
короче, — в с е сделаю, на что только возможно решиться,
лишь бы не навесть новых огорчений и забот вам!"
Пользуется вспоможениями живущего в Петербурге
богатого родственника А. А. Трощинского и пишет о нем
матери:
„Всевышний послал мне ангела-спасителя в лице
нашего благодетеля, его превосходительства Андрея Андреевича, который сделал для меня все то, что может только
один отец для своего сына; его благодеяния и драгоценные
советы навеки запечатлеются в моем сердце" и т. д.
А в следующем письме к матери пишет:
„Незадолго перед сим вручил я письмо к вам Андрею
Андреевичу, по его требованию, в собственные его руки,
незапечатанное; следовательно, вы не подивитесь, если я в
нем немного польстил ему. Впрочем, он точно для меня
много сделал".
Просит мать высылать ему, если попадутся, всякие
древности, старинные стрелы, находимые в реке Пеле
б

И т. п. „Сделайте милость, пришлите их. Я хочу прислужиться этим одному вельможе, страстному любителю отечественных древностей, от которого зависит улучшение моей
участи".
В свете приведенных фактов не так уже невероятным
представляется и сообщение известного казенного журналиста-доносчика Фаддея Булгарина, опубликованное им
через два года после смерти Гоголя и так возмутившее
друзей Гоголя,—о том, как молодой Гоголь явился к Булгарину с хвалебною одою в его честь, и как Булгарин определил его на службу... в Третье Отделение.
В 1832 году, уже автором „Вечеров на хуторе близ
Диканыш", Гоголь приезжает в Москву — и в подорожной
своей делает подчистку: вместо „коллежский регистратор"
(один из самых мелких чинов) пишет: „коллежский асессор"
(штаб-офицерский чин, которым так гордится Ковалев в
гоголевском рассказе „Нос") >)• И это с тою целью, чтоб
под таким чином фигурировать в списке приехавших, публиковавшимся в „Московских Ведомостях". Ну, чем не
Хлестаков?
Выпускает в свет „Арабески" и, совсем, как мог бы
сделать Чичиков, пишет Погодину: „Пожалуйста, напечатай
в „Московских Ведомостях" об „Арабесках" в таких словах:
что теперь, дескать, только и говорят везде, что об „Арабесках", что сия книга возбудила всеобщее любопытство,
что расход на нее страшный ( н о т а б е н е : до сих пор ни
гроша барыша не получено)".
В 1833 году уверяет Пушкина, будто три года назад
ему, Гоголю, безвестному молодому человеку 21 года, помощнику столонаначальника в Департаменте уделов, предлагали профессорскую кафедру в московском университете.
Это вроде того, как Ноздрев уверял, что руками поймал за
задние ноги зайца.
В 1836 году Гоголь уезжает за-границу. Средств у него
мало. И вот, через своих влиятельных друзей, он начинает
выпрашивать под самыми разнообразными видами у разных
царственных особ всяких вспомоществований себе. Он пишет
Прокоповичу: „Узнай у Плетнева, получил ли он от Ж у к о в ского что-нибудь, что мне следовало от государыни за поднесение экземпляра моей комедии". Пишет письмо царю с
1) См. об этом конфпдонциальпоѳ призпание Анненкова Стасюлевичу:
„М. М. Стасюлевпч и его современники в их переписке". Том III. Стр. 3 2 7 .

просьбою о назначении ему пенсии и поручает Жуковскому
подать письмо. Получает пять тысяч рублей. В 1845 году,
по представлению д р у г а Гоголя, А. О. Смирновой, царь назначает ему содержание по тысяче рублей сер. в течение
трех лет и т. д.
И вообще дела свои он устраивает с обычною небрезгливостью. В 1842 году Плетнев пишет Гроту: „Пришел ко
мне Никитенко и показал письмо из Рима от Гоголя, который
рассыпается перед ним в комплиментах, потому что Никитенко цензирует его сочинения. Я краснел за унижение, до
которого в нынешнее время доведены цензурою авторы: они
принуждены подличать перед людьми... Что, если некогда
это письмо Никитенко напечатает в своих мемуарах? Не
таковы были Дельвиг и Пушкин".
Вечный приживальщик, Гоголь живет, ничего не платя,
у своих друзей и поклонников. В дневнике своем Погодин
раздраженно отмечает, что Гоголь живет у него и совершен но не интересуется тем, что ему, Погодину, приходится кормить двадцать пять человек. Гоголь жестоко рассорился с Погодиным; живя в одном доме, они не разговаривают и сообщаются письмами. Однако Гоголь продолжает жить у Погодина. Когда он, наконец, уехал, Погодин
"шсал ему: „Когда ты затворил дверь, я перекрестился и
'вздохнул свободно, как будто гора свалилась у меня тогда
с плеч". В 1849 году Гоголь пишет графине А. М. Виельгорской: „За содержание свое и житье не плачу никому.
Ж и в у сегодня у одного, завтра у другого. Приеду к вам
тоже и проживу у вас, де заплатя вам за это ни копейки".
И непреодолимая тяга к великосветским знакомствам.
Кроме нескольких старых друзей,теперь почти в с е его корреспонденты—особы титулованные и сановные: губернаторша
Смирнова, граф и графиня Толстые, графини Виельгорские,
графиня Сологуб, княжна Репнина, дочь жандармского
генерала Балабина и т. д. Д р у з ь я с грустью отмечали в
письмах к самому Гоголю эту тягу его к знатным домам.
А со старыми знакомыми он был холоден. В молодости он
был в близких дружественных отношениях с соседкой по
их имению, А. Ф . Тимченко. „В 1848 году, — р а с с к а з ы в а е т
биограф Гоголя Шенрок, — Гоголь обошелся при встрече с
нею с у х о и неприветливо".
Прекраснодушная вера в людскую отзывчивость—чисто
Маниловская. В 1846 году Гоголь замышляет новое издание
„Ревизора" с написанным им прибавлением „Развязка Реви-

зора" Поручает сделать сразу д в а издания—одно Шевыреву
в Москве, другое Плетневу — в Петербурге, и на издании
пометить: „в пользу бедных". Ои убежден, что издания
пойдут хорошо,—„особенно когда узнают, с какою целью
книга издается". Главным актерам в пьесе, — Щепкину в
Москве, Сосницкому в Петербурге, — д а е т такое поручение:.
По окончании пьесы, когда вас вызовут, вы, раскланявшись с публикой, скажите ей, что не угодно ли ей купить
„Ревизора", который продается, при выходе из театра, в
пользу бедных,по рублю серебром. Кто же пожелает дать
больше, тот вручал бы деньги вам самим и покупал бы
лично из ваших р у к " .
Переписка Гоголя, особенно во второй половине его
жизни, производит впечатление удручающее. Редко-редко
ослепительно яркие взблески, в общем же — к а к а я с к у к а ,
какая фальшь, какое самообожание! Бесконечные холодные
проповеди н а божественные темы, старчески-назойливые
наставления всем, кто просит и кто не просит. Правильно
говорит Тургенев: „О, какую у с л у г у оказал бы Гоголю
издатель, если бы из писем, опубликованных _ после его
смерти, выкинул целые две трети или, по крайней мере,
все те, которые писаны к светским дамам. Более противной
смеси гордыни и подыскивания, ханжества и тщеслав" ,
пророческого и прихлебательского тона — в литературе не
существует!" И даже критик Аполлон Григорьев, напечатавший в свое время восторженнейшую статью по поводу
„Выбранных мест из переписки с друзьями", писал, ознакомившись с опубликованной после смерти Гоголя его перепиской: „Одна треть моего уважения к Гоголю уплыла
вслед за его перепиской, так искренно разоблачающей всю
неискренность этой натуры".
II
В с е это так. Да и сам Гоголь говорит: „во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не
встречал доселе пи в одном человеке".
Но это только одна сторона дела. Е с т ь другая.
В 1843 году Гоголь пишет из Рима одному из своих
друзей, московскому профессору Шевыреву:
„Вследствие у с т р о й с т в а головы моей я могу работать
вследствие только глубофкР (Обдумываний и соображений, и

никакая сила не может заставить МРЯ<Х ™
более выдать вещь, которой i ï S J E Ï Ï L Я р о и з в е с т я > а тем
И с л а б о с т ь я уже
вижу сам; я могу умереть с
l
судного, необдуманного т в о п е Г / я н '
° н е № д а м безраспросит м о с к о в с к и й с в о и х в з я т ь ' М М е Н Я ' ' "
°н
на четыре года все его житійские л е л п \ І Я Н а Т р и и л н
И обесшшить
материально на это время чтоб ™
его
ДУШИ". . З е р ь . - г ш ш Г о н Шевыревѵ \ ° Г Й Т Ь " М е р Т В Ы е
все силы производить y c r i e m n o S i o A ^ n J 0 Я у п о т Р е б л я ю
не живу и что давно умер для л о ѵ г и Г ^ Г У ' ' І Т ° в н е е е «
Уже шестой месяц я живу б е з Т п Д ^ а С Л а Ж Д Ѳ Н И Й - " В о т
откуда... Подобные обстоятельства б ^ я я Г ' Н 6 П о л у ч а я н п
роковыми, не житейским б е л с т в и р ^ ^ а Ю Т И Н 0 Г д а Д Л я меня
ной нужды, но с о с т о я н и е ^ Д Ѵ ш е ^ ы Г и п Н И Щ е Т 0 Й с т е с н е н пало через то времени, за к ^ р о е н е ' з н . т ° Г 0 . У М , 6 Н я п р о "
платил; я также расчетлив на Н Р Г П L T
' Ч е г о б ы н е за"
копейку, которую nponnf себе У M e S ѵ ? С Ч И ™ В а ю н а т у
состояние—самый крохотный ч е м о д а н ^ J f T Д а В Н 0 в с е M ü e
Если же средств н е о т ы щ е т с я п а р ы белья...
ПряМ°
просите
Для меня; в каком бы н Г б ы л о ^ й е
благодарно приму". И в п и с ь м / Г д а ? " И М н е д а н и > я их
живу „ дивлюсь сам, как живу в Z T o I T ^ " Т е , т е р ь я

S

S

ЭТО происходит от с о б с т в е Г п г Г м п І г

s
по

s

S

0

H

бЫЛИ

уве

Рены>

s

что

такой степени трудно, что ныла моя голова, болели все
чувства, я марал и раздирал страницы, и после двух-трех
месяцев такой пытки так расстроил здоровье, которое и
без того было плохо, что слег в постель, а присоединившиеся к тому недуги нервические и наконец недуги от
неуменья никому в свете изъяснить состояние своего положения до того меня изнурили, что был я уже на краю гроба".
И в письме к Плетневу он с горечью пишет: „Теперь мне
всякую минуту становиться понятней, отчего может умереть
с голода художник, тогда как кажется, что он может большие набрать деньги".
И мог бы не умереть, и мог бы набрать большие деньги,
если бы полегче относился к своему писательскому призванию. Но для Гоголя писательство его было, действительно,
великим „душевным делом". Он не мог, — органически не
мог, если бы даже хотел,—„халтурить", говоря современным
словом. И не только не мог халтурить, а просто не мог даже
остановиться на обработке своего произведения, не доведя
его до возможных пределов совершенства. Основное требование к себе, от которого никогда не мог уклониться Гоголь:
„производить плотное создание, сущное, твердое, освобожденное от излишеств и неумеренности, вполне ясное и совершенное в высокой трезвости духа".
А для этого необходимо спокойствие, необходимо время,
отсутствие спешки. Гоголь пишет Аксакову: „Если бы вы
знали, как мне скучно теперь заниматься тем, что нужно
на скорую руку!"—„Всякая фраза,—пишет он цензору Никитенке,—досталась мне обдумываниями, долгими соображениями; мне тяжелей расстаться с ней, чем другому писателю, которому ничего не стоит в одну минуту одно заменить другим".
Взыскательность в себе Гоголя была по-истине изумительна. Беранже говорит в своей автобиографии: „ничто
в такой степени не просвещает писателя, как пламя его
рукописей, мужественно брошенных в печку". Вся творческая жизнь Гоголя освещена этим благородным пламенем.
Еще в молодости он прздал сожжению свой роман „Гетман",
„потому что сам автор не был им доволен". Уничтожил
комедию „Владимир 3-ей степени". Два, повидимому, раза
сжег второй том „Мертвых душ" (пе считая предсмертного
третьего сожжения). И писал по этому поводу:
„Затем сожжен второй том „Мертвых душ", что так
было нужно. „Не оживет, аще не умрет", говорит апостол.
11

Нужно прежде умереть, для того, чтобы воскреснуть. Не
легко было сжечь пятилетний труд, производимый с такими
болезненными напряжениями, где всякая строка досталась
потрясением, где было много такого, что составляло мои
лучшие помышления и занимало мою душу. Но все было
сожженно, и притом в ту минуту, когда, видя перед собою
смерть, мне очень хотелось оставить после себя хоть чтонибудь, обо мне лучше напоминающее... Как только пламя
унесло последние листы моей книги, ее содержание вдруг
воскресчуло в очищенном и светлом виде, подобно фениксу
из костра, и я вдруг увидел, в каком еще беспорядке было
то, что я считал уже порядочным и стройным".
Написал он трагедию из запорожской жизни „Выбритый
ус". Писал он ее в Вене в 1840 году. И вот как писал. „Я
почувствовал,—сообщает он Погодину, — что в голове моей
шевелятся мысли, как разбуженный рой пчел; воображение
мое становится чутко. О, какая это было радость, если бы
ты знал! Сюжет, который в последнее время лениво держал
я в голове своей, не осмеливаясь даже приниматься за него,
развернулся передо мною в величии таком, что все во мне
почувствовало сладкий трепет, и я, позабывши все, переселился вдруг в тот мир, в котором давно не бывал". Аксакову он в упоении говорил: „Эта пьеса будет лучшим
моим произведением".
И вот что дальше случилось. А. В. Никртенко рассказывает в своих записках: „Однажды Гоголь просил
Жуковского выслушать вновь написанную им пьесу и
сказать о ней свое мнение. Чтение пришлось как раз после
обеда, а в это время Жуковский любил немножко подремать.
Не в состоянии бороться со своею привычкою, оп и теперь,
слушая автора, мало но малу погрузился в тихий сон.
Наконец, он проснулся.
„Вот видите, Василий Андреевич,—сказал ему Гоголь,—
я просил у вас критики па мое сочинение. Ваш сон есть
лучшая на него критика".
„ Н е этими словами бросил рукопись в тут же топившийся камин".
Когда, при встрече с Гоголем, Аксаков жадно стал его
расспрашивать о новой драме. Гоголь только махнул рукой...
Гоголь был очень самолюбив,— даже исключительно
самолюбив, полон был самого важного самообожания, чувствовал себя каким-то божеством, призванным изрекать
непреложные истины. Это, однако, не мешало ему жадно,

настойчиво искать критики самой строгой и беспощадной,
потому что выше всякого самолюбия для пего стояло
совершенство его произведения, и в отзыве самого глупого
человека он считал возможным найти что-нибудь для себя
полезное. О, как это редко-редко встречается среди писателей! Мне много за жизнь свою приходилось знавать писателей очень крупных. Пока он молод, — о н ищет критики,
внимательно ее выслушивает. Но вот пришла слава, пришло
всеобщее признание, — и критика начинает его только
раздражать, глаза становятся скучающими, губы нетерпеливо поджимаются, —и верная жена спешит^ перевести
разговор на посторонние предметы. А вот как Гоголь:
„Вы напрасно негодуете,—пишет он, — на неумеренный
тон некоторых нападений на „Мертвые души": это имело
свою хорошую сторону. Иногда нужно иметь противу себя
озлобленных. Кто увлечен красотами, тот не видит недостатков и прощает все; но кто озлоблен, тот постарается
выкопать в нас всю дрянь и выставить ее так ярко наружу,
что поневоле ее увидишь. Истину так редко приходится
слышать, что уже за одну крупицу ее можно простить
всякий оскорбительный голос, с каким бы она ни произносилась. В критиках Булгарина, Сенковского и Полевого
есть много справедливого, начиная даже с данного мне
совета поучиться прежде русской грамоте, а потом писать.
В самом деле, если бы я не торопился печатанием рукописи
и подержал ее у себя с год, я бы увидел потом п сам, что
в таком неопрятном виде ей никак нельзя было явиться в
свет. Самые эпиграммы и насмешки надо мною были мне
нужны, несмотря па то, "что с первого разу пришлись очень
не по сердцу. О, как нам нужны беспрестанные щелчки
и этот оскорбительный тон, и эти едкие, проникающие
насквозь насмешки! IIa дне души пашей столько таится
всякого мелкого, ничтожного
самолюбия,
щекотливого,
скверного честолюбия, что пас ежеминутно следует колоть,
поражать, бить всеми возможными орудиями, и мы должны
благодарить ежеминутно нас поражающую р у к у " .
И это у Гоголя были не слова. Письма его переполнены
призывами к друзьям о критике самой жестокой и самой
откровенной.
„Мне все должно говорить больше, чем
кому-либо другому, нужно указывать мои недостатки."
—„Сообщите мне ваши замечания. Будьте
строги и
неумолимы как можно больше. Вы знаете сами, как мне это
нужно". И так без конца. Оп при чтении зорко вглядывается

другой день пользу, хотя бы оно принесло мне несравненно
Человек, который высказывает в первую минутуCBOÏ

ЙГ^аГтьТсХ-ВѴ
жительности.""

И К 0 Д У Ш е Н

Утствие

-

0

С

n S ä

^^нылГпр™Гоголь

авторского самолюбия и р і д р і ?

друзей® С П Ѵ Е Т Н Р Л Д Е Д И Е ^ В Ы С Л У Ш И В А Е Т В 0 С Т 0 Р Ж Е Н Н " Е похвалы
друзей, „ п у , ну! А отрицательные стороны, — что же вы на
Г0Г0ЛЯ В
• И В И к С Т и а ^ У
щаѴомый
с Гоголем
Арнольди передает такой свой разговор

~ В ы в Ч е р а ' кажется, питали несколько глав из В Т О Р О Г О
тома „Мертвых душ« И. В. Капнисту? - сказал я ; 8 В т о р о г о
— Читал. А что?
— Я не понимаю, Николай Васильевич, какую вы имеЧИТаТЬ 6МУ ВЗШИ
м н е н и я ! Он вас очень любит
и уважаем но как человека, а вовсе не как писателя'
Знаете ли вы. что он мне
сказал вчера? Что п Г его
мнению, у вас нет ни на грош таланта! Несмотря на свой
И в а Н
БаСІ™>егшч
™ Z n V M '
« « M
не смысли? в
изящной литературе и поэзии; я не могу слышать его
суждении о наших писателях. Он остановился на „Водопаде"
Державина и дальше ие пошел. Даже Пушкина не любитговорит, что стихи его звучны, гладки, но что мыслей у
него нет и что ничего не произвел замечательного.
Гоголь улыбнулся.
— Вот что он так отзывается о Пушкине, я этого не
знал; а что мои сочинения он не любит, это мне давно
известно, но я уважаю Ивана Васильевича и давно его знаю
читал ему мои сочинения именно потому, что он их не
любит и предубежден против них. Что мне за польза читать
вам или другому, кто восхищается всем, что я ни написал?
в ы , господа, заранее предубеждены в мою пользу, и настроили себя на то, чтобы находить все прекрасным в моих

сочинениях. Вы редко, очень редко сделаете мне дельное
строгое замечание, а Иван Васильевич, слушая мое чтение'
отыскивает только одни слабые места, и критикует строго
и беспощадно, а иногда и очень умно. Как светский человек
как человек практический и ничего не смыслящий в литературе, он иногда, разумеется, говорит вздор, но за то в
другой раз сделает такое замечание, которым я могѵ
воспользоваться. Мне именно полезно читать таким умным
нелитературным
судьям. Я сужу о достоинстве моих
сочинении по тому впечатлению, которое они производят
на людей, мало читающих повести и романы. Если они
рассмеются, то, значит, уже действительно смешно, если
будут тронуты, то значит, уже действительно трогательно
потому что они с тем уселись слушать меня, чтобы ни за'
что не смеяться, чтобы ничем не трогаться, ничем не
восхищаться.
р , ™ ™ У Ш а Я Г 0 Г 0 Л Л ' - , п Р и б а в л я е т Арнольди, - я невольно
вспомнил о к у х а р к е Мольера". (Мольер, как известно,
чтоб проверить впечатление от своих комедий, читат их
д
л
п х
своей кухарке.)
'
М т Л Щ е B rt 1 8 3 5 д Г °ДУ. по поводу выпущенных Гоголем
„Миргорода и „Арабесок" Белинский отмечал, что Гоголь
относится к числу тех художников, которые с каждым новым
произведением возвышаются и крепнут. Э т о - т а к и в
главной мере это обусловливалось строгостью отношения к
п л Й Л Г 0 Л Я - В с е у Ж е н а г г и с а н н о е им его не удовлетворяло, он
готов был отказаться от него, чтобы итти вперед и вперед
В 1833 году он пишет Погодину: „Вы спрашиваете
о „Вечерах диканьских". Чорт с ними! Я не издаю их
вторым изданием)... Я даже позабыл, что я t b S этих
вечеров, и вы только напомнили мне об этом. Д а обрекутся
ни неизвестности, покамест что-нибудь увесистое, великое
художническое не изыдет из меня".
великое,
автором „Ревизора", по дороге за-границу, он
Î J S 2 ® 1 * 0 В С Е 0 М у : - * К л я і І У с ь , я что-то сделаю, чего Те
; ®
т П ш е н н ы й человек! Львиную силу ч е с т в у ю в
2
Z
T ' Н С Л И Р а с с ы о т Р е ™ строго и справедливо; что
акое все написанное мною до сих пор? Мне кажется как
Удто я разворачиваю давнюю тетрадь ученика в кото ой
! =
страпищ ; видно нерадение J S , ' н а дру?ой
2
»
» п о с п е ш н о с т ь > Р ° б к а я , дрожащая рука начи
Я
С
М е Л а Я З а м а ш к а ш а л у н а , вместо букв выводящая
S
іяочки, за которую бьют по рукам. Изредка, может быть

i a r g S - S r a S S E

0
Р
1 Г Г м Г в
вспомнить обо в с е х
моих
маианьях Они в р о д е Т р о з 5 ы х обвинителей являются глазам
Ï Î S 1 З а б в е н ь я д о л г о г о забвенья просит д у ш а моя. И если
бы п оя в и л а с ь т а к а я моль, которая бы съела внезапно всс
экземпляры »Ревизора", а с ними „Арабески", „Вечера"

П

Ä
о
s

j

д

r

Â

а

o

s

р

е

н

ï

н

ы

ï

м

S

^

-

>голь
-

был

K
î
l
ï
L - Й Л К

- и Тантал, или ПрометС
III

По
HO

u

n

t

этой беспощадной, несгибающейся „взыскатель
l l z по этой готовности жертвовать всею личног
ппя постойного
осуществления писательског
представляет явление, не часто

романист Флобер

Он тоже

б

/ографии«-ответил

о

ïïs^S^sraœss
его мысли. Ііо для
ф л о б е І з а лишь постольк
целью. Ж и в а я жизнь интересовала Ф л о д о ж е с т в е н н о і
Поскольку о н а я в л ял ^с ь м ®
g ^ в о во п р о с ы „пользы
произведения. В м е ш и в а т ъ в и с к у с с т в о во р
в е л и ч а й ш ;
общественного служения ^ ^
Мещанством
опошлением искусства, ^ і л т а г а ь т о и щ і м той д у ш е в в
Иногда ему самому C T a « ° ^ M a n a J b 3T0i0 отдачею вс
опустошенности, которая вызывалась этою
>
своих

r S*

переживаний

n !
I<

Ѵ с ° £ о в а возвращаюсь в мою бедв

Гt ^

TSSSS

в

которой

являются приключениями, в которой я яе рву д р у г и х цветов,
кроме метафор". И все-таки—формальное совершенство
художественного произведения было для него наивысшею
ценностью, и с глубочайшим убеждением, как аксиому, он
высказывают чудовищное положение: „в мире нет ничего
истинного, кроме хорошо сделанной фразы".
Гоголь был бесконечно далек от такого идолопоклонства перед искусством, как самоцелью. На писательство свое
Гоголь смотрел прежде всего, как на „душевное" свое
„дело" и как на общественное служение. Никто до него
с такою определенностью и бессомненностыо не выдвинул
у нас утверждения, что писательство есть общественное
служение, и что конечная цель писателя — приносить
„пользу".
Пушкин в негодовании восклицал:
IIa вес
Кумир ты ценишь Бельведерскии, —
Т ы пользы, пользы в ном не зришь!...
Не для житейского волненья,
Не для корысти, нэ для битв, —
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

Гоголь же убежден, что „мы" рождены именно для
оитв и для пользы. „Вспомни, — пишет он д р у г у , — призваны
в мир мы вовсе не для праздников и пирований, на
битву мы сюда призваны. А потому мы ни на миг не
должны позабыть, что вышли на битву, и нечего тут
выбирать, где
поменьше опасностей: как добрый воин,
должен бросаться из нас всяк туда, где пожарче битва".
И в „Авторской исповеди" он пишет: „Автор, творя
творение свое, должен почувствовать и убедиться, что он
исполняет тот долг, для которого он призван на землю,
для которого именно даны ему способности и силы, и что,
исполняя его, он служит в то же самое время также
государству своему, как бы он действительно находился
на государственной службе. Мысль о службе у меня никогда не пропадала. Прежде чем вступить на поприще
иисателя, я переменил множество разных мест и должностей
чтобы узнать, к которой из них был больше способен- но
не был доволен ни службой, ни собой, ни теми, которые
надо мной были поставлены... Но как только я почувствовал,
что на поприще писателя могу сослужить также службу
государственную, я бросил все: и прежние свои должности,

ФР*

Іма '

Mt*ЙвЙ«.

и Петербург, и общество близких д у ш е моей людей, и
самую Россию, затем, чтобы вдали и уединении от всех
обсудить, как произвести таким образом свое творение,
чтобы доказать, что я был также гражданин земли своей
и хотел служить ей. Чем более обдумывал я свое сочинение, тем более чувствовал, что оно может действительно
принести пользу." Пусть у писателя „картинная живопись
в слове, орлиная сила взгляда, возносящая сила лиризма,
поражающая сила сарказма", — этого всего для Гоголя еще
мало. „Если он, — продолжает Гоголь, — п р и всех великих
дарах этих воспитается, как гражданин своей земли и как
гражданин всего человечества, и как кремень станет во
всем том, в чем повелено быть крепкой скалой челов е к у , — тогда он выступай на поприще".
В до сих пор еще непрекращающейся борьбе поклонников „искусства для и с к у с с т в а " с приверженцами „искусства для жизии" Гоголь безоговорочно занимает позицию,
которая вскоре после него стала главенствующею на
фронте русской литературы. Он говорит писателю:
„Писатель! Воспитайся прежде всего как человек и
гражданин земли своей, а потом уже принимайся за перо!
Иначе все будет невпопад". (Письмо к Жуковскому в 1847 г.)
В о т — другая сторона в Гоголе. И если мы теперь
возвратимся к тому, что говорили о Гоголе, как человеке,
то многое представится нам в другом свете. Да, печально,
конечно, но так: Гоголь нередко проявлялся в жизни, и
как Хлестаков, и как Чичиков, и как Ноздрев, и как Манилов. Он и сам признавался, как мы видели, что в нем
заключалось собрание всех возможных гадостей в таком
множестве, в каком он еще не встречал ни в одном человеке. Однако, может быть, если бы этого не было, Гоголь
и не сумел бы дать ни Хлестакова, ни других своих героев.
Вот какое любопытное признание делает Гоголь: „Прямо
скажу все: в с е мои последние сочинения —история моей
собственной души... Я стал наделять своих героев, сверх
их собственных гадостей, моею собственною дрянью. Вот
как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом звании и на другом поприще, старался
изобразить его себе в виде смертельного врага, нанесшего
мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его
злобою, насмешкою и всем, чем ни попало. Если бы кто
видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего
вначале для меня самого, он бы точно содрогнулся... Не

рмай, однако-ж, после этой исповеди, чтоб я сам был
ікой же урод, каковы мои герои. Нет, я не похож на них.
люблю добро, я ищу его и сгораю им; но я не люблю
>их мерзостей и не держу их р у к у , как мои герои. Я
>юю с ними и буду воевать, и изгоню и х " .
Чистодушный Плетнев с негодованием пишет о льсти>м письме Гоголя к цензору Никитенке. Анненков подробно
доказывает о путях, к которым прибегал Гоголь, чтобы
ювести сквозь цензуру свои „Мертвые души". „Никогда
іжет быть, —сообщает он, — Г о г о л ь не употребил в дело
кого количества житейской опытности, сердцеведения,
искивающей ласки и притворного гнева, как в этом д е л е . "
) Анненков прибавляет: „Эти меры, конечно, далеко отоят от идеала патриархальной простоты сношений. Тот,
0 не имеет „Мертвых д у ш " для напечатания, может,'
зумеется, вести себя непогрешительнее Гоголя и быть
раз до проще в своих поступках и выражении своих
вств".
Наконец,—о подачках, которые Гоголь получал от
авительства. Гоголь нуждался жестоко. Он, уже дрослаенныи автор „Гевизора" и „Мертвых д у ш " , часто не
ш, чем будет жить завтра. „Я начинаю верить тому, —
шет он Жуковскому, — что прежде считал басней: что
еатели в наше время могут умирать с голоду. Если бы
е хоть такой пенсион, какой дается дьячкам, находящимся
юь при нашей церкви, то я бы протянулся, тем более,
) в Италии жить дешевле". За Гоголя хлопотала приірная дама А. О. Смирнова. Шеф жандармов А. Ф . Орлов
— Что это за Гоголь?
— Стыдитесь, граф! Вы — р у с с к и й , и не знаете, кто
ой Гоголь!
— Что вам за охота хлопотать об этих голых п о э т а х ' —
•небрежительно заметил Орлов.
А сам царь очень удивился, узнав, что „Мертвые Д у ш и " .
шсал Гоголь.
™
— Да разве они его? Я думал, что это Сологуба.
Кто тут больше способен вызвать негодование, — огром1 ли писатель, решающийся просить у государства
ержания хотя бы церковного дьячка, чтобы иметь возюность закончить свой труд, — и л и эти важные господа,
ле долгих хлопот удостаивающие подачки „голого поэта"?
іужно еще иметь в виду, что Гоголь был искреннейшим

монархистом, что обращался он за помощью не к ненав:
— Пишите, поставьте себе за правило хотя два часа в
димой им и презираемой силе, а к благоговейно почитаемо
евь сидеть за письменным столом и принуждать себя
власти.
исать.
,
IY.
— Д а что ж делать, если не пишется! — в о з р а ж а л
Как работал Гоголь над своими художественным Іологуб.
— Ничего. Возьмите перо и пишите: „сегодня мне
произведениями?
Сначала мы дадим здесь сводку того, что узнаем то-то не пишется", „сегодня мне что-то не пишется",
этот счет из воспоминаний знавших Гоголя и из собстве сегодня мне что-то не пишется" и так далее; наконец
адоест и напишется.
ных его признаний.
Очень своеобразна такая особенность Гоголя, „ с т р а н Гоголь писал по утрам, — о б этом свидетельствует
сам он, и все его наблюдавшие. Иногда, впрочем, бывал ое дело, — п и ш е т он в 1839 г. ІІІевыреву, — я не могу и
что он работал целые дни напролет. И. Ф . Золотарев, прож е в состоянии работать, когда я предан уединению, к о г д а
с кем переговорить, к о г д а нет у меня между тем д р у г и х
вавший вместе с Гоголем в Гиме в 1837 — 1838 гг., расск
зывает: „Когда Гоголь начинал писать, то предварителы анятий, и когда я владею всем пространством времени,
делался задумчив и крайне молчалив. Подолгу молча ході аравграниченным и неразмеренным. Меня в с е г д а дивил
он по комнате, и, когда с ним заговаривали, то просил з [ушкии, которому ДЛЯ того, чтобы писать, нужно было
молчать я не мешать ему. Затем он залезал в свою дырк абраться в деревню, одному, и запереться. Я , наоборот, в
так называл он одну из трех комнат квартиры, в котор еревне никогда ничего не мог делать, и вообще я не могу
жил со мною, отличавшуюся весьма скромными размерам іичего Делать г д е я один и где я ч у в с т в о в а л с к у к у . В с е
где и проводил в работе почти безвыходно несколько дней •вой ныне печатные г р е х и я писал в Петербурге, я именно
Такая сплошная работа, повидимому, была у Гого огда, когда я был занят должностью, когде мне было не:огда, среди этой живости и перемены занятии, и чем я
исключением, — по крайней мере, во вторую половину
литературной жизни, о которой мы имеем значительно бол еселее провел канун, тем вдохновенней возвращался домой,
шд сведений, Чем о первой. Так работал Гоголь, вероятг •ем свежее у меня было у т р о " .
Н. В. Б е р г у Гоголь рассказывал: „ Е х а л я раз между
в дни того особенного умственного подъема, который обь
новенно называют вдохновением. Так работал он, напр., ородками Джансано и Альбано, в июле месяце (повидимому,
В е н е над трагедией „Выбритый у с " , о чем, как мы видел 1838 году). Середи дороги, на бугре, стоит жалкии тракон писал Погодину: „ Я почувствовал, что в голове мо я р с биллиардом в главной комнате, где вечно гремят
шевелятся мысли, как разбуженный рой пчел; воображен пары и слышится разговор на разных языках. Все проезжаю-*
мое стало чутко. О, к а к а я это была радость! Сюжет, кот цие мимо непременно тут останавливаются, особенно в жар.
рый лениво держал я в голове своей, развернулся пере »становился и я. В то время я писал первый том „Мертмною в величии таком, что в с е во мне почувствовало сл; ІЫХ д у ш " , и эта тетрадь С.о мною не расставалась. Не знаю,
кий трепет, и я, позабывши все, переселился в д р у г в і точему именно в т у минуту, когда я вошел в этот трактир,
ахотелось мне писать. Я велел дать столик, у с е л с я в
мир, в котором давно не бывал".
Однако Гоголь не признавал возможным пассив гол, достал портфель и под гром катаемых шаров, при
ждать вдохновения, он считал необходимою систематичесь Невероятном шуме, беготне прислуги, в дыму, в душной
изо дня в день, работу. Он говорил Ф . В . Чижову: „ le. ітмосфере, забылся удивительным сном и написал целую
в е к пишущий так же не должен оставлять цера, как ж и * •лаву, не сходя с места. Я считаю эти строки одними и з
писец кисти. Пусть что-нибудь пишет непременно кажді самых вдохновенных. Я редко писал с таким одушевлением .
Гоголь очень любил путешествовать, дорога была для
день. Надобно, чтоб р у к а приучилась совершенно повиі
ъаться мысли". И гр. В. А. Сологубу, в свое время извег іего в с е г д а самым лучшим лекарством от всех его болезней.
Дорога же давала ему и новые замыслы. Он пишет ПІевыному беллетристу, Гоголь постоянно твердил:
реву: „Дорогою у меня обыкновенно развивается и прихо-

дит на ум содержание; все сюжеты почти я обделывав
дороге."
И в „Мертвых д у ш а х " он пишет: „Боже! Как ты хорош
подчас, далекая, далекая дорога! Сколько раз, как погибаі
щии и тонущий, я хватался за тебя, и ты всякий раз мен
великодушно выносила и 'спасала! А сколько родилось
тебе чудных замыслов, поэтических грез, сколько перечуі
ствовалось_дивных впечатлений!"
/ Самый процесс работы Гоголя подробно описан с ег
слов Н. В . Бергом:
„Сначала нужно набросать все, как придется, хотя б\
плохо, водянисто, но решительно все, и забыть об это
тетради. Потом, через месяц, через два, иногда и боле
(.это скажется само собою) достать написанное и перечитаю,
вы увидите, что многое не так, много лишнего, а кое-чег:
и не достает. Сделайте поправки и заметки на полях и снов
забросьте тетрадь. При новом пересмотре ее новые заметь
н а полях и г д е не хватит м е с т а — в з я т ь отдельный клоче
и приклеить сбоку. Когда в с е будет таким образом йсписаш
возьмите и перепишите тетрадь собственноручно. Т у т сам
собой явятся новые озарения, урезы, добавки, очищени:
слога. Между прежних вскочат новые слова, которые необ
ходимо там должны быть, но которые почему-то никак н
являются сразу. И опять положите тетрадку. Путешествуйте
развлекайтесь, не делайте ничего, или хоть пишите другое
Придет час: вспомнится заброшенная тетрадь; возьмите
перечитайте, поправьте тем же способом и, когда снов
она будет измарана, перепишите ее собственноручно. Ві
•заметите при этом, что вместе с крепчанием слога, с отдел
кои, очисткой фраз, - как бы крепчает и ваша рука; б у к в г
ставятся тверже и решительнее. Так надо делать, по-моемуі
восемь раз. Д л я иного, может буть, нужно меньше, а дл;
иного и еще больше. Я делаю восемь раз. Только .после
восьмой переписки, непременно собственною рукою, тру;,
я в л я е т с я вполне художественно законченным, достигав:
перла создания. Дальнейшие поправки и пересматривание
пожалуй, испортят дело; что называется у живописцев
зарисуешься. Конечно, следовать
постоянно таким пра
вилам нельзя, трудно. Я говорю об идеале. Человек все-таки
человек, а не машина".
Этой последующей чистке написанного Гоголь придав а л огромное значение и не уставал изменять и дополнять
уже как будто оконченное. В 1840 г. он пишет С. Т. Акса-

кову: „Я теперь приготовляю к совершенной о ч д с г к е п е р :
вый том „Мертвых д у ш " . Переменяю, перечищаю, многое
перерабатываю в о в с е " .
В а в г у с т е 1849 года Гоголь прочел тому же Аксакову
в подмосковной усадьбе последнего, Абрамцеве, первую
главу из второго тома „Мертвых д у ш " и на следующий
день стал настойчиво требовать замечаний. „Но нам, — рассказывает Аксаков, — помешали говорить о „Мертвых душ а х " , он у е х а л в Москву, и я написал к нему письмо, в котором сделал несколько замечаний и указал на особенные,
по моему мнению, красоты. Получив мое письмо, Гоголь
был так доволен, что захотел видеть меня немедленно.
Он нанял карету, лошадей и в тот же день прикатил к
нам в Абрамцево. Он приехал необыкновенно весел или,
л у ч ш е сказать, светел и сейчас сказал:
— Вы заметили мне именно то, что я сам замечал,
но не был уверен в справедливости моих замечаний. Теперь
же я в них не сомневаюсь, потому что то же заметил другой человек, пристрастный ко мне.
„Гоголь прожил у нас целую н е д е л ю . . . Мы просили
его прочесть следующие главы, но он убедительно просил,
чтоб я погодил. Т у т он сказал мне, что он прочел уже
несколько глав А. О. Смирновой и С. П. Шевыреву, что
сам увидел, как много надо переделать, и что прочтет их
мне непременно, когда они будут готовы.
В январе 1850 г. Гоголь прочел нам в другой раз
первую г л а в у второго тома. Мы были поражены удивлением:
глава показалась нам еще л у ч ш е и как будто написяра
вновь. Гоголь был очень доволен таким впечатлением и
сказал:
— Вот что значит, когда живописец даст последний
т у ш своей картине. Поправки, повидимому, самые ничтожные: там одно слово убавлено, здесь прибавлено, а тут
переставлено, — и все выходит другое. Тогда надо напечатать, когда все главы будут так отделаны.
Оказалось, что, он воспользовался всеми сделанными
ему замечаниями".
В 1841 году, в Гиме, Гоголь диктовал Н. В. Анненкову
„Мертвые д у ш я м . Анненков подробно описывает, как работал Гоголь.
„Гоголь вставал обыкновенно очень рано и тотчас
принимался за работу. На письменном его бюро стоял уже
графин с холодной водой из каскада Терни, и в промежут-

к а х работы он опорожнял его до-чиста,
а иногда и
удвоивал порцию. Это была одна из подробностей того
длинного процесса самолечения, которому он следовал всю
свою ж и з н ь . . . Почти каждое утро заставал я его в кофейной
отдыхающим н а диване после завтрака, состоявшего из
доброй чашки крепкого кофе и жирных сливок, Затем отп р а в л я л и с ь мы в разные стороны до условного часа, когда
положено было сходиться для переписки поэмы. Т о г д а
Гоголь крепче притворял внутренние ставни окон от неотразимого южного солнца, я садился за к р у г л ы й стол, а
Николай Васильевич, разложив неред собой тетрадку на
том же столе подалее, весь уходил в нее и начинал диктовать мерно, торжественно, с таким чувством и полнотой
выражения, что главы первого тома „Мертвых д у ш " приобрели в моей памяти особенный колорит. Это было похоже
на спокойное, правильно разлитое вдохновение, какое
порождается обыкновенно глубоким созерцанием предмета.
Николай Васильевич ждал терпеливо моего последнего
с л о в а и продолжал новый период тем яге голосом, проникнутым сосредоточенным чувством и мыслью. Превосходный
тон этой поэтической диктовки был так истинен в самом
себе, что не мог быть ничем ослаблен или изменен. Часто
рев итальянского осла пронзительно раздавался в комнате,
затем с л ы ш а л с я у д а р палки по бокам его и сердитый
вскрик женщины:
— Е с с о , ladrone (вот тебе, разбойник)!
Г о г о л ь останавливался, проговаривал, улыбаясь:
ft — Как разнежился, негодяй!
И снова начинал вторую половину фразы с тою же
силою и крепостью, с какой вылилась у него ее первая
половина. Случалось также, что он прекращал диктовку
на моих орфографических заметках, обсуживал дело и,
как будто не было ни малейшего перерыва в течении его
мыслей, возвращался свободно іс своему тону, к своей
поэтической ноте. Помню, например, что, передавая ему
написанную фразу, я, вместо продиктованного им с л о в а
„ щ е к а т у р к а " употребил „штукатурка". Гоголь остановился
и спросил:
— Отчего так?
— Д а правильнее, кажется.
Гоголь побежал к книжным шкафам своим, в ы н у л
оттуда какой-то лексикон, приискал
немецкий
корень
слова, р у с с к у ю его передачу и, тщательно обследовав

доводы, закрыл к н и г у и поставил опять на место,зав:
— А за н а у к у спасибо!
Затем он сел попрежнему в кресло, помолчал немного,
пять полилась т а же з в у ч н а я , повидимому, простая, но
і вышенная и волнующая речь. Случалось также, что,
ж д е исполнения моей обязанности переписчика, я в
оторых местах опрокидывался назад и разражался хохо, Гоголь глядел на меня хладнокровно, но ласково
ібался и только приговаривал: ^
— Старайтесь не смеятьѳя, Ж ю л ь !
Действительно, я знал, что переписка
замедляется
іобным выражением личных моих ощущений и делал
глие над самим собой, но в те годы усилия эти редко
ровождались успехом. Впрочем, сам Г о г о л ь иногда слеіал моему примеру и вторил мне при случае сдержанным
гусмехом, если могу так выразиться. Это случилось,
іример, после окончания „Повести о капитане Копейкине".
гда, по окончании повести, я отдался неудержимому
ш в у веселости, Гоголь смеялся вместе со мной и неілько раз спрашивал:
— Какова повесть о капитане Копейкине?
Е щ е гораздо сильнее выразилось ч у в с т в о авторского
удовольствия в главе, где -описывается сад Плюшкина,
когда еще пафос диктовки, помню, не достигал такой
юты в Гоголе, сохраняя всю художническую естественіть, как в этом месте. Гоголь даже встал с кресел (видно
ю, что природа, им описываемая, носится в эту минуту
>ед глазами его) и сопровождал диктовку гордым, какимповелительным жестом. По окончании в с е й . этой изугельной шестой главы я был в волнении, положил перо
стол и сказал откровенно:
— Я считаю эту г л а в у , Николай Васильевич, гениаль: вещью.
Гоголь крепко сжал маленькую тетрадку, по которой
стовал, в кольцо и произнес топким, едва слышным
юсом:
— Поверьте, что и другие не х у ж е ее.
В ту же минуту, однакож, возвысив голос, он продолжал:
— З н а е т е ли что — н а м до ужина осталось еще много:
ідемте смотреть с а д ы Саллюстия.
По светлому выражению его лица, да и по самому
гдложению видно было, что впечатления диктовки при-

вели его в веселое состояние д у х а . Это оказалось еще б о;
на дороге. Как только повернули мы в глухой переул
Гоголь принялся петь р а з г у л ь н у ю малороссийскую песі
наконец пустился просто в пляс и стал вывертывать з
тиком на в о з д у х е такие штуки, что не далее д в у х миі
р у ч к а зонтика осталась у него в р у к а х , а остальное по
тело в сторону. Он быстро поднял отломленную часть
продолжал песню. Т а к отозвалось удовлетворенное худе
ническое чувство: Гоголь праздновал мир с самим соб
и в значении этого бурного порыва веселости я не оши
тогда".

У.

Какого рода были материалы, которыми пользовался
Гоголь при писании своих произведений?
Через несколько месяцев по приезде юноши-Гоголя
в Петербург он писал матери: „Прошу вас, почтеннейшая
маменька, мой добрый ангель-хранитель, сделать для меня
величайшее из одолжений. В ы имеете тонкий, наблюдательный ум, вы много знаете обычаи и нравы малороссиян
наших, и потому, я знаю, вы не откажетесь сообщать их
мне в нашей переписке. Это мне очень, очень нужно. В
О чтении г л а в ы с Плюшкиным мы имеем свидетельст следующем письме я ожидаю от в а с описания полного
относящиеся к гораздо более раннему времени. Очевид наряда сельского дьячка, от в е р х н е г о платья до самых
перед глазами Анненкова проходила одна из очереди сапогов, с поименованием, как это в с е называлось у самых
чисток и переписок написанного. Сообщение Анненко закоренелых, самых древних, самых наименее переменивэто — единственное, сколько д.. знаю, свидетельство о д ш и х с я малороссиян; равным образом названия платья, носитовке Гоголем своего произведения. Повидимому, Г о г мого нашими крестьянскими девками, до последней ленты,
преследовал при этом и цель проверки самого з в у ч а н также нынешними замужними и мужиками. Вторая статья:
написанного. Об этом мы находим не одно евидете название точное и верное платья, носимого до времен
ство.
гетманских. В ы помните, раз мы видели в нашей церкви
Кн. Д. А. Оболенский рассказывает, как осенью 185 і одну д е в к у , одетую таким образом. Об этом можно будет
Еще
обстоятельное описание
Г о г о л ь читал ему и А. О. Г о с с е т первую" г л а в у второго то расспросить старожилов.
„Мертвых д у ш " . „Все описания природы, которыми изо< свадьбы, не у п у с к а я наималейших подробностей. Е щ е нел у е т первая г л а в а , были особенно тщательны. Меня в ві сколько слов о колядках, о Иване Купале, о р у с а л к а х . Е с л и
шей степени поразила необыкновенная гармония речи. 1 есть, кроме того, какие-либо д у х и или домовые, то о них
я увидел, как прекрасно воспользовался Гоголь теми ме подробнее, с их названиями и делами. Множество носится
ными названиями разных трав и цветов, которые он і между простым народом поверий, страшных сказаний, претщательно собирал. Он иногда, видимо, вставлял как« даний, разных анекдотов, и проч., и проч. В с е это будет
нибудь звучное слово единственно для гармонически для меня чрезвычайно занимательно." Через т р и - ч е т ы р е
эффекта. Хотя в напечатанной первой г л а в е в с е описательи недели Г о г о л ь опять писал матери: „ Я прошу в а с у з н а т ь
места прелестны, но я склонен думать, что в окончательг теперь о некоторых и г р а х карточных: у П а н ф и л я к а к
редакции (уничтоженной Гоголем перед смертью) они бы. играть и в чем состоит он? Гавным образом, что за игра
еще тщательнее отделаны". Когда Гоголь кончил чита П а ш о к , с е м ь л и с т о в ? из хороводных: в х р е щ и к а , в
он передал рукопись Оболенскому и Россет и попросг: ж у р а в л я . Е с л и знаете другие какие, то не преминете.
чтобы они прочли ему в с л у х некоторые места. Очевиді У нас е с т ь поверья в некоторых наших хуторах, разные
повести, рассказываемые простолюдинами, в которых учаІ о г о л ь хотел проверить то же звучание своей речи.
Гр. А. П. Толстой, у которого в Москве жил Гого ствуют д у х и и нечистые. Сделайте милость, удружите мне
последние годы своей жизни, рассказывал, что ему не р которою-нибудь из н и х . " В феврале 1830 г.: „Я попрошу
приходилось с л ы ш а т ь , как Гоголь писал свои Мертв вас собрать несколько сведений, если где-либо услышите
души'Д проходя мимо дверей, в е д у щ и х в его комнат какой забавный анекдот между мужиками в нашем селе,
Толстой не раз слышал, как Гоголь один, в запертой го или в другом каком, или между помещиками. Описуйте
Для меня также правы, обычаи, поверья. Д а расспросите
нице, будто бы с кем : то разговаривал, иногда самым
про старину, какие платья были в то время у сотников, их
естественным голосом.

жен, у тысячников, какие материи были известны, и в с с
подробнейшею подробностью: какие анекдоты и истории
случались смешные, забавные, печальные, у ж а с н ы е " .
В ответ на эти запросы Г о г о л ь получил из дому
повидимому, немало интересовавших его сведений. До нас
дошла рукописная тетрадь Гоголя, начатая им еще в Нежине,
под заглавием: „Книга всякой - всячины, или подручная
энциклопедия". В нее занесено множество всякого рода
у к р а и н с к и х поверий, бытовых подробностей и т. п. Перед
некоторыми помечено: „из письма 2 июня", „извлечение из
письма 4 мая". В тетради этой находим много черт, исполь
зованных Гоголем в „ В е ч е р а х н а х у т о р е " . Напр.: „существует поверье, что ведьмы снимают и прячут звезды". Е
„Ночи перед Рождеством" читаем: „Ведьма между тем подн я л а с ь так высоко, что одним только пятнышком мелькала
в в е р х у . Но где ни показывалось пятнышко, там звезды,
одна за другою, пропадали на небе. Скоро ведьма набрала
их полный р у к а в . Три или четыре еще блестели." Запись:
„Папороть цветет огненным цветом только в полночь под
Иванов день, и кто успеет сорвать его, и будет так смел,
что устоит противу в с е х призраков, кои будут ему представляться, тот отыщет клад." На этом поверье основан
р а с с к а з „Вечер накануне Ивана К у п а л а " . Находим в записях подробное описание игры в „ворона", в которую играют
русалки в „Майской ночи". Записаны объяснения женской
одежды: к у н т у ш , плахта, запаска,—названия, встречающиеся
в р а с с к а з а х Гоголя.
Д л я повести „Тарас Б у л ь б а " Гоголь пользовался сочинениями по истории, быту и нравам украинского казаче-|
ства: „Описанием У к р а и н ы " Боплака, „Историей Р у с с о в "
Георгия Конисского, „Историей о казаках запорожских"
кн. Мышецкого и др. Но еще больше пользовался Гоголь
для этой повести украинскими песнями. В с я повесть пропитана д у х о м этих песен, С Й Й Л Ь ее совершенно п е с е н н ы й ! ,
и текст прямо просится на переложение в былинный стих Л]
Такое, напр., место: „Не г о одному казаку взрыдает старая
мать, у д а р я я себя костисть іи руками в дряхлые перси; не
одна останется вдова в Глухове, Немирове, Чернигове и
д р у г и х городах. Б у д е т , сердечная, выбегать всякий депь па
базар, х в а т а я с ь за в с е х проходящих, распознавая каждого
из них в очи, нет ли между их одного, милейшего всех; но
много пройдет через город всякого войска, и вечно не
будет между ними одного, милейшего в с е х " . Иногда нахо-

дим в повести прямые заимствования из народных песен
^Рассказывается, напр., о том, что, кроме „реестровых" казаков, можно было во всякое время, в с л у ч а е большой
войны, набрать казачеству
целые толпы добровольцев:
„стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям
в с е х сел и местечек и прокричать во в е с ь голос, ставши на
телёгу:—„Эй, вы, пивники, броварники (винокуры)! Полно
вам пиво варить д а валяться по запечьям, д а кормить своим
жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести
добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы!
Полно вам за плугом ходить, д а пачкать в земле свои желтые чоботы, да подбираться к жинкам и г у б и т ь силу рыцарскую! Пора доставать казацкой с л а в ы ! " Тихонравов у к а з ы вает, что это место представляет переложение в прозу
(конечно, с необходимыми сокращениями) начальных стихов
песни о Коновченке, по т е к с т у , изданному Лукашевичем в
его сборнике „Малороссийские и червоннорусские народные
думы и песни",—сборнике, бывшем в распоряжении Гоголя.Ой, н а с л а в н о й У к р а и н е , кликне, покликне
Ф и л о н е н к о , к о р с у н с к и й нолковник,
Н а долину Ч е р к е н ь г у л я т и ,
С л а в ы в о й с к у р ы ц а р с т в а достати,
З а Ееру хрпстиянеькуго одностонно с т а т и :
„ К о т о р ы е козаки, то п мужики,
Н е х о т я т ь по роде спотикати,
З а плугом спины ломати,
Жовтого сафьяна каляти,
Ч о р н о г о едемана пылом п а б и в а т и :
С л а в ы бы в о й с к у р ы ц а р с т в а достали,
З а в е р у х р н е т п я н с ь к у і о одностойпо с т а л и ! "
Т о е с а у л ы у г о р о д а с я засылали,
По улицам пробегали,
I I a в н н н и к и , н а л а з н в к н словами ііромодвляли:
„ В ы г р у б н и к и , вы л а з н и к и ,
Вы броварники, вы випвики:
Г о д е в а м у в и н н и ц а х г о р е л о к курпти,
По б р о в а р н я х пив в а р и т и ,
По лагнях лазень топити,
По грубам в а л я т и о я ,
Т о в с т ы м видом мух г о д о в а т и ,
Сажи в ы т е р а т и ,
Х о д и т е з а нами н а долину Ч е р к е н ь п о г у л я т и ! "

Гоголь в работе широко пользовался своими записными
книжками. Чижов рассказывает, к а к в 1843 году, в Риме,
Гоголь просил его поискать в Альбано забытую Гоголем
записную книжку, — „вроде истасканного простого альб о м а " . — „ Т о л ь к о мне не хотелось б ы , — прибавил Г о г о л ь , —

Подобные сценки и заметки совершенно тонут к а к и в
чтоб кто-нибудь читал. Там у меня записано все, что я омянутой нами юношеской „Подручной энциклопедии"
подмечал что-нибудь в обществе." Д-р Тарасенков сообщает, •оля, в страницах записей, имеющих, так сказать, х а р а к что Гоголь любил узнавать неизвестные ему слова и запи- , осведомительный. Гоголь подробно записывает, как и в
сывал их в особенвые тетрадки, нарочно для того пригото- \ проявляется деятельность губернатора, вице-губернавленные. Таких тетрадок им исписано было много. Замечали, эа, какие взятки берет губернатор, какие прокурор чем
что он нередко, выйдя прогуляться перед обедом и не отойдя бернатор стеснен при генерал-губернаторе и т. п. С больпяти шагов от дома, внезапно и быстро возвращался в свою но любовью записывает провинциализмы: „ Х а б а л к а —
комнату; там черкнет несколько- слов в одной из этих тет- і с т ы д н а я женщина, н а х а л ь н а я . — Ш и б е л ь—выбоины, бурадок и опять пойдет из дома.
рки. П о д ъ е м ц ы—вилки. З а м о л а ж и в а е т е я—приготоНесколько таких записных к н и ж е к Гоголя до нас яются на небе тучки для дождика" и т. п. Пословицы:
дошло. Они помещены в шестом томе известного т в х о в р а - le твоей харе клюкву есть: морщиться не умеешь".—„Иль
вовского издания, сочинений Гоголя. З в а к о м с т ю с ними бя к у р ы опели?" (оглупел).—„Чорт по ночам горох молопроизводит несколько неожиданное впечатление.
л на роже". Последняя пословица пущена была Гоголем
В „Авторской исповеди" Гоголь пишет: „Полное вопло- работу. В „Мертвых д у ш а х " , описывая наружность стащение моих героев в плоть, полное округление их х а р а к - го повытчика, он говорит: „Одни только ч а с т ы е рябины
тера совершалось у меня только тогда, когда, содержа в ухабины, и с т ы к а в ш и е его черты, причисляли его к числу
голове в с е к р у п н ы е черты характера, соберу в то же время X лиц, на которых, по народному выражению, чорт прив о к р у г его все тряпье до малейшей булавки, которое кру- дил по ночам молотить г о р о х " . Записывает народвые
жится ежедневно вокруг человека, словом,—когда соображу звания всевозможных птиц и растений, вообще всякого
в с е от мала до велика, ничего не пропустивши." И вот да „простонародные" слова: „ т а р а р а х н у т ь " ,
„салазки
к а к раз этого „тряпья", этих мелких бытовых черточек и оротить", „ к о ч к а р н и к " , „портянки", „дерюга", „котловина"
"-•ражений, которыми так неподражаемо силен Гоголь, в г. д. Особенно Гоголь интересуется т. наз. „техническими
книжках этих до странности мало. Очень только редко встре- эминами", употребляемыми в каком-нибудь ремесле или
чаются записи в роде таких:
обще специальности: рыболовными терминами, охотничь„Аттрибуты
комнаты:
маленькое в
четверть и, земледельческими („рожь,
пшеница
колосятся,
аршина зеркало в рамках из зеркалышек, выложенных гда из трубки показывается колос. Овес
мечется,
мозаикой. Наугольники в у г л а х комнаты и грязный у т и - не
колосится",
„просо б р у и е е т,—когда
начинает
ральник на гвоздике с узорами, по краям вышитый к р а с - я с н е т ь " ) .
ными нитками".
Приведем выборку из подробной записи Гоголя о
„Сорока села н а брюхо свинье, но с к о т в в а н е шевели- бачьих мастях, породах и кличках:
лась, лежа в луже, ленивым хрюканьем изъявляя неудо„ Ч и с т о п с о в ы е — г л а д к и е , с шерстью длинною н а
вольствие от постороннего прикосновения".
осте и на л я ш к а х , т. е., на черных мясах. Г у с т о п с о Или такие разговоры:
і е — с шерстью длинною по всей собаке. К р ы м с к и е — с
„Начальника над артельщиками выбрали мастер^, и н а иннымй ушами висячими. Б р у д а с т а я - с усами и торвопрос:—Зачем выбрали? Х о р о ш поведеньем, что ли?—Нет, щею шерстью... My р у г а я — и с к р а с н а - ч е р н а я , — с черным
не хорош. — Н е пьет, что ли? Нет, пьяница. — У м е н ? — Н е т , ілом,
п о л о в а я - ж е л т а я , п о л в о п е г а я — п о белому
не у м е н . — Т а к что ж он?—Повелевать умеет".
лтые пятна. С т а т ь и : г о л о в а — щ и п е ц , чтоб длинен и
„ Г а з г о в о р р ы б а к о в , т я н у в ш и х н е в о д . О д и н . — нок. Достоинство ребер: б о ч к о в а т о с т ь , в ы п у к л о в а Слышь, давеча щ у к у в три пуда вытащили.
Д р у г о й с т ь . Толщина и крепость черных мясов. Х в о с т назыс д р у г о г о к о н ц а : — Сгоните его с того места: оно х в а - ется п р а в и л о м . Л а п а в к о м к е — с ж а т а я лапа. К л и ч стливо. П е р в ы й : — Д а что, ведь разве в три п у д а ш у к не і: Стреляй, Обругай, Скосырь, Черкай, Северга, Касатка»
бывает? В е д ь сюда больших пускали! В т о р о й : — Какое іграда, Пожар".
пускали? Попы чорта пускали!"

Вот как использовал Гоголь эти термины при описании
посещения Чичиковым и Ноздревым ноздревской псарни ильный характер гоголевых сочинении. Товарищи их
„Вошедши на двор, увидели там в с я к и х собак и густопсо ix перечитывая „Вечера н а хуторе" и „Миргород', на
к ы х , и чистопсовых, в с е х возможных цветов и мастей дом ш а г у встречали слова, выражения и анекдоты, котом у р у г и х , черных с родпалинами, полвопегих, муруго-пегих и Высоцкий смешил их еще в гимназии. Много матекрасно-пегих, ч:ерноухих, сероухих... Т у т были в с е клички дов доетавил Гоголю знаменитый московский актер
в с е повелительные наклонения: стреляй, обругай, порхай П ИІепкин. Он сообщил Гоголю анекдот о городничем,
пожар, скосырь, черкай, допекай, припекай, северга, касатка от)ому нашлось место в т у г о набитой церкви, анекдот
награда, попечительница. В с е они, тут же пустив вверх 'емѵ ,полюби нас черненькими, а беленькими нас всяхвосты, зовомые у собачеев правилами, полетели прямс
полюбит". Случай, рассказанный в „Старосветских
навстречу гостям... Осмотрели собак, наводивших изумление е щ и к а х " о том, как Пульхерия Ивановна появление
крепостью черных мясов,—хорошие были собаки. Потом
чалой кошки приняла за предвестие своей близкои конпошли осматривать крымскую с у к у " . . . Ноздрев убеждает
ы произошел с бабкой Щепкина и передан Гоголю
Чичикова* купить с о б а к : — „ Я тебе продам такую пару
просто—мороз
по коже подирает: брудастая с усами пкиным. При встрече с Гоголем Щепкин с к а з а л ему
шерсть стоит в в е р х , как щетина, бочковатость ребер уму тя:
— А кошка-то моя!
непостижимая; лапа в с я в комке—земли не заденет!"
—Зато коты мои!—отвечал Гоголь, и в самом деле,
В первоначальной редакции это же место читалось •ы принадлежали его вымыслу.
так: „Вошедши н а двор, увидели там Разбоя, Разора, Налетку.
П \ Кулиш в „Записках о жизни Гоголя" сообщает:
Красотку, Птицу, Змейку, которые, пустивши мельницами звестно' заподлинно, что в Миргороде, действительно,
х в о с т ы , побежали во весь галоп к ним н а в с т р е ч у . . Осмот чествовали, — разумеется, под другими именами, — И в а н
рели щенков,—хорошие были щенки. Потом пошли осматшович и Иван Никифорович, поссорившиеся за г у с а к а ,
ривать с у к у " . Купить собак Ноздрев убеждает Чичикова
к впрочем, ссорились и мирились неоднократно и
такими словами:—„Ну, так купи собак. Я тебе продам ч у д
ную пару: до пятнадцати тысяч мне стоили. To-есть такие юдко езжали в одном экипаже подавать друг на д р у г а
собаки, что просто мороз по коже подирает". Описание ю б у . Они находили удовольствие в том, чтоб их увещенесравненно бледнее и общее, в Ноздреве не ч у в с т в у е т с я ш помириться и вовсе были чужды ч у в с т в а злобы и
черт собачея-специалиста, так ярко выступающих в окон Т
В . Анненков рассказывает, как в первое свое поевчательной редакции.
шие'Гоголя, в середине тридцатых годов, в Петербурге,
В общем, рассматривая записи Гоголя в дошедших д<
нас книжках, мы должны признать, что в них очень мало
отзвуков непосредственного изучения Гоголем жизни. Одно
дело—подробнейшим образом записать все функции губернаторской власти (что, конечно, также очень важно), другое
дело—понаблюдать того-же губернатора при отправлении
его службы. Одно дело—посидеть вечерок, например, с
Сергеем Аксаковым и записать за ним все технические
термины, употребляемые рыболовами, и другое дело—самому
изучить на практике приемы и увлечения рыболова.
Широкою рукою Гоголь черпал ситуации, выражения:
образы, сюжеты из рассказов друзей и приятелей. В гимназии Гоголь быт очень дружен с одним из своих товарищ е й , Г . И. Высоцким. Он имел сильное влияние на перво-

застал у него среди гостей пожилого человека, который
ссказывал о привычках сумасшедших, строгой, почти
ической последовательности, замечаемой в развитии
іепых их идей. Гоголь подсел к нему и внимательно
іѵшал его повествование. Большая часть материалов, собнных из рассказов пожилого человека, употреблены были
голем потом в „Записках сумасшедшего".
Тот же Анненков сообщает о рассказе, давшем 1 оголю
жет для „Шинели". „Однажды при Гоголе рассказан был
нцѳлярский анекдот о каком-то бедном чиновнике, страной охотнике за птицей, который необычайной экономней
неутомимыми, усиленными трудами сверх должности
копил сумму, достаточную на покупку хорошего лепаІВСКОГО ружья рублей
в двести. В первый раз, как на
Ленькой своей лодочке пустился он по Финскому заливу

з а добычей, положив ружье перед собою на нос, он наг
дился, по его собственному уверению, в каком-то самозз
вении и пришел в себя только тогда, как, в з г л я н у в н а не
не у в и д е л своей обновки. Р у ж ь е было стянуто в в о д у гѵ
тым тростником, через который он где-то проезжал и
у с и л и я отыскать его были т щ е т н ы . Чиновник воротил
домой, л е г в постель и у ж е н е вставал: он с х в а т и л горячі,
Только общей подпиской его товарищей, у з н а в ш и х о ив
исшествии и купивших ему новое ружье, возвращен он б
к жизни, но о страшном событии он у ж е не мог никог.
вспоминать без смертельной бледности в лице... В с е сме.
лись анекдоту, имевшему в основании истинное происді
ствие, исключая Г о г о л я , который в ы с л у ш а л его задумчші
и опустил голову. Анекдот был первой мыслью повести еі
„ Ш и н е л ь " , и она заронилась в д у ш у его в тот же сами
вечер".

Служил в Александринском театре
небольшой
актер
О. Прохоров, невоздержный любитель рюмочки. Он
поминается Гоголем в „ Р е в и з о р е " ,
к о г д а городничий
прашивает к в а р т а л ь н о г о : — Г д е Прохоров? — Прохоров в
астном доме, д а только к д е л у не может быть улотребле н.
-Как так? — Д а так: привезли его по у т р у мертвецки. Вот
ке д в а у ш а т а воды вылили, до с и х пор н е п р о т р е з в и л с я " . —
та с ц е н к а в п и с а н а была Гоголем на одной из репетиций,
)гда на оклик г о р о д н и ч е г о , которого изображал И. И . С о с ццкий, вбежал какой-то выходной актер и стал читать
оль квартального, а так к а к на п р е д ы д у щ и х репетициях
у роль репетировал Прохоров, то Сосницкий спросил от
ібя: — „А Прохоров г д е ? " — „Опять з а п ь я н с т в о в а л . . . " Г о л ю т а к понравился этот частный разговор, что он т у т же
ггавил его в свою комедию в выше-приведеннон
рекции."

Щепкин и п е т е р б у р г с к и й актер Сосницкий сообщил
1 оголю д л я „ Ж е н и т ь б ы " некоторые смешные обычаи кѵп
Очень странное впечатление производит
следующее
J
ч е с к и х невест.
ризнание Г о г о л я в „Авторской исповеди": „ Я никогда ничего
В черновиках
„Женитьбы"
находим
характерну
создавал в воображении и не имел этого свойства. У
отметку: „ ( П о д а ю т г о с т я м п о р ю м к е в и н а . Ф е к л зня только то и выходило хорошо, что взято было мной из
п о д н о с и т ) . З д е с ь Кочкарев со свахой пикируются острые ействительности, из д а н н ы х , мне и з в е с т н ы х . У г а д ы в а т ь
словами. Каким образом пикируются, я у ж е не помню- о л о в е к а я мог только тогда, к о г д а мне п р е д с т а в л я л и с ь
этом с л е д у е т у з н а т ь у Щ е п к и н а и Сосницкого,—так, ка імые мельчайшие подробности его внешности. Я н и к о г д а
и об обрядах, к а к и е при этом употребляются у к у п ц о в п и с а л портрета, в смысле простой копии. Я с о з д а Они могут, пожалуй, посоветоваться об этом с Погодины а л портрет, но создавал его в с л е д с т в и е соображения, а
знающим^ этот быт, и пополнить таким образом эту сцену
воображения. Чем более вещей принимал я в сообраО „Тарасе Б у л ь б е " Пушкин р а с с к а з ы в а л Нащокин) ение, тем у меня верней выходило создание. Мне н у ж н о
что описание степей в н у ш и л Гоголю он. П у ш к и н у какой- ' Ілло знать гораздо больше, сравнительно с д р у г и м иисазнакомый господин, Шаржинский, очень живо описывал лем, потому что стоило мне несколько подробностей проразговоре степи. Пушкин дал случай Гоголю послушать і > ' с т и т ь не принять в соображение, — и ложь у м е н я в ы с т у ала ярче, нежели у кого другого... Воображение мое до
в н у ш и л ему вставить в „ Б у л ь б у " описание степи. У Шар ах~~пор~ не подарило меня ни одним замечательным х а р а к т е жинского Гоголь заимствовал много красок при описани >м и не создало ни одной такой вещи, которую г д е - н и б у д ь
степи, например: степные пожары и лебеди, летящие
1 подметил мой в з г л я д в н а т у р е . "
зареве по темному ночному небу, к а к красные платки.
Гоголь, — как, я думаю, и в с я к и й писатель, —очені
Г о г о л ь утверждает, что ему предварительно н у ж н а была
ценил то, что называют „сплетнями", — р а с с к а з ы о мелки я сумма д а н н ы х , чтоб на основании и х , — не воображеп р о и с ш е с т в и я х , не в с е г д а , может быть, даже соответствуй н а соображением—создать портрет ч е л о в е к а . Это протищие действительности, но ярко характеризующие быт. 0« 'речит решительно всему, что мы знаем о Г о г о л е , и что он
пишет В. О. Балабиной: „ Я в с е г д а был большой охотнш Других местах сам говорит о себе. Т у т он так п и с а л о себе,
до сплетней, это для меня такой лакомый к у с , с каю»! [тому что преследовал совершенно определенную ц е л ь , —
'

-

Чіі4іѵѵ»иідхі

MJ V, V/ XVCAІЛil'

"

X

' '

ДГ

X

V

•

н е с р а в н и т с я и то мороженое, какое мы едали у Боюдонн.' І е Д и т ь читателей присылать ему побольше своих наблюдеА. А л е к с е е в р а с с к а з ы в а е т в своих
воспоминаниях ІИ,воспоминаний, анекдотов, к а к необходимый ему материал
я создания второго тома „Мертвых д у ш . "

тавляя даже в лицах некоторые эпизоды его жизни. Я
г охотал, как сумасшедший, а он все это выделывал совер-

Если бы, действительно, было так, как утверждас
здесь Гоголь, то дал бы он очень немного, потому что, ка а Ѳ Н Н А С в о т 6 ч т о "рассказывает Аксаков. Осенью 1839 года
мы еще увидим, он мало знал жизнь и мало имел возмо» Аголь и Аксаков с дочерью и сыном ехали из Москвы в
ности ее наблюдать. Но за то он в исключительной мер П е т е р б у р г Приехали в Торжок в три часа утра, сильно
"F1*
„„,-,„„„
яякяяял
знаменитые
обладал способностью к тому, что Бальзак называет „репс і е і е р и у p i
t r a t i o n r e t r o s p e c t i v e " , — „ р е т р о с п е к т и в н ы м проникновением'
способностью по двум-трем к а к будто самым незначителі
ным черточкам воссоздавать весь характер человека, s
m
s
s
s
r
s
r
s
^
s
ï
&
S
той же „Авторской исповеди" Гоголь пишет: „В самых рат іаттах возбѵдили сильный аппетит. Котлеты были точно
них суждениях моих о людях находили уменье замечать 1У о Г ы к — о вкусны, но вдруг мы все перестали жевать
особенности, которые ускользали от внимания других ли
j . начали вытаскивать из своих ртов д о в о л ь н о ; « P S ™ явись
дей как крупные, так мелкие и смешные. Говорили, что курые волосы. Картина была очень забавная. Принялись
ѵмею не то, что передразнить, но у г а д а т ь человека, т. е ш рассматривать свои котлеты, и что же оказалось? В
ѵгадать чтб он должен в таких и таких случаях сказать, аждой из них мы нашли по нескольку десятков таких же
удержанием самого склада и образа его мыслей и речей шинных белокурых волос. Предположения Гоголя были
Пушкин изумлялся как раз „этой способности угадывач >дно другого смешнее. Между прочим говорил он со своим
человека", которую он заметил в Гоголе. „ Я знаток, — пшш£ тѳподражаемым малороссийским юмором что верно повар
Гоголь А. О. Смирновой, — и если проступила уже хо*т5ыл пьян и не выспался, что его разбудили, и что он с
сколько-нибудь д у ш а наружу, она не скроется от меня, осады рвал на себе волосы, к о г д а готовил котлеты; а
вижу ее на лице прежде, чем откроются уста говорить ожет быть, он и не пьян и очень добрый человек, а был
И ей же он пишет: „Узнавал я вашу д у ш у не вследствв Іолен недавно лихорадкой, отчего у него лезли волосы,
каких-нибудь выводов и заключений („соображение ?), которые и падали на кушанье, когда он приготовлял его
потому что сам бог вложил в душу мою прекрасное чут , „отряхивая своими белокурыми кудрями. Мы послали для
с л ы ш а т ь д у ш у : источник многих моих радостей и н Объяснения за половым, а Гоголь предупредил н а с , какой
слаждений". В неотправленном письме 1847 г. к Белинском ітвет мы получим от полового.
Гоголь прямо говорит о присущем ему „даре яснс
- В о л о с ы - с ? Какие же тут волосы-с? Откуда придти
волосам-с? Этотак-с, ничего-с! Куриные перышки или пух
видения . з н а к о м ы х р о г о л я имели возможность наблюдат
„В самую эту минуту вошел половой и на предложен
эту изумительную его способность к „ретроспективном гай нами вопрос отвечал точно то же, что г о в о р и л і о і о л ь ,
проникновению", этот его „дар ясновидения«.
многое даже теми же словами. Хохот до того овладел нами
В 1849 году, летом, кн. Д. А. Оболенскии возвращало что половой и наш человек посмотрели на нас, выпуча
с Гоголем из Калуги в Москву. Остановились на одно Л а 3
' ѴяУм Д И с В из7мительною способностью „ретроспективно"
станции пить чай. „ Я нашел штрафную книгу, — рассказі)
создавать самые сложные характеры по двум-трем подмеченвает Оболенский, — и прочел в ней довольно смешную ж
ном черточкам Гоголь был совершенно бездарен и не вылобу какого-то господина. Выслушав ее, Гоголь спроси
іѵмчив на „сюжеты". Различные исследователи различно
М е Н Я _ А как вы думаете, кто этот господин? Каких свойс Объясняют причины этой его неспособности, но в Установлении самого факта не расходятся. Т у т согласны между
и характера человек?
•сбою и такие, напр., антиподы, как В. Ф . Периервм» и
— Право, не знаю, — о т в е ч а л я.
S. М. Эйхенбаум. „Не смешной случаи, а смешное существо— А вот я вам расскажу.
ание, не смешные положения, а смешных людей р и с у е т
И т у т же начал самым смешным и оригинальиь 'оголь в своих произведениях. Гоголевским комизм не
образом описывать мне сперва наружность этого господин
потом рассказал мне всю его служебную карьеру, пре,

комизм приключений, а комизм типов, не комизм событи
екать, жена-старуха рассказчика употребила вторую поа комизм быта" (Переверзев). „Композиция у Гоголя і
двину тетрадки на печение пирожков. А зачем вам конец?
определяется сюжетом, — с ю ж е т у него в с е г д а бедны
го еще прибавлять к скромненькому Ивану Федоровичу,
скорее — нет никакого сюжета, а взято только какое-нибуі
его тетушке-гренадеру, к толстяку Григорию Григорьекомическое (а иногда д а ж е само по себе в о в с е не комиче
в у с сестрицей-невестой?
кое) положение, служащее как бы только толчком или п
Существенно-важным „для произведения большого и
водом для разработки комических приемов" (Эйхенбаум).
ройного т р у д а " Гоголь считал
„высоко-настроенное и
Это верно. И к а к а я странность: автор „Гевизора" юкойное состояние", когда художник имеет возможность
„Мертвых д у ш " , создатель Х л е с т а к о в а , Чичикова, Собак щняться выше изображаемой жизни, в з г л я н у т ь на нее
вича, Манилова,—не смог сам придумать сюжета „Гевизора ік бы со стороны, „ к а к на совершенно посторонее для
и „Мертвых д у ш " ! Известно, что тот и д р у г о й сюжет был ;го дело". В „Авторской исповеди" он пишет: „Почти у
даны Гоголю Пушкиным. Поражающее впечатление прои ех писателей, которые не лишены творчества, есть споводит известное письмо Г о г о л я к П у ш к и н у от 7 октябр бность, которую я не назову воображением,—способность
1835 года: „Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюже зедставлять предметы отсутствующие так живо, к а к бы
хоть какой-нибудь смешной или несмешной, но р у с с к и іи были пред нашими глазами. Способность эта действует
чисто анекдот. Г у к а дрожит написать тем временем комедию. нас только тогда, когда мы отдалимся от предметов, котоСделайте же милость, дайте сюжет; д у х о м будет комеди j e описываем... Во в с е пребывание мое в Госсии, Г о с с и я
из пяти актов, и к л я н у с ь , — к у д а смешнее чорта!"
меня в голове рассеивалась и разлеталась, я не мог никак
Посмотрите: дайте ему какой-нибудь даже несмешно собрать в одно целое; д у х мой упадал, и самое желание
а н е к д о т , — и выйдет комедия смешнее чорта! Веселые, боі ;ать ее ослабевало. Но как только я выезжал из нее, она
кие птички-образы бесприютной стайкой носятся в воздух« »вокуплялась вновь в моих мыслях целою." „О Г о с с и и , —
дай им хоть какое-нибудь дерево, пускай сухое, корявое, - идет Гоголь Плетневу, — я могу писать только в Гиме.
и птички „духом" облепят его, и наполнят ветки зарази олько там она предстает мне вся, во всей своей громаде."
тильно-веселым гамом и щебетом. Как неорганичны все го
YI.
голевские сюжеты, как они с л у ч а й н ы и нетипичны! Опыт
ные чиновники принимают мальчишку-вертопраха за прави
Когда хорошо знаешь законченное уже произведение
тельственного ревизора, аферист совершает загадочны» )
, упного художника и начинаешь и з у ч а т ь
неотделанные,
с д е л к и н а мертвые души, чиновник пугается женитьбы і
щвоначальпые редакции этого же произведения, то испывыпрыгивает от невесты в окно... А н е все ли равно? Типич
т а е ш ь странное чувство раздражения и недоумения: ну,
нейшие образы с самым широким охватом можно закрутиті
ік возможно было так бледно и неуклюже изображать то
в о к р у г любого сюжета, — он ли важен? Мне личао в с е г д
шое, что знаешь таким прекрасным я стройным? Прихоказалось, что в „Носе" с его нелепейшим и неправдоподоб
іт даже мысль: так-то, пожалуй, и всякий мог бы напинейшим сюжетом Гоголь просто издевается над серьезны
Iть. Да, мог бы... А почему же не всякий это бледное и
отношением к сюжету. Вот вам майор Ковалев, вот в а
іуклюжее может сделать ярким и стройным? Перед глазами
цирюльник Иван Я к о в л е в и ч с супругой, вот вам весь бы;
:тает колоссальная работа, проделанная художником, слепетербургский с его штаб-офицершами Подточиными, квар
ІШЬ шаг за шагом, как он, словно по крутому обрыву,
тальными и приемщиками объявлений, — хороши? Велико
едленно, трудно поднимается в в е р х в с е выше, — и начнлепны! Ну, а не все ли вам тогда равно, какой сюжет будеі
е ш ь понимать старое изречение, что „гений — э т о терпед в и г а т ь их поступками? Станут ли в с е они хоть на йоту типич
іе". Начинаешь понимать, что гений отличается от понее и выпуклее, если сюжет я вам дам самый типичный іі
>едственности столько же своею одаренностью, сколько
правдоподобный?
спощадною строгостью к себе, неспособностью довольИли е щ е — „ И в а н Федорович Шпоныса и его тетушка" •воваться малым, неослабевающим стремлением работать,
Взял, оборвал рассказ н а середине и отделался шуткою іботать, пока не достигнет.совершенства.

Когда перед живописцем П. А. Федотовым восхии: он видел, к а к последние, окружавшие его, уже готовы были
лись простотою, которой исполнена его картина,, Вдовушкі бежать; он видел, к а к уже некоторые, поворотивши коней
он ответил:
~
'
~ отчаянно просвоих, бросали ружья.—„Спасите!—кричал
он,
•Да, будет просто, как поработаешь раз сб-сто!
стирая руки: — к у д а бежите вы? Глядите: он один!" (ЕстеИ Гоголь говорит в повести „Портрет": „все неприну. твенно ли, чтобы в таком положении сам Андрий не
денное и легкое у художника достается слишком прину пустился на утек?)
денно и есть плод великих усилий".
Опомнившиеся воины на минуту остановились и в
Е с л и н а законченных произведениях крупных пис самом деле ободрились, увидевши, что их гонит только один
телей нужно учиться, как писать, то на неотделанш с тремя утомленными казаками. Но напрасно силились бы
редакциях этих же произведений очень полезно учить«; они устоять против такой отчаянной воли.
к а к не надо писать. Тут художник как будто дает н;
— Нет, ты не уйдешь от меня! — к р и ч а л Тарас, настинаглядный урок, как будто, водя пальцем по строка гая бегущих, начинавших думать, что они имеют дело с
прямо нам' говорит: „ в и д и ш ь , — вот это надо выброси самим дьяволом.
это сжать, это переделать, как неестественное, здесь нанес
„Отчаянный Андрий сделал усилие бежать, ио поздно:
еще несколько мазков, чтобы образ стал ярче".
ужасный отец уже был перед ним. Безнадеяшо ои останоЯ приведу здесь несколько образчиков того, как раб вился н а одном месте. Тарас оглянулся: уже никого не
тал Гоголь над написанным. В 1835 году, в сборни было позади его, в с е сотоварищи его полегли в разных
„Миргород", была на печатана повесть Гоголя „Тарас Б у л ь б местах поля. Их только было двое.
Впоследствии он совершенно переработал повесть, и
— Что, сынку? — с к а з а л Бульба, г л я н у в ш и ему в очи.
переработанном виде она появилась во втором томе ,,Соч
„Андрий был безответен.
нений Николая Гоголя", вышедших в свет в 1842 год
— Что, с ы н к у ? — п о в т о р и л Тарае: — помогли тебе твои
В первой редакции убийство Тарасом сына Аидрия
пленение поляками Остапа _ отделено некоторым промежѵ ляхи?
„Андрий не произнес ни слова; он стоял, как осужденный.
ком времени: запорожцы тайно снимают осаду польско
— Так продать, продать веру? П р о к л я т т о т и ч а с ,
города, чтоб_ отбить в пути уведенных поляками пленнию
польские войска настигают запорожцев, и в происшедш в к о т о р ы й т ы р о д и л с я н а с в е т !
битве Остап попадает в плен. Выписываю с некоторым
„ С к а з а в ш и это, он г л я н у л с к а к и м - т о
иссокращениями сцены убийства Андрия и пленения Оетаг с т у п л е н н о - с в е р к а ю щ и м в з г л я д о м п о с т о р о н а м .
из миргородской редакции, подчеркивая особенно брос
— Ты д у м а л , что я отдам кому-нибудь дитя
ющиеея в глаза длинноты и плохие места, выброшенн с в о е ? Н е т ! Я тебя породил, я тебя и убью! Стой и не
Гоголем в окончательной редакции.
шевелись, и н е п р о с и у г о с п о д а б о г а
отпущения:
свете!
Тарас видит стоящий в засаде польский отряд, которі з а т а к о е д е л о н е п р о щ а ю т н а т о м
„Тарас отступил на несколько шагов, снял с плеча
предводительствует Андрий и, „с небольшим числом, бр
сился, как бешеный, н а этот отряд. Андрий узнал с ружье, прицелился... выстрел грянул...
„Как хлебный колос, подрезанный серпом, повис он
издали, и видно было издали, как он весь затрепетал. С
как подлый трус, спрятался за ряды своих солдат, и кома головою и повалился на траву, не сказавши ни одного
довал оттуда своим войском... Тарас уже бросил и сабл слова.
„ В это время подъехал Остап.
и ружье, и размахивал только одной ужасной, непомергк
— Батько! — сказал он.
тяжести, булавой, усеянной медными иглами. Н у ж н о б ы л
„Тарас не слышал.
в з г л я н у т ь т о л ь к о н а л и ц о его, ч т о б ы у в и д е л
о л и ц е т в о р е н н о е с в и р е п с т в о , чтобы извинить тр
— Батько, это ты убил его?
сость Андрия, чувствовавшего свою д у ш у не совсем чисто
— Я , сынку!
Бледный, он видел, как гибли и рассеивались его поляк
„Лицо Остапа выразило какой-то
безмолв н ы й у п р е к . Он бросился обнимать своего товарища и

вместе, жили аконец, сабельные удары посыпались н а него кучею; он
рянулся лишенный ч у в с т в . Толпа с т и с н у л а и смяла, кони
астоптали его, покрытого прахом."
— Полно, с ы н к у , довольно! Понесем мертвое
Написано
по-ученически оеспомощно:
беспомощно: н
напыпохороним' — сказатт Тятм'с к п 7 п , т е л о
и
а п и с а н о в с е это по-ученически
аішS . еÏ L
в г р уѵ дд и
с в о е й п о ?д с тWу п а вÎ ш
е В е д к *о *е * *ч*у в Сс тЖваол , ! іенно-трафаретные выражения сменяются вялыми, избитыми
„Сни взяли тело и понесли на плечах в обгпрелыіі боротами. Описание боя дано без в с я к о г о настроения и
ТППЙ
ТТТТТ
- _
U f W U I Ц махивает на с е р у ю
г а з е т н у ю реляцию. И вот по бледной
л е с , с тФоЛяЯ вП ш
и и вD ТтГы
л у запорожских войск,
и вырыли U саблям^
У
той картине е щ е раз проходит р у к а мастера. И к а р т и н а
и копьями яму.
„ Т р у п опустили, засыпали землею, и через минуту ѵж* живает, ф и г у р ы с т а н о в я т с я е с т е с т в е н н е е и в ы п у к л е е ,
Т а р а с размахивал саблею в р я д а х неприятельских, к а к ни арас не только размахивает саблей и дико кричит, мы
в ч е м н е б ы в а л о . Р а з н и ц а б ы л а в т о м т о л ь к о у в с т в у е м , чт0 он переживает, пробиваясь к окруженному
ч т о он т е п е р ь б и л с я с б о л ь ш и м
и с с т у п л е н и е м рагами с ы н у . Оба события.—убийство Андрия и пленение
сгорая желанием отмстить смерть сына
Он )стапа,—доставлены рядом, отчего усиливается трагическое
наконец, узнал, кто был виною отступничества его сына т н и х впечатление. Д е й с т в и е р а з ы г р ы в а е т с я н а фоне боя,
Кукубенко,
и положил, во что бы то ни стало, взять город... Н о о д н остигшего крайнего напряжения: убит у ж е
непредвиденное
происшествие
о с т а н о в и л еребиты почти в с е лучшие бойцы. Казаки, наконец, начиают одолевать. Но вдруг ворота осажденного города р а с п а е г о на п у т и н е п р и м и р и м о й
мести".
иваются, из н и х вылетает полк г у с а р и впереди и х —
Запорожцы отправляются отбивать пленных, и х окру Андрий. Изумленный и потрясенный Т а р а с поручает товажают польские войска. Запорожцы, с д в и н у в ш и с ь
вокрѵ ищам заманить его к л е с у , казаки с к а ч у т г у с а р а м напес в о е г о обоза, успешно защищаются.
іерез, Голокопытенко ударяет Андрия саблей плашмя по
„В это время Остап, выстрелявший на своей стороне пине и устремляется к л е с у , А н д р и й — з а ним.
в с е п у ш е ч н ы е заряды, увлекаемый пылкостью, отделился
„ Р а з о г н а л с я на коне Андрий и ч у т ь было у ж е не нанемного подалее обоза, в с т у п и л в мелкую перестрелку, :
потом и в р у к о п а ш н у ю битву. Его свирепое мужество рас т и г н у л Голокопытенка, к а к в д р у г чья-то с и л ь н а я р у к а
сеяло ч а с т ь р я д о в неприятельских, но скоро он был с х в а 'хватила за повод его коня. О г л я н у л с я Андрий: пред ним
ч е н стиснувшим его множеством, и старый Т а р а с видел 'арас! З а т р я с с я он всем телом и в д р у г с т а л бледен; в один
собственными глазами, к а к он поднят несколькими руками гиг пропал, к а к не бывал вовсе, г н е в Андрия. И видел он
с в я з ан толстыми веревками и у в е д е н в толпу. Ж е л а н и е еред собою одного только страшного отца.
— Ну, что ж теперь мы будем д е л а т ь ? — с к а з а л Т а р а с ,
подать помощь и освободить любимого
сына
заставило
его позабыть
важность
с в о е г о п о мотря прямо ему в очи. Но ничего не мог па то с к а з а т ь
ста
Он отделился вместе с большей частью запорожцев Індрий и стоял, у т у п и в ш и в землю очи.
от обоза и ударил в середину неприятеля, г д е полагал
— Что, с ы н к у , помогли тебе твои л я х и ?
находившимся Остапа. Запорожцы совершенно затерялись
Андрий был безответен.
в толпе, разделенные толпою. Каждый должен был действо— Т а к продать? продать в е р у ? продать с в о и х ? Стон
в а т ь отдельно, и н у ж н о б ы л о в и д е т ь , к а к каждый и ке, слезай с коня!
н и х ворочался, к а к молния, во в с е стороны, д е й с т в у я и
Покорно, к а к ребенок, слез он с коня и остановился
саблею, и ружейным прикладом, и нагайкою, и кием. Каж- и жив, ни мертв перед Тарасом.
дый в и д е л перед собою смерть и с т а р а л с я только подорож
— Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и
продать свою жизнь. Б у л ь б а , к а к г и г а н т какой-нибудь, бью!—сказал Т а р а с и, отступивши ш а г назад, снял с
отличался в общем хаосе. Свирепо наносил он свои креп- леча р у ж ь е . Т а р а с выстрелил.
кие у д а р ы , воспламеняясь более от с ы п а в ш и х с я на него.
К а к хлебный колос, подрезанный серпом, повис он
Он сопровождал в с е это диким и страшным криком, и го- оловой и повалился на т р а в у , не с к а з а в ш и ни одного
лос его, к а к отдаленное ржание жеребца, переносили поля. лова.
с п у т н и к а , с которым д в а д ц а т ь лет они росли
пополам.

Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыха «
Остап' ' Остап! не поддавайся!" Но уже одолевают
ный труп.
тап'а; уже один накинул ему на шею аркан, у ж е вяжут,
— Батько, что ты сделал! Это ты убил его?—сказа 2 Г б е н ѵ т Остапа. „Эх, Остап, Остап!" кричал Тарас, проподъехавший в это время Остап.
Гваясь к нему, руб"і в капусту встречных и поперечных
Тарас кивнул головою.
х Остап Ост'ап! .." Но как тяжелым камнем хватило его
Пристально поглядел мертвому в очи Остап. Жаль м о г о Т ? ; же минуту. В с е закружилось и перевернулось
ему стало брата, и проговорил он тут же: „Предадим ж г л а з а х его На миг смешанно сверкнули пред ним головы,
древесными листьями,
батько, его честно земле, чтобы не поругались над ни глазах его. n j « і
враги и не растаскали бы его тела хищные птицы".
ельк'нувшие ему ^ і Л ч ш
И г ^ х н у л е я он как под— Погребут его и без нас!—сказал Тарас:—будут
него плакальщицы^ и утешпицы!
И минуты две думал он: кинуть ли его на расхищ
ние волкам-сыромахам, или пощадить в нем рыцарску
доблесть, которую храбрый должен уважать в ком бы
ни б ы л о — к а к видит, скачет к нему на коне Голокош
тенко: „Беда, атаман, окрепли ляхи, прибыла на подмогte
Г
Г
»
"
»
свежая сила!..." Не успел сказать Голокопытенко, CKa4t Т е Р ' П е н в о н а ч а л ь н ы й н а б р о с о к . Г о р о д н и ч и й : —
Вовтузенко: „Беда, атаман, новая валит еще сила..." Здравствуйте^ Иван Кузьмич! Я нарочно посылал за вами,
успел сказать Вовтузенко, Писаренко бежит бегом уже бс
сообщить вам очень важную новость. Н е, ч т м е йконя: „Где ты, батьку? Ищут тебя козаки. Уж убит куреі 5
ной атаман Невылычкий, Задорожний убит, Черевиченк т е р : - Я слышал уже от Петра Ивановича Бобчинского.
Юре>дни
убит; но стоят козаки, не хотят умирать, не увидев тебя и был у меня сегодня в почтовой кон*эре
очи: хотят, чтоб взглянул ты на них перед смертны ий- — Э т о т болтун успел уже везде побывать! Л не знаю,
ак вы Иван Кузьмич, а я чувствую так, как будто мучасом".
жики по всему телу... П о ч т м е й с т е р : - Д а что, разве
— На коня, Остап!—сказал Тарас и спешил, чтоб і а ^ никогда не случалось видеть ревизора? - Г о р о д н и застать еще казаков, чтобы поглядеть еще на них, и чтоб и й - Случалось, да знаете, теперь ужчерезчур нахватал.
они взглянули перед смертью на своего атамана. Но н
С в о д о к таки, нечего сказать, прикрутил изрядно.
выехали они еще из л е с у , а уж неприятельская сила окру Р
В т о р а я р е д а к ц и я . Г о р о д н и ч и и: - Здравствуижила со всех сторон лес, и меж деревьями везде показа
te Иван Кузьмич! Я нарочно посылал за вами, чтобы сооблись всадники с саблями и копьями. „Остап! Остап! н
цить вам очень важную н о в о с т ь
Почтыеистер^-Я
поддавайся!" кричал Тарас, а сам, схвативши саблю на
•тышал ѵже от Петра Ивановича Бобчинского. Он был у,
голо, начал честить первых попавшихся на все боки. А и
6
сегодня в почтовой конторе.-Городничий: Ну, что
Остапа уже наскочило вдруг шестеро; по не в добрый ча<
как вы думаете об этом? П о ч т ы е й с т е р : - А что думаю?
видно, наскочило: с одного полетела голова, другой перс
Іой н а с т ѵнками будет. Г о ро д н и ч и й : - Н е т , нет, совсем
вернулся, оступивши; угодило копьем в ребро третьей
не то П о с м е й с т е р : - П р а в о , война с турками. Это в с е
четвертый был поотважней, уклонился головой от пули
французы гадят. - Г о р о д н и ч и й : - Какая тут воина с
попала в конскую грудь горячая пуля—вздыбил бешены
тѵнками' Где тут турки? Тут, просто, нам плохо будет, а
конь, грянулся о землю и задавил под собою всадника.
не т у р к а м . Гэто у ж е и з в е с т н о : м е н я у в е д о м л я е т д о с т о в е р н ы й
„Добре, с ы н к у ! Добре Остап!" кричал Тарас: „вот человек что именно едёт чиновник с тем, чтобы осмотреть
следом за тобою". А сам все отбивался от наступавших в нашем тороде все Гражданское устройство. П о ч т м е иГубится и бьется Тарас, сыплет гостинцы тому и другом с т е Т - А может быть! очень может быть, и это правда.
на голову, а сам глядит все вперед на Остапа, и видит Г о р Р о д н и ч и й - Н у , как вы, Иван Кузьмич? А меня даже
что уже вновь схватилось с Остапом мало ие восьмеро ра немного по коже подирает. П о ч т м е й с т е р : - Д а я и сам

I

чувствую небольшую как будто лихорадку. А вы боитесь к, как в старых трагедиях: коли злодей, так он у ж и
1 о р о д н и ч и й : — Чего ж бояться! Боязни нет, а т а к как-т ім на каждом ш а г у твердит, что он есть злодей. Напр,
неловко, чорт знает, как неловко! Я, признаться сказать уз митрий-самозванец в трагедии Сумарокова:
Зла Фурия во мне смятенно сердце гложет;
слишком подстриг здешнее купечество и гражданство та
Злодейская душа спокойна быть не может.
что вряд ли и ножницы такие на свете найдутся, которы
Я ведаю, что я нежалостный эла зритель
бы могли еще что-нибудь захватить; на меня-то они вс
И в с е х на свете сем бесстыдных дел творитель.
теперь... так вот бы съели, попадись я только им.
В окончательной редакции городничий говорит очень
Окончательная редакция.
Почтмейстер:'торожно: „если и взял, то, право, без всякой ненависти".
Объясните, господа, что, какой чиновник едет? Г о р о д н и
Объяснение Хлестакова в любви к городничихе. Вчии:
А вы разве не слышали? П о ч т м е й с т е р : — С л ы
шал от Петра Ивановича Бобчинского. Он только что бы.- ірвоначальном наброске оно происходит в присутствии
у меня в почтовой конторе. Г о р о д н и ч и й : — Ну, что? каАічери Марии Антоновны и носит совершенно водевильный
вы думаете об этом? П о ч т м е й с т е р: — А что д у м а ю ? - ірактер.
А н н а А н д р е е в н а : — Ах, боже мои! Как это можно!
воина с турками будет. А м м о с Ф е д о р о в и ч : — Б одно
слово! Я сам то же думал. Г о р о д н и ч и й : — Д а , оба паль ы стоите перед нами на коленях. Х л е с т а к о в : — Д а ,
цем в небо попали! П о ч т м е й с т е р : —Право
война < щарыня, я к вам чувствую большую любовь,—осчастливьте
турками. Это все француз гадит. Г о р о д н и ч и й : — Какая ;ня. Я буду самым, самым счастливым человеком. А н н а
воина с турками! Просто, нам плохо будет, а не туркам. н д р е е в н а : — Ах, боже! Мне право... Я не знаю, куда
Это уже известно: у меня письмо. П о ч т м е й с т е р.- — А :ваться. Как можно! Д а позвольте узнать, к кому больше
если так, то не будет войны с турками. Г о р о д н и ч и й : — я о с я т с я слова ваши: ко мне или... Х л е с т а к о в : - - К
І і у , что же, как вы, Иван Кузьмич? П о ч т м е й с т е р : — Да ім, вам, сударыня! Бели вы не дадите мне руки своей, то
что я? Как вы, Антон Антонович? Г о р о д н и ч и й : — Д а j... не знаете, что я могу сделать. Я застрелюсь! Ей-богу,
Андреечто я? Страху-то нет, а так немножко... Купечество да .стрелюсь! Я решительный человек. А н н а
гражданство меня смущает. Говорят, что я им солоно при- н а : — Право, я не знаю, что вам и сказать. Я некоторым
шелся; а я вот ей-богу, если и взял с иного, то право 5разом замужем, ведь у меня есть муж... Х л е с т а к о в : —
се равно! Если вы не дадите мне руки вашей, то я не
без всякой ненависти.
огу жить. Право! Ведь мне жизнь копейка. А н н а А н Все лица стали ярче, выпуклее, живее, каждое заго- р е е в н а : — А х , боже мой! Как вы пугаете меня... В е д ь я ,
ворило своим языком, сразу рисующим весь его характер. раво, замужем. Х л е с т а к о в (вставая и вытирая платком
„Нет, нет, совсем не то!" Так скажет всякий. „Да, оба паль- олено): — А х , да! Ведь вы в самом деле замужем.
цем в небо попали!". Так скажет человек с характером
Окончательная редакция.
Объяснение,
когородничего. В прежней редакции городничий вяло плетет:
„Это уже известно: меня уведомляет достоверный человек, ечно, наедине. А н н а А н д р е е в н а : — Как, вы на колечто именно едет чиновник с тем, чтобы осмотреть в нашем ях? Ах, встаньте, встаньте! Здесь пол совсем нечист. Х л е городе все гражданское устройство". В новой редакции т а к о в : —Нет, на коленях, непременно на коленях, я хочу
городничий рубит коротко, как коротки, наверно, и пальцы іать, что такое мне суждено, жизнь или смерть. А н н а
у этого бурбона: „Это уже известно: у меня письмо". Только н д р е е в н а: — Н о позвольте, я еще не понимаю вполне
и всего. В прежней редакции почтмейстер деликатно у с т у - іачения слов. Е с л и не ошибаюсь, вы делаете декларацию
пает городничему: „а может быть, очень может быть, и это асчет моей дочери. Х л е с т а к о в: — Н е т , я влюблен в вас.
правда". Теперь—моментально берет свое мнение назад: „а ч'изнь моя на волоске. Если вы не увенчаете постоянную
если так, то не будет войны с турками". В прежних редак- юбовь мою, то я недостоин земного существования. С плациях—совершенная психологическая невозможность: взя- енем в груди прошу руки вашей. А н н а А н д р е е в н а : —
точник откровенно рассказывает на людях, как он до-гола о позвольте заметить: я в некотором роде... я замужем,
остриг все городское купечество и „гражданство". Совсем. іле с т а к о в : — Это ничего! Для любви нет различия; и

тенькую рыбку.
Отделавши осетра, Собакевич сел
Карамзин сказал: „Законы осуждают". Мы удалимся по
ресла"
и
т.
д.
сень струй... Р у к и вашей, руки прошу!
1
VII.
„Под сень струй"... Аполлон Григорьев был в бешено
восторге от этого выражения: в трех словах Гоголь C K O Ï v. тпопчестве Гоголя мы наблюдаем две крупных
центрировал всю напыщенную чепуху Марлинского и Бе у ® резко отличающиеся одна от Д Р ^ Й , - ; р ^ 0 Д Н Я Т ы и
недиктова, которая царила в языке тогдашних „страстны
безѵлепжный, вцепчивыи смех. Струи эги редко
любовников". И все объяснение выдержано в этом само в а ют с я в одно це л о е,—- к а к в „Старосветских помещи„пламенном" стиле.
Еще один отрывок из „Мертвых душ",—рассказ о
осетре, которого уплел Собакевич на завтраке у полицмеі
стера. Ранняя редакция: „Гости, потирая руки, приблизи
лись с выражением удовольствия и, в ы п и в ш и
п
рюмке, н а ч а л и каждый, к а к говорится, обна
Х Г о Г Х и с ь Ѵ о и o
Ä
к а Г я с в е р к а я , чудр у ж и в а т ь свой х а р а к т е р — кто на и к р у , кто н
с е м г у , к т о н а с ы р . Но Собакевич, оставив без внима
ния в с е эти мелочи, пристроился к осетру, и покамест т
пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с неболыни
доехал всего осетра, т а к ч т о г о с т и , к о г д а в с п о м
нили
об о с е т р е и п о д о ш л и к н е м у с
вил
ками, то у в и д е л и , что н а б л ю д е л е ж а л и т о л ь
к о г о л о в а и х в о с т . Отделавши осетра, Собакевич се
в кресла и уж больше не пил, не ел, а только жмури,
и хлопал глазами".
Окончательная редакция. „Гости, в ы п и в ш и
п
р ю м к е в о д к и т е м н о г о , о л и в к о в о г о ц в е т а , — ка
» «то время не
кой бывает только
на с и б и р с к и х
прозрач
н ы х к а м н я х , и з к о т о р ы х р е ж у т н а Р у с и пе
все прозаические грезы. А посмотрим, что ои чувствовал.
ч а т и, — п р и с т у п и л и со в с е х с т о р о н с в и л к а
к столу и стали
обнаруживать,
как г ово
1 а Ч Э г а ° В „ и Г й к 7 с : Г о а Х Г с е кХиче И скиь?". „резкость конрится, каждый свой х а р а к т е р и склонности
налегая, кто на икру, к т о на с е м г у , кто н
с ы р . Собакевич, оставивши без всякого внимания все эх
^оліГопределенный композиционный " Р - м
Получаетея
мелочи, пристроился к осетру и, покамест те пили, разго
варивали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал en
всего, т а к ч т о , к о г д а п о л и ц м е й с т е р
вспомни
б ы л о о н е м и, с к а з а в ш и : „А к а к о в о в а м , г о с
пода, п о к а ж е т с я в о т это п р о и з в е д е н и е
при
роды?" п о д о ш е л было к н е м у с в и л к о ю в м е с т
с д р у г и м и , то у в и д е л , ч т о от
произведени
природы о с т а в а л с я один хвост; а Собакеви
п р и ш и п и л с я т а к , к а к б у д т о и н е о н , и, п о д о
шедши к тарелке, которая была
подальпі
у к о г о м о Х о Х Т ш такое
i
S
S
.
щрочих, т ы к а л в и л к о ю в к а к у ю - т о
сушену
49

изящество

смеха,

такое

отсутствие

всякой

т г ^

Или еще. В 1839 году, в Риме, на руках Гоголя умер
олодой граф Виельгорский, талантливый юноша, к котое 1ому
Гоголь привязался в совершенно
пеобычной для
нисколько не потускнел" 6 / н Г з а р ж а в
П п е ^ Г Нн( его степени. Не отходил, ухаживал, не спал ночей напроІТ. Сохранились записи его тогдашних переживаний,—
— н е
s
о-то в роде дневника на нескольких почтовых листках,
иногда до вершин м а с т е р с т в а , - н а ™ . в некоторых
ÏÏÏÎ? вторые вел Гоголь. Вот отрывок:
ких отступлениях в „Мертвых лѵшяѵ« /»„«« р
лиричі
— Голова моя тяжела,—сказал он. Я стал его обмаседьмой главы: „ С ч а с т л и П у т н и Т и л и c Z T n Z L T l
авать веткою лавра. „Ах! как свежо и хорошо!"—говорил
рассказе о Плюшкине), иногда в^ описаниях природы Р ^7а*
. Его слова были тогда... что они были!.. Что бы я дал
в картинах степи в „Тарасе Бульбе", по
п Г д ? !
ігда, каких бы благ земных, презренных, этих подлых,
Белинский воскликнул: „чорт вас возьми c i
Г /
их гадких благ... нет! о них не стоит говорить! Ты, кому
хороши у I ого ля!" Но в общем л и р и з м - с а м о е слабое мес
с Ішадутся,—если только
попадутся,—в руки эти нестройГоголя, он постоянно срывается в напыщенную р и т о м ?
іе, слабые строки, бледные выражения моих чувств,—ты
т у т у него пропадают свои слова и выдвигаю?ся Р штамі
іймешь меня. Иначе они не попадутся тебе. Ты поймешь,
всякие „дивный", „чудный", ,,очаровательный" в обил
к гадка вся груда сокровищ и почестей, эта звенящая
рассыпаются чувствительные многоточия и восклииате "
шманка деревянных кукол, названных людьми. О, как бы
гда весело, с какою б злостью растоптал и подавил все,
Г п г п ' Т ^ Ч а С Т ° П р я М ° п о р а ж а е т полная беспомощное о сыплется от могущего скиптра полночного даря, еслиб
Гоголя там, где дело идет о выражении интимных п Г ж лысо знал, что за, это куплю усмешку, знаменующую
вании, где нередко нас может захватить своим в ы с к ю т хое облегчение, на лице его!"
НИК°ГДа
т Н еТств Д е аЖе
* Не
™
Конечно, все это искренно,—мы знаем, Гоголь, дейВстречая новый 1834 год, Гоголь п и с а л . - п и с а л н е д - вительно, тяжело переживал болезнь и смерть Виельгорого. И все таки—ни одной искренней ноты, ни одного
ДЬН°
ДЛЯ
СаМ0Г°
Себя ' Ä i y
? к о н ч а н и е ? С КOL
П . ЮЯТ ене
о £ : іущего из души слова. Напыщенность, риторика, „ветка
окончание).
знаю, как назвать
тебя, мой Гениі
а", озаглавлено: „Ночи на вилле"...
Г Й Ь ѵ ? К 0 л ы б е л и е і р е пролетавший со своими 'гарМониче
Когда Гоголь описывает что-нибудь красивое, он по
скими песнями мимо моих ушей, такие ч у д н ы е Г необ
яснимые доныне зарождавший во мне думы, такие необъя енически боится, как бы это красивое не оказалось недоные и упоительные лелеявший во мне мечтыГ О, взгляіш аточно красивым, устраняет все „низкое", громоздит одну
Прекрасный, низведи на меня свои небесные очи" Я на ко евосходную степень на другую. Нарядны и безжизненны
У ног твоих! О, не разлучайся со мною Живи і своей красивости его описания природы,— после Пушземле со мною хоть два часа каждый день, к а к прекрасны на, Тургенева, Толстого и Чехова их просто скучно
тать.
Т Р оѵлы°м и Я б ѵ ° В е р Ш у - Я с о в е р і п У - Жизнь ?шниРт вРо мМ
' Р У Д Ы мои будут вдохновенны.
Над ними будет веять ш
„Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете у к инской ночи! Всмотритесь в нее: с середины неба глядит
б0ЖеСТВ0! Я
С 0 В е р ш у S B T m ™
п ^ у й Т б л а сяц; необъятный небесный свод раздался, раздвинулся
а к т е р с к о г о
ПМг„гПрЯМ0_ДЛЯ
чтения написано. Так и ви- le необъятнее; горит и дышит он. Земля вся в серейрядишь, как актер вдохновенно простирает руки вверх кя' м свете; и чудный воздух и прохладно-душен и полон
опускается на колени и низко поникает г о т о в о й , и шепче
и, и движет океан благоуханий. Божественная ночь!
проникновенно: „Я совершу... Я совершу!" В большой вщ- ! а говательная ночь!.. Весь ландшафт спит. А вверху все
торг может привести зрителей. Но монолог этот-только ш ш ~ все дивно, все торжественно. А на д у ш е и необъиз театральной пьесы, подлинного ч у в с т в а в немнет и следа. гно, г чудно, и толпы серебряпных видений стройно возикают •• е е глубине"... и т. д. Вспоминается, чтб у Чехова

начинающий писатель говорит в „Чайке" о беллетрист*
Тригорине: „У него на плотине блестит горлышко от раз
битой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса,—
вот и лунная ночь готова. А у меня,—трепещущий свет, і
тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающш
в тихом, ароматном воздухе... Как это мучительно!"
Особенно трафаретны и безжизненны образы гоголев
с к и х красавиц. Все они на одно лицо.
„Стройная женская фигура с длинною роскошною к<
сою... Эго было произведение, которому художник дал m
следний удар кисти, это была красавица, женщина во все
развившейся красе своей; грудь, шея и плечи заключилис
в те прекрасные границы, которые назначены вполне раз
вившейся красоте... Белоснежные зубы, пахучие волосы
благовонные уста..." Эго—прекрасная полячка в „Тара
Бульбе".
„Это было чудо в высшей степени... Все, что р а с о
палось и блистает по-одиночке в красавицах мира, все э
собралось сюда вместе. Взглянувши на грудь и бюст е<
уже становилось очевидно, чего не достает в груди и 6R
стах прочих красавиц. Пред ее густыми, блистающими в
лосами показались бы жидкими и мутными все д р у п
волосы. Е е руки были для того, чтобы всякого обратить
художника. Одни только древние ваятели удержали выс
кую идею красоты ее ног в своих статуях. Эго была іср
сота полная, созданная для того, чтобы всех равно ослепит,
и т. д. Аннуициата из отрывка „Рим".
„Боже, какие божественные черты! Ослепительной б :
лизны прелестнейший лоб осенен был прекрасными, кг
агат, волосами... У с т а были замкнуты целым роем прел
стнейших грез" и т. д. Проститутка в повести „Невски
проспект".
Т а к о в ы же п все остальные — и Оксана, и ГІидорк
и Ганна, и Уленька,—коллекция бонбоньерочных коробе
А вот Толстой, например, не боится описывать Наташу Р
стову так: у нее большой рот; „ее оголенные шея и руг
были х у д ы и некрасивы в сравнении с плечами Элен, 1
плечи были худы, грудь неопределенна, руки топки". И о
нако Толстой умеет сделать Наташу неотразимо очарш '
тельной, и мы верим художнику, что „вино ее п р е . ^ ч •
ударило в голову князя Болконского". В описании
Масловой в „Воскресении" Толстой все время оті^
* <
косящие глаза и это нисколько не вредит ее плени'"

Столь же стандартны и безъиндивидуальны портретьги
м у ж ч и н - к р а с а в ц е в , — Л е в к а с „орлиными очами", Андрия:
„ясною твердостью сверкал глаз его, смелою дугою выгнулась бархатная бровь, загорелые щеки блестели всею яр-'
костью девственного огня и, как шелк, лоснился молодой
черный у с " .
В боязни повредить красивости своих описании I оголь
иногда совершенно хватает через край, прибегает к гиперболам, вызывающим улыбку. Заметили ли вы, например,
сколько в е с у в богатыре Тарасе Бульбе? Д-в-а-д-ц-а-т-ь
п-у-д-о-в! Да, двадцать пудов. Конец первой главы: „Ьульба
вскочил на своего Чорта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст". Такому феноменальному толстяку не с ляхами сражаться, а только показываться за хорошую плату в паноптикуме. Описывая Днепр,
Гоголь уверяет: „редкая птица долетит до середины Днепра".
На берегах Днепра, как видно, водятся совсем особенные
птицы: птицы с других мест долетают при перелетах и до
другого берега моря.
Те же гиперболы становятся у Гоголя безукоризненноуместными, когда величавая торжественность покидает автора, и глаза его загораются смехом. „Половой помахивал
бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных
чашек, как птиц на морском берегу". „У Ивана Никифоровича шаровары в таких широких складках, что, если бы
раздуть их, то в них можно бы поместить весь двор с амбарами и строением". „Другой имеет рот в арку Главного
Штаба, но, увы, должен довольствоваться обедом из картофеля". > •
Тут, как по волшебству, оживают и портреты, и и одного банального признака, два-три штриха,—-и готова физиономия во всех ее характерных особенностях. „Прокурор
с весьма черными, густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом, так, как будто бы говорил: „пойдем,
брат, в другую комнату, там я тебе что-то с к а ж у " , — ч е л о век, впрочем, серьезный и молчаливый". Знаменитое описание Собакевича: „Когда Чичиков взглянул искоса на Собакевича, он ему показался весьма похожим на медведя.
Для довершения сходства, фрак на нем был совершенно
медвежьего цвета, рукава длинны, панталоны длинны, ступнями ступал он и вкривь, и вкось, и наступал беспрестанно
на чужие ноги... Известно, что есть много на свете таких

лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, н
„Тут поцеловал он его в голову и обратился к Манипросто рубила со всего плеча... и, не обскобливши, пустил
на свет, сказавши: „живет"! Такой же самый крепкий и н, лову и его супруге с небольшим смехом, с каким обыкнодиво стаченный образ был у Собакевича: держал он егс венно обращаются к родителям, д а в а я им знать о невинно
более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и, в силу сти желаний их детей".
такого неповорота, редко глядел на того, с которым гово
Испуганная жена Чертокуцкого в рассказе „Коляска"
будит мужа:
рил, но всегда или на угол печки, или на дверь".
— Вставай, вставай! Вставай скорее!—кричала она, дерФ и г у р ы ходят и движутся, как живые. „Чичиков не
принужденно и ловко разменялся с некоторыми из дам при гая его за руку.
— А?—проговорил, потягиваясь, Чертокудкий, не расятныии поклонами, подходил к той или другой дробным
мелким шагом... Посеменивши с довольно ловкими поворо крывая глаз.
— „Вставай, пульпутик! Слышишь ли? Гости!
тами направо и налево, он подшаркнул тут же ножкой, і
виде коротенького хвостика или на подобие запятой". Он
— Гости?Какие гости?.. Сказавши это, о н и с п у с т и л
же представляется Тентетникову: „Окончив речь, гость, с і е б о л ь ш о е м ы ч а н и е , к а к о е и з д а е т т е л е н о к , к о г обворожительною приятностью, подшаркнул ногой, обутоіі і а и щ е т м о р д о ю с о с ц о в с в о е й м а т е р и . — М м . . . — в о р в щегольской лайковый полусапожек, застегнутый на пер ал он:—протяни, моньмуия, свою шейку! Я тебя поцелую".
ламутровые пуговки, и, несмотря на полноту корпуса, от
Красавцы и красавицы Гоголя все говорят на один
прыгнул тут же несколько назад с легкостью резинного іанер, в одинаковом лирически-приподнятом тоне. У кажмячика".
ІОГО из комических героев Гоголя свой особенный, ему одВ проявлениях своих героев Гоголь отмечает такие юму свойственный язык. Профессор И. Е . Мандельштам в
тонкости выражения лица и интонаций, которые мало бы воей книге „О характере Гоголевского стиля" настолько
кто подметил, а когда они подмечены, то кажется: как же лцательно разработал этот вопрос, что нам остается только
іривести его наблюдения.
было возможно их не подметить?
С поразительною рельефностью выступает в языке Го— А у нас какой лучший город?—спросил Манилов.
'оля целый мир живых фигур, освещенных ярким светом,—
— Петербург,—отвечал Фемистоклюс.
чмечает Мандельштам.—Всякая фраза, произнесенная вся— А еще какой?
ким из его лиц, показывает нам, кроме идеи, во имя кото— Москва,—отвечал Фемистоклюс.
— Умница, душенька!—сказал на это Чичиков.—Ска- юй художник создал их, сумму свойств, темперамент,—с
жите, однако ж...—продолжал он, о б р а т и в ш и с ь т у т ж е акою выразительностью, до которой не достигали крупнейс н е к о т о р ы м в и д о м и з у м л е н и я к М а н и л о в ы м . пие юмористы. Мы как будто слышим голос их, видим
— В такие лета и уже такие сведения. Я должен вам ска- сякие их движения. По некоторым фразам можно угадать
сего человека,
зать, что в этом ребенке будут большие способности!"
Один (Хлестаков) произносит ряд предложений без
Он же, прощаясь с Маниловыми, разговаривает с их
вязи, без смысла. Слова не соединяются даже грамматичедетьми:
— Теперь, как приеду, непременно привезу гостинца. ки. Речь его переносит и его, и его слушателей в среду детей,
то-то лепечущих, что-то болтающих; иногда мысль как
Тебе привезу саблю. Хочешь саблю?
удто просится наружу, но в голове пусто, хоть шаром по— Хочу,—отвечает Фемистоклюс.
— А тебе барабан. Не правда ли, тебе барабан?—про- ати. Весь запас слов его, в которых может смысл отыскатья, исчерпывается какими-нибудь пятыо-десятыо словами:
должал Чичиков, наклонившись к Алкиду.
— Парапан,—отвечал шопотом и потупив голову Алкид. я умеет только ругнуть* попросить поиграть в карты, кут— Хорошо, я тебе привезу барабан,—такой славный уть, обмануть, солгать,—инстинктивно, непроизвольно, бесбарабан! Этак все будет туррр...ру... тра-та-та, та-та-та... ознательно.
Перед нами другой (Собакевич). Речь его определяет
Прощай, душенька! прощай!
арактер совершенно исключительным образом, при помощи

подбора д в у х - т р е х слов, применяемых ко всем людям б(
исключения: „вор", „разбойник", „мошенник", „есть оди
порядочный человек, и тот, если сказать правду, свинья'
У него язык поворачивается медленно, уверенно, тяжелав у ки такие, которые не допускают обыкновенного темп
речи, а требуют замедленного: „Гога и Магога", „плечища
„машинища", „а в плечищах силища",—такие слова u o r j
произноситься звук за звуком, ни один не пропадает в TJ
желовесности своей. Ни слова лишнего. Все коротко и яен<
Иной опять стиль у Манилова. У этого господина прі
торно-слаіцавый язык, свидетельствующий об отсутствг
всякой мысли. У него „магнетизм души", который он „х
тел бы доказать", „храм уединенного размышления", „имнипы. сердца"... „Конечно, другое дело, если бы соседсті
было хорошее, если бы, например, такой человек, с кот*
рым бы, в некотором роде, можно бы поговорить о любе.
ности, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы эта
расшевелило д у ш у , дало бы, так сказать, паренье этакое...
Что такое совершил Манилов,—незачем знать. Он и б
того как на ладони.
Ноздреву говорить некогда,—он вечно действует, anтому и речь его отличается быстротою, разорванность}
отрывочностью; он одним словом хочет выложить целые итории, а в рассказах перескакивает громадные пространен;
Мы напрасно будем искать промежуточной дороги и задг
вать себе вопрос, каким образом переходы мысли соверші
ются. Из-за слов видны движения; быстрая смена впечатлі
ний выражается быстрыми переходами мысли. Реплики
него всегда мгновенные, вспышками, необдуманно, импулі
сами.
Коробочка опять ведет свою речь. Это речь т у п и т
которая твердит одно и то же, потому что нет доступа НЕ
какой мысли, она не может понять того, что ей толкую
Это язык непроходимого тупоумия.
VIII

j

Гоголь очень плохо знал русский язык. Школьные el
письма пестрят грубейшими ошибками против языка. О
пишет: „не порасскажете ли чего-нибудь нам ж и в о т р і
п я і ц е г о " , „целую их с о т е р о р а з " , „к празднику зим
г о р а з д о увеличится", „о н б е р е т с я н а с е б я доста
вить некоторые в е щ и " и т. п. Столь же грубых ошибо

полны его и позднейшие письма. Даже в письмах, отделанных Гоголем для печати („Выбранные места из переписки
с друзьями"), мы то и дело наталкиваемся на такие выражения: „Всю русскую землю озирает он с какой-то светлой
вышины, л ю б у я с ь и н е н а л ю б у я е ь ее беспредельностью". „Кажется, будто-бы т ы с я ч ь ю г л а з а м и глядит
он". Вместо „государственные
деятели"—„государственные дельцы" и т. п.
Гоголь и сам до конца жизни ощущал эту нетвердость
свою в русской грамоте. В 18-12 году школьный товарищ.
Гоголя Н. Я . Прокопович, учитель словесности и очень
незначительный поэт, взял на себя присмотр за печатавшимся в Петербурге собранием сочинений Гоголя. И вот
автор „Мертвых д у ш " пишет учителю словесности: „При
корректуре прошу тебя действовать как можно самоуправнее и полновластнее... Пожалуйста, поправь везде с такою
же свободою, как ты переправляешь тетради своих учеников. Если где частое повторение одного и того же оборота
периодбв, дай им другой, и никак не сомневайся, будет ли
хорошо,—все будет хорошо". Просьбу эту Гоголь мотивирует тем, что будто бы переписчик наделал в рукописи
много ошибок. А в 1846 г. Гоголь писал Плетневу: „Мне
доставалось трудно все то, что достается легко природному
писателю. Я до сих пор, как ни бьюсь, не могу обработать
слог и язык свой,—первые, необходимые орудия всякого
писателя. Они у меня до сих Лор в таком неряшестве, как
ни у кого даже из дурных писателей, так что надо мной
имеет право посмеяться едва начинающий школьник. Все
мною написанное замечательно только в психологическом
значении, но оно никак не может быть образцом словесности, и тот наставник поступит неосторожно, кто посоветует
своим ученикам учиться у меня и с к у с с т в у писать или, подобно мне, живописать природу".
Но в течение всей своей жизни Гоголь тщательно,
, упорно изучал русский язык во в с е х тонкостях и во в с е х
оттенках его слов. Мы уже видели, что он усердно записывал в записные свои книжки всевозможные редкие с л о в а ,
провинциализмы, технические термины. До нас, кроме того,
дошел составленный Гоголем целый рукописный „Сборник
слов простонародных, старинных и малоупотребительных".
Материалы для этого сборника Гоголь черпал главным образом из этимологического лексикона русского языка, составленного Рейфом. Гоголь даже мечтал сам составить и

издать „Объяснительный словарь великорусского я з ы к а " , —
нечто в роде того, что мы теперь имеем в виде „Толково'го
словаря" Даля, столь необходимого для всякого писателя.
И вот при таком-то знании языка Гоголь достиг в его
области того, чего ни до него, ни после него не смо^ достичь ни один из коренных р у с с к и х писателей.
Петр Петрович Петух заказывает повару обед. „И как
заказывал! У мертвого бы родился аппетит.—„Да кулебяку
сделай на четыре угла,—говорил он с присасыванием и забирая к себе д у х . — В один у г о л положи ты мне щеки осетра, д а вязиги, в другой грешневой кашицы, да грибочков
с лучком, да молог сладких, да мозгов, д а еще чего знаешь
там этакого... какого-нибудь там того... Да чтоб она с одного боку, понимаешь, подрумянилась бы, а с другого пусти
ее полегче. Д а исподку-то... пропеки ее так, чтобы всю ее
прососало, провяло бы так, чтоб ока в с я знаешь, этак разтого,—не то, чтобы рассыпалась, а истаяла бы во рту, как
снег какой, так чтобы и не у с л ы ш а л " . — Г о в о р я это, Петух
присмакивал и подшлепывал губами... Много еще Петух
з а к а з ы в а л блюд. Только и раздавалось:—„Да поджарь, да
подпеки, да дай взопреть хорошенько!"
Мандельштам замечает по поводу выписанной сценки:
„Эта картинка, изумительная по художественности, переносящая читателя в самую д у ш у заказывающего знатока
кулебяки, представляет лишь каплю в море подобных картинок; они изобилуют таким богатством оттенков одного и
того же понятия,—и все народны до такой степени, что слышишь их будто непосредственно из у с т создавшего слова:
„и губами причмокивал", „поджарь", „да дай взопреть",
„да с д е л а й " , „положи", „запусти", „да пусти полегче", „да
исподку пропеки", „чтобы провяло ее", „да обложи", „да
проложи", „да подбавь", „да подпусти",—никто еще не
пользовался таким запасом народных слов, которыми живописует художник, словно красками на холсте, до осязаемости".
Или еще пример. Чичиков раздумывает о судьбе купленных им у Илюшина беглых мужиков.
» Но вот уж тебя, беспашпортного, поймал капитан-исправник. Т ы с т о и т ь бодро на очной ставке.—„Чей ты?" говорит капитан-исправник, в в е р н у в ш и тебе, при сей верной оказии, кое-какое крепкое словцо.—„Такого-то и такого-то помещика",—отвечаешь
ты
бойко...—„Что ж ты
врешь?—говорит капитан-исправник, с п р и б а в к о ю
кое-

какого крепкого словца...—„Что ж ты опять врешь?"—говорит капитан-исправник, с к р е п и в ш и р е ч ь кое-каким
крепким словцом...—„А солдатскую шинель зачем стащил?"—говорит капитан-исправник, з а г в о з д и в ш и т е б е
опять в придачу кое-какое крепкое словцо" и т. д.
Вот каким неисчерпаемым запасом слов обладает Гоголь
для обозначения одного и того же понятия.
Заменою одних слов другими он заставляет нас чувствовать самую интонацию и характер говорящего. Судья
сообщает городничему, что хотел его попотчевать собаченкою. „У меня завели тяжбу д в а помещика, и я теперь
травлю зайцев на землях и у того, и у другого". В ранней
редакции городничий отвечает: „ Б о г е
ними теперь,
с о в с я к и м и з а й ц а м и ! У меня в у ш а х только слышно,
что инкогнито проклятое. Так и ожидаешь, что в д р у г отворятся двери, и в о й д е т " . В последней редакции: „ Б а т ю ш к и , не м и л ы мне т е п е р ь
вашн зайцы! У
меня инкогнито проклятое сидит в голове: так и ждешь,
что вот отворится дверь,—и ш а с т ь ! " Много нужно было
таланта,—замечает Мандельштам,—чтобы
одним
словом
„шасть" изобразить и самый акт внезапности, и действие
от этой внезапности на виновников; выражением „войдет"
цель не могла быть достигнута, вследствие большей отвлеченности его.
Замечательно при этом упорство, с которым Г о г о л ь
старался избегать всяких иностранных, не р у с с к и х слов.
Они преимущественно встречаются там, где Гоголь хочет
усилить комическое впечатление от рассказа. „Дамы города
N". были то, что называют „ п р е з е н т а б е л ь н ы " . „Впрочем, дамы были вовсе не и н т е р е с а н к и " . „Ноздрев захлебнул к у р а ж у в д в у х чашках чаю, конечно, не без рому". „Позволь, душа, я тебе влеплю один б е з е " и т. п.
Вообще же говоря, Гоголь тщательнейшим образом заменял
три переделках, где только это было возможно, иностранц е слова русскими. Мандельштам приводит множество
гримеров, „...сказал Чичиков, сначала несколько озадаченн а такою, отчасти резкой х а р а к т е р и с т и к о й " . Исправлено: „Чичиков немного озадачился таким, отчасти резким
' п р е д е л е н и е м " . „ — Д а на что?—Ну, уж это м о й с е к ' ѳ т " . Исправлено: „ну, у ж это м о е д е л о " . Казак „плеал н а свое прошедшее и с жаром ф а н а т и к а предаваля воле". Вместо „с жаром фанатика" Г о г о л ь ставит: „б е з а б о т н о " . „Крендель" заменяется „калачом", „ п а у з а " —

„молчанием", „аппетитные" части—„возбудительными" ча
стями, „ с к о н ф у ж е н н ы й " — „ с м у щ е н н ы м " .
Г о г о л ь любит прибегать к провинциализмом и к мал:о
употребительным словам, но применяет он их с таким так
том и уменьем, что слово, О Ж И Е Л Я Я речь и делая ее беле
звучной, совершенно не нуждается в подстрочных объясве
ниях, чем так часто г р е ш а т д р у г и е писатели. „Проезжаю
щего трудно встретить в городке Б . Редко, очень редко ка
кой-нибудь помещик в нанковом сюртуке т а р а б а н и т пс
мостовой в какой-то полубричке и полутележке...
„ Пре
красный летний день, окна, о т к р ы т ы е н а п р о л е т , ра.
стрепанная манишка у владетелей у к л а д и с т о г о <|
„ В с е (в деревне, принадлежавшей Собакевичу) было упористо
б е з п о ш а т к и , в каком-то крепком и неуклюжем поряд
к е " . „А Собакевич п р и ш и п и л с я так, к а к будто и не он"
„Спарядясь, к а з а к и пустили вперед ЕО;-ы, а сами, п о ш а п
к о в а в ш и с ь еще раз с товарищами, тихо пошли в с л е д з
возами".
Литературность, далекость от живой речи составляв
общий недостаток и обшую боль наших писателей. Ле
Толстой иод конец жизни мечтал о том. чтобы сочинения
свои „перевести н а р у с с к и й я з ы к " . К языку Пушкина, Тют
чева, Т у р г е н е в а , Достоевского, Чехова неподготовленному
читателю н у ж н о долго привыкать. Один только Гоголь, ху
же в с е х и х знавший р у с с к и й язык, сумел д о с т и г н у т ь того
что не сюсюкая, ни на линию не понижая высоты творче
ства, с д е л а л с я доступен самому необразованному читателе
В этом отношении Гоголь—самый демократический из все:
наших писателей.
IX

Гоголь совершенно не з н а л реальной русской
жизни.
(почти невероятное происшествие)

Под таким заглавием С. А. Пенгеровым лет д в а д ц а г
назад была напечатана статья, в ы з в а в ш а я сенсацию неожп
данностью ее утверждений и совершенною и х бесспорно'
стью. В е в г е р о в писал: „Автор Р е в и з о р а
и
Мертвы:
д у ш , в которых отразилась, говоря установившимся шао
лоном, „вся Р о с с и я " , на самом деле воочию эту самую Рос
сию, можно прямо сказать, никогда не видел. Знал Гогсл
только Малороссию и П е т е р б у р г " .

В 1832 г о д у , осенью, Г о г о л ь повез из дому д в у х с в о и х
маленьких с е с т е р в Петербург для определения их в
Патриотический Институт. Под Курском экипаж их сломался, и Г о г о л ь был принужден прожить целую неделю
ч К у р с к е , — „ в этом скучном и немом К у р с к е ! " — п и ш е т он
Плетневу. Вот—единственный случай, когда Гоголь имел
возможность наблюдать р у с с к и й уездный город. Ж и л он
без знакомых, конечно, в гостинице, и навряд ли мог чтонибудь наблюдать, кроме своего трактира, у л и ч н ы х вывесок
и городского с а д а * ) . Кроме того, Гоголь три раза проделал
дорогу из Полтавской губернии в Петербург и д в а р а з а —
из Петербурга в Полтавскую губернию. Обыкновенно спешил, н и к у д а не заезжал и ехал безостановочно. По подсчету
Венгарова, итог непосредственного, изучения Гоголем р у с ской провинции таков: двадцать семь дней езды и семь
дней в Курске до появления „Ревизора" и двадцать дней
безостановочной езды в промежутке между „Ревизором' и
отъездом в 1836 году за-границу, где и были написаны
„Мертвые д у ш и " .
Не заезжал Гоголь н и к о г д а ни к какому р у с с к о м у
помещику,—пишет В з н г е р о в , — н е обедал никогда ни у какого Манилова, не видал, как уписывает бараний бок Собакевич не ночевал у Коробочки, не бывал никогда ни н а
каком', столь неправдоподобно у него описанном г у б е р н а торском балу, не видел, „как пошла писать губерния , не
был никогда свидетелем того, к а к в е д у т беседу дама просто приятная я дама приятная во в с е х отношениях и т. д.
и т. д., и т. д. Ровно ничего из в с е г о этого, столь типичного, по общему представлению, для р у с с к о й жизни калейдескона лиц Гоголь воочию никогда не видел и не наблюдал
В с е создал путем рефлексии и х у д о ж е с т в е н н о г о
комбинирования, либо в основу своей общерусской типизация положил впечатления малороссийские".
Знание русской жизни у Гоголя, действительно,крайне
незначительно, на каждом ш а г у встречаются
грубеишие
' * ) Мы имеем реальное доказательство, что в „ Р е в и з о р е " Г о г о л ь описыв а я как раз Курск в курский т р а к т и р , — е д и н с т в е н н ы й , который он имел в о з можность наблюдать. В " п е р в о н а ч а л ь н о м наброске комедии Х л е с т а к о в сообщает,
что одет в Е і с а т е р и н о с я а в е в у ю губернию ( в окончательной редакции —
в С а р а т о в с к у ю ) , что в Т у л е ого обчистил в к а р т ы пехотный капитан
(позднее заменено П е н з о й ) ,
а из с л о в Осипа узнаем
что им до места
всего
треть
в е р с т ов осталось".
Маріпру г пз Петербурга в іысатеряиослав идет через М о с к в у , Т у л у и Курск, п К у р с к лежит точно н а одной
трети пути от Е к а т е р и н о с л а в а к П е т е р б у р г у .

промахи как в существенных сторонах быта, так и в его
мелочах. ГІо сообщению Аксакова, знающие люди находили
что состав провинциального общества у Гоголя дан совершенно неверно: в „Ревизоре" пропущены стряпчий, казначей
и исправник. В „Мертвых д у ш а х " тоже ряд существенных
неправильностей: председателей двое, полицмейстер лицо
ничтожное в губернском городе; крестьяне на вывод продаются с семействами, а Чичиков отказался от женского
пола; без доверенности, выданной в присутственном месте
нельзя продать чужих крестьян (доверенность Коробочки
сыну протопопа, доверенность Плюшкина председателю)
да и председатель не может быть в одно и то же время и
доверенным лицом, и присутствующим по этому делу и т п
Но поводу „Игроков" знающие люди замечали, что „нынче
уж таких штук не употребляют, и никто не занимается
изучением рисунка обратной стороны".
Если быт помещичий и чиновничий все-таки хоть
сколько-нибудь был знаком Гоголю, то быт купеческий был
ему уж совершенно неведом. Мы нигде не встречаем никаких указаний, чтоб он с ним где-нибудь сталкивался.
„Женитьбу" свою он написал, повидимому, исключительно
на основании рассказов Сосницкого, Щепкина и, может
быть, Погодина. Грубейших промахов в комедии масса.
Совершенно невообразимо, чтоб в купеческом быту, полном
обрядов и патриархальных условностей, стали играть
свадьбу в тот же день, как произошло сватовство,—без
сговора, без помолвки, без девишника. Д а и священник
не имел права венчать людей без предварительного „оглашения" в церкви в течение трех воскресений подряд.
И что это за „русские" фамилии,—Яичница, Земляника, Коробочка, Петух, Сквозник-Дмухановский, Добчинс к и и и Ьобчииский, Держиморда, Неуважай-Корыто, Пробка,
Доезжай-Недоедешь? Откуда столько украинцев в русской
Да, все это так. Малое знакомство с жизнью, незнание
быта... И однако Островский, с его великолепным знанием
купеческого быта, целиком как будто вышел из „Женитьбы"
Іоголя. Помещичьей жизни Гоголь не знал,—и однако в
его Собаісевиче, Коробочке, Ноздреве, Плюшкине, генерале
Ьетрищеве, Петухе больше правды о тогдашней помещичьей жизни, чем в повестях и романах писателей, знавших
эту жизнь, как свои пять пальцев. Провинциального чиновничества тогдашнего Гоголь не знал,—но мы-то через него

іаем это чиновничество, как будто сами тогда жили,—наіная с городничего, почтмейстера, кончая Держимордой
кувшинным рылом Иваном Антоновичем.
Б ы л ли Гоголь по существу своего таланта натуралигом, реалистом или фантастом, создававшим образы, очень
алекие от реальной жизни,—этого вопроса мы тут разбиать не будем. Но в с я сила и фантастических, скажем,
ротесков его была в исключительной яркости мелких,
іверіиенно реальных бытовых черт, из которых слагались
ротески; круглый подбородок Чичикова, наступающие всем
а ноги медвежьи стунни Собакевича, запах Петрушки,
асыпанная табаком верхняя губа поветового судьи, широайшее знание реальной жизни во всем разнообразии ее
тряпья, которое кружится ежедневно вокруг человека
ыло для Гоголя необходимо и гораздо нужнее, чем, наример, для Гофмана, Эдгара По или нашего Леонида
ндреева.
Сам Гоголь очень хорошо сознавал, что жизнь он знает
ало, безмерно мучился этим незнанием и вытекавшим из
іего бессилием. В одном из писем но поводу „Мертвых
Іуш", напечатанном в „Выбранных местах из переписки
друзьями", Гоголь говорит: „Я бы желал , побольше криПК на „Мертвые Д у ш и " со стороны людей, занятых делом
амой жизни. Со стороны практических людей, как на беду,
іе отозвался никто. А между тем „Мертвые Души" пронзали много шума, много ропота; задели за живое многих и
іасмешкою, и правдою, и карикатурою; коснулись порядка
юіцей, который у всех ежедневно перед глазами, хоть
шполнены промахов, анахронизмов, явного незнания многих
тредметов; местами даже с умыслом помещено обндное и
задевающее, авось кто-нибудь меня выбранит хорошенько
[ в брани, в гневе выскажет мне правду, которой добизаюсь. И хоть бы одна д у ш а подала голос! А мог всяк. И
сак бы еще умно! Служащий человек мог бы мне явно доказать неправдоподобность мною изображенного события
приведением двух-трех действительно случившихся дел...^
Йог бы то же сделать и купец, и помещик, словом—всякии
грамотей, сидит ли оп сидпем на месте, или рыскает вдоль
и поперек по всему лицу русской земли. И хоть бы одна
і у ш а заговорила во всеуслышание! Точно, как бы вымерло
все, как бы в самом деле обитают в России не живые, а
какие-то „мертвые души". И меня же упрекают в плохом
знании России! Как будто непременно силою святого д у х а

должен узнать я все, что ни делается во в с е х углах е е , •без научения научиться! Но какими путями могу научитьс
я, писатель, осужденный уже самим званием писателя н рыми я встречался большею ч а с
д
а д
сидячую, затворническую жизнь, и притом еще больной,
д е л а В
Я а е т с я в ан глш иск о м клубе.
ÏOM,
что
Известно,
что
при том еще принужденный жить вдали от России? Какимі только то, что делается и лш
близких знакомых,
путями могу я научиться? Меня же не научат этому лите всякий из нас окружен свош^ ^
«
н н и
(!).
раторы и журналисты, которые сами затворники и люд; и з . з а к о т о р о г о т р у д н о е м у у в и д а т ь ^люд ^ ^
б ы т ь
кабинетные. У писателя только и есть один учитель: сам!
во-первых, уже потому, чг р ѵ г друзей так уже сам по себе
читатели. А читатели отказались обучить меня".
а во-вторых, T T S m
o m m À u много самоотвержения,
г о в о р й Т
чеЛовек,
Единственные учители писателя—читатели? Нет! Г л а в приятен, что нуд но иметь wі
ный учитель писателя—жизнь. И писатель вовсе не осуж чтоб из него вырваться .
«
самыми дорогими своими
ден „уже самим званием иисателя" на „сидячую, затвор требующий, чтобы и и с а ^
Ѵ призванию!)
ническую жизнь". Напротив, звание писателя обязывает en интересами жертвовал ^ ^ Z l n Z ^ !
наделяли
жадно, назойливо, неотклонно изучать живую жизнь, вбу
Все, с которыми мне случилис»
просто
равливаться в ее толщу всеми корешками, не только наблю меня уж готовыми выводами, заключениям^
м а л о Т ом,
дать, но, по возможности, и действовать в ней, потому что фактами, которых я и с к а л - Я очень ^ о л г ^ Д У ß
^
^
по настоящему жизнь познается в действии. Только в та- каким бы образом узнать мm,.1 ' J
немного возьком случае будет плодотворна и затворническая работ;]
0 0 ^ " '
^ п о л о в е тольісо ^танции да трактиры,
писателя в его кабинете, только тогда будет он чувствовать живя в ^
мешь: останутся в голове толь
о в о я ь н о
трудны
•под собою твердую, неувязчивую почву.
Знакомства в городах и деревнях то*,
д
П риГоголь, как мы видели, был беспощадно требователен для Разъезжающего не ^
^
разве" только
к себе, когда сидел с пером в руках у себя за столом. Но нять за какого-нибудь шпиона и пр
^ ^^q л к о в щ „ „ а.
к живой, реальной жизни его не тянуло, он брезгливо и сюжет для комедии, которой ^
писатель вместе,
застенчиво сторонился ее, был неговорлив, нелюдим, чув- Если ж ^ ^ ^ ^ f S S ^ ^ ^ m à
России
ствовал себя свободно только в тесном кругу друзей, чуть тогда положение еще• с м ѳ ™ е и и с т в е н н 0
для осмеяния
же входил посторонний,—замыкался в себя и замолкал.
Даже в дороге, чтоб не разговаривать со своими случайГ
î £ T
^
J
b
^
S
клин:° никак невсзными спутниками, Гоголь, в большинстве случаев, либо И
•отвертывался от соседа, либо притворялся спящим.
И вот в этом отношении, в смысле непосредственного
изучения жизни, требовательность к себе Гоголя была очень недоумения хоть « ^ ^ « ^ с е Г е С и не ставил перед
невысока. Здесь он не знал той несгибающейся беспощадности, какую предъявлял к себе за письменным столом. Преодолеть свою нелюдимую косность, не уставая плавать и - Â ï ï S S ^
нырять в гуще людской жизни,—к этому заставить себя
у Гоголя не было ни сил, ни, главное, охоты. Вот как объР а б ° И во?
S
S
S
^
^
B
^
H
—
ясняет он в „Авторской исповеди" причины, по которым ему
ко второму изданию первого тома• » М е р т в н ^ д у ш
трудно изучить жизнь. Объяснения такие курьезные, что
М е Щ а ! к т о а б ы ты Р ни был, «ой " S S b ,
н ^ к а м м № ммте
странно даже их опровергать. Очевидно, Гоголь сам перед
собою старается хоть как-нибудь оправдаться в своей нени стоял, в каком бы звании в^е находился :но е « ш т е ^
способности и неумении подходить к изучению жизни.
вразумил бог грамоте н поналась уже теое в р д
^
книга, я прошу тебя помочь мне... a »и
„Два раза,—пишет Гоголь,—я возвращался в Россию,
один раз даже с тем, чтобы в ней остаться навсегда. Я ду-

описано неверно, не так, как есть и как действительно пр.
исходит в русской земле. На всякой странице есть чт
поправить: я прошу тебя, читатель, поправить меня H
пренебреги таким делом. Как бы хорошо было, если б
хотя один из тех, которые богаты опытом и познание*
жизни и знают к р у г тех людей, которые мною описаны
сделал свои заметки сплошь на всю книгу, и после ПРО
чтения нескольких страниц припомнил бы себе всю жизнь
свою и всех людей, с которыми встречался, и все проис
шествия, случившиеся перед его глазами, и все, что видел
сам или что слышал от других подобного тому, что изобра
жено в моей книге, или же противоположного т о м у — в с е бы
это описал в таком точно виде, в каком оно предстало его
памяти, и посылал бы ко мне всякий лист, по мере того
как он испишется, покуда таким образом не прочтется им
в с я книга. Какую бы кровную он оказал мне у с л ѵ г ѵ ' Я не
могу выдать последних томов моего сочинения до тех ПОР
покуда сколько-нибудь не узнаю русскую жизнь со в с е х
ее сторон, хотя в такой мере, в какой мне нужно ее знать
для моего сочинения. Не дурно также, если бы кто-нибудь
такой, кто способен углубляться в мысль читаемого автора
или развивать ее, проследил бы пристально всякое лицо
выведенное в моей книге, и сказал бы мне, как оно должно
поступить в таких и таких случаях, что с ним, судя по
началу, должно случиться далее, какие могут ему пред
ставиться обстоятельства новые, и что было бы хорошо
прибавить к тому, что уже мной описано".
Сама по себо идея о таком коллективном сотрудниче
с т в е читателей с писателем—идея превосходная и плодот
ворная. Но во-первых, такое сотрудничество никак не может
заменить писателю изучения жизни им самим, а в о - в т о р ы х подобная помощь читателя предполагает такую степень
культурности и общественной солидарности, какой в то
время никак нельзя было ожидать. И Гоголь с грустью
сознается в „Авторской исповеди":
„ Я сделал воззвание ко всем читателям „Мертвых
душ ,—возвание несколько неприличное и не весьма лов
кое. Я очень знал, что над ним многие посмеются; но я
готов был выдержать всякое осмеяние, лишь бы только
добиться своего. Я думал, что, может, хоть пять-шесть че
ловек захотят исполнить мою просьбу так, как я желал. Я
не требовал, собственно, поправок на „Мертвые души": мне
хотелось, под этим предлогом, добыть частных записок

' воспоминаний о тех характерах и лицах, с которыми с л у чилось кому встретиться на веку, изображений тех случаев,
где пахнет Русыо. Я думал, что чтение „Мертвых д у ш "
может расшевелить... Но на мое приглашение я не получил
записок; в журналах мне отвечали насмешками. Привожу
все это за тем,—оправдывается Гоголь,—чтобы показать,
как я употреблял все силы держаться на своем поприще и
придумывал все средства, которые могли двинуть мою работу. Не могу не заметить при этом случае, что многие
изъявили изумление тому, что я так желаю известий о России и в то же время сам остаюсь вне России, не соображая
того, что, кроме болезненного состояния моего здоровья,
потребовавшего теплого климата, мне нужно было это удаление от России за тем, чтобы пребывать живее мыслью в
России".
И дальше Гоголь отмечает уже приведенную нами
выше его особенность,—необходимость отдалиться от предметов, которые он описывает. П у с т ь так. Но ведь раньше
нужно собрать достаточно материала, над которым предстоит работа, только тогда и издали можно что-нибудь увидеть. А если материала нет, то тут мало могут помочь,
даже при той гениальной интуиции, какою обладал Гоголь,
чужие записки и воспоминания. Поскольку речь идет о нездоровьи Гоголя,—ну, тут, конечно, ничего не возразишь.
Но поскольку он уверяет, что „употреблял все силы держаться на своем поприще и придумывал все средства, которые могли двинуть работу", то приходится признать, что
Гоголь пренебрег одним из важнейших средств, могших
двинуть его работу,—непосредственным изучением жизни.
И в этом как раз лежала одна из причин неудачи,
которая постигла Гоголя со вторым томом его „Мертвых
д у ш " . Но была еще и д р у г а я причина, более существенная.
X.
В феврале 1852 года Гоголь заболел какою-то загадочною болезнью. Он стал быстро слабеть, сделался беспокоен
и задумчив, часто молился и плакал, отвергал всякое пособие, ничего не говорил и почти ничего не ел.
Ночью с 11 на 12 февраля он долго молился один в
своей комнате (жил он в это время у графа А. П. Толстого,
в его доме на Никитском бульваре). В три часа ночи Гоголь
призвал прислуживавшего ему мальчика и спросил его:
5*

67

— Тепло ли в другой половине дома?
Мальчик ответил:
— Свежо.
—• Дай мне плащ, пойдем, мне нужно там распорядиться.
И он пошел, со свечою в руках, крестясь во всякой
комнате, через которую он проходил. ІІришедши, велел
открыть трубу как можно тише, чтобы никого не разбудить,
и потом подать из шкафа портфель. Когда портфель был
принесен, он в ы н у л оттуда связку тетрадей, перевязанных
тесемкой, положил ее в печь и зажег свечой из своих рук.
Мальчик догадался, упал перед ним на колени и сказал:
— Барин! Что это вы? Переставьте!
Гоголь ответил:
— Не твое дело. Молись!
Мальчик начал плакать и просить его. Между тем
огонь погасал после того, как обгорели у г л ы у тетрадей.
Гоголь заметил это, вынул связку из печки, развязал тесемку и уложил листы так, чтобы легче было приняться
огню, зажег опять и сел па стуле перед огнем, ожидая,
пока все сгорит и истлеет. Тогда он перекрестился, воротился в прежнюю свою комнату, поцеловал мальчика, лег
на диван и заплакал.
Так погиб в огне совсем уже, повидимому, готовый к
печати второй том „Мертвых д у ш " , над которым Гоголь
упорно, подвижнически работал долгие годы. Через две недели после сожжения рукописей Гоголь умер.
Погибло ли под рукою творца великое творение, утерю
которого нам приходится горько оплакивать,—или оно с
естественной необходимостью должно было погибнуть вследствие сознанной автором внутренней негодности и фальшивости творения?
Придется начать издалека.
Гоголь родился в глухой помещичьей усадьбе Полтавщины. У родителей его было около двухсот „душ" крепостных крестьян и более тысячи десятин земли. Сам Гоголь,
однако, помещиком не был. Как только ему удалось стать
на ноги, он начал жить самостоятельным трудом,—-сначала
служил (чиновником в департаменте уделов, учителем в
Патриотическом институте, профессором в Петербургском
университете), потом жил литературным трудом. От своей
части имения он отказался в пользу матери и сестер, не
только не получал оттуда никаких доходов, но сам,—правда,

редко и мало,—помогал матери, хозяйничавшей очень неумело. Так что по собственному своему социальному положению Гоголь скорее принадлежал, подобно Белинскому, к
сословию разночинцев со всеми сопутствующими особенностями,—необходимостью зарабатывать пропитание личным
трудом, непрочностью заработка, всегдашнею необеспеченностью
Однако всю свою идеологию Гоголь целиком впитал
из недр старосветской помещичьей жизни. И что замечательно: через жизнь свою, полную самого напряженного
художественного искания и творчества, эту идеологию свою
он пронес в совершенно нетронутом виде, совсем в таком
виде, в каком получил ее в раннем детстве. В вопросах
общественности, морали, религии великий автор „Гевизора
и Мертвых д у ш " до конца жизни стоял совершенно на
том же уровне, на котором стояла его наивная и глуповатая
мать-помещица. В этих областях оба они говорили на одном
языке.
Одна барышня вышла замуж., другой это не удалось.
Гоголь глубочайшим образом убежден, что марьяжными
делами барышень заведует сам господь-бог, что это он у ж
так заранее определил,—одной девице быть замужем, д р у гой нет. Конечно, урожай и неурожай—от бога, здоровье
от него же. Он даже бодрствует над геморроем Гоголя,
определяет, когда послать рабу своему запор, когда, но
милости своей, дать разрешение запору.
Мужику, конечно, тем же богом предписано работать
на своего барина. В 1846 году в письме к сестре І о г о л ь
настаивает, чтоб она ездила на полевые работы и следила
за мужиками. „Ленивому ты должна говорить, что он может
наработать больше, стало быть, грех ему так не делать, что
ты ему потому приказываешь и велишь, что бог приказал
трудиться усердно. Он сказал; „в поте лица трудитесь!"
стало быть,' это грех, и с помещика за то взыщется. Г а с екажи также мужикам, чтоб они слушали приказчика и
умели бы повиноваться, несмотря на то, кто ими повелевает,
хотя бы он был и худший их, потому что нет власти, которая не была бы от бога. Словом, так говори с ними, чтоб
они видели, что исполняя дело помещичье, они с тем
вместе исполняют и божие дело". Через несколько лет I оголь опять пишет сестрам: „Прошу вас почаще выезжать
смотреть самим на посевы и все полевые работы. Если
не любите хозяйничать, то, по крайней мере, взгляните.

Как бы то ни было, бедные крестьяне в поте лица работают на нас, а мы, едя их хлеб, не хотим даже взглянуть
на труды рук их. Это безбожно. Оттого и наказывает нас
бог, насылая на нас голод, невзгоды и всякие болезни, л иш а я д а ж е и с к у д н ы х д о х о д о в . Жестоко наказываются целые поколения, когда приведут себя в состояние
белоручек. Все тогда, весь мир идет навыворот, и начинаются казни, хлещет бич гнева небесного".
Кажется, как будто читаешь речи еще не созданного
Гоголем типа хозяйственного помещика-святоши, старающегося „душеспасительным словом" прошибить мужика на
усердную работу в барскую пользу.
И не только так писал Гоголь. И в жизни он проявлялся типичнейшим барином-помещиком. Когда следовало,
бивал своего камердинера Якима. И еще лучше. В 1882 г.
Гоголь приехал из Петербурга к себе в Васильевку, чтоб
везти в Петербург д в у х малолетних своих сестер для определения в институт. Возник трудный вопрос: как обходиться
девочкам в дороге без горничной? Хорошо было бы, если
бы человек Гоголя, Яким был женат. И тут же Гоголь с
матерью порешили: за три дня до отъезда женили Якима
на Матрене, горничной сестер. Таким образом,—рассказывает одна из сестер Гоголя в своих воспоминаниях,—„совершенно неожиданно для себя и для в с е х , Яким отправился в Петербург с женою, а барышни—с горничною, а
Марья Ивановна (мать) была очень довольна, что в с е так
устроилось по-семейному". ( „ Г у с ь " , 1885, № 26, стр. 6. Ср.
О. В. Гоголь-Головня. „Из семейной хроники Гоголей"
стр. 6).
И в д р у г и х бытовых вопросах Гоголь проявлялся подобным же образом. Старшая из его сестер, М. В. Трушковская, овдовела и собиралась вторично выйти замуж.
Заботливый брат пишет матери: „Если совет любящего
брата имеет над сестрою какой-нибудь вес, то я бы сказал
ей: не менять своего вдовьего состояния на супружество,
если только это супружество не представит больших выгод.
Вы сказали только, что жених с состоянием, но не сказали,
как велико это состояние. Е с л и это состояние немногим
больше ее собственного, то это еще небольшая вещь. Девушке восемнадцатилетней извинительно предпочесть всему
наружность, доброе сердце, чувствительный характер и для
него презреть богатство и средства для существования. Но
вдове двадцати четырех лет, и притом без большого состо-

яния непростительно ограничиться только этим. Она еще
молода. Партия ей всегда может представиться".
Да, положительно: Гоголь говорил правду, утверждая,
что в своих героях, в их пошлости и душевной мелкости
он в большой степени бичевал самого себя, собственную
пошлость и мелкость, а может быть даже,—и собственную
классовую корыстность?
К политике и ко всякой общественности Гоголь был
глубоко равнодушен. Тогдашний Париж с его кипящею
общественною жизнью вызывал в Гоголе отвращение.
„Жизнь политическая,—пишет он приятелю,—жизнь вовсе
противоположная смиренной художнической, мне не может
нравиться. Здесь все политика. Об делах Испании больше
всякий хлопочет, нежели о своих собственных." Он отдыхает душою в Италии, наслаждается кладбищенскою тишиною Гима и Неаполя, скованных жестоким деспотизмом папы
Григория X V I и неаполитанского короля Фердинанда-Бомбы,
не видит ужасающего угнетения народа. Если и чувствует
нарастание но всей Европе предгрозового революционного
электричества, то видит в этом только язву, которая разъедает ничем недовольную Европу.
Общее это жизнеотношение не могло, конечно, не сказаться и на художественном творчестве Гоголя. Художник
не в состоянии скрыть от сколько-нибудь внимательного
глаза подлинных своих настроений и чувств, даже если бы
всячески старался. Хорошо об этом говорит великий американский поэт Уот Уитмен: „В твоих писаниях не может
быть ни единой черты, которой не было бы в тебе самом.
Если ты зол или пошл, это не укроется ни от кого. Если
ты любишь, чтоб во время обеда за стулом у тебя стоял
лакей, это скажется в твоих писаниях. Е с л и ты брюзга или
завистник или низменно смотришь на женщину, эго скажется в твоих умолчаниях, даже в том, чего ты не напишешь".
И вот,—прочтите такую сценку из „Мертвых д у ш " .
Зазевавшийся чичиковский кучер Селифан въезжает своею
тройкою в шестерню встречной коляски, лошади перепутались. Собрались мужики, кое-как развели лошадей, но лошади встречной коляски закапризничали и не двигались,
как их ни хлестал кучер.
„Участие мужиков возросло до невероятной степени.
Каждый на перерыв совался с советом: „Ступай, Андрюшка,
проведи ты пристяжного, что с правой стороны, а дядя-

Митяй пусть сядет верхом на коренного. Садись,дядя-Митяй!"
Сухощавый и длинный дядя-Митяй взобрался на коренного
коня. Кучер ударил по лошадям, но не тут-то было: ничего
не пособил дядя-Митяй. „Стой, стой!—кричали мужики:—
садись-ка ты, дядя-Митяй, на пристяжную, а на коренную
пусть сядет дядя-Мияяи". Дядя-Миняй, широкоплечий мужик
с черною бородою, с охотою сел на коренного, который чуть
не пригнулся под ним до земли.—„Теперь дело пойдет —
кричали мужики.—Накаливай, накаливай его! Пришпандорь
кнутом вон того, солового,—что он корячится, как ісорамора?"
Но, увидевши, что дело не шло, и не помогло никакое накаливание, дядя-Митяй и дядя-Миняй сели оба на коренного, а на пристяжного посадили Андрюшку. Наконец к у чер, потерявши терпение, прогнал и дядю-Митяя, и дядюМиняя; и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел
такой пар, как будто бы они отхватали, не переводя д у х а ,
станцию Он дал им минуту отдохнуть, после чего они пошли
сами собою".
Что за идиоты!.. Можно совершенно не знать биографии автора, и сказать с полною уверенностью, что сценку
эту писал барин-помещик, для которого мужик—головотяп
и ротозей, ничего толком не умеющий сделать и не умеющий связать д в у х слов. Говорить о нем можно только с
снисходительно-пренебрежительной улыбкой и ждать в
ответ такой же барственно-снисходительной улыбки читателя. „Да, знаете, что уж с этого народа спросишь!" Это, конечно, не мешает барину в лирическую минуту с чувством
поговорить о „живом и бойком русском уме-самородке", на
то он и патриот.
Выписанная сценка—это во в с е х „Мертвых д у ш а х "
самое пространное место, где фигурирует „народ". А ведь
действие романа происходит в самой
глубине Госсии,
больше, чем на половину—даже в деревне. Но мужика баринавтор просто не замечает. Г а з в е только подивится меткости
неприличного слова, которым окрестили мужики Плюшкина,
да усмехнется, слушая, как косноязычный встречный мужик
объясняет дорогу в Маниловку: „Направо это будет тебе
дорога в Маниловку; а Заманиловки никакой нет. Она зовется так, то-есть, ее прозвание Манилсвка, а Заманиловки
тут вовсе нет. Там прямо на горе увидишь дом каменный.
Вот это тебе и есть Маниловка, а Заманиловки совсем нет,
никакой здесь и не было". Вот и весь народ в „Мертвых
д у ш а х " . Обвиняют Гоголя еще в том, что в романе его не

>азилось в сколько-нибудь достаточной мере крепостное
аво. В этом, конечно, обвинять его нельзя,—тогдашняя
нзура ничего такого не пропустила бы ни в коем
учае.
Геволюционное движение, охватившее в то время луч/ю часть русской интеллигенции (Белинский, Герцен,
кунин, Петрашевский), вызвало у Гоголя художественный
клик, положивший начало длинной серии клеветническиакционных романов Лескова, Клюшникова, Авенариуса,
еволода Крестовского, Болеслава Маркевича и пр.
„В молодости своей,—рассказывает Гоголь во второй
сти „Мертвых душ",—Тентетников было замешался в
но неразумное дело. Два философа из гусар, начитавшиеся
яких брошюр, да не докончивший учебного курса эстетик
амек на Белинского), да промотавшийся игрок затеяли
кое-то филантропическое общество, под верховным расряжением старого плута и масона и тоже карточного
рока, но красиоречивейшего человека (видят намек на кру:к петрашевцев.—В. В.). Общество было устроено с обширю целью—доставить прочное счастье всему человечеству,
берегов Темзы до Камчатки. Касса денег потребовалась
ромная; пожертвования собирались с великодушных члев неимоверные. Куда это все пошло, знал об этом только
ин верховный распорядитель. В общество это затянули
о два приятеля, принадлежащие к классу огорченных
щей, добрые люди, но которые, от частых тостов во имя
уки, просвещения и будущих одолжений человечеству,
слались потом формальными пьяницами. Тентетников скоро
охватился и выбыл из этого к р у г а . Но общество успело
се запутаться в каких-то д р у г и х действиях, даже не
всем приличных дворянину, так что потом завязались
ла и с полицией.."
Таков был Гоголь. И такого-то вот человека насмешлия судьба наделила даром едкого, всеуничтожающего смеха,
особностыо одним взмахом сбивать с лиц благородные
ски и обнаруживать под ними подлейшие рожи. А так
к в тогдашней Госсии мало было недостойного намешки,
к как подлость и пошлость ходили там в самых благород'X масках, то, естественно, смех Гоголя явился силой,
вшей в самые основные устои жизни. Глубоко-революонную роль гоголевского смеха хорошо обрисовывает
пн консервативный русский публицист, не так давно
'ерший В. В. Гозанов:

„Самая суть дела и суть „пришествия в Россию Г(
голя" заключалась в том, что Россия была или, по крайне •и именно по плодотворности своего „критического"
мере, представлялась сама по себе „монѵментальною", в( равления.
личественною, значительною: Гоголь же прошелся по все Как относился сам Гоголь к этой разрушительной силе
этим „монументам", воображаемым или действительным, іго смеха?
смял их все, могущественно смял своими тощими, бессилі В апреле 1836 года на петербургской сцене впервые
ными ногами, так что и следа от них не осталось, а ост, поставлен „Гевизор". Пьеса имела огромный успех,
л а с ь одна безобразная каша... Помните ли вы тот разгово и восторженно ее хвалили, другие яростно ругали: докаЧичикова с генералом Петрищевым, где упоминается о т и , что пьеса—клевета на чиновничество, что таких
„Истории генералов двенадцатого года?" Если придвинут ювестных и наглых мошенников вообще не существует
сюда еще „Историю о капитане Копейкине", то оба эт :вете, что следовало бы комедию запретить, что она подэпизода составят всего несколько страниц великой и грус. ает основы общества. Гоголь был очень смущен и огорной поэмы, великой и страшной поэмы: но их впечатлени таким отношением к его пьесе. Он писал Погодину:
до того неотразимо, что у читающего совершенно ничег j против меня уже решительно восстали все сословия,
не остается от впитанного с детства восторга к Отечествев е смущаюсь этим, но как-то тягостно, грустно, когда
ной войне. Т р у д этого года, страдания этого года и, накс ишь против себя несправедливо восстановленных своих
нец, п о д л и н н о е в е л и ч и е е г о — к у д а - т о улетучиваете: соотечественников, которых от души любишь, когда
А никакого порицания нет. Нет насмешки, глумления. Стр л н ь , как ложно, в каком неверном виде ими все прининииы, как страницы. Только как-то с л о в е ч к и
п о с т , гся. Частное принимать за общее, случай за правило!
в л е н ы о с о б е н н о . Как они поставлены,—секрет этого зна сказано верно и живо, то уже кажется пасквилем. Выодин Гоголь. „Словечки" у него были какие-то бессмертны и н а сцену двух-трех плутов,—тысяча честных людей
д у х и , как-то умело каждое словечко свое нужное сказать, сво дится, говорит: „Мы не плуты".
нужное дело сделать. И как оно залезет под череп читг Даже благонамереннейший и консервативнейшии Потеля,—никакими стальными щипцами этого словечка оттуд ин был изумлен таким отношением Гоголя к посыпавшимся
не вытащишь. И живет этот „душок"—словечко под чер него нападкам и писал ему: „Ты сердишься на толки,
пом, и грызет он в а ш у душу, наводя какое-то безумие
как тебе, братец, не стыдно! Ведь ты сам делаешься
вас, пока вы не скажете с Гоголем:—„Темно... Как темно ическим лицом. Представь себе, автор хочет укусить
этом мире!.." Тайна Гоголя заключается в совершенной в (ей не в бровь, а прямо в глаз. Он попадает в цель,
одолимости всего, что он говорил в унизительном направле ци щурятся, отворачиваются, бранятся и, разумеется,
нии, мнущем, раздавливающем, дробящем: тогда как протл ічат: „Да нас таких нет!" Так ты должен бы радоваться,
его лирики, пафоса и „выспренностей" устоять было не видишь, что достиг цели. Каких доказательств яснее
трудно. Это последнее было просто „так", веяло вне чер ины в комедии! А ты сердишься! Ну, не смешон
его таинственного г е н и я " .
ты?"
Но Гоголь в с е свое:
Потому-то Гоголь мог, сколько угодно, выражать
„Грустно, когда видишь, в каком еще жалком состоя„Выбранных местах из переписки с друзьями" самые мра . находится у нас писатель,—пишет он в ответном письме
кобесные, строго охранительные мнения. Имя его,'тем я Іогодину.—Все против него, и нет никакой сколько-нименее, очутилось на знамени всех, стремившихся к беспо (ь равносильной стороны за него. „Он зажигатель! Он
щадному разрушению начал, защищаемых Гоголем. Гогол ітовщик!"
1т
И кто же говорит? Это говорят мне люди
восторжено приветствовал Белинский. Герцен находил, чт •ударственные, люди выслужившиеся. Выведены на сцену
„никто выше, чем Гоголь, не приподнял позорного столба ы, и все в ожесточении, зачем выводить на сцену плук которому он пригвоздил р у с с к у ю жизнь". Чернышевскп ,'ТЫ
. Пусть сердятся плуты; но сердятся те, которых я не
заявлял, что давно уже не было в мире писателя, котор»1 л вовсе за плутов. Сказать о плуте, что он плут, счибыл бы так важен для своего народа, как Гоголь для Foc тся у нас подрывом государственной машины; сказать

был загреметь величавый гром д р у г и х речей, должны
1 встать во всей красоте положительные стороны тогкакую-нибудь только живую и верную черту—значь цей р у с с к о й жизни. В „Авторской исповеди" Г о г о л ь
переводе, опозорить все сословие".
от: „мне хотелось в сочинении моем выставить и те
Гоголь бросает все и уезжает за г р а н и ц у , чтобы цие"свойства русской природы, которые еще не всеми
„размыкать свою т о с к у " . За границей пишет первый ггся справедливо".
„Мертвых д у ш " , испытывает захватывающие д у х вости По дошедшим остаткам второго тома мы можем судить,
творчества. „Клянусь, я что-то сделаю, чего не делает об и у кого усматривал Гоголь эти высшие свойства р у с новенный человек,—пишет он Ж у к о в с к о м у . — Л ь в и н у ю < [ природы'. Вот энергичный, в е с ь ушедший в приобреч у в с т в у ю в д у ш е своей"... В е с ь он живет в своем тр льство кулак-помещик Костанжогло, вот непроходимоНо есть в д у ш е одно обожженное место, оно все время гс юдетельный винный откупщик Муразов, вот благороди напоминает о себе: как бы „частного не приняли ная генерал-губернатор, князь, в е с ь горящий чувством
общее, случай—за правило", как бы выведение „ д в у х - кданского долга и любви к родине. А. О. Смирновой
плутов" не зажгло читателей ненавистью к целому ст >ль сообщал, что будет еще священник, тоже положиделающему возможным процветание этих плутов. Как г іный образ. И—конец венчает дело. Архнмаидриту Ферит в его „Театральном разъезде" „очень скромно оде
Гоголь рассказал, чем должна кончиться в с я поэма:
человек": „Пусть народ отделит правительство от дур,
яков оживет, возродится к новой жизни, и оживлению
исполнителей правительства. Пусть видит он, что злоу:
послужит прямым участием сам царь, и первым вздоребления происходят не от правительства, а от пепон
ющих требований правительства, от нехотящих ответе Чичикова для истинной, прочной жизни должна коывать правительству". И вот перед Гоголем встает зал ься поэма.
как-нибудь нейтрализовать слишком разъедающую едке Картина пронзающей умилительности: кроткий импесвоего смеха, за неистовым отрицанием дать некое свет ор Николай, милосердием своим возрождающий к новой
»ни прохвоста Чичикова; Клейнмихели, Чернышовы и
утверждение.
жендорфы, горящие любовыо к стране и высоким гражПриступив к печатанию первой части „Мертвых ду ским долгом; приобретатели-помещики, винные откупон пишет Плетневу: „Не судите о „Мертвых д у ш а х " по ш и мракобесы-священники, указывающие пути к новой,
части, которая готовится теперь предстать на свет. •„ глой жизни... Вот кого должен был прославить величабольше ничего, как только крыльцо к тому дворцѵ, котор гром новых речей автора „Мертвых д у ш " .
во мне строится". И Погодину он пишет,' посылая ото
Приведу выдержку еще из одного письма Гоголя:
танную первую часть: „Я не могу не видеть ее малозн
„Сочинение мое „Мертвые д у ш и " долженствует обнять
тельиости в сравнении с другими, имеющими последов іроду русского человека во в с е х ее силах. Из этого соей частями. Она, в отношении к ним, все мие кажется іения вышла в с в е т одна только часть, содержащая в
хожею на приделанное губернским архитектором насі е осмеяние всего того, что несвойственно нашей великой
крыльцо к дворцу, который задуман строиться в колосса іроде, что ее унизило. В остальных ч а с т я х „Мертвых
ных размерах". Княжне Репниной Гоголь говорил, 1 ц" выступает русский человек уже не мелочными черпервый том—это грязный двор, ведущий к изящно и своего характера, не пошлостями и странностями, но
строению.
й глубиной своего характера и богатым разнообразием
Там, когда дойдет дело до этого прекрасного дворца тренних сил, в нем заключенных. Если только поможет
произвести все так, как желает д у ш а моя, то, може^т
там пойдут иные речи, „иным ключом грозная вьюга в
новения подымется из облеченной в священный у ж а с . гь, и я сослужу службу земле своей, не меньшую той,
блистание г л а в ы , и почуют в смущенном трепете веля :ую ей служат все благородные и честные люди на друвый гром д р у г и х речей" ( Y I I гл. первой части „Мерт
поприщах. Многое нами позабытое, пренебреженное,
душ").
дленное следует выставить в ярко-живых, говорящих
Этот колоссальный дворец и должны были предстал*
из себя вторая и третья часть „Мертвых д у ш " , в них Д<

примерах, способных подействовать силою. О многом с „шивости приходил в отчаяние, их тщетно пытался
ственном и главном с л е д у е т напомнить человеку во зить всеми силами своего гения. Сидел, писал, писал,
написанное, опять писал. Мог ли бы он облечь их в плоть
и р у с с к о м у в особенности".
Знаете, кому это пишет Г о г о л ь ? Ш е ф у Николаев, іовь, мог ли бы заставить засветиться героическим с в е жандармов, начальнику Третьего Отделения г р а ф у і если бы даже был здоров, если бы способен был гоОрлову! В понимании положительных сторон русской ж молодым вдохновением, каким горел в л у ч ш у ю пору
автор „Мертвых д у ш " рассчитывает сойтись с российс ічества? Конечно, не мог.
„Выбранных
шефом жандармов и у него испрашивает вспоможени В знаменитом своем письме по поводу
продолжение своего труда, польза которого, по его соо из переписки с друзьями" Белинский писал Гоголю:
ііи в а ш у к н и г у приняли за хитрую, но чересчур нецежению, будет я с н а и г р а ф у Орлову.
Г о г о л ь работал над своим вторым томом упорно, м онную проделку для достижения небесным путем чисто
нически. Писал, оживал надеждою, падал духом, уничто юй цели,—в этом виноваты только вы... Предоставляю
написанное, с новой энергией и верой принимался за ей совести упиваться созерцанием божественной кработу. Все последние десять лет жизни он работал то; самодержавия (оно—покойно, да, говорят, я выгодно
над этим трудом, только им одним и жил. В нем он ві вас). Замечу только одно: постигает человека (даже
высочайшее свое призвание, великий долг, не исполнив ядочного) болезнь, известная у врачей-психиатров под
торого, не считал возможным умереть. И ничего не п нем религиозной мании, он тотчас же земному богу
ч а л о с ь . Это было великим страданием для Гоголя. Не. курит более, нежели небесному, д а еще так хватит через
было доставить ему большей боли, как осведомиться, ci й, что тот и хотел бы его наградить за рабское усердие,
видит, что этим скомпрометировал бы себя в г л а з а х
ли появится второй том.
Профессор-психиатр В . Ф . Чиж в своей работе „ іества".
лезнь Г о г о л я " пишет: „Относительно второй части „Мерт: Обвинения Белинского в этом пункте были безусловно
д у ш " психиатр может сказать весьма немного: ослабле. іраведливы. У нас нет оснований сомневаться в субъектворчества в этом произведении так ясно, что не возбужд,ной искренности Гоголя. Добивайся он выгод от начальсомнений, и только болезнью можно объяснить это печа л, ему незачем было бы так мучиться и биться над прожением „Мертвых д у ш " . Требования начальства не были
ное я в л е н и е " .
Несомненно, последние пятнадцать лет своей жи оки, оно с восторгом принимало даже лубочно-патриобы,
Г о г о л ь был глубоко болен. Чем,—до сих пор врачи не ескае драмы Кукольника и Полевого,—одобрило
г у т решить. Нам всего более вероятным представляв ечно, и любую „ х а л т у р у " Гоголя. Не для начальства
мнение д-ра Каченовского, что Гоголь страдал тяже; рался Гоголь, добиваясь жизненности и художественной
хроническою малярией. Во всяком случае, болел Гог екательности образов положительных своих героев. Это
сильно и часто, работал трудно. Однако, в тех частях в ю, действительно, его „душевным делом", было гражданрого тома, где звучит прежний гоголевский смех, и обр м подвигом, совершить который Гоголь считал себя
его обладают совершенно прежнею силою. Генерал Б е! т Ізванным.
щѳв, Петр Петрович Петух, Кашкаров достойны стать
Но тем х у ж е для Гоголя. Объективно он целиком с т а дом с самыми яркими образами первого тома, несравнеш ІСЯ работать на пользу дворянско-чнновничьего сословия
Чичиков во втором томе нисколько не потускнел и на-н пиравшегося на него царского самодержавия, для них
пленяет нас своею ловкостью почти военного человека старался обломить острие у самого сокрушительного
фраком н^варинского дыма с пламенем. НесомненнейіII зго
для них пытался неистовые свои
0 Г 0 оружия—смеха,
ослабление творчества мы замечаем только там, г д е Г о г ;мешки и издевательства сменить н а гимны и акафисты.
берется изображать показательных „хороших людей" ему не удалось. И в этом была его казнь. Над этою
У л е н ь к у , Костанжогло, Муразова, генерал-губернатора ііею обломал себе крылья его .благородный гений и,
над ними-то, конечно, Гоголь больше всего мучился, от ІСТО взлета ввысь, в беспомощных судорогах пополз по

\

земле. Гоголь это видел, но причины не понимал, и в
чаянии бросил в огонь опостылевший труд, над котор
подвижнически работал долгие годы.
Конечно, Гоголь был тяжело болен; конечно, в поіѵ,
ние годы работал трудно. Но обессилело его творчестве
потому, что он уже не в состоянии был рисовать Собц
вичей, городничих и купцов Абдулиных, а- потому,
Собакевича он пытался перерядить в Костанжогло, гор
ничего—в благородного генерал-губернатора-князя, Ас,
лина—в смехотворно-добродетельного винного с куищі
Муразова. Этого не смог бы сделать и гений из гениеі
•самом буйном расцвете творчества.

80

оV f , &